Финт хвостом

антология

Сост. Эллен Датлоу

TWISTS OF THE TALE:

AN ANTHOLOGY OF CAT HORROR

This edition is published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency

© Ellen Datlow, Terri Windling, 1996

© Т. Покидаева, перевод на русский язык, 2019

© Н. Эристави, перевод на русский язык, 2019

© А. Комаринец, перевод на русский язык, 2019

© Т. Перцева, перевод на русский язык, 2019

© И. Гурова. Наследники, перевод на русский язык, 2019

© И. Меньшакова, перевод на русский язык, 2019

© Л. Бородина, перевод на русский язык, 2019

© О. Захватова, перевод на русский язык, 2019

© Ф. Гомонова, перевод на русский язык, 2019

© К. Воронцова, перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Эта книга посвящается:

Гордону ван Гельдеру,

который сказал, что ее делать нельзя

Моей тете, Эвелин Гейзенхайнер,

которая первой познакомила меня с созданиями из «Лили и Дины»

Предисловие[1]

Предполагается, каждый из нас – любитель либо кошек, либо собак! С чем ассоциируется у нас собачий образ? Верность, покорность, искренность… А кошки – тут дело другое. Тут ассоциации потемнее – своенравие, эгоцентризм, тайна…

Если отталкиваться от «Тигриного племени» Элизабет Маршалл Томас, приручены кошки были по чистой случайности – в результате «одомашнивания» полей и лугов. Научились люди снимать урожаи зерна, научились его хранить – за зерном направились все местные крысы и мыши. Дикие кошки, в свой черед, тоже потянулись под крышу – в погоне за привычной добычей – и эволюционировали в кошек иных, таких, какими мы их знаем. «Одомашненные» посевы, крысы, мыши и кошки распространялись сперва по Северной Африке, потом по Азии, Европе, а в конце концов – стоило людям обучиться кораблестроению и торговле – по всему миру. Есть, правда, и еще версия, по которой кошек приручали как «суррогатных детей»… уж больно схожи «плач» кошачий и плач человечьего младенца.

А вот после этого история домашней кошки принимает интересный оборот. Примерно за тысячу лет до нашей эры в Египте кошек (за умение изничтожать мышей) ценили столь высоко, что на их экспорт наложен был строжайший запрет, а уж убившего кошку ожидала и вовсе смертная казнь. Кошки – родня почитавшимся за свирепость львам, коих идентифицировали с самим богом солнца Ра (на древних папирусах он нередко изображается в виде огромного кота с кинжалом в лапе, поражающего Змея Тьмы Апопа) – обожествлялись также и как воплощение богини Баст, покровительницы деторождения для молодых, недавно вступивших в брак женщин. В Бубасте и Бени-Хасане обнаружены большие кошачьи кладбища. И, совершенно очевидно, кошек хоронили абсолютно с тем же церемониалом, что и людей.

В раннехристианской традиции «положительные» функции богини Баст передались деве Марии. Одна из старинных итальянских легенд даже утверждает: в яслях одновременно с Марией рожала кошка. А «Священная книга Арадии», составленная знаменитым фольклористом XIX в. Чарлзом Годфри Лиландом, именует Диану «кошкой среди звезд-мышей». Однако христианство использовало и «плохую» кошку Египта – Сехмет, богиню-львицу, трансформировавшуюся впоследствии в Сфинкса, – и «кошку Греции», сотворенную богиней Дианой в противовес созданному братом ее Аполлоном льву.

Диана и ее кошка стали олицетворять «темные» фазы лунного цикла и получили всю атрибутику Гекаты, богини подземного мира, вдохновительницы темных, под покровом тьмы совершаемых дел. У христианских живописцев вошло в обычай изображать в сценах Тайной Вечери кошек, сидящих у ног Иуды.

Еще в X в. кошки «котировались» (опять же как истребители мышей) весьма высоко, особенно у ирландцев, валлийцев и саксов, – а зачастую полагались и животными магическими. Однако к столетию XIV Церковь под угрозой многочисленных ересей, идущих из Восточной Европы, объявила «охоту на ведьм» – в качестве «ответного удара» тому, что считала организованным заговором против себя. По ассоциации вину возлагали и на кошек. Их даже демонизировали – за вертикальные зрачки, за ночной образ жизни… Общий результат – кошки, все до единой, оказались в опале. В обычай вошли подлинные зверства: на Иванов день по всей Европе кошек запихивали в мешки и корзины и швыряли в костры, а пепел растаскивали по домам «на удачу». (Во Франции такое практиковалось до конца XVIII столетия.) А во время коронации Елизаветы I по улицам протащили – а потом торжественно сожгли – статую Папы Римского, внутри которой находились двенадцать живых кошек. Предсмертные вопли животных объяснили «криками демонов, овладевших Святым Отцом». Создавались и «кошачьи органы»: вместо труб к клавишам привязывались за хвосты двадцать кошек. На клавиши нажимали. Кошки – мяукали. А как насчет «Великого истребления» парижских кошек, затеянного в 1730-е гг. подмастерьями-печатниками, протестовавшими против низкой заработной платы?..

К концу XVIII в., однако, отношение к кошкам сравнительно улучшилось. Первыми в Европе «реабилитировали» их французы. Еще в середине XVII столетия при дворе кардинала Ришелье «состояли» дюжины кошек – и он даже завещал содержание тем, что переживут его. Французский астроном Жозеф Жером де Лалан назвал в кошачью честь созвездие (хотя имя «Felis» и не пережило XIX столетия). Знатные дамы расточали кошкам щедроты и основывали в их честь медали. В Англии кошек стал включать в свои портреты художник Уильям Хогарт – и они постепенно «сентиментализировались». В 1800-е гг. в Великобритании основали Королевское Общество Защиты животных от жестокости, в 1900 году аналогичное Общество возникло и в Нью-Йорке (в основном для вмешательства в трудную судьбу ломовых лошадей, но также и в защиту животных вообще, кошек – включительно).[2]

… Я узнала и оценила кошек не то чтобы очень рано. Росла я любительницей собак. В доме обретался дивный кокер-спаниель, и там, где жила (большой город, домашнюю живность на улицы не выпускают), я и кошек-то, считай, не видела. Все, что знала я об этих загадочных существах, – они гоняют и едят мышей (так в мультяшках моего детства было), а еще – моя тетя, жившая в Западной Германии, постоянно их описывала в своих письмах мне. Кошки эти (и тетя вместе с ними) постоянно попадали в трудные ситуации с соседями – и все из-за кошачьего свойства убивать птичек!

Только в Манхэттене (куда я перебралась в 1970-е гг.) благодаря соседке по квартире я свела первое близкое знакомство с кошками. Соседка въехала, незамедлительно приволокла в дом пару котят, прожила два месяца, решила, что Нью-Йорк ей не по душе, и отправилась в родной Энн-Арбор – а одного из котят (двух бы родители в дом не впустили) оставила мне. И внезапно я оказалась кошковладелицей, удочерила сразу вскоре и еще кошку, постарше, и заполучила, разумеется, череду загубленных птичек – однако крыша над моей квартирой обеспечивала моим кошкам несколько ограниченное пространство для прогулок. С тех пор кошки у меня не переводились, и, как ни странно, стоит мне впервые зайти в чей-то дом – так и жду: меня там встретит кошка. А если судить по историям, собранным в этой книге, я не первая и не последняя из «повернутых на кошках»!

Годы шли, и появлялись антологии «кошачьих историй» – научно-фантастических, фэнтезийных, детективных, реалистичных, умилительных. Но лично мне интересен жанр «ужасов» – оттого и хотелось собрать наконец коллекцию «кошачьих историй» помрачнее и пооригинальнее. Ясное дело, абсолютно правильный «кошачий ужастик» – это «Черный кот» Эдгара Аллана По, но тут вы этот рассказ не найдете – полагаю, его и так слишком часто переиздают. Зато я включила в сборник два других переиздания: классический «черный детектив» Стивена Кинга и никогда ранее не входивший в сборники образец «поэзии в прозе» Уильямса Берроуза, впервые опубликованный дешевой брошюркой.

Чего я хотела? Историй о кошках – по самому широкому спектру. Изъясняясь метафорически, как в научной фантастике Сьюзен Уэйд, – «чуда мастерства». Борьба с огнем, теория хаоса, разрушение человеческих отношений.

Если поконкретнее – многое тут фокусируется на несчастных судьбах «аутсайдеров общества» и их кошек (хорошие примеры – рассказ Джоэла Лэйна и совместное творчество Коджа-Молзберга). Есть и черный, на грани, юмор – такой, как в «поэме фауны» Джейн Йолен или в истории Майкла Кеднама «Человек, который не щадил кошек». В общем, это антология, посвященная кошкам – необычным, интригующим, ужасающим. Но не жестоким, не замученным. Хотя… есть и немного «кошачьих мучений», иногда – серьезных, иногда – просто диковатых. Есть и парочка-другая «плохих кошек». (Жестоких? Сильно сомневаюсь…)

Главное – не забывайте: перед вами сборник произведений в жанре «ужасов» и «саспенса».

Наслаждайтесь!..

Эллен Датлоу

А. Р. Морлан

Рассказы А. Р. Морлан (под ее собственным именем и тремя псевдонимами) опубликованы в более чем ста двадцати различных журналах, антологиях и веб-сайтах в США, Канаде и некоторых частях Европы. Ее рассказы собраны в сборнике Femia Coperta, опубликованном в Румынии в 2004 году[3], и в Smothered Dolls, недавно опубликованным в США издательством Overlook Connection Press. Она живет на Среднем Западе, ее дом полон «детей» – кошек.

Любовь Морлан к кошкам проявляется в описании людей и их кошек. Меня так захватила история Хобарта Гурни и кошек Катца, что я позвонила автору и спросила, основан ли образ Гурни на реальном человеке: ответ был «да и нет». Морлан сказала, что персонаж был вдохновлен настоящим художником-маляром (который рисовал только рекламный текст, а не кошек). Прообразами всех кошек в этом рассказе стали реальные животные писательницы.

И небо раем я не назову…[4]

В память о Бусинке, Мине, Дружке, Олли, Пудинге, Черныше, Красавчике, Дымке, Присси, Миш-Миш, Дьюи, Рыжике, Золотце, Счастливчике, Эрике, Милашке.

Обычных кошек не бывает.

– КОЛЕТТ

Не так давно обычным делом было проехать по дороге Литтл-Иджипт, где Южный Иллинойс сходится с Кентукки недалеко от реки Камберленд, и увидеть за три-четыре часа езды пять-шесть вывесок с рекламой «Жевательного табака Катца». В расцвете лет Хобарту Гурни хватало работы. А теперь, если кому-нибудь вдруг захочется увидеть творение его рук, приходится ехать или лететь в Нью-Йорк или, если повезет, можно попасть на передвижную выставку его работ. Если, конечно, экспоненты получат страховку. В конце концов, Гурни был своего рода Джексоном Поллоком мира сельского искусства: он работал с теми красками, которые у него были, с прицелом на то, чтобы быстро выполнить работу и еще быстрее получить за нее плату, поэтому с вырезанными кусками стен амбара приходилось обращаться со всей осторожностью, словно они были сделаны из сахарной ваты и паутины, а не облезшей краски на сгнивших досках. Однажды кто-то мне сказал, что к сохранившейся рекламе Катца на амбарах нужно относиться так же, как к реликвиям из египетских гробниц, – теперь бы это пощекотало самолюбие старого Хобарта Гурни, как выразился бы он сам.

Да уж, и дело не столько в сохранении, сколько в сравнении с Египтом, поскольку Гурни не просто зарабатывал на жизнь рекламой «Жевательного табака Катца» (не говоря уже о том, что он потратил на них почти всю свою жизнь); он жил ради «Кошек Катца».

И умер тоже за них. Но это уже другая история… Та, которую вы не прочтете ни в одной книжке с фотографиями рисунков рекламы Гурни, не услышите в передачах на PBS или в журнале «Искусство и развлечения», в рассказах о его жизни и работе. Но эта история может соперничать с любыми рассказами о египтянах, поклоняющихся кошкам… тем более что Хобарт знал, что его кошки не боги, но все равно их любил. А еще потому, что они любили его…[5]

Когда я познакомилась с Хобартом Гурни, я думала, что он – просто очередной старик, которых полно почти в каждом городке в сельской глубинке; вы таких точно видели – стариков ниже среднего роста, в брюках с широкой талией и длинными штанинами на подтяжках или ремне, затянутом так сильно, что едва можно дышать, с выдающимся позвоночником и плечами, заботливо нависшими над ключицами. Таких стариков, которые носят нарочито чистые бейсбольные кепки или, например, клетчатые береты с пушистыми помпонами, и как бы часто они не брились, у них с лица как будто не пропадает почти прозрачная щетина, запылившая тонкую кожу щек. Те самые, которые шаркают и медлят возле бордюров, а затем останавливаются и стоят, погрузившись в собственные мысли, едва сойдя с тротуара. Такой старик, который почти невидим, пока не начнет сплевывать мокроту на тротуар, и не из вредности, а потому что много лет назад это было обычным делом.

Я регулировала скорость затвора фотоаппарата, когда услышала, как он харкнул и сплюнул в двух футах от меня – с тем самым противным звуком, который полностью разрушает концентрацию. Это был тот самый день, когда облака закрывали солнце каждые несколько секунд, постоянно меняя количество естественного света, падавшего на сторону сарая, чей окрашенный бок я пыталась запечатлеть… не думая, я оглянулась через плечо и проворчала:

– Извините, я тут пытаюсь настроить камеру…

Старик просто стоял рядом, засунув руки в карманы брюк, мелкая темная капля слюны с табаком до сих пор свисала с щетинистого подбородка, он мягко глядел на меня из-под козырька бледно-голубыми глазами. Пошамкав потрескавшимися губами, он произнес:

– Ни одна уважающая себя кошка в жизни не станет позировать… Надо подкрадываться, пока они не смотрят.

– Угу, – поддакнула я, возвращаясь к огромному шестифутовому коту, нарисованному рядом с аккуратной подписью: ЖЕВАТЕЛЬНЫЙ ТАБАК КАТЦА – ПЕРВОСОР-Р-РТНЫЙ.[6]

Этот кот Катца был одним из лучших, которых я видела – в отличие от других реклам с кошками, например, кот Чесси с железной дороги, у Катца все кошки были разными: по цвету, позе, иногда на вывеске было даже несколько кошек. Этот рисунок был шедевром: серый тигр, по одному виду которого можно было сказать, что он мягкий на ощупь, кончики многоцветной шерсти были окрашены в белый, отчего кот словно лоснился на свету, с мягкой толстой гривой, которая говорила миру, что это – не кастрированный самец, достаточно взрослый, чтобы иметь несколько пометов котят, но не достаточно старый, чтобы метить все подряд или носить боевые шрамы. Молодой самец двух-трех лет. И глаза у него тоже были мягкие, доверчивые, бледно-зеленые с желтоватым оттенком вдоль овальных зрачков над серовато-розовым носом и ртом с едва заметными кончиками клыков. Он лежал на боку, так что были видны все четыре подушечки лап, каждая из которых была окрашена в что-то среднее между серым и розовым, немного того и другого, но цвета совсем не такие, как на палитре художника. Темно-коричневый хвост кольцом свернулся поверх задних лап. Но что – то в этой милой мордочке подсказывало, что этот кот не станет прыгать на руки по первому хлопку по груди и зову. Но… Учитывая то, что сам кот был в основном серым, а освещение на амбаре, на котором он был нарисован, быстро менялось, пришлось проверить, что скорость затвора отрегулирована, как надо, иначе у меня ни за что не получится запечатлеть этого кота Катца. А облака катились все быстрее и быстрее…

– Похоже, дружок сегодня не хочет фотографироваться, – услужливо сказал старик, сплевывавший табак, когда я на долю секунды упустила еще одну возможность запечатлеть изображение лежащего кота. Это была последняя капля. Оставив камеру висеть на ремне, я обернулась и спросила:

– Вы – владелец этого амбара? Хотите, чтобы я заплатила за фотографии или что?

Старик робко посмотрел на меня, в широко открытых глазах под тенью козырька читалась боль, и он ответил, жуя табак:

– Денежку за него я уж получил, но можно сказать, что этот кот – мой…

После этих слов все мое раздражение и нетерпение растаяли в тяжелом чувстве стыда и смешались с трепетным благоговением – этот старик в мешковатых брюках, по-видимому, был сам Хобарт Гурни, художник, который нарисовал все рекламы «Жевательного табака Катца», усеивавшие бока амбаров по всему Южному Иллинойсу и западному Кентукки. Человек, который перестал их рисовать всего два года назад, и только потому, что из-за возраста ему стало трудно подниматься и спускаться по стремянке. Несколько лет назад я видела передачу о нем на CNN, когда он рисовал последнюю или предпоследнюю работу для Катца, но большинство стариков, как правило, похожи друг на друга, особенно если все как один ходят в бейсбольных кепках и комбинезонах, забрызганных краской. Во всяком случае, работа производила на меня большее впечатление, чем человек, который ее создал.

Протянув руку, я сказала:

– Ой, простите за то, что я сказала… Я… я не это имела в виду, просто у меня осталось мало дней отпуска, а погода никак не хочет мне посодействовать…

Кисть Гурни была сухой и твердой; он жал мне руку до тех пор, пока она не стала ныть, и мне пришлось ее убрать. Он ответил:

– Без обид, я не обижаюсь. Думаю, наш дружок подождет, пока тучки разойдутся, и станет покладистее. Он спокойный, это я о дружке, просто стесняется при незнакомых.

По тому, как он сказал «Дружок», я поняла, что это имя, а не обобщающее слово для любого животного, которое попалось под руку.

Судя по тому, как облака мчались по солнцу, я решила, что Дружка ждать придется долго, поэтому я показала на арендованную машину, припаркованную в нескольких ярдах от амбара, приглашая Гурни выпить со мною банку «Пепси» из холодильника на заднем сиденье. Брюки Гурни при ходьбе сухо шаркали друг о друга со звуком, похожим на тот, с каким кошачий язык облизывает голую руку. И когда художник говорил в тесном помещении, его дыхание, пропитанное табаком, тоже было каким-то по-кошачьи зловонным, диким и теплым. Старик наполовину вылез из машины, так, чтобы хорошо видеть своего Дружка, держа тело в относительном тепле салона. В перерыве между шумными глотками газировки он сказал мне:

– Как я уже говорил, ни одна уважающая себя кошка не станет позировать, поэтому единственный способ обойти это правило – нарисовать свою собственную. Память – лучшая модель…

Я чуть не поперхнулась «Пепси», когда он это сказал. Все это время я предполагала, что Гурни вдохновлялся какими-то амбарными кошками, бродившими по округе, но воссоздать таких точных, обаятельных кошек из памяти и воображения…

– Самое смешное, что когда меня наняли работать на компанию Катца в тридцатых, все, что их интересовало, – это выставить название на всеобщее обозрение самыми большими буквами, какие только получатся. Добавить кошек на рекламу Катца было моей идеей – мне за это не доплачивали. Но мне казалось, что так и надо, понимаешь? И это действительно привлекло внимание людей. И потом, кошки эти составляли мне компанию, пока я работал – стоять на стремянке порой очень одиноко, когда ветер задувает за воротник рубашки, а поговорить на такой высоте и не с кем. Было у меня что-то такое в детстве, когда я убирал амбар папы, а местные кошки, значится, терлись о мои ноги, мурлыкали и иногда запрыгивали прямо мне на плечи и так ездили, пока я работал. Только я не всем давал имена, понимаешь, потому что они вечно то приходили, то уходили, то коровы их давили – нет, не специально, не подумай, просто они были большущие, а кошки – махонькие, и зимой, по ночам пытались греться возле коров. Но я любил их компанию. Хочешь – смейся, но… – тут Гурни понизил голос, хотя вокруг не было никого, кто мог бы его услышать, кроме меня и огромного нарисованного Дружка на краю заброшенного амбара:

– … когда я был маленький и даже уже не такой маленький, у меня была мечта. Я хотел превращаться в кота, ну, скажем, на ночь или около того. Настолько, чтобы свернуться калачиком с целой стаей кошек, четырьмя-пятью, чтобы все мы были одинакового размера и теплые от сена, чтобы мы спутались лапами, хвостами в одну теплую горку, и они лизали мне лицо, а потом зарывались головами мне под подбородок или я под них, и мы вместе спали. Нет ничего лучше для бессонницы, чем отдыхать с кошкой, мурлыкающей на ухо. Чистая правда. Как заведешь себе кошку, в снотворном отпадает надобность.

Вот поэтому я пошел устраиваться на работу в «Табак Катца», когда о ней услышал, хоть и не слишком люблю высоту. Конечно, Великая депрессия тоже серьезно повлияла на мое решение, но фамилия Катц была слишком хороша, чтобы пройти мимо… И то, что они не возражали, как я обходился с их рекламой, тоже было для меня блаженством. Мне было смешно, когда телевизионщики брали у меня интервью, пока я рисовал девчушек…

Слова Гурни заставили меня вспомнить альбом рекламы Катца, который лежал у меня в багажнике (не единственный, а запасной альбом, которым я пользовалась для справки, особенно когда натыкалась на амбар, который я, возможно, фотографировала раньше, при другом освещении или в другой сезон). Слишком волнуясь, чтобы что-то сказать, я встала с заднего сиденья и поспешила к багажнику, пока Гурни продолжал говорить о «самонадеянном репортеришке», которому он дал трехминутное интервью.

– … он даже не спросил меня, как зовут кошек, как будто это не имело никакого значения…

– Этих «девчушек»? – спросила я, перелистывая страницы альбома, пока не наткнулась на фотографию одной из самых сложных реклам Катца, прикрепленную клейкими уголками: четыре котенка, прижавшиеся друг к другу в гнездышке, вытоптанном в соломенной подстилке, на заостренных маленьких мордочках было любопытство и некоторая недоверчивость, как будто вот-вот нырнут в солому, если подойти к ним хоть на шаг. Это точно был выводок амбарных котят, даже если не брать в расчет соломенную подстилку. Это были не ожившие плюшевые котята с рождественской открытки, резвившиеся с клубками пряжи, как у художника с Мэдисон-авеню. Это были дикие котята, такие, которых подманить к себе, чтобы обнюхать пальцы, – большая удача, пока они не сбежали и не спрятались по дальним углам пахнущего навозом амбара, где они родились. Такие котята, которые вырастают тонкими и длиннохвостыми и крадутся по углам, как живые тени, или подбираются сзади, словно прикидывая, ударить или нет острыми когтями по ботинку, прежде чем сбежать в укрытие. Из кошки, как вы знали наверняка, к трем годам эти котята выпьют все соки, а к четырем у нее отвиснет животик, и она станет очень осторожной.

Как только Гурни увидел увеличенную фотографию размером восемь на десять дюймов, его лицо засветилось, а сморщенные губы растянулись в широкой улыбке, открывшей то, что мой собственный дед называл «копеечными кусачками» – зубы поразительно одинаковой квадратной формы и изумительной белизны.

– Ты сфотографировала моих девчушек! Обычно они – те еще разбойницы, да и Присси с Миш-Миш так похожи, но у тебя получилось их поймать, ей-богу, да и свет выставила правильный…

– Стойте, стойте, дайте-ка я запишу, – сказала я, потянувшись через сиденье за блокнотом и ручкой на переднем пассажирском сиденье. – Так кто из них кто?

Его лицо засветилось той гордостью, с которой большинство мужчин его возраста демонстрировали фотографии своих внуков (или даже правнуков). Гурни показывал на каждого котенка по очереди, поглаживая снимки указательным пальцем нежно, ласково, как будто щекоча каждого под нарисованным подбородком:

– Это – Дымок, серый тигр, а вот это и есть Присси – видишь, какая она изящная, с лисьими узкими глазками и маленькими кисточками на ушках? А рядом с ней – Миш-Миш, и хоть они обе трехцветные, Миш пестрее, чем обычно бывает…

– «Миш-Миш»? – спросила я, не зная, как он придумал это имя. Ответ Гурни меня удивил – и тронул:

– Это имя я взял с бюллетеня «Милуоки Джорнэл», где размещались шутки и статьи, не вошедшие в другие категории… Там была статья о Ближнем Востоке, и в ней упоминалось, что арабы очень любят кошек, и вместо «кис-кис» они зовут кошек «миш-миш», что на их языке означает «персиковый цвет». Это потому что большинство их бродячих кошек персиково-рыжего цвета. Видишь на мордочке Миш-Миш большое персиковое пятно? Да уж. Я знаю, нам должно быть все равно, что думают эти арабы, их принято считать врагами и все такое, но ведь нельзя сильно винить людей, которые слишком любят кошек. Я слыхал, что египтяне поклонялись кошкам, как богам, и делали из своих питомцев мумий, все в таком роде. Так что я даже не возражаю, когда их потомки, заботящиеся о своих кошках, говорят, что ненавидят нас, – ведь человек, который способен ненавидеть кошку, вряд ли любит сам себя, вот как я считаю.

Прежде чем Гурни продолжил, я по памяти процитировала Марка Твена: «Если бы человека можно было скрестить с кошкой, он бы от этого только выиграл. Чего нельзя сказать о кошке…»

Теперь настала очередь Гурни смеяться, да так, что он слюной забрызгал воротник своей рубашки, потом он заговорил:

– Так вот, рядом с Миш-Миш лежит Тинкер, только по ее виду нельзя сказать, что это девочка, если учесть, что она всего двух цветов, но по личному опыту скажу, большинство серых кошек с белыми лапами, которых я видел, были девочками. Не знаю, почему так – это как не бывает белых кошек с черными лапами и грудью, хотя бывают черные кошки с белыми носочками и манишкой. Странно, как устроена природа, не правда ли?

Назвав мне имена «девчушек» (которые я должным образом записала в блокнот), Гурни начал листать остальную часть альбома, называя до этого безродных нарисованных кошек их именами, которые каким-то образом делали их настоящими. По крайней мере, для человека, который их создал: Мин с черным тельцем и белыми носочками, с милыми, ясными зелеными глазками и роскошным длинным мехом с парой колтунов на груди; трехцветная Бусинка с округлым серым подбородком и совиными желто-зелеными глазами; пушистые, как одуванчик, Стэн и Олли, черно-белые котята с окрасом под смокинг, один явно толще другого, но оба на шатких лапках и с маленькими ушками, совсем крохотные и такие милые, что так и хочется взять на ручки; и еще много-много других, имена которых не помнишь навскидку (слава Богу, что в тот день у меня в записной книжке было много чистых страниц), но как только он назвал каждую кошку по имени, я перестала смотреть на них как на «табачных кошек Катца». Например, зная, что Бусинка – это Бусинка, у меня рисовалась кошка со своей историей и характером… вы просто знали, что она, пока была маленькой, перекатывалась с места на место, влипала в разные истории, играла со своим хвостиком, да так, что начинала крутиться на полу, как волчок… И на мгновение кошки Гурни стали для меня больше, чем просто краской и воображением, в отличие от работ обычных художников с холстом и мольбертом или прирожденных художников рекламных щитов, легендарных, которые даже не пользовались синей разметной сеткой для создания крупных вывесок.

На самом деле, грустно, что репортер упустил суть работы Гурни. По-видимому, «самонадеянного репортеришку» интересовало только то, сколько лет Гурни занимался своим делом.

Когда Гурни просмотрел последние фотографии амбаров, снятые мной и увеличенные, он застенчиво сказал:

– Надо признать, я польщен… Как будто я какой-нибудь художник-выпендрежник из галереи, а не обычный работяга. Ты не подумай, я доволен… просто… Не знаю. Просто странно, что всех моих кошек засунули в книжку, а не оставили там, где они есть, на открытом воздухе. Как будто их вдруг одомашнили, а не оставили жить в амбаре.

Я не знала, что на это ответить. Я поняла, что Гурни был достаточно проницательным, чтобы понять, что его реклама – произведения искусства. Да, ему не хватало красноречия и, скорее всего, образования, но его ни в коем случае нельзя было назвать невежей – он явно был растерян. С одной стороны, он родился в то время, когда работа была просто чем-то, за что вам платили, и все-таки, с другой стороны, то, что он дал интервью по телевизору и застал меня за съемкой его творений, указывало на то, что его работа отличалась чем-то особенным. Он никак не мог смириться с тем, что все вокруг подняли шумиху из-за того, что он сам считал оплачиваемым трудом.

Я осторожно подняла книгу с его колен и положила ее на скат между нами, прежде чем сказать:

– Я хорошо вас понимаю… Я работаю рекламным фотографом, фотографирую продукты для клиентов, и когда кто-то хвалит меня за композицию или что-то еще, это такое странное чувство… Тем более что я просто посредник между продуктом и потребителем…

Пока я говорила, водянистые бледно-голубые глаза Гурни метались по сторонам, и на мгновение я испугалась, что теряю его внимание, но вместо этого он удивил меня, сказав:

– Похоже, Дружок перестал смущаться… Солнце светит уже целую минуту.

Я быстро вылезла из машины и встала перед амбаром, Гурни был прав. Дружок больше не стеснялся, он разлегся во всей красе на солнышке на боку выцветшего амбара. Забавно, но даже несмотря на то, что надпись рядом с котом была сильно облуплена, на мехе был виден каждый волосок.

А за спиной Хобарт Гурни шумно отхлебнул газировки и повторил свои слова, как делали старики в любом городке:

– Вот такие дела, мой Дружок больше не стесняется…

Через пару часов я попрощалась с Гурни возле центра по уходу за взрослыми и квартирного комплекса для пожилых людей, где он жил. Даже не заходя, я знала, как выглядела его комната – односпальная кровать с потертым рваным покрывалом, несколько номеров большого печатного издания «Ридерз Дайджест» на прикроватной тумбочке и шкаф без дверей со скудным количеством одежды на обвязанных крючком вешалках, и, что самое печальное, – никаких животных, которые составили бы ему компанию. Это было такое место, куда щенков или котят приносили только тогда, когда редактору местной газеты срочно нужны фотографии пожилых людей с пледом на коленях – трогательный сюжет для внутреннего разворота в скучную неделю без новостей, с заголовком «Старики со зверюшками».

Это было не то место, где вдруг становишься маленьким и нежишься с выводком амбарных котят на подстилке из соломы.

С почти комичной формальностью Гурни поблагодарил меня за «Пепси» и за то, что я «позволила посмотреть на кошечек» в альбоме. Я спросила, часто ли он выходит, чтобы увидеть вывески лично, но тут же пожалела об этом, когда он беззастенчиво плюнул себе под ноги и сказал:

– Нечасто после того, как сдал свои водительские права… Рука уже не такая твердая, как раньше. Не держит ни кисть, ни руль. Однажды я чуть не сбил кошку, переходившую проселочную дорогу, и сказал себе: «Хватит, Хобарт», хоть кошка и успела убежать. Оно того не стоит…

Не зная, что еще сделать, я открыла заднюю дверцу машины и вытащила альбом. Гурни не сразу принял его, хотя я заверила художника, что у меня есть еще одна копия плюс негативы в моей студии в Нью-Йорке. То, как он провел пальцами по обложке альбома, словно искусственная кожа была мягким мехом в тигровую полоску, было для меня почти невыносимо. Зная, что не могу остаться и не могу больше на это смотреть, я попрощалась с ним и оставила его перед домом стариков с альбомом кошечек в руках. Я знаю, что должна была сделать больше, но что? Вот, правда? Я вернула ему кошек, но не могла вернуть прежнюю жизнь… И то, чем он поделился со мной, уже было слишком больно, особенно его откровение о маленькой мечте. Вот как часто даже близкие люди, например, старые друзья или семья, делятся такими личными, глубокими потребностями, тем более без просьбы? Как только узнаешь такие вещи о человеке, становится трудно смотреть ему в глаза, не чувствуя при этом, что на тебе очки с рентгеновским зрением, способные заглянуть ему в душу. Никто не должен быть настолько уязвим для другого живого существа.

Особенно тот, кого ты едва знаешь…

Через несколько дней после встречи с Хобартом Гурни, мой отпуск на Среднем Западе закончился, и я вернулась к себе в студию, чтобы превращать безжизненные образцы продуктов… во что-то потенциально важное для людей, которые не знали, что им нужна эта вещь, пока не решили купить свежий выпуск «Вэнити Фейр» или «Космополитен», и наконец, полистать его после возвращения с работы. Не то чтобы я чувствовала ответственность за превращение неизвестного в существенное; даже если я оставляла у себя то, что фотографировала, для меня это мало что значило. Я могу ценить свою работу, уважать свой вклад… но я ни за что не стала бы раздавать клички бутылкам одеколона, если вы меня понимаете. И я завидовала Хобарту, потому что он был способен любить то, чем занимался, ведь был волен делать это так, как он хотел. А еще потому, что теперь владельцам уже не существующей фирмы «Жевательный табак Катца» было все равно, что он рисовал рядом с их логотипом (о, как много бы я отдала за такое благосклонное безразличие к моей работе!)

Но помимо этого мне было жалко Хобарта, потому что отпустить то, что полюбил, тяжело, очень тяжело, отчего окончание этого творческого процесса, наполненного любовью, воспринимается еще труднее, особенно когда заканчивать его не хочется. Что сказал старик в телеинтервью? Что он уже слишком стар, чтобы подниматься по лестнице? Наверно, для него это было так же тяжело, как и осознание того, что он больше не может безопасно водить машину…

И что самое смешное, меня не покидало ощущение, что если бы у него по-прежнему получалось взбираться на стремянку, то он все равно рисовал бы на амбарах этих кошек размером с человека, независимо от того, заплатит ему Катц или нет.

Честно говоря, я не могу сказать то же самое о том занятии, которым я зарабатываю на жизнь.

Я делала серию снимков новых женских духов в склянке, больше похожей на промышленный мусор в океане, чем на флакон для аромата с «зелеными верхними нотками и тёплой основой из корицы», что бы это ни значило, поскольку жидкость пахла дезодорантом из дешевого магазина. Как раз в этот момент зазвонил студийный телефон. У меня стоял автоответчик на фильтрации звонков, поэтому я могла слушать, не пропуская съемку… но я побежала к телефону, когда неуверенный голос спросил:

– Гм… это вы подбросили мистера Гурни домой пару месяцев назад?

– Да, вы говорите со мной, а не с автоот…

Женщина на другом конце провода начала без предисловий:

– Извините за беспокойство, но мы нашли вашу визитку в комнате мистера Гурни… Последний раз, когда его видели, он нес под мышкой альбом, который вы ему дали, перед тем как отправиться на прогулку, вот только до этого он неделю сидел дома…

Подступила тошнота, которая вскоре распространилась по всему телу. А в это время управляющая домом престарелых рассказывала мне, что никто в округе не видел старика после того, как его подвез кто-то на машине с канадскими номерами. И это, естественно, означало, что он может быть где угодно, но, вероятно, поехал в Нью-Йорк. Я покачала головой, хоть женщина и не могла меня видеть, и отрезала:

– Нет, мэм, даже не пытайтесь искать его здесь. Он далеко не уехал… Я в этом уверена. Если он не в Литтл-Иджипт, то за границей, в Кентукки… просто смотрит на рекламу табака Катца…

– На что?

Я прижала трубку к груди, пробормотала «глупая старая кошелка», просто чтобы успокоиться, а потом ответила:

– Он рисовал рекламу на амбарах… он прощается со своими работами.

И когда я это произнесла, я удивилась собственному выбору слов… даже мои инстинкты художника, те самые, которые разделяли мы с Гурни, подсказывали, что я все сказала правильно.

Несмотря на то, что женщина из дома отдыха получила от меня информацию, она так и не удосужилась перезвонить мне, когда было найдено тело Хобарта Гурни, наполовину погребенное в скошенной траве возле одного из заброшенных амбаров с его любимой работой. Я узнала о его смерти вместе со всеми остальными, смотревшими CNN в тот поздний осенний вечер – там повторяли передачу о его последней или предпоследней работе по рисованию рекламы, вместе со странно-сентиментальным некрологом, который закончился крупным планом «девчушек», под которыми и нашли тело старика. Камера крупным планом показала Миш-Миш, ее пеструю рыже-серо-белую мордочку с персиковым пятном на одном глазу. Она была такой трогательной и в то же время такой реальной, что никто из зрителей, любителей кошек или нет, не понял бы, – и тем более не понял бы во время первого интервью для CNN, в котором явно показывалось, каким простодушным и неуклюжим Хобарт Гурни мог показаться снаружи (возможно, настолько, что это заставляло недооценивать его работы), – что Гурни был больше, чем великим художником: он был гением, легко сравнимым с Бабушкой Мозес или кем-то в ее роде.

Жан-Клод Суарес был первым человеком, который выпустил книгу, посвященную кошкам Катца, поскольку творения Гурни стали широко известны. Многие известные фотографы, в том числе Херб Риттс, Энни Лейбовиц и Аведон, приняли участие в этой коллекции; меня среди них не было, но я попала в другую коллекцию, собранную для одной из благотворительных организаций по борьбе со СПИДом. Затем появились специальные выставки наряду с теми, кого Гурни назвал бы «художниками-выпендрежниками», и даже ходил слух, что появится почтовая марка с его портретом, а еще с одной из кошек Катца.

Ирония в том, что я всерьез сомневаюсь, что Гурни на самом деле понравилась бы вся эта суета, вызванная его работами; то, что он создал, было слишком личным. То, как он с любовью гладил фотографии своих «девчушек» в моей арендованной машине, и как он спонтанно поделился кошачьей мечтой из детства мальчишки, который чистил сараи от навоза столько лет – и амбарных кошек – назад. Но, по крайней мере, для меня была одна выгода от того, что его жизнь и его работы стали публичным достоянием: это дало мне возможность узнать, что на самом деле с ним произошло, без необходимости ехать в тот унылый маленький городок, где я его встретила, или смотреть на его практически пустую комнатушку в дневном центре по уходу за взрослыми, больше похожую на клетку.

Его тело, почти закрытое длинной сухой травой, нашли полицейские прямо под стеной амбара, где он нарисовал «девчушек»; он свернулся на левом боку, почти в позе эмбриона, закрыв лицо обеими руками, как кошка во сне или на отдыхе. Предположительно это был сердечный приступ, но это не объясняло ссадины на открытом лице и руках: грубую, красную сыпь на теле, которую в конечном итоге объяснили укусами огненных муравьев. А еще «официальная» причина смерти не объясняла блаженное выражение его лица, которое описал полицейский в скорой помощи; не нужно быть врачом, чтобы знать, насколько болезненны сердечные приступы.

И не обязательно быть специалистом по кошачьим (особенно по большим), чтобы знать, что язык кошки может сделать с незащищенной кожей, особенно когда им в голову приходит, что надо лизать и лизать друг дружку, сбиваясь в теплую, пушистую кучу.

Может быть, Хобарт Гурни не собирался прощаться со своими творениями во время той самостоятельной экскурсии; может быть, он просто стал ностальгировать после просмотра фотографий, которые я ему дала. Странно, что он взял альбом с собой, ведь он не забыл имя ни единой кошки, которую создал, но опять же, никто никогда не узнает, что заставило его превратить работу эпохи Депрессии, за которую он взялся несмотря на нелюбовь к высоте, в нечто большее, чем работа всей жизни. Может быть, это мое решение собрать фотографии его работ в итоге привело к его смерти, о которой я услышала в новостях CNN. Но если это так, я не чувствую своей вины – в конце концов, Гурни не рисовал кошек уже много лет; правда, ничто не мешало ему рисовать их на холсте, но вряд ли Гурни стал бы этим заниматься.

Разве он не говорил, что это его работа – то, что от него требовалось? Сомневаюсь, что он бы стал рисовать для себя, это было неприменимо к его практическому уму, а еще я сомневаюсь, что он предвидел день, когда его кошек выдернут из тех самых амбаров, на которых они жили, заберут куски размером со стену и «одомашнят» их в музеях и художественных галереях по всей стране.

Или… может быть, он действительно об этом догадывался и знал, что его кошкам недолго осталось быть с ним.

И, учитывая надпись на его надгробии – кем сделанную, не знаю, вряд ли я была единственным человеком, который подозревает, что на самом деле произошло с Хобартом Гурни в длинной, сухой, смятой траве под «девчушками»… ибо вот что было высечено на его серой, как амбар, надгробной плите:

И небо раем я не назову, коль кошечки мои все следом не придут.

Могу лишь сказать, что надеюсь, что в этой длинной сухой траве ему было тепло, мягко и уютно рядом с его маленькими девчушками…

Нэнси Кресс

Нэнси Кресс – автор 23 книг: трех романов-фэнтези, одиннадцати научно-фантастических романов, двух триллеров, трех сборников рассказов, одного молодежного романа и трех книг по художественной литературе. Наибольшую известность ей принесла трилогия «Неспящие», первой книгой которой стали «Испанские нищие». Роман исследовал вопросы генной инженерии, социального устройства и неравенства. Ее рассказы завоевали три премии «Небьюла», «Хьюго» и премию Старджона. Роман Probability Space завоевал премию Джона Кэмпбелла в 2003 году. В 2007 году издательство Golden Gryphon Press выпустило четвертый сборник ее рассказов. Нэнси обучает писательскому мастерству в самых разных местах, включая частые встречи на конференциях Clarion. Она живет на севере Нью-Йорка с самым избалованным в мире карликовым пуделем.

Произведение «Отдушина Мэриголд» – приют для уязвимых, беспомощных. Живущие здесь коты – не центральные персонажи истории, но все вертится вокруг них.

Отдушина Мэриголд[7]

Он дрожал от холода, пытаясь уснуть. Мама укрыла его одеялом, однако обогреватель в машине опять не работал, и как он ни кутался в одеяло, согреться не получалось. Холодный воздух проникал откуда-то снизу, как раз из-под его сиденья. Наверное, где-то в днище была дыра. Очень даже может быть, что машина сломается на этой холодной дороге, и они замерзнут, как те мыши, которых он видел вчера на заправке. Он потянулся к руке матери.

– Тимми, я за рулем! Мы можем попасть в аварию!

Он убрал руку и спрятал ее между коленями, пытаясь согреть. Там же он держал и свою любимую наволочку, которая когда-то была ярко-синей. Мать говорила, что он уже большой мальчик, чтобы таскать ее с собой, но он все равно держал ее при себе, пряча от матери. Мать ничего не заметила, потому что была за рулем. Она всегда была за рулем. Уже два года почти все время за рулем – с тех пор как ему исполнилось пять лет. Тимми поежился от холода.

– Мы скоро приедем?

– Нет. Ты пока спи…

– Тут слишком холодно, я не могу заснуть.

– А я в этом что, виновата? – резко оборвала его мать.

Первые солнечные лучи желтыми полосками падали ей на лицо. Тимми вытянулся поперек сиденья, съежившись напротив окна. Стекло было покрыто изморозью.

Конечно, мама не виновата, что холодно. Она вообще ни в чем не виновата. Просто они убегают и прячутся от отца, нехорошего человека, который будет лгать Тимми, если сумеет его найти. Лгать и делать ему больно. В том, что холодно, виноват именно он, отец. Так же, как и во всем остальном, что происходит, когда они с мамой были в пути.

Тимми сел прямо, стараясь держать лицо подальше от замерзшего окна. Дорога стала более оживленной; появились дома и дорожные знаки. Может быть, это значит, что они уже почти приехали. Иногда мама не говорила ему всей правды. И в этом тоже был виноват отец.

Тимми понимал некоторые дорожные знаки; в прошлом городе, где они останавливались, он как раз пошел в начальную школу, и у него был самый лучший учитель, мистер Кеннисон. Все говорили, что он самый лучший. У него в классе было много учеников. Мальчишки из других школ завидовали Тимми. Хотя, конечно, в Дансвилле Тимми звали по-другому. Там он был Джоном. Тимми он был только в пути, когда они в спешке покидали очередной город, как вот сегодня утром. У Джона-Тимми даже не было времени упаковать свою коллекцию камней. Возможно, он никогда больше не увидит мистера Кеннисона снова.

От этой мысли ему захотелось заплакать, но он знал, что мама разозлится, если он снова заплачет. Она говорит, что он уже большой мальчик, а большие мальчики не плачут, тем более – так она говорит – ей тяжелее, чем ему, и он должен это понимать. Если он заплачет, она снова его ударит, а потом заплачет уже она. Поэтому Тимми не плакал, а напевал. Иногда это помогало. «Четыре мыши без одной погнались за фермеровской женой…»

– Замолчи!

Он перестал напевать и стал читать вслух дорожные знаки. Иногда это тоже помогало.

ОСТОРОЖНО: ДЕТИ! ОГРАНИЧЕНИЕ СКОРОСТИ – 20 МИЛЬ В ЧАС. ВПЕРЕДИ ПОВОРОТ. И еще один – ярко-желтый – знак с нарисованным на нем цветком: ОТДУШИНА МЭРИГОЛД. Тимми прочел его медленнее остальных. Он не знал, что на дорожных знаках можно рисовать.[8]

– Ну вот! В итоге это оказалось не так уж и далеко.

Он мельком взглянул на мать. Она улыбалась. Он решил рискнуть.

– Ма, там написано «Отдушина Мэриголд». Что такое «отдушина»?

– Выход для чего-то, чтобы убежать. Как вода из пруда. Мы приехали, Тимми.

Она остановила машину. Тимми огляделся, но не увидел никакого пруда. Зато дом отличался от остальных, виденных на дороге: он был большой и совсем-совсем белый, с огромной лужайкой и окруженный деревьями. Богатый дом. Не такой, как другие. Тимми опять принялся напевать, однако на этот раз – тише.

– Ну давай, выходи из машины. Я не собираюсь нести тебя на руках!

Тимми медленно вылез из машины. Дом выглядел слишком богатым. Он незаметно стянул наволочку с колен и сунул ее в карман пальто. Ему нужно быть осторожным, чтобы мать не заметила, как карман оттопыривается. Тем более что карман был дырявым. Но он вовсе не собирался выкидывать наволочку, пусть даже мама его побьет, если узнает.

Высокая и худая женщина в очках в тонкой оправе быстро шла им навстречу через лужайку. В руках у нее была кошка, рыжая с белым, с длинной пушистой шерстью.

– Бэтти?

– Да, – ответила мама. – А вы Джейн?

– Да. Добро пожаловать в Отдушину Мэриголд. А ты, должно быть, Джон?

– Тимми, – ответила за него мать. Она очень пристально смотрела на шубу Джейн. Шуба была золотистой, как шерсть у кошки, и такой же пушистой и мягкой. Мама поплотнее запахнула свое старенькое пальто, и ее губы сжались в тонкую линию. Тимми отошел чуть в сторонку, стараясь не привлекать внимания. Джейн протянула ему кошку:

– Хочешь погладить Бутс? Она очень ласковая.

Бутс взглянула на Тимми большими желтыми глазами. Тимми осторожно положил руку ей на голову. Кошка заурчала, и Тимми внимательно посмотрел ей в глаза. В ее глазах что-то было… какое-то странное место, где-то очень глубоко внутри. Он погладил ее еще раз.

Мать оттолкнула его руку.

– Если вы не возражаете… мы с ним замерзли. Может, оставим все церемонии на потом?

Джейн изменилась в лице.

– Прошу прощения. Идите за мной.

Она повела их через лужайку. Возле широкого чистого крыльца Бутс выпрыгнула у нее из рук и скрылась за углом. Тимми проводил ее взглядом, думая о том странном загадочном месте в глубине ее глаз.

Спальня была предназначена для него одного. Там стояла кровать с Суперменом на покрывале и двумя подушками, и еще была полка с книжками и игрушками. Тимми остановился в дверях и уставился в пол.

– Ничего здесь не трогай, – сказала мать. – Это не твое.

– Да нет, он может играть, с чем захочет, – сказала Джейн. – Я специально держу это для гостей.

– Я не хочу, чтобы он привыкал к тому, чего не может иметь, – резко оборвала ее мать. – Не все могут себе позволить жить так, как вы.

Тимми понял, что мама завидует. Мистер Кеннисон объяснил ему это слово. В школе было много детей, которые не учились в классе у мистера Кеннисона, но очень этого хотели. Они плохо относились к ученикам мистера Кеннисона, и он объяснил, что они завидуют. И сейчас мать говорила в точности как те дети. Тимми не хотел, чтобы его ругали, и поэтому не смотрел на игрушки. Он вошел в комнату и забрался на кровать с Суперменом.

– Снял бы обувь сначала, маленький ты засранец, – прошипела мать. Тимми видел, что она готова расплакаться. Он скинул ботинки. В последнем доме, где они останавливались, он спал прямо в ботинках, потому что боялся, что Эрик Чени, который жил там все время, их украдет. Эрик крал все, что плохо лежало.

– Пойдемте, я покажу вам вашу комнату, – сказала Джейн матери. Выходя, мать хлопнула дверью. Тимми слышал, как мать и Джейн идут по коридору. Мать громко топала по полу. Он задумался о том, как долго Джейн будет терпеть их с мамой, прежде чем попросит уехать.

Когда он убедился, что мама уже не вернется, он слез с кровати и забрался на кресло-качалку. Он выглянул в окно и поискал глазами Бутс. Ее нигде не было видно. И тут дверь открылась и вошла Джейн.

Она побьет его за то, что он не в постели… как миссис Чени в том, предыдущем доме. Она отберет его наволочку. Она пожалуется матери… Тимми замер в кресле-качалке.

– Тимми, малыш, что случилось? Ты кого-то ищешь? – спросила Джейн.

– Нет!

Она подошла к нему. Тимми вздрогнул. Она остановилась.

– Ты ищешь Бутс?

Как она узнала? Мама никогда не знала, о чем он думает. Он настороженно посмотрел на нее. Джейн улыбалась.

– Бутс – хорошая кошка. Утром ты можешь с ней поиграть. Но сейчас у нее котята, и она не оставляет их одних надолго.

Тимми кивнул. Котята. Они, наверное, живут в том таинственном месте в глубине глаз Бутс. Там они в безопасности. Ему ужасно захотелось увидеть котят.

– Если ты все равно не спишь, может быть, сходим посмотрим котят? – спросила Джейн.

Он заставил себя промолчать. Это могла быть ловушка. Она хочет, чтобы он согласился, а потом побьет его за это, как иногда делала мать, когда была слишком уставшая или злая. Тимми сидел неподвижно, стараясь ничем не выдать своих мыслей. Но Джейн взяла его за руку и вывела в коридор, откуда они спустились в подвал. Тимми вдруг стало трудно дышать. Эрик тоже водил его в подвал, вместе с миссис Чени, и там… Он украдкой огляделся, высматривая путь к побегу.

Однако Джейн просто подвела его к большой коробке, где лежала, сверкая глазами, Бутс, и четверо котят сосали молоко у нее из животика. Два серых, один рыжий с белым, совсем как Бутс, и один пятнистый – черно-рыже-белый. Тимми осторожно погладил одного котенка, а когда Джейн на него не накричала, погладил еще раз.

– Они уже подросли и почти готовы покинуть Бутс, – сказала Джейн. – Может быть, хочешь взять одного себе? Насовсем?

Тимми немедленно убрал руку.

– Мама мне в жизни не разрешит.

– Я могла бы с ней поговорить…

– Нет, не надо! – Тимми резко встал. – Я хочу вернуться в комнату.

– Хорошо, – сказала Джейн. Она смотрела на него внимательно, но беззлобно. Точно так же, как иногда на него смотрел мистер Кеннисон.

– Ты можешь спускаться сюда и смотреть на котят, когда хочешь.

Нет, он не может спускаться сюда, когда хочет. Матери это не понравится. «Не распускай слюни, все равно этого у тебя никогда не будет! – говорила она. – Не заставляй меня чувствовать себя совсем уж плохой матерью, разве мало того, что мне и так уже хреново? Как мы живем?! И все это из-за тебя».

Тимми вернулся в комнату и лег в постель. Одеяло с Суперменом было мягким и теплым. Он очень устал, но еще долго лежал без сна, размышляя о добром и безопасном месте в глубине глаз Бутс.

– Он очень замкнутый, очень, – сказала Джейн в телефонную трубку. – И все же под этой робостью и забитостью тлеет злость. Очень сильная злость. Это чувствуется сразу.

Тимми подслушивал, спрятавшись в тесном шкафу под лестницей. В этом большом старом доме много мест, где можно спрятаться. За два дня он обнаружил их все.

– Я знаю правила, Клаудия. Не надо их мне повторять. Говорю же, я знаю… Да, я все понимаю, ей было трудно. Но говорю тебе: это не просто злость и раздражение от плохого отношения. Здесь нечто большее… Она бьет его, вечно ругает, она не способна ни к каким реальным контактам с ребенком. С первого взгляда я бы сказала, что она – пограничная личность с неустойчивой психикой и болезненной склонностью к нарциссизму… Нет, Клаудия, мне не надо напоминать о том, что нельзя осуждать жертву!

Джейн глубоко вздохнула. Она была действительно очень раздражена. Тимми еще сильнее прижал наволочку к щеке. В ней, как в колыбели, лежал котенок. Один из двух серых.

– Извини, Клаудия. Просто я рассердилась и сорвалась. Но я тебе говорю: это совсем другой случай, уж поверь моему опыту… я все-таки профессиональный психолог. Пожалуйста, просто прочти расшифровку стенограммы суда и скажи свое мнение. Я имею в виду, что не каждая женщина получает у нас убежище, пусть даже она платит деньги. Иногда попадаются такие особы, которых и женщинами-то назвать можно с очень большой натяжкой, а то, что они нам рассказывают, – просто наглая ложь. Нет, конечно, я понимаю, что ничего нельзя сказать наверняка, но меня – как профессионала – просто оскорбляет, что кто-то там мог подумать, что я вошла с ним в контакт без разрешения организации… Мне это просто обидно. Тем более что это говоришь мне ты. Но если бы ты видела этого ребенка… Нет, никогда. Ни разу. Я ни разу не слышала, чтобы он первым начал разговор. Он все время настороже. Весь такой напряженный… Я ни разу не видела, чтобы он улыбался. И она…

Котенок заурчал. А вдруг Джейн услышит?! Тимми в отчаянии попытался приглушить его урчание наволочкой. Котенок заурчал громче.

– Хорошо, Клаудия. Хорошо. На следующей неделе. Но, пожалуйста, прочти стенограмму и скажи, что ты думаешь. Спроси у Терри, тебе он даст.

Тимми стиснул котенка в наволочке. Надо, чтобы он прекратил урчать. Надо, иначе Джейн услышит и найдет его здесь, где ему быть не положено, и тогда… Его сознание ухнуло в черноту, в темное место, которое всегда было где-то поблизости, – в место, где жили плохие мысли. Его не должны тут найти! Тимми сжал котенка сильнее. Тот жалобно запищал.

– Клаудия, я тебе говорю, Тимми потенциально опасен. Именно потому, что он подавляет свое раздражение. Очень опасен. Если в ближайшее время он не найдет отдушины для своих чувств…

Плохие мысли обрушились на него темной волной. Тимми сжал котенка еще сильнее, и писк оборвался. Шкаф неожиданно показался ему слишком тесным и темным. Он затаил дыхание.

Джейн положила трубку. Он слышал, как ее шаги удаляются по коридору. Передняя дверь открылась и тут же закрылась. Тимми вывалился из шкафа, жадно хватая ртом воздух. Плохие мысли медленно убирались обратно в черноту… медленно, очень медленно.

Он залез обратно в шкаф и достал наволочку. Котенок лежал неподвижно. Вообще даже не шевелился. Тимми никак не мог отдышаться. Он боялся прикоснуться к котенку. Только не умирай, мысленно умолял он. Только не умирай.

Спустя пару минут котенок шевельнулся и слабо мяукнул.

Тимми бережно отнес его в подвал и положил в коробку к остальным котятам. Бутс там не было. Он поднялся к себе в комнату и, скинув ботинки, забрался с ногами на кровать. Он сидел очень тихо, не шевелясь и не издавая ни звука. Иногда это помогало ему избавиться от плохих мыслей. Все, что для этого нужно, – это сидеть очень тихо. Не шевелиться. Не думать. Только напевать, чтобы песенка вытеснила нехорошие мысли… «Рассерженный фермер обстриг им хвосты. Сказал: не со злости, а для красоты…»

Какое-то время спустя к нему в комнату заглянула Джейн.

– Тимми, скоро обедать. Ты тут все утро сидел, у себя?

Тимми в ответ промолчал.

Джейн оглядела комнату. Тимми знал, что она ищет мать. Тимми не видел мать с прошлого ужина, когда она накричала на Джейн за то, что у нее такая красивая посуда. Он не знал, что делала мама сегодня утром и куда она подевалась.

– Хочешь сандвич с арахисовым маслом? – ласково спросила Джейн. – А потом мы могли бы сходить посмотреть на котят.

Он смотрел вниз, на свои ботинки, стараясь даже не шевелиться.

Тимми нашел себе место на улице, за задней стеной гаража, под большим раскидистым кустарником, густые ветки которого свисали до самой земли, так что получалось некое подобие глубокой пещеры, даже несмотря на то что зимой на кустах не было листьев. В пещере было холодно, но Джейн подарила Тимми новое теплое пальто, ботинки и перчатки. Он хранил их в пещере, чтобы мать не увидела и не заставила его вернуть их Джейн. Он выходил из дома в своих старых вещах и переодевался уже в пещере. Через небольшую прореху в кустарнике ему был хорошо виден указатель с надписью: ОТДУШИНА МЭРИГОЛД. А самого Тимми было не видно.

Однако на третий день Джейн раздвинула ниспадающие ветки и пролезла в пещеру.

– Тимми? Прости, я могу войти?

Тимми уставился на Джейн, но ничего не сказал.

– Я только на минутку. Смотри, я принесла тебе подарок. Твоя мама сказала, что не разрешит тебе завести котенка и забрать его с собой, когда вы переедете в новый дом, так что я принесла тебе это.

Она положила на заснеженную землю какую-то коробочку.

– Мне ничего не надо.

– Может, сначала посмотришь?

Тимми опять промолчал. Коробочка была маленькая, металлическая и черная. На одной стенке было отверстие, закрытое стеклом, на другой – маленький переключатель и небольшая панель, закрывающая отсек для батареек. Джейн щелкнула переключателем.

Из коробки выскочила кошка.

Нет, не из коробки – кошка выскочила прямо через стенку коробки. Большая, золотисто-рыжая кошка, крупнее и ярче, чем Бутс. У нее были ярко-зеленые глаза. Она сделала круг – прошлась, высоко задрав хвост. Зеленые глаза внимательно оглядывали все вокруг. Потом кошка пошла по второму кругу, уже пошире, и когда она проходила рядом с ногой Тимми, он увидел, как ее хвост прошел сквозь джинсы. Кошка была сделана из света.

– Это голопроекция, – сказала Джейн. – И ты можешь ее никому не показывать. Пусть это будет твоим секретом. Проектор совсем небольшой, он поместится у тебя в кармане.

Кошка сделала третий круг, затем набросилась на мышь, которую Тимми не видел. Но кошка видела. Она отпустила добычу, снова догнала, поймала за хвост, а потом остановилась и села.

Тимми протянул руку и щелкнул переключателем на коробке. Кошка растворилась в воздухе. Он щелкнул еще раз, и кошка опять появилась. Пару секунд она просто сидела, а потом вновь начала ходить кругами.

Тимми дождался, пока кошка снова не сядет, и тоже присел и приблизил свое лицо к золотистой кошачьей мордочке. В глубине ее глаз – куда глубже, чем у Бутс, – было такое же доброе и безопасное место.

Доброе и безопасное место, куда никто больше не сможет попасть, потому что кошка сделана из света, а выключатель у Тимми.

– Теперь это твое, – сказала Джейн. – Как ты ее назовешь?

Тимми посмотрел на кошку, потом – на указатель, видневшийся за свисающими ветками кустарника. Указатель с названием города и красивым цветком, нарисованным от руки.

– Тимми, – мягко повторила Джейн, – как ты ее назовешь?

– Мэриголд, – сказал Тимми.

Он играл с Мэриголд каждый день. Не в пещере под кустарником, потому что теперь это было уже не его потайное место, а под кухонным крыльцом, куда можно было пролезть через сломанную решетку; в шкафу под лестницей; за длинным диваном в библиотеке, где пахло старыми книгами; на самом верху лестницы, ведущей на чердак; среди деревьев вокруг дома, где действительно обнаружился ручеек, вытекающий из большого пруда. И никогда – в подвале, где жили Бутс и котята. Теперь ему не нужна была Бутс. Мэриголд была лучше. И она никогда не мурлыкала.

Тимми часами наблюдал за ней, сотканной из золотого света, с огромными зелеными глазами. Он ходил за ней кругами и напевал ей: «Четыре мыши без одной погнались за фермеровской женой…»

Мама уехала на три дня. Когда она вернулась, ее шатало и даже стошнило на ковер в столовой. Тимми, спрятавшийся в буфете среди коробок с растворимыми супами, наблюдал, как Мэриголд ходит бесшумными кругами сквозь углы коробок.

– Бетти! – воскликнула Джейн.

– Твоя уборщица… уберет… – Голос у матери дрожал.

– Вы не хотите узнать, чем занимался ваш сын, пока вы три дня пьянствовали?

– Уверена… о нем ты позаботилась.

– Да. Позаботилась. Но вам не кажется, что это ваша задача?

– Конечно, сука. Мне кажется. Так что… даже и не думай, что ты его у меня отберешь.

Голос Джейн изменился. Теперь она была не похожа на ту добрую Джейн, которая подарила ему кошку из света.

– Вы посмотрите на себя! Какая вы мать?! Вы вообще недостойны иметь такого сына, как Тимми. Вы хоть понимаете, что вы с ним делаете? Вы бежите не для того, чтобы защитить сына от жестокого отца. Это у вас такое оправдание для жалости к себе и для того, чтобы жить за счет добрых людей, которые терпят вас исключительно из-за Тимми… – Джейн издала странный звук, и ее голос опять изменился, стал напряженным и жестким. – Прошу прощения. Это было непрофессионально с моей стороны. Но, Бэтти, вам нужна помощь. Нет, я вам помочь не смогу. Но я знаю одного человека, который помог бы вам почувствовать себя лучше. Коллега, которому я доверяю. Он действительно очень хороший…

– Правда? Он действительно… «очень хороший», Джейн? Как это мило с его стороны. Знаешь что?! Шла бы ты на хрен с твоей добротой. У нас с Тимми все замечательно. И нам не нужна ничья помощь, и уж тем более – помощь такой вот хорошей и доброй тетушки с зажатой задницей, с твоим большим домом, и плоскими сиськами, и идиотским желанием всем помогать. Знаешь, что тебя действительно напрягает, сука? То, что я не собираюсь кланяться тебе в ножки и целовать тебе задницу, как это делают остальные, которым ты так любезно помогаешь… мы уезжаем, мы с Тимми. Больше ты нас не увидишь.

– Вы не можете забрать Тимми, пока Клаудия не подготовит документы и…

– Да?! Не могу?! Тимми! Тимми, черт тебя подери, ты где?

Тимми выключил Мэриголд и спрятал коробку в карман. Он слышал крики матери, которая била посуду и переворачивала мебель в столовой. Потом она вышла в коридор, и Тимми услышал, как она открывает дверь буфета. Он попробовал забиться за ящик, однако там не хватало места. Тимми засунул наволочку в другой карман. Дверь буфета резко распахнулась, повиснув на одной петле. Мама схватила его за шиворот и вытащила наружу.

– Прячешься и подслушиваешь! – закричала она. Ее лицо было все перекошено, и от нее плохо пахло. – Видишь, сука, что мне приходится выносить?! И ты еще обвиняешь меня, как и все остальные! Прячется, и подслушивает, и шпионит за мной, и нет от него никакого спасения! – Она потащила Тимми за руку к выходу. Ему было больно. Тимми попробовал освободить руку, но от этого стало еще больнее. Но он не плакал. Потому что он знал: если он сейчас заплачет, мать его ударит.

– Отпусти его! – крикнула Джейн и ударила маму по руке. Мама его отпустила. Джейн ударила маму еще раз. И еще раз. Мама расплакалась. Мама закрыла голову руками. Тимми попытался отползти в сторону и вдруг почувствовал, что в комнате есть кто-то еще, кто-то большой. Он замер на полу.

– Какого черта здесь происходит? – спросил отец. Джейн медленно поднялась с пола. Ее лицо было уродливо красным. Очки разбиты, юбка порвана.

– О Господи… Мистер Коллинз?

– Что здесь…

– Простите, пожалуйста. Ох, простите. Я Джейн Фаркхар, я вам звонила, чтобы вы приехали…

Отец ничего не ответил. Тимми взглянул на него снизу вверх и все вспомнил. Джейн сняла разбитые очки и поправила порванную юбку.

– Я очень рада, что вы приехали, мистер Коллинз. Ситуация резко ухудшилась, ваш сын крайне нуждается в вас. Бэтти просто не может… она… – Джейн запнулась.

Отец подошел к лежащей на полу матери. Ее глаза были закрыты. Лицо отца побагровело. Он свирепо взглянул на Джейн:

– Какого хрена вы с ней сотворили? Вы что, не знаете, что она больна? Мать вашу, что с вами такое?!

Тимми закрыл глаза. Но он чувствовал, когда отец смотрел на него. Он действительно это чувствовал.

– Тимми. Ты здесь – единственный мужчина. Разве я тебе не говорил, что это твоя обязанность – заботиться о матери?

Он сидел среди деревьев, у ручейка, который он про себя называл отдушиной. Хотя на самом деле это был самый обыкновенный ручей. Он не взял с собой ни Мэриголд, ни наволочку. Он не хотел, чтобы с ними что-то случилось. Он ждал, напевая: «Рассерженный фермер обстриг им хвосты. Сказал: не со злости, а для красоты…»

Может быть, Джейн найдет его первой, но он в это не верил. Отец всегда находил его, в любом городе – так же, как он нашел его в Дансвилле, когда он выходил из класса мистера Кеннисона. Именно так все всегда и происходило. Папа их находил, а потом вроде как давал им с мамой время уехать, и они с мамой садились в машину и ехали в другой город, и мама звонила из телефонов-автоматов в какую-то организацию, и там ей говорили, куда ей ехать. Но сейчас до этого было еще далеко. Сейчас отец их нашел.

– Тимми. Ты меня очень подвел.

– Прости, папа, – сказал Тимми, хотя знал, что это не поможет. Никогда не помогало.

– У твоей матери не все в порядке с головой. Я тебе говорил. Я говорил тебе в Дансвилле, что это твоя обязанность – заботиться о матери, чтобы она не волновалась, пока я не закончу с делами и не смогу забрать вас домой. Я тебе это не раз говорил, да, Тимми?

– Да. – Тимми пытался думать о Мэриголд, о добром и безопасном месте в глубине ее глаз. Но он не видел его, не чувствовал. Он очень сильно дрожал. А чтобы туда попасть, нужно быть спокойным и тихим.

– Ты подвел меня, Тимми. Ты подвел нас обоих. И ты это знаешь, не так ли, сынок?

– Д-а-а-а-а-а.

– И я даже не могу тебя наказать, пока мы не уедем отсюда. И все из-за этой суки Джейн Фаркхар, которая лезет, куда не просят. Ладно, сейчас она нам мешает. Но ты же знаешь, что я все равно тебя накажу, когда мы уедем отсюда, да, Тимми? И ты понимаешь, что это все – для твоей же пользы. Ты понимаешь?

– Д-а-а-а-а-а.

– Если мальчик не может защитить женщину, из него вырастет плохой мужчина.

Тимми ничего не ответил. Отец развернулся и пошел обратно, вдоль Отдушины Мэриголд, которая на самом деле была обыкновенным ручьем. Тимми слышал, как хрустит снег у него под ботинками. Дрожь никак не проходила. В другое время отец бы не стал выжидать. В другое время он бы сразу его наказал. Для его же пользы. Тимми дрожал. Ему было холодно. Очень холодно.

– Это судебное постановление, запрещающее вам приближаться к нему, – сказала Джейн. Рядом с ней стоят полицейский и еще какой-то мужчина в черном костюме с дипломатом. – До слушания дела Тимми останется под моим попечительством. Если вы приблизитесь к нему на расстояние менее двухсот футов, вас арестуют.

Мама стояла рядом с отцом. Рядом с ним она выглядела совсем маленькой. Она была в новом платье, ее волосы были расчесаны, а лицо было очень бледным. Она ничего не сказала. Когда папа был рядом, она почти всегда молчала. Она смотрела в пол и улыбалась своим мыслям. Мать и отец держались за руки. Джейн откашлялась.

– Из всех нездоровых психологических зависимостей… – Она резко расправила плечи. – А теперь уходите, вы оба.

– Мы это запомним, – сказал отец. – Тимми, сынок, скоро мы тебя заберем.

– Только не в этом штате, – сказала Джейн.

Тимми слышал, как машины отъезжают от дома: сперва машина матери, потом – отца. Вот так все всегда и происходит. Он будет ехать за ней, не выпуская ее из виду до самого дома.

Так все всегда и происходит. Но такого не было еще никогда – чтобы мама с папой оставили его с какой-нибудь чужой тетей. Это было что-то новенькое.

Джейн встала на колени рядом с Тимми.

– Ты теперь в безопасности, понимаешь? Они больше не смогут вернуться и как-то тебя обидеть. Мистер Джекобсон, адвокат, – он им не даст тебя обидеть… и офицер Френч, и я. Со мной ты в безопасности, Тимми. Ты понимаешь?

Тимми смотрел в пол и молчал.

– Хочешь, сходим посмотрим котят? Все трое уже подросли.

Все трое. Их было четверо. До того дня, пока серый котенок – один из двух серых – не начал мурлыкать в буфете.

Джейн как будто поняла, что сказала что-то не то. Тимми отвернулся и пошел наверх. Коробка с Мэриголд лежала у него в кармане. Он никогда больше не будет смотреть на котят. Никогда.

– Тимми, – окликнула его Джейн. – Тимми, малыш, если тебе будет что-нибудь нужно, ты обязательно мне скажи, хорошо?

Тимми ничего не ответил и даже не обернулся.

Ночью он проснулся в холодном поту. Их здесь нет. Их действительно здесь нет: ни матери, ни отца. Они не спят в раздельных комнатах, как спали дома, и не спят вповалку голыми, как спали в пути. Но плохие мысли по-прежнему были здесь, в голове у Тимми, и он не знал, как их прогнать. Теперь они стали еще настойчивее. Теперь ему не от кого больше прятаться. Матери рядом нет. И отца тоже. Все его потайные места теперь раскрыты, и плохие мысли приходят… «Рассерженный фермер обстриг им хвосты. Сказал: не со злости, а для красоты…»

Иногда плохие мысли превращались в плохие сны, и он просыпался с криком. Его рот был зажат его старой любимой наволочкой, чтобы никто не услышал крика. Его руки делали это сами, пока он спал.

Тимми вылез из кровати, включил Мэриголд и стал смотреть, как она ходит кругами и играет с невидимой мышью. Но круги ему нравились больше. Он мог опуститься на пол, приблизить лицо к ее мордочке и увидеть то доброе и безопасное место в глубине ее глаз.

Но он не мог попасть в это место. Никогда, никогда.

– Его внутренние защитные барьеры потихонечку рушатся, – сказала Джейн в телефонную трубку, – но реального прогресса пока никакого. Господи, на это больно смотреть… Он видится с доктором Ламбертом три раза в неделю, но пока не сказал ему ни единого слова. И он ничего не ест.

Тимми теперь заставлял Мэриголд ходить кругами все больше и больше. Все утро, весь вечер и еще – по ночам, когда он не мог заснуть. «Четыре мыши без одной, погнались за фермеровской женой…»

– Ему нужна отдушина для его злости, – сказала Джейн в телефонную трубку. – Господи, это ужасно!

Мэриголд ходила кругами, задрав свой пушистый хвост.

– Тимми, малыш, тебе надо поесть.

Она не понимает. Еда помогает плохим мыслям. Когда он поест, его сознание превращается в сытое место, куда нравится проникать плохим мыслям. Когда он ничего не ест, его сознание им не нравится – оно становится слишком чистым и полным света, такого же золотистого света, из которого сделана Мэриголд.

– Тимми, если ты не поешь, мы будем вынуждены отправить тебя в больницу. Малыш, ну пожалуйста, съешь хоть чуть-чуть.

Иногда Тимми видел Мэриголд – как она ходит кругами, с высоко задранным хвостом, – даже когда она была выключена. Но включенной она была лучше. Если он и сумеет когда-нибудь оказаться в том безопасном месте в ее глазах, то это будет только тогда, когда Мэриголд включена.

– Ему нужен катарсис, – сказала Джейн в телефонную трубку. Ее голос был странным, жестким и отчаянным. Тимми прятался в буфете. Голос Джейн был похож на голос матери, когда она хотела, чтобы он ее слушался.

– Да, Марти, я понимаю, – сказала Джейн, – сегодня вечером. Я встречу тебя у дома.

Мэриголд не включалась.

Тимми сидел на полу у себя в комнате и нажимал на переключатель. Ничего не происходило. Он нажал еще раз. Ничего. Тимми швырнул коробку через всю комнату, потом подполз к ней на коленях и снова принялся нажимать.

Он долго сидел на полу, тяжело дыша и стараясь не шевелиться.

Ножи хранились на кухне. Он взял один, бесшумно поднялся к себе и отколупнул крышку, закрывающую отсек для батареек. Там было пусто. Кто-то вынул батарейки.

Тимми склонился над черной коробкой. Мэриголд исчезла. И безопасное место в глубине ее глаз тоже исчезло, осталось только темное место у него в голове, куда приходят плохие мысли. Мэриголд исчезла…

Он отчаянно закричал и снова швырнул коробку через всю комнату. Потом подбежал к ней и принялся топтать ногами. И золотистая кошка, сделанная из света, носилась по комнате, высоко задрав хвост. Только ее здесь не было, она умерла, он убил ее в буфете под лестницей, потому что она мурлыкала слишком громко, точно так же, как он убил маму и папу, как он хотел их убить, снова и снова тыкая в них ножом, всякий раз, когда они его били, он хотел переехать их на машине, сжечь их в огне… отрезать им головы разделочным ножом… плохие мысли теперь все здесь, потому что Мэриголд мертва, и он убил ее, кромсал ее кухонным ножом, пока она не испортилась и не умерла, как сейчас, и весь ковер изрезан на куски и весь залит красным… забрызган мамочкиными кишками…

– Тише, тише, Тимми, – напевала Джейн, обнимая его. Доктор Ламберт тоже был здесь, большой, похожий на отца в его зимнем пальто. – Теперь все будет хорошо, малыш. Теперь все будет хорошо, просто поплачь. Я здесь, с тобой. Тебе просто нужна отдушина для всей этой боли. Тише, все хорошо…

Отдушина. Спасение. Он все рыдал и рыдал, а потом заснул у нее на руках.

Его не надо везти в больницу, сказал доктор Ламберт. Тимми по-прежнему нужно приходить на сеансы три раза в неделю, но теперь все будет хорошо, потому что теперь Тимми с ним разговаривал. Сначала совсем немного, но потом – все больше и больше. О матери и отце, и о времени, когда они были в пути. И он опять начал есть, сначала немного, а потом все больше и больше. Джейн улыбалась.

Но лучше всего было то, что Мэриголд вернулась.

Теперь ему не нужна была черная маленькая коробка. Мэриголд появлялась всегда, когда он смотрел особенным образом, уголком глаза. Поначалу она ходила там же, где Бутс и котята, которые уже совсем выросли и научились подниматься по лестнице, взбираясь на каждую ступеньку, как будто это была гора. Когда Бутс или ее котята ходили по комнатам, Мэриголд была с ними – большая кошка, сделанная из золотистого света, идущая вместе с котятами из плоти и крови. А потом Мэриголд начала появляться сама по себе, уже без Бутс или котят. Она приходила, размахивая хвостом, каждый раз, когда Тимми хотел ее видеть. И самое лучшее было то, что, когда Тимми разбил коробку, Мэриголд научилась говорить.

– У меня появилась отдушина, Тимми, – сказала ему Мэриголд. – Теперь я выбралась наружу. Теперь я могу приходить к тебе всегда, когда ты захочешь, а так я живу в том безопасном месте в глубине. Ты сломал коробку, и у меня появилась отдушина.

– Даже не верится, что за такой краткий срок произошло такое заметное улучшение, – сказала Джейн по телефону. – Это невероятно.

Мэриголд прижала уши и задрала хвост.

Тимми начал ходить в школу. Специальную школу, где в классе всего лишь шесть учеников, и он был единственным, кто умел читать. Иногда Мэриголд тоже приходила в школу. Но это происходило не часто, и чтобы увидеть ее, Тимми приходилось ждать, когда он вернется к Джейн. Школа была не хорошей и не плохой. Тимми было все равно.

– Он по-прежнему очень замкнутый, – сказала Джейн в телефонную трубку, – и Марти Ламберт опасается делать прогнозы. Но я настроена оптимистично.

С ее голосом было что-то не так.

– Джейн тоже нужна отдушина, – сказала Мэриголд Тимми.

– У нее нет тебя, – ответил Тимми. – И я тебя ей не отдам. Мэриголд, можно мне тоже пойти с тобой в то безопасное место, куда ты уходишь?

В ответ Мэриголд лишь улыбнулась и исчезла. Тимми это не понравилось. Он ненавидел, когда она так исчезала. Он долго сидел неподвижно; плохие мысли пытались проникнуть в его сознание, пока рядом не было Мэриголд. А потом она возвращалась и ходила кругами с задранным хвостом как ни в чем не бывало.

Снег уже почти растаял, когда Джейн сказала Тимми, что им нужно поехать в суд, чтобы рассказать историю Тимми одному хорошему человеку – судье, который хочет помочь Джейн оставить Тимми у себя насовсем. Мать и отец Тимми тоже там будут, сказала Джейн, но они не смогут прикоснуться к Тимми и даже с ним заговорить. Так что ему не надо бояться.

– Мать и отец уже здесь, – сказала Мэриголд, вышагивая вокруг Джейн. – Только Джейн этого не знает. Они прячутся с той стороны деревьев, и они заберут тебя, как только этого захочет отец.

Тимми расплакался.

– Малыш, не надо. Не плачь. – Джейн попыталась обнять Тимми. Он оттолкнул ее. Что она знает о том, что сказала ему Мэриголд?! О том, на что способен его отец?! И вообще обо всем?!

Тимми выбежал из дома и спрятался под крыльцом кухни. Мэриголд тоже пришла туда. Они сели рядышком в темноте.

– Плохие мысли опять идут, – прошептал Тимми.

– Я знаю, – ответила Мэриголд.

– Я…

– Тебе больно, – сказала Мэриголд. То же самое все время говорил и доктор Ламберт, но Тимми никогда ему не отвечал, потому что доктор Ламберт на самом деле ничего не знал. Это были всего лишь слова вроде тех, что говорил отец, о необходимости наказания, или слова матери о том, что она больна. Всего лишь слова. Но Мэриголд знала.

– Тебе тоже нужна отдушина, – сказала Мэриголд. – Как тогда, когда ты сломал мою коробку и выпустил меня. Помнишь, как это было хорошо?

– Но я сломал твою коробку, потому что плохие мысли меня заставили, – ответил ей Тимми.

– Но после того, как ты это сделал, плохие мысли ушли, – не сдавалась Мэриголд. – И помнишь, как это было хорошо?

Тимми помнил. И Мэриголд тоже. Когда говорила Мэриголд о чем-то таком, это были не просто слова.

– Тебе нужна отдушина, – повторила Мэриголд.

– …в интересах ребенка, – сказал судья. За эти два дня он сказал еще много других длинных и непонятных слов. Тимми перестал слушать. Это были всего лишь слова, и тем более он устал. Мать и отец сидели в другом конце комнаты на жестких коричневых стульях и пытались ему улыбнуться. Он на них не смотрел. Он вообще ни на кого не смотрел. Мэриголд отказалась прийти в суд, и Тимми это обидело и взбесило. Как она могла не прийти?! Ведь она должна быть рядом, когда она ему так нужна.

– …нет никаких убедительных доказательств того, что родители обращались с ребенком жестоко, и если вы, миссис Коллинз, обещаете пройти курс психиатрической помощи, и если вы можете обеспечить Тимоти условия, чтобы он ходил в школу, я не вижу причины, чтобы лишить вас родительских прав…

– Нет! – закричала Джейн. – Вы не можете!

Она вскочила со стула. Тимми хотел, чтобы она села. Она выглядела так глупо в своем длинном платье, что висело на ней, как на вешалке, и в очках, сползших на нос.

– …также нет убедительных доказательств, что ребенок нуждается в посторонней опеке, мисс Фаркхар…

– Нет… – сказала Джейн упавшим голосом. Тимми видел, как она сжала руки, так что кожа стала совсем белой. Как лапки у Бутс. Он отвернулся.

– Неужели вы не понимаете, ваша честь? Тимми никогда не знал любви. Сейчас любовь для него означает боль. Но он не трудный ребенок, и со временем…

– Я огласил решение, – перебил ее судья. – У вас есть три дня, чтобы вернуть Тимми родителям, мисс Фаркхар. Дело закрыто.

Джейн сжала плечо Тимми. Ему это не понравилось. Ему не нравилось, как мать с отцом на него смотрят. Ему хотелось вернуться домой, к Мэриголд.

Этой ночью он взял ее с собой в библиотеку, где они устроились за диваном. Теперь Мэриголд позволяла ему брать себя на руки. Это было странное ощущение – нести такую тяжелую кошку, целиком сделанную из света. И еще она бледно светилась в темноте. В библиотеке было холодно – на ночь Джейн выключила обогреватель, – и пахло там, как не пахло больше нигде. Тимми нравился этот запах.

– Они сказали, что мне придется отсюда уехать, – сообщил он Мэриголд. – Вернуться к родителям.

– Я поеду с тобой, – сказала Мэриголд.

– Я знаю. Но мама снова меня ударит, и тогда мы опять убежим и отправимся в путь, и когда мы где-нибудь остановимся, отец найдет нас и побьет меня за то, что я снова не позаботился о маме.

– Но я буду с тобой, – сказала Мэриголд.

– Я знаю, – повторил Тимми несчастным голосом.

Только этого мало. Мэриголд уже мало. Как такое может быть?!

– Плохие мысли опять приходят, Мэриголд, – прошептал он. – Я хочу… – Он заплакал.

– Помнишь то хорошее чувство, когда ты разбил мою коробку? – спросила Мэриголд.

– Возьми меня с собой, в то безопасное место, Мэриголд! Забери меня от плохих мыслей!

– Я не могу, – вздохнула Мэриголд.

– Возьми меня в безопасное место в глубине твоих глаз!

– Я не могу. – Мэриголд взмахнула хвостом. – Но ты можешь, Тимми.

– Я боюсь, – всхлипнул он.

– Помнишь, как тебе было хорошо потом?

Мэриголд посмотрела на него. В темноте за диваном ее глаза были ярко-зелеными. И в глубине этих глаз Тимми снова увидел то доброе и безопасное место.

– Плохие мысли уже здесь, Мэриголд!

– Тебе нужна отдушина, – сказала Мэриголд голосом Джейн и вдруг заурчала, чего никогда прежде не делала. Ее урчание звучало почти как песенка. У этой песенки были слова, слова Мэриголд, которые были правдой: «Рассерженный фермер обстриг им хвосты. Сказал: не со злости, а для красоты…»

Тимми прокрался на кухню. Ножи были на месте – остро заточенные ножи для отрезания хвостов наглым мышам. Он взял два, по одному в каждую руку, потому что теперь ему больше не надо было нести Мэриголд, она сама радостно бежала за ним. Тимми и Мэриголд спустились в подвал. Тимми не был здесь с той, первой недели, когда они приходили сюда с Джейн смотреть котят. Плохие мысли тяжело наваливались на него, и ему было больно от них – так же больно, как и тогда, когда его бил отец…

Коробка за печкой была пуста.

– Джейн отдала котят в хорошие руки, когда они подросли, – сказала Мэриголд. Тимми посмотрел на нее. На ее золотистой мордочке не отражалось вообще ничего. И это было невыносимо.

– Мэриголд, плохие мысли опять наступают. Я не могу их остановить, мне от них больно…

На этот раз Мэриголд ничего не ответила, и это было гораздо хуже, чем ее спокойный и равнодушный взгляд. Гораздо хуже. Тимми поднялся по лестнице, потом – еще по одной, ведущей к спальням на втором этаже.

Джейн спала на боку, ее рот был слегка приоткрыт. Она храпела. Без очков ее лицо выглядело каким-то пустым. От плохих мыслей Тимми было так больно, что он едва сдерживал крик.

Тимми поднял нож. Он смотрел на Джейн, храпящую с открытым ртом. Только она не храпела, а шла по полянке, держа Бутс в руках. «Тебе нравится Бутс? Она очень ласковая. Хочешь взять себе одного котенка? Насовсем? Хочешь еще один сандвич с арахисовым маслом, малыш?»

– Я не могу, – прошептал Тимми.

– Давай, Тимми, – сказала Мэриголд, на этот раз голосом матери, нетерпеливым и злым. – Давай же, Тимми, какого черта… ты можешь хоть что-нибудь сделать правильно, маленький ты засранец…

Плохие мысли сжигали его изнутри. Кололи, били и жгли… и кровь, и мозги вытекают наружу… и у них больше нет рук… и их внутренности на полу… отрезать им головы разделочным ножом…

– Помнишь, как хорошо было в тот раз? – спросила Мэриголд. – Уже потом?

«Это тебе, – говорит Джейн. – Твоя мама сказала, что не разрешит тебе завести котенка и забрать его с собой, когда вы переедете в новый дом, так что я принесла тебе это. Вот здесь нажимаешь на кнопку…»

…«Рассерженный фермер обстриг им хвосты. Сказал: не со злости, а для красоты…»

И тогда Тимми увидел…

Оно было здесь, в глазах Мэриголд. Когда он сломал ее коробку, это было хорошо. Это была отдушина, это было спасение… Это был путь к Мэриголд, которая всегда будет рядом, и никогда не покинет его, и никогда не ударит, не причинит ему боль и не позволит, чтобы ему причинили боль нехорошие мысли. Отдушина – это путь в безопасное место в глубине глаз Мэриголд, просто плохие мысли пытались сбить его с толку, потому что они плохие. Он сломал коробку Мэриголд, но этим он только освободил ее. Освободил, чтобы она могла показать Тимми то безопасное место, куда никогда не проникнут плохие мысли… никогда-никогда…

– Спасибо, – сказал Тимми. Он сказал это вслух и поднес острый нож себе к горлу. Мэриголд улыбнулась. Тимми с силой вонзил нож куда нужно и услышал крик. Кто-то кричал, и не один человек, а двое. Но это было уже не важно, потому что теперь ему больше уже никогда не придется слышать, как кто-то кричит, и плохие мысли ушли, и он все же добрался до безопасного места в глубине глаз Мэриголд; до того места, где мыши гоняются за фермеровой женой, где Бутс и ее котята всегда будут вместе, и, конечно, там будет и Мэриголд, его кошка… его кошка; до того места, которое он создал сам, потому что никто не смог бы создать его для него. Безопасное место. Отдушина Мэриголд.

Сьюзан Вейд

Рассказы Сьюзан Вейд появлялись в таких журналах, как Magazine of Fantasy & Science Fiction и Amazing Stories, а также в антологиях Snow White, Blood Red и Black Thorn, White Rose. Первый роман Walking Rain, стал номинантом на премию Энтони и лауреатом премии Барри. Сьюзан Вейд живет в Остине, штат Техас, где ежегодно принимает участие в «South by Southwest» – ряде музыкальных, кино- и медиафестивалей и конференций.

Белая ладья, черная пешка[9]

Моему брату, Дэрилу,

пожарному и философу

Впервые Эллиот Франклин заметил странное поведение кошек спустя неделю после того, как его жена забрала дочь и уехала к родителям в Даллас.

– Останемся там до конца лета, – обещала Рита. – Анна сможет заниматься танцами у мадам Дюпре. Местная студия не приносит результатов – даже ты это видишь.

Эллиот не видел в хореографическо-театральной школе ничего дурного, за исключением маленького нюанса: они произносили «театор» вместо «театр». Но в любом случае в возрасте Анни танцы вреда не принесут.

Хореографическая школа не представляла для дочки огромного интереса, но Эллиот знал, что подобные замечания до добра не доведут. Поэтому пришлось довольствоваться обещанием Анни, что она, безусловно, умеет звонить по межгороду и, безусловно, помнит его рабочий номер.

– Кроме того, двенадцатую часть пожарного департамента Остина всегда можно найти в справочнике, – добавила Анни, – на тот случай, если я забуду. Чего не случится.

– А ты знаешь, в какую смену я работаю…

– Смена «Б», – ответила она. Ее серые глаза обвинили отца, что он усомнился в ее способностях. – К тому же я всегда помню твое расписание, папочка.

– Я буду скучать, – извиняющимся тоном признался Эллиот. – Очень.

Анни обняла отца.

– Я тоже, папочка. Но это всего лишь на шесть недель.

Он знал, где она подхватила эту фразочку – Рита все возражения отметала именно этими словами. Однако у него не хватило смелости предупредить дочь, что шестью неделями дело, вероятно, не обойдется.

Рита не сумела привыкнуть к Остину. Она принадлежала Северному Далласу до мозга костей. Эллиот подозревал, что выйти замуж ее побудил лишь юношеский протест, и когда он закончился, она начала мечтать о переезде.

В июне ему исполнилось тридцать шесть – возраст, который сделал его слишком старым для перевода в другие пожарные части. Целых четыре недели после того, как Рита объявила о своих планах, он подозревал, что жена выжидала момент. Ждала, когда Эллиот окончательно застрянет в Остине, чтобы навсегда уехать в Даллас.

Если Рита не вернется к началу школьных занятий, это будет значить, что она его бросила. Но если обвинить ее раньше времени, она начнет уверять, что все замечательно, а у него паранойя.

По мнению Эллиота, после восьми лет совместной жизни с Ритой паранойя появится у любого здорового мужчины. Но этот спор совсем из другой оперы – из оперы под названием «Кто больше сумасшедший».

Поэтому он их отпустил – свою раздраженную жену и единственную дочь. Эллиот не переставал думать о поражении, когда покорно помогал грузить чемоданы в багажник «Бьюика» и угрюмо наблюдал, как они уезжают по пригородной улице и скрываются из виду.

Следующую неделю он провел в постоянном унынии, прерванном единственным ярким моментом: он позвонил тестю в Даллас, и ему даже позволили поговорить с Анни. Все другие звонки резко прерывались Роджером Уоллером, отцом Риты. «Она отдыхает», – говорил он, или: «Они с Анной на занятиях». Он всегда вешал трубку раньше, чем Эллиот успевал открыть рот, чтобы передать сообщение.

Эта неделя ничем не отличалась от предыдущих: двадцать четыре часа Эллиот работал, а сорок восемь часов отдыхал. Как и обычно он оплачивал счета и ходил за продуктами. Но в душе росла уверенность, что он потерял свою дочь навсегда.

И только субботним вечером после очередной неудачной попытки поговорить с Анни, он наконец-то понял, что она могла оправить письмо. Целых двадцать минут он искал ключ от почтового ящика, пока не откопал его в корзине на столе в коридоре.

Длинные летние сумерки одержали верх над мучительно жарким днем, выпустив на волю первый прохладный вечерний ветерок. Эллиот направился с холма вниз к почтовому ящику. Несмотря на зной, ручей внизу оказался полноводен.

Эллиот достал недельные запасы почты из забитого ящика. Пока он стоял, сортируя ненужную макулатуру от счетов, в поле его зрения что-то мелькнуло. От столь быстрого, темного движения волосы на шее встали дыбом.

Он повернул голову, чтобы лучше рассмотреть, но высокие платаны и дубы, усажанные вдоль ручья, превращали сумерки в кромешную темноту. Какое-то время Эллиот не мог ничего разглядеть.

Он застыл, как вкопанный, и по мере того как глаза привыкли к темноте, перед ним открылась странная картина.

Внизу, под мостом через ручей, тянулась пара широких водостоков. С одной стороны, напротив Эллиота, в ряд сидело около дюжины кошек. Абсолютно черных. Каждая кошка застыла на своем месте в определенной позе. Вместе они выглядели как отряд солдат, замерших на постах.

Маленькие исхудалые котята сидели перед старшими с настороженными ушами и прямыми взглядами, аккуратно свернув хвосты вокруг черных тел. Позы взрослых кошек казались более разнообразными, но при этом на удивление правильными. Огромный лоснящийся кот с огромными ушами, похожими на лисьи, оставался на обочине над водостоком, будто оглядывая свой отряд. Напротив сидели две кошки, каждая подняв одну лапу и выпустив когти.

Очень странно. Конечно, Эллиот замечал в округе бездомных кошек. Из-за близости реки и незастроенной лесной полосы за домами обитало много животных – опоссумы, еноты и сотни белок. Но он еще никогда не видел, чтобы кто-то из них вот так собирался.

Краем глаза он увидел что-то еще. Очень медленно Эллиот повернулся, стараясь удержать живописную группу в поле зрения.

С его стороны ручья собралась еще одна группа кошек. Эти оказались полностью белыми. В отличие от ровных рядов черных созданий, белые сидели хаотично.

Две компании застыли друг напротив друга, не двигаясь и не мигая. Эллиот заметил, что одна из белых кошек глядела по сторонам – самка среднего размера с наполовину оторванным ухом. Она сидела, подняв хвост, на расстоянии добрых шести футов от своей фаланги.

Ни одна из кошек не шевелилась.

Черт, это самая странная вещь, которую Эллиот когда-либо видел.

Без единого предупреждения белая кошка с рваным ухом бросилась по диагонали, схватила черного котенка, зажала его голову в зубах и умчалась мимо вражеского фланга к руслу реки.

Все произошло со скоростью света. Ее жертва и пискнуть не успела. Зато Эллиоту показалось, что он слышал, как сломалась шея котенка, когда кошка исчезла в темноте.

Он поглядел вслед, надеясь выследить ее, но тускнеющий свет взял над ним верх. Когда он вернул внимание на дорогу, кошки исчезли, как будто их никогда там и не было.

– Наверное, почудилось, – убеждал себя Эллиот хриплым голосом.

Прочистив горло, он поспешил к дому.

Белая похитительница сидела на каменной стене моста, спокойно слизывая кровь с белоснежной шерсти.

Эллиот бросил почту. Кошка одарила его мимолетным взглядом и продолжила неторопливое мытье.

– Я понял, – прошептал Эллиот. – Белая ладья бьет пешку. Правильно?

Закончив слизывать темную кровь с груди, белая кошка махнула хвостом и растворилась в сумерках.

Смена Эллиота начиналась в полдень, но по традиции они пораньше освобождали коллег предыдущей смены, поэтому он пришел на работу к одиннадцати.

К двенадцатому участку относилась большая территория, покрывающая Северный Остин от бульвара Ламар до 35-ой улицы, так что вызовов было немало. Большинство звонков поступали от больных – обычно с сердечными приступами; иногда ножевые или огнестрельные ранения. Но и пожаров хватало.

Смена оказалась самой напряженной на памяти Эллиота, а ведь это даже не полнолуние. Самый крупный вызов поступил в 4.04 утра. Громкий вопль сирены застал его в фазе быстрого сна. Обычно Эллиот быстро подскакивал, но тот вызов обрушился на него в неправильное время. Позже он даже не мог вспомнить, что происходило до того, как они выехали на пожар.

Горел один из комплексов домов, что испещряли северную часть Остина, двадцать квартир в двухэтажном доме в форме буквы «Г». Похоже, пожар был серьезным. Световая сигнализация скользила по поверхности здания, вспыхивая в темных окнах красными и рыжими огнями, словно искры. Завораживающее зрелище.

Затем кто-то закричал, и Эллиот заметил человек двадцать жильцов, что скитались по обочине с фонарями. Туи подал машину к домам и посмотрел на него.

– Франклин! Ты в порядке? – резко крикнул Туи.

Эллиот спохватился и взялся за рацию.

– Машина 12 на месте. Приступаем к заданию. Горит жилой комплекс. Дым валит с верхних этажей. Вспомогательной машине необходимо проложить пятидюймовый шланг. Будем тянуть рукава.

Васкиз и Эллиот вытягивали шланг, пока Туи готовился пускать воду. Войт схватил один из шлангов и направился к лестнице.

– Все вышли? – крикнул Эллиот одному из гражданских, здоровому парню в джинсах, который выглядел достаточно бодрым. – Где началось возгорание?

– Кажется, у моих соседей, – ответил парень и указал на дверь в конце верхнего этажа. – Квартира три восемьдесят пять. Датчик дыма сработал, и все его слышали.

– Проверьте, все ли спустились, – велел Эллиот. – Сверяйте по номерам квартир. Мы обыщем, но постарайтесь убедиться, что все на месте.

Душу терзала какая-то беспричинная тревога. Он снова взялся за рацию.

– Войт! Жители полагают, что возгорание началось в квартире три восемьдесят пять…

Войт уже оказался на полпути наверх, его форменная куртка распахивалась, пока он все больше расправлял плоский шланг.

– Войт! Застегивай куртку и сообщи обстановку! – крикнул Эллиот.

Войт остановился напротив открытой двери, из которой валил дым. Его голос прозвучал громко и взволнованно:

– Не все так плохо! Будем тушить.

Затем Войт споткнулся о перила и выругался. А несколько секунд спустя по лестнице промчалась белая кошка. У нее не хватало половины уха – Эллиот заметил это, когда она бросилась через стоянку и исчезла среди деревьев. При виде рваного уха его тревога резко усилилась.

И тут его осенило – проверка, которую они проводили здесь несколько месяцев назад.

– Отбой, Войт! – закричал Эллиот. – Переходи к соседней квартире! Тяни рукав туда!

Подошел парень в синих джинсах:

– Дженет говорит, что жильцы из квартиры три восемьдесят пять в отпуске – так что мы почти уверены, что все здесь.

Эллиот показал напарнику два больших пальца и побежал к лестнице, вытягивая шланг.

– Васкиз, приготовься! Воду пока не пускай. В соседней квартире в потолке нужно сделать пробоины, чтобы остановить распространение огня на чердак.

Туи уже открывал вентиль на машине. Войт все еще стоял на входе в квартиру, но по крайней мере застегивал куртку. Васкиз принесла багры и вернулась, чтобы без лишнего напоминания проложить еще один рукав. Она была хорошей напарницей.

Эллиот забрался в горящую квартиру, где черная завеса полностью закрывала обзор. Он не видел, как далеко на чердак распространился огонь.

– Говорю тебе, нужно тушить, – сказал Войт откуда-то изнутри.

– Войт, – крикнул Эллиот, – хватит трепаться. Заходи в соседнюю квартиру и помоги с потолком.

– Но ведь только часть кухни… – начал Войт.

– Делай, как я сказал, Войт. – Эллиот схватил багор и побежал к квартире с другой стороны.

Эллиот услышал звук сирен – помощь второй бригады на подходе. Дым уже струился из вентиляционных шахт. Он всадил крюк в стену над головой и потянул; плечевые мышцы напряглись и заныли. Стареешь, Эллиот. Войт быстро подоспел к напарнику, воткнув в потолок свой крюк. Из первой дыры вырвался жар. Но пламени пока не было – они успели как раз вовремя.

– Мы крутимся вокруг да около, пока там все горит! – закричал ему Войт. – Мы могли потушить огонь!

Эллиот не тратил время на ответ. Им потребовалось несколько минут, чтобы пробить траншею. Туи сообщил, что вторая машина уже прокладывает шланг.

Эллиот послал свободных людей из бригады на обыск здания, пока Туи помогал товарищу из пятнадцатой команды подключить дополнительный рукав. Через несколько секунд пожарный кран был открыт.

Эллиот поставил Войта на вспомогательный рукав.

– Вот дерьмо, – ругнулся Войт, направляя струю воды на чердак. – Ничего не происходит.

– Подожди, – просил Эллиот.

Он схватил шланг и побежал к полыхающей квартире три восемьдесят пять. Вокруг было черно от дыма и жарко, как в аду. Васкиз стояла наготове у своего рукава, как велел Эллиот.

– Туши! – сказал он.

Они нырнули внутрь, распыляя перед собой воду. Когда они добрались до гостиной, рыжее пламя встретило их мерцающим адским светом. Распыленная вода превращалась в пар, отчего вокруг становилось только жарче.

Эллиот боялся, что огонь распространится дальше. Столь горячее пламя за несколько секунд могло вызвать возгорание во всей квартире.

Пожарный костюм не мог уберечь от воспламенения; он просто расплавлялся и поджаривал тело. Пар становился все гуще, пока жар продолжал свирепствовать.

– Жарковато становится? – подметил он.

– Нормально, – ответила Васкиз. Ее голос глухо звучал из-за защитного экрана ее шлема.

Через отверстие в потолке просочился воздух. Дым начал рассеиваться, а яркие языки пламени разгорелись сильнее и поднялись выше. И при этом стало прохладнее – жар выходил через дыру, и пламя убавило свой пыл.

– Получается! – закричала Васкиз.

По рации прозвучал голос Туи:

– Можешь выйти? На крыше огонь.

Эллиот оставил Васкиз и парня из пятнадцатой бригады и побежал на первый этаж.

Пламя вырывалось сквозь крышу квартиры три восемьдесят пять. Искры выстреливали в темноту и лениво разлетались по крыше.

Дерьмо. Из-за нынешней засухи могла загореться трава. А часть крыши чуть подальше уже начала тлеть.

Жители дома с криками бегали вокруг, но внутри шлема собственное дыхание звучало громче, чем их крики, и даже громче, чем голоса из рации.

– Постарайся их успокоить, – велен он Туи, пробегая мимо.

Он схватил наконечник шланга, установленного на крыше машины. Резиновый рукав разматывался позади него, пока он взбирался наверх, поливая крышу вокруг разлома. Собственный пот обжигал тело внутри костюма, отчего его действия стали медленными и бестолковыми. Он даже не мог предположить варианты распространения огня.

«Хаос, – думал он. – Огонь и чертов хаос».

Облака пара волнами выходили из отверстия в крыше над квартирой три восемьдесят пять.

– Вы там в порядке внутри? – крикнул Эллиот, все еще поливая крышу.

– Все чисто, – прокричал в ответ Войт.

– Все в порядке! – крикнула Васкиз. Ее голос звучал так, будто она улыбалась. – Не волнуйся, Франклин. Похоже, дело идет к концу.

Что-то заставило Эллиота повернуть голову. На перилах раскинулась лоснящаяся черная кошка. Она посмотрела на Эллиота и удовлетворенно зевнула, демонстрируя розовый язык и острые белые клыки.

Мурашки пробежали по его спине. Он ее где-то уже видел.

Эллиот повернулся. Огня больше не было.

– Перекройте воду, – крикнул Эллиот Войту и Васкиз.

Подошел Дварик, начальник четвертого батальона. Он остановился, чтобы почесать кошку под подбородком. Эллиот очень уважал Дварика, старого пожарного, который боролся с огнем с сороковых годов. Эллиот ожидал, что Дварик поможет, но он только спросил:

– Что думаешь, Франклин? Вторая бригада понадобится?

– Думаю, мы сбили пламя, шеф, – ответил Эллиот.

– Гражданские снаружи?

– Сейчас ведутся поисковые работы, – доложил Эллиот, как раз в тот момент, когда парень из пятнадцатой бригады сообщил, что в здании чисто.

– Потери? – спросил Дварик.

– Две квартиры, – ответил Войт с ноткой обвинения. – А этот чертов кот расцарапал меня до самых костей.

Рот Дварика скривился.

– Ущерб в основном от дыма и воды, – добавила Васкиз.

– Отличное решение – зайти с обеих сторон, – похвалил Дварик прежде, чем Эллиот смог что-то сказать. – Я проверил – на чердаке в противопожарных стенах есть дыры. Если бы вы стали действовать со стороны фасада, то могли потерять весь ряд квартир.

– Спасибо, шеф, – поблагодарил Эллиот.

На этот раз Войт промолчал.

– Веди своих на отдых, – велел Дварик. – А мы через несколько минут начнем спасение имущества.

Черная кошка спрыгнула с перил и принялась тереться о сапоги Эллиота, громко урча.

Из-за отчетов и столь позднего вызова Эллиот пришел домой позже обычного. Он добрался до дома около двух часов дня без задних ног. За всю ночь им не удалось поспать больше одного часа.

Когда он остановился на парадных ступенях, чтобы поднять газеты, что-то пролетело мимо его уха, гудя, как маленький пропеллер. Колибри. Она на несколько секунд зависла над Ритиной кормушкой и вскоре исчезла из поля зрения. Эллиот снял кормушку с крючка, чувствуя прилив вины за то, что позволил ей высохнуть. Он оглядел двор.

Трава завяла и пожелтела по краям. Эллиот зашел в дом и наполнил кормушку. Повесив ее на крышу крыльца, он вытащил разбрызгиватель и шланг. Давление воды было низким. Пока он вертел шланг, пытаясь достать до иссушенных краев газона, он заметил одного из черных котят, свернувшегося позади лилий рядом с вентилем. Котенок лежал и смотрел на него с полным равнодушием.

– Похоже, ты здорово проголодался, приятель, – подметил Эллиот.

Котенок настороженно поднялся, как будто хотел на него броситься.

– Что с вами такое, ребята? – спросил Эллиот. – Что вы там задумали?

Котенок не издал ни звука, но Эллиот видел, как вздымаются его ребра вместе с быстрым дыханием. Он отправился в дом и открыл банку тунца, вынес ее и поставил к кусту жимолости в конце ряда лилий. Черный котенок выглянул из тени широких листьев.

– Не бойся, – успокаивал Эллиот. – Можешь поесть.

Котенок смотрел на него, не двигаясь.

Усталость охватила Эллиота, как туман. Оставив котенка, он зашел в дом. Сил не осталось даже на душ, поэтому он просто рухнул в постель.

Сон, однако, был неспокойным. Ему снилось, что он борется с белым пламенем, которое, как кошка, прыгало с крыш и из окон на людей, оставляя на своем пути черные искореженные трупы.

Во вторник утром он снова позвонил в дом тестя. На этот раз трубку взяла Анни.

– Анни! – вскрикнул он. – Как у тебя дела, детка?

– Привет, папочка, – ответила она. – Здесь так здорово! Скоро пойдем с дедушкой на каток, а потом в магазин игрушек. Он обещал купить любой набор Барби, который я только пожелаю.

– Ты хочешь Барби? – переспросил Эллиот. Она всегда предпочитала поезда и бейсбольные карточки.

– Ну, коне-е-е-е-чно, – ответила Анни со знакомой интонацией. Совершенное подражание Рите, даже это растянутое «е», которое превращало одно слово в два. – Элизабет говорит, что если у меня будет Барби с пляжным домом, то я смогу прийти к ней в гости поиграть.

– А кто такая Элизабет? – удивился Эллиот.

– Ну, па-а-а-па, – протянула она.

Еще одна Ритина привычка, которая больше всего раздражала Эллиота. Услышав это от Анни, он стиснул зубы.

– Элизабет Лестерфилд.

Этот ее благоговейный тон раньше предназначался только для Нолана Райана.

– Она живет чуть дальше по улице, рядом с парком. У нее есть восемь сестренок Скиппер, пять Кенов и шестнадцать Барби.

Поначалу он не знал, что на это сказать.

– Здорово. Послушай, Анни, малышка. Хочешь, я приеду и свожу тебя в зоопарк…

– Мы с дедушкой вчера там были, – ответила она.

Он замешкался.

– Ну, тогда на аттракционы…

– Мы идем туда завтра, – сказала Анни. В трубке послышался чей-то голос. – Дедушка говорит, что нам пора. Пока, папуля.

– До свидания, родная. Люблю тебя, – добавил Эллиот, но в на другом конце уже раздались гудки.

После разговора с Анни он вышел, чтобы полить газон. Трава немного ожила, но все равно выглядела неухоженной. Пора косить.

Черный котенок лежал на том же месте под лилиями. Эллиот заглянул за куст жимолости – банка из-под тунца вылизана до блеска.

– Полагаю, ты изрядно изголодался, Хищник, – сказал он и взялся за шланг. – Дай мне включить воду и получишь еще одну банку. Как тебе предложение?

Котенок смотрел на него, не моргая и насторожив уши, но на этот раз не хорохорился.

– Я всегда жалел тех, кого жизнь потрепала, как собака, – сказал Эллиот, устанавливая разбрызгиватель. – Ой, наверное, правильнее будет выразиться «потрепала, как кошка». Но штука в том, что мы с тобой на одной стороне. Пытаемся упорядочить хаос. Как думаешь, Хищник?

Котенок принял львиную позу. Эллиот услышал тихое урчание.

Выдав Хищнику еще одну банку тунца, Эллиот зашел в дом и предпринял попытку разобраться на столе в пустой комнате на втором этаже, которая служила ему кабинетом. Двадцать минут спустя в одном из ящиков он нашел старый набор для оригами, который когда-то принадлежал Анни.

Все закончилось тем, что оставшийся день Эллиот мастерил кошек из маленьких квадратиков черной и серебряной бумаги.

Вечером Эллиот отправился проверить почту. На улице было тихо. Машины уже не появлялись, и большинство людей сидели по домам. Интересно, чем они занимались? Готовили ужин, читали газеты, смотрели телевизор? Эллиот смотрел на окна, яркие прямоугольники в летних сумерках, но не мог представить себя внутри. Та его счастливая часть жизни мигрировала в Даллас.

Разбрызгиватели все еще работали, чтобы воскресить иссушенный газон. Сверчки громко стрекотали. Никакой личной почты ему не пришло, но зато он нашел яркую открытку от магазина игрушек с приглашением на летную выставку. Если бы Анни была дома, они бы заехали туда завтра после ежеутреннего купания в Бартон-Спрингс, бассейне под открытым небом.

На бетонной стене моста появились свежие рисунки, странные шестиугольные символы. Эллиот забрался на стену возле почтовых ящиков и стал ждать, что будет дальше.

На этот раз белые собрались первыми.

Сначала он чуть было их не пропустил, потому что ящики частично загораживали водосток. Но кошки были там. С прошлого раза их позиции изменились.

Через минуту на свои места пришли и черные. Их передовая линия поредела, потому что теперь не хватало пешки. Хищник был самым худощавым из всех молодых кошек, самым маленьким. Он не признал Эллиота, просто смотрел прямо перед собой.

Шея Эллиота напряглась. Белые определенно превосходили черных. Белые пешки выглядели крупнее, и их было больше, хотя старшие фигуры на обеих сторонах казались примерно равными.

Пешка рядом с Хищником сделала свой первый ход. Это был крупный кот, хотя все еще подросток. Он стоял на Б3 и за два осторожных шага переместился вперед от границ неровного ряда.

Защитный ход? Или начало длинной игры?

Затем, привлеченная перспективой легкой добычи, кошка с рваным ухом прыгнула из белой шеренги.

Эллиот был так сосредоточен на кошках, что не заметил внедорожник, который сбил белую хищницу, отбросив ее тело в канаву.

Эллиот от неожиданности вскрикнул, но машина даже не сбавила скорость. К тому времени, когда водитель повернул за угол, остальные кошки исчезли. Эллиот подумал, что черная пешка попала под заднее колесо и упала в водосток.

Белая кошка тихо лежала на обочине, пока ветерок чуть колыхал ее белоснежный мех.

– Игра с самопожертвованием, – сказал он. – Твои приятели сделали опасный ход, Хищник.

Звук его голоса стих и растворился.

Эллиот медленно побрел назад через сумерки. Придя домой, он поднялся наверх и аккуратно расставил на отполированной тиковой поверхности стола своих кошек в две фаланги, лицом друг к другу.

В следующую смену Войт не вышел на работу по причине болезни. Смена закончилась настолько спокойно, насколько беспокойна была предыдущая. Поистине мирный день на Станции 12.

Эллиот погрузился в мысли. Перед последней сменой белые схватили черную пешку, после чего случился пожар в квартире с белой кошкой внутри. Вчера черные одержали победу, и на Станции-12 не было ни единого вызова.

Была ли здесь связь? Или у него воображение разыгралось?

Кошек в огне он точно не выдумал – Войт остался дома потому, что царапины на его горле загноились. Но кошки были везде. Те две, возможно, были просто испуганными питомцами. А что касается диких кошек возле водостоков… Что ж, в темноте и не такое почудится.

На станции было настолько тихо, что Туи уговорил Эллиота сыграть с ним в шахматы. Эллиоту нравились их игры, но с тех пор как началась история с кошками, черные и белые фигуры на доске вызывали беспокойство.

– Тебе придется что-то делать с Войтом, – сказал Туи, делая ход конем.

– Зачем? – автоматически спросил Эллиот, двигая пешку. – Он безнадежен. Ковбой. Ничто его не изменит.

– Да, если ты надерешь ему задницу, в следующий раз он ослушается твоих приказов, и вы оба окажетесь в полном дерьме.

Туи прав; Эллиот знал это. Но у него сейчас не было сил разбираться с Войтом. Все его мысли возвращались к Анни и Рите.

Да, у них с Ритой бывали разногласия, но ведь многие пары умеют справляться с подобными проблемами и жить дальше. Он был преданным, трудолюбивым мужем, всегда обеспечивал семью. А еще он много времени проводил с Анни: водил ее плавать, в детский музей, в походы и в природный центр. Он был хорошим отцом, занимался домом – что еще Рите нужно?

Он попытался подумать, в чем нуждалась Рита. Что он ей не дал? Но даже за десять ходов так и не смог разобраться.

– Где витают твои мысли? – с отвращением спросил Туи, взяв коня Эллиота. – Что с тобой творится в последнее время?

Эллиот ссутулился, затем выпрямил плечи, стараясь расслабиться.

– Рита забрала Анни и уехала в Даллас.

Туи оторвал взгляд от доски.

– Она вернется?

Эллиот пожал плечами.

– Печально слышать, – посочувствовал Туи и сделал ход ладьей.

Эллиот изучал позиции на доске, пытаясь сосредоточиться. Но вне зависимости от игры, Туи взял ферзя за три хода.

Когда он вечером позвонил в Даллас, трубку взяла Рита. Ее голос был наигранно радостным. Он познакомился с этой интонацией на вечеринках, где она чувствовала себя не в своей тарелке, как, например, в тот раз, когда они отправились на барбекю к Туи. Вероятно, голос Эллиота звучал одинаково «веселым», когда ему приходилось ходить на премьеры балета.

– Привет, – поздоровался он. – Это я.

Пауза.

– О.

– Как дела?

Глупый вопрос. Но это все, что он смог выдавить.

– Нормально, – ответила она.

– Вот и замечательно. Слушай, я хотел спросить…

– Хочешь сказать, что наконец-то решил поговорить со мной? Чудеса, да и только.

– Ты же поняла смысл? Можешь и ответить.

Эллиот услышал, как Рита вздохнула, и представил дрожащие пальцы возле трубки. Он никогда не разговаривал грубо, потому что она этого не выносила, но сейчас терпения уже не осталось.

Рита еще раз вздохнула.

– Смысл в том, – отчетливо сказала она, – что ты звонил… сколько раз? Раз десять, чтобы поговорить с Анной. И ни разу не попросил к телефону меня.

– А что мне говорить? – удивился Эллиот. – Ты не слушала меня, даже находясь со мной в одной комнате. Я не думал, что ты изменила свое мнение с тех пор, как уехала в Даллас.

– Что ты имеешь в виду? Как не слушала?

– Так и не слушала. Я столько раз просил тебя не уезжать, а ты послала меня к черту.

– Я…

– И не трудись объяснять, что ты уехала только для того, чтобы Анни могла посещать уроки танцев. У тебя просто кишка тонка признаться, что ты хотела меня бросить.

На этот раз пауза затянулась.

– Может, я не хочу уходить, – ответила Рита. Ее голос был тихий и напуганный.

Эллиот зажмурил глаза.

– Тогда чего же ты хочешь, Рита? Я пытался понять это восемь лет и до сих пор не понял. Так скажи мне, Бога ради!

– Я только что сказала, – ответила она. – Нас нет уже две недели, и это первый раз, когда ты позвонил мне. Это тебе о чем-то говорит, Эллиот?

– Что…

– Черт, Эллиот, я не хочу быть невидимкой! Я слишком много прошу?

– Я…

Он услышал резкие гудки, когда она бросила трубку.

В эту ночь он не смог заснуть. Он постоянно слышал тихие шаги на крыше над кроватью: тихие передвижения, легкие скольжения и иногда прыжки. Кошачьи маневры.

Через некоторое время он мог их даже представить – грациозный, смертоносный балет, отрабатывающий ритуальные боевые упражнения. Они не знали усталости; звуки атак не смолкали. Он был уверен, что начал отличать звуки Хищника от других.

Он лежал в темноте, пока видения танцев стали настолько отчетливыми, что Эллиот не смог сказать, сон это или явь.

В конечном счете ему пришлось взять подушку и отправиться спать вниз на диван.

Эллиот бродил по станции после работы, надеясь поменяться с кем-нибудь сменами, чтобы освободить все выходные.

Сначала он не мог найти желающих – у всех уже были планы. А потом капитан проверил расписание и выяснил, что у Эллиота выходной на День Труда.

– Мы с семьей собираемся. Родители очень хотят, чтобы мы все приехали, – сказал капитан. – Я выйду в твою смену, если ты заменишь меня на День Труда.

Это была паршивая сделка, но Эллиот все равно согласился. К четвергу по станции расползлись слухи, что у него на выходные большие надежды.

В пятницу утром он тщательно побрился. Пока он стоял перед зеркалом в захудалой ванной станции, весь покрытый пенкой для бритья, он думал над Ритиными словами.

По ее тону он сделал вывод, что ей нужно больше внимания. И в самом деле, они с Анни проводили гораздо больше времени, чем с Ритой или втроем.

Тогда почему она никуда не ходила вместе с ними? Он порезался бритвой и вздрогнул. Да потому, что они с Анни любили проводить время на улице, а Рита то и дело жаловалась и ныла, что хочет домой. Он понял, что они с Анни постепенно стали заговорщиками. Они все еще приглашали Риту поплавать вместе или поиграть в волейбол в парке, но все эти приглашения звучали для нее не очень-то соблазнительно.

Он смыл остатки пены с лица и взглянул на свое отражение.

Он любил что-то делать. Для него взобраться на Энчантед-Рок было весельем. Рита же предпочитала иные развлечения – сходить на художественный фильм, где можно сидеть в кондиционированном зале в темноте и пить причудливую минеральную воду.

Мог ли он пойти на уступку ради ее развлечения? Никогда. Да он и не хотел отвечать за ее развлечения. Вот почему нельзя жить по-своему? Анни ведь может, а ей всего семь лет.

Петерсон, проходя мимо открытой двери, заметил, как он стоит перед зеркалом.

– Эй, Франклин, да ты еще красавчик! Правильно, нужно прихорошиться, если хочешь затащить цыпочку в кровать. Эй, ребята, ну разве он не хорош?

– Да что ты знаешь о красоте, Петерсон? – крикнул в ответ Туи. – Твоя мама рассказывала, что в детстве тебя покусала страшная змея, и ты так и не оправился.

Все разговорились вокруг, даже тихоня Васкиз. Они спорили, повезет Эллиоту или нет, и подшучивали, что на самом деле он собирается провести выходные с женой.

Эллиот сумел посмеяться над этим. Если бы он обращал внимание на их шуточки, они бы никогда не закончились.

Однако вся эта ситуация заставила его задуматься. Почему Рита настолько безрассудная?

Вечером он забронировал билеты на бейсбол, после чего зашел в круглосуточный магазин за сухим кормом и дюжиной банок тунца.

Он открыл рыбу, взял коробку кошачьего корма и огромную миску из кабинета – одна из Анниных мисок для кукурузных хлопьев. Мысли о дочери снова ужалили сердце. Хищника за лилиями не оказалось.

– Хищник? – позвал Эллиот.

Он услышал урчащий звук и обернулся. Хищник развалился над крыльцом на навесе рядом с кормушкой для колибри.

– За птичками приглядываешь, а, приятель? Лучше спускайся и поешь.

Он поставил тунца за кустом жимолости и открыл коробку с кормом. Хищник мягко спрыгнул на траву и пристально посмотрел на Эллиота.

– Я на пару дней уезжаю в Даллас, дружище, – сообщил он. – Прости за сухой корм. – Он щедро сыпанул корма в миску для хлопьев, поставил ее рядом с тунцом и отошел в сторону. – Я вернусь, и ты получишь тунца.

Хищник медленно подошел к кусту, все еще внимательно глядя на Эллиота.

– Мне нужно повидать с моей малышкой, – объяснил Эллиот. – Я достал билеты на бейсбол – на «Рейнджеров». Анни понравится. Во всяком случае она всегда любила бейсбол.

Хищник принялся за еду, навострив уши, будто внимательно слушал.

– Жаль, что Райан больше не подающий, – продолжал Эллиот. – Иначе Анни не смогла бы устоять. Он ее герой. Правда в последнее время она изменилась. Ну, ты понимаешь – с тех пор, как они уехали в Даллас.

Хищник жадно поглощал тунца, кивая над миской головой.

– Так что, Хищник, сегодня вы надерете кошкам хвосты? Хорошие парни одержат победу?

Уши котенка шевельнулись.

– Отпустит Рита дочку со мной на игру? – тихо спросил Эллиот. – Мы придем к согласию?

Роджер Уоллер и его жена владели самым вычурным домом в Хайленд-Парке. Эллиот почувствовал смущение, когда вечером припарковал там свою развалюху. Дороги в Далласе были забиты, хотя времени было почти восемь часов.

Сомневаясь в гостеприимстве, он оставил сумку в машине и подошел к двери. Когда он нажал на звонок, колокольчики прозвонили два такта из «Колоколов Святой Марии».

Дверь открыла Анни.

– Папочка! – завизжала она и бросилась к нему.

Довольный Эллиот схватил ее на руки.

– Как поживает моя девочка? – спросил он, и не успела она ответить, как он добавил: – Как же я соскучился!

Она уткнулась ему в плечо и удовлетворенно вздохнула.

– Я тоже, папочка.

Затем она выскользнула из объятий.

– Пойдем, я покажу тебе Барби, – позвала она и за руку потащила его в дом.

– Пойдем, – ответил он. – Дай мне минутку. Мне нужно поговорить с мамой.

Она остановилась и озадаченно посмотрела на него.

– Но…

– Только минутку, малышка Анни, – обещал Эллиот.

В дверях появился Роджер Уоллер.

– Эллиот, – поздоровался он, протягивая руку.

– Добрый вечер, сэр, – ответил Эллиот, пожимая руку. – Я как раз объяснял Анни, что должен поговорить с Ритой, прежде чем смогу посмотреть ее Барби.

– Боюсь, Риты сейчас нет дома, – сообщил Роджер.

– У нее свидание, – выпалила Анни.

Роджер хмуро глянул на Анни.

– Анна, не выдумывай. Беги наверх и поиграй. Папа скоро придет к тебе.

Анни без возражений отправилась наверх, что удивило Эллиота. Она остановилась наверху лестницы и громко прошептала:

– Скорее, папочка.

– Хорошо, малышка, – пообещал он и посмотрел на тестя.

Роджер пригласил Эллиота в кабинет.

– Давай выпьем кофе, Эллиот. Нам нужно поговорить.

На ночь Эллиот остановился в ближайшем отеле – «Марриотте», где заплатил за номер 120 долларов. Роджер сразу согласился, узнав об идее взять Анни на бейсбол. Удивительно, но Роджер на этом не остановился: он заявил, что Анни, наверняка, захочет остаться с отцом в субботу и снова пойти на аттракционы.

Когда Эллиот упомянул, что на игру у него три билета, а не два, Роджер сказал:

– Чудесно. Я, конечно, не могу говорить за Риту, но я думаю, что ты поздновато решил действовать. Она как раз пошла на игру со своим старым другом из университета. Я полагаю, она пытается убедиться, что на тебе свет клином не сошелся.

Растерянный Эллиот промямлил:

– Спасибо, сэр.

– Не за что, – ответил тесть. – Я передам Рите, что ты взял Анну. Приходи завтра на обед – ты сам сможешь пригласить Риту на игру.

Так Эллиот и сделал. Теперь, сидя за столом с льняной скатертью тещи, он жалел, что не пригласил Риту и Анни в ресторан.

Мэриан как раз разложила по тарелкам креветочный салат в половинках авокадо, кресс-салат и небольшие горячие сырные галеты.

Эллиот пытался наколоть авокадо, чтобы порезать ножом, но кусок скользил по тарелке, пока не оказался в опасной близости от края. Он уже представил липкое пятно, которое останется на белоснежной скатерти Мэриан. Вместо авокадо он решил съесть зелень. Эллиот бросил взгляд на жену.

Ее волосы были невероятно красивого темно-рыжего цвета, а кожа бледной и совершенной. Сегодня под ее глазами появились синяки, а уголки губ то и дело опускались. Когда они впервые встретились, этот вид трагической уязвимости привел его к абсурдным ухаживаниям. И почему сейчас он чувствовал только раздражение?

Эллиот так и промучился весь обед за столом Мэриан, а Рита отказалась идти на бейсбол.

Игра оказалась не плохой, а Анни не так уж изменилась, чтобы не получить от нее удовольствия. Что касается Эллиота, для него существовало мало вещей более прекрасных, чем живой бейсбол. День был чертовски близок к совершенству: болельщики оставались на подъеме, а «Рейнджеры» выигрывали.

В дочери, однако, небольшие изменения все-таки произошли. Во-первых, она надела платье. Это был простой красный сарафан, но туфельки на плоской подошве прекрасно с ним сочетались. А еще у нее появилась сумочка.

Зачем, черт побери, ей сумочка? Раньше она довольствовалась карманами. Одна из домашних обязанностей Эллиота заключалась в опустошении карманов дочери перед стиркой – обязанность, которая появилась у него с тех пор, как Рита наткнулась на живого садового ужа в кармане вельветовых брюк. Это случилось после охоты за окаменелостями на Шоул-Крик. Когда он поднялся в комнату Анни, чтобы утешить, она призналась, что отвлеклась на трилобита и просто засунула змею в карман и забыла.

Она подняла на него облачно-серые глаза и спросила:

– Почему она так злится на меня, папочка? Это всего лишь ужик.

Но он находился в центре, видя ситуацию с двух сторон: как испугалась Рита, найдя в корзине для белья живую змею, и каким безосновательным этот страх выглядел для Анни.

Теперь он был чужаком, не зная, что чувствуют жена и дочь. И ему это не нравилось.

Анни следила за игрой даже больше, чем Эллиот. Она вскакивала с места, делала волну вместе со всеми, оставляя его в одиночестве среди подпрыгивающих тел.

Он уговорил Риту сходить с ним поужинать после того, как Анни отправилась спать. По совету Роджера они пошли в дорогой итальянский ресторан с чересчур романтической атмосферой.

Эллиот заказал креветки скампи, а Рита – пасту с баклажанами и грибами. Он наблюдал за знакомыми ему манерами: она сложила пополам салфетку, прежде чем положить на колени; коснулась вина верхней губой, когда официант налил бокал на пробу. Он смотрел на нее, помня о каждой детали ее внешности, и думал: «Я ужинаю со своей бывшей женой».

Эта мысль приводила его в полное смятение, как в то время, когда он попал под обломки в небоскребе во время пожара, не понимая, где верх, а где низ.

– Я хочу, чтобы вы с Анни вернулись домой, – выпалил Эллиот, боясь, что сделал ошибку.

– По крайней мере, ты сказал «вы с Анни», – заметила она. – Полагаю, что должна быть благодарна.

Он вздохнул и был рад, что в тот момент официант принес их салаты.

Когда официант ушел, он сказал осторожно:

– Я пытаюсь понять, почему ты решила уйти. Но я хочу, чтобы наша семья снова была вместе. Прости, если сказал что-то не то.

– Я не могу вернуться домой, пока не пойму, что это правильный выбор.

– Почему нет? – спросил он. – Почему мы не можем вместе разобраться с этим? Толку было бы больше, разве нет?

Она покачала головой. Огонь свечей золотил ее волосы до цвета тлеющих угольков, и на секунду он увидел ее как прекрасную незнакомку.

– Я не могу, Эллиот, – возразила жена. – Разве ты не видишь – у меня не хватит мужества уйти снова. Так что я не вернусь, пока не пойму, что для меня это лучший выход.

– А что лучше для Анни? – спросил он.

Она спокойно посмотрела на него.

– Вот прекрасный пример, почему мне трудно с тобой разговаривать, Эллиот, – сказала она. – Ты такой самодостаточный, что, кажется, ничего тебя не волнует. Ничто не для тебя не имеет большого значения – возможно, за исключением Анни. Но точно не я. Это одна из причин, почему я ушла – я больше не могла обманывать себя, что между нами еще что-то осталось.

– Не части. Зачем столько слов? – Эллиот слабо улыбнулся.

Это была старая шутка, еще из тех времен, когда они познакомились, и он помогал ей с физикой.

– Помнишь, – спросила она, – как мы ходили завтракать после занятий? Мы сидели часами в кафе и не могли наговориться.

Он кивнул.

– Что случилось? Куда ушло это горячее желание делить себя со мной? Я бы очень хотела знать, Эллиот.

Он задумался, пытаясь отыскать ответ, который бы ее удовлетворил.

– Это… Мне кажется, это случилось потому, что твоя жизнь так отдались от моей… что теперь даже глупо все это объяснять.

Рита серьезно кивнула.

– В твоих словах был бы смысл, если бы я представляла, какова на самом деле твоя жизнь.

– Что?

Он почувствовал, как разгорелась в груди старая обида. Она говорила на тайном языке женщин, который всегда заставлял его чувствовать, будто она видела мир в другом измерении – в том измерении, которое ему постичь не дано. Это было как разница между черно-белым зрением и цветным. Если ты не различаешь цвета, ты никогда не поймешь, о чем говорит человек, который их видит. Даже если очень стараться.

Официант принес заказ, и Эллиот попробовал креветку. На вкус как клейстер.

– Ты уходишь на работу, – принялась объяснять Рита, – а когда возвращаешься домой, появляется ощущение, что эти двадцать четыре часа вычеркнули из твоей жизни. Да, ты можешь рассказать мне что-то о делах на станции, например, как Лоеттнер пытался подставить тебя перед капитаном, но ты никогда не рассказываешь ничего реального. Если бы я не узнала вмятину в каске в новостях в прошлом месяце, то так бы и не знала, что тебя лечили от отравления дымом.

Несправедливость упрека кольнула его с такой силой, что он закашлялся.

– Моя работа не всегда приятная и красивая, Рита. Я не расхаживаю по деловым обедам в рестораны. Чего ты хочешь? Чтобы я возвращался домой и вновь переживал весь этот хаос и грязь, с которым вынужден сражаться в силу профессии?

– Какой хаос? Я понятия не имею, что значит тушить огонь, – возмутилась она. – И это только один из примеров, Эллиот. Ты держишь между нами слишком большую дистанцию.

Он заглянул ей в глаза.

– Ты уверена, что это я держу дистанцию, Рита? Если дистанция в нашем браке и существует, это частично потому, что тебя все устраивает.

– Не стоит…

– И я чертовски уверен, что нашему браку не станет лучше, если я начну тащить всю тяжесть своей работы в дом. Поверь мне, тебе не захочется слушать это. Ладно, Рита, как ты себе это представляешь? Родная, сегодня утром я вынес из обгоревшего разрушенного дома троих мертвых подростков. Их кожа сгорела так сильно, что они выглядели как куски сырого мяса, обугленного по краям. А как прошел твой день, любовь моя?

Пальцы Риты задрожали. Она опустила голову, и Эллиот больше не видел ее глаз.

– Прекрасный застольный разговор, не правда же?

Рита бросила вилку.

– Я хочу домой, – заявила она.

Рита не разговаривала всю дорогу до дома. Ее молчание витало над ним, как жар горящего здания, которое вот-вот вспыхнет.

После того как он вернулся из Далласа, он принялся записывать поединки кошек в блокнот на пружине, который выбрал из всего многообразия школьных товаров. Вид всех этих тетрадок его угнетал. Рита уже наверняка записала Анни в одну из престижных частных школ Далласа.

Теперь он без труда мог различать кошек среди двух групп. Черный ферзь представлял собой крупную беременную кошку с зелеными глазами и длинной шерстью; черный слон был самцом, похожим на миниатюрную пантеру, с лоснящейся темной шерстью и аккуратными закругленными ушами, почти полностью прижатыми к голове. Знакомство с кошками облегчало понимание тактики.

Он принес со станции одну из больших карт с расчерченной сеткой территории двенадцатой части и расставил своих кошек-оригами в местах пожаров. Когда пожар брал над ними верх, Эллиот помечал место серебряной кошкой; когда им удавалось погасить огонь – он использовал черную. За несколько дней карта приобрела вид боевого построения.

Теперь он понял, что на самом деле они не играли в шахматы. Об этой игре напоминал лишь один нюанс – ритуализированное сражение. Но он мог использовать шахматы за модель, чтобы понять значение их конфликта. Эта карта поможет постичь их стратегию и в будущем предсказать следующий ход.

Сначала он отслеживал только активность пожаров после кошачьих боев на своей станции, но через неделю понял, что нужно учитывать пожары во всем городе.

Осталось сделать только одно: принести домой карты других станций и запастись бумагой для оригами.

Эллиот ужинал на крыльце, потому что стол был покрыт картами. Он предложил недоеденный гамбургер Хищнику, который растянулся под любимом Ритиным лилейником. Хищник вежливо понюхал угощение, но отказался. В лучах солнечного света его черная шерсть приобретала темно-синий оттенок. За последние недели он сильно подрос и больше не выглядел как котенок.

– Я не обижаюсь, – сказал Эллиот. – Нужно планировать покупки, вместо того чтобы есть эту гадость.

Но позже он так и не смог заставить себя составить список продуктов, а в последний раз, когда он отправился в магазин, поймал себя на том, что стоит в овощном отделе, пристально глядя на горы зеленого салата.

Темноглазая молодая женщина с ребенком в переноске на груди обеспокоенно на него смотрела.

– Сэр, с вами все в порядке? – спросила она встревоженным голосом.

Он поблагодарил ее и отпрянул, оставив наполовину заполненную тележку.

Поскольку Хищник отказался от гамбургера, Эллиот выкинул его в мусорное ведро, которое уже запахло. Он отнес мусорный пакет к обочине и оставил у дороги. Мусорные баки так долго оставались без присмотра, что кто-то их украл.

Стук в дверь разбудил его на следующее утро в шесть утра. Эллиот встал с дивана, на котором спал в последнее время, и потер лицо рукой. Стук раздался снова, на этот раз более настойчиво. Он открыл дверь в одних трусах.

Это был сосед через дорогу – как его звали? – профессор из университета, который водил «Сааб». Британец, чей акцент Рита всегда находила очаровательным. Скорее всего, он пришел жаловаться насчет газона.

Эллиот оставил попытки вспомнить его имя и начал диалог:

– Да?

– О, – радостно воскликнул сосед, – простите, что разбудил, но эти чертовы кошки снова рылись в помойке. – Он махнул рукой в сторону улицы. – Утром они раскидали ваш мусор по всей дороге. Пора бы уже их отловить и усыпить.

Эллиот сошел с крыльца и посмотрел на дорогу. Мешок был разорван с одной стороны, а мусор раскидан по всей проезжей части и вдоль водостоков. Вероятно, возмездие белых за то, что он кормит одного из их соперников.

Или они затеяли игру на безопасной территории черных.

– Вы видели кошек? Какого они были цвета?

– Нет, но уверен, что это были кошки. Собаки просто опрокидывают мешки, но если пакеты порваны, то это кошачьих лап дело. Их тут десятки слоняются.

– Да, я знаю. Две разные стаи. Они либо совершенно черные, либо полностью белые. Вот что странно.

Мужчина фальшиво рассмеялся.

– Вовсе не странно. В действительности они все из одной стаи. А на основании доминантных и рецессивных генов, отвечающих за окраску, если кошка не белая, то, значит, черная.

– Не понял, – сказал Эллиот.

– Это как двойное отрицание, – ответил сосед. – Если геном сообщает телу, что шерсть должна быть белой, тогда она будет белой. Но если код повторяет требование дважды, тогда уже включенный белый снова отключается. И вуаля! Черная кошка. Прекрасно приспособленная для того, чтобы перебегать дорогу перед врагом, или летать на метле, в зависимости от вашего вкуса.

– Почти как два минуса, которые дают плюс, – подметил Эллиот. – Вы это имеете в виду?

Сосед – этот лживый обольститель чужих жен – выглядел озадаченно.

– Ну, не совсем так… – начал он.

– Ладно, – перебил Эллиот. – Я разберусь.

Эллиот вернулся в дом.

– Подождите… А вы мусор не хотите собрать? – спросил сосед.

Эллиот захлопнул дверь, не ответив.

Тем вечером черный ферзь вернулся, приведя с собой новый помет пешек, и Хищник занял место ладьи.

Карта пожаров покрылась кошками-оригами. Их бумажные тела составляли сложный узор на сетке городских домов. Он не сомневался, что белые кошки выигрывали – пожары вспыхивали по всему городу из-за поджогов или случайных возгораний. А победа черных дарила временное спокойствие. И только после внезапного прекращения ужасных наводнений в Сан-Антонио в середине августа он понял, что сражения кошек были также связаны с более крупными, более значительными событиями.

Эллиот везде брал с собой блокнот, записывая новости, которые слышал или читал, и пытался сопоставить кошачий конфликт с внешними событиями. Да, схема крайне хитра, но она была очевидна для всякого, кто внимательно за ней следил.

Туи заметил блокнот и начал донимать расспросами, почему он вечно сидит над этими записями и больше не играет в шахматы и волейбол.

Эллиот не собирался обсуждать с ним свое открытие. Он доверял Туи, но в мире существовало слишком много хаотичных сил, чтобы раскрывать карты раньше времени. Перед ним открывались свидетельства вечного сражения: черные и белые шахматные фигуры, черные и белые шестиугольники на волейбольном мяче, черно-белая плитка на полу станции.

Он вносил в блокнот все свои наблюдения. После той партии, которая стоила белым второй ладьи, в Мехико наконец-то поймали трех мужчин, причастных к убийству в магазинах йогуртов. Когда белые отомстили, взяв черного слона, мексиканские власти отказались соблюдать американский закон об экстрадиции осужденных преступников.

Когда белые воспользовались преимуществом и напали на черного ферзя в короткой схватке, комитет отклонил предложение министра здравоохранения. Потом черные атаковали и красиво взяли оставшегося белого коня. И тогда была представлена компромиссная программа. Комитет проголосовал «за», и через неделю закон был принят.

И это еще не все: шестеро альпинистов погибли в лавине на итальянской стороне Альп; начался всплеск насилия в Восточном Остине; разгорелись лесные пожары в Калифорнии. После побед черных полицейский департамент объявил о том, что между бандами в Остине заключено перемирие, а шестнадцать объявленных погибшими подростков-туристов были спасены из горящего леса.

Рябь событий расходились от его дома и жизни огромными кругами.

Эллиот купил пятидесятифунтовую упаковку кошачьего корма и принялся кормить всю стаю черных кошек. Его дом стал их безопасной землей, и он никогда не видел поблизости белых. Он построил за гаражом приют для черных кошек, полагая, что если они будут питаться лучше, чем соперники, то и выигрывать станут чаще. И каким-то образом их победа была связана с его собственной: отвоевать Риту, вернуть ее и снова стать семьей.

Пока что преимущество было крайне незначительным – большинство диких кошек являлись хорошими охотниками… Но придет зима…

На третью неделю августа он задумался, что произойдет, если он сам вмешается в сражение.

В следующую смену они стали запасной бригадой, которая отправилась в четырехквартирный дом в Дав-Спрингс. Когда они добрались, дым и языки пламени уже бушевали, но предыдущей ночью черные выиграли, поэтому Эллиот особо не переживал.

Старшим был Антонио Гарца.

– Есть пропавшие, – крикнул он им, прежде чем их машина остановилась. – Ищите и спасайте – шевелитесь!

Эллиот и Войт побежали к зданию. Гарца отправил остальных протянуть дополнительный рукав на второй этаж. Они направлялись прямо в огонь.

– Видал? Гарца не тряпка, – поддразнил Войт. – Он сразу прижмет это адское пламя.

– Это здание построено с соблюдением требований, – заявил Эллиот. – Чуешь разницу?

– Да-да, конечно. Для тряпки всегда есть разница.

Эллиот ждал возможности хорошенько поддать Войту и спросить потом, кого он назвал тряпкой. Сейчас на это нет времени. Но позже…

Они ворвались на второй этаж.

В квартире было полно дыма. Даже в кислородной маске Эллиот чувствовал гарь и копоть и ни черта не видел.

От жары его бросило в пот. Квартира полыхала, как в аду, но внутри было подозрительно тихо. Единственным звуком, что доносился до его ушей, было собственное дыхание и звук воздуха, поступающего через маску.

Эллиот провел три года во вспомогательной команде, прежде чем его повысили. Он всегда проводил поисково-спасательные работы, как учили в книгах, крадясь вдоль стены, касаясь ее правой рукой и ощупывая пространство левой, не пропуская ни одной двери и ни одного отверстия. Кислорода хватит на пятнадцать минут. Далее придется возвращаться тем же утомительным способом, как и заходил. Уберешь руку от стены – заблудишься, а если заблудишься – умрешь.

В квартире становилось все жарче; воздух обжигал даже через защитный костюм. Такое ощущение, что его форменную футболку гладят раскаленным утюгом прямо на нем.

Проблема заключалась в том, что он не знал, когда жарко превратится в слишком жарко. Огненный хаос включал в себя множество факторов.

Скорее всего, пришла пора выбираться, но кислорода оставалось еще на несколько минут. Однако Гарца сказал, что есть пропавшие, а у него не было желания доставать из-под обломков обугленные останки или нетронутые огнем тела.

В столь густом дыму Эллиот ни в чем не мог быть уверенным, но ему казалось, что он находился в одной из спальных, когда наткнулся на шкаф. Зазоры в дверцах были заложены одеялом, и края его обуглились.

Эллиот забил огонь на одеяле и резко дернул дверцу. В течение секунды, пока дым не заполнил шкаф, он успел все разглядеть. Внутри, прижавшись к стенке шкафа, плакал ребенок лет восьми.

Эллиот схватил девочку, прижал ее лицо к своей груди и, пригнувшись, поспешил обратно, держась за стену левой рукой. Он взялся за рацию:

– Машина 12, нашел пострадавшую, выхожу. Требуется «скорая».

Девочка сильно кашляла и мучилась, повышая тем самым уровень адреналина в крови Эллиота. Сигнал оповестил его, что кислорода осталось на четыре минуты. Ему казалось, что он двигался на пределе возможностей, но адреналин придал ему сил.

И вскоре он увидел дверь.

Эллиот сильнее сжал ребенка и побежал, все еще нагибаясь как можно ниже, чтобы уберечь девочку от едкого дыма. Он сбежал по лестнице, пронесся мимо пожарных рукавов и бережно уложил ее на траву.

Девочка все еще кашляла, так что Эллиот понял, что она в нормальном состоянии. Подбежал парень из двадцатой бригады и прижал к ее лицу кислородную маску. Ребенок открыл глаза.

– Ты можешь дышать? – спросил парень. – Что у тебя болит?

Ее лицо было покрыто слоем копоти, и она с трудом дышала.

– Как тебя зовут? Ты здесь живешь?

Сигнал маски Эллиота перестал жужжать. Кислород закончился. Он склонился над ребенком и снял шлем. Девочка схватила его за руку и оттолкнула в сторону кислородную маску.

– Я думала, – выдохнула она, – что сгорю.

Она так сильно кашляла, что на глазах выступали слезы и смешивались с грязью на лице. Пожарный снова надел на нее маску, и на этот раз она ее не оттолкнула.

– Я слышала… приближение огня, – рассказывала она Эллиоту приглушенным за маской голосом. – Я звала и звала, но никто не приходил…

Он снял перчатки и взял ее за руку. Ее пальцы были ледяными из-за пережитого шока, но хватка – невероятно сильной.

– Я пришел, – ответил Эллиот. – Мы вытащили тебя. Теперь ты в безопасности.

И тогда он увидел Хищника. Тот залез на кислородный мешок и глядел на них с самодовольным видом.

За двенадцать лет службы в департаменте Эллиот ни разу не спасал из огня человека. Домашних животных – конечно, трупы – да, но живых людей – никогда. После появления пожарной тревоги, большинство людей просыпались и успевали выбраться из дома, прежде чем огонь становился опасным. Либо так, либо пожарные уже выносили мертвое тело.

Эта девочка оказалась умной и везучей. Достаточно умной, чтобы спрятаться в шкафу, когда не сумела выбраться из дома, и ей повезло, что они вовремя ее нашли. Но ребята говорили, что в этом заслуга Эллиота, и считали, что он должен требовать награду.

Когда закончилась смена, вся бригада настаивала отпраздновать событие. В итоге они отправились в бар на Бартон-Спрингс-Роуд, уселись всей своей шумной командой за полукруглой барной стойкой и по очереди покупали Эллиоту шоты импортной текилы.

Даже шеф Эдвардс заглянул и заказал всем по выпивке.

– Тост, – воскликнул он, поднимая бутылку с пивом в направлении Эллиота. – Франклин, не всем выпадает шанс показать себя. Сегодня ты продемонстрировал свою храбрость. Так что за Эллиота! За хладнокровного парня!

Все принялись кричать и хлопать Эллиота по спине. После пятого шота чувствительность в его горле исчезла, и пить стало легче.

Около четырех часов администратор бара подошла к ним и попросила немного успокоиться, потому что они мешали другим посетителям. В четыре тридцать она их выставила. Немного поворчав, все разошлись по домам.

Все, кроме Эллиота и Туи. Чтобы сесть за руль, Эллиоту нужно протрезветь.

– Скажи, Туи, ты не замечал в последнее время кошек?

– Ты о чем? – Туи складывал на столе из спичек бревенчатый домик с такой скрупулезностью, что стены казались выстроенными механически, а не вручную.

– На вызовах, – ответил Эллиот. Голос его звучал глухо и отдаленно. – На каждом пожаре были кошки. Черные и белые. И сегодня тоже.

– Да, я видел кошек. Они повсюду. А что в этом странного?

– Да то, что там всегда одни и те же кошки, Туи. Эти черные кошки, как силы порядка, всегда крутятся поблизости, когда мы хорошо справляемся. Или как сегодня, когда я вынес ребенка. А белые кошки – силы хаоса, всегда появляются на пожарах, которые нам не по плечу…

– Кошки хаоса, говоришь?

Туи так сильно рассмеялся, что на его лбу выступил пот. Когда Эллиот не присоединился к веселью, Туи постепенно взял себя в руки и оценивающе посмотрел на приятеля.

– Ты пьян, дружище. Пьян в стельку.

– Но, Туи, ты же сам сказал, что видел их. А помнишь белую кошку, которая расцарапала Войта? Она вышла из горящей квартиры…

– Ну и что? Кошки, они повсюду, – повторил он. – Да и я не против той животины, что желает подпортить Войту жизнь.

Официантка принесла гамбургеры.

– Перекуси, – велел Туи, – пока не начал снова нести эту чушь. У меня так котофобия начнется, мистер Герой.

К вечеру у Эллиота разыгралось жуткое похмелье, но он обещал Анни позвонить и выслушать ее рассказ об уроках танцев. Он не знал, как рассказать о сегодняшнем происшествии, чтобы не хвастаться, так что промолчал и просто слушал болтовню об Элизабет Лестерфилд, новой пачке для уроков балета, всех этих Барби, которых купил ей Роджер, и о том, как мама сказала, что они с Элизабет пойдут в одну школу.

– А ты не хочешь вернуться в школу в Остин? – спросил Эллиот, прежде чем она смогла остановиться. Затем добавил: – Нет, не отвечай, малышка. Я поговорю об этом с твоей мамой.

– Хорошо. Только, папочка…

– Да? – Вспышка надежды почти парализовала его. Может быть, она все-таки хотела вернуться домой.

– Ты не мог бы называть меня «Анна»?

– Конечно, милая, – выдавил Эллиот. Ему пришлось прокашляться. – Как скажешь.

– Тогда Анна, пожалуйста, – еще раз попросила она. Каждый звук ее голоса выворачивал душу наизнанку. – «Анна» звучит более величаво. Как думаешь?

Она вырастет такой же, как Рита – падкой на вещи и жаждущей внимания. Он понял это в четверг по дороге на работу. Эллиот упустил шанс помириться с Ритой, и эта неудача теперь испортит Анни. Она вырастет, покоробленная куклами Барби. Барби и бесконечными наставлениями Уоллеров о необходимости быть хрупкой и хорошенькой, а не самодостаточной и сильной.

Эллиот приехал на работу около половины двенадцатого и не смог вовремя сменить Дурхама, однако никто и не жаловался.

На этой неделе готовил Туи. Он сделал свои знаменитые красные бобы с рисом, так что все обедали вместе. Разговоры крутились вокруг спасения девочки и предстоящей награды. Васкиз вырезала из газеты статью с фотографией, на которой он склонился над маленькой девочкой, сжимая ее руку. Она даже приклеила эту статью на кусочек картона и заламинировала.

Васкиз предложила ее Эллиоту со словами:

– Для твоего альбома, Франклин.

Он был тронут и смущен.

– Спасибо. – Он не мог придумать, что сказать, но Васкиз, похоже, и не возражала.

– Ну что, лейтенант, – обратился Петерсон с легкой ноткой сарказма. – Каково быть героем?

Эллиот пожал плечами и уткнулся в бобы. Даже стряпня Туи его не привлекала. Ничто его больше не радовало.

– Поговори с нами, дружище, – просил Петерсон. – Скажи нам, каково чувствовать себя героем – спасти ребенка и знать, что она будет жить благодаря тебе?

Эллиот оглядел товарищей за столом, надеясь на помощь. Все смотрели на него, ожидая его слов. Даже Туи. Эллиот прочистил горло.

– Это странно.

– Странно быть героем? – удивился Петерсон. – Да ладно, лейтенант!

Все молчали и ждали.

– Она сказала, что слышала, как приближается огонь. Она звала на помощь, но никто не пришел. Я все думаю… – Он взял паузу и оглядел стихших коллег. – Я все думаю, как просто все могло пойти по-другому. У меня кончался кислород – а что, если бы я повернул назад чуть раньше? Что, если бы огонь добрался до нее, прежде чем я успел надеть новую маску и вернуться?

Лица вокруг стола стали серьезными, и никто не встречался с ним взглядом.

– Я думаю, – продолжал он, – мы обречены на поражение. У хаоса больше сил, чем у порядка, – так устроена вселенная. Против нас играют краплеными картами.

Никто не шевелился и не говорил.

А потом Туи нарушил тишину:

– Эй, ребята, ешьте. Еда остывает. Или вам не нравится моя стряпня?

Как только возобновилась обычная болтовня, Эллиот выскользнул из столовой. Он направился в комнату отдыха, сел на койку и уставился на шкафчик. Все ускользало от него. Анни пойдет в школу в Далласе, и Рита скажет, что они не могут вернуться, пока не закончится учебный год. Они будут иногда приезжать на выходные, если он не будет в это время работать.

Анни быстро забудет. Дети всегда забывают. Она забудет охоту за окаменелостями в русле ручья, забудет о купаниях в ледяной воде Бартон-Спрингса каждым летним утром. Любовь к бейсболу испарится из ее памяти, как вода с горячего тротуара.

А Рита? Он с трудом ее узнавал.

Кто-то открыл дверь позади него. Эллиот не оборачивался.

– Эй, Франклин!

Это был Войт. Он зашел и уселся на соседнюю койку, лицом к Эллиоту.

– Ты славный парень, Франклин. Мне не стоило называть тебя тряпкой.

– Это не важно.

– Просто хотел сказать тебе это.

Войт, однако, не уходил. Через минуту он добавил:

– Туи сказал, что старушка бросила тебя и забрала дочку.

Эллиот ничего не мог с этим поделать; его передернуло.

– Дружище, – проложил Войт, – я знаю, это трудно. Прошлым летом я сам оказался в подобной ситуации, помнишь? Я бы не подкалывал тебя, если бы знал, через что ты проходишь. Я знаю, как это тяжело. Наши семьи, парень, – это самое главное. Когда жена ушла, я почти пропал. Я уже думал о том, чтобы взять ружье и выбить себе мозги.

Эллиот отдал бы все на свете, чтобы Войт замолчал, но не мог найти слов.

Войт водил пальцем между кирпичами на стене комнаты.

– Потерпи немного, приятель. Сейчас ты думаешь, что надежды нет, но подожди и увидишь, как все изменится. Дела пойдут неважно в Далласе: сломается машина или новый парень бросит ее – любое ничтожное изменение, и бац! Она вернулась. Так случилось со мной. И нам со старушкой еще никогда не было так хорошо вместе.

Эллиот посмотрел на него.

– Что ты сказал?

– Нам с женой никогда…

– Нет, перед тем – про ничтожное изменение.

Войт пожал плечами.

– Это та самая хаотичная ерунда, о которой ты говорил. Ну, дела пойдут неважно, и что-то изменится… Потому что всегда что-то меняется. А когда это произойдет, она вернется.

Эллиот изумился. Он так боролся, чтобы сохранить порядок – теперешний порядок – что не замечал изменений. Теперь все заключалось в том, что Рита и Анни жили в Далласе.

Войт хлопнул Эллиота по плечу.

– Держись, приятель. Что-то обязательно переменится, и тогда все перевернется.

Внезапно раздался голос диспетчера:

– Сигнализация на Монингсайд, 2385. Пожар в квартире.

Они стали запасной бригадой. Весь верхний ряд квартир оказался в дыму. Эллиот не понимал, что происходит. Пожарные шланги тянулись вверх по лестнице, но он никого не видел, не слышал ничего по рации, не знал, что делают люди.

– Кто за главного? – прокричал Туи, когда они остановились. – Какие будут приказы?

Никто не отвечал.

– Тяните рукав, – велел Эллиот, выпрыгнув из машины.

Войт и Васкиз спрыгнули, и все втроем они побежали к лестнице.

Водитель шестнадцатой машины с фамилией Рейнольдс на куртке помогал женщине в купальнике и шортах. На обнаженных плечах виднелись большие пузыри, а волосы с одной стороны были опалены. Она выглядела обезумевшей. Темные глаза были широко распахнуты. Рядом стояла девочка лет двенадцати-тринадцати.

Рейнольдс потряс женщину.

– Мэм, вы должны сообщить нам квартиру. Мы ищем, но где, по-вашему, он может быть?

– Ты за главного? – спросил его Эллиот. – Каково положение дел?

Рейнольдс даже не посмотрел на него.

– Его не было с вами. Где нам искать?

Девочка ответила:

– Мы не знаем. Он всегда прячется, да, мам?

Женщина теперь рыдала беззвучно, рот ее широко и беззвучно открывался в крике. Нити слюны висели между зубами.

Эллиот посмотрел на девочку.

– А где он обычно прячется?

– Он любит забираться в кладовку. Иногда тайком убегает к Томми поиграть в видеоигры.

– В какой квартире живет Томми? – спросил Рейнольдс дрожащим голосом.

Девочка покачала головой.

– Не знаю. Мы только недавно переехали. Он мне не говорил. А на прошлой неделе я нашла его на другом конце дома в прачечной…

– Мы найдем его, – обещал Эллиот. – Бригада 12 берет командование на себя. Васкиз, обыскивай все квартиры на этаже – пропал маленький мальчик, который любит прятаться. Поняла? Возьми рацию. И проверь все шкафы. Войт, вперед.

Ему следовало отойти и ждать приказа, но, похоже, шестнадцатая даже не установила ответственного. Когда они с Войтом поднялись по лестнице, он понял почему – командующий бригадой лейтенант лежал без сознания и без шлема. Все волосы на лице опалились, а дыхание было затруднено.

Васкиз стояла возле Эллиота и Войта. Эллиот приказал им отнести лейтенанта вниз и передать врачам, а сам направился вдоль спутанных шлангов внутрь.

Один из пожарных шестнадцатой бригады заливал водой квартиру.

– Что случилось с вашим лейтенантом? – прокричал Эллиот.

Парень не оборачивался.

– Он выбил дверь, не надев полностью костюм. Думаю, огонь вдохнул. Но Рейнольдс вытащил его, а мне нужна помощь. Ты можешь передать им, чтобы подняли давление в рукаве?

– Сукин сын, – ругнулся Эллиот.

Он включил рацию и запросил у диспетчерской «скорую» и подкрепление, всматриваясь сквозь клубы дыма и пара и пытаясь представить масштабы бедствия. Похоже, пожар начался на кухне, и прогорел через потолок на чердак. Такие дома строились в восьмидесятых годах во время бума – скорее всего с нарушением технологии и неэффективными противопожарными стенами. Вода, которую лил этот парень, выталкивала огонь на чердаки других квартир.

– Сейчас вернусь, – крикнул Эллиот.

Он побежал к следующей двери, чтобы оценить распространение огня и попросить Рейнольдса протянуть больше шлангов. Рейнольдс все еще разговаривал с той женщиной. От этого болвана не было никой пользы.

Соседняя квартира вся почернела от дыма; Эллиот подбежал к следующей и выбил ногой дверь.

Хищник ждал внутри в напряженной стойке. Как только он увидел Эллиота, то сразу замяукал.

– Значит, здесь нужно тушить? – спросил Эллиот, оглядываясь. Легкие клубы дыма струились из вентиляционного отверстия.

Кажется, положение вещей в этой комнате должно измениться.

Что он сказал товарищам за обедом? Что они обречены на поражение? Что ж, теперь появился способ это исправить.

На мгновение он увидел ребенка, совсем маленького мальчика с темными круглыми глазами, прячущегося где-то, слушая, как к нему приближается огонь.

– Нет.

Эллиот потряс головой, отгоняя видение. Нет, этот мальчик был где-то в другом месте, сидел на дереве или играл в видеоигру. Картинка поблекла и превратилась в Анни, которая сжала губы на Ритину манеру со словами: «Пожалуйста, зови меня Анной».

– Основная бригада, прием. Дополнительный рукав протянут, – сообщил Туи.

– В трех обысканных квартирах мальчика нет, – серьезным голосом откликнулась Васкиз.

– Мальчишка куда-то убежал, – ответил Эллиот.

Войт подбежал к Эллиоту, чуть не споткнувшись о Хищника.

– Что нам делать?

Эллиот опустил взгляд на кота, который выжидающе на него смотрел.

– Пора менять тактику, – тихо сказал он. – Прости, приятель, но белая пешка бьет черную ладью.

– Что? – закричал Войт. Пот струился по его лицу под стеклом шлема. – Каков приказ?

Эллиот взял его за руку и вытолкнул на лестничную площадку.

Позади Войта Эллиот увидел женщину и дочь, прижавшихся друг к другу внизу лестницы. Лицо женщины было обезображено, и он видел, как трясутся ее плечи, но белый шум бегущей воды заглушал все звуки.

– Будем тушить, – крикнул он, на этот раз громче.

Войт посмотрел на него с недоверием и покачал головой.

– Что?

– Тяни рукав вперед, – прокричал Эллиот, указывая на вход в первую квартиру. – Прижмем ублюдка!

Лицо Войта посветлело. Он схватил шланг и нырнул в дым.

Эллиот обернулся в поисках Хищника, но кота нигде не было. Он догадывался, что скоро появится один из белых. Но ему пора взять на себя командование, поскольку тушить придется долго.

Эллиот повернулся и медленно отступил к лестнице, глядя на расстилающийся хаос.

Гейхэн Уилсон

Гейхэн Уилсон родился на Среднем Западе, который, по его уверениям, является самой странной частью США, своевременно переехал в Нью-Йорк и с тех самых пор жил в разных местах на восточном побережье от Ки-Уэста до Бостона.

Наибольшую известность Уилсону принесли карикатуры, но он также является мастером в написании ужасов. Его карикатуры, которые в настоящее время появляются в основном в «Плэйбое» и «Нью-Йоркере», за многие годы составили собрание из более 20 книг. Он написал и проиллюстрировал многие детские книги, парочку отдельных мистических романов и несколько антологий, одна из которых стала собранием его собственных рассказов, опубликованных в различных журналах и книгах, таких как эта. Он есть и (если фортуна улыбнется) продолжит быть активным в различных кино- и телекомпаниях. Недавно Уилсон был награжден премией Ассоциации писателей хоррора за прижизненные достижения и премией «живая легенда» Международной гильдии ужаса.

В «Добрых друзьях» рассматривается необычный симбиоз двух видов.

Добрые друзья[10]

Вот опять «ГОСПОДЬ ЛЮБИТ ТЕБЯ» – до смерти, дорогая! Всегда забываешь, как глубоко и совершенно тебя любят.

Что за прелестная, скажу тебе, абсолютно прелестная шляпка.

Ну не гадкий ли, прямо убийственный дождь? Бедняжка Маффин прямо вся из-за него извелась. Сидит печально у окна и смотрит на эти глупые капли, что хлопаются о террасу, и ну ни слова не желает слушать, когда я пытаюсь ее приободрить.

Вот мы и на месте.

Остановитесь здесь, водитель. Здесь! У того маленького зеленого навеса с толстым швейцаром, черт побери! А теперь мы проехали. Сдачу можете оставить себе, хотя вы этого и не заслуживаете.

Господи, совершенно невозможно поверить, какой сброд сегодня водит такси. Ты видела, какой дрянной взгляд он на меня бросил? Эмигрант поганый. У него, наверное, в багажнике все причиндалы для какой-нибудь идиотской бомбы, взрывчатка, вываренная из навоза наших коров или из чего там еще они ее делают, если верить газетам. Думаю, нам следует благодарить небо, что настоящая взрывчатка этим поганцам не по карману.

Да, Господи Иисусе, пойдем поскорей внутрь, пока мы обе не промокли до нитки.

Ах, дорогая, ну вот, теперь, когда мы вошли и я увидела, что тут творится, я, право, уже жалею, что предложила тебе этот ресторан. Боюсь, он стал слишком модным. Ты только посмотри на этих ужасающих людей, Господи помилуй! Ты хоть кого-нибудь из них знаешь?

Бог мой, ты видишь, какая у нее прическа?

У меня совсем вылетело из головы, что об этом месте уже стали писать в газетах. Кто был с кем, и где они сидели, и что ели, и хорошо ли это было приготовлено, и глядели ли они друг на друга влюбленными глазами, и занялись ли любовью под конец дня?

Самое время, чтобы кто-то появился о нас позаботиться.

Да, здравствуйте, Андре, и я рада вас видеть. Да, много времени прошло. Немало. Да, тот стол нас вполне устроит; вы ведь помните, что он один из моих любимых. Я сяду у стены, а мисс Турнье сядет на стул. Спасибо, Андре.

Как будто он посмел бы предложить неподходящий стол, дорогая. Пусть только попытается, вот увидишь, как пух во все стороны полетит, и можно подумать, он этого не знает!

Господи, как время летит! Мы ведь целую вечность не виделись, правда? А теперь ты ну просто должна рассказать мне все. И ничего, слышишь, ничего не утаивай. Например, это ведь ты его оставила? Правда? Я имею в виду Чарльза.

Молодец! Я так и знала, что со временем ты одумаешься. Ну, просто знала. Ты разумная девушка, Мелани, милочка. Всегда такой была. И плевать мне, что они там говорят.

Да, Жак. Добрый день. Да, я закажу как обычно, но не знаю, на что решится мадемуазель Турнье. Чего бы тебе хотелось, милая? Кир-роял. Слышите, Жак? Нет, меню, думаю, мы попросим потом. Но все равно спасибо.

Просто ушам своим не верю. Ты это видела, милая? Ты видела, как он ну просто навязывал нам это проклятое меню? Правда-правда, здесь теперь все равно что заплеванная греческая забегаловка. У меня такое чувство, будто я сижу у сальной стойки с работягами, Господи помилуй. И не успеешь оглянуться, как обслуга станет расхаживать в подтяжках или, еще того хуже, в передниках. Это уж слишком! Правда-правда!

Ну все, хватит об этом. Это не стоит нашего времени, давай перейдем к тому, что действительно что-то значит. Так что произошло с Чарльзом? Ты сделала это по собственному почину или пришлось вмешаться Цисси?

Ну и молодчина же ты! Сделала все сама, душечка? Как же, наверное, гордилась Цисси. Он тебя не стоил, милая, но ты это и сама, конечно, знаешь. Совершенно чудесно, я тебе скажу, что ты наподдала под зад этому дерьмовому ублюдку.

Хотелось бы мне сказать, что я так же управилась со всем тем, что было между мной и Говардом. Думаю, ты кое-что об этом слышала, почти все, кажется, знают. К сожалению.

Разумеется, история была крайне неприличная. Обычно я довольно хорошо умею разрубать запутанные отношения, ты сама знаешь. Но не в этот раз. Боюсь, бедный Говард и впрямь забрался мне в душу. Что правда, то правда, он был моей слабостью.

Господи, ты это слышала?

Ты слышала, как я такое говорю?

И вправду бедный Говард! У меня до сих пор слабость к этому сукину сыну или была бы, будь он еще жив. Пора взглянуть правде в глаза, пройдет еще пару месяцев, прежде чем мне удастся перестать думать о нем. Определенно месяцев. Можешь мне поверить.

Эти его печальные глаза, ну, всегда, всегда заставляли меня растаять. Я просто ничего не могла с собой поделать, какую бы непростительную, паршивую гадость он ни выкинул, эти проклятые печальные глаза всегда глядели мне прямо в душу. Всегда, черт побери! Правду сказать, он был совсем как приблудный щенок.

Как бы то ни было, когда Маффин увидела, что я в затруднении, она немедленно пришла ко мне на помощь и враз со всем покончила. Она была чудесна, разумеется, просто неподражаема.

Честно говоря, тебе, правда, стоило поглядеть на выражение лица Говарда. Говорю тебе, это было как из фильма «Крик». Думаю, я никогда не видела такого полного и абсолютного потрясения.

И никаких тогда уж печальных взглядов, милая, – у него просто времени не оставалось ни на что, когда Маффин бросилась на него как будто со всех сторон, просто превратилась в белое расплывчатое пятнышко. А Говард – сплошные выпученные глаза, оскаленный рот, и руками машет во все стороны в попытке от нее отмахнуться!

Удивительно, ну просто невероятно то, что на самом деле она так ни разу и не коснулась этого ублюдка! Не оставила на нем ни царапинки, ничего, что могло бы навести кого-то на какие-то мысли.

И это было так забавно, понимаешь, потому что я ну совершенно точно знала, к чему она клонит. Словно смотреть фильм по ночному каналу, который ты уже видела в кинотеатре.

Она так ловко им маневрировала, дорогая! Она просто загоняла его, словно чудненькая маленькая овчарка. От самого бара, по ковру в гостиной, на террасу, а там он перевалился на перила и со всего маху – и с каким грохотом! – плюхнулся прямо на крышу такси, припаркованного у нас под окнами.

Могу только надеяться, что водитель был вроде того тупицы, что вот только что не смог найти ресторан, честно-пречестно. Крыша такси от удара прогнулась, а жалкий огонек на крыше замигал, завертелся, будто желтая лампочка на рождественской елке. А Говард, ну он, раззявив рот, все пялился на меня, из обломков.

Конечно, теперь его печальный вид сыграл мне на руку, душенька. Это было мило, уж поверь мне. Полицейские поспрашивали в округе и узнали, каким всегда бедный Говард был мрачным, каким депрессивным, и, разумеется, они поняли, как я всегда старалась подставить ему плечо, какая я всегда была чуткая и отзывчивая, и вот вердикт: смерть в результате самоубийства!

Если бы только все в жизни проблемы разрешались так легко.

Так что с романом было покончено. И Говардом тоже. С возмездием покончено. Покончено раз и навсегда. Благодарение Богу, что у меня есть Маффин, вот и все, что я могу сказать.

Нам ведь так повезло, правда?

О черт, вот снова идет Жак со своим треклятым меню. Ты уверена, что тебе по силам, дорогая? Ну ладно. Тогда хорошо. Если уж на то пошло, мне и вовсе не нужна эта чертова папка, я и так в точности знаю, чего хочу. Я закажу белокорого палтуса на гриле, Жак, с вашим чудным горчичным соусом. Вы знаете, о каком я говорю.

Что ж, если его, случаем, нет сегодня в вашем драгоценном меню, уверена, что ваш шеф его приготовит, вы ведь ему – это передадите? А ты не хочешь попробовать палтуса, дорогая? Хорошо. Тебе он понравится. И бутылку старого доброго «Мэрсо», Жак. Съешь какой-нибудь салат, дорогая? И вкусный салат, Жак. Да, для нас обеих. Конечно, для нас обеих. Что-нибудь легкое, разумеется. Спасибо, Жак.

Маффин так до конца мне еще и не простила это мое прегрешение. Боюсь, ее дурное настроение нельзя отнести только лишь за счет дождя, но я ее не виню. В конце концов, не прошло еще и трех недель с тех пор, как это случилось, и к тому же она уже начинает смягчаться. Она даже подарила мне довольно нежный взгляд сегодня утром, прямо перед тем как я ушла из квартиры, чтобы встретиться с тобой. Надеюсь, мы помиримся. Мы с Маффин всегда миримся.

Разумеется, есть и такие, кто на это не способен.

Ты ведь слышала о Мэдди и Кларе.

Как, правда не слышала? Бог мой, да где же ты была, милочка? Я думала, это известно всем и каждому. Ну да, конечно, ты была на юге Франции. И утреннюю «Пост» ты сегодня тоже, очевидно, не читала.

Ну, я не думала, что мне придется об этом говорить, но лучше я введу тебя в курс дела прежде, чем рассказывать о вчерашней ночи. Потом я расскажу, что, по-моему, нам нужно сделать.

Если уж на то пошло, мы абсолютно точно должны это сделать, и я уверена, ты со мной согласишься, как только узнаешь всю историю.

Право, мы должны это сделать.

Так вот, бедняжка Мэдди, похоже, по уши влюбилась в одного человека, которого она повстречала на каникулах в Рио прошлой зимой. Эта бедная дурочка втюрилась в него совершенно и безнадежно и не могла этого пережить, сколь бы ни старалась. Прямо поглупела из-за него, дуреха несчастная, будто восторженная школьница.

Боже, ты бы видела их вдвоем, это было ужасно. Просто ужасающе глядеть, как взрослая особа вроде Мэдди глаз не сводит с совершенно ординарного мужичонки, а на лице у нее ну просто невероятное обожание. Не могу не сказать, от этого просто тошнило. Сблевать хотелось на них обоих.

Клара довольно долго со всем этим мирилась. Кто угодно скажет, что она действительно крайне терпима и очень, ну очень отзывчива, но этот чертов роман все тянулся и тянулся, и Мэдди все глубже и глубже увязала в нем, точно в болоте. И становилось все более очевидно, что терпение Клары на исходе, и, разумеется, мы все уже начали волноваться из-за того, что она может натворить.

Нам всем известно, что давить на них можно лишь до определенного момента.

Мэдди позвонила мне спросить, не можем ли мы выпить чаю у Пьера, ты это место знаешь, такая чудная забавная чайная с trompe l’oeil стенами и потолком? Сказала, что хочет поговорить со мной о происходящем, и, разумеется, я ухватилась за такую возможность, потому что, как и всем нам, мне до смерти не терпелось узнать все грязные подробности.

Бог мой, бедняжка была так бледна, так напугана. Страшно видеть хорошенькую женщину в таком смятении, как, по-твоему? Я хочу сказать, она на самом деле то и дело закусывала губу и кусала пальцы, во имя неба! И ее глаза так и рыскали, не переставая, по балкону вдоль стены, по лестнице, она все бросала быстрые ищущие взгляды на пол и на двери.

Не ней было платье с длинными рукавами, а не в обычае Мэдди носить длинные рукава. Кто с такими, как у нее, прекрасными руками станет носить длинные рукава, да еще в самую жару? Она, наверное, заметила, что я заметила, потому что после того как она окончила обыскивать глазами чайную, она положила руку на стол, а потом, оттянув длинный рукав, показала мне пересекающиеся белые повязки и страшные гадкие красные царапины под ними.

Она уставилась на эту свою руку с такой чудно яростной миной – ну прямо из «Медеи», уверяю тебя – и сказала, нет, даже прошипела потрясающе, по-кошачьи: «Это меня расцарапала Клара! Шрамы останутся навсегда!»

Тут она прямо-таки дернула рукав вниз, закрывая все эти повязки, пластыри и шрамы, и заговорила, и говорила, и говорила о том, как нечестно ведет себя Клара, и как она, Мэдди, не намерена больше с этим мириться, и как она, взрослая женщина, может делать что пожелает, и все такое, в общем, гора обычного утомительного мусора.

Я сделала то, что делают в таких ситуациях: дала ей выговориться, пока она не устала, а потом попыталась вразумить ее. Напомнила, скольким она обязана Кларе, скольким мы все обязаны нашим дорогушам, я даже дошла до того, чтобы жестоко спросить, прямо так по-английски и безо всяких экивоков, как она намерена жить, если она действительно оставит Клару ради этого человека, которого повстречала в Рио.

«Я хочу сказать, он что, богат, милочка? – спросила я ее. – Он настолько богат?»

Она повернулась, надула губки.

«Нет, – созналась она наконец. – Он думает, это я богата».

«Конечно, он так думает, милочка, – сказала я ей. – Все мужчины так думают. Вот почему мы можем выбирать, разве ты не понимаешь?»

Но она не понимала, и все мои советы лишь вызвали новую тираду, которая завершилась тем, что она наклонилась ко мне поближе и прошептала нечто ужасающее! Нечто, от чего у меня просто мороз по коже пошел!

Но вот и наши салаты. Спасибо, Жак. Да, вино великолепное, Жак.

Подождем минутку, милая, пока он не отойдет подальше. Эта глупая сука сказала мне, что собирается убить Клару! Ах, прости меня, солнышко, понимаю, понимаю, мне нужно было еще немного тебя подготовить. Смягчить мои слова. Прошу тебя, прости, я не подумала, но это было самое ужасное, с чем я сталкивалась в жизни, и меня это всю просто перевернуло. Конечно, конечно, никакое это не извинение.

Мне не стоило говорить этого так внезапно.

Выпей еще вина.

Лучше?

Ну, так вот, я пыталась вразумить ее – даже после таких слов, – хотя это казалось ну совершенно безнадежным. У нее был такой безумный решительный вид, какой бывает у тех, кто намерен, ну просто железно решился совершить самый глупый, самый дурацкий поступок в своей жизни. Поэтому под конец разговора я попросила ее не делать ничего непоправимого, по крайней мере подождать еще немного и – по прошествии многих, как мне показалось, часов – я ее наконец утомила и заставила согласиться еще раз-другой обо всем подумать и позвонить мне через пару дней, а тогда мы еще раз по-дружески все обсудим.

Так что, расставаясь с этой дурочкой, я считала, у меня есть причины гордиться собой.

Это вино не так уж и хорошо после пары глотков, правда, душенька? Думаю, Жак теряет навык. Пожалуй, стоит раз и навсегда вычеркнуть это место из своего списка, как по-твоему?

Как бы то ни было, прошла целая неделя прежде, чем раздался звонок, но совсем не тот, на какой я рассчитывала, и это еще слабо сказано.

Я спала мертвым сном, потому что вполне возможно, я выпила чуточку лишнего, и звон этого чудненького телефончика, какой подарил мне Андре – ты ведь помнишь Андре? Он был граф. И с тех пор я не желаю иметь дело с графьями – вытащил меня из глубин какого-то прегадостного сна, так что я, по правде сказать, лишь наполовину посунулась, когда с трудом поднесла к уху трубку. И поэтому сперва я понять не могла, что я слышу, и признаю, я все повторяла «В чем дело?» этаким заплетающимся одурелым голосом и так с дюжину раз, пока на меня наконец не снизошло, что на другом конце провода вообще не человеческий голос!

Это было мяуканье, милая, самое печальное, самое несчастное мяуканье, какое я когда-либо слышала. Оно все тянулось и тянулось – жалобно-прежалобно. Не прошло и нескольких секунд, как я узнала его, и тогда самый страшный мороз пробрал меня от кончиков пальцев до самой макушки, потому что, разумеется, это была Клара. Маленькая Клара Мэдди.

Но потом я подумала: Бог мой, она зовет меня на помощь, и я знаю, я никогда, никогда не была так тронута. Это было – боюсь, я расплачусь от одних только воспоминаний – самое чудесное, что со мной когда-либо случалось в жизни.

Доверие.

Сама мысль о том, что она подумала обо мне первой.

Извини, но я просто должна промокнуть глаза.

Уже лучше.

«Не волнуйся, душечка! – сказала я в телефон как можно нежнее. – Не волнуйся, солнышко! Я сейчас приеду!»

И, милая, я так и поступила. Я встала, оделась, хотя это и было далеко за полночь, и поехала на такси прямо к дому Мэдди и Клары, где стращала сперва привратника, а потом и домоправителя, когда его разбудил привратник, – огромные сонные увальни – до тех пор, пока мы все наконец не поднялись на лифте к квартире Мэдди и Клары и, позвонив бог знает сколько раз, открыли дверь.

Ну, какой там был запах, ты, милая, просто не поверишь. Нечто непередаваемое. Вся квартира воняла. Буквально воняла. Запах наваливался на тебя, как падающая стена.

Привратник только, задыхаясь, глотнул его и тут же повернулся и выблевал весь свой ужин на ковер в коридоре. А домоправитель только повторял без конца «Господи Иисусе, Господи Иисусе, Господи Иисусе», пока мне до боли не захотелось дать ему пощечину, надавать по этим толстым дурацким щекам, пока он не заткнется.

Но тут я услышала слабое мяуканье, и на свет из распахнутой двери робко вышла Клара, подбежала прямо к моим ногам и все глядела на меня так жалобно-прежалобно, и я нагнулась и подхватила ее на руки и поцеловала ее в бедную, печальную мордочку, прямо в носик, позабыв об ужасном, ну просто жутком запахе, который она не в силах была с себя слизать, несмотря на, я уверена, самые героические попытки.

Я ворвалась прямо в гостиную, а домоправитель потащился за мной – ну никаких не могло быть сомнений в том, откуда шел запах. Мэдди лежала, раскинувшись на ковре – будто свастика, – в самой середине невероятных размеров лужи засохшей крови, которую горничным никогда, ну просто ни за что не отскрести.

То есть здесь лежало все, что осталось от Мэдди, потому что было очевидно, что бедная Клара была вынуждена за последнюю неделю съесть какую-то ее часть.

Просто представить себе не могу, почему ни у кого не хватило мозгов придумать кошачью еду, упакованную в такой контейнер, какой милые малышки могли бы сами открыть в чрезвычайных обстоятельствах! Тогда столько омерзительных вещей, о которых говорят, просто бы не случилось.

Как бы то ни было, у Мэдди совершенно не осталось лица, а ее чудесный лифчик был превращен в красные засохшие полосы. Думаю, бедной Кларе пришлось его разорвать, чтобы добраться до чего-нибудь еще, после того как она покончила со всеми открытыми мягкими частями.

Абсолютно ужасающе.

Разумеется, я прекрасно знала, что не просто голод заставил Клару подобрать все эти клочки и кусочки. Голод не объяснил бы, почему у тела начисто отсутствует горло, милая, даже если эти жесткие, резиновые куски жевать и глотать, наверное, было ну просто омерзительно, особенно если у тебя для этого есть только крохотные зубки и маленький розовый ротик.

Уверена, этим глупым полицейским никогда и в голову не придет, что, будь здесь горло, все бы увидели и первоначальную рану. А это могло бы не уложиться в их теорию о том, что Мэдди вскрыла себе горло кухонным ножом – такой нож был зажат в руке трупа, – и все потому, что была в расстройстве из-за своего друга из Рио.

Конечно, такое маловероятно, но одному из них могло бы хватить ума присмотреться поближе к самой этой ране и спросить себя, не рассердилась ли некая киска-душечка на свою хозяйку за то, что та попыталась порубить ее тем самым ножом.

Но никто не мог бы приглядеться к первоначальной ране, постольку умничка Клара выела все подчистую.

А, хорошо – вот наконец и рыба. Да, конечно, мы хотим, чтобы из нее вынули кости.

Спасибо, Жак. Мы приложим все усилия, чтобы насладиться ею, не беспокойтесь.

Бог мой, в следующий раз эти лентяи предложат нам приготовить себе ланч!

Так вот. Почему я спрашивала, свободна ли ты сегодня, дорогая?

Есть одна девушка, какую я заприметила; она работает у стойки духов в Бергдорфе. Знаешь, та сдержанная, чинная малышка, они загнали ее в самый угол подальше от обычной своей базарной суеты всех остальных залов?

Я с ней поболтала немного и заметила, как она поглядывает на мои драгоценности и меха. Она наглядеться не может, как я без раздумья покупаю самые дорогие вещи, и я знаю, что она все бы отдала за возможность вести себя так же.

Все на свете.

Ты, конечно же, помнишь это чувство, правда, милая? Видит Бог, уж я-то помню!

Почему бы нам после ланча не съездить туда? Ты сама на нее посмотришь, и мы вроде как обнюхаем ее вместе?

Она очень хорошенькая.

Она совсем как мы.

Думаю, она в точности то, что нужно Кларе!

Николас Ройл

Николас Ройл родился в Манчестере на юго-западе Англии в 1963 г., он автор пяти романов: Counterparts, Saxophone Dreams, The Matter of the Heart, The Director’s Cut и Antwerp, а также коллекции рассказов Mortality. Скоро в издательстве PS Publications выйдет его новый роман The Enigma of Departure. Его статьи в качестве журналиста в области искусства и книжного обозревателя публикуются во многих изданиях. Кроме того, он преподает писательское мастерство в Университете Манчестер Метрополитан. Он женат, у него двое детей, и он живет в Манчестере.

Рассказы Ройла успешно граничат с ужасами, фэнтези и научной фантастикой. «Под шкурой» – это мрачная остросюжетная история о мужских забавах, в которых найдется место лишь проигравшим.

Под шкурой[11]

Хендерсон согласился отправиться в экспедицию лишь потому, что с ним ехала Элизабет, поэтому, когда он появился в зоне обслуживания на A1 (M) и обнаружил, что его ждет только Блур, он чувствовал себя ребенком с пустой рождественской коробкой. Тем не менее, было важно не выказывать разочарования, ведь Элизабет была женой Грэма Блура. Блур дождался вопроса Хендерсона, а затем пояснил:

– Элизабет передумала в последнюю минуту, – сказал он, стряхивая пепел с сигареты в маленький поднос из фольги, стоявший на пластиковой столешнице между двумя мужчинами. – Женские штучки, сам понимаешь.

Он зажал сигарету между губ указательным и большим пальцами. Хендерсон не знал, кому он больше не доверял – всем мужчинам, которые держали сигарету именно так, или только Блуру. Этот мужчина, конечно, не претендовал на победу в конкурсе обаяния, а Хендерсон к тому же спал с его женой.

– Значит, будем только мы вдвоем, – сказал Хендерсон, скользнув взглядом по тяжелому подбородку Блура и другим столикам в кафетерии. Если не считать двух коренастых водителей грузовиков, потягивающих обжигающий чай из жирных кружек, и торгового представителя в сером двубортном костюме, обкусывавшего края бутерброда с белым хлебом, кроме них посетителей больше не было. Время было раннее, начало девятого. Две кухарки, женщины лет сорока с мелкой химической завивкой и в розовых халатах, стояли друг напротив друга, прислонившись к стенкам дверного проема, и негромко переговаривались.

– Похоже на то, – сказал Блур, в последний раз вынимая сигарету изо рта, чтобы затушить ее в пепельнице.

Согласно их плану Хендерсон должен был оставить свою машину на стоянке и поехать с Блуром. Эта идея нравилась ему, пока в ней была Элизабет на пассажирском сиденье. Он представлял себе, как сидит сзади и смотрит на мягкую пружинку волос на ее затылке. Она собирала волосы особенным образом, потому что знала толк в собственной привлекательности. Но поскольку Элизабет осталась дома (они с Блуром жили в большом особняке в Госфорте), то, к сожалению, Хендерсону было не отвертеться от места рядом с Блуром. Он вел «Мерседес» так, как, по словам Элизабет, занимался любовью – быстро, без колебаний, не оглядываясь. То, как его рука свисала из окна, говорило о многом.

По мере того как Блур увеличивал расстояние между ними и зоной обслуживания, Хендерсон становился все несчастнее. Даже холодное великолепие «Бордерз» его не радовало, поскольку он был не в состоянии думать ни о чем, кроме Элизабет, выгибавшей в постели спину подобно кошке.

Она беспрестанно жаловалась на Блура, на его привычки и то, как он с ней обращался; на то, как он льстиво обходился с продавщицами и официантками, на его непоколебимую уверенность в том, что она принадлежит ему и никогда от него не уйдет. И, по крайней мере, в этом он оказался прав, хотя Хендерсон вряд ли стал бы критиковать ее за то, что она осталась: успех Блура в различных областях бизнеса обеспечивал им приличный достаток; они ни в чем не нуждались с материальной стороны, а Элизабет была практичной девушкой. Хендерсон знал об этом – она с негодованием теребила ткань его лацкана и хмуро смотрела на его ботинки из сети розничного магазина, но это никоим образом не влияло на его чувства к ней. Она была очень привлекательной женщиной, и Хендерсон знал: чтобы выманить ее из логова Госфорта больше, чем на ночь, ему придется найти что-то более прибыльное, чем работа лектора по бизнесу. Он не винил ее, потому что на ее месте поступил бы точно так же.

– Так куда же мы направляемся? – Спросил Хендерсон, чтобы нарушить молчание.

– В горы, конечно.

Блур нажал на кнопку прикуривателя.

– Знаю, но куда?

– А, забыл название. Кое-куда. Мы оставим машину и пойдем пешком. Найдем место, где можно будет разбить палатку, когда стемнеет. Надеюсь, нам повезет, сегодня или завтра.

– Но ведь гарантии нет, так? Что мы ее найдем?

Настроение Хендерсона упало еще больше при мысли о том, что ему предстоит провести с Блуром не одну ночь.

– Точно, гарантий никаких, зато какая мотивация! Кёртин предлагает две штуки. Его клиент, скорее всего, предлагает вдвое больше.

– Боже мой, – сказал Хендерсон, – зачем кому-то платить такие деньги за чучело кота?

Он посмотрел в окно на мелькавшие ряды шотландских сосен и снова задумался о нравственной стороне этой работы.

– Это не просто старая кошка. Дикая кошка встречается так же редко, как навоз лошадки-качалки. Две штуки, а? Неплохо для пары дней работы. Как я уже сказал, делим пятьдесят на пятьдесят.

– А как же доля Элизабет? – спросил Хендерсон.

– Какая доля? Ты бы ждал деньги, если бы остался дома?

В Хендерсоне закипел праведный гнев. Элизабет имела право на долю, и он не сомневался, что она ее по-прежнему ждала. В конце концов, она помогла с исследованием, выбрала наиболее вероятное место, где можно найти дикую кошку. Он предложит ей часть своей доли, когда они вернутся, конечно, при условии, что они найдут проклятую тварь, поймают ее и убьют, не повредив шкуру. Кёртин ясно дал понять Блуру, что если кошку изуродуют, он не заплатит им ни пенни. Почему он так суетился, оставалось загадкой для Хендерсона, который никогда бы не подумал, что таксидермисты так строго придерживаются какого-то собственного морального кодекса, запрещающего человеку заменять кошачий мех на что-то другое. Наверно, его клиенту хватало опыта, чтобы увидеть разницу, иначе зачем бы он предлагал такие безумные деньги? Основной окрас дикой кошки был желтовато-серым, и хотя под этот цвет подходило пять из десяти обычных бездомных кошек, у них не было ярких черных вертикальных полосок и полосы на спине, как у дикой кошки, ни ее широкого, пушистого хвоста, который, как говорил учебник (и Элизабет), был самым надежным отличительным признаком. Меньше всего им хотелось оказаться у Кёртина с дикой беспородной кошкой.

Однако у Хендерсона были серьезные сомнения по поводу целесообразности экспедиции. Более того, он хотел убедиться, что дикая кошка действительно существует, поскольку он вырос с мыслью, что Британские острова лишены настоящей дикой природы. И потом, в книгах, которые Элизабет привезла из библиотеки Ньюкасла, говорилось о том, как неуловима дикая кошка, что надеяться можно было лишь на встречу с отпечатками лап на свежем снегу или с двумя зеркалами в свете автомобильных фар. Систематическое отслеживание, писали натуралисты, очень редко давало результат.

Поэтому, когда Блур развернул руль «Мерса» по широкой дуге и остановился среди сосновых шишек и грязи на краю не закатанной дороги в горной местности, Хендерсон почувствовал, что их шансы минимальны.

– Все взял? – спросил Блур, прежде чем запереть машину.

Хендерсон кивнул, поднял рюкзак и посмотрел на дорогу. Блур наклонился и сунул ключи под арку заднего колеса.

– Нет смысла носить с собой то, что нам не нужно, – сказал он, – да и кто его здесь украдет? Идем. Надо идти как можно тише. Они очень пугливы.

– Ты правда думаешь, что мы ее найдем? – спросил Хендерсон.

– Я не уеду домой без ее.

И с этими словами он немедленно пустился в путь. Хендерсон последовал за ним в полумрак леса. Когда он привык к шороху шагов, он прислушался к другим звукам, но лес оставался безмолвным: ни облачка жужжащих мошек в пятнах солнечного света, ни крошечных существ, копошившихся в подлеске, и, что самое удивительное, ни птиц, стрекочущих в вершинах деревьев. Он не подходил близко к Блуру, но старался не терять из виду его широкие плечи, поднимавшиеся и опадавшие в двадцати ярдах впереди.

– Уже темнеет, – крикнул он вперед, когда понял, что деревья вокруг них начали смыкаться.

– Тс-с.

Блур махнул рукой.

– Дикие кошки ведут ночной образ жизни, – сказал он, переводя дыхание, когда Хендерсон поравнялся с ним. – Чем темнее, тем больше у нас шансов, но надо вести себя тихо.

Они снова двинулись в путь. Хендерсон замыкал шествие, думая об Элизабет. Они познакомились два года назад, на отдыхе на Паксосе. Хендерсон был поражен безошибочным видом скучающей жены, когда ему случалось завтракать пару раз одновременно с ней и Блуром. Однажды вечером он последовал за ними в таверну, расположенную далеко от туристической тропы, и сел в темном углу с миской оливок и бутылкой белого вина. Блур ел блюдо за блюдом, а Элизабет глядела через его плечо и раз или два встретилась взглядом с Хендерсоном. Возвращаясь в отель, она пару раз оглянулась, а он стоял на краю прибоя – брюки закатаны, пиджак перекинут через плечо с расчетливым безразличием. Поэтому, когда она спустилась через полчаса после того, как поднялась с Блуром, и нашла Хендерсона, пьющего в одиночестве в баре, никто из них этому не удивился.

Хендерсон заказал еще бутылку вина, и они распили ее за игрой в «Да-нетки».

– Вы каждый четверг вечером вместе ходите по магазинам, – предположил Хендерсон. – Ты толкаешь тележку и загружаешь все самое необходимое, а он идет впереди, собирая вакуумные пакеты с континентальными сосисками и зажигалки для барбекю, на которое ты никогда не попадешь.

– Ты записываешь программы «Радио Таймс», – сказала она, поднося бокал к накрашенным губам, – а потом забываешь их смотреть и вместо этого сидишь и слушаешь музыку с бутылкой пива в руках. Скорее всего, старый джаз или музыку из фильмов. Комфортную музыку.

– А потом, когда вспоминаю, что надо что-то записать, – продолжил он, – то потом никогда не пересматриваю, а записываю следующее поверх старого. У меня есть кассеты с окончаниями передач, которые я хотел посмотреть.

– Ты не ходишь в бары для одиноких… – она скрестила ноги, задрав платье, – но ты наблюдаешь за женщинами в пабах, и всегда за замужними. Ты пытаешься поймать их взгляд, пока муж идет в туалет.

– Ты долго-долго принимаешь душ после того, как он уходит на работу, наслаждаясь ощущением воды на теле. А потом вытягиваешься на дорогом овчинном коврике в гостиной.

– Как кошка, – добавила она, осушая свой бокал. Потом они спустились к морю, болтали какую-то чепуху о звездах и вернулись в отель, в одноместный номер Хендерсона. Она приняла душ и еще до рассвета проскользнула в свою комнату, а Блур так ничего и не узнал.

За оставшуюся неделю Чет Хендерсон был неизбежно втянут в их группу – это был единственный способ избежать подозрений. Хендерсон завязывал дружбу с мужчиной и спал с его женой, которая внезапно развила вкус к долгим одиноким прогулкам, обычно по пустынным участкам побережья, но иногда просто до комнаты Хендерсона на верхнем этаже. Блура, который к тому времени уже стал преуспевающим бизнесменом, привлекал старший, неброский лектор, он часами сидел с ним, очарованный его теориями, именами, которыми тот так небрежно бросался: ужин с главой CBI, приглашения на свадьбу дочери главы компании ICI.

– Что из этого правда? – спросила Элизабет во время одной из прогулок.

– Многое, – ответил он. – Остальное – просто уверенность.

Хендерсон ловко им управлял, хваля проницательность Блура, сравнивая его планы с первоклассными стратегиями немцев и японцев, и тактично предлагая советы, как спичрайтер, уступающий влиятельному министру.

Блур светился и искрился до конца греческих каникул, упорно постоянно ужасные шутки по поводу названия острова.

– Ты знал, что здесь сосут пакеты? – Он ухмылялся и отплевывался от осадка очередной бутылки узо.

– Паксос, – повторял он раз за разом. – Паксос, Паксос.

И замолкал, что-то бормоча под нос, рука Элизабет на его руке (другая – под столом, на льняных брюках Хендерсона) и улыбка на губах у Хендерсона.

Обратные билеты они забронировали на одинаковый чартер, и Блур сам предложил Элизабет, чтобы она села рядом с Хендерсоном, а не страдала в секции для курящих. В Гатвике они договорились, что Хендерсон приедет в Ньюкасл, как только это позволит его расписание занятий. На самом деле ему предстояло совершить гораздо больше поездок по трассе А1, чем те, о которых знал Блур. После выходных, проведенных в гостях в Госфорте, он снова приезжал в среду вечером, а через неделю у него был совершенно свободный четверг, он снимал комнату на Сент-Мэри в Уитли-Бей, куда к нему приезжала Элизабет, как только Блур уходил на работу. Они прогуливались по открытому всем ветрам пляжу до Каллеркоутс и в шутку сравнивали его с Паксосом. Никто не заговаривал о любви – кроме Элизабет, когда она говорила о Блуре («Он любит меня, ты же знаешь»), но все-таки было ясно, что оба они нуждались в какой-то ее форме. Она звонила Хендерсону, когда Блура срочно вызывали, как это часто случалось, в Копенгаген и Брюссель, и автомобилю Хендерсона требовались все более и более сложные ремонтные работы.

Они вместе провели выходные в Алнвике, пока Блур был в Лондоне. Он оставил на автоответчике длинные жалобные сообщения, которые они услышали, когда Хендерсон подвез Элизабет до дома, а потом поехал обратно в Лестер. Где она? Почему не перезвонила? Потом началась лесть: «Не волнуйся, дорогая. Я просто надеюсь, что ты хорошо проводишь время. Увидимся, когда вернусь». Пока Хендерсон ехал на юг, его не покидала мрачная уверенность, что в какой-то момент Блур проедет мимо, на север, по соседней полосе. Он начал ревновать к этому человеку и придумывать предлоги, чтобы не приезжать к ним на выходные; он уже не мог, как прежде, видеть их вместе. Он не знал, прибавил ли Блур в весе или просто он стал считать его толще, медлительнее и самодовольнее. В конце концов, несмотря на раскрепощенность Элизабет в постели в Уитли-Бей, она по-прежнему была замужем за этим мужчиной.

Экспедиция была под вопросом уже несколько недель, с тех пор как Блур встретил своего старого друга Кёртина на обеде у ротарианцев, а таксидермист поднял вопрос о диких кошках. Элизабет провела исследование, и внезапно поездка совершилась, но без одного человека.

Блур остановился, и Хендерсон догнал его.

– Разве уже не слишком темно, чтобы хоть кого-то разглядеть, даже если они там есть? – спросил Хендерсон, вытирая пот со лба.

– Нет, если смотреть.

Блур закинул рюкзак за спину. Он был тяжелее, чем у Хендерсона, и в нем были палатка, примус и кое-какие припасы.

– Мы скорее увидим следы кошки, прежде чем увидим саму кошку. Тушу зайца или канюка. Постарайся глядеть во все глаза.

В его голосе прозвучала нотка сарказма, которую Хендерсон раньше не слышал и не очень любил. Ему пришло в голову, что, если не считать того момента, когда она проскользнула в туалет, он впервые оказался в компании Блура без Элизабет.

Около 11:30 вечера, все еще не видя следов преследуемого зверя, они нашли крохотную поляну и разбили лагерь. Блур ставил палатку, пока Хендерсон готовил примус. Небо над соснами напоминало бархатную подушечку для булавок цвета индиго.

– Иногда я тебе завидую, – сказал Блур, когда они отдыхали после довольно простой трапезы из бобов с мини-сосисками, съев после нее по яблоку. – Ты холостой.

– А? – нейтрально спросил Хендерсон.

– Ну, сам понимаешь, свобода. Можно делать все, что хочешь. – Блур ухмыльнулся, пошевелив бровями.

Хендерсон задумался над ответом:

– Наверно, да, хотя у меня ни на что подобное времени нет.

– Неужели? – сказал Блур. И в первый раз Хендерсон задался вопросом, не подозревает ли он его. – Я думал, что с твоей работой остается много свободного времени, и что пока вокруг тебя вьются цветущие молодые студентки, ты можешь, ну, ты понимаешь, выгадать пользу, пока позволяет здоровье.

Он вытряхнул сигарету из мягкой пачки «Кэмел» и продолжил:

– Только я начинаю подозревать, что для меня это уже пройденный путь. Сам знаешь. Мне сорок шесть, и я уже не в такой хорошей форме. Я не знаю, удовлетворяю ли я Элизабет. – Он пристально посмотрел на Хендерсона, затем зажал сигарету губами и повернул колесико зажигалки. – Она еще молода.

– Вряд ли дело в возрасте, – сказал Хендерсон.

– Нет, вряд ли дело в нем. – Блур стряхнул пепел на примус. – Вот посмотри на себя. Ты старше нас обоих.

– Вместе взятых. – рассмеялся Хендерсон, но это был нервный смешок. Он не мог себе представить, что Блур его не заметит и не начнет выяснять отношения, если уже не начал.

В течение нескольких минут единственным звуком в ночи, кроме уханья совы, было шипение сигареты Блура. Затем он заговорил снова.

– Я хочу тебя кое о чем спросить, – сказал он, и у Хендерсона сжалось нутро. – А ты бы… скажи, если думаешь, что я не должен такое спрашивать… но ты бы переспал с Элизабет, если бы она захотела?

Хендерсон потерял дар речи. Блур затушил сигарету.

– Ладно, не надо было такое спрашивать. Забудь, что я сказал, ладно?

Хендерсон все еще не мог подобрать слова.

– День был долгий, – сказал Блур. – Думаю, нам обоим надо поспать. Завтра мы должны найти эту чертову кошку, и чем раньше встанем, тем больше шансов у нас будет.

С этими словами он заполз в тесную двухместную палатку.

– Я немного посижу, – сказал Хендерсон, потому что не мог заставить себя забраться в палатку, пока Блур еще не спал. – Я скоро.

Хендерсон проснулся на рассвете, дрожа от голода и холода, и обнаружил, что Блур уже встал. Его спальный мешок был свернут и сложен в мешочек, а рюкзак стоял рядом, наготове. Хендерсон вылез из спального мешка и сделал глоток из бутылки минеральной воды, которую держал у себя. Он натянул кое-какую одежду и без особого энтузиазма сделал пару отжиманий. Блур появился, когда он отливал на краю поляны, и вскоре они отправились в путь, не осмелившись сказать друг другу ничего, кроме «доброе утро».

В середине утра они наткнулись на кролика или, вернее, на его шкуру. Кто-то съел все мясо – вокруг валялись оставленные косточки, и отбросил шкуру, умело вывернутую наизнанку. Блур взял ее и поднял так, что шкура снова вывернулась, как кукла-перчатка.

– Дикая кошка, – сказал он.

– Правда?

– Они бывают свирепые, – добавил он, поворачивая кроличью шкурку так, чтобы голова, которая все еще была цела, перевалилась из стороны в сторону. – Имей в виду, у домашней кошки это получается также просто.

Они продолжали двигаться дальше вглубь леса. Блур оставался впереди, а Хендерсон изо всех сил вглядывался в мягкий свет между стволами высоких сосен, потому что чем скорее они найдут кошку, тем скорее смогут вернуться домой. Удивительным образом его беспокоило, что он не может подойти к телефону и спросить, как она себя чувствует. Цикл у нее обычно заканчивался довольно быстро и шел два, самое долгое – три дня, и хотя болей почти не было, они с Хендерсоном всегда радовались появлению менструации как доказательству того, что им все сошло с рук еще на месяц. Они принимали меры предосторожности, но из-за обстоятельств все-таки волновались, когда дело доходило до трех недель.

Как раз перед тем, как остановиться и поесть, около 6 часов вечера, они наткнулись на ласку. С него содрали шкуру так же чисто, как и с кролика. Блур торжествующе поднял ее, словно почуяв успех и деньги.

– Сам Кёртин не смог бы сделать лучше, – сказал он, выворачивая шкуру.

– Что ты имеешь в виду?

– Этим он и занимается. Сдирает шкуру с животного, мертвого, конечно, затем использует тушу, чтобы сделать форму, обычно из стекловолокна, если только не попадается кто-то совсем мелкий.

Во время обеда из консервов Блур продолжил:

– Он пригласил меня провести день в его мастерской, когда собирался заняться пумой, которую получил из зоопарка. Пума умерла от старости и ему было поручено сделать из нее чучело для какого-то музея в Уэльсе. По-видимому, на большую кошку уходит несколько недель, но я был там в тот день, когда он ее свежевал.

Блур отодвинул бумажную тарелку и закурил сигарету. Тени вокруг поляны сгущались по мере того, как небо постепенно лишалось дневного света.

– Он подвесил тушу вверх ногами на цепь, прикрепленную к балке. Удивительно, как легко с нее снялась кожа. Чуть тянул – и она снялась на дюйм или около того, потом он брал скальпель и осторожно освобождал ее от жира и хрящей. Странно видеть ободранную тушу с выпученными глазами и неприкрытыми мышцами и сухожилиями. В каком-то смысле это красиво.

Хендерсон поставил на примус чайничек как повод отвести взгляд от Блура, чье лицо приняло выражение смешанного отвращения и восхищения.

– А что он делает с тушей? – спросил Хендерсон.

– Звонит живодерам, которые приходят и забирают её. Если туша мелкая, вроде птицы или ласки, он выбрасывает ее в поле. Наверно, вокруг его мастерской полно жирных лис.

– Значит, чучело, которое мы видим в музее, вовсе не животное, это просто шкура с гипсом внутри?

– Именно. Обычно он использует монтажную пену. Такого тигра можно поднять одной рукой, настолько легким получается чучело.

– И тебя это не разочаровывает?

– Вовсе нет. Все зависит от того, что ты считаешь животным: тушу или шкуру. Потому что, как только ты освежевал зверя, у тебя с одной стороны остается кусок мяса, а с другой – шкура, которую, по сути, ты и видел, пока она была жива.

– Но ведь под шкуру никто не заглядывает.

– А разве кто-нибудь поступает иначе? – сказал Блур с гримасой, вынимая сигарету изо рта. – Что бы ты предпочел увидеть в музее или в своей гостиной, если уж на то пошло: окровавленную тушу или набитую шкуру? Я знаю, что мне нравится больше.

Хендерсона не до конца убедила логика Блура. Ясно, что тщательно подготовленная, ухоженная вещь в стеклянной витрине была привлекательнее, но если выбросить бьющееся сердце зверя в мусорное ведро и соскрести с черепа все следы его мозгов, как можно называть его зверем, пусть и набитым?

– А моя жена? – внезапно спросил Блур из тени. – Ты не находишь ее привлекательной?

Хендерсон огляделся в поисках ответа, но, в конце концов, пролепетал:

– Даже не знаю. Я… ты сам понимаешь, я не рассматривал ее в этом свете. Это ведь твоя жена.

– Но она красивая женщина. Признайся, ты находишь ее привлекательной?

– Ну да, конечно, она симпатичная. Но я не пойму, какое это имеет значение.

– Просто хочу подчеркнуть, – сказал Блур, посасывая сигарету и распаляя ее горящий кончик, который подполз ближе к его губам. – Видишь ли, мы смотрим только на поверхность вещей.

Голубое пламя на примусе вспыхнуло и погасло.

– Черт, – сказал Хендерсон. Вода не успела закипеть. – У тебя есть еще одна канистра с бензином?

– Вон там. – Блур указал на свой рюкзак. – В боковом кармане.

Хендерсон зашел с левой стороны, порылся в одном из карманов и ничего не нашел.

– Брось мне фонарик.

Блур бросил ему тонкий фонарик, который держал в кармане куртки, и Хендерсон заглянул в рюкзак.

Его поразила краснота.

В не застегнутое отделение на молнии было засунуто несколько скомканных салфеток, все в пятнах засохшей крови. Какой-то инстинкт подсказал ему скрыть свое открытие от Блура, но при виде крови его сердце бешено заколотилось, и ему пришлось стоять над рюкзаком даже после того, как он нашел новую канистру.

Бестелесный голос Блура вернул его в чувство.

– Не можешь найти?

– Нашел, – ответил Хендерсон, поворачиваясь к примусу и ставя новую канистру на место.

Блур затушил окурок и бросил его в темноту.

– Зов природы, – сказал Хендерсон, вставая и исчезая за деревьями.

Ему нужно было на мгновение отойти от Блура, чтобы осознать то, что он только что увидел. Очевидно, наиболее вероятным объяснением было то, что у Блура шла кровь из носа, и он держал салфетки в своем рюкзаке, а не засорял сельскую местность (несмотря на склонность бросать окурки). Но что-то не давало Хендерсону покоя, терзало его разум: почему Блур так хорошо осведомлен в деле свежевания животных, и куда он уходил так рано утром?

– Что-то не так?

Хендерсон подскочил. Блур стоял в нескольких футах позади него и наверняка заметил, что Хендерсон просто стоит, а между ног у него нет ни капли воды.

– Не получается сходить, – сказал он, изображая, как застегивает ширинку. Блур хмыкнул, зажег сигарету и повернулся, чтобы посмотреть на лес. Было уже совсем темно, как в старом доме, стволы деревьев напоминали ножки стола. Вокруг была мертвая тишина, если не считать случайного скрипа от совы, севшей на высокую ветку.

– Она где-то там, – сказал Блур.

Кто-то там точно есть, подумал Хендерсон. Даже если это был лишь зверь, скрытый в Блуре, темная сторона его характера, которой нравилось разрывать мелких существ на части. Хотя, вероятно, если он имел к этому отношение, то делал так либо для того, чтобы напугать Хендерсона, либо чтобы убедить его, что дикая кошка находится в пределах их досягаемости, и таким образом убедить его пойти с ним ночью глубже в лес.

Хендерсон вдруг убедился, что Блур точно знал, что делала Элизабет.

Двое мужчин стояли и смотрели в темноту. Блур плюнул на докуренную сигарету и бросил ее в лес, где ее молча принял ковер иголок.

Когда они собрали вещи и снова двинулись в путь, Хендерсон пошел за Блуром, очень напряженный, гадая, что тот скажет дальше. Он чувствовал себя мальчиком с рассерженным, непредсказуемым отцом, и, как и у ребенка, у него не хватало смелости ни убежать, ни сказать об этом прямо. Пока они шли, Хендерсон даже начал думать, что повод для поездки мог быть придуман: не было никакой сделки с Кёртином, а в этом богом забытом уголке гор найти дикую кошку у них было столько же шансов, как найти тигра. Ему очень хотелось прекратить поиски и вернуться домой: из Блура турист был так себе, как и из него самого, но у того, по крайней мере, было преимущество – он знал, куда они идут. Хендерсон начал наблюдать за окружением с большим интересом – слева от него поднимались холмы, три отчетливые вершины; переход от чистого соснового леса к смеси лиственницы и шотландской сосны – это помогало ему чувствовать себя немного менее зависимым от Блура.

– А что дальше, Грэм? – услышал он собственный вопрос, притворившись, будто он до сих пор верит, что они на самом деле охотятся на дикую кошку, и все идет как надо.

– Черные пантеры, – без колебаний ответил Блур. – Их видели недалеко от Вустера.

– Это же бред какой-то. В Англии нет больших кошек.

– Тебе-то откуда знать? – Блур резко обернулся и посмотрел на Хендерсона. – А? – Его подбородок с ямочкой выдвинулся вперед: – Тебе откуда знать?

Хендерсон наблюдал за глазами Блура, но было слишком темно, чтобы отличить зрачок от радужки, так что глаза стали похожи на черные дыры.

– Кёртин знает женщину по имени Мич, фотографа, которая там живет, и она ее видела. Понял?

Саркастический тон Блура слегка склонил чашу весов, и Хендерсон почувствовал, как сила перетекла на его сторону; всего капля, но он ее проглотил.

– Черную пантеру? – переспросил он.

– Да, кошка, черная, размером с овчарку, сам-то так думаешь?

Блур достал сигарету и окунул ее кончик в чашку с оранжевым огнем, чтобы ее зажечь.

– Она могла ошибиться.

– Она – фотограф дикой природы.

– Она ее сфотографировала?

Блур затянулся сигаретой и выпустил струю дыма прямо в лицо Хендерсону:

– Не успела.

– Жаль, – сказал Хендерсон, обойдя Блура и впервые взяв на себя инициативу. Тропинки не было, но он зашагал по прямой, по которой они шли уже двадцать минут. Через секунду он услышал, как Блур что-то пробормотал и последовал за ним. Хендерсон за уверенным шагом скрыл растущее беспокойство, но он знал, что долго блефовать не сможет. Если Блур врал о черной пантере, то сделал это настолько убедительно, что они прошли еще полчаса. Хендерсон не сомневался, что за ними с деревьев наблюдали десятки диких кошек. Его мысли были сосредоточены исключительно на Блуре, и он не замедлял шаг, пока не раздался крик:

– Остановимся здесь.

В возобновившейся тишине дыхание Блура стало прерывистым, как у работающего на холостом ходу локомотива.

– Нужно немного отдохнуть, – добавил он, как будто теперь ему приходилось оправдать свои приказы. – Не только физически, но и умственно. Если не будем бдительны, у нас не будет ни единого шанса.

Он повторил мысль самого Хендерсона, который не сумел удержаться и уснул рядом с Блуром в двухместной палатке, а когда проснулся, Блура уже не было рядом. Смена власти, если она вообще имела место, была обращена вспять. Блур был где-то там: либо выслеживал кроликов и мышей и потрошил их голыми руками, либо наблюдал за Хендерсоном из-за дерева. Может быть, он действительно искал дикую кошку, но этих «может быть» было слишком много: Хендерсона это достало по горло. Если он был прав, и Блур о них знал, то надо было рассказать об этом Элизабет, иначе она окажется в невыгодном положении, когда Блур вернется в Госфорт.

Телефона не было на много миль вокруг. Единственное, что оставалось Хендерсону, – это вернуться по своим следам к машине и убраться к черту. До Ньюкасла быстрой ездой было не больше двух часов. Он мог оказаться у нее – быстрый взгляд на часы – к семи утра. Он был вполне уверен, что Блур решит, что он не пойдет на немыслимый риск угнать его машину.

Хендерсон начал собирать рюкзак, внезапно испугавшись, что Блур вернется и поймает его с поличным, но у него возникла мысль, и он быстро написал записку Блуру о том, как он рано проснулся и пошел его искать. Он достал из своей сумки только самое необходимое и выскользнул из палатки. Записка дала бы ему еще час или два форы, достаточно, чтобы Элизабет собрала вещи и уехала с ним, если она того захочет. Не идеальный выход, но, по крайней мере, у нее будет выбор.

Первые сто ярдов он пробирался между деревьями на случай, если Блур окажется поблизости, а потом пустился бежать, ныряя и проскакивая между стволами. Было еще темно, но он удивился четким следам, которые они оставили накануне: по тропинке было легко идти. Поднявшись на вершину холма, он остановился как вкопанный: в груди стучала кровь, с головы стекал пот. В двадцати ярдах от него, прижавшись к земле между рядами деревьев, прижав уши к черепу и стуча широким хвостом по мягкой лесной подстилке, сидела кошка. Дикая кошка. Она оскалила на Хендерсона белые, как кость, зубы и, дернувшись, исчезла в темноте. Хендерсон снова задышал, взволнованный и довольный тем, что ему позволили две секунды побыть вблизи. Он вдруг почувствовал огромную благодарность за то, что они не нашли дикую кошку: он не сумел бы ее убить и не смог бы удержаться, чтобы не схватить Блура за руку.

Дикая кошка исчезла, и Хендерсон мог последовать ее примеру. Он скользнул между тонкими стволами, как призрак, глядя на три холма справа, небо начало светиться мягким дыханием рассвета. Он бежал, просто бежал, и то ли благодаря умению ориентироваться на местности, о котором он и не догадывался, то ли просто потому, что так было надо, он преодолел расстояние и вывалился из леса, который словно захлопнулся позади него. «Мерседес» поблескивал в утреннем свете. Хендерсон наклонился и потянулся под колесную арку за ключами, нашел их, чуть не уронил, распахнул дверь, завел двигатель и выплюнул гравий в темную линию деревьев, уже удалявшуюся в зеркале заднего вида. Где-то там сидел Блур и, как он надеялся, ждал возвращения Хендерсона.

В доме было тихо. В стороне от дороги, за высокими живыми изгородями даже не было слышно движения, если только к нему не прислушиваться. Не получив ответа на звонок, Хендерсон обошел дом сзади, перемахнул через высокие белые деревянные ворота и обнаружил, что дверь на кухне открыта. Он позвал Элизабет по имени, но услышал лишь шум крови в ушах. Кухня была чистой, без признаков завтрака, настенные часы показывали 9:25. Обратный путь занял чуть больше времени, чем ожидалось. Обычно она вставала и завтракала, хотя отсутствие Блура, очевидно, позволяло по желанию изменить распорядок дня.

Хендерсон вышел в коридор, перебирая пальцами перила, будто они были сделаны из фарфора.

– Элизабет, – позвал он еще раз и с беспокойством заметил, что его голос сорвался. Он почувствовал, как лицо покраснело, а внутренности сжались.

Он пару секунд молча стоял на лестничной площадке. В доме было тихо. Невозможный сквозняк коснулся его затылка, и по голове пробежала дрожь, приподняв даже мелкие волоски. Он сделал еще один шаг к спальне Элизабет, толкнул дверь и встал на пороге.

В путанице безумных мыслей и тошноте он задавался вопросом, как давно он знал в глубине души, что именно здесь найдет. Он подошел к кровати, решив сохранить силу в ногах, чтобы не упасть на колени.

Он обнял ее и постарался не прижимать к себе слишком крепко, чтобы не порвать швы. Сидя на кровати, осторожно покачиваясь вперед-назад, вперед-назад, он с бесконечной грустью думал о том, что вот та женщина, которую он мог бы полюбить, если бы уже не любил. На него нахлынуло понимание того, что подсознательно он страстно желал ее разлуки с Блуром. Каждый раз, бросая на нее взгляд – на складки вокруг глаз, на перекошенные губы, он представлял себе Блура за работой. Он ослабил объятья.

Потом, у белых ворот, через которые он перепрыгнул, чтобы попасть на территорию, он нашел большой грубый мешок. Он был сырой и липкий на ощупь, но Хендерсон осторожно его развернул, чтобы добраться до того, что лежало внутри; он поднял ее и прижал к себе, не обращая внимания на сильный запах и сочившуюся жидкость.

Солнце медленно пересекало небо над головой, тускло освещая собравшиеся клочки облаков. В доме по-прежнему было тихо, если не считать скрипа шагов Хендерсона, который снова поднялся наверх и качался на кровати взад и вперед, скинув одеяла, скрипя планками.

– Кертин сказал мне, что именно так он и начинал, – сказал Блур.

Хендерсон напрягся, но не отпустил ее. Он повернул голову и увидел в дверях Блура, прижимающего к груди скользкую тушу, из его пустых, вытравленных глаз катились слезы.

– Делал чучела из тех, кого любил – из своей собаки и кошек, потому что не мог вынести их потери. Наверно, с домашними животными все иначе, – добавил он безучастно. – Как ты думаешь, у кого из нас она сейчас?

Хендерсон провел пальцем по ее коже, туго натянутой на простой каркас плеча.

Больше он ничего не ответил.

Кейт Коджа

Кейт Коджа пишет рассказы и романы для взрослых и молодежи. К ее взрослым романам относятся «Шифровка», «Плохие мозги», «Кожа» и другие. Среди ее молодежных романов – «Голубое зеркало», «Исчезновение» и «Разговор». Из недавно выпущенного – «Поцеловать пчелу». Рассказы Кейт собраны в сборнике «Чрезвычайные меры». Она живет в Детройте с мужем, художником Риком Лидером, и своими котами.

Собрание эссе Барри Н. Молзберга о научной фантастике, «Завтрак на руинах», было опубликовано весной 2007 года. Эта книга соединила в себе его классическую статью «Механизмы ночи» 1982 года и все опубликованные с тех пор эссе. Авторский сборник «В каменном доме» был опубликован в 2000, а некоторые из научно-фантастических романов 1970-х годов были переизданы в последние пять лет. Он публиковал научную фантастику и фэнтези более 40 лет; его первый рассказ «Мы приходим через окна» (журнал «Гэлекси» от 08.1967) был продан 1.11.1967. С очаровательной улыбкой и неописуемой недовольной гримасой, Молзберг далее отмечает, что эти последние годы его седьмого десятка стали неудивительной и неискренней тяжелой работой.

«Дань обычаю» – необычайно эффективный сплав писательских стилей Коджи и Молзберга. Он иллюстрирует сцены из взаимосвязанных жизней шлюхи и бездомного кота, который остается с ней до конца.

Дань обычаю[12]

Шлюхиному коту диагностировали кошачий диабет. Но может, думала шлюха, все дело в плохой кормежке. Или в жаре. Или холоде, или в грязном лотке, или в запахе квартиры на третьем этаже в Адовой Кухне: шаг за шагом и через минуту, две, десять – тявкаешь, как щенок, пищишь, как котенок, трешься, как жернов. Ты прешь, что каток, Джек, щелкни резинкой, потом бумажником. Всегда надо заставлять платить заранее, если не сделают этого сразу – вообще не заплатят, и кому это нужно? Кому нужно – им нужно, вот кому: на кровати, на полу, что твой ланч, проблеск и сверкание, заикание, глухой удар, холод, как пролитый опиум сердца, и шлюхин кот на краю подоконника, настоящего, мраморного, растрескавшегося, щербато-мраморного, розового, как надменный кошачий язычок, вылизывающий гениталии, розового, как зудящий передок, розового, как внутренняя сторона ее собственных иссушенных век, когда, как в это утро, она не спала всю ночь.

Не так уж она была занята, нет. И очередь не стояла в квартиру на третьем этаже без лифта, очередь в нее: нет и нет, и нет, и вообще какая разница? Дни без работы – медленные дни, но они всегда находят ее, тупые, жалкие мужики, даже самым тупым мужикам под силу такое. Может, чуют ее запах, может, находят ее, как кот в темной кухне находит таракана. А как выследят, как найдут ее, что? Гадко-липко, малюсенько-крошечно, и все, что им нужно, это минет, все, что им нужно, это поглядеть на еще одну «пилотку». Ночью все кошки серы, кроме тех, что не серы. Она перестала трахаться в машинах, когда это стало слишком опасно, по той же причине она всегда заставляла мужиков надевать резинку. Она не любила того, что опасно – вроде кошачьего диабета.

– Что такое, черт подери, кошачий диабет? – спрашивает она ветеринара.

– Я же вам сказал, – говорит он. Белая комната, серебром сверкающие инструменты, а белый халат врача пошел полосами от вылезшей шерсти: собачьих волос, кошачьих волос. – В прошлый раз. Помните?

– Снизойдите еще раз, – произносит она.

«Сукин ты сын, – думает шлюха, – я для тебя, все равно что они для меня, просто пара лишних баксов в череде поступлений. Сукин ты сын, ты же даже на меня не смотришь, когда говоришь».

– Это заболевание крови, – цедит он. – Нарушение обмена. Сбой в биохимии. Это сложно объяснять, но, по сути, диагноз таков.

Вот как? Она слишком глупа, чтобы понять диагноз? Ну да, конечно! Ее голые коленки скрещены на скользком пластмассовом стуле, ее кошка на столе, ее рука на теплом недвижном изгибе, острая кость под мехом.

– Она умрет?

– Они все умирают. Вы это знаете?

– Не умничайте, – говорит она, холодные от ярости пальцы все еще мягки на безжизненном мехе. – Мы все тоже умрем, но готова поспорить, вы все равно хотите, чтобы я оплатила счет, так? Диабет. – Голос шлюхи звучит спокойнее, но тепла в нем – ни на йоту. – Она от этого умрет?

– Он, – отвечает ветеринар. – Сколько еще раз вам повторять? Это кот, кастрированный кот.

Кастрированный мужик. Ну да, кто еще пойдет за ней домой с улицы, преодолеет три лестницы, будет орать под запертой дверью всю ночь, пока она не сжалится и не втащит его внутрь?

– Понятно, – говорит она, могла бы сказать больше, много больше, только что это даст?

Ветеринар не поймет, а пойми он, выйдет только хуже. Он не похож на тех мужиков, которые ходят с уличными проститутками, – да, по правде, кто же бывает на них похож? Кто угодно из них может, даже должен оказаться ветеринаром, врачом, юристом, кем угодно, никакой у них нет отличительной черты, никак не разобрать, кто есть кто. Одни походили на подонков и были ими, другие казались лучше и таковыми не были, а большинство – вообще ни на что не похожи, просто мужики с эрекцией и проблемой, а эрекция и есть проблема, точно так же, как идея СМИ или что там еще, что они везде говорили, и как бы то ни было, ей никто из них ничего такого не говорил. Они вообще ничего не говорят, кроме «Сколько?» и «У тебя есть где?». Да, у меня есть где, сволочь, прямо здесь под этим полушубком из кролика, прямо тут, где тепло, и темно, и влажно блестит, как блестят глаза кота на столе, как блестит игла, входящая в кота, и – о! – слышите, как он воет? Ужасающий краткий вой, и она морщится, когда игла входит в кота, морщится, когда ветеринар выдергивает иглу.

– Это больно? – спрашивает она, глаза влажны, руки дрожат на коте, дрожащем под ее руками. – Больно?

– Конечно, больно, – говорит ветеринар. – Это же укол.

Он вытирает руки, выбрасывает иглу – они и тут осторожничают, ведь кошки тоже могут заразиться СПИДом. Кошки от многого болеют, это люди считают их выносливыми тварями, копошащимися в отбросах обитателями мусорных баков, но неправда, они – хрупкие, хрупкие зверьки, они мучаются от боли и могут подхватить ужасную болезнь, а все остальное – ложь, заблуждения, в которые верили, верили и – насильно сделали правдой. Вы слыхали правду о кошке, что не ела ничего, кроме крысиного яда? И выжила? А правду о кошке, что съела крысиный яд и умирала, умирала – пока не умерла? А правду о коте, у которого была шлюха и сердце из золота? Про то, как этот кот пробирался в Адову Кухню в лунном тумане, во тьме ночной выл на подоконнике, словно на последнем, одиноком краю земли? Вы лучше поведайте мне другую правду, да, какую-нибудь еще.

По ночам, когда кот бродил по городу, шлюха думала иногда, что она – в его шкуре, силой воображения вбирала в себя восприятие зверя, движущегося среди кирпичей и камней, невидимых тенет разоренного города у реки. В дверных проемах – местный сброд: те, которые слоняются без цели и дела, те, которые притаились тут недоброй тенью, те, которые заброшены всеми, с ножами и пушками, жаждут крови и мяса – человечьего мяса, кошачьего мяса, – а вверху, в плошке неба, болезненные, смертоносные огни отравленной атмосферы льнут к дыханию чужих двуногих. Но, не замечая ничего, кот пробирается проходами меж домов – худой и маленький, и равнодушный к травмам, ежели они не ведут прямо к еде, он ищет пищи, как ищет его самого его истинная судьба.

Гром – имя кота, имя, данное ему шлюхой в ту первую ночь, когда он обползал и обнюхал всю ее квартиру, решительно обтер углы столов, ножки стульев – это мое, это принадлежит мне, – и шлюху он тоже пометил, потеревшись об ее ноги, не ласка, приказ: мое! Город тоже принадлежит ему и платит коту, кастрированный он или нет, свою извечную дань: иногда это одурелая кошка, которую он, пригвоздив к кирпичу, тротуару или земле, искусает до осатанелого возбуждения; иногда – рыбьи головы или уродливые ошметья, которые станет разрывать на все меньшие клочья, на мучительно мелкие комья, покорные строгой логике его зубов; иногда – крысы или полудохлые мыши – схватить, разбросать, понести в зубах, чтоб уронить, и прыгнуть и снова схватить. Но какую бы дань ни собрал кот, она не принесет ему покоя и мира. А потому остается только скользить и стелиться по туннелям и переходам города, все пробовать на вкус, глядеть на незнакомых людей из-под полуопущенных век, словно в полутрансе меж дремой и пробуждением. Поцарапаться в дверь, проникнуть в квартиру, и опять, опять – из окна в ладонь тьмы, туда, где снова начнется охота. И ничему из этого – шлюха-то знает – не исцелить, не сплавить разбитого сурового сердца кота, ничто не даст Грому того, что он ищет в опустошенных безымянных ночах. Вот он вскарабкивается обратно в окно – шерсть свалялась, усы опущены, нос и морда в шрамах, в крови, – лечь в безмолвии, лечь подле нее в постели, лечь словно вернувшийся отросток ее несчастливого, изможденного сердца, лечь в полосах безжалостного солнечного света, который не согреет ни его, ни ее, который не принесет ничего, кроме вести об одном еще голодном дне.

Это было последнее лето жизни шлюхи. Она чувствовала: словно само солнце запекает ей кости, растет в ней мысль о конечности бытия, сперва точечка, потом косой клинышек и, наконец, копье света – вот оно ложится на, в, под кровать с голубыми простынями, поблекшими, помеченными спермой, на этот матрас, на эти подмостки, на операционный театр, театр боли и отчаяния, и тридцати семи лет – тридцати семи лет, переходящих в девяносто девять. Шлюха почти слышит, как затаивают дыхание на пике оргазма мужчины, когда, припаянные к поразительному исчезающему представлению о себе самих, проваливаются в насквозь ядовитое кладбище мертвого секса, возможного и несбывшегося; видит это в изгибе их тел – волосатых, дряблых, уродливых, влажных, едином ох-каком-спазме дыхания перед концом – она слышит собственную смерть, точно голос, зовущий из коридора, ясный, непреложный колокол последнего ухода, запечатленного в чужой сперме. И тряся лобком, спазматически сжимая ляжками волосатые ягодицы – будто выпущены кошачьи когти, – отсасывая и расслабляя мышцы горла, забирая все до последней капли, взрыва, предела, а потом – угасания, она чувствовала, как мужчины умирают, и умирают, и умирают в ней, сначала мужчины – а потом и она сама. Дыхание и смерть оргазмов сплавляется в абсолютное видение собственного ухода в небытие – ей оно видится птицей в поднебесье, птицей в форме сердца, сердца в тисках пресуществления, тем более совершенного, что непознанного.

Поверни голову из стороны в сторону – все лица пусты, во всех глазах – одно и то же. Хрипы и голоса слились в единый звук, извергнутый в нее, жалобный, как возмущенное мяуканье кота, предъявившего на нее свои права, – он орал на лестнице под дверью в ночь, когда последовал за ней домой. Голова на подушке, подушка на кровати, а кровать – на берегу потерянной надежды, и все моряки, все бравые матросики пришли сплавать в ее темном, красном, внутреннем море: отдать швартовы! И поднять якоря, и ушел уже флот. Но ненадолго. Надзирая за городом, пригвожденная оргазменным пульсом и хрюканьем, шлюха в то болезненно-темнеющее лето чувствовала весь груз коллизий, всю силу извержений, каждый член, каждую струйку, каждую пару волосатых шагреневых яиц, проходивших в совершенной последовательности, вновь вбирала их в себя как предпосылку того, что навсегда отпустит все это. Крохотная, хрупкая жизнь – будто у кошки на улице – дарованная, а потом выдернутая из-под нее и сброшенная со ступеней. И с этой лестницы открывается вид на ее столь неубедительные перспективы: в смешавшихся запахах спермы, и пота, и вони денег, в слабом сухом вскрике ее прибитого кота, в собственных ее беспомощных и сухих рыданиях, в рыданиях ее тридцать седьмого года, тридцать восьмого года, рыданиях знания, приобретенного и утраченного, шлюха чувствовала, что идет к какому-то новому видению, обновленному мирозданию, доступному лишь грядущим еще глазам.

Но в другие времена – когда Гром уходил в город, унося с собой и ее, своего воображаемого спутника и пассажира, – времена, когда ее опаленное тело лежало на простыне, не в силах ни проснуться, ни уснуть, ни прийти, ни уйти, лежало, скорчившись, как все мужики, в вопросительный знак бытия, – в такие времена шлюха сознавала, что она не знает и не узнает совершенно ничего, что она и ее кот – лишь две стороны одного окаменелого свидетельства, проводники и вместилища для последствий, каких им не понять, но на какие возможно лишь отзываться, как отзывается рот на сосок, на вкус мяса, на тягу вдоха, отвечать в рабстве инстинкта, которое, как арии в стиле Чэн-Стокса, мужиков лишь уводят все дальше во тьму, все дальше от места, известного как свет.[13]

Раньше – случалось – они с Громом выходили на охоту вместе, кошачий мех и кроличий, четыре ноги и две, двигались быстро по улицам, иногда заскакивали в бар, иногда находили добычу прямо на улицах – под дождем, среди гор бесконечного мусора, в зное и в засушливой тени. По большей части мужики даже не замечали кота, пока все не было улажено, предварительные переговоры завершены, со слащавым дерьмом к чертям покончено. И только тогда, где-нибудь по пути в квартиру или на лестнице, они задавали свои вопросы: «Твоя кошка, дамочка?»; «Кошка тоже входит в услуги?» Иногда мужикам было плевать, иногда – так даже нравилось, что кот идет с ними, одни отпускали глупые шуточки насчет заплатить сверх, насчет «дважды киска», а другие мрачнели и вообще отказывались идти с ней. Но – при любом раскладе – почти все робели во время траха, когда становилось ясно, что, оплачен он или нет, кот – неотъемлемая часть сделки и покинет комнату только вместе со шлюхой. Кое-кто делал вид, что на них это не действует, но никто – шлюха видела, знала, чувствовала, наслаждалась, – никто не оставался безразличным, и когда она работала – на спине или на коленках – при Громе, это на его взгляд она реагировала, не на рты и пальцы, не на мясистые удары во чрево, но на холодный, суровый и нейтральный взгляд кота, оглядывающего происходящее будто с какого-то возвышенного, священного места.

Однажды, лишь однажды кот активно вмешался в ее труд, прыгнул, как на добычу, на плечи мужику, который трудился и ухал, доводя себя до оргазма, – беззвучный прыжок и крик боли, и выскальзывание, и попытки стряхнуть кота со спины. Но даже в шоке и опадании члена мужик оставил свой след: мутную струю спермы, размазанную по ее бедру, – и бросился, матерясь, к своим шмоткам. Деньги оставь себе, сказал он, хотя она ему их и не предлагала. Оставь себе эти чертовы деньги, девка, но меня только в это не впутывай. Ты чокнутая, знаешь ты это, ты, мать твою, чокнутая. Именно в ту ночь она впервые стала спутником, начала видеть сны о кошачьей тени, крадущейся от стены к стене, подниматься, как поднималась тень над беспомощным, потрясенным мужиком, чтобы опуститься, как опускаются на добычу, еду, мясо на улице – и кто здесь на деле пассажир, и кто кого несет? О, как сладко охотиться со своим котом! Быть может, это безумие, быть может, мужик тот был прав? Но какая цена его суду? Важен лишь суд кота, кота и ее самой. Это ее жизнь. Жизнь, забитая и загнанная в великие берега бессмысленности и потерь. Это – ее сознание потери, тянущееся сквозь дни и ночи, ее сны о собаках и людях, о ножах и Громе, ее путешествия с котом, охотившимся бок о бок с ней. Это – когда кот наблюдал, как она вновь и вновь достигает безотрадного самоосознания на все той испачканной спермой кровати. Чокнутая, мать твою, чокнутая. И что? И что? Свет и тень, женщина и кот, киска и киска, и киска во веки веков, мир без конца, и конец времен, ну и что, что? Пятна света, катышки подсохшей спермы – это твоя киска, сука? Ну и что, что моя?

В те тяжкие, бесконечные, изнурительные недели – ноющая боль в ногах и пояснице, грибковая инфекция и воспаленные гланды – шлюха чувствовала, что пророчество о ее собственной смерти сургучной печатью ложится на сердце ее, потом на мозг, потом на влажную несчастливую вагину, из которой она в эти погибельные годы добывала свое сомнительное пропитание. Будто тайное послание, будто скрытый знак – стоит взломать этот код, и видишь его во всем: в дерьме и развалинах улицы, в чашке остывшего кофе, что пьешь на ходу, в глазах твоего кота, глядевшего, как ты трахаешь еще кого-то, как приводишь домой очередного клиента. И – в порыве дыхания, оргазма и смерти, что вечно едет на заднем сиденье – ее глаза за глазами кота смотрят с щербатого края мраморного подоконника – ДМЗ, ничейная земля голых ягодиц и потных пальцев, грязи и вони, и молчаливого ожидания, когда мужик одевается и снова становится тем, чем был, пока не вошел в ее дом. Его присутствие уже навсегда в прошлом, даже оно – даже воспоминание, замечалось только котом, и то лишь, когда Гром экономным, скупым движением помечал все своим кошачьим запахом, чтобы заглушить вонь человечьего семени; и всякий раз – последний, всякий раз ножки стола, ладони шлюхи оттерты дочиста, миропомазаны заново, боль утишена до следующего раза и следующего раза, и раза последнего на сегодня.[14]

Это случилось в один из последних вечеров. Гром ушел из квартиры, где шлюха лежала, скорчившись запятой на кровати, забрался далеко вверх по реке, забрел под мост Вашингтона и, когда он – как обычно, нелюбопытно, но решительно обнюхивал мусор и обрывки, палки и кости, на него кинулась свора собак. Рожденные на улице или брошенные, вышедшие добывать себе пропитание – и шлюха в своей кровати подтягивает колени к подбородку, в этом единении глаза ее открыты, уши слышат – поступь бездомных бродячих собак, потом – рычание и громкие вдохи, спотыкающееся появление из-за деревьев, и они видят Грома, – и в это мгновение, подсаженная на крючок, свидетельствующая так же остро, как свидетельствовал бы силуэт собственного убийцы, входящего в дверь, шлюха видит – Гром припадает к земле, слышит клацание челюстей и лязг зубов, – и ничего не может поделать шлюха: ее рабство абсолютно, как абсолютно рабство пойманных в ее вагину и кончающих там мужиков, ее беспомощность равна их беспомощности, дыхание возвещает о близости растворения и распада, кончины и смерти – растворения и распада, кончины и смерти Грома, – ее собственного горестного и мучительного извержения, когда наконец она вернет себе чувства, прилив и брызги, брызги и подтекание… Кастрированный или нет, диабет или нет, Гром умирал с вызовом и с трудом: драл, царапал собак – как царапала собственные ноги шлюха, извивалась на постели, будто страстью, охваченная смертью, когда собаки наконец загнали Грома. Сумбур, мешанина собачьих лап, хвостов, челюстей – и сколько ни пытаться, шлюхе не всплыть, не избавиться, не убежать – ее жизнь, как жизнь Грома, – это просто от одной лакуны проклятия к другой, от той раны к этой, висит на волоске, царапай когтями-ногтями, заставляй их надевать резинки, но свора – всегда слишком много, о, как много, и запах – не стереть, никогда не избавиться от запаха, запаха, запаха… Лежа в кровати, перекатываясь на бок, чтобы сблевать – она видит, что осталось после собак под мостом, – блевать своей жизнью, пока не опустошит себя до конца, не опустошит настолько, чтобы суметь встать.

Было ли это в тот вечер, когда на волне поминок по Грому она вышла на улицы, чтобы отыскать своего убийцу и отдать ему себя, или несколько вечеров спустя? Свидетельства здесь не ясны. Да и кто заносит в анналы смерть какой-то шлюхи? Только в конце, когда он вошел в нее и пустил оружие в ход, в ужасе и боли обрела она зерно завершения, понимания, пожелания если не времени, то предназначения – сердце, проткнутое ножом, вздымающийся вопль, слившийся воедино крик убийцы и его жертвы, и пронзает ткани ножом, и тогда в пене, в отсрочке смерти она не увидела, как склоняется перед ней гигантская голова суждения и суда, взгляд мягок, как у кота, глаза зелены, как у кота, круглы, как у кота, и оценивают все, как кошачьи. И она отпускает все: кровь и сперму, рассвет, что когда-то поймал ее на крючок, и тело Грома – шаблон небытия, пустоту, какой ей вот-вот предстоит стать.

– Он умрет? – переспрашивает ветеринар. – Что ж, мы все умрем, так что, разумеется, я считаю, что и он тоже умрет. Но не скоро, – добавляет он. – Совсем не скоро.

Недостаточно скоро, думает шлюха, ничто никогда не бывает достаточно скоро. И опять на равнодушные улицы, Гром возмущенно притих на руках, сердце и вагина теперь так пусты, что могли бы захватить мир, принять в себя кота словно дитя-подменыша, поглотить саму Королеву Кошек: поймай, всади когти и пригвозди – полный значит пустой, пустой значит ушел к музыке лающих у реки собак, к конфигурации завершения, отмеченного будто плоть – запахом.

Дуглас Клегг

Дуглас Клегг – отмеченный премиями и наградами автор Afterlife, «За час до темноты» и The Priest of Blood и многих других книг. Его рассказы опубликованы в журнале Cemetery Dance и в сборниках Love in Vein, Little Deaths, «Финт хвостом», Lethal Kisses и переизданы в антологиях «Лучшие новые ужасы» и «Лучшее за год. Фэнтези и ужасы». Веб-сайт Клегга: www.DouglasClegg.com. Он родился в Вирджинии и сейчас живет в Коннектикуте со своим партнером Раулем Силва и маленьким зверинцем из спасенных животных.

В рассказе «Пять котят» травмированная маленькая девочка тянется к приплоду котят. Я спросила у Клегга его мнение о кажущейся связи между детьми и котятами. О своем собственном опыте с домашними кошками он рассказывает: «В каком-то смысле коты выражают вид условной любви, которая находит отражение во многих сравнительно нездоровых семьях. Будучи ребенком, я никогда не доверял кошке до конца, хотя и любил ее. Забираясь ко мне в постель, она терроризировала мои ноги. Если она смотрела на меня слишком долго, то я боялся, что она читает мои сокровенные мысли. Ребенком я чувствовал, что коты общаются с людьми телепатически. Это очень странно и возможно мне стоило воспользоваться услугами хорошего психотерапевта. Однако когда я вырос, мои отношения с кошкой стали более здоровыми, как и, по странному совпадению, с моей семьей».

Пять котят[15]

1

Наоми – которая только-только входила в подростковый возраст, когда дети становятся долговязыми и неуклюжими – прижалась ухом к стене гаража, вытянувшись в полный рост, как будто хотела залезть на крышу. Сначала она услышала звук. Наоми знала про дикую кошку, которая жила на болотах и которой каким-то непостижимым образом всегда удавалось спасаться от стаи койотов, обретавшихся в топях, и вроде бы видела ее раньше, несколько раз рядом с домом. Но этот звук было не спутать ни с чем: так могут мяукать только маленькие котята. Наоми пошла к отцу.

– Они там умрут, котята.

– Нет, – сказал он. – Мама-кошка знает, что делает. Она принесла их сюда, чтобы до них не добрались койоты. Когда придет время, мама выведет их наружу. Они – животные, Наоми, в них заложен природный инстинкт. Лучше, чем мама-кошка, никто о них не позаботится. Стена – замечательная защита от хищников…

– Что такое хищники?

– Большие и страшные звери. Все, кто ест котов.

– Вроде койотов?

– Ага.

– А где папа-кот?

– На работе.

Отец показал Наоми участок стены, который был тоньше остальных, и научил ее слушать, что происходит внутри, через стакан. Она приставила стакан к стене и прислушалась. Сначала она удивленно ойкнула, потом прищурилась и случайно уронила стакан, который, разумеется, разбился.

– Надо убрать за собой, – сказал отец.

Наоми была босая, и ей пришлось аккуратно обойти осколки и масляные пятна от автомобиля, чтобы добраться до веника. Она смела осколки в кучку и снова прижала ухо к стене. Отец уже ушел на задний двор и запустил там газонокосилку. Она хотела еще поспрашивать его о котах, но сейчас он был занят и это был один из немногих его выходных за последнее время, поэтому Наоми решила повременить с вопросами. Она пошла в дом и рассказала матери про кошачье семейство. Мама проявила куда больше участия и интереса. Она вообще очень любила животных, и именно мама помогла Наоми спасти малышей опоссумов, которых они подобрали на обочине шоссе неподалеку от Хемета. Маму-опоссума сбила машина, и хотя Наоми понимала, что ее дети наверняка обречены, они с мамой сложили их в сумку с продуктами и отнесли к ближайшему ветеринару, который пообещал сделать все, что сможет. Мама относилась к животным более трепетно, чем отец, и они вместе с Наоми вышли во двор, чтобы проверить стену.

– Вот тут дыра, рядом с водосточной трубой. Наверное, кошка пролезла тут. Молодец, мама-кошка. Сообразила, как защитить детенышей. – Мать указала на место чуть ниже карниза, где труба только отчасти закрывала дыру, которую отец случайно пробил, когда ремонтировал крышу.

– Я ее видела раньше, – сказала Наоми. – Маму-кошку. Она ловит сусликов в поле. У нее вид такой боевой. Отец сказал, что она спрятала здесь котят, потому что это у нее такой инстинкт.

Мама задумчиво посмотрела на мужа, который косил лужайку на заднем дворе.

– У него выходной, и он косит лужайку… Мы его видим только за завтраком и перед сном, а в выходной он косит лужайку.

– Это у него такой инстинкт, – сказала Наоми. В воздухе пахло дымом от выхлопов газонокосилки и свежескошенной травой. Пылинки и пух одуванчиков ярко искрились в желтых лучах солнца.

Наоми думала о котятах весь день.

– Интересно, а сколько их там?

– Я думаю, несколько, – сказала мама. – Может быть, пять.

– А почему у людей не бывает сразу так много детей, как у кошек?

Мама рассмеялась:

– У некоторых бывает. Но они сумасшедшие. Поверь мне, когда ты будешь готова сама завести ребенка, ты не захочешь нескольких сразу.

– Я очень-очень хочу детей, – сказала Наоми. – Когда у меня будут дети, я буду беречь их и защищать. Как мама-кошка.

– Тебе еще рано задумываться о детях.

– Но ведь я появилась, когда тебе было всего восемнадцать.

– Ну, все равно у тебя еще девять лет впереди. И тебе еще нужно успеть найти мужа.

Отец, который слышал их разговор, оторвался от газеты:

– По-моему, ты слишком торопишься, Джин. Ей еще рано об этом думать.

Мама стрельнула глазами на мужа и опять повернулась к Наоми.

Гостиная была выдержана в синих и голубых тонах, и Наоми иногда думала, что это огромное море и она плывет по нему на диванной подушке, а родители далеко-далеко от нее, где-то на глубине.

Вот папин голос булькает где-то вдалеке. Он что-то ей говорит – что-то, что ей совершенно не интересно, – но она знает, как накрыть надоедливый голос волной, чтобы он ей не мешал.

После ужина Наоми забралась на крышу по водосточной трубе с фонариком, зажатым в зубах, который все время норовил выскочить, из-за чего ей казалось, что ее сейчас вырвет. Она ухватилась за край крыши, стараясь не порезать пальцы об острый выступ трубы, и вставила левую ногу в промежуток между трубой и стеной. Направив фонарик в дыру, она увидела пару свирепых, сверкающих красным глаз и какое-то шевеление. И больше ничего. Глаза, горящие в темноте, немного ее напугали, и она попробовала высвободить ногу, чтобы спуститься вниз; но нога застряла. Мама-кошка высунулась из дыры, так что теперь ее морда была прямо напротив лица Наоми. Наоми услышала угрожающее рычание, которое было совсем не похоже на кошачье. Она испугалась и уронила фонарик. Кошка опять зарычала и полоснула ее по лицу когтями. А потом Наоми все-таки удалось высвободить ногу, и она упала с высоты около пяти футов, приземлившись на мягкое место. Ноги пронзила острая боль.

Мама выскочила из дома и подбежала к ней.

– Господи! Что ты тут делаешь? – Она помогла дочке подняться на ноги.

– Моя нога… – простонала Наоми.

Нога болела нещадно, так что Наоми совсем не хотелось двигаться. Но мать подхватила ее на руки и отнесла в гараж, где был свет. Наоми увидела кровь. Но она вовсе не била фонтаном, как представлялось Наоми, а тихонько сочилась из мелких ранок, как моросящий дождик.

– Ты поранилась осколками, – сказала мама и быстро вытащила их из раны. У Наоми даже не было времени, чтобы как следует разреветься. Слезы просто текли по щекам. Нога горела огнем.

На крики вышел отец. Он был в белых боксерских шортах и старой серой футболке.

– Что тут у вас приключилось?

– Она сильно порезалась.

– Я же ей говорил, чтобы она убрала осколки… – Он повернулся к дочери и спросил уже мягче: – Я ведь тебе говорил, что их нужно убрать, Наоми?

Наоми смотрела на него сквозь слезы. Ее взгляд как будто скользил по предметам, ни на чем не задерживаясь. Все было размыто.

– Ее надо отвезти к врачу, – сказала Джин.

– Ага… Вот только где бы нам взять триста баксов?

Джин промолчала.

– Мы сами справимся, правильно?

Джин как будто хотела что-то сказать, но передумала. Повисла неловкая пауза.

– Наверное, справимся… Господи, Дэн. А если это серьезная рана?

– Обычный порез. Самым обыкновенным стеклом. Ты ведь сумеешь его зашить?

– Милая, – мама повернулась к Наоми, – а ты сама как считаешь?

– Делай, как хочет отец.

– Она всегда меня так называет, – вставил отец. – Не папуля, не папа. Отец. Разве не странно?

Джин пропустила замечание мужа мимо ушей. Она приложила теплую ладонь к влажной щеке дочери.

– Когда что-то болит, плакать – это нормально.

– А еще она никогда не смотрит мне в глаза, – продолжал распаляться Дэн. – Ты не замечала? Ты у нас мама, а я отец.

Черт…

Он говорил что-то еще, но звуки начали расплываться, потому что Наоми вдруг показалось, что она слышит, как там – в стене – мяукают котята. Все громче и громче…

И даже тогда, когда мама достала свой швейный набор и сказала, что больно не будет, хотя с виду оно и страшно, Наоми казалось, что она слышит котят.

2

Швы сняли через неделю. Правда, остался широкий белый шрам, но могло быть и хуже. Нога совсем не болела, только легонько потягивала, если Наоми прыгала через скакалку. Всю неделю Наоми почти не выходила на улицу из-за температуры, которая, по словам мамы, поднялась из-за воспаления в ране. Все эти дни ока только и делала, что смотрела повторы «Я люблю Люси», жевала соленые чипсы и попивала колу. Не самое плохое занятие, надо сказать. Как только температура спала, Наоми отправилась проведать котят, прихватив с собой банку тунца. Коты любят тунец, а мама все равно не хватится этой банки. У них этих консервов – полная кладовка.

Наоми поставила у стены стремянку и залезла наверх.

Но дыры в стене больше не было.

Она была запечатана штукатуркой.

Наоми спросила у мамы, в чем дело.

– Котята подросли, – сказала мама, – и мама-кошка отвела их обратно в поле, ловить мышей.

– А как же койоты?

– Дикие коты обычно умнее койотов, честное слово, золотко. У них все будет в порядке.

3

Вообще-то Наоми не разрешали ходить на поле за домом, но она все же пошла, продираясь сквозь заросли ежевики и дикого плюща. Трава на поле была высокой и желтой; заросли лисохвоста кололи ноги и цеплялись за носки. Посреди поля стоял старый проржавевший трактор, и возле него Наоми нашла несколько маленьких жестких баллончиков. Что-то мелькнуло в траве на насыпи, где трава была особенно густой, а громадное дерево, опаленное молнией, стояло безмолвным стражем на поле. На самой его вершине замер сокол. Наоми искала глазами котят. Трава колыхалась. Сокол снялся со своего насеста и полетел в направлении апельсиновой рощи.

Наоми увидела два настороженных уха, плывущих сквозь траву.

Потом показалась желто-коричневая голова. Зверь был очень красивым.

Наоми еще никогда не видела койота так близко.

Она замерла.

Койот развернулся и побежал к болотам.

Только тогда Наоми поняла, что все это время она не дышала. Солнце стояло в зените и палило нещадно. Наоми взглянула на дом, оставшийся далеко позади. На лбу выступил пот – жар былой лихорадки. Она уселась в траву, сложила ладони, как будто собралась молиться, и прошептала в сухую землю:

– Пусть с котятами все будет хорошо…

Когда Наоми проснулась, солнце уже клонилось к закату. Муравьи ползали по рукам и волосам. Она смахнула их и растерянно огляделась. Казалось, она проспала много лет – так здесь было спокойно и тихо. Мама звала ее с заднего дворика. Наоми встала, отряхнулась от грязи и насекомых и побежала на звук знакомого голоса. Она перепрыгнула через тернистые заросли лоз, и тут у нее разболелась нога, да так, что она прохромала весь остаток пути. Она как раз огибала гараж, когда что-то прыгнуло ей под ноги.

Мама-кошка. Сердитое рычание.

Наоми застыла.

Мама-кошка смотрела на нее.

Наоми поискала глазами котят, но не увидела ни одного.

А потом она их услышала.

И попыталась определить, откуда идет этот звук.

Прижала ухо к стене гаража.

И услышала их.

В стене.

Котят.

Всех пятерых.

4

Вернувшись с работы, отец уселся смотреть новости. Было уже десять вечера, и по идее в это время Наоми уже должна была готовиться ко сну, но она сидела в гостиной, прижав ухо к стене, и внимательно слушала. Ей казалось, что там что-то шевелится и постепенно сдвигается. Следуя за звуком, Наоми ползла вдоль стены на четвереньках. Отец на минуту оторвался от телевизора и взглянул на нее. Звуки в стене вроде бы смолкли.

– Ты не достал их оттуда… котят… когда заделывал дырку, да?

Отец смотрел на нее. Его глаза как будто тонули в морщинках; из-за очков с очень сильными линзами они казались огромными, так что у Наоми было такое чувство, как будто он смотрит не на нее, а сквозь нее.

– О чем ты, Наоми?

– Ты оставил их там, в стене…

– Ну что ты. – Он улыбнулся. – Не говори ерунды. Я их вытащил, всех пятерых. А мама отнесла в поле.

– Я их слышала. А еще я видела маму-кошку. Она была очень злая.

– Не говори ерунды, – повторил он уже раздраженно и снял очки.

Наоми вдруг поняла, что мамы в гостиной нет, и она осталась наедине с отцом, чего очень не любила. И особенно – в доме.

Она пошла в комнату к маме. Мама уже легла, но не спала. А читала книжку. Когда Наоми вошла, она отложила книгу.

Наоми забралась к ней в постель.

– Мама, можно тебя спросить?

Мама похлопала по матрасу, Наоми пододвинулась ближе и положила голову ей на руку.

– Про котят в стене. – Она смотрела в потолок, и ей представлялось, что это небо, по которому плывут облака, похожие на чье-то лицо. – Я хочу знать, успела ли мама-кошка забрать котят, прежде чем он заделал дыру?

– А почему ты спрашиваешь?

– Потому что я их сегодня слышала.

– Перед ужином?

Наоми кивнула. Лицо из облаков растаяло.

– Ты мне не сказала, что ты их слышишь.

– Я разозлилась, думала, вы мне врете.

– Я бы не стала тебе врать.

– Я спросила у отца, а он мне сказал: «Не говори ерунды».

– Ну… Это не ерунда, если ты была твердо уверена, что ты их слышишь. Но это тебе показалось. Я сама видела, как они все ушли. С мамой-кошкой.

– Маму-кошку я тоже видела. Она была очень злая. Мне показалось, она на меня злится. Потому что я не проследила за ее детьми, и их оставили в стене.

– Нет, – сказала мама, гладя Наоми по волосам. – Коты не умеют думать, как люди. Скорее всего она просто была голодная. Или, может, она к тебе привязалась. Может, когда-нибудь она вернется сюда вместе с котятами, когда они подрастут, потому что она так за них переживала.

– Но я точно их слышала!

– А может, просто хотела услышать?

Наоми была сильно смущена, но она знала, что мама никогда не врет.

– Ты загорела, – сказала мама.

– Я видела в поле койота.

– Ты ходила в поле?

– Я искала котят.

– Ну, ты даешь! Только не говори отцу.

Утром Наоми опять была у стены и слушала через стакан.

Ничего.

Ни звука.

Она тихонько постучала пальцами по стене.

Опять ничего.

А потом… что-то.

Почти ничего.

Слабый жалобный писк.

И тут словно прорвало плотину.

Звуки хлынули сплошным потоком: визг, мяв, отчаянное царапанье.

Она чуть не выронила стакан, но вовремя вспомнила о порезанной ноге и успела его подхватить.

Я бы не стала тебе врать, всплыли в памяти мамины слова.

Я бы не стала тебе врать.

Она снова прижала стакан к стене.

Ничего.

Тишина.

Только бешеный стук ее сердца.

5

Наоми лежала в постели и не могла заснуть. Будь ночью светло, как днем, она бы прекрасно спала, а так приходилось держаться настороже из-за теней, таящихся в темноте. Она испугалась, что забыла, как дышать; но потом поняла, что она все-таки дышит.

Где-то в час ночи дверь в ее комнату приоткрылась.

Кто-то стоял на пороге, и Наоми закрыла глаза.

Она считала свои вдохи и выдохи и надеялась, что это не он.

Она почувствовала поцелуй на лбу.

Поцелуй и прикосновение к одеялу. Больше он ничего с ней не делал, ее полуночный отец, однако и этого вполне хватало, чтобы пугать Наоми до смерти. В такие минуты ей хотелось умереть. И она мысленно звала маму, чтобы та ее защитила.

И тут она снова услышала их.

Котят.

Они тихонько мяукали, просили тунца или молока.

Они нашли ее и пришли к ней по узким проходам в стенах, чтобы сказать ей, что все с ними в порядке.

Она заснула еще до того, как дверь снова открылась. Заснула под тихий мяв, размышляя, хорошо ли им там, котятам; ловят ли они мышей, которые иногда залезают в стены через трещины и вентиляцию. Эти пятеро по-прежнему были здесь. Котята, ее котята. И она знала, что теперь все будет хорошо.

6

– Да что с ней такое?

– Ну, Дэн, если бы мы отвезли ее в больницу сразу, как только увидели, что рана воспалилась…

– И нас обвинили бы в жестоком обращении с ребенком. Ты посмотри на нее, посмотри. Тут дело не в воспалении или инфекции, Джин. Посмотри. Почему она это делает?

– По-моему, она больна. У нее снова температура.

– В нее словно бес вселился.

Наоми слышала их, но не обращала внимания. Котята. Им было уже три месяца, и их голоса звучали совсем как у взрослых. Они играли за узорчатыми обоями в кухне, как раз за тостером. Наоми расслышала испуганный писк: похоже, один из них поймал мышь, и теперь вся пятерка забавлялась с добычей. Она прижала ладони к обоям, пытаясь раздвинуть стену. Но у нее, разумеется, ничего не вышло.

– Почему она ползает по полу вдоль стены? – сказал отец. – Так люди не делают. Она похожа на зверя.

– Милая, – мама погладила Наоми по волосам, – по-моему, тебе нужно вернуться в постель.

Наоми взглянула на мать снизу вверх.

– Я люблю их, – сказала она, улыбаясь. – Я их очень люблю.

Мама отвела глаза.

– Я отвезу ее к доктору. Прямо сейчас!

– Здравствуй, Наоми. – Доктор был абсолютно лысый и весь так и лучился доброжелательностью, прямо как добрый дедушка.

– Здравствуйте.

– Нога заживает хорошо, все сшито правильно. Чья это работа?

– Мамина. Она была медсестрой.

– Да, я знаю. Она когда-то работала со мной, ты не знала?

Нет ответа.

– На что жалуемся? – Доктор прижал стетоскоп к ее груди. Потом он вставил ей в ухо такой смешной градусник, который он называл «пистолетом», посветил ей в глаза, проверяя реакцию зрачков, и посмотрел горло, с такой силой надавив ложечкой на язык, что она едва не задохнулась.

– Я не знаю…

– Твоя мама очень переживает.

– Я не знаю почему.

– Она говорит, что ты слушаешь стены.

– Не стены, а пятерых…

– Кого пятерых?

– Пятерых котят. Они меня знают. Я их очень люблю.

– И как же котята туда попали?

Наоми недоверчиво взглянула на доктора.

– Не знаю.

– Ну хорошо. Тогда… – Он сделал ей укол в руку, которого она вообще не почувствовала. Странный какой-то доктор, подумала Наоми.

– Ну как?

– Я даже его не почувствовала.

Доктор подпер рукой подбородок и ущипнул Наоми за руку.

– А теперь почувствовала?

Наоми покачала головой. Тогда врач подошел к конторке в глубине комнаты, вернулся с какой-то пластиковой бутылкой, открыл ее и сунул Наоми под нос.

– Понюхай.

Она понюхала.

– Понюхай еще.

Наоми послушно потянула носом.

– Чем пахнет?

– Не знаю. Похоже на воду.

Он попробовал улыбнуться, но у него получилось плохо.

– Хочешь мне что-нибудь рассказать?

– Что именно?

– Что угодно. Про папу и маму, например.

Наоми на минуту задумалась.

– Нет.

Тогда Наоми отвели в приемную и велели ждать, пока мама тоже пройдет осмотр.

По дороге домой, в машине, мама спросила Наоми:

– Ты с нами играешь?

– А-а…

– А по-моему, играешь. Ты что, пытаешься разрушить нашу семью? Потому что если это действительно так, юная леди, если ты… – Руки у мамы дрожали так сильно, словно она сама толкала автомобиль по дороге.

Наоми что-то ответила, но ее, похоже, не слушали. Поэтому ей оставалось только сидеть и помалкивать.

А когда мать начала читать лекцию, Наоми вдруг поняла, что она тоже ее не слышит. Ни единого слова.

7

По ночам было спокойно и хорошо. Она могла сколько угодно сидеть у стены и слушать, как котята играют, охотятся на мышей и ползают туда-сюда. Наоми пробовала придумывать для них имена, но когда придумывалось что-то хорошее, она сразу путалась, кто из них кто.

Когда открывалась дверь спальни (а теперь это случалось редко), Наоми больше не умирала со страха, а просто лежала и слушала своих котят. Теперь они подросли, и их было хорошо слышно даже с кровати. Иногда, когда она сильно зажмуривала глаза, у нее получалось представить, как они выглядят. Все серые и полосатые, как мама-кошка. У одного на груди была белая звездочка. У двоих глаза зеленые, а у всех остальных – синие. Один точно стал очень толстым от всех этих мышей и плотвичек, которых он скушал в течение прошлых недель, а другой исхудал как скелет, но при этом был бодр и весел.

8

В один прекрасный день к ним приехала женщина в мужском костюме и привезла какие-то картонные папки. Мать и отец Наоми были вовсе не рады ее приезду.

Женщина задавала всякие вопросы, в основном родителям, а Наоми слушала котят.

– Наоми, – сказал отец. – Ответь, пожалуйста, когда тебя спрашивают.

Наоми подняла глаза. Голос отца стал очень тихим, как будто его закрыли под крышкой в какой-нибудь банке и он не мог оттуда выбраться. Она посмотрела на женщину, потом на мать. У мамы на лбу блестели капельки пота.

– Да, мэм. – Она повернулась к женщине с папками.

– Как ты себя чувствуешь, милая?

– Хорошо.

– Ты недавно болела?

Наоми кивнула:

– Да, но мне уже лучше. Это был грипп.

– Хорошо проводишь каникулы?

Наоми склонила голову набок и прищурилась.

– Вы их слышите?

– Кого?

– Ну, их всех. Котят. Они кого-то поймали, мышь или воробья. По-моему, я слышала. А вы?

9

Как только тетя с папками уехала, Дэн буквально взорвался гневом:

– Меня все это уже достало, когда ты уже прекратишь отравлять нам жизнь?!

Наоми не поняла, о чем он говорит и кого имеет в виду. Она слышала, как котята треплют птичку за крылья, слышала, как летят перья во все стороны. Котята были очень славные, но иногда могли быть и жестокими. Как настоящие хищники. Они набрасывались на добычу, как львы, быстро утаскивали ее к себе и играли с ней до тех пор, пока бедная мышь или птичка не умирали от страха. В этом было что-то красивое – взять кого-нибудь очень маленького и играться с ним.

– Никаких гребаных котов в этих долбаных стенах нет! – ворвался в ее размышления голос отца. Он подошел к Наоми и приподнял ее над полом под мышки. – Я покажу тебе, что случилось с котятами. Прямо сейчас и покажу!

– Господи, Дэн! Ей же больно!

Но голос мамы как будто прошелестел в густой невидимой траве и потерялся в ней – тихий, безмолвный.

Отец что-то орал; Наоми не слышала, но поняла, что он кричит, по движению его губ. Она вся была поглощена возней пятерых котят. Вот Задира дерется за воробьиную голову, а Мряфа разодрала тушку когтями, но череп выкатился у нее из лапок, и Задира тут же его и схрумкал. Хьюго не участвовал в дележе добычи. Он никогда не дрался с другими; он предпочитал подождать, пока не обнажится скелет, а потом грыз косточки.

– Я тебе покажу! Раз и навсегда! – вернулся голос отца.

Он потащил ее через кухню на задний двор, к стене гаража.

Там он чуть ли не швырнул Наоми на землю, а сам вошел в гараж. Наоми слышала, как Фиона шептала на ушко Зелде о многоножках, которых она заманила в паутину за холодильником.

Отец вернулся с тяжелой кувалдой.

– Вот смотри! – сказал он и врезал по стене в том месте, где когда-то родились котята. Раз-два! Вверх-вниз! Ден работал кувалдой как одержимый. Куски штукатурки и кирпичей летели во все стороны. Обнажилась проводка и за ней, на кучке пыли и обрывках газет, лежали какие-то маленькие сморщенные штуковины.

– Видишь? – Отец ткнул в них кувалдой. От одной сморщенной штуки отползла, извиваясь, дюжина серо-белых личинок. – Видишь, мать твою так?! – Он орал в полный голос, но Наоми снова казалось, что его голос доносится откуда-то издалека. Из плотно закрытой банки.

Она смотрела на них. Жесткие, костлявые, сморщенные, как сухие абрикосы. Сердце бешено колотилось в груди, в горле застрял комок, в глазах потемнело. Что это, тельца мышей, которых котята поймали и спрятали про запас?

А потом ей показалось, что она сейчас упадет в обморок. Точечки темноты плясали в уголках глаз, а на солнце как будто нашло затмение. Мир исчез. Отец тоже исчез. Наоми просунула руку в новую дыру. Сначала – руку, потом – голову. Ей казалось, что она влезла в дыру вся.

Она видела трубы, провода и пыль.

10

– Я ее слышу, – сказала мама. – По-моему, она что-то сказала.

Отец ответил не сразу:

– Она уже три дня подряд выдает какие-то странные звуки, а сейчас вообще рычит по-звериному, и ты решила, что она выздоравливает…

– Она что-то сказала. Милая? Ты что-то хочешь сказать?

Но у Наоми и в мыслях не было разговаривать с ними сейчас. Она держала Хьюго на коленях и осторожно гладила его по спинке – осторожно, потому что знала, что он не любит, когда его шерстка встопорщена. Задира играл с клубком, а остальные котята спали вповалку.

– Ты посмотри на нее, – сказал отец.

– Доча? – позвала мама из-за стены. – Ты хочешь что-то сказать?

– Ты думаешь, ей помогут твои судорожные объятия? Думаешь, она пойдет на поправку, если ты будешь с ней так вот нянчиться? Она все понимает, не дура. Она знает, что делает.

Зелда упала на спинку, потянулась и широко зевнула, задев усами по голой ноге Наоми. Щекотно.

– Наоми? – в который раз спросила мама.

– Она все это специально. Притворяется, чтобы привлечь внимание. И ты идешь у нее на поводу. А она это специально, чтобы нам досадить…

– Да нет же. Посмотри на ее губы. Она пытается что-то сказать. Посмотри, Дэн. Господи! Она пытается говорить. Наоми, солнышко, золотая моя, скажи маме, что такое с тобой? Как ты? Малыш?

С другой стороны стены Наоми слушала мурлыканье, зарывшись лицом в припорошенный пылью мех. Ритмичный гул под нежной шерсткой, похожий на колыбельную. Ей было так хорошо и тепло там, внутри стен, с пятерыми котятами.

– Боже, опять она начала, – раздраженно сказал отец.

– Заткнись, Дэн. Пусть.

– Это невыносимо! Как ты можешь спокойно сидеть с ней рядом, да еще обнимать, когда она вытворяет такое?!

– Наверное, мне просто не все равно…

Наоми мяукала и раскачивалась взад-вперед, мяукала и раскачивалась… ей было спокойно и хорошо. Здесь, в стене, она ощущала себя в безопасности, защищенной от хищников. Здесь, в стене.

Она увидела, как один из котов встрепенулся и настороженно замер. Шерсть у него на загривке встала дыбом. Он почуял добычу. Кто-то забрался на их территорию. Какой-то непрошеный гость в их потайном волшебном королевстве.

Майкл Кеднам

Тридцатая книга Майкла Кеднама, Nightsong, – пересказ мифа об Орфее и Эвредике. В его следующей работе, The King’s Arrow, речь пойдет о загадочной смерти английского короля Вильгельма II. Наряду с беллетристикой Майкл Кеднам пишет стихи и любит долгие прогулки в прибрежном районе Сан-Франциско. Кеднам завоевал множество наград.

Его рассказы появились в таких журналах, как Antioch Review и Beloit Fiction Journal, а также в нескольких антологиях сказок для взрослых. Некоторые из его коротких повестей собраны в сборнике Can’ Catch Me, опубликованном в 2006 году. Его повести неизменно мудрые, динамичные и зачастую скверные. Как, например, в истории про Карла, чья жизнь превратилась в сплошную проблему.

Человек, который не щадил кошек[16]

Рядом с Карлом кошка может забыть о девяти жизнях. Рядом с Карлом кошка обречена на неминуемую смерть. Нет, дело не в том, что Карл психически болен и убивает животных. Хотя, вполне вероятно, вам довелось слышать именно эту версию.

Карл по-своему добрый человек, но стоило его огорчить, как он тут же начинал орать и бросаться вещами. Разве солнце и луна спрашивают разрешения, чтобы взойти на небосвод? Вот и Карл не спрашивал ни на что позволения.

Иногда, когда Карлу не спалось (что случалось довольно часто из-за вышеупомянутых проблем), он поднимался с кровати, чтобы налить молоко в кофейное блюдечко с маленьким углублением в центре. И тогда одна из кошек начинала лакать питательную жидкость, которую предполагалось разводить водой или растворимым кофе. Карл никогда ничего не разводил.

Карл клялся, что ненавидел оружие, хотя в доме от него некуда было деться. Одного взгляда на двор было достаточно, чтобы сделать вывод о беспечной жизни владельца: пустой бассейн; рекламные щиты, завалившиеся на пиломатериалы; ворох предметов, которые Карл надеялся продать на аукционе.

Однако попадались мне кошки, которым неплохо жилось у Карла. У него было с полдюжины любимцев, и все они спали на солнышке у крыльца возле автомата со жвачкой или на крыше на длинной, засмоленной трещине, которая образовалась после землетрясения. Солнце нагревало смолу и спасало кошек от назойливых соек. Вероятно, птицы надеялись, что вдоволь развлекутся в будущем, вот только смогут ли они подобраться к ним ближе?

Карл души не чаял в своих любимцах, но потратил кучу денег на новый телеканал, который всячески пытался реанимировать, пока в конечном счете телекомпания не обанкротилась.

Однажды, в результате утечки газа из плиты, погибли все кошки. Карл остался жив. Но разве он виноват?

Был еще случай, когда он бросил монтировку в высохший пруд, потому что думал, что внизу, прямо в ядовитом сумахе, прячется следователь из наркоконтроля. Кто же знал, что вместо следователя там охотилась за сусликами соседская русская голубая? Благодаря этому случаю Карл снова попал на страницы газет. К этому моменту Карл и так стал знаменитостью, правда, он с превеликим удовольствием заплатил бы любую сумму, лишь бы избавиться от подобной популярности. Стоит вспомнить еще один инцидент с кошачьим кормом со вкусом печени под названием «Девять жизней». Покупатели связали название с жертвами Карла, и тогда стало ясно, что он войдет в историю как человек, который не щадил кошек.

Какое-то время Карл жаловался бывшей жене на несправедливость. Она соглашалась, однако выразила противоположное мнение, выступив на радио в передаче, посвященной бытовой технике. Больше их вместе не видели. Карл убеждал всех подряд о своей неимоверной любви к кошкам и любой простой диалог на тему погоды то и дело прерывался фразой вроде: «Да разве может быть что-то лучше кошек?» или «Как можно жить без кошек?» Вот только подобные фразы породили слухи, что Карл убивал их на рагу.

Потом Карл решил, что не выдержит давления общества, и решил действовать иначе: время от времени он ругал животных, дразнил или отчитывал кота, который громко мяукал и задирал собак. Однажды Карл накричал на шляпу, унесенную ветром с головы профессора – он и ее принял за кота.

И только когда я решила, что Карл достойный, никем не понятый человек, который заслуживает заботы женщины, у Карла начался самый страшный период жизни.

Я переехала к нему вместе с кошкой и в тот же день решила приготовить омлет с болгарским перцем и спечь в хлебопечке хлеб с изюмом и датой на память. Так вот, моя кошка, которой я не дала имя, потому что верю, что люди не должны переносить свои мысли и надежды на животных, все время крутилась под ногами у Карла. Если Карл хотел присесть, она тут же занимала его место. Делал шаг в темноту – она тут как тут. Если он хотел поставить на пол коробку с консервированными помидорами, кошка обязательно оказывалась под ней. С каждым разом Карл раздражался все сильнее.

Я пыталась объяснить, кошка, может, и грациозное животное, но далеко не самое умное. Говорила, что они не собираются вместе, чтобы обсудить таких людей, как Карл. Когда-то в детстве я задавалась вопросом, что говорят кошки своим котятам о совещаниях конгресса, но теперь понимаю, что им до этого нет дела, а если бы они и умели говорить, то не удостоили бы людей своим вниманием.

– Ли Анна, – говорил Карл, – я все это знаю, но твоя кошка даже сейчас не сводит с меня глаз.

Он оказался прав, если учитывать, что кошки вообще ни на кого не смотрят. Нет, конечно, они смотрят, но обычно на тот объект, который хотят съесть.

Поэтому Карл стал уходить пораньше, а по возвращении домой – поглядывать через плечо, потому что пару раз кошка прыгнула с финиковой пальмы прямо ему на спину, как бы играя. Теперь я понимала, что он имел в виду, когда жаловался, что та его ненавидела.

Я осознала масштабы беды, когда мой питомец оказался запертым под капотом пикапа. «Студебекер» – одна из антикварных машин Карла. Машина, благодаря которой он попал в воскресный журнал, хотя она и далеко не выглядела лучшим экземпляром: краска выгорела и была заполирована до розово-белых пятен. Карл завел двигатель. И тогда раздался вой.

Это был кошачий крик. Определенно. Карл выключил зажигание, выскочил из машины с дикими от ужаса глазами. Но снова сел за руль и выехал на дорогу, слыша неугомонный писк. Карл не обращал внимания, поскольку решил, что ему просто мерещилось.

В то утро автостраду 80 закрыли из-за разлитого токсичного вещества, и на нашей улице образовалась пробка. Ввиду всеобщей спешки Карлу не удалось выбраться из пробки.

Когда он наконец открыл капот, чтобы выяснить, откуда доносился шум, оттуда выскочила кошка, вцепившись когтями прямо в лицо. С тех пор у Второго канала появился интересный кадр, который по сей день используется в юмористической подборке. Приехала «скорая» и увезла Карла в больницу.

И тогда я приняла решение. Мне кажется, что животные – это отблеск нашего мира без чувства вины или человеческих условностей, однако, делая выбор между жизнью с Карлом и кошкой, я решила попрощаться с Карлом.

Правду говорят, что наш мир изменился. Например, люди жалуются, что никто больше не умеет писать прописью, а вырисовывают слова печатными буквами. А я негодую, что преступники стали хуже, и на улицах постоянно звучат бранные слова.

Стоит добавить, что в отличие от людей кошки стали умнее. Точную причину я не знаю – может быть, они развиваются на генетическом уровне. Но как только я дала своей безымянной кошке дозу болеутоляющего, у меня начались проблемы. Нет, это был не яд. Майонез, знаете ли, тоже яд, если злоупотреблять или не хранить в холодильнике. Я сожалела о выборе, но понимала, что Карл вернется из новой больницы, построенной возле дельты реки, и может причинить кошке гораздо больший вред.

Но все пошло не так, как я планировала.

Когда Карл нашел меня, я уже ослабла от потери крови. Я думала, что жизнь моя закончится. Долгое время он выхаживал меня, пока заживали швы. Тогда я поняла, какое сокровище отыскала, но решила не возвращаться к нему, пока кошка не найдет себе новый дом подальше от нас.

Карл купил красивую переноску и хотел отвезти ее в Модесто, Трейси или Стоктон, куда-нибудь подальше на восток. Он собирался оставить ее на ферме среди коров и овец.

Новость о том, что Карл упал на машине с моста, застала меня в постоперационной палате кардиологического отделения, и когда я узнала, что машину будут доставать из реки, любезный психиатр уже держал меня за руку.

Когда Карлу помогли зайти в мою палату, можете представить слезы радости и взаимные признания. Кошка так и не вернулась. Вероятно, она утонула в быстром течении реки, но жертвы, тем не менее, слишком велики.

Я хочу выразить благодарность тем многочисленным неравнодушным людям, кто прислал нам открытки. Денежные пожертвования подарили надежду, что людское сочувствие скоро достигнет рекордных показателей. Карл здоров. И когда он вставал из кресла-каталки, чтобы выпить молока, я узнавала в его глазах прежнего Карла. Карла, чье возвращение обещали психиатры… если, конечно, он не поранит себя во время банных процедур.

Майкл Маршалл Смит

Майкл Маршалл Смит – английский писатель и сценарист. Его первый роман «Запретный район» получил премии Августа Дерлета и Филиппа К.Дика, права на экранизацию Spares и «Одного из нас» были куплены крупнейшими голливудскими студиями. Трилогия «Соломенные люди», написанная под псевдонимом Майкл Маршалл, стала международным бестселлером. Его последний роман «Те, кто приходят из темноты» был напечатан издательством Harper/Morrow в 2007 году. В настоящее время он занимается адаптацией книг Стивена Кинга для телевидения, продюсирует и пишет сценарий по одному из своих рассказов, и работает над следующей книгой.

«Не прощаясь» – это рассказ о любви, о чувстве вины и о ловушках, в которые порой попадают люди из-за сделанного ими выбора. Смит так прокомментировал один из самых болезненных и необычных элементов рассказа: «Я писал о булимии потому, что этой болезнью страдала одна моя знакомая, хотя она и не имеет никакого отношения к героине рассказа. Как мне кажется, я попытался подчеркнуть странное сочетание силы и слабости, которое этот недуг вызывает в людях. Но мне не хотелось делать это главной линией рассказа, отчасти потому, что то же сочетание силы и слабости присутствует в каждом из нас. Это такая же ловушка, как те отношения, в которых завяз герой рассказа».

Не прощаясь[17]

Время от времени, когда мы едем в машине по осенним сельским дорогам, и я вижу редкие яркие маки среди травы, мне хочется перерезать себе горло, чтобы кровь плеснулась из окна машины и чтобы на обочине расцвели тысячи и тысячи кровавых маков, заливая траву алым облаком.

Но я просто зажигаю сигарету, смотрю на дорогу, и через какое-то время маки, как всегда, остаются позади нас.

Утром десятого октября я был в состоянии понятного возбуждения. Я был дома и должен был работать, но вместо этого я бесцельно барабанил пальцами по столу, вскакивая всякий раз, когда за окном раздавался шум двигателя, и постоянно поглядывая в сторону двух больших картонных коробок, стоявших посреди комнаты.

В коробках находились мой новый компьютер и монитор. Весь последний год я изо всех сил пытался подавить естественное для такого технофила, как я, желание владеть самым лучшим и современным оборудованием. В конце концов я не выдержал и приобрел самую современную модель из всех возможных. Зажав в руке кредитку, я позвонил и заказал себе нечто прямиком из научной фантастики – компьютер не просто мощный, но еще и со встроенными телекоммуникациями и функцией распознавания речи. Само будущее в данный момент стояло в коробках посреди гостиной.

Но было одно «но».

Три тысячи фунтов стояли посреди комнаты в виде Макинтоша и дисплея, и при этом у меня не было кабеля, чтобы соединить их между собой. Всего-навсего кабеля стоимостью в несчастные пятнадцать фунтов. Как оказалось, изготовитель не посчитал кабель обязательной деталью, несмотря на то, что без него оба компонента системы представляли из себя просто массивные белые скульптурные украшения, манившие и раздражавшие своей бесполезностью. Кабель нужно было заказывать отдельно, и в настоящий момент у поставщика их не было. Все кабели находились в Бельгии.

Все это мне объяснили только спустя неделю после того, как я сделал заказ, и я постарался как можно яснее высказать поставщику мои чувства по этом поводу, тем более, что всю неделю меня кормили обещаниями доставить систему то в один день, то в другой. Разумеется, ни одно из этих обещаний выполнено не было. Накануне обе коробки все же добрались до меня и, по странному стечению обстоятельств, сегодня до склада поставщика наконец-то доползли усталые после долгой дороги кабели. Сотрудник «Колхейвен Директ», который знал, что на одном из этих кабелей чуть ли не резцом высечено мое имя, позвонил и нехотя сообщил, что заказ прибыл. Я тут же поднял на ноги курьерскую службу, которой изредка пользовался, чтобы отсылать клиентам черновики дизайн-проектов. Колхейвен предложил свои услуги, но я нутром чувствовал, что с их доставкой сегодня мне кабеля не видать, а ждать уже надоело. Курьерская фирма использует мотоциклистов – вид у них такой, словно их выгнали из Ангелов Ада за чрезмерную страхолюдность. Как по мне, «Колхейвен» просто-таки нуждался в встряске в виде огромного чувака в коже с инструкцией не уходить без предназначенного для меня кабеля. И вот теперь я сидел, глотал одну чашку кофе за другой и дожидался своего посланца, победно размахивающего над головой вышеозначенным кабелем.

Когда в дверь позвонили, я чуть не свалился с кресла. Звонок в нашем доме такой, что мертвого поднимет. По-моему, от него даже стены вибрируют. Даже не проверив, кто звонит, я галопом сбежал по лестнице и распахнул входную дверь с выражением полного счастья на лице. Должен признаться, возиться с техникой доставляет мне колоссальное удовольствие. Печально, я знаю – Нэнси мне сто раз об этом говорила – но черт побери, мне-то нравится.

На пороге нарисовалось затянутое в кожу существо, увенчанное блестящим черным шлемом. Байкер был довольно высок, но куда тоньше, чем их обычные курьеры. Тем не менее, его роста явно хватило для моего задания.

– Блин, это просто чудесно, – сказал я. – Это мой кабель?

– Так точно, – глухо раздалось из шлема. Рука подняла визор, и я с удивлением увидел, что передо мной женщина. – Пришлось вырывать у них чуть ли не с боем.

Я рассмеялся и забрал у нее коробку с надписью «AV кабель», чувствуя радостное возбуждение:

– Вы сделали мой день. Мне прямо расцеловать вас хочется.

– Это было бы довольно дерзко с вашей стороны, – сказала девушка, поднимая руки к шлему. – Но я не отказалась бы от чашки кофе. Я сегодня в седле с пяти утра, и горло совсем пересохло.

Секунду я колебался, обескураженный ее прямотой. Мне еще ни разу не приходилось пить чай с мото-курьером. К тому же, это означало, что мне придется подождать, прежде чем я смогу наброситься на коробки и начать подсоединять систему. Но было всего одиннадцать утра, и я подумал, что пятнадцать минут ничего не решают. К тому же, в этой неожиданной встрече было что-то приятное.

– Добро пожаловать в мою обитель, – ответил я с галантностью, подобающей рыцарю при дворе короля Артура.

– Благодарю вас, любезный сэр, – сказала девушка и сняла шлем. Волна темно-каштановых волос рассыпалась по ее плечам, и она встряхнула головой, чтобы убрать волосы с лица. У нее были четкие черты лица, крупный рот и ярко-зеленые смешливые глаза. Она выглядела необыкновенно грациозной, стоя на пороге. Утреннее солнце заставляло ее волосы вспыхивать рыжими отблесками. Ничего себе, подумал я, на секунду совершенно забыв про кабель. Потом я посторонился и пропустил ее в дом.

Пока я готовил кофе, Элис – так ее звали – стояла, разглядывая книжные полки.

– Ваша девушка работает в отделе кадров, – сказала она.

– Да, но как вы догадались? – я протянул ей чашку кофе. Вместо ответа она указала на целые полки книг по управлению персоналом, развитию персонала и «Как За Пять Минут Объяснить Очевидные Вещи». У нас половина полок такими заставлена.

– Не похоже, чтобы вы этим занимались. Это тот самый компьютер? – она показала чашкой на стоящие на полу коробки. Я смущенно кивнул. – Ну, так вы собираетесь его достать или нет?

Я удивленно глянул на нее. Она смотрела мне в глаза, улыбка чуть приподняла уголки ее губ. У нее была гладкая кожа цвета меда, которая, как я заметил, часто бывает у женщин с роскошными волосами. Я чуть смущенно пожал плечами:

– Ничего, подождет. Мне еще нужно кое-что сделать.

– Глупости, – решительно сказала девушка. – Давайте откроем и посмотрим.

В результате она уселась на диван, а я наклонился и открыл коробки. Как ни странно, ее присутствие меня не смущало. Обычно, когда я занимаюсь чем-то любимым, чем-то что мне дорого, я стараюсь делать это в одиночестве. Большая часть людей не понимает те вещи, которые доставляют мне удовольствие, и мне не хочется, чтобы их присутствием умаляло мою радость.

Но Элис казалась по-настоящему заинтересованной и минут через десять вся система уже стояла на столе. Я нажал на кнопку, раздался знакомый сигнал начала загрузки системы. В этот момент Элис стояла рядом со мной, потягивая кофе из кружки, и мы оба отпрянули, настолько мощным был раздавшийся из колонок монитора звук. Я без остановки рассказывал что-то про функцию распознавания речи, про видео-карту, про жесткий диск объемом в полгига и CD-ROM. Она слушала и даже задавала осмысленные вопросы, явно не просто так, чтобы заставить меня трепаться подольше. Не то чтобы она много знала о компьютерах – просто она понимала, насколько это увлекательная тема.

Когда на экране появилось стандартное сообщение, что система готова к работе, мы посмотрели друг на друга.

– Не думаю, что сегодня вы много наработаете, не так ли? – сказала она.

– Это вряд ли, – ответил я и она засмеялась.

Я даже подпрыгнул, когда с дивана внезапно раздался хриплый квакающий звук. Девушка выразительно закатила глаза и подняла рацию. Редкостно грубый голос проинформировал ее, что пять минут назад она должна была забрать какой-то заказ на другом конец города и почему ты еще не там, дорогуша?

– Грр, – она зарычала, словно маленький тигр и потянулась за шлемом. – Пора на работу.

– Но я же еще не рассказал вам про телекоммуникационную систему, – пошутил я.

– Как-нибудь в другой раз.

Я проводил ее до двери и минуту стоял на пороге, не зная, что сказать. Я не знал эту девушку, видел ее в первый и последний раз, но мне хотелось сказать ей спасибо за нечто общее, что она разделила со мной. Тут я заметил одного из местных бродячих котов, неспешно бредущего мимо крыльца. Мы не держим кошку: я их люблю, а вот Нэнси терпеть не может. Что поделаешь, жизнь вся состоит из таких маленьких компромиссов. Этого кота я знал и давно уже потерял надежду подманить его. Без всякой надежды я издал полагающиеся звуки, которыми приманивают кошек, но он не обратил на меня ни малейшего внимания, только бросил один острожный взгляд и пошел себе дальше по своим делам.

Элис посмотрела на меня, присела на корточки и издала тот же звук. Кот тут же остановился и посмотрел на нее. Она снова позвала кота, тот зачем-то обернулся и глянул вдоль улицы, а потом поднялся на крыльцо и принялся тереться о ноги Элис.

– Это просто удивительно, – сказал я. – Этот кот вообще-то не отличается дружелюбием.

Она подхватила кота и встала.

– Мне так не кажется, – сказала она. Кот прижался к ее груди, глядя вокруг с самым благожелательным видом. Я потянулся погладить его по носу и ощутил тихую бархатную вибрацию: кот мурлыкал. Какое-то время мы оба восхищались котом, потом она опустила его на землю, надела шлем, уселась на мотоцикл и исчезла, помахав мне на прощанье рукой.

Вернувшись домой, я для начала убрал коробки, навел порядок и только потом уселся перед своим новым компьютером. Ни с того ни с сего я решил позвонить Нэнси и сказать ей, что новая система наконец-то прибыла.

Но ответила одна из ее помощниц, которая не включила режим ожидания, так что я слышал, как Нэнси сказала ей, что перезвонит мне попозже. Я вежливо попрощался с Триш, стараясь не чувствовать себя уязвленным.

Как оказалось, софт для распознавания речи не был включен в комплект, и CD-ROM тоже нельзя было установить. Без дорогостоящих опций телекоммуникации не работали, а дополнительное оборудование можно было получить только через четыре-шесть недель. В остальном все была просто прекрасно.

Этим вечером ужин готовила Нэнси. Мы обычно готовим по очереди, но у нее это получается куда лучше. Она вообще искусна в самых разных вещах.

Похоже, мир управления персоналом полон внутренних неурядиц. Нэнси удалось обойти кого-то из коллег, и в этот вечер она была настроена весело и воинственно. Я выпил бокал красного вина и прислонился к кухонному прилавку, глядя, как она лихо управляется с разными ингредиентами. Она рассказывала мне про свой день, я слушал и смеялся. Про свой день я особо не распространялся, только сказал, что все прошло хорошо. Нэнси не слишком интересовалась миром фриланса и графического дизайна. Если мне нужно было выговориться, она обычно вежливо слушала, но она не понимала мою работу, и она ее не интересовала. Собственно, ей незачем было понимать. Я ничего не сказал про новый компьютер, стоящий на столе, и она тоже про него не упомянула.

Ужин был отличный. Нэнси приготовила курицу, но добавила туда массу каких-то интересных специй. Я съел, сколько мог, но все равно еще немножко осталось. Я попробовал убедить Нэнси доесть оставшееся, она не захотела, я сказал, что она съела совсем не так много – иногда это помогало – но настроение у нее испортилось и десерт она есть не стала. Я усадил ее на диван, а сам пошел на кухню мыть посуду и готовить кофе.

Я стоял у мойки с тарелкой в руках, рассеянно размышляя о куче разных вещей, которые нужно было сделать на следующий день, как вдруг заметил темно-коричневую, почти черную, кошку, сидящую на каменном заборе на другой стороне улицы. Раньше я никогда ее не видел. Кошка сидела, подобравшись, и наблюдала за порхающей неподалеку птичкой с тем особым видом сосредоточенности, в котором безраздельное внимание сочетается с ощущением, что в любой момент кошка вдруг просто сядет и начнет умываться. Птичка улетела, кошка еще мгновение смотрела ей вслед, а потом выпрямилась и села столбиком, всем своим видом показывая, что с этим развлечением покончено.

Потом кошка повернула голову и посмотрела прямо мне на меня. До нее было не менее двадцати ярдов, но я хорошо видел ее глаза. Она продолжала пристально смотреть на меня и через пару минут я чуть напряженно засмеялся и отвел глаза. Когда я снова глянул на кошку, она по-прежнему смотрела на меня.

Чайник вскипел, и я приготовил две чашки Нескафе. Бросив быстрый взгляд в окно, я увидел, что кошка исчезла.

Нэнси в гостиной не было, так что я уселся на диван и закурил сигарету. Минут через пять в туалете наверху раздался звук спускаемой воды, и я вздохнул. В этот раз мои уговоры не помогли.

Прошла пара дней, заполненных обычными срочными заказами, переделыванием уже готовой работы и прочими заботами в том же духе. Я побывал на корпоративе на работе у Нэнси и провел несколько часов среди ее закованных в деловые костюмы коллег: на меня то не обращали внимания вообще, то обращались как с бедным родственником, пока она сияла в центре, как звезда и сердце компании. Я угробил распечатку одного заказа и мне пришлось самому заплатить за переделку. Наверняка случалось и что-то хорошее, но в памяти обычно застревают всякие неприятные вещи.

Как-то после полудня в дверь позвонили, и я рассеянно побрел открывать. Первое, что я увидел, была прядь каштановых волос. Это оказалась Элис.

– Привет, – при виде нее я почувствовал странное удовольствие.

– И вам привет, – она улыбнулась. – У меня для вас посылка.

Я взял конверт и глянул на этикетку: образцы цветных распечаток. Скукотища. Элис рассмеялась, глядя на выражение моего лица:

– Похоже, ничего интересного.

– Это точно, – я подписал квитанцию и поднял на нее глаза: она все еще улыбалась, хотя трудно было сказать наверняка. У нее всегда был такой вид, словно она улыбается.

– Ну что ж, – сказала она, – я могу отправиться прямиком обратно в контору и забрать очередную посылку, или же вы можете рассказать мне про телекоммуникационные функции вашего компьютера.

Секунду я изумленно смотрел на нее, потом посторонился, приглашая ее войти.

– Вот ведь сволочи, – искренне возмутилась она, когда я рассказал ей про не присланное оборудование. Потом мы сидели на диване, пили кофе, и я все равно рассказал ей про телекоммуникации. В общем, мы с ней поболтали, но совсем недолго. Доехав до конца нашей улицы, она помахала мне рукой и скрылась за углом.

В тот вечер по пути домой Нэнси забежала в супермаркет и накупила печенья, кексов, чипсов и пирожных. Я поймал ее взгляд, когда она выгружала все это из сумки, но она так посмотрела на меня в ответ, что я отвел глаза. Явно какие-то проблемы на работе. Мимоходом глянув в окно, я опять увидел темно-коричневую кошку на том же месте. Она рассеянно оглядывалась по сторонам, наблюдая за чем-то невидимым мне, потом на мгновение подняла глаза на наше окно, соскочила с забора и пошла вниз по улице.

Я приготовил обед. Нэнси опять почти ничего не ела, но осталась на кухне, когда я пошел к компьютеру закончить очередной заказ. Когда я вернулся, чтобы приготовить нам по чашке чая на ночь, я заметил пустое мусорное ведро и аккуратно перевязанный серый пакет с мусором у стенки. Я слегка пнул его и услышал шелест пустых оберток внутри. Наверху в ванной дверь была заперта на замок.

Следующие несколько недель я виделся с Элис от случая к случаю. Мне нужно было закончить пару крупных заказов, и курьеры на мотоциклах регулярно появлялись у моего порога. Несколько раз, открыв дверь, я видел перед собой Элис.

Обычно она забегала на чашечку кофе, кроме одного раза, когда ей приказали лететь за следующей доставкой под страхом смерти. Мы просто болтали о том и сем, и я показал ей, как работает система распознавания речи, когда программа наконец пришла. Это была пиратская копия, которую один мой друг приобрел в США, и нужно было говорить с американским акцентом, чтобы машина тебя поняла. Элис хохотала, слушая, как я пытаюсь изобразить американскую речь. Странно, учитывая, что Нэнси только хмыкнула и поинтересовалась, застраховал ли я свой новый компьютер.

Последние две недели у Нэнси выдались сложные. Ее так называемый босс нагружал ее все больше и больше, при этом отказываясь признавать ее заслуги. Ее мир был очень важен и реален для Нэнси, и она постоянно держала меня в курсе всего происходящего. В результате я больше знал о ее боссе, чем о жизни многих своих друзей. Плюсом было то, что компания выдала ей машину классом лучше. Как-то вечером она лихо подкатила к дому на чем-то маленьком, красном спортивного вида и закричала в окно, чтобы я выходил. Я выскочил из дома, и мы с ней прокатились по всему Северному Лондону. Как всегда, она вела машину смело и уверенно. Мы свернули к одному итальянскому ресторанчику, в котором иногда обедали, и к нашему удивлению, у них оказался свободный столик. За кофе мы взялись за руки и сказали, что любим друг друга, чего давно уже не делали.

Когда мы парковались возле дома, я опять заметил темную кошку под деревом на другой стороне улицы и указал на нее Нэнси. Но она не любит кошек, поэтому она только пожала плечами и пошла в дом. Закрывая за собой дверь, я увидел черный силуэт кошки в полумраке. Я не знал, кто ее хозяева, и жалел, что это не наша кошка.

Пару дней спустя ближе к вечеру я шел вниз по нашей улице и заметил мотоцикл, припаркованный возле кафе «Грусть». За последние недели я стал обращать больше внимания на мотоциклы, наверное, из-за постоянно приезжавших ко мне курьеров. Вообще-то кафе называлось не «Грусть». Мы с Нэнси прозвали его так после того, как пару раз забрели туда с похмелья утром в воскресенье в поисках горячего завтрака. Первый раз, когда мы туда зашли и уселись за столик с пластиковой столешницей, кафе постепенно заполнилось совершенно невероятными типами: там были пожилые мужчины в пиджаках на молнии и бежевых вязанных шапочках, кучка явно ненормальных подростков в разбитых очках, и еще полумертвая на вид старуха. Мы чуть не окочурились от такой эмоциональной перегрузки, и с тех пор за кафе закрепилось это название. В последнее время мы редко туда заглядывали: Нэнси много работала по вечерам, даже в выходные, и пережаренная еда на завтрак снова исчезла из нашего меню.

Увидев мотоцикл, я бросил взгляд в окно кафе и к своему удивлению увидел сидящую за столиком Элис с кружкой в руках. Сперва я намеревался пройти мимо, потом подумал, была не была, и зашел внутрь. Сперва она была поражена, увидев меня, потом расслабилась, и я сел за ее столик и заказал чашку чая.

Выяснилось, что ее рабочий день был закончен, и она решила немного расслабиться перед тем, как ехать домой. У меня тоже вечер был свободен: Нэнси сказала, что сегодня задержится, у нее деловой обед с клиентами.

Это было так странно – видеть Элис первый раз вне квартиры и после рабочего дня. Наверное, как раз поэтому решение возникло из воздуха прямо перед нами.

Сейчас трудно сказать, как мы пришли к такому решению, но внезапно мы обнаружили, что ведем мотоцикл вниз по улице к «Бенгальскому улану» – заведению, которое в районе Кентиш Таун смело выдает себя за приличный ресторан. Я смущенно постоял в стороне, пока Элис снимала кожаный костюм, под которым оказались джинсы и зеленая, под цвет ее глаз, футболка. Она убрала костюм в багажный кофр мотоцикла, провела рукой по волосам и направилась к двери, бросив:

– Сойдет для сельской местности.

Я двинулся следом за ней, припомнив стандартные полтора часа, необходимые Нэнси, чтобы привести себя в порядок.

Мы никуда не торопились, заказали обед из четырех перемен и в результате объелись как поросята. Я даже не вспомню сейчас, о чем мы говорили, но мы болтали о самых разных вещах помимо компьютеров и графического дизайна. Мы выпили бутылку вина, полтонны кофе и выкурили почти целую пачку сигарет. Потом я опять стоял в стороне, чувствуя себя уже гораздо свободнее, пока она надевала свою кожаную униформу. Она помахала на прощанье, я минуту смотрел ей вслед, потом повернулся и пошел домой.

Это был приятный вечер – и это была большая ошибка. В следующий раз я попросил курьерскую службу прислать именно Элис. Это казалось совершенно естественным. Большую часть заказов мне стала привозить именно Элис – куда больше, чем можно было объяснить простым совпадением.

Если бы не этот обед, может, ничего бы и не случилось. Мы ничего не сказали друг другу, не обменялись каким-то особенным взглядом. Я никак не отметил этот день в календаре.

Но мы постепенно влюблялись друг в друга.

На следующий вечер мы с Нэнси первый раз за долгое время поругались. Обычно мы редко спорили, она была слишком хорошим менеджером для этого.

Ссора была короткая и очень странная. Было уже поздно, я сидел в гостиной, вяло пытаясь заставить себя включить телевизор. Я слишком устал, чтобы читать, и телевизор предоставлял хоть какую-то возможность расслабиться. До этого я слушал музыку, и сейчас сидел, завороженно глядя на миганье красных и зеленых индикаторов на дисплее проигрывателя. Нэнси работала за кухонным столом. Свет лампы выхватывал из темноты разложенные перед ней бумаги.

Внезапно она вскочила, прошла в гостиную и в ярости закричала что-то несвязное. Я невольно привстал в полном шоке, пытаясь понять, что такое она кричит. Уже позднее я понял, что в ту минуту наполовину спал и злобный голос, заполнивший комнату, сильно напугал меня.

Она кричала, что я завел кошку, что она видела эту кошку под столом в кухне, нечего оправдываться, кошка все еще там, и я должен немедленно пойти и выкинуть кошку на улицу. Как я мог так поступить, зная, что она терпеть не может кошек, как я мог завести кошку, не спросив ее, и вообще, это лишнее доказательство моего эгоизма и мерзкого характера.

Мне понадобилась пара минут, чтобы все это понять и начать оправдываться. Я был в таком шоке, что даже не рассердился. В конце концов я вместе с Нэнси пошел на кухню и заглянул по стол. К тому времени мне стало немного жутковато. Мы обыскали весь дом, коридоры, ванную, спальню – разумеется, никакой кошки в доме не было.

Я усадил Нэнси на диван в гостиной и принес нам по чашке горячего чая. Приступ злости прошел, но ее всю трясло. Я попробовал поговорить с ней, выяснить, что на самом деле ее напугало, что вызвало настолько преувеличенную реакцию. Я не был уверен, что Нэнси сама понимала, что с ней вдруг случилось. «Кошка», скорее всего, была просто брошенным ботинком, или даже ее собственной ногой – в почти полной темноте и не такое покажется. Мои родители всегда держали кошек, и, уехав от них, я частенько сам ошибался в таких случаях, думая, что по привычке увидел кошку.

Мои объяснения не слишком убедили Нэнси, но она немного успокоилась. Она казалась такой робкой и тихой, мне всегда стоило труда соотнести этот образ с той решительной Корпоративной Сотрудницей, которой она была большую часть своего времени. Я прибавил огонь в электрическом камине, мы сели перед ним и долго разговаривали. Говорили даже о ее булимии, о которой никто, кроме меня, не знал. Я никогда не понимал, в чем причина этого расстройства. Видимо, отчасти, в невозможности контролировать свою жизнь и мир вокруг. Но более глубокое понимание мне было недоступно. Я ничего не мог сделать, кроме как выслушать ее, но даже это было лучше, чем ничего.

Чуть позже мы отправились в постель и осторожно, нежно любили друг друга. Она расслабилась и заснула, все еще в моих объятиях, и я первый раз поймал себя на том, что чувствую что-то вроде жалости к ней.

Примерно через неделю мы с Элис снова обедали вместе, только на этот раз уже не случайно и дальше от дома. Во второй половине дня у меня была деловая встреча в городе, а Элис по работе оказалась в том же районе. Я сказал Нэнси, что, возможно, придется пообедать с заказчиком, но она не обратила на мои слова никакого внимание, озабоченная очередным конфликтом в офисе, близящимся к развязке.

Со времени предыдущего обеда прошло уже несколько недель, но я не чувствовал никакой неловкости из-за встречи с Элис, видимо потому, что все это время мы много раз говорили друг с другом. Каждый раз, когда она привозила мне заказ, она задерживалась на пару чашек кофе – вместо одной – и даже как-то позвонила мне, чтобы спросить что-то о компьютерах. Сказала, что подумывает купить себе компьютер, хотя я и не понимал, зачем он ей.

Тем не менее, я отдавал себе отчет в том, что я делаю: обедаю с другой женщиной, более того, предвкушаю нашу встречу. Мои чувства и действия приобретали особое значение, когда я говорил с ней, поскольку они принадлежали кому-то, достойному внимания. Какая-то часть меня ощущала, что этот факт важнее, чем несколько сомнительное обращение с правдой. Но, если честно, я старался вообще об этом не думать.

Когда я вернулся домой, Нэнси сидела и читала в гостиной.

– Как прошла твоя встреча? – спросила она.

– Отлично, совершенно отлично.

– Замечательно, – сказала она и вернулась к своему журналу. Можно было бы попробовать поговорить о чем-то, но я знал, что мой голос будет звучать неестественно и напряженно. В результате я отправился в спальню и свернулся калачиком на кровати, не в силах уснуть.

Я почувствовал, что начинаю засыпать, как вдруг прямо над моих ухом раздался низкий голос:

– Убирайся, – сказал голос. – Убирайся отсюда.

Я открыл глаза. Сам не знаю, что я ожидал увидеть: наверное, лицо склонившейся надо мной Нэнси. Но рядом никого не было. Я чуть расслабился, готовый поверить, что все это мне приснилось, как вдруг я снова услышал ее низкий голос, повторяющий те же слова.

Я осторожно встал с постели и на цыпочках подкрался к двери на кухню, откуда мне было видно гостиную. Нэнси стояла в темноте перед большим окном, глядя на что-то на улице:

– Убирайся, – тихо повторила она.

Я повернулся и пошел спать.

Незаметно пролетела еще пара недель. Той осенью время вообще исчезало неизвестно куда. Я был очень занят заказами, и каждый день что-то настолько захватывало мое внимание, что я едва успевал заметить, как прошла еще одна неделя.

Одной из тех вещей, которые постоянно занимали мое внимание и стали частью жизни, были наши встречи с Элис. Мы разговаривали о всех тех вещах, которых мы никогда не касались с Нэнси, потому, что они ее совершенно не интересовали. Например, Элис любила читать. Нэнси тоже читала – меморандумы, отчеты и всякую корпоративную ерунду, которая поступает к нам из Штатов. Но она не читала книги. Она даже параграфы полностью не читала – только самое необходимое для того, чтобы использовать это для работы, знать, что идет по телевизору, или быть в курсе последних новостей. Для нее каждое предложение было просто строчкой в меморандуме, который она читала, чтобы получить новую информацию.

Элис читала ради самих книг. К тому же, она начала писать – отсюда и интерес к компьютерам. Я как-то упомянул, что написал пару статей много лет назад, еще до того, как я решил остановиться на профессии графического дизайнера. Элис сказала, что написала несколько рассказов и, после моих бесконечных уговоров, принесла их мне почитать. Я не разбираюсь в литературе профессионально, так что я не могу сказать, насколько то, что она написала, было ново и интересно. Но они захватили меня, и я по несколько раз перечитал каждый рассказ. С моей точки зрения, это достаточно хорошо. Похоже, она была довольна моей реакцией.

Мы разговаривали почти каждый день и виделись пару раз в неделю. Она привозила или забирала мои заказы, а иногда я заставал ее за чашкой чая в кафе «Грусть». Мы держались непринужденно, как старые друзья.

Мы с Нэнси ладили между собой и неплохо сосуществовали рядом друг с другом. У нее были ее друзья, у меня – мои, изредка мы встречались с ними вместе, как пара, ведущая активную социальную жизнь. Мы хорошо смотрелись вместе – словно серия рисунков моделей из светского журнала. Жизнь, если считать это таковой, продолжалась. С едой у нее было то не очень хорошо, то совсем плохо, и я принимал это, как печальную данность, поскольку явно не мог ничего сделать, чтобы помочь ей. Огромная часть нашей жизни была нацелена на то, чтобы воспроизводить ее идею того, как должны жить двое молодых преуспевающих людей, и у меня не было достаточно сил, чтобы развеять этот обман, чтобы показать, что таится под поверхностью нашего существования. Я ни разу не упомянул ту ночь, когда видел ее, стоящей перед окном в гостиной – я не знал, как заговорить об этом.

Еще одной хорошей новостью, помимо моих регулярных бесед с Элис, была появившаяся в нашем районе новая кошка. Время от времени, когда я бросал взгляд из окна гостиной, кошка либо мягко шла мимо, либо сидела напротив, наблюдая за чем-то в воздухе. У нее была привычка усаживаться прямо посередине проезжей части, бросая вызов машинам, как будто кошка знала, для чего существует дорога – но ей было наплевать. Подергивающийся кончик ее хвоста словно бы говорил: «Когда-то здесь было поле, и с моей точки зрения, оно здесь и осталось».

Как-то утром я возвращался из магазинчика на углу, куда забежал за сигаретами и молоком, и увидел кошку, сидящей на каменной изгороди. Любителей кошек всегда расстраивает, когда животное убегает от них, поэтому я очень осторожно направился к ней, чтобы подойти поближе, прежде чем она исчезнет с гиперзвуковой скоростью.

К моей радости, кошка не двинулась с места. Когда я подошел совсем близко, она встала, и я было приготовился к тому, что она сейчас сбежит, но оказалось, это был просто приветственный жест. Она с удовольствием дала себя погладить, почесать за ушами, а когда я погладил мех на ее груди, ответом мне было едва слышное низкое мурлыкание. Я стоял совсем рядом и видел золотистые отблески в темно-коричневой шерсти. Кошка была очень красивая.

Через пару минут я решил, что хватит, и направился к дому, но кошка немедленно спрыгнула со стены и принялась выписывать восьмерки и тереться об мои ноги. Мне в любом случае трудно отойти от кота, а когда они настолько дружелюбны, это становится попросту невозможно. Так что я наклонился и принялся чесать кошку за ушами и говорить всякие нежные глупости. Когда я все же дошел до своей двери и оглянулся, кошка сидела на тротуаре, недоуменно оглядываясь, словно не понимая, что делать дальше. Я подавил желание помахать ей рукой.

Я закрыл за собой дверь, на секунду ощутив страшное одиночество, потом направился наверх работать.

В одну из пятниц, после нашей встречи с Элис, все изменилось.

Нэнси опять была на каком-то своем корпоративе. Похоже, ее компании нравилось детально заниматься светской жизнью своих сотрудников, словно это был не бизнес, а какая-то чокнутая секта. По тому, как Нэнси говорила о мероприятии, было понятно, что мое присутствие там скорее нежелательно, чему я был только рад. Я очень стараюсь соответствовать ожиданиям, но вряд ли смогу убедить кого-то из гостей, что мне там нравится.

Заказа в тот день не было, поэтому какое-то время я просто болтался по дому, читал и смотрел телевизор. Мне было проще расслабиться в отсутствие Нэнси, когда нам не нужно было изображать «счастливую пару». Но я чувствовал странное беспокойство. Я все думал, как хорошо было бы, если бы не эти чувства, если бы я жалел, что моей девушки нет дома, потому что вдвоем нам лучше. У нас с Нэнси больше так не получалось. Как-то раз в субботу я попытался было убедить ее подольше поваляться в постели, и это превратилось в целый проект. Поэтому я давно уже прекратил все попытки. Утром вставала она, вставал я. Она организовала мою жизнь так, словно я был одним из ее бизнес-проектов.

Я никак не мог сосредоточиться на книге и в результате надел куртку и отправился гулять по темным холодным улицам. Одинокие прохожие и редкие пары словно плыли в темноте, в своем вечернем кочевье между пабами и китайскими ресторанами. Мне доставляло странное удовольствие видеть эту бесцельную бесформенную активность вокруг. Внезапно я представил себе комнату, где в ту минуту Нэнси, ее коллеги и начальство как роботы обменивались заученными гулкими фразами. Я понятия не имел, где это, но с удовлетворением подумал, что здесь на улице мне куда лучше, чем с ними.

А потом на какое-то мгновение я внезапно ощутил весь распростертый вокруг меня огромный Лондон, и мое удовлетворение куда-то испарилось. У Нэнси было место, где она должна была быть. У меня не было ничего, кроме бесконечных миль темных зимних улиц, где черные дома клонились друг к другу. Я мог хоть идти, хоть бежать, но я все равно уперся бы в границы города и мне ничего не осталось бы, кроме как повернуть обратно и вернуться в город. Дело было не в тоске по природе или по дальним краям: я люблю Лондон, большой дикий мир раздражает меня. Скорее, это было ощущение, что там, где меня должны были ожидать бесчисленные возможности, все было укрощено и выхолощено моим недостатком воображения, ограниченностью моей жизни.

Я двинулся по Кентиш Таун по направлению к Кэмдену, до такой степени во власти героической меланхолии, что чуть было не попал под машину на пересечении с другой улицей. Я испуганно отшатнулся обратно на тротуар, ошалело глядя на промелькнувшие мимо желтые огни, и слыша приглушенные проклятия водителя. Да пошло он все нафиг, подумал я и пошел к другому переходу, вдоль другой улицы, по направлению к совершенно другому вечеру.

Кэмден, как обычно, пытался продемонстрировать, что даже в 90-х годах там всегда найдется место для хиппарей-неудачников, и, обходя их сборища, я неожиданно оказался на одной из небольших боковых улиц.

И тут я увидел Элис. Мое сердце дрогнуло, и я остановился, как вкопанный. Она медленно шла по улице, сунув руки в карманы. На ней была длинная юбка и темная блузка. Похоже, она была одна и так же, как и я, бродила по улицам, глазея по сторонам, но оставаясь всегда в своем обособленном мире. Я не мог не воспользоваться таким удачным совпадением, поэтому я осторожно пересек улицу, чтобы не напугать ее своим неожиданным появлением, и встретил ее на другой стороне.

Следующие три часа мы провели в шумном, прокуренном пабе. Единственные свободные стулья стояли вплотную друг к другу на углу столика в самом центре зала. Мы много пили, но алкоголь, похоже, не действовал на нас обычным образом. Я совершенно не хмелел, просто чувствовал, как согреваюсь и расслабляюсь. Толпы местных завсегдатаев служили отличной темой для разговора, а потом мы так вошли во вкус, что никаких поводов нам больше не требовалось: мы пили и говорили, говорили и пили, и снова говорили – и сигнал, что бар закрывается, оказался для нас полнейшей неожиданностью.

Когда мы вышли из паба, опьянение внезапно дало о себе знать, и мы одновременно споткнулись о незамеченную ступеньку, и дружно свалились, смеясь и шикая друг на друга. Не сговариваясь, мы решили, что не хотим расходиться по домам, и вместо этого спустились к каналу. Мы медленно шли вдоль задних стен домов, рассуждая о том, что может скрываться за занавесками в их окнах, мы показывали друг другу на звезды и слушали редкие всплески выбирающихся на берег уток. Минут через пятнадцать мы нашли скамейку и уселись покурить.

Когда Элис убрала зажигалку в карман, ее рука оказалась рядом с моей. Я необыкновенно остро ощущал эту близость, крохотное расстояние от моей руки до ее, и держал сигарету в левой руке, чтобы не убирать руку. Я ни о чем не забыл. Я помнил о Нэнси и знал, как сложилась моя жизнь. Но я не убрал руку.

А потом, как порой случается в шахматной партии, просто и естественно разговор перешел на эту тему.

Я сказал, что после заполненных работой последних месяцев, сейчас количество заказов уменьшилось. Элис ответила, что не хотела бы, чтобы заказы совсем иссякли.

– Чтобы я по-прежнему имел возможность приобретать дорогущие компьютеры, которые не вполне отвечают моим ожиданиям? – спросил я.

– Нет, – ответила она, – чтобы я по-прежнему могла видеться с тобой.

Я повернулся и посмотрел на нее: лицо у нее было взволнованное, но решительное, и она накрыла мою руку своей.

– Пора тебе это узнать, если, конечно, ты уже не знаешь, – продолжала она. – В моей жизни сейчас есть три важные вещи: мой байк, мои рассказы и ты.

Это не люди меняют свою жизнь – ее меняют вот такие вечера. Случаются ночи, у которых есть своя цель, свой план и своя энергия. Они налетают из ниоткуда и увлекают тебя за собой. На следующий день после такой ночи ты не можешь понять, почему ты сделал то, что сделал – потому что это был не ты. Это сделала ночь.

В тот вечер моя жизнь остановилась, потом снова двинулась вперед, но только все вокруг было совершенно другого цвета.

Мы еще часа два сидели на скамейке, тесно прижавшись друг к другу. Мы признались, когда мы в первый раз стали думать друг о друге, и посмеялись, что столько времени выдерживали дистанцию. Я взял ее руку и уже не мог отпустить ее. Это было такое потрясающее чувство – быть рядом с ней, ощущать ее кожу, ее пальцы, ногти, прикасающиеся к моей ладони. После такой близости люди меняются, становятся словно более реальными. И если ты уже влюблен, то после этого они заполняют весь твой мир.

Под конец мы заговорили о Нэнси. Это должно было рано или поздно случиться. Элис спросила, что я чувствую, я попытался объяснить ей, пытаясь понять самого себя. Через какое-то время мы оставили эту тему.

– Это будет нелегко, – сказал я, сжимая ее руку и думая про себя, что это может вообще оказаться невозможно. Я мог представить реакцию Нэнси, и предстоящая задача казалась почти невыполнимой. Элис бросила на меня быстрый взгляд и снова повернулась к каналу.

Возле канала, глядя на воду, сидел большой кот. Я пододвинулся еще ближе к Элис, так что пряди ее волос щекотали мне щеку, и позвал кота. Он повернул голову и в вразвалочку подошел к скамейке.

– Люблю ласковых кошек, – сказал я, протягивая руку, чтобы погладить его.

Элис улыбнулась и тоже позвала кота. Сперва я удивился, что при этом она смотрела в другую сторону, потом еще одну кошку, появившуюся из тени. Вторая кошка была поменьше, более гибкая и сразу подошла к нам. Наверное, я все еще был слегка пьян, поэтому мне понадобилась минута, чтобы понять, почему Элис повернулась в другую сторону. По дорожке к нам шла третья кошка, за ней еще одна.

Когда из кустов за скамейкой появилась еще одна кошка, я повернулся и уставился на Элис. Она смотрела на меня с улыбкой, как в тот день, когда я впервые увидел ее. Увидев выражение моего лица, она рассмеялась и снова позвала кошек. Те, что столпились вокруг нас, сели кружком с внимательным видом, а из кустов появились еще две, торопливо бегущие к нам, чтобы присоединиться к собравшейся компании. Кошек было столько, что я чувствовал себя чуть ли не в осаде.

Когда подбежала еще одна, я не выдержал:

– Элис, что происходит?

Ее тихая улыбка напоминала улыбки на старинных картинах. Элис положила голову мне на плечо:

– Давным-давно, – начала она, словно рассказывая сказку ребенку, – здесь ничего не было. Ни канала, ни домов, ни улиц – вокруг была только трава и деревья. – Одна из сидящих вокруг кошек быстро лизнула лапу, и тут я заметил, что из темноты к нам бегут еще две. – Люди все изменили. Они срубили деревья, срезали траву и даже срыли холм, который когда-то стоял на этом месте. Холм, с одной стороны которого был крутой обрыв. Люди все это убрали, чтобы это место выглядело, как сейчас. Не то чтобы это было плохо, просто все было по-другому. А кошки помнят прежние времена.

Это была хорошая история, к тому же, она только подчеркнула, что с мы Элис мыслим очень похоже. Но это не могло быть правдой и никак не объясняло, откуда взялись все эти кошки. Теперь вокруг нас сидело уже штук двадцать, и это было чересчур. Нет, меня это не пугало, просто было странно с точки зрения здравого смысла. Откуда они все набежали?

– Но в те годы таких кошек не было, – я начал слегка нервничать. – Это же явно современные кошки, может, даже породистые, или метисы.

Она покачала головой:

– Они говорят, что все было именно так. И люди так думают. Они всегда были здесь – просто люди не всегда знали о них.

– Элис, о чем ты говоришь? – толпа кошек вокруг нас начала меня пугать. Новые кошки все подбегали по двое и трое и теперь нас окружал словно сплошной пушистый ковер. Канал в этом месте не был освещен, только отблески лунного света играли на темной воде, и прямые линии берегов и дорожек походили на компьютерную графику. Рисунок был выполнен хорошо, но что-то было не так в сходящихся линиях, словно какой-то угол был нарисован неправильно.

– Тысячу лет назад кошки собирались у этого холма. Здесь они встречались и обсуждали свои дела. А потом расходились. Это место принадлежало им. Оно и сейчас принадлежит им. Но против нас они не возражают.

– Почему?

– Потому, что я люблю тебя, – сказала она и в первый раз поцеловала меня.

Когда я снова взглянул вокруг минут десять спустя, рядом с нами сидели всего две кошки. Я покрепче прижал к себе Элис и подумал, что я абсолютно и невероятно счастлив.

– А что, это все была правда? – спросил я, как малыш, услышавший сказку.

– Нет, – улыбнулась Элис. – Это была просто старая история. – Она потерлась носом о мой нос, и мы снова прильнули друг к другу.

В два часа ночи я осознал, что мне придется возвращаться домой. Мы встали и медленно пошли обратно к дороге. Я стоял, дрожа, пока мы ждали мини-такси, потом слушал театральные вздохи водителя, пока мы с Элис прощались, и махал рукой, пока такси не скрылось из вида. Потом я повернулся и пошел по улице к дому.

Только повернув к дому и увидев, что в окнах все еще горит свет, я понял, что этот вечер был реальностью. Я поднялся на крыльцо, дверь открылась – Нэнси стояла на пороге в халате. Вид у нее был сердитый и испуганный:

– Где тебя черти носят? – спросила она. Я расправил плечи и приготовился мужественно лгать.

Я попросил прощения. Сказал, что выпивал весь вечер с Ховардом. Я лгал спокойно, с убедительной решимостью, не чувствуя никаких угрызений совести, кроме чисто академического эгоистического интереса к происходящему.

В мозгу у меня словно наконец щелкнул какой-то выключатель и позже, когда мы лежали вместе в постели, я вдруг понял, что рядом со мной не моя подружка – рядом со мной просто какой-то чужой человек. Когда Нэнси перекатилась поближе и прижалась ко мне, всем видом показывая, что ее, возможно, интересует вовсе не сон, я ощутил, как меня охватывает что-то вроде ужаса. Мне удалось убедить ее, что я слишком пьян и вообще едва в сознании, после чего она свернулась у меня под боком и немедленно уснула. Я лежал целый час, не в силах уснуть, чувствуя себя так, словно я лежу на мраморной плите под открытым небом.

Наутро за завтраком я едва сдерживал напряжение. Яркий свет резал глаза, звуки гулко отдавались от стен. Нэнси была в хорошем настроении, но я едва улыбался, едва мог выдавить пару тяжелых вежливых реплик и только ждал, пока она уйдет на работу.

Следующие десять дней были одновременно лучшими и самыми кошмарными в моей жизни. Мы с Элис ухитрялись видеться почти через день. Иногда нам удавалось провести вместе вечер, но чаще все обходилось чашкой кофе. Мы просто разговаривали, держались за руки и иногда целовались. Это были быстрые поцелуи, словно набросок того, что должно было случиться в будущем. Люди, которым случалось ошибиться в прошлом, всегда осторожничают из страха, что это может повториться. Поэтому мы вели себя сдержанно и были честны друг с другом – это было прекрасно, но очень непросто.

Дома все было довольно безрадостно. Нэнси не изменилась – но я-то стал другим, и я больше не понимал, что это за чужой человек живет рядом со мной и, что хуже всего, напоминает мне о ком-то, кого я когда-то любил. Те вещи, которые больше всего напоминали о прошлом, раздражали тоже больше всего, и я поймал себя на том, что всячески избегаю таких ситуаций.

Что-то нужно было делать и сделать это должен был я. Проблема была только в том, чтобы собраться с силами. Мы с Нэнси жили вместе уже четыре года. Большинство наших друзей полагало, что мы в ближайшем времени обручимся – я уже слышал шуточки на эту тему. Мы с ней хорошо знали друг друга, а это всегда важно. Я осторожно обходил Нэнси эти дни, стараясь держать определенную дистанцию, но при этом я помнил, сколько у нас было общего и понимал, что какая-то часть меня по-прежнему испытывает к ней теплые чувства. Она была моим другом, и я не хотел причинить ей боль.

Наши отношения нельзя было назвать простыми, но для Нэнси я был не просто любовником, я был ей братом и отцом. Я знал некоторые из причин, почему она страдала от булимии – этого никто больше не знал. Я много раз обсуждал с ней эти вопросы, я знал, как сосуществовать с этим, как не причинить ей лишнюю боль. Ей нужна была постоянная поддержка и я был единственным человеком, который мог помочь ей. Лишить ее ко всему прочему этой поддержки – это было бы очень трудно простить.

Какое-то время так все и шло. Время от времени я виделся с Элис, но потом мне нужно было возвращаться домой, мы расставались и каждый раз это было все сложнее, и я мне было все труднее вспомнить, почему мне нужно было уходить. Я стал бояться, что произнесу имя Элис во сне или еще как-нибудь проговорюсь. У меня возникло ощущение, что я проживаю свою жизнь на сцене перед хищной аудиторией, только и ждущей малейшей ошибки. Вечерами я стал уходить из дома, просто чтобы бесцельно побродить по улице, погладить кошку, поговорить с ней – лишь бы оттянуть момент, когда нужно будет возвращаться в дом.

Всю вторую неделю я с нетерпением ждал субботы. Нэнси обычно заранее объявляла, что на выходных у них запланировано какое-нибудь мероприятие по сплочению команды. В свое время, когда она много разговаривала со мной, пытаясь посвящать меня в детали свой жизни, она рассказывала мне про эти встречи. И она, и ее коллеги с почти религиозным восторгом бросались в эту пропасть безмозглой корпоративности. Я пытался внимательно слушать ее, но это было выше моих сил. А в ту неделю я мог думать только о том, что в субботу мне нужно будет ехать в Кембридж доставить работу заказчику. Сперва я думал, что поеду один, но раз Нэнси была гарантировано занята вне дома, мне пришел в голову другой план.

За чашкой кофе в тот день я спросил Элис, не хочет ли она поехать со мной. Ее неподдельная радость при этом известии грела мне душу весь вечер. Всю неделю мы с ней обсуждали наш план. Я хотел позвонить Нэнси пораньше вечером, когда она вернется домой, и сказать, что я встретил старого знакомого и вернусь поздно. Это было нарушение нашего неписанного правила не обманывать друг друга, но это было необходимо. Нам с Элис нужно было провести больше времени вместе, и мне необходимо было собраться с мужеством для предстоящего тяжелого разговора.

К концу дня в пятницу я места себе не находил от нервного возбуждения. Я бродил по дому, не в силах сосредоточиться ни на чем, до такой степени погруженный в собственные мысли, что я не сразу заметил, что с Нэнси что-то не так.

Она сидела над бумагами в гостиной, время от времени бросая в окно сердитый взгляд, словно ожидала кого-то. Я слегка раздраженно спросил ее, почему она так делает, она принялась все отрицать, но, когда десять минут спустя я взглянул на нее, она опять смотрела в окно. Я ушел на кухню и занялся скучным ремонтом полки, до которой у меня руки не доходили уже несколько месяцев. Чуть позже Нэнси зашла на кухню за кофе и, похоже, была искренне тронута, что я наконец этим занялся. Я улыбнулся с наигранной скромностью – ощущение было такое, будто улыбнулся труп.

Нэнси вернулась в гостиную, встревоженно глядя в окно, словно опасаясь вторжения марсиан. Я вспомнил ту напугавшую меня ночь, когда она вот так же стояла у окна. Сейчас нервы у нее были натянуты до предела, но я уже не чувствовал жалости. Все это меня только раздражало, и я ненавидел себя за это.

Бесконечный вечер закончился, пора было ложиться спать. Нэнси ушла в спальню, а я добровольно вызвался закрыть окна и помыть пепельницы. Разве не смешно, какими мы кажемся заботливыми и внимательными, когда нам больше всего хочется оказаться где-то еще.

На самом деле мне нужно было несколько минут, чтобы завернуть подарок, приготовленный для Элис. Услышав, как закрылась дверь ванной, я подбежал к рабочему столу и вынул книгу. Потом достал из ящика оберточную бумагу и скотч и принялся за дело. Бросив взгляд в окно, я увидел там знакомую кошку и улыбнулся. Когда мы будем вместе с Элис, я смогу завести кошку, чтобы пушистый комочек сидел у меня на коленях, пока я работаю, и засыпал у меня под боком. Дверь ванной открылась, я напряженно замер, потом услышал, как Нэнси тихо прошла в спальню, и продолжил заворачивать книгу. Потом я убрал подарок в ящик и достал открытку, раздумывая, что бы такое написать Элис.

– Марк?

Я чуть не умер, внезапно услышав голос Нэнси. Она шла ко мне через кухню – а открытка все еще лежала на моем столе. Я быстро придвинул к себе пачку бумаг и едва успел прикрыть ее. С колотящимся сердцем, чувствуя легкое головокружение, я повернулся к Нэнси, стараясь сохранить бесстрастный вид.

– Что это такое? – сердито спросила она, помотав рукой перед моим лицом. В комнате было темно и сперва я не разглядел, что было у нее в пальцах. А потом понял – это был волос. Темный волос.

– Похоже на волос, – осторожно сказал я, перебирая бумаги на столе.

– Я знаю, что это распроклятый волос! Но что он делает в нашей постели?

Господи Иисусе, подумал я, она все знает.

Я смотрел на нее, крепко сжав губы, балансируя на грани того, чтобы выложить ей всю правду и наконец отвязаться от этой истории. Я думал, что это случится в более спокойной обстановке, но кто его знает, может, сейчас как раз был самый подходящий момент огорошить ее известием, что я люблю другую женщину.

И тут я вдруг сообразил, что Элис ни разу не бывала в нашей спальне. С того вечера у канала она заходила только в холл на первом этаже и в гостиную. Может, еще на кухню, но совершенно точно не в спальню. Я озадаченно моргнул, глядя на Нэнси.

– Все эта проклятая кошка! – завизжала она в приступе той внезапной ярости, которая всегда обескураживала и пугала меня. – Она лазила на нашу кровать!

– Какая кошка?

– Эта чертова кошка, которая вечно ошивается возле дома. Твоя маленькая подружка, – ядовито протянула она с искаженным до неузнаваемости лицом. – Ты впустил ее в дом!

– Я ее не впускал. О чем ты вообще говоришь?

– Не смей отрицать! Не смей…

Даже не договорив, Нэнси бросилась на меня и со всей силы ударила по лицу. Я невольно отшатнулся назад, она ударила меня в подбородок, и принялась молотить кулачками по моей груди, пока я пытался поймать и удержать ее руки. Она пыталась что-то сказать, но не могла из-за душивших ее яростных рыданий. Внезапно она сделала шаг назад, замерла как вкопанная, глядя на меня, потом повернулась и быстро вышла из комнаты.

Ночь я провел на кушетке в гостиной, не в силах заснуть, слушая протяжные стоны и всхлипывания, доносящиеся из спальни. Может, это было эгоистично с моей стороны, но я не мог найти в себе силы пойти и успокоить ее. Мне пришлось бы лгать, чтобы заставить ее почувствовать себя лучше, так что в результате я не стал подходить к ней.

У меня было полно времени, чтобы написать открытку для Элис, но я никак не мог собраться с мыслями и вспомнить, что же я хотел сказать. Под утро я кое-как задремал и проснулся уже после того, как Нэнси ушла на работу.

Я ехал в центр города на встречу с Элис, чувствуя себя усталым и опустошенным. Я все еще не знал, где она живет, и не знал ее номер телефона, но всегда мог связаться с ней через курьерскую службу. Пока я не мог открыто стать частью ее жизни, меня это устраивало.

Я в деталях помню, как она выглядела, стоя на тротуаре в ожидании, пока я подъеду. На ней была длинная темная шерстяная юбка и толстый свитер в золотисто-каштановых тонах. Солнце подсвечивало ее волосы сзади, и, когда она улыбнулась мне, я почувствовал, что меня охватывают сомнения. У меня нет никакого права быть с ней, подумал я. У меня уже есть другой человек, а Элис слишком чудесна и восхитительна для меня. Но Элис обхватила меня руками, чмокнула в нос, и это ощущение прошло.

Я еще никогда не ехал по шоссе так медленно, как в тот день с Элис. Я заранее запасся кассетами с музыкой, которая нравилась нам обоим, но они так и остались лежать в бардачке. Нам просто не нужна была музыка. Я тихонько вел машину на шестидесяти милях в час, и мы то говорили, то сидели молча, изредка переглядываясь с улыбкой.

Дорога вела через холмы, и когда машина проехала первый поворот, мы с Элис одновременно ахнули. Склоны холма были усеяны цветущими маками, тихо кивающими под порывами ветра. Я повернулся к Элис и первый раз сказал, что люблю ее. Она долго смотрела на меня, так долго, что я вынужден был отвести взгляд и посмотреть на дорогу. Когда я снова взглянул на нее, она смотрела вперед, улыбаясь, а глаза ее блестели от непролитых слез.

Встреча с заказчиком заняла всего пятнадцать минут. Он, похоже, несколько удивился такой скорости, но меня это не слишком волновало. Остаток дня мы бродили по магазинчикам, рассматривали книги, остановились выпить пару чашек чая. Когда мы смеясь выходили из магазина пластинок, она обняла меня за талию, а через секунду я положил руку ей на плечи. Элис была высокого роста, но мне было удобно, и я не убрал руку.

Часам к пяти я почувствовал нарастающее беспокойство, и мы зашли еще в одно кафе, чтобы выпить чаю, и чтобы я мог позвонить домой. Элис осталась сидеть за столиком в ожидании нашего заказа, а я отошел в конец зала, где была телефонная будка. Я слушал гудки в трубке, заставляя себя успокоиться, повернувшись спиной к залу, чтобы сконцентрироваться на разговоре.

– Алло?

Я едва узнал ее голос. Сейчас Нэнси говорила, как до смерти перепуганная взвинченная старуха, которая не ожидала звонка. Я чуть было не бросил трубку, она уже поняла, кто звонит и немедленно разрыдалась.

Мне понадобилось минут двадцать, чтобы хоть немного успокоить ее. Она ушла с корпоративного мероприятия после полудня, сославшись на недомогание. Потом она зашла в супермаркет. Она съела два шоколадных торта, рулет с помадкой, пачку хлопьев, и три пачки печенья. Потом она пошла в ванную, вызвала рвоту и снова принялась есть. Мне кажется, ее вырвало по меньшей мере еще раз, но я не разобрал половину того, что она говорила. Она перебивала саму себя, принималась извиняться передо мной, и я уже не понимал, то ли она говорит о прошлой ночи, то ли о недоеденной упаковке желе.

Я был испуган и не обращал никакого внимания на то, что происходило в кафе, стараясь заставить Нэнси сконцентрироваться, чтобы ее хотя бы отдаленно можно было понять. Я никак не мог убедить ее, что не надо извиняться за прошлую ночь, и в результате просто сказал ей, что все в порядке. Она пообещала на какое-то время перестать есть и вместо этого посмотреть телевизор. Я сказал, что вернусь как можно скорее.

Я ничего не мог поделать. Я любил ее. Что я мог еще сделать в такой ситуации.

Когда монетки закончились, я попросил ее не волноваться и осторожно опустил трубку на рычажки. Постоял, глядя на деревянную стену будки перед собой. Постепенно я стал слышать шум ресторана за стеклянной стеной будки. Я повернулся и посмотрел на зал.

Элис сидела за столиком, глядя на проходящих мимо людей. Она выглядела такой красивой, такой сильной и была бесконечно далеко от меня.

Обратно в Лондон мы ехали в молчании. Мы обо всем поговорили в ресторане, это не заняло много времени. Я сказал, что не могу оставить Нэнси, когда она в таком состоянии, Элис коротко напряженно кивнула и убрала сигареты в сумку.

Она сказала, что поняла это еще до того, как мы приехали в Кембридж. Я разозлился и заявил, что она никак не могла этого понять, если я сам в тот момент этого не знал. Она рассердилась, когда я сказал, что мы все равно можем остаться друзьями. Наверное, она была права – это было очень глупо.

Я неловко спросил, будет ли она в порядке, на что она ответила, что да, если имеется в виду, переживет ли она наш разрыв. Я попытался было объяснить, что в этом разница между ней и Нэнси – Нэнси может не пережить этого. Она только пожала плечами и заметила, что есть и другая разница: Нэнси не придется думать, переживет она это или не переживет. Пока мы говорили, мне казалось, что голова моя сейчас разорвется, а глаза лопнут от боли и кровавые ручьи потекут по моим холодным щекам. Под конец она перешла на холодный деловой тон, заплатила по счету, и мы медленно пошли обратно к машине.

Ни одному из нас не хотелось говорить и весь обратный путь прошел в тишине под шелест шин по асфальту. Уже стемнело и пошел дождь. Когда мы снова проезжали через холмы, я почувствовал, как вокруг нас маки вянут под потоками падающей сверху воды.

Элис повернулась ко мне:

– Я на самом деле знала.

– Но как? – сказал я, пытаясь сдержать слезы, и наблюдая, что происходит на дороге позади нас.

– Когда ты сказал, что любишь меня, у тебя был такой несчастный вид…

Я высадил ее в городе на том же углу, где забрал. Она сказала пару пустяков, просто чтобы заставить меня меньше переживать из-за того, что я сделал. Потом она завернула за угол и больше я никогда ее не видел.

Припарковавшись у дома, я какое-то время сидел, пытаясь собраться с мыслями. Нэнси нужно было, чтобы я выглядел нормально и был полностью занят ею. Я вышел из машины, запер дверь и без особого интереса оглянулся в поисках кошки. Но ее не было.

Нэнси открыла дверь, застенчиво улыбнулась мне, и я прошел следом за ней на кухню. Обнимая ее и бормоча, что все хорошо, я машинально огляделся: в кухне царил безупречный порядок. Все следы ее пиршества исчезли. Мусорного мешка не было, а на плите что-то булькало в кастрюльке. Она приготовила мне ужин.

Есть она не стала, но села за стол, чтобы составить мне компанию. Курица была сносная, но куда хуже, чем она обычно готовила. Мясо было жесткое и на этот раз она сильно переборщила со специями. К тому же, по правде говоря, вкус у мяса был несколько странный. Она заметила, как я поморщился, и объяснила, что взяла мясо в другой лавке. Мы немного поговорили о том, что с ней случилось, но она явно чувствовала себя значительно лучше. Похоже, ее больше занимало то, как пройдет офисная реорганизация.

После ужина она ушла в гостиную и включила телевизор, а я принялся готовить кофе и мыть посуду, двигаясь автоматически, как робот по рельсам. Из гостиной доносились громкие звуки очередного любимого Нэнси дурацкого шоу, а я принялся искать мусорный мешок, чтобы выкинуть остатки своего обеда. Но мешков не было, похоже, Нэнси все использовала. Я вздохнул, открыл заднюю дверь и спустился с крыльца, чтобы выкинуть еду прямо в собранный мусор.

Возле мусорного бака стояли два полных мешка, завязанные характерным для Нэнси узлом. Я развязал ближайший и чуть приоткрыл его, но, прежде чем я успел смахнуть кости со своей тарелки, мой взгляд упал на что-то внутри мешка. Посреди ярких оберток и фантиков было какое-то темное пятно, похожее на туго свернутый рулон плотной материи. Я чуть шире открыл мешок и луч света из кухонного окна упал на то, что находилось внутри.

Темно-коричневый фон был забрызган алыми каплями. И это была вовсе не ткань.

Через шесть месяцев мы обручились и сразу переехали на другую квартиру. Я был рад этому. Это больше не был мой дом. Иногда я возвращаюсь туда и стою на улице, вспоминая те недели, когда я бесцельно глазел из окна. Через пару дней после того вечера я позвонил в курьерскую фирму. Я понимал, что они вряд ли дадут мне ее адрес. Но они сказали, что такая девушка у них вообще никогда не работала.

Через пару лет у нас с Нэнси родилась первая дочка. Сейчас ей восемь и у нее уже есть сестричка. Бывает, что по вечерам я оставляю их с матерью и иду побродить в одиночестве. Ощущая каменное спокойствие, я прохожу мимо незнакомых домов и иногда дохожу до канала. Там я сажусь на скамейку, закрываю глаза, и временами мне кажется, что я вижу и ощущаю то, что было здесь когда-то – холм и тайные встречи кошек.

Но я всегда встаю и медленно иду по улицам обратно к дому. Холма больше нет, все изменилось, все совсем по-другому. Сколько бы я не сидел и не ждал, кошки больше никогда не придут ко мне.

Уильям С. Берроуз

Уильям С. Берроуз – член Американской академии искусств и литературы, Командор французского Ордена Искусств и литературы, автор «Голого завтрака», «Джанки», «Гомосека», «Городов красной ночи», «Пространства мертвых дорог», «Интерзоны», «Кота внутри» и «Моего образования. Книга снов». Скончался в 1997 году.

Его интересовали самые разные темы, одной из которых были кошки. «Русский» из рассказа был в реальности бездомным котом, взятым Берроузом в начале 1980-х годов и превратившим автора (у которого раньше никогда не было домашних животных) в друга всех котов. Здесь Русский играет совсем другую роль.

Русский[18]

Прозвали этого парня – Великий Гэтсби. Приперся из ниоткуда, арендовал шикарную виллу и принялся давать крутые вечерины, пьяни и дури – хоть заливайся-зашибайся. Не сразу, но осознали гости – ничто хорошее за так не дается. Хозяин дома с ними еще ту феню крутил, и имя фене было – Русский. Русский. Эдакий лиловато-серый котяра, окраса, известного как «русский голубой», потому и дал парень коту имя – Русский.

«Он у нас, понимаете ль, полковник КГБ, вот и хочет дослужиться до генерала».

Сначала всем казалось смешно – кто-нибудь что-нибудь говорит, а парень спрашивает: «А ты что по этому поводу думаешь, Русский?» – и вроде как переводит кошачьи ответы, всегда, между прочим, бестактные и хамские.

А еще у Русского всегда было, о чем спросить гостей.

Насчет личной жизни…

– Русскому интересно – вы двое наконец-то помирились? – Вопрос сильно благообразной парочке геев, уверенных, что уж про них точно никто не догадывается.

И насчет медицины…

– Он хочет знать – как, нормально это для квалифицированного хирурга – перепутать вену с сухожилием?

Доктор Штайн краснеет от бешенства. Его не лишили права на практику только благодаря круговой поруке коллег-врачей.

(Русский ЗАШ-Ш-ШИПЕЛ на доктора. Похоже, между парнем и его зверюгой существовал какой-то жутковатый договор.)

И насчет финансов…

– Русскому любопытно – успеешь ли ты свалить рудники Парк-Юта на своих приятелей и слинять, пока им еще все на голову не рухнуло?

И насчет закона и порядка… Надо ли объяснять, что весьма скоро Русский всем уже под завязку осточертел?

Но кое-кто продолжал являться на халявные жратву и выпивку. Уж наверное, желали присутствовать при финале.

– Да избавят ли нас от этого поганого Русского?

– Русский дуется, потому что никак повышения в чине не получает. Говорю ему – ты должен рассекретить какой-нибудь шикарный заговор.

– Видите парней из «Пять-двадцать шесть» с их… – парень наклоняется к Русскому, – …родственниками? Да, конечно… с американскими родственниками… как-то Русский неясно выражается… которые крутят очень прибыльную аферу с утечкой газа из страны в сторону… Лаоса? Нет, Гонконга.

Ну, так вот. Уж если Русскому удастся вмешаться в операцию «Утечка газа»…

– Он, кстати, ее называет «Утячьи Глазки», не правда ли, мило?..

В комнате – сплошь одни шпионы, как флаги, вывесившие напоказ открыто-равнодушные лица. А Русский прыгает за диван, вылезает с кусочком отравленного мяса в зубах и швыряет его к ногам мужика из ЦРУ. У того физиономия чернеет от ярости, из пасти вырывается нечленораздельный рык, кажется, над башкой вздымается грибоподобное ядерное облако – и он обрушивает на голову Русского тяжеленную трость. Кошачий череп разбивается, точно яичная скорлупа, на гостей брызжет кровью и мозгами. Женщина судорожно хватает свою норковую шубку.

– Ты животное! – визжит она цэрэушнику, и начинается бегство с места преступления. Все мечтали увидеть, как Русский сдохнет, но не хотели лично вмешиваться в это дело, и правильно, Генрих II тоже не хотел, чтоб его втягивали в убийство грязного вшивого Беккета (говорят, Беккет под власяницей так и кишел вшами, не человек – живая пощечина общественной санитарии).

Год спустя я натолкнулся на этого парня из ЦРУ в танжерском баре «Парад». Худой стал, как жердь, и руки тряслись. Я заметил – он все время к полу тянется, словно бы гладит кого-то.

Какого, думаю, хрена, с чего бы я должен миндальничать с этим долбаным привидением на шарнирах?

– Скажи, а ты про Русского не забыл?

Он улыбается:

– Конечно, нет. Пора нам с тобой идти домой ужинать, да, Русский?

Он уходит. Бармен пожимает плечами:

– Кот-призрак. Никто не может понять, правда он верит в это… или, может, просто придуривается.

– Он правда верит, – говорю. – Понимаешь, я Русского отлично знаю. Русский – мой кот… и всегда был моим, старичок.

Джейн Йолен

Джейн Йолен часто называют «американским Хансом Кристианом Андерсеном». Она автор почти трех сотен книг, включая Owl Moon, The Devil’s Arithmetic, Briar Rose и трилогию Pit Dragon (скоро будет четыре книги!). Среди ее работ – книги с иллюстрациями и стихами, книжки для самых маленьких, литература для школьников, поэтические сборники, нонфикшн, и романы и сборники рассказов для молодежи и взрослых.

Книги и истории мисс Йолен удостоились самых разных наград – двух «Небьюл», Всемирной премии фэнтези, медали Кадекотта, премии «Золотой воздушный змей», трех Мифопоэтических премий, двух медалей Святого Христофора, номинации на премии «Национальная книга» и «Еврейской книги» среди прочих. Она также обладатель (за собрание сочинений) премии Керлан и королевской медали Католической библиотечной ассоциации. Шесть колледжей и университетов присвоили ей степень почетного доктора. Если вы хотите узнать о ней больше, посетите ее веб-сайт www.janeyolen.com

Удивительная фауна. Глава № 37: Кошачья[19]

1

Вот отпечаток следа –

Ровно бы росчерк следователя.

Покрытьем щебенки проследует

Кисонька-неудачница.

Так грязь по жизни протащится

Хоть падай, хоть стой! –

Мокрой дорожкой простой.

2

Вороны с неба падают,

Каждый – в черном, как падре,

В их отпущеньи – гибель,

Грехи завершает финал.

Прощенье их – в клювном изгибе

На землю упало.

3

Кости – в гробах крохотных,

Суть костного мозга лелеющих,

В крошечных пароходах,

Плывущих по рекам, как лебеди.

Так палец, облитый вином,

Укажет нам нашу вину.

4

Кожа, как сумка, вспорота,

От паха – до хрупкого горла,

Паденье в кровавое горе –

Последний, проклятый путь.

Постигнуть последнюю суть –

И кожу под суть разомкнуть.

5

Кровь выпита

На дороге голода,

Цементами впитана,

В глотки вколота.

Измучена, высушена,

Втоплена городом,

Навек сочтена горлом.

6

Плач – слишком скорый

Даже для плача.

Так плачет ветер, словно палач,

Над черной дорогой горя.

Так плачут вороны – или кошки

Над полусгнившей едой.

Так плачет в полночь

Забытая крошка

В спаленке ледяной.

Сторм Константайн

Сторм Константайн написала более двадцати книг, художественных и нехудожественных, и более пятидесяти рассказов. Ее романы относятся к самым разным жанрам: от фэнтези до научной фантастики и темной фэнтези. Больше всего она известна благодаря трилогии Wraeththu, а недавно завершила новый цикл романов, действие которых разворачивается в мире Wraeththu, завершая The Ghosts of Blood и Innocence. Также Сторм является основателем маленького издательства Immanion Press, созданного с целями вернуть в печать классические произведения признанных писателей и заполучить аудиторию авторам-новаторам. В настоящее время она работает над несколькими идеями для новых книг, а также читает и редактирует еще большее количество рукописей других авторов. Она живет в Мидлендс, Англия, вместе с мужем Джимом и семью котами.

Все от кошки лишь кожа ее[20]

Она вбежала под сень деревьев и, не останавливаясь, понеслась дальше по протоптанным дорожкам на склоне холма. «Нина! Нина!» – кричал он ей вслед. Но она не обращала на это внимания. Сандалии глухо ударялись о голую землю. Еще один день испорчен. Еще одна сцена. Я злюсь? Только гнев и возмущение давали ей силы и свободу убежать. Но и то ненадолго. И все же ощущение свободы, пока оно длилось, было пьянящим. Он не побежал за ней следом, зная, что со временем она покаянно вернется.

Вскоре легкие у нее начали болеть, и ей пришлось, тяжело дыша, перейти на шаг. Она чувствовала слабость после такого напряжения. Но все тело как будто горело и покалывало. На несколько минут, быть может, на час, она свободна. Эта заброшенная часть парка лежала далеко от восстановленных викторианских чайных, благоустроенного парадного сада, вяло текущей реки. Нина предпочитала именно такой ландшафт – с огромными деревьями, к корням которых льнет сочная трава, слишком зеленая, чтобы быть настоящей. Кто знает, быть может, вскормленная глубоко зарытыми опасными и болезненными тайнами. В одном месте над тропинкой свесился древесный паслен, весь в темно-пурпурных бархатистых цветах, каждый цветок – с копьем шокирующей желтизны в самом сердце. Amaradulcis – сладко-горький яд. Словно многие годы никто здесь не ходил. Солнце с трудом пробиралось через высокий балдахин листвы дубов и буков, и его лучи словно выжимали без примесей чистое благоухание из цветов и трав. Нина помедлила, чтобы вдохнуть полной грудью. В такую идиллию ни за что не проникнуть реальному миру со всеми его ужасами, жестокостями и оскорблениями. Здесь она чувствовала себя защищенной и в мире с самой собой, как будто за ней над тропинкой сомкнулись паслены. Скотт счел это еще одним симптомом ее «мечтательности», как он это называл. «Ты слишком мечтательна, вот в чем твоя проблема». Пусть так оно и есть, но почему в этом надо видеть недостаток?

Деревья расступились, открывая небольшую прогалину, над которой потолком сплелись древние сучья. Зеленая комната. Дорожка здесь, похоже, кончалась. В центре полянки возвышался черный памятник с обветренными краями: таких немало было разбросано по участку вокруг старого дома. Одни были изуродованы временем, другие уже успели отреставрировать. Этого как будто не коснулся человеческий вандализм, но скребок и тряпка тоже. Каменные ступени вели на небольшое возвышение, в центре которого стоял четырехгранный обелиск. А на его вершине сидела статуя поджарой кошки. Зверь застыл в настороженной охотничьей стойке, раз и навсегда всматриваясь в тропинку, будто вот-вот готовый прыгнуть. Присев на ступеньки, Нина закрыла руками разгоряченное лицо. «Что мне делать?» Она уже не в первый раз задавала себе этот вопрос. Постоянные ссоры со Скоттом, беспочвенные обвинения, полные губительного яда минуты молчания, что подтачивали ее решимость, никуда не исчезнут – и она это знала. И все же она чувствовала себя такой беспомощной – и финансово, и эмоционально. У нее были свои деньги, но немного. Она иллюстрировала детские книги, но иллюстрации ее не были ни широко известными, ни хорошо оплачиваемыми. Скотт, добившийся успеха дизайнер, держал бразды ее жизни – она в ловушке в этой упряжке. Но были ведь и хорошие дни, ведь были? И она правда любила его, несмотря на приступы его ревности, такие капризные и тревожные и потому жестокие. Она знала, что проблема в нем и что коренится эта проблема очень глубоко. Иногда в черные моменты обнаженной откровенности он, как дитя, плакал от страха и бессилия. Из-за этого она никогда не уйдет от него. Он – жертва в войне собственной жизни.

Сегодняшняя ссора была, как всегда, бессмысленной. Взяв пару давно заслуженных недель отпуска, они сняли коттедж совсем недалеко от города, в котором жили. До сих пор они все дни проводили, осматривая исторические места – прошлое интересовало обоих. Надо признать, до сего дня все шло прекрасно – ни одной ссоры. Но что-то разожгло его обиду. Картины в холле Элвуд Грэндж. Нина восхищалась ими: тускнеющие вехи минувших времен; давно умершие лорды и леди с высокомерными минами взирают надменно на толкущиеся внизу массы и с еще большим пренебрежением на тех, кто пришел копаться в обломках и руинах их жизни. Не подумав, она заметила вслух, что вон та пара на парадном портрете просто поразительна для своего времени. «Они выглядят почти на двадцатое столетие, – сказала она. – Они похожи на пару рок-звезд или, быть может, на тех, кто заправляет каким-нибудь лжекультом!» Ее незначительные замечания оказались серьезной ошибкой.

Скотт поначалу ничего не сказал, а потом, уже на широких ступенях изогнутой лестницы, где летний зной припекал руки и обнаженные головы туристов, он захандрил. Нина сперва была растеряна. Что она сделала? Ничего такого ей в голову не шло. Нина привыкла идти по жизни, как по яичной скорлупе, и научилась делать это почти виртуозно. Теперь, если хрупкая скорлупа разбивалась, то едва ли из-за того, что она на самом деле сказала или сделала, но из чего-то, порожденного в жарком, воспаленном гнезде плодородной паранойи Скотта.

– В чем дело? – спросила она, подумав, что, наверное, его расстроил кто-то другой в Грэндж.

Он пошел прочь через тисовую рощу к реке. Нине пришлось идти следом.

– В чем дело?

Наконец для него настало время круто развернуться.

– Тебе всегда нравятся мужчины, у которых со мной нет ничего общего! Ты просто паразитируешь на мне! Сосешь из меня соки!

Это Нину просто ошеломило. Немедленно накатила усталость – это ее тело привычным образом среагировало на словесную атаку.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

Скотт фыркнул:

– Этого смазливого придурка на картине! – и зашагал прочь.

Нина пошла следом.

– Скотт! Не говори ерунды!

Они ссорились до самой реки, ссорились, пока шли по гравиевой дорожке, ссорились, когда проходили мимо беседки, и ссорились возле лабиринта с греческим храмом. Со временем будто какой-то препарат затопил ее мозг, что-то щелкнуло у Нины в голове. Хватит! Она почти ощутила физическую перемену.

Издав нечленораздельный крик, она метнулась прочь, убежала, привлекая любопытные взгляды других туристов.

И что теперь? Нина привалилась спиной к прохладному камню. Здесь так мирно. Интересно, какое значение придавали этому месту? Почему узкая тропка ведет меж деревьев к этой полянке, зачем тут памятник с властвующей над ним кошкой? В кармане куртки у Скотта был путеводитель. Надо было оставить его у себя в сумке. В этом месте явно ощущалось присутствие чего-то или кого-то, чего-то мрачного, неупокоенного. Но Нину эта мрачность ничуть не расстраивала, а скорее даже напротив – соответствовала ее настроению. Нина ясно чувствовала, что никто не станет ее здесь преследовать, даже сомневалась, что на дорожке вообще может появиться какой-нибудь случайный турист. Это – ее время, и на эти крохотные мгновения – ее место. Такое с ней иногда случалось. Как раз тогда, когда она в них нуждалась, ей словно сами собой попадались заповедные места. Это могла быть пустая автостоянка, заброшенный покинутый переулок, деревянная скамейка в парке. Но когда бы их ни находила, она испытывала всепоглощающее ощущение безопасности и отдельности от остального мира. Такое стало с ней случаться только с тех пор, как она начала жить со Скоттом? Этого она не могла бы вспомнить.

Встав на ноги, Нина спрыгнула со ступенек и стала по кругу обходить полянку, разглядывая памятник. Ей всегда хотелось кошку, но Скотт кошек не любил. Нина чувствовала, что не способна уберечь зверя, уверенная, что, заведи она котенка, он пострадает от рук Скотта. Нет, Скотт не станет открыто проявлять жестокость, но внутренним взором Нина видела, как котенка не пускают в дом ночью и вообще большая часть дома для него под запретом. И жалобы на беспорядок, на запах, на шерсть повсюду. С тем же успехом можно и не заводить животное. С горьким сожалением Нина вдруг осознала, что таков ее ответ на все на свете. Проще сдаться, дать ему поступать по-своему. Напряженная атмосфера в доме, стоило ему не поддаться, буквально жгла ей кожу. Она не могла этого выносить.

Покрытый лишайником камень на задней стороне памятника был влажным и казался не столь побитым непогодой. Нина без труда могла разобрать детали барельефа. Снова поднявшись по замшелым ступеням, она провела по камню пальцем. Какая-то надпись. Послание из прошлого. Она обвела слово «мяу». Под ним можно было разглядеть луну и солнце и слова «кто станет играть с раненой добычей». Наверное, тот, кто поставил памятник, не любил кошек. Нина исследовала другие стороны обелиска, но все выгравированные на них надписи были на греческом или латыни. На самой попорченной стороне, той, что глядела на тропинку, Нина, как ей показалось, различила египетские иероглифы.

Магия с бору по сосенке. Нина улыбнулась. Она уже прочла в путеводителе, как один из графов девятнадцатого века баловался тайной наукой. Но кто из аристократии того времени этого не делал? Похоже, это было повальное увлечение того времени. Туристические брошюры смаковали загадочные путешествия в чужие страны, знакомство с экзотическими верованиями, желание выйти за рамки повседневности своей жизни, пресной от богатства и пустячных забот. Ника и Скотт побывали во многих поместьях, разыскивая ключи к искусственным руинам, какие в изобилии разбросали «посвященные» прошлых времен, не способные отказаться от того, чтобы оставить в веках свидетельства своих навязчивых идей на обозрение всем, кто решит их поискать. Лишь изредка Нине удавалось уловить в этих местах что-то необычное, а она была очень чувствительна к атмосфере дома или пейзажа.

Поглаживая влажный прохладный камень обелиска, Нина дала волю любопытству. Воображение наделило памятник собственной историей. Обелиск, наверное, заказала женщина с портрета, та, в газолиново-синем викторианском платье, с густыми бровями и современными чертами лица. Разумеется, она была ведьмой, соучастницей тайных ритуалов и услад своего спутника на портрете. Путеводитель рассказывал о графах и их академическом мистицизме – истинное колдовство оставалось тайной. Нина улыбнулась. Вот она кошка – символ женщины в ее самом пугающем аспекте. Не Она, воплощение когтя и клыка или резкого вопля, не Она, воплощение материнства и вскармливания, но порождение ночи, воплощение предательства под маской красноречия, способности терзать без жалости, сокрытой красоты и пренебрежения – обаяния, способного испепелить мужские сердца, уничтожить их.

Нина была уверена, что мужчины боятся, что все это, хоть и не видимо глазу, но существует в женщинах. Хотя мужчинам никогда не увидеть истинного ведьмовства всего женского рода, которое Нина считала остро личным и неподдающимся выражению, более всего страшит и влечет их сам потенциал этой силы. Силясь понять практически инопланетных существ, они воображают, что знают сердца женщин, но на деле никогда не могут быть уверены в том, существуют в них эти секреты или нет. И все же, даже испытывая страх и всеми доступными им способами стремясь уничтожить предмет своего страха, они жаждут реализации самых своих черных подозрений. Богиня под кожей. Могучая невыразимая странность, что отделяет женщин от мужчин, и была, по мнению Нины, тем, что привязывает мужчин к женщинам. Кошка, приживалка ведьмы-тьмы, была и остается, пожалуй, самым долговечным символом этой потаенной силы.

Не потому ли саму Нину так влекло к кошкам? Она всегда чувствовала, что пребывает в полной гармонии со всем, что символизирует это животное. Темная мстительная сестра ночи, пластично покладистая девушка. Та, Кому Нельзя Давать Волю. Нина спрашивала себя, неужели она одна чувствует присутствие этого свернувшегося кольцами внутреннего я, этого аспекта ее существа, который всегда нужно твердой рукой держать в узде, или все женщины знают, что внутри них притаилась кошачья сущность. Нина никогда не давала волю «себе жестокой», никогда не хотела этого делать, боясь, что не сможет потом снова спрятать «жестокую» внутри себя. Но в мгновения эмоционального кризиса она всегда сознавала присутствие «свернувшейся», слышала ее голос.

С улыбкой похлопав рукой по камню, Нина издала пронзительное «Мяу!».

Кошка – символ свободы, поскольку ни один другой зверь не противится так любым ограничениям, как представители семейства кошачьих. И пусть побережется незваный чужак, на свой страх и риск ступивший на тропку, что ведет к ее роще.

* * *

Скотт все еще ее ждал, сидя на берегу ленивой реки, бросая камушки в центральное течение. Нина подошла к нему сзади. Чувствовала она себя по-хорошему усталой, но полной сил. Вид его страдальчески напряженной спины не пробудил в ней прежней тоскливой усталости. В мгновение ослепительной ясности она испытала величайшую, но тем не менее безмятежную жалость к мужчине. Он эмоционально не повзрослеет, просто не может, а сила, которую дает детство, в нем умерла. Нина присела подле мужа. Скотт повернулся к ней с порицанием. А она не могла заставить себя принять его всерьез.

– Ты голоден? – спросила она. – Пойдем поедим.

Он не упомянул о ссоре, что было для него необычно. Нине подумалось, что весь остаток дня он глядел на нее с настороженным замешательством.

На следующее утро они вернулись в город. Нине казалось, что реальность осталась где-то далеко. Она не могла, да и не хотела перестать видеть сны наяву. Скотт, как будто уловив ее настроение, вел себя на диво сдержанно. В их общении появился изрядный барьер. Предполагалось, что они поживут в коттедже еще день, но начался дождь – настоящий ливень, – слишком сильный, чтобы выйти на улицу. А в комнатах коттеджа было слишком уныло: они были слишком малы, чтобы вместить двух слишком чувствительных людей.

Вернувшись домой, Нина испытала облегчение – она всегда его испытывала, – но жалела, что не сможет снова исследовать кошачий памятник. В тот вечер она села просматривать путеводитель по Элвуд Грэндж. В самом доме, думала она, нет ничего примечательного, и сады, и парк вокруг вполне обычные, нигде ничего нового – если не считать заповедной тропки, в конце которой стоит памятник. Обелиск не значился в списке искусственных руин и беседок Элвуда, но, если верить приложенной к путеводителю карте, книга несколько устарела: когда она вышла, прогалина и памятник находились еще в закрытой для посетителей части поместья. Листая страницы, Нина заметила фотографию портрета, послужившего причиной их со Скоттом ссоры. Леди Сиделл и Руфус, граф Ферлоу. Они были молоды, когда с них писали портрет. Они были похожи друг на друга: темное платье, эффектные, почти иностранные черты лиц, блестящие черные волосы. Фон, подобно их одежде, был темным; какой-то сумрачный сумеречный пейзаж. Только их белые лица и руки словно светились с темного полотна. Пальцы леди Сиделл покоились на чем-то, лежавшем у нее на коленях. Нина подняла книгу со стола, чтобы поднести поближе к настольной лампе. Сердце у нее внезапно сжалось. На коленях леди сидела кошка. Нина опустила книгу. Ей необходимо снова увидеть портрет – и памятник. Она чувствовала, что обнаружила нечто чудесное.

Нина оглянулась на Скотта, читавшего вчерашнюю газету, у его кресла стояла открытая банка пива. В начале недели ему надо будет возвращаться к работе. И Нине тоже, хотя ей для этого не надо выходить из дому. Ей заказали проиллюстрировать детскую книгу, и сроки уже поджимали. И все же поездку можно будет оправдать необходимостью сделать наброски. Книга была о ведьме и ее коте.

Она упомянула об этом Скотту в постели.

– Я подумываю, не съездить ли мне снова в Элвуд Грэндж. Я отстала с иллюстрациями. Наверное, недостаток вдохновения, а в Элвуде множество чудных мест, какие можно использовать для картинок.

– Слишком дальний путь, чтобы вести машину одной, – отозвался он, что в его устах звучало мягким порицанием.

– Я возьму с собой подругу.

После того как Скотт ушел на работу, Нина позвонила в бюро экскурсий поместья Элвуд Грэндж. Поместье сегодня открыто? Нет. По понедельникам Грэндж закрыт для посетителей. Нина выразила разочарование, упомянула свою работу. Женщина на другом конце телефона помедлила не более секунды.

– Ну хорошо, в таком случае мы, наверное, можем сделать исключение, – объявила она.

Нина пообещала ей быть в Грэндж через два часа, может, раньше, если дороги будут свободны. Единственной компаньонкой, какую она взяла с собой, была брошюра о Грэндж, путеводитель теперь лежал рядом с ней на переднем сиденье. Ей хотелось вернуться домой прежде, чем Скотт придет с работы, поскольку утром она ничего не сказала ему о поездке. Решила, что лучше этого не делать.

Женщину, с которой Нина говорила по телефону, звали Лидия Хант, и она, судя по всему, сама определила себя в личные экскурсоводы Нины на все время ее визита. Нина же была разочарована. Ей хотелось побродить здесь одной, но, возможно, она надеялась на слишком многое. Прежде чем осматривать дом, они выпили в офисе Лидии по чашке кофе, за которым Нине пришлось рассказывать о своей работе. Лидия сказала, что у ее ребенка, кажется, есть книга с иллюстрациями Нины.

– Сюда и раньше приезжали люди, собирая материал для своих книг, – добавила Лидия.

Нина кивнула.

– У старых домов своя история, не правда ли? Они восхитительны. Залежи материала, какие копать и копать!

Лидия улыбнулась.

– М-да. Большинство старых легенд, на мой взгляд, преувеличены, чтобы привлечь посетителей.

– Так расскажите мне о леди Сиделл, – подтолкнула Нина, заговорщицки улыбаясь поверх чашки кофе.

– Ах да! – рассмеялась Лидия. – Я так и думала, что она вас заинтересует! – Женщина взмахнула рукой, будто отгоняя муху: уверенная в себе, привлекательная женщина, подумала Нина. – Леди Сиделл и мой любимый персонаж тоже. Она так и не вышла замуж, хотя была исключительно красивой женщиной, и, надо думать, местные кавалеры не преставали обивать ее пороги. К тому же их привлекали деньги.

– И каковы же ее секреты? Думаю, тайны-то у нее были? Или их для нее изобрели впоследствии?

– О ее брате, графе, ходило множество темных слухов. Ну, чтобы не ходить вокруг да около, он был оккультистом. – Лидия скорчила кислую мину. – Обманутый беспутный мальчишка! Это он заказал потолок со знаками зодиака для музыкальной комнаты и приказал построить в парке руины элевсинских храмов. Леди Сиделл обычно не связывают с нездоровыми занятиями брата, но после его смерти она установила провокационно загадочный обелиск в дальнем конце парка.

– Кошачий памятник, – поспешно прервала Нина. Ей казалось, что она задыхается, вот-вот потеряет сознание.

Лидия кивнула.

– На самом деле он зовется Кошкин Камень. Мы только в прошлом сезоне открыли эту часть парка, и работы там еще непочатый край. Ученые считают Камень горькой шуткой над подвигами Руфуса – комбинация мистических символов нескольких древних культур, и все как одна надписи, похоже, бессмысленные. Считается, что Сиделл скептически относилась ко всей этой мистической ерунде. Разумеется, она очень любила Руфуса и очень тяжело восприняла его смерть. И все же достаточно странный памятник брату.

– А как он умер?

Атмосфера в комнате словно начала сгущаться. Нина поймала себя на мысли о том, что в этой части дома, наверное, находились помещения для слуг леди Сиделл: во времена кризиса здесь, наверное, шептались и перешептывались. Быть может, эти шепоты все еще исходят из стен?

Лидия пожала плечами.

– Боюсь, рассказы разных людей об этом событии друг с другом не сходятся. Он сломал себе шею. Одни говорят, что причиной этому был несчастный случай на охоте, другие – что он в пьяном ступоре упал с главной лестницы. Что бы там ни случилось, он прожил еще неделю. Сиделл, судя по всему, сама денно и нощно ухаживала за ним.

– И никаких других легенд?

Лидия прищурилась.

– Так вы ищете мрачных тайн!

– Конечно, ищу! – деланно рассмеялась Нина.

– Боюсь, леди Сиделл все свои секреты унесла с собой. После смерти Руфуса она дожила до преклонных лет в одиночестве и мирно умерла во сне. Нет ни дневников, ни местных легенд. Ничего. Она была респектабельной женщиной.

– Но Камень…

– Хотите взглянуть на него снова? – Лидия встала.

– Да. – Поставив кофейную чашку, Нина последовала за Лидией к двери. – Могу я посмотреть комнаты Сиделл?

– Если хотите, хотя она не оставила в них особого следа. Мебель – конца якобинского периода, и после ее смерти в покоях жили другие люди. Ее спальня – часть экскурсионного тура, без сомнения, вы ее уже видели, но если хотите, я могу показать ее гостиную. Она доступна только по предварительной договоренности.

– Почему?

– Жена нынешнего графа использует ее под офис. Но семья никогда не бывает в поместье, когда Грэндж открыт для посетителей.

* * *

К тому времени, когда они с Лидией вышли в сад, Нина совсем пала духом. День был тусклый, только сочная зелень разгара лета не поддалась давлению хмурого неба. Эта слишком яркая зелень поражала, казалась какой-то кислотной, едкой. В парке ощутить атмосферу прошлого было легче, чем в самом доме. Нина ничего не почувствовала ни в одной из комнат, показанных ей Лидией. Там не задержалось ни следа Сиделл.

Обе женщины не спеша прогулялись до обелиска. Нина забрала из машины блокнот для набросков, намереваясь набросать несколько эскизов, даже несмотря на то что ее впечатления от памятника могли оказаться обманом воображения. Лидия говорила о том, что ведутся жаркие дебаты, стоит ли расчищать эту часть парка.

– Нет, ее не стоит трогать! – воскликнула Нина.

– Согласна, – отозвалась Лидия. – Здесь так приятно гулять.

Прохладный ветерок трепал листву над головой, в самом воздухе словно повисло тревожное смятение. Они завернули за угол, и впереди показался памятник.

«Он здесь! Вот он! – подумала Нина. – Дух этих мест! Я не ошиблась».

– К осени памятник восстановят, – бросила Лидия.

Нина поднялась по ступеням, спросив себя, одобрит ли это ее экскурсовод, и коснулась камня.

– Мне он нравится как есть.

Лидия подалась вперед, рассматривая иероглифы.

– Жаль, что часть надписей повреждена. Вот это была, наверное, самой интригующей.

– Что тут говорится? Вы знаете?

– Ее еще можно прочесть, правда, едва-едва, если знаешь, как толковать символы. Насколько я понимаю, она гласит что-то вроде «чем можно владеть от кошки, кроме ее кожи».

– Как верно, – пробормотала Нина, запоминая слова.

Лидия поглядела на нее как-то странно. Может, она начинала думать, что ее посетительница слегка не в себе.

– Ну, теперь я, наверное, дам вам поработать? Загляните в офис перед отъездом, и мы с вами выпьем еще кофе. – Она глянула на небо. – И не оставайтесь здесь, под деревьями, если дождь пойдет!

– Спасибо, – отозвалась Нина.

Лидия помедлила, как будто собиралась сказать что-то еще, но, так и не заговорив, ушла по тропинке. Несколько минут Нина стояла без движения, давая невидимым шторам сомкнуться за удаляющейся фигурой Лидии. Потом она отошла от памятника, чтобы взглянуть на кошку. Наверное, стоило привезти с собой видеокамеру. Животное выглядело так, как будто чего-то ждало. Пальцы Нины быстро перелистнули страницы блокнота. Она намеревалась нарисовать непредвзятое изображение обелиска. Но ее то и дело тянуло дорисовать мрачную фигуру женщины, стоящей прямо за черным камнем. Кожу ее покалывало. Она чувствовала, что фигура вот-вот явится перед ней. Леди Сиделл, опирающаяся рукой на хладный камень своего самовыражения.

«В чем твоя тайна, – прошептала Нина. – Открой мне». Она чувствовала, что ответ крайне важен для ее собственной жизни. Не случайно, нет, не случайно она набрела на это место.

Нина упивалась атмосферой поляны. Это было все равно что кататься и кататься в мехах. Когда хлынул дождь, она, завернув блокнот в жакет, воздела руки к небу, позволяя быстрым тяжелым каплям падать ей на голову и плечи. Дождь стучал по листве вокруг. Слышался отдаленный гром. Поежившись, Нина глянула на часы. Что она делает? Если она не уедет поскорее, Скотт вернется еще до нее. Куда исчез весь день?

Времени на кофе с Лидией Хант уже не оставалось, но Нина заглянула в офис, чтобы поблагодарить экскурсовода за помощь.

– Не за что, – отозвалась Лидия.

Предложения совершить повторный визит не последовало. Похоже, Лидия была глубоко оскорблена видом промокших одежды и волос своей гостьи.

Нина гнала машину по загородному шоссе, удаляясь от Элвуд Грэндж. Ее охватило возбуждение, как будто она спешила на свидание к новому любовнику, что, разумеется, было не так. Печально испытывать подъем из-за ничего. Она вставила кассету в магнитофон, но музыка оказалась слишком назойливой. Нина выключила кассетник. «Леди Сиделл, что произошло в вашей жизни?» Нине казалось, что она знает. Леди так и не вышла замуж, а брат ее был беспутным сорвиголовой. Женщинам того времени не давали свободы, связывали их условностями, финансовой зависимостью. Даже дочерей привилегированного класса загоняли в подобные рамки. Фигуры на портрете сидели слишком уж близко друг к другу, неестественно близко для брата и сестры. Так вот в чем дело? Инцест? Но как она могла убить человека, которого любила? Догадка осенила ее с такой силой, что Нине пришлось сбавить скорость.

«О Боже мой…»

Нина заехала на следующую стоянку и, остановив машину, опустила голову на рулевое колесо. Теперь все было так очевидно. Леди Сиделл одновременно и любила, и ненавидела своего брата Руфуса. Ее эмоции нельзя было разложить по полочкам. Магия. Темнота. Кошка на лестнице. Падение. Нина услышала разносимый эхом крик. Топот ног. Слуги. И высокая изящная фигура среди теней на вершине лестницы: бледное лицо, выжидающий взгляд. Фигура отворачивается от хаоса внизу, от вопящих слуг, от крови на мраморном полу. Что-то маленькое бежит впереди нее по тускло освещенному коридору. Темный мех. Кошка. Разумеется, она выхаживала его. Разумеется. «Кто будет играть с раненой добычей». Она целовала его парализованное тело. Ее кошка сидела у него на груди, пробуя, каково на вкус его дыхание. Ее душа принадлежала ей одной: темная и могущественная, полная силы, силы, какую столетиями подавляли в женщинах. Он, как хотел, мог обращаться с ее физическим телом, но ее душой, ее разумом никогда! Что ему принадлежало от нее, чем владел он от нее, кроме кожи?

Небо почти почернело, словно сгущалась ночь. Нина завела мотор, включила дворники и возобновила свой путь. Выехав на трассу, она включила магнитофон. Более мощные машины со свистом проносились мимо. Она чувствовала себя расслабленной, спокойной и свободной. Ей было уютно.

К тому времени, когда Нина открыла входную дверь, Скотт был уже дома.

– Привет! – окликнула она.

Скотт вышел в коридор, вытирая руки о полотенце.

– Бог мой, что с тобой случилось? – воскликнула Нина.

Из десятка царапин у него на лице сочилась кровь.

– Где ты, черт побери, пропадала? – возмущенно потребовал ответа Скотт, оставив без внимания ее вопрос.

– Я же тебе сказала, в Элвуде. – Нина подошла осмотреть его порезы. – У тебя такой вид, как будто на тебя напали!

– Действительно напали! – Скотт хмуро отстранился. – Сколько раз тебе говорить, проверяй перед уходом, заперла ли ты все окна и двери! Ты оставила кухонное окно нараспашку. Нам еще повезло, что в доме хоть что-то осталось! Кто угодно мог сюда залезть. А так у нас была лишь посетительница. Я обнаружил, что она по-свойски устраивается в моем кресле! Чертово животное!

– Кошка! – воскликнула Нина. Ей хотелось рассмеяться, но усилием воли она подавила смешок.

– Не знаю, чему ты ухмыляешься! Эта чертова тварь едва не выцарапала мне глаз, когда я попытался от нее избавиться.

– Ты прав, извини. Мне следовало проверить окна. Я всегда забываю!

Нина проплыла мимо него на кухню, заметив удивленное выражение у него на лице. Обычно она немедленно уходила в себя, отказывалась извиняться, ежилась под его гневными словами, что, разумеется, лишь вызывало новый их поток.

– Ты уже начал готовить обед?

Скотт последовал за ней на кухню.

– Нет…

Он знал, что Нина иногда горько обижалась, что на ее долю выпадает вся готовка, но вслух она никогда бы этого не сказала. Он уходил на работу, она работала дома. Казалось, если честно, что ей и готовить еду. Ей ведь не надо целый час добираться до дому по пробкам.

– В чем дело? – спросил он.

Нина пожала плечами.

– Ни в чем. Я прекрасно себя чувствую.

– Ты как будто… чем-то возбуждена.

– Нет. Нисколько. Закажем пиццу?

– Если хочешь.

Скотт явно чувствовал себя не в своей тарелке. Подспудные страхи рвались из клеток в глубинах его разума.

Нина направилась к телефону.

– Что ты сделал с кошкой?

– Она отправилась тем же путем, каким пришла. Свалила при этом два горшка с цветами. Я все уже собрал.

Нина заказала обед. Ей казалось, она сейчас лопнет. Кладя на рычаг телефонную трубку, она сказала:

– Скотт, я хочу кошку.

– Чего? – Он поглядел на нее растерянно.

– Ты слышал. Я собиралась сказать тебе об этом сегодня вечером. Я всегда хотела завести кошку.

Скотт покачал головой.

– Нина, не говори глупостей. Кто за ней будет присматривать, когда мы в отъезде? Это такая ответственность. А как насчет запаха, во…

– Скотт, я хочу кошку.

– Не думаю…

– И я заведу кошку.

И почему это она всегда легко сдавалась? Чего она боялась? Теперь ее страхи казались такими нелепыми. Стратегия Скотта всегда предполагала нападение: он был бессилен, если она нападала первой. Проплыв в гостиную, Нина упала на софу.

– Ты в странном настроении. – Скотт зашел за ней следом в комнату. – Где ты на самом деле была? С кем ты была?!

Воздев руки к потолку, Нина издала нечленораздельный вопль глубокого возмущения.

– Я была в Элвуд Грэндж. Одна!

– Я тебе не верю! Кто-то тебе что-то сказал! Ты сама не своя.

– Да замолчи же! – Голос Нины стал тоном ниже от презрения. – Знаешь, меня тошнит от такой жизни! Меня тошнит от твоей ревности, от твоей напыщенности. Неужели ты и вправду думаешь, что, будь у меня любовник, я бы до сих пор тебя терпела? Сделай одолжение! Пора что-то менять.

Скотт кротко присел на край кресла, глядя на нее круглыми от удивления глазами. Эта смиренная поза просто ошеломила Нину, он сейчас был будто собака, которая боится, что ее ударят. Она ожидала грандиозного скандала, уже изготовилась к нему. Реакция Скотта была последним, что она предвидела.

– Ты ведь не собираешься меня бросить, правда? – спросил он, и в голосе его слышался детский страх быть покинутым.

Нина сразу не ответила. Собирается или нет? Она вдруг сообразила, что этот выбор у нее всегда был. Ей не обязательно было мириться с тем, что ей не нравилось. У леди Сиделл такого выбора, наверное, не было. У Нины есть доход, пусть маленький, но она ведь не совершенно зависима. Она просто привыкла к определенному уровню жизни, вот и все.

– Думаю, нам удастся разобраться в нашей жизни, – наконец ответила она.

Дождь шел всю ночь, но в доме было душно. Нина распахнула окна спальни, и на подоконнике начала лужами собираться вода. Скотт пожаловался. Нина сказала, что подотрет воду утром. Он промолчал. Она решила заняться с ним любовью, а потом позволила ему лежать, прижавшись к ней всем телом.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Я так тебя люблю.

Она погладила его волосы. Начала дремать.

Что-то выдернуло ее из сна. В темноте под звук дождя, настойчиво барабанящего в ночи, под запах дождя, проникающего в комнату, Нина увидела темный силуэт на постели. Испугалась она лишь на мгновение. Темный силуэт потянулся и медленно пошел на нее. Такая длинная, такая гибкая. Тут Нина услышала, как она мурлычет. Нина притянула к себе кошку, прижала ее влажный мех к голой груди, вдохнула ее мускусный запах. Животное продолжало восторженно мурчать, обмякнув от наслаждения у нее на руках.

Проснулся Скотт, включил лампу, поглядел на нее. Нина зарылась лицом в черную шубку. Это была огромная кошка. «Я ее не знаю, – подумал он. – Я совсем ее не знаю». Он чувствовал, что она, как кошка, может оттолкнуться от него, одним прыжком взлететь на подоконник и исчезнуть через окно во влажную тьму, переворачивая, сокрушая все на своем пути. Она повернула голову и улыбнулась ему.

– Вот она, моя кошка!

– Это та самая, – с отвращением сказал Скотт. – Та, что меня расцарапала.

– Знаю. Ты ее вышвырнул, но она вернулась.

Нина поцеловала кошку в лоб.

– У нее, наверное, есть хозяева. – Скотт рискнул натянуто усмехнуться. – Она такая ухоженная. Ты не можешь просто… оставить ее у себя.

Нина рассмеялась.

– Конечно, не могу. Никто не может владеть кошкой. Но она останется со мной. Я знаю, что останется.

Скотт поглядел на грязные отпечатки мокрых лап на бледно-голубом покрывале. Он не сказал ничего. Как будто что-то вошло в дом, что-то большее, чем кошка.

– Она останется со мной потому, что сама этого хочет, – очень тихо продолжала Нина. – И это единственная причина, почему два существа должны или могут оставаться вместе.

Скотт испытал укол паники.

– А мы можем?

Несколько мгновений Нина просто смотрела на него, поглаживая кошку за ушами, потом кивнула.

– Думаю, да. Поспи.

Кошка свернулась подле нее, и со временем Нина наклонилась над Скоттом и выключила лампу. Тьму заполнило сочное урчание.

Нина думала о поляне в парке Элвуд Грэндж, о памятнике, о тени давно умершей женщины на фоне камня. Лишился ли обелиск теперь своего покровителя? Может быть, стоит съездить и посмотреть? Но, наверное, это будет неуважением по отношению к распускающейся в ней силе. Как бы то ни было, глупая мысль. Каменная кошка все еще сидит на камне, смотрит вдаль на заброшенную тропинку. Статуя еще там, но духа в ней уже нет. Дух ушел искать себе другой очаг. И нашел его.

Люси Тейлор

Люси Тейлор – американская писательница и бывшая жительница Флориды. В настоящее время проживает в пригороде Боулдера, штат Колорадо, вместе с пятью кошками. Ее рассказы в жанре ужасов появились в таких антологиях, как Hotter Blood, Deadly After Dark: Hot Blood 4, Northern Frights, Bizarre Dreams, Splatterpunks II, High Fantastic, Little Deaths, Book of the Dead 4, The Mammoth Book of Erotic Horror, «Лучшее за год. Фэнтези и ужасы», и другие. Ее работы были опубликованы в журналах «Pulphouse», «Palace Corbie», «Cemetery Dance», «Bizarre Bazaar 1992–1993», «Bizarre Sex and Other Crimes of Passion». Короткие рассказы появились в сборниках Unnatural Acts, Close to the Bone, Unnatural Acts and Other Stories. Ее первый роман, The Safety of Unknown Cities, выросший из одноименной повести, был номинирован на премию Брэма Стокера.

Ввиду своей популярности среди жанра эротических ужасов, для Тейлор рассказ «В заточении» стал отправной точкой в классическом жанре ужасов. Действие происходит в психиатрической лечебнице в Шотландии, где главным персонажем становится женщина по имени Плюш. Рассказ хорошо демонстрирует разносторонность писательницы.

В заточении[21]

Эта история произошла с ней вскоре после двадцатой годовщины заключения в больнице Данлоп-Хауз на Каррик-Гленн-роуд в Глазго. Однажды ночью Плюш проснулась от неожиданного звука – кто-то мяукал прямо из стены.

Сначала она подумала, что это – плач малыша, и на мгновение ей показалось, что душа вот-вот разорвется от жалости.

Она лежала, зачарованная звуком, терзающим ее преисполненное чувством вины сердце. Пронзительный зов казался таким же острым, как обломок кости.

– Прости меня, – прошептала она, моля Бога, чтобы зов из темноты принадлежал Коллин.

Но нет, это был не ребенок. Это была кошка…

…в стене.

Она решила, что грезит. Наверняка, сон или слуховая галлюцинация. Однако за все время, что Плюш провела в больничной палате, она ни разу не слышала ни потусторонние голоса, ни странную музыку, побуждающую на самоубийства, самоувечья или жестокость. Ее безумие, от которого ее не вылечили за двадцать лет бессмысленного заключения, имело иной характер.

Звук не смолкал. Тогда Плюш выбралась из кровати и на цыпочках подошла к единственному окну, выходившему на улицу. Тихим шагам Плюш научилась в те годы, когда жила в палате вместе с чутко спящей Джеральдайн. Месяц назад у соседки случился инсульт, поэтому Плюш перевели в отдельную палату в северном крыле. Она отодвинула штору и выглянула между прутьев. Изящная железная решетка в стиле рококо имела форму лозы с замысловатыми спиралями и больше напоминала чью-то художественную прихоть, нежели средство, удерживающее в заключении пациентов Данлоп-Хауза.

В столь поздний час извилистая улица была тихой и почти безлюдной. По тротуару шуршал мусор, то и дело подгоняемый ветром. Из лесбийского джаз-клуба на другой стороне улицы выбралась пьяная парочка женщин в кожаных одеждах, с прическами в стиле «панк» и ярко накрашенными губами.

Плюш внимательно осмотрела каждую потрескавшуюся дверь и подоконник, каждую голую ветку тощего вяза возле кафе чуть дальше по улице.

Кошек нигде не было.

Звуки страданий не смолкали, и Плюш так и не могла понять, откуда доносился плач.

Приглушенные кирпичами, но все же однозначные крики доносились именно из стены за кроватью.

Плюш тихо отодвинула двуспальную кровать, опустилась на четвереньки и осмотрела половицу в поисках щели или ниши, в которой могла спрятаться кошка.

Но никакого укромного уголочка там не оказалось. В имеющиеся щели и мышь бы не пролезла, что уж говорить о кошке.

Крики по-прежнему не стихали.

И тогда Плюш тоже заплакала от отчаяния и беспомощности. Эти крики напомнили о том, что она хотела забыть – собственное заключение. В каком бы тяжелом положении ни оказалось животное, Плюш не могла помочь измученному созданию. Впрочем, как и себе самой.

Тем не менее она прикоснулась губами к холодному кирпичу и прошептала:

– Все будет хорошо! Только держись! Я помогу тебе.

Хотя Плюш провела в Данлоп-Хаузе двадцать лет, она была уверена, что сошла с ума как раз в больнице.

Безумие монотонности и скуки настигло ее именно в стенах сумасшедшего дома, где, по идее, ее должны были вылечить. И оно только увеличивалось с каждым визитом нетерпеливых врачей в очках, обещающих исцеление.

Однако то, что сама Плюш считала здравым умом, доктора расценивали как очевидное доказательство его отсутствия. К тому времени, когда по их меркам она окончательно сошла с ума, врачи решили, что ее случай больше не представляет научного интереса и об излечении речи быть не может.

Бедная, необразованная, да к тому же женщина (три условия, которые сразу отметали возможность излечения и освобождения), Плюш была старшей дочерью фермера-скотовода из Стромнесса на Оркнейских островах на северном побережье Шотландии. Она росла своеобразным и замкнутым ребенком, сблизившись лишь с дедом Муни, который утверждал, что ему являлась Дева Мария, когда он был в плену у японцев во время Второй мировой войны.

Никто кроме Плюш не верил ему. А она принимала его слова за истину только потому, что у самой уже было столько видений, что она воспринимала их как обыденное явление. Для скучного и ограниченного мира, где было заперто большинство людей, Плюш придумала свое название – Страна Недалеких Людей.

Ей не хватало слов, чтобы описать все чудеса, которые ей являлись. Она часами бродила в одиночестве по берегу Северного моря, вглядываясь в ослепляющий водоворот сокровенной вселенной, слушая шепот ветра и зловещий плач прилива.

Подобно художнику, рисующему тайные фантазии, мысли Плюш расправлялись, как белые паруса, позволяя Вселенной писать свои тайны и волшебство: необъятные секреты, выраженные в страшных, чудесных, нечестивых контурах, которые зачаровывали и приводили в смятение.

Когда ее восприятие обострялось, она скользила между морем и небом по горизонту, где две безбрежности сходились в одну линию, как нежные губы, и проникали сквозь таинственные геометрические миры. В этих мирах время распускалось в узлы и кольца, подобно цветам; времена года наступали хаотично, а будущее рождало прошлое и настоящее. Все это сосуществовало в единой связке, как большая волна, которая разбивалась на несколько маленьких, чтобы обрушиться на берег.

– Дурочка, – шептались соседи у нее за спиной.

– С приветом, – ворчала мать.

Но Плюш понимала, что проблема не в ней, а в них: они просто не видели дальше собственного носа.

Для них пределом оказалась лишь Недалекая Страна, тогда как она узрела весь временной континуум и замысел Божий.

Так она и росла, зачарованная пленница сокровенного танца, пока на Северное море не обрушился шторм, утопив Муни и еще полудюжину рыбаков. Ей было пятнадцать. Горе и одиночество повлекло за собой невнимательность и бесстрашие. В течение нескольких месяцев Плюш пыталась забыться в объятиях любого парня, который предлагал утешение. В конечном счете она забеременела, и мать выгнала ее из дома.

– Моя дочь не родит ублюдка и не станет растить его в моем доме! – рявкнула она на прощание.

Плюш устроилась официанткой в отеле «Брейс» и переехала в маленький каменный коттедж у моря, где спустя несколько месяцев родила девочку, которую назвала Коллин. Дочка стала утешением и радостью, и целых два года Плюш наслаждалась безмятежным покоем – до того дня, когда по заявлению матери из опеки не пришла женщина. Мать решила добиться опекунства, заявив, что ее дочь не способна растить ребенка по причине умственной неполноценности.

От подобной наглости Плюш потеряла рассудок и впала в истерику. Она бросила работу и снова принялась бродить по берегу в одиночестве, моля Господа оставить ей дочь. Никакие видения больше не посещали ее разум.

Зимние дни на Оркнейских островах всегда короткие и темные. Однажды в феврале, когда Плюш бродила по холодному берегу, Муни впервые вышел из моря. На нем были рабочие шаровары и свитер в заплатах. Он выглядел так, будто только что встал из кресла у камина, но при этом его тело было тонким, как паутинка, и пропускало тусклый свет.

– Никому не рассказывай, что видела меня. А завтра приходи одна, мы с тобой погуляем, – сказал Муни. – Не вешай нос. Я помогу тебе.

И он вновь погрузился в мерцающее море.

Радость Плюш не знала границ. Ей было так хорошо, что непременно хотелось с кем-то поделиться. На следующий день, когда она отправилась на берег, она взяла с собой Коллин. Но как только девочка увидела призрак старика, поднимающийся из сверкающей воды, она расплакалась и вцепилась в руку матери.

Призрак прошел пару шагов и остановился. Контуры его тела начали исчезать, поглощаемые морем, подобно сахарной вате, которую жадно лижет ребенок.

Старик посмотрел на Плюш, вздохнул и развернулся, чтобы уйти.

– Подожди! Не уходи! – закричала Плюш.

Она бросилась в море, потянув за собой дочь. Девочка жалобно кричала и пыталась отбиться, пока волна не нахлестнула и не сбила ее с ног.

Плюш схватила Коллин на руки и потащила по воде, держа перед собой. Забыв про опасность, она заходила все глубже и глубже. Она видела призрака в нескольких ярдах, скользившего по оловянной воде, как парящая над морем олуша. Но он исчезал слишком быстро, сливаясь с бесцветной линией горизонта.

Сланцевая вода обрушилась стеной и затопила горло: легкие онемели, блокируя дыхание. К ее счастью, поблизости оказались двое рыбаков, которые вышли проверить устричные садки. Они схватили Плюш и бездыханное тело Коллин и отнесли обеих на берег.

Безусловно, Муни они не видели. Они видели лишь женщину, которая боролась с волнами, желая утопиться, и тащила ребенка, – и рвались дать свидетельские показания о пережитом.

Плюш обвинили в убийстве и попытке самоубийства. В зале суда вместе со стражами порядка присутствовал батальон врачей. Суд проходил в Инвернессе. Плюш признали невменяемой и отправили в Глазго.

Так она и провела два десятка своей жизни в двухсотлетней психиатрической больнице на Каррик-Гленн-роуд, служившей в прошлом веке монастырем. В подобной атмосфере, угнетенная скукой и чувством вины, Плюш лишилась единственного убежища – видений. Они развеялись, как запах парфюма, перебитый зловонием испражнений. Суровая, стерильная Страна Недалеких Людей поглотила Плюш, подобно водам Северного моря, что забрали ее дочь.

Не было больше ни видений, ни волшебной вселенной, ни загнивающей жизни и бурно цветущей смерти. Остались лишь отупляющая полужизнь, которую все считали реальностью, и бремя вины…

…до той ночи, когда за стеной заплакала кошка, и в плотной ткани Страны образовалась крошечная щель.

По утрам обитателей Данлоп-Хауз загоняли в общую комнату отдыха, мрачную и грязную гостиную, куда разрешили пускать посетителей. Стены были испачканы в каких-то желтых подтеках, серых комках спермы и пятне в форме сердца. Сердце нарисовала влюбленная шизофреничка и написала внутри свое имя и имя возлюбленного собственной менструальной кровью.

Прошло около двух недель с той ночи, когда Плюш услышала кошачьи крики. И они так и не прекращались. Теперь кошка кричала громче, хотя и нерегулярно. Она приходила в любое время ночи, вторгаясь в ее сны, превращая утренний подъем в настоящую пытку.

– У кого-то живет кошка? – спросила Плюш сестру Лорну, глядя в худое измученное лицо, блестящее, словно облизанный леденец. – Мне показалось, я слышала кошачье мяуканье.

Она постаралась говорить как можно спокойнее, но если ты двадцать лет заперт от нормального общества, все навыки лжи, увы, забываются.

Сестра Лорна изобразила жалостливое выражение, как бы говоря: «Бедная, несчастная дурочка».

– Ты же прекрасно знаешь, что животных здесь нет.

Плюш постаралась выглядеть как можно несчастнее.

– От одиночества и не такое померещится. Я очень скучаю по Джеральдайн. Можно ее навестить?

Сестра Лорна хмыкнула, намекая, что просьба Плюш тяжким грузом легла на ее добрую, усталую душу.

– Джеральдайн очень больна. Она не готова принимать посетителей. И ее лицо… Понимаешь, после перенесенного инсульта, она больше не та Джералдайн, которую ты знала.

Плюш кивнула, но упорство вынудило Лорну через несколько дней сопроводить ее в палату к Джералдайн в больничное крыло. Половина ее лица мирно дремала, в то время как вторая была перекошена в молчаливой обезьяньей гримасе.

Плюш знала, что инсульт разрушил нервы с одной стороны лица, но к такому зрелищу была не готова. Она и представить не могла, что столь ужасная напасть коснется дорогой Джералдайн, которая вообще-то была ведьмой и бывшей Королевой Лотианско-Викканского ордена. В своем элитном доме в Эдинбурге она в голом виде совершала тайные языческие ритуалы и уверяла, что общалась с духами Алистера Кроули и Святого Магнуса. Она даже умудрилась отравить мужа-алкоголика. Тот от ее действий впал в глубокую кому. Теперь Джералдайн превратилась в жалкую старушку, которая проводила почти все время за чтением мистических романов и исторических книг, регулярно присылаемых детьми. Кроме того, Джеральдайн являлась неофициальным библиотекарем Данлоп-Хауза. Для тех, кто не мог читать или не изъявлял желание, дабы не перетруждать и так пустые мозги, она была единственным источником информации, слухов и историй.

Плюш с неподдельным душевным состраданием смотрела на свою подругу, как вдруг здоровый глаз Джеральдайн открылся, и серебристая струйка слюны стекла с уголка неподвижной половины ее рта.

– Вот и ты, моя дорогая.

Сестра принесла Джеральдайн обед: тарелку чечевичного супа, булочку с маслом и маленький кусочек твердого сыра. Джеральдайн пожаловалась, что ей тяжело есть такую пищу ввиду отсутствия половины лица, так что Плюш разломала булочку на маленькие кусочки и начала кормить ее супом с ложки, постоянно вытирая лицо.

– Достаточно, – сказала Джеральдайн, оттолкнув тарелку.

Она внимательно посмотрела на Плюш и пробормотала не очень внятно, как это бывает у жертв инсульта:

– Что у тебя случилось? У тебя потерянный вид.

Плюш, уже готовая расплакаться, выпалила:

– Эта новая комната, куда меня перевели после твоей болезни… с ней что-то не так. Там что-то есть… что-то живое.

Она боялась, что Джеральдайн рассмеется. Но та лишь спросила:

– В какой ты комнате?

– На первом этаже. Угловая комната.

– В северном крыле?

– Да.

Парализованным пальцем Джеральдайн дотронулась до подбородка, поросшего редкой щетиной.

– А ты, случайно, не кошку слышишь?

От ее вопроса рука у Плюш дрогнула, пролив суп на постель.

– Как ты узнала?

Джеральдайн устало улыбнулась.

– Значит, правду говорят. Там была кошка.

– Была? Ты ее тоже слышала?

– Я? Нет, слава Гайе. Просто я читала о том, как строился Данлоп-Хауз. Я думала, что это вымысел, но теперь, после твоих слов, история, кажется, подтверждается.

Плюш ненавидела, когда подруга говорила загадками:

– Я не понимаю.

– Что ж… – Джеральдайн одарила Плюш односторонней улыбкой, а вторая сторона застыла в жутковатой гримасе. – Ты не знала, что Данлоп-Хауз стоит на крови невинного животного?

– Что ты…

Джеральдайн тряхнула серыми локонами Медузы и снова ухмыльнулась, демонстрируя поредевшие зубы.

– Тебе нечего беспокоится – ты с ума не сошла. Ты и правда слышишь кошку.

– Но… нужно кому-нибудь рассказать, что она там. Мы должны ее вытащить.

– Она уже давно умерла, дуреха. Этому проклятому дурдому уже двести семь лет.

– Но как…

– Замуровывать в стену живого кота при строительстве нового дома… – таков был обычай в средние века. Эти дикари, одурманенные христианством, верили, что коты наделены сверхъестественной силой. Они приносили их в жертву, чтобы принести в новый дом удачу.

– Ты уверена?

– За тридцать лет что провела здесь с того дня, когда подсыпала своему старику стрихнин в хаггис, я прочитала немало исторических книг, – ответила Джеральдайн. – Я многое забываю, но такие кошмары забыть невозможно. Живую кошку замуровали в углу северной стены, чтобы принести удачу Данлопам и их дому.[22]

– И все эти годы… – Плюш побледнела. – Но я тебе говорю, она жива! Я слышу, как она мяукает.

– Она умерла двести семь лет назад, – повторила Джеральдайн. – То, что ты слышишь, если ты вообще что-то слышишь – призрак.

– Я должна ей помочь.

– Кошка мертва. И даже если ее призрак кричит, лучше оставь его в покое.

Той ночью, когда началось мяуканье, Плюш отодвинула кровать и приложила ухо к стене. Кошка, или ребенок… да кто бы то ни был, он явно страдает. Она слушала плач и шептала слова утешения. Боль взывала к боли. Плюш пробирал озноб, и руки покрылись мурашками.

Она закрыла глаза.

На мгновение она сумела заглянуть за пределы Страны Недалеких Людей и увидеть хрупкое тело Коллин под ударами волн. Руки были подняты над головой. Яркая вода текла между крошечными пальчиками, как золотые нити, но Плюш видела только спину, поэтому не могла понять, то ли Коллин весело резвилась в море, то ли смертельно боялась волн.

Плюш прижала губы к стене.

– Я вытащу тебя, – прошептала она.

Из туфли она вытащили ложку, которой кормила Джеральдайн, загнала ее между двух кирпичей, расковыряв заметную выемку в известковом растворе. Несколько крупиц упали на пол. Она снова поскребла. Раствор был старый, ломкий.

Держись. Я помогу тебе.

Начало было положено.

К концу недели ночной труд Плюш вознаградился четырьмя расшатанными кирпичами, которые она вытащила, а к утру поставила на место. Кроме того она умудрилась стащить с кухни нож для масла, когда повар отлучился в уборную, и спрятала его вместе с ложкой Джеральдайн внутри черных туфель, что прислала на Рождество ее сестра, Белль. Работа была нудной и кропотливой, и Плюш частенько хотела все бросить. Но как только кошка заливалась криками, Плюш начинала плакать, вспоминая о Муни и маленькой дочке, которую сама отдала морю. Ей чудилось, что Коллин звала ее сквозь Пустоту, поэтому тотчас бралась за работу.

Ни разу она не покидала границы Страны Недалеких людей, пусть даже совсем ненадолго, за исключением единичного случая, когда после ужина вернулась к себе и увидела на кровати чей-то шарф. Она потянулась к выключателю, но вдруг передумала.

Шарф зашевелился, скрутился в нечто кошачеподобное, и в то же время так не похожее на кошку. Он стал чем-то призрачным и потусторонним. Его мех цвета черного мармелада не был целостным – сквозь тонкую, как папиросная бумага кожу просвечивали внутренности. И стоило этому существу спрыгнуть на пол, Плюш сразу разглядела бесформенную голову, больше похожую на маску из папье-маше, без скул и рта.

– Боже, – промолвила она и протянулась к существу, чтобы погладить.

Однако бесформенная сущность тревожно замерла на месте, вздыбив шерсть. Она бросилась через комнату, подпрыгнула и исчезла.

В стене…

– Поднимайся, – раздался голос сестры Лорны. – В последнее время ты много спишь. – Она подняла занавески, и утренние лучи солнца ворвались в комнату, как желтые тигры. – Собирай вещи, завтра ты переезжаешь в новую палату. У тебя будет соседка.

Плюш перевернулась в кровати, не до конца проснувшись ото сна, где стая тощих чаек с прозрачными крыльями выловили из моря тело Коллин и понесли над волнами вниз головой. Плюш видела ее выеденные рыбами пустые глазницы.

Призрачные чайки из сна влетели в комнату и вцепились в голову сестры Лорны. В ужасе Плюш открыла глаза:

– Что?

– Говорю, у тебя будет новая соседка по комнате.

– Но почему?

Как будто стесняясь признать, что один обитатель Данлоп-Хауза совершил побег, сестра Лорна опустила глаза:

– Джеральдайн уже не вернется. Она… прошлой ночью уехала домой.

Плюш явилось видение: душа Джеральдайн исчезала, становясь все меньше и меньше, подобно завиткам на ракушке наутилуса. Она уплывала в тот мир, где Плюш часто бывала раньше, но который теперь для нее закрыт.

– Она умерла.

Перевод эвфемизма на язык жестокого факта крайне возмутил сестру Лорну. Она принялась стряхивать со своих накрахмаленных рукавов несуществующие ворсинки.

– Как бы то ни было, – сказала она, – мы решили использовать одноместные палаты для временных пациентов, для тех, кто оправится и уйдет. Так что завтра мы переведем тебя в двухместную комнату.

Весь день Плюш пребывала в страшном отчаянии. Ночью, как только выключили свет, она отодвинула кровать от стены, вытащила расшатанные кирпичи и принялась за работу.

Кошка начала выть двести семь лет назад. И этот плач проходил сквозь пальцы и колыхал тонкие волоски в ушах.

Она трудилась над кирпичами, молилась и выковыривала окаменевший цемент ножом для масла, ложкой и ногтями.

Когда она вытащила четыре кирпича, расшатывать окружающие стало значительно легче. На рыжеющем рассвете Плюш открыла участок стены шириной в фут. Пол был покрыт толстым слоем известки, а руки и лицо испачканы в песке.

Вопли кота звучали так громко, что ей просто не верилось, что их больше никто не слышит.

Плюш как можно глубже засунула руки в дыру.

– Ну, где ты там?

Рука коснулась чего-то жесткого и сухого, похожего на засушенные цветы между страницами книги. От неожиданности Плюш вытащила руку, но вновь потянулась к дыре и схватила находку, которая не имела ничего общего с кирпичом. Но…

Плюш осторожно просунула руки чуть глубже и вытащила наружу то, ради чего так упорно и долго трудилась: мумифицированное тело кошки.

Плюш покрутила ее в руках, завороженная столько прекрасным и жутким видом: прижатые к голове шелковистые полупрозрачные уши и прекрасно сохранившиеся лапы до самых кончиков когтей, которыми кошка пыталась прорыть путь к свободе. Глаза, конечно же, высохли. Плюш пристально вглядывалась в пустые черные глазницы, и ей казалось, что она видит кружение звезд незнакомой вселенной и слышит удары первых аккордов чужеземной музыки…

…и безуспешно пыталась следовать ритму.

Она прижала кошку к груди и принялась укачивать ее, как когда-то укачивала Коллин, тихонько напевая. Существо дрогнуло, словно оживая в ее объятиях. А потом, под воздействием воздуха, рассыпалось в прах.

Мертвое тело… вернее, лишь кучка пыли… безжизненное, как пустые глазницы.

– Нет!

Невесомая пыль потекла сквозь пальцы, как вода. Плюш закрыла лицо руками и расплакалась. Она плакала до тех пор, пока ее всхлипывания не были прерваны тихим мяуканьем.

Она испугалась, что ей померещилось, но все же осмелилась взглянуть.

Призрак кошки взгромоздился на кровать и принялся вылизывать густую каштановую шерсть. Кошка прихорашивалась, выгибая свой гибкий хвост скрипичным ключом, и урчала от удовольствия. Сейчас она выглядела реально, какой, вероятно, была в тот день, когда строители Данлоп-Хауза обрекли ее на страшную смерть.

Плюш с благоговением созерцала животное. Она столько лет не видела живого существа, кроме как на улице за окном!

Вернее, не совсем живого.

Призрак закончил вылизывать узорчатые лапы и растянулся буквой «S», раскрыв рот в грандиозном зевке. Кошка спрыгнула с кровати, потерлась о ноги и ягодицы Плюш, а затем залезла на живот и потопталась лапами, не выпуская когтей.

– Ступай домой, – прошептала Плюш. – Здесь тебе не место. Иди.

Призрак начал рассеиваться в узорах тумана, а потом прыгнул мимо Плюш…

…в стену.

– Нет. Иди домой.

Плюш протянула руку, чтобы в последний раз коснуться призрака, но пальцы наткнулись на что-то влажное. Она поднесла руку к губам и почувствовала соль и влагу.

Участок стены, который разобрала Плюш, ярко замерцал и, казалось, расширился. Плюш просунула руку в отверстие.

В другом времени или измерении она слышала шум прибоя и морские волны, разбивающиеся о скалистый берег; она ощущала запах морской воды…

…в стене…

…и почувствовала, как сквозь нее прокатилась рябь бесконечного берега, где Муни, Коллин, Джералдайн, и множество других душ переплетались, как нити безграничного ковра, и снова превращались в одно целое.

Просунув руки и голову в отверстие в стене, Плюш окунулась в поток, еще более бурный, чем разъяренное море. Смертельный поток схватил ее и понес в ледяных водах. Души мертвых плыли рядом и сквозь, касаясь души. И тогда Плюш сдалась, утонув в прохладной тьме океана.

– Я помогу тебе, мамочка, – обещала Коллин, приближаясь к матери. – Только держись.

Несколько часов спустя, когда пришла Лорна, чтобы забрать Плюш в новую палату, сестра нашла ее на полу возле разбитой стены. Она неподвижно сидела, и несмотря на дыхание и сердцебиение, обмякла и стихла. Ее слепые глаза не реагировали на свет. Когда ее забрали в больничное крыло и положили на ту же кровать, где умерла Джеральдайн, призрак кошки в последний раз выскользнул из стены и побежал за ней, но не туда, куда унесли тело, а в таинственное царство радости и благоговения, где пустые глаза Плюш видели святость.

Стивен Кинг

Стивен Кинг в представлении не нуждается. С момента публикации его первого романа «Кэрри» Кинг развлекает читателей и бросает вызов критикам. И всегда пишет что и когда хочет. В том числе и рассказы, которые появлялись в самых разных изданиях: Плейбой и OMNI, журналах Magazine of Fantasy & Scienece Fiction, Cemetery Dance и Нью-Йоркер. За свой рассказ «Человек в черном костюме» Стивен Кинг получил премию О’Генри и Всемирную премию фэнтези.

«Кот из ада», впервые напечатанный в Cavalier, – это мрачная маленькая криминальная драма, в которой кот играет роль главного обструкциониста.

Кот из ада[23]

Старик в инвалидном кресле дышал на ладан: явно чем-то болен, до смерти напуган и вот-вот отдаст концы. По крайней мере так казалось Холстону, а у него был опыт в подобных вещах. Смерть была его ремеслом. Бизнесом. Недаром за свою карьеру киллера-одиночки он упокоил восемнадцать мужчин и шесть женщин. Кому, как не ему, знать обличье смерти!

В доме, вернее, особняке, царили тишина и покой. Тишину нарушали лишь тихий треск огня в большом каменном очаге и негромкое завывание ноябрьского ветра за окнами.

– Я хочу заказать убийство, – начал старик дрожащим, высоким, чуточку обиженным голосом. – Насколько я понимаю, именно этим вы занимаетесь.

– С кем вы говорили? – перебил Холстон.

– С человеком по имени Сол Лодджиа. Он сказал, что вы его знаете.

Холстон кивнул. Если посредник Лодджиа, значит, все в порядке. Но если где-то в комнате спрятан «жучок», все, что предлагает старик… Дроган… может оказаться ловушкой.

– С кем вы хотите покончить?

Дроган нажал кнопку на пульте, встроенном в подлокотник кресла, и оно рванулось вперед. Вблизи еще явственнее становился омерзительно-желтый смрад из смеси страха, дряхлости и мочи. Холстона затошнило, но он и виду не подал. Лицо оставалось невозмутимым и неподвижным.

– Ваша будущая жертва у вас за спиной, – мягко пояснил Дроган.

Холстон среагировал немедленно. От быстроты рефлексов зависела его жизнь, и долгие годы риска отточили их до немыслимой остроты. Он молниеносно сорвался с дивана, упал на одно колено, повернулся, одновременно запуская руку за лацкан спортивной куртки особого фасона и сжимая рукоятку короткоствольного пистолета сорок пятого калибра, висевшего в подмышечной кобуре, снабженной пружиной, которая послушно выкидывала оружие в ладонь при легчайшем прикосновении. И секунду спустя Холстон уже целился в… кота.

Несколько мгновений Холстон и кот глазели друг на друга. Холстона, человека без особого воображения и тем более предрассудков, охватило странное чувство. На тот короткий момент, что он стоял на коленях с направленным на жертву пистолетом, ему показалось, что он знает этого кота, хотя, разумеется, если бы видел когда-нибудь столь необычную масть, наверняка запомнил бы.

Морда, как клоунская маска, была разделена ровно пополам: половинка черная и половинка белая. Разделительная линия проходила от макушки плоского черепа, по носу и пасти, прямая, как стрела. В полумраке глаза казались огромными, и в каждом плавал почти круглый черный зрачок, сгусток отсвета пламени, тлеющий уголек ненависти.

В мозгу Холстона эхом отдалась мысль: «Мы старые знакомые, ты и я».

Мелькнула и тут же исчезла. Он убрал пистолет в кобуру и встал.

– Мне следовало бы прикончить тебя, старик. Не выношу шуток подобного рода.

– А я и не шучу, – возразил Дроган. – Садитесь. И взгляните на это.

Из-под одеяла, прикрывавшего его ноги, появился пухлый конверт.

Холстон сел. Кот, свернувшийся было в глубине дивана, немедленно вскочил ему на колени и вновь уставился на Холстона неправдоподобно большими темными глазами с изумрудно-золотистой радужкой, тонким кольцом опоясывающей зрачки. Немного повозился, устроился поудобнее и томно замурлыкал.

Холстон вопросительно покосился на Дрогана.

– Очень ласковый, – вздохнул тот. – Поначалу. Но милая, дружелюбная кисонька уже убила троих в этом доме. Меня оставила напоследок. Я стар, болен… но предпочитаю до конца прожить отведенный Богом срок.

– Поверить невозможно, – пробормотал Холстон. – Вы наняли меня убить кота?!

– Загляните в конверт, пожалуйста.

Холстон молча приоткрыл клапан. Внутри оказалась груда сотенных и пятидесятидолларовых бумажек, по большей части потертых и замасленных.

– Сколько здесь?

– Шесть тысяч. Плачу еще столько же, если предъявите доказательства, что кошка мертва. Мистер Лодджиа сказал, что двенадцать тысяч – ваш обычный гонорар?

Холстон кивнул, машинально поглаживая кота, внутри которого словно работал крохотный моторчик. Свернувшись клубочком, он мирно спал, все еще удовлетворенно ворча. Холстон любил кошек. И, по правде говоря, был совершенно равнодушен ко всем остальным представителям фауны. Но кошки… Всегда гуляют сами по себе. Господь… если таковой существует, создал идеальные, холодно-бесстрастные машины для убийства. Коты – настоящие киллеры-одиночки животного мира, и Холстон питал к ним нечто вроде уважения.

– Я не обязан ничего объяснять, но все же сделаю это, – бросил Дроган. – Как говорится, кто предупрежден, тот вооружен, а я не хочу, чтобы вы бросались в это дело очертя голову. Да и нужно же как-то оправдаться, чтобы вы не по считали меня психом.

Холстон снова кивнул. Правда, он уже решил принять этот необычный заказ, так что никаких комментариев не требовалось, но если Дроган желает выговориться, он готов слушать.

– Прежде всего знаете ли вы, кто я? Откуда взялись эти деньги?

– «Дроган Фармасьютиклс».

– Да. Одна из самых больших фармацевтических компаний в мире. А краеугольным камнем нашего успеха было вот это.

Он достал из кармана халата маленький пузырек с таблетками и протянул Холстону.

– Тридормал-фенобарбамин-джи. Прописывается почти исключительно безнадежно больным людям. Комбинация болеутоляющего транквилизатора и легкого галлюциногена. Удивительно быстро помогает беднягам смириться со своим состоянием и даже приспособиться к нему.

– Вы тоже его принимаете? – поинтересовался Холстон.

Но Дроган старательно проигнорировал вопрос.

– Он широко применяется во всем мире. Синтетический препарат, разработан в пятидесятых годах, в нашей лаборатории и в Нью-Джерси… Испытания проходили в основном на кошках по причине уникальности нервной системы кошачьих.

– И скольких вы уничтожили?

Дроган негодующе выпрямился:

– Это удар ниже пояса! Несправедливо и нечестно рассматривать наш труд под таким углом!

Холстон пожал плечами.

– За четыре года разработок, заслуживших одобрение Управления по контролю за продуктами и лекарствами, сотрудники… э-э-э… умертвили почти пятнадцать тысяч кошек.

Холстон присвистнул. Едва ли не четыре тысячи кошек в год! Ничего себе!

– И теперь вы вообразили, будто вот этот самый вознамерился отомстить за погибших собратьев?

– Я ничуть не считаю себя виноватым, – возразил Дроган, но в голосе вновь задребезжали капризные раздраженные нотки. – Пятнадцать тысяч подопытных животных погибли во имя того, чтобы сотни тысяч человеческих существ…

– Можете не продолжать, – перебил Холстон. Оправдания всегда надоедали ему до смерти.

– Эта кошка появилась здесь семь месяцев назад. Не выношу кошек. Мерзкие твари, переносчики болезней… вечно шарят по всей округе, лазят в амбары и загоны… бьюсь об заклад, в их шкуре гнездятся целые колонии бог знает каких микробов… всегда пытаются принести в дом какую-то дохлятину с волочащимися внутренностями… это моя сестра захотела ее взять. И поплатилась за это.

Он со жгучей ненавистью оглядел кота, по-прежнему спящего на коленях Холстона.

– Значит, утверждаете, что он убил троих?

Дроган начал свой рассказ. Кот мурчал и потягивался под лаской сильных ловких пальцев киллера, скребущих шкурку. Время от времени в очаге взрывалось сосновое полено, и стальные пружины мышц, скрытые под кожей и мехом, мгновенно напрягались, становясь жесткими узелками. Ветер протяжно завывал в окнах старого дома, затерянного в глуши Коннектикута, возвещая о наступившей зиме. Голос старика все жужжал и жужжал…

Семь месяцев назад их было четверо: сам Дроган, его семидесятичетырехлетняя сестра Аманда, старше Дрогана на два года, ее стародавняя подруга Кэролайн Броудмур (из Уэстчестерских Броудмуров, по словам Дрогана), страдавшая эмфиземой в тяжелой форме, и Дик Гейдж, служивший в доме двадцать лет. Гейдж, которому было уже за шестьдесят, водил большой «Линкольн Марк IV», готовил и подавал вечерний шерри. Для уборки в дом приходила специально нанятая горничная. Все обитатели дома прожили таким образом почти два года: унылое сборище дряхлостей и их фамильный вассал. Единственными развлечениями были сериал «Голливудские кварталы» и споры о том, кто кого переживет.

И тут появился кот.

– Первым увидел его Гейдж. Тварь жалобно мяукала и отиралась у дома. Он попытался прогнать его. Кидался палками и камешками и несколько раз попал. Но животина не думала убираться. Унюхала запах еды. Не поверите, но тогда она казалась настоящим мешком с костями. Люди берут кошек на лето, а к осени выбрасывают на улицу погибать. Бесчеловечная жестокость.

– По-вашему, вытягивать из них нервы – лучше? – осведомился Холстон. Но старик, не обращая на него внимания, повторил, что всегда ненавидел котов, и когда этот мерзавец отказался уйти, велел Гейджу дать ему отравленной еды. Большое блюдце соблазнительных кошачьих консервов «Кэло», сдобренных Три-Дормал-Джи. Однако кот обошел блюдце стороной. Но тут Аманда Дроган увидела животное и потребовала взять его в дом. Разгорелся скандал, но она, как всегда, настояла на своем.

– Подумать только, – жаловался Дроган, – она собственными руками внесла кота в прихожую. Тот мурлыкал, совсем как сейчас. Но и близко ко мне не подходил. Никогда… Потом Аманда налила ему молока: «О, взгляните на бедняжку, совсем изголодался», – ворковала она, и Кэролайн ей вторила. Отвратительно. Клянусь, они вытворяли это назло мне, зная, как я отношусь к кошкам, со времен программы испытаний Три-Дормал-Джи. Они обожали поддразнивать меня, вечно подкалывали.

Он окинул Холстона мрачным взглядом.

– Но обе заплатили за это, уж будьте уверены.

В середине мая Гейдж, собравшийся накрывать на стол к завтраку, нашел Аманду Дроган лежавшей у подножия главной лестницы, среди россыпи осколков керамики и подушечек «Фрискис». Выпиравшие из орбит глаза незряче уставились в потолок. Из носа и рта текла кровь, образуя лужицы на полу. Спина и ноги сломаны, а шейные позвонки разлетелись вдребезги.

– Кот спал в ее комнате, – продолжал Дроган. – Аманда обращалась с ним, как с ребенком: «Малыш хоцет баиньки… Может, покушаешь, дологой? Крошка желает пи-пи…» Ну не пакость ли? Чтобы такая бой-баба, как моя сестра, изрекала подобное? Думаю, он разбудил ее своим гнусным ором. Она взяла его блюдце. Аманда вечно твердила, что Сэм не слишком любит «Фрискис», если не смочить их молоком. Поэтому и хотела спуститься вниз. Кот терся о ее ноги. Аманда сильно одряхлела и легко теряла равновесие, да к тому же еще не совсем проснулась. Они добрались до верхней площадки, и кот, можно сказать, дал ей подножку…

Холстон подумал, что такое вполне возможно. Он вдруг представил худую старушку, летящую с лестницы, слишком ошеломленную, чтобы вскрикнуть и позвать на помощь. Подушечки «Фрискис» полетели в разные стороны, когда она рухнула вниз головой. Блюдце разбилось. И вот она уже скорчилась у подножия лестницы. Хрупкие кости раскрошились, глаза открыты, ручейки крови медленно сочатся из носа и рта. А мяукающий кот медленно спускается по ступенькам, с удовольствием подбирая по пути аппетитные кусочки «Фрискис».

– А что сказал коронер? – спросил он у Дрогана.

– Смерть в результате несчастного случая, разумеется.

– Но почему вы еще тогда не избавились от кота? После гибели Аманды?

Естественно, потому, что Кэролайн Броудмур угрожала в этом случае немедленно уехать. Билась в истерике и ничего слушать не желала. Что взять с больной женщины, к тому же помешанной на спиритизме? Хартфордский медиум поведал ей (всего за двадцать долларов), что душа Аманды переселилась в тело Сэма. Сэм – это Аманда, и если его прогонят, она тоже тут не останется.

Холстон, давно уже постигший искусство чтения между строками, заподозрил, что Дроган и дряхлая пташка Броудмур были когда-то любовниками, и поэтому старый пижон так упорно не желал ее отпускать.

– Ее отъезд был бы настоящим самоубийством, – пояснил Дроган. – В своем воображении она по-прежнему была богатой и независимой, вполне способной забрать чертова кота и отправиться вместе с ним в Нью-Йорк, Лондон или даже Монте-Карло. Но на самом деле она была последней из большой семьи и жила едва ли не на пособие по бедности: результат ряда неудачных вложений в шестидесятых. Кэролайн жила в специально оборудованной комнате, в атмосфере повышенной влажности. Подумайте, мистер Холстон, ей было уже семьдесят. И если не считать последних двух лет, она не выпускала изо рта сигареты. Эмфизема каждую минуту грозила задушить ее. Я хотел, чтобы она оставалась здесь, и если для этого требовалось оставить кота…

Холстен многозначительно посмотрел на часы.

– Она умерла во сне. Где-то в конце июня. Доктор не нашел в ее кончине ничего странного, просто пришел, сел к столу и выписал свидетельство о смерти. Казалось, на этом и покончено. Но Гейдж сказал мне, что в комнате был кот.

– Мы все рано или поздно уйдем, – заметил Холстон.

– Конечно. Так и доктор сказал. Но мне лучше знать. Я вспомнил. Кошки обожают приходить во сне к детям и старикам и красть у них дыхание.

– Бабушкины сказки.

– Основанные на чистом факте, как большинство так называемых бабушкиных сказок, – возразил Дроган. – Кошки любят мять лапами что-нибудь мягкое. Топтаться на подушке, толстом покрывале или ковре. Одеяле… лежащем в колыбельке или на постели старика. Лишняя тяжесть на слабом, неспособном сопротивляться человеке…

Дроган внезапно смолк, и Холстон призадумался. Кэролайн Броудмур спит в своей комнате: дыхание со свистом вырывается из изъеденных болезнью легких, звук почти теряется в шуме мощных увлажнителей и кондиционеров. Кот с забавными черно-белыми отметинами бесшумно вспрыгивает на постель старой девы, долго смотрит на изборожденное морщинами лицо своими загадочно мерцающими черно-зелеными глазами… Прокрадывается на худую грудь, ложится всем своим весом… мурлычет… и дыхание замедляется… замедляется… а кот мурлычет, пока старушка все больше задыхается под мягкой пушистой тяжестью на впалой груди…

И совершенно не имевший воображения Холстон слегка вздрогнул.

– Дроган! – воскликнул он, продолжая гладить мурлыку, – почему бы не выбросить все это из головы? Любой ветеринар усыпит его всего за двадцать долларов!

– Мы похоронили ее первого июля. Я велел положить Кэролайн на нашем семейном участке, рядом с сестрой. Она тоже хотела бы этого. Третьего я позвал Гейджа в эту комнату и вручил ему плетеную корзинку… вроде тех, что берут на пикники. Понимаете, о чем я?

– Естественно.

– Велел ему положить кота в корзину, отвезти в Милфорд к ветеринару и усыпить. Он ответил «Да, сэр», взял корзину и вышел. Все как всегда. Только больше я его живым не видел. Автокатастрофа на шоссе. «Линкольн» врезался в устой моста на скорости не больше шестидесяти миль в час. Дик Гейдж погиб мгновенно. Когда его нашли, заметили, что все лицо исцарапано.

Холстон ничего не ответил, но вот уже в третий раз мгновенно представил, что могло случиться. В комнате вновь стало тихо, если не считать уютного потрескивания дров и мирного урчания кота на коленях мужчины. Совсем как иллюстрация к стихотворению Эдгара Геста: «Кот на коленях моих, отблески пламени… вот оно счастье покоя, вот они, мирные дни…»

Дик Гейдж ведет «линкольн» по шоссе по направлению к Милфорду. Если он и превысил скорость, то не больше, чем на пять миль. На соседнем сиденье – плетеная корзинка… из тех, что берут на пикники. Водитель следит за дорогой, а возможно, и за идущим навстречу огромным трейлером, и не замечает забавную, белую с черным мордочку, высунувшуюся из корзинки, как раз в сторону водителя. Но он не замечает этого, потому что огромный трейлер совсем рядом… и именно этот момент выбирает кот, чтобы прыгнуть ему в лицо, брызжа слюной и царапаясь. Острые когти впиваются в глаз, протыкая яблоко, расплющивая нежный шарик, ослепляя водителя. Шестьдесят миль, мерное жужжание мощного мотора «линкольна»… но вот другая лапа вцепляется в переносицу, вонзаясь вглубь с утонченной, подлой жестокостью… и тут «линкольн», возможно, выскакивает вправо, прямо перед носом трейлера, и клаксон дальнобойщика оглушительно орет, но Гейдж ничего не слышит из-за кошачьих воплей. Кот распластался на его лице, подобно уродливому мохнатому черному пауку: уши прижаты, зеленые глаза горят, как адские факелы, черные лапы, подрагивая, все глубже утопают в мягкой плоти старческой шеи. Машина беспорядочно дергается, рыскает, отлетает обратно, и впереди вырастает устой моста. Кот проворно спрыгивает, а «линкольн», словно сверкающая темная торпеда, врезается в цемент и взрывается, как бомба.

Холстон судорожно сглотнул и услышал, как в глотке что-то сухо щелкнуло.

– И кот вернулся?

– Неделю спустя, – подтвердил Дроган. – Точно в день похорон Дика Гейджа. Совсем как в старой песне. Кот вернулся, кот вернулся, кот пришел назад…

– Выжил в катастрофе при скорости шестьдесят миль? Невероятно!

– Говорят же, что у каждой кошки девять жизней. Когда он появился, цел и невредим, я невольно задался вопросом, не может ли он оказаться…

– Адской тварью? – тихо предположил Холстон.

– За неимением лучшего определения, да. Что-то вроде демона, посланного…

– Чтобы наказать вас.

– Не знаю. Но боюсь его. Правда, я его кормлю, вернее, это делает моя домоправительница. Она утверждает, что такая морда – проклятие Господне. Правда, она из местных.

Старик безуспешно попытался улыбнуться.

– Я хочу, чтобы вы убили его. Последние четыре месяца я жил только этой мыслью. Он вечно маячит в тени. Все глазеет на меня. И словно… выжидает. Каждую ночь я запираюсь в своей комнате и все же опасаюсь проснуться утром и обнаружить, что он свернулся на моей груди… и мурлычет.

Ветер одиноко завывал в дымоходе, как баньши из шотландских сказаний, несчастный потерянный дух, наводивший уныние на обитателей.

– Наконец пришлось связаться с Солом Лодджиа. Он порекомендовал вас. Он считает вас настоящим мастером своего дела.

– Независимым мастером. Это означает, что я работаю сам на себя.

– Да. Он сказал, что вас никогда не задерживали и ни разу не заподозрили. И что вы, похоже, всегда умеете приземляться на четыре лапы… совсем как кошка.

Холстон пригляделся к старику в инвалидном кресле. И внезапно мускулистые руки с длинными пальцами поднялись и застыли над кошачьей шеей.

– Если хотите, я сделаю это, – тихо пообещал он. – Сломаю ему шею. Он даже не почувствует…

– Нет! – вскрикнул Дроган, с трудом переводя дыхание.

Легкий румянец окрасил желтоватые щеки.

– Не… не здесь… Унесите его.

Холстон невесело усмехнулся и снова принялся гладить голову и спинку спящего кота. Очень нежно. Очень осторожно.

– По рукам, – бросил он. – Принимаю заказ. Хотите видеть труп?

– Нет. Убейте его. Похороните…

Он немного помедлил и скорчился в кресле, совсем как древний нахохлившийся стервятник.

– Принесите мне хвост, – решил он наконец, – чтобы я мог швырнуть его в огонь и видеть, как он горит.

Холстон водил «плимут» 1973 года, со сделанным по спецзаказу двигателем «циклон спойлер». Машину украшали многочисленные царапины и вмятины, капот обычно был приподнят и болтался под углом двадцать градусов, зато Холстон собственными руками перебрал дифференциал и задний мост. Коробка передач была от «пензи», сцепление – от «херста», шины – самого высшего качества, так что водитель мог легко выжать скорость до ста шестидесяти миль в час.

Он ушел от Дрогана чуть позже половины десятого. Холодный серпик полумесяца проглядывал сквозь растрепанные ноябрьские облака. Пришлось открыть окна, потому что желтая вонь ужаса и дряхлости, казалось, въелась в одежду, и Холстон недовольно морщил нос. Ледяной ветер гулял по салону, и Холстон скоро почувствовал, как онемело лицо. Хорошо! Пусть выдувает желтое зловоние.

Он съехал с шоссе у Плейсерз Глен и со вполне пристойной скоростью тридцать пять миль в час проехал сквозь спящий город, освещенный лишь тусклыми фонарями на перекрестках. На выезде, по дороге к шоссе № 35, он немного увеличил скорость, дав «плимуту» порезвиться. Идеально отрегулированный двигатель урчал, совсем как кот, что весь вечер нежился у него на коленях. Холстон даже улыбнулся пришедшему на ум сравнению. Машина со скоростью чуть больше семидесяти миль в час пробиралась между заметенными снегом ноябрьскими полями, по которым неровными рядами брели скелеты кукурузных стеблей.

Кот сидел в плотной хозяйственной сумке на подкладке, перевязанной у горловины толстой веревкой. Сумка лежала на ковшеобразном пассажирском сиденье. Кот почти спал, когда Холстон укладывал его в сумку, и даже сейчас потихоньку мурлыкал. Наверное, понимал, что пришелся по душе Холстону, и чувствовал себя, как дома. Такой же одиночка. Родная душа.

– Странный заказ, – подумал Холстон, к собственному удивлению осознав, что воспринимает задание всерьез. Но самое поразительное то, что кот действительно нравился ему, стал почти близким за эти несколько часов. Если ему действительно удалось избавиться от этих трех старперов… особенно Гейджа, который вез его в Милфорд на смертельное свидание с ветеринаром. Тот наверняка с превеликой охотой сунул бы животину в обложенную кафелем газовую камеру размером с микроволновку. Так что молодец, котяра!

Но несмотря на симпатию к Сэму, Холстон и не подумал отказаться от заказа, хотя намеревался воздать коту должное, убив его быстро и без мучений. Он остановится у одного из этих голых полей, вытащит кота, погладит и сломает шею одним резким движением. И только потом отрежет хвост перочинным ножом. Ну а завтра похоронит трупик, чтобы не достался хищникам. Нельзя спасти его от могильных червей, зато можно уберечь от ворон.

Вот так он и размышлял, пока машина летела сквозь ночь подобно темно-синему призраку, и в эту минуту на приборной панели возник кот с нагло задранным хвостом. Черно-белая морда повернута к водителю, пасть оскалена в подобии улыбки.

– Ш-ш-ш-ш, – со свистом выдохнул воздух Холстон и, скосив глаза вправо, заметил дыру в толстой сумке, дыру то ли прогрызенную, то ли процарапанную. Тем временем кот игриво цапнул его лапкой, приглашая повеселиться. Подушечки скользнули по лбу Холстона. Он дернулся, и широкие шины жалобно взвизгнули, когда машина бессильно подпрыгнула и стала заваливаться.

Холстон попытался ударить кота кулаком… хотя бы отогнать, потому что тот загораживал обзор. Но кот зашипел, плюнул в него, выгнул шею и не двинулся с места. Холстон снова замахнулся, но вместо того чтобы в страхе съежиться, кот бросился на него.

– Гейдж, – успел подумать он. – Совсем как Гейдж…

И нажал на тормоза. Кот прыгнул ему на голову, плотно прижался мохнатым животом, лишив возможности видеть дорогу, орудуя когтями, пытаясь выцарапать глаза. Холстон крепко держал руль одной рукой, ухитрившись влепить коту другой – раз, второй, третий. Внезапно дорога исчезла, а «плимут», подскакивая на амортизаторах, катился в канаву. Сильный удар бросил Холстона вперед, на ремень безопасности, и последнее, что он услышал: истошные вопли кота. Так женщины кричат от боли или в конвульсиях приближающегося оргазма.

Холстен снова наподдал коту кулаком, но ощутил лишь пружинную, податливую упругость его мышц.

Второй удар. И темнота.

Луна зашла. До рассвета оставалось не больше часа. «Плимут» лежал в овраге, полузатянутый седыми прядями утреннего тумана. В решетке радиатора застрял спутанный моток колючей проволоки. Капот открылся, и струйки пара из пробитого радиатора просачивались в щель, смешиваясь с туманом.

Он не мог пошевелить ногами.

Холстон глянул вниз и увидел, что огнеупорная перегородка, отделяющая кабину от двигателя, проломлена, и задняя часть огромного блока двигателя, рухнув на его ноги, надежно погребла их под своей тяжестью.

Где-то вдалеке хищно ухала сова, очевидно, нацелясь на мелкого, дрожащего от страха зверька. Зато в машине раздавалось мерное кошачье урчание. Казалось, кот широко улыбается подобно своему Чеширскому собрату из «Алисы в Стране чудес».

Заметив, что Холстон открыл глаза, кот встал, выгнул спину, вальяжно потянулся и молниеносным грациозным движением, напоминавшим переливы китайского шелка, метнулся ему на плечо. Холстон попытался было поднять руки, чтобы оттолкнуть кота.

Руки не повиновались.

«Перелом позвоночника. Паралич. Может, временный, но скорее всего это навсегда…» – пронеслось у него в голове. Мурлыканье отдавалось в ушах громовыми раскатами.

– Убирайся, – хрипло выдавил Холстон. Кот на мгновение напрягся, не тут же устроился поудобнее. Неожиданно его лапка вновь задела щеку, только на этот раз когти были выпущены. Бороздки жгучей боли протянулись вниз по горлу. Теплые струйки крови поползли по груди.

Боль.

Он чувствует боль!

Холстон приказал голове повернуться вправо, и она послушалась. На секунду он зарылся лицом в гладкий сухой мех и попытался вцепиться в кота зубами. Тот издал испуганное недовольное «мру», спрыгнул на сиденье и злобно уставился на Холстона, прижав уши.

– Я не должен был делать этого, верно? – прокаркал Холстон.

Кот открыл пасть и зашипел на него. Глядя в странную, словно вышедшую из шизофренического бреда морду, Холстон подумал, что вполне понимает Дрогана, считавшего кота демоном ада.

Но тут же забыл обо всем, ощутив слабое тупое покалывание в руках и предплечьях.

Чувства! Возвращаются! Словно в кожу втыкают множество мелких иголочек и булавочек.

Кот, плюясь и выпустив когти, кинулся на него. Холстон закрыл глаза, ощерился и укусил кота в брюхо, но лишь набрал полный рот меха. Животное передними лапами вцепилось ему в уши, когти погружались все глубже. Боль была невероятной. Неистовой. Умопомрачительно-слепящей. Холстон попытался поднять руки. Они чуть дернулись, но дальше дело не пошло.

Тогда он стал мотать головой, совсем как человек, которому мыло попало в глаза. Кот дико орал, но держался. По щекам Холстона ползли кровавые ручейки. Дышать становилось все труднее: кот грудью прижался к его носу. Холстон судорожно хватал воздух ртом, но без особого успеха, поскольку и то, что удавалось вдохнуть, проходило через мех. Уши жгло так, словно в них залили спирта и поднесли спичку.

Он откинул голову, но тут же пронзительно взвизгнул от прошившей тело боли: должно быть, повредил что-то во время аварии. Кот от неожиданности отлетел и с глухим стуком рухнул на заднее сиденье.

Капля крови попала Холстону в глаз. Он снова попробовал пошевелить руками… хотя бы для того, чтобы вытереть кровь. Пальцы дрожали от напряжения, но не двигались. Он вспомнил о пистолете сорок пятого калибра в кобуре под мышкой.

«Ах, дай мне только прийти в себя, киска, ты дорого продашь свои девять жизней…»

Снова пульсация. Глухая, горячечная, в ногах, погребенных под блоком двигателя и, несомненно, сломанных. Совсем как в отсиженных конечностях, когда они начинают отходить. Но в эту минуту Холстону было не до ног. Достаточно знать, что позвоночник не сломан и он не окончит свою жизнь в инвалидном кресле бесполезной горой мяса и костей, притороченных к говорящей голове.

«Что же, может, и у меня осталась в запасе парочка жизней…

Первым делом следует позаботиться о коте.

Потом выбраться из этой передряги… может, кто-то проедет мимо, тогда обе проблемы решатся сразу. Вряд ли в половине пятого утра на проселочной дороге появятся машины, но всякое бывает. И…

И что это там делает кот?»

Противно, черт возьми, когда он распластывается у тебя на лице, но в сто раз опаснее иметь его за спиной, вне поля зрения. Холстон старался заглянуть в зеркальце заднего обзора, но при ударе оно задралось под каким-то немыслимым углом и теперь отражало лишь поросший травой овраг, в который угодила машина.

Сзади послышался тихий звук, напоминавший треск рвущейся ткани.

Урчание.

Демон ада, черта с два! Уже дрыхнет.

А если и нет… пусть он и замышляет убийство, что с того? Какой-то тощий уродец, весящий даже в мокром виде не больше четырех фунтов. А скоро… скоро Холстон сможет владеть руками настолько, чтобы достать оружие. Уж будьте уверены, не промахнется!

Холстон выжидал. Кровь циркулировала в теле, с каждым новым уколом восстанавливая способность ощущать. Как ни смешно звучит (вероятно, просто инстинктивная реакция на несостоявшееся свидание со смертью), у него появилась эрекция. Правда, всего минуты на две, но все же…

«Трудновато онанировать при сложившихся обстоятельствах», – цинично подумал он.

К востоку отсюда в небе появилась и начала разрастаться светлая полоса. Где-то чирикнула птичка.

Холстон сделал еще одну попытку и на этот раз сумел приподнять руки примерно на четверть дюйма, прежде чем они снова бессильно упали.

Пока еще рано. Но скоро, скоро…

Глухой стук на заднем сиденье. Холстон повернул голову и уставился на черно-белую мордочку с горящими глазами, разделенными вдоль огромными черными зрачками.

– Ах, киска, – прошептал Холстон, – я еще сроду не провалил ни одного заказа. Этот мог быть первым. Мог, да не станет. Пять минут, самое большее десять. Хочешь послушаться совета? Прыгай в окно, пока не поздно. Видишь, все открыто. Проваливай и уноси с собой хвост.

Кот мрачно таращился на него.

Холстон усилием воли приподнял трясущиеся руки. Полдюйма. Дюйм. Руки бессильно обмякли, соскользнули с колен, ударились о сиденье и распластались по обе стороны большими бледными пауками.

Кот ехидно ухмыльнулся.

– Неужели я сделал ошибку? – недоуменно спрашивал себя Холстон. Привычка доверяться собственной интуиции, предчувствиям и инстинктам была у него в крови, и теперь его настигло ошеломляющее ощущение чего-то непоправимого.

Кот напрягся, на мгновение застыл, и Холстон понял, что сейчас будет, еще до того, как он прыгнул. Понял и распахнул рот, чтобы закричать.

Кот приземлился прямо на пах и, выпустив когти, впился в беззащитную нежную плоть. В этот момент Холстон пожалел, что не парализован. Его закрутил смерч боли, огромной, ужасной. Он и не подозревал, что на свете может существовать такая пытка. Кот, ставший обезумевшим сгустком ярости, раздирал его яйца.

И тут Холстон действительно взвыл, широко раскрыв рот, но в эту минуту кот, словно передумав, снова метнулся ему в лицо, целясь в губы. Только теперь Холстон понял, что перед ним нечто куда большее, чем обычное животное. Создание, одержимое злобной, убийственной целью.

Перед глазами в последний раз мелькнули черно-белая мордочка под прижатыми ушами и расширенные зрачки, наполненные фанатичной яростью. Существо, погубившее трех человек и теперь решившее расправиться с Джоном Холстоном.

Мохнатая ракета врезалась в его рот, и Холстон задохнулся. Передние лапы заработали, располосовав его язык, словно кусок печенки. Желудок Холстона взбунтовался. Тошнота подступила к горлу, рвотные массы попали в дыхательное горло, наглухо его закупорив. Холстон понял, что наступает конец.

И в этот отчаянный момент его воля к выживанию сумела преодолеть остаточные последствия паралича. Он медленно поднял руки, пытаясь схватить кота.

О Господи…

Животное упорно протискивалось ему в рот, распластываясь, извиваясь, проталкиваясь все дальше. Челюсти Холстона с неестественным скрипом распахивались шире и шире, чтобы пропустить кота.

Холстон протянул руку, чтобы сцапать его, выдрать наружу, уничтожить… но пальцы стиснули только кончик хвоста. Черно-белый дьявол каким-то образом успел пролезть внутрь и теперь мордой упирался в самое горло.

Надрывный нечеловеческий клекот пробился из глотки Холстона, разбухавшей на глазах, как гибкий садовый шланг под напором воды. Тело беспомощно дернулось. Руки вновь упали на колени, а пальцы конвульсивно барабанили по бедрам. Глаза подернулись пленкой и застыли, незряче уставившись в ветровое стекло «плимута», за которым поднимался рассвет. Из открытого рта еще высовывалось дюйма два пушистого черно-белого хвоста, лениво повиливавшего взад-вперед. Но вскоре и они исчезли.

Где-то снова запела птичка, и в полнейшей тишине над мерзлыми полями коннектикутского захолустья поднялось солнце.

* * *

Фермера звали Уилл Русс. Он ехал в Плейсерз Глен на своем грузовике, чтобы получить талон техосмотра, и, случайно отведя взгляд, заметил какой-то отблеск в овраге недалеко от дороги. Остановившись, он увидел на дне «плимут», пьяно уткнувшийся в глинистый склон. В решетке радиатора стальным клубком запуталась колючая проволока.

Хватаясь за кусты, фермер осторожно спустился вниз и оцепенел.

– Свят-свят-свят, – пробормотал он наконец в пустоту. За рулем прямо, как палка, сидел какой-то тип с широко открытыми, глядевшими в вечность глазами. Больше ему никогда не претендовать на звание короля проходимцев. Лицо в крови. Но по-прежнему пристегнут ремнем.

Дверцу со стороны водителя наглухо заклинило, и Руссу пришлось немало потрудиться, чтобы ее открыть. Он сунул голову в кабину, отстегнул ремень, решив поискать водительские права, и уже сунул руку под пиджак, когда заметил, что рубашка мертвеца, как раз над пряжкой пояса, ходит ходуном. Шевелится и… оттопыривается. На тонкой ткани зловещими розами расцветают багровые пятна.

– Что это, во имя Господа? – охнул Уилл, поднимая рубашку. И истерически завопил.

Чуть выше пупка зияла дыра с рваными краями, откуда выглядывала черно-белая кошачья морда, вся в засохшей крови, злобно взиравшая на фермера неправдоподобно громадными глазами.

Русс с визгом отскочил, прижав ладони к лицу. Стая ворон с граем поднялась над ближайшим полем. Кот как ни в чем не бывало протиснулся сквозь прогрызенную в плоти дыру и потянулся с поистине непристойной томностью. Не успел Русс опомниться, как животное выпрыгнуло в открытое окно. Он, правда, заметил, что кот грациозно проскользнул меж кустиков высохшей травы и исчез.

– Вроде как бы спешил куда-то, – рассказывал позже фермер репортеру местной газеты.

По каким-то неотложным, а может, и незаконченным делам.

Рэй Вуксевич

Короткие рассказы Рэя Вуксевича появлялись во многих изданиях, включая SCI FICTION, The Magazine of Fantasy & Science Fiction, Night Train, Lady Churchill’s Rosebud Wristlet, Polyphony, Hobart, The Infinite Matrix, Rosebud, Asimov’s Science Fiction, Talebones, и Strange Horizons. Его первый роман The Man of Maybe Half-a-Dozen Faces был опубликован несколько лет назад; его рассказы собраны в книге Meet Me in the Moon Room. Также Вуксевич работает лаборантом в нескольких университетских исследовательских центрах. Его сайт: http://www.sff.net/people/rayv/

Ловец[24]

Твое лицо, говорю я, больше похоже на звериную морду этим утром, Люси, и я рад, что оно за решеткой. Хмурые морщины прорезают ее лоб, и мне трудно представить, что когда-то их не было. Соломенные волосы неопрятно торчат вокруг проволочной маски, как будто нимб. Она не смеется в ответ на мою реплику.

Я знаю, что сделал. Не понимаю только, почему ее это так взбесило, а раз я не понимаю – такой вот я бесчувственный ублюдок – она точно мне не скажет.

Она поднимает кота над головой и швыряет в меня. Сильно швыряет. Я ловлю и кидаю его назад. У кота серая спинка и снежно-белое брюшко, он обмяк, глаза закатились под лоб, а распухший язык свисает из пасти на бок. Я по опыту знаю, что он скоро сдохнет, его сигнальный ошейник расстегнется, и один из нас вышвырнет его в ров, проходящий между нами. Новый злобный клубок зубов и когтей рухнет из люка под потолком, и мы продолжим швырять его друг другу, пока не придет время перерыва, и нас не подменят.

Суть в том, чтобы заставить животное двигаться двадцать четыре часа в сутки.

На такой работе просто необходимы брезентовые куртки и перчатки, в комплекте с проволочными масками на лицо. Я иногда мечтаю, чтобы нас уволили, Люси и меня. Это кошмар. А что еще мы знаем?

Мой сменщик подходит сзади. Он берет соломенную метлу, макает ее в воду во рве, который пересекает ячейку, и счищает со стен и пола смердящие фекалии и потеки мочи. Секунду спустя взвывает сирена, и он ставит метлу в угол. Я выхожу, и Люси швыряет кота уже ему. Я отхожу от ячейки, подальше в катакомбы, чтобы отдохнуть пятнадцать минут перед очередным заходом.

Мы с Люси работаем по часу и отдыхаем по пятнадцать минут весь день. Переходя от одной ячейки к другой, мы то и дело встречаемся и расходимся. Я с ней не пересекусь еще где-то с полчаса, и, похоже, этого ей хватит, чтобы прийти в полное бешенство.

Катакомбы – это лабиринт широких тоннелей, с вкраплениями бетонных ячеек. С крыши к потолку каждой ячейки идет металлический желоб. Ячейки расположены на равном расстоянии, и в каждой есть лампочка, но не везде они горят, поэтому в резком свете зияют черные провалы. Ячейки – это маленькие комнаты, с дверьми по обе стороны, чтобы ловцы могли сменять друг друга без задержек. Бетонные стены тоннелей, как и бетонные стены ячеек, все в черно-белых потеках и сочащейся влаге. Полы тоже из бетона, только шероховатого. Все это пахнет влажным бетоном и смертью.

Так что же я натворил?

Этим утром, пока Люси надевала рабочую одежду, я играл с нашей крохой-дочуркой, Меган – подкидывал ее в воздух и тут же ловил, пускал пузыри ей в животик, а она тянула меня за волосы, и хохотала до икоты.

Когда вошла Люси, я высоко подкинул малышку, отправив ее ей через всю комнату. Меган выполнила идеальный кувырок через голову прямо в воздухе. Люси смертельно побледнела. Она подхватила Меган и прижала ее к груди.

– Отлично сработано, – похвалил я.

– Никогда, – заявила Люси хриплым, угрожающим голосом, – слышишь, никогда не смей больше этого делать, Десмонд. Никогда.

А затем выбежала из комнаты, унося Меган с собой.

Что за черт? Я же знал – нет ни единого шанса, что Люси не сможет ее поймать. Она – профессионал. То, что я доверил ей поймать любовь всей моей жизни, свет очей моих, папину маленькую принцессу, по моему мнению, было самым большим комплиментом. Но Люси на это не купилась. Вообще-то, она даже не дала мне ничего объяснить, заявив вместо этого «о, да заткнись ты, Десмонд, просто заткнись», и мы пошли на работу в молчании, дуясь друг на друга, как пара малышей, не поделивших мешок игрушек.

А теперь она со мной не разговаривает. Похоже, день будет долгим.

Воет сирена, и я иду к следующей ячейке. Я беру метлу, а затем, по новому сигналу сирены, встаю на место ловца. Здешний кот – воющий рыжий монстр, и я с трудом удерживаю его в руках. Когда животное еще не измотано, швырять его – все равно, что играть в волейбол. Никто не хочет держать его в руках лишнюю секунду.

К тому времени, как напротив меня появляется Люси, я ловлю ритм, и даже время от времени позволяю себе послать крученый. Мне приходится кинуть его Люси. Она ловит, и вскоре животное уже летает туда-сюда между нами.

Все животные, попавшие в наши руки, проходят одни и те же стадии. Сперва злость, потом сопротивление, за ним смирение, отчаяние и, наконец, смерть. Этот, похоже, был сейчас на стадии сопротивления, уже не кидаясь в бой с бешеной яростью, а высматривая шанс достать врага. Я взял кота одной рукой под грудью, а второй под хвостом и кинул в сидячем положении. Чтобы не проиграть, она кинула его тоже сидя, но вверх тормашками. Может, наши дурачества сделали свое дело. Неважно. В общем, я замечаю, что животное переходит в стадию смирения.

Я швыряю кота кувырком, но у него вырывается лишь слабый вой, а следом летит тонкая ниточка слюны. Люси, вообще, будет со мной когда-нибудь снова разговаривать?

– Ладно, я прошу прощения, – говорю я, смиряясь с мыслью, что, возможно, так и не узнаю, за что.

Я вижу выступившие на ее глазах слезы, она колеблется, почти роняя кота. Я хочу пойти к ней. Я хочу утешить ее, но прежде, чем наши перерывы совпадут, пройдет какое-то время, а я внезапно понимаю, что тогда будет уже слишком поздно. Все это просто станет неважным.

Заходит мой сменщик, и берется за метлу. Воет сирена. Я отступаю.

Люси больше не плачет.

Я иду к двери.

Стивен Спрулл

Стивен Спрулл родился в 1946 году в Батл Крик, штат Мичиган. Он начал писать в 1976 году, представив на суд читателей четыре научно-фантастических романа и повесть. Среди его романов медицинские триллеры Painkiller, Before I Wake, My Soul to Take, а так же романы о вампирах Rulers of Darkness, Daughter of Darkness и Lords of Light Sleeper. Он так же является автором книги под названием Absorbing SpongeBob: Ten Ways to Squeeze More Happiness Out of Life. Он также написал около полудюжины рассказов. У них с женой все тридцать пять лет брака живут кошки.

Особо удаются Спруллу стремительные, напряженные триллеры. «Гуманное общество» доказывает, что этот талант блестяще проявился и в рассказах.

Гуманное общество[25]

Доктора Паулу Паркс раздражало то, что она так и не научилась встречаться с ними без страха. Вот и сейчас он напомнил о себе, свернувшись змеей в желудке, пока она шла по короткому, узкому коридору к камере. Охранник уставился на нее сквозь закаленное, алмазной прочности стекло на шлеме. От скрежета ключа, поворачивающегося в замке, холодок скользнул по ее спине. Абсурд. Что бы ни натворил Луи Винго, он не сможет добраться до нее отсюда. А скоро он окажется там, откуда никому больше не сможет навредить.

Паула подумала о Сьюзан. О тринадцатилетней девочке, вышедшей из дома, чтобы купить смесь для кекса в «Имбирных рядах». Они хотели порадовать маму, когда та вернется с работы. Девочке, сказавшей ей: «Нет, Паула, ты останешься дома и приготовишь формы для выпечки». Она не возражала, и не потому, что ей было всего девять, а потому, что готова была слушаться Сьюзан во всем. Рыжие локоны Сьюзан подпрыгивали, блестя на солнце, когда она поспешно шагала по тротуару. Всего четыре квартала до «Рядов», но с тех пор ее никто не видел. Кроме ее убийцы.

Ладно, подумала Паула. Она расправила плечи и шагнула в камеру, сосредоточившись на дробном перестуке собственных каблуков по бетону. Винго, одетый в ядовито-оранжевый тюремный комбинезон, устроился по другую сторону перегородки из металлической проволоки. И, как обычно, отвернулся от нее, сев вполоборота. Его поджарое, мускулистое тело четко вписывалось в прямые углы тюремного стула. Так он сидел каждый раз – не глядя на нее, уставившись в забранное решеткой окно под потолком на его стороне камеры, словно одной силой воли мог воспарить к нему и вырваться на свободу. Облегчение от того, что сегодня он опять не смог посмотреть на нее, заставило притихнуть змею страха, и она увидела его с отстраненной четкостью. Не зная, кем на самом деле был Луи Винго, его можно было даже назвать симпатичным. Густые черные волосы, золотистый загар, который не исчез даже в не видевших солнца тюремных подземельях. Он был красив холодной, ангельской красотой Люцифера, едва низвергнутого в Бездну. Почему он решил, что ни одна женщина на земле не захочет быть с ним?

У нее оставалось всего семь дней, чтобы выяснить это.

Паула поставила переноску для животных на стол со своей стороны перегородки. Охранник открыл ее, вытащил Рипа, и протолкнул его через маленькое квадратное окошко в перегородке. Рип издал оглушительное приветственное мяу, и Луи Винго повернулся, чтобы взять его на руки. Лицо его по-прежнему было бесстрастным, но глаза смотрели на кота с напряженным вниманием. Он прижал Рипа к груди и зарылся носом в его рыже-черный мех. Рип терпел целую секунду, но затем начал вырываться. Винго сразу же отпустил его. Кот прошелся по бетонной камере, обнюхивая углы и пытаясь поддеть лапой дверь за спиной у Винго. Винго следил за каждым его движением, и Паула тоже. Она все сильнее и сильнее привязывалась к коту и ненавидела приносить его сюда, но это был единственный способ заставить Винго говорить с ней.

И, в конце концов, Рип принадлежал Винго.

Странно, что Винго так беспокоился о коте. Жестокое обращение с животными было типичной чертой серийных убийц. С другой стороны, Винго едва ли так же беспокоился о мышах и полевках, чьи косточки обнаружили у него в квартире. Очевидно, он покупал их и отпускал, чтобы посмотреть, как Рип будет на них охотиться и убивать.

Кот снова подошел к хозяину и потерся об его ногу. Затем, зацепив когтем край оранжевой штанины, он обнюхал ее. Кошачьи глаза прищурились, а пасть приоткрылась, словно он пробовал запах на вкус. Увлеченный вид кота напомнил Пауле о его хозяине. Ей стало интересно, что же он так тщательно вынюхивает. Она чувствовала лишь навязчивый запах хвойного дезинфектанта, лезущий изо всех щелей бетонного пола, тошнотворный, как духи на трупе.

– Он поправился, – сказал Винго.

В его тихом, вялом голосе отчетливо звучали нотки депрессии. От этого голоса ее бросило в дрожь. Она знала причины его депрессии, и дело было не только в предстоящей казни. Скорее в том, что он должен будет уйти один, без самого дорогого существа.

– В тюрьме его неплохо кормят, – заметила она.

– Я бы хотел, чтобы вы забрали его себе, доктор.

– Я уже говорила, что не могу.

– Не можете, или не хотите?

– Я часто в разъездах. Это было бы нечестным по отношению к питомцу.

– Рип – не питомец. Если бы вы постарались, он бы согласился стать вашим другом. Он очень независимый. Просто оставьте ему немного еды. Или, лучше, сделайте в задней двери такую специальную, маленькую дверцу, и он будет ходить на охоту.

В ее голове вспыхнул тревожный сигнал. С чего Винго взял, что она живет за городом? Неужели он каким-то образом изучал ее, пока она изучала его?

Она сказала:

– Я говорила, что моя квартира на двадцатом этаже.

– Да, говорили.

На секунду ей показалось, что он смотрит прямо на нее, но нет, его взгляд просто скользнул по ее лицу на пути к потолку. Иногда она почти хотела, чтобы он посмотрел на нее. Одно дело, если бы он просто игнорировал ее, но ведь он, определенно, остро чувствовал ее присутствие. Он не пропустил ни одного ее слова. Она перестала использовать туалетную воду на работе, потому что четыре недели назад заметила, как он вдыхает ее аромат, расширив ноздри и полуприкрыв глаза, с болезненным наслаждением.

Паула положила диктофон на стол и нажала кнопку записи.

– В прошлый раз мы говорили о том, как вы выбирали своих жертв.

– В самом деле?

– Не усложняйте, Луи. Я выполняю условия нашей сделки.

– Что будет с Рипом?

Паула с трудом подавила вздох. Ей не хотелось говорить о коте. Если Винго догадается, что она уже разобралась с этим вопросом, ей не на что будет давить, когда его в очередной раз перемкнет. На следующей неделе, когда все сеансы будут позади и она узнает все, что сможет, она ему расскажет. А до тех пор лучше придерживаться первоначального сценария. Она ответила:

– Тюремные власти согласились оставить у себя Рипа на тридцать дней с того момента, как ваш… приговор будет приведен в исполнение. Он – красивый кот. Я уверена, кто-нибудь заберет его.

– А если никто не захочет?

– Тогда его усыпят.

– Как и меня, – сказал Винго бесцветным голосом. – Гуманное общество.

– Да, это будет очень гуманно.

О ком она сейчас говорила, о Рипе или о Винго? В случае с Винго, осуждать гуманность общества могли бы женщины, которых он бы убил, окажись он снова на свободе. Пусть у него не было бы возможности выйти досрочно, но сохранилась бы возможность сбежать. Луи Винго уже один раз сбегал из Аттики. И это стоило жизни четырем женщинам.[26]

Винго спросил:

– Если тюрьма найдет дом для Рипа, они его сначала кастрируют?

Паула ощутила укол отвращения, но затем напомнила себе, что у Луи нет причин смягчать свои слова.

– Да, его стерилизуют.

– Не позволяйте им. – Бесцветный голос внезапно приобрел резкость. – Он ничего не сделал. Он просто следовал зову своей природы.

– Как и вы?

– Да. Но я – не маленький, пушистый зверек. У меня нет красивой, пушистой шкурки.

Паула глянула на диктофон, чтобы убедиться, что пленка все еще крутится.

– Думаете, жизнь человека равноценна мышиной?

– Конечно нет. Мыши невинны. Мыши не перенаселяют планету.

– Так вы – просто хищник, вроде огромного кота, только без меха, который помогает контролировать рост популяции.

Плечи Винго поднялись и опустились в тяжелом вздохе.

– Вы смеетесь надо мной, доктор?

Паула сглотнула. На мгновение в горле настолько пересохло, что она не могла говорить. Сердце бешено колотилось в груди. К страху примешивалось какое-то непонятное торжество. Боже, да. Она только что посмеялась над ним. И это было здорово.

– Почему вы убивали всех этих людей, Луи?

– Доктор, вы, что, правда, настолько невежественны? Если так, то я не вижу смысла в нашей беседе.

– Если я невежественна, почему бы вам меня не просветить?

– Думаю, вы уже знаете, почему я убил их.

– Потому что захотели.

На секунду его взгляд задержался на ее губах. Глаза у него были черные, мертвые, как два дула пистолета. Паула ощутила, как страх вцепился в ее плечи холодными обезьяньими лапками. Она поняла, что дышит с трудом. И тут же медленно, глубоко вздохнула, пытаясь сделать это незаметно для собеседника.

– Вы говорите «захотел» так, словно это была блажь, – прошептал Винго. – Скажите мне, доктор, чего вы хотите больше всего в жизни? Ради чего вы могли бы пожертвовать всем остальным?

– Мы сейчас говорим не обо мне.

– Даже если так вы сможете найти свои ответы?

Паула изо всех сил старалась скрыть отвращение. Этот убийца, чудовище в облике человека, действительно думает, что у них есть что-то общее? Она не хотела оставлять ему ни единой частички себя, никаких трофеев, вроде белья или фотографий, найденных полицией под полом в его шкафу.

– Все вы, доктора, одинаковы, – мягко произнес Винго. – Вы исследуете и ощупываете нас, а между тем, не замечаете очевидного. Высокая вероятность повреждений головного мозга, говорите вы. Жестокие отцы, матери, которые не защитили. Вы не замечаете, что вокруг вас полно обычных людей, не убийц, с жестокими отцами и безучастными матерями – священников, учителей, и даже, осмелюсь сказать, психиатров. Вы пишете, что уровень нашего интеллекта – ниже среднего. И забываете, что группа, которую вы изучаете, состоит лишь из тех, кого удалось поймать.

Но мы ведь поймали вас, так? Паула хотела это сказать, но слова застряли в горле. Достаточно она его дразнила. Даже глядя на Винго, заключенного здесь, понимающего, что жить ему осталось всего неделю, не возникало желания бросать ему вызов. К тому же, он был прав. Благодаря уму или всего лишь везению, некоторых подобных ему так и не удалось поймать. Например, того, кто забрал Сьюзан много лет назад. Паула посмотрела на Винго. Хотела бы я, чтобы это оказался ты. Я бы пришла посмотреть, как ты сдохнешь.

– Так чего вы хотите, доктор, больше всего на свете? Требуется немалое мужество, чтобы прийти сюда и разговаривать со мной. Вы презираете меня. Я вас пугаю. И все же вы здесь.

Паула ощутила, как в груди нарастает напряжение.

– Если бы я выяснила, почему вы такие, какие есть, – ответила она, – я бы не допустила, чтобы это произошло больше ни с одним человеком, и спасла бы множество жизней.

Винго задумчиво кивнул.

– Вы хотите взломать код серийного убийцы. Звучит неплохо. Но как по мне, то слишком… абстрактно. Кого вы на самом деле пытаетесь спасти? Себя? Пытаетесь избавиться от собственных страхов?

Паула в ужасе уставилась на него. Он снова смотрел в окно, в другой мир, но и в ее мысли тоже.

– Вы так красивы, – продолжил Луи Винго. – Я бы поиграл с вами, после того, как избавил бы от всех страхов. Мы бы были добрыми друзьями. Пока бы от вас не пошел душок.

Паула кивнула охраннику. Тот нажал кнопку, и дверь за спиной Винго открылась. Вошел еще один охранник, сгреб кота и сунул его назад через окошко. Паула посадила кота в переноску и вышла. Вырвало ее, лишь когда она оказалась в безопасности коридора.

Вечером, сидя в уюте и безопасности собственной кухни, она с удивлением поняла, что проголодалась. Она вымыла пучок салата над раковиной, наслаждаясь ощущением струящейся по ладоням воды. За окном початки кукурузы на северном поле сияли расплавленным золотом в лучах заходящего солнца. Алый кленовый лист стукнул в окно, слетая с ветки на землю. Принюхавшись, она уловила едва заметный запах сидра, исходящий от переспевших яблок. Каждый год она обещала себе, что соберет их, но когда приходило время, всегда была занята работой, и они падали с веток и гнили в густой траве. Ну что ж, запах-то ей нравился.

Паула сделала салат из зеленого лука, листьев латука и огромных, мясистых помидоров, которые она купила по дороге домой, в овощном киоске на Хикори-Корнерс. Когда стемнело, ей захотелось услышать человеческий голос, и она включила телевизор на барной стойке. Затем вытащила из холодильника вчерашнего цыпленка и сунула в микроволновку. Отличный прибор, эта микроволновка. На всех сельских кухнях должна быть такая…

И с чего Луи Винго взял, что она живет в таком месте, где его кот сможет ходить на охоту?

Расслабься, велела себе Паула. Через семь дней этот вопрос будет закрыт.

Она достала из холодильника бутылку охлажденного белого бордо и устроилась за столом. Салат был отличным, а вот вкус мяса цыпленка вызвал воспоминания о утверждении Винго, что он просто еще один хищник, как и его кот. Он, безусловно, ошибался. Коты не охотятся на себе подобных и не убивают их. Коты способны любить – они умеют как принимать, так и дарить любовь. И пусть у Луи Винго нет меха, но самое отталкивающее в нем – это не его наружность…

– …сбежал из Аттики несколько часов назад, – прозвучало из телевизора, и Паула сразу же поняла, что речь о Винго. Вилка выпала из ее ослабевших пальцев, звякнув об пол. Она застывшим взглядом уставилась на кусочек цыпленка, насаженный на зубцы. Грудь сдавило стальными обручами.

– …не первый побег Винго, – продолжал диктор. – Два года назад он взял охранника в заложники и…

Внезапно Паула очнулась от ступора. Она кинулась к телефону и набрала номер. Занято. Она яростно жала на повтор, снова и снова…

– Офис начальника тюрьмы.

Она узнала голос Эдвины Риз из отдела по связям с общественностью.

– Эдвина, это Паула Паркс. Он придет сюда.

– Доктор Паркс?

– Да. Я дома. Луи Винго придет сюда.

– Секундочку, доктор.

Паула лихорадочно оглядела кухню. Найти нож, мелькнула мысль. Большой тесак в третьем ящике. Ее взгляд скользнул по окну над раковиной. Боже, открыто! Выронив телефон, она кинулась к окну и потянула рамы. Доски отсырели; рамы не двинулись с места. Она изо всех сил дернула их, кряхтя от напряжения, и окно с грохотом захлопнулось. Передняя дверь – она ее запирала?

– … Доктор Паркс? Доктор Паркс?

Еле слышный голос из болтающейся телефонной трубки.

Паула схватила телефон.

– Да.

– Это надзиратель Пелоси. Я уже известил полицию штата. Они на пути к вашему дому. Заприте двери и окна. У вас есть комната с телефоном и запирающейся дверью?

Сходу ответить не получилось, ей нужно было подумать, а думать она не могла – есть, спальня.

– Да.

– Хорошо. Не вешайте трубку. Просто положите ее и идите в запирающуюся комнату. Возьмите трубку там. Оставайтесь на связи.

Телефон в ее руке смолк. Секунду назад связь была, звук, тепло и жизнь текли из трубки, а затем все отрезало, как тоннель под обвалом.

– Сэр? Сэр?

Проглотив всхлип, Паула бросила трубку и кинулась к буфету. Она дернула ящик с такой силой, что он вылетел из пазов. Ножи, лопатки и скалки разлетелись по всей кухне. Упав на колени, она яростно рылась в этой куче, пытаясь углядеть черную ручку тесака.

– Не это ищете?

Она вскрикнула и отползла назад, врезавшись спиной в кухонный шкафчик. Винго стоял в арочном проеме, ведущем в столовую. В руках он вертел огромный нож, но черные дула глаз, которые он всегда отводил в тюрьме, теперь смотрели на нее не отрываясь. В них был голод. Она судорожно вздохнула. В легкие словно песка насыпали. Он шагнул к ней.

– Сейчас вы меня боитесь, но скоро это пройдет. Не волнуйтесь, я вас не порежу, если вы меня не вынудите. Это не мой стиль.

Нет, подумала она. Твой стиль – удушение.

– П-п-полиция уже едет.

Он улыбнулся.

– Отличная попытка, доктор. Но они и не подумают про вас. В прошлый раз я на попутках успел убраться на сотню миль за первые два часа. Сейчас они будут ждать того же.

Она не понимала, что он говорит. Его взгляд лишал ее способности слышать – этот ужасный, немигающий взгляд, не отрывающийся от нее теперь, когда он понял, что она в его власти. Она попыталась подняться, и тут же почувствовала, как он вцепился в ее волосы и тянет вверх. Она замолотила кулаками по его груди, заставив его рассмеяться. Затем пнула его, попав по голени. Он развернул ее спиной и схватил за горло. Запах его пота – отвратительный, животный – заполнил ее ноздри. Он, как куклу, протащил ее по полу и вот она уже смотрит на их отражения в черном оконном стекле. Пристальный взгляд впился в ее лицо, и она ощутила, как на шее сжимаются чужие руки. Сейчас умру, пожалуйста, помоги мне, Сьюзан, СЬЮЗАН…

– Мряяяяууу.

Хватка на ее горле ослабла. Винго резко развернулся спиной к окну, так и не выпустив ее. Сквозь алую пелену она увидела, как Рип пробирается через кучки кухонной утвари к ее вилке, упавшей под стол. Он аккуратно стянул с нее кусочек цыпленка и принялся жевать, прижмурив глаза от удовольствия.

– Рип! – воскликнул Винго. – Вы оставили Рипа.

В душе Паулы внезапно шевельнулась надежда.

– Да. Я забрала его. Оставлю его себе. Но если вы меня убьете, он вернется к администрации тюрьмы. И умрет. Или его кастрируют.

Она почувствовала, как напряглось прижавшееся к ней тело Винго, но давление на горле ослабло еще немного.

– Знаете, доктор, впервые я так долго обнимаю живую женщину.

Рип доел цыпленка и подошел потереться о лодыжку Винго. Затем проделал то же самое с лодыжкой Паулы. Она слышала его урчание. Рип, намек на Джека Потрошителя.[27]

Или на Рипа ван Винкля.[28]

– Он спит целыми днями, – сказала она. Голос был неприятно писклявым. Она понизила тон, старательно контролируя дрожь. – А затем, на закате, идет на улицу.

– Поохотиться, – добавил Винго. – Он приносит вам мышей?

– Иногда.

– И что вы делаете?

– Глажу его и даю что-нибудь вкусненькое. В книгах про кошек пишут, что так нужно. Он пытается поделиться с вами чем-то с его точки зрения ценным, и наказывать за это нельзя. Я выкидываю мышей в мусор, но так, чтобы он не видел.

– Я мог бы забрать Рипа с собой, – задумчиво сказал Винго.

– В бега? Он вас задержит. Не найдя кота здесь, они поймут, что вы забрали его. И разошлют ориентировку на поиски мужчины, путешествующего с котом. А что с ним будет, когда вас поймают? Поймали в прошлый раз, смогут и в этот…

Зубы Паулы отчетливо клацнули. Она тут же сжала челюсти.

– В амбаре неподалеку живут две кошки, – продолжила она. – Думаю, Рип по ночам не только охотится.

Винго вздохнул. Она почувствовала, как расслабилось тело за ее спиной.

– Я ужасно вас хочу. Но в мире есть и другие женщины. Я снова на свободе. Могу получить любую.

Она содрогнулась, ощутив его дыхание на своем ухе. Нет, подумала она с яростью. Ни меня, ни других.

– Обещайте, что не станете вешать на него колокольчик.

– Хорошо.

– Не кастрируете его.

– Обещаю.

– Что вы не бросите его, пока он не умрет от старости?

– Я бы никогда так не сделала. Он замечательный кот.

Винго рассмеялся коротким лающим смехом, резанувшим ее слух.

– Он убийца, такой же, как и я.

А затем отпустил ее и исчез за дверью. Паула рухнула на колени, рыдая от пережитого ужаса, смешанного с облегчением.

Рявкнул мегафон – «Полиция штата. Остановитесь, или мы откроем огонь», – а затем она услышала громкий хлопок, за которым последовала истеричная стрельба. Рип в панике заметался, скользя когтями по гладкой плитке пола. Затем выправился и рванул наверх, сбивая в сторону половик за половиком, по всей лестнице, в отчаянном стремлении забраться под ее кровать.

Позже, когда тело убрали и полиция уехала, Паула убрала разгром на кухне и загрузила посудомоечную машину. Она все еще боялась, но уже не так сильно. Он пришел за мной, думала она, и теперь он мертв. А я жива. И другие женщины тоже. Внезапно ей захотелось узнать имена тех, кого бы он убил. Лишь для того, чтобы издали посмотреть, как они забирают из школы детей, идут за покупками или едут на работу, с кучей планов, которые теперь смогут осуществить.

Рип потерся об ее ногу и, мяукнув, пошел к двери. Она выпустила его.

Джоэл Лейн

Джоэл Лейн – автор двух сборников странных историй Earth Wire и The Lost District and Other Stories (изданы Night Shade Books), двух романов – The Edge of the Screen и Trouble in Heartland. Он редактировал антологию сверхъестественных историй ужасов Beneath the Ground и – вместе со Стивеном Бишопом – антологию саспенса Birmingham Noir. Его статьи о фантастической литературе появлялись в таких журналах, как Wormwood и Supernatural Tales.

Действие «Царапины» происходит в пресловутой части Англии, которую помогла создать Маргарет Тэтчер – очаге нищеты, серости, жестокости и депрессии. Юноша пытается выжить там с помощью нескольких друзей. Сильнее всего он привязан к кошке, животному, которое многие считают воплощением неудачи.

Царапина[29]

Знаете, я не могу вспомнить, как ее звала мама. Помню только тайное имя, которое для нее придумал. Сара. С одной «р». Так звали мою сестру. Не заблуждайтесь, я не притворялся, что она действительно была ей. Возможно, вещи меняются от того, как мы их называем, но я в это не верю. Думаю, все это просто схемы. Как музыка, месть или любовь.

Я никогда не знал своего отца. А если и знал, то не догадывался, что это он. Они с мамой провели вместе всего несколько часов. Он не оставил ей номера, и она не смогла позвонить, когда выяснила, что беременна. «Мужчины, которые не считают нужным предохраняться, плохие отцы» – все, что она мне о нем сказала. Я рассмеялся. Отец Сары задержался подольше, кажется, прожил с нами пару месяцев. На самом деле, она была моей сводной сестрой, но всегда звала меня братом. Сара была на восемнадцать месяцев старше меня.

Мы жили в муниципальном микрорайоне в Олдбери. Это милый городок, но районы к нему не относятся. Они застряли среди заводов и генераторов, где сумасшедшее движение, но совсем нет частных домов и магазинов. Всего жилых района было два. В одном вдоль улицы тянулись трех- и четырехэтажные коробки, как кубики из яслей. Теперь их сожгли или разрушили, и вряд ли кто-то там остался. В другом несколько многоэтажек сбились в кучу на пустынном склоне. Там мы и жили. На девятом этаже. На всех окнах стояла сетка, чтобы защитить стекло. В любое время года там было холодно.

Когда я родился, мама впала в депрессию. Пришлось лечиться. За нами присматривали соседи. Потом она сделала операцию, чтобы не забеременеть вновь. Люди отличаются от кошек, например, тем, что продолжают трахаться, даже если не могут иметь детей. Множество мужчин оставалось у нас в квартире, когда мы с Сарой были маленькими. На ночь или на неделю. Один то уходил, то возвращался, целый год. Я знаю, что он был женат, потому что они с мамой часто ссорились, споря о том, что ему делать: бросить жену или нет. Он не решился.

Одни мужчины приносили маме подарки, но все это было несерьезно. Другие забирали что-то – помимо того, зачем приходили. Все, что я могу сказать, папочки обычно у нас не задерживались. Кроме одного. Это случилось, когда Саре было восемь. Она пропустила занятия из-за гриппа. В то время я только поступил в начальную школу – ту же, где училась она. Когда я вернулся с уроков, дома была полиция. Мама была бледной как смерть. Пыталась пить чай, но руки ужасно тряслись. Заговорила, но голос был хриплым, словно она часами кричала. Я не помню ее слов. Когда я попытался пройти в нашу с Сарой спальню, полицейский меня остановил.

Его так и не поймали. Мама никогда не простила себе, что оставила его с ней и ушла на работу. Мне он нравился: казалось, он не обидит нас с Сарой. Я ошибался. Когда я вернулся в школу после похорон, все вокруг знали больше меня. Так я выучил два новых слова: изнасилована и задушена. Но никто со мной особо не разговаривал. Задиры больше меня не доставали: не хотели выглядеть полными уродами, а знакомые боялись сказать что-то не то. А может, думали, что я приношу несчастье. Мама тоже со мной почти не общалась. Она говорила только о том, что его поймают, и о том, что она сделает, когда это случится. Начала собирать ножи, бритвы и осколки стекла. Иногда раскладывала их на столе, любовалась и, чтобы убедиться в их остроте, резала себе руки. Тогда я мог думать только о Саре. Каждый день, где бы ни был, я видел ее улыбку, слышал, как она шутит, просыпаясь, чувствовал ее руки у себя на плече. Все стало слишком ярким, как при высокой температуре.

Мужчины долго у нас не появлялись. Каждый вторник приходил социальный работник и беседовал с мамой. Несколько раз она говорила со мной. Сказала, что если меня заберут, то, скорее всего, будут бить и насиловать. Меня внесли в список на опекунство, но никто не хотел со мной связываться. Большинству людей была нужна чистота: им нравилась неискушенность. Ее можно было развратить. Я не был ни чистым, ни неискушенным. Просто замкнулся. Оглядываясь назад, я понимаю, что три года почти не разговаривал.

Только с Сарой. С кошкой. Мама купила ее, чтобы мне не было одиноко. Муниципалитет хотел нас выселить, но другие варианты оставляли желать лучшего. Если бы мы переехали, маме стало бы трудней присматривать за мной и ездить на фабрику. Она была упаковщицей, но безработица в Блэк Кантри тогда приняла масштаб катастрофы.

Кошка была маленькой и черной, с редкими белыми пятнышками: на мордочке, передних лапках и хвосте. Ее узкие серо-зеленые глаза постоянно за мной следили. Мама выставила ее лоток на лестничную клетку. Многоэтажка – не место для животных, но кошка нашла выход, несмотря на сигнализацию, отпугивавшую посторонних. Бродила по району и иногда приносила нам мертвых воробьев или мышей, пока мама не отругала ее. В квартире она просто садилась у электрического камина и ничего не делала. Стерилизованные кошки все такие. Не думаю, что она простила нас за то, что мы лишили ее природной сути.

Говорят, что домашних кошек нет. Это правда. Особенно, когда речь идет о самках. Как бы вы их не кормили, они будут охотиться. Кошки приносят вам добычу, но это не подарок, это урок. Они пытаются научить вас, как котенка, а когда трутся об ноги, не выражают любовь, просто метят территорию. Кошачий мир полон пространств, друзей и врагов, опасных и безопасных путей. Схем.

Я не знаю, почему стал звать ее Сара. Или почему так ей понравился. Иногда она ходила за мной по квартире или сопровождала меня в магазин или на прогулку. По ночам она часто сворачивалась в изножье моей кровати. Я привык к ее молчанию и осторожным движениям. Без нее я чувствовал себя не одиноко, ведь и так всегда был один, но не совсем целым. Мама обрадовалась, когда я взялся кормить Сару. У нее были другие проблемы. Бойфренды приходили и уходили, как раньше, но теперь среди ночи часто начинались ссоры с криками, швырянием предметов и звоном стекла. Иногда в прихожей оставалась кровь, если мужчина уходил раненым. Некоторые давали ей сдачи. Дважды она лежала в больнице. Обычно я прятал голову под подушку и замирал, с Сарой, свернувшейся на другом конце одеяла, как странный ангел-хранитель. Вскоре про маму поползли слухи: ее сочли ненормальной, и мужчины стали появляться все реже и реже.

Года шли, и ничего не менялось. Казалось, нас обоих устраивала такая жизнь – бессмысленная череда дней, но это не так. Просто иногда легче быть жертвой, чем свидетелем.

Поступив в среднюю школу в Уорли, я стал чаще гулять. Обычно я ходил в Бирмингем и зависал там, разглядывая витрины, слоняясь по музыкальным и видеомагазинам, хотя денег в кармане хватало только на банку колы. По вечерам было лучше, я мог взять с собой Сару, куда угодно, кроме автобуса и отправиться к друзьям или в центр города – посмотреть на людей. Это походило на кабельное ТВ: множество новых лиц и голосов. Найти друзей вне школы было трудно. Мой возраст отпугивал одних и привлекал других – тех, которые мне не нравились. Но я быстро бегал и хорошо прятался. Я не знал, чего ищу. В моей голове сложился смутный образ большой семьи, людей, стоявших друг за друга горой.

Мама привыкла к тому, что я уходил из дома на выходные. Иногда ночевал у друзей – на полу или на свободной кровати. Ровесницам я нравился потому, что был тихим и казался старше. Секса в моей жизни почти не было. В тринадцать спать с кем-то – все равно, что танцевать под незнакомую музыку. Мне нравились большие компании, ночевки в одной комнате с кучей народа – я чувствовал, что просто плыву по течению. Школа была пустой тратой времени. Учителя звали меня Человеком-невидимкой, потому что редко меня видели. Я не бунтовал, просто мне было плевать. Но после того как к нам пару раз прислали инспектора по делам несовершеннолетних и мама вспылила, я старался их не злить. Не то чтобы учителя чего-то от меня ждали. Все это походило на цирк: опилки на полу класса.

Что я действительно любил, так это гулять по городу ночью – или между городами. Бродить по промышленным районам, объездным дорогам, вдоль канала – вместе с Сарой. С ней я видел вещи, которых прежде не замечал. Провода, натянутые между зданий, как сети. Осколки стекла в разбитых окнах. Ржавеющие остовы электрогенераторов. Мусор, пляшущий по земле, пока его не прибьет дождь. Серебро. Багрянец. Я останавливался в заброшенных домах, засыпал и просыпался с эрекцией и привкусом пыли во рту. Плача. Однажды я нашел пачку сигарет и выкурил ее всю, чтобы согреться. Такие ночи тянулись целую вечность. Я ненавидел их, но не хотел, чтобы они заканчивались.

Однажды вечером на Сноу-хилл я стоял у Hamleys, огромного детского магазина, закрывшегося несколько лет назад. Этого здания больше нет. Но тогда витрина ломилась от игрушек, плакатов и разных мелочей. На улице было тихо, только несколько ребятишек с зачарованным видом ждали вечернего автобуса и бродяга копался в мусорных баках. За витриной я увидел мышей – они шли, одна за другой – мать и шестеро отпрысков. До меня долетел странный, высокий звук, словно вдалеке кто-то рыдал. Мыши исчезли за стеной. Пару секунд спустя мать вылезла из вентиляционного отверстия у асфальта. Дети последовали за ней.

«Плач» раздавался у меня за спиной – это была Сара. Она сидела на низкой ограде за бордюром у подземного перехода. Ее пасть распахнулась, а плечи дрожали от напряжения. Глаза были прикованы к мышам – они медленно приближались к ней – одна за другой, словно зачарованные. Сара спрыгнула в траву – там, где у бордюра бежал водосток. Мать неловко перевалилась через край канавки и упала. Сара ударила только раз. Мышки – одна за другой – разделили судьбу матери. Я понял, что никогда раньше не видел, как Сара убивает. Только когда все мыши были мертвы, она принялась есть. Высокий тонкий плач оборвался.

Она оставила мне одного мышонка. Я его есть не стал. Рассказал об этом Микки, и она нарекла Сару гаммельнской крысоловкой. Но это случилось гораздо позже, когда я пытался вернуться к тому, от чего бежал.

Несколько дней спустя я провел ночь с незнакомцем в Бирмингеме. Мы с мамой ужасно поссорились, и мне не хотелось домой, но у меня не было денег, и я не ел с прошлого вечера. Я сидел на ограде парковки и наблюдал, как Сара охотилась на скворца. Когда птица, наконец, взлетела на крышу китайского ресторана, я увидел, что этот тип на меня смотрит. Он уже собирался сесть в машину – белую малютку. Смутившись, я спросил, не найдется ли у него фунта. Он подошел ко мне, заметно нервничая. Пожалуй, он боялся, но не меня. Ему было лет сорок – короткие темные волосы, очки.

– Ты голоден? – спросил он. Замолчал, а потом продолжил: – Может, съедим по пицце?

Я оставил Сару и отправился с ним. Он не спрашивал, сколько мне лет, а я не говорил, чтобы не отпугнуть его. Тогда мне было четырнадцать, но я казался старше из-за того, что много шатался по улицам. Я приговорил пиццу (пепперони, ветчина и маслины), и он спросил, не хочу ли я выпить. В машине я сказал ему, что мне негде ночевать. Его лицо посветлело от облегчения.

С ним было не так, как с девчонками. Не из-за пола – просто речь шла не о слиянии, скорей о борьбе, его власти надо мной и моей – над ним. В этом смысле, я его чувствовал. В конце, мне казалось, что я вижу себя в зеркале: склоненного над ним, сжимающего его бедра, так что ногти вонзились в кожу, с головой опущенной, как у кота, лакавшего молоко. Когда я проснулся, он спал на кровати рядом со мной. Утро еще не наступило, но было достаточно светло. Моя одежда кучей валялась на полу. Рядом, выглядывая из-под кровати, лежали его джинсы. Я обыскал карманы. Двадцать пять фунтов и мелочь. Взял десятку, думая, что он не заметит, что его ограбили. А если заметит, поймет, что это от нужды, а не от жадности. Подняв глаза, я увидел, что он на меня смотрит. Сунул деньги в карман и ушел. Каким-то образом добрался до города. Сара нашла меня через час. Весь тот день я чувствовал его вкус, что бы ни ел и ни пил. После этого я всегда брал деньги.

Это я нашел ее – холодным мартовским днем. Вернулся домой перед рассветом и сразу лег спать. Проснулся в три. В квартире было тихо. Включив камин, я смотрел телевизор и гадал, куда пропала мама. По воскресеньям она обычно была дома. В последнее время, она грозила выгнать меня из дома, отселить. Квартира заросла грязью. Я подумал, что если пройдусь по комнатам с пылесосом, она сменит гнев на милость. Последней была ее спальня. Мама лежала на кровати. Не дышала. Сердце не билось. Я бросил попытки ее откачать, когда понял, какая она холодная.

Мне сказали, она умерла от передозировки морфия. Спросили, была ли она наркоманкой. Я сказал нет, но, честно говоря, не знал. Полицейские связались с ее сестрой в Бромсгроув, которую я никогда раньше не видел. Она казалась постаревшей и погрузневшей версией мамы. Жила с мужем в маленьком домике. Без детей. Приглядывала за нами с Сарой, пусть и недолго. Я не заплакал на похоронах, только через несколько дней, когда пришел на кладбище один. Внезапно, мне вспомнилось, как мы жили раньше, до убийства сестры. Ее могила была неподалеку. Я понял, что плачу и кричу. Голову наполнил белый шум, плотный, как шрамы. Я бил себя по лицу, пока надгробие не стало расплываться. Умолял маму простить меня за то, что не помогал. Единственным ответом стал крик, звеневший внутри. Утро было тихим, светлым и очень холодным.

Через неделю я переехал в частный хостел на севере Бирмингема – заведение для трудных подростков. Стены там были жабье-зеленые с бородавками плесени, окна – крохотные. Лестничная клетка тонула в мусоре, который никто не спешил убирать. На кухне и в душевых царил разгром, все было сломано. Владели хостелом три толстяка. Они целыми днями просиживали в кабинете – за стеклянной дверью с решеткой – вспоминая драки и победы в постели.

По крайней мере, я убирал в своей комнате. Развесил там старые фотографии – школьные и семейные. По вечерам, зажигая дешевые свечи, я представлял, что живу под разбомбленным городом. Мне было пятнадцать, так что каждую неделю приходила социальный работник – проверяла, не пропускаю ли я школу. Она тоже терпеть не могла этот дом. В основном, ребята здесь были старше и умом не отличались. Тормозили – не знаю, от скуки или токсикомании. А может, просто боялись реальности. Некоторые были опасны. Один, угрожая ножом, заставил меня отсосать. Всякий раз, когда я с кем-нибудь там зависал, дело заканчивалось вшами, болячками и не совсем случайными травмами. Я собирал извинения, как некоторые – пустые бутылки. Гулять ночью вдоль канала мне нравилось больше. Там был огромный каменный мост с арками, наполовину засыпанными щебнем. Полиция никогда под него не заглядывала. Одни мужчины были пьяными и неловкими, другие – почти нежными. Я смотрел на темную воду и представлял, что плыву сквозь туннель – к багрянцу и серебру рассвета.

Больше всего я ненавидел хостел за то, что там нельзя было держать Сару. Я оставлял ее у Микки, школьной подруги. Она была единственной, кому я доверял достаточно, чтобы рассказать о Саре. Они прекрасно поладили. Ко всем, кроме меня Сара относилась настороженно, но у Микки поселилась без проблем. Думаю, дом нужен каждому. Мы с Микки всегда были близки, но из-за обрушившегося на нас дерьма почти прекратили общаться. Ей нравились взрослые парни – с работой, мотоциклами и деньгами. Ее бросали или она залетала. Микки была на год старше меня – темноволосая, с высокими скулами и татуировкой – паучьей сетью – на шее. Я знал, что у нее проблемы с родителями. Когда ей было четырнадцать, она разбила в доме все окна. Мать сказала ей:

– Ты закончишь в психушке.

А Микки ответила:

– Сперва выпустите меня из этой.

Отец избил ее. Она больше ничего у них не ломала.

Когда мне исполнилось шестнадцать, я начал строить планы: найти работу и переехать. Сразу, как закончу школу. Потом у меня на пороге появилась Микки – с Сарой и большим чемоданом. Сказала, что ее вышвырнули. Я разжился пивом у соседа, который был мне должен, и мы с ней долго разговаривали. А потом в первый раз переспали. Утром, когда я проснулся, Сара свернулась клубочком на одеяле – между нами. Я понял, что это знак. Мы – семья.

Но работы ни у нее, ни у меня не было. Пару недель мы жили у подруг Микки на верхнем этаже дома в Балзалл Хит. Я подрабатывал на рынке Буллринг, чистил по вечерам прилавки. Мы попали в замкнутый круг: нет работы – нет жилья, нет жилья – нет работы. По крайней мере, школу я больше не интересовал. Тебе исполняется шестнадцать, и ты их больше не волнуешь. Никаких льгот. Ты уже не ребенок, ты – проблема. Но это было ранней весной, и мы не боялись, что замерзнем. Сара сама добывала себе еду.

Оставался только один способ найти себе дом. На задворках жилой части Балзалл Хит, в квартале красных фонарей, стояли старые, заброшенные особняки, заколоченные уже целую вечность. Их владелец, кем бы он ни был, не смог их продать и решил не тратиться на ремонт, чтобы сдавать в аренду. Мы вломились в один с черного хода, там, где кирпичи кучей вывалились на бетонный двор. Полы внутри прогнили, краска местами отслоилась с обоев, украшенных потеками сырости. Мы принесли свечи, матрас, постельное белье, чемоданы и коробки. Воду еще не отключили. Электричества не было, но Микки захватила батарейки для радио. Спереди казалось, что дом все еще пустовал.

Это были лучшие и худшие времена. Лучшие потому, что отличались всего прежнего. Мы, наконец, оказались в кошачьем мире, о котором я мечтал. Здесь ни к чему были разговоры, деньги и свет. Мы пользовались душевыми в местных бассейнах. Так делали многие бродяги. Микки раздобыла дешевых красок и разрисовала стены нашей комнаты деревьями – огромными, кряжистыми, со спутанными ветвями. Между ними прятались маленькие домики, разрушенные и пустые. Землю устилали кучи мертвых листьев. Ночи были лучше всего. Мы съеживались под одеялом и занимались любовью в темноте, изучая друг друга губами. Или долго бродили по городу, держась за руки, а Сара кралась за нами. На краю городского центра стояли многоэтажки – кольцом вокруг пустой парковки и детской площадки. За ними тянулась огромная стройка – улица с почти готовыми домами и место для новых зданий. Сначала там были только деревянные столбы и траншеи, полные грязи, потом завезли металлические контейнеры с кирпичами и песком. Многоэтажки были полупусты. Окна разбиты или заколочены. Мы познакомились с парой сквоттеров оттуда – тех, что тоже гуляли в темноте. В середине ночи мы с Микки приходили туда и играли на бетонной детской площадке. Как в черно-белом фильме. Мы качались на качелях и на бревне, свешивались вниз головой со шведской стенки. Это было лучше всего.

А хуже всего было по утрам. То, что казалось таинственным ночью, на свету становилось дешевым и грязным. Пыль сверкала в воздухе и покрывала все вокруг. Сара спала или уходила, ее глаза не следили за мной. Сам бы я справился, но мы с Микки постоянно ссорились и забыли, как разговаривать. Только по утрам мне хотелось напиться. Солнечный свет был угрозой. Но не он один. Каждое столкновение с реальным миром приносило шрамы. В министерстве социального обеспечения нам сказали, что мы можем рассчитывать лишь на помощь родных. Это был центр занятости в Мозли, где не требовали постоянного адреса, чтобы поставить на учет. К тому времени, мы оба торговали собой. У меня получалось лучше, но у Микки было больше клиентов. Балзалл Хит кишел несовершеннолетними проститутками. Они стояли маленькими группами – в футболках и узких джинсах или мини-юбках. Как и я, Микки научилась избегать пьяных клиентов. Но ее все равно несколько раз изнасиловали, однажды – полицейский. Как-то мужик избил ее и даже не заплатил за это. Я пытался утешить Микки, когда она падала духом, но не мог сказать позволь мне вытащить тебя отсюда. Насилие было частью жизни – неизбежной. Я знал это с детства, и моя душа словно онемела. Если понять это рано, никакого морфия не понадобится.

Однажды утром Микки сказала, что познакомилась с парнем, который хочет, чтобы она к нему переехала.

– Я собираюсь, – сказала она.

Я рассмеялся, но Микки на меня посмотрела, и я понял, что она не шутит. Мы сели на матрас, и я ее обнял.

– Я не могу здесь оставаться, – сказала она: – Это все равно, что умирать. Мы замерзнем зимой. Одному тебе будет лучше, Шон. Ты без проблем найдешь комнату в хостеле. Тот парень ничего, при деньгах, и он меня хочет. Выбора нет, Шон. Совсем.

Микки попыталась поцеловать меня, но я отшатнулся. Она стала собирать чемодан, а я думал про то, что «одному лучше». Микки поняла это – она всегда читала мои мысли.

– Я забираю Сару, – сказала она: – Я смогу за ней присмотреть…

– Черта с два! Сара моя. Она не вещь, – в этот момент мне стало так плохо и одиноко, что я заплакал. Сара свернулась клубком в углу комнаты. Спала. Как ребенок. Или как мудрая женщина, которая была старше любого из нас, и видела все возможные предательства. Я надел пальто.

– Увидимся.

Не верилось, но снаружи светило солнце. Город казался темным, полным мертвых пустошей. Я бродил несколько часов и уснул на скамейке в парке Ярдли Вуд. Когда вернулся домой, Микки и Сары там не было. У меня оставались деньги с прошлой ночи, так что я купил четыре банки пива и выпил их. В темноте казалось, что комната пуста и меня в ней нет.

На следующий день Сара вернулась. Ждала меня во дворе у черного хода. В глазах у нее застыло странное выражение, которое я видел у магазина игрушек. Когда я взял ее на руки, она замурчала. Сара никогда раньше этого не делала. Я вытащил веточки и сухие листья из ее темного меха. Через несколько дней я встретил Микки на улице в Балзалл Хит. Она была одна – почти в полночь. Приблизившись, я заметил свежую царапину на ее левой щеке. Микки обняла меня.

– Рада тебя видеть, – сказала она: – Я скоро уеду. Он отправляет меня в Лондон.

– Отправляет? – я рассматривал ее лицо. Новый макияж. Новые духи. Царапина.

– Да. Теперь я работаю на него. Есть два типа мужчин, Шон. Мерзавцы и те, что еще хуже.

Я сжал ее руку. Поцеловал ее на прощание, нежно – как тех, о ком переживают. Коснулся ее щеки.

– Это Сара сделала?

– Что? – Микки рассмеялась: – Боже, нет. Это он, Джеймс.

Внезапно она напряглась:

– Он идет. Проверяет меня.

Джеймс оказался пухлым мужчиной средних лет с короткой стрижкой. Он походил на брата Тука из сериала про Робин Гуда. Я подошел к нему и сказал:

– Вижу, у тебя на этой неделе появились новые ножки.

Он не понял. Больше я Микки не видел. Еще через пару дней, владелец дома, в котором я жил, нанял кого-то, чтобы выкинуть мои вещи и заколотить окна и заднюю дверь.

Несколько ночей я провел на улице. Там холодно, даже летом. Бетон промерзает, словно ледник. Я вспоминал маму и день, когда нашел ее тело. Мне действительно хотелось отыскать безопасное место – не очередную заброшку. Так что я пошел в городской хостел Армии Спасения, и мне дали комнату. Правила были просты: никакой выпивки, наркоты и животных. Первые два все нарушали, и это сходило с рук.

Я думал, что Сара продержится пару дней, пока я не найду кого-то, кто сможет за ней приглядеть. Но тогда я все время пил. Прошлое ударило мне в лицо, как волна мертвых листьев. Сестра. Мама. Мужчины. Микки. Я брал валиум у одного парня в хостеле – платил натурой. Все было как в тумане. Потом вернулся в квартиру, где мы с Микки жили – в первые дни. Туда въехали два незнакомца, но одна из подруг Микки – Дженис – осталась. Я уговорил ее немного присмотреть за Сарой. Дал ей денег на кошачью еду. Все устроилось. Вот только Сара исчезла, и я нигде не мог ее найти.

Я искал весь день и всю ночь, и когда рассвело и снова зашумели машины, нашел ее. Она этого хотела. Ждала меня в Нечеллз, том районе с детской площадкой. Едва я добрался туда и увидел, как холодное солнце горит в верхних окнах многоэтажек, словно сигнал бедствия, я все понял. Сару распяли на низком деревянном заборе, с одной стороны ограждавшем парковку. Гвозди пробили шею и лапы. На досках засохла кровь, почти черная. По слипшемуся жесткому меху ползали мухи. Глаз у нее не было, но я все равно их видел. Рядом запах стал нестерпимым. Меня начало рвать. Пришлось отойти прежде, чем это кончилось. Парковка была пуста. Никто в здравом уме не стал бы оставлять здесь машину.

Пусть и не сразу я вернулся к забору и вытащил гвозди. Ее лапы так и остались разведенными в стороны, словно она летела. Она была холодной – как мягкая игрушка, оставленная в углу чулана. Мухи ползали по моим рукам. Я хотел закричать, но не мог раскрыть рта. Я взял Сару на стройку за домами, бросил ее в траншею и засыпал землей. Потом вернулся на детскую площадку, сел на скамейку и стал ждать. Утро было пасмурным. Солнце то и дело выглядывало из-за туч, и улицы сияли так ярко, что казались ненастоящими.

Вечером из ближайшей многоэтажки выбежала стайка детей. Они начали играть в футбол на парковке. Я насчитал восемь человек. Младшему было лет пять, старшему – девять или десять. Когда стало смеркаться, один ушел домой. Появились еще двое и присоединились к игре. Старшие были заводилами. Кучка отбросов. Все белые. У некоторых на лицах были фингалы или полоски пластыря. Я думал, скольких из них били или трахали взрослые – родственники или родители. Сколько напрасных слез текло по этим бледным, пустым лицам. Потом я встал, подошел к стене, отделявшей парковку от детской площадки, и вскарабкался на нее. Дети прекратили игру и обернулись ко мне. Я уставился на них. А затем издал тонкий высокий звук, который слышал только однажды. Словно далекий плач – оттуда, где слезам нет конца.

Они двинулись ко мне – медленно, словно под водой. Я прошел по краю стены, спрыгнул вниз и попятился, все еще мурлыкая. Они шли за мной мимо многоэтажек. Их лица были пустыми, а глаза – тусклыми, словно они смотрели телевизор. Я завел их на стройку и спрыгнул в первую же траншею – в дальнем ее конце чернела гора песка и земли и груда кирпичей. Я остановился там, держа рот открытым, чтобы звук не оборвался. Дети смотрели прямо мне в глаза. Младший спустился первым. Я уже убрал деревянное заграждение. Они молчали. Девять детей. Девять жизней.

Когда все они оказались в траншее, я стал швырять кирпичи. Они не сопротивлялись и после первого удара почти не шевелились. Мне хотелось плакать, но я не мог – как и они. Я просто мурлыкал, а затем забросал их землей и песком. Казалось, вместе с ними я хоронил часть себя. Продолжал кидать землю, пока не засыпал траншею. А потом вернулся в хостел и проспал целые сутки.

Есть схемы. Нужно закончить начатое. Выровнять. Пометить. Оставить царапину.

После этого я покинул Мидлендс. Добрался до Лондона автостопом. Это город беспризорников, но я не пропаду. Знаете, у каждого из индейцев было животное-тотем, дух-помощник? Иногда он покровительствовал семье, иногда – всему племени. Сколько у меня жизней? Закончу ли я, растянувшись на кровати или на крыше машины или с ножом в загривке? Я умею добывать пищу и держу себя в чистоте. Люди милые, но мне они не нужны. Я больше не стану никому доверять. Мои когти спрятаны – глубоко внутри.

Джойс Кэрол Оутс

Джойс Кэрол Оутс, помимо того, что является уважаемым создателем романов и рассказов, пьес и эссе, также является Почетным профессором гуманитарных наук (имени Роджера С. Берлинда) в Принстонском Университете. Она удостоена «Национальной книжной премии», Премии Брэма Стокера, а в 1994 г. получила награду имени Брэма Стокера за заслуги перед жанром. Ее самые последние романы The Tattooed Girl, The Falls, Sexy и The Stolen Heart, выпущенный под псевдонимом Лорен Келли. Она опубликовала несколько сборников рассказов, в том числе три, сконцентрированных на ее мрачной прозе: Night-Side, Haunted: Tales of the Grotesque и Demon and Other Tales.

Это еще одна история, рассказанная с точки зрения ребенка, чье семейство недавно было «благословлено» пополнением. Оутс использует одно из многих суеверий, окружающих котов, чтобы привлечь внимание к боли и ревности, ставшими последствиями родительского пренебрежения первенцем.

Никто не знает, как меня зовут[30]

Для своих девяти лет была она очень развитой девочкой. И поняла про опасность даже прежде, чем увидела кота с мехом серым, будто пух чертополоха, легким, как дыхание, который смотрел на нее золотисто-янтарными глазами из-под пунцовых пионов на клумбе.

Было лето. «Первое лето Беби» называли они его. У озера Святого Облака среди Адирондакских гор в летнем домике, крытом темной дранкой, с каминами из камней и широкой верандой на втором этаже, которая, когда стоишь на ней, будто парит в воздухе, ни к чему не прикрепленная. У озера Святого Облака дома соседей совсем не видны за деревьями, и ей это нравилось. Дома-призраки, как и те, кто в них живет. Только голоса иногда доносились оттуда, или музыка по радио, или откуда-то дальше по берегу – собачий лай рано поутру, но кошки ведь неслышные – оттого-то они отчасти и кажутся такими особенными. И когда она в первый раз увидела чертополошно-серого кота, то от удивления даже не окликнула его; просто кот уставился на нее, а она – на кота, и ей показалось, что кот ее узнал. Во всяком случае, он задвигал ртом, будто неслышно сказал что-то – и это было не «мяу», как в глупых комиксах, а настоящее слово. Но кот тут же исчез, и она осталась стоять на веранде одна, ощущая нежданную потерю, будто из нее вдруг высосали весь воздух, и когда мамочка, вышла из комнаты с Беби на руках и с полотенцем через плечо, чтобы слюни Беби плечо не пачкали, она сначала не услышала, как мамочка заговорила с ней, потому что изо всех сил прислушивалась к чему-то другому. Мамочка повторила то, что сказала:

– Джессика?.. Посмотри-ка, кто тут.

ДЖЕССИКА. Вот это слово, вот это имя безмолвно произнес чертополошно-серый кот.

Все дома в городе, все дома на Проспект-стрит, на их улице были у всех на виду, будто на глянцевых рекламных объявлениях. Дома были большие из кирпича или камня, и газоны там были большие, ухоженные, и дома никогда не таились друг от друга, никогда не прятались, как на озере Святого Облака. Там соседи знали их имена и всегда здоровались с Джессикой, даже когда видели, что она не смотрит в их сторону и думает «я никого не вижу и они не могут увидеть меня», но от них не было избавления, а задние дворы сливались друг с другом, разделенные либо рабатками, либо живыми изгородями, которые ничего не заслоняли. Джессика любила летний домик, прежде он был бабушкин, пока она не умерла, и уехала, и оставила его им, но она так и не могла решить, НАСТОЯЩИЙ ли он или только ей приснился. Ей иногда бывало трудно вспомнить, что такое НАСТОЯЩЕЕ, а что такое СОН, и бывают ли они одним и тем же или же всегда-всегда разные. А знать это было очень важно, ведь если она их спутает, мамочка заметит и начнет ее расспрашивать, а один раз папочка не удержался и засмеялся над ней при гостях. Она возбужденно болтала, как бывает с очень застенчивыми детьми, которых вдруг охватывает лихорадочное желание вступить в разговор, и она рассказывала, что крышу дома можно приподнять и вылезти наружу по облакам, как по ступенькам. А папочка перебил ее, чтобы сказать: «Нет-нет, Джесси, детка, это просто сон», – и засмеялся на ее горестный взгляд, а потому она онемела, будто он ее ударил, и попятилась, и выбежала из комнаты, чтобы спрятаться. И сгрызла ноготь на большом пальце, чтобы наказать себя.

Потом папочка пришел к ней, сел перед ней на корточки, чтобы смотреть ей прямо в глаза, и сказал, что очень жалеет, что засмеялся, и надеется, что она не сердится на папочку, а просто она такая МИЛЕНЬКАЯ, ее глазки такие ГОЛУБЫЕ, так она простила папочку? И она кивнула «да», а ее глаза наполнялись слезами обиды и ярости, и в ее сердце – «Нет! нет! нет!», но папочка не услышал и поцеловал ее как всегда.

Было это давным-давно. Она тогда еще училась в дошкольной школе. Сама еще беби, такая глупая. Неудивительно, что они смеялись над ней.

Некоторое время было так страшно, что в это лето они вдруг не смогут поехать на озеро Святого Облака.

Это было как парение в воздухе – само название. Озеро Святого Облака. И облака отражались в озере, плыли по поверхности подернутой рябью воды. Это было ВВЕРХ к озеру Святого Облака в Адирондакских горах, и ВВЕРХ, когда папочка сидел за рулем, в предгорья, а потом и в горы по изгибающимся, а иногда и петляющим шоссе. Она чувствовала их путешествие ВВЕРХ, и не было другого такого ощущения, такого странного и такого чудесного.

«Мы поедем на озеро?» Джессика не осмеливалась спросить мамочку или папочку, потому что задать такой вопрос значило признать тот страх, чтобы прогнать который, она и задавала вопрос. И еще был ужас перед тем, что летний домик все-таки не НАСТОЯЩИЙ, а всего только СОН Джессики, потому что она так хотела, чтобы он был.

Прежде, до рождения Беби весной. Весом всего в пять фунтов одиннадцать унций. Прежде, до «К-сечения», сколько раз она слышала, как они говорили про него по телефону, сообщая друзьям и родственникам. «К-сечение» – она видела его, парящие геометрические фигуры, восьмиугольники, шестиугольники, будто в каком-то архитектурном папочкином журнале, и Беби в одном из них, и его надо было выпилить. Пила, Джессика знала, была особенной, инструментом хирурга. Мамочка хотела «естественных родов», а вместо – «К-сечение», и по вине Беби, но об этом никто ничего не говорил. А ведь на Беби должны были сердиться, не хотеть его, противного, потому что все эти месяцы Джессика была ХОРОШЕЙ, а будущий Беби – ПЛОХИМ. А никто словно бы не замечал, не придавал никакого значения. «Мы поедем на озеро в этом году? Вы еще меня любите?» – Джессика не решалась спрашивать, боясь ответа.

Таким бы этот год, год круглящегося мамочкиного животика, когда Джессика узнала очень много всякого, не зная, откуда она это знает. И чем больше ей не объясняли, тем больше она понимала. Она была серьезной девочкой с хрупкими костями, перламутрово-голубыми глазами и изящным овалом лица, будто у фарфоровой куклы, и у нее была привычка, которую все взрослые не одобряли, привычка грызть ноготь на большом пальце, иногда до крови, или даже просто сосать большой палец, если на нее не смотрели, но самое главное – она умела иногда становиться невидимкой, наблюдать и слушать, и слышать больше того, что говорили. Когда мамочка в ту зиму плохо себя чувствовала, и темные круги у нее под глазами, и ее красивые каштановые волосы свисают безжизненными прядями, зачесанные за уши, и ее дыхание, такое пыхтящее после лестницы, или просто потому, что она прошла через комнату. От талии и выше мамочка все еще была мамочкой, но ниже талии, там, куда Джессике не нравилось смотреть, там нечто, которое они называли будущим Беби, Беби, будущей сестричкой, так безобразно распухло у нее в животике, что он мог вот-вот лопнуть. И мамочка, например, читала Джессике или помогала ей мыться, как вдруг ее поражала боль: Беби сильно брыкал ее, так сильно, что и Джессика это чувствовала, и теплый румянец сбегал с маминых щек, и жаркие слезы наполняли ее глаза. И мамочка торопливо целовала Джессику и уходила. Если папочка был дома, она звала его тем специальным голосом, который означал, что она старается быть спокойной. Папочка говорил: «Любимая, с тобой все хорошо, ничего не случилось, я уверен, что ничего», и помогал мамочке сесть где-нибудь поудобнее или прилечь, подняв ноги повыше; или вел ее медленно, будто старушку, через прихожую в ванную. Вот почему мамочка там много смеялась, так задыхалась или вдруг начинала плакать. «Уж эти гормоны!» – смеялась она. Или: «Я слишком стара! Мы слишком долго откладывали! Мне почти сорок! Господи Боже, я так хочу этого беби, так хочу!» И папочка был таким ласковым и чуть-чуть пенял ей – он привык ухаживать за мамочкой, когда она бывала в таком настроении. «Ш-ш-ш! Ну к чему эти глупенькие слова? Ты хочешь напугать Джесси, ты хочешь напугать меня?» И даже если Джессика спала у себя в комнате в своей кровати, она все равно слышала, все равно знала, и утром вспоминала так, будто то, что было НАСТОЯЩИМ, вместе с тем было и СНОМ, а у СНА есть тайная сила, которая позволяет тебе знать то, о чем другие не знают, что ты знаешь.

Но Беби родился и получил имя, которое Джессика шептала, но в своем сердце НЕ ГОВОРИЛА.

Беби родился в больнице, выпиленный из «К-сечения», как и было задумано. Джессику привели повидать мамочку и Беби –. И удивление, когда она увидела их двоих такими-такими ВМЕСТЕ, мамочку такой усталой и счастливой, а Беби, прежде НЕЧТО, безобразное вздутие в мамочкином животике, удивление это было хуже удара электрическим током и оно прожгло Джессику, хотя, когда папочка посадил ее к себе на колено рядом с мамочкиной кроватью, и не оставило следа. «Джесси, милая, погляди-ка, кто это тут? Наша Беби, твоя сестричка –, разве она не красавица? Погляди на ее крохотные пальчики, ее глазки, погляди на ее волосики, они такого же цвета, как твои, разве она не красавица?» И глаза Джессики моргнули только раз или два, и она сумела заговорить пересохшими губами, ответить так, как они хотели, точно в школе, когда учительница задавала вопрос, а ее мысли разлетались осколками, будто разбитое зеркало, но она и виду не подала, у нее была такая сила, ведь взрослым, чтобы они тебя любили, надо говорить только то, что они хотят, чтобы ты им сказала.

Вот так Беби родилась, и все страхи были безосновательны. И Беби с торжеством привезли назад в дом на Проспект-стрит, утопающий в цветах, и там ждала детская, заново перекрашенная и убранная специально для нее. А два месяца спустя Беби в машине отвезли на озеро Святого Облака, потому что мамочка теперь окрепла, а Беби прибавляла в весе, да так, что даже педиатр поражался, и она уже умела фокусировать взгляд, и улыбаться, то есть как бы улыбаться, и в изумлении разевать свой беззубый ротик, услышав свое имя –! –! –! которое без устали твердили взрослые. Потому что все обожали Беби и восторгались, даже когда она пукала. Потому что все удивлялись Беби, и ей надо было только мигнуть, и пустить слюни, и агукнуть, и запищать – вся красная, обложившись внутри своих пеленок, – или в своих работающих от батареек качелях вдруг уснуть, будто загипнотизированная – «разве она не красавица! разве она не прелесть!» И Джессике снова задают вопрос, снова, снова, снова. «Разве ты не счастливица, что у тебя такая сестричка, беби-сестричка?» И Джессика знала, какой нужно дать ответ, и дать его с улыбкой, с быстрой, застенчивой улыбкой и кивком. Потому что все привозили подарки для Беби – туда, куда когда-то они привозили подарки для другой беби. (Но только, как узнала Джессика, услышав разговор мамочки с подругой, подарков для Беби было гораздо больше, чем тогда для Джессики. Мама призналась подруге, что их даже СЛИШКОМ уж много, она чувствует себя виноватой, теперь они состоятельные люди и не должны экономить и во всем себе отказывать, как было, когда родилась Джессика – и вот ТЕПЕРЬ их завалили подарками, почти триста подарков! Ей целый год придется писать благодарности.)

На озере Святого Облака, думала Джессика, все будет по-другому.

На озере Святого Облака Беби уже не будет такой главной.

Но она ошиблась, она сразу же поняла, что ошиблась, и, наверное, не надо было хотеть приехать сюда. Потому что никогда прежде большой старый летний домик не был полон такой СУЕТЫ, такого ШУМА. У Беби иногда болел животик, и она плакала, и плакала, и плакала всю ночь напролет, а некоторые особые комнаты, как, например, солярий на первом этаже, такой красивый, все окна в кружевных решетках, он был отдан Беби, и вскоре начал пахнуть запахом Беби. А иногда верхнюю веранду, откуда можно было смотреть, как среди деревьев порхают чижики, почти ручные птички, и слушать, как они весело щебечут, о чем-то спрашивая, тоже отдавали Беби. Белая плетеная колыбель, семейная реликвия, украшенная белыми и розовыми лентами, продернутыми между прутьями, и кружевным пологом, который иногда опускали, чтобы защитить нежное личико Беби от солнца; пеленальный столик, заваленный одноразовыми подгузниками, одеяльца Беби, пинетки Беби, штанишки Беби, пижамки Беби, нагруднички Беби, кофточки Беби, погремушки Беби, заводные и мягкие игрушки Беби – всюду и везде. Из-за Беби на озеро Святого Облака съезжалось гораздо больше родственников, чем когда-либо прежде, включая троюродных и четвероюродных тетей, дядей и всяких кузенов и кузин, которых Джессика видела в первый раз; и всегда Джессике задавался вопрос: «Разве ты не счастливица, что у тебя такая сестричка? Красивая беби-сестричка?» Этих гостей Джессика боялась даже больше, чем гостей в городе, потому что они вторгались в этот особый дом, дом, который, думала Джессика, останется таким, каким был всегда, до Беби, когда никто и понятия не имел о Беби. Однако и здесь Беби осталась средоточием всего счастья, средоточием всеобщего внимания, будто из круглых голубых глазок Беби лился сияющий свет, который видели все, КРОМЕ ДЖЕССИКИ.

(Или они только притворялись? Взрослые ведь всегда делали вид или прямо говорили неправду, но спросить было нельзя, потому что тогда они бы ЗНАЛИ, что ты ЗНАЕШЬ, и перестали бы тебя любить.)

Вот эту тайну Джессика и хотела открыть чертополошно-серому коту с мехом, легким, как дыхание, но в спокойном невозмутимом взвешивающем взгляде кота она увидела, что кот уже все знает. Он знал больше Джессики, потому что он был старше Джессики и жил здесь у озера Святого Облака еще задолго до ее рождения. Она было подумала, что он – соседский кот, но на самом деле он был дикий кот и совсем ничей: «Я тот, кто я, и никто не знает, как меня зовут». И все-таки вид у него был сытый, потому что он был охотником. Его глаза, золотисто-янтарные, умели видеть в темноте, как не умеют никакие человеческие. Очень красивый – туманный серый мех, чуть подернутый белизной, чистый белый нагрудничек, белые лапы и кончик хвоста тоже белый. Он был длинношерстый, наполовину персидский, и Джессика еще никогда ни у одного кота не видела такого густого и пышного меха. Было видно, какие сильные у него плечи и задние лапы, и, конечно, угадать, что он сейчас сделает, не мог бы никто. Казалось, он вот-вот подойдет к протянутой руке Джессики взять кусочек оставшегося от завтрака бекона и позволит ей ласкать его, как ей хочется, и она звала: «Киса-киса-киса! Ну же, кисонька»… А в следующую секунду он скрылся в кустах за пионовой клумбой, будто его тут и не было вовсе. Легкое шуршание веток ему вслед, и все.

И она грызла зубами ноготь большого пальца до крови, чтобы наказать себя. Ведь она была такой маленькой дурочкой, такой глупой, всеми брошенной дурочкой, что даже чертополошно-серый кот ее презирал.

Папочка уехал в город с понедельника до четверга, и, когда он позвонил поговорить с мамочкой и поагукал с Беби, Джессика убежала и спряталась. Потом мамочка побранила ее: «Где ты была? Папочка хотел с тобой поздороваться», – и Джессика сказала, широко раскрыв глаза от огорчения: «Мамочка, я же все время была здесь!» – и расплакалась.

Чертополошно-серый кот прыгает поймать стрекозу и глотает ее еще в воздухе.

Чертополошно-серый кот прыгает поймать чижика, рвет зубами его перышки, пожирает его на опушке.

Чертополошно-серый кот прыгает с сосновой ветки на перила веранды, идет, задрав хвост, по перилам туда, где Беби спит в своей плетеной колыбели. А где мамочка?

«Я тот, кто я, и никто не знает, как меня зовут».

Джессика проснулась в прохладном, пахнущем соснами мраке в комнате, которую сперва не узнала, проснулась, когда что-то прикоснулось к ее лицу, защекотало губы и ноздри, ее сердце заколотилось от страха – но страха чего? Ведь она не знала, что угрожало высосать у нее дыхание и задушить ее, что это было, кто это был.

И оно скорчилось у нее на груди. Тяжелое, пушисто-теплое. Его спокойные золотисто-светящиеся глаза. Киса? Киса поцелуй? Поцелуй кисоньку, Беби. Но только ОНА НЕ БЫЛА БЕБИ. Только не Беби!

Шел июль, и пунцовые пионы отцвели, и гостей стало меньше. У Беби целый день и целую ночь был жар, и Беби каким-то образом (как? в течение ночи?) поцарапала себя под левым глазом собственным крохотным ноготком, и мамочка очень разволновалась, и ее пришлось силой удерживать, чтобы она не увезла Беби за девяносто миль к доктору, специально лечащему заболевших Беби в Лейк-Плесиде. Папочка целовал мамочку и беби, а мамочку поругал за нервность: «Бога ради, любимая, возьми себя в руки, это пустяк, ты знаешь, что это пустяк, мы ведь один раз уже пережили такое, ведь правда?» И мамочка постаралась сказать спокойно: «Да, но все беби разные, и я теперь другая – я больше влюблена в – , чем когда-либо в Джесси. Господи меня помилуй, мне кажется, это так». И папочка вздохнул и сказал: «Ну, наверное, и я тоже, возможно, дело в том, что теперь мы стали более зрелыми и знаем, какими опасностями полна жизнь, и мы знаем, что не будем жить вечно, как нам казалось, всего десять лет назад мы БЫЛИ МОЛОДЫ». А за несколькими стенами (ночью в летнем домике над озером голоса разносятся куда дальше, чем в городе) Джессика сосала большой палец и слушала, а что не слышала, то ей снилось.

Потому что такова власть ночи, в которой чертополошный кот выслеживает свою добычу: тебе может присниться настоящее, и оно – настоящее, так как приснилось тебе.

Все время, с тех пор как мамочке в первый раз стало нехорошо прошлой зимой и будущая Беби заставляла пухнуть ее животик, Джессика поняла, что существует опасность. Вот почему мамочка ходила так осторожно, и вот почему мамочка перестала пить даже белое вино, которое любила, и вот почему никаким гостям, даже дяде Олби, который был всеобщим любимым другом и заядлым курильщиком, не позволялось курить у них в доме – нигде и нигде. И больше никогда! И еще опасность холодных сквозняков даже летом – Беби была восприимчива к респираторным инфекциям, даже теперь, когда весила уже вдвое больше. И опасностью были те друзья или родственники, которые рвались взять Беби на руки, не умея поддержать ее головку. (Через два с половиной месяца Джессика еще ни разу не держала на руках свою сестричку-беби. Она робела, она боялась. «Нет, спасибо, мамочка», – говорила она тихонько. Даже когда сидела совсем рядом с мамочкой, так что они могли бы все трое обняться в уютный дождливый день перед камином, даже когда мамочка показывала Джесси, куда подсунуть руки. «Нет, спасибо, мамочка».) А если мамочка съедала совсем немножко чего-то неподходящего для Беби, например, латук, Беби после кормления начинала капризничать и дергаться из-за газов, которые всосала с мамочкиным молоком, и плакала всю ночь напролет. И ВСЕ-ТАКИ НИКТО НА БЕБИ НЕ СЕРДИЛСЯ.

И ВСЕ РАССЕРДИЛИСЬ НА ДЖЕССИКУ, когда как-то вечером за ужином Беби в своей плетеной колыбели рядом с мамочкой кряхтела, брыкалась и плакала, а Джессика вдруг выплюнула на тарелку то, что было у нее во рту, зажала уши ладонями и убежала из столовой, а мамочка, и папочка, и гости, приехавшие погостить на конец недели, смотрели ей вслед.

И потом послышался папочкин голос: «Джесси?.. Вернись…» И потом послышался мамочкин голос, такой расстроенный: «Джессика! Это НЕВЕЖЛИВО…» В эту ночь чертополошно-серый кот забрался к ней на подоконник, его глаза сверкали в темноте. Она лежала очень смирно и очень боялась. «Не высасывай мое дыхание! Не надо!» – и после долгой тишины она услышала басистый, хрипло вибрирующий звук, убаюкивающий звук, будто сон. Это мурлыкал чертополошно-серый кот. И потому она поняла, что для нее опасности нет, и она поняла, что уснет. И уснула.

А УТРОМ ПРОСНУЛАСЬ, ПОТОМУ ЧТО МАМОЧКА КРИЧАЛА, КРИЧАЛА И КРИЧАЛА, ГОЛОС ЕЕ БУДТО КАРАБКАЛСЯ ВВЕРХ ПО СТЕНЕ. КРИЧАЛА, но только теперь, проснувшись, Джессика слышала крики соек у себя за окном совсем близко в соснах, где жило много соек, и когда их что-нибудь тревожило, они пронзительно верещали, и быстро ныряли вниз, хлопая крыльями, чтобы защитить себя и своих птенцов.

Чертополошно-серый кот неторопливо бежал позади дома, поставив хвост торчком, задрав голову, зажав в сильных челюстях бьющуюся синюю птицу.

Все это время была одна вещь, про которую Джессика не думала. Никогда. От нее в животе щемило и подпрыгивало, а во рту появлялся вкус ярко-горячей желчи, А ПОТОМУ ОНА ПРО НЕЕ НЕ ДУМАЛА. НИКОГДА.

И она не глядела на мамочкины груди под ее свободными блузками и кофточками. Груди, наполненные теплым молоком, надутые, как воздушные шары. Это называлось КОРМЛЕНИЕМ, но Джессика про это не думала. Это было причиной, почему мамочка не могла отойти от Беби больше чем на час – а вернее, мамочка так любила Беби, что не могла отойти от Беби больше чем на несколько минут. Когда наступало время, когда Беби начинала хныкать и плакать, мамочка просила извинения, а на ее лице появлялись гордость и радость, и она с нежной бережностью уносила Беби в комнату Беби и закрывала за ними дверь. Джессика убегала из дома, терла кулаками крепко зажмуренные глаза – зажмуренные, даже когда она бежала, спотыкаясь, изнывая от стыда. Я ЭТОГО НЕ ДЕЛАЛА. НИКОГДА. Я НЕ БЫЛА БЕБИ. НИКОГДА.

И было еще одно, что узнала Джессика. Она думала, что это была хитрость чертополошно-серого кота, тайная мудрость, переданная ей. Как-то она вдруг поняла, что можно под взглядами свидетелей, даже мамочки, такой зоркой, «смотреть» на Беби широко открытыми глазами и все-таки не «видеть» Беби, где бы Беби ни была – в плетеной колыбели, или в колясочке, или на качелях, или на руках у мамочки, у папочки, – ТАМ БЫЛА ПУСТОТА.

Точно так же можно было спокойно слышать имя Беби – и даже если требовалось произносить его – и все-таки в самой глубине сердце его не признавать.

Тогда она поняла, что Беби скоро уйдет. Ведь когда бабушка заболела и легла в больницу, бабушка, которая была матерью папочки и которая прежде была владелицей летнего домика у озера Святого Облака, Джессика, хотя она любила старушку, начала робеть и стесняться ее, едва почувствовала тот апельсиново-сладкий запах, который поднимался от ссохшегося тела бабушки. И иногда, глядя на бабушку, она сощуривала глаза, и на месте бабушки оказывалась неясная фигура, будто во сне, а потом – пустота. Она была тогда маленькой девочкой, всего четыре годика. Она прошептала мамочке на ушко: «Куда уходит бабушка?», а мамочка велела ей «ш-ш-ш». Просто «ш-ш-ш». Этот вопрос как будто очень расстроил мамочку, а потому Джессика не стала задавать его еще раз, и не задала папочке. Она не знала, то ли ее пугала пустота на месте бабушки, то ли ей надоедало притворяться, будто на больничной кровати кто-то лежит, что-то имеющее отношение к НЕЙ.

Теперь чертополошно-серый кот каждую ночь прыгал к ней на подоконник там, где окно было открыто. Ударом белых лап он прогнул сетку вовнутрь и теперь пролезал в комнату, его янтарные глаза светились в темноте, будто золотые монеты, и его хриплое «мяу» было будто человеческий вопрос, дразнилка – КТО? ТЫ? А басистое вибрирующее мурлыканье у него в горле было похоже на смех, когда он бесшумно вспрыгнул на кровать Джессики и, пока она изумленно смотрела на него, пробежал вперед, чтобы прижать свою морду – теплую и липкую от крови только что убитой и сожранной добычи – к ее лицу! «Я тот, кто я, и никто не знает, как меня зовут». Чертополошно-серый кот придавил ее грудь. Она пыталась сбросить его и не сумела. Она пыталась закричать, нет, она беспомощно смеялась – жесткие усы были такими щекотными. «Мамочка! Папочка!..» Она пыталась вдохнуть, чтобы закричать, но не могла, потому что гигантский кот, прижав морду ей ко рту, высосал ее дыхание.

«Я тот, кто я, никто не знает, как меня зовут, никто не может меня остановить».

Было прохладно-голубое утро в горах. В этот час, семь-двадцать, озеро Святого Облака было прозрачным и пустым – ни парусных яхт, ни купающихся, и девочка была босой, в шортиках и майке у причала, когда они позвали ее из кухонной двери, и сначала она как будто не услышала, потом медленно повернулась и пошла назад в дом, и увидев странное потерянное выражение на ее лице, они ее спросили: может, она плохо себя чувствует? Что-то не так? Ее глаза были прозрачными, перламутрово-голубыми и казались совсем не детскими. Кожа под ними выглядела чуть-чуть вдавленной и синеватой. Мамочка, державшая Беби на сгибе локтя, неуклюже нагнулась откинуть нечесаные волосы Джессики со лба, прохладного на ощупь, воскового. Папочка, который варил кофе, спросил ее, нахмурясь с улыбкой: не снятся ли ей опять плохие сны? – когда она была маленькой, ей снились пугающие сны, и тогда ее укладывали спать с мамочкой и папочкой, между ними, в большой кровати, где ей нечего было бояться. Но она осторожно ответила им, что нет, нет, она хорошо себя чувствует. Она просто рано проснулась, и только. Папочка спросил ее, не потревожил ли ее ночью плач Беби, а она сказала – нет, нет, она никакого плача не слышала, и опять папочка сказал, что если ей снятся плохие сны, она должна им сказать, а она сказала своим серьезным, осторожным голосом: «Если мне снились плохие сны, я их не помню». И она улыбнулась – не папочке и не мамочке, а с быстрым пренебрежением. «Для ЭТОГО я уже совсем большая».

Мамочка сказала: «Кошмары бывают у всех, родная». Мамочка грустно засмеялась и нагнулась поцеловать Джессику в щеку, но Беби уже заворочалась и захныкала, и Джессика отодвинулась. Больше она не поддастся на мамочкины хитрости или на папочкины. Никогда.

Вот как это случилось, когда случилось.

На верхней веранде в шквалах солнечного света среди запаха сосновой хвои и милого быстрого щебета чижиков мамочка разговаривала с подругой, а Беби после кормления уже заснула в ее семейной колыбели с трепещущими на ветру атласными лентами, а Джессика, которая в этот день не находила себе места, перегибалась через перила, глядя в папочкин бинокль на зеркальное озеро – на дальний берег, где то, что невооруженному глазу представлялось светлыми пятнышками, превращалось в крохотные человеческие фигурки, на стаю крякв в заливчике у их берега, на путаницу трав и кусты из пионовой клумбы, где тогда она увидела, как что-то двигалось. Мамочка буркнула: «О черт! Уж эта связь!» – и сказала Джессике, что пойдет договорить внизу – две-три минуты, так не присмотрит ли Джессика за Беби? И Джессика пожала плечами и сказала: «Да, конечно». Мама, которая была босой, в просторном летнем балахоне с глубоким вырезом, от которого Джессика жмурилась, заглянула в колыбель Беби, проверяя, убеждаясь, что Беби ДЕЙСТВИТЕЛЬНО крепко спит, и мамочка побежала вниз, а Джессика снова занялась биноклем, который оттягивал ей руки, и запястья у нее начинали ныть, если только не опереться о перила. Она, как во сне, считала яхты на озере – в ее поле зрения их было пять, – и ей стало нехорошо, потому что теперь было уже после Четвертого Июля, и папочка все время обещал, что приведет в порядок яхточку и покатает ее. В предыдущее лето, и в предпредыдущее, и в предпредпредыдущее папочка к этому времени уже плавал по озеру, хотя, как он говорил, моряк из него получился никудышный, и ему требовалась безупречная погода, а сегодня выдался безупречнейший день – душистый, благоуханный, и ветер дул порывами, но совсем не сильными, – но сегодня папочка был в городе, у себя в офисе, и вернуться должен был только завтра вечером, и Джессика мрачно думала, покусывая нижнюю губу, что теперь, когда есть Беби, мамочка, наверное, с ними не поплывет кататься на весь день, все это изменилось. И никогда не будет прежним. И Джессика видела движение быстро порхающих птиц среди сосновых веток, и неясное что-то серое, как туман, пересекло поле ее зрения – птица? сова? Она старалась найти его среди сосновых веток, таких пугающе увеличенных – каждая веточка, каждая иголка, каждый сучок такие большие и словно всего в дюйме от ее глаз, и тут она вдруг поняла, что слышит странные страшные звуки, булькающие, хрипящие звуки, и ритмичный скрип, и она в изумлении обернулась, и меньше чем в трех шагах позади себя увидела чертополошно-серого кота, скорчившегося в колыбели на крохотной грудке Беби, припав мордой к ротику Беби…

Колыбель покачивалась под тяжестью кота в такт движению его лап, которые будто что-то грубо месили. Джессика прошептала: «Нет!.. Ой нет!..» – и бинокль выпал из ее пальцев. Словно во сне ее руки и ноги отказывались двигаться. Гигантский кот, свирепоглазый, чей туманно-серый мех казался легче пуха молочая, а серый, пышный, с белым кончиком хвост стоял торчком, не обращал на нее никакого внимания и жадно всасывался в ротик младенца, месил и царапал свою маленькую добычу, а Беби судорожно боролась за жизнь – вы бы не поверили, что трехмесячный младенец способен так сопротивляться, отчаянно размахивать крохотными ручками и ножками. Однако чертополошно-серый кот был сильнее, гораздо сильнее, и не отступал от своей цели – ВЫСОСАТЬ ДЫХАНИЕ БЕБИ, ЛИШИТЬ ЕЕ ВОЗДУХА, УДУШИТЬ СВОЕЙ МОРДОЙ.

Очень долго Джессика не могла пошевельнуться – вот, что она скажет, в чем признается потом. А к тому времени, когда она подбежала к колыбели, захлопала в ладоши, чтобы спугнуть кота, Беби перестала бороться, ее личико все еще было красным, но быстро утрачивало краски, становилось похожим на личико восковой куклы, а ее круглые голубые глазки были полны слез, расфокусированными и незряче смотрели за плечо Джессики.

Джессика закричала: «Мамочка!»

Ухватив свою беби-сестричку за хрупкие плечики, чтобы встряхнуть, оживить, Джессика в первый раз по-настоящему дотронулась до своей сестрички-беби, которую так любила, но в беби не осталось жизни – было уже слишком поздно. Плача, крича: «Мамочка! Мамочка! Мамочка!»

Вот так мамочка увидела Джессику – нагнувшуюся над колыбелью, трясущую мертвого младенца будто тряпичную куклу. Бинокль ее отца с разбитыми окулярами валялся на полу веранды у ее ног.

Харви Джейкобс

Харви Джейкобс – автор The Juror, Beautiful Soup и American Goliath – романа, основанного на истории мистификации «Гигант из Кардиффа», который стал финалистом Всемирной премии фэнтези. Его рассказы собраны в сборники The Egg and the Glak and Other Stories и My Rose & My Glove, опубликованный в 2005 г. Последняя книга писателя – роман Side Effects: The Clinical Trials of Simon Apple. Недавно Джейкобс принял от своей внучки Шарлотты в свою семью беспородного кота по имени Пепперминт. Писатель живет и работает в Саг-Харбор на востоке Лонг-Айленда – небо и земля (буквально) по сравнению с жизнью в Гринвич-Виллидж, где он жил до этого много лет.

В этой истории кот делает то, что делают все кошки – а ее хозяйка учится с этим справляться.

Спасибо за это, спасибо за то[31]

Спасибо за это, спасибо за то,

Есть мало столь милых

и добрых котов.

Дарлин Крэнц не была поэтом. Песенка просто возникла у нее в голове, да так там и осталась. И певицей она тоже не была, единственная ее попытка петь в хоре закончилась полным фиаско, но свою кошачью песенку она пела всякий раз, когда Джабел приносил ей подарок. Никто, кроме Джабел, ее не слышал, так что какое песенка могла иметь значение в бесконечном здании бытия?

Большую часть своего времени Дарлин проводила, занимаясь всякими мелочами по дому. Подобное одиночество стало ее убежищем в бурном и полном эмоциональных травм внешнем мире. Ее собственный тихий городок превратился в поле боя. Когда заходило солнце и вставала луна, особое тяготение ночного светила словно поднимало из сточных канав всевозможную грязь. Уже небезопасно выходить после наступления сумерек. Это было одной из причин, почему она завела кошку. Ей нужна была живая душа в этой ее самодостаточной вселенной.

Дарение подарков началось, когда Джабел была еще котенком размером не больше блюдца. Покувыркавшись в траве, она являлась домой с листиком или сучком, а иногда и с жирным червяком или слизняком и все это клала к ногам Дарлин. Дарлин этот жест был понятен. Она всегда поднимала особый шум из-за добычи Джабел, делая вид, что это – чем бы оно ни было – настоящее сокровище, потом ждала, пока Джабел, позабыв о подарке, не скроется из виду, и лишь тогда выбрасывала его в пакет с мусором. Вот тогда-то к ней и пришла кошачья песенка – вскоре после того, как Дарлин выбрала Джабел в зоомагазине, еще до того, как киска получила имя.

Спасибо за это, спасибо за то,

Есть мало столь милых и добрых котов.

Пропев песенку и изображая небывалую радость, Дарлин устраивала Джабел праздник, предлагая подарок в обмен на дар, обычно это было какое-нибудь лакомство или новая игрушка из универмага за углом. Тогда Джабел переворачивалась на спину и просила, чтобы ей почесали брюшко. Дарлин знала, что есть люди, считающие кошек холодными и безразличными, гордыми и высокомерными, неспособными на истинные чувства. Хотелось бы ей, чтобы эти глупые критиканы поглядели в глаза Джабел, когда разыгрывался этот их маленький ритуал.

Джабел быстро росла. Она стала довольно большой кошкой: хороших пропорций, черной как ночь и с белым пятном, которое сидело у нее на макушке будто шапочка. Джабел была самой обычной кошкой, деловым и серьезным потомком подзаборных котов и кошек, не претенденткой на какой-то там титул, но с особой, одной ей присущей красой. И она действительно была милой и доброй кошкой, идеальным животным для Дарлин, которая жила на небольшое наследство, а чтобы сводить концы с концами, обрезала купоны для рекламы в супермаркете и отказывалась от таких искушений, как кабельное телевидение.

Дарлин наблюдала за ужимками Джабел, делая вид, что занята, ожидая, когда кошка потянется и выгнет спину. Она думала, что в эти мгновения Джабел похожа на живой готический собор, великолепную архитектурную дань любящему, но со скверным характером богу. Даже моцион Джабел походил на ритуал подношения.

Спасибо за это, спасибо за то,

Есть мало столь милых и добрых котов.

По мере того как Джабел взрослела, менялись ее дары. Более невинные подарки сменились мышками и даже мелкими птицами. Разумеется, охота – у зверя в крови, а ни в коем случае не признак особой жестокости или злобы. Дарлин принимала дары с мягким порицанием, пытаясь донести до Джабел, что мертвые грызуны и воробьи не самые дорогие ее сердцу трофеи. Но Дарлин неизменно отдавала должное жесту и награждала намерение. Вытирая кровь и перья с озадаченной мордочки кошки, она пела свою кошачью песенку.

От новых сюрпризов Джабел не всегда легко было избавиться. Особенно если учесть, что умная кошка начала следить за Дарлин после того, как приносила свое сокровище, и казалось, могла делать это часами. Даже покатавшись, чтобы ей почесали брюшко, Джабел ложилась и глядела на хозяйку, в то время как сама Дарлин продолжала изображать удовлетворение. Когда Джабел наконец убредала в другую комнату или покидала дом через кошачью дверцу в кухонной двери, чтобы обойти дозором двор, Дарлин укладывала застывший трупик в непрозрачный целлофановый пакет и крепко его завязывала. Во всяком случае, память Джабел с возрастом не улучшилась. Кошка никогда не дулась из-за этих загадочных исчезновений.

Целлофановые пакеты отправлялись в металлический бак, который дважды в неделю опустошал городской мусорщик, собравший в один пакет обычный мусор Дарлин, а в другой то, что шло в переработку: бумагу, пластик, бутылки и консервные банки. Если у мусорщика и были какие жалобы на мешки с крохотными хвостами, крыльями, ногами и клювами, вслух он о них никогда не упоминал. Дарлин оставляла ему на чай, а на Рождество вынесла фруктовый пирог.

Спасибо за это, спасибо за то,

Есть мало столь милых и добрых котов.

После того как Джабел по совету ветеринара стерилизовали, Дарлин оставалось только смотреть, как кошка уныло и ко всему безразлично бродит по дому. На время ее дух и усы обвисли. Дарлин чувствовала, что в этом есть доля и ее вины, но сознавала, что это к лучшему. Ветеринар сказал, что, учитывая прогулки Джабел, Дарлин лишь чудом не стала бабушкой. Котята – товар неходовой. Раздать бы их не удалось, а сама мысль о том, что их усыпят, казалась невыносимой. И у Дарлин был не тот темперамент, чтобы устроить дома кошачью ферму вроде тех женщин, что всегда фигурируют в шутках соседей кошатников. Одной кошки для нее было вполне достаточно.

Но исцеление Джабел было быстрым и полным. Через каких-то пару недель она вновь стала сама собой, но без былой фривольности. Тело ее уплотнилось, мех стал жестче, темнее. И золотые глаза глядели теперь из глубоких глазниц. Она стала намного более серьезной кошкой и еще лучшей компаньонкой для Дарлин.

Джабел стала больше времени проводить в доме. Но когда она выходила на улицу, ее былые пределы – забор, ворота, дорога – растворились, чтобы уступить место дальним горизонтам. Она начала странствовать по всему городу. Эта новая для Джабел география тревожила Дарлин, которая сама ничего большего не желала, кроме как оставаться в крепких стенах собственного дома и сада.

На рынке, в магазинах и в церкви знакомые то и дело упоминали, что видели, как ее кошка бежит по какой-нибудь отдаленной улице, по чужому району, пересекает опасные автомагистрали. Дарлин подумала, не забить ли ей кошачью дверцу, но отказалась от мысли держать Джабел пленницей. Как бы ни беспокоили ее путешествия кошки, она испытывала и определенную гордость, восхищаясь смелостью и любопытством Джабел. Опасность, как знала Дарлин, есть цена свободы.

Даров не было долгие месяцы, никаких жуков, мышей или птиц, даже ни одного сухого листика, которыми Джабел когда-то так любила хрустеть. Дарлин вдруг осознала, что всю осень не пела кошачьей песенки. Но потом заботливая привязанность Джабел вернулась. Дарлин возилась на кухне, когда почувствовала холодок на уровне коленей. Она знала, что это внезапный сквозняк от кошачьей дверцы. И конечно, следом за сквозняком появилась проведшая ночь в городе Джабел. Присев у тапочка Дарлин, кошка потрясла тем, что держала в зубах. Дарлин вздохнула. Она было подумала, что это какой-то мелкий зверек, но быстро сообразила, что перед ней человеческий палец. Впервые в жизни Дарлин ударила свою кошку. Потом тут же подхватила Джабел на руки и принесла ей свои извинения. То, как и почему эта ужасающая дрянь оказалась там, где ее подобрала Джабел, не кошкина вина.

Спасибо за это, спасибо за то,

Есть мало столь милых и добрых котов.

Завернув отрезанный палец в бумажное полотенце, Дарлин положила его в раковину и под взглядом Джабел пошла звонить в полицию. Когда на том конце ответили, она повесила трубку. Она подвергает опасности себя и свою кошку. Кто может знать, что скажут или сделают полицейские? В лучшем случае история окажется в газете и, вероятно, с фотографией. И чего ради? Палец уже безвозвратно потерян. Он слишком уже съежился, чтобы его можно было пришить, тут бессильны даже чудеса современной медицины.

Когда взгляд Джабел отпустил ее, Дарлин нашла чистый черный целлофановый пакет. Но это же не имеет смысла. Мусорный бак может перевернуть ветром. Еноты шастают повсюду. Если мусорщик найдет палец, торчащий из рваного пластикового пакета, Дарлин никак не сможет этого объяснить. Даже если она рассмеется над нелепостью самой мысли о беседе с полицейским, которой может потребовать такая находка.

Завернув палец в алюминиевую фольгу, Дарлин убрала его в морозилку. Ей нужно время, чтобы все обдумать. Джабел она обнаружила растянувшейся на коврике в ванной и долго громким голосом (скорее твердым, чем суровым) читала кошке нотацию. Разумеется, кошка понятия не имела о причинах столь длинной речи хозяйки и перевернулась на спину, чтобы ей почесали брюшко.

Три ночи спустя Джабел принесла домой новый сувенир. Он почти прятался у нее во рту. Кошка потерлась о ногу хозяйки, потом выплюнула ей под ноги чей-то глаз. Целый и неповрежденный глаз лежал на ковре в гостиной. Он как будто уставился на стену, где Дарлин развесила семейные фотографии.

С глазом управиться было сложнее. Он вроде был в порядке, но когда Дарлин ткнула в него салфеткой, из него начало сочиться какое-то желе. Ей пришлось соорудить совок из фольги, которым она переправила глаз в пустую консервную банку из-под редиски, а банку боком запихнуть в холодильник.

Дарлин была настолько расстроена этим глазом, что позабыла спеть Джабел кошачью песенку. Кошка же требовала своего – завывая, прыгала со стула на стол и обратно. Приятно было знать, что Джабел и вправду узнает мотивы и чувствует себя такой обделенной.

Спасибо за это, спасибо за то,

Есть мало столь милых и добрых котов.

Дарлин выглянула в окно на полускрытую туманом луну, магнит, вытягивающий зло из своего логова. Почесывая кошке брюшко, она объясняла ей, что времена настали сложные и что в сложные времена особенно важно держаться правил, хотя бы и самой установленных. Ошметья чужого кошмара, конечно, очень привлекательны, но следует бежать соблазна и оставлять их там, где лежат. Опасность случайного насилия не стоит путать с безделушками или цветами. Джабел зевала.

Дарлин решила не смотреть больше новости по телевизору. Хотя она не совсем верила, что новости оказывают какое-то воздействие на Джабел, но кто скажет, что это не так. В каждом репортаже говорилось о гнили в городе, о стычках, об ужасных несчастных случаях, о зверских преступлениях, об обманах. По совету друзей она установила систему безопасности, которая должна была поднимать тревогу, если взломщик сломает невидимую печать. Ей также пришлось купить большую морозилку, поскольку Джабел продолжала собирать урожай с чужих улиц.

В консервных банках, в упаковках, в бутылках, коробках, бумажных пакетах и в пергаменте хранились у Дарлин части преступника, или жертвы, или того и другого, замороженные в ее собственном холодильнике. У нее были кусочки лица, обрывок скальпа, уши, пальцы ног, сама нога с вытатуированным на ней созвездием, полный набор мужских гениталий и сердце, больше смахивающее на печень. Сколько бы раз она ни пыталась вразумить Джабел, ее попытки терялись в кошачьем порыве угодить, дать что-нибудь от себя в обмен на исходящие от Дарлин любовь и тепло. И заслужить справедливую награду.

Спасибо за это, спасибо за то,

Есть мало столь милых и добрых котов.

Время от времени Дарлин рассматривала свой тайный склад даров – недвижных, безмолвных, окостеневших под действием холода и времени, даров, которым вернули мир, простили, исцелили, превратили в магию, искупили, обратили в ледяной кристалл. Она дала своей коллекции имя – Эррол. Наделила Эррола историей, прошлым, настоящим и, что самое важное, будущим. Она краснела, признаваясь себе в том, что чувствует себя теперь не столь одинокой.

Джабел старела и становилась ленивой, но Дарлин побуждала ее выходить на охоту, дарила лакомства и похвалы и, разумеется, кошачью песенку.

Марта Сукап

Марта Сукап – одна из редких писательниц, кто пишет исключительно короткие повести. Ее работы опубликованы в разнообразных научно-фантастических журналах и антологиях. Марта стала лауреатом премии «Небьюла» за лучшую короткую повесть и номинантом на Всемирную премию фэнтези. Рассказ Over the Long Haul был адаптирован для телеканала «Showtime». Теперь она ждет, когда на ее дом в Сан-Франциско посыплются голливудские денежки. У Марты есть кот, Скарамуш, и с 1980 года он ничего плохого ей не сделал.

В этой повести, как и в «Белой ладье, черной пешке», рассказывается об одержимости, а конкретно в этой истории – о крысах, заклятых врагах кошек.

Как избавиться от крыс[32]

Расскажу вам единственный способ избавиться от крыс.

Мы с мышами жили в сдержанной ненависти или, скорее, в ненавистной сдержанности. Я расставляла мышеловки, а они над ними смеялись. По ночам я слышала, как они шептались, и даже почти разбирала детали их мышиных планов: они обсуждали, как вытащить кусок сыра или арахисовую пасту из-под рокового рычага, который должен был нанести по их шеям смертельный удар. Но вместо удара я слышала лишь смешки за трапезой у мышеловки.

Обозленный, обреченный: мыши обожают стихи и всяческие глупые игры; из-за них у меня из головы не выходят идиотские рифмы. Это вторая причина, по которой я не переношу мышей, хотя и могу с ними сосуществовать. Мыши – это глупцы со своими дурацкими играми. Однако все, на что им можно надеяться – докучливое, мелочное раздражение, потому что я – человек, и я эволюционировала, а они – грызуны и остались на прежнем уровне развития.

А вот на войне с крысами выживает кто-то один – либо ты, либо крыса. И пусть крысы все равно одержат победу, сражаться нужно до последнего.

Я просто обязана их победить.

Сначала я опробовала советы продавцов из хозяйственных магазинов, для которых война – это отличный способ нажиться. Я пробовала крысоловки, наподобие тех, над которыми хихикали мыши, только больше и страшнее. Но крысы тихонько высвобождали приманку, как партизаны, и убегали с поля боя перед носом врага – то есть перед моим носом. Ни движения, ни шум, ни шорох не сопровождали их тихий побег.

Я отравляла приманку, но они с омерзительной крысиной смышленостью избегали яда. Я покупала специальные ловушки, которые, по утверждению продавца, зажмут их пронырливые, мерзкие лапки, и поутру я найду обездвиженного грызуна с пристальным, злобным взглядом. Увы, меня это счастье обошло стороной. Крыса знает разницу между небрежной человеческой щедростью и ложью. Крысы не шутят и не хихикают, как мыши, но где-то среди стен они точно меня высмеивают.

Еще до того, как я обрела достаточно мудрости, чтобы игнорировать мышей, я купила у домохозяйки кота. Она жила на той же улице, что и я, и попросила за него всего пять баксов. Я решила, что терпеть в доме одного чужака гораздо проще, чем десятки пискливых, глупых грызунов. Толстый белый кот с равнодушными голубыми глазами носил какое-то немыслимое имя – то ли Пушок, то ли Пирожок. Я сразу отклонила нелепую кличку, как только глупая женщина представила мне питомца. Затем мне пришлось выслушать рассказ о том, что если бы не аллергия дочери, она бы холила и лелеяла своего толстячка, пока тот бы не состарился и не помер.

Я принесла кота в переноске домой и велела ему зарабатывать на содержание мышиной ловлей. Однако совсем скоро я поняла, что он еще тот паразит. Он просто сидел возле кресла или кровати, глядя на меня так, будто я ему что-то должна.

– Корми себе сам, – настаивала я.

Но он не изъявлял желания. Жирные мыши так и шуршали в стенах, но несчастный звереныш надеялся кормиться за мой счет (как и мыши), да еще и сделать из меня свою прислугу. Его присутствие становилось все более ощутимым, как будто дом перешел к нему во владение. Он часами не сводил с меня глаз. Это было просто невыносимо. В конечном счете я взяла метлу и затолкала дохляка обратно в переноску, чтобы отнести в захудалый лесок подальше от дома.

– Не нужно лицемерить, – говорила я коту, когда он не хотел вылезать из переноски и бежать в лес. – И здесь не важно, человек ты или паразит.

И я ушла, зная, что придется теперь жить с мышами. Но я больше никогда не пущу в дом нахальных эгоистов. Пусть мыши и склонны к браваде, они хотя бы трусливы.

Но вот на крыс я никак не рассчитывала.

Мыши кошачьего набега почти не заметили. Зато крысам быстро удалось их вытеснить. С появлением крыс мышиные смешки прекратились – теперь они знали, кого им бояться.

Чтобы избавиться от крыс, обычных мер, которые я применяла к мышам, недостаточно.

Я купила оружие. Днем я спала, сказавшись больной, но ночами сидела на кухне. Крысы весьма терпеливые создания и могут подождать день-другой, но на пятую ночь одна из них все-таки вышла на тихую охоту возле плиты. Слушая клацанье когтей по линолеуму, я медленно подняла дуло девятимиллиметрового пистолета. Грызун остановился на полпути и злобно на меня посмотрел. Он был размером почти с два моих кулака. Прицелившись в темное неряшливое тело, я нажала курок и оглохла от выстрела. На крысиные останки я посмотрела не сразу, но когда перевела взгляд, кроме дыры в духовке ничего не увидела. Крыса сбежала.

Следующие три ночи они ходили по кухне, как у себя дома. Вставив беруши, я палила при малейшем намеке на грызуна. Невзирая на твердую руку и зоркие глаза, мне не удалось расправиться ни с одной крысой. На третью ночь ко мне пришли двое полицейских. Когда я наконец-то от них отделалась (тот, что поменьше, одарил меня на прощание подозрительным взглядом), оружие пришлось разрядить. Защищая дом от непрошеных гостей, нельзя привлекать внимание стражей порядка. Но я почему-то занималась именно этим.

Крысы, бессовестные жулики, обрадовались своей «победе», хотя в этом и вовсе нет их заслуги. Нет, я просто так не сдамся. Если развязалась война между человеком и грызунами, то одержать победу сможет кто-то один. Я не позволю им вступить в союз с моими собратьями. Я спрятала оружие подальше в чулан.

Я ввернула во все патроны самые яркие лампы, вставила прожекторы в потолочные светильники, а в люстры – лампы накаливания по 150 Ватт. Свет горел круглые сутки. Я купила больше плафонов и ввернула в них лампы по 150 Ватт. Пришлось носить солнечные очки, а спать в черной повязке. Но даже в очках свет ослеплял глаза, а до ванной не получалось доковылять, чтобы при этом не споткнуться. Крысы, не выдержав пытки, разлягутся на полу и будут пищать и биться. Да, за стеновыми панелями темно, но они не смогут сидеть там вечно – голод сделает свое дело. Но и выйти наружу они тоже не смогут.

И все-таки, когда в своем перегретом, ослепляющем доме я пробиралась к шкафчику на кухне, чтобы взять с полки коробку с хлопьями, я находила новые дыры в картонной коробке и внутренней целлофановой упаковке, а возле пшеничных крошек от хлопьев – твердые, темные продукты жизнедеятельности крыс. Своеобразная подпись нахального паразита.

Вот как они это делали? Закрывали глаза-бусины от светоизлучения и ориентировались по памяти? Я хотела выяснить, но в ослепляющем электрическом блеске не могла их выследить. Они снова обратили атаку в свою пользу.

Раз мне не удалось заморить их голодом при помощи света, я решила действовать проще – лишить их пищи. Я убрала с кухни всю еду и питалась пиццей и китайскими блюдами, которые заказывала на дом. Остатки я заворачивала в целлофан, а по ночам отвозила на машине в мусорный контейнер в полумиле от моего дома.

Крысы все равно не отступали. Я слышала их шорохи. Какашки начали появляться посреди комнат, и пока я не научилась смотреть под ноги, я все время на них поскальзывалась. Они нагло гадили рядом с кроватью, в коридоре и на дне ванны.

Кухню я отдраила, не оставив ни подтеков апельсинового сока, ни крошек от тостов. Я часами пылесосила пол. Мой дом превратился в стерильную операционную.

Если не считать следов крыс, разложенных вокруг, словно мины.

В их шуточках не было забавы. В их шуточках таилась смертельно серьезная цель. Они провозгласили себя хозяевами человеческой собственности: им нужно мое полное поражение; они жаждут моего фиаско. Это ясно из следов зубов, оставленных на ножках мебели. На крысином языке эти отметки означали требование капитуляции. Пусть я не встречала ни одной крысы с тех пор, как выпустила пулю, грызуны тщательно и бездушно пытались захватить мой дом. Я не смогла их уничтожить.

Как я могла от них избавиться? Крысы для людей – не добыча, а нахлебники. Еще до появления человека, грызунам приходилось честно конкурировать с сотней других зверей, поэтому они влачили крайне жалкое существование. С появлением людей крысы расслабились. Паразитов породила человеческая цивилизация. Но чтобы омрачить их ленивое, преступное торжество, будет честно разрушить и цивилизацию.

Обдумывая свой план, я сидела на холодной, очень светлой и стерильно чистой кухне, которая до сих пор оставалась игровой площадкой этих существ. Я не замечала видимых следов их присутствия, как и следов присутствия мышей, которые были здесь раньше, но сбежали под натиском крыс и их мускул. Но я их чувствовала. Я знала, что теперь они осмелели и бродят по всем комнатам моего дома, стараясь не попадаться на глаза. Пустая кухня стала их крепостью. Я сидела на кухне со свечой, зажигалкой и утренней прессой за две последние недели в бумажном пакете. Ничего не осталось от аккуратного вида газет: крысы отгрызли часть и сделали где-нибудь гнездо для своих отвратительных лысых розовых крысят.

Я щелкнула зажигалкой, зажгла свечу и поднесла к пакету. Снова отодвинула; снова поднесла ближе. Я выключила свет и вновь поднесла свечу к газетам. Теперь я упивалась видом рыжеющего пламени на оборванном краю. Если я подожгу дом, все они погибнут, поджарятся между стен и превратятся в обуглившиеся трупы. Пожарные зальют их водой, смоют в сточную канаву.

Пламя облизнуло пакет. Я уже чувствовала, как их глазенки внимательно за мной наблюдают. И тогда я поняла, что крысы от огня не погибнут. Они, наверняка, уже бегут с корабля, как всегда делают крысы. Пламя их не опередит. Они будут смотреть на пожар из кустов, а когда пепел остынет, вернутся за трофеями.

Над сморщенной газетой появились желтые языки пламени, и я быстро затоптала огонь. Даже древнейшее и самое смертоносное оружие человека бессильно перед крысами. На бежевом линолеуме, как напоминание об окончательной победе грызунов, осталась черная рябь.

Пока человеческая нога ступает по земле, крыса будет пожинать плоды нашего труда. Чтобы справиться с крысами, придется уничтожить все, что создано людьми. Но это не в моих силах.

Но война есть война. Сдаться – значит капитулировать, капитулировать – значит попасть в рабство.

В воздухе витал химический запах вздыбившегося линолеума. Я уже чувствовала, как крысы подглядывали из-за шкафов и бытовой техники, чтобы выяснить, чем закончился мой поджог. Несомненно, они огорчились, что я не довела дело до конца, ведь в этом случае я бы осталась бездомной или вообще сгорела, а они просто переселились бы в соседский дом. Одним человеком меньше, двумя десятками крыс больше.

Я до сих пор слышу их неугомонную возню. Мне мерещатся их дергающиеся усы. Они все здесь. Они ждут моего очередного безуспешного шага. Их упрямое стремление выжить любой ценой убеждает меня, что животные и правда превосходят нас в жизненных силах. Мне казалось, что я вложила в эту войну все свои силы, но крысиных сил оказалось больше. В этот миг я почти поддалась отчаянию. Я применила все средства, которые способен придумать человеческий ум, но их звериная выносливость одержала верх.

Я уже почти сдалась, как вдруг открылось второе дыхание.

Человеческими силами с ними не справишься. Их звериный мир слишком мал, настойчив и живуч. Мне не достать их из нашего «высокого» мира и не навлечь гибель.

Крыс возможно поймать и уничтожить только в их собственном, животном мире, вот только нет у животных столь ярой ненависти, какую в душе ощущаю я. Людская ненависть может соперничать лишь с ненавистью крыс. Только человеческая ненависть в совокупности с голодом может равняться с ненавистью и голодом крыс. Я бы все отдала, чтобы убить хотя бы одну из них. Во мне растет жажда убийства. Она меня поглощает. И я следую инстинкту.

Чтобы преследовать убегающих крыс, нужно стать меньше в размере. Чтобы настигнуть их за углом, нужно стать ловкой и гибкой. Их нужно слышать и чувствовать. Свое широкое лицо я превратила в охотничье острие, в плотоядный наконечник копья. Я навострила уши, чтобы слышать их прогорклое дыхание. Я расширила зрачки, чтобы темнота не скрыла врага от моего взора. Я согнула ноги, чтобы лучше прыгать. Из пальцев появились когти, из зубов – клыки. Я слышала, как крысы бросились во все стороны. Вот только они опоздали.

Теперь мой черед разрушать.

Кошка вырывается из неудобной одежды, выпутывается из рукавов. Она рвет застежки, куда попала шерсть. Она освобождается и за один грациозный прыжок оказывается за холодильником.

Часами не смолкали странные звуки, доносясь из подвала до самого чердака: шипение, рык, пронзительный писк.

Спустя время власти объявили, что хозяин покинул дом.

Когда его выставили на продажу, и подрядчик покупателя пришел его осмотреть, он заметил, что за свою многолетнюю практику это жилище оказалось самым чистым из всех, если не считать дыры от пули на кухне.

Сара Клеменс

Сара Клеменс, хотя и художница по специальности, также пишет рассказы, в том числе по заказу английского издания Little Death и журнала Asimov’s SF Adventure Magazine. Она живет в Аризоне, куда недавно переехала из Флориды, где у нее была долгая карьера художника судебной медицины, кинокритика и создателя гороскопов для периодики. Художник в стиле фотореализм, она завоевала множество наград за свои иллюстрации, как в жанре фэнтези, так и эротики.

Этот рассказ вдохновлен поездкой в Рим, во время которой, как сказала Клеменс, «коты были повсюду, как и цыгане. Римляне любят своих котов и ежедневно их подкармливают. Это очень независимые кошачьи, которые могут соблаговолить подойти к твоим распростертым рукам, а могут и нет. Развалины древнего Рима принадлежат кошкам».

Все кошки Рима[33]

– Это и есть ад, – задумчиво пробормотала Мелина, потом повернулась и увидела устремленный на нее свирепый взгляд Ренаты.

Устало Мелина попрощалась мысленно с аркой Константина и стала пробираться через полуденную толпу к пожилой женщине, стоявшей, широко расставив отекшие ноги и кисло поджав губы. Позади Ренаты, как обычно, маячил Марио – покуривая и глядя прямо перед собой. С тем же успехом он мог находиться и в Тупело. Стояло лето, и вокруг арки и Колизея, точно мошки, роились туристы. Со съемками здесь Мелина закончила еще несколько недель назад, но все равно не могла оставаться равнодушной к роскошному и внушительному импозантному строению, украшенному барельефами и скульптурами, снятыми с более ранних монументов. Римляне без зазрения совести растаскивали старые постройки для возведения новых, но лишь изредка эти новые выходили столь прекрасными, как арка Константина. Прищурив от слепящего солнца глаза, Мелина подошла к Ренате, которая держала под мышкой и прижимала к себе локтем потрепанную коробку из-под обуви.

– Что ты там рассматривала?

– Ты хочешь спросить, какую именно сцену?

– Только не начинай, – сказал Марио. – Давайте поскорее со всем покончим.

– Возьми прах.

– О’кей, мама.

Отдав сыну обувную коробку, Рената, перед тем как переходить улицу, крепко вцепилась в руку Мелины. Ладонь у нее была мягкая и липкая, а ногти, которыми заканчивались толстые пальцы, напоминали ярко-красные ястребиные когти. Наибольшую ненависть у Мелины всегда вызывало то, что они постоянно подрагивали, словно жили собственной жизнью.

Они вошли под тень Колизея и встали в очередь за группой безвкусно одетых венгров.

– Твой отец любил Рим. – Рената отпустила руку Мелины, чтобы легонько похлопать по жесткому перманенту. – Он был бы счастлив, если б узнал, что его прах покоится здесь.

Они как раз выходили из-под наземной галереи в сам Колизей. Потом поднялись по лестнице на площадку… и вот уже перед ними раскинулись вызывающие благоговение руины. Достаточно постоять мгновение неподвижно, и тени прошлого обретут краски и звуки. Тогда увидишь перед собой арену, оружие, вонзившееся в содрогающиеся тела, почувствуешь жар и медный привкус крови во рту. Колизей словно эхом отдавал насилием. А если быть практичнее, то снимки, какие сделала здесь Мелина, положили начало ее карьере фотографа. Она отсняла их как иллюстрации к своей диссертации по римской архитектуре, а профессор посоветовал ей выставить их в галерее.

– Как вам вот это самое место? – спросила Рената.

Мелина повернулась и увидела, что старуха смотрит вниз за ограждение. Настланный пол арены давно уже обвалился, и по всему огромному пространству обломки подземных стен торчали словно сломанные зубы.

– Сойдет и здесь, – тихо отозвалась она.

– Я хочу побыть пару минут одна, – объявила Рената и перекрестилась.

Мелина и Марио отошли подальше, неспешно прогуливаясь вдоль ограждения.

– Как по-твоему, он размером с Астродром?

Мелина заставила себя сделать глубокий вдох и только потом ответила:

– Колизей вмещал семьдесят тысяч человек. Что, насколько мне известно, намного больше, чем вмещает Астродром.

– М-да. Немаленький. – Марио сделал последнюю затяжку и щелчком отбросил окурок за ограждение. – Твоя мать рассказала о письме, какое оставил Дими?

– Нет.

Мать позвонила ей чуть больше недели назад, чтобы сказать, что ее папа покончил с собой, вскрыв себе вены, и что она унаследовала все его деньги. И пока она, борясь с шоком, слушала, мать добавила: «Милочка, пора бы тебе теперь вернуться. Твой кузен Ник работает в крупном ателье, он хорошо зарабатывает на фотографиях студентов колледжа для ежегодных альбомов класса. Он мог бы подыскать тебе работу у себя, ты могла бы быть со своей семьей…» Мелина привычно отказалась и поспешила попрощаться. А потом сломалась. Но когда сошла первая волна горя, ей захотелось узнать больше. Ей хотелось знать «почему».

– Он знал, что мама суеверна, – продолжал Марио, закуривая новую сигарету, – и поэтому оставил письмо, в котором говорилось, что на нее обрушится ужасное проклятие, если она не развеет его прах в Акрополе. Но она была в такой ярости из-за денег…

– Она не поехала в Афины. Она приехала сюда. – Рената не видела разницы между одним древним местом и другим и потому приехала в Рим, где хотя бы понимала, что говорят на улицах. Мелина слабо улыбнулась. Если бы только Рената знала… В шестнадцатом веке Бенвенуто Челлини якобы проводил здесь спиритический сеанс. Они со священником начертили магический круг и произнесли заклинания, потом якобы появились демоны…

– Я готова, – возвестила Рената.

– О’кей, мама.

Марио поставил коробку из-под обуви на ограждение и закурил еще одну сигарету.

Заглянув вниз, Мелина увидела кота, растянувшегося на пыльных плитах, – этакий царственный рыжий тигр с белой грудью. Кот грелся на солнце, не обращая ни малейшего внимания на толпы, толкущиеся наверху. Вот он потянулся, превратившись сразу в уменьшенную копию льва, какие когда-то сражались здесь, потом поглядел прямо на Мелину, на мгновение задержав ее взгляд. Затем он снова отвернулся и принялся вылизываться.

Рената начала развязывать ленту, которой была перевязана коробка, бормоча себе под нос:

– Come se sato crudele a trattarini in questo modo! Come potresti fare una cosa del genere?[34]

Мелина едва удерживалась от слез. Как только смеет Рената говорить такое об ее отце? Проведи она двадцать лет с Ренатой, она бы тоже вскрыла себе вены.

Коробка упала с балюстрады, когда Рената схватила лежавший в ней полиэтиленовый пакет с пеплом. Кот стремительно вскочил на ноги, когда коробка ударилась о землю, но столь же быстро оправившись, задрал вопросительно хвост и подошел поближе ее понюхать.

– До свидания, Дими, – произнесла Рената с неубедительной дрожью в голосе.

Она опрокинула пакет, и прах каскадом полетел вниз. Мелина в смятении и ужасе смотрела, как крупный песок и пыль рухнули на кота.

– Что там делает этот кот? – взвизгнула Рената.

– Господи, Рената! – заорала в ответ Мелина. – Ты что, его не видела?

Мяукнув, кот метнулся в сторону, стряхивая с себя клубы белой пыли. Он остановился, чтобы полизать лапу, потом снова бросился бежать. Внезапно он застыл как вкопанный и, задрав голову, недобро воззрился на троицу двуногих наверху.

Марио хохотал беззвучно, если не считать, конечно, звуками фырканье, вырывавшееся у него из ноздрей вместе с дымом.

Мелина отвернулась, пытаясь обуздать охвативший ее гнев.

– Чертов кот! – кричала Рената. – Что, если он украдет душу Дими?

– Не начинай, мама.

– Господи, Пречистая Дева и святой Иосиф, что мне теперь делать?

– Кошки не крадут души, мама.

– Может, священник знает.

– Мама, перестань.

– Мелина, нам надо найти священника.

Внезапно она повернулась лицом к ним обоим.

– Он же убил себя, Рената! Священник тут не поможет.

– О Господи Иисусе, помоги мне, – застонала Рената. – Господи Иисусе, помоги.

Они доставили Ренату в отель, где она могла бы предаться заботливым хлопотам Марио и получить пару хайболлов. Мелина сбежала тайком, чтобы поймать автобус до дома. Она почти забыла, насколько выматывало ее общество Ренаты, и дурные воспоминания лишь только усиливали ощущение тоскливой усталости. Димитри Паппас бросил жену и восьмилетнюю дочь ради Ренаты Тесты и ее десятилетнего сына. Муж номер один помер за несколько лет до того, отдал концы, когда готовил Ренате завтрак. Может, мать Мелины и была занудой, но что такого папа нашел в Ренате? Положим, когда-то она была привлекательна, как бывают привлекательны итальянки с тяжелыми веками, но Мелина всегда видела ее насквозь. И помнила, как она ущипнула Мелину за щеку, когда Мелина впервые приехала к ним погостить, и сказала: «Что же, маленькая жирная толстушка!» Рената упивалась детским ожирением Мелины и ее грубоватой и уродливой внешностью. Ее собственный сын Марио был такой красавчик.

Все до единой поверхности в ее доме были затянуты в полиэтилен, за исключением дорогого дивана в гостиной, на котором никому не позволялось сидеть. Еще хуже было переходящее в одержимость желание Ренаты контролировать всех окружающих. Что такое уединение или личная жизнь, ей просто было не понять. Сколько бы раз она ни приезжала к ним погостить, Рената по нескольку раз за ночь рывком распахивала дверь Мелины, чтобы поразглядывать ее в постели, а потом снова с грохотом захлопнуть дверь. Девочке не позволяли запирать за собой дверь ванной, и Рената частенько и туда заявлялась. А Марио жил с этим постоянно. Игрушек у него не было никогда, Рената отказывалась попусту тратить на них деньги. Единственного щенка, какого ему позволили завести, отдали потом в питомник, когда пес вырос слишком большим, а Марио мать сказала, что собаку переехала машина. Его не пустили с классом на экскурсию в Вашингтон, потому что пять дней это слишком долгий срок вдали от мамочки и вообще экскурсии пустая трата денег.

Хотя на долю Мелины выпало немало изысканных пыток, каким подвергают своих безобразных сверстников дети, общество Марио вызывало у нее особый ужас. Не имея возможности распоряжаться собственной жизнью, он превратил Мелину в особое свое хобби. Когда их отправляли играть во двор, он валил ее на землю, плевал в нее, пинал ногами и грубо и неуклюже хватал за грудь и пах. В конце концов, когда ей было двенадцать, Мелина набралась смелости рассказать об этом отцу, и тот пошел к Ренате, которая кричала на него два часа без передышки.

– Единственное, что я могу сделать, чтобы тебя защитить, – сказал он потом, глядя себе на руки, – это отправить тебя домой к матери.

Стыд, какой она испытала при этом, был горше всего, и несколько лет она не виделась с отцом, поскольку не могла смириться с его слабостью. Изо всех чувств, какие она испытала, услышав о том, что он мертв, а их было немало, гнев стал наибольшей неожиданностью. Ей хотелось вернуться назад во времени, встряхнуть его, сказать ему, чтобы он дал оплеуху Ренате, ушел от нее – сделал хоть что-нибудь. Думая об этом, она до боли стискивала кулаки.

В семнадцать лет складки детского жира пропали, и из них возникло прекрасное лицо – с чистотой греческих линий и выразительными темными глазами. И точно так же в одночасье Мелина превратилась в совсем иного человека, человека, с которым обращались как с личностью. В колледж она поначалу пошла, чтобы сбежать от своей семьи, которая распланировала всю ее жизнь наперед, поскольку у девочки «избыточный вес» и ей никогда не найти себе мужа. Теперь будущее представлялось восхитительным приключением, и школа была лишь первым шагом к нему. Рената была поражена, когда Мелина явилась к ним, перед тем как уехать из города в колледж. Марио становился невзрачным и стремительно набирал вес; и в выражении его лица появилось то же пораженчество, какое Мелина видела в глазах своего отца. Но если папа казался печальным и сдержанным, то Марио был неразговорчив и напряжен. В первый же раз, когда они остались одни, он загнал ее в угол, зажав, как делал это в былые годы.

– Помнишь, как я это делал? – ухмыльнулся он, хватая ее за грудь.

Она вывернулась и по чистой случайности врезала ему локтем в солнечное сплетение. Когда он, скрючившись, рухнул на колени, она испытала прилив радости.

– Никогда меня больше не трогай. Никогда. Господи, меня от тебя тошнит.

Как раз в тот момент вошел папа, которому хватило одного взгляда, чтобы понять, что тут произошло, и лицо которого скривилось от боли. Мелина верно поняла этот взгляд и тоже испытала боль, вспомнив тот день, когда ей было двенадцать, а он был бессилен, не меньшую боль доставило ей сознание того, что сейчас он бессилен, сколь был и тогда.

Войдя в автобус, Мелина села рядом со старой римлянкой в черном, серебряные волосы женщины были собраны в узел, в точности такой же, как у самой Мелины. Улицы проплывали за окном, и из глаз Мелины потекли вдруг безмолвные и непрошеные слезы, а Мелина все смотрела перед собой – ее захлестнула волна воспоминаний. Старая римлянка похлопала ее по колену, и Мелина подвинулась, чтобы дать ей пройти. Когда автобус внезапно остановился, старой женщине пришлось опереться о плечо девушки, и вдруг она доброжелательно сказала: «Sei tpoppo belle a giovane per avere lacrime negli occhi».[35]

Мелина смотрела, как незнакомка выходит из автобуса, и узел, стягивавший ей грудь, словно немного распустился. Что, если кот и вправду украл душу ее отца, его animus, как сказали бы римляне? Димитри Паппасу ничего бы так не хотелось, как бродить по Колизею в обличье кота, дремать на солнышке и видеть сны о боях на арене… Прекрасный Рим с его узкими улочками терракотовых тонов, с пышностью барокко и древними руинами. С его добрыми, теплыми людьми. До свидания, папа.

В тот вечер она ужинала вдвоем с Марио. Рената отдыхала у себя в номере, вероятно, постанывая по-итальянски.

– И надолго ты тут? – спросил Марио.

– Почти до конца лета. Осенью у меня выставка в Нью-Йорке, для нее я как раз и снимаю.

– Фотографии всяческих кошек?

– Да. Потом выйдет книга.

– Почему?

– Многие любят кошек, Марио.

– И сколько ты на этом заработаешь?

– О деньгах я не разговариваю.

Некоторое время они ели молча, потом он заговорил опять:

– Она завтра весь день будет отдыхать, так что я все-таки смогу пойти с тобой посмотреть город.

В момент слабости она пообещала ему показать достопримечательности. В аэропорту он выглядел вполне безобидным.

– Не забудь, у меня ланч с приятельницей из американского посольства. Час-другой тебе самому придется о себе позаботиться.

– Нет проблем.

Нет проблем, ну да как же. Он, пожалуй, так и будет стоять все это время у ворот посольства и ждать ее. Он привык к тому, что обо всем за него заботятся женщины. При матери Марио много и часто улыбался, словно говоря: «Да ладно тебе, мама». Но вдали от нее глаза у него стекленели, и губы поджимались в плотную линию, даже не подрагивали, будто каменные. Ему было около тридцати, и он решительно не знал, как себя вести с людьми своего возраста, особенно с тех пор, как его бросила Келли, его жена на короткий срок. Хорошенькая прямолинейная Келли, которая увидела в Марио что-то хорошее и вытащила это на свет божий. Рената, наверное, с ума сходила, глядя на то, как она теряет контроль над своим мальчиком, да еще что ушел он к женщине, которая видит ее насквозь и совершенно ее игнорирует. Мелина всегда спрашивала себя, почему Марио и Келли расстались. Какой бы ни была причина, он опустился. Неровно подстриженные волосы, дешевая одежда; все в Марио было немного… не так, не на месте.

В одном из последних писем ее мать писала о Марио, что «все у него отлично. Он оказался таким милым мальчиком, живет теперь после развода со своей мамой». Годы, какие Мелина держалась подальше от семьи, определенно позволили ей увидеть свою родню в истинном свете и укрепили ее решимость не обращать внимания на мольбы матери вернуться жить в родные места. Признание ее таланта дало ей целый новый мир. У нее появились друзья, которые никогда не затягивали мебель в полиэтилен и не держали в прихожих пластмассовые алтари. Это были люди, которые ценили книги и умели разговаривать осмысленно и на интересные темы.

На следующее утро они начали с окрестностей посольства на виа дель Квиринале, с церкви Святого Андрея, небольшой жемчужины барокко, возведенной по проекту Бернини. Овальная церковь рассказывала историю мученичества святого Андрея и его вознесения на небеса, и все линии архитектуры уводили взгляд к скульптуре святого, окруженного путти, гирляндами и символами рыбной ловли: сетями, веслами, раковинами, водорослями…

– Ты все это в колледже узнала? – поинтересовался Марио, когда они вышли на улицу. На ступенях церкви Святого Андрея о ноги Мелины потерлась кошка, и Мелина наклонилась погладить ее по спинке.

– По большей части. Еще пара кварталов, и мы выйдем на пьяцца Фонтана. Фонтаны там на каждом из четырех углов, и с каждого перекрестка перед тобой открывается новый вид.

Папа не жалел денег на ее образование в области истории древнего мира, в том числе и на несколько лет аспирантуры в Риме. С обеих сторон семьи она была единственной, кто получил образование в колледже, и, приезжая к ним погостить, глядя на их дешево обставленные дома и то, как они часами смотрят телевизор, Мелина чувствовала себя инопланетянкой. Немало усилий она приложила к тому, чтобы уговорить свою мать приехать в Рим в надежде, что мама хотя бы попытается понять новую жизнь дочери. Но мама все отказывалась – из страха перед любым местом вдали от дома.

Марио шел за ней по пятам, выворачивая шею посмотреть туда, куда указывала Мелина, глядя сквозь каждую статую, каждый дом. Ей никогда не встречался человек, настолько нелюбопытный. Лишь во время недолгого своего брака он проявлял какие-то признаки жизни.

– Мы подходим к фонтану дель Триттоне, также по проекту Бернини, – говорила Мелина. – Он стоит на большой площади, пьяцце Барберини, и тебе, возможно, стоит съесть в каком-нибудь из здешних кафе ланч, пока я пойду повидаюсь с Хизер.

Мимо них вальяжным шагом проследовали две кошки – судя по худобе и уверенному виду, бездомные обитатели римских улиц.

– Надо же, сколько кошек в этом городе, – пробормотал Марио.

Мелина, сама того не заметив, снова впала в лекторский тон:

– I Gatti di Roma. Они здесь не меньшая достопримечательность, чем все остальное. Римляне привезли их из Египта, а отсюда в Британию. Живут они в основном в охраняемых правительством развалинах, таких как, к примеру, Форум и Колизей, и римляне их кормят.

С наветренной стороны фонтана, там, где его не могли достать брызги воды из раковины Тритона, сидело черно-белое пушистое создание.

– И где же посольство?

Мелина указала куда-то позади кошки.

– В паре шагов отсюда по вон той улице, виа Венето. Это в их здании снимали сцены из «La Dolche Vita».[36]

Марио посмотрел на нее пустым взглядом.

– Не важно.

Мелина не удержалась и поглядела на часы.

– Успеем еще что-нибудь посмотреть, пока ты не пойдешь на свой ланч?

– Ну, есть еще Фонтан делле Али, фонтан пчел… – Она умолкла.

– И?

– Я почти забыла. Санта Мария делла Консеционе.

Вид у Марио стал умученный.

– Еще одна церковь?

– Другой такой ты нигде не найдешь.

Пожав плечами, он потащился за ней через пьяццу, и тут из толпы выбежала пухленькая девочка с жалобным выражением на кругленьком личике. В руке у нее был зажат журнал. Она подбежала прямо к Марио, выплевывая слова со скоростью пулеметной очереди. От кожи до сальных русых волос все в ней было необычайно потрепанным и линялым. Одежда ее представляла собой смесь всевозможных разностильных обносок, украшенных неаккуратными заплатками.

– Это цыганка, – объяснила Мелина. – Не обращай на нее внимания, и она от тебя отстанет.

Девочка схватила Марио за штанину, потянула на себя ткань.

– Родители научили ее просить милостыню. Обычно они работают группами: один отвлекает, а другой тем временем обчищает тебе карманы. Она просто пытается продать тебе недельной давности журнал.

Мелина пошла вперед, а Марио оттолкнул девочку, лицо его перекосилось от отвращения. Цыганка попятилась, жалобное выражение исчезло: она выискивала новую жертву.

Мелину Марио нагнал на тротуаре виа Венето, и та указала ему высящееся на холме внушительное Палаццо Маргеритта, в котором расположилось американское посольство.

– Встретимся у ворот, возле будки охраны. Идет?

– Ага. Эта девчонка – самое отвратительное, что я когда-либо видел.

– Все здесь их ненавидят. Они нищие и карманники, но от серьезной преступности они держатся подальше. Мои европейские друзья считают, что я не в своем уме, но мне просто их жаль.

– Блевать от нее хочется.

Мелина подавила готовый сорваться у нее с губ ответ. Они как раз поднимались по ступеням серой, ничем не примечательной с виду церкви. Внутри в маленьком вестибюле монах указал им на ящик для пожертвований и табличку, которая гласила: «ФОТОГРАФИРОВАТЬ ЗАПРЕЩЕНО».

– А что тут такого? – поинтересовался Марио.

– Сам увидишь.

Она затолкала несколько банкнот в ящик и повела его вниз по лестнице в склепы капуцинов.

– Здесь покоятся более четырех тысяч монахов.

Монахи уложили кости своих усопших собратьев так, чтобы они украшали четыре тесные часовни. Потемневшие от времени черепа штабелями поднимались вдоль стен и складывались в арки. Побеленные потолки были украшены ржаво-коричневыми ребрами и позвоночниками, складывающимися в жутковатый и фантастический переплетающийся узор. Бедренные кости и лопатки стали основой огромной висячей люстры, часов и алтаря, возле которого сгорбился скелет в рясе капуцина, зажатый с обеих сторон стенами костей.

– Срань господня, – пробормотал несколько минут спустя Марио.

Впервые придя сюда, Мелина была почему-то убеждена, что почувствует запах, наверное, вонь разложения. Но, разумеется, запаха здесь не было никакого, разве что, быть может, затхлость от земляных полов. Кости были слишком старыми, чтобы пахнуть.

– Потрясно! – воскликнул он. – Они что, вываривали всех, кто давал дуба?

Мелина пожала плечами. Она никогда подолгу не размышляла над этим: это было как вмешиваться в жизнь братьев.

– Мне пора идти, Марио. Если захочешь купить открытки, их продают в киоске, там, где стоит монах.

– Чтобы мама их нашла?

В его словах был смысл. Рената обшаривала все вещи Марио.

– Наслаждайся.

На том она поспешила оставить его.

Он смотрел ей вслед: стройная и элегантная женщина, а вовсе не толстый и безобразный ребенок, которого он когда-то терроризировал. Мама ненавидела Мелину за то, что она образованна, и за то, что она их презирает, и она едва с ума не сошла, когда узнала, что все свои деньги Дими оставил Мелине. Старик никогда не мог противостоять маме, пока был жив, но что, черт побери, он ей устроил, когда помер! Марио было плевать. Он думал о том, как хорошо было бы распустить тугой узел длинных черных волос Мелины и схватить ее так, чтобы она не могла вырваться, как в прошлый раз. Он с тех пор много думал об этом, и поездка в Рим была случаем крайне благоприятным, что заставляло его чувствовать себя… сильным, готовым. Долгое время он глядел на множество уложенных рядами костей. Думал о всех тех смертях, что стоят за ними. Потом он вышел на улицу и по виа Венето спустился к фонтану, ничем не отличавшемуся от всех остальных. Жирная цыганочка была все еще здесь, надоедала прохожим своим визгливым голосом и своими журналами. Он без труда представил себе, что о ней скажет мама, как она станет ныть без конца и, вероятно, будет сравнивать ее с его бывшей женой Келли. Тут внутри него треснула какая-то скорлупа, и густая кислота из нее потекла вниз по его хребту, в легкие, от чего каждый его вдох стал горячечно-затрудненным. Цыганка была толстой, такой, какой была когда-то Мелина до того, как она пренебрегла им. Толстой, как мама.

– Что у тебя тут? – спросил он.

Цыганка подбежала, лопоча что-то по-итальянски. Побренчав мелочью в кармане, он улыбнулся. И получил в ответ столь же пустую, как и его собственная, улыбку.

Теперь дыхание его чуть участилось, и, повернувшись спиной к цыганке, он опять побренчал мелочью. Даже не оборачиваясь, он знал, что она семенит за ним, как собачонка. Вверх по улице и в подъезд чьего-то дома. В глубь тени.

Тут она помялась, без сомнения, зная, какая ей тут может грозить опасность. В порыве вдохновения он вытащил купюру в пятьдесят тысяч лир, жестами показывая ей, что за деньги она должна поднять юбку и показать, что у нее там под ней. Девочка быстро подняла грязный подол, потом дернула его вниз, причем изо рта у нее выскользнул облизать губы жирный язычок. И тут она потянулась за деньгами. Схватив ее за основание шеи, он рывком прижал к себе вонючее тельце и обеими руками сжал ей горло – цыганка корчилась и извивалась. Жизнь утекает из человека так легко. Но он подержал еще немного – так, для уверенности. Язык вывалился у нее изо рта, и на пальцы ему упала тонкая ниточка слюны. Отдернув руку, он толкнул тело на пол в алькове, отер мокроту о цыганкину блузку и поискал среди теней пятидесятитысячную банкноту.

На банкноте сидел кот. Зверь уставился на него ярчайшими желтыми глазами, зрачки – точно два черных провала. Он замахнулся ударить его ногой, но кот лишь отошел на пару шагов, прижав уши и оставляя следы белой пыли. Схватив свои деньги, Марио, прежде чем уйти, оглянулся на дверной проем: теперь, встопорщив усы и яростно размахивая хвостами, там сидели уже три кошки.

Он ждал ее у ворот.

– Ты чего-нибудь поел? – спросила она.

Вид у Марио был какой-то чудной: с расслабленного, словно обвисшего лица глядели неожиданно живые глаза, и смотрел он прямо на нее.

– Не. Я… я просто побродил здесь вокруг.

Решив не допытываться, что имел он в виду этим неопределенным ответом, она купила ему сандвич.

– Завтра я поеду в Ватикан. На виа де ла Конкорде полно всяких магазинов, я там крест куплю по сходной цене.

Рената приложила ко рту салфетку, размазав этим по губам соус к спагетти. Одета она была в выходное платье, домашнее творение из белого и синего полиэстера, которое туго обтягивало живот и грудь. Ее пластмассовые бусы и клипсы были почти в тон платья. Узловатым пальцем она поправила на носу очки, потом глянула в сторону уборной, куда ушел Марио. Ели они в tavola calda, где шведский стол был дешев и не надо было давать на чай официанту.

– Вы двое куда-нибудь завтра пойдете? – спросила Рената.

– Утром.

Рената заискивающе улыбнулась, что вызвало у Мелины приступ легкой тошноты.

– Он хочет побольше времени провести с тобой, милочка. Знаешь ли, он никогда не любил эту Келли.

– Да? А я думала, они прекрасная пара. Марио казался таким счастливым.

– Хорошие девушки не служат в армии и не отправляются в арабские страны на какую-то безбожную войну, они знают, что их место подле мужа. – Рената сделала паузу, чтобы с хлюпаньем втянуть в себя вино. – Она, знаешь ли, ему писала, но я-то – дома, когда приносят почту, и я все письма спрятала. – Она тяжеловесно усиленно подмигнула. – Он думал, она ему не писала.

Мелину начинало подташнивать всерьез.

– О Боже.

– Он наорал на нее, когда она вернулась, а она сказала, что писала и что я, наверное, спрятала письма. А Марио, он стал на мою сторону, хороший мальчик, так что она ушла.

– Марио знает, что ты сделала?

– Он узнал. Но к тому времени я ему уже показала, что она за штучка. Тебе этого не понять, у тебя никогда не было ребенка, дорогая. Он был внутри меня, плоть от моей плоти, и никто не сможет любить его, как я.

В пораженном молчании Мелина смотрела, как к их столу подходит Марио. Этим вечером он казался до странности оживленным.

– Никакого десерта? Ну да ладно, а я хочу чего-нибудь сладкого. Погодите, сейчас достану деньги…

Он рылся в карманах, пока не извлек наконец мятую пятидесятитысячную купюру, всю в белой крупной пыли.

– Сколько же я набрал сегодня пыли, – раздумчиво сказал он. – Забавно, как римская пыль напоминает пепел, правда, мам?

* * *

На следующее утро Мелина повезла его в Остия Антика. При этом у нее было такое ощущение, что, спроси она его мнения, он бы попросту вернулся в склепы капуцинов. Они ехали сперва в подземке, потом пересели на поезд, Марио изумленно уставился в окно на проносящиеся мимо дешевые многоэтажки.

– Ух ты! А это что?

Она выглянула как раз вовремя, чтобы увидеть приютившиеся под эстакадой трассы облупленных трейлеров, в большинстве своем лишенных колес. Отвратительный и нищенский лагерь, заваленный мусором.

Марио выворачивал шею, пока деревья не скрыли лагерь из виду.

– Они там живут как животные.

Поезд затормозил у станции, и она заметила, как Марио внимательно поглядел на вывеску на перроне. Отсюда до Остии Антики, портового города, поднятого археологами из ила и тины Тибра, было уже недалеко. Они бродили по древним улицам, заглядывали в обваливающиеся здания, восхищались мозаиками и выглаженными ветром и временем скульптурами. Остия дремала под тихими шагами любопытных гостей, и впервые за несколько дней Мелина начала расслабляться. Таща за собой Марио, она указывала на бараки пожарных и храмы. В театре, который перестроил Септимий Север, они отдохнули, сидя на каменных ступенях и глядя, как на фоне солнца проплывают серые облака.

Вспорхнул и пропал прохладный ветерок, Мелина подняла глаза и увидела, что несколькими ступенями выше сидит царственного вида кот, очень похожий на того, которого они видели в Колизее. Нет, в точности такого же. Кот поглядел на нее трогательно и нежно, потом спрыгнул вниз, чтобы потереться о ее ноги. Мелина вежливо протянула руку, и он потерся мордой о ее пальцы, а его мурлыканье переросло в настоящий рокот.

– Как ты попал сюда из центра города? – вслух удивилась она.

Кот блаженно прикрыл глаза, охраняя свои тайны. Потом он снова глянул на нее, и Мелина почувствовала, как что-то начинает шевелиться в ее душе. Узнавание…

– Кошки, – раздался голос Марио, развалившегося несколькими ступенями ниже. – Меня уже от них тошнит.

Увидев Марио, кот подобрался, зрачки его расширились, так что глаза стали совершенно черными. Уши прижались к голове, а рокочущее мурлыканье переросло в низкое грохочущее урчание, словно из пасти льва. Потом он пронесся мимо Марио и исчез среди камней.

Вскоре после этого ушли и Мелина с Марио, и куда бы Мелина ни посмотрела, повсюду были кошки, и этих кошек было больше, чем ей когда-либо случалось видеть, даже здесь, в Остии. И все они наблюдали за Марио. Из-под каждой каменной скамьи они провожали его огромными глазами, напрягши гибкие тела и постукивая по земле хвостами. Из осыпающихся оконных и дверных проемов взирали они на него, прижав к головам уши. Они высматривали его из дыр и расщелин, пока он не втянул голову в плечи и не прибавил шагу, торопя их покинуть Остию Антику.

Из спальни в отеле Марио вышел весь в поту.

– Мама, почему ты выключила кондиционер? Я проснулся из-за жары.

Опершись о подлокотники, она тяжело поднялась с кресла и повернула переключатель.

– Теперь он включен.

Она села на место, сложила на пухлых коленях ручки и опять вперилась в итальянскую «мыльную оперу» по телевизору. Так она могла сидеть часами, на разу даже не пошевелившись.

– Если б ты знал итальянский, мог бы смотреть вместе со мной, – сказала она, на минуту отрывая взгляд от экрана.

– Ты сама знаешь, что я ни слова по-итальянски не понимаю, мама.

Когда он был ребенком, она хвалилась, что он говорит только по-английски.

– Мелина говорит на итальянском и на греческом.

– Повезло ей. Пойду погуляю.

– Но уже почти совсем темно! Куда ты пойдешь?

– Я уже большой мальчик, мама. И в Риме намного безопаснее, чем в Майями. Мелина так сказала.

– Эта Мелина ничегошеньки не знает. Ты никуда не пойдешь.

– Увидимся, когда вернусь.

– Не оставляй меня одну! Ты не знаешь, что может случиться с женщиной, если мужчина застанет ее одну.

Он улыбнулся обычной своей «да ладно, мама» улыбкой.

– Марио! Я хочу, чтобы ты был здесь! Что, если со мной случится приступ? Господи Иисусе, помоги мне, если мой сын уйдет и со мной что случится.

– Заткнись, мама.

– Ты что, болен, что так со мной разговариваешь? Весь вечер с тобой что-то странное творится. Как будто ты счастлив.

– Я счастлив, мама. Здесь я могу делать то, чего никогда не делал дома.

И на том он ушел. Она кричала ему вслед, призывала Марию Божью Матерь, потом принялась проклинать его, когда он закрыл за собой дверь и направился к лифту.

Ее упреки не имели ровным счетом никакого значения, как не имел его дождь, обрушившийся ему на плечи на улице. В подземке он сидел в освещенном резким неоном вагоне и оглядывал усталые и пустые лица пассажиров, пытаясь сохранять при этом спокойствие, ничем среди них не выделяться. Он вышел на остановке у цыганского лагеря. Боли особой не было, но то, как он разделался с маленькой цыганочкой, заставляло его чувствовать себя так хорошо, словно он обрел магическую силу. Достаточно силы, чтобы перечить маме.

Тьма кругом хоть глаз выколи, и в этой темноте он побрел прочь от станции и в конечном итоге вышел на дорогу, вдоль которой выстроились обветшалые заборы и крохотные домишки и мелькали среди теней кошки. Моросил мелкий дождь. На вершинах холмов вокруг города полыхали молнии, и из далекого далека накатывал гром.

Под уличным фонарем, чей свет превращал дождь в серебряные иглы, стояла девчонка. Еще одна цыганка в такой же случайной мешанине одежек, в какую одета была первая, – когда-то стильные, но давно позабывшие о моде вещи, залатанные и украшенные кусочками ярких тряпок и ленточек. Впрочем, как всякий тинейджер, она бросила вызов даже цыганской традиции: наряд дополняли припанкованная прическа и пирсинг в носу и ушах. И макияжа на ней было слишком уж много. Он предложил ей сигарету и даже дал прикурить, когда она выхватила одну из пачки.

– Говоришь по-английски? – спросил он, даже не ожидая услышать ответ.

– Немного, – отозвалась она. – Ты американец, а?

– Да, – невыразительно бросил он.

Девчонка как голодная затянулась сигаретой, потом поглядела на него.

– Немного американских сигарет. Денег много.

Вынув из кармана пачку, он отдал ее ей, сам поражаясь собственному спокойствию.

– Сколько за тебя?

– Ну ладно, – с улыбкой она побренчала ожерельями. – Немного.

Он достал из кармана крупную купюру. Выразительно вздернув бровь, она схватила купюру и указала куда-то в кусты. С веток на него летели капли, пока она не затащила его за собой под убогий навес. На полу здесь валялся старый спальный мешок, на который они и легли: ее тело прижалось к его, а руки сжимали все растущую эрекцию. Подняв взгляд, он увидел пару переливчатых желтых глаз, уставившихся на него из эбонитово-черных теней под промокшим кустом. Послышалось шипение, и глаза погасли. Он вдохнул влажный земляной запах пола, услышал, что дождь снова пошел сильнее. А потом его руки легли на теплое горло, отталкивая мешающиеся нелепые бусы, лаская кожу девчонки. Он перекатился на нее и сжал крепче. Она затрепыхалась, но он был гораздо тяжелее, и руки у него были сильные. Совсем просто: надо только держаться и сильнее сжимать пальцы, так чтобы ногти входили в кожу, пока она не перестанет наконец содрогаться. Разжав руки, он задумчиво оглядел ее, потом полез ей в карман, чтобы забрать свои сигареты и деньги. Восхитительное ощущение. Какой она была беспомощной. И он задрал ее юбку, решив наконец, чего он хочет теперь.

«Come se sato crudele a trattarini in guesto modo!» Слова Ренаты не выходили у Мелины из головы. «Как жестоко ты обошелся со мной!»

За окном стояло ясное утро, воздух был прозрачен и чист, и камни в тени сочились влагой. Дождь и гроза отбушевали еще до рассвета, и Рим казался отмытым и безмятежно чистым. У себя в темной комнате Мелина полистала дюжину фотоснимков, на деле их даже не видя. Потом, разозлившись на себя саму, силой заставила себя вернуться к оттискам и отпечаткам. Ей удалось сделать с десяток великолепных снимков кошек, уютно примостившихся на поваленных колоннах Форума, лениво гуляющих по термам Каракаллы.

«Come se sato crudele…»

Что-то в том, как произнесла Рената эти слова, отдавало злобой много большей, чем обычная ее мелочность.

Со вздохом Мелина отложила и снимки, и грим-карандаш. Что подтолкнуло папу к последней черте? Что заставило его перерезать себе вены? Ведь, наверное, было же что-то, что стало последней каплей. Ренату об этом не спросишь, но, возможно, Марио знает. Неохотно Мелина взялась за телефон.

– Привет, Мелина. Мама уехала в Ватикан на мессу.

– М-да… Я просто хотела узнать, не надоело ли тебе еще смотреть достопримечательности. Завтра ведь вы уезжаете.

– Э… – В трубке раздался шорох сминаемой ткани, и Мелина поняла, что она его разбудила. – Конечно. Если ты пойдешь со мной.

– Ты говорил, что хочешь посмотреть Форум.

– Все эти камни возле Колизея?

– А… да. Но, Марио, можно это сделать так, чтобы твоя мать не узнала? Мне нужно спросить тебя кое о чем. – От одной только мысли, что он может решить, что она интересуется им самим, Мелина поморщилась.

– Нет проблем. После мессы она пойдет к подруге. Они, наверное, весь день станут трепать языками по-итальянски.

– О’кей. Тогда увидимся через час?

– Звучит неплохо. – Он повесил трубку, не попрощавшись.

К Форуму они вышли после полудня.

– Немного же тут осталось, – только и сказал он, когда они, спустившись по ступеням к Форуму, бродили среди обломков.

Мелина показала ему арку Септимия Севера, и где какие стояли храмы, и руины грандиозной базилики Максентия, и наконец капитулировала в своих безнадежных попытках заинтересовать Марио хоть чем-либо. Сидя на ступенях неподалеку от храма Весты, она устало уставилась на сорняки, а Марио закурил сигарету из мятой пачки.

– Так в чем дело? – спросил он.

– Я знаю, что папа… вскрыл себе вены, я знаю, что получила его деньги, но, похоже, что-то я все же пропустила.

Он фыркнул, явно забавляясь тем, какой оборот принял их разговор.

– Он… он, знаешь ли, такую грязь развел. Заляпал кровью всю ванную, все ковры, весь чертов диван, над которым она так трясется. Тот, на который она не позволяла тебе садиться. Господи, кровищи в ванной натекло столько, что ей придется менять всю побелку.

Мелина с трудом сдержала слезы, и рука ее медленно опустилась и легла на что-то мягкое – на спину кота. Оцепенев от печали, она тихо гладила гладкую спину, а кот глядел на нее знакомыми-презнакомыми глазами. Глаза как у папы. Тигр с белой грудью.

– Выходит, это и все? – наконец пробормотала она.

– Почти. – Марио встал и отошел подальше от кота, который внимательно наблюдал за ним. – Дими купил страховой полис на огромную сумму, назвал маму… как там это называется…

– Получателем страховки.

– Так вот, на следующий день после его смерти мама поехала забирать денежки, вместе с теми, какие она держит в своем личном сейфе в банке, и знаешь что? Все более ранние полисы оказались вовсе не на мамино имя, ты получаешь все. А новый? Поскольку он совершил самоубийство, не стоит ни цента.

Маленькая черная кошка потерлась о ноги Мелины, пока та осознавала его слова.

– Должен тебе сказать, меня уже начинает тошнить от кошек, – сказал Марио. – Есть тут какое-нибудь место, где их нет?

– В Помпеях полно собак, – рассеянно отозвалась она, не заметив, что к двум кошкам присоединилась третья.

– Я думал, ее кондрашка хватит, прямо там, на месте. Старик Калликратес, это страховщик, глядел на меня так, словно хотел сказать: «Уведи ее отсюда, пока она не померла у меня в кабинете!» Всю дорогу домой она потом стенала по-итальянски.

Тут Мелина сообразила, что Марио наслаждается своим рассказом, он даже ухмылялся.

– Дими, он ничего был мужик. Но мама держала его под каблуком, ну в точности как меня. Но должен сказать, он посмеялся последним.

– Почему… он это сделал?

– Не знаю, – неопределенно пожал плечами он.

Впервые с его приезда в Рим она посмотрела ему в глаза.

И эти глаза, встретившие ее взгляд, были лишены каких-либо чувств, словно глаза статуи. Чего она ожидала? Разделить с ним свою печаль? У них никогда не было ничего общего и, вероятно, никогда не будет. Пестро-полосатая кошка зашипела на него – одна из семи или восьми, что теперь лежали у ее ног, и ее поразили их печальные мордочки и огромные разумные глаза. Они глядели на нее так, словно понимали и разделяли ее горе. И те же самые мягкие мордочки становились жесткими, те же самые шелковые усы топорщились, когда кошки поворачивались к Марио. В утонченно-гибких телах красноречиво читалась враждебность.

– Я провожу тебя до автобуса, – сказала Мелина. – Мне просто хочется немного побыть одной.

Пожав плечами, Марио пошел за ней следом.

Несколько часов Мелина просидела в уличном кафе, раскинувшем свои зонтики достаточно далеко от Форума и Колизея, так что здесь не было туристов. Она неспешно прихлебывала минеральную воду, из которой постепенно уходил газ, и глядела, как официант зажигает на столах свечи, когда еще один очередной прославленный римский закат сменился темнотой. Наконец она очнулась от изоляции горя, и на нее накатила волна суеты и ночных звуков шумов города. Гудки автомобилей и мопедов и накладывающиеся друг на друга голоса, выводящие звучные каденции итальянского языка. К ней подошел официант, но, как оказалось, вовсе не для того, чтобы ускорить ее уход.

«La signorina desidera un giornale? C’e un signore che ha laschiato il sou…»

Проявление вежливости и доброты – предложить ей газету, оставленную на столе отобедавшим посетителем. Поблагодарив официанта улыбкой, она развернула страницы.

«Scoperta Seconda Vittima Zingara».

«Убита вторая девушка-цыганка». Она прочла о первой жертве душителя, найденной возле пьяцца Барберини, и о второй, которую нашли у самой границы цыганского поселения. Пока никаких подозреваемых, у полиции есть несколько нитей, вероятно, вскоре преступник уже будет схвачен…

Она бросила на стол кипу банкнот и вскоре уже шла по улице, назойливый шум уличного движения и разговоров вновь отошел куда-то далеко. Современный Рим стал теперь гораздо более мирным по сравнению с городом древнего мира, в котором подобных двух убийств никто бы и не заметил. И все же обидно, что и здесь возможны подобные преступления. Прикосновение мягкого меха к ногам едва ли стало для нее неожиданностью, и она автоматически наклонилась, чтобы почесать за ухом своего тигра с белой грудью. Он поднял голову под ее рукой, выгнул от удовольствия спину.

– Приятно было бы думать, что ты мой папа, – вздохнула она. – Глаза у тебя уж точно его.

Кот побрел впереди, потом повернулся и впервые мяукнул. Мелина прибавила шагу, чтобы догнать убегающего по улице зверя. Несколько поворотов спустя она сообразила, что они направляются к Колизею. Когда впереди выросла черная громада древней арены, она подхватила кота на руки, чтобы перенести его через оживленную улицу, тот блаженно мурлыкал.

Колизей ночью не слишком уж ярко освещен, но это не мешало туристам подходить прямо к железным решеткам и заглядывать внутрь. Мелина спустила кота на землю, поглядела, как он юркнул за решетку и уставился на нее так, словно ждал, что она повторит его подвиг.

– Люди не могут вот так, как вы, проходить сквозь решетки, – прошептала она, глаза кота мягко светились желтым из тьмы.

Чья-то ладонь легла ей сзади на шею, и она даже подпрыгнула от неожиданности.

– Марио! Как ты меня напугал!

Глаза Марио скрывались в тени, а свет фонарей ложился ему на лицо, покрывая его четким желтым узором.

– Я вышел из автобуса и наблюдал за тобой в кафе. Я хотел тебе кое-что рассказать.

– Что? – спросила она, отодвигаясь подальше от арки.

– Дими нашел письма Келли. Мама засунула их под ковер в спальне, и сразу после возвращения Келли из Персидского залива Дими занимался уборкой, и вот вам, пожалуйста. Он принес их мне, но Келли уже наговорила этих слов о маме… – Он отвернулся. – Келли ушла потому, что я стал на сторону мамы.

– Рената ужасно поступила.

Марио снова повернулся к ней.

– Ну, Дими тоже так думал. Когда ты спросила, почему он покончил с собой, я сказал, что не знаю. Но, наверное, эти письма были последней каплей. Он больше не мог выносить ее выходки.

– Я не знала. – Мелина не могла сдержать слез.

Марио придвинулся ближе, и ей не оставалось ничего иного, кроме как сделать шаг назад к самой решетке.

– В голове у меня такая ясность, Мелина, словно я вижу прямо сквозь темноту. Словно я могу увидеть всех призраков или кто они там.

– Что?

– Сама знаешь. Ты же рассказывала мне о том мужике, что устроил здесь сеанс. – Он придвинулся еще ближе, совсем вышел из пятна света, лицо его казалось всего лишь черным абрисом в темных тенях.

– Бенвенуто Челлини. Он привел священника… – Она еще отступила, одной рукой касаясь камня, другой отирая слезы с глаз, горло у нее перехватило. – Он привел священника и мальчика, потом они начертили круг и произнесли заклинания.

Они совсем уже вошли под арку, и Мелина удивилась про себя, куда подевался кот. Если б только она могла последовать за ним, потеряться из виду в какой-нибудь щели.

– И что было потом?

– А-а-а… Священник говорил, что видел демонов, а мальчик, что он видел миллион воинов.

В отчаянии она ощупью шарила позади себя, но никак не могла найти решетки, в которую давным-давно уже должна была упереться спиной. Ночь была тиха, словно в живых кругом не было ни души.

– А что видел Челлини? – Слова Марио шипели, отдавались эхом в каменном коридоре.

– Дым и тени.

Окончательно потеряв ориентацию, она увидела свет и бегом бросилась к нему. Она должна была наткнуться на стену, каменный выступ, но не было ничего… ничего, кроме пустого пространства и песчаного пола…

Она успела услышать шаги Марио у себя за спиной, и они упали вместе, когда он бросился на нее. Она словно ополоумела: пихалась, брыкалась, отплевывалась попавшим ей в рот шершавым песком. Его руки ползли к ее горлу, Мелина вцепилась в него ногтями, оцарапав ему щеку, потом, задыхаясь, набрала в грудь воздуха, чтобы закричать.

Пространство и свет. Она чувствовала их в тот самый момент, когда схватила его запястья и извернулась под его тяжелым телом. Послышался гулкий звук, мурчанье, какое никак не могло бы вырваться из глотки маленькой кошки – низкая какофония рокота, который нарастал, вздымался поверх взрыкивания крупных зверей. Марио отпустил ее и попытался отползти подальше от этого рычания. Овальная арена Колизея простиралась вдаль, осиянная серым светом, в котором метались беспокойные тени миллиона кошачьих воинов.

Львы. Десятки сражались здесь каждый день, бок о бок с пантерами и даже тиграми, выступление «разогревающей» команды перед играми гладиаторов. Более пяти столетий они глядели в лицо bestiari и поглощали несчастных преступников, а потом с вызовом встречали собственную смерть.

Эхо их рыка окружило Мелину, которая присела на корточки на песке и вдруг почувствовала, как под рукой у нее поднимается теплое кошачье тело – благородный зверь с желтыми глазами, спутанной гривой и белой грудью. Ее кот, огромный и царственный, моргнул, а затем, мягко ступая, присоединился к остальным хищникам, в упор глядящим на Марио.

Мелина была не просто ошеломлена, она чувствовала, как все плывет у нее перед глазами, заволакивается серым туманом. Клятва гладиатора громом пронеслась у нее в голове: «Uri, vinciri, verberati, ferroque mecari patior». Он с готовностью клялся быть сожженным, связанным, избитым и зарубленным мечом – священная клятва принять насильственную смерть. Из дыма перед Мелиной возник bestiarius, самый низкий из гладиаторов, чьей профессией было драться со зверьми. При нем были меч, щит и кожаное наручье, и львы проводили его голодными взглядами, когда он повернулся неуверенно, держа перед собой меч так, словно впервые в жизни его видит.

Зверь прыгнул так быстро, что Мелина успела только охнуть, когда он поверг человека наземь и сорвал с него шлем. Это был Марио. Она видела презренный страх у него на лице, кровь там, где она расцарапала ему щеку. Прижимая уши и сверкая глазами, подкралась поближе пантера. Она выбила щит из руки Марио и ловко увернулась от его меча. Губы Марио сложились в какие-то слова, когда напали львы, вдавливая его в песок. Они окружили его, и слабое эхо его криков каплями сочилось из гама, когда бледные фигуры набросились на него, взрыкивая, когда когти вонзались в плоть и принялись рвать мышцы и жилы. С ужасающей грациозностью и быстротой ее лев прыгнул, сомкнул челюсти на обнаженном горле. Голова его поднялась к небу, и с морды его капли крови разбрызгались темными самоцветами.

Мелина глядела как завороженная, с подступающей к горлу тошнотой, сознавая, что время от времени новый лев проплывал сквозь нее, чтобы присоединиться к разъяренной стае. Они разорвали Марио, словно сделан он был из бумаги, и песок напитался кровью, когда они приканчивали остатки, хрустя костями и глотая кишки.

Утихомиренная стая улеглась, принялась вылизываться. От низкого их мурчанья дрожала земля. Ее кот поплыл к ней, голова его покачивалась на ходу, а с морды капала кровь. Обнюхав ее волосы, он положил колоссальную лапу ей на плечо, потом отошел. С тихим криком, похожим на плач, он улегся на землю подле нее, а она, судорожно втягивая в себя воздух, положила руку ему на гриву. Лев повернулся, и Мелина встретила взгляд прекрасных желтых глаз.

Мелина…

Баба…

Она назвала его старым греческим нежным словцом, как звала его тогда, когда она была маленькой, а он сильным, чудесным отцом, который носил ее на руках и защищал от всего мира. Крепче вцепившись в его гриву, она заплакала, сотрясаясь всем телом, а лев мурлыкал, поддерживая ее. Наконец она отпустила его, и, подобно тающему в тишине шепоту, львы поблекли, золото их шкур растворилось во множестве красок – черный, рыжий, пятна, полосы…

Когда она поглядела на арену, изорванные останки Марио тоже поблекли, взбаламученный мокрый песок налип на лицо и руки фигуры, которая шевелилась, но лишь едва-едва.

Мелина поднялась и в сопровождении I Gatti di Roma вышла под черную галерею, а оттуда через арку на тротуар. Прислонившись к древним камням, она на мгновение закрыла глаза, потом открыла их снова: мимо проносились машины, прогуливались пешеходы. Решетка была на своем месте, она снова отрезала ее от Колизея. Изнутри поглядели на нее два желтых глаза, потом мигнули. Тяжелый львиный запах висел в воздухе.

– Мелина!

Она надеялась, что ей никогда больше не придется слышать этот голос, словно теркой царапающий утренний воздух. Мелина подошла к окну и выглянула наружу. Внизу, уперев руки в бока, стояла Рената. У обочины тарахтело такси.

– Ты должна спуститься и сказать нам «до свидания»!

– Ничего я никому не должна, – пробормотала она, отходя от окна.

Она испытала огромное желание остаться в квартире, но что-то звало ее вниз – там ждало ее завершение. В конце концов, она никогда больше их не увидит.

– Сейчас спущусь! – проорала она и начала собираться как можно медленнее, чтобы по возможности взвинтить стоимость их такси.

Мелина не помнила, как добралась домой вчера ночью. Бредя на нетвердых ногах по тротуару, она заметила своего кота, держащегося поодаль под стеной Колизея. Вернувшись домой и оглушенно стягивая одежду, она вытрясла из карманов песок с арены. Повинуясь неведомому порыву, она ссыпала его в миску и размешала в ней пальцем. Такой сухой, такой крупный. Как пепел. Через несколько дней она купит билет в Афины.

– Марио не хочет выходить из машины, – взвизгнула Рената. – Не знаю, что на него нашло. Он не хочет с тобой прощаться.

– Нет проблем. – Мелина улыбнулась, глянув на тень на заднем сиденье.

– Вы что, поссорились вчера?

– Нет.

Рената поджала губы, готовая допытываться до сути, но когда она заговорила, голос ее звучал до странности тихо:

– Он вернулся вчера с царапинами на щеке. Не сказал мне ни слова. – Ее глаза за стеклами очков казались огромными и неестественно влажными.

Таксист прибавил оборотов работающему вхолостую мотору.

– Он сказал, что никогда больше никуда не поедет.

– Рим иногда так сказывается на людях, – отозвалась Мелина.

И стала ждать, пока Рената подергивалась и жеманно улыбалась.

– Что ж, дорогуша, девушка с деньгами должна путешествовать, так что приезжай нас повидать. Майами такой приятный город.

Мелина слабо улыбнулась и в последний раз поглядела на заднее сиденье такси. Рената обошла машину, залезла внутрь, такси отъехало.

Щелчком выбросив сигарету, Марио высунулся из окна. Щека у него была сальной от мази, под которой царапины горели ярко-красным. Он посмотрел на нее, но глаза его были пусты, казались туннелями внутрь него самого и были полны воспоминаний о вчерашней ночи. Она тоже помнила все – наконец у них появилось что-то общее. Потом он опустил взгляд, и она увидела в нем истинное чувство – страх, что станет ему кандалами, что навсегда будет держать его в тюрьме дыма и теней. Прикосновение мягкой шерстки к ногам сказало ей почему.

Нина Кирики Хоффман

Нина Кирики Хоффман за прошедшие 25 лет продала много романов и более 200 рассказов. Ее работы становились финалистами «Небьюлы», Всемирной премии фэнтези, Мифопоэтической премии, Мемориальной премии Теодора Старджона и премии «Эндевор». Ее первый роман The Thread That Binds the Bones удостоился премии Брэма Стокера. Молодежный роман Spirits That Walk in Shadow и научно-фантастическая повесть Catalyst (попавшая в шорт-лист премии Филипа К. Дика) вышли в 2006 г. Нина работает в книжном магазине, пишет для The Magazine of Fantasy and Science Fiction, учит, как писать рассказы и наставляет молодых писателей. Она живет в Орегоне.

Кошачья беда[37]

Узнать подноготную по той дряни, что льется изо рта, – невелик труд. И задача несложна. Особенно для первого и самого главного кота. Кот проводил все дни в трудах, изучая историю вещей по запахам, обследуя каждое новое встреченное существо. Никому и ничему не дозволено приблизиться к коту без предварительного обнюхивания. Даже если какая-то особа уже была известна коту, ее все равно следовало обнюхать, и каждый новый подобный эксперимент добавлял очередной экспонат к коллекции запахов данной персоны.

Создание, которое кот обнюхивал чаще всего и мысленно называл «ноги-деревья», жило с ним в одном доме. Коту требовалось знать, встречает ли «ноги-деревья» других котов, помимо того, второго по рангу и значению кота, живущего вместе с ним и «деревянными ногами».

Из всех вещей, которые обнюхивал кот, немедленных действий требовала только та дрянь, что льется изо рта. Ее необходимо было тут же зарыть, даже если в наличии не оказывалось ни грязи, ни песка, в противном случае кто-то еще может унюхать и проведать все, что знал кот. А самое важное в жизни – быть единственным источником информации.

Большинство той дряни, что льется изо рта, получалось, если ешь слишком быстро и слишком много или налижешься собственной шерсти. Иногда та дрянь, что льется изо рта, так напоминала еду, что кот мог бы с удовольствием слопать ее еще раз.

Но эта дрянь, что льется изо рта, была совсем другой.

Кот нашел ее на полу в гостиной, возвратясь с очередной фуражировки и протиснувшись сквозь кошачий лаз. На полу валялись опрокинутый стул, разбитая лампа, и тут же лежали кошачьи «ноги-деревья» в луже неправильной дряни, что льется изо рта. Эта дрянь, что льется изо рта, совсем не пахла едой, только обжегшим нос смрадом, мертвой кровью и чем-то еще.

И эта дрянь, что льется изо рта, вылилась из кошачьих «ног-деревьев», а «деревянные ноги» ел все то, до чего уважающий себя кот дотрагиваться не будет: например, апельсины и другие вещи, который уважающий себя кот проглотит только в том случае, если собирается сделать собственную дрянь, что льется изо рта, траву и всякое такое. И все же у «ног-стволов» после всей этой несъедобной пакости ничего изо рта не выходило. Странно.

Но эта дрянь, что льется изо рта, пахла смертью.

Кот обошел лежавшие неподвижно «ноги-деревья», обнюхал… Лицо «ног-деревьев» окунулось в лужу дряни, что льется изо рта, что тоже было неправильно. Кот немного поскреб ковер в напрасной попытке зарыть ту дрянь, что льется изо рта, но добился лишь того, что вытянул оттуда шерстинки ворса да немного собственной шерсти. Потом подкрался ближе к изогнутой для удобства боковой впадине и свернулся клубком. Обычно при этом штучки для поглаживания-почесывания немедленно принимались воздавать должное коту, но на этот раз они остались неподвижными. Судя по запахам, исходившим от «ног-деревьев», все необратимо изменилось, и поскольку кот ненавидел всяческие перемены, оставалось как можно дольше делать вид, что все остается по-прежнему.

Несмотря на то что кот старался согреть «ноги-деревья», они необратимо холодели. Когда в скважине заскрипел ключ, кот сорвался с места и спрятался под диваном, где хранил шарик с колокольчиком и игрушечную мышь. Но все же опасливо подсматривал сквозь бахрому.

Еще до того, как дверь открылась, он уже понял, кто это. «Ноги-деревья», укравшие законное кошачье место на кровати, всегда пахли сексуальными местечками самок и мертвыми цветами, причем так сильно, что кот не мог долго оставаться с ней в одной комнате. Оставалось наблюдать.

Дверь задела кошачьи «ноги-деревья», застряла, закрылась, открылась с уже большей силой, подвинув по ковру кошачьи «ноги-деревья». Укравшая место кота вошла и встала над кошачьими «ногами-деревьями». Она стояла и смотрела сверху вниз на кошачьи «ноги-деревья». После того как ее запах наполнил гостиную, она направилась к комнате с кроватью. Кот, припадая к земле, крался за ней. И, стоя в дверях, видел, как «укравшая место» открывает и закрывает ящики комода, роясь в вещицах, на которых кот любил спать или разбрасывать по полу, если выпадала такая удача. Шелковистых, легких вещицах, липнувших к когтям, штучках из жесткой ткани, в которую так приятно вцепляться, и еще многих других, привлекавших кота именно потому, что «ноги-деревья» вечно пытались их от него спрятать.

Что-то ударило кота сзади. Зашипев, он обернулся и увидел, что к нему успел подобраться другой кот. Недолго думая, он ударил врага по уху. Они сцепились, рыча и ворча. Первый кот отпрыгнул, ринулся на второго и укусил в шею, придерживая лапой и подвывая, пока тот не уяснил, кто тут хозяин.

Мертвые цветы и запах сексуальных местечек самок «укравшей место кота» были совсем близко. Первый кот спрыгнул со второго и, развернувшись, увидел, что «укравшая место» возвышается прямо над ним. Что-то проворчав, она пнула котов ногой. Первый вовремя отскочил, второй отлетел от удара и врезался в стену. Первый кот с воплем кинулся в ноги «укравшей», царапаясь всеми четырьмя лапами, карабкаясь на «укравшую» таким образом, как коты обычно взбираются на деревья. «Укравшая» взмахнула сумочкой, пахнувшей вещицами, вынутыми из комода кошачьих «ног-деревьев», и принялась бить кота. Вещицы выпали из сумочки, разлетелись по ковру прихожей. «Укравшая» вопила во всю глотку и, несмотря на то что кот намертво вцепился в нее когтями, умудрилась оторвать его и отбросить от себя. И выскочила из дома, прежде чем первый кот решил, что лучше: снова наброситься на нее или спрятаться. Ребра первого кота ныли, во рту ощущался вкус собственной крови, потому что «укравшая» что-то сотворила с его мордой.

Первый кот подобрался ко второму и понюхал его. Второй лежал неподвижно, с закрытыми глазами, но бока все еще вздымались, и воздух выходил из носа. Первый кот лизнул морду второго и вернулся в гостиную. «Укравшая» оставила дверь открытой.

Кот немного посидел под диваном, наблюдая за происходящим сквозь бахрому. Больше никто не зашел в дом. Кот направился в кухню, понюхал блюдца для еды. Они были пусты. Кот стал царапать буфет, где «ноги-деревья» хранил еду, но дверца не открывалась. «Ноги-деревья» приспособил к ней замок, после того как кот открыл ее и прогрыз пакет с едой в нескольких местах. Кот страстно желал, чтобы дверца вела себя как раньше, но она продолжала сопротивляться.

Все старания кота не заставили «ноги-деревья» прийти и отворить буфет. Кот вернулся в гостиную и снова обнюхал свои «ноги-деревья» и ту дрянь, которая льется изо рта. Перемены, ужасные перемены.

Кот прошагал в прихожую и обнюхал вещицы, выпавшие из сумочки «укравшей». Одна оказалась толстой пачкой мягкой бумаги, сохранившей запахи многих различных мест и «ног-стволов». Кот запустил в нее когти, во внезапном, головокружительном приступе эйфории разрывая в клочки ни в чем не повинную бумагу, швыряя обрывки в воздух и ловя, прежде чем они приземлились. Вскоре зеленые лепестки усеяли весь ковер в прихожей.

Когда коту надоела игра, он отправился проведать второго кота и лизал его морду, пока тот не очнулся и, в свою очередь, не лизнул первого.

Оба помчались на кухню. Второй кот поработал над другим буфетом и сумел его открыть. За дверцей оказалось мусорное ведро. Второй кот опрокинул его, и оба, отпихивая друг друга, полезли в пакет. Первый кот учуял запах рыбьих костей и цыпленка. Но, перебивая соблазнительные ароматы, в нос ударила смертная вонь той дряни, что льется изо рта «ног-стволов», со слабым оттенком мертвых цветов и сексуальных частей самок, принадлежавших «укравшей место кота».

Первый кот взвыл, выпрыгнул из пакета и бросился в гостиную. Там по-прежнему пахло «ногами-деревьями» и той дрянью, что льется изо рта.

Все, как было.

Подошел второй кот, обнюхал «ноги-стволы» и ту дрянь, что льется изо рта. Потом чихнул и затряс головой. И тут же вспрыгнул на диван, где котам не позволяли лежать, когда «ноги-деревья» был дома. Первый кот ждал окрика, хлопков, шума, шлепка свернутой газетой, после которого коты всегда разбегались по углам, но ничего такого не случилось. Первый кот поглядел на «ноги-деревья», огляделся и вскочил на диван, поближе ко второму коту.

Они ждали.

Кто их накормит?

Первый кот заснул.

Танит Ли

Танит Ли родилась в 1947 г. в Северном Лондоне, Англия, не училась читать до 8 лет, а писать начала, когда ей исполнилось 9 лет. С ее слов: «Образно говоря, я в одиночку разрушила до основания мир общепита своей работой официанткой, библиотечную систему – своей работой помощником библиотекаря, и все виды магазинов своим неправильным обращением буквально со всем, и нашла свое призвание в мире профессиональных писателей в 1975 г. с издательством DAW Books».

Танит Ли живет со своим мужем Джоном Кайэном у моря в Великобритании и является плодотворным писателем фэнтези, фантастики и хоррора. Ее трилогия Lionwolf завершается в июне 2007 г. романом No Flame But Mine, а третий роман из цикла «Пиратика» выходит в сентябре, как и мистический роман Greyglass.

Ее мрачные сказки собраны в Red as Blood, or Tales From the Sister Grimmer. Остальные рассказы вошли в антологии Forests of the Night, Women as Demons, Dreams of Dark and Light и Nightshades. Ли получила Всемирную премию фэнтези за свои рассказы, некоторые из которых перепечатывались в нескольких томах «Лучшее за год: Фэнтези и ужасы».

Способность Ли создавать сильную атмосферу помогает делать особенно эффективными те из ее историй, чье действие разворачивается в прошлом. Действие рассказа «Милые мордочки, лапки-царапки» разворачивается в особенно негостеприимный период для кошек и – определенных женщин. Ли сплетает филигранную историю ужаса, жестокости, доброты и прощения в своих историях внутри историй – каждая из которых высвечивает разные отношения кошачьих и людей.

Милые мордочки, лапки-царапки[38]

В одной горной деревне, у самой верхушки мира, где вершины гор – словно мечи из снега, жили две молодые женщины. Однажды утром та, которая помоложе, пришла к той, которая постарше.

– Аннасин, – сказала та, которая помоложе, – я пришла тебя предупредить.

– Предупредить о чем?

– Говорят, перевал очистился от снега и к нам идет человек.

– Какой человек? И что мне за дело до этого человека. Или, по-твоему, мне нужен муж?

– Нет, он охотник на ведьм.

И тогда та, которая постарше, а ей было тогда двадцать лет и три года, присела на стул и сказала:

– Я не ведьма.

– Правда? А люди думают наоборот. И знаешь, что странно – я обошла все дома с этим известием, и многие женщины тут же белели лицом и отвечали мне: «Я не ведьма».

Аннасин сказала:

– Уходи, Марисет. Это все бредни. Пустые бредни.

Марисет кивнула и вышла.

Аннасин сидела и думала. Про зиму, когда она зажигала огонь, просто щелкнув пальцами. Про летние ночи, когда она танцевала на сочных горных лугах и потом воспаряла как будто до самой луны. Она лечила кашель и зубную боль. А на одного парня, который пытался завалить ее в лесу, она наслала такую боль в животе, что его аж скрутило.

Аннасин поставила в печь пироги, но на сердце было тревожно и тяжело. А через час к ней вошла стройная серая кошка – бледная, словно небо перед рассветом.

– Пойдем со мной, Аннасин, – сказала кошка. – Пойдем со мной, потому что так надо. – Она говорила человеческим голосом, и Аннасин, пока слушала этот голос, вдруг почувствовала, как ее тело стремительно уменьшается, и вот она уже стоит на полу на четырех лапах, и ушки торчат на макушке, и хвост метет рассыпанную муку, и серый нос втягивает в себя запах пекущихся пирожков.

– Ведро воды на тебя, Марисет, – сказала Аннасин.

– Пойдем, – сказала Марисет.

Они вместе вышли из дома и направились вдоль по улице.

Никто на них и не смотрел, на двух кошек. Они прошли за поленницами, под тенью загонов для коз, и даже козы с их желтыми глазами – но не желтее кошачьих глаз Аннасин с Марисет – не попытались их остановить.

Аннасин с Марисет добрались до подножия холма за деревней. Поднялись на холм и на второй холм – повыше. Прошли сквозь сосновый лес и оказались на пастбище, куда пастухи водят летом коз. Там еще оставалось немного травы, а вокруг громоздились горы с вершинами, словно мечи из снега, а над горами синело небо.

– Пойдем к водопаду, – сказала Марисет.

И они побежали по влажному торфу, к подножию гор, где пенился водопад. За стеной ревущей воды, в пещере синих цветов, они уселись на камне, поросшем мхом, – две серые кошки.

– Теперь мы пропали, – сказала Аннасин.

– Теперь мы в безопасности, – отозвалась Марисет.

Но Аннасин помнила, что ее юное тело осталось в доме – на стульчике перед печью, и она знала, что Марисет тоже оставила свое тело в своем доме, у церкви.

– Что скажут люди? – сказала Аннасин.

– Они скажут, что души покинули нас, – отозвалась Марисет, – и нас оставят в покое.

– Что-то я сомневаюсь.

Марисет вымыла язычком лапы и развалилась в цветах на спинке.

– Быть кошками – это не самое страшное. Есть вещи похуже.

– Например, умереть, – согласилась Аннасин.

– Кто знает, – сказал незнакомый голос, – может быть, умереть – это не хуже, чем жить. Может быть, это лучше.

Еще одна кошка вошла в пещеру. Вернее, не кошка, а кот – со всем своим гордым и крепким котиным хозяйством под гладким черным хвостом, выставленным на показ, согласно кошачьему этикету. Потом кот опустил черный хвост, повернулся к ним мордой, подошел и вежливо ткнулся носом сначала в нос Аннасин, а потом в нос Марисет. Он был весь черный, даже язык у него был черный, даже глаза были черными, словно черный янтарь, и только на лбу было желтое пятнышко – яркое, точно примула.

– Отныне и впредь, – сказал кот, – мы будем общаться на языке кошек.

– К сожалению, мы не знаем его, уважаемый, – сказала Марисет. – Мы не настоящие кошки.

– Значит, вам надо ему научиться, – ответил кот, – потому что, по мне, вы вполне настоящие. Прежде всего я представлюсь, – добавил он. – Меня зовут Стрела.

Аннасин с Марисет переглянулись, сверкнув желтыми глазами. Да, кот говорил на чужом языке, но они его поняли сразу и без труда. А когда сами попробовали заговорить, то оказалось, что говорят они бегло и гладко.

– Стрела – красивое имя, – сказала Марисет. – А кто тебя так назвал?

– Я сам. У меня было другое имя, но потом я назвал себя так в память о своем падении, прямом и ровном, подобно полету стрелы.

– Падении? – переспросила Аннасин. – Ты откуда-то упал?

Черный кот посмотрел на нее насмешливо.

– Воистину так, я упал. Надо ли говорить, куда и откуда?

Марисет нервно пискнула, а Аннасин принялась ловить несуществующих блох. Обе уже догадались, что разговаривают с падшим ангелом.

Стрела, однако, держался непринужденно и запросто. Он улегся среди цветов и сказал:

– Был большой спор относительно малой вещи. Догадайтесь, какой?

– Ты хотел стать царем, – отважилась Марисет.

Черный кот рассмеялся, как смеются кошки, и сказал:

– С чего бы мне или кому-то из нас вдруг захотелось в цари? У царей много забот. А нам и так было неплохо. Нет, вот как все было. Понимаете, мы увидели их в саду, мужчину и женщину. И мы обсудили, что видели, и сказали: «Смотрите, он создал их неравными. Мужчина – он тоже мудрый, но не такой мудрый, как женщина. И это несправедливо». И мы пошли к нему и сказали, что думали, в те времена он был еще доступен. Он, кажется, удивился и сказал нам, что мы ошибаемся, ибо по его замыслу все должно быть наоборот: женщина не должна быть мудрее мужчины – он должен быть мудрым, а она должна слушать его. И наш князь – вы узнаете его имя, – он рассмеялся, и смеялся, пока не лишился чувств. Каким он был совершенным, каким красивым, когда лежал у ног… у его ног, с распростертыми крыльями и разметавшимися волосами цвета чистейшего золота. И тогда он разгневался. Он изгнал нас из своих чертогов. Мы пали. Но сначала мы выпрыгнули из хрустальных окон.

Аннасин принялась мыть лапкой за ухом. Она не решилась что-либо сказать. Но Марисет – та, которая помоложе – подбежала и затеяла игривую возню со Стрелой, который был падшим ангелом. Они катались в цветах, и брыкались лапами, и легонько покусывали друг друга, и смеялись пронзительным мяу-мяу.

Наконец Аннасин сказала:

– Значит, мы настоящие ведьмы.

– И почти настоящие кошки, – сказал Стрела, вспрыгнув на камень и поджав хвост, который пыталась куснуть Марисет. – Но кошки тоже не такие уж славные и безобидные существа. У них милые мордочки, но у них острые зубы и острые когти – мягкие лапки-царапки.

– Наши тела, – сказала Аннасин, – остались дома.

– Может быть, их никто не найдет, – сказала Марисет.

Они спустились к речушке под водопадом и наловили на ужин рыбы. Конечно же, они съели ее сырой, и никогда еще рыба не была такой вкусной и нежной, трепетной и прохладной – из горной речки.

После ужина они спустились с холмов и остановились, глядя на деревню в вечерних сумерках. Окна домов светились красным – там уже зажигали огни. Над трубами вился дымок. На постоялом дворе, где странники останавливались на ночлег, стояла пара распряженных лошадей, и яркая лампа горела в окне.

– Он приехал, этот охотник на ведьм, – сказала Аннасин.

– Хорошо, что мы кошки, – сказала Марисет.

– Я расскажу вам сказку, – сказал Стрела. И он рассказал.

Первая сказка – «Кошка из очага».

Жила-была женщина. Она не видела в жизни ничего красивого – только, может быть, небо, – но у нее не было времени, чтобы смотреть на небо. Она родилась и жила в блеклом, унылом, пустынном краю, а в тринадцать лет ее выдали замуж за жестокого неотесанного мужлана, который обращался с ней как с рабыней, и бил ее смертным боем, и держал в страхе. Он ее ненавидел – как, впрочем, и все остальное, кроме выпить хмельного, поесть и поспать. Он даже не спал с женой как с женой – разве что пару раз в самом начале, – потому что был слишком ленив. Но она была только рада, что он оставил ее в покое хотя бы в смысле супружеской постели, и спала на полу, на голых досках, рядом с его кроватью, укрываясь старым залатанным одеялом и подложив под голову пук соломы.

И вот настала зима – ужасная, как ледяное дыхание из мерзлого ада. В тех краях снег выпадает обильно и, смерзаясь, становится как стекло. Снег завалил и уродливый дом злого мужа, и дом стал похож на грязную сахарную голову. Каждая утро женщина пробиралась по высоким сугробам к колодцу и ломала лед палкой. Весь день она поддерживала огонь в очаге. Летом она часто ходила на рынок и каждый раз приносила вязанку дров – про запас, поскольку деревьев поблизости не было. И вот теперь она подкладывала дрова в зимний огонь, чтобы муж мог сидеть у печи в тепле и уюте. На том же огне она варила ему еду и согревала эль. Сама же она пила ледяную воду из замерзающего колодца и ела объедки с мужниного стола. Дни ее проходили в домашних трудах, она убирала дом, надраивала чугунки и горшки, стирала одежду – но стирать одежду и мыть посуду она выходила на улицу, на жгучий холод, потому что муж не любил, чтобы ему мешали.

По вечерам – а низкое серое небо темнело быстро – она зажигала для мужа лампу и готовила ему ужин. Потом он поднимался наверх, к себе в спальню, и если она за весь день ни рассердила его ни разу, то он не бил ее перед сном. Но чаще случалось так, что он все-таки ее бил, и иногда даже – до крови.

Когда муж уходил к себе, женщина еще долго сидела одна у догорающего огня, потому что ей не разрешалось подкладывать дров, когда муж ложился спать. Но она все равно сидела у очага, и смотрела на золотистые угольки, и иногда позволяла себе помечтать – просто так, почти ни о чем, потому что она не видела в жизни ничего достойного и не знала, о чем можно мечтать. И хотя сами по себе угольки были очень красивыми, для нее они означали очередную холодную ночь, и тяжелый сон на голом полу, и безрадостное беспросветное завтра.

Однажды утром в ту зиму женщина, как обычно, проснулась с рассветом – с первым лучом продрогшего солнца. Она поднялась с жесткого пола, у нее все затекло и болело, а муж зашевелился в своих меховых одеялах и буркнул:

– Потише, ты, корова неповоротливая.

Она спустилась вниз, положила в очаг дрова, достала трутницу, высекла искру и разожгла огонь, и посидела пару минут у огня, чтобы немного согреться. Она открыла входную дверь – все в ту же унылую бесконечную зиму, как будто лето умерло навсегда и уже никогда не вернется в мир. Бледная и пустая, как смерть, эта заснеженная земля простиралась по всем направлениям до самого горизонта, где сливалась с низким белесым небом. Женщина взяла ведро и вышла наружу, и холод ударил ее также жестоко, как муж, внезапно и злобно, и она замерла на месте, один на один со своим отчаянием посреди белой пустоши, и в это мгновение холодный луч солнца разорвал серые облака. И женщина увидела, как что-то движется по поверхности мертвого мира – что-то живое.

Она пригляделась, ошеломленная, и увидела, что это кошка. Нет, раньше она не видела ни одной кошки, она только слышала, что бывают такие звери, но нет – не такие. Эта кошка была даже не рыжая, а оранжевая, яркая-яркая, и ее шерстка переливалась, как шелк, и глаза у нее были как два янтаря. Оранжевая кошка увидела женщину, замершую в дверях, и подбежала к ней, и потерлась о ногу, и замурлыкала так мелодично и ласково.

Пустое сердце несчастной женщины сразу же переполнилось чувством. Она наклонилась и погладила кошку. Она была мягче шелка и теплая, как пирог только что из печи.

– Моя красавица, – сказала женщина.

Но тут она услыхала тяжелые шаги мужа, который спускался по лестнице, и не успела даже оглянуться, как он уже встал у нее за спиной.

– Чего копаешься, ты, свинья? – сказал он и ударил ее по затылку. – Иди уже за водой. Где мой бульон? Зачем тебя держат здесь в доме, ты, сучка?!

И тут он увидел кошку – яркое пятнышко на снегу, словно кусочек летнего солнца.

– А это что еще за грязная тварь? Ты что, кобыла, все это время держала здесь кошку?! И кормила ее едой, предназначенной для меня?! – Он толкнул женщину так, что она упала, и собирался пнуть кошку ногой, но кошка отпрыгнула, точно язычок пламени на снегу. Муж поднял камень и швырнул его в кошку, но не попал. Обогнув сарай, кошка скрылась из виду.

– Вот что, – сказал муж жене, – помяни мое слово: поймаю я эту тварь и шкуру с нее сдеру. Будет мне воротник. – С тем он вернулся в дом, чтобы не простудиться, избивая жену на морозе.

Женщина никогда не плакала, никогда, но сейчас, по дороге к колодцу она расплакалась, и слезы сразу замерзли у нее на щеках. Она думала: как же ей, бедной кошке, быть на таком жутком морозе? Но тут она подошла к колодцу, разбила лед, набрала воды и поспешила домой – готовить мужу еду.

Весь день женщина думала о кошке. Думала с удивлением и страхом, потому что как же ей выжить в таком снегу? А когда она вышла вымыть горшки, она оставила дверь сарая открытой – на случай, если кошка вернется и захочет укрыться внутри. Но кошки не было видно.

Что же до мужа – он больше не заговаривал про кошку, но он достал свою пращу, и сел точить нож, и точил, пока от лезвия не полетели синие искры. Серый день обернулся мутными сумерками, а когда за окном стемнело, муж поднялся и пошел к двери, но не решился выйти на улицу.

Весь день валил снег и тут же смерзался коркой, и на снегу не было никаких следов, даже следов женщины, не говоря уже об отпечатках легких кошачьих лап.

Женщина подогрела эль и подала его мужу, он выпил и попросил еще, а потом снова уселся в кресло, и женщина подумала: может быть, он забудет.

Но она не забыла. Она все думала, как же там кошка, на холоде.

После ужина муж ушел спать. Проходя мимо женщины, он ударил ее по лицу и разбил губы в кровь. Он сказал:

– Это тебе за то, что ты такая жена никудышная.

Она слушала его шаги, затихающие наверху. Она села, съежившись, у догорающего очага, съела черствую корочку хлеба и то, что осталось в тарелке мужа. Она заметила, что праща и нож так и остались лежать у кресла.

Огонь догорел и погас, но в золе еще тлели угли. Женщина поднялась и подошла к входной двери – тихо, как шепот, – и открыла ее. У нее не было лампы, потому что муж не разрешал зажигать лампы, когда он ложился спать, но на улице было вполне светло от жидковатого света луны. Женщина слышала, как муж храпит наверху.

Она оглядела двор, занесенный снегом, и там, словно по волшебству, у стены сарая – проблеск яркого цвета, как золотая монета на белом снегу.

Она подумала так: я возьму кошку в дом, на одну ночь, чтобы она согрелась. А утром, до того, когда он проснется, я ее потихонечку выпущу. Отнесу ее к тому месту, где начинается дорога к рынку, и, может быть, кто-то ее подберет и приютит у себя. Во всяком случае, он ее не поймает.

Женщина вышла в густой снегопад и подошла к стене, где кошка лежала, свернувшись в клубочек. Когда женщина наклонилась и прикоснулась к кошке, она была очень холодной, и женщина взяла ее на руки и прижала к себе. Кошка открыла янтарные глаза и посмотрела на женщину.

– Ты такая красивая, – сказала женщина. – Я в жизни такой красоты не видела. – И она отнесла кошку в дом.

Муж по-прежнему храпел наверху и бормотал во сне, и женщина потихоньку отлила в миску бульона из котла над остывающей золой и дала кошке, хотя это была еда мужа. Кошка внимательно наблюдала за ней, а потом вылакала весь бульон. Наконец она так замечательно заурчала, но женщина приложила палец к губам, и кошка сразу умолкла.

– Ты такая холодная, – прошептала женщина. – Видишь, огонь уже догорел, но угольки еще теплые. Я тебя положу до утра в очаг, чтобы ты согрелась.

И она положила кошку в теплую золу. Кошка не вырывалась, а почувствовав тепло, уютно свернулась калачиком, закрыла свои солнечные глаза и сразу заснула.

Женщина поднялась наверх и легла на пол, положив голову на подушку из свалявшейся соломы. Она всю ночь не сомкнула глаз, чтобы не пропустить рассвет и успеть вынести кошку, пока муж не проснулся. Она лежала, глядя в темноту, и вдруг услышала громкий скрип. Ветер носился, как дух зимы, по заснеженному двору и рвал дверь сарая, которую женщина забыла запереть. Дверь протестующее скрипела. Муж завозился на постели.

– Там дверь скрипит, – сказал он. – Пойди и запри ее, тупая ты сука. Утром ты у меня получишь.

Женщина встала и спустилась вниз. Там было темно, ничего не видно. Женщина хотела подойти к очагу – посмотреть, как там кошка, – но сначала ей нужно было сходить к сараю и запереть дверь, пока муж окончательно не проснулся и не спустился сам.

Она пробежала по твердому белому насту. Заперла дверь сарая. Луна была мутной за дымкой облаков, и женщина вдруг услышала голос, который звал ее с неба, из самой ночи, откуда-то из-за холмов, из-под земли.

Стой в снегу, вмерзая в лед,

И тогда печаль пройдет.

Женщина испугалась и бросилась было бежать, но не смогла сдвинуться с места. Ее ноги как будто примерзли к земле, словно их держали невидимые руки, и она стояла, стуча зубами от холода, и увидела, как в доме зажегся свет, и вскрикнула в ужасе, потому что подумала, что муж спустился и зажег лампу, и увидел в очаге кошку.

Но это был вовсе не муж. О нет.

В очаге снова пылал огонь. Потухшие угольки разгорелись вновь. Или так только казалось. Но в очаге полыхало пламя, желтое с красным – как беспокойный рассвет. Но пламя было совсем не обычное – у него было стройное тело и четыре ноги, и голова в форме сердечка, и ушки торчком, и хвост, как пылающий стебель.

Пламя выступило из очага – изящно и утонченно, как благородная дева в наряде из золота. Но это была кошка, кошка, сотканная из огня.

Кошка прошлась по комнате, и там, где она ступала, деревянные доски пола вспыхивали огнем. Кошка коснулась лапой мужниного кресла, и кресло вмиг превратилось в пламенеющий куст.

Огненная кошка взбежала по лестнице, и лестница вся полыхнула пламенем. Муж наверху закашлялся от дыма, поднялся с постели и крикнул:

– Что ты там делаешь, ты, корова?! Я тебе что говорил?! Огонь в этом доме зажигается только для меня!

И огненная кошка ответила:

– Так он для тебя. – Но она говорила на кошачьем языке, и муж не понял ее.

Но как бы там ни было, дом весь пылал светом, наверное, сука-жена зажгла все три лампы разом, и муж сел на постели, заранее сжав кулаки, но тут в спальню вступила огненная кошка, и спальня вся расцвела пламенем, словно дерево из чистейшего золота.

– Боже… спаси меня, Боже! – закричал муж. Но Господь в это время был занят своими делами, как это бывает почти всегда и в чем многим несчастным пришлось убедиться в их неизбывной печали.

Огонь охватил кровать и плоть человека, вопящего на кровати. Сначала загорелись ступни, потом – ноги. А потом все его тело превратилось в трескучий костер, черный дым повалил у него из ноздрей, глаза потекли пламенеющими слезами. Он раскололся, как гнилой овощ, и дом обрушился, и пелена белого снега накрыла пожарище, и снег зашипел, соприкоснувшись с жаром, и влажное облако поднялась до самого неба и скрыло луну.

Женщина все это видела, и она рыдала в голос, и кричала, и плакала – но не о муже. Она думала только о бедной кошке, которую она оставила в очаге, чтобы замерзший зверек согрелся, и о том, что она убила единственное существо, которое любила.

Однако, когда дом прогорел совсем, так что не осталось даже искры, из провала в черных сожженных бревнах вышел золотой сгусток огня в образе кошки. И женщина вдруг поняла, что уже может сдвинуться с места, и она побежала навстречу кошке, и подхватила ее на руки, и прижала к себе, и держала у сердца, пока не согрелась.

И потом они вместе – женщина и оранжевая кошка – ушли вдаль по снежной равнине, и их следы на снегу были черными и глубокими, словно выжженные огнем, и даже когда они скрылись из виду, кошка и женщина, их следы еще долго дымились в ночи.

Наступила ночь, и кошки устроились на ночлег прямо на голой земле на холме. Звезды в небе были как мерцающие глаза черных кошек-матерей, которые наблюдают за своими детьми на земле.

– Зачем ты нам рассказал эту сказку? – спросила Аннасин.

– Чтобы вы поняли: кошки – это не всегда то, что кажется, – сказал Стрела.

– Но мы это знаем, – сказала Марисет. – Кому же знать, как не нам.

– Тогда, – сказал Стрела, – чтобы вы поняли, что человек не всегда знает, чего он хочет по-настоящему.

Они немного поспали, а потом вышла луна. Ночь вся осветилась, как бальная зала, но в деревне не горело ни одно окно – все уже спали. Как Аннасин с Марисет сами спали в своих постелях в редкие ночи в году.

– Больше с нами никто не пошел, – сказала Марисет. – А мне казалось, что мы не одни такие у нас в деревне, что у нас есть еще ведьмы. Еще три по крайности.

– Или им просто хотелось, чтобы их почитали за ведьм, – сказала Аннасин. Она подумала про старуху Марготту, насылавшую чары на коз, так что у них скисало молоко. Или ей просто хотелось, чтобы так было. Она подумала про Вебию и Шекту, двух молоденьких девушек, которые утверждали, что умеют летать. Но сама Аннасин, паря в лунном небе ласковой летней ночью, видела в воздухе только Марисет, но ни разу – Вебию или Шекту. Хотя скисшее молоко она пробовала, но решила, что Марготта бросила что-то в крынку.

Стрела поднялся, и с ним вместе поднялись Аннасин и Марисет, две серые кошки. Они поигрались под полной луной, а потом побежали в сосновый лес – ловить мотыльков, и хвоя искрилась в серебряном лунном свете, словно весь лес был увешан крошечными бриллиантами. Всю ночь они бегали и игрались, и там, где под соснами еще не растаял снег, остались следы от их лапок-царапок.

Когда небо окрасилось первым румянцем зари, они понаблюдали немного, потом попили из лужи, все втроем, и Стрела так красиво лакал водичку своим черным-черным язычком. Они устроились спать в чьей-то старой норе, тесно прижавшись друг к другу. Аннасин возжелала Стрелу, и ей стало стыдно за такие мысли, но потом, уже днем, в полусне, он взгромоздился на нее, и она почувствовала его силу, и все ее тело отозвалось разгоряченной радостью. Наконец – а ей показалось, что прошло очень много времени – он оторвался от нее, и ее вдруг обожгло болью. Она обернулась к нему и ударила лапой ему по морде. Он поклонился и вышел – полить папоротник возле норы.

– Лапки-царапки, – сказала Аннасин. – И не только лапки.

– Он создал мир, – сказал Стрела. – Это чудесное действо, мы бы этого не смогли никогда. Но увы, он торопился закончить, и в спешке не перепроверил детали, вот так и вышло, что мир получился несовершенным. Он не хотел зла. Так что не надо его винить.

Днем в лесу было тепло. Они проснулись и вылизали друг друга от ушей до кончика хвоста. Потом они охотились – безжалостно и жестоко, – но их нельзя было винить, как и Бога нельзя винить за то, что мир получился несовершенным. Это были просто просчеты в поспешном деянии великого гения. Они хорошо поели, и солнце спустилось за горизонт, как пламенеющий глаз.

На закате в деревне поднялась какая-то суматоха. Аннасин с Марисет пошли посмотреть, в чем дело, – с вершины ближайшего холма, – и Стрела пошел с ними.

По главной улице шел человек. Высокий мужчина, смуглый и черноволосый, одетый во все черное и по старинной моде. В руках у него был крест, который искрился, как сосны ночью при лунном свете, и поэтому они поняли, что крест был серебряный. Сильные мужчины грубо тащили на улицу слабых женщин из некоторых домов. Появилась старуха Марготта в своих грязных вонючих лохмотьях, она ругалась на чем свет стоит и плевалась беззубым ртом; рядом с ней – светловолосая Вебия и Шекта-шатенка, обе рыдали, ломая руки. Потом из дома Аннасин вышел деревенский дровосек, держа на плече безвольно обвисшее тело, в котором Аннасин узнала свою человеческую оболочку. Ее длинные волосы рассыпались у него по спине.

– Смотрите, она околдована, – сказал дровосек.

Но угрюмый старик, охотник на ведьм, сказал:

– Нет, она в ведьминском трансе. Ее душа отлучилась по какому-то бесовскому делу. Может, летает по небу на помеле или пьет кровь у ягнят и младенцев.

– Старый дурень, – сказала Марисет. Но она только что съела целую мышь и была вовсе не расположена к разговорам.

Аннасин сказала:

– Я в беде. Мне надо вернуться.

Снизу раздались крики и грохот – это ломали дверь в доме Марисет у церкви. Тело вытащили на улицу прямо за волосы, и Марисет взвыла в отчаянии.

– Что теперь делать?

Пятерых ведьм, настоящих и ложных, в сознании и без, затащили на постоялый двор, окна которого уже полыхали светом, хотя на улице еще не стемнело – их затащили в дом и захлопнули дверь.

Тишина опустилась на холм, и потом над холмом пролетела сова с кошачьими глазами, ухая на лету.

Они посмотрели вверх, на сову – Стрела и две его дамы, – и Стрела сказал:

– Я расскажу вам еще одну сказку.

– На сказки нет времени, – сказала Марисет жалобным мяу.

– Время, оно есть всегда, – сказал Стрела, – ибо оно существует только по его милости.

Вторая сказка – «Морская кошка».

Пиратский корабль был выкрашен в черный цвет, и резная фигура над водорезом представляла собой человека с занесенным над головой мечом, а в другой руке у деревянного человека была чья-то отрубленная рука. Пираты грабили корабли, но считали себя честными и справедливыми. Потому что они только грабили, а убивали лишь тех, кто пытался сопротивляться или скрывал от них ценный груз.

А еще у пиратов был талисман на удачу, и он же – козел отпущения. Помощник капитана увлекался резьбой по дереву и вырезал эту штуковину из деревяшки, выброшенной прибоем на берег. Это был грубый и некрасивый деревянный кот, с одним глазом большим и круглым, а вторым – длинным и узким. И когда добыча была хорошей, пираты на радостях обливали кота вином, чтобы он и впредь приносил им удачу, а если все было плохо, то они пинали кота ногами, вбивали гвозди ему в бока и плевали ему в морду. Они называли его Крысоловом.

Случилось так, что весь месяц был очень удачным: пираты ограбили целых четыре корабля и разжились богатой добычей, рулонами бархата, и жемчужными ожерельями, и бочками дорогого вина, которое пришлось им по вкусу. И однажды вечером, когда солнце уже опустилось за горизонт, они увидели на горизонте черную стену ветра – шторм, громоздящийся, словно утес.

Пираты щедро полили Крысолова вином и сели ужинать. Но как только они уселись за стол, раздался громкий крик вахтенного.

Капитан вышел на палубу посмотреть, что случилось, и кое-кто из пиратов – тоже, и там что-то плыло – на поверхности черного ночного моря.

– Это, должно быть, бочонок с ромом, – сказал один из пиратов.

Но другой сказал:

– Нет, он кричит. Это ребенок.

Оно плыло по морю – маленькое кричащее существо. А на востоке всходила луна.

До ближайшего берега были мили и мили, вокруг была только вода. Ни острова, ни паруса – ничего. Но по морю плыло маленькое существо синеватого цвета. Оно подняло голову и мяукнуло. Это была кошка.

– Как же она не тонет? – удивился один из пиратов.

А другой сказал:

– Наверное, плавать умеет.

А капитан сказал:

– Давайте быстрее, поднимайте ее на борт. Кошки, они приносят удачу, и если мы ее бросим в беде, удача от нас отвернется. Только не называйте ее по имени.

Так что пираты забросили сеть и выловили кошку – серую, с синим отливом, – и подняли ее на корабль. Она отряхнулась и стала почти сухой. Это была очень красивая кошка: маленькая, с острой мордочкой и огромными глазами.

– Назовем ее Рома, – сказал капитан, – потому что сначала мы думали, будто это бочонок с ромом.

Потом они дали Роме целое блюдо с рыбой, и Рома сидела под мачтой, тихонько урча, и смотрела на них так ласково, и мыла лапой за ухом.

– Смотрите, она призывает попутный ветер, – сказал один из пиратов, и действительно – очень скоро поднялся попутный ветер и погнал их корабль туда, куда им было нужно.

Пираты поужинали и разошлись по койкам, и только капитан и его первый помощник остались в каюте, где в углу стоял деревянный Крысолов. Потом в каюту вошла Рома, и еще поурчала, и устроилась спать на капитанской койке.

– Смотри, – сказал первый помощник, – свет от лампы дрожит, и кажется, будто Крысолов следит за Ромой глазами. Он, похоже, ревнует.

Капитан рассмеялся. На палубе вдруг раздался истошный крик. Капитан и его первый помощник пошли посмотреть, что происходит, и увидели, что пират, который пришел сменить рулевого, стоит и воет, а тот, который стоял у штурвала, лежит бездыханный. И никаких следов – почему.

– Люди смертны, – сказал капитан. – Все там будем. Выбросите его за борт.

Так они и поступили. Мертвец – за бортом, новый рулевой – за штурвалом. Капитан и его первый помощник вернулись в каюту – спать. Ромы в каюте не было. Как и на ночной обход палубы. В небе серебрилась луна, проливая на море холодный свет. Волны покачивали корабль, словно убаюкивали колыбельной.

На рассвете снова раздались крики. Пираты выскочили на палубу – те, кто проснулся от воплей, – и обнаружили, что и второй рулевой тоже умер, как первый. Он тоже лежал, как бревно, бездыханный и мертвый, и опять – никаких следов.

– Что-то здесь происходит, – сказал капитан и поставил у штурвала троих, а остальным велел выбросить тело за борт. Потом он пошел завтракать, и они с первым помощником попинали Крысолова и выплеснули вино ему в морду. Но поели они хорошо и потом еще долго сидели за столом, считали деньги, вырученные от последнего грабежа, и обсуждали планы на будущее.

На палубе снова кричали, но это было обычное дело. Пираты часто орут друг на друга, когда напьются – а напивались они каждую ночь, днем ходили похмельные и сердитые и отходили лишь к вечеру, когда напивались опять.

В полдень в каюту пришел человек – бледный как смерть.

– Проклятие в бок Крысолову, – сказал он с порога. – Я прошел весь корабль, от носа до кормы, и все наши люди мертвы. Остались только мы трое, а все остальные откинулись, да. И никаких следов.

И тут в каюту тихонько проскользнула Рома и села умываться у лап Крысолова. Капитан посмотрел на нее и сказал:

– Выходит, она все-таки не принесла нам удачи.

А помощник сказал:

– Надо убрать ее с корабля, выбросить за борт. – При этих словах Рома взглянула на него своими огромными ласковыми глазами, и он добавил: – Но у меня лично рука не поднимается.

Хотя людей он убивал хладнокровно. Собственноручно отправил на тот свет полсотни, перерезав им глотки.

– Да и потом, – сказал капитан, – что она может, Рома? Не больше, чем Крысолов, который обыкновенная деревяшка. Это, должно быть, какой-то мор. Давайте-ка лучше выпьем вина, ибо вино – лучшее из лекарств.

Так что все трое, капитан, его первый помощник и последний матрос-пират, выпили по кружке вина и поднялись на палубу – посмотреть на мертвецов.

Смерть застала их врасплох, на месте. Кого-то – прямо за работой, когда он драил палубу или чинил паруса. Впередсмотрящий на мачте полулежал, запрокинув голову, как будто глядя в небеса. Штурвал без присмотра немного сдвинулся, и корабль сошел с курса – но это было вполне поправимо. Капитан сказал:

– Их всех надо выбросить за борт, иначе они завоняют.

Они покидали мертвых за борт, и вода приняла их руками волн – синими и ласковыми.

– Держим курс на ближайший порт, – сказал капитан. – Представьте, какие мы стали богатые, мы трое. – И он отправил последнего матроса подтянуть паруса, а сам встал за штурвал.

Он простоял за штурвалом весь день, под жарким солнцем, периодически утоляя жажду вином из большой бутыли. Пару раз к нему на мостик заглядывала Рома, но ему было не до нее. А потом, ближе к вечеру, когда уже стало смеркаться, он вдруг понял, что не слышит ни звука – только скрип корабельных досок и гудение парусов. Он громко позвал своего помощника и последнего из матросов. В ответ – тишина.

Солнце уже клонилось к закату, в небе сгущалась тьма. Подул легкий ветер – как раз попутный до ближайшего порта. Капитан закрепил штурвал, достал нож и пошел посмотреть.

Последний матрос лежал посреди палубы мертвый, как пень. На лице – улыбка. И никаких следов. А помощник лежал в каюте, обнимая сундук с деньгами. В руках – монеты. На лице – улыбка. И опять – никаких следов.

Капитан подошел к Крысолову, плюнул ему в морду, а потом налил в миску вина и поставил ее перед деревянным котом.

– Я буду самым богатым на свете, – сказал капитан. – Если выживу.

Но он не выжил, потому что когда солнце спустилось за горизонт, красавица Рома тихонько вошла в каюту и посмотрела на капитана. Капитан посмотрел в ее ласковые сияющие глаза и подумал, что он никогда в жизни не видел такого глубокого и спокойного моря. И он плыл по этому морю, и паруса трепетали под ветром, хотя ветра не было, и Рома урчала, и это было гораздо лучше, чем песня сладкоголосых сирен и коварных русалок, которые завлекают матросов в пучину. Как во сне, капитан лег на койку – наверное, это и было во сне. И Рома тоже запрыгнула на кровать на своих мягких лапах и легла на лицо капитану. А капитан спал, и задохнулся во сне – как и все остальные пираты.

Когда капитан умер – на губах улыбка, и никаких следов, – Рома спрыгнула на пол и неторопливо умылась, и ветер стих, и корабль застыл посреди океана.

Рома огляделась и увидела деревянного Крысолова, который смотрел на нее.

Крысолов обратился к ней на языке кошек:

– Теперь ты вернешься в море и будешь ждать следующего корабля.

– Да, – вежливо отозвалась Рома.

– Возьми меня с собой, – попросил Крысолов.

– Увы, – сказала Рома. – Мне очень жаль, правда, но ты мне без надобности.

– Вот тут ты не права, – сказал Крысолов. – Дай мне силу, чтобы сдвинуться с места, и я покажу, на что я способен.

И Рома обмахнула Крысолова своим серо-синим хвостом, и деревянный кот ожил – весь в царапинах и трещинах, весь утыканный гвоздями, которые вбивали в него пираты, весь в подтеках вина, похожих на синяки от ударов.

Но зато он ожил и пошел – скрипя, точно старое кресло, и неуклюже передвигая негнущиеся деревянные ноги. Он вышел на палубу, добрался до носа и перевалился через борт. Рома вспрыгнула на перила и села смотреть.

Крысолов перебрался на голову деревянного человека над водорезом с поднятым над головой мечом и отрубленной рукой в руке, и сел ему на лицо. Там он свернулся клубочком – точно как Рома на лицах пиратов. И вдруг деревянный меч выпал из деревянной руки, а следом за ним выпала и отрубленная рука. Сама же резная фигура стала раскачиваться и клониться вперед. Крысолов запрыгнул на перила, и в ту же секунду резная фигура упала в море, а корабль содрогнулся, и раскололся на части, как будто ударившись о скалу, и пошел ко дну.

Крысолов сказал Роме, когда они плыли бок о бок по синей воде:

– Ты убиваешь людей. Я убиваю корабли.

И Рома сказала:

– Тогда пойдем со мной, брат.

Марисет спросила со вздохом:

– Зачем ты нам рассказал эту сказку?

– Чтобы вы знали, – сказал Стрела, – что люди боятся кошек.

– Если все это правда, что в твоей сказке, – сказала Аннасин, – тогда у них есть на это причины.

– Может быть.

Внизу, в деревне, все еще горели огни, хотя была уже ночь. С постоялого двора доносились испуганные возгласы, и пару раз они слышали голос охотника за ведьмами – голос, заглушавший даже мелодичное мяуканье Стрелы, – хотя и не разбирали слов. А потом раздались крики.

– Как здесь хорошо, на холмах, – сказала Марисет.

– Как здесь безопасно, – ответила Аннасин. – Но я все думаю, что они со мной делают – там, внизу.

– У меня не было ни одного мужчины, – тихо сказала Марисет.

И Аннасин ответила:

– Может, оно и к лучшему. Они все болваны. – Но потом она вспомнила Стрелу, и его мягкую шерсть, и жгучую боль после дрожи желания.

А Марисет встала и потерлась мордочкой о черную морду Стрелы.

Аннасин свернулась клубочком, закрыла глаза и заснула. А потом ее разбудил пронзительный крик Марисет и шум веток – это Стрела отпрыгнул в колючий кустарник, спасаясь от когтей Марисет. Аннасин встала, и подошла к Марисет, и вылизала ей шерстку, и они засмеялись вдвоем, а Стрела гордо ходил кругами и обрызгивал кусты, и в глазах у него отражалась луна.

– То есть, выходит, мы спали с Дьяволом?

– Кто знает? – сказала Аннасин. – Да и какая разница?

Потом они снова игрались втроем на холме, но луна все же скрылась, и ночь стала темной. Они попили воды из лужи, и Аннасин сказала:

– Не хочу показаться грубой, но мне нужно вернуться в деревню. Вернуться в свой человеческий облик. Может быть, это глупо. Может, не стоит это делать. Но мне нужно вернуться.

Марисет сказала:

– Я была хороша лицом, и у меня были прекрасные волосы. Но мне все равно не хватило бы смелости вернуться. Я лучше останусь здесь, на холмах. Какими холодными кажутся горы при свете звезд! Я снимаю с тебя свои чары, Аннасин, так что ты можешь вернуться в себя. Если вдруг что, ты сама знаешь, как убежать снова.

Аннасин спустилась с холма, словно текучая серая тень. Прокралась мимо коровников и амбаров, и никто ее не заметил – даже собаки не лаяли. Она вышла на улицу, и вот ее дом – темный, как черный провал в темноте. А во всех остальных домах горел свет.

Она побежала на постоялый двор, и кони у коновязи заржали, вращая глазами. Аннасин освободила свой дух, и ее кошачье тело растаяло, растворившись в воздухе. Мгновение головокружительного полета, и вот она уже снова она – у себя в теле и внутри дома.

Свет был тусклый и мутный, какой-то бурый, и она лежала на голых досках, а рядом лежали другие женщины, они плакали и стонали, а у нее все болело.

Она поняла, что в нее тыкали булавками и иголками и прижигали ее раскаленным железом, чтобы привести ее в чувства. Одежду на ней разорвали, и лохмотья были все в крови. И еще ее привязали – очень туго и крепкой веревкой – к крюку в стене, предназначенному для мясной туши. И не только ее, но и всех остальных.

– Смотрите, – раздался шепот. Это была Вебия, у которой кровоточили запястья и ноги, и висок тоже был разбит в кровь. – Аннасин пришла в себя. О Аннасин… спаси нас. Вызови демона, который нас освободит.

– Не могу, – сказана Аннасин. – Я не ведьма.

– Нет, ведьма, – воскликнула Вебия. – Я видела, как ты летаешь по небу.

– Ведьма-ведьма, – сказала Шекта, которую били кнутом, так что у нее на спине не осталось живого места. – Ты зажигаешь огонь только словом. Я подглядывала за тобой, я знаю.

– Кое-что я могу, – сказала Аннасин, – но далеко не все.

Старуха Марготта закашлялась и харкнула кровью. У нее были сломаны пальцы на правой руке. Она сказала:

– Я призывала властителей Ада, но они не пришли, предатели. Сорок лет я служила им верой и правдой. Дьявол ко мне приходил, ко мне в дом… мы с ним любились на кухне. Я все рассказала, чтобы остановить молот. Я была верной ему всю жизнь, но где он – тот демон, изливавший в меня свое семя?

Вдруг во мраке в углу что-то сдвинулось, раздался скрип отодвинутого стула, и в мутном свете возникла фигура охотника на ведьм. Его искаженное злобой лицо нависло над Аннасин – оно было желтым от света свечи, которую он держал в руке. Он выставил перед собой серебряный крест, и Аннасин поклонилась кресту, и охотник на ведьм резко отдернул руку.

– Ты насмехаешься над Господом, дрянь? – крикнул он.

Аннасин промолчала.

Охотник на ведьм плюнул на пламя свечи у себя в руке. Он сказал:

– Раз ты пришла в себя, ведьма, то говори. Где ты была? Куда летала на помеле или на черном коне, сотканном из самой тьмы? Кого ты отравила своими бесовскими зельями? Или ты отдавалась Дьяволу?

Аннасин сжала губы и процедила:

– Вам бы стоило пойти в церковь, святой отец, и помолиться о собственном здравии.

– Придержи язык, женщина. И не пытайся наложить на меня проклятие. Я под защитой Господа Всеблагого.

– Ты умрешь через семь месяцев, – сказала Аннасин. Да, ей бы стоило придержать язык. Она сама не понимала, что с ней такое. Но она знала, что говорит чистую правду, ибо видела, как у него из-под кожи проступает череп – словно кость в густом супе.

Охотник на ведьм ударил Аннасин кулаком в живот, и она отлетела к стене, и упала на пустое тело Марисет, и Вебия закричала:

– Пусть она скажет, где эта вторая ведьма. Пусть она скажет, где Марисет.

Но Аннасин не могла говорить, да и охотник на ведьм, похоже, был не особенно озабочен тем, чтобы добиться признания.

– Завтра вас всех сожгут, всех пятерых. Вас сожгут на костре, и вы отправитесь прямо в ад, где вам самое место и где Дьявол уже дожидается вас с вилами и ножами.

Старик ушел в угол, уселся на стул и налил себе еще вина.

Избитые и искалеченные женщины еще поплакали и постенали, но вскоре затихли.

Аннасин подумала о том, как она будет гореть на костре, и у нее сжалось сердце. Она ничего не могла сделать – ни для других, ни для Марисет. Каждый должен спасаться сам, если может.

Сквозь трещины в двери и грязные окна сочились чистые запахи ночи, которые заглушали вонь крови, и бесполезной боли, и страха, и истерзанной плоти.

Когда Аннасин в образе серой кошки опять поднялась на холм, Марисет со Стрелой игрались у ручья – били лапами по воде и смотрели на рябь, плещущую отражением звезд.

Марисет подбежала к ней и спросила, и Аннасин ответила – все, как есть, неохотно, но и не утаивая ничего. Кошки всплакнули. Но не слезами, как люди. Они поплакали у ручья, а потом подошли к Стреле, и он свернулся вокруг них двоих, и они уткнулись носами в его черный упругий живот – словно котята, пьющие молоко у кошки.

– Я расскажу вам еще одну сказку, – сказал Стрела. А в небе медленно и бесшумно кружили звезды.

Третья сказка – «Кот из башни».

Когда люди слышали этот звук, разносящийся эхом над засеянными полями вплоть до каменистых холмов, они говорили: «Что-то вороны раскричались» или «Слышите, какой гром». Или просто молчали, не говорили ни слова. Но у них было тайное имя для этого звука: они называли его перемолом, потому что больше всего этот звук был похож на скрип жернова.

Но что молол этот жернов? Похоже, что камни и кирпичи – перемалывал в пыль. А потом молол пыль. Бесконечно.

И что это был за жернов? Церковь стояла на плоской равнине, а в церкви жил и служил священник. Он был высоким, и черноволосым, и жирным, как боров, и он правил над этой землей, как царь. На священные праздники и святые дни в церкви было не протолкнуться; никто не решался не появиться на службе. Он – священник из церкви – читал резкие и жестокие проповеди. В нем не было доброты. Он говорил людям, что они закоснели в низости и что Бог их накажет за все грехи, и Бог в устах святого мужа был подобен яростному дракону. Потом он пускал по рядам серебряную чашу, и каждый клал в чашу дар – все, что он мог позволить себе, и чуть больше. А в дни, когда не было службы, он – священник из церкви – обходил их убогие хижины и дома побогаче, их фермы, и мельницы, и постоялые дворы. И все, о чем он просил, ему тут же давали – еду и питье, подарки, вино и одежду. Даже золотые кольца люди снимали с пальцев и отдавали ему – если они у кого-то были, золотые кольца, – и если ему вдруг хотелось забавы ради возлечь с девицей, она должна была беспрекословно прийти к нему. Если могли, люди прятали своих жен, дочерей и сестер – прятали, если могли, но могли они не всегда. Он был ненасытным и алчным, священник из церкви.

Но он был не простым священником. Иначе как бы он смог держать людей в таком страхе? Он был колдуном.

Иногда, по ночам, с верхушки церковной башни – высокой и крепкой башни, каковая пристала скорее господскому замку, нежели Божьему дому – изливался холодный свет, вонзавшийся в небеса. И те, кому была надобность выйти на улицу в полночь, сворачивали с дороги и обходили церковь стороной, по полям, так что тропинка там не зарастала.

Именно из башни, с самой ее верхушки, доносился тот непонятный звук, который люди промеж собой называли перемолом. Никто не знал, что это такое, – не знал и знать не хотел. «Совы», – говорили они. «Где-то гроза», – говорили они и укрывались с головой, лежа в своих постелях. Кое-кто втайне молился о смерти священника, но в ответ на такие молитвы с просившим случались ужасные вещи. Одному на ногу упал топор и отрезал ступню, так что человек остался калекой. Второй пошел ночью в холмы, и увидел там что-то, и лишился рассудка; пришлось посадить его на цепь.

– Благослови, Господи, нашего святого отца, – говорили люди.

Там была одна девочка, которую священник приметил, когда ей было всего десять лет от роду, но он решил подождать – таких молоденьких он не любил. Отец и мать делали все, чтобы спрятать ее от святого отца, но ее волосы были, как медь, сияющая на солнце, и он это помнил – священник из церкви, – когда проезжал мимо фермы.

– Что там сверкает на солнце? – спросил священник.

– Это медный котел на стене в кухне.

– Нет, не котел. Отвечайте правду.

– Это солнечный зайчик прыгает на окне.

– Отвечайте правду.

– Это волосы моей дочери.

– Пришлите ее ко мне, – велел священник. – На закате. Сейчас ей должно быть уже тринадцать.

Мать плюнула в пыль и сказала:

– Простите, святой отец, что-то во рту у меня как-то кисло. Съела незрелый фрукт.

А отец сказал:

– Я пришлю ее к вам.

И – что толку плакать и колебаться – они отослали ее к священнику, свою дорогую дочку с медными волосами, когда солнце сделалось тусклым, как свет догорающей свечи, и сумрак накрыл поля.

Она пошла в церковь, и слезы текли у нее из глаз. Пока солнце не скрылось за горизонтом, слезы были как жидкое золото, а потом стали как серебро. А когда на небе показалась луна, слезы стали прозрачными, как стекло.

Она встала у двери церкви, и священник велел ей войти.

Он взял ее прямо у алтаря, и она не проронила ни слова жалобы. Когда он закончил, она больше не плакала – слезы кончились тоже. Она сидела, скорчившись на полу у Божьего престола, а где-то вверху, прямо над головой, скрежетал перемол.

– Хочешь узнать, – спросил священник, – что издает этот звук?

И девочка сказала:

– Это древние камни трутся друг от друга.

– Нет, – сказал священник. – Пойдем наверх, я тебе покажу.

Такова была его прихоть, и девочка не решилась ему перечить. Превозмогая боль – ибо он взял ее силой и грубо, – она поднялась на ноги, и поднялась следом за ним по крутой винтовой лестнице в башню, до самой верхушки, и вышла на крышу.

Крыша была без навеса – открыта высокому небу и свету луны. И там, на крыше, что-то происходило, что-то странное и непонятное. В самом центре, в окружении огромных горгулий из серого гранита, на каменных плитах был нарисован какой-то узор, а в середине узора стоял круглый мельничный жернов – громадное каменное колесо. К колесу было привязано какое-то маленькое животное, оно ходило по кругу – крутило жернов, и жернов молол что-то в пыль, а потом молол пыль. Бесконечно. Но все равно не домалывал до конца.

– Это кот, – сказал священник. – Видишь?

Девочка сказала, что да. Это и вправду был кот. Маленькое существо, привязанное к жернову, который крутился без остановки под звездным небом. Самый обычный трехцветный кот, какие ловят мышей на фермах – тощий и тихий, с глазами холодными, точно звезды.

– Я скажу тебе правду, – сказал священник, – ибо сегодня, боюсь, ты умрешь. На голом холме. Какая жалость.

А девочка сказала:

– Мне все равно.

– Тебе будет не все равно, – сказал священник, – потому что я собираюсь отдать тебя демону. Но и тебе тоже будет подарок. Немного знаний. Так вот, знай: это самый обычный кот, которого я подобрал на улице много лет назад, но в нем есть великая магия – как и во всех кошках. Я знаю, как освободить эту магию. Я привязал кота к моему колдовскому жернову. Жернов крутится и перемалывает все, что направлено против меня – всякое злобное слово, проклятие или сглаз. Пока крутится жернов, ко мне не подступится ни одна болезнь, ни одно несчастье. Я не старею – жернов перемалывает мою старость. Все неудачи и беды – жернов смелет их в пыль. И все это – благодаря моему славному котику.

– И он никогда-никогда не отдыхает? – спросила девочка. У нее было доброе сердце.

– Нет, никогда. И никогда не ест. Он существует только для меня. А теперь тебе надо идти к тому демону на холме. Передавай ему от меня наилучшие пожелания.

Девочка с медными волосами спустилась по лестнице, вышла из церкви и пошла в темноте по полям, посеребренным лунным светом. Она пошла прямо к голым холмам, где не росли деревья. Она не боялась встретить свою судьбу – кто угодно, но не она.

Но когда ее ноги коснулись жесткой травы и она увидела вдалеке странные огоньки, она поняла, что демон уже ждет ее и что скоро она умрет. Тогда она остановилась и оглянулась на церковь. И сказала такие слова:

Котик-котик, кис-кис-кис,

Колесо, остановись.

Пусть смертельное проклятье

Разобьет его заклятье.

Котик-котик, кис-кис-кис,

Колесо, остановись.

А потом она рассмеялась и побежала навстречу призрачным огонькам, и больше ее не видели.

А священник поужинал жареным мясом с виноградом, выпил вина и спокойно заснул в своей мягкой постели. А наверху, в башне, тихонько скрипел жернов.

А что же кот? Конечно, он был заколдован. Священник наложил на него заклятие, чтобы освободить магию, из которой сделаны все кошки, – магию, древнюю, как сама земля. И околдованный кот уже долгие годы ходил по кругу, вращая волшебный жернов – под жарким солнцем, холодной луной и колючими звездами. У него ничего не осталось – ни памяти, ни желаний. Но в ту ночь, когда священник уже заснул, с черного неба сорвалась звезда и упала на землю, как падший ангел. Кот поднял голову. И в этот миг он опять стал котом. Он встал на задние лапы, царапая воздух когтями, разрывая невидимое покрывало заклятия над жерновом, и – как умеют все кошки – он вызвал бурю.

Первая молния была как робкий удар по щеке ночи. Тускло-синяя вспышка, а потом – приглушенный раскат грома. Но уже со второй молнии буря разбушевалась всерьез.

Ветер сотрясал башню – самую высокую из построек во всем краю, – и молнии вспарывали небеса. Капли дождя были острыми, словно отточенные мечи. Священник спокойно спал, он ничего не слышал. Но люди в округе не спали – люди в округе дрожали от страха.

Ибо гроза бесновалась в небе, как дикий зверь – может быть, даже как гневный Бог, которому служил священник, Бог свирепый и безрассудный, Бог ревнивый и злобный.

Кот на башне снова пошел по кругу в своем бесконечном походе, вращая жернов, но теперь он смотрел в небо – подставив морду дождю, который он сам же и вызвал, и его шерсть промокла насквозь и сделалась черной, как сажа.

А потом с неба сорвалась молния и ударила в башню как хлыст из огня. Ослепительно синий огонь высветил из темноты каменные тела горгулий. Вот – существо, похожее на медведя, но со змеиным хвостом. Вот – существо, похожее на человека в маске куницы. И самым последним молния высветила гибкое крылатое существо с кошачьей головой.

Гром прокатился по небу, как мягкий гигантский мяч. Вспышки молний поблекли. Дождь почти прекратился, сменившись прохладной изморосью.

Ночь опять стала тихой и темной. А наверху, в церковной башне, кот шел по кругу в своем бесконечном походе, вращая жернов, он был весь мокрый, он едва не задохнулся в плотном дожде, но теперь его глаза были синими-синими, как сапфиры.

Сегодня он перемолол очень большую беду, ибо звук перемола был глухим и протяжным.

И вдруг раздался еще один странный звук – тоже скрежет камня о камень, но не от жернова, нет. Это гранитная фигура, омытая светом от молнии, протянула вперед длинную руку, где вместо кисти была звериная лапа. Потом зашевелилась вторая, третья… и наконец, раздался влажный плеск, как будто пригоршню мелких камушков бросили в пруд. Это горгулья с кошачьей головой расправила мокрые крылья.

Она сошла со своего постамента, горгулья, и заговорила с котом, привязанным к колдовскому жернову:

– Ты останешься здесь? – сказала она. – Или пойдешь со мной?

– А кто ты? – спросил ее кот, тоже на языке кошек, на котором к нему обратилась горгулья.

– Я, – сказала горгулья, – ангел-хранитель кошачьего племени.

– Ты такая красивая, – сказал кот.

– Ты тоже очень красивый.

Потом ангел-горгулья нагнулась и перекусила заколдованную веревку своими крепкими каменными зубами, и взяла кота на руки, и поднялась в темное небо – все выше и выше, – туда, где искрились звезды, и выше звезд. Она взяла его прямо в рай для кошачьего племени. Есть и такое место на небесах. У всех тварей земных есть свой рай.

А священник спокойно спал и не чуял беды. Мир не замер на месте. Остановился лишь каменный жернов на башне.

Однако как только священник проснулся, он сразу же понял, что что-то случилось – что-то непоправимое и ужасное. Он больше не слышал звука, который давно стал привычным, как собственное дыхание. Он больше не слышал скрипа жернова.

Сперва он подумал, что, может, поблизости нет беды и жернову нечего перемалывать – но жернов крутился всегда. Так что священник встал, облачился в одежды и поднялся на башню своей оскверненной церкви. Он вышел на крышу, и он увидел.

Кот пропал. Колесо остановилось. А внизу – перед церковью – собралась толпа.

Там была старость с гнилыми зубами и седой головой, и она улыбалась. Там была неудача с острыми когтями и болезнь с ее иглами и вонючими снадобьями. А у них за спиной стояла сумрачная фигура, у которой не было лица.

Священник закричал. И побежал прочь из башни, но на лестнице он упал и сломал ногу. Он лежал у подножия лестницы в башню и выл дурным голосом.

И все его тело покрылось язвами и гноящимися нарывами, он истекал потом и трясся в лихорадке, сопли изливались из носа сплошным потоком, губы сочились кровью. Его черные волосы вмиг побелели и выпали. Лицо покрылось морщинами, словно по нему прошелся невидимый плуг. И на вспаханном поле были посеяны семена смерти, и смерть пришла собрать урожай.

Все утро смерть простояла над корчащимся священником, а он плакал, кричал и пытался уползти, но не мог, и солнечный свет лежал желтыми пятнами на холодных камнях.

И когда солнце поднялось до высшей точки, смерть прикоснулась к священнику. И тот забился в конвульсиях, и выгнулся дугой, так что пятки едва не коснулись затылка, и его хребет переломился посередине. Из его живота и срамного места посыпались змеи, а из глаз – длинные безглазые черви. Его тело растаяло и расплылось, так что осталась только вонючая лужа. Но жаркое солнце быстро высушило ее.

В следующее воскресенье в церкви не было ни души. Слух уже разошелся по краю. Три времени года сменилось, прежде чем люди решились пойти посмотреть. Но в церкви уже не осталось следов – только черный подтек на полу у алтаря.

Люди разрушили церковь до основания, и посадили в том месте деревья, и там выросла целая роща – но это было уже потом, когда все забыли и про священника, и про каменный скрежет перемола.

Небо уже окрасилось лучами рассвета – такими ласковыми и желтыми, – и Аннасин с Марисет посмотрели в глаза Стреле, своему господину.

– А зачем эта сказка? – спросила Аннасин.

– Чтобы вы поняли, – сказал Стрела, – что избежать мести возможно, но чаще всего месть все равно совершается.

Облака были совсем золотыми и курчавыми, как руно. Каким красивым был этот край накануне весны – горная страна у самой вершины мира. Даже горы сияли в лучах рассвета, а водопад был как жидкий хрусталь.

Они умылись и спустились чуть ниже по склону холма – к тому месту, откуда было видно деревню.

Там все уже встали, хотя час был ранний. Люди суетились на площади перед церковью – таскали охапки хвороста и дров, туда же кидали старую мебель и толстые палки, выломанные из стен курятников и амбаров. Они готовили костер для ведьм, найденных пришлым охотником.

Работали люди охотно, не из-под палки. Кое-кто из женщин громко распевал песни. Веселые песни. А дети плясали на площади и кричали:

– Гори-гори, ведьма! Гори-гори ясно!

Там был мужчина, которого Аннасин вылечила от грудной жабы. Он притащил огромную вязанку хвороста. Там была женщина, которой Марисет помогла забеременеть. Но там были и женщины, с мужьями которых любились Вебия и Шекта, и там был мужчина, у которого козы давали скисшее молоко, и еще один мужчина, который утверждал, что старуха Марготта заколдовала его косу, так что он отрубил себе большой палец.

Да, работали люди охотно, и вскоре костер был готов.

Охотник на ведьм вышел из постоялого двора, и ветер донес до холма резкий запах вина, исходивший от этого человека. В одной руке он держал серебряный крест, в другой – черную книгу.

Следом за ним вывели ведьм.

Вебия с Шектой кричали и упирались, Марготта плевалась и изрыгала проклятия. Марисет с Аннасин были как будто уже мертвы, их молодые тела – такие же квелые и обмякшие, как веревка, которой были спутаны их лодыжки. Всех пятерых привязали к столбам посреди приготовленного костра.

Теперь только Вебия голосила, умоляя о пощаде. Бедняжка. Она так ничему и не научилась.

Охотник на ведьм заговорил, но кошки на холме не разбирали слов – ветер сносил их в сторону. Они слышали только звук голоса и одно слово: Бог. Охотник на ведьм повторял его снова и снова, как будто Бог – это имя, которое очень легко забыть, и поэтому надо почаще его повторять.

Именно охотник на ведьм – и никто другой – запалил костер. Он поджег его факелом, который ему передал кто-то из мужчин в толпе. Охотник на ведьм обошел костер по кругу, тыча факелом в сухие дрова, и наконец бросил факел на середину – прямо под ноги Марисет, лица которой было не видно за гривой спутанных волос, искрящихся на солнце.

Марисет не могла на это смотреть. Она увидела, как ее кожа пошла волдырями, и отвернулась, и убежала в лес с громким пронзительным визгом. Но Аннасин осталась смотреть, как ее тело сгорает в огне, как плоть сходит с костей, и кости чернеют от дыма.

Вопли трех остальных женщин были просто ужасны. Аннасин молилась за них: чтобы они умерли поскорее и обрели покой. Наконец она повернулась к Стреле и с горечью проговорила:

– Ты можешь что-нибудь сделать?

– Увы, – сказал черный кот. – У нас есть какая-то власть над ним, ибо он в здравом уме. Но над людьми у нас власти нет.

Наконец крики стихли. Костер уже догорал.

Кое-кто из деревенских взял себе обожженные кости – на счастье. Охотник на ведьм вернулся на постоялый двор. Вид у него был усталый и опустошенный, как будто он вдруг утратил надежду.

Аннасин со Стрелой побежали искать Марисет. Они нашли ее без труда – она ждала под сосной на опушке леса.

Они вылизывали ее и целовали. Пока она не успокоилась и не легла на землю. Они проспали почти весь день – две серые кошки и черный кот – под теплым ласковым солнцем. И над головой у них пели птицы.

Ближе к вечеру они проснулись, и Стрела пошел на охоту один и вернулся с тремя полузадушенными птицами. Они поигрались с добычей, прежде чем съесть, но в этой игре не было ни жестокости, ни злобы. Такова кошачья природа – в этом нет ничьей вины. Наконец они наигрались и съели каждый по птичке. Бедный, несчастный мир – он так ничему и не научился.

Закат запалил небо огнем, но этот огонь не обжигал болью.

– Теперь мы останемся кошками до конца дней, – сказала Аннасин.

– А я всегда была кошкой, – ответила Марисет. – Но по-прежнему ли я ведьма?

– Посмотрим.

Стрела рассмеялся.

– А если, – спросил он у них, – у вас осталась прежняя ведьминская сила, что вы сделаете с людьми из деревни, которые вас сожгли?

Аннасин с Марисет переглянулись и уставились в третий глаз Стрелы – в яркое пятно желтого цвета между его чернющими глазами.

– Я расскажу вам еще одну сказку, – сказал Стрела, – четвертую, и последнюю.

– Зачем? – в один голос спросили они, Аннасин с Марисет.

– Чтобы помочь вам определиться с местью.

Четвертая сказка – «Кот из гробницы».

В самом сердце пустыни протекала зеленая река, и на ее берегах мраморные города расцветали, как белые лилии. Но по обеим сторонам от реки была только пустыня, загадочная и скупая, и много странного там творилось, вдали от людских глаз. Говорили, там есть исполинские изваяния, достающие головой до неба. Говорили, что там есть колодцы – входы в подземный мир. Что там водятся странные звери – крылатые львы и драконы, – а среди скал живут настоящие маги и колдуны. Говорили, что там есть гробница, в пустыне. В глубокой пещере у подножия горы, которая как голова великана. Говорили, что в этой гробнице хранятся несметные сокровища. Целые залы золота и драгоценных каменьев. А в центре гробницы стоит царское ложе неописуемой красоты. Но никто не лежит на роскошном ложе. Гробница пуста.

Многие благородные лорды из городов у реки возжелали сокровищ гробницы и славы, каковую обрящет тот, кто первым войдет в пещеру и заявит о своих притязаниях на царское ложе – славы, каковая останется на века и переступит черту, отделяющую жизнь от смерти.

Они посылали на поиски лучших воинов и командиров, но никто не вернулся назад. Никто.

Среди городов у реки был город с высокими вратами, и правила там принцесса. Она была старой, коварной и злой, и она понимала, что скоро придет ее время и смерть заберет ее в мир иной, и ей тоже хотелось возлечь на роскошном ложе, приготовленном для загадочного царя в богатой гробнице в пустыне, ибо придворные маги твердили ей в один голос, что такая гробница действительно существует.

– Но, – сказали они, – там есть некий страж, хранящий покой гробницы. Вот почему никто еще не возвращался назад.

– Людей нам не жалко, людей у нас много, – сказала принцесса и призвала к себе первого из троих своих самых сильных и верных рыцарей.

И он предстал перед ней, первый рыцарь. Он был юным и рьяным, весь в шрамах от многих сражений и в наградах от многих милостей. Она рассудила так: он молод и силен, и будет приятно, если он сгинет во цвете лет. Всегда приятно, когда обрывается молодая жизнь, полная чаяний и надежд. Она повелела ему отыскать гробницу и предупредила только, что там будет страж – то есть придется сражаться. Рыцарь лишь улыбнулся на это, сверкнув молодыми белыми зубами. Старуха рассмеялась – и ее зубы были далеко не такими белыми и здоровыми. Безжалостная, она отправила его в пустыню.

Первый рыцарь уехал из города, где девушки бросали цветы под ноги его коня, и отправился в пустыню, где был только жаркий ветер, завывающий в дюнах белого песка.

Он ехал вперед, ориентируясь – как подсказали придворные маги – по солнцу и луне, когда на небе была луна. Он не прислушивался к голосам, которыми звал его ветер, он пил понемногу воды и вина из своих запасов, и на пятый день, на закате, он добрался до нужного места.

На фоне лилового неба возвышалась гора, которая как голова великана. А у подножия горы прямо из желтых камней бил серебряный ключ, и вода проливалась в маленькое озерцо, искрящееся в лучах заходящего солнца. Но у озера не росли ни кусты, ни деревья, а сразу за ним открывался провал черноты – вход в пещеру. По обеим сторонам от провала стояли колонны, вырубленные в скале. Но сам провал был сплошной чернотой – непроглядной.

Первый рыцарь слез с коня и подвел коня к озерцу – напоить его водой. Но конь не стал пить из озера. Рыцарь глянул в прозрачную воду, но не увидел своего отражения. В воде отражался оскаленный череп.

– Я изучал колдовское искусство, – сказал первый рыцарь. – Меня этим не напугаешь. И темноты я не боюсь.

Он зажег факел и вошел в черный провал между желтых колонн.

Сначала проход был тесным, стены пещеры были покрыты резным орнаментом из цветов и растений, воинского оружия, и животных, и фаз луны. Но очень скоро проход расширился, и, подняв факел над головой, первый рыцарь увидел, что он находится в пещере из розового мрамора, стены которой усыпаны драгоценными каменьями, изумрудами и аметистами дивной величины, и пронизаны прожилками чистого золота. В центре этой пещеры стоял мраморный пьедестал с плоским верхом, а на пьедестале стояла золотая голова.

– Чего тебе надобно здесь? – спросила у рыцаря голова, разлепив золотые губы.

– Заполучить эту гробницу для принцессы, моей госпожи.

– Возвращайся назад и скажи ей, – сказала золотая голова, – что эту гробницу готовили не для нее.

– Она – великая владычица, – сказал рыцарь. – Она богата, как три царя, сведуща в колдовских искусствах и скоро умрет.

– И все же гробница готовилась не для нее. Уходи.

– Никогда, – сказал рыцарь.

И голова сказала:

– Проходи во второй чертог.

И первый рыцарь пошел дальше: в одной руке – факел, в другой – наготове меч. Он переступил порог розового чертога и вышел в пещеру из черного мрамора. Вдоль стен стояли громадные чаши из чистого золота, доверху наполненные драгоценными самоцветами, которые переливались при свете факела розовым, синим, зеленым и пурпурным. В центре чертога стоял серебряный пьедестал, и на пьедестале сидел белый кот, который тихонько вылизывался, не обращая внимания на вошедшего рыцаря.

Но потом он увидел рыцаря и заговорил с ним на человеческом языке.

– Уходи, – сказал кот. – Или тебе придется со мной сразиться.

Рыцарь расхохотался. И кот тоже расхохотался – в точности как человек. Он спрыгнул с серебряного пьедестала, легкий, как перышко, но едва его лапы коснулись пола, как он стал расти. Сперва – до размеров большой собаки, потом – до размеров льва. Его белая шерсть искрилась при свете факела, а глаза были бледно-зелеными.

– Я все равно буду сражаться, – сказал первый рыцарь.

– Посмотри по сторонам. Посмотри, что стало с теми, кто сражался со мной.

Только теперь первый рыцарь заметил, что у подножия золотых чаш лежат груды палочек и шаров из слоновой кости – только это была не слоновая кость, а кости и черепа людей. Но первый рыцарь был уверен, что не умрет – он еще слишком молод, чтобы умирать. Он отшвырнул факел и поднял меч.

И белый кот прыгнул прямо на рыцаря – и это было не существо из плоти и крови, это был гром небесный, разящая молния в кошачьем обличье. От удара хребет юного рыцаря переломился, и опускаясь на каменный пол пещеры, он еще успел почувствовать, как железные когти вырвали из него жизнь.

Когда первый рыцарь не вернулся, старуха-принцесса велела вышвырнуть его семью на улицу без гроша в кармане. Ей было приятно думать, что его молодость и героизм пропали всуе, но при этом она страшно злилась. Потому что не получила того, чего хотела. И она призвала к себе второго рыцаря.

Он тоже был сильным и смелым, хотя уже не таким молодым, как первый. Шрамов от битв у него было больше, и еще больше каменьев и самоцветов, которые он добыл в честном бою. Она отослала его в пустыню с кривой усмешкой на тонких губах. И когда он выезжал из города, дети бежали за ним и благоговейно смотрели вслед, но в пустыне был только ветер. Впрочем, рыцарь, устремленный на доблестный поиск, не замечал ни детей, ни ветра.

Он ехал пять дней. И на закате пятого дня, когда небо окрасилось алым, он приехал к горе, которая как голова великана.

Его конь тоже не стал пить воду, а когда рыцарь глянул в озерцо, в воде вообще не было отражения – но он почел это игрой зыбкого света.

Он бесстрашно вошел в гробницу с зажженным факелом в руке, прошел по узкому ходу в пещеру из розового мрамора, побеседовал с золотой головой, не внял ее предупреждению и пошел дальше, в пещеру из черного мрамора, где были чаши из чистого золота, и драгоценные камни, и кости, и он сразу увидел кости, и только потом – кота ослепительной белизны, который тихонько умывался на серебряном пьедестале.

Он прямо с порога рванулся к коту и занес меч, чтобы снести ему голову. Но кот спрыгнул на пол, и едва его лапы коснулись пола, он стал размером с большую собаку, а потом – размером со льва, и кот плюнул в глаза рыцарю, и тот на мгновение ослеп. А через мгновение тяжелая лапа упала ему на грудь, как топор.

Когда и второй рыцарь не вернулся, старуха-принцесса велела бросить его семью в темницу, где их уморили голодом. И она призвала к себе третьего рыцаря.

Этот третий был уже далеко не молод. Можно сказать, он был старым – хотя не таким еще старым, как сама принцесса. У него были шрамы – да. Но драгоценностей и наград – ни одной. Ему пришлось продать все, чтобы было на что есть и пить, ибо принцесса давно уже перестала давать ему средства к существованию.

– Ну, и что скажешь? – спросила она.

– Я скажу, госпожа, что вы не получите эту гробницу, – сказал третий рыцарь.

Жесткие глаза принцессы вспыхнули ядовитой злобой. Люди в городе говорили, что ее укус смертелен, как укус змеи.

– Ты просто боишься. Ты – трус.

– Я поеду в пустыню, – сказал третий рыцарь. – У меня нет семьи, которая пострадает от вашей милости. У меня нет большого желания умирать, но и большого желания жить тоже нет. Я поеду в пустыню. Почему нет?

В городе с высокими вратами никто не заметил, как старый рыцарь вышел в пустыню. Он шел пешком, потому что коня давно продал. Проходя по пустыне, он слушал ветер и его голоса. Он слышал, как женщины плачут о потерянной любви, и искренне их жалел. Он слышал, как в гневе кричат мужчины, и он успокоил бы их, если бы мог. Тринадцать дней шел он в песках, и под конец у него не осталось ни капли воды и ни крошки съестного.

На четырнадцатый день, на закате, он увидел желтую гору, которая как голова великана, только ему показалось, что это была голова безобразной старухи с жестокой усмешкой на тонких губах.

Он подошел к ключу, бьющему из скалы, и с благодарностью выпил воды, и вода была слаще вина.

Третий рыцарь вынул из ножен меч – старый и тусклый меч с выбоинами на лезвии, но на рукояти была железная фигурка. Железная кошка. Рыцарь поцеловал кошку на счастье и убрал меч обратно в ножны.

Он вошел в темноту без факела, и темнота приняла его, и очень скоро он понял, что видит все даже без света – как будто ему разрешили видеть. И он увидел резные стены, а потом – стены из розового мрамора, испещренные драгоценными камнями, и золотую голову, которая сказала ему:

– Чего тебе надобно здесь?

– Есть одна старая сука, – сказал третий рыцарь, – которая хочет покоиться здесь после смерти. А мне вообще ничего не нужно – я просто смотрю.

– Тогда проходи во второй чертог, – сказала золотая голова.

И третий рыцарь, старый воин, пошел в пещеру из черного мрамора. Он оглядел золотые чаши, и сверкающие каменья, и человеческие кости, а потом он увидел белого кота, который тихонечко умывался на серебряном пьедестале.

– Здравствуй, милое существо, – сказал третий рыцарь, – можно мне подойти и погладить тебя по шерстке? Ибо я слышал, что существует такая вещь – снег, но я в жизни его не видел.

– Подойди, – сказал кот человеческим голосом.

Рыцарь приблизился и принялся гладить кота, и гладил его долго-долго. А кот смотрел на него своими бледно-зелеными глазами и тихонько урчал.

– Никогда в жизни, – сказал третий рыцарь, – я не встречал существа, которое приняло бы меня так тепло и сердечно.

– Никогда в жизни, и особенно в этой пещере, – ответил кот, – я не встречал существа, которое было бы достойно теплого приема.

– Как это печально, – сказал третий рыцарь. – Могу я что-нибудь для тебя сделать? Что-нибудь приятное?

– Нет, ибо я, как и ты, исполняю свой долг. Я берегу эту гробницу для того, кто придет. Но ты можешь сделать что-нибудь приятное для себя. Бери себе все, что захочешь, – любой драгоценный камушек, любую сверкающую безделушку.

– Лучше дай мне на память, – сказал третий рыцарь, – свой белый ус, белый, как снег.

Кот встряхнулся, и рыцарю на ладонь упал белый ус, и вдруг растянулся, и стал длиной с пальмовую ветвь, а на конце его распустились цветы из бриллиантов и изумрудов.

Третий рыцарь сказал:

– Благослови тебя Бог, белый кот.

Белый кот поклонился, и рыцарь вышел из гробницы в пустыню. Тринадцать дней шел он в песках, а на четырнадцатый день пришел в город и направился прямо к принцессе, в ее дворец.

Она закричала, когда узнала, что третий рыцарь вернулся. Она выбежала к нему без парика – лысая, как яйцо.

– Она моя? Гробница моя?

– Нет, госпожа. Не ваша.

Лицо у принцессы все сморщилось, как будто в единый миг она постарела еще лет на десять.

– Но что там, в этой гробнице? – закричала она.

– Там кот, который урчит, если его погладить, – сказал рыцарь.

И тут принцесса набросилась на него, чтобы задушить голыми руками, но волнение было слишком сильным, ибо обычно все зло за нее творили другие – по ее высочайшему повелению. Она упала замертво, а третий рыцарь вышел из дворца и прожил безбедно и счастливо еще много лет.

Но однажды рыцарь случайно увидел в окно нищего мальчика-прокаженного и вышел позвать его в дом, чтобы накормить. Но мальчик не обратил на него внимания и прошел мимо. Но тут кое-кто из соседей решили закидать несчастного камнями – потому что он был прокаженным, нищим и невинным. Но старый рыцарь их разогнал и не дал совершиться злу. Он дошел вместе с мальчиком до городских ворот, защищая его от нападок недобрых людей. Но мальчик пошел в пустыню, и рыцарю показалось, что не надо его удерживать или идти за ним – теперь пустыня о нем позаботится.

И так и случилось. Вороны спустились с небес и накормили его сладким медом. А из-под раскаленных камней истекались ручьи прохладного молока.

Ветер пел мальчику песни и ласково подгонял его вперед, а солнце с луной указывали дорогу.

На пятнадцатый день, на закате, он дошел до горы, которая как голова великана, и задержался всего на миг, чтобы взглянуть в озерцо, но он не понял того, что увидел в воде. Свет заходящего солнца, как путеводная нить, провел его в сумрак гробницы.

В резном коридоре узоры на стенах ожили и сошли со стен. Резные фигурки сняли с мальчика грязные лохмотья, омыли его чистой водой и умаслили его кожу ароматными бальзамами. В пещере из розового мрамора золотая голова улыбнулась, не проронив ни слова, и закрыла глаза.

Мальчик даже не посмотрел на стены, испещренные драгоценными каменьями, и в пещере из черного мрамора он не смотрел на сокровища в золотых чашах – он прошел прямиком к пьедесталу, где сидел белый кот, и кот заурчал и потерся о его руку.

– Все для тебя готово, – сказал белый кот на языке, который, может быть, был человеческим, а быть может, и нет. – Иди за мной.

Кот провел нищего мальчика в третью пещеру. Она была вся из зеленого нефрита, отделанная бериллами и рубинами, а в центре пещеры стояло ложе дивной красоты – из черного дерева, в форме льва.

– Ложись, дитя, ибо ты скоро заснешь и будешь спать, – сказал кот. – Здесь тебе будет покойно и безопасно. А я буду хранить твой сон, как я хранил твое ложе, пока ты не пришел.

И мальчик улегся на ложе из черного дерева, а кот лег рядом.

– Давным-давно, – сказал кот, – жил на земле юный бог, который был сыном великого Бога, и был он таким добрым и совершенным, что многие люди любили его беззаветно, но многие и боялись. И в конце концов – потому что каждое его слово было таким удивительным и весомым, что немногие в этом мире могли выносить груз такого чудесного знания, – люди схватили его, и избили плетьми, и убили, и юный бог умер в агонии, осмеянный теми, кого он пришел спасти. И все-таки, умирая, он их простил. Он пообещал, юный бог, что он воскреснет во плоти и вернется из царства смерти, дабы доказать, что смерть не властна над тем, кто не признает ее власти. И вот он умер, и прошел по всем кругам ада, и демоны поклонились ему, ибо любили его даже больше, чем его всеблагого Отца. А потом он воскрес во плоти, и проснулся в своей гробнице, и запечатанный вход был уже распечатан – дабы он, юный бог, беспрепятственно вышел обратно в мир и показался людям. Но он лежал, изможденный, в сумраке усыпальницы и не хотел подниматься с ложа. Он сказал: я умолял, пусть минует меня чаша смерти, но я испил эту чашу до дна. И теперь я прошу снова: избавь меня от этих последних трудов во плоти. Я устал. Я и так сделал немало.

Мальчик улыбнулся на ложе из черного дерева, и кот улыбнулся тоже – как улыбаются кошки. Потом он продолжил:

– И пока юный бог думал такие думы, случилось так, что к нему в открытую усыпальницу забрел кот. Кот не боялся – коты, они любопытные звери, – и, увидев сияние души юного бога сквозь его бренную плоть, кот запрыгнул к нему на ложе и встал, глядя ему в глаза. И глядя на милую пушистую мордочку, юный бог подумал: в мире по-прежнему есть красота. Кот дернул хвостом, и кончик хвоста легонько мазнул по губам юного бога. И бог подумал: в мире по-прежнему есть нежность. Кот пододвинулся ближе и стал вылизывать юному богу волосы, слипшиеся от грязи и крови. И бог подумал: в мире по-прежнему есть доброта. Но тут кот случайно наступил ему на горло лапой и оцарапал его когтями. И бог узнал это прикосновение и сказал вслух: «И в мире по-прежнему есть боль. Я должен вернуться». И он поднялся со смертного ложа и вышел наружу, в цветущий сад.

Мальчик улыбнулся и так – с улыбкой – и умер, спокойно и безмятежно, без боли и страха, и белый кот лежал рядом с ним на ложе.

А над пустыней разразилась гроза. Небо сделалось черным, как ночь. С вершины горы обрушился камнепад, и завалил вход в пещеру, и гора уже не была как голова великана – она стала просто горой, бесформенной, дикой и тихой.

А в воде озерца перед гробницей осталось отражение нищего мальчика – лицо как чистейшее золото, в короне из роз, у которых нет острых шипов. Но когда тьма рассеялась, отражение потускнело и растворилось, осталась только вода – чистая как слеза.

Последняя сказка была очень длинной, и рассказ занял немало времени. Может быть, несколько дней и ночей. Может, полгода. Но когда сказка закончилась, ночь тоже закончилась – звезды закрыли сияющие глаза, а небо на востоке окрасилось алым.

– Это несправедливо, – сказала Марисет. – Ты к нам несправедлив.

– Все-таки это была добрая сказка, – сказала Аннасин. – В основном добрая.

– Но вы решили, что следует сделать с людьми из деревни? – спросил Стрела.

Марисет зевнула.

– Пусть на них обрушится небо, – сказала она.

А Аннасин сказала:

– Пусть они сгорят в огне, как сгорели мы.

И обе весело рассмеялись.

А Стрела сказал:

– Может быть, будет гораздо забавнее показать свою власть над ними и заставить их радоваться?

– Ты ненавидишь Бога? – дерзко спросила Марисет.

– Я смею его любить, – ответил Стрела и покраснел, как краснеют кошки, и это было заметно даже сквозь черную шерсть. – Согласен, что это великая дерзость.

– Значит, сказки про ваше племя – это все ложь.

– Почти все сказки – ложь.

– Странная у тебя любовь, – лукаво сказала Аннасин.

Стрела сказал:

– Молодые, они всегда так. Держатся друг за друга. Дети своих отцов… Вы понимаете?

– Но ты же сказал, что он…

– Может быть, я рассказывал не про него, когда рассказывал про гробницу, – сказал Стрела и принялся вылизывать кончик хвоста. – Я называл его имя? Нет. Ну вот.

Они поиграли с лучами солнца в лесу. Потом наколдовали мышку, которая была ненастоящей, но бегала как настоящая, и по вкусу была совсем как настоящая, и насытила их вполне.

Потом они наколдовали ручей на камнях, напились воды и сделали так, чтобы ручья снова не стало.

Потом они спустились по склону холма к тому месту, откуда было видно деревню.

Там все было по-прежнему – как всегда. Коз доили, детей лупили. Женщины стряпали и сплетничали, мужчины сплетничали и занимались починкой того, что сломалось. Даже в домах Аннасин и Марисет из труб шел дым.

– Вот моя месть, – сказала Марисет, – пусть на них упадет дождь из синих цветов.

И на деревню обрушился дождь из синих цветов – густой, как снегопад, – цветы рассыпались по крышам и улицам, запутались в волосах у женщин.

Люди в деревне истошно кричали, и даже на склоне холма было слышно, что именно они кричат:

– Спаси, Господи. Небо падает! Падает небо!

Люди падали на колени, и истово молились, и рыдали в голос.

Аннасин сказала:

– Тогда пусть цветы будут желтыми. Как можно было их спутать?!

И на деревню обрушился дождь из желтых цветов. Люди в деревне взревели от ужаса, повскакивали с колен и разбежались по домам.

– Воздух горит огнем!

В деревне все стихло, и дождь из цветов перестал. Красивые и ароматные, они покрыли все улицы мягким ковром, но никто не вышел из дома, чтобы их подобрать.

– Это всегда непросто, – сказал Стрела, – делать добро тем, кто тебя ненавидит.

И они поднялись над землей, две серые кошки и черный кот, они поднялись в воздух, где только что были цветы, они поднялись в прозрачное небо и улетели… куда? Кто знает?

Благодарности

Я бы хотела поблагодарить этих людей за все, сопровождавшее работу над этой антологией: Шира Деймон, Гордон ван Гельдер, Джин Кавелос, Лиза Татл, Меррили Хейфец, Лиза Ландсман, Мередит Фелан, Пэт Мёрфи, Бет Флейшер, А.Р. Морлан, Энн Бобби, Элуки бес шэха, Кристин Кайзер и Джейкоб Хой

Сноски

1

Introduction copyright © 1996 Ellen Datlow

© Н. Эристави, перевод на русский язык.

2

Кошка (лат.)

3

Здесь и далее для удобства читателей, произведения, официально непереведенные на русский язык, приводятся в написании оригинала. Все библиографические данные актуальны на 1996 год – год выпуска оригинальной антологии. – Прим. ред.

4

“No Heaven Will Not Ever Heaven Be…” © Copyright 1996 by A.R. Morlan

© Л. Бородина, перевод на русский язык.

5

Американская некоммерческая общественная служба телевизионного вещания. (Прим. ред.)

6

Игра слов: в английском языке Katz’s Meow созвучно с Cats Meow – «первый сорт» и, одновременно, «кошачье мурлыканье». (Прим. ред.)

7

“Marigold Outlet” © Copyright 1996 by Nancy Kress.

© Т. Покидаева, перевод на русский язык.

8

Мэриголд – цветок ноготок. (Прим. пер.).

9

“White Rook, Black Pawn” © Copyright 1996 by Susan Wade.

© О. Захватова, перевод на русский язык.

10

“Best Friends” © Copyright 1996 by Gahan Wilson.

© А. Комаринец, перевод на русский язык.

11

“Skin Deep” © Copyright 1996 by Nicholas Royle.

© Л. Бородина, перевод на русский язык.

12

“Homage to Custom” © Copyright 1996 by Kathe Koja and Barry N. Malzberg.

© А. Комаринец, перевод на русский язык.

13

«Чэн-Стокс» или «дыхание Чэн-Стокса» – медицинский термин, обозначающий аномальный тип дыхания, наблюдаемый в основном у коматозных пациентов и характеризующийся краткими перемежающимися периодами глубокого и неглубокого прерывистого дыхания. – Примеч. пер.

14

Демилитаризованная зона. – Прим. пер.

15

“The Five” © Copyright 1996 by Douglas Clegg.

© Т. Покидаева, перевод на русский язык.

16

“The Man Who Did Cats Harm” © Copyright 1996 by Michael Cadnum.

© О. Захватова, перевод на русский язык.

17

“Not Waving” © Copyright 1996 by Michael Marshall Smith.

© Ф. Гомонова, перевод на русский язык.

18

“Ruski” first published as a chapterbook. © Copyright 1988, 1996 by William Burroughs, reprinted with the permission of Wylie, Aitken & Stone, Inc.

© Н. Эристави, перевод на русский язык.

19

“Flattened Fauna Poem #37: Cats” © Copyright 1996 by Jane Yolen

© Н. Эристави, перевод на русский язык.

20

“Of a Cat, But Her Skin” © Copyright 1996 by Storm Constantine.

© А. Комаринец, перевод на русский язык.

21

“Walled” © Copyright 1996 by Lucy Taylor.

© О. Захватова, перевод на русский язык.

22

Хаггис – традиционное шотландское блюдо из бараньих потрохов, порубленных с луком, салом, овсяной мукой, специями и сваренных в бараньем желудке. (Прим. пер.)

23

“The Cat From Hell” © Copyright 1996 by Stephen King. All rights reserved. Reprinted with permission. First publication in Cavalier, June 1977.

© Т. Перцева, перевод на русский язык.

24

“Catch” © Copyright 1996 by Ray Vukcevich.

© И. Меньшакова, перевод на русский язык.

25

“Humane Society” © Copyright 1996 by Steven Spruill.

© И. Меньшакова, перевод на русский язык.

26

Аттика – тюрьма штата Нью-Йорк категории максимальной безопасности, расположена в г. Аттика, находится в ведении Департамента исправительных служб штата Нью-Йорк. (Прим. пер.)

27

англ. Jack the Ripper

28

«Рип ван Винкль» (англ. Rip Van Winkle) – новелла Вашингтона Ирвинга. Протагонист – Рип ван Винкль – проспал 20 лет в Каатскильских горах и спустился оттуда, когда все его знакомые умерли. Этот персонаж стал символом отставшего от времени человека, проспавшего полжизни. (Прим. пер.)

29

“Scratch” © Copyright 1996 by Joel Lane.

© К. Воронцова, перевод на русский язык.

30

“Nobody Knows My Name” © Copyright 1996 by The Ontario Review, Inc.

© И. Гурова, перевод на русский язык.

31

“Thank You For That” © Copyright 1996 by Harvey Jacobs.

© А. Комаринец, перевод на русский язык.

32

“To Destroy Rats” © Copyright 1996 by Martha Soukup.

© О. Захватова, перевод на русский язык.

33

“I Gatti di Roma” © Copyright 1996 by Sarah Clemens.

© А. Комаринец, перевод на русский язык.

34

Как жестоко ты обошелся со мной! Как ты мог быть так жесток? (ит.)

35

Ты слишком молода и красива, чтобы из глаз у тебя текли слезы. (ит.)

36

«La Dolche Vita» (ит.) – «Сладкая жизнь» (1959) – фильм реж. Ф. Феллини. – Прим. пер.

37

“Incidental Cats” © Copyright 1996 by Nina Kiriki Hoffman.

© Т. Перцева, перевод на русский язык.

38

“Flowers for Faces, Thorns for Feet” © Copyright 1996 by Tanith Lee.

© Т. Покидаева, перевод на русский язык.

Content

Финт хвостом
антология
Сост. Эллен Датлоу

Предисловие

А. Р. Морлан

И небо раем я не назову…

Нэнси Кресс

Отдушина Мэриголд

Сьюзан Вейд

Белая ладья, черная пешка

Гейхэн Уилсон

Добрые друзья

Николас Ройл

Под шкурой

Кейт Коджа

Дань обычаю

Дуглас Клегг

Пять котят

Майкл Кеднам

Человек, который не щадил кошек

Майкл Маршалл Смит

Не прощаясь

Уильям С. Берроуз

Русский

Джейн Йолен

Удивительная фауна. Глава № 37: Кошачья

Сторм Константайн

Все от кошки лишь кожа ее

Люси Тейлор

В заточении

Стивен Кинг

Кот из ада

Рэй Вуксевич

Ловец

Стивен Спрулл

Гуманное общество

Джоэл Лейн

Царапина

Джойс Кэрол Оутс

Никто не знает, как меня зовут

Харви Джейкобс

Спасибо за это, спасибо за то

Марта Сукап

Как избавиться от крыс

Сара Клеменс

Все кошки Рима

Нина Кирики Хоффман

Кошачья беда

Танит Ли

Милые мордочки, лапки-царапки

Благодарности

Сноски