Роберт Блох

ЛЕВША ФИП

Необходимые пояснения

У каждого писателя есть свой Герой — любимый персонаж, похождения которого зачастую объединены в цикл произведений.

Так, Артур Конан Дойл создал гениального сыщика Шерлока Холмса, Ярослав Гашек — бравого солдата Швейка, Роберт Говард — бесстрашного киммерийца Конана-варвара, Эдгар Райс Берроуз — могучего Тарзана…

Список можно продолжать довольно долго.

Следуя литературной традиции, подобной участи не избежал и писатель ужасов и фантастики Роберт Блох. В 1942 году, в это мрачное и тревожное для всего мира время, Блох создал литературного героя по имени Левша Фип.

Как было принято говорить раньше, Фип — личность эксцентричная. Его оригинальность проявляется во всем, начиная с манеры одеваться и заканчивая личными качествами. Проныра, хитрец, бродяга — все эти и многие другие эпитеты весьма точно характеризуют Левшу, постоянно попадающего в самые разные приключения и неизменно выбирающегося из трудных ситуаций, для чего ему приходится прибегать порой к фантастическим приемам и уловкам.

Фип чем-то напоминает современную версию барона Мюнхгаузена. Возможно, своей невозмутимостью, оптимизмом и прирожденным чувством юмора. А может быть и талантом рассказывать всякие небывальщины.

В третий том большого собрания рассказов Роберта Блоха вошли все произведения, объединенные под циклом «Левша Фип» и написанные в разное время. Рассказы впервые переведены на русский язык.

Том получил соответствующее название — «Левша Фип».

К. Луковкин

Время клюет в пятки

(Time Wounds All Heels, 1942)

Как-то вечером я заскочил к Джеку за языком — в качестве составной части сэндвича, — а в остальном поболтать. Там было довольно людно, но мне удалось найти кабинку, когда Джек подошел, чтобы принять мой заказ.

— Что будешь брать? — спросил он. Затем… — Будь я проклят!

— Возможно, — заметил я.

Но Джек меня не слышал. Он смотрел на высокого худого мужчину, который локтями прокладывал себе путь к кабинке. Я тоже уставился на него. В худом, несколько суровом лице джентльмена не было ничего примечательного, но его костюма было достаточно, чтобы привлечь чье-либо внимание. Не часто увидишь, как идет лошадиная попона.

— Видишь того парня? — торопливо прошептал Джек. — Из твоих типичных клиентов. Раньше занимал верх турнирной таблицы в ракетках.

— Похоже на то, — признался я. — Он опасен?

— Нет. Он изменился, полностью. С тех пор как развелся со своей третьей женой, ведет простую жизнь, играя на скачках. Но я никак не ожидал увидеть его здесь — он отсутствовал уже несколько месяцев. Подожди — я посмотрю, смогу ли провести его в твою кабинку. Тебе понравится — он самый большой лжец в семи штатах.

— Каких семи? — спросил я с любопытством.

Но Джек подал знак угрюмому человеку в клетчатом костюме.

— Привет, Левша! Где тебя черти носили?

— Везде и в шею, — ответил незнакомец. — Но дай-ка мне меню, потому что в данный момент я прибыл голодным экспрессом.

— Садись сюда, — предложил Джек, указывая на мою кабинку. — Этот парень — мой друг.

Левша смерил меня долгим взглядом.

— Он свой парень или так себе? — спросил он.

— Он писатель, — сказал Джек. — Боб, познакомься с моим другом — Левшой Фипом.

— Очень приятно, — сказал я.

Левша молча сел и выхватил у Джека меню.

— Подай мне бифштекс, Джек, — сказал он. — А еще я буду бобовый суп, похлебку из моллюсков, картофельное пюре, горох, морковь, жареную курицу, ветчину на ржаном хлебе, печеные бобы, вафли, спаржу, свиное филе, омлет, кофе, яблочный пирог, мороженое и арбуз.

— Шутишь?

— Нет — ем. Теперь принеси все сюда, и быстро. Мой желудок пустует так долго, что я думаю, будто стал привидением.

Джек пожал плечами и отошел, бормоча себе под нос всякие выражения. Левша Фип внезапно повернулся ко мне и нахмурился.

— Витамины, — проскрежетал он. — Витамины!

— Они вам нужны? — спросил я.

— Ненавижу витамины, — сказал Левша. — Дайте мне еду, и в любое время.

— Вы что, на диете?

— Вы говорите сущую правду. Уже неделю я не принимаю ничего, кроме витаминов. Схожу с ума от таблеток.

Левша тяжело вздохнул.

— «Б» — букашки, — промычал он. — «Д» — дурнота.

— Рецепт доктора? — спросил я.

— Нет. Ресторанные заказы. Это все, что я могу получить. Будете ли вы жить в городке, где никто не грызет ничего, кроме таблеток?

— О каком городе вы говорите?

— Нью Йорк.

— Но в Нью-Йорке полно еды… — начал я.

— Она есть и ее нет, — мрачно сказал Левша. — Сейчас есть, но не будет.

— Я не понимаю.

— Полагаю, что так. Никто не поймет. Я могу все объяснить, но это не та история, которой поверят, и я не хочу заработать репутацию парня, который нюхает порошок.

— Вы не наркоман, — сказал я. — Давайте, выкладывайте.

Левша Фип снова посмотрел на меня с кривой улыбкой. Он пожал плечами.

— Вы сами напросились, — сказал он. — От этой истории у вас волосы встанут дыбом, а кровь застынет в жилах.

— Валяйте, — настаивал я.

Он начал рассказ.

* * *

Возвращаюсь я на прошлой неделе из Буффало, где поставил несколько пенни на собачек. Моя дворняжка пришла первой, я выиграл, и поэтому возвращался очень счастливым. Это первый раз, когда я сделал деньги на собаках. Более того, я знаю, что на Манхэттене меня ждут пять заездов «Ранчо Грандо», где я делаю еще одну ставку на личность по имени Болтун Горилла.

Этого Болтуна Гориллу я очень недолюбливаю. Он большая шишка в рэкете, и я не желаю иметь дело с таким сбродом. Наше знакомство просто дань прошлому, потому что однажды мы с ним вместе содержались в исправительной школе и продавали выпивку. Но пока я исправлялся, Горилла становится все более и более неразборчивым в средствах. У меня все в порядке, но он всегда подшучивает надо мной, говоря, что единственное золото, которое я когда-либо увижу, будет в нимбе, в то время как у него достаточно золота для полного набора зубов.

Итак, я очень взволнован, выиграв это маленькое пари, как я уже сказал, и начинаю думать о том, как отплачу Горилле старой шуткой, а он вернет мне старые деньги, и это будет очень справедливый обмен.

Около полудня я оказываюсь в стране гор и так счастлив, что начинаю петь во время езды. На самом деле, я даже приоткрываю окно машины, чтобы глотнуть немного воздуха, что необычно, потому что у меня есть теория, что воздух не так полезен для мужчин, если слишком свежий.

Но холмы очень красивы, и у дороги изгибов больше, чем у стриптизерши, и солнце светит, и птицы поют, и это похоже на один большой шлягер, если понимаете, о чем я. Чувствую персонажем рекламы Алка-Зельцер.

И слишком счастлив, чтобы замечать, куда еду, поэтому неудивительно, что, очнувшись, я обнаружил, что следую по боковой дороге, ведущей на холм. Я рассчитываю развернуться, когда доберусь до вершины, поэтому продолжаю ехать вверх и вниз. Но на холме, кажется, нет никакой вершины — я просто продолжаю петлять и поворачивать, а дорога становится все грязнее и меньше, и лес по обе стороны такой же густой, как дом Дэниела Бирда.

Все выглядит настолько глухо, что я даже не замечаю бензоколонки. Если уж на то пошло, я больше не вижу ни фермерских домов, ни коттеджей из каталога. Удивляюсь этому чуть больше, чем чуть-чуть, но продолжаю ехать. Там, наверху, воздух голубой, и я тоже, потому что мне кажется, что я точно погибну, если у меня не будет возможности обернуться.

Внезапно я достигаю уровня, который уходит на довольно большое расстояние в небольшую долину между холмами. Я уже готов развернуться, когда замечаю знак. Он стоит на обочине дороги, впереди, на шесте между камнями. Мне любопытно посмотреть, какая здесь, в провинции, размещена реклама, поэтому я останавливаюсь и читаю ее.

Надписи гласят:

СЕГОДНЯ ПИКНИК

МАЛЕНЬКОЕ ОБЩЕСТВО

ГОР КЭТСКИЛЛ

БЕСПЛАТНЫЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ И

ПРОХЛАДИТЕЛЬНЫЕ НАПИТКИ

НЕЗНАКОМЦЫ ПРИВЕТСТВУЮТСЯ

Я вдруг понимаю, что умираю от голода, потому что сегодня еще не купил продукты. А вот здесь закуски бесплатные, так что я теряю? Никогда раньше не слышал о маленьком обществе гор Кэтскилл, но думаю, что они тоже никогда не слышали обо мне.

Прежде чем вы успеете сказать «Джек Демпси», я решаю ехать дальше, что и делаю. Дорога превратилась в узкую тропинку, но я смогу проехать по ней, если буду медленно пробираться между скалами.

Вдруг я смотрю на небо, потому что слышу гром. Небо все еще голубое, светит солнце, и я думаю, что ошибся. Но нет, я проехал немного дальше, и раскаты грома стали громче.

Тогда я сворачиваю за последний поворот, выезжаю на открытое место и вижу, почему гремит гром. Оказывается, бывает боулинг на открытом воздухе, так что слышится шум от шаров, катящихся по камням. Но не это заставляет меня выключать зажигание и сидеть с таким видом, как будто мне в рот засунули арбуз. Я смотрю на игроков.

В течение многих лет я повидал многое. Я имел удовольствие направлять свои гляделки на множество странных вещей, включая розовых слонов. Но никогда не видел зрелища более ужасного, чем это.

Потому что игроками на этом пикнике была кучка гномов. Да поможет мне Бог, их тут была пара дюжин, коротышек в ночных колпаках и лыжных костюмах, бегающих вокруг, как персонажи из Уолта Диснея.

Картинка сбивает меня с толку, но и этого достаточно. Потому что знак говорит, что это пикник для маленького общества, и вместо того, чтобы наблюдать малое число людей, я пялился на карликов.

По-моему, это какая-то цирковая драка или рекламный трюк, хотя я не заметил ни одной кинокамеры. Что я замечаю, так это красивую коллекцию пивных бочонков с одной стороны. Я сижу и несколько минут смотрю, как крошечный Хэнк Маринос сбивает десятипенсовики. И вдруг слышу, как кто-то скребется в бок машины. «Ага, термиты», — говорю я себе.

Но когда открываю дверь, не вижу никакого термита. Вместо этого, самый маленький человек в мире стоит на подножке, пытаясь дотянуться до ручки двери. У него длинная седая борода и кружка пива в руке.

— Добро пожаловать, незнакомец, — почти беззвучно произносит он. — Добро пожаловать в общество маленьких жителей Кэтскилла.

Я не совсем понимаю смысл, но то, что он говорит дальше, указывает на его доброе сердце.

— Выпей, — говорит он.

Я вылезаю из машины и забираю у него кружку. Пиво очень хорошее, и градус у него выше, чем у хористки в горящем костюме.

— Малыш, что дальше? — спрашиваю я.

Он улыбается сквозь подбородок-шпинат.

— Что здесь происходит? — спрашиваю я. — Объясни мне.

Он пожимает плечами.

— Боюсь, мы нечасто принимаем гостей, — пищит он. — Боюсь, я не понимаю, что вы имеете в виду.

К этому времени вокруг уже собралась целая толпа коротышек, которые смотрят и тычут друг в друга. Я начинаю чувствовать, что вернулся в школу, когда мне было шестнадцать и я попал к третьеклассникам. Большинство этих детишек не смогли бы залезть ко мне в карман без стремянки. Поэтому я снова поворачиваюсь к главному пищуну и пытаюсь заставить его понять мои вопросы, потому что из его слов выходит, что он не особо умен.

— Слушай, странноликий, — говорю я вежливо. — Где Белоснежка?

Но это не срабатывает. Очевидно, эти придурки даже не понимают по-английски.

— Я имею в виду, что вы здесь делаете? Кто из вас тупее? Что это — съезд карликов — автогонщиков?

Главный коротышка снова улыбается.

— Кажется, ты совсем не понимаешь, — говорит он мне. — Это ежегодный пикник маленького общества гор Кэтскилл. Это единственный раз в году, когда мы рискуем выйти из наших домов, чтобы отпраздновать право нашей собственности на эти холмы. Мы играем, пьем, веселимся от рассвета до заката. Как я уже сказал, прошло много времени с тех пор, как прибыл последний незнакомец. Мы можем приветствовать вас?

Я ничего не понимаю. Во всем этом есть что-то ужасно странное. То, как эти малыши одеваются, разговаривают и хихикают, — но что я теряю? Они слишком малы, чтобы причинить мне боль, и я не вижу у их оружия. Они вроде как пьяны и хорошо проводят время, так почему бы мне не остаться, чтобы выпить и посмеяться? Может быть, все дело в горном воздухе, а может быть, это первое пиво на пустой желудок. Как бы то ни было, я пожимаю руку главному карлику и говорю:

— Как насчет боулинга?

Тут все и начинается. Я сворачиваю в холмы и направляюсь к пиву. У этих маленьких рыбок есть специальные шары для боулинга, сделанные по размеру их рук — размером с теннисные мячи и не намного тяжелее. Честно говоря, я бросаю их сразу по два. У этой мелюзги также есть специальные пивные кружки, подогнанные под их рты. Так что я пью по три-четыре кружки за раз, чтобы все по-честному.

Очень скоро я оказываюсь не только честным, но и одуревшим. Эти местные деревенщины варят отвратительное пойло, и прежде чем я улавливаю это, у меня начинает кружиться голова. Гномы, похоже, тоже ничего не замечают, но продолжают расставлять булавки и напитки, а я продолжаю сбивать их.

Я плохо сбиваю кегли, к тому же земля неровная, и они стоят вокруг и подбадривают меня, пока я не откатаю один шар за другим, а также пиво за пивом. Может быть, я и говорю это в некотором замешательстве, но так я и понимаю.

Мне кажется, что прошло всего несколько минут, но, должно быть, минуло уже несколько часов, когда я оглядываюсь через плечо и вижу, что солнце садится. Я убил весь день на этом пикнике.

Гномы тоже, кажется, следят за временем, потому что внезапно успокаиваются и готовятся выпить в последний раз. Мне ничего не остается, как пить с ними. А поскольку их было две дюжины, мне нужно было выпить много.

Главный коротышка продолжает пялиться на меня и подталкивать своих приятелей, наблюдая, как я поглощаю варево.

— Воистину, у него больше способностей, чем у мастера ван Винкля, — хихикает он.

Это имя, кажется, на минуту проникает сквозь густой туман в моей голове.

— Что там с ван Винклем? — спрашиваю я.

Но солнце спустилось низко и покраснело, и кругом темно, и я вижу, как гномы внезапно бегут через лужайку для боулинга в тень. Коротышка бежит за ними.

— Мы должны оставить тебя, незнакомец, — бросает он через плечо. — Приятных снов.

Я бросаюсь за ним, но вдруг спотыкаюсь о траву, и все начинает кружиться и вертеться — десять маленьких красных солнц жонглируют в моей голове, земля поднимается, и я падаю. Прежде чем закрыть глаза, я успеваю, задыхаясь, крикнуть вслед последнему коротышке.

— Кто такой этот ван Винкль?

Я не уверен, потому что спускаюсь в третий раз, но мне кажется, что я слышу его голос издалека.

— Конечно, мастер Рип ван Винкль, — шепчет карлик.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но из него вырывается только храп. Я снова открываю свои прекрасные детские голубые глаза, когда уже светло. Сначала я не помню, где нахожусь, но потом память возвращается, и я понимаю, что проспал здесь всю ночь.

Я приподнимаюсь на локте, чтобы посмотреть, нет ли поблизости моих маленьких друзей. На самом деле, нет даже лужайки для боулинга, или десятипинсовых, или теннисных шаров для боулинга. Чтобы не было так смешно, пивного бочонка тоже нет — а у меня просыпается сильная жажда.

Может быть, все это сон?

Потом я поворачиваю голову и начинаю молиться, чтобы это был сон. Потому что сейчас я смотрю на мою машину, припаркованную сбоку. И то, что вижу, совсем неподходящее зрелище для таких больных глаз, как мои. Вчера я оставил там новенькое авто. Сегодня нахожу драндулет, который нельзя обменять и на пару роликовых коньков. Он покрыт ржавчиной толщиной в дюйм, шины спущены, окна выбиты. Я в спешке встаю, потому что теперь мне все ясно. Эти гномы, с которыми я пил, всего лишь шайка угонщиков. Они подсунули мне Микки Финна и украли мое авто, оставив взамен эту сломанную тачку просто для смеха. Неудивительно, что они так хорошо ко мне относились — кучка испорченных детей с бакенбардами! Я бегу к развалюхе и открываю дверь. Она не только открывается, но и отрывается, повиснув у меня в руке.

Потом лезу внутрь, и вдруг что-то вылетает и бьет меня по лицу. Пара летучих мышей — да поможет мне бог!

Я смотрю на паутину на сиденье. Потом я обхожу корпус спереди и снова смотрю. На этот раз я чуть не упал. Потому что я вижу свои номера на этом драндулете!

Здесь происходит что-то неправильное. Это моя машина, все правильно — но… Но? Я поднимаю руку, чтобы почесать подбородок. Моя рука никак туда не попадает. Она запутывается в чем-то мягком, как шуба.

Это белая борода. Моя борода! По крайней мере, она растет на мне, так что это, должно быть, моя борода, хоть я этого и не желал. Нет, мне совсем не нужна эта борода, потому что она вся в колючках и чертополохе.

Я смотрю на свою одежду, и это становится последней каплей. Потому что от моего облачения мало что осталось, кроме клочьев. Мои брюки превратились во французские штанишки из тряпья. А на коленях словно провела конференцию целая армия моли. Мой пиджак и жилет напоминают то, что коза съела бы на десерт. Хоть зад у меня не горит, но все равно я очень потрясен.

Потому что теперь я — человек, заблудившийся в горах, со старой машиной и новой бородой. Этого достаточно, чтобы заставить парня кричать — так я и делаю. Вроде как теряю голову и бегаю вокруг, крича, чтобы гномы вышли и все объяснили. Наверное, я на несколько мгновений отключаюсь, просто кричу, пока не слышу звук.

Это жужжащий звук, и он становится громче. Вдруг я поднимаю глаза и вижу самолет. Самолет делает круг, опускается ниже и выруливает на открытое место, туда где должна быть лужайка для боулинга.

Я просто пялюсь на происходящее. Это самолет новой модели, очень маленький, серебристый и блестящий. Что заставляет меня таращиться, так это тот факт, что он приземляется примерно через минуту, и является летающим такси. Но времени пялиться у меня больше нет, потому что из двери вылезает парень и подходит ко мне.

— Что-то стряслось? — спрашивает он меня.

— Да, — отвечаю я. — Так и есть.

Причем стряслось и с ним тоже. На нем тоже довольно забавный наряд — комбинезон с длинными рукавами и лацканами. Вместо шляпы у него на голове нечто вроде таза, похожего на шлем с торчащими антеннами.

— Кто вы? — с досадой спрашиваю я. — И если скажете, что вы Флэш Гордон, можете запереть меня.

Он только улыбается.

— Меня зовут Грант, — говорит он. — Специальный государственный следователь. А как вас зовут?

— Судя по всему, старина Моисей, — говорю я. — Но это не так. Я еду в Нью-Йорк, но столкнулся с некоторыми трудностями.

— Вы хотите сказать, что такой старик, как вы, собирается дойти пешком до самого Нью-Йорка? — спрашивает он. — Неудивительно, что вы кричите. Вас подвезти? Я буду в Нью-Йорке примерно через полчаса.

— Я с тобой, брат, — говорю. Поэтому мы прыгаем в самолет. Я больше не оглядываюсь на машину и почему-то не хочу смотреть на себя. Тем не менее, все, что мне остается, это задавать вопросы.

— Кого ты называешь стариком? — спрашиваю его.

Грант снова улыбается.

— Вас, разумеется. Вам же все 60, не так ли? И с бородой — я уже много лет не видел ничего подобного.

Это заставляет меня замолчать, когда мы взлетаем.

— Ты и сам очень интересный малый, — говорю я ему. — Что ты делаешь с этим громоотводом на голове?

Грант смотрит на меня, как на сумасшедшую.

— Это, конечно же, шлем управления самолетом. Разве вы не знаете, что самолеты управляются по радио? — спрашивает он, поворачивая антенны над шлемом и заставляя самолет подниматься. — Слушайте, из какой вы глуши?

— Тоже хотел бы я знать, брат, — отвечаю я.

— Знаете, в вас есть что-то странное, — продолжает он. — Одежда, которую вы носите, не совсем 1962 года выпуска.

— 1962? — кричу я.

Грант долго смотрит на меня.

— Конечно. Только не говорите, что не знаете, какое сегодня число.

— 30 апреля 1942 года, — отвечаю я.

Он начинает смеяться. Почему-то мне не нравится, когда он смеется, возможно потому что я не участвую в программах Боба Хоупа.

— Сегодня 28 апреля 1962 года, — говорит он мне. — У вас куда-то улетучились 19 лет и 363 дня. Или, может быть, еще больше.

— Я тоже так думаю, — говорю. — Потому что прошлой ночью я лег спать, а если сейчас не 1942 год, то меня надули при покупке газеты.

— Вы что, издеваетесь? — спрашивает этот Грант.

— Кто-то кого-то разыгрывает, — говорю я ему. — Все, что я знаю, это то, что я выпил несколько кружек пива с компанией гномов на пикнике и заснул. Когда я проснулся, моя машина проржавела, а костюм стал мечтой старьевщика, да к тому же на лице появилась длинная белая борода. Это трудно понять, потому что я действительно молодой парень со спортивной машиной и в элегантном клетчатом костюме. И если я не тот, у кого есть борода, тогда кто я, черт возьми?

— Вы говорите, как Рип ван Винкль, — смеется Грант.

Я навострил уши.

— Рип Ван Винкль! — кричу я. — Это тот самый тип, о котором упоминал главный гном перед тем, как я свалился во сне. Кто он?

Итак, этот Грант рассказывает мне историю о каком-то придурке, который живет в далеком прошлом и заблудился в горах, как и я. Он встречается с труппой певчих карликов или кого-то еще и начинает играть в боулинг и пить. Ему подсыпают усыпляющее средство, и он отключается. На самом деле похмелье у него такое, что он спит двадцать лет. По крайней мере, так он говорит жене, когда возвращается домой.

— Похоже на меня, — решаю я. — Итак, я двадцать лет проспал на траве. Есть места и похуже. Но я вижу, что сильно отстаю от текущих событий. Что слышно в народе?

Этот Грант не знает, принимать меня всерьез или нет.

— Вы действительно утверждаете, что пережили нечто подобное, что и Рип Ван Винкль?

— Я не для того придумывал эту историю, чтобы объясняться с женой, — говорю я. — Потому что сейчас у меня нет жены, только алименты. А через двадцать лет, бьюсь об заклад, мне даже не придется алименты платить. Но займись новостями, приятель. Что происходит в мире? Кто снимался в сериалах в прошлом году? Они все еще гоняют лошадей в Саратоге или где там еще? Джо Луис все еще чемпион? Давай начнем вот с таких важных вещей.

Лицо Гранта вытягивается примерно на фут.

— Боюсь, мир не в такой уж хорошей форме, — говорит он мне.

— Вы хотите сказать, что «новый курс» еще не все уладил? — спрашиваю я.

— Нет, не совсем. Сейчас все намного лучше, на национальном и международном уровнях, я полагаю. Вы найдете множество новых обычаев и мод, а также множество изобретений и улучшений появившихся со временем. Но остается одна проблема. И это проблема, которая сбивает меня с толку в проделываемой работе прямо сейчас.

Я спрашиваю его, в чем дело.

— Преступление, — говорит он мне. — Бутлегерство. Прямо сейчас я расследую самый большой контрабандный рэкет, который когда-либо видела эта страна.

— В чем дело, опять сухой закон? — спрашиваю я.

— Сухой закон? О, нет, это не алкоголь, а контрабанда витаминов.

— Витамины? Ты имеешь в виду алфавит — типа А, Б, В, Г? Лично я никогда не увлекался подобными штуками. Предпочитаю бифштекс с кровью в любое время.

— Вы ничего не понимаете, — говорит Грант. — Витамины теперь стали пищей. Мы едим только витамины. В последние годы научные исследования позволили усовершенствовать источники энергии и питания, главным образом в результате нехватки урожая и голода после Второй мировой войны. Теперь каждый принимает ежедневную порцию витаминов. Это повышает выносливость населения мира. Но в последнее время большие запасы синтетических витаминных капсул похищаются — можно сказать, похищаются — со складов правительства. Женщины и дети снова терпят лишения в мире, где у нас больше нет места для голода и нужды. Какая-то организованная группа бандитов ворует капсулы и тайно продает их спекулянтам. И так как все производство витаминов сосредоточено в Нью-Йорке, и большинство капсул хранится там до распределения, сложилась серьезная ситуация. В течение нескольких недель ежедневно пропадают миллионы капсул. И люди голодают. Я возвращаюсь в Нью-Йорк из Кливленда. Мои зацепки оказались ложными. Но если я в ближайшее время не разберусь с этим бардаком, мне конец.

Грант произносит последнюю фразу весьма кислым тоном.

— Я сам старый пьяница, — говорю я ему. — Может быть, когда я доберусь до города, то разыщу кого-нибудь из старой шайки и посмотрю, нет ли зацепок. Если так, я тебе позвоню. Как насчет номера телефона?

— Используйте частную коротковолновую систему, — говорит он. — Вы найдете устройства связи, куда бы ни пошли. Но вы не покинете меня просто так — я хочу услышать побольше об этой истории с Рипом Ван Винклем.

— У меня срочные дела в городе. Я свяжусь с тобой позже, обещаю.

Он не отвечает. Снова возится со своим шлемом, приземляясь. Потому что прежде чем я осознаю это, мы уже над Нью-Йорком. Я оглядываюсь. Город не сильно изменился. Здания кажутся немного выше, но я все еще вижу Эмпайр-Стейт и Радио-Сити, и мне кажется, замечаю Мински, когда мы спускаемся по спирали. Приземляемся где-то на окраине Флашинга, на маленьком поле. Воздух вокруг нас наполнен маленькими серебряными пятнышками — это другие самолеты. На самом деле мы приземляемся в место, где есть надписи:

Парковка самолета — 50 центов.

Ночной ангар — 75 центов.

Регулировка мотора — 1 доллар.

Тут выбегает парень, чтобы вытереть лобовое стекло. Я поспешно выбираюсь из кресла и направляюсь к воротам. В квартале от отеля есть вход в метро.

— Эй, подождите меня! — кричит Грант. — Я хочу поговорить с вами.

— Увидимся позже, — отвечаю я. — Может, я и не очень быстро туда доберусь, но мне еще надо получить пять тысяч от Болтуна Гориллы.

Я мог бы рассказать еще много чего. О ракетном метро, которое они поставили вместо старого — все новые улучшения, за исключением того, что мне все еще нужно встать. О том, как странно они одеваются, в этих комбинезонах с лацканами, и о машинах нового типа, которые я вижу в центре города, работающих на радиоуправлении, но все еще пытающихся поймать каждого пешехода, который сойдет с тротуара. Я также замечаю кинотеатры, и мне становится интересно, что происходит со старомодным стриптизом, но нет времени, чтобы это выяснить.

Потому что, как уже сказал Гранту, я еду к Болтуну Горилле. В 1942 году он околачивался за бильярдной на Второй авеню, и думаю, что есть шанс, что он все еще там, потому что Горилла не из тех, кто много передвигается. На самом деле он очень ленив и почти никогда не двигается со стула, кроме как для того, чтобы пнуть свою жену.

Поэтому я выхожу из метро и иду пешком. Улицы выглядят ничуть не лучше; на самом деле они состарились на двадцать лет, как и я.

В метро люди смотрят на меня как-то странно, и я, несомненно, то еще зрелище, но здесь, на Второй авеню, я выгляжу вполне естественно — потому что улица полна всяких бродяг.

Я начинаю думать об этом. Я и сам теперь старый бродяга и не знаю, что делать. Но как только добуду эти пять штук, побреюсь, оденусь, поищу собак или кляч для ставок и снова встану на ноги.

И все-таки не очень приятно идти пешком. Потому что на улице много грустных людей, сидящих перед своими жилищами. Плачут дети и женщины с платками на головах, парни сидят, обхватив голову руками. Довольно скоро я натыкаюсь на длинную очередь людей, стоящих перед магазином. Они что-то бормочут и повторяют себе под нос. В начале очереди они толкают и дребезжат запертой дверью.

Вдруг из окна наверху высовывается голова какого-то парня.

— Уходите, — говорит он. — Уходите все. Государственный заказ. Сегодня мы не можем продавать капсулы — нехватка витаминов.

Парни в очереди застонали.

— А как же моя семья? — кричит один. — Моя старушка и ребенок уже три дня ничего не едят, кроме нескольких капсул с и пол-унции Е.

— Извини, — говорит парень в окне. — Ты же знаешь, как это бывает. Я не несу за это ответственности.

— Мы должны поесть, — говорит парень в очереди. — Это все проклятые бутлегеры! Почему их не ловят?

Большинство мужчин отворачиваются. Я иду дальше. Вдруг замечаю, что к одному из парней в очереди подкрадывается человечек с маленькой крысиной мордочкой.

— Хочешь капсул, приятель? — бормочет он. — У меня тут есть кое-что… свежее. От А до Я, все, что захочешь, если будешь держать рот на замке.

Парень как-то странно смотрит на Крысиную морду, и говорит:

— Мои родители голодны. Сколько стоит двухдневный запас общих пайков?

Крысиная морда улыбается.

— Десять баксов, — говорит он.

— Десять баксов?! — восклицает парень. — Да это ж грабеж — такие капсулы стоят не больше 80 центов в обычном магазине!

Крысиная морда снова улыбается.

— В обычном магазине их нет, — шепчет он. — Ты же знаешь. Десять баксов, приятель. Тебе повезло, что они у меня есть.

Парень протягивает ему деньги и берет маленький тюбик. Я не жду, чтобы увидеть больше, но знаю, что Крысиная морда идет дальше по улице. Я догадываюсь, что имел ввиду Грант, говоря мне в самолете о нехватке витаминов. Это как подпольная торговля выпивкой. Потому что, видите ли, этим людям нужна еда. Она должна быть у них. А потому бутлегеры сбывают эти штуки… ну уж нет, я на это не куплюсь. Может быть, я становлюсь мягче на старости лет.

Во всяком случае, я больше об этом не думаю, потому что подхожу к бильярдной Гориллы и захожу внутрь. Заведение выглядит, как и прежде, и снаружи так же пусто. Там сидит только один парень, какой-то новенький. У него красное лицо с бородавками, а во рту засохший окурок. Цепной пес.

— Привет, дружище, — приветствую я его. — Горилла здесь?

Бородавчатый медленно осматривает меня.

— Может быть. Кто его ищет?

— Скажи ему, что его хочет видеть Левша Фип. Это насчет пяти тысяч.

— У тебя есть пять штук?

— Я собираюсь получить от него пять тысяч, — поправляю я.

Он смотрит на меня с прежней ухмылкой. Но я смотрю на него в ответ, и в конце концов он слезает со стула и уходит в заднюю комнату. Через пару минут он возвращается.

— Входи, — говорит.

Поэтому я ковыляю туда и открываю дверь.

— Чего тебе, дедуля? — слышится голос.

Я вижу большого толстяка, сидящего за столом. У него лысая голова и пара лишних подбородков, но в основном он весь состоит из челюстей вверх от шеи и рук вниз от нее же. Он похож на Кинг-Конга с плохо выбритым лицом.

— Прошу прощения, Кудряш, — говорю я. — Где я могу найти Болтуна Гориллу?

— В аду, — отвечает толстяк за столом. — Он умер восемнадцать лет назад. Если подумать, ты и сам не так уж далек от смерти, дедуля.

— Не называй меня дедулей! — рявкаю я. — Или я выпущу воздух из твоих подбородков, морж-переросток.

Потом толстяк встает из-за стола, и я вижу, что он футов десяти ростом, а может, шести с половиной. Большая его часть — мускулы, а остальное — подлость, поэтому, когда он смеется, это на меня не действует, а когда протягивает руку, я не сжимаю ее в братской хватке.

— Кто вы и что вам нужно? — говорит он, подходя.

— Я Левша, а Болтун Горилла должен мне пять штук за собачьи бега, — упрямо повторяю я твердо. Только о ногах моих не скажешь того же, потому что они тянут меня к двери.

— Ну, я племянник Гориллы и уже много лет руковожу этим шоу. Я никогда не слышал, чтобы мой дядя упоминал ваше имя, и он, конечно, никогда не упоминал, что должен кому-то пять пенни, не говоря уже о пяти тысячах. Так что мой тебе совет, Фип, убирайся отсюда, пока я не задушил тебя усами, старая ты мочалка!

— Я так понимаю, вы не хотите заплатить мне? — спрашиваю я, просто чтобы убедиться.

Толстяк протягивает руку и хватает меня за шею.

— Нет, — говорит он, поднимая меня с пола и тряся, как тряпку. — Хотя я вижу, что пять тысяч долларов тебе пригодятся, хотя бы для того, чтобы оплатить больничные расходы после того, как я тебя отделаю.

Это не очень хорошая новость, и еще хуже, когда он бьет меня по голове. Я просто беспомощно болтаюсь в его ручище, пока толстяк замахивается для очередного удара, когда вдруг он бросает меня на пол.

В комнату входит еще один парень, и он привлекает внимание толстяка. Я лежу на полу, смотрю вверх и вижу, что это не кто иной, как Крысиная морда, слизняк, который продавал контрабандные витаминные капсулы горожанам.

Он так взволнован, что даже не замечает меня и чуть не наступает мне на лицо.

— Все идет отлично, босс! — кричит он толстяку. — За последний час я продал таблеток на триста баксов. Остальная часть мафии прикрывает район. У нас кончаются запасы.

Крысиная морда все еще говорит, когда Бородавочник входит из передней комнаты. В руке у него ацетиленовая горелка.

— Ребята готовы сегодня вечером снова прорыть туннель к правительственному складу, — говорит он. — Мне прислать грузовики?

Толстяк как-то странно на него смотрит.

— Вы, птички, слишком много щебечете, — говорит он Крысиной морде. — Возвращайся и скажи мафии, чтобы на сегодня прекратили продажи. Мы не хотим насытить рынок сразу.

Затем он поворачивается к Бородавочнику.

— Спускайся… на склад. Парни пробивают туннель из соседнего здания. Но оставь факел мне. Думаю, он мне пригодится. Теперь — порох!

Эти двое выходят из комнаты, даже не заметив меня. Я лежу на полу и слушаю птичек, щебечущих из-за удара по голове, но при этом еще и думаю. Если эти парни — те, за кем охотится Грант, они занимались контрабандой витаминов из этого места. Одна банда, должно быть, роет туннель, чтобы украсть правительственные припасы, а другая выходит и продает таблетки. А этот толстяк — их лидер. И вот я заперт в комнате с племянником Гориллы. Мне шестьдесят лет, у меня нет пушки, а он довольно жесткий тип.

То, что он хочет мне сказать, тоже не обнадеживает. Гадина стоит надо мной и смотрит вниз с отвратительной ухмылкой.

— Мне жаль тебя, дедуля, — говорит он. — Я только собирался избить тебя и отправить в больницу. Но теперь ты услышал слишком много, так что, думаю, твоя следующая остановка — морг.

Я быстро соображаю.

— Есть у тебя сердце или нет? — говорю я ему. — Я пожилой человек и знал твоего покойного дядю, можно сказать, даже связан с ним. Я всего лишь отсидел двадцать лет, но родом из Верхнего города. Я могу тебе помочь.

Толстяк стоит надо мной и смеется.

— Бесполезно, дедуля, — говорит он. — С вами, старомодными гангстерами, покончено. Мы больше не используем удочки и гремучки. Это большой бизнес. Я самолично противостою федеральному правительству и побеждаю. У нас под этим заведением хранится восемьдесят миллионов капсул витаминной пищи, и сегодня вечером мы добудем еще тридцать миллионов. У меня сотня ребят, организованных для прикрытия контрабандных территорий. Это большой бизнес. В нашей власти дюжина городов. Ты думаешь, я какой-то мелкий сопляк из бильярдной, как мой покойный дядя? Ни на минуту — это большое дело, а вы, бывшие, никуда не годитесь.

— Но дай мне шанс… я знаю несколько трюков, — умоляю я.

Он снова начинает смеяться.

— Ни за что на свете, — хихикает он. — И если говорить о твоей жизни, она прошла.

Итак, разговор окончен, и он тянется за ацетиленовой горелкой.

Через пятнадцать минут, после того как я нашел Гранта по коротковолновой связи в табачной лавке на углу, он пришел и защелкнул наручники на толстяке. Кроме того, его люди окружили бильярдную и потихоньку отлавливали бандитов, включая Крысиную морду. Они также захватили, как я слышал позже, всю толпу в туннеле и нашли запасы капсул в большом подвальном складе, оборудованном внизу.

В общем и целом, для этого Гранта все сложилось удачно. А также для меня, когда я узнаю, что правительство готово платить пять тысяч поимку сбытчиков витаминов.

Через два дня я получил награду. Тем временем я сдружился с Грантом и стал лопать витамины в ресторанах. Вот почему меня от них тошнит.

На третий день сижу я в закусочной и корчу рожи, проглатывая третью порцию таблеток от головокружения с каплей кетчупа. Грант со мной, и он говорит:

— Ну, что собираешься делать с наградой — заняться бизнесом для себя?

Вот тогда я начинаю злиться.

— Нет, — отвечаю я. — Я вижу, что не гожусь для этого времени. Я слишком стар, чтобы начинать все сначала, мне не нравится класс людей, которые сейчас занимаются рэкетом, и, кроме того, вообще не наблюдаю никаких стриптиз-шоу. Все больше и больше эти витаминные таблетки разрушают мое пищеварение, и у меня даже нет повода носить зубочистку. Думаю, мне лучше вернуться в 1942 год.

— Слишком плохо, — говорит мне Грант. — Те дни минули навсегда.

Но я его не слышу. Я смотрю на календарь на стене.

— 29 апреля! — кричу я. — Послушай, ты хочешь сказать, что я сплю 19 лет и 360 дней? И провел здесь еще 4 дня или нет? Значит, завтра снова 30 апреля!

— Ну и что? — спрашивает Грант.

— Это значит, что завтра ежегодный пикник маленького общества гор Кэтскилл. Прыгай в свой самолет — мы повидаем этих гномов и сделаем им небольшое предложение.

Именно это мы и делаем. На следующее утро Грант высаживает меня на вершине горы. Я поднимаюсь наверх и, как обычно, нахожу этих коротышек играющими в боулинг. Они удивлены, увидев меня, и немного смущены, пока я не поднимаю на уровень своей головы одного из них.

Я спрашиваю коротышку, есть ли у него что-нибудь выпить, чтобы вернуть меня обратно. Он поступает умно и говорит «нет». Тогда я говорю ему, что веселье весельем, а кляп — это кляп, но я хочу вернуться и готов заплатить за поездку. Это его заинтересовало, и он спросил, в чем суть. Я говорю ему. Он возбуждается и созывает совещание. Короче говоря, гномы собираются вместе со мной, и главный коротышка идет и смешивает свежий напиток. Не пиво, а что-то другое. Я обещаю не упоминать об этом. Потом я выполняю свою часть сделки и пью это пойло.

Оно сразу же вырубает меня. И когда я просыпаюсь, все в порядке, наступило утро, и спустившись с горы, я узнаю, что на календаре 1 мая 1942 года.

Я телеграфирую, чтобы мне прислали деньги, и мчусь в город. Первое место, куда я направляюсь, — это сюда, потому что после четырех дней приема одних только витаминов я очень голоден.

* * *

Левша Фип закончил свой рассказ с глубоким вздохом. Потом последовало фырканье из-за моего плеча. Джек стоял с подносом в руках.

— Что я тебе говорил? — спросил он меня. — Ты когда-нибудь слышал что-то подобное в своей жизни?

Фип взъерошил волосы.

— Что не так с моей историей, хотел бы я знать? — спросил он.

Джек снова фыркнул.

— Все. Но даже если бы я в это поверил — а я в это не верю, — есть несколько вещей, которые меня озадачивают. Начнем с того, что я думал, что ты был в полной власти того толстяка в задней комнате бильярдной. Он собирался убить тебя ацетиленовой горелкой, не так ли? На самом деле ты лежал на полу, а он стоял над тобой. И все же ты утверждаешь, что пятнадцать минут спустя вышел на свободу и оставил его там, в ожидании ареста.

— Ах, это? — сказал Левша Фип. — Это очень просто. Как я уже сказал, тот парень думал, что он очень умный, и что старики не знают никаких эффектных трюков. Но у меня есть одна хитрость в рукаве, которой он не знал. Сегодня это самый обыкновенный трюк, его часто используют в ракетках, но в 1962 году он, наверное, никогда не слышал об этом. Смотрите: я лежу на полу, он тянется за фонариком, но я хватаю его первым. Он толкает меня ногой под локоть, но я, как уже сказал, выкидываю старомодный трюк. Я просто включаю фонарик и делаю ему «горячую ногу». И если ты думаешь, что «горячая нога» не работает, ты сбрендил.

Джек побагровел.

— Ладно, сдаюсь, — вздохнул он. — И еще одно. О той сделке, которую ты заключил с гномами.

— А что с ней?

— Ну, конечно, ты не просто предложил им деньги. Им же не нужны деньги.

Фип улыбнулся.

— Конечно, нет. Но я использовал деньги, чтобы заключить сделку. Я приманил их тем, на что гномы действительно пойдут. Вот что я сказал главному коротышке, чтобы заинтересовать его. Я сказал, что дам его маленьким приятелям что-нибудь, что они смогут использовать на своих пикниках.

— И что же это?

— Современный боулинг. Конечно — я сказал ему, что заключу контракт на строительство боулинга прямо на вершине горы, чтобы они могли организовать лигу и участвовать в турнирах. На самом деле, в следующем году я вернусь туда снова и сыграю сам. Может, хочешь попасть в команду?

— Пошли, — сказал мне Джек, — нам с тобой надо выбираться отсюда.

Мы вышли из-за стола, но Фип нас не заметил. Он разрывал жареного цыпленка с голодным видом человека, который четыре дня не ел ничего, кроме таблеток.

Шумиха вокруг боулера

(Gather 'Round the Flowing Bowler, 1942)

Как обычно, я сидел в забегаловке у Джека, но тут мое внимание привлекло что-то яркое.

— Эй, там! — позвал я.

Долговязая фигура остановилась на полпути между столиками и быстро повернула в сторону моей кабинки. С меланхоличной усмешкой мистер Левша Фип бочком подошел и протянул руку, с которой капала вода.

— Ты лапал селедку? — спросил я. — У тебя рука мокрая.

— Я весь мокрый, — сказал Левша Фип. — И мне это нравится.

Это была правда. Левша Фип и правда промок. В первый раз я позволил себе скользнуть взглядом по радуге его костюма. На Фипе было одеяло навахо с широкими плечами такого ослепительного цвета, что сначала я подумал, будто кто-то пролил на него спагетти. Но не спагетти лились из-под лацканов и манжет. Это была вода. Левша Фип промок до нитки.

— Ты попал под дождь? — предположил я.

— Твой выигрыш 32 доллара, приятель, — сказал Фип. — Последний час я брел сквозь бурю. Снаружи довольно сыро.

— Но ты испортишь свою одежду, — сказал я, как будто можно было испортить этот и без того ужасный костюм.

— Тогда я куплю другой костюм, — усмехнулся Фип, усаживаясь. — Прости, что с меня капает.

— Я и не знал, что ты любишь воду.

— Очень люблю — только для наружного применения. Ведь это вода принесла мне удачу в прошлом году.

— Удачу? — эхом отозвался я.

Потом пожалел об этом. В последний раз, когда я встречался с Левшой Фипом, он был представлен мне как самый большой лжец в семи штатах. История, которую он тогда рассказал, более чем достойна этой чести. Насколько я помню, речь шла о случайном визите мистера Фипа в кегельбаны маленького общества гор Кэтскилл. Фип утверждал, что пошел по стопам Рипа ван Винкля, выпив гномьего варева, проспав двадцать лет и оказавшись в будущем. Он объяснил свое возвращение тем, что уговорил гномов отослать его назад, взамен построив для них на вершине горы кегельбан.

Когда Фип развернул эту немного невероятную сагу, в его глазах появился странный блеск. Теперь, когда я упомянул о его судьбе, я понял это.

— Удача? — пробормотал он. — Друг, в последний год со мной случались приключения, которые заставят твою кровь течь застыть ниже нуля. Моего опыта хватит, чтобы сделать айсберги из твоих корпускул. Несомненно, ты хочешь узнать подробности?

— Нет, — проскрежетал я.

— Ну, если настаиваешь… — начал Левша Фип.

* * *

Думаю, мне повезло в прошлом году, когда я не столкнулся с пневмонией. А потом со мной происходит кое-что похуже — я сталкиваюсь с Болтуном Гориллой. Кажется, я уже упоминал об этом парне — это довольно сильный игрок в старых ракетках, и мы с ним образуем то, что вы могли бы назвать заклятыми врагами в течение многих лет. Мы всегда заключаем дружеские пари по таким вопросам, как: кто выиграет скачки, или какой банк будет задержан в следующий раз, и таким вопросам, представляющим спортивный интерес.

Горилла болтается в бильярдной день и ночь, на самом деле я никогда не видел, чтобы он покидал это заведение за всю свою странную жизнь. Я даже заявляю, что он не высунул бы шею из двери, если бы на тротуаре лежал десятифунтовый сыр. И это должно быть большим искушением, потому что он та еще крыса.

Поэтому я совершенно естественно смущаюсь, когда вижу его этой ночью идущим по старой улице. Он прыгает, как фальшивый чек, и чуть не сбивает меня с тротуара. Какая комиссия по условно-досрочному освобождению тебя выпустит? Естественно, я спрашиваю об этом. Он моргает и протягивает лапищу. Я не жму ее, потому что дорожу кольцом на своей руке.

— Я иду в боулинг, — говорит он. Я пялюсь на него. — Боулинг? Никогда не слышал, что ты любишь спорт.

Он смеется.

— Есть много такого, чего твои большие висячие уши никогда не услышат, Фип. Но, возможно, тебе будет интересно узнать, что теперь я являюсь менеджером и владельцем ни кого иного, как Янка Альбиноса, чемпиона мира по булавочным уколам. Сегодня вечером мы проводим показательный матч с Эдом Найтом, и я собираюсь взять на себя ответственность за кассовые сборы.

Он смеется, и несколько человек оглядываются, чтобы посмотреть, не вырвалась из зоопарка ли гиена.

— Можно сказать, зарабатываю на кеглях.

Что могу выдавить из себя, говорю себе под нос. Меня очень огорчает, что эта обезьяна лезет во всякие сферы типа игры в боулинг, которую я лично очень люблю. Я считаю, что это хороший чистый спорт, и не одобряю всякие трюки типа наносить вазелин на шары для боулинга, или затыкать отверстия для пальцев пробкой, или что-то еще подобное. Но если Болтун Горилла займется этим, рано или поздно боулинг пострадает. Как он заполучил такого чемпиона, как Янки Альбинос, я не понимаю. Поэтому я спрашиваю его.

— Просто, — говорит он. — Альбинос должен мне несколько ярдов на маленьком пари, так что я беру его контракт, и он все уладит. Сейчас я обдумываю несколько выгодных сделок. — Знаешь, — говорит он, — боулинг такой чистый спорт, что мне больно на него смотреть. Дай мне несколько месяцев с этим чемпионом, и я перепробую столько возможностей, что косоглазому бухгалтеру потребуется десять лет, чтобы распутать эту путаницу.

И он снова смеется, заставляя нескольких человек бежать домой и прятаться под кроватями. Но я ничего не отвечаю, а когда он спрашивает, не хочу ли я пойти с ним и посмотреть на показательные матчи, я иду в кегельбан и сажусь. Этот Янки Альбинос и в самом деле неплох, и когда я занимаю место в толпе зрителей, то вскоре выказываю удовольствие, издавая звуки вроде «Ух ты!» и «Атта, детка!».

Вдруг я слышу голос рядом со мной, который возражает мне:

— Бу! Уведите его! Он воняет!

Это более чем удивляет меня, тем более, что голос исходит из уст очень симпатичной бабенки. Эта штучка — всего лишь маленькая кнопка с длинными 18-каратными волосами, но у нее очень громкий голос, и она не отстает от меня: «Фу! Вышвырните его!», даже когда я смотрю на нее. Поэтому, естественно, спрашиваю: «дамочка, почему ты ведешь себя как жандарм? Это из-за боулинга, или у тебя зуб на Янки Альбиноса?»

Она смотрит на меня, а затем начинает кричать.

— Бу-ху! — вопит, — Янки Альбинос — мой жених. Бу-ху!

Естественно, я ни черта понимаю и говорю ей об этом. Если Янки Альбинос ее жених, она должна быть счастлива сразиться с таким чемпионом, вместо того, чтобы кричать на публике, что он представляет угрозу для носа.

— Ты не понимаешь, — говорит она мне. — Я не хочу, чтобы людям нравился боулинг Янки. Потому что если он станет непопулярным, то, возможно, его менеджер разорвет контракт. Я хочу, чтобы это случилось, потому что я знаю, что его менеджер не лучше головореза, и он связал Янки контрактом из-за долгов и строит для него какие-то нечестные планы. Я говорила это Янки, но он мне не верит и отказывается играть. Я не знаю, что делать.

— Предоставь это мне, — советую я. — У меня есть несколько идей, которые я хотел бы обсудить с мистером Болтуном.

Она слегка подпрыгивает.

— О, ты и менеджера Янки знаешь? — спрашивает она. Я подмигиваю.

— Я знаю его как свои пять пальцев, — говорю ей. — Это еще лучше, потому что я не знакома ни с чем, кроме скачек. Я думаю, что у меня есть идея, которая сделает вас счастливыми, а меня — при деньгах.

— В чем же чуть? — она немного приободряется и одаривает меня улыбкой, которая прекрасно подойдет к рекламе чьего-нибудь счастья.

— Думаю, я смогу найти игрока, чтобы победить твоего Янки-Альбиноса, — говорю я. — На самом деле я готов поспорить с Гориллой, что найду такого человека. Потом, когда он победит Янка, я выиграю пари, а Горилла разозлится и расторгнет контракт.

— Ты сошел с ума, — всхлипывает дамочка. — Никто не может победить моего Янки.

Я улыбаюсь.

Потом бегу в офис, прямиком к Болтуну Горилле. Я говорю ему тоже, что и дамочке, или, по крайней мере, часть — что я готов поставить тысячу на матч по боулингу против Янки Альбиноса, если смогу выставить другого игрока.

— Кто он? — спрашивает Болтун. — Альбинос уже побил всех боулеров во всех лигах.

— Моего человека зовут Чудо в маске, — говорю я ему.

— Ты сделал плохую ставку, — усмехается Горилла.

Я роюсь в кармане.

— Вот тебе алфавит — одна буква «Г», которая гласит, что мое чудо в маске победит Янки альбиноса в выставочном матче в любую дату после 30 апреля.

— Почему после 30 апреля? — спрашивает он.

— Я должен его забрать, — отвечаю я. — Он живет за городом.

— Как насчет первого мая? — предлагает Болтун. — У нас назначено.

— Довольно скоро, но я не против, — соглашаюсь я.

Болтун берет деньги и снова смеется.

— Я по-прежнему считаю, что ни один человек не может победить Янки-Альбиноса, — бормочет он.

А я отвечаю, вполголоса: «Я и не говорил, что он будет человеком».

Поддавший, раним утром 30 апреля я выскальзываю из пижамы и направляюсь в Манхэттен. Я беру с собой фляжку, сажусь в машину и направляясь в долину Гудзона и сворачивая на Запад.

Время от времени делаю глоток из фляжки, потому что с нетерпением жду трудных времен. Довольно скоро я оказываюсь в краю Кэтскилл, свернув на четвертую боковую дорогу и на пятом глотке из фляжки. Я взбираюсь на машине наверх и думаю, что с таким же успехом мог бы быть так же высоко, как пейзаж. Старая колымага довольно ровно грохочет, но я дрожу. Особенно когда выезжаю на последнюю боковую дорогу, где так пустынно, что нет даже лотков с хот-догами. Я еду в полном одиночестве по крутым холмам, покрытым деревьями, так что они похожи на лица братьев Смит без бритвы. Чтобы сделать сходство полным, становится так тихо, что вы можете услышать свой кашель.

Затем раздаются звуки. Издалека доносится низкий грохочущий звук, похожий на тот, что издает Болтун Горилла после плотной трапезы. Я поднимаюсь выше, становится темнее, и шум делается громче. Невольно я покрываюсь гусиной кожей. Вот он я, совсем один в Катскильских горах, без оружия, кроме фляжки. К тому времени, когда я поднимаюсь на вершину самого высокого холма, грохочет гром. Через минуту я знаю, что прибыл на место. Потому что в конце пустынной дороги на камнях стоит знак.

ЕЖЕГОДНЫЙ ПИКНИК

МАЛЕНЬКОЕ ОБЩЕСТВО

КАТСКИЛЛ-МАУНТИНС

Я вернулся к гномам, которых встретил в прошлом году, и, конечно же, впереди виден открытый боулинг, который я построил для них. Оттуда доносится грохот, поэтому я паркуюсь и подхожу. Это занимает некоторое время, потому что ноги тянут меня другую сторону. Видите ли, я не хочу вспоминать свою последнюю встречу с этими полуросликами, когда они напоили меня каким-то пойлом и я проснулся спустя двадцать лет в будущем. Но у меня есть план сделать тысячу гравюр старого Джорджа Вашингтона, и я знаю, что должен сделать.

И я это делаю. Я захожу внутрь. Там, внутри, около двадцати таких крошек, которые называют себя маленьким обществом гор Кэтскилл, хотя на самом деле они карлики. Некоторые из них играют в боулинг, а остальные глазеют на пивную бочку. Я снова почти выбегаю оттуда, когда вижу пиво, потому что это то, что выбило меня из седла в последний раз. Но я делаю глубокий вдох и подхожу к ним.

— Привет, разгильдяи, что слышно новенького? — вежливо спрашиваю я.

Вся команда смотрит вверх. Им приходится смотреть вверх, чтобы увидеть меня, потому что они всего три фута ростом, и, кроме того, у большинства из них бороды растут прямо до глаз.

— Да это же Сквайр Фип! — хихикает коротышка, которого я помню с прошлого раза. — Снова к нам в гости!

Они очень возбуждаются и начинают танцевать вокруг меня, как будто я майское дерево. Некоторые из них благодарили меня за боулинг, и их главарь подсказывает, что новые трассы работают очень хорошо.

— Выпей, — говорит коротышка, протягивая кружку. Но на этот раз я веду себя по-умному.

— Ни за что на свете, — отвечаю я. — Это погубило ван Винкля. Что касается меня, то в этом путешествии при мне маленькая фляжка. Я просто заскочил узнать, как у вас дела.

Ну, они не кажутся обиженными, но снова возвращаются к боулингу, и я сам делаю пару поворотов вокруг. Понимаете ли, это обычная аллея — я сам посылал туда бригаду строителей, потому что гномы выходят из гор только раз в год 30 апреля, а в другие дни ничего подозрительного для рабочих нет. Гномы всегда рады боулингу, но я рад видеть, что они весьма хорошо приняли новую аллею.

Я не спускаю глаз с главного коротышки. Он маленький, как и остальные, и у него длинная белая борода, которая свисает до колен, но это не мешает ему играть в боулинг. Эта личность просто наносит удар за ударом, хотя стоит неправильно и руки у него такие длинные, что, боюсь, он ушибает костяшки пальцев, потому что они царапают по земле. Но он наносит удар, и пьет, затем снова пьет и наносит удар, и я знаю, что нашел то, что искал.

Я сижу неподвижно, и через некоторое время гномы тоже замирают. Они проводят больше времени вокруг своей пивной бочки, чем возле трассы, и довольно скоро я подаю знак главному коротышке подойти и сесть со мной.

— Я хочу задать тебе несколько вопросов, козявка, — сообщаю я ему. Так что он оставляет кружку в пивной бочке и садится ко мне на колени.

— А теперь, мой маленький Чарли Маккарти, у меня к тебе предложение. Как бы вы хотели заработать? — говорю я.

Он только моргает.

— Большие деньги, — отвечаю я. — Удача.

— Что такое деньги? — спрашивает он.

— Наличные. Доллары. Капуста.

— Сквайр Фип, вы шутите.

— Просто что? — тогда я понял, что этот карлик так дремуч, что даже не знает о деньгах. Поэтому я объясняю. Потом он качает головой. Его борода подпрыгивает, как швабра.

— Зачем мне деньги? — спрашивает он. — Я бываю на Земле только раз в году, 30 апреля. И тогда мы пьем и играем — это наш древний обычай.

— В том-то и дело, — отвечаю я. — Вы можете сделать много денег в боулинге, пока играете. И тогда тебе не придется жить в норе в земле. Ты можешь жить на шикарной вилле в городе. Вы сможете посетить клуб аистов. Вы даже можете сходить к парикмахеру: чистое бритье сделает из вас новых людей. Кроме того, я никогда не понимал, почему вас, гномов, нет на поверхности, кроме как в этот день, 30 апреля. Разве вы не можете жить наверху до конца года? Или вы просто считаете, что арендная плата слишком высока?

— Нет, — отвечает он. — Я могу жить на поверхности. Но внизу гораздо лучше. Столько хорошей земли, чтобы копать и есть ее.

— Ты говоришь, как журналист, — говорю я ему. — Но если серьезно, как насчет того, чтобы вернуться в город и поиграть со мной в боулинг? Я с тобой разберусь, и мы все уберем. Я устроил для тебя небольшой показательный матч завтра вечером. Все, что тебе нужно сделать, это встать и бросить несколько мячей.

— Завтра вечером? Никогда! — пищит коротышка. — Говорю тебе, мы в горах не должны выгадывать еще день. Если мы преступаем границы дозволенного, происходят ужасные вещи.

— Хватит болтать, — говорю я ему. — Это твой большой шанс.

— Я должен отказаться. Сквайр Фип, — говорит коротышка. И слезает с моего колена. Я сижу и думаю о своем потерянном «G», и мне ничего не остается, как вытащить фляжку.

Я прикладываюсь к ней. И тут меня осенило. Почему бы и нет? Вот что делает со мной коротышка, когда я навещаю его в последний раз. Поворот в другую сторону — честная игра. Например, я пью его пиво и отключаюсь. А что, если он выпьет мое виски?

Не успел сказать, как напился. Я подхожу к бочонку. Гномы поют голосами, которые не понравились бы Уолту Диснею, но я не возражаю. Я просто стою и дергаю свою фляжку, делая счастливое лицо. И действительно, очень скоро коротышка видит меня, и его глаза начинают светиться.

— Что ты пьешь, сквайр Фип? — спрашивает он.

— Только немного пива, — говорю ему. — Хочешь глотнуть?

Так он и делает. Вскоре его нос начинает светиться.

— По-моему, оно очень крепкое, — говорит он мне.

— Выпей еще.

Он пьет. Мы садимся в углу, и я позволяю ему играть в бутылочку. Тем временем на улице темнеет. Гномы снова начинают играть в боулинг, и грохот становится все громче и громче, заглушая то, как рыгает мой маленький приятель.

Потом я вижу, как гномы оглядываются через плечо на закат, и довольно быстро уходят из кегельбана. Я знаю, что они возвращаются в свои пещеры внутри холма. Все кончено. С их главарем тоже все завершилось. Потому что он лежит под сиденьем. Я накрываю его своим пальто, и никто не замечает, что он пропал. Гномы прощаются и уходят.

И вот я сижу один в сумерках с пустой фляжкой. Сейчас на горе очень тихо. На самом деле я слышу только один звук — как пикирующий бомбардировщик сигналит своим товарищам. Это главный гном храпит под моим сиденьем.

— Пошли, — шепчу я, вынося его из машины. — Малыш, у тебя будет трудный день.

1 мая выдается действительно очень напряженный день. Когда гном просыпается в моей комнате ближе к обеду, я вижу, что он не хочет есть.

— Где я? — стонет он.

— В моей берлоге, приятель, — сообщаю я ему.

— Почему у меня борода во рту? — спрашивает он.

— У тебя во рту нет бороды. У тебя просто легкое похмелье. — Я не говорю ему, что я Микки Финн, но он может догадаться.

— Это другой день! — пронзительно кричит он, вылезая из ящика комода, в котором я оставил его на ночь. — Сквайр Фип, вы плохой друг! Теперь я застрял на поверхности на год!

— Успокойся, — советую я. — Это тебе не повредит. Немного свежего воздуха и солнца пойдет тебе на пользу.

— Свежий воздух! — пищит он. — Солнечный свет? Никогда!

Он начинает танцевать, дергая себя за бороду.

— Отведи меня в мою пещеру!

— У тебя сегодня матч по боулингу, — говорю я ему. — И еще будет много хорошего пива.

— Я голоден и хочу немного грязи! — кричит он.

— Как насчет яичницы?

— Тьфу на яйца! Принесите мне питательной грязи — мне нужен перегной!

Что я могу сделать, кроме как ублажить его? Поэтому я спускаюсь вниз, беру пылесос и позволяю моему маленькому пушистому другу достать сумку. Десерт он заканчивает маленьким карманным пушком, который я нахожу в своем пальто.

— Прекрасно, — говорит он. — А теперь, Сквайр Фип, если вы отвезете меня обратно в горы, я смогу прекрасно прожить следующие триста шестьдесят четыре дня, пока не появится маленькое общество.

— Ни за что на свете, — напоминаю я ему. — Сегодня вечером ты будешь играть в боулинг. И это не все, — говорю я, вытаскивая маленькую черную маску, — потому что ты наденешь это на свою голову, потому что теперь ты Чудо в маске.

— Никогда, никогда, никогда! — говорит гном. — Меня зовут Тимоти.

— Тогда для краткости я буду звать тебя Крошка Тим. Но ты все еще Чудо в маске, и сегодня ты играешь в боулинг.

Это совсем не нравится Крошке Тиму. Я и сам не слишком доволен, потому что звонят в дверь, и мне приходится открывать. На пороге стоит маленькая блондинка, невеста Альбиноса.

— О, мистер Фип! — говорит она. — Я так разволновалась, что решила заехать и посмотреть, все ли готово к сегодняшнему вечеру.

— Да, — отвечаю я. — На самом деле, Чудо в маске со мной.

И это правда. Потому что Крошка Тим высовывает голову из-под моих колен и смотрит на нее.

— Это и есть Чудо в маске? — взвизгивает блондинка. — Почему он такой маленький и старый…

А потом она издает настоящий вопль, потому что Крошка Тим подпрыгивает в воздухе и начинает дергать ее за кудри.

— Золото! — кричит он. — Золото!

— Это волосы, болван, — говорю я, опуская его на землю.

— Тогда что это за существо? — спрашивает он.

— Женщина.

— Что?

— Девчонка, королева, малышка — короче, женщина.

— Женщина? Что это?

— У меня сейчас нет времени вдаваться в подробности, — говорю я.

Но блондинка хихикает.

— Хочешь сказать, что твой маленький дружок никогда раньше не видел женщин? — спрашивает она.

— Он довольно отсталый тип, — объясняю я. — На самом деле он отшельник с Кэтскилльских гор.

— Не желаете отведать какой-нибудь грязи? — спрашивает ее Крошка Тим. Блондинка снова хихикает.

— По-моему, он симпатичный, — говорит она. И гладит его по голове. Крошка Тим улыбается, потом краснеет.

— Ты мне нравишься. У тебя золотые волосы. Я люблю золото, — говорит он ей. Затем хватает ее за палец. — Золото! — кричит он, дергая ее за кольцо.

— Не трогай! — говорю я, вежливо шлепая его по старому апельсину.

— Эксцентричен, не правда ли? — замечает девушка. — Надеюсь, он умеет играть в боулинг. Сегодня он должен победить Янки.

— Ты будешь там? — спрашивает Крошка Тим.

— Конечно, — говорит она.

Крошка Тим поворачивается ко мне.

— Что ж, хорошо. Я буду играть. Если хотите, я побью этого вашего Янки.

Я подмигиваю девушке, прямо гора с плеч упала.

— Накорми меня хорошенько грязью на ужин, — визжит крошка Тим. — Я покажу тебе боулинг, которого ты никогда в жизни не видел!

Оказывается, он не шутит.

Когда мы добираемся до боулинга той ночью, Болтун Горилла ждет у двери.

— Вот ты где, Фип, — приветствует он меня. — Не думал, что ты появишься после того глупого пари, которое заключил. На самом деле, — он усмехается, — я уже сказал Янки Альбиносу, чтобы он начинал играть, ведь толпа должна что-то увидеть за свои деньги. Это больше, чем ты заработаешь, Фип, потому что я никогда не видел никого в лучшей форме, чем Янки сегодня. Он отстукивает шарами как часы на колокольне.

— Значит кто-то починит ему часы, — объявляю я и выталкиваю Крошку Тима из-за спины. На мой взгляд, он выглядит не слишком хорошо в этих старомодных шортах квадратного покроя, в которых носятся гномы. Он стоит, все сильнее касаясь костяшками пальцев тротуара, и его борода свисает между ними. На его бороде тоже много засохшей земли, потому что он настаивал на пирогах с грязью на десерт за ужином. Кроме того, маска сидит на нем криво, и лица под волосами не видно.

Болтун Горилла смотрит на него.

— Это что, дрессированная обезьяна? — выдает он. — Не припомню, чтобы ты, Фип, раньше зарабатывал деньги на шарманке.

— Это Чудо в маске, — говорю я ему. — Ты поймешь это, как только мы выйдем на улицу. Будь добр, пошевеливай свой толстой заднице, Горилла, — я хочу тысячу кусков.

Мы заходим внутрь: Крошка Тим, блондинка и я. На полпути карлик толкает меня локтем.

— Забыл! — шепчет он. — Сейчас не 30 апреля. Я не умею играть.

Это противоречит законам Кэтскилла.

— Хватит тянуть время, — шепчу я.

— Но я серьезно, сквайр Фип. Если мы сыграем в боулинг не в разрешенный день, произойдет что-то ужасное. Поэтому мы появляемся только 30 апреля. Во все остальные дни может что-то стрястись. Ради твоего же блага…

Тогда девушка берет ситуацию в руки. Она игриво смотрит на него и начинает теребить его бороду.

— Ты ведь сделаешь это для меня, правда, Крошка Тим? Ты должен это сделать.

Гном становится пунцово красным.

— Да, но…

— Неважно, — говорю я. — Бери шар и играй.

Тем временем я хватаю его за шевелюру и тащу к толпе придурков в зале. Они начинают смеяться, как только видят его. Горилла представляет Чудо в маске, и когда они видят, что этот тупой карлик спотыкается, то издают вой. Но после первого же шара они воют от изумления.

Чтобы укоротить эту историю, скажу что Крошка Тим сбивает не менее 240 кеглей подряд, менее чем за семь минут[1].

Он занят в четырех дорожках — не заморачивается с правилами — просто берет мяч и бросает его всякий раз, когда видит десять кеглей вместе. Янки Альбинос стоит с открытым ртом, как и Болтун, и остальная толпа. Если уж на то пошло, я сам едва дышу. Толпа воет, шары грохочут, а карлик бросает снова и снова. Может быть, я и чокнутый, но мне кажется, что грохот становится громче. Он становится громче. Похоже на гром. Это и есть гром.

Потому что в этот момент что-то ударило меня по кончику носа. Вода. Гром становится громче, я поднимаю глаза и вижу очень странную вещь. В здании боулинга идет дождь!

Да, прямо там, под крышей, с потолка льет дождь. А теперь гром стал громче, чем когда-либо, и я даже вижу вспышку молнии.

Толпа тоже это видит. Люди шумят, но для них будет лучше, если они раскроют зонтики, потому что через минуту дождь превратится в ливень. Янки Альбинос и Болтун Горилла изумленно бегают вокруг. Но гном так взволнован, что даже не замечает этого — просто продолжает бросать мячи в четыре дорожки, один за другим. И теперь каждый раз, когда он наносит удар, раздается новый раскат грома и сверкает молния.

Люди кричат и показывают на потолок, и дорожки становятся влажными, так что шары соскальзывают вниз. Вскоре кегли уже болтаются на поверхности воды, а ноги карлика промокают до колен. Он исполняет почти австралийский кроль каждый раз, когда он пускает мяч.

Потом начинается паника, и толпа изображает Бруклин — встает, кричит и пытается направиться к двери — и Болтун выбегает с такой скоростью, будто слышит, что в соседней комнате нашли золото.

— Эй, стой! — зову я гнома.

Теперь я понимаю, что он имел в виду, когда говорил, что случится что-то ужасное. Потому что утонуть — ужасно, и это может произойти со всеми нами. Вода поднимается, и сверкает больше молний. Но гном не останавливается. Он не слышит меня из-за грома и криков. Я вижу, что мне нужно оторвать его от пола, поэтому иду вброд, и к этому времени он уже по пояс в воде. Но ему удается бросить последний мяч — на этом все.

С крыши бьет молния, все огни гаснут, и стена здания боулинга проваливается внутрь. Дорожка разрушена. Я подхожу к карлику как раз в тот момент, когда молния бьет в третий раз. И тут копы хватают меня.

— Что подразумеваете под хулиганством? — спрашивает судья Донглепутцер.

Примерно через час, ночью мы все оказались в зале суда — я, блондинка и Крошка Тим. Коп, который привел нас, смотрит на судью Донглепутцера и пожимает плечами.

— Эти люди устроили беспорядки в боулинге, — говорит он.

— Беспорядки? Что за беспорядки?

— Ну, этот коротышка играл в боулинг, и стена здания разрушилась.

— Звучит довольно серьезно, — хмурится судья. — Вы хотите сказать, что он снес стену шаром для боулинга? Не похоже, что у него хватит на это сил.

— Не совсем, — говорит полицейский, слегка краснея. — Он бросил шар, и молния снесла стену.

— О, молния. Потом выяснится, что за ущерб отвечает шторм, а не этот человек. Так зачем его арестовывать?

— Он начал бурю, Ваша честь, — гнет свое полицейский, немного смущенный.

— Что еще за разговоры? Люди не устраивают бурь. И если подумать, на улице совсем нет дождя.

— Я знаю, ваша честь. Дождь прошел только в этом боулинге.

Судья долго смотрит на полицейского.

— Вы хотите сказать, что в кегельбане прошел дождь? — повторяет он противным голосом.

— Я знаю, в это трудно поверить, Ваша честь, но это так. Я чуть не утонул, пытаясь арестовать этих людей.

Донглпутцер снова смотрит на стража порядка.

— Я хочу, чтобы вы утонули, — стонет он. — Утонули мертвым! Рассказываете мне, что он ворвался в кегельбан и стена рухнула, а затем арестовали этих невинных свидетелей за нарушение общественного порядка!

— Но этот парень начал бурю, — протестует полицейский. — Я и сам это видел. Он метнул шар, и пошел дождь.

Донглепутцер побагровел.

— Вы пытаетесь свести меня с ума? Или как?

— Да, Ваша честь, — отвечает полицейский.

— Заткнитесь! — кричит Донглепутцер. — Я этого не вынесу. Вы хотите сказать, что этот карлик со бородой устраивает бури в боулингах. А как же маска? Может быть, он грабитель? И полагаю, женщина — его боевая подружка? А этот тупой болван рядом с ней, несомненно, сообщник, возможно, продавец зонтиков.

Когда он говорит о глупо выглядящем болване, то указывает на меня. Меня это возмущает, потому что показывать пальцем на людей нехорошо.

— Говорите громче! — вдруг орет он на Крошку Тима. — Может быть, вы объясните мне эту безумную историю?

— Это правда, сквайр, — гнусавит Крошка Тим. — Но я не виноват. Если бы сквайр Фип не вытащил меня из пещеры и не заставил весь день есть землю, я бы до сих пор был счастлив в горах с другими гномами вместо того, чтобы устраивать грозы в боулинге.

Донглепутцер достает носовой платок и вытирает лоб. Затем он говорит каким-то сдавленным голосом.

— Это последнее предложение, пожалуй, самое замечательное из всех, что я когда-либо слышал, — задыхается он. — Прежде чем я уничтожу вас, — он указывает на полицейского, — и прежде чем передам всех вас, маньяков, судебному психиатру, я хотел бы, чтобы вы повторили одну вещь. Вы устроили грозу в боулинге или нет?

— Я, — говорит Крошка Тим. Донглпутцер стонет.

— Нет, нет, — шепчет он. — Не могу поверить. Я не поверю, что вы все… пойдемте со мной.

— Куда вы нас ведете? — спрашивает блондинка.

— Вниз, — говорит Донглпутцер. — Здесь, в участке, есть спортивный зал для сотрудников полиции. Кажется, к нему примыкает боулинг. Ты будешь играть для меня, маленький друг. Я хочу, чтобы ты показал мне, что именно ты сделал, прежде чем я сам отправлюсь к психиатру.

— Вам это не понравится, — говорит Крошка Тим, дергая себя за бороду. И когда мы добираемся до дорожки, судье Донглпутцеру это и правда совсем не нравится. Пока полицейский смотрит, он дает Крошке Тиму шар. Я расставляю кегли. И Крошка Тим бросает. Сначала все вроде в порядке. Донглепутцер не может поверить в то, как Тим легко сбивает кегли. Затем я слышу грохот.

— Как насчет того, чтобы остановиться? — спрашиваю я.

Донглепутцер качает головой.

— Я должен это увидеть, — стонет он. Я пожимаю плечами. Крошка Тим бросает новый шар. Рычит гром.

Ну и что толку? Все, что я могу сказать, это то, что десять минут спустя Донглпутцер пытается выбраться из комнаты, когда молния отскакивает от потолка и крыша полицейского спортзала трещит, как яичная скорлупа.

— Помогите! — кричит блондинка.

— Блюб-блюб, — булькает гном, уходя под воду.

— Святые угодники! — орет полицейский.

— Шесть месяцев за хулиганство, — стонет судья Донглпутцер.

Мне повезло, что мы с Тимом оказались в одной камере в ту ночь. К счастью для меня, у гнома хороший аппетит. Иначе он никогда не смог бы проглотить всю грязь, которая там была, не говоря уже о трех фунтах цемента.

Но он справляется. Уже почти шесть утра, когда он наконец находит достаточно большую дыру в дне камеры и вылезает наружу. Он ползет по коридору к кабинету надзирателя и умудряется стащить ключи со стола. Потом отползает назад.

Я открываю камеру, и мы совершаем быстрый и дерзкий побег. Этот побег не кончится, пока мы не сядем в машину и не выедем из города. Прежде чем уйти, я останавливаюсь только для одного — звоню Болтуну Горилле по телефону и вытаскиваю его из постели.

— Насчет этой тысячи баксов, — говорю ему, — я все еще утверждаю, что мой Чудо в маске победил, и ты мне должен.

— Я ничего тебе не должен, Фип! — рычит Болтун, а потом смеется. — Потому что матч прервался из-за дождя.

Я произнес несколько грубых ругательств, но ничего не могу поделать — кроме как убраться из города до того, как начнется жара. Что я и делаю. Мы добираемся до Кэтскилла после полудня. Я сбрасываю крошку Тима с заднего сиденья.

— Ну и что теперь? — спрашивает он меня.

— Помоги мне с консервами, — говорю я ему. — Притащи их сюда, в ваш частный боулинг. Мне нужно что-нибудь поесть в следующие 363 дня.

— Ты остаешься здесь? — спрашивает он.

— Где же еще? В городе для меня жарко, и ты не сможешь вернуться к своим маленьким приятелям до 30 апреля. Мы могли бы жить здесь вместе. Тогда никто из нас не попадет в беду. Мы совсем одни здесь, в боулинге на вершине горы, и я надеюсь, что так и будет.

Так мы и поступили. Про тот год рассказывать особо нечего. Я не создан для отшельнической жизни, будучи парнем из Большого города, но после того, как я научил Крошку Тима, как справиться с несколькими руками в игру пинокль, мы поладили. Кроме того, я держал его для тренировки по боулингу.

Время от времени я уезжал с горы в город, чтобы наверстать упущенное. Я узнаю из спортивного раздела местной газетенки, что Болтун Горилла взял своего Янки Альбиноса на турне по всей стране и уволил. Я просто улыбаюсь, потому что придумываю план. Я улыбаюсь и веду счет дням, и, наконец, приходит время. Однажды утром я хватаю Крошку Тима за бороду, чтобы разбудить его, как обычно. Только на этот раз в другой руке у меня ножницы. И в два щелчка борода исчезает.

— Что это? — орет он. — Сквайр Фип, что вы делаете?

— Я брею тебя, — говорю ему. — Осторожнее. Так что не двигайся.

Он не стоит на месте, но я брею его.

— Что все это значит? — пищит он, щупая подбородок.

— Это значит, что ты теперь Крошка Тим, Мальчик-боулер, — говорю я. — А теперь позволь мне покрасить твои волосы.

Что я и делаю, удерживая его, пока я не закончу, и он превращается в маленького гладко выбритый парнишку с черными волосами.

— Мальчик-боулер? — задыхается он.

— Конечно, — говорю ему. — Не думай, что я провожу с тобой время в этом году, потому что люблю твое общество. Я предпочитаю быть отшельником с кем-то вроде Ланы Тернер. Но я собираюсь получить свои деньги обратно от этого Болтуна, прежде чем ты навсегда вернешься в горы, и поэтому я придумываю этот план.

Сегодня двадцать седьмое апреля. Мы едем в Милуоки и прибываем туда 29-го. Я телеграфирую вперед и договариваюсь о матче между Мальчиком Боулером и Янком Альбиносом, потому что в газетах пишут, что он будет играть там демонстрационную игру. И я делаю еще одну ставку с Гориллой, только на этот раз я получу награду, будет дождь или нет. Потом мы прилетим сюда как раз к тридцатому, и ты сможешь присоединиться к своим приятелям, твоему взводу из Кэтскилл Маунтин, или кто они там.

Крошка Тим слушает это и чешет то место, где должна быть его борода.

— Мне кажется, это звучит разумно, — решает он. — Но, когда я играю, идет дождь.

— Предоставь это мне, — говорю я. — На этот раз я все продумал.

Что я и сделал. Только я не знаю, как ему об этом рассказать. Потому что я говорю ему, что это 27-е, когда я знаю, что это 28-е. Итак, мы прибудем в Милуоки 30-го и проведем матч. Конечно, 30-го — это единственный день в году, когда не будет дождя, если карлик играет. Я знаю, это не такой уж крутой трюк с Крошкой Тимом, но мне нужны деньги, а ведь я целый год вынужден отсиживаться. Я думаю, что следующий год будет для него легче, теперь, когда он знает пинокль. Кроме того, когда я приберусь, я куплю ему не только бушель лучшей грязи, но и какой-нибудь модный милорганит. Итак, мы едем. Тысяча миль между Кэтскиллами и Висконсином — это не так-то просто, но я так счастлив, что могу разобраться во всем сам. В Буффало я телеграфирую Горилле, что нашел нового чемпиона по боулингу и хочу еще один матч с Янком Альбиносом.

— Играй по-крупному, — заявляю я. — Моему мальчику всего 7 лет и он чудо. Ставлю пять штук, что он победит Янки Альбиноса.

В Кливленде меня ждет ответ. Все в порядке, заключено пари и все такое. Итак, 30 апреля, в 8 часов, мы останавливаемся перед боулингом Милуоки. Прекрасный весенний день, и я не могу не удивляться, как гномы наслаждаются им в Катскиллских горах. Только я не говорю об этом крошечному Тиму, потому что он не поймет и просто разозлится.

Пока все под контролем. Я покупаю одежду по дороге, и теперь крошечный Тим, Мальчик-боулер, одет в маленький кукольный костюм и шляпу. Он отлично замаскирован, когда я брею его снова.

Горилла ждет в офисе, и когда он видит Крошку Тима, не удивляется.

— Фип, ты подбираешь самых странных персонажей, — хихикает он. — Сначала беглец с поля для мини-гольфа, а теперь еще и школьник. Конечно, это грандиозный рекламный трюк, но я не знаю, почему ты хочешь выкинуть пять штук.

— Я заработаю пять тысяч, — говорю я ему. — И кроме того, это не школьник, а настоящий победитель. Давайте начнем.

Болтун подходит ко мне.

— Минутку, Фип, — говорит он. — Если с этим парнишкой какой-то подвох, ты получишь по полной. Я сделаю тебя похожим на карту Японии. Потому что если Янки Альбинос сегодня не покажет себя с лучшей стороны, я откажусь от его контракта и возьму другого парня. Устроители боулинга пришли его осмотреть. Так что запомни — если напакостишь мне, можешь отметить 29 апреля как свой несчастливый день.

— Что? — задыхаюсь я.

— Сегодня двадцать девятое апреля, дурень!

У меня зеленеет лицо. Я понимаю, что совершил ужасную ошибку, ведя счет дням в Катскиллских горах. Кажется, я шучу насчет дат, но на самом деле я обманываю себя. Сегодня 29-е — и, похоже, впереди гроза! Но для разговоров уже поздно. Потому что лысый человек просунул голову в дверь.

— Ну что, все готово? — кричит он. — Видел бы ты толпу снаружи — парень, мы их запихиваем. Спорим на сотню, там 2000 человек.

— Это О'Брайен, промоутер, — представляет Болтун. — Лучше поприветствуй Левшу Фипа и Мальчика-боулера.

Крошка Тим очень молчалив. Он думает, что все в порядке и у меня есть план. Он должен только знать!

— Иди туда, Тим, — говорю я, задыхаясь. — Все готово.

Гном выходит, свесив руки. Этот О'Брайен смеется.

— Что еще за чемпион, которого ты откопал, Фип? — хихикает он.

— Слышал, ты поставил на него пять штук, чтобы выиграть сегодня. Жаль, что у меня нет доли, потому что этот малыш не сможет поднять даже мяч, не говоря уже о том, чтобы победить Янки Альбиноса. Горилла наверняка поставит против тебя.

Все, что я сделал, это застонал.

— Ты ведь не хочешь еще раз поставить на него, правда, Фип? — говорит О'Брайен.

Я вздыхаю. Потому что снаружи, в боулинге, я слышу грохот, который говорит мне, что матч начинается. И грохот становится громче, подобный грому.

— Откровенно говоря, — не отстает О'Брайен, — мне кажется, твой парень весь промок. Я снова иду к дорожкам с О'Брайеном. Что еще я могу сделать? Я — утопающий без соломинки. Короче говоря, думаю, ты знаешь, что происходит на Аллее боулинга Милуоки 29 апреля. Местные наверняка сочинят историю.

Все, что я могу сказать, это то, что после шторма я заплатил Горилле пять штук, он расторг с Янки Альбиносом контракт, Янки Альбинос мирится со своей блондинкой, а я — я трачу два часа, отжимая воду из Крошки Тима, который чуть не утонул. Дорожка затоплена, и на этот раз молния ударила в верхнюю часть здания снаружи. В волнении я бросился в воду и смял новый костюм.

Потом прыгнул в самолет с Крошкой Тимом, на следующий день везу его в Кэтскилл и отпускаю к другим гномам. На этот раз я не останусь играть в боулинг, а вернусь в город. И вот я здесь со своим состоянием.

* * *

Левша Фип закончил свой рассказ и, глядя на меня, стряхнул воду с волос. Я тоже уставился на него.

— Довольно тяжелая история, чтобы сразу переварить ее, — прокомментировал я. Он только усмехнулся.

— Не то чтобы я не верил тебе насчет гнома и всего остального, — сказал я ему. — А как насчет того, чтобы сколотить состояние? Я думал, ты сказал, что в Милуоки был шторм и тебе пришлось заплатить Болтуну пять тысяч долларов. Откуда взялось состояние?

— Разве я не говорил? — спросил Фип. — Разве не упомянул, почему люблю дождь?

— Ты не сделал этого.

— Забавно, что такая мысль ускользнула от меня. Потому что все очень просто. Помнишь, я упоминал имя О'Брайена, промоутера, который разговаривал со мной перед тем, как мы вышли к дорожкам?

— Ну да.

— Ну, я сделал состояние на О'Брайене. Идея пришла ко мне, как вспышка, пока мы стояли там. Я знаю, что проиграю Горилле пять тысяч из-за того, что произойдет, поэтому я поворачиваюсь и ставлю десять тысяч на О'Брайена. Ему кажется, что это верное дело, и он пошел на него.

— Хочешь сказать, что поспорил с О'Брайеном на десять тысяч долларов, что твой гном выиграет в боулинге? — спросил я.

— Конечно, нет, — ухмыльнулся Лефша Фип. — Я просто поспорил с ним на десять тысяч долларов, что через десять минут на его новый костюм прольется дождь.

Крысолов против гестапо

(The Pied Piper Fights the Gestapo, 1942)

Войдя в забегаловку Джека, я увидел Левшу Фипа, сидящего за своим обычным столиком. В костюме, который он носил, не заметить его было невозможно. Даже слепой сразу нашел бы Фипа — если бы не видел этого скафандра, его цвет был бы таким кричащим, что он бы услышал.

Когда я подошел, Фип махал Джеку руками. Он повернулся, кивнул мне в знак приветствия и продолжил делать заказ.

— Сделай, пожалуйста, с сыром, — потребовал он. — Но вонючим.

— Хочешь кусочек сыра? — спросил Джек.

— Мне все равно, какими зубами грызть сыр, — заявил Фип. — Но чтобы его было побольше. Пусть он будет большим и круглым. Пусть он будет злым и зеленым. Пусть он будет старым с плесенью. Принеси мне побольше и побыстрее.

Джек нацарапал заказ и зашаркал прочь. Левша Фип обернулся, и я увидел, что его глаза-бусинки не напряжены.

— Сыр, — благоговейно прошептал он. — Лимбургер с настоящими конечностями! Толстый кирпич! Я люблю это. Швейцарский — это блаженство. Чеддер еще лучше. Камамбер — просто улет!

Я вытаращил глаза.

— В чем дело? — спросил я. — Ты выражаешься как нечто среднее между Огденом Нэшем и Микки Маусом. С каких это пор у тебя появилась такая страсть к сыру?

— Это не все для меня, — объяснил Фип. — Я отнесу его своему другу.

— Тусуешься с кучкой крыс?

Фип покачал головой.

— Я не видел Болтуна Гориллу несколько недель, — заявил он.

— Тогда что же… — начал я, но не закончил.

Джек вернулся с огромным блюдом, наполненным концентрированной источником мучений для носа.

— Ах! — обнюхал блюдо мой собеседник. — Запах сыра! Какой тяжелый запах!

Запах был слишком резким для меня. Но Фип восторженно вдохнул.

— Это вызывает воспоминания, — воскликнул он.

— Это вызывает удушье, — поправил я.

Фип взял кусок рокфора и принялся жадно его грызть. По всему кафе посетители торопливо отступали к столикам у открытой двери. Увидев, что они уходят, Фип улыбнулся.

— Мы одни, — усмехнулся он. — Может быть, теперь я смогу объяснить тебе, почему я так неравнодушен к этой «коровьей конфете».

— Давай, — настаивал я. — Но твоя история должна пахнуть лучше, чем твой сыр. И если в твоем рассказе будет столько же дыр, сколько в твоем Лимбургере…

Фип возмущенно замахал на меня пармезаном. Потом наклонился вперед.

— Зажми нос, — пробормотал он. — И я расскажу тебе эпизод за эпизодом историю, которой, гарантирую, пренебрегать не следует.

* * *

Все началось два месяца назад, когда со мной произошел несчастный случай. Кажется, мои пальцы вцепились в ручку игрового автомата в очень неловкий момент — один из тех моментов, когда пара ищеек выламывает дверь заведения. Они приглашают всех поиграть с ними в полицейских и грабителей и немного прокатиться в городском такси.

Что мы и делаем. Конечно, когда патрульный фургон подъезжает к ночному двору, меня тут же выручают. Я не думаю об этом и уже собираюсь уходить, когда ко мне подбегает маленький парень и хватает за руку. Я сразу узнаю в нем личность по имени Буги Манн.

— Я так благодарен тебе, — кричит он. — Как я могу отблагодарить тебя?

— Что я сделал? — спрашиваю его легко, но вежливо.

— Я слышал, ты уступил свое место в патрульной машине старой помидорине, которая там засела, — говорит он.

— Совершенно верно. Ну и что?

— Она моя мать, — говорит Буги Манн, и слезы благодарности выступают у него на глазах. — Вы джентльмен и ученый, — говорит он. — Уступивший место в рисовом фургоне моей дорогой матушке.

— Ничего страшного, — заверяю я его. — Похоже, она слишком высоко сидит, чтобы встать.

Мы вместе выходим из зала суда, и все время, пока этот Буги Манн благодарит меня, я оглядываю его с ног до головы. Видите ли, я никогда раньше не имел дела с такой личностью, потому что этот парень оказался поклонником свинг-бэнда. А я лично не имею никакого отношения к свингу, я не палач. Поэтому здесь и прежде всего я держусь подальше от Буги Манна и его необычного стиля свинг-трепа и головокружительного энтузиазма в отношении музыкальных симфоний.

Когда мы выходим на улицу, Буги хватает меня за плечо.

— Фип, — говорит он, — я должен вознаградить тебя за то, что ты сделать сегодня вечером. Я собираюсь посвятить тебя в важное дело.

— В последний раз, когда меня просветили по важному делу, — отвечаю я, — у меня был аншлаг, а другой парень нашел четырех королей.

— Это потрясающе, — настаивает Буги. — Я дам тебе шанс разбогатеть. Удача. Ты любишь деньги?

На этот вопрос легко ответить. Я знаю, а потом спрашиваю его.

— В чем дело? — спрашиваю я.

— Как насчет того, чтобы стать агентом самого крутого свинг-музыканта в мире? — интересуется он.

— Кто это — Нерон со своей скрипкой? — сдаюсь я, но Буги не сгибается.

— Нет, это настоящий джайв, — говорит он мне. — Хеп Джо из Буффало.

— Кто он, где он, и как получилось, что у меня есть шанс быть десяткой в яблочке для такого чудесного человека?

— Это просто, — говорит мне Буги. — Он беженец, и его еще никто не нашел. Он играет в маленькой забегаловке под названием «Баррель-Хаус», и никто не подозревает, что он играет на самой теплой лакричной палочке в мире.

— Лакричная палочка?

— Кларнет, конечно.

— Беженец, да?

— Верно, — говорит Буги. — Вся банда состоит из беженцев. Горячий Микки-лидер.

— Горячий Микки?

— Конечно. Наряд выставляет счета как горячий Микки и его пять финнов.

— Расскажи.

— Но они не финны, большинство из них — немецкие беженцы. Их выслали.

— Но могут ли они играть?

— Играть? — кричит Буги. — Подожди, пока не услышишь, как его выкапывают из землянки! Парень на слякотном насосе потрясающий, парень, который управляет кишечником, действительно может шлепнуть собачью будку, и у них есть аллигатор, который действительно может заставить водопровод гудеть.

Я прошу объяснить всю эту белиберду, и узнаю у Буги, что речь идет о тромбонисте, сопляке с виолончелью и саксофонисте. К этому времени Буги так возбужден, что тащит меня по улице.

— У него нет контракта, — кричит он. — Ты можешь получить этого парня почти даром. Отведи его в центр. Я гарантирую, что как только ты пригласишь его на прослушивание, любая группа в стране предложит ему пол куска в неделю, чтобы начать. Он играет за гроши — такой шанс выпадает раз в жизни! Подожди, пока не увидишь, что он делает с толпой. Вот мы и пришли — просто шагни в бункер.

— Какой бункер?

— Место, где они держат кукурузу. Танцевальный зал.

Конечно. Мы стоим перед маленькой крысиной беговой дорожкой под названием «Баррель-Хаус». Прежде чем я успеваю принять решение, он тащит меня внутрь. Это всего лишь сарай с баром и множеством столов на месте конюшенных стойл. Банда шалунишек валяется на полу, а на платформе сидит этот Горячий Микки и его беженцы. Мне они кажутся беженцами из ванны.

На самом деле, я никогда не видел такого паршивого сборища людей за пределами турецкой бани на следующий день после Нового года. Они выглядят так, будто умирают, и звучат так же. Потому что они исполняют такой шум, какого я никогда в жизни не слышал, а я ведь однажды целый год работал на сталелитейном заводе. Но эти ушлепки стучат и вопят на рожках, трубах и барабанах, и все это гремит так громко, что можно подумать, будто кто-то строит метро….

Но толпе это нравится. В зале полно народу, и все танцуют, подняв вверх пальцы, а иногда и юбки. Мне не нужно второй раз прищуриваться, чтобы увидеть, что действительно есть много парней, которые приходят в это заведение. Буги тащит меня к столу и ухмыляется.

— Слушай, — щебечет он, весь сияя. — Давай, послушай, — настаивает он, заставляя меня вынуть пальцы из ушей.

— Слышишь, как ребенок колотит по бивням?

— Что?

— Пробивает слоновую кость, — говорит Буги.

— Что?!

— Играет на пианино.

— О…

— Папочка, — кричит он, или что-то в этом роде. — Фип, я хочу, чтобы ты играл на кларнете.

Что касается меня, то я не отличу кларнет от окарины; на самом деле, когда дело касается музыки, я не могу отличить бас от отверстия в Пикколо. Но я ищу парня, который играет громче и гордо, и я вижу, кого он имеет в виду. Он встает, когда играет, и остальные музыканты следуют за ним. Когда я стараюсь изо всех сил, я слышу, как его кларнет гудит, перекрывая другой шум, и в нем много ритма. На самом деле, вся толпа слышит это, потому что они вообще не хотят прекращать танцевать. Всякий раз, когда номер заканчивается, они хлопают мизинцами так сильно и долго, что оркестр должен продолжать играть.

— Видишь? — шепчет Буги. — Что я тебе говорил? Он самородок. У него гепатит до ступеньки. — Буги тычет пальцем в толпу. — Послушай, даже барменам приходится танцевать.

Это факт. Я и сам их замечаю. Кроме того, я обнаруживаю, что мои собственные ноги немного подпрыгивают. Это действительно ритм.

— Труби, как я, — внезапно говорит Буги. Он указывает на пол. Я вижу, как маленькая мышка выбегает из своей норы и носится туда-сюда в такт музыке.

— Чтобы ловить мышей, нужна настоящая кошка, — говорит мне Буги. — А теперь подойди и скажи этому парню, что хочешь быть его агентом. Скажи ему, что ты устроишь для него прослушивание с большой группой. Успокойся, он очень робок и еще не знает, что к чему, ведь он новичок в этой стране.

Поэтому, когда номер заканчивается и толпа, наконец, прекращает хлопать и садится, мы скользим к сцене. Сначала Буги знакомит меня с лидером.

— Давай, познакомься, — говорит он. — Это Горячий Микки. Микки, мой приятель хотел бы поговорить с твоим кларнетистом.

— Хм, — хмыкает толстый вожак. — Он безопасен?

— Строго в квадрате от Делавэра, — отвечает Буги. Он тащит меня к тощему кларнетисту. — Все они нервничают при встрече с незнакомцами, — шепчет он. — Боятся шпионов, идущих по их следу. Этим беженцам довольно трудно выбраться из Европы. Так что успокойся.

Затем он толкает меня на платформу и хватает тощего за руку.

— Герр Пфайффер, — говорит он, — я хочу познакомить вас с вашим новым агентом, Левшой Фипом.

Тощий парень поднимает голову. У него большие, глубокие глаза, в которых горит огонь. Это очень сильный взгляд, и когда мы пожимаем друг другу руки, я обнаруживаю, что у него очень сильная хватка.

— Агент? — говорит он. — Мне не нужен агент. У меня здесь хорошая работа, я играю в этом прекрасном оркестре, так зачем мне агент?

Эта двусмысленность оказывается чем-то вроде немецкого акцента, но я просто передаю ее и делаю то, что говорит мне Буги.

— Как бы тебе понравилось зарабатывать большие деньги в настоящей группе? — готовлю я его. — Я могу найти тебе работу, где ты станешь знаменитым.

Пфайффер быстро качает головой.

— Я не хочу становиться знаменитым, — говорит он. — У меня на хвосте враги, и я не желаю публичности.

Он снова встряхивает длинными вьющимися волосами. А потом мы с Буги займемся им всерьез. Между танцами проходит час, но, чтобы сложить длинную историю, он, наконец, соглашается прийти завтра, в свой выходной, на прослушивание. Так что мы с Буги уходим, очень довольные, пока он играет последний номер за вечер. Когда мы выходим за дверь, толпа сходит с ума по всей танцплощадке.

— Он сенсация, — кричит Буги. — Бродвей его полюбит! Подумай о радио-передачах — ой! — Последнее слово он произносит, когда чуть не вылетает за дверь. Он спотыкается о стаю мышей, которые вальсируют по коридору.

— Мы можем, по крайней мере, продать его Уолту Диснею, — решаю я.

Но на следующий день я продаю Пфайффера не Уолту Диснею. Мы с Буги идем вниз и договариваемся о прослушивании не с кем иным, как с Лу Мартини и его коктейльными кавалерами. Они играют в большом отеле, в комнате, которую называют Тигровой. Буги разбирается во всех деталях. Я узнаю, что прослушивание актеров — это когда они приходят на обычное танцевальное представление и сидят вместе с остальными оркестрантами, чтобы посмотреть, соответствует ли их шум взрывам аплодисментов. И буги дает этому Лу Мартини потрясающее представление о том, насколько хорош Пфайффер. По тому, как он описывает свою любовь, можно подумать, что Пфайффер был ангелом Гавриилом, а не сломленным беженцем. Но Мартини говорит, что все в порядке, он даст ему шанс, пусть придет сегодня вечером со своим кларнетом на танцевальный ужин. Только Мартини предупреждает нас, что Пфайфферу лучше быть хорошим, потому что Тигровая комната обслуживает только сливки общества, а плохая музыка заставит их свернуться.

Итак, мы выходим, очень взвинченные, и я веду Пфайффера к себе домой и сообщаю ему хорошие новости. Пфайффер, кажется, не слишком доволен — можно подумать, что у него свидание в Тигровой комнате. Его большие глаза затуманиваются, и он проводит костлявыми пальцами по швабре на голове.

— Ах, эта игра мне не нравится, мистер Фип, — ворчит он. — Мою музыку безопаснее играть в конюшне, но не на танцполе.

— Ты потрясающий, — говорит ему Буги. — Ты все равно знаешь все числа, которыми пользуется Мартини. Кроме того, у тебя свой стиль, и все, что ты делаешь, это лижешь, а не забиваешь.

— Возможно, слишком жарко будет для этой группы, — скорбит Пфайффер.

— Толпа будет сходить по тебе с ума, — обещает Буги.

— Вот этого я и боюсь, — говорит Пфайффер. — Кроме того, по моему следу идут люди, которых я не хочу искать.

— В чем дело, ты должен деньги за кларнет? — спрашивает его Буги.

— Nein. Инструмент я сделал сам давным-давно, — говорит Пфайффер. — И это не кларнет.

— Я задаюсь вопросом об этом, — говорит ему Буги. — Это совсем не похоже на американский инструмент, но звучит похоже.

Пфайффер улыбается.

— Я могу заставить это звучать, как многие вещи, — отвечает он. — Но сегодня у меня не получается. Положительно!

Ну, я вижу, что отличная возможность ускользает, поэтому подхватываю весло.

— Ты должен играть, Пфайффер, — возражаю я. — Такой шанс выпадает раз в жизни. У такого молодого паренька, как ты, должно быть большое будущее.

— Ты ошибаешься, — говорит он. — Я не так молод и не такой уж паренек, и у меня большое прошлое. Но если люди, идущие по моему следу, поймают меня, у меня вообще не останется будущего.

— Как они узнают? — говорю я ему. — Все, что тебе надо делать, это выступать на нескольких номерах с большим оркестром. Никто тебя даже не заметит.

Я ошибаюсь. Я узнаю это той ночью.

В конце концов мы уговариваем Пфайффера не уходить, а в восемь вечера влетаем в Тигровую комнату и ведем его к Лу Мартини, который уступает ему место в оркестре. Потом мы с Буги садимся за столик и заказываем пару гамбургеров, дожидаясь начала танцев. Я оглядываюсь вокруг и поражаюсь. Тигровая комната находится в самом центре города — у некоторых посетителей целых шесть подбородков, а большинство парней одеты в смокинги почти так же хорошо, как официанты. Там много старых светских помидоров и целая банда дебютантов. Я начинаю немного беспокоиться, так ли хорош этот Пфайффер, как мы думаем, потому что, судя по виду этой толпы, они не хотят ничего, кроме лучшего. Если они танцуют, то оркестром должен руководить хотя бы святой Вит.

А на платформе тощий Пфайффер со своим старым потрепанным кларнетом, в костюме, который надевают на манекены, когда хотят их сжечь. Его большие круглые глаза закатываются, он выглядит испуганным и нервным. Он продолжает смотреть на столы, как будто боится увидеть привидение или свою тещу. Затем я вижу, что они готовы начать. Перед тем как Мартини выходит, чтобы возглавить группу, он останавливается у нашего столика и бросает на стол пачку бумаг.

— Это наш контракт, — говорит он мне. — Если ваш человек будет сегодня хорош, мы его подпишем.

Потом он дует, а мы с Буги сидим и грызем ногти без кетчупа, когда видим, как Мартини поднимает палку. Начинается музыка. Пары встают из-за столов и начинают ломать свои арки. Они покачиваются, я смотрю на Пфайффера и вижу, что он тихо играет за оркестром. Пока все идет хорошо.

Есть еще один номер, и на этот раз немного жарковатый, поэтому я знаю, что очень скоро у Пфайффера появится возможность выпустить несколько зарядов. Конечно же, наступает второй припев, и Пфайффер начинает играть эти высокие ноты. Они кричат достаточно громко, и остальная часть группы позволяет ему играть мелодию. Они должны нести ее, так же, как и калечат, но, кажется, всем это нравится. Танцовщицы шевелятся еще сильнее, а когда все кончается, они все толкают друг друга. Пфайффер сильно покраснел, но Мартини набирает другой номер, и они уходят.

На этот раз он должен выбрать специально, потому что это кларнет. Слышится несколько барабанов, но вместо них доносится ужасный скрип. Он бежит вверх и вниз по позвоночнику, как лягушки по шее. Но эти стиляги без ума от музыки. Они начинают раскатывать по всему залу, Пфайффер встает и уносится прочь.

— Посмотрите на этого человека, посыльного! — кричит Буги.

Но я не смотрю на этого человека. Я смотрю на что-то другое.

Мы сидим за столиком у стены, и я случайно опускаю глаза, когда вижу это. Там что-то выползает из дерева, и я сразу узнаю мышь. Большая черная мышь. А за ней другая мышь. И еще. Я отворачиваюсь, не веря своим глазам, а потом вижу, как что-то еще бежит между двумя столами. Серая мышка. Трое или четверо из них выскочили на танцпол. Я поворачиваюсь к эстраде и вижу еще парочку, выбегающих из-под нее.

— С ума сойти! — кричит Буги. — Посмотри на мышей!

И вдруг кажется, что пол полон ими. Они бегают и пищат между танцующими. Некоторые из светских помидоров замечают их в первый раз и сами начинают поскрипывать, указывая вниз на свои ноги.

Мартини оборачивается, чтобы посмотреть, в чем дело, и от удивления чуть не роняет палку. Затем он машет Пфайфферу, но тот не обращает внимания. Он дует в кларнет, и, как говорит Буги, он вне этого мира. Его глаза закрыты, лицо покраснело, и все, что он может сделать, это пронзительно свистеть.

И мыши выбегают, десятки мышей, со всех сторон. Некоторые мужчины пытаются пнуть их, а пара дрожащих девушек забирается на стулья и продолжает танцевать, одновременно крича, чтобы их забрали. Официант бежит через зал и спотыкается о коричневую крысу. Все кричат и бегают одновременно. К этому времени мыши забираются на столы и хватают еду, и я вижу, как один толстый придурок сходит с ума от хихиканья, потому что мышь заползает к нему в смокинг и щекочет его.

Буги подбегает к эстраде и помогает Мартини отобрать кларнет у Пфайффера. Между тем мне очень интересно наблюдать за молодой помидоркой за соседним столиком, которая, кажется, ловит мышь в своей суете. Она делает очень жаркую румбу даже после того, как музыка останавливается. Следующее, что я помню, это как Мартини хватает меня за воротник и сталкивает со стула. В другой руке у него шея Пфайффера, и он слегка пинает Буги ногами. Кроме того, он говорит вещи, которые я не хочу повторять.

— А как же наш контракт? — спрашиваю я, когда он ведет нас к двери. — А как же наш контракт?

— Посмотри, — бормочет Мартини между проклятиями.

Я оглядываюсь на стол и вижу только мышей, бегающих вокруг нескольких полосок бумаги. Они съедят наш контракт за нас! И что-то подсказывает мне, что Мартини не сможет сделать еще один. На самом деле он подтверждает это подозрение, когда сбрасывает нас с лестницы Тигровой комнаты.

— Убирайся и не высовывайся, — кричит он. — Вы, крысы, принесете ко мне мышей!

— Да заткнись ты! — кричит Буги, что не совсем правильно, потому что Мартини краснеет и бросает нам вслед маленький стул. Так случилось, что он ударил меня по голове, поэтому последние слова, которые я слышу, исходят от Мартини, когда он кричит нам вслед:

— Я тебя проучу — пытаться поставить Крысолова в мой оркестр!

Когда я пришел в себя, то сидел в переулке, и кто-то поливал водой мою голову, как будто я был каким-то растением в горшке. Я поднимаю глаза и вижу Пфайффера.

— Где Буги? — спрашиваю я только из-за смущения.

— Не знаю, Герр Фип. Он говорит, что хочет захватить далеко.

— Далеко схватить? Ты имеешь в виду побег?

— Да. Ах, он очень быстро бегает, этот Герр Буги.

Я встаю, и когда делаю это, я все помню. Я долго смотрю на этого тощего парня с копной растрепанных волос, большими выпученными глазами и забавным кларнетом.

— Что это орет Мартини, что ты Крысолов? — сообразил я наконец.

Пфайффер опускает глаза и медленно пожимает плечами. Потом вздыхает.

— Я должен признаться, — шепчет он. — Это правда. Вот почему сегодня я не хочу, чтобы музыка играла. Потому что, когда я играю для мышей и крыс, они выходят. В конюшне, где темно, клиенты не замечают их, но, когда я играю наверху они сразу чувствуют мышиный запах. Именно этого я и боюсь.

Я слушаю, и все ломаю голову, пытаясь вспомнить, что я слышал об этом Крысолове. Наверное, запомнил что-то, когда учился в школе. Какой-то городок в Германии кишел крысами еще до прихода нацистов. И вместо того, чтобы вызвать дезинсектора, они наняли этого парня с трубой для того, чтобы он сыграл несколько мелодий. Он играет, а грызуны следуют за ним и тонут. Затем он возвращается и сдает счет, но крысы исчезли, и жители пытаются задержать его на денежном расчете. Поэтому он снова играет, и все дети жителей следуют за его музыкой в панике, и танцуют.

Я спрашиваю его об этой истории, и Пфайффер качает головой.

— Это ложь, — кричит он, размахивая руками. — Это грязная черная ложь, пропаганда. Правда в том, что я ездил в Брунсвик, в Гамельн, где свирепствует крысиная чума. Это плохо, эта чума. Крысы плывут через Волгу, приходят из Азии. Серые крысы. Они двигаются в Пруссию, словно армия на животах. Потому что они едят все. Еда, товары, птица, цветы, семена. Они грызут здания, трубы, стены и даже фундамент. Они грызут спички и устраивают пожары. Грызут плотины и вызывают наводнения. В Гамельне крыс больше, чем людей.

И в Гамельне они нанимают меня, чтобы убить крыс. У меня есть моя трубка и моя музыка, которой я научился, путешествуя по Индии, где такой музыкой гипнотизируют змей. Поэтому для крыс я устраиваю концерт, и они следуют за мной к реке и тонут мертвыми. Это правда.

— Но то что я забрал детей — это ложь! Ложь, придуманная, чтобы испортить мой бизнес. Теперь они используют только мышеловки, а я… как это называется? в заднице. Становится так плохо, что мне приходится работать в оркестре, играть на трубе, как на кларнете. И все же музыка, которую я сочиняю, очаровывает крыс, так что меня вышвыривают из театров и кафе.

Потом явились нацисты, и из-за того, что я делаю, я вынужден был бежать из Германии, как крыса. Что произошло потом, ты знаешь.

Пфайффер качает головой. Я похлопываю его по плечу.

— Почему бы тебе не рассказать об этом раньше? — говорю я ему. — У тебя в трубке целое состояние, а ты этого не знаешь! Ты мог бы зарегистрировать себя в качестве крысолова и вести бизнес по уничтожению грызунов!

— Найн. Вы забываете — они все еще преследуют меня, эти нацисты, из-за того, что я пытался сделать перед отъездом. Вот почему для Пфайффера я меняю имя — это по-немецки Пайпер. Публичность была бы смертельно опасна. Гестапо хочет забрать меня обратно. До сих пор я сплю в подвале под Бочковым домиком, потому что мне страшно. Там, внизу, крысы и мыши защищают меня. Но теперь меня поймают, и — как вы говорите? — изжарят меня как гуся.

— Чушь собачья — утешаю я его. — У нас здесь нет гестапо. Правительство вычищает «пятую колонну». Тебе не о чем беспокоиться. Просто положи это в свою трубку и играй.

Пфайффер слегка улыбается.

— Вы очень добры, Герр Фип.

— Пойдем ко мне домой, — говорю я ему. — Я устрою для тебя угол. Парень с твоим талантом — у тебя не будет никаких проблем.

Мы идем по боковой улице. Я все еще разговариваю с Пфайффером и не обращаю внимания на машину, которая подъезжает к обочине. На улице все равно пусто, поэтому я просто даю Пфайфферу старый сок.

— У меня миллион идей для тебя, — говорю я. — Может, и не в свинг-группе, но в других местах. Уверяю, что вижу просвет в твоей ситуации!

Но я вижу не свет. Это темнота. Потому что, когда я это говорю, я вдруг чувствую, как что-то твердое бьет меня по затылку. Большая рука протягивается и хватает меня, и как только я оборачиваюсь, я снова кладу ее на вешалку, и все становится совершенно пустым. Во второй раз за эту ночь я на мели. И когда я прихожу в себя, то оказываюсь выше, чем когда-либо в жизни. Двадцать тысяч футов, если быть точным. Я в самолете, и Пфайффер тоже. Мы лежим на сиденье в заднем отсеке, а впереди какой-то пилот давит на старенький рычаг.

Я сажусь, и это все, что я могу сделать. Потому что у нас с Пфайффером руки и ноги связаны бойскаутскими узлами. Только один взгляд на нашего пилота говорит мне, что он далеко не бойскаут. У него широкие плечи, как у борца, и голова выбрита, хотя лица нет. На нем пилотская форма, но на рукаве маленький круглый значок. Пфайффер смотрит на него и содрогается.

— Ах! — шепчет он. — Гестапо!

И действительно, я вижу свастику. Я толкаю Пфайффера локтем.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Именно этого я и боялся. Они настигли меня, и я знал, что так и будет. Они затащили нас в машину и привезли в какое-то место, где хранится самолет в секретном ангаре. Теперь нас отправляют обратно в Германию.

Я поднимаю голову.

— Но почувствуй, как холодно. Мы направляемся на север. И посмотри вниз — мы над землей, а не над водой.

Пфайффер качает головой.

— Скорее всего, мы едем в Канаду. В другой секретный ангар. Мы совершаем поездку в рассрочку, и меня волнует только последний платеж.

Пилот не оглядывается. В самолете становится очень холодно, и от нашего тявканья идет пар, когда мы с Пфайффером шепчемся. Я прижимаюсь к нему.

— Не понимаю, — замечаю я. — А что такого ты сделал в Германии, что гестапо так жаждет тебя поймать?

— Я могу сказать тебе прямо сейчас, — решает Пфайффер. — Я играл для крыс.

— Ну и что?

— Ты не понимаешь. Я играл для крыс над подпольем — секретные радиопередачи против нацистов. Музыка, которую я делаю, чтобы они вышли, музыка, которую я делаю, чтобы они появились в каждом городе. Так они и желтуху принесут, и тиф, и чуму. На каждого человека приходится по крысе — миллионы людей. И я так сладко играю для крыс, чтобы сделать их счастливыми, чтобы они проголодались. Я играю музыку, которая наполнена аппетитом, поэтому они будут есть. Они будут грызть опоры под зданиями и откусывать фундаменты. Они разрушат доки, склады и железнодорожные мосты. Они устроят диверсию, а машины поднимут на борт.

— Я понял.

— Как и гестапо. Каждый вечер я играю по радио, спрятавшись. И каждую ночь они охотятся за мной за мои выступления. Потому что крысы и мыши выходят и грызут. Наконец-то — как это сказать? — стало жарко. Я должен тайком выбраться из страны. И теперь, даже здесь, у них есть приказ найти меня и вернуть.

Теперь они знают. Последнее замечание — громкий чих. Очень холодно, и Пфайффер дрожит. Я тоже, но не от холода. Мне достаточно взглянуть на пуленепробиваемого пилота, чтобы начать дрожать.

— Ты действительно можешь заставить крыс буйствовать из-за своей музыки? — шепчу я.

— Это так. Музыка имеет прелести — апчхи!

Я сижу и думаю о том, в какой дурацкий переплет попал, но ненадолго.

Потому что мы начинаем спускаться. Самолет переворачивается, я смотрю в иллюминатор и вижу, как мы мчимся вниз, в темноту. Ни света, ничего. Поначалу мне кажется, что мы сходим с ума, но пилот по-прежнему сидит очень спокойно. И вдруг я вижу, как вспыхивает сигнальная ракета, и она висит в воздухе, пока мы приземляемся. Мы выруливаем на проселок, почти в гущу деревьев, и я оглядываюсь. Все, что я вижу снаружи, — это лес и какие-то участки снега.

— Канада, хорошо, — шепчу я Пфайфферу, пока пилоты выходят. — Должно быть, еще одно убежище.

Это оказалось хорошей догадкой. Потому что пилот подходит к задней двери, открывает ее и отпускает наши ноги. Впервые я вижу его бородатую физиономию, и только мать Карлоффа могла бы ее полюбить.

— Раус! — говорит он, любезно вытаскивая нас с Пфайффером за шиворот. — В каюту — марш!

И он тянет нас по земле к маленькой хижине, одиноко стоящей посреди дикой природы. Дверь открыта, и мы входим внутрь, Пфайффер чихает впереди меня. Мне не нравится бородатый канюк, но я в любой момент могу принять его за сокамерника, а не за личность, поджидающую нас в каюте. Он сидит за маленьким столиком и, когда мы входим, машет нам рукой с улыбкой и большим черным «Люгером». Это старый персонаж, но возраст не делает его более безвредным, чем многие другие старые вещи, такие как тигры. У него большой клюв — нос, который он направляет на нас, как «Люгер», а за ним — два красных глаза, которые пронзают мой череп насквозь.

— Итак, — говорит он бороде. — Ты привел гостей, Хейн?

— Йа, — мотает тот бородой, поднимая руку, как будто хочет выйти из комнаты. — Хайль Гитлер.

И встает по стойке смирно.

— Хорошо, хорошо. Это Пфайффер. А другой, что за мусор?

Я не знаю, кого он имеет в виду, но догадываюсь. То, как он меня называет, вполне уместно, потому что я выгляжу так, будто нахожусь в полном дерьме.

Борода начинает вилять.

— Я хочу доложить, что встретился с Пфайффером и его спутником сегодня в девять часов вечера. Без проблем подобрал их. Я взял их с собой в самолет и вот мы здесь.

— Хорошо, хорошо. — Клюв улыбается. — Идите к цистернам и немедленно заправьтесь. Вы должны немедленно уехать и доставить наших гостей к соответствующим властям.

Бородач улыбается и кивает, потом ныряет заправить самолет. Тем временем клюв смотрит на нас старым глазом.

— Садитесь, — говорит он, указывая пистолетом в сторону, которая мне не подходит. — Вам холодно, Пфайффер?

Пфайффер снова шмыгает носом и дрожит.

— Да, — шепчет он. Клюв улыбается. — Жаль, что вам так холодно, но это ненадолго. Скоро ваше путешествие закончится, и тогда, я уверен, вам будет достаточно жарко.

Это не кажется смешным ни мне, ни Пфайфферу. Но Клюв смеется.

— Да, они с нетерпением ждут вас, Пфайффер. Крысолов — неплохая добыча даже для гестапо. Это стоит риска, который мы берем на себя, чтобы поддерживать авиасообщение, когда мы можем обрабатывать таких пассажиров, как вы.

Он широко улыбается.

— Вы поедете кататься.

— А-чхи! — говорит Пфайффер.

— Gesundheit, — очень вежливо говорит Клюв.

Я изучаю ситуацию. В старой хижине нет ничего, кроме стола, нескольких стульев и пары коек. Нечего бросать и негде прятаться. И у Клюва есть Люгер. Через пару минут мы вернемся на самолет, направляющийся в Германию. Я искренне хочу заполучить этот пистолет — но у меня связаны руки. Я начинаю чувствовать себя немного подавленным.

А Пфайффер сидит и чихает. У него ужасная простуда. Клюв замечает это.

— Жаль, что я не могу развести огонь, — замечает он. — Но из трубы летят искры, а это Канада. Понимаете, нужно быть очень осторожным.

Пфайффер качает головой. И тут в его глазах появляется какой-то блеск.

— Возможно, я смогу согреться, — предлагает он. — Если вы не возражаете, я поиграю на своей трубке, чтобы скоротать время.

Клюв хихикает.

— Серенаду? Чудеса! Не каждый человек слышит игру Крысолова.

Пфайффер залезает в карман связанными руками. И «Люгер» Клюва следит за каждым движением, на случай, если Пфайффер выстрелит из пистолета или еще чего-нибудь. Но ничего не выходит, кроме кларнета из кармана пальто. Она вся в вмятинах, но Пфайффер подносит ее к губам и что-то бормочет. Начинается скрип. Клюву все равно. Здесь, в глуши, некому слушать. Пфайффер начинает копать глубже. Он слегка улыбается и борется с холодной трубкой. Что-то тут не так. Холодный воздух делает ноты ниже. И холод Пфайффера что-то делает с его дыханием, так что все звуки становятся странными. Они издают протяжный вой, словно эхо, доносящееся издалека.

Все это как-то впечатляет — Пфайффер сидит связанный в этой хижине в лесу ночью, а какой-то парень целится ему в голову из пистолета — а он играет, как статуя пана, или как там его называют. Его длинные пальцы дергают трубу, губы кривятся, и громкие вопли носятся по воздуху.

Потом открывается дверь, и входит Борода. Он закончил заправку и готов. Он садится на минуту, когда слышит, что Пфайффер что-то бормочет. Он пытается привлечь внимание Клюва, но тот смотрит на Пфайффера. И тут я слышу его. Далеко. Это шелестящий шум. Мягкий звук. Кажется, он приближается, становится громче. Больше похоже на топот. Он как бы движется в такт трубе. Я быстро оглядываюсь, но ничего не вижу.

По глазам Пфайффера я понял, что он тоже это слышит. И вдруг он выдергивает стопоры и начинает громко играть на кларнете. Раздается звук бега, все ближе и ближе. Тогда Клюв тоже его слышит. Он резко встает.

— Прекрати! — кричит он. Но уже слишком поздно. Внезапно раздается треск, стены хижины начинают прогибаться, и боковая дверь с грохотом ломается. Мелодия Пфайффера звучит громче, и раздается оглушительный грохот. Стол отлетает в угол.

— Химмель! — выдыхает Клюв, поворачиваясь лицом к двери. Это мой шанс. Я бросаюсь через комнату и выхватываю у него пистолет. Борода падает, когда дверь опрокидывается на него.

— Ну же, Пфайффер! — кричу я Крысолову. На минуту-другую в каюте воцаряется полная неразбериха, которую Пфайффер вызывает своей трубкой. Потом мы бежим по тропе, держа Клюва на мушке, и забираемся в самолет. Через три минуты мы взлетаем, и Клюв пилотирует.

* * *

— Так что рассказывать больше нечего. По возвращении мы передаем Клюва в ФБР вместе с самолетом. Они узнают все подробности об этом гестаповском выскочке, и все. Естественно, Пфайффер стал героем. Думаю, он скоро будет делать звуковые эффекты для Уолта Диснея. Но сейчас он работает с координатором информационного бюро. Знаешь, вроде детей, которые передают коротковолновое радио в страны Оси.

Он делает то же самое, что и в Германии, — играет для мышей. Он пытается заставить мышей восстать, используя свою дудочку по радио. Может быть, он сможет заставить их проложить туннель под Берхтесгаденом и убить Гитлера. Может быть, мыши поймают эту крысу.

Так вот почему я пришел сюда и заказал весь этот сыр. Я приношу его в штаб-квартиру, откуда Крысолов ведет передачи, и скармливаю мышам и крысам, которые прокрадываются в студию, когда он начинает играть.

Лучше кормить их, чем убивать, потому что они делают нам такое доброе дело.

Левша Фип откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— Это ответ на твои вопросы? — спросил он.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Послушай, Фип. Когда ты начал свою дикую историю, я тебя предупреждал. О дырах в истории, не так ли? И есть кое-что, что тебе не удалось объяснить. Думал, тебе это сойдет с рук, но я поймал тебя.

— Что ты имеешь в виду, приятель? — любезно спросил Фип.

— А то, что Пфайффер играл в хижине. Ты сказал, что он сделал что-то такое, что вызвало ужасный переполох; начал какой-то бардак, которым вы воспользовались, чтобы одолеть гестаповцев и сбежать.

— Конечно, — ответил мне Фип. — Я могу поставить тебя в известность.

— Минутку. — Я поднял руку. — Кажется, я знаю, что ты собираешься мне сказать. Хочешь сказать, что Пфайффер играл на своей дудочке, и множество мышей начали рыть туннели под хижиной и выедать фундамент, так что дверь провалилась внутрь. И я говорю тебе прямо сейчас, я в это не поверю!

— Можешь не верить, — усмехнулся Фип. — Это не то, что произошло. У Пфайффера была такая идея, когда он начал играть, но нам повезло, что у него также была сильная простуда.

— Какое это имеет отношение к тому, что выломали дверь? — рявкнул я.

— Говорю тебе, пока Пфайффер не простудился, и его музыка не стала звучать по-другому.

— Знаю, — ответил я. — А еще я знаю, что в канадских дебрях не водятся мыши.

— Конечно, — согласился Фип. — Это не мыши ломились в дверь хижины. Пфайффер играл музыку для мышей, но его простуда вызвала небольшую ошибку. И мышей там не было.

— Тогда что способно сломать дверь?

— Лось, — ухмыльнулся Фип.

Странная участь Флойда Скрилча

(The Weird Doom of Floyd Scrilch, 1942)

Я почти закончил обедать в забегаловке Джека. На самом деле, я был на полпути между моей последней чашкой кофе и моей первой содовой. Стряхнув соус с газеты, я развернул ее и начал читать. Вдруг чья-то рука опустилась и отбросила страницы в сторону. Я взглянул в испуганное лицо Левши Фипа.

Его дико вращающиеся глаза смотрели на газетную бумагу с выражением напряженной ненависти.

— Убери это, — проскрежетал он. — Держись от этого подальше!

Я поднял брови, когда он опустился в кресло.

— В чем дело, Фип? — спросил я. — Тебя сильно расстроили какие-то новости?

— Новости? — эхом отозвался эксцентричный мистер Фип. — Меня расстраивают вовсе не новости. Это рекламные объявления, которые оттеняют розовый цвет от моего красивого лица. Я не могу смотреть на них.

Впервые я предвидел, что вступлю в спор со своим другом.

— Значит, ты просто еще один сноб, а? — сказал я. — Еще один из тех всезнаек, которые бегают вокруг и тычут пальцами в рекламный бизнес. Разве вы не понимаете, что реклама сделала для этой страны? Как это революционизировало бизнес, принесло новые продукты и лучшие товары для среднестатистического потребителя, учитывая этику торговли? Реклама сегодня — это больше, чем профессия, это искусство и наука. Американская общественность в долгу перед рекламой за…

— Да! — закричал вдруг Левша Фип. Зажав уши руками, он раскачивался взад-вперед. Через мгновение он взял себя в руки и наклонился ко мне.

— Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, с кетчупом. Не говори мне этого слова. От него у меня мурашки по коже.

— Почему? — спросил я. — Какой вред принесла тебе рекл… ладно, какой вред принесла коммерческая презентация?

— Никакого, — ответил Фип. — Не из-за себя я страдаю и дрожу. Я просто думаю о том, что реклама делает с бедным Флойдом Скрилчем.

— Флойд Скрилч?

— Пожалуй, мне лучше рассказать о Флойде Скрилче с самого начала, — сказал Левша Фип. — Это послужит тебе уроком.

— Прости, Фип, — сказал я. — Но мне нужно идти. Серьезная встреча. Может быть, в другой раз?

— Ну, — пожал плечами Фип. — Если ты настаиваешь.

Он крепко вцепился в меня и потянул обратно на сиденье. Затем, упершись локтями в масляные тарелки, начал.

* * *

Когда я впервые встретился с этим Флойдом Скрилчем, то не обратил на него особого внимания. Он такая личность — никто из ниоткуда. Строгий тип. Когда он входит в комнату, это выглядит так же, как кто-то другой выходит. Ты даже не знаешь, что он там, даже когда смотришь на него. Его лицо пусто, как обещание японца. Он никогда не открывает рот между приемами пищи. Он так застенчив, что никогда не смотрит в зеркало, когда бреется. Он — это то, что психологи называют интровертами, если понимаешь в чем суть.

Он болтается вокруг бильярдной Болтуна Гориллы. Его одежда — пример того, что не носит хорошо одетое пугало. К тому же он очень хилый. На самом деле, он такой худой, что, когда у него во рту зубочистка, кажется, что он прячется за деревом.

Это первый раз, когда я пересекся с Флойдом Скрилчем. Он замечает, что я наблюдаю за ним, оборачивается и одаривает меня болезненной улыбкой.

— Кажется, я не очень здоров, — говорит он.

— По крайней мере, тебя не унесет сквозняк, — утешаю я его.

— Я все равно всегда болею пневмонией от сквозняков, — вздыхает он.

— Почему бы тебе не навестить костоправа? — спрашиваю я.

— Что?

— Это дублер гробовщика. Стимулятор пульса. Врач.

Он качает головой.

— Бесполезно, — говорит он мне. — Все доктора давным-давно считают меня мертвым. Последний медик, который осматривал меня, сказал, что мои легкие похожи на пару чайных пакетиков, а сердце бьется только для того, чтобы отметить час.

Мне жаль этого слабого, но кроткого человечка, и я хочу похлопать его по плечу, только боюсь, что он упадет. Но Болтун Горилла не разделяет моих чувств. Он смотрит, как этот Флойд Скрилч болтается в бильярдной в последнюю неделю, и вот он ковыляет туда, где стоит Скрилч, и хватает его за воротник, который рвется.

— Слушай, придурок, — говорит Болтун. — У тебя есть работа?

Скрилч качает головой.

— Нет, — бормочет он. — Никто меня не нанимает.

— У тебя есть деньги? — ухмыляется Болтун, и трясет Скрилча вверх-вниз, как коробку с игральными костями, пока его зубы не выкатывают семерки.

— Денег нет, — щебечет Скрилч. Болтун хмыкает.

— То есть как я понимаю, и сейчас тоже, — говорит он. — И я не хочу, чтобы моя бильярдная стала спасательной миссией. Поэтому, боюсь, мне придется попросить тебя убраться отсюда.

Болтун как бы подчеркивает свои слова, поднимая Скрилча с пола и бросая его через дверь. Тот приземляется где-то на обочине, и когда я выбегаю посмотреть, что происходит, он все еще подпрыгивает. Я ловлю его на третьем прыжке и снова поднимаю.

— Это подло, — утешаю я его. — Болтун Горилла ничем не лучше скунса в волчьей шкуре. Если бы я был на твоем месте, то вернулся и хорошенько его побил бы.

Скрилч вздыхает.

— Я не могу взбить даже гоголь-моголь, не говоря уже о такой большой обезьяне, — говорит он мне. — Но мне бы хотелось когда-нибудь начистить ему апельсин. Только это бесполезно, я думаю. Я просто жалкий слабак. Никто не беспокоится обо мне. У меня нет ни друзей, ни девушки, ни работы. Я просто иду домой и сую голову в духовку, только газовая компания выключает ее из-за меня.

Тогда у меня есть идея. Я держу в руке газету, обмахиваю ею Скрилча, чтобы привести его в чувство, и случайно бросаю взгляд на страницу. И я вижу объявление. Это большая реклама для наращивания мышечной массы. Я хватаю Скрилча за волосы.

— Послушай-ка! — кричу я.

«Умопомрачительно! — говорит Джо Стронгхорс в объявлении. — Через семь дней у тебя будет такое же тело, как у меня! Тебе не пришло бы в голову, глядя на меня, что я всего лишь девяносто два фунта? Но у меня нет накрашенных мышц. Я просто никто, но мое тело ничуть не хуже любого другого. Вы можете обладать такой же мышечной силой.

Позвольте мне рассказать вам, как вы можете добавить три дюйма к своим бицепсам, восемь дюймов к икрам, шестнадцать дюймов к груди!

Никаких сложных упражнений! Никаких сильных слабительных! Зарабатывайте большие легкие деньги дома, выращивая волосы на груди в свободное время!

Закажите сегодня мою систему упражнений! Бесплатная тигровая шкура в комплекте с каждым заказом! Я построю вам сильное тело за три недели, или вам мышцы восстановятся. Этот курс гарантирует мощное телосложение. Это даже сделает ваше дыхание сильнее!»

Во всяком случае, он читает что-то подобное. И когда я рассказываю об этом Флойду, его глаза загораются. Он смотрит на картину Джо Стронгхорса и улыбка стекает вниз по его подбородку.

— Скажи, — шепчет он. — Думаешь, со мной это сработает?

— Все, что тебе нужно сделать, это вырвать этот купон, — говорю я ему.

— Я сделаю это! — кричит он. — Да, сэр, я сделаю это!

Затем его лицо опускается.

— Могу я попросить вас об одном одолжении, мистер Фип? — он сглатывает.

— Конечно. О чем?

— Пожалуйста, вырвите для меня купон. Я слишком слаб, чтобы сделать это сам.

Так Флойд Скрилч отвечает на свое первое объявление. Я забываю о нем через пару недель, потому что больше не вижу его в бильярдной. Я играю в маленькую игру на первом столе, когда как-то днем, примерно месяц спустя, над моей головой пролетает слон.

Сначала я этого не замечаю, но потом слышу, как слон трубит, поднимаю голову и вижу, что это не кто иной, как Болтун Горилла. Он летит по воздуху и очень быстро едут. Он даже не останавливается, чтобы выйти в дверь, а влетает прямо сквозь зеркальное стекло окна. Потом очень осторожно садится на тротуар и вытаскивает занозы из ушей.

Я разворачиваюсь и быстро пригибаюсь, потому что две другие личности совершают беспосадочный полет в мою сторону. Они приземляются у стены и замирают, чтобы вздремнуть. И я слышу, как большой гулкий голос говорит:

— Кто-нибудь еще хочет полететь на Луну?

Остальная часть толпы просто стоит, очень тихо, в то время как широкоплечий маленький парень выходит между ними. Я внимательно смотрю, потом приглядываюсь еще раз. Потому что я не узнаю никого иного, как Флойда Скрилча.

Но он сильно изменился. У него большие руки и широкая грудь, и, похоже, он весит 170 фунтов в одних мышцах. Он подходит ко мне и кричит:

— Привет, Фип — рад тебя видеть!

— Ой! — замечаю я, пожимая руку: у него хватка политика.

— Я пришел поблагодарить тебя за то, что ты для меня сделал, — говорит он. — С тех пор как я отправил купон, я чувствую себя новым человеком. Как только я получаю эти уроки, они творят со мной чудеса. Месяц назад, если бы я захотел разорвать телефонную книгу пополам, я должен был делать это по одной странице за раз. Сегодня я могу разорвать пополам телефонную будку.

Он хлопает меня по спине, и я приседаю.

— Теперь, когда я познакомился с этим Гориллой, мне хочется отпраздновать. Как насчет того, чтобы пойти со мной выпить?

— Хорошо, — говорю я ему. — Но разве у тебя есть деньги?

Он смеется.

— С тех пор как я ответил на объявление, — говорит он мне.

— А реклама мышц?

— Нет. Дело в другом. Приз на выступлении в большом конкурсе 5000 баксов. Я поучаствовал в нем и выиграл.

Конечно же, когда мы выходим на улицу, я замечаю, что Флойд Скрилч одет в новый английский костюм из твида, и он ведет меня к большой машине с настоящими новыми шинами. Мы идем в «Таверну Папочки», где в баре всегда около восьми, и выпиваем за новый успех Скрилча.

— Забавно, — говорит он мне. — С тех пор, как вы указали мне на это объявление, я изучаю объявления и отвечаю на них. И каждое объявление, на которое я отвечаю, работает для меня.

— В каком смысле?

— Ну, возьмем, к примеру, это объявление о выращивании сада у себя дома. Мои соседи давно послали за семенами, пытаются что-то вырастить, и говорят, что ничего не выходит. Что касается меня, то я взялся за дело всего десять дней назад, а мой сад уже полон моркови, помидоров, гороха, редиски и тому подобного. Это похоже на волшебство.

— Затем, просто ради забавы, я отвечаю на еще одно объявление, в котором рассказывается об избавлении от некрасивых пор. А теперь посмотрите на меня. Давай, взгляни на мое лицо.

Я пристально смотрю на него. Конечно, на лице нет никаких пор. Кожа плотно стянута по всей площади.

— Видите? — говорит он мне. — Во мне не больше энергии, чем в пустой бутылке. У меня есть предчувствие, что я продвигаюсь с этими объявлениями. По какой-то причине они просто работают для меня.

Я должен уехать прямо сейчас, потому что у меня назначено время. И когда я убегаю, то не вижу Флойда Скрилча снова в течение нескольких недель. Это потому, что я все время занят в определенные дни. Я оказался замешан в жаркой интрижке. Я называю ее жемчужиной, потому что ее старик — плохая устрица.

Я не тот человек, который обычно поступает, как волк с Красной Шапочкой, но эта дама вызывает у меня головокружение. Я почти готов одеть кольцо ей на палец, даже если это означает, что она проденет кольцо в мой нос. Каждый вечер мы ужинаем и танцуем по старинке, и имя старого Левши Фипа значится в ее хит-параде. Мы ближе друг к другу, чем близнецы Золотая пыль, и к тому же красивее.

Поэтому, когда она звонит мне однажды вечером и просит куда-нибудь сходить, я быстро киваю.

— Ты отведешь меня на крышу «Сансет»? — спрашивает она. — Я слышала, что там появился новый пианист, который может по-собачьи зарядить буги.

Она просто помешана на такой музыке и культуре, понимаешь?

Что ж, крыша «Сансет» очень высока как в своем классе, так и в цене, но кто я такой, чтобы отказывать Жемчужине во всем, что она пожелает? Поэтому я говорю ей «конечно», забираю ее после ужина и веду на крышу «Сансет». Я приношу ей прекрасный букет цветов, чтобы она надела на себя платье, и нанимаю такси, и плачу жесткий сбор за вход, так что к тому времени, когда мы садимся за стол, она практически у меня на коленях. Она бросает на меня взгляд — ну, знаете, этот старый взгляд в стиле «мы можем купить нашу мебель в рассрочку», и я иду на это тремя путями. Крюк, леска и грузило.

Затем начинается шоу. Из-за этого пианиста она сходит с ума, когда слышит, как он выкатывает свой маленький рояль и начинает полировать слоновую кость.

— Послушай, как играет этот человек! — визжит Жемчужина. Поэтому я слушаю. Он действительно мастер своего дела. Когда он исполняет свой номер, раздаются аплодисменты, загорается свет, и Жемчужина говорит:

— Разве он не такой же, как Эдди Дучин?

Поэтому я щурюсь на лицо и быстро качаю головой. Потому что этот пианист не похож на Эдди Дучина. Не похож он и на Рахманинова. Но он точно такой же, как мой старый друг Флойд Скрилч! На самом деле, он и есть Флойд Скрилч, в смокинге. Он замечает меня, когда мы встаем, и подбегает.

— Ну, это же Левша Фип! — он булькает. — И с очаровательной спутницей.

Он кланяется, как статист в кино. Итак, я представляю его, и он складывает складки на стуле за нашим столом. Я не могу удержаться, чтобы не задать ему естественный вопрос, что и делаю.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю. — С каких это пор ты делаешь маникюр на клавиатуре?

Он поворачивается и широко улыбается мне.

— Месяц назад я не разбирался в музыке, — признается он. — Единственное, что я мог прочесть, — это то, что получал от кредиторов. Я думал, что Шарп — это игрок в карты, а квартира — это место, где вы живете. Потом я взял этот журнал и прочел объявление. Там рассказывали, как вы можете научиться играть в десять простых уроков, и в пять трудных. Поэтому я отправил купон, получил уроки, и сразу же сделался настолько хорош, что думаю, что могу получить работу. Поэтому я пришел сюда, и они наняли меня. Это сенсация, не так ли?

Он говорит со мной, но смотрит на Жемчужину. Она хихикает.

— Мистер Скрилч, вы, должно быть, виртуоз.

— Не обращайте внимания на мою личную жизнь, — говорит он ей с очаровательной ухмылкой. — А зачем так официально? Зовите меня просто Флойди.

Его глаза загораются, как цифры выигрыша на автомате для пинбола.

— Ты просто отвечаешь на объявление и получаешь то, что хочешь, да? — спрашиваю я.

Но Флойд Скрилч не обращает на меня никакого внимания. Он слишком занят тем, что бросает на Жемчужину сальные взгляды.

— Что? — бормочет он.

— Я говорю, что у тебя в руке? — спрашиваю я.

— Рука Жемчужины, — говорит он мне. И он это сделал. — Жемчужина, — шепчет он. — Красивое имя. Вы слишком хороша, чтобы лежать перед свиньями.

Это похоже на какую-то грязную мелодраму, но Жемчужина только хихикает и возится, и я вижу на стене след. Тот же на чеке.

— Пойдем отсюда? — спрашиваю я ее.

— Нет, я хочу остаться. Флойди говорит, что мы лишимся всего веселья, — жеманничает она.

Так вот оно что. Флойд Скрилч сидит в смокинге, поводя широкими плечами и приглаживая волосы, и держит мою помидорку так, словно она сорван с его собственного куста.

Я встаю, чтобы уйти. Мне должно быть больно, но почему-то меня больше интересует, как он это делает. На самом деле, у меня есть небольшое подозрение, когда я вижу его волосы. Я не могу удержаться, наклоняюсь и шепчу ему перед выходом.

— Скажи мне правду, Скрилч, — бормочу я. — Ты также откликнулся на одно из этих объявлений, которые предлагают купить тоник для волос, который делает тебя неотразимым для женщин?

Он ухмыляется.

— Догадываешься, Фип, — признается он. — Я просто отправил купон, и пришел материал для нанесения на волосы, и теперь, куда бы ни отправились мои волосы, женщины попадают в них.

Я пожимаю плечами и убегаю. Я не решил прямо тогда и там забыть Жемчужину и этого Скрилча. Но сделать это не так-то просто. Потому что как можно забыть парня с волосами длиной в фут?

Таковы волосы Флойда Скрилча, когда я встречаю его на улице несколько недель спустя. Он бежит по кварталу, одетый в фиолетовую ночную рубашку, и его голову окружает облако длинных кустов.

На самом деле, он врезается в меня, и я получаю целую горсть мелочи. Я кое-как прихожу в себя, и Скрилч узнает меня.

— Не говори мне, — говорю. — Ты считаешь, что у тебя выпадают волосы, поэтому посылаешь за реставратором волос, и вот что происходит.

— Хорошо, — говорит он. — Меня почти беспокоит, как эти объявления сбываются. Я начинаю думать, что они немного переусердствовали.

— Но почему пурпурная ночная рубашка? — спрашиваю я.

— Это не ночная рубашка, — отвечает он. — Это халат.

— Халат?

— Конечно. Все художники носят блузы.

— С каких это пор ты стал артистом?

— С тех пор, как у меня такие длинные волосы. Это наводит меня на мысль. Все парни с длинными волосами — художники. Так случилось, что я просматривал журнал и увидел это объявление.

«Будьте художником!» — гласило оно. И под ним изображение животного. «Достань мольберт и нарисуй этого хорька», — приглашала надпись. И в ней говорилось, что парень, который нарисует лучше всех, получит бесплатный курс искусства из этой школы по почте. Теперь я думаю, что палитра — это то, что у вас есть во рту, а кисть — это то, что у вас есть с законом. Но я рисую, и выигрываю курс, и каждый урок срабатывает. На самом деле я намного опередил уроки. Я купил масляные краски и начал работать три недели назад. Я бросил работу в «Сансет-Руф» и занялся живописью. На прошлой неделе я сделал около двадцати картин. И большой арт-критик, Винсент Ван Гоуг, случайно зашел ко мне и…

— Минуточку, — перебил я. — С каких это пор к тебе приходят такие парни, как искусствоведы? Ты не так популярен.

Скрилч улыбается.

— Популярен, так как я ответил на это объявление, — говорит он мне. — Я завоевываю друзей и влияю на людей повсюду. Поэтому они всегда прибегают, чтобы увидеть меня. Как бы то ни было, этот Ван Гоуг заскочил ко мне, взглянул на мои картины и сказал, что мне нужна вакансия.

— Говоришь, он искусствовед? — возражаю я. — Тогда почему он дает тебе советы, как врач?

— Ты не понимаешь. Он имеет в виду открытие — выставку моих картин. На самом деле у него есть спонсоры, и сегодня у меня в картинной галерее висит двадцать картин. Поэтому я надеваю халат и иду туда, на большой прием. Я стану знаменитым. Я отвечаю на правильные объявления.

К этому времени у меня немного кружится голова. На самом деле у меня так кружится голова, что я решаю спуститься в художественную галерею со Скрилчем и посмотреть, что все это значит.

По дороге я спрашиваю его о Жемчужине. Он даже не помнит ее имени.

— Я так популярен, — бормочет он. — Как говорится в объявлениях, у меня полно друзей и приглашений.

Я просто стону. Когда мы добираемся до картинной галереи, я снова стону. Потому что вижу картины Скрилча. Их двадцать штук, и они выглядят как две пары по десять ночей в баре. Никогда в жизни я не видел таких причудливых рисунков. Но здесь же есть большая группа светской публики, которые ходят и блеют над вещами. В основном они стоят вокруг большой картины в конце. Это — изображение двух золотых рыбок с лыжами, ожидающих трамвая на Северном полюсе во время ливня. Во всяком случае, это выглядит так, как мне кажется. Но не для группы людей.

— Смотри! — тявкает одна старушка. — Мне это напоминает Пикассо в его «голубой период».

— Голубой, леди? — говорю я ей. — Он должно быть готовился к самоубийству.

Старушка морщит нос и уходит. Я поворачиваюсь к Скрилчу.

— Что это за штука? — спрашиваю я и указываю на другую фотографию. — Как насчет этого? Похоже на кенгуру, идущего по канату над мусорной свалкой с мэром Ла Гардиа в сумке, читающим газету.

— Ты не понимаешь, — пожимает плечами Скрилч. — Это все сюрреализм.

— Ты и твой канализационный реализм, — фыркаю я. — Если хочешь знать мое мнение, единственное, что ты можешь вытянуть, — это деньги и дыхание.

Скрилч прикладывает палец к губам.

— Не так громко, — говорит он. — Здесь много важных людей. Они все очень впечатлены.

— Это депрессия, если хочешь знать мое мнение, — отвечаю я.

— Мне жаль, что тебе это не нравится, — говорит он мне. — Но, может быть, тебе больше понравится мое письмо.

— Письмо?

— Ну конечно. Я пишу великий американский роман. Ответил на объявление только на этой неделе. «Встряхните стариной и станьте Еще Одним Шекспиром! Просто отошлите этот купон и научитесь писать!» Итак, я только на третьем уроке, но вчера начал свой роман. Написана уже почти половина.

Я слушаю и у меня изо рта идет пена, как из пивного бочонка. И я не единственный.

Прямо за нами стоит маленькая толстая личность. Теперь этот тип похлопывает Скрилча по плечу и смотрит на него. Он носит пару толстых линз, в которых достаточно стекла, чтобы закрыть витрину магазина.

— Простите, — хрипит он. — Но разве не к Флойду Скрилчу, художнику, я имею честь обращаться?

— Верно.

— А не замечаете ли вы, что вы не только замечательный художник, но еще и литератор?

— Нет, я пишу всякую ерунду.

Маленькие выпученные глазки улыбаются.

— Неужели?

— Это еще не все, — вмешиваюсь я. — Он также пианист, светский лев, и еще спортсмен в придачу.

— Замечательно! — дышит тип с выпученными глазами. — Как бы мне хотелось провести психоанализ такого гения!

Затем он представился. Он оказывается не кем иным, как доктором Зигмундом, психиатром, более известным как Зигмунд Подсознания.

Зигмунд хватает Скрилча за воротник.

— Как вам удается справляться с такой универсальностью? — спрашивает он.

— Я просто беру немного бикарбоната.

— Я хочу сказать, как получилось, что вы так преуспели во многих областях деятельности?

— О, — выпаливает Скрилч. — Я просто отвечаю на объявления, и они работают для меня.

Зигмунд смотрит.

— Вы хотите сказать, что просто вырезаете рекламные купоны, чтобы чему-то научиться, и учитесь?

— Конечно.

— Тогда, мистер Скрилч, умоляю вас, позвольте мне немедленно провести психоанализ.

— Это больно?

— Конечно, нет. Я просто отвезу вас к себе и задам несколько вопросов. Я хочу исследовать ваше подсознание.

— Вы хотите чего-то от меня?

— Загляните в свой внутренний ум. Вы кажетесь очень замечательным человеком.

Что ж, Скрилч обожает лесть. В конце концов он соглашается, и вместе мы идем к психиатру.

— Пойдем со мной, Фип, — говорит Скрилч. — Я не хочу, чтобы мои мозги были опустошены.

Зигмунд Подсознания владеет шикарным офисом в центре города, и отводит нас в хорошую отдельную комнату, где мы все садимся и выпиваем.

— Сейчас, — говорит он, потирая руки. — Я попрошу вас присесть, мистер Скрилч.

И он сажает Флойда Скрилча в мягкое кресло. Затем он выключает все лампы, кроме одной, которая светит Скрилчу в лицо.

— Теперь я попрошу вас ответить на несколько вопросов, — мурлычет он.

Это как высший класс третьей степени. Поэтому он начинает задавать вопросы, и Скрилч отвечает ему. И теперь я вижу, что делает Зигмунд. Он вытягивает из Скрилча всю историю его жизни. И история выходит. О том, какую скучную жизнь ведет Скрилч в детстве. О том, что никто никогда не обращает на него внимания, что он просто обычный придурок.

А потом Скрилч рассказывает о рекламе. Как он отвечает на первое объявление и получает мышцы. О том, как отвечает на объявление о рояле, берет уроки и становится волшебником пианино. О том, как он становится неотразимым для женщин, из-за рекламы волос. О его волосах, растущих с помощью восстановителя кожи головы. О рекламе живописи, о рекламе писательства.

Зигмунд поражен. Я вижу это. Он ходит вокруг Скрилча, кряхтя, кашляя и посмеиваясь, а потом останавливается.

— Я все вижу, — шепчет он. — Это действительно замечательно! Скрилч, вы — мифический шифр, абстрактное целое число, легендарная персонификация типичного среднего человека! Силы наследственности и среды в кои-то веки сговорились соединить составные элементы тела и психики в чистую норму!

Скрилч дает ему двойную оценку.

— Что это значит без свинячьей латыни? — спрашивает он.

— Это значит, что вы тот человек, для которого написаны все эти объявления, — говорит ему Зигмунд. — Вы — средний гражданин, к которому эти объявления адресованы. Вы нормальный человек, на которого рассчитаны эти презентации, уроки, упражнения и продукты. С ничтожной или великой личностью они никогда не достигают такого полного успеха. Каким-то кинетическим чудом вы единственный человек в мире, который идеально настроен на рекламные формулы. Это почти волшебство. Сами слова и фразы рекламодателей сбываются в вашем случае.

— Вы имеете в виду, если вы скажете, что я могу жить вечно, я смогу жить вечно?

— Кто знает? — Зигмунд возвращается к теме. — Вы физиологически и психически настроены на вибрационные рефлексы, вызванные рекламой.

— Меня это беспокоит, — признался Скрилч.

— В каком смысле?

— Ну, в последнее время реклама работает слишком хорошо.

— Слишком хорошо?

— Совершенно верно. Я учусь играть на пианино, и становлюсь мастером. Я занимаюсь рисованием и сразу становлюсь великим художником. Я занимаюсь писательством, и я пишу половину романа за один 12-часовой день. Я посылаю за реставратором волос и получаю слишком много волос. Я стараюсь привлекать друзей и женщин, и в итоге получаю слишком много друзей и слишком много женщин. Понимаете, о чем я? Что-то работает так, что я просто слишком многое получаю.

— Ну и что? Это очень интересно, мой друг.

— Иногда я задаюсь вопросом, если я отвечу на неправильное объявление, отразится ли это на мне плохо? Стану ли я слишком богатым, или слишком сильным, или слишком талантливым?

— Понятно, — бормочет Зигмунд. — Чрезмерная компенсация. Весьма показательное развитие событий. Мы должны исследовать это дальше.

— Что вы собираетесь делать, док? — спрашивает Скрилч.

— Просто посмотрите на меня, — говорит Зигмунд. Он садится перед Скрилчем и начинает смотреть на него. Я сразу понял. Он пытается усыпить Скрилча. Он говорит с ним, и все время светит ему в лицо, и он смотрит в сторону и немного машет рукой.

Скрилч просто сидит. Зигмунд смотрит пристальнее и машет сильнее. Он начинает потеть. Скрилч просто сидит. Зигмунд вытаращил глаза из-под очков. Его руки дрожат. Он много потеет. Скрилч просто сидит.

И вдруг — слышится бессознательное бормотание Зигмунда. Его глаза закрываются, а руки опускаются на колени. Он падает в кресло. Затем сползает на пол и просто лежит там. Скрилч встает.

— Пошли, — говорит он. — Пошли отсюда.

— А как же Зигмунд?

— Оставим его в покое, — говорит мне Скрилч. — Можешь себе представить, — говорит он с отвращением. — Этот психиатр пытается загипнотизировать меня! Я же отвечал на это шикарное объявление о гипнозе, и поэтому сделал это легко!

Это последний раз я вижу Флойда Скрилча спустя много недель. Я больше ничего не слышу ни о его живописи, ни о его писательстве, ни о его игре на пианино. Я ничего не вижу в газетах. Я думаю, может быть, он ответил на объявление о том, как быть отшельником чего-то, и на этом все закончилось. Но однажды днем я сижу в бильярдной, слушаю музыку, и чья-то рука хлопает меня по плечу. Я оборачиваюсь и вижу Флойда Скрилча. Его рука все еще касается меня, потому что он дрожит. И потому, что я поначалу не узнаю его.

Флойд Скрилч довольно бледен. Он выглядит похудевшим, и под глазами у него несколько колец, которые я не хотел бы видеть.

— Фип, — шепчет он. — Ты должен мне помочь.

— Конечно, чего ты от меня хочешь?

— Я хочу, чтобы ты пришел ко мне домой, — бормочет он. — Мы собираемся сжечь несколько объявлений.

— Сжечь рекламу?

— Конечно. Все объявления. Все те, на которые я ответил, и все те, на которые я планирую ответить. Надо избавиться от них пока они от меня не избавились.

Я смотрю на него долгим взглядом и вижу, что он не шутит.

— Снаружи ждет такси, — говорит он. — Нельзя терять ни минуты.

Мы садимся в машину и уезжаем. Это долгий путь.

— Расскажи подробности, — прошу я. — Что с тобой происходит? Почему я тебя не видел?

— Если я снова окажусь рядом, у меня закружится голова, — говорит мне Скрилч. — Это ужасно. Мне нет покоя. Друзья звонят мне. Женщины спешат ко мне в гости. Звонят из художественных галерей. Агенты донимают из-за моей книги. И смотри!

На нем шляпа, и он срывает ее. Волосы выпадают. Спасите меня, они достигают шесть футов длиной!

— Видишь? — бормочет он. — Волосы не перестают расти! Ничто больше не останавливается. Просто ради забавы я отправил свою фотографию в кадровое агентство для кино. Я выиграл голливудский контракт. Я выиграл еще один конкурс. Но я не могу уйти. Я слишком мускулист, чтобы ходить! Он машет рукой, и рукав рвется. Бицепс выпирает, и он толкает его назад.

— Видишь? Реклама хороша для всех, но не для меня. Они работают слишком хорошо. Вот почему я убегаю. Я должен уйти от людей, от женщин, от рекламы.

— Это другое дело. Принуждение. Так называет это Зигмунд. Каждый раз, когда я вижу объявление, я должен ответить на него. Поэтому я покинул студию и живу за городом. Я должен. И тут все идет не так. Надеюсь, мы не опоздали. Мы должны уничтожить рекламу и что-то еще.

Он сидит, съежившись, в такси, пока мы едем в лес. Наконец такси подъезжает к ветхому каркасному дому, и мы выбираемся наружу. Уже почти стемнело, и Скрилч взбегает по ступенькам так быстро, что чуть не спотыкается в полумраке.

Я следую за ним.

— Нельзя терять времени, — говорит он. — Помоги мне собрать вещи. Я должен кинуть их в печь, пока еще могу. При такой скорости роста я могу даже не попасть в подвал.

Я вижу, что он немного спятил, но не комментирую. Я просто смотрю на гостиную, заваленную старой бумагой. Здесь нет ничего, кроме груды вырезок. Их тысячи. И Скрилч начинает запихивать их в коробки. Поэтому я помогаю. Он все время смотрит на дверь.

— Чувствуешь что-нибудь? — спрашивает он. Я качаю головой. Мы складываем еще немного бумаги.

— Внизу что-нибудь слышно? — снова спрашивает он.

Я качаю головой. Я замечаю, что он снова дрожит.

— В чем дело? — спрашиваю я. — Что я должен чувствовать и слышать?

— Это последнее объявление, на которое я ответил, — хрипло выдыхает он. — Я расскажу тебе об этом позже. Мы должны найти способ уничтожить его. Динамит или что-то в этом роде. Она растет с каждым часом. Я почти боюсь спускаться туда. Я хочу засунуть эту штуку в печь, пока она не преградила мне путь.

— Что?

— Я вернусь, а мы тем временем соберем вещи и отнесем их в подвал.

Затем я слышу рябь. Скрилч крутится вокруг. Его глаза вылезают из орбит.

— Ты ничего не чувствуешь и не слышишь, — кричит он. — Но ты должен что-то увидеть? Или я спятил?

Думаю, да. Потому что теперь я кое-что вижу. Это на кухонном полу. Его поверхность выпирает. Да, доски на полу вздулись. И слышится звук треска древесины.

— Растет! — кричит Скрилч. Затем он хватает стопку купонов от рекламы.

— Я все равно отправлю их в печь, — кричит он. — Неважно, насколько он велик! Я сделаю это — покажу вам, что никакое объявление не может напугать меня!

Он открывает дверь в подвал. Внизу темно, но он не зажигает свет. Вместо этого он хватает свою кучу и бежит вниз по ступенькам. Я слышу, как он кричит в темноте.

— Не ходи за мной! — кричит он. — Это может быть опасно.

Потом я слышу какой-то стук. Вдруг он снова кричит.

— О-нет-это не может быть-взросление-уйди-о-о-о!!!

И я слышу еще кое-что. Ужасный шум. Резиноподобный звук, как будто кто-то подбрасывал воздушный шар вверх и вниз, как мяч. Затем раздается ужасное хрюканье, и я действительно что-то чувствую, а затем слышу другой звук.

Пол рвется дальше. Я слышу, как Скрилч издает последний крик, а потом снова слышу другой звук. Но этот звук доносится издалека, потому что я уже выхожу через заднюю дверь и бегу по улице.

Я никогда не возвращался туда. Потому что теперь я знаю, что произошло с Флойдом Скрилчем. Он ответил не на то объявление.

* * *

Левша Фип вытащил локти из сливочного масла и испустил протяжный вздох.

— Бедный Флойд, — прошептал он.

Я осторожно кашлянул.

— Меня беспокоит только одно, — сказал я.

— Скажи, что.

— Ну… очевидно, Флойда Скрилча убили в подвале. Но я не понимаю, как это произошло.

— Его проглотили, — сказал мне Фип.

— Проглотили?

— Конечно. За то, что он ответил не на то объявление.

— Но что это за штука, которая растет внизу и ломает пол? — спросил я. — Что ты в конце концов почувствовал и услышал? Проще говоря, что Флойд Скрилч держал в подвале?

— Этого я не знаю, — ответил Фип.

— Я так и думал!

— За исключением одного счастливого случая, — торжествующе добавил Левша Фип. — Когда я выбежал оттуда, у меня в руке оставалось объявление. Я бессознательно схватил вырезку. И позже, когда я прочел ее, понял, что сделал Флойд. Это последнее объявление, на которое он ответил, снова сработало слишком хорошо. Поэтому его убили.

— Хочешь сказать, что в объявлении говорится о том, что у него было в подвале?

— Посмотри сам, — сказал Левша Фип.

Он сунул руку в карман жилета и протянул мне смятый листок бумаги. Объявление было довольно маленьким. Я прочитал только верхнюю строчку, но этого было достаточно.

«Зарабатывайте большие деньги! — приглашала реклама. — Используйте свой подвал, чтобы выращивать гигантских лягушек!»

Коротышка по частям

(The Little Man Who Wasn't All There, 1942)

Я вошел в забегаловку Джека в сопровождении потрясающего аппетита. Он потянул меня к столу с поспешностью, которую нельзя было отрицать. Я не замечал худую и скорбную фигуру в кабинке, пока тонкая и печальная рука не схватила меня за фалды пальто.

— Эй! — жалобно произнес голос.

— Ну, Левша Фип! Я не заметил тебя, когда вошел.

Лицо мистера Фипа вместе с половиной съеденного сандвича исказила гримаса ужаса.

— Не говори так, — взмолился он.

— Но я действительно не заметил тебя.

Фип яростно задрожал.

— Пожалуйста, обуздай свой язык, — попросил он. — Меня тошнит, и мне не по себе, когда ты говоришь, что не видишь меня.

— О, теперь я тебя вижу.

— Это лучше. — Фип с облегчением улыбнулся поверх салата-латука и жестом пригласил меня сесть напротив.

Я сделал заказ и откинулся на спинку стула.

— Ну, Левша, что новенького? Несколько дней не видел тебя ни в каком виде.

— Не говори так! — проскрежетал Фип.

— Что тебя гложет?

— Финансовая компания, — ответил Левша Фип. — Но это не здесь и не там. Именно то, что меня не видно, беспокоит и тревожит меня.

Я почувствовал, что меня одолевает вопрос. Я пытался сопротивляться, но это было бесполезно.

— Почему ты так расстроился, когда я сказал, что не вижу тебя?

Фип выразительно пошевелил ушами.

— Ты действительно хочешь знать? — спросил он.

— Нет. Но ты все равно мне расскажешь.

— Раз уж ты так любопытен, — сказал Левша Фип, — я, пожалуй, ничего не могу поделать. Все началось, когда я связался с этой Горгонзолой.

— С сыром что ли? — уточнил я.

— Нет, с магом, — ответил Фип. Размахивая стеблем сельдерея в таинственном ритме, Левша Фип наклонился вперед и начал свой рассказ.

* * *

Я знаю этого великого Горгонзолу много лет. На самом деле, я знавал его, когда он был просто Эдди Клотц, и заправлял водевилями. Затем он создал собственное магическое шоу, и довольно скоро назвался великим Горгонзолой и достиг мастерства в ловкости рук.

Я только что видел его последнее шоу, и только через пару дней натыкаюсь на него перед медными перилами, на которых я стою, и окидываю его опытным взглядом, потому что он одет очень стильно, как труп, и у него навощенные усы как пол танцпола. Потом я узнаю его.

— Никак это великий Горгонзола, — тявкаю я. — Как фокусы в волшебной игре?

— Если честно, — говорит он мне. — С фокусами все в порядке, но жонглирование — это паршиво.

— Мне жаль это слышать, — отвечаю я.

— Но, между прочим, как один волшебник другому — кто эта леди, с которой я видел тебя прошлой ночью?

— Это не леди, это моя жена, — отвечает он с вытянутой физиономией. — Она моя ассистентка в шоу, которое мы делаем. Как тебе это нравится?

— Очень мило, — говорю я ему. — Думаю, я пойду снова на этой неделе.

Он качает головой.

— Шоу закрылось вчера вечером, — сообщает он мне. — До конца недели у меня есть небольшое дело, так что я закрываюсь и готовлюсь уехать из города. Но я ненавижу это делать.

— Зачем?

— Ты когда-нибудь слышал о моем сопернике?

— Сопернике?

— Да, — усмехается он. — Маге Гэллстоуне.

— Что с ним?

— В основном моя жена, — печально отвечает Горгонзола. — Гэллстоун — всего лишь пушистый волк. Он заигрывает с моей женой, и не только для того, чтобы поупражняться в гипнозе.

— Да, это нелегко, — соглашаюсь я. — Но почему бы тебе, скажем, не сломать ему шею?

— Отличная идея, — говорит мне Горгонзола. — Но мне просто необходимо уехать в командировку. Тем временем этот Гэллстоун будет болтаться вокруг моей жены, пытаясь проникнуть к ней в дом.

— Это паршиво, — произношу я. — Нет ничего хуже, чем инсинуатор. Разве нет закона?

— Ты, кажется, не понимаешь меня, — говорит Горгонзола. — Он хочет что-то вытянуть из нее.

— Это еще хуже.

— Я имею в виду, что Гэллстоун пытается заставить мою жену выдать секреты моих новых магических эффектов для шоу следующего сезона. Он хочет, чтобы она рассказала ему о моих новых трюках.

— Ага! Тогда почему бы тебе не взять с собой жену?

— Это исключено. Частный бизнес, очень важный и немного опасный. Я оставлю ее дома. Футци придется позаботиться о ней.

— Футци?

— Мой слуга, — объясняет Горгонзола. — Он филиппинец. Потом хлопает ладонью по стойке. — Слушай, есть идея. Слушай, Фип, почему бы тебе не приехать ко мне в дом и не остаться там дня на три? Это все решит, если ты будешь держать глаза открытыми.

— Прости, — говорю я ему. — Но мне необходимо оставаться в центре и заботиться о своих интересах.

— Ты имеешь в виду паршивые ставки на двух лошадей?

— Ну, если ты так хочешь выразиться.

— Но ты все равно можешь приходить каждый день. Просто так ты будешь под рукой, если этот Гэллстоун появится. Это много значит для меня, Левша, больше, чем я могу тебе сейчас сказать.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Когда и куда мне ехать?

— Сегодня, — говорит мне Горгонзола. — Вот что я сделаю — я пойду домой, упаковать вещи. Тогда я попрошу Футци приехать и доставить тебя на машине. Так тебе будет легче нести свои вещи.

— Какие вещи? — с горечью отвечаю я. — Одна зубная щетка и пара носков — это не то чтобы серьезный багаж.

— Тем не менее Футци привезет тебя. Он принесет ключи и все. Жди его у себя около двух. И огромное спасибо.

С этими словами Горгонзола уходит, а я иду домой и сушу носки. Я как раз рвал щетину на зубной щетке, когда раздался звонок в дверь. Я осторожно открываю ее и смотрю в коридор. Я никого не вижу. Потом смотрю вниз. Где-то в нескольких футах от пола замер парень с лицом, похожим на желтуху. Это лицо расплылось в широкой улыбке с торчащими зубами, как будто они хотят воспользоваться моей зубной щеткой. Маленький желтый парень кланяется вверх и вниз.

— Достопочтенный Фип? — изрекает он. Я киваю ему.

— Достопочтенный Фип, достопочтенный Горгонзола велел мне доставить вас в достопочтенный дом. Я, скромный Футци, ваш покорный слуга.

Это филиппинский диалект означает, что я собираюсь в берлогу Горгонзолы с ним. Поэтому я хватаюсь за ручку — она такая маленькая, что ее трудно назвать ручкой — и закрываю дверь.

— Ладно, — говорю я этому Футци. — Показывай дорогу, мой японский Песочный человек.

Он оборачивается и смотрит на меня мутным взглядом.

— Я филиппинец, а не японец, — шипит он. — Я не получаю удовольствия, когда ты смеешься надо мной.

— Ты имеешь в виду подшутить над тобой? — спрашиваю я.

— Правильно. Если я один из этих японцев, я выхожу, совершаю хучи-кучи.

— Ты имеешь в виду что-то классное?

— Нет, фокус-покус.

Тогда я понял.

— Ты имеешь в виду харакири.

— Нет. Фокус-покус. Я убиваю себя ножом мага.

За такими разговорами трудно уследить, как и за рулем этого парня. Мы проскальзываем сквозь поток машин в автомобиле Горгонзолы, и дюжину раз я думаю, что мы — клиенты морга, но маленький Футци просто поет за рулем. Затем я решаю воспользоваться шансом узнать несколько вещей о постройке, в которую я направляюсь.

— Миссис Горгонзола ждет меня?

— Грубо говоря. Она ожидает вас прямо сейчас. Мистер Горгонзола сказал ей, что вы приедете на выходные, а потом он напал на овец.

— В бегах, ты хочешь сказать.

— Почетная поправка принята к сведению. И вот мы прибыли.

Мы подъезжаем к двухэтажному бунгало.

— Что за женщина миссис Горгонзола? — спрашиваю я, только чтобы быть на безопасной стороне.

— Она очень женский человек, — отвечает Футци. — Но мне так жаль. Слишком худая для меня. Не слишком худая для благородного Гэллстоуна. Он все время болтается здесь как муравей в штанах.

— Ты имеешь в виду змею в траве.

— Конечно. Кустарниковый змей, этот благородный скунс. Мистер Горгонзола сказал, если вы поймаете снующего вокруг Гэллстоуна, перережьте ему горло от уха до уха.

Мы выходим и направляемся к двери. Футци звонит, улыбаясь мне.

— Миссис Горгонзола уже здесь, — говорит он.

Конечно же, дверь открывается.

— Садитесь, — предлагает Футци.

— Только не я! — визжу я. Мне не нравится то, что стоит в дверях. Мне это так не нравится, что у меня подкашиваются колени.

— Послушай, мой прекрасный филиппинский друг, — шепчу я. — Ты говорил, что миссис Горгонзола худая, но не настолько.

Потому что то, что открывает дверь, не что иное, как белый ухмыляющийся скелет!

— Возьмите себя в руки, — хихикает Футци. — Это не миссис Горгонзола. Это просто трюк. Горгонзола он очень хитрый благородный малый! Это всего лишь безобидные кости.

Конечно, я вижу, что скелет прикреплен к дверному косяку. Мы заходим внутрь.

— Теперь примите ключи от хозяйского дома, — говорит мне Футци в холле. — Особенно ключи от спальни мистера Горгонзолы. Он прячет там фокусы, чтобы никто не воровал. Он сказал, что вы хорошо заботитесь о них, поэтому Гэллстоун не может втянуть благородного шноццола в секретный бизнес.

Я кладу ключи в карман и слышу, как кто-то идет.

— Вот ты где, — раздается голос.

Футци оборачивается.

— Достопочтенная госпожа, позвольте мне представить вам достопочтенного Фипа, Левшу, эсквайра. Он прибыл сюда на выходные.

Миссис Горгонзола смотрит на меня старым взглядом, и очень красивым, несмотря на тушь и карандаш. Она высокая, худая девица с аптечными светлыми волосами. Я протягиваю руку, но она не берет ее. Вместо этого она адресует мне взгляд нафаршированной рыбы.

— Мой муж сказал мне, что вы будете здесь, пока он не вернется, — она замирает.

— Надеюсь, это вас не огорчит, — говорю я ей.

— О, думаю, все в порядке. Футци, проводи мистера Фипа в его комнату. Ужин в семь. А теперь, прошу прощения, я должна запереться в сундуке.

— Что за разговоры? — спрашиваю я Футци, когда мы поднимемся наверх.

— Прямо с локтя, — говорит он. — Миссис Горгонзола всегда запирается в сундуке или сейфе. Она практикуется для магического акта. То, что вы называете художественным исчезновением?

— Понимаю.

Когда я вхожу в комнату Горгонзолы наверху, я вижу намного больше. Там полно сундуков, коробок и чемоданов, а когда я вешаю пальто в шкаф, то нахожу еще больше. Под кроватью колоды карт, искусственные цветы, флаги и палочки. Я направляюсь в ванну, чтобы вымыть руки, и Футци прыгает к двери впереди меня.

— Подождите! — кричит он. — Вы хотите выпустить кроликов?

— Кролики?

— Достопочтенный Горгонзола держит кроликов. Ванна полна салата, заметьте.

Конечно же, здесь полно кроликов. Я начинаю умываться, и вислоухие шлепаются и прыгают на меня, в то время как Футци пытается прогнать их.

— Ой! — выдаю я с глазами, полными мыла, потому что кролик прыгает на умывальник и начинает щекотать мне живот. Но мне уже поздно что-либо делать, и мое пальто забрызгано.

— Не обращайте на это внимания, — ухмыляется Футци. — Я пошлю почетное пальто почетным чистильщикам.

— Тьфу на этот шум, — рявкаю я. — Если я не вернусь в центр сегодня днем, я сам пойду в химчистку. Я должен сделать ставку на домашнее животное, и не могу бежать туда в одной рубашке. Щеголеватые костюмеры в бильярдной будут смеяться надо мной.

— Почему бы не надеть пальто господина Горгонзолы? — предлагает Футци. — У него в шкафу полно одежды. Хватит на целую колонию нудистов, ставлю на кон.

Кажется, это идея. После того, как Футци забирает мое мокрое пальто и говорит мне, что я могу использовать машину, чтобы спуститься, я иду к большому шкафу в спальне и начинаю осматриваться.

Как я уже сказал, здесь полно волшебных принадлежностей, но, кажется, там вообще нет никакой одежды, кроме костюмов. Я не хочу носить тюрбан или китайское кимоно, и готов сдаться, когда замечаю этот сундук. Это большой железный сундук, на дне шкафа, я вытаскиваю его и вижу, что он очень плотно закрыт. На минуту я сдаюсь, потому что уже много лет не ношу с собой нитроглицерина. Потом я вспоминаю про ключи, которые дал мне Футци. Конечно же, первый же ключ открывает замок сундука. Он заполнен зеркалами, складными вещами и стеклянными шарами — и я понимаю, что это, должно быть, сундук, полный новых трюков, которые Горгонзола так хочет, чтобы я охранял.

Но с одной стороны здесь есть именно то, что я ищу — хороший смокинг. Есть пальто, жилет, брюки и цилиндр, чтобы соответствовать. Я просто снимаю пальто и надеваю его по размеру. Все очень хорошо сидит, и я как раз собираюсь натянуть брюки, когда смотрю на часы и понимаю, что должен быть в центре города, если хочу успеть на пятый заезд.

Поэтому я просто оставляю свои старые брюки и надеваю пальто Горгонзолы. Я бегу по коридору, выхожу во двор, сажусь в машину и веду себя как сумасшедший. Десять минут спустя я вхожу в ложу дворца Болтуна Гориллы. Именно здесь я время от времени делаю свои скромные инвестиции в гонки. Здесь уже полно бананов, стоящих вокруг, делающих свои ставки, и большой толстый Болтун Горилла вносит их в книгу. Когда я врываюсь, они оборачиваются и смотрят на меня.

Теперь я признаю, что для меня необычно носить смокинг и клетчатые брюки. Такое зрелище стоит посмотреть в любой день недели. Но вид взгляда, которым меня одаривают личности вокруг телефона, действительно довольно странный. И вместе с этим очень странная тишина.

Я бросаюсь к Болтуну Горилле и поднимаю руку. Он стоит с открытым ртом и высунутым на милю языком, а когда я подхожу ближе, он как бы вздрагивает и закрывает глаза руками.

— Нет! — задыхается он. — Нет-нет!

— В чем дело, обезьяна? — спрашиваю его добродушно. — Ты выглядишь так, будто никогда в жизни меня не видел.

— Нет! — задыхается он. — И если я никогда больше не увижу тебя, я буду очень доволен.

— Но ты же меня знаешь. Я Левша Фип.

— Лицо знакомо, — стонет Горилла. — И брюки тоже. Но что произошло с остальным?

— Ничего, — отвечаю я. — Я просто одолжил этот смокинг, чтобы надеть его здесь.

— Какой смокинг? — спрашивает Горилла. — Я ничего не вижу.

— Тогда что, по-твоему, на мне надето?

— Понятия не имею. — Горилла вспотел. Он отступает еще дальше. — Судя по твоему виду, на тебе должен быть саван. Я не знаю, что держит твою шею.

— Ты даешь мне ребро? — спрашиваю я.

— Нет, ты меня пугаешь, — говорит он. — Вот так войти сюда; только лицо и пара штанов под ним. Что с остальным телом?

Он тянет меня вдоль стены за штаны, очень осторожно, пока я не оказываюсь перед зеркалом.

— Скажи мне, что ты видишь, — шепчет он.

Я смотрю, а потом настает моя очередь ахнуть. Потому что в зеркале я вижу брюки, шею, и голову. Между ними ничего нет. У меня отрезаны бедра, а голова и шея парят футах в трех над головой! Я просто стою там. Глядя вниз, я вижу, что мой смокинг очень простой. Но он не отражается в зеркале и не виден никому другому.

— Говоришь, что одолжил это пальто? — спрашивает один из парней у телефона.

— Да, я нашел его в шкафу.

— Может, там полно бабочек, — предполагает он.

— Очень голодных мотыльков, — вставляет Горилла. — Они так голодны, что слопали не только пальто, но и твою грудь и руки.

Я просто смотрю в зеркало. Потому что теперь я знаю, что происходит. Я нашел одежду в сундуке, где Горгонзола хранит свои фокусы, и достал пальто. Которое делает меня невидимым. Чтобы доказать это, я снимаю пальто. И конечно, я снова в порядке. Я стою в одной рубашке и выгляжу глупо, но не так глупо, как остальные.

— Как ты это делаешь? — спрашивает меня Горилла.

— Это пальто мага, — признаю я.

— Ну, не надевай его снова, — просит он. — Ты всех нас шокировал этим трюком. На минуту мне показалось, что ты пострадал от передозировки исчезающего крема.

— Не обращай внимания, — огрызаюсь я. — Я хочу сделать ставку на пятый забег в Санта-Аните. На лошади Бинга Кросби.

— Ты опоздал, — говорит Горилла. — Забег только что закончился.

Я отпустил недоброе замечание.

— Будь проклята эта история с пальто, — говорю я. — Это испортило для меня верную ставку.

— Не унывай, — говорит Болтун. — Тебе повезло, что ты не заключил пари, потому что ты все равно проиграл бы.

— Как так?

— Ну, лошадь Бинга Кросби дисквалифицирована на старте, поэтому Кросби вместо этого бежит сам. И проигрывает.

Это немного ободряет меня, я прощаюсь и возвращаюсь к Горгонзоле на ужин. Я очень осторожен, чтобы не надеть это пальто в машине, потому что если я это сделаю, это будет выглядеть так, как будто в авто нет водителя. К тому же я никак не могу привыкнуть к мысли о том, что вижу, когда смотрю в зеркало. Быть невидимым — очень забавное чувство, и каждый раз, когда я вспоминаю об этом, мне приходится закрывать глаза и содрогаться. В последний раз, когда я это делаю, я просто готов припарковаться. И врезаюсь в большой «Паккард».

— Ага! — кричит голос изнутри. — Смотри, куда прешь, хулиган!

Я оглядываюсь, чтобы посмотреть, с каким неотесанным человеком он разговаривает, и понимаю, что замечание адресовано мне. Владелец голоса выпрыгивает из «Паккарда» и взбирается на подножку. Он машет рукой перед моим лицом, и в ней тоже нет флага. Просто большой кулак.

— Прости, — говорю я. — Должно быть, я ехал с закрытыми глазами.

— Так ты еще долго будешь ездить, болван, — говорит он. — Потому что я собираюсь подбить тебе оба глаза.

Я замечаю, что это крупный, мускулистый парень с красным лицом и большой копной густых волос, которые торчат из его головы, как швабра.

— Мы не можем это обсудить мирно? — предлагаю я, однако большая рука тянется и хватает меня. Громила вытаскивает меня из машины и держит за шею.

— Единственное, о чем я буду говорить, — это твой труп, — рычит он. — Ты разбил оба моих задних крыла, и вот что я с тобой сделаю.

В этот момент открывается входная дверь и выбегает миссис Горгонзола. Она улыбается большому мохнатому громиле.

— Мистер Гэллстоун, вы приехали на ужин, — жеманно улыбается она. — Я вижу, вы с мистером Фипом уже знакомы.

— Да, — выдыхаю я. — Мы столкнулись на входе.

— Мистер Фип — наш гость, — говорит миссис Горгонзола.

— Ну и что? — желчный камень ставит меня на ноги и снимает лапу с воротника. — Рад познакомиться, — рычит он и протягивает руку. Я сжимаю ее, и он чуть не ломает мне пальцы на суставах.

— Так вы и есть маг Гэллстоун, — с трудом выговариваю я. — Горгонзола много о вас рассказывал.

— Так и есть, да? Ну, он не может этого доказать, — усмехается Гэллстоун, затем поворачивается к миссис Горгонзоле и смотрит на ее большие зубы.

— Я слышал, ваш муж уехал, — говорит он.

— Совершенно верно.

— Слишком плохо. Ха-ха!

— Да, не так ли, хи-хи? — вторит миссис Горгонзола.

Так что я сразу понял, что это одна из таких вещей. Я убираюсь с дороги, чтобы не попасть под летящую кашу, которую они швыряют друг в друга. Затем Футци просунул голову в дверь.

— Ужин накрыт! — кричит он. — Спешите надеть почетный мешок с едой. Миссис Горгонзола поворачивается ко мне.

— Когда вы уходили, я не думала, что вы вернетесь к ужину, — говорит она. Так…

Я тоже это улавливаю.

— Я поужинал в городе, — вру я. — Поэтому просто пойду в свою комнату, если вы не возражаете. Вы двое идите и развлекайте друг друга. Если вы не возражаете, конечно.

Гэллстоун ухмыляется, и теперь я знаю, кого он напоминает мне своими густыми волосами. Волка, как говорит Горгонзола. И теперь он увивается вокруг жены Горгонзолы. Я просто поднимаюсь наверх, но у меня уже родилась идея. Войдя в комнату, я направляюсь к сундуку и достаю оттуда смокинг и цилиндр. Я надеваю их, а потом иду к зеркалу. С минуту я боюсь смотреть туда. Я смотрю на свое пальто и брюки. Мне они кажутся очень обычными, и я вижу их очень ясно. Поэтому я знаю, что должен видеть их в зеркале.

Но когда я смотрю в зеркало, там ничего нет. Совсем ничего. Рукава пальто спускаются на руки, манжеты брюк закрывают ботинки, цилиндр надвигается на лицо — все это я знаю, но не вижу в зеркале. Зеркало пустое. Абсолютно пусто.

Я снимаю шляпу. Затем я вижу, что моя голова висит в пустоте. Это выглядит жутко, поэтому я медленно надеваю шляпу. И снова становлюсь невидим. Возможно, в ткани есть какое-то новое химическое вещество или какое-то волокно, которое не отражает свет. Что бы это ни было, у Горгонзолы есть костюм-невидимка, и я его надел. Для меня этого достаточно. Потому что у меня есть план. Мне не нравится маг Гэллстоун и я обещал следить за женой Горгонзолы. Поэтому я решаю идти вперед.

Немного подождав, я спускаюсь вниз в костюме-невидимке. Конечно, Гэллстоун и миссис Горгонзола за ужином флиртуют друг с другом. Когда я проскальзываю внутрь, он хвастается, жонглируя тремя стаканами воды в воздухе одновременно. Она хихикает и смотрит на него, а он ухмыляется. Довольно скоро он ставит очки и достает салфетку, из-под которой растет большое резиновое растение.

— О, мистер Гэллстоун, вы такой умный, — говорит она.

— Зовите меня просто Оскар, — отвечает он. И вытаскивает живую змею из картошки. — Держу пари, ваш муж не сможет этого сделать, — замечает он.

— О, он… — фыркает миссис Горгонзола. — Он ничего не делает. До того, как мы поженились, он был таким милым — всегда вытаскивал кроликов из моей шеи и удивлял меня, превращая кофе в шампанское. Теперь он даже не жонглирует тарелками.

— Какое пренебрежение! Позор! — говорит Гэллстоун. Он протягивает руку и щиплет ее за ухо. Выскакивает суслик.

— Ты замечательный, Оскар, — говорит она ему.

— Это ничто по сравнению с тем, что я могу сделать, — хвастается тот. — Пойдем в гостиную.

— Зачем?

— Я хочу показать тебе кое-какие салонные фокусы.

Они идут в гостиную. Миссис Горгонзола хватает его за руку. Я иду следом, но они, конечно, меня не видят.

— Тебе следовало бы оставить этого неуклюжего муженька, — предлагает Гэллстоун. — Такая женщина, как ты, заслуживает только лучшей драматургии, не говоря уже о том, чтобы время от времени веселиться.

— О, я не могу, — говорит она.

— Почему бы и нет? Что есть у твоего мужа такого, чего нет у меня? А что, он и вправду разрубал тебя пополам? У меня есть трюк, где я могу распилить тебя на четыре части. Даже шесть. И если ты присоединишься к моему представлению, я обещаю не останавливаться, пока не разрежу тебя на шестнадцать частей.

— Это было бы захватывающе, — краснеет она.

— Твой муж даже не знает, как вонзить в тебя ножи во время трюка с корзиной, — усмехается Гэллстоун. — Я могу использовать топоры.

— В твоих устах все это звучит так очаровательно, — жеманно улыбается она, прижимаясь к нему.

— У меня есть трюки, о которых Горгонзола даже не мечтал, — шепчет Гэллстоун, хватая ее в полунельсон и глядя на нее так, как смотрит крыса, отхватившая кусок сыра.

— Я знаю, какие у тебя трюки, — выпаливаю я. — И можешь засунуть их обратно в рукав, Гэллстоун.

— Что это? — миссис Горгонзола вскрикивает и вскакивает. Гэллстоун оглядывается.

— А?

— Этот голос… он говорил со мной из пустоты.

Они смотрят, но, конечно, не видят меня, хотя я стою прямо перед ними.

— Тебе, должно быть, почудилось, — говорит Гэллстоун с озадаченным видом.

— Ой! Я этого не ожидала, — огрызается миссис Горгонзола. Потому что я решаю ущипнуть ее в подходящем месте в этот момент, и делаю это, сильно.

— Чего не ожидала? — спрашивает Гэллстон.

— Этого! — кричит дама. — Ну вот — ты опять это сделал. Ты непослушный мальчик.

— Я ничего не сделал.

— Ты ущипнул меня.

— Где?

— Здесь, на кушетке.

— Как я могу ущипнуть тебя, когда ты держишь меня за обе руки?

— Ну, кто-то же ущипнул меня.

Я прижимаюсь лицом к нему.

— Тебя снова ущипнут, если ты не перестанешь держаться за руки с этим пушистым бабуином, — бормочу я.

— И-и-к, опять этот голос! — всхлипывает миссис Горгонзола. — Только не говори, что на этот раз ты не слышал, Оскар.

Гэллстоун рядом. Вдруг он улыбается.

— О, этот голос, — говорит он. — Еще один мой маленький трюк, который твой муж не сможет повторить. Это дух. Призрак. Знаешь, я экстрасенс. Я могу вызывать призраков из пустоты.

Она смотрит на него, как на больного теленка.

— О, как ты прекрасен! — говорит она. Они снова обнимаются. Я вмешиваюсь, сильно наступая на пальцы Гэллстоуна. Затем издаю долгий стон. Они быстро отскакивают друг от друга.

— Прекрати эти романтические штучки, Златовласка, — проскрежетал я. — Или ты сам станешь призраком через пару минут.

— Не думаю, что мне хотелось бы жить с такими духами, — причитает миссис Горгонзола. — Оскар, убери этот голос.

Гэллстоун в замешательстве. Но он встает и пытается улыбнуться.

— Послушай, дорогая, давай раз и навсегда забудем обо всем этом. Я хочу, чтобы ты ушла со мной и присоединилась к моему выступлению. Вот что я пришел тебе сказать. Мы с тобой можем взять с собой новые трюки твоего мужа…

Ага, вот оно что! Он охотился за этими фокусами, как предупреждал меня Горгонзола. Я смотрю на этих двоих.

— Я не уверена, — трепещет миссис Горгонзола. — Ты должен позволить мне подумать.

— На это нет времени. Я докажу тебе, что я лучший волшебник, чем Горгонзола. А потом ты должна пойти со мной.

— Ну…

— Подойди. Назови трюк, на который не способен твой муж, и я сделаю это для тебя прямо сейчас.

— Дай подумать. Ах да, этот безопасный трюк. Ты же знаешь, какой у него большой железный сейф. Он пытается выбраться из него после того, как он заперт, и просто не может справиться с комбинацией.

— Позволь мне, — хвастается Гэллстоун. — Отведи меня к нему. Я тебе покажу.

— Он в подвале, — говорит она.

— Покажи мне.

Они спускаются вниз, и я иду следом. Я пытаюсь споткнуться о камень на лестнице, но промахиваюсь. И вот мы в подвале; двое стоят перед большим железным сейфом, а я невидимый рядом с ними. Сейф действительно потрясающий, большой и тяжелый, с огромным замком на нем. Гэллстоун смотрит на него и смеется.

— Ну, это все равно что разбить детский куличик, — усмехается он. — Я залезу внутрь и позволю тебе запереть меня. Через три минуты я снова выйду, и мы отправимся вместе. Пойдет?

Миссис Горгонзола краснеет.

— Очень хорошо, Оскар, — говорит она. — Я согласна. Если ты сможешь выбраться из сейфа, я убегу с тобой.

— Поцелуй меня, дорогая, — мычит Гэллстоун. Они сжимаются, но я просовываю лицо между ними, и Гэллстоун целует мою шею. Он моргает, но тут же отстраняется. Потом закутывается в пальто и открывает сейф.

— А вот и я, — говорит он, забираясь внутрь и сгибаясь пополам, чтобы протиснуться в сейф. — Запри дверь, дорогая. Я скоро выйду.

Я наклоняюсь и замечаю, когда он втягивает ноги, что к подошве одного ботинка прикреплена маленькая стальная пика. Но госпожа Горгонзола этого не видит. Она закрывает дверь и посылает ему воздушный поцелуй, а затем отступает, чтобы подождать. Примерно через минуту я слышу, как этот Гэллстоун шарит внутри своей отмычкой, работая над комбинацией. Я просто жду. Тумблеры начинают щелкать.

Проходит еще минута, и еще. Гэллстоуна по-прежнему нет. Миссис Горгонзола наклоняется.

— С тобой все в порядке, Оскар? — зовет она.

— Конечно, я буду с тобой в два счета, — пыхтит он.

Но проходит миг, и пять минут тоже. И никаких Гэллстоунов не видно. Миссис Горгонзола теряет терпение.

— Чем я могу помочь? — спрашивает она.

— Ничем… я… все в порядке… секундочку, — стонет он.

Проходит еще пятнадцать минут. Гэллстоун стучит, гремит и задыхается. Миссис Горгонзола краснеет все больше и больше. Вдруг она смотрит на часы.

— Ты там уже двадцать пять минут, — кричит она. — Даю тебе еще пять минут.

Изнутри доносится хрюканье и грохот. Но проходит пять минут, а Гэллстоун все еще заперт в сейфе. Шум прекращается. Он прекращает попытки выбраться. Миссис Горгонзола вздыхает и строго смотрит.

— Очень хорошо, Оскар, ты показал мне свое истинное лицо. Ты всего лишь самозванец, плохой волшебник. Ты не можешь найти выход из телефонной будки, не говоря уже о безопасности. Я никогда не сбегу с тобой. Спокойной ночи!

Она поворачивается и идет наверх. Я последовал за ней, потому что мне больше нечего делать. Я сделал свою работу, когда продолжал поворачивать диск сейфа после того, как Гэллстоун подбирал комбинации.

Поэтому я ложусь спать очень счастливым. Гэллстоун ускользнет, как побитый щенок. Теперь я знаю, что миссис Горгонзола с ним покончила, и беспокоиться не о чем. Сам Горгонзола вернется через день или около того, и его трюки в безопасности. Я снимаю пальто и шляпу и как раз собираюсь снять брюки от смокинга, когда дверь открывается. Входит Футци.

— Достопочтенный Фип, я полагаю, что вы… о боже, что, во имя всего святого, это такое? — кричит он и смотрит на мои брюки, вернее, на то место, где они должны быть. Но из-за штанов, которые я ношу, он вообще ничего не видит ниже моей талии.

— О, какой несчастный случай! — плачет он. — Вас дважды переехала машина?

— Нет, конечно, нет, — говорю я.

— Тогда, может быть, вы проиграли на скачках?

— Есть вещи, — отвечаю я с достоинством, — на которые я никогда не поставлю. Нет, я ничего не потерял.

— Но у вас нет конечностей внизу, — причитает Футци. — Только голова и туловище.

— У меня больше, чем торс, — уверяю я его, вылезая из брюк. — Там, видишь? Все, что происходит, Футци, это то, что я ношу костюм Горгонзолы. Это какой-то трюковый костюм, потому что, когда я его надеваю, то становлюсь невидимкой.

— Ну и что? — шепчет Футци. — Это замечательно, но и странно.

— Конечно, — отвечаю я. — Это, должно быть, один из новых трюков, которые Горгонзола хочет, чтобы я защитил. Я прошу, чтобы ты не упоминали об этом. Теперь я снова спрячу костюм, и все.

Поэтому я вытаскиваю чемодан и запираю смокинг и шляпу. Футци ошивается вокруг, уставившись на меня.

— Где благородный Гэллстоун? — спрашивает он.

— Внизу, — говорю я ему. — Он заперся в сейфе.

— Значит, он не сбежал с миссис Горгонзолой? — говорит Футци.

— Я думал, они ускакали вместе.

Его лицо вытягивается.

— Никакого побега, — говорю я ему. — Тебе лучше спуститься вниз, отпереть сейф и отпустить Гэллстоуна домой.

Футци все еще ходит вокруг.

— Может быть, вы хотите, чтобы я отчистил этот костюм? — спрашивает он. — Горгонзола всегда гордится тем, что выглядит наилучшим образом, даже если он невидим.

— Нет, убирайся отсюда, — рявкаю я.

— Я нажимаю и глажу очень быстро, — умоляет он. — Пожалуйста, позвольте мне отгладить красивый невидимый пиджак и брюки.

— Я поглажу тебе брюки ногой, если ты не убежишь, — предлагаю я.

Так что Футци убегает. Я иду спать. Ключи я тоже прячу под подушку, потому что не хочу их потерять. Невидимый костюм очень ценен, и я не собираюсь рисковать. Я не спал. Но спустя пару часов приходит сон. На самом деле я очень много сплю, и мне снятся кролики с большими зубами и пушистой шерстью, которые запирают меня в сейф. Сон настолько реален, что я даже слышу, как щелкают тумблеры. Стук становится громче, и я просыпаюсь. Тогда я знаю, что издает звук. Ключи под подушкой. Они скользят в руке. Это желтая рука Футци. Он стоит в темноте над моей кроватью, вытаскивая ключи.

— Эй! — кричу я, вскакивая.

— Эй! — снова кричу я, падая.

Потому что Футци роняет ключи и хватает меня за запястье. Он дергает его, и я снова ложусь на голову. Другой рукой он обхватывает меня за талию. Я переворачиваюсь на живот. Затем он использует обе руки очень занятым способом, и у нас завязывается борьба. Через минуту я сижу на кровати и смотрю прямо на пару ног, обвившихся вокруг моей шеи.

Что-то в них кажется мне знакомым. И вдруг я понимаю, что это мои ноги, вокруг моей шеи. Я связан, как рождественский подарочек. Футци стоит передо мной, ухмыляясь.

— Извините за беспокойство, — говорит он.

— Что это? — задыхаюсь я, пытаясь освободиться.

— Джиу-джитсу, — говорит он.

— Джиу-джитсу? Но это японский трюк, не так ли? Тогда ты не филиппинец, ты…

Футзи кланяется.

— Совершенно верно, — говорит он мне.

— Я не филиппинец, мистер Фип. И мне не нужно продолжать маскировку с этим смешным акцентом. Все, что мне сейчас нужно, это твои ключи. Я возьму костюм и уйду.

— Но я не понимаю… — говорю я.

— Конечно, нет, — смеется Футци. — Почему я должен переодеваться филиппинским слугой, устраиваться на работу к фокуснику и работать помощником? Ответ очевиден. Горгонзола умный человек, но я знаю его секрет. Он не уехал из города — сейчас он здесь, в местном штабе армейской артиллерии. Он говорит им, что открыл новую химическую формулу, которая делает одежду невидимой и предлагает ее армии в качестве военного оружия. Сделать камуфляж, чтобы корабли стали невидимыми. Невидимый костюм — всего лишь образец материала. Весьма ценный секрет.

Теперь у меня есть этот костюм. Я надену его, проскользну в центр и уберу Горгонзолу с дороги раз и навсегда. До меня дошла информация, что его совещание с представителями артиллерии назначено на поздний вечер.

Естественно, меня не допустили бы на такое собрание при нормальных обстоятельствах. Тут Футци слегка ухмыляется и кланяется. Но в этом костюме, как в паспорте, я думаю, что смогу проскользнуть туда совершенно свободно. Удовлетворив твое любопытство, я покидаю тебя.

Я все еще сижу там, с ногами, завязанными в бойскаутские узлы, пока Футци идет к шкафу, вытаскивает сундук и открывает его. Он берет костюм и шляпу и быстро надевает их. Он такой маленький, что одежда висит на нем, и через несколько секунд он уходит. Растворяется в воздухе. Я вижу, как открывается дверь. Его голос хихикает.

— Спокойной ночи, достопочтенный Фип, — саркастически говорит он. — Мы должны как-нибудь снова поговорить о харакири. Возможно, ты предпочтешь совершить это самостоятельно, когда подумаешь о том, что произойдет с твоим другом Горгонзолой.

Потом дверь закрывается, и я остаюсь связанным. Я хрюкаю, стону и борюсь с собой, но не могу высвободить ноги. Наконец я скатываюсь с кровати на пол. Этого достаточно. Я больно расшибаю голову, но развязываю узел. Шатаясь, я спускаюсь к телефону и смотрю на номер штаба артиллерии. Я звоню, но никто не отвечает. Тогда я решаю позвонить в полицию — пока не вспоминаю, что этот невидимый костюм — военная тайна. Кроме того, будет звучать не очень-то хорошо попросить полицейских преследовать невидимого человека в полночь. Так что остается только одно. Паккард Гэллстоуна еще стоял снаружи. Футци конечно же уехал на другом автомобиле.

Я с трудом сажусь в машину, у меня болят ноги, но мне совсем не трудно разогнать машину до девяноста в час. Когда я думаю о том, как этот невидимый маленький японец крадется и пытается убить Горгонзолу и украсть его планы, я знаю, что нельзя терять времени. Ровно через семь минут я подъезжаю к старому пункту назначения. Заведение темное, но открытое, и я очень быстро поднимаюсь по лестнице на второй этаж. В кабинете горит свет, дверь открыта. Они внутри — и я вижу по открытой двери, что Футци с ними. Невидимый. Я на цыпочках вхожу и заглядываю внутрь. Вокруг стола сидят четыре персонажа, и это точно.

Горгонзола с ними. Перед ним открытый портфель, и он говорит очень быстро. Но я единственный, кто видит, что за ним. Это неподвижно висит в воздухе, но готово к действию. Большой черный револьвер в руках невидимого японца. Я бросаюсь в дверной проем и хватаю револьвер. Криков много, но я держу оружие в руках. Затем раздается настоящий вопль. Естественно, все эти птицы видят только меня, размахивающего ружьем. Они не видят никакого невидимого Футци, и я не могу кричать им, чтобы они искали его. Он может прятаться где угодно в комнате, и никто его не заметит.

Поэтому я просто разворачиваю пистолет, направляю его в идеальное яблочко и стреляю в Футци. И именно так я сохраняю военную тайну.

* * *

Левша Фип перестал размахивать сельдереем и сунул его в рот.

— Теперь я понимаю, почему ты расстроился, когда я сказал, что не вижу тебя, — сказал я. — Должно быть, у тебя был большой опыт по этой части.

— Конечно. Но теперь все в порядке. Горгонзола дал артиллерийскому отделу свою новую химическую формулу невидимости, его жена дала Гэллстоуну свободу, а я дал этому маленькому японскому шпиону свинцовую пилюлю.

Я закашлялся.

— Насчет того случая с японцем, — сказал я. — Меня беспокоит только один вопрос.

— Да?

— Ну, ты сказал, что на нем был невидимый костюм, и никто его не видел. И все же тебе сразу удалось застрелить его. Как?

Фип покраснел.

— Не люблю говорить точно, — признался он. — Но упомяну, что у меня возникли подозрения в ту ночь, когда Футци околачивался поблизости, желая заполучить костюм. Я решаю придумать, как сделать костюм менее незаметным, на случай, если его будет носить кто-то другой. Так я и сделал, и в результате, когда Футци надел его, он дает мне цель, которую сам не заметил, ведь он торопится надеть его.

— Какую цель? — настаивал я.

— Отказываюсь говорить, — ухмыльнулся Фип. — Все, что я могу сказать, это то, что перед тем, как запереть невидимый костюм на ночь, я взял ножницы и вырезаю большую дыру в седалище невидимых штанов.

Сын ведьмы

(Son of a Witch, 1942)

Когда Левша Фип подошел к моему столику в заведении Джека, я вскочил на ноги, задыхаясь от несварения.

— Позволь мне смахнуть это с тебя, — сказал я. — Нервы этих неосторожных официантов заставляют их проливать подносы, полные китайского рагу на костюм.

Брови Фипа поднялись и закружились над его худым, угрюмым лицом. Его рука жестом пригласил меня обратно на мое место.

— Никто не пролил на меня китайское рагу, — поправил он. — Это не овощи — это ткань моего костюма.

Я взглянул еще раз. То, что я увидел на костюме Фипа, было больше похоже на вязь, чем на плетение. Ткань его костюма диссонировала разноцветными вставками. Когда Фип сел, я покачал головой.

— Не понимаю тебя, Левша, — пробормотал я. — Эта кричащая одежда, которую ты носишь — у тебя такие предпочтения в цвете! Ты когда-нибудь носишь что-нибудь спокойное?

— Конечно, — огрызнулся Фип. — Наушники.

— Я имею в виду, почему эти ужасные узоры и цветовые сочетания? Разве ты не любишь красоту?

— Конечно. Мне нравятся блондинки.

— Нет, — поспешно поправился я. — Я говорю об эстетике.

— Эстетика? У меня была эстетика в прошлом году, когда мне выдернули миндалины.

— Это анестезия, — сказал я ему. — А тебе не нравятся мягкие пастельные оттенки на картинах и гобеленах? Разве тебе не нравится спокойное богатство, скажем, прекрасного восточного ковра?

— Ковры! — прорычал Левша Фип.

— Но ты не…

— Ковры! — взвыл Фип. — Жуки на коврах!

— В чем дело, чувак? Я только спросил, любишь ли ты ковры.

Брови Фипа ощетинились, как две зубные щетки. Он наклонился еще ближе и проговорил сквозь сжатые губы:

— Ковры для кружек, головорезов и слизняков, — проскрежетал он. — У меня дома на полу только плитка, линолеум или пустые бутылки из-под джина. Ковры никогда!

— Почему? Что ты имеешь против ковров?

— Ты меня об этом спрашиваешь? Может быть, я не рассказывал тебе про поход на аукцион Оскара?

— Может быть, — ответил я. — Я никогда не знал, что ты ходил на аукцион.

— Это последнее, что я посетил, — пробормотал Левша Фип, закрывая глаза. — Когда я думаю, что из этого может случиться со мной, холодный озноб пробегает по моему позвоночнику как по ипподрому.

Что-то в голосе Фипа заставило меня захотеть услышать эту историю. А может, дело было в том, что он схватил меня за лацканы и держал так, чтобы я не мог убежать.

— Я расскажу тебе о своем опыте с ковром, — пробормотал он. — Тогда мы сможем оттаять.

— Зачем?

— Потому что, — прошептал Левша Фип, — это превратит твою кровь в лед. Я сидел, медленно охлаждаясь, пока Фип разматывал язык…

* * *

Как ты знаешь, я личность довольно активная. Просто живчик. Лень сводит меня с ума. Ну, однажды встаю я рано утром, готовый к большому дню. Я как раз вытаскиваю пробку из своего завтрака, когда понимаю, что делать нечего.

Это ужасное чувство для такого амбициозного парня, как я, но это правда. Сегодня мне вообще нечего делать. Гонки не проводятся. Никаких футбольных матчей не будет. Все пинбол-автоматы закрыты. В бильярдной Болтуна Гориллы даже не играют в кости. Другими словами, делать нечего.

Естественно, любой здравомыслящий гражданин поймет, что единственный выход — это забраться обратно в постель, пока не откроются бурлескные шоу. Но сегодня я весь пронизан энергией, поэтому решаю выйти и прогуляться. Я ковыляю вниз по старой улице примерно с час, когда обнаруживаю, что подхожу к магазину Оскара. Этот безработный Оскар — парень, что управляет секонд-хендом в конце улицы. Свое прозвище он получил за большие вывески, которые развешивал по всему фасаду своего дворца.

Над магазином висит большой баннер во весь фронт:

ПРОДАЕТСЯ БИЗНЕС

БУДЕТ СВОБОДНО ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ ДНЕЙ

ИСТЕКАЕТ ПРИНУДИТЕЛЬНАЯ ПРОДАЖА-АРЕНДА

Трудно прочитать слова на этих вывесках. Они сильно выцвели, потому что прошло должно быть около двадцати лет. Но у Оскара сегодня новые.

СНИЖЕНИЕ ЦЕН

говорит первая вывеска.

ПОЛНЫЙ ЦЕНОРЕЗ

говорит вторая.

ЦЕНЫ ИСТЕКАЮТ КРОВЬЮ

заявляет третья.

Есть еще одна прямо под ними, которая гласит:

ОГНЕННАЯ ПРОДАЖА

Но я не обращаю на это внимания. Безработный Оскар из тех, кто начинает распродажу каждый раз, когда закуривает сигару. Что случается довольно часто, потому что Оскар находит много сигар перед бордюром. Вывеска, которая меня интересует, висит над дверью.

АУКЦИОН СЕГОДНЯ!

Конечно. Я заглядываю внутрь и вижу множество образцов вокруг большого прилавка; Оскар стоит за ним, похожий на судью с молотком в руке. Так что я думаю, что у меня есть время, и я смогу убить его, взглянув на этот аукцион. Я вхожу внутрь и слушаю, как Оскар начинает разглагольствовать.

— Джентльмены, — тявкает он, как будто в толпе кто-то есть. — Как вы знаете, сегодня мы продаем поместье покойной миссис Бобо Щупс. Мы имеем честь распоряжаться домашним имуществом этой миллионерши — ее драгоценной коллекцией старых мастеров, ее антиквариатом и сокровищами искусства, ее бесценными восточными диковинками.

Затем он начинает продажу. Ну, чтобы сделать длинную историю утомительной, он не так горяч. Вещи, которые он продает на аукционе, очень высокого класса, но клиенты — нет. Они предлагали всего полдоллара или доллар за все прекрасные картины и керамику. Это позор — я не заядлый коллекционер искусства, но из того, как он это описывает, я вижу, что это все настоящий Маккой, если восточная мебель когда-либо была сделана любым Маккоем.

Бедный Оскар разогревается и потеет. Он хватает пару горшков и машет руками.

— У меня здесь два великолепных образца династии Сун, — говорит он. — Две изысканных китайских плевательницы.

Они идут всего за шесть баксов.

— А вот редкая чашка династии Минг, — говорит он и бросает ее старому козлу за десять центов.

Так оно и есть. Он продает футляр египетской мумии музыканту, который хочет, чтобы в нем хранилась его басовая виолончель. Он избавляется от индуистских идолов и сиамской резьбы за доллар или два. Это разбивает ему сердце. Кроме того, некоторые умные деятели в толпе продолжают делать веселые замечания, и это очень смущает бедного Оскара. Он вытаскивает большую стойку и говорит:

— Теперь мы приступим к уничтожению этой замечательной коллекции персидских и восточных ковров.

Кто-то сзади кричит ему:

— Избавься от этого хлама и начинай распродавать гарем!

Это чересчур для Оскара. Он объявляет, что в продаже наступит пятиминутная пауза, и отодвигает прилавки. Я знаю, что он собирается выпить, поэтому быстро бегу за ним и ловлю его на месте преступления.

— Да это же Левша Фип, — говорит он, узнав мои губы на бутылке. — Ты зрелище для воспаленных глаз. И у меня сегодня глаза болят от вида этой вшивой толпы.

— Жаль, — сочувствую я.

— Ну, это моя вина, — пожимает он плечами. — Эта коллекция миссис Бобо Щупс известна во всем мире. Дюжина крупных экспертов и востоковедов телеграфируют и звонят, что появятся сегодня. Я ожидаю, что они заплатят тысячи за некоторые из этих редких и любопытных предметов. Поэтому я регулярно рассылаю гравированные объявления, очень высокого класса.

Только я совершаю ошибку. Я напечатал в объявлении, что продажа начинается в три часа дня. И когда я подаю уведомление на законных основаниях, я устанавливаю время для двух. По закону я должен начать аукцион в два, и вот я здесь, на час раньше. Никто из больших шишек еще не прибыл, и эта штука почти ничего не делает.

Одной рукой я похлопываю его по спине, а другой тянусь за бутылкой. Оскар смотрит на меня.

— Фип, я должен поднять цену. Может быть, подкинешь мне шиллинг?

— Ты имеешь в виду, сделать ставку против некоторых из этих клиентов и заставить их делать ставки выше?

— Я ценю, если ты это сделаешь, — говорит мне Оскар. — Выпей еще и за работу.

Итак, мы возвращаемся в аукционный зал, и это то, что я делаю. Когда Оскар поднимает ковер, и кто-то предлагает два доллара, я предлагаю три. И так далее.

Арабские одеяла в ряд. Затем Оскар добирается до конца кучи. Он вытаскивает пыльный старый рулон, перевязанный нитями на концах. И он произносит небольшую речь. Он говорит:

— Друзья, у меня здесь очень необычный предмет, только что привезенный из-за границы.

— Какая-то баба? — орет в ответ Хеклер. Но Оскар бросает на него злобный взгляд, и он замолкает.

— Это один из ковров, которые миссис Бобо Щупс покупала во время своей последней поездки на восток. Он прибыл только после ее смерти, поэтому я не могу рассказать вам его историю. Он не был развернут, но будет продан невидимым в своем первоначальном состоянии. Я могу заверить вас, что это очень хороший товар, из-за сложного способа, которым он был завернут и упакован. Но я готов отпустить его за самую высокую цену, чтобы ускорить продажу.

Оскар поднимает рулон ковра, связанный на концах нитями, и размахивает им.

— Ваши предложения?

— Два бакса, — кричит парень справа от меня. Оскар свирепо смотрит на него.

— Два бакса? Я оскорблен. Кто знает, что в этом драгоценном свертке? Помните — Клеопатра сама пришла, завернувшись в ковер, когда навещала Антония. Возможно, она прячется внутри.

— В таком случае пятьдесят центов, — говорит он. — Хотя я предпочитаю Джину Тирни.

— Пятьдесят центов! — фыркает Оскар. — Почему? Этот ковер, возможно, стоит тысячи. Миссис Бобо Щупс платит кучу денег за свои ковры.

— Меня не волнует, что она грязная красотка. Мне все равно, как она выглядит. Я ставлю пятьдесят центов! — словно щелкает затвором.

Итак, я вижу, что должен сделать здесь ставку в несколько шиллингов. Я ставлю доллар. Хеклер предлагает два. Я возвращаюсь с тремя. Он предлагает пять. Он у меня, так что я ставлю семь. Он предлагает восемь. Я пожимаю плечами и ставлю десять.

— Десять долларов! — кричит Оскар. — Я слышу больше?

Я жду Хеклера. Сейчас он будет поднимать ставку. Но… он этого не делает! Оскар вдруг стучит молотком.

— Продано за десять долларов, — кричит он. Я просто стою с открытым ртом. Я не ожидал такой ситуации. Вдруг я обнаруживаю, что просто покупаю паршивый кусок ковра за десять долларов. Это ужасно. Но ничего другого не остается, как подойти к Оскару и взять ковер. Я даю ему десять долларов. Потом снова надел ботинок, откуда его вытащил.

— Обманщик! — шепчу я себе под нос.

— Извини, — говорит Оскар. — Кто знает? Может быть, в этом что-то есть.

— Конечно. У меня болит спина, когда я несу домой этот кусок мешковины, — отвечаю я.

И я беру тяжелый ковер и выхожу, сгорая. Я все еще тлею, когда падаю на тротуар. Настолько, что я не замечаю входящего парня, и он врезается в меня в дверях. Я спотыкаюсь и чуть не роняю ковер. Он оборачивается.

— Прошу прощения, — говорит он.

Я готов сделать ему несколько горячих замечаний, когда взгляну еще раз. Я вижу, как он вылезает из большого лимузина длиной в полквартала. Поэтому я изменяю свои замечания, прежде чем открыть рот. Я снова смотрю и понимаю, что он довольно старый рассол, щеголеватый парень с длинной белой бородой, свисающей до пояса. Поэтому я еще больше модифицирую свои замечания.

— Не дави на меня, болван, — смотрит он на меня, и я вдруг начинаю дрожать. Потому что у него есть пара очень темных глаз с блеском в них, как неоновые огни в похоронном бюро. Эти глаза сейчас прожигают дыру в том, что я прочесываю.

— Ты был на аукционе внутри? — спрашивает он очень быстро. Я признаю это.

— Все уже завершилось? — спрашивает он, взволнованный.

Я отвечаю, что да, почти все уже продано. Папочка подпрыгивает на тротуаре, когда слышит это. Он чуть не падает лицом вниз или наоборот, только мисс борода запуталась в моем пальто, и оно поддерживает его.

— Скажи мне, что еще не поздно, — выдыхает он.

Я понимаю, что он, должно быть, один из тех крупных коллекционеров, о которых мне рассказывал Оскар.

— А как насчет ковров? — кричит он мне.

— Боюсь, ковры уже разошлись, — отвечаю я. — На самом деле я сам купил пару ярдов восточной сырной ткани.

Лицо Папочки багровеет, что очень мило сочетается с его белой бородой. Он прыгает вверх и вниз, почти срывая с меня пальто.

— Десять тысяч танцующих демонов! — кричит он. — Я могу опоздать! Прочь с дороги, прочь от высоких, раскаленных, шипящих адских петель!

И он вырывается через дверь на аукцион, чуть не выбивая ковер из моих рук. Я пожимаю плечами, а затем начинаю тащить и тянуть. Нести этот ковер домой — подлая работа. Я иду, стараясь вспомнить то шикарное проклятие, которым разразился тот парень, потому что сейчас я в настроении ругаться. Хуже того, я даже не могу как следует держаться за ковер. Она все время скользит у меня под мышкой, свисает спереди или извивается сзади. В результате я спотыкаюсь о бордюр, иду боком и очень медленно продвигаюсь вперед.

О том, как Оскару удается догнать меня до того, как я возвращаюсь домой, я слышу, как позади меня щелкают ноги; кто-то бежит очень быстро. И появляется Оскар, его лицо багровое, как у старика, который налетает на меня.

— Оскар, — говорю я удивленно. — Я так понимаю, ты закончил аукцион. Что привело тебя сюда?

— Моя совесть, — выдыхает Оскар, тяжело дыша. — Фип, я понимаю, что разыграл перед тобой грязный трюк, когда заставил тебя взять ковер. В конце концов, ты работаешь на меня, и можешь ли ты помочь, если торги пойдут не так? Это так беспокоит меня, что я бросил все и пошел за тобой. Мысль о моем проступке пронзает меня до глубины души. Задевает за живое.

Даже не знаю, чем это огрели Оскара, но сразу заинтересовался. Оскар хватает меня одной рукой за воротник, а другой за ковер.

— Я верну тебе твои десять долларов, Фип, — говорит он. — Это справедливо?

Ну, это звучит справедливо для меня, и это именно то, что с ним не так. Исходя из такой личности, как Оскар, это на него совсем не похоже. Поэтому я немного тяну время.

— Может, я не хочу продавать, — говорю я.

Лицо Оскара становится почти черным.

— Ты должен, — умоляет он. — Это на моей совести. Это трогает мое сердце.

Тут я понимаю, что он лжет. Потому что у Оскара нет совести, а его сердце такое твердое, что ничто не может его тронуть.

— Я оставлю ковер для своей комнаты, — говорю я. — Он прикроет окурки.

Оскар фыркает.

— Я знаю, что ты чувствуешь, и не виню тебя. Чтобы компенсировать все твои хлопоты, я дам тебе пятнадцать долларов.

— Нет, — отвечаю я.

— Двадцать.

Прямо тогда и там я получаю счет. Кто-то еще хочет купить этот ковер по более высокой цене, и Оскар думает, что сможет забрать его у меня. Поэтому я просто качаю головой и продолжаю идти.

— Этот ковер не продается, — кричу я. — И это все!

Оскар вопит, но я игнорирую его и ухожу. Теперь мне не терпится вернуться домой. Интересно, что это за тряпка? Я помню, как Оскар рассказывал о том, как Клеопатра приходит свернутая в ковер, и я могу только представить, как разворачиваю его и вижу, как Лана Тернер выскакивает оттуда. Или во всяком случае, что-то ценное и редкое. Когда я поднимаюсь по лестнице в свою комнату, мне приходит в голову другая идея. Возможно, кто-то прячет золото или драгоценности в рулоне ковра. Может быть, какие-то арабы контрабандой вывезли алмазы из страны. Кто знает? Ковер достаточно тяжелый, и завязан он очень туго. Я очень хочу открыть его.

Но как только я открываю дверь, на лестнице раздается топот, и наверх бежит тот старичок.

— Подождите еще минутку, — кричит он. — Вы мистер Левша Фип?

— Так мне сказала мама, — признаюсь я.

— Оскар направил меня сюда, — хрипит он. — Это очень важно.

— Кто вы? — спрашиваю я.

— Вы читаете по-английски? Вот моя карточка — не сгибайте ее, — говорит старина.

Я беру карточку и читаю имя.

ЧЕРНАЯ МАГИЯ

Чудотворец

— Это что, шутка? — спрашиваю я. — Во-первых, вы не негр, а во-вторых, что такое тауматург — это какой-то мануальный терапевт?

Он слегка кланяется и улыбается.

— Признаюсь, все это немного необычно, — говорит он мне. — Но, видите ли, тауматург — это маг. И черное искусство действительно очень подходящее название.

— У меня нет времени смотреть карточные фокусы, — отвечаю я. — Так что, если позволите, я пойду в дом и подою козу.

Он поднимает руку, и я вижу, как его темно-красные глаза снова смотрят на меня.

— Не будьте дураком, — говорит он очень мягким голосом, как бормашина дантиста. — Я не фокусник. Я колдун. Воскреситель. Чародей. Геомансер.

— Обзываться бесполезно, приятель, — говорю я ему.

Но я действительно впечатлен. В коридоре темно, а передо мной стоит старик с горящими красными глазами и длинными тощими когтями, цепляющимися за мое пальто.

— Я хочу купить ваш ковер, — шепчет он.

— Что, еще один?

— Поверьте, для меня очень важно получить его. Мне это нужно, и я готов хорошо заплатить. Я предлагаю пятьсот долларов.

— Пятьсот…

— Тогда тысячу. Деньги не имеют значения. Тысячу долларов за ковер!

— Братья Нельсон должны меня видеть, — шепчу я. — Я могу стать звездным продавцом.

Но я быстро прикидываю. Сначала Оскар хочет выкупить его, а потом этот представитель черного искусства. Может быть, они оба сумасшедшие. И снова — Оскар говорит толпе, что этот ковер завернут и отправлен, и никто его не видит. Он говорит, что миссис Бобо Щупс платит большие деньги за свои вещи. Может быть, ковер стоит денег. Может быть, это стоит намного больше.

Я думаю о золоте и драгоценностях, которые могут быть спрятаны в нем. Я думаю о Клеопатре. А потом я поворачиваюсь к магу и качаю головой.

— Нет, я не продаю этот ковер, — говорю я ему.

— Две тысячи, — шипит он.

— Нет.

На этот раз мне очень трудно сказать «нет». Две тысячи — очень убедительный аргумент, и его два глаза тоже вполне убедительны. Они смотрят на меня, и когда они смотрят на ковер, они голодны.

— Приходите в другой раз, — с трудом выговариваю я. — Я должен все обдумать.

— Хорошо, мистер Фип. Но черное искусство не должно быть сорвано, я предупреждаю вас! Рано или поздно я получу этот ковер.

И он скатывается с лестницы. Я попадаю домой. Теперь я на грани сумасшествия, чтобы открыть этот ковер. Я бросаю его на пол и бегу в шкаф, чтобы повесить пальто и шляпу. В шкафу очень пыльно, и я кашляю и прочищаю глаза, когда выхожу. Я смотрю на ковер на полу и снова тру глаза. Потому что провода на конце ковра оборваны. Я могу поклясться, что они были связаны минуту назад, когда я бросил его, но теперь они развязаны. Толстые провода тоже. Ковер лежит на полу.

Я бросаюсь к нему и разворачиваю. Очень осторожно, дюйм за дюймом, так что, если внутри есть драгоценности или монеты, я не пропущу их. Но там ничего нет. Я полностью разворачиваю ковер, и он растягивается по полу. Я смотрю на него. Что я вижу? Платиновая кайма с драгоценными камнями в узоре? Золотая бахрома на серебряном ковре? Прочное плетение из десятидолларовых купюр и военных облигаций?

Нет.

Я вижу грязный-грязный старый кусок мешковины, который я не использовал бы, чтобы покрыть пол курятника. Он рваный по краям. Края разорваны, и через них проходит узор, похожий на карту отступления Гитлера в России, и в два раза более грязный. И я отказался от двух тысяч долларов вот за это!

Я вскрикнул и в ярости ударил себя по лбу. На самом деле, я ударил себя довольно сильно, и это сбило меня с ног, я ринулся к умывальнику, чтобы пустить холодную воду на голову. Так я и делаю, ругаясь себе под нос и под краном. Потом вытираю голову и снова оборачиваюсь, чувствуя себя лучше. Но один взгляд говорит мне, что я все еще не пришел в себя. Хуже. Я смотрю на ковер, который разостлал на полу. Только мне не надо очень пристально смотреть вниз. Потому что ковер плавает. Парит в воздухе!

Этот грязный старый ковер, этот отель для персидских блох, плавает в воздухе, примерно в футе от пола. Я просто стою с открытым ртом, показывая свои аденоиды и миндалины. Затем я чихаю, потому что облако пыли поднимается с ковра, когда оно летит по полу.

Проклятая тварь жива!

Вдруг я вспоминаю, как он выскальзывает у меня из-под руки, когда я его ношу, и как сами собой рвутся нити, и теперь я понимаю. Ковер живой. Он движется сам по себе!

Я так расстроен, что смотрю его, ничего не делая в течение минуты. И он всплывает, движется к открытому окну. Он вылетает в окно!

— Нет, не уйдешь, — замечаю я, бросаясь на пол и прижимая к нему летающую снасть. Ни один ковер стоимостью в две тысячи долларов не убежит и не оставит меня, даже если он будет плавать, как мыло цвета слоновой кости. Я опускаю ковер и прижимаю его к полу. С минуту я тяжело дышу, потому что давно уже не занимаюсь летающими снастями. Ковер подо мной извивается, как большая змея.

Я протягиваю руку, беру торшер и ставлю его на ковер, прикрепляя к полу. Потом подтаскиваю стул, чтобы удержать его, и засовываю бахрому под ножки кровати. Ковер падает на пол и лежит неподвижно. Я выхожу и наклоняюсь, чтобы еще раз взглянуть. Но кажется в нем нет ничего особенного. Это все еще грязная тряпка, вся грязная и рваная. Я смотрю на него, вижу, что он спокоен, и снимаю с него лампу и стул. Затем я сажусь на корточки и пытаюсь соскрести грязь, чтобы посмотреть, смогу ли я найти какой-то узор под ним, который говорит мне, что это должно быть. Все, что я получаю, это полный рот пыли. Я снова чихаю, и мой гнев вырывается наружу через нос.

— К черту все это дело! — кричу я. — Мне бы не хотелось ввязываться в такие неприятности — почему я не могу наслаждаться хорошей игрой в кости в заведении Болтуна Гориллы?

Вдруг дует страшный ветер. Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что все еще чихаю, но нет. Я не создаю этот ветер. Это ковер. Потому что ковер движется. И я сижу на нем! На этот раз мы плывем прямо к открытому окну и через него. В следующую секунду я уже мчусь по воздуху над улицей, катаясь на ковре!

— Отпусти меня! — кричу я.

Но ветер душит голос прямо на выдохе. И прежде чем я успеваю закричать снова, что-то застревает у меня в горле. Мое сердце. Потому что мы несемся по небу, по улицам и домам, и когда я определяю скорость, я просто ложусь на лицо и закрываю глаза. Секунду спустя я чувствую ужасный удар и понимаю, что мы разбились. Я открываю глаза и сажусь.

Первое, что я ищу — это сломанные кости. Но сломанных костей нет. На самом деле костей вообще нет — кроме двух. Этидве кости валяются прямо на полу рядом со мной. Четыре и три. Потому что, когда я открываю глаза, я сижу в задней комнате бильярдной Болтуна Гориллы, наблюдая за игрой в кости! Я сидел на ковре, жалел, что не играю в кости у Гориллы, и ковер перенес меня туда!

Я смотрю вверх, все еще в замешательстве, и вижу, что мы влетели через открытый люк. Мы проделали это очень тихо, потому что нас никто не замечает, меня с ковром. Они все стоят на коленях вокруг костей на полу — четверо, включая самого Болтуна Гориллу. А перед ними куча салата, такая большая, что задохнется Моргентау. Поэтому неудивительно, что они слишком заинтересованы в игре, чтобы увидеть, как я делаю свою трехточечную посадку. Я очень дрожу, но начинаю понимать некоторые вещи о ковре. Вот почему черный волшебник хотел это купить, и почему это такой необычный предмет. Поэтому я очень туго скручиваю ковер под мышкой, прежде чем подойти к играющим и представиться.

— Никак это Левша Фип! — кричит Болтун. — Еще одна собака пришла погреметь костями, я полагаю?

Это значит, что я в игре. Теперь я сам очень люблю африканское поло, на самом деле это своего рода моя страсть. И мне действительно не терпится потрясти слоновую кость. Но я не хочу потерять и мой ковер, а это такое хитрое приспособление, что я не могу позволить себе упустить его из виду. Не могу придумать, где его припарковать, без якоря. Тогда у меня возникает идея.

— Мне бы очень хотелось поиграть с вами в шарики, джентльмены, — говорю я этим крысам. — Но я хочу, чтобы вы меня немного ублажили. У меня есть штуковина, который я называю «мой счастливый ковер». Я хочу, чтобы мы все поиграли в кости на его поверхности. Кроме того, — добавляю я вежливо, — мне не нравится, что вы все стоите на коленях на голом полу. Это недостойно, и протирает колени ваших брюк.

Они позволили мне развернуть ковер, мы все опустились на колени, и я взял кости в руки и начал делать из них кастаньеты.

За очень короткое время передо мной промелькнуло достаточно салата, чтобы сделать полноразмерный Сад Победы, и я очень счастлив. Каждый раз, при броске костей, я получаю либо семь, либо одиннадцать, и каждое очко, которое я бросаю, выпадает. Я предполагаю, что это все эти разговоры носят технический характер, если вы не понимаете сложную тактику игры в кости, но идея в том, что я выигрываю много денег.

Это не радует других. Наконец, когда Болтун Горилла получает кости, он очень сердится, потеряв около двухсот баксов. Он хватает кубики огромной перчаткой ловца, которую называет рукой, и трясет их.

— А теперь катитесь, будьте вы прокляты, — говорит он громовым голосом. Но когда он отпускает кости и делает змеиные глаза, это означает, что он проигрывает. Он снова берет кости, очень недовольный, и они шумят в его руке, как пара скелетов, занимающихся гимнастикой на жестяной крыше во время града.

— Давай, — повторяет он. — Сделайте это. Прямиком в Буффало.

Значит, я совершаю ошибку, не предупредив его вовремя. Но теперь уже слишком поздно. Потому что, когда он говорит «в Буффало», ковер поднимается с отскоком, и мы взлетаем через окно в крыше. Но быстро.

Слышны крики, вопли и вой. Нас пятерых швыряет на середину ковра, и мы путаемся в руках и ногах. Может быть, это займет минуту, может быть, десять. Тем временем мы воем в ночи. И когда мне наконец удается вытащить голову из-под этой кучи дергающихся тел, я смотрю вниз на землю и что же я вижу?

Ниагарский Водопад!

Мы едем в Буффало, все в порядке!

Примерно через минуту мы приземляемся на краю города, на свободной парковке.

Ночь безлунная, и я рад, потому что, если кто-нибудь увидит, как мы спускаемся, зенитчики очень быстро займутся делом. А так у меня и так хватает проблем с объяснениями ситуации Горилле и его приятелям. Естественно, их укачало от полета. Поэтому я рассказываю им историю.

— Господи! — замечает персонаж по имени Джей Даймрот Маккарти, который является ученым типом. — То, что у вас есть, это, вероятно, ковер-самолет, как в «арабских ночах».

— Ковер-самолет? — говорю я, в то время как идея внезапно щелкает в моем мозгу.

— Конечно, — говорит Даймрот. — Ковер-самолет, видите? Там используют восточные коврорезы, чтобы путешествовать на них для быстрого бегства. Как раз то, что нужно держать в гостиной для пудры, понимаете? Я всегда думаю, что это одна из этих ритуальных вещей, но вы видите, что я ошибаюсь. На счету вот он. И вот мы здесь.

Другие типчики слушают все эти объяснения и качают головами, пытаясь успокоиться.

— Что же нам теперь делать? — спрашивает Горилла.

— Может быть, мы сможем заставить его отвезти нас обратно в город, — предлагает Даймрот. — Ничего не стоит это попробовать. На нем нет счетчика. Если бы я был вы, Фип, я бы пригласил клиентов, чтобы показать. Все заплатят большие деньги за такой ковер.

— Да, но почему? — спрашиваю я. — Какая от него польза?

— Очень просто, — говорит мне Даймрот. — Клиент появляется в большом лимузине, не так ли? Вот так. Он хочет заменить машину и использовать летающий коврик во время техосмотра авто.

Мне это кажется логичным, поэтому мы все прыгаем обратно на ковер.

— Я хочу вернуться к Болтуну Горилле, — говорю я очень громко. И ковер крутится вокруг, взлетает, и мы отправляемся обратно. На этот раз никто так не напуган. Что касается меня, я даже привык путешествовать по воздуху, поэтому, когда мы пролетаем мимо, я смотрю вниз на весь пейзаж, и в мгновение ока мы спускаемся на улицу. Горилла чуть не лишается головы, когда мы проскальзываем под телефонными проводами, но за ними нет никаких проблем. Ковер отлично управляется, и мы проплываем через окно в крыше и приземляемся даже без удара. Как только мы все приземлились, они столпились вокруг меня и начали соображать. Вся банда загружена схемами.

— Почему бы тебе не открыть бюро путешествий? — предполагает один парень.

— Чушь собачья. Используй ковер для такси, — говорит Горилла.

Кто-то еще предлагает экскурсии по городу. И естественно, в толпе находится маленькая крыса с хитрым лицом, которая выходит с предложением контрабанды алкоголя. Разумеется, я отказываюсь, указывая, что это не только нечестно, но и что на ковре недостаточно места для перевозки большого количества бутылок. Кроме того, я не хочу связываться с этими болванами по каким-либо делам, пока не выясню эту ситуацию для себя. У меня есть ковер-самолет. Это такой вопрос, который требует размышлений. Я не хочу идти на сомнительное дело. Поэтому, в конце концов, я возвращаюсь на ковер и говорю: «домой, Джеймс». Ковер поднимает меня, и я улетаю по воздуху с величайшей легкостью.

Всю дорогу домой я ломаю голову, пытаясь понять, что со всем этим делать. Но когда я, наконец, проскальзываю в открытое окно и приземляюсь, возникает новая проблема. Она проистекает из кресла в моей комнате, где и сидит. И имя проблемы — волшебник черного искусства, тауматург. Он смотрит на меня, когда я спускаюсь. Я слабо улыбаюсь ему и снова закрепляю ковер под столбиками кровати, стараясь делать вид, что ничего не происходит. Но это бесполезно. Он видит, каков счет.

— Итак, — приветствует он меня. — Ты знаешь секрет.

Я киваю. Он пожимает плечами, поднимает бороду и крутит ее кончик.

— Слишком плохо. Годами я тщетно ищу ковер-самолет. Я часто бывал на базарах Испахана, Тегерана, Дамаска, Алеппо. Я прочесывал базары отсюда до Хайдарабада. Мои агенты шли по следу сказочного ковра-самолета.

И в конце концов глупая женщина, эта миссис Бобо Щупс, случайно натыкается на него. Она покупает его как часть партии ковров, даже не представляя, что она приобретает легендарный ковер из Восточных сказок. Она умирает. И глупый аукционист разыгрывает его для безмозглого мужлана.

— Ты ошибаешься, приятель, — поправляю я. — Я сам купил этот ковер.

Он улыбается.

— Ладно, оставим это. Главное, что теперь ты знаешь истинную ценность этого ковра. И я снова готов предложить хорошую цену. Скажем, десять тысяч долларов?

Так вот, нет ничего лучше, чем услышать, как кто-то говорит: «десять тысяч долларов». Это очень милая фраза и она ласкает мне слух. Но я все еще играю на интуиции, поэтому тяну время.

— Почему этот ковер стоит для тебя десять тысяч? — спрашиваю я. — Если ты один из этих волшебников, как утверждаешь, зачем тебе летающий ковер? Как я слышал, вы можете делать почти все, что хотите.

Черный маг снова садится и вздыхает. Ветер треплет его белую бороду. Потом он снова вздыхает, и слезы наворачиваются на глаза. Он поднимает кончик бороды и вытирает их ею. Потом сморкается.

— Быть волшебником не так-то просто, — стонет он. — Это ужасная жизнь. Если бы ты знал, как мне тяжело, ты бы пожалел меня и дал мне ковер.

— Не вешай мне эту лапшу на уши, — отвечаю я. — Волшебники могут все.

— Ты ошибаешься, — говорит черный маг. — Может быть, я смогу объяснить тебе, если открою свой секрет.

— Твой секрет?

— Да, — шепчет маг. — Видишь ли, я сын ведьмы.

— Да что ты говоришь!

— Это правда, — вздыхает он. — И мне интересно, если ты знаешь, что это значит? Родиться в ужасном маленьком домике в лесу. Без удобств городского дома, без печи, без водопровода. Никогда не иметь отца. Никогда не иметь других детей, чтобы играть. Просто сидеть в этом ужасном доме весь день, с ужасным запахом серы внутри. Твоя мать всегда варит что-нибудь на огне — большие котлы с травами и ужасную кашу, которая воняет. Она варит столько зелья, что у нее нет времени готовить для тебя.

— У меня никогда не было такого опыта, — признаюсь я. — Хотя, насколько я помню, мама иногда наливала в ванну джин.

— Это другое дело, — вздыхает маг. — У тебя нет игрушек, если ты сын ведьмы. Просто куколки — не нормальные куклы, а куколки. Маленькие восковые фигурки, куда ведьмы втыкают булавки. Она дает их тебе поиграть, и все. И эта ужасная черная кошка — ее фамильяр! Если погладишь ее, она царапается.

А потом ты так часто остаешься один. Она всегда ходит на черные шабаши и все такое, и ее метла никогда не стоит в углу. В канун мая и Хэллоуина, и все время в течение года вы остаетесь одни в этом отвратительном доме. Помню, как-то раз я пил любовное зелье в детстве, когда остался дома один. Оно только расстроило мой желудок.

Маг снова вздыхает.

— Это моя жизнь, — продолжает он. — Никакой школы. Я каждый день изучал книги по магии и колдовству. Творил заклинания и изучал гороскопы, изучал ужасные предметы, такие как антропомантия и литиомантия, и гадание. Я работал годами в полном одиночестве. Это собачья жизнь. А когда она умерла, я остался один. Не успеваю я опомниться, как уже впутываюсь во вторую закладную и кучу всяких юридических штучек. Я не наследую ничего, только кучу долгов перед демонами. И я уже старик для своего времени.

Посмотри на меня, посмотри на мои морщины и бороду! Выгляжу ли я как молодой и счастливый человек? Я выгляжу так, будто мне нравится практиковать магические силы?

Он начинает плакать, и мои глаза немного затуманиваются. Звучит ужасно. Представьте себе этого бедного чародея — возможно, он даже никогда не увидит шоу, не сыграет на музыкальном автомате или не сделает ничего с культурой!

— Тогда, что еще хуже, я узнаю, что не могу даже посетить черный шабаш. Из-за того, что мама упала и сломала свою метлу, когда умерла. Знаешь, что это значит для волшебника? Это означает позор! Это как не посещать собрания профсоюзов или платить взносы ложи. Если я не появляюсь хотя бы раз в год на черных шабашах, я весь очищаюсь.

Потом он рассказывает мне о «черных шабашах» — мальчишниках для ведьм и волшебников. Что-то вроде пикника, только немного более дикого. Они собираются где-нибудь на вершине холма или горы в Европе, танцуют и разговаривают о делах. Затем появляется большой босс с вилами вокруг и дает им свои заказы на предстоящий год. И это то, что так расстраивает черное искусство.

Без метлы он не сможет добраться до шабаша. И один из них скоро появится, на Хэллоуин.

— А как насчет самолета? — спрашиваю я.

— Не говори глупостей! В прошлом я путешествовал на самолете или лодке. Но с этой войной — как я могу добраться до Европы? Или горы Гарца? Приоритеты фиксируют это так, что я не могу даже купить частный самолет для себя, не говоря уже о бронировании в качестве пассажира. Вот почему мне нужен твой ковер-самолет. Вот почему я ищу его. Это единственное средство передвижения, оставшееся мне, и если я не доберусь до шабаша, со мной все будет кончено. Потому что у большого босса есть отвратительная привычка избавляться от нас, колдунов, когда ему не подчиняются.

Ну, эта песня и танец, которые он мне исполнил, меня смягчили. Думаю, с тем же успехом я мог бы взять десять штук и отпустить ковер. Что хорошего от этого в любом случае? И если он должен добраться до этого его черного шабаша…

— Но какое соглашение у тебя с большим боссом? — спрашиваю я.

Черный маг улыбается.

— Я вижу, ты умен, — бормочет он. — Поэтому я не буду скрывать этого от тебя. Я очень хочу посетить этот шабаш, потому что это мой единственный шанс увидеть большого босса. И если я увижу его, я заключу сделку, которая даст мне огромную власть. Если хочешь, мы можем разделить ее вместе.

— Потому что ты прав, Фип. Волшебник может получить все, что пожелает, если он заплатит за это. Вы знаете, какова эта цена. Ваша душа. У тебя ведь есть душа, правда, Фип?

— Думаю, да.

— Хорошо. У меня тоже есть.

Черный маг хихикает. Теперь он уже не так печален, и смех стоит послушать.

— Да, хотя я в долгу перед Большим Боссом, у меня есть душа, за которую можно поторговаться. И я заключу сделку.

В моей комнате довольно темно, но глаза мага сияют очень ярко. Его зубы тоже блестят. Почему-то я чувствовал бы себя лучше, если бы не видел их так хорошо. Они беспокоят меня. Как и его смеющийся голос.

— Да, и какая это будет сделка! Потому что я хочу власти, Фип. Великая сила. Теперь, во время войны, появятся новые шансы подняться, править. Представь себе волшебника, со знанием заклинаний и чар, захватившего контроль над целыми народами! Управляющего армиями! Направляющего судьбы! Я, который обретается во тьме, который должен изучать и корпеть над заплесневелыми фолиантами, растрачиваю свою жизнь впустую, мне надоело сидеть в тени. Я хочу править. И время пришло.

В Европе есть человек, Фип. Больной, невротический, полубезумный человек, который верит в магию. В астрологию и звезды. Он всегда готов слушать, быть ведомым теми, кто называет себя магами. Но я не шарлатан. Я хочу добраться до этого человека — заставить его поверить в меня. Сделать себя его хозяином. Отдавать ему приказы и следить, чтобы он повиновался. Вот такую сделку я заключу на шабаше, Фип! Теперь ты понимаешь, почему я должен туда добраться? Теперь ты понимаешь, почему мне нужен твой ковер?

Я вижу все хорошо, и мне это немного не нравится.

— Это не игра в кости, приятель, — говорю я ему. — Я все еще не продаю ковер.

Черный маг встает. Я раньше не замечал, насколько он высокий. Как противно он выглядит в своем длинном черном пальто. Он указывает на меня костлявым пальцем.

— Ты смеешь отказываться, жалкий негодяй? Ведь это означает богатство для вас! У тебя здесь ничего нет — сидишь в этой грязной, пыльной комнатушке. Я бы не стал держать даже свинью в этом хлеву.

— Тогда убирайся! — кричу я, и подталкиваю его к двери.

— Я вернусь! — кричит он.

Но я хлопаю дверью по его бороде, и все, что он может сделать, это вытащить ее и спрыгнуть вниз по лестнице. Я действительно сгорел. Я не возражаю, чтобы он предлагал грязную сделку, но, когда он говорит мне, что я живу в грязной свалке, я очень злюсь. Потому что я слишком хорошо знаю, что живу в грязной дыре, и что-то внутри меня говорит, что сглупил, когда не взял его десять тысяч. Только я лучше буду дураком, чем крысой. Тем не менее, мое настроение испорчено. Уже поздно, и мне нужно немного поспать, поэтому я раздеваюсь перед сном. Перед тем как залезть внутрь, я вспоминаю ковер. Я не хочу, чтобы он улетел, поэтому хватаю его с пола, засовываю в шкаф и запираю дверь. В шкафу так пыльно, что я снова начинаю кашлять, и это еще больше злит меня. Я лежу в постели и горю. Что за день! Меня втягивают в покупку ковра, у меня репутация какого-то чудака со всеми моими друзьями, и сумасшедший фокусник приходит и угрожает мне.

Может быть, он появится снова с какой-нибудь фальшивой уловкой. Но я так не думаю. В любом случае, это проблема завтрашнего дня. Так, наконец, я засыпаю. И мне снится кошмар.

Следующее утро тоже проходит как в кошмаре. Я просыпаюсь, когда слышу стук в дверь. Я сажусь и спрашиваю:

— Кто там?

— Темный маг, — говорит голос.

А я ему:

— Заткнись и убирайся, усатый бабуин!

Потом я переворачиваюсь и сразу слышу шелестящий звук. Я снова сажусь. Я смотрю на дверь. Что-то просачивается в замочную скважину. Что-то белое, как туман. Небольшое облачко дыма. Оно течет очень медленно и кружится вокруг. Оно сразу становится толще. В тумане горит красное ядро. Глубокий красный цвет. И тут я узнаю его. Это цвет глаз черного мага. Темно-красные глаза. И вдруг вокруг глаз появляется лицо. И туман превращается в длинную белую бороду. Потом тело. Черный маг стоит в моей комнате!

— Я научу тебя не перечить желаниям волшебника! — шепчет он.

Не успеваю я опомниться, как он уже у двери шкафа. Он открывает ее. Я вижу, как он склонился над полом, шарит вокруг. Он поднимает ковер. Он выходит — и тогда я сажусь в постели. Потому что я не сплю. Я не сплю, а черный маг выкрал ковер прямо у меня на глазах!

— Эй ты, ковровщик! — кричу я.

Он просто поворачивается и смотрит на меня. Его красные глаза смотрят. Я смотрю в ответ. И вдруг я понимаю, что не могу отвести взгляд. Происходит то, что называется гипнозом. Я таращусь на него, как на хориста, а не на старого чудака с длинной белой бородой.

— Итак, — шепчет он. — У волшебника есть силы. И ты не сможешь двигаться. Я забираю твой ковер, Фип. Мне нужно лететь в горы Гарц. У нас как раз достаточно времени, чтобы сделать это.

Он ступает на ковер и встает перед открытым окном. Я пытаюсь отвести взгляд. И вдруг я это делаю. Я вскакиваю с кровати. Колдун улыбается. Одна его рука тянется к талии. Я думаю, что он тянет меня на удочку, но нет. Он просто поднимает бороду. Я вижу под ним, на шее, скрытый бородой, висит очень длинный, очень острый нож. Он достает его и машет. Я вижу, что он привык размахивать им.

— Ты любишь фарш? — спрашивает он. — Вот кем ты станешь, если приблизишься ко мне хотя бы на шаг.

Поэтому я просто стою, пока он ложится на ковер. Он отводит бороду в сторону, как носовой платок, и машет рукой на прощание.

— Ну, я полетел, — говорит он мне. А потом смотрит на ковер и бормочет: — Горы Гарца, пожалуйста.

Ковер поднимается и выплывает в окно.

Я дрожу от страха. Все кончено. Мой ковер исчез, он исчез, и эта сделка происходит. Придется заплатить адом — и я знаю, кто заплатит. Все мы, если черный маг пойдет по своему пути. А потом, когда я стою там, я слышу стук. Он доносится из-за моего окна. Я бросаюсь к окну и выглядываю.

Снизу доносится ужасный грохот, и я смотрю на переулок. На камнях лежит черный маг. На нем, как саван, ковер-самолет. Я спускаюсь в три прыжка, забираю мага и вызываю «скорую». Сначала я прячу ковер. Когда приезжают медики, я говорю им, что он выпал из окна, и после одного взгляда на тело они мне верят. А когда они уходят, я снова смотрю на свой ковер. Тогда я понимаю, что произошло. Я еще раз смотрю на свой шкаф и понимаю всю историю.

Впервые в жизни я благодарю свою счастливую звезду, что черный маг прав, когда говорит, что я живу на грязной старой свалке. Потому что это единственное, что спасает нас всех от сделки, которую он хотел заключить. Конечно, ковер больше не годится, так как он не летает, и я бросаю его в кучу пыли. Но, возможно, это так же хорошо, как все получилось. В любом случае, у меня есть велосипед.

* * *

Нахмурившись, я откинулся на спинку сиденья.

— Похоже, ты был на волосок от смерти, Левша, — признался я. — Но…

Фип бросил на меня кислый взгляд.

— Ты и твое «но». Всегда что-то беспокоит тебя, друг! Хорошо, что на этот раз?

— Ничего, — ответил я. — Совсем ничего. Только, видишь ли, я не могу понять, что заставило ковер-самолет упасть и убить колдуна. Раньше он всегда летал, не так ли?

— Да.

— Так почему же он упал?

— Это мое счастье, — сказал Фип. — Как я уже сказал, если бы я взял десять тысяч долларов, то никогда не избавился бы от этого черного колдуна, а он сделал бы свою грязную работу. Это чистая удача, что я отказался, и он погиб.

— Как ты догадался?

— Ну, если я возьму десять тысяч, то перееду из своей комнаты в квартиру получше. А ты знаешь, в какой дыре я живу. Все грязное и пыльное. И если я не нахожусь в своей грязной и пыльной квартире, то я не кладу свой ковер на ночь в грязный и пыльный шкаф, и он не лежит там, чтобы он больше не летал.

— Ты имеешь в виду, что ковер в шкафу убил черного мага, когда он им пользовался?

— Конечно. Это счастливый случай. Из-за того, что произошло в шкафу с ковром — что попало в него, чтобы заставить его упасть.

— Ладно, Фип! Что вообще попало в ковер-самолет?

— Моль! — сказал Левша Фип

Рывок великана-убийцы

(Jerk the Giant Killer, 1942)

На днях я сидел на своем обычном месте в обычной кабинке обычного ресторана, когда Левша Фип совершил свой необычный вход. Сначала я не заметил в нем ничего необычного. Его лицо все еще было похоже на лицо беглеца, спасающегося от пары лосиных рогов. Его костюм был таким же безвкусным, как всегда, а галстук растекся по рубашке, как мороженое. Когда мистер Фип уселся напротив меня, я заметил разницу.

— На брюках нет наручников, — заметил я. Левша Фип кивнул.

— Отныне я буду получать только по голове, — ухмыльнулся он. — И при этом я не думаю, что она поймает меня. На самом деле я в этом уверен.

— Кто? — спросил я.

Фип пожал плечами. На этом я успокоился. Некоторые аспекты его личной жизни не стоят пристального внимания. Если он решит жить в одиночку, это его дело.

— Нет, — продолжал Фип. — Никаких наручников — ни на брюках, ни на руках. Это новый костюм Победы.

— Похоже, он прошел через несколько кровавых битв, — сказал я. — Какая цветовая гамма! Это, конечно, не замаскировано.

Фип надулся.

— Не критикуй, — сказал он. — Я просто выполняю свою роль в военных действиях. Я отказываюсь от своих чашек, я ломаю свой рекорд японского Песочного человека, и я трачу свои деньги на облигации вместо блондинок.

— Очень патриотично.

— О, ничего страшного, — вздохнул Фип. — Я только хотел бы сделать что-нибудь действительно хорошее, как мой друг Джек.

— Джек? Какой Джек?

— Я не знаю его фамилии, — сказал Левша Фип. — На самом деле я даже не знаю, действительно ли его зовут Джек. Мы зовем его просто Джек, потому что у него никогда не было фамилии.

— Нищий, да? — заметил я. — Но что может сделать бедный человек, чтобы помочь победе?

В глазах Фипа вспыхнул огонек. Я вздрогнула, потому что знала, что будет дальше.

— Это целая история, — пробормотал он. — Я знаю, ты будешь рад услышать об этом.

— Прости, — выдохнул я. — У меня важная встреча.

— Неважно, насколько толсты твои подружки, — прорычал Фип. — Это такая история, которая приходит к тебе не каждый день.

— Слава Богу!

— Что это? Ладно, неважно. Я расскажу тебе историю так, как услышал ее от Джека, когда встретил его на днях.

Левша Фип высунул язык, и мы тронулись в путь. Далеко, далеко.

* * *

Этот парень Джек, ты мог бы сказать, что он живет на социальном дне. Его рост всего пять футов, и около года назад он забрался так далеко, что живет в пригороде — Пенсильвании. Может быть, он ездит туда из-за прохладного климата, потому что в городе для него довольно жарко.

При следующей встрече Джек говорит, что женится. Меня это не удивляет, потому что Джек всегда питает слабость к женщинам — в голове. Дама, с которой он связался, была около шести футов ростом, что довольно близко для парня с ростом Джека. Кроме того, она скроена по тем линиям, о которых думает Лонгфелло, когда писал «Деревенского кузнеца».

Но оказалось, что у нее есть небольшая ферма в горах Пенсильвании, и именно там сейчас живет Джек. Как раз в это время начинается война, и все говорят об оборонительных действиях. Джек очень патриотичен, как я уже сказал. Он готов внести свой вклад. В мгновение ока он въезжает в один из шахтерских городков, подходит к бюро по трудоустройству и устраивает жену на работу на мельницу.

Война приближается, и даже этого Джеку недостаточно. Он идет на другую мельницу и нанимает жену на ночную смену.

— Мы должны работать день и ночь, — говорит он. — Я сожалею только о том, что у меня есть только одна жена, которую я могу подарить своей стране.

Так что вы видите, как обстоят дела с Джеком. Его жена уходит на работу, а он остается дома и ухаживает за фермой. Не проходит и дня, как он делает что-нибудь, чтобы украсить это место, — например, вырезает свои инициалы на дереве, очень причудливо, или украшает крыльцо красивыми рыбацкими мухами. По той или иной причине, поскольку женщины по своей натуре сварливы, это не совсем нравится его партнеру по браку.

Однажды утром жена приходит домой с ночной смены, дабы приготовить еду, прежде чем она вернется на работу в дневную смену, и чувствует себя очень раздраженной. Кажется, Джек готовит для нее сверхурочные на другом заводе.

— Послушай, ленивый бродяга, — говорит она (мне больно употреблять такие вульгарные выражения, но именно так говорит эта грубая женщина), — я хочу, чтобы ты поработал здесь. День и ночь я тружусь над раскаленной доменной печью, а ты сидишь дома и бездельничаешь. Ты даже не пришил пуговицы к моему комбинезону. Что ты за муж, бродяга?

Чтобы Джек не пропустил ни одного слова, она берет его на руки и прижимает ухо к губам. Затем она снова бросает его на пол таким грубым способом, что Джек не может даже ответить на ее последний вопрос за 64 доллара. Но это не имеет значения.

— Поднимись сегодня наверх и вычисти чердак, — говорит она. — Пора сажать по весне, и ты найдешь там все семена, которые папа хранит, когда приезжает сюда из старой страны.

— Мне выйти в грязные поля и посадить семена?

— К завтрашнему утру то или иное будет посажено — семена или ты, — говорит жена.

Она хватает ведерко с обедом и выбегает. Так что бедный Джек поднимается с пола и тащит свои чресла на чердак. Конечно, после такой прогулки, он должен сесть и немного отдохнуть. Что он и делает, растягиваясь на мешках с семенами.

Он лежит и смотрит на все эти большие сумки, и чем больше он смотрит, тем больше разочаровывается. Некоторые из них весят пятьдесят или сто фунтов. И он не может себе представить, как тащит стофунтовый мешок за милю в поле, а потом сбрасывает его. Видишь ли, Джек не фермер, он просто делает ставки, как фермер. И он ничего не понимает в посевах, как местные деревенщины. Он парень из большого города и знает, как выращивать кукурузу только в бутылке.

Поэтому он очень обескуражен, но когда он думает о своей жене, он еще более обескуражен. Наконец он встает и начинает таскать мешки. Он ищет самый маленький мешок, который только может найти. Он поднимает много пыли, потому что эти вещи лежат на чердаке уже много лет, с тех пор как папа умер, приехав из старой страны. Но в середине хрипит и чихает. Джек находит крошечный кожаный мешочек, в самом низу стопки. Сначала он думает, что это всего лишь табак, но когда встряхивает его, то понимает, что это семена.

— Это по мне, — решает он. Он кладет его в карман и спускается вниз.

По пути вниз он случайно находит очень хорошие рыболовные снасти в шкафу рядом с лестницей, и он думает, что он мог бы также остановиться у ручья по пути, чтобы посадить семена. Ну, одно ведет к другому, и одна дорога ведет к ручью, а потом одна рыба ведет к другому. Поэтому, когда Джек садится и замечает, уже темно. Его жена вернется домой с дневной смены и приготовит ужин перед тем, как вернуться в ночную. Итак, Джек понимает, что он должен вернуться в дом, чтобы перекусить. Он скачет по полям и вдруг вспоминает о семенах. Слишком темно, чтобы видеть, и слишком поздно, чтобы тратить время. Он останавливается, проделывает удочкой ямку в земле и высыпает в нее горсть семян.

По крайней мере, это дает ему старое алиби, что он действительно сделал некоторые посадки сегодня. Поэтому он кладет остальные семена обратно в мешочек и бежит домой. Когда жена спрашивает, занимается ли он сельским хозяйством, он отвечает «Да». Поэтому она идет на работу в тот вечер очень счастливой, потому что Джек поменялся. И Джек ложится спать очень счастливым по той же причине.

На следующее утро, когда Счастливый фермер встает, он забывает об этом. Сегодня он собирается вернуться к ручью, потому что рыба клюет быстрее, чем толпа родственников на обеде в День Благодарения. Сразу после завтрака он берет свою снасть и направляется к ручью.

По дороге он снова пересекает поля. По крайней мере, он пересекает часть пути. Но дальше он не идет. Потому что прямо посередине последнего поля, в долине, где оно скрыто от дома и дороги, находится это растение. Когда Джек видит его, его нижняя челюсть опускается так низко, что он может положить на нее свои ботинки. Растение просто торчит прямо из земли. Трудно сказать, как высоко, потому что Джек не видит его вершины. Все это сделано из зеленых стеблей, но это не дерево. Джек смотрит вверх, чтобы увидеть ветви, но видит только облака.

Это что-то вроде садоводческого «Эмпайр-Стейт-Билдинг», если вы понимаете, что я имею в виду.

Во всяком случае, такое зрелище в открытом поле очень необычно. Джек похлопывает себя по бедру, чувствует, что фляга все еще полна, и щиплет себя, чтобы убедиться, что он все еще бодрствует. Он бросает еще один взгляд.

— А какие семена я посадил? — удивляется он. — Возможно, они из какого-нибудь почтового каталога. Это единственное место, где все становится таким большим.

Чем больше он смотрит на большие высокие стебли растения, тем интереснее ему становится узнать, что это такое.

— Может быть, если я заберусь повыше, то смогу увидеть вершину и узнать, что это за растение — горох, картофель или ревень, — решает он.

Поэтому Джек бросает свои рыболовные снасти, хватается за большой жесткий стебель и подтягивается. Он поднимается очень легко, потому что есть за что держаться. Прежде чем он замечает это, он уже далеко от этого мира, и воздух становится разреженным. Но все же он не на вершине. Он поднимается немного выше, время от времени останавливаясь, чтобы отдохнуть. Чем дальше он идет, тем больше ему хочется выяснить, какой овощ он выращивает. Вскоре он уже так высоко, что боится смотреть на землю. Но сейчас он очень далеко от доброй земли. Это несомненно, потому что теперь стебель становится довольно влажным от касания облаков.

Через минуту Джек уже мокрый как внутри, так и снаружи, потому что запутался в своей фляжке. Но там, где он сейчас, ему нужна смелость. Вскоре вокруг него сгущаются тучи. Он должен сделать еще глоток. Он взбирается еще выше и в конце концов пугается. Ему очень хочется спуститься, но он больше не видит своих ног. Ничего не остается, как продолжать карабкаться вверх. Что он и делает, обтирая руки, пока они не покрываются волдырями, и обтирая фляжку, пока не покрываются волдырями губы.

— Я благодарен за одну вещь, — бормочет он. — Представь, как вырастет эта штука, если я вечером подкормлю ее удобрениями.

Внезапно облака начинают редеть. Джек проходит около памятника Вашингтону и оказывается на открытом месте. Фактически, он достигает вершины растения. Только вершина не совсем то, что он ожидает увидеть. Там нет сырого овощного ужина. Ни свеклы, ни кукурузы, ни цветной капусты, ни помидоров, ни шпината. Вместо этого верхушка растения проходит прямо через отверстие в облаках, и когда Джек ползет через это отверстие, он попадает на твердую землю!

— Так это Китай, — говорит Джек, немного запутавшись в географии, не говоря уже о фляжке. Но он очень рад, что стоит на более твердой земле. Он оглядывается. Декорации не представляют ничего особенного — просто страна, с большим количеством холмов. И есть тропинка, идущая вдоль них. Когда он восстанавливает дыхание в легких и возвращает пробку обратно в бутылку, то решает, что с тем же успехом мог бы прогуляться по этой тропинке и посмотреть, в чем дело.

Поэтому он идет дальше. Не совсем по прямой, но вверх по тропинке до Большого каменного дома на холме. По крайней мере, это похоже на жилой дом для Джека, но, когда он приближается к башням и все такое, он знает, что это не что иное, как замок.

Джек знает, что есть только одно объяснение замку, стоящему на проселочной дороге — это, должно быть, заправочная станция. Он подходит к двери, гадая, где бензонасосы. Дверь открыта, и вдруг он замечает, что кто-то стоит у входа. Это, оказывается, не что иное, как очень красивое филе женственности — маленькая рыжая девушка.

— Привет, — говорит девушка, как будто ожидавшая. — Кто ты и откуда?

Джек решил, что он снова пустился во все тяжкие, понимаете? Но он парень сообразительный и всегда готов к приключениям.

— Я коммивояжер, — говорит он. — А вы дочь фермера?

— Я не знаюсь ни с кем, — говорит девушка. — Я леди Имоджин, а это поместье моего мужа. А кем, — воркует она, — может быть коммивояжер?

— Ты не знаешь? — говорит Джек. — Ну-ну…

Он смотрит на Имоджину, и она улыбается в ответ так, что Джек понимает: ее мужа нет дома. Наверное, ухаживает за своими поместьями или что-то в этом роде.

Что вполне устраивает Джека. В мгновение ока он оказывается внутри этого здания. Оказывается, это настоящий замок с каменными стенами. Все помещение ужасно большое, как кинозал в центре города, но больше всего Джека впечатляет размер всей мебели в нем. Стулья почти двадцать футов высотой, а столы еще выше.

— Кто твой муж? Кинг-Конг? — спрашивает он.

— Нет. Он король Глиморгус, — сказала Имоджин.

— Похоже на средство от перхоти, — говорит Джек. И девушка хихикает. Она часто улыбается и тому подобное.

— Я рада, что ты здесь, — признается она. — Мне так одиноко.

— Чем зарабатывает на жизнь старый Глиморгус? — спрашивает Джек.

— Воистину, он пастух.

— Ты хочешь сказать, что он целый день пасет стада?

— Не совсем, — жеманничает Имоджина. — Он заботится о чужом скоте. Также он является известным сборщиком овец. Он поднимает их с чужой земли и несет сюда.

— Другими словами, твой муж не лучше вора, — говорит Джек.

Имоджина бледнеет.

— Прошу, не говори так в его присутствии. Такие насмешки приводят его в ярость. А когда он в ярости, он склонен очень сердиться. А злость сводит его с ума.

— Хочешь сказать, что у него дурной характер. Я понял, — говорит Джек. — Ну, я все равно не хочу связываться с твоим ковбойским мужем. Я предпочел бы остаться чужим этому одинокому Рейнджеру.

— Мне грустно слышать, что ты так говоришь, потому что король Глиморгус хотел бы тебя.

— Что ты говоришь?

— Истинно. Он любит людей.

— Правда?

— Да, с небольшим количеством соли и перца. Некоторых он любит жарить и поливать. Других любит сырыми. Как бы ты ни был худощав, думаю, он с удовольствием съел бы тебя во фрикасе.

Джек сглатывает.

— Прости, но я должен поймать Чаттанугу чу-чу, — выдыхает он, ныряя к двери.

Но Имоджин хватает его за руку.

— Подожди немного, — предлагает она. — Я жду его не раньше, чем через час. И я обещаю, что не позволю ему съесть тебя.

Тут она выдает еще одну мечтательную улыбку, и Джек слегка колеблется.

— Кстати, о еде, — продолжает Имоджин, — мне кажется, после путешествия ты проголодался. Как насчет жареной утки или двух?

— Я бы много чего съел, — говорит Джек. — Веди меня на кухню.

Потому что на самом деле он голоден. Поэтому он следует за рыжеволосой на кухню, которая так же огромна, как и все остальные комнаты. В центре стоит потрясающая каменная печь, а рядом с ней — огромный стол и несколько больших стульев. Имоджина помогает Джеку забраться на один из них, и он сидит там, похожий на ребенка в высоком кресле, пока она суетится вокруг духовки с парой крекеров, которые собирается поджарить для него. Джеку очень любопытно узнать больше об этой установке, которая кажется ему немного необычной.

— Не слишком ли трудно жить с этим человеком-горой? — спрашивает он.

— Не понимаю.

— Я имею в виду, ты не боишься жить с Ганнибалом-каннибалом?

— Ты имеешь в виду короля Глиморгуса, моего мужа? — смеется девушка. — Но чего же мне бояться?

— Ну, ты рассказываешь мне о его несколько необычной диете, и я думаю, что, может быть, он сожрет тебя между приемами пищи.

Имоджин улыбается и качает головой.

— Ему нужно, чтобы я готовила для него, — объясняет она. — Действительно, если бы меня не было, проблема прислуги была бы очень неприятной.

— Кажется по этой части все в порядке, — соглашается Джек. — Но все же, если он такой большой зверь, как ты говоришь, удивительно, что он не бьет тебя все время.

Имоджин выглядит немного испуганной.

— Не будем об этом, — говорит она. — Я часто хочу освободиться от него, но это невозможно. Ее улыбка снова расцветает. — Воистину, когда ты пришел сюда, я надеялась, что ты станешь воином, который спасет меня.

Она подходит к Джеку и машет уткой у него под носом, очень соблазнительно, и как он может устоять? Он встает на стул и колотит себя в грудь.

— Ты правильно поняла, детка, — говорит он. — Именно это я и собираюсь сделать. Когда я смотрю на тебя, я говорю, что есть мир, который слишком шикарен, чтобы сидеть взаперти с таким огромным вором, как Глиморгус. И когда этот большой бродяга появится, я собираюсь…

То, что собирается сделать Джек, никогда не будет совершено. Потому что вдруг появляется большой бродяга. Просто слышится топот ног, но и этого достаточно. Шаги снаружи стучат, как пара двадцатитонных танков. Стоя на стуле, он может видеть, как за окном проплывает голова. Один взгляд на размер этой головы — и Джек меняет свое мнение.

— Идет! — кричит он. — Спрячь меня где-нибудь, быстро!

Имоджин дико озирается.

— Вот, залезай в духовку, — предлагает она.

— Неужели? И как!

Джек спрыгивает со стула и бежит к большой каменной печи. Он едва может дотянуться до двери, и ему требуется много усилий, чтобы открыть ее, но звук этих огромных ног, эхом разносящийся по дому, — это все, что ему нужно.

— Подними меня, — шепчет он.

— Не могу.

Проблема решается быстро, потому что большая рука уже показалась у кухонной двери. Джек бросает один взгляд туда и тут же прыгает в духовку. Он захлопывает дверь как раз вовремя, когда гигант входит в комнату. Джек лежит там в темноте, щурясь через вентиляционные отверстия в дверце духовки. И ему, конечно, есть на что посмотреть. Во всяком случае, великана много. Потому что этот король Глиморгус оказался тридцати футов ростом. Он такой большой, что коленями мог бы закрыть весь обзор. А Джек не желает давать ему такую возможность, поэтому очень тихо выглядывает из-за дверцы духовки.

Гигант входит и стоит без движения в течение минуты. Он также не пожимает руки своей жене, потому что несет теленка под каждой рукой. Он размахивает телятами, как цыплятами, а потом бросает их на стол.

— Я принес немного перекусить, — объявляет он. Затем хватает Имоджину и целует ее. Это заставляет Джека вздрогнуть. Мысль о том, что кому-то придется приблизиться к этому огромному лицу, очень неприятна. У него огромная черная борода, и целовать его, должно быть, все равно что падать в кусты лицом вниз. Но Имоджин улыбается, привыкнув к этому, и великан улыбается в ответ. Его улыбка подобна мрачной смерти, потому что у него зубы размером с надгробие.

Он осторожно, как куклу, ставит Имоджин на землю и зевает. Это не так уж плохо, даже если от этого все тарелки начинают дребезжать, а часы на стене замирают.

— Что-нибудь случилось? — трубит он голосом больного туманного горна.

— Ничего, милорд, — отвечает Имоджин.

— Тогда, пожалуй, я поем, — решает великан.

— Очень хорошо.

— Зажарь для меня телят, — говорит великан.

Джек сглатывает. Имоджина бледнеет.

— Просто засунь их в духовку под горячий огонь, — приказывает великан.

— Но… но, милорд…

— Что?

— Ты знаешь, что это неразумно — есть жареное мясо в полдень. Вспомни совет лекаря — приготовленное мясо плохо влияет на давление крови.

— Неужели это так?

— Конечно. — Имоджин начинает уговаривать его. Она забирается к великану на колени и гладит его по лбу — это все равно что провести рукой по стиральной доске.

— У тебя такое деликатное здоровье, милорд. Такая анемия. Ты должен беречься, потому что слаб.

Это хороший разговор для того, кто выглядит как старший брат гориллы Гаргантюа.

— Возможно, ты права, моя маленькая любимица, — говорит он. — Я чувствую себя не лучшим образом. На самом деле я даже не очень голоден. Так что я просто съем этих двух телят сырыми. Джек вздыхает с облегчением, когда великан начинает ковырять в еде. Он просто играет с ними, балуется — на самом деле ему требуется почти десять минут, чтобы съесть двух телят. Просто диета инвалида.

Имоджин суетится вокруг, приносит ему соль и перец и выкатывает бочку эля на закуску. Она делает все возможное, чтобы король Глиморгус не заметил ничего плохого. Но вдруг он поднимает ногу теленка и поворачивает голову.

— Я что-то чую, — говорит он. На этот раз его голос сопит так громко, что часы на стене полностью отваливаются.

— Что ты имеешь в виду? — трясется маленькая девушка.

— Ага! — кричит великан. — Я так и думал!

— Думал о чем?

— Фи-фай-фо-фам! Дух британца чую там!

Это плохая поэзия, но мысль, заключенная ней, еще хуже. По крайней мере, для Джека. Потому что он не англичанин, а ирландец, и это, мягко говоря, оскорбление. Джек дрожит в духовке. Великан встает.

— Ты прячешь человека в этом замке? — гремит он.

— Ты шутишь, — дрожит Имоджина.

— Но я чую запах.

— Может быть, ты простудился?

— Я узнаю человека по запаху, — настаивает великан. — И когда я чувствую его запах, я нахожу его. И когда я его найду — я его съем!

Джек уже начинает чувствовать себя куском сэндвича. Гигант шагает взад и вперед по комнате.

— Где он? — кричит Глиморгус. — Покажи его мне, и я разорву его на куски! Я очищу его до костей и использую их как зубочистки.

— Пользоваться зубочистками вульгарно, — говорит Имоджин. — И ты ошибаешься, мой милорд. Ты чуешь не человека, а курицу.

— Какую курицу?

— Чудесная курица, которую я купила у странствующего волшебника, случайно оказавшегося здесь сегодня утром.

— Ты купила курицу? Честное слово, вы, женщины, все одинаковы, — ворчит великан. — У каждого проклятого коробейника, который заявляется на пороге, вы просто должны что-то купить!

— Подожди, пока не увидишь, — говорит девушка. — Воистину, эта курица способно сотворить что-то чудесное.

Она убегает в другую комнату и приносит живую курицу. Это обыкновенная белая птица, и великан хмуро смотрит на нее.

— Я не вижу ничего примечательного в этой птице, — усмехается он.

— Да, но в этом есть что-то замечательное. Надо ждать, пока оно выйдет.

Она кладет курицу на стол и гладит ее. Та слегка кудахчет.

— Давай! — говорит она курице. — Выкладывай.

Курица пронзительно кричит. Вдруг она садится. Имоджин поднимает ее со стола, а под ней куриное яйцо. Яйцо из чистого золота!

— Разве это не замечательно? — спрашивает она.

— Она несет золотые яйца, не так ли? И все, что нужно сделать, это сказать ей, что хочешь одно?

— Просто погладь ее по спине и прикажи лечь.

И вот король-великан Глиморгус садится и начинает гладить курицу и кричать: «Выкладывай!» И яйца выпадают из курицы.

— Восемнадцать карат! — усмехается великан. — Хорошо, размер класса А. Моя дорогая, я простил тебя.

Он сгребает кучу золотых мячей для гольфа и встает.

— Я сниму их, чтобы проверить, — говорит он. — Имей в виду, хорошо охраняй курицу, пока я не вернусь.

И он уходит.

Через пару минут. Джек вылезает из духовки.

— Хорошая работа, — говорит он Имоджин. — Ты спасла мне жизнь. Теперь я должен побить его, прежде чем моя жена побьет меня.

— Ты женат? — говорит Имоджин. Ее лицо вытягивается. — Мне очень жаль. Потому что я хотела, чтобы ты остался здесь со мной и утешил меня.

— Очень благородная идея, — отвечает Джек. — На самом деле, ничто не подходит мне лучше. Но очень скоро твой муж вернется и снова начнет совать свой большой нос, так что я решил держаться от него подальше. И хоть моя жена не такая большая, но такая же крепкая.

Джек направляется к двери, Имоджин следует за ним.

— Может быть, ты вернешься? — спрашивает она.

— Кто знает?

— Если нет, — вздыхает девушка, — я сделаю прощальный подарок. Возьми эту курицу.

И она дает ему курицу, несущую золотые яйца.

— Очень милый жест, — говорит Джек. — И спасибо за птицу.

Тогда он оставляет Имоджин и оставляет замок позади. Джек идет по тропинке с курицей под мышкой. Он оглядывается, чтобы увидеть, что берег чист, а когда подходит к растению, торчащему из земли, он сползает вниз через отверстие и начинает спускаться.

Спуск не займет много времени. Ему удается преодолеть совсем немного пути, и он очень хочет поторопиться. Он собирается вернуться домой и заняться посадкой до приезда жены. Он хочет посадить семена, и он также хочет спрятать эту замечательную курицу туда, где она ее не найдет. Сползая вниз, он делает все возможное, чтобы завершить это приключение. Все это напоминает ему сказку, которую он читал в книжке, когда был маленьким мальчиком — эпос под названием «Джек и Бобовый Стебель». На самом деле, это, кажется, почти дубликат той истории. Его зовут Джек; и он находит семена и сажает их, и они растут. Он сажает их в темноте, но теперь почти уверен, что это бобы. Стебель поднимается, он взбирается на него, и вот он сталкивается с этим гигантом. Гигант даже говорит, как в книге, со своим «хай-де-хо» о нюхании корпускул британского субъекта. И теперь Джек получает курицу, которая несет самородки.

Джек попадает на землю, довольный собой. Он возвращается обратно на ферму и засовывает курицу в заднюю часть курятника. Затем хватает мешок с кукурузой и идет сажать его. Он так счастлив, что ему даже хочется немного поработать, и к ужину он получает удовольствие, разбрасывая больше зерна, чем политик во время выборов. Счастливый, он направляется к дому. Его жена улыбается, когда видит, что он работает.

— Я рада, что ты исправился, бродяга, — приветствует она его. — Я приготовлю тебе еще один вкусный ужин.

Но прямо в середине трапезы Джек смотрит в свою тарелку.

— Где ты взяла эту чудесную жареную курицу, дорогая? — спрашивает он.

Она улыбается ему.

— Что ты спрашиваешь, непослушный мальчишка? Из курятника, конечно.

— Курятник…

— Конечно. — Она грозит ему пальцем. — Ты оказался так заботлив, что пошел и украли для меня одну из соседских кур.

— Соседских…

— Но, конечно, как и мужчина, ты не понимаешь, что они узнают ее, если она будет бегать по нашему двору. Поэтому я прибила и пожарила ее.

— Ты жаришь курицу, которую я положил в курятник?

— Конечно.

И вдруг Джек больше не хочет есть свою жареную курицу. На самом деле он теряет аппетит. Так что его жене приходится доедать цыпленка в ведерке, когда она уходит на работу в ночную смену. Джек лежит в постели, думая о том, как скверно все вышло. Здесь у него есть курица, которая может нести золотые яйца — у него есть потенциальный Форт Нокс прямо на его собственном заднем дворе — и он потерял его. Этого достаточно, чтобы поднять любого в воздух. И вот, наконец, куда он решает пойти.

После такого разочарования не остается ничего другого, как завтра снова взобраться на бобовый стебель и посмотреть, сможет ли он достать еще одну такую же курицу. Он не может дождаться. Впервые за много лет он встает на рассвете и выбегает в поле в долине, где стоит бобовый стебель. Конечно же, он все еще там, и когда Джек добирается туда, стебель сильно колышется.

Довольно скоро он высохнет. Подниматься тяжело, и на минуту Джек испытывает сильный приступ угрызений совести. В конце концов, зачем ему снова рисковать своей шеей, играя с тридцатифутовым болваном, чье представление о полноценном гамбургерном обеде было бы в виде Джека с бутылкой кетчупа, вылитого на него? Поэтому Джек останавливается, чтобы все обдумать. И он смотрит на землю. Твердь так далеко, что его начинает трясти при одной мысли о том, как он устроился на бобовом стебле, и ему ничего не остается, как снова поднять глаза и взобраться наверх.

Через некоторое время он снова в облаках. Джек карабкается так быстро, как только может, чтобы пробиться сквозь дождь, и вскоре он ползет через отверстие в верхней части бобового стебля. Он снова на тропе в горах и на этот раз знает дорогу. Он идет очень медленно, пытаясь разглядеть следы великана в пыли. Но здесь нет никаких следов, поэтому он идет вприпрыжку, пока не подходит к Большому каменному замку. Дверь все еще открыта, и на пороге стоит Имоджина. Увидев Джека, она улыбается и поправляет свои красивые рыжие волосы.

— Я так рада, что ты вернулся, — говорит она. — Ты хочешь меня утешить?

— Да уж, — говорит Джек, который быстро улавливает ее манеру разговора.

— Может, зайдем внутрь? — спрашивает Имоджина.

— Коротышка дома? — интересуется Джек.

— Король Глиморгус? — хихикает она. — Нет, он на охоте.

— На оленей?

— Нет, на тебя.

— Меня?

— Истинно. Он подозревает присутствие незнакомца. Он убежден, что ты ответственен за исчезновение его цыпленка, и не успокоится, пока не найдет тебя.

— Если он найдет меня, я не успокоюсь, — говорит Джек.

Красивые голубые глаза Имоджины затуманиваются и увлажняются. Она вздыхает.

— Ты бросишь меня? — плачет она. — И я надеялась, что ты доблестный воин, который пришел спасти меня от этого несчастного людоеда! Если бы я снова могла жить, как другие женщины, а не сидеть взаперти с этим чудовищным тираном… О, я бы сделала все, чтобы вознаградить благородного Спасителя, который спас меня!

— Что-нибудь? — говорит Джек.

— Все что угодно, — вздыхает Имоджин.

Это довольно серьезное предложение, и Джек это знает. Поэтому он не торопится с ответом. Тогда он принимает решение.

— Ты не принесешь мне выпить? — спрашивает он.

— Конечно, у нас полно меда и эля! Пойдем со мной в замок.

Итак, Джек снова забредает в замок. На этот раз он держит глаза открытыми, потому что на самом деле ищет другую курицу, чтобы схватить ее. Если он может найти только 18-каратного цыпленка или платинового молодняка, он готов пойти на некоторый риск. Но комнаты замка пусты, и когда они приходят на кухню, он берет свой напиток и садится на пол — у него нет стремянки, чтобы подняться к столу. Затем он решает вытянуть из Имоджины информацию.

— Я слышал, ты говорила, что вынимаешь курицу из желудка? — спрашивает он ее.

— Нет. Я купила ее у волшебника, — отвечает она.

— Как ты думаешь, у него есть еще такая птица? — говорит Джек. — Я хотел бы прикупить еще курицу, или, может быть, утку, которая выдает несколько долларов.

— Волшебник сказал, что это единственная курица в своем роде.

— Что? — стонет разочарованный Джек. — Никаких индеек? Страусов нет?

Она качает головой. Потом улыбается.

— Но подожди, пока твои глаза не остановятся на сегодняшней покупке, — говорит она ему. — Это действительно чудесная сделка. Она тебя очень заинтересует.

— Давай посмотрим, — предлагает Джек.

Вдруг раздается хруст ног великана за пределами замка. Король Глиморгус возвращается домой.

— Он идет! — кричит Джек. — Открой духовку и начинай толкать!

— Но ты должен был спасти меня…

— Как я могу спасти тебя, если сначала не спасу себя? — спорит Джек, пробегая по большой кухонной плитке. — Я должен спрятаться, чтобы спасти свою шкуру.

Но когда они добираются до духовки, и Джек тянется вверх, дверь заклинивает. И его тоже, потому он что слышит, как великан входит в холл.

— Куда теперь? — кричит Джек.

— Вот, полезай в хлебницу. — Имоджин указывает на большую канистру на полу. Поэтому Джек соскакивает заскакивает внутрь. Между тем, гигант приближается, громыхая на весь дом. Джек слегка наклоняет крышку, чтобы посмотреть, что происходит. Король Глиморгус топает в комнату с очень неприятным выражением на лице.

— Не говори мне, — кричит он, прежде чем Имоджин успевает открыть рот. — Я могу учуять его за милю — жалкого воришку.

Он одаривает ее прежней ухмылкой от уха до уха.

— Я собираюсь свернуть твою хорошенькую шейку, — рычит он.

— Но, милорд, здесь никого нет. Увидев тебя, я пришла налить тебе кружку эля.

И она предлагает ему напиток, который готовила для Джека.

— Гром и молния! — кричит великан. — Для меня есть только один напиток — кровь этого вороватого негодяя!

— Я его не вижу.

— Используй свой нос, — ворчит великан. И снова ударяется в поэзию, способную растопить камни.

Фи-фай-фо-фам

Дух британца чую там.

Мёртвый он или живой,

Попадёт на завтрак мой.

Джек лежит в хлебнице и почти сдвигает крышку.

— Почему бы ему не попробовать этот новый обогащенный хлеб? — ворчит он про себя. — Немного витамина Б — это хорошо. Зачем ему мои кости?

Но это не тот вопрос, который следует задавать тридцатифутовому гиганту, поэтому Джек молчит.

— Он прячется здесь, — кричит великан. — Может быть, в духовке!

И он шагает к дверце духовки, распахивая ее. Дверь заклинило, но это не останавливает людоеда. Он открывает дверь и заглядывает внутрь.

Конечно, духовка пуста.

— Я буду искать везде, — кричит Король Глиморгус.

Но Имоджин надувает губы и тянет его за колени.

— Ты испортишь мне сюрприз, — говорит она. — Ты найдешь тайник.

— Сюрприз? Какой сюрприз?

— Сюрприз, который я сегодня купила у волшебника.

— Он опять был здесь? — но великан выглядит заинтересованным.

— Этот предмет действительно редкий, — говорит Имоджин. — Садись, пока я принесу его тебе.

Она убегает и через минуту возвращается с кучей проводов под мышкой.

— Что это за мусор?

— Арфа, милорд. Замечательная Арфа.

— Арфа? Я не играю на арфе.

— Не нужно в нее играть. Он играет сама собой.

— Сама собой?

— В этом-то и состоит чудо. Просто прикажи ей играть, милорд.

Имоджин ставит арфу на стол, великан садится и с минуту таращится на нее. Затем он говорит: «Играй!»

И арфа играет. Джек не может поверить своим глазам. Струны на арфе двигаются, и звучит мелодия. Конечно, это не то, что сейчас в хит-парадах, но инструмент играет музыку. И великан начинает улыбаться. Когда припев заканчивается, он говорит: «Играй», и арфа снова играет. Довольно скоро происходит что-то вроде банального джем-сейшна. Великан постукивает пальцами по столу — очень осторожно, чтобы не расколоть его на куски, — и арфа исполняет свой репертуар. Это лучше, чем музыкальный автомат, потому что вы не нужно кидать в него пятаки. Через некоторое время арфа начинает играть некоторые реальные мягкие вещи — обычная музыка сна. И в мгновение ока гигант храпит. На самом деле он храпит так громко, что заглушает музыку, и арфа замолкает.

Итак, великан, навалившись на стол, крепко спит. Как только она видит, что это безопасно, Имоджин делает Джеку знак, и он вылезает из хлебницы.

— Очень рад выбраться оттуда, — шепчет он. — Слишком много народу. Буханки хлеба давят на колени и раскатываются по всей талии. Я не против получить булочку, но не по голове.

— Быстрее, — пыхтит Имоджин. — Теперь он спит. Ты должен идти.

— Не возражаешь, если я возьму сувенир? — спрашивает Джек, указывая на арфу.

— Хорошо.

Джек на цыпочках подходит к столу, протягивает руку и хватает арфу. Результат очень поразительный. Потому что арфа как бы тянет его назад, а потом издает звуки, похожие на слова.

— Помогите, Мастер, Помогите!

Джек сует ее под одежду, чтобы заглушить шум, но слишком поздно. Великан открывает глаза и садится.

— Ага! — воет людоед. — А вот и ты, трусливый куриный вор!

Джек замирает на месте. На самом деле он будет пятном, если нога гиганта когда-нибудь ударит по нему. Он быстро соображает.

— Да, я тот самый вор, который крадет твои яйца, — признается он. — А теперь я беру твою арфу. Так что ты собираешься с этим делать, дружище?

Король Глиморгус делает выпад в его сторону. Это именно то, что Джек хочет, потому что он бежит прямо между ног гиганта. Глиморгус оборачивается, но Джек уже бежит по коридору, засунув арфу за пазуху.

— Держи вора! — вопит Арфа.

— Фи-фай-фо-фам! — кричит великан.

— С ума сойти, брат, — искренне замечает бегущий Джек. Но гигант движется прямо за ним. Джек выбегает из замка и летит по тропе, но Глиморгус не отстает. Он должен бежать, сгорбившись с вытянутыми руками, потому что, если он сделает слишком большой шаг, его ноги пройдут прямо над Джеком, и он не сможет увидеть, чтобы схватить его. Джек петляет, но держится тропы. И руки гиганта опускаются за ним в пыль, пытаясь ухватиться. Джек замечает отверстие и верхушку бобового стебля и ныряет к нему. Он начинает спускаться, а затем и сползать вниз. Потому что великан идет прямо за ним!

Он отрывает около акра земли вокруг ямы и спрыгивает на стебель. Все трясется под чудовищной тяжестью, бобовый стебель мотается и раскачивается, но Джек не останавливается. Он скользит вниз ради очень дорогой жизни — его жизни.

Он спускается сквозь слои облаков, обдирая кожу на руках и коленях. Бобы лопаются вокруг его головы, но он не колеблется. Гигантский рев гремит над головой, а затем он, кажется, застрял в тумане из облаков. Джек слышит, как он фыркает и пыхтит. Затем Джек ударяется о твердую землю. Он задыхается и кашляет.

— Если это действительно такой бобовый стебель, как в сказке, — дрожит он, — то мне нужно сделать только одно. Я должен срубить бобовый стебель своим маленьким топориком.

Это очень веселая идея. Но Джек не Джордж Вашингтон. Я не могу лгать. У него нет топора! Итак, Джек смотрит на дрожащий бобовый стебель, ожидая, пока ноги гиганта начнут торчать из облаков. Тот быстро спускается. Стебель шатается, но не падает. И топора нигде не видно! Джек хватается за себя и бьет себя в грудь. Затем он попадает в арфу!

— Эй, отпусти меня! — вопит инструмент в очень невежливой манере. Но у Джека нет времени на вежливость. Он отрывает дерево от арфы и вытаскивает несколько свободных проводов. Он скручивает их вместе на концах. Потом опускается на колени и пилит основание бобового стебля. Проволока острая и режет растение. Теперь видны колени великана. И Джек слышит его голос из облаков.

— Фи, Фи, Фо, ФУМ! Готов или нет — я иду!

Джек отпиливает. И бобовый стебель падает. Он поднимает глаза и кричит:

— Фи, Фо, Фа, ФУМ! Ты огромный бродяга!

Именно это и происходит. Бобовый стебель внезапно щелкает со звоном и грохотом. Весь стебель раскачивается, и порыв ветра поднимает его в воздух. Сверху Джек слышит, как гигант издает то, что поэты называют адским воплем. Но уже слишком поздно. Бобовый стебель взлетает сквозь облака и исчезает. Поле пусто. Ничего не осталось. Джек возвращается домой к жене.

— В конце концов, — прикидывает он. — Может быть, это и к лучшему. Великан ушел, а это значит, что я действительно спас от него Имоджин и выполнил свое обещание. Хорошо иметь много золотых яиц, но правительство арестует вас, если вы держите при себе более 100 долларов золотом. Арфа, которая играет сама по себе, тоже хороша, но что в ней есть такого, чего нет в портативном радио?

Так Джек рассказывает мне, когда приезжает в город пару дней спустя. Его жена думает, что он придурок, потому что не сажает семена, как обещал, но у Джека есть планы. Он тоже рассказывает мне о своих планах и очень доволен. Замечательно, не правда ли?

* * *

Левша Фип откинулся на спинку стула и положил оливку на язык. Я наклонился вперед и взорвался.

— Ничего удивительного — это просто безумие! Я никогда в жизни не слышал таких преувеличений.

Фип выглядел обиженным.

— Не говори так, — отрезал он. — Может быть, время от времени я и лгу, но никогда не преувеличиваю!

— Но, Левша, неужели ты думаешь, что я поверю, будто Джек и Бобовый Стебель произошли здесь, в реальной жизни?

Фип пожал плечами.

— Кто знает? Жена Джека говорит, что бобы очень старые, когда ее папа привозит их в эту страну.

— Орехи к бобам, — вздохнул я. — Но есть одна вещь, которая меня озадачивает.

— Назови ее, и получишь ответ.

— В сказке стебель падает, и великана убивают. В твоей истории, он взлетает в воздух. Сложно поверить в это. На самом деле вообще невозможно!

Левша выглядит обиженным.

— Это только показывает твое научное невежество, — отрезал он. — Великан ближе к Китаю, чем ко мне, поэтому он и падает.

— Вверх?

— Конечно. Гравитация, придурок!

Я медленно кивнул. Но меня беспокоит другое. Я упоминаю об этом.

— Когда ты начинал, то сказал, что этот Джек хотел что-то предпринять для фронта.

— А, это. Фип улыбнулся. — Я забыл эту часть. То, что Джек делал для фронта, он сказал мне на днях. Помнишь, я упоминал, что у него есть планы?

— Ну и что?

— В ту ночь, когда Джек посадил бобовый стебель, он использовал только пару бобов. У него еще много осталось в сумке, которую он нашел.

— Ну?

Фип снова пожал плечами. Его улыбка стала шире.

— Очень просто. Джек вернулся на ферму прямо сейчас. Он собирается посадить остальные бобы в Саду Победы.

Золотой шанс Левши Фипа

(The Golden Opportunity of Lefty Feep, 1942)

Левша повалился на стул напротив меня и подозвал официанта.

— Принеси мне стакан воды и зубочистку, — приказал он. — И будь добр сначала отрезать кончик зубочистки, чтобы у меня не возникло искушения перерезать себе горло.

Я в изумлении уставился на Фипа.

— В чем дело, Левша, ты больше не ешь?

— Не больше, чем я могу получить, — пробормотал он. Я всматривался в его вытянутое угрюмое лицо в поисках возможного объяснения. Все что я увидел это нахмуренные брови.

— Ты, конечно, смотришь мне в рот, — сказал я ему.

Левша Фип вздохнул.

— У меня все во рту, кроме еды.

— На мели?

Он кивнул.

— Вчера я был самым богатым человеком в мире. Сегодня стал бродягой.

— Почему сегодня должно быть исключение? — спросил я, но он меня не услышал.

— Да, вчера я сидел в «Ритце». Сегодня болтаюсь в канаве. Я готов перелезть через холм в богадельню, но слишком слаб, чтобы взбираться на холмы.

Я похлопал его по плечу, чтобы подбодрить. Затем я похлопал его по лицу булочкой. Это сделало свое дело. Он благодарно открыл рот, и булочка исчезла. Вместе с его хмурым взглядом.

— Не принимай это так близко к сердцу, — утешил я его. — В конце концов, деньги — это еще не все. Не все то золото, что блестит.

Фип снова нахмурился.

— Золото! — прохрипел Левша Фип. — Пожалуйста, не восхищайся этим металлом.

— А что в нем плохого?

— Все. Все мои беды из-за золота. На самом деле, я перехожу от золотой лихорадки к лихорадке бродяги за один день.

Официант вернулся с водой и зубочисткой. Фип шумно прополоскал горло и задумчиво покачал зубочисткой на кончике носа.

— Я все еще не понимаю, — задумчиво произнес я. — Откуда такая нелюбовь к золоту?

— Мне очень трудно говорить об этом, — вздохнул Фип.

— Тогда ладно. Я сменю тему.

В глазах Фипа блеснул огонек. Тяжело дыша, он поднялся и схватил меня за плечи.

— Но если ты настаиваешь, — сказал он, — я расскажу эту историю.

— О, я вовсе не настаиваю…

— Ты выталкиваешь это из меня, — обвинил Левша Фип. — А раз просишь, значит получишь.

Заставив меня откинуться на спинку сиденья с помощью полунельсона, Фип прицелился в мое правое ухо, открыл рот и выстрелил. И я понял.

* * *

Как вы знаете, я из тех людей, которые любят бывать в разных местах и общаться с людьми. Меня очень трудно смутить. Но на днях я просыпаюсь и чувствую себя неловко, в худшем смысле — финансово. Я застигнут с опущенными карманами брюк, я не только сломлен, но и сломан. Видите ли, пару недель назад меня осмотрел медик и посоветовал съездить в летний курортный отель, чтобы переодеться и отдохнуть. Ну, посыльные получают сдачу, а отель получает все остальное. И вот я здесь, более выдохшийся, чем вчерашнее пиво.

Что еще хуже, я запутался с очень аккуратным маленьким именем возлюбленной певицы. Не знаю, как она получила такое необычное имя, но так ее называют на флоте. Не поймите неправильно. Эта милашка действительно очень интеллектуальный тип девушек. Она очень любит гравюры — особенно те, которые правительство выпускает на двадцатидолларовых купюрах. Итак, вы видите, что я теперь замешан в том, что вы называете любовным треугольником — я люблю возлюбленную, а возлюбленная любит деньги. И вот я на мели. Чтобы не разбить себе сердце, мне нужно положить мизинцы на какую-нибудь монету, но быстро. На самом деле, у меня сегодня вечером важное свидание. Но, как бы то ни было, у меня нет достаточно денег, чтобы арендовать телефонную будку. Поэтому, чтобы сделать длинную историю короче, у меня есть только одна вещь. Я возвращаюсь в город и навещаю безработного Оскара.

Этот безработный Оскар, как ты помнишь, симпатичный старый головорез, который управляет чем-то средним между аукционным рынком и хоккейным магазином, где я однажды купил ковер. Его называют Оскаром вне бизнеса, потому что он всегда рекламирует распродажу. Хотя единственное, что Оскар когда-либо закрывает, это свой кулак с деньгами. Несмотря на это, мы с Оскаром друзья с многолетним стажем — в основном я стою перед ним, пытаясь получить два или три доллара, когда закладываю свои часы. Вытаскивать деньги из Оскара — все равно что выжимать слезы из домовладельца.

Тем не менее, сегодня я знаю, что это единственный шанс поднять несколько фишек, чтобы вытащить возлюбленную, поэтому спускаюсь в магазин Оскара и расстегиваю цепочку часов, прежде чем войти. Я также снимаю кольца, запонки и булавку для галстука. Думаю, это даст мне по крайней мере пятерку. Но на всякий случай я беру с собой молоток — на случай, если он заставит меня выбить пломбы из зубов.

Когда я подхожу к двери хоккейного магазина, то вижу большую вывеску снаружи:

СРОК АРЕНДЫ ИСТЕКАЕТ!

ПОЛУЧИТЕ ВАШИ СДЕЛКИ — ЭТО НАШИ ПОХОРОНЫ!

НЕ ПРОПУСТИТЕ

ЦЕНЫ ИЗРЕЗАНЫ!

Так что я знаю, что дела идут как обычно. И захожу внутрь.

Место выглядит пустым. Очень темно, и кажется, что вокруг никого нет. Я стою так с минуту и вдруг слышу за спиной чей-то задыхающийся голос.

— Повернись и дай мне посмотреть на тебя, — наконец-то, наконец-то, с кем-то поговорить. Поговори со мной!

Это Оскар, конечно. Он бросается ко мне и хватает за руку, размахивая ею, как мясорубкой, в ожидании, что гамбургеры выпадут из-под моей руки.

— Ты не представляешь, какое это удовольствие, — причитает он. — Никто не заходил сюда целую неделю. Прошла неделя с тех пор, как я видел человеческое лицо.

Потом он узнает меня и хмурится.

— Конечно, когда я смотрю на тебя, я не чувствую, что вижу человеческое лицо.

Я решил проигнорировать это замечание.

— Говори громче, — требует он. — Что привело тебя сюда?

— Велосипед, — говорю я ему.

— Я имею в виду, что у тебя на уме?

— В основном реставратор волос, — признаюсь я. — Что меня больше всего интересует, так это пара гульденов на мои фамильные драгоценности.

— Другими словами, ты хочешь заложить этот хлам? — говорит он.

— Меня не интересуют другие твои слова, но такова идея.

— Это хорошая идея, — говорит Оскар.

— Но это не сработает. Потому что денег у меня не больше и не меньше. Вот, — говорит он. — Я тебе докажу.

И он подходит к кассе и открывает ее. Что-то наполовину вылетает оттуда, а затем падает обратно.

— Видишь? — Оскар пожимает плечами. — Мотылек. И он так голоден, он слишком слаб, чтобы даже летать. Вокруг все помирает от голода.

— В чем дело? — очень озадаченно спрашиваю я.

Оскар вздыхает и пожимает плечами.

— Не знаю, Левша. Я не могу этого понять. Эта неделя — самая непонятная из всех, что я пережил. В понедельник я, как обычно, вывесил большой баннер. Цены разорваны в клочья, но никто не приходит. Поэтому во вторник я повесил другую большую вывеску — «УДАР ПО ЦЕНАМ». По-прежнему никто не входит. В среду я вывешиваю вывеску с надписью «ЦЕНЫ В КЛОЧЬЯ» и «ПРИХОДИТЕ, ПОКА ОНИ ИСТЕКЛИ КРОВЬЮ!» И ничего не поделаешь. В четверг я так обгорел, что вывесил объявление о пожаре. Никто не появляется — даже пожарные.

Сегодня я вывесил все вывески, но народ держатся от меня подальше. Я так же популярен, как проказа. Никто ничего не хочет закладывать, и никто ничего не хочет покупать. Слишком много процветания. Если так будет продолжаться, я разорюсь.

Оскар потирает лысую голову, пока она не начинает сиять, как уличный фонарь.

— Может быть, у тебя есть несколько идей, чтобы помочь мне? — спрашивает он. — Буду признателен, Левша.

Я колеблюсь. Страшно даже думать об этом, но в таком случае я не вижу выхода. Поэтому я понизил голос и постарался, чтобы он не дрожал.

— Что ж, Оскар, остается только одно. Ты должен суметь вытащить крючок.

— Крючок?

— Да. Это все, что у тебя осталось.

— Ты действительно так думаешь?

— Боюсь, это все.

— Ладно.

Оскар вздыхает и крадется за прилавок. Он очень осторожно наклоняется и вытаскивает длинный железный шест с косой на конце. Это выглядит очень подло. Стараясь не смотреть на меня, он крадется к двери. Ему стыдно, но он все еще старый мастер, когда идет на работу, поэтому я наблюдаю за ним, внимательно. Оскар приоткрывает дверь. Он высовывает лысую голову и щурится на улицу. Его усы топорщатся в предвкушении, как суп из сушеной лапши.

И тут он слышит. Шаги слева, по улице. Оскар высовывает голову и хмурится, когда пара носков, висящих в дверях, ударяет его по заплесневелому лицу. Он вытаскивает крюк и начинает выдвигать один конец шеста из двери.

— Тссс! Кажется, я слышу приближение клиента, — шепчет он. Оскар не любитель спорта, и он не любит рыбалку — хотя река протекает прямо за его магазином. Но я могу узнать больше о рыбалке, наблюдая, как он высаживает клиента лучше, чем старый Исаак Уолтон мог бы научить меня. Так что я смотрю, как этот клиент идет по улице. Это маленький высохший старичок с лицом, похожим на чернослив, который носит очки. Он идет очень быстро, и Оскар ждет из-за двери, играя крючком над тротуаром.

Старая птица готова пройти мимо двери. Оскар резко дергает крючок и подставляет парню подножку. Затем он очень осторожно засовывает крюк за пояс и перебрасывает его слева направо через тротуар. Оскар упирается ногами в порог и втягивает свою жертву внутрь. Старик ползет по полу магазина, Оскар прыгает прямо за ним и запирает дверь. Затем он поворачивается к старому канюку с улыбкой — потому что теперь тот законный клиент.

— Что я могу для вас сделать, сэр? — спрашивает он.

— Где я… Эй… в чем дело… ой! — кричит старая птичка, пытаясь подняться с пола.

Оскар быстро похлопывает его по виску редкой старой вазой Мин из Нью-Джерси. И клиент быстро падает снова. Оскар поворачивается ко мне.

— Мне очень жаль, но я по опыту знаю, что это лучший способ заставить такого клиента забыть, как он сюда попал.

Затем он очень осторожно достает стакан воды и оживляет маленького старичка. Тот открывает глаза и садится.

— Ты только что неудачно упал, приятель, — замечает Оскар.

— Упал? — пищит клиент.

— Конечно, помнишь? Ты падаешь и теряешь сознание прямо перед моим магазином. И скажи, как тебе повезло — из-за того, как ты порвал свою одежду, когда падал.

Затем Оскар возвращается к своей старой рутине. Он бежит за прилавки и начинает хватать свои мешки с мукой, бормоча под нос.

— Новое пальто… старое порвано… посмотрим, у меня тут есть кое-что удобное и модное, только что привезенное из Бронкса. А теперь новая шляпа — старая порвана, и в любом случае ты, должно быть, только что гулял возле голубятни — вот прекрасная гамбургская шляпа — всего 1,88 доллара, стоила мне 2,00 доллара, но она твоя за 1,00 доллара, я компенсирую это экономией веревки — новый галстук вместо того жирного куска веревки, которым ты себя душишь — ага…

Он бежит туда, где стоит парень, сбитый с толку, и начинает срывать с него жилет и пальто. Затем он рвет рубашку и заменяет всю старую одежду вещами из магазина. Маленький старый клиент стоит в облаке пыли, пока Оскар поправляет новую одежду на нем.

— Жаль, что ты не выше, — говорит Оскар, надевая жилет сорок второго размера. — Но ты молод — еще вырастешь.

Затем он хватает брюки.

— Ты, должно быть, порвал их, когда упал, — комментирует он, показывая парню место, где его схватили за крюк. — Ну, не волнуйся, у меня тут есть пара гобеленов, которые сделают тебя похожей на королеву хора.

Он натягивает штаны на тощие ноги, сует трость в руку парня и вонзает булавку ему в шею. Затем отступает назад и изображает экстаз.

— Чудесно! — напевает он. — Ты выглядишь как страница, вырванная из «Эсквайра».

Он выглядит так, что, если бы это кто увидел, его наверняка быстро вырвут из любого журнала. Но все это часть песни и танца Оскара.

— Теперь посмотрим, — бормочет он. — Это 1,49 и 2,76 и 7,63 и 9,27 и 3,04 и 0.18 на социальное обеспечение и 0.05 бакса за стакан воды, которым я тебя оживляю. В общей сложности ты должен мне не больше и не меньше, ровно 43.77 долларов.

Маленький старый клиент выглядит озадаченным.

— Но у меня нет денег, — говорит он. — Я благодарен вам за заботу обо мне и за то, что вы привели меня в порядок с помощью этой великолепной новой одежды. Но я не в состоянии возместить вам затраты. Ой!

Последнее замечание он делает из-за Оскара, который уже рычит на него по тигриному и одним яростным прыжком срывает с него одежду.

— Подождите, — умоляет покупатель. — Я могу заплатить позже — скоро.

— Позже!

Оскар срывает галстук.

— Скоро!

Он рвет рубашку.

— Заплатишь мне потом, а?

Он снимает брюки.

— Умный парень! Ха!

Снимаются ремень и носки.

— Но, — пыхтит старая птица, пытаясь сопротивляться, пока крутится в воздухе, как вертушка, — я изобретатель, видите ли, и весь прошлый год я работал. Ой! И я как раз сегодня еду в патентное бюро, чтобы зарегистрировать свое изобретение, и уверен, что это принесет мне много денег.

— Деньги? — Оскар замолкает, вцепившись в брюки. — Что у тебя за изобретение, приятель?

Старичок принимает позу в нижнем белье.

— Что ж, сэр, я рад, что вы меня об этом спрашиваете. Большинство людей просто смеются надо мной, когда я говорю об этом. Они думают, что я сумасшедший. Но только вчера я прекратил свои эксперименты и завершил изобретение того, что я называю Мидаскопом.

— Мидаскоп?

— Это просто. Оно названо в честь Мидаса, царя из известной легенды.

— Тот придурок с золотым прикосновением?

— Именно.

— Я не понимаю.

— Мое изобретение — это супер-реагент, который обладает свойством превращения неживой материи в золото.

— Хочешь, что мог бы, например, превратить дерево в золото? Как это сделал царь Мидас в истории, прикоснувшись к нему?

— Определенно. Отсюда и название. Однако в моем открытии нет ничего сверхъестественного. Сверхъестественное, наверное, да. Но это не действует на ощупь — оно состоит из луча. Простой луч, который, если правильно направить на объект, преобразует его атомные компоненты в структурную эквивалентность золота.

— Прекрати трепаться, — говорит ему Оскар. Потом поворачивается ко мне. — Что скажешь, Левша? Думаю, тебе лучше позвонить в зоопарк и сказать им, что одна из их белок выбралась из клетки.

— Вы хотите сказать, что я сумасшедший? — кричит старая птица.

— Нисколько. Я думаю, что ты спятил, — отвечает Оскар, — тогда тебе лучше взглянуть.

Он наклоняется и роется в своем старом пальто. Затем достает маленькую металлическую трубочку, похожую на фонарик. На конце у нее есть колпачок.

— Если снять эту крышку, луч высвобождается, — говорит он, ухмыляясь.

— Ах вот как? — вставил я свои два цента. — Тогда почему колпачок не превращается в золото?

— Потому что он сделан из металла, специально обработанного, чтобы противостоять действию трансмутации, — говорит парень, возвращаясь к своей научной двусмысленности. — Но снимите колпачок, и вы сразу же получите золото, куда бы ни направили луч.

Оскар подходит и выдергивает цилиндр из рук старой птицы.

— Похоже на подделку, — тявкает он. — Держу пари, если я открою его и загляну внутрь, то получу синяк под глазом, как у тех, с изображением танцовщицы хула внутри.

Маленький тип фыркает и выглядит очень надменно.

— Здесь нет никакого обмана, джентльмены, — говорит он. — Это работа всей моей жизни. Я гарантирую его подлинность. Чтобы доказать это, я позволю вам направить луч на любой предмет, который вы можете выбрать в этом магазине.

— Ничего не поделаешь, приятель, — говорит Оскар. — Откуда мне знать, что это не один из тех лучей-дезинтеграторов, о которых читали? Взорвешь мою мебель или одежду.

Лично я не вижу, что это будет такой уж большой потерей, учитывая качество мебели и одежды Оскара.

— Подожди минутку, — говорит Оскар. — Я выйду наружу. Прямо через дорогу есть фруктовый магазин, и я раздобуду там что-нибудь, чтобы поэкспериментировать.

Поэтому он ныряет и возвращается через минуту с чем-то в руке. Банан.

— Вот мы и пришли, — говорит он. — А теперь, приятель, включи эту штуку и дай-ка посмотреть, как ты отчеканишь немного золота.

Маленький незнакомец берет цилиндр и держит его в руке. Он кладет банан на стойку и смотрит на него. Он улыбается. Вдруг он снимает колпачок со своего цилиндра и указывает им на обезьянью сигару. Ничего не происходит. Свет не светит. Ничего не взрывается. Маленький тип просто машет цилиндром на банан, вот и все.

— Подделка! — глумится Оскар.

Банан лежит на прилавке, и Оскар с отвращением хватает его. Вдруг он застывает с бананом в руке.

— Все по-другому, — бормочет он. — Он стал тяжелее.

Я внимательно смотрю. Банан все еще желтый, но он блестит. Сияет, как золото!

— Это золото! — кричит Оскар. — Чистое золото!

Он начинает танцевать, размахивая в воздухе руками.

— Это работает, понимаешь? Это действительно работает! — кричит он.

Я хватаю банан. Конечно, теперь он стал металлическим. Я не могу его почистить. Теперь это цельный кусок золота.

— Что же нам теперь делать? — спрашиваю я.

— Что будем делать? — эхом отзывается Оскар, уставившись на банан. — Что будем делать? Мы просто снова побежим в тот фруктовый магазин и принесем арбуз!

Я не хочу вдаваться в подробности о том, как мы проводим следующий час. Оскар приносит арбуз, и незнакомец превращает его в золото своим цилиндром. Потом мы вроде как становимся золотыми жуками. Потому что мы начинаем превращать мусор в золото. Мы машем цилиндром на вещи на прилавках и на полках. Мы получаем золотые клюшки для гольфа и теннисные ракетки, золотые авторучки, вазы, картины, микроскопы, фотоаппараты. Мы даже получаем золотые страницы в книгах, когда направляем на них цилиндр. Это все как одна большая и славная игра в бинго, где мы всегда получаем выигрышную кукурузу. Нет ничего невозможного. Час назад мы были ниже, чем ногти на ногах червя, а теперь мы пинаем горшок в конце радуги. Неудивительно, что у нас нет прежнего самоконтроля.

Наконец Оскар взбирается на золотую стремянку и указывает цилиндром на чучело лосиной головы, висящее над дверью. С минуту он смотрит на Золотого лося, потом останавливается и хмурится. Он медленно спускается.

— Почему ты потираешь лоб? — спрашиваю я.

— Потому что мне пришла в голову мысль.

— У тебя должно быть сотрясение мозга, — замечаю я, но он игнорирует это.

Он указывает на меня и маленького изобретателя.

— Мы зря теряем время, — говорит он. — Что это значит? Я имею в виду вот что: зачем нам торчать здесь и пытаться превратить эту мелочь в карат? Мы можем пойти и по-настоящему заработать на этой штуке. Почему бы не включить ее на тротуарах, на деревьях, на зданиях? Представьте, что вы владеете целым небоскребом из золота! 22-каратный Эмпайр Стейт Билдинг? Или золотое метро? Я могу представить Радио-Сити…

— Стой! — говорит маленький старый тип, принимая другую позу в своем длинном нижнем белье. — Ты рассуждаешь, как дурак.

— Я, да?

— Конечно. Позволь мне напомнить о некоторых из элементарных истин. Начнем с того, что существует правительственный закон, запрещающий кому-либо владеть более чем 100 долларами чистого золота.

— Законы, — фыркает Оскар.

— Прекрасно, — продолжает маленький изобретатель. — Если вы не уважаете законы правительства, возможно, законы экономики окажутся более строгими. Неужели вы не понимаете, что если будете без разбора превращать все в золото, то это золото потеряет свою ценность? Разве вы не понимаете, что если создадите слишком много золота, оно станет обычным и, следовательно, бесполезным?

— Я готов рискнуть, — усмехается Оскар.

— А я нет, — огрызается незнакомец. — Как я уже сказал, я направляюсь в патентное ведомство с этой рабочей моделью. Я намерен зарегистрировать ее и представить соответствующие формулы нашему правительству; сохранить, а не использовать. Во времена потребности, цилиндр можно использовать. Но с ним надо работать осмотрительно. Я вижу, что простым людям нельзя доверить такую великую власть. Ты, мой друг, уже ушиб колени, кланяясь Золотому Тельцу. Это наглядный урок, доказывающий, что человечество еще не готово для легкого богатства.

Я понимаю, что имеет в виду маленький клиент, но Оскар ворчит.

— Слезай с мыльницы и спускайся на землю, — говорит он. — Здесь у нас в руках целое состояние, и ты хочешь его отдать.

— У нас? — говорит изобретатель. — Это мой цилиндр. Я требую, чтобы вы немедленно вернули его мне, чтобы я мог отправиться с поручением в патентное ведомство.

— Тебе нужен цилиндр? — усмехается Оскар. — С ума сойти можно!

Это очень невежливое заявление, и оно, кажется, очень злит маленького парня, потому что он внезапно ныряет за Оскаром и пытается выхватить цилиндр из его руки. Происходит довольно сильная потасовка, и спустя мгновение они катаются по полу. Я смотрю, очень потрясенный. Потому что не стал бы кататься по грязному полу, как Оскар, даже за все золото мира. Даже кости не бросил бы.

Но через минуту я в еще большем шоке. Оскар вскакивает на ноги и хватает цилиндр. Маленький старичок бросается за ним, его нижнее белье развевается на ветру. И вдруг Оскар срывает колпачок с цилиндра и направляет его — прямо на ноги изобретателя. Раздается отвратительный крик. Затем ужасный удар. Малыш останавливается и смотрит на свою талию. Он все еще кричит, но каждый раз, когда он пытается сделать шаг, удары заглушают его. Потому что Оскар превратил нижнюю половину своего нижнего белья в чистое золото!

— Я не могу пошевелиться, — причитает изобретатель. — Белье слишком тяжелое!

— Хорошо, — хмыкает Оскар, кладя цилиндр обратно.

— Вытащите меня отсюда, — кричит маленький незнакомец. — Нижнее белье намертво прицепилось ко мне. Даже пуговицы и петлицы стали золотом. Возьмите консервный нож или кирку и освободите меня!

— Ты хочешь сказать, что я должен работать на тебя, как шахтер? — спрашивает Оскар. — Ни за что на свете. Поскольку ты не можешь двигаться, я отнесу тебя в заднюю комнату и дам немного остыть. Не шуми, или я превращу остальную часть твоего костюма в золото, и ты станешь статуей с ног до головы.

— Что ты собираешься со мной делать? — кричит маленький старик.

— Ничего, если ты будешь хорошим мальчиком. Я позволю тебе остаться в задней комнате и прослежу, чтобы тебя накормили и никто не превратил тебя в обручальное кольцо. А пока я воспользуюсь вашим маленьким изобретением — найду ему очень хорошее применение.

Говоря это, Оскар, толкал получеловека, полу-статую к задней комнате с видом на реку. Все происходит так быстро, что я едва решаюсь. И как только я это придумываю, Оскар возвращается и стучит меня по костяшкам пальцев. Поэтому я снова бросаю цилиндр на стойку.

— Пытаешься свистнуть эту шутку?

— Но…

— Выходит, тебе я тоже не могу доверять, да, Фип? — говорит он. — Может, и тебя лучше связать? В маленьком мешке. Тогда я смогу превратить мешок в золото и бросить тебя в реку. Ты всегда говорил, что хочешь роскошные похороны.

— Честно говоря, я не собирался красть цилиндр.

— Я скажу, что нет, — отвечает Оскар. — И ты ничего не скажешь о нашем друге-изобретателе. Ты будешь вести себя очень тихо, пока я не решу, что мне делать с этим маленьким дельцом.

Так что пока Оскар сидит и пытается решить, что делать с его мелким дельцом, я сижу и пытаюсь решить, что делать с моим мелким транжирой. Потому что у меня сегодня вечером свидание с любимой певицей, и я до сих пор не знаю, где найти на это деньжат. Я не знаю, в какую сторону повернуть, но если это вас утешит, то и Оскар тоже. Он сидит и ворчит себе под нос, придумывая план за планом. Но в каждом что-то не то.

— А что, если я превращу тротуары в золото? Тротуары мне не принадлежат. Кроме того, Эмпайр-Стейт-Билдинг не работает — зачем мне делать деньги для Эла Смита? Конечно, у меня уже есть состояние прямо здесь, в магазине, но я должен найти способ получить больше. Мне нужно много вещей превратить в золото.

Каждый раз, когда делает замечание, Оскар потирает лысину. И он делает так много замечаний, что я думаю, лысина сотрется так, что у него не останется ничего выше лба через некоторое время. Но он настолько жаден, что ни один план, о котором он думает, не удовлетворит его. Вдруг он вздыхает и встает.

— Ну, может, мне стоит подумать еще немного, — зевает он. — В конце концов, у нас еще много времени. Цилиндр не убежит.

— Верно, — говорю я.

— О, я забыл! — кричит он. — Скорее, я должен запереть магазин! Со всем этим золотом я не хочу, чтобы сюда приходили клиенты.

Он бежит к двери, останавливаясь только для того, чтобы превратить крюк в золото, а затем продолжает свой веселый путь.

— И навесы лучше закрыть, — решает он. — Не хочу, чтобы сегодня кто-нибудь заглядывал в окна.

— Я сделаю это, — вызываюсь я.

— Хорошо.

Поэтому я выхожу наружу, пока Оскар ждет. Когда я проскальзываю мимо двери, я не поднимаю никаких навесов. Я просто поднимаю полы пальто и бегу по улице. Потому что Оскар прав, когда говорит, что цилиндр не убежит. Он просто не думает, что я убегу и возьму цилиндр с собой. Что я и делаю, снимая вещь со стойки перед тем, как выйти, когда он поворачивается ко мне спиной. Так что теперь я очень быстро бегу ногами, и позади меня я слышу, как Оскар кричит фальцетом: «Стой, вор!»

Только это ни к чему хорошему не приводит. Потому что на такой улице, как та, где находится его магазин, этот возглас может издать практически любой прохожий. Я просто продолжаю бежать, держа цилиндр под пальто, и не останавливаюсь, пока не вбегаю в вестибюль дома, где живет моя подружка. Уже стемнело, и я не хочу опаздывать на свидание. Мое сердце бьется, как сверхурочная смена на оборонном заводе, но оно колотится еще быстрее, когда я подхожу к двери возлюбленной. Потому что я действительно липкий для этой девушки.

Я очень крепко держу цилиндр под пальто, когда подхожу и звоню в звонок. Я уже строю планы. Я расскажу ей об этом цилиндре, и она будет очень счастлива, а потом, возможно, мы запремся. И это меня вполне устраивает. Некоторые люди не одобряют такую идею, потому что говорят, что эта возлюбленная слишком корыстна. А я знаю другое. Она вовсе не корыстолюбива — только жадна. И уж я позабочусь об этом. Естественно, я собираюсь вернуть устройство изобретателю, но мне просто позарез нужно использовать его сегодня вечером. Так что мой маленький номер готов. Когда дверь открывается, я принимаю позу с вытянутыми руками и шепчу.

— Не слишком ли ты дерзок, незнакомец? — говорит глубокий голос.

Неловко раскрывать подробности, это вовсе не милая в дверях, а большой волосатый мужик. Я смотрю в щетинистую рыжую бороду. Затем я смотрю дальше в большой красный рот и большой красный нос, а затем я смотрю в маленькие красные глаза.

— Ты кого-то искал? — интересуется он. — А может, просто зарядить тебе ногой в челюсть?

Я стою и думаю, что делать. Насколько я понимаю, мой единственный шанс ударить его в нос — это подпрыгнуть в воздухе и ударить его макушкой. В этот момент милая просовывает свою привлекательную мордашку в дверной проем.

— Привет, Левша, — говорит она. Затем она поворачивается к бугаю. — Извините, я на минутку.

И выходит со мной в коридор, закрывая за собой дверь.

— Прости, Левша, — говорит она. — Я совсем забыла о нашем маленьком свидании сегодня вечером. Я встречаюсь с моим другом джентльменом с Аляски.

— Ты имеешь в виду этого белого медведя с хной? — огрызаюсь я.

— Не говори так, — дуется она. — Он не кто иной, как знаменитый Клондайк Айк. Он очень богатый старатель.

— Старатель, да? — я саркастически ухмыляюсь. — Чем же он владеет — шахтой по добыче запаха изо рта в долине дыхания?

— Он богат, — шмыгает носом моя милашка. — Он всегда носит в кармане мешок с золотой пылью.

— Это ничего, — говорю я ей. — Если тебе нужно золото, то я и сам запылился. У меня золота как грязи.

Она бросает на меня подозрительный взгляд.

— Что ты пытаешься мне сказать, Левша? Единственный способ заработать деньги, это работать молотком.

— Дай мне пять минут, — кричу я. — Всего пять минут. Я вернусь сюда с большим количеством золотого песка, чем этот твой эскимосский Элмер.

— Его зовут Клондайк Айк, — говорит Солнышко. — А ты — грязнуля.

Она захлопывает передо мной дверь.

Ну, я далеко не обескуражен. Я бегу вниз и на задний двор жилого дома, нахожу там лопату уборщика и пару бумажных пакетов из мусоросжигателя. Я наполняю мешки грязью и достаю цилиндр, открываю его и направляю на грязь.

— Мидаскоп, делай свое дело, — шепчу я. Через тридцать секунд я снова поднимаюсь по лестнице, волоча за собой два мешка, наполненных золотой пылью. Я достаю пару самородков и стучу в дверь. Клондайк Айк выпячивает бороду.

— А, это ты, да? — усмехается он. — Что тебе нужно, дорогой? — передразнивает он женоподобной манере.

— Я путешествующий дантист, — вежливо отвечаю я. — Когда ты рычишь на меня, я вижу, что твои зубы гниют. Думаю, им нужны золотые пломбы.

Тут я даю ему по зубам самородками. Он выглядит очень помятым от моей стоматологии и падает на пол. Я перешагиваю через него и вхожу в квартиру. Милая просто смотрит на меня, когда я выливаю пакеты на ковер.

— Посмотрим, что я имел в виду?

— Ах, Левша, милый, ты такой богатый… я хочу сказать, замечательный, — вздыхает она, падая в мои объятия.

— А как же наше свидание? — спрашиваю я ее, поднимаясь на воздух через несколько минут.

— Пойдем, — шепчет она. — О, дорогой, я никогда не могла устоять перед богатым, властным человеком.

Поэтому она надевает шляпу, поворачивается лицом к зеркалу и выходит за дверь.

— Подожди минутку, — окликаю я ее. — Я хочу умыться.

С этими словами я закрываю дверь и принимаюсь за работу. Я рассчитываю на один широкий жест, и включу цилиндр по всей ее квартире. Я превращу пол, стены, мебель, все в чистое золото. Потом, когда мы вернемся вечером, она действительно посмотрит, что я могу сделать. Это, безусловно, первый номер в ее хит-параде.

Поэтому я пустил в ход Мидаскоп, размахивая им, будто распылителем. Через минуту я стою, ослепленный. У меня болят глаза. Все сверкает и переливается, и я смотрю на ожившую сказку. Желтое, коричневое, блестящее золото окружает меня со всех сторон. Место похоже на восторг Моргентау. Потом на цыпочках выхожу и запираю дверь. Милая ждет меня в холле, и мы спускаемся вниз. По пути вниз я беру еще один мешок с золотой пылью, который оставил в коридоре.

— Куда мы пойдем? — спрашивает милая.

— В «Ритц», конечно, — отвечаю я.

И мы едем в такси. Когда мы выходим, я не плачу водителю, а просто отдаю ему мешок золота.

— Боже, — шепчет таксист. — Там, должно быть, целое состояние, мистер.

— Конечно, — отвечаю я. — Почти достаточно, чтобы купить себе новую машину.

И мы входим в «Ритц». По дороге я ныряю в раздевалку, пока не нахожу одну из тех больших урн с песком, в которые бросают окурки. Я зачерпываю песок, включаю Мидаскоп и возвращаюсь с карманами, набитыми золотой пылью. Мы заходим и заказываем шампанское в лучшем смысле этого слова. Потому что у меня просыпается аппетит. Все это делает возлюбленную почти истеричной.

— Я ничего не понимаю, Левша, — повторяет она. — Откуда взялись эти деньги?

Я просто выгляжу загадочно. Но после двух кварт шампанского, возможно, я только выгляжу смущенным. Во всяком случае, она не успокоится, пока не вытянет из меня всю историю. Она непрестанно уговаривает меня.

— Ты должен сказать мне, дорогой, — вздыхает она. Внезапно ее глаза становятся очень мягкими и нежными. — Я знаю: мой большой замечательный парень директор банка.

— Угадай еще раз. Золото там, где ты его найдешь, — цитирую я.

Ее глаза становятся еще нежнее. Она без ума от меня.

— Может, ты убил сборщика налогов? — сладко дышит она.

— Нет. Все еще холодно.

Это ложь. Милая знает много чего, и уже становится не так холодно.

— У тебя есть золотая жила?

— Э-э-э…

— Может, у тебя много карточек на нормирование сахара.

Я веду ее обратно к столу.

— Не хочу тебя разочаровывать, дорогая, — говорю я. — Но я не сделал ничего нечестного, чтобы получить эту стопку фишек. Я просто обнаружил, что я один из давно потерянных Близнецов золотой пыли.

— Эти близнецы черные, — дуется она. — И ты меня разыгрываешь.

Но она не может вытянуть из меня секрет. Все, что она может сделать, это влить в меня шампанское. Выйдя из «Ритца», где я оставляю на чай официанту полную чашку пыли, мы отправляемся в другие злачные заведения. На самом деле, к полуночи мы обходим больше кабаков, чем любой гуляка. И все это время милая жаждет раскрыть мой секрет. Я выхожу на минутку от нее, чтобы найти еще песка или грязи, чтобы сделать пыль из Мидаскопа — в поисках каучуковых растений или плевательниц или опилок — и каждый раз, когда я возвращаюсь со свежей партией, она снова смотрит. Цилиндр Мидаскопа нагрелся от использование и то же самое происходит с моей подружкой.

Наконец, в пятом заведении и после шестой кварте шампанского, я открываю еще одну бутылку и задаю вопрос.

— Милая, — говорю я романтично. — Давай мы с тобой попробуем устроить небольшой свадебный блиц.

— Предлагаешь пожениться?

— Ад супружества — давай поженимся! — отвечаю я.

Она поворачивает свои большие голубые глаза на меня.

— Левша, — говорит она, — я думаю, что ты тот, кого я всегда ждала. Ты добрый, и великодушный, и храбрый, и великодушный, и сильный, и великодушный, и образованный, и…

— Я рад, что ты так смотришь на это, — говорю я ей. — Лично я всегда искал девушку, которая соглашалась бы со мной. И если ты думаешь, что я замечательный, я согласен с тобой. Так чего же мы ждем?

— Только одного, дорогой, — говорит она мне. — Между нами не должно быть секретов. Ты должен объяснить, откуда берешь все это золото.

— Все в порядке, — говорю я.

Шампанское бурлит у меня в голове, и я думаю, что не повредит сказать ей. Так что мы оставляем эту последнюю свалку и едем домой на такси, и в такси я объясняю ей всю картину. Или, по крайней мере, ее часть. Я говорю ей, что у меня есть волшебный трюк, который превращает все, что я хочу, в золото. И я также говорю ей, что у меня есть маленький сюрприз, который ждет ее, когда она вернется домой.

— Как ты прекрасен, — тихо говорит она. — Подумать только, я выхожу замуж за человека с золотым прикосновением! Я надеюсь, что мы потратим деньги — я имею в виду, много лет вместе.

И тут я начинаю чувствовать, что совершаю ошибку. Я также начинаю чувствовать, как ее пальцы роются в моем кармане и пытаются выхватить цилиндр. Я очень нежно шлепаю ее по носу, но на самом деле я просто немного сгорел. В конце концов, из нее может получиться не такая идеальная жена, как из тех троих, на которых я женился. На самом деле, судя по тому, как она говорит, она вообще не хочет мужчину. Она была бы счастливее с кассовым аппаратом.

Теперь уже слишком поздно. Я сделал предложение, и джентльмен не может отступить. То есть без предъявления иска за нарушение обещания. Поэтому я решил сделать все возможное. Мы подходим к двери квартиры, и ей не терпится попасть внутрь и увидеть сюрприз, который я ей обещаю. Она бежит вверх по лестнице впереди меня, а я качаюсь позади. Я слышу, как она открывает дверь и врывается внутрь. Потом я слышу, как она визжит.

— Она, должно быть, очень удивлена, — догадываюсь я. Но она не так удивлена, как я минутой позже. Вот тогда-то она и выходит, как раз когда я подхожу к лестнице. На ее лице очень неприятное выражение, а в руке — свинцовая подставка для книг. Книжная полка недолго остается у нее в руке. Он падает прямо на мой череп.

— Возьми это! — кричит она. — Ты, четырехкратный обманщик! Ты и твои поддельные золотые кирпичи!

Я все смотрю на книжную полку. Всего пару часов назад я превратил ее в золото. Теперь это свинец…

— Вся моя квартира, — кричит она, — превратилась в свинец — все превратилось в свинец! Ты фальшивомонетчик!

Она бьет меня одной ногой так, что я качусь вниз по лестнице. Когда я добираюсь до самого низа, я не останавливаюсь. Я просто продолжаю бежать. Всю дорогу до Оскара я пытаюсь понять происходящее своим ноющим апельсином. Сначала золото, потом свинец — что-то пошло не так? Оскар и маленький изобретатель — единственные, кто могут мне сказать. Вот почему я мчусь в магазин. Когда я добираюсь туда, заведение все еще освещено за задернутыми навесами и шторами. Я стучу в дверь. Оскар открывает ее.

— Произошло что-то ужасное, — кричу я. — Я должен тебе сказать…

Он свирепо смотрит на меня и тащит за шиворот. У меня тоже очень нежный загривок.

— Ты хочешь мне что-то сказать? — кричит он. — С тобой случилось что-то ужасное? Посмотри, что со мной происходит!

Я смотрю. Смотрю прямо в набитую свинцом лосиную голову. Я оглядываюсь на свинцовую одежду, свинцовые микроскопы, свинцовые счетчики. Все, что Мидаскоп превращал в золото, теперь стало свинцовым. Грязно-серый свинец.

Это случилось час назад, — стонет Оскар. — Золото, кажется, просто исчезло, и не осталось ничего, кроме свинца.

Он берет с прилавка тот самый банан и в ярости швыряет его на пол. Он пинает свинцовый арбуз, а затем кричит. В следующую минуту он может сказать только «Ой».

— А как насчет изобретателя? — спрашиваю я.

— Он заперт в задней комнате, — напоминает мне Оскар.

— Ну, давай скажем ему — он должен знать, что случилось.

— Там так тихо, что я думаю, он заснул, — говорит Оскар. — Но ты прав. Он может знать, в чем проблема.

Мы подходим к двери и стучим. Не слышно ни звука.

— Иди сюда, — кричит Оскар. — Просыпайся.

— В чем дело? — спрашивает маленький незнакомец из-за двери.

— Что-то ужасное случилось с твоим Мидаскопом. То, что превращалось в золото, теперь стало свинцовым.

— Все предметы?

— Абсолютно.

Вдруг мы слышим странный звук. Это маленький изобретатель Финк смеется. Смеется!

— Я рад, — хихикает он. — Должно быть, что-то не так с моим открытием. И я рад! Потому что ваше жадное поведение доказывает, что мир еще не готов к такому чуду. Я рад, что потерпел неудачу. Но теперь я должен покинуть вас.

Голос умолкает.

— Что он имеет в виду? — кричит Оскар. — Как он может оставить нас?

— Окно в комнате, — задыхаюсь я. — Она выходит на реку.

— Но его белье слишком тяжелое… — начинает Оскар. Я качаю головой.

— Слушай.

Раздается ужасный стук. Оскар отпирает дверь и распахивает ее.

Мы видим маленького изобретателя, балансирующего на подоконнике. Он готов нырнуть. Мы смотрим на его свинцовые панталоны.

— Эй… подожди… не прыгай… ты не можешь! — кричим мы.

Но маленький изобретатель прыгает. Он наклоняется вперед, переворачивается и исчезает. Снизу доносится оглушительный всплеск. Оскар выхватывает у меня из рук Мидаскоп и бежит к окну.

— Вернись сюда! — кричит он, швыряя цилиндр в реку.

— Исчез, — говорит он. — Ну что ж, с ним покончено.

— Это самоубийство — плавать с золотом ниже пояса, — признаю я.

— Золото? Какое золото? Он изменилось, помни, — напоминает мне Оскар. — Он, наверное, утонул из-за свинца в штанах.

* * *

Левша Фип прочистил горло, чтобы протолкнуть в него еще один мой «Роллс-Ройс».

— Так вот что значит быть богатым вчера и бедным сегодня, — задумчиво произнес я. — Трагично, не правда ли?

— Очень.

— Полагаю, Оскар очень зол на тебя за все это?

— С чего бы это? — спросил Фип. — Цилиндр не сработал, так что он ничего не потерял. Хлам в его магазине он не может продать, а теперь, когда он превратился в свинец, он может сбыть все в армию для переплавки пуль. Так что с ним все в порядке. Что касается меня, то я выбрался из этой истории с моей милашкой.

— Значит все обошлось.

— И да, и нет. Оскара раздражает только одно. Видишь ли, этот изобретатель был не в себе, когда говорил, что его Мидаскоп превращает вещи в золото. И он ошибся еще в одном пункте — когда утверждал, что цилиндр не действует на плоть.

— Что это значит?

— Оскар был очень расстроен прошлой ночью, когда все закончилось. Он спрашивал меня, что он будет есть на следующий день без денег. Поэтому я велел ему повесить веревку на окно и поймать окуня в реке. Он так и сделал, и именно поэтому спятил.

— Как это?

— Потому что он бросил леску в том месте, куда зашвырнул цилиндр вслед изобретателю. И вместо окуня он получил милых, маленьких золотых рыбок.

Я улыбнулся.

— Слишком плохо. Но, в конце концов, он все еще мог их есть.

Фип нахмурился.

— Именно это я ему и сказал. И он их съел. Так что теперь он в больнице.

— Почему?

— Отравление свинцом, — сказал Левша Фип.

Левша Фип и спящая красавица

(Lefty Feep and the Sleepy-Time Gal, 1942)

Было почти два часа ночи, когда я забрел в заведение Джека и устало сделал заказ официанту. Я провел очень тяжелый день, и напряженно работал вечером. Теперь я был так слаб, что видел перед глазами почти пятна. И на самом деле, я увидел пятна перед глазами. Очень яркие фиолетовые пятна на очень кричащем желтом костюме.

Левша Фип сел напротив меня. Я открыл рот, чтобы зевнуть, но тут же в изумлении закрыл его. Высокий, мрачного вида мужчина, живущий в центре города, был одет в этот кричащий костюм, увенчанный ярко-оранжевой рубашкой и синим галстуком. Этот наряд, конечно, не гармонировал ни с чем, кроме белой горячки.

— Ну, Левша! — поздоровался я с ним. — Что это ты так вырядился, да еще в такое время?

— Я сижу напротив тебя в ресторане, — ответил Фип. — И причина, по которой я одет, в том, что они не позволят тебе войти сюда голым.

Это был разумный ответ, но он меня не удовлетворил.

— Я имею в виду, — продолжал я, — почему ты не в постели и не спишь?

Фип с горечью посмотрел на меня.

— Я не лежу сегодня на сене, потому что я просто болван на койке, — сказал он мне.

— Что это значит на нормальном языке?

— Как я уже сказал, храп мне не по зубам. Каждую секунду я моргаю сорок раз.

— Как это?

Фип вздохнул.

— Я встал, потому что у меня бессонница.

— Бессонница? Очень жаль! — я уставился на его изможденное лицо.

Появился официант, и Фип повернул к нему изможденное лицо.

— Принеси мне чашку черного кофе, — простонал он.

Я изумленно уставился на Фипа.

— Если у тебя бессонница, зачем заказывать черный кофе? — спросил я его. — Это просто не даст тебе уснуть.

Фип усмехнулся.

— Конечно. Я знаю это. У меня бессонница, и я хочу ее сохранить.

— Оставить ее?

Левша Фип кивнул.

— Но почему бы тебе не поспать? — настаивал я.

— Потому что если я засну, то обязательно встречу девушку из своих снов, — сказал он мне.

— Ну и что в этом плохого?

— Я уже встречался с ней.

— Уже встретил девушку своей мечты? Как это произошло?

— От хождения во сне, — ответил Фип. Он снова вздохнул. — С тех пор я хочу бодрствовать. Потому что если я буду видеть ее во сне, мне приснится кошмар.

Я почесал в затылке.

— Левша Фип, в свое время ты рассказывал мне довольно дикие истории, но я никогда не слышал, чтобы ты говорил более странными загадками, чем сегодня. Ты говоришь, что встретил девушку своей мечты, а теперь боишься спать, потому что она может тебе присниться, и это будет кошмар.

— Это моя история, — сказал Левша Фип.

— И ты застрял на этом. Ничего не понимаю.

— Тогда я тебе скажу.

Подавляя зевоту кусочком тоста, Левша Фип перегнулся через стол и рассказал мне историю. И я застрял с ним.

* * *

С самого детства у меня был отличный сон. Я номер первый во сне, и вы никогда не встретите более глубокого сна. Когда я учился, то спал в школе. Когда я вырос, стал спать на работе. Всякий раз, когда у меня появляется шанс, я иду спать. В свое время я получил несколько неприятных ударов. Но до недавнего времени я не отношусь к тому типу людей, которые ходят во сне. Время от времени я хожу во сне других людей. Например, когда моя квартирная хозяйка спит, я ухожу, не заплатив арендную плату.

Затем, около месяца назад, я узнаю, что брожу в объятиях Морфея. Я просыпаюсь от крепкого сна и обнаруживаю, что стою на пожарной лестнице или танцую в коридоре. Однажды я даже вышел на улицу в пижаме, что меня очень смущает, потому что в эту ночь я ее не надевал.

Поэтому я сажусь и пытаюсь разобраться в этом вопросе. Может быть, я хожу во сне, потому что не могу спать на паршивом матрасе в своей кровати. Я вытряхиваю из него камни и гравий и прошу хозяйку принести мне новый, или, по крайней мере, наполненный мягким камнем. Но две ночи спустя я стою на главной улице ранним утром и храплю так громко, что даже не слышу сирены патрульного фургона, когда он подъезжает, чтобы увезти меня за то, что я разгуливаю в шортах.

Я говорю судье, что я марафонец, но старый хрен все равно штрафует меня на пять кусков. И, не имея карманов в шортах, я провожу остаток ночи в старом изоляторе. Даже там я всегда хожу во сне и натыкаюсь на решетку.

Поэтому, когда я возвращаюсь на свою свалку, я решаю заняться вопросом серьезно.

— Фип, — говорю я себе, — это надо прекращать. Ты не можешь гулять каждый вечер. Может, тебе лучше сходить в морг?

Один из тех лекарей, кого я знаю, — врач по имени Зигмунд. Будучи психологом, его обычно называют Зигмундом Подсознания. Я встречался с ним некоторое время назад, и думаю, что эта проблема с ходьбой во сне как раз по его части. Поэтому я направляюсь прямо к его офису.

Зигмунд Подсознания сидит в очках, когда я вхожу.

— Чем могу помочь, мистер Фип? — спрашивает он, доставая смирительную рубашку с блеском в глазах.

— Уберите это дурацкое пальто, — рявкаю я. — Я не сумасшедший. Я только хочу поговорить с вами.

Зигмунд выглядит очень разочарованным, когда слышит это, потому что он очень любит узнавать, что творится в голове у сумасшедших, и он собирает факты как белка орехи.

— Жаль, — вздыхает он. — Я всегда думал, Фип, что когда-нибудь ты станешь хорошим пациентом.

— Сейчас я просто нетерпелив, — говорю ему. — Но, может быть, вы поможете мне решить мою проблему.

Поэтому я рассказал ему историю о том, как я ходил во сне. Он слушает, кивает и дергает себя за подбородок. Затем он достает маленький молоток и бьет им меня по колену, и измеряет мой череп, и мигает фонариком перед моими глазами, и как раз собирается ошпарить меня чем-то, когда я останавливаю его.

— Прекратите эти глупости, док, — говорю я. — Все, что я хочу знать, — это что со мной не так.

Он бросает на меня злобный взгляд.

— На это, — говорит он, — уйдет несколько часов.

— Что это значит?

— Фип, — говорит Зигмунд. — Боюсь, у меня для тебя плохие новости.

— Я справлюсь.

— Боюсь, ты сомнамбула.

Я срываю одежду.

— Никто не может меня так называть, — кричу я и прыгаю ему на шею. Он удерживает меня.

— В этом нет ничего плохого, — выдыхает Зигмунд. — Это просто означает, что ты лунатик.

Я стону.

— Да я знаю это! Я хочу узнать, как это вылечить.

Зигмунд качает головой.

— Это нельзя вылечить, пока мы не найдем причину. Возможно, я задам тебе несколько вопросов о твоем сне.

— Хотите послушать сказки на ночь?

— Нет. Просто ответь на несколько простых вопросов. Ты храпишь?

— А как еще, по-вашему, такой милый парень, как я, может трижды развестись? Все мои жены играют в бинго в Рино на том основании, что не выносят моего храпа.

— Ага! — Зигмунд постукивает себя по голове. Раздается глухое эхо. — Может, в этом и заключается секрет. Возможно, ты ходишь во сне, потому что не можешь вынести собственного храпа.

— Попробуйте еще раз, док, — предлагаю я. — Вы можете сделать кое-что получше.

— Тогда как же ты засыпаешь? Может быть, у тебя есть какое-то подсознательное проявление с психопатологической коннотацией.

— Черта с два, — отвечаю я. — Я никогда в жизни не болел.

— Я имею в виду, может быть, есть ключ к какому-то психическому расстройству в способе, который ты используешь, чтобы заснуть.

— Я просто считаю овец.

— Овцы? — повторяет Зигмунд. — Овцы? Сбор шерсти? Нет. Домашний фетиш? Нет. А у меня есть!

— Тогда отдайте его мне.

— У овец ведь есть ноги?

— Не знаю, — отвечаю я. — Никогда не замечал. Но если вы спросите меня, есть ли у блондинок ноги, то я эксперт…

— Конечно, у овец есть ноги, — перебивает Зигмунд. — И это ключ к разгадке. Ты насчитал так много ног на этих овцах, что получил импульс ходить. Ты засыпаешь, мечтая о движении. Передвижение. Вот почему ты сомнамбула.

— Лучше бы вам не употреблять этого слова, — вздыхаю я. — А если это правда? Что мне с этим делать?

— Перестать считать овец, — говорит мне Зигмунд. — Посчитай что-нибудь еще. Что-то без ног.

— Что бы это могло быть?

— Ну, например, змеи.

— Я должен считать змей? Но как вам удается видеть змей?

— Не знаю, — отвечает Зигмунд. — Это твои проблемы. Десять долларов, пожалуйста.

Поэтому я выхожу из офиса с советом на десять долларов. Я должен считать змей, говорит он. И он не знает, как я увижу змей. Но я знаю. Есть только один способ увидеть змей вокруг этого города, и это выпить в заведении «Ай-Гоу». Поэтому я иду туда. Это довольно долгая прогулка, и я очень устал от прогулок во сне, но мне удается протащить свои мозоли по улице до гостиницы и взгромоздить свои истерзанные мозоли на медные перила. «Ай-Гоу» — очень необычная таверна. В большинстве мест вам подают шоты, но здесь вы получаете целый взрыв. Виски не только игривое, но и рискованное, пиво странное, и единственный охотник, с которым вы имеете дело, — это парень с блэкджеком, который бежит за вами, когда вы не платите.

Честно говоря, это заведение не из тех мест, где хочется, чтобы тебя нашли мертвым, и у тебя есть на это все шансы, если ты осмелишься выпить больше двух стаканов. Но я умираю от желания немного поспать, и я знаю, что если мне придется увидеть змей, это место будет то, что нужно. Чтобы сделать длинную историю покороче, я провожу около двух часов и трачу до пяти долларов в «Ай-Гоу». Один глоток заставляет меня съежиться, два — посинеть, трех мне достаточно, четыре — и я не могу найти дверь, пять — и я не знаю, жив ли я, шесть — и я вытворяю трюки. Я сижу за столом и дремлю, жалея, что у меня нет ножа, чтобы отогнать змей. Потому что они обязательно придут.

Гремучие змеи не так уж плохи. По крайней мере, ты их слышишь. Мне не нравятся кобры и питоны, а также гадюки. Через некоторое время я нахожусь в состоянии анаконды. Как раз перед тем, как я засыпаю, входит толпа драконов и динозавров и начинает танцевать буги-вуги. Но я помню совет Зигмунда, и не смотрю на их ноги. Это довольно трудно сделать, потому что я понимаю, что они наступают на меня. Они толкают меня прямо в темноту, и я падаю, падаю…

Когда я снова просыпаюсь, я иду. Я знаю, что не сплю, потому что иначе не почувствовал бы удара молотком по голове. Но почему я иду пешком?

Где я?

На минуту я боюсь открыть глаза. Очевидно, подсчет змей не излечил меня от лунатизма. Видимо, я встал со стула в «Ай-Гоу» и двинулся на прогулку. Очевидно. Потому что, когда я, наконец, открываю глаза, я абсолютно и полностью потерян. Уже рассвело, и я ясно вижу, что иду по проселочной дороге, как босоногий мальчик в туфлях. Если я что и знаю об этом городе, так это то, что в нем нет проселочных дорог. Поэтому меня нет в городе. Или это, или я сошел с ума. Может быть, и то, и другое, потому что здесь это выглядит странно.

По обе стороны от меня нет ничего, кроме холмов. Дорога, по которой я иду, — всего лишь небольшая извилистая тропинка. Это даже не государственная трасса для коз. Но вот я здесь, взбираюсь на холмы. Поэтому я решил, что должен идти во сне по крайней мере всю ночь. Может быть, несколько дней, потому что то, что я пью, обычно задерживает тебя надолго, если не навсегда. То, где я нахожусь, не имеет для меня такого большого значения, потому что есть еще две вещи, заслуживающие внимания. Мои ноги. Они болят очень сильно. Я останавливаюсь, осматриваю свои ботинки и вижу, что отныне буду носить их вместо гетр. Потому что я хожу по земле босиком — подошвы стерлись.

Это беспокоит меня, потому что теперь я на самом деле босой мальчик. Я заблудился в горах. Я устал. И мне нужна вся моя сила, чтобы не высунуть язык так далеко, чтобы он волочился в дорожной пыли. Но мне ничего не остается, как идти, пока я не дойду до знака или указателя, который укажет мне, где я застрял. Поэтому я кручу педали и бормочу себе под нос недобрые замечания о советах Зигмунда, о выпивке в «Ай-Гоу» и о своих болящих ногах.

Чем выше я поднимаюсь, тем ниже себя чувствую. Чем выше я поднимаюсь, тем хуже мое состояние. Не говоря уже о моих мозолях. И тут я вижу знак. Это просто меловая пометка на камнях, но я останавливаюсь и читаю ее с интересом и болью в глазах.

ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ!

ДЕРЖИСЬ ПОДАЛЬШЕ!

ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!

АБСОЛЮТНО НИКАКИХ ПОСЕТИТЕЛЕЙ!

УХОДИ!!!

НИКАКИХ СОБАК, ДЕТЕЙ, ИЛИ ЛЮДЕЙ!

Ну, я не собака, и не ребенок. И после всех моих бед я почти не чувствую себя человеком. Поэтому я сворачиваю на тропинку за скалами и направляюсь в лес. Внезапно я чуть не влетаю головой в большую пещеру. Она находится в скалах за кустами, и я чуть не падаю туда. Но мне не нравится ее чернота. Поэтому я стою и решаюсь проверить, пусто ли там.

— Эй! — кричу я. — Есть кто дома?

Конечно, раздается голос.

— Уходи, — воет голос. — Ненавижу тебя!

— Но я хочу поговорить с тобой.

— Никаких посетителей, — отрезает голос.

— Я не в гостях. Мне просто нужен совет.

— Совет, да? — рычит голос. — Советую тебе прыгнуть в озеро.

— Я бы так и сделал, если бы смог его найти, но я заблудился.

— Ну, иди заблудись где-нибудь в другом месте.

— Выйди и поговори со мной — я не кусаюсь.

— Нет, но я сделаю это, — кричит голос в ответ.

— Пожалуйста, — бормочу я.

— Ну… — говорит голос. — Не знаю. Кто ты?

— Левша Фип.

— Животное, растение или минерал?

— Выйди и узнаешь, — кричу я в ответ.

— Ну ладно, — ворчит голос.

Я слышу, как что-то шевелится в глубине пещеры, и через минуту эта личность выходит. Это очень необычный экземпляр, и если я когда-нибудь поймаю его на крючок, то отброшу назад. Парень очень высокий, и он носит очень короткую мешковину. Он также очень худой. Я так занят, разглядывая его ребра, что почти не замечаю его лица. Когда я добираюсь до него, я все еще едва замечаю черты лица, потому что оно скрыто бородой. На самом деле, все его лицо — не что иное, как куст с торчащим помидором. Кажется, что это его нос. Он стоит у входа в пещеру и стягивает с глаз шерсть. Потом косится на меня и хмыкает.

— До свидания, — говорит он.

— До свидания? Почему, ведь я еще не поздоровался.

— Тогда зачем беспокоиться? Уходи.

— Но я заблудился!

— Так и есть? Я отшельник Кермит.

— Рад познакомиться.

— С чего бы радоваться?

— Что ж, приятно снова увидеть человеческое лицо, — говорю я ему.

— Хотел бы я сказать то же самое о тебе.

Я не хочу получать оскорбления от этого типа, но я должен как-то вернуться к реальности. Поэтому стараюсь заводить друзей.

— Значит, ты отшельник? — замечаю я. — Я часто задаюсь вопросом, почему различные личности становятся отшельниками.

— Я отшельник, потому что у меня аллергия, — говорит парень.

— Аллергия? На что у тебя аллергия?

— На людей.

— Ты хочешь сказать, что не любишь людей?

— Ты слишком много болтаешь, — говорит Кермит. — Почему ты не уходишь?

— Потому что я не знаю, куда идти, — говорю я очень откровенно. — Я заблудился.

— Ну и что? Я не думаю, что кто-то будет скучать по тебе.

— Но я хочу вернуться в город.

Кермит-отшельник бросает на меня кислый взгляд.

— Чего я не понимаю, — говорит он, — так это как ты вообще сюда попал. — Когда я решил стать отшельником, то потратил три года на поиски такого места, куда никто никогда не доберется. Я ушел в лес, а потом стал искать место за ним. Это место так пустынно, что я никогда не видел ни одного человека! И тогда приходишь ты. Я не могу понять!

— Я тоже, — говорю я ему. — Но я не хочу в этом разбираться. Я просто хочу выбраться отсюда.

Отшельник Кермит встряхивает бородой, и из нее выскакивают несколько деревянных палочек.

— Боюсь, я не могу дать никаких указаний, — говорит он. — Я не знаю, какие тропы здесь проложены. Я просто сижу в своей маленькой пещере и ненавижу людей весь день.

— Забудь о своих хобби, — кричу я, начиная раздражаться. — Я не могу больше терять время в этом захолустье.

— Времени-то уйма, — ворчит отшельник Кермит. — Время длиннее всего на свете.

Внезапно его глаза загораются.

— Теперь, когда ты здесь, — говорит он, — у меня появилась идея. Почему бы тебе тоже не стать отшельником?

— Я, парень из большого города, отшельник?

— Конечно. Это же замечательно. Может быть, сначала тебе не понравится изоляция, но скоро ты будешь наслаждаться одиночеством. Одиночество тоже хорошо, особенно если вокруг никого нет. Кроме того, пустота так пустынна.

Я впервые начинаю понимать, почему этот негодяй живет в пещере. Чтобы белки его не поймали. Но я определенно не хочу срывать изюм с этого кекса. Поэтому я качаю головой.

— Я пока не собираюсь становиться отшельником, — говорю я ему. — Алименты мне пока платить не надо. Все, что я хочу, это выбраться. Если ты не можешь показать мне дорогу, по крайней мере, вы скажи мне, как найти твой старый путь через эти холмы.

— Ну хорошо, — говорит Кермит, почесывая макушку. — Может быть, я не могу сказать тебе, куда идти, но я могу, по крайней мере, предупредить тебя, куда ходить не надо.

Он тычет костлявым пальцем в сторону деревьев слева от себя.

— Держись подальше от долины за этими деревьями, — говорит он.

— Почему?

— Не задавай вопросов. Я не люблю вопросов, потому что нехорошо об этом говорить.

— Что за таинственность? Что в этой долине?

— Неважно. Просто держись от тех мест подальше.

— Послушай, мой милый легкомысленный друг, — говорю я ему. — Я не боюсь ни людей, ни зверей, и знаю и то, и другое. Однажды я даже поиграл с гномами, которых Рип ван Винкль знавал в горах Катскилл.

Отшельник Кермит хмурится.

— За этими деревьями спрятано что-то похуже Сонной лощины, — говорит он мне. — Это место, где ничто не шевелится. Вот почему эта страна так пустынна. Ты первый человек, которого я здесь вижу.

— Что ты имеешь в виду?

— Есть легенда, связанная с той долиной, — шепчет он. — Говорят, земля заколдована. Все там крепко спят.

— Они также быстро просыпаются? — спрашиваю я.

Но он только насмехается над шутками.

— Не смейся, — бормочет он. — Однажды я осмелился подойти к краю долины и увидел, что она выглядит как обреченное место, место, которого следует избегать.

— Ну, так раздай наркотики, и будет то же самое, — прошу я.

Отшельник Кермит рассказывает мне легенду о Долине.

— В долине живет могущественный король, — говорит он мне. — Он живет в огромном дворце и богат так, что людям и не снилось. Слуги и рабы сопровождают его и хранят его сокровища. Но его самое большое богатство — это его прекрасная дочь, принцесса. Она прекрасна, как мечта. Не забывай, все это было очень давно. Ибо пришло время, когда чары пали на землю. Злой враг короля обрек монарха, его дочь и весь его народ на бесконечный сон.

Теперь все в замке и в деревне, и все на земле вокруг спят заколдованным сном. Легенда предсказывает приход Прекрасного Принца, который пробьется в замок. Его поцелуй разбудит Спящую красавицу, которая спит в замке, и заставит чары рассеяться.

Конечно, когда я слышу это от отшельника Кермита, я сразу же узнаю несколько вещей. Во-первых, что он чокнутый. Во-вторых, он рассказывает мне старую детскую сказку о Спящей красавице. И в-третьих, возможно, в этом есть доля правды. Я снова пытаюсь перевести его болтовню на нормальный язык, и это имеет смысл. Какой-то старый денежный мешок давным-давно строит себе роскошный особняк в горах. Этот громила-магнат живет там со стаей лакеев. Его дочь довольно причудливая и хрупкая девушка. И вдруг вся банда заболевает какой-то сонной болезнью, и они лежат под ее воздействием. Но я решаю немного ублажить своего пещерного товарища.

— Звучит правдоподобно, — говорю я ему. — Но почему ты сам никогда туда не ходил? Ты мог бы быть прекрасным принцем и вытащить все это царство из сна и заработать деньжат, не говоря уж о девушке.

Отшельник Кермит улыбается.

— Неужели ты не понимаешь? Говорю тебе, этот край зачарован. Вот почему здесь пусто — из-за чар. Всякий, кто отваживается войти в долину, засыпает сразу, как и все, кто в ней находится.

— Понимаю.

— Кроме того, — хмурится Кермит, меняя тон, — я все равно не люблю женщин, потому что они такие женственные. А красивые женщины слишком привлекательны и хороши собой.

— Принцесса — настоящая красотка, да?

— Она девушка мечты каждого мужчины, — говорит он мне. — Представь себе девушку лет восемнадцати, с алебастровой кожей, волосами, как золотые нити, шеей, изящной, как у лебедя, с рубиновыми губами и глазами, как звезды.

— Ух ты! — замечаю я, воображая то же самое.

— Любой бы познакомился с такой девушкой, — хрюкает он. Я ему ничего не говорю. Но начинаю думать над его маленькой сказкой на ночь. Такая красивая девушка, да еще финансово обеспеченная — дремлет за лесом. Просто ждет прекрасного принца, который придет и поцелует ее рубиновые губы! Может быть, это правда, в конце концов. Может быть, это судьба заставила меня ходить во сне, а также плохой алкоголь. Может быть, я должен разбудить Спящую Красавицу!

Видите ли, есть кое-что, о чем я не сказал Зигмунду, когда он меня психоанализировал. Кое-что я не говорю и Кермиту-отшельнику. Мне просто немного стыдно за это. В конце концов, в моем возрасте и с моим опытом с различными помидорками, за которыми я бегал и женился на них, будет глупо признаться, что я хожу во сне, потому что мне снится какая-то Джини со светлыми. Но это правда. С тех пор как я начал ходить во сне, мне снится прекрасная девушка. Она блондиночка и выглядит точь-в-точь как Кермит-отшельник в своем репортаже о местных сплетнях. Может быть, мне снится именно это, потому что она — спящая красавица?

Во всяком случае, это стоит выяснить. Поэтому я иду через лес в том направлении, куда указывает отшельник Кермит.

— Эй! — кричит он. — Куда ты идешь?

— Я иду посмотреть на эту красотку, — отвечаю я.

— Но это означает верную смерть — ты уснешь, как и все остальные, и будешь заколдован.

— Послушай, — говорю я ему, — я парень из большого города, и я не хочу, чтобы меня застали врасплох.

— Предупреждаю!

— Ты просто бородавка в этой лесной глуши!

— Неужели это так? — кричит отшельник Кермит, в волнении выпрыгивая из мешковины. — И кем ты себя возомнил?

— Себя? Я прекрасный принц, конечно!

Вдруг Кермит-отшельник кряхтит и бежит за мной.

— Должен признаться, я восхищаюсь твоей храбростью, — говорит он. — Так ты действительно собираешься рискнуть?

— Почему бы и нет? До долины недалеко — только прыжок спящего.

— Но как ты собираешься бодрствовать?

— Нет, — отвечаю я. — Ты забываешь, что есть одна вещь, которая делает меня другим… Одна вещь, которая заставляет меня думать, что я смогу пробраться в замок, даже если попаду под чары этого заклинания и задремлю.

— Что это? — спрашивает он.

— Ну, я могу ходить во сне. Я просто буду продолжать идти, бодрствую я или нет!

Отшельник Кермит снова хрюкает.

— Знаешь, я думаю, у тебя получится, — хихикает он. — Подожди немного, может быть, я смогу тебе помочь.

— Как?

— Я просто войду в пещеру и приготовлю что-нибудь для тебя.

Поэтому я сажусь, гадая, что собирается делать старый козел, и вскоре из пещеры доносится запах.

— Что готовишь? — кричу я.

— Кофе! — говорит отшельник Кермит.

Через некоторое время он выбегает с парой термосов, наполненных кофе.

— Это поможет тебе не заснуть, — говорит он.

— Спасибо, — отвечаю я. — Если я завоюю принцессу, то вернусь сюда и построю тебе шикарную новую пещеру с водопроводом внутри.

— Ба! — усмехается Кермит. — Мне ничего не нужно. А теперь уходи. Ты начинаешь мне нравиться, и если я что-то и ненавижу, так это людей. Проблема общения с людьми в том, что после короткого знакомства они становятся дружелюбными.

Я вижу, что у него снова закружилась голова, поэтому беру термосы и удаляюсь. Последний раз, когда я вижу отшельника Кермита, он машет мне на прощание кончиком бороды. Потом я забираюсь в деревья, а место назначения за рекой и лесом. Как я уже упоминал, местность здесь довольно дикая. Теперь она становится еще глуше. И я вечно путаюсь в подлеске или зацепляюсь курткой за кусты.

Примерно через полчаса я начинаю чувствовать усталость, поэтому останавливаюсь и открываю один из термосов, чтобы сделать глоток горячего кофе. Это приводит меня в порядок, и я пробираюсь дальше. К этому времени я практически снова потерялся. Вокруг ничего, кроме деревьев. На минуту мне хочется повернуть назад, но есть две причины так не делать. Первая причина в том, что я хочу посмотреть, есть ли что-нибудь в этой истории о дремлющей милашке. Вторая причина в том, что я больше не знаю, куда возвращаться. Поэтому я иду все дальше и дальше, и становится все темнее и темнее. Затем, внезапно, происходит смена обстановки. Я чувствую это прежде, чем вижу. Внезапно воздух становится очень затхлым. Легкий ветерок, пробегающий по лесу, стихает. Деревья перестают шелестеть листьями, трава не колышется. Вот что я чувствую. Неподвижность. Затем я ощущаю тишину.

Ветви над моей головой просто свисают, не раскачиваясь. Кусты под ногами замерли. Все цветы закрыты. Сначала я думаю, что растительность мертва. Потом я понимаю, что растения спят! Все больше и больше я замечаю муравьев на коре деревьев — и муравьи не двигаются. Даже когда я протягиваю руку и касаюсь их, они остаются неподвижными. Крепко спят.

Подняв глаза, я вижу птиц, свисающих с деревьев вниз головой. Другие птицы лежат в своих гнездах, задрав ноги в воздух, мертвые для мира. Крепко спят. Я начинаю падать духом. Поэтому делаю еще глоток кофе, допиваю первый термос и продолжаю. Вдруг я что-то слышу. Шум. Страшный шум. Из-за кустов доносится ужасный хрюкающий звук. Я встаю на цыпочки и оглядываюсь. Помоги мне Красная Шапочка, я вижу большого серого волка! Его рот открыт, но глаза закрыты. Он тоже крепко спит, и какой издает звук! Потому что я слышу волчий храп. Я иду дальше, и теперь замечаю множество мелочей, которые упускал из виду раньше. Спящие белки на деревьях. Кролики, суслики и бурундуки с закрытыми глазами.

И все это время деревья становятся все ниже и ниже. Как и мои веки. Ничего не остается, как снова остановиться, открыть второй термос и вдохнуть черный кофе. Затем я продолжаю свой путь через ежевику. Я прохожу несколько футов между очень толстыми деревьями, покрытыми мхом, и вижу этого парня. Это толстый маленький человек, и его живот висит на земле. Это не так плохо, как кажется, потому что он сидит. Если быть точным, он прислонился к основанию дерева, храпя изо всех сил. Меня интересует не столько его внешность, сколько одежда, которую он носит.

Я рассматриваю ее очень внимательно — высокий котелок, воротничок и клетчатый костюм, который выглядит так, будто на него пролился дождь во время Геттисбергской речи Линкольна. Короче говоря, этот спящий горожанин одет как герои старого семейного альбома 1860-х годов или что-то в этом роде. Естественно, это меня озадачивает. Я подхожу к нему и вежливо похлопываю по котелку. Ничего не происходит. Поэтому я снимаю котелок и невежливо стучу его по голове. По-прежнему ничего не происходит.

Затем я даю ему дипломатический пинок. Он не шевелится. Он храпит. Я встряхиваю его и отскакиваю на фут, потому что что-то липкое падает мне в руку. Это паутина, свисающая с носа я еще раз смотрю и даже вижу паука. Но и паук спит!

Впервые я осознаю, что в словах отшельника есть доля правды. Этот экземпляр выглядит так, как будто проспал здесь последние 80 лет!

Мне просто необходимо сделать еще один глоток кофе, и я только хочу, чтобы это было что-то покрепче. Затем я иду дальше. К этому времени деревья окружает чаща, и мне нужно прорубить себе путь. Поэтому я достаю маленький нож, который ношу с собой на случай неприятностей или игры в кости, и режу виноградные лозы перед собой, чтобы двигаться дальше. Через некоторое время я натыкаюсь на другого подопечного песочного человека, еще одного, и какого, человека.

Он лежит прямо посреди дороги. На нем одна из тех енотовых шапок и бриджей из оленьей кожи, как у исторического персонажа по имени Дэниел Гун. При нем ружье, но оно сильно заржавело от лежания на земле. И гражданин сильно запылился по той же причине. Я натыкаюсь на него так быстро, что наступаю на него. Но он не шевелится. Еще глоток кофе, и через двадцать ярдов я замечаю два предмета в белых париках и медных пуговицах. Они родом прямо из Вашингтонского времени — на самом деле, они выглядят как пара фальшивомонетчиков. На этот раз я не стал их трясти и будить. Я знаю, что это бесполезно, и, кроме того, мне нужна беречь силы. Я очень устал и утомился. Но я пробираюсь дальше, под виноградными лозами, и бью ногой по какой-то броне. Это доспехи на груди человека испанского вида с бородой, как у младшего брата кузнеца. Мне даже думать не хочется о том, как долго он здесь спит. Лет двести-триста. Я больше, чем когда-либо, понимаю, что отшельник Кермит был прав, когда говорил, что Рип ван Винкль — бессонница по сравнению с этими лентяями. Теперь, когда мои собственные веки пытаются закрыться, я больше, чем когда-либо, хочу вернуться.

Но я думаю о Спящей красавице. Все эти парни пытались сорвать куш и потерпели неудачу. А я засну почти достигнув цели? Никогда! Так что я двигаюсь дальше.

Теперь я вижу много парней, лежащих по всему лесу — спящих, но хмурых. Место напоминает ночлежку на открытом воздухе. Но ни в одной ночлежке нет таких обитателей. Потому что они, очевидно, пришли сюда из все более древних периодов истории. Здесь лежит старый Даффер в трико и кепке, такие, как они гарцевали во Франции примерно в 1600 году. Затем я замечаю пару английских солдат с длинными луками. Довольно скоро я прихожу к рыцарю в полном вооружении с палашом. Он держит его, замахнувшись на ветку, и, очевидно, заснул стоя, потому что меч все еще замер в воздухе. Когда я думаю о том, как он явился прямиком из Средневековья, холодок пробегает вверх и вниз по моей спине.

Еще кофе.

Когда я снова надеваю крышку термоса, напитка остается совсем немного. Интересно, сколько мне еще идти? Надеюсь, не слишком далеко, иначе я, скорее всего, столкнусь со спящими обезьянами и динозаврами. Я прорубил себе путь в кусты еще раз, все более и более уставая. Еще один зевок, и я знаю, что скоро отрублюсь. Я открываю рот, но не зеваю. Вместо этого кричу. Потому что, когда я думаю о динозаврах, я вижу одного! По крайней мере, я вижу длинный зеленый хвост. Он слишком длинный и толстый, чтобы принадлежать змее. Он вьется из-за гигантского дерева впереди.

Я приближаюсь очень медленно, потому что как можно идти быстро, когда колени стучат друг о друга? Один взгляд на то, что за этим деревом, и мне становится плохо. Это дракон! Он лежит, свернувшись калачиком за деревом в этом дремотном лесу. Дракон! Самый злой, самый зеленый дракон, которого вы когда-либо могли вообразить! В ту минуту, когда я кричу, я очень сожалею об этом. Потому что я не хочу привлекать внимание существ вроде дракона в это время. Но ничего не происходит. Я замечаю, что дракон крепко спит, как и все в лесу. Он не храпит, но при каждом вдохе из его ноздрей вырывается струйка дыма и пламени. Это неудивительно если учесть, что у дракона голова размером с доменную печь.

Я решаю быстро убраться оттуда, на случай, если дракон проснется. Поэтому я двигаю ногами. Ничего не происходит. Я не могу двигаться. Я слишком устал, чтобы продолжать. Поэтому я открываю термос для кофе.

Это все, что я могу сделать, чтобы отвинтить крышку, настолько я устал. Но я ее снимаю. Один глоток хорошего горячего кофе разбудит меня снова. Только я не получаю глоток хорошего горячего кофе. Я получаю полный рот холодного кофе! Даже это я не глотаю, потому что уже засыпаю.

— Ты должен бодрствовать, Левша! — говорю я себе. — Как только ты ляжешь спать, ты никогда не встанешь.

Но я ничего не могу поделать. У меня все онемело. Я пытаюсь нащупать в кармане спички. Может быть, если я разожгу огонь и подогрею кофе вовремя — но спичек у меня в кармане нет. Что делать? Упасть и задремать? Я пытаюсь думать, но только моргаю. Горячий кофе — между морганиями я оглядываюсь и вижу дракона. Он все еще дышит.

— Спасен! — кричу я, собираю всю свою ярость и ухитряюсь дотащиться до дракона. Потом достаю термос и поднимаю его. Я вынимаю внутреннюю часть с кофе и наклеиваю на драконий нос. Каждый раз, когда он дышит, огонь выходит наружу. И через минуту или две он доводит мой кофе до кипятка! Мне удается только поднести термос к губам и проглотить кофе. Сразу же мне становится немного лучше. Я шагаю прочь, и мчусь через лес. Отныне бойскауты не будут иметь против меня ничего! По крайней мере, когда у меня под рукой спящий дракон.

В одно мгновение я вырубаю дорогу из леса и выхожу на другую сторону. Я стою на небольшом холме, глядя вниз на долину. В долине находится небольшой городок. Похоже на типичный захолустный городишко, за исключением одной детали. В центре города находится замок. Не особняк миллионера, а настоящий, подлинный замок — вроде тех, что «Уорнер Бразерс» построили для Эррола Флинна. Там есть зубчатые стены, башенки, бастионы и прочая ерунда.

С первого взгляда я догадываюсь, что именно здесь лежит Спящая красавица. Я спускаюсь с холма, весь взвинченный. Я больше не обращаю внимания на свою усталость. Довольно скоро я иду прямо через деревню. Улицы вымощены булыжником, а дома очень древние. Они похожи на те, что в старых книжках с картинками, с гнездами аиста на крыше. И в самом деле, я вижу аиста на одном доме, стоящего на одной ноге, крепко спящего.

Некоторые двери домов открыты, и я могу заглянуть внутрь. Конечно же, вся деревня полна сонных жителей! Повар спит над плитой. Трое мальчишек спят, сгорбившись над игрой. Старик дремлет под деревом. Доярка храпит прямо возле вымени коровы. Внизу, рядом с деревенской ратушей, городовой спит в своем кресле. Правда, как раз в этом нет ничего необычного.

Необычны костюмы, которые носят эти личности. Они все старинные — какие носили в Европе во времена короля Луи во Франции. Здесь, в деревне, меня снова одолевает сонливость, и я готов улечься прямо на земле. Но я тащусь к большому рву перед замком, потому что теперь я не должен потерпеть неудачу. В конце концов — я хожу во сне и тоскую по этой девушке моей мечты — и вот выпал шанс заполучить ее, и вернуться к реальности.

Я бормочу слова отшельника Кермита себе под нос, чтобы подбодрить себя.

— Волосы как золотые нити, шея изящная, как у лебедя. Отлично! И богата к тому же.

Итак, сонный, но паршивый, я направляюсь в большой каменный замок. С тех пор все кажется знакомым — точно так же, как в сказках, какие рассказывают детям. В замковой кухне повара спят над пирогами. Поварята положили головы на столы. Пажи лежат на полу в обнимку со стаей волкодавов. Я ползу мимо них наверх. Там, в длинном зале, сидит старый чудак в красивой пурпурной мантии, отороченной паразитами. На его голове корона, и я знаю, что он король. Но усталость одолела старого короля, он откинулся на спинку трона и захрапел. Рядом с ним — королева. Думаю, из нее не получится такой уж дурной свекрови. Я больше не теряю времени. Потому что я начинаю приходить в нетерпение от желания увидеть мою красавицу.

Кроме того, хотите верьте, хотите нет, но я все больше и больше чувствую себя здесь как дома! Теперь кажется вполне естественным, что я ворвался в волшебную сказку и удвоил ставку на Прекрасного Принца. Кто знает? Может быть, это судьба. Может быть, мне суждено встретиться с девушкой моей мечты лицом к лицу.

В любом случае, я собираюсь попробовать.

Поэтому я прыгаю по ступенькам на второй этаж замка и начинаю искать спальню принцессы. В первой спальне нет ничего, кроме волкодавов. Я не трогаю спящих собак. Во второй спальне живет пара достойных на вид старых младенцев, которых я принимаю за придворных дам. Но по красивой резной двери третьей спальни я могу судить, что это комната принцессы. Поэтому я останавливаюсь, приглаживаю волосы, поправляю галстук и выбираю несколько колючек из своей шевелюры. Затем я несколько раз поджимаю губы для практики и вхожу. Конечно! Там, в большой комнате, на огромной кровати с балдахином лежит Принцесса.

С первого взгляда я могу сказать, что это она, хотя она спит с головой под одеялом. Простыни тонкие, и контуры тела под ними выиграли бы любой конкурс красоты. Я на цыпочках подхожу к кровати и смотрю вниз. Как раз в эту секунду у меня возникают сомнения. Разбудить принцессу? Я никогда не верил в сказки, но эта кажется правдой. Должен ли я все испортить, разбудив ее и выдав себя за прекрасного принца?

Потом я думаю о девушке своей мечты — глаза как звезды, рубиновые губы, алебастровая кожа, изящная шея… Я не очень разбираюсь в поэзии. Но красивая блондинка, да еще с деньгами! Поэтому я очень осторожно наклоняюсь, откидываю одеяло и целую Спящую Красавицу.

Она оборачивается. Она шевелится. Она сбрасывает одеяло с головы. Она проснулась! Она садится. Я смотрю на нее. Вдруг я больше не утомлен. Я оказываюсь достаточно бодр, чтобы громко закричать. Я также достаточно бодр, чтобы бежать оттуда — вниз по лестнице, через деревню, и через весь лес.

Когда я вбегаю в лес, то с радостью несусь дальше. Потому что все остальные обитатели тоже проснулись. Замок и деревенские люди проснулись, и личности, спящие в лесу, также просыпаются и сияют. И Дракон тоже — только он чихает, когда делает это, потому что лес внезапно загорелся.

Вот почему я прыгаю вперед в такой спешке и как раз вовремя. Все горит очень быстро, и я знаю, что лес, деревня и замок за моей спиной превратятся в дым. Каким-то образом я выбираюсь на дорогу, мимо пещеры отшельника Кермита. К этому времени я уже представляю собой еще то зрелище в своей разорванной одежде и с опаленными волосами, не говоря уже о выражении ужаса, которое застыло на моем лице.

Водитель грузовика оказался достаточно сострадательным, проезжая мимо. Он подвез меня, не задавая вопросов, и я вернулся в город. Вы можете подумать, что я очень устал из-за всех этих переживаний, и вы думаете правильно. Но я не хочу спать. Это как я говорил — если я усну, то могу увидеть лицо спящей красавицы, а этого мне не хотелось бы.

* * *

Левша Фип откинулся на спинку стула.

— Есть одна вещь, которую я не выношу, — заметил я.

— В чем дело?

— Твоя история, — сказал я ему.

— Что в ней плохого? — спросил Фип, зевая.

— А что в ней хорошего? — возразил я. — Во-первых, ты пытаешься заставить меня поверить, что старая сказка на самом деле правда! Это достаточно плохо. Тогда ты делаешь только хуже.

— Хуже?

— Конечно. Ты говоришь, что на самом деле был тем, кто разбудил спящую красавицу. И ты убежал.

— Естественно.

— Естественно, да? Как ты это объяснишь?

— Ну… — я поднял руку и заставил Фипа замолчать.

— Думаю, я знаю, что ты мне скажешь. Ты скажешь мне, что она вовсе не Спящая красавица, а какая-то уродливая старуха.

— Нисколько. Она Спящая красавица и история правдива. В этом-то все и дело, — ответил Фип. — Эта история слишком правдива.

— Слишком?

— Ага. Она слишком похожа на описание такой сказочной принцессы. Вот почему я не мог смотреть на нее. Потому что, когда сказка сбывается, это ужасно.

Фип вздохнул.

— Я убежал, и ты поступил бы так же.

— Почему? — рявкнул я. — А как она выглядела?

Фип усмехнулся.

— Ты помнишь описание женщины, которую дал мне отшельник Кермит? Девушка лет восемнадцати, с алебастровой кожей, волосами, как золотые нити, шеей, изящной, как у лебедя, с рубиновыми губами и глазами, как звезды?

— Да.

— Ну, так она выглядит. А я тебя спрашиваю, — сказал Левша Фип, — ты бы женился на девушке с белой каменной кожей, волосами как золотая проволока, лебединой шеей и множеством драгоценностей там, где должны быть ее губы и глаза?

— Да лучше дайте мне в жены танцовщицу!

— Дай мне немного черного кофе.

Я вздохнул.

— Думаю, мне это тоже нужно.

Левша Фип попадает в ад

(Lefty Feep Catches Hell, 1943)

В забегаловке Джека я едва мог дождаться, когда принесут еду. Это был тяжелый день, и я был голоден — достаточно, чтобы съесть один из жестких бифштексов Джека. Когда принесли заказ, я поспешно схватил бутылку кетчупа и вылил ее содержимое на мясо. Кетчуп брызнул мне в нос.

— Черт побери! — пробормотал я.

— Какой язык! — сказал голос у моего уха.

Я поднял украшенный кетчупом нос и вгляделся в лицо Левши Фипа. Угловатый человек, побывавший во всех углах, смотрел на меня с крайним неодобрением.

— Что случилось? — спросил я.

Фип опустился в кресло рядом со мной. Он издавал тихие кудахтающие звуки.

— Не надо так говорить, — сказал он.

— Я и не знал, что ты против ненормативной лексики, — сказал я ему.

— Говорить такие вещи небезопасно, — сказал мне Фип. — Они могут сбыться.

Я уставился на Левшу Фипа. Это звучало очень странно, и я подумал, не напился ли он.

— Где тебя черти носили? — рявкнул я.

— Везде, — ответил Фип.

— Где везде?

— Как ты и сказал. Везде в огне.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Все. Все возьмет черт, — ответил Фип.

— Черт тебя побери!

— Совершенно верно. Так я и говорю, черт.

— Слушай, Левша, — вздохнул я. — Мне чертовски трудно понять тебя.

— Это пустяки. Видел бы ты, как дьявол меня понимал, — ухмыльнулся Фип.

Я посмотрел Левше Фипу прямо в глаза.

— Хотите сказать, что разговаривал с Сатаной? — спросил я.

— Сатанински.

— Фип, это паршивый каламбур. Что это вообще за шутка?

— Никаких шуток, — заявил Фип. — Насчет дьявола я всерьез.

— Ты говорил с ним, да?

— Думаешь, я стал бы тебе лгать? — обвинил меня Фип.

На этот вопрос я не ответил. Но в этом не было необходимости, поскольку Левша Фип вдруг схватил меня за воротник.

— Тебе повезло, что я здесь, — объявил он. — Мне есть что рассказать об аде.

Я вырвался.

— В другой раз. Левша. Сейчас я не могу остаться и послушать. У меня свидание с ангелом.

— Скажи ей, пусть играет на арфе. У тебя свидание с дьяволом, — заявил Левша Фип. — То, что произошло со мной, делает ад Данте похожим на пикник в детском саду.

— Но…

Левша толкнул меня обратно на стул.

— Ты должен это услышать, — выдохнул он.

— Похоже на то, — вздохнул я.

Уставившись на меня с дьявольской ухмылкой, Левша Фип судорожно сглотнул, прочистил горло и погрузился в рассказ.

* * *

У меня на днях было назначено свидание с одним ангелом. Если она и не ангел, то, по крайней мере, одно из небесных тел. Ее зовут Китти Картер. Вообще-то ее настоящее имя Кларисса, но ее называют Китти из-за ее прекрасной кошки. Когда я впервые встретил Китти, она работала с пяти и десяти, но ее выгнали, потому что она не могла вспомнить цены. Поэтому я посоветовал ей устроиться на оборонный завод, и именно там она сейчас и работает.

Естественно, Китти очень рада всему этому, и когда я пригласил ее на свидание, она сразу согласилась. На самом деле я просто разговаривал с ней в телефонной будке, но кто-то еще захотел воспользоваться ею, и нам пришлось выйти.

— Пойдем в ресторан, Левша, — предлагает Китти в своей элегантной манере. — И пожуем какую-нибудь дрянь.

Я мило улыбаюсь и киваю, но чувствую себя не очень хорошо. Потому что в данный момент я сломлен, как японское обещание. Я в прекрасном состоянии, чтобы взять девушку и показать ей хорошее время. Все, что у меня в карманах, — это пара квитанция из ломбарда, а кому охота водить даму в ломбард? Но если Китти Картер хочет есть, она будет есть. Я что-нибудь придумаю. Я веду ее по улице, и вскоре мы оказываемся перед закусочной.

— Как насчет этой? — спрашиваю я.

Китти кивает, и мы входим. Место не совсем презентабельное, будучи чем-то средним по классу обслуживания. Но оно выглядит достаточно дешево, поэтому мы садимся за один из столов и стряхиваем макаронные крошки с меню. Мы единственные клиенты в этом месте, если только мухи не решат гульнуть этим вечером, поэтому нас обслуживают быстро. Меньше чем через час официант в кабаке сообразил, что мы, возможно, захотим чего-нибудь поесть. Он несется к нам со скоростью не менее 2 миль в час.

— Что будете? — спрашивает он.

— Вероятно, птомаин, судя по виду этого места, — отвечаю я. — Но мы возьмем спагетти.

Он смотрит на меня словно в Черную книгу. Я смотрю прямо на него. Официант — маленький сморщенный человечек в смокинге, не отглаженном с тех пор, как его привезли из похоронного бюро в 1906 году. Он очень смугл и черноволос, и на его лице, а также под глазами — пятичасовая тень. Но в основном этот парень — ходячие усы. Щетина под носом заставила бы любого дворника схватить его, перевернуть вверх ногами и использовать вместо метлы. Наконец он выдавил из себя весьма анемичную улыбку, принял мой заказ и умчался со своей крейсерской скоростью — как улитка, вышедшая на пенсию по старости.

Китти сидит и дует губки, а я сижу и беспокоюсь. Этот официант поведет себя грубо, когда узнает, что я на мели. Он похож на члена профсоюза бомбометателей номер 7, местного Муссолини. Скорее всего, это Черная рука. Я прихожу к такому выводу, взглянув на его пальцы, когда он возвращается со спагетти. Я перестаю беспокоиться и начинаю возиться со спагетти — что очень хорошо, если вы любите шнурки с вазелином.

Китти и я поглощены едой, а официант стоит в стороне и наблюдает, как мы пытаемся развязать бойскаутские узлы в спагетти. Он подходит после того, как мы проглотили последнюю фрикадельку. На этот раз он действительно движется быстро, потому что приносит счет. Я смотрю и сглатываю. Потом снова сглатываю. Цена за два заказа спагетти составляет четыре с половиной доллара.

— Почему блюдо стоит четыре с половиной доллара? — спрашиваю я.

Из-под усов у него выскользнула усмешка.

— Покрывает расходы, — отвечает он.

— Я не покупаю покрывала, — объясняю я. — Я хотел только спагетти.

— Четыре с половиной доллара, — отвечает он.

— Ну, — вздыхаю я, — у меня нет четырех с половиной долларов.

— Ну и что? — смотрит он на меня. — Тогда ты должен увидеть кассира.

— Со мной все в порядке. — Я подхожу к кассе.

Он идет за мной, снимает фартук и обходит вокруг стола.

— Чего вам угодно? — он спрашивает так, будто никогда меня раньше не видел.

— Ну, мне нужен кассир.

— Это я.

— Вы тоже кассир?

— Почему бы и нет?

— Ну, я все тот же парень, у которого нет четырех с половиной долларов.

Он снова смотрит.

— Ты настаиваешь на этом? Потому что я звоню боссу.

— Звони кому хочешь.

— Следуй за мной.

Он поворачивается и идет обратно к офису с надписью «менеджер». Я иду следом и вхожу туда. Тот же официант сидит за столом.

— За босса и ты тоже?

— Я и есть босс, — рычит он. — И я хочу четыре с половиной доллара.

Мне очень неловко. Я думаю о Китти, сидящей за столом и гадающей, куда я запропастился. Я также думаю о чем-то другом, когда вижу, как этот парень вытаскивает маленькую дубинку из ящика стола и крутит ее вокруг своей головы. Думаю, он не собирается играть со мной в кошки-мышки.

— Разве мы не можем все уладить мирным путем? — предлагаю я.

— Четыре с половиной бакса все решат.

Я застрял. Все, что я могу сделать, это качать головой. И коленями тоже, потому что он встает и начинает размахивать дубинкой. Вдруг он останавливается.

— Предлагаю тебе выбор, — говорит он. — Или я сломаю тебе шею, или…

— А иначе что? — выпаливаю я, надеясь заключить более выгодную сделку. — Может, только обе ноги, а?

— Или же ты можешь отработать цену еды.

— Отработать?

— Почему бы и нет? Я устал от всего этого бизнеса, — говорит он. — Предположим, ты проработаешь здесь до двенадцати часов, и мы заключим сделку.

Это звучит лучше. На часах девять вечера и я поражен столь щедрым предложением. И я не могу сообразить, почему у него такая улыбка на лице, когда едва хватает места для усов.

— Я сделаю это, — соглашаюсь я.

Мы поворачиваемся и идем обратно. Китти стоит у стола.

— Быстрее, Левша, — дуется она. — Давай выбираться отсюда. Я хочу пойти куда-нибудь и сделать что-нибудь сегодня вечером.

— Ну, — я сглатываю, — я не знаю. Я собираюсь торчать здесь до полуночи.

— Но я хочу уйти, как ты обещал, — говорит она.

— Позволь мне объяснить… — начинаю я.

Затем чья-то рука отталкивает меня в сторону.

— Минуточку, — говорит официант-кассир-босс.

Он кланяется очень низко и щетинки его усов достают аж до колен.

— Мне доставит большое удовольствие сопровождать такую прекрасную леди, как вы, — бормочет он, глядя Китти в глаза. — Я восхищаюсь вами. У вас лицо художника. Поэтому давайте выйдем и покрасим город в красный цвет.

— Почему ты… — говорю я.

У меня есть для него шикарный эпитет, но шанса высказать его не представляется, потому что Китти прерывает меня. Она хихикает официанту.

— Я принимаю ваше приглашение, — ухмыляется она.

— Но Китти…

— Так тебе и надо, Левша Фип, — говорит она мне. — Если ты подвел меня, я буду гулять с этим добрым джентльменом.

Китти довольно глупенькая, понимаешь? Потому что любой, кто хоть раз взглянет на этого типа, не пойдет с ним никуда, кроме как на электрический стул. Он жесткий и грубый. Я пытаюсь объяснить все это Китти несколькими короткими фразами, но официант просто постукивает по карману, где лежит блэкджек, и я замолкаю.

— Я босс, — шепчет он. — Ты работаешь на меня до полуночи, понял? Так что никаких возражений от наемных работников.

Вот почему я стою там, пока он уходит с Китти. Я слегка улыбаюсь ей и машу передником официанта, но ответа нет. За исключением того, что кусок спагетти на фартуке попадает мне в глаз. И вот я торчу официантом в спагетти-забегаловке до полуночи. Здесь тихо. Я один. Не жужжит ничего, кроме мух. Моя девушка бросает меня. Я на мели. И вдобавок ко всему, сижу с этим спагетти!

В моем бедном животе, я имею в виду. Потому что вдруг у меня возникает очень странное чувство. У меня внезапно кружится голова. Все начинает кружиться. Я опускаюсь на пол. А потом я падаю. Сначала на пол, а затем и дальше. У меня такое чувство, что я проваливаюсь сквозь пол. Конечно, я без сознания, но у меня ужасное чувство падения. Падая вниз, вниз, вниз.

Вдруг появляется свет, и я прихожу в себя. Моргаю.

Кажется, я стою в темной, темной пещере. Я снова моргаю, потому что в той забегаловке тоже было темно и грязно. Но это место другое. Хуже. Вокруг ничего, кроме камней и красноватого света. Кроме того, здесь очень тепло. Я поворачиваю голову и замечаю парня, стоящего рядом со мной. Совсем темно, и я не вижу его, но страдание любит компанию. Поэтому я киваю ему.

— Здесь жарче, чем в аду, не так ли? — замечаю я.

— Жарче не может быть, — говорит низкий голос.

— Что вы имеете в виду?

— Не может быть жарче, чем в аду. Это ад! — говорит голос.

— Оооооогл! — говорю.

И по очень веской причине. Присмотревшись, я вижу его лицо. Это красное лицо, и оно не кажется мне естественным. На самом деле это выглядело бы естественно только на бутылке воды «Плутон». Лицо снабжено раскосыми черными глазами и длинным ртом. Во рту белые зубы размером с часовые стрелки. Лицо улыбается мне, и я отшатываюсь. На меня налетает порыв горячего дыхания, пахнет серой. Я узнаю его.

Конечно же, я стою рядом с чертом! Тварь красная и чешуйчатая, как руки для мытья посуды, только вся целиком. И она одновременно пугает меня и смотрит.

— За тобой послали, — говорит он мне голосом, который грохочет, как вулкан.

— За мной? Послали?

— Он хочет тебя видеть.

— Кто?

— А как ты думаешь, кто это?

Я вздрагиваю. В конце концов, это правда — те предсказания, которые люди всегда делают о том, где я собираюсь закончить. Я мертв, и попал на ту сторону Стикса.

— Пойдем, — говорит черт. Он тянет меня по полу пещеры. Я еле держу себя в руках, когда думаю о поездке. Мы идем по недрам земли, простите за выражение, и вокруг меня стоит ужасная жара. Я не вижу пламени, но чувствую его по ту сторону скалистых стен. Я также слышу звуки. Потрескивающие звуки огня. Слышится много криков и смеха. Все это похоже на жаркое из зефира для девочек-скаутов, только в большом масштабе.

— Что там происходит? — спрашиваю я черта.

Но он не отвечает. Он прыгает передо мной, как тощая красная обезьяна, а я следую за ним, как шарманщик. Только я бы не взял ни гроша, если бы мог, потому что при такой температуре монеты будут очень горячими.

— Куда мы идем? — булькаю я.

— Недалеко, — хихикает дьявол. — Продолжай двигаться.

Я принимаю этот совет. Это настолько горячий, что, если я попаду на поверхность, сам об себя обожгусь. Черт не беспокоится об этом, потому что я замечаю, что у него раздвоенные копыта вместо спортивной обуви. В этом путешествии я занят тем, что всякий раз замечаю новые детали, и дрожу, несмотря на жару.

Но вот мы завернули за угол пещеры и оказались в большой комнате. Здесь хорошо и светло, потому что какой-то услужливый парень зажег факел или что-то в этом роде. Стены выбрасывают пламя, а пол — просто озеро прыгающего малинового цвета. Я бросаю один взгляд и жду, что дым попадет в глаза. Я смотрю еще раз и мечтаю, чтобы в них таки попал дым. Чтобы не видеть фигуру, сидящую на камне посреди огненной лужи. Естественно, это дьявол. Или неестественно. Зачем нужны слова? Я все равно не могу их высказать, с сердцем, застрявшем во рту.

Он сидит на утесе в центре ревущего пламени и улыбается мне. Я стону в ответ. У него бриллиантовые глаза, рот в форме сердца, борода лопатой и косолапые ноги. Неплохая открытка. Точнее, он похож на дьявола. Так оно и есть. Он долго смотрит на меня своими глубокими глазами. Я просто жду, приплясывая, чтобы не поджарить пальцы ног.

— Что ж, будь я благословен, — говорит он наконец. — Вы должно быть…

В этот момент другой демон выходит из пещеры с противоположной стороны.

— Пожалуйста, сэр, — начинает он.

Дьявол хмурится.

— Чего тебе нужно?

— Ну, — говорит демон. — Речь идет о тех калифорнийцах, которые прибыли сюда вчера.

— Жители Калифорнии? Что с ними?

— Им не нравится наш климат.

— Ха! Вернись назад, и дай им дождь из вил на некоторое время, — говорит дьявол.

Потом поворачивается ко мне.

— Вы, должно быть, Регретти, — говорит он.

— Регретти? Я Левша, и хочу знать, какого черта я в аду.

— Но я посылал за Регретти, — огрызается дьявол. — Он должен был явиться, когда я прикажу. Это долг! Я владею его душой!

— Регретти? Это тот парень, который управляет спагетти-кафе? — спрашиваю я.

— Правильно.

— И он продал вам свою душу? Так вот почему я здесь. — Теперь до меня начинает доходить. Я кричу, перекрывая треск пламени.

— Вас обманули, когда вы получили душу такого клиента, как Регретти, — предупреждаю я его. — Судя по тому, что я о нем знаю, он был паршивой душой и, вероятно, просто подлецом.

— Это мое дело, — отвечает дьявол. — Бизнес по скупке душ. Я нахожусь здесь уже давно — со времен старого дока Фауста, одного из моих первых клиентов. И я знаю, что сделка есть сделка. Когда я послал за Регрети, он должен был прийти. Он должен повиноваться мне.

— Но я не Регретти, — напоминаю я ему.

— Тогда почему ты здесь?

— Будь я проклят, если знаю.

— А это идея.

Дьявол щелкает пальцами. Раздается треск, и на коленях у него появляется книга. Черная книга. Он прищуривается. Затем он кричит в воздух.

— Что там не так? Я просил на букву «Ф». «Фи», если быть точным. Пришлите мне нужный том.

Первая книга исчезает.

— Будь прокляты мои бухгалтеры, — ворчит он. — А, вот и она. Минутку, пожалуйста.

В поле зрения появляется еще одна книга. Он открывает ее, перебирая страницы длинными красными когтями. Для его удобства загорается пламя. Он читает и качает головой. Потом закрывает книгу.

— Нет, — объявляет он. — Ты ошибаешься. Ты не проклят. По крайней мере, твоего имени нет в книге.

Я не совсем разочарован тем, что остался в стороне от хит-парада князя тьмы. Я улыбаюсь, но он качает головой. Рога покачиваются в такт.

— Очень странно, — ворчит он. — Когда я призвал Регетти, явился Левша Фип. Зачем?

Тогда я понимаю.

— Я нанялся работать к Регретти до полуночи, — говорю.

— Как это?

Я рассказываю о сделке, которую заключил, чтобы заплатить за еду. Сатана улыбается.

— Конечно же, — говорит он. — Ну, это замечательно. Великолепно! На самом деле, для Регретти есть небольшая работа. Если ты займешь его место до полуночи, то сможешь выполнить за него всю работу. На время стать одним из моих демонов.

— Подождите минутку! — возражаю я. — Я не хочу оставаться здесь, в аду.

— А почему бы и нет, позволь спросить?

— Я не могу здесь оставаться! Терпеть не могу всех этих бесов, чертей и демонов.

— А как насчет горгулий?

— Я использую Листерин.

— Ну, в аду ты не останешься, — говорит мне дьявол, дергая себя за бородку. — У меня есть для тебя задание. Я всегда нахожу работу для праздных рук.

Я смотрю на адские огни вокруг меня.

— Что вы готовите? — спрашиваю.

— В основном грешников.

— Я имею в виду, что это за работа?

— Это задание на Земле, — говорит он. — На самом деле ты вернешься в то же самое место, откуда пришел. Ты сделаешь то, что должен был сделать Регрети, по моему приказу.

— Что же?

— Когда доберешься туда, поймешь. Я пошлю сообщение прямиком тебе в разум. Действуй строго по инструкции. — Дьявол ухмыляется. — Готов вернуться?

— Можете не сомневаться.

— Хорошо. И еще одно, мистер Фип. — Он все еще улыбается. — Мне кажется, что вы можете попытаться обмануть меня и не выполнять мои приказы.

Мне это тоже приходит в голову, и я краснею, когда думаю об этом.

— Но, — говорит Сатана, — я об этом позабочусь. Видишь ли, я дам тебе маленький жетон, чтобы ты носил его с собой. И всякий раз, когда у тебя возникнет желание ослушаться меня, знак будет напоминать тебе, что ты мой слуга — до полуночи сегодняшнего дня, когда Регретти снова станет моим.

— Жетон? Что это за знак?

— Увидишь, когда оглянешься. Вспомни старую поговорку «Дьявол, прочь от меня». Что ж, это своего рода знак, который ты и будешь носить.

— Что все это значит? — спрашиваю я.

Дьявол встает.

— Нет времени на разговоры. У меня много работы. Возвращайся на Землю, Левша Фип. А если не будешь выполнять мои приказы — тебе не поздоровится!

Раздается глубокий грохот. Я снова падаю. Но на этот раз вверх. Очень, очень высоко. В конце концов я встаю на ноги. Прямо в кафе.

Я моргаю. То же самое место. Все еще пусто. Я стою там же, где и упал. Все это сон. Все эти разговоры о встрече с дьяволом, назначении на работу, получении жетона — все это просто сон.

Или нет? Какой-то знак. Я должен оглянуться. Я очень медленно оглядываюсь. И кое-что вижу. Хвост! Хвост, привязанный ко мне! Он около четырех футов длиной, довольно тонкий, ярко-розовый. На конце болтается что-то вроде бутона, как у растения. Там, где должен расти шип, я полагаю. Когда я смотрю на хвост, он очень дружелюбно машет мне. Но я не чувствую себя так дружелюбно по отношению к этому хвосту. Не то чтобы я не люблю хвосты, поймите. Я думаю, что они прекрасно подходят для костюмов. Но не на мне!

Но эта штука на мне, потому что это знак дьявола. Да, это мой хвост, и я застрял с ним. Естественно, я не хочу ходить до полуночи, волоча за собой хвост. Это привлечет внимание. Поэтому я тянусь назад и прячу его в штаны.

— Дьявол, прочь от меня, — произношу я, как говорил сам нечистый. Теперь, когда у меня есть мой знак, я начинаю задумываться о тех обязанностях, которые должен выполнять. Но давно ничему я не удивляюсь.

В голове молниеносно проносятся слова.

— Вызываю Левшу Фипа. Вызываю Левшу Фипа. В спагетти-кафе войдет мужчина. Накачай его спиртным по самые брови. Это все.

Как только я получаю это сообщение, дверь открывается, и в комнату врывается некая личность. Это огромный широкоплечий болван с соломенными волосами. На нем костюм из каталога, заказанный по почте, и я думаю, что он должно быть изучал каталог при тусклом свете, потому что одежка на три размера меньше, чем нужно. Этот здоровенный деревенщина улыбается мне и плюхается в сиденье.

— Хочешь выпить, приятель? — спрашивает он. Я понимаю, что это, должно быть, тот самый тип, которого дьявол хочет заставить напиться. Видимо, это будет легко.

— Я в городе чужой, — ухмыляется деревенщина. — Я хочу немного развлечься. Как насчет выпивки?

Поэтому я надеваю фартук официанта, бегу в заднюю комнату и возвращаюсь со стаканом и бутылкой. Он хватает бутылку и начинает душить ее. Я протягиваю стакан. Он качает головой.

— Я не хочу никаких сувениров, — говорит он. — Просто выпить.

И опрокидывает бутылку.

— Но разве вы не пьете из стакана? — спрашиваю я.

— Мне стоит тратить время на эти мелочи? — хихикает он. — Я — Ф. Бронсон Джонсон из Висконсина!

Бронсон Джонсон, из Висконсина издает долгое бульканье. Я стою и наблюдаю за процессом.

— Принеси еще бутылку, приятель, — гремит он. — У меня куча денег.

Прямо здесь и сейчас я ощущаю протест. Годами я наблюдаю, как эти бедолаги приезжают в город, развлекаются в барах и кончают тем, что у них кончаются деньги. Мне не нравится, как таксисты, бармены и девочки-припевочки облапошивают таких придурков. Я вижу, что будет с этим болваном. У него закружится голова, и он отправится осматривать заведения, а к утру будет валяться где-нибудь в переулке.

Наверно он хороший парень. Возможно, у него жена и дети. Просто выбрался сюда хорошо провести время. Что ж, Левша Фип не собирается вешать крючки ни на одного маленького городского клоуна, чего бы дьявол ни хотел.

— Да, — говорю я ему.

Тогда это и происходит. Кто-то дергает меня за хвост. Я оборачиваюсь. Позади никого нет. Но мой хвост дергается, и сильно! Конечно же это дьявол предупреждает меня. Если я попытаюсь ослушаться, он проследит, чтобы я вернулся в строй. Поэтому, когда я иду против его воли, мой хвост крутится.

— Ой! — комментирую я то, как тянут за хвост.

— Давай, как насчет еще одной бутылки? — настаивает парень.

Если я дам ему это, он умрет. Но если я этого не сделаю, дьявол позаботится о том, чтобы я закончил свои дни в ужасных муках и в самом неудовлетворительном месте. Сейчас меня очень настойчиво дергают за хвост. Я должен принять решение. Тут у меня появляется идея.

— Хорошо, я приготовлю вам еще, — говорю я клиенту. Бегу в подсобку, вытаскиваю новую бутылку, открываю ее и наливаю стакан. Я приношу его обратно и позволяю Ф. Бронсону Джонсону прополоскать горло. Так он и делает. Это сносит ему крышу.

Бронсон Джонсон откидывается на спинку стула, подмигивает мне и падает ничком. Как деревенщина. Я беру его и тащу в кабинку, чтобы он остыл, и я очень рад всему этому, потому что обманул дьявола. Я не хочу, чтобы этот болван стал пьяницей, но, если я не напою его, дьявол взбесится. Поэтому я иду на компромисс. Я даю ему выпивку со снотворным. Дьявол не знает об этом. Мой хвост перестает крутиться. Ф. Бронсон Джонсон будет лежать в безопасности всю ночь, и все оказались довольны.

Я начинаю думать об этом Регретти, о награде дьявола, и задаюсь вопросом, заставляет ли его Сатана выполнять другие такие задания. Может быть, ему не нравится эта работа, и он рад, что я занял его место на несколько часов.

У Регретти нет хвоста, но он, вероятно, все равно должен подчиняться приказам, или его утащат в чистилище и поджарят на какой-нибудь сере. Интересно, что он сейчас делает с Китти Картер? Вдруг я вспоминаю, что он отбил мою помидорку. И я застрял здесь. Как только я об этом думаю, из чистилища приходит еще один короткий сигнал.

— Вызываю всех демонов. Вызываю всех демонов. Регретти и Китти Картер находятся в гостинице. Регретти пытается выудить информацию об оборонном заводе у Китти. Иди и помоги ему. Это все.

Все, не так ли? Я сожалею, что пытался вытянуть из моей девушки военные секреты. Внезапно я понимаю, что Регретти не только слуга дьявола, но, вероятно, и агент Оси. Естественно, у дьявола и Оси много общего. Но… я должен пойти и помочь ему!

— Черта с два, — говорю я себе. Тут же у меня начинает болеть… то есть, мой хвост начинает болеть. Она закручивается. Сильно.

— Нет, — бормочу я, стиснув зубы. — Я не пойду!

Давление на хвост усиливается.

— Я не пойду, — выдыхаю я. — Если я это сделаю, совесть принесет мне больше страданий, чем хвост.

Я стою, стиснув зубы. Но недолго. Что-то хватает меня сзади и тащит по полу! Не успеваю я опомниться, как уже выхожу за дверь. Мой хвост дергается, и я следую за ним. Я на улице, скольжу назад.

— Эй! — протестую я с тихим криком.

Но все же иду, виляя хвостом перед собой. Ничего не остается, как развернуться и идти к указанной гостинице — это танцевальный дворец в пентхаусе на крыше отеля, расположенного внизу улицы. Место на самом верху, под стать ценам. Я представляю, как Регретти сидит там с Китти и угощает ее выпивкой. Вероятно, он поглаживает усы и наливает старый итальянский бальзам. И вот я здесь, направляюсь, чтобы помочь ему. Меня как бы водят за нос — только наоборот. Я смотрю на часы и вижу, что уже одиннадцать вечера. Осталось меньше часа, прежде чем я освобожусь. Но я пока еще раб. Я иду через вестибюль, радуясь, что мой хвост скрыт, и поднимаюсь на лифте на крышу.

На крыше играет оркестр, официанты снуют туда-сюда, а посетители стучат ногами по танцполу. Здесь довольно громко. Я оглядываю столы и замечаю знакомое лицо. Китти. Она склонилась над своим стаканом и разговаривает с парнем, который, кажется, прячется за растением в горшке. Я бросаю еще один взгляд и узнаю Регретти и его усы. Их головы склонены друг к другу. Она шевелит губами, а он шевелит ушами. Это похоже на коротковолновый сигнал дьявола — она словно просыпает бобы, чтобы сожалеть об этом впоследствии. И он хватает эти бобы, чтобы сделать суп для диверсантов Оси.

Я должен помочь ему. Но когда я смотрю на бедную Китти, взволнованный тем, что она рассказывает ему о своей работе на фабрике и о том, что они делают, у меня разрывается сердце.

— Хвост или не хвост, — бормочу я. — Я собираюсь положить этому конец.

Я бегу по полу, пока не добираюсь до стола. Регретти и девушка поднимают глаза.

— Привет, Левша, — хихикает Китти. — Я так чудесно провожу время, рассказывая мистеру Регретти о своей работе и обо всем остальном.

— Ага! — говорит Регентти, выталкивая слова из-под усов. — Это ты, Фип. — Он хмурится, а я просто стою.

— Что ты здесь делаешь? Мы договорились, что ты займешь мое место до полуночи. Твое время еще не истекло.

— Да, — киваю я. — Но твое вышло, Регретти. Я знаю, что ты задумал. И я знаю, что ты будешь делать через пять минут, если не прекратишь.

— Что случилось? — тревожится Китти Картер.

— Он должен быть несет — как вы это называете? — чушь собачью, — говорит Регретти, притворно улыбаясь.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — кричу я. — Давай, Регретти, встань и позволь мне сбить тебя с ног.

Это предложение, кажется, не привлекает его. Регретти не встает. Вместо этого он подставляет мне подножку. Когда я пытаюсь встать, он сигнализирует паре парней, которых я раньше не замечал. Они сидят за другим столом. Эти два крутых парня подбегают и хватают меня за руки. Мимо проходит официант. Регретти улыбается.

— Этот джентльмен упал на танцполе, — объясняет он. — Я отведу его в гостиную и стряхну с него пыль.

Прежде чем Китти успела возразить, а я высвободиться, меня внесли в гостиную. Регретти следует за мной.

— Значит, ты знаешь, кто я, — ухмыляется он, стоя там, пока два бугая удерживают меня. — В таком случае я должен сделать то, что сказал официанту — стряхнуть с тебя пыль.

Он достает дубинку.

— Подождите, босс, — говорит один из бугаев. — Это какой-то хлыщ, видите? Никакого насилия. Не можем ли мы немного остудить эту горячую голову?

— Остудить его? — говорит Регретти. Потом улыбается. — Может, он остынет без штанов, — говорит он.

— Эй! — кричу я. — Пожалуйста, ребята, только не это!

Но это происходит. Два бугая переворачивают меня вверх ногами и вытряхивают из штанов. Я пытаюсь вывернуться и спрятать хвост, но сожалею об этом и хватаюсь за его конец.

— Посмотрите-ка на это! — хихикает Регретти. — Наш друг наполовину обезьяна.

— Недостающее звено эволюции, — хохочет один из его приспешников.

— Это упрощает дело, — говорит Регрети. — Мы оставим эту обезьяну здесь, в мужском туалете. Он не выйдет на танцпол без штанов. Особенно с этим специфическим хвостовым придатком. Если он будет вести себя хорошо, мы вернем ему брюки в полночь.

— Хорошо, босс, — говорит второй бугай. Регретти бросает на меня многозначительный взгляд. Он прекрасно понимает, что со мной происходит.

— Не вмешивайся, — шепчет он. — Наша сделка действует до полуночи. А до тех пор служи дьяволу вместо меня — и служи ему, не вмешиваясь в наши планы. Возьми свой хвост и сядь на него.

Он уходит. Бугаи следуют за ним. Я смотрю, как они уходят, и уносят мои штаны. Я остаюсь в туалете и смотрю на часы. Осталось пятнадцать минут. Но пятнадцать минут — долгий срок. Долго сидеть в мужском туалете, пытаясь спрятать хвост. Мне достаточно пяти минут. Я расхаживаю взад и вперед, а этот проклятый хвост волочится за мной по полу и подметает окурки. Я не привык к этому и почти наступаю на него, когда оборачиваюсь. Вдруг входит парень. Я замираю у стены. Он держит дверь открытой.

Я вижу танцпол, Регретти и его помощников, провожающих Китти Картер к лифту. Они обманули меня! Уезжают Раньше! В голове мелькает мысль. Они, вероятно, повезут Китти Картер в свою штаб-квартиру, чтобы действительно вытянуть из нее информацию! Два бугая должно быть тупые марионетки и не знают, что Регретти — агент Оси. А я застрял здесь без штанов. Я не могу бегать по танцполу с хвостом. Я буду опозорен. Если Китти увидит меня, она все поймет неправильно. Это ужасно. Но если я не последую за Регретти, кто знает, что произойдет? Злодей получит его информацию и, вероятно, избавится от Китти. Я лезу в карман куртки и вздыхаю. Там валяется какая-то мелочь. Я достаю одну монетку и переворачиваю.

— Орел или решка, — шепчу я.

Монета выпадает решкой. Минуту спустя к обычным шоу гостиницы прибавляется новое, когда полуголый придурок выбегает из туалета с большим розовым хвостом и машет им. Я проскальзываю к лифту, но слишком поздно. Дверь закрывается как раз в тот момент, когда я подскакиваю к ней, а Китти и мистер Ходячие усы исчезают.

Тем временем я создаю вокруг себя небольшой ажиотаж. Мужчины бестактно показывают на меня пальцами, а женщины пялятся. Пара официантов образует ходячий клин с выражением «собакам вход воспрещен» на лицах. Я выхожу.

С одной стороны танцпола есть лестница. Это все, что я хочу знать. Если бы не мой хвост, я бы соскользнул по перилам. А так я прыгаю к лестнице и начинаю спускаться. На втором пролете я замедляюсь. Мой хвост тянет меня назад! Естественно, дьявол должен знать, что я собираюсь помешать его планам. Поэтому он посылает мне напоминание. Я должен спешить! Но хвост тянет сильнее. Я едва могу его пересилить. Через три пролета я уже ползу вниз. А Регретти и девушка, должно быть, убегают. Мне нужно преодолеть шесть этажей. Я пытаюсь вырваться, но застрял. Я поднимаю хвост перед собой. Я стискиваю зубы. Затем я вонзаю зубы в хвост и крепко держу его. Больно, но я могу бежать. Я бегу. Когда я добираюсь до последних двух пролетов, бегу недостаточно быстро. Поэтому я бросаюсь вниз по лестнице с хвостом, обернутым вокруг моей талии. Своего рода штопор, можно сказать. Я приземляюсь в самом низу и поднимаюсь. Я бросаюсь через вестибюль. Снаружи никого нет. Затем я замечаю переулок слева от меня. Я бегу туда.

Конечно же, там Регретти и Китти, стоящие у двери автомобиля.

— Стой! — громко кричу я.

Регетти рычит. Он достает свою дубинку и машет ею. Я бросаюсь к нему, но до него не дотягиваюсь. Потому что два бугая выходят из тени и хватают меня за руки. Они отрывают мои ноги от Земли. Я беспомощен, брыкаюсь и бью кулаками. Но Регетти стоит передо мной, и я не могу до него дотянуться.

— Ха! — смеется он. — Опять ты! Китти в ужасе смотрит на меня.

— Левша, — выдыхает она. — Левша-почему-ты, что-это-оооо….

Я краснею. Регретти хватает ее за руку.

— Да ладно, забудь о шоу уродов, — усмехается он.

Я болтаюсь в воздухе. Он оборачивается. И тогда я решаюсь. Я хватаю его. Бугаи держат меня, но я держу Регретти. Мгновение мы боремся, а потом я слышу, как часы пробили двенадцать. Регретти тоже слышит это. Он издает тихий стон, но уже слишком поздно.

Последняя нота стихает, раздается легкий треск. Просто облачко дыма, как будто кто-то снимает фото со вспышкой. Но когда дым рассеивается, Регретти больше нет. Два бугая убегают отсюда быстрее, чем рассеивается дым. Китти не знает, что происходит, потому что падает в обморок, когда я схватил Регретти. Я оглядываюсь с облегчением и вздыхаю. Мой хвост исчезает, на двенадцатом ударе. Я вижу свои брюки, лежащие на земле, и снова надеваю их. Теперь они сидят гораздо лучше. Потом я хватаю Китти, ловлю такси и везу ее домой. Когда мы приезжаем, она приходит в себя.

— Вот мы и пришли, — говорю я.

Она бросает на меня взгляд и кричит.

— Ооооо — это ты! — Китти Картер выпрыгивает из кабины и убегает. Но я сижу и улыбаюсь, когда мы уезжаем. Все складывается к лучшему. Китти сердится на меня, но я узнаю, что она просто болтушка, так что со мной все в порядке. Я теряю хвост и обманываю дьявола. Это тоже хорошо. В полночь Регретти тащат к дьяволу из-за того, что он не справился со своей работой. Как я и предполагал раньше — если он не выполняет приказ, дьявол заберет его душу. Так что никакого саботажа не будет, и на этом мое приключение закончится. Я потерял девушку, но получил штаны. С моим хвостом покончено.

* * *

Левша Фип откинулся на спинку стула и одарил меня зубастой улыбкой. Я покачал головой.

— Ну? — спросил он.

— В самом деле, Левша, — пробормотал я. — Это самая невероятная история, которую ты мне когда-либо рассказывал.

— Дьявольски верно, — согласился Фип. — Но я могу доказать, что это правда. Потому что теперь у меня нет хвоста, понимаешь?

Он начал вставать и оборачиваться, но я поспешно махнул рукой.

— В этом нет необходимости, — сказал я ему. — Я поверю тебе на слово, что у тебя нет хвоста. Если, конечно, он у тебя когда-нибудь был.

— Конечно, был, — возмутился Фип. — Все так, как я сказал. Я попал в ад, видел дьявола, он дал мне приказы и хвост, а я сорвал планы Регретти. Мне все очень ясно.

— Ясно — не то слово, — вздохнул я. — Для меня все это вообще не понятно.

— Чего ты не понимаешь? — с вызовом спросил Фип.

— Ну, ты говоришь, что схватил этого Регретти в переулке, когда он пытался сбежать.

— Верно.

— Но двое его головорезов держали твои руки за спиной, не так ли?

— Верно. Но я все равно схватил Регретти и придушил его.

— Как? — рявкнул я.

— Моим хвостом, конечно! — Левша Фип ухмыльнулся, как дьявол. — Вот как я на самом деле обманул дьявола, понимаешь? — он усмехнулся. — Я обхватил Регретти хвостом и держал его там до наступления полуночи. Видишь ли, в этом вся мораль моей истории. Бороться с дьяволом нужно его же оружием. Ты увидишь, как и я, что все закончится хорошо в конце концов.

Ничего не происходит с Левшой Фипом

(Nothing Happens to Lefty Feep, 1943)

Левша Фип схватил нож и вилку и уставился на официанта.

— Я умираю с голоду, — выдохнул он. — Я так голоден, что готов съесть лошадь. Так что лучше принеси мне один из тех гамбургеров, что ты подаешь.

Когда официант отошел, я откинулся на спинку стула и посмотрел в пылающее лицо Фипа.

— Ну и загар у тебя, — заметил я. — Где ты был?

— Нигде, — пожал плечами Фип.

— Тогда откуда у тебя такой загар?

— Как я уже сказал — ниоткуда.

— Я имею в виду, ты часто бывал на улице?

— Это не имеет значения, — сказал Левша. — В помещении или на улице нигде не загоришь.

— Но ты весь загорел.

— Ага. Загорел нигде.

Я сдался.

— И похоже, мы быстро идем в никуда, — пробормотал я.

— Нет, — сказал Левша Фип. — У тебя должна быть одна из этих вещей, чтобы никуда не попасть.

— Какая вещь?

— Ну, та, в какую меня посадили, чтобы никуда не попасть. Это место, где я загорел докрасна. Нигде. Потому что именно там находится Солнце, когда оно скрывается за облаками.

— Ты хочешь сказать, что нигде нет места?

Левша Фип кивнул.

— Конечно, это так. Все очень просто.

— Просто? Ты с ума сошел! — взорвался я. — Кто такие «они»? И во что они тебя засунули, чтобы отправить туда?

— Я отвечу на твои вопросы в порядке очередности, — сказал Фип. — Во-первых я не знаю, где нигде, потому что это не так, на самом деле. Во-вторых, это ребята из Института. И третье. Я не помню названия вещи, в которую меня поместили, но когда я вышел, то был словно в смирительной рубашке.

— Прекрасное объяснение, — саркастически бросил я. — Нигде нет места, которое не было бы! И что это за поход в какой-то институт? Тебя ведь не заперли в дурдоме, Левша?

— Нет, но я почти готов к этому после того, через что только что прошел. У меня был тяжелый случай помрачения рассудка.

Я встал.

— Ну, я не могу понять, что ты пытаешься мне сказать, — вздохнул я. — И я должен идти.

— Не так быстро, — Фип вежливо остановил мой шаг, наступив мне на ноги. — Я тебе все объясню, — предложил он. — Эта история будет тебе интересна.

— Наверное, ерунда, — пробормотал я себе под нос.

Но Фип медленно усадил меня на место. Затем, наклонившись вперед, он быстро заработал языком.

* * *

На днях я шел по улице, изо всех сил стараясь не выглядеть старьевщиком, потому что я определенно вылез со свалки. Я был в таком оцепенении, что даже не смотрел, куда иду, — на самом деле я прошел мимо трех таверн подряд. На самом деле это не имеет значения, потому что если я пойду в таверну, кто-нибудь может принять меня за крендель — так меня переклинивает. Я так поиздержался, что всерьез подумываю о том, чтобы ходить на руках, чтобы сэкономить резину на каблуках. Я как раз думал о том, чтобы спуститься на тротуар и попробовать, когда услышал голос сверху, кричащий: «Эй, ты!»

Я смотрю вверх. Я стою перед большим серым зданием с табличкой, на которой написано «Институт лошадиных крекеров». А наверху, в окне второго этажа, этот парень высунул голову и смотрит на меня.

— Привет, — говорит. — Хочешь заработать пятьдесят баксов?

Я сглатываю.

— Да, что у тебя там? — спрашиваю я. — Подделочная машина?

— Нет. Это предложение на уровне, — кричит он в ответ. — Или, скорее, на втором этаже. Второй этаж этого здания. Иди прямо сюда.

Так что же я теряю, кроме резиновых каблуков? Я направляюсь к двери и поднимаюсь по лестнице. На лестничной площадке находится большая дверь, которая также помечена табличкой как институт лошадиных крекеров. Я открываю ее и вхожу. Я попадаю в большую комнату, выложенную белым кафелем. Она имеет высокий потолок и множество люминесцентных светильников. Помещение заполнено длинными столами, заставленными серебряными трубками и стеклянными банками.

Парень у окна подбегает ко мне, пока я оглядываюсь.

— Что это за заведение? — спрашиваю я, вежливо протягивая ему сигару.

— Да ведь это лаборатория, — говорит он мне.

Я озадаченно смотрю на него.

— Я всегда считал, что лаборатория-это место, где можно помыть руки.

Парень долго смотрит на меня, а потом улыбается.

— Отлично, — говорит он. — Так я и думал.

Естественно, мне нравятся комплименты, но также интересно, что он выуживает. Поэтому я тоже долго смотрю на него. Это довольно толстый, упитанный парень. Но судя по длинному белому халату и очкам, которые он носит, что-то вроде доктора. На самом деле я почти готов показать ему язык и сказать «Ааааа», когда другая дверь открывается в конце комнаты и в лабораторию входит второй персонаж.

Этот почти дубликат первого. Он также низенький и толстый, и носит очки. Теперь они широко улыбаются, стоя рядом и глядя на меня.

— Жаль, что у меня нет «Унесенных ветром», чтобы встать между вами, — говорю я им. — Потому что из вас получилась бы хорошая пара книжных подставок.

Вторая личность хлопает своего партнера по плечу.

— Замечательно, — шепчет он. — Посмотрите на его лобные доли! Он почти кретин!

— Еще лучше, — говорит первый. — Если эксперимент провалится, это не будет потерей для общества. На мой взгляд, он выглядит полным идиотом.

— Перестаньте льстить, — говорю я им. — Кто вы, птички, такие, и кто из вас гусь, который снесет мне пятьдесят золотых яиц?

Первый малыш подходит и кланяется.

— Позвольте представиться, — мурлычет он. — Меня зовут Сильвестр Скитч. А этот джентльмен — Мордехай Митч.

— Скитч и Митч, да? — говорю я. — Вы что, из водевиля?

— Только не говорите мне, что наши имена вам незнакомы, — рычит Скитч.

Я качаю головой.

— Вы не знаете Сильвестра Скича и Мордехая Митча, знаменитых руководителей института крекеров?

Я продолжаю качать головой. Митч хмуро смотрит на меня.

— Вы не знаете о наших научных экспериментах по атомной энергии? Вам не известен наш тезис о синхронизации молекулярных пульсаций? Неужели вы даже не в курсе нашей работы в области электронного распада?

Я качаю головой так сильно, что это похож на солонку, из которой сыплется перхоть.

— Я ничего не знаю, — говорю им. — И я не знаю, что за дурацкие дела вы, парни, затеяли. Меня интересуют только пятьдесят кусков, о которых я услышал на улице.

Скитч пожимает плечами.

— Это не совсем тот настрой, с которым следует подходить к важному эксперименту, — говорит он. — Разве вы не чувствуете возвышенного духовного рвения мученика научных исследований?

— Послушай, брат, — отвечаю я. — Все, что я чувствую, — это дыру в кармане, которую можно залатать пятьюдесятью баксами. Итак, что мне нужно сделать, чтобы получить их?

— Я объясню, — говорит Митч, отталкивая плечом напарника. — В настоящее время мы занимаемся изучением влияния атомной бомбардировки на формы неорганической материи. Нам пришло в голову, что еще более увлекательным экспериментом было бы подобное исследование воздействия на органическую материю. Вы меня понимаете?

— Я слежу за каждым словом за пятьдесят баксов.

— Верно, в нашей работе мы подвергали морских свинок и кроликов действию излучения, но мы не можем установить какую-либо прямую химическую реакцию из-за несколько неудачного факта, что атомная энергия имеет тенденцию… как бы это сказать? — полностью уничтожить животных. Надеюсь, вы готовы пойти на риск дезинтеграции, мистер Фип?

— Какой «интеграции»? — спрашиваю я. — Я в противозаконных делах не участвую.

Митч бросает на Скича странный взгляд. Потом снова пожимает плечами.

— Уверяю вас, это не имеет никакого отношения к правительству. Все что нам нужно — ваше согласие на этот эксперимент. Вы подвергнетесь атомной бомбардировке.

— Ты хочешь использовать меня как глиняного голубя для пушечных тренировок? — уточняю я.

— Вовсе нет! Это не обстрел из орудий. Мы просто направляем луч энергии на вас, чтобы наблюдать реакцию.

— Как рентгеновский аппарат?

— Ну… что-то вроде этого.

— Эта ваша двусмысленность сбивает меня с толку, — говорю я им. — Может быть, на нормальном языке скажете мне, чего хотите?

Скитч похлопывает меня по плечу.

— Конечно. Наше предложение таково: если вы сядете вон в ту машину и дадите нам включить ток, мы дадим вам пятьдесят долларов.

Теперь он указывает на машину. Почему я не заметил раньше, потому что она находится в другой комнате. Сквозь стеклянную стену я вижу большую серебряную чашу с множеством приспособлений снаружи. Теперь я замечаю коммутатор на стене этой комнаты, соединенный с серебряной чашей за стеклом. Я внимательно смотрю на него.

— А что со мной будет, если я сяду в машину? — спрашиваю я.

Скитч улыбается.

— Наверное, ничего. Мы точно не знаем. Мы никогда раньше не пробовали.

— Прекрасно! Вы хотите, чтобы я рискнул!

— За пятьдесят долларов.

— Ну…

— Распишитесь здесь. — Передо мной возникли бумага и ручка. — Это означает, что вы добровольно соглашаетесь на эксперимент. Это также гарантирует вам ваши деньги.

— Не знаю, не знаю…

Но я все равно подписываю. Скитч и Митч ведут меня к машине. Я выхожу через стеклянную дверь и сажусь внутри. Потом они начинают суетиться, запирая за мной дверь на засов, и нажимают на выключатели. Поймите, я не ученый, и единственная машина, принцип работы которой я знаю, — это та, где вы получаете три лимона подряд, и кучу пятаков. Но я полагаю, что, возможно, вас заинтересует этот атомный дезинтегратор, или как там его называют, так что, возможно, я должен немного описать его. Это своего рода большой резервуар с большим количеством приспособлений по бокам и большой серебряный фиговиной на конце. Я сижу в центре этого аппарата, как я уже сказал, и там, в другой комнате, они поворачивают переключатели и нажимают кнопки, тянут рычаги и крутят циферблаты, а затем нажимают много кнопочек. Весь аппарат похож на один из тех, которые вы наверняка знаете, только с гораздо большим количеством механизмов. Понятно?

Ну, я тоже понимаю. Я сижу там совсем один и слушаю гудение, исходящее со всех сторон. Затем начинают вспыхивать и гаснуть огоньки, как на задней части патрульного фургона. И вдруг круглая вертушка, на которой я сижу, начинает вращаться. Я вращаюсь вместе с ней. Гудение становится громче, и я вращаюсь, как шарик на рулетке. Затем я мельком вижу, как Скитч и Митч нажимают на большой рычаг на коммутаторе. Он настолько тяжелый, что оба цепляются за него, чтобы переключить, а когда тянут, раздается единственный сигнал, и все темнеет. Кроме меня. Я ударяюсь головой и через пару мгновений оказываюсь в месте, где холоднее, на Северном полюсе, и чувствую себя эскимосом, оставившим меховые шорты в иглу.

Не знаю, как долго провалялся в отключке. Но когда я снова открываю глаза, вокруг уже не темно. Все серое. Серое, как мои брюки, после того как я выкурил сигару. Я стою на серой равнине. По крайней мере, я думаю, что это равнина или что-то вроде плато — но не пустыня, потому что под ногами трава. То есть это что-то вроде травы или хлопьев. Но оно серое. Вдалеке я вижу деревья. Сначала они напоминают губки для ванны из-за их цвета, но судя по размерам должны быть деревьями.

Они тоже серые. Как и небо. Всё серое. Как мое лицо, когда я смотрю в зеркало на утро после попойки. Я начинаю чувствовать, что это одно из тех мгновений, за исключением того, что никогда за все время похмелья я не испытывал ничего подобного. Не знаю, как я сюда попал. Все, что я помню, — это то, как я сидел в этой головокружительной машине и чувствовал головокружение. Потом я просыпаюсь и стою здесь, на заднем дворе моего маленького серого дома на Западе.

Я жонглирую глазами в поисках Скича и Митча, но их нет рядом. Я также напрягаю сетчатку, чтобы увидеть этот автоматический доильный аппарат или где я там сидел, когда потерял сознание. Но и он отсутствует. И вот я стою, потерянный, заблудившийся или украденный, в сером тумане.

— Похоже на то самое «нигде», которое всегда за тысячу миль от любого места, — бормочу я.

— Действительно, — говорит голос.

Это плоский, серый голос. Но это голос. И этого достаточно, чтобы заставить меня выпрыгнуть из кожи. Когда я заползаю обратно, я оборачиваюсь и смотрю на экземпляр, который подходит ко мне сзади и обращается ко мне так. Это высокий лысый парень, одетый в очень консервативный серый костюм. Я не могу описать фактуру его лица, потому что все, что он носит на нем — это пустой взгляд. На его физиономии не больше выражения, чем в ровном голосе.

Во всяком случае, я не трачу много времени на то, чтобы окинуть взглядом этого незнакомца. Я тоже рад видеть другого человека, и у меня слишком много вопросов. Я быстро подбегаю к нему.

— Где я? — ахаю я.

— Нигде.

— Где?

— Нет. Нигде, сэр, — говорит он.

— Вы случайно не шутите? — спрашиваю я.

— Конечно, нет.

— Но я должен быть где-то.

— Конечно, — кивает он. — Вы здесь, не так ли?

— Да.

— Ну, это и есть Нигде.

— Оно здесь?

— Совершенно верно. Вы теперь в Нигде. Если быть точным, вы попали сюда случайно.

— А где именно случайно?

— В состоянии забвения, конечно. — Этот чопорный тип снова кивает мне. Я могу только смотреть на него.

— Правда, — шепчу я себе под нос. Но он слышит меня.

— Точно такая же, как и что вы не живой, — говорит он.

— Но… я жив…

Парень хмурится.

— Чепуха! — срывается он. — Не существует такой вещи, как жизнь!

Теперь я присматриваюсь к нему внимательнее. Я начинаю чувствовать вспышки в черепе, когда слышу это.

— Вы хотите сказать, что вы мертвы? — говорю.

Он слегка улыбается.

— Нет, я не умер. Я просто не существую, вот и все. Я не существую.

У меня по коже бегают мурашки размером с гору.

— Но вы говорите со мной, — бормочу я. — Вы должны существовать. Вы такой же настоящий, как и я!

Он смеется.

— Вы тоже ненастоящий, конечно, — усмехается он. — Иначе вас бы здесь не было.

— Но я настоящий…

Он продолжает смеяться.

— Только не говорите мне, что верите в это суеверие о реальности, — говорит он. — Следующее, что я знаю, это то, что вы заговорите про всю эту научную чушь о существовании третьего измерения.

— Конечно, есть третье измерение, — начинаю я.

Но он просто одаривает меня еще одной застывшей улыбкой, и когда качает головой, я почти вижу, как сосульки стекают с его лица.

Во время этого диалога в стиле Эбботта-Костелло я захожу в тупик. Сначала я думаю, что, возможно, я мертв, затем думаю, что, возможно, я больше не реален, и теперь я думаю, что знаю, в чем дело. Очевидно, что эта достойная личность просто немного сошла с ума.

Думаю, мне лучше выяснить это побыстрее, потому что, если он не сумасшедший, есть лишь крошечный шанс, что с ума сошел я. Поэтому я предлагаю ему еще один тест на интеллект.

— Кстати, — говорю. — Не могли бы вы мне кое-что рассказать? Почему здесь все такое серое?

— Серое? Что значит серое?

— Цвет, конечно. Все здесь серого цвета.

— Но это совсем не так, — говорит он мне. — Эти деревья, например. Они прелестного оттенка. А трава здесь прекрасная.

— Да, а я дядя обезьяны.

— Меня не интересует ваше семейное древо, — огрызается он.

— Вы чокнутый.

— Нет. Я Джон Доу, — говорит он мне.

— Джон Доу?

— Точно. Джон Доу, к вашим услугам.

— Где я слышал это имя раньше? — бормочу я.

— Вероятно, по закону, — говорит он. — Мое имя фигурирует во многих юридических документах.

— Вы имеете в виду, что вы тот парень, о котором говорят, когда личность неизвестна и человека называют Джон Доу? — ахаю я.

— Как же еще?

— Но я, я всегда думал, что это какая-то юридическая шутка, — возражаю я. — Или просто фальшивое имя, которое используют в школьных учебниках, как Ричард Роу.

— Вы, конечно, имеете в виду моего брата, — ухмыляется Джон Доу. — Мы можем встретиться с ним в отеле, если вам интересно.

— Отель?

— Да. Я думаю, он остановился там с Джоном Смитом.

— Смит?

— Вы должны знать, что Джон Смит зарегистрирован в отеле. У него так много комнат, что он часто занимает одну или две.

— Подождите минутку, приятель, — прерываю я. — Позвольте мне повторить еще раз. Вы говорите, что это нигде, и вы не живы и не мертвы, но просто не существуете. А вас зовут Джон Доу, и у вас есть брат Ричард Роу, и он живет у Джона Смита, который снимает номера в гостиницах.

— Что во всем этом такого необычного? — спрашивает Джон Доу.

— Много, друг мой, — бормочу я. — Начнем с того, что как парень может не быть ни живым, ни мертвым, а все равно брыкаться? И как он может быть нигде?

— Простая научная истина, — отвечает Джон Доу. — Вы должны понять, что это первичный научный постулат, что материя не может быть уничтожена.

— Ну и что?

— Следовательно, все воображаемые персонажи реально существуют в бессознательном. Это бессознательное.

— Но без сознания все равно пребывает кто-то конкретный.

— Неужели вы не понимаете? Если имя Джон Доу используется в юридических документах тысячи раз, то где-то должен быть фактический аналог Джона Доу. Но нет, его нигде нет. Так где же он? Нигде! Довольно просто, не так ли?

— У меня есть очень простой дядя, — отвечаю я. — Только его посадили в Академию смеха много лет назад.

— А вам не приходит в голову, что если имя Джона Смита есть в миллионе гостиничных реестров, то должен быть и сам Джон Смит?

— Тогда, наверное, здесь разгуливает много других типчиков, — ухмыляюсь я. — Как невинный свидетель, и миссис Гранди, и Джон К.

— Правильно, — отвечает Доу. — Они все здесь. Вы, вероятно, скоро встретитесь с ними.

— Только не я! — кричу я. — Я выхожу отсюда на следующей трамвайной остановке.

— Трамвай? Что это?

— Вижу, у вас здесь нет трамваев, — вздыхаю я. — Значит, я застрял.

— Кто вы такой, говорите? — спрашивает Джон Доу.

— Я не говорю, кто я, — отвечаю я.

— Но в этом-то все и дело. Что вы за воображаемый персонаж?

— Я не воображаемый персонаж. Меня зовут Левша Фип, — сообщаю я ему.

— Левша Фип? Что это за имя такое? Что вы представляете? Кто вас выдумал?

Он выплевывает эту цепочку оскорблений, не моргнув и глазом. Я хватаю его за воротник.

— Не важно, как меня зовут, приятель, — рычу я. — Но твое имя покроется грязью, если ты не скажешь мне, как выбраться из этого кошмара!

Джон Доу даже не обращает на все это внимания. Он просто чешет голову и продолжает.

— Кроме того, вы даже не того цвета, — заканчивает он. — Я думаю, будет лучше, если вы пойдете со мной. Возможно, нам придется встретиться с кем-то из властей, чтобы решить, что делать с вашим делом. Я чувствую, что вы даже можете быть самозванцем!

Он хватает меня за руку и уводит. Через минуту я решаю, что лучше пойти с ним тихо. Вы знаете старую поговорку — когда вы в Риме, посмотрите, что вы можете сделать с Муссолини. Мне нечего терять, и, может быть, я смогу найти способ выбраться из этой передряги. Все направления кажутся мне одинаковыми, но этот неизвестный действует так, как будто знает, куда идет. Я ковыляю вперед, и мы проходим между губчатыми деревьями и выходим на извилистые дороги между серыми холмами. Потом я кого-то замечаю.

— Эй, — говорю я, — я вижу, кто-то идет.

Доу кивает и косится на приближающегося человека. Эта личность также одета в серый, но очень спортивный костюм. Что-то вроде козьей шубы с нагрудным жилетом и передними брюками с аккуратным сиденьем. Он несет при себе трость, и либо его нижнее белье слишком длинное, либо на нем надеты гетры. Он подпрыгивает, ступая очень осторожно, как будто его желудок был аквариумом с редкими тропическими рыбками. На самом деле, можно подумать, что он выходит на сцену.

Увидев Джона Доу, он резко останавливается, и широкая улыбка размазывается по его лицу. Он протягивает обе руки и открывает рот.

— Ослепите меня! — кричит он раскатистым голосом. — Если это не Джон Доу. О, счастливый день!

— Знаете, кто это? — шепчет мне Доу.

— Я не уверен, но думаю, если бы у него на плечах была пара ломтей хлеба вместо пальто, я бы приняла его за бутерброд с ветчиной.

— Вы правы, — говорит мне Доу. — Это знаменитый актер Джордж Спелвин.

— Джордж Спелвин? Но нет никакого Джорджа Спелвина — это просто имя, которое они записывают, когда используют дополнительного актера в пьесе, или кто-то раздваивается по ходу действия, не так ли?

Доу не отвечает. Потому что Спелвин пронюхал о моем заявлении и подошел.

— Джорджа Спелвина не существует, сэр? — произносит он. — Нет никакого Джорджа Спелвина? Ты смеешь отвергать одно из величайших имен в традиции театра? Имя, известное со дня Бессмертного барда, лебедя Эйвона, самого Шекспира? Правда, моему имени никогда не давали прерогативы славы, но в свое время я спас много спектаклей от краха изяществом моего исполнения.

— Может, ты и прав. Я вижу твое имя в конце многих сценариев.

— Я никогда не появляюсь в плохом спектакле, сэр! — гремит Спелвин, размахивая руками. — Тебе стоит только увидеть моего клерка в «Венецианском купце», мою лесную фею в «Сне в летнюю ночь», моего придворного в «Ромео и Джульетте»…

— Тебе стоит только увидеть мой кулак в твоем лице, — говорю я ему, — если ты не прекратишь эту болтовню.

Спелвин пожимает плечами. Затем он поворачивается к Доу. — Ах, как вы помните, я, кажется, в некотором долгу перед вами. Пустяковая сумма в 5 долларов. Это ваш счастливый день, сэр. Позвольте мне отплатить вам.

Я смотрю на это с интересом. Никогда в жизни я не ожидал увидеть, как проходной актер вернет плохой долг. Выглядит слишком странно. Поэтому я смотрю, как Джордж Спелвин вытаскивает бумажник и пробирается сквозь клубки моли, пока не открывает его. Он протягивает Джону Доу счет.

— Подожди минутку, — кричу я. — Это деньги Конфедерации!

Они оба странно на меня смотрят.

— Конечно, — отвечает Доу. — Что, по-вашему, мы должны здесь использовать?

Он похлопывает Спелвина по спине и благодарит его. Спелвин кланяется и уходит.

— До свидания, — говорит он. — Увидимся снова. А пока — не берите серебряных долларов. Ха-ха!

И, весело смеясь, как хихикающая гиена, он идет дальше по дороге. Я скребу свой ящик для мозгов.

— Значит, вы используете деньги Конфедерации? — бормочу я. — А что, если у вас похожие обычаи в других сферах?

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Джон Доу.

— Ну, например, какой у вас любимый вид спорта? В какую игру ты играешь?

— Мы любим головоломки, — говорит он мне, а я сбит с толку.

— Паззлы? Это звучит достаточно нормально.

— Да. Нет ничего лучше, чем разобрать головоломку.

— Разобрать на части? — кричу я. — Так я и думал! Вы любите музыку? У вас тут нет музыкальных автоматов?

— Конечно, — отвечает Доу.

— Какой сейчас шлягер?

— Потерянный Аккорд, — говорит он мне. — Всего несколько нот, но звучит так, будто ты никогда ничего не услышишь.

— Я верю тебе.

Вдруг я вижу что-то на обочине дороги. Много облаков, очень серых и пыльных, которые, кажется, пузырятся в воздухе.

— Что это? — спрашиваю я.

— Выдумки, — говорит он мне. — Просто выдумки.

— Выдумки?

— Плод воображения, конечно, — объясняет Доу. — Идеи, которые еще не выкристаллизовались.

Он поворачивается ко мне.

— Может быть, в этом все дело — может быть, вы абстрактное понятие, которое еще не полностью развито.

Я останавливаюсь посреди дороги.

— А теперь давай начистоту. Я выдержал все оскорбления, которые прозвучали. Все, что я хочу это убраться отсюда вон. Давай перейдем к делу.

— Медные гвозди? Хочешь пойти на склад медных гвоздей?

— О, прекрати, ладно? — плачу я. — Просто отведи меня к кому-нибудь, кто сможет все это объяснить.

— Мы уже на подходе, — напоминает мне Доу. — Прямо за следующим поворотом находится дом философа. Если он не сможет решить вашу проблему, никто не сможет.

Конечно же, мы выруливаем из-за поворота со скоростью значительно меньше 90 миль в час, когда мой свист превращается в крик. Потому что там, откуда ни возьмись, стоит маленький серый коттедж. Прямо перед ним, сбоку от двери, сидит голова. По крайней мере, я вижу голову. Все остальное скрыто стопками книг. Тысячи и тысячи книг громоздятся в дверях.

Когда мы подходим ближе, я замечаю маленького человечка, съежившегося за стеллажами. Он читает тяжелый том и так поглощен им, что даже не поднимает глаз. Я прищуриваюсь и понимаю, почему он выглядит странно. На нем три пары очков!

— Это твой приятель-философ? — шепчу я.

— Нет, — говорит Джон Доу. — Неужели вы не понимаете, кто это? Это Постоянный Читатель.

— Будь я проклят, — говорю. — Думаю, он просто сидит перед домом и читает.

— Нет, — говорит Доу. — Иногда он сидит на заднем дворе.

Я пропустил это мимо ушей. Джон Доу поднимается и стучит в дверь. Очень симпатичная молодая помидорка высовывает голову и улыбается.

— Это философ? — шепчу я.

— Вовсе нет, — отвечает Доу. — Это Салли.

— Знаю, — огрызаюсь я. — Она, должно быть, та самая Салли, о которой все гадают.

— Верно, — говорит Джон Доу. — Вы быстро соображаете.

Салли провожает нас в дом. Я думаю про себя, как жаль, что у такой молодой девушки седые волосы, и думаю, не подсунуть ли ей бутылочку хны или еще чего-нибудь. Но времени нет, потому что мы сейчас стоим в гостиной философа.

Этот тип очень старая личность с очень решительным подбородком — фактически, тремя. И весь покрыт бородой. Излишне говорить, что эта борода похожа на все остальное и абсолютно серая. Его глаза мерцают, когда он видит нас, и он выпрастывает руку из длинного белого кимоно, которое носит.

— Привет! — говорит он.

— Привет! — говорит Джон Доу.

— Облачно, дождь, — предсказываю я.

— Левша Фип, — подхватывает Доу, — позвольте представить вам знаменитого греческого философа и авторитетного анонима.

— Как его зовут?

— Аноним, — повторяет Доу.

— Я не слышал это имя раньше? — бормочу я.

Аноним усмехается мне.

— Все читают мои работы.

— И что же вы пишете? — спрашиваю я. — Формы для скачек?

— В последнее время нет. Хотя время от времени я даю несколько советов.

— Тогда, думаю, я не буду напрашиваться на них, потому что я читаю только спортивные газеты и то, что пишут на стенах телефонных будок.

— Я все это пишу, — говорит мне Аноним. — Хотя я больше известен своими стихами и цитатами.

— Вы должны извинить меня, если я прерываю эту литературную дискуссию, — вмешивается Джон Доу. — Мы пришли к вам из-за одной проблемы.

— Нет времени на проблемы, — огрызается Аноним. — Спросите моего кузена, Там же.

— Но вы должны нам помочь. Это насчет Левши Фипа. Вернее. Левша Фип, Никто. Потому что он, кажется, не принадлежит ничему, но, возможно, находится где-то еще.

— Ладно, — ворчит Аноним. Он поворачивается ко мне. — Что вы хотите сказать, Фип? Откуда вы — отсюда, оттуда или откуда-то еще?

— Ну, я…

— И помните, когда я говорю «здесь», я имею в виду где-то еще, поскольку очевидно, что нигде не может быть здесь, хотя это место нигде. И когда я говорю «где-то», я имею в виду любое место, но не это. Здесь. Вы меня понимаете?

— Я слишком запутался, чтобы следить за кем бы то ни было, — признаюсь я. — Даже рыжими.

— Я хочу знать, откуда вы родом, — рычит Аноним. — Отсюда, оттуда или что? Близко или далеко? Внутрь или наружу, вверх или вниз, или просто из-за угла?

— Нет, если только там нет таверны, — признаюсь я. — Я просто городской мальчик. Все, чего я хочу, это выбраться из этого места, где бы оно ни было.

— Вы имеешь в виду, там, где его нет.

— Я хочу домой, я уверен, что жив! — кричу я.

Аноним вскакивает со стула.

— Слышите — он думает, что жив! — говорит он Джону Доу.

— Именно это я и говорю, — отвечает Джон Доу. — Я хочу, чтобы вы кое-что сделали.

— Сделать что-нибудь? — спрашивает философ. — Никогда не делай сегодня того, что можешь отложить до завтра.

— Но у нас не может быть настоящего человека, явившегося из никуда.

— Не унывайте, — говорит Аноним. — Я найду способ. Всегда темнее всего перед дождем. Каждая серебряная подкладка имеет облако.

— Но…

— Я понял! Мы отведем его к боссу! — кричит старый философ.

— Пусть он сам решает, что делать. Отведите его туда, сейчас же.

— Разве вы не идете с нами?

— Мне нужно написать много писем, — говорит Аноним.

Джон Доу поворачивается ко мне.

— Давайте, Фип. Мы пойдем к боссу, — говорит он мне.

— Думаешь, он сможет мне помочь? — спрашиваю я.

— Конечно.

Поэтому я следую за Джоном Доу из философской свалки и снова вниз по дороге. Мы довольно долго идем по гравию.

— Кто этот босс, о котором ты говоришь? — спрашиваю я.

— Вы его сразу узнаете, — отвечает Доу.

— Он большая шишка здесь, в Нигде?

— Естественно. Как же еще?

— Но как его зовут и чем он занимается?

— Вы поймете, когда увидите его.

И это все, что я могу вытянуть из Джона Доу.

Мы долго блуждаем по серому миру, и я не вижу ничего интересного. Один раз я замечаю вдалеке что-то странное. Оно похоже на большого черного пони, только у него человеческое лицо. Во рту у него торчит здоровенная сигара, а на месте лошадиного копыта я замечаю человеческую руку. Рука вытянута и, кажется, трясет пустой воздух.

— Что это? — шепчу я.

— О, просто Темная лошадка, — говорит мне Доу, — мы готовим ее кандидатом на политический пост.

— Похоже на то, — отвечаю я, когда лошадь поворачивается к нам спиной и продолжает пастись.

Но в остальном серые поля пусты, пока на обочине дороги не вырисовывается дом. Я останавливаюсь, когда вижу дом. Это меня пугает. Потому что этот дом имеет цвет. Он белый, с зеленой крышей. Это выглядит смешно, потому что это нормально. Мы направляемся прямо к нему.

— Здесь живет босс? — шепчу я.

— Верно.

Мы проходим через ворота, и два парня, сидящие в шезлонгах, встают и встречают нас.

— Который из них босс? — спрашиваю я.

— Никто из них. Познакомьтесь с мистером Нулем и мистером Пустотой. Они слуги босса.

Я пожимаю руки этим господам с совершенно пустыми выражениями на лицах. Никто из них не улыбается и ничего не говорит. Но более суровой группы телохранителей я никогда не видел. Они следуют за нами по ступенькам к входной двери. Джон Доу звонит в колокольчик. Дверь открывается, и из нее выглядывает мужчина. Его лицо кажется очень знакомым. Очень-очень знакомым. У меня такое чувство, что я его откуда-то знаю, но не могу вспомнить, как его зовут. Это лицо я видел всю свою жизнь.

Он пожимает мне руку.

— Привет, приятель, — говорит он. Его голос тоже знаком. Клянусь, я говорил с ним раньше — может быть, по телефону. Я снова смотрю на него. Он одет в обычную одежду. Дешевый синий костюм, белая рубашка и синий галстук в горошек. У него коричневые ботинки и черные носки с часами. Даже одежда кажется знакомой.

— Фип, — говорит Джон Доу. — Я хочу познакомить вас с боссом — мистером Обычным человеком.

Конечно же, это он — и он, естественно, здесь босс!

— Войдите, — говорит Обычный человек. Мы входим в его дом. Нуль и Пустота безмолвно следуют за нами.

Каким-то образом я оказываюсь поближе к Обычному человеку. Думаю, он самый человечный во всей этой дурацкой компании. Я решаю, что с ним легче разговаривать, и, поскольку он хозяин Нигде, я мог бы немного подыграть его тщеславию.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, — начинаю я. — Я давно слышал о вас.

— Спасибо, — говорит он. Голос все еще звучит знакомо. — Хорошо, что ты приехал, когда я дома. Иногда я работаю.

— Есть работа, да?

— Неполный рабочий день. — Он ведет нас в гостиную. Внутри много невзрачной мебели. — Садитесь, — говорит он.

Мы садимся на корточки. Он подходит к радио и играет с ним. Потом хмурится.

— Думаю, это не сработает.

— Давайте я попробую, — предлагаю я. — Может быть, я смогу это исправить.

— Сомневаюсь. Видите ли, там только 8/15 радио.

— Только 8/15-го на радио?

Он кивает.

— Статистика показывает, что обычный человек владеет 8/15 радио.

Я моргаю. Что еще за разговоры?

— Хочешь сигарету? — Обычный человек протягивает пачку. Я беру одну. Он тоже. Он кладет сигарету на стол, хватает перочинный нож и разрезает ее пополам. Одну половину он кладет в рот, а другую выбрасывает.

— Почему? — спрашиваю я.

— Обычный человек курит 2 сигареты в день, — говорит он мне, и Джон Доу деликатно кашляет. Он тоже хочет влезть в эту болтовню.

— Водите машину в последнее время? — спрашивает он. — Обычный человек вздыхает.

— Как я могу управлять 5/6-х автомобиля? — жалуется он. — Часть одной шины отсутствует, как и часть двигателя. Я просто покупаю среднюю квоту газа и нефти, но я не могу водить машину. Это оплачено в любом случае только на 7/12.

— Как поживает ваша жена? — продолжает Джон Доу.

— Нечасто ее вижу, — говорит Обычный человек. — Знаете, мы разведены на 1/6-ю.

— Слишком плохо. Все в порядке, правда?

Средний человек хмурится.

— У меня немного болит аппендикс.

— Но разве вы его не удалили? В прошлом году…

— Понимаю. — Обычный человек качает головой. — Все кончено. Но у меня есть 1/10-й часть аппендикса. По последним данным, среднестатистический человек имеет 1/10-ю часть аппендикса.

Все это крутится у меня в голове, как пикирующий бомбардировщик. Но за всем этим стоит какой-то странный смысл. Я только начинаю соображать, когда слышу, как говорит Джон Доу. Он рассказывает обо мне Обычному человеку. Как я утверждаю, что жив и реален, и что сказал Аноним, и что мы пришли к Обычному человеку, чтобы он решал, что со мной делать. И Обычный человек начинает смотреть на меня очень противным взглядом.

— Не могу поверить, — говорит он. — Я в это не верю. Как может реальный человек существовать в Нигде?

— Но я здесь, — говорю я.

— Это к делу не относится, я знаю, где ты. Дело в том — что мы будем делать?

— Вы не можете отослать меня обратно?

— Обратно на Землю?

— Ну да.

— С какой стати? — спрашивает Обычный человек.

— Но я не могу здесь оставаться. Я левша Фип и…

— Именно, — ухмыляется он. — Ты Левша Фип. Как Левша Фип ты не принадлежишь Нигде. Но если ты станешь кем-то другим, тогда…

— Кем-нибудь еще? Вы хотите сказать, что превратите меня в один из этих эрзацев, как и всех остальных?

Обычный человек встает.

— Очевидно, что ты совершил ошибку, когда попал сюда. Как правитель Нигде я должен исправить эту ошибку. Зачем посылать тебя обратно? Почему бы не оставить тебя здесь, превратить в символическую фигуру и сделать полезным гражданином Нигде?

— Но я не хочу быть кем-то другим.

— Кем-то другим… — бормочет Обычный человек. Потом он кричит. — У меня есть идея, — кричит он. — Я понял! Я знаю кем ты будешь!

— Кто?

— Ну, есть один недостающий символ. Отсутствует, потому что его никогда не существовало. Ты будешь Никем!

— Кем?

— Просто Никем!

Джон Доу встает и сцепляет руки.

— Великолепно! Никто не пропадает надолго. Мне он кажется идеальным Никем.

Обычный человек улыбается.

— Это привилегия для тебя! Ты будешь Никем из Ниоткуда!

Я быстро соображаю.

— Но как я могу быть Никем, если я похож на Левшу Фипа? — возражаю я.

Обычный человек усмехается.

— Очень просто. Я сделаю тебя никем. Все, что мы сделаем, это отрубим тебе голову. Твоя голова все еще будет живой, но у тебя не будет тела. Ты будешь никем — понял?

Я понимаю, но мне это не нравится. Я разворачиваюсь и быстро бегу к двери. Там стоят телохранители мистер Ноль и мистер Пустота. Их лица все еще пусты, но они хватают меня очень крепко и держат.

— Хорошая работа, ребята, — говорит Обычный человек. — Теперь мы просто оторвем ему голову, и он станет Никем в мгновение ока.

Теперь мне становится действительно страшно.

— Подождите, — кричу я. — Подумайте о позоре, который это будет означать. Ради вашей репутации…

— Обычного человека уважают, — говорит он.

— Ну, тогда ради вашей жены…

— Ты забываешь, что я разведен, — смеется он.

— Но подумайте о своей семье, о своих детях…

Обычный человек внезапно становится печальным.

— Мои дети, — вздыхает он. — Да, мои бедные дети. Мои бедные два и 3/10-х ребенка. Что мне с ними делать?

— У вас есть два и 3/10-х ребенка? — спрашиваю я.

— Это средний показатель, — отвечает он. — С этими двумя все в порядке, но я не знаю, что делать с тремя десятыми. Они совсем не счастливы, и с ними что-то происходит.

— Какие вещи?

— Ну, ты же знаешь, как бывает в таких случаях. — Обычный человек краснеет. Потом что-то шепчет мне. Я оживляюсь.

— Послушайте, — говорю я. — Может быть, я смогу помочь вам с этим.

— Ты можешь?

— Но только если вы поможете мне.

— Я сделаю все, что угодно. Что угодно.

— Вы можете отправить меня обратно на Землю?

— Ну… я мог бы.

— Как? Я не хочу рисковать, понимаете?

— Если я перестану верить в тебя, ты исчезнешь, — говорит он. — Тогда ты, вероятно, вернешься на Землю.

— Перестанете верить в меня?

— Конечно. Все, во что Обычный человек не верит, исчезнет. Например, в последнее время я перестал верить в диктаторов — они скоро исчезнут.

— Это хорошая новость, — отвечаю я. — Но если я решу вашу проблему с двумя и 3/10 детей, вы перестанете верить в меня?

— Идет, — говорит Обычный. — Просто скажи, что мне делать с 3/10-ми.

Поэтому я наклоняюсь и шепчу рецепт Обычному человеку. Он это понимает.

— Конечно, огромное спасибо, — щебечет он.

— Не вопрос. Перестаньте верить в меня.

Обычный человек кивает. Потом закрывает глаза.

Я закрываю свои. Потому что у меня вдруг сильно кружится голова. Джон Доу, пустота, серые равнины — все они кружатся в тумане, кооторый поднимается вокруг. Я чувствую, что падаю, падаю — и приземляюсь. Земля. Место, откуда я начал путешествие. Я сижу в большом приборе в лаборатории. Надо мной склонились два ученых, Скитч и Митч.

— Что произошло? — слабо вздыхаю я.

— Машины зависли, — говорит Скитч.

— Как долго я был без сознания? — спрашиваю я.

— Две секунды, — отвечает Митч.

— Вы имеете в виду, что я прошел через все это за две секунды? — плачу я. — Но я не могу…

— Как вы думаете, что произошло? — спрашивает Митч.

Потом я думаю об этом. Может, я упал в обморок. Может быть, все это кошмар. Что бы это ни было, мне никто не поверит. Поэтому я должен забыть об этом.

— Как вы думаете, что случилось? — повторяет Митч.

Я вздыхаю.

— Ничего, — шепчу я. — Не произошло Ничего.

* * *

Левша Фип замахал руками.

— Вот так все и кончилось. Скитч и Митч вернулись к починке своего атомного дезинтегратора, а я вышел и пришел сюда. Мое путешествие в Никуда закончилось. — Он усмехнулся. — Иногда я и сам с трудом в это верю.

— Не только ты, — ответил я.

Фип надул губы.

— Ты хочешь сказать, что тоже не веришь в мою историю? Что в этом плохого?

— У меня нет ни времени, ни сил вдаваться в подробности. Так что я соглашусь только на одно.

— Что именно?

— Это насчет твоей встречи с Обычным человеком. Ты утверждаешь, что все, что у него было, было просто средним. 5/6-х авто, и 8/15-х радио, и два и 3/10 ребенка.

— Абсолютно верно. Посмотри статистику.

— Я не сомневаюсь в статистике. Я тебя допрашиваю. Вот что я хочу знать: почему Обычный человек позволил тебе вернуться?

— Потому что, как я уже сказал, я решил его проблему за него. Я сказал ему, что делать с этим 3/10 ребенком.

— И что же?

— А ты как думаешь? — Фип пожал плечами. — Ребенок, конечно, избалован.

— Но что ты ему сказал? — настаивал я. — Что может делать с 3/10-х ребенка?

— Держать в холодильнике, — ухмыльнулся Левша Фип.

Шанс для призраков

(The Chance of a Ghost, 1943)

В ресторане Джека был ранний полдень, и когда я вошел, заведение пустовало так же, как и мой желудок. Очевидно, Джек обучал парочку новых официантов — учил их, как класть большие пальцы в суп, как подставлять подножку клиенту, который не дает чаевых, и другим необходимым элементам ремесла. Я наблюдал, как Джек показывал одному ученику, как пролить соус на скатерть, когда сам получил такую же порцию. Не соуса, а кетчуп. Красная капля брызнула мне на шею.

— Прекрати, Джек! — закричал я. — Я не собираюсь быть подопытным кроликом для новичков. Если тебе нужен клиент для тренировок, купи манекен.

Джек меня не слышал. И кетчуп брызнул снова. Я обернулся, сжимая кулаки.

— Послушай, ты… — начал я.

Потом остановился. Официанта позади меня не было. Там, держа гамбургер дрожащими пальцами, стоял не кто иной, как Левша Фип.

— Это ты, да? — Я вздохнул.

Высокий, смуглый и угловатый мистер Фип слабо улыбнулся мне и плеснул еще кетчупа.

— Прекрати это! — предупредил я.

Фип кивнул и плюхнулся в кресло.

— Мне жаль, что я сделал это с тобой, — извинился он. — Но мои мизинцы трясутся так, что я не могу нормально выдавить кетчуп.

— Что случилось? — спросил я. — У тебя паралич?

— Это не паралич, а тряска, — объяснил Левша Фип.

— Пляска Святого Вита?

— Святого Фригтуса, быть может. — Из-под гамбургера раздался стон.

— Ты испугался? — Эта мысль казалась невероятной. Но один взгляд на это печальное лицо говорил сам за себя.

— Что-то случилось? — спросил я. — У тебя такой вид, будто ты увидел привидение.

— Не в этом дело, — сказал Фип. — Наоборот. Призрак увидел меня.

— Хватит шутить, — рассмеялся я. — Призраков не существует. Это просто старое суеверие.

— Ну, тогда ты должен увидеть старое суеверие, которое я видел пару дней назад.

— У тебя был опыт общения с призраком?

— Опыт? По сравнению с тем, через что я прошел, жизнь спиритуалиста — это просто рутина, — объявил Левша Фип. — Когда я выпутался из той истории, я пошел к своему врачу для анализа крови и узнал, что она свернулась.

— Ты, должно быть, очень испугался.

— Испугался? Мои волосы поднялись так высоко, что парикмахеру приходится стоять на стремянке, чтобы их подстричь.

У меня было странное чувство, что я услышу историю обо всем этом. Стучащие зубы не могли остановить колотящийся язык Левши Фипа. Я не ошибся.

— Слушай, — прошептал Фип. — Я расскажу о страхе.

Обхватив руками подбородок и приоткрыв дрожащие губы, Левша Фип начал рассказ.

* * *

На днях я бегу в спешке вниз по улице, потому что не хочу опаздывать на самую важную встречу в моей жизни. Я иду на свидание, чтобы утопиться. Почему я решил поступить таким образом? Ну, у меня есть пять веских причин. Первые три причины — мои бывшие жены. Четвертая причина — мой бюджет. Я на мели.

Пятая причина наихудшая из всех. Я просто получил отказ призывной комиссии из-за нескольких ошибок, которые сделал в ранней юности. Госслужащий сказал, что у меня достаточно судимостей, чтобы заполнить фонографический альбом. По той или иной причине это меня очень раздражает, потому что я хочу попасть на фронт и сражаться за свою страну, как настоящий патриот.

Но они мне отказывают. И мои жены выслеживают меня. И моя записная книжка меня достает. Поэтому я готов спуститься к реке и окунуться. Довольно скоро я подъезжаю к мосту, который выбираю, — маленькому мостику у доков, где висит светофор. Я выбрал его специально, потому что боюсь, что меня переедет машина, прежде чем я смогу совершить самоубийство.

Я долго стою и смотрю на воду. Сначала думаю, что пересмотрю свои ошибки и недостатки, но потом сдаюсь, потому что не хочу стоять там целую неделю. Поэтому я начинаю раздеваться, ведь на мне спортивный костюм, и, естественно, я не хочу промочить его, когда утоплюсь. Я снимаю пиджак, жилет, рубашку и галстук. Потом снимаю брюки и стою в шортах. Холодно, и я знаю, что должен поспешить, если не хочу замерзнуть насмерть. Вода выглядит зловещей и зеленой. Я вздрагиваю, глядя на реку, но забираюсь на перила моста и закрываю глаза. Это будет длинный, долгий прыжок вниз.

— Ну, — шепчу я. — Вот так.

И я прыгаю. Просвистев в воздухе, я стискиваю зубы, когда плюхаюсь в воду. Я лечу — вниз, вниз, вниз. Вот оно, сейчас! Вамбоооо!

Я приземляюсь. Но не на воду. А сталкиваюсь с деревом, бьющим по моей башке. На минуту я теряю сознание. Но поскольку я приземляюсь на голову, я не сильно ранен, поэтому мне удается открыть глаза. И вот я сижу после идеальной трехточечной посадки.

— Взорвите меня и вышвырните вон! — кричит мне в ухо чей-то голос. — Безбилетник!

Я моргаю и оглядываюсь. Я сижу на корточках на палубе лодки, которая проходила под мостом, как только я прыгнул. Рядом со мной стоит старый болван с белым пушком на подбородке и морщинами вместо лица. Он выглядит очень свирепо, и кричит во всю силу своих легких.

— Безбилетник! — повторяет он. — Проваливай!

Я не в настроении для поэзии. Я встаю на ноги, бросаю на него свирепый взгляд.

— Слушай, морской волк, прекрати лаять, — советую я. — Мне очень жаль, что я приземлился на вашу мусорную баржу.

— Мусорная баржа! — воет старик. — Ты называешь лучшее судно семи морей мусорной баржей! Я выпотрошу тебя, сухопутный!

И действительно, когда я оглядываюсь вокруг, то понимаю, что нахожусь не на мусорной лодке, а на плавучем доме. У этой баржи есть что-то вроде маленького коттеджа, все покрашено, украшено и вычищено. Лодка небольшая, но выглядит очень опрятно и аккуратно.

— Где я? — спрашиваю я, немного смягчившись.

— Теперь ты на хорошем корабле, — говорит дедуля. — Я капитан Риверс, более известный как старик Риверс.

— Рад познакомиться, — говорю. — Я Левша Фип.

— Приятно познакомиться, — говорит старик Риверс. — А теперь позволь спросить, что ты пытался изобразить, попав в мою лодку?

— Произошла ошибка, — говорю я ему. — По правде говоря, я держал курс на дно реки.

— Ты хочешь сказать, что собирался покончить с собой?

— Да, шкипер, — отвечаю я.

— Не говори глупостей! Такой крепкий парень, как ты, — из тебя вышел бы отличный моряк.

— После того лебединого ныряния, которое я совершил, когда упал на палубу, я чувствую себя моряком-инвалидом, — признаюсь я.

— Ну вот, глотни рома, — предлагает старик Риверс, доставая фляжку.

Я делаю глоток и чувствую себя намного лучше, хотя, кажется, у меня в животе разгорается небольшой костер.

— Как насчет жесткого галса? — спрашивает старик Риверс.

— Нет, спасибо. Но я сделаю еще глоток.

Я снова пью. Костер в моем животе разгорается все жарче, и, кажется, вокруг него танцуют индейцы.

— Ты даже пьешь, как моряк, — говорит он мне. — Скажи, как ты относишься к тому, чтобы подписаться на рейс? Я отправляюсь в плавание.

— В путешествие?

— Конечно. Выхожу в море прямо сейчас.

— На этом плавучем доме?

— Получил портовые бумаги и все такое. Судно имеет форму корабля. Кстати, у него прекрасный двигатель. Делает десять узлов в час.

— Узлы? — спрашиваю я.

— Ну, тогда мили. Мили для меня, узлы для тебя.

Я пропустил это мимо ушей.

— Но зачем мне выходить в море? — спрашиваю я. — Кроме того, откуда мне знать, что ты сам хороший моряк?

— Это ты меня спрашиваешь, старика Риверса, хороший ли я моряк? Меня, который раньше управлял лодочной концессией в парке? Я могу управлять всем, от моторной лодки до Ноева Ковчега.

Лично я считаю, что этот парень не может управлять ничем, кроме, может быть, шхуны пива. Но что я теряю? Может быть, у этой старой птицы есть причина взять свой маленький домик-лодку в океан. Он наклоняется ко мне и хватает меня за руку.

— Пойдем со мной, пока я рулю, — говорит он. — Я открою тебе секрет.

Так что я иду в кабину пилота или куда там еще, а он хватает штурвал и ведет лодку вверх по реке.

— Не знаю, зачем я тебе это говорю, — начинает он. — За исключением того, что я старею, а путешествие, подобное этому, будет тяжелым. Кроме того, ты можешь копать.

— Копать? В воде?

— Нет, на суше, пресноводная крыса! На острове.

— Каком острове?

— Острове, к которому мы направляемся. — Он заглядывает мне через плечо, ухмыляется и шепчет: — Хочешь взглянуть на мою карту?

— У тебя очень отталкивающая внешность, — говорю я ему.

— Нет — вот сюда, — рявкает он, вытаскивая листок бумаги из матросской куртки. — Это карта сокровищ.

— Сокровищ?

— Конечно. Что вы собирался копать?

— Может быть, моллюсков, — говорю я ему. Он в ярости.

— Мы отправляемся на поиски сокровищ капитана Кидда, — объявляет он.

— Подожди минутку, — говорю я. — Кого ты пытаешься обмануть насчет капитана Кидда?

— Я уже бывал там, — говорит старик Риверс. — Неужели ты думаешь, что такая старая чайка, как я, рискнула бы жизнью и здоровьем в океане, если бы это было рискованно? Позволь мне рассказать тебе кое-что о капитане Кидде и его сокровищах, прежде чем ты подашь сигнал бедствия.

И Риверс рассказал мне о капитане Уильяме Кидде. Этот Билли Кидд, оказывается, личность, которая процветала еще в веселых 1690-х или около того. Он был тем, кого раньше называли пиратами, хотя сегодня его назвали бы морским угонщиком.

В молодости он плавает со своей бандой по морям, затем получает помилование от короля Англии. Мало того, что он получает помилование, так еще и планирует погубить своих старых приятелей, выйдя в море на другом корабле и очистить его от пиратов. Что он и делает. Он отплывает к африканскому побережью и довольно скоро уничтожает много кораблей, наполненных золотом, серебром, драгоценностями и другими ценными сувенирами. Но Кидд не только умен, он очень хитер. Сначала он обманывает своих старых друзей-пиратов, а потом в довесок обманывает своего друга короля. Он собирает сокровища, но вместо того, чтобы передать их правительству, уклоняется от подоходного налога, уплывая в Америку и снова становясь пиратом. Он даже берет один из захваченных кораблей, чтобы сбежать — как будто это припаркованная машина или что-то в этом роде.

Когда он добирается до американского побережья, то решает спрятать часть добычи на некоторое время, пока страсти не улягутся. Где именно он прячет добычу, никто не знает, но, скорее всего, она не уйдет в сейф. Он прячет сокровища на некоторых островах и зарывает их очень глубоко. По крайней мере, такова история — и это должно быть правдой, потому что немного позже он попадает в руки закона. Он признается в преступлениях, но не выдает место нахождения сокровищ. Довольно скоро ему вяжут пеньковый галстук. Во всяком случае, такова история капитана Кидда. Но история его сокровищ — другое дело. В течение сотен лет различные граждане ищут золото, выкапывая половину американского побережья и поднимая больше песка, чем водный спаниель. Забавно то, что кто-то все же находит сокровище на острове Гардинера, рядом с Лонг-Айлендом. Было найдено около шестидесяти тысяч в слитках. Но остальные сокровища никто не может найти, включая секретаря Моргентау и ФБР. Говорят, что они похоронены где-то под Нью-Йорком. Много, очень много слитков, говорит старик Риверс.

— По-моему, это чушь собачья, — решаю я, выслушав рассказ.

— Тогда посмотри на эту карту, — настаивает старик Риверс. И он протягивает мне карту.

Я прищуриваюсь. Бумага старая, желтая и крошится, а линии на карте выцвели. Надпись тоже очень странная, но я вижу изображение маленького островка, торчащего за местными заливами, такого крошечного, что он почти не виден. На бумаге много цифр — широта, долгота, высота, благодарность и прочая морская чепуха, — но меня интересует только то, что написано в центре карты острова.

«Копай здесь, — говорит карта. — В десяти шагах позади Стоуна. Четыре фута вниз, пока не будет достигнут череп. Дальнейшие направления в черепе. Тебе ждет фокровище».

Это все решает.

— «Фокровище»! — фыркаю я. — О боги! Парень даже не умеет писать.

— Это старая карта, — ворчит морской волк. — В старину использовали «Ф» вместо «С». Это доказывает, что карта подлинная. И посмотри сюда.

Он указывает на конец карты. Под желтым пятном я вижу еле проступающие буквы. «Уильям. Кидд Марк.»

— Да это обманка! — кричу я.

— Почему? — спрашивает старик Риверс. — Я получил его от верного друга.

— Тогда почему тот, кому принадлежала эта карта, сам не отправился за сокровищем, если он в это верит?

— Он старик, — объясняет Риверс. — Старый моряк с деревянной ногой. Он не может плыть со мной, потому что на его ногу недавно напали дятлы. В настоящее время он находится под наблюдением хирурга. Древесного хирурга… — добавляет Риверс с задумчивым вздохом.

— Дятлы тоже должны получать удовольствие, — усмехаюсь я.

Но на самом деле меня захватывает эта идея. Карта выглядит хорошо. Я думаю обо всех этих пиратских сокровищах, о которых я читал: восьмерки, дублоны, золотые слитки. Почему бы нет? Мы поплывем туда, да и остров находится недалеко от гавани.

— Ну, — бормочет старик Риверс. — Что скажешь? Ты подпишешь со мной контракт на это путешествие, войдешь в долю?

— Сокровища — мое хобби, — говорю я ему.

Мы пожимаем друг другу руки над рулем, и путешествие действительно начинается.

Старый плавучий дом действительно плывет по реке в прекрасном виде. А старик Риверс знает, как обращаться с плавающим домом. Я в это время бездельничаю. Он рулит, а я сижу в кресле-качалке на палубе. Через некоторое время я иду в каюту, похожую на маленькую гостиную и кухню, и выбиваю несколько лепешек на ужин.

Когда я выношу их на палубу, туда, где рулит старик Риверс, мы скользим по открытой воде мимо гавани. Лодка покачивается на длинных океанских волнах, но плывет очень хорошо, и мы сидим, смотрим на закат и едим лепешки.

Становится темно и тихо.

— Где мы будем спать? — зеваю я.

— Ну, на койках.

— Я сплю в кровати, а это не койка, — настаиваю я.

— Ладно, ложись спать и хорошенько отдохни. Завтра тебе придется копать. Или сражаться.

— Драться? — я навострил уши. — Раньше ты не упоминал о боях.

— Понимаю. — Старый моряк ухмыляется. — Я просто шучу. Знаешь, есть глупое суеверие, что призрак капитана Кидда охраняет его сокровища.

— Когда дело доходит до борьбы с призраками, я не веду войны, — уверяю я его.

— Отлично. Ты спи, а я буду рулить, — говорит старик Риверс. — Похоже, поднимается небольшой туман.

Поэтому я иду в каюту и плюхаюсь на койку. Я смотрю на черную воду и на серый саван тумана, клубящийся вокруг, и немного дрожу, потому что холодно. Потом я засыпаю на некоторое время, размышляя о завтрашнем дне, о сокровищах, пиратах и…

— Корабль по курсу! — зовет голос.

Я сажусь. Голос доносится очень слабо и издалека.

— Эй, на корабле! Страхуйте, мы плывем к вам.

Я вскакиваю с койки. Голос доносится со стороны. Я перегибаюсь через перила, но внизу нет ничего, кроме густого серого тумана. Я оборачиваюсь, чтобы позвать старика Риверса, но тут вижу силуэты. Они поднимаются из тумана так быстро, что я думаю, они просто его часть.

Когда они перелезают через борт, взбираясь по перилам на палубу, я замираю в параличе. Они — туман! Три фигуры, серые как туман — тонкие, дымчатые, колеблющиеся. Я вижу их насквозь.

Но вот они стоят на палубе, три туманные человеческие фигуры. Короткий, толстый парень, одетый в треуголку. Высокий, худой, лысый тип. Большой кусок жира, который весь состоит из живота и бороды.

— Кто вы, во имя Аида? — я делаю паузу, чтобы спросить.

— Ах. Позвольте представиться. — Толстый коротышка снимает шляпу и кланяется. — Я Уильям Кидд, более известный как капитан Кидд.

Высокий худой тип кивает, достает из кармана длинный кудрявый парик и надевает его.

— Я, сэр, майор Стед Боннет, недавно поступивший на службу к Его Величеству во флот капером.

Здоровяк только ухмыляется и смотрит мне в глаза.

— Учи, Эдвард Учи, — ворчит он. — Люди зовут меня просто Черная Борода.

Я смотрю на них с открытым ртом, словно чучело лося. Кто-то здесь определенно свихнулся, и у меня есть хорошая версия, что это я. Три типа из тумана ступили на палубу и объявили себя капитаном Киддом, Стедом Боннетом и пиратом Черной Бородой. Кидд больше похож на старого козла. Боннет выглядит так, будто в нем водятся пчелы. Черная Борода напоминает беглеца из парикмахерского колледжа. Но они сотканы из тумана, о морской дьявол!

— Кто… что… откуда вы? — спрашиваю я, чувствуя себя Профессором Викториной, и перепуганный от происходящего.

— Каперы, буканьеры, пираты — называйте нас как хотите, — рявкает парень, назвавшийся Уильямом Киддом. — Наши имена мало что значат. Наши дела запечатлены на страницах истории.

— Написаны кровью, — добавляет Стед Боннет.

— Кровь! — гремит Черная Борода с мерзкой ухмылкой.

Но я держу себя в руках. В конце концов, я могу видеть сквозь этих туманных парней.

— Ах вы, анемичные самозванцы, — бормочу я. — Вы, бледнолицые скользуны!

— Возьми свои слова обратно! — рявкает Кидд.

— Все в порядке! Я знаю, что капитан Кидд и все остальные пираты погибли более двухсот лет.

— Ты прав, приятель, — гремит Черная Борода. — Мы все мертвецы. Мертвые пираты. Но живые или мертвые, мы не принимаем оскорблений. Итак…

При слове «Итак» он выхватывает что-то из-за пояса. Эта штука длинная и блестящая. Сабля. И нет ничего туманного в ее зловещей изогнутой длине.

— Да, — огрызается Стед Боннет.

Внезапно в его руке появляется длинный тонкий клинок. Наверное, рапира.

Я оборачиваюсь. У меня есть смутное представление, что я хотел бы совершить короткий, но быстрый забег по палубе. Но там стоит капитан Кидд с саблей.

— Сталь — острый аргумент, — мурлычет он. — У нее также есть одно спасительное свойство — сокращать споры. И спорщиков.

— Кто спорит? — отвечаю я. — Все в порядке. Итак, вы действительно капитан Уильям Кидд.

— К вашим услугам, — говорит он, опуская саблю. — Хотя, боюсь, долгое пребывание на скамье подсудимых вывело меня из равновесия.

— Меня тоже, — добавляет майор Стед Боннет, поглаживая шею тонкими пальцами.

— Меня немного, — усмехается Черная Борода. — Я обезглавлен королевским псом Мэйнардом. Даже в моем призрачном состоянии отчетливо чувствую боль в шее.

— К счастью, мы все похоронены в море, — говорит Кидд. — Иначе нас бы здесь не было. Специальное разрешение, знаете ли.

— Специальное разрешение?

— От нашего помощника и свободного компаньона внизу.

— Внизу?

— На дне моря, где мы спим со всеми добрыми пиратами и отважными искателями приключений, — говорит Кидд. — Но теперь мы поднялись вместе.

— И почему же? — спрашиваю я.

— Зачем? Из-за сокровищ, вот почему. Разве эта «Плавучая почка» не хороший корабль? Разве у капитана Риверса нет карты, где спрятано мое сокровище?

— Ну… — я замолкаю.

— Именно. — Капитан Кидд туманно улыбается. — Тебе не приходит в голову, что золото и слитки, которые ты ищешь, по праву принадлежат мне?

— Но…

— Почти двести пятьдесят лет я беспокойный дух, призрак, который не может спокойно спать под водой, потому что потерял свое сокровище. Видишь ли, я человек забывчивый. Местонахождение этого сокровища даже я не могу вспомнить. Карта, которая у вас есть, единственная подлинная, поэтому я жду ваших поисков, чтобы вы привели меня к моему золоту.

— Ты забыл, где прячешь добычу? Очень неосторожно, — ругаю я его.

— У меня тоже нет памяти, — вмешивается майор Стед Боннет. — Итак, я заключаю соглашение с Киддом, что мы будем искать сокровища друг друга и делиться им.

— Я схоронил целые состояния пьяным, — рычит Черная Борода. — Это неразумно, я знаю, но неизбежно, потому что я никогда не просыхал. Кроме того, я заключил договор с двумя моими друзьями — самыми галантными джентльменами из славной артели головорезов.

— Мы также заключили сделку с нашим свободным компаньоном снизу, — объясняет Кидд. — Снова скитаться, как привидения, в поисках спрятанных сокровищ. И вот мы пришли к вам. Завтра ты отведешь нас на это место.

— Может, мне лучше спросить старика Риверса об этом маленьком деле, — предлагаю я.

— Как хочешь, — рычит Черная Борода. — Веди нас, сердечный.

Я иду впереди, но я далеко не в восторге от этой вечеринки. Старик Риверс пробирается сквозь туман, когда я похлопываю его по плечу.

— Простите, — говорю я. — У нас гости.

— Посетители? Как они могли попасть на борт? Где? Кто?

Он оборачивается и смотрит на трех пиратов. Смотрит сквозь трех пиратов. До него доходит объяснение.

— Призраки! — говорит он дрожащим голосом. — Кто они?

Капитан Кидд представляется. Старику Риверсу это нравится не больше, чем мне. Капитан Кидд повторяет фокус с абордажной саблей. Старик Риверс решает, что будет повиноваться.

— Держи курс, парень, — говорит Кидд. — Завтра ты либо отведешь нас к сокровищу, либо пройдешь по доске.

— Ходить по доске? — дрожит старик Риверс.

— Есть еще один трюк с веревкой, которому я научился у палача, — очень мягко предлагает Стед Боннет.

— Ты повесишь меня в петле? — бормочет старик Риверс.

— Никакая петля не годится, — говорю я ему. — Нам лучше делать, как эти советуют эти джентльмены. Мы отведем их к сокровищам.

— Почему бы и нет? — добавляет капитан Кидд. — Они действительно мои, вы же знаете — в конце концов, я их украл.

— Очень логично, — соглашаюсь я.

— Тогда держитесь подальше, капитан Риверс, — хихикает Черная Борода. — Мы будем вашими пассажирами в этом путешествии. Приятно снова почувствовать соленый воздух. Ром есть?

— Да, ром! — восклицает Стед Боннет.

Потом я отвожу их в каюту и ставлю ром. При свете лампы эта троица оказывается довольно уродливой. Серые, бледные, тонкие призрачные фигуры. Я вздрагиваю, когда наливаю.

— Осторожнее с этой дрянью, — кричит Черная Борода. — Или я порежу тебе глотку, ты, куриная печенка!

— Ром! — вздыхает капитан Кидд. — Для меня это материнское молоко.

Очевидно, так оно и есть, потому что он наливает себе кварту из большого кувшина на столе и жадно глотает. Он хоть и худой, но ром может держать. Как и остальные. Пока я сижу и смотрю, они полоскают глотки.

— Ха-ха! — говорит Черная Борода. — Так-то лучше!

— Гораздо лучше, — хихикает Стед Боннет, снимая парик и вытирая лысый лоб. Это правда. Призраки напиваются.

— Джентльмены, клянусь проклятым Гарри, у меня отличная идея! — кричит капитан Кидд, стуча по столу прозрачным кулаком.

— Выкладывай, — настаивает Черная Борода.

— Да, объясните, — вмешивается майор Стед Боннет.

— Все просто. Завтра эти две собаки выкопают клад. Верно?

— Если они знают, что для них хорошо, это правильно.

— Тогда мы возьмем сокровище с собой и разделим добычу с нашим свободным спутником внизу, не так ли? Именно по этому соглашению он обязуется отпустить нас снова скитаться по земле.

— Правильно! — говорит Стед Боннет.

— Вот тут-то мне и пришла в голову идея, — икнул капитан Кидд.

— Зачем нам делиться с ним внизу? Давайте возьмем сокровища и поделим их между собой. Тогда мы сможем свободно бродить по земле. Он нас не поймает. Призраки или не призраки — мы разбогатеем.

— Великолепная идея, — смеется Стед Боннет.

— Старый Капитан Кидд! — усмехается Черная Борода. — Снова твои старые трюки, а? Подходит!

— Кому охота быть под водой? — усмехается капитан Кидд.

— Ты прав! Я лучше буду под ромом, — воет Черная Борода.

Я поворачиваю лампу немного ниже. Теперь им не нужно так много света, они сами светятся. Потом я выскальзываю из каюты и бегу к старику Риверсу.

— Что будем делать? — спрашиваю я.

— Что мы можем сделать? Наверное, надо отвести их к сокровищам, — пожимает плечами Риверс. — Думаю, в этой истории с привидениями все-таки что-то есть.

— А мы не можем от них избавиться?

— Как? Ты можешь убить призрака?

— Сомневаюсь.

— Но они могут убить нас.

— В этом я не сомневаюсь.

— Значит, мы найдем им сокровища, — решает старик Риверс.

Так мы и делаем. В ту ночь я вообще не сплю. Все трое воют в каюте, а мы стоим и рулим. На рассвете старик Риверс снова смотрит на карту.

— Почти приплыли, — говорит он мне. — Если я не ошибаюсь, впереди маячит остров. Мы сделаем плавную дугу.

Конечно же, этот остров небольшой клочок земли — просто большая песчаная коса, торчащая из воды — находится по правому борту. Где бы это ни было, примерно через полчаса мы уже у цели. Вода спокойная и мелкая.

— Поднять якорь! — кричит капитан Риверс.

— Никогда не глотаю, — отвечаю я.

Но оказалось, что он хочет, чтобы я бросил кусок железа за борт на концах веревки. Так наша лодка паркуется к берегу. Поэтому мы все садимся в маленькую лодку, которую толкаем за борт «Плавучей почки».

Три призрачных пирата днем выглядят не лучше. Но с их-то физиономиями похмелье не проявляется. На самом деле они очень счастливы, ведь вплотную подошли к тому, чтобы наложить руки на все это сокровище. Мы вылезаем на берег, старик Риверс приказывает мне принести пару лопат и кирку. Он шагает вперед с картой, сбиваясь с ног. Довольно скоро мы пересекаем голый песок и натыкаемся на белый камень.

— Считай отсюда, — говорит Риверс.

— Ага, я узнаю это пятно, — кричит капитан Кидд.

Риверс отсчитывает десять шагов.

— Копай, — говорит он мне. Я смотрю на пиратов.

— Ты не собираешься мне помочь? — спрашиваю я.

Черная Борода вытащил саблю.

— Копай! — говорит он.

Я копаю. Добираюсь до глубины около четырех футов — хорошая глубина для могилы, и мне хочется лечь в нее, — когда я на что-то натыкаюсь. Что-то твердое и белое. Нагнувшись, я вытаскиваю это из песка. Ухмыляющийся череп.

— Здесь, — рявкает капитан Кидд. — Узнаю! Это же Диего! Черт побери, это Диего.

Он поднимает череп.

— Увы, бедный Диего. Я хорошо его знал. Я должен… был вонзить ему в горло кирку, когда он зарывал сокровища.

Боннет и Черная Борода очень громко смеются, но я почему-то не понимаю шутки. Я лишь слабо улыбаюсь, как череп.

— «Дальше направляет череп», — говорит капитан Риверс, читая карту. — Что это значит?

— Вот что, — говорит капитан Кидд. Он двумя пальцами лезет в ухмыляющуюся пасть, шарит там и вытаскивает из пасти маленький кожаный мешочек. Он открывает мешочек и достает клочок бумаги.

— Сорок шагов влево, — читает он. — И фокровище ждет.

Мы делаем сорок шагов влево. Тридцать шагов, во всяком случае, когда оказываемся у кромки воды.

— Землю смыло, — объясняет Кидд. — В воду, Фип. Десять шагов. Там и копай.

— Кто, я?

Но прежде чем абордажная сабля появляется снова, я уже в воде и копаю. И из всех грязных раскопок, которые я провожу в свое время, эта — худшая. Все заканчивается, когда я бью по первому железному ящику и медленно вытаскиваю его на берег. Я открываю замок отмычкой. Внутри… олото! Слитки и золотые монеты!

— Там еще коробки! — рычит капитан Кидд.

Я копаю дальше и натыкаюсь на другой железный ящик. Я даже сдвинуть его с места не могу без помощи старика Риверса. Ящик полон золота. Мы вытаскиваем третий ящик. Потом четвертый и пятый. В одном серебро, в другом монеты, а в последнем нет ничего, кроме драгоценных камней — изумрудов, рубинов и жемчуга. Большие камни, блестящие на солнце.

— Полмиллиона фунтов стерлингов! — бредит капитан Кидд.

— Все наши! — добавляет Стед Боннет.

— Эй, — подаю я голос. — Что насчет меня?

— Ты? Когда это ты вошел в дело? — усмехается Черная Борода, хмуро похлопывая себя по жирному животу.

— Ну, профессиональное вознаграждение за все эти раскопки. В любом случае, ты должен мне около трех баксов.

— Заткнись! — кричит Черная Борода. — Тащи это на корабль, и мы отчалим. Поторопитесь, или мы оставим вас на этом острове.

— Лучше делай, как он говорит, — советует мне капитан Риверс.

Так, по одному, я перетаскиваю ящики обратно к лодке. Я поднимаю их на старом тросе, обвязав веревкой. Проходит пара часов, и к концу этого времени я становлюсь таким же вялым, как вчерашние бумажные салфетки. В самом деле, когда все они снова в безопасности на борту я едва могу поднять голову, не говоря уже о якоре. Это то, что я хочу сделать, не говоря уже о якоре, но три пирата заставляют меня вытащить его. Я не смею ослушаться. Они стоят там — капитан Кидд с длинными волосами, толстым лицом и маленькими блестящими черными глазками; Стед Боннет с лицом, как у старой мумии, и длинными крысиными зубами; здоровяк Черная Борода с красными глазами, сверкающими сквозь мохнатые джунгли — и я очень несчастен из-за всего этого.

Так как они находят сокровище, все трое пребывают в приподнятом настроении.

— Я смеюсь каждый раз, когда думаю об этом, — говорит капитан Кидд, когда мы снова тронулись в путь. — Наш друг внизу сбрендит, когда мы не появимся с сокровищем, как обещано.

— Отличная шутка, — соглашается Стед Боннет. — Да и зачем ему сокровища?

— Мы развернемся как следует, — ухмыляется Черная Борода. — Земля и ром. Мы будем купаться в этом. И когда мы разберемся с этой добычей, мы начнем искать больше сокровищ.

Он идет туда, где рулит штурвалом старик Риверс.

— Больше скорости, — настаивает он. — Эти новомодные паровые машины на лодках не идут ни в какое сравнение с нашими парусниками.

— Взять мой последний корабль, — говорит Кидд. — Что за судно. Я не ступал на корабль больше двухсот лет. Ах…

— О! — выдаю я.

Потому что я вижу что-то в воде впереди по левому борту. Оно длинное, серое и заостренное. Оно поднимается из воды очень быстро. Один взгляд, и я узнаю его. Два взгляда — и я вижу сбоку свастику.

— Смотрите! — кричу я. — Немецкая подводная лодка!

Это не что иное, как… Одна из подводных лодок с Атлантического побережья.

— Подводная лодка? Что такое подводная лодка? — спрашивает капитан Кидд.

— Сейчас не время для технических подробностей, — выдыхаю я.

— Они собираются потопить нас.

— Потопить мое сокровище? Черт бы побрал их глаза, пусть попробуют! — рычит капитан Кидд.

— Но у них есть пулеметы, торпеды и…

— Что это такое? — спрашивает Стед Боннет.

— Сейчас узнаете, — дрожу я.

— Давай, — скрежещет Черная Борода.

Старик Риверс перестает рулить.

— Я собираюсь выключить двигатели, — говорит он мне. — Они нас точно засекли. Мы не можем бежать. Лучше заглушить двигатель и сдаться, когда они подойдут.

— Сдаться? Никогда! — кричит Черная Борода.

Но когда подводная лодка подходит ближе, три призрачных пирата видят смертоносный металлический нос и корпус, орудийные башни на палубе. Они начинают понимать, на что способны современные пираты.

— Давайте спустимся вниз, — внезапно предлагает капитан Кидд. — Мне это не нравится.

Они бегут в каюту плавучего дома. Старик Риверс возвращается и присоединяется ко мне.

— Что же нам теперь делать? — спрашиваю я.

Он качает головой и смотрит на серые борта приближающейся подлодки. Вода стекает с палубы, и она так близко, что мы можем видеть капли, падающие вниз.

— Что мы можем сделать? — шепчет старик Риверс. — Плавучий дом не может сражаться с немецкой подводной лодкой. Скорее всего, они поднимутся на борт, обыщут нас, найдут сокровища и потопят.

— Но мы же утонем! — кричу я.

— Неужели ты хочешь сказать, что не готов был утопиться вчера? — огрызается старик Риверс.

— Да, но я передумал.

— Ну, тогда поменяй мнение обратно. Судя по виду этого тампона, оба мы достаточно скоро почувствуем вкус соленой воды, и я не имею в виду ириски.

«Тампон», на который он ссылается, — это парень, который теперь выходит на палубу подводной лодки. Это большой немецкий бульдог в офицерской форме. Он достаточно близко, чтобы докричаться до нас.

— Сдавайтесь во имя Третьего Рейха! — кричит он, — или мы будем вашу лодку gesunk[2]!

— Мы уже gesunk, — шепчу я.

— Больше делать нечего, — ворчит старик Риверс. — Мы сдаемся, — кричит он командиру подводной лодки.

— Приготовьтесь, и мы поднимемся на борт, — рявкает колбаса в форме.

Конечно же, мы стоим в стороне, пока подводная лодка курсирует рядом с нами. Довольно скоро целая команда нацистов вылезает на палубу — вероятно, чтобы подышать свежим воздухом. Они смотрят на «Плавучую почку», смеются, показывают пальцем и ухмыляются. Мы стоим и молча принимаем это. Что еще мы можем сделать? Затем они перебрасывают железную лестницу с борта субмарины на нашу палубу и маршируют к нам. Сюда высаживается целая толпа фрицев.

— Хайль Гитлер! — рявкает командир, поднимая руку, как будто хочет выйти из комнаты.

— К черту Гитлера, — вежливо отвечает капитан Риверс.

— Теперь мы будем искать вашу лодку, — объявляет офицер.

— Обыск и проклятие, — говорит капитан Риверс.

Итак, банда нацистских моряков топает к каюте, где стоит руль.

— Ох, ох, — бормочу я. — Там мы положили сокровище, помнишь?

Но слишком поздно, чтобы отвлечь их. Через минуту они выбегают, бормоча что-то по-немецки. Командир идет с ними и довольно скоро выходит с широкой улыбкой. Остальные нацисты выходят нагруженные сокровищами. Они сбрасывают их на палубу.

— Вы везете ценный груз, хейн, для такой маленькой лодки? — замечает командир. — А что в другой каюте?

— Ничего, — отвечает капитан Риверс. — Не надо туда смотреть.

— Ага! — тявкает командир. — Больше ценностей, может быть, гехабен.

— Вы ошибаетесь, — кричу я.

— Посмотрим, — решает он, ухмыляясь.

Я не ухмыляюсь, ведь я знаю, что в салоне. Три трусливых пиратских призрака. Но банда нацистов разворачивается и во главе с командиром направляется к каюте. Командир открывает дверь, улыбается и входит. Остальные сгрудились за ним.

— Они напугают эктоплазму наших друзей-пиратов, — бормочу я. — Предположим, они прячутся под койками.

Вдруг я слышу, как кто-то визжит.

— Ах ду лиебер! — кричит голос.

— Химмель! — орет другой. — Двойники!

Раздается шум и рев, и вся команда снова выбегает на палубу, спасаясь бегством. А прямо за ними, размахивая абордажными саблями и готовясь к бою, несутся капитан Кидд, Стед Боннет и Черная Борода.

— Вздумали украсть наше сокровище, вы, дерьмо воробьиное! — воет Кидд. — Отведайте этого! И он обрушивает свой клинок на командира, атакуя его неожиданным ударом в тыл. Командир делает быстрое фланговое движение по палубе.

— Вор! — кричит капитан Кидд, бросаясь на матроса. Нацист достает пистолет и стреляет. Пуля проходит прямо сквозь дымчатую фигуру Кидда. Нацист переживает судорожный припадок и отступает. Стед Боннет пытается задушить другого моряка своим париком.

— Я научу тебя лезть на пиратский корабль, — кричит он.

— Призраки и двойники! — кричат матросы, носясь по палубе. Пираты прыгают за ними. Черная Борода вытворяет нечто потрясающее. Из него получился бы хороший борец — он бодается головой, двигает бедрами, как танцор конги, и его борода встает дыбом, когда он прыгает на моряка.

Его большая сабля раскачивается, как маятник. Довольно скоро он загоняет всю команду в угол. Я оборачиваюсь и смотрю на Стеда Боннета и капитана Кидда. Они перегибаются через перила и что-то делают. Затем они поворачивают и возвращаются к Черной Бороде.

— За борт вместе с ними! — кричит Кидд. — Пойдете на корм рыбам!

Они ведут экипаж подводной лодки туда, где железная лестница соединяет два корабля. Экипаж вскакивает на подводную лодку, готовый бежать. Но когда они добираются до верхней части перил, лестница исчезает. Кажется, Стед Боннет и капитан Кидд бросились вслед за ними. Нацисты уже не могут ничего сделать: три боевых призрака рубят их сзади, и они прыгают за борт.

— И ты тоже! — рявкает Черная Борода, поднимая командира подводной лодки, и бросает его на землю.

— Сейчас! — кричит Стед Боннет у руля. Он разворачивает плавучий дом туда, где нацисты плавают в воде. Я на минуту закрываю глаза и уши. Спустя мгновение все кончено. Вода пуста. И субмарина, дрейфующая по левому борту.

— С этими чертовыми пиратами покончено, — говорит Стед Боннет. — И скатертью дорога. Гессенские собаки!

— Складываем наше сокровище на палубе, чтобы переправить за борт, — фыркает капитан Кидд. — И в диковинную жестяную лодку! Эти дураки не моряки.

— Понятия не имею, — замечает старик Риверс. — И рядом с гаванью тоже. Довольно смело.

— Сразу за гаванью? — повторяет капитан Кидд. — Ты имеешь в виду, что мы скоро высадимся?

— Еще несколько часов. — Старик Риверс указывает на береговую линию.

— Отлично. Мы заберем сокровище и…

Капитан Кидд останавливается. Он смотрит на нас с любопытством. Вдруг он подзывает к себе Бороду и Стеда Боннета. Они сбиваются в кучу. Я толкаю старика Риверса локтем.

— Они что-то затевают, — замечаю я. — И что-то мне подсказывает, что нам не понравится то, что они решат.

— Это меня и вполовину не беспокоит, — отвечает капитан Риверс.

Он указывает на небо. Конечно же, из ниоткуда клубятся черные тучи.

Быстро надвигается буря. Ветер хлещет по палубе. Волны становятся темно-зелеными, почти черными и высоко поднимаются.

— Лучше вернуться к рулевому управлению, — решает старик Риверс.

Капитан Кидд поднимает голову и говорит:

— Почему бы и нет?

— Мы держим курс отсюда.

— Но почему бы не позволить мне править?

— Мертвецы не рулят.

— Но я жив.

— Недолго, — бормочет капитан Кидд.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает старик Риверс.

— У меня есть еще одна идея. Начнем с того, что мы обманули нашего приятеля внизу, забрав сокровища на суше. Так почему бы не сделать работу полной, обманув вас и сбежав с лодкой?

— Типично для блестящего, хотя и недисциплинированного ума капитана Кидда, — комментирует Стед Боннет с волчьей усмешкой.

— Смотри, — бормочет Черная Борода. — Вот доска.

— Доска? — спрашиваю. — Кому нужна доска?

— Знаешь кому, — говорит мне Черная Борода. — Ты пойдешь по ней.

— Ходить по доске? Но я утону!

— Это нам и нужно, — усмехается капитан Кидд. — А теперь, вы двое, постройтесь! — кричит он, внезапно снова делая выпад саблей.

Стед Боннет и Черная Борода перекинули доску через поручень и опустили ее на другой конец вместе с якорем и веревкой.

— Там прекрасные ворота на дне моря, — говорит капитан Кидд. — Приятного путешествия.

Лодка качается на волнах. Ветер завывает, и капитану Кидду приходится выть громче.

— Шевелитесь! — кричит он, тыча саблей в меня и старика Риверса.

— Рули, дурак! — кричит Риверс, как лодка качается.

— Плевать, сначала иди по доске! — Лицо капитана Кидда чернеет, как буря. Три пирата стоят позади нас, серебристые фигуры в темноте. Их сабли взмахивают. Я стою на доске и дрожу.

— Быстрее прыгай! — орет Черная Борода. — И поздоровайся с нашим другом внизу. Скажи ему, что мы не можем вернуть ему сокровища.

Он смеется, как волк над воющими волнами. Этот момент я не забуду. Черное небо надо мной и такое же черное море подо мной. Три сверкающих призрака пиратов позади толкают меня вдоль доски.

— Прыгай! — рычит капитан Кидд, рубя меня своим пиратским маникюрным набором.

Тогда это и происходит. Гремит гром, лодка кренится, и трое пиратов оборачиваются — но слишком поздно. Сокровища, которые нацисты вытащили на палубу, скользят от крена. Пять сундуков врезаются в перила и проламывают их насквозь.

— Отбелить мои кости! — кричит Черная Борода.

Он ныряет за сундуками. Они грациозно проплывают мимо сломанных перил и падают в воду.

— Он забирает наши сокровища! — кричит капитан Кидд. — Он обманывает меня, Уильяма Кидда! Это возмутительно.

Все трое пиратов перегибаются через борт лодки и смотрят на набухающую воду, в то время как сундуки тонут. Старик Риверс и я видим наш шанс и спрыгиваем с доски. Лодка раскачивается, кренится, и мы едва держимся на плаву. Шторм действительно начался.

Пока трое пиратов держатся за поручни, я занимаюсь делом. Я ослабляю планку, по которой мы должны идти и жду, когда лодка развернется. Затем я кричу на Кидда, Боннета и Черную Бороду. Они слишком заняты, чтобы обращать на меня внимание. Пока они держатся за перила, я держусь за свою свободную доску. Я тщательно прицеливаюсь в три серебристые фигуры призраков пиратов. И когда лодка накренилась, я отпускаю ее. Она перегибается через палубу и шлепает пиратов. Черная Борода, капот и капитан Кидд перелетают через поручни и падают в воду.

Раздается пронзительный крик, еще одна молния и раскат грома, и бесшабашные духи исчезают под волнами, следуя за сокровищем. Старик Риверс садится за руль, готовый бороться со стихией. Но самое смешное в том, что сразу после того, как пираты покидают нас, шторм утихает. Мы заходим в порт примерно через час.

— Никогда не видел такой бури, — говорит старик Риверс, качая головой.

— В этом путешествии ты многого не видел, — напоминаю я ему.

— Три призрачных пирата, зарытое сокровище, битва с подводной лодкой и почти смерть при ходьбе по доске.

— Но эта буря, — бормочет старик Риверс. — Меня это беспокоит.

— Пиратов это беспокоит больше, — отвечаю я. — Знаешь, мне кажется, я понял.

— Что? — спрашивает Риверс.

— Помнишь, капитан Кидд говорил нам, что он и его приятели возвращаются призраками по специальному разрешению своего приятеля внизу? Они собираются найти это сокровище, а затем забрать его и разделить?

— Верно.

— Только они обманули своего приятеля внизу.

— Тоже верно.

— Значит, и он их обманул. Он заставляет бурю подняться и сокровище упасть в воду. Кроме того, он, вероятно, помог мне сбросить этих трех головорезов обратно в море.

— Но кто он?

— Кто же он еще, как не сам Дэви Джонс? — решаю я. — Приятель пиратов, знаешь ли. Парень с кучей сокровищ на дне моря, но тот, кто хочет большего. И видя, как трое наших флибустьеров оказываются погребенными в море, он может поднять их снова. Также он может потянуть их вниз. Что он и делает.

— Значит, он поднял бурю? — говорит старик Риверс.

— Абсолютно. Он должен знать тайну пиратов, потому что без шторма я не смог бы сбросить их за борт. В любом случае все кончено. Сокровище теперь там, где ему и место — в шкафчике Дэви Джонса.

* * *

Левша Фип пожал плечами и встал.

— Разве это не несчастье? — спросил он.

— Ты хочешь сказать, что все-таки не утопился?

— Нет, я имею в виду потерю сокровища.

— Верно. Но, Левша, одного я не понимаю.

— Да?

— Ну, ты говоришь, что одним ударом вышиб за борт всех троих пиратских призраков. Я согласен, что это можно сделать с помощью доски, но я не понимаю, почему эти крутые парни не сопротивлялись тебе. Почему они не сопротивлялись?

Фип подмигнул.

— Там мне должен помочь Дэви Джонс, — объяснил он. — Потому что он знает тайну пиратов. Они призраки и не плавали по морям сотни лет. Поэтому он просто посылает бурю, и тогда они не могут бороться со мной.

— Почему капитан Кидд и его пираты не могли сразиться с тобой в шторм? — настаивал я.

— Потому что они больше не привыкли к штормам, — сказал мне Фип. — Эти пираты совершенно беспомощны, когда я на них напал.

— Почему? — закричал я.

Левша Фип посмотрел мне прямо в глаза, не покраснев.

— Морская болезнь, — прошептал он.

Левша Фип и робот-гонщик

(Lefty Feep and the Racing Robot, 1943)

Забегаловка Джека была почти пуста, и я тоже был пуст. Я заказал мясной пирог и начал разбираться в нем с ножом, вилкой и большим удовольствием. Где-то между четвертым и пятым пшеничными лепешками я вдруг заметил большой палец человека. Большой палец задвигался вверх-вниз, прижимая к тарелке пятую лепешку. Мои уши уловили звуки голоса.

— Не ешь это.

Я быстро поднял голову и уставился на обладателя голоса. У моего стола стоял Левша Фип. Высокий и угловатый, он широко улыбался.

— Левша Фип! — воскликнул я. — Ты зрелище для воспаленных глаз!

Так оно и было. Фип напялил нечто, созданное для того, чтобы у всех болели глаза. На нем красовались клетчатый пиджак, полосатые брюки и гетры в горошек. В руке он держал огромную сигару и, пока я смотрел, выпустил мне в лицо дым на целых пятьдесят центов.

— Не шути с пирожными, — настаивал Фип, отодвигая мою тарелку. Он подозвал официанта. — Мы с другом хотим несколько фунтов икры, — приказал он. У официанта отвисла челюсть. — А еще скажи повару, чтобы вышел и поймал за язык пару колибри. Самки колибри более нежные.

Официант усмехнулся.

— Икра и языки колибри, говорите? Я полагаю, вы также желаете шампанского с небольшим количеством китайского салата сбоку — вы, бездельник!

Левша Фип проигнорировал критику.

— Шампанское — хорошая идея, — кивнул он. — Но забудь про салат. У меня тут много салата.

Сунув руку в карман, он вытащил большую пачку банкнот. Официант удалился, а Фип сел рядом со мной.

— Ну и дела, — заметил я.

— Конечно, — сказал Фип. — Хорошо выглядит даже без масла.

Любопытство взяло надо мной верх.

— Где ты заработал столько денег? — спросил я.

Фип пожал плечами.

— На одной кляче.

— Как?

— Мое сено начинает приносить доход.

— Ты можешь объяснить по-человечески?

— Я выиграл скачки, — сказал он.

— Но я думал, ты обычно проигрываешь на скачках, — заметил я.

— Обычно да, — признался Левша Фип. — На самом деле до недавнего времени я считал, что единственный способ заработать на лошади — это стать дворником на конюшне.

— Но на этот раз тебе повезло?

— Умное слово, приятель, — засветился Фип. — Позволь мне рассказать, как все произошло. Все вышло удивительно и забавно.

Я поспешно встал, чуял, что грядет новая история.

— Как-нибудь в другой раз, — пробормотал я. — Теперь надо идти. У меня свидание вслепую.

— Должно быть, так оно и есть, если она встречается с тобой, — возразил Фип. Я попытался увернуться, но его вытянутая нога толкнула меня обратно на стул.

— Теперь тебе удобно, — сказал Левша Фип. — Так что будь добр выслушать мой замечательный рассказ.

И пока я хлопал ушами, Левша Фип щелкнул языком и начал говорить.

* * *

Все началось на прошлой неделе, когда я прогуливался по улице, наслаждаясь солнцем и свежим воздухом. С таким же успехом я мог бы наслаждаться солнцем и свежим воздухом, поскольку моя хозяйка выставила меня из комнаты. Кажется, в последнее время я не вносил арендную плату, но это не беспокоит меня и вполовину так, как прогулки. Видишь ли, я шел на четвереньках. Пытался выглядеть как собака, чтобы кредиторы меня не узнали. В данный момент я присел на корточки рядом с фонарным столбом, проклиная имя Болтуна Гориллы. Это не первый раз, когда я упоминаю имя Гориллы всуе, потому что он много раз обманывал меня. Но его последняя уловка оказалась хуже всего — вот причина, почему я попал в столь скверное положение.

Потому что Горилла недавно прикупил себе скаковую лошадь. Естественно, он рассказывает мне об этом, и я осмотрел покупку. По мне, так у клячи были все признаки фальшивого пони, и я так и говорю Габфейсу. Он сердится и предлагает мне сделать небольшую ставку против лошади, если мне это не нравится.

Что я и делаю, поставив на фаворита в гонке на следующий день. А лошадь Гориллы обогнала фаворита. Я не могу этого понять, потому что его лошади самое то таскать молочные фургоны. На следующий день я снова ставлю, и появляется лошадь Гориллы, выигрывая забег. То же самое повторяется и на следующий день. В результате я на мели. И только начинаю понимать, почему. Горилла хитрее японского дипломата, и теперь я понимаю, что он, должно быть, накачивает лошадь какими-то препаратами. Кроме того, он использует легкого жокея и взвешивает его со свинцом в ушах и рту. Это я понимаю. Но я также понимаю, что уже слишком поздно что-либо с этим делать. Горилла все еще выигрывает гонки, и все, что я могу сделать, это бегать от моих кредиторов.

И вот я сижу на корточках у фонарного столба и думаю, не найти ли где-нибудь кость. Потом я случайно поднимаю глаза и вижу знак «ИНСТИТУТ ЛОШАДИНЫХ КРЕКЕРОВ». И вдруг я вспоминаю, что именно здесь устроили свою лабораторию Сильвестр Скитч и Мордехай Митч. Это пара ученых — два профессора на вольных хлебах. Они всегда выдумывают какую-нибудь дурацкую идею или теорию, и я случайно вспоминаю, что однажды получил от них пятьдесят баксов, когда помогал в эксперименте. Эксперимент не удался, но и я тоже — и все равно я получил свои пятьдесят.

Это наводит меня на мысль. Почему бы не заглянуть в Институ и посмотреть, чем они сегодня занимаются? Я встаю с колен, спустя пару минут поднимаюсь по лестнице и вхожу в лабораторию. Внешняя комната пуста. Поэтому я толкаю другую, внутреннюю и заглядываю туда.

Сильвестр Скитч и Мордехай Митч склонились над большим белым столом. На них темные очки и ночные рубашки, которые зовутся халатами. На стол падает яркий свет, в их руках ножи и пилы. Скитч что-то зашивает и бормочет себе под нос. Я подкрадываюсь на цыпочках и заглядываю им за плечи. Потом делаю глоток. У них на столе лежит тело и они его зашивают! Совершенно точно — на столе лежит парень, и ему зашивают шею крестиком!

— Великий Гиппократ! — бормочу я.

Скитч и Митч оборачиваются. Их очки сверкают. Потом они узнают меня. Митч улыбается.

— Да это старина Фип! — говорит он. — Рад снова тебя видеть.

Я могу только смотреть на тело на столе.

— Что за шведский стол в морге вы тут устроили? — задыхаюсь я.

— Ничего, — отвечает Митч. — Как наш пациент, Скитч?

— Отлично.

— Пациент? — говорю.

— Ну, ты можешь назвать его и так. — Митч оборачивается. — Готов встать?

Я вижу, что парень на столе улыбается. Он кивает, когда Митч говорит с ним. Я стою и жду, когда его зашитая голова отвалится, но этого не происходит. Вместо этого парень садится, потом встает. Как и мои волосы.

— Фип, — говорит Скитч, — пожми руку Роберту.

Я смотрю на Роберта. Он стоит неподвижно с очень деревянной улыбкой на лице. Но он протягивает руку, которую я хватаю и очень осторожно встряхиваю. Он перестает пожимать руки. Затем я смотрю на свою руку, чтобы увидеть, что я держу. Да это его рука! Она оторвалась на плече!

— Черт побери! — кричит Митч. — Ты недостаточно крепко закрепил ее!

Он хватает Роберта за руку и снова швыряет на стол. Скитч подбегает с большой банкой клея и другой иглой. Я не могу смотреть на это и закрываю глаза.

Через некоторое время Скитч похлопывает меня по плечу.

— Ку-ку, — говорит он. — Теперь можешь выходить. Все хорошо.

— Все в порядке? — говорю. — А отрывать людям руки — это нормально? Наверное, я и не подозревал о своей силе.

Скитч смеется.

— Посмотри, — указывает он. Я смотрю. Роберт снова на ногах и его рука снова на месте.

— Улп! — замечаю я.

Митч хихикает.

— Удивлены, — усмехается он. — Думаете, что Роберт — человек, а?

— А кто же еще?

— Ну, это не так. Он — наше новейшее изобретение, вот и все.

— Изобретение?

— Конечно. Фип, познакомьтесь с роботом Робертом.

— Робот, это один из тех механических людей?

Митч кивает.

— Но разве их делают не из олова или стали? И разве вам не нужно нажимать много кнопок, чтобы заставить его работать?

— Больше нет, — говорит мне Скитч. — Робот Роберт сделан из одних проводов, электрических батарей, синтетической мозговой и нервной ткани, переработанной резины и пластикового дерева.

— Пластиковое дерево?

— Пощупайте его лицо и руки. Поразительное сходство, не правда ли? Очень художественное исполнение, совсем как настоящая плоть.

— Но он жив — он может говорить и двигаться…

— Конечно. Синтетический мозг и нервная ткань заботятся об этом. Должны быть учтены определенные эмболические трудности, и синаптический дифференциал должен быть устранен или компенсирован, но…

— Не обращай внимания, — говорит Скитч.

— Скитч хочет сказать — что мы добились успеха. Мы создали синтетического человека, робота. Робот Роберт — последнее научное достижение, венец триумфа этого института!

Робот Роберт улыбается и кланяется. Я пожимаю плечами.

— Очень интересно, — признаю я. — Но что теперь? Что вы собираетесь делать с этим пластиковым типом?

Скитч почесывает затылок.

— Есть один важный момент. Я понятия не имею, что делать с роботом Робертом.

— Я тоже, — вмешивается Митч. — Конечно, мы должны изучить его возможности. Посмотрите, какие у него мозги. Сейчас он невинен, как новорожденный младенец.

Робот Роберт стоит с глупой ухмылкой на деревянном лице.

— Но он ходит и говорит, — возражаю я. — Это не просто.

— Часть процесса уже под контролем, — говорит Скитч. — Он может говорить и понимать, но не может думать. Или может? Это то, что нас интересует больше всего. Что может сделать такой робот? На что он способен? Каковы пределы его возможностей?

— Не знаю, — отвечает робот Роберт, ощупывая одежду, которую на него надели.

— Вот и ответ! — вздыхает Митч.

— Он не знает! Скитч, это будет потрясающая проблема — изучать и воспитывать наше творение! Научная проверка потребует месяцев наблюдений.

— Да, — со стоном соглашается Скитч.

— И вот мы здесь, по шею завязшие в этих планах ракетных кораблей! Как мы собираемся обучить наше творение за нужное время?

Вот тут-то у меня и появляется идея.

— Почему бы мне не показать роботу Роберту мир? — предлагаю я.

— Тебе?

— Почему бы и нет? Я могу многому его научить. Я могу показать ему связи. За небольшую плату, конечно.

Митч смотрит на Скича. Скитч смотрит на Митча. Ни один из них не получит никакой выгоды от этого обмена взглядами. Но Скитч говорит.

— Ты можешь это сделать. Но ты позаботишься о Роберте? Будешь ли ты регулярно проверять его реакцию?

— Не только реакцию, но и масло, — обещаю я.

— В этом нет необходимости. Робот Роберт работает самостоятельно. Ни шестеренок, ни пружинок, ничего заводить и спускать не нужно. Ему не нужно ни еды, ни воды, ни масла, ничего, что можно было бы подключить.

— Заворачивайте, — приказываю я. — Это для меня.

— Хорошо, — говорит Митч. — Вот пятьдесят долларов. Возьми робота Роберта на неделю и посмотри, сможешь ли ты его чему-нибудь научить.

— От меня он научится многому, — уверяю я его. — Узнает все углы и множество изгибов.

— Мы ожидаем полного отчета, — предупреждает меня Скитч.

— Вы его получите.

Они протягивают мне пятьдесят кусков, и я вальсирую вниз по лестнице, а робот Роберт следует за мной по пятам. Когда мы подходим к двери, я поворачиваюсь и снова смотрю на Роберта. Он неплохо выглядит. В своем синем костюме и белой рубашке он напоминает манекен — но высокого класса. Пластиковые деревянные лицо и руки выглядят как настоящая плоть. У него красивые глаза и веселая улыбка. Не совсем кинозвезда, но в толпе вполне сойдет за человека. Вокруг шеи видно немного клея, но недостаточно, чтобы привлечь внимание. Очень замечательная личность — этот робот Роберт. Но внешность это еще не все, и я не хочу рисковать. Если он собирается быть моим другом в течение недели, я тоже должен немного подучиться. Я не хочу, чтобы он узнал что-нибудь дурное в обществе, и моя работа — следить за тем, чтобы все прошло как надо.

— Ну, Роберт, — говорю я ему. — Мы отправляемся в большой город.

— Что такое город? — спрашивает он с серьезным лицом.

— Что такое город? Город — это множество зданий, взятых в ипотеку. Место, где живут люди.

— Люди?

— Ну, люди. Человеческие существа. Вроде меня.

— Ты человек?

— Не говори это таким противным тоном. Ну конечно. И ты будешь притворяться, что ты тоже один из них.

— Чем занимаются люди?

— Ну, я ем и сплю.

— Что это такое?

— Питание — это то, что делаешь с пищей после приготовления.

— Какого приготовления?

Ему нужна информация! Поэтому я рассказываю о пище и еде, а затем объясняю что такое сон. Он качает головой.

— Я ничего в этом не понимаю, — говорит он мне. — Я не буду ни есть, ни спать. Что еще делают люди?

— Они работают. — Поэтому я рассказываю ему о работе.

— Но почему они работают?

— Чтобы получить деньги, которые нужны чтобы поесть и поспать.

Робот Роберт ухмыляется.

— Значит, люди глупы, — решает он. — Я не хочу быть людьми.

— Человеком, — поправляю я его. — Следи за грамматикой. Люди — это целая куча чуваков. Человек — это всего лишь один тип.

— Чуваки и типы, — бормочет робот.

— Пойдем, прогуляемся немного, — предлагаю я.

И мы отправляемся на экскурсию. Это первый раз, когда я показываю роботу достопримечательности большого города, но он весьма неплох для ходячего манекена. Мне очень нравится указывать на местоположение, и Роберт приходит в восторг. Что действительно ему нравится, так это механизмы. Автомобили, автобусы и поезда вызывают у него довольно острые ощущения. Будучи роботом, он, естественно, интересуется всякой техникой. Мы смотрим неоновые вывески и арифмометры, и я веду его посмотреть печатный станок и пару фабрик. На самом деле, только после наступления темноты мне удается оторвать его от швейной фабрики. Мы стоим на улице и ждем машину возле аптеки. Робот Роберт случайно замечает весы.

— Что это? — спрашивает он.

Поэтому, конечно, я должен объяснить, что такое весы. И просто ради забавы я опускаю пенни в щель и позволяю ему взвеситься. Выходит карточка с его весом. Робот Роберт весит 85 фунтов. Это любопытно. Вот робот, похожий на взрослого человека, а весит он всего 85 килограммов. Пластиковое дерево, конечно.

— Ты довольно легкий, — замечаю я. — Забавно.

Только с другой стороны, это не забавно. Это замечательно!

— Восемьдесят пять фунтов! — кричу я. — Пошли, Роберт — мы куда-то поедем!

— Домой? — спрашивает он.

— Нет, не домой, — отвечаю я. — Мы едем в парк развлечений! Именно туда мы и направляемся.

Я беру робота Роберта на карнавал. Никто, конечно, не замечает его и не думает, что он не человек. Они не понимают, что он робот. Они также не понимают, что он — золотая жила, но зато это понимаю я. Я тащу его на карнавал и сразу же бросаю на карусель. Сажаю его прямо на деревянных коней.

— Здесь хорошо, — говорит он мне, скользя вверх и вниз и держась за медный шест.

— Отпусти шест и посмотри, сможешь ли ты ездить верхом, — предлагаю я.

Так он и делает. Он умеет ездить верхом. Мы идем на новый круг.

— Зачем мы это делаем? — спрашивает робот Роберт.

— Узнаешь, — отвечаю я. Потому что я знаю, что делаю. Я учу робота Роберта ездить верхом. Вот робот, который выглядит как человек. Он весит всего 85 фунтов. Если он умеет ездить верхом — каким жокеем он станет! Я могу надеть на него гири, когда он будет взвешиваться, это сделает его очень тяжелым. Затем я сниму их, и он сядет со своими 85 фунтами на лошадь. А Болтун Горилла, несмотря на всю свою изворотливость, не сможет заполучить жокея весом в 85 фунтов, а я поучаствую в скачках, разрешу роботу ездить на лошади, на которую поставлю деньги. Я даю Роберту еще несколько уроков верховой езды, и мы уходим с карнавала. Мы идем по улице, и я объясняю ему свой план.

Рассказываю ему, что такое скачки, что такое живые лошади и как с ними обращаться.

— Завтра ты будешь ездить верхом, — заканчиваю я. — Выиграешь много денег. Это означает много продуктов и хорошее место для сна. Робот Роберт качает деревянной головой.

— Но я не люблю продукты и никогда не сплю, — жалуется он. — Кроме того, я не уверен, что одна из этих лошадей, как вы их называете, безопасна для меня. Мои руки могут снова отвалиться.

— Тебе понравится, — возражаю я.

— Нет. Я лучше посмотрю на другие машины, — говорит робот Роберт. — На красивые колеса и поршни.

— Прекрасная чушь! — усмехаюсь я.

— Да, — шепчет робот Роберт. — Красиво.

— Что? — я поворачиваю голову.

— Вы называете это красивой чепухой? — говорит робот Роберт. Он смотрит в пространство. Я прищуриваюсь и следую за его взглядом. Робот Роберт смотрит в витрину универмага. Он таращится на манекен у окна. Светловолосый манекен женщины с длинными накладными ресницами, выставленный в неглиже.

— Прекрасная чушь, — шепчет он.

— Ты ошибаешься, Роберт, — поправляю я его. — Женщины не такие. Они, как правило, упоминается в светских кругах, как помидорки. Или девушки. Или дамочки. Это просто манекен…

Тогда я вовремя спохватываюсь. Потому что меня осенила другая идея.

— Роберт, — шепчу я.

Он не слышит меня, поскольку занят тем, что неотрывно смотрит в это окно.

— Роберт, она тебе нравится?

— О да, — вздыхает он. — Она мне нравится.

Да, я прав. Он не знает ничего лучшего — он влюбляется в этот манекен. Поэтому я продолжаю развивать свою идею.

— Роберт, ты хотел, чтобы она стала твоей подругой?

— Подругой?

Я начинаю объяснять, что такое подруга, но мне это не нужно. Он улавливает суть. Он качает головой так быстро, что швы на шее чуть не лопаются. И чуть не хрустит пластиковыми губами от улыбки.

— Я позабочусь об этом, — обещаю я. — Если завтра ты поскачешь.

— Ну…

— Подумай об этом, Роберт! Она будет сидеть на трибуне смотреть. Смотреть, как ты выигрываешь! Ты будешь героем!

— Думаешь, я ей понравлюсь? — спрашивает Роберт. — Я не могу заставить ее улыбнуться мне.

Затем я соображаю. Он думает, что манекен жив, как и он сам!

— Она великолепна, — выдыхает он. — Удивительно, как ей удается все это время стоять неподвижно, не шевелясь.

— Конечно, — соглашаюсь я. — Большинство женщин не стоят на месте ни минуты.

— Почему она молчит? — спрашивает он.

— Послушай, — говорю я ему. — Вот пообщаешься с дамочками с мое, и будешь благодарен, что найдешь ту, которая не разговаривает.

— Может быть, — говорит робот Роберт.

— Ну, тогда, как насчет этого? — спрашиваю я. — Если она приедет, ты будешь участвовать в завтрашних скачках?

— Да, — отвечает он.

Я похлопываю его по деревянной спине и бегу в универмаг. Он, конечно, закрыт, но я нахожу сторожа и главного конструктора. Я говорю главному дизайнеру, что хочу купить его манекен.

— Тебе нужен этот болванчик? Спроси этого придурка дизайнера.

— Ну, — смущенно говорю я. — На самом деле не мне это нужно. Это для друга. Подарок — как кукла.

— Этот манекен ужасно большой для куклы, — говорит придурок-дизайнер.

— У меня ужасно большой друг, — объясняю я.

Наконец, я ухожу с манекеном за двадцать баксов. Это приличная сумма, но я думаю, что затраты окупятся сполна завтра на ипподроме. Через несколько минут я снова оказываюсь на улице, волоча манекен за спиной.

— Роберт, познакомься со своей новой подружкой, — говорю я. — Вот она.

— Как ее зовут? — спрашивает он очень доверчиво.

— О, ее зовут Роберта, — говорю я ему.

Он протягивает руку для рукопожатия. Я машу рукой манекена.

— Она не может ходить? — спрашивает он.

— Имей сердце, — объясняю я. — Бедная девочка целый день стоит на ногах. Она устала.

— Я не устал.

— Ты не женщина, — огрызаюсь я. — Нет, я отнесу ее домой. Она должна быть готова к завтрашним гонкам.

Я несу ее домой. Я отдаю квартирной хозяйке прошлую плату, она отвечает мне тем же, а потом я сажаю робота Роберта в одной комнате и запираю манекен Роберты в другой.

— Надо держать себя в руках, — говорю я Роберту. — Теперь я должен выйти и сделать последние приготовления.

Что я и делаю. Я направляюсь в конюшню, ищу парня по имени Гомер. Это мой старый приятель. У него есть собственная лошадь — кляча, если она вообще когда-либо была, — и я думаю, что сегодня вечером он будет очень спешить. Я вхожу в конюшню, и первый, кого я узнаю, — это сам Гомер, я еле различаю его в темноте.

— Гомер! — кричу я. — Это я, Левша Фип!

Он включает фонарь, и я вижу, что он лежал на соломе и спал. Рядом с ним его тощий конь.

— Кто твой друг? — Спрашиваю я. Гомер улыбается.

— Лучшая кляча, какая у меня есть, — говорит он мне. — Ее имя Фабрика Клея.

— Ты серьезно?

— Отличная лошадь, — настаивает он. — Смотри, она победит завтра.

— Есть хороший жокей?

— Пока ищу.

— Ну что ж, я собрал все твои проблемы, — говорю я ему. — Я просто подберу для тебя жокея.

— Никаких юнцов.

— Он взрослый мужчина, — отвечаю я. — И отличный наездник. Ты не можешь проиграть. Он весит всего 85 фунтов?

— 85 фунтов?

— Удивительно. И чтобы показать, насколько я ему доверяю, я поставлю все твои деньги на победу.

— Все мои деньги, да? Против кого?

— Горилла, — отвечаю я. — Он выставил своего коня против тебя, не так ли?

— Верно, — хмурится Гомер, обладающий лошадиным чутьем. — Ты знаешь, я немного боюсь. Его лошадь — довольно быстрая кобылка.

— Не валяй дурака, — усмехаюсь я.

— Но лошадь Гориллы всегда побеждает.

— Теперь нет. Не с моим 85-фунтовым жокеем.

— Ну, Левша, погоди минутку…

— Нет времени ждать. Нужно сделать ставку.

Я хватаю его бумажник и убегаю. Он смотрит мне вслед, качая головой.

Я заявляюсь в бильярдную Болтуна Гориллы. Сам жирный неряха сидит там, ухмыляясь от уха до уха. Когда я вхожу, он смеется.

— Да это ж Левша Фип, — хрипит он. — И какой-то вялый. В чем дело, Левша, — ты потерял спортивную форму?

Я хитро смотрю на него.

— Думаю, мой конь преподаст тебе урок на треке, — хихикает он. — Может быть, теперь ты научишься не валять дурака.

— Послушай, Болтун. Правда ли, что ты собираетесь участвовать в завтрашних скачках?

— А тебе какое дело? Хочешь сделать ставку на мою победу?

— Нет, — отвечаю я. — Но я заключу с тобой небольшое пари, что ты получишь свою долю. Твою лошадь побьет другой конь.

— Какой именно?

— Я ставлю на Фабрику Клея, — говорю я ему.

— Фабрика? — Горилла снова смеется, и выпадают несколько окон. — Почему эта овсянка не выигрывает гонки с тех пор, как Поль Ревир продал ее в 1776 году?

— Завтра она победит, — заявляю я. — Ты готов рискнуть или нет?

— Ставлю против тебя, Фип, — ухмыляется Горилла. — На какую сумму хочешь поставить? Десять центов? Или кто-то вручил тебе четвертак?

— Ставлю пятьсот долларов, — говорю я.

Горилла садится.

— Где ты взял 500 баксов и куда спрятал тело? — усмехается он.

— Вот деньги. — Я машу перед ним бумажником.

Он улыбается.

— Это пари. Увидимся завтра на треке. Я прихвачу тачку, она понадобится, чтобы увезти выигрыш.

Он резко дергает головой.

— Кто твой жокей? — спрашивает он. — Обычный мальчик Гомера?

— У меня есть новый жокей для этой гонки, — говорю я Горилле. — Парень по имени Роберт.

— Никогда о нем не слышал.

— Услышишь, — предсказываю я.

И ухожу.

Так что сделка заключена. Я поставил деньги, дело сделано, и все, что я делаю сейчас, это улаживаю всякие мелочи. На следующее утро я спускаюсь вниз, покупаю роботу Роберту спортивный костюм и взвешиваю его. Я положил несколько гирь ему в живот и зашил их, и он взвесился на 125 фунтов. Пока мы взвешиваемся, входит Горилла со своим жокеем. Он также склоняет чашу весов на 125, но у него полный рот пенни или чего-то еще, и он ничего не говорит. Я считаю, что он действительно тянет на 118 фунтов. Горилла подходит и оглядывает Роберта, хотя смотреть там особенно не на что. Деревянное лицо и нарисованная улыбка Роберта плохо различимы, и он двигается очень неуклюже и угловато, как и полагается кукле.

— Так это твой новый жокей? — ухмыляется Горилла, осматривая Роберта с ног до головы. Потом пристально смотрит на меня, и мгновение меня терзает страх, что он поймет, что Роберт, несмотря на пластиковое дерево, всего лишь механический человек. Но он только фыркает и говорит:

— Прекрасный экземпляр. Судя по выражению его лица, прошлой ночью он был в запое. Сегодня он не должен ездить верхом. Розовый слон и тот лучше.

Я не комментирую это, но в спешке забираю оттуда робота Роберта.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я его.

— Чувствую? Что чувствую? — не понимает он.

— Неважно. Ты готов к гонке?

— Роберта будет следить за мной?

— Прямо с трибуны, — обещаю я.

Это поднимает ему настроение. Мы идем в конюшню, я знакомлю его с Фабрикой Клея и даю несколько советов по верховой езде. Это не особо нужно, потому что лошадь будет мчаться сама по себе, и все, что ее беспокоит, — это вес. Единственный, кто сейчас беспокоится, — это Гомер. Он подходит поздороваться, пока мы с Робертом стоим там.

— Ты тот самый чудесный жокей, о котором мне рассказывал Фип? — говорит он, хлопая Роберта по спине.

— Ооооо! — говорит робот Роберт и падает.

Одна из его ног подогнулась и оторвалась в колене.

— Боже мой! — кричит Гомер. — Я искалечил его на всю жизнь! Нужно вызвать скорую помощь и полицию…

— Принеси клея, — говорю я ему очень спокойно.

— Клей? Но его нога…

— Я приклею ногу.

— Приклеишь человеческую ногу?

— Он просто кукла, — объясняю я. — Робот. Механический человек. Здесь не о чем беспокоиться.

Гомер выслушивает все это, и его лицо приобретает нежный оттенок синего.

— Не о чем беспокоиться? — задыхается он. — Хочешь сказать, что поставил мои пятьсот долларов на то, что скачки выиграет манекен вместо жокея?

— Но он очень умен для куклы, — уверяю я Гомера. — Смотри, — говорю я, снова надевая его ногу, — он сделан из пластика. — И сгибаю ногу назад. — Мягкий, как глина.

— Не делай этого, — кричит Гомер. — Это очень грязный ход, Фип! Этим сумасшедшим трюком ты вложил 500 моих долларов в лапы Болтуна Гориллы.

— Не поджигай мосты, пока не дойдешь до них, — подбадриваю я его. — Просто понаблюдай за роботом Робертом.

— Я закрою глаза и лягу, — вздыхает Гомер.

Потом в первый раз трубит горн. Я надеваю на Роберта спортивный костюм и даю ему последние указания. Но он выглядит обеспокоенным.

— А как же Роберта? — говорит он. — А как же она?

— Она ждет тебя на трибунах, — игриво говорю я, — вот, она посылает тебе это.

И я вытаскиваю часть парика манекена, который срезал.

— Прядь ее волос! — шепчет робот Роберт. — Вот это да!

— А теперь иди и побеждай, — наставляю я. — Приближается пятая гонка.

И я передаю его на попечение Гомеру. Потом возвращаюсь на трибуны. Здесь я сижу вместе с Робертой, манекеном из окна магазина. Я откопал для нее красивое платье и несу к свободному месту. Ее приходится нести на себе, но никто особо не обращает внимания — все вскакивают на ноги и кричат, наблюдая за скачками. Наступает пятая гонка. Лошади подходят к барьеру. Приходит Фабрика Клея и Вилка — лошадь Гориллы. Гремит сигнал старта. Скачки начались!

Робот Роберт плывет в седле. Жокей Вилки понукает ее. Но Фабрика Клея вырывается вперед. Не испытывая на себе почти никакой тяжести, она скачет очень легко. Я вижу, как Роберт подпрыгивает в седле, как лошадь скачет галопом по внутренней стороне трека. Толпа ревет. Фабрика Клея вырывается вперед и заканчивает на финише.

— Яяяаахууу! — кричит громкий голос мне в ухо.

Оказывается, это мой собственный голос.

— Меня ограбили! — кричит другой голос позади меня. Я оборачиваюсь и вижу Болтуна Гориллу, танцующего польку на одной ноге.

— Дай мне деньги, — зову я его очень сладким голосом.

— Почему ты… — начинает Габфейс.

Но он никогда не идет дальше в своем описании, потому что внезапно замечает Роберту, манекен, сидящий рядом со мной.

— Здесь дамы, — бормочет он. — Это твоя последняя пассия, да, Левша?

Я держу Роберту спиной.

— Нет, — объясняю я. — Она… Подруга моего жокея.

— О, этот грязный… — начинает Габфейс. И снова останавливается. Он качает головой. — Я все еще не понимаю, как ты победил, — стонет он. — Лошадь выглядит так, будто не чувствовала никакого веса.

— Плати, — говорю я очень терпеливо.

— Ладно, Фип. На этот раз тебе повезло. Но это больше не повторится.

— Правда? — Я вижу шанс поквитаться с этим мошенником. — И что ты собираешься делать? Дать твоей кляче кусок динамита с овсом, чтобы она с треском стартовала?

— Хочешь сказать, что я жульничаю? — хрюкает Горилла.

— Какая разница? — ухмыляюсь я. — Что бы ты ни делал, я выиграю все скачки.

— Ну и что? Возможно, ты хочешь сделать еще одну ставку? В субботу я снова поставлю на свою лошадь, — рычит Горилла. Это как раз то, что я хотел услышать.

— Конечно, я готов. Поставим по-крупному? — предлагаю я.

— Это очень рискованно.

— Боишься?

— Слушай, — говорит Горилла, выпятив подбородок. — Я не боюсь ни людей, ни зверей — и одна из этих категорий охватывает тебя. Ставлю тысячу. Моя лошадь против этой твоей пробки.

Снова заключено пари.

Горилла уходит, а я бегу навстречу роботу Роберту и Гомеру, который очень возбужден. Он не может поверить, что гонка выиграна. Когда я говорю ему о новом пари, он счастлив как никогда. Робот Роберт тоже счастлив. Я приношу ему целую пригоршню волос из парика манекена и говорю, что она выдернула их от волнения. Ему не терпится снова участвовать в гонках.

— Это веселее, чем карусель, — признается он.

Так что дело решено. Робот Роберт и манекен Роберта едут со мной домой на такси. Я держу их отдельно друг от друга и выступаю в качестве компаньона, когда мы добираемся до моей берлоги. Начиная с раннего утра следующего дня я веду Роберта в конюшню на тренировку. Остается только два дня и я не хочу рисковать. Я знаю, что Болтун Горилла переживает проигрыш, а когда это происходит, он становится злым, и когда он становится злым, он опасен, и когда он опасен, жди неприятностей. Он сделает все, чтобы выиграть гонку в субботу, я знаю. Поэтому следующие два дня я тренирую Роберта и тщательно охраняю его. Гомер также охраняет свою лошадь. Думаю, у Гориллы не получится провернуть какое-нибудь сомнительное дело. В пятницу все готово к большому завтрашнему дню.

Я обнаруживаю свою ошибку, пока мы не возвращаемся домой. Все это время я охраняю робота Роберта и лошадь. А Роберта осталась дома одна. И когда мы возвращаемся в дом, ее уже нет! Она исчезла!

— Где Роберта? — пищит Роберт, прыгая по комнате от возбуждения.

— Наверное, она ушла в салон красоты, чтобы привести в порядок волосы, — говорю я. — Она много выдернет завтра, когда ты выиграешь.

Но я в панике. Когда раздается звонок в дверь, я подпрыгиваю на два фута.

Потом подхожу к двери, открываю ее и выглядываю. Там никого нет. Но в холле стоит Роберта. Она выглядит нормально. Тот, кто забрал ее, не причинил манекену вреда. Я затаскиваю ее внутрь и показываю Роберту. Он приободряется и остается веселым весь вечер. Но я беспокоюсь.

Субботнее утро, день больших скачек, застает меня на трассе довольно рано. Гомер взял Фабрику Клея на разминку и сказал, что лошадь очень в хорошей форме. Робот Роберт идет в конюшню отдохнуть. Ну а я направляюсь к Горилле Габфейсу. Конечно же, вот он. И когда он видит меня, то не может сдержать мерзкую ухмылку.

— Итак, — обвиняю я его. — Это ты похитил подружку моего жокея.

— Кто кого похитил? — говорит он. — Никто ее не похищал. Она вернулась, не так ли?

— Да, — признаю я. — Но ты схватил ее при первой возможности.

Горилла искоса смотрит на меня.

— Возможно. Может, я рассчитываю испортить гонку, заставив твоего жокея расстроиться из-за его подружки, — намекает он. — Но я не понимаю, зачем ему эта девушка-манекен.

— Ну и что? У всех есть свои увлечения.

— Оконные манекены — это не увлечения, — продолжает Горилла. — Знаешь, Фип, когда я об этом узнал, то начинал думать. Размышлять о том, что за человек может увлекаться манекенами. Возможно, решил я, он и сам кукла.

— Ты видимо немного не в себе, — предполагаю я.

— Возможно. А может и нет, — ухмыляется Горилла в подбородок. — Все сходится, не так ли? Скорость твоей лошади, будто она не ощущает большого веса.

— Но живой манекен — это смешно, — настаиваю я.

Горилла кивает.

— Я согласен с тобой, Фип, — говорит он мне. — И в сегодняшней гонке такой ерунды не будет.

— Что ты имеешь в виду?

— Я послал ребят осмотреть твоего жокея, — сообщает он мне.

— Эй, о чем это ты? — кричу я.

— Не могу рисковать, — отвечает он. — Увидимся после скачек.

Я больше не теряю времени и бегу обратно в конюшню, где оставил робота Роберта. Врываюсь туда и кричу:

— Роберт, ты где?

Нет ответа. Я никого не вижу. Но, пробежав чуть дальше я натыкаюсь на Роберта… или то, что от него осталось.

Робот Роберт лежит на полу конюшни. Он больше не похож на человека, а напоминает небольшую кучу хлама. Парни Гориллы действительно взяли у него интервью. На самом деле они его разорвали на куски! Конечно же, на полу нет ничего, кроме порванной одежды, скрученных проводов и веревок, и обрезков пластикового дерева. Я наклоняюсь и беру пригоршню. Та рассыпается между пальцами.

— Бедный Роберт, — шепчу я, думая о роботе.

— Бедный я! — шепчу я снова, думая о тысяче кусков.

— Все готово? — тяжело дыша, прибегает Гомер. — У меня просто новое предчувствие, что мы победим, — объявляет он. — Поэтому я поставил еще тысячу, чтобы выиграть. Шансы три к одному!

— Убери этот беспорядок, — предлагаю я.

— Что это еще? — не понимает Гомер.

— Это наш жокей. Вот что это такое, — объясняю я.

— Но тогда мы не сможем участвовать в гонках с Фабрикой Клея. Мы потеряем все наши деньги! И подумать только, я поставил все что имел!

— Подожди минутку! — я смотрю вниз и ощущаю прилив вдохновения. Возникает одна безумная идея. — Нам ведь нужен жокей?

— Конечно, — причитает Гомер.

— У тебя есть. Это я.

— Ты?

— Почему бы и нет? Я вешу около 130 фунтов.

— Это слишком тяжело. Лошадь Гориллы побьет нас.

— Мы что-нибудь найдем, — обещаю я ему. — Робот Роберт еще победит.

— Но он уничтожен, а верхом едешь ты.

— Предоставь это мне, — обещаю я. — Поторопись — где кляча?

Я подхватываю то, что осталось от робота Роберта, и бросаясь к входу в конюшню. Гомер пожимает плечами, но следует за мной. Через пятнадцать минут я уже в спортивном костюме бегу к Фабрике Клея. Горилла стоит рядом со своим пони и, когда видит, что мы подходим к стартовой стойке, чуть не падает.

— Ты… участвуешь в этих скачках? — задыхается он.

Шприц, который он пытается подсунуть коню, выпадает у него из рук.

— Я выиграю гонку, — ухмыляюсь я.

— Ты спятил! — кричит он.

— Увидишь, — отвечаю я. — Ты не можешь остановить робота Роберта. Мы победим носом.

— Я зажму нос, — говорит Габфейс. — Но если буду держать его, пока ты не прихрамываешь к финишу, я задохнусь.

— Это обещание?

— До свидания, Фип. И попрощайся со своими деньгами, — кричит он мне вслед.

Я наклоняюсь и похлопываю Фабрику Клея по шее, когда мы готовимся стартовать. Лошадь в хорошей форме, но я тяжелый. И я полагаюсь только на одну вещь, чтобы выиграть. Но мои тревоги растворяются в облаке пыли. Мы стартуем. Так! Я продолжаю наблюдать за лошадью Гориллы по кличке Вилка. Она очень быстрая. Я снова понукаю свою клячу. Мы скачем шея к шее. Мы отрываемся от остальных, выходим на поворот. Толпа надрывает глотки в этот момент. Мы завершаем круг. Я наклоняюсь в седле и вижу впереди финишную черту. Мы по-прежнему скачем шея к шее. А потом я делаю то что задумал. Клеевая Фабрика дергает головой. Мы пересекаем финишную черту. Мы выигрываем с помощью носа, и я, конечно, получаю все свои деньги.

* * *

Левша Фип откинулся на спинку стула и зажег сигару долларовой бумажкой.

— Вот такая история, — прокомментировал он.

— Чушь собачья, — сказал я.

— Что собачье?

— Ты, — ответил я. — Начнем с того, что сказали те ученые, когда ты сообщил им, что их робот разрушен?

— Ничего. Они все равно соберут еще одного. Прямо сейчас они заняты строительством ракетного корабля и даже не обратили внимания, когда я им сказал о роботе. Так что никаких проблем.

— Ладно, — вздохнул я. — Но в твоей истории есть еще одна ошибка. Как тебе удалось выиграть эту гонку? Ты тяжелее среднего жокея. Даже если бы твоя лошадь была в хорошей форме, я не понимаю, как ты мог бы выиграть носом, как ты выразился.

— Ну, — признался Фип, — на самом деле я не выиграл.

— Ага, так я и думал!

— Как я и сказал Горилле, ту гонку выиграл робот Роберт.

— Но ведь он был разорван на куски.

— Понимаю. Но он все равно победил носом.

— Как?

— Вот как, — сказал Левша Фип. — Моя лошадь почти такая же быстрая, как у Гориллы. На самом деле, без допинга его кляча ничем не лучше моей. Так что я смог проехать в качестве жокей с ней шея в шею.

— Но ты победил каким-то носом.

— Вот тут-то робот Роберт и выиграл, — ухмыльнулся Фип. — Видишь ли, когда его сломали, я просто взял немного пластика из тела робота Роберта и…

— И что?

— И сделал лошади длинный нос!

Джин с коричневыми волосами

(Genie With the Light Brown Hair, 1943)

На днях я сидел в ресторане Джека и ел на завтрак яичницу с ветчиной. Было еще рано — я видел это, потому что на скатерти не скопилось много пятен. Обычные ресторанные мухи еще не проснулись. Конечно, меньше всего я ожидал увидеть Левшу Фипа. И действительно, высокий худой балагур подошел к моему столу. Как обычно, он был одет в яркий клетчатый костюм, который соответствовал его клетчатой карьере.

Увидев меня, Фип ускорил шаг.

— Приветствую, друг мой, чем питаешься? — окликнул он меня.

Я указал на свою тарелку.

— Яичницу с ветчиной, — сказал я.

— Ха! — усмехнулся Левша Фип. — Ветчина и яйца — это пища для грабителей!

— В чем дело, тебе не нравится это блюдо?

— Очень вульгарно. — Фип пожал плечами. — Я привык нюхать и видеть деликатесы. Мне нравится тарелка паштета из травы. Или банка икры. Кроме того, я очень люблю черепах.

— Ну, Левша, — воскликнул я, — откуда у тебя такая еда?

Фип вздохнул и сел рядом со мной.

— Больше нет, — признался он. — Удача мне изменила. По правде говоря, я бы с удовольствием набросился на эту ветчину или попросил яйцо.

Он нахмурился. Я похлопал его по плечу.

— Ладно, не обращай внимания, — утешил я его, но замечание не подействовало. Фип взвился.

— Не говори ничего, — пробормотал он.

— Ты не должен так вспыхивать, — сказал я ему.

Фип положительно дрожал.

— Пожалуйста, не мучай меня подобными словами! — умолял он.

— В чем дело, играл с огнем? — спросил я.

— Ты знаешь, как это бывает, — вздохнул он. — Обжегшись на молоке дуешь на воду. — Он покачал головой. — Но мне не нравится этот легкий разговор. То, что происходит со мной, не должно происходить с японцем!

— Должно быть, ужасно, Левша, — ответил я.

— Это ужасно. Так ужасно, что я расскажу тебе.

Этого я и боялся. Я поднялся на ноги.

— Прости, — пробормотала я. — Мне пора идти. У меня свидание.

— Пусть пассия подождет тебя и остынет, — огрызнулся Фип. — Эта история действительно ужасна. На самом деле это так ужасно, что ты должен это услышать.

— Отличная рекомендация, — протянул я. — Я готов поверить тебе на слово и уйти.

— Ты примешь за это все мои слова! — сказал Левша Фип.

Он толкнул меня на стул и быстро связал руки скатертью.

— Сейчас же! — сказал он.

Потом сел и начал рассказывать.

* * *

На днях я сижу в своей комнате и страдаю от ужасной травмы. Кажется, накануне вечером я держал в руках пару костей, когда они выпали плохо. Ну и ребята всыпали мне за попытку сыграть в свою пользу. Я сижу на корточках, а на барабанах у моей двери кредиторы играют соло. Сборщик арендной платы, сборщик газа, сборщик света, сборщик страховки, сборщик налогов. Я боюсь, что если мусорщик появится, он заберет меня, потому что я, конечно, готов попасть на свалку.

Вдруг слышу новый стук в дверь. Я вскакиваю на ноги и иду в шкаф искать свои стальные капканы. Потому что я знаю, кто сейчас у моей двери — Волк.

А я сегодня не в настроении быть Красной Шапочкой. Но стук не прекращается, и мне ничего не остается, как открыть дверь, пока она не слетела с петель. Поэтому я приоткрываю ее и приглядываюсь. Затем я вздыхаю с облегчением и одышкой. Это не волк и даже не койот. Просто немного сморщенная и бредовая личность в костюме, который напоминает ходячую тряпичную сумку. Он похож на что-то, что притащила в дом кошка, и я имею в виду мышь.

— Ах… простите, — шепчет он.

— Конечно, приятель, — говорю я ему. — Вы свободны. Первая дверь налево. Прощайте.

— Нет, нет, — настаивает он. — Я имею в виду, вы мистер Фип?

— У вас есть ордер?

— Нет.

— Тогда я Фип. А ты кто, приятель?

— Меня зовут Джеркфинкл. Отис Джеркфинкл.

Я смотрю на него.

— Мы раньше нигде не виделись? — спрашиваю я, пытаясь вспомнить, какие уродские представления я посещал за свою жизнь.

— Думаю, что да.

— Может быть, в морге? — предполагаю я.

— О нет, — улыбается Отис. — Если я не ошибаюсь, вы тот самый джентльмен, который хранит идола бога в моем частном музее.

Конечно, теперь я вспомнил. Этот Отис Джеркфинкл — хранитель Музея восточных и декоративных вещей. Однажды я имел с ним дело, когда помогал спрятать статую бирманского бога от мошенника.

— Может быть, — признаю я. — Хорошо, что у тебя на уме?

Отис Джеркфинкл входит в мою комнату и садится.

— Я здесь, — вздыхает он. — И хочу, чтобы вы мне помогли.

Я саркастически смеюсь.

— Я тоже здесь, — говорю я ему, — и никто не может мне помочь, даже уборщик.

— Но это очень просто, — говорит Отис. Он роется в портфеле и достает что-то завернутое в газету. Я разочарованно смотрю на бумагу. Никаких комиксов.

— Мистер Фип, — говорит Отис, — я закрыл музей на время войны и спрятал свои ценные художественные сокровища. Но есть один предмет, который я не могу позволить себе хранить, потому что никакая страховка не покроет его. Это очень особенный предмет в своем роде. И мне интересно, не могли бы вы позаботиться об этом для меня, пока меня нет.

— В чем дело? — спрашиваю я.

Джеркфинкл протягивает мне сверток из газетной бумаги.

— Откройте и посмотрите сами, — предлагает он.

Я разворачиваю газеты, гадая, что под ними. Золото, драгоценности, платина? Бриллианты? Рубины? Резина? Но ни одну из этих драгоценных вещей я не вытаскиваю из упаковки. Все, что я нахожу, это лампа. Грязная, засаленная старая керосиновая лампа. Я ухмыляюсь. Отис смотрит на меня блестящими глазами.

— Вот оно, — шепчет он. — Разве не прелесть?

— Где ты это нарыл? — бормочу я. — Впредь держись подальше от игр в Бинго, где дают такие паршивые призы.

— Это не приз, — настаивает Джеркфинкл.

— Да неужели?

— Это не что иное, как лампа Аладдина!

— Лампа Аладдина, да?

— Именно.

— Тогда почему этот парень, Аладдин, не позаботился о ней? — спрашиваю я. — А еще лучше, почему бы ему не выбросить это и не купить фонарик?

Отис Джеркфинкл бросает на меня свирепый взгляд.

— Возможно, — спрашивает он, — вы не знаете историю про Алладина и его чудесную лампу?

— Может быть, — признаю я, так что Джеркфинкл пускается в долгие песни и пляски по поводу этой своей заросшей зажигалки. Переводя же на нормальный язык, его болтовню можно понять так.

Когда-то давным-давно жил-был малый по имени Аладдин, который умирал от голода. Всеми правдами и неправдами он добывает волшебную лампу, которая не имеет ничего общего с вещами, выпущенными электрической компанией. Всякий раз, когда он елозит своими мизинцами у основания этой лампы и трет ее, появляется Джинн. Джинн, согласно истории, — это просто большой, заросший миньон, демон-прислужник. Этот джинн служит Аладдину и приносит ему все, что тот пожелает. Как финансовая компания с одним человеком. Аладдин переживает много приключений со своей лампой и заканчивает жизнь богатым, известным и с язвами.

— Но где ты взял эту лампу? — спрашиваю я.

Джеркфинкл говорит, что несколько лет назад купил ее у торговца редкостями в Гонконге. Я смотрю на это с новым интересом.

— Хорошо, — говорю я. — В таком случае почему бы тебе не воспользоваться этим волшебным фонарем? Почему бы не истереть пальцы до кости? Будешь богатый и знаменитый.

Джеркфинкл вздыхает.

— В том-то и загвоздка, — говорит он мне. — Лампа больше не работает.

— Не работает?

— Смотрите. — Он показывает мне края лампы. — Металл настолько истерт от трения, что невозможно оставить отпечатки пальцев или что-то еще, необходимое для появления Джинна.

— Другими словами, это просто кусок хлама.

— Иными словами да.

— Прекрати эти разговоры, — предупреждаю я его.

— Не поймите меня неправильно, — пищит Джеркфинкл. — Эта лампа очень ценна как антиквариат. Я высоко ценю ее, несмотря на отсутствие сверхъестественной силы.

— Или как светильник, — добавляю я, глядя на обломки.

— Но я хочу знать, позаботитесь ли вы о ней, пока меня не будет?

— Куда это ты собрался? — спрашиваю.

Джеркфинкл улыбается.

— Я записался во флот! — Я оглядываю его сверху донизу, потом сбоку.

— А что ты будешь делать на флоте? — спрашиваю я. — Начнем с того, что ты коротышка. Кроме того, все, на что ты способен, — это собирать старый хлам.

— Когда мы закончим с японскими городами, там будет много старого хлама, — говорит мне Джеркфинкл.

Я улыбаюсь.

— Блестящая идея, — соглашаюсь я. — Я горжусь тобой. И я буду счастлив позаботиться об этой штуке, пока тебя не будет.

— Тысяча благодарностей, — говорит Джеркфинкл, кланяясь и потирая руки. — Я знаю, что лампа будет в хороших руках.

И он ныряет за дверь, оставляя меня наедине с лампой. Я сижу и смотрю на нее. Тут у меня появляется идея. Конечно, я знаю, что эта история с Аладдином — просто глупая байка, но не повредит просто подстричь ногти. Поэтому я тру лампу. Ничего не происходит. Я делаю лампе полный массаж. По-прежнему ничего не происходит. Это очень плохо. Я сижу и мечтаю о Джинне или о чем-нибудь подобном. Я разорен и голоден, и все, что я хочу, это яркий свет и веселье. Но ярких огней я не получаю. Вместо этого я получаю темноту. Дело идет к ночи.

Я встаю, подхожу к выключателю и нажимаю на него. Затем Электрическая компания передает мне привет: они отключили электричество. Может быть, это мне ответ за то, что я бросил сборщика счетов вниз по лестнице, не открыв дверь. И вот я в темноте. Я не только одинок и голоден, но я даже не могу видеть себя.

Я больше не могу тереть лампу, потому что не вижу ее. Так что толку от этой проклятой штуке?

Меня посещает внезапная идея.

— Почему бы не подлить немного керосина в лампу?

Просто так получилось, что у меня в шкафу осталась канистра керосина для чистки одежды. Я подхожу, обнюхиваю все вокруг, нахожу канистру и выливаю ее содержимое в лампу. Я нащупываю лампу и нахожу фитиль. Я достаю спички. Лампа вспыхивает. Все выглядит немного лучше. По крайней мере, у меня достаточно света, чтобы перерезать мне горло, если приспичит. Но через пару минут я уже не так доволен. Старая лампа начинает немного дымить. Я кашляю от дыма, бросаюсь к окну, чтобы проветрить комнату. Через минуту воздух мне жизненно необходим, потому что вдруг я смотрю на облако дыма и вижу, что в нем кто-то есть. Из лампы поднимается фигура.

— Джинн! — кричу я.

И это — джинн. В дыму стоит большая личность. Он не такой большой, как дом, и не такой тяжелый, как слон. Он, кажется, не меньше фута ростом, и его руки получат лучшие порции за любым столом в пансионе. У него смуглая кожа и лицо, которое полюбила бы только мать-горилла. С его лица свисает борода, которая могла бы стать набивкой для волосяного матраса. Парень определенно крепкий, но угрюмый.

Он просто стоит, а я дрожу. Он смотрит на меня, но я не могу смотреть на него. Даже мои глаза мечутся от страха. Внезапно Джинн открывает рот. Я чувствую настоящую боль, когда вижу его клыки. Я думаю, он собирается схватить меня и банку горчицы и, возможно, немного перекусить. Но он не кусается, а говорит. По крайней мере, я думаю, что он говорит — хотя это больше похоже на комбинацию грома и рева авто.

— Чего ты желаешь, о хозяин лампы? — рычит он.

Хозяин лампы? Он имеет в виду меня! Тогда я понял. Рассказ об Аладдине — правда. Но теперь, когда края лампы изношены, сила призыва Джинна заключается в том, чтобы зажечь лампу.

Поэтому я зажег ее, и получил эту сверхъестественную марионетку — этого Джинна со светло-каштановыми волосами. Другими словами, Я хозяин этой ходячей катастрофы.

— Чего ты хочешь? — повторяет он. Я не колеблюсь ни секунды.

— Принеси мне благовоний, — выдыхаю я.

Потому что дым лампы заполняет комнату. Кроме того, Джинн, по-видимому, только что вернулся с чесночного кутежа.

— Слушаю и повинуюсь, — говорит Джинн.

Внезапно я моргаю. Он растворяется в воздухе. Всего дважды моргаю снова. Джинн вернулся, зажигая большую чашу, наполненную ароматом роз.

— Так-то лучше, — говорю я ему. — Теперь за одеждой.

— Новая одежда? — спрашивает он, кланяясь, или, как говорят на востоке, выражая салам.

— Новый, синий и не так уж мало, — инструктирую я его.

— Слушаю и повинуюсь, — грохочет он. И быстро исчезает. Через минуту он возвращается с охапкой одежды.

— Попробуй для примерки, — говорит он. И протягивает мне длинный полосатый халат.

— Что это? — спрашиваю я. — Ночная рубашка?

— Это наша новая весенняя модель, — уверяет меня джинн. — Только что из Дамаска.

— Я не могу носить это кимоно, — говорю я ему. — А как насчет брюк?

Он хватает кусок ткани и бросает его в меня. Это пара негабаритных шаровар с примерно десятью ярдами материала в каждой ноге.

— Что это за штанишки?

— Хит сезона, — лепечет Джинн. — В Багдаде говорят, что…

— К лешему Багдад, — рявкаю я. — Мне нужна одежда. Брюки, рубашки, пальто, шляпы…

— Головной убор?

Джинн бросает мне красную простыню.

— Вот великолепный тюрбан, — рекомендует он.

— Тюрбан? Я не хочу тюрбан, я хочу шляпу! — кричу я, но начинаю понимать. Этот Джинн очень старомоден и принес мне тот же товар, которым снабжал Аладдана сотни лет назад или когда-то еще.

— Послушай, мой призрачный друг, — объясняю я. — Я хочу что-то современное. Может быть, синий пиджак с оранжевыми брюками, чтобы я мог надеть зеленую рубашку и фиолетовый галстук. Знаешь, я консервативный.

— Я сделаю все, что в моих силах, — рычит Джинн, низко кланяясь. Затем сгребает арабские ночные рубашки и снова исчезает. Когда он возвращается, я вижу, что он приносит именно то, что я прошу.

— Попробуй это пальто, — настаивает он. — Три пуговицы. И новые брюки без манжет.

Я надеваю костюм. Выглядит нормально.

— За переделки плата не взимается, — говорит он мне.

Интересно, где он подхватил весь этот торговый жаргон, о чем я и спрашиваю.

— Мой покойный хозяин, Аладдин, портной, — объясняет он.

— Ну, теперь ты понял, — хвалю я его. — Джинн, ты гений!

Я хочу, чтобы ему было хорошо, потому что уже строю большие планы для своего гениального Джинна. В конце концов, он должен быть способен на все. И я готов играть Моргентау и подвергать сомнению его изобретательность. Или еще что-нибудь. Я прокручиваю в голове несколько будущих приказов. Дворец, яхта, частный бассейн и бурлеск-шоу, — звучит прекрасно! Я оборачиваюсь, а Джинн исчез. Лампа тоже погасла, и я снова сижу в темноте. Вот тебе и начало прекрасной дружбы.

Тогда я догадываюсь, что все не так уж плохо. У меня просто кончился керосин, а когда гаснет лампа, Джинн исчезает. Все, что мне нужно сделать, это пойти и взять еще керосина. Тогда Джинн вернется и сделает свое дело. Поэтому я надеваю зеленую рубашку и фиолетовый галстук, беру лампу под мышку и спускаюсь по лестнице.

— Я наполню лампу на углу, — решаю я.

Но когда добираюсь до угла, бакалея закрыта. Я случайно замечаю таверну, и я снова думаю.

— А почему бы мне немного не наесться? Кроме того, возможно, там есть керосин.

Так что я вальсирую и подхожу к бару.

— Есть керосин, приятель? — спрашиваю я.

Бармен одаривает меня немигающим взглядом.

— Как ты думаешь, что я здесь подаю? — бормочет он.

— Мне нужен керосин, — настаиваю я.

— Ты возьмешь наше виски, и оно тебе понравится, — говорит он. Потом подмигивает. — Как керосин, — шепчет он. — Ты не заметишь разницы.

— Но это не для питья, — объясняю я. — Он нужен мне для лампы.

— Я пошлю за тобой, — говорит бармен. — Сначала выпей.

Я не могу этого сделать, потому что у меня нет денег, чтобы заплатить. Я должен зажечь лампу, чтобы Джинн дал мне немного денег.

— Сначала керосин, — говорю я бармену. — Видишь ли, дело вот в чем. Сегодня я даю себе небольшое обещание. Я зажгу лампу раньше, чем успею накачаться.

Бармен смеется и посылает мальчика за керосином. Когда он возвращается, я беру керосин и лампу в мужской туалет.

— Я зажгу его здесь, — объясняю я.

Сначала лампа довольно плохо дымит. Но почему-то я очень счастлив минут через пять, когда Джинн выходит из дыма и встает в стойку, сложив руки на груди. Большой уродливый монстр на самом деле выглядит очень мило, когда я думаю о том, что он может сделать. Если у меня под рукой есть стремянка, мне хочется взбежать по ней и поцеловать его. Вместо этого я моргаю и подмигиваю ему.

— Чего ты желаешь, о господин? — вопрошает он.

— Джинн, — наставляю я его, — давай заработаем миллионы. Принеси мне немного салата. Ну, зелени.

— Не понимаю, хозяин.

— Я хочу бабки! — кричу я. — Банковские билеты.

— Я все еще не понимаю.

— Тесто, — терпеливо объясняю я. — Капуста. Кэш!

— Ну и что? — говорит Джинн. — Деньги?

— Да! — приказываю я.

Джинн кланяется, затем исчезает.

— Я мигом вернусь с деньгами, — бормочет он.

Я жду, пока вернется Джинн, что он и делает совершенно неожиданно. Он издает очень приятный звенящий звук, когда появляется.

— Давай, — выдыхаю я.

Он начинает вытаскивать кошельки из карманов. С моих губ срываются проклятия. На меня сыпется дождь монет, но это не тот душ, в котором я могу купаться. Потому что монеты очень своеобразные — некоторые из них квадратные, а некоторые серповидные, и все они старые и зеленые. На самом деле, большие — это не что иное, как латунь с множеством головокружительных надписей на них.

— Что за телефонные жетоны ты мне притащил? — жалуюсь я.

— Динары, — говорит Джинн. — Очень ценные.

— Обеды[3], ужины, завтраки — все это ерунда, — комментирую я. — Мне нужны американские деньги.

И снова этот арабский кошмар все понял неправильно и приносит мне старомодный товар. Он пожимает плечами, собирает монеты, и снова исчезает. Вернувшись, он бросает мне кучу пятицентовиков, десятицентовиков, четвертаков, пятьдесят центов и серебряных долларов. Если быть точным, 423,15 доллара.

— Что теперь, хозяин? — спрашивает Джинн.

— Пока это все. Если мне что-нибудь понадобится, я зажгу лампу, чтобы подать сигнал. Один — по суше, два — по морю.

Потом я тушу керосиновую лампу и возвращаюсь в бар. Бармен ждет, и я широко ему улыбаюсь.

— Спасибо за керосин, — говорю я ему.

— А как же твой напиток? — спрашивает он. — Он все еще ждет тебя.

Вместо ответа я переворачиваю стакан вверх дном.

— Не нужна мне эта бурда, — говорю я ему. — Отныне я пью шампанское.

— Бутылку? — говорит он, выпучив глаза, словно пробки.

— Много бутылок, — говорю я ему. — Подавай в ведре.

Дальше дело идет веселее. Но вскоре я начинаю чувствовать голод, поэтому снова зажигаю лампу.

— Хозяин? — приветствует меня Джинн.

— Мне хочется перекусить, — говорю я ему. — Что ты предлагаешь?

— Фрукты, — говорит он. — Может быть, инжир? Козий сыр и рис?

— Чушь собачья! — комментирую я.

— Какой собаки?

— Ничего подобного, — отвечаю я. — Ты слишком старомоден, Джинн. Я хочу другую еду. Принеси мне черепаху, банку икры, грудку фазана, оленину, омара, устриц Рокфеллера и… бутылку бикарбоната.

Джинн возвращается с заказом. Я сижу и какое-то время жую.

— Чего-то не хватает, — замечаю я. Джинн выглядит удивленным.

— Эти яства достойны самого Гаруна Эль Рашида, — настаивает он.

— Я знаю, в чем дело, — говорю я ему. — Передай соль.

Поэтому он исчезает и возвращается с солью. Я заканчиваю трапезу и вполне доволен.

— Как насчет того, чтобы покурить? — предлагаю я.

— Слушаю и повинуюсь. — Джинн растворяется в облаке, а затем возвращается с большим стеклянным горшком, из которого свисает змея.

— Это из нашего мира или извне его? — ахаю я.

— Это кальян.

— Отнеси его сантехнику и принеси мне приличные сигареты, — приказываю я.

Через минуту я сижу, откинувшись на спинку стула, и курю. Теперь я готов к действиям. У меня есть хорошая еда, шампанское, немного мелочи и много свободных идей. Впервые я осознаю, что не использую должным образом свои великие способности. Здесь в моем распоряжении все, что угодно, и все, что я получаю, — это немного одежды и что-нибудь, что наполнит мой желудок. Я очень глуп. Я должен желать чего-то ценного.

Нечто ценное… Я начинаю усиленно соображать.

— Джинн, — говорю, — я знаю, в чем дело. Я не могу сосредоточиться. Слишком тихо, чтобы я мог слышать собственные мысли. Перенеси меня в ночной клуб. Я не говорю «хороший ночной клуб», потому что это даже не в ваших силах. Просто место, где жарко.

Внезапно я оказываюсь в клубящемся тумане — очень неприятном, таком тумане, который никогда не упустишь. Я разворачиваюсь и вдруг приземляюсь. Я сажусь.

— Вот мы и прибыли, хозяин! — гремит Джинн рядом со мной.

— Ой!

Я подпрыгиваю примерно на три фута в воздух, что открывает мне прекрасный вид на то место, где я нахожусь — хотя ни один вид такого места не был бы замечательным. Я нахожусь в какой-то пещере, по-видимому, расположенной по соседству с центральным отоплением Ада. Вокруг меня сидит на корточках на камнях и валунах самый безбожный ассортимент личностей, которых я когда-либо видел, а ведь я повидал много игр в бинго в свое время. Некоторые из этих личностей черные и покрыты длинной шерстью. Другие производят впечатление огромных зубов с прикрепленными к ним ногами. Многие похожи на моего Джинна. Самый низкорослый человек в пещере не менее девяти футов ростом. Все это я воспринимаю, когда вскакиваю. Затем я снова приземляюсь на камень.

— Ой! — снова кричу я. Скала, на которой я сижу, очень горяча.

— Куда ты нас отправил? — кричу я на Джинна. — Где мы?

— Ты просил жары, — бормочет мой огромный слуга. — Вот! Здесь очень жарко.

— Но где именно я нахожусь?

— В Эблисе, — объясняет Джинн. — Место встречи всех джиннов, ифритов и демонов.

Я киплю от гнева, а также от чего-то еще — поэтому спешу сойти со скалы. Я машу лампой Джинну.

— Вытащи меня из этой галереи упырей, — приказываю я. — Я просил ночной клуб, а не аттракцион ужасов.

Поэтому я объясняю, что такое ночной клуб, словами, состоящими только из одного слога или меньше, и, наконец, Джинн улавливает суть. К этому времени я подхватываю Джинна и взбираюсь ему на талию, потому что несколько черных существ с зубами смотрят на меня так, как малиновка смотрит на червяка — нежно, но с слишком большим интересом.

— Назад на Землю, — приказываю я. — Помни, на этот раз сделай это ночным клубом — ты узнаешь его по запаху джина, когда пролетишь над ним.

Джинн машет руками, и снова нас окутывает туман. Когда открываю глаза, я оказываюсь в толпе. Конечно же, я сижу за столом в конюшне Мейбл, загоне для светских кобыл и лошадей для переодевания. Как только я открываю глаза, я задуваю лампу в руке, и Джинн исчезает вместе с ней.

Очень удачно, что все смотрят шоу, когда я неожиданно появился за задним столом, потому что никто не заметил Джинна. Тем не менее, я замечаю, что пара жирных амбалов косятся на меня. Я рассаживаюсь с беспечным видом. Вот я в ночном клубе. Оркестр играет популярную песню, девушка — певица стонет у микрофона, толпа танцует — достаточно шумно, чтобы сосредоточиться. И я концентрируюсь. Но не на лампе, а на блондинке, которая сидит за соседним столом. Она сидит там одна, и поэтому я, естественно, делаю все возможное, чтобы вежливо привлечь ее внимание такими замечаниями, как «Эй, детка!» и «Привет, котенок!» и тому подобное.

Но она очень недоверчива и не замечает меня вообще, кроме ответа: «Отвали от меня, придурок».

Так что я вижу, что она действительно очень увлечена мной. Я понимаю, что в настроении пофлиртовать. Поэтому ныряю под стол, натягиваю скатерть на голову и зажигаю лампу. Там, внизу, ужасно дымно, но я не хочу, чтобы кто-нибудь заметил меня. Конечно, во время шоу здесь все огни выключены, поэтому я не очень заметен, за исключением части меня, торчащей из-под стола. Тем не менее, я почти задыхаюсь, прежде чем пять минут истекают и появляется Джинн. Он раздувается от дыма, но не успевает вырасти до своих пятнадцати футов, как шепчет:

— Чего ты желаешь, о господин?

— Мое желание — вон то блюдо, — объясняю я, указывая на девицу. — Подведи ее к моему столику.

— Твое желание для меня закон, — говорит Джинн.

— Когда приведешь ее, исчезни, — предупреждаю я его.

Он кланяется, и дым исчезает.

Через минуту я снова на своем месте, и напротив меня сидит эта блондинка, моргая глазами.

— Как я сюда попала? — задыхается она. — Я сидела за столом, а потом вдруг оказалась здесь.

— Ну, не трудись уходить, — говорю я очень вежливо.

Она немного смягчается от этой лести.

— В конце концов, — продолжаю я, — тебе повезло. Не каждая девушка может сидеть с самым богатым человеком в мире.

— Почему… — она трепещет. — Мистер Моргентау, простите, что не узнала вас раньше.

— Меня зовут Левша Фип, — говорю я. — А этот Моргентау, о котором ты говоришь, просто ничтожество по сравнению со мной.

— Я так не думаю, — возражает блондинка. — Ты одет не как богатый человек. И зачем ты таскаешь с собой эту старую засаленную лампу?

— Это для тех, кто задает глупые вопросы, — отвечаю я. — Но я докажу тебе, что я богат.

— Вешай лапшу в другом месте, — замечает она в культурной манере.

Я встаю.

— Просто дай мне пять минут, — обещаю я ей. — Пять минут — это все, что мне нужно. В конце этого времени я покажу вам богатство, о котором ты и не мечтала.

Она пожимает плечами. Но я кланяюсь, беру лампу и ухожу. Когда я выхожу, я замечаю, что два придурка у бара все еще смотрят на меня. Один толкает другого и указывает на лампу Аладдина. Однако я не обращаю на них внимания. У меня на уме совсем другое. Это действительно мой шанс доказать, на что способен Джинн. Поэтому я действую очень осторожно. Я прохожу мимо раздевалки ночного клуба, пока не оказываюсь в пустом кабинете управляющего. Я проскальзываю внутрь и закрываю дверь. Потом опускаюсь на колени и зажигаю лампу.

— Джинн, — шепчу я, — делай свое дело!

Через пять минут я возвращаюсь к столу. Блондинка все еще сидит там. Когда я похлопываю ее по плечу, она ухмыляется.

— Пойдем со мной, — говорю ей. — Я покажу тебе настоящее богатство.

— Я не хочу сейчас смотреть ни на какие гравюры, — фыркает она. — Или татуировки.

— Все в рамках приличий, — настаиваю я. — Сюда, пожалуйста.

Я веду ее к двери кабинета директора. Потом останавливаюсь и загадочно смотрю.

— За этой дверью, — говорю я ей, — самая драгоценная коллекция в мире. Представь себе самые бесценные сокровища.

Теперь ей действительно интересно.

— Золото? — пищит она.

Я качаю головой.

— Бриллианты?

Снова нет.

— Ну… Радий? Платина?

— Чтобы в это поверить, надо видеть, — говорю я. И проталкиваю ее в дверной проем. Она смотрит и просто стоит.

— Не могу поверить! — кричит она. Я держу ее, чтобы она не упала в обморок.

— Резиновые шины! — шепчет она. — Кучи резиновых шин, новых! И холодильник!

— Все мое, — ухмыляюсь я. — Теперь ты веришь, что я богат?

Она просто в оцепенении. Я очень горжусь результатом. Мой Джинн заполнил офис менеджера всеми этими вещами, сработав на этот раз просто образцово. Теперь, кажется, я знаю, какая у меня будет карьера. Но потом я замечаю, что блондинка-помидор смотрит на меня очень смешно.

— В чем дело, дорогуша? — спрашиваю я. — Ты не хочешь пойти со мной?

Она отступает с легкой дрожью.

— Я знаю, кем ты должен быть! — кричит она. — Контрабандист! Вот откуда здесь все эти вещи! Ты контрабандист, мошенник. Помогите!

Последнее замечание адресовано не мне, а всему ночному клубу в конце коридора. Я захлопываю дверь и запираюсь. Я вдруг понимаю, что совершаю настоящую ошибку, когда Джинн приносит мне много нелегального товара. Поэтому я торопливо зажигаю лампу. Они стучат в дверь снаружи, когда я призываю Джинна в комнату от дыма лампы.

— Избавься от всего этого, — приказываю я.

Он кружится вокруг, сгребая все прекрасные вещи, и исчезает. Я тушу лампу, поворачиваюсь к окну и исчезаю, прежде чем они успевают открыть дверь. Я спрыгиваю на улицу, чтобы подышать свежим воздухом.

Пока я там стою, к тротуару подъезжает большой лимузин. Это великолепная машина, очень дорогая. Лимузин паркуется, и распахивается дверь. Я моргаю, потому что не заказывал машину у Джинна. Тогда все объясняется. Пара амбалов высовывают свои головы и приветствуют меня. Тут я узнаю в них своих старых приятелей.

— Здравствуй, Левша! — кричат они, приветствуя меня.

— Да это же Мертон и Альберт, — отвечаю я.

Так оно и есть. Их зовут Наемник Мертон и Скупой Альберт потому, что они очень нежны, когда дело доходит до денег, и, как известно, всю ночь сидят с пятицентовиком в руках. Обычно я не имею ничего общего с этими ребятами из-за их убогих и алчных замашек. Но теперь я немного заинтригован, потому что они кричат мне из лимузина.

— Занялся нашим промыслом, Левша?

Я качаю головой, потому что еще не попал в ад.

— Мы хотим поговорить, — говорит Мертон.

— Да, — вмешивается Альберт. — У нас есть деловое предложение.

— Я похожа на Болтуна Гориллу? — спрашиваю я. — Потому что любой ваш бизнес должен быть денежным.

Наемник Мертон и алчный Альберт смеются от души и весело улыбаются мне.

— Старый добрый Фип, — хрипит Мертон. — Всегда с сюрпризом.

— Кстати, о картах, — отвечаю я, — что у тебя в рукаве?

— Отличная идея, — настаивает он. — Пойдем в наш пентхаус, и мы все обсудим.

— Там миллионы, — вмешивается Алчный Альберт. — Определенно миллионы. Фип, как насчет миллиона долларов?

— В десятицентовиках и четвертаках, пожалуйста, — отвечаю я. — Я люблю играть в игровые автоматы.

— На деньги, которые мы заработаем, ты сможешь владеть игровыми автоматами, — уверяет меня Альберт. — Давай, запрыгивай, и мы поднимемся в пентхаус.

Поэтому я крепко хватаю лампу и сажусь в большую машину. Мы скользим вперед, и я замечаю, что Альберт и Мертон пристально смотрят на лампу у меня под мышкой.

— Что у тебя там? — спрашивает Альберт.

— Антиквариат, — отвечаю я.

— Как раз то, что мне нужно, — говорит он. — Фип, оказывается, я без ума от антиквариата. Никогда не знаешь этого наверняка.

— Конечно, вижу, — отвечаю я. — Я вижу некоторых дам, за которыми ты бегаешь.

Это сигнал к еще большему хохоту. Можно подумать, что я комик с радио, так они реагируют на мои реплики.

— Серьезно, — продолжает Альберт. — Я хотел бы иметь твою лампу. Как насчет сделки?

— Не продается, — бормочу я.

Мертон тычет Альберта, и тот замолкает. Затем машина толкается в бордюр и останавливается.

— Вот мы и приехали, — говорит Мертон. — Сюда, пожалуйста.

Мы проходим через шикарный вестибюль в большой отель. Мертон и Альберт ведут меня к лифту, и мы поднимаемся на двадцать девятый этаж. Альберт отпирает дверь, и я вхожу в настоящий пентхаус.

— Припаркуйся здесь, — говорит Мертон, указывая на роскошный, но плюшевый диван. Я сажусь, Мертон и Альберт усаживаются напротив, уставившись на меня. Мертон не сводит с меня глаз, а Альберт — с лампы. Я обращаюсь к нему.

— Ну, приятель, в чем дело?

Альберт прочищает горло с таким звуком, что его кадык дрожит.

— Фип, — начинает он, — мы хотели бы вступить с тобой в партнерство. Хотел бы остаться здесь с нами — жить в этом прекрасном пентхаусе, водить наш большой лимузин? — улыбается он. — Не говоря уже о некотором заработке?

— Да, — подхватывает Мертон. — Ты нам нравишься, Фип. Мы хотим, чтобы ты был успешным. Мы считаем, что из нас получится отличная команда.

— Из вас, ребята, не получится отличная команда и для мусоровоза, — цинично отвечаю я. — Перестаньте пускать пузыри, и давайте перейдем к делу. Чего вы, два канюка, хотите?

Альберт перестает улыбаться.

— Фип, — рычит он, — у тебя есть лампа. Очень необычная лампа. Мы могли бы использовать эту лампу для взаимной выгоды.

— О чем ты говоришь?

— Ты знаешь, о чем я говорю! — кричит Альберт. — Не прикидывайся дурачком. Мы знаем, что у тебя есть лампа Аладдина!

— Не так громко, — шепчу я. — Кто-нибудь может услышать.

— Этот пентхаус звуконепроницаемый, — хихикает Мертон. — Все в порядке.

— Но насчет лампы, — вмешивается Альберт. — Мы видим, как ты ей пользуешься. Фип, ты, должно быть, тупой! Здесь у вас есть такие большие возможности, и все, что ты делаешь, это тратишь их впустую — ты, кажется, не осознаешь огромные возможности, таящиеся в лампе.

— Например?

— Почему бы нам не взять твою лампу и не разжечь огонь в очаге? Как партнеры, мы можем строить планы и пройти большой путь.

— Что это за идея с партнерством? — говорю. — Я и сам неплохо справляюсь. А если вас двоих призовут?

— Чушь собачья, — говорит Мертон очень непатриотично. — С такой лампой вы должны понять, что нет никакой необходимости беспокоиться о войне.

— Конечно, — говорит Альберт. — Это просто идея, Фип. Подумай, как ценно командовать джинном сегодня. Думаю, что он способен не только принести деньги и роскошь. Это мелочи. Просто забавы. Но с его способностями он может узнать военную информацию. Он сам мог бы стать боевым оружием! Ты просто недостаточно зрелый, чтобы понять это, Фип — вот почему тебе нужны наши мозги. Мы знаем тонкости, видишь? Мы могли бы заставить этого Джинна работать, раскрывая военные планы и…

— Ладно, — перебиваю я. — Может быть, мы сможем заключить сделку. Я очень рад помочь делу войны. Мы отвезем лампу в Вашингтон, и пусть правительство посмотрит, что можно сделать.

Альберт издевательски мне подмигивает.

— Миндаль, орехи пекан, фисташки и другие орехи правительству! — заявляет он. — Что ты получишь от правительства, кроме бюрократических проволочек, связанных с подоходным налогом? О, нет — есть другие партии, которые заплатят больше за такое военное оружие. У меня есть связи, видишь? И если мы пойдем к ним и предоставим право первого выбора…

Теперь я улавливаю смысл их замечаний. То, что эти дети действительно планируют сделать, называется государственной изменой. И это ошпаривает меня. Я спрыгиваю с дивана и хватаю лампу.

— Слушайте, — бормочу я. — Я слышал все, что хотел услышать от вас, крыс. Сделка отменяется. Я ухожу отсюда прямо сейчас, и если я никогда не увижу вас снова, это будет прекрасно.

— Ты ведь не оставишь нас, правда? — говорит Альберт, с усмешкой поднимаясь на ноги.

— Ты не можешь этого сделать, — шепчет Мертон, тоже поднимаясь и кружась позади меня.

Я не останавливаюсь, чтобы поспорить, а прыгаю к двери. Но прежде чем я добираюсь до нее, гаснет свет. Кто-то должно быть добрался до выключателей. Что бы это ни было, я в темноте. Я не могу найти дверь.

— Включите свет и выпустите меня отсюда! — кричу я.

Но, видимо, это не имеет эффекта, потому что ни Альберт, ни Мертон не включают свет. Вместо этого они включают отопление.

— Хватай его! — кричит голос позади меня.

Я бегаю по комнате, натыкаюсь на мебель и играю в прятки с этими двумя кренделями. Я крепко держу лампу и стараюсь задержать дыхание, чтобы они меня не услышали. Но куда бы я ни бежал, я чувствую, как один из них тянется ко мне, чтобы схватить и задушить. Прошло совсем немного времени, прежде чем Альберт схватил меня за шею, а Мертон вцепился в живот. Я могу только ударить в ответ одной рукой, чтобы не уронить лампу.

Через несколько минут я лежу на полу, а они оба восседают на мне.

— Дай мне занавески, — ворчит Мертон. — Он из тех, кого нужно связывать.

Альберт срывает окон полоски ткани. Я достоин быть связанным.

Итак, я лежу на полу, а Мертон и Альберт сидят на диване с лампой.

— Огни… — говорит Мертон.

— Забудь об этом! — отрезает Альберт. — Что будем делать?

— У нас есть лампа, — напоминает ему Мертон. — А что еще делать?

— Да, — бормочу я с пола. — Вы, ребята, выиграли. Чего еще вы хотите?

— Защиты, — рычит Альберт. — У нас есть лампа, и мы знаем, что с ней делать. Но ты также знаешь, что у нас есть. Поэтому мы должны избавиться от тебя, но быстро.

— Давай выбросим его из окна, — предлагает Мертон.

— Нет, слишком грязно, — говорит ему Альберт.

Я рад это слышать, потому что согласен с ним.

— Мы могли бы прокатить его, — говорит Мертон.

— Слишком трудно спустить его вниз, — говорит Альберт. — Нужно избавиться от него так, чтобы не осталось никаких следов. Никаких следов.

— Послушайте, о чем ты беспокоишься? — хихикает Мертон. — Мы сидим с идеальным исполнителем, и ты задаешься вопросом, что делать.

— Что ты имеешь в виду?

— Зажги лампу, — говорит Мертон. — Зажги и призови Джинна. Прикажи ему взять Фипа и избавиться от него. Утащить его в лимб, или в Аид, или еще куда-нибудь. Джинн сделает это.

— Очень гениальный план, — соглашается Альберт. — Все равно здесь чертовски темно.

Мне не нравится идея, но кто я такой, чтобы возражать? Я могу только лежать на полу, пока Альберт чиркает спичкой и зажигает лампу. Она бросает яркий свет в комнату, но мне все кажется темным. Я смотрю, как дымит лампа. Через несколько минут появится Джинн. Они будут отдавать приказы — и Джинн подчиняется тому, кто зажег лампу. Я отправлюсь в путешествие в один конец в Ад и исчезну. Они возьмут лампу и начнут свою грязную работу. Я извиваюсь и напрягаюсь, но не могу разорвать связывающие меня узлы. Я привязан и в ловушке. Мертон и Альберт сидят и смеются надо мной.

— Ну, Фип, теперь уже недолго, — хихикает Наемник Мертон. — Только помни, в окне всегда будет лампа для нашего странствующего мальчика.

— Спасибо, что привнес свет в нашу жизнь, — смеется Скупой Альберт. — Жаль, что ты не увидишь, как мы будем веселиться. А вот и Джинн.

Конечно же, лампа начинает дымиться. Мы наблюдаем за тем, как поднимается дым, а вместе с ним испаряются и мои надежды. А потом — никто из нас даже не слышит стука в дверь, пока не становится поздно. К тому времени стук превращается в грохот, и дверь пентхауса раскалывается. Там стоит парень с копами по бокам.

— Это те самые люди! — кричит он. — Хватайте их!

Парни в синем замечают, что я связан на полу, а потому полностью игнорируют меня, бросаясь на Мертона и Альберта. Тем временем личность в штатском идет за лампой. Происходит короткая борьба, во время которой на меня наступают несколько раз, и даже один раз на лицо. Но это не мешает мне впиваться зубами в лодыжки Альберта, когда он пытается бежать. Персонаж в штатском бросается на Мертона, который сжимает лампу и направляется к задней двери. Когда дым поднимается вверх, я почти вижу, как является Джинн, но тип в штатском внезапно хватает лампу и ударяет Мертона по башке. Мертон не замечает Джинна, но я кричу: «Берегись!»

Слишком поздно. Лампа разбивается над головой Мертона и падает на пол. Она гаснет одновременно с Мертоном.

Через минуту все кончено. Мертон и Альберт связаны. Я развязан. Они забирают Мертона и Альберта, а я уношу то, что осталось от лампы Аладдина к мусоросжигателю. Лампа Аладдина горела в последний раз…

* * *

Левша Фип вздохнул и закончил.

— Очень необычная история, — заметил я. — Но все оказалось не так уж плохо. Конечно, было бы ужасно, если бы у этих двух мошенников был Джинн.

— Согласен, — сказал Фип.

— Но знаешь, я не понял, почему им это не сошло с рук, — задумчиво произнес я.

Левша Фип с отвращением нахмурился.

— Что такое, приятель? — он заскрежетал зубами.

— Ну, я не понимаю, почему эти копы поднялись в пентхаус и сломали дверь. Ты предупредил их?

Фип улыбнулся.

— Нет, я их не предупреждал. Это сделала лампа.

— Лампа? Каким образом?

— Тем, что я освещен. Улыбка Фипа стала шире. Эти два мошенника не любят свою страну, и это их сгубило. Они не следили за новостями, иначе знали бы, что лучше зажечь лампу и привести копов. Те сочли, что это одна из арабских ночей, но оказалось не так — это другой вид ночи.

Я посмотрел Фипу в глаза.

— Зачем же пришли копы? — настаивал я.

— Из-за лампы, — улыбнулся Фип. — Ты тоже их увидишь, если когда-нибудь попытаешься зажечь лампу во время отключения электричества!

Оцепеневший

(Stuporman, 1943)

Если бы я не умирал с голоду, то никогда бы не сунул нос в заведение Джека. Это действительно не безопасно — совать нос в этот ресторан, потому что вы можете натурально ощутить запах тамошней еды.

Но была и другая причина, по которой я колебался. За одним из столиков я увидел высокую угловатую фигуру мистера Левши Фипа. Он сидел, откинувшись на спинку стула, с деловым видом — как всегда, отстраненный. Я боялся, что он увидит меня и подойдет, и по некоторым причинам хотел избежать встречи с ним. Потому что когда встречаешь Левшу Фипа, он говорит с тобой, и когда он говорит с тобой, ты слушаешь, и если ты слушаешь, ты услышишь что-то, что будет беспокоить тебя в течение нескольких дней.

Однако мне было приятно видеть, что Фип уже нашел себе жертву — маленького худенького человечка в очках и с нервной дрожью. Он очень серьезно разговаривал с маленьким незнакомцем в очках, и незнакомец слушал. Я не узнал этого парня, но мне стало его жаль. Меня огорчило, что у него на голове повязка, но еще больше меня огорчило то, как с ним разговаривал Фип. Я знал, через что ему придется пройти.

Я на цыпочках подошел к столу. Фип не поднял глаз. Я позвал официанта; Фип все еще говорил. Я сделал заказ. Фип продолжал болтать. Принесли мой заказ, и я пообедал. Фип продолжал разглагольствовать.

Я усмехнулся. Это был единственный раз, когда я мог уйти без последствий. Я положил чаевые на скатерть и встал.

— Не торопись, — голос Левши Фипа оборвал мои движения. Я поднял глаза. Вся преступность против родного языка, собранная в одной персоне, стояла у моего стола. Он сел. Я тоже сел, когда он толкнул меня на стул.

— Пожалуйста, поверь в то, что мне грустно, когда я не замечаю тебя, и пока ты не соберешься уходить, — объявил Фип, беря зубочистку и подавая знак официанту принести стакан воды.

— Прости, Левша, — ответил я. — Но я должно быть не заметил тебя.

— Не обращай внимания на свое психическое состояние, — улыбнулся он. — Я хочу поговорить с тобой.

— Но мне пора идти.

— Пожалуйста, не поднимай биологических проблем, — настаивал Фип. — Я вижу, ты сегодня надел носки для гольфа.

Я посмотрел себе на ноги.

— Носки для гольфа? — эхом отозвался я.

— Да, — сказал Фип. — Те, что с восемнадцатью отверстиями.

Я снова встал.

— Слушай, Левша, мне некогда слушать твои шуточки. Почему бы тебе не подойти и не наскучить тому парню, с которым ты говорил раньше?

Фип поймал меня за фалды пальто и снова потянул вниз.

— Ты заметил эту личность? — спросил он. — Маленького тощего парня в очках?

— Конечно, я его заметил. Кто он?

— Кто он? — ахнул Фип. — Хочешь сказать, что не узнал его?

— Нет.

— Это не кто иной, как Джо Блоу.

— Джо Блоу?

— Знаменитый Оцепеневший.

— Кто такой этот Оцепеневший? — спросил я.

— Я всегда думал, что все знают, кто он такой, — вздохнул Фип.

Я покачал головой.

— Хорошо, — сказал Фип, — я расскажу его историю, если ты настаиваешь.

— Я не настаиваю.

— Ты так говоришь просто из вежливости, — сказал Левша Фип. — Это не та нить, которая не распутывается каждый день. Пожалуйста, одолжи мне свои уши, и я согну их для тебя в трубочку.

Он так и сделал. Молниеносно щелкнув языком, Левша Фип начал свой рассказ.

* * *

Когда я впервые слышу об этой личности, Джо Блоу, он работает репортером в «Дэйли-Бульб», желтой газетенке. Раз или два я видел, как он околачивается у игорного заведения Болтуна Гориллы, и рассмотрев этот образец мужественности, я был скорее подавлен, чем впечатлен. Джо Блоу — маленький незначительный паренек, слишком слабый, даже чтобы облизать собственные губы. Я слышал от некоторых парней из города, что он не очень хороший репортер, и у него всегда какие-то проблемы. Кажется, Джо очень сильно влюблен в красивую девушку-репортера по имени Эффи Финк.

Но Эффи Финк не тоскует по Джозефу Блоу. Она думает, что он неженка. Ему все время отказывают в свиданиях. На самом деле ему отказывают чаще, чем лампе в гостиной подружки моряка.

Однажды Джо Блоу встретился мне на улице. Он узнает во мне приятеля по бильярдной и подходит с грустной, невеселой улыбкой.

— Привет, Джо, — приветствую я его. — Пахнет жареным, что готовишь?

— Моего гуся, — отвечает Джо Блоу, очень печально.

— У тебя неприятности?

— Как у Муссолини, — вздыхает Джо. — Я буду жить в отеле в течение пяти лет, и менеджер сдает мой хороший номер кому-то другому и дает мне вместо этого какую-то конуру.

— Это плохо.

— Все обстоит еще хуже, — вздыхает Джо Блоу. — Мой редактор также дает мне от ворот поворот. Кроме того, другие ребята в газете всегда придираются ко мне. И в довесок ко всему, моя подруга, Эффи Финк, путается с рэкетиром.

Я сочувствую этому коротышке.

— Ты должен поверить в себя, — говорю я ему. — Ты должен быть впечатляющим и агрессивным.

— Только посмотри на меня, — всхлипывает Джо Блоу. — Я не мог бы быть более разбитым, если бы меня сбил грузовик.

— Почему бы не принять витамины? — предлагаю я.

Джо Блоу качает головой.

— Я слишком слаб, чтобы проглотить их, — говорит он мне. — Кроме того, они действуют слишком медленно. Я должен работать быстро, чтобы вернуть мою подругу, а также мое самоуважение.

— Как насчет похода в спортзал? — спрашиваю я.

Он снова качает головой.

— Тоже не работает.

Я пытаюсь его утешить.

— Мы должны что-то придумать. С моими мозгами и твоими проблемами — погоди! Мозги-проблемы — я знаю, что делать!

— Покончить с собой? — с надеждой спрашивает Джо.

— Вовсе нет, — хихикаю я. — Мы пойдем к психологу, Зигмунду Подсознания. Каждый раз, когда вам нужно привести мозги в порядок, он приходится кстати.

— Как он может мне помочь?

— Он может провести психоанализ твоего состояния и объяснить причину проблемы.

— Пошли, — говорит Джо Блоу.

Так мы и делаем. Я быстро веду его в кабинет Зигмунда. Мы заходим внутрь и видим нашего психолога, говорящего по телефону, но он кивает нам, чтобы мы сели и ждали. Я так понимаю, что Зигмунд звонит в парикмахерскую, потому что его ребенку нужна стрижка.

— Дайте мне знать, когда освободятся два парикмахера, — говорит он, вешая трубку.

— Зачем вашему ребенку два парикмахера для стрижки? — спрашиваю я.

— У малыша две головы, — говорит Зигмунд. — А теперь, что я могу для вас сделать?

Я указываю на Джо Блоу и представляю его.

— Я хочу, чтобы ты сказал мне, что у него не так с черепушкой, — прошу я.

Итак, Зигмунд отводит Джо Блоу в свой личный кабинет и раскручивает его по полной. Он поджаривает его, как сосиску. Вскоре Джо Блоу изливает все свои беды. Зигмунд слушает очень внимательно.

— Тебе когда-нибудь снятся сны? — спрашивает он.

— Конечно.

— О чем же?

— Не знаю, — смущенно отвечает Джо Блоу. — Мне снятся очень странные сны. Мне снится, что я сильный, мощный, стремительный. Я могу поднимать большие веса и очень вынослив. У меня есть способность видеть сквозь стены и слышать любой звук. А в некоторых снах я даже могу летать.

— Ага! — говорит Зигмунд.

— Кроме того, — говорит Джо Блоу, краснея, — в некоторых снах я всегда встречаюсь с кинозвездами.

— Действительно, — говорит Зигмунд. — Ты сильный, мощный, стремительный, да? И у тебя свидания с королевами кино.

— Верно, — говорит Джо Блоу. — Вы можете сделать что-нибудь, чтобы помочь мне?

— Конечно, — огрызается Зигмунд. Он шарит вокруг и достает маленькую белую коробочку.

— Что это? — спрашивает Блоу.

— Коробка снотворного, — бормочет Зигмунд. — Это тебе поможет.

Джо Блоу вздыхает, кладет коробку в карман и спускается вниз. Я следую за ним.

— Не расстраивайся, — замечаю я, когда мы выходим на улицу. — У меня есть еще одна идея, которая может помочь.

— Мне ничто не поможет.

— Рим не сгорел за один день, — говорю я ему. — Попробуем еще раз. Я думаю, мы должны навестить Скича и Митча.

— Кого?

— Сильвестр Скитч и Мордехай Митч, — отвечаю я. — Знаменитые американские ученые. Они руководят Институтом лошадиных крекеров и постоянно изобретают в своей лаборатории что-то новое, например, как избежать уплаты арендной платы.

— Они могут мне помочь?

— Если кто и может, так эти личности, — хвастаюсь я. — Хоть они и ученые, но великолепны.

Так что мы с Джо Блоу тащимся к Институту лошадиных крекеров. Мы поднимаемся по лестнице в большую частную лабораторию, где болтаются Скитч и Митч. Когда мы входим, маленький толстый Скитч и его круглолицый напарник смотрят на нас поверх очков.

— Левша Фип! — кричит Скитч. — Рад тебя видеть! Садись! Есть сигара? Хорошо — тогда отдай ее мне!

— Я хочу прочитать тебе мою последнюю монографию, — перебивает Митч. — Она называется «Опасение намерения предотвратить изобретение», и только что получила почетное упоминание на научной конференции.

— У меня нет на это времени, — говорю я им. — Я пришел сюда только потому, что есть дело.

— Давай, я принесу очки, — говорит Скитч.

— Не я, он, — поправляю я, указывая на Джо Блоу.

— Что ты хочешь, чтобы мы его похоронили? — спрашивает Скитч.

— Нет. Я хочу, чтобы вы выслушали его историю и помогли ему.

Так что Джо Блоу выдает им рассказ о своей несчастной судьбе. Он рассказывает о своей комнатушке, своем властном редакторе, своих друзьях-репортерах, которые дразнят его, и подруге, которая путается с рэкетиром. Он упоминает, что он слаб и кроток, и будущее его выглядит мрачным. Скитч и Митч вздыхают и качают головами. Я вижу, они не знают, что предложить.

Но Джо Блоу продолжает. Он рассказывает о сеансе психоанализа Зигмунда и ответах на его вопросы о снах. Он упоминает, что мечтает летать и быть сильным и стремительным. Внезапно Скитч и Митч вскакивают и кричат.

— Есть решение! — кричит Митч. — Эврика!

— Да неужели, — огрызаюсь я.

— Вы пришли в подходящее время, — бормочет Скитч. — Мы просто ищем объект для экспериментов с нашей новой машиной.

— Машина? Что ты имеешь в виду?

— Самая умная машина, которую вы когда-либо видели, — бредит Митч. — Мы называем это «Рука Морфея».

— Зачем?

— Потому что она работает пока вы спите. Это механическое гипнотическое устройство, которое переводит подсознательные образы сновидений в реальность бодрствования, используя подсознательные понятия и активизируя психическую травму до тех пор, пока не произойдет витализация, которая воздействует на воображаемые свободные фантазии в рамках действительности, создавая тем самым основу позитивной деятельности, приводимой в действие психикой.

— Черт бы тебя побрал! — восклицаю я.

— Что он сейчас сказал? — спрашивает Джо Блоу.

— Все очень просто, — отвечаю я. — Он имеет в виду, что изобрел машину, которая превращает твои мысли во сне в реальность наяву. Все, что ты воображаешь, что можешь сделать во сне, ты действительно сможете сделать в реальности.

— Верно, — говорит Митч. — Я и сам не смог бы объяснить лучше.

На самом деле, я не мог этого объяснить.

— Но как работает эта машина? — интересуется Блоу.

— Очень просто, — говорит Скитч. — Субъект переходит в спящий режим. По мере того как он спит, настраиваются электромагнитные импульсы, готовые к фотоэлектронному управлению. Сердечная деятельность субъекта синхронизируется с движением машины. В то же время гипнотическая сила притягивает телесный магнетизм спящего во сне. Одним словом, сновидения становятся частью машины, и энергия машины, действующая в соответствии с образом сновидения, проникает в тело спящего. Когда спящий просыпается, у него сохраняется способность и сила осуществлять свою деятельность из сна. Просто?

— Ага, — говорю я ему. — Мне это кажется странным.

— Машина сейчас в нашей лаборатории, — протестует Митч.

— В любом случае, я хотел бы взглянуть на нее, — вздыхает Джо Блоу.

Поэтому мы тащимся в большую лабораторию. Конечно же, там имеется огромный манипулятор, прикрепленный к большой черной группе колес и проводов, установленных на тяжелом металлическом основании, установленном над операционным столом.

— Похоже, у них тут что-то есть, — говорит Джо Блоу.

— Да, кое-что для вскрытия, — ухмыляюсь я.

— Я верю этим джентльменам, — говорит Джо Блоу. — Думаю, я хотел бы провести эксперимент. В конце концов, что я теряю? Хуже некуда. Но если бы я мог быть такой, как во сне… о боже!

— Все, что тебе нужно сделать, это заснуть, — говорит Скитч.

Я пожимаю плечами. Если Джо Блоу этого хочет, он это получит. Но я не могу ждать, пока он уснет. Тем не менее, я всегда рад сделать другу одолжение. Поэтому я иду за Джо Блоу и ударяю его по голове молотком. Он сразу засыпает. Скитч и Митч поднимают его на стол. Он лежит под лампами лаборатории, еще более слабый, худой и маленький, чем когда-либо.

Скитч и Митч начинают свои манипуляции. Они переключают рычаги, нажимают на кнопки, перекидывают тумблеры и все такое. Внезапно механизм начинает гудеть в разных тональностях. Затем звук набирает силу и начинает петь, фальшиво, как сестры Эндрюс.

Сильвестр Скитч и Мордехай Митч размахивают большим манипулятором машины, пока тот не нависает прямо над головой Джо Блоу. Механическая рука дергается вверх и вниз. Маленький экран в задней части основания машины загорается, и длинные полосы электричества пробегают по нему. Полагаю, игроки в пинбол заплатили бы за такие вещи реальные деньги. Но Скитч и Митч больше похожи на сумасшедших игроков. Вдруг Митч что-то бормочет.

— Что-то не так, — говорит он. — Мы не можем синхронизировать работу сердца, потому что пульс пациента слишком слабый.

— Адреналин, — подсказывает Скитч.

Он бежит к стеклянному шкафу и возвращается с иглой для подкожных инъекций.

— Пошли, — кричит Митч. — Стреляй гарпуном!

Они делают Джо инъекцию. Машина начинает стонать и трястись. Как и Джо Блоу. Но в ритме с машиной! Теперь я замечаю, что электрические полосы на экране также движутся в ритме дыхания Джо Блоу. Все синхронизировано. И рука над головой Джо Блоу, кажется, проводит энергию от машины в его тело. Я сижу, смотрю и ем банан, охваченный научным любопытством. Что будет дальше? Подозреваю, короткое замыкание.

Но нет.

Внезапно оба гения бросаются к Джо Блоу и отстегивают его. Митч бежит со стаканом воды, который выплескивает в лицо Джо Блоу. Джо Блоу просыпается, садится, встает. Он проснулся, и это не шутка. Я смотрю на него. Он не выглядит по-другому, когда слезает со стола.

Машина позади него потрескивает, но это единственное свидетельство того, что что-то происходило в течение последних десяти минут. Если вы когда-нибудь видели ходячий сон, то это Джо Блоу, как я вскоре выяснил.

— Как ты себя чувствуешь? — кричу я, перекрывая гудение машины.

Он улыбается.

— Замечательно! Чудесно! Превосходно! Не так уж плохо! — объявляет он.

Скитч бросается к нему.

— Это успех, — выдыхает он. — Машина работает! Поздравляю за помощь в нашем эксперименте.

Он пожимает руку Джо Блоу. Внезапно он начинает хмуриться и выть.

— Ой! — кричит Скитч. — Легче, ты мне пальцы ломаешь!

Джо Блоу отпускает его руку. Он снимает очки и выбрасывает их.

— Они мне больше не нужны, — объявляет он.

Мы смотрим на него, гадая, правда ли это.

— Друг мой, — говорит Митч. — Если от этой машины вы получили пользу, то мы очень счастливы. Пока она продолжает работать, вы сможете реализовать ваши мечты. Мы не будем ее отключать. Так что, если вы действительно стали сильнее и способнее благодаря нашим усилиям, мы очень рады. Мы призываем вас в полной мере использовать возможности машины, чтобы мы могли изучить ее эффекты. Одним словом, воплотите свои мечты в реальность.

Джо Блоу все еще маленький, тощий парень, но на лице у него появляется новая улыбка.

— Хорошо, джентльмены, — говорит он. — Спасибо за заботу. Но прошу прощения, мне пора идти.

— До свидания, Джо, — говорю я ему.

— До свидания, — говорит Джо Блоу, подходя к открытому окну и исчезая в ночи. Да, это именно то, что он делает! Он подходит к окну и взмывает в воздух, как ракета.

— Что делается! — кричу я. — Вы только посмотрите!

Скитч моргает, но Митч подмигивает.

— Это то, о чем он мечтал, — говорит он мне. — С помощью машины он сможет это сделать. Он почти ходит или, скорее, летает — во сне. Его мозг бодрствует, но душа пребывает в каком-то оцепенении.

— Оцепеневший, — говорит Скитч.

— Точно, — отвечает Митч. — Джо Блоу стал Оцепеневшим. Пока наша машина работает, он может делать все, что ему позволит воображение.

Скитч потирает руки.

— Ну вот и все, — говорит он. — Мы позволим машине немного поработать и посмотрим, что произойдет с нашим объектом в этом маленьком эксперименте. Но теперь мы должны вернуться к работе. Что дальше в нашей программе, Митч?

Митч смотрит на свой список.

— Мы должны построить ракету, — объявляет он.

— Хорошо, — говорит Скитч. — Думаю, это займет у нас по крайней мере несколько дней. Тебе лучше уйти, Левша.

Поэтому я прощаюсь со Скитчем и Митчем, все время гадая, что будет делать Джо Блоу, когда улетел в ночь. Я узнаю об этом лишь спустя значительное время. Но вот как это произошло. Джо Блоу был очень рад обнаружить, что он может летать. Он скользит по крышам, надеясь, что армейский патруль не заметит его, и практикуется в скольжении, пикировании и погружении, и, возможно, немного заглядывает в окна верхних этажей. Но через некоторое время новизна стирается, и Джо Блоу понимает, что у него есть дело. Поэтому он возвращается в свой отель. Он приземляется в переулке позади дома и входит внутрь как нормальный человек. Он подскакивает к столу, за которым сидит менеджер — толстый, крепкий на вид человек.

— Простите, — кашляет он, глядя кротко.

— С чего бы? — рычит менеджер, поднимая голову. Это тот парень, который навязал Джо клоповник, выгнав его из хорошей комнаты и переселив в каморку несколько дней назад.

— Я бы хотел вернуть свою старую комнату, — замечает Блоу.

Менеджер свирепо смотрит на него.

— Я уже говорил вам, что это совершенно невозможно. Комната сдается другим людям.

— Но у нее хороший вид из окна, — рассуждает Джо Блоу. — Я прожил там пять лет и этот вид мне нравится. А теперь вы отправили меня в маленький чулан без окон. Как я смогу там жить?

— Вы можете убираться отсюда, — предлагает менеджер.

Джо выходит из отеля. Менеджер смеется. Но через минуту менеджер уже не смеется, а дрожит. Дрожь превращается в ужасную тряску. Затем раздается грохот, встряска, здание, кажется, поднимается в воздух, и все кружится вокруг. Когда менеджер снова открывает глаза, все кажется в порядке. Он бросается к двери и выглядывает наружу, чтобы узнать о землетрясении. Он оглядывается и почти падает в обморок.

— Я не на той улице! — шепчет он.

Объяснение, конечно, простое. Джо Блоу хочет комнату хорошим видом. Поэтому он просто выходит на улицу, поднимает здание и поворачивает его, пока его комната не поворачивает на нужный вид, на юг. Затем он ставит здание обратно, пробивает дыру в стене своей комнаты в качестве окна и улетает.

— Это дурацкое дело улажено, — думает он про себя, приземляясь на тротуаре напротив редакции. Он начинает переходить улицу. Из-за угла выскакивает машина, едва не сбивая его. Жесткий, но грубый голос орет: «Смотри, куда идешь, а? Хочешь остановить движение?»

Обычно Джо Блоу съеживается, когда кто-то кричит на него. Но теперь он кричит в ответ.

— Да, я хочу остановить движение, — говорит он.

Он подхватывает машину на руки и поднимает ее. Он ставит ее на крышу и спокойно переходит улицу. Грубиян затыкается. Джо Блоу марширует в редакцию. Он направляется прямо к главному офису, где болтается редактор. Обычно он не осмеливается вторгаться в его личную жизнь, но сегодня он идет прямо во внутренний офис и садится. Редактор поднимает глаза.

— Так вот ты где, а, Блоу? Что, черт возьми, тебя задержало? — рычит он.

— У меня сегодня выходной.

— Выходной? Выходной? У тебя был свободный день на прошлой неделе, когда лопнул твой аппендикс.

— Знаю, но…

— Слушай, Блоу, — рычит редактор. — Пока ты отдыхаешь, по всему городу ходят слухи. Я получил сообщение о каком-то психе, который летает над городом. Ты выяснил что-нибудь? Нет!

— Я могу объяснить…

— Заткнись! Затем менеджер отеля в конце улице звонит и сообщает о землетрясении. Его отель был приподнят и повернут прямо на фундаменте. Ты написал об этой истории? Нет!

— Но послушайте, сэр…

— Ты знаешь, что я собираюсь сделать? — кричит редактор, вставая и хватая Блоу за шиворот. — Я тебя выгоню.

И он пытается ударить Блоу ногой.

— Ой! — стонет редактор, подпрыгивая и хватаясь за ногу. — У тебя свинец в штанах?

Джо Блоу толкает редактора обратно на стул и улыбается.

— Теперь послушай меня, — говорит он.

Редактор сидит очень тихо. Он так тих, что можно услышать, как выскакивают его глаза, когда Джо Блоу демонстрирует свою новую личность — Оцепеневшего.

— Мне надоело твое начальство, — говорит Блоу. — Вот уже десять лет я работаю здесь на ежедневной пайке без прибавки. Думаю, тебе пора удвоить мою зарплату.

— Что…

— Сидеть! — рявкает Блоу. — Я тебя больше не боюсь, ты, большой кусок жира. Ты не такой крутой, каким кажешься. Какое-то время я думал, что ты сильный парень, но теперь я знаю твой секрет. Я получу прибавку или сказать всем репортерам, что ты носишь корсет?

— Корсет? — кричит редактор. — Откуда ты это знаешь, ты что, дьявол?

— Нет, — говорит Джо Блоу. — Но мои глаза говорят мне, что под твоим жилетом корсет.

Редактор краснеет. Он яростно трясет головой.

— Не расстраивайся, — добавляет Блоу. — А то соскользнет твой парик.

Редактор сглатывает.

— Мы все знаем, что ты носишь парик, — говорит ему Блоу. — Что касается этого факта, мой суперслух говорит мне, что некоторые репортеры во внешнем офисе говорят об этом прямо сейчас. Они задаются вопросом, смогут ли когда-нибудь найти яйца в этом птичьем гнезде у тебя на голове.

Редактор слишком ошеломлен, чтобы что-либо предпринять. Он просто сидит на своем месте.

— Откуда у тебя такой прекрасный слух и зрение? — спрашивает он. — Не говоря уже о твоей физической форме?

— Неважно, — бросает Джо Блоу. — Отныне я больше не буду получать пинков, я буду их раздавать. И ты всегда будешь первым в моем списке.

Блоу усмехается.

— Пока, сэр, — говорит он. — У меня есть глубоко укоренившаяся привязанность к вам и…

Именно тогда открывается дверь, и супер-зрение и супер-слух Блоу подвергаются настоящему испытанию. В комнату входит его подруга Эффи Финк. Эта девица действительно довольно глазастая и жизнерадостная. На самом же деле она довольно нескладная и нервная.

У Джо Блоу отвисает челюсть, и он забывает все о своих способностях Оцепеневшего. Эффи Финк игнорирует его и подскакивает к редактору.

— Кажется, я напала на след стройки в метро, — объявляет она. — У «Дэйли-Бульб» будет завтра материал, если ваша маленькая девочка-репортер узнает что-нибудь об этом.

— Отлично, — говорит редактор. — Мы должны раскрыть это дело. Мы должны выяснить, что задерживает строительство метро.

— Я иду по горячим следам, — говорит Эффи. — Надеюсь, я не обожгу нос.

Джо Блоу сидит там, сглатывая, и надеясь, что Эффи Финк заметит его, но она этого не делает.

— Э — э — привет, Эффи, — мямлит он.

Эффи поворачивается и смотрит на него леденящим взглядом.

— А, это ты, — замечает она.

— Конечно, — говорит Джо. — Ты не заметила меня, когда вошла?

— Нет, — отвечает девушка-репортер. — И до сих пор не замечаю.

— Как насчет того, чтобы погулять со мной сегодня вечером?

Эффи смеется.

— Прости, но у меня уже назначена встреча, слава богу! Я гость мистера Каттера.

— Имеешь в виду того головореза и рэкетира? — вздыхает Джо.

— Не обращай внимания на вульгарные прозвища. Мистер Каттер, насколько мне известно, джентльмен, и я буду тебе благодарна, если ты не станешь клеветать на него.

— Я хотел бы использовать нечто большее, чем клевета, для этого большого бабуина! — бормочет Блоу.

Девица смеется.

— Ты? У тебя не хватает сил даже проголосовать, — хихикает она. — Но я не могу терять время. Я уже еду.

Эффи Финк выпархивает, захлопнув дверь за спиной. Редактор смотрит на Джо Блоу, который сидит и пытается поднять лицо с пола, когда оно начинает падать.

— Хью! — ворчит редактор. — Ты и твое супер-зрение, супер-слух и супер-сила! Почему бы тебе не самоутвердиться с ней, ты, супермен?

Джо Блоу качает головой.

— Ты не понимаешь, — говорит он. — Когда я вижу ее, то забываю про себя. Я все забываю. Я боготворю землю, по которой ступают ее туфли с открытыми носками! Кроме того, я не хочу, чтобы она знала о моей силе. Я хочу, чтобы она любила меня таким какой я есть.

Редактор немного смягчается.

— Не расстраивайся, Джо, — советует он. — Я случайно узнал, что ей не нравится этот головорез, с которым она в последнее время тусуется. Просто она подозревает его в том, что он замешан во взяточничестве, чтобы остановить строительство метро. Она идет с ним, чтобы выкачать из него информацию, попытаться раскрыть сделку и получить историю для газеты.

Джо немного оживляется, когда слышит это.

— Понятно, — восклицает он. — Это только бизнес.

— Именно. И этот скандал в метро очень важен.

— Верно, — говорит Джо Блоу. — Сегодня я навестил своих друзей-ученых, Скича и Митча, — с гордостью замечает он. — Я заметил, что крайняя станция метро заканчивается совсем рядом с их Институтом.

Редактор предлагает:

— Почему бы тебе тоже не заняться этой историей? Чем скорее мы узнаем о подземке, тем скорее Эффи покончит с «головорезом».

Джо Блоу так взволнован, что забывает о своей супер-силе. Он вскакивает на ноги и ударяется головой о потолок. А потом грациозно оседает, вместе с дождем штукатурки.

— Я сделаю это, — кричит он. — Я пойду за ней.

— Возможно, она в его квартире, — предполагает редактор.

— В квартире этого рэкетира? Я, должно быть, о… кричит Блоу.

Он бежит к открытому окну. Удар, удар. Редактор наблюдает, как он взлетает.

— Да, это, должно быть, тот самый… — вздыхает редактор. Но Джо Блоу, захваченный погоней, очень занят. Он налетает на аптеку на углу и врывается в телефонную будку. Каждая унция его новой сверхэнергии дрожит от возбуждения. Он звонит в Институт лошадиных крекеров, между делом разрывая телефонный справочник пополам.

— Алло! — кричит он, когда Скитч берет трубку. — Это Джо Блоу. У вас все еще работает «Рука Морфея?» Хорошо! Обязательно держите машину включенной. Сегодня мне понадобится все, что у меня есть.

Он вешает трубку, проносится через аптеку и трогается с места. Полицейский видит, как он улетает в ночь.

— Эй, ты! — кричит он. — Почему бы тебе не подождать, пока загорится зеленый свет?

Но Джо Блоу уже в миле, приближаясь к большой квартире, где головорез Каттер вешает пальто и пистолет. Через мгновение он сидит на подоконнике снаружи 19-го этажа, используя свое сверхзрение, чтобы заглянуть в комнаты за ним. На диване с головорезом сидит Эфи Финк. Джо Блоу смотрит на знаменитого рэкетира и вздрагивает.

Головорез высотой около пяти футов шести дюймов и весит около 150 фунтов, но он до мозга костей закоренелый бандит. Даже если его рост и вес не так впечатляют, он выглядит очень сильным. Его руки бугрятся мускулами, а набедренные карманы-скобяными изделиями. Он сидит, скрестив ноги, и Джо видит Стилет в левом чулке. Он снял пиджак и отдыхает в пуленепробиваемом жилете, но его галстук аккуратно завязан, чтобы скрыть дубинку, висящую под ним. Головорез Каттер левой рукой приглаживает свои угольно-черные волосы, потому что правая рука вдета в кастет. Эффи Финк, кажется, не замечает такого арсенала у одного человека. Она говорит ему кое-что приятное.

— Должно быть, чудесно быть такой важной персоной, — вздыхает она. — И так много людей интересуются вами.

— В меня стреляют каждый день, — гордо говорит Каттер.

— Вы, должно быть, очень заняты, — шепчет девушка. — Я слышала, вас интересует новое метро.

— Кто тебе это сказал? — настораживается Каттер, его глаза сверкают, как зубы голодной акулы.

— О, птичка нашептала.

— Птичка будет мертвой, если я когда-нибудь поймаю ее, — бормочет Каттер.

— Но разве это не правда? — спрашивает девушка-репортер.

— Не забивай себе голову такими вещами, и она останется у тебя подольше, — говорит Каттер. — Подожди минутку. Я приготовлю нам выпить, это способствует общению.

Он встает и очень медленно выходит, потому что все оборудование давит на него. Эффи Финк не теряет времени даром. Как только он выходит из комнаты, она бежит к столу, пробуя открыть ящики. Они заперты. Потом подбегает к стенному сейфу и пробует открыть его. Он не открывается. Наконец, она видит дверь шкафа и открывает его. В шкафу висят три пальто, два костюма и крупный мужчина с повязкой во рту.

— Иииик! — замечает Эффи Финк.

Она оборачивается. Головорез Каттер стоит в дверях гостиной, наблюдая за ней.

— Не волнуйся, — говорит он, улыбаясь. — Он делает все правильно, вися в шкафу. У меня там есть спрей от насекомых, так что мотыльки его не достанут.

— Но я его знаю, — выпаливает девушка-репортер. — Это Эмброуз Рид, подрядчик, который строит метро.

— Больше не строит, — ухмыляется Каттер. — С этого момента я строю метро.

— Вы похитили его? — шепчет девушка.

Каттер больше не улыбается.

— Жаль, что ты открыла дверь, — говорит он. — Потому что я не люблю, когда люди находят скелеты в моем шкафу. Даже большие толстые скелеты, как у этого Эмброуза Рида.

— Что вы собираетесь делать? — спрашивает Эффи Финк.

— Я расскажу тебе все, — отвечает Каттер. — Да, я похитил Эмброуза Рида на прошлой неделе. Я взял на себя работу по контракту и создаю проблемы с людьми, поэтому работа замедляется. Потому что чем дольше строится метро, тем больше оно стоит. И чем больше это будет стоить, тем больше я заработаю. Понятно?

— Да. — Эффи хмурится. — Но почему вы признаетесь мне во всем?

Головорез смеется.

— Значит, завтра у тебя будет хорошая статья в газете, — отвечает он.

— Вы хотите сказать, что я могу напечатать ее?

Каттер пожимает плечами.

— Ну, может, и нет. Думаю, у меня есть история получше. С небольшим женским интересом, понимаете? Знаешь, как это будет звучать? КРАСИВАЯ ДЕВУШКА-РЕПОРТЕР НАЙДЕНА МЕРТВОЙ В МЕТРО. ЛИЧНОСТЬ НЕИЗВЕСТНА, НО ПОИСКОВИКИ УВЕРЕНЫ, ЧТО ВСКОРЕ НАЙДУТ БОЛЬШЕ ЧАСТЕЙ, ЧТОБЫ СОБРАТЬ ИХ ВМЕСТЕ. Это настоящая история, да?

Девушке трудно ответить на этот вопрос, потому что сейчас она висит вниз головой на плече Каттера, а он хватает ее и зажимает ей рот рукой. Он выбегает из квартиры и направляется к лифту. Джо Блоу, тем временем, очень занят.

Естественно, он хочет спасти Эффи Финк от смерти. Но репортер — всегда репортер. Здесь большая новость, и он должен получить сенсацию. Поэтому, как только Каттер и девица выходят из комнаты, он прыгает в окно и развязывает Мистера Эмброуза Рида. Он выхватывает карандаш и блокнот и получает историю у похищенного подрядчика. Тогда сила Оцепеневшего вступает в игру. Он легко вскрывает все запертые ящики и сейф, вытащив все документы о контрактах на метро. В мгновение ока он звонит редактору газеты и рассказывает свою главную историю.

— Рид говорит, что эта махинация задержит строительство метро на шесть месяцев, — говорит он. — Да, Рид в безопасности, со мной. Эффи Финк? О, Эффи Финк с Каттером в метро. Он собирается разорвать ее на куски или что-то в этом роде. Что? Я должен спасти ее? Неплохая идея.

Джо Блоу, Оцепеневший, поднимает руки, машет на прощание Эмброузу Риду и выпрыгивает в окно.

— Черт возьми! — кричит он снаружи. — У меня хватило ума открыть окно, прежде чем прыгать.

Но нет времени на придирки. Джо Блоу направляется к темному зияющему входу в недостроенный туннель метро. Он ныряет в черную яму и скользит в темноте. Далеко впереди мерцает свет. В сиянии Джо Блоу видит зрелище, которое не имел чести наблюдать со времен немого кино.

Эффи Финк лежит на рельсах метро в туннеле. Она связана по рукам и ногам. Навстречу ей со свистом несется по рельсам большой электрический ручной вагон. На вагонетке лежит большой бочонок тротила, с горящим фитилем. Когда он столкнется с Эффи через секунду или две, от нее останется не так уж много, чтобы любитель головоломок взялся за работу.

Эта ситуация тревожит ее совсем немного, и она издает громкие крики неудовольствия. Дальше по рельсам стоит головорез Каттер, и он не согласен с жалобами Эффи Финк. Он смеется словно гиена.

Джо Блоу, он же Оцепеневший, мгновенно оценивает ситуацию своим супер-зрением. Через секунду тротил уничтожит Эффи Финк. Он бросается вперед. Как бы он ни был быстр, он все еще в сотне футов.

Слишком поздно!

Собрав все свои силы, Оцепеневший открывает рот, тщательно прицеливается в динамитный бочонок в ста футах от него — и плюет на фитиль! Тот шипит и затухает, но вагонетка продолжает движение. Оцепеневший ждет, пока вагонетка не коснется Эффи Финк — так, чтобы колеса перерезали веревки, связывающие ее, и это избавляет его от хлопот.

Затем он подскакивает и толкает машину назад по трассе. Он придает вагонетке мощное ускорение, и та ракетой летит обратно к головорезу. Каттер не может убежать. Он оглядывается в темноте туннеля и оборачивается, когда приближается вагонетка с Оцепеневшим, сидящим на ней. Джо Блоу видит, что Каттер держит в руках. Большой, черный пистолет-пулемет. И он направлен на него. Оцепеневший он или нет, но Джо не думает, что сможет остановить пули. Каттер стреляет, Оцепеневший подскакивает, опускается на ствол пистолета и сгибает его назад, в то время как Каттер стреляет.

Пули входят в Мистера Каттера очень быстро, и он становится от этого очень мертвым. Все это время Эффи Финк использует, чтобы подтянуть чулки и наложить свежий макияж.

— О, Джо, ты просто чудо! — шепчет она. — Ты станешь героем за спасение метро.

Джо Блоу, Оцепеневший, хмурится.

— Метро! — бормочет он. — Совершенно верно. Как раз думал, что же я забыл.

— В чем дело, дорогой? — спрашивает Эффи Финк.

— Уходи отсюда, — приказывает новый Джо Блоу. — У меня много работы.

Эффи Финк покорно идет по туннелю и выходит из недостроенного метро у ближайшего выхода. Джо Блоу поворачивается к стене земли. Он смотрит на часы и вздыхает.

— Боже мой! Уже почти полночь. В любом случае, у меня есть пара часов.

Итак, прихватив одежду, Оцепеневший добирается туннеля и заканчивает строительство метро до утра! Да, всю ночь напролет он роет туннели и копает, таскает подпорки, черпаки, цемент и пробирается под улицами.

К шести утра у него кружится голова, как у косоглазого осьминога в Зеркальном зале. Даже как Оцепеневший, он устает. И это, конечно, должно быть причиной того, что он так запутался и ошибся. Его супер-зрение фиксирует синие отпечатки, в то время как его супер-сила роется в цементе, чтобы построить станцию метро. Вот тут-то он и ошибается. Он зарывается слишком далеко и уходит немного в сторону. На самом деле он попадает в подвал здания. Здание над ним дрожит, и он слышит знакомые голоса, проклинающие его.

— В чем дело? — хрипит он. — Что происходит? Почему я чувствую себя таким слабым?

После этого Джо Блоу теряет сознание. Придя в себя, он смотрит в вытаращенные глаза Сильвестра Скича и Мордехая Митча.

— Зачем ты это сделал? — стонет Митч.

— Что сделал? — стонет в ответ Джо Блоу.

— Раскопал наш подвал и пошатнул здание, — отвечает Скитч. — Когда ты это сделал, «Рука Морфея» подверглась вибрации. Что-то пошло не так, и машина перестала работать!

— Вы хотите сказать, что я разрушил механизм, который контролировал мои сны? — вздыхает Джо Блоу. — Я больше не Оцепеневший?

— Да, — говорит Скитч.

— Но ты герой сегодняшних газет, — утешает его Митч.

Джо Блоу слабо встает.

— Думаю, все кончено. Теперь я снова простой репортер Джо Блоу. Теперь, когда я потерял свою суперсилу, Эффи Финк отвернется от меня.

— Подожди минутку, — говорит Митч. — Никто не должен знать, что ты больше не Оцепеневший. Не говори ей. Она никогда не поймет. Иди к ней сейчас же. Держу пари, она будет твоей рабыней всю жизнь.

Джо Блоу принимает это предложение, кивает и сияет. Он выходит под раннее утреннее солнце с улыбкой на лице. И конечно же, когда он возвращается в офис, Эффи Финк падает на него. Редактор и подрядчик метро вне себя от радости, а Джо Блоу — знаменитый Оцепеневший — герой.

* * *

Левша Фип закончил свой рассказ и откинулся на спинку стула. Я кивнул.

— Так вот как строят метро, — сказал я с легким сарказмом.

— Джо Блоу только что сам мне все рассказал, — ответил Фип. — Ты же не думаешь, что он увиливает? И конечно, ты знаешь, что я рассказал стопроцентную правду.

— Даже лучше, — сказал Я Фипу. — Иногда ты правдив минимум на двести процентов.

Он улыбнулся комплименту. Я повернулся и уставился на тощего маленького очкарика Джо Блоу.

— Трудно поверить, что такой коротышка мог сотворить столько чудес, — вздохнул я.

— Ты сам можете увидеть метро. Разве это не доказательство? — сказал Фип.

— Полагаю, что так, — признался я. — Но, кстати, я забыл задать тебе вопрос.

— Валяй, — сказал Левша Фип.

— Почему у твоего друга Оцепеневшего повязка на голове?

— А, это? — Фип улыбнулся в ответ. — Кажется, он женился на этой девушке Эффи Финк, и она вышибает из него всю дурь.

Головорез из Рангуна

(The Goon from Rangoon, 1943)

Когда я пришел перекусить, в ресторане Джека было очень людно. Я заказал и получил лед, затем начал грызть его, сидя с газетой перед носом. Внезапно вилка порвала бумагу и погрузилась в мою тарелку. Чья-то рука подняла мою чашку с кофе.

— Эй! — сказал я.

— Привет, — ответил Левша Фип, заглядывая в отверстие, оставленное вилкой. — Извини, пожалуйста, здесь так тесно, что я совершил ошибку.

Долговязый проныра подарил мне обезоруживающую улыбку, когда поднес вилку к губам.

— Что это за штука? — взорвался Фип, почувствовав вкус во рту.

— Китайское рагу, — ответил я.

Левша Фип со стуком положил вилку.

— Фу, какая гадость! — объявил он. — Это рагу причиняет мне боль. Его не следует подавать. Рис — это нехорошо. Чай не для меня. И вообще вся китайская еда — сплошной жир!

— Почему же коммунистический Китай — наш союзник? — возразил я.

— Я бы не поехал в Китай за впечатлениями, — настаивал Фип. — Конфуций велел держаться подальше от таких вещей.

— Что ты знаешь о Китае?

Фип нахмурился.

— Ну, может быть, весь Китай не так уж плох. Я никогда не ловил кайфа в Шанхае и не бил в гонг в Гонконге. У меня даже не было интрижек в Пекине. Но есть одно место, которое я не переношу.

— Ты едва ли что-то переносишь, — пробормотал я себе под нос. Но вслух сказал: — Где это, Левша?

— Ну… Рангун.

— Рангун? Но Рангун не в Китае. Это в Бирме, — сказал я ему.

— Бирма. Для меня Бирма — это только бритье, — сказал Левша Фип. — Но при этом довольно опасное.

— Значит, ты недавно бывал в Рангуне? Он занят японцами, не так ли?

— Подожди минутку. Я не говорю, что посещал этот Рангун. Кстати, Рангун прислал мне кое-что. И я не знаю, занят ли он японцами. Но там все равно есть какие-то демоны. И они, конечно, показали мне себя во всей красе.

— Что все это значит? — Я навострил уши. — Ты сказал, что получил что-то из Рангуна? И в этом замешаны демоны?

— Я получил достаточно, — ответил Фип. — И был в этом замешан. Это удивительная китайская головоломка из всех, которые ты когда-либо слышал.

— Я не слышал об этом.

— Ну значит услышишь прямо сейчас, — пообещал мне Левша Фип.

Это был главный сигнал к отступлению.

— Как-нибудь в другой раз, — сказал я. — Сейчас мне нужно поговорить с одним человеком насчет собаки.

— Именно так все и началось, — сказал Фип, решительно толкая меня в кресло кончиком вилки. Он ткнул в меня палец, пронзил злобным взглядом и начал рассказывать.

* * *

Как я уже сказал, все началось однажды, когда я увидел человека с собакой. Поэтому я направил свои стопы вниз по улице к офису Дока Лессгленда. Лессгленд — хороший мастер по педикюру, хотя его единственная область работы — пятки. Ну, к моему приходу его офис был довольно переполнен, так что я сажусь и беру экземпляр одного из тех журналов 1904 года и готовлюсь выяснить, кто выигрывает Мировые серии или во что они там играли. Довольно скоро я поднимаю глаза, когда дверь открывается, и вижу какую-то хромающую личность.

— Ударь меня молния, — бормочу я, — если это не доктор Фу Манчи собственной персоной.

По крайней мере, вошедший тип очень на него похож. Потому что ростом он шесть футов три дюйма, чрезвычайно желтый, с лысой головой и животом, точь-в-точь как у этих буддийских статуй. На самом деле, я почти готов вставить ароматическую палочку ему в уши, просто чтобы посмотреть, задымится ли она. Но не пойми меня неправильно — я испытываю к этому китайскому персонажу только сочувствие, потому что он выглядит так, словно страдает от тяжелого случая Лаймхаус-блюза. Он ковыляет внутрь и со стоном и криком садится на стул. Стон исходит от него, но крик издают пружины кресла, под давлением 300 фунтов этого живого китайского фарфора.

Я смотрю на ногу этого нежного азиата, вижу большую повязку и качаю головой.

— Не повезло, — замечаю я.

Он заставляет себя улыбнуться.

— Несчастные случаи — не проблема, если они не случаются, — говорит он.

Я впитываю эту китайскую философию.

— Что с вашей ногой? — спрашиваю я. — Уронили на нее тяжелый сейф?

— Сейф безопасен, пока он не открыт, — отвечает он. — Но нет, это не сейф упал на мою скромную ногу. Это драгоценность.

— Драгоценность?

— Жемчужина чистейшего луча безмятежности, — отвечает он.

Я сижу с открытым ртом, пытаясь дать мозгу немного воздуха. Потому что даю некоторую волю фантазии. Представь себе драгоценный камень настолько большой, что можно повредить ногу, когда уронишь его на пальцы ноги! Здесь, я полагаю, есть тема, которую стоит развивать. Кто-то должен присматривать за драгоценностями и вещами парня, чтобы он все время не ронял их и не причинял себе боль. Может быть, я смогу найти работу, таская золотые слитки для этого Чарли из Чайнатауна.

— Очень жаль, — сочувствую я.

— Драгоценные камни могут сломать мне кости, — отвечает он.

— По какой-то странной причине этот ювелирный бизнес меня заинтересовал, — говорю я ему. — Никогда не думал, что есть драгоценности настолько большие, что способны причинить кому-то вред. На самом деле, я бы не возражал против дождя из изумрудов или рубинов.

— Но поймите меня правильно, — мурлычет китаец. — Это не настоящий камень упал мне на ногу.

Ага, вон оно как! Он просто уронил фальшивый кусок стекла на пальцы. Я стону от отвращения.

— Нет, — продолжает он. — Естественно, это всего лишь имитация. Я рассматривал уменьшенную копию — потому что настоящий драгоценный камень во много раз тяжелее.

Настоящая драгоценность! Значит, она все-таки существует! Я снова сажусь и внимательно слушаю.

— Конечно, будет трудно вырвать его из идола, — продолжает китаец. — И идол будет оскорблен.

— Я оскорбил бы любого за ничтожное состояние, — отвечаю я.

— Но божество идола… — говорит китаец.

Потом останавливается и пристально смотрит на меня.

— Кто вы? — спрашивает он. — У меня такое чувство, что вы посланы мне с небес.

— Меня зовут Левша Фип, — говорю я ему. — И я прибыл сюда прямо из бильярдной Болтуна Гориллы.

— Еще лучше, — улыбается китаец. — Позвольте представиться. Я Джек Фу Гроан, владелец гастрономического дворца Ху-Фунг-Гу.

Это меня удивляет. Какое отношение владелец китайской забегаловки имеет к дорогим украшениям? Но Джек Фу Гроан объясняет все это в нескольких коротких словах.

— Я понимаю, что это может удивить вас, — признается он. — Ничто так не удивляет, как неожиданность. Особенно если это поразительно.

— Давайте короче, — предлагаю я.

— Видите ли, у меня есть брат в Рангуне, — говорит он мне. — Да, брат мой, Уан Лоу Гроан — верховный жрец Великого храма. И теперь, когда проклятые японцы оккупировали город, сокровища Великого храма в опасности. Итак, у моего брата хватило присутствия духа, чтобы послать храмовые сокровища сюда, ко мне. Одно из этих сокровищ — знаменитый идол бога Сквота.

— Что?

— Сквот, — говорит он. — И это божество, гигантская фигура из кованой бронзы, имеет священное сокровище во лбу — два гигантских кроваво-рубиновых глаза. Два рубиновых глаза размером с большое яблоко.

— Тогда почему вы хотите выжать яблочное пюре из божества? — спрашиваю я.

Джек Фу Гроан одаривает меня сладкой улыбкой.

— Не стройте из себя глупца, — предлагает он. — Мы с вами образованные люди. Мы не верим ни в суеверия, ни в проклятия, ни в языческую чепуху. Кроме того, мой брат мертв. Сегодня об этом до меня дошли слухи. Сокровище по праву принадлежит мне. Я не поклоняюсь Сквоту и не боюсь проклятия. Почему бы не взять рубины?

— Почему бы и нет? — повторяю я.

— Вот почему мне повезло, что я встретил вас. Вы производите впечатление сильного, крепкого человека, мистер Фип.

— Я могу заменить свой вес военными марками, — говорю я ему.

— Тогда вы как раз тот человек, который может мне помочь. Наверное, я слишком неуклюж. Я заранее заказал имитацию драгоценного камня, чтобы заменить один из глаз идола, и сразу же уронил его на ногу. Теперь, когда настоящий идол здесь, мне никогда не удастся безопасно выколоть глаза, не говоря уже о том, чтобы распаковывать вещи без какой-нибудь неловкой травмы. Так что вы скажете, мистер Фип? Не могли бы вы помочь мне достать рубины? Если вы это сделаете, вас ожидает небольшое вознаграждение.

— Я за, — отвечаю я.

— Естественно, все это должно оставаться строго конфиденциальным. Это секрет.

— Молчание без насилия, — обещаю я.

— Ну тогда, — Фу Гроан встает, — давайте немедленно отправимся в путь. Нельзя терять времени.

— А как же ваша нога?

— В другой раз. Как только я получу эти рубины в руки, я буду танцевать от радости.

— Тогда приготовься, брат, — отвечаю я. — Потому что я собираюсь поиграть с камешками.

И мы отправляемся в Дворец Ху-Фунг-Гу имени Китайского рагу или как его там. Оказывается, это очень грязная вилла в очень бедном районе города. На самом деле, это местечко находится рядом с бильярдной Болтуна Гориллы, делающей район чрезвычайно мерзким. Конечно, снаружи дворец не выглядит процветающим, и не видно достаточного количества клиентов внутри, чтобы начать игру в пасьянс. Все, что я вижу в тени — это маленький высохший человек в засаленном смокинге.

— Есть дело. Опиум? — спрашивает Фу Гроан этого маленького парня.

Опиум качает головой. Фу Гроан поворачивается ко мне и шепчет:

— Я называю его Опиумом, потому что он полный дурень.

Он ведет меня между столиками, пока мы не подходим к маленькой двери с нарисованным на ней драконом. Он проходит, включает свет и манит меня за собой. Я вхожу.

Комната за ней очень большая, почти такая же большая, как весь ресторан. И он заполнен до потолка большими упаковочными коробками и ящиками.

— Сокровища храма, — шепчет Фу Гроан. — Вазы, статуэтки, алтари, церемониальные драпировки, резьба, керамика, урны. Целое состояние. Но кому нужно небольшое состояние? Мы с тобой заинтересованы в больших ставках. Давай сейчас же откроем вон тот большой ящик, в котором находится священный идол Сквота.

— Есть инструменты? — спрашиваю я, глядя на ящик.

Он довольно большой. Чтобы открыть его, потребуется, по крайней мере, стамеска, но для меня это ничего не значит, потому что в некоторых кругах я известен как настоящий медвежатник.

— Угощайся, — говорит Фу Гроан, взмахнув толстой рукой. — Долото, пила, молоток — все, что угодно. Прошу тебя проявлять большую осторожность, чтобы не повредить идола.

— Я сделаю это легко и бережно, — обещаю я и принимаюсь за работу.

Это потрясающая задача, но в конце концов я снимаю доски и укладываю на пол, а за ними вижу великого идола Сквота. Я удивленно отступаю. Да, тут есть на что посмотреть. Идол назван Сквотом очень метко, будучи приземистой фигурой со скрещенными ногами внизу. Несмотря на это, он выше пяти футов. Он очень похож на Джека Фу Гроана, только с большим количеством сала на боках и в два раза тверже.

У него очень злое лицо, как у борца, которого вышвырнули с ринга и посадили на кол, а не на колени, и его бронзовый рот открыт, показывая большие бивни из слоновой кости. Но ни я, ни Фу Гроан не теряем времени, глядя на его тело и лицо. Мы смотрим в глаза — два рубина. Вот они, пылающие, как раскаленные угли, по обеим сторонам от носа Сквота. Кроваво-красные рубины, вырезанные в красивых гранях, с двумя зрачками, зафиксированными в глазах, так что они, кажется, смотрят так, будто Сквот жив.

— Хороши камешки, — замечаю я Фу Гроану. — Никогда раньше не видел драгоценных камней такого размера.

— Отлично, — возбужденно стонет Фу. — Они принесут целое состояние. Теперь ты должен взять их и заменить этими стеклянными копиями.

Он шарит в углу и приносит куски граненого стекла, которые пойдут на замену. Это и впрямь точные имитации.

— Сделаны по фотографиям и описанию, которое прислал мне брат, — объясняет Фу Гроан.

Что касается меня, то я готов вцепиться когтями в рубины. Но Фу Гроан кашляет и останавливает меня на минуту.

— Да, кстати, — говорит он. — Ты ведь не суеверный?

— И да, и нет, — отвечаю я. — Я не хожу под лестницами, потому что они могут упасть на меня. Мне не нравится, когда черная кошка перебегает дорогу, потому что я могу споткнуться об нее. Я бросаю соль через плечо и не вынимаю ее сначала из солонки, когда вижу кого-то, кто мне не нравится. Но я не верю в призраков, оборотней, вампиров или конгрессменов.

— Прекрасно, — говорит Фу Гроан. — Потому что тогда тебя не будет беспокоить проклятие этого идола.

— Проклятие? Меня проклинали много раз, но только в играх в кости.

— Это проклятие немного другое. Оно гласит, что тот, кто снимет камни с идола Сквота, заставит его ожить и искать свои глаза.

— Ожить статую? — хихикаю я. — Это очень забавно. Индейцы из сигарных магазинов не курят, а манекены на окнах не задергивают шторы.

— Я рад, что ты так к этому относишься, — замечает Фу Гроан. — Так что давай, вынимай рубины.

— Подожди минутку, — напоминаю я ему. — Сейчас самое время уладить некоторые детали. Например, сколько я получу за это и когда?

Он улыбается.

— Как насчет ста долларов? — предлагает он.

— За рубины, которые стоят целое состояние?

— Прямо сейчас, — говорит он, размахивая пачкой банкнот.

Я забираю их у него из рук. Размахивая руками, я нервничаю.

— Договорились, — говорю я. — Может, я и сглупил насчет этих рубинов, но синица в руках лучше, чем журавль в небе.

Поэтому я протягиваю руку и вынимаю рубиновые глаза. Поймите, это всего лишь эксперимент, потому что я собирался выковырять их зубилом. Но первый же рубин падает прямо мне в руку! А потом второй! Я стою, держа их, и почти падаю на колени от навалившейся тяжести. Что все это значит? Почему Фу Гроан заплатил мне сотню только за то, чтобы вытащить эти два камня? Потом я оборачиваюсь и вижу ответ.

Ответ вытягивает бронзовые ноги и встает. Ответ шарит в воздухе длинными бронзовыми руками. Ответ щупает пальцами свои пустые глазницы. Ответ в том, что идол Сквот теперь жив! Жив и здоров! Я почти ловлю один удар ниже экватора от бронзовой ноги.

— Ой! — замечаю я, подпрыгивая на два фута и грациозно опускаясь на пятки. — Посмотри на него!

Фу Гроан смотрит. Его глаза вылезают из орбит, как рубины из глаз Сквота.

— Это правда… проклятие правда — он жив! — стонет Фу.

— Я скажу, что он жив, — соглашаюсь я, уклоняясь от очередного пинка. — Но почему бы тебе не предупредить меня, что он мастер джиттербага?

— Откуда мне знать? — отвечает Фу Гроан. — Я должен уйти отсюда с драгоценностями, пока он не обнаружил их.

— И оставить меня наедине с этим бронзовым экспертом по буги-вуги? Ни за что на свете.

— Нет, клянусь жизнью, — говорит мне Фу Гроан. — Возьми его глаза. Поэтому проклятие падает на тебя. Если ему вернут глаза, он убьет тебя. Поэтому я предлагаю тебе не выпускать его из виду. Забери его — он весь твой.

Это предложение вызывает у меня прилив горя. Неужели меня оседлают живой бронзовой статуей в качестве марионетки? Кажется, все было спланировано, потому что Фу Гроан внезапно ныряет к двери с рубинами в руках. И я не могу его остановить. Потому что в это время нахожусь на люстре, держась подальше от идола Сквота. Идол далеко не празден со своими бронзовыми ногами, и я не собираюсь рисковать. Так что я болтаюсь на люстре, идол шарит подо мной, а Фу Гроан стоит в дверях, ухмыляясь.

— Знаешь, — говорит он, — это напоминает мне одну историю.

— У меня нет времени на шутки, — кричу я.

— Эта история не шутка. Думаю, тебе будет интересно. Рассказ называется «Ночь в гостинице», автор Лорд Дансени. Вообще-то это пьеса, если быть точным.

— Мне нужна помощь, а ты болтаешь о драмах, — задыхаюсь я. Но Фу Гроан продолжает с ухмылкой.

— Речь идет о трех моряках, которые украли глаз у идола — такого же, как этот. Идол возвращается и забирает свой глаз, затем убивает моряков одного за другим. Так похоже!

— Ой, как здорово! — соглашаюсь я, качаясь на люстре. — Как раз то, что мне нужно, чтобы взбодриться. Вырвал глаза, да? Ну, я всегда говорил, око за око.

Что, в конце концов, вполне уместно. Потому что в этот момент идол Сквот внезапно бросается через всю комнату на Джека Фу Гроана и хватает рубины бронзовыми лапами.

Фу Гроан замечает бросок вовремя. Он выскакивает за дверь и захлопывает ее за собой. Идол бежит прямо в него, будучи слепым. Из коридора доносится хихиканье Фу.

— Эй! — кричу я. — Куда ты идешь?

— Отправляюсь разбогатеть, — кричит Фу Гроан. — Теперь рубины у меня, а идол у тебя. Достаточно справедливо?

— А как же моя доля? — спрашиваю я.

— Сто долларов — вот твоя доля, — кричит Фу Гроан.

С грязным смешком Фу Гроан убегает по коридору. И я остаюсь висеть в воздухе с идолом, ожидающим подо мной.

— Что мне теперь делать? — стону я.

— Да, что делать? Что делать? — говорит глубокий голос.

Я смотрю. В комнате больше никого нет. Только идол. Идол! Конечно же, глубокий голос гремит снова.

— Что делать? Ты, парень, получил мои глаза? Да? Нет? Может быть? Возможно? Вероятно?

Я не могу поверить своим ушам. Но я вижу, как шевелится бронзовый рот, и голос доносится из-за бивней.

— Ты можешь говорить! — шепчу я. — Как так?

— Почему бы и нет? Я жив, да?

Это такой же хороший ответ, как и любой другой.

— Где мои глаза, парень? — снова гремит идол.

— Не здесь, приятель, — говорю я Сквоту. — С таким же успехом можно отказаться от поисков.

— Как я найду глаза, когда ничего не вижу? — спрашивает идол.

— Подожди минутку. — У меня есть идея. — Может быть, я смогу помочь тебе найти глаза, если ты не подведешь меня.

— Ты поможешь? Конечно, спускайся. Я не причиню тебе вреда.

Это не очень хороший расклад, но для меня звучит мило. Я спрыгиваю с люстры и становлюсь перед Сквотом.

— Теперь слушай, Сквотти, приятель, — говорю ему. — Я помогу тебе найти глаза, но ты не можешь отправиться на поиски в таком виде.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, ты слишком бросаешься в глаза. Если я одену тебя немного и дам темные очки, ты сможешь пройти в толпе — пьяной толпе, во всяком случае. Стоит попробовать.

Сквот все это выслушивает.

— Значит, мы будем охотиться за парнем с глазами, а я разорву его на куски?

— Конечно, конечно, — соглашаюсь я, хотя не думаю, что дипломатично говорить Сквоту, что я тот самый парень, который вытащил у него глаза.

— Посмотрим, что я смогу найти, — предлагаю я.

Я вальсирую к шкафу и возвращаюсь с одеждой Фу Гроана. Повезло, что он весит все триста фунтов, но даже так приходится попотеть, чтобы напялить штаны и пальто на это бронзовое тело. При этом Сквот ерзает, не привыкший к одежде. Но в конце концов я одеваю его и обуваю. И тут мне в голову приходит еще одна блестящая идея. Я вытаскиваю стеклянные имитации и вставляю их Сквоту в глазницы.

— Теперь ты видишь? — спрашиваю я.

— Конечно, — гремит Сквот. — Довольно темно, но я вижу немного. Должно быть, это ты.

Я роюсь в ящике комода и достаю темные очки, которые надеваю поверх рубинов. Затем натыкаюсь на парик Фу Гроана. Я надеваю его на уродливый рот идола, как усы, чтобы скрыть клыки цвета слоновой кости. Это помогает. Сквот теперь похож на большого китайца. Может быть, полуслепого. Но это больше, чем я надеялся вначале.

— Вот и готово, — говорю я ему. — Теперь мы можем выйти и осмотреться. Но только помни, что говорить буду я. Куда бы мы ни пошли, держи рот на замке и делай, что тебе говорят. Мы не хотим рисковать.

— Я тебя понял, — говорит Сквот.

— Помни, — предупреждаю я. — Молчи.

Это очень хороший совет, потому что слова не успевают слететь с моих губ, как дверь внезапно открывается. Нет, это не Джек Фу Гроан возвращается с раскаянием и рубинами. В дверях стоит совершенно незнакомый человек. Или, скорее, не совсем незнакомец. Он одет как бродяга — особенно неряшливо. Сам человек худ и грязен. Но он очень мило улыбается мне и роется в кармане.

— Моя визитка, — говорит он. — О боже, я забыл свою визитную карточку.

Он больше похож на того, кто потерял доску для сэндвичей. Я ничего не говорю. Он запускает руки в карманы — они показываются из дырок — и снова улыбается.

— Это не имеет значения, — щебечет он. — Ты, наверное, знаешь, кто я. Меня зовут Джеркфинкл. Отис Джеркфинкл.

— Отис Джеркфинкл, — повторяю я. — Нет, я вас не знаю.

— Но ты же мистер Фу Гроан, не так ли?

— Да, только… — отвечаю я. — Вовсе нет.

— Жаль, — говорит этот Отис. — Я должен немедленно найти мистера Фу Гроана. Я куратор, знаете ли.

— Хорошо, — говорю я ему. — Я и сам кредитор.

Джеркфинкл смотрит на Сквота в новой одежде.

— Это случайно не мистер Фу Гроан? — спрашивает он.

— Никакого скрипучего английского, — гремит идол.

— Извини, брат, — говорю я, выталкивая Отиса из комнаты. — В другой раз.

— Это ужасно важно, — настаивает он. — Я хочу сказать вам, что я куратор, и что я…

— Ну, если ему понадобится куратор, я скажу ему, — огрызаюсь я.

И захлопываю дверь. Потом поворачиваюсь и сажусь на корточки перед Сквотом. Это требует много усилий, потому что он представляет собой удручающее зрелище с его темными очками, фальшивыми усами и бронзовой кожей, виднеющейся из концов пиджака и брюк. Хотел бы я найти способ избавиться от него. Во-первых, я не хочу всю оставшуюся жизнь нянчиться с полуслепой живой статуей. И во-вторых, если он когда-нибудь узнает, что я тот парень, который забрал его рубины, я, вероятно, проведу остаток своей жизни мертвым. Это ужасная проблема, но я должен как-то от него избавиться. Тогда меня посещает идея. Болтун Горилла! Перед вами персонаж, который может распоряжаться практически кем угодно. Он — парень, который управляет бильярдной в конце улицы. Он также курирует бутлегеров, фальшивомонетчиков, и все остальное вне закона, что вы можете вообразить.

Обычно я держусь подальше от Гориллы и его дел, потому что лично я очень законопослушен с тех пор, как получил справку из исправительной школы. Но это совершенно особый случай, и он требует человека не слишком щепетильного. Итак, Болтун Горилла — просто парень, потому что он думает, что этика — это название автомобиля, который выпускали около пятнадцати лет назад. Я решаюсь и делаю движение, чтобы присесть на корточки.

— Давай, пошли.

Идол топает по полу бронзовыми ногами.

— Успокойся, — предупреждаю я его. — Держись за меня. Помни — следуй за мной и держи рот на замке.

— Ладно-ладно, — ворчит он.

Держась за мою руку, он выходит из Дворца Китайского рагу и идет за мной по улице.

В таком районе, как этот, никто не обращает на него внимания. Через несколько минут мы подходим к бильярдной.

— Подожди здесь, — предлагаю я, оставляя Сквота стоять на тротуаре. Я захожу внутрь. Как всегда здесь околачивается обычный набор бродяг, но я не вижу самого большого из них. Поэтому подхожу и тычу какого-то парня в ребра.

— Где Болтун? — спрашиваю я.

Он бросает на меня взгляд, без которого я могу обойтись.

— Не болтай чепухи! — срывается он. — Где может быть Болтун, когда сегодня вечером состоится большой матч?

— Какой большой матч? Он что, собирается дать кому-нибудь жару?

— Реслинг, конечно, — говорит мне парень. — Болтун сейчас в спортзале тренирует своего мальчика.

Все это для меня мало что значит. Но я думаю, что ничего не остается, как выскочить наружу и направиться в спортзал. Чтобы сделать длинную историю короче, так я и поступаю. Десять минут спустя я вхожу в гимнастический зал Луи — здесь женщинам вход воспрещен, курить запрещено, вход воспрещен. И там, рядом с рингом сидят Болтун Горилла и Луи. Они болтают друг с другом со скоростью мили в минуту и какое-то время даже не замечают меня.

Наконец я привлекаю внимание Гориллы, бросая на пол четвертак. Когда он ныряет за монетой, я наступаю ему на пальцы, и он поднимает голову.

— Это я — Левша Фип! — говорю ему.

Он свирепо смотрит на меня и говорит:

— Уходи, у меня совещание.

— В чем дело, Болтун? Я хочу поговорить с тобой.

— Не стоит беспокоиться. Я связан с этим промоутером.

Он указывает на Луи. Это озадачивает меня, потому что этот Луи ни разу не промоутер — на самом деле он выглядит так, как будто даже не продавал еду в любой забегаловке.

— Что это за поединок? — спрашиваю я.

Болтун усмехается.

— А тебе какое дело? Разве у меня и так мало неприятностей, если я не расскажу их тебе? Разве это не достаточно сложно, что у меня сегодня большой бой на деньги, и лучший борец в мире связан контрактом со мной?

— Звучит не так уж плохо, — говорю я.

— Так и есть, — рычит Болтун. — Видишь, сегодня бой? И мой мальчик в отличной форме, видишь? Только я не могу заставить никого бороться с ним, понимаешь? Другой парень отступил, видишь? И это принесет мне убытки, понимаешь?

Я ничего не вижу, потому что он тычет мне пальцем в глаз. Но я могу думать — и достаточно быстро. Это меняет мои планы. Я вдруг внимательно смотрю на Сквота, стоящего в углу, где я его оставил. И ко мне приходит идея.

— Понимаю, — начинаю я. — Вот почему я пришел. У меня есть соперник для твоего борца.

— У тебя есть «что» для чего?

Это говорит новый голос. Я оборачиваюсь и смотрю на шесть футов и шесть дюймов живой говядины. Мне ухмыляется огромный бык. Он носит борцовские трусы и бороду.

— Познакомься с Мускулистым Моррисом, — говорит горилла Габфейс. — Он мой борец.

— С удовольствием, — вздрагиваю я, протягивая руку. Мускулистый Моррис очень осторожно хватает ее и пытается оторвать от моего запястья.

— Хочешь сразиться со мной? — спрашивает Мускулистый Моррис.

— Только не я, — поспешно рявкаю я. — Но у меня есть против тебя китаец.

— Подними его, и я брошу, — говорит Моррис. — Где он?

— Вон там, — говорю я, указывая на Сквота. Болтун, Луи и Мускулистый Моррис уставились на него.

— Этот жирный недотепа? — глумится Болтун.

— Похоже, он пьян в этих темных очках, — смеется Луи.

— Кто этот громила? — усмехается Мускулистый Моррис.

— Это он, — торопливо кричу я. — Он объявлен головорезом из Рангуна. Лучший борец в Китае.

— Я сомневаюсь, что он смог бы сделать даже полу-нельсон, — говорит Горилла.

— Полу-нельсон? Посмотрите на эти руки и ноги! У него есть что-то новенькое — двойной Нельсон, — настаиваю я.

— Ну, — говорит Луи. — Мы должны найти кого-нибудь.

— Почему бы и нет? — усмехается Мускулистый Моррис. — Я свяжу его так, что понадобятся три бойскаута, чтобы освободить.

— Как насчет небольшой тренировки? — спрашивает Горилла.

— Нет, — отвечаю я. — Он в полном порядке. Какова цена?

— Сто, — говорит Горилла.

Обычно я бы немного поторговался, но мне не терпится получить такую возможность. Поэтому я говорю «хорошо» и устраиваю детали. Затем я выхожу со Сквотом очень счастливым, потому что сегодня Мускулистый Моррис борется с Головорезом из Рангуна. И если я не ошибаюсь, меня больше не будет беспокоить живая статуя. Но я ошибаюсь. Я скучаю по нему в тот вечер на борцовском матче.

Мы попадаем туда пораньше. Я покупаю пару плавок для Сквота и провожу его в раздевалку. Кроме этого, я ничего ему не говорю.

— Я дерусь сегодня вечером? — спрашивает он.

— Конечно, — отвечаю я. Но не даю никаких инструкций или заданий. Я хочу, чтобы он оставался таким же неуклюжим, как всегда, и я знаю, что он не может видеть дальше десяти футов.

Поэтому я очень рад, когда толкаю его на ринг и диктор объявляет толпе о главном поединке между Мускулистым Моррисом и Головорезом из Рангуна. Это мое последнее счастье в этот вечер. Потому что звонит колокол, Мускулистый и Громила выходят из своих углов, и борьба продолжается. Мускулистый быстро вылетает из ринга. Он возвращается быстрее. Мускулистый снова вылетает. Он возвращается снова. Я протираю глаза. Что происходит? Это очень просто. Бронзовый идол Сквот просто стоит в центре ринга. Он не может видеть Мускулистого, пока тот не приблизится. Когда он замечает его, он просто поднимает одну ногу и пинает Мускулистого. И бронзовая нога просто отбрасывает соперника назад в угол. Толпа орет, а Мускулистый занимает новую позицию. Он входит, пригибаясь. Но Сквот к этому готов. Он берет мускулистого Морриса на бронзовые руки и вальсирует с ним минуту. Потом ему это надоедает, и он начинает щуриться. Он что-то ищет — что именно, я не знаю.

Тогда я догадываюсь. Он просто думает, куда его бросить. Он выбирает место примерно в сорока футах от нас и пускает соперника в полет. Двести пятьдесят фунтов чемпиона-борца пролетают над головами толпы и приземляются прямо на балконные сиденья.

— Эй! — пронзительно кричит рефери. Сквот оглядывается, вздрагивает и видит рефери позади себя. Естественно, поскольку я ничего ему не говорил, он не понимает происходящее. Рефери для него просто еще один борец. И, будучи легче, рефери проплывает шестьдесят футов и приземляется в галерее.

— Прекрати это! — кричит Болтун Горилла, перелезая через канаты.

Сквот тянет к нему бронзовые руки. Он делает один-единственный выпад и подхватывает Болтуна на бегу. Он начинает раскачивать его.

— Стой! — кричу я из-за веревок.

Сквот — очень послушная личность. Он останавливается прямо там, где стоял, и бросает Гориллу на пол. Он роняет его довольно сильно, потому что голова Гориллы проходит прямо сквозь брезентовый пол ринга. Остальная его часть застряла и просто извивается в воздухе. Это выглядит очень смешно, но не для толпы. Они кричат и вопят, и несколько мальчиков впереди готовятся подняться на ринг. Я быстро хватаю Сквота за руку.

— Давай, нам надо бежать! — кричу я.

И мы это делаем. Вниз по проходу и из кабака, с толпой по пятам.

— Беги быстрее, громила!

Мы выскакиваем на улицу как раз вовремя. Я бросаюсь за ближайший угол. Там ждет такси.

— Сюда, — выдыхаю я. Мы забираемся внутрь. Такси отъезжает. — Водитель, — зову я. — Отвези нас к…

— Он знает, куда везти, — говорит мягкий голос.

Я оборачиваюсь. Джек Фу Гроан улыбается мне. В руке у него револьвер, и револьвер не улыбается. Он просто пристально смотрит на меня своим маленьким черным глазом.

— Верно, — говорит Джек Фу Гроан. — Сиди очень тихо. И скажи своему кумиру, чтобы тоже сидел спокойно. Никакой борьбы, никаких шуток, или я поставлю тебе свинцовые пломбы.

Я не согласен на это предложение о любительской стоматологии, поэтому сижу на месте и говорю Сквоту, чтобы сделал то же самое.

— Как же так? — спрашиваю я, когда такси отъезжает.

— Я увидел объявление в газете, и понял, кто этот Головорез из Рангуна, — говорит Джек Фу Гроан.

— Это я могу понять, — отвечаю я. — Но зачем тебе Сквот? Ты говорил мне забрать его.

— Забрать миллион долларов? Ты настолько нелеп, что кажешься глупцом, — улыбается Фу стон.

— Миллион долларов?

— Возможно. Некоторые большие суммы, как эта. Вот что готов предложить мистер Отис Джеркфинкл.

— Тот парень, который ищет тебя и утверждает, что он куратор?

— Именно. Отис Джеркфинкл — хранитель богатого частного музея. Узнав, что у меня есть эта коллекция сокровищ восточного искусства, он ищет меня, чтобы предложить огромную сумму денег за идола бога Сквота. Так что, боюсь, мне все-таки придется снова отнять у тебя кое-что.

Примерно в это время мы подъезжаем к закусочной и выходим в переулок. Таксист не видит револьвера, но я вижу, поэтому стою очень тихо, и Сквот тоже. Мы снова заходим в маленькую комнатку на заднем дворе. Я вхожу, и Фу Гроан следует за мной. Сквот стоит снаружи.

— Теперь отпусти меня, — говорю я.

— После того, как я позвоню Джеркфинклу и скреплю договор, — мурлычет Джек Фу Гроан. — А пока ты останешься здесь и будешь охранять их.

Он достает рубины и кладет их на стол. Потом уходит.

— Сквот снаружи, — говорит он мне.

— Почему бы не принести статую сюда, пока я жду? — предлагаю я.

Он улыбается.

— Нет, друг мой. Ты знаешь старую поговорку: «Дьявол найдет работу рукам идола». Прощай.

И он выбегает, запирая за собой дверь. Я слышу шепот в зале, потом тишина.

— Подойди, Сквот! — кричу я через дверь. — Сломай замок и выпусти меня.

Нет ответа.

— Сквот… выпусти меня отсюда!

Вдруг я слышу глубокий раскатистый смех.

— Выхода нет, — хихикает Сквот. — Я охраняю тебя. Человек сказал мне, кто ты. Ты парень, который украл мои глаза. Довольно скоро он вернется. Я заставлю тебя заглянуть мне в глаза. Тогда я разорву тебя, вор-похититель, на мелкие кусочки!

— Но мы же друзья, Сквот! — уговариваю я. — Разве я не позволял тебе бороться и все такое?

— Ты отдашь мне глаза, и я поборюсь с тобой довольно скоро. Я поборюсь с тобой до смерти.

Я вздрагиваю и смотрю на рубины. Большие драгоценности светятся на мне, сверкающие и полные огня. Они смотрят на меня, как глаза. Глаза Сквота. Они подмигивают мне. Как глаза двойника.

Я думаю о том, что ждет меня там — об этом бронзовом идоле, огромном и ужасном, с большими руками и длинными клыками. Он может говорить смешно, но в его действиях нет ничего смешного. Это демон. И он хочет добраться до меня. Черт бы побрал его глаза! Его глаза… я снова смотрю на рубины. Но времени на разглядывание не так уж много. Фу Гроан движется быстро. Не успеваю я опомниться, как он возвращается. Все еще один, если не считать его маленького друга, револьвера. И, конечно, Сквот вместе с ним. Фу Гроан закрывает дверь.

— Теперь я могу идти? — сглатываю я. Он улыбается. Да, это двойной крест.

— Еще одно, мистер Фип, — говорит он мне. — Естественно, сделка, которую я заключаю с Джеркфинклом, предполагает, что у идола изначально рубиновые глаза. Так что, если ты не возражаешь, положи их обратно?

Почему я должен возражать? Это значит, что меня убьют. Так я говорю Фу Гроану.

— Я убью тебя сейчас, если ты этого не сделаешь, — напоминает мне Фу Гроан.

И тычет мне в спину револьвером. Поэтому я снимаю со Сквота одежду и стеклянные побрякушки. Я стягиваю усы, и коренастый снова становится бронзовым идолом — живым бронзовым идолом с пустыми глазницами. Его рот открыт, и я вижу блестящие клыки. Его руки сжимаются и разжимаются в ожидании.

Мой рот тоже открыт, но я задыхаюсь. Мои руки дрожат в предвкушении.

— Возьми рубины, — говорит Фу Гроан.

— Дай мне глаза, — гремит идол. — Я убью тебя быстро, очень быстро.

— Умп! — выдаю я.

— Возьми рубины, — рявкает Фу. Поэтому я иду и беру рубины. Потом очень медленно возвращаюсь назад и вставляю левый. Я устанавливаю его на место довольно тщательно.

— Второй, пожалуйста, — говорит Фу Гроан.

— Но…

— Сейчас же! — рычит он.

Я вставляю правый глаз в глазницу, тоже очень осторожно. Потом делаю шаг назад. Минуту идол просто стоит. Все сразу, с рубинами на месте, это больше не выглядит смешно. Он выглядит величественно, как бронзовый Бог. Это и есть бронзовый Бог. Живой бронзовый бог с рубиновыми глазами. В его груди раздается грохот. Голова поворачивается. Затем двигаются ноги. Руки тянутся вперед. Он издает медный вопль и тянется к своей добыче. Фу стонет. У него есть время только на один визг. Затем металлические когти сомкнулись вокруг его толстой шеи. Еще момент. Он падает на пол. Я моргаю. Идол бога Сквота просто стоит, потом наклоняется вперед, садится. Руки складываются. Рот открывается. И вдруг это снова всего лишь статуя. Бронзовая статуя на корточках. И пылающие рубины снова дымятся. Сквот замирает. И Фу Гроан тоже. Но это так.

Вот почему я убегаю из этого места. По пути к двери я натыкаюсь на Отиса Джеркфинкла.

— Ищете статую? — ахаю я.

Он кивает.

— Вон там, сзади.

Я указываю назад и продолжаю бежать. И не остановлюсь, пока не вернусь домой. С той ночи я не имею ничего общего с китайской едой или чем-то еще. Потому что идол почти сделал из меня отбивную.

* * *

Левша Фип закончил свою сагу и откинулся на спинку стула.

— Настоящее приключение, — заметил я.

Он кивнул.

— Знаешь, меня удивляет, что ты вообще можешь принимать любую пищу, — сказал я ему.

— Почему это так неожиданно? — спросил Фип.

— Ну, разве ты не говорил, что когда Фу Гроан вернется и заставит тебя положить рубины, идол убьет тебя?

— Я говорю, что это выглядит именно так. Но это работает, так что это не выглядит так.

— Как насчет объяснений? — спросил я. Фип пожал плечами.

— Зачем тебе это знать?

— О, назовем это любопытством идола, — сказал я.

Он ухмыльнулся.

— Хорошо. Как я уже сказал, мне казалось, что меня обманывают. Что и было правдой. Поэтому я навел цель на Фу Гроана.

— Как, Левша? — спросил я.

— Ну вот, я заперт в комнате с рубинами. Я жду, когда Фу Гроан вернется и заставит меня засунуть их в глазницы Сквота, чтобы он увидел меня и убил. Так что мне остается только одно. Я беру стамеску, которую нахожу в комнате, и немного меняю грани на камнях. Затем, когда я вставляю глаза в идола, он хватает Фу Гроана вместо меня.

— Но почему? — настаивал я. — Что ты сделал с драгоценностями? Почему сколы граней оказали такой эффект? Ты сделал идола слепым?

— Нет, — сказал Левша Фип. — Когда у него рубиновые глаза, он все видит. Но он все равно хватает Фу Гроана вместо меня. Я обработал рубины таким образом, понимаешь? Это все старый крест, видишь?

У меня перехватило дыхание.

— Ты хочешь сказать, что…

— Вот именно, — сказал Левша Фип. — Он не был слеп, когда схватил Фу Гроана вместо меня. Но стал косоглазым!

Левшу Фипа не проведешь

(You Can't Kid Lefty Feep, 1943)

Почему я иду в забегаловку Джека, чтобы поесть? Едой это заведение похвастаться не может. Полагаю, мои язвы тому доказательство. Еда немного улучшилась в последнее время — с тех пор, как там начали подавать бикарбонат в качестве обычного десерта.

Тем не менее, я ужасно рискую, когда питаюсь там. Потому что невозможно угадать, когда я могу столкнуться с моим другом Левшой Фипом. Джек может подавать ужасную еду, но Левша Фип потчует меня худшими историями. И еда не так тяжела для моего желудка, как эти истории испытывают мою доверчивость. Обычно после таких рассказов у меня развивается психическое расстройство.

Например…

Как-то вечером я сидел в забегаловке Джека и делал все возможное, чтобы разрезать один из его стейков без электропилы. Внезапно дверь открылась. Я знал, что открылась, так как почувствовал порыв ветра. И действительно, обернувшись, я увидел не кого иного, как самого Левшу Фипа. Как обычно, он был одет в костюм, похожий на чешую радужной форели, настолько кричащий, что на него больно смотреть.

Но этот высокий, худой человек, путешествующий по самым темным углам города, представлял собой гораздо более раздражающее зрелище. Он выглядел молодым, сияющим, словно мальчишка. Я сказал ему, чтобы он сел рядом со мной.

— Отлично выглядишь, Левша, — сказал я. — Выглядишь очень свежо и молодо.

Фип отодвинул стул на фут и нахмурился.

— В чем дело? — спросил я. — Вот уже месяц, как мы не виделись, и я говорю тебе, как ты молодо выглядишь. Зачем раздражаться?

Левша Фип вздохнул.

— По правде говоря, я молод, — сказал он. — Но я не хочу выглядеть ребенком.

Он надулся.

— Ради всего святого! — запротестовал я. — У тебя же нет причины вести себя как ребенок.

Фип с визгом вскочил на ноги.

— Не говори так! — взвыл он. — Иначе я просто не могу. Недавно мне пришлось работать в детском саду.

Я поднялся, чтобы убежать, потому что почувствовал, что сейчас начнется история. Но Фип удержал меня, крепко ухватив за воротник.

— Что касается меня, я должен идти, — сказал я.

Фип кивнул.

— Верно, — согласился он. — Ты будешь слушать меня.

Он снова усадил меня на стул.

— Но у меня назначена встреча, — запротестовал я.

— Не переживай так, — сказал Левша Фип. — Что насчет меня, то я готовлю декларацию о подрастающем поколении.

Повернув ко мне свое странно мальчишеское лицо, он серьезно посмотрел на меня. Левша Фип открыл рот и сунул кусочек языка в бутерброд разговора.

Мудрость посыпалась по крупицам. Фип начал…

* * *

Лично я очень активный человек и около месяца назад я сильно устал от безделья. Естественно, это причинило мне вред и тревожило меня, поэтому я решил пойти и повидать своего доктора по имени Зигмунд Подсознания. Этот парень — психолог, знающий все о нервах и имеющий множество своих собственных, но я полагаю, что он как раз тот человек, который смог бы объяснить боль в моей голове. Зигмунд приветствует меня по старинке, и я объясняю ему, как устал от безделья.

— Надоело бездельничать, а? — говорит Зигмунд. — Ну, тогда тебе нужен отпуск.

— Отпуск? — говорю. — Но сейчас я ничего не делаю.

— Тогда почему ты устаешь? — возражает он. — Очевидно, что, если ты ничего не делаешь, и все еще устаешь, что-то не так. Беда в том, что ты не можешь расслабиться. Поэтому для того, чтобы расслабиться, необходимо взять отпуск.

Это имеет смысл.

— Кроме того, — говорит Зигмунд, — это хорошая идея, если у тебя есть хобби.

Я могу ответить на этот вопрос.

— Определенно, — отвечаю я. — Одни играют на пианино, другие на скрипках. Но я играю в пони.

— Ставишь на лошадей, да? — смеется Зигмунд.

— Да, — признаю я. — И нет музыки слаще, чем лошадиный топот.

— Тогда почему бы тебе не поехать в отпуск на ипподром? — спрашивает Зигмунд.

— Превосходная идея. И теперь я знаю, куда идти. Я уезжаю во Флориду.

Зигмунд качает головой.

— Там особо не отдохнешь, — говорит он мне. — Армия захватила все отели, и тебе негде будет остановиться.

— Ты ошибаешься, — отвечаю я. — Я даже не буду пытаться остановиться в отеле. Я остановлюсь у Счастливого Паппи.

— Во имя Ид, Эго и психической травмы, кто такой Счастливый Паппи? — спрашивает Зигмунд. Поэтому я объясняю.

— Насколько я понимаю, ты никогда не слышал о клубе «Мошенник месяца». Это очень эксклюзивное сборище всяких личностей, созданное с 1920-х годов. Все старые прохиндеи принадлежат к этой организации, которая является не чем иным, как профсоюзом гангстеров. Сейчас они стали жить хорошо и припеваючи. Поэтому Счастливый Паппи организовал клуб «Мошенник месяца». Каждый месяц все бандиты делают взнос в профсоюз, чтобы скопить себе капиталец на старость, когда их зубы зашатаются и выпадут. Сейчас, двадцать лет спустя, большинство из них уже на пенсии. Некоторые уходят на пенсию на различные кладбища, а другие — в федеральные отели под названием тюрьмы. Но есть добрая дюжина старых крепких бандитов, которые все еще на воле. Счастливый Паппи собрал деньги, которые они копили все эти годы, и купил пансион во Флориде. Что-то вроде дома старого мошенника. Все они живут там очень тихо со своими альбомами, газетными вырезками и хвастаются своими полицейскими записями. Я знаю, что там всегда найдется лишняя комната или две, поэтому я остановлюсь во Флориде у Счастливого Паппи.

Зигмунд поднимает руки.

— Ты так и не сказал мне, кто такой этот Счастливый Паппи, — напоминает он.

Я подчиняюсь.

— Счастливый Паппи, — говорю я ему, — самый старый карманник в мире. Он начал свою карьеру в толпе, которая слушала Геттисбергскую речь Линкольна. Он также сделал большую уборку на Всемирной выставке 1893 года. Он настолько стар, что, ездит в инвалидном кресле, но по-прежнему собирает большую часть своих средств из чужих карманов. Во всяком случае, он наконец-то открыл этот пансион для членов клуба «Мошенник месяца». Я знаю, что он будет очень рад видеть меня и отнесется ко мне с добротой. Особенно если я сначала зашью карманы.

Зигмунд Подсознания качает головой.

— Надеюсь, у тебя будет приятный отпуск, — говорит он. — Отнесись к нему легко.

— Я всегда все принимаю легко, — уверяю я его. — Хотя не так легко, как Счастливый Паппи. Он — чудо.

С этими прощальными словами я выхожу за дверь и направляюсь к поезду. На следующее утро я прибываю во Флориду. Я так взволнован и счастлив быть здесь, что даже не регистрируюсь в доме старого мошенника, а направляюсь прямо к дорожкам, чтобы сыграть на ипподроме. Весь день я провожу на скачках и уже почти стемнело, когда я взял такси и поехал в дом старого мошенника в Майами.

Я так радуюсь своему выигрышу, что не замечаю, как вздрагивает таксист, подъезжая к темному, грязному старому сараю в переулке.

Я поднимаюсь по шатким ступенькам и звоню. Ничего не происходит. Я звоню снова. Внезапно в верхней части двери открывается маленькая щель и высовывается нос. Большой красный нос с бородавками.

— Какой пароль? — спрашивает нос.

— Пароль? — говорю я в замешательстве.

— Никто не войдет без пароля, приятель, — говорит нос.

Конечно же, это заведение оборудовано, как в старые добрые времена. Очевидно, эти старые гангстеры не понимают, что мы живем в новое время. Поэтому я решаю потрафить носу.

— Меня прислал Джо, — отвечаю я.

— Тогда хорошо, — ворчит нос, и открывает дверь.

Я вхожу в коридор. Две руки хватают меня сзади. Передо мной стоит старуха, размахивающая дубинкой.

— Обыщите его, ребята, — хихикает старуха сквозь вставные зубы. — Может, у него пистолет.

Конечно же, меня обыскивают.

— Ствола нет, — говорит нос позади меня и отпускает. Старуха вздыхает.

— Жаль, — говорит она. — Мне до смерти хочется кого-нибудь ударить.

— Не унывай, Берта, — говорит нос. — Мы еще найдем кого-нибудь, а потом соберемся все вместе и наденем на него сапоги.

Потом нос поворачивается ко мне. Его обладатель маленький коротышка, и кроме носа у него есть руки и ноги — но больше почти ничего. На самом деле, чтобы найти его лицо, нужно оглядеть нос, а когда вы до него доберетесь, вряд ли стоит искать дальше. Тем не менее он осматривает меня по частям, и в его глазах появляется холодный блеск, в точности как блеск ножа, который он внезапно вытаскивает из штанины.

— Кто ты, приятель? — спрашивает он. — Отвечай, пока я не выпустил из тебя воздух.

Не желая сдаваться, я в спешке называю ему свое имя и дело.

— Я старый друг Счастливого Паппи, и я хочу провести у него несколько дней.

Нос вздохнул с облегчением. Я тоже, когда он спрятал нож обратно.

— О, это другое дело, — говорит он. — Ты хочешь спрятаться здесь, а? Полагаю, на севере тебя поджарили? Что ты делал — стирал Джона Лоу?

— Я просто в отпуске, — говорю я ему.

Старуха хихикает.

— Вот так, — говорит она. — Веди себя умно. Не пролей ничего. Ты не можешь доверять этим головорезам. Бьюсь об заклад, ты действительно профессионал! По-моему, убийца.

Нос улыбается.

— Познакомься с одним из наших постоянных клиентов, — говорит он, указывая на старуху. — Это Верхняя Берта. Она работала в старых пульмановских вагонах.

— Рэкет в товарных вагонах? — спрашиваю я.

— Расскажу, как я это делаю, — признается она. — Снимаю нижнюю койку в пульмановском вагоне. Затем ночью я беру старую скобу, сверлю дырку прямо в верхнюю койку, ясно? Сверло работает легко. Обычно он просачивается сквозь парня, спящего на верхней койке, даже не разбудив его. Как только я понимаю, что он хрипит, я просто выскальзываю, забираюсь на верхнюю койку, и удираю с его деньгами и драгоценностями. Потом я быстренько спрыгиваю с поезда до утра.

Верхняя Берта одаривает меня ослепительной улыбкой с вставными зубами, но мне не хочется улыбаться, когда я слышу эту очаровательную сказку на ночь. Мне хочется дрожать, и я дрожу. Нос смеется.

— Берта рассказала тебе все, — говорит он мне. — Последние пятнадцать лет она не справлялась с такой работой. И она никогда не делала этого в старые времена из развлечения. Это было нужно только для того, чтобы материально поддержать ее дорогую мамочку в исправительной колонии.

Верхняя Берта очень возмущена.

— Это не имеет значения, — огрызается она. — Я знаменита своей кровожадностью. Мистер Фип, если вы мне не верите, я с удовольствием покажу вам свои газетные вырезки. Говорят, я самая хладнокровная женщина-убийца века. Неважно, что говорит этот старикан. Он просто дешевый убийца с топором.

— Что значит дешевый убийца с топором? — обиженно рычит нос. — Ты называешь убийство целой семьи из семи человек дешевой работой? Мне потребовался час, чтобы наточить топор и подготовить его для копов, когда они пришли за мной.

Я спешу прервать этот небольшой сеанс воспоминаний.

— Где Счастливый Паппи? — спрашиваю я.

— Расскажу тебе об этом за обедом, — говорит нос. — Лучше заходи. Мы просто посидим. Вам понравится еда. У нас отличный повар, — говорит он, ведя меня в столовую. — Мышьяк Арнольд. Берта, помнишь, как он отравил свою жену?

Так что все в порядке. Я сажусь обедать с группой убийц и ем стряпню, приготовленную отравителем. Остальная толпа еще хуже. Я встречаю Змея Малоуна, продававшего самогонку во времена сухого закона, и Торпеда Тони, когда-то известного как Враг общества номер один, и пожилую помидорину по имени неистовая Вайолет, которая однажды пропустила своего мужа через мясорубку. Конечно, сейчас они все очень старые, и когда тихо, можно услышать, как затвердевают их артерии. Нос ходит с тростью, Верхняя Берта клацает вставными челюстями, а Змей Малоун имеет слуховую трубу размером с бойскаутский горн. У Торпеды Тони, врага общества, не осталось сил нажать даже на курок водяного пистолета, а неистовая Вайолет больше не может повернуть ручку игрового автомата.

Но все, о чем они говорят, это о своих подвигах, о том, как они прячутся, зажигают, переворачивают косяки и убегают. Очень любопытно слышать все эти причудливые высказывания, и это заставляет меня вспомнить дни моей юности. Тем не менее, трудно слушать все эти бредни, потому что старики хвастаются своими альбомами, и у кого самый длинный послужной список, а это утомляет.

Наконец я снова перевожу разговор на Счастливого Паппи.

— Где Счастливый Паппи? — спрашиваю я.

Над столом повисает мертвая тишина.

— Боюсь, ему конец, — наконец говорит Неистовая Фиалка. — Около недели назад он привез в свою старую усадьбу порошок. — Она вздыхает. — Он говорит, что вернется как раз вовремя, чтобы послушать ночные полицейские звонки по коротковолновому радио, но так и не появился. И это было семь дней назад.

— Для меня это новость, — говорю я. — Никогда не думал, что у Счастливого Паппи есть враги, которые могут его схватить. Ведь он самый уважаемый жулик во всем бизнесе. И что это за старая усадьба? Мне всегда казалось, что он живет здесь.

— Да, — отвечает Мышьяк Арнольд, входя с кофе и десертом. — Но у него также есть старая хижина в Эверглейдс. Его предки жили там много лет назад, когда занимались контрабандой рабов. И он сказал, что на прошлой неделе он вернется и посетит ее спустя пятьдесят лет ради старых времен.

Я встаю.

— Ты хочешь сказать, что вы позволили старому козлу вроде Счастливого Паппи бродить в одиночестве? Бедному старому негодяю за девяносто. Может, он заболел или заблудился. Мне стыдно за всех вас! Я сам пойду и поищу его.

— Не раньше утра, — говорит Нижняя Берта. — Эти Эверглейдс — ужасные болота. Там много аллигаторов, и я имею в виду не тех, которые любят свинг.

— Ладно, — решаю я. — Но утром я первым делом отправлюсь туда и узнаю, что случилось со Счастливым Паппи.

Я спокойно провожу вечер, просматривая старые афиши «разыскивается за убийство» и «награда», которые банда показывает мне в своих альбомах, и слушая по радио криминальных авторитетов со Змеем Малоуном. Затем я должен услышать, как Торпедо Тони рассказывает мне, как он выигрывает свой младший значок G-Man за завтрак. Я рано ложусь спать, чтобы убедиться, что Нижняя Берта не прячется под матрасом со своей скобой, и к восьми утра я еду на арендованной машине в Эверглейдс. Дороги не так хороши, и я еду медленно. Хорошо, еще, старые бандиты снабдили меня ворованным бензином.

Но я двигаюсь по карте, которую мне дали, и очень скоро спускаюсь по темным и мрачным дорогам в болота Эверглейдс. Здесь довольно жуткий пейзаж, и на деревьях достаточно мха, чтобы братья Смит позеленели от зависти. Я сворачиваю на тропинку и, наконец, отъезжаю на двадцать миль от ближайшего киоска с хот-догами и двигаюсь по дороге, обозначенной на карте. Я продираюсь сквозь грязь и кусты, что собой и представляет Эверглейдс. Наконец я добираюсь до маленькой ветхой лачуги у воды. Должно быть, это старая усадьба Счастливого Паппи.

Насколько я вижу, здесь никого нет. Вокруг только куча змей, и ни одна из них не похожа на Счастливого Паппи. Я открываю дверь хижины и заглядываю внутрь. Там темно, но пусто.

— Ух ты! — говорю вслух.

— Кто это? — произносит мягкий голос.

Я оборачиваюсь и чуть не падаю. Позади меня стоит сопляк. Совсем крошечное отродье, с длинными золотистыми кудрями и милой улыбкой, как у кукол в рекламе слабительных. Самое смешное, что он носит сброшенную одежду, которая когда-то принадлежала большому человеку. Рукава и штанины закатаны. Как и большие голубые глаза мальчишки.

— Извини, мальчик, — говорю я очень вежливо. — Но не мог бы ты мне сказать, где, черт побери, я могу найти старого бабуина по имени Счастливчик Паппи?

Мальчишка ухмыляется.

— Я и есть Счастливый Паппи, — шепелявит он.

— Как же, — рычу я. — Слушай, ты, коротышка, я не в настроении слушать глупые шутки, понял? Где этот старый придурок?

— А я тебе говорю, — говорит мальчишка. — Я Счастливый Паппи.

— Пожалуйста, — уговариваю я его, хватая за шею, чтобы подчеркнуть свои намерения. — Я ищу старого чувака, понимаешь? Счастливый Паппи так стар, что начинал карточным шулером на Ноевом ковчеге.

— Ты ошибаешься, — шепелявит малыш. — Я Счастливый Паппи и могу это доказать.

— Как? — спрашиваю я.

— Вот, — говорит Малыш, доставая из кармана какие-то предметы. — Это твои часы, а это бумажник, верно? Я снял их с тебя, пока ты хватал меня за горло.

Я качаю головой. Ни у кого, кроме Счастливого Паппи, нет такого первоклассного навыка.

— Ты Левша Фип, — говорит мальчик. — Я тебя помню. И я говорю тебе, приятель, что я Счастливый Паппи.

— Но я не понимаю, — вздыхаю я. — Почему ты вдруг стал маленьким мальчиком, а не старым стервятником?

— Это все ошибка, — говорит малыш. — Я рад, что ты меня нашел.

Мне стыдно возвращаться в дом старого мошенника в таком виде. Я не знаю, что делать. И то, что происходит со мной, так печально.

— Расскажи мне об этом, — предлагаю я.

Счастливый Паппи улыбается мне.

— Ты когда-нибудь слышал о Понсе де Леоне? — спрашивает он.

— В каком забеге участвует эта кляча? — спрашиваю я.

— Понсе де Леон не лошадь, он человек, — объясняет Счастливый Паппи, вскидывая голову и взмахивая золотыми кудрями. — Этот человек искал источник молодости.

— Я никогда не хожу в аптеки, — замечаю я.

— Сейчас объясню, — говорит Счастливый Паппи.

И он это делает. Я слушаю его историю, и она звучит примерно так. Понсе де Леон — старый испанский тип, живший во времена конкистадоров. Конкистадор — это испанское слово, означающее «солдат удачи», — по крайней мере, эти ребята всегда ошиваются вокруг испанских галеонов или чего-то наподобие, и они прибыли в эту страну, чтобы украсть золото, серебро и драгоценности у индейцев. Но Понсе немного отличался от других солдат. На самом деле он не особо преуспел в этом ремесле. Когда он становится довольно старым и холодным, его интересует, как удержаться на плаву. Одним словом, он жаждет омоложения или чего-то еще. И он слышит песню и танец индейцев перед табачной лавкой в Гаване, о фонтане молодости. Там поется про большой ручей где-то во Флориде с бурлящей водой… поток, который смывает морщины быстрее, чем мыльные хлопья, которые рекламируют по радио. Один раз окунешься в этот ручей, говорят индейцы, и выйдешь новым человеком.

Никто точно не знает, где течет эта удивительная вода, но легенда гласит, что это где-то во Флориде. Итак, Понсе собирает своих людей, забирается на один из этих испанских галеонов и отправляется в Эверглейдс. Он поворачивает замки на флоридских ключах и высаживается на побережье. Он скачет по болотам, пытаясь найти этот источник молодости и проложить себе путь обратно в юность.

Но, согласно истерическим сообщениям, он никогда не находит его. Он добирается до Миссисипи и обратно и квакает, как лягушка в болоте. С тех пор различные исследователи и шишки ищут фонтан молодости. Вот как Счастливый Паппи объясняет это.

— Только не говори мне, что ты нашел этот поток снов, — взрываюсь я, когда он заканчивает. Счастливый Паппи кивает, глядя на меня с ухмылкой.

— Разве я так не выгляжу? — говорит он.

— Но как… почему?

— Я приехал сюда неделю назад, — говорит он мне. — Думал, проведу несколько дней один в лесу, потому что мне надоела эта толпа в доме старого мошенника. Они всегда вертятся возле меня, и порядком надоели своими воспоминаниями и байками. В моем возрасте это немного сложно и мне нужен отдых. Поэтому я приехал сюда и наткнулся на то, что искал Понсе де Леон сотни лет назад. Конечно, в то время я этого не знал. Каждое утро я спускался к воде, там, за хижиной, и чистил зубы. Я даже пил воду его время от времени, как охотник. Через пару дней я перестал чистить зубы. Я просто вынул их и выбросил. Потому что у меня отросли новые! Именно тогда я смотрю на свое отражение в воде и вижу, что становлюсь моложе. Можешь себе представить, какое это на меня произвело действие. Я так разволновался, что выпил около кварты этой воды перед сном в ту ночь. Но этого оказалось слишком. Потому что, когда я просыпаюсь на следующее утро — вчера — я всего лишь мальчишка. Да, во сне я вернулся в детство! И вот я стою перед тобой, босой мальчик в ботинках.

Это очень замечательная пряжа, которую Счастливый Паппи распутывает для меня, и я могу только покачать головой, глядя на его мальчишеские вихры.

— Ты мне не веришь? — шепелявит Счастливый Паппи.

— Почему бы и нет? — говорю я. — Но мне бы хотелось увидеть этот источник молодости.

— Пойдем, — говорит Счастливый Паппи, ведя меня маленькими шажками по тропинке к воде за хижиной. Я смотрю вниз на широкий бассейн в болоте, который расположен особняком, окруженный скалами.

— По-моему, очень похоже на обычную воду, — говорю я, нахмурившись, потому что если я что-то и ненавижу, так это обычную воду.

— Посмотри еще раз, — говорит Счастливый Паппи. На этот раз я замечаю, что жидкость отличается цветом. Она светло-желтая, с пузырьками, поднимающимися со дна, как шампанское.

— Я думаю, под ним спрятана скважина, — говорит Счастливый Паппи. — Возможно, через некоторое время она высохнет, поэтому бассейн никогда не становится больше.

— А как насчет дождей? — спрашиваю я.

— Скалы, нависающие над бассейном, удерживают дождевую воду, и поэтому жидкость остается чистой, — упоминает он.

Я хожу вокруг бассейна и качаю головой.

— Мне жаль, что я не могу тебе поверить, — признаюсь я. — Но мне кажется, что это обычная минеральная вода.

— Тогда почему бы тебе не попробовать? — предлагает Счастливый Паппи. — Глотни немного для забавы.

— Хорошо, — говорю я, наклоняюсь и делаю глоток.

— Потише, — кричит Счастливый Паппи. — Глотай немного, или мигом станешь младенцем.

Я улыбаюсь и качаю головой, но когда пробую воду, чувствую что-то необычное. Она горит, как огонь, и вызывает покалывания во всем теле, как будто от ожога. Вдруг я понимаю, что Счастливый Паппи не имеет в виду «может быть», когда говорит, что я буду ребенком. Всего несколько капель стекают по моим миндалинам, и я вдруг чувствую себя совсем по-другому.

Тем временем я поднимаю голову и смотрю на свое отражение в воде. Мое отражение показывает более светлый цвет лица. Морщины исчезают с моего лба. Мешки под глазами постепенно уменьшаются. По правде говоря, я чувствую себя молодым! Я долго смотрю на себя и вдруг улыбаюсь.

— Ну же! — кричу я Счастливому Паппи. — Мы должны немедленно ехать в город.

Счастливый Паппи качает головой.

— Почему ты против?

— Что может сделать в городе такой маленький мальчик, как я? Я теперь просто бедное маленькое отродье, выпившее слишком много этой воды.

— Как бы тебе понравится быть богатым маленьким отродьем? — предлагаю я. — Попробуй и увидишь.

— Но как я разбогатею?

— Зарабатывая деньги.

— А как я буду зарабатывать деньги?

— Ты будешь делать деньги, как воду, — говорю я ему. — С водой. С этой водой из фонтана молодости.

— Я буду?

— Еще лучше, — поправляю я его. — Каждая капля этой сказочной жидкости на вес платины. Разве ты не понимаешь, что мы имеем здесь нечто, что омолодит нацию?

— Подумай обо всех этих стариках с обезьяньими железами и перезрелых помидоринах, которые ходят в салоны красоты, чтобы их подтянули. С глотком этой чудесной воды все проблемы исчезнут. Неужели ты не понимаешь? Мы запустим сеть салонов красоты и наведем порядок. Жизнь начинается в восемьдесят, вот каким будет наш девиз.

Счастливый Паппи начинает улыбаться. Он улавливает суть.

— Принеси из хижины несколько бутылок, — приказываю я ему. — Мы отвезем немного этого детского сока в город.

— Но мы не можем позволить никому узнать об этом, — возражает он. — Лучше оставить все здесь.

— Мы должны взять немного для анализа, — говорю я. — Нужно выяснить, сколько глотков требуется человеку, чтобы стать молодым, не переусердствуя, как это сделал ты. Надо экспериментировать.

Счастливый Паппи соглашается. Он суетится и шуршит бутылками. Мы возвращаемся к бассейну и наполняем бутылки водой. Это мы погрузим в машину и поедем в город. Я все еще не могу привыкнуть к детскому виду Счастливого Паппи. Я сажаю его на переднее сиденье рядом с собой и очень осторожно веду машину по ухабам, чтобы он не выпал, такой легкий и маленький. Все это очень досадно и непонятно, и мне интересно, что подумает об этом банда в клубе «Мошенник месяца». Я даже говорю об этом Счастливому Паппи.

— Ради моей бедной старой жены и детей в Ливенворте, — стонет Счастливый Паппи, — не говори этим головорезам, кто я такой. Представь меня как своего племянника. Если они узнают, что происходит, то устроят мне хорошую взбучку. Я подумаю, как сообщить им эту новость мягко.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Ты будешь моим племянником. Я скажу, что встретил тебя в городе на обратном пути. Но что я скажу о том, что видел тебя в хижине в Эверглейдс?

— Просто скажи, что я пробуду там еще некоторое время, — предлагает счастливый Паппи. — Скажи им, что я отрабатываю свое воровство, упражняясь на манекене, который держу там. Скажи им, что я пытаюсь украсть зубы у аллигаторов. Скажите им, что приближается циклон, и я жду, чтобы стащить поток воздуха. Скажи им что угодно, только не правду. Ты легко с этим справишься.

Я хмурюсь, но другого выхода нет. Сделаю, как он говорит. К тому времени, когда мы подъезжаем к маленькому домику в переулке, где тусуется банда стариков, уже темно. Я поднимаюсь по ступенькам, веду за руку Счастливого Паппи и несу бутылки с амброзией, чтобы спрятаться на крыльце прежде, чем банда увидит его. Потом стучу, и Нос высовывается из щели в двери. Он узнает меня и впускает.

— Где ты прятался весь день? Где Счастливчик Паппи и кто этот шкет? — спрашивает он, пытаясь пнуть мальчишку рядом со мной.

— Пожалуйста, не пинай моего племянника, — прошу я. — Я забрал его в городе, где он учится на жокея. Чтобы прояснить другие вопросы, скажу, что я отправился в Эверглейдс и встретился со Счастливым Паппи, но он не хочет возвращаться со мной. Он упражняется в новых воровских трюках.

— Новые трюки?

— Ну, — объясняю я, — теперь, когда все женщины носят брюки, он учится шарить в карманах женских так же хорошо, как и в мужских. Думаю, через пару дней он потренируется и вернется домой.

Нос хорошо воспринимает эти замечания, и мы спускаемся в гостиную. Остальная часть группы уже приковыляла для поглощения пищи. Я представляю своего племянника Мышьяку Арнольду, Нижней Берте, Неистовой Вайолет, Торпедо Тони и Змею Малоуну.

— Простите, дядя Левша, — говорит мой ненастоящий племянник. — Пойду помою руки перед едой.

Все смотрят на него, думая, что он неженка.

— Я никогда не оставляю отпечатков пальцев, — объясняет он.

Все сразу улыбаются.

— Очень умный малый, — говорит Нос, когда маленький Счастливый Паппи выходит из комнаты. — Мы можем многому научить такого мальчишку. Я научу его обращаться с топором и торпедой, а Тони научит его обращаться с автоматами.

— Для растущего ребенка всегда хорошо иметь правильное образование, — соглашается Неистовая Вайолет. — Их больше ничему не учат в исправительной школе.

Счастливчик Паппи возвращается, и Мышьяк Арнольд вызывает его на кухню, чтобы подать еду. Следующие двадцать минут все молчат, за исключением того момента, когда Нижняя Берта бьет Змея Малоуна тарелкой по голове за то, что тот пытался стащить у нее картошку. Постепенно соусные пятна начинают высыхать на лицах вокруг стола, и Мышьяк Арнольд подает кофе. Все пьют.

— Кофе странный на вкус, — замечает Нос. — Где ты украл его на этот раз, Арнольд?

— С обычного места, — отвечает Арнольд.

— Ну, на вкус он крепче. Черт бы побрал эти стандарты.

— Я ворую, как могу, — возражает Мышьяк Арнольд. — Каждое утро я в больном виде выхожу только для того, чтобы совершить обычную кражу в магазине. Если у вас есть какие-либо жалобы, смените повара.

— Никаких жалоб, — торопливо отвечает Нос. — Нам нравится твоя стряпня. И этот кофе отличный. Мы все выпьем его до последней капли.

Что они и делают. То есть все, кроме маленького Счастливого Паппи и меня, который никогда не притрагивается ни к чему крепче виски. Я как раз тянусь за чашкой, как и остальные, когда Счастливый Паппи толкает меня локтем.

— Тссс, — шепчет он. — Не трогай его. На выходе из комнаты я плеснул амброзии в некоторые чашки.

— Почему ты это сделал? — шепчу я в ответ. — Ты что, с ума сходишь от возраста?

— Ты хочешь поэкспериментировать с этой штукой, не так ли? — спрашивает он. — Что ж, вот наш шанс. Я использовал немного жидкости, и сейчас мы увидим, как она работает. Также я хочу сказать им о том, кто я, но очень мягко. Вот один из способов сделать это.

Я не думаю, что это такой хороший способ, но сейчас уже слишком поздно. Я сижу и смотрю, как они допивают кофе. Потому что, как только кофе выпит, он начинает работать очень, очень быстро, и через несколько секунд я вижу, как по комнате проносится ветер юности. Все, кажется, одновременно замечают это изменение. Они сидят, разинув рты, и смотрят, как катятся назад их годы. Мои глаза вращаются быстрее, чем пара игральных костей в руках парня с эпилепсией. Я смотрю на каждое изменяющееся лицо. Их годы тают, как масло. Исчезают морщины. Темнеют седые волосы.

Нос теперь превратился в парня около 35 лет, и его шнобель бледнеет с темно-фиолетового до розового. Мышьяк Арнольд теперь красивый молодой шприц 25 лет или около того, потому что он пьет свой кофе без сливок в нем. Торпеда Тони отращивает густую шевелюру и черные усы. Змей Мэлоун, который раньше был просто старым дураком, теперь выглядит как молодой дурак. Но самая большая перемена происходит с двумя старушками. Нижняя Берта сбрасывает около 60 килограммов и превращается в очень эффектную брюнетку. Неистовая Вайолет — прекрасная рыжая девушка. Они смотрят друг на друга, показывают пальцами и таращатся, а потом начинают вопить одновременно.

— Что происходит?

— Посмотри на меня — почему?

— Эй, что здесь происходит? — маленький Счастливый Паппи забирается на стол и стучит вилкой, требуя тишины.

Затем он начинает все объяснять скрипучим голосом. Он рассказывает, кто он такой, как нашел фонтан и что мы можем сделать с этой волшебной водичкой. Его слова встречают аплодисментами. Затем все бросаются к зеркалу, чтобы взглянуть на странную перемену. Все в восторге.

Они подталкивают друг друга локтями и указывают друг на друга, а парни продолжают смотреть на двух девушек и свистеть, а я стою и жду, что что-то произойдет. Так и есть.

— Это нужно отпраздновать! — кричит Мышьяк Арнольд.

— Конечно, — говорит Нижняя Берта. — Кого мы убьем?

— Я не это имел в виду, — отвечает Арнольд. — Мы должны пойти в ночную забегаловку и покутить.

— Отлично, — говорит Неистовая Вайолет. — Я уже много лет не танцевала чарльстон.

Я ухмыляюсь, понимая, что с этими личностями ничего не происходило с 1925 года.

— Давай запрыгнем в машину и хорошенько оторвемся, — говорит Нос.

Вот почему полчаса спустя мы все сидим в клубе «Солнечный удар», одном из самых эксклюзивных мест в Майами. Я снова оглядываю стол, все еще не веря своим глазам. Час назад все мои приятели были стариками, теперь они молоды. И мне кажется, это не так уж и хорошо. Эти лица сделались моложе, но они по-прежнему несут на себе печать жесткости. То же самое выражается в их поведении. Как только подошел официант, они начали требовать выпивку. Когда они получили требуемое, тут же начали шуметь.

Я вдруг понимаю, что эта банда привыкла пить как в старые времена сухого закона, когда сначала пили всякую дрянь, а уж после разбирались что это такое — если оставались живы. Время от времени Нижняя Берта и Неистовая Вайолет хватают партнера и пытаются станцевать чарльстон. Другим танцорам это только мешает. На самом деле, в течение нескольких минут мои приятели привлекают много внимания.

Потому что когда они навеселе, у них появляются идеи, и когда у них появляются идеи, они становятся активными, и когда они проявляют активность, результаты налицо. Чтобы сделать длинную историю короче, скажу, что довольно скоро за нашим столом не осталось никого, кроме маленького Счастливого Паппи и меня. Мы смотрим вокруг и пытаемся найти нашу группу и наблюдаем следующие интересные вещи:

а) Неистовая Вайолет сидит на коленях у какого-то парня, одной рукой гладит его волосы, а другой вцепляется в волосы его подруги.

б) Змей Малоун спорит с управляющим за соседним столиком. Он пытается убедить его выбросить свой обычный запас спиртного и подать самогонки.

— Ты сделаешь это, или… — кричит он, хватая управляющего за воротник и ухмыляясь.

в) Нижняя Берта находится под стулом менеджера. Она заползает под его стул и начинает сверлить сиденье скобой.

— Мы должны вытащить их отсюда до того, как начнутся неприятности, — говорю я Счастливому Паппи. — Я постараюсь найти остальных.

Я мечусь вокруг, ища недостающие звенья в нашей цепочке. Наконец, сквозь вращающиеся двери я обнаруживаю Мышьяк Арнольда.

Он, конечно, на кухне, и я вижу, как он выливает содержимое маленькой бутылочки в консоме. Как и все остальные, он снова молод и готов к старым трюкам. Я выдергиваю его оттуда за шиворот. В холле я натыкаюсь на Тони Торпедо. Он очень занят поднятием «человеческих тяжестей». Разумеется, под поднятием тяжестей я подразумеваю людей. Он держит в руке Роско и прижимает клиентов к стене.

— Руки вверх, — говорит он, размахивая обогревателем.

Краем другого глаза я вижу, как Неистовая Вайолет борется с дамой, Нижняя Берта сверлит кресло менеджера; а Змей Малоун торопливо допивает ликер, разбивая бутылки о голову официанта. Тогда я перестаю смотреть и начинаю слышать. Снаружи воют сирены. Конечно, кто-то звонит в полицию, я врываюсь в зал и торопливо выталкиваю всю банду наружу. Мы подходим к двери — Вайолет, Берта, Тони, Арнольд, Змей, Счастливый Паппи и я. В то же время полицейские ломают дверь с другой стороны. Мы отступаем.

— Сюда! — кричит голос. Я оборачиваюсь. Позади нас стоит Нос, размахивая топором, который он достал из панели на стене. Он замахивается топором на заднюю дверь и распахивает ее. Мы бежим. Я сзади, пытаюсь помочь Счастливому Паппи с его коротенькими ножками.

— А зачем мы вообще бежим? — ахаю я. — Мы с тобой ничего не сделали.

— Ах вот как? — говорит Счастливый Паппи. Я смотрю на него. С каждым шагом, который он делает, вещи выпадают из карманов Счастливого Паппи. Кольца, украшения и браслеты отскакивают от его брюк. Ножи и вилки выскальзывают из рукавов. Он снова стал шарить по карманам!

Мы делаем вылазку в переулок, и копы вываливаются вслед за нами. Но Змей Мэлоун уже завел машину, когда мы добрались до нее, мы запрыгнули в нее и поехали на базу к Паппи.

— Мы спрячемся в моей хижине в Эверглейдс, — выдыхает он, когда мы усаживаемся на свои места, и Змей Мэлоун бьет рекорд скорости.

Полицейские следуют за нами, но через час они застревают где-то между третьим и четвертым аллигаторами, пока мы мчимся по темным извилистым дорогам, ведущим к хижине Счастливого Паппи и фонтану молодости. На протяжении всей поездки я размышляю над ситуацией. Счастливый Паппи совершил ужасную ошибку, когда подарил новую молодость этим старым негодяям. Теперь они снова в расцвете сил, и будут угрозой для общества. Весьма прискорбно, и с этим ничего не поделаешь. Мы вылезаем, заходим и садимся за стол после того, как счастливый Паппи приносит свечи.

Змей Мэлоун все еще снует по болоту, паркуя машину и оглядывая местность. Затем входит, ухмыляясь.

— Я только что все проверил, — сообщает он. — Они никогда нас здесь не найдут. И кстати, Счастливый Паппи, я заметил фонтан молодости у тебя на заднем дворе. И у меня возникла отличная идея.

— Но у нас уже есть идея, Змей, — говорит Счастливый Паппи. — Мы собираемся открыть салоны красоты и сделать всех молодыми.

Звучит очень тревожный смех, и аллигаторы в страхе разбегаются, когда слышат его.

— Нет, — сообщает он Счастливому Паппи. — У меня есть идея получше. Мы не будем продавать воду всем подряд.

— Разве нет?

— Конечно, нет. Мы будем продавать ее только очень эксклюзивным клиентам.

— Например?

— Гангстерам, — говорит Змей Мэлоун. — Бандитам.

— Но гангстеров очень мало, — возражает Счастливый Паппи. — Большинство из них сидят в тюрьме. Они не выйдут на свободу еще очень долго.

— Это ерунда. Как раз в это время им и нужна вода из фонтана молодости. Предположим, судья сажает тебя на пятьдесят лет, когда тебе всего тридцать. К тому времени, как ты выйдешь, тебе стукнет восемьдесят. Разве ты не заплатишь за воду, которая снова сделает тебя тридцатилетним?

Счастливый Паппи все понимает, и остальные тоже.

— Мы действительно разбогатеем, — продолжает Змей Мэлоун. — Подумай об этом — мы произведем революцию во всем преступном мире! Никто не будет бояться, что копы отправят их в тюрьму. Выйдя на свободу, все просто выпьют воды, помолодеют и начнут все сначала.

Все хлопают Змея Мэлоуна по спине и говорят ему, что он гений. Все, кроме Счастливого Паппи и вашего покорного слуги. Змей Мэлоун смотрит на меня так, что в его налитых кровью глазах сверкают кровяные тельца.

— Что ты думаешь о моей идее, Левша? — спрашивает он.

— Мне это не нравится, — говорю я ему. — Эта вода может принести огромную пользу всему человечеству. Вместо этого вы хотите, чтобы она служила только жуликам.

— И что ты собираешься с этим делать, Левша? — спрашивает Змей Мэлоун.

— Не позволю, — сглатываю я. — Я не думаю, что этой чудесной водой можно злоупотреблять. И я не стану играть роль мальчика на побегушках в какой-то сомнительной банде.

Очевидно, это замечание напоминает им футбольный матч, потому что меня внезапно атакуют сзади. Нос и Торпеда Тони привязывают меня к стулу.

— Ну а сейчас, — говорит Змей Малоун, — есть возражения?

Он смотрит на Счастливого Паппи. Но маленький Паппи уже не так счастливый. Он смотрит на меня и вздыхает, и я вижу, что он сожалеет о том, что затеял все это. Но он слишком мал, чтобы связываться с этой толпой гангстеров.

— Не возражаю, — пищит он.

— Хорошо, — замечает Змей Малоун. — Отныне командовать буду я. И если я услышу чей-нибудь крик, я превращу его в предсмертный хрип. Поняли? Теперь отведите Левшу в спальню и свяжите его. Спокойной ночи и приятных криков.

Вот так я и провожу следующие двадцать четыре часа — связанным в постели. На следующий день около полудня ко мне пробирается Счастливый Паппи и кормит меня.

— Меня мучает совесть из-за того, что я затеял такой беспорядок, — признается он. — Но что теперь делать? Слишком поздно. Они уже осушают фонтан.

— Осушают?

— Сегодня рано утром Торпедо Тони поехал в город и угнал большой грузовик с кучей пустых баков. Где-то еще ему удалось найти насос. Остальные целыми днями торчат у фонтана, откачивая воду. Источник молодости исчез, Левша. Теперь все это хранится в резервуарах. Бассейн сухой.

— Да, — раздается голос через плечо. Там стоит Нос. — Теперь мы готовы покинуть это уютное маленькое убежище и направиться в большой город. Мы будем вне досягаемости копов и готовы реализовать наш молодильный напиток.

Остальные толпятся в спальне за ним. Из толпы высовывается Мышьяк Арнольд.

— Но сначала нам надо кое-что сделать, Левша, — замечает он. — Вот почему мы пришли к тебе.

— И в чем дело? — спрашиваю я.

— Мы тебя прикончим, — говорит он мне.

Я вздрагиваю. Я всегда вздрагиваю, когда слышу весь этот сленг из 1925 года. Это очень вульгарное просторечие. Мне очень не нравится эта идея.

— Мы не можем оставить тебя здесь, Левша, — говорит Арнольд. — Когда приедут копы, ты заговоришь. Конечно, ты в курсе, как это бывает. Мы действительно должны убить тебя.

— Ты грязный мошенник, — говорю я ему.

— Ну, Левша, лесть тебе не поможет, — улыбается Мышьяк Арнольд. — Сейчас мы с тобой покончим. Я предлагаю дать немного яда.

Нос усмехается.

— Ты и твой яд, — говорит он. — Вся эта суета и хлопоты по его приготовлению. Дай мне поработать топором. Все закончится в течение секунды. Долю секунды, если правильно обращаться с топором.

— Слишком грязно, — говорит Нижняя Берта. — Дай мне проткнуть его сверлом.

— О, ты и твои устаревшие штучки! — говорит Неистовая Вайолет. — Можно подумать, здесь никто не знает, как убить человека! На кухне есть мясорубка. Позвольте мне заняться этим делом. Из Фипа получился бы отличный гамбургер.

Тони Торпедо прокладывает себе путь сквозь толпу.

— Беда в том, — говорит он, — что вы слишком истеричны. Слишком, понимаете? Мы хотим избавиться от этого выскочки, не оставляя грязных следов. Никаких улик, поняли? А теперь я отведу Фипа в болото и закопаю его по шею в грязь. Остальное закончат аллигаторы. И не будет никаких следов, понимаете? Просто тихая грязевая ванна там, где когда-то был фонтан молодости.

— Может, ты и прав, — говорит Нос.

Он хватает меня за ноги. Тони хватает меня за руки и вытаскивает из хижины. Конечно же, я вижу, что источник молодости исчез. Не осталось ничего, кроме пустого болота. Рядом стоит большой крытый грузовик с баками внутри, заполненными водой.

— Брось его, — говорит Тони. Я плюхаюсь в грязь.

— Теперь выкопаем яму и посадим этот цветочек, — предлагает Нос. Я катаюсь по липкой мокрой грязи, пока они машут лопатами. Можно сказать, я на краю могилы. Они выкапывают глубокую яму. Потом они поднимают меня. С меня капает грязь и пот.

— Бросьте его, едут копы! — ревет нам в уши чей-то голос. Змей Мэлоун с врывается в группу бандитов и пыхтит. — Я стоял на стреме и увидел, как синие мундиры на мотоциклах направляются в болото. Мы должны бежать.

— А как насчет Левши? — говорит Тони.

— Бросьте его в кузов грузовика, — кричит Мэлоун. — Мы готовы ехать. Нельзя ждать и позволить копам найти его. Высадим его где-нибудь на дороге.

Поэтому все бегают вокруг, собирая свои вещи и бросая их в кузов грузовика. К их вещам теперь отношусь и я. С глухим стуком я падаю на дно грузовика и теряю сознание. Когда я прихожу в себя, нас трясет. Вся банда сидит впереди, а я один сзади, подпрыгиваю вверх и вниз на ухабах. Баки с водой из фонтана бьются у меня над головой. Я сажусь и натягиваю веревки. Грязь высохла.

Внезапно веревки развязываются. Интересно, почему, ведь они были связаны очень туго прошлой ночью. Теперь они упали. По какой причине?

Тут я понимаю. Я принял грязевую ванну, а грязь прямиком из источника молодости. Вода в грязи сделали меня моложе. Я уменьшился в габаритах на дюйм или около, из-за чего и смог освободиться от веревок. Выпутавшись из них, я принимаюсь за работу. Пока мы едем по дороге, я нащупываю в кузове дрель Берты, которую она забросила сюда вместе с остальными вещами.

Остается только одно. Я не могу позволить этим мошенникам продавать воду из фонтана молодости всяким преступникам. Поэтому я просверлил каждый резервуар дрелью. Один за другим я опорожняю баки. Вода выплескивается из бортов на дорогу позади. Я держусь подальше от ручья и смотрю, как он стекает в кузов грузовика. Где бы вода ни падала на дорогу, трещины и морщины на ней исчезают, и дорога снова выглядит новой и свежей. Я вздыхаю, видя, как испаряются миллионы, но что я могу поделать?

Это заставляет меня стонать, когда я чувствую, что грузовик останавливается через долгое время. Мы останавливаемся на обочине. Я смотрю и вижу дорожный знак Нью-Джерси. Внезапно я понимаю, что вместо нескольких минут я пробыл без сознания в задней части этого грузовика возможно сутки. Снова поздний вечер и мы остановились в Нью-Джерси. Слава богу, воды больше нет. Но теперь, когда они придут, мне крышка. Но я беспомощен. Я слышу, как они разговаривают и ворчат впереди. И тут сзади раздаются шаги.

— Выглядит заброшенным, — говорит Нос. — Мы бросим его в клюквенные болота вон там, — рычит Змей Мэлоун.

— Хорошо бы отдохнуть, — вздыхает Неистовая Вайолет. — Одного дня такой езды достаточно, чтобы кого-нибудь стошнило. Мы ехали без остановок, еды и питья.

— Прекрати ныть, — говорит Мышьяк Арнольд. — Мы должны были оторваться от законников. Теперь мы в безопасности, можем прикончить Фипа и отправиться в большой город прямо сейчас. Пойдем.

Голоса становятся громче. Я сижу на корточках в кузове грузовика и жду. У меня нет другого оружия, кроме сверла, а против Змея Мэлоуна и остальных оно бесполезно. Я вспоминаю, что у Торпедо Тони есть пистолет. Он вспыльчивый парень, и когда увидит, что я сделал с водой из фонтана молодости, я уверена, что расправа будет быстрой. Нос принюхивается к задней части грузовика.

— Ну что, Левша, — зовет он. — Здесь твоя остановка. Какого черта? — он спрашивает серьезно. — Ты больше не связан.

— Нет, — усмехаюсь я. — Но ты будешь счастлив, когда увидишь, чего я добился.

Они вытаскивают меня и смотрят на пустые баки. Теперь я готов умереть. Потому что, по крайней мере, я проучил всех этих грязных жуликов как следует.

— Ты сошел с ума! — воет Змей Мэлоун. — Ты слил воду из баков!

Остальные щурятся и начинают прыгать от ярости. Только Счастливый Паппи молчит. Он подкрадывается ко мне и шепчет: «Хорошая работа, Левша. Я горжусь тобой. Я постараюсь вернуться и проследить, чтобы у тебя были хорошие похороны». Это звучит не очень утешительно. И Змей Мэлоун тоже. Он хватает меня за голову и тянет вниз. Торпедо Тони ласкает мои ребра пистолетом.

— Ой, ой, ой! — воет Мышьяк Арнольд. — Ты вылил всю эту чудесную воду и разрушил наши планы! Я думал разбогатею и открою прекрасный ресторан.

— Я планировала купить закусочную, — говорит Неистовая Вайолет, начиная всхлипывать.

— Я рассчитывал наладить сбыт выпивки в шести штатах, — рыдает Торпедо Тони. — А этого достаточно, чтобы заставить человека надраться.

— Да, — кричит Мышьяк Арнольд. — Дай мне выпить! Дайте нам всем выпить, пока мы не стерли эту вошь, которая все портила!

— Умираю от желания выстрелить, — говорит Нижняя Берта. — Смотри — он и мою дрель испортил!

Счастливый Паппи с улыбкой выходит вперед. Он достает из заднего кармана фляжку с бесцветной жидкостью.

— Хотите выпить? — говорит он. — Я подумал об этом и оставил немного для нас.

Арнольд хватает фляжку и открывает ее. Потом хмурится.

— О нет, — тихо говорит он. — Я знаю твои фокусы, Счастливый Паппи. Ты добавил молодильной воды в наш кофе, и мы стали моложе. Бьюсь об заклад, у тебя во фляжке такая же вода. Если мы выпьем ее, то станем детьми, и тогда ты и твой приятель Левша будете свободны. Никаких твоих фокусов, счастливчик.

Он выбрасывает фляжку. Счастливый Паппи вздыхает и пожимает плечами.

— Мы будем пить из моей бутылки, — говорит Мышьяк Арнольд. — Хорошее виски.

Так оно и есть. Они пускают бутылку по кругу, и я смотрю, как она высыхает. Это единственный раз в моей жизни, когда я хотел бы выпить, но никто не предлагает мне. Они глотают и позволяют мне лежать. А потом вся шайка в сумерках уводит меня в болота. Мы идем в болото, и кажется я прохожу последнюю милю. Торпедо Тони держит пушку за моей спиной.

— Вот, — говорит он, когда мы сходим с дороги. — Сейчас.

И вот теперь это происходит. Внезапно я замечаю, что его голос становится писклявым и выше по тону. А потом я смотрю на него. Он уже не так высок. А точнее, он низок, а еще точнее он просто крошечный. И становится меньше. Я оглядываю всю банду. Они тоже уменьшаются. Они кричат, но их голоса ломаются, все тоньше, словно у скулящих щенков, и вот уже они ростом мне по пояс. Через минуту я выхватываю пистолет из крошечных пальцев Торпедо Тони.

— Хорошо, ребята, — говорю я. — Пойдем.

К тому времени, когда мы снова добираемся до грузовика, мне почти приходится нести самых маленьких. Я бросаю их на переднее сиденье, рыдаю как сумасшедший, и мы с Паппи уезжаем. Конечно, по дороге Счастливый Паппи рассказывает мне, как он наполнил фляжку водой из фонтана молодости. Он знал, что они не будут это пить, если он даст им, поэтому сыграл одну маленькую шутку. Он окрасил воду так, чтобы оно выглядело как виски. Будучи карманником, он ловко подменил флягу Мышьяка Арнольда в грузовике, пока они ехали, поэтому у Арнольд действительно была молодильная вода.

Через два дня я приехал сюда из Джерси, и сдал всех детей в приют. Надеюсь, в детдоме их правильно обучат, и когда они вырастут, то станут порядочными, законопослушными гражданами, а не кучкой жуликов.

* * *

Закончив свой рассказ, Левша Фип откинулся на спинку стула.

— Вот вся правда о фонтане молодости, — сказал он.

Я кивнул.

— Очень интересно, — сказал я. — И весьма убедительно.

Фип чуть не выпрыгнул из кресла.

— Что? — закричал он. — Ты действительно поверил мне?

Я улыбнулся.

— Почему бы и нет?

— И у тебя нет никаких глупых вопросов о том, почему что-то произошло так а не иначе?

— А почему должны быть вопросы, Левша? Ты все объяснил.

Фип почесал в затылке.

— Не понимаю, — признался он. — Обычно ты настроен критически.

Я прочистил горло.

— Хотя… Меня поставила в тупик только одна вещь. Очень незначительная вещь. Ты говоришь, что банде понадобился всего один день, чтобы добраться из Флориды в Нью-Джерси.

— Верно.

— Но после того, как банда стала детьми, тебе понадобилось два дня, чтобы добраться из Нью-Джерси в Нью-Йорк. Почему так долго?

— И это все? — воскликнул Левша Фип. — Это я могу объяснить очень просто. Просто ты не понимаешь, насколько молодыми эта вода сделала моих друзей-гангстеров.

— Очень молодыми?

— Конечно. — Фип усмехнулся. — Эти гангстеры стали очень маленькими детьми. Вот почему мне понадобилось так много времени, чтобы проехать короткое расстояние. Видишь ли, каждые две мили мне приходилось останавливать машину, вытаскивать Торпедо Тони или Змея Мэлоуна и менять им подгузники.

Лошадь Левши Фипа

(A Horse on Lefty Feep, 1943)

Когда я заглянул в забегаловку Джека, ресторан был почти пуст. Толпа, собирающаяся на завтрак, исчезла, а толпа, собирающаяся на обед, так и не появилась. Джек принял мой заказ, и я откинулся на спинку стула. В углу за пустым столиком сидел официант с ребенком, очевидно, его маленьким сыном. Он, по-видимому, делал все возможное, чтобы научить мальчика нескольким профессиональным секретам. Во всяком случае, официант Джека читал ему алфавит. Я прислушался.

— «А» — это аппетит, ты подходишь к столику, чтобы накормить клиента. «Б» — это бикарбонат, когда здесь обедаешь, он тебе нужен. «В» — это…

Я перестал слушать и обернулся. Кто-то похлопал меня по плечу. Я моргнул и вздрогнул.

— Левша Фип! — ахнул я. Левша Фип был из тех, от кого и впрямь можно было содрогнуться, особенно по утрам. Его лицо было бледным, как чашка кофе Джека. Круги под глазами напоминали пончики. Что еще хуже, костюм Фипа был разорван в клочья. Когда-то он был весьма кричащим, но сейчас от этого крика остался только шепот. Фип споткнулся о стул и рухнул на стол. Я изо всех сил старался скрыть свое удивление.

— Доброе утро, — сказал я.

Глаза Фипа полезли на лоб.

— Вот оно что! — пробормотал он. — Я подозревал это с самого начала. Неудивительно, что все так слабо и причудливо. Уже утро!

— Конечно, уже утро, — сказал я ему. — Большая желтая штука, которую ты видишь в небе, называется Солнцем. И те люди, которые бегают по улице, идут работать.

— Небо! — простонал Фип. — Работать!

— Не унывай, Левша, — сказал я. — Думаю, ты достаточно взрослый, чтобы разбираться в таких вещах.

Он простонал официанту свой заказ и откинулся на спинку стула. Время от времени он осматривал свою изодранную одежду и качал головой.

— Что с тобой случилось? — спросил я. — У тебя такой вид, словно тебя лягнула лошадь.

— Лошадь? — закричал Левша Фип. — Кто тебе рассказал про лошадь?

— Никто, — ответил я. — Просто фигура речи, вот и все. — Я выдавил из себя смешок. — На самом деле, я просто представил, что ты вернулся домой с ночной вечеринки.

— Вечеринка? — снова завопил Фип. — Кто тот умник, который болтает об этой вечеринке?

— Я только предполагаю.

— Твоя догадка очень печальна, — вздохнул Левша Фип. — На самом деле, в последнее время я очень жестко обращался с лошадью, и это причина моей нынешней переменчивой судьбы.

Его глаза загорелись. Я уловил этот сигнал и начал подниматься.

— Позволь мне рассказать кое-что об этом недавнем и неприличном деле, — настаивал он.

— Извини, Левша, у меня скоро свидание.

— Не обращай внимания на своих поспешных подружек, — проворчал Левша Фип, усаживая меня обратно в кресло. — Прошлой ночью я испытал самое странное, что когда-либо случалось со мной.

— Что ты сделал — начал говорить правду? — пробормотал я.

Но он меня не слышал.

— Да, — сказал Фип, крепко схватив меня за плечи, — то, что со мной произошло, настолько необычно, что попросту странно.

— Что странно? — не понял я.

— Само слово! — рявкнул Фип. — Жаль, что у меня нет твоего образования, чтобы я мог нормально изъясняться.

— Хотел бы я отправить тебя на Аляску, — прошептал я.

И снова Фип меня не услышал. Он разминал язык.

— Послушай и увидишь, как это тебя поразит, — сказал он.

Я прислушался. Он ударил меня прямо между глаз словесным залпом.

* * *

Вчера днем я гарцевал вниз по улице, готовясь вбежать в таверну. Вместо этого я натыкаюсь на Маккарти. Кажется, я уже упоминал об этой личности в разговоре. Маккарти очень эрудированный крендель. На самом деле он когда-то считывал счетчики для газовой компании.

— Приветствую! — говорю ему.

— Да это ж мой старый приятель Левша Фип! Как поживаешь? — спрашивает мой ученый друг. — Тебе идет розовый цвет.

— Ты ошибаешься, — говорю я ему. — Во мне нет ничего розового, кроме зубной щетки. Я как всегда на мели.

— Мне очень жаль слышать это, — говорит Маккарти. — Потому что я думал, что, возможно, смогу ссудить у тебя скромную сумму. Скажем, десять долларов.

— Давай скажем, что это безумие, — предлагаю я. — Но просто ради интереса, зачем тебе десять долларов? По-моему, консервы стоят всего четверть.

Маккарти со ртом диаметром в десятицентовик подмигивает мне, моргает и машет руками.

— Что с тобой такое? — спрашивает он. — Разве ты не помнишь, что сегодня вечером бал-маскарад?

— Маскарад?

— В точку. Большая маскарадная драка.

И вдруг я вспоминаю. Сегодня важный вечер. Раз в год все надевают костюмы и отправляются в штаб-квартиру Лиги против развлечений. Эта Лига — это что-то вроде клуба по соседству. Свое название она получила благодаря тому, что все ее члены поклялись не предаваться никаким развлечениям — таким, как контрабанда опиума, фальшивомонетничество, ограбление банков или простое или квалифицированное убийство. Конечно, нет никакого вреда в таких деловых операциях, как азартные игры или выпивка, так что ее члены довольно неплохо проводят досуг. Здесь все свои — и Болтун Горилла из бильярдной, и психиатр Зигмунд Подсознания, и вся остальная банда.

На самом деле, мне очень хочется самому пойти на эту вечеринку и назначить свидание с девушкой, только я позабыл про это. Так что я очень рад, когда Маккарти напомнил.

— Но зачем тебе десять монет? — спрашиваю я его.

— Чтобы взять напрокат костюм. Все должны приходить туда переодетыми, понимаешь?

— А где ты собираешься взять напрокат костюм?

— Ну, у Оскара, — говорит он мне. — Безработный Оскар — единственный тип в округе, у которого можно взять напрокат костюмы. Сейчас я отправлюсь в его лавку, только у меня нет зелени, чтобы заплатить за одежду, понятно?

— Ну, может быть, я смогу тебе помочь, — решаю я. — Только, боюсь, не на десять баксов. Теперь, когда я подумал об этом, мне самому нужен костюм на сегодняшний вечер.

— Уже поздно, — говорит Маккарти. — «Темпус фуи», как говорится в пословице Нам лучше поторопиться, если мы хотим упаковать себя. Ты можешь пойти со мной прямо сейчас.

Поэтому мы неторопливо идем по тротуару, пока не приходим в ломбард Оскара, который он недавно очень занятно переделал и теперь снабдил новой вывеской:

МАХАЗИН СТАРЕНЫ

Мы входим в лавку, Оскар вытягивает подбородок в улыбке.

— Да это ж Левша Фип! — тявкает он. — А с ним печально известный бродяга и бездельник Маккарти.

Маккарти бросает на него злобный взгляд.

— Пожалуйста, не называй меня печально известным, — говорит он. — Для меня это оскорбление.

— Прошу прощения, — говорит Оскар. — И что я могу для вас сделать?

— Падай замертво, — говорит Маккарти.

Но я игнорирую болтовню и продолжаю идти к стойке.

— Сегодня вечером я иду на маскарад, — говорю. — Я не хочу, чтобы меня узнали.

— Почему бы тебе не переодеться джентльменом? — скалится Оскар.

— Мы с моим другом Левшой хотим пару старых испанских костюмов.

— Я бы дал напрокат костюмы, — говорит Оскар, — но они почти все ушли. Почти все в округе собираются сегодня вечером на маскарад Лиги против развлечений, и все уже пришли и выбрали костюмы. Не думаю, что у меня осталось что-то для вас.

— Но мы не можем пойти без костюма, — причитает Маккарти, очень возбуждаясь в своей ученой манере. — Это было бы неправильно.

— Ну, если вам что-нибудь нужно, посмотрите на остатки, — говорит Оскар, указывая на кучу грязных костюмов на столе. Некоторое время мы бродим вокруг стола. Маккарти копается в каком-то тряпье.

— Ты бы хотел стать маленькой Бо Пип? — спрашивает он меня.

Я качаю головой и кулаком.

— Как насчет хороших доспехов?

— У меня их нет, — перебивает Оскар.

— Что же нам делать? — спрашиваю я. — Нам обоим нужны костюмы. И я могу выложить только около 3 доллара 75 центов за них.

Оскар пожимает плечами. Потом смотрит на нас.

— Вам обоим нужны костюмы. И все что у вас есть это три семьдесят пять. Ну, я могу дать один костюм на двоих.

— Один костюм на двоих? Как это?

— Подождите и увидите!

Оскар ныряет в заднюю комнату, и начинает громыхать там. Через некоторое время он выходит, волоча что-то за собой.

— Боже мой, лошадь! — кричит Маккарти.

— Костюм лошади, — поправляет его Оскар. — Да, джентльмены, у меня здесь действительно необычный маскарадный костюм. Это прекрасный трюковой костюм лошади. Он состоит из двух частей, как вы видите — передние ноги и голова, и задние ноги и… ассоциированные с ними регионы. Один из вас оденет переднюю половину, другой — заднюю. Сложите их вместе, и у вас будет действительно прекрасная лошадь.

— Лошадь! — кричу я. — Нет, Оскар, так не пойдет! Я не хочу быть лошадью.

— Но у тебя нет выбора, — напоминает мне Оскар. — Если ты хочешь пойти на этот бал-маскарад, тебе придется быть лошадью.

— Может, я и лошадь, но мне это не понравится, — настаиваю я.

— Может, нам лучше взять его, Левша, — говорит Маккарти.

— Ну, в этой лошади вы будете выглядеть шикарно, — льстит нам Оскар. — Станете сенсацией бала. Возможно, выиграете приз.

— Какой приз — мешок овса?

— Возможно. Потому что что-то подсказывает мне, что эта лошадь была создана для вас. В этом костюме вы будете выглядеть очень естественно, правда.

Ну, я люблю лесть. Или, может быть, я просто сосунок. Но в любом случае, я отдаю деньги, и мы выходим оттуда с костюмом лошади из двух частей.

— Уже поздно, — говорю я Маккарти. — Пойдем ко мне и наденем костюм. Мне нужно пригласить девушку.

Поэтому мы идем в мою берлогу и тащим с собой костюм.

— Подожди минутку, — говорит Маккарти. — Нам нужно решить одну проблему.

— Какую еще проблему?

— Ну, кто кем будет в этой лошади?

Я никогда не думал об этом раньше, но это деликатная проблема. Мы смотрим на два конца костюма лошади.

— Я заплатил за него, — напоминаю я Маккарти.

— Это не имеет значения, — говорит он мне. — Дело в принципе.

— Для парня сзади там больше воздуха, — уговариваю я. — Можно высунуть голову из отверстия посередине.

— Ну, тогда ты — демон свежего воздуха, так что задняя часть твоя, — предлагает Маккарти.

— Но я здоровее тебя, — говорю я ему. — Тебе нужен воздух. Так что я принесу жертву, и ты сможешь стать задницей.

— Я не позволю тебе быть таким великодушным, — уверяет меня Маккарти. — Ты можешь быть задницей. Это честь, и ты действительно заслуживаешь ее.

— К черту, — бормочу я. — Мы бросим монетку.

— Орел или решка?

— Совершенно верно. Орел или решка. — Я достаю пенни и подбрасываю его. Монетка падает, как пикирующий бомбардировщик, и приземляется на ковер. Мы смотрим на нее с большим интересом.

— Решка, — Маккарти. — Она твоя.

— Да, — стону я. — Решка за мной.

— Ну, давай наденем наш костюм, — ухмыляется Маккарти. — Время поджимает.

Итак, мы надеваем коня на оба конца. Маккарти вдевает свою голову в лошадиную, плечи помещает в грудь лошади, а ноги вдевает в передние ноги лошади. Как полный костюм. И часть тела лошади торчит сзади, чтобы соединиться с моим концом. Задние лапы у меня в ногах, а хвост свисает по спине. Моя голова и руки поместятся внутри тела лошади. Но когда я хочу встать прямо, моя голова и руки торчат из костюма — так что я подобен лошади ниже пояса и человеку выше пояса.

— Засунь голову обратно, — говорит мне Маккарти, — тогда мы сможем соединиться посередине.

Поэтому мы объединяемся. Маккарти выглядывает из глазниц на лошадиной голове и осматривает нас в зеркале.

— Очень мило, — говорит он. — Очень. Ты выглядишь так естественно, Левша.

Это задевает меня, так как я полностью скрыт в своей части лошади.

— Теперь мы должны попрактиковаться в ходьбе вместе, — говорит Маккарти.

У меня дырки в животе, и ходить согнувшись, чтобы лошадь держалась, довольно трудно. Идея делать это весь вечер меня не привлекает. И это не понравится моему подруге. Она будет чувствовать себя немного отрезанной от меня. Что еще хуже, очень трудно идти в ногу с Маккарти. Мы гарцуем по комнате, и Маккарти издает пару ржаний, чтобы это выглядело натурально.

— Фу! — бормочу я. — Я не могу заниматься этим всю ночь. Внутри костюма жарко. Кроме того, я обнаружил, что сегодня на ужин ты ел чеснок.

— Мы можем расстаться на балу, — говорит Маккарти. — Хотя я знаю, что буду чувствовать себя без тебя потерянным.

— Ладно, — ворчу я. — Я собираюсь позвать девушку.

— Ну, это дело благородное! — согласен Маккарти.

Мы бежим вниз по лестнице и вверх по улице, держа костюм под мышкой, но только для практики. Наконец мы добираемся до дома этой девушки. Ее зовут Жозефина, но я называю ее «пайк», потому что она — мой сахарок. Мы подходим к ее порогу, и я готовлюсь позвонить. Потом Маккарти хлопает меня по плечу.

— Подожди минутку, — шепчет он. — Почему бы нам не удивить эту твою помидорку? Давай наденем наш серебристый костюм Хай-Хо и изобразим лошадь. Она будет очень удивлена и смущена.

— Почему бы и нет? Я пожимаю плечами. Она в любом случае увидит это.

Итак, мы садимся в коня, становимся рядом, и тогда Маккарти звонит в дверь копытом. Жозефина подходит к двери и открывает ее. Она стоит и моргает, глядя на нас.

— Никак Левша Фип, — говорит она. Это задевает меня, учитывая тот факт, что я конкретно замаскирован. Не знаю, как она меня узнала, и гадать не хочу.

— Слушай, это великолепно, — хихикает она. — Ты не мог выбрать более симпатичный костюм?

От этого мне становится легче, потому что я боялся, что Джозефина не одобрит. Но она, кажется, без ума от этой идеи.

— Как раз то, что нужно, — бормочет она. — Лошадь! Потому что я приеду как Энни Оукли, Королева западных равнин, и ты сможешь покатать меня на своей спине!

Конечно, когда она выходит, я вижу, что она одета как корова. Будучи кривоногой, она смотрится в этом наряде вполне органично. Но когда я думаю о том, как понесу ее на спине, это уже не кажется хорошей идеей. Но она настаивает, и мы присаживаемся. Она забирается сверху.

— Головокружительно! — кричит она. — Ух ты!

И вонзает шпоры мне в уши. Мы уходим. Это настоящая поездка. Я очень рад, что улицы довольно пустынны. И я еще больше радуюсь, когда мы подъезжаем к месту, где Лига против развлечений проводит этот маскарад. Потому что Жозефина — это тяжелая ноша, и она так прыгает…

— Вы, ребята, выиграете все призы, — говорит она нам, когда мы входим.

Мы с Маккарти вприпрыжку вбегаем в бальный зал и оглядываемся.

Веселье уже началось, и внутри огромная толпа. Маккарти и я разделяемся и встаем, чтобы оглядеться, каждый из нас одет в свою половину костюма. Я замечаю несколько знакомых личностей. Например, есть тусуется Болтун Горилла. Он подходит, когда видит меня, и широко улыбается.

— Как тебе это нравится? — спрашивает он, так как одет в костюм гориллы, и выглядит очень реалистично.

— Очень мило, — усмехаюсь я. — Но почему ты не одел какой-нибудь костюм?

— Но я… о, я понял! — рычит он.

— Ты считаешь себя умным, Левша. Чесал бы так языком про свой наряд. Ты выглядишь как беглец с конного завода.

— Привет, Левша, отлично выглядишь! — прерывает нас Оскар, уже успевший переодеться. На нем длинная белая ночная рубашка и Золотая Корона, в руке он держит что-то вроде комбинации морской раковины и старомодного рога виктролы.

— Кто ты и что это? — спрашиваю я.

— Я царь Крез, — говорит он мне. — Просто оделся так в знак того, что я богат. А это Рог изобилия.

Он протягивает руку и достает пригоршню фальшивых денег, которые разбрасывает по полу. Это забавляет меня, потому что единственный способ заставить Оскара расстаться с деньгами — это отрезать ему руки. На мой взгляд, кукуруза выглядит довольно банально. Внезапно я замечаю Зигмунда Подсознания. Он машет мне и подходит.

— Кем, черт возьми, ты вырядился? — ахаю я.

Психолог улыбается.

— Я ничто на свете, — говорит он. — Я — что-то в моем собственном уме. Я представляю инфантильную стадию эго. Детский эмоциональный уровень интеллекта.

Зигмунд одет в длинный нагрудник и шляпу как ребенок. Но при этом он еще курит сигару, и я замечаю, что у него под пеленками выпирает фляжка.

— Кстати, — говорит Зигмунд, — со мной гость. Посетитель. Господа, познакомьтесь с моим уважаемым европейским другом, изгнанным из Германии — герром Тоником.

Герр Тоник подходит и кланяется. Это высокий лысый ребенок в большой пурпурной мантии, расшитой звездами и полумесяцами. В одной руке он держит забавного вида трость.

— Что это за наряд? — спрашиваю я.

— Это одеяние Мага, — говорит он мне. — А это, конечно, моя волшебная палочка.

— Как мило, — подхватывает Джозефина. — Прийти в наряде мага.

Герр Тоник хмурится и пожимает плечами. Но прежде чем он успевает что-то сказать, наклоняется Горилла.

— Давайте разомнем ноги, — предлагает он.

Итак, Джозефина и Гэбфейс танцуют. Зигмунд тянет меня в угол с этим герром Тоником. Маккарти следует за нами.

— Давай выпьем, — говорит Зигмунд, размахивая фляжкой.

Маккарти вежливо кивает и вырывает фляжку из рук Зигмунда. Мы пускаем бутылку по кругу.

— Разве это не весело? — говорит герр Тоник, оглядываясь с улыбкой на своей мрачной физиономии. — Приятно видеть, как люди веселятся, да? И такие красивые костюмы!

Маккарти кивает.

— Разве это не правда? — говорит он. — Мне всегда нравилось веселиться, потому что это так забавно, особенно если хочешь насладиться развлечениями.

Герр Тоник смотрит на Маккарти, и я вижу, что он впечатлен его умом. Маккарти начинает болтать.

— Хотите кое-что узнать? — говорит он. — Когда я прихожу сюда сегодня вечером на этот бал-маскарад, я говорю себе: «Старина, разве это не напоминает тебе историю Золушки? Так оно и есть».

— Золушка? — спрашиваю я. — Что это?

Он поворачивается ко мне.

— Хочешь сказать, что никогда не слышал историю Золушки?

— Я не хожу на девичники.

— Но это сказка для детей, очень известная. Разве ты никогда не слышал ее, сидя на коленках у мамы?

— Когда много лет назад я сидел на коленях у мамы, — сообщаю я ему, — я всегда смотрел вниз и не слышал ничего, кроме звука шлепков.

Итак, начитанный болтун Маккарти рассказывает мне историю Золушки. Он использует много десятицентовых слов, но в переводе на английский это звучит так.

Когда-то давным-давно в лесу жила-была одна маленькая Золушка, и с ней не было никого, кроме мачехи, двух сводных сестер и стремянки. Другие девушки назывались сводными сестрами, потому что они всегда ходили гулять, но Золушка должна была оставаться дома и драить окна, в то время как ее старая леди и другие помидорки жили светской жизнью. Однажды они получили приглашение на вечеринку в Королевском замке. И ушли, оставив Золушку на кухне чистить картошку. Она сидит там, размазывая слезы, потому что ей не пришло приглашение на эту вечеринку, когда вдруг появляется старая карга и спрашивает, в чем причина рыданий.

Золушка рассказывает ей эту печальную историю, и старушка улыбается. Она машет рукой и превращается в красивую женщину с крыльями.

— Я твоя крестная фея, Золушка, — трубит она.

— Что за ерунда, — говорит Золушка.

— Посмотри на мою волшебную палочку, — говорит прекрасная фея. — Я собираюсь послать тебя на вечеринку, да еще с шиком. Я взмахну этой палочкой, и ты все увидишь.

Она машет палочкой, и Золушка видит, что ее одежда теперь превратилась в прекрасное вечернее платье. Еще один взмах палочки и у нее макияж. Пара волн одаривает ее шофером и новой машиной. В своих трудах Фея чуть не ломает палочку, но в конце концов умудряется даже изготовить шины для автомобиля. Золушка отправляется на вечеринку.

— Что бы ты ни делала, возвращайся к полуночи, — говорит фея. — И позаботься о своей обуви.

Потому что наряду с платьем, Золушка получает пару причудливых стеклянных туфель. Золушка обещает вернуться, и фея исчезает. Что ж, вечеринка удалась на славу. Золушка встречается с прекрасным принцем, сыном короля, и у них все складывается. Сводные сестры остаются не удел, потому что парень конкретно запал на Золушку. Но она слишком поздно вспоминает про полночь. Часы бьют. Она бежит, как черт, и теряет туфлю на выходе, но к тому времени, когда она вырывается на улицу, ее красивая одежда исчезает.

Тем временем прекрасный принц находит туфельку и выясняет, что тот, кто может позволить себе хрустальные туфельки должен иметь много бабок, и он заявляет, что женится на девушке — если сможет найти ее. Поэтому все местные девушки примеряют туфельку. Только туфля никому не подходит. Наконец подручные принца приходят домой к Золушке. Они трубят в рожок и объявляют о королевском объявлении. Итак, мачеха Золушки и ее сводные сестры примеряют туфельку, но напрасно. Тогда пробует Золушка. Конечно же, туфелька подходит идеально.

Так принц женится на Золушке. И мораль всей этой истории, кажется, в том, что вы получите своего мужчину, если у вас есть размер 16 футов.

Я думаю, что это довольно глупая история, и высказываю свое мнение вслух.

— Но это всего лишь сказка, — говорит Маккарти. — В реальности такого не бывает, запомни. Это просто выдумка.

Он делает еще глоток. То же самое делают Зигмунд и герр Тоник, которому повезло, что он не Омар, потому что он довольно вареный.

— Ты не улавливаешь ничтожности этой истории, Левша, — жалуется Маккарти. — Это просто сказка, понимаешь? И этот маскарад напоминает мне про нее. Но не думай, что я куплюсь на такие вещи и глупости.

— Ты называешь это чепухой? — говорит герр Тоник. Мы смотрим на него. — По-твоему, это чепуха? Тогда почему у меня есть такая волшебная палочка, как ты описал?

Он постукивает по своей длинной трости. Я улыбаюсь.

— Я знаю, но ты просто маскируешься, — говорю я ему.

— Что навело вас на эту мысль? Зигмунд пригласил меня сюда в качестве гостя. Я не в костюме. Это то, что я носил, когда прибыл сюда из старой страны. Я волшебник.

— Нет, — говорит Маккарти. — Ты не одна из этих фей-крестных.

Под действием выпивки и ярости герр Тоник выглядит красным, как шипучка тернового джина, и в два раза смертоноснее. Только сейчас я понимаю, какой он высокий, и какие черные у него глаза на лысом лбу. Он стоит в своем длинном одеянии, размахивая руками так, что вышитые звезды и Луны сверкают, как его глаза.

— Итак, — бормочет он. — Я не фея-крестная, а? Эйбер нихт волшебник? Я, величайший воскреситель и некромант из всех шабашей гор Гарца?

Зигмунд озабоченно хватает герра Тоника за рукав.

— Успокойся, — бормочет он. — Пожалуйста, не делай ничего опрометчивого.

Но герр Тоник отряхивается. Он поднимает свою длинную трость. С минуту я пристально смотрю на него и понимаю, что он весь покрыт резьбой — драконами, черепами и другими приятными вещами.

— Это не волшебная палочка? — кричит герр Тоник. — Хорошо, я покажу вам.

— Нет — стоп! — кричит Зигмунд.

Но уже слишком поздно. Герр Тоник отступает и поднимает палочку.

— Все можно изменить, — рычит он. — Я могу взять и изменить любого из вас. Но почему-то я думаю, что вам всем лучше быть такими, какие вы есть. Если вы действительно такие.

Я не понимаю, что он имеет в виду. Затем он взмахивает палочкой, и тут я все прекрасно понимаю. Герр Тоник размахивает палочкой на весь зал и шепчет себе под нос какие-то слова. Затем раздается крик, поднимающийся выше, чем кларнет в оркестре. Потому что люди меняются. Вернее, они не меняются. Они остаются такими, какие они есть в костюмах — только костюмы становятся реальными!

Болтун Горилла первый испытывает это на себе. Вдруг он отпускает Джозефину, с которой танцевал.

— Оооооорф! — кричит Горилла. — Аааа!

И он начинает рвать на себе костюм гориллы. Только тот не отрывается. И руки у него теперь достаточно длинны, чтобы коснуться пола локтями.

— Боже мой! — визжит моя подружка Джозефина.

— Болтун Горилла на самом деле горилла!

Тогда я смекаю, что к чему. Герр Тоник просто машет волшебной палочкой и превращает всех на балу в то, что представляют их костюмы.

Я оглядываюсь. В передней половине лошади стоит Маккарти. Только теперь он на самом деле стал передней половиной лошади. Когда я замечаю его, он начинает ржать и фыркать, и одно из его двух копыт поднимается и указывает на Зигмунда. Я смотрю на психолога. Сначала я его не вижу, а затем смотрю на землю. Зигмунд там, внизу, на четвереньках. Он ползает в своем детском костюме, выглядя очень смущенным. Он смотрит на меня и машет сигарой.

— Да-да! — шепелявит он. — Левша Фип! Ты должен что-то сделать! Останови герра Тоника, заставь его изменить людей абхатнааа! О, это узассно!

Это действительно ужасно. Люди вокруг меня кричат и показывают друг на друга. Фальшивые клоуны стали настоящими. Замаскированные пираты на самом деле бегают с абордажными саблями. Женщины, одетые как сеньориты, что-то бормочут по-испански. Полный бардак. Я наблюдаю за всем этим из-за занавески в конце зала, просто высунув голову. Жозефина подбегает ко мне, звеня шпорами.

— Ах, Левша, что с тобой? — плачет он.

— Многое, — бормочу я.

— Все изменились!

— Ты мне говоришь?

— Что ты прячешься за занавеской, Левша?

— Ничего. Мне здесь нравится.

— Но мы должны что-то предпринять. Сейчас не время для шуток.

— Не говори так! — рычу я.

— Но, Левша, все изменились!

— Я знаю, знаю! А что, по-твоему, произошло со мной?

Я выхожу из-за занавесок и даю ей посмотреть. Она почти падает в обморок.

— Ты наполовину лошадь! — задыхается она.

Это правда. Я снова смотрю на себя. Минуту назад мои голова, руки и плечи торчали из лошадиного костюма, который прикрывал мои ноги и бедра. Теперь ниже пояса я — лошадь! У меня два копыта и длинный, шелковистый хвост. Вот что происходит со мной, когда герр Тоник взмахивает палочкой. Выше пояса я человек. В остальном же похож на одного из этих кентавров в легендах, но с одним набором лошадиных ног вместо двух.

— Мы должны что-то сделать, — шепчет Джозефина. — Люди начинают сходить с ума.

— Они не единственные, — говорю я ей. — Что насчет меня? Как я могу так жить? Мои брюки мне больше не подходят. И мне, вероятно, придется нанять жокея и конюха.

Зигмунд подползает ко мне, за ним следуют Маккарти и Горилла.

— Гуррргх! — стонет Болтун Горилла.

— Иаааа! — ржет Маккарти.

— Я хошу шменить ишподнее! — шепелявит Зигмунд.

— Где герр Тоник? — кричу я, оглядываясь вокруг, поскольку не вижу его во всей этой неразберихе.

— Он сбежал! — задыхается Зигмунд. — Убежал пьочь!

— Мы должны поймать его и заставить изменить нас! — взволнованно говорит Джозефина.

— А как же все эти люди?

— Мы должны держать их здесь, в бальном зале, пока герр Тоник не вернет их в нормальное состояние.

— Как мы это сделаем? — спрашиваю я.

Тогда я вижу ответ.

Мимо, пошатываясь, проходит Оскар. Он все еще носит корону царя Креза и выглядит очень больным. Больной взгляд легко объяснить, потому что у него под мышкой большой рог изобилия. И теперь он выбрасывает настоящие деньги.

— Я не могу остановиться, я ничего не могу с собой поделать! — стонет он. — Я должен раздавать деньги.

— Хорошо, — говорю я ему. — Стой здесь, у двери, и продолжай в том же духе. Раздавай монеты. Люди будут бороться за это. Это единственный способ удержать их здесь, пока мы не найдем этого мага и не заставим его изменить нас.

— Нужно продолжать раздавать деньги?

— Ты все равно не можешь остановится. И если ты когда-нибудь захочешь остановиться, нам лучше найти герра Тоника, — говорит ему Джозефина.

Поэтому он качает головой и начинает разбрасывать монеты и купюры. Тем временем остальные направляются к двери.

— Он не мог уйти далеко, — бормочу я. — Он ведь чужой в городе, не так ли, Зигмунд?

— Да. И он так пьян, фто ему просто хофется пьойтись по улифе.

— Ну, тогда мы будем прочесывать каждый бар по соседству, пока не найдем его.

Мы уходим. Маккарти гарцует впереди. Джозефина звякает шпорами у него за спиной. Болтун Горилла неуклюже переваливается вперед, издавая обезьяньи звуки, а под мышкой держит маленького Зигмунда. Я замыкаю шествие — и речь здесь действительно про шествие, а не что-то иное, учитывая мой особый костюм, ставший неразрывной частью меня.

Мы выходим на улицу, и нам повезло, что она пуста. Вид пастушки, ведущей переднюю половину лошади, гориллы, несущей ребенка, и человека-кентавра — такое зрелище могло бы привлечь внимание. Не говоря уже об истерике.

— Там есть бар! — кричу я, заметив на другой стороне улицы «Джин-Милл». — Может, он засел там со своей палочкой.

— Мы не можем пойти этим путем, — возражает Джозефина. — У них там какие-то жутко смешные клиенты, но мы скорее ужасные, чем смешные.

— Иди одна, — говорю я ей. — Мы подождем снаружи.

Так что она идет. Мы стоим там. Очень скоро все теряют терпение. Маккарти ржет и роет копытами землю. Болтун Горилла выглядит несчастным, потому что костяшки его пальцев царапают тротуар. Зигмунд то смеется, то плачет.

— Ах, — хнычет он. — Я хочу пить!

Я тоже. Не могу не оглядываться, и всякий раз, когда это делаю, я испытываю шок. Я должен успокоить нервы.

— Ладно, — решаю я. — Мы войдем. Но мы должны вести себя хорошо, понимаете? Маккарти, жди здесь, а Горилла останется с тобой. Если подумать, Зигмунд тоже не выглядел бы так хорошо в таверне. Я пойду один.

Но эта идея, кажется, не проходит.

— Ах ты, мофенник! — бормочет Зигмунд слабым детским голоском. — Мы пойдем фсе или нихто!

Я пожимаю плечами и виляю хвостом.

— Хорошо, но помните — мы должны притвориться, что все еще в маскарадных костюмах, понимаете? В очень реалистичных костюмах. Это касается всех вас. А Зигмунд должен быть настоящим ребенком. Понял?

Все кивают, и мы заходим в таверну.

Там довольно шумная толпа, и требуется минута, чтобы заметить Джозефину, стоящую у бара. Толпе требуется минута, чтобы заметить нас, и к этому времени мы уже оказываемся в конце бара, где темно.

— Видишь этого герра Тоника? — шепчу я Джозефине.

— Нет. Бармен говорит, что он был здесь минут десять назад, но сейчас его нет. Давай уйдем отсюда — ты выглядишь ужасно.

— Залезай в кабинку, — шепчу я Маккарти и Болтуну Горилле. — Я передам вам напитки. Джозефина, держи Зигмунда и помни, что он твой ребенок. Я постою с тобой у стойки. Выше пояса я выгляжу нормально, а бармен ничего не видит за стойкой.

Именно так мы и действуем. Подходит бармен.

— Что будете заказывать? — спрашивает он.

— «Том Коллинз», — говорит Джозефина.

— Сделай мне виски, — говорю я ему. — Три виски.

— Три?

— Конечно. Один для того, чтобы выпить, другой для того, чтобы выпить, а третий для того, чтобы избавиться от привкуса во рту.

Он пожимает плечами и наливает. Я передаю в кабинку два виски для наших парней, когда он не смотрит, потом пью третью порцию.

— Ого! — комментирует бармен, оглядывая мои пустые стаканы.

— Не жабудьте про детей! — лепечет Зигмунд из рук Жозефины.

— Ну конечно, — улыбается Джозефина. — Малыш хочет свою бутылочку, не так ли?

— У нас нет молока, леди, — говорит бармен.

— Молоко, чегт вошми! — кричит маленький Зигмунд. — Дайте мне глоток Дшина!

Бармен таращит глаза. Зигмунд не обращает на него внимания, достает свою старую сигару, закуривает и затягивается.

— Что это за ребенок, леди? — спрашивает бармен.

— Бутылочный ребенок, — объясняю я.

— Ты его отец?

— Конечно.

— Но он не похож на тебя.

— Надеюсь, что нет, — хихикает Джозефина.

Бармен слишком любопытен. Он перегибается через стойку, смотрит на меня и видит мои копыта и хвост.

— Елки-палки! — кричит он.

И как раз в этот момент какая-то пара случайно натыкается на кабинку, где прячутся Болтун Горилла и Маккарти.

— У меня в будке обезьяна! — кричит девушка.

— Забудь о своем парне, — отвечаю я, но слишком поздно. Ее спутник теперь замечает Маккарти.

— У меня на сиденье пьет лошадь! — кричит он.

Все посетители смотрят на нас. Я прыгаю вокруг, размахивая хвостом, потому что замечаю вышибал, надвигающихся на нас из задней части бара.

— Убирайтесь вон, уроды! — кричит бармен. — Я не знаю, кто вы и что вы, но не хочу, чтобы в моем заведении сидела банда уродов!

— А кто еще завалится в эту дыру? — спрашиваю я.

И это служит сигналом к бунту.

Очень трудно запомнить детали. Я помню, как Болтун Горилла качался на своих длинных руках на люстре и издавал такие же звуки, как Кинг-Конг после плохой ночи. Я помню, как Маккарти откусил лошадиными зубами парик бармена. У меня сложилось впечатление, что Зигмунд бегает по стойке бара и бьет людей по голове пепельницами. Я и сам был занят тем, что лягал задними ногами чьи-то лица.

Но самый большой сюрприз всем преподносит Жозефина. Она начинает швырять бутылки и стаканы в барменов, и ее выстрелы всегда точны. Понятное дело, потому что теперь она такой же хороший стрелок, как Энни Оукли. Наконец мы с триумфом выбираемся на улицу.

И бежим наутек, потому что кто-то звонит в полицию, и мы натыкаемся на патрульную машину. Через двадцать минут мы все выстраиваемся в очередь у ночного суда перед магистратом Донглепутцером. Этот тип мой старый знакомый, с которым как-то давным-давно пришлось иметь дело. Он очень мрачная личность с умом как календарь — на самом деле все, что он может говорить, это «тридцать дней» или «шесть месяцев» или «пять лет каторжных работ».

И с той минуты, как он смотрит на нас, я могу сказать, что он готов дать нам по полной. Сержант, который регистрирует нас, подходит и читает обвинения.

— Нападение и порча имущества. Хулиганство. Привлечение несовершеннолетних к соучастию. Непристойное обнажение. Ваша честь, это все работа этих людей.

Судья Донглепутцер выглядывает из-за высокого стола. Он снова всматривается, снимает очки, протирает их и надевает. Затем он снимает очки и выбрасывает их.

— Люди, — шепчет он. — Какие люди?

— Эти люди здесь, ваша честь.

— Я не вижу никаких людей, — огрызается Донглепутцер. — Да, я вижу молодую леди. Она одета в ковбойские брюки, но я думаю, что она молодая леди. Во всяком случае, я на это надеюсь. И другие…

Донглепутцер вздыхает.

— Остальных, — говорит он, — я не могу классифицировать. Есть ребенок, да. Ребенок с сигарой. И горилла. А две другие, кажется, части лошади, разрезанные пополам. За исключением того, что у одного из них человеческое тело и человеческое лицо. Хотя и не очень человеческое лицо.

Он говорит обо мне, и я возмущен.

— А теперь, — говорит он сержанту, — не могли бы вы еще раз изложить эти обвинения?

— Ну, все произошло так, ваша честь. Леди вошла в бар одна и спросила, не видит ли кто-нибудь волшебника с волшебной палочкой.

— Пьяного и беспутного, да? — говорит Донглпутцер. — Продолжайте.

— А потом эта полу-лошадь полу-человек входит и становится рядом с ней. И вдруг этот ребенок, курящий сигары, оказывается рядом. Они стоят и пьют…

— И ребенок тоже? — спрашивает Донглепутцер.

— Да, у ребенка есть бутылка джина. А тот кентавр выпил виски по три рюмки за раз и разговаривал с дамой. Говорил, это настоящая вечеринка.

— Могу себе представить, — вздыхает Донглепутцер. — Но не хочу.

— И вдруг посетители находят эту гориллу в кабинке, пьющую с передней половиной лошади…

— Обязательно так говорить? — стонет Донглепутцер.

— Но это правда, ваша честь. Затем началась драка, и ребенок ударил бармена пепельницей по голове. Вы бы слышали, как ребенок ругался…

— Стойте! — кричит Донглепутцер. — Я больше не могу!

— Но…

— Неважно. Я верю всем обвинениям. А теперь, прежде чем я запру вас всех навсегда, вы можете что-нибудь сказать, чтобы объяснить этот… этот кошмар?

Я принимаю поспешное решение. Есть только один выход — сказать правду. Я прочищаю горло и делаю шаг вперед.

— Я объясню, ваша честь, — говорю я ему. — Начнем с того, что все это ошибка. Ни за кем из нас не замечено ничего дурного.

Донглпутцер закрывает глаза.

— Добрый-добрый Боже! — шепчет он. — С вами все в порядке?

— Конечно, нет. Вон тот джентльмен — Маккарти. Он большой ученый.

— Вы имеете в виду переднюю половину лошади? — спрашивает Донглепутцер.

— Но это просто. Он не настоящая лошадь.

— Он выглядит настоящим. Я и сам неплохо разбираюсь в лошадях.

— Это не так, — говорю я ему. — Это всего лишь маскарадный костюм. У него передний конец, а у меня задний. Вроде как пятьдесят на пятьдесят.

— Это правда, Маккарти? — гремит магистрат, глядя на него.

Маккарти, конечно, не может ответить. Он просто встряхивает гривой и ржет. Ужасный звук.

— Что вы скажете на это? — рычит Донглепутцер.

— Не обращайте на него внимания, ваша честь. Он просто чувствует овес.

— Да, — добавляет Джозефина. — В конце концов, он много пьет, вы понимаете. Как в старой поговорке. Вы можете привести лошадь к воде, но она предпочла бы виски.

— Мне не нужны ваши старые поговорки, — стонет Донглепутцер. — Мне нужны новые факты. Что дальше? Я полагаю, вы попытаетесь сказать мне, что горилла это не горилла.

— Конечно, нет, — ухмыляюсь я. — Это господин Болтун, хозяин бильярдной на углу. Вы его не узнаете?

— Но он похож на антропоида…

— Он сегодня забыл побриться, — объясняю я.

Донглепутцер мигает.

— Ладно, — бормочет он. — Хорошо. Теперь насчет ребенка. Того, который пьет джин, бьет барменов и ругается.

— Он не ребенок, а психиатр Зигмунд Подсознания.

— Этот ребенок — психиатр?

— Конечно. Вы когда-нибудь слышали о детском психиатре?

Донглепутцер начинает дрожать.

— Но он же младенец! Младенец!

— Кто младенес, сэг? — шепелявит Зигмунд. — Я хошу, шобы вы знали, што я выдаюшыся пшихиатг, догтор филошофии и выпушкник колледша кваунтри. А вы, сэг, стгадаете дементвии пвейкокс!

Он пускает дым в глаза Донглепутцеру.

— Может, я все-таки сумасшедший, — бормочет он. — Я никогда не ожидал таких слов от ребенка. Признайтесь, вы переодетый карлик, не так ли?

— Конешно, — подыгрывает ему Зигмунд.

— И все это розыгрыш. Вы просто носите костюмы, как вы говорите? — почти умоляет Донглепутцер. Он хочет верить в это ради собственного здравомыслия.

— Вот именно! — шепелявит Зигмунд из-под детской шляпки.

Затем он издает внезапный вопль.

— О, гвасиус! Я думаю, что мне нужно поменять ишподнее!

— У вас нет под рукой подгузника, ваша честь? — спрашивает Жозефина.

Это последняя капля. Донглепутцер вскакивает.

— Выдающийся психиатр, да? — кричит он. — Психиатр, которому нужна смена подгузников! И горилла, которая чешется от блох; и два конца лошади — передний конец не может говорить, но задний конец может! Заприте их! — кричит он на сержанта. — Заприте их и выбросьте ключи!

Копы наступают на нас. Игра окончена. Час гибели близок. Как раз в этот момент над столом начинают бить часы.

— Полночь! — шепчу я. И — это случается.

Все происходит в одно мгновение. Зигмунд вскрикивает и выскальзывает из рук Джозефины. Он растет — все больше и больше. Вдруг он уже стоит в зале суда, нормальный мужчина, правда в детском костюме. Я смотрю на Гориллу и Маккарти. Они выскальзывают из своих костюмов. Мой собственный костюм падает.

— Видите? — кричу я на магистрата Донглепутцера. — Все в порядке. Это вы, должно быть, сошли с ума.

С диким криком Донглепутцер спрыгивает со скамейки и выбегает из комнаты.

— Уходите, — кричит он. — Убирайтесь!

Это отличный совет, которому мы следуем.

— Как Золушка, Левша, — говорит мне Маккарти. — Видишь? Я был прав, когда сравнил наш маскарад с вечеринкой Золушки. Мы вернулись к нормальному виду в полночь. Вот что герр Тоник сделал с нами своей волшебной палочкой. Превратил нас только до полуночи.

— Тогда и люди на балу должны вернуться к нормальной жизни, — говорит Джозефина.

Зигмунд кивает.

— Конечно, — говорит он. — Я должен извиниться за этот гадкий трюк со стороны моего друга герра Тоника. Конечно же он настоящий волшебник и способен на такие подвиги. Но он не сделал бы этого, если бы не был пьян и оскорблен. Просто у него было плохое настроение.

— Мы забудем о нем, — говорю я. — Но что за ночь! Мне нужно выпить перед сном.

— Давай остановимся здесь, — предлагает Джозефина, указывая на кафе.

Мы входим. У стойки бара, стоит высокий, как налоги следующего года, наш старый Чудотворец герр Тоник.

— Вот он! — шепчу я. — Давайте схватим его!

Мы подкрадываемся очень тихо. У него нет шансов. Я беру его палочку. Остальные хватают его за руки и ноги.

— Что вы делаете? — бормочет он.

— Неважно, — говорю я очень мрачно. — В эту волшебную игру могут играть двое.

Поэтому я решаюсь и машу палочкой. Потом разбиваю ее об колено.

— Что ты сделал? — задыхается Зигмунд.

— Это слишком опасно, — говорю я ему. — И особенно в руках иностранца с дурным характером. Его все равно надо интернировать, потому что он не гражданин.

— Конечно, больше нет, — говорит Джозефина.

Мы выводим Тоника его наружу. Остальные расходятся по домам, а я избавляюсь от волшебника и прихожу сюда завтракать. Но что за ночь!

* * *

Левша Фип откинулся на спинку стула и вытер лоб.

— Удивительное приключение, — согласился я. — Неудивительно, что ты так щепетильно относишься к упоминанию лошадей. Я бы сказал, что тебя ждет настоящий кайф.

Фип поморщился.

— Но ты забыл упомянуть одну вещь, — сказал я ему. — Ты говоришь, что поймал этого волшебника, герра Тоник, отобрал у него палочку и сломал ее.

— Верно.

— Но прежде чем сломать ее, ты помахал палочкой.

— Тоже верно.

— Скажи мне, Левша, — попросил я, глядя на него обвиняющим взглядом, — во что ты его превратил?

Фип покраснел.

— Я боялся, что ты спросишь меня об этом, — сказал он. — Но, полагаю, я могу это признать. Мы одели герра Тоника в костюм лошади и взмахнули над ним палочкой.

— Ты хочешь сказать, что герр Тоник теперь лошадь? — ахнул я.

Левша Фип пожал плечами.

— Ну, если нет, — усмехнулся он, — то конюшня, которой я его только что продал, будет ужасно разочарована!

Арабский кошмар Левши Фипа

(Lefty Feep's Arabian Nightmare, 1944)

— Мяу! — заорал Левша Фип. — Убери его!

Я уставился на высокого худого проныру, что стоял, дрожа, перед моим столом в ресторане Джека.

— Прошу, — взмолился Фип. — Убери это отсюда.

— В чем дело? — спросил я. — Почему ты так расстроился, когда увидел, что я ем спагетти?

— Спагетти? — Фип вздохнул с облегчением. — Я чуть с ума не сошел, когда увидел, что ты ешь это.

— Почему спагетти так испугали на тебя? — спросил я, когда Фип сел за стол рядом со мной.

— Дело не в моем пищеварении, — сказал Левша Фип. — Я едва взглянул на спагетти, и мне показалось, что я вижу змей.

— Змеи?

— Меня от змей трясет, — пробормотал Фип. — Не ношу крокодиловую кожу и тому подобные штучки.

— Не любишь змей, а?

— Боа-констриктор — не очень симпатичная картина, а я не жалую анаконду.

Я отрицательно покачал головой.

— Я этого не понимаю, Левша. Ты напился и увидел змей, да?

Фип медленно кивнул.

— Когда я пью, от змей я съеживаюсь, — признался он.

Я улыбнулся.

— Тогда на твоем месте я бы бросил пить. Если завяжешь с этим делом, больше не увидишь змей.

Фип нахмурился.

— Но я уже не пью, и все еще вижу змей, — сказал он мне. — Вижу змей и сейчас.

В глазах левши Фипа появился странный блеск. Я слишком хорошо знал, что это значит. У Левши готова новая история. Когда у Фипа блеск в глазах, я обычно ощущаю боль в ушах. На этот раз я решил сбежать в спешке и встал из-за стола.

— Мне пора, — сказал я.

— Вот именно, — сказал мистер Фип, толкнув меня обратно в кресло. — Ты услышишь мою историю.

— Но…

— Я должен рассказать, — сказал Фип. — У меня есть змеиная сказка.

— О нет, — пробормотал я. — Меня не интересуют твои байки.

— Позволь мне все это пересказать, — сказал Левша Фип.

Он очень крепко держал меня на месте. Я вздохнул. Больше ничего не оставалось делать, как сидеть и слушать Левшу.

— Все началось, — сказал Левша Фип…

* * *

Все началось на днях.

На днях я ощущаю себя разбитым, что неудивительно, потому что я нахожусь на настоящей свалке — месте, называемом Оазисом. Оазис — это маленькая таверна, расположенная в путанице переулков. У нее есть своего рода восточная атмосфера — потому что она никогда не проветривается. Часть очарования пустыни заключается в том, что таверна обычно пустынна. Там конечно, имеются также песок и пальмы.

Песок есть в плевательницах, а ладони официантов ну чисто листья пальм, которые всегда протягиваются за чаевыми. Владелец Оазиса — восточный персонаж, широко известный как Змей Араби.

Я не знаю, почему упоминаю об этом, ведь меня не особенно интересует атмосфера этого места. Здесь я пытаюсь утопить свои печали — только судя по скорости, с которой я вдыхаю, я с большей вероятностью утоплю себя. Чем больше я кручу бутылку, тем трезвее становлюсь.

Не создавайте ложного впечатления обо мне. Я не пьющий человек. Я редко пью больше, чем могу достать. Но на то есть причина. Откровенно говоря, я влюблен в одну девушку, но она слишком хороша для меня. Девушка, о которой идет речь, — это бурлескная милашка; красавица, но очень высокомерная. Ее зовут Фанни, и какое-то время мы с ней были ближе сиамских близнецов.

Но несколько дней назад она приходит ко мне и говорит, что собирается бросить свое искусство и попробовать себя в классическом балете. Она становится придирчивой к Терпсихоре, и, конечно же, претендует на место в балетной труппе. Я расспрашиваю ее и выясняю, что у нее есть новое «я» — не кто иной, как личность, которая поддерживает балет. Он — Герман Шерман, мерзкий щетинистый червяк.

Мне не нравится ни Герман Шерман, ни классические танцы, ни ее отношение ко мне. Но вместо того, чтобы ударить Германа Шермана в нос и испортить Фанни шансы, я ухожу из ее жизни как джентльмен. Я действительно распрощался с девицей, и поэтому направляюсь в эту таверну Оазис, как я сказал. И вот я сижу днем совсем один в баре, пытаясь утопить свои печали.

Я как раз собираюсь выпить в третий раз, когда замечаю его. Он входит очень тихо, потому что я совсем не слышу его приближения. Первое, что привлекает мое внимание, это когда я тянусь за стаканом и щупаю вместо него пучок бороды. Я кладу бороду обратно на стойку, не будучи любителем таких штук, и смотрю на лицо, прикрепленное к ней. Это темно-коричневая физиономия, скрывающаяся за большим носом…

Этот парень одет в длинную белую ночную рубашку и полотенце, обернутое вокруг его головы. Если только он не сбежал из турецкой бани, я не могу его опознать. Потом я замечаю, что он держит большую, длинную плетеную корзину. И думаю, что понял.

Он, должно быть, оазисная версия сигаретной девушки. Я знаю, что в наши дни не хватает помощи — недостает девушек с сигаретами, потому что все они работают сварщиками.

Бородач улыбается мне, но я не обращаю внимания на этого клоуна в ночной рубашке, потому что слишком занят выпивкой. На самом деле, я начинаю шататься, почти достигнув той стадии, когда можно увидеть змей.

Так и происходит.

Внезапно, на стойке перед собой я вижу скользящих змей. Они худые, злые и зеленые. Я бормочу и издаю громкий крик, затем закрываю лицо руками. Я не люблю змей и хочу, чтобы они исчезли.

Но этого не происходит.

Когда я снова смотрю на стойку бара, змеи все еще там.

Я снова закрываю глаза и собираюсь с духом. Это не может быть правдой. Я украдкой бросаю еще один взгляд, очень быстрый. А потом кричу.

Потому что змеи теперь не просто извиваются на барной стойке. Они свернуты в клубок. Они скручиваются и переворачиваются, а затем замирают. И я вижу, что они сложены в одно слово, и каждая из них изображает букву. Все вместе они составляют слово «СОУС».

Я не могу этого понять.

И не в силах вынести!

Еще мгновение, и я готов выбежать из заведения. В этот момент парень в ночной рубашке вдруг замечает змей. Он просто моргает и подмигивает, затем наклоняется и что-то шепчет им.

Да, он шепчет сквозь усы змеям!

— Мои маленькие зеленые друзья, — напевает он. — Это очень непослушно с вашей стороны.

Он ухмыляется змеям, а потом лезет в свою ночнушку, достает маленькую дудку и начинает дуть в нее. Он начинает дуть в эту трубу, и ему повезло, что в заведении никого нет, а бармен подметает пол, потому что слышится отвратительный скрип.

Мелодия, которую он играет, конечно, жуткая, но она, очевидно, номер один в хит-параде змей, потому что они внезапно разворачиваются и свиваются обратно в проволочную корзину, из которой появились. Змея, которая изобразила «У» в «СОУС», почти ломается пополам, пытаясь снова развернуться.

Я и сам чуть не сломал себе шею, глядя на это далеко не восхитительное зрелище. Бородач замечает мою реакцию, и когда наконец закрывает корзину крышкой, то подмигивает мне с улыбкой. По крайней мере, мне кажется, что под серебристой подкладкой его бороды прячется улыбка.

— Десять тысяч извинений, мой почтенный и уважаемый сэр, — говорит он высоким голосом. — Мне очень жаль, если мои маленькие друзья каким-то образом потревожили вас. Вам понравились мои маленькие друзья?

— Они мне не друзья, — говорю я ему. — Я не желаю иметь друзей, которые ползают на брюхе и смеются над честными пьяницами.

— Если на то будет воля Аллаха, это больше не повторится, уверяю вас, — говорит парень в ночной рубашке.

Тогда любопытство во мне берет верх.

— Я спятил, — спрашиваю, — или по правде увидел, как эти змеи сложились в слово?

— Ваше здравомыслие возвышенно и бесспорно, — уверяет меня этот человек. — Змеи действительно сложили слово по буквам.

И он продолжает говорить, представившись мне. Это Али бен Аликат, родом из Ирака и Месопотамии. Другими словами, араб. Он утверждает, что на Востоке он своего рода священник — только в его стране это обозначается термином «дервиш». Он — один из этих кружащихся дервишей, и, по его словам, он, конечно, вращался, пока одной арабской ночью канонада Оси не нарушила его сон. Я спрашиваю его, почему Ось должна беспокоить его, и он кланяется и говорит мне:

— Это из-за сокровищ, конечно, — шепчет он, покачивая бородой и оглядываясь вокруг, чтобы убедиться, что мы все еще одни.

— Каких сокровищ?

— Скипетр, — бормочет он из-под бороды. — Скипетр великого Халифа Гаруна аль Рашида.

— Еще разок? — прошу повторить я.

— Гарун аль Рашид, халиф Багдада, — говорит он мне. — Это священная реликвия, скрытая и охраняемая дервишами на протяжении веков. Если бы Ось могла наложить на него руки, они бы хвастались этим. Существует легенда, что тот, кто владеет скипетром, — победитель, перед которым никто не устоит. А мои простые соотечественники, узнав, что у Оси есть скипетр, склонятся перед немецкими агентами и сдадутся. Мой священный долг как дервиша — охранять этот скипетр ценой своей никчемной жизни.

Он говорит, что сбежал в эту страну со скипетром и прихватил змей. Священных змей.

— Священных? — спрашиваю я.

— О да, эфенди, — отвечает он.

— Меня зовут Фип, — отвечаю я. — Но что это за священные змеи?

— Они вылупились под камнем Каабы, — шепчет он. — В святая святых. Воспитывались в мечетях последователями пророка. Змеи, полные мудрости. Прямые потомки змея в Эдемском саду.

— А что в них хорошего?

— Ах, эфенди, они являются тем, что вы на Западе называете оракулами. Их можно использовать в прорицаниях. Когда я играю им музыку дервишей, они делают предупреждения, и предсказывают будущее, складывая слова, — объясняет этот Багдадский вор.

— Подожди минутку, — возражаю я. — Это я не могу переварить. Признаюсь, я много слышал о заклинателях змей, но мне все еще кажется, что у меня были галлюцинации, когда я увидел, как они сложили слово.

— Тогда смотри, — гудит Али бен Аликат. — Клянусь бородой Пророка, смотри.

И он срывает крышку с проволочной корзины. Я смотрю. Тогда я хочу взять порошок. Восемь змей свернуты там на стороне и дне корзины.

— Клянусь священным ногтем Мухаммеда, — говорит дервиш, — это не работа джинна или ифрита. Здесь нет никакого колдовства. Это истинные змеи мудрости, которые предсказывают будущее и действуют как предсказатели, прорицатели и пророки…

— Змеи живые, — перебиваю я. — Пожалуйста, закрой корзину. Мне не нравится, как они на меня смотрят.

— Они не причинят тебе вреда, — говорит Али бен Аликат. — Подожди, я тебя познакомлю. Мои малыши, познакомьтесь с Левшой Фипом.

— Привет, — я сглатываю, не зная, что еще сказать.

Змеи вдруг сворачиваются на дне корзины в слово «ПРИВЕТ».

Безусловно, они сделали это!

И когда змеи извиваются, я отшатываюсь.

— Зачем ты носишь их с собой? — задыхаюсь я.

— Просто чтобы они предупредили меня, если Ось или ее агенты выйдут на мой след, — объясняет Али бен Аликат.

— Но ты уже не парень из Багдада, — убеждаю я его. — Ты сбежал, не так ли?

— У Оси везде агенты, — вздыхает Аликат. — И они все еще хотят заполучить этот скипетр. Я думаю, что отдам его в музей на хранение. Но я не принял никаких мер, чтобы сохранить его. Следовательно, он все еще находится в моем владении.

— Где? — спрашиваю я.

— Вот, — говорит Али бен Аликат. Он поднимает угол своей ночной рубашки. Я наклоняюсь и вижу пристегнутый к ноге предмет. Конечно же, это длинный золотой скипетр, с красивыми узорами на нем.

— Змеи согреют меня и скажут, когда передать это властям в вашей стране, — объясняет Дервиш. — Они мои духовные наставники. Не так ли, мои маленькие зеленые братья?

Он улыбается змеям в корзине и снова опускает ночнушку. Внезапно он хмурится, смотрит вниз и указывает на змей костлявым пальцем. Я тоже смотрю на них. Змеи яростно извиваются, и я читаю их послание. «БЕРЕГИСЬ» складывают семь змей, а восьмая просто пытается сформировать себя в восклицательный знак, когда…

Свет гаснет.

Как и я, почти. Потому что я слышу свист и глухой стук за ухом. Я ныряю как раз вовремя. Я слышу, как Али бен Аликат визжит в темноте, и знаю, что он борется с кем-то или чем-то. Я поворачиваюсь и тоже борюсь с фигурой. Раздается много воя, воплей и проклятий, а потом снова загорается свет, и я стою там, зацепившись ногой за плевательницу.

Али бен Аликат прислонился к стойке бара, сжимая в руках корзину со змеями. Его тюрбан немного распущен, и он тяжело дышит, но не ранен. Он пристально смотрит на меня.

— Собака из собак! — воет он. — Свинья из свиней! Мул из мулов!

— Соображаешь, — говорю.

— Ты шпион, — обвиняет он. — Ты поставил вокруг меня ловушки, да?

— Я тебя не подставлял, — возражаю я.

— Ты выключил свет и позволил им напасть на меня, — причитает он. — Они украли мой скипетр.

— Никто не украл скипетр, — говорю я ему.

— Смотри, — кричит Али бен Аликат, задирая юбки. — Он исчез с моей ноги. Он украден!

— Он не украден, — отвечаю я. — Когда погас свет, я снял скипетр с твоей ноги, да. И использовал его, чтобы ударить нападавших по голове. Вот как я их прогнал. Взгляни.

И я показываю ему скипетр в моей руке. Он не поврежден, хотя я использовал его для работы с нашими таинственными врагами, кем бы они ни были.

— Хвала Аллаху! — ахает дервиш. — Ты действительно мой спаситель, мой благодетель. Бьюсь лбом в пыль перед тобой, о храбрый эфенди Фип.

— Не думай об этом, — говорю я, протягивая ему золотой скипетр, который он снова прячет в подвязку.

— Это все решает, — вздыхает он. — Это доказывает, что Ось идет по моему следу. Завтра я отправлюсь в музей — там будет собрание директоров — и передам им скипетр Гаруна аль Рашида от имени моего правительства.

— Очень разумная идея, — соглашаюсь я.

— До тех пор, — говорит Али, — ты должен держать змей у себя.

— Но почему?

— Потому что теперь ты в опасности. Это нападение тому доказательство. Поскольку ты спас меня и скипетр, они тоже пойдут по твоему следу. Я настаиваю, чтобы ты оставил змей для оповещения и защиты от наших злобных врагов.

Он протягивает мне корзину.

— Завтра вечером мы вместе пойдем в музей, — говорит он. — А теперь я пойду и все устрою. Я остановился в гостинице «Эрдлор». Звони мне туда, и я буду твоим покорным слугой в любом предприятии. А пока прощай.

Не успеваю я опомниться, как этот дервиш уже кружит меня. Полчаса назад я ни разу в жизни не взглянул бы на него. Теперь я уже связан со шпионами Оси, золотым скипетром и гнездом змей. Более того, он готов оставить меня с носом.

Или, скорее, с проволочной корзиной. Я стою и пытаюсь понять, что происходит, а он сует мне в руку жестяную трубу.

— Когда ты захочешь получить информацию от священных змей, — говорит он, — подуй в это. Знаешь, как дуть?

— Да, — заверяю я его.

Так что я беру дудку и корзину, — и пока он кланяется и шаркает, я сваливаю. Я выхожу из Оазиса и бреду по улице, держа дудку и таща под мышкой корзину со змеями. Я иду по улице, очень радуясь, что уже тихий вечер, и никто не замечает меня и то, что я несу. Но не успеваю я далеко уйти, как перехожу от хорошего к плохому. На самом деле мне становится грустно, потому что по тротуару ко мне идет не кто иной, как эта очаровательная девушка, Фанни. Слишком темно, чтобы разглядеть ее лицо, но походка знакомая. И вот я здесь, застрял с корзиной змей! Хаос из Месопотамии!

У меня есть предчувствие, что Фанни не любит змей. Но я не осмеливаюсь бросить священных гадов. Будучи женщиной, она спросит меня, что у меня в корзине, и я не могу придумать быстрый ответ кроме как «я еду к бабушке с пирожками».

Это тоже не годится, так как Фанни знает мою бабушку, и любой, кто знает мою бабушку, поймет, что она не любит никакой еды, кроме джина.

Так что я определенно встрял. Есть только один способ избавиться от корзины.

Когда я вижу Фанни, идущую по улице, я ныряю в дверной проем и открываю корзину. Я хватаю горсть змей и запихиваю их в карманы, а затем выбрасываю корзину.

Я не знаю, был ли у вас когда-нибудь полный карман змей, но поверьте мне, вы чувствуете себя очень червивым и извивающимся. Но я не возражаю против таких неудобств, потому что мне действительно хочется исправить ситуацию с Фанни. Я выхожу на тротуар и широко улыбаюсь ей. Она в хорошем настроении, потому что улыбается в ответ.

— А вот и Левша Фип, — хихикает она. — Как поживаешь?

Я беру ее за руку, рассказываю, как я себя чувствую, и втягиваю в разговор, не говоря уже о киоске с хот-догами на углу.

— Эта встреча — праздник, — говорю я ей. — Как насчет гамбургера?

Мы садимся на пару табуретов и заказываем еду, и она начинает распространяться о своих балетных танцах.

— Последняя репетиция окончена, — говорит она мне. — Мы открываемся завтра вечером. Я танцую в балете Штунковского. И угадай, кто дирижер?

Мне все равно, кто дирижер, или машинист, но я вижу, что она очень взволнована своим профессиональным дебютом в качестве балетной кобылки. Поэтому я слушаю ее и киваю над гамбургерами.

— Ты захочешь посмотреть представление, — говорит она мне. — Вот тебе бесплатный билет, Левша. Я получила их от Германа Шермана.

Я беру билет, но даже если это место в первом ряду, мои глаза не смотрят на него. Мои глаза выскакивают из-за чего-то еще.

Когда Фанни упоминает имя Германа Шермана, что-то происходит. Две змеи выскользнули из моего кармана и поползли на пол. Они сворачиваются в форму свастики.

— Герман Шерман, — говорит она, и змеи складываются в свастику на полу закусочной. Мои глаза вылезают из орбит, а сердце начинает подпрыгивать. Но никто не замечает змей, и они в мгновение ока заползают на край табурета· и залезают обратно в мой карман.

Тем не менее, я много думаю. Эти змеи должны были предупредить меня. А если они сделают свастику…

— Прости меня, милая, — говорю я Фанни. — Но этот парень, который спонсирует балет…

— Ты имеешь в виду этого импресарио?

— Это не очень подходящее слово, чтобы называть им парня, — говорю я ей, — но, возможно, ты права. Что я хочу спросить, этот Герман Шерман случайно не немец?

— Ну да, я так думаю, — говорит мне Фанни. — Но почему ты спрашиваешь?

— Не знаю, — отвечаю я. Но я точно знаю. — Герман немец, — бормочу я себе под нос. У меня есть предчувствие. Может этот новый бойфренд Фанни один из агентов Оси, которых боится Али бен Аликат?

— Что с тобой, Левша? — спрашивает Фанни.

Она замечает, что я ерзаю на стуле. Конечно, я не могу сказать ей, что змеи в моем кармане проводят небольшое исследование.

— Совсем ничего, — отвечаю я ей. И чтобы она не заметила слишком много, я достаю маленькую жестяную тубу из кармана пальто и размахиваю ею.

— Левша, только не говори мне, что ты музыкант, — хмыкает Фанни.

— Ладно, я тебе не скажу, — говорю я.

— Я никогда не знала, что ты артист, — говорит Фанни. — Знаешь, я обожаю художников. Бедный мальчик, неудивительно, что ты нервничаешь и суетишься. У тебя должно быть артистический темперамент.

То, что у меня действительно есть, — это змеи в штанах, но я не осмеливаюсь упомянуть об этом. Тем не менее, если Фанни любит художников и музыкантов, то это мне на руку.

— Я кое-что делаю в этом направлении, — признаюсь я.

— Значит, мы родственные души, — вздыхает Фанни. — Левша, ты должен мне что-нибудь сыграть.

— Не сейчас, — останавливаюсь я. — Не здесь.

— А почему бы и нет? — уговаривает она. — Других клиентов нет!

— Но я не могу…

— Сыграй что-нибудь, или я никогда больше не буду с тобой разговаривать! — говорит она вспыльчиво.

— Ладно, — вздыхаю я.

Но я не должен играть на оловянной трубе. Когда я тянусь за трубой, Фанни тянется за гамбургером. Только змея добирается туда первой. Когда она смотрит вниз, то видит змею, покусывающую ее булочку.

— Иееееек! — комментирует она.

И хватается за сумочку, чтобы убежать, но там оказывается еще одна змея, ползающая вокруг. Змеюка смотрит в карманное зеркальце, будто хочет припудрить нос.

Я оглядываюсь вокруг и вижу, что мои змеи вырвались на свободу. Кажется, весь киоск с гамбургерами полон ими. Они чувствуют запах еды, извиваются и корчатся повсюду.

— Змеи! — кричит парень за прилавком.

Он бросается за ними со своим тесаком. Я не знаю, нападает ли он на них или хочет разделать из-за нехватки мяса. Я принимаюсь за дело, гоняясь за ними и пытаясь засунуть змей обратно в карманы.

— Что ты делаешь? — кричит Фанни.

— Разве ты не видишь? — задыхаюсь я. — Пытаюсь засунуть их обратно в штаны.

Она бьет меня по голове бутылкой кетчупа.

— Я не желаю иметь ничего общего с человеком, который держит змей в штанах, — возмущается она.

— Но Фанни, — кричу я.

Уже слишком поздно. Перепрыгивая через змей на полу, она начинает кричать, а затем она выбегает из киоска. Я смотрю, как работник закусочной исполняет за прилавком маленький змеиный танец, а затем пытается поймать гадов.

К тому времени, как я запихиваю их обратно в карманы, я устал и вспотел. Расплатившись за гамбургеры, я тоскливо бреду домой, в постель. Я раздеваюсь и без промедления ложусь на кровать, и змеи ползут ко мне, чтобы согреться. Я слишком устал, чтобы возражать, и крепко засыпаю.

Пьянство, драки и волнения действительно выводят меня из себя, потому что когда я просыпаюсь на следующее утро, уже очень поздно. На самом деле уже так поздно, что почти наступили сумерки. Я вскочил с кровати, отчасти потому, что понял, что проспал, а отчасти потому, что одна из змей пытается свернуться клубком в моих пижамных штанах.

— Я должен позвонить Али бен Аликату, — вспоминаю я, набираю номер отеля «Эрдлор» и спрашиваю его.

— Мистера Аликата нет, — говорит портье.

— Где он? — Я должен немедленно сказать ему о подозрениях насчет Германа Шермана.

— Он встречается с мистером Германом Шерманом, — говорит портье.

— Что? — кричу я, и мое сердце замирает.

— Мистером Германом Шерманом, директором музея Космополитен, — добавляет клерк.

Мое сердце опускается еще ниже. Потребуется водолазный колокол, чтобы поднять его обратно. Потому что теперь я точно знаю, что Герман Шерман должен быть· парнем, ответственным за этот беспорядок. В городе нет такого музея, и он заманивает Али бен Аликата в ловушку. Я вешаю трубку и опускаю голову.

Что я могу сделать?

Я должен найти Али бен Аликата. Но где? Где он встречается с Германом Шерманом? Как я могу узнать это? Я замечаю одну из змей, обвивающуюся вокруг маленькой жестяной трубы.

И у меня есть идея.

Али бен Аликат говорил мне играть на трубе, когда я захочу услышать предупреждение или какой-то совет от змей!

Я беру тубу и начинаю дуть. Змеи соскальзывают с кровати на пол. Это просто какой-то змеиный джаз.

Конечно же, некоторое время змеи скользят вокруг, а затем все восемь начинают складываться. Я смотрю, как они формируют слово. Только одно слово: «ФАННИ».

Меня завораживает, как они выгибают спины, образуя углы. Затем я смотрю на сообщение. «ФАННИ».

Что это значит? Я хочу знать, куда пойти, чтобы найти Али бен Аликата, и они пишут имя моей бывшей подруги. Она злится на меня. Как она может помочь? Кроме того, сегодня вечером она выступает в балете.

Потом я вспоминаю — она ведь дала мне билет на шоу. Может быть, я должен пойти туда?

Это интуиция.

Я торопливо одеваюсь, а потом задумываюсь. Может мне взять змей с собой? Вспомнив, что случилось прошлой ночью, я не хочу. Но отныне мне нужно много советов. Поэтому я снова набиваю карманы священными змеями, хватаю трубу и выбегаю на улицу, чтобы поймать такси.

Я еду в театр, чтобы поймать Фанни до начала представления. Она даст мне информацию, если змеи этого не сделают. Я направляюсь к служебному входу, и первый человек, с которым я сталкиваюсь, — это горничная Фанни, Ишиас.

— О миста Фип! — лопочет она. — Ах, я никогда не была так рада видеть кого-то вроде вас.

— Что это за разговорчики? — спрашиваю я.

Но Ишиас не утруждает себя объяснениями.

— Все ужасное кончилось и случилось, — кричит она. — У мисс Фанни истерика — миста Герман Шерман не появился перед представлением. И сегодня вечером нет оркестра, чтобы играть. Мы попали в переплет. Может быть, вы поможете мисс Фанни успокоиться.

— Веди меня к ней, — говорю я. Вскоре я вижу Фанни в своей гардеробной, в костюме, и когда я вхожу, она грызет свои стразы и плачет.

— Ах, Левша! — всхлипывает она. — Разве это не ужасно? Герман Шерман покинул шоу. Мы выходим через десять минут, а музыки нет. Кто когда-нибудь слышал о балете без музыки?

— Не обращай внимания, — огрызаюсь я. — А где Герман Шерман?

Она не знает.

— Он когда-нибудь говорил об Али бен Аликате? — спрашиваю я.

— Левша! — пищит Фанни. — Я в беде, а ты спрашиваешь меня о бродячих кошках!

Я хмурюсь. Очевидно, змеи ошиблись, когда направили меня сюда. Фанни ничего не знает о Германе Шермане и его планах. Все, что она может сделать, это ныть о шоу.

— Скоро занавес, мисс Фанни, — говорит Ишиас.

Фанни снова кричит. Потом она замечает, что я пришел с трубой.

— Левша, — говорит она. — Ты можешь спасти нас! Пусть это будет модернистский балет. Лэм будет Шехерезадой. Все что нужно — это немного восточной музыки. Если ты сыграешь на трубе…

— Но я не могу, — задыхаюсь я. — Ты не знаешь…

— Просто притворяйся, — умоляет она. — Импровизируй, просто чтобы порадовать публику и спасти наш балет. На карту поставлена моя репутация. О, ты должен сделать это для меня, Левша!

Она падает мне на шею. Тем временем радикулит наваливается на меня сзади. Вдвоем они тащат меня в оркестровую яму. Они толкают меня вниз по ступенькам в темноте. Я не могу сбежать и слышу предупреждающее гудение. Зал переполнен. Я сижу, сжимая свою трубу, готовясь сбежать. Все это происходит слишком быстро для меня, я сбит с толку.

Затем поднимается занавес. Шесть хористок выбегают на фоне восточных декораций и начинают демонстрировать восточные ритмы, пиная ногами в унисон. Я беру трубу и начинаю тихонько дуть в нее, стараясь, чтобы змеи в моем кармане не услышали.

И тем временем смотрю на сцену. После небольшой беготни вокруг, Фанни появляется на сцене в костюме, сделанном из кучки бус — с тем же успехом она могла бы вернуться к жанру бурлеска.

Но публика протягивает ей руку, и я продолжаю играть. Надо сказать, Фанни действительно старается, потому что начинает танцевать как сумасшедшая.

Я понимаю, как сильно она старается и как много это значит для нее, поэтому я разминаюсь и пытаюсь подобрать настоящую мелодию на тубе. Я дую до тех пор, пока не начинаю сиять, и вкладываю свое сердце и оба легких в работу, производя столько же шума, сколько весь оркестр.

Очень жаль, что я так поглощен своей работой. Потому что когда я снова смотрю на сцену, становится уже слишком поздно.

Я не замечаю, как змеи выползают из моих карманов, все восемь. Они направляются к сцене. Конечно, они ползут за рампой, и зрители не могут их видеть, но шесть девушек на сцене еще как могут.

Внезапно их танец меняется. Они начинают бегать. И змеи преследуют их, заползая вверх по ногам, пока они танцуют. Через минуту уже не происходит никакого балета. Зато происходит старомодный конкурс шимми и хула-хула. Фанни тоже получает свою долю внимания от рептилий. Она кричит и трясется, и через минуту на Фанни действительно шевелится змея.

Публика начинает выть, свистеть, стонать и аплодировать, а девушки начинают трястись и дрожать, а змеи начинают извиваться и ползти, и все это превращается в настоящее буйство. Действительно ад по цене билета за балет.

Я прекращаю играть, но слишком поздно. Зал взрывается аплодисментами. Затем занавес опускается, и девушки в костюмах тоже.

Пока девушки с криками убегают со сцены, я загоняю в корзину восемь змей. Меня беспокоит только одна мысль — выбраться оттуда. Эти змеи совсем испортили мне жизнь своими дурацкими советами, и я думаю над тем, черт возьми, что же они хотели сказать.

Я выхожу из служебного входа с единственной целью — пойти домой и приготовить змеиный суп. Но в переулке что-то происходит.

Когда я выхожу из машины, толстый мужчина подходит ко мне сзади и начинает царапать мои ребра опасной бритвой.

— Пожалуйста, не точите бритву о мой позвоночник, — мягко говорю я.

Но парень на это предложение не реагирует. Вместо этого он целится в мою печень своим ножом.

— Стой очень тихо, — советует он мне. — Ты Левша Фип, не так ли?

— Как вы догадались? — спрашиваю я.

— Герман велел мне следить за одним тупым придурком, — отвечает он.

— Герман! — восклицаю я. — Герман Шерман?

— Именно, брат, — говорит толстяк. — Он послал меня найти тебя.

— Я тоже его ищу, — говорю я толстяку. — А также я ищу Али бен Аликата.

Толстяк тихо хихикает, как извергающийся вулкан.

— Ищешь его, а? — замечает он. — Ну, ты никогда его не найдешь. И для тебя будет лучше, если ты забудешь, что такой человек когда-либо существовал.

— Только не говори мне, что ты убил его, — выдыхаю я.

— Что заставило тебя так думать?

— Я знаю все о Германе Шермане, — выпаливаю я. — Я знаю, что он охотится за этим скипетром Гаруна аль Рашида. Я знаю, что он агент Оси и что он хочет украсть скипетр и вернуть его в Ирак, чтобы произвести впечатление на местных жителей. Мне известно, что он заманил Али бен Аликата куда-то, притворяясь директором музея.

— Ты много чего знаешь, — говорит толстяк. — На самом деле ты знаешь слишком много. Но я тоже кое-что о тебе знаю.

— Например?

— Например, у тебя есть священные змеи, которые выползли из-под камня Каабы, — говорит мне парень. — А ты играешь на трубе так, чтобы змеи складывали слова и давали советы. Вот почему я здесь, чтобы взять у тебя интервью. Я должен взять этих змей с собой.

Он лезет в мои карманы и выхватывает горсть гадов. Я не возражаю, потому что он держит свою бритву очень близко к моему спинному мозгу.

— Зачем тебе змеи? — вежливо спрашиваю я.

— Затем что я отнесу их к этому Али бен Аликату и скажу ему, что в действительности ты агент Оси, который шел по его следу. Я скажу ему, что ты организовал нападение в таверне прошлой ночью. Я помогу Герману Шерману убедить его, что он должен передать скипетр нам. Видишь ли, сейчас он считает, что Герман Шерман директор музея. Как только он узнает, что ты агент Оси, он будет так благодарен нам, что мы получим скипетр без какого-либо насилия. А мы ненавидим насилие, — говорит парень, тыча в меня бритвой и смеясь.

Я вздрагиваю и смотрю, как он забирает остальных змей.

— А теперь дай мне трубу, — предлагает толстяк.

Я так и делаю.

— Думаю, это все решает, — говорит он мне. — О, еще кое-что. Я в долгу перед тобой за то, что ты ударил меня скипетром в таверне прошлой ночью.

И он стучит меня трубой по голове. Никогда раньше я не знал, что труба может производить такую музыку. В ушах у меня ревет звенящий поток, и я погружаюсь в него, когда толстяк убегает.

Он ждет, пока подъедет машина, а затем запрыгивает в нее и бежит к убежищу Германа Шермана. Оказывается, это подвал старого дома на 22-й улице. Причина, по которой я это знаю, заключается в том, что я держусь за запасное колесо и задний бампер. Мне удается подползти на четвереньках, когда машина останавливается в переулке, и я позади, пока мы ехали по темным улицам. Я одурманен и слаб, но знаю, что должен пройти через это.

Мы останавливаемся перед этим темным домом. Особняк выглядит сонным, но жутким. Толстяк и шофер выходят из машины и спускаются по ступенькам к входу в подвал. Я тихо падаю со своего насеста и ползу на четвереньках к окну подвала.

Я заглядываю внутрь и вижу мерцающую свечу на столе в темной подвальной комнате. Толстяк и шофер сидят внутри и разговаривают с маленьким лысым мужланом, который явно состоит из квашеной капусты. Наверное, это Герман Шерман. Он размахивает руками, а когда видит змей и трубу, потирает руки и смотрит на наручные часы.

Очевидно, Али бен Аликат еще не прибыл, потому что я не вижу его в помещении. После небольшой пантомимы все трое выходят из комнаты. Змеи и труба лежат на столе. Змеи ползают вокруг, и я тоже подползаю, чтобы проверить окно подвала. Получается. Через мгновение я внутри подвальной комнаты. Я тянусь к трубе и кладу ее в карман. Затем хватаюсь за змей, но снаружи раздаются шаги.

Боевики Оси возвращаются.

Я подскакиваю к окну и выпрыгиваю наружу, прихватив с собой только трубу, и прячусь в кустах. Но прежде чем я успеваю снова закрыть окно в подвал они уже в комнате. Герман Шерман замечает, что она открыта.

— Химмель! — кричит он. — Кто-то здесь шастал, кто-то пролез через окно, и украл трубу…

— Похоже на то, — говорит толстяк. — Интересно, почему?

— Думкопф, неужели ты не понимаешь? — кричит Герман Шерман. — Когда Али бен Аликат придет сюда, этот негодяй будет играть на трубе, чтобы змеи предупредили его!

— Ты хочешь сказать, что веришь в дикую историю про этих змей? — спрашивает толстяк. — Что они могут свернуться калачиком и написать предупреждение?

— Конечно, могут, — говорит Герман. — Но Али бен Аликат не должен получить предупреждение. Он прибудет через несколько минут, и мы должны что-то сделать со змеями.

— Что именно? — спрашивает толстяк.

— Вот что, — говорит Герман Шерман.

Он смотрит на змей и достает бутылку виски.

— Виски? — булькает толстяк. — Это от укусов змей, не так ли?

— Эти змеи не могут никого укусить.

— Не знаю, — говорит толстяк. — По-моему, они похожи на гадюк.

— Неважно, — рычит Герман Шерман. — Я обращусь к змеям, чтобы они предупредили меня.

Глядя на змей, он выливает часть виски на стол в маленькую лужицу. Я понял его идею и пришел в ужас. Змеи окаменели. По крайней мере, через несколько минут, потому что начали лакать виски. Через несколько минут они будут слишком пьяны, чтобы складывать какие-либо слова, независимо от того, как я играю на трубе. Моя маленькая схема провалилась.

И похоже, что я сам буду сбит с ног.

Потому что Герман Шерман поворачивается к толстяку и говорит:

— Обыщи окрестности. Если найдешь человека, пролезшего в окно, можешь перерезать ему глотку. Ферштейн?

Толстяк кивает и достает бритву. Он направляется к двери. Но как только он это делает, Али бен Аликат, одетый в ночную рубашку, спускается по ступенькам подвала. Толстяк уже у двери, поэтому я не смею позвать его. Али бен Аликат вступает в логово воров.

Герман Шерман дарит ему поклон, кивок и масляную улыбку, а Али бен Аликат вручает ему скипетр. По крайней мере, он вытаскивает его из подвязки и поднимает вверх. Золотой скипетр Гаруна аль Рашида блестит в тусклом свете, как и глаза агентов Оси.

Затем он замечает змей, лакающих виски на столе. Толстяк начинает рассказывать ему фальшивую историю — о том, что я на самом деле агент Оси и устроил это нападение на него, и как он находит меня и снова забирает змей. Али не знает, во что верить, но я вижу, что он на это купился.

— Я ценю вашу доброту, — говорит Али. — Провести эту встречу втайне, чтобы Фип и его банда не узнали нас. И от имени моего правительства я представляю вам, как директору Космополитен музея, эту священную реликвию — настоящий скипетр Гаруна аль Рашида, халифа Багдада, защитника бедных, Повелителя…

— Что такое? — вдруг кричит Герман Шерман.

Потому что я сижу на корточках за окном и играю на трубе. Я знаю, что змеи пьяны, но не теряю надежды. Это все, что я могу сделать против троих мужчин.

И мои усилия напрасны. Змеи уже совсем одурманены. Никто не может прочесть их корчи. Они немного ерзают, когда слышат мою мелодию, а затем просто замирают. Они не образуют никаких слов. Некоторые из них свернулись в клубок, а другие просто лежат прямо, во всю длину.

Но никаких слов.

Никакой надежды.

Ничего!

Дервиш щурится на них, когда слышит музыку. Агенты Оси пристально смотрят на Али бен Аликата. Он пожимает плечами, смотрит на змей, и улыбается.

Затем он вручает им скипетр. Герман Шерман тянется к нему. И вдруг дервиш начинает кружиться! Я никогда не видел дервиша в действии. Али бен Аликат крутится как волчок. Он стоит там, поворачиваясь все быстрее и быстрее, пока становится не видно его лица и фигуры — вместо них просто кружащееся тело с развевающейся бородой. И когда он кружится, он движется. Он быстро направляется вперед.

Его фигура врезается в Германа Шермана и опрокидывает того на стол. Толстяк достает бритву, но Али бен Аликат, все еще кружась, хватает скипетр и бьет им толстяка по черепушке. К этому времени шофер уже держит в руке пистолет, и я влетаю в окно как раз вовремя, чтобы схватить его.

Али бен Аликат, кружится как безумный и машет скипетром. Может быть, это просто трюк дервиша, но он вращается все быстрее и быстрее, пока не исчезает.

Да, Дервиш растворяется в воздухе. Я остаюсь с пистолетом, направленным на агентов Оси на полу.

Значит, все-таки получилось.

Я сразу же передаю их властям. Али бен Аликат спас положение. Как выяснилось позже, Фанни даже не сердится на меня из-за змей.

Кажется, владелец оазиса Змей Араби был на том балете, и когда он увидел ее подписание, сразу пригласил ее на большую зарплату для выступлений в кафе. Так что в конце концов Фанни практически вернулась в бурлеск, и я снова на вершине с ней.

Да, все сложилось к лучшему, потому что эти умные змеи предупредили Али бен Аликата.

* * *

Левша Фип откинулся назад, но ненадолго. Я схватил его за шиворот.

— Слушай, — огрызнулся я. — Как эти змеи могли предупредить дервиша? Я думал, они были пьяны.

— Они только притворялись, — сказал мне Левша. — Они умны, понял?

— Ты хочешь сказать, что они написали слово, когда ты играл на трубе за окном?

— Верно, — сказал мне Фип. — Когда я играл на трубе, они дали понять Али бен Аликату остерегаться.

— Но ты сказал, что немцы не видели ни слова, — настаивал я.

Фип улыбнулся.

— Конечно, нет, — усмехнулся он. — Змеи очень умны. Они знали, что находятся в руках врага. Так что на этот раз они не писали слово. Помнишь, я упоминал, что некоторые из них были свернуты в клубок, а другие вытянуты во всю длину?

— Ты хочешь сказать…

— Вот именно, — сказал Левша Фип. — Священные змеи сделали свое предупреждение по-новому, я научил их, прежде чем они были украдены. Они дали Али бен Аликату сигнал «S. O. S.»! На азбуке Морзе!

Левша Фип во времени

(Lefty Feep Does Time, 1944)

— Зачем ты меня сюда привел? — спросил Билл. — Я думал, ты мне друг. Но когда я приезжаю в город, ты сразу же пытаешься завести меня в самый ужасный ресторан, который я когда-либо видел. Держу пари, еда здесь ужасная!

Я улыбнулся Биллу.

— Я привел тебя в забегаловку Джека не за едой, — сказал я ему, когда мы вошли.

— Тогда зачем? — спросил Билл.

— Здесь бывает парень, с которым я хотел бы вас познакомить, — объяснил я. — Думаю, тебе будет интересно.

— Кто он?

— Его зовут Левша Фип. И он рассказывает некоторые из самых проклятых историй, которые ты когда-либо слышал в своей жизни. Он просто невинный свидетель маленьких жизненных случайностей, и он пережил больше приключений, чем барон Мюнхгаузена.

— Ты хочешь сказать, что он профессиональный лжец? — спросил Билл.

Я пожал плечами.

— Я бы его так не назвал. На самом деле, я даже не знаю, как его описать. Левша Фип — это… ну, я вас сейчас представлю, а ты суди сам.

Я взял Билла за руку и подвел к столику. Левша Фип сидел, небрежно подстригая ногти ножом для масла. Увидев нас, мистер Фип помахал рукой и поманил к себе. На его обычно печальном лице играла добродушная улыбка.

— Хэлло, — позвал он. — Приветствую вас, господа, что едите сегодня?

Я представил Билла, мы сели и отдали заказы официанту. Билл прикрыл глаза, и я не винил его. Левша Фип, помимо ослепительной улыбки, был одет в такой же ослепительный костюм — своего рода супер-костюм с подкладными плечами, и фантастические брюки. Вся одежда была выполнена в некоем приглушенном алом цвете с желтыми полосками. Пурпурная рубашка и оранжево-зеленый галстук усиливали общее впечатление, которое вызывало тошноту.

Я сочувствовал Биллу. Теперь у него болели глаза, и я знал, что через несколько минут у него будет болеть голова, когда Левша Фип выложит еще одну из своих историй. Конечно же, наш рассказчик прочистил горло.

— Вам повезло, что вы приехали, — сказал он нам. — Так случилось, что вчера у меня было потрясающее приключение, о котором я должен кое-что сказать.

Я толкнул Билла локтем.

— Но Левша, — возразил я. — Ты уверен, что это произошло вчера? Я видел тебя вчера весь день.

Фип и глазом не моргнул.

— Вчера, — настаивал он. — Меня не было весь день.

— Но я видел тебя! — настаивал я.

— То, что ты видишь, в какой-то степени я, — сказал Фип. — Но пока я здесь, я нахожусь в другом месте. Только это в другой раз.

Я навострил уши и ткнул Билла.

— Билл, — сказал я. — Это должно быть для тебя проблемой. В конце концов, ты же писатель-фантаст.

Вот и все. Фип склонился над столом, выпучив глаза.

— Вы пишете научную фантастику? — ахнул он. — Тогда я действительно должен просить вас прислушаться к моим словам. Потому что у меня есть правда, более странная, чем научная фантастика. Слушайте.

— Короче, — перебил я. — У нас с Биллом мало времени.

— Вот что со мной произошло, — заявил Левша Фип. — Боже, сколько времени у меня вчера не было!

Фип открыл рот. Мы раскрыли уши.

* * *

Всякий раз, когда я нахожусь на пляже, я иду к Скитчу и Митчу. Сильвестр Скитч и Мордехай Митч — два гиганта науки, которые управляют Институтом лошадиных крекеров — лабораторией, где они проводят эксперименты над материалом в различных областях. Видите ли, когда я на мели, я часто хожу туда, и они дают мне возможность положить в штаны зелени, помогая им с их экспериментами. Так было вчера. Я очень разорен, потому что мои бывшие жены несут какую-то лживую болтовню об алиментах, поэтому я чувствую стон. Сильвестр Скитч и Мордехай Митч сидят в полумраке большой комнаты. Но когда я вхожу, две их толстенькие мордашки проходят через весь зал. Они улыбаются и обмениваются взглядами, что для них обоих не характерно.

— Левша Фип! — восклицает Скитч. — Та личность, которую мы хотим видеть!

— Что привело вас сюда в такой благоприятный момент? — спрашивает Митч.

— Голод, — объясняю я.

Толстые маленькие Скитч и Митч пожимают мне руки и ведут к стулу. Я сижу и смотрю на пустые стены лаборатории таким же взглядом.

— Почему вы рады меня видеть? — спрашиваю я. — А где же вся ваша научная аппаратура?

— Пойдем со мной, — говорит Мордехай Митч. — Я объясню.

Скитч и Митч ведут меня по коридору в большую, выложенную белым кафелем комнату, на двери которой, похоже, должна висеть табличка «мужской туалет». Эта комната тоже пуста, но здесь есть большой объект, очень большой для его массивного размера, который стоит прямо посередине пола. Он прикрыт черной занавеской, а также моим любопытным взглядом. Внезапно, из-за спины покрытого объекта выходит новая личность.

На этом человеке белый халат, как у Скича и Митча, и такие же толстые очки. Он мог сойти за их двойника.

— Левша, — говорит Скитч, указывая толстым пальцем на незнакомца, — я хотел бы представить тебе нашего нового научного сотрудника. Познакомься с Космо Кретчем.

Космо Кретч протягивает руку и пожимает ее.

— Рад познакомиться, — бормочет он. — Любой наш коллега всегда желанный гость. У вас есть научная репутация?

— Разве что как у подопытного, — отвечаю я.

— Но, — настаивает он, — вы интересуетесь физикой?

— Нет, — отвечаю я. — Я просто выпиваю стакан теплой воды каждое утро.

— Вы не понимаете, — бормочет Кретч. — Я не имею в виду физику. Речь идет о более высоких материях.

— Говоря о высоких материях, однажды я встретил высокую блондинку…

— Нет, — вздыхает Кретч. — Не то. Мы обсуждаем математику.

— Ну, может, математикой я и интересуюсь, — признаюсь я. — Видите ли, я должен много денег.

— Тогда вы именно тот человек, которого я ищу. Возможно, вы сможете заработать немного денег, помогая мне в этом.

У меня поднимается настроение.

— Доллары мне требуются, — говорю я ему. — Чем могу помочь?

— Сначала позвольте задать вам вопрос, — говорит Космо Кретч. — Вы знаете, что такое машина времени?

— Да. Это будильник.

— Нет! — хмурится Кретч. — Вот, я вам покажу.

Он подходит и стягивает ткань с большого предмета в центре комнаты.

Я смотрю на большой стальной цилиндр, покрытый металлическими шишками и похожий на переросший огурец. В конце огурца есть дверь, и Кретч толкает меня ко входу.

— Заходите, — приглашает он.

Я заглядываю в пустую комнату внутри цилиндра. Она напоминает камеру для одиночного заключения.

— Похоже на тюрьму, — замечаю я. — Под машиной времени вы имеете в виду, что парня следует сажать сюда, когда он отбывает срок?

— Вы не отбываете срок, вы проходите сквозь него, — объясняет Кретч.

— Сквозь него?

— Конечно. Это транспортное средство. Им можно управлять с помощью ультразвука, — говорит он мне. — Посмотрите на панель.

Он указывает на стену, покрытую переключателями и циферблатами. Циферблаты пронумерованы, и под ними есть небольшие вставки слайдов. «Месяцы», «дни», «годы» и «века» и даже та, которая называется «эоны». В стальную стену встроен календарь. Под каждым слайдом находится циферблат и переключатель.

— Все очень просто, — объясняет Кретч. — Вы устанавливаете циферблат на любой год, месяц или день, который вы хотите, и вы можете путешествовать назад во времени.

Я качаю головой.

— Путешествовать назад во времени? Я не вижу в этом никакого будущего.

— У машины большое будущее! Вы можете путешествовать в любой отрезок будущего какой хотите, — говорит мне Кретч. — Вот рычаги управления прыжками в будущее. — Он указывает на еще один сгусток шишек.

— Поймите, — доверительно говорит он. — Принцип действия этой машины основан на простой логике — это процесс молекулярного ускорения, синхронизированный так, чтобы не нарушить нормальный метаболический процесс человеческого тела внутри, которое защищено изоляцией самой машины. Это молекулярное ускорение понесет вас вперед через пространственно-временной континуум, и вы выйдете неповрежденным в указанной вами точке, поскольку управляете координатами.

— Конечно, конечно, — отвечаю я. — Зачем утруждать себя такими детскими подробностями? Я понял это, как только увидел. Почему бы вам не купить себе смирительную рубашку и не забыть об этом?

Кретч выходит из себя.

— Я не обманываю вас, мистер Фипл, — огрызается он. — Эта машина перенесет человека вперед во времени. Все, что нам нужно для доказательства ее работы — помощь живого человека. А если это невозможно — что ж, возможно, мы сможем использовать вас.

— Да, — добавляет Скитч. — Мы хотим, чтобы вы испытали эту машину времени.

— Никто не заставит меня влезть туда! — кричу я.

— Конечно, нет, — говорит Скитч. — Вы влезете сами.

— А расслоюсь на временные куски!

— А за сто баксов? — мурлычет Космо Кретч.

Это меняет мое мнение. Учитывая мое финансовое положение, я соглашусь на путешествие во времени и за десять центов.

— Как насчет того, чтобы стартовать прямо сейчас? — настаивает Кретч. — Просто перенеситесь в прошлое. Установите хроно-точку примерно на сто лет назад.

Я следую за ним в шлюз машины. Он показывает мне два типа циферблатов, соответствующих движению вперед и назад — и объясняет, что я должен делать. Нужно просто включить машину, которая перенесет меня во времени в один миг. Затем надо выйти и захватить что-нибудь, чтобы доставить обратно в доказательство реальности путешествия. В этом все дело. Он говорит мне, как управлять машиной, чтобы не было трудностей на обратном пути.

— Приготовьтесь к испытанию, — советует он мне.

Я изучаю переключатели, чтобы избежать заминок.

— Знаете, прошлое меня не привлекает, — признаюсь я. — А как насчет того, чтобы заглянуть в будущее?

— Вам отправляться, так что смотрите сами, — соглашается Кретч. — Просто возьми курс на свой вкус.

Я играю с циферблатами и поворачиваю позиции «год», «месяц» и «день».

— Ну вот! — восклицаю я. — Ровно на пятьсот лет в будущее, 29 февраля 2544 года. Получается високосный год.

— Тогда потренируйтесь, — говорит мне Кретч. — Держите деньги, а теперь дайте мне выбраться отсюда, поверните главный выключатель и счастливого пути!

Он уходит. Я закрываю большую серебряную дверь и оказываюсь совсем один в рубке аппарата. Я подхожу к панели и тянусь к главному выключателю. Раздается адский вой, и пятьсот лет пролетают мимо моих ушей. Я падаю на пол, чувствуя, как машина вращается. Это происходит и с моим желудком. Затем, внезапно, машина с ударом останавливается, и мой желудок с глухим стуком возвращается на место. Я подхожу к стальной двери, медленно открываю ее и высовываю голову наружу.

Я больше не в Институте лошадиных крекеров.

Моя машина времени переносит меня на пустынную улицу. Вокруг высятся огромные небоскребы и летает множество воздушных судов. Но здания выше, а самолеты гораздо меньше. Я чуть не ломаю себе шею, пытаясь разглядеть верхушки этих зданий, и дрожу, наблюдая, как множество маленьких бескрылых аппаратов влетает и вылетает из зданий наверху. Тогда я понимаю, почему улица пустынна — потому что все движение перенесено в воздух.

В наши дни дела большинства людей ведутся на очень высоком уровне. Итак, я живой и невредимый попал в 2544 год! Я делаю несколько шагов в сторону от Машины времени и смотрю на ближайшее здание. На первом этаже видна пара магазинов, и я замечаю вывеску: «Парикмахерская Дэна Драффа».

Пока я смотрю, дверь парикмахерской открывается и из нее выходит обезьяна! Я недоуменно моргаю, когда эта большая пушистая горилла выходит и преспокойно идет по улице. Что за обезьяньи дела здесь творятся?

Обезьяна приближается ко мне, и я пытаюсь спрятаться в тени Машины времени. Но она замечает меня и подходит ближе. Я вижу ее слюнявые челюсти, огромные мускулистые руки, вздрагиваю и съеживаюсь. Обезьяна, кажется, рычит. Я отступаю. Обезьяна опускает голову. Ее отвратительный рот открывается.

— Извини, приятель, — шепелявит горилла. — У тебя есть спички?

Я чуть не падаю в обморок.

— Говорящая обезьяна? — кричу я. — Что здесь происходит?

Обезьяна пожимает плечами.

— Конечно, почему бы и нет? — спрашивает она простодушно.

— Но обезьяны не умеют говорить! — возражаю я.

— Кто сказал, что они не могут говорить? — возражает обезьяна. — Ты что, никогда не читал «Воющий бабуин возвращается»? Обезьяны в этой истории разговаривают. Я тоже!

Она тянется за спичкой, которую я протягиваю, и достает сигарету из-за мохнатого уха.

— Ты куришь? — ахаю я.

— Конечно. Нет ничего лучше затяжки, когда вылезаешь из парикмахерского кресла. Я просто захожу туда, чтобы опалить шерсть.

Я качаю головой.

— Как это возможно? — бормочу я. — Говорящая обезьяна. Зачем?

— Зачем? — отзывается обезьяна. — Я говорю, потому что мой человеческий мозг помещен в тело обезьяны. Меня зовут Энди Антропоид.

— Человеческий мозг в теле обезьяны?

Это начинает звучать как дешевая фантазия, но теперь мне становится любопытно.

— Кто мог поделать подобные вещи?

— Ну конечно, сумасшедший ученый! Он создал меня и еще множество таких существ в своей лаборатории. Он просто заглядывает в одну из книг мудрости, а затем экспериментирует.

Я смотрю на Антропоида Энди с некоторым удивлением.

— Какие книги мудрости? — спрашиваю.

— Только не говори, что никогда не слышал о книгах мудрости, — вздыхает говорящая обезьяна. — Ты, должно быть, иностранец.

— Я чужой и чувствую себя чужим и чуждым, — говорю я своему пушистому приятелю. — Но что такое книги мудрости?

— Пойми, я никогда их не видел, — говорит Антропоид Энди, понижая голос и оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что мы одни. — Никто не знает, где они, кроме сумасшедшего ученого. Он запирает их в своей лаборатории, и обсуждать их запрещено. Но до меня, конечно, доходят слухи. В старые времена книги мудрости назывались «магассины» или что-то в этом роде.

— Ты имеешь в виду журналы? — предполагаю я.

— Вот именно. Журналы. Научно-фантастические журналы, в древнем прошлом. Помню, я даже слышал названия некоторых запрещенных томов. Есть наука Супердупера. И Кровавые Истории. И Ошеломляющие Сказки, и Ошеломляющее Воображение, и Невозможные Приключения.

Я качаю головой.

— Никогда о них не слышал, — признаюсь я.

— Возможно ли, чтобы в 2544 году жил кто-то, кто никогда не знал о книгах мудрости? — вопрошает Энди.

— Может быть, — признаю я. — Если это действительно 2544-й.

— Ты с ума сошел? — спрашивает обезьяна.

— Нет. Просто я нездешний. Мне нужно какое-то доказательство, где я и который сейчас год.

— Ну, хорошо, это 2544-й, — настаивает Антропоид Энди. — Подожди, я возьму бумагу и покажу тебе дату, чтобы доказать это.

Он подходит к фонарному столбу. Я знаю, что он собирается делать, потому что к нему не прикреплена бумажная коробка. Но он просто нажимает кнопку на столбе и возвращается.

— Где газета? — спрашиваю я.

— Потерпи, — говорит он мне. — Нам нужен последний выпуск, не так ли? — Он щурится на небо. — Сейчас он прибудет, отойди.

В воздухе свистит маленький серебряный конус. Это похоже на миниатюрную ракету, приземляющуюся у наших ног. Антропоид Энди берет его и открывает один конец. Оттуда падает сложенная газета.

— Видишь дату? — Он говорит. — 2544-й год.

Так оно и есть. Но я не обращаю внимания. Мой взгляд случайно падает на рекламные колонки — объявления «Куплю». Я прочитал несколько пунктов наугад.

«Продаются скафандры — с двумя парами штанов».

«Лучевые ружья и атомные бластеры из частной коллекции бывшего ракетоносца».

«Подержанный космический корабль, модель 2543-го, в хорошем состоянии. Только 5,000,000,000,000,000 миль пробега. С двумя запасными крыльями».

«Продается зеленый сыр, прямо с Луны».

Я хватаю ртом воздух, а также информацию.

— Это все правда? — спрашиваю я болтливую обезьяну. — Все это действительно существует? Эти изобретения?

— Конечно, — фыркает Антропоид Энди. — Все они взяты из книг мудрости. Но вот парень, который может тебе все рассказать, — говорит он, указывая на конец улицы.

Я ищу парня, но никого не вижу. Пока не замечаю на солнце что-то блестящее. Потом я чуть не падаю. У меня чуть челюсть не отваливается, так я удивлен. Навстречу мне идет кусок ожившего хлама. Кусок живого металла в прекрасных доспехах, с оловянной ухмылкой и сияющим телом. Живой механический человек, так что держите меня. Энди Антропоид представляет нас.

— Я хочу познакомить тебя с Адамом Клинком, роботом, — говорит он мне. — Как вас зовут, сэр?

— Дрянь! — отвечаю я. — Нет, Меня зовут Левша Фип.

— Левша Фип? Рад познакомиться, — скрипит робот жестяным голосом. Он хватает меня за руку, и она идеально ложится в его стальную рукавицу. Я смотрю на его тощий стальной каркас и вздрагиваю.

— Полагаю, безумный ученый и тебя выдумал? — спрашиваю я.

— Конечно, — говорит Адам Клинк. — Прямиком из Невозможных Приключений. Прямая цитата в куске стали.

— Я пытаюсь объяснить это мистеру Фипу, — вмешивается Антропоид Энди. — Может быть, ты расскажешь ему короткую историю? Он оказался не местным, и даже не знает, что происходит здесь, на Земле.

— Да, что же происходит? — спрашиваю я.

Адам Клинк поворачивает ко мне свое сияющее лицо и не менее сияющую улыбку. Затем начинает читать лекцию по истории. Расскажу вкратце, как все происходит в последние пару сотен лет. Похоже, что война — это оригинальная партитура. Большая война уничтожила почти все — и здания, и людей. Стрельба прекратилась по довольно простой причине — стрелять больше не во что, да и спускать курок осталось совсем немного людей. Исчезло столько зданий, что больше не было ни лабораторий, ни фабрик, ни магазинов, ни офисов, ни библиотек.

Почти все знания и наука в мире были уничтожены. После установления мира оставшиеся в живых попытались восстановить мир. Но их осталось очень мало, и война продолжалась так долго, что не осталось почти никого, кто помнил, как все было в старые времена. Одним словом, жизнь снова началась с нуля. Или почти с нуля. Потому что, копаясь в руинах, кто-то натыкается на стопку книг мудрости.

Странное совпадение, вот и все, но библиотека научно-фантастического журналов с фанатским именем Орвилла Фазза — это все, что сохранилось из печатной продукции. Конечно, остались доктора, инженеры и профессора, которые могли вспомнить различные факты и цифры, но когда они начинают говорить, то решают что-то вроде этого:

— Мир шел по неверному пути. Может быть, нам лучше прислушаться к некоторым пророчествам и прогнозам будущего в этих научно-фантастических журналах. Давайте перестроим мир в соответствии с такими идеями и посмотрим, что произойдет. По крайней мере, стоит попробовать.

Так они и поступили. Используя научно-фантастические истории в качестве основы, они приступили к работе. Сначала они продвинулись не очень далеко. А потом на сцену выходит сумасшедший ученый, всего несколько лет назад, и он все меняет. Во всяком случае, так говорит Адам Клинк.

— С тех пор как безумный ученый взял власть в свои руки, у нас все в порядке, — доверительно говорит он мне.

— А почему его назначили главным? — спрашиваю я.

— Разве ты не знаешь, что говорится в книгах мудрости? — спрашивает Адам Клинк. — В историях о будущем почти всегда присутствует сумасшедший ученый. Поэтому вполне естественно, что мы позволяем такой личности править. Конечно, первое, что он сделал — это спрятал все книги мудрости в своей лаборатории. Никто больше не видит и не читает эти научно-фантастические сказки. Они — его собственность. Он читает их, а затем изобретает то, о чем там говорится. Как меня, например.

— Он тебя выдумал?

— Да, и целую расу идиотов. Мы делаем свою работу в новом мире.

— А в свободное время он выпускает ракеты, скафандры, небоскребы, самолеты и всякие мелочи вроде Антропоида Энди? — спрашиваю я.

— Верно. — Адам Клинк смотрит на меня. — Слушай, ты совсем ничего не знаешь, — говорит он мне. — Кто ты и откуда?

— Но я же говорю вам, я Левша Фип.

— Но откуда ты пришел? — допытывается робот. — А что это за механизм?

Я бросаю попытки скрыть свое путешествие.

— Я из 1944 года, — объявляю я. — И я прибыл на Машине времени.

Адам Клинк гремит от возбуждения.

— Гость из прошлого, — пищит он. — В настоящей машине времени?

Это меня удивляет.

— Мне всегда казалось, что в этих научно-фантастических историях полно машин времени, — говорю я. — Только не говорите, что у вас их нет.

— Когда-то были, — рычит Антропоид Энди. — Но безумный ученый не позволяет нам их использовать. Он не хочет, чтобы кто-то бежал в прошлое или будущее, потому что боится, что они перепутают свои времена. Поэтому он избавился от всех машин.

— Как он это сделал?

— О, он запечатал их в капсулу времени, — объясняет обезьяна. — Но послушай, тебе придется встретиться с сумасшедшим ученым, — говорит она мне. — Он захочет поговорить с таким необычным гостем.

Мне это не нравится. Посещение сумасшедшего парня, который ненавидит Машины времени спустя 500 лет в будущем, это на мой взгляд не лучший способ провести день. Но железная рука Адама Клинка хватает меня за плечо, а Антропоид Энди кладет свою обезьянью лапу мне на спину, и мы уходим. Мы идем по улице и сворачиваем за угол.

— Лучше возьми такси, — предлагает обезьяна.

Адам Клинк кивает своей металлической головой. Он достает из-за пояса маленький прибор и рисует им в воздухе. Вспыхивает полоска пламени. Сверху спускается сверкающий бескрылый самолет. Он устремляется прямо к нашим головам, но делает идеальную посадку всего в нескольких футах от нас.

— Атомный генератор, — шепчет Адам.

Мы подходим, и водитель высовывает голову.

— Куда, джентльмены? Венера-Меркурий-Бронкс?

Я поворачиваюсь к водителю и не верю своим глазам — потому что, когда я говорю, что водитель высовывает голову, я имею в виду, что он действительно высовывается наружу на целых пять футов. Его шея, как резиновая лента, а на шее — лицо, которое я не хотел бы видеть. Что-то вроде воздушного шара с зубами. Я таращусь на эту горгулью. Адам Клинк и обезьяна замечают это, когда мы садимся в такси.

— В чем дело, тебя расстраивает вид стратотаксического такси? — спрашивает Клинк.

— Нет, меня расстраивает то, что за рулем, — отвечаю я.

— Что? — рычит Антропоид Энди. — Да это же просто человек с Марса.

— Марс?

— Конечно. Человек с Марса — как в книгах мудрости.

Водитель слышит нас и поворачивает свою длинную шею.

— Книги мудрости глупы! — заявляет он.

Я ожидаю, что мои спутники будут возражать против такого заявления, но они этого не делают.

— Эти марсиане всегда критично настроены, — объясняет Адам Клинк. — Они делают это во всех историях. Не обращай внимания.

Водитель слышит это.

— Что значит не обращать внимания? — кричит он. — Мы как и вы, роботы. Никаких эмоций, никаких чувств. Я-у-эй!

— Должно быть, говорит на своем странном марсианском языке, — бормочет обезьяна.

— Я говорю по-английски лучше, чем ты, обезьяноподобный простак! — парирует наш водитель. — Меня зовут Марсианин Мартин.

— Приятно познакомиться, — вежливо отвечаю я.

— Я тебя не виню, — отвечает Марсианин Мартин. — Итак, куда направляемся?

— Отвези нас в большую лабораторию, — приказывает Адам.

— Зачем вы хотите туда? — возражает Марсианин Мартин. — Почему бы вам не полететь куда-нибудь повеселиться?

— Вечно критикуешь, — ворчит Адам Клинк. Затем повышает голос на водителя-марсианина. — Вытяни шею и немедленно отведи нас в большую лабораторию, — приказывает он.

Мы молниеносно взлетаем и врываемся в облако. Я цепляюсь за ремень на заднем сиденье и смотрю на панораму позади. А через долю секунды мы снова внизу. На этот раз мы приземляемся на крыше небоскреба. Марсианин Мартин открывает нам дверь. Резиновое щупальце помогает выйти.

— Прибыли, — ворчит он. — Вы, земляне, определенно сумасшедшие. Как мы говорим на Марсе, просто у-ча-вэй.

Оставив водителя бормотать что-то на своем странном марсианском диалекте, Адам Клинк, Антропоид Энди и я спускаемся на лифте с крыши на 400-й этаж. После долгих препирательств со слугами в белых одеждах и бородатыми старейшинами — а в книгах мудрости бородатые старейшины посещают ученых, объясняет Адам Клинк, — мы входим в большую лабораторию сумасшедшего ученого, увенчанную белым куполом. Там, под сиянием углеродных дуг, спокойно расщепляя атом с помощью простого электро-делителя, стоит сам безумный ученый.

Он не замечает нас, занятый тем, что пытается разделить этот атом на равные части. Так что у меня есть шанс рассмотреть на лысого человека с красным лицом и сердитым хмурым взглядом, когда он склоняется над своей работой.

— Он не кажется мне таким уж сумасшедшим, — шепчу я обезьяне.

— Сумасшедший? Кто сказал, что он сумасшедший? — отвечает Антропоид Энди.

— Но вы называете его сумасшедшим ученым, не так ли?

— Конечно. Вот почему мы выбрали его. Книги говорят о безумном ученом, и он безумный.

— Тогда он, должно быть, сумасшедший.

— Не сумасшедший, — повторяет обезьяна. — Просто безумный. Бешеный! Гневный!

Тогда я понял. Когда они читали научно-фантастические журналы, они не поняли смысл. Они думают, что сумасшедший ученый — это парень с плохим характером. Эта мысль смешит меня. Мой смех заставляет безумного ученого заметить нас. Он внимательно смотрит на нас.

— Какого черта вы делаете в моей лаборатории? — кричит он. — Убирайтесь отсюда — я ненавижу вас.

— Но, сэр…

— Заткнись, пока я не вышел из себя! — кричит Безумный ученый, швыряя пробирку в Адама Клинка.

— Пожалуйста, сэр, у нас гость, Левша Фип…

— Убирайтесь отсюда, пока я не уничтожил вас всех! — воет разгневанный исследователь. — Полагаю, он тоже герой, приехавший жениться на моей дочери. Мне надоело, что герои бегают и занимаются любовью с моей дочерью просто потому, что ее отец — безумный ученый, они, кажется, думают, что от них этого ждут. У меня хватит ума, чтобы расщепить тебя на молекулы, Адам Клинк! А что касается тебя, Человек-обезьяна, то я быстро напущу блох на твой мех, если ты не уберешь этого героя!

— Но он не герой — у него есть Машина времени! — объясняет Адам Клинк.

Безумный ученый замирает с открытым ртом.

— Машина Времени! — стонет он. — Почему вы не сказали мне об этом раньше? Конечно, я хочу поговорить с ним. Убирайтесь, вы двое. Оставь меня наедине с мистером Глипом, ладно?

— Левша Фип, — поправляю я, когда робот и обезьяна покидают лабораторию.

— Ну-ну, — мурлычет безумный ученый, вытирая лысину. — Не хотите ли присесть? Попробуйте вон тот столик. Просто передвиньте банку с человеческой головой, ладно?

Я двигаю банку.

— Полегче, — говорит человеческая голова. — Ты выводишь мои мысли из равновесия.

Я быстро роняю банку с головой.

— Какой удар! — жалуется голова. — Теперь у меня болит голова. Не могли бы вы положить таблетку мне в рот?

— Да, мне бы и самому не помешало, — сглатываю я.

Сумасшедший ученый фиксирует голову на отдельной подставке, пока я сажусь и пытаюсь расслабиться. Потом поворачивается ко мне.

— Так что там насчет Машины времени? — спрашивает он.

Я быстро рассказываю ему свою историю.

— Очень интересно, — замечает он, когда я заканчиваю. Он ходит по комнате. — Знаешь, иногда мне кажется, что я совершаю ошибку, когда запечатал все Машины времени и планы их создания в капсуле времени, где никто не может их обнаружить. Такое устройство может быть ценным.

Вот где я вижу шанс сделать что-то важное.

— Клянусь жизнью! — ухмыляюсь я. — Например, я много думал, и у меня есть очень хорошая идея.

— Какая именно?

— Как насчет того, чтобы мы занялись бизнесом? — предлагаю я.

— А в чем суть?

— Ну, это можно назвать туристическим бизнесом. Путешествия во времени.

Он хмурится — это новая для него идея.

— Конечно, — заверяю я его. — Вы большая шишка в этих краях, а машина у меня. Что вы скажете, если мы сдадим ее в аренду различным желающим, которые хотят совершить поездки в прошлое и будущее? В век науки это будет в моде! Мы можем заработать миллионы!

Я очень взволнован этой идеей, и поэтому сначала не замечаю, когда безумный ученый начинает шевелить челюстями. Но в следующее мгновение он становится темно-фиолетовым, и я не могу не заметить этого. Кроме того, он кричит очень тихо, как лось, попавший в ловушку.

— Гром! — воет он. — Во имя Эйнштейна, перестаньте говорить о своей адской машине. Я почти забыл, кто может нас услышать.

— Слышишь нас? — спрашиваю я. — Почему вас волнует, кто нас слышит?

— Ну, Адам Клинк и Энди Антропоид уже знают, — бормочет ученый. — Этого достаточно.

— Почему это плохо?

— Потому что они завидуют мне, вот почему. Знаете, почти все мои создания хотят править землей. Адам Клинк — только один из тысяч роботов. Роботы чувствуют, что они должны управлять вещами, а не просто трудиться на заводах. И другие мои создания, такие как люди-обезьяны, тоже беспокойны. Есть еще эти нечестивые придирчивые критики, марсиане.

— Видел одного, — признаюсь я.

— Голубое пламя! — ревет безумный ученый, подпрыгивая от ярости. — Почти любой из них попытается завладеть вашей машиной времени и использовать ее как средство получения контроля над остальными — и землей.

— У меня в кармане ключ от сейфа, — заверяю я его. — Никто не может управлять моей машиной.

— Но они знают, — ворчит сумасшедший ученый. — Они знают. И не говорите так громко, а то они вас услышат.

— Они?

— Да, — шепчет мой эксцентричный экспериментатор. — Они услышат вас, а потом…

— Я вас слышу!

Не голос говорит мне об этом. Это мысль. Да, я чувствую, как внутри моего черепа возникают слова.

— Я слышу тебя! — приходит сообщение.

— Слишком поздно! — стонет безумный ученый, разрывая место, где когда-то были волосы. — Игра окончена!

— Что это? — спрашиваю я. — Что это за сообщение я только что получил?

— Это исходит от Великого мозга, — рыдает безумный ученый.

— Великий Мозг?

— Телепатия, — отвечает ученый. — Видите ли, когда я перестраивал мир согласно книгам мудрости, я старался все сделать правильно. Согласно Хойлу, или Биндеру, или Гамильтону, или Каммингсу, или Берроузу, или О'Брайену и Макгиверну — всем тем авторитетам, которые писали в древние времена. Поэтому я изобрел ракетные корабли, супер-небоскребы, атомные бластеры и все такое. И я вообразил себе общество, состоящее из слоев. Сначала я изобрел роботов, вроде Адама Клинка, для работы на фабриках и строительства зданий. Работа — это все, что они делают. Затем я создал несколько обезьян, таких как Энди Антропоид, просто чтобы поддерживать жизнь животных с большим интеллектом. Домашних животных, можно так сказать. Кроме того, я разрешил высаживаться на Земле марсианам, чтобы занять рабочие места и критиковать все подряд. Я ненавижу критику, но это все, что делают марсиане, когда они приходят на землю — за исключением, конечно, когда они вторгаются на нее. Но это другая история, или пара сотен других историй в книгах мудрости. Во всяком случае, марсианская критика иногда дает мне идеи для улучшений. Вот мы добрались до завершения. Роботы — для работы, обезьяны — для местного колорита и марсиане — для критики.

— А как насчет людей? — спрашиваю я.

— Люди? Какие люди? — усмехается Безумный ученый. — Вы еще не заметили? Здесь нет людей, кроме моей дочери, а ее постоянно похищают и увозят на другие планеты или еще куда-нибудь. Я единственный живой человек на Земле. Нам больше не нужны обитатели.

Я моргаю.

— Тогда как насчет телепатии, которую мы только что слышали? — спрашиваю я.

— О да, я к этому и подхожу. Изобретя все эти типы жизни, я решил завершить мир своим шедевром — прямо из книг мудрости. Поэтому изобрел Великий мозг.

— Что это такое?

— Это тот, кто помогает мне думать, — заявляет Безумный ученый. — Мозги, их несколько, только и делают, что сидят и думают. Так же, как великие умы всегда думают в научно-фантастических историях. Они могут использовать телепатию, обладают замечательными способностями к концентрации и восприятию. Они знают все. И теперь, кажется, они чувствуют ваше присутствие и Машину времени. Так что мы можем посетить и послушать, что они скажут.

Он открывает дверь в дальнем конце лаборатории.

— Пойдем, — предлагает он.

Я иду вниз по длинному коридору, следуя за ним по пятам. Мы останавливаемся перед другой дверью, и он открывает ее.

— Левша Фип, — говорит Безумный ученый, — познакомься с Великими мозгами.

Я вхожу в темную бархатную комнату. И вот оказываюсь лицом к лицу с великими умами. Ну, не совсем лицом к лицу — потому что у Великих мозгов нет лиц. В этой комнате их трое — на трех отдельных пьедесталах видны три огромных сморщенных серых пятна. На гигантских желеобразных головах нет рук, ног, тел или лиц. Все, что я вижу, это мозги — три мозга, размером с аэростат. Присмотревшись, я замечаю, что они установлены не на пьедесталах, а на пятифутовых книжных полках.

— Вы находитесь в гостях у великих разумов, — шепчет безумный ученый. — Будьте очень скромны. У них есть гордость — очень самонадеянная гордость.

— Распухшие головы, да? — шепчу я.

— Ну, в том, что касается серого вещества, я сам не лучше… Но, может быть, я смогу научить великие умы чему-то новому.

— Вы Левша Фип? — слева от меня возникает телепатическая мысль. Я поворачиваюсь к огромной серой массе и киваю.

— У вас есть Машина времени?

Я снова киваю.

— Мы хотим ее.

— Но подождите минутку, — возражаю я.

— Мы сделаем это мирно или нам придется загипнотизировать тебя? Мы можем уничтожить вас силой нашей мысли. Не пытайтесь обмануть нас, Мистер Фип, — мы все знаем, все видим, все слышим и превосходим всех. Нас невозможно сбить с толку.

— Так вот что происходит с детьми-вундеркиндами, когда они вырастают, — бормочу я.

— Мы ждем, — приходит мысль. Серая масса наклоняется вперед на своих книжных полках, и мне становится тошно, но неловко. Мне жарко. Я должен ответить, но тут дверь за нами открывается. Безумный ученый катится по полу. Адам Клинк стоит, размахивая разводным ключом.

— Я только что вернулся с массового собрания роботов в зале автоматов, — объявляет он. — Профсоюз рабочих роботов номер девять голосует за то, чтобы вы немедленно передали нам машину времени, или мы бросим это, — он указывает на разводной ключ, — в вашу машину.

— Они не шутят! — хрипит Безумный ученый. — Я всегда знал, что рано или поздно они поднимут восстание.

— Мы также требуем больше смазки, — продолжает Адам Клинк, выставив стальной палец. Он указывает пальцем на нос Безумного ученого. — Нам всегда нужно больше масла — оно смазывает нас, и мы работаем быстрее. Так что дайте нам масло и машину времени, или будут неприятности.

— Теперь Машина времени принадлежит нам, — телепатируется мысль Великого мозга.

И дверь снова открывается. На этот раз сквозь отверстие торчит только голова — футов на пять. Это Мартин Марсианин.

— Марс зовет Землю, — кричит Мартин. — Мы, марсиане, просто посовещались и хотим сообщить, что считаем — как высшие существа с другой планеты — вправе пользоваться машиной времени, которую привез сюда Левша Фип. Говоря словами нашей марсианской пословицы, если мы не получим эту машину времени сразу, наш-йей ей-кей.

Тройной удар!

— Никто, кроме меня, не может пользоваться этой машиной! — гремит Безумный ученый. — Я всех разнесу в клочья, если кто пойдет мне наперекор, — предупреждаю, я начинаю злиться! Фип, дайте мне ключ от Машины времени!

Четверной удар! Я прыгаю с места на место в спешке. Что мне теперь делать? Я прочищаю горло и поворачиваюсь ко всей команде.

— Уважаемые люди, роботы, марсиане и мозги-телепаты! — обращаюсь я к ним. — Вы все требуете Машину времени. Есть только одно решение. Вы должны дать мне время! Время решать и время выбирать, кто из вас достоин иметь это замечательное устройство. Дайте мне шесть часов на раздумья.

— Очень хорошо, — приходит мысль от Великого мозга. — Но тем временем мы тоже будем думать — думать о довольно неприятной судьбе для вас, если вы не дадите нам механическую машину.

— Шесть часов, — пищит Адам Клинк. — Тогда мы получим наше масло и машину времени, или ты получишь это, — и он размахивает гаечным ключом возле моей головы.

— Я подожду, — обещает Мартин Марсианин. — Но если наши требования не удовлетворят, Марс вторгнется на Землю! Как говорится у нас, марсиан, вы и ваша машина времени будете на высоте.

— Отдайте мне эту машину времени через шесть часов, или я так разозлюсь, что снесу Эмпайр-Стейт-Билдинг и ударю вас ею по голове, — рычит Безумный ученый. — Вот как это делается в книгах мудрости.

— Тише! — кричу я. — Дайте подумать! Убирайтесь отсюда все!

Они уходят, и, поверьте, это не огорчает меня! Я стою в комнате с Великими мозгами, пытаясь понять, с чего начать. Бежать обратно к машине времени, воспользоваться моим ключом и выбраться отсюда — хорошая идея, но я уверен, что роботы Адама Клинка следят за ней и не позволят мне сбежать. Поэтому я судорожно думаю над ситуацией.

Если я не могу выбраться отсюда, я должен использовать свой мозг. А еще лучше, почему бы не использовать их мозги? Эта мысль поражает меня. Вот Великие мозги. Возможно, мне удастся обманом заставить их помочь мне, но как?

Может быть, они смогут ответить на мои вопросы. Например, вопросы о других фракциях. Вот так! Они без колебаний расскажут мне о слабостях своих соперников-марсиан, роботов и Безумного ученого.

Я поворачиваюсь к мозгам и улыбаюсь.

— Кто здесь главный? — спрашиваю я.

— Вы имеете в виду, кто из нас самый мудрый? — телепатируется мысль.

— Да. Какой череп онемел меньше всего? — спрашиваю я.

— Мы все мудры. Ни одна мысль не ускользает от нас, ни одна проблема не вводит нас в заблуждение. Мы можем ответить на все вопросы по любому предмету.

— Хорошо. — Я делаю улыбающееся и очаровательное лицо, поворачиваюсь к ближайшему из трех Великих мозгов и направляю свои слова прямо в центр огромной массы этого ужасного существа. — Как мне избавиться от марсианской угрозы?

Великий мозг, кажется, чувствует мою цель, и, естественно, ему это кажется хорошим способом избавиться от конкурирующей группы.

— Простой вопрос. Что делают марсиане на Земле? Я слышал, они только и делают, что критикуют.

— Точно. Поэтому, чтобы избавить Землю от марсиан, сначала избавьте ее от всего, что они критикуют. Если критиковать больше нечего, они заскучают и уйдут. Простое решение для существ, страдающих комплексом превосходства.

Может и так, но для меня это не решение. Как я могу избавиться от всего? Нелепый ответ! Поэтому я обращаюсь ко второму Великому мозгу и спрашиваю:

— Как я могу уничтожить Адама Клинка и его расу роботов?

— Роботы предъявляют требования. Удовлетворите их неразумные требования, и они уничтожат себя.

Это не звучит как оригинальный план или я на самом деле не могу его понять. Поэтому я воплю, заикаюсь и кричу на третий Великий мозг.

— Как мне избавиться от Безумного ученого? — спрашиваю я.

— Сама простота! Просто проследите, чтобы ему не на что было сердиться. Тогда он больше не будет Безумным ученым.

К этому времени я начинаю думать о том, как прекрасны «Великие мозги».

— Да вы, ребята, просто ассорти из миндаля, орехов, кешью и арахиса, — говорю им. — Вы просто кучка раздутых подделок! Вы утверждаете, что обладаешь всей мудростью в мире, и бьюсь об заклад, не можешь ответить даже на простой вопрос.

— Мы ответим на что угодно.

Я так зол, что не соображаю, что говорю.

— Ах вот как? — кричу я. — Держу пари, вы даже не можете объяснить мне, почему пожарные носят красные подтяжки.

— Пожарные носят красные подтяжки? — вспыхнули мозги. — Подождите минутку… это потому, что пожарные машины красные?

— Неверно! — хихикаю я.

— Подождите… почему пожарные носят красные подтяжки?.. Должна быть причина…

Первый Великий мозг раздувается, и я вижу, как он сжимается и расширяется, пытаясь придумать ответ. Я улыбаюсь и поворачиваюсь ко второму мозгу.

— А ты, — хихикаю я, — может, ответишь на вопрос: почему курица переходит дорогу?

— Цыпленок? Дорога? Почему представитель рода gallus пересекает общественную улицу? Подождите минутку… в этом должна быть математическая или орнитологическая загвоздка… почему курица переходит дорогу? Я…

— Ха! — кричу я и обращаюсь к третьему Великому мозгу. — А ты ответь мне вот на что: как высоко?

— Как высоко? Лук высоко поднят? Как высоко? Как высоко? Как высоко? — телепатирует этот мозг.

К этому времени все три Великих мозга дрожат и пульсируют от умственного перенапряжения.

— Ах, какая головная боль! — телепатирует один мозг.

— Какой же ответ? — телепатирует другой. — Моя мигрень убивает меня!

У меня сильное предчувствие насчет судьбы этой компании. Они столкнулись с проблемами, на которые не могут ответить, и это больно. Я думаю о супер-вопросе.

— Слушайте, все вы! — кричу я. — Вот вопросик, который вас не очень затруднит. В чем разница между уткой?

— В чем разница между уткой?

— Да, в чем разница между уткой? — повторяю я.

— Разница? О, я не могу думать! Больно думать об этом! Моя бедная больная голова! — телепатирует великий мозг. Он набухает и пока я смотрю, мозг слева от меня внезапно стекает с полки.

— Я боюсь, — телепатирует второй, — у меня раскалывается голова!

Лучше и не скажешь. Через секунду Великий мозг разрывается пополам! Второй мозг на мгновение закачался, а затем тоже упал и раскололся. Загадка оказалась для него непосильной.

— В чем разница между уткой? — телепатирует последний Великий мозг, корчащийся в агонии. — Должен быть ответ.

— Угадай, — настаиваю я. — Думай, если ты такой умный.

Мозг становится положительно черным от усилия. Затем приходит сообщение:

— Я понял. В чем разница между уткой? Ответ — одна и та же нога!

Конечно, это правильный ответ. Но для Великого мозга усилия слишком большими. Едва телепатировав ответ, последний мозг выпрыгивает из своего резервуара и взрывается. Великим мозгам пришел конец. Используя свой мозг, я разрушаю их мозги. Теперь о Безумном ученом, марсианах и роботах Адама Клинка. Как справиться с ними за несколько часов?

Я все время вспоминаю совет, который дали мне мозги, — странный совет. Например, о роботах — разве они не говорили мне, чтобы я удовлетворил их необоснованные требования? Какие необоснованные требования? Просить машину времени разумно, если они хотят власти. Но просят ли они чего-то еще? Потом я вспоминаю. Им нужно масло. Они просят, чтобы их смазывали больше, чтобы работать быстрее. Роботы всегда хотят больше масла. Предположим, я дам им это? Это дикая догадка, но я могу попробовать.

Спустя десять минут я иду к Безумному ученому в его лабораторию. Еще через десять минут он выслушивает мой план и соглашается со мной. Через десять минут у меня будет ключ от нефтехранилища. Через десять минут я уже стою перед Адамом Клинком с ключом, когда он сидит в штаб-квартире профсоюза роботов в зале автоматов.

— Масло, — говорю я ему. — Я принес тебе ключи от нефтехранилищ. Так мы друзья или нет? А, Адам?

Адам Клинк улыбается своей металлической ухмылкой.

— Отличная работа, Фип! — пищит он. — Теперь у нас будет столько масла, сколько мы захотим. Мы можем ускорить производство на заводах и строить здания быстрее. Мы, роботы, действительно поедем в город. Я дам смазку всем роботам.

Он отдает приказы по видеофону, и я сопровождаю его в сортировке масла.

Это захватывающее зрелище — видеть, как пятьсот роботов сливают большие нефтяные резервуары в огромные контейнеры, а затем везут контейнеры к воротам заводов-небоскребов. Здесь роботы выстраиваются в очереди, каждый со своей масленкой, которую нужно наполнить из кранов резервуаров. Примерно через час все роботы будут хорошо смазаны.

— Смазка — это так здорово! — триумфально кричит Адам Клинк, когда последний робот получает свою порцию. — Теперь давайте работать на полную нашу мощность.

Роботы приветствуют меня взмахами масленок, с которых капает масло, и от их криков у меня болят уши. Затем они возвращаются к своей работе.

— Роботы счастливы, когда работают, — говорит Адам Клинк, обильно смазывая суставы. — И чем больше они работают, тем счастливее становятся. Безумный ученый не давал много масла, — утверждает он, — считая что роботы будут слишком ускоряться и разрушать все, к чему они прикасаются. Как глупо! Мы любим работать быстро!

Я заглядываю в окно ближайшей фабрики и вижу, что там действительно что-то гудит. Роботы, капающие маслом из каждого сустава, стучат, лязгают и грохочут. Но в их стуке есть что-то особенное. Диссонанс. Бешеный ритм.

Они звучат так, будто хорошо смазаны. Вот так! Они хорошо смазаны. Масло для роботов — все равно что алкоголь для людей. Они думают, что это удаляет ржавчину из их тел. Но это также ослабляет их, делает их беспечными и дикими. И пока я смотрю, у роботов начинают проявляться симптомы безрассудства. Они размахивают молотками и разбрасывают повсюду инструменты. Они делают все с такой скоростью, что через несколько минут машины взрываются. Но они слишком смазаны, чтобы остановиться или даже заметить разрушения. Откуда-то издалека доносится лязг и громоподобный рев опрокидывающегося здания. Роботы, работающие в нем, наверное, разрушили несколько перекрытий. И теперь весь город дрожит, когда грохочущие заводы выходят из строя.

«Удовлетвори их неразумные требования, и они уничтожат себя», — говорили мне великие умы. И это оказалось правдой! Адам Клинк пьяно катится по улице. Перед ним рушатся здания, но он не обращает на это внимания. Он смотрит на меня так, будто у него не все дома. Несколько шурупов оторвалось от его хорошо смазанной шеи, и через минуту Адам Клинк разваливается на куски.

Теперь роботы толпами бегут со взрывающихся заводов. Они шатаются, и я вижу, что масло ослабило их крепления так, что выскочившие гайки и болты не валяются повсюду. Роботы погибают. Я быстро ухожу из этой части города. С мозгами в банках и роботами на сегодня покончено, однако мне все еще приходится иметь дело с марсианами и Безумным ученым. А времени мало. Я направляюсь к зданию, где находится лаборатория Безумного ученого.

Но я опоздал. С неба налетает сверкающий аппарат. Марсианин Мартин высовывает голову на несколько футов и замечает меня, потом на такое же расстояние высовывает язык.

— Няяяя! — говорит он. — Мы, марсиане, ждать не будем. Мы собираемся вторгнуться на эту глупую Землю.

Я пожимаю плечами. Все-таки проиграл. Марсианин Мартин указывает на небо.

— Они здесь, прямо над стратосферой, — говорит он мне. — Когда я подам сигнал, они обрушатся на нас со своими большими дезинтеграторами и сотрут все с лица земли.

— Зачем? — спрашиваю я. — Почему ты хочешь это сделать? Чего стоит Земля?

— Ничего, — признается Марсианин. — Но нам, высшим существам, не нравится видеть, как она работает так глупо. Все эти мозги и роботы — полная глупость. Они оскорбляют нас.

Я притворно смеюсь.

— Тогда уходи, — предлагаю я. — Твои проблемы остались позади. Я уничтожил роботов и Великие мозги.

И я рассказываю ему, как это случилось. Когда он слышит это, его голова опадает на длинной шею футов на пять. Его кадык качается на длинном стебле.

— Значит они больше не существуют? — печально спрашивает он. — Мы не можем получить удовольствие от уничтожения их и всей их цивилизации?

— Совершенно верно. Тебе больше некуда вторгаться, и некого критиковать, — говорю я ему. — Но может быть попытаешься что-то восстановить? Ты так много критикуешь, что мне кажется, тебе нужен шанс все сделать по-своему.

Мартин Марсианин хмурится.

— Нет! — вздыхает он. — Мы только деструктивные критики. Если нет ничего, что мы могли бы разрушить или почувствовать свое превосходство, мы несчастны. Мы не будем вторгаться на Землю только ради строительства. Я вернусь и расскажу остальным. Думаю, мы покинем Землю и вторгнемся в какое-нибудь другое место.

— Почему бы снова не попробовать на Марсе? — крикнул я ему вслед, когда его аппарат снова взмыл в воздух.

— Хорошая идея, — кричит он.

И это последнее, что я делаю с марсианской угрозой. Я бегу наверх, в лабораторию, где меня ждет Безумный ученый. Когда я вхожу в дверь, он встает. Его лысая голова блестит, как и его зубы, как и ужасный лучевой пистолет, который он держит в руке. Он направляет на меня лучевой пистолет. Я останавливаюсь как вкопанный, гадая, когда он выстрелит.

— Итак, — рычит он. — Ты уничтожил мои Великие мозги. Погубил моих роботов. Прогнал марсиан. Весь город рушится. Я в ярости!

— Успокойтесь, — советую я ему. — Не надо так нервничать.

Я сажусь рядом с книжной полкой и делаю вид, что улыбаюсь. Через минуту я улыбаюсь по-настоящему, потому что вспоминаю, что говорили мне Великие мозги. Они правильно советовали мне избавиться от роботов и верно подсказали, что марсиане уйдут, когда нечего будет критиковать — что они и сделали. А теперь я вспоминаю, что они говорили о сумасшедшем ученом. Они пророчествовали, что с ним все будет в порядке, когда ему не на что будет злиться. Поэтому я открываю рот и рассказываю Безумному ученому, что происходит.

— Видите? — подвожу я итог. — Вы всегда сходили с ума по роботам и марсианам, которые соперничали с вами. Вы без ума от того, чтобы управлять городом — и он почти в руинах. Вы сердились на великие умы. Они никогда не будут беспокоить вас снова. Так из-за чего же злиться? Будьте счастливы и забудьте об этом!

Но Безумный ученый не выглядит счастливым. Судя по тому, что я вижу на его лице с пеной на губах, он кипит от ярости.

— Ты… ты! — кричит он и поднимает руку. Лучевой пистолет стреляет. Я пригибаюсь, как раз вовремя. Лучевой пистолет пролетает над моей головой и вонзается в книжные полки позади меня. Раздается обжигающий, шипящий звук, одна вспышка, и книжные полки исчезают!

— Йоооу! — вопит Безумный ученый. — Теперь посмотри, что произошло!

— Что? — спрашиваю я.

— Эти книжные полки, которые я взорвал… знаешь, что в них было? — кричит он.

— Нет.

— Книги мудрости и это все, что я могу сказать, — бормочет он. — Я просто взорвал драгоценные книги мудрости на этой книжной полке!

Я ухмыляюсь.

— Ну и что? — Я пожимаю плечами. — Разве это ничего не решает? Остановитесь и подумайте — что вас так раздражает в последнее время? Просто приходится изобретать все то, о чем читаешь в научно-фантастических журналах. Теперь журналов нет. Для вас больше нет правил и ограничений. Вы можете сидеть сложа руки, расслабиться, быть самим собой. Почему бы вам не покинуть эту душную лабораторию и не выйти на улицу просто погулять?

Безумный ученый улыбается.

— Вы можете завести небольшую ферму, — продолжаю я. — Посадить несколько акров земли и копаться в земле. Это способ для человека, чтобы жить. Все эти супер-вещи супер-глупы.

Он улыбается мне. Он кладет лучевой пистолет.

— Вы больше не злитесь? — спрашиваю я.

— Нет, — хихикает он. — Я прекрасно себя чувствую.

— Значит, вы позволите мне вернуть машину времени в мое время? — спрашиваю я.

— Иди и благослови тебя Господь, — говорит он мне.

Он сидит и напевает, когда я выхожу за дверь. Я крадусь по извилистым улицам, пока не нахожу машину времени, все еще сияющую и безупречную, на тротуаре, где оставил ее рано утром. Я открываю его ключом, нажимаю на кнопки на панели, а затем снова теряю сознание и попадаю в прошлое. Я просыпаюсь, сидя на полу в лаборатории Скича и Митча. Забавно, что машина времени, в которой я сижу, не имеет панели. Я открываю дверь и выбегаю.

— Эй, ребята! — говорю. — Я этого не делал! Честное слово! Я не снимал панель с Машины времени.

Скитч и Митч смотрят на меня, и Космо Кретч поднимает глаза.

— На Машине Времени нет панели, — говорит он мне. — Я не закончу ее до завтра.

— Не хотите закончить? — спрашиваю я.

— А откуда вы знаешь о Машине времени? — говорит Космо Кретч. — Кто вы вообще такой?

— Откуда мне знать? Кто я? Тот парень, которого вы наняли, чтобы совершить путешествие в будущее на Машине времени.

— Когда я это сделал?

— Сегодня утром.

— Но как я мог? — настаивает Кретч. — Я никогда в жизни вас не видел. И машина еще не завершена, так как вы можете отправиться в путешествие?

— Шутите? — спрашиваю я.

Но Скитч и Митч кивают вместе с Кретчем. Что касается их, то я вообще никогда не поднимался в их лабораторию. Я рассказываю свою историю, а они качают головами.

— Не понимаю, — бормочет Кретч. — Если только ты не ошибся, когда возвращался в такой спешке. Может быть, ты установил панель на один день раньше нужной даты.

— Что вы имеете в виду?

— Когда ты был в будущем, то установил обратный переключатель на ту же дату пятьсот лет назад — на 28 февраля 1944 года?

— Да, — настаиваю я.

— Ну, тогда я не понимаю. Если, конечно…

Я перебиваю его.

— Нет, — выдыхаю я. — Я установил на 29 февраля. Потому что я отбыл отсюда 29-го.

— Но это же завтра! — гвоорит Кретч.

— Я понял! — кричит Скитч. — Ты, конечно, отбыл отсюда двадцать девятого. Но через 500 лет — в 2544 году — они должны отменить дополнительный февральский день для високосного года. Итак, через 500 лет, 28 февраля. Когда ты возвращался, то прибыл 28-го, на день раньше, чем нужно. Следовательно, ты вообще никогда не отбывал в будущее.

Я вздыхаю.

— Я сдаюсь, ребята, — говорю я им, — но это, конечно, было утомительное путешествие.

* * *

Левша Фип закончил свой рассказ и откинулся на спинку стула. Его глаза-бусинки метнулись от моего лица к Биллу.

— Итак, вы видите, — заключил он, — что правда более странна, чем научная фантастика. И вы видите меня вчера, даже если меня здесь нет. Понятно?

— Нет, — признался я. — В любом случае, есть одно утешение. Если ты никогда не попадал в 2544-й год, тогда цивилизация не будет такой плохой, потому что ее не существует и никогда не будет.

— Пожалуйста, — сказал Левша Фип, поднимая руку. — Не смущай меня больше. Я не хочу больше думать о научной фантастике.

— Я вас не виню, — пробормотал мой друг Билл. — Но послушайте, было приятно познакомиться с вами, мистер Фип. У вас, конечно, самые замечательные истории.

— Да, — ухмыльнулся Левша Фип. — И я думаю, что это одно из самых замечательных приключений, которые у меня когда-либо были в моей жизни.

Куриная история

(Lefty Feep Gets Henpecked, 1945)

— Хватит ковырять курицу!

От голоса Левши Фипа зазвенела посуда в ресторане. Когда я удивленно поднял голову, высокий худощавый мужчина смотрел на меня. Его голос был почти таким же громким, как и одежда.

— Нечего тянуть с курицей! — сказал мистер Фип, хватая куриную ножку с красной тарелки и пряча ее под салфетку.

— В чем дело? — спросил я. — Садись и объясни, почему ты возражаешь против моего куриного обеда?

Фип вздохнул и сел за стол рядом со мной.

— При виде курей я начинаю выть, — пробормотал он. — После того, что я пережил, даже фазан мне неприятен, а воробей вообще парализует мой мозг. Но курица гораздо хуже!

— Ты не любишь кур, Левша?

Мистер Фип начал сильно дрожать.

— Пожалуйста, даже не упоминай о их, — взмолился он. — Разве я никогда не рассказывал тебе о том, как кто-то подарил мне птицу?

Я начал ощущать беспокойство.

— Только не говори мне, что это напоминает тебе очередную историю, — огрызнулся я.

— Как ты догадался? — просиял Левша Фип. — Слыхал когда-нибудь о коммивояжере и дочери фермера?

— Слушай, Левша…

— Нет. Это ты послушай меня. Это не та история, о которой ты думаешь. Потому что коммивояжер — это я, а дочь фермера… но подожди, я расскажу всю подноготную.

— Не сейчас, — сказал я, поспешно вставая. — Мне нужно упорхнуть.

— Упорхнуть! — простонал Левша Фип. — Ну вот, опять! Больше птицы! Именно поэтому я настаиваю на том, чтобы рассказать тебе историю.

— Держу пари, что так оно и есть, — пробормотал я.

Но Левша Фип меня не слышал. Он уже открыл рот и начал рассказывать очередную свою сказку…

* * *

На днях иду я по улице, читаю расписания и пытаюсь выяснить, могу ли я заказать билет на ближайший товарный поезд из города. Видите ли, мне прямо сейчас очень нужен небольшой отпуск, и если я не соглашусь взять его сам, то мои кредиторы устроят мне другой отпуск — возможно, в Алькатрасе.

Честно говоря, я застрял из-за денег — не могу вытащить их из бумажника. Сейчас у меня на хвосте кредиторы, и возможно, сам шериф. Поэтому я просматриваю расписание поездов. Вдруг чья-то рука хватает меня за плечо.

— О!

Ну, думаю, все — шериф настиг меня. Я начинаю заикаться, когда оборачиваюсь и вижу, что отпечатки пальцев на моей ключице оставил не шериф.

— Да это же Левша Фип! — трубит голос.

Я ловлю себя на том, что разглядываю очки Сильвестра Скитча.

— Что с тобой произошло? — ахаю я.

Маленький Сильвестр Скитч смотрит на меня с широкой улыбкой.

— Ничего, — пожимает он плечами.

— О да, — настаиваю я. — Ты перенес тяжелую ампутацию, не так ли?

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Скитч.

— Ну… ты практически разрезан пополам, — отвечаю я. — То есть я никогда раньше не видел тебя одного. Ты всегда со своим партнером, Мордехаем Митчем!

Это точный научный факт. Сильвестр Скитч и Мордехай Митч всегда ходят вместе, и они никогда не расходятся дальше, разве только высосав двадцать бутылок пива подряд. Скитч и Митч — изобретатели и прекрасно разбираются в науке. В прошлом я всегда находил их работающими в лаборатории, которые они называют Институтом лошадиных крекеров. Так что теперь я с удивлением вижу маленького изобретателя Скитча, идущего по улице без своего партнера.

— Что случилось? — спрашиваю.

— О, я просто оставил Митча в лаборатории работать над патриотическим заданием.

— Патриотическим?

— Связанным с нормированием мяса, — говорит Скитч. — Мы решили создать препарат, который будет стимулировать рост и плодовитость птицы. Что-то, что увеличит размер и привычки цыплят, тогда мы продадим его птицефабрикам и поможем обеспечить больше птицы и яиц.

— Хорошая мысль, — замечаю я. — Вы добились успеха?

— Абсолютного, — говорит Сильвестр Скитч. — Вот почему я уезжаю именно сейчас. Сейчас я иду в редакцию и помещаю объявление о продаже нашего препарата. Слушай сюда, как звучит.

Скитч достает лист бумаги и читает свое объявление.

— ЗАЧЕМ ГЛУПО КУДАХТАТЬ? НЕ ТЕРЯЙТЕ ВРЕМЯ, ВЫ МОЖЕТЕ СДЕЛАТЬ БОЛЬШИЕ ДЕНЬГИ, ВЫРАЩИВАЯ КУР! Почему курица переходит дорогу? Чтобы попасть на куриную ферму, работающую таким новым, революционным способом. Ты хочешь править насестом? Тогда закажи партию нового препарата — Куриного Усилителя Вустера.

Я слушаю с растущим подозрением.

— Кто этот Вустер? — спрашиваю.

— О, это просто торговая марка, которую мы придумали, — объясняет Скитч.

— А как этот препарат действует на цыплят? В объявлении ничего не сказано.

— Очень просто, — говорит изобретатель. — Препарат представляет собой железистый экстракт, который оказывает влияние на гормоны вида gallus, изменяя эндокринологические функции, так что повышенная скорость метаболизма приводит к чрезмерному росту птицы и…

— Что ты городишь! — восклицаю я. — Иными словами, цыплята становятся больше и лучше. Так почему бы тебе так и не сказать об этом в объявлении?

Лицо Скитча вытягивается, но он справляется с собой.

— Тебе не кажется, что это плохая реклама? — вздыхает он.

— Я не скажу, что это плохо, — утешаю я его. — Я просто говорю, что это паршиво. Нет, нельзя писать все это в объявлении. Кроме того, это читают горожане, а вам нужно выйти на фермеров.

— Но как это сделать? — вопит Скитч. — Мы не можем разговаривать с фермерами. Мы не можем уехать из города.

Я испытываю умственное напряжение, которое приводит к решению проблемы.

— Эй! — говорю. — Почему бы тебе не забыть об этом объявлении и не поручить мне продавать ваш препарат? Я смогу продать его фермерам прямой поставкой.

— Ты хочешь сказать, что станешь кем-то вроде коммивояжера? — спрашивает Скитч.

— Почему бы и нет? Я могу нести любую чушь, чтобы продать это. — Я начинаю вешать ему лапшу на уши, полагая, что это шанс выбраться из города и поднять немного деньжат.

— Пойдем, поговорим с Митчем, — предлагает Скитч.

Поэтому мы отправляемся в Институт лошадиных крекеров, где Митч трудится и синтезирует партию этого петушиного ускорителя. Я замечаю, что препарат темно-коричневый, без запаха и с пузырьками.

— Это варево вы и собираетесь продавать?

— Верно, — говорит Мордехай Митч. Кстати, Мордехай Митч очень похож на Сильвестра Скича, только еще больше. Я рассказываю ему свой план, и через некоторое время он соглашается.

— Кстати, — говорю я. — Не могли бы вы рассказать мне побольше об этом курином соке? Это делает кур и петухов больше? Значит ли это, что они откладывают больше яиц?

— Верно, — говорит Скитч. — Согласно нашим формулам препарат глушит тормозные рефлексы и вызывает…

— Не надо подробностей, — огрызаюсь я. — Я имею в виду, вы уже испытывали это на курице, чтобы посмотреть, загустеет она или просто заболеет?

— Где мы возьмем курицу? — спрашивает Митч, пожимая плечами. — Нет, строго говоря, мы никогда не экспериментировали.

— Можно проверить по пути, — говорит мне Митч. — Теперь ты должен взять нашу машину и загрузить ее бутылочками с препаратом. У нас приготовлены этикетки, и ты можешь торговать препаратом по доллару за бутылку. Когда ты можешь отправиться в путешествие по стране?

— Как насчет прямо сейчас? — предлагаю я.

На том и решили.

В тот же вечер я пересекал холмы и долины, мчась по штату на огромной скорости в машине, полной образцов «Ускорителя Вустера». Я намерен продать этот препарат на севере и постепенно вернуться обратно в штат. Поэтому я езжу на машине, но далеко, и когда темнеет, я не паркуюсь. Вскоре гремит гром и льет дождь. Через полчаса он превращается в настоящий ливень. Я вижу свет в фермерском доме у дороги, и, будучи путешественником, задаюсь вопросом, подходит ли это для меня. Может быть, я найду укрытие. Так что я въезжаю во двор и вылезаю под проливные потоки. Стучу костяшками пальцев к двери. Затем дверь открывается, и я смотрю на девушку.

По мне, красивая девушка — моя любимая форма женственности. И говоря о любимых формах, у этой девушки, безусловно, они есть. В этой милашке есть красота; у нее правильные глаза, милые губы и бедра, светлые волосы и стильная улыбка. Как раз тот тип блондинок, который мне нравится. Так что я стою под дождем и улыбаюсь ей.

— Простите, — говорю я, — но на улице дождь.

Она усмехается.

— Неужели это так? Вы из Метеобюро?

— Нет, милая, — отвечаю я очень вежливо. — Меня зовут Левша Фип, и я коммивояжер.

Она хихикает.

— Ну и совпадение! Меня зовут Дейзи Фальфа и я — дочь фермера.

— Добрый день, Дейзи, — приветствую я ее. — Есть ли шанс, что я выберусь из этой бури, или я должен научиться плавать здесь, у вас на пороге?

— Входите, пожалуйста, — говорит Дейзи.

И вот я вхожу в дом.

— Кто это? — раздается голос, принадлежащий высокому краснолицему старику с бакенбардами, сидящему за кухонным столом. Он, очевидно, сам фермер. Дейзи подводит меня к нему.

— Это мой отец, Эл Фальфа, — говорит она мне. Старик сует мне руку для пожатия.

— Мы, куриные фермеры, давно не видели коммивояжеров, — говорит мне Эл Фальфа. — Садитесь ужинать, Мистер Фип. Дейзи приготовит вам тарелку.

Я оживляюсь, когда он говорит об ужине. Также я рад узнать, что он куриный фермер. Конечно же, глядя в окно, я замечаю, что двор полон курятников. Может быть, я смогу что-то продать, не говоря уже о шансе с Дейзи. Я сажусь и мило улыбаюсь, Дейзи готовит вкусный горячий ужин, и мы начинаем болтать о том о сем.

Все идет прекрасно, как всегда в рассказах о коммивояжерах. Дейзи смотрит на меня поверх стряпни, Эл Фальфа смеется над моими шутками, а потом… Раздается стук, от которого дребезжит замок, Дейзи встает и открывает дверь.

В комнату входит деревенский парень в городском плаще. Большой козел-переросток в плаще — он выше шести футов. Этот белобрысый деревенщина подло ухмыляется, когда кивает Элу Фальфа и обнимает Дейзи. Она вырывается, но он, кажется, не замечает.

— Привет, Пап! — приветствует он Эла Фальфа. — Как поживает мой будущий тесть?

— Ха! — ворчит Эл Фальфа. Я вижу, что эта идея ему не нравится. Что касается Дейзи, она шмыгает носом.

— Я никогда не говорила, что выйду за тебя замуж, — говорит она деревенщине. — Не считай цыплят до того, как они вылупятся.

— Ха, звучит хорошо! — смеется деревенщина. — Говорите о высиживании цыплят! В этом-то и проблема, не так ли? Ваши цыплята не вылупляются. И их крадут. Значит, у вас нет денег. Так что я держу закладную на ферму здесь. Так что вы не можете заплатить. Так что я готов отказаться от выкупа, если ты выйдешь за меня замуж, Дейзи.

Я моргаю. Никогда не верил, что такие вещи действительно случаются — злодеи, лишающие права выкупа закладных, если дочери фермеров не выйдут за них замуж.

— Э-э… простите, — говорит Эл Фальфа, прерывая мужлана. — Это мистер Левша Фип, Люк. Мистер Фип, познакомьтесь с нашим соседом Люком.

Деревенщина встает и хлопает меня по спине, но не так сильно, чтобы сломать.

— Да, это я, — говорит он. — Герцог Люк, так меня называют в этих краях. Из-за того, что я такой щеголь. Смотри, — говорит он, распахивая плащ. — Какой у меня комбинезон!

Я вежливо киваю — вежливо, конечно, для парня с больной спиной, — и Герцог Люк снова смеется.

— Ага, — хихикает он. — Я самый богатый фермер в этих краях. У меня больше акров кукурузы, чем у кого-либо в округе.

— Я верю тебе, — бормочу я. — Как только я тебя увидел, сразу понял, какой ты заурядный.

Герцог Люк игнорирует это проницательное замечание и смотрит на Дейзи.

— Пойдем, девочка, — говорит он. — Давай посидим с тобой в гостиной.

Дейзи качает головой.

— А как насчет кино в городе? — спрашивает Герцог Люк. — Ты не попадешь под дождь. У меня грузовик со свиньями. Настоящий класс, да?

Эл Фальфа подмигивает дочери. Она хмурится, но сдается.

— Хорошо, Люк, — вздыхает она. — Пошли.

Дейзи уходит за пальто и сумочкой. Герцог Люк смотрит на старого фермера, но без улыбки.

— Как насчет дела? — хрюкает он. — У вас есть деньги на выплату? Уплата должна быть послезавтра.

— Прости, Люк. Если ты дашь мне еще немного времени, я возьму несколько цыплят в город и…

— Ничего не поделаешь, — огрызается Люк. — Мне нужны мои деньги. Если, конечно, ты не заставишь Дейзи прислушаться к голосу разума и выйти за меня замуж.

— Но…

— Ей лучше поскорее принять решение, — говорит ему Люк. — Я купил ей красивое обручальное кольцо, и она должна надеть его, пока оно не позеленело.

— Это зависит от Дейзи, — говорит Эл Фальфа. — У нее своя голова на плечах. Может, она выйдет за тебя замуж, а может, и нет.

— Я спрошу ее еще раз, сегодня вечером, — отвечает Герцог Люк. — У меня нет времени на ухаживания. Оно нужно мне на другие дела.

Входит Дейзи, и они с Герцогом Люком отправляются гулять. Дейзи не выглядит счастливой, когда уходит от меня, и Эл Фальфа тоже. Что касается меня, то я очень подавлен.

Как оказалось, это очень подходящее место. Как только дверь закрывается, Эл Фальфа вытаскивает большой кувшин с выпивкой.

— Сидр, — говорит он мне. — Выпьешь?

Ну, я очень редко пью больше, чем могу достать. Итак, мы начинаем сражаться с бутылкой.

— Эта ситуация заставляет меня пить, — признается Эл Фальфа. — Что же мне делать? Я должен либо заплатить Герцогу Люку, либо позволить ему жениться на моей дочери. И цыплята в эти дни как кучка временных работников — увольняются вместо того, чтобы расти. Это ужасно.

Я думаю. Конечно, для меня это возможность, чтобы попытаться продать часть моего продукта. Но он кажется хорошим парнем, и у меня не хватает духу впарить ему «Ускоритель Вустера». Мы выпиваем еще.

— Хочешь кое-что узнать? — спрашивает Эл Фальфа. — В довершение ко всем бедам кто-то все время крадет моих цыплят.

Сидр сделал свое дело.

— Да, — вздыхает он. — Кто-то все время крадет моих цыплят. Каждый раз, когда я получаю хорошую партию, чтобы поставить на рынок, кто-то грабит мои курятники.

Мы выпьем еще. Эл Фальфа думает о своих потерянных цыплятах, и я думаю об этом маленьком цыпленке, Дейзи.

— Честное слово, — икнул Эл Фальфа. — Не могу отделаться от ощущения, что на этой птицеферме зреет подлый заговор!

На этом мы приканчиваем бутылку. И бутылка почти убивает нас. По крайней мере, я очень слаб. Достаточно слаб, чтобы помнить, что держу пинту в машине.

— Следующая выпивка за мой счет, — объявляю я, чтобы подбодрить Фальфу. — Сейчас принесу из машины.

— Но на улице мокро.

— У меня внутри тоже все намокло. Какая разница? Подождите минутку.

Так и есть. Я бреду к машине, нащупываю в темноте бутылку. Возвращаясь через двор, я начинаю дрожать, поэтому вытаскиваю пробку и булькаю. Затем я вхожу и ставлю ее на стол.

— Вот, — говорю Элу. — Помощь.

— Не то! — рычит фермер.

— Нет? Что не так?

— Прочти этикетку, — говорит он мне, указывая пальцем на бутылку. Я прочитал этикетку и все понял. В темноте схватил не ту бутылку. Я принес пинту «Ускорителя Вустера»!

— Ого! — выдаю я, вспомнив, что сделал во дворе большой глоток этого препарата.

— В чем дело? — кричит Эл Фальфа.

— Уггглллуофффф! — говорю. — Гуффонкк!

Внезапно я чувствую, как мой желудок начинает кружиться. А вместе с ним и моя голова. Странное ощущение нарастает, и я понимаю, что мне конец. Кажется, я ударяюсь о потолок, но на самом деле я ударился об пол. Я теряю сознание.

Что будет дальше, я могу только догадываться. Фальфа должно быть перетащил меня в постель. Прекрасный способ для коммивояжера провести ночь! Всю ночь я стону, ворочаюсь и горю. И когда я прихожу в себя и открываю глаза, я вижу то, что никогда не ожидал увидеть в своей жизни. Рассвет. Да, я смотрю в окно на холодный серый рассвет. Этот препарат, должно быть, обладает странным действием, если разбудил меня в этот неземной час. Я открываю рот, чтобы зевнуть на рассвете. Но я не зеваю.

Я открываю рот и издаю звук, но это не зевок.

— Ку-ка-ре-ку! — слышу я свой голос. — Ку-ка-ре-ку!

Я поражен. Что, черт возьми, я делаю? Я вскакиваю с кровати и наклоняюсь к зеркалу. Я смотрю на свое отражение. То есть я смотрю на то место, где должно быть мое лицо — но его нет! Я вообще не вижу своего отражения в зеркале. Вместо этого я смотрю на изображение большого петуха. Да, большой петух, три фута в когтях! Вот что я вижу — и это я!

Я открываю рот, чтобы произнести соответствующий комментарий, но все, что выходит, это хихиканье. И в зеркале петух открывает клюв. Вот что случилось. Я проглотил «Ускоритель Вустера» и стал этой мерзкой птицей. Или это все похмелье. Я смотрю на свое тело — на перья и крылья. Говорят, птицы красивы, но я чувствую себя далеко не красавчиком. Нравится мне это или нет, но я петух. Что я могу сделать? От одной мысли об этом меня тошнит.

Я помню, что Скитч и Митч никогда не экспериментировали с этим материалом. Все, что они знают, это то, что он заставляет кур расти и откладывать яйца. Но что она делает с людьми?

Я начинаю прыгать по комнате, кудахча и размахивая перьями. Это прекрасные черные перья, и я обнаруживаю, что могу даже подпрыгнуть на несколько футов, используя свои крылья. Я снова смотрю в зеркало — на свой красный гребень и желтый клюв, на шпоры и выпуклую грудь. Я, конечно, самый большой петух, которого я когда-либо ожидал увидеть, но эта идея мне не нравится. Я не хочу выигрывать призы на птицефабрике. Я не любитель цыплят и не хочу быть цыпленком. Он застревает у меня в горле. Я должен что-то со всем этим сделать, но быстро.

Я в бешенстве прыгаю по комнате, когда раздается стук в дверь.

— Кто там? — хочу я сказать, но все, что я могу показать — это петуха.

Стук превращается в хлопки, потом дверь открывается, и я вижу Дейзи.

— Мистер Фип! — зовет она. И видит меня.

— А где же мистер Фип? — спрашивает она себя. — А что этот петух делает в комнате?

Она приближается ко мне, и в ее великолепных глазах появляется блеск, который мне не нравится.

— Кто выпустил тебя из курятника? — спрашивает она. — Кыш! Убирайся!

Она преследует меня с ручкой от метлы, и я прыгаю по коридору, а она гонится за мной вниз и во двор. Я не могу говорить, и она не понимает моего крика, поэтому я беспомощен. Она стоит в дверях и теребит свою прелестную головку.

— Какой большой петух, — говорит она. — Никогда не думала, что у нас есть такая огромная птица! Да это же урод! Может быть, мне стоит сказать папе — она заберет его и продаст мяснику.

Почему-то эта идея не прельщает меня. Я должен как-то заставить ее понять, кто я такой. Я смотрю на гравий во дворе. Возможно, если я не смогу поговорить с ней, я смогу написать ей сообщение. Поэтому я вытягиваю когти и пытаюсь писать на гравии. Но когда я иду по гравию, то вижу, что это бесполезно. Я не могу писать, могу делать только куриные следы. Дейзи даже не смотрит на меня. Она все еще пытается сообразить своей хорошенькой головкой.

— Что же с мистером Фипом? — вздыхает она. — Он не мог уехать — его машина все еще на улице. Надеюсь, с ним все в порядке. Возможно, этот большой черный уродливый петух помешал ему в комнате.

Я стою там, но что я могу сделать? Кажется, все потеряно. Я не могу надеяться завоевать любовь Дейзи в моем нынешнем состоянии. Она не собирается делить любовное гнездышко с курицей. Я оглядываю двор и замечаю ближайший курятник. Он окружен колючей проволокой, но ворота открыты. Я думаю, что если я петух, то должен извлечь из этого максимум пользы и исследовать новый мир, в котором мне предстоит жить. Возможно, я найду что-то, что поможет мне. Поэтому я направляюсь к курятнику и прохожу мимо колючей проволоки. Это нагоняет на меня легкую панику, но в конце концов, это не первый раз, когда я нахожусь в загоне. Я брожу вокруг и слышу много кудахтанья из курятника. Я ковыляю к двери и прижимаюсь к ней головой. Кудахтанье довольно громкое. И самое смешное — я могу его понять!

Да, это больше не похоже на кудахтанье скотного двора. Я понимаю куриный язык! Это, по крайней мере, немного поднимает мне настроение. Поэтому я вхожу в курятник и стою там, откашливаясь и тихонько кукарекая. Кучка цыплят сидит на корточках в соломе у стены. Они перестают кудахтать и смотрят на меня.

— Кто эта большая черная скотина? — кудахчет какая-то старушка в углу. — Не помню, чтобы видела его раньше.

— Разве он не чудовище? — подает голос плимутрок. — Должно быть, какой-то урод. У меня мурашки бегут по коже, когда я смотрю на него.

Пятнистая курица что-то шепчет под крылом, все смотрят на меня и хихикают. Мне очень неловко. Даже эти цыплята смотрят на меня как на чужака. Я не человек, да и не нормальная птица.

— Почему он не уходит? — опять говорит плимутрок. — Я не привыкла общаться с такими странными птицами. Он выглядит так, словно вырос в сарае.

Все смеются. Я готов провалиться сквозь землю. Моя гребень краснеет от стыда.

— Представьте себе, — продолжает плимутрок. — Какое унижение! Как он может оставаться на одной ферме со мной, чей предок приплыл на «Мэйфлауэре» и высидел первое яйцо, которое курица когда-либо откладывала в этой стране?

— Так чего же мы ждем? — рявкает маленький петушок, гордо вышагивая в центр группы кур. — Давайте вышвырнем его отсюда! Мы не привечаем всяких проходимцев. Это наш скотный двор, и нам не нужны чужаки. Долой незнакомцев, говорю я, долой незнакомцев!

Он говорит как коммунист, но меня это не удивляет, когда я замечаю, что он — красный Род-Айленд.

— Я приготовлю куриную печенку! — тявкает еще один петух, большая белая надутая старая птица, и его красные глаза сердито сверкают, когда он смотрит на меня в дверях. — Смотрите на меня, девочки.

Он проходит мимо кур и подходит ко мне.

— Вон из курятника, незнакомец, — кудахчет он.

Я злюсь.

— Перестань кудахтать, — говорю я ему. — Это не девичник.

— Почему ты… — кричит петух. — Я тебе хвостовые перья выдерну, канюк!

Это все, что я могу вынести. Со мной столько всего происходит, что я подавлен. Я больше не человек, и теперь даже куры не принимают меня. Мне хочется драться. Поэтому я нагло ухмыляюсь этой птице.

— Ты Ливорно? — спрашиваю я.

— Да, конечно.

— Тогда дуй! — предлагаю я.

Вместо ответа белый петух зарывается ногами в гравий и солому, а затем впадает в ярость — и бросается на меня. Его острый клюв готов к атаке. Я пригибаюсь, а потом петух пролетает над моей головой, садится и начинает гоняться за мной по курятнику. Он дерется головой и клювом, а я не привык к такому стилю аргументации. Он гонится за мной, другие куры кудахчут, и все вокруг наполняется криками. Они смеются надо мной, пока я бегу. Но все это время я уворачиваюсь от петушиных клювов и ищу выход из ситуации. Противник загоняет меня в угол рядом с кормушкой, и я поворачиваюсь. Петух целится клювом мне в горло. А я просто балансирую на одной лапе и шлепаю другой.

К такому удару петух не готов. Я наношу ему один сильный удар в челюсть — или зоб. Через мгновение он уже в отключке. Я стою и торжествующе кричу. Куры молчат. Они отступают. Я подхожу к ним.

— Теперь посмотрим, кто тут главный, — рычу я. — Давайте организуемся.

— Да, сэр, — бормочет плимутрок.

— Как скажешь, — отвечает пятнистая курица.

Я бросаю на нее взгляд.

— О чем ты задумалась? — спрашиваю.

— Просто о гнезде из яиц.

— Ага! Вот что меня интересует. Яйца. Давайте посмотрим, что здесь происходит. Как производство?

— Не так жарко, — признается маленькая рыжая курица. — На самом деле…

— Тссс! — перебиваю я. Потому что слышу голоса во дворе. Человеческий голос. Я выхожу из курятника и просовываю клюв через колючую проволоку, чтобы взглянуть. Конечно же, Дейзи и ее отец, Эл Фальфа, стоят во дворе. Они ведут бурную беседу с этим здоровенным мужланом, Герцогом Люком. На нем комбинезон зоолога и фетровая шляпа.

— Ну вот, я здесь, — говорит он. — Вчера вечером Дейзи сказала, что даст мне ответ сегодня. Ну так что, ты женишься на мне или нет?

Дейзи долго смотрит на него. Потом топает ногой.

— Нет! — отрезает она. — Я не женюсь на тебе, потому что: а) я не люблю тебя и б) я ненавижу тебя.

Герцог Люк краснеет. Он также поворачивается к Элу Фальфа.

— Ладно, — рычит он. — Тогда завтра я выкупаю эту ферму.

— Но нельзя ли подождать? — вздыхает Эл Фальфа. — Тебе не нужны деньги. И ты все равно не будешь управлять этой птицефермой. Ты просто делаешь это назло.

— Неважно, — усмехается герцог Люк. — Закон на моей стороне, и я получу свое.

— Надеюсь, — шепчет Дейзи. — Для этого у них и есть дьявол.

Фальфа оглядывает двор и пожимает плечами.

— Хорошо, — говорит он. — Завтра утром я встану пораньше, отвезу всех кур и яйца в город и продам их в убыток, если придется. Я соберу немного денег, если это возможно. Потому что я не хочу потерять эту ферму. Это хорошая ферма. Я не могу понять, почему мне так не везет с куриными ворами, но я знаю, что если останусь здесь достаточно долго, то преуспею.

Он снова пожимает плечами и отворачивается.

— У тебя есть время до завтра, — огрызается Герцог Люк. — Плати или заткнись.

Дейзи смотрит на него. Она снова топает ногой — на этот раз прямо по его ноге. Герцог Люк воет, ругается и хромает к своей машине, забирается в нее и уезжает. Дейзи начинает плакать, и Эл Фальфа успокаивает ее. Они входят в дом.

— Вот он, — шепчет маленькая рыжая курица.

— Кто? Что? — спрашиваю я.

— Вон тот парень, который уехал на машине.

— А что с ним?

— Это он приходит сюда по ночам, — говорит мне рыжая курица.

— Он крадет яйца и убегает с десятками. — Она дрожит. — Я боюсь его!

— Ты хочешь сказать, что это он грабит курятник? — ахаю я. — Он крадет цыплят?

— Верно, — кудахчет курица.

Теперь мне все ясно. Неудивительно, что Эл Фальфа в долгу перед Герцогом Люком! Каждый раз, когда он готов заплатить, продавая яйца или цыплят, Герцог Люк пробирается на ферму и крадет птиц или яйца. Он настоящий бандит! Теперь Дейзи и Эл Фальфа будут выброшены на улицу. Если только…

Я размышляю. Эл Фальфа обещал продать всех кур рано утром. Меня продадут, и такой большой петух, как я, долго не протянет на птичьем рынке! Наступают сумерки, потом темнота. Поздно ночью я все еще не сплю. Кто знает, может, к завтрашнему вечеру я стану куриным супом! Наступает полночь, а понятия не имею, что делать. Наступает полночь и наступает — и приезжает грузовик. Я слышу, как вдалеке пыхтит мотор. Фальфа и Дейзи давно лежат в постелях в доме. Но этот звук слышен с дороги.

— О, о! — кудахчут куры. — Похоже, неприятности!

Мне кажется, это Герцог Люк. Он паркует грузовик на обочине возле фермы и на цыпочках входит во двор. За ним идет маленькая цветная личность — очевидно, его помощник, грабитель насестов, потому что он несет ножницы для проволоки и много ранцев.

— Я мертвый голубь! — воет маленькая рыжая курица, что не так уж далеко от истины. — Я пропала! Ты не можешь придумать, что мы можем сделать?

Я не отвечаю на это замечание, потому что, сказать по правде, я уже вижу себя лежащим поперек мясницкой плахи. Мы жмемся в курятнике, пока Герцог Люк и его цветной помощник перерезают провода.

— Может быть, если мы все закудахчем во всю глотку, они испугаются, — предлагает красный Род-Айленд.

— Угу, — поспешно не соглашаюсь я. — Все, что случится, — это то, что Герцог Люк свернет нам шеи и бросит в мешки. Лучше молчать и надеяться на лучшее.

Лучшее не слишком хорошо. Через минуту Герцог Люк уже в курятнике. Он манит свою тень.

— Ну же, Уайти! — шепчет он. — Хватай кур!

Именно это и делает Уайти. Мы бегаем вокруг насеста, уворачиваясь и хлопая крыльями, но Уайти загоняет цыпленка за цыпленком в мешки. Он несет их к грузовику. Тем временем Герцог Люк начинает загружать яйца в ящики. Я прячусь на задних полках с маленькой рыжей курицей, красным петухом Род-Айленда, желтым Орпингтоном и пятнистой клушкой. Последний мешок заполнен, последнее яйцо убрано, и я вздыхаю с облегчением. Может быть, они уйдут и оставят нас.

— Мы все заряжены, босс, — говорит Уайти. — Грузовик заполнен. Теперь мы пойдем дальше?

Герцог Люк чешет голову — я бы с удовольствием сделал для него эту работу топором — и хмурится.

— Мы должны забрать остальных птиц, — решает он, указывая на нас в темноте. — Не хочу, чтобы у этого старого дурака завтра что-нибудь осталось. Особенно мне нужен этот большой петух. Никогда в жизни не видел такого огромного куска белого мяса.

Он показывает на меня, и я вздрагиваю.

— Мы не можем этого сделать, босс, — растягивает слова Уайти. — Места в грузовике не хватит.

— Подожди минутку, — шипит Герцог Люк. — А как насчет машины во дворе? Должно быть, она принадлежит тому тупому продавцу, которого я встретил здесь вчера вечером. Мы можем ее использовать. Просто погрузи остальных цыплят в багажник и поехали.

— Хорошая идея, — говорит Уайти.

Не думаю, что это такая уж хорошая идея — ехать к мяснику на своей же машине, украденной у меня. Но мне нечего сказать. Я могу только кудахтать, пока герцог Люк ловит меня. Я бегаю вокруг курятника, а он гоняется за мной. Наконец он хватает меня, несет к машине и бросает на заднее сиденье.

— Что за птица! — шепчет он. — Большой и толстый петух — из него получится настоящая еда.

Уайти идет с пятнистой курицей, баффом Орпингтоном, род-айлендским рыжим и маленькой красной курицей. Их также бросают на заднем сиденье. Когда мы оказываемся внутри, Герцог Люк говорит:

— Пойдем.

— Пойдем? — говорит Уайти.

— Конечно. Ты поведешь эту машину, а я поведу грузовик. Следуйте за мной, и я встречу вас.

— Где встретимся, босс?

— Вверх по шоссе, на черном рынке.

— Черный рынок? — трепещет цветной. — Вы… не упоминали, что мы не собираемся продавать этих птиц на черном рынке.

— Конечно, — отвечает Герцог Люк. — У меня есть друг, который хорошо платит. Это мясник Блюхер. К восходу солнца он убьет этих птиц, ощиплет и отправит в город.

Я всегда знал, что когда-нибудь умру, но ощипывание — это не совсем то, что я ждал. После этого я могу поехать в город, но сомневаюсь, что мне захочется. Мы болтаемся на заднем сиденье машины.

— Бедный Эл Фальфа! — вздыхает рыжая курица. — Как он будет скучать по нам!

— Бедные мы! — стону я. — Как нам будет не хватать самих себя!

Красный Род-Айленд кудахчет мне:

— Что с тобой, трусливый болван? Ты почти в четыре раза больше любой из нас, птиц. Почему бы тебе не подраться? Я помню, ты говорил, что попытаешься спасти нас от этого монстра. И что ты делаешь? Ничего! Ты не позволишь нам ни кудахтать, ни убегать, ни клевать этих воров, ничего такого. Нет — нас просто поймали, а теперь убьют. Как бы ты ни был велик, ты делаешь много хорошего.

Почему-то его слова заставляют меня устыдиться. Вдруг мне пришла в голову идея. Это правда, что я больше, чем любой другой цыпленок. Даже если это не поможет мне, я большой. Почему я большой? Потому что выпил «Ускоритель Вустера». Если я, человек, превращусь в большого цыпленка — что будет, если цыплята выпьют эту гадость? Это препарат для увеличения их массы. И теперь мы едем на заднем сиденье моей машины, где я храню свои запасы препарата!

— Ку-ка-ре-ку! — триумфально кричу я. — У меня отличная идея!

— О чем ты кричишь? — спрашивает Орпингтон.

— Слушайте, — кудахчу я. — На полу машины лежит чемодан с бутылками. Я достану бутылку и использую клюв как штопор. Хочу, чтобы вы все выпили из этой бутылки.

— Ха! — смеется красный Род-Айленд. — Я прошу помощи, а он велит нам напиться! Думаешь, я хочу встретить последний день своей жизни с опухшей головой?

— Как ты смотришь на это с опухшим телом? — говорю я.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает петух.

Я объясняю. Не успеваю я закончить, как они радостно кудахчут и бросаются на чемодан. Я начинаю работать клювом и клевать замок. Затем мне удается вытащить пробку из большой бутылки «Ускорителя». Тем временем мы катимся по дороге, а Уайти едет и поет, не обращая внимания на наше кудахтанье и прыжки.

— Пейте, — шепчу я своим пернатым друзьям. Они глотают и булькают.

— Еще! — приказываю я. Они повинуются. Бутылка пуста. Куры наполнены под завязку. А потом я смотрю в окно машины на бледный рассвет.

— Слишком поздно! — ахаю я. — Приехали.

И вот мы на месте. Впереди нас Герцог Люк завозит свой грузовик во двор. Мы сворачиваем на подъездную дорожку позади грузовика. Во дворе большого фермерского дома стоит здоровяк в белом, с большим топором в руке. Мои приятели-курицы взвыли и побледнели. Похоже, у нас ничего не получается, и я начинаю дрожать.

Герцог Люк говорит с мясником Блюхером. Сначала он показывает ему грузовик, полный мешков и ящиков из-под яиц. Блюхер открывает несколько ящиков и мешков, вытаскивает цыпленка или двух и сильно щиплет их. Они пронзительно кричат, и Герцог Люк начинает говорить, а мясник Блюхер идет в нашу сторону. Уайти вылезает из машины и присоединяется к ним, и они торгуются. Я вижу это. И замечаю еще кое-что.

— Смотри! — ахает красная курица. Я смотрю на нее. Красная курица уже не такая маленькая. Пока я смотрю на нее, она начинает опухать. Ее голова и тело увеличиваются. Я перевожу взгляд на Орпингтона. Она тоже растет и стала почти такой же большой, как я. Потом надувается и пестрая курица. Они пухнут вокруг меня, словно воздушная кукуруза.

Скитч и Митч будут рады увидеть, как их препарат действует на настоящих цыплят. Через несколько мгновений все куры становятся больше меня — и не останавливаются на этом! Красный Род-Айленд продолжает расти. И вдруг мне приходится вытянуть шею, чтобы взглянуть на него.

— Успех! — кудахчу я и готов отдавать приказы, но вижу, что в этом нет необходимости. Они знают, что делать.

Снова выглянув в окно, я вижу, как Герцог Люк указывает на нашу машину. Он, вероятно, закончил свой разговор о продажах, рассказав мяснику Блюхеру, какого замечательного большого петуха продаст ему. Мясник Блюхер размахивает своими большими руками в воздухе, а затем идет к нам. Уайти бежит вперед, чтобы открыть дверь автомобиля. Он подходит и открывает дверь.

— Все готово, босс, — объявляет он. Потом заглядывает внутрь.

— Ееееп! — комментирует он. — Цыплята уже начали расти!

Верно подмечено. Из машины высыпает орда гигантских цыплят — шести футов ростом! Я прыгаю сзади, потому что не могу угнаться ни за курами, ни за Уайти. Уайти начинает гоняться за Орпингтоном, затем красный Род-Айленд пинает его в голову. Герцог Люк и мясник Блюхер Мясник оценивающе смотрят на происходящее, а затем пятятся. А по пятам за ними идут мои прекрасные пернатые друзья. Они гоняются за двумя рэкетирами с черного рынка по двору, и там много кудахчут и летают перья — только на этот раз кудахчут двое мужчин, а не куры. И перья летят, когда куры начинают пинать жуликов по заднице.

— Чудовища! — воет Герцог Люк. — Помогите!

Мясник Блюхер замахивается топором на пятнистую курицу, но я вскакиваю и клюю его сзади. Мясник валится наземь, и пятнушка запрыгивает на него сверху. Короче говоря, через несколько секунд для разбойников все кончено. Птицы достаточно возбуждены, чтобы убить этих парней, но я останавливаю их.

— Давайте не будем горячиться, — говорю я им. — Просто возьмем этих бродяг за шиворот и засунем их в грузовик.

Что куры и делают в спешке. После этого все легли вздремнуть. Когда мы просыпаемся, время приближается к семи. Я поднимаю руки и тру глаза. Это меня удивляет. Потому что теперь у меня есть настоящие руки, чтобы тереть глаза! Я смотрю на свое тело. Я все еще цыпленок, но с руками. Когда я осматриваю остальные части тела, я чувствую, что начал линять или что-то в этом роде. Или кто-то ощипал меня, пока я сплю. Потому что я теряю перья — или разум, одно из двух. Во всяком случае, я больше не цыпленок.

— Посмотрите на него! — гогочет плимутрок. — Никогда не видела такой странной птицы!

Другие цыплята просыпаются и смотрят.

— Не обращайте на меня внимания, — огрызаюсь я. — Мы должны решить, что делать. Эти мошенники захватили нас, но теперь вы должны принять решение о своем будущем. Куда вы отправитесь?

— Обратно к Фальфу, конечно, — предлагает красный Род-Айленд. — Он старый добрый малый и не причинит нам вреда. Кроме того, ему нужны яйца и прочее. И кроме того, нам небезопасно бегать на свободе, и когда ты шести футов ростом, как я, тебе приходится зарабатывать на жизнь. Я за то, чтобы вернуться туда и поесть.

— Хорошая мысль! — добавляет Орпингтон. Остальные присоединяются. Меня это устраивает. Имея руки, я теперь могу водить грузовик. Поэтому я загружаю птиц обратно в грузовик. Некоторые из них едут со мной на переднем сиденье, а остальные устраиваются на телах Герцога Люка, и мясника Блюхера сзади. Через несколько минут мы выворачиваем на дорогу.

Мои ноги онемели, но когда я смотрю вниз я вижу вместо когтей пальцы. Я сбрасываю перья быстрее, чем подушка, и, глядя в зеркало, вижу, что мой клюв превращается в нос. Чем дальше мы едем, тем быстрее я возвращаюсь к человеческому виду. К тому времени, как мы въезжаем во двор фермы, я могу сказать: «Сегодня я мужчина», не кудахча об этом. На самом деле я настолько человек, что даже не могу разговаривать с цыплятами и понимать их.

Мне достаточно трудно понять, что происходит. В конце концов я решаю, что что-то должно произойти со мной внутри. «Ускоритель Вустера» не предназначен для людей, и доза, которую я принял, вероятно, растворилась. На цыплятах это еще смотрится прилично — но со мной вышло временно, что меня вполне устраивает. Меня также устраивает, когда я появляюсь перед Фальфой с цыплятами и нокаутированными жуликами. Когда он видит меня, он думает, что я исчез несколько ночей назад, чтобы спрятаться и захватить Герцога Люка, поэтому я позволил ему поверить в эту сказку.

Затем, когда он видит больших цыплят, то быстро принимает решение купить остальную часть моего запаса «Ускорителя». Получается, что все счастливы. Цыплята вернулись на насест, Элу Фальфа вернулась ферма, Герцог Люк вернулся в окружную тюрьму, а я вернулся в город. Кроме того, Дейзи снова в моих планах.

Конечно, сегодня я возвращаюсь в город, чтобы доложить обо всем Скитчу и Митчу. Всю дорогу я беспокоюсь, ожидая, что вместо разговоров буду кукарекать, но, думаю, я на сто процентов джентльмен…

* * *

Левша Фип закончил рассказ, а я сидел, все еще чувствуя головокружение от попыток следовать за ним.

— Я думаю, ты на сто процентов сумасшедший! — сказал я ему. — Я слышал от тебя много невероятных историй, но это самая фантастическая. Левша, ты думаешь, я поверю в то, что ты превратился в цыпленка?

Левша Фип пожал плечами.

— Здесь нечему верить, — настаивал он. — Кроме «Ускорителя Вустера». Этот препарат превратил меня в курицу, но теперь я снова совершенно нормален.

— Не могу поверить, — пробормотал я. — Конечно, ты не можешь превратиться из человека в птицу, не оставив никаких доказательств.

Фип поднялся со своего стула.

— Извини, — сказал он. — Жаль, что я не могу доказать или улучшить детали моего рассказа. Но я превратился из курицы в человека, не оставляя следов.

Он просиял и подмигнул.

— Я очень рад, что больше не курица!

— Я в этом не уверен, — выдохнул я.

— Что ты имеешь в виду?

Я ткнул дрожащим пальцем в кресло левши Фипа.

— Вот твои доказательства, — простонал я. — Теперь я верю… я верю, что ты был цыпленком, но боюсь, что ты не настолько нормален, как думаешь. Посмотри, что произошло, пока ты рассказывал свою историю!

Мы вместе уставились на сиденье стула, где сидел Левша Фип и рассказывал свою историю…

Он снес яйцо!

Сборище деревьев

(Tree's a Crowd, 1946)

Когда меня спрашивают: «Что привело тебя в ресторан Джека?», я обычно отвечаю: «Велосипед». Это не совсем так. Но я, конечно, не хочу признаваться, что хожу туда за едой, которую там подают. И конечно, я не могу сказать, что иду туда, чтобы встретиться с Левшой Фипом.

Не то чтобы я имел что-то против мистера Фипа. Просто, если я пойду в ресторан Джека и закажу сэндвич с говядиной, Левша Фип обязательно будет там. Поэтому вместо говядины я получаю язык. У Левши всегда много языка. И столько же наглости. Вот почему я тайком пробираюсь в ресторан в неурочное время, надеясь, что Левши Фипа не будет поблизости, чтобы завязать разговор.

На днях я решил позавтракать пораньше. Зная, что мистер Фип любит ночную жизнь, я решил, что он не встанет, и в семь утра зашел в ресторан Джека, заказал еду и начал есть.

— Это место свободно? — прощебетал знакомый голос.

— Пусто, как твой разум, — огрызнулся я, узнав раскалывающий миндалины голос Левши Фипа.

Фип усмехнулся и сел напротив меня. Я осторожно поднял глаза — хорошая тактика, потому что его одежда способна ослепить неподготовленного зрителя.

Но сегодня Фип выглядел консерватором. На нем была аккуратная фиолетовая шляпа с зеленой лентой, желтая рубашка, оранжевый галстук и очень мягкий небесно-голубой костюм в розовую полоску.

— Куда ты смотришь? — спросил он, заметив мой шокированный взгляд. — Оцениваешь меня?

Я поспешно прикрылся.

— Я не смотрю на тебя, — запротестовал я. — Мне просто интересно, что ты здесь делаешь в такой ранний час.

— Птичка ловит ранних червяков, — ухмыльнулся Фип. — Все это часть моей новой системы.

— Новая система?

— Конечно. Очень разумно вставать рано, — сказал мне Фип. — Сегодня утром я встал с постели в шесть часов.

— Неужели?

— Конечно. Я встал в шесть, побрился, оделся и завтракаю здесь в 6:30. К семи часам я заканчиваю и снова ложусь в постель. Очень разумно.

Я моргнул и пожал плечами.

— Ну ладно, — вздохнул я. — Что ты сегодня ешь?

— Я еще не сделал свой выбор.

— Как насчет хорошего завтрака? — предложил я.

Фип поморщился и привстал со своего места, дико глядя на мою тарелку.

— Я не хочу быть грубым, но я не буду прикасаться к завтраку! — закричал он.

— Почему бы и нет? Все его едят.

— Никогда! — застонал Фип. — Я не хочу начинать вражду из-за еды. Позволь мне рассказать, почему я презираю такую кукурузу рано утром.

— Только не говори мне, что с этим связана какая-то история, — вздохнул я.

— С этим связана одна история, — ответил Фип.

— Как-нибудь в другой раз, — поспешно сказал я. — Я сейчас не в настроении. Я плохо спал прошлой ночью и…

— Это сказка на ночь, — настаивал Левша Фип. — Так что ложись и слушай.

— Я буду слушать, если ты будешь лгать, — ответил я.

Левша Фип усмехнулся и покачал подбородком. Я закрыл глаза и прислушался, жалея, что не могу заткнуть уши. Фип рассказал свою историю.

* * *

Однажды утром пару месяцев назад я набирал высокий балл по храпу, когда зазвонил телефон и принес мне одну новость. Я дрожу, просыпаюсь и хватаю трубку в лихорадке.

— Алло?

— Левша Фип, ты подонок и бездельник! Ты знаешь, кто это?

— Я не узнаю тебя по имени, но манера держаться мне знакома, — отвечаю я.

— Это Джойс.

— Ладно, Джойс, говори, — стону я.

— Послушай меня, негодяй! Ты уже три месяца не платишь алименты, и, если ты не пришлешь мне чек, я отправлю тебя в тюрьму. Решайся сейчас же. Что ты предпочитаешь — клетку или полоску?

— Я буду счастлив позаботиться о тебе, дорогая, — бормочу я. — С топором.

Последнее я повторяю про себя. Но Джойс так занята тем, что оскорбляет меня, что не замечает. Я вешаю трубку и опускаю голову. Больше нет причин валяться на сене. Я сижу и думаю, что все совершают ошибки, но я хуже остальных. Я не только совершаю ошибки, я женюсь на них. А Джойс — моя бывшая жена. Теперь она вручает мне фальшивый бланк об алиментах, и я нахожусь в трудном положении. У меня нет больших денег вообще, так как же я отправлю ей чек? Я так обескуражен всем этим, что одеваюсь и начинаю бриться. Как раз когда я собираю пену со щеки, телефон звонит снова.

— Алло?

— Ах ты, собака, дворняжка… негодный пес! — кричит голос.

— Должно быть, вы ошиблись номером, леди. Это не приют для животных.

— Слушай, Левша Фип, я тебя так изуродую, что тебе придется сменить имя на Правша.

— С кем я имею неудовольствие лаяться? — спрашиваю.

— Это твоя любимая бывшая жена Глория, — кричит голос.

— Неужели? — отвечаю я. — Ну, что у тебя на уме, кроме полоскания хной?

— Ты прекрасно знаешь, что у меня на уме, — визжит Глория. — Ты на пять месяцев задерживаешь выплату алиментов. Если я не получу свои деньги сегодня, я отвезу тебя в Бастилию.

— И это все, чего ты хочешь? — мурлычу я. — Ну, милая, я с удовольствием покажу тебе немного наличных. Не думай об этом.

— Да, — уверяет она меня, — я ничего не думаю о твоих обещаниях и еще меньше о тебе. Отправляй деньги немедленно.

Я вешаю трубку и думаю, не сделать ли то же самое с собой. В конце концов, Глория тоже моя бывшая жена, и она имеет право на небольшое вознаграждение, не говоря уже о небольшом количестве стрихнина. С этой женщиной все в порядке, за исключением того, что еще до рождения ее мать убоялась секретаря Моргентау, и с тех пор Глория любит деньги. Чужие деньги.

Я заканчиваю бриться и решаю, что лезвие слишком тупое, чтобы перерезать мне горло. Поэтому я завязываю галстук, помещаю грудь в жилет и накидываю пальто, готовый выйти на улицу. Раздается звонок, и я беру трубку. Там никого нет. Я вздыхаю с облегчением. Звонок раздается снова, и я понимаю, что это входная дверь.

— Кто там? — кричу я, прежде чем открыть.

— Открывай, сопливый скунс! — визжит голос.

— Почему, Эйлин, дорогая! — говорю я, узнав ее дружеское приветствие.

— Открой дверь, и я проломлю твой толстый череп.

— Это твое лучшее предложение? — спрашиваю я.

— Не играй со мной, Левша! Я здесь, чтобы забрать алименты за шесть месяцев! Плати или ложись — потому что я тебя угроблю, бандит!

— Дай мне денек передышки, — умоляю я.

— И не думай, — огрызается моя третья бывшая жена. — Ты отдашь мне чек, или я сверну тебе шею. Как бы ты хотел попасть в тюрьму?

— С удовольствием, — признаюсь я. — По крайней мере я не буду слушать женщин все время.

— Хорошо, сейчас я спущусь вниз и принесу ордер.

— Подожди, — кричу я через дверь. — Дай мне время до завтра. Я позабочусь о том, чтобы ты получила по заслугам.

— Для тебя это будет вдвойне, — говорит Эйлин. — Если ты мне не заплатишь.

Я слышу, как ее шаги удаляются по коридору, и снова вытаскиваю голову из-под одеяла. Затем выбегаю из дома и направляюсь прямо в кабинет своего адвоката Берни. Если и есть человек, который может посоветовать мне, что делать, так это адвокат Берни. Он — орел законности, который откладывает много яиц, но также хорош в высиживании заговоров. Поэтому я подлетаю к его гнезду. Дверь кабинета Берни закрыта, и я вижу, что он занят с клиентом, поэтому сажусь в приемной и жду. Я ерзаю и пыхчу, потому что читать мне нечего, кроме журналов и газет, а не скачек. Я только открываю рот, чтобы укусить два гвоздя, которые приберегаю на случай вроде этого, когда дверь открывается и входит парень.

Он — маленький круглый шарик масла. В руках у него портфель, на котором золотыми буквами выбито его имя. Я украдкой заглядываю и читаю «Герман Гормон». Он садится, не обращает на меня внимания и с довольной улыбкой начинает заглядывать в портфель. Я слишком нервничаю, чтобы сидеть спокойно. Я должен завязать разговор.

— Простите, мистер Гормон, — говорю я. — Я знаю, что это не мое дело, но что у вас есть такого интересного в вашем чемоданчике?

Это очень грубо и невежественно с моей стороны, и я ожидаю, что мистер Гормон скажет мне пойти торговать моим мороженым, но вместо этого он одаривает меня широкой улыбкой с зубами, которые не выходят за рамки золотого стандарта.

— Я так рад, что вы заинтересовались, сэр, — говорит он, демонстрируя мне свои зубы. — Возможно, вы этого не знаете, но я Герман Гормон, изобретатель.

Прямо тогда и там я сожалею, что упомянул обо всем этом. В прошлом у меня было достаточно проблем с такими изобретателями, как мои друзья Сильвестр Скитч и Мордехай Митч. А вот еще один. Я понимаю, что у него, вероятно, не портфель, а чемоданчик. И все же слишком поздно отступать, и он с улыбкой протягивает мне чемоданчик.

— Меня зовут Левша Фип, — говорю я, вежливо покуривая сигару. — Боюсь, я не очень много знаю об изобретениях. Они слишком научны для меня.

— Что ж, буду рад объяснить, — говорит Герман Гормон, придвигая стул поближе.

Его глаза начинают блестеть, как пара электрических угрей во время спаривания.

— У меня здесь, — говорит мистер Гормон, — сотворенная веками пища для завтрака.

— Еда на завтрак?

— Новое творение, новшество, которое будет сенсацией нашего времени, вдохновение, которое не потребует усилий для всеобщей акклиматизации, но получит овацию, чтобы потрясти воображение. Видимо, мое воображение, прежде чем он закончит все это. Но мне удается выдавить улыбку.

— Что это? — спрашиваю я.

— «Рикис»! — говорит Герман Гормон.

— «Рикис»?

— Новая еда для завтрака. — Он роется в портфеле. — Вот, взгляните на него. Я привожу его, чтобы получить патенты от Берни и проконсультироваться о маркетинге. Он очень заинтересован и хочет начать со мной компанию. Мы будем рекламировать товар на национальном уровне и по радио. Вонючки пойдут в массы.

Герман Гормон выуживает из портфеля горсть хлопьев.

— Давайте, попробуйте немного, — говорит он, взволнованный и восхищенный. — Здесь. Он снова лезет в чемодан и достает миску, ложку, бутылку сливок и пакетик сахара.

— Попробуйте вот так, — настаивает он, кладя хлопья в миску и добавляя молоко с сахаром. Ну, я хочу ублажить этого сумасшедшего, и, кроме того, у меня в животе пустота от того, что я еще не завтракал, поэтому я проглатываю часть угощения и играю мелодию с ложкой для этого головореза. Еда имеет замечательный вкус — сильно отличается от любой еды, какую я знаю. Как овощ, с легким налетом удобрений.

— Как вам это нравится? — спрашивает Герман Гормон, потирая лысину и подпрыгивая.

Мне удается подавить в себе гадливое чувство и заставить себя улыбнуться.

— Я никогда в жизни не пробовал ничего подобного, — заявляю я.

— Как вы думаете, я смогу добиться успеха с этим новым завтраком? — спрашивает он.

— Говорят, потребитель проглотит все, — говорю я ему.

— Послушайте, — говорит Герман Гормон, снова роясь в портфеле. — Как вам нравится упаковка, которую я разрабатываю?

Он показывает большую коробку с этикеткой «Рикис».

— Почему бы не увеличить крышку коробки? — предлагаю я.

— Больше?

— Конечно. Легче оторвать. У каждой каши есть большие коробки. Когда кто-то покупает коробку, они отрывают крышку и отправляют ее на призовые соревнования.

— Отличная идея, — комментирует Гормон. — Я запомню это. Вы очень практичный человек, мистер Фип.

В данный момент я не чувствую себя настолько практичным. На самом деле, я чувствую себя немного больным. Мой желудок гудит, как пчелиный улей во время медового сезона. Но я изображаю улыбку полного лукавства.

— Конечно, я практичен, — говорю я изобретателю. — Я знаю все о маркетинге, потому что играю на рынках в течение многих лет. Я знаю все о вещах, которые покупают женщины, потому что был женат три раза. Поэтому прямо сейчас женщины преследуют меня до смерти, чтобы справиться с финансовыми делами.

Я вздрагиваю, когда думаю об этом. Но я отбрасываю эту мысль и продолжаю разговор о продажах.

— Может быть, ты сможешь использовать такого парня, как я, для помощи в практической части этого дела, — предлагаю я. — Продвигать и наращивать продажи, придумывать лозунги и тому подобное. С твоими изобретениями и моими намерениями мы можем засунуть «Рикис» в желудки каждого клиента!

— Очень хорошо, — говорит Герман Гормон. — Если хочешь, можешь считать себя генеральным директором компании «Завтрак Рикис».

Мне это очень нравится. Мне сразу удастся решить мою самую большую головную боль — теперь я смогу получать зарплату и выплачивать на нее алименты. Все, чего я хочу сейчас, — это избавиться от самой сильной боли в животе, потому что странная еда на завтрак приводит меня в очень странное настроение. Я втайне задаюсь вопросом, будет ли кто-нибудь когда-нибудь есть такую грубую, жесткую пищу. Мой желудок сжимается и горит. Я пытаюсь представить, из чего Герман Гормон делает хлопья. Вероятно, он использует много старой набивки для матрасов, которую вытаскивает из японских армейских коек. Но у меня нет времени размышлять. Потому что в этот момент открывается дверь и выскакивает адвокат Берни. Его усы щетинятся на ветру, когда он видит Германа Гормона. Он игнорирует меня и хватает изобретателя за руку.

— А, вот и вы! — гремит он.

— Входите, мой дорогой друг, все готово! Я сейчас выстраиваю нашу радиопрограмму. Вообще-то, я на прослушивании.

— Прослушивание?

— Независимо от того, какое шоу мы ставим, все знают, что продукты для завтрака действительно продаются в рекламе. А что нужно для рекламы? Дикторы! А кто лучший диктор в мире? Селвин Спеллбиндер, вот кто! Так кто прослушивается для вас прямо сейчас?

— Что это за викторина? — перебиваю я. — Ты задаешь вопросы и даешь ответы. Как можно проиграть?

Но меня никто не замечает. Они заходят в личный кабинет и слушают пробы этого Дж. Селвина Спеллбиндера. Поэтому я следую за лидером и направляюсь в личный кабинет.

Мистер Спеллбиндер оказывается толстяком в смокинге, только его живот торчит там, где должен быть узел смокинга. Он полон масла для волос и похож на хорошо смазанный колпак. Мы садимся, а этот кус сала встает посреди комнаты, ворошит какие-то бумаги и делает какие-то пассы.

— Я зачитаю вам несколько образцов рекламных объявлений, — говорит он. — Естественно, у нас пока нет копии на «Рикис», но эти образцы дадут вам некоторое представление о стиле рекламы, которую я советую пустить в эфире.

Вращая гланды, чародей смотрит вниз на воображаемый микрофон и напевает.

— Эта программа спонсируется производителями продуктов питания, пишется Е-Д-А! Ешьте пищу, это хорошо для вас! Е-Д-А, это новое вкусовое ощущение, является идеальным питанием для всех! Еда хороша для мужчин, женщин и детей! Ешьте пищу для дополнительной бодрости духа и энергии, которые вам всем нужны. Врачи рекомендуют употреблять пищу как можно чаще — три раза в день! Все любят еду — она не повредит даже самому маленькому ребенку! Удивительные научные исследования показывают, что недостаток пищи является одной из главных причин голода! Вы один из многих людей, которые страдают от голода? Исправьте свои трудности с едой! Пища богата витаминами, и входит во многие вкусные ароматы. В следующий раз, когда пойдете в ресторан, закажите что-нибудь поесть. Вам понравится! Или еще лучше, почему бы вам не сбегать в бакалейную лавку по соседству и не заказать что-нибудь поесть? Запомните название, люди — ЕДА — это важная часть рациона каждого человека. Подавайте немного ЕДЫ во время каждого приема пищи!

Селвин Спеллбиндер вытирает лоб и штаны.

— Как вам это нравится? — спрашивает он. — Стильно, да? Хотите услышать еще один пример?

— Нет! — кричу я.

Но уже слишком поздно. Он достает другой сценарий.

— Все так делают! Делают что? Да, сэр, миллионы людей повсюду находят новое удовлетворение в этом великом американском времяпрепровождении — дыхании. Почему бы не делать то, что делает ваш врач, и не дышать воздухом каждый день? Дыхание приносит вам богатое содержание кислорода, столь необходимое для здорового кровотока — оно упражняет легкие — способствует новой энергии. Вы будете в восторге от захватывающей жизни бодрости духа, сделав дыхание ежедневной привычкой! Дыхание — это отличное средство, способствующее пищеварению! И все же это так просто, что миллионы могут сделать это во сне! Пошлите за нашей бесплатной брошюрой сегодня, заполненной полными инструкциями о том, как дышать, с полными, простыми диаграммами, которые будут радовать молодых и старых. Видные общественные деятели во всем мире одобряют дыхание. Дыхание несет печать одобрения хорошего ведения хозяйства. Так почему бы не начать прямо сейчас? Научитесь дышать, и вскоре вы будете говорить вместе с миллионами других: «Я просто не могу жить без этого!»

Спеллбиндер так краснеет, когда заканчивает, что ему приходится сесть и обмахиваться веером.

— Вот, — выдыхает он. — Это дает вам представление о том, как разместить продукт с объявлением. Я сделаю такую же серию для «Рикис», и в мгновение ока все их купят.

— Звучит неплохо, — соглашается адвокат Берни. — Все, что вы говорите о еде и дыхании, правда. Если вы можете сказать то же самое о «Рикис», нас ждет успех.

— Согласен, — пищит Герман.

— Хорошо, мы подпишем вас прямо сейчас, — говорит адвокат.

— Минуточку, — перебиваю я очень резко. — Вы забываете самое главное — программу, которая идет с анонсами.

— Программа? — говорит адвокат Берни. — Какая разница? — он принюхивается.

— Ну, у вас должно быть представление, которое понравится женщинам. Женщины покупают еду на завтрак. А что хотят услышать женщины? Сериальные издания. Так почему бы не поставить на сериал, чтобы продавать крупы?

— Согласен, — соглашается Дж. Селвин Спеллбиндер. — У нас на вокзале есть настоящая мыльная опера, только и ждущая спонсора. Она называется Глория ГУДХАММЕР — девочка-ХОГБАТЧЕР.

— Это действительно понравится женщинам? — спрашиваю я. — Там много разводов, несчастных случаев, похорон и предсмертных сцен? Актеры плачут, рыдают и кричат?

— Точно, — говорит Дж. Селвин Спеллбингер. — Здесь есть все. — Он делает гримасу. — Но я гарантирую тебе, что если это выйдет в эфир, я перестану дышать.

— Как раз то, что нам нужно! — восклицает адвокат Берни. — Фип, это очень правильная и блестящая идея.

Маленький Герман Гормон лучезарно улыбается мне.

— Пойдемте, мистер Фип, — предлагает он. — У нас с вами много работы.

Мы ищем ближайший выход и с грохотом спускаемся по лестнице. Герман Гормон несет свой портфель, полный «Рикис», и я несу свой желудок, полный того же. Только я, кажется, не очень хорошо его переношу. На самом деле, спускаясь вниз, я чувствую легкое головокружение. Ноги болят, голова тяжелеет. Что-то вроде похмелья — но у меня не было до этого гулянки. Это досадно и озадачивает. Тем не менее, я решил, что мне нужно немного свежего воздуха, и поэтому с пыхтением шел по улице.

Герман Гормон тащится вперед, используя свое легкое и язык, чтобы описать, как мы создадим фабрику по производству «Рикис» и так далее. Я все еще чувствую слабость. Я чувствую свой лоб. Кожа стала грубая и чешуйчатая.

— В чем дело? — спрашивает Герман Гормон. — Вы выглядите немного странно.

— Мне становится смешно, — отвечаю я. — Но не очень.

Я достаю платок, чтобы вытереть лоб. Мне трудно двигать руками или сгибать их. Но я вытираю лоб, потому что вспотел — а потом смотрю на свой платок и вижу…

— Опилки! — ахает маленький изобретатель. — Ты потеешь опилками!

Я смотрю на платок. Да, маленькие хлопья опилок ссыпались с моего лба! Я так поражен, что шатаюсь, и протягиваю руку, чтобы схватить забор у дороги — чтобы поддержать ноги. Мой палец поцарапан и начинает кровоточить. Одного взгляда на мой палец достаточно. Я не истекаю красной кровью — но чем-то злым и зеленым!

— Хлорофил, — шепчет Герман Гормон. — Это хлорофил.

— Как у деревьев? — шепчу я.

— Да, как у деревьев, — выдыхает Гормон.

Я стою, чувствуя себя соком, и смотрю на сок, который вытекает из моей руки. Мои пальцы одеревенели, затекли.

— Не может быть, — бормочу я и пытаюсь поднять руку. Она двигается с большим трудом, но мне удается схватить шляпу и снять ее, чтобы охладить голову.

— Ты… оооофффф! — замечает Герман Гормон, слегка вскрикнув.

— Что теперь? — плачу я.

— Твои волосы — они зеленые и вьются, как виноградные лозы!

Гормон смотрит на меня выпученными глазами.

— Что это может быть? — задыхается он. — Что-то, что ты унаследовал от ветви своей семьи?

— На моих ветвях нет лиан, — говорю я ему.

Но Герман считает иначе. Он смотрит на меня, а я стою неподвижно, как доска. Другие тоже замечают мое странное состояние. Вокруг моей головы порхает птица. Собака поднимается и начинает обнюхивать мои ноги.

— Отведите меня к врачу! — кричу я, пытаясь отбиться от птицы и пнуть собаку деревянными руками и ногами.

— Какому доктору? — спрашивает Гормон.

— Или лучше сказать столяру! — сглатываю я.

Чтобы вы могли понять суть происходящего, я страдаю от тяжелого случая окоченения конечностей. Я боюсь, что расцвету прямо на улице и чувствую себя чем-то дряхлым. Все, что я могу сделать, — это идти вперед.

Пока Гормон ведет меня по тротуару, я случайно натыкаюсь на парня. Парень поворачивается ко мне и рычит: «Куда ты собрался, пенек?»

Потом он вопит. Потому что я и стал пеньком. Из моих ушей растут почки.

— Что-то воняет, — завывает Герман Гормон, отталкивая меня и стараясь не смотреть. — Что-то вызвало изменения в вашем организме! Вы съели пищевую добавку, и превращаетесь в…

— Не говори так, — умоляю я его. — Отвези меня к доктору, быстро!

Наконец Герман Гормон ведет меня вверх по лестнице в кабинет «древесного хирурга». Этому парню не нужно смотреть на меня, чтобы понять, в чем дело. На самом деле, он отказывается взглянуть еще раз. Одного взгляда достаточно, и он закрывает лицо руками и стонет. Я подхожу к зеркалу и понимаю. Я представляю собой довольно странное зрелище. Волосы у меня зеленые, а кожа покрыта чешуей или корой. Руки и ноги затекли, из ушей, из-под рукавов и из-под штанин торчат маленькие бутоны. Я выгляжу как помесь плохого дерева и хорошей маскировки. Мой живот тяжел, голова легка, и я теряю все чувства. За исключением какой-то пульсации внутри… должно быть, это сок, свернувшийся в моих венах.

— Давай, док, делай свое дело, — настаивает Герман Гормон. — Мой друг нуждается в помощи.

— Уведите его и посадите, — стонет док.

— Я не мертв, — прохрипел я. — Но буду, если ты ничего не сделаешь.

— Что я могу сделать? — говорит доктор, отворачиваясь от меня и дрожа. — Ты хочешь, чтобы я сделал птичьи гнезда из твоих волос? Чем я могу помочь? Кажется, я схожу с ума. Первый раз вижу подобное.

— Но должно же быть что-то, что ты можешь сделать! — кричу я. — Не бросай меня на произвол судьбы.

— Я бы хотел отпилить тебе конечности, — говорит доктор. — Подумать только, я когда-нибудь услышу говорящее дерево!

— Я не дерево, — говорю я ему, — а человек, который превращается в дерево.

— Когда это началось? — спрашивает доктор дрожащим голосом.

— Все это началось около часа назад.

Я рассказываю ему историю, и Герман Гормон кивает. Наконец доктор убежден.

— Это, должно быть, случай гамадриадизма, — говорит он.

— Чего?

— Гамадриадизм, — повторяет он. — В древней легенде гамадриада — это дух дерева или человек, заключенный в дереве. Обычно это результат сверхъестественного события.

— Супер, лучше не придумаешь — брежу я, — сделай же что-нибудь для меня!

— Что я могу сделать? — пожимает плечами док. — Я всего лишь столяр.

— Подрежь меня, — предлагаю я. — Сними с меня эти почки и веточки. И кору с моей кожи. Не хочу быть ходячей гусеницей.

— Может быть больно, — предупреждает меня док.

Возможно, так оно и есть, но я улыбаюсь и терплю, когда он вытягивает меня на столе и срезает бутоны и виноградные лозы. Затем он наждачной бумагой снимает мою кожу и удаляет кору. К этому времени я окоченел, как никогда, и не чувствую ни наждачной бумаги, ни обрезки.

— Вот, — вздыхает док. — Так получше.

— Но я все еще напряжен, — возражаю я. — Я чувствую себя более деревянным, чем когда-либо. Что я могу сделать, чтобы измениться?

Док снова пожимает плечами.

— Не знаю, — вздыхает он. — Должен признать, что проблема ставит меня в тупик.

Я расплачиваюсь с ним деньгами, которые занимаю у Германа.

— Все, что ты можешь сделать, это пойти домой и лечь спать, — говорит мне доктор. — Может быть, со временем это пройдет.

Мы с Германом уходим. Гормону приходится тащить меня домой, настолько я одеревенел. И когда мы добираемся туда, он оставляет меня, вздыхая и пожимая плечами, и обещая проанализировать свою добавку и посмотреть, сможет ли он найти ключ к тому, что вызвало изменения и что может помочь мне выйти из моего положения. Мне ничего не остается, как последовать совету столяра и лечь спать. Так я и делаю. И сплю как убитый.

Следующее, что я помню, это стук, стук и топот за дверью моей комнаты. Я открываю глаза, и кто-то открывает мою дверь. Довольно грубым способом — топором. Топор вонзается в щель, за ним показывается лицо моей бывшей жены Джойс.

— Вот он, девочки! — визжит она, пролезая в проем, и я вижу, что Глория и Эйлин следуют за ней. Три мои бывшие жены пристально смотрят на меня.

— Вот оно наступило, твое завтра! — Глория напоминает мне об этом мягким голосом. — Где наши алименты?

Я не отвечаю. У меня просто очень деревянное лицо. Для меня это нетрудно — потому что, когда я пытаюсь двигаться, то вдруг обнаруживаю, что не могу! Я жесткий и твердый как древесина!

Столяр срезал мои почки и кору, но это не остановило процесс, который продолжался во сне. Теперь я деревянный человек — и с легким ужасом понимаю, что не могу пошевелиться. Три стонущих алиментщицы стоят над моей кроватью и кричат на меня.

— Вставай с постели, ленивый болван! — зовет Эйлин.

— Он слишком пьян, чтобы двигаться, — догадывается Глория.

— Он просто окоченел! — усмехается Джойс.

Она протягивает палец и касается моей щеки.

— Полностью! — жалуется она. — Он окоченел! Может быть, он мертв.

Эйлин лезет в сумочку и достает маленькую бутылочку виски. Она машет им перед моим носом.

— Да, — вздрагивает она. — Он мертв, если не попытался схватить ее.

— Подождите минутку. — Глория проводит рукой по моему плечу. — Подождите минутку, девочки. Это не Левша.

— Нет?

— Нет, это просто манекен.

— А в чем разница? — спрашивает Эйлин.

— Правда, — настаивает Глория. — Это манекен, сделанный так, чтобы походить на Левшу.

Она похлопывает меня по подбородку.

— Смотрите, это дерево!

— Просто обломок старого бруска? — замечает Эйлин.

— Грязный пес, — говорит Глория. — Он должно быть уехал из города, если не может платить нам алименты, и оставил этого болванчика в качестве приманки.

— Мерзкий трюк, — заявляет Эйлин. Она поднимает топор. — Я собираюсь разрубить этого болванчика в щепки. По крайней мере, у нас будет немного растопки для наших печей, девочки.

Похоже, у меня скоро будет жаркое время. Но я не могу двигаться, чтобы избежать топора, и могу только лежать и слушать. Этот разговор о том, чтобы разрубить меня на куски, вызывает у меня головную боль. Эйлин размахивает топором. Вот оно. Но…

— Подождите! — кричит Глория. — У меня есть идея! Зачем портить отличную куклу?

— Что в ней хорошего? — требует Джойс. — Похоже на Фипа.

— Даже если так, манекен есть манекен. Почему мы не можем продать его в универмаге? Они должны платить за манекены. Мы можем разделить деньги и, по крайней мере, получить что-то за наши страдания.

— Почему бы и нет? — Эйлин опускает топор. — Возьми его, и мы отнесем манекен в машину.

Я лежу; хотел бы дрожать от ужаса, но я не могу. Мне бы тоже хотелось кричать, но я не могу ни говорить, ни кричать. Это ужасно и далеко не восхитительно. Пока девушки собираются схватить меня, я слышу шаги на лестнице. По крайней мере, я все еще слышу, и то, что я слышу, заставляет меня надеяться. Но шаги, оказывается, принадлежат Дж. Селвину Спеллбиндеру и адвокату Берни. Они просунули шеи в дыру в двери.

— Простите, — говорит Берни, — но мы ищем Левшу Фипа.

— Неужели, — огрызается Эйлин. — Он нам тоже нужен. Но негодяй сбежал из города и оставил манекен в качестве приманки.

— Манекен? — спрашивает Дж. Селвин Спеллбиндер. — Какой манекен?

— Вот этот, — говорит Эйлин. — Мы возьмем его и продадим в универмаг.

Спеллбингер смотрит на меня, потом хлопает в ладоши.

— Я понял! — кричит он.

— Что? — ахает адвокат Берни.

— Говорю тебе, я понял!

— Ну, избавься от него, если это заставляет тебя так кричать, — советует ему Берни.

— Подожди, пока не услышишь это, — говорит чародей. — У меня есть потрясающая идея для нашего шоу.

— У нас уже есть шоу, — напоминает ему Берни. — Серийная программа.

— К черту сериал! Виноградные орехи к нему! — говорит Спеллбингер. — Послушай-ка! Серии оказывают действие только на женщин. Почему бы не сделать шоу, которое понравится всем? Я имею в виду комедийную программу.

— Комедийная программа?

— Конечно, как Берген и Маккарти, например. Посмотри на этого болвана. Какой типаж! Он выглядит гораздо глупее, чем Чарли Маккарти. Я выйду в эфир с этим чревовещателем в натуральную величину. Мы изменим нашу программу открытия, построим ее вокруг этого акта, сыграем по-крупному! Мы можем устроить большой банкет к открытию, все с блеском и помпой. Мы запихнем «Рикис» в глотку нации.

Адвокат Берни улавливает замысел. Я просто лежу и слушаю.

— Ты же знаешь радио, Спеллбингер, — говорит он. — Если ты утверждаешь, что так надо, то нам лучше это сделать. Он поворачивается к женщинам. — Сколько вы хотите за эту куклу?

— Сто долларов наличными, — трубит Глория.

— Не глупи, мы можем получить больше, — шепчет Джойс.

— Сомневаюсь, — говорит Глория, — эта штука выглядит слишком глупо.

Я вздрагиваю. Адвокат Берни сияет.

— Продано! — говорит он, вытаскивает горсть банкнот, и девочки начинают ласкать валюту.

— Пошли, — говорит Спеллбингер. — У нас нет времени. Первое шоу запланировано на завтрашний вечер. Мне придется написать сценарий и репетировать. Знаешь, я всегда хотел быть комиком на радио.

Они хватают меня и тащат вниз по лестнице. Я беспомощен. От идей этих людей у меня кровь стынет в жилах. Не буду распространяться о том, что происходит, когда я добираюсь до радиостанции. Меня прислоняют к стене, в то время как Спеллбиндер и кучка авторов сбиваются в кучу и репетируют какой-то комедийный диалог между чревовещателем и манекеном. Затем Спеллбиндер проводит репетицию со мной на коленях. Я не могу сказать ни слова — за меня что-то ужасное говорит он. Он репетирует и ругается, а я просто смотрю на него своим деревянным взглядом.

Это происходит поздно ночью, прежде чем закончилась репетиция. Чародей ставит меня на землю и собирается уходить. Адвокат Берни заходит, чтобы забрать меня и проверить последние планы на шоу.

— Как продвигается производство «Рикис»? — спрашивает Спеллбингер.

— Не знаю, — отвечает Берни. — Я не видел Германа весь день. И Фип покинул город. Но Гормон должно быть занят.

Гормон занят, ага. На самом деле он сейчас занят тем, что входит в дверь. И он все еще занят, глядя на меня.

— Левша Фип! — кричит он. Берни оборачивается и смеется.

— Нет, — говорит он Гормону. — Это всего лишь манекен Фипа.

Герман подходит и касается меня дрожащим пальцем.

— Нет, — говорит он. — Это не манекен. Это Левша Фип.

— Да ведь это всего лишь дерево, — хихикает Спеллбингер.

— Вы ошибаетесь, — вздыхает Герман Гормон. — Это Левша Фип. Он превратился в дерево, отведав «Рикис».

— Нет, ты сошел с ума!

— Посмотрите на это. — Герман Гормон роется в своем набитом портфеле и что-то достает. Это деревянная собака.

— У меня есть собака, — говорит он. — Вчера вечером я накормил ее «Рикис». А сегодня у меня вместо пса вот эта деревянная игрушка.

— Но почему — как?

Герман все объясняет. Он рассказывает, что случилось со мной вчера. Два артиста высокого полета слушают и разинув рты.

— Вчера вечером я пошел домой и экспериментировал, — говорит им Гормон. — Я обнаружил, что растительные вещества, из которых я делаю свои «Рикис», вызывают странную реакцию в организме любой формы животной жизни. Любой, кто поглощает «Рикис», приобретает черты растительной жизни, особенно деревьев. Фип съел «Рикис» и превратился в дерево. И собака тоже. Это кое-что доказывает.

— Может быть, это доказывает, что Фип — собака, — недобро говорит Берни.

— Я всегда считал, что только Бог может создать дерево, — добавляет Спеллбингер.

— «Рикис» могут сделать дерево, — настаивает Гормон. — Клянусь вам, это не болван, а Левша.

Адвокат Берни смотрит на меня и пожимает плечами.

— Ну, — бормочет он, — он не может ни говорить, ни двигаться. В нем нет ничего дурного. Мы просто продолжим, как планировали, включим программу и забудем о ней.

Он улыбается.

— Конечно, ты должен пойти на работу и снова изменить формулу «Рикис» перед завтрашним шоу. Иначе все превратятся в дрова от поедания этой добавки. Не то чтобы я возражал против этого, но деревянные люди не купят второй пакет.

Он смеется. Герман Гормон смотрит на него. Я стою, чувствуя себя зубочисткой-переростком.

— Ты же не всерьез! — вопит изобретатель. — Ты не можешь быть таким бессердечным. Это человек — мы должны как-то помочь ему выбраться из этой ужасной ситуации! И я, конечно, не могу пересмотреть свои «Рикис» и изобрести новую еду для завтрака всего за одну ночь!

— Послушай, — говорит адвокат Берни, жуя сигару. — Ты делаешь то, что я говорю. У меня контракт с твоей подписью. Займись делом и держи рот на замке.

Спеллбингер кивает и выглядит очень самодовольным. Маленький Герман Гормон знает, что он не может ожидать от него сочувствия.

— Я… я не буду этого делать, — говорит он, выпятив подбородок. — Это слишком бесчеловечно.

— О да, — хихикает Берни. — Потому что, если ты этого не сделаешь, я скажу полиции, что ты скормил завтрак Левше Фипу и превратил его в дерево. Это убийство.

Гормон в ужасе отступает. Двое мужчин кивают ему и подмигивают.

— Повинуйся мне или копам, — говорит ему Берни. Он хмуро смотрит на мое деревянное лицо. — Что касается тебя, Фип, если ты все еще слышишь меня, — тебе тоже лучше вести себя прилично. Или я могу натравить на тебя дятлов.

— Мы художественно его обрежем, — ухмыляется Спеллбингер.

— Сделаем из него индейца из табачной лавки! — хохочет Берни. — Но Фип будет вести себя хорошо, я уверен. И Герман тоже. И никто никогда об этом не узнает.

— Постучи по дереву, — смеется Спеллбингер, ударяя меня по голове.

— Э-э… — сглатывает Гормон.

— В чем дело?

— Я бы хотел взять Левшу домой, — предлагает маленький изобретатель. — Возможно, если я изучу его состояние, то смогу найти ключ к изменению формулы «Рикис».

— Хорошо, — говорит адвокат Берни. — Только без шуток или присядешь за убийство.

Гормон почти в панике, когда слышит это. Но он поднимает мое деревянное тело дрожащими руками и тащит меня к машине. Мы едем домой.

— Ты меня слышишь, Левша? — вопит Гормон. Я не могу ему ответить. Он просто смотрит на меня и качает головой.

— Ужасное дело, — вздыхает он. — Я никогда себе этого не прощу. Как мне вытащить тебя из этой передряги? И как я могу выбраться из этого? Я не говорил адвокату Берни, что почти все наши деньги тратятся прямо сейчас — у меня есть партия «Рикис», которые ждут, чтобы их положили в коробки, а те обойдутся нам по крайней мере в 50 000 долларов. Так что, если я сегодня вечером изменю формулу и выброшу все это, мы разорены. И они убьют меня, когда услышат об этом завтра.

Хотел бы я ему помочь. Хотел бы я помочь себе. Но я просто сижу, как болван, пока мы не доберемся до берлоги Германа Гормона.

Он живет в большом доме с длинным сараем на заднем дворе. Он выносит мое окоченевшее тело в сарай, и мы выходим на большое открытое пространство. Вдоль стен установлено множество машин — для перемешивания, просеивания и сортировки. Груды коробок с «Рикис» лежат рядом с конвейерными лентами. Большие чаны в центре комнаты заполнены хлопьями для завтрака.

— Здесь я делаю хлопья, — говорит он. — Завтра здесь будут рабочие, готовые упаковывать и отправлять товар оптовикам, которые уже делают заказы. Что мне теперь делать?

Его лысая голова выглядит как Ниагарский водопад, когда он потеет.

— Я могу проверять и перепроверять свою формулу, — вздыхает он. — Но я знаю, что не способен выделить один элемент, который заставляет людей превращаться в деревья. Вся партия никуда не годится, вот и все. Мои деньги потеряны, и мы разорены. У меня 200 000 коробок, которые нужно заполнить «Рикис», а они еще не готовы.

Он ходит по комнате.

— И это еще не самое худшее, — вздыхает он. — Мне больно от того, что я с тобой сделал. Превратил тебя в дерево! Если есть хоть какой-то способ…

Герман подходит ко мне и трогает за голову.

— Бесполезно, — говорит он. — Ты деревянный с головы до ног. Прищепка-переросток. Нет… подожди… — он хватает меня за запястье. Я ничего не чувствую, но он может.

— Твое сердце, — выдыхает он. — Твое сердце все еще бьется! Это означает, что ты жив. Живой, но с деревянным панцирем. Ты не полностью состоишь из древесины. «Рикис», должно быть, действуют как беспорядочный хромосомный агент, который превращает некоторых людей в камень. Окаменение, обызвествление, окостенение — только в вашем случае это окаменение!

Он хватает меня и поднимает.

— Может, это сработает, — выдыхает он и несет меня к одному из больших металлических чанов. Тот пуст. Он бросает меня внутрь.

— Я размягчу мякоть, которая покрывает тебя, если смогу, — говорит он, поворачивая кран на краю чана, и горячая вода начинает пузыриться в нем. Вскоре я кружусь в паровой бане. Я парю, как целлулоидная утка.

— Смотри! — бормочет он. — Внешние слои растительного волокна отслаиваются.

Конечно же, я вижу, как лоскуты сходят с моего тела. Мои глаза затуманены паром. И вдруг я могу двигаться! Мои движения скованы, но я чувствую, как кровь циркулирует в венах! Я пытаюсь говорить. Пока не могу. Но через минуту я чувствую, как закипает вода, открываю рот и издаю вопль, а затем, ныряя из чана, бью мировой рекорд по прыжкам в длину.

— Фип — ты жив! — кричит Герман Гормон.

— Сваренный заживо! — вою я.

Короче говоря, через несколько минут я снова абсолютно нормален, за исключением нескольких волдырей, где вода обожгла меня.

— Спасен, — всхлипывает Гормон. — Я так счастлив, что не убил тебя.

Я надел один из его старых костюмов и похлопал его по спине.

— Гормон, — говорю я, — ты мне нравишься. Ты больше заинтересован в спасении меня, чем в своих инвестициях, даже если эти мошенники хотят разорить тебя.

Он выглядит мрачным.

— Верно, — признает он. — Я все еще теряю деньги на «Рикис». Я не могу купить материал для новой формулы, даже если готовлю его сегодня вечером. У меня нет теста, чтобы сделать новые хлопья.

Я ухмыляюсь.

— Я все еще твой генеральный директор? — спрашиваю я.

— Да, а что?

— Тогда я спасу тебя. У меня есть идея, которая поможет нам сколотить состояние и навсегда покончить с адвокатом Берни и Дж. Селвином Спеллбиндером. Если ты пообещаешь делать то, что я скажу, я возьму ответственность на себя.

— Ты босс, — говорит Герман Гормон, протягивая руку.

Потом я объясняю ему, что планирую, и мы занимаемся делом. Мы работаем всю ночь. Когда работники приходят к сараю фабрики на следующий день, мы просим их спешить. К тому времени, когда Спеллбиндер готов появиться в студии вещания для первой программы, мы все готовы. Герман входит один, как мы и планировали. Все готовы к шоу. В личном кабинете Берни адвокат и Дж. Селвин Спеллбиндер празднуют. Все распланировано идеально. Чтобы все было закончено, они приглашают на спектакль трех моих бывших жен. Эйлин, Джойс и Глория готовы увидеть, как их деревянный манекен мужа исполняет акт чревовещания. Когда Гормон входит, Берни как раз рассказывает моим бессердечным супругам, как я на самом деле превратился в дерево и меня приняли за манекен.

— Ха, это хорошо! — кудахчет Эйлин. — Ты хочешь сказать, что мы действительно продали Левшу за эти сто баксов? Я знала, что однажды мы получим немного денег из его никчемной туши, теперь я получила настоящий смех из шоу.

Все хихикают.

— Гм, — говорит Герман Гормон.

— А, вот и ты. Тебе удалось изменить формулу «Рикис»? — спрашивает Спеллбиндер.

— Да. Я принес немного для этого банкета, — объявляет Герман.

Адвокат Берни подозрительно обнюхивает пакет.

— Никаких фокусов? — говорит он. — Ты не подсунул нам ничего, что превратит нас в дерево?

— Как ты можешь думать об этом? — спрашивает Гормон с невинной улыбкой. — Это испортит программу, не так ли?

— Ну, давай, — говорит Спеллбиндер. — В конце концов, мы празднуем с этими очаровательными леди, и мы могли бы также попробовать наш новый продукт. Я надеюсь, что новый «Рикис» лучше, чем старые.

— Посмотри сам, — предлагает Гормон.

Все съедают по миске завтрака с молоком и сахаром. Адвокат Берни хмыкает.

— На вкус как сухие листья, — жалуется он. — Нам придется потрудиться, чтобы впарить это барахло публике. Кстати, где наш манекен? Где Левша Фип, мечта термитов?

— Я здесь, — говорю я, входя в кабинет.

Раздаются завывания и хмурые взгляды. Я ухмыляюсь сквозь шум.

— Что происходит? Почему ты не торчишь в лесу? — кричат они.

— Да, и что будет с нашей программой — кто будет куклой чревовещателя? — щебечет Дж. Селвин Спеллбингер.

— Ты будешь, — говорю я ему.

— Что за?..

— Вы просто съели миску старых «Рикис», — сообщаю я толпе. — С удвоенной силой. У меня есть гормональная смесь сверхтяжелой партии. Вы должны превратиться в дерево гораздо быстрее, чем я. На самом деле, вы должны стать деревьями прямо сейчас.

К своему ужасу, они обнаруживают, что я говорю правду. Мои бывшие жены чувствуют себя онемевшими. У Эйлин зеленеют волосы. У Джойс на шее расцветает бутон. Глория похожа на выброшенную с лесопилки полешку. У адвоката Берни лицо становится как коробка из-под сигар. Спеллбиндер пытается встать и схватить меня, но ноги не слушаются. Они сидят и таращатся, вместо того чтобы разговаривать.

— Да, вы деревенеете, — повторяю я. — И останетесь такими на несколько дней. Я знаю секрет выздоровления. И если вы все будете вести себя хорошо, я освобожу вас в свое время.

— Но это же предательство! — ахает Берни.

— Просто расслабьтесь и сохраните то, что осталось от вашего голоса, — ухмыляюсь я. — Через некоторое время мы выйдем в эфир. Я буду делать объявления и вести шоу от лица Спеллбиндера, а сам он будет моим манекеном в комедии.

— Но…

Жалоба Берни приходит издалека. Его голос звучит быстро.

— Но что происходит? Нельзя продавать завтраки, которые превращают людей в дерево.

— Конечно, нет. Мы поменяли материал, из которого делаем «Рикис». Прошлой ночью я думал о чем-то сенсационном, после того как выздоровел. Я гарантирую, что люди съедят эту дрянь. Но подождите — вы услышите об этом в программе через некоторое время.

И это именно то, что они делают. Мы несем деревянных жен и двух покрытых листвой джентльменов в студию. Они сидят и слушают с растущим любопытством. Я подхожу с манекеном к микрофону и читаю сценарий. Затем я начинаю свое рекламное объявление.

— Помните, ребята, эта программа спонсируется создателями «Рикис». «Рикис» — это удивительная новая еда для завтрака! Друзья, чем вы завтракаете? Ну, конечно, какими-то простыми завтраками. «Рикис» — это первый завтрак, сделанный полностью из коробок для завтрака! Хороший питательный картон имеет большое количество сыпучего и грубого корма! Не забудьте купить «Рикис», сделанные из измельченных коробок для завтрака. Это новое вкусовое ощущение нации.

Это заканчивает первую программу, и конечно, объясняет, что я сделал. Чтобы сэкономить деньги на производстве совершенно нового продукта, я просто советую Гордону ему измельчить 200 000 картонных коробок. Они так же хороши на вкус, как и большинство завтраков, и я думаю, что они так же питательны. Забавно, публика тоже так думает. После этой первой программы они покупают завтрак как сумасшедшие.

Через несколько дней я приготовил Спеллбиндеру, Берни, и бывшим женам хорошую горячую ванну, и они пришли в себя. Но с этого момента я стал боссом. Мои жены никогда не беспокоят меня из-за алиментов. Берни и Спеллбиндер не смеют кричать, потому что они делают слишком много денег на новых «Рикис». Герман Гормон тоже доволен. И я, хотя больше и не ем еду на завтрак.

* * *

Левша Фип ухмыльнулся.

— Ты закончил рассказ? — спросил я.

Он кивнул.

— Ну, зато я с тобой еще не закончил, — сказал я ему. — Начнем с того, что сама идея твоего завтрака — это больше, чем я могу проглотить. Ты говоришь, что превратился в дерево и обратно. Возможно. И ты заявляешь, что решил приготовить завтрак из картонных коробок, в которых он был. Ну, я готов поверить во все это. Но есть одна вещь, которую ты не объяснил и не можешь объяснить.

— Что это? — спросил Левша Фип.

— Если ты использовал все коробки, чтобы приготовить еду для завтрака, — промурлыкал я, — тогда будь добр сказать мне, что ты взял для коробок, чтобы положить еду для завтрака?

— Очень просто, — сказал мистер Левша Фип. — Коробка для завтрака должна быть прочной и долговечной. Поэтому я просто предложил Герману Гормону сделать их из всех его старых «Рикис».

— Значит, ты…

— Именно. — Фип улыбнулся. — Мы сделали завтрак из коробок. И сделали наши коробки из спрессованных хлопьев!

Конец веревки

(End of Your Rope, 1950)

Вы когда-нибудь отчаянно нуждались в еде? Готовы были пойти на все ради еды? Так случилось и со мной. И я пошел в ресторан Джека, чтобы поесть. Видите, как я проголодался так, что рискнул поужинать в забегаловке Джека. Потому что, как повар, Джек продвинулся в том, на чем остановилась семья Борджиа.

Но я сделал это. Заказал куриный ужин и съел его. Я как раз пробирался сквозь барабанные палочки, когда услышал кудахтанье. Это меня не удивило — по твердости цыпленка я легко мог поверить, что он все еще жив. Потом снова послышалось кудахтанье. Я вытер соус с глаз и посмотрела вверх.

Конечно. Вот он — высокий человек-небылица — Левша Фип. Лично и в новом костюме, как обычно. Очень веселая оранжево-зеленая палитра, которая подходит к его желтому галстуку, пурпурной рубашке и синим кругам под глазами. Иногда, когда я вижу Фипа, мне хочется быть дальтоником. И после того, как он заговорит, я хотел бы оглохнуть. Видит Бог, я уже немой — от того, что слушаю его.

Ну раз здесь Левша Фип, я должен был извлечь из этого максимум пользы.

— Привет, Боб, какие дела? — приветствовал он меня.

— Садись, — пригласил я. — Я как раз заканчиваю ужин.

— Ты что, курицу собираешь? — спросил он.

— Она слишком мала для стервятника, — ответил я. — А как насчет крылышек?

— Крылышки? — Левша Фип поднял брови. — Это все не то!

— В чем дело, ты не голоден?

— Абсолютно. Но, пожалуйста, никаких крылышек!

— В чем дело? — допытывался я. — Тебе не нравятся куриные крылышки?

— Дело не в том, что я не люблю крылья — я просто ненавижу их, — объяснил Фип. Каждый раз, когда я думаю о них, я думаю об Артуре. И каждый раз, когда я думаю об Артуре Артуре, я думаю о веревке. И каждый раз, когда я думаю о веревке, я готовлюсь повеситься.

— Почему, что случилось? — мне следовало бы подумать, прежде чем задавать этот вопрос.

Левша Фип перегнулся через стол и потряс перед моим лицом грудной косточкой.

— Это очень кровавая история, — прошептал он. — Это сказка, которая непременно заставит тебя побледнеть и испугаться. История проклятия.

— В другой раз, Левша, — поспешно сказал я. — Сейчас я полностью занят. Я на пределе своих возможностей.

— Ты на пределе своих возможностей? Подожди, пока не услышишь о веревке, на которой висел мой приятель.

— Позже, — взмолился я. — У меня свидание.

— Скажи ей, чтобы подождала, — рявкнул Левша Фип. — Ты должен знать, что случилось с моим приятелем.

— Неужели? — сказал я.

А потом, когда Левша Фип толкнул меня обратно на сиденье и крепко схватил обеими руками, я понял, что должен. Левша Фип открыл рот, я открыл уши, и история началась.

* * *

На днях я вдруг просыпаюсь с ужасным желанием съесть немного фруктов. Естественно, одевшись, я иду по улице в таверну. Естественно, нет лучшего места, чтобы найти фрукты, которые я жажду — например, вишни на дне коктейля Манхэттен и лимоны в бокале Тома Коллинза. Иначе я редко захожу в таверну, если, конечно, не хочу выпить.

Как бы то ни было, заглянув в это алкогольное царство, я просто подхожу к бару, когда замечаю своего старого приятеля. Точнее, он замечает меня — с парой капель из стакана, который держит дрожащими пальцами.

— Привет, Артур, — удивленно говорю я.

— Ох, стрясите с меня карманные деньги и назовите банкротом, если это не Левша Фип! — вопит эта личность. — Выпей, чувак! Давай, приятель.

Я неодобрительно на своего приятеля Артура и вижу, что он не совсем в лучшей форме. Откровенно говоря, у него три простыни и наволочка на ветру. Бармен, очевидно, согласен со мной, потому что внезапно наклоняется и хлопает Артура по плечу.

— Артур, — говорит он, — почему бы тебе не пойти домой? Ты пьян.

— Дай мне еще выпить, — настаивает Артур.

Бармен пожимает плечами.

— Слушай, мой мальчик, — говорит он, — зачем ты вообще напиваешься?

Артур усмехается.

— Ты поставил передо мной двенадцать стаканов виски, а потом спросил, почему я напиваюсь? — он саркастически вскрикивает. — Точно так же ты можешь отрезать мне голову и спросить, почему у меня идет кровь.

Я высовываю язык при этом разговоре.

— Артур, — говорю я ему, — бармен прав. Ты хороший репортер, не так ли? Зачем тратить время, слоняясь по тавернам? Ты выглядишь как тряпка.

— У меня две причины, — вздыхает Артур. — Первая — это мое имя. Артур Артур! Можешь ты вообразить себе имя Артур Артур! С такой фамилией я должен жить на вилле и съесть тутти-фрутти, пока я не получу пулю в висок! Ненавижу свое имя, но каждый день мне приходится видеть его в газете, ведь я автор сюжетов.

— Но ты пишешь хорошие статьи для газет, — утешаю я его.

— Я подхожу к этому, — стонет Артур Артур. — Вот вторая причина. Какое-то время мне везло — много несчастных случаев, утоплений, убийств — все, о чем только можно мечтать. Но что произошло на этой неделе? Ничего! Даже ни одного завалящего убийства! Говорю тебе, меня тошнит от тишины и покоя в этом городе.

Он смотрит на меня.

— Дай мне туловище! — умоляет он. — Только один торс! Воткни в него несколько ножей. Заверни в коричневую бумагу и оставь на вокзале, чтобы копы нашли. Это все, о чем я прошу!

— Прости, Артур, — говорю я ему. — Мне очень жаль, но у меня нет запасного туловища.

Артур Артур игнорирует меня и продолжает:

— Сегодня утром мой редактор дал мне задание спуститься вниз и встретиться с клиентом, прибывшим на «Лейкемии» или каком-то подобном судне. Этот тип — какой-то индуистский факир, приехавший на встречу с Эйнштейном по поводу теории относительности. Только представь! Я, первоклассный журналист, получаю такое задание! Этот индус, это же не Марлен Дитрих. Ты можешь представить, как я беру интервью у какого-то коричневого карлика в банном полотенце и болтаю с ним на старом добром хинду?

Артур делает еще глоток. Я хлопаю его по плечу.

— Ты не должен быть таким чувствительным, мой мальчик, — говорю я ему.

— Все художники чувствительны, — ворчит Артур. — Дайте мне хорошее убийство!

— Подожди, может быть, завтра тебя убьют, — утешаю я его. — Мы не можем убивать, когда захотим, понимаешь?

— Ну, я хочу сейчас, — настаивает Артур. — Ты не знаешь, что со мной. Я должен.

— Слушай, — кричу я. — Не будь ребенком. Ты и твои убийства! Почему бы не отправиться на встречу с индусом и не покончить с этим? Ты же не хочешь, чтобы тебя вышвырнули с работы?

— Может быть… — говорит Артур Артур.

— Я знаю, это задевает твою профессиональную гордость, — уговариваю я, — но у всех нас бывают взлеты и падения. Сегодня индус, но кто знает, что будет потом? Может быть, завтра ты получишь классный сюжет.

— Хорошо, — говорит Артур Артур, — я сделаю это. Вызови мне такси.

Остальную часть истории я узнаю от него позже, но продолжу дальше. Артур Артур подъезжает к причалу и показывает свою пресс-карту. Он поднимается по сходням и спрашивает у стюарда, куда идти.

— Где, — спрашивает он. — Я могу найти Омара Хайямера?

Стюард бросает на него недовольный взгляд, а затем указывает номер каюты на другой палубе. Артур Артур поднимается в каюту. Он стоит перед дверью. Вот она. Встреча с маленьким Ганди в треугольных брюках. Ну что ж!

Дверь открывается. Артуру улыбается высокий тип в вечернем костюме. У него прямые темные волосы и серые глаза. Возможно, он дворецкий.

— Простите, — говорит Артур. — Я ищу Омара Хайямера.

— Не смотрите дальше, — говорит высокая капля.

— Но я репортер… я здесь для интервью… я должен его увидеть.

— Тогда посмотрите хорошенько.

— Вы имеете в виду, что вы индус свами или как вас там?

— Я не Энди Харди, — говорит этот парень.

— Но вы говорите по-английски и не похожи на индуса, — возражает Артур.

— Входите и садитесь, — говорит Омар Хайямер.

Входит Артур и садится, все еще глядя на красивого мужчину в вечернем костюме.

— Послушайте, — бормочет он, — мне очень жаль, что я сомневался в ваших словах. Меня зовут Артур Артур, и я хотел бы взять интервью…

— И, возможно, выпить, — предлагает Омар, улыбаясь. — Сделать вам шотландского?

— Непременно.

Поэтому они пьют.

— Я хочу объяснить, почему я так скептичен, — говорит Артур. — Я ожидал встретить какого-нибудь старого тощего высохшего парня в подгузниках. Думаю, он будет держать в комнате козу или что-то в этом роде.

— Жаль вас разочаровывать, — говорит Омар. — Но, полагаю, я мог бы купить козу.

— Где?

— Да почти везде. Я здесь в опасности, но, возможно, вы могли бы мне помочь.

— Вы шутите, мистер Хайямер.

— Зовите меня просто Бутч.

— Бутч?

— В Кембридже меня так звали, — улыбается Омар. — Да, и в Оксфорде, и в Сорбонне тоже. Боюсь, я не очень подходящая фигура для индуистского свами. Выгляжу слишком цивилизованно для этого. Я приехал в эту страну, чтобы взять интервью у Эйнштейна и обсудить некоторые математические формулы и постулаты. Все это здесь, в портфеле, но это не заинтересует вашего редактора и читателей.

Омар указывает на маленький темный футляр на столе. Артур вздыхает.

— Жаль, — замечает он. — Я надеялся на небольшую сенсацию.

Как только он просит об этом, он это и получает. Внезапно из соседней каюты раздается ужасающая серия револьверных выстрелов. Артур вскакивает на ноги, словно в него стреляют из невидимой пушки. Но как бы он ни был быстр, Омар быстрее. Он бежит к двери, ведущей в другую каюту. Он дергает ее, но та заперта. Затем Омар улыбается и протягивает руки. Он проходит сквозь дверь! Может быть, это иллюзия или, может быть, действие скотча, но Артур Артур задыхается. Он подбегает к двери и дергает ее. На этот раз она открывается быстро. Так быстро, что Артур не может понять, видит он мираж или нет.

Все, что он знает, это то, что он стоит в дверях каюты и наблюдает очень динамичную сцену. В комнате находятся четверо мужчин, причем трое из них очень заняты. Четвертый человек мертв. Он лежит на полу, а над ним стоит бородатый здоровяк с дымящимся револьвером. Это весьма шокирует Артура, потому что на стене есть знак, который определенно запрещает курить.

Двое других бородатых мужчин выдвигают ящики и заглядывают под матрас в поисках чего-то. Они точно не ожидали увидеть свами Омара и Артура входящими к ним так внезапно. Поэтому они на мгновение пугаются. Затем приходят в себя. Парень с пистолетом прыгает. Две пули весело поют над головой Артура. У других двух типов нет оружия, поэтому они просто направляют свои бороды на Свами Омара, а бросаются на него, чтобы скрутить.

Артур ныряет на кровать, причем по дороге спотыкается о ковер на полу. Он лежит, ожидая в любую секунду как в спину вопьется пуля или нож. Но ничего не происходит. Он оборачивается и видит парня с пистолетом, наклонившегося над перевернутым ковром. Он хватает то, что лежит под ним. Портфель.

Тем временем свами Омар скручивает двух амбалов, которые напали на него. Он завязывает их в узлы, и его яркие глаза сверкают, когда он замечает, что третий парень поднимает портфель.

— Артур! — кричит Омар. — Быстро, хватай портфель!

Артур Артур совершает очень смелый поступок. Он подчиняется Омару и бросается на парня с портфелем, хватает его и бежит обратно в каюту свами. Бородатый парень с пистолетом гонится за ним. И Артур Артур, проникая в другую каюту, снова спотыкается. Он чувствует, как на него наваливается большой груз. Он чувствует, как стальной приклад револьвера ударяет его по голове. А потом приходит пустота. Артур Артур определенно лишается сознания, причем надолго.

Он приходит в себя на полу в каюте свами Омара. Омар склонился над ним. Артур садится, его рука дрожит. Омар вкладывает в нее бутылку виски.

— Что произошло? — спрашивает Артур между глотками.

Свами качает головой.

— Они ушли с портфелем, — объясняет он. — К счастью, они не ошиблись и взяли мой.

— Но кто они? — спрашивает Артур Артур.

— Вражеские агенты, полагаю. Очевидно, они следовали за нашим соседом через океан, чтобы завладеть его портфелем. И они были настроены достаточно серьезно, чтобы превратить его в покойника.

— Когда вас вырубили, я ворвался сюда, но человек с пистолетом схватил портфель и выскочил за дверь. Тем временем мои партнеры по игре тоже исчезли из другой каюты. Теперь это место заполнено репортерами, полицией и прочими охотниками, которые приходят за телами мертвых.

Артур Артур слышит стук за дверью свами Омара. Омар тоже слушает.

— Артур, — шепчет он, — ты должен помочь мне выбраться отсюда. Я не хочу, чтобы о моем предстоящем визите к Эйнштейну ходили слухи. Как мы можем уйти незамеченными?

Артур Артур улыбается.

— Почему бы тебе просто не пройти через дверь, как раньше?

Омар вздыхает.

— Ты это видел, да? Ну, я должен объяснить все позже. Но как нам теперь выбраться отсюда?

Артур подходит к двери каюты и приоткрывает ее. Он протягивает руку и тащит двух стюардов в белых халатах в комнату. Стюарды начинают орать, но Артур по опыту знает, что лучший способ заткнуть человеку рот-это засунуть ему в глотку долларовые купюры. Поэтому через несколько минут стюарды соглашаются снять свои белые куртки и отдать их Артуру и Омару.

— Пошли, — говорит Артур. — Мы уходим и не говорим ни слова.

Когда они достигают двери, Омар оборачивается.

— Я чуть не забыл свой портфель! — кричит он, поднимает его с пола, и оба уходят, переодевшись стюардами. Пассажиры и сотрудники катера задержаны.

— Кто там? Что делают копы? Вы видели индийского парня?

Артур Артур улыбается.

— Я ничего не знаю, — говорит он. — Я просто иду менять полотенца. Затем ныряет сквозь толпу, увлекая за собой Омара. Они спускаются по трапу и садятся в такси.

— Куда мы поедем? — спрашивает Омар.

— Куда-нибудь, где я смогу получить от тебя эксклюзивную историю обо всем этом, — говорит ему Артур. — Для этого меня и послал редактор.

— Но я не хочу идти в редакцию газеты, — возражает свами Омар.

— Кто говорит об офисе? — возражает Артур. — Мы зайдем в кафе и отдохнем. Нет ничего лучше, чем сидеть сложа руки и расслабляться за свой счет.

Конечно же, Артур берет Омара в очень классное ночное место. Не что иное, как селедочный номер отеля «Бисмарк». Взрыв элегантных духов поражает их, когда они входят.

— Ах, — вздыхает Артур, узнав его с восторгом. — Запах джина!

Они снимают шляпы перед девушкой из гардероба, а затем выходят на танцпол, где люди скребут туфли под звуки оркестра, играющего модный блюз.

— Очень элегантно и впечатляюще, — выдыхает Омар, глядя на множество веселых, утонченных знаменитостей из Небраски и Оклахомы.

Они занимают столик. Подходит официант.

— Один скотч, — приказывает Артур.

— Один на двоих? — усмехается официант.

— Одну бутылку виски, болван! — кричит Артур Артур.

Одна бутылка виски делает с ними обоими странные вещи.

— А как насчет этого трюка с проходом через двери? — спрашивает Артур через пару стаканов. — Ты один из этих индуистских мистиков? Один из тех парней, которые используют кровать из гвоздей для дивана и едят бабочек?

Омар улыбается.

— Да, я немного разбираюсь в оккультизме, — признается он. — Это был просто случай превосходства ума над материей. Кстати, о материи — может, закажем что-нибудь поесть?

— Подожди минутку, — предлагает Артур. — Позволь мне глянуть на счет. Это одно из самых больших заведений в городе.

Артур подзывает ухмыляющегося официанта и смотрит на счет. Он шепчет Свами Чнару:

— Плата за вход — 15 долларов. Сервисный сбор — 10 долларов. Скотч — 10 долларов. Он поворачивается к официанту, который готов принять заказ.

— Принеси нам пару стаканов воды, — говорит он.

Официант снова усмехается, но приносит им воду и очень презрительный взгляд.

— Жаль, — шепчет Артур Омару. — За мой счет мы можем позволить себе только воду.

Свами Омар улыбается Артуру. Затем он улыбается официанту, который все еще стоит рядом, надеясь поиметь что-нибудь с посетителей. Официанту не нравится, когда Омар улыбается. Но есть еще кое-что, что ему тоже не нравится. Потому что Омар вдруг машет рукой над стаканом воды, и вода исчезает. Вместо него появляется что-то желтое и пузырящееся. Затем Омар делает то же самое над бокалом Артура. Результат тот же.

— Выпей шампанского, — предлагает Омар.

У официанта случается припадок. Омар улыбается ему, потихоньку подмигивая Артуру.

— Теперь о еде, — говорит он. — Я все еще голоден. Он поворачивается к стене. Там для украшения в горшке стоит растение. Омар просто протягивает руку и начинает срывать с него фрукты. Он получает виноград, бананы, персики, апельсины, вишни.

Официант бьется в конвульсиях. Вдруг в руке Омара появляется ананас.

— Я не заказывал это — пусть возвращается обратно! — кричит Омар в пустоту.

Ананас исчезает. Как и румянец с лица официанта. Затем Омар очень вежливо поворачивается к официанту.

— Хотите банан?

Официант обретает дар речи.

— Я не хочу бананов, — выдыхает он. — Вы колдун!

Он убегает. Омар улыбается и чистит апельсин.

— Как ты это сделал? — удивляется Артур Артур.

— Это просто для адепта йоги, — объясняет Омар. — Я знаю плоскости и углы. Плоскости и углы, по-видимому, разделяют материю на совершенно отдельные физические сущности, тогда как в действительности вся телесная структура однородна.

— Черт бы тебя побрал! — замечает Артур Артур.

— А теперь возьми этот фрукт. Он реален, не так ли? Так же реален, как и папоротник, который все время стоит здесь. Единственный трюк — заставить фрукты появиться на папоротнике. Просто вопрос соединения. Правильное понимание физических законов метафизики делает свое дело. Плоскости и углы, вот и все.

Но Артур Артур не слушает. Он смотрит на плоскости и углы, выставленные двумя молодыми девицами, которые теперь стоят перед столом. Одна из этих девиц рыжая. Ее волосы настолько яркие, что все, что ей нужно, это роликовые коньки, чтобы выглядеть как ад на колесах. Другая помидорка — блондинка спортивного типа. Будучи джентльменом, Артур Артур знает, что делать, когда на сцене появляются две молодые леди без сопровождения.

— Привет, детка, — вежливо говорит он. Блондинка, тоже очень вежливо, садится к нему на колени. Рыжеволосая устраивается возле Омара.

— Какой приятный американский обычай, — замечает он, вытаскивая из ниоткуда еще два стакана и щелкая пальцами.

Бутылка шампанского с грохотом падает на стол.

— Кто это бросил? — спрашивает блондинка, поднимая глаза.

— Она появилась из ниоткуда, — говорит рыжая с озадаченным видом.

— Но она здесь, — ухмыляется Артур, наполняя бокалы.

— Это сделал ты? — упорствует рыжая, глядя на Омара. — Ты что, волшебник какой-то?

— Верно, — вмешивается Артур. — Мы оба волшебники. Он из тех, кто заставляет напитки появляться. Я из тех, кто заставляет их исчезать.

И он очень быстро глотает шампанское.

— Что у тебя здесь? — спрашивает рыжая, поднимая портфель Омара и начиная открывать его.

— Положи это! — кричит Омар.

Рыжеволосая хихикает и кладет его. Но Артур замечает, что она смотрит на другой стол и подмигивает. Он смотрит на стол в другом конце комнаты и видит трех бородатых мужчин, с которыми произошла драка в каюте! Артур поворачивается к Омару.

— Хватай портфель! — кричит он. — Эти дамы посланы сюда теми мошенниками с корабля!

Но предупреждает слишком поздно. Рыжая вскакивает и бежит с портфелем. Тем временем блондинка достает из-под вечерней накидки еще один портфель и шлепает им по столу.

— Честный обмен — это не грабеж, — бормочет она и убегает вслед за подругой.

Три бородатых мужлана ждут девушек в конце комнаты. Вдруг Омар встает. Он протягивает руки и творит нечто необычное. Вообще в «селедочной» частенько подают дрянной алкоголь, но это первый вечер, когда все посетители видят змей сразу.

И это именно то, что они видят, когда Омар вытягивает свои пальцы вперед. Прямо перед двумя бегущими девицами появляются маленькие извивающиеся зеленые змейки. Они скользят возле лодыжек танцующих и издают неприятные звуки. Как и танцоры.

— Змеи! — кричит рыжая.

Она поворачивается и бежит обратно к столу. Артур перехватывает передачу и снова завладевает портфелем. Теперь у них с Омаром два портфеля. У клиентов — змеи и истерика. Они бегают туда-сюда, в беспорядке сталкиваясь друг с другом. Артур замечает, что самый большой из трех бородачей снова вытаскивает револьвер. Похоже, это у него вошло в привычку.

— Пора уносить ноги! — кричит он Омару.

В обнимку с портфелями бросаются к выходу. Свистят пули, бородачи гонятся следом.

— Такси! — кричит Артур Артур, выскакивая на улицу.

Беглецы бросаются в машину.

— Куда, приятель? — спрашивает водитель.

— Куда угодно, только подальше отсюда! — кричит Артур.

Им удается оторваться от погни в самый последний момент. Позади бородачи подпрыгивают на тротуаре.

— Что все это значит? — спрашивает Артур Омара, дрожа на сиденье.

— Очевидно, наши друзья сегодня ошиблись, — объясняет Омар. — В спешке они забрали мой портфель вместо того, который искали. Обнаружив это, они последовали за нами и заставили девочек снова попытаться поменять портфели.

— Должно быть, в этом портфеле есть что-то очень важное, — предполагает Артур.

Свами Омар кивает. Он расстегивает молнию второго чемодана и свистит.

— Морские карты! — бормочет он. — Неудивительно, ведь они шпионы.

— А что у тебя в портфеле? — спрашивает Артур.

— Кое-что еще более важное, что я хочу показать профессору Эйнштейну, — говорит ему Омар.

Вдруг такси останавливается. Артур моргает.

— Слушай, где мы? — бормочет он. Таксист высовывает нос.

— Из ваших слов, — говорит он, — я заключил, что вы хотите посетить еще одно заведение.

Конечно же, такси паркуется перед маленькой грязной таверной в глуши. Омар пожимает плечами.

— Можно войти, — предлагает он. — Это место выглядит тихим. Мы с тобой должны решить, что делать со всем этим.

Они расплачиваются с водителем и заходят в самый обыкновенный бар. Здесь совершенно пустынно. В задней части заведения есть балкон и лестница. Единственный живой человек — это бармен.

— Добрый вечер, джентльмены, — говорит он. — Что будете?

Они заказывают виски и усаживаются за стол, разглядывая два портфеля.

— Что теперь со всем этим делать? — начинает Артур.

На его вопрос отвечают сразу же. Потому что дверь таверны открывается очень быстро. Затем также быстро закрывается и запирается. Три бородача внутри.

— Так значит… — задыхается Артур Артур. — Этот таксист…

Но нет времени на разговоры. Самый большой бородач уже выполняет свой обычный трюк — вытаскивает револьвер. Свами хватает свой портфель. Другой лежит на столе, но Артур Артур не останавливается, чтобы поднять его. Он бежит к лестнице и балкончику вслед за Свами. Три шпиона атакуют их. Когда Омар поднимается по лестнице, он оборачивается, дергает за ступеньки и вырывает их, отчего лестница обваливается. Артур и Свами Омар стоят на балконе, а те три бородача внизу. Стреляет пистолет, Артур пригибается. Но пули летят в канделябры и стены. Гаснет свет.

Артур и Омар вглядываются в темноту. Внизу шпионы зажигают спички, роются в портфеле на столе.

— Клянусь Богом, это не тот! — раздается хриплый голос. — Нам надо как-то подняться наверх.

Тогда Омар делает очень удивительную вещь. Он подходит к краю балкона и зовет их.

— Джентльмены, вы найдете веревку в моем портфеле. Бросьте ее сюда, и я привяжу ее к перилам балкона. Тогда ты сможешь забраться наверх и взять свой портфель.

Один из бородачей усмехается.

— Что за фокусы? Почему ты передумал?

— Что еще я могу сделать? — отвечает Омар. — Не думаю, что портфель стоит моей жизни. Мы заключим сделку. Если ты залезешь на веревку, то не сможешь застрелить меня. Я отдам тебе портфель, и мы разойдемся в разные стороны и забудем обо всем.

Они сбиваются в кучу внизу. Наконец голос зовет снова.

— Мы согласны. Я достал веревку из твоего портфеля.

Раздается свист и глухой удар, и веревка падает на перила балкона. Руки Омара что-то делают с веревкой в темноте.

— Ты сдаешься этим мошенникам? — шепчет Артур.

— Это единственный способ, — говорит ему Омар. Он кричит через край балкона. — Ну что, готовы?

Артур слышит, как бородач карабкается по веревке. Затем слышится тихое хрюканье. Снизу доносится голос.

— Ты там в безопасности, Питер?

— Вполне.

Но говорит свами Омар. Человек на веревке молчит.

— Вы двое, поднимайтесь, — говорит Омар низким голосом. Артур моргает в темноте, слыша, как двое других карабкаются по веревке. Но где же первый бородач?

Внезапно звуки подъема и пыхтения прерываются. И Омар смеется.

— Видишь? — хихикает он. — Все трое полезли по веревке.

— Что все это значит? — спрашивает Артур.

Омар лезет в карман и достает фонарик. Он светит на веревку, и оказывается, что она необычная, потому что вообще не привязана к балкону. Она просто замерла прямо в воздухе.

И ни следа шпионов, ни одного.

Кроме того, у веревки не видно конца. Кажется, будто она поднимается в какое-то сероватое облако и исчезает там.

— Что это? — сглатывает Артур Артур, глядя на веревку.

— Вот что у меня было в портфеле, — отвечает Омар. — То, что я собираюсь показать профессору Эйнштейну.

— Но…

— Это старый индусский трюк с веревкой! — объясняет Омар. — Я просто обманом заставил наших трех друзей карабкаться по веревке, которая увела их в никуда. — Он улыбается Артуру Артуру. — Это то, во что вы, западные люди, отказываетесь верить. Теперь ты можешь сказать своему редактору, что видел это своими глазами. Вот и все. Сейчас мы спустимся вниз, возьмем веревку, а потом отнесем этот портфель с морскими картами властям.

Омар смотрит на пол балкона, где лежит портфель. Только это уже не так.

— Меня ограбили! — кричит Омар. — Один из этих псов должно быть протянул руку, когда карабкался мимо балкона, и схватил портфель. Теперь он у них там, наверху.

Он медленно смотрит на Артура Артура.

— Эти бумаги очень важны, — говорит он. — Мы должны вернуть их.

— Как?

— Артур, есть только один выход. Ты должен взобраться по веревке и вернуть второй портфель.

Артур вздрагивает.

— Ни за что на свете. Я не собираюсь лезть на эту штуку!

— Но ты должен!

— Почему бы тебе самому не забраться наверх?

— Если я это сделаю, как ты меня спустишь? — спрашивает Омар.

— Если я это сделаю, как спустишь меня ты? — огрызается Артур в ответ.

— Предоставь это мне, — говорит свами Омар.

Артур смотрит на свисающую веревку. Она толстая и коричневая, и торчит в воздухе строго вертикально. Он видит каждую прядь и нить в ней, но когда он смотрит вверх, веревка просто расплывается в ничто.

— Что там? — спрашивает он Омара.

Омар пожимает плечами.

— Именно это я намерен обсудить с Эйнштейном, — говорит индус. — Эту веревку соткали святые созерцатели в храме, где я изучал метафизику. Каждая ее нить — молитва бесконечному. Все, что я знаю, что веревка — это связь с той частью мироздания, что лежит за пределами наших пяти чувств. Согласно теориям Эйнштейна и физиков, это могут быть ворота в четвертое измерение.

Артур качает головой.

— То, что ты мне рассказал, не совсем похоже на дорожную карту, — говорит он.

— Почему бы не подняться и не выяснить? — уговаривает свами Омар. — Я думаю, за этой веревкой лежит область того, что мы называем воображением. Именно отсюда я получаю шампанское, фрукты и змей, которые, по-видимому, приходят ниоткуда. Я представляю их, и они приходят из воображаемого в реальность. Это все, что я знаю. Остальное зависит от тебя.

— Мне решать?

— Да, надо полезть вверх по веревке. Ты найдешь трех шпионов и вернешь портфель.

— Лучше быть повешенным на твоей вшивой веревке, чем лезть на нее, — страстно кричит Артур Артур.

Но Омар внезапно делает шаг вперед. Он вытягивает руки. Артур Артур падает назад через перила балкона. Он падает, хватая пустой воздух, цепляется за веревку. Повиснув на ней, он со стоном пытается соскользнуть вниз. Веревка запутывается под ногами невидимыми узлами. Продолжая стонать, Артур поднимается, не по своей воле. Он умоляюще протягивает руки к Омару, как обезьяна шарманщика, просящая пенни, но индус качает головой.

— Удачи! — говорит он. — Куда бы ты ни двинулся, все время держись поближе к веревке.

Артур поднимается еще на несколько футов, сам того не замечая. И тогда веревка, кажется, движется сама по себе под его руками. Голос свами становится очень слабым и далеким. Мир превращается в серый туман, как морок на конце веревки.

И вдруг Артур чувствует, что летит вверх — вверх сквозь потолок, которого нет, сквозь небо, которого не существует, в мир за его пределами. Он останавливается посреди облачной равнины. Здесь нет ничего, кроме тумана вокруг. Кажется, он стоит на чем-то, но не видит этого. Кажется, он держит веревку одной рукой, но не видит ее. Глядя вниз, он даже не видит себя! Он не видит ни своих ног, ни своих рук!

Артур закрывает глаза и вздрагивает. Но нет ничего, чем можно содрогнуться, потому что его тело, кажется, исчезает. Остался только его разум. Вероятно, Омар прав. Это мир чистого воображения. Не на что полагаться, кроме его мыслей. Вот так! Может быть, если он подумает о своем теле, то увидит его! Артур воображает себя. И, конечно же, глядя вниз, он оказывается там, прямо посреди тумана.

Для Артура Артура это уже чересчур.

«Мне нужно выпить!», думает он.

Конечно же, из тумана появляется стакан скотча. Так же, как это произошло со свами Омаром на земле. Артур это видит и, конечно, может пить. Тогда он чувствует себя лучше. Внезапно он вспоминает о своей миссии здесь — где-то там должны быть три бородача с портфелем. Но где их искать в этом тумане? И как он может их найти? Потом он думает об этом. Он просто должен представить, что они стоят рядом с ним. Он воображает. Ничего не происходит.

Затем он вспоминает, что забыл думать о них как о видимых. Так он и делает. А слева от него, на облачках тумана, стоят три шпиона. Но без портфеля! Артур помнит, что должен представить себе и портфель. И вот он, в руке главаря. Вот где Артур делает свою ошибку.

— Эй! — кричит он. — Бросьте мне этот портфель!

Бородатый вожак качает головой.

— Ну ладно, — говорит Артур Артур. — Думаю, вы отдадите мне портфель.

Вдруг в глазах главаря появляется блеск. Он улавливает суть игры. Через две секунды Артур внезапно ныряет вниз головой в пространство, проваливаясь в глубины тумана. Ветер завывает в ушах.

— Он думает, что я падаю, — понимает Артур.

Он закрывает глаза и сосредотачивается.

— У меня есть крылья — я не могу упасть, — воображает он.

И действительно, в лопатках что-то происходит. Он перестает падать и начинает хлопать крыльями. Оглядевшись, он видит пару прекрасных белых крыльев на своих плечах. Он летит обратно в облако тумана.

Все трое стоят там же, где он их покинул. Артур Артур быстро воображает, что лидер бросает ему портфель. И портфель плывет к его рукам. Затем глаза вожака снова блестят. Артур протягивает руки, чтобы схватить портфель. Но это не портфель, а рычащий лев! Артур заставляет себя думать быстро. Это не лев, воображает он, а воздушный шар. Шар мягко приземляется ему на плечо — и превращается в осьминога! Артур чувствует кольца щупалец на своей шее. Он воображает, что их там нет.

— Как бы я хотел, чтобы эти крысы задохнулись в собственных бородах! — бормочет он.

И они это делают! Трое шпионов отскакивают назад, хватаясь за шеи, когда бороды поднимаются и душат их. Лидер, Питер, едва успевает булькнуть: «думайте, что вы свободны!» Через секунду все трое снова стоят перед Артуром. И теперь он знает, что игра проиграна. Есть только один выход. Они понимают, и у них есть три мозга, чтобы действовать против его одного. Если они все нападут на него… Артур вздрагивает, когда дюжина стрел внезапно вонзается ему в спину, молния ударяет в грудь, и большой камень отскакивает от его черепа. Он думает как раз вовремя: «Я не могу пострадать».

Когда он вырывает стрелы из своего неповрежденного тела, все трое удивленно моргают. На секунду он застает их врасплох от удивления. Он превращает их в бабочек. Они превращаются в пулеметы.

Артур Артур делается прозрачным, поэтому пули проходят сквозь него. Они превращают его в пар. Он испаряется, лихорадочно соображая.

— Так не может продолжаться, — понимает он. — Их слишком много для меня. Подождите — я понял!

Секундой позже сотня Артуров взмахивает крыльями в воздухе. Трио находится в окружении. Но ненадолго. Еще секунда — и появляется тысяча бородатых шпионов. Артур Артур превращается в тысячу человек, каждый пятидесяти футов ростом. Но это уже слишком. Он не может удерживать такую мысль и продолжать действовать. И бородатые придурки тоже. Они снова возвращаются в свои нормальные тела. Шпионы смотрят на Артура в оцепенении. Быстро, как вспышка, он хочет, чтобы портфель попал к нему в руки. Затем лидер банды сбрасывает с себя оцепенение и выхватывает свой старый знакомый револьвер.

Прежде, чем он может стрелять, Артур Артур увядает ствол до спаржи. Но он не может продолжать. Он не может думать. Отчаявшись, он получает последний всплеск энергии.

«Мы все снова на дне каната!», думает он. Раздается грохот и вспышка.

Прошло много времени, прежде чем он проснулся на полу таверны. Омар склонился над ним с бутылкой наготове. Артур садится. Вокруг знакомые предметы. Моток веревки. Три бородатых тела. Портфель. Омар берет веревку и портфель.

— Скоро приедет полиция, — говорит он. — Трое наших друзей без сознания, и они могут забрать их. А теперь давай выбираться отсюда. Я не должен откладывать визит к Эйнштейну.

Омар выводит Артура. Артур качает головой.

— Скажи мне, что этого не было, — умоляет он. — Эти три придурка запутались в стропилах, не так ли? Я поднялся за ними, и мы все упали. Я просто вообразил себе остальное.

Омар смотрит на него и качает головой. Он пожимает плечами и улыбается.

— Ну, если тебе от этого станет легче, — говорит он.

— Мне от этого не легче, — отвечает Артур. — Разве что от выпивки.

— Тогда возьми сам, — говорит ему Омар. — Мне пора идти.

Итак, Омар направляется в одну сторону, а Артур заходит в таверну, где я встречаюсь с ним в тот день. Я все еще там, поглощаю свои фрукты, и когда он видит меня, он заставляет меня сесть в кабинку и рассказывает мне эту историю, которую я рассказываю тебе. Странно, не правда ли?

* * *

Левша Фип откинулся на спинку стула и покачал головой.

— Очень странно, — признался я. — Но я все равно не понимаю, почему ты не ешь куриные крылышки, или почему Артур Артур боится веревок, и все такое. В конце концов, он просто пострадал от небольшого гипнотического эксперимента.

— Может быть, — сказал Левша Фип.

— Может быть, и нет, — ответил я. — Это была чистая галлюцинация. Мы знаем, что так называемый индуистский трюк с веревкой — подделка. И, конечно же, не стоит верить в этот мир воображения на другом конце веревки.

— Конечно, — сказал мне Фип.

— Но даже Артур Артур не поверил, — настаивал я.

Фип усмехнулся.

— Совершенно верно. Когда он рассказал мне эту историю, он говорил, что не верил в реальность происходящего. Только когда я отвел его к доктору, он понимает, что все это факт.

— Ты отвез Артура к врачу? Зачем?

Фип снова усмехнулся.

— Потому что он допустил одну ошибку, когда захотел в такой спешке спуститься по веревке. Я должен немедленно отвести его к врачу, потому что он не спускался так же, как поднимался.

— В смысле?

— Он должен пойти к врачу и ампутировать крылья!

Возвращение Левши Фипа

(The Return of Lefty Feep, 1986)

Первым, кого я увидел, войдя в ресторан Джека, был Левша Фип. Я сразу узнал его и был уже на полпути к двери, когда он схватил меня за шиворот. Высокий худощавый мужчина затащил меня в одну из древних кабинок — названную так потому, что пребывание там наверняка убило бы Линкольна или кого-нибудь ростом выше пяти футов-и приветствовал с удовольствием, всплеснувшимся из сандвича, который он пожирал.

— Дай мне ручку, — приказал он. — Давно не виделись, а?

— Левша Фип! — вздохнул я. — Что привело тебя сюда?

— Я просто зашел перекусить, — сказал он мне. — Можешь одолжить мне кое-что?…

— Все тот же Левша, — снова вздохнул я. Затем пристально посмотрел на него. — Подожди-ка, ты уже не тот, не так ли? Где ты взял эту шапочку? Я протянул руку, чтобы схватить его, но Фип увернулся.

— Полегче с захватами, — предупредил он меня. — Это сувенир с прошлогоднего съезда.

— Съезд?

— Солакон, — кивнул Фип. — Только не говори, что ты не знаешь.

— Что? С каких это пор ты стал фанатом научной фантастики?

— Улыбайся, когда говоришь это, — ответил Левша. — Я был фанатом еще до Гернсбека. Разве ты не читал обо мне в «Фантастических приключениях»?

— Да, но мне и в голову не приходило, что ты интересуешься этой областью.

— Как ты думаешь, кто помогал Кэмпбеллу откопать эти передовицы? — он ухмыльнулся. — Я фанат с тех пор, как Док Смит включился в дело.

— Так ты ходил на Солакон? Я не могу с этим смириться.

— Я тоже не могу. — Фип усмехнулся. — Хочешь, чтобы я рассказал, как это — побывать на Ворлдконе?

— Нет, — твердо сказал я.

Но и вполовину не так крепко, как Фип схватил меня за воротник, виляя языком и рассказывая свою историю.

— Я заехал в отель «Александрия» на несколько дней раньше срока, — начал Фип. — Над дверью висела большая табличка с надписью «ЮЖНЫЕ ВРАТА ВОСЕМЬДЕСЯТ», так что я понял, что Рик Снири уже здесь.

Он сделал паузу, достаточную, чтобы избавиться от кавычек, висящих в воздухе, затем продолжил.

* * *

Не будучи калифорнийцем, я не знаком с этим тараканьим ранчо, но я хорошо ориентируюсь на местности. «Александрия» — старый отель, но все еще работающий. Я добираюсь до своей комнаты и начинаю распаковывать вещи, но как только я вытаскиваю пробку, начинает звонить телефон.

— Алло… это Рон Эллик… могу я подняться на минутку? Окей.

Через две минуты после этого разговора в моей комнате стоят пять вентиляторов и ящик теплого пива. Все заволакивает сигаретным дымом. Так как администрация не предоставила пепельницы, мы используем вентилятор самого большого диаметра. Наконец, около часа ночи, мы вытряхиваем пепел изо рта Эллика, и я провисаю в мешке.

На следующее утро, которое в Калифорнии называют вторником, мы с Дэйвом Кайлом отправились в дом Акермана, и весь день я любуюсь научно-фантастической коллекцией Акермана и Рут Кайл, хотя и не обязательно в таком порядке. Пока Дэйв стряхивает с жены следы, мы беседуем с Барбарой Сильверберг и ее мужем, имени которого я не расслышал. Затем появляются семнадцать фанатов, и мы устраиваем сцену в палисаднике, где разглагольствует Марк Клифтон. Я выезжаю на машине, пилотируемой Хелен Урбан, и сажусь рядом с чувствительной фанатичной дамочкой по имени Мириам Дайчес. Я могу сказать, что она истинный фэн, потому что носит бюстгальтер из двух пропеллерных шапочек.

— Женщина, которая управляет этим салоном, держится за фишки, — сообщает мне эта цыпочка. — Каждый вторник вечером она показывает приглашенных знаменитостей. Однажды ночью у нее даже был Морин О'Хара.

Я впечатлен, но еще больше, когда мы приезжаем и находим место для парковки за Детройтским железом стоимостью около 250 000 долларов. Мы подходим к большому особняку, расположенному за очаровательной оградой из денежных деревьев, и у дверей нас встречает парень в воротничке, который усаживает нас на террасе. К счастью, наша хозяйка имеет очень большой внутренний дворик. Это девушка лет шестидесяти с лишним, она напоминает мне мать Спринг Байингтон. После вечеринки мы оказываемся в пиццерии в Голливуде, и Гордон Дьюи с женой отвозят меня обратно в отель. Именно тогда я узнаю, насколько богата наша хозяйка, когда мне говорят, что она замужем за белым воротничком.

В среду тусовка продолжается. Я провожу время с Бобом и Сэди Шоу, Бойдом Рейберном, и вижу Анну Синклер Моффатт, с которой я действительно встречался еще в понедельник, когда приехал и обедал у нее дома с ее мужем и Риком Снири.

Я удивлен, увидев ее в отеле в таком наряде, и говорю ей об этом.

— Где твое ведро? — Спрашиваю я. — Почему ты не со шваброй?

— Что ты имеешь ввиду? — спрашивает Анна. — Почему это я должна быть здесь с ведром?

— Я рассчитываю на это, — говорю я ей, — с тех пор, как я получил письмо от Рика Снири. Он сказал мне, что ты поденщица на этом съезде.

От души посмеиваясь над лексиконом Снири, она бьет меня молотком по голове и исчезает в баре, а я отправляюсь ужинать с Тони Бушером и его семьей. Я знаю, что Бушер живет в Беркли, и ему не терпится задать вопросы о фэндоме Беркли, но он не смеет говорить о таких вещах при жене и детях.

В четверг я встречаюсь и ужинаю с Эрлом Кемпом, чикагской мафией, детройтскими бандитами и новозеландским фанатом по имени Майк Хинг, которого я, естественно, узнаю по его походке. Я также столкнулся с Роном Беннетом из Англии. Я думаю, что он настоящий аристократ, но, конечно, у меня нет возможности поговорить с ним, так как он не привел переводчика. За обедом общаюсь с Уолтом Догерти, и также вижу Карен Андерсон и ее мужа, чье имя я забыл. Затем вечером около ста пятидесяти фанатов появляются у Акермана, где он проводит День открытых дверей.

Прежде чем все заканчивается, почти все чувствительные лица в Южной Калифорнии сидят на своих чувствительных седалищах. Появляется Чарльз Берби и начинает торговать арбузами, Гертруда М. Карр произносит Геттисбергскую речь, и Роберта Гибсон появляется со своим мужем, чье имя я забыл.

На следующий день открывается съезд, и я вижу Уолта Либшера и А. ван Вогта, Рори Фолкнера и Фрица Лейбера. Также вижу Хани Вуд Грэма и ее мужа, чье имя никогда не узнают. Проводится большой конкурс чаепития, где каждый должен сидеть за столом и хлебать чай, не выходя в уборную. Фокус в том, чтобы устранить конкурсантов, не устраняя чай. Победителем становится цыпочка по имени Джинн Фейн, которая выпивает двадцать три чашки за час и семнадцать минут, после чего я несколько разочарован, так как знаю, что она могла бы сработать гораздо лучше, потому что видел, как она выпила сорок четыре чашки на репетиции незадолго до этого.

Сам конвент — это сплошное веселье и дамы. Я встречаю Рут Мэтисон, Пег Кэмпбелл, Эс Коул и многих других, а также трех бородачей по имени Ротслер, Рэй Рассел и Тед Уайт. Да, у этих парней есть чем перемешивать коктейли.

Моя правая рука застряла в липкой машине Джона У. Кэмпбелла, которую тот использует вместо липкой бумаги, а моя левая рука попала в рот Эда Вуда. К счастью, меня не укусили, так как Эд Вуд за все время съезда ни разу не закрыл рот. Я слушаю президента фан-клуба, который, и вижу, как Терри Карр рассказывает Рэю Брэдбери, Чарльз Бомонту и Джерри Биксби, что он может никогда не стать писателем, потому что его фамилия не начинается с буквы «Б». Я смотрю, как фэндом Беркли выпускает фэнзин на единственном в мире мимео с барабаном Бонго.

Все это волнует и восхищает меня, и я не хочу покидать Калифорнию снова. К сожалению, я получаю срочную телеграмму, призывающую меня на встречу в Вашингтоне. Это от мамаши Эйзенхауэр, имя мужа которой я забыл…

* * *

— Подожди минутку, — перебил я.

— Еще кое-что, — возразил Фип. — Я узнаю секрет от Джинн Фейн на конкурсе чаепития…

— Конкурс чаепития! — фыркнул я. — Да тебя там даже не было! Так случилось, что я был судьей на этом конкурсе вместе с Полом Андерсоном.

— Кто? Я никогда не слышал этого имени.

— Нет? — усмехнулся я. — И я полагаю, ты никогда не слышал о Бобе Сильверберге, Роге Филлипсе, Джо Гибсоне, Ричарде Мэтисоне и Ле Коуле и всех остальных. Не больше, чем они — или я — когда-либо слышали о тебе в Солаконе. Потому что тебя на самом деле не было. Не так ли?

— Конечно, я был там, — настаивал Левша Фип. — Может быть, ты не услышал об этом из-за того, что я использовал свой дурацкий псевдоним.

— Дурацкий псевдоним? — Спросил я. — Что это?

— Карл Брэндон, — сказал Левша Фип…

(The Return of Lefty Feep, 1986)

Проныра во времени

(A Snitch in Time, 1987)

Теперь я редко бываю в Нью-Йорке, а когда все же бываю, Нью-Йорк добирается до меня. Слишком много движения, чересчур много путаницы, и очень много людей — это комбинация, которую я стараюсь избегать, насколько возможно.

Но эта поездка была необходима, и у меня не было выбора. Заранее зная, что мое настоящее деловое поручение займет добрую половину дня, я соответственно спланировал свой график, и устроил трехдневный отдых. Это обернулось хорошо — после необходимых скидок на задержку рейса, ожидания и поиска моего багажа, попыток поймать такси, отеля, где они испортили бронирование номера, и обычных осложнений, связанных с попыткой сделать прямой звонок Лонг-Ди Ранье домой, я обнаружил, что истратил первый день на сплошное ожидание.

На следующее утро все, что мне нужно было сделать, это позвонить и подтвердить свою деловую встречу, и снова моя оценка ситуации оказалась верной. После шести неверных номеров и одиннадцати звонков, во время которых я слушал музыку, прежде чем меня отключили, я, наконец, дозвонился до партнера и узнал от его секретаря, что он уехал на весь день. Но мне удалось назначить встречу на завтрашний день, так что прогресс был достигнут.

И, конечно же, на третий день, как я и надеялся, у меня состоялась встреча. Конечно, у меня было всего десять минут с человеком, к которому я пришел, — две минуты, если позволить ему говорить по телефону во время конференции, — но это все к лучшему. Это означало, что я все еще мог добраться до отеля, выписаться, взять такси до аэропорта и сесть на другой задержанный рейс, который доставит меня домой к полуночи — в конце концов, мое трехдневное путешествие не было напрасным, и человек, к которому я пришел за решением, озвучил мне определенное «может быть».

В результате я чувствовал себя довольно хорошо, когда вышел из офиса и спустился на лифте в вестибюль. Оказавшись там, я сделал глубокий вдох, положил одну руку на бумажник, сжал другую в кулак и приготовился пробиваться сквозь толпу, пока не добрался до улицы.

К счастью, помощь была под рукой. Все, что мне нужно было сделать, это идти позади двух адвокатов и профсоюзного чиновника, которые, очевидно, опаздывали на встречу с мафией. Когда они размахивали своими дипломатами, сбивая с ног множество препятствий, начиная от школьников и заканчивая маленькими старушками, я просто следовал по их стопам на пути к улицам города развлечений.

Я почти дошел до двери, когда увидел его.

На мгновение я моргнул. Все знают о дежавю, но это было смешно.

Или, скорее, он был смешон — этот высокий, худой человек стоял у дальней стены и отчаянно махал рукой. На нем были брюки в меловую полоску и клетчатый пиджак, который давно следовало выбросить. Он носил фетровую шляпу, которую уже много лет никто не надевал на человеческую голову, а его ботинки из кожи аллигатора были не из тех, что носят уважающие себя аллигаторы. Я снова моргнул, но, когда открыл глаза, он махал мне рукой и пробирался сквозь толпу. Ко мне.

— О нет! — пробормотал я. — Не может быть!

Это не могло быть, но было.

— Левша Фип!

Я выдохнула его имя, и он кивнул.

— Я узнал тебя в ту же минуту, как увидел, — он посмотрел на мой живот, потом на голову. — Там больше, а там меньше волос. Ты изменился не так сильно, как я ожидал.

— Но ты совсем не изменился, — пробормотал я. — Сколько времени прошло с нашей последней встречи?

— Кто считает? — усмехнулся Фип.

— Вопрос не в этом, — сказал я ему. — Я хочу знать, что ты здесь делаешь.

— Ищу тебя, — сказал он. — А вот и ты, такой же ловкий, как в тысяча девятьсот пятидесятом году.

— Ты действительно думал, что я буду там же после всех этих лет?

Фип пожал плечами.

— Разве я не всегда нахожу тебя где-нибудь поблизости от забегаловки Джека?

Я вздохнул.

— Если ты говоришь о ресторане, который здесь когда-то был, забудь о нем. Это здание снесли и вместо него возвели эту высотку.

— Что случилось с Джеком? — спросил Фип.

— Он умер несколько лет назад.

— Это таки случилось, — Фип покачал головой. — Я всегда предупреждал его не есть то, что он подает своим клиентам.

Пока мы говорили, толпа в вестибюле продолжала протискиваться мимо, подталкивая нас ближе к выходу.

— Послушай, — сказал я. — За углом есть еще один ресторан. И у меня к тебе миллион вопросов.

— Отлично, — сказал Фип. — Я поем, а ты наговоришься.

Взяв его под руку, я вывел его на улицу и повел вниз по улице в Ост-Индское заведение — «Дели». И именно там, после того, как мы проглотили две миски фирменного блюда, носорожьего карри, я, наконец, задал неизбежный вопрос.

— Тысяча девятьсот пятидесятый — это было очень давно. Где ты был с тех пор?

— Нигде. Я до сих пор живу в тысяча девятьсот пятидесятом.

— Но это невозможно! Я уставился на своего давно потерянного друга и нахмурился. С другой стороны, ты, безусловно, выглядишь точно так же, когда я в последний раз я видел тебя. Даже твоя одежда не изменилась.

— Только нижнее белье. Я меняю его каждую неделю, в дождь или солнце.

— Не обращай внимания на прогноз погоды. Если ты пробыл в тысяча девятьсот пятидесятом, то как попал сюда, в сегодняшний день?

— Путешествие во времени, — сказал Левша Фип.

Эхо его слов потрясло мою память.

— Верно, теперь я вспомнил. Разве ты не говорил мне что-то об использовании машины времени?

Официант принес нам печенье на десерт, и Фип снял шляпу, вероятно, из уважения к возрасту выпечки. Потом кивнул.

— Факт остается фактом, — сказал он. — Я совершил несколько путешествий на машине времени в прошлое, не говоря уж о будущем.

— Так ты утверждал. — Я покачал головой. — Но, честно говоря, я никогда тебе не верил. Путешествия во времени невозможны с научной точки зрения. Любое искусственное транспортное средство, способное развивать скорость, необходимую для движения вперед или назад во времени, будет уничтожено в тот момент, когда оно начнет двигаться. Попытки преодолеть силы энтропии достаточно, чтобы заставить такую машину развалиться хотя бы из-за трения.

Фип пожал плечами.

— Правда страннее трения, — сказал он. — И вот я здесь.

На это у меня не было ответа — только еще один вопрос.

— Но почему? — спросил я.

— Помнишь, что я говорил тебе насчет Сильвестра Скитча и Мордекая Митча. Это персонажи, которые посылали меня во времени раньше. И они знают, как это сделать, потому что они ученые.

— Совершенно верно. — Я кивнул. — Насколько я помню, их методы очень необычны.

— Оставь религию в покое, — сказал Фип. — И Скитч, и Митч — прирожденные атеисты. Но они управляют этим институтом, у которого есть много денег, чтобы финансировать эксперименты, чтобы узнать, как все устроено. Он финансируется той же благотворительной организацией, которая управляет обществом содействия преступности несовершеннолетних. Также они спонсируют эту большую кампанию по пожертвованию секс-трансплантатов бедным в других странах. Это называется «Гланды за морем».

Я нахмурился.

— Какое отношение все это имеет к тебе?

— Большое, — ответил Фип. — Я не живу в другой стране и мне не нужна пересадка пола, но я беден. Поэтому, когда Скитч и Митч сказали мне, что изобрели новую, улучшенную машину времени, я навострил уши. И когда они сказали, что им нужен кто-то, чтобы отправить машину в будущее, мое настроение поднялось. А когда мне предложили десять центов за каждый день путешествия во времени, я испытал искушение.

— Сколько же это в действительности вышло денег? — спросил я.

— Я не уверен, потому что считал руками. Но знаю, что число хорошо делится на пять пальцев.

— Значит, ты согласился? Ты был готов рисковать жизнью ради такой сделки?

— Конечно, нет, — усмехнулся Фип. — Я сказал им, что это очень опасно, и я не уйду, пока они не найдут лучшего предложения. Но потом они дали десять долларов чаевых, так как же я мог отказаться?

— Я все еще не понимаю, — сказал я. — Зачем этим двум деятелям понадобилось изобретать вторую машину времени, если одна у них уже была?

— Потому что эта новая, лучшая модель.

— И в чем разница?

— В новой машине появилось больше места для переноски вещей.

— Например?

— Например, того, за чем меня послали сюда. Именно поэтому я здесь — чтобы вернуть вещи из будущего, которые они могут получить. Как в 2000 году.

— Но ведь этот год еще не наступил.

— Это я узнаю, когда приеду, — вздохнул Фип. — Может быть, я и заблуждаюсь, но я уверен, что Скитч и Митч будут счастливы, если я принесу им то, о чем они просят.

— Например?

Фип достал из кармана пиджака блокнот.

— Мне дали список, а также деньги, чтобы купить нужные вещи.

Принесли наш чек за еду, и он схватил его прежде, чем я успел, качая головой.

— Ты двадцать три раза покупал нам еду, так что теперь моя очередь платить.

Он уставился на купюру. Если бы официант убирал со стола, он мог бы случайно заметить глаза Фипа, потому что они были размером с блюдца.

— Святой Толедо! — сказал он. — Пятнадцать баксов за карри? Доллар пятьдесят за чашку кофе?

Я пожал плечами.

— Времена меняются. Разве ты не слышал об инфляции?

— Конечно. Так надувают воздушные шары. — Он покачал головой. — Но Скитч и Митч — нет.

— Они не взрывают воздушные шары?

— Они не слышали об инфляции. — Фип вытащил бумажник и высыпал его содержимое на стол. — Посмотри, на что мне дали купить вещи! Триста долларов покроют мои расходы, как пластырь закрывает декольте Джейн Рассел.

— Не говори мне, что ты должен вернуть их обратно?

— Нет такого счастья, — вздохнул Фип. — Но цены — это ужасно.

— Чего хотят твои заказчики?

Фип просмотрел список.

— Для начала полдюжины книг. По три доллара за штуку — восемнадцать долларов за шесть.

— Восемнадцать долларов за одну, если повезет, — ответил я. — Трех баксов хватит только на один журнал.

Глаза Фипа расширились от блюдец до тарелок.

— Это только начало. Они также просят одежду, радио и один из тех больших телевизоров с двенадцатидюймовыми экранами и…

— Двадцать шесть дюймов, — поправил я его. — Ты можешь забрать один из ТВ примерно за сотню или около того. Также тебе надо раздобыть видеомагнитофон.

— Что?

Я описал ему, что такое видеокассета.

— Есть еще множество других новых вещей, которые их заинтересуют. Может быть, они хотели бы хорошее яблоко.

— Теперь ты играешь в моей лиге. — Фип облегченно вздохнул. — Яблоки они любят. И даже с учетом инфляции, о которой ты мне рассказываешь, я думаю, что смогу купить яблоко за десять центов.

— Заработай десять тысяч долларов, если получишь все необходимое и программное обеспечение.

— Десять тысяч только за фрукты? Глаза Фипа стали размером с тарелку… Что это еще за яблоко?

— Это компьютер.

— Ты хочешь сказать, что теперь здесь есть яблоки-счетные машины? С каких это пор яблоко умеет считать?

Я коротко объяснил ему, что такое компьютерные технологии, и что «Яблоко» это название одной из корпораций, и он кивнул.

— Ты прав. Скитч и Митч хотели бы компьютер, поскольку они забывчивы и всегда испытывают потребность в лишней памяти. Но как я могу приобрести такие предметы? — Он перебирал купюры. — Все, что у меня есть, это три сотни, может быть, двести пятьдесят после того, как я покончу с едой. И, как ты выразился, двести пятьдесят хлопушек не очень громко хлопают.

Я взглянул на часы.

— Хотел бы я помочь тебе, но через два часа мне нужно успеть на самолет домой.

— Ты больше не живешь на Манхэттене?

— Последние двадцать пять лет я пишу телевизионные и киносценарии на западном побережье.

— Как в Голливуде?

— Именно.

— Мне тоже нравится Голливуд, — кивнул Фип. — Я большой поклонник Джуди Гарланд и Джона Уэйн, и всех этих фильмов Энди Харди…

— Прости, — пробормотал я. — Дни Гарланд и Джона завершились, и Энди тоже не очень вынослив. Голливуд изменился.

— Возьми меня с собой, — сказал Фип.

— С какой стати?..

— Потому что я должен. Одна из вещей, которую Скитч и Митч хотят больше всего, чтобы я вернул фильм. Это в списке — смотри сам.

— Понимаю, но не совсем понимаю. Что можно сделать в Голливуде?

— Может быть, я смогу найти там работу.

— Но я думал, тебе не нравится работать.

— Только не говори мне, что Голливуд так сильно изменился, — сказал Фип. — Если ты получишь хорошую работу, тебе не придется работать. Он наклонился вперед, схватив меня за лацканы. — Кроме того, если я заработаю достаточно денег, то смогу купить материал, за которым меня сюда послали.

Я на мгновение задумался над его просьбой. В некотором роде это имело смысл, и, более того, это ничего не стоило бы мне, потому что я был на расходном счете.

— Ладно, — сказал я. — По старой памяти.

Левша Фип счастливо улыбнулся, его лицо резко контрастировало с суровым лицом официанта, когда он подошел забрать счет. Фип величественным жестом протянул ему нужную сумму и жестом велел мне встать. — Нечего рассиживаться. Сначала карри, теперь поспешим. Нужно попасть на самолет.

Пока мы обходили стол, официант пересчитал деньги и, нахмурившись, перехватил Фипа.

— А как насчет чаевых? — потребовал он.

— У меня есть для тебя кое что, — сказал ему Фип. — Пятая гонка в Хайалиа. Лошадь зовут «Несварение», что я, вероятно, получу от еды в этой трупной рыгаловке.

Мы вышли наружу. Очевидно, шел дождь, но теперь проблема заключалась в том, чтобы поймать такси. Наконец мы нашли одно и помчались к месту назначения со скоростью пять миль в час, не считая остановок для светофоров, пешеходов и объездов, чтобы избежать тел жертв грабителей, лежащих на улице, что, по словам таксиста, было очень плохо для шин.

Оказавшись в терминале, Фип был явно впечатлен его размерами.

— Где мы? — спросил он.

— Ла Гардиа.

Он покачал головой.

— Только не говори мне, что мэр Нью-Йорка теперь управляет аэропортом.

— Нет, это просто имя. Как Джон Кеннеди.

— Кто?

— Неважно. — Я протолкался к счетчику. — Я найду тебе место на этом рейсе.

Билетер критически взглянул на наряд Левшы Фипа.

— Багаж есть?

— Пятьдесят три штуки, — сказал Фип.

— Пятьдесят три?

— Колода карт и штопор.

Она помахал нам, и я улыбнулся. Все было как в старые добрые времена; я не слышал этого разговора уже много лет. Когда мы подошли к контрольно-пропускному пункту, охранник приказал:

— Пожалуйста, удалите все металлические предметы и положите их на конвейер.

Следуя моему примеру, Фип вытряхнул из карманов ключи и мелочь и прошел через ворота детектора. Поднялось жужжание, и охранник уставился на него.

— Что-то еще? — потребовал он. — Я сказал убрать все металлические предметы с вашего лица.

Фип покачал головой.

— Если ты думаешь, что я сниму свой бандаж здесь, на публике, ты сумасшедший.

Но охранник настоял на том, чтобы отвести Фипа к занавешенной кабинке, где он подтвердил свои права, и мы потеряли добрых три минуты, прежде чем получили разрешение.

— Почему он не верит мне на слово? — проворчал Фип. — Разве я не заслуживаю доверия?

— Неважно, — сказал я. — У нас осталась одна минута, чтобы успеть на самолет.

Удача была на нашей стороне, потому что мы сделали это. И удача продолжала сопутствовать нам, потому что мы отбыли с опозданием менее чем на сорок пять минут. Полет прошел гладко, и мой сосед, казалось, был доволен. Только где-то между нашим третьим коктейлем и Небраской меня осенила эта мысль.

— Эй! — сказал я. — А как насчет твоей машины времени?

Фип пожал плечами.

— Я прячу его в надежном месте. Тайник — лучший способ скрыть то, что вы не хотите, чтобы кто-то нашел.

— Жаль, что я забыл, — сказал я. — В противном случае мы могли бы воспользоваться твоей машиной и сэкономить время.

— Хорошо, — сказал он мне. — Машина времени не подает коктейли. Подмигнув, он поднял бокал. — У тебя соринка в глазу.

Когда мы прибыли в Международный аэропорт Лос-Анджелеса, в моих глазах не было соринок — только смог. Фип моргнул, когда мы вышли из терминала, и начал хрипеть.

— Что это в воздухе? — спросил он.

— Смог.

— Эта штука жесткая. — Он кашлянул. — Какое-то новое изобретение?

— Смог — это загрязнение воздуха. Это происходит из-за выхлопных газов автомобилей, заводского дыма. Ты когда-нибудь слышал о токсичных отходах?

— Нет, — ответил Фип. — Но в этом есть смысл. Кто хочет сохранить токсины?

Обнаружив свою машину на стоянке, я заплатил за нее служащему, затем выехал на автостраду. Мой спутник был явно впечатлен.

— Движение здесь еще хуже, чем в Нью-Йорке, — сказал он. — Почему на автостраде нет проезжей части?

— Это пустяки, — заверил я его. — Ты бы видел ее в часы пик.

— Почему сейчас так много водителей?

— Демографический взрыв, — сказал я.

Фип нахмурился.

— Я знаю, что много изменилось, но это смешно. Не говори мне, что люди теперь взрываются вместо того, чтобы родиться? — Он покачал головой. — Лично мне нравится старый добрый стиль. Что произошло с птицами и пчелами?

— Они не изменились, и люди тоже. У нас есть противозачаточные таблетки, но даже с пятидесятых годов население Земли почти удвоилось.

— Я забыл, что никто больше не погибает в войнах, так как Вторая Мировая война принесла мир во всем мире.

— Ошибаешься, — сказал я. — Сейчас идут войны в Африке, Азии, Афганистане, на Ближнем Востоке и в Центральной Америке, в ряде других мест. Мы сами воевали в Корее и Вьетнаме, хотя официально война не объявлялась, а людей просто убивали неофициально.

— Что стало со всем этим прогрессом, который нам обещали?

— О, прогресс есть, — заверил я его. — У нас везде появились атомные электростанции, даже если иногда они немного протекают. И у нас достаточно ядерного оружия, чтобы взорвать Землю сто раз.

— Одного раза достаточно, — сказал Фип. — Почему оружия делают больше?

— Вооружение — это большой бизнес. И большой бизнес означает больше работы для большего числа людей. Это означает, что у них больше денег, чтобы купить эту противозачаточную таблетку, только вместо этого они продолжают иметь больше детей.

Фип нахмурился.

— Скирчу и Митчу это не понравится, потому что они всегда говорят, что наука решает наши проблемы.

— Наука не так уж плоха, — заверил я его. — Сейчас мы занимаемся космическими технологиями. В 1969 году на Луну отправились люди.

— Исходя из того, как обстоят дела здесь, на земле, я их не виню, — сказал Фип. — Я удивлен, что все не полетели туда.

— Слишком дорого. Ты забываешь об инфляции.

— Я не забыл. Все, что я хочу, это найти работу и сделать достаточно, чтобы выполнить пункты из своего списка.

— Сейчас все, что мне нужно, — это немного отдохнуть, — сказал я ему. Мы съехали с автострады и зигзагами направились к моему маленькому дому в долине. Оказавшись внутри, я постелил постель в комнате для гостей и пожелал Фипу спокойной ночи.

— Спи спокойно, — посоветовал я. — Завтра в девять утра я должен быть в студии.

Не знаю, как он спал. Что касается меня, то я немедленно отключился и едва успел встать, чтобы послушать новости, когда мы торопливо позавтракали, поглощая радиорепортажи об изнасилованиях, убийствах, расовых беспорядках, эпидемиях и других обычных событиях вместе с нашими яйцами и беконом. Затем мы отправились на встречу.

— Это не займет много времени, — пообещал я. — А как только закончу, отвезу тебя в агентство по трудоустройству.

Подойдя к воротам студии, я показал свой пропуск офицеру безопасности.

— Погодите! — сказал он, глядя на моего пассажира. — Кто эта снежинка в смешном наряде?

Привыкнув к Фипу, я принимал его диковинный стиль как должное, но другие, очевидно, нет. Я нащупал логическое объяснение и нашел его.

— Он мой психиатр, — сказал я.

Охранник кивнул.

— Понятно, — сказал он, махнув нам рукой. Добравшись до своего места на парковке, я выбрался наружу.

— Вы, сэр, подождите здесь, — сказал Я Фипу. — Я ненадолго.

— Можно мне немного пройтись? Я никогда раньше не был в реальной голливудской студии, и это мой шанс.

— Оставайся на месте, — предупредил я. — Мне необходимо пойти на эту встречу, но тебе рисковать не следует.

Фип кивнул, и я умчался. Войдя в офис, я провел обычные полчаса, ожидая, пока секретарша дозвонится до секретаря моего продюсера. Но моя встреча имела большой успех, потому что оказалось, что продюсер забыл об этом и отправился на Бермуды, чтобы сделать короткометражку.

Потом я вернулся к машине.

— Поехали! — сказал я, но говорил сам с собой. Левша Фип исчез. Я с тревогой оглядел студийную улицу. Ее заполнял обычный набор бородатых молодых режиссеров, еще более молодых производителей в рваных джинсах Гуччи и хорошо одетых посыльных на моторных тележках, спешащих к своим перерывам на кофе. Но улица мне не помогла. В нарастающей панике я прошел мимо ряда звуковых сцен, затем завернул за угол перед внушительными административными зданиями. И именно там я заметил своего долговязого, давно потерянного друга.

— Эй! — закричал он. — Я ищу тебя! Почему ты оставил машину?

Фип улыбнулся.

— Я увидел великолепную девушку, которая выглядит как Ава Гарднер, поэтому пошел за ней и попросил ее автограф, только она оказалась уборщицей.

— Что это у тебя в руке? — спросил я. Ухмылка Фипа стала шире.

— Я связан контрактом.

— Контрактом? За что?

— Двадцать штук, — сказал он мне. — Четыре недели гарантии, «Играй или плати» плюс две тысячи в день за переработку.

— Где ты набрался всего этого языка?

— От моего агента.

Я сглотнул.

— С каких это пор у тебя есть агент?

— Когда я возвращался к машине, я столкнулся с этим персонажем, который бросился ко мне и сделал захват. Оказывается, он делает фильм ужасов под названием «Благодарение-7», потому что это продолжение шести других индеек на День благодарения.

— Ты снимаешься в фильме ужасов? — я моргнул. — Кого ты там играешь — какое-то новое чудовище?

Фип покачал головой.

— Оказывается, у них уже есть монстр. Но история разворачивается в сороковых годах, и они все еще ищут кого-то, чтобы заполнить вакансии персонажей. По сюжету, есть какой-то кекс, который убивает всех других жокеев, так что его лошадь будет иметь только всадника и остается в большой гонке. То есть этот оборотень…

— Твой агент?

— Мой агент не оборотень, — запротестовал Фип. — По крайней мере, я так не думаю, потому что он больше похож на барракуду.

— Тогда при чем тут он?

— Он зашел, когда проходил мимо, и услышал, как я заключаю сделку с директором по кастингу. На самом деле, я готов подписать контракт на сто долларов и бесплатный обед, когда он прибежит и объявит, что представляет меня. И через пять минут он заключил сделку.

— Невероятно, — пробормотала я. — Кто этот твой агент?

— Нифти Бизарро.

У меня отвисла челюсть.

— Теперь я в это верю. Бизарро — одно из лучших имен в кинобизнесе.

— Тогда я в деле, как Флинн! — Фип ликовал. — С двадцатью тысячами, для начала я могу взять в аренду Мерседес, и снять берлогу в Бел-Эйр.

— У Скитча и Митча? — спросил я.

— Кому они нужны? Я буду кинозвездой.

Я покачал головой.

— Хорошо, если ты так говоришь. А теперь вернемся к машине.

— Спасибо, но нет, — сказал мне Фип. — Бизарро отвезет меня в салон «Мерседеса» на своем лимузине. Он говорит, что если я хочу быть звездой, то не стоит тусоваться с маленькими людьми, такими как писатели.

Так оно и есть. Меньше чем за сутки Левша Фип превратился в голливудского актера. Я не мог этого понять, но выбора не было, и в последующие недели все, что я видел о Фипе, — это его имя в новостях. Он действительно был снят в фильме, который, несомненно, была в производстве — его роль увеличивалась — студия гастролировала с ним как с новой медийной личностью — его имя прокрадывалось в таблоиды — ходили слухи, что он может даже появиться на шоу Фила Донахью.

У меня были свои проблемы. Мой продюсер вернулся из своего долгого пребывания в Бермудах и заставил меня работать над переписыванием моего пересмотренного сценария, чтобы он больше походил на мой первоначальный первый проект. Левша Фип волновал меня меньше всего. Как-то вечером он неожиданно появился у моей двери. Я специально использую термин «неожиданно», потому что он начал стучать ровно в два часа ночи.

Я моргнул при виде знакомой фигуры в знакомом одеянии, но видеть — значит верить, а это был Фип, во плоти. Все, чего ему не хватало, — это улыбки.

— Приветствую тебя, дружище, пора отправляться.

— Что привело тебя сюда? — пробормотал я.

— Мерседес. Но завтра он вернется в демонстрационный зал — как только я вылезу из своего блокнота.

— Не говори мне, что ты потерял работу?

Фип покачал головой.

— Я выполнил свои обязательства, и они так счастливы, что предлагают мне еще более выгодный контракт для следующего продолжения. Бизарро говорит, что может дать мне четверть миллиона авансом плюс пять процентов от общей суммы. И он думает, что картина будет действительно очень хороша.

— Тогда к чему эта ночная миссия, прости за выражение?

— Я отказался от сделки, — сказал мне Фип. — Потому что с Голливудом покончено.

— Не понимаю.

— Значит, нас двое, — вздохнул Фип. — Фильмы должны быть большой обузой, и я не имею в виду то, как некоторые актеры одеваются за кадром. Вместо четырех недель я проработал тринадцать, что не является моим счастливым числом. Мы снимались сверхурочно, день и ночь, но то, что в конечном итоге получилось, просто ужасно. Мне показали картину на предварительном просмотре, и… я смог бы произвести лучший фильм даже из моих зубов.

— Будут и другие, — заверил я его. — Один глоток — не Капистрано.

— Я больше не могу глотать эту дрянь, — заявил Фип.

— Голливуд не такой, как в старые времена. Все, что я вижу в новых фильмах — это секс и насилие, или просто насильственный секс. Они делают на экране то, что я не буду делать за своей спиной.

— Но это хорошая жизнь, — сказал я. — Разве ты не хотел встретиться со звездами?

Фип снова вздохнул.

— Я познакомился с ними, но они не знают меня, потому что большинство из них с ума сходят от страха. Там, откуда я родом, ты предлагаешь друзьям выпить. Здесь тебе дают кокаин.

— И ты отказался?

Он кивнул.

— Я велел им засунуть его себе в нос.

— А как же твой «Мерседес» и большой дом в Бель-Эйре?

— Я считаю, что не имеет значения, на какой машине ты ездишь. Все равно придется бороться с движением, вдыхать выхлопные газы и лаять на парковку. Кроме того, слишком много угонщиков и слишком много копов, и я не знаю, что хуже.

— А дом?

— Ты когда-нибудь пробовал жить в четырнадцатикомнатной двухуровневой крысоловке? Полный рабочий день прислуги стоит больше, чем я зарабатываю. Если я пытаюсь следить за домом сам, я трачу два часа в день, просто включая все охранные сигнализации. Я не хочу вносить раздор в свою жизнь, делая маникюр на лужайке перед домом или придумывая, как приготовить хот-дог в одном из этих новомодных электронных устройств. И хочешь верь, хочешь нет, но в Бель-Эйре нет ни одного приличного гамбургера.

Он покачал головой.

— Нет, это не для меня, приятель. Я совершенно счастлив провести свой день в хорошем номере за шесть долларов с холодным пивом и горячей горничной.

— Тогда что ты собираешься делать?

— Для чего я здесь? Со всеми деньгами, которые я получил за эти дополнительные недели, у меня осталось почти сорок штук наличными. Это позволит купить предметы, которые Скитч и Митч просят меня доставить. И еще оставить достаточно, чтобы оплатить дорогу в Нью-Йорк и обратно.

— Хочешь, чтобы я пошел с тобой?

— Я знаю, что это большое одолжение, но мне нужна помощь. Как еще я могу найти все это?

За десять минут я все обдумал. Так случилось, что моя работа здесь была закончена, пока мой продюсер не нашел кого-то, кто мог читать последний черновик моей песни, не шевеля губами. И завтра этого не случится. Кроме того, меня интересовала одна вещь.

— Если я пойду с тобой, ты позволишь мне увидеть машину времени? — спросил я.

Фип быстро кивнул.

— Обещаю.

— Тогда договорились, — сказал я.

Наступило утро, и мы ушли. В аэропорту Фип купил нам билеты, и мы поспешили на проверку. Единственным его багажом был маленький рваный мешочек, и на этот раз, к моему удивлению, он прошел через ворота детектора, не вызвав предупреждающего гудка.

— Что случилось с твоим бандажом? — спросил я.

Прежде чем он успел ответить, раздался громкий звук — его сумка заскользила по конвейеру. По настоянию охранника Фип открыл ее и вытащил блестящий металлический предмет.

— Я помню, как мы проходили через охрану до того, как ты разозлился из-за того, что я его ношу, — сказал мне Фип. — На этот раз я его снимаю. Я лучше пойду без бандажа, чем разорву нашу дружбу.

Оказавшись в самолете, мы устроились на своих местах для взлета.

— Для чего эта проверка безопасности? — спросил он. — В мое время такого не было.

— Тогда у вас не было террористов, — сказал я.

— Террористы?

Пока мы выруливали на взлетную полосу и взлетали, я пытался объяснить, что такое терроризм и угон самолетов.

— В старые времена мы воровали только алкоголь, — пробормотал Фип. — Кто эти террористы и как они выглядят?

— Трудно сказать, обычно они носят лыжные маски.

— Ты хочешь сказать, что теперь люди стыдятся, когда узнают, что они катаются на лыжах?

— Террористы не катаются на лыжах. Они закладывают бомбы. Они грабят заложников. Они убивают пассажиров и членов экипажа.

Фип вздохнул.

— Думаю, прогресс остановить невозможно, — сказал он.

— Не унывай, — посоветовал я. — Ты здесь долго не пробудешь, так что наслаждайся поездкой. Мы в первом классе, напитки бесплатные, и у нас отличная компания.

Я посмотрел вперед на внушительную фигуру, занимающую переднее сиденье в салоне.

— Ты его знаешь? Разве это не тот парень, которого я вижу на всех этих жестоких военных фотографиях?

Я кивнул.

— Это стероид Станислауса. — Фип усмехнулся. — Правильно — польская колбаса!

Сначала я не узнаю его, потому что на нем рубашка. Он восхищенно уставился на стероида.

— Этот парень больше Хамбо, чем Рэмбо. Он набивает больше мешков для трупов, чем все остальные вместе взятые. Теперь я могу перестать беспокоиться о террористах.

Когда сработало предупреждение о ремне безопасности, Фип поднялся, сжимая свою сумку.

— Куда ты идешь? — спросил я.

— В туалет. Я получу больше удовольствия от полета, если снова надену свой бандаж.

Я смотрел, как он идет по проходу к туалету, на мгновение задержавшись, чтобы бросить оценивающий взгляд на стероида Станислауса. Потом открыл дверь туалета, шагнул внутрь — и отскочил назад, сверкающий бандаж болтался у него в руке. Повернувшись, он махнул бандажом стероиду.

— В туалете какой-то тип! — закричал он. — Надевает лыжную маску!

Но предупреждение пришло слишком поздно. Персонаж уже выходил из-за спины Фипа, лыжная маска закрывала его лицо. Стоя в проходе, он направил «УЗИ» на пассажиров первого класса.

— Стоять! — закричал он.

— Не обращай внимания на прогноз погоды, — сказал Фип. Он махнул веревкой стероиду. — Быстро, хватай его!

Стероид уставился на террориста и принял вызов. Затем, повернувшись, он наклонился и сделал несколько финтов под сиденьем. В этот момент одна из его неуклюжих ног высунулась в проход. Он врезался в колени Фипа, отбросив его назад. Пытаясь восстановить равновесие, Левша Фип врезался в человека в маске позади него, и двое мужчин рухнули на землю в вихре извивающихся конечностей. Когда конечности распутались, «УЗИ» заскользил по проходу, Фип сидел на террористе, и его бандаж был обернут вокруг шеи в лыжной маске в удушающей хватке.

— Подожди, приятель! — посоветовал Фип. — Прежде чем этот бандаж защемит тебе грыжу!

Я заметил, как мимо проскользнул «УЗИ».

— Пластик, — пробормотала я. — Так вот как он прошел через охрану.

Затем бортпроводники выскочили из салона туристического класса и заняли свои места. К тому времени, как мы приземлились в Нью-Йорке, порядок был восстановлен. Я не заметил, куда исчезло оружие, но террорист был под арестом, а на Фипе была повязка и довольная улыбка. А в терминале уже ждали репортеры, чтобы взять интервью у стероида Станислауса о героическом поимке вооруженного бандита.

— Ничего особенного, — заявил стероид со свойственной ему скромностью. — Я бы схватил его еще раньше, если бы у меня было время снять рубашку.

— Я скажу, что это пустяки, — прошептал я своему спутнику. — Ты заслуживаешь похвалы. Не дай славе уйти!

Фип пожал плечами.

— Гораздо важнее уехать, — сказал он. — Я не желаю огласки моих планов. Бежим отсюда, друг!.. надо поторопиться с покупками.

Мы делали покупки и останавливались только после того, как магазины закрылись на ночь и наши руки были полны.

— Где твоя машина времени? — спросил я.

Фип остановил такси, и мы забрались внутрь, таща пакеты и сумки.

— Публичная библиотека, — сказал он. Таксист нахмурился.

— Закрыта, — прорычал он.

— Как и положено твоему рту, — сказал ему Фип. — Не дергайся — просто езжай!

Когда мы покатились вперед, я покачал головой.

— Ты оставил машину времени в библиотеке?

— Почему бы и нет? Это лучшее место в городе, потому что никто не ходит брать книги, все просто смотрят телевизор.

Мы вышли из кабины прямо перед каменными львами у входа в библиотеку. Схватив свою долю свертков, я взглянул на Фипа.

— Куда теперь? Только не говори, что ты оставил машину времени у стойки.

— Она на крыше, — сказал он мне. — Думаю, это самое безопасное место.

Может, это и безопаснее, но не проще. Нам пришлось тащить наши покупки к задней части здания, и именно там я обнаружил, почему Фип купил огромный моток прочной веревки и крюк. К тому времени, как мы поднялись на крышу, я уже запыхался, но все еще испытывал любопытство. Взглянув на крышу, я покачала головой.

— Машина времени, — прохрипел я. — Где она?

Фип указал на что-то глубоко в тени за трубой. Я покачал головой. Машина времени? Это больше похож на одно из тех такси, что были сорок лет назад. Потом я уставился на него.

— Ты хочешь сказать, что на самом деле используешь такси как машину времени?

Фип пожал плечами.

— Почему бы и нет? Счетчик не работает.

Я пожал плечами в ответ.

— Это работает, — сказал Фип. — И здесь полно места для всех свертков. Давай, надо загружаться.

Подтащив наши пакеты к такси, мы заполнили заднее сиденье, пока Фип отмечал покупки в своем списке. Типичные предметы одежды и украшения пошли первыми — бейсболки, футболки, украшенные изображениями рок-звезд и порнографической графикой, мужские серьги, женские прозрачные бюстгальтеры и пластиковые розовые бигуди, которые носят при покупке предметов в магазинах высокой моды; беговые костюмы; и шейные браслеты, которые носят всякие неформалы. Затем появились портативные радиоприемники и телефоны, зуммеры на запястьях, предназначенные для того, чтобы напоминать людям о назначенных встречах всякий раз, когда они отправляются в широкие открытые пространства, чтобы уйти от забот цивилизации. Были здесь страховые и медицинские бланки, а также федеральные, государственные и муниципальные формы подоходного налога, а также формы, заполняемые при сообщении об автомобильных авариях, ограблениях и грабежах.

Не забыл Фип и о книгах. Он купил одну о криминальных политиках, другую о нечестных сотрудниках правоохранительных органов, третью о нечестных профсоюзных лидерах, третью о нечестных методах ведения бизнеса и нечестных домах отдыха для престарелых. Его шестой том был книгой здоровья, рассказывающей, как избежать стресса.

— Мы хорошо поработали, — пробормотал он. — Скитч и Митч будут счастливы. Вот пластик, из которого можно делать бомбы, а вот микросхемы для компьютерных запчастей, и вот ЛСД, который я купил на улице возле школы.

— Мы заполучили почти все новинки современности! У нас нет времени связываться со шпионом в правительстве и договариваться о ядерной боеголовке.

Он взглянул на переднюю панель кабины. Я отметил сложный набор инструментов на блестящей панели, заменившей старую приборную панель. Теперь я впервые полностью осознал, что это не мистификация; то, что я увидел, действительно могло быть рабочим механизмом устройства для перемещения во времени. Не имело значения, были ли элементы управления установлены в старом такси или преобразованном мусорном баке; машина была просто удобным транспортным средством, которое мчалось сквозь время и пространство со скоростью, которая бросала вызов гравитации, энтропии и всем известным законам физики.

В этом не было никакого смысла, как и в факте присутствия Левши здесь. И все же он был здесь, и через мгновение исчезнет. Как ни странно, я знал, что буду скучать по нему.

— Все готово? — спросил я. — Тогда пора прощаться. Но прежде чем ты отправишься, есть один вопрос, что я хотел задать с тех пор, как встретил тебя. Когда ты говоришь, почему всегда изъясняешься в настоящем времени?

— Почему бы и нет? — сказал Фип. — По-моему, настоящее довольно напряженное.

В некотором смысле это было странно. Даже такое путешествие в будущее, чтобы узнать, насколько запутанной стала жизнь, имело смысл, а возвращение в прошлое — еще больше.

— Думаю, я понял, — сказал я. — А теперь, когда ты готов отправиться…

— Почти.

— Почти?

Он кивнул.

— Есть еще кое-что, о чем меня просят Скектч и Митч. Они говорят мне, что хотят изучить человека из будущего. Поэтому я должен забрать кого-то с собой.

— Но где ты его найдешь?

— Я уже нашел его. — Фип ухмыльнулся, достал из кармана куртки пропавшее оружие террориста и направил на меня. — Гражданин, которого я забираю в прошлое, — это ты.

И он это сделал.

Примечания

1

Когда крошечный Тим сбил 240 кеглей подряд, он достиг поразительного рекорда боулинга за две идеальные игры подряд. Идеальная игра — это счет в 300 очков и результат двенадцати ударов в десяти партиях или полная игра. Боулинг забивается в десяти отдельных партиях, добавляя произведение общего количества кеглей, сбитых на три последовательных шара. Таким образом, первая партия не получает счет до третьего мяча, после чего размечается оценка 30. Когда бросается четвертый шар, вторая партия получает добавленные 30 кеглей, делая счет 60 и так далее, до последней партии. Три мяча бросают в последней партии, чтобы закончить всего 300 очков. Этот счет применяется только тогда, когда сделаны только последовательные удары. Запасной стоит два мяча, и таким образом сокращает счет на десять кеглей.

2

«Потопить» (нем.)

3

Арабское слово «динар» и английское «dinner» («обед»), созвучны, отчего Левша их и перепутал.

Content

Роберт Блох
ЛЕВША ФИП

Необходимые пояснения

Время клюет в пятки (Time Wounds All Heels, 1942)

Шумиха вокруг боулера (Gather 'Round the Flowing Bowler, 1942)

Крысолов против гестапо (The Pied Piper Fights the Gestapo, 1942)

Странная участь Флойда Скрилча (The Weird Doom of Floyd Scrilch, 1942)

Коротышка по частям (The Little Man Who Wasn't All There, 1942)

Сын ведьмы (Son of a Witch, 1942)

Рывок великана-убийцы (Jerk the Giant Killer, 1942)

Золотой шанс Левши Фипа (The Golden Opportunity of Lefty Feep, 1942)

Левша Фип и спящая красавица (Lefty Feep and the Sleepy-Time Gal, 1942)

Левша Фип попадает в ад (Lefty Feep Catches Hell, 1943)

Ничего не происходит с Левшой Фипом (Nothing Happens to Lefty Feep, 1943)

Шанс для призраков (The Chance of a Ghost, 1943)

Левша Фип и робот-гонщик (Lefty Feep and the Racing Robot, 1943)

Джин с коричневыми волосами (Genie With the Light Brown Hair, 1943)

Оцепеневший (Stuporman, 1943)

Головорез из Рангуна (The Goon from Rangoon, 1943)

Левшу Фипа не проведешь (You Can't Kid Lefty Feep, 1943)

Лошадь Левши Фипа (A Horse on Lefty Feep, 1943)

Арабский кошмар Левши Фипа (Lefty Feep's Arabian Nightmare, 1944)

Левша Фип во времени (Lefty Feep Does Time, 1944)

Куриная история (Lefty Feep Gets Henpecked, 1945)

Сборище деревьев (Tree's a Crowd, 1946)

Конец веревки (End of Your Rope, 1950)

Возвращение Левши Фипа (The Return of Lefty Feep, 1986)

Проныра во времени (A Snitch in Time, 1987)

Примечания