Игорь Яковлевич Болгарин, Виктор Васильевич Смирнов

Горькое похмелье. Девять жизней Нестора Махно

© Болгарин И.Я., Смирнов В.В., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

Часть первая

Глава первая

Грянул оркестр, выстроившийся вдоль вокзального перрона.

На станцию Гуляйполе прибывал «скорый бронированный» самого легендарного Павла Ефимовича Дыбенко, в недавнем прошлом наркомвоенмора, а ныне начальника дивизии, взявшей Екатеринослав. К бронепоезду были прицеплены два классных вагона.

Но едва паровоз, сбавляя тяжелое дыхание, остановился, не из закованного в броню мрачного серого салон-вагона, а из будки машиниста, прогремев тяжелой бронированной дверью, вылез бывший матрос Дыбенко. И тотчас к нему подбежали выскочившие из вагона братишки-балтийцы, на всякий случай окружили его настороженным эскортом, держа маузеры наготове.

Перрон из-за клубов пара плохо угадывался. Но когда ветерок развеял сизую завесу, стало видно, что нигде никакой опасности нет. Лишь поблизости поблескивал медью оркестр.

По почти незаметному знаку Махно оркестр, на этот раз куда более сыгранный, чем прежде, и в расширенном составе, грянул «Интернационал». Дыбенко и сопровождающие его матросики взяли под козырек.

Махно со своим тоже весьма экзотическим окружением из черногвардейцев подошел к Дыбенко. Нестор принарядился. На нем была новая венгерка с пышными витыми шнурами алого цвета, и конечно же высоченная папаха, и брюки с лампасами, и сапоги на высоких каблуках. Но разве потягаешься с почти двухметровым красавцем Дыбенко!

Бывший матрос, тоже украинский крестьянский сын, был сделан из более удачного материала. Росту метр девяносто, черные, как вороново крыло, волосы, черные размашистые брови, усы вразлет, борода клином, карие, невероятной глубины глаза, прямой, резко очерченный нос…

Порождает же таких красавцев ненька Украина! Вот так однажды, путешествуя по Черниговщине, встретила императрица Елизавета Петровна простого козака Сашка Розума. Ахнула при виде такого писаного красавца и сделала его некоронованным царем России, своим морганатическим супругом…

В ответ на честь, отданную красным полководцем, Нестор протянул руку для пожатия, представился:

– Махно! Нестор Иванович!

– Павло Дыбенко, – ответил гость рокочущим басом. – Начальник непобедимой первой Заднепровской Украинской героической дивизии.

– Пройдемте, товарищ Дыбенко, для смотра войск и знакомства с нашим революционным Гуляйполем – вторым Петроградом, – столь же высокопарно произнес Махно.

Дыбенко ухмыльнулся в усы, но постарался скрыть усмешку: уж больно серьезен и суров был вид маленького Махно.

– Сами прибыли чи с супругой? – дипломатично осведомился Махно.

– Спит, – широко улыбнулся Дыбенко и с гордостью полуграмотного человека пояснил: – Всю ночь статью писала. Пишет, зараза, як семечки лузгает!.. Прошу прощению, Нестор, а нельзя оркестру малость горло придавить? Пока мы то-се, пускай жинка ще немного поспит.

Юрко, идущий чуть сзади Нестора, тут же бросился к оркестрантам. И через мгновение музыканты продолжили все ту же бравурную музыку, но только в «нежном» исполнении. Играли одни скрипки.

– Молодец! – похвалил Махно адъютанта, стараясь держаться в трех шагах от Дыбенко, чтобы не показывать, что его папаха достает начальнику дивизии едва ли до плеча. И, опять же за спиной пальцем, он подманил из эскорта Галю Кузьменко: – Дозвольте познакомить вас, Павло Ефимович, с моей супругой Галиной Андреевной Кузьменко, анархисткой еще с дореволюционного времени, заведующей нашим агитпропом.

– Очень приятно! – Дыбенко крякнул и подправил ус. Галина произвела на любвеобильного матроса приятное впечатление. Она была в черной кубанке, кожаной черной куртке, длинной черной юбке, хромовых черных сапожках. «Лицо Гуляйполя!» – Очень, очень приятно! – еще раз повторил Дыбенко, соблюдая политес, которому выучила его образованная жена Александра Коллонтай. Вот только черные знамена! Но таких знамен у себя на Балтике Дыбенко насмотрелся вдоволь. Не привыкать!

На привокзальной площади выстроилось анархистское войско, одетое разношерстно, но благопристойно. Ряды ровнехенькие. Тачанки Кожина глядели на площадь тупорылыми «Максимами». Конница сдерживала в ряду лошадей.

Взгляд Дыбенко остановился на Щусе. Тот как «разжалованный» сидел на коне в общем строю. Свой братишка, «Иоаннъ Златоустъ».

– Смирно! – прокричал Черныш. – Равнение на середину!

Ряды четко выполнили команду. Придерживая шашку, Виктор подбежал к Дыбенко, отрапортовал:

– Товарищ начальник героической дивизии Заднепровья! Революционная анархическая армия батьки Махно для торжественного смотра построена!

Дыбенко оглядел всех, остался доволен. Крикнул мощно, перекрывая скрипки:

– Здравствуйте, товарищи революционные бойцы!

– Слава товарищу Дыбенко! – дружно ответили уже отрепетировавшие приветствие махновцы.

– Ну вот, – пробасил Дыбенко. – А говорили: какая-то банда!

– Не верьте злым языкам. Завидуют, – сказала Галя.

Дыбенко повернулся, благосклонно кивнул.

Скрипки в бодром маршевом темпе заиграли «На палубу вышел, сознанья уж нет…». Специально для морячка Дыбенко.

Неподалеку гостей ждали тачанки, застеленные коврами. На передней восседал кучер Степан.

Потом Махно и Дыбенко пили в бывшем доме Кернера, специально подготовленном для замечательных гостей. Интерьер обновился. Исчезли хрупкие китайские вазы, слишком хрупкие для нового времени, исчезли портреты в тяжелых золоченых багетах, зато появились иные. Маркс соседствовал с Бакуниным, Энгельс – с Кропоткиным. И еще на стене появился портрет лейтенанта Шмидта, как некий знак примирения между анархистами и коммунистами, ибо он не принадлежал ни к тем, ни к другим, считая себя революционером чистой воды. К тому же моряк! Для Дыбенко – несомненный герой.

Павел Ефимович даже крякнул и поднес ладонь к виску, отдавая честь лейтенанту.

– Добре! – пробасил он. – Этот человек показал мне, пацану, шо такое революция и в какую сторону по жизни шагать. Мне тогда пятнадцать годков было, как его расстреляли. И скажи, Нестор Иванович, шо я тогда из себя представлял? Обыкновенный черниговский хлопчик. Конюх. А як за душу задело! Всю судьбу вывернуло!

Он постоял рядом с портретом, как бы давая понять свою причастность к великим делам.

Галина была довольна. Это она достала и повесила в бывшем кернеровском доме портрет Шмидта.

Дыбенковские морячки из охраны смешались с махновскими черногвардейцами. Под широкой лестницей кернеровского особняка, у столика со всяческой снедью и батареей бутылок, Щусь, со следами нагайки на лице, которые можно было принять за боевые шрамы, спорил о чем-то гальванометрическом с морячком, на бескозырке которого было выведено «Стерегущий».

Действительно, что может быть сделано на корабле без гальванометриста, по-нынешнему, без электрика! Снаряд главного калибра из шахты не подашь, гирокомпас не закрутишь, подводная лодка в глубине будет беспомощной…

А в комнате, что была когда-то кабинетом промышленника Кернера, уже изрядно подвыпивший Дыбенко, приобнимая Нестора, говорил:

– Здорово у тебя, батько! Осталось тебе только к большевикам перейти – и будешь ты главным человеком на Украине. Сам Антонов-Овсеенко мне сказал: сагитируй, и мы сделаем Махно военным комиссаром Украинской республики…

– Не, – покачал головой тоже уже хорошо подзахмелевший Махно. – Никак. У нас селянами никто не командует. Ни большевики, никто. Мы власти не признаем.

– А-а, – махнул рукой Павло Ефимович. – Власть кажному нравится. Мне, думаешь, не нравится? И тебе нравится.

– Не. Мне не нравится.

– А чего ж тебя батькой зовуть? У батьки шо, над сынами власти нема?

– То у вас, у большевиков, власть! А у нас – авторитет. Свободное уважение.

– А ты думаешь, я – большевик? – Дыбенко оглянулся по сторонам, почти шепотом признался: – Меня ще год назад из партии турнулы. До сих пор не восстанавлюють.

– За шо? – поразился Махно.

– Под Нарвой германцы мой отряд побили. А я ще по дурости слово дал, шо не пропущу германца. А он як вдарил тяжелым калибром. Ну, мы и драпанули, як зайцы. А козлом отпущения ЦеКа потом меня назначило: дескать, не было в войсках дисциплины! Анархия! Хотели расстрелять! Да-а!.. Жена спасла, до Ленина ходила…

Он стал рассказывать, как провинился во второй раз: был послан в Крым для подпольной работы в тылу у немцев, но по дурости завалил явку. Попал в контрразведку. Ребят постреляли, а его опять выручила жена, снова пошла к Ленину. Тот, хоть и был несгибаемым вождем пролетариата, а растаял при виде красавицы-революционерки, праправнучки выдающегося поляка Гуго Коллонтая, главного идеолога у повстанцев Костюшко.

И еще не раз выручала прекрасная Александра своего незадачливого мужа. Любила. И он ее любил, насколько может любить красавец и волокита.

Дыбенко помотал головой, стараясь избавиться от тяжких воспоминаний. Махно тем временем налил ему и себе. Поровну.

– Гляди, ты себе, як и мне, наливаешь. Гордый! – сказал Дыбенко. – Хочешь доказать, шо перепьешь?

– Перепью! – с усмешкой ответил Нестор. – Мы, козаки, никому не уступаем!

– Ну, ха-ха! – Дыбенко опрокинул чарку. – Ты действительно батька! – И посерьезнел, вернулся к прерванной теме: – Троцкий был за расстрел, зараза! Потом на мое место – Фрумку Склянского. Шоб он мою армию дисциплинировал.

– Ну и что Фрумка?

– Он это… в армии децимацию ввел. – Слово «децимация» далось моряку с трудом.

– Не знаю такого слова.

– Страшное слово. Выстраиваешь полк – и… хто не схотел в атаку идти… кажного десятого. Для острастки других. Не подействовало, ще раз… кажного десятого. Моя жинка говорит, это изобретение Французской революции. Децимация и эта… гильотина. Ну, голову культурно отрубать. Якой-то французский врач придумав. Фрумка, гад, тоже из военных врачей. Офицер!

– Чего твоя жинка не йдет? – спросил Нестор. – Выпила б с нами.

– Да ты шо? Не ест, не пьет. Все пишет и пишет. Страшно подумать, яка умна.

– Моя тоже, – похвастался Махно. – Анархию понимает, як букварь. Свободна.

– Ну уж моя свободна – по некуда. Ты про теорию «стакана воды» слыхав? Они ее вместе с одной немочкой, с Кларой Цеткин придумали. Сильнейшая, я тебе скажу, теория. Я потом объясню!

Они снова выпили.

– Так ты мне оружия и припасов дашь? – спросил Махно.

– Не, не дам. Но если войдешь в мою непобедимую Заднепровскую, тогда – другой разговор!

– А кем зачислишь?

– Командиром бригады.

– У тебя сколько народу в дивизии?

– Двенадцать тысяч, – почему-то шепотом ответил Дыбенко.

– А у меня шестнадцать. Как же я пойду к тебе комбригом?

Это уже было похоже на ярмарочный торг двух селян.

– Твое дело, – сказал Дыбенко. – А такой же батька, як ты, пошел до меня комбригом.

– Это кто ж такой? – Махно сделал вид, что не знает, о ком речь.

– Григорьев.

– Ну, какой он батько! Он атаман! То – другое…

– А для меня все равно, шо батька, шо атаман… Так вот, недавно я был у Григорьева в Александрии. У него зараз уже тысяч тридцать штыков и сабель. Шесть бронепоездов. И – комбриг! Не погнушался!

Махно задумался. Он хорошо знал и атамана с Правобережья, и то, что он обладал такой внушительной силой. И это ранило самолюбие батьки.

– Бронепоезда мне ни к чему, – с видимым равнодушием сказал Махно и покачал головой. – У меня тачанки. Моя стихия – степь.

– Степь – это хорошо! – захрустел огурцом Дыбенко. – А скажи: ты своими силами город смог бы взять? Ну, там Бердянск, к примеру, или Мариуполь?

– С оружием, с боеприпасамы – влегкую. Я ж Катеринослав брал!

– А потом бы повернул на Донбасс? На Юзовку? Пошел бы?

– Тоже не задача.

– Я серьезно.

– И я.

– А я бы махнул на Крым!.. Крым, братишечка, це целое государство! Хто владеет Крымом, тот владеет Черным морем. Жинка где-то вычитала. И теперь я даже во сне вижу себя дядькой Черномором!.. Я б на Крым подался, а тебе за то – боепитание. По нормам Красной армии!

Махно весело смотрел на Дыбенко, размышлял над его предложением. Прельщала мысль, что не надо будет больше думать о снабжении оружием, боеприпасами. Особенно – боеприпасами.

– Троцкий мне запрещает идти на Крым. Ленин тоже. Говорят: защищай Донбасс, и все! А у меня в голове Крым, будь он неладен! Возьму цей чортов полуостров – и все свои грехи искуплю. А заодно отыщу тех контр… ну, тех, шо меня арестовалы. И повесю их прямо на Графской пристани. Там на лестнице аккурат четыре фонарных столба. – Дыбенко стукнул кулаком по столу. – И мой начальник политотдела меня поддерживает!..

– Супротив Ленина? – покачал головой Нестор. – Это уже сильно похоже на брехню. Шоб комиссар тебя супротив Ленина поддержал – ни в жисть не поверю!

– Мы с моим начальником политотдела в полном комплекте! – обидевшись, снова стукнул по столу красный от горилки Дыбенко. – Як заряд с пушкой!

В этот момент дверь, ведущая в соседнюю комнату, отворилась, и в комнату вошла высокая, стройная, очень красивая дама в совершенно буржуазном халате, с высокой «господской» прической. Тонким пальчиком она вытирала уставшие глаза.

– Павел, опять? – спросила она, глядя на стол.

Дыбенко и Махно разом встали и как бы мгновенно протрезвели.

– Важный разговор, Сашенька, – стал оправдываться Дыбенко. – Может, сейчас решается весь ход войны. От товарищ Махно готовый влиться в нашу дивизию. У него тридцать тысяч войска, – не моргнув глазом, соврал он и затем указал в сторону роскошной женщины: – А это, товарищ Махно, жена моя, Александра Михайловна Коллонтай, начальник политотдела моей непобедимой дивизии.

Нестор учтиво склонил голову. Он не знал, как следует здороваться с этой барыней. Коллонтай слегка усмехнулась: она поняла причину замешательства батьки. Неистребимое крестьянское начало: нелюбовь и одновременно почтение к «господам».

– Не переусердствуйте, товарищи, – попросила она. – Я имею в виду ваше поле боя. – Она указала на стол.

Дыбенко поспешил ее проводить. При этом, оглянувшись на Махно и озорно ему подмигнув, он как бы шлепнул ее по роскошному, подчеркнутому пояском заду. Но не дотронулся, не осмелился. Тихо закрыл створки двери.

Затем вернулся к столу, покрутил свой черный ус, сливающийся с черной же – не большой и не малой – бородой. Пригладил буйную шевелюру. Антрацитовые его глаза сияли озорным и победительным блеском. Вот так же, наверное, сияли глаза его земляка черниговского казака Алёшки Разумовского, бывшего пастуха и певчего козелецкой церкви, когда он прельстил императрицу Елизавету Петровну и стал фельдмаршалом и графом.

– Да! – выдохнул он. – Женщина, скажу я тебе, Нестор! С юных лет в революции. Дочь генерала. И бывший муж ее – тоже генерал! И представь себе: я, бывший матрос первой статьи, одна лычка на погоне, такую кралю в койку уложил! От шо такое революция! – Дыбенко разлил в стаканы горилку: – Давай же, батько, выпьем за эту великую бурю!

– Ну так шо? Кто кого перепьет? – подняв чарку и, словно желая взять некий реванш за поражение в происхождении жен, спросил Нестор.

– Настырный ты, черт, анархист! – улыбнулся Дыбенко. – Но флот никогда никому не сдается! – Потом посерьезнел, одолевая пьяную дурь: – О деле!.. Я тебе человек пять своих командиров и комиссаров оставлю. Так надо. А то не поверят, шо ты под мое командование пошел. Григорьеву я человек двадцать пристроил. Не возражав…

– А чего ж ему возражать?

– Дурень ты! – сказал Дыбенко беззлобно, как собутыльнику. – Я, може, в чем и поганый, но я без хитрости и дипломатии. От сердца отрываю, настоящих большевыков. Воюють без огляду и умеючи. От так!

– А зачем мне большевики?

– Ты их в свою веру перевербуй, если сумеешь. Озерова Яшку с кровью отрываю. Бывший штабс-капитан, эсер-максималист, но перешел до большевизма. Пятьдесят три ранения, понял?

– Такого не бывает! – возразил Махно.

– И я так думав. Самолично до дохторов водил на смотрины. На спор. Золоту шашку проиграв. Ханска шашка, с музею… Будет у тебя начальником штаба лучше, чем у Деникина генерал Лукомский… чи як там его…

– У меня есть начальник штаба.

– Будет ще один. Посадишь на оперативный отдел. Не прогадаешь!

Утром начальник Заднепровской непобедимой спал на диванчике в той же комнате, где «обсуждались дела». На столе теснилась батарея пустых бутылок от казенной горилки с перцем.

В соседней комнате неутомимая Александра Михайловна заканчивала статью о революции и женском вопросе. Храп красавца-дикаря, раздающийся за дверью, ее не тревожил. Прервавшись на полуслове, она стала смотреть в окно, покусывая кончик ручки. Взгляд ее был мечтателен…

…А Нестор Махно вместе с Лашкевичем и Каретниковым уже с раннего утречка осматривали собранные во дворе экипажи – тачанки и брички. Еще без «Максимов».

– Я так думаю, шо с десяток пулеметов мы ще выпросим, – говорил батько. – Так шо, Карета, подбирай хороших стрелков, а ты, Тимош, отбери обученных стрельбою коней… И не парамы будем, а тройками и четверками. И шоб только пыль пошла по Украине!

Он вытер со лба пот. Юрко, стоявший рядом с глечиком и глиняной кружкой, спросил:

– Може, россольчику, батько?

И, не дождавшись ответа, налил в кружку мутного рассола. Махно, крякнув, выпил.

– А даст он столько пулеметив? – засомневался осторожный Лашкевич.

– Золотой человек! – успокоил хлопцев Нестор. – Мы ж з им теперь кореша. И бронепоезд бы отдал, та только на кой хрен он нам нужен!

Дыбенко, и верно, сдержал слово. К вечеру на станции стали выгружать из вагонов ящики с патронами, тяжелые связки новых винтовок, выкатывали пулеметы…

Начбоеснаб Заднепровской дивизии, тоже матрос, но со счетами и блокнотом, что-то отмечая, бросил:

– Тут товарищ Дыбенко указал: два трехдюймовых орудия… Но зачем вам орудия, у вас, наверно, и артиллеристов нет?

Махно ухмыльнулся:

– У нас, братишка, артиллеристов больше, чем в церковном хоре певчих. Даже вам можем позычить! – И небрежно приказал Юрку: – Командующого артиллерией сюда!

Пока они шли к платформе с пушками, к Махно подбежал Павло Тимошенко, вытянулся.

– Примешь два орудия, с боекомплектом. И проверь, шоб все было в порядке.

– Слушаюсь!

– А говорили, у вас банда… – заметил начбоеснаб.

– Заладили: банда, банда. Сам подумай, какая банда смогла б сладить с помещиками, с офицерами, с германцами, с Петлюрой? И с Деникиным сладим.

– Никаких сомнениев! – согласился матрос-начвоенснаб. – Только ж в газетах так пишуть.

– Газета – то баба на базаре, – сердито ответил батько. – У нас в Гуляйполе була баба Лындычка. Чи фамилия у неи така, чи за то так прозвали, шо по селу без дела лындала. Утром, чуть свет, ложку за пазуху – и от хаты до хаты. Где поснидае, где пообедае. Все сплетни собере, всю брехню по-своему перебрешет. Баба! А то ще у мене в армии такый же завелся – Сашко Пронин. С виду – козак, а гнилой. Сплетник. Сплетню, як пряжу пряде. Всех со всеми перессорыв. Смотрю: розлагае армию. Пришлось расстрелять. Не должни на свете такие жыть! Наверно, и там, в газетах, такие сидять.

– А шо ж с той бабой? Ну, с Лындычкой? – поинтересовался матрос.

– Говорили мне: вроде ей сельские бабы самосуд устроили. Утекла с Гуляйполя. Но, видать, жива. Брехня ж в газетах не переводится…

…А тем временем в комнате станционного телеграфа Дыбенко диктовал телеграфисту, сидящему у аппарата Юза:

– «Харьков, по местонахождению… Командующему Украинским фронтом Антонову-Овсеенко. Приняв армию батьки Махно як бригаду в Заднепровскую дивизию. Войско надежне. В ближайши дни вступит в борьбу за Донбасс. Считаю необходимым отметить заслуги товарища Махно в освобождении обширного района Левобережья Украины. Это ускорило бы его полный переход под наши знамена. Сам отправляюсь освобождать Крым от белых войск, будучи уверенным в силе войск батьки Махно, который принял в свои ряды несколько ответственных большевиков. Товарищ Махно не дасть Деникину овладеть Донбассом. Начдив Заднепровской Дыбенко».

На следующее утро вокруг бронепоезда по-муравьиному мельтешили дыбенковские матросы и солдаты с жестяными красными и «химическими» звездочками на фуражках и папахах на месте былых царских кокард.

Махно со своим штабом провожал начдива. Поднялась в салон-вагон Александра Коллонтай. Она была на этот раз вся в коже, перепоясанная ремнями, в кожаной же фуражке, с револьвером в кобуре. Безумно хороша!

– До свидания, товарищ Махно. – Она поднесла руку к локону на виске.

– Счастья вам, – по-селянски ответил Нестор. Чести анархисты не отдавали, увы! А так было бы красиво!

Бронепоезд, коротко свистнув, заскрежетал сдвигаемыми вагонами. Дыбенко еще стоял у подножки. К нему подбежал телеграфист:

– Срочная, товарищ начдив!

Дыбенко протянул ленту между пальцами: «Ленин, Троцкий категорически против Крыма. Защищайте Донбасс, энергетическое сердце Республики, ворота на Украину. Зампред Реввоенсовета Склянский».

Дыбенко усмехнулся, дал прочитать телеграмму Махно.

– На тебя надёжа, – сказал матрос и поднялся на ступеньки вагона. – Они не понимають, шо такое Крым! – И приказал телеграфисту: – Отвечай! «Москва. Ленину, Троцкому, Склянскому. Телеграмма не вручена. Дыбенко из Гуляйполя выбыл. Местонахождение неизвестно. Яков Озеров».

Медленно двигался вагон. Махно шел рядом с вагоном, на ступеньке которого стоял Дыбенко.

– А все ж таки, – почесал лохмы Махно, – шо за теория такая, про стакан воды?

– Заело? – рассмеялся матрос. – Про это, братишка, цела книжка написана. Полдня надо пересказывать. Встренемся в следующий раз, засядем на всю ночь, и я тебе в подробностях ее перескажу. А если коротенько, это теория про то, шо мужчине с женщиной должно легко сойтись, все равно як выпить стакан воды. Постоянна любовь – то буржуазный пережиток. Дети пойдуть – для них приюты. Семью тоже отменим…

– А что ж останется? – искренне изумился батька.

– Торжество вечной любви, – заявил Дыбенко.

Поезд набирал ход. Дыбенко скрылся в вагоне, в двери встал часовой.

Прошел еще один бронепоезд, потом вагоны с войсками, платформы с артиллерией, броневиками. Но, похоже, не эта демонстрация большевистской мощи привела в глубокую задумчивость Нестора. Он размышлял над последними словами Дыбенко.

– «Стакан воды»… Генеральская дочка… Ну и ну!..

Удивленно пожал плечами и зло сплюнул себе под ноги. Анархистский ум, крестьянское сердце…

Глава вторая

Спустя сутки на станции Гуляйполе снова поднялась суета. Махновцы по мосткам заводили в теплушки лошадей. На крышах устанавливали пулеметы. Дальше, на платформах, уже стояли тачанки. На одной из платформ – две пушки, на лафетах сидели Павло Тимошенко, Мыкола, другие артиллеристы…

Новенький штабист Яков Озеров, склонив набок поврежденную шею, смотрел по сторонам и что-то записывал в кожаный планшет-сумку. Планшет – загляденье. Прощальный подарок Дыбенко.

– До Нельговки едем тихонечко, без шума. Подбираем людей. Там разгружаемся. Полк Чубенко заходит в Бердянск от Петровской, – разъяснял командирам Черныш. – Левадный, Каретников – от Ногайска, через Андреевку. В город входим разом, в шестнадцать часов. Пушки – в первых рядах, кадетов придется вышибать из домов. В Бердянске крепкие, кирпичные дома, есть даже в три этажа…

Махно слушал четкую речь Черныша как музыку. Это уже было похоже на армию, не на ватагу из плавней.

Начштаба не без ревности поглядывал на Озерова. Бывший штабс-капитан все что-то черкал в планшете, морщил лоб.

– Ты, Черныш, не крути головой, як та птичка на ветке, – успокоил начальника штаба Махно. – Озеров размышляет. И пускай. Может, до чого-то толкового и додумается. У нас скоро столько бойовых направлений будет, шо и трех штабов не хватит. – Отыскал взглядом Садираджи, подозвал: – А ты, Дмитро, двигай на Мариуполь. У тебя там, говорил, сплошь родня?

– В Мариуполе, батька, каждый второй – грек, а каждый второй грек – мой родич, – ответил Садираджи.

– В город врывайся с шумом! Вышибут – не беда. Твоя задача, шоб в Бердянск не подошло подкрепление кадетам.

– Будь уверен, батька. Собака не проскочит.

– И шуму, шуму побольше!

– Паника будет, как при пожаре в бардаке, – усмехнулся Садираджи. Свою просторную, яркую рубаху он подпоясал широким кушаком, сунув по бокам два револьвера: только рукоятки с насечкой торчали. Особый шик бывшего контрабандиста.

Вскоре все два эшелона были загружены. План Махно, подтвержденный расчетами Черныша и Озерова, был несложен, но велик по замыслу: на марше овладеть азовским побережьем, вплоть до Таганрога, и, если удастся, захватить ставку Деникина. Потом повернуть на север и, используя железные дороги, через Ясиноватую и Елановку взять в клещи Юзово, «сердце Донбасса», как этот шахтерский городок называли большевики. Вот это будет операция!

– Отправляемся, батько! – крикнул Черныш, открыв крышку карманных часов.

– Поехали, Галю, немножко повоюем! – обратился Нестор к жене.

Как и при встрече Дыбенко, учительница была в кожаной куртке, туго перехваченной поясом с кобурой, в длинной черной юбке, в красной, назло вражеским стрелкам, косынке. Ну, ничем не отличить от Коллонтаихи. Только что не барского рода, сельская барышня. Детство в хлеву и на огороде: это все же было заметно.

Хлопцы подали Нестору и Галине руки, втянули в теплушку. С особым рвением внесли в вагон чернобровую хохотушку Феню, нового бойца взвода разведки и связи. Машинисты тронулись без свистка. Только лязгнули буферные тарелки.

Первый такой поход батьки Махно. Дальний. Со стратегическим прицелом. Конечно, невелико войско: два эшелона неполного вагонного состава. Но Нестор знал: в каждом селе, на каждом полустанке – короткая остановка. К ним будут присоединяться человек по сто, а то и по двести. С оружием. Опробывалась новая, партизанская тактика: если нужно нанести концентрированный удар – «все до кучи»! Если выяснится, что у противника перевес и это грозит разгромом, вновь разбегутся по селам. Оружие – под сено, в подпол, в тайные склады. Коней – в «колки», по балочкам. Что, где, почему? Ничего не знаем, не слыхали. Мы – мирные селяне: пашем, сеем. А если батько вновь покличет – опять «до кучи»…

Или – другая тактика. Всюду мелкие укусы, удары, отскоки. Кто ударил? Где батько Махно? Только шо был туточки. Где? Та он там, на севере. Не, не спорьте – на юге. Да шо вы такое говорите – на западе…

Это ж сколько тогда надо войска, чтобы одолеть несколько тысяч повстанцев? Миллион? И миллиона не хватит! Вон у немцев был миллион! И что?

Покачивался вагон, покачивался и Махно, сидя на жесткой лавке и закрыв глаза. Думал. Как мужику генералов перехитрить? Генералы-то тоже не вчера из академий выскочили. В огне Великой войны кожу опалили, пулям не кланяются, от штыка не убегают…

Эшелоны останавливались часто, то на полустанке, а то и в чистом поле. Подъезжали селяне. Кто на чахлой лошаденке, в рваной шапке, с виду дурак дураком! А кто – на бедарке-однооске, похожей на ту, что бегает по ипподрому.

А еще подходили к поезду бабы или молодички, с виду развеселые, где-то наугощавшиеся. Отыскивали батьку или веселого немца Кляйна. Шептали. Махали по сторонам руками. В общем, рисовали картину: где какие войска или, напротив, что здесь никого не видно и не слышно. Добровольная разведка, которая вроде бы никуда не глядит, ничего не записывает, но все видит и все подсчитывает.

Как-никак здесь повсюду земля махновской загадочной республики с ее зыбкими, никем не очерченными границами. Может, от края до края в ней тысяча верст, а может, только сто. Никто не знает, даже сам Нестор Махно.

На одной из остановок Яков Озеров перебрался в теплушку к батьке. Нестор попробовал завести с ним разговор. Интересовался, почему так? Еще вчера не было тут никаких белых или, как их там, кадетов. И казаки были смирнее чумацких волов. Как же так получилось, что из двух-трех тысяч офицерского войска теперь выросла армия: почти весь Дон, вся Кубань у них, уже по Донбассу гуляют, под Воронежем стоят, за Царицын бьются? В чем тут дело? Говорят, интервенты помогают, мировой империализм раздувает пожар. Да ведь если в печи один горшок с борщом, то сколько ни раздувай уголья, а двух горшков не получится.

Озеров, воюя вместе с Дыбенко, многое повидал, к тому же штабс-капитан был с политическим кругозором. Может, кое в чем разобрался?

Оторвавшись от планшета, Яков продолжил морщить лоб. Ответил словно бы нехотя, не уходя далеко от своих мыслей:

– Большевики оказались дураками.

– Постой, но ты же сам за большевиков!

– Не совсем. Я – максималист.

– Это шо ж за зверь такой?

– Он на большевика чем-то смахивает. Издалека. А если присмотреться…

– Ты без выкрутасов… попонятнее растолкуй.

– Мне вот, как и тебе, попервам большевики шоры на глаза натянули, чтоб только одну линию партии видел. Но есть настоящие большевики, думающие. Вразумили: не надо было народ злить. Опыты сначала в лабораториях ставят, а потом уже на заводе или где там. А не то взлетит завод на воздух… Так оно и вышло.

И Озеров стал неторопливо рассказывать. Началось с того, что казачков сильно обидели. Мол, чуждый элемент. Ненужный для будущего. Ни работы им, ни пропитания. Разве что в заложники. Ну и все такое… Вообще, полнарода – чуждые. Сами же разбудили недовольство. Вон Рудольф Фердинандович Сиверс, организатор Красной гвардии. Что он под Ростовом творил! Расстрелы, грабежи! Казаков под ноготь. Вот и стали воспринимать большевиков как оккупантов собственной страны. И началась эта самая Гражданская война. И не скоро закончится.

Махно слушал, задумчиво кивал. Он уже видел результаты советских опытов в деревне.

– Постой, Яша, так ты, может, против этого… против социализма?

– Я б тогда с тобой не ехал в одном вагоне. Я за социализм, потому что это хорошее дело. Но я против того, шоб социализмом бить по голове, вместо того чтобы сеять его в головы для постепенного урожая.

– Толково говоришь! – Махно даже обрадовался. Еще немного, и он выведет Озерова на анархический путь…

Но Яков словно услышал батькины мысли.

– Анархизм – другая крайность, – сказал он. – В России всегда анархизма был избыток. Мы – народ, склонный к бродяжничеству и манне небесной, без трудов. Так что без порядка нам смерть.

Батько хотел возразить, но Озеров отмахнулся:

– Так или не так, а белых надо бить! Другого пути нет. История так распорядилась… – И он заговорил уже о другом, о более понятном: – Я вот что думаю, батько. Деникинцы высадились на станции Розовка. Зачем? Ясно: им нужна Цареконстантиновка, узловой центр. Нас они там не ждут, пойдут туда маршем…

Озеров четко, как преподаватель в аудитории, объяснил Нестору и окружившим их командирам, что Белая армия еще очень неопытная в Гражданской войне, хотя в основном и офицерская по составу. Крестьянскую армию всерьез не воспринимает. Какая там у мужиков дисциплина, какое вооружение? Курам на смех. Офицерский полк явно идет занять не только узловой пункт, но и весь этот район, состоящий сплошь из немецких колоний, где они ожидают встретить хороший прием и надеются пополниться добровольцами.

Озеров рукой обвел на карте изрядный кусок Приазовья, восточный мыс Херсонщины, где вот уже лет сто как поселились меннониты и иные переселенцы из Германии. «Хлебный амбар» всего Левобережья. Вальдгейм, Гиршау, Ландскроне, Фридендорф, Шпаррау, Контиусфельд, Гнаденфельд, Гнадельталь, Николайдорф… Райский сад, молочные реки, кисельные берега.

Озеров между тем уже наметил балочки и рощицы, где можно расположить засады, укрыться, а потом оттуда нанести по офицерскому полку неожиданные и ошеломляющие удары. Результат? У Добровольческой армии Май-Маевского окажутся спутанными все карты. Лежащие в стороне Бердянск и Мариуполь они и не подумают защищать. Кроме того, армия Махно после боя еще пополнит запасы столь необходимых патронов и снарядов.

План выглядел, действительно, толковым. Этот большевичок Озеров, похоже, был находкой для анархистов.

Эшелоны махновцы оставили у станции Воскресенки, а сами выбросили крепкий десант на дорогу Розовка – Гайчур – Цареконстантиновка. Офицерский полк, как и просчитал Озеров, шел довольно беспечно, без бокового охранения. Конница и пехота батьки ударили с флангов, а тачанки заскочили в тыл. Разгром был полный. Двести офицеров, юнкеров и колонистов, ошеломленные внезапным налетом, сдались в плен. Махно приказал патроны экономить, а пленных изрубить у карьера, где брали песок для железной дороги. Он понимал, что после этого, даже если кто-нибудь из махновцев дрогнет в бою, в плен сдаваться не станет. Мстить кадеты будут люто.

Озеров был против расправ. Он хотел отправить пленных в Гуляйполе. Но его уже не слушали: надо поскорее идти на Бердянск, а тут возись с офицерьем, отрывай от дела бойцов, снаряжай конвой…

За два часа весь карьер залили кровью. Многие хлопцы отказывались рубить и уходили в степь, там их рвало и выворачивало.

К войне не сразу привыкают, ее изучают на практике. А наставлений и пособий по таким делам пока еще никто не придумал.

Когда махновцы ушли к Бердянску, разделившись на две колонны, карьер окружили стаи бродячих собак и устроили грызню и дележ добычи. Все это застал офицерский аръергард. Обожравшиеся псы были не в состоянии далеко уйти, и их перестреляли, а в Добровольческую армию Май-Маевского отправили длинную телеграмму.

Зверство махновцев возмутило генерала. Ему и в голову не могло прийти, что жестокость повстанческого батьки была рассчитанной. Май-Маевский приказал срочно взять Гуляйполе, самого Махно поймать и повесить, а село примерно наказать. Лучше всего это могла сделать самая мобильная и самая лихая часть – новоиспеченная дивизия новоиспеченного генерала, джигита, смельчака и азартного игрока со смертью Андрея Шкуро.

Маленький, костистый и жилистый, как жокей, рыжеволосый генерал на рысях погнал три эскадрона с легкой батареей к Гуляйполю с тем, чтобы в кратчайший срок изловить Махно, село сжечь и сразу же, загнав конницу в вагоны, броситься вдогонку за войсками Деникина, которые двигались к Полтаве.

Снятые с оборонительных позиций под Бердянском тыловые части должны были закрепить успех налета кавалерии Шкуро.

Генерал Шкуро остановился на взгорке. Крепко сбитый, курносый, веснушчатый, довольно моложавый для своих тридцати двух лет, Андрей Григорьевич в бинокль осматривал окрестности. Увидел станцию Гуляйполе, мертвую, пустынную. Ни дымка над ней, ни людей на пристанционной площади.

Чуть позади генерала застыла его «волчья сотня»: гуляки, рубаки и грабители, все в волчьих папахах со свисающими сзади хвостами убитых хищников. Это были привыкшие к вольной жизни и разбою казаки, чеченцы и ингуши из бывшей обласканной императором Дикой дивизии, из почетного царского конвоя.

После революции не нужные никому, оказавшиеся без покровительства, без денег, кавказцы вынуждены были отказаться от данной на Коране клятвы, вернулись на родину и стали грабить казацкие станицы и русские села, нападать, ради оружия, на отряды растерянных солдат. Горло резали, как баранам. Абреками стали!

Шкуро, хорошо знавший горы, язык, обычаи, со своим маленьким отрядом добровольцев крутился по Кавказу, наносил смертельные укусы абрекам, резал тоже без жалости. Дотла жег аулы.

Зауважали. Прозвали «рыжим волком». Постепенно пошли к нему, стали давать клятвы верности. Чеченец служит не идее, он служит человеку, если тот достоин. «Рыжий волк» был достоин верности. Давший клятву чеченец – лучший воин, хотя и пограбить, и покуражиться над врагом считает своим правом.

Теперь смуглолицые свирепые жители Кавказских гор застыли за спиной генерала, ожидая малейшего его слова или же даже жеста.

– Ну, хлопчики, – повернулся к казакам генерал-атаман. – Перед нами махновская столица.

– Возьмем с налету, Андрей Григорьич! – улыбнулся кто-то из штабных. – Небось бандюга все награбленное сюда свез!.. Дозвольте?

Шкуро согласно кивнул.

И по знаку штабного тронулась вперед, набирая рысь, первая сотня… за ней вторая… Лишь «волчья гвардия» осталась на месте, возле Шкуро.

И вдруг на голом поле, как удары обухом в доску, прозвучали громкие одиночные выстрелы. Кто-то из всадников упал, остальные пошли наметом дальше.

– Алла!.. Аллах акбар!.. Ура!.. – раздались крики на все лады. – Бей Махну!

Кто-то из всадников, то ли проявляя удаль, то ли желая напугать противника, стал на ходу показывать джигитовку: нырнул под брюхо лошади и с шашкой в зубах понесся вниз головой. Эх, Андрей Григорьевич! Пригодятся еще тебе и твоим немногим оставшимся в живых рубакам навыки джигитовки: спасаясь от голода, будете вы с конным цирком разъезжать по Европам. Но это потом, потом, много лет спустя!

По конным ударил стройный винтовочный залп, а затем в беседу вступили два пулемета. Патроны не экономили, и конные валились один за другим. Не в человека пуля, так в коня. А на всем скаку – это дело костоломное.

Через некоторое время стали возвращаться казаки. В основном они уже были без лошадей, хромающие, окровавленные. Легко раненные поддерживали тяжело пострадавших товарищей.

Шкуро все больше хмурился.

– Вот тебе и «с налету», – сам себе буркнул он.

Двое казаков подвели к генералу израненного человека, в котором не без труда можно было узнать Симона Острянского.

– Вот, Андрей Григорьич, жиденка привели!

– Я что, жидов не видал? – мрачно ответил Шкуро.

– Да не, Андрей Григорьич. Он говорит, у них тут жидовская рота.

– У Махно? Жидовская рота? И она моих хлопцев побила? Да ты что, Босый, головой ударился?

– Та не… точно. Ну, повтори! – потряс Симона казак. Но тот не отвечал, лишь невнятно что-то мычал.

– Тут бы обходной маневр! – вмешался штабист.

Шкуро ожег штабиста презрительным взглядом и, твердой рукой сдерживая своего арабского скакуна, подъехал к своей гвардии:

– Ну, волки! Докажите, что у вас шапки не из шкур домашних собак!

– Обижаешь, атаман! – оскалил зубы кавказский джигит. – Сам волка брал!..

– Не я обижаю. Махно обидел. В насмешку против нас, зараза, жидовскую роту выставил. Заставьте, джигиты, обрезанцев показать спину!.. Пленных не надо! И заходите с флангов! На пулеметы не лезьте.

Дикий – то ли крик, то ли визг – разнесся над степью. Сотня сразу взяла в намет. Да хоть бы и на пулеметы: чеченец смерти не боится. После смерти в бою – сразу же рай, ласковые гурии, чистые родники. Молодость, блаженство. Только трус не усладится вечным раем.

– Шо они кричат, папа? – спрашивал Якоб у Лейбы.

– То от страха они, сынок! От страха!.. Давай!

И Якоб дал одну, затем вторую очередь в налетающих на них всадников. Из других окопов тоже доносились аккуратные прицельные выстрелы. Падали всадники, падали лошади. Но два эскадрона, незамеченные, зашли с флангов, с тыла. Круговой обороны у роты Лейбы не было, и каре построить они не сумели бы. Не были обучены.

Началась рубка. Острая кавказская шашка в умелой руке раздваивала человека, как арбуз на бахче. Только красный сок разлетался струями, поблескивая на солнце, прежде чем оросить землю…

Эшелон Махно остановился в степи.

– Нельговка, батько!

Хохотушку Феню махновские ухажеры вынесли на руках, бережно усадили на коня. Скакуна нашли ей хорошего.

Черныш стоял на насыпи, слушал бодрящий стук копыт по сходням, скрип тачаночных колес, громыхание трехдюймовок, которые спускали по мосткам на веревках. Тут же войско разделилось на колонны, чтобы неприметно охватить Бердянск с двух сторон.

Тимошенко привел в надежный вид свою батарею. В передки были впряжены по шестерке лошадей, за передками тянулись трехдюймовки. Под дирижерскими палочками опытных командиров войско выстраивалось как на царском параде, Нестор даже залюбовался.

Крикнул:

– Быстрее, быстрее, хлопцы! Если где будет сопротивление – обходите. Пусть пушкари выкурюют! А вы спешите в порт, отрезайте пути! Шоб и сами не выскочили, и добро не вывезли!

А поле перед окопами еврейской роты было усеяно трупами лошадей, людьми, стонущими и лежащими замертво. Валялись на траве серые папахи с волчьими хвостами. Голова волка с оскаленной пастью уставилась стеклянными глазами в вечереющее небо…

Шкуровцы бродили вдоль окопов, постреливали, рылись в карманах, чертыхались. Одежонку не брали: худая была одежонка. Некоторые воевали босиком.

Атаман остановился у сидящего на дне окопа Лейбы, который держал на коленях голову убитого Якоба.

– Сын? – спросил Шкуро.

– Сын.

– Ну и скажи на милость, зачем вам, жидам, сдалось это клятое Гуляйполе?

Лейба поднял голову и глядел как бы сквозь стоящего наверху генерала:

– «…И нельзя сказать: что это? Для чего это? Ибо все в свое время откроется…»

– Ты о чем это? – помахивая нагайкой, спросил Шкуро.

– «…Брат мой! Не живи жизнью нищенской: лучше умереть, нежели просить милостыню…»

– Пристрелить старого идиота? – спросил стоящий сзади штабной.

Но Шкуро только махнул рукой: оставь, мол. И пошел вдоль окопа к лошади.

– Сволочи! Шесть часов держали! Кто бы мог подумать! – воскликнул штабной.

К ним подскочил измученный связной на запаленном коне:

– Господин генерал! Я из Воскресенки… Срочное распоряжение Май-Маевского: идти на помощь обороняющимся гарнизонам Бердянска и Мариуполя! Махно уже там!

– Перехитрил, подлец! – воскликнул штабной.

Шкуро молчал. Смотрел на поле, вспухшее бугорками тел.

– И все равно: Гуляйполе я трошки пожгу! – решительно сказал он и обернулся к ожидающим приказа джигитам: – Хлопцы! Даю вам два часа. Потому что спешим! Своих убитых хороните скоренько, по своим обрядам!

Мимо проехали телеги со стонущими ранеными и медсестрами в белых косынках.

Связной ждал.

– Смени ему коня! – попросил ординарца Шкуро и сказал связному: – Передай Владимиру Зеноновичу: полк измотан, выступлю через сутки!

…Через два часа в селе, окутанном дымом, стало еще на полсотни хат меньше. У тынов лежали зарубленные, те, кто неосторожно вышел из хаты или выбрался из погреба. В голос плакали бабы. Выли девчата, которые, еще не успев заневеститься, узнали, что такое налет «волчьей сотни».

Шкуро курил, не сходя с коня. Грабежей и насилий он не любил. Но знал: не дай «волкам» полной воли, в следующий раз в бой не пойдут.

Глава третья

На булыжной мостовой Бердянска звенели копыта. Звуки выстрелов смешивались с гамом, криками, с грохотом колес по булыжной мостовой.

Махновские всадники гнали по улице бегущих белогвардейцев. Те отстреливались. Упал один… второй… Но остальных махновцы настигли. Блеснули сабли…

По другой улице в окружении конных ехали Махно, Галина, Юрко…

Из распахнутого окна раздались выстрелы. Это размеренно отстукивал свою музыку медлительный французский ручной пулемет «шошо». Двое из сопровождавших Нестора всадников упали.

Нестор подъехал к стене дома, приподнялся на стременах и вбросил в окно гранату. Взрыв вынес на улицу раму вместе со стеклами, продолжавшими разлетаться в воздухе. Затем вместе с несколькими хлопцами он взбежал наверх, к квартире. Легко взломали дверь. По комнате еще стлался едкий дым, на полу лежал убитый белогвардеец, у стены – еще один. Под окном валялся заправленный, готовый к стрельбе «шошо»…

Нестор выглянул в окно. Крыши, крыши, а дальше голубизна моря, дымок уходящего пароходика. На молу столпилась группа людей, кто в одежде, кто в нижнем белье, согнанных конными с шашками в руках.

– Батько, юнкеря отступылы на косу, – остановился под окном разгромленной квартиры Левадный. – Шо прикажете?

– Сам не можешь додуматься? Пошли туда конных. Пусть перехватят, пока в лодки не сели! – ответил Махно.

Рядом с Левадным промелькнуло лицо в фуражке с кокардой. Нестор схватился за пистолет. Но там, внизу, первой из карабина успела Феня. Попала.

– Молодец, девка! – похвалил батько. – А я в ней и не сомневался!

В городе все еще шли бои, уныло посвистывали пули, гремели взрывы. Разбитые стекла второго окна отзывались дребезжанием…

Разнеслось вдребезги последнее целое стекло, в комнату влетели несколько пуль, посланных чьим-то пулеметом. Поколупали лепнину на потолке, осыпая всех белой известковой пылью.

– Ты бы отошла в угол, Галка, – попросил Нестор жену. – Смерть не беда, а от глупая смерть – беда!

В комнату ворвался потрепанный в бою, но довольный Щусь. Голова его была картинно перехвачена бинтом, но бескозырка все же держалась на макушке.

– Батько, Левадного ранили, я принял команду. Взял порт. На косе захватил человек сто юнкерей, офицеров… Шо с ими делать, батько, шоб ты не ругався?

– Ты шо, совсем ум потеряв? Принял полк, ну и действуй по обстановке! Беляков рассортируй, кого куда…

– Понял, батько! Рассортирую! Кого до апостола Петра, кого до Павла, – радостно ответил Щусь и выскочил из комнаты.

И едва он прискакал на мол, сразу же началась рубка пленных. Тела сбрасывали в море.

– Там же совсем хлопчики, кадеты, – сказала Галина. – Какие юнкера?

– Взял оружие в руки – значить враг, – сердито ответил Нестор. – Мне, Галочка, Кропоткин Петро Алексеевич шо говорил…

– И Кропоткин не прав, и ты тоже, – возразила Галина. – Для кого ж мы свободу добываем, если всех детей перебьем?

– За детей я сам голову положу, а с врагами, извини… без сентиментальностей.

Галина отвернулась от окна. Ей стало нехорошо. Нестор обнял ее за плечи:

– Бороться, Галочка, за анархизм в школе – это одно, а на войне – совсем другое. Походишь с нами, озвереешь, как все.

– Не хочется, – ответила жена.

– А кому хочеться? Конечно, лучше на пасеке сидеть, с пчелками беседовать. Но закон такой. Мы офицеров в плен не берем, они – нас не берут. Как говорится, взаимное согласие.

Мол постепенно очищался от людей – и убиваемых, и убийц. Только красные пятна остались на досках да красная вода плескалась у свай… Возбужденно кричали чайки, кружили над молом, резко падали на воду…

Под штаб-квартиру заняли особнячок Бердянско-Ногайского банка. Морской ветер, влетавший в разбитые окна, гонял по полу какие-то бумаги, кредитные билеты, ассигнации, и среди них новенькие, только что выпущенные при Деникине деньги с изображением цветка – колокольчика. Лашкевич, ползая у ног людей, которые то и дело вбегали и выбегали из бывшего банка, собирал бумаги и деньги. Добро все же!

– О! – сказал он, рассматривая деникинский червонец. – Начальник управления финансов Бернацкий… Я красивше росписуюсь.

Махно отмахнулся от дотошного казначея. Не до денег, в городе продолжался бой. Феня вместе с бойцами роты связи разматывала катушку телефонного провода. Как учительница физики и других естественных наук, она быстро разобралась в новом деле. Связисты тоже что-то ей втолковывали, непременно стараясь приобнять за плечи, а то и за талию.

Уныло посвистывали пули, пролетая мимо пустых окон. Где-то далеко, и от этого вроде как безобидно, словно детские хлопушки, рвались гранаты.

Пыль и дым, смешиваясь, создали над городом облако.

Начала ухать пушка, вышибая гардемаринов из здания мореходных классов. На грузовых путях у порта что-то взорвалось, заставив вздрогнуть массивное банковское сооружение. Феня, смеясь, отбросила от себя слишком настойчивого специалиста по связи. И тут же в аппарате заквакал зуммер вызова.

– Слухаю! Батько Махно! – заорал Нестор, взяв трубку.

Голоса махновских командиров звучали в телефонной трубке беспрерывно. Звонили из элеватора, господствующего над городом, из караимской синагоги, напоминающей маленькую гранитную крепость, из Общества взаимного кредита, в подвалах которого нашли склад оружия, и даже из маяка, расположенного на окончании длиннейшей, верст в пятнадцать, Бердянской косы. И когда только успели туда добраться?

Черныш и Озеров принимали сообщения, отдавали приказы, ставили отметки на карте, и наконец начштаба доложил Нестору:

– Все! Город взят. Окрестности тоже у нас. Ни один пароход не ушел.

Махно расплылся в улыбке. Впервые он видел столь слаженную работу своей армии. Да, учились, учились – и выучились.

Вновь ворвался, теперь уже в штаб, Федос Щусь. Он желал услужить батьке и получить признание в качестве командира полка, как и было ранее. Бинт на его голове потемнел от крови.

– Батько, вражеске гнездо нашли. Того самого Тилло, якого мы убили. Там ще других Тилло до хрена.

– Ну и пострелял бы их всех к бисовой матери!

– Так оны на патретах. Ты б глянув, батько, шоб потом, в случай чего, опять мне плетюганов не всыпав… Тут близенько!

Особнячок был невелик, но в строгом классическом духе, с портиком и колоннами, отчего казался выше своих двух этажей. Облицованный белым мелким ракушечником, он светился отраженными солнечными лучами до боли в глазах.

После яркого света вестибюль показался темным погребом. Лестница. Какие-то портреты, старинные вазы. Такого добра Нестор уже насмотрелся вдоволь.

Только сейчас Нестор различил стоявшую на лестнице хозяйку – немолодую уже, стройную высокую женщину в черном платье.

– Вы кто? – спросил Нестор.

– Тилло… Евгения Александровна. – Женщина ответила спокойно, и Махно, ценивший в людях умение держаться с достоинством даже перед лицом смерти, стал говорить с ней чуть мягче:

– Генерал Тилло вам кем доводится?

– Какой генерал Тилло? – спросила женщина. – Их много. Один строил Бердянский порт, гидролог, один погиб под Варшавой, двое в гвардии… сражаются. Еще корнет, восемнадцатилетний, тоже…

Щусь подошел к одному из портретов, указал на него:

– А этот генерал… как его…

– Александр Александрович. Это мой брат.

– О! Слыхал, батько? Это ж тот самый…

– Помолчи, Федос! Не спеши поперед батька! – строго сказал Нестор.

Глаза батьки постепенно привыкли к комнатным сумеркам, и он смог разглядеть еще один большой портрет в строгой раме, висевший над пролетом лестницы. Нестор узнал этого красивого, темноусого и чернобрового моряка с глазами страдальца, глубокими, очаровывающими, такими глазами, которые прежде он видел только на иконах, изображавших Христа. Из ворота кителя проступал высокий, с острыми углами белый воротничок, подпирающий длинную шею, на плечах погоны с двумя звездочками.

Совсем недавно Галина разыскала такой портрет где-то в Гуляйполе и повесила в особняке Кернера к приезду Дыбенко. И именно этому человеку с глазами Христа отдал тогда честь бравый красный командир Дыбенко.

– А это кто ж? Тоже ваша родня? – немного растерянно, вглядываясь в пронзительные, затуманенные внутренней болью глаза моряка, спросил Нестор.

– Это… Петр Петрович Шмидт, – словно бы нехотя пояснила Евгения Александровна.

– Я узнал. Я спрашиваю – он тоже родич?

– Жених.

– Та-ак… Дозвольте пройти, присесть, – сказал батько.

И к удивлению всех его сопровождающих, он сделал невероятное – бережно взял под локоток хозяйку и повел ее по лестнице наверх. Шмидт! Да вся Новороссия в юные годы Махно гудела от одного только его имени!

…Хозяйка была немногословной. Она умела держать себя в руках. Недаром ее виноградарское хозяйство считалось лучшим на Азовщине. «Гости» требовали рассказа. Но как расскажешь о том, что составляло и продолжало составлять смысл жизни, чужим, пропахшим порохом людям, забежавшим на минутку во время еще не до конца стихшего боя?

Ну да, в детстве они были соседями: трехлетний Петенька и двухлетняя Женечка. Дружили, вместе играли. Отец Женечки, адмирал, строил и достраивал в Бердянске военный порт, а отец Петеньки, тоже адмирал, был начальником этого порта. Потом дети выросли и полюбили друг друга. Полюбили так, что даже домашние называли их женихом и невестой, не видя в том преувеличения или насмешки.

Потом Петенька уехал в Петербург, в Морское училище, чтобы стать адмиралом. Он писал Женечке почти каждый день трогательные письма. Для того чтобы жениться, он должен был окончить училище, отплавать гардемарином и мичманом и получить лейтенантские погоны. И заручиться разрешением начальства, которое в данном случае, конечно, не пошло бы против желания Пети Шмидта, сына адмирала и княгини Сквирской.

Но увлечения молодых людей мимолетны, переменчивы. Нет, нет, Петенька не забыл о невесте, о данном слове. Его новым увлечением стали революционные идеи и мысли о страданиях бедного народа. И в качестве первого шага, доказывающего, как высоко он чтит простой народ, Петенька, не сказав никому ни слова, женился на первой встреченной им «падшей женщине», питерской проститутке, жившей на нищей окраине. Он отдал Доминике свои сбережения и свое сердце, увы, совершенно не нужное этой весьма вульгарной и циничной девушке.

Женечка благородно вернула жениху данное им слово, что весьма немаловажно для офицера с «фамилией». Не в силах забыть Петеньку, она отвергла ухаживания новых женихов и осталась соломенной вдовой, продолжая любить своего лейтенанта. А потом… потом Петенька продолжал писать бывшей невесте, так как не было у него человека ближе. Женечка и ее отец не раз выручали не такого уж молодого лейтенанта, без конца попадавшего в какие-то неприятности. Но во время восстания, когда Петенька, ставший известным революционным оратором, назначил себя командующим взбунтовавшимся флотом, никто уже не мог спасти полуседого бывшего гардемарина.

– А у вас письма Шмидтовы какие-нибудь есть? – спросил прямолинейный Махно, полному доверию которого мешало обилие генеральских и адмиральских эполет на многочисленных портретах.

Евгения Александровна протянула вождю анархистов перевязанную лентой пачку писем, одну из многих, хранившихся в секретере. Нестор отдал пачку Галке – учительница быстрей разберется.

Пока жена читала, он вглядывался в портрет несомненно самого важного генерала, с неисчислимым количеством русских и каких-то непонятных иностранных сверкающих орденов.

– А этот? – поинтересовался батько. – Дуже серьезный.

– Это дядя. Алексей Андреевич. Глава семьи.

– Расстреляли?

– Умер своей смертью. Не за что было расстреливать, – объяснила хозяйка, словно не знала, что для расстрела больше не нужны были причины.

Как могла, она объяснила, что Алексей Андреевич – ученый, путешественник, член многих академий, заведующий отделом математической географии у Семёнова-Тян-Шанского, составитель первой гипсометрической карты России, проектировщик Великой Сибирской дороги, первооткрыватель Курской магнитной аномалии, вычисленной математически, основатель новой теории Среднерусской возвышенности, участник и руководитель многих экспедиций…

Махно понял все сказанное лишь наполовину. Он не столько слушал хозяйку, сколько смотрел на Галину. Он видел, как по щекам жены потекли слезы: а ведь он уже убедился, что характер у подруги достаточно суров. Но история любви, изложенная в письмах, видимо, по-настоящему тронула молодую женщину.

И это решило судьбу особняка и его хозяйки.

– От шо, – решительно сказал Махно, вставая. – Тут теперь будет музей лейтенанта Шмидта. А гражданка Тилло назначается директором и хранителем. Дом этот занимать под жилье чи ще под шо-нибудь запрещается. Вещи трогать и тем более выносить тоже запрещается под страхом смертной казни… – Он повернулся к Лашкевичу, все надежды которого на какую-либо конфискацию теперь лопнули: – Составь, Тимош, такую бумагу, шоб… поставь печати, я подпишу. – Он еще немного в задумчивости походил по комнате, рассматривая портреты, обернулся к Щусю: – Федос, а той кителек, шо ты мне из Либерсдорфу привез – где он?

– Тут, в обози, батько.

– Доставь! И шоб со всем, шо на нём было.

– Я мигом.

И действительно, минут через десять запыхавшийся Щусь ввалился в комнату и, кивком отозвав Нестора в сумеречный угол, вручил ему узелок. Нестор его развернул, убедился, что все знаки орденов и медалей на месте.

Выйдя из тени, Нестор подошел к хозяйке, которая в напряжении стояла посреди комнаты, ожидая, когда уйдут гости.

– Дозвольте, Евгения Александровна, вручить вам кителек вашего брата. Со всеми его наградами.

– Почему… почему он у вас? – испуганно спросила Евгения Александровна. – Где Шура? Что с ним?

– Его убили… большевики. А китель мы случайно у них отобрали. Там, в кармане, записочка была… ничего такого, только имя и фамилия…

– Боже… и Шурочка, значит, тоже, – всхлипнула она и уткнулась лицом в китель. – И даже могилки его нет…

Ей никто не ответил. Какие могут быть могилы для вражеских офицеров и генералов? Гражданская война!

– Нам этот кителек ни к чему… Просто трофей. А вам память про брата, – сказал Нестор и добавил совсем тихо: – Извините, что нарушили ваше одиночество.

Он неуклюже пожал ей руку. Вспомнил, что Сольский несколько раз целовал женщинам руку. Подумал, что это как раз тот самый момент. Но как это сделать деликатно, он не нашелся.

Впрочем, женщина не обращала на него внимания. Держа в руках китель, она опустилась на стул. Не плакала, только низко склонила голову и сидела так, не шелохнувшись, пока махновцы не покинули дом и их шаги не затихли вдали.

…Так в полуразрушенном городе, среди незастывших луж крови и неубранных трупов, Нестор Махно основал свой первый и единственный в жизни музей, просуществовавший всего две недели. Ровно столько, сколько махновцы удерживали Приазовье…

…Всадник на взмыленном коне подскакал к Нестору, идущему в окружении хлопцев по улицам занятого Бердянска.

– Батько! Черныш передае: беляки выбылы нас з Мариуполя. И разведка доносе: белякам на пидмогу Шкуро йде! Так шо робыть?

– А шо, Черныш не знает? – спросил Махно. – Передай ему: выбить! И ще раз выбить! И столько раз выбивать, пока Мариуполь не будет наш!

– Слухаюсь! – Всадник развернулся.

– Смени коня – запалишь! И ще передай Чернышу: мы идем ему на подмогу!..

Всадник ускакал.

– Юрко! Коня!

Коноводы вывели со двора коней. Нестор вскочил в седло. С улыбкой наблюдал, как взбирается на своего коня Галина. Не научилась еще казацкой езде!

– Пошли! – Нестор помчался вперед. Следом за ним поскакали Галина, Юрко, Лашкевич…

За конными двигались тачанки, артиллерия. Справа было ослепительно голубое море, слева – бескрайняя степь…

Близ Мангуша сменили у греков коней. Лашкевич приплатил щедро: после «посещения» бердянских банков казна ехала на трех подводах. Все остались друг другом довольны.

После полудня уже были близ Мариуполя..

– Павло! А ну вдарь по городу, приведи беляков в самочуствие! – попросил Махно пушкаря.

– Шрапнелью? – спросил Тимошенко.

– Чем хочешь. Только через полчаса, когда мы вскочим в город, замри!

Всадники помчались к городу, а позади них заговорили пушки. Над головами махновцев со свистом понеслись снаряды. И рвались среди домов. Но это была еще только прелюдия боя…

А потом завязался бой. Жестокий. Кровавый. Белогвардейцы подготовились к отпору. Рукопашные схватки завязывались на каждой улице…

Рвались под копытами коней гранаты. Падали всадники. И белогвардейцы, и махновцы.

Нестор с ходу влетел в самую гущу рукопашного боя, лихо и умело отбивался саблей. Жилистый, верткий, он ускользал от ударов и тут же бил, колол…

Вдруг совсем близко от себя увидел Галину. Неуклюже сидя на коне, как на печке, она выцеливала белогвардейцев и стреляла из пистолета.

– Галка! Дура! – заорал Нестор. – Куда тебя занесло, мать… Юрко! Забери ее! – Он резко обернулся, наскоро, без замаха, ударил шаблюкой наскочившего на него юнкера, явно испуганного собственной смелостью. Юнкер бросил поводья и клинок и, зажимая рукой лоб, ускакал. – Я тебя, Юрко… я тебя скастрирую, если с Галкой шо…

Юрко схватил Галкиного коня под уздцы и потащил его в сторону от схватки. Но на их пути встал белый казачок, торжествующе взмахнул шашкой.

Вездесущий Щусь полоснул казачка сзади – и тот, с застывшим от удивления лицом, сполз под копыта своей лошади.

А бой только разгорался. Свистели пули. Звенели шашки…

Десятки, сотни, может, тысячи таких боев происходили в эти мгновения на просторах бывшей империи. На Волге, за Волгой, в Крыму, у Харькова, в верховьях Дона, под Ярославлем, Вильно, Иркутском. Иногда люди даже не понимали, с кем и за что они дерутся. Большевики, эсеры, нарсоцы, кадеты, анархисты, «зеленые», самостийники всех видов, повстанцы всех окрасок, защитники еще не ведомых никому республик, дашнаки, мусаватисты, англичане, греки, французы-интервенты, призванные на помощь, галичане, на ходу превращающиеся в красных, красные, не признающие большевиков, просто грабительские банды, делящие сферы влияния, продотрядовцы, чоновцы, сорокинцы, григорьевцы, белочехи, красные китайцы, белые калмыки… Пыль, дым, свист пуль, клекот тяжелых снарядов, вой осколков, звон стали, крики, стоны, визг…

Лишь к вечеру в Мариуполе наступила тишина.

Красные знамена перемешались с черными. Застыли на набережной шеренги махновцев и красноармейцев. Шум моря. Ветер…

Автомобиль со звездой и серпом и молотом на дверце пробирался сквозь запрудившую набережную мариупольскую толпу.

– Це хто? – спросил кто-то из махновцев.

– Антонов-Овсеенко. Командующий Украинским фронтом.

– Якый? Той, товстый?

– Та не! Толстый, то какой-то снабженец. Командующие – все худые.

Машина остановилась, и из нее вылез командующий в цывильной куртке с барашковым воротником, в очках в проволочной оправе. У него был очень штатский, учительский вид. Он поднял голову, стал высматривать кого-то в толпе.

Один из порученцев указал в сторону скромно стоявшего среди других командиров Нестора Махно. Подслеповатый Антонов-Овсеенко остановил взгляд на бравом Щусе, направился к нему. Но адъютант деликатно подтолкнул его дальше, к маленькому человеку в высокой, криво сидящей папахе.

Впрочем, и у командующего папаха тоже неуклюже сидела на густой «анархической» шевелюре.

– Батько Махно! – отрапортовал Нестор. – Командир Третьей бригады войск имени батьки Махно.

– Вы уже не бригада, – торжественно произнес высокий гость. – Командование и Реввоенсовет фронта признали ваше требование. Теперь вы – Первая Украинская повстанческая дивизия имени батьки Махно.

Окружающие ответили на это воплями восторга. Нестройно, не по-военному, но от души. Феня вытерла слезу радости. Она уже целиком вошла во вкус боевых действий, ощущала себя истинной махновкой.

Антонов-Овсеенко пожал Нестору руку, затем, не выдержав, прижал батьку к себе. Нестор уткнулся лбом в пуговицу, застегивающую барашковый воротник. Конечно, теплая куртка в этот летний день выглядела странно. Но командующего постоянно знобило. Врачи полагали, что это малярия или что-то нервное. Троцкий в своем кругу называл это «ознобом растерянности». Ну а почему не может трясти озноб в сущности интеллигентного человека, не злого, не мстительного, оказавшегося в гуще кровавой взаимной ненависти?

Антонов-Овсеенко, выходец из семьи потомственных офицеров, арестовавший Временное правительство и взмахом нагана обозначивший смену власти, с тех самых пор пребывал в некоторой растерянности. Он плохо понимал войска своего фронта, собранные из самых разнородных частей. Как, с кем, о чем говорить, как командовать? Начать революцию – это не полдела и даже не его сотая доля. Авторитет Антонова-Овсеенко, сторонника самостоятельности вооруженных масс, попал под пресс Троцкого, желавшего видеть профессиональную армию. Немудрено, что уходящий из большой политики вождь выглядел растерянным.

Грянула музыка гуляйпольского оркестра. Пока еще не очень стройная. Обессиленные оркестранты пошатывались и с трудом удерживали инструменты. У дирижера Безвуляка была перевязана голова. Музыканты только что срочно прибыли из Гуляйполя.

До Бердянска их мчали в тендере паровоза. Тендер мотало так, что оркестранты чувствовали себя галушками в кипятке. Помяло тяжелую тубу. Забило угольной пылью мундштуки. Всех превратило в шахтеров после смены. Затем три часа бешеной тачаночной гонки по шляху. Пыль…

– Они что, тоже были в бою? – тихо спросил командующий.

– Воевали, – не растерялся Махно. – Отчаянные хлопцы!

– Достойны наград!

– На трибуну! На трибуну! – закричала толпа. Трибуны не нашлось. Перевернули огромный железный бак. Поставили на него Нестора и Антонова-Овсеенко.

– Товарищ Махно, вы сделали великое дело! – словно продолжая начатый внизу разговор, громко, митингово сказал командующий. – Вы вышли в мягкое подбрюшье Донбасса, вы отвоевали Азовщину!

Черныш сделал знак, и хлопцы подхватили: «Слава! Слава!»

– Я спешу сообщить вам, – продолжил Антонов-Овсеенко, – что ВЦИК Республики наградил вас орденом боевого Красного Знамени. Новым орденом Страны Советов! Вы получаете его одним из первых награжденных!

– Четвертым, – подсказал Антонову-Овсеенко стоящий внизу возле трибуны сверкающий хромовой одеждой ординарец.

– Вот! Всего лишь четвертым! – повторил командующий. – Потом их будет много – тысячи, десятки тысяч! Но вы – один из первых в Республике!

Опять знак Черныша и крики: «Слава!.. Слава батьку!» И музыка. Оркестр наконец-то нашел согласие. Музыка звучала громко и торжественно.

Махно был польщен и смущен. Он сбросил с себя венгерку, и Антонов-Овсеенко, приняв от адъютанта коробочку, привинтил орден вместе с подложенной под него красной розеткой к гимнастерке Нестора.

– Спасибо… Никогда не думав, шо получу большевицкий орден!

– Я уверен, настанет время, и я вручу вам членский билет нашей партии, – сказал командующий.

– Время есть, голова тоже пока на месте. Может, я шо и пойму в вашей большевицкой науке, – широко улыбнулся Нестор.

А вокруг себя он видел радостные лица Галки, Черныша, Щуся, Юрка. Гремела музыка.

Ветер. Флаги.

Чайки над морем…

Глава четвертая

Неподалеку от Мариуполя, где Греческий округ Екатеринославщины соприкасался с землей Войска Донского, раскинулось присыпанное угольной пылью село Сартана. Там, в чистой комнате, с крепко утрамбованным земляным полом, лежал на устланной коврами софе Нестор с перевязанной головой. Галя суетилась возле него, меняла повязку, смоченную в холодной воде.

– Ну что? Еще кружится?

– Да вроде бы на месте. К вечеру надо бы встать, Галочка.

– «Встать»! Тебе еще, самое малое, неделю надо лежать… Додумался, в самое пекло полез, под снаряды…

– Не для того я, Галю, женился, шоб у меня под ухом тут бурчали!.. До Таганрога сто верст. А там сам Деникин со своей Ставкой! Представь себе, сколько там генералов повяжем, а? Я тебе из одних только лампасов красное платье сошью.

В комнату вошла пожилая гречанка с трубкой в зубах. Она поставила на стол глиняную миску с водой.

– Холодная, – сказала она и, не выпуская изо рта трубку, добавила: – Садираджи сказал, если батька помрет, он всех перестреляет! Так что ты выздоравливай!

И, перекрестившись на иконы в углу, ушла.

Нестор приподнялся на локте, затем сел на софе. Приник губами к миске, жадно напился. Потом стащил с головы повязку.

– К черту! – Махно зло спюнул на пол. – В штаб надо, Галка! Давай амуницию!

– Повязку хоть на голове оставь, сумасшедший!

– Не хочу хлопцив беспокоить… Командир, Галка, не имеет права болеть!

Штаб разместился в доме какого-то богатого торговца. Нестор Махно прошел через обширный двор. В ворота влетали всадники, бросали коней у коновязей и торопливо бежали по ступеням в дом. Иные – наоборот – спешили из дома, вскакивали на коней, уносились по вымощенной булыжником улице. Чувствовалось, что здесь центр тех военных событий, которые разворачивались неподалеку…

И помещение, которое временно было превращено в штаб, тоже отличалось многолюдьем. Вбегали и исчезали ординарцы, кричали о чем-то в телефонные трубки связисты.

Над картой Приазовья склонились Черныш и двое ближайших его помощников – Озеров и Либертович, бывший учитель.

Все смолкли, увидев вошедшего Нестора. Тот махнул рукой: мол, продолжайте и, пошатнувшись, оперся о стол руками. Коротко взглянул на Черныша.

– Дурница: контузия, – пробормотал он, пресекая дальнейшие выражения сочувствия. – Докладай.

– Передовые части вот здесь, у Среднего Еланчика. – Черныш показал участок карты, охватывающий побережье Таганрогского залива. – До Таганрога осталось…

– Вчера ты то же самое докладал, – сердито напомнил Нестор. – На месте топчемся?

– Сильное сопротивление. В Таганроге Ставка Деникина. Беляки бросили против нас все резервы, вплоть до офицерской роты охраны самого Деникина. Четверть нашего состава выбита. Боеприпасы почти полностью срасходованы. Хлопцы ходят в штыковую, оттого и такие потери.

– Еще б чуть-чуть поднажать!.. Проси помощи у Дыбенко.

– Он застрял где-то в Крыму.

– Ну, у Антонова-Овсеенка.

– Он уже не наш командующий. Нашу бригаду передали Южфронту, Гиттису.

– Кто такой?

– Черт его знает. Вроде бывший царский полковник. Чи генерал. Мы для него – репей на собачьем хвосте.

– Большевики совсем з ума съехали. Кругом в начальстве офицерье… Извини, Озеров, ты хоть в погонах и ходил, но тебя эти мои слова не касаются! Я Чернышу говорю! Начальник штаба! А как докладает! «Черт его знает», «вроде». Ничого точно не знает… Где ж твоя, Виктор, разведка?

– Моя разведка – селяне. А военная разведка – где ж ее возьмешь? Тут образованные нужны!.. Подготовленные!..

В штаб ворвался Садираджи:

– Батька! До нас какаясь красноармейска часть подходит.

– Ну от! – обрадовался Махно. – Должно, этот Гиттис подкрепление прислал!

Махно выехал на окраину Сартаны встречать приближающихся красноармейцев. Странная это была часть. Бойцы шли оборванные, перевязанные грязными бинтами.

– С боями прорывались? – спросил Нестор у первых, кто подошел к нему. – Много беляков по Кальмиусу?

– Не знаем… Мы с красными бились… – сказал ему бредущий по обочине дороги комвзвода.

– Как это – с краснымы? Вы ж сами красные!

– Ты у нашего комроты спроси, – мрачно ответил комвзвода. – Он лучшее в политике разбирается.

Махно еще издали узнал человека, внешность которого не могли изменить ни драная куртка с двумя красными «кубиками» и звездой на рукаве, ни грязная буденновка, сбитая на затылок, ни отросшая рыжеватая щетина… Лёвка Задов!

– Нестор! – неловко нагибаясь, Лёвка прижал его к себе. – А я к тебе пробиваюсь! Половину роты загробил!

Они троекратно расцеловались. Лёвка, не переставая, рокотал:

– Нет, ну надо же… Нестор! А я ще тогда, в восемнадцатом, знав, шо из тебя шо-то толковое выйдет. Клянусь Одессой! – Голос у Лёвки огрубел, стал совсем сиплый. – А тебя там, в Красной армии, ругають почем зря. Бандитом обзывають. А я выяснил: ты с Деникиным воюешь! Шо-то тут, думаю, не то. И хлопцы мои говорять: у Махна вольная армия, со свободой. А яка у Махна ще может быть армия, подумав я! И сказав своей роте: айда до Махна! И – двести верст с боями! И с краснымы бились, мол, дезертиры, и с белякамы. От самой Ольховаткы все бои и бои… Думали, не дойдем.

– Постой! – Только сейчас Махно как следует увидел, что кучками на берегу Кальмиуса, разжигая костерки, расположилось целое войско. – Какая ж это рота?

– То из Девятой красной дивизии до нас прибились… и ще от беляков, от Май-Маевского, мобилизованные селяне. Говорять: если уж воевать, так у Махна. Там, мол, хлопци весело воюють… Так шо в моей роте сейчас, считай, тысячи три…

Нестор улыбнулся:

– От это пополнение! – И сразу же стал серьезным: – А боеприпасы у вас есть?

– Та де там! Штыком пробивались!.. А вы ж за большевиков воюете! Шо ж воны вам из Тулы не подбросять?

– Мы у них, Лёвка, в пасынках, – негромко ответил Нестор.

– Эт-то да! – удивился Лёвка. – Ну а харчи хоть есть? Одежка?

– Шо-нибудь найдем. – Махно обернулся к адъютанту: – Юрко! Пошукай Лашкевича! Пускай забеспечит вновь прибывших всем, чем сможет…

Позже, в штабной комнате, Задов показывал на карте свой извилистый путь:

– Тут вот деникинци. Корниловский полк Май-Маевского… А тут большевики, втора бригада Девятой дивизии Южного фронта… Коло Ольховатки напоролись на эскадрон шкуровцев. От пленных узналы, шо корпус Шкуро йшов на Гуляйполе, но його развернулы на Мариуполь, шоб перекрыть вам путь на Таганрог.

– Ай да Лёвка! Все вызнал, все углядел! Голова! – радовался Махно.

– Так светлый Боженька мне голову высоко посадил, – усмехнулся Задов.

– Ну, иному куда ни посади голову, все равно не выше задницы, – серьезно заметил Черныш, делая пометки на карте после Лёвкиных сообщений. Поднял глаза на Нестора: – Я вот что думаю. Надо нам бои под Таганрогом остановить, только держать оборону. А самим развернуться фронтом к Волновахе. Побьем Шкуро – и на его плечах ворвемся в Юзовку. И дальше – на Славянск.

– О! – обрадовался Задов. – Похоже, з вамы будет весело, клянусь Одессой!

Вечером они сидели в хате вдвоем – Нестор и Лёвка Задов. Изредка заглядывала с переменой блюд старая гречанка. Да еще Феня забежала, якобы за зеркалом для Галки. Покрутилась, оглядела могучего Лёвку – и исчезла.

Они чокались, выпивали. Задов мигом расправился с жареной курицей, вытер ладонью рот.

– Шо я хочу тебя порасспросить, Лёва. Скажи, шо тебе в Красной армии больше всего понравилось, а шо нет? – ожидая ответа, Нестор вопросительно смотрел на Лёвку.

– Ну шо… Комиссары сильно душу мотали. Офицерье командуе. Выборность отминылы… свободы ни копейки… Мени, скажем, жалованье семьсот рублив положилы, а красноармейцам по пятьдесят. Де ж то равенство? Став я свое жалованье с хлопцами дилыть. Мене до комиссара: вы шо ж, товарищ, нарушаете порядок? Вновь за анархию принимаетесь? Понизили до комроты. От тогда я и сказав: айда, хлопци, до дружка моего, до Нестора Махна. Ну, собрались и пишлы. Комиссара отодвинули!

– Как это? – не понял Махно.

– Як-як? Пришиблы! Ты ж мой характер знаешь. Вместе в чекистской кутузке сидели… Деда Сову хоть вспоминаешь?

– Помню. А от песню про него не слыхал. Чи й живой?

– Застрелылы. Он цьому Кущу из ЧеКа в рожу плюнув… Хороший був дедок. Анархист чистых кровей! – Лёвка помолчал, выпил чарку. – А я, скажу честно, побоявся смерти. Взяв грех, согласывся в их армию…

– Ну, це не грех. Я тоже сейчас начальник дивизии у красных, – усмехнулся Махно. – Когда замерзаешь – до печки тулишься, хоть она и раскалена, и штаны можно присмалить… Я тебя понимаю, Лёва. Но я не про то.

Задов поковырял ногтем старую столешницу:

– Понимаешь, Нестор… чи тебя теперь только батькой называть?

– Як больше нравится.

– Ну, пускай батькой. Привыкну… Так от, батько! Шось не так у красных. Комиссаров понаслалы, ничого не скажешь. Та только шось одних евреев. Грамотных, конечно, но по национальности не всем красноармейцам подходящих.

– Постой-постой, ты ж сам еврей.

– Я – из боевых. Свой. А это – присланные. Грамотни, не спорю. Они в детстве Талмуд учили чи там шо ще… а потом сразу цього… Карла Маркса. Як начнет говорить, у хлопцев ум за разум заходит. Я до члена Реввоенсовета товарища Ходорковского Йосифа Исаевича прорвався. Як же так, кажу, неужели нету для нас другой нации, с православным уклоном? Он такой бойкий товарищ, в большевики записался раньше, чем сцать в штаны перестав. Если вы, говорит мне, красный командир Задов, вносите в наши ряды бациллу антисемитизму, то это у нас, пояснил, расстрельная статья номер один, и пожалуйте бриться! Какая, спрашиваю, бацилла, если у меня неразбавленная еврейска кровь, чистая, як моча младенца, и вы меня не берить на испуг. Он тогда помягчел: видите, говорит, очень для политической работы не хватает образованных людей, а православная интеллигенция нос воротит от коммунизма, и с нее комиссаров в достатке не получается. А еврейские юноши-самоучки горять желанием, от нищеты своей, построить сплошную справедливость. Ну, объясняю я, это понятно, это я разделяю, но только если какой горящий юноша, не умеющий воевать, а считая Карла Маркса за бога, лезет в бой без страха в надежде на загробный коммунизм, то он, конечно, гибнет от первой глупой пули и теряет всякий авторитет, а красноармейцы получають разочарование. Хто гибнет с толком, тому всегда почет и уважение, а если по дурости – это удар по боевому настроению… Ну, в общем, понижають меня с командира роты до командира взвода, а потом вертают назад, потому шо комсостава тоже нехватка. Ну, я й решив тогда: пойду с хлопцами туда, де нет такого волокитства и живется простодушно, як у Адама с Евой. От и суди теперь, чем мне не нравиться Красна армия.

Ставя в разговоре точку, Лёвка так шарахнул пудовым кулаком по столу, что дремавший в сенях Юрко тут же заскочил в комнату, тараща глаза. Махно жестом отослал его обратно. Слушая Лёвку, он думал о чем-то своем, давно назревшем.

– А как ты, Лёва, в анархию пришел, шо у тебя тогда в голове было?

– Хм… – нахмурился Задов. – Ну, ты прямо як товарищ Ходорковский. Вроде як допрашуешь. Добре. Значить, так, народывся в еврейской колонии Веселая, у нас тут, на Катеринославщини… двадцать пять годов назад. У батька було две десятины земли и четырнадцать душ едоков: сами батькы, стари и десять душ дитей… Исак, я, Данька, Наум, Фира, Любка, Катька, Сара, Цива, Аська… – Задов зло сощурил глаз: мол, продолжать ли? И, не встретив возражений, со вздохом продолжил: – Шо толку з двох десятин? Голодовали, конечно. Продал батько землю и подався в Юзовку. Купил там биндюгов, стал железни чушки возыть и всяке друге, тяжоле. Здоровый був, вроде як сам из железа сотворенный. И звалы його «Вир». На днипровскых порогах самый первый каминь так звався, страшенно велычезна каменюка. – Лёвка поднял ручищу с чаркой высоко над столом. Задумался, вспоминая. – Надорвався батько. Поболив недолго, и помер. А я в пятнадцать годов пошол на мельницу мешки тягать, тоже крепким хлопцем був. Потом в доменный цех, каталем. Положать в тачку пудов двадцать – везу… Як-то мастер за шо то меня облаяв, ще й ударыв. Ну, я йому ответ дав. Мени в полсилы сылы бы, а я… Мастер на инвалидность, а я – в тюрьму. Там з анархистамы связався. Выйшов з тюрьмы, стал бомбы кидать… Ну…

Лёвка неожиданно выпрямился, с обидой и гневом спросил:

– Ты меня в чем-то запидозрюешь, чи шо? Шо ты заставляешь мене споведуваться?

– Сядь! – сказал Махно. – Сядь, Лёва!

Некоторое время они смотрели друг на друга, и в этом молчаливом поединке взглядами Нестор победил. Лёвка еще какое-то время крутил в руке пустую чарку, потом с силой поставил ее на стол.

– Не сердись, Лёвка, – сказал Нестор. – Я к тому спросил, шо хочу рекомендовать штабным, шоб выбрали тебя начальником разведки и контрразведки. От нее, сам понимаешь, во многом зависит наша жизнь.

– Да ты шо!.. – смутился Лёвка. – Тут же ум нужен, грамотешка… а у мене два класса хедера. В слове больше ошибок делаю, чем в нем буквов…

– Ум од классов не зависит, Лёва! Паны считали нас, беднякив, дураками и крепко просчитались. Так шо отсыпайся, и завтра – на нову работу.

Утром в Сартане возле штаба собрались конная группа Каретникова и полк тачанок Фомы Кожина. Черныш и Нестор проехались на лошадях вдоль строя, дали последние наставления. Озеров выдал командирам оперативные предписания.

– Волноваху брать с ходу, хлопцы! – прокричал начальник штаба. – Пока они думают, что мы под Таганрогом застряли…

– У меня из двадцати пулеметных тачанок только две с лентами! – ответил Кожин. – А остальные куда? Под нож Шкуро?

– Остальными пугать будешь! – сказал Нестор. – Волноваха – узел! Кто первым его розвяжет, тот и в Юзовке первым будет! А у кого Юзовка – у того и Донбасс! Лёвка! – позвал он Задова. – Поезжай с тачанками на Волноваху. Может, где по пути боеприпасами разживешься? Ящик «казенки» выставлю за ящик патронов!

Махновская бригада покидала Сартану, выползала на древний шлях. Двигалась вдоль железной дороги, ведущей к Волновахе…

Уже на подходах к Волновахе кавказские казаки генерала Шкуро схватились с махновской конницей Каретникова. За отчаянной рубкой следили Нестор и Черныш. Увидели, как на холмы стала наплывать новая волна шкуровцев, мощным потоком стекалась к месту схватки… Расходились, охватывая фланги.

– Давай, Фома! – тихо приказал Нестор.

– Хлопцы! – закричал своим тачаночникам Фома Кожин. – Выдвигайсь на позицию… У кого боеприпас есть, пристрелочно, по двадцать патронов!..

…Тачанки появились в окулярах бинокля шкуровского штабиста.

– Ваше превосходительство! – заорал штабной. – Андрей Григорьич! Пулеметные тачанки!.. Одна, другая… Да до чорта их!

– Скачи, поверни конницу! – скомандовал Шкуро. – Не хватало мне еще своих казачков положить под пулеметами Махна!

Штабной пустил коня в намет по склону холма, догоняя сотню…

…Дед Правда наблюдал за ним из-за щитка пулемета. Отливали серебром погоны на черкеске шкуровского штабиста, поблескивали посеребренные газыри…

– Фома! – закричал дедок. – Дозволь, я офицерика срежу! Красивый офицерик!

– Не надо! – ответил Фома, прищурившись за своим пулеметом. – Счас каждый патрон дороже того офицерика. А ну как отбиваться придется?

Но шкуровские всадники начали поворачивать. И даже те, что были в рубке, под разбойничьи посвисты командиров тоже стали выходить из боя.

– Похоже, драпают! – процедил сквозь выщербленные зубы Фома. – Все! Считай, станция наша!

Станция Волноваха оповещала о себе сбитой набок простреленной вывеской, порушенной водокачкой, штабелями шпал, которые недавно были огневыми точками.

Махно, соскочив с коня, пошел по перрону. Следом за ним неотступно следовал Юрко.

В разгромленном станционном буфете уже суетились Черныш, Озеров и остальная команда. Приспосабливали помещение под штаб.

– Шкуро отходит к Анадолю, – сообщил Черныш. – Но если назад попрет, отбиваться будет нечем.

Нестор кивнул и пошел осматривать зал ожидания. Открыл какую-то дверь. Перед ним вытянулся по стойке «смирно» телеграфист.

– Связь с Крымом есть? – спросил Нестор.

– Вроде аппарат не успели поломать. Попробуем.

– Стучи! «Симферополь, начдиву Дыбенко по месту нахождения. Вверенная вам Третья бригада, исполняя революционный долг и неся тяжелые потери, заняла Волноваху. Крайне нуждаемся в боеприпасах. Жду у аппарата. Батько Махно».

Он уселся у окна, стал наблюдать, как оживает еще несколько минут назад безлюдная станция. Громыхая сапогами, прошел взвод бойцов. Появились, осторожно оглядываясь, местные жители. Паровоз протащил несколько платформ с трехдюймовками. На ходу с подножки соскочил Павло Тимошенко.

– Артиллерия приехала, – сказал Нестор подошедшему к нему Чернышу.

– А что в ней толку? Без снарядов.

Начал стучать аппарат Юза.

– Есть связь! – обрадовался телеграфист.

Нестор принял ленту, зачитал Чернышу:

– «Волноваха, батьке Махно. Боеприпасов для вас не имею. Но располагаю достаточным количеством веревок и фонарных столбов. Надеюсь на скорую встречу… Генерал Слащёв»… Это шо ж получается? Дыбенко ще не взял Симферополь?

– Может, город переходит из рук в руки? – предположил Озеров. – Обычное дело на войне.

Махно медленно прошелся по залу ожидания. На добротных дубовых скамейках, на соломе, брошенной на каменный пол, лежали раненые махновцы. Слышались стоны. Между скамейками бродили медсестры и Галина Кузьменко. На них были накинуты, за неимением халатов, белые простыни.

Двое пожилых селян пронесли мимо еще одного умершего. Положили в темном углу рядом с еще несколькими мертвыми махновцами.

Галина подошла к Нестору. В руках она держала глиняный глечик.

– Вот, Нестор! – сказала она. – Это все наше лекарство. Вода. И ничего больше.

Махно не ответил, пошел дальше. Вышел на перрон.

Распахнулось окно, в него выглянул телеграфист:

– Батько! Опять Симферополь! – прокричал он.

Нестор подошел к окну.

– Ответь ему: «Буду рад встрече в Крыму. С почетом повешу на кипарисе».

– Та это не генерал Слащёв! – Телеграфист протянул бумажную змейку.

– «Командиру героической третьей бригады батьке Махно. Симферополь занял. Юзограмму получил. Последними матерными словами потребовал от саботажника Командюжфронтом Гиттиса помочь боеприпасами. Начдив Дыбенко».

– Выбил-таки Дыбенко Слащёва! – Махно передал ленту Чернышу. Пошел по перрону. Его догнал Задов.

– Ты погляди, Нестор, шо творится! – начал он возбужденно докладывать. – На наших глазах беляки два товарных вагона угоняють!

– Как это – угоняют? Какие вагоны?

– Те, шо стояли у выходного семафора… Гляжу, хто-то копошится. А оны, заразы, паравоз из Анадоля пригналы и втихую пидцепылы… Може, там боеприпасы?

– Так куда ж ты смотришь? Доганяй! – рассердился Нестор.

Десятка три конных помчались вдоль насыпи. А впереди, раскачиваясь и скрипя, катились два невзрачных товарных вагона. На задней площадке, близ штурвала ручного торможения, не без страха следили за погоней несколько казачков.

Махновцы постепенно приближались к поезду. Маломощная «овечка» еле-еле тащила короткий состав по извилистому, давно не ремонтированному пути.

Из паровозной будки высунулся офицер, увидел погоню, закричал машинисту:

– Быстрее! Быстрее!

Мокрый от пота кочегар кидал в топку дрова. Машинист с виноватым видом оправдывался:

– Паршивые дрова, сырые, ваше благородие! Осина!.. Пару мало!

На тормозной площадке казаки ощетинились стволами винтовок, а у младшего урядника появился в руках «льюис», который он установил прямо на деревянное ограждение тормозной площадки. Помощник вставил увесистый диск.

Передние, самые лихие хлопцы Каретникова, неумолимо приближались к составу.

– Даешь «тульскую пшеницу»! Даешь боеприпас!

Застучал ручной пулемет. Очереди были длинные, не экономные. Упали передние конники. Но вагон мотался, сбивал прицел… На площадке стали менять диск…

Дикая война! Смертоносная схватка за патроны, которые нужны, чтобы убивать!

Лёвка Задов и Махно тоже участвовали в погоне, но постепенно стали отставать. Низкорослый Лёвкин конек, отягощенный семипудовым телом, сбавляя ход, обходил препятствия, возникающие на его пути. Это были тела людей и лошадей. Кое-кто еще шевелился, пытался встать.

Уцелевшие всадники Каретникова уже вцепились в поручни подножек, воспользовавшись тем, что у льюисиста заело подачу в новом диске. На площадке началась возня. Кто-то полетел под откос.

Сам Каретников помчался вперед, к паровозу. За ним последовало еще несколько хлопцев. Офицера, который отстреливался из револьвера, сняли пулей из карабина.

– Давай контрпар! – перепрыгнув на подножку, закричал Каретников машинисту. Перепуганный насмерть машинист стал остервенело крутить реверс. Поезд замедлял движение…

Громыхнула раздвижная вагонная дверь, внутрь ворвался свет. Кругом стояли ящики с заводскими надписями. Один из ящиков был разбит, желтая медная россыпь поблескивала на дырявом полу.

– Па-атро-оны!

Так не кричат даже в безводной пустыне, увидев живительный источник. Хлопцы прямо с коней перепрыгивали в вагоны. Сколько радости было на их лицах!

Махно и Задов догоняли замедляющий бег поезд.

– Батько, патроны!..

Встав на стременах, Махно тоже ловко запрыгнул в вагон. Осмотрелся.

– Не густо, конечно!.. – не слишком обрадовался Нестор. – При хороших боях нам в день подвод двенадцать боеприпасов надо. А тут… но все-таки…

Кто-то из бойцов вдруг обнаружил спрятавшегося за ящиками офицерика.

– Дывысь, батько! Ховався, гад!

Офицерик был худой, испуганный. На рукаве добровольческий шеврон уголком, но погоны, однако, «химические».

– Ще й з орденом, зараза!

Нестор присмотрелся к «ордену». На значке была змея, обвившая чашу.

– Ты шо, лекарь?

– Пол… полковой врач в бригаде Ш-шкуро, – испуганно ответил офицерик. – Нед… недавно мобилизован!

– Хлопцы, это ж то, шо нам надо! – радостно воскликнул Нестор и обратился уже к доктору: – Жить хочешь?

– М-можно.

– Будешь служить у батька Махно! Только не вздумай сбежать! Под землей достану!

– А чего бежать? Мое дело людей лечить. Не белых или там красных. Людей.

– Такие твои слова мне в общем-то нравлятся… Не пойму только, чего у меня доктора не задерживаются? – спросил Махно. – Я ж до их хорошо отношусь. Врачей там, учителей – уважаю. Полезные люди. А чего-то не задерживаются. Убегают.

– Потому и не задерживаются, что вы людей делите на полезных и неполезных, – сказал осмелевший врач и дрожащими пальцами взял у одного из махновцев заботливо свернутую и даже уже зажженную цигарку. – Вы ж неполезных, я слыхал, уничтожаете.

– Уничтожаем эксплуататоров, всяких законников, судей, прокуроров, панов, офицеров… А шоб докторов – такого не было.

– Ну а доктор, он из какого сословия? Может, у него брат или отец в священниках, или в тех же юристах… или в панах, в офицерах… Люди разные. А вы всех сводите к сословиям. Чужие они для вас. Вот и не уживаются…

– Вредные твои речи, – покрутил головой Махно. – В другое время поспорил бы, а сейчас, за неимением времени, просто скажу: вредные.

Состав лязгнул и остановился.

Хлопцы внесли, передавая друг другу, нескольких раненных во время погони.

– Кой-хто ще дыше! – прокричали с насыпи.

Вновь лязгнув буферами, состав покатился назад, к Волновахе.

– Лечи, лекарь! – бросил Махно.

Шкуровский врач полез за ящик, достал саквояж, щелкнул замочком, открывая россыпь блестящих инструментов, пузырьки. Склонился над окровавленным махновцем. Товарищи раненого, искоса следя за работой доктора, набивали патронами винтовочные обоймы, матерчатые пулеметные ленты…

Глава пятая

Гуляйполе оправилось после налета «волчьих сотен» Шкуро. Люди научились жить и во время Гражданской войны, когда власти менялись чаще, чем погода. Село приобрело почти праздничный вид. Черные знамена, привычные анархические лозунги. Над кирпичным зданием заводского театра Кернера вывесили транспарант-растяжку: «Анархический привет предстоящему Съезду вольных Советов селян, солдат и рабочих Левобережья».

Дату съезда никак не могли назначить. Все зависело от Махно, без которого съезд никто не мыслил. А Нестор не мог покинуть Донбасс: в районе Волновахи и Юзовки продолжались вялотекущие бои, и перелома пока не могла добиться ни одна из сторон – ни белые, ни красные, к которым со своей дивизией примкнул Махно.

В Гуляйполе со всех окрестностей съехались посланцы сел и коммун. Даже с фронта Нестор отпустил многих своих черногвардейцев, и, впервые за последний месяц отмывшиеся и принарядившиеся, они наслаждались миром и тишиной. Звучали шутки, смех. Возле театра скопились брички, телеги, линейки и украшенные весенними степными тюльпанами тачанки. Довольно миролюбиво смотрелись на них пулеметы, установленные на застеленных коврами сиденьях. Лошади монотонно кивали головами, в их сбруе тоже торчали цветы. Отмытые, вычищенные бока лошадей лоснились: успели откормить.

Село по случаю предстоящего съезда напоминало ярмарку. Такое сходство придали Гуляйполю торговцы, которые вывезли на Соборную площадь свои нехитрые товары. Появились и цыгане с медведем, и даже шарманщик – с предсказывающим судьбу попугаем. Девчата кидали в перевернутый соломенный бриль медяки, попугай выдавал им билетики. Всем везло: «скорое свидание», «интересное знакомство», «счастливое замужество», «достаток в доме». Пахнуло мирным временем. Повстанцы привезли с собой немалые трофеи, деньги, платки, отрезы материи, сапожки… Война раздевает, война и кормит.

Вооруженные люди ходили кучками. Девчатки угощали их жареными семечками. Выздоравливающие махновцы выбрались из хат и лазарета на солнышко и, сидя на скамеечках, выискивали среди приехавших с фронта знакомых однополчан.

Тимош Лашкевич, которому Махно поручил заниматься организацией съезда, весь день носился по селу на тачанке, улаживая последние дела.

– Ну шо, Тимош? Когда батько прибудуть? – спрашивали его делегаты, едва он где-то приостанавливался.

– Скоро! Ожидаем! – неопределенно отвечал он.

Но вот он наконец сообщил:

– Батько выехав з Волновахи. З часу на час буде! Так шо займайте места, бо вси не помистяться.

У входа в театр встали часовые. Больше для порядка, поскольку никаких пропусков или мандатов ни у кого не было, они никого и не проверяли.

Делегаты потянулись к входу, усаживались, переговаривались, курили. Вскоре в зале дым плавал подобно туману.

Ждали Махно. Чтобы как-то заполнить это время, Тимош вывел на сцену девчат в нарядных платьях, в лентах и монистах, в красных сапожках, и они запели всем известные народные песни.

Бабы и девчата, потерявшие кормильцев, женихов, мужей, сидели в сторонке в черных платках, старались не мозолить глаза своим печальным видом. К похоронным вестям уже стали привыкать, не голосили на все село.

Гуляйполе переживало свой звездный час. Война, смертные весточки «с фронтов», волнение. Но люди были еще достаточно сыты, сносно обуты и одеты, оснащены всем трофейным и верили в близость невероятного прекрасного будущего.

Над шляхом, над степью, над станцией звучали душевные украинские песни.

На станцию Гуляйполе прибыли одновременно два поезда. Один из Бердянска или Волновахи, второй – с севера, из Екатеринослава или Лозовой.

Северный поезд, как обычно, привез толпы голодных людей, мешочников, рвущихся, несмотря на военное время, на более сытый юг, на хлеба. А поезд из Волновахи был литерный: паровозик да один классный вагон.

Из классного вагона первым выскочил Юрко Черниговский, за ним еще несколько хлопцев охраны, Сашко Лепетченко, Лёва Задов, а затем – мрачный, насупленный, уже осознающий и свое особое положение, и тяжесть ответственности батько Махно. Последней на насыпь спустилась Галя Кузьменко, легкая, подвижная, в кожаной курточке и, как и все, перепоясанная ремнями. Ее закадычная подруга Феня тоже получила короткий отпуск и вместе с ней приехала в Гуляйполе.

Из вагона северного поезда вместе с селянами и торговцами вывалились пятеро явно городских людей, одетых бедненько, но совсем не так, как обычные пассажиры. И поклажи при них не было, так, портфельчики, саквояжики, сумки через плечо. То ли делегация, то ли гастролирующие артисты.

Это были отцы-теоретики московской «бумажной» вольности, члены Союза идейной пропаганды анархизма. Вместе с ними приехал и гравер секретного отдела большевистского ЦеКа Зельцер, выдавший некогда фиктивную справку Нестору о его учительстве. Был с ними и еще один залетный гость, с полуседыми длинными прядями волос, заброшенными за оттопыренные, варениками, уши. Всеволод Волин, человек ученый и блестящий оратор, верный слуга всемирной анархии.

– Ну и куда теперь? – спросил Сольский у Шомпера.

– Ты меня спрашиваешь? Я здесь тоже первый раз.

– До Гуляйполя отсюда верст пять, – ответил за Шомпера Аршинов. – Надо нанять извозчика.

– А на какие, пардон, деньги? – недоуменно спросил Сольский.

– Господа… Простите, товарищи! – обратился к ним Зельцер. – У меня есть деньги.

– А какие здесь ходят? – спросил Сольский.

– У меня есть всякие, – ответил Зельцер, усмехаясь. В руке он держал увесистый чемоданчик. Похоже, именно там и были «всякие».

Компания почти наткнулась на группу, окружившую батьку Махно.

– Куд-да? – осадил их вооруженный Юрко. Он осмотрел их с ног до головы, успокоился. – Идить через путя… Не мешайтесь тут.

Не заметив Махно, фигуру которого заслонял громоздкий Задов, москвичи повалили на станционную площадь. Здесь Нестора ждали несколько обычных и две пулеметные тачанки. Возле них – с полдюжины вооруженных конных. Степан и Гнат Пасько сидели на передках пулеметных тачанок.

– Простите, вы свободны? – обратился к Степану близорукий Шомпер.

Степан не сразу сообразил, в чем суть вопроса. От таких слов он уже отвык. Или не привык.

– Идить туда, там бричкы та возчикы, – махнул кнутом Степан, указывая на другой край площади.

Провожая взглядами москвичей, конные смеялись.

– Наверное, артисты, – сказал один. – Може, опосля шось съезду представлять будуть.

– От того, маленького, я вроди в Катеринослави в цырки бачив. Эклибрист чи… чорт його знае… якыйсь фокуснык, – пояснил второй.

– Хорошо б шось комическе показалы… посмияться трохи, – сказал мрачный Пасько.

Пока «артисты» осматривались, группа во главе с Нестором появилась у экипажей. Махно не сразу узнал бредущих по привокзальной площади своих давних приятелей, с которыми провел не один год в камере. И они тоже не в одночасье признали тюремного побратима в перетянутом ремнями человеке, с шашкой на боку и маузером, с папахой на длинных лохмах.

– Нестор! – первым произнес Аршинов и бросился навстречу другу. Но тут же наткнулся на массивную фигуру Задова, рядом с которым так же мгновенно вырос Юрко.

– Шо вам? – угрюмо спросил Лёва.

Но Нестор сразу узнал своих односидельцев. На его лице появилась улыбка, открытая, по-детски простодушная.

– Отойди, Лёвка, не заслоняй! – сказал он. – Это браты мои!

И он бросился к москвичам, стал с ними обниматься. Только Зельцеру, присматриваясь, подал руку.

– Постой, ты же этот… ну, шо документы мне в Кремле делав. А ты чего приехал?

– Документы делать, – ответил Зельцер. – Вы ж тогда, в Кремле, сказали, что такой, как я, вам нужен.

– Нужен! Конечно, нужен! У тебя тут работы будет, як у крестьянина в косовицу!

Представили Волина.

– Помню, как же! Ихнюю лекцию слушал. Сильно умственная была лекция. Не все зразу понял.

Они стояли, радостно похлопывая друг друга, переговариваясь, перебивая один другого.

– От здорово! Вы как раз к съезду приехали! – радовался Нестор. – Нам культурных работников во как не хватает, – провел он ребром ладони по горлу. – Шоб знающие были анархисты. А у меня и культурой и пропагандой одна моя Галка занимается! Но она сильно воевать любит. А надо ж и газету выпустить! И с лекциями по селам! Чи на том же съезде шо-то серьезное сказать…

– Я могу на съезде выступить! – предложил Зяма Сольский. Он был взволнован дорогой, степью. – У меня даже начало речи уже созрело! Как раз для селян, про землю… Революционные стихи Федора Соллогуба. – Он поднял руку вверх, обвел ею степные просторы, расстилавшиеся по обе стороны дороги, и, раскачиваясь в такт словам, едва ли не пропел: – «Производительница хлеба! Разбей оковы древних меж! И нас, детей святого неба, простором вольности утешь!»

– Хорошие слова. Но ты их, брат, побереги для харьковских интеллигентов, – сказал Аршинов. – Они там действительно «дети святого неба».

Махно рассмеялся:

– Ой, браты! Пускай будут и стихи. А то у нас тут одна кровь, да патроны, да шашки… Зяма, а где ж твои? Ну, Фима и эти… дочки?

– Работают в советских учреждениях, – ответил Зяма. – Одна в «Главмасле», другая в «Главспичке». А меня они выгнали, как собаку. «Нетрудовой элемент!» А я же их приютил… Но, честно скажу, мне там тесно было, тесно! Здесь – воля! Свобода! Я чувствую, что рожден для галопа в степи, для жестоких схваток! – Он резко оттянул ворот рубахи, словно хотел его разорвать.

Они ехали в переполненных бричках и тачанках, чему-то смеясь и весело перекликаясь. Уже не заря махновского анархизма на приднепровских землях, но еще и не вечер и тем более не закат.

– А ну, Зяма! – прокричал Нестор, – Давай еще про «детей неба»…

Сольский встал и, раскачиваясь на тряской дороге, вновь залился:

– «Производительница хлеба! Разбей оковы древних меж…»

Все снова засмеялись. Даже угрюмый Пасько. Лошади бежали наперегонки, селяне на встречных телегах сторонились.

– Батько поехал, – оглядываясь, сказал один возчик. – Бачь, делегация якась… Уважають!

– Высоко взлетив батько, – согласился другой селянин.

В театре зазвучали аплодисменты, когда в зале появился Нестор. Хотя не в привычке селян хлопать в ладоши – чаще в знак восторга они топают сапогами или орут что-либо поощрительное. Сейчас же и хлопали, и топали, и орали…

Нестор поднялся на сцену, на ту самую сцену, где когда-то появлялся в роли Красной Шапочки. Он поднял руку, дожидаясь, когда стихнет зал.

– Спасибо вам, товарищи, за таку встречу. И за то, шо, как я узнав, предложили мне возглавить высший орган нашей свободной земли – исполком Военно-революционного Совета. Но, скажу по правде, я ни званий, ни должностей не ищу. Сильно занят на войне, в гору глянуть некогда. Деникин и его генералы, Май-Маевский, Шкуро зараз дуже сильные, и силы их с каждым днем пополнюются. Если поддадимся – через неделю опять будуть они в нашей столице, в Гуляйполе. И не налетом, а крепко сядут нам на шею. Что из этого проистекет, не мне вам говорить. Офицерье на нас дуже злое, но и мы, конечно, их не милуем. Война лютая…. Но, скажу я вам, наша бригада не сдается, а тоже своим порядком пополнюется. До нас пристают и белые солдаты, которые из бедняков, и красные, и нас сейчас на фронте под пятьдесят тысяч!..

Зал бурно обрадовался этому заявлению Махно.

– Не, товарищи, радоваться тоже нема причин, – чуть выждав, продолжил Махно. – Потому шо потери у нас страшенные. Плохо с боеприпасами, часто приходится биться штыками и шашками… Сто человек приходит, а двести в землю ложатся, такая печальна арифметика. Тем более что в лазаретах нема лекарствий, не хватает лекарей. Смерть гуляет с косой, как на сенокосе!

– Так ты бережи людей, Нестор! На то тебя и батькой призначилы! – перекрывая наступивший после слов Махно шум, прокричал седоусый делегат. – Хто ж хозяйнувать будет, когда наступит мирна жизня? Не губи наших сынов, батько!

Нестор только вздохнул в ответ. А что тут скажешь? Пообещать, что не будет он губить своих бойцов? Но разве был в зале хоть один человек, который бы не понимал, что война – самая урожайная пора у старухи с косой. Тем более война между своими.

Поднявшийся из-за стола Каретников взял короткое слово:

– Я, товарищи, от шо хочу сказать. Батько Махно сам ходит с намы в бой и мог уже не раз голову сложить, як и любой наш боец! Потому он имее право сказать ци тяжоли для всех нас слова… Он не отсиживается в штабе, честно доложу вам, хочь командуе не бригадой и не дивизией, а порою даже целой армией. Це, конечно, если считать по штыкам, саблям, пулеметам и все такое. Так шо вы не имейте огорчения, мы и сами от смерти не ховаемся!..

– Знаем! – раздались выкрики из зала.

– В бою встречаемся!

– Не раз в штыкову вмести з батькой ходылы, бачилы!

– Батько и с шашкой, як вси, и за чаркой то же самое. Яки претензии?

– Товарищи! – взглядом посадив Каретникова на место, вновь заговорил Нестор. – Ввиду острой нехватки личного состава, прошу вас проголосовать за объявление добровольной уравнительной мобилизации по всем нашим уездам.

– «Добровольна», «уравнительна». Це ж як понимать, батько?

Теперь поднялся из-за стола Тимош Лашкевич, протер запотевшие окуляры. Посмотрел в бумаги.

– Я расскажу… Это означае, шо каждое село добровольно дае в армию бойцов согласно тому, сколько мужчин проживае и сколько воюе. От возьмем, для примеру, Звенигородку. Из шестисот молодых мужиков она дала в армию только двадцать пять человек. А та ж Новоспасовка з восьмисот дала двести шестьдесят… И ответ в задачке простый: звенигородцам надо проявить больше революционной сознательности, добровольно подравняться хоть бы на ту ж Новоспасовку.

– А если не проявят? – выкрикнул кто-то из зала. – Какое наказание?

– Товарищи, мы ж не царская бюрократия, – вновь заговорил Махно. – Мы насильно рекрутов не гоним. Мы не власть, а как бы сказать, сознательная анархия. Наказанием будет наше общее выражение позора и революционного презрения…

– Замуж звенигородских дивчат больше не брать! – выкрикнул молодой делегат. – А ихним сватам будем гарбуза выносыть!..

Зал ответил хохотом.

– А цилуваться з ихнимы не возбраняеться?

– Нагайкы ихним хлопцям всыпать, може, образуються… ну, визьмуться за ум?

Дети!.. И смех, и смерть гуляют рядом. Но – все нипочем. Даже серьезным седым делегатам.

– Голосуем! – прокричал Лашкевич. – Хто за таку мобилизацию?

Поднялся лес рук.

– Единогласно… Товарищи! – Голос Лашкевича зазвенел. – До нас сегодня прибула делегация из самых видных представителей московского анархизма! Попросим их сюда, до нас!..

Зал выразил свой восторг неимоверным шумом. Аршинов, Сольский, Волин и Шомпер поднялись на сцену, смущенные столь бурным выражением адресованных им чувств. Зельцер попытался остаться в зале, но Шомпер вернулся и притащил его за руку.

– Можно, я скажу? – прошептал на ухо Аршинову Сольский.

– Лучше помолчите, Зяма, – ответил ему стреляный воробей Аршинов. – Непростая аудитория. Им не стишки нужны, а надежда.

Он вобрал побольше воздуха в легкие, словно собрался нырять, и громким митинговым голосом перекрыл шум:

– Товарищи по борьбе! Мы – не делегация…

Зал сразу примолк.

– …То есть мы не просто делегация. Мы – ваши московские братья, которые приехали к вам, чтобы вместе воевать за волю, потому что именно ваше Гуляйполе и его герои дают сегодня всему миру капитала пример практического строительства анархизма как самого справедливого общества, несмотря на тяжелые условия войны… Мы – навсегда с вами!

Зал зашумел. Шомпер, Сольский и Зельцер, истинные московские интеллигенты в отличие от Аршинова, вначале несколько растерявшиеся при виде этой смолящей свирепые самокрутки, харкающей, надрывно кашляющей, гремящей оружием аудитории, вдруг тоже почувствовали себя триумфаторами.

– Вы, братья, стали передовым отрядом мировой анархии, маяком вольности и безвластия!.. – продолжил Аршинов.

И снова – рев и стук, пушечные удары крестьянских ладоней слились в канонаду.

– Будущее принадлежит нам, анархистам! – заверил делегатов Аршинов. – Наши союзники большевики, с которыми мы вместе делали революцию, а сейчас вместе бьемся с панами и офицерьем, показали, что они унаследовали худшие традиции царской власти! Аппарат насилия остался тем же! Изменились только названия: полицейский стал милиционером, жандарм – чекистом, чиновник – комиссаром… Изобретенная лакеем буржуазии Керенским продразверстка стала беспощадным оружием в ограблении вольного крестьянства. Хуже того, нам хотят навязать новое крепостное право! Загнать в подневольные хозяйства, назначить нам начальство!

По залу прокатились возгласы возмущения: «Позор!», «Стыдобища!», «Геть красножопых!»… Аудитория – благодарнее не придумать! Дети…

– Но это доказывает лишь одно: большевизм в конце концов рухнет, и над всей Россией, а потом и над всем миром, как сейчас в Гуляйполе, поднимется черное знамя свободы и воли!..

Полнейший успех «московской делегации» выразился в том, что к сцене один за другим подбегали делегаты, жали руки, просто пытались дотронуться до Аршинова, Шомпера, Сольского, Волина, Зельцера… Московские умы! Светочи! Не какие-нибудь там доморощенные теоретики!..

Вечером в имении пана Данилевского, в штабной комнате, стол был заставлен давно не виданной москвичами снедью и неимоверным количеством бутылок, в том числе даже с шустовским коньяком, прихваченным на складах Мариуполя. Заканчивалась неофициальная часть встречи.

Сильно подвыпивший Зяма Сольский встал с чаркой в руках.

– Я счастлив! – произнес он со слезами на глазах. – Я счастлив! – И почти упал замертво, как от пули. Его тут же уволокли в одну из комнат и уложили на пышно взбитую перину. Тут это дело понимали.

Махно и Задов были, конечно, куда крепче московских гостей, и лишняя чарка для них – не пуля. Впрочем, один из московских гостей, молчаливый Зельцер, тоже держался молодцом. Втроем в углу стола они шептались.

– И шо, любую печатку можешь? – спрашивал Задов.

Зельцер открыл свой чемоданчик. Инструментов здесь было – как у хирурга. Штихели, бауммессеры, пинцетики, резиновые и березовые заготовки, а также образцы изделий: бланки, удостоверения, даже денежные купюры, включая большие, как носовые платки, русские «катеньки» и «петеньки».

– Шо, и гроши можешь?

Зельцер только усмехнулся.

– Ну а, скажем, типографське дело? В походе?

– «Бостонку» достанете – свободно. На телеге возить можно.

Махно и Задов переглянулись: золотой человек!

– А шо ж ты от большевиков ушел? – поинтересовался Махно.

– Так бюрократы… Селедочный паек… В семь на работу, в восемь с работы… И никакого творчества, свободы… Я же из анархистов к ним пришел! Можно сказать, на революционный огонек из-за границы прилетел! Был членом Американской федерации анархистов. Вот!

Зельцер достал из того же чемоданчика справку.

– Ну, справки ты нам не показуй! – добродушно пробасил Задов. – У тебе там небось есть и справка, шо ты – апостол Петро?.. Мы на тебя в работе поглядим, якый ты анархист!

Тем не менее он взял из зельцеровского чемоданчика большую сторублевую «катеньку», долго рассматривал ее на свет, поднеся к керосиновой лампе. В восхищении покачал головой:

– Красыво зроблено! Мастер!

Нестор вернулся в свою комнату далеко за полночь. Галина, услышав его шаги, поднялась: спала она почти одетая, с револьвером на поясе, только сапоги стояли возле кровати. Подкрутила фитиль лампы: огонек разросся, осветил внутренность комнаты, мало чем изменившейся с тех пор, как Нестор жил здесь с Настей. Повалился на постель.

– Галь! Неси холодную воду, рушник. Голова…

– Выпил много?

– Не… Тяжелый день, шо-то голова пошла кругом.

– Надо было контузию вылежать! – строгим голосом «учительки» сказала она. – Теперь будешь мучиться…

Галина наложила на его лоб мокрое полотенце.

– Не пойму, мы с тобой муж и жена или только боевые товарищи? – спросила она.

– Эх, Галка! Сам хочу мирной жизни, – произнес Махно. – Подожди трошки, все образуется. – Он помолчал немного, вновь заговорил: – Я, Галя, всех этих москвичей до тебя в агитпроп зачислю… Не! Пусть будет Культполитпросветотдел! Такого у большевиков нема! Один Волин чего стоит! Профессор, не кто-нибудь! Пускай нам пропаганду налаживают… Понимаешь, я давно понял, шо воевать только одним оружием – мало. Надо, шоб и слово участвовало. Говорят, слово может убить. Я, Галя, тоже знаю, шо слово может быть грозным оружием. От и пускай налаживают…

Нестор закрыл глаза.

– Ты меня до света разбуди, – попросил он.

– Куда ж ты? Отдохнул бы хоть день.

– Ты отдохни, разрешаю. Женщина все ж таки. А я… я в Волноваху. Там бои. Там я нужен.

– Боюсь я большевиков, – вздохнула Галина.

– Нема у нас, Галочка, других союзников, чтоб против эксплуататоров разом итти, – сонным голосом произнес Нестор. – И потом! Что такое настоящая война, я только сейчас понял… Небольшая у нас армия, а двенадцать подвод боеприпасу в день хоть удавись, а достань. Как если б в завод: угля не подали – гаси печи. Так и тут… А с большевиками договоримся. Они поймут. Жизнь научит. Придет мирный час, Галочка… Придет…

И он уснул, ощущая блаженный, успокаивающий холод полотенца.

«Ку-ку! – вскрикнула кукушка из своего оконца на размалеванных мальвочками ходиков. – Ку-ку!» Она словно издевалась над таким счастливым, политически выдающимся для дела мировой революции днем.

Впрочем, не для всех этот день был лишь политическим событием. Лёва Задов и Феня оказались в зале рядышком. И потом решили посидеть уже не в зале, а на улице, на какой-то чудом сохранившейся возле старой мазанки скамейке. Над ними нависала отягощенными ветвями большая старая черешня.

Подняв руку, Феня нащупала уже созревшую ягоду, протянула ее Лёвке. А тот, добродушно и басовито возражая, отдал ее Фене обратно как ответное угощение. Этот силач и жестокий боец казался сейчас безобидным увальнем. Феня сразу обратила внимание на этого огромного человека с плечами и шеей циркового борца. Но причина интереса заключалась, конечно, не в могучем сложении нового начальника разведки и контрразведки, а в его какой-то неподходящей для этой должности наивности и простосердечии. По крайней мере, Феня именно так его воспринимала.

Хохотушка и красавица углядела в Задове верного, надежного человека, настоящую опору. Но ни о чем серьезном не говорила, а, в соответствии с правилами игры, смеялась, задавала глупые вопросы, а потом, зная воздействие своего не сильного, но очень верного и переливчатого голоса, тихонько спела Лёвке несколько красивых малороссийских песен.

И еще тем понравился Фене новый махновский командир, что не приставал, как иные хлопцы, ссылавшиеся на торопливое военное время, не лез куда не надо. Он держал ее руку в своей тяжелой горячей ладони и лишь вздыхал.

Видела, чуяла: великан сражен наповал.

Глава шестая

Через день-два в партийные, правительственные, военные, чекистские организации Харькова и Москвы поступили короткие отчеты о состоявшемся в Гуляйполе съезде повстанцев-анархистов батьки Махно. Как официальные, опубликованные в анархистских газетах, так и конфиденциальные, тайные, поступившие от агентов. Впрочем, махновцы ничего не скрывали: среди участников съезда были и большевики, и левые эсеры. Лишь «буржуазные партии», которые не только не признавались, но искоренялись в самом простом, расстрельном смысле слова, не имели своих представителей.

«Махно присутствовал на съезде один день и отбыл на фронт. Против большевиков открыто не выступал, но и не давал отпора резким антипартийным выпадам. Долго аплодировал выдвинутому гр. Клочко (возможно, псевдоним?) лозунгу: “Долой комиссародержавие”».

«Антисемитских заявлений не было. Напротив, зал бурно приветствовал прибывших из Москвы анархистов-коммунистов, преимущественно евреев по национальности…»

«Провозглашалось: мы за Советы, но вольные Советы, без большевиков, без какой-либо диктатуры. Диктатура пролетариата осуждалась воинственно и даже злобно подавляющим большинством. Высказывались предложения о создании анархической республики на большей части Екатеринославщины, где будет установлен безвластный порядок и куда не будут допущены большевики».

«В выступлении некоего Самохина было четко сказано: «Я прибыл к вам с севера, где уже прочно захватили власть узурпаторы-большевики». Раздавались призывы ликвидировать «чрезвычайки», «чека» и содать взамен народные, военно-революционные трибуналы, где правом голоса должен обладать каждый участник анархического движения».

«Требование свободы слова, печати и собраний для всех партий, кроме буржуазных, звучало неоднократно».

«Предлагалось, при одобрении зала, по возможности переубеждать бойцов продотрядов, собирающих хлеб и иные продукты для пролетариата городов, а при сопротивлении уничтожать на месте. Продовольственные грузы отправлять добровольно, при соответствующей просьбе большевиков».

«Ясно, что при таких умонастроениях, как у Махно, поставленная ЦК партии и ее вождем тов. Лениным задача по разверстке на Украине 100 миллионов пудов выполнена не будет…»

Из обмена записочками на заседании Политбюро ЦК РКП(б). Июнь 1919 года.

Бухарин: «Украинский середняк по понятиям, существующим в Центральной России, – типичный кулак. Это и есть классовая опора махновского движения. Я поддерживаю требование председателя правительства Украины Раковского о насильственном образовании совхозов, что позволит решить проблему с классовой точки зрения».

Троцкий – Каменеву: «Коля Балаболкин, как всегда, решает теоретические вопросы, считая себя главным мыслительным аппаратом партии. А тут вопрос прежде всего военный. Или мы раздавим махновщину, или она укрепится и овладеет значительной частью Украины. Уговорами здесь ничего не решить, надо действовать».

Каменев – Троцкому: «В связи с резким усилением белого движения на юге России и захватом Донбасса предлагаю повременить с военным наказанием Махно».

Троцкий – Каменеву: «Это и есть соглашательство. Нарыв надо резать, не допускать гангрены».

Ленин – членам Политбюро: «Подтверждаю мое всецелое одобрение действий тов. Троцкого. Однако здесь, как и в отношении казаков, необходимо пойти на хитрость, прямолинейность ничего не принесет…»

…Тиха украинская ночь. Только аппараты Юза да мощные радиостанции, доставшиеся Красной армии в наследство от царской, не спят. Стучат передающие ключи, стучат буквозаписывающие устройства.

Но это неслышные для большинства людей звуки.

Глава седьмая

Темным вечером трое всадников проскакали вдоль Днепра. Остановились у хатки, стоящей почти на самом берегу. Спешились. Один из всадников крадучись пошел к хатке. Прислушался, затем постучал в окошко. Это был Владислав Данилевский. В длинной свитке и старой смушковой папахе, он горбился, как старик.

Но едва распахнулась входная дверь, как он выпрямился, превратился в статного, рослого человека с офицерской выправкой. Мария бросилась задергивать занавесочки, зажгла плошку. Фитилек, опущенный в бараний жир, потрескивал, давал слабый свет. Но и этого света было достаточно, чтобы увидеть на лице Владислава еще не вполне зарубцевавшийся шрам.

– Ой! Шо это?

– Шашка… Обошлось.

Она приникла к гостю, и его рука скользнула по ее выпуклому животу.

– Хлопчик?

– Один Бог знает.

Владислав сбросил с себя свитку и оказался в полковничьей форме: черные марковские погоны, «добровольческий» шеврон, знак первопроходца, Георгиевский крест, на рукаве нашивки за ранения.

– Ой, не боишься так? – всплеснула руками Мария. – Все Махно ищешь?

– Ищу.

– На дочку хочешь глянуть? Выросла. Уже на ножках стоит.

– Нет, не буди. Рассироплюсь… Выживем – нацацкаюсь.

Она гладила его: в горнице было сумеречно, но пальцы запоминали.

– А победите?

– Нет, – ответил он твердо. – Деникин не решается отдать землю крестьянам. Вообще ни на что не решается. А земля уже у мужика, воевать за нее он будет люто. Против мужика нам войну не выиграть. Господа наши – дураки. Мы землю кровью отвоевываем, а они давай мстить. Вешают, порют, штрафуют… Против нас народная ненависть, это страшно.

– И шо ж делать?.. Нас-то хоть в своей голове держишь?

– Когда убью Махно, заберу вас, уедем…

– Куда?

– Не знаю… Никто ничего не знает. Все облютели, уничтожают друг друга…

– А ты не облютел?

– И я тоже.

Она гладила его, прижимала голову к своему животу.

– Чуешь, ножкой бьет?.. Вот, еще…

Владислав силился улыбнуться.

– Може, он победит, – сказала Мария.

Владислав смотрел на нее. Женская вера! На ней все держится. А он, полковник, знал, что дети для России уже ничего не значили. Она их давила, как пьяная мать…

– Все, пора! – Он встал, положил на стол большую пачку денег, горсть каких-то драгоценностей. – Трать осторожно. Приметят!

– Ой, зачем столько?.. Ты что, награбил?

– Черная касса. У нас в офицерском взводе так: если кто одинокий погибает, деньги делим. Я вот один из всего взвода остался. Большой куш сорвал, – горько усмехнулся он.

– Смертное богатство! – тихо сказала она.

– Бери! И вот еще что! – Он положил на стол бумажку. – Спрячь хорошенько, чтоб махновцы не нашли… Или комиссары… Это от Деникина документ.

– Зачем?

– Наши придут, тогда покажешь.

– А придут?

– У нас сейчас собралась большая сила. Казаки поднялись…

Она прижалась к нему:

– А говоришь, не победите.

– Победит тот, кто больше крови прольет. Самый жестокий. Боюсь, это будем не мы.

Они стояли обнявшись. Каждый стремился оставить другому частичку своего телесного тепла, которое необходимо было не только грудному дитяти. Он – поглощенный жаждой мести, она – вся в жажде любви… Одинокая пара на краю пропасти, расколовшей Россию.

– Когда снова придешь?

– Не знаю.

Вернувшись в Волноваху, Нестор прямо с вокзала направился в школу, превращенную в лазарет. У входа сидели два старых грека, санитары – здесь большинство сел было с греческим населением. Махно они не знали, поэтому даже не привстали, только взмахнули кисточками на фесках. Между греками на лавочке сидел раненый – большущий мужик с замотанной от макушки до носа головой. Компания пила вино – чашками из ведра.

– Станиясо! – говорил раненый, поднимая чашку.

– Си-ийя! – отвечали санитары, поднимая в ответ свои чашки.

– Шо ж вы, черти, его накачиваете? – с напускной суровостью спросил Махно. – Он же в голову раненный!

Старики нахмурились, а раненый вскочил, услышав голос Нестора:

– Ты, батько? Не лайся. Це оны лечать. Сантуринске вино, оны говорять, для здоровья.

Невозможно было не узнать Марка Левадного по его крупной стати. Обнялись. Поднялись и санитары, заулыбались:

– Лечим, батька!.. Хороший человек, надо лечить!

– Пока ще очи поганенько бачуть, – сказал Левадный. – А так уже почти здоровый.

В коридоре Нестор встретил Марусю Никифорову, которая получила повышение: покинув банно-прачечный пост, она стала начальницей лазарета и единственного усатого селянина-фельдшера. На «персонале» были халаты неопределенного цвета. Раненые лежали на полу, на соломе.

– Батько! – обрадовались раненые. – Батько, здравствуй!

– Здорово, хлопцы! – Махно повернулся к Марусе: – Шо, не могла кроватей нареквизировать, матрасов соломой набить?

– Та… – обреченно махнула рукой террористка. – Все одно, ничего нема. Даже йода. Самогонкой мажем. Бабки травы приносят, только я не шибко знаю ихние гречески травы.

– А как той лекарь, шо я прислав? Справляеться? Не удрал?

– Офицер?

– Военный лекарь. Ясно, офицер…

Маруся не ответила, отвела глаза в сторону. Махно начал догадываться, помрачнел, стиснул зубы.

– Що с ним?

– Батько, заспорили мы с им. Он, гад, дворянска кровь… Ну…

– Шо «ну»? – закричал Махно. – Шо?

– Ну… застрелила… – Маруся, взглянув на Махно, попятилась. И фельдшер тоже испуганно отпрянул в сторону. – Ну не можу я з офицерами, батько. Ненависть у меня к им.

Махно молчал.

– Отпусти меня, батько… Не гожусь я для твоей армии. Сердыта у мене душа. Хоть и бабска.

Нестор тяжело смотрел на Марусю. Он и сам знал, что такое ненависть.

– А ты кто? – неожиданно спросил Махно у фельдшера.

– Не узнали? Я ж Забродский. Ветеринар с коммуны.

– А-а, помню. Тепер шо, людей лечишь?

– Оперирую… Людей легче. Человек хоть скажет, где болит.

Нестор вновь обернулся к Марусе, еще раз смерил ее мрачным взглядом.

– От ты меня тогда за детей ругав, – тихо сказала Никифорова, и не было у нее в глазах никакого страха. – А у меня и не будет их никогда, детей. Може, и хотела б. Там, на винном заводе, пьяный доктор меня от ребеночка избавлял. Наковырял, еле выжила. И не смотри на меня так! Отпустишь, не отпустишь – все равно я уйду! К белым пойду. Давно хочу Деникина убить. Я ж была лучшая безмотивница. Двух вице-губернаторов застрелила, трех прокуроров, жандармов без счету…

– Уходи, – сказал Махно. – У Лашкевича деньги возьми. Сколько нужно. И шоб я тебя больше никогда не видел! Никогда!

И Нестор действительно больше никогда не увидит ее, самую свирепую партизанку и террористку Украины. Последним, на несчастье Маруси, на ее пути-дороге повстречался зоркоглазый и решительный генерал Слащёв…

Личный поезд создателя Красной армии, председателя Реввоенсовета Республики Льва Революции Троцкого стоял в Харькове на запасных путях. Это был уникальный поезд. Два блиндированных паровоза, царские вагоны люкс с душевыми, вагоны-гаражи, вагоны-конюшни, пушки на платформах, пулеметы, даже такие диковинные зенитные, как французский «гочкис»…

При поезде были еще вагон-баня, вагон-клуб, вагон-столовая, вагон-типография, вагон-радиостанция, из которой в нужное время выбрасывалась высокая антенна, устанавливались растяжки, и рация была готова принимать волны не только царскосельской станции, которая обслуживала большевистское правительство, но даже сигналы, передаваемые с Эйфелевой башни.

Двести беззаветно преданных матросов Балтфлота и латышские стрелки составляли экипаж и охрану Троцкого. За Льва Давидовича они были готовы идти в огонь! На рукаве у каждого матово поблескивал сделанный на Петроградском монетном дворе красочный знак с надписью: «Поезд председателя РВСР». Знак этот действовал похлеще, чем удостоверение чекиста.

За основным поездом обычно следовал еще один, подсобный. Здесь были спальные вагоны, вагоны-склады, вагоны-арсеналы… Никогда еще не было таких поездов и, вероятно, никогда больше не будет. По рельсам войны бегали несколько орденоносных бронепоездов: «Троцкий», «Урицкий», «Свердлов», но куда им было до этого!

В штабном отсеке этого поезда над картой колдовали, спорили и определяли судьбы революции три человека: сам Лев Давидович Троцкий, его заместитель Эфраим Склянский, человек маленький, тихий, немногословный, и еще Иоаким Иоакимович Вацетис, бывший царский офицер, а ныне главнокомандующий вооруженными силами Республики. Вацетис – крепкий, коренастый, грубый, бритая голова вдавлена в плечи, говорил с сильным прибалтийским акцентом.

Вацетис был царский полковник. Хоть из крестьян, но не плебей, не выдвиженец Великой войны. Окончил Академию Генштаба. Это он со своими латышами подавил левоэсеровский мятеж в июле восемнадцатого. Русских считал недочеловеками, стадом, а не народом. Но в данный момент, когда русского человека необходимо было «сузить» и из анархической личности превратить в ограниченного обязанностями исполнителя, Вацетис играл важную роль. Может быть, уже сыграл. Во всяком случае, расстрельных списков он подписал много и делал это охотно.

– Дивизия Шкуро теснит нашу Девятую. Противостоявшая нам дивизия Покровского перебрасывается под Царицын, но у Дебальцево обнаружился Корниловский полк… – Согнувшись над картой и не глядя на Троцкого, но полагая, что он внимательно слушает, Вацетис бубнил, водя карандашом: – Гиттис преобразовал бригаду Махно в дивизию, и сейчас махновцы продвинулись от Волновахи до Матвеева Кургана и ведут там бои, отрезая Таганрог и Ростов…

Между тем Троцкий совсем не слушал Вацетиса. Глядя в окно, он теребил бородку. Он был занят своими мыслями. Все понимающий Склянский, альтер эго Троцкого, чуть насмешливо смотрел на сундукообразную спину Вацетиса. Склянского забавлял неподражаемый акцент Вацетиса и его ровный – «ду-ду-ду» – голос. Сам Склянский по образованию был военный врач, из мещанской, но обеспеченной киевской семьи, знал семь языков, тогда как Вацетис – полтора. Половинка – это русский.

Склянский знал, что все будет так, как скажет его кумир, председатель РВСР, потому что Лев Давидович соображал намного лучше, чем сотня пунктуальных Вацетисов. Дни Иоакима Иоакимовича как главнокомандующего были сочтены. На должности начальника Латышской дивизии он, возможно, был на месте, но главнокомандующим…

– Мне не нужны ваши штабные выкладки, – наконец резко прервал Вацетиса Троцкий. – «Первая колонна марширен», «вторая колонна марширен»…

– Я так не говорил! – возмутился Вацетис.

– Знаю. «Войну и мир» Льва Николаевича читали?

– «Войну» прочитал, – неуверенно ответил главком. – А «Мир» пока не успел.

Склянский прыснул в кулак. Невероятная язва этот Троцкий! Но умен, проницателен, скор в решениях.

– Напрасно не успели. «Мир» – это своеобразная стадия войны, – авторитетно заявил автор теории перманентной революции. – Покажите, где сейчас Махно?

Вацетис очертил на карте обширный район, протянувшийся вдоль Азовского моря.

– Прекрасно!.. Десять Швейцарий… А что контролирует сейчас другой батька или, как его там… атаман Григорьев?

– Григорьев крепко удерживает Николаев, Херсон, Одессу и всю прилегающую территорию, – не без удовлетворения показал главком владения Григорьева. – Кстати, должен заметить, Лев Давидович, его бригада уже тоже переименована в дивизию.

– Прекрасно, прекрасно! – развел руками Троцкий. – Между тем родитель этих двух бандитских дивизий, анархиствующий матросик Дыбенко сейчас покоряет Крым. И это несмотря на два моих приказа оборонять Донецкий бассейн и не устраивать авантюры. А также несмотря на две категорические телеграммы Ленина… Партизанщина – вот что погубит революцию. Батьки, атаманы, они рвут Украину на части!.. Вы хоть что-то видите дальше своего полковничьего носа, Иоаким Иоакимович?

Вацетис побагровел:

– Я попросил бы вас, Лев Давидович… Я имею честь офицера…

– Помолчите, Иоаким Иоакимович! Я недавно погнал в шею Бонч-Бруевича, а он не в полковниках ходил, а в генерал-лейтенантах, в отличие от вас… Вы, похоже, гордитесь этим своим Махно, Иоаким Иоакимович. – Троцкий внезапно понизил тон, заговорил почти задушевно. Умеет, умеет разговаривать он и с людьми, и с толпой: недаром учился ораторскому искусству в риторских школах у великих психиатров Фрейда и Адлера! – А между тем этот батько зверски уничтожает всех офицеров. Даже тех, кто перешел на нашу сторону… А у меня в Красной армии служат тридцать пять тысяч бывших офицеров. Их семьи получают пайки, жалованье!..

– Вас за это уважают, – примирительно произнес Вацетис.

– Большая часть Правобережья Днепра у Григорьева, Левобережье – у Махно. Почти вся Украина. Ну, на западе еще Петлюра. Но запад – это несерьезно. Польско-австро-венгерская склонность к маскарадным костюмам и красивой фразе о происках москалей. Запад вычеркнем. И где вы видите наше место? Махно укрепляется. Этот противник власти, в сущности, устанавливает собственную власть. У него уже армия, почти пятьдесят тысяч человек. Будет сто… Кстати, а сколько у Дыбенко?

– Двенадцать тысяч, – без запинки ответил главком.

– А когда матросика вместе с его дамой, этой Орлеанской девой, решившей стать пролетарской мадам Рекамье, выпрут из крымских великокняжеских покоев, у него не останется и пяти тысяч… И что вы тогда прикажете делать с еще более расширившейся империей Махно?

Вацетис наморщил лоб:

– Но на Махно держится наше наступление на Ростов!

– Отменим.

– Как?

– Думайте, Иоаким Иоакимович. У Махно сейчас десятки тысяч новобранцев, ему не хватает боеприпасов и оружия. Понимаю, вы не можете не снабжать его. Но в таком случае пошлите ему малопригодное, устаревшее вооружение.

– Но он потерпит поражение! – удивился честный Вацетис. – Мы потеряем Донецкий бассейн!

– Я оставил Восточный фронт, где наступал Колчак и где мое участие было крайне необходимо для Республики, я гнал свой поезд через разбитые дороги и мосты со скоростью сто верст вовсе не для того, чтобы читать вам уроки политграмоты. Да, мы потеряем эту часть Украины. Сюда придут деникинцы со своей жаждой мести и старыми порядками. Украинское крестьянство никогда не примет белых офицеров. Оно вцепится в них зубами, оно не даст им жить. И мы получим эти хлебные земли обратно, не сомневайтесь… Но если здесь воцарится Махно, крестьянский вождь, играющий на мелкобуржуазных инстинктах украинского мужичка, хозяйчика и вольнолюбца, мы с этим батькой уже не совладаем. Деникин предпочтительнее. И, кроме того, как только Махно побежит, мы обвиним его в предательстве революции и пособничестве деникинским генералам. Мы уничтожим его морально… Все! В детали не вдаюсь. Действуйте сами! – Троцкий повернулся к Склянскому: – Эфраим Маркович, подготовьте приказ для Григорьева. Наступление на запад для оказания помощи венгерской революции. Пошлите к нему полсотни комиссаров. Заставьте его уйти в поход! Пусть уходит подальше! За неподчинение приказу – расстрел. Хватит баловаться!

– Атаман Григорьев вряд ли уйдет с Украины. Скорее всего, он взбунтуется и… и даст повод для ответных действий, – правильно поняв Троцкого, сказал сообразительный Склянский. – Что ж, лучше раздавить змею, пока она в яйце.

– Да!.. И разработайте мероприятия по поводу других «батьков», помельче. Сейчас многие атаманы в красных командирах ходят. Тоже опасные союзники… Извините. Я двое суток без сна.

Лев Давидович совершенно по-домашнему улегся на кожаный диванчик, снял очки, положил их на стол и тут же безмятежно, как младенец, уснул. Ладошки под щечкой.

Вацетис и Склянский на цыпочках вышли из штабного отсека.

– Голова! – прошептал Вацетис. – Видит далеко.

Склянский согласно кивнул.

На диванчике штабного отсека мирно спал совершенно штатский, в потертой кожанке и мятых брюках человек, сын арендатора из-под Херсона, создатель Красной армии, сокрушивший – если не в боях, то «катаньем» – белые армии, свирепых крестьянских вождей, немцев, англичан, греков, французов и прочих интервентов. Спал, посапывая и причмокивая. Может быть, ему снилась красавица жена Наташа Седова, дочь донского казацкого старшины, ненавистника «студентов, жидов и прочих революционеров». Наташа без памяти влюбилась в козлобородого революционного трибуна, отказалась ради него от отца и всей многочисленной родни, которая с самого начала почуяла в этом козлобородом будущего палача казачества.

О Революция! Встреча огненной магмы с океаном!

Знаменитый поезд пока стоял. Но время бежало, мчалось, летело…

Стены вокзала кое-где были подкопчены пламенем, вырывавшимся из разбитых окон. Название, впрочем, можно было легко прочесть: «Юзовка».

На железнодорожных путях стояли разбитые и целые вагоны, платформы с углем. И здесь же полусожженный, с дырами от снарядов в обшитых вагонах, бронепоезд «Доброволецъ». Над одним из его вагонов полоскался на легком ветерке белый флаг, символ капитуляции.

Махно въехал на перрон на своем жеребце. Его сопровождала свита. И хотя многие махновцы были перевязаны, а кто и испачкан кровью, все они были веселы.

У конца перрона стояли две артиллерийские упряжки, и здесь же Нестор увидел Павла Тимошенко на крестьянском коньке, с бебутом на поясе.

– Молодец, Павло! – крикнул ему Нестор, указывая на молчаливый и уже вовсе не страшный бронепоезд. – Хорошо уцелил!

– Если б они только знали, что я уже был без снарядов – не сдались бы, – осклабился Павло. – Я пушку страхом заряжал!

Возле вагонов под охраной хлопцев сбилась в кучку команда бронепоезда. В основном это были офицеры в кожанках, черных гимнастерках или английских френчах.

– Пушкари! – крикнул им Тимошенко. – К трехдюймовкам снарядов не позычите?

– Были б у нас снаряды, ты б тут рожи не корчил, – ответил ему капитан с эмблемой броневых сил на левом рукаве кожанки.

– Молодец. Смелый. До донышка, говорите, довоевались? – продолжал веселиться Тимошенко. И обратился к Махно: – Батько, а може, того… я их сагитирую перейти до нашего состава? А бронепоезд чуть подремонтируем, назовем его «Батько Махно».

– Нам бронепоезда ни к чему, – ответил Махно, оценивающим взглядом оглядывая команду бронепоезда. – К тому ж – добровольцы… Порубать их в капусту – и только!

– Это мы в секунду! – ухмыльнулся Щусь.

Махно пошел дальше по перрону, сопровождаемый Чернышом.

– Бронепоезд… – рассуждал он на ходу. – У нас степ. В степу сто дорог, а у бронепоезда один путь…

– Это точно, – согласился Черныш, без особого, впрочем, энтузиазма. – А ты, батько, на карту смотрел? Мы ж здесь, как муха в варенье, в паутине дорог. Донецкий бассейн, словом. Кругом узловые станции… Зажмут бронепоездами – не вырвемся. Тем более что мы без боеприпасов… Опасное место!

– Помогут. Донбасс большевикам во как нужен! – Махно провел ладонью по горлу, отметая опасения начштаба.

В аппаратной он продиктовал телеграфисту:

– «Начдиву Заднепровской Дыбенко, командюжфронтом Гиттису… Нахожусь в сердце Донецкого бассейна Юзовке. Наступаю Ясиноватую, Иловайскую… Захват Таганрога и Ставки Деникина вопрос дней… Также возьму Ростов… Несу большие потери. Срочно нуждаюсь боеприпасах, вооружении, пополнении живой силой… Комбриг батько Махно».

– Открытый текст, могут перехватить! – предупредил Черныш.

– А хрен с ними, пусть боятся! Со страху голова кругом пойдет!

Махно еще не знал, какой сокрушительный удар будет нанесен ему здесь, в Донбассе. На следующий день на станции Юзовка он принял очень вдохновляющую юзограмму: «…Эшелон вооружением боеприпасами вышел Константиновки прямым направлением Юзовка. Встречайте. Командюжфронт Гиттис, начштафронт Тарасов».

– Ну от, хлопцы, – удовлетворенно произнес Нестор. – С утречка попрем на Таганрог, в гости до Деникина. Обед генералу спортим!..

Хлопцы рассмеялись. До чего же весело воевать у батьки!..

Ставка Деникина размещалась на лучшей улице Таганрога – Петровской, которая пролегала от вокзала до самого маяка, перерезая город на две части, словно ножом.

Антон Иванович, небольшого росточка, осанистый, расхаживая по кабинету, говорил начальнику штаба генералу Романовскому:

– Иван Павлович, прошу составить приказ по Вооруженным силам юга России… Идея генерала Врангеля об основном ударе на восток для соединения с адмиралом Колчаком мною окончательно отвергается. Принимаю директиву «Поход на Москву». Основное направление через Харьков, Курск, Орел, Тулу… Предполагаю в первую очередь освобождение Донецкого бассейна и портов Азовского моря. Я должен быть спокоен за тылы. А между тем…

В приоткрытые высокие окна особняка врывалась перекличка судов на рейде Таганрога. Было хорошо видно, как трепещут на морском ветру французские, английские и русские флаги. Тяжело грохотали гусеницы танков на брусчатке безукоризненно ровного Петровского проспекта. Доносился цокот копыт конницы.

– Антон Иванович, Махно сейчас в районе Юзовки, у него около пятидесяти тысяч штыков и сабель.

– Отлично. Он в переплетении железных дорог. Направьте туда все бронепоезда. Это хороший аргумент против бандитских тачанок. Отрежьте его от Девятой дивизии красных конницей Шкуро. Кто там сейчас командует Девятой?

– Бывший подполковник, выпускник Академии Генштаба Молкочанов.

– А-а… – Деникин задумался. – Помню его по Сандомиру. Был командиром Восьмого полка. Нерешителен. Боится охватов. Пусть махновские вояки посмотрят, как умеет бежать Красная армия. Это на них подействует. И вот еще что. Я понимаю… э… гуманность. Но наших офицеров махновцы подвергают жестокой смерти. Поэтому я не возражаю, если этих дикарей тоже не будут брать в плен!

Ставка возрождающейся Русской армии носила пока скромное название Вооруженные силы Юга России. Просторный кабинет, из высоких венских окон которого хорошо просматривается город. Шелестит карта, над которой склонились сам Антон Иванович Деникин и его штабные. Дерзкие умы, обширные планы. Звездный час русского освободительного движения, которое уже никогда не достигнет столь высокой точки.

– Антон Иванович! – Романовский указал на кабинетные часы. – Десять двадцать… Историческое мгновение. Я верю: начался отсчет времени нашего победоносного похода на Москву!

Деникин пригладил холеную, клинышком, бородку. Кивнул. Он тоже верил, но не был склонен к экзальтации. Сын крепостного, подневольного рекрута, забритого на военную службу на двадцать два года, он, благодаря усердию, достиг высочайших генеральских вершин. Но он не стратег, не мыслитель и не политик. Для него махновцы – озверевшие крестьяне, которых надо лишь как следует напугать, чтобы привести в чувство. Сам из крестьянского рода, он не понимал их жажды иметь свою землю… Он многого не понимал, как почти все царские генералы. Но пока он – победитель, наносящий неожиданный выпад. Кто мог ожидать такого поворота событий?

Он, Деникин, которого все считали честным служакой, не более того, вдруг может стать спасителем России! Освободителем древней Москвы от ига большевиков, которое пострашнее любого иного…

– Господи, кто мог ожидать? – вслух произнес Деникин, крестясь на икону Божией Матери Смоленской, список которой он всегда возил с собой. Теперь иконка висела в углу его кабинета, над лампадкой. – Отправляясь в Ледовый поход, мы были жалкой кучкой патриотов… обреченных, несчастных. Каледин застрелился… Большевики сами создали нас своими репрессиями и казнями. Они пробудили Дон. И вот теперь мы идем освобождать матушку-Москву…

Романовский тоже перекрестился. Он безоговорочно верил в своего старшего друга и вождя армии. И притом надеялся на чудо. Ну разве не чудо – возрождение Русской армии в то время, когда, казалось бы, все потеряно?

Глава восьмая

Паровозик, пыхтя, подкатил к вокзалу Юзовки. У путей уже стояли телеги, брички. Все ждали оружия, боеприпасов. Возчики были нетерпеливы и сердиты:

– Ты куда со своим возом, Петро? Я раньше приехал!

– Може, – отвечал невозмутимый Петро. – А тилькы мои хлопци сейчас под Мушкетовкой бьются. На трех одна винтовка!

– А нашим под Ольховаткой, думаешь, легше? Два кадетскых бронепоезда пидийшлы, а снарядов нема!

Без очереди прорвались тачанки, на передней сидел дед Правда:

– Расчисть дорогу махновским танкам, пехота! Хлопци без патронов!

– Сами добувайте. На то и тачанкы!

– Дурень! Вам подсумок на поясе, а нам ящика мало! Лента улитае, як варенык в пузо!..

Споры, крики. Где три хохла, там и ярмарка. Какие-то телеги сцепились колесами. Возчики лупили батогами коней, а заодно и друг друга. Хохот. Обстановку разрядил тощий селянин с высоким козлиным голоском:

– Осади, тачанки! Вы хоть весь час с горячей водой: одлыв з кулемета та попыв чайку. А я пятый день без кипятка. Скоро воши в животи заведуться.

– Ты карасину попый! Од вошей помогае!

Зубоскалят махновцы.

Хотя через минуту им уже будет не до веселья.

А рядышком, на перроне, стоял обоз с ранеными. На телегах лежали только тяжелые. Легко раненные, кто мог ковылять или у кого руки на перевязи, сидели возле телег или обслуживали тяжелых.

Один из лежачих приподнял с соломы голову, посмотрел на прибывший поезд: там махновцы раздвигали скрежещущие двери, открывая темные зевы вагонов.

– Стёпка! – слабым голосом окликнул он кого-то из своих ходячих приятелей. – Глянь, шо там в вагони. Може, хоть бынт якый чи якись лекарствия. Кровью изойду, тече и тече, зараза…

– Ты ладонью затыкай… ладонью, – посоветовал другой легкораненый. – То в тоби жилу прострелило.

Не всем, выходит, здесь весело…

Из вагонов хлопцы стали вытаскивать длинные ящики с непонятными надписями. Быстро топорами поддевали доски, вскрывали нутро.

Кто-то уже держал в руках поблескивающую смазкой винтовку.

– Якая-то загранична, хлопци!..

Попробовал передернуть затвор. Оттянув «шишку», заглянул в ствол.

– Однозарядна, зараза! – разочарованно сказал парень. – Баштан охранять!

– Дайте пройти, хлопцы! – протиснулся сквозь толпу Черныш. За ним Лашкевич с портфелем, готовый вести учет, и несколько «специалистов» из бывалых вояк. Следом торопились Кожин и Тимошенко.

– А ну, покажь мени цю пушку! – попросил старослужащий у молодого, с интересом стал рассматривать винтовку. – Николы таку не видал!

Чуть позже в станционном помещении Черныш докладывал Нестору:

– Прислали, батько, две тысячи французских винтовок «гра» и по двадцать штук патронов на винтовку…

– На полчаса несерьезного боя, – нахмурился Нестор.

– Но и не в том дело! Винтовки со старых складов. Однозарядные, вроде наших берданок. Может, когда-то царские министры по дурости чи с пользой для своего кармана закупили… Еще пять тысяч винтовок системы «Тула»…

– «Тула»! Шо за винтовка? Даже не слыхав, – мрачно сказал Махно.

– Так это ж и есть «Бердан» номер два. Тоже однозарядка.

– Так… – Махно смотрел в стол, он начал что-то понимать. – Дальше!

– Пять тысяч итальянских винтовок «манлихер-каркано», шестизарядные…

– Ну! – приободрился Махно.

– А патроны прислать забыли.

– Може, наши подойдут?

– Если молотком забивать.

– И снаряды французские! – не выдержав, вклинился в разговор Павло Тимошенко. – До ихних скорострелок. А у нас трехдюймовки! Это все равно шо огурцямы заряжать!

– Озерова сюда! – потребовал Нестор и тут же набросился на дыбенковского штабиста: – Як же все это понимать, Яков? Патроны не подходят, винтовки негодные! Ты ж большевик, Яков! Шо ты про это думаешь?

– Что я думаю? – не сразу ответил Озеров, уставившись в землю. – Думаю, что-то переменилось.

– Шо? Погода? – съязвил Щусь. – Дуло в лицо, а теперь в яйцо?

– Почти угадал, Федос. Где-то там, в Москве, ветер переменился, – вздохнул Озеров.

Махно молчал.

– Во! Точно! Обманули нас, Нестор! – не выдержал Щусь. – Сунули комиссары нас в саме пекло и без боеприпасу оставили! Надо шось делать!.. Я б для начала этих комиссаров трошкы порубав!

– От этого легче не будет, – угрюмо произнес Махно. Издалека доносились звуки боя. Но это привычные звуки, вроде тиканья часов. Появился громогласный, громоздкий, как шкаф, Лёвка Задов:

– Батько! Разведка докладае: Девята дивизия красных з Очеретино втекла. Там зараз дроздовци. Свободно могуть со стороны Андреевки до нас в тыл зайти!..

Махно кивал. Он как будто ждал этого сообщения, которое лишь подтверждало его догадку. Встал.

– Хлопцы! Конным и пешим порядком, меж железных дорог, выходим на Комарь… и в степь! Подальше од бронепоездов! Черныш, расписуй порядок отхода… А все это оружие, – он кивнул на лежащие на столе патроны, – которое еще на шо-то пригодное, раздать арьергарду и боковым охранениям…

– Нестор Иванович! – вмешалась Галина Кузьменко. – Что с тяжелоранеными? Их сотни… нельзя оставлять. Есть и такие, которые не выдержат дороги.

– Решим, – успокоил жену Нестор и твердо добавил: – Значит, так! Все телеги, тачанки, все, шо с колесами, отдаю в твое распоряжение, Галя! Загружай раненых – и вперед! Вдоль речки Грушевки – до Гуляйпольщины! А мы следом. Пеши. Будем вас прикрывать!.. А где там наши московские анархисты? Позовите сюда Зельцера!

Московские анархисты обосновались в пристанционной постройке, на которой была наклеена четкая, типографским способом отпечатанная надпись «Культпросветотдел».

Здесь же была установлена походная «бостонка». Валик, приводимый в движение «одной человеческой силой», бегал по набору. Сольский складывал листки «Срочного выпуска Первой Украинской дивизии имени батьки Махно». Мелькал заголовок: «Донбасс уже наш, анархический, свободный…»

Юрко влетел в помещение:

– Сматывайте вашу «молотилку». – Мельком взглянул на листки, которые складывал Сольский: – И Донбасс уже не наш.

– То есть как это? – даже подпрыгнул Сольский.

– Дубовым корытом накрывся «свободный анархический». Отступаем на Гуляйполе, – пояснил Юрко. – А товарища Зельцера батько срочно просють до себе.

Волин оторвался от стола, где быстро писал какую-то статью. Шомпер застыл с открытым ртом.

– Это, извините, вы так шутите? – тихо спросил Волин у Юрка. – Вы меня сбили с мысли. Я как раз заканчивал статью о торжестве свободы на Донбассе. О передаче собственности в руки рабочих коллективов.

– Хорошее дело, в Гуляйполе допышете, – похвалил Юрко Волина и следом за перепачканным типографской краской Зельцером вышел из помещения.

– Вот шо, Сема, – встретил Зельцера Нестор, оторвавшись от изучения карты. – Надо сделать справки для тяжелораненых. Везти на телегах мы их не можем – помрут. Надо их снабдить такими справками, шоб их деникинцы не тронули. Ну, к примеру, шо они недавно мобилизованные в армию Май-Маевского. И шоб штамп, печать, подписи…

– Когда? – спросил ошеломленный Зельцер.

– Сейчас. Будете сидеть и делать. Фамилии вам счас доставят. Хоть штук тридцать сделайте, для самых тяжелых…

– Хорошенькое дело! Так я досижусь, что сюда придет Деникин.

– Мы оставим вам тачанку с кучером и хороших коней, – ободрил его Махно и вновь вернулся к изучению карты. Не поднимая головы, сказал Чернышу: – Здесь вдоль речки Грушевки пойдем. А левый фланг – по Котлагачу. Там хоть и плохонькие, но плавни. Прикроют.

– Я извиняюсь, а если я все-таки не сумею убежать? – вновь вклинился в разговор Зельцер.

– На всякий случай сделайте и себе справку, – посоветовал Махно.

– А если это будут шкуровцы? Говорят, они штаны снимают, проверяют… А мне и штаны не надо спускать, родители наградили меня неудачной физиономией.

Махно его уже не слушал.

– Здесь выйдем к Волчьей, и плавнями – до самого Гуляйполя, – продолжал он советоваться с Чернышом. – В случае чего, рыбаки подмогнут.

Начштаба согласно кивнул.

– Интересная получается картина, – не трогаясь с места, вслух размышлял Зельцер. – В Америке тоже была Гражданская война. Но я никогда не слыхал, чтоб генерал Грант снимал с пленных штаны.

Махно бросил на стол карандаш, выпрямился:

– Ты же хотел, Сёма, интересной жизни? У нас тут постоянно интересная жизнь. Даже если на еже сидеть, и то не так интересно. А неудачную физиономию, в случае чего, обвяжи какими-нибудь тряпками, будешь тоже вроде как тяжелораненый… Но это я шуткую. Вывезут тебя хлопцы, не беспокойся!

По сторонам египетскими пирамидами чернели терриконы. Обоз с ранеными покидал Донбасс, уходил подальше от станции, в степь.

Растянувшись в низинке, он двигался вдоль узкой речушки. Брели раненые, те, кому не хватило места на подводах и тачанках. На расписном задке тачанки деда Правды было крупно выведено: «Буде врагу обида од безногого дида». И еще на одной: «Бей беляков по роже, як Фома Кожин»… Следом двигалась артиллерия Павла Тимошенко. Мягко месила песок конница Каретникова.

Весело воевали. Но сейчас не до шуток. Это походило на паническое бегство. Спасение жизней…

Наверху, над дорогой показался Черныш.

– Семён! – обратился он к Каретникову. – Там алексеевская конница нашу сотню охранения вырубала! Давайте туда, хлопчики, а то могут с фланга зайти!..

Каретников повернул своих кавалеристов. Лошади поднялись наверх, помчались в открытую степь. Один из махновцев на ходу снял с плеча карабин, передернув затвор, проверил казенник: пусто!

– Васыль! Позычь пару патронов. Видать, тут одной шаблюкой не обийдемся!

– Мо тоби и жинку позычить? – весело ответил Василь, но вытащил из кармана два патрона, кинул их товарищу. Тот ловко, один за другим, поймал их.

– Пульнешь мимо, я тебе самого зарубаю!

– Не стращай! А то я одын патрон на тебе срасходую!

Конница скрылась в степи.

В одном месте махновской колонне все же пришлось пересекать железную дорогу. Повозки с ранеными, пешие, конные взбирались на насыпь, с трудом переваливались через рельсы. Пешие, кто здоров, помогали лошадям. Торопились…

Издалека было видно, как пыхтел, приближаясь, бронепоезд. Ударил выстрел тяжелой пушки… другой… Снаряды вспахивали насыпь все ближе и ближе. Побежали испуганные кони. Побежали люди.

На изгибе пути наводчики бронепоезда увидели колонну, переваливающую через насыпь. Орудия рявкнули прицельно. Полетели в воздух колеса, оглобли, куски тел. Но командиры, зная, что приостановка – явная гибель, гнали лошадей с еще большей яростью. Колонна втянулась в балку. Бронепоезд посылал вслед ей снаряд за снарядом, но они уже не долетали и рвались где-то на склонах балки, среди густых зарослей глёда и шиповника…

Оставшиеся в живых подбирали мертвых и раненых, клали на повозки: и все это деловито, молча, по-крестьянски, без сентиментов.

Война есть война.

– Оставь его, он у нього осколок в голови…

– Все ж таки дома поховаем, а тут в степу шо, собакам оставым?

– Офицерье ж оставлялы.

– То ж офицерье. Им все одно, де лежать. А Гнат в степу родывся, в степу вырис, хай в степу, биля своей хатынкы, и покоиться з мыром.

Отступление…

Крестьянская жизнь на какое-то время превратилась в бесконечную череду уходов, дикой жизни в лесах или плавнях, внезапных нападений и отступлений… Постепенно вырабатывалась привычка к такому образу существования. Уже не казалась пугающей незасеянная земля, ради которой и заварилась чудовищная война, как не казались необычными ранние и неожиданные смерти…

Уходила армия батьки Махно, небывалая в истории армия-невидимка, которая то вдруг зарождалась, разбухала с невиданной силой, то вдруг исчезала, рассасывалась по хуторам и селам, то хоронила своих бойцов десятками и сотнями, с воем и плачем, то танцевала, гупала сапогами на гулянках, свадьбах и крестинах. Еще много силы, много соку и веры в свое бессмертие у этого народа. Но все же, все же и он – не бездонный колодец…

И снова Махно очутился в Гуляйполе, родном убежище. В штабе шло заседание Военно-революционного Совета. Народу набилось много, вход никому не возбранялся: свобода. В углу на табуретках устроились «отцы-анархисты». Писали, положив листочки на колени: видно, что-то для истории. А разве не история творилась в местечке, о котором еще недавно никто и слыхом не слыхивал, а теперь у него появилось даже второе имя: Махноград. Центр практической анархии.

Нестор подошел к столу, в зале прозвучали аплодисменты. Хотя и до сих пор не вошло в привычку у селян хлопать в ладоши. Он поднял руку, дожидаясь, когда стихнет зал.

– Говорить пока ничего не буду, – сказал Махно. – Хочу вас послухать, дорогие мои командиры, маршалы мои. Шо вы думаете про то, шо с нами скоилось?

Какое-то время стояла тишина. Они-то ждали, что Нестор сам все им расскажет. А он вот как повернул: «Что вы думаете?»

– Предательство, от шо я думаю, – встал Щусь. – И если хочете знать мою мнению, то она така. Пришла пора показать большевикам зубы. Через йих столько боевых хлопцев полегло. Он у одного только Каретникова больше двухсот человек. Яких рубак! А через шо? Не было боеприпасу. Так, Семен?

Каретников не ответил, стоял, низко опустив голову.

– Надо с тылу ударить по большевикам! – горячился Щусь. – Они зараз под Павлоградом. Нельзя им такое простить!..

Последние слова Щуся потонули в общем гуле махновцев.

Встал Махно:

– Дело – табак… Мы снова меж огнями… Ну, ударим мы по большевикам. И совсем откроем фронт для Деникина. – Он опустил голову, размышляя. Тихо стало в зале. Табачный дым вился над головами. – И так получится, шо мы вроде как пойдем в союзники до генералов. Нам этого селяне не простят…

– Так шо ж делать, батько? – спросил Лашкевич.

– Не знаю. Спросим у наших друзей из Москвы. Они – розумнее, грамотнее. Может, шо дельное присоветуют?

И хлопцы опять аплодировали, пока Аршинов поднимался на сцену.

– Насчет того, кто из нас зараз самый умный – не знаю, – начал Аршинов. – Не так давно мы у вас, еще не во всем разобрались. Поэтому не судите строго, если что не так скажу. Почти уверен, большевики образумятся и поймут, что им с нами надо быть в союзе. А вот то, что деникинцы нам никогда не будут товарищами, это уж наверняка! Для них единая и неделимая Россия выше всего! Идею всемирной анархии им не понять!.. Так я думаю!..

Закончив, Аршинов спустился в зал.

Махно кивал: верно, мол. Согласен.

– Будем держать фронт против Деникина, – сказал он. – Защитим вольную Гуляйпольщину, землю свободы. А там видно будет, каким боком большевики до нас повернутся. Может, и признают.

– Признав вовк овечку за родну сестречку, – невесело пошутил Лашкевич.

– Ну а шо нам остается? Шо? – Махно начинал сердиться. – Я не бог… Думайте и вы, маршалы мои!

Нестор заметил, что в зале появился Задов, прислонился к стенке. Такая уж теперь была у этого здоровяка профессия: неслышно уходить, неслышно приходить.

– Шо там у тебя, Лёва?

– Був я под Павлоградом, – пробираясь к сцене, еще издали начал свой отчет Лёвка. – Беседував с красноармейцами. Сами мобилизовани, против нас у них ничого нема. Хотя красни таку пропаганду против батьки распалылы и против нас тоже, шо аж волос на голови горыть!.. – Лёвка потормошил своей грязной пятерней буйные пока еще, вьющиеся темные кудри. Нос картошкой, хитрые маленькие глазки, всегда себе на уме. Но батьке предан. Достав из-за пазухи кипу газет, он положил их перед Махно. – Но есть новости и похужее. Атаман Григорьев подняв восстание против большевикив. Перебыв всех своих комиссаров…

И зал разом зашумел. Галдеж поднялся невероятный.

– От это да!..

– А шо йому? У його шесть бронепойиздив! Сила!

– Деникину ворота открыв!.. Шо ж оно буде?

– А тоже назывався батьком! Якый, к свиням, батько? Штабс-капитан, сук-кин сын!..

– То до Петлюры, то до белых, то до красных! Бигае, як дурна собака за хвостом!.

– Григорьев – не дурак! Шось знае!..

– Батько! – это уже Лепетченко. – А може й нам до Григорьева? От була б сыла! И офицерив бы к ногтю, и большевиков… У Григорьева даже два ероплана!..

– Тихо! – стал успокаивать всех Махно. – Думать будем. До завтра. За нами пять уездов, сотни тысяч людей. Они ж на нас надеются! Криками мы ничего не решим. Но шоб к завтрему каждый имел свою думку. Два слова – и все! На долгие разговоры времени не будет!

И с какой-то обреченностью в голосе пошутил:

– А Лепетченке ероплан подарим. Пусть летает, як эта… як курица!

Невеселый смешок прошелестел по залу. До завтрашнего утра им предстояло решить судьбу всего анархического движения. Судьбу края. И личную судьбу каждого.

Вечером с Нестором случился приступ истерии. Газеты, принесенные Задовым, валялись на столе, на полу. Одну из таких газет Нестор топтал сапогами:

– Заразы! Заразы! Падлюки!

– Успокойся, Нестор! – пыталась утихомирить его Галина. – Это ж только газеты. Ну, напечатали! Сегодня так, завтра по-другому! На то и газеты, чтоб брехать!..

– Не-ет, Галка! Это ж не просто брехня! – Махно поднял с пола обрывки газеты, которую только что уничтожал. – Ты послухай… «Изменник Махно открыл фронт Деникину…», «Нестора Махно подкупили за тысячу золотых червонцев враги советской власти…». Смотри! Это ж «Известия Совета депутатов трудящихся Украины»… – Он взял со стола другой смятый лист: – А от – «Правда»! Смотри, Галя! «Правда»! На всю Россию газета! И шо пишут? «Трусливый предатель Махно бежал с поля боя со своей бандой и пропустил Май-Маевского и Шкуро в тыл Красной армии…», «Махно проявил себя, как и все так называемые партизанские атаманы, махровым антисемитом, многократно устраивающим погромы…». – Он вытер пену, проступившую на губах. Его трясло. – Как жить, Галя? Когда это я был антисемитом? Я всегда за интернационал. Но от такой брехни разьве отмоешься? И насчет Донбасса! Кому я докажу, шо было все не так? Як же я мог без оружия, без боеприпасов? Шо, всех хлопцев положить?

– Нестор! Собака лает, а селянин косит! Мы в своей газете пропишем правду!

– В своей? На пять уездов? А вся Россия эту «Правду» читает! Эту! – Он швырнул газету на пол. Поднял другую: – А от шо, зараза, пишет!

– Кто? – спросила Галина.?

– Та Троцкий! И как статью назвал? «Махновщина». – Нестор развернул, ткнул пальцем в строки: – О! Читай! «Партизанщина была нужна, чтобы разложить и уничтожить старое государство. Теперь, когда власть в руках пролетариата, партизанщина становится враждебной силой. Поскобли махновца, найдешь григорьевца. А чаще всего и скоблить не нужно: оголтелый, лающий на коммунистов кулак или мелкий спекулянт откровенно торчит наружу. С этим анархо-кулацким развратом пора кончать раз и навсегда… Лев Троцкий, Купянск – Харьков». И число написал: «второго июня девятнадцатого года». Для истории, падлюка, стараеться!

Галке бы по-бабьи прижать Нестора к себе, согреть своим теплом, утешить, как только жена может утешить. Но она – соратник. Преданный друг. Идейная анархистка. Глупенькая любящая Настя сумела бы. Даже «залетная птичка» Тина сумела бы. А Галя Кузьменко, учительница, не понимала, как должна поступить женщина, когда мужчина теряет самообладание и терпит крах.

Галина принесла ему кружку воды. Он отпил, остатки вылил себе на голову.

– Падлюки, падлюки! – скрежетал зубами Нестор и продолжал бегать по комнате, расшвыривая сапогами газеты.

– Может, приляжешь? Поспишь? – спросила Галя.

– Який сон? Який сон!.. Всю жизнь… – пожаловался Нестор. – …Всю жизнь… Каторга… Ради воли… Ради трудящих. А пишут: «Пособнык кулачества». Який же я пособник?.. «Вступил в сговор с предателем Григорьевым!» Это ж подлая брехня!

Самолюбив батько! Ох самолюбив! Так высоко вознестись в глазах людей и быть так нещадно оскорбленным. Кому пожаловаться, кому написать?

Верно поняли его в Реввоенсовете Республики и верно рассчитали удар. Умные люди, изучившие психологию как профессионалы, знали, где у батьки ахиллесова пята.

– А может, и вправду, Нестор, податься нам до Григорьева? – осторожно спросила Галя. – Вас вместе никто не одолеет!

– Молчи, дура! – закричал Махно. – Шо ж, я у него в адъютантах буду?.. Да и не могу я воевать против большевиков. Они революционеры, а Григорьев – шавка, бегает от Петлюры до попов, от попов до большевиков. Сейчас до Деникина побежит, я знаю!.. Не-ет! Я анархист идейный, за всеобщее братство! А Григорьев кто?

Он ударил кулаком по столу так, что лампа подпрыгнула и повалилась набок. Зазвенело ламповое стекло. Наступила темень…

Сметая со стола осколки стекла, Галина тихо сказала:

– А лампы больше нема… И керосина тоже…

Утром на крыльце послышался стук тяжелых сапог, и в комнату вошел Лёвка Задов. Он быстро оценил ситуацию. Потом взял сонного Нестора в охапку, усадил на кровати.

– Просыпайся, батько! Будем ехать!

– Куда ехать? – спросил плохо соображающий Нестор.

– На хутора… куда-нибудь подальше… З Катеринославу хлопец известие привез. ВЦИК объявил тебя «вне закона»…

– Это шо ж значит? – с безразличием спросил Махно.

– А то, шо любой человек имеет право тебя застрелить. Подошлють кого з Катеринослава чи з Харькова – и все…

– Это меня вроде як бешеной собакой объявили?

– Плюнь. Мы тебя в обиду не дамо!

– Та я не шибко боюсь…

Махно постепенно приходил в себя.

– Одевайся. Надо ехать! – повторил Задов.

– Бежать от них? – усмехнулся Махно. – Не, Лёва, ты еще меня не до конца изучив… Ты от шо! Собирай Реввоенсовет!

– Шо? Прямо сейчас? Люди ж ще сплять!

– Кто жить хочет – проснется!

Через некоторое время в том же зале театра собрался совет. Махно выглядел усталым, осунувшимся, постаревшим сразу на пяток лет. Но в глазах его светилась решительность. Ему уже было ясно, как и что делать.

Наскоро собравшиеся, не выспавшиеся атаманы ждали, что скажет батько. В бой – так в бой. С ходу, не размышляя.

– От шо, товарищи мои и друзья! – встал Махно. – Я всю ночь думав. Я крепко все обдумав. И от мое решение. С красными мне биться не с руки. И с Григорьевым на товарищество душа не пускает. Поэтому от командования я ухожу… Тихо!

Подняв руку, он выждал, когда успокоится зал, обвел его тяжелым взглядом.

– Нашим полкам и их командирам предлагаю, по их решению, поступить на службу в Красну армию. Шоб, значит, защитить нашу землю од деникинской силы. Одним большевикам с этой силой не справиться, это точно! Без меня они примут вас с превеликим удовольствием. Меня они считают изменником. Меня, а не вас! Вы тут ни при чем: солдат выполняет приказы командира!..

Все молчали, уже не возмущаясь, подавленные и потрясенные решением батьки. В усталых глазах Нестора зажегся вдруг хитроватый огонек.

– Запасайтесь оружием, боеприпасом. А там видно будет, кто до кого пошел: анархисты – до красных, чи красные – до анархистов. Вы ж знаете: кто из большевиков до нас пришел, тот с нами и остался… Так шо не журитесь, хлопцы!

– А как же мы? – встал растерянный Шомпер. – Мы куда?

– Поезжайте в Харьков, хлопцы вас проводят. В Харькове есть федерация анархистов-теоретикив. Большевики их не трогают. Газета «Набат» выходит, при ней оставайтесь. Не последний час живем на свете, хлопцы! Туман стелется, а солнышко всходит…

– Нет, Нестор Иванович! Мы между собой так решили: будем с тобой до самой мировой победы анархизма! В этом каждый из нас видит смысл своей жизни! – как всегда высокопарно, высказался Сольский.

…Когда кони уже были запряжены в тачанки и легкие брички, чтобы увезти Нестора и его приближенных подальше от этих краев, где властвовал указ об объявлении батьки «вне закона», к месту сбора подошли несколько командиров во главе с Озеровым. Среди прочих и Марко Левадный, еще не до конца оправившийся после ранения: багровый свежий шрам пересекал его лоб, накрывая левый глаз. Второй, уцелевший глаз смотрел диковато и странно. Веко подергивалось.

– Вот что, батько, – сказал Озеров. – Мы тут малость помозговали и решили ехать в Харьков, к Троцкому.

Махно опешил. Штабист решил опередить возможную вспышку ярости:

– Не бежим. Не изменяем. Спробуем убедить Троцкого и всех его комиссаров, что армия батьки Махно не враг большевикам. Чувствую, тут где-то клевета, кто-то в ней заинтересован… Вот я и хочу поговорить с Троцким с глазу на глаз. Я его трошки знаю, встречались. Он – умный. Поймет…

– Ой нет, – вздохнул Махно. – Чувствую, тут уже не наговором пахнет, а большой политикой… Шо-то мне боязно за вас. Я тебе верю, Яша, як себе. Но смотри в оба глаза…

– А кто ж еще сможет ему доказать? – спросил Озеров. – Я ж вместе с Дыбенко воевал. Мне он должен бы поверить.

Нестор не знал, что ответить. Чувствовал, что не в силах разобраться в той кровавой кутерьме, что творилась по всей России. Многих вчерашних героев уже расстреляли «за измену». И каких! Командующих фронтами, армиями… То какой-то политический зигзаг, то потворство кулачеству, то связь с буржуазией. Не с его образованием осилить эти загадки!

– Мне он поверит! – убежденно говорил Озеров, похоже, старался сам себя уверить в правильности предпринимаемого шага. – Я, может, единственный, кто не раз доказал ему свою преданность. Единственный, у кого пятьдесят три ранения. Держусь на одних жилах и на идее. За что ему меня карать?

Махно перевел взгляд на Левадного:

– А ты чего? За компанию?

– Та я ж зараз наче инвалид, – ответил Марко. – Кому я нужный? Хочу тоже свою ранению предъявыть, скорей нам поверять.

– Смотрите, хлопцы. Я вас не посылаю. Шо-то не так – тикайте! – Нестор перевел взгляд на анархистов-теоретиков, стоявших за Озеровым и командирами растерянной кучкой. – А вы шо? Тоже в голову поранетые? Тоже до Троцкого?

– В Харьков, – потупив глаза, сказал Сольский. – Мы всё продумали. И я, и вот товарищ Волин… мы будем выступать в газетах, доказывать…

– А мы с Шомпером, батько, остаемся с тобой. Для политической работы, – тихо сказал Аршинов.

– А ты, Сёма, куда собрався? – спросил Задов у «печатных дел мастера» Зельцера.

– Со всеми. Тоже в Харьков.

– Ты мне тут нужнее!

Семен пожал плечами и отошел в сторонку. С Задовым не поспоришь. Во всей махновской армии не нашлось бы человека, который осмелился спорить с силачом Задовым.

Прощались. И никто не мог сказать: на время или навсегда…

Тачанка с Нестором мчалась по безлюдной дороге на хутора. И дальше – в плавни. Рядом с Нестором Галя, Феня и Юрко, ездовым – Степан. Сопровождала тачанку пара конных – Задов и Аршинов. Замыкала эту маленькую кавалькаду тачанка с дедом Правдой, его командой и с неизменным пулеметом. И еще бричка, на которой среди всякого агитационного имущества теснились угловатые ящики с разобранной «бостонкой». Править этой бричкой доверили Зельцеру.

Вот и все, что осталось от многотысячной армии Махно. Он уезжал в изгнание, в добровольную ссылку, благо степь велика, и хуторов, где примут его как своего, разбросано в ней достаточно. И приречных плавней, спокон веку служивших убежищами для всех беглых или разбойных людей, тоже хватало.

Феня, чтобы подбодрить попутчиков, вполголоса напевала, к ней присоединилась Галя. Что ж, даже и на этом скорбном пути без песен не остались.

Оркестр Безвуляка, наверно, уже прибрала к себе какая-нибудь красноармейская часть. Музыканты – не политики, они к любой власти пристроятся. Был бы только репертуар подходящий.

…А по балкам и рощицам уже рассеивался туман. Утреннее солнце постепенно растворяло белесые полосы, открывая степные просторы.

Лето летело над Украиной. Страшное, кровавое лето девятнадцатого года.

Глава девятая

В плавнях, этих джунглях Приднепровья, среди осокорей, верб, камыша, среди проток, перерезающих песчаные отмели, затерялся небольшой рыбацкий хуторок. Найти его смог бы лишь тот, кто хорошо знает здешние тропы.

Сушились сети, горел костерок, варилась уха. Рыбаки, соратники Нестора, были молчаливы и заняты делом. Лёвка Задов, один из немногих махновцев, оставшихся при батьке, докладывал Нестору:

– По всему Правобережью идуть бои. Красни, похоже, вже забыли про Деникина, бьються с атаманом Григорьевым. На нього кынулы все, шо смоглы.

– А шо Деникин?

– Росширяеться, батько. Полтаву взяв. Подступае до Харькова.

– Ой, попадут наши делегаты в казан с кипятком, – сказал Махно, прикуривая от горящей веточки.

– Все може буть.

Неподалеку от костра сидели Юрко Черниговский и прикрывший свои обрубки тряпьем дед Правда.

– О-хо-хо! Спокойно тепер тилькы тому, хто ще не родывся, – заметил дед.

Помолчали.

– А наших хлопцев шо? На Григорьева повернули? – спросил Махно у Задова. Лицо его выражало усталость и раздражение.

– Не, наших бояться сблыжать з Григорьевым. Шоб григорьевци по второму разу не заразылысь анархизмом. – Лёвка нагнулся к казану, где над паром колдовал рыбак, взял у него ложку: – Ну, шо получается? – Отхлебнул, морщась, горячую уху: – Хороша-а! В самый раз!.. Ох и наперчив!

– Не! – возразил рыбак. – Ще не набрала духу! Не настоялась!

Махно встал и, заложив руки за спину, начал ходить взад-вперед у костра.

– Батько! Надо йты до Григорьева! – крикнул ему дед Правда. – Надо быть комиссарив! Рубать их под корень!

Махно остановился:

– Век ты прожил, дед Правда, а ума не нажил. Это шо ж, мы станем путь офицерью расчищать? А офицерье с нашими селянами шо делает? Расстреливает, вешает за то, шо панскую землю взяли. А хто им ее давал? Я давал, батько Махно! И шо ж получится? Теперь батько Махно назад офицеров и панов приведет. И кто я опосля этого?

Махнув рукой, он пошел к хате.

– Батько, зараз юха буде! – крикнул вслед ему растерянный рыбак.

Но Махно не обернулся. Остальные тоже промолчали. Видели, гложет Нестора какая-то тяжкая мысль.

И едва закрылась за ним дверь, из верболоза на полянку, где варилась уха, вылетела Галина на батьковом коне. Лицо ее было покрыто потом, в руках – облегченная кавказская шашка.

– Ну, як успехы, Галка? – поинтересовался дед Правда.

– Сегодня все лозины снесла чисто! Как ты, дед, учил. С потягом… Гляди, вот!

Сверкнув лезвием шашки, она легким ударом срезала выступающий из куста верболоза прут, и тот опустился на песок ровнехонько, встоячку, как и положено.

– Тренируйся, Галко! Це такое умение: в торби за спиной його не носыть, а другый раз и жизню може спасты!

Довольная Галина натянула узду, вздыбив коня и, соскочив, привязала его к коновязи.

– От баба! – восхитился рыбак. – За такою – хоть в пекло!

– Но ще дурновата, – отозвался дед Правда и пояснил: – Запалила коня – и до привязи. – И обернулся к Юрку: – Поводи його, хай трохы остыне.

Юрко отправился к хате.

– Ну, а зараз спробуй, – протянул рыбак ложку Задову.

Но тот только отмахнулся. После ухода Нестора он помрачнел, переживал за батьку.

– Ну шо вы, ей-бо, як диты! Ще ж не вечер! – насупился и рыбак. – Время все росставе на свои миста. Сьодни рыба не ловыться, а завтра сама в сетку лизе.

– А ты «вне закону» колы-небудь бував? – угрюмо спросил Лёвка.

– Я – запорожець, спокон веку «вне закону». Бо спокон веку в плавнях, спокон веку рыбачу. И батькы, и диды тоже. У нас тут свои законы. Плавньови. Их законы мы не сильно признаем.

Нестор лежал в хате и задумчиво глядел в маленькое оконце, в которое скреблись прутики верболоза.

Рыбацкая хатка была маленькая, и лежанка занимала едва ли не половину комнаты. На стене, засиженная мухами, висела олеография картины «Девятый вал» Айвазовского. Слабенькая лампа едва высвечивала из сумерек этот самый вал.

Галина находилась здесь же, в комнате. Она в простой сорочке, открывающей плечи, сушила рушником мокрые волосы.

– Знобко шо-то, – сказал Нестор. – Легла б тут, согрела…

– Других дел нет! – ответила анархистка.

– Ну, ты ж все-таки баба, – пояснил батько.

– Я к тебе не в «бабы» шла, – отрезала Галина. – А в товарищи, в соратницы по борьбе!.. Хочешь правду? Раскис ты, разнюнился! Вылезай с плавней! Свистни, собери хлопцев. Не сиди сиднем!.. «Вне закона»! Испугался, что ли?

Глаза Нестора сощурились, стали злыми.

– Я, Галина, сроду ничего не боялся! – прошипел он. – Ты хоть понимаешь, шо такое армией командовать? Я тоже до сих пор не понимал. На войне армия как завод! Нема шихты – все! Гаси печи! Без боеприпасу мои хлопцы – живое мясо! А ты! Заместо того шоб войты в моё понимание, шоб бабской лаской обогреть – ты мне тут… молитвы читаешь! Да я… я зараз тебя… падлюча твоя душа…

Он соскочил с лежанки, стал рвать из кобуры револьвер, не попадая трясущимися пальцами в запорное колечко.

Галина, как была в сорочке, выскочила из хаты и босиком бросилась в заросли верболоза. Махно показался в дверях и шарил диким взглядом по кустам. Зло сплюнул и вновь исчез в хате.

– Ганяе, – одобрительно сказал дед Правда. – Значить, любе!

Они ели уху, прямо из казана черпая деревянными ложками и обжигаясь блаженной болью. Нарезанный ножом каравай хлеба лежал на рушнике.

– Однесы батьку мыску, – сказал Юрку дед.

– Не пиду… Под горячу руку… Ты шо, дед?

В зарослях ивняка, у небольшого чистого озерка, где плескалась рыбья молодь и цвели белые кувшинки, чернобровая хохотушка миловалась с Лёвкой Задовым. Лёвка, при всей своей мощи циркового силача и житейской опытности террориста, в свои неполные двадцать шесть лет оказался парнем на редкость деликатным, ласковым и даже немного робким. Это очень забавляло кокетливую Феню.

Влюбленные постелили на раскалившийся за день песок брезент, разожгли маленький дымный костерок, отгоняющий комарье.

Искупавшаяся в теплой воде озерка Феня вплела в свои влажные волосы несколько белых кувшинок и теперь выглядела настоящей мавкой, украинской речной соблазнительницей. Она лежала на крепких и вместе с тем нежных руках Лёвки, гладила его плечи, щеки, теребила уши.

– Люблю, – прошептала она.

– Когда ж ты успела? – Лёвка смущенно зашмыгал носом. Он никогда не считал себя привлекательным. Большой, тяжелый, шея как бревно, нос – чисто груша.

– Я сразу полюбыла. Ще там, под Мариуполем…

– И не роздумувала?

– Ни минуты, – шептала она, ласкаясь и по-кошачьи изгибаясь, устраиваясь поудобнее, приникая, сливаясь с любимым. – Може, я у тебе перва?

– Така красива – перва, – признался начальник разведки, известный всем махновцам как человек добродушно-безжалостный. – Знаешь, я никогда не думав, шо мене можно полюбить. Тут кругом столько красивых хлопцив…

– Ты дуже красивый. Правда. Я сразу поняла, шо с таким можно всю жизнь прожить. С тобою якось спокойно, хорошо…

Вокруг все замерло. Даже смолкли сверчки. Только горячечное дыхание двух влюбленных нарушало тишину. Раннее летнее утро должно было разбудить их, уставших от этой стремительной и долгой, ошеломившей обоих ночи.

Но вовсе не солнечные лучи заставили Лёвку вскочить среди ночи на ноги. Он торопливо оделся, проверил оба пистолета, прежде чем засунуть их за пояс, под рубаху.

Феня тоже вскочила, расправила платье. Высохшие волосы забросила за спину: заплетать косы было некогда, стала наскоро повязывать голову косынкой.

– Шось случилось? – спросила она.

– Помолчи, – попросил он и стал вслушиваться в тишину.

Где-то далеко, едва различимый, слышался скрип тележных колес, вязнувших в песке, доносились голоса возчиков или конных, металлическое бряцанье или звяканье.

– Ты слышишь? – спросил Лёвка.

– Якие-то люды.

– Оставайся пока здесь, – сказал Лёвка Фене и отдал ей один из своих пистолетов. – Сиди тихо! Я узнаю, шо там – и вернусь!

Он бесшумно ввинтился крупным кабаньим телом в заросли верболоза, исчез, все еще потрясенный тем, что между ними произошло. И теперь, пробираясь на все более явственно слышимые звуки, старался забыть обо всем ночном, тайном. Война напомнила ему о его обязанностях…

Незадолго до рассвета Лёвка разбудил Нестора, который спал, обняв Галку. Летняя ночь примирила их.

– Нестор! – прошептал Лёвка. – Погляди в окно!..

За окном были видны огни множества костров. У огней мельтешили фигуры мужиков. Кто с винтовкой за плечами, кто с револьвером или шашкой.

– Люды до тебе прийшлы, батько! – продолжал Задов. – За помощью!

– Опять! – схватился за голову Махно. – Ну что, на мне свет клином сошолся? Что, я не могу тут чуток порыбачить, душу отогреть, думу подумать?

– Шо им сказать? – спросил Задов. – Ждуть же!

Сунув ноги в сапоги, накинув на плечи шинель, Махно вышел к кострам. Первым, кого он встретил, был хуторянин Трохим Бойко.

– Як вы меня тут нашли? – Нестор вглядывался в лица, обращенные к нему с надеждой.

– Деникин… чи там Троцкий тебе не найдут, а мы найдем, – ответил Трохим. – До кого ж нам ще йты, батько? Хлопци в Красной армии, бьються з офицерьем, а до нас на хутора явылысь якись комиссары, привелы продотряды, всю нашу жизню переиначують. В наши Советы своих ставлять. Большевыкив головамы назначають…

Пока Махно слушал Трохима, их обступали люди. Как всегда, они хотели узнать от батьки что-то такое, чего он и сам не знал.

– Шукають кулакив. Дви конякы, тры коровы – у йих це вже кулак. А у нас у кого и по пять коней. А наемного труда чи там сплоатации, цього, як ты велив, у нас нема!..

– Истинна правда! – закивали головами собравшиеся. – Мы – трудящи. Чоботы на ногах горять, розвалюются, так трудымось. Яки мы кулакы?..

– А продотряды хлеб требують!.. – продолжал Трохим. – Ладно б, шоб сколько положено, вроде налогу… а то – скилькы найдуть, стилькы й забирають. Грабеж… Хто добровольно не отдае, расстрелюють. Така добровольность.

– Нам чи до тебе, батько, чи до Григорьева за Днипро, – подытожил заросший, злой мужичок. – Григорьев по селам свой «универсал» розислав… Ось! Зове селян!

Нестор взял у него «универсал»:

– Ну, добре. Пойду. Почитаю.

Ему ответили одобрительным гулом.

– Почитай!.. Нам под руку Григорьева не дуже… Вин – чужий, чутки ходять, вин сам из охвицерив… Не оставляй нас, батько!

Нестор шел к хате, держа в руке григорьевский «универсал». Не удавалось, никак не удавалось ему уйти от роковой доли вождя, атамана, батьки.

На пороге его ждала Галина. Она все слышала. И в глазах ее горела искорка нетерпения. Она согласилась жить с Нестором не как «баба», а как «матушка», атаманша, анархистская предводительница. Она понимала смысл случившегося.

У оконца, в который бил утренний свет, Нестор читал убористый текст григорьевской листовки.

– Лихо пишет, зараза! – восхитился он. – От послухай! – И прочитал: – «Крастьянин! Вместо земли и воли тебе навязывают коммуну, чрезвычайку и комиссаров с московской обжорки»… Ну, «московской» тут лишнее слово. Я знаю, атаман против русских. И ще против жидов. Это не дело! Война меж народами – это, Галя, поражение в будущем. Без большого ума Григорьев. А пишет лихо! «Труженик святой! Божий человек! С этой земли, где распяли Христа, тебя гонят в коммунии!» А где это распяли Христа? Може, в Одессе, когда там Григорьев хозяйновал? И при чем тут Христос? Ну и аферист! То вместе с большевиками церкви рушил, а теперь под верующих пидлажуется.

– Может, и аферист. Но многие поверят в эту писанину, – заметила Галина.

Махно задумчиво смотрел в окно.

– Галка, возьми моего коня, скачи до Харитоновой балки за Аршиновым. Тут дело непростое. Тут – политика. Моей головы мало.

Он продолжал смотреть в окно. Слышал, как проскрипела за уходящей Галиной дверь, видел огни, фигуры бродящих меж кострами людей.

На выстланных на песке ряднах спали дети. Благо лето, теплынь. Старшие отгоняли от спящих младших комаров и слепней.

У костров негромко переговаривались мужики и бабы.

– Тут, главне, шоб батько не сказав: все! Хватыть! Он же тоже натерпилый за свою жисть. Уморывся.

– Не скаже. Батько завсегда за народ. Хиба вин не понимае, шо мы без нього – нияк.

– Понятне дело: вин нам батько, мы йому диты!..

Мужики продолжали размышлять, спорить…

Всхрапывали лошади, мычали коровы.

Запорожье!..

…Теоретики в своем уполовиненном составе жили в стороне, версты за три. В этих плавнях хатки были разбросаны одна от другой по условным границам речных и иных угодий. У каждого добытчика была своя тоня.

Мужики увидели подъехавших к хатке, где размещался Нестор, Аршинова и Шомпера.

– Бачь, батько созывае тых, хто пограмотнее, на Совет.

– Та не. То те анархисты, шо з Москвы приехали.

– Ще лучшее. Москва дурного не посоветуе.

– Може, й так. Но, видать, шось буде.

«Универсал» Григорьева не очень заинтересовал анархистов. Сейчас на Украине все сочиняют универсалы, старая польская мода. Все обещают близкий рай и вареники с салом.

Оба ночных гостя были взбудоражены вовсе не «универсалом». Они еще у себя там с нетерпением ждали утра, чтобы рассказать Нестору о своем открытии. И сейчас Аршинов взволнованно расхаживал по тесной хате, натыкаясь на табуреты, обдумывая, как все, что родилось в их головах, внятно поведать Нестору.

– Нестор, ты понимаешь, что это значит: явление к тебе в плавни такого количества народа?

– Чого ж не понять? Им по шее дали, они и побежали меня искать.

– Теоретически верно, – согласился Аршинов. – Но явление тут более глубокое. Вот он, – Петр Андреевич указал на Шомпера, – он первый высказал идею. Подвергли анализу. Обдумали…

– Вы покороче. Что за идея?

– Народ наконец-то по-настоящему пробудился, Нестор! Он вождя требует.

– Я то же самое говорю. Получилы по шее, о батьке вспомнили.

– Не то говоришь… Даже Петр Алексеевич Кропоткин до этого не додумался! Это – волна!

– Яка ще волна? – все еще не совсем понимал теоретиков Нестор.

– Третья революция! – пояснил Аршинов. – Ты смотри! Первая революция – Февральская, буржуазная, вторая – Октябрьская, социалистическая. Эти обе революции были, в сущности, борьбой за власть! За новую государственность! Аппарат насилия оставался тем же. Жандармы превратились в чекистов, полицейские – в милиционеров, чиновники – в комиссаров… И теперь наступает Третья революция – анархическая! Не смена, а уничтожение власти! Ты гляди, не только у нас – по всей России против новой власти, против большевиков поднимается селянство! Оно пока еще вслепую ищет, к кому прибиться! Донские казаки, дурачье, прислоняются к кадетам, винницкие крестьяне – до Петлюры, херсонские, одесские – до Григорьева. Тысячи мелких бунтов, вилочные мятежи на Волге, на Урале, в Сибири! И все это – волна Третьей революции!

– А что? Это верно! – воскликнула Галина, слушавшая речь теоретика анархизма, стоя в дверях. – И мы… мы, Нестор, должны быть на гребне волны! Иначе эту стихию оседлают такие, как Григорьев!.. Будь ты, батько, вождем Третьей революции!

Махно отмахнулся от нее, поглядел в окно, словно надеясь там увидеть этот гребень волны. Затем перевел глаза на олеографию «Девятого вала»… Волна! Заманчиво звучит!.. Все-таки теоретики нужны. Они в самую суть глядят. Ученые люди. Спинозы!

Сколько их появилось в ту пору в России, во всех ее уголках, и прежде всего в столице, великих умов, изобретателей «всеобщего счастья», самоучек или последователей известных светочей и основоположников, авторов потрясающих (действительно потрясающих целые массы людей!) теорий, больших и малых.

Бактерии психической заразы носились по стране с чумной быстротой, перелетая по воздуху, инфицируя многотысячные слои общества. Рушили, громили то, что создавалось людьми и природой в течение долгих лет. Искали новую правду.

«Мировая революция», «перманентная революция», «третья волна», «построение социализма на всей планете», «построение социализма в одной стране», «превращение крестьянства в сельхозпролетариев», «трудовые армии», «стакан воды», «коммунальная частная жизнь», «воспитание детей вне семьи», «фабрики-кухни взамен семейного питания»… И все эти теории испытывались на миллионах людей, прежде чем отвергались.

– Третья революция… – пробормотал Нестор. – А шо, похоже! Большевики пришлы на время. Не может быть, шоб такая власть долго царствовала над селянином… Третья революция! Это точно!..

Он стоял у окна, перебирая в памяти события последнего времени. Может, и права Галина: неосознанно, запрещая себе даже думать об этом, он попытался отойти от борьбы. Нет, не испугался он того, что объявили его «вне закона». Не в таких переделках довелось побывать – и ничего, не опускал руки, не впадал в панику. А тут… Усталость ли сказалась, разочарование ли наступило оттого, что непростой, все более запутанной и непонятной становилась дорога, которая должна была привести всех их к анархическому раю.

Но вот печальный рассказ Трохима Бойка о продотрядах, подчистую выгребавших хлеб из закромов, о бессмысленых расправах над крестьянами всколыхнул его душу. А тут еще Аршинов произнес так нужные ему сегодня слова: «Третья революция!» Вот она, цель! И вроде как рассвело, вроде как дорога к той светлой жизни, о которой мечталось, показалась ему прямее и короче.

Но с кем теперь по ней идти? Распустил, разогнал он своих верных побратимов, сам спрятался в плавнях. Об идиллии на бережочке стал подумывать, о рыбалке…

Нет, не его это! Не его!

Новые мысли накатывались, будоражили душу.

– Ну шо ж! – зло сказал он. – Не я так хотел! Но против бури не пойдешь! – Он позвал Юрка, который маячил под окном. И когда тот, гремя амуницией, ввалился в хату, сказал: – Давай, Юрко, россылай хлопцев, пусть разыскивают наших! Хватит в плавнях отсижываться! Будем снова собирать свою армию!

– Та де ж их шукать, батько? Як? – растерялся Юрко. – Оны ж по всей Таврии. И на Донбаси. И пид Харьковом…

– А ты подумай… По всему уезду, почти в каждом селе живет родня наших хлопцев. Они знают, где кто воюет.

– Поняв, батько!..

…И уже через несколько дней сюда, в рыбацкий хуторок, потянулись первые бойцы, в основном одиночки. Те, кто после ухода от Нестора не примкнул ни к красным, ни к белым, а вернулся домой, выжидая, куда все повернется.

…Недели через полторы по пыльной дороге брела потрепанная красноармейская часть. Худущие клячи едва тащили тачанки. Передки, полные ранеными и смертельно уставшими, ехали без орудий. Многие шли босиком, а кто-то вспомнил про постолы и лапти. Жались поближе к плавням, но и боялись густых лесочков. В каждом из них могла таиться какая-нибудь неожиданность.

Но вот из плавней вышли двое с винтовками. Стояли, не таясь. Ожидали.

Идущий впереди Сашко Лепетченко еще издали узнал Трохима Бойка и ездового Степана…

Нестор искренне радовался встрече со своими черногвардейцами, вояками из вояк. А что малость потрепанные, так это дело наживное: были б кости, а мясо нарастет.

– Лепетченко! Сашко! Ты, сук-кин сын? Вернулся!

– Так радиограммы по всим линиям… Махно такый, Махно сякый… А тут ще посыльный од тебе. Кажу хлопцам: раз батько зове, значить, мы ему нужни.

– Бросили, значить, Красну армию?

– Та ну ее к свыням, цю армию. Харчей нема, и с боеприпасамы… тоже не жирують. Спод Мариуполя йдем впроголодь. На одной конине. И то, только шоб в животи не сосало. Кажу хлопцам, до батька дойдем – прокорме.

– Харчи найдутся, а с боеприпасами и у нас не жирно.

– Ничого, батько! Раз мы вместе, нам и сам черт не страшный, – вроде даже успокоил Нестора Сашко. – И харчи будуть, и боеприпасы!..

…Потом появился со своим отрядом Каретников.

Завидев рыбацкие хатки среди густой зелени и людей, снующих меж возами, он попытался принять молодецкий вид, приосанился. Но эффекта не получилось! Конь у него был хромой, и сам Семен держал в руках не шашку, а костыль. С его помощью он и сполз с коня.

– Карета! Рад тебя видеть! – пошел навстречу Каретникову Нестор. – Выд у тебя: плакать хочется. И сам з костылем, и коняка калека!

Они обнялись.

– Ты ж у Дыбенка был?

– У нього, заразы. Втеклы.

– Он же хозяйственный командир. Шо ж случилось?

– Слащёв його с Крыму попер. Так Дыбенко все растеряв, даже бронепоезда. У нього тепер всього хозяйства, хиба, шо його баба… Покупалысь мы трошкы в Чорному мори – и хватит. Кажу хлопцям: пошли по домам. А уже в дорози с твоимы посланцамы встрелись…

…Последним явился Щусь:

– Звал, Нестор?

– Звал… Я думав, ты где-то на море?

Подурнел, осунулся красавец Щусь после тяжелых боев. И одет уже был не так лихо, а по форме, как заставляли в Красной армии. Но с «послаблениями» в виде тельняшки, бескозырки и лишней амуниции.

Сзади за Щусем на линейках – отряд таких же чубатых, порядком пообносившихся морячков.

– З-под Харькова явились. Хоть не с моря, зато с моряками! – Обернувшись, Щусь указал на хлопцев с винтовками. – От это и есть мои бойовые корабли з трехлинейным калибром. Хороши хлопцы. Спроси хоть у Май-Маевского. Они ему от души жопу перцем натерли.

Нестор и Федос поздоровались, обнялись: два друга, два соперника.

– А про Черныша, про Фому Кожина почему ничего не говоришь? Они ж вроде як с тобою тогда пошли?

– Мы десь под Синельниковом разошлись. Они в конный полк подались. И пушкарь Тимошенко где-то там. При артиллеристах… Та придуть они, если живы! Як пташечки до своего гнезда прилетять. Красна армия – до Троцкого, а наши путя с нею расходятся. Нам, Нестор, окромя тебя другая дорога не предписана.

Щусь был весел. Помыкался, помотался и уже снова почувствовал твердую землю под ногами: вернулся домой…

…Опустел рыбацкий хутор. На большой поляне остались от костров лишь дотлевающие головешки…

Скрипели возы, выбираясь из плавней на степной шлях. Далеко растянулась колонна. Впереди, в боевом охранении – Задов, Юрко и Аршинов.

Махно и Лашкевич ехали на тачанке вслед за тяжело груженной и накрытой парусиной бричкой. Лашкевич придерживал руками портфель.

– Народ собрався, Нестор, в нас поверил. А боеприпасов нема. Без боеприпасов мы не армия, – негромко и печально говорил Лашкевич. – Когда починалы, и то боеприпасу больше було.

– Ничего, Тимош, волна йдет! – успокоил «булгахтера» Махно. – Тебя попрошу вот об чем… – Батько поглядел на накрытую парусиной бричку. – Ты нашу казну одвези на хутора и где-то там хорошенько припрячь… особенно золото. кто знает, як все обернется? Тут тебе и Деникин, и Троцкий, и Григорьев, и чорт рогатый, так шо гроши нам могут очень даже скоро понадобиться. Это у нас будет казна для третьей революции! – многозначительно добавил он.

– Для якой революции – не знаю, но для боеприпасу на всю нашу армию тут бы хватыло, если б купыть, – ответил Лашкевич. – Только хто його тепер продае, боеприпас?

У развилки нескольких дорог тачанка и бричка остановились.

– Мы с отрядом сюда, – указал Нестор. – На Преображенку и дальше.

– Ты, батько, загляны мимоходом в Ново-Петровку. Хлопци, шо вчора вернулись, кажуть: туда якись комиссары направылись. До того булы в Федоровке, весь хлеб выгребли… Трех дядькив ни за шо ни про шо вбылы. Те хотили хоть по мешку зерна себе оставыть.

– Заедем, – пообещал Махно. – А ты, Тимош, сам знаешь куда. Сопровождающих не даю. Так будет надежнее.

Лашкевич перебрался на груженую бричку, а Степан, который до этого правил ею, вернулся на махновскую тачанку. Пересели на нее и Галина с Феней.

– Колы тепер снова побачимся? – с печалью в голосе спросил Тимош. – А яку ж ответственность ты на мене свалыв, батько, страшно даже подумать.

– Боишься?

– Брехать не стану: боюсь!

– Ничого. Ты не из робкого десятка… Я в тебе верю.

И Махно на тачанке умчался догонять уходящее войско. Лашкевич во весь рост поднялся на бричке, тоскливым взглядом проводил скрывающийся за пригорком отряд. Пыль еще долго висела над пустынной дорогой…

Обогнав своих бойцов, Нестор поравнялся с боевым охранением:

– Лёвочка, хлопцы! Где-то тут будет поворот на Ново-Петровку. Не проехать бы мимо.

– Я знаю, – откликнулся Юрко. – Шо, батько, на Ново-Петровку пидем?

– Говорят, там якись зловредни комиссары завелись. Надо б нам на них посмотреть.

Армия Махно двинулась в степные районы, туда, где, по рассказам селян, хозяйничали отряды «продовольственной диктатуры».

В селе Ново-Петровка на пыльной площади собрались две группы людей. На одной стороне стояли небогато одетые селяне, на другой – компания поменьше: продармейцы, одетые, впрочем, также небогато. А посредине площади, как самый важный гость, на селян глядел пулемет «Максим», при нем два человека расчета и командир в новой защитной рубахе, в ремнях, с красочной нашивкой на рукаве. На нашивке выделялась красная звезда с расходящимися голубыми лучами. Но самое главное – буквочки по кругу. Маленькие такие буквочки – «РВТ». И никто из селян не знал, даже не догадывался, что означали эти буквочки. А означали они принадлежность отряда к Революционному военному трибуналу и, стало быть, эти люди могли судить прямо на месте и тут же приводить приговор в исполнение.

Эх, Нестор Иванович, не ты ли утверждал право судить не по закону, а по целесообразности и народной воле? Вот она, народная воля, в лице этого худощавого командира!

– Бедняки, выйдите сюда! – приказал командир, но селяне не шевельнулись. – Ну, кто живет от урожая до урожая, не имеет излишков… Чего ж вы? Выходите!

Человек пять вышли. Переминались с ноги на ногу. Оглядывались по сторонам. Не привыкли к классовому делению. Там, за их спинами, стояли сваты, кумовья, родичи…

– Покажите, кто в селе самый богатый! – обратился командир к беднякам. – Мы у них реквизируем хлеб, а вы, бедняки, получите по мешку с каждых пяти!

Бедняки молчали.

– Так! Покрываете мироедов? – жестко спросил командир. – Вот ты и ты, – он указал на двух бедняков, – станьте вот сюда, в стороночку!

Потом он оглядел остальных, их одежду, лица, ноги Взгляд выхватил цепочки от часов, сапоги, те, что повыше голенищами и получше. Обувка – первый показатель. Кто беден, тот до морозов босиком ходит.

– И вы, вот эти двое… тоже туда, – ткнул он пальцем.

«Богачи» присоединились к беднякам.

– Раз уж вы такие дружные, ступайте разом до апостола Петра. Пускай он там разбирается, кто из вас богач, а кто бедняк!..

Едва заметный взмах рукой.

Короткая очередь. И четверо селян упали!

И тут только толпа поняла, что происходит. Раздались истошные бабьи крики:

– Ой, лышенько!.. Ой боже ж ты мий!…

– Молчать!

Бабы в ужасе смолкли. Лица продармейцев тоже выражали испуг, глаза смотрели в землю.

– Я знаю, я знаю! – закричал один из бедняков. – У Сидора в клуни яма, там пудов до ста пшеныци!

– О, пошло дело! – обрадовался командир. – Пришла классовая борьба и в село. А то, понимаешь, все на пролетарьят рассчитуете! Привыкли друг за дружку держаться, як все равно слепые.

И тут на краю села послышался топот коней, поднялась пыль.

В село влетела кавалькада. Впереди на тачанке развевалось красное знамя.

– Видать, Сарачан возвертается? – спросил командир у пулеметчиков.

Те пожали плечами.

Несколько мгновений – и площадь заполнилась вооруженными людьми. Красное знамя исчезло, вместо него появилось черное.

– Бандиты! – прокричал командир. Но кто-то огромный упал на него с коня, повалил на землю. Пулеметчиков стали бить прикладами. Остальные продармейцы послушно побросали оружие, подняли руки…

– Батько! Батько! – узнали селяне Нестора. – Батько вернувся!

Слезы и плач смешались с радостными выкриками. Праздник и поминки – в один час…

Махно подъехал к продармейцам:

– Значить, так! Кто из простых красноармейцев покается, попросит у народа прощение, будет жить! – Он обвел взглядом селян: – С остальными сами разбирайтесь! Решайте по своему народному разумению!

В считаные минуты у жителей Ново-Покровки появились в руках вилы, лопаты, цепы…

Глава десятая

В салон-вагоне Троцкого колдовала над картой все та же тройка: сам Лев Революции, Вацетис и Склянский. Стучал аппарат Юза. Стенографисты Глазман и Сермукс, аккуратные, одетые в хаки, вели в уголке записи. Для истории. А история напоминала о себе грохотом орудийных выстрелов. Дрожали стаканы и графины.

Телеграфист осторожно тронул Склянского за плечо, подал ему ленту с текстом. Эфраим Маркович пробежал ее глазами.

– Ну вот, пожалуйста, – сказал он. – Вновь объявился батько Махно. Уничтожил несколько продотрядов. Всюду выступает, говорит о какой-то третьей революции, которая должна смести большевиков. К нему присоединяются сотни крестьян…

– И нам это сообщают за полчаса до моего отбытия в Казань! – рассердился Троцкий, не отрываясь от карты. – Я уже занят Восточным фронтом!.. Иоаким Иоакимович, бросьте на Махно все силы! Его надо уничтожить!

– Какие силы вы имеете в виду? – спросил Вацетис. – Те, что мы бросили на Григорьева? Или те, которыми мы пока удерживаем в Крыму Слащёва? Я говорю «пока», потому что армия Дыбенко разваливается. А мне еще нужны дополнительные силы против Деникина. Он двинулся на Харьков…

– Это я и без вас знаю! – Троцкий резко вздернул бородку и ядовито заметил: – Благодаря вашему полководческому таланту мы вчистую проигрываем кампанию на юге! И у меня нет другого выхода, как отстранить вас от должности главнокомандующего Вооруженными силами Республики!

– Пожалуйста! – спокойно сказал Вацетис. – Если так решит Реввоенсовет!

– Плевать! Я сам Реввоенсовет!

Близкий разрыв шестидюймового снаряда воздушной волной выбил одно из стекол салон-вагона.

– Черт возьми, почему не закрыли броневые ставни? – Троцкий смотрел, как по полу растекается лужица из разбитого графина. Успокоился. – Поймите, Иоаким Иоакимович, – продолжил он уже более мягко, – венгерская революция захлебывается, а мы не можем прийти к ней на помощь через районы Григорьева и Петлюры. Германский пролетариат взывает о помощи – не можем пройти через этого бывшего социалиста Пилсудского. Украина разваливается на какие-то самостийные куски под управлением бесчисленных батек и атаманов. Петлюра, Галицийская армия, Ангел, Тютюнник, Зеленый, Струк. А теперь снова этот Махно. Самый опасный, потому что он – наш конкурент в борьбе за крестьянство!..

– Но сил-то у меня действительно нет! – упрямо повторил Вацетис.

Новый взрыв тряхнул вагон, а в бронированные стенки и ставни заколотили осколки. Упал со стены портрет Ленина, Склянский бережно поднял его.

– Мне вспоминается шифрограмма Владимира Ильича командующему Восьмой армией Грише Сокольникову во время Вешенского восстания на Дону, – сказал Склянский, держа в руке портрет. – Грише, который до этого командовал разве что только своей женой. Так вот, Ленин написал ему: «Если нет силы для свирепой и жестокой расправы, то пообещайте амнистию и разоружите полностью, а там посмотрите… Если плохо, надо уметь пойти на хитрость…» Это я касательно Махно.

Троцкий нахмурился, вдумываясь. Прямолинейный Вацетис спросил у Склянского:

– Какую еще хитрость, если он «вне закона»? Обьявить его гетманом Украины?

– Это было бы хорошо, но невозможно. Махно не признаёт ни гетманства, ни какого иного титула. Разве что… он хочет быть не просто батькой, а всеукраинским батькой. Он самолюбив. И главный его соперник сейчас – Григорьев…

– А что, если каким-то способом избавиться от Григорьева и сохранить Махно? В результате получаем талантливого командующего и неплохую армию, – сощурился Троцкий. – Это мысль!.. Да! Махно не пойдет против советской власти, в отличие от Григорьева, который ищет союза то с церковью, то с Деникиным… – продолжал рассуждать Троцкий. – Воленс-ноленс, Украину мы Деникину отдадим. С этой мыслью нам необходимо смириться. Нам просто нечем ее защитить. И Махно станет главным и опаснейшим врагом Белой армии. Причем в ее тылах. И когда мы наконец создадим свои дисциплинированные и надежные силы – мы вернемся. Деникин к тому времени подавится Украиной, а Махно истощит в этой борьбе свои силы. И мы одним ударом покончим с обоими.

Троцкий смолк, стал задумчиво ходить по салон-вагону. Затем подошел к стенографистам:

– Пишите указание Реввоенсовета. Потом отредактируете и разошлете в инстанции… Приказ об объявлении Махно «вне закона» считать ошибочным и отменить. Прессе напечатать положительные статьи о Махно. Стоп… – Троцкий обратился к Склянскому: – И скажите там, в Регистрационном отделе, чтобы послали к Махно надежного человека. Доведите до сведения Махно, что мы заинтересованы в устранении Григорьева. И что ему это зачтется… И никаких писем! Устно! Вопрос слишком деликатный!

– Да, а что с этими делегациями от Махно? – словно вспомнив какую-то мелочь, спросил Склянский.

– Вы о ком?

– Об Озерове и нескольких махновских командирах, – напомнил Троцкому Склянский.

– Там еще были анархисты-теоретики? – вспомнил Троцкий и добавил: – Ничего не делать. Во всяком случае, пока ничего не делать.

– Но… Мы ведь их расстреляли. Срочное решение Ревтрибунала. Кроме этих чудаковатых анархистов из «Набата».

– Но, наверное, боевые командиры оказали сопротивление при попытке ареста? – подсказал всесильный председатель Реввоенсовета.

Склянский покачал головой, как бы взвешивая предложенную Троцким версию:

– Да. Завтра же мы сообщим об этом в газетах. И… если Махно переживет эту весть, не отступится, значит, на него можно будет положиться. Лакмусовая бумажка.

Троцкий бросил короткий взгляд на своего заместителя. Что ж! Очень сообразителен этот маленький бывший военный врач!

Изрядно разросшаяся армия Махно переправлялась по Кичкасскому мосту на правый берег Днепра. Тачанки, конные, даже две пушки прогрохотали по настилу…

На середине моста Махно остановил коня. Придержали коней Галина, Юрко, Задов, Феня… Людской поток обтекал их.

На обоих берегах Днепра грохотала канонада, виднелись дымы разрывов.

– От стоим мы посеред Днепра: по ту сторону Деникин, по эту сторону – красные, – сказал Махно. – И там горит… и там полыхает…

– Там они с Григорьевым бьются! – пояснил Задов.

– Заодно могут и по нам вдарить. Целоваться не станут.

Какой-то кавалерист упорно направлял коня навстречу потоку махновских войск. Его не хотели пропускать, оттесняли, грозя сбросить с моста.

– Черт дурной! Куда прешь поперек народа?

Конный – это был Павло Тимошенко – пробивался к Махно.

– Батько! – еще издали закричал он.

– Пушкарь? Павло?

Они одновременно соскочили с коней, пошли навстречу друг другу, обнялись.

– У тебя новая армия, батько? – обрадовался Павло.

– Новая-то новая, а вояк мало, – ответил Нестор. – От две пушки для тебя отбили, и боекомплект имеется. Начинаем все сначала…

– А я, як услыхав, шо ты снова воюешь – и до тебя, – объяснил пушкарь.

– Отпустили тебя красные? Чи удрал?

– Отпустили! Красни в газетах про тебя хорошо пишуть, героем обзывають! – Павло вытащил из кармана газету с оборванными для самокруток краями. – О! «Махновские повстанцы снова сражаются с деникинцами…», «Объявление Махно вне закона – провокация деникинской контрразведки». Такие дела!

– Несолидна якась газета, – сказал Нестор. – Маленькая.

– То я половыну скурыв. «Известия Реввоенсовета для Украины»…

– Подари шо осталось.

Грохотал мост под копытами, скрипели телеги. Канонада колыхала горячий летний воздух. Махно углубился в чтение газеты. Задов тоже склонился к Нестору, заглянул в текст.

– Ты шо-нибудь понимаешь в их политике, Лёвка? Шо-то тут не так! Душой чую, тут какая-то хитрость.

Задов пожал плечами, ничего не ответил.

– Союзника ищут? Поняли, шо окромя меня на Украине у них никого нема? – размышлял Нестор.

– Григорьев их навчив, – согласился Задов. – Обкусани оны со всех сторон, як бездомна собака.

– А может, тоже поняли, шо Третья революция начинается?

Лёвка только покачал головой. В политике он не был силен. Он – практик.

Мост уже опустел. Вдалеке на взгорке показался казачий разъезд. Какой-то казачок снял с плеча карабин, выстрелил. Пуля на излете просвистела над их головами.

– Пошли! Деникин сердится! – сказал Лёвка.

И они поскакали, догоняя ушедшее войско.

Вечером на правом берегу Днепра, в пятнадцати верстах от Никополя, в зоне действий атамана Григорьева, перед Лёвкой сидел с трудом отыскавший махновский отряд незнакомец в поношенном австрийском френче, казацких чакчирах, видавших виды сапогах. Село, в котором они остановились, как бы в насмешку над всей этой историей, носило название Красногригорьевка. В тесной крестьянской комнатке горела сальная свеча, потрескивал фитиль.

– А чого я тоби должен вирыть? – спросил Лёвка. – Може, ты провокатор?

– Документов с собой не ношу, – сказал незнакомец. – А что я от красных и с серьезным делом, напомню вам, что в городе Царицыне вы попали в тюрьму и допрашивал вас сам начальник местной ЧеКа Роман Савельевич Кущ.

– Ну, это не така вже велыка тайна. Про це пол-Царицына знало.

– Хорошо. А это?.. Вы подписали тогда секретную бумагу, что будете служить ЧеКа. Об этом знают только вы и товарищ Кущ. Ну и я – доверенный человек товарища Куща.

– Допустим, я тоби повирыв, – угрюмо сказал Задов: напоминание о Царицыне, где он получил вольную ценой подписания пакостной бумаги, не очень-то ему понравилось. – И шо из цього проистекае? Чого вы, к примеру, там думаете, шо атаман Григорьев захочет встреться с Махно?

– У товарища Троцкого хорошо работает разведка, – сказал незнакомец. – К тому же Григорьев наполовину разбит и нуждается в серьезной поддержке. Поэтому он придет к вам. И довольно скоро!

– Ну и шо?

– Товарищ Троцкий не возражает, чтобы батька Махно взял под себя остатки войска Григорьева… и стал вождем объединенной армии повстанцев и Левобережья и Правобережья. Всеукраинским батькой!

Задов покачал наголо обритой головой, сидящей на мощных плечах:

– Интересно, с чего це товарыш Троцкий так полюбыв товарыша Махно? До сих пор он анархистов на дух не переносыв.

– Бывает, муж жену не любит, а век с ней живет.

Лёвка не торопился отвечать, размышлял. Наконец сказал:

– Н-да, хитрые ты загадкы загадуешь. А у мене всього два класса хедера…

– И это мы знаем, – ответил посланец Регистрационного отдела РВСР. – Но сообразительности у вас на десять классов гимназии и еще на полный курс университета.

Задов не подал виду, что польщен комплиментом.

– Мне также поручено сообщить, что Реввоенсоветом рассматривается вопрос о присвоении Махно звания командарма Красной армии, – добавил незнакомец.

– А он и без вас командуе армией, хочь и в звании комбрига. Ну, на комбрига це он из уважения до товарыша Дыбенка согласывся, – заметил Лёвка и, немного помолчав, заговорил о главном, ради чего его разыскал посланец красных: – А вы там хоть подумалы, шо если батько покончит с самим Григорьевым, на нього набросится все григорьевске войско?! Нашу силу пока з его сылой не сравнять… Смертельный риск!

– Риск, конечно. – Посланец Троцкого встал. – Хорошо все продумаете – сведете риск к минимуму. Закон жизни.

Поднялся и Задов.

– Да, вот еще что! Вашу военную делегацию расстреляли. – Незнакомец протянул Задову небольшую газетку «Коммунар», издававшуюся в Харькове.

– Как расстреляли? – опешил Задов. – За шо?

– Почитайте. Хотели выяснить личности, они оказали вооруженное сопротивление. Ошибка вышла. Товарищ Троцкий лично приносит вам свои извинения.

– Пошел он… со своими извинениями. Там же ще эти были… теоретики. Их – за шо? Оны ж даже стрелять не умели.

– Теоретиков не тронули. Только Озерова, Левадного и… почитайте, там все фамилии.

– Заразы вы! Вместе со своим Троцким! – Лёвка схватил посланца за грудки. – Яшка Озеров – герой войны, большевик. Изранетый, як решето. Левадный тоже… после ранения только на ноги встав. Шо ж там ваша ЧеКа творить?

Человек из Харькова позволил Лёвке держать себя за грудки. Не сопротивлялся. Задов отпустил его.

– Бывает, – поправляя на себе одежду, сказал посланец. – Под горячую руку. Неразбериха… Что, у вас по-другому?

– Вас проводить? – холодно спросил Лёвка.

– Не нужно, – усмехнулся незнакомец. – Я ужом проползу.

Лёвка задул свечу. В хате стало темно.

Три дня Нестор пил в Красногригорьевке. Поминал друзей, особенно Озерова, который был для армии незаменим. Штабной талант! В чем только душа держалась, а трудные оперативные задачки решал, как семечки лузгал.

Войско батьки, с каждым днем увеличиваясь, послушно ждало, когда Нестор возьмет в руки вожжи. Причина пьянки была, как все считали, уважительной. Батько переживал за друзей!

Приходя в себя, Нестор спрашивал:

– Як же так? Пятьдесят три ранения. Один такой на всю Россию! А Левадный? Инвалид по голове! За шо?

Опохмелялся, не зная меры. И снова забывался в хмельном бреду, плавал в каких-то иных мирах…

И наконец остановился. Умывшись, выпив рассолу, позвал к себе Задова:

– Шо думает разведка? Простить нельзя!

– Тут мои хлопцы в Москву собираются, – тихо сказал Задов. – «Анархисты подполья»: Соболев, Глазгон, Ковалевич. Хотят отомстить. Кремль взорвать.

Махно нахмурился:

– Я этого не слыхал. Ты этого мне не говорил.

– Просят грошей, – сказал Лёва. – Полмиллиона.

– Денег дай. Но шоб это… Ленина не трогать! Ленина нельзя!

Задов согласно кивнул.

Результатом этой «командировки» явился знаменитый взрыв в Леонтьевском переулке 25 сентября 1919 года, когда во время заседания Московского комитета РКП(б) погибли секретарь МК В. Загорский и многие видные большевики. Легкие ранения получили Н. Бухарин, Ем. Ярославский, М. Ольминский и другие. Ленин, который должен был приехать на заседание, почему-то не явился. Анархистов-террористов либо убили при аресте, либо расстреляли позже. Причастность Махно к теракту не была доказана и всерьез не рассматривалась.

Тогда же Лёва изложил Нестору план ликвидации Григорьева и овладения его армией. Махно думал, хрустел огурцом. Перспективы вырисовывались заманчивые.

– Мысли насчет Григорьева у тебя, Лёвка, толкови. Но пока ж это только мысли. Тут надо все обмозговать, всех мух пересчитать. Чуть шо не так, разорвут нас и мясо собакам покидают.

– А може, на кой хрен нам з большевыкамы звязуваться? Рискувать. Людей наших воны пострилялы…

– Большевики, Лёвочка, это ж не только Троцкий, – задумчиво произнес Нестор. – С Деникиным нам не по пути: сразу ж повесят, без разговора. А большевики – эти, может, ще и водички дадут попить. А в силе будем – и борщом накормят.

Дня через два, когда Нестор окончательно пришел в себя, прискакал нарочный с письмом от Григорьева.

«Батько Махно! Треба по-дружески встретиться и обговорить все наши дела. Уважающий от души Микола Григорьев».

Пришлось задержаться в Красногригорьевке и подготовиться к встрече гостя.

Поезд Григорьева въехал в село, словно передовой отряд победителей. Брички, тачанки, линейки с вооруженными до зубов людьми. Песни про Дорошенка и Сагайдачного…

Махно встречал атамана торжественно, выставил небольшой почетный караул из рослых видных хлопцев. Разукрашенные лентами и монистами девчата поднесли атаману хлеб-соль. Коренастый, с военной выправкой сорокалетний Григорьев выпил чарку, закусил хлебом и кинул на блюдо пару золотых червонцев:

– На щастя, девчата!

И пошел к Махно, безошибочно определив в ряду встречающих хоть и самого маленького, но и самого значительного. Батьки обнялись.

– Ну от, Нестор Ивановыч, ранише б на бронепоезде приехал, а теперь, бач, на тачанках. У тебе тачанкы переняв…

– Тачанка, Мыкола Олександровыч, для степи вещь незаменима!

– А було у мене одиннадцать бронепоездив! – не удержался от хвастовства атаман. – Дым над степом стояв, як од эскадры на мори… Нема бронепоездив. Бильшовыцька артиллерия потрощила..

– Все ще будет, Мыкола Олександровыч! И бронепоезда, и тачанкы, и вся Украина будет в наших руках!

– На це й надеюсь… Ну шо, поговорим без людей? Начистоту?

– Можно й начистоту.

Оставшись одни, они перешли на хороший русский. Хотя закуска у них была, естественно, украинская. Не перевелись еще на Украине ни домашняя колбаса, ни вареники, ни сало. Но все это может скоро кончиться. Нельзя воевать вечно…

Выпили.

Нестор только пригубил, хотя перед встречей предусмотрительно выпил стакан хорошего подсолнечного масла.

– Извини, Николай Александрович, голова гудит.

– Понимаю, – кивнул Григорьев. Ему уже доложили, что Махно запил из-за коварства большевиков. Задов постарался, чтобы важный гость узнал, какой яростью преисполнен Нестор по отношению к большевикам.

– Может, под мою руку пойдешь, Нестор Иванович? – спросил сразу, в лоб, Григорьев. – Двое батьков на одно Приднепровье – многовато.

– До сих пор жили в мире, – уклончиво ответил Махно.

– Оно-то так. Только у большевиков сейчас большая сила! Надо объединяться! Иначе раздолбают нас.

– У Деникина тоже прилично войска.

– С беляками легче договориться. Они пойдут на уступки. И, главное, они слово держат. Офицеры, воспитание.

Махно смотрел на Григорьева исподлобья, изучая еще недавно знаменитого красного полководца.

Заслуг у него, конечно, было немало. Хорошо воевал в Японскую, в германскую, наград получил дай боже. Но захотелось еще большей славы. Искал ее сначала у Центральной рады, потом у гетмана, наконец переметнулся к Петлюре. Все его ставки оказывались биты. Ушел к красным. Опять отличился, и не раз. Имя его гремело. И вот…

Бывший штабс-капитан был самолюбив и считал, что красные тоже не оценили его по заслугам. А обижаться на жизнь, на других – Нестор знал это по своему опыту – скользкая позиция, неверная.

– Насчет офицеров, – сказал Нестор. – Я погонов не носил, не знаю этого племени.

– Укоряешь?

– Да нет… Но и доверия до офицеров не испытываю.

– Я лишь про то, что у них и слово, и честь имеются. А большевики рушат все. Церкви, торговлю, крестьянство. У них принцип: делать то, что полезно для революции. Слово дал – слово взял. Диа-лек-тика называется. Я с красными не раз толковал, изучил их политику.

Выпили еще.

– Комиссары в основном жиды, – пожаловался Григорьев. – Засилье. Везде.

– Евреев и у меня много, – заметил Махно. – Воюют хорошо. Революционеры настоящие, убежденные анархисты… Теоретики тоже толковые. Головастые!

– Да я не то, чтобы уж… – стал оправдываться Григорьев. – Но мои хлопцы на жидов сильно злые. Не удержать!

– У меня тоже случалось. Но я этих… антисемитов расстреливал. Действует, – поделился опытом Махно.

– А ты думаешь, я всегда такой был? – Григорьев хмурился, говорил медленно, задумчиво. – Я в Одессе столько офицеров перестрелял, что по канавам кровь текла. А потом подумал: это что ж получается, мы их всех перебьем, а на их место кто? Комиссары? Чекисты? Жидовня всякая? То же – про церковь. Я неверующим давно стал. Война воспитала. А теперь вижу: если у народа Бога отнять, он в черта будет верить. Серединки у мужика нет, для этого образование нужно!

Махно кивал головой.

– Мои хлопцы к Раковскому ездили… ну, который у них во главе Украины поставлен. Председатель правительства, – продолжал Григорьев. – Хотели насчет селян потолковать, насчет земли. Поняли, он всех в коммунии загнать хочет. Лишить хозяйства. Вот тебе, Нестор, и Христиан Раковский. А знаешь, как его по-настоящему звать? – Григорьев наклонился к уху Нестора: – Хаим Раковер. Ни в России, ни на Украине никогда не жил. Разговаривал с хлопцами через переводчика, во как!.. Где только они таких находят? Нет, Нестор, жидов на Украине нынче засилье.

Нестор поднял глаза на Григорьева, решительно сказал:

– От шо, Николай Александрович, не будем выяснять, чем мы отличаемся друг от друга. И объединяться, ты прав, надо – не то смерть. А от як ужиться двум медведям в одной берлоге, про то надо крепко подумать.

Снова выпили.

– У тебя Реввоенсовет есть? – спросил Махно. – И у меня тоже. Давай их объединим! Я буду председатель Реввоенсовета, а ты главнокомандующий армией!

Григорьев задумался. Затем холодно спросил:

– Это что ж, ты мне будешь указания давать?

– Зачем? Хто ж на войне командующему шо подсказывает? Я буду нашу общу линию осуществлять, а ты над войсками главный… И всем почет!

Лицо Григорьева посветлело.

– Что ж! Не глупо! Ей-богу, не глупо!

Они встали, обнялись и троекратно поцеловались.

– Надо всем нашим войскам объявить, – предложил Махно. – Шоб не из бумажек узнали, а от нас лично!

– И чтоб торжественно. Подготовимся, и в Сентове, в моей временной столице, объявим! – радостно согласился Григорьев.

Поздно ночью, после того, как проводили Григорьева, Нестор сидел на распряженной тачанке напротив Лёвки. Кругом никого, только неподалеку постукивали копытами, переступая спутанными ногами, кони и звучно скубли траву. Село, подсвеченное огнями костров, было видно как на ладони.

– Ну, шо думаешь, Лёва?

– А шо тут думать? Расстрелять його надо було – и все!

– Ну да! И началася б между нашими войсками великая бойня. Войска у Григорьева намного больше. И кто в этой драке верх бы взял – ещё вопрос… Не, Лёвочка, тут надо с умом, з хитростью. Шоб як в театре!

Отблески костров играли на их лицах.

– З хытростью, говоришь? – задумчиво, скорее сам у себя спросил Задов. – Я вже думав над цым… Поймалы мы двох юнкеров, хлопци хотилы их пострилять. Я сказав, хай ще трошки поживуть. Оденем их в сельске, побрием. Я з имы беседу проведу….

– Продумай все, Лёвочка! Неудачи не может быть…

– Не буде неудачи, батько! Бумага од генерала, погоны – все готово. Яшка Зельцер поработав на совисть. Подпись, печать – сам Деникин бы признав!

– А эти двое як-небудь нечаянно не пидведут?

– Хочуть ще трошкы пожить. Перед смертью и полдня – целый век.

Нестор поднял тяжелый, с затаенной мукой, взгляд на Задова:

– Смотри, Лёвка! На черне дело идем. Ошибемся – и нам конец. А выграем – мы над Украиной! И не будет над нами хозяина… Выбьем Деникина, отгородимся от большевиков. Всюду анархию поставим, вольные Советы. И будет это первая победа Третьей революции. А потом, глядишь, и пойдет, покатится по всему свету!..

– Ясно, – нахмурился Задов, сознавая, какой важности дело им предстояло совершить.

Теплая ласковая ночь плыла над Украиной.

В село Сентово всю ночь прибывал народ: гражданские, военные. Махновцы смешивались с григорьевцами, знакомились с местными девчатами. Лето, тепло. Кое-где уже устроились и парочки по темным закуткам. Костры, смех, говор, песни. Спали на земле, на подводах, под подводами. Тут же стояли и походные лазареты с ранеными: каждая телега – как палата в больнице. Между лазаретными телегами сновали сестрички, которых можно было отличить от сельских баб разве что по белым платочкам. Они поили, кормили раненых, помогали справить нужду.

Вот уж какой год Украина жила такой колесной жизнью, как во времена Дикой Степи…

В переулке сошлись две трехдюймовые батареи. Одной командовал махновский артиллерист Павло Тимошенко, а другой – григорьевец Артюх.

– Ну! Наша сыла тепер удвоилась, – восхищенно сказал Артюх, прикуривая у Павла. – Буде лыхо хоч билякам, хоч краснюкам!

– Оно-то так, – дипломатично согласился Тимошенко. – А только может и таке случиться, шо не зийдуться наши батькы карахтерамы. Як тогда?

– Чого? Наше войско сыльнише, ваш Махно пиде пид наш бунчук. Може, начштабом.

– Наш батько ще ни под кым не ходыв.

– А хто у Дыбенкы комбригом в Третий бригади був? Махно.

– А в Первий бригади у Дыбенкы? Ваш Григорьев…

– Слухай! – горячился Артюх. – От дав бы я тоби трохы по морди, та не можу: ты ж все-такы свий брат пушкарь!

– А давай так! – предложил Павло. – Утром, если наши батькы не зийдуться карахтерамы, ты мени врежешь, а потом я тоби! Шоб ровно!

Согласились. Все же союзники. Надо миром. Всем поровну.

У костра на площади тоже сошлись несколько «разноплеменных». Подсмаливают на огне сало. Ловят капли горячего жира на ломоть хлеба. Вкусно.

– Хороши вы хлопци, махновци, – говорил малорослый григорьвец, давясь куском. – От тилькы жидив жалуете. А од их вся беда.

– Угу, – согласился, давясь салом, смуглый, горбоносый махновец со смоляным чубом.

– Вы своих комиссарив отпустылы, а мы их… цее… порубалы. Як сичку. Потому як жиды. Наш батько каже, всих их надо сничтожать.

– Угу, – вновь вроде как согласился махновец. Справившись с куском поджаренного сала, чубатый встал. Высокий, длиннорукий. – Ну так давай… начинай с меня… меня сничтожай, – сказал он.

– Ты шо, здурив? За шо?

– Я тоже – из евреев. Жиды в царский России осталысь.

Григорьевец едва не подавился:

– И цее… Як же ты воюешь? За шо?

– За то й воюю, шоб все ровни булы. За волю. За свободу.

– Борька, а ты йому кулаком покажи, за шо воюешь!

– Та ну вас, – отмахнулся махновец, глядя снизу вверх на малорослого григорьевца.

– Оно, конечно… Бувае… Чого ж… Я тоже знав одного… цього… еврея. Хороший був чоловик. Гроши давав без всякого проценту… – бормотал сконфуженный григорьевец. – У йих тоже… бувають…

Махновцы смеялись над выкручивающимся из щекотливой ситуации побратимом.

Ранним утром перед облупленным панским особняком в поместье Сентово гудели, толкая друг друга, махновцы и григорьевцы.

– Чого воны тянуть?

– Общий универсал пышуть… Счас зачитають.

– И без универсалу ясно: надо разом комиссарив быть!

Ждали… Балкон особняка был пока пуст…

Вот на площади появилась бричка, которой правил Юрко. В ней сидели Лёвка Задов и двое связанных гладко выбритых молодых людей, по-селянски одетых, но явно не селянского происхождения.

– Росступиться! Пропустить! – прокричал Юрко.

Толпа раздвинулась, образуя узкий коридор.

– Хто це?.. Шо за люды?

Грубо подталкиваемые Задовым и Черниговским, двое связанных исчезли в дверях особняка.

– От, батько, пиймалы… Лазутчики од Деникина… з пакетом… – сказал Лёвка, когда пленных втолкнули в комнату, где собрались «союзники». И красивым театральным жестом он бросил на стол перед Нестором большой, с пятью сургучными печатями пакет.

Махно прочитал надпись на конверте:

– «Лично в руки… Его превосходительству атаману Григорьеву»… Та-ак!

– Это брехня!.. Какая-то провокация! – вскочил Григорьев и потянулся к пакету.

– Не спеши, Мыкола Олександрович, счас разберемся!.. Я их допрошу. Очи в очи.

И он уединился в соседней комнате с двумя незнакомцами.

Толпа, запрудившая площадь перед особняком, гудела. Ожидание становится все более тягостным.

– Ну, шо воны там?

– Може, гроши делят?

– Та ни. Казенку пьють.

– Дурный! Воны универсал сочиняють! Умственне дело!..

И тут из комнаты, где находился Махно, донеслись выстрелы. Потом какой-то шум, крики. И снова выстрелы.

Толпа на мгновение замерла. А затем вновь заволновалась, задвигалась пуще прежнего…

На узком балкончике появился Аршинов.

– Дорогие побратимы! – крикнул он. – Мы уже было до всего договорились. Хотели универсал вам зачитать! Но вышла закавыка!…

Затихшая было площадь ответила недоуменным гулом.

– Ну шо там?

– Перепылысь на радощах?

– А стрильба чого?

Аршинов поднял руку:

– А закавыка такая! Поймали наши хлопцы двух дядькив. Хто? Шо? Плетут шо-то несуразное. Батько Махно раскусил их, как орех. Обыскали. А у них пакет, сургучом запечатанный…

Над площадью повисла гробовая тишина.

– Вы знаете, Деникин уже взял Харьков, Полтаву, идет на Киев. И повсюду офицеры отбирают у селян землю, росстрелюют, лютуют…

– Ты про пакет! – крикнул кто-то из толпы.

– Не розмазуй кашу по тарилци!

– Хай сам атаман нам про пакет росскаже!..

– Так вот, про пакет! – продолжил Аршинов. – Продался Мыкола Олександрович Деникину. С потрохами продался. И вас продал. Деникин ему уже и звание определил – генерала своей армии. Погоны прислал… От и скажите теперь, какая у нас, махновцев, с вами может дружба получиться?

– То брехня!

– Наклеп!

– Хай сам атаман скаже!

На балконе появился Нестор Махно. Балкон был маленький, тесный, и Аршинов ушел, уступив место батьке.

– Не вирыте?.. Брехня, кажете?

Вот когда пригодилось Нестору актерское мастерство! В его голосе звучало неподдельное негодование, лицо было искажено яростью.

– А цьому повирыте? – Он поднял над головой погоны – нарядные, поблескивающие золотом, столь ненавистные всем крестьянам-вольнолюбцам, будь то махновцы или григорьевцы. – Те двое – то деникинськи офицеры. Курьеры. И ци генеральски погоны воны доставылы вместе с письмом и немалымы грошамы вашому атаману Григорьеву. Нате вам их, ци погоны!

И Нестор бросил погоны вниз, в толпу, как несомненное свидетельство атаманской измены.

– А от шо пишуть Григорьеву из Ставки Деникина! – продолжил Махно и показал лист, на котором даже издали можно было увидеть штамп и печать. – Генерал Романовский пыше: «Вам надлежит немедленно соединиться с корпусом генерал-лейтенанта Шкуро и действовать по внутренним операционным путям и магистралям, закрывая красным пути отступления из Одессы и Николаева… Деньги для срочных нужд высылаю»! И скажить мени тепер, шо було робыть з предателем селянства Григорьевым?

Толпа была потрясена.

– Ось вам письмо! Читайте!.. А ось вам ци иудини гроши. Мы и копийку с цых грошей не возьмем. Воны вси в селянской крови!

Махно швырнул вниз письмо, а вслед за ним и целую охапку купюр с изображениями Петра и Екатерины. Все это, как конфетти, планируя, поплыло в воздухе. Но никто не бросился за деньгами, хотя сотенные и пятисотенные времен Николая Второго все еще много значили для крестьян.

– Так шо?

– Смерть! – выкрикнули из толпы несколько помощников Лёвы Задова.

– Смерть! – подхватили уже и григорьевцы.

– Смерть! – кричала разгневанная толпа. Люди, собравшиеся вместе, всегда как дети. Легко внушаемые дети. Ненависть вспыхнула легче пороха.

– Я исполныв ваш приговор – расстриляв предателя Григорьева! Я тепер ваш батько! Я об вас позабочусь!

Гул не стихал. Но теперь это был уже другой гул: он рождался из шепота, из приглушенных голосов.

– Так шо ж робыть, батько? – выкрикнул кто-то. – Не мовчи, скажи слово!

Махно склонил голову к перильцам. Думал. И площадь затихла. Ждали слова. Наконец Нестор выпрямился, вытер с лица слезы:

– Горько! Горько мени, як и вам, браты мои! Шо я можу вам сказать? Одне тилькы: будем вместе, разом! И в гори, и в биди! Будем быться за волю, за свободу! Може, хто з григорьевскых повстанцив хоче додому – хай иде, не осудым… а хто хоче воювать – хай остаеться. Сладкого життя не обищаю, но свободу добудем!

– Батько! Батько! – вскричала толпа. – Разом будем! З тобою!

Некоторые григорьевцы с мрачными лицами выбирались из толпы. Уходили. Но таких было немного.

– Батько!.. Командуй, батько!..

Нестор возвратился в комнату. Переступил через тело убитого Григорьева. На пороге распахнутой двери, ведущей в другую комнату, лежали еще двое убитых григорьевских штабистов и пленные юнкера.

– Вроде обошлось… Та уберить вы их хоть из-под ног! – рассердился Нестор, указывая на убитых. – Схоронить достойно, – сказал Махно. – С мертвымы мы не воюем.

«Всем, всем, всем! Нами, идейными повстанцами батьки Махно, убит контрреволюционер и погромщик атаман Григорьев»…

В салон-вагоне Троцкого, помимо самого Льва Давидовича, находились еще несколько штабистов, стенографы и телеграфист. Не было здесь уже ни хитроумного Склянского, отбывшего в Москву, ни снятого с поста Вацетиса. Зато рядом с Троцким склонился над картой новый главнокомандующий Красной армией Сергей Сергеевич Каменев, рослый мужчина с невероятной красоты и длины пикообразными усами. Таким усам чуть позже позавидует сам Буденный, когда станет знаменитым, «портретным» полководцем.

Троцкий, пропуская сквозь пальцы телеграфную ленту, продолжал читать:

– «…Честных, по темноте своей совершивших ошибку, я амнистировал и присоединил к своей армии. Исторические последствия за казнь Григорьева беру на себя. В настоящий момент пополненная григорьевцами армия имени батьки Махно выступает против врага трудового народа Деникина… Да здравствует анархический интернационал! Да здравствуют вольные Советы!» Подписи: батько Махно и другие.

Троцкий вновь, уже молча, перечитал последние фразы юзограммы.

– Ишь ты… «исторические последствия»… высоко берет… М-да!.. И опять «вольные Советы». Пустословие это. Демагогия.

Приглаживая усы, Каменев думал о более значительном: о продвижении Деникина и рубежах обороны.

– Мы не поняли замыслов Деникина. Киев – всего лишь обеспечение флангов. И на соединение с Колчаком он не собирается. Взятие Царицына Врангелем – тоже всего лишь обеспечение правого фланга, не более. Он нацелился на Москву, скорее даже – на Тулу, источник нашего вооружения. Для этого он должен захватить всю Украину, обеспечить плацдарм, тылы. – Каменев сделал паузу, нахмурился. – Наши же части на Украине, по сути, или разгромлены, или отрезаны. И потому армия этого батьки нам сегодня крайне нужна. Мы не заинтересованы в ее поражении… Надо информировать Махно о реальной ситуации, поделиться разведданными. На политические разногласия, Лев Давидович, пока надо наплевать! Если мы не хотим победы Деникина.

Троцкий обернулся к стенографисту:

– Сермукс! Запишите тезисы послания к батьке Махно… Приветствуем выдающегося народного вождя…

Карандашик стенографиста быстро заскользил по листку блокнота, выписывая закорючки по системе Соколова.

– …В казни Григорьева видим поступок настоящего революционера. Надеемся на взаимопонимание и дальнейшее сотрудничество… – Лев Давидович повернулся ко второму стенографисту, подтянутому, вооруженному, со знаменитым знаком личного бронепоезда Троцкого на рукаве гимнастерки: – Глазман! Записывайте. Организация статей во всех наших газетах. Юзограмма Стеклову в «Известия». В «Правду» Ольминскому, Ярославскому, Бедному. Главная тема – восхваление Махно. Батько очень чувствителен к отзывам в печати. Самолюбив, как все выскочки. Это не для текста, Глазман! Запишите темы: любовь народа к Махно, его стихийная близость к большевикам. Связать эти два тезиса. Талант Махно как полководца! Пока все.

Закончив диктовать, Троцкий удовлетворенно кивнул. Неожиданно сказал:

– Гражданская война намного сложнее шахмат и преферанса! И куда как интереснее! Сколько ходов, сколько блефа, сколько азарта!

Штабные заулыбались. Они хорошо знали, что такое преферанс! Все это были офицеры старой школы. Троцкий обеспечил им защиту от свирепой толпы и от партизанствующих неграмотных вожаков. Достойную жизнь. Паек. Квартиры.

Из окна салон-вагона были видны разбитые пути, искореженные вагоны. У одного из вагонов сидела крестьянка, пытаясь накормить иссохшей грудью ребенка. Рядом лежал обессиленный старик.

Преферанс противоборствующие стороны раскидывали по всей территории огромной России. Лев Давидович хорошо ощущал свое положение истинного вождя и главного игрока. Игрока, не имеющего соперников, за исключением Ленина, первенство которого он благоразумно признавал. У Троцкого всегда был лучший расклад карт. И у него имелся джокер, который, когда требовалось, превращался в любую выигрышную карту.

Этот джокер – отпечатанная на хорошей бумаге «записочка» Ленина. На ней ни печати, ни штампа, одна лишь знакомая всем подпись. Впрочем, штамп председателя СНК был – в левом верхнем углу. Далее – пробел. И слова, набросанные знаменитой скользящей скорописью Ленина. «Товарищи! Зная строгий характер тов. Троцкого, я настолько убежден, в абсолютной степени убежден, в правильности, целесообразности и необходимости для пользы дела даваемого тов. Троцким распоряжения, что подтверждаю это распоряжение всецело. Ленин».

Троцкий сам подчеркнул нужные слова. Для большей действенности. Кто мог пойти против такой бумаги? Всесильный документик. На века!

Правда, написана эта записочка была по случаю, а не на века. Для тех военачальников, которые, зная о разногласиях Льва Давидовича с Лениным по поводу Брестского мира, вздумали бы противиться приказам председателя РВСР. Но это мелочи.

– Глазман! Записывайте текст статьи в «Известия». Рабочее название… э-э… «Махно – наш верный союзник».

Часть вторая

Глава одиннадцатая

…Батареи Тимошенко и Артюха, выставив на пригорке пушки, вели огонь по маневрирующей деникинской коннице. В бинокль Павло видел белые с красными околышами фуражки офицеров конного Алексеевского полка.

Неподалеку от махновских пушек вздымали в воздух комья земли разрывы снарядов. Это легкая батарея Алексеевской артбригады начала контробстрел на подавление.

– Цель номер один, прицел сто десять, трубка сто пять, три патрона, беглым! – скомандовал Павло.

Пушки дали залп… второй… И над степью повисла звенящая тишина.

– Где третий залп? – закричал Тимошенко. Лицо его исказилось: в бинокль он видел, как алексеевская конница начала обходить его артпозиции, скрываясь в балке.

К Тимошенко подскочил бывший унтер из его давней, екатеринославской батареи:

– Так шо, Павло Матвеич, третьего залпу не буде! Все! Снаряды кончились!

– Глянь в зарядных ящиках! Може, осветительни гранаты осталыись? Хоть для испугу?

– Пусто, як у поганой жинкы в погриби, – ответил меланхоличный унтер.

– Ты шо, не видишь? Обходят нас!

– Хиба шо сам в казенник залезу, – уныло сказал унтер.

– От заразы!.. – Тимошенко поглядел по сторонам, будто где-то поблизости мог увидеть завалящий, но так нужный сейчас унитарный патрон. – Помирать не хочется.

– Кому хочется?..

На кауром малорослом коньке к ним подлетел Артюх:

– Землячки! По дружби, позычьте двойку-тройку снарядив. Обходять, падлюкы, слева.

Павло только сокрушенно махнул рукой, а меланхоличный унтер заметил:

– А нас справа. И без бинокля выдно… А снарядив тю-тю. Последни полетилы…

– Та-ак!.. Получается, помырать будем.

Последние слова они произнесли вместе, дуэтом.

– О! Слово в слово! Значить, сбудеться, – невесело усмехнулся унтер.

Тимошенко, еще раз оглядывая края балочки, откуда вот-вот могли выскочить алексеевцы, заметил чуть в стороне странную вещь. Прямо по степи, подпрыгивая и местами, на проплешинах, поднимая пыль, неслась тачанка, без пулемета, а за ней, шагах в двухстах, дюжины полторы конных, сосредоточенных, с извлеченными из ножен, но опущенными к ноге клинками.

Странно… Обычно конные возглавляют атаки, а повозки идут следом. Присмотрелся попристальнее, и понял: те, что в тачанке, четверо, просто удирали, а конные молчаливо и уверенно, сокращая расстояние, их преследовали. Естественно, по тачанке не стреляли, хотели или взять живьем, или порубить, что для конника в азарте боя удовольствие и нелишнее упражнение.

– До нас пробиваются… ну, те, шо в тачанке. Видать, хто-то из наших, – сказал Тимошенко с горечью, понимая, что ездоки обречены, и передал бинокль бывшему унтеру.

Унтер вгляделся:

– Точно, до нас рвуться… Эх, пару снарядов бы… отсекли б…

Артюх, оторвавшись от «цейса», только вздохнул. Не хотел наблюдать, как будут сечь или вязать тачаночников. Насмотрелся за последние годы всяких картинок.

И тут в разговор неожиданно вмешался Мыкола, тот самый «шестой номер» из имения пана Резника, еще в Екатеринославе примкнувший к батарейцам. В руке он держал то ли куклу, то ли ребенка, запеленутого в тряпье.

– О! – сказал он. – На всяку беду держав. На коне, в переметной сумке возыв. Весь бок коню побыв…

Развернули тряпки, и на свет глянул 76-миллиметровый унитарный. Осколочная граната. Родная!

– Шо ж ты, дорогенький, мовчав? – запричитал Павло, торопливо загоняя снаряд в казенник и закрывая поршневой затвор. Приник к окуляру оптического прицела, закрутил барабаны отражателя и угломера. Довернул ствол, вращая маховик.

– Не спеши! Одын-единственный!

– Не балабонь под руку! Одийды!..

Граната легла точно под ноги передних всадников, которых отделяло от тачанки уже саженей десять. Сквозь облако дыма и комья земли, вздыбившиеся тяжелой тучей, было видно, как бились лошади, стараясь подняться, как зелеными бугорками человеческих тел покрылась земля.

Оставшиеся в живых конники сдерживали бег, откидываясь назад, тянули на себя поводья. Откуда им было знать, что взорвался единственный, чудом уцелевший снаряд?

– Все, хлопци, кончилась песня! Подрывай пушки, Артюх! – крикнул Тимошенко. – Передки сюда!

Пушкари засуетились.

– Ты шо? – вызверился на Павла Артюх, вытаскивая револьвер. – Измена? Григорьевци зроду пушок не оставлялы!

– И махновцы не оставлялы, – ответил Павло, тоже вытаскивая пистолет.

Они стояли друг против друга, как два драчливых петуха, изготовившиеся к схватке. Подлетели ездовые на передках, за которыми грохотали пустые зарядные ящики.

Загремели поодаль разрывы ручных гранат, брошенных в стволы. Пушки задергались. Осколки, с визгом царапая нарезку, вылетали из стволов и огнем били из казенников. Дым окутывал орудия.

Через короткое время Тимошенко, Артюх и остальные пушкари, вцепившись друг в друга, в передки, в ящики, мчались по рытвинам, ускользая от появившейся на краю поля кавалерии алексеевцев.

– Пушки еще будут!.. Пушки в бою достанем! – подпрыгивая и едва не падая с ящика, кричал Тимошенко своему новому побратиму в ухо, не обращая внимания на посвистывание пуль. – Только не дуже спеши! Надо б поглядеть, кого мы от смерти спаслы!

– Ты гляди, шоб алексеевци на тебе не поглядели, – огрызнулся Артюх. – А за тех, шо на тачанке – не беспокойся. Видать, лыхи хлопци – догонять!

Тачанка, и верно, приближалась. Одно колесо крутило кренделя, готовое вот-вот слететь со ступицы.

У края лесочка пушкари остановились, огляделись. Алексеевцы прекратили преследование и темной цепочкой, удаляясь, потянулись к горизонту.

Тачанка подъехала к махновцам. С переднего сиденья соскочил красный, взъерошенный Зяма Сольский. Он продолжал сжимать вожжи в трясущейся крупной дрожью руке. За Зямой слезли еще трое.

– Хто такие? – спросил Тимошенко.

– Не узнаёте? – даже обиделся Зяма. – Это ж я, Сольский. А это товарищ Волин.

– А эти двое? Тоже анархисты?

– Анархисты, анархисты, – ответил один из неизвестных.

– Еле успели выскочить из Харькова, – пояснил Сольский. – Там уже Май-Маевский.

– Ну шо ж, поехали до батька!

Бросив тачанку с отбитым колесом, все забрались в повозки, брички и скрылись в лесочке, куда уже втянулись основные силы артиллеристов…

В гулком пустом классе сельской школы собрались на совет все махновские командиры. Здесь и Лёвка, и Щусь, и Галина Кузьменко, и Аршинов, и Фома Кожин, и братья Махно – Григорий и Савва, и опирающийся на костыль Каретников. На привычном месте за столом, над картой склонился начальник штаба Черныш, только сутки назад объявившийся в отряде.

Явились на совет и культпросветовцы, комиссары от анархизма. Настроение у всех было не из радостных.

– Батько, восемь тысяч наших уже вернулись, – попытался поднять дух присутствующих Щусь. – Та григорьевцев одинадцать тысяч… Роздобыть бы патронов – и айда на левый берег ослобонять Гуляйполе!

Наступило молчание. Черныш, постукивая по карте карандашом, смотрел на Щуся как на весельчака на поминках.

– Какое Гуляйполе! О чем ты, Федос? Шкуро по нашему уезду гуляет. Слащёв из Крыма вырвался, с этой стороны нас зажмет. Алексеевцы опять же. А у нас на возах уже сколько раненых! И практически нет боеприпасов…

В классе наступила гнетущая тишина. Сидели, думали.

Затянувшееся тяжелое молчание прервал запыхавшийся, растерзанный Тимошенко. Он ворвался в помещение, неся с собой дыхание недавнего боя и бегства.

– Батько! – выкрикнул он, стаскивая и сминая порванную фуражку. – Вели расстрелять! Обошли нас алексеевцы, зажали! Пока моглы – отбивались. А потом… потом боезапас кончився, пушки взорвалы, людскых потерь, правда, немае… Удирали, як зайци…

– Сидай, – не глядя на пушкаря, сказал Махно. – Не ты один – все мы скоро тикать будем, як зайцы. Не знаю только, куда? – Он царапал стол, усиленно размышляя.

– И еще я тебе, батько, гостей привиз, – сказал Павло в наступивший тишине.

– Каких еще гостей?

– Та двох наших нархистов, шо ты в Харьков когдась отправыв. З нымы ще двое.

– Где они?

– В колидори. Позвать?

Нестор сам выскочил в коридор, увидел Зяму Сольского, Волина, обрадовался. Волину пожал руку, Зяму обнял.

– Вот, Нестор Иванович, – торопливо сказал Зяма. – Еле выскользнули из Харькова. Там уже Май-Маевский.

– Этого надо было ожидать. Деникин наступает на Москву. – Нестор перевел вопросительный взгляд на двух незнакомцев.

– Знакомьтесь, Нестор Иванович! – сказал Волин. – Наши товарищи из анархистского «Набата».

– Те́пер, – представился один из набатовцев, тот, что был повыше.

– Барон, – протянул руку второй, округлый, маленький.

– Барон? – усмехнулся Нестор. – Ну, если ты барон, чего ж от своих сбежал?

Продолжая разговаривать, они вновь вернулись в класс, где заседал совет.

– Собираються, собираються наши, – повеселевшим голосом сказал Махно и указал на Сольского и Волина. – С этими мы уже огонь и воду прошли… А это— двое новеньких. У одного, правда, фамилия подозрительна. Барон.

– Это псевдоним, – пояснил Зяма, уже полностью пришедший в себя после смертельного бегства от алексеевской конницы. – А звать его Арон.

– Ну и добре, – усмехнулся батько. – Добре, шо Арон, а не Барон… черти б вас побрали с вашими псевдонимами. Я от як был Махно, так и остался Махно… А что такое «Тепер»? У россиян це «сейчас». Тоже псевдоним?

– Псевдоним, – подтвердил Исаак Тéпер.

– Лучшие перья анархии! – поспешил успокоить батьку Волин. – Пишут на страх врагу, на радость анархистам. И ораторы замечательные. Зажигают!

– Садитесь, ораторы! – сказал Нестор. – У нас тут серьезный совет. Сейчас или теперь, Барон чи Арон, а белая конница зажимает нас. Может такое случиться, шо она из всех нас гусиные перья сделает, а может быть, и пух…

Нестор вновь склонился к карте.

– А шо говорит разведка? – спросил он.

– Добровольци Май-Маевского в пригородах Харькова, – доложил Лёвка.

– Устаревши сведения, Лёвочка. Он ораторы говорят, белые уже давно в Харькове.

– Для нас ниякой разницы… Деникин приняв план наступать на Москву. Но для цього йому надо занять Украину, шоб обезопасыть свои тылы. Красна армия почти розбыта. И тепер только мы у нього кисткою в горли. Отдав приказ уничтожить нашу армию. И Слащёв уже повернув свий корпус на Помощную, шоб потом окружить нас.

Махно не отрывал глаз от карты.

– Скажи, Лёва, а шо Деникин? Замирился с Петлюрой?

– Да шо ты, батько! – взмахнул огромной ручищей Задов. – Петлюри ця «едына и недилыма» як серпом по яйцям. Он офицерив в Киеви постриляв. А дроздовци пид Сумамы розбылы петлюровцив и даже пленных не бралы…

– Та-ак!

Все смотрели на Нестора с надеждой. Батько решал сейчас судьбу махновщины, а может, и всей Великой Третьей революции.

– Деникин дурак, – сказал он. – Може, генерал и хороший, а думки у него коротки, як мышыные хвосты… Где щас Петлюра?

– Та там же, под Уманью.

– Значит, так! – решительно сказал Махно. – Вырушаем на запад, до Умани… А ты, Лёвочка, бери с собой надежных хлопцев и впереди нас спеши до Петлюры. Договарюйся. Скажи, батько Махно просит помощи против Деникина.

– Поможет. Сам он воевать с Деникиным не станет. Боится, – поддержал Нестора Черныш. – Войско у него, правда, немалое, но слабое. Он как та коняка на льду, не знает, на какую ногу встать.

– А на кой хрен он нам сдався, той Петлюра? – спросил Каретников.

– Та он нам, и правда, як собаке пятая нога. Но снабжают его боеприпасамы хорошо. И Польша, и Франция, и Румыния… И лазареты у них, лекари, средства всяки. Так, Лёва?

– Так, батько, – подтвердил Задов. – Воны, правда, и Деникина снабжають. Им абы Украину оторвать од России.

– О! – поднял палец Махно. – Пускай стравливают! А нам надо в ту щелочку меж ними попасть. – Он повернулся к деду Правде: – Шоб як вышнева косточка: попадет осенью в якую-то щелочку – и все! Весною на свет ростком выглянет, живая, невредимая. Так, дед?

– За год деревцем становится, – согласился с Нестором дед Правда.

Махно встал.

– Знаю, хлопцы будуть роптать: чего идем на запад, от своих хат? Говорите им: вернемся. Пускай малость потерпят. – И затем обратился к Чернышу: – Составляй план-поход, штаб. Обоз з ранеными в середину. Выступаем через час!

И потянулся по Центральной Украине обоз. Ровные, как стол, степи сменились холмами, позеленее и пошире стали лесочки, поуже и повольнее реки.

Шли медленно, то и дело останавливались, меняя коней, торгуясь с селянами: по мере продвижения на запад мужички становились поприжимистее, порасчетливее, просили все больше денег, а коней старались дать похуже. Брички, тачанки – все требовало ремонта. Наседавшие с востока и юга деникинские части, хоть и разрозненные, наносили чувствительные удары. Бои не прерывались ни на день. Обоз с ранеными становился все длиннее. Оставлять раненых в хатах у селян было нельзя – добровольческая армия махновцев в плен не брала.

А впереди маячила встреча с петлюровцами… Иногда положение казалось безвыходным. Но надо было идти и идти. При этом армия батьки разрасталась, а не уменьшалась. К ней прибивались красноармейцы из местных гарнизонов. Иногда целые части, даже бригады и полки из отступающей почти параллельно советской Южной группы войск. Ею якобы командовал молодой военный гений, двадцатитрехлетний Иона Якир, а на деле – начальник штаба, опытнейший тактик и стратег, «адмирал старого режима», давно служивший новой власти сорокалетний Александр Немитц.

Перешедшие на сторону Нестора красноармейцы тяготели к анархизму, ругали дисциплину, засилье комиссаров, офицеров царской школы и становились махновцами естественно и просто, как будто влились в армию едва ли не с самого ее возникновения. Вот только многие были без оружия и без боеприпасов.

Черныш ворчал:

– Одна обуза! Едоки! Гири на ногах армии…

– Сгодятся, – загадочно отвечал ему Махно. – Дармовое не выбрасывают.

Скрипели возы бесконечного санитарного обоза.

Один из махновцев с головой, забинтованной от макушки до рта, услышал рядом стук копыт, приподнялся:

– Эй, хто це?.. Ты, Лёва?

– Ни, – сказал незрячему хлопцу его раненый сосед.

– Значить, Феня!.. Угадав? Чую, вроде як Лёвкин конь.

– Я, я! – откликнулась певучим своим голосом, который завораживал и ласкал мужское ухо, красавица Феня.

– Скажи, Феню, куды мы направляемся? – спросил раненый. – Додому чи од дому?

– Туды, де лазареты. До Умани.

– Бував в Умани, – с удовлетворением произнес раненый. – Там ричка красыва. Ятрань! Голуба, як небо!.. А ты песню про Ятрань знаешь, Феню?

– Хто ж ее не знает?

Феня придержала коня, медленно ехала рядом с телегой.

– Заспивай, Феню. Ты добре спиваешь, я на концерти в Гуляйполи чув.

– Не морочь дивчини голову, Гнат. Може, вона спишить кудысь…

– Ничего, я спою, – согласилась Феня. И стала негромко выводить: – «Там, де Ятрань круто вьеться, де по каменю шумыть, там дивчина, гей, як зоветься, козак знае та й мовчить…»

Лилась над степными просторами одна из самых лиричных, с великолепными словами народная песня.

До самого горизонта растянулся махновский обоз. Исчезал в распадках. Взбирался на пригорки…

Путь становился все тяжелее. Арьергарду по три раза на дню приходилось отбиваться от наседающих белогвардейцев. А то вставала на пути речка, которую с трудом форсировали под взрывы снарядов, поднимавших донный ил…

Проходили через села. С яблонь свешивались краснобокие плоды. Скрипели несмазанные колеса телег, и глухо стучали по сухой глинистой дороге копыта уставших лошадей…

Не без труда переезжали через железнодорожные пути. Лошади натужно вытаскивали телеги на крутую насыпь, колеса застревали между рельсами. Свистели батоги, надрывно кричали возчики. Нестор стоял на насыпи, ожидая, когда последняя телега с ранеными перевалит через рельсы. Тихо сказал стоящим возле него командирам:

– Вот этой железки я больше всего боялся. И сейчас боюсь. Чуть-чуть прозевали они нас. Но чую: с минуты на минуту тут должен появитиься бронепоезд. Они ж не совсем дурные.

– Так шо робыть, батько? – спросил Павло Тимошенко.

– То-то ты не знаешь?

– Була б у нас хоть одна пушка, я б не спрашивал.

– Подумай. Може, до чего-то и додумаешься.

– Додумався.

Прихватив с чьего-то воза несколько брусков взрывчатки, запалы и бикфордов шнур, Трохим Бойко, Павло Тимошенко и еще несколько повстанцев побежали вдоль железнодорожных путей. Услышали, как где-то далеко застучали рельсы.

– Стой! – приказал Павло, и они начали торопливо закладывать под рельсы взрывчатку.

– Ты под саму рельсу. Шоб лопнула.

– А чорт його знае як.

– Знызу засовуй… От ты, ей-бо! Як ты тилькы с жинкою ладыв?

Вскоре вдали показался бронепоезд. Впереди паровоз толкал платформу с мешками, а над мешками возвышалось тупое рыло пулемета. На броне одного из броневагонов белела надпись «Генерал Корнилов». Проглядывало и закрашенное «Урицкий»: бронепоезда часто переходили из рук в руки, восстанавливались, даже продавались. И, конечно, перекрашивались, меняли имена.

Офицер поднялся над мешками, заметил людей на изгибе дороги. Указал пулеметчику.

– Скорее, Павло! Побьют наших на переезде! – торопил пушкаря Бойко.

Тимошенко раздул трут, приложил его к шнуру. Бенгальский огонек побежал по проводу.

– Пошли! – И они побежали к перелеску.

Пулеметная очередь с платформы вспорола землю у ног бегущих… Вторая очередь заставила Трохима споткнуться, упасть. Павло бросился к товарищу, попытался поднять его.

– Не трудысь! – мрачно сказали ему. – Бачь, в голову попав!..

Прогремел взрыв. «Генерал Корнилов» остановился, накренился.

В перелеске махновцы перевели дух. Бронепоезд, казалось, был все еще близко. Сразу за зарослями слышалось тяжелое дыхание паровоза.

– Хороший командир був! – сдавленным голосом сказал Павло. – Шо ж, так и оставим?

– А шо ж ты зробышь? – мрачно ответил повстанец. – Пид пулемет не сунешься!

Последние телеги с ранеными тяжело переваливались через рельсы, скрывались в пыльной завесе. То в одной, то в другой стороне были слышны звуки боя – это отбивались от преследователей боковые походные заставы…

Махно с высоты своего мощного коня оглядывал пространство, расстилающееся вокруг.

Разгар позднего лета. Сады полны плодов. На баштанах ярко-желтыми и коричневыми холмиками возвышались гарбузы.

– Давай вперед, Федос! – приказал Нестор Щусю. – Еще не раз железку придется форсировать. Если шо, стойте насмерть, а обозу дайте пройти!

– Тилькы так, батько!

Щусь свистнул, увлекая за собой отряд конников.

…Какое-то время махновцы двигались спокойно, тихо. Лишь стрекотали над степью кузнечики и уныло поскрипывали несмазанные колеса телег.

Но вот Нестор насторожился. Увидел, что слева к ним приближается масса пеших и конных…

– Кожин! Фома!

Слова батьки тут же передали по цепи.

Тачанка Фомы, а вслед за нею и тачанка деда Правды появились рядом с Махно, обойдя обоз по широкому шляху.

– Гляди туда! – Нестор указал Кожину на приближающуюся колонну. – Если беляки – попридержите, не допустите до обоза!

– Патронов не хватит.

– А вы экономно… не сильно жирными очередями!

Тачанки помчались навстречу вооруженной человеческой массе. На расстоянии двухсот шагов они лихо развернулись, выставили тупые стволы «Максимов». Но этот маневр пулеметчиков не произвел должного впечатления. Все так же мерно, поднимая пыль, колыхались нестройные ряды, многие пешие поддерживали своих раненых товарищей.

Фома пристально всматривался в запыленных усталых людей. Нет, они не были похожи на беляков. А потом он узнал знакомую фигуру Калашника, тот тихо ехал сбоку от колонны на запаленном хрипящем коне. А рядом с ним, уцепившись за стремя, в грязной гимнастерке полкового командира Красной армии тяжело ступал Глыба. Он! Земляк, приятель и вечный противник Нестора!

– Отставить! – встав во весь рост на тачанке, прокричал Кожин.

Первыми приблизились к Махно конные. Нестор обнялся с Калашником. Глыба же просто подал руку.

– Шо, большевик? Тебя снова до махновцев потянуло? – спросил Нестор.

– С Деникиным пришел воевать, – ответил Глыба. – И полк со мной.

– Это шо ж, тебе такой приказ от начальства вышел?

– Начальство послало дивизию пробиваться на Брянщину. На фланге группы Якира. Нас разбили. Мой полк случайно уцелев. Прослыхали, шо ты тут недалеко…

– Выходит, ты дезертир, – засмеялся Махно.

– Можно и так сказать.

– Ну, раз такое дело – ставим на довольствие!..

Ночью у костра, где собрались почти все махновские командиры, Глыба спросил у Нестора:

– И долго мы, батько, будем от Деникина тикать?

– Шо, мало от него по морде получил?

– Не в том дело. Хлопцы недовольни. Хотять за своих помстыться.

– У тебя полк, Глыба! Иди, мстись!

– Так боеприпасу нема… Може, позычишь трошкы?

Махно не ответил. Только усмехнулся и вывернул пустой карман.

В наступившей тишине раздался голос брата Нестора Саввы:

– Шось Маруська Никифорова не вертаеться. Недавно мы з нею пид Крывым Рогом встрелись. На Джанкой подалась. Сказала, убью Деникина и вернусь. Хочу, сказала, батьку в очи подывыться.

– Не подывиться, – тихо сказал Калашник. – Высыть в самому центри Симферополя на фонарному стовбу. Аккурат супротив губернаторского дому. Слащёв повисыв.

Помолчали. Тишину нарушил Махно. С печалью в голосе произнес:

– Смела была анархистка… Без головы, но с душой…

– Казалы, замуж выйшла. Успела! – вздохнул Сёмка Каретников.

– Ага. Успела. Рядом с нею висит, Витек Бжостек. Знаменитый террорист, из полякив. Его по всему свету розыскувалы, – добавил Калашник.

– Видная була баба, чего там, – вздохнул Щусь. – На такой любой бы женился… Вечна ей память!

– Так скилькы ж мы будем отступать? – возвратился к прерванному разговору Глыба.

– Нарисуй ему картину, начштаба! – попросил Махно Черныша. – Может, поймет, в какой капкан он сдуру влетел.

Черныш развернул карту:

– Деникинцы гонят нас, как паны на охоте. Сзади «загонщики» – три офицерских полка. А по бокам – части слащёвского корпуса. Зажать они нас намереваются вот здесь, между Ятранью и Синюхой… Основные силы у них – против нашего движения и на флангах. Наша задача – извернуться задом наперед и ударить против. Неожиданно. Быстро. Чтоб главные силы Слащёва не успели прийти на помошь. И тогда мы снова прорвемся туда, откуда пришли. Резервов у белых там нет: они нас там не ждут.

– И скилькы их? – спросил Глыба. – «Загонщикив» цых?

– Я ж сказал: три полка. Из добровольцев. Нас крепко побольше, но… Но перед нами два препятствия: мало оружия, нема пушек, нема боеприпасов, и обоз… раненые. Словом, нет огня и нет маневра. Мы как жеребая кобыла – даже хромый волк догонит.

– Ну и як же воевать? – спросил Глыба, глядя на Махно.

– Думаем, – ответил Нестор. – Думаем, як и рыбку сьесть и… Может, до чего-то и додумаемся.

Ночью вернулся с задания Лёвка Задов, склонился к Нестору, что-то ему долго шептал. Махно оживился, усталые глаза загорелись.

– Хороши новости, батько? – спросил Щусь. Они все еще сидели возле костра, пекли картошку: с продуктами тоже было не густо.

– С петлюровцами договорились. С утречка встречаемся. – Нестор перевел взгляд на Глыбу: – Если будет все так, як задумано, завтра особо нетерпеливые могут идты в наступление. Мы поддержим.

Пламя костра освещало маленькую крепкую фигурку Нестора, его большую голову, смеющиеся и вместе с тем злые глаза.

Ранним утром на разъезде между Генриховкой и Гайвороном они увидели пышущий паром бронепоезд «Вильна Украина». Броневагоны. На соседнем пути – два товарняка, из которых выглядывали разномастно одетые солдаты в папахах со шлыками.

Тачанка с Махно, Задовым и Чернышом подкатила к салон-вагону, возле которого их уже ожидал петлюровский военачальник Суховерхий.

– Здравствуйте, пан генеральный хорунжий, – поздоровался Махно. – Давненько не бачилысь.

– Якбы й николы не побачилысь, я б не печалывся… Бачите, як получилось. Отказалысь бы тоди од своих сумасбродных идей, и мы б з вамы зараз встрилысь не тут, а де-небудь пид Луганском. А то и в Киеви, пид торжественный звон колоколов. И вы б не помощи у нас просили, а булы б хозяином края.

– По-моему, вы все ще за Катеринослав сердытесь? – Нестор вспомнил, что Суховерхий в совершенстве владеет русским. – Плюньте! Тогда, извиняюсь, мы врагами были, а сейчас – союзники. Иное дело… К сожалению, у нас нет времени для долгих разговоров. За нами по пятам следуют слащёвцы.

– Не только по пятам, – усмехнулся Суховерхий. – Они вас почти окружили.

– И шо ж тут веселого? – спросил Нестор.

– Для вас веселое только то, что завтра Слащёв ударит и по моим войскам. Вам будет немного легче.

– Як будет, так и будет! – Нестор решил перейти к делу. – Все як договорено?

– Боеприпасы доставлены. Но в небольшом количестве. А раненых заберу всех.

Махно покачал головой:

– Понимаю. Раненых, как выздоровеют, надеетесь взять себе, а боеприпасы приберегаете.

– Возможно, и так, – продолжил «союзнический» разговор генеральный хорунжий. – На войне все хитрят… Хотел было встретиться с вами Симон Васильевич. Но раздумал. И знаете, почему? Он, видите ли, узнал печальную историю вашей встречи с атаманом Григорьевым.

Махно как будто и не заметил издевки:

– Жаль. А я, признаться, надеялся познакомиться с головным атаманом. Чего ему опасаться здесь, на своей территории? Да ще и в бронепоезде?

– Знаете, говорят: на всякий замок есть своя отмычка. Стоит ли рисковать там, где для этого нет никакой необходимости?

– Вполне разумно, – согласился Махно. – Так приступим к делу?

Суховерхий указал на товарные вагоны и теплушки.

По знаку Махно из-за насыпи показались телеги с ранеными. Командовала здесь Галина, вся в коже, при револьвере.

Из теплушек на насыпь спускались врачи и медсестры в белых халатах. Началась бойкая работа. Петлюровцы выгружали ящики с патронами и винтовками, пулеметы.

– И что, это все? – спросил Черныш, указывая на десятка два ящиков с патронами, оставленные у путей. – И пять пулеметов?.. Не, союзнички, это курам на смех.

– Дарованому коню, пан… як вас там?.. в зубы не дывляться, – ответил начальнику махновского штаба здоровенный сотник с тремя звездочками на воротнике синей, коротенькой, как свитка, шинели.

На соседнем пути в пустые вагоны санитары заносили раненых. На этом же пути, у семафора, дымил еще один товарняк с наспех нарисованными красными крестами.

У генерального хорунжего и Махно продолжалась беседа, уже без всяких насмешек и скрытых уколов.

– А почему вы сами не воюете с Деникиным? – спросил Нестор. – Вооружение, амуниция – все есть!..

Генеральный хорунжий поблек с той поры, как они встречались близ Гуляйполя. И шинель на нем пообтерлась, и золотые шевроны потускнели, и желто-синий бант исчез.

– Вся украинская демократия в драках и спорах. Тютюнник не слушает Петлюру, Петлюра гонит в отставку меня. Изменили сичевые стрельцы, изменили галичане… Не годимся мы для настоящих боев! А вооружение, увы, само не воюет!

– Это правда, – с сочувствием произнес Махно. – Ничего, с Деникиным мы как-нибудь сами справимся… А давайте, пан генеральный, до нас в войско. Будем вместе Третью революцию делать.

– Третью? – спросил интеллигентный начальник броневых сил. – Хватит революций! Украина и так вытоптана и выжжена. Вы знаете, мы в этом году и четверти урожая не соберем! Никто не работает, заводы, фабрики стоят. Пропадет Украина с вашей Третьей революцией! Я бы с удовольствием бросил ко всем чертям эти железяки, – показал он на бронепоезд, – и вернулся в университет… Ох, долго еще мы будем расхлебывать все эти революции!

– А як радовались! – усмехнулся Махно. – С красными бантами ходили!

– Сначала с красными, потом с желто-блакитными… а вы, помнится, с черными… Но никакой бант не заменит буханку хлеба…

Между тем погрузка раненых шла полным ходом. На освободившиеся телеги укладывали ящики с патронами, устанавливали пулеметы.

– Галю! – позвал кто-то из раненых, которого сестры перевязывали возле теплушки. – А ты поидешь з намы до лазарету?

– Мне, братику, воевать надо, – ответила Галина.

Пан генеральный наблюдал за этой сценой.

– Ваши амазонки? – заметил он. – Красивая женщина!

– Моя жена, – сказал Махно. – Анархистка до последней капли крови…

Петлюровский генерал грустно улыбнулся:

– «До последней»… Украинкам рожать надо, а не с револьверами бегать… Может, вы и победите. Временно. Но верх возьмут большевики. Они – единая сила. Кулак. У них идея. И самоотверженность.

– У анархистов тоже, – возразил Махно.

– Э-э, не… Плеть против обуха не устоит. А Деникин – большой дурак. Ему следовало бы признать Украину как республику в составе федеративной России и вместе с нами бить большевиков. Так нет же! «Единая и неделимая»! Парадокс! Мы все ругаемся и деремся друг с другом, а победит Ленин. В Киев мы вошли вместе с добровольцами. Хотели, чтобы и наш флаг, и российский развевались над матерью городов русских… Так нет, выбили нас. Впрочем, я офицеров понимаю. Много мы их раньше порезали. Но, по правде говоря, Симон Васильевич ситуацией не очень владееет. Украинское крестьянство, как и казачество – стихия. Можно только плыть, куда волны гонят… не то утонешь! Нда-с, батенька… Извините, «батько»! А хотите, я вам этот бронепоезд подарю?

– Зачем? – усмехнулся Махно. – Мы – хозяева степей. Там наша сила! – И, подумав, добавил: – С вашей помощью, пан генеральный хорунжий, мы зальем степи огнем, как водой в половодье!..

– Пусть счастит!.. Но – без меня!

…Закончив дела, махновцы выстроились перед батькой. Самые крепкие хлопцы, гвардия, выслушали напутствие.

– Шо хочу вам сказать! – обратился к войску Нестор. – Хватит нам отступать. Пойдем обратно, додому. Но где-то тут неподалеку нас поджидают три офицерских полка. Крепкие полки. Любой кровью, но мы должны сквозь них пробиться. А дальше – широкий шлях до самого Гуляйполя. Степь. Врага нема. Деникинцы пошли на Москву… Мы станем хозяевами своей земли. Да здравствует анархия! Да здравствует Третья, окончательная революция!

– Слава… слава! – ответили полки. – Слава батьку Махно!

Хлопцы были воодушевлены. Они возвращались домой, в родные места.

Не прошло и двух часов, как тачанки, телеги, линейки с махновцами, пешие и конные – все стали покидать пустырь на разъезде. Разворачивались в боевые порядки…

Лишь один полк направился в другую сторону, туда, куда двигалось все махновское войско на протяжении последних дней. Туда, где мерцало вечернее, с уже холодным осенним сиреневатым отливом небо. На запад.

Этот полк должен был демонстрировать слащёвцам прорыв в том направлении, в каком они его ожидали.

Получив по десятку патронов и три пулемета с тремя лентами, полк шел лихо, воодушевленно. Никто из них не знал, что обречен вызвать огонь противника на себя, стать живой приманкой, мишенью, жертвой…

Глава двенадцатая

Ушел, прогудев на прощание, бронепоезд. Ушли составы с ранеными.

Нестора окружили самые близкие, самые верные помощники.

– Что патронов на полчаса боя, знаю, – сказал Махно, ни на кого не глядя. – Для начала будем переть живой силой, конницей, с саблями, штыками. У белых тоже не абы какие припасы. У тех же «загонщиков». Нужно заставить их порастратить свои патроны, пускай тоже повоюют, как и мы. Кость в кость. Нас раза в четыре больше. Одолеем!

– Батько! – ужаснулся Черныш. – Ты о потерях подумал? Тысячи уложим!

– Сколько уложим, столько и уложим, – жестко ответил Махно. – Ставь впереди красноармейцев, шо до нас в пути пристали. Наших хлопцев, проверенных, приберегай… Пробьемся! Слово тебе даю! А без потерь, конечно, не обойдемся. Не то всех потеряем. Слащёв, я так понимаю, из белых генералов самый боевый и самый умный…

Перевели дух, прикидывая перепетии будущего жестокого и, возможно, самого кровавого боя.

– И вот ще шо… – сказал Нестор. – Пускай наши наставники-анархисты, ораторы и писаки проедут по всем полкам. Надо хлопцам сказать шо-то такое, шоб они дрались насмерть, хочь зубами! Шоб кровь закипала! Шоб себя нихто не жалел! Пусть скажут: это будет не просто бой. Или мы Деникина придушим, или он нас… А иначе зачем нам тот Культпросветотдел, если он души перед боем разогреть не может?

Два часа, перебивая друг друга, анархисты-теоретики готовили воззвания. Всех перещеголял наделенный серьезными литературными способностями Волин. Он не употреблял призывов, звонких, но привычных слов. Он «сочинил» несколько записных книжек и писем, якобы найденных у взятых в плен или убитых офицеров. В них было все: смакование пыток и издевательства над захваченными в плен махновцами и селянами. Выдающийся анархист приводил такие детали, от которых действительно стыла кровь в жилах.

Конечно, офицеры и казаки из добровольческих частей вели себя жестоко, мстили и правым и виноватым, и махновцев, взятых в плен с оружием в руках, в живых не оставляли. Раненых тоже добивали. Но делали это обычно незамысловато и буднично, с профессиональным безразличием. Волин же с пониманием задачи изложил «факты» невероятных надругательств. Описывал вспоротые животы изнасилованных и беременных молодиц, поджаривание махновцев на железных листах. Нашел немногие, но точные слова, выражающие радость и наслаждение палачей.

Друзья-анархисты удивились публицистическому дару полуседого и в свои тридцать шесть лет уже знаменитого теоретика и синдикалиста. В их среде он считался уравновешенным, склонным к академизму теоретиком, «стариком». А вот поди ж ты – разошелся!

Находки Волина взяли на вооружение. Культпросветовцы разъехались по частям, разбросанным на многие версты вокруг. Зачитывали повстанцам и красноармейцам «офицерские записные книжки», добавляя к этому ораторскую пылкость и митинговое мастерство. Шомпер даже плакал.

Слово – великое оружие. Войска закипели. Как и хотелось батьке, многие были готовы зубами рвать ненавистных беляков. Злоба заменяла патроны. Добела раскалялся булат гражданской, междоусобной войны.

Остывать такому накалу – долгие годы…

Офицеры и солдаты Первого симферопольского полка расположились на короткий отдых. Винтовки в козлах, пулеметы отдыхали, уставившись тупыми рыльцами в небо. С соседними полками – Вторым Феодосийским и Керчь-Еникальским была установлена визуальная и телефонная связь.

Все три воинские части, почти полностью укомплектованные, играли роль загонщиков и должны были подпирать уходящих на запад махновцев, стремясь вытолкнуть их на заранее обусловленное место. Боеприпасов им было выдано немного, для «постреливания», а наибольшая доля досталась тем, кому предстояло уничтожить махновское войско.

Генерал Слащёв находился на открытой платформе, прицепленной к блиндированному «бронепоезду» (броня: мешки с песком и бревна). Он только что пересел с коня на платформу, чтобы получить сообщения по телефонам и видеть все вокруг. Провода тянулись от платформы в разные стороны, ко всем трем крымским полкам.

Нина, «юнкер Нечволодов», находилась неподалеку от Слащёва, но «не мешалась под ногами». Знала, что ее генерал, ее Яшка находится не в духе. Конечно, раны, как всегда, изводили его. Но, кроме того, генералу крайне не нравилась растянутость корпуса, дыры в позициях. Накануне, по радиоприказу Деникина, Слащёв отправил дивизию генерала Попова брать Умань и уже получил известие, что петлюровские части сдались без боя. Но это нисколько не радовало и не успокаивало. Попов был далековато, а у Якова Александровича появилось и все больше нарастало смутное предчувствие, что изобретательный Махно готовит какую-то каверзу.

В отличие от других деникинских генералов Слащёв относился к батьке с должным уважением и даже почтением. Батько, несомненно, был самородком, своего рода партизанским талантом или даже гением.

Платформа ощетинилась пулеметами, хотя здесь, на открытой местности, Слащёву ничто не угрожало. Но – Махно… Черт его знает, что он придумал и что еще придумает в последующий час!

Западный ветер донес звуки отдаленного боя.

– Кажется, началось, – сказал начальник штаба корпуса полковник Дубяго, стоявший рядом со Слащёвым. И вздохнул облегченно: – Со стороны Саврани, как мы и думали.

Тут же закрякал телефон. Слащёв выслушал сообщение: «Махновцы силой примерно до полка наступают в западном направлении. Втягиваются в ловушку. По-видимому, этот полк – авангард, своего рода разведка боем. Пока пропускаем, заманиваем».

Генералу сообщение не понравилось. Разведка боем силой в полк? Странно.

Скинув с головы башлык грубого брезентового плаща, он прислушался к восточной стороне, но ничего не услышал, кроме легкого глухого стука, который издавал моросящий дождь, падая на брезент. К тому же сторона была подветренная. Да и расстояние…

Генерал смахнул влагу с плеча. Телефонист пытался связаться с Первым Симферопольским полком. Но тщетно он закрывал рукой трубку, требуя на связь дружка – полкового телефониста. Выяснилось: провод был оборван. Очень плохой знак!

Слащёв решил скакать туда сам, велел подать коня и предупредить конвой. Но тут же отменил приказ. Морось внезапно оборвалась, блеснуло солнце, и словно из этой небесной прорехи, как огненный вестник, явился конный связной. Вскочив на насыпь, он осадил храпящего коня у самого борта платформы.

– Ваше превосходительство! Капитан Шаров докладывает: махновцы вышли тремя плотными колоннами, разворачиваются. Конница готовится к атаке.

– Куда движутся? К Саврани?

– Никак нет. На Ольвиополь и Ольшанку… Капитан Шаров также просил доложить, что, по данным разведки, Махно получил от Петлюры боеприпасы, но в ограниченном количестве, сдал Петлюре своих раненых, а также пополнился за счет группы Якира тремя тысячами конницы и девятью тысячами пехоты…

Слащёв опустил голову. Сообщение – хуже некуда! Махно опередил его. Генерал уже не успеет перестроиться и оказать помощь трем полкам «загона»: они обречены. Капитан Шаров, незаменимый начальник разведки, чуть-чуть опоздал с сообщением. На час-два. Анархистский батько всех обскакал. Но… бой будет пороигран, сражение – нет. От Слащёва батьке увернуться все же не удастся. Генерал сам, будучи начальником штаба у Шкуро, проходил тактику партизанской, рейдовой войны. Он знал, как в клочки разнести Махно!

– Какие будут распоряжения, ваше превосходительство? – связной едва сдерживал разгоряченного коня, который месил копытами грязь и скользил вниз.

– Никаких. Если доберетесь до Первого Симферопольского, или Керчь-Еникальского, или Второго Феодосийского – передайте: держаться! Начнут отступать – их вырубят! – Генерал посмотрел на молоденького конного: юнкер или прапорщик? Горячий. – Впрочем, можете ничего не передавать. Им и без того все ясно! Вы поняли?

– Так точно! – Связной козырнул и исчез в разгорающемся солнечном пятне, выжигавшем дождь.

Провожая всадника взглядом, Слащёв подумал: «Солнце Аустерлица. Поглядим еще, поглядим, кому оно посветит!»

– Николай Петрович! – обратился он к полковнику Дубяго, который, зная характер генерала, не вмешивался с предложениями, ожидая, когда позовут. – Положение, похоже, такое. Превосходящими силами Махно сомнет три наших полка. Это случится, когда у них кончатся боеприпасы. То есть очень скоро. Но и у Махно потери будут немалые: наши полки стойкие. Махно будет измотан и также останется без боезапаса. Он рванется дальше, в степь, откуда мы его только недавно вытеснили. Основные силы нашего корпуса свежи и хорошо снабжены. Собирайте всю кавалерию. Пригоните поездами из Умани конный полк генерала Попова. Срочно. Пехоту – на любые повозки, тачанки, на все, что способно двигаться. Реквизируйте у местного населения. Мы настигнем Махно, как только он остановится для передышки и смены лошадей. И уничтожим!.. У вас есть замечания? Возражения?

Полковник с минуту подумал. Он был опытный штабист, тактику изучал не только в академии, но и на полях сражений. План Слащёва был единственно верным и, безусловно, вел к победе. Полной победе.

– Замечаний нет. Разрешите действовать?

– Говорят, у Махно в заместителях какой-то немецкий генерал, – вмешался в разговор штабной капитан, дерзкий не по годам и не по чину. Шрам от шашки, навсегда изуродовавший его красивое юное лицо, давал ему право на некоторое пренебрежение субординацией. – Ведь какой блестящий маневр! Перевернул фронт! Пробьет наши полки – а дальше пустота, простор, одни мелкие гарнизоны… В то время как основные силы заняты походом на Москву. Махно станет малороссийским царьком.

Дубяго недовольно посмотрел на капитана, но Слащёв нашел в себе силы улыбнуться. Он любил молодых и дерзких: сам недавно был таким же.

– Про немецкого генерала – чушь, – сказал генерал. – Чушь, милый Сашенька! Махно – самородок. Когда в стране спокойно, когда она в развитии, такие люди идут из деревни в Ломоносовы, Кулибины. А когда творится черт знает что и наши интеллигенты устраивают овации террористам, они идут в анархисты, в батьки, в атаманы… Что касается Махно, даст Бог, мы укажем этому батьке его место!

Все, кто находился на платформе, улыбнулись. Лишь у Нины, жены генерала, «юнкера Нечволодова» лицо не выразило особой радости. Она знала, что случайные, нечаянные победы, и верно, достаются зачастую легко. А жданные – они трудные. Они окроплены немалой кровью.

Махновцы атаковали одновременно все три слащёвских добровольческих полка, вытянутые в линию: для эшелонирования не было резервов, да и надобности в этом до сих пор не было. Первые потери махновцев были чудовищны. Цепь ложилась на цепь. Но напор батькиных войск не ослабевал, казалось, силы махновцев неистощимы. Число их превосходило все расчеты, сделанные по донесениям разведчиков.

Полки Слащёва, составленные из офицеров, юнкеров и прошедших обучение в боях колонистов, держались как могли и, может быть, выстояли бы, но тут стала ощущаться острая нехватка боеприпасов. Первыми смолкли пулеметы. Затем опустели подсумки у пехоты. Единственный полк, который мог успеть помочь своим соратникам – Пятьдесят первый Литовский, – на марше попал под удар тачанок Кожина, особой махновской части, имевшей боевой полукомплект. Полк был уничтожен, остатки рассеялись по балочкам и перелескам.

Остальные силы белых, три офицерских полка, экономно отстреливаясь, вынужденно разошлись в двух направлениях, к селам Краснополью и Перегоновке, и там, недалеко от хаток, в мелких перелесках и садках, были окружены. Патроны у белых кончились!

В рукопашной махновцы и присоединившиеся к ним красноармейцы были сильнее, навалистее, тем более при численном перевесе. Через десяток минут сотни три-четыре добровольцев, остаток полка, бросились к реке Синюхе, чтобы, перебравшись вброд на тот берег, укрыться в лесу.

Но конница Каретникова, вместе с которым летал на своем скакуне и сам Нестор, успела. Офицеров и волонтеров рубили прямо на берегу. А тех, кто успел спуститься с берега и стоял почти по горло в воде – рубили в воде. Никого не щадили.

Поспел к расправе и Щусь. Он направлял коня то к одной, то к другой торчащей из воды голове. Рыжие, белые, седые, лысые, курчавые, чубатые головы молодых и не очень молодых добровольцев представлялись захмелевшему от вида крови матросику кочанами капусты. Его рука устала от ударов в твердую плоть – черепа, и он лишь время от времени перебрасывал шашку из одной руки в другую.

– Ну шо, белая кость! – орал Щусь, в восторге от этой небывалой… Нет! Схваткой это уже нельзя было назвать! Рубка! Сеча!

Лишь несколько самых умелых пловцов-ныряльщиков смогли, одолев под водой десятки метров, спрятаться в рогозе и камыше и тем спасти свою жизнь, чтобы впоследствии рассказать о страшном побоище на реке Синюхе. Трех Крымских добровольческих полков больше не существовало. Понеся большие потери в начале боя, махновцы отыгрались в конце.

Речку Синюху впору было бы переименовать в Краснуху.

Махно вытер шашку о голенище сапога, вложил в ножны. Оглядел поле боя. Оно казалось бескрайним. У повстанцев не было времени ни собирать своих раненых, ни добивать чужих. Боеприпасов не осталось. Поживиться у убитых тоже было особенно нечем. Довольствовались лишь тем, что захватили обоз с английскими шинелями и бельем, и лошадей – и тут же двинулись на восток, в глубину деникинской территории, откуда недавно пришли.

Перед ними была Дикая Степь с ее полузасеянными, полузаброшенными полями, полусгоревшими селами. И надо было бежать и бежать, иначе Слащёв набросится со свежими силами, с артиллерией, пулеметами – и перебьет их, безоружных, как мелких пташек.

– Вперед, хлопцы! – закричал Нестор, перебравшись с коня в тачанку, на которой к нему подъехали Галина, Юрко и Степан. – Гоните, пока кони еще на ногах держатся!

Степан направил тачанку по шляху, уходящему к Елисаветграду и далее, к Днепру, родным местам. Солнце еще и не думало клониться к закату.

По обе стороны дороги стояли поникшие, заждавшиеся косы и серпа хлеба. Но кто ж будет убирать этот скудный урожай? Война прокатывается по степи, как сдуревшая бочка по палубе баржи – туда-сюда, – круша все на своем пути.

– Попридержи! – велел Махно Стапану. Подождал, когда с ним поравняется тачанка с Чернышом. Поехали рядом.

– Виктор! – сказал он начальнику штаба. – Продумай таку диспозицию. Тремя колоннами двинем армию. На Херсон и на Бердянск…

– А третью?

– Деникин там, за Харьковом, свою силу растрачает. А мы тем часом тут свое до рук приберем… С третьй колонной я на Катеринослав пойду, на Гуляйпольщину. Все наше будет! Но только – шоб по сто верст в сутки! И не меньше! Меняй коней – и дальше!.. Главнее дело, оторваться от Слащёва!

– Понял, батько!

Блокнот прыгал на коленях у Черныша, но он упрямо выводил неровные строчки приказа.

Радиостанции, атрибута современной войны, у Нестора не было. Зато были быстрые связные, сумасшедшие скорости и свои люди в каждом селе. Здесь, в степи, он и без бронепоездов, без бронемашин и радиосвязи чувствовал себя хозяином…

Свежих, невыморенных коней нашли только через шесть часов, в большом селе Побужье. Селянам отдали за подменку часть трофейных обозов. Еще и доплатили, не скупясь.

Но на всех свежих коней не хватило. И значительная часть махновцев плелась кое-как.

Нестор то и дело оглядывался, высылал в разные стороны конные дозоры. Нервничал. Слащёв мог посадить войска в вагоны и обойти их, устроить неожиданную засаду или перебить на параллельном марше.

Но генерал ничем не напоминал о себе. Зная, что Слащёв – вояка крепкий и хорошо знающий дело, Махно недоумевал. Неужели генерал не додумался? В это не верилось. Скорее это было похоже на какое-то чудо.

За окнами салон-вагона Слащёва такие же осыпающиеся пшеничные поля, посеревшие, поникшие. И салон-вагон и бронепоезд генерал «одолжил» накануне вечером в Гайвороне у генерального хорунжего Суховерхого. У петлюровцев таких бронированных чудищ в достатке, но все они на голодном угольном пайке. Донбасс-то у Деникина!

Дубяго подошел к столу Слащёва с расшифрованной радиограммой, полученной из Ставки главнокомандующего, все еще находившейся в Таганроге, несмотря на то что Май-Маевский уже занял Харьков, Полтаву и Белгород. Не говоря ни слова, лишь печально вздохнув, полковник положил текст перед комкором.

– «…Генерал-лейтенанту Слащёву… Преследование Махно запрещаю. С бандитами справятся местные гарнизоны. Комендантам даны указания. Вашему корпусу приказываю двигаться направлением на восток: на Винницу, Каменец-Подольск и далее, имея в виду окончательное изгнание петлюровцев с Украины. В случае промедления буду вынужден снять вас с командования корпусом и отдать под суд… Главнокомандующий ВСЮР генерал-лейтенант Деникин, начштаба генерал-лейтенант Романовский…»

Слащёв достал из корзины сочное яблоко. Откусил, скривился от оскомины.

– Какие еще местные гарнизоны? – закричал он полковнику Дубяго, как будто тот сам сочинил радиограмму или мог принести другую, с разрешением на операцию по уничтожению армии батьки Махно. – О чем он? Сотня-другая тыловых бездельников и отставников-патриотов. Махно будет давить их по отдельности в виде развлечения… если они сами прежде не догадаются разбежаться!.. Мы отдаем батьке основную часть Украины, все коммуникации. Он отрежет нас от Азовского и Черного морей. Наступление на Москву задохнется!

Слащёв блеснул бешеными глазами в сторону застывших штабных офицеров. Вытер вспотевший лоб и со злостью швырнул огрызок яблока в чистенькую стену салон-вагона.

Полк Фомы Кожина обгонял тачанку с батькой Махно и Галиной.

– Давай, хлопцы! – крикнул им вслед батько. – Жмите, хлопцы!

Хлопцы на свежих лошадях мчались по шляху, быстро отмеривая версты.

После прошедших дождей шлях размяк, и грязь от копыт и колес забрызгивала лица. Было свежо. Кругом расстилались серые неубранные поля да степь, поросшая потемневшим бурьяном. Стаи стервятников, собравшиеся на пиршество, остались далеко позади… Вот уж у кого нынче урожайная осень!

На лицах пулеметчиков светилась радость людей, которые давно уже ни в грош не ставят ни свою, ни чужую жизнь и счастливы каждой вольной минутой. Сверкали белки глаз на темных лицах, белели зубы. Заляпана грязью была и надпись на задке знаменитой тачанки комполка: «Бей врага по роже, как Фома Кожин». Лишь красные расписные мальвочки кое-где проглядывали сквозь грязь. Подпрыгивал, словно веселясь, пулемет.

Колонны расходились по трем направлениям и охватывали всю поднепровскую и заднепровскую Украину, житницу Новороссии. Они, как неожиданный паводок, затапливали Великую Степь.

Вперед! Вперед!.. Но большая часть войск все еще плелась позади, на всех не хватало у крестьян лошадей, хотя на обмен шли охотно: в каждом местечке, где были склады или гарнизоны, махновцы подбирали богатые трофеи и щедро их раздавали.

А Слащёв так и не показывался. Еще день-два – и будет поздно. Окрепнет генеральское войско после тяжелого отступления и опустошительных потерь.

Остановились для передышки в небольшом селе Брейки на берегу Ингульц, под самыми Желтыми Водами. Здесь некогда наскоро собранное из казаков войско Богдана Хмельницкого наголову разбило польскую шляхту.

Поводив разгоряченных коней, пустили их к воде. Кони жадно пили воду. Молодежь, кто в чем был, бросилась в реку. Пожилые степенно смывали с лиц пыль, вытрясали одежду. Отмывали тачанки, выявляя красочную, хоть и пообитую роспись на задках А вокруг расписных тачанок уже собирались местные хлопцы и девчата… Подходили и те, кто постарше, и старики…

– Деникинцы давно покинули село? – спросил Фома.

– Ночью втиклы… Слух пройшов, несметна сыла йде з батьком Махно… – сказал кто-то из селян. – Так тикалы, шо кой-хто и штаны забув одить. Правда. В одном исподнем тикалы.

Молодичка поднесла Кожину глечик с молоком:

– Попыйте. Только здоила.

Фома передал глечик на тачанку деду Правде. По старшинству, мол. Дед вытер забелевшие усы, закусил горбушкой хлеба.

– Осталысь бы на день-другый. Отдохнулы б! Сурьезно выпылы б, закусылы, – предложил пожилой обстоятельный селянин.

– Нельзя. Нам завтра уже надо буть в Милорадовци! И то на час-другый…

– Так це ж сто верст. На такых змореных конях хиба вспиете?

– О батя! Подошел до сути! – обрадовался Фома. – Може, поменяемся? Вы нам свежих, а мы вам своих оставим. Отпасуться, получшее ваших будут.

– Оно, конечно, – в сомнении почесал затылок дядько. – Но з другой стороны…

– А ты не бойся, сынок! Мы ж не як ти… як деникинци, – убеждал дядька дед Правда. – Не за так меняемся, а ще й з прибутком останешься!

– З якым такым прибутком? – проявил интерес дядько. – Мо, з гришмы?

– Та яки там гроши? Шо на ных сичас купыш? – И дед Правда вывалил с тачанки оставшиеся английские шинели, белье, сапоги, пахнущие сырым складом и мышами..

Селяне заинтересованно осматривали вещи.

– Чого ж… шинелкы, чоботы справни.

Фома Кожин извлек из карманов пачку купюр, положил их на ворох одежды.

– Ще й десять тысяч. Вроде премии?

– И од мене, – сказал дед Правда и поднял со дна своей тачанки несколько винтовок. Фома принял их у деда и тоже положил рядом с одеждой.

– Богати хлопци, – удовлетворенно качали головами селяне. – Не то шо деникинци: «Давай коней, а то застрелю!» А на «застрелю» хиба шо купышь?..

…И вновь понеслись по пыльному шляху тачанки. Кони свежие. Только грязь из-под копыт!..

Гарнизоны городов и местечек разбегались, предупрежденные окрестными бабами, вдовушками, которые ценили постояльцев. Тех, кто пробовал сопротивляться, уничтожали. Если отстреливались рьяно, пленных не брали, даже солдат. Для науки остальным. Серьезных боев не было. Нашлось время для молодых. Учили их, как прятаться, ползать по-пластунски, заходить с флангов, окружать, хитрить, прикидываться своими…

Гарнизоны Елисаветграда и Александрии, на которые рассчитывал Деникин, были раздавлены. Пленных, у кого звание было выше унтерского, рубили на берегах рек в целях санитарии: осенняя вода все унесет. Тюрьмы непременно взрывали, а арестантов выпускали…

На очереди был еще один крепкий орешек: губернский центр Екатеринослав, оставивший в памяти Махно печальные воспоминания…

Глава тринадцатая

Город оправился от боев. Вокзал был свежевыкрашен и отремонтирован, над ним гордо сияло название «Екатеринославъ»…

Цокольные этажи домов вновь сверкали зеркальными стеклами магазинов. А какие экзотические вывески! «Кафешантан «Парижъ»… «Лиссабонъ»… Ресторан «Парадиз»…

На улицах нарядные дамы, офицеры – почти как до революции…

И музыка. Несколько, правда, необычная. Звучала не то «Мурка», не то «Гоп со смыком». Она приближалась…

По широкой улице медленно двигалась кавалькада. Впереди два открытых автомобиля-таксомотора с музыкантами. В руках у них и скрипки, и гармошки, и балалайки. Но играли слаженно. За таксомоторами плелись штук восемь пролеток, заполненные девицами не слишком строгих нравов. К тому же – пьяными. Пьяными были и извозчики. Управляя лошадьми, они еще и открывали бутылки с шампанским, разливали. В последней пролетке с дымящейся сигарой и с бокалом шампанского в руке сидел вальяжный молодой господин в смокинге, с белой розой в петлице, в золотых очках. На пальцах поблескивали массивные перстни. На коленях у господина, обнимая его, сидела чудной красоты голубоглазая дама. Тоже под хмельком.

– Скажи, Альбертик, что на всю жизнь! – капризно требовала дама.

Господин молча жевал сигару. Дама вынула ее у него изо рта, стала дымить сама.

– Ну, Альбертик! – капризничала дама. – Почему ты молчишь? Тебе скучно?

– Якый я тебе Альберт? Я – Тимофей.

– Тебе не идет это грубое мужицкое имя! Будешь Альбертом! Я так хочу!

– Ладно, мое солнце.

– Скажи, Альбертик! На всю жизнь?

– Ладно, – покорно согласился «Альбертик». – На всю жизнь!

– А она такая короткая!

– У кого як, – не согласился «Альбертик». – Я, може, сто годов проживу!

– Я не о том! Разве у тебя это была жизнь? Я вот жила… пока моего поручика, моего Сереженьку, не убили… О, Серж! Дружочек!.. Я в таком доме жила. Куда тебя, Альбертик, верно, и не пустили бы.

– Ну не пустили б! Ну и шо ж, – успокоил подругу господин в золотых очках. – Мене наш урядник и то тилькы в колидор пускав. Плювать! – Он погладил спутницу по кукольной головке: – Ты, главне, не расстроюйся! Може, ще все в твоей жизни на хорошее поверне!

– Нет-нет, – прижималась к отзывчивому покровителю красотка. – Так уже не будет. Все разрушено! Все!

Бывают же на свете двойники! Альбертик удивительно напоминал махновского «булгахтера» Лашкевича. Одно лицо! Но откуда такой костюм, штиблеты, перстень, часы?.. Нет, обознались!

Кавалькада свернула и выехала на главную улицу города – Екатерининскую. Гремела музыка. Хорошо оплаченные, хмельные, старались музыканты.

…Музыка доносилась и сюда, в бывший дворец князя Потемкина. Перед военными, торговцами, промышленниками выступал комендант города, немолодой, обрюзгший полковник Лещинин:

– Господа! Слухи о проникновении в пределы губернии махновских банд сильно преувеличены. В результате поражения войск Махно под Уманью группки бандитов действительно просочились на восток Херсонской губернии. Это в четырехстах верстах от нас. – Полковник сдвинул на нос очки и пристально посмотрел на собравшихся: верят ли они в географическую безопасность Екатеринослава? – Эти бандиты уже в ближайшие… нет-нет, не дни, а часы!.. будут уничтожены еще за пределами губернии… Да и у нас, слава богу, есть достаточно сил, чтобы защитить город! Я распорядился начать запись в ополчение, и через несколько дней мы уже будем иметь пятнадцать – двадцать тысяч штыков. Но это так, для перестраховки.

Двое-трое промышленников при последних словах тихо покинули зал, остановились на лестнице.

– В ополчение не желаете? – усмехнулся один из промышленников.

– Под начальством этого полковника? Увольте! Он не сможет командовать даже борделем.

– Но признайтесь, при нем всем нам жилось не так уж плохо, – пыхнув сигарой, сказал другой промышленник и характерно пошевелил пальцами, словно отсчитывая купюры.

– Ну, в этом деле он не полковник! Тут он полный генерал!..

– И все же… все же… – сказал тощий промышленник с сигарой, дымящейся под унылым носом. – Не кажется ли вам, что надо как можно быстрее уносить ноги?

– Чего вы боитесь, Илья Моисеевич? Махно не трогает евреев.

– Он не трогает бедных евреев… Если эта война еще немного продлится, меня точно уже незачем будет трогать.

Илья Моисеевич спустился по богатой лестнице вниз.

…Мимо дворца медленно двигалась кавалькада: автомобили, пролетки. Музыка, веселье, смех. Сзади плелся трамвай. Пьяный кортеж не уступал ему дорогу…

– Что это за цирк? – спросил Илья Моисеевич у вышедших вслед за ним промышленников.

– Свадьба! «Графиня» Керженецкая выходит замуж за какого-то мешка с деньгами.

– Какая она графиня? Гувернанткой была у Фальц-Фейнов.

– Вторую неделю гуляют. Ночь в «Парадизе», а днем вот так безобразничают…

А в селе Запорожье, что верстах в двадцати от Екатеринослава, батько Махно, одетый в крестьянскую чумарку, обращался к своим хлопцам, тоже «селянам»:

– Завтра, хлопцы, боевый день. Будем Катеринослав брать!

– Як, батько? В той раз с хитростью, на поезди. А с цией стороны – гола степ, все открыте! Як його визьмешь?

– Ты ж сам, Ярослав, говоришь: з хитростью!.. Завтра в Катеринославе ярмарка. Разьве не погуляем?

После тяжелых боев и потерь в Несторе проснулся прежний, артистичный, озорной мастер на выдумки и маскарады. Да и то сказать: удастся хитрость – и он хоть на время станет хозяином края величиной в пол-Италии…

– Так расскажи, батько!

– Шо рассказывать?

– Ну про хитрость.

– Хитрость у меня проста. – Нестор взял с соседнего воза большой арбуз, протянул его Лепетченку: – Откусы, Сашко!

Лепетченко повертел в руках арбуз, удивленно спросил у батька:

– Та як же його откусыть без ножа?

– А ты с хитростью.

Лепетченко под веселый гомон бойцов еще раз повертел в руках арбуз, вернул его Нестору:

– Шуткуешь, батько?

Махно с силой ударил по арбузу кулаком. Красный сок брызнул во все стороны. Потом он ладонью выгреб самую сердцевину, «душу», и стал есть, сочно чавкая.

– От так и мы, – сказал Нестор. – Понял?

Лепетченко озадаченно смотрел на батьку.

– Не понял?.. Еще малость подумай.

И Лепетченко, похоже, до чего-то додумался… Заулыбался.

…Утром, еще до рассвета, едва только засерело небо, в город потянулись возы. На ярмарку. С дарами пока еще щедрой украинской земли. Телеги были полны кочанами капусты, арбузами, мешками с огурцами, луком, баклажанами, корзинами с помидорами. Правили возами по одному ездовому.

На въезде офицеры и стражники всматривались в лица селян. Но что тут увидишь? Бабы как бабы, мужики как мужики. Одного парубка, очень похожего на Юрка Черниговского, стражники схватили, отвели в сторону.

– Поч-чему не в армии? – строго спросил поручик.

Парубок как-то странно косил глазами, пускал слюну, не к месту улыбался.

Маленький сгорбленный, трясущийся, с сивой лохматой бородой дедок бросился к поручику:

– Не трогайте хлопця, пан охвицер… хворый он на розум! Дурковатый! Ось и справка! – И он сунул в руку офицера вместо справки червонец. Физиономия царя-миротворца исчезла в потной ладони.

– Отпустите! – скомандовал поручик стражникам.

Возы нескончаемой вереницей втягивались в город через Каменскую слободку. Стучали по булыжнику копыта, громыхали и скрипели возы и телеги.

– Сворачивай на Каменский базар! – кричал полицейский, стоящий на перекрестке. – Озерный переполненый!..

Но его не слушали, перли прямо в центр… Загородили путь свадьбе. Она остановилась.

Молодой «мешок с деньгами» поначалу с любопытством рассматривал возчиков. Но вскоре любопытство сменилось тревогой. Он решительно отбросил сигару, торопливо слез с пролетки.

– Ты куда, Альбертик?

– По делу, графиня! По делу!

– Но ты скоро вернешься?

– Боюсь, шо не сильно скоро! Если шо не так, просю пардону, графиня! – Он перебежал улицу и нырнул в прибрежный парк…

…На подъезде к рынку овощи на возах вдруг подозрительно, сами по себе, зашевелились. Полетели с возов на землю кочаны капусты… Чвах – разлетелась, растеклась по булыжнику красная арбузная мякоть, посыпались на дорогу огурцы, баклажаны, покатились золотистые яблоки. Из возов, из-под наваленных на них сверху овощей, стали выбираться махновцы. Отряхивались от соломы. Расхаживали затекшие ноги. В руках у каждого либо винтовка, либо ручной «льюис», а кое-где на возу уже возник и «Максим», приготовленный к стрельбе.

Очередь по стеклам, по крышам – для острастки!

Телеги с пулеметами останавливались на перекрестках, занимали важные, узловые места.

Гвалт. Паника. Выстрелы. Разбежалась в разные стороны перепуганная «свадьба».

– Махно в городе!.. Батько Махно!.. – послышались крики самых догадливых.

Городовых, стражников с улиц как ветром сдуло. Они бегали по дворам, на ходу срывая погоны. Забрасывали за заборы фуражки. Скрывались в пристройках, сараях…

На въезде в город офицеры и стражники бросились к пулемету, установленному на деревянном помосте. Но селяне, чинившие телегу, вдруг оказались с маузерами, шашками. Зазвучали выстрелы…

И тут же – где только умудрились спрятаться в голой степи? – в город влетели конники Каретникова. Со свистом, со стрельбой, с блеском шашек…

Дедок, стоя посреди запруженной возами базарной площади, стянул с лица фальшивую бороду, распрямился. И все! И не стало больше «капустного дедка». Возник Нестор Махно. Юрко подвел к нему коня. Приподнявшись в седле, Махно прокричал:

– Давай, хлопчики! На этот раз город никому не отдадим!

…От Потемкинского дворца, окутываясь сизым выхлопом, отъехал длинный «линкольн». В нем, кроме шофера, находились еще несколько военных и штатских. И, конечно, комендант Лещинин.

– Проспали! Прогавкали! – кричал он. – Давай на Чечеловку! Может, с той стороны еще проскочим!

А в город на тачанках уже въезжало и входило остальное махновское войско. Павло Тимошенко командовал батареями, которые тянули упитанные немецкие битюги…

Штаб Махно обосновался в Потемкинском дворце. В зале, где еще вчера сидел командант Лещинин, батько принимал рабочие делегации. Явились и те самые железнодорожники, что менее года назад не давали махновцам уйти из города, и рабочие «Металлиста», что сооружали баррикады на их пути…

– Ну што? Опять будем ругаться? – спросил Нестор.

– Та ни, чого там! – мял в руке фуражку приземистый, с властным лицом трудяга. – Розглядели мы деникинцев… Кооперативы наши позакрывали, профсоюзы роспустили…

– Жопу ативистам набылы! – добавил второй металлист. – А кого и в тюрягу… Для них шо рабочий, шо большевик – не розбыраються!

– Ну и с каким же делом пришли? – Махно хитровато оглядел делегацию.

– Спросить… насчет наших касс и банков, – сказал «властный» рабочий. – И вообще, насчет грабежей…

– Ничего вашего не тронут, – заверил Махно. – Разве шо у имущих классов. Которые в роскоши.

– Ну и добре, – согласились рабочие. – Насчет имущих возражениев не буде.

– И промышленныков наших… тоже не сильно обижайте. Они все ж таки дело понимают, кому шо продать… Экономика, то тонкое дело…

– Договорились, – согласился Махно. – И вас прошу тоже немного подсуетиться. Собираюсь провести в Катеринославе съезд вольных Советов. Прошу, шоб и от ваших профсоюзов делегаты были… Шоб не только селянство, а й рабочие свое слово сказали!

– Постараемся! – Рабочие о чем-то коротко пошептались, и «властный» от имени «громады» добавил: – У нас до селян тоже вопросы имеются: шоб цены на хлеб не того… не сильно… шоб по совести…

Делегаты направились к выходу.

– Анархисты за союз пролетариата с крестьянством! – им вдогонку сказал до сих пор молчавший Аршинов. – За одно целое.

– Все правильно, – задумчиво произнес Махно. Все же наличие большого числа пролетариев в городе его смущало. Хорошо бы, конечно, большие заводы снести, а оставить мастерские, где рабочий полдня работает в цехе, а полдня крестьянствует. И Кропоткин вроде за то же выступал, и Бакунин. Большое предприятие, хочешь не хочешь, делит людей на исполнителей и исполняющих А это ведет и к классовому делению. Инженер, по сути, тот же офицер. Но не расстреляешь же гада: без него завод станет.

Нестор оглядел оставшихся в зале – свою «головку», штабных, командиров, анархистов-пропагандистов. Делиться этими своими мыслями не стал. Волин или этот новый, заливистый на слова Барон тут же вступят в дискуссию. Не до того!

– Надо, хлопцы, обсудить текущие важнейшие вопросы, – сказал Махно.

…На улице неожиданно заиграл оркестр. Выглянули: там внизу стояли знакомые музыканты во главе с дирижером Безвуляком.

– То ж наши музыканты. Откуда они взялысь? – удивился Нестор.

– Вчера пришли.

Хорошо играли музыканты. И песня была чудесная. Махно прислушался.

«За горамы, за доламы, жде сынив своих давно. Батько сыльный, батько добрый, батько мудрый наш Махно!..»

Махно недовольно покрутил головой:

– Сплошная брехня… И сильный, и мудрый… Прямо хоч в икону вставляй!

– Та пусть спивают, батько! – сказал Лёвка Задов. – Это ж народ сочиныв..

– Це жополизы сочинылы, Лёвочка… Музыка хороша, а слова пускай другие прыдумают. Про Пугачева там чи про Кропоткина. Такой на весь свет ученый, а про него ни одной песни. – Нестор помолчал немного и добавил: – Дайте им со складу одежку на зиму. И харчей. И снова включите в состав Культпросветотдела. Музыка – это тоже агитация. Ще яка!

Оставшись наедине со своей «головкой», Нестор сказал Задову:

– Надо б, Лёвочка, кого-то в Гуляйполе послать. Найти Лашкевича, «булгахтера». Пусть трошки грошей переправит. На первый случай. Шоб пока обойтись без реквизиции! Неохота с рабочимы комитетами снова заводиться. Некрасиво прошлый раз получилось.

– Рисково, конечно. В Гуляйполи беляки сыльно укрепылысь… Ладно, пошлю, – согласился Задов. – А скажи, Нестор, шо з офицерамы робыть? Их штук восемьсот! З вчерашнього утра не кормлени.

– А ты не знаешь? – нахмурился Нестор.

– Так там багато такых… то сивые диды, то инвалиды. Всяки. Есть два старых генерала… Може, плетюганив им – и в шею?

– Каждый, кто в погонах, враг вольного анархического строя. Так, Аршинов? – спросил Нестор у своего «теоретика». Тот кивнул. – Порубать – и в Днепро. Они нас не жалели. Чего ж мы будем их жалеть?

– Слухаю, – ответил Лёвка.

– И от ще шо! Революционные партии оставить. Эсеров, левых, меньшевиков… Ну ще, может, большевиков. А все остальни партии запретить, а ихне верховодство росстрелять. Газеты оставить только революционни! Тюрьму сравнять с землей. В Катеринославе будет царство свободы трудящихся, а не этот… буржуазный рай. Так?

И Аршинов снова кивнул.

Во дворе губернаторского дома, где возле конюшен царила невообразимая суета, Задов отыскал Тимофея Трояна. Тимоха, специально подобранный Лёвой, был ездовым в «бричке контрразведки». Смышленый, молчаливый, он как раз подходил для такой работы, где часто приходилось иметь дело с заданиями и пакетами, о которых лучше помалкивать. На все вопросы, обращения, на все попытки завязать разговор Тимофей отвечал односложным «эге ж», придавая этому украинскому междометию самые разные смысловые оттенки – утвердительные, вопросительные, отрицательные, какие угодно. И все. И ни слова больше. Разговорчив он был только с лошадьми, когда оставался с ними наедине.

– Поедешь в Гуляйполе, Тимоша, – сказал Задов. – Там белякы. Надо десь там розыскать твого тезку Лашкевича. Если його нема в Гуляйполи, родня пидскаже. Скажешь йому: батько велив трохы грошей привезты. Миллионив двадцать. На первый случай. Потом катеринославских богачив потрясем, розживемось.

– Эге ж, – ответил Троян, что озачало «будет сделано».

Задов еще раз внимательно оглядел своего ездового. Был Троян высок, сутул, часто, после ранения в легкие, покашливал, вообще выглядел намного старше своих лет, хотя отличался крепостью и выносливостью.

– Документы тоби зроблять, шо ты хворый после боев з краснымы и шо дочка везе тебе до докторив в Чокрак.

– Эге ж…

– До Гуляйполя прыглядысь: де, шо, як?

Трохим молча кивнул.

Рано утром, когда волшебник Зельцер сотворил все нужные бумаги, Лёва проводил бричку. За кучера сидела Феня, закутанная в грубый шерстяной платок. Троян расположился сзади, на набитом сеном матрасе, и имел вид действительно глубоко больного человека. В шесть утра еще было по-осеннему сумеречно, хотя, судя по холодному северному ветру, день обещал быть ясным.

Феня улыбнулась Лёве на прощание: дескать, все будет в порядке, не волнуйся. А Тимофей лишь слабо махнул рукой: вживался в роль больного.

Лёва знал, что дорога в Гуляйполе была хоть и не дальняя, но смертельно опасная. И кто мог сказать, когда они снова увидятся с Феней, и увидятся ли вообще?

Проводив бричку тоскливым взглядом, Лёва пошел «разбираться» с пленными офицерами.

Связист с синяком под глазом в сопровождении конвоира принес Нестору отпечатанную радиограмму. Нестор прочитал:

– «Екатеринослав по местонахождению полковнику Лещинину почему не отвечаете главнокомандующий Деникин начштаба Романовский».

– Смотри! – восхитился Махно. – Кругом бои, а связь на железке работае…

– У нас французска радиостанция, – ответил унтер с синяком. – По воздуху. Можем связаться хоть с Таганрогом, а хоть даже и с самим Парижом!..

– Со всей Европой, значить? – Нестор строго указал конвоиру: – Берегти таких людей надо. А вы, я гляжу, по морде… Если б хоть офицер, а то… Налейте ему!

Юрко тут же поднес радисту чарку, огурец. Пока тот жевал, видимо, был весьма голодный, Махно ходил по блестящему паркету, думал.

– Значит, так. Записуй!

Радист подсел к инкрустированному столику, приготовил карандаш.

– «Главнокомандующему Деникину. Лещинина сам ищу. Присмотрел высоку акацию. Найду, повешу, сообщу. Батько Махно»… И вторую записуй. Эту не только по России, а шоб в Париж и дальше по всей Европе. Значит, так… «Всем, всем, всем… Армия батька Махно освободила большую часть Украины от эксплуататоров и грабителей. Образована вольная анархическая республика со свободно выбранными беспартийными советами повстанцев и всех трудящихся. Столица – Екатеринослав… Да здравствует Третья мировая анархическая революция, которая принесет всем людям мира счастье и настоящее братство! Батько Махно и Реввоенсовет армии»…

Шесть или более сотен офицеров, захваченных в Екатеринославе, тыловиков и отставников, Лева Задов с хлопцами все же порубали «як капусту». Счастье и настоящее братство это не для них. Счастье – понятие классовое.

Глава четырнадцатая

Осень круто катилась с горы. В утреннюю пору на широких, как ладони великана, еще пока зеленых листьях лопуха лежали белые крупинки инея: словно хлеб-соль подносили.

Разросшаяся почти до двухсот тысяч человек армия батьки Махно готовилась к зиме. Утаптывала себе, подобно медведю, место для спячки. Работы было невпроворот. Даже в этой части Украины сказывалась нехватка всего: продовольствия, теплой одежды, квартир. На зажиточные слои населения навесили налог и, по примеру старой власти и большевиков, «повинности» – гужевую, продовольственную, бельевую, квартирную, денежную и прочие. За грабеж и всякие иные насилия над людьми расстреливали.

Не пошло в прок Нестору прежнее пребывание в Екатеринославе. Вновь широко открыл двери тюрем. Выпущенные на волю тысячи уголовников, умевшие таиться и вершить свои дела по ночам, бесчинствовали, сваливая все на махновцев. Если кого-то из них ловили, обычная фраза перед расстрелом была одна: «Спросить у Махна, нашо он дав нам свободу?»

Повстанческая территория была огромна. Деникинцы удерживали лишь часть побережья Азовского моря и сердцевину Донбасса. Да еще сопротивлялись отдельные гарнизоны, такие как Гуляйполе, Гайчур, Пологи. Иных помех махновцы не испытывали.

Анархисты из Культпросветотдела, выпускавшие в типографиях Екатеринослава десятки изданий, писали: «Бои идут с переменным успехом, но перемены в пользу войск батьки Махно». Барон и Тепер оказались весьма полезным дополнением к главному коллективу – Аршинову, Волину, Шомперу, Сольскому, Зельцеру. Лекции шли во всех занятых махновцами городах и весях с утра до вечера, после чего начинались танцы. Возникли десятки новых театров, даже два оперных, в одном ставили «Травиату» с революционным уклоном. Волин переписал либретто, сильнее оттенив судьбу несчастной женщины, которая вынуждена была продавать себя представителям буржуазии и знати. Уже умирая от чахотки, она ушла к анархистам, чтобы мстить своим угнетателям. Пришлось, конечно, подправить и музыку. Это охотно сделал махновский капельмейстер и дирижер Безвуляк с помощью Виктора Зыбина – талантливого петроградского оперного оркестранта с консерваторским образованием, больше года назад прибившегося к музыкантам, да так и оставшегося с ними.

В общем, жили бедновато, но весело.

Нестор в театрах не выступал: считал, что неудобно на такой должности. Зато время от времени, когда выдавалось хоть немного времени, он устраивал другие спектакли, где всегда играл главную роль. Должно быть, вспоминал старое, вольное, лихое время, когда действовал не как главнокомандующий, а как лихой налетчик.

Кое-где вокруг Екатеринослава, обычно в отдаленных имениях, еще держались островки старого панского быта. Владельцы усадеб, их домочадцы, верные люди, вооружась, держали оборону и ждали возвращения деникинцев или хотя бы какой-то помощи от них. Махно брал с собой Юрка, еще дюжину удалых ребят, переодевались в офицерское и как поисковая группа добровольцев являлись в усадьбу. Их, естественно, принимали с радостью, с почетом, не знали, чем покормить, где уложить. Нередко махновцы и впрямь оставались в имении на ночь и безмятежно храпели. За завтраком раскрывали себя и, насладившись эффектом, начинали расстреливать. Впрочем, уничтожали не всех. Кого-то их хозяев оставляли в живых, чтобы тот мчался к таким же затаившимся соседям и рассказывал о бесчинствах страшного атамана. Легенды о кровавом батьке гуляли по всей крестьянской Республике, где сам же Нестор был главой. После таких приключений он возвращался в Екатеринослав оживленный, радостный, как после удачной охоты.

Нередко во время очередных таких «визитов» он просил хозяев рассказать о Махно и целый вечер тешился былями и небылицами о вездесущем и обладающем сверхъестественными способностями батьке, дьявольский взгляд которого не в силах вынести ни один человек.

Зачем он это делал? Может быть, главнокомандующий доигрывал то, юношеское еще, представление, где он видел себя лермонтовским Вадимом. Но, по правде говоря, эти спектакли были ближе к Гоголю с его «Страшной местью» и «Вием», чем к молодому Лермонтову.

Жене такие поездки не нравились.

– Ты что, без крови уже не можешь?

– Дура ты, Галю! Козацкий характер не понимаешь. Козак без настоящего риска тупой становится, як старая шашка!

После одного такого «визита», где было пролито много крови, с Нестором случился жесточайший приступ. Роняя с губ пену, он катался по полу и каялся в содеянном. Чуть не захлебнулся. Галина приказала привезти врача…

Странная жизнь была в Республике. С одной стороны – вроде бы танцы, веселье, но чувствовалась в этом затишье будущая яростная буря.

Они жили в Екатеринославе в добрых домах. Но дома эти словно стояли на колесах. Пошатывались, готовые покатиться. Куда?

Глава пятнадцатая

Наконец, к великой радости Задова, вернулись Феня и Троян. Их заслушивали на Реввоенсовете. Уж больно важный был вопрос: судьба махновской казны и освобождение Гуляйполя.

Тимофей долго откашливался, и было такое впечатление, что все разведданные уместятся в одном междометии «эге ж». Но пришлось молчуну разговориться. И оказалось, что глаз у него зоркий, и рассказал он толково, не потонул в мелочах:

– В Гуляйполи – Богуславский полк. Но там не войско, а узвар з разного фрухту. Ноев ковчег. И якись крымськи гусары, и калмыцьки джигиты, воны спочатку булы на верблюдах, а потом пересилы на коней, бо верблюды чогось сдохлы… Оборона сыльна, вкругову окопы, штук двадцать пулеметив и дви артбатареи…

– Шо ще?

– Ще?.. Миж собой солдаты не ладять, пьянкы, бийкы. От таке! – Немного помолчав, Тимофей добавил, словно о незначительном: – Лашкевича не знайшлы. Кажуть, ховаеться. Про Лашкевича Феня лучшее скаже…

– Лашкевича на той неделе видели. Был одетый як пан, в шляпе, в золотых очочках. А потом переоделся в свое, в селянское. У Зойкы Шипшины живет, на цыганский стороне. Зойка двох коней сторговала. Похоже, куда-то собираеться. А може, Лашкевич?

Махно и Задов переглянулись.

– Хватит тянуть. Гуляйполе надо брать! – твердо сказал Нестор.

– В лоб не возьмем, – предупредил его Черныш, разворачивая перед Нестором карту. – Ты ж слышал, шо Троян говорит? Богуславский полк, сильная оборона. Окопались…

Махно стал нервно ходить по штабному помещению.

– Где Кожин?

– Возле Бердянска… Там тоже упорное сопротивление.

– Пошли ему в подмогу Лепетченка с конницей и… и Тимошенка с ариллерией.

– Уже грузятся… Калашник и Щусь сообщают, взяли Александровск.

– Ну от! Александровск взяли, а Гуляйполе не можем. Стыд получается. Столица наша, сердце… Сам поведу хлопцев! – решительно сказал Махно.

– Взять-то возьмем, но потери будут большие!

– От я и думаю… Думаю, почему волк до коняки сзаду подкрадается?

– Натура такая, – улыбнулся Черныш, он привык к изгибам мысли Нестора.

– Не-е… Это я насчет потерь. Зубы не хочет потерять. От и хитрует… Надо б и нам шо-то хитрое выхитровать.

Вечерело, закатывалось солнце. Нестор в бинокль рассматривал знакомые ему с детства тополя, силуэты домов… Гуляйполе…

– Сёмка! Чуешь, Сёмка! – позвал Нестор Каретникова. – Глянь, он деда Будченка хата. Угадуешь?

– Ище б! Груши у нього булы – в два кулака. А сладки-и!

– Та не! То у Хоменка! Через два сада! А у Будченка ранни яблукы булы.

– Не спорь, Нестор! Мене за ти груши дид Будченко кропывой поров. На всю жисть запомныв його груши.

Позади в балочке ждала кавалерия Каретникова. Бойцы из торб кормили лошадей овсом. На склонах, накренившись, стояли тачанки. Здесь же переодевались махновцы. Среди них и Савва, теперь уже, после Омельяна и Карпа, старший брат в семье Махно. Все надели черные бешметы и черкески, небольшие белые папахи из курпея.

Лёвка Задов придирчиво осмотрел их.

– Ты куда папаху с четырьмя тесемкамы надив? – сердито спросил Задов у Саввы. – Ты ж сотнык. Восемь тесемок…

Лёвка снял с одного из махновцев папаху с восьмью перекрещенными тесемками и нахлобучил ее на голову Саввы.

– Так по дури можно всю операцию завалыть… Из-за якоись мелочи, – буркнул он.

Он еще раз осмотрел переодетых махновцев и остался доволен.

– Ты, Савва, веды хлопцив Лысою балкой до самой Макеевой хаты… И там ждить! Добре, шо форма черна. Нам це для темной ночи в самый раз. Вдарим, як начне свитать. Тут на рассвете всегда туманець стоить. Другый раз такый, шо даже пальцив на руке не выдно. Так шо вслухувайтесь. Як вдарять пулеметы – зразу ж в ихни окопы.

Савва кивнул и первым спустился на дно балки. За ним потянулись и остальные переодетые махновцы. Белые папахи за пазухой. Вмиг растворились в зарослях верболоза. Вскоре стих и хруст сушняка под их ногами…

– Ну, хлопцы. – Махно расстелил на траве свою бурку, улегся. – Осення ночь длинна…

Сон никак не шел. Как всегда во время боевых операций, связанных с маскарадом, переодеванием, неожиданными трюками, Нестор испытывал особое возбуждение. Может быть, не актер жил в нем, а режиссер? Впрочем, он и был режиссером необыкновенной по изобретательности партизанской войны. Каждый бой для него становился спектаклем. И чем больше рисковал он сам в таком спектакле, тем более волнующим и радостным был выход «на поклоны» – к восторженной и признательной аудитории, состоящей из настоящих ценителей, тонких знатоков, профессиональных, изощренных и бесстрастных вояк.

Проснулся он, едва начало светать. По степи плыл туман, затапливал низинки.

Нестор подошел к конникам, те уже были готовы к атаке.

– Ну шо, хлопцы! Теперь, як в театре, наш выход! – сказал он. – Задача проста! Проскочить перед ихнимы окопами так, шоб ни одна пуля не догнала. Приковать на себя их внимание – пусть откроют огонь, а самим исчезнуть… Это будет вроде як репетиция атаки! А в атаку пойдем, когда уже наши хлопцы до них в окопы попрыгают… Все понятно?

– Та чого ж!

Нестор остановил взгляд на Задове:

– А ты, Лёвка, чего в тачанке?

– Та вы ж знаете: конякы подо мною подламуються.

– Як тебя только девки терпят?

Хлопцы сдержанно засмеялись.

– Есть одна така, шо не пидламуеться, – пошутил кто-то из повстанцев и осекся. С Лёвкой лучше держать себя поосторожнее. Он, конечно, добродушный с виду, мягкий, как тряпичная игрушка, но в маленьких глазах иной раз такое блеснет, что холодком окатит. Медведь – он тоже вроде зверь не злонравный, но лучше обойти его стороной.

– Ти-хо! – прошипел Нестор.

Они долго стояли, вслушиваясь. Наконец где-то вдали в отсыревшем воздухе простуженно татакнул пулемет. Ему отозвались винтовочные выстрелы… Началось!

– Ну шо? Гайда!

Всадники сорвались с места, стали набирать ход. И через мгновения тишина взорвалась многоголосым криком: «Даешь!», «Ур-ра!», «Гайда!», «Смерть им!»…

Вышли на прямой ход. Мчались вдоль окопов. Оттуда тоже раздались первые винтовочные выстрелы, застучали гуще… Залились длинными очередями пулеметы…

А всадники уже уходили от окопов, скрывались в тумане…

Окопавшиеся белогвардейцы стреляли в туман. А в окопы тем временем вваливались все новые «защитники». Никто не обращал на них внимания. В черкессках. Свои!

Савва свалился прямо в пулеметное гнездо:

– Як, хлопци?

– Отобьемся, господин сотник! Не впервой!

Никто не услышал два револьверных выстрела, а и услышал бы, не обратил внимания. Кругом стоял сплошной гул. Один из пулеметчиков свалился замертво, а второй, раненный, вцепился в Савву. Удар кавказского кинжала успокоил и его.

Савва развернул пулемет. Ему помогал один из махновцев. «Максим» теперь бил вдоль окопа, срезая всех, кто находился в нем. Сначала в одну сторону, потом в другую. И окоп смолк.

Махновец и Савва поволокли пулемет дальше, к новой точке. А кавалеристы Каретникова, сделав кружок, вновь выплыли из тумана. Впереди мчался Нестор.

– Гайда, хлопцы! Батько с намы!

Неслись всадники. Они были воодушевлены. Один упал… другой… Но не было уже того шквального огня. Лишь кое-где еще раздавались одиночные винтовочные выстрелы.

…Наблюдавший за ходом боя с крыши одной из хат, где предварительно была снесена часть соломенного верха, командир Богуславского пехотного полка вдруг возмутился:

– Что за черт! Почему замолчал правый фланг? – И, обернувшись, крикнул вниз: – Резерв!

…Между тем в окопах правого фланга завязалась жестокая рукопашная схватка. У Нестора на бедре были порваны гусарские чакчиры, сочилась кровь. Но кто обращает на это внимание в пылу боя?

Пешие махновцы, следующие за кавалерией, вваливались в окопы, вступали в рукопашную.

Белогвардейцы стали поодиночке и группами выскакивать из окопов, бежать к спасительным гуляйпольским хатам.

И тут, проскочив линию окопов, развернулись тачанки. Пулеметы ударили по бегущим, по хатам, откуда велся огонь.

Богуславский полковник торопливо спустился с крыши дома, сел на лошадь. За ним – адъютант. Они проулком выскочили из села и понеслись к окопам. Надеялись остановить бегство.

Дед Правда углядел выплывающих из тумана всадников, щуря глаз, одной короткой очередью срезал и полковника, и адъютанта.

– От жалко, Фома Кожин не бачив, – сам себе буркнул дед, отрываясь от рукояти «Максима».

Конница, перемахнув через окопы, уже была в Гуляйполе. Перепуганные куры с диким криком шарахались из-под копыт лошадей. Звучали выстрелы из-за плетней, из окон, но попасть в бешено несущихся всадников было не так-то легко… Рубка завязалась прямо на улицах…

И все! Догорало то, что запалили. Посносили с улиц в тенек убитых. Перевязали раненых. Мирные звуки повисли над селом. Мычали коровы, перекликались петухи. Нестор сидел, прислонившись к тыну. Юрко перевязывал ему ногу, разрывая на полосы запасную рубаху.

– Потуже затягивай, шоб кровь не шла, – попросил Нестор. – Мне ж ще до матери надо зайти… Найди яку-нибудь палочку.

К Нестору подбежал махновец, все еще одетый в черную казачью форму, правда, разорванную в нескольких местах. И застыл, молча глядя на него.

– Ну шо там? Шо? – вскинулся Нестор.

– Не знаю, як сказать… – тихо и испуганно сказал он.

– Говори!.. Ну!

– Савву убылы, батько!.. Брата вашого…

– Як? – попытался вскочить, морщась от боли, Нестор. И не смог.

– Та хто ж знае? В бою… Чиясь пуля…

– Ну от!.. А я ж до матери… Як я ей скажу…

Ему принесли палку. Хлопцы, столпившись вокруг него, ждали дальнейших указаний. А он сидел молча, словно не замечая обступивших его бойцов.

– Батько! Все! Гуляйполе наше!.. Чуете, батько?

Нестор не ответил. Он еще долго сидел молча, словно ничего и никого не слышал, и встал, только когда Григорий взял его за руки, подставил свое плечо. Толпа сопровождала его к дому.

Сильно изменилось Гуляйполе за эти годы. Вместо иных домов – одни развалины. Окна у многих хат заколочены досками, белые стены поколупаны пулями и осколками, пообсыпалась глина, открывая дранку. И мальвы уже давно отцвели в садочках…

Гурьба детей, невесток высыпала навстречу Нестору и Григорию. Но все они расступились, пропуская вперед мать. Евдокия Матвеевна, уже совсем седая, припадала то к одному, то к другому сыну.

– Ой, сыночкы вы мои, соколы яснии… Вернулысь! Прийшлы до матери… – Потом вспомнила и будто почувствовала беду, вскрикнула: – А де ж Савва? Савва де?..

…Из открытых дверей маленькой, тоже порядком обветшавшей Крестовоздвиженской церкви доносилось монотонное гудение дьячка, отпевающего покойника. Нестор, Григорий, Юрко, Каретников и другие командиры и бойцы, бравшие село, многие перевязанные свежими бинтами, стояли у паперти, ждали, курили. Махно опирался на палку. В церковь никто не заходил: анархисты все же!

Гнат Пасько, согнутый болезнью, с трудом поднялся по ступеням, ведущим в церковь. Обернулся:

– А вы чого ж?.. Зайдить, уважьте!.. А тебе ж, батько, хрестылы тут!

– Иды, Гнат! Иды! – ответил за всех Каретник. – Нам не положено!

Гроб с телом Саввы вынесли гуляйпольские старики. Гнат тоже, пошатываясь, подхватил тяжелую ношу, подставил плечо. Но тут уже хлопцы пришли на помощь. За пределами церкви – их власть. Для общего прощания гроб поставили на козлы.

Нестор, хромая, первым подошел к гробу, тронул растрепавшийся рыжеватый чуб убитого, пригладил его, стараясь не задеть венчик, поцеловал в лоб. И впервые заметил седые пряди в волосах брата. Как много времени они провели рядом, да вот все недосуг был посидеть плечом к плечу за чаркой, вспомнить детство, поговорить по душам, со слезой.

– От, братику, порадуйся… наше тепер Гуляйполе… и Александровск, и Катеринослав… и никому мы вже свою землю не отдамо… За святое дело ты жизнь отдав… Побидым, поставым тоби высокый памятник…

– Не надо памятныкив! Не надо! Бо скоро ступыть ногою буде никуды, одни памятныкы стоятымуть, – всхлипывала Евдокия Матвеевна, поддерживаемая невестками. – Пятеро вас було у мене сыночкив, а осталось тилькы двое… и все стриляють та стриляють… убывають та убывають… русски люды сами себе зничтожають… Боже Милосердный, Матир-Заступныця, остановы ты це братовбывство, остановы кровопролыття!..

Молчали махновцы, насупившись. Как остановить ее, эту войну? Как?

Точно к кладбищу, к захоронению поспел оркестр Безвуляка. От поезда его привезли на бешеных бричках. Нестор требовал прислать музыкантов заранее, чтобы они сразу же после взятия Гуляйполя исполняли победные марши и всякое иное. А вышло так, что пришлось играть и «Траурный марш» Шопена, и «Ой, чого ты почорнило, зеленее поле», и «Ой на гори вогонь горыть, а в долыни козак лежить…». Так душевно играли, что все село взвыло.

Действительно, ну как остановить войну? Никто не хочет ее останавливать. Ни большевики, ни анархисты, ни деникинцы, ни колчаковцы, ни «зеленые», ни… Да никто не хочет! Все рвутся в победители.

По неразъезженному проселку, закутанный в какой-то мятый серый плащ, на бедарке ехал Тимош Лашкевич. Часто оглядывался. Ждал погони. Но ошибся. Лишь трое всадников скакали ему навстречу.

Навстречу? Значит, не гуляйпольские. Гуляйпольские в селе, после боя, заняты другими делами.

Всадники, и верно, проехали мимо, и Тимош облегченно вздохнул. Но услышал, как за его спиной смолк стук копыт и чей-то до боли знакомый голос издали спросил:

– Тимош! А ты чого ж не здороваешься?

Лашкевич не отозвался, может, подумают, что обознались. Торопливо стегнул лошадку. Но сзади застучали копыта, и всадники, обогнав, преградили ему путь.

– Так розбагател, шо уже з намы и знаться не хочешь? – даже как-то весело спросил Калашник. – Куда ж путь держишь?

– Та слыхав – стрильба була. А хто з кым – хиба поймешь?..

– Брехать не надо, Тимош. Ты все поняв. – И Калашник перебрался с коня на бедарку, забрал у него вожжи, с издевкой спросил: – Так куда поидем, командуй!

– Звесно, куда. До батька, – тихо и обреченно ответил «булгахтер».

Тимош Лашкевич стоял перед махновцами. Перед Нестором, Задовым, Кляйном, Каретниковым, Калашником, Аршиновым, Чернышом… На тачанке восседал дед Правда, рядом с его тачанкой толпились еще с десяток повстанцев. За их спинами поднимались полуобрушенные стены старой кузни, которые хранили память о юности многих из этих поседевших, исполосованных шрамами вояк. Здесь некогда они, тогда еще совсем мальчишки, давали клятву верности друг другу и их делу. И Тимош тогда был с ними, один из них.

На Лашкевиче от недавней «красивой жизни» остались лишь золотые очочки да золотая цепочка от часов, что свисала из кармашка старого поношенного пиджачка. Не тот это был Тимош, что прежде. Сытый, заплывший жирком, не отошедший от многодневного пьянства, он не поднимал глаз, упрямо смотрел вниз, на носки своих грязных штиблет.

– Ну не верю я, Тимош, – говорил Махно с болью. – Шоб за каких-то два месяца… всю нашу армейскую казну… наши гроши… общественни… Ты шо, имения покупав?

– Буржуазия. Она, проклята, сбыла с путя, – попробовал объясниться Тимош. – Як прийшлы кадеты… Кругом ци… рестораны… гулянкы, девки нарядни, красыви. Трохы, як паны, пожив. Втянувся. Ще лучше жить захотелось… Якых там два месяца? Сладке время быстро бежит, – вздохнул Тимош и поморщился от осознания своего преступления. – Дней десять, може, трохи бильше!

– За десять днив?.. – ахнул Лёвка Задов. – Всю казну?

– А шо такого?.. В Гуляйполи, конечно… по-простому. Потом попав в Катеринослав. А ту-ут! Магазины, одежа всяка, в театрах голи девкы танцують… титькамы трясуть. А красыви ж, заразы! Пошукать по свиту – не найдешь бильше такых. З Петрограду, з Москвы!.. Не, спочатку я трошкы грошей взяв, шоб одиться, хорошо выглядить. И сам не замитыв, як в буржуазну жизню втянувся. Познакомывся з одной дамой. Княгиня! Не, правда, чистопородна княгиня! Чи графиня! Чорт их розбере. По-франузскому джеркоче, як насиння лузае… Так вирыте – ни, я такых красывых даже на картынках николы не бачив. Та такых и не бувае. Одне шампанське, зараза, пье и икрою заидае. Чи конфетою в золотий бумажци… А пахуча ж яка! Обнимешь, наче тебе в диколон посадылы. Всього. З головою. И на шо Господь сотворыв такых? На нашу погибель, чи шо?..

Хлопцы слушали, раскрыв рты. Они и негодовали, и удивлялись, и завидовали. Прямо рассказ Синдбада-морехода.

– Потом ще одна графиня появылась, красивше первой. Тоже по-французскому як забалакае, наче голуб воркуе. И на фортепьянах грала. И на гитари. Слухаешь – душа на неби…. А потом вже втрех сталы до мене прыходыть!.. – «Булгахтер» то ли хихикнул, то ли всхлипнул. – В одну постелю… Мамочки!.. В рестораны их возыв, купляв им якись каменья. «Яхонты голубиной крови», це воны так называлы… За деньгамы на хутор мотався, як за соломою… И ще им духы купляв… французьки, так не повирыте, одна така, – он показал на мизинце, – манипусенька пляшечка стое бильше, чем добра коняка…

Был теплый солнечный день, какие редко случаются в такую позднюю осень. Ягоды рябины, что росла за кузней, и впрямь горели, словно те самые «яхонты голубиной крови».

Лёвка вдруг гаркнул:

– Все це брехня! Як же тебе контрразведка не запидозрила?

– Ой, Лёва! Разведку можно, як бабу, купыть. Даже ще й проще. Ты мене прости, но за хороши гроши воны мене царем бы прызналы! – ответил Лашкевич. – Вси так бралы, так бралы… И шо я вам скажу! Програють воны войну, хлопци! Середка у ных гныла! Кроме грошей та гулянки там ничого нема… Не, ще той… кокаин нюхають. И карты чи рулетка. Награблять, а потом в рулетку програють И вси тилькы до удовольствия тянуться, вроде це у ных последний день…

– Ну, спасибо, Тимош, шо глаза открыв, – заключил Махно мрачно. – Од кого-од кого, а од тебе я такого не ожидав… С малых годов товарышувалы… як браты были…

– Я й сам од себе такого не ждав.

– Ну, и якое у вас будет волеизъявление? – спросил Махно у хлопцев.

Исчезло, стерлось с лиц блаженное выражение, подобное тому, с каким дети слушают сказку. Молчали.

– Эх, хлопци! Я так хорошо погуляв, шо й помирать не жалко… Расстреляйте мене! – попросил Тимош.

– Уважим! – первым отозвался дед Правда.

– Чого там… просыть чоловик…

– Росстрилять!

– Эге ж, – присоединился ко всем Тимофей Троян и вдруг добавил: – Грех невелыкый.

– А может, кто в защиту Тимоша шо-то хорошее скажет? – спросил Махно, но все промолчали. – Значить, так! Народ постановил: уважить Тимоша Лашкевича и исполнить его просьбу.

И тут же по бокам Лашкевича встали Задов и Каретников с револьверами, взвели курки. Тимош посмотрел на них, затем поднял голову, подставляя лицо щедрому украинскому солнцу.

– Сонечко… – вздохнул он. – От якбы воно зайшло!..

Нестор тоже поглядел на небо:

– Не спешим… Он хмарка скоро подойдет… – И ушел. Не хотел смотреть на эту казнь. Жалел Лашкевича. Готов был простить ему все за те долгие годы верной дружбы. И не мог. Не имел права. Знал: стоит один раз нарушить закон, и зашатается дисциплина. Все рухнет…

Задов и Каретников поставили Лашкевича под стеной кузни. Солнце, и верно, вскоре закрылось облаком, которое почернело и расползлось. Пошел дождик и тут же перешел в мокрый снег. Лица махновцев стали мокрыми. Капли ползли по окулярам «булгахтера».

– Може, спиной повернешься? – спросил Задов.

– Та не… Чого там… Все одно очки залило, не бачу ничого! – ответил Лашкевич. – Дозвольте, хлопци, закурить.

– Кури.

Лашкевич достал из брючного кармана золотой портсигар, папиросу, чиркнул французской зажигалкой в виде голой девушки, исторгающей срамное пламя. Затянулся, блаженно ухмыляясь, подставляя лицо снегу и пряча папиросу в рукаве. Хлопцы терпеливо ждали под холодным, тут же тающим на лицах и одежде снежком.

Лашкевич сделал еще две-три глубокие затяжки, отшвырнул папиросу. Положил к ногам часы с цепочкой, портсигар, зажигалку, очочки.

– Це в казну, хлопци…

Два выстрела слились в один.

В обратный путь в Екатеринослав они собрались быстро. Юрко поставил в тачанке у ног Нестора саквояжик.

– Золоти червонци… штук сто. Це всё, шо од армейской казны осталось.

Каретников раскрыл саквояж и бросил туда портсигар и все, что передал им казненный. Махно взял в руки зажигалку, повертел ее. Рассматривая, чиркнул. Девушка, бесстыже раскинув ноги, вспыхнула язычком бензинового пламени.

Махно швырнул зажигалку далеко в степь.

– Непотребство… С этого и начинается буржуазне разложение.

Дальше ехали молча, не прячась от дождя и снега.

В ставке Деникина в Таганроге царило явное уныние. Все были озабочены.

Черные флажки на карте, обозначающие районы, захваченные махновцами, маячили в глубоком тылу гигантской и богатейшей территории, занятой белыми войсками. Эти флажки выглядели как смертоносные штыки.

– Бандиты так называемой армии Махно взорвали склады боеприпасов на Бердянской косе. Разгромили главную артиллерийскую базу в Мариуполе, – докладывал оперативный работник штаба полковник Цвиричевский, втыкая на карте один за другим еще несколько черных флажков. – Уничтожена артиллерийская база, которая снабжала фронт орудиями, ремонтировала пушки и пулеметы…

– Хватит! – прервал полковника Цвиричевского Деникин. – Все это я уже знаю. Каковы ваши предложения? – Главнокомандующий обратился, впрочем, не к полковнику, а к своему любимцу, начальнику штаба Романовскому. – Что скажете, Иван Павлович?

– У нас на переформировании Кавказская, Терская и Донская дивизии. Мы можем срочно бросить их против Махно…

– Да, да, – то ли соглашался, то ли размышлял Деникин.

– Разрешите высказать мнение? – неожиданно вмешался полковник Цвиричевский. У него был вид бывалого рубаки. Шрамы на лице, левая рука висела плетью.

– Говорите, – раздраженно бросил Деникин.

– Силы Май-Маевского под Курском иссякают. Между тем Троцкий сформировал очень сильный кавалерийский корпус Буденного и угрожает нашему наступлению с фланга. В этом случае нам нечего будет противопоставить контрудару красных…

Деникин и Романовский переглянулись: это что ж получается, яйца уже начинают учить курицу? Но Цвиричевский, кажется, не заметил этого и продолжил:

– …Да и тех трех дивизий не хватит. У Махно свыше пятидесяти тысяч штыков и сабель, и он занял прочную оборону. Я полагаю, надо пойти на компромисс. Пока свернуть наступление на Москву, оттянуть фланги и передовые части, организовать узлы сопротивления. Отбивая атаки Троцкого и нанося красным урон, разобраться с Махно. Иначе – крах! У нас слишком много фронтов и мало сил.

Наступило тяжелое молчание.

– Компромиссы, полковник, не всегда приносят успех, но всегда позорят офицерскую честь. Офицер, как вам, вероятно, говорили в академии, всегда прям, открыт, беспорочен. Он – рыцарь! – почти как мальчишку отчитал Цвиричевского Романовский.

Цвиричевский лишь побледнел, но не проронил ни слова.

– И потом… вы хоть понимаете, что дезавуируете план кампании? – спросил Романовский. – Вообще неслыханная дерзость…

Цвиричевский предполагал, что разговор может принять именно такой оборот: ведь план был разработан лично самим главнокомандующим. И все же надеялся на здравый смысл.

– Я не мог не сказать, – вытянувшись в струнку, твердо заявил Цвиричевский. – Виноват! Прошу отправить меня на фронт, в любую часть.

– Отлично, – согласился Романовский. – Примете роту у генерала Туркула!

– Слушаюсь.

Деникин с показным равнодушием смотрел в окно, на море. Он понимал правоту офицера. Но как отказаться от собственного плана, от честолюбивых замыслов?

Цвиричевский вышел на штабное крыльцо. Закурил. И негромко, скорее сам себе сказал:

– Дур-рак! Проиграл кампанию!

Деникин, естественно, не слышал этой реплики. Он углубился в бумаги. И, читая донесения, отгородился от жизни, которая требовала от него таких качеств, каких у генерала не было и не могло быть. Его учили ведению «правильной» войны. Всем своим существом он впитал уроки именно такой войны. Но сейчас от него требовались ежедневные, ежечасные решения, которые противоречили друг другу: последующие порой исключали предыдущие. Все менялось, вертелось, сталкивалось, подобно стеклышкам в калейдоскопе.

Командующий тщательно скрывал от других, что он попросту растерян. Стремительное наступление клином на Москву давало ему уверенность и подпитывало своей целеустремленностью силы генерала. Вот возьмем Москву, а потом… а потом…

Вот и этот неутихающий конфликт с Грузией, о котором он читал очередное донесение, был так запутан, что хотелось отбросить бумагу и закричать: «Хватит! Хватит! Возьмем Москву – и все решится!»

Конфликт был нешуточный. Более года назад объявившая себя независимой Грузия захватила бывший Сухумский округ и пошла дальше, отвоевав земли так называемой Кубано-Черноморской Советской республики – Адлер, Сочи… Более того, грузины захватили Туапсе, важнейший российский транспортный узел в двухстах с чем-то верстах от Сухума, и острие наступленя только что появившейся грузинской армии нацелилось на Новороссийск.

Это победное шествие остановила тогда вспыхнувшая в тылу война между грузинами и абхазами, превратившаяся просто в резню. Деникин, взяв в руки командование Добровольческой армией, вышиб с этих земель и красные, и грузинские части и даже помог абхазам, жаждавшим союза с русскими.

Англичане, сменившие в Закавказье немцев, новые хозяева нефтяных скважин в Баку, потребовали от Деникина остановиться и даже отступить. Тогда и возникла переписка с главой английской военной миссии, бригадным генералом Брикксом.

Отвлекаясь от насущных дел, Деникин стал неторопливо просматривать копии написанных им писем к бригадному генералу, которые хранились в бюваре с надписью «Грузинский конфликт».

Совсем недавно он писал Брикксу:

«…Предлагаю союзному командованию немедленный вывод грузинских войск из Абхазии, дабы избавить абхазский народ от насилий, могущих вызвать кровавую смуту, и дать ему возможность приступить к мирной работе.

От себя добавлю следующее:

1. Ненависть абхазов к грузинам так сильна, что никакое совместное жительство этих двух народов невозможно, и все равно путем кровавой борьбы абхазы добьются своей свободы, а потому всякое препятствие в удалении грузин из пределов Сухумского округа только ухудшит дело и вынудит к вмешательству посторонней вооруженной силы для восстановления порядка.

2. Сухумский округ необходимо теперь же объявить нейтральным, немедленно вывести оттуда грузинские войска и администрацию и возложить поддержание порядка на абхазские власти, свободно ими самими выбранные, и на военные отряды, сформированные из абхазов.

3. Грузины должны быть отведены за реку Ингур, т. е. за бывшую границу Кутаисской губернии. Их претензии на район, лежащий между реками Кадор и Ингур, ни на чем не основаны, ибо население этого района относится к грузинам с ненавистью ещё большей, чем население остальной Абхазии…»

Увы, увы, Англия не вошла в суть дела! Не поняла или не захотела понять! Да и кто и когда хотел вникать в нужды и беды России?

Голова Антона Ивановича разболелась от этих размышлений и воспоминаний. Что толку мучиться, если он сейчас не может ни на что повлиять. Скорее бы добраться до Москвы!..

Глава шестнадцатая

Антон Иванович Деникин был, безусловно, честным, исполнительным и неглупым генералом. Хорошим командиром дивизии, но не более. Он выдвинулся в командующие фронтом при Временном правительстве, после того как вместе с другими военачальниками категорически потребовал от Николая Второго отречения. Это обеспечило ему и военную, и политическую карьеру. Но и как политик Деникин был человеком весьма ограниченным, неспособным на здравые оценки масштабных явлений.

Белая армия испытывала крайнюю нехватку крупных умов и деятелей. Молодая Советская Россия, при всех своих ошибках и фантастических, сокрушительных для нее самой идеях, в то же время бурлила, даже страдала от обилия военных талантов и дальновидных политиков. Причем чаще всего большевистские стратеги оканчивали ту же Академию Генштаба, что и Деникин с соратниками. Но они мыслили ярче, смелее. Молодые полководцы Советов, такие как Саблин и Павлов, были самой что ни на есть военной косточкой, юные генералы и дети генералов (или крупных предпринимателей). Они пошли служить в Красную армию, к Троцкому, потому что видели: этот революционный деятель, фанатичный вождь, несмотря на свою приверженность идее мировой революции и пролетарского братства, объективно восстанавливает мощную, сильную Россию. Причем в ее прежних, а может быть, даже более широких границах.

На белой стороне выдвиженцы – генералы Врангель, Слащёв, Кутепов, Манштейн-второй не могли пробиться сквозь огромное число толпящихся у самых верхов полководцев старой формации. Уже не очень молодого Врангеля, правда, пришлось несколько позже признать и вручить ему ключи от почти разрушенной, обреченной крепости по имени Россия. Свой талант Врангель вынужден был направить лишь на то, чтобы спасти остатки Русской армии, офицерства. С этим он справился блестяще, на большее не хватило ни времени, ни сил.

Политика Деникина, «непредрешенчество», была двойственной, шаткой и действительно ничего не решила. Ни крестьянский, ни помещичий, ни партийный вопросы. Антон Иванович стремился никого не обидеть. Офицеров-евреев, героев Великой войны, георгиевских кавалеров, пошедших к нему добровольцами, чтобы сражаться с большевизмом и страстно желавших отомстить красным за расстрел капитана Александра Виленкина, председателя Московского союза евреев-воинов, Деникин попросил выйти в отставку с сохранением всех льгот и жалованья. Генерал опасался, что в армии, зараженной антисемитизмом, офицеры могут попасть в неловкое положение.

И обидел самих героев. Они не за жалованьем шли. И неловких положений не боялись.

А за Виленкина отомстил молодой поэт Лёня Канегиссер, застреливший председателя Петроградской ЧК Моисея Урицкого.

На фоне решительных, пусть во многом и ошибочных действий большевистских лидеров поведение Деникина выглядело старческим шарканьем по паркету. Походка эта – не для гражданской войны… Хотя, заметим, генералу было всего сорок семь. Как и Колчаку, Верховному Правителю, который запутался в политических междоусобицах и, главное, не смог решить проблему со свободолюбивым сибирским крестьянством, которое и подорвало его мощь. Там были свои Махно – от анархиста Нестора Каландаришвили до незаангажированных вольнолюбцев бывшего штабс-капитана и полного георгиевского кавалера Петра Щетинкина и бывшего лесничего Александра Кравченко. Не понял адмирал их партизанскую силу и не нашел с ними общего языка.

А между тем повторял, и не раз, гений политической игры и диалектики Ленин: «Мы пойдем с ними на компромисс, а потом посмотрим»… Белым вождям изучать надо было большевистскую тактику. Не хотели. Предпочитали честную отставку. Или честную смерть. И тем обрекали на страдания или смерть тех, кто им доверился.

Осенью девятнадцатого года, в момент наибольшего успеха Деникина, взявшего уже Курск и Орел, повел решительное наступление на Петроград опытнейший генерал Николай Юденич, командующий Северо-Западной армией. Повел, несмотря на то что подчиненный ему свежеиспеченный генерал Павел Бермонт-Авалов неожиданно направился со своей армией в противоположную сторону – «освобождать Ригу».

Как в летописи: «Доколе, о князья русские, крамольничать меж собой будем?» Увы, смута, а в самом своем опасном и отвратительном проявлении смута – это гражданская война, постоянно посещала Россию как любимую вотчину.

Противостоящая Юденичу и находящаяся в обороне Седьмая армия большевиков имела более чем двукратное превосходство в людях и девятикратное (!) в артиллерии. К тому же основной кадровый состав генерала – офицеры, юнкера, студенты, казаки – не имели в условиях ранней и холодной осени теплой одежды. Хуже того, многие надевали френчи и шаровары на голое тело: не было даже белья.

На что рассчитывал генерал, посылая на смерть своих мальчиков? На чудо? На авось? На трусость и слабость противника?.. Только что возникшие государства Эстония и Финляндия, создавшие небольшие, но весьма боеспособные армии, обещали Юденичу полную поддержку в свержении большевиков. При одном условии: генерал должен был признать их независимость.

Несомненно, вместе с эстонцами и финнами Юденич добился бы своего, взял Петроград. Это могло изменить весь ход борьбы. Но Юденич, покрутив свои знаменитые усы, погладив наголо обритый блестящий череп, обратился к высшему командованию за советом. К Колчаку и Деникину. Те ответили коротко: «Только единая и неделимая». «Навечно!»… Эх, политики…

А Ленин чуть позже эту независимость признал. Более того, одарил новые государства подарками, заставившими вспомнить полузапрещенное слово «царские». Щедрые то есть. Эстония получила в дар всю российскую недвижимость на своей территории, пятнадцать миллионов золотых рублей (огромная сумма для маленькой страны!) и вдобавок на длительный срок, бесплатно, на территории России концессию – один миллион десятин леса для вырубки.

Царские подарки получили и остальные прибалтийские державы в благодарность за признание советской власти в России. Молодая и обнищавшая Республика Советов спешила утвердиться любой ценой и вновь пробить окно в Европу. Ленин всякий компромисс называл временным, не стеснялся. И побеждал. Те шахматные партии, которые разыграл на территории бывшей Российской империи пролетарский вождь, и те, которые оставил в ничейной, то есть компромиссной позиции, через двадцать лет доиграл Сталин. «Мудрый ученик» по части выигранных эндшпилей превзошел учителя.

Когда остатки разбитой армии Юденича побежали к эстонской границе, чтобы укрыться там, «за кордоном», они встретили колючую проволоку и пулеметы. Зримое воплощение перехваченного компромисса. Выросшее за счет беженцев, за счет женщин и детей войско Юденича почти трое суток мерзло в пурге, ожидая милости от эстонских властей. Несколько сотен человек замерзло, несколько сотен или даже тысяч стали инвалидами, прежде чем им разрешили войти.

Нет, не могли тягаться полководцы Русской армии, ее «вожди» с военачальниками Красной армии и большевистскими политиками. Иной характер мышления, иная система взглядов. Поэтому Деникин начисто проиграл Махно, недооценив и не поняв крестьянского батьку. И, трагически опаздывая, в условиях жестокого поражения, почти разгрома, Антону Ивановичу пришлось поворачивать Третий армейский корпус генерала Слащёва, нацеленный на поддержку левого, у Севска, фланга отступающей Русской армии и бросать его на Екатеринослав, против Республики батьки Махно. Но это – чуть позже.

А сейчас, расправившись руками начштаба Романовского с непокорным полковником Цвиричевским, Деникин еще рассчитывал на чудо. Розовой окраски фатализм, вера в счастливую судьбу – не лучшее мировосприятие для полководца, который повелевает судьбами сотен тысяч человек.

Глава семнадцатая

Екатеринослав жил своей обычной жизнью.

Кафешантаны и роскошные магазины, правда, все были закрыты. Народ, одетый бедненько, но пристойно, в перешитом из военного обмундирования, сновал по улицам, не обращая внимания на махновские патрули – хлопцев в свитках, кожушках и папахах.

Кругом виднелись растяжки: «Первый всеобщий Съезд вольных Советов». Рекламные тумбы были заклеены небольшими афишками: «Только анархия дает полную свободу», «Батько Махно – народный батько», с портретом, отдаленно напоминающим Нестора.

Небольшая группка зевак столпилась вокруг тощего впалогрудого юноши, который, взобравшись на мусорный ящик, с подвыванием читал стихи:

– Споемте же, братцы, под громы ударов.

Под взрывы и пули, под пламя пожаров.

Под знаменем черным гигантской борьбы.

Под звуки анархии громкой трубы!..

Новая республика, новые призывы, новые идеи! Но кому захочется петь под взрывы и пламя пожаров? Разве что черногвардейцам Махно, профессионалам нескончаемой революции.

Прохожие вздрагивали при виде объявления: «За каждого выявленного полицейского, или офицера, или судейского чина – вознаграждение 100 рублей». Впрочем, некоторые не вздрагивали. Если повезет, можно заработать!

В штаб выстроилась длинная очередь. Люди всяких званий и сословий стояли на осеннем ветру.

…Наверху, на втором этаже, повстанцы сгружали привезенные мешки с деньгами. Купюры ссыпали в деревянные ящики и плетеные корзины. Махновец, по виду бывший учитель, следил за тем, как хлопцы взвешивали ящики и корзины на весах и делали пометки в амбарной книге. Эх, нет Лашкевича! Порадовался бы такому богатству!

– Банки, рабочие кассы не обижали? – спросил учитель у привезших деньги махновцев.

– Борони Боже! Батько не велив… Только контрибуция с багатеев.

Оглядев рассыпанные по полу и стоящие в корзинах и мешках деньги, молоденький, только недавно мобилизованный махновец спросил у учетчика:

– А говорилы, шо при анархии грошей не буде? А ци ж куда? В печь?

– То опосля полной и окончательной победы грошей не будет, – заученно ответил учетчик.

В соседней комнате, в бывшем кабинете Лещинина, в кресле сидел сам батько, держа палку между коленями. Тут же присутствовали Галина, Сашко Кляйн и Юрко. «Комиссия» – было написано на листке бумаги над их головами.

Очередной посетитель, или проситель, или заявитель вошел в кабинет.

– Кто будете? – спросила Галина.

– Являясь либеральным профессором Харьковского университета, скрывавшимся от добровольцев, и будучи обремененным многочисленным семейством…

– Сколько? – Махно скользнул взглядом по человеку в обтрепанном легком пальто, перешитом из шинели…

– Рублей бы сто… может, сто двадцать, – робко попросил профессор.

– Детей сколько? Семья?

– Четверо детей. И еще двое стариков – родителей…

– Дадим тысячу, – бросил Нестор. – Науке надо помогать! Пообносилась наука. И записку дайте в ломбард. Пусть пальто найдут подходящее, на ватине. Или кожушок какой-нибудь.

Юрко на глазок отсчитал деньги. Посетитель сунул их в карман пальто, записку в ломбард спрятал глубоко в карман пиджачка. Махновец, вооруженный карабином, взял просителя, бормочущего слова благодарности, под руку и повел к выходу.

– Следующий!

Следующей была посетительница. Молоденькая и хорошенькая, но одетая бедно. Глаза у Махно подобрели. Он спросил с мурлыкающей мягкостью в голосе:

– Из кого ж ты, дытынка, будешь?

– Учительница, батько! Собираю деньги для нуждающихся учеников.

– О! Видно, шо сама бедна, а собирает гроши для других! – обратился Нестор к комиссии. – Таких людей я одобряю!

Галина, однако, восприняла симатичную учительницу по-другому, ревниво.

– Что преподаете? – холодно спросила она.

– Математику… Точные науки. Физику, химию… Я выпускница женских курсов…

– Может, скажете нам, что такое бином Ньютона? – хитро прищурила глаза Галина, надеясь разоблачить красотку.

– Бином Ньютона?.. Это выражение целой положительной степени суммы двух слагаемых через степени этих слагаемых… – как ученица в школе, стала отвечать девица. – Формула… Можно карандашик? Я напишу…

– Чего ты прицепилась до дытыны? Разьве и так не видно, шо учителька? Мне лично видно! – сердито отчитал Галину Нестор. Встал и, пожимая девице руку, сказал: – Передай, дивчинко, там у себя в школе, шо анархия ценит учителей! Так же, як ценит все трудящее крестьянство и пролетариат! – и приказал Юрку: – Значить, так! На школу, Юрко, выдай двести тысяч, и тысячу учительке. А то он яка худа!

Юрко набил сумочку учительницы деньгами и лично проводил ее до двери.

– Проверять надо, – проворчала Галина. – Формулу можно и выучить.

– Ладно, Галю, не бурчи! – примирительно сказал Махно. – Это дело серьезне. Во тьме невежества не так просто анархической республике нащупать пути своей политики. Кто поможет? От такие, як эта дивчинка… Я в молодость верю, Галю!

Хлопцы восхищенно смотрели на Махно. Скажет батько – так скажет. Как печать приложит. Не хуже московских анархистов.

Но Галина осталась недовольна. Она вовсе не была ревнива, но после истории с Лашкевичем, да еще теперь, когда Нестор стал батькой, головой целого края и словно бы подрос, приобрел какой-то новый облик, супруга главнокомандующего с некоторым напряжением посматривала на привлекательных молодых особ. Черт его знает, какими секретами они владеют, эти городские барышни, с помощью которых одурманивают простых козаков. Случившееся с Лашкевичем время тоже ещё не выветрило из памяти…

По всему городу работали комиссии, которые распределяли деньги и всякое добро. Одна из таких комиссий заседала прямо при входе в «распечатанный» ломбард. Ценности, столовое серебро и прочий буржуазный реквизит сразу увезли, а вещи, одежду оставили. Если гражданин или гражданка, имеющие квитанции, доказывали, что в сданных вещах у них есть нужда и лишнего они не имеют, то им возвращали пожитки. В ином случае давали от ворот поворот.

Председательствовал зоркоглазый дед Правда. Он определял степень искренности сдатчика ломбарда и решал судьбу вещи. Комиссия только удивлялась его проницательности. И то сказать: дед Правда!

Вот только каракулевые шубы никому не отдавали. Сам главнокомандующий распорядился пошить из каракуля всей армии одинаковые папахи. А то – ни формы, ни знаков отличия в соответствии с духом анархизма. Ходят в чем попало. Все ж таки войско!

Махновская республика нащупывала правильные пути своей политики. Большой Съезд вольных Советов собрался в Потемкинском дворце.

В зале стало многолюдно за два часа до начала. Прозвенел звонок.

В президиуме сидели Аршинов, Галина, Сашко Кляйн и еще двое махновцев. Сам Нестор находился в зале как рядовой делегат, но в первом ряду. Рядом с ним заняли места Задов и Черныш.

– Я от все думав, шо б вам на съезди такое сказать, самое главное! – говорил с места рабочий в тужурке.

– Вы пройдите сюда, на трибуну, – попросил выступавшего Аршинов.

– Не, не пиду!

– Почему?

– Я на трибуни все слова забываю… Про вольни Советы почалы говорить! Про то, як хорошо будем жить без власти, – продолжил из зала упрямый рабочий. – Для селянына оны, эти самые Советы, може, й хороши! У селянына все производство в собственном хозяйстве. Коровы, кони, куры, гуси… Навоз на месте, зерно в клуне, капуста в погребе. Сам сеет, сам собирает. Надо гроши, сел на конячку, приехал в город, продал нам, рабочим, сало, муку чи там картопельку… А теперь давайте глянем с другой стороны, на рабочого. Яка у него вольность? Единоличного хозяйства у нас нема. У нас продукция из чего получается? Из заготовки, шихты, уголька, оборудования? И все це не в двори и не в клуне лежит. Привезти надо за сотни верст… От и получаеться: не совпадают у нас интересы с селянином. Нам хозяин нужен. И власть!

Многие делегаты встретили это заявление одобрительным гулом и аплодисментами. Аршинов вскочил со стула.

– Меньшевистские замашки! – закричал он. – Вы выберите управление, сами назначьте цену продукции, за сколько пудов хлеба, скажем, сеялку отдаете!

– А як я цену составлю? – спросил рабочий. – Нам, например, грохоты с Луганска привозят. Только за доставку сёдни одна цена, а завтра друга… И опять же, гроши наперед требують. А откуда оны у меня, когда я ще й продукцию не сотворил? Опять-таки кредитов не стало. Банки закрыти. Та й грошей в них нема.

– Тебе, може, большевики нужни? – выкрикнул сидящий впереди рабочего селянин. – Оны хозяйновать люблять… У нас на селе коммунию устроили! Без согласия обчества. И шо получилось? Коровникы розвалили, половину скотины сгубылы!.. Ты иди до ных! То як раз таки хозяева, яких ты шукаешь!

– А ты нас не стращай большевиками! – вклинился в перепалку второй рабочий. – З имы можно обчий язык найти! Була б работа. И шоб гроши справно платили!.. А у вас, кулаков, только нажива на уме!

– Хто? Це я кулак? – вскричал селянин. – У меня на пальцах, глянь, ногти слезли од работы… То вы сами лодыри…

И они вцепились друг в друга, началась потасовка. Уже кто-то даже стал выламывать ножку стула – оружие пролетариата для закрытых помещений, в отличие от булыжника.

Махно, хромая, взобрался на сцену. Выстрелил вверх, отчего посыпались, искрясь, висюльки люстры и куски штукатурки.

– Тихо! – прокричал батько. И как только зал затих и дерущиеся расселись по местам, он продолжил: – Мы тут создаем первую в мире анархическу республику. Многое непонятно. И дракой мы ничего не решим. Впервые создается общество без власти!..

– А сам з револьвертом! – крикнул кто-то из зала. – И с палкой! Це шо, не власть?

– Мы – войска, потому при оружии. Но мы – не власть! – кричал Махно большому залу. – Мы – вооруженный отряд, каковой защищает вас от всяких врагов, и от белых, и от красных, и от всякой диктатуры. Шоб вы тут мирно трошкы поговорили и на основе Третьей революции, исходя из мирной беседы договорились, як построить новое анархическе общество!

И он возвратился на место.

Зал некоторое время молчал. А потом на сцену, тяжело бухая сапогами, поднялся коренастый Глыба.

– Дозвольте сказать. Я сам большевик, но со своим полком – в армии батьки, потому как большевики тоже разни… Но насчет того, шо у нас кругом воля и свобода, то позвольте запяту сделать! От, к примеру, Задов у нас… контрразведку зробыв. Так його контрразведка, як мыши, росплодылась во всех городах… и по селах… Ночамы расстрелы йдуть… граблять. Яка ж тут воля? Яка свобода? Тут насыльство и беспорядок. И опять же возьмить: ни санитарных, ни банно-прачечных отрядов, ни парикмахеров, як у тех же большевиков, в армии нема. Правда, немало и таких патлатых анархистив, якым парикмахеры не нужни.

– Ну и иди до своих большевиков! – выкрикнул из зала Щусь. Его прическа – длинные спутанные патлы – как бы подвергалась нападению.

– Не поняв ты мене, Федос! – ответил Глыба. – Я про вошей, а ты про большевиков… А зараза начнеться, вошь не розбыраеться в политици, лизе на всякого. И розносе тиф чи другую якуюсь заразу… Я к тому, шоб во всяком деле був порядок, особенно в медицини. Шоб докторов не обижалы! А то чуть шо – «доктор отравыв», чи «не те выризав»… вредитель, словом. От и поутикалы од нас доктора. А больни почти все на кладбищи. Там у ных полна воля и безвластие!..

Зал притих. Самоуверенный, мощный Глыба говорил убедительно.

– Хватит! – вновь вскочил Аршинов. – Вы, Глыба, ведете вражескую пропаганду! Лишаю вас слова!

– Ниякая это не вражеска пропаганда! А сказав я для того, шоб в нову анархическу жизню мы войшлы…

– Все, Глыба! Все!

Зал раскололся. Одни кричали: «Рот затыкаете!» Другие свистели и топали. Третьи аплодировали. Махнув рукой, Глыба спустился в зал.

– Насчет контрразведки, лазаретов – оно верно, – сказал Нестор наклонившемуся к нему Задову. – Давно надо было мне во всем разобраться!.. Но насчет Глыбы у меня тоже вопросы появились! По-моему, Глыба – наш внутренний враг!..

…Съезд длился долго и закончился плохо. Спорами и руганью. Общего понимания не нашли, и восторгов по поводу безвластной жизни никто не высказал. В ушах у Нестора звенело: «заводы стоят», «трамвай остановился», «на электростанции угля нет», «Озерный базар закрыли как источник спекуляции», «цены поднялись»…

Даже десант московских анархистов, умелых говорунов, не произвел на съезд впечатления. Уж на что Волин старался убедить в преимуществах анархии, уж как Барон клеймил большевиков, эсеров и кадетов, а зал все про свое, про «мелочное».

И за всем этим – Глыба. Опасный человек. Такой может повести за собой народ. Достаточно искры, и за ним пойдут…

Вечером, когда в городе то вспыхивали, то пригасали от неуверенной работы генераторов электрические лампочки, Лёвка заглянул к Нестору. Тот лежал одетый, глядя бессонными глазами в потолок. Галина клубочком свернулась рядом.

Стараясь ее не тревожить, Махно тихо встал и, прихватив свой костылик, вышел вместе с Задовым в соседнюю комнату, где богатырским сном спал Юрко.

– Ну, шо у тебя? – спросил Махно.

– Не расходятся хлопци. Бузят опосля речи Глыбы. Багато наших в его полк примкнули. Было у нього восемьсот штыкив, а сейчас тысячи три. Говорят, все равно Красна армия прийде, так с Глыбой легше ладить будет. Большевик все-таки! – Лёвка сделал паузу, перешел к самому важному. – Жинка у нього молода, подобрал после убитого офицера. Дворяночка. Красива, зараза.

– Ты мне про Глыбу давай! А не про жинку!

– Про Глыбу. Не, не наших он кровей. Напрасно ты ему столько времени доверяв. Якшаеться он с хозяином аптеки Бродскым. Тот ему всяки лекарствия для лазарета достае. Оны через жинку злыгалысь, та у белых медсестрою була…

Махно молчал, размышляя. Вспомнил, как под Новый год он когда-то уже брал Екатеринослав и как его потом, через три дня, выставили с позором. Те же рабочие, недовольные анархистами. Сейчас вроде встретили хорошо и уже больше месяца терпят, но чувствовал: вот-вот поднимутся.

Затем он заговорил энергично, твердо:

– Жалко. Эх, жалко! Хороший мужик, наш, гуляйпольский, боевой. Но разлагает… А тут ще три дивизии конных на нас навалились, выбили наших хлопцев с Мариуполя, Бердянска. От-от снова до Гуляйполя дойдут… Жалко… Но делать нечего… – тяжело вздохнул Нестор.

Лёвка понял Нестора, согласно кивнул.

Несколько позже к Глыбе пришли Щусь и Каретников. Глыба открыл дверь.

– Батько срочно вызывае… – сказал Щусь. – Деникин под Гуляйполем.

Комполка быстро надел чакчиры, шинель. Затянул ремень с кобурой. Быстро пошли по узкому переулку. Слышно было, как где-то внизу шумел Днепр.

Каретников чуть отстал и дважды выстрелил в спину Глыбе. Тот, опускаясь, рванул из кобуры револьвер… Но прозвучали еще два выстрела.

Стоя на коленях, стирая рукой текущую изо рта кровь и отплевываясь, Глыба бормотал:

– Сво-олочи… Боеви… соратники. Добыйте… хоть…

Щусь выстрелил ему в голову, в упор.

Через час убили еще двух «заговорщиков» и жену Глыбы. Она действительно оказалась красавицей, тонколицей, не крестьянской стати.

В эту же ночь подняли на ноги всех культпросветотдельцев, ученых-анархистов. Объяснили положение. Теоретики вначале немного поспорили, но потом решили: ради существования первой в мире анархической республики, ради великого опыта, имеющего мировой смысл, можно пойти на многое. Надо объяснить, почему в городе пролилась кровь, почему был расстрелян Глыба. Не сделав этого, можно погубить авторитет русского анархизма. И репутацию батки Махно.

Тем более что оказавшийся незаменимым Барон уже наладил связи с анархистскими изданиями за рубежом, во многие страны рассылал статьи об опыте батьки Махно, о его великих достижениях. Правда, бесплатно не получалось. Нестор щедро отдавал Барону иностранную валюту, взятую в банках. Барон даже на расстоянии уже сумел открыть за рубежом новые анархические газеты. В Аргентине. В Боливии. В Мексике, на родине знаменитого революционера и крестьянского вождя Панчо Вильи.

Под утро в типографиях Екатеринослава были отпечатаны газеты с важными, заглавными статьями…

А утром перед бойцами полка Глыбы выступил Аршинов. В руках он держал свежий номер повстанческой газеты «Путь к свободе» и еще несколько газет. Заголовки были крупные, сразу бросались в глаза: «Как хотели уничтожить батьку Махно», «Большевик с бокалом отравы»…

– Командир вашего полка большевик Глыба совместно с хозяином аптеки Бродским и фармацевтами Никольчуком и Броничем пытались отравить батьку Махно, пригласив его якобы на дружескую вечеринку. К счастью, батько вовремя почувствовал запах страшного яда. Собака, которой дали кусок мяса, политый вином из бокала батьки, тут же издохла. Как выяснилось на следствии, яд добывала гражданская жена большевика Глыбы, еще недавно бывшая женой офицера деникинской армии. Как мог командир полка допустить такую политическую ошибку?

Внимательно слушали бойцы. Лица их были суровы.

Аршинов раскрыл газету:

– Вот что пишут в газете: «…На следствии виновные признались в попытке отравить батьку Махно и тем лишить нашу армию руководства в момент тяжелого наступления деникинской кавалерии. Все они были приговорены следственной комиссией Реввоенсовета армии к расстрелу. Приговор был тот же час приведен в исполнение».

Когда Аршинов закончил, возле него встал Лепетченко.

– Полк! По приказу Реввоенсовета армии имени батька Махно с сегодняшнего дня я, Лепетченко Александр Якимовыч – ваш новый командир! Выступаем на фронт! Час на сборы! – зычно скомандовал Сашко.

Нестор сидел на бревне на берегу Днепра. Деревья были уже голы, по воде плыла, кружась, желтая листва. Шуршали, подтаивая, образовавшиеся за ночь забереги.

Галина подошла к нему сзади. Некоторое время молчала, ожидая, что Нестор обратит на нее внимание. Но Махно даже не шевельнулся.

– Лёвку позови, – сказал он, не оборачиваясь. – А в штабе скажи, шо я занятый.

Пришел Лёвка. Опустился рядом с Махно, который по-прежнему глядел на воду.

– Принес? – спросил Махно.

– Догадався.

Задов достал из-под своей широченной свитки литровую бутылку самогона, два стакана, кое-какую закуску. Тут же разлил по полной. Выпили, не чокаясь, как бы поминая Глыбу. А может быть, поминая еще нечто, что осталось в прошлом, когда смысл жизни у каждого из них составляла простая, честная, рисковая игра, когда на кону стояла только собственная судьба. А тут они, считай, во главе целой державы. Не шутка. Интриги, политическая борьба, схватка за власть, которой, в сущности, у них, анархистов, и нет. Была бы власть, не допустили бы того, что творилось на съезде. Не было бы и того, что случилось после.

Нехотя стали закусывать.

– Может, кто подумает, шо мы по злобе, – сказал Махно. – А мы нашу вольность спасали!

– Та чого там! – жуя, согласился Задов.

– И шо интересно? Выходит, шо без власти не создать безвластное общество. От мы свою власть и использовали. И Аршинов… он тоже… согласился. А он разбираеться! Я про власть ще в Бутырке с ними спорил. Но тогда то была теория. А зараз – живое дело, практика.

– Переживаешь? А чи не ты, батько, офицерив и всяких там судейскых сотнямы побыв? Проявыв же власть. Чи як? Не понимаю…

Махно пожал плечами. В нем, двужильном, уже чувствовалась усталость от бесконечной войны.

– То – эксплуататоры, – сказал он. – А Глыба из наших был… из крестьян.

Выпили еще по стакану. Сидели на берегу, ощущая тепло одного из последних осенних дней. Все еще белые и плотные облака плыли над ними.

– Лёвка, а когда тебе хорошо было? В жизни? – после длительного молчания спросил Нестор.

– Не помню, – ответил Задов. – Може, никогда… Не, все ж таки було один раз!.. Голодували, помню. А в семье десять душ детей. Все, як галчата, с утра до ночи есть просят…. И тогда пишов я на завод, пацаном. Но рослый був, каталем поставили. Та я тоби когдась рассказував… Так от, помню, мастер мене за шось ударыв. Просто так, почти ни за шо. А я – його… Ну, трохы не россчитав! – Лёвка распрямился, как бы озаренный видением. – Пытаешь, когда я счастлывый був? А от як мастера вдарыв, а вин з досок вниз полетив… Знав, шо буде мени каторга, а счаслывый. Потому шо поняв: пострадаю за справедлывость!

Осень летела над ними. И тихо плескался Днепр. В верхнем течении – большевистский, в среднем – анархистский, в нижнем – белогвардейский. Чýдная река.

Домой Лёвка пришел поздно, шатаясь. Феня полила ему над тазом холодной воды – на руки, на плечи, на затылок.

– И шо за жизня у нас, Лёва? – спросила тихо. – И днем пропадаешь, и ночью. Где ж та любовь, про яку в книжках пышуть?

Он обнял ее, стараясь дышать в сторону.

– Пока – така, Фенечка. Друга, може, потом буде. И люблю я только тебе. И бачить хочу только одну тебе… Но робота страшна. Вся безопасность армии – на моей шее… хоч вона и крепка, а трудно… И голова извелась, и душа изболилась…

Он упал на нерасстеленную кровать и вмиг уснул.

Феня долго смотрела на Лёвку, вспоминала плавни: их, повстанцев, тогда мало было, кругом враги. А любовь расцветала, как первоцвет в степи. И зачем ей этот город, эта анархическая республика? Ей бы хатку где-нибудь в степи да Лёвку. И все! Рай бы вокруг себя сотворили. Четыре руки – это не так мало.

Лёвка вдруг поднял голову, пробормотал:

– Анархия беззащитна, Фенечка. Ее каждый может использовать, як глупу девку… Защищать ее надо!

И он опять закрыл глаза, ушел в свой беспокойный сон.

Глава восемнадцатая

В Таганроге, в Ставке, Романовский докладывал Деникину:

– Махновцев оттеснили к Днепру, Антон Иванович. Но конные дивизии истощены. Вынуждены отвести правый фланг и оставить Лиски, Сумы, Курск. Угроза Харькову!

– Что же, Махно не раздавлен?

– Пока нет. Мы выбили его с Азовского побережья. Но порты разрушены, станции взорваны. Армия Махно все время пополняется. Крестьянами. Бойцами Красной армии, оставшимися после отступления Троцкого в селах под видом крестьян. Армия Махно – нечто не поддающееся учету. Сегодня в ней сто тысяч, завтра – три. Разбежались по селам, оружие запрятали. Нужно – собрались. Воевать с ней – все равно что…

– Не нужно сравнений, Иван Павлович! Нету времени. Быстрее отводите левый фланг от большевиков. Там, похоже, крепко завяз корпус Слащёва. Сделайте все, но срочно бросайте Слащёва на махновцев!

Романовский стал переставлять флажки. И было видно, как скатывается вниз, все дальше от Москвы, линия фронта. Самое страшное: отступление раздваивалось. Левый фланг отодвигался к Киеву, Одессе, правый – к Ростову и Новороссийску. Не дай бог красным вклиниться в Крым, перерезать всякую связь!

– Слащёв – наш последний резерв, Антон Иванович! Это означает не просто отступление…

– Провал кампании, я понимаю. – Деникин сказал то, что не хотел, не мог произнести Романовский. – Но даже для отступления нужен плацдарм. Тыл. Нельзя отступать на вражеские позиции. Махно надо раздавить!

Генерал любил смотреть в окно. Его успокаивало море, чайки. Генерал тоже устал от войны. С четырнадцатого года в боях. А до того – служба, служба… Ну, конечно, Русско-японская. И опять служба. Влюбиться и жениться было недосуг. Его обходили по званиям и должностям, называли «зауряд-майором». Генералом стал уже на пятом десятке, перед самой Великой войной. В войну – вот уж милость Божья! – и влюбился страстно, и женился. На молоденькой, из хорошей семьи, верной, любящей. В войну и дочка родилась, Марина. Завел бы кучу детей – с такой женой можно было. Но начались революции. Судьба взметнула его высоко, потом опустила до уровня тюрьмы и снова взметнула.

И вот теперь в его руках оказалась судьба не его собственная, но России. В последние дни генерал ясно понял: он всего лишь служака. Не более. «Зауряд-майор». Но уже ничего не изменишь: он Главнокомандующий. Теперь, после поражения Колчака, он, по сути, Верховный. А ему к жене хочется. К дочери.

Но служба не отпускала. И это мучило его…

Юнкер Нечволодов перевязывала полуголого Слащёва. Покрывала бинтами живот. Генерал морщился. За окном творилось черт знает что. Комья мокрого снега косо ползли по стеклу.

«Юнкер Нечволодов» – это всего лишь военное прозвище. Псевдоним для непосвященных. Юнкера звали Нина, она была боевой подругой комкора. Девятнадцатилетняя племянница двух генералов, служивших в Красной армии.

– Попросись в отпуск! – упрашивала Нина, продолжая бинтовать генерала. – У тебя свищ! Пуля в животе. Ты хоть понимаешь?

– Сначала я покончу с Махно, – отвечал Слащёв. – Дай-ка мне вон тот пакетик!

– Не надо, Яша! Умоляю, не надо! – взволновалась Нина.

– Иначе не выдержу… и голова будет ясней работать. Потом я брошу, честно!

Нина подала пакетик. Слащёв развернул его, вдохнул кокаин сначала в одну ноздрю, потом в другую.

– Семь ранений за войну… – оправдывался он. – Тяжелых.

– Я знаю.

Глаза молодого генерала постепенно приобретали блеск, в них засветилась энергия.

– На этот раз я разобью Махно, – сказал он. – Наступает грязь. Бронепоездами я выгоню его в степь. У Махно шестьсот пулеметных тачанок, страшная сила. Но в мокром черноземе они как мухи на липкой бумаге. Легкая добыча артиллерии!

«Юнкер», тоненькая, в ладном обмундировании, встала на колени:

– Яша, умоляю, сам туда не лезь… Хватит, ну хватит уже! Война еще долгая. А я от тебя ребеночка хочу…

Уже давно всем хотелось простой, ясной жизни. Но никто не был в силах остановить эту гигантскую машину уничтожения.

Которые сутки лил дождь. Холодный, моросящий. Временами переходил в снег. Застряли на насквозь промокшей пахоте тачанки. А чуть в стороне, высматривая цели жерлами орудий, стоял бронепоезд. Грохотали пушки. То одна, то другая тачанка попадали под осколочно-фугасную гранату.

Армия анархической, необъявленной и непризнанной республики батьки Махно была обречена. И дело было не в рассчитанной тактике генерала Слащёва, который, явно уступая в числе войск и вооружении, методично бил повстанцев. Случалось, проигрывал бои. Потерял половину Туземной дивизии под контратакой махновцев. Но гнал батьку… Нет, не только в Слащёве было дело.

Отъевшаяся, отогревшаяся на Екатеринославских квартирах армия воевала неохотно, тупо, потеряв знаменитый блеск и умение импровизировать. Она стала слишком громоздкой, «правильной». Управлять «правильной» армией партизан Махно не умел. И начальник штаба Черныш не умел.

К тому же – тиф. Но тиф, он и у слащёвцев тиф. Однако там хоть какие-никакие лекари. А у махновцев лекарь – крестьянская выносливость. Помогает. Но на ногах все равно не удерживает.

Увязая в грязи по самые ушки голенищ, Фома Кожин тащил на себе ствол «Максима», за ним шел второй номер, нагруженный станком. У каждого на плечах было по два пуда железа. Чуть отстав, плелся кучер, неся ящик с лентами.

Дед Правда попытался выбраться из перекошенной взрывом тачанки. Второй номер лежал внизу, в грязи. Не шевелился.

– От черт! До чого ж неудобно без ног! – ругнулся дед. В бессилии он приник к пулемету и дал длинную очередь по стальной громаде бронепоезда. Пули высекли искры из брони… И тут же начала вращаться башня с трехдюймовкой.

– Зараза! – Дед направил ствол пулемета на башню.

Но наводчик в башне был точен. Разрыв накрыл тачанку вместе с дедом Правдой!..

Фома и еще несколько расчетов, неся на плечах пулеметы, выбрались на шлях. Здесь тоже было грязно, но все же не так вязко и не налипал килограммами на обувь жирный чернозем.

…Повстанцы во главе с Нестором, Кляйном и Чернышом шли, держа винтовки наготове. Усталый батько тяжело опирался на палку. На развилке они встретились с Кожиным и его поредевшим отрядом.

– Где тачанки? – спросил Махно.

Кожин махнул рукой, указывая в поле. Там все еще били орудия бронепоезда.

– Часть я послал в объезд. А хто через поле захотел – в грязи застряли.

– Они нас гонят к Никополю, – сказал Махно. – А нам надо бы на Кичкасский мост, к Александровску.

– А зачем нам Александровск? – спросил Кожин. – Там же белые!

– Выбьем! Оттуда прямая дорога на Крым. Спрячемся там. Крым – крепость…

– Ладно, батько! – ответил Кожин, не очень понимая замысел батьки. – Попробуем пробиться.

– Доберемся вон до того лесочка. Подождем. Може, не заметят?

…Невдалеке от бронепоезда построилась конница белых. Среди офицеров, тоже на коне, был сам Слащёв. В его руках поблескивала шашка. Бинты были скрыты под шинелью, но поскручивались, мешали.

– Капитан, в твоих руках наша жизнь! – сказал Слащёв капитану Мезерницкому. – В степь гони Махна, в грязь. Там добьем. Я в арьергарде! Нам на пятки наступают красные!

Мезерницкий кивнул. Отступать и впрямь было некуда. Впереди – Махно, сзади – красные. Слоеный пирог гражданской войны!

– Полк, марш-марш! – скомандовал Мезерницкий.

Лошади постепенно набирали ход, перешли с мелкой рыси на более крупную, а потом и в галоп. Посвистывали над головами всадников пули.

Слащёв проводил взглядом полк, уходящий в сеющееся с неба месиво. С ним остался небольшой отряд. И рядом – упрямая «юнкер Нечволодов» на белом коне.

– Я с тобой, Яша!

– Не смей! На этом коне ты самая яркая мишень! Возьми другого коня!

– Нет! – упрямо повторила Нина. – Славного не брошу. Он – мой друг!

Слащёв понял, ее не переубедить. Она все равно поступит по-своему. Единственное, что он мог сделать: пересадил ее на своего вороного, а сам пересел на ее белого. Легонько тронул коня плетью. Следом за ним помчалась сотня. Летели из-под копыт комья грязи. Тяжело дышали кони, дождь не успевал смывать с них мыло…

Ни с кем не воюют русские так упорно, как сами с собой.

Махновцы бежали к лесочку, что спасительным островком маячил невдалеке. Увязали в грязи, с трудом тащили пулеметы.

Нестор отбросил палку. Месил ногами грязь. Бежал, хромая.

Передохнули на опушке лесочка. Но пулеметы не устанавливали.

– Ты чего, Фома? – спросил Махно. – Ставь пулеметы!

– А зачем? Патронов все равно нету!

– А запас?

– На тачанках запас, батько! В степи, на застрявших в грязюке тачанках!..

Они увидели, как из полутьмы дождя выступила конница. Явно не махновская. Поравнялась с лесочком… Промчалась мимо…

– Обошлось?

Не успели обрадоваться, как вновь послышался глухой стук копыт. На этот раз конница Слащёва пронеслась по шляху… И тоже скрылась в пелене дождя и снега.

– Батько, с той стороны лесочка якись люды, – доложил Юрко. – Костер у ных. Шось варять, чи шо?

– Багато?

– Та ни! Пятеро.

…По грязи в сопровождении Юрка к ним приблизились несколько незнакомцев. За спинами винтовки.

– Шоб я вмер, це ж Сашко Лепетченко, – удивленно сказал Махно.

Незнакомцы подошли к ним, по их лицам стекала вода.

– Сашко! Ты шо, полк бросил? – спросил Махно.

– Полк мене бросыв, – ответил Лепетченко хмуро. – Взбунтовався и пишов до большевиков. Воны десь тут недалеко… Дайте закурить!

Все порыскали по карманам, но доставали только мокрую кашу. Лишь у Черныша оказался туго перетянутый кожаный кисет.

В ночных сумерках было видно, с каким трудом высекаются искры. Наконец затлел трут. Лепетченко прикурил, затянулся. То ли дождь, то ли слезы текли по лицу недавнего командира полка. Да, наследство Глыбы не пошло Нестору впрок, не получилось прибрать его к рукам.

– А у меня на твой полк така надёжа была! – вздохнул Нестор и упрямо добавил: – Ничего! Ще не вечер! Все равно будем пробиваться в Крым! Там создадим анархическу республику!..

Поезд Троцкого пыхтел возле разрушенного екатеринославского вокзала.

В салон-вагоне, в тепле и сухости, находились Троцкий, главком Каменев, оперативные работники штаба, стенографисты. По стеклам салон-вагона стекали потоки воды. Каменев колдовал над картой.

– Что там, Сергей Сергеевич? – спросил Троцкий.

– Слащёв у Мелитополя. И никаких сведений о боях с Махно. Потеряли его, что ли?

– В такую погоду немудрено. Махно ушел в степь. Там его стихия. Но, с другой стороны, из-за распутицы он утратил главное свое качество: мобильность. Самое время его уничтожить!

– Махно пока наш союзник, – сказал Каменев.

– Пока… На войне, как, впрочем, и в мирное время бывают, Сергей Сергеевич, моменты, которые упускать нельзя. Их нельзя рассчитать чисто логически, здесь нужна интуиция… – Лев Давидович, задрав бородку, смотрел в мутное окно, как будто видел там какие-то непонятные простым смертным знаки. – Отступающий Махно наполовину раздавлен генералом Слащёвым. Что ж, поможем Слащёву. И все! И с Махно будет покончено! Навсегда! А потом примемся и за Слащёва! – Он засмеялся, довольный тем, как у него внезапно и легко, на глазах у всех, родился такой гениальный план.

– Мы упустим Крым, – покачал головой Сергей Сергеевич Каменев. Он хоть и числился главнокомандующим Вооруженными силами Республики, но подчинялся Троцкому как председателю Реввоенсовета и потому мог лишь подсказывать. – Если Слащёв ускользнет в Крым и закроет перешейки и Перекоп… Гражданская война продлится еще не год. Крым – это крепость.

– Не успеет, – усмехнулся уверенный в точности своих расчетов Троцкий. – Мы добьем Махно на марше. А Слащёв если и опередит нас, то с очень слабыми силами. Его корпус и так ослаблен, да еще растянется по дороге. Плюс распутица. Наша Тринадцатая армия его раздавит.

Секретарь-стенографист Сермукс внес поднос с двумя чашками чая и галетами. Поблескивали серебряные подстаканники.

Они пили чай. Глаза Троцкого все еще светились веселым блеском.

– И кто бы мог это предсказать еще три месяца назад? – спросил он у Каменева. – Сейчас, к зиме великого девятнадцатого, все наконец решилось. Колчак бежит, Деникин бежит, Миллер вместе с англичанами тоже бежит из Архангельска…

– Петроград, Юденич, – напомнил Каменев, мельком взглянув на карту.

– Обречен, – еще больше повеселел Троцкий. – Этот мешковатый тупой генерал отказался признать самостоятельность Эстонии и Финляндии. Новоявленные республички не пошлют к нему свои армии. Хотя, конечно, им очень хочется раздавить нас… У Юденича всего двадцать пять тысяч штыков. Мы отправим туде еще двести пятьдесят тысяч. Мы признаем и Эстонию, и этого царского генерала Маннергейма. Более того, мы заплатим им миллионы царских червонцев… мы отдадим им в бесплатное пользование северные леса… Потом, после победы мировой революции, мы попросим вернуть награбленное в общую кассу пролетариата…

Толково, емко говорил Троцкий. Вкусно пил чай, хрустя галетами, как будто пробуя на зубок прочность буржуазного мира и наслаждаясь его очевидной хрупкостью.

– Учение Маркса, его диалектика, положение о временных компромиссах и уступках наголову бьют тупой феодальный «принцип чести» старых генералов, – продолжил Троцкий. – Тем более подкрепленные практической сметкой Ленина… Признайтесь, Сергей Сергеевич, а ведь вы, будучи питомцем дворянской феодальной школы с ее незыблемыми понятиями, не ожидали таких успехов от нас, революционных отщепенцев?

Каменев покачал головой, то ли подтверждая, то ли опровергая последнюю мысль Троцкого. Не знал, что сказать.

– Но тогда зачем вам понадобились мы, феодальное офицерство? – спросил он.

– Браво, браво! – Троцкий бывал доволен, когда ему толково возражали. Смеясь, он пальцем подозвал к себе секретаря-стенографиста: – Сермукс! Составьте радиограмму этому… украинскому правительству… Кто там у нас? Раковскому, Косиору, Затонскому. Пусть снова объявят Махно вне закона. Как грабителя и бандита!.. Необходимо вычеркнуть это имя из списка действующих лиц.

Дождь и снег, словно соперничая друг с другом, опрокидывали на землю тонны влаги. Кругом царствовала тьма. Осень смешалась с сиротской зимой.

Полковник Владислав Данилевский в сопровождении офицерского конного отряда подъехал к генералу Слащёву. И он, и его сопровождающие были заляпаны грязью. Холод, сырость, полное изнеможение. Обычное дело на войне.

– Ваше превосходительство, полковник Данилевский, командир улан! – Он поднес руку к козырьку фуражки, ремешок которой был по-казацки опущен на подбородок. – Послан для уничтожения Махно!

– Кем, пардон, посланы? – спросил Слащёв.

– Сам себя послал, ваше превосходительство! – ответил Данилевский.

Слащёв молча вглядывался в лицо со шрамом. Кто он таков, этот Данилевский? Авантюрист? Но ведь генерал и сам был изрядным авантюристом.

– Полковник, здесь сейчас слоеный пирог. Я гоняю батьку, меня гоняют красные, и все это вперемешку. Моя задача перехитрить всех, прорваться в Крым и закрыть перешейки и от Махно, и от красных. Крым – наша последняя цитадель. А вы – Махно! Сдался он вам! Идемте с нами!

– Не могу, – ответил Данилевский. – Дал слово.

– Кому?

– Себе!

– Ну, тогда это серьезно, – согласился Слащёв. – Желаю успеха! Он где-то там, в Северной Таврии. Может, в днепровских плавнях. Я его потерял.

Они козырнули друг другу и разъехались.

– Куда теперь? – спросил у полковника молодой поручик.

– Туда, – махнул рукой Данилевский. – В Ненасытное!

Слащёв смотрел вслед конной группе странного полковника, явно вынашивающего планы личной мести. Видел, как разъезжаются в грязи копыта лошадей. И понял вдруг, как опередить и Махно, и Троцкого, рвущихся в Крым. Он не даст своему корпусу растратиться в этих мелких боях, в этом мокром месиве. Он посадит свои главные силы в эшелоны и отправит их в Николаев, а оттуда пароходами в Севастополь. Из Севастополя поездами – к перешейкам, к горлышку этой ценнейшей для России «бутылки», к Крыму. Это займет всего четыре-пять дней, тогда как движение с боями вдоль испорченной железной дороги Александровск – Мелитополь – Джанкой потребует не менее двух недель.

Лишь малая часть его корпуса будет демонстрировать сопротивление большевикам и махновцам на подступах к Крыму. За это время «бутылка» будет прочно закупорена «пробкой».

Главное в этом бардаке – ничего раньше времени не докладывать начальству. Авось, не сразу узнают. Необычных решений в штабе Деникина не любят. Он победит – и никто его не осудит.

У хаты Марии, уже в сумерках, мокрый и усталый Данилевский соскочил с коня. Вдали поблескивал Днепр.

Полковник осторожно постучал. Дверь открыла сама Мария, уже на последних днях беременности.

– Ой! – Она прислонилась к косяку, обомлев от радости. Заметила военных, деликатно ожидающих в сторонке. – Что, опять на минутку?

– Опять. Мы за ним идем. Он где-то тут… С остатками войск. Не слыхала?

– Нет… Зайдешь, поглядишь?

– Время дорого. Еще приеду за вами.

– Говорят, красные идут. Большой силой. Как же ты придешь? Сквозь них?

– Постараюсь. Ты жди.

Он говорил сжато, резко, чтобы не дать волю чувствам.

– Ты его сейчас не найдешь, – сказала Мария. – Потом. Когда-нибудь.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю… Возьми нас с собой. Винцуся уже ходит, слова говорит. Так забавно… Возьми нас!

– Не могу… Да и разродишься ты в дороге. Нельзя. И тиф кругом. В доме хоть чисто!

Он сухо, коротко ее поцеловал.

Мария смотрела, как исчезают в темноте всадники. Беззвучно заплакала…

Конные, а за ними несколько тачанок и бричек ехали по глухой проселочной дороге. Махно полулежал в одной из тачанок. Голова его качалась от плеча к плечу. Он дремал…

Дождь, снег, грязь…

Замыкали колонну повозки с московскими анархистами. Они были мокрые, растерянные и жалкие. Все их теории рушились. «Третья волна», кажется, никого не опрокинула, кроме ее приверженцев. Один Зельцер был спокоен. Посапывал среди угловатых ящиков с «бостонкой» и своими чемоданами, набитыми инструментом. Такому что третья волна, что девятый вал. Специалист. Незаменимый.

Навстречу им на изморенных лошадях подъехали Щусь, Каретников, еще группа конных. Многие были ранены. На мордах лошадей пузырилась алая пена.

– Вы куда? – спросил Каретников, когда они съехались. – Назад! Там красни!

– Ну и что? – спросил Черныш. – Разве мы им враги?

– Выходит, шо враги! – прохрипел Каретников. – Почти весь наш полк сничтожилы… Мы пидийшлы як до людей, у йих знамя красне. А воны в шашки! Та з пулеметов…

– Може, какие-то фальшивые беляки?

– Не, большевики. Эти… як их… интернациналисты, – с трудом выговорил Щусь. – Венгры чи эстоны… С ними не договоришься!

– А что им от нас надо? – спросил Кожин.

– Смерти нашей! Батька шукают! Кричали: «Отдайте нам вашего батька Махно и идите куда хотите. А ваш батько “вне закона” объявленный». То, говорим, давно було. Смеються: «А теперь опять. Видать, в последний раз»… Ну, мы с имы расплатились! И своих половину там оставили!

– Что скажешь, батько? – обернулся Кожин к тачанке, на которой сидел Нестор. Но Махно не отзывался. Глаза его были закрыты.

– Нестор, – коснулась его плеча Галина. – Что с тобой?

Махно с трудом открыл глаза:

– Не задержуйтесь, хлопци, в ций хати. Я тут крыс бачив. Багато…

– Яка хата, яки крысы?.. Степь же кругом.

– То бред у батька, – сказал Черныш. – Может, рана открылась?

Галина ощупала ногу Нестора:

– Да не. Уже зажило. – Она приложила руку ко лбу Нестора. – Как огонь…

– Тиф это, – догадался Черныш. – Без сомнения, тиф!..

Они свернули с проселка на едва заметную, скорее всего пешеходную, тропу. Тачанки едва ли не по ступицы вязли в размокшем черноземе.

– Версты тры-четыре – и плавни, – сказал Щусь. – Там нас сам черт не найдет.

Но кони уже выбились из сил.

Лёвка слез со своей лошади, забрал Нестора из тачанки и, как дитя, понес на руках. Сам тонул своим многопудовым телом в черноземе, но нес. Не впервой! Все следовали за ним. Кто пешие, кто верхом.

Феня тащила пухлый Лёвкин портфель с бумагами. Тимоха Троян нес на плече ящик с пишущей машинкой – «походную канцелярию». Кашлял, задыхался, но таранил громоздкую полупудовую «Ремингтон-Империалъ». Анархисты-теоретики, вцепившись в повозку с «бостонкой», упорно, срываясь и падая в черную кашу, проталкивались вперед.

Среди раскисшей Великой Степи маленький отряд представлял собой мозг и сердце анархической республики, которой уже не было.

Задов шел как машина. Только чавкала грязь под ногами. С его ноги слетел сапог, остался в вязком месиве. Кто-то из махновцев, шедший следом, еле выдернул его из грязи.

Неожиданно стало легче. Ноги нащупали твердую почву.

– Песок, хлопцы! – обрадовался Щусь. – Плавни!

Вскоре они спустились в низину. Над ними нависали ивовые ветви. Высились осокоры. С двух сторон их обступали заросли куги, камыша. Чуть передохнув, Лёвка продолжил путь по лужам…

Вдали показалась спрятавшаяся в зелени крытая камышом хибара. Залаяла собака. Жилье! Тепло!

В хибаре Нестора уложили на накрытую лоскутным одеялом лавку. Галина напоила его из глиняной кружки. Губы Нестора едва шевелились, вода стекала по подбородку. Глаза запали, на лице легли тени.

Юрко застыл у двери, худой, скорбный, не знающий, чем и как помочь батьку.

– От, Юрась, первый раз не знаю, что делать, – в отчаянье сказала Галина.

– Може, я… той… десь лекаря найду.

– Боюсь. Можешь беду привести вместе с лекарем.

– А вы помолиться! Я под пулямы всегда молюсь… Тыхенько так… про себе… И колы убью когось – молюсь. Шоб Бог грех простыв.

– Тебе, Юрась, можно. Ты простой хлопец. А мне нельзя.

– Всем можно… Нема такого закону, шоб не молыться…

– Анархистам нельзя.

Лицо Нестора выглядело почти безжизненным. Капли воды сгорали на губах. И лик Богоматери в углу, украшенный засушенными цветами и рушниками, был скорбный и отрешенный.

Юрко поглядел на икону, и пальцы его сложились в троеперстие.

– Ну, раз нельзя вам, тоди выйдить, – сказал он Галине. – Я помолюсь. Од мене, може, тоже дойде до Бога!..

Часть третья

Глава девятнадцатая

Нестор медленно открыл глаза. Он сильно исхудал, лицо было покрыто многодневной щетиной. Смотрел по сторонам, пытался вспомнить комнату, в окно которой скреблись ветки верболоза… Увидел Галину, сидящую возле его кровати… Юрка, придремавшего в углу…

– Де мы? – ровным голосом спросил Махно. – В Крыму?

– Лежи… Все хорошо. – Галина положила руку на лоб Нестора, затем поднесла к его губам кружку: – Попей. Для прылива силы…

Махно сделал несколько глотков, Галя поддерживала его голову.

– Главное, Перекоп закрыть, – прошептал он. – А Сиваш в холода им не одолеть…

Видно, мысль о спасении в Крыму преследовала его и в бреду. Галя пригладила его волосы, тихо прошептала:

– Теперь пойдешь на поправку.

– Долго я… от так?

– Все холода проболел, – пояснила Галина. – Снега уже сходят. Но ты лежи, набирайся сил. Скоро солнышко выглянет, станет теплее, травка зазеленеет. А потом соловьи заспивают. Очень хочется соловьев послушать…

Под убаюкивающий голос Галины он закрыл глаза.

…Через некоторое время Махно уже сидел на лавке возле хаты. Ивы и верболоз вокруг распушили почки. Батько был уже выбрит, но все еще опирался на палку. Рядом с ним примостился Черныш, чертил прутиком на песке несложную схему.

– Мы уже было пробились до Мелитополя, до Крыма рукой подать. Но Красна армия вцепилась – не одолели. А пока мы с ней грызлись, Слащёв успел в Крым уйти – и все! Сейчас белые войска в Крыму. Заперлись и сидят там.

– В Крыму… – медленно произнес Махно, осмысливая новость. – Я всегда знал, шо Слащёв – один из самых умных генералов… А де ж наши хлопцы?

Черныш только вздохнул, отвел глаза.

– Шо ты меня жалеешь? – спросил Махно, и в глазах его возник слабый еще, но такой знакомый огонек гнева. – Не надо меня жалеть!

– Кто помер от тифа та от ран, а кого красные расстреляли, – стал негромко рассказывать Черныш. – Кой-кто из командиров на хуторах прячутся… Твой Григорий и Сашко Лепетченко на Надеевом хуторе… Словом, кто где… А большинство хлопцив замобилизовалось в Красную армию.

– А наши батьки-анархисты?

– В Харькове. Там теперь красные, но их не тронули. Вроде им «Набат» издавать разрешили. А Зельцер остался, недалеко тут, на хуторе Бугаи. Тоже перетифовал. Счас типографию налаживает. Бабу ему нашли, вдовую молодицу. Она его и выходила. Новые гроши для селян малюет, на базарах берут. Не бедствует. И в смысле харчей, и так…

– А Лёвка Задов? Феня?

– На Донбасс подались. Сперва возле тебя были. Оголодали. Какой здесь, в плавнях, достаток? Одна рыба…

– Так кто ж у нас остался?

– Человек пять охраны от тифа померли. Остальные есть. Восемь человек. Да Галина, да я, да Юрко… Такая компания.

Махно окинул взглядом Черныша, Юрка, стоящего у дверей хаты:

– И шо ж, это вся наша армия?

Черныш промолчал. Махно палкой зачеркнул нарисованную Чернышом на песке схему, как ненужное прошлое, встал и, стараясь не хромать, пошел по песчаной тропке. Юрко и Черныш следовали за ним. Махно остановился, обернулся.

– Не може быть, шоб все кончилось, – сказал он почти со слезами на глазах. – А як же Третья революция? Як наша республика? Зачем меня Бог, чи кто там наверху есть, в живых оставил? Шо-то ж он думав? Нет, это ще не конец, хлопцы! Ще не конец!

И он с силой ударил палкой, словно шашкой, по кусту верболоза. Но гибкие ветви тут же выпрямились, словно бы доказывая тщетность батькиных потуг. Только желтая пыльца с зацветавших почек еще долго легким облачком висела в неподвижном воздухе.

Сердито зашвырнув палку в кусты, Махно направился к хате.

Весна вторгалась в Великую Степь. Ей, весне, никто не в силах был оказать сопротивление. Бесполезно! Яблони в садах уже набухали цветочными почками. Пчелы делали свой первый весенний облет…

…На Надеевом хуторе Сашко Лепетченко и Григорий Махно сушили в амбаре семенное зерно. Высыпав из мешков на брезентину, расстилали его тонким слоем.

– Ничого. – Григорий зачерпнул зерно ладонью, жадно принюхался. – Озимые пропали. Може, хоть ярови вродять…

– Мало ж на две семьи, – заметил Лепетченко. – Ну шо таке три мешка?.. А до лета ще ж и шось есть надо!

– Якось переживем. Главне – отсеяться… Ты пахать не розучився?

– Може, й розучився. Ничого, выучусь заново. Главне, за плуг вцепыться. А тоди, може, само вспомнится… Правда, мозолей тех нема. – Сашко стал рассматривать свои руки. – Другие есть, ось на цьому пальци. – Он согнул и разогнул правый указательный палец, как бы нажимая на спусковой крючок.

Они засмеялись, но не слишком весело. И вдруг услышали, как несколько человек с криками пробежали по улице.

– Та хай бигают, – видя беспокойство друга, сказал Сашко. – Наше дело теперь селянске… Я чув: амнистия объявлена.

Но мимо клуни пронеслись еще несколько селян. Сашко и Григорий оставили работу. Прислушались. Услышали возбужденные голоса, нарастающий гомон. Где-то неподалеку собиралась толпа. Чей-то женский жалобный крик разносился по улице:

– Ой лышенько! Последне забырають!.. Шо робыться, люды добри!..

– Идем, Сашко, розберемся, – предложил Григорий.

– Не надо, Грыць! Мы чужие в хуторе. Мало шо там. А ты ж Махно. Тебя первого в тюрьму упекуть!

– Потому и пиду, шо я Махно, – сказал Григорий другу. – Скажуть, брат самого батька, а сховався, як крыса… Нестор бы не ховався. – И он пошел к выходу. – А ты, Сашко, пока тут побудь.

– Ну да! – усмехнулся друг и пошел следом за Григорием.

Неподалеку стояли несколько возов, в которые разномастно одетые люди сносили мешки с зерном. Некоторые, с винтовками в руках, обеспечивали охрану.

– У мене всього два мешка й було! – продолжала кричать баба. – А дитей годувать? А отсияться чем?

Остальные угрюмо молчали.

– Кто такие? – спросил Григорий, выступив из толпы. Так как тон у него был командирский, а вид начальственный, один из вооруженных продотрядовцев неуверенно, словно оправдываясь, ответил:

– З литейного мы… За хлебом.

– Бачу, шо за хлебом. А хиба не знаете, шо посивна скоро?

– Так голодують рабочи, – снова стал оправдываться продотрядовец.

– Ну, попросить. Може, у кого лышне? – подсказал Григорий.

– Шо тут за балачкы? – вмешался человек в свитке, но перекрещенный ремнями и с кобурой, видимо, командир. – Загружайте! Сказано, шо в махновских селах подчистую все забирать!.. Ще трех свыней надо…

– А ну сгружай назад! – закричал Григорий.

– А ты хто такый? – спросил командир отряда.

– Я – Махно!

Командир стушевался. Исподлобья посмотрел на все возрастающую толпу, на Григория, который в отсутствие брата как бы взял на себя роль вожака.

– А, черт з имы! – махнул рукой командир. – Хай начальствие розбирается! Сгружай, хлопцы!

Продотрядовцы стали неохотно стаскивать мешки на землю.

Едва начало светать, Григорий и Сашко, спавшие одетыми, начали быстренько собираться в дорогу. На ходу выпили молока, заедая хлебом.

– Отсеялысь… дай Бог ноги! – мрачно усмехнулся Сашко.

Они тихо вышли на улицу. И у калитки столкнулись с красноармейцами…

…В пустующую хату с заколоченными окнами, давно брошенную хозяевами, красноармейцы втолкнули нескольких селян. Среди них были Сашко Лепетченко и Григорий. Руки у всех были связаны.

Следом в хату вошел плотный человек с белесым, словно мукой обсыпанным лицом. Он стал медленно расхаживать перед арестованными, пристально вглядываясь в их лица.

– Я есть начальник тивизии Пальверре, – сказал он с заметным акцентом. – И я имею полномочия покончить с бунтом… Кто из вас есть зачинщик бунта?

– Во, нови германци знайшлысь! – заметил старый дед, скрюченный жизнью и годами и, должно быть, от этого особо смелый.

– Я не немец, – спокойно ответил Пальверре. – Мы, эстонцы, не любим немцев. Мы воюем вместе с Красной армией, чтоб не было больше стар-рой России.

– Стара Россия в Крыму, – сказал дедок. – Може, й вам бы туды?

– Имею приказ здесь наводить пор-рядок, – все так же спокойно, словно на уроке перед несмышленышами, продолжил эстонец. – А кто у вас Махно?

– Ну, я Махно, – отозвался Григорий.

Пальверре, усмехнувшись, покачал головой:

– Молодой! Зачем говор-рить неправду? Махно мертвый.

– Я брат его, Григорий! – заявил Гришка и упрямо добавил: – Махно живый!

Пальверре посмотрел на него, потом на остальных. Присел на подоконник. Какое-то время размышлял.

– Все равно, – сказал он сам себе. – Здесь все Махно! – И снова посмотрел на арестованных. – Мы будем вас немного расстр-реливать.

Лица арестованных вытянулись.

– Мы никого не обижалы, – вступился за всех Григорий. – И ще знаем, шо есть такое решение властей об отмене смертной казни. И амнистия повстанцам вышла.

Пальверре покачал головой. Пальцем подозвал помощника. Тот достал из командирской сумки какую-то бумагу, передал начдиву.

– Вот есть дополнение к постановлению, – сказал Пальверре. – «Смертная казнь применяется в местах, где идут боевые действия…»

– Здесь уже давно нема нияких боевых действий!

– Где есть Махно, там есть боевые действия, – устало произнес Пальверре и сделал знак подчиненным. Красноармейцы с винтовками вытолкнули арестованных во двор. Выстрелы загремели сразу же за дверью…

Соседка ворвалась в хату, где ютилась со своим многочисленным семейством старая мать Махно.

– Матвеевна! Твово Гришку вчора на Надеевом хутори вбылы! И ще Сашка Лепетченка. Ну, у нього ще батько полицаем був!..

На замшелой крестьянской лошадке в плавни к Нестору Махно приехал гость – Аршинов, «теоретик». Махно встретил его, однако, без особой радости. Выйдя из хаты, наблюдал, как тот устало и неуклюже слезал с седла.

– Что, Петро Андреевич, проводили мы с тобой Третью революцию, як тещу з Бердичева. Была – и нема… А ты ж где прятался все это время?

– Не прятался… В Харькове был, в конфедерации анархистов. В «Набате»!

– Лекции читав? – усмехнулся Нестор.

– И это было, – не обращая внимания на иронический тон Нестора, ответил гость и соратник. – А потом большевики запретили. Пришлось уехать.

Аршинов, почувствовав настроение Махно, тоже суховато поздоровался с ним за руку.

– Ты чего? – спросил он и, не дождавшись ответа, сказал: – Третья революция, батько, это не огонь над соломенной скирдой: полыхнуло – и через час погасло. Это костер, в который все время надо подкладывать сучья. Иначе – пепел. Раздувать придется… Но это – отдельный разговор!

Потом они сидели на борту вытащенного на берег рыбацкого каюка. Ивы. Камыши. Рыба, поднявшаяся из зимовальных ям, играла, поблескивая над поверхностью воды серебряной чешуей. Рай, да и только!

– Сначала покажу тебе кое-какие статейки, – продолжил Аршинов разговор, начатый возле хаты, раскрывая сумку и доставая зачитанные газеты, брошюры, изданные на оберточной бумаге.

– Ты, кажется, знаком с такой дамой – Александрой Коллонтай? – спросил теоретик. – Жена Дыбенко.

– Ну як же! Встречались! – Махно был все еще настроен иронически. – У нее ще есть яка-то дурноватая теория насчет «стакана воды». Мол, мужику с бабой переспать все равно шо стакан воды выпить. Я по болезни проверив ее теорию. Брехня. Вода не заменяет.

Но Аршинов не был настроен на шутки.

– Эта книжечка у нее о другом, – перелистывая брошюрку, сказал он. – Пишет, что… «крестьянство органически, как зараженная мелкобуржуазностью часть населения, не вписывается в социализм…». Понимаешь смысл?

Махно кивнул:

– Я это слыхав. От самого Ленина. Поганая теория.

– Вот-вот! Ленин в ряде выступлений и статей доказывает, что в крестьянине, мол, две души. Одна душа – собственника, другая – труженика. И надо эти две души разделить, одну уничтожить, а вторую сохранить. Как? Разодрать душу пополам? Убить?

– Помню. Мы с тобой ще три года назад в Москве про это говорили, – напомнил Аршинову Нестор – Старая песня… Если б не было души собственника, то й революции не было б! Селянину кинули лозунг: кончай воевать, забирай землю у панов. Кто забрал? Собственник. А теперь, когда собственник сказал: «Не трожь моего», он стал неугодный властям. Им тепер подавай не собственника, а труженика… Понятное дело: большевицкие вожди в большести своей кто? Сынкы богачей и генералов. Они думають, шо картошка на деревах растет… Не пойму только, к чему ты ведешь?

– Они не понимают, что без чувства собственности не будет и труженика! – обрадовался словам Нестора Аршинов. – Исчезнет желание трудиться! Сохранять свое добро! Умножать!

– Ну а чего ты так горячишься? – спросил Махно.

– А вот почему! – поднял кверху палец Аршинов, как бы напоминая этим об их бесконечных дискуссиях в тюремной камере. – Большевики, как только загнали белых в крымскую «бутылку», сразу же повели наступление на крестьянство. Кругом продотряды. Даже вооруженную продармию создали. Шестьдесят тысяч штыков! Вплоть до артиллерии! И это притом, что грабить крестьян им помогают и ЧеКа, и ревкомы, и райкомы… В селе теперь комитеты бедноты. Откуда у тебя, Нестор, на Гуляйпольщине беднота? Ты ж землю и все панские и кулацкие богачества по справедливости раздал. Так кто ж тогда эта самая беднота? В основном лодыри.

Махно, слушая, бросал камешки в воду. Глядел на расходящиеся круги. Размышлял.

– Причина вроде понятная: город голодает. Надо хлеб для города забрать. Торговать с селом нечем, приходится так брать!.. Не-е! Главная причина в другом: свести крестьянство до роли голодного пролетариата. Уничтожить независимость крестьянина. Лишить труженика собственности… Видишь, камешек бросил, а круги все идут, идут. Крестьянство поднимается. Уже снова кругом восстания. Третья революция, Нестор, только начинается. Это будет революция вольности. И главную роль в ней сыграет крестьянство!.. Ну, что ж ты молчишь?

Нестор снова, уже с яростью, бросил камешек.

– Думаю, – после долгого молчания сказал он. – Слова твои нешуточные.

Вечером, когда комната была освещена лишь слабым светом лампадки, он лежал, заложив руки за голову, и неподвижно смотрел в потолок.

Галина, в длинной рубахе, поставила на стол возле него кружку с водой.

– Попей! Вода успокаивает!

– Что? Стакан воды? – усмехнулся Нестор.

– Кружка, Нестор.

– Я не про то… Иди ко мне, – позвал он. – Поближе!

– Нестор! Ты ж слабый, – укоризненно сказала Галина.

– Иди-иди… А то уже совсем стала боевой подругой, а не жинкой…

Потом они лежали рядом, снова отчужденные, и теперь уже оба глядели в потолок.

– Чуешь, Галина… Аршинов сегодня толково говорил про Третью революцию. Говорит, снова надо на коня, снова саблю в руку! – после длительного молчания заговорил Нестор. – А я, знаешь, малость уморился. И хочется мне, шоб был свой хуторок, земля, кони, коровы, овцы. И шоб петух будил спозаранку, собака у ноги ластилась… Шоб дети бегали по двору. На ярмарок поехать, с людьми за кружкой пива поговорить, чи поторговаться… песни поспивать… Всего этого хочу.

– Нет, Нестор, не имеешь ты на это права. Даже на мысли такие, – строго сказала Галина. – Ты – вождь! Батько!

– Да ты шо, Галка? – Он приподнялся на локте, посмотрел на жену: – Чи я уже не человек?

Она не ответила.

– Холодно мне как-то с тобой, Галка, – задумчиво сказал Нестор. – Видать, и ты, як все, любишь меня як батька, як вождя… Может, и согласилась тогда, давненько… без сомнений… в жоны, шо я батько. Но у меня ж душа! – Он усмехнулся. – Собственника чи труженика – не знаю. Какая есть. Одна. Мне по-простому жить хочеться.

– Ой, не получится уже, Нестор, – вздохнув, ответила Галина.

– Это ж почему?

– Потому что ты уже не простой…

– А я хочу буть простым… Хочу!.. От сел бы я в лодку, порыбачил бы… насолил бы рыбы, поехал торговать…

Галина рассмеялась:

– Батько Махно рыбой торгует! Пол-Украины сбежалось бы, чтобы посмотреть на такое… Нет, Нестор, высоко ты забрался, так и живи там, на горе! Назад возврата нема!

– Н-да! Утешила! – вздохнул Нестор.

Права, права была Галина, утверждая, что не сможет уже батько стать простым селянином. Люди не дадут. Они вознесли его, поставили на горе. И стой теперь, Нестор Иванович, на жаре ли, на холодных ветрах перед людскими очами!

Разбудил их не слабенький весенний рассвет, а скрип колес, топот копыт, голоса. Наскоро одевшись, сунув ноги в сапоги, Нестор вышел из хаты. Встревоженная Галина, накинув шубейку, завязав платок на непричесанной голове и, конечно, сунув револьвер за пояс, вышла вслед за ним. Юрко был уже во дворе. И Черныш…

Возле хаты стояла тачанка с пулеметом и человек семь конных, среди них и Семка Каретников. Соскочив с коня, он обнялся с Нестором. На нем и на хлопцах была красноармейская одежда, шинели невесть какого происхождения, жестяные звездочки на папахах. Амуниция, оружие.

– Шо, Сёмка, арестовывать нас приехал?

– Ой, не до шуток, батько! Я як почув, шо на Надеевом хутори Махна вбыли, на коней, та й туда…

– Ну й шо там?

– Брата твого, батько, вбылы. Гришку. И Сашка Лепетченка. И ще человек шесть. Хлеб не давали отбырать. – Слова Каретникова падали камнями.

Постепенно до Нестора дошел смысл услышанного. Лицо его стало жестким. Это снова был прежний Махно: воитель, хозяин.

– Кто убил?

– Якись эстоны. Эстонска дивизия на хуторах хозяйнуе…Махнем туда, Нестор, побьем их сколько сможем. Ленты для пулемета у нас есть, и россыпом тыщи три патронов.

– Остынь, – еще больше нахмурился Махно. Он, как и прежде, ощутил себя не только воином, но прежде всего расчетливым предводителем, батьком. – Давай трошки подумаем. Разведку вышлем… Выиграем первый бой – до нас обиженный большевиками народ потянеться…

Все! Кончилась хуторская пастораль!..

Глава двадцатая

Они лежали в зеленеющей степи, на краю балочки. Уже взметнулись в небо тюльпаны. Перед ними открывался зажиточный некогда хутор Надеев. Махновцев набралось человек тридцать. Здесь были и Сёмка Каретников, и Юрко с «льюисом» в руках. И Галина в кожанке. И Аршинов, и Черныш. И тачаночка с пулеметом в балке стояла, кони щипали молодую траву.

Подполз молодой парубок, местный, остроглазый. За ним – еще двое.

– Так шо, батько, всього эстонив штук сто. Два кулемета, там и он там! – Парубок показал на крайние хаты. – Сплять в клуни, бояться по хатах…

– Пулеметы подавить гранатами, – распорядился Махно. – Тачанку поставить напротив клуни! Не давать им из клуни выскочить. Клуню подпалим!

Каретников раздал своим конникам округлые гранаты Мильса. По пять штук. Они рассовали их за пазухи.

– А ну подождите! – Махно увидел стадо коров, которых гнали к селу на утреннюю дойку, с первой травы. – Пастухи там свои?

– Свои, свои, – ответил кто-то из местных. – Дид Назар за старшого.

– Попросить у них торбы, батогы. И идить сзади стада, в пылюге. Впритык до пулеметов подойдете.

Пригнувшись, местные, а с ними четверо из группы Каретникова пробежали к стаду.

Совсем рассвело. Закончил свою ночную весеннюю песню козодой. Нестор лежал, покусывая травинку. Ждал.

– От, Сёмка! Была у нас армия, а сейчас три десятка хлопцев. Як тогда, когда пацанвой начинали… Ладно! Командуй!.. Я для рубки пока ще слабый.

Стадо брело уже по хутору. Скрытые пылью, были едва видны фигурки «пастухов».

И вдруг – разрывы гранат, которые слились в целую канонаду. Конники влетели в хутор, подскочили к огромной приземистой клуне. И тачанка была уже здесь, поливала огнем амбарную дверь. Обкусанная пулями, дверь упала, и из клуни начали яростно огрызаться эстонцы… Бой…

Над Аршиновым, Махно и Галиной засвистели пули. Они стояли на краю балочки, наблюдая, как разгорается потухающий было костер Третьей революции…

Через несколько минут все стихло.

У приземистой каменной клуни столпились оставшиеся в живых эстонцы в добротной красноармейской форме. На некоторых были модные и достаточно редкие буденновки, шинели с «разговорами», трофейные френчи с большими накладными карманами. На них глядели «льюисы» и «Максим» с тачанки.

– Ну от шо, граждане эстоны, – обратился к ним вставший на тачанке Махно. – Порядок у нас такой: командиров и комиссаров без всяких разговоров… а рядовых… Но с рядовыми тоже получается дело скверное, потому шо вы есть граждане чужого для России государства и воюете, я так понимаю, за гроши. И убиваете – за гроши. Потому и поступим мы с вами, як и с комиссарами… Як мне когдась сказал один прокурор: «Смягчающих обстоятельств не имеется»…

Нестор махнул рукой, и пулеметы зашлись длинными очередями.

Галина отвернулась…

Третий год Гражданской войны. Хоть это была еще не последняя степень озверения, но пощады уже никто не знал.

Весна катилась по Украине, как веселая свадьба с музыкой, обещая обильные столы и веселье. Только вот поля и даже огороды были почти пусты. И работать некому, и особого смысла выращивать что-либо нет. Придут – заберут. Даже «свои», повстанцы, и те уже стали в тягость. Накормить надо, коня сменить. Нет, не будет уже веселья. И столов богатых, праздничных не будет.

Но пока… «ще не вмерла Украина»…

Разросшийся отряд Махно двигался по шляху. Записалась к нему молодежь и с хутора Надеева, и с окрестных сел. У него уже было несколько тачанок, пока, правда, без пулеметов, полсотни пехотинцев в добротной красноармейской форме, снятой с эстонцев, небольшой обоз с боеприпасами, продовольствием.

Под Нестором играл добрый конь, и Галине тоже подобрали лошадь не из худших.

К Нестору подъехал Каретников:

– Батько! До Гуляйполя десять верст. Може, вдарим с налету?

– Не, – покрутил головой Махно. – Красни только этого и ждут. Знают, шо мы не утерпим, с хутора Надеева в Гуляйполе завернем.

– Хлопцив бы в ридний замли похоронылы… Гришку, Сашка… А то в степу… як скотыну… без хреста, без могылкы…

Нестору было больно это слышать. Последний брат. Самый красивый, самый смирный, самый работящий. Надежда семьи.

– Не, Сёмка! Хай пока лежат там, где похоронили. А прийдет время, вернемся. С почетом похороним. Ще и памятник поставим. А пока шо… пока розделимся на три отряда. Я – на Софиевку, ты – на Богуслав, а Черныш – на Покровку та Комарь!

– И так мало сылы, батько. А тоди и зовсим не буде.

– Буде. Люды по дороге пристанут… Нам сейчас надо путать следы, шк вовк путает. Пусть каждый отряд говорит, шо батько Махно с ними. Пускай они нас ищут… А через месяц встренемся под Гайдамацким, в плавнях…

И разделился отряд. В покрытой туманом степи, где первые робкие тюльпаны сменились подрастающим синеголовником, мятликом, васильками, по узким полевым дорогам небольшие повстанческие группки то ныряли в балочки и рощицы, то двигались по ровной степи. Разъехались в разные стороны…

Это был первый «звездный маршрут», изобретение партизанского гения Махно, когда войско вдруг распадается на части и путает противника, отделываясь мелкими стычками в самых неожиданных местах. Попробуй разберись, где ядро войска искать? А затем, спустя короткое время, они вновь все собирались в заранее назначенном месте и внезапно наносили очередной мощный удар.

Пополнившийся новыми бойцами отряд Нестора Махно вышел к железнодорожным путям. Батько посмотрел в одну, затем в другую сторону, спросил у Черныша:

– Шо за дорога? Куда?

– С Харькова через Лозовую – на Крым. На Крымскый фронт.

– Та-ак! – Нестор еще какое-то время постоял в задумчивости, глядя на отполированные, блестящие под солнцем рельсы, затем сказал Юрку: – Останавливай хлопцев. Подремонтируем красным дорогу.

И закипела работа.

У кого-то из обозников нашлись большие гаечные ключи, ими развинтили стык одного из рельсов. Затем к нему подпрягли тросом двух мощных волов. Защелкали бичи. Волы напряглись, сперва медленно переступая на месте, и, наконец, тронулись. И рельс, как стальная пружина, стал отгибаться…

Махно, сидя на тачанке, любовался работой. Все делалось быстро, сноровисто, по команде одного из махновцев в железнодорожной фуражке.

Закончив, махновцы спрятались в жиденьком лесочке. Стали ждать поезда. Появился он не скоро. Примерно через час из-за поворота выползла нещадно дымящая маломощная «овечка». Задыхаясь и скрипя всеми своими железными сочленениями, она тащила несколько теплушек и товарных вагонов.

Машинист заметил разобранный путь, и поезд, идущий на Крымский фронт, стал замедлять свой бег. С площадок выглядывали встревоженные охранники.

Юрко с тачанки дал длинную очередь по теплушкам, с видимым наслаждением пробивая стенки. Хорошая мишень!

Еще не дождавшись полной остановки поезда, охранники, бросая оружие, горохом посыпались на насыпь. Один из красноармейцев побежал навстречу пулеметному огню с криками:

– Не стреляйте! Не стреляйте! Бога ради!..

Шапка у него слетела. Беловолосый, тоненький, он светился как одуванчик.

– Стой, Юрко! – Нестор тронул за плечо Черниговского. – Шо они хотят?

Запыхавшийся молоденький охранник, красный от волнения, подбежал к тачанке. Остальные остановились в полусотне метров, ждали, чем кончится разговор с их «парламентером».

– Там, в двух теплушках, динамит! – выдохнул парнишка. – Всех же разнесет…

– Ты за кого так переживаешь? Зе себя чи за нас? А, белоголовый? – спросил Махно. – Тебя ж на войну везут. А там убивают. Не знал?

– Извините, това… граж… не знаю, как… – запутался в словах охранник.

– Батько Махно! – подсказала Галина.

Парнишка-красноармеец, открыв рот, глядел на Нестора.

– Что? Сам Махно? – спросил он.

– Самый настоящий, – улыбнулся и Нестор.

– А нам сказали, что он далеко… Что только за Александровском дополнительную охрану дадут.

Парнишка был потрясен тем, что видит батьку. Наслышаны были уже, видно, всюду.

– Ну, иди, построй своих гренадеров, – приказал «одуванчику» Нестор.

Строй охранников поезда, человек двадцать, стоял на насыпи. Напротив – махновцы, сплотившиеся возле тачанки с пулеметом. Распоряжался Юрко.

– Командиры, комиссары? – спросил он.

Двое, поколебавшись, вышли из строя. Если б на них не указали, их выдал бы начальственный вид: хромовые сапоги, портупеи, кобуры – уже, правда, без револьверов. На красноармейцах же большей частью были худые ботинки и даже лапти.

– Раздевайся!

Юрко достал пистолет. Один из вышедших, потупив голову, начал покорно снимать шинель, а второй, посмелее, закричал в сторону тачанки:

– Пособники беляков! Мы везем снабжение для красного фронта. А вы помогаете белякам!

– Ну шо ты надрываешься? – Махно встал на тачанке. – Говоришь, «пособники»? – подхватил он слова красного командира. – А когда мы сражались с белыми, кто ударил нам с тыла? Ваши красные военачальники. Троцкие, Каменевы та Вацетисы. Если б не они, белых бы в Крыму не было! А кто давит наши села продразверсткой? Кто расстреливает крестьян? – И затем Нестор обратился к молодым красноармейцам: – Откуда будете, хлопчики?

– Рязанские мы, – «заакали» охранники, повторяя один за другим. – С-под Пронска… С-под Шилова… Зарайския…

– Слыхал я, неплохо Рязань косопузая жила? А? – спросил Нестор.

Парни повеселели. «Рязань косопузая» – значит, не расстреляют. Кто шутит, тот не злится.

– Картоха была. Мимо рта не проносили. Без порток по улице не ходили…

– Ну а теперь? – спросил Нестор. – Когда вы стали красноармейцами? Вольно живете, без налога, без поборов?

– Какой там! – ответил молоденький охранник, что предупредил о динамите. – Чистят, как сковородку!

– Все правда, – поддержали его остальные. – Картоху отбирают, скотинку угоняют…

– Вот! – нахмурился Махно. – А теперь я вам, как обиженному классу, предлагаю: кто хочет, идите ко мене, в свободную армию – комиссаров бить. Кто не хочет – идите додому. Если не боитесь наказания за дезертирство и за то, шо оружие отдали без боя. Шо вам за оружие будет?

– Известо что, – отозвался беловолосый. – Расстрел без снисхождениев.

Два командира, один в исподнем, второй одетый, стояли на ветру. Смотрели, слушали. Ветер был северный, холодный. Черемуха зацвела: «с Москвы подуло!» Машинисты, нейтральный класс, глядели из кабины паровоза. Интересно.

– Хто до нас – налево, – скомандовал Юрко, помахивая тяжелым десятизарядным кольтом. – Остальни – направо.

Охранники разделились на две части, бо́льшая пошла к Махно. Не все ли равно, где воевать!

– Батько Махно! – обратился к Нестору бойкий парнишка-«одуванчик». – Вот энти командиры, они хорошие. Свойские, душевные.

Красноармейцы, решившие остаться у Махно, поддержали товарища.

– И комиссар хороший? – спросил Нестор.

– Да какой он комиссар. Две недели как назначенный. Мы, вишь ли, неписьменные, а он малость в грамоте разбирается. Газету там прочитать, письмо…

– Ну шо ж… Живить! – Нестор обратился к двум командирам: – За вас, видите, народ побеспокоился…. А мы только народный суд признаём!

Одетый, шмыгая носом, торопливо встал в строй к махновцам. Второй молча, отрешенно натягивал штаны. Он, видимо, уже смирился со смертью и теперь даже не в силах был обрадоваться.

– Батько! – прокричал обследовавший вагоны махновец. – Тут ще шинельки, обувка, всяке барахло… И сахарь!

– Ну и чего ты кричишь?.. Перегружайте!

И махновцы, и рязанские новобранцы бросились к вагонам, потащили трофеи на телеги.

– А в этих ящиках, – бойкий конвоир подорвал крышку большого фанерного ящика и показал упаковку с синей, царской ещё этикеткой, – …это же спички! По-вашему как, не знаю.

– Сирныкы.

– Во… Они… «Чуд-ны…», не, «Чудовские», – с трудом прочитал конвоир.

– Спички? Хороше дело! – обрадовался Махно. – Будет шо селянам в обмен давать… Перегружайте! Всё перегружайте! А ненужное – спалите!

– А шо с динамитом?

– Нашо нам динамит? Опасна вешь. Одна дурная пуля – и никого в живых!

…Вскоре над вагонами потянулись вверх пока слабенькие еще дымки.

Отряд с нагруженным обозом тронулся дальше. Примкнувшие к отряду красноармейцы в некоторой растерянности смотрели на своих товарищей, уходивших в другую сторону.

Бойкий белоголовый охранник вдруг соскочил с воза, побежал к эшелону.

– Тикае, чи шо?

– Передумав, зараза! – мрачно бросил Юрко, сидя у пулемета. – Може, срезать його, батько?

– Пусть бежит, – сказала Галина. – Молодой… Не набегался еще.

– Не успеет! Рванет!

Но охранник в самом скором времени возвратился с небольшой гармошкой в руках.

– Чуть не забыл! Касимовская! Самая голосистая, – объяснил охранник. И тут же доказал это, растягивая меха, наигрывая и напевая:

– А касимовски девицы

Погулять-то мастерицы,

Горько выпить, сладко съесть,

Потерять девичью честь…

Смеялись махновцы, смеялись красноармейцы. Даже командир и комиссар, только что избежавшие смерти, заулыбались.

– Тебя звать-то как, касимовский? – спросил Махно.

– Кто Иваном зовет, кто – Ваньком, а кто и Иваном Ерофеичем.

Опять рассмеялись. Но больше всех хохотал сам Ванёк. Он по характеру, видать, был природный вольнолюбец, шутник, балагур. Такие на войне в цене!

Под ними вдруг вздрогнула земля: взорвался динамит. Испуганные лошади прибавили шагу…

Глава двадцать первая

За всю зиму Владислав Данилевский так и не смог отыскать Махно. Мотался со своим маленьким кавалерийским отрядом по Екатеринославщине и за ее пределами, терял людей, сам был дважды ранен, наконец, его подобрала полуразгромленная буденновцами конная бригада генерала Барбовича. После тифа, перенесенного в нетопленной санитарной теплушке, вповалку с живыми и мертвыми, пережив все ужасы развала армии, которая держалась лишь на мужестве и самопожертвовании горстки фронтовиков, в марте двадцатого Данилевский оказался в Новороссийске, центре эвакуации деникинских войск.

Городок этот, пронизанный знаменитыми ледяными ветрами бора, переживал агонию. Он был заполнен беженцами, военными, больными, ранеными, которые жили и ночевали в домах, погребах, вагонах, конторах, заводских цехах, складских помещениях, сараях, на возах, под возами и просто на улице. Все понимали, что на пароходы попадет едва ли не четвертая часть, остальные были обречены. Все вокруг стонали, ругались, плакали, умирали, стрелялись, пьянствовали, совокуплялись, умоляли, бредили, мечтали о чуде, молились и ненавидели.

Ненавидели четырех человек: большевиков Ленина и Троцкого и своих генералов Деникина и Романовского, которые довели армию до развала. По ночам шла стрельба. Грабители стреляли в ограбленных, а патрули – в грабителей или в тех, кого таковыми посчитали.

Данилевский жил в какой-то халупе, полуземлянке, вместе с полудюжиной офицеров и младших чинов. От голода и слабости часто впадал в забытье. Иногда в кошмарном сне ему являлся погубитель семьи, воплощение зла Нестор Махно, маленький, злобный карлик, кривляющийся, неуловимый, похожий на джокера из дьявольской карточной колоды. Мария и дети ушли куда-то очень далеко, в прошлое, и сотни верст, уже заполненные красными, были непреодолимой преградой. Похоже, навсегда.

Он знал, что рано или поздно застрелится. И все-таки жил, понимая, что с этим всегда успеется. Когда были силы, куда-то ходил, доставал еду, несколько раз поел у знакомых конников Барбовича. Жил с ощущением стыда и позора. За себя, за армию, за командование, за страну. Парадокс: его спасала мысль о неизбежном самоубийстве. Это как бы снимало все мучительные вопросы и оправдывало его самого, позволяло не думать даже об унижениях.

Однажды в сумерках, раздобыв какой-то жалкий паек, уместившийся в карманах шинели, он шел по старым мосткам через болотистое низовье речки Цемессы. Навстречу ему шагал как бы его двойник: такого же роста, одетый в такую же потрепанную, длинную, до пят, кавалерийскую шинель, с лицом, полузакрытым башлыком. Они сближались медленно, как дуэлянты, и у обоих правая рука была в кармане, где, конечно же, находился револьвер. Здесь, у болот, убивали и грабили особенно часто, бросая трупы в жижу, откуда их и доставать-то было некому.

Каким-то шестым чувством, столь острым у ослабленных страданиями людей, Владислав, сблизившись, вдруг узнал этого человека. Может быть, что-то подсказали линии рта и подбородка, едва заметные под башлыком.

– Николай! – неуверенно назвал незнакомца Данилевский.

– Владислав?

Оба закричали от радости. Обнялись, едва не упав с узких мостков.

…Позже они сидели в подвальчике, набитом людьми, заполненном табачным дымом до ядовитости боевого отравляющего вещества. Густо обросший волосами грек, безразличный ко всему, принес им кувшин вина.

– Я заплачу́, – перехватив беспокойный взгляд Владислава, сказал Николай. – В этом Богом забытом городке вино купить можно, продукты – нет.

Когда-то они оба служили в Ахтырском гусарском полку, шефом которого была великая княгиня Ольга Александровна, родная сестра императора. В бою под Проскуровом оба были ранены. За ними ухаживала одна и та же сестра милосердия, очень внимательная, умелая и заботливая. Звали ее Ольгой Александровной, и была она дочерью императора Александра Третьего и родной сестрой Николая Второго. И еще она была давно, безумно и страстно, но не безнадежно влюблена в его товарища, Николая Куликовского, которого он и встретил случайно на мостках в Новороссийске. Тогда Николай еще был ротмистром. Муж великой княгини принц Ольденбургский ничего не имел против этого романа и даже позволил бы жене забеременеть от своего подчиненного, так как сам был увлечен своими молоденькими адъютантами и с женой не имел никакой близости.

Но давно мечтавшая стать матерью, тридцатидвухлетняя Ольга, человек глубоко верующий и нравственный, не могла себе позволить адюльтер. Она ждала от венценосного брата разрешения на развод с принцем и на брак с любимым человеком, хоть и не ровней. Ждала уже тринадцать лет…

В октябре шестнадцатого Данилевский снова был ранен, и их пути с Николаем Куликовским разошлись. Владислава увезли в Петроград, где врачи спасли ему руку. А дальше февральская кутерьма, новое назначение, штабная работа, и до Владислава доходили лишь слухи о Николае, достоверность которых проверить было невозможно. Иногда он вспоминал о своем фронтовом друге, человеке редкой цельности и порядочности, к тому же, на свою беду, однолюбе, не видевшем вокруг никого, кроме Ольги.

И вот теперь, в этом дымном новороссийском погребке, Владислав узнал о дальнейшей судьбе этих двух удивительных людей, Тристана и Изольды двадцатого века. После долгого молчания, пока они опорожняли кувшин – не потому, что не о чем было говорить, а потому, что слишком много нужно было друг другу сказать, – Владислав коротко спросил:

– Ну что?

Николай понял вопрос. Он коротко и смущенно засмеялся. В марте в Новороссийске вообще не смеялись. Могли принять за безумного.

– Как раз в октябре, вскоре после того, как тебя увезли в Петроград, император дал разрешение. И мы тут же обвенчались. А вскоре – отречение. – Куликовский вздохнул. – Перед большевистским переворотом Ольга родила сына. Назвали Тихоном.

Куликовский замолчал, а Владислав боялся спрашивать. Ну что хорошего могло случиться в семье Романовых после октября семнадцатого? Правда, кое-кому удалось уехать из Крыма, а все остальные были уничтожены. Варварски, жестоко, люто, издевательски. Почему должны были пощадить родную сестру Николая, порфирородную принцессу?

Волнуясь, теперь уже Владислав попросил еще кувшин «Абрау». От слабости он порядком захмелел, но решил, что лучше упасть в беспамятстве под столик, чем услышать то, что могло прозвучать.

Но Николай улыбнулся:

– Мы уехали в Крым и жили там, с минуты на минуту ожидая расстрела. Нас там было немного… Романовы и один Куликовский, из бедных дворянчиков.

– Она уехала? – спросил Владислав. Он понял, продолжение истории будет не трагическим. Просто печальным. Должно быть, она уехала, он остался. Иных вариантов он не видел. Что ж, вдвоем с другом они останутся здесь, чтобы пережить или не пережить финал России.

И хотя здесь, в гаме и табачном тумане, уже таком густом, что хоть в рынду звони, никто не слышал друг друга, Куликовский потянулся к самому уху приятеля и тихо сказал:

– Да, они уехали. Николай Николаевич, вдовствующая Мария Федоровна, Александр Михайлович, Ксения Александровна, все… а она осталась. Она здесь. В трех минутах ходьбы отсюда. Мы сейчас пойдем.

От сердца Владислава отхлынуло. Он так привык к смертям и несчастьям, что это известие едва не лишило его последних сил.

– Но как же?.. – Он показал на свою шинель, изуродованное, давно не бритое лицо, штопаные чакчиры.

Ему никогда не приходилось вот так запросто общаться с лицами императорской крови. Видел их на парадах, на каких-то торжествах. Даже отвечал на какие-то малозначительные вопросы при вручении наград. Не более того. А тут – принцесса! Родная сестра царя! Как это может быть? А ведь через неделю-две здесь уже будут большевики.

– Пойдем!

В пути Николай продолжал рассказывать. Ольга Александровна не захотела уезжать из России. Не верила ни в гибель царской семьи, ни в то, что большевики победят. И Николай тоже не верил. Они сели не на английский военный корабль вместе с другими Романовыми, а на замызганный тихоходный пароходик бывшего РОПиТа «Ай-Тодор» и отправились на Кубань. Там, в станице Новоминской, жил преданный семье Романовых казак Тимофей Ящик.

Ценностей с собой не было. Поэтому содержали себя как все крестьяне. Пахали, сеяли, убирали, молотили, ухаживали за скотиной. Ольга Александровна ни в чем не отставала от других казачек. Весной девятнадцатого родила второго сына, назвали Гурием в честь погибшего героя-офицера Ахтырского полка и друга Николая Куликовского.

– Ну а теперь-то, теперь что делать?

– Да, это была закавыка. Большевики, брат… – ответил Николай и помолчал. – Но если люди не приходят на помощь, Господне провидение выводит… Оставаться нельзя, я понимал. За жену, за сыновей переживал. Но что я могу? Таких полковников тысячи бьются у корабельных трапов. Оленька тоже наконец поняла: настало время, надо бежать. Она отправилась к Деникину просить о помощи. Скрепя сердце пошла: просить не привыкла. Но он не принял. Три часа сидела в приемной, сказали: занят. Видишь ли, Деникин больше всего боится, что его обвинят в скрытом монархизме, и встречаться с Романовой, хотя она уже Куликовская, отказался.

– Ну и?..

– Случай, Божья воля. На причалах мы пытались уговорить кого-либо из капитанов… да где там! – Николай усмехнулся. – Мы же упрашивали без ничего, без денег, без ценностей. А законы жизни сейчас суровы, фамилии ничего не значат… Так вот! Представляешь, мы там встретили английского флаг-капитана Джеймса, который бывал на императорской яхте во время визитов английского флота в Санкт-Петербург. Ольга Александровна его узнала: он фантастически рыжий. Огненно-красный. Один такой на весь английский флот…

Они остановились у облупленной мазанки. «Дворец принцессы» – халупка, принадлежащая брату Тимофея Ящика.

– Короче, послезавтра мы отчаливаем, – сказал Николай. – Мы можем взять тебя с собой. Место найдется.

Данилевский ненадолго задумался. А, собственно, какой еще мог быть вариант? Мария? Но если он окажется рядом с ней, он ее только погубит. И себя, и ее, и детей, которые пополнят миллионы бездомных… Нет, Мария – это уже другой мир. «О Русская земля, ты уже за шеломенем еси…»

– Поплыву, – согласился Данилевский.

Принцессы он не увидел. Перед Владиславом стояла русская крестьянка с простым, чуть скуластым лицом, на редкость голубоглазая, ее темные огрубевшие босые ноги твердо стояли на холодном глиняном полу, а руки, тоже темные, раздавшиеся от тяжелой крестьянской работы, все в цыпках, держали у груди годовалого младенца. Второй, постарше, тоже босой, совершенно по-сельски стоял у ног матери, держась за подол выцветшего ситцевого платья.

Но боже, как она была красива! Стройная и в то же время крепкая, сильная телом русская принцесса! Как сияли ее глаза, по-романовски голубые, напоминающие глаза венценосного брата!

– Здравствуйте, ротмистр… простите, полковник Владислав Данилевский… А я вас хорошо помню, хотя время никого из нас не пощадило. Что делать! Я рада, что вы живы… Садитесь!

Она вглядывалась в его лицо, в свежий шрам, в жесткие складки у губ. Бывшая сестра милосердия, она, конечно, хорошо помнила лица тех раненых, за которыми ухаживала. Даже если время их изменило.

Владислав поклонился, поцеловал руку, ощутив жесткость кожи и запах козьего молока. Он вдруг почувствовал себя в родном доме, легко и, впервые за долгое время, радостно вдыхая слегка угарный из-за дымящей печурки воздух. В этой хибарке жили счастливые люди. Семья, связанная общей любовью и общими заботами.

Только теперь он полностью понял Куликовского. Когда-то ему и другим офицерам полка казалось, что их приятель влюбился не столько в милую женщину, сколько в великую княжну: звание красит не только мужчин. Нет, это было не так. Они любили, по-настоящему сильно и глубоко любили друг друга. Здесь все дышало этим.

Потом они пили травяной чай. Хлеб, полученный Владиславом, какие-то черствые пряники и фунтовый кусок деревенской колбасы очень пригодились. Романовы-Куликовские были голодны, истощены, как, собственно, и все сейчас в этом городе. Малыш сосал смоченный в козьем молоке пряник, по привычке тянулся к груди, но Ольга Александровна со смехом и без смущения его отвлекала.

– Такой большой, – укоряла она младшего сына.

Мадонна! Поистине мадонна! Не такая, как на картинах в итальянских музеях, а русская, живая, своя!

Тоска по любви, по детям, по семье глухо ударила в сердце Владислава. Не важно, кто у тебя жена, принцесса или крестьянка. Важны доброта, участие, понимание, любовь. Ему уже далеко за тридцать. А что впереди?

– Ты знаешь, Оля, Владислав тоже согласился уплыть вместе с нами, – сказал Куликовский.

– И прекрасно, – ответила великая княжна. – Нужно жить. Вы же молоды, Владислав! По крайней мере, я, как видите, молода, а мы, помнится, ровесники.

Можно было подумать, она знала о его намерении решить все проблемы с помощью револьвера. И поддерживала в нем надежду.

– Должен вас разочаровать, – вздохнул Владислав. – Я пока не готов плыть в чужие страны… Я, как тот капитан, сойду с корабля последним.

…Через несколько дней, проводив Романовых-Куликовских в их дальнее и небезопасное плавание, Владислав сколотил группу из пяти офицеров и двух гардемаринов, хорошо знающих парусное дело. Они починили брошенный близ Кабардинки рыбацкий баркас, из обрывков брезентовых лошадиных попон сшили парус и отбыли в Крым, которым, по слухам, все еще владел генерал Слащёв.

Из Крыма Данилевский рассчитывал проникнуть к днепровским порогам, к селу Ненасытному, забрать и увезти Марию с детьми. В Турцию, в Болгарию, Румынию, Сербию – не важно. Лишь бы быть вместе. Ну а если посчастливится все же узнать, где находится Махно, что ж… Он попытается сдержать слово, данное самому себе.

После разгрома Май-Маевского в Харькове разместился штаб Юго-Западного фронта. Здесь собрались военные асы, советские «маршалы» – командующий Егоров из «старых» полковников, начальник штаба Петин, тоже бывший полковник, и вызванные сюда прямо с передовых позиций Геккер, Паука и иные командармы и начдивы, все служившие не на последних должностях в императорской армии и ставшие теперь гвардией Троцкого. Все они ценили Льва Давидовича, который не только как бы реабилитировал их, вызвал к новой жизни, но и создал из партизанских своевольных частей новое войско республики со строгой дисциплиной, где умели исполнять приказы без обсуждения, без ропота, где не было ни национальных трений, ни скрытого или явного антагонизма между командирами и «серой солдатской массой», а ведь именно это являлось болезнью царской армии с ее делениями на сословия.

О таком войске мечтает каждый генерал: как же не быть благодарным Льву Давидовичу? Там, у Деникина, Колчака, Юденича, Миллера, не понимали, какая рождается сила, на что-то надеялись. На чудо? На внезапный разрушительный бунт? На слияние крестьянских волнений в могучее всеобщее половодье?

На «красной стороне» не уповали на чудеса. Здесь хладнокровно и целеустремленно создавали невиданные по масштабам и цельности вооруженные силы. И уже ясно видели первые итоги.

Вот только если бы не Махно… Этот ускользающий, загадочный, много раз уничтожаемый и вновь возрождающийся партизанский батько путал все карты, опрокидывал теории, давно опробованные и доказавшие свою мошь. Опровергал всю генштабную науку!

По внешнему виду Егоров казался властным, решительным. Но это был своего рода камуфляж. Его взгляд выдавал неуверенность, готовность подчиняться более сильному.

– Командарм Геккер! Согласно решению товарища Троцкого, вас сменит Иоганн Христофорович Паука! – объявил Егоров. – Основание – большие потери при неудачных попытках ворваться в Крым, а также неумелое преследование поднимающей голову банды Махно… Обьясните, Александр Ильич, Иоганну Христофоровичу, где сейчас находится Махно? Нельзя терпеть в тылу этого анархиста.

Геккер указал на район Богуслава:

– Здесь, у слияния Самары и Терновки… в плавнях. Под Богуславом.

Паука в сомнении покачал головой:

– Неделю назад он был здесь, в районе Гуляйполя. Почти полностью уничтожил эстонские продовольственные отряды комдива Пильдре. А сейчас, согласно моим данным, он вот здесь, под Софиевкой… – Палец Пауки остановился в ста верстах от Богуслава.

– Как я знаю, у разведки иные данные. – Егоров обернулся к сотруднику оперативного отдела.

Тот вскочил:

– По последним сведениям, Махно – близ Комаря, в районе греческих поселений, где у него большая поддержка.

Указка очертила круг в районе Комаря, Енисоля и Анадоля – в ста сорока верстах и от первого, и от второго места.

– Ничего себе! – рассердился Егоров. Подняв голову, он показал свой широкий, тяжелый, с характерной ямочкой подбородок, прямой сжатый рот. – Здесь собрались бывшие полковники, генштабисты старой русской армии, и они путаются, словно кадеты первого года обучения. У нас шестьдесят тысяч штыков и сабель, которые мы отвлекли от Крымского фронта, восемь бронепоездов, двенадцать аэропланов…

Геккер, обозленный отставкой, огрызнулся:

– Напомню, что Деникин, тоже хорошей выучки генштабист, не смог разбить Махно силами трех казацких и двух офицерских дивизий…

Егоров пропустил этот аргумент мимо ушей: Деникина они только что сами разбили в пух и прах. Деникин для них уже был не авторитет.

– Командарм Тринадцать! – обратился он к подтянутому, средних лет новому командующему Тринадцатой армией Пауке. – Иоганн Христофорович! В вашем подчинении все тыловые войска, все бронепоезда, бронелетучие отряды, аэропланы. В две недели доложите мне об уничтожении банды Махно.

– Осмелюсь заметить. Название «банда» мешает нам правильно воспринимать положение, – безбожно ставя ударения и коверкая слова, ответил латыш.

– А как вы предложите ее называть? – сухо спросил Егоров. – Уж не хотите ли вы сказать, что это армия?

– Да. Это небольшая мобильная партизанская армия с чрезвычайно гибкой системой управления и большим опытом…

– Хорошо, называйте как хотите! – почти вышел из себя, впрочем, притворно, Егоров. – Можете называть банду армией, а Махно Наполеоном… но даю вам две недели.

– Так будет верно, – ответил невозмутимый Паука. – Он – крестьянский Наполеон, если хотите… и командиры у него не хуже Даву или Мюрата…

Он отдал честь и, сопровождаемый адъютантом, вышел из штаба к машине. Увидев командарма, сзади за машиной пристраивался конный конвой…

Глава двадцать вторая

Всю зиму и весну двадцатого года генерал Слащёв в Крыму отражал натиск большевистской Тринадцатой армии под командованием Геккера. Геккера сменил энергичный и не считающийся с потерями эстонец Ян Паука.

Тринадцатая была, пожалуй, самой сильной из всех большевистских армий. В ее состав входили до сих пор непобедимые Эстонская и Латышская дивизии и еще шесть боеспособных дивизий, в том числе две конные. А также дюжина бронепоездов, авиагруппа во главе с легендарным асом, отличившимся во время нелегких воздушных схваток с немцами Иваном Спатарелем, который получил шесть царских наград за храбрость и успехи в боях.

У Слащёва же были остатки крепко потрепанного корпуса, успевшие, однако, преградить Красной армии путь на полуостров Крым. Две неполные дивизии Слащёв срочно перебросил на пароходах в Севастополь и затем поездами – к перешейку. Красные явно не ждали встретить в этом месте серьезное сопротивление.

Генерал Слащёв остановил здесь силы большевиков, десятикратно, если не больше, превосходившие его собственные. Лишенный генеральского надзора сверху, этот выдвиженец Гражданской войны проявил гениальное тактическое мастерство. Подкрепив собственные измотанные войска несколькими батальонами наскоро подготовленных немецких колонистов, юнкеров и симферопольских студентов, а также бригадой бывших дезертиров, он «разрешал» красным войскам вторгаться на территорию Крыма, растягиваться в узостях Юшуня или Чонгара, а затем бил их по частям, атакуя с флангов и разрывая колонны подобно тому, как острый заступ разрезает на части червяка.

Заняв землянки, он заставлял прорвавшиеся части красных ночевать на диком ветру, в стуже, после чего те теряли боеспособность. Разобрал часть вторых путей на Крымской железной магистрали и построил рокадную ветку, которая позволяла ему быстро перебрасывать свои столь малые силы с одного участка на другой. Он совершил то, что казалось невозможным.

Тем временем в тылу полуострова генерал Врангель, сменивший Деникина, готовил новую Русскую армию. Из Новороссийска вырвалась в Крым лишь небольшая часть деникинского войска. Без вооружения, морально опустошенная. Из Одессы, где генерал Шиллинг умудрился повторить Новороссийск в еще более печальном варианте, не прибыло вообще никого. Жалкие остатки войск этого левого фланга деникинской армии либо сдались в плен, либо, совсем малым числом, под командованием упорного генерала Бредова совершили зимний, страшный по потерям марш в Польшу, где были интернированы и помещены потихоньку вымирать в холодные лагеря с более чем скудным пайком.

Яков Слащёв доказал, что в Русской армии, кроме тупоумных полководцев, были военные гении. В последнем бою, когда части командарма Пауки прорвались слева от Перекопа почти к Джанкою, а на перешейках Красная армия заняла Чонгар и тоже грозила Джанкою, этому «ключику» от Крыма, с правого фланга на защиту Крыма встала часть, состоявшая из студентов и юнкеров, совершенно неопытных и проявивших нерешительность.

Слащёв выехал на автомашине перед строем и, пренебрежительно повернувшись к красным эстонцам и латышам спиной, обратился к новобранцам с воодушевляющей речью. Противник на некоторое время опешил и тоже послушал речь знаменитого «Яшки-генерала». Затем какой-то меткий латышский пулеметчик дал очередь. Три пули попали в спину Слащёву и вышли через живот. Он нашел в себе силы закончить речь и медленно, не подавая виду, что тяжело ранен, опустился на сиденье. Его провожали криками «Ура!».

В этом бою новобранцы опрокинули прорвавшиеся батальоны красных. Разгром завершили две конные группы, ударившие с флангов. У кавалеристов не было ни одного седла: конники мчались в бой на пожертвованных немецкими колонистами подушках.

После этого поражения Тринадцатая армия, до этого три месяца пытавшаяся ворваться в Крым, прекратила свои попытки, а эстонец Ян Паука был сменен на латыша Роберта Эйдемана.

Слащёв с тремя сквозными ранениями пробыл в госпитале всего неделю и с незажившими ранами отбыл на фронт. Все эти дни за ним ухаживала и перевязывала его юная жена Нина, «юнкер Нечволодов». Она находилась со Слащёвым в одной машине во время его знаменитой речи, но, по счастью, ее миновали пули. Она уговаривала мужа еще полечиться, но он отшучивался тем, что еще не решено, считать ли это его девятое по счету ранение тяжким или же сразу считать тяжкими девятое, десятое и одиннадцатое. От этого зависело количество нашивок на левом рукаве. «Нельзя же генералу воевать не по форме одетым».

Двужильность воинов эпохи Гражданской, их пренебрежение к ранениям могли бы стать темой для многих диссертаций. Очень крепок русский народ! Весь двадцатый век он доказывал свою крепость, пока не растерял ее. У выносливости тоже есть свои пределы.

…Была еще одна причина, по которой командарм Паука не смог справиться с заданием и захватить Крым. Ян был вынужден значительные силы отвлекать для борьбы с многочисленными отрядами махновцев (некоторые повстанческие группы вовсе не были махновскими, но тоже путали карты). Памятуя о приказе раздавить Махно, Паука иной раз отводил от Крыма целые дивизии, эскадрильи самолетов, бронепоезда.

Так крестьянский батька, погубивший генерала Деникина, помог на этот раз уцелеть генералу Слащёву. Непредсказуем ход гражданской войны! Не поддается разгадке ее кровавая логика!

Глава двадцать третья

Уже пылала, цвела, гудела, звенела и жужжала весна на Украине. Было тепло, все оделось в зелень.

Близ хутора Гайдамацкого, в плавневых лесах, у слияния знаменитых речек Волчьей и Терсы горели костры. Шум, гам. Как узнали о приближении батька Нестора с обозом, непонятно. Но уже встречали. Здоровались, обнимались не только односельчане, но и однополчане, и даже новые, только появившиеся в отряде бойцы.

А Нестор не успевал удивляться возвращению старых верных друзей:

– Фома, ты тут?.. Павло! Гляжу, ты вроде где-то пушки роздобыл?.. Щусь! Лёвка!

Задов обнимал Нестора: батько словно исчез в его мощных объятиях. И другие сотники тискали батька.

– Шо, Лёвочка, не нашлось для тебя работы на Донбассе? – спросил Нестор.

– Знаешь, я, як та собака: прывыкла бегать за возом, и за санками бежит. Не могу я уже жить без вас, чертей, клянусь Одессой! А тут ще большевики вси уши прогудилы, шо ты не то помер, не то убытый. И решив я сам удостовирыться.

– Я тоже слыхав, шо убитый, – подтвердил Щусь.

– Бессмертный я, хлопцы, як Кащей… Но все же як вы додумались сюда завернуть?

Федос, все такой же красавец, только уже в строгой красноармейской одежде, стриженный по форме, усмехнулся:

– Мы ж не большевицкие каратели. Знаем, де ты в плавнях ховаешься.

– Как услыхали, шо живой, сразу сюда рванули. Еще и хлопцев с Красной армии с собой позвали, – вклинился Кожин в круг обступивших батька.

– А я з Донбассу нюхом шел, – гудел Задов. – Де не спрошу: був – нема. И так до самого Гуляйполя. Там хороши люды направылы мене сюда, на хутора. Може, и не найшов бы, но у мене був добрый проводнык.

– Хто ж это?

– А Феня!

В Гайдамацком стало шумно, весело. Махновцы раздавали с возов трофейное добро: мануфактуру, сахар в головках, обернутых синей бумагой, упаковки соли и спичек, мыло, консервы. Кидали в подставленные подолы, в корзинки, в торбочки.

– Берите, товарищи селяне! Только без жадности! По потребности! – стоя на возу, кричал пожилым гайдамацким жителям Аршинов, превратившийся из теоретика анархизма в снабженца.

А парубкам и девчаткам не до сахара и не до спичек. Они обступили гармониста. И Ванёк уже успел освоиться, растягивал меха гармони, старался, орал:

– Сербияночку свою работать не заставлю,

Сам я печку истоплю, самовар поставлю!

Будем мы чаи гонять, будем деточек рожать,

Будем жить да поживать. Вот и все, едрена мать!

– Золото, не хлопчик! – улыбнулся Нестор. – Ты, Лёва, его до себя в разведку забери. Этот куда хочешь пролезет, шо хочешь узнает.

– А де Сашко Лепетченко? Ничего не слыхал? – спросил Щусь.

– Нема Сашка, – горестно ответил Махно. – И брата мого Гришки… Ладно б от рук Деникина! Так нет же, и Гришаня, и Сашко од красных згинули… од эстонив…

Помолчали. Словно бы в утешение Щусь сказал:

– А мы перед тем, як Красну армию оставить, шеснадцать комиссаров зарезали. Ночью, тихо…

Но, видно, чужая смерть – неполная плата за своих. Война свела человеческую жизнь к копеечной цене: иной раз и сотня убитых, порубленных, зарезанных врагов – пустой звук. Свой же – он один такой: знакомый, близкий, знают его, и дивчину его или брата, или мать. А чужой – он просто человеческая единица. Что с того, что на одной земле вырос? С этим покончено. Революция старые понятия отменила!

Ночью в хате, освещенной огнями сальных плошек, сообща решали, как дальше жить, как воевать.

Черныш на правах начальника штаба, как и положено, доложил об общей стратегической обстановке:

– Дела такие. Война с поляками. Они захватили Белоруссию и на Украине дошли до самого Днепра. Красные выступили против поляков. Фронт перед Крымом почти оголился. Так что генерал Врангель не сегодня завтра попытается выскочить из полуострова. – И, обратив внимание на недоуменные взгляды махновских командиров, начшаба пояснил: – Может, кто не знает. Деникин получил отставку, Врангель вместо него… Так что у красных пока тылы свободные. В наших краях тоже в основном ЧеКа, продармия, продотряды.

Махно почесал загривок:

– Выходит, можем снова занимать Гуляйполе и все, шо вокруг?

– И опять наступит у нас счасливая жизня! – обрадовался Щусь.

– До счастливой жизни пока далеко, Федос! – омрачил его радость Черныш. – С Дона через Катеринославщину идет Буденный. На Польский фронт. Идет своим конным ходом, без железных дорог, потому что кормить такую массу людей и конского поголовья нечем.

– Значить, шо ж? Они наше будуть жрать? – возмутился Щусь.

– Жрать – полбеды. У них приказ. У нас уже есть копия. – Начштаба отыскал среди множества бумаг небольшой листок. – «Проутюжить так называемые махновские территории, забирая все продовольствие…» – Он оторвался от бумаги, обвел глазами хлопцев. – Дальше и читать не хочется. Говорят, бумагу составил сам Ленин. Заложников будут брать. Тех, кто побогаче, расстреляют. Найдут оружие – сожгут хату. Хозяев опять-таки к стенке. Хлеб спрячешь – тоже к стенке.

– Де ж оны наберуть столько стенок? – мрачно пошутил Щусь. Но никто его не поддержал, даже не улыбнулся.

– Конная армия Буденного – не шутка, – продолжил Черныш. – Всю кавалерию белых разнесла, как колун березовое полено. На мелкие чурки.

Смолкли хлопцы, подавленные новостью.

– Будем сничтожать! – взорвался Щусь.

Черныш отрицательно качнул головой:

– Во-первых, в армии Буденного двадцать пять тысяч конных. Бронепоезда. Броневики. Еропланы. «Сничтожь!» Во-вторых, казаки Буденного – сами из селян. Понимают дело. И степь знают, и балки, и плавни…

– И в-третьих, – добавил Махно, – Буденный идет на поляков. Не в наших интересах его задерживать. Потому як может такое случиться, шо полякы и до нас дойдут. Як в той сказке: налево пидеш – коня потеряешь, направо – в плен попадешь, а прямо – голову снесут… Иди куда хочешь! Свобода!

– Я так думаю, надо искать мира с красными, – предложил Аршинов.

– Не! Все! – Махно мрачно уткнулся взглядом в стол. – Они много наших побилы, грабят селян, брешут на каждом шагу… Не, с красными нам не по пути.

– А вот такая мысль. Красным не мешать, пусть воюют. А сами пойдем в их глубокие тылы, на Дон, там поднимем казаков, – предложил Черныш. – Большевики победят поляков, глядь, а у них в тылу войско. Казацко-крестьянское. Вот оно-то и будет новой волной Третьей революции.

Какое-то время размышляли.

– Неплохая мысль, – сказал Махно. – Вполне! Но пойдем не кулаком, одной колонной, а врастопырку! – И он показал членам совета растопыренные пальцы. – На всякий случай. Чем дышат казачки, мы тоже не до конца знаем!..

Колонна Махно и Черныша двигалась просторами Придонья. Здесь многое напоминало Украину. И даже местный разговорный суржик был во многом похож. Родственники, казаки!

В плавнях царапал за руки, хватал за одежку такой же ежевичник да глёд. Иволги, словно родные, опробывали свои флейты в небольших рощицах. Жирная почва заливных лугов чавкала под копытами. На реках плавали казарки, черные, с белыми ошейничками, птицы, знакомые по низовьям Днепра. На брошенных участках чернозема желтой глиной светлели норы вездесущих сусликов. Многое напоминало родную степь, а многое было не так.

Чувствовалась другая история, другая, недавно еще вольная жизнь, с выборными хуторскими, станичными, наказными, войсковыми атаманами, где все вопросы решались на кругах, где была своя республика, своя вольность – недаром и не губерния здесь была, как на Екатеринославщине, а «Земли Войска Донского», размахом с иную европейскую державу.

Остановились в небольшой станице Мешковской, неподалеку от Вешенской, центра недавнего восстания против красных.

Махно, Галина, Юрко, Черныш, Аршинов, еще двое махновцев из бывших конвоиров поезда вечеряли у станичника, немолодого увечного казака. На столе стоял ведерный чугун с картошкой, бутыль. Хлопцы достали из своих торб сало, яйца, домашнюю колбасу.

– О, да у вас харчи знатные! – загорелись глаза у хозяина. Тотчас за столом появились двое детей и молодуха. С ложками.

– А шо, плохо живете? – спросил Махно.

– Куда как скудно! А ишшо хужее будет, – отвечал хозяин, жадно ухватив кусок сала.

– Так надо снова подыматься против большевиков! – сказал Юрко. – Шоб не голодувать!

– Хто сызнова подымется, голубок? – спросил старый вояка. – Сколь раз подымались… Хто в боях полег, а потом это… пришли красни каратели расказачивать… и это… как його…

– Цимация! – подсказала молодуха.

– Ага, цимация. Построять усех, от пацанов до стариковского состояния. И кажного десятого тут же… Ладно бы только один раз. А то так: Якир пришов – цимация. Опосля Хвесин – опять. И снова Якир. Да где ж столь народу для ихней цимации наберешь!.. Тады казаки шо – до Буденного! Он хучь и за большевиков, а с душой. Всех казаков до себя брав, даже тех, которы у белых служили… абы рубака добрый. Так он таку армию собрав, шо ажник на поляков подался… Ну, пограблять малость, не без того, и додому возвернутся.

Черныш, Аршинов и Махно только переглядывались во время этого впечатляющего монолога.

– Ну а молодежь как?

– Молодежь тоже. Хто в ЧеКу, хто в продотряд. Молодое, жить хоче! Их с почетом беруть, воспитують! А место в продотряди жирное, зажиточное…

Махно с досады хватил добрую чарку самогона. Крякнул:

– С чего вы такую гадость гоните, дед?

– Дак хорошого матерьялу нема. Буряк подгнивший. А который хороший – детям заместо сахарю!

– Юрко! – обратился Махно к своему адъютанту. – Принеси головку. Мы его еще где-то натрясем.

Юрко метнулся к тачанке, принес нетронутую головку сахару, фунтов на пять, положил перед стариком. Молодуха схватила тряпку, завернула добычу:

– Сховаю, дед!

– Сховай, сховай… А вы, – погрозил он скрюченным пальцем обезображенной руки, обращаясь к детворе, – шоб никому!

– Донесут? – понимающе спросила Галина.

– Перед пацанами повыхваляються. Те – батькам. А батьки – кому надо. Комбеды у нас, вишь, из иногородних. Хто донес, тому пята доля. Многим любо такое занятие.

– Да, дед, ну и грязь промеж себя вы развели, – укорил станичника Махно. – Хотя и у нас не лучше…

…Спать махновцы легли во дворе. Одетые, с оружием под рукой.

– Видишь, как хитро все устраивают… – начал Аршинов. Он умостился в бричке, в ногах у Нестора и Галины. Земля дышала теплом. Над ними висели большие, какие можно увидеть только на юге, звезды.

– Хто?

– Да большевики. Тут недавно я читал: они намечают Донской край уполовинить, – продолжил Аршинов. – Самые неспокойные уезды хотят в другие губернии отдать. Часть Украине отойдет. Шахты, заводы. Иловайская, Кутейниковская… Границы с Кальмиуса на Еланчик перескочат. Спрашивать никого не будут: казачков надо разукрупнить. Сильно боевой народ!

Скажем наперед, вскоре так и случилось. Землю Войска Донского разодрали на куски, оставшуюся часть назвали Ростовской областью, внеся ее в обычный реестр. Украине досталась самая развитая и богатая промышленностью часть. Итоги этой политики «расказачивания» незыблемы и ныне. Что с возу упало, то пропало. Щедро раздавали русские земли вожди. Да и то: неизбежна мировая революция, всеобщий социализм. Братание всех народов. В это верили свято.

Светало, когда всех подняли на ноги выстрелы. Через четверть часа запыхавшиеся махновцы, стоявшие на посту у реки, в верболозе, привели связанного парнишку, уже отмеченного хорошим синяком под глазом.

Предводительствовал Ванёк-гармонист, у которого слух был не только музыкальный, но и по-звериному чуткий.

– Вот, батька, продотряд хотел с лодок высадиться, – сказал он. – Слышу, что-то шуршит в камышах. Ну, кой-кого стрельнули, кой-кто убег, а энтот вот – он в драку. Думал, свои, станичные. Я так понял, он командир ихний.

– Ну? – удивился Махно, рассматривая парнишку, которому, похоже, было не более шестнадцати. – Шо, и не побоялся в драку? Вас же там четверо было.

– Такой злой, – оправдывался Ванёк. – И руками, и зубами. Мне вон чуть палец не откусил.

На шум выскочили хозяин-дедок, молодица, детвора. На пленного смотрели без всякого сочувствия. Продотряд – он и есть продотряд, хоть и набран из своих, с соседних станиц…

Вокруг столпились махновцы. Интересно было взглянуть на донского продотрядовца. На своих уже насмотрелись.

Махно, впрочем, рассматривал «командира продотрядовцев» без всякого интереса. Белесый чуб дымком вился над высоким, даже очень высоким лбом. Глаза светлые, рот еще по-детски нечеткий. Росточку небольшого. Симпатичный парнишечка и, видать, умный. Все пристально так рассматривает, вроде как запоминает. Такого можно было бы и к себе забрать, да вот беда: волка трудно перевоспитать в собаку. В неподходящий момент цапнет. Да и не просто он рядовой продотрядовец, а командир. Своими молодыми мозгами большевистскую науку хорошо запомнил.

– Ты шо, наверно, из этих… из комсомольцев, или як вас там? – спросил Нестор.

Пленный зыркнул на Нестора, но ничего не ответил. Только часто моргал. Боялся, конечно, но виду старался не подавать.

– От же заразы, шо придумали! – обратился Нестор к своим хлопцам. – У нас, анархистов, такого нема, шоб недорослых щенят втягивать в политику, и хуже того, в войну. Надо, шоб окреп человек, разума набрался. Даже при царе и то только с двадцать одного года лоб забривали… Комсомол. Они с малых лет в злобе, их до разбоя приучают. Паскудство!

Похоже, Нестор уже забыл, что сам-то он пришел в политический кружок Антони зеленым юнцом. Да и жена его Галина, будучи руководителем школьного образования в кратковременной анархической республике, велела организовывать кружки юных махновцев, проводить военные игры «батько против белых». Однажды в пылу такого «сражения» юные махновцы убили своего двенадцатилетнего товарища, изображавшего белого офицера.

Высокая политика не щадит детства…

– Одведите подальше, – сказал Нестор Задову и Юрку. – И расстреляйте.

Парнишка-продотрядовец не проронил ни слова. Его развернули и повели.

– Постойте! – приказала Галина и обратилась к Нестору: – Не наши это края, батько! Подумай! Пусть сами со своими разбираються. А нам негоже оставлять по себе память могилкой!

Задов и Юрко ждали. Спина парнишки вздрагивала.

– Понравился пацанчик? Чуб у него казацкый, только шо не черный, – усмехнулся Махно и вновь поглядел на парнишку. – А ну повернись! – крикнул он продотрядовцу и еще раз встретился с ним глазами. – Как звать?

– Мишка!

– «Мишка»! Ты шо, конь? – спросил Нестор под общий смех. – Может, у тебя и фамилия есть? Чи у вас, у комсомольцев, только клички, як у собак?

– Шолохов. Михаил.

– Местный?

– С хутора Кружилина.

– Ну от шо, Шолохов Михаил с хутора Кружилина. Ты запомны, шо спасло тебя от смерти бабье сердце. А баба – это семья, двор, дом. Не знаю, чему там вас в комсомоле учат, но баб надо уважать. Подумай над этим, когда в следующий раз дворы, семьи разорять соберешься. – И кивнул Задову: – Дай йому пару плетюганов. Шоб лучше мои слова запомнил. И пускай идее до мамки! «Вояка!»

Галина улыбнулась Нестору. Батько только рот скривил:

– Ну шо тебе так весело, Галя? Всех не спасешь… Скоро нам самим спасаться придеться. Кто тогда за нас слово замолвит? – И он повернулся к Чернышу, взглянул на него.

Черныш промолчал.

– Я в том смысле, шо нам дальше делать?

– Сам видишь, батько.

– Да. Ничего мы тут не взрастим. Дон – як степь после суховея. Большевики скосили казаков, як траву. Ни народу нема, ни хлеба. Один разор… Турки набегали, так и те шо-то оставляли, шоб снова выросло… А сейчас… этот… комсомол. Начисто все подметает!.. Надо возвертаться на Украину!

– Сколько сил потрачено, – вздохнул Аршинов.

– Дуракам пятьсот верст – не крюк. – Нестор смолк, посмотрел на своих бойцов. Те зашевелились. Поняли батьку: додому!

…Застучали копыта коней. В утреннем воздухе хрипло звучали команды ездовых. Маленькая армия тронулась в обратный путь. Поистине тихим стал Дон, голодная, мертвая река. С душевной болью бросали они этот оцепеневший, опустевший, расказаченный край.

В Харькове, в знаменитом здании ЧК на Сумской, Дзержинский мерил шагами просторный кабинет. Здесь же был его заместитель Манцев. Они слушали отчет командующего Внутренними войсками и войсками ВЧК Корнева:

– Банды Махно орудуют в наших глубоких тылах, не приближаясь к линии фронта. Прерывают железнодорожное сообщение. Грабят сахарные заводы. Кое-где взорвали тюрьмы…

– Это общеизвестно! – прервал Корнева Дзержинский. – Избегайте банальностей. Нас интересуют подробности… Кстати, сколько у вас Внутренних войск?

Дзержинский говорил с неистребимым польским акцентом, часто делая ударения на предпоследнем слоге.

– Девяносто тысяч.

– Войск ВЧК?

– Тридцать две тысячи.

– А у Махно?

– Ядро – тысяч пятнадцать… Трудно подсчитать. Сегодня пятнадцать тысяч, завтра шестьдесят. Созовет крестьян для операции и тут же отпустит по домам. Все с оружием. Вчера был на Дону, а сегодня уже под Харьковом. Завтра, возможно, будет под Екатеринославом…

Дзержинский был едок и ироничен:

– У него что, бронепоезда, аэропланы, как у нас?

– Нет. Но в каждом селе его ждут свежие кони. Мгновенные броски от села к селу. Смена коней, как на почтовых станциях.

– Значит, это подлинно крестьянская армия?

– Ну, принято называть «кулацкие банды», – замялся Корнев.

Дзержинский посмотрел в глаза командующему. Редко кто мог выдержать его взгляд. И Корнев тоже отвел глаза.

– Владимир Ильич послал меня в Харьков для быстрейшего искоренения этих самых «кулацких банд», – раздраженно произнес Дзержинский. – С неограниченными полномочиями. Но я не знаю, как воевать с крестьянами. Вы знаете?

– Пока не получается, – честно признался Корнев. – Но, я думаю, нужны методы крайней жестокости. Крестьян надо напугать!

– Гм, – хмыкнул Дзержинский. – Разве мало они видели жестокости за последнее время?.. Ну, попробуйте! Издайте обращение. Составьте черный список сел. Села, зараженные этой анархической махновской болезнью, уничтожайте артиллерией…

И уже через несколько дней Корнев исполнил указание Дзержинского.

Орудия, стоящие на взгорке напротив села, били с открытой позиции. Словно порох, вспыхивали соломенные крыши. Горели скирды. Разлетались мазанки, устилая дворы сухой глиняно-навозной обмазкой. Метался скот. Перья от разорванных взрывами кур, словно конфетти, носились над селом…

А еще через неделю в тех же местах конница Махно налетела на отдельный карательный отряд Латышской дивизии, шедший под дождем по шляху. Латыши не успели перестроиться в каре и в три минуты были изрублены. Сдавшихся в плен, человек шестьдесят, после короткого допроса тоже изрубили. Тела оставили на шляху: пусть другие каратели посмотрят.

Огонь взаимной ненависти разгорался все сильнее. Чахлые поступления хлеба и иных продуктов с Украины в голодающие области резко уменьшились. Ленин слал грозные телеграммы. Но каждый пуд хлеба доставался кровью. Уже было совершенно непонятно, где махновец, а где просто селянин. По всей Республике продолжались где хорошо организованные, где стихийные, «вилочные» мятежи. Болезнь «махновщина» гуляла по стране. Где-то она называлась «антоновщиной», где-то «павловщиной»…

Разномастная, разобщенная, стихийная крестьянская война возникла из гражданской как ее внебрачная и неотесанная дочь. Политики она уже не знала. Лозунг был один: «Бей!» Кто кого перебьет?

В Харьковской тюрьме ВЧК, там же, на Сумской, перед Дзержинским стояли несколько мужиков, пойманных во время одной из акций. Председатель ВЧК ходил вдоль этого ряда, тяжелым взглядом изучал махновцев.

– Сколько имел земли? – спросил у одного из них.

– Пять десятин… А опосля раздела батько Махно дав ще пятьдесят.

– И сколько наемных рабочих… ну, батраков сколько держал?

– Боже упасы! Тилькы семья! Батько не дозволяв наймитов держать.

– Руки покажи!

Махновец послушно показал руки. Ладони были тяжелые, мозолистые, пальцы крючковатые, потертые, отливающие железом.

Следующий, не дожидаясь, выставил навстречу Дзержинскому свои руки. Это были такие же крестьянские клешни. Широкие, плотные, раздавшиеся от тяжелого труда.

Дзержинский остановился перед высоким, с ним вровень, красивым селянином. Тот быстро показал руки и продолжил смотреть в глаза Дзержинского. Председатель, видимо, хотел подавить его волю своим взглядом. Или разгадать душу? Этот поединок мог бы длиться вечно. Не опуская глаз, махновец спросил:

– Ну шо дывышься? На мене батько Махно дывывсь, а у нього очи як дуло трехдюймовкы. И ничого…

Дзержинский пошел дальше. Его трудно было вывести из себя. Последний махновец был маленький, щупленький, по пояс чекисту.

– За что воюешь? – спросил Дзержинский.

– За свою землю, – ответил селянин. – Руки показать?

Дзержинский отвернулся. Ушел, оставив арестованных стоять в недоумении.

– Что с ними делать? – спросил комендант тюрьмы на ухо у Корнева. Тот пожал плечами, неуверенно ответил:

– Ну… расстреляйте.

В свой кабинет председатель ВЧК Дзержинский вернулся расстроенный. Долго молча расхаживал по кабинету. Наконец сказал ждущему у двери указаний Манцеву:

– Василий Николаевич, пригласите, пожалуйста, стенографиста.

Манцев выглянул в приемную. Почти тотчас в кабинет вошел молоденький стенографист с тетрадью и несколькими карандашами в руках.

– Записывайте! – Не дав стенографисту опомниться, Дзержинский начал диктовать, словно боясь, что решимость оставит его: – «СНК, Ленину… Против армии Махно испробованы все возможные средства. Справиться не могу. Вообще не умею воевать с крестьянами и не расцениваю это как борьбу с врагами советской власти… Всегда считал себя карающим мечом революции, но только не по отношению к трудящимся. Дзержинский».

Стенографист с беспокойством поднял голову. Манцев тоже встревожился:

– Феликс Эдмундович, такая шифровка… она… вряд ли она понравится товарищу Ленину.

– Знаю. Добавьте: «Готов выполнить любое другое задание партии». – Он поднял глаза на испуганного Манцева, едва заметно улыбнулся: – Я так думаю, новое задание не заставит себя ждать.

…Через несколько дней Дзержинский в своем салон-вагоне ехал на Польский фронт. Сидя у окна, он смотрел на проплывающие мимо хатки, вишневые сады, украшенные зелеными, еще мелкими плодами. Какой мирный украинский пейзаж!

Но вот ему на глаза попался сожженный хутор. Дзержинский отвернулся от окна. Кончено! Он не хотел больше видеть уничтоженную им землю.

Впрочем, он так и не успел доехать до Польши. Красная армия там в эти дни была разгромлена.

В недалеком будущем Дзержинский под влиянием харьковских впечатлений откажется принимать участие в подавлении Кронштадтского восстания, Антоновского – на Тамбовщине. Уступит место Троцкому, а также плеяде красных карьерных маршалов, бывших прапорщиков, поручиков и полковников: Тухачевскому, Уборевичу, Геккеру… Они будут с превеликим старанием рубить крестьянские головы, травить деревни фосгеном. Получать за это ордена. Странный человек Дзержинский будет старательно вычеркивать из списков представленных к наградам своих ближайших помощников Лациса и Кедрова, которых не без основания посчитает патологическими садистами. Кедрова даже уложит в психушку на освидетельствование (диагноз окажется неутешительным).

Лацис и Кедров получат ордена Красного Знамени только после смерти Дзержинского. То, что увидел и пережил председатель ВЧК на Украине, безусловно оказало влияние на «железного Феликса».

Нет, он был вовсе не железный, этот Феликс!

Глава двадцать четвертая

Август. Серпень по-украински. Самый разгар сбора урожая. Первый надломившийся от своей тяжести подсолнечник. Но уже и первый желтый лист…

Махно собрал своих командиров на совещание. Тревожные вести шли отовсюду. Черныш докладывал:

– Красная армия потерпела поражение под Варшавой. Польшу поддержала Европа. Начались переговоры о мире. Польша требует пятьдесят миллионов рублей золотом и большие территориальные уступки. Ленин как будто согласен. Он сейчас согласится на любые предложения, лишь бы сохранить свою власть. Повторяется история с Брестским миром.

– Трещат большевички, – обрадованно подал реплику Щусь. – Это нам на руку.

– Только на первый взгляд так кажется, – остудил пыл Щуся Черныш. – Высвободившиеся на Польском фронте дивизии будут направлены против Врангеля и против нас. А это уже не Внутренние войска и не войска ЧеКа. Посильнее. Сперва, конечно, ударят по Врангелю. Он обречен. И мы останемся одни против этой страшной силы. В Красной армии сейчас под ружьем около пяти миллионов человек. Хорошо вооружены. Нет недостатка в боеприпасах. Нас раздавят!

Совещание проходило на улице, под яблоней. Кругом был мирный пейзаж. Неподалеку стояли улья, гудели пчелы. Карту бросили прямо на траву. Кто сидя, кто стоя, а кто полулежа смотрели на нее.

– Молодец Черныш! – произнес Махно.

Все удивленно посмотрели на батька.

– Четко все изложил. Сделал хороший анализ обстановки, – пояснил Махно. – А было время, говорил: не сумею я начальником штаба. А сам, пожалуйста, не хуже тех генералов, хоть красных, хоть белых.

– Ну и шо? И ничего утешительного мы от него не услыхали, – заметил Щусь.

– Правду услыхали! Это важно! – сказал Махно.

– Ну, и шо делать с этой самой правдой? На шо настроюваться? – спросил Калашник.

– На войну! – с какой-то непонятной радостью заявил Махно. – Будем драться с Врангелем. Прорвемся до него в тыл – и будем громить также, як в свое время Деникина. Барон всю нашу Таврию заглотнул, а мы будем изнутри, як рыбальский крючок!

Хлопцы повеселели. Действительно, воевать с красными не хочется, да и бесполезно. А вот если они белых распотрошат, может, большевики на этот раз оценят наконец их верность революции?

Войско Махно растянулось по пыльному шляху. Артиллерия Павла Тимошенко, тачанки Фомы Кожина, конница Каретника… Внушительная сила.

Махно ехал на буланом коне, очередном трофее. Лёвка Задов выбрал себе, как всегда, невысокого, но выносливого селянского конька-горбунка. Нестору приходилось тянуться вверх, к уху начальника разведки:

– Ты, Лёва, хоть предупредил большевиков, шо мы на Врангеля идем? А то як всмалят нам на марше, придурки!

– Все зроблено, – ответил Задов. – Люды послани.

– Шо там у нас впереди? – спросил Махно.

– Хлопци-разведчикы од Врангеля пришлы. Докладають, видели окопы. Сплошной линии нема, ростянута. Видать, войск не хватает. Наш авангард их пробье. А в ту дирочку следом и армия заскоче. И почнем им там кишки рвать. Оттуда нас уже нихто ничым не выколупне.

Махно, однако, был серьезен.

– Твое дело, Лёвочка, все высмотреть и нам доложить, – сердито оборвал он Задова. – А як нам воевать, то вже наши дела – мои и штаба.

Близ села Успеновка окопались белые. Накануне они выскочили из Крыма на просторы Северной Таврии, как пена из бутылки шампанского. Артиллерия стояла прямо под яблонями. Пушкари влезали на лафеты, тянулись к самым красивым и спелым яблокам.

Перед полковником Данилевским стояли навытяжку двое селян, при оружии, похожие на махновцев. Но выправка выдавала в них строевиков. Разведчиков.

– Махновцы сразу за Успеновкой. В село не входят. Видно, опасаются.

– Похоже, обойдут Успеновку и выйдут прямо на нас…

Полковник подозвал к себе ожидающего в стороне и лениво жующего яблоко немолодого летчика в яйцеобразном пробковом шлеме, кожаной тужурке и блестящих крагах. Выше колена, на левой ноге, компас с кожаным охватом. На рукаве цветные шевроны углом и «адамова голова». Настоящий летун. Смертник.

– Слыхал, Савельич? Все точно?

– Глазастые хлопцы, – одобрительно ответил летчик, надкусывая яблоко: летуны считали, что их статус позволяет им пренебрегать субординацией. – Я их на марше видел. Снизился. Вот! – Он снял с лысой головы шлем, показал дырку. – Хотели причесать меня. Не знали, что я лысый.

Данилевский крутанул ручку новенького, сверкающего телефона:

– Кутепова!.. Александр Павлович? Махно будет прорываться на участке моего полка. Прошу усилить артиллерией. Нет, прежде всего артиллерией. Боекомплект с картечью. Они воюют отчаянно, дойдут до позиции, не сомневайтесь!.. Выдержу! Благодарю!

По цепи, вдоль наскоро вырытых окопов, Данилевский прошел к пулеметной роте. Здесь были почти одни офицеры. С нашивками за ранения на рукавах. Кресты на груди. Бывалые, отчаянные.

– Ключников! – обратился Данилевский к прапорщику. – Передвинься вон туда, к балочке. И прихвати побольше лент!

Ключников мотнул головой:

– Смертельный номер ожидается, Владислав Иваныч? Их до черта, а нас жменька. Ногами затопчут. Как боевые слоны Ганнибала!

– Внезапность – не самое плохое оружие. Они нас здесь не ждут… Я буду у тебя вторым номером!

Отношения в офицерском полку были дружеские, простые.

– И зачем вам это нужно, Владислав Иваныч, в окопе сидеть? Могли б там, в холодочке, пока мы с Махной будем разбираться.

– Глядишь, какой-нибудь орден повесят, – улыбнулся полковник.

Прапорщик недоверчиво хмыкнул: ладно, мол, чуди, полковник! И потянул пулемет к балочке.

Спустя час на участке Данилевского разгорелся нешуточный бой. Вспыхивали над полем облачка шрапнели. Как солисты, заливались пулеметы. Комкор Кутепов понял Данилевского, оценил обстановку и быстро прислал три батареи, и еще, сверх просьбы, офицерскую пулеметную роту. И били, били равномерно стройные офицерские залпы. Прицельные.

Каретник на коне выскочил из пыли и дыма, как черт: лицо грязное, пороховое.

– Батько, хто ж нас так пидставыв? – закричал он.

– Лёвка, зараза, недоглядел! Сколько раз предупреждав…

Но Каретник не слушал его, кричал свое:

– Невозможно, батько! Уже дойшлы до батареи, гранатой можно було достать. А воны чи догадалысь, чи хто предупредыв? Картечью, як дождём! Перву сотню змелы в канаву наче мусор! Не пробьемся! Крепке офицерье!

Конь под Каретником горячился, то взвивался, то метался в стороны, несмотря на жесткую узду. Нанюхался крови и пороха.

– Шо значит – «не пробьемся»? – заорал Махно. – Собирай хлопцив, сам поведу! Мы их самих – в мусор!..

И они помчались по степи навстречу залпам и картечи. Конные махновцы постепенно обгоняли их, не желая подставлять командиров под пули.

– Батько з намы! Гайда!.. Батько ру́бится!.. Давай, хлопци! Дави!..

…Под кусточком притаился пулемет. Данилевский и без бинокля видел, как конники обгоняли двух командиров. Он узнал Махно. Повстанцы были уже в пределах прицельного огня, метрах в ста. Владислав давно ждал этой минуты. Не из-за угла, не как Брут поразит он этого клятого батьку, а в бою.

– Вон он! – прокричал Данилевский прапорщику. – В белой полупапахе, с длинным волосом!.. Ну, попади, Ключник! Ты ж снайпер!

Но Ключников не отвечал. Данилевский бросил на него короткий взгляд: с виска пулеметчика сочилась кровь.

– Ленту подправь! – заорал полковник унтеру, третьему в расчете. А сам, торопясь, прилег за щиток, невежливо отвалив мертвого прапорщика в сторону.

Тщательно выцеливая, Данилевский нажал на гашетку. Дал длинную-длинную очередь. В нее он вложил всю ненависть, которую накопил в своем сердце за эти годы.

Махно и Каретник упали вместе с лошадьми.

– Есть! – закричал полковник, не сдерживая радости. – Есть, собака!

Он продолжал бить, срезая всадников одного за другим. Но вот кожух забулькал, закипел. Данилевский жал на гашетку, но верный старый «Максим» уже не захлебывался огнем.

– Закипел! И лента кончилась, ваше благородие! – объяснил унтер Данилевскому, все еще сжимающему рукояти. – Тикать надо, оны артиллерию пидтяглы. Скоро вдарять!

…К позиции махновцев, где Тимошенко устанавливал орудия, подскочил повстанец на взмыленной, косящей бешеным глазом лошади. Он сам осатанел от тяжелого боя. Не те оказались белые. Каждый дрался за пятерых. Здорово их начистил Врангель. Как хороший казак шашку – до зеркального блеска.

– Хлопцы! Хто на конях! – закричал повстанец. – Там батько ранетый лежить вмести с Каретником!.. Пидибрать надо, хлопци!.. А ты грай! – обернулся он к Ваньку, который сидел на возу с перебинтованной головой.

Ванёк, схватив гармонь, начал играть нечто радостное, победное.

– Правильно играю? – спросил он у раненого соседа. – Не слышу ж ничего!

– Грай, рязанский! – ответил тот, морщась от боли. – Ты ж не вухамы граешь! А рукы цили!

Ванёк старался. И, словно на призыв гармошки, в самую гущу боя влетела тачанка Фомы Кожина. За кучера был Юрко Черниговский. На сиденье – Лёвка Задов.

Тачанка неслась вслед за осатаневшим повстанцем. Подпрыгивала, попадая в воронки. Дымы прикрывали ее от прицельного огня.

Виктор Черныш смотрел в бинокль на поле сражения. Он увидел, как тачанка на отчаянном ходу попала в большую воронку, осела. Люди вывалились из нее. А колесо, подпрыгивая, покатилось само по себе. В небе вспухали нежные, схожие с шарами одуванчиков, разрывы шрапнелей…

Лёвка Задов, не обращая внимания на свист пуль, на разрывы шрапнели, как младенца, нес на руках Нестора. Он снова выступал в роли няньки. А Юрко и Фома тащили на шинели Каретникова…

Желтые листья еще пока висели на деревьях. Заглядывали в окна хаты. Хлопцы, маршалы Нестора, сидели на завалинке, ждали. Некоторые прислушивались к тому, что происходит внутри.

Каретников тоже сидел на завалинке, держал под мышками самодельные, наскоро сделанные костыли.

– И смотри, якое дело, – философствовал он. – С одного и того ж пулемета. Мене в мякоть – и ничого… а батька в самый конець ногы. Вроде ерунда, а выходыть, хужее не бувае.

А в хате доктор в грязноватом переднике осматривал ногу Нестора. Рядом стояла Галина, держа лоток с инструментами.

– Тэк… тэк… В ступню-то как раз самые неприятные ранения, – говорил доктор, осторожно надавливая то там, то тут, отчего Махно едва не терял сознание, но, сжав зубы, терпел. – В ступне, знаете ли, двести косточек и сухожилий. Сложнейший из созданных природой механизм. Пуля тут все разрушила… Ну, в лучшем случае… в лучшем случае…

– Что в лучшем случае, в общем-то понятно, – нетерпеливо сказала Галина. – А что в худшем?

– В худшем… – Доктор был полноват, добродушен, он давно устал и от болезней, и от больных. – В худшем – гангрена, ампутация… Если вовремя, конечно…

– Да ты шо! – схватил доктора за воротник Задов. – Як ты можешь?

– К большому сожалению, я ничего не могу, – ответил доктор. – Я терапевт… то есть не хирург.

– А чого ж тоди поихалы з намы?

– А вы меня спрашивали? – Доктор посмотрел на Левку снизу вверх. – Вы меня схватили как мешок с картошкой… Здесь нужен хирург! И не просто хирург, а из хорошего лазарета, где есть отделение конечностей. Специалист по этим вот косточкам, который что надо – удалит, что надо – сложит, что надо – сошьет. В лазарете надо будет пролежать не меньше месяца. Потом гипс… ревизия…

– А где ж взять такого специалиста? – спросила Галина.

– Может быть, в Харькове. И уж наверняка в Москве.

Лёвка даже присвистнул:

– Ну вы даете, доктор! В Москви!

Махно приподнялся на локте:

– Та отрезать ее к свиньям – и все! Столяра деревянную ступню выстругают.

– Нет! – вспыхнула Галина. – Еще чего! Возьму пару хлопцев и привезу настоящего!.. Хоть из самой Москвы привезу хирурга…

Доктор покачал головой:

– Голубушка! Хирург – полдела.

– А шо ж тоди, по-вашому, дело? – язвительно спросил Лёвка.

– Лазарет нужен. Чистота. Хороший наркоз. Специальный уход.

…Через некоторое время в той же хате собралось нечто похожее на военно-медицинский совет. Махно сидел на кровати, прикрыв глаза, положив перевязанную ногу на табурет. Его окружали все «маршалы». И «теоретик» Аршинов. Он-то и предложил первый:

– Мир с красными! На достойных условиях! Они тоже нуждаются в нашей силе!

– Шо? Из-за моей ноги? – открыл глаза и в негодовании привстал Махно. – Та я ее лучше сам пилкой отпыляю!

– А ты, батько, не один тяжело раненный, – заметил Черныш. – У нас тяжелых сотни четыре. Но и не только в этом дело… Первая конная уже тут. Появилась и Вторая конная. Побьют красные Врангеля… А договоримся по-хорошему, и нам будет легче.

– Уже було таке. Договарювалысь… по-хорошему, – сказал Каретников. – И чем кончилось?

– Нельзя большевикам вирыть, – согласился Калашник. – Все равно обмануть!

– Мы, товарищи – крестьянская армия. А у красных кругом начались крестьянские восстания. Может, поймут, что не та у них политика… Ну не может человек долго на раскаленной плите сидеть! – авторитетно заявил Аршинов.

Махно закашлялся. Все смолкли и смотрели на него.

– А если бумагу… с печатями? И шоб подписи ихнего правительства. Может, даже самого Ленина. Шоб нам кусок земли дали. Ну, хоть тот же Александровский уезд! Мы б показали, як надо на земле хозяйновать!.. Скажи, Аршинов: може быть Третя революция мирной? Ну, посмотрят люди на нас и сами захотят так, як мы, жить: вольно, по-анархистски?

Аршинов задумался:

– Вполне возможно. Вопрос неизученный. Ни у Кропоткина, ни у Бакунина ничего нет про Третью революцию!..

– Лёвка, связывайся с Харьковом, – велел Махно. – Поговори с ними… хорошенько так поговори. Прощупай, шо они думают по вопросу замирения?

Наступала зрелая осень. И хотя поля вокруг поросли бурьянами, над ними вились в последней рабочей радости пчелы, искали добрый взяток. Знали: у всяких позднецветущих будяков и чертополохов нектар самый густой и сладкий. Природа жила по мудрым законам, стараясь не замечать людей. Ну не посеяли подсолнечник, зато чертополох вымахал знатный.

К селу Ненасытное подъехала кавалькада: человек двадцать офицеров, кавалеристов с выправкой бывших гвардейцев, улан или гусар. Подрессоренная коляска. Кавалькада проследовала к окраине села и дальше, к хате Марии.

На этот раз Данилевский появился здесь, не скрывая своего полковничьего великолепия. На нем был мундир с орденами, шевроны, нашивки. Он рад был хоть один раз показаться здесь не в зипунчике скрывающегося беглеца, а так, как могло быть в лучшие годы.

Скрывшись в хате, он через некоторое время появился на крыльце с младенцем на руках. Младенец был еще очень мал и слаб, но орал уже громко, по-полковничьи. За Данилевским вышла Мария, смущенная, с двухлетней Винцусей. Спасительница пана Владислава светилась здоровой красотой украинской молодицы в расцвете лет. Право, было чему позавидовать!

– Господа! – заявил Данилевский. – Прошу любить и жаловать. Моя жена и спасительница Мария Афанасьевна, дочь Винцента, сын Иван…

Офицеры взяли под козырек. Почти празднество: и свадьба, и крестины, и дни рождений одновременно.

…Потом они ехали в коляске, которая, покачиваясь, мягко бежала по шляху. Офицерский конвой следовал за ними. Конь полковника бежал в поводу за коляской.

– Больно уж красиво ты приехал! – сказала все еще смущенная Мария.

– Второго такого раза, полагаю, не будет, – тихо ответил Владислав. – Надо же и тебя чем-то порадовать!

– Почему не будет? – так же тихо спросила Мария. – У вас же такая великая сила. Я танки видела. Ужас! Страшилища!

– Танки есть. Людей нет. Выбиты в боях. Самые надежные, офицеры и унтеры, вояки, ветераны… Нет их! Вообще нет – кончились, и не будет больше… Маша, красные победят, и скоро. Если выживу, уедем. Далеко.

– Говорят, красные какую-то амнистию объявили.

– Думаешь, не остаться ли нам здесь?.. Нет, они не простят. Да и я их не прощу.

Мария посмотрела на его шрам, на изувеченную руку, потом взяла ее, прижалась губами:

– Спасибо тебе.

– За что?

– Не бросил. И с таким уважением приехал ко мне… простой бабе.

– Ты нужна мне.

– Скажи… – спросила она. – Ты его убил?

– Не знаю. Ранил. Кажется, тяжело… Если выживет, начну сначала.

– Господь не занимался местью, Владислав. И нам не завещал этого.

– А как же Содом и Гоморра? Великий потоп? Иерихон?

– То старый Бог. Из Ветхого завета. А Евангелие тому не учит.

– С тобой не поспоришь, – криво усмехнулся полковник. Поцеловал жену. – Но я, Маша, живу по Старому завету. И к тому же мне это завещано отцом и сестрой. Я все равно его убью, если сам не помрет, пока я жив.

Она вздохнула и прижалась к его плечу, пахнущему офицерским сукном. Разве переубедишь словами мужчину? Они все уже зачерствели в боях. Сами стали как шашки: и зазубрин не счесть, и сталь израненная, а все же готовы к сражениям.

Пускай. Придет время, сама жизнь уговорит. Нельзя настаивать, идти против воли мужа. Это она, деревенская баба, хорошо знала.

Орден Святого Николая Чудотворца, последний белогвардейский орден, подвешенный к бело-сине-красной ленте, колыхался на груди полковника. Простой железный крест с изображением святого Николая в центре. В Крыму в ту пору уже не было ни ценных металлов, ни эмали.

В Харькове, в штаб-квартире Южного фронта, образовавшегося после мира с поляками, находились четверо: Троцкий, Склянский, Манцев и Фрунзе – полководец новой формации, сын фельдшера, без военного образования и военного опыта. Фрунзе только что прибыл из Туркестана, как по привычке называли всю Среднюю Азию. Там он быстро и умело навел порядок, проявив себя как стратег.

Троцкий, умело скрывая свой скептицизим, посматривал на Фрунзе. Он знал, что Михаил Васильевич любит называть себя теоретиком. А что еще остается делать «невоенному полководцу»? Газеты всячески поддерживали такую репутацию. Мыслитель! Но Лев Давидович знал то, что от многих было скрыто. Недаром у себя в Реввоенсовете он создал скромный отдел под названием «регистрационный». Якобы бумажно-бюрократический. И потому председатель Реввоенсовета был осведомлен о том, что пишет за Фрунзе и снабжает его идеями подлинный военный гений-теоретик, двадцатипятилетний бывший штабс-капитан Владимир Кирьякович Триандафиллов, из обрусевших греков.

Фрунзе был только что назначен командующим Южным фронтом, но рядом с Троцким он держался скромно.

– У Махно четыре условия, – сказал Манцев. – Помещение тяжело раненных в наши лазареты. Сам Махно тоже нуждается в сложной операции. Самостоятельность повстанческой армии и выборность командиров. Свобода анархистской агитации и освобождение из тюрем анархистов…

– А четвертое? – спросил Троцкий.

– Просят выделить анархистам Екатеринославскую губернию для построения «вольного крестьянского строя».

Троцкий замотал головой и усмехнулся:

– Не много ли захотел батька? Выполнение только одного этого условия означало бы начало распада. Мы собираем наше государство, Федеративную республику, по частям, создаем мозаичное панно с цельным сюжетом, а тут появится атаман с куском черной смальты и положит свое анархистское пятно в центр картины!.. Что вы по этому поводу думаете, Михаил Васильевич?

– За эти три дня я произвел инспекцию частей Южфронта. Удручающее впечатление! – стал четко отвечать Фрунзе. Этот в прошлом сугубо штатский человек сумел довольно быстро приобрести отличную выправку и навыки командующего. – Прибывшие с Польского фронта войска нуждаются в отдыхе и пополнении. Тылы уничтожены махновцами. Снабжения нет. Голод. Красноармейцы раздеты. Многие переходят к Махно. Возможен бунт. А Ленин требует от этих войск разбить Врангеля и немедленно взять Крым. В такой обстановке нейтрализация войск Махно просто жизненно необходима. А лучший вариант – помощь нам со стороны Махно, превращение его в союзника. Эти партизаны хорошо сражаются. И если их вооружить, это принесет победу. Все!

Наступило молчание. Слова Фрунзе произвели впечатление. Первым пришел в себя Троцкий. Он привык брать решения на себя, без всяких «согласований».

– «Партизаны»… Хорошо. Если так хотите, назовем их партизанами. Допускаю даже, что мы подпишем с ними соглашение. Но насчет земли… Екатеринославскую губернию – это слишком!

Он посмотрел на высоколобого Склянского. Знал, что тот способен быстро подсказать выход из самой запутанной ситуации. И заместитель председателя РВСР оправдал ожидания.

– Надо намекнуть… – осторожно заметил он. – Кинуть крючок… Крым! Блаженный кусок земли, почти остров, где можно чувствовать себя самостоятельным… Помните, как Махно рвался туда полгода назад? Намекнуть, что мы отдадим ему Крым, если он поможет его взять!

– Хм! – Троцкий явно заинтересовался таким неожиданным предложением. – Вы думаете, он поверит, что мы отдадим ему Крым? Разве он не понимает, что тот, кто владеет Крымом – владеет положением на юге России?

– Понимает, должно быть, он не настолько наивен. – Склянский протер пенсне. – Но, знаете ли… вы ведь изучали психологию у Фрейда и Адлера, Лев Давидович! Мечта сильнее доводов разума. Кроме того, анархисты со своими идеями… они немного дети…

– Кровавые дети, – добавил Манцев.

– Мысль хорошая. – Троцкий вскинул голову и обратился к Манцеву: – По своим каналам, Василий Николаевич, забросьте этот крючок в стан Махно.

На небольшой станции Святовая Лучка, недалеко от Харькова, Нестор Махно со своим штабом встречал эшелон. Красный командир, при всех знаках отличия, одетый явно парадно, в новенькой форме, с «разговорами», в буденновке, ромбик на рукаве – и не поверишь, что за ним стоит разутая и раздетая армия, – придерживая шашку, твердым («царским» еще) строевым шагом подошел к батьке:

– Товарищ Махно! В ваше распоряжение доставлено оружие, боеприпасы, а также передвижной лазарет с хирургами… Комбриг Полынов! – Рука четко взлетела к козырьку.

Сам Нестор сидел на перроне на стуле, положив ногу на табуретку. За ним стояла повстанческая свита. Юрко держал костыли.

– Здорово, браток комбриг! – Нестор протянул руку, весьма польщенный видом командира.

Чуть позже несколько хлопцев поднесли Нестора к госпитальному вагону. Распоряжался врач в безукоризненно белом халате.

Раздвигая провожающих, к Нестору подошел Калашник:

– Доктор, разрешить с батькой сам на сам, на двойку слов.

Провожающие отступили. Сашко наклонился к Нестору:

– Батько, не вирю я им!

– Шо? Думаешь, зарежут? – улыбнулся Махно.

– Я не про то. Не вирю я бильшовыкам. Не получиться у нас з имы дружба. Це не тилькы моя мнения. Так вси мои хлопци думають, а их чуток больше трехсот… Дозволь, батько, питы нам од тебе… с оружием, с конямы.

– Куда ж ты пойдешь, Сашко?

– Кажуть, на Тамбовщини селяны против большевыкив пиднялысь. И на Волги, и в Самари… Найдем, кому мы сгодымся!

– Иди, Сашко, если так серце подсказывает. Жалко з тобою расставаться. С малых годов вместе… Иди!

Они обнялись. Нестор даже смахнул слезу. Как ни крепок был батько, а прощаться с товарищем, которого знал с самых малых лет, нелегко…

Два санитара понесли в вагон носилки с Нестором. Следом шел Юрко.

– Вам куда? – строго спросил врач. – Посторонним нельзя!

– Я не посторонний!

Доктор посмотрел на Юрка. Кроме костылей, которые он нес, на парне было много грозного оружия.

– Хоть халат наденьте!

Вслед за доктором Юрко поднялся в тамбур, застыл у двери.

…Следующим поездом на Святовую Лучку из Харькова, в отдельном вагоне, прибыли анархисты-теоретики Волин, Сольский, Шомпер, Тепер, Барон. Хлопцы приняли старых друзей радостно, но не без подначек.

– Глянь, Федос! Шо то наши батькы анархии дуже покраснилы.

– Вы о чем, хлопцы?

– Долго вас не було. Покы мы з краснымы воювалы, вы тоже… того… большевицький паек зничтожалы. А сичас опять, значить, на наше продовольствие?

Глава двадцать пятая

В Харькове, в своем кабинете, Фрунзе расспрашивал комбрига Полынова:

– Как прошла операция?

– Удачно. Хирург буквально из кусочков ногу заново сложил. Но в Крым Махно вряд ли пойдет. Ему еще месяца два на койке лежать.

Фрунзе улыбнулся:

– Вы не поняли? Я о вашем впечатлении относительно войск Махно. Вам удалось познакомиться?

– Ничего не скрывали. Двадцать шесть тысяч штыков, восемь тысяч сабель, шестьсот пулеметных тачанок…

– Шестьсот? – удивился Фрунзе. – Может, потемкинская деревня?

– Не доверяете? – нахмурился комбриг.

– Ну-ну, дворянская кровь! – потеплел Фрунзе. – Не обижайтесь, Алексей Александрович! Шестьсот пулеметных тачанок – страшная огневая сила. Но откуда столько?

– Крестьяне за махновцев, Михаил Васильевич. Кони, тачанки – чуть не в каждом дворе. И пулеметы… Нужно, и тысячу соберут.

Фрунзе задумался. Крестьянская война – не шутка. Сейчас Махно – их союзник. А потом… потом не повторится ли все?

Неожиданно вмешался стоявший у двери Манцев:

– Надеюсь, нам помогут эти ученые-анархисты. Недаром мы их тут прикармливали, терпели, разрешали издавать книги и газеты. Это наш агитационный снаряд. Пусть убедят Махно в необходимости прочного союза с Красной армией. А потом посмотрим.

За окном, в обычно зеленом Харькове, осень.

Конники Каретника ворвались в пригород Мелитополя – колонию Елизаветполь. Проскочили по уютным улицам с каменными домиками, закрытыми оконными ставнями с неизменными сердечками. Каждое сердечко, вырезанное в ставне по немецкому обычаю, казалось амбразурой. Поэтому наступающие палили из карабинов во все стороны.

Промчались дальше. Влетели на окраину Мелитополя.

На одной из улиц высилась баррикада: завал из мебели, столбов, старых бричек, повозок, бочек.

Тачанки Кожина, развернувшись, открыли пулеметный огонь. Заработала батарея Павла Тимошенко.

Но и махновцев со стороны баррикад встретил шквальный огонь. За баррикадой засели офицеры Владислава Данилевского. Улица, как семечками, стала усеиваться трупами…

– Господин полковник! – доложил капитан. – Махновцы очень яростно атакуют. С потерями не считаются. Не хватит патронов…

К Данилевскому подвели взятого в плен раненого махновца. Это был типичный селянин, усатый, немногословный. Рука в крови, свитка изорвана.

– Махно с вами? – спросил полковник.

– Не… Батько ранетый. У штаби сыдыть. А я с полком Щуся… Вы мене не розстрилюйте, господин офицер, у мене семья…

– А зачем пошел воевать? У тебя небось и хозяйство осталось?

– Так батько позвав. А я як раз урожай собрав, робить ничого. Як не питы?

– Резонно, резонно… – как бы согласился полковник. – «Урожай собрав». А красные не отберут урожай?

– Так мы ж з краснымы замырылысь, вместе тепер. Хиба ж можно у своих?

– Разумный ты человек, – похвалил селянина полковник и коротко приказал: – Расстрелять!

Щусь собирал бойцов для новой атаки.

– Впереди конные, за ними пехота!..

– Послать бы кого обойты их, Федос, – посоветовал кто-то Щусю.

– Ну да! Дадут они себя обойти! В лоб возьмем!.. Эй, Ванёк! – прокричал он рязанскому гармонисту, который прежде был белокурый, а теперь его подстриженную под ноль голову украшали бело-розовые свежие шрамы: – Заводь свою шарманку! З музыкой веселей!

Но Ванёк не услышал. Товарищ толкнул его в бок, показал на Щуся. Федос жестами изобразил, как растягивают меха гармошки.

Ванёк радостно закивал: мол, понял. И исчез в подъезде трехэтажного каменного дома.

– Дурак! Куда он? Може за этим… як його…за дирижером побежал, – усмехнулся Щусь.

Конники в переулке усаживались на лошадей, пехотинцы подтягивали ремни…

Ванёк неожиданно появился на крыше высокого дома. Он был виден отовсюду. Растянул меха гармошки и начал наяривать что-то вроде камаринской. И усмехался, как Петрушка на ярмарке, притопывал, балансируя на самом краю крыши, у водостока.

– Пошли! Гайда! – крикнул Щусь, устремляясь вперед.

Конница заполнила улицу, принимая на себя удар.

Пешие махновцы, лавируя между упавшими, бьющимися лошадьми, между трупами людей, подбегали к баррикаде, взбирались на нее.

Втянув остаток ленты, смолк белогвардейский пулемет.

– На повозки! – скомандовал Данилевский.

Офицерский полк отходил, отстреливаясь…

Один из офицеров, на миг приостановившись, выстрелил из винтовки в кривляющуюся фигурку на крыше дома.

Ванёк с грохотом откинулся на жесть, а гармошка полетела вниз, на лету растягиваясь и продолжая вести какую-то высокую ноту. Ударилась о брусчатку с музыкальным стоном, осела, выдыхая последние звуки.

А Щусь с лицом, залитым кровью, был уже на баррикаде:

– Вперед, хлопцы!.. Вперед!..

Махно сидел в кресле, полуприкрыв глаза. Нога покоилась на стуле. Штабист передал Чернышу пачку сообщений.

– Читай! – не открывая глаз, произнес Махно.

– «Командующему батьке Махно, командюжфронтом Фрунзе. Доблестные войска Крымского корпуса имени батьки Махно взяли Токмак. Вместе идем на Крым. Имеем большие потери. Комкор Каретников»… «Освободил Мелитополь. Есть пленные, большие трофеи. Понес потери. Комкор Щусь»… «Занял Бердянск. Уничтожена большая часть Донского корпуса. Нуждаюсь пополнении. Комкор Кляйн»…

Махно вздохнул.

– А от… От самого Фрунзе… «Всем войскам Южного фронта. Первая конная армия Буденного и Латышская дивизия прорвали укрепления Врангеля на Каховском плацдарме и идут на Крым»...

Чуть приоткрыв глаза, Махно сказал:

– Срочно! Мобилизацию по селах! А то красни раньше нас Крым займут!..

– Какую мобилизацию? – спросил Черныш.

– Какую? Какую? – с негодованием переспросил Нестор. – Нашу, анархическу, добровольно-распределительну. – Он вздохнул. – И посылай по селам агитаторов. Пускай прямо говорят: в Крыму несметни богачества. Туда вся буржуазия слетелась, як осы на патоку. Склады повни всего!

– Понял, – ответил Черныш. И действительно, он давно понял, что добровольная мобилизация становится все менее успешной. Большинство идейных анархистов пожрала война. Теперь можно было рассчитывать только на «богачества буржуазии». Сильная приманка. На нее еще могут клюнуть. Вот до чего доехали они, вожди!

С боями прорвавшись сквозь белогвардейские заслоны, передовые части Крымского корпуса армии имени батьки Махно вышли к Крымскому перешейку.

Над плоской, сухой и безжизненной землей, пропитанной солью и укрытой снежными застругами, дул ветер. Согреться было негде.

К воде Сиваша подходили осторожно. Не река и не море. Что оно такое – «гнилое море» Сиваш? Щусь подошел к самому урезу. Наклонился, попробовал воду рукой:

– Холоднючая, зараза!.. А ну, хлопцы, хто давно не купался, промеряйте глубину!

– Скупаешься, потом не розигнешься, – ответил один из махновцев, высокий, бывалый, весь высохший от войны и первача. – И обсохнуть ниде. Ни хатыночкы. Тилькы витер…

Щусь посмотрел на многочисленные телеги:

– А ну, хлопцы! Ставь возы так, шоб затишок был. Старые колымаги – на дрова. И не жалейте! В Крыму всего багато будет! Там тех трофеев – до неба!..

Запылали в затишке из поставленных набок возов костры. Хлопцы, кто промерял глубину, сушили рубахи, сапоги. Голые прыгали у огней, стучали себя ладонями по ребрам, словно танцевали.

– Эх, жалко, Ванька нема! – вздохнул Щусь, держась за щеку, недавно порезанную осколком да еще и подмороженную на быстром скаку. – Такие былы б танци!

К костру подъехала группа красноармейцев. У командира ромб на рукаве, властное лицо.

– Я есть командир Латышской дивизии Карл Стуцка! – прокричал военачальник, сдерживая коня. – Ш-што за идиотские танцы? Вы должны немедленно форсировать Сиваш! С рассветом моя дивизия будет в лоб форсировать Турецкий вал! Вам надлежит зайти в тыл Врангеля!

– Извините! – Щусь комически развел руками и присел. – Водичка по горло, еще й чуть повыше. А утопленникы, як я знаю, атаковать не умеют. Так шо просю прощению!

– Есть приказ! – в гневе сказал Стуцка. – Приказ не положено обсуждать!!

– Что я хочу тебе втолковать! – уже серьезно сказал Щусь. – Ты комдив, а я комкор. Слушай меня внимательно. Начинается угонный ветер. И местни мужики мне говорять, шо за ночь вода спадет. Тогда и пойдем.

– Я не совсем вас понял, но… Вы у себя в вашей махновской армии немного привыкли к самоуправству! – продолжал горячиться Стуцка. – Начинайте форсирование!

– Я вас тоже не сильно понимаю, господин немец, – слегка передразнил его Щусь. – Може, вы не знаете, мы есть немножко анархисты. Другой раз дуло путаем з прикладом, стриляем не тем концом. Сильно дурноватый народ!

Окружившие их хлопцы смеялись. Стуцка в гневе вынул пистолет, остальные из его свиты тоже потянулись за оружием. Со стороны, где сгрудились тачанки, раздалась команда Кожина:

– Полк! По группе конных! Расстояние сорок шагов!..

Латыши увидели направленные на них пулеметы.

– Вы еще очень сильно пожалеете! – бросил Стуцка и вместе со своими подчиненными удалился. Последнее, что он увидел, бросив прощальный взгляд на костры: три или четыре голые задницы махновцев были нарочито выставлены в его сторону.

Большая обида для вояки! Совсем недавно Стуцка еще сражался против махновцев. Жестоко сражался. В плен друг друга не брали. А теперь должен безнаказанно смотреть на их задницы? Дикари!

…Перед рассветом в воду пошли один за другим пехотинцы, всадники повели под уздцы коней, въезжали тачанки, все глубже окуная колеса. Догорающие костры освещали темные фигуры людей, сливавшиеся с ночью и водой.

Люди шли и шли…

– Эй, друг, пиддержы, – попросил махновец соседа. – Ты откудова?

– С Пятьдесят второй.

– Красный?

– Красный. А ты какой?

– Я, браток, черный. Потому ты мене й не бачишь… Пишлы вместе!

Полыхал горизонт. Канонада доносилась и сюда, в Строгановку, где в полуразрушенной рыбацкой хате расположился штаб Южфронта. Советник командующего Триандафиллов докладывал Фрунзе:

– Михаил Васильевич! Части Махно, а следом и полк Пятьдесят второй вышли на Литовский полуостров, ведут бои. Лобовые атаки Блюхера на Турецкий вал захлебнулись. Прикажете ввести Латышскую дивизию?

Перед ними лежала нарисованная спецами крупная схема Крымского перешейка. Стучал движок, светились малые лампочки походного освещения.

– Латышей пока поберегите, Владимир Кириакович! Прикажите махновцам переправлять все наличные силы. И поспешите, пока не начала подниматься вода!

Триандафиллов кивнул. Циркулем прикинул расстояние до резерва махновцев, ожидающего приказа в колонии Дорнбург вблизи Сиваша…

Мокрые красноармейцы бежали по берегу озера Красного в глубину Литовского полуострова. Обтекали с двух сторон стоящую на песчаном взгорке конницу Каретникова.

– Хлопцы! Там сзади беляки, тоже на конях! Тьма тьмущая! На нас движутся! Не устоять нам! – прокричал Каретникову кто-то из пробегающих.

– Бог не выдасть… – спокойно ответил Каретников. Рядом с ним был Фома Кожин.

К ним подъехал ладный худощавый кавалерийский комкор, судя по посадке – прирожденный казак. Смушковая папаха на нем сидела лихо. За ним – с десяток удалых красных казачков.

– Командующий Второй конной армии Миронов! – козырнул подъехавший.

– Комкор Каретник!

– Командир пулеметного полка Кожин!

– Мой двоюро́дный брат у вас служыть. Тоже Миронов. – Говор у незнакомца был казацкий, суржик.

– Есть такой. Начштаба Второго корпуса… Хочете повидать?

– Зараз это неуместно… – усмехнулся Миронов и показал, не оборачиваясь, пальцем за спину: – Чуешь? Земля дрожить. То конный корпус генерала Барбовича. Пять тысяч сабель. Отборных. Моя Четверта дивизия почти вся полягла… наткнулась, як дурной дядько на вилы… Советую и тебе, пока не поздно, отойтить в сторонку, занять оборону. В темноте могуть и не заметить, мимо проскочуть.

– А мы повоевать з ими желаем, – улыбнулся Каретник.

– Воля ваша… Барбович – главный резерв Врангеля. Я б с им не шутил.

– А мы сызмальства по характеру веселые!

– Ну-ну… Разобьете Барбовича – Крым наш, а нет – утопит в Сиваше. Удачи!

Они пожали друг другу руки, и Миронов растворился в темноте.

Светало. Каретников смотрел вдаль, туда, откуда доносился гул. Он становился все громче. Вот уже из рассветных сумерек показалась темная полоса. Она надвигалась стремительно. Казалось, не шашками, так просто массой опрокинут.

Хлопцы, сидевшие на лошадях сзади Каретникова, заметно занервничали. Даже кони стали перебирать ушами, подрагивать, пятиться…

Конница все приближалась.

Вот уже пятьсот… четыреста шагов отделяло лавину Барбовича от рядов конницы Каретникова. Вылетели из ножен шашки. Но никто не стрелял. Были настроены на рубку! На средневековую войну!

Каретников высоко поднял руку, взмахнул ею.

И тотчас вся его конница, поворотив лошадей, быстрым аллюром разошлась в разные стороны, словно раздвинулись две половинки театрального занавеса, открывая сцену.

А на сцене стояли тачанки Кожина, скрывавшиеся за всадниками, впритык приставленные одна к одной. Сотни пулеметов в упор глядели на приближающуюся лаву.

Даже одну лошадь сразу не остановить, тем более тысячи лошадей, идущих в одной массе… Передние всадники не сразу, но понявшие, в какую западню они попали, стали натягивать поводья, дыбили лошадей. Но на них напирали вторые и третьи ряды…

– Руби дрова! – зычно закричал Фома Кожин, во весь рост стоявший на тачанке.

В истории войн еще не было такого уничтожения конницы. Мгновенного. Массового. Тысячи пуль в секунду. В упор. До конца ленты.

На поле образовалось месиво из человеческих и конских тел. Как бы на глазах вырастали живые еще, бьющиеся в судорогах холмы.

Только самые задние заворачивали коней и уходили. Махновцы, потрясенные увиденным, даже не стреляли вслед…

Из кабинета Врангеля была видна Севастопольская бухта, суда на рейде.

Генерал-лейтенант Шатилов, начштаба Русской армии, оторвался от трубки телефона. Он, казалось, был потрясен: боевой вояка, бывалый, сам конник.

– Петр Николаевич, конный корпус Барбовича практически уничтожен, – сдавленным и вместе с тем испуганным голосом доложил начштаба.

– Как?.. Эт-того не может быть! – прошептал Врангель.

– Пулеметными тачанками Махно… Сотни тачанок! В упор!

Врангель почти плакал. Они с Барбовичем были старые друзья. На него он так рассчитывал в этой Крымской кампании! Выйдя из Крыма в Таврию, они не имели коней. Кавалерию воссоздали Барбович и генерал Бабиев, легенда Белого движения. Израненный, с одной рукой, с укороченной на вершок ногой, Бабиев по-прежнему держался на коне как джигит и участвовал в рубках. Нелепый осколок сшиб его. Насмерть.

И вот – конец кавалерии.

Врангель вновь обратил свой взор на море. Там, за горизонтом, была Турция. Изгнание. Он знал, что так будет. Это судьба его и армии, без которой жизнь свою он не мыслил. И пусть уж лучшие погибли… Пусть!

Он откашлялся, собрался и вновь стал тем строгим, чуть надменным генералом, таким, каким его привыкли всегда видеть.

– Паша! Прикажи армии в спешном порядке отступать, – бесстрастным, даже каким-то будничным голосом сказал он. – Начинайте погрузку на суда. Крымская эпопея закончена.

Врангель был высок, строен. Черная черкесска сидела на нем безукоризненно. На груди – крест, полученный еще в четырнадцатом за взятие немецкой батареи в конной лобовой атаке. И еще один крест он носил на груди: солдатский «Георгий», самый ценный для офицера, потому что присуждали его солдатские комитеты командирам – и только за личное мужество, проявленное в бою.

Штабные стали торопливо жечь документы. Финита. Кончилась для него война, длившаяся шесть с половиной лет.

– Все, Паша! – повысил он голос, видя растерянность начштаба. – России больше нет!

Глава двадцать шестая

Врангель давно предвидел катастрофу. Красные, пригнав войска с Польского фронта, по всем показателям превышали его силы раз в десять, а то и больше. А тут ударили небывалые для октября морозы – до минус двадцати. Замерзли водокачки на станциях. Без воды бронепоезд обречен. Одной водной заправки ему хватает лишь на двадцать пять верст. Запасы при таком морозе пришлось слить. Двадцать мощных крепостец на колесах превратились в снежные горки для забавы.

Теплое белье и иная одежда, которой снабдили «деловые люди», опора Белой России, оказались тряпьем, купленным в арабских странах. Оно расползалось в руках. Благородные русские купцы знали о тяжелом положении армии, поэтому тут же куда-то исчезли. Вместе с кредитами, выданными им отделом снабжения. Кто-то продал запас подков для кавалерии. Их загрузили в пароходик, и он ночью исчез навсегда…

«Союзники подвели» – это выражение, которое было у всех на устах, слабо отражало реальность. Англичане, договорившись с Советами и, надо полагать, рассовав по карманам отступные в виде бриллиантов, не просто бросили Русскую армию, а вредили ей, конфисковывая и уничтожая военные грузы, которые шли в Крым.

Французы обещали создать неодолимые укрепления на перешейках, прислать тяжелую артиллерию, опытных фортификаторов. Не сделали ничего. Все эти годы позиции у Чонгара защищали два тяжелых, старых орудия Канэ. Там они и оставались до самых последних дней, до падения Крыма.

Польша не отпускала из лагерей тридцать тысяч «бредовцев», которые могли серьезно пополнить Русскую армию. Освободили в последний момент. Привезли. Эти изможденные люди для боев не годились.

Однорукий Зиновий Пешков, старший брат Якова Свердлова, усыновленный когда-то Максимом Горьким и ставший майором французской разведки в России, представлял французскую военную миссию в России в период агонии армии Врангеля. Бездействие Франции он оправдывал позицией французских демократических сил, которые настроены против монархических вожделений Русской армии в Крыму. Вожделений этих не было, но поди, отмойся. Врангель понял в эти дни: признав военное превосходство большевиков, его просто бросили. Запад умеет считать и денег на ветер не бросает.

Жаль было офицеров. Лучшие из лучших полегли в Северной Таврии.

Конечно, рыцарская Европа должна была оценить их подвиг. Но где она, рыцарская? В старых книгах, в «Песне о Роланде», в историях о короле Артуре?

Одно утешало: он, Врангель, сумел собрать большой флот для эвакуации. Огромный плавучий город на сто шестьдесят тысяч мест. Подобранные им флотские начальники сделали невозможное. Если Господь, оказавшийся немилостивым и наславший морозы, не пошлет, как последнее испытание, шторм, как это часто бывает в ноябре, почти все, кто изъявил желание, смогут переселиться из Крыма в Константинополь. Для начала. А там…

Там опять-таки лишь Господу ведомо – куда и как. Денег у Врангеля не было. Золотой запас, увы, оказался в Сибири, и чехи, очевидно, поделили его с красными, заключив с ними перемирие.

Но как бы то ни было, генерал Врангель знал, что нужно держаться. Переполох сорвет эвакуацию. Чтобы не рождались панические слухи, главнокомандующий оставил в Севастополе до последнего момента семью: трех малых детей и любимую жену Ольгу, красавицу, бывшую фрейлину. Это знали, об этом говорили.

Трудно было сражаться, сознавая свою обреченность. Но иного пути не было.

Покидая Севастополь, последнее, о чем подумал Врангель: он сделал все, что мог, Россия не будет отзываться о нем дурно.

Глава двадцать седьмая

В Гуляйполе, в махновской типографии, из-под валика «бостонки» выполз первый листок газеты «За свободу». Перепачканный краской Зельцер взял газету и в сопровождении торжествующих анархистов из Культпросвета направился к соседнему дому, бывшей управе, где обосновался Махно со своим штабом.

Холодный ветер развевал лохмы Шомпера и Волина. Они походили на средневековых алхимиков, наконец-то получивших элексир долголетия.

– Нестор Иванович! Послушайте радиограмму!

– Батьку уже читали, – сказал Аршинов.

– Не так читали! – заупрямился Зельцер и начал декламировать, подчеркивая голосом особо важные в его понимании места: – «Командующему армией батьке Махно! Срочно! Части вашей армии героически…» О, слышите? «Героически!» «…форсировали Сиваш, помогая Красной армии войти в Крым. И далее оказали серьезную…» О! «Серьезную!» «…помощь Второй конной армии, отражая контратаку врангелевской кавалерии, чем способствовали освобождению всего полуострова. Начальник штаба Южного фронта Паук»… Не, Паука.

Голос Зельцера звучал так, будто это он сам лично освободил Крым.

– Оставь газету, – попросил Нестор. Он стоял на костылях, раскачиваясь. Потом стал скакать на одной ноге, как подбитая птица, не в силах успокоиться. Черныш, Аршинов и Лёвка Задов вопросительно смотрели на него.

– Шо-то, хлопцы, мне в этой радиограмме не сильно нравится! – сказал Махно. – Даже, я б сказал, сильно не нравится!.. По-моему, опять начинаются якие-то большевицкие хитрости… Почему подписал не Фрунзе, а якаясь Паука… Кто такая?

– Латыш чи эстон, – подсказал Задов. – Начштаба у Фрунзе.

– Паука… нехороша фамилия… Паутиной пахне! И шо мне ще не нравится: «помогая Красной армии… способствовали…» Мои хлопцы не помагают, а сами первымы лезуть в огонь и в воду, я знаю… Зачем брехня? Зачем отталкивают нас от нашей победы? – Он остановился, раздумывая: – Чую, они шо-то затевают. Быть беде!.. Бери, Лёвка, Трояна и езжай до наших в Крым. И побыстрее. Спасай хлопцев. Пускай поскорее тикают оттуда. А встренемся мы…

– В Гуляйполи? – спросил Лёвка.

– Не, Лёвочка! Пусть они думают, шо мы в Гуляйполе. А мы будем ждать вас в Старом Керменчике.

– Батько, мы что же, Крым так и оставим большевикам? – спросил Аршинов. – Поторговаться надо бы. Хоть часть Крыма нам под автономию.

Махно смотрел на Аршинова пустыми глазами: казалось, он видит нечто такое, что скрыто от других. Какие-то тени. Или просто сходит с ума.

– «Помогали», «способствовали»… Это не просто слова. И Паука!.. Чую беду, хлопцы! Беду!

Его успокаивали, принесли кружку воды, ожидали, что вот-вот у батьки начнется приступ. Но это было что-то иное, непонятное. Нестор раскачивался, охватив голову руками, словно от невыносимой боли.

– Срочно юзограмму Каретникову! Пускай немедленно вертаются со всем своим корпусом… Та какой там корпус? То красни так назвали… Там вся наша армия! Вся армия… Скорее телеграфиста!

Через полчаса Нестору сообщили:

– С Крымом связи нет.

Фрунзе обосновал свой штаб в Севастополе в том же особняке на Приморском бульваре, в котором всего несколько часов назад располагался штаб Врангеля. И даже облюбовал для себя бывший кабинет Врангеля. Здесь была все та же обстановка, только со стены сняли забытый генералом при поспешном бегстве большой портрет жены и детей. Все такое же было за окнами море, но только без судов. Пустое, как тарелка до обеда.

Кроме Фрунзе в кабинете находились Триандафиллов и Паука.

Иоганн Христофорович Паука зачитал командующему Фрунзе едва ли не первую присланную по этому адресу шифровку:

– «Срочно секретно командюжфронтом Фрунзе. По поручению Высшего руководства республики. Немедленно окружить, атаковать и уничтожить все находящиеся в Крыму части армии Махно. Командиров предварительно расстрелять. Не дать ни одному махновцу вырваться из крымской “бутылки”. Это будет означать конец анархического повстанчества. Склянский».

– Но это подлость! – воскликнул Триандафиллов. – Они были честными союзниками и хорошо воевали. Даже очень хорошо!

Фрунзе смотрел в блестящий и чистый пол, как будто его натерли перед самым бегством Врангеля.

– Почему нет прямых подписей? – спросил он как бы самого себя. – Почему Склянский? Десятая ступенька на служебной лестнице.

– Кому хочется оставлять свои подписи под такими приказами? Это теперь уже история! – сказал Триандафиллов. – Никто пачкаться не желает.

Паука сжал губы. Твердый был прибалт. В обсуждение не вступал.

– Отправьте ответ: «Жду приказов с прямыми подписями. С заданием категорически не согласен. Фрунзе».

Паука вышел. Фрунзе поднял глаза на Триандафиллова:

– Лучше самому идти в атаку, чем руководить такими операциями… Впрочем, какая это операция! Казнь!

– Да-да! Черт знает что! Назначают нас палачами, – бормотал Триандафиллов.

Ответ был получен очень скоро.

Паука возвратился в кабинет с новым листком, зачитал с некоторым удовлетворением. Ему была по душе категоричность и революционная беспощадность высокого начальства.

– «Вы уже совершили одну ошибку, объявив амнистию оставшимся белогвардейцам. Мы исправили ее, направив к вам с особыми полномочиями Белу Куна и Розалию Землячку. Не совершайте второй. Других подписей не будет. Склянский».

Новая шифровка ошеломила больше, чем предыдущая. Фрунзе молчал.

– Приказ надо выполнять, Михаил Васильевич, – почти ласково сказал Паука. – И выполнять очень, очень усердно. Неприятности могут быть большими.

– Какими, например, Иоганн Христофорович?.. Ну, напишут где-то в анналах, что Крым был взят начштаба Паукой, а Фрунзе был связистом при штабе… – саркастически заметил Триандафиллов.

Паука был невозмутим и даже, в меру своего понимания происходящего, добродушен. Его акцент как бы припечатывал слова, давая им оттенок окончательных решений.

– Вы нервничаете, Владимир Кириакович, я понимаю. Что делать? Мы не на ярмарке, где можно поторговаться. В армии приказы не обсуждают. – И, не дождавшись ответа, продолжил: – Я уже продумал операцию. Соберем совещание. Пригласим махновских командиров. Понимаете?.. Ну а с обезглавленной махновской армией справиться не составит большого труда…

Фрунзе молчал. Он только что был на гребне успеха. Победитель Врангеля! Человек, поставивший точку в Гражданской войне. Народный кумир. Цезарь. Но в Москве его могут изъять из обращения так же просто, как и ввели в ранг монет золотого достоинства. Или девальвировать до стоимости медного пятака. Вот так, в одну минуту потерять все?

Он вздохнул.

– Назначайте совещание, – сказал он тихо. – И подберите надежную команду для… ну, вы понимаете.

– Латышские стрелки, – с легким оттенком недоумения ответил Паука. – Они всегда спасают революцию!

Триандафиллов сидел молча, сжав голову руками. Ему тоже некуда было деваться. В партию вступил лишь в девятнадцатом, не без колебаний примкнув к самым умным и всепобеждающим. А Фрунзе – в девятьсот четвертом, и царские судьи дважды приговаривали его к смертной казни. Он был честным борцом, своего рода знаменем. Его не могли наказать слишком строго. А кто такой он, Триандафиллов? Всего лишь бывший штабс-капитан. Щепка на блестящем паркете кабинета. Оставалось только смириться и выполнять решение РВСР. Такие приказы, и верно, не обсуждают!

Во всяком случае, так Триандафиллов уговаривал свою бунтующую совесть.

…Верстах в двадцати от Евпатории, в выгоревшей степи, раскинулось татарское село Саки. Село немалое, здесь были соляные промыслы, грязелечебницы. Именно здесь и разместили основную часть армии Махно, принимавшую участие во взятии Крыма. Не для лечения, конечно. Для надзора: кругом пустынная степь, никуда не уйдешь незамеченным. Паука, распределявший районы для постоя частей, многое знал или предвидел.

По дороге Лёвку и Тимофея Трояна, ехавших в Саки, остановил красноармейский патруль. Почему-то очень большой патруль. С тачанками, с пушками…

Начальствующий проверил документы Задова. Конечно, они были в порядке.

– «Комполка Мозырской группы войск комкора Хвесина… Направляется в грязелечебницу по поводу ранения конечностей… в сопровождении…»

Патрульный посмотрел на Задова. Внушительный командир. Четыре кубика на рукаве. Физиономия тяжелая…

– Проезжайте, товарищ…

В селе Саки, в одном из корпусов грязелечебницы, махновские командиры не то ругались, не то советовались.

– Ну, какое совещание? Что мне с ними совещаться? – кричал Кожин. – Четвертый день харчей не подвозят. Боеприпас обещали пополнить!..

– Я тоже не поеду, ну их к свиньям! – угрюмо произнес пушкарь Тимошенко. – Я при орудиях буду… Полбоекомплекта ще есть…

– Я им никогда не верил! – подлил масла в огонь Щусь.

– Не, хлопцы, – возразил Каретников. – Батька з намы нема, а совещание – дело ответственне. Та й Фрунзе – дядько сурьезный, из каторжных. Як и батько наш, человек революционный. Я поеду. Може, там будуть решать, отдавать нам Крым во владение чи ни. Обещалы ж.

– И я поеду… Я тоже… – соглашались и командиры помельче.

– Послухаем, шо скажуть! А мо, й поспорым, если шо не по-нашому!

В разгар этих споров и сомнений и отыскал их Задов, войдя с шумом и заполнив собой палату грязелечебницы. Сзади него тенью встал Троян.

– Лёвка! – обрадовались махновцы. – Шо привиз? Може, хоть ковбасы?

Здоровались, обнимались.

– Ковбасы им… – ворчал Лёвка. – Вам кровяной, з шрапнелью?

– Шо такое, Лёва? Шо ты знаешь?

– Знать – не знаю, а бачить – бачу. Патрули з пушкамы. Такого ще не було. И вообще… – Лёвка вздохнул: – Слухайте приказ батька. Як можно быстрее собраться – и бегом з Крыму!

– А шо ж, Крым нам не отдадут, чи шо? – спросил кто-то.

– Догонять и ще дадуть! – отрезал Задов.

– А я ось узнаю, шо и як, – твердо заявил Каретников. – Я пиду! Двум смертям не бывать. А одна в свое время сама прийде!

Насчет смертей это Каретников сказал точно.

В Симферополе его и тех, кто пошел с ним, латышские стрелки связанными вывели в обнесенный кирпичным забором двор.

– Хлопци! Хоть поговорить с кем дайте! – попросил Каретников. – Шо ж так, без всякого объяснения? Вмести ж кровь пролывалы!..

Но расстрельная команда хранила молчание. Хлопцев поставили к стенке. Подняли винтовки.

– Ну, гады! – закричал Каретников. – Вам батько ще покажет, откудова у шашки зубы ростуть!

Залп. Только песок сочился из пулевых выщербин в ракушняке.

Махновцы лежали под каменной стеной серыми мешками.

Под крымским дождичком колонны понурых повстанцев покидали завоеванный полуостров. Кто на телегах, кто пешком. Дождь и туман были теперь их союзниками. Тоже ненадежные, но все же более близкие, чем вчерашние товарищи по оружию.

В полумгле на склизкой дороге перед ними возникла фигура человека в плаще. Ждал, когда они приблизятся. Задов, Кожин и Щусь насторожились, приготовили пистолеты…

– Сховайте пистолеты! Свой!

Человек скинул с головы парусиновый башлык, и они узнали комбрига Полынова.

– Какой ты «свой»? – оскалился Кожин. – Красная сволочь!

– Не горячитесь раньше времени! – попытался успокоить махновцев Полынов. – Вот сюда! – Он указал на высокий кустарник. Там тоже виднелись всадники, среди них Кожин узнал Филиппа Миронова, брата их товарища-махновца.

– Вот шо, хлопци, – сказал Миронов. – Из Москвы вышел приказ, шоб весь ваш крымский корпус сничтожить – до последнего. Мою Втору конну послалы перехватить вас под Ишунью. Но мои хлопци за вас. Я пропущу… На Перекоп не ходить. Там Блюхер вас дожидается. С танками… Ничого, ще разок скупаетесь в Сиваше.

– Хорошее дело! – отозвался Кожин.

– Воды мало. Пройдете. Возьмить з собой два мои эскадрона, до вас просяться… Брату моему поклон. Жизня так повертае, шо вже й не свидимся!..

Колонна, приняв новых конников, двинулась дальше.

– А ты шо, смерти ищешь? – спросил Кожин у приставшего к ним комэска.

– Смерти?.. Тебе большевики как?

– Та поперек горла!

– А мне поперек жопы. Тебе не поесть, мне не посрать!

Расхохотались. Горе и смех рядом ходят…

В Сиваш полезли тоже с шутками. Тачанки, словно лодки, высились над водой. Кони настороженно фыркали, воротились от соленой воды и от трупов, которые до сих пор плавали в заливе. Крым в соответствии с приказом из Москвы брали «любой ценой».

Трехдюймовки катили по Сивашу, виднелись лишь дула да щитки. Раздался веселый голос:

– Хлопци, и чого мы сюды, в Крым, ходылы?

– Яйца помыть!

– Скажи краснопузым спасибо. А то ще полгода був бы не мытый!

И – дружный смех, плеск воды. Не поддаются печали закаленные в боях хлопцы.

Змеей ползла ночная колонна по Сивашу. Сверху дождь, снизу вода. Но зато не слышно их и не видно…

Обеспокоенный Паука доложил Фрунзе:

– Товарищ командующий, махновцы сумели почти без потерь выйти в Северную Таврию.

Михаил Васильевич – весь энергия и натиск. Кончились раздумья. Приказ есть приказ, и он обязан его исполнить.

– Почему пропустили? Как?

– Наши крымские части отказываются воевать с крестьянами. Разведка доносит, многие влились в их ряды. Местные и провели их через Сиваш.

Фрунзе склонился к карте:

– Вот здесь, под Тимашевкой, мы им устроим засаду. Сейчас в Северной Таврии суровая зима. Гололед. Они быстро выдохнутся. Другого пути у них нет. Пусть пройдут эти двести сорок верст без корма, на неподкованных лошадях, без еды и питья, без отдыха. А когда уже будут думать, что все позади, что уже совсем рядом их столица Гуляйполе, они потеряют бдительность. Тут-то мы и бросим на них свежие буденновские полки, которые не были в Крыму. Перебросьте Буденному всю полевую артиллерию. Пошлите в войска агитаторов. Тезис: махновцы – кулаки, бандиты, тайные пособники Врангеля…

Жители Токмака вслушивались в орудийную канонаду, смотрели на дымные сполохи за горизонтом. Старики, когда-то уже понюхавшие пороха, – самый осведомленный народ.

– Врангеля побылы… З Махной замырылысь… з кым же зараз воюють?

– Може, Антанта высадылась?

– Яка Антанта?

– Ну ции… румыны та японци. Чи хто там?

– Откудова тут визьмуться японци?

– А може, знов кайзер?

– Якый кайзер? Його скынулы.

– А ты бачив, як скыдалы?

– Матир Божа, нема вже людей воювать. Хто хлиб посие?

– А китайци! Бачив, скилькы у бильшовыкив китайцив? И посиють, и пожнуть… и зъидять. Трудящий народ!

– Ты мени разобъясны, чим сиять? Зерно все выгреблы. А у кого, мо, шо й осталось, до сева не дотерпыть. Зъисть. Або ж з голоду помре.

Разговоры. Домыслы. Смех, слезы …А в десяти верстах гибли, попав в засаду, их земляки, возвращавшиеся из Крыма к батьке.

На окраине Старого Керменчика, у слияния многих степных рек, Махно, Черныш, Аршинов и Сашко Кляйн, оставшийся с сотней добрых хлопцев для охраны штаба, выглядывали своих. Должны были бы уже вернуться. Махно опирался на палку, как пастух на посох, в ожидании заблудившегося стада.

Прискакал Юрко. На щеках его грязные потеки от слез.

– Едуть, едуть хлопци!

– А плакал чего? – спросил Махно.

– Витер холодный, батько. Зима!

Показались всадники. Десятка полтора. Три тачанки, одной правил Фома Кожин. Вдали маячили конные и несколько возов.

Кожин остановил тачанку возле Нестора, тяжело слез на землю, приложил руку к шапке:

– Батько! Крымский корпус возвернулся после победы… мать ее…

– А где ж армия? – спросил Нестор.

– Армию, батько, большевики побили. Загнали, как волка, в угол и палкой забили. Вот мы – все, что осталось. Может, еще кто придет. Но немногие… Это уже не война была, батько. Бойня!

– А это кого привели? – спросил у хлопцев Махно, указывая на мироновского командира эскадрона.

– Федор Федоров! – подтянулся новичок. – Комэск армии Миронова, пристал до нас с двумя эскадронами.

– Толковый хлопец, боевой, наш, – заявил Щусь под одобрительный гул.

– А где ж твои эскадроны? – спросил Нестор.

– Там же, батько, де й твои, – ответил Федоров.

Махно кивнул. Он поверил Федорову: человек на смерть пошел, отверг постылую жизнь. Какая еще нужна такому бойцу характеристика?

Махно смотрел на жалкие остатки своего лучшего войска. Потом, издав какие-то хлюпающие и хрюкающие звуки, будто его душила чья-то рука, молча поковылял к хате. Скрылся за дверью.

Галина заглянула в комнату: Махно лежал на постели ничком, зарывшись лицом в подушки. Не плакал. Молчал. Жена не решилась подойти, дотронуться. Вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Хлопцы собрались у хаты. Кто распрягал лошадей, кто курил, кто жадно пил молоко. Из рук выпал глечик, разлетелся на куски.

– Тихо… – попросила Галина. – Батько хлопцев поминает.

Хлопцы понимающе закивали. Ничего не осталось у них в жизни. Ни анархической республики, ни Третьей революции, ни великой крестьянской воли. Никаких надежд. Только жажда мести и геройская погибель в неравном бою. Романтический лозунг первых лет анархии: «Свобода или смерть», казавшийся вроде песни или козацкого бунчука, стал прозаической явью. И с этим надо было жить и воевать до скорого конца.

Феня ждала Лёвку, а он все не приходил. Знала, что жив, что хлопцы видели его уже после ухода из Крыма. Она стояла на холодном ветру и вглядывалась в даль.

А Лёвка шел окольными путями, хоронясь, оберегая за пазухой знамя и самые ценные документы. Коней и бричку они с Тимофеем отдали для раненых, а сами шли пешком. Лёвка хромал: ноги стер в кровь. Сзади, слегка поотстав, плелся за Лёвкой согнувшийся в три погибели под тяжестью заплечного мешка и непрерывно кашляющий Тимофей Троян. Что у него было в мешке? Не штабные же документы он носил в Крым и обратно. В боях из всех «документов» бойцу нужны только шашка да винтовка.

Феня увидела их еще издали, помчалась навстречу. Припала к Лёвке, поддержала его, чтобы не упал.

– Идемте, – сказала она, поддерживая Лёвку и одновременно цепляя Трояна за ворот. – Горячего… Горячего вам щас налью!

Спустя несколько дней Махно собрал остатки своего Крымского корпуса. На этот раз, после очередного краха, он не впал в транс, в отшельничество, не запил. На его лице читалась решимость и сознание неизбежной гибели. И, конечно, жажда как можно больше неприятностей доставить врагу. А враг теперь был только один.

Довольно страшным было это новое лицо Махно, лицо человека, понимающего, что у него уже нет будущего. И взгляд его был не столько пронизывающий, сколько тяжелый, давящий.

Во дворе собрались оставшиеся в живых командиры.

– Ну шо ж! Будем заново рождаться! – сказал Нестор. – Не первый раз. Большевики решилы, шо на Украине уже нема нашей селянской силы. Продразверстка такая пошла, шо уже и за курами гоняются. Так шо люды до нас ще придут. Мы им будем нужни. Соберем армию и пидем в новый поход!..

– На волю надо йти. На Полтавщину чи на Сумщину, – неуверенно предложил. Щусь. – Там послободней будет. А тут ще войска повно.

– Для начала возьмем Бердянск. Там нас не ждут, – твердо сказал Махно.

– Опасно. До моря прижмут! – высказал сомнение Черныш. – И снова капкан!

– Нехай прижмут. У них такого, як Слащёв с его опытом, нема. А мы ж и Слащёва не раз в дурнях оставляли. Но пока чуток подождем, болячки залижем. А потом пробьемся на простор! Вырежем в Бердянске всех коммунистив и прочих там… ревкомовцев… шоб знали: наша месть страшна и безжалостна. А простых людей и красноармейцев обижать не надо. Кто захоче, примкне до нас. Все! Разошлите гонцов по селам, пускай вертаються, кто уцелел. Передайте им мои слова: ще не вечер!

Нестор обернулся к культпросветовцам:

– От что, дорогие мои ученые, профессора анархизма. Теории больше не буде. Кончилась теория, начнется одна только практика. За нами будут гоняться, и мы тоже – за ними. Нас будуть убивать, а мы их. Езжайте додому. Большевики вас не тронуть, вы для них не сильно вредни. И к тому ж, я почти уверен, многие из вас уже завербовани ЧеКа…

Анархисты негодующе загудели, но Махно резким жестом отмел все разговоры:

– Не надо. Лёвка тоже это знае. Но обиды на вас не держим. Потому шо пользы от вас было больше, чем вреда. И по природи вы все – люди хороши. Аршинова попрошу пока остаться, если, конечно, захочет. И Зельцер ще пока буде нам нужный. А потом отпустим. Он теперь человек семейный, где-то тут на хуторах его жинка ждет.

Махно еще раз вгляделся в лица своих учителей, с которыми провел в Бутырке незабываемые и, как теперь казалось, не такие уж мрачные годы. Сколько было веры в будущее, сколько добрых предчувствий!

– Хотелось бы все же объясниться! – заявил Барон, выступив вперед.

– От этого я не люблю! Я ж вас не виню и до стенки не ставлю, – сказал Махно. – И не заставляйте меня доказывать. Докажу! С голоду и собака на луну воет. А вы ж не рубаки, вы ораторы. Вам смерть – страшная сила, а нам козакам она вошла в привычку. Прощевайте! – И, как бы поставив в разговоре с анархистами точку, отвернулся.

– Так что, батько? Размечать маршрут по карте? – спросил пунктуальный Черныш.

– Зачем? До Бердянска куриный скок. Вся карта перед очамы. Я тут уже каждый кущик помню…

…Через несколько дней началась первая после крымской катастрофы операция Махно. Одна из тех, что потом вошли во все секретные руководства по партизанским действиям в тылу врага.

Фрунзе из Крыма вновь вернулся в Харьков. Но не было уже рядом с ним ни Пауки, ни Триандафиллова. Формально Гражданская война закончилась. Фронт был расформирован, хотя и здесь, и по всей России с особой силой разгоралась война против бунтующего крестьянства. Бывшего командующего Южфронтом не покинул его помощник, герой Каховки, ныне назначенный командующим войсками внутренней службы Украины Роберт Эйдеман. Латыш со строгим взглядом стальных глаз, всегда чисто выбритый и чисто одетый, с аккуратными усиками. И еще с Фрунзе остался чекистский начальник Манцев.

Карта на стене вся была исчеркана пометками. Махновские села, махновские отряды. Имя батьки в самых разных местах.

– В Бердянске Махно буквально вырезал весь наш актив, – безучастно докладывал Эйдеман. – Мы стянули туда все Внутренние войска. Создали тройное кольцо окружения. Был создан почти двадцатикратный перевес. Разведка доносила: он будет уходить морем. А он воспользовался слабым управлением Сорок второй дивизии и нежеланием ее красноармейцев воевать. Многие к нему примкнули… Словом, он пробил коридор, взял трофеи, пленных. Сейчас у него порядка двух тысяч человек, две батареи, тридцать пулеметных тачанок. Рейдирует стремительно. Агенты Махно в каждом селе распускают слухи о том, что он находится именно там… Наши войска мечутся, как собака без нюха. Среди наших активистов нарастает паника.

Фрунзе явно не знал, что сказать Эйдеману, какие дать указания. С Бердянском он просто сел в лужу. Припер батьку к морю стальной подковой и уже даже доложил Москве, что проблема с Махно решена. Оставалось признать, что он, Фрунзе, все ещё не понял законов этой налетной войны с казацкой удалью, с хитростью, да еще с прекрасной разведкой, поскольку агентами повстанцев являлись почти все селяне.

Связист принес юзограмму:

– Из Москвы. Срочно. Секретно.

Откозыряв, он положил юзограмму на стол и исчез. Лента была аккуратно наклеена на листок серой оберточной бумаги. Фрунзе прочитал, но не спешил поделиться содержанием с самыми близкими своими помощниками. Потом, в раздумье посмотрев на Эйдемана и Манцева, прочитал им текст:

– «Связи ликвидацией Южфронта назначаетесь уполномоченным Реввоенсовета с непосредственным подчинением Троцкому и Склянскому. Ленин приказал…» – тут голос Фрунзе несколько дрогнул, и он продолжил почти шепотом: – «…ежечасно в хвост и гриву гнать, и бить, и драть главкома Каменева и Фрунзе, чтобы они добили или поймали Антонова и Махно… Непосредственное руководство операциями против Махно предлагается передать Роберту Эйдеману. С коммунистическим приветом. Склянский».

Фрунзе поморщился. Нелегко зачитывать такие юзограммы. А Склянский! Мог бы найти иные слова, не такие жесткие, не такие злые, более доброжелательные, что ли.

Не выдержав, Фрунзе съязвил:

– «С коммунистическим приветом!» Да он и в партию-то вступил, когда я уже с десяток лет отсидел! Тоже мне вершитель судеб… – Тут он опомнился, посмотрел на застывшее лицо Манцева и затем обратился к Эйдеману: – Роберт Петрович! Выполняя указание Реввоенсовета, передаю вам полномочия… Доложите ваши соображения!

– Предложения следующие, – сказал латыш. – Удалить все части, сочувственно относящиеся к Махно. Думаю, упор надо сделать на кадры, которым чужда крестьянская армия Махно, ее идеалы. У нас есть петроградские, киевские, харьковские курсанты, хорошо политически обработанные. Есть бригада Котовского. Полк красных китайцев. Башкирские красные гусары – до двух тысяч человек. Интернациональные части, прежде всего кавалерийская бригада Мате Залки: венгры, чехи, немцы, хорваты. Киргизская дивизия. Туркменские «удальцы». Воевать будут отменно. Знают, что Махно в плен их не берет, считая наемниками. Преследовать Махно непрерывно, используя тачанки, грузовики, бронеавтомобили. Устраивать засады из бронепоездов в местах переходов. Постоянная аэроразведка. Отбирать у крестьян годных к военному использованию лошадей, чтобы их не получил Махно. Уничтожать хаты, в которых находили себе приют или просто ночлег махновцы и их пособники. Создавать истребительные отряды из крестьян, которых за это не подвергать продразверстке, а даже, напротив, поощрять зерном, конфискованным в семьях махновцев.

Эйдеман умолк. У него была обширнейшая и действенная программа. Такую программу применить бы где-нибудь не в собственной, а в оккупированной стране! Идеи! Размах! И продуманность!

Фрунзе одобрительно кивнул.

– Ну что ж… с Богом! – неожиданно сказал он.

«Допекло коммуниста! Бога призвал!» – подумал Эйдеман. Но улыбку, естественно, скрыл.

Глава двадцать восьмая

Робкая весна пробивалась в степях Украины. А с ней оживали и надежды. Даже у обреченных.

Махно не торопился покидать Екатеринославщину. Пытался получше разобраться в обстановке. Отряд двигался вдоль Волчьей реки по скрытой в плавнях тропе. Доставалось и лошадям: весенняя бескормица быстро истощала их силы. Впрочем, люди тоже голодали. В эту зиму селяне Северной Таврии впервые до лета съели все припасы, даже кое-где и запас семян, который обычно никогда не смели трогать.

Нестор уже оправился от последнего ранения, хотя небольшая хромота останется у него до конца дней. Он ехал в тачанке вместе с Галиной и Чернышом. За ездового был Юрко.

– Мимо Гуляйполя проходим, – задумчиво сказал Махно. – Заглянуть бы хоть на денек-другой. – Он покосился на Черныша. – Хлопцев бы душевно поддержать!

– Там красных полно.

– На станции мы точно харчами б розжились, другим каким добром… Матир бы повидал. Почему-то мне кажется, что в последний раз.

– Заскочить-то можно, – не стал возражать начштаба. – Как бы при этом без потерь обойтись!

– Про это и думаю. Ты партизанске правило знаешь? – Он наклонился к Чернышу. – Замахнись налево, а ударь направо. Пошлем часть хлопцев и артиллерию на Комарь, а сами скорым махом на Гуляйполе. Пусть вцепятся в артиллерию. Тимошенко даст им там прикурить. Потом подорвет свои пушкы и вернется до нас…

– Что? Пожертвуем артиллерией?

– А она нам сейчас пока ни к чему, только мобильности лишает… Понадобится, всегда у красных позычим.

– А обоз? Там же раненые.

– Обоз тут, в плавнях спрячем. – Нестор тронул руку жены: – Галочка, тебя за главну при обозе оставляю.

…На развилке часть конных, телеги, пушки с передками и зарядными ящиками свернули в сторону.

…Над степью стелился туман. Было еще темно. Станция выделялась темным пятном и редкими огоньками. В гулкой сырой тишине разносились сиплые паровозные гудки, громыхание буферов – куда-то толкали и перетаскивали вагоны.

– Хлеб увозят, – сказал Сашко Кляйн.

– Кто тебе сказал? – спросил Махно.

– Так думаю. Продотряды по уезду хлеб отбирают… Шо ж еще?

Вернулись разведчики, ходившие на станцию и в село. Обряженные под нищих, с торбами. Их много в эту весну передвигалось по Украине.

– Ну что там? – спросил Махно.

– Охрана невелычка… ци, як их… киевски курсанты, – доложил один из «нищих». – А в Гуляйполи яки-то узкоглази. Полк, тысячи дви.

– Курсанты – это хорошо, – сказал Махно. – Их воевать по книжкам учили… А узкоглазых трошечкы припугнем. Виктор, соберы наших махновских басурманов!..

Вскоре перед Нестором встали шестеро узкоглазых повстанцев: то ли башкир, то ли татар. У батька воевали всякие. Широкие лица были бесстрастны.

– Значит, так, хлопцы. Пошуруем по станции, потом двинем на Гуляйполе. Ваша задача: первымы проскакать по Гуляйполю, поднять стрельбу, посеять панику, – инструктировал Махно. – Ну, покажите, что кричать будете.

– Ой, бачка Макно! Массай Макно! Тьма!.. Смерть… Кач! Кач! – прокричали «басурманы» нестройным хором. – Углялярь! Углялярь! Беги! Убьют!

– Красиво! – одобрил Задов…

…На станции раздалась стрельба. Схватка была короткой.

Махно вошел в аппаратную. Два убитых курсанта лежали в углу. Молоденькие. Остальных уложили возле блокпоста, у самых стрелок.

Телеграфист был все тот же. Длинный, худой, флегматичный.

– Как живешь, Данила? – буднично, словно они виделись только вчера, спросил Махно.

– Ничого! Если б меньше стреляли, совсем хороша жизня була б!

– Ну, отбый юзограмму в Харьков, Фрунзе. «Занял Гуляйполе, анархистскую столицу…»

– Ще ж не занялы.

– Займу. Пыши дальше. «…Обедаю. Прошу не тревожить… Батько Махно».

– Разозлятся, – покачал головой телеграфист.

– Нехай. Больше злости, больше путаницы.

– Там десятка тры цых… красных юнкерив взялы, – появившись в дверях, доложил Юрко.

– Спросы, кто хочет у нас воювать? Остальных пострилять. Юнкера, хочь и молодые, а натасканные на нас, як собаки.

Они покинули станцию и по знакомой дороге двинулись на Гуляйполе. Махно смотрел по сторонам. Все ему было до боли знакомо. Вон вдали хутор с колодцем-журавлем. Какая там вкусная родниковая вода!

Поднял вверх голову:

– О, жаворонок! Весна тепла будет.

Юрко догнал его:

– Никто не схотел до нас. Даже ругалысь нехорошо. И правда, як собачата!

Нестор ничего не ответил. Слушал жаворонка в высоком небе.

– Хлиб взялы, три вагона, – продолжал Юрко. – Шо моглы – нам в обоз, а остальне людям роздаем… Вы чуете, батько?

– Помолчи трохи, Юрко! Я жаворонка слухаю… До чего ж красиво выводит!..

На станции между вагонами, вдали от глаз, Лёвка инструктировал Феню:

– Зайдешь до Кульбабы, хата коло Дусиной балкы, знаешь?

– Знаю.

– Там повно старух, як солдат в казарме. Хай разойдуться по селу. Як начнеться шум, стрельба – пиднимуть шум, крики. Шоб гарнизон думав, шо атакують со всех сторон. Ты поняла?

– Поняла.

Оглянувшись по сторонам и никого не увидев, Лёвка хотел поцеловать подругу. Небо уже поголубело, откуда-то с южным ветром, как из разогревшейся печи, понесло теплом. И кровь в жилах могучего Лёвки как-то разом согрелась. Он привлек к себе Феню. Любовь властно и ежечасно командовала бывшим своевольным анархистом-бомбистом.

Но Феня ловко вывернулась из медвежьих объятий. Зажав рот ладонью, понеслась за вагон, но не успела, ухватилась, чтобы не упасть, за скобу у вагонной площадки. Ее тошнило.

– Оце я так на тебе действую? – спросил Лёвка. Но тут же занервничал: – Може, заболила? Шо с тобой, Фенечка? Чи не тиф?

– Отойди, не дывысь… – Она отдышалась, вытерла рот, заслезившиеся глаза. Повернулась к Лёвке, рассмеялась вдруг: – Якый тиф?.. Беременна я, Лёва! От так ты на мене действуешь!

Махновские басурманы с криками пронеслись по улицам Гуляйполя. Лица были вымазаны красным:

– Тьма! Смерть!.. Кач! Кач! Углялярь! Беги-беги! Бачка Макно пришел!..

Из дворов, из присутственных зданий, даже из театра, совсем захиревшего и покосившегося, выскакивали полуодетые люди. Срочно запрягали… вскакивали на лошадей… на телеги… просто бежали в огороды…

Киргизский красный полк пришел в полное замешательство. В этой путанице забеспокоились и курсанты, многие побежали из села, не успев заседлать лошадей. Кое-кто отстреливался, но это уже не было для махновцев сопротивлением.

Следом за киргизами в село влетели конники Щуся, экономно и точно постреливая в красных юнкеров…

…В хате, где ютилась Евдокия Матвеевна, стояли шум и гам. Старая мать припала к груди Нестора. С улицы все еще доносились редкие выстрелы, но к этому здесь все уже давно привыкли, даже дети.

– А люды казалы, шо тебе в Крыму вбылы.

– Мамо, я ж «всегда возвертающийся додому»! – ответил сын без прежней усмешки.

Евдокия Матвеевна гладила его по лицу:

– Останний ты мий… осенний… И непутящий. Постарел як! Он, на ногу шкандыбаешь. Прострелылы?

– Та ни, мамо! Десь пидвернув!

– Не бреши матери!.. О господы! И угостыть тебе ничим. Корова молока почти не дае. Корма погани!

– Поотбыралы у нас все, – вмешалась в разговор Катерина, сильно постаревшая вдова Омельяна. – У всих одбырають, а у нас так вчисту. «Махновски стервы», говорять.

Махно хмурился:

– Зараз со станции пшеныци привезут. Мешков пять вам скинут! Та трохи шинельок, на штаны, на польта перешьете.

Это сообщение вызвало взрыв радости у обступивших Нестора родичей.

Евдокия Матвеевна словно не слышала этих восторженных воплей. Она смотрела на Нестора внимательно, будто старалась запомнить.

– А жинка ж твоя де? – спросила, хотя думала о чем-то другом.

– Воюет…

– Воюе?.. Таки жинкы сталы… – И наконец высказала, может быть, самое главное: – Мабуть, последний раз тебе бачу, Нестор!..

– Та шо вы, мамо. Вы ще довго проживете.

– Я, може, й довго… Дуже велыка сыла у бильшовыкив. А ты, бачь, якый, з карахтером… Помырывся б з нымы!

– Як кошка з мышкою? – улыбнулся Нестор.

Она снова стала обнимать сына. Плакала без слез.

– От так… Все було и все пройшло. Даже сыны…

Уходил отряд из Гуляйполя, отстреливаясь. Тачанки Кожина в арьергарде сдерживали красную кавалерию. Эйдеман быстро опомнился, не дал повечерять повстанцам в родном Гуляйплоле..

– Настырные, заразы! – чертыхался Фома. Он дал короткую, не прицельную, но отпугивающую очередь по преследователям. Красные конники мелькали в пыли, не особо приближаясь. Никому не хотелось умирать, когда, казалось бы, кончилась война, выбросили первые липкие листочки деревья и жаворонки так красиво запели в высоком голубом небе.

На развилке в махновскую колонну влились две артиллерийские упряжки с передками и зарядными ящиками, но без пушек, и несколько всадников.

– Живой, Павло? – прокричал Махно пушкарю Тимошенко.

– Та живой… – ответил командующий артиллерией. – А пушки пришлось бросить.

– То наживное. А ящики зачем тянешь?

– Так в них снаряды. Жалко. Снаряд, бывает, дорожче жизни…

Нестор промолчал.

– Голодни мы, батько, – продолжил Тимошенко. – Двое суток маковой зернынкы не було.

– И у нас ничего, – ответил Черныш. – В Гуляйполи, считай, голодают. Зерна на станции набрали, варить будем…

А кругом расстилалась плодородная степь. И было пусто. Время пахать, готовить землю под яровые… Некому.

– Тут недалеко, верст шесть, немецка колония Грюнталь, – подъехал к Нестору Щусь. На его лице не было обычной усмешки. – Може, заедем, пидхарчимся?

– По немецким колониям ты у нас профессор, – усмехнулся Нестор.

– Та шо ты все старе вспоминаешь, батько! – поморщился, все еще ощущая стягивающую боль от рубца, Щусь. – Молодой был, горячий!

Они въехали в колонию. Кирпичные дома, когда-то побеленные, теперь были в пятнах, напоминающих кровавые лишаи. Распахнутые ставни с сердечками висели на одной петле. Все безжизненно. Ни лая собак, ни мычания коров, ни детских голосов.

– Може, десь в степи? – спросил сам себя Щусь.

– А ты видел в степи людей? – ответил вопросом Черныш.

– Да, степ зараз – чиста вдова, – заметил ездовой Степан. – Без толку паруе. Откуда ж харчи визьмутся?

– От и я все время про харчи думаю. – Щусь въехал в какой-то двор. Спешился. Зашел в хату. Потом снова мелькнул во дворе, исчез в погребе.

– А багатюща була колония, – вспомнил Степан. – Таких свиней привозили на ярмарку. Лежить на возу свиня – сама як вагон. А сало яке робылы! Соломою смалене! Шпик называлось! Духовыте!.. Пиднесуть, бувало, тоби чарку того… шнапсу, а ты им, значить: «Ауф вир воль!» Смиються. Нравылось им. И тоби кусочка тры шпика, закусыть… Кулакы, конечно, сплотаторы, но хороши булы люды.

– Да замовкны ты! – не выдержал Юрко. – Якась буржуазна у тебе агитация!

– Та я шо? Просто думаю… От жилы б так люды, любылы б одне одного, жалилы, дилылысь всим… може, й не надо було б цю революцию устраювать?

Все промолчали. За такие речи годик-два назад батько по головке бы не погладил… Но что сейчас говорить? Голод – не тетка, а на ум действует!

Щусь вылез из погреба, отряхивая с себя паутину и известку.

– Пусто, толко шо не подметено, – сердито сказал он.

– Поехали в Вышневе, – предложил Махно. – Высылай разведку, Щусь.

Покинули брошенную колонию. Лица у всех были мрачные. Словно кладбище посетили.

Ночевали на хуторе близ Новониколаевки. Хозяева уступили Галине и Нестору свою постель. Маленькое окошечко вспыхивало неверным лунным светом, пробивающимся сквозь облака. Донеслась первая робкая трель соловья.

Галина смотрела в потолок.

– А у нас с тобой ни свадьбы хорошей не было, ни любви, как у людей… – сказала она вдруг. Нестор не ответил, хотя и не спал. Думал о чем-то своем. – Вот убьют нас, и – все? – спросила она сама себя.

– А ты хочешь второй жизни, райской? – вдруг сердито произнес Махно.

– Я ласки хочу. Разговоров про любовь. Тихо так, на ушко. Поцелуев всяких-всяких хочу… И шоб соловей спивал…

Нестор вдруг усмехнулся. Раньше таких мыслей Галина не высказывала. Хотела быть атаманшей. Озабочена была больше своей ролью в армии, в недолговременной «Республике». Видно, мысли о близкой гибели порождали и желание любви, бабского счастья. Вот ведь какие странности в жизни случаются.

– Любовь, Галочка, у меня есть, – сказал Нестор. – И мечты всяки. А жизни такой, шоб эти мечты посбывалысь, мабуть, не будет… Да уже и не хочеться…

Вскочили они от звуков стрельбы, испугавших соловья. Светало.

Запыхавшиеся Задов, а за ним и Юрко вскочили в комнату:

– Пиднимайтесь швыденько!

Махно торопливо одевался:

– Что там?

– Красни. На конях, – басил Задов. – Якась бригада Котовского, вилок капусты йому в зад!.. Та одивайтесь быстрише! – прикрикнул он на полусонную Галину. – Юрко, подганяй тачанку!

Они мчались по шляху, сопровождаемые Черниговским и Задовым. За ними растянулся не слишком уж многочисленный отряд. Лёвка, как всегда, отставал.

– Конячка знову слабосильна! – оправдывался он. – Ленту хоть заправылы?

Махно возился у пулемета.

– Лента де? – спросил он Галину.

– Последнюю в Гуляйполе срасходовали. На тех калмыков и киргизов, – ответила Галина.

Нестор со злостью ударил кулаком по сиденью.

– Ну, хоть патроны для винтовки есть? В сумке шо?

– Казна. Червонцы.

Махно то ли закашлялся, то ли рассмеялся:

– От дура! Сейчас патрон дороже червонца! Он! Смотри!

И было видно: за ними наметом, явно пытаясь захватить тачанку, неслось несколько десятков всадников.

– А может, то наши? – спросила Галина. – Он вроде Щусь!

– Пенсне надень! Я наших за версту узнаю… Степан, не гони так, Задов отстает!

– Як не гнать, як не гнать? – с испугом в голосе отозвался ездовый. – Порубають наче дрова!

Преследователи приближались. Это были разношерстно одетые удальцы Котовского. Первейшие грабители и рубаки, не хуже шкуровцев.

– Батько! – закричал скакавший рядом Юрко, вынимая шашку. – Я их задержу!

– Ага, – оскалил зубы Махно, проверяя карабин. – Задержала муха ветер… В сторону отойдить! У меня ще обойма!

Задов и Юрко скакали теперь по бокам, часто оглядываясь. А котовцы все приближались. Кони добрые, лица у рубак веселые. Поняли, что не просто так молчит пулемет.

Галина торопливо раскрыла сумку, где, маслянисто и тускло блестя, лежали царские червонцы. Зачерпнула горсть и подбросила монеты высоко в воздух. Утренняя заря как будто подхватила тяжелые кружочки столь любимого людьми металла. Вспыхнул красновато-желтым огнем каждый червонец, прежде чем упасть на дорогу.

– А ну, заразы! Хватайте! – закричала Галина. – От батька Махно – товарищу Котовскому!

Конники даже не сразу осознали, что это засветилось перед ними. Но ребята они были хваткие, быстро поняли. Стали осаживать, останавливать коней. Некоторые джигиты подбирали монеты прямо на ходу. Первые ряды смешались, но им на смену вперед выскочили вторые… третьи…

Горсть за горстью летели на дорогу червонцы, катились по твердой уезженной земле… И еще!.. Еще!.. Пока самые последние всадники не стали соскакивать с коней. Еще бы! Сейчас, когда бумажные деньги становились трухой, золотой червонец стоил доброй лошади. И погулять на него можно всласть…

Тачанка влетела в нежную, весеннюю зелень балочки. Дорога стала влажной, приуставшие от скачки кони пошли чуть медленней. Сзади никого не было. Проехали еще немного – и совсем замедлили ход.

– Много казны Котовскому подарила? – спросил Нестор, улыбаясь.

Галя порылась в сумке.

– А почти всю. Штук пять осталось.

– От бесова баба, – засмеялся Махно. – Пулемет бы так не сработал, могло ленту закосыть, чи ще шо… а тут… стреляла прямо в самое сердце!

Жена защелкнула сумочку.

– Прошу тебя, никогда больше не называй меня дурой. Не забывай, у меня тоже есть чувство собственного достоинства…

– Ох, ох! Я ж тебе ничего не говорю за растрату армейской казны. Гроши в грязь. А мог бы и это… по законам военного времени…

– Ты б еще про Лашкевича вспомнил!

Тут все рассмеялись… На память пришли последние любовные похождения казначея. У всех впереди теперь маячила погибель, так что жизнь и казнь Лашкевича выглядели неким курьезом. Ну, погулял хлопец. Никого шашкой не срубил. Никому горя не причинил. И так получалось, что он был не хуже всех их вместе взятых.

В поросшем деревьями буераке было темновато. Где-то в чаще соловей все никак не мог закончить ночную песню. Над головой сквозь легкую еще, поблескивающую по-весеннему зелень просвечивало солнечное небо.

Напились у ручья, набрали воды в ведра. Дорога стала карабкаться наверх. Кустарник и деревья как бы расступились, выпуская их в степь. Кони, напрягая сухожилия, вынесли тачанку с Галиной и Нестором на простор. И тут Лёвка смог только свистнуть!

Прямо перед ними стояла застывшая лава конников. Тачанки. Впереди двое или трое командиров. На многих красноармейцах буденновки со звездами, выцветшие рубахи расшиты «разговорами». Лица в большинстве немолодые, с печатью долгой и трудной войны.

Лава не трогалась с места, спокойно ждала, когда подъедет тачанка.

– Что, Галочка, а на буденновцев червонцев не запасла? – спросил Махно и прикрикнул на тормозящего тачанку Степана: – Давай вперед, Степан, ничего другого не придумаешь!..

Тачанка приближалась к красным командирам, ожидавшим с каменными лицами.

– Как ты говорила, Галя? «У нас есть чувство достоинства!» – Нестор поднял лежавшее в тачанке знамя, развернул его. Затрепетало черное полотнище: «Повстанческая армия батька Махна. Свобода или смерть». Череп и кости. Боевое знамя.

Лица командиров как будто разгладились. Первый, с двумя орденами Красного Знамени на груди, тронул жеребца, который, чуя среди тачаночных лошадей кобылу, пошел как-то боком, похрапывая и вскидывая голову.

Рука командира потянулась к козырьку:

– Комбриг Первой конной Маслаков!

Махно встал на тачанке:

– Командующий повстанческой армией батько Махно!.. Слыхав про тебя, Маслак! Добрый рубака, рассказывали!

Маслаков усмехнулся:

– Благодарю!.. А мы тоже багато хорошего про тебя, батько Махно, слыхали. А тут и ты сам, собственной персоной.

Буденновцы заулыбались. Ряды смешались. Всем хотелось поглядеть на батьку Махно. Маслаков еще раз козырнул:

– Батько Махно! Прими бригаду под свою руку!

– Ты… ты шо? Спьяну? – не смог скрыть удивления Нестор. И у Юрка, который все еще держался за рукоять шашки, готовый дорого отдать свою жизнь, отвисла челюсть.

– Такое дело… Вся бригада проголосовала, шоб податься до Махна, – пояснил Маслаков. – Нови цари надоели.

Казаки-буденновцы одобрительно загомонили:

– Всю дорогу одни расстрелы… И мы расстрелюем, и нас расстрелюють. Сколько ж можно селянына сничтожать? Не дело! Наш Дон и Кубань большевики, як метлой, подмели. Расказачили до голой жопы! Гутарят, даже холодну оружию изымуть. Не будет теперь у казака ни шаблюки дома, а може, и косы чи топора…

– А нашо? – спросил маленький донской казачок с большими, похожими на клешни рака, руками. Видать, лихой рубака. – Нашо голому шашка? Рази шо для сраму?

Под кустами, у ручья, разожгли костер, беседовали, жарили нанизанное на вербовые прутики сало, взятое из неприкосновенного запаса. Нашлись и пляшки с первачком. В сторонке кто-то из повстанцев бил вшей. Обычный бивуак времен Гражданской…

– Зараз вместо Фрунзе карательными делами командуе Роберт Эйдеман, з латышей. Суровый мужик. У нас за то, шо селян пожалелы, двадцать чоловик в распыл пустил, – рассказывал Маслаков у костра. – А особенно не понравылась моим хлопцям ця бумажка… Приказ Троцкого…

Он полез за голенище сапога и извлек оттуда завернутый в тряпицу, сложенный в восьмеро и порядком потертый листок, протянул его Нестору. Махно пробежал глазами первые строки, потом крикнул своим хлопцам:

– Слушайте! Всех нас касаемо! «…Основной упор делать на части, которым чужды интересы так называемого крестьянского батьки Махно… Это красные курсанты из Харькова, Киева, Петрограда и Москвы, это эстонские части, китайские полки, башкирские гусары»… О, тут их до хрена перечисляеться! И туркмены, и чехи, и нимци… «…На территории, где действуют банды Махно, вводить режим временной оккупации. Угонять для нужд армии конский состав, который может быть использован махновцами для быстрых перемещений. Хаты, где давали приют бандитам, уничтожать. Всюду создавать из беднейших крестьян истребительные отряды, которых поощрять конфискованными у махновских элементов продуктами…» Зауважал нас Троцкий!

– Оны, заразы, супроть тебе зараз сил собрали бильше, чем супроть Врангеля. – Маслаков снова спрятал бумажку за голенище. – Конницу, бронепоезда, грузотряды…

– А это шо ще за зверь – грузотряд? – спросил Махно.

– Грузовики с пулеметами! Три пулемета на кажном. Лето начинается, дороги сухи… коняка с грузовиком не поспорит, тачанка тоже слаба… Тридцать грузотрядов на тебе выпустылы. Шоб ни поспать, ни поесть, ни коня выпасты.

Махно подкладывал ветки в огонь. Поблескивала на шинели знаменитого комбрига эмаль ордена.

– От слухаю я тебя, Маслаков, и думаю. Ну, а ты чого с намы хочешь на смерть итты? – спросил Махно, глядя, как огонь пожирает ветку. – Меня, другых крестянскых батек скоро добьют. А ты-то – в славе! Добре жил бы!

– Надоело! – коротко ответил Маслаков. – Обман надоел. Говорять одно, делають друге. Моими руками зло творять.

– А ты от шо! Ты под меня не иди! Много людей я не смогу повести: обкладают, як вовка, – сказал Махно. – Мы теперь попробуем малыми отрядами воевать: то соберемся до кучи на хороший бой, а то разбежимся… Большое войско малодвижне. Они його быстрише раздолбають… А може, на другие, не наши земли хлопцев веди. В Абиссинию чи ще куда. Там, чув я, селяны дуже от гнета эксплуататоров страдають. Може, им якась подмога нужна?

У Маслакова было лицо мудрого, многое пережившего человека.

– Ты серьезно?

– Всерьез!.. А то на Тамбовщину паняй. Там селяне хорошую кашу заварили. Одна моя бригада туда подалась… Только просьба у меня есть: куды б ты ни пошел, всем говори, шо с тобою батько Махно. От запорошим пылюкою мозги этому Эйдеману!

– Хорошо придумав, – улыбнулся Маслаков. – Жалко, шо росходятся наши путя. Тут ще Брова со своею бригадою хотив до тебе пристать.

– Пошлы до нього хлопцев, пусть скажут: мы зараз змеюкою по кустам прячемся. Не время до нас. Пускай идет кудась в другу сторону, там поднимает селян. Шоб Эйдеману было над чем ломать голову.

Утром они попрощались у погасшего кострища. Нестор и Маслаков обнялись, похлопали друг друга по спине. Гладиаторы Гражданской войны! Смелые, хитрые, жестокие, коварные, наивные и… честные.

– Прощай, Маслак!

– Прощай, Нестор!

…Когда Махно оглянулся, от бригады Маслакова, знаменитого буденновца, имя которого затем будет выброшено из истории, осталось лишь облако пыли.

А ночью, в каком-то хуторке, Нестор, плача, читал при свете плошки январскую ещё газету, наконец-то дошедшую до них.

– Панчо Вилью в Мексике убили, – сказал он Аршинову. – Из засады. Великий был крестьянский вождь! Борец за свободу! Для всех счастье добыл и стал не нужен!

Аршинов промолчал. И без того горько было на душе.

Глава двадцать девятая

И вновь они шли и ехали по степи. Над ними пролетел аэроплан. Они даже не смотрели вверх – привыкли. Гул – и затем быстро пробегающая по траве тень. Лето уже вошло в свои права. Степь, скинув покров тюльпанов, прорастала дубровником, полынью, как голова тифозного после болезни.

– Скоро опять на нас кого-то наведут, – сказал Махно, бросив взгляд на небо. – Заганяют, заразы!

– Может, до ночи не успеют, – бросил Черныш.

Сколько позади уже было рубок, бегства, нападений, трофеев, потерь, плача, смеха, одно лишь оставалось неизменным и даже нарастало – чувство голода. Не раз, правда, случалось нападать на красноармейские обозы, на поезда, на сахарные заводы, но сахаром не наешься, разве что выменяешь на какой-либо скудный провиант, а доставшиеся в победном бою обозы приходилось бросать в следующем, неудачном.

Нестор даже выработал определенную тактику: в случае, если отряду приходилось трудно, давал захватить обоз. Тем более что на нем, как правило, ездовыми и охранниками были те же красноармейцы, которые доставались отряду вместе с добром, как приложение.

Прием ящерицы: если ухватили за хвост, оставь его. Новый нарастет.

Постепенно отходили на запад, теснимые войсками Эйдемана с востока. Все дальше от родных мест. Прошли по северу Херсонщины. Форсировали Ингулец, потеряв половину людей. Обошли Казанку, где ожидали засаду.

Ночь была теплая, облачная, степь дышала накопленным за день жаром. Решили передохнуть часок-другой. Лёвка с Феней устроились под бричкой, а наверху кашлял и ворочался Тимофей. Начинало моросить. Капли тихо шелестели, падая на прошлогоднюю солому.

Ладонь Лёвы лежала на Фенином животе, причем почти на весу: он опасался опустить свою тяжелую руку и тем помешать младенцу жить там, в темном и загадочном женском чреве. Лёвка впервые ощущал себя отцом, удивлялся своим новым чувствам и тому, как его любовь к Фене с каждым днем крепнет, становится необходимой частью жизни, частью сердца. Правда, времени на то, чтобы осознать все это, не было. Бои, дела разведки, допросы, расстрелы не самое лучшее занятие для влюбленного, чтобы порадоваться отцовству.

Отгоняя свободной рукой комарье от себя и от Фени, Лёвка был занят тяжелыми и неизбежными размышлениями. Страшно было думать о предстоящем, но, хочешь не хочешь, он был обязан обсудить сам с собой каждую деталь, взвесить. Не был бы он Лёвкой Задовым, разведчиком и контрразведчиком, если бы не умел раскладывать все по полочкам.

– Шо тебе мучае? – спросила вдруг Феня, будто и не дремала. – Про шо думаешь, Лёва?

– Спы. Спы, пока можно, – тихим баском прошептал Задов. – Думок багато, хочу вси передумать. Не мешай!

Поднялись в полной темноте. Было так тепло, что мелкий дождик даже не ощущался. Вдали вроде как загудел мотор грузовика. Все неспокойно, когда тебя преследуют и окружают неисчислимые силы противника.

– Ну шо? Трогаемся? – проходя мимо, спросил Махно.

– Чуть пидожды, батько. Минут десять. Мени з Феней надо потолковать и з Тимофеем, – обратился Лёвка к Нестору.

– Не больше, – ответил Нестор.

Трое отошли чуть в сторону от обоза.

– От шо, Феня! От шо, Тимофей! – необычно начал Лёва, и это сразу насторожило Феню. – Буде нам скоро дуже тяжело. Когось убьють, когось поранять. Я к чему? Должен тоби сказать, Тимош: у Фени скоро буде дытынка. Моя дытынка…Такое дело.

– Эге ж, – ответил Троян, а прозвучало это так: «А то я сам не вижу, как пузо ростет».

– Нельзя ей с намы дальше йты… Мовчи, мовчи! – нежно остановил он порывающуюся что-то возразить подругу. – Не можу рисковать ни ею, ни дытынкою. Надо б десь оставыть. Но не у чужих людей. С дитем же… надо хорошее отношение. Такое дело! – Лёвка с трудом находил нужные слова и старался унять дрожь в голосе.

– Чого ж тут! Понятно! – сказал Тымофей. Лёвка удивленно на него посмотрел: «Ну, разговорился!»

– Ты, Тимош, по правди кажучи, уже тоже не дуже годышся для нашей компании. Не сьогодни завтра начнуться серьезни бои. Нас обкладають з усех сторон. А у тебе кашель. Пуля не убье, так хвороба задушить. И от… Та слухайте ж вы мене! Слухайте! – повысил Лёвка голос, хотя никто его не перебивал. – Тут десь у тебе родне село?

– Эге ж… Воскресенка. Недалеко, верст двести.

– Зельцер сделае тебе документ. Ну, шо ты красноармеец, з продармии, демобилизованный по случаю хворобы. – Задов передохнул, продолжил: – И ще одын документ при тебе буде. Щас в армии таки перетурбации, такый бардак, шо нихто ничого не провире… Так от, пускай буде у тебе ще бумага, шо ты зарегистрирував свой брак, Тимоха, з гражданкой Феней Гаенко. Иначе говоря, оженывся.

Феня охнула. Но Лёва уже полностью овладел собой.

– И поедете вы в ций «карете», на яку тоже буде документ од ЧеКа як на средство передвижения для пострадалого красноармейца. А там вже як судьба подскаже. Если верх возьме анархия та селянство… хоть надежды на это ниякой… ну, тогда я вернусь. А если большевикы верх возьмуть, в живых мене не оставлять. Та если и буду живый и попытаюсь прийти до вас – вас же погублю. Так шо надежи на то, шо ще встренемся, нема. Та й бои впереди кровави, не на жисть, а на смерть… От и вся моя правда.

Феня молчала. И даже Тимофей не сказал своего «эге ж». В словах Лёвки звучало столько горечи, что говорить не хотелось. И столько правды, что возражать было бессмысленно. Ситуация сложилась такая, что был лишь один выход. Один-единственный. И его предложил сдавленным от отчаяния голосом Лёва.

Блеснул огонек зажигалки у кого-то из махновцев. Но этой короткой вспышки было достаточно, чтобы заметить влажное лицо Фени. Наверное, из-за дождя…

Днем, на коротком привале, когда отряд таился от самолетов в густо заросшей балке, Зельцер сделал последние в его махновский период жизни документы. В его небольшом чемоданчике помещались несколько десятков печатей и штампов самых разных военных и гражданских организаций, начиная от Совнаркома, ВЦИК и до какого-то мелкого московского жилкопа. Он также возил как величайшую ценность хорошую мелованную бумагу, без которой любая печать выглядела бы фальшивой. Кроме того, в блокноте у него хранились подписи самых важных людей, которые так или иначе влияли на жизнь.

Наконец на все документы были поставлены печати, и Зельцер, сверив подписи в блокноте, виртуозно их скопировал. Снабдил и других хлопцев надежными справками. Словом, свою работу в отряде Нестора Махно он закончил. Навсегда.

Незаменимому мастеру были выданы на дорогу краюха хлеба, кусочек сала, три картофелины и соль в тряпочке. Оседлана лошадь.

– Ну шо ж! Прощевай, мастер, дорогой ты мой человек! – расчувствовался Нестор, прижимая к себе специалиста. – Извини, если шо было не так.

– Конечно, я дорогой человек! – сказал, утирая слезу, Зельцер. – Миллионов на пять грошей наделал. Царских! Это не то что деникинские фантики. Смотреть не на что!.. Так что если у вас, Нестор Иванович, что-то будет не так, обращайтесь. Адрес знаете. Создадим у меня на хуторе такой монетный двор, что сам, извиняюсь, товарищ Ленин обзавидуется.

Проводили Зельцера. А через полчаса отправили и Феню с Тимофеем. Дождь прекратился. Дорога подсыхала. Бричка ехала мягко, почти бесшумно: у Тимоша экипаж всегда был хорошо досмотрен и смазан.

– Ты чего нос повесил? – спросил Нестор у Лёвки, глядя вслед удаляющейся бричке. – С таким Феня не пропадет. А там и ты заявишься.

Галина плакала. Она давно знала про положение подруги: даже завидовала ей. Лёвка же не смотрел вслед бричке, боялся выдать волнение, уронить слезу при обступивших его повстанцах. Только пудовые его кулаки то сжимались, то разжимались.

Позже, уже в пути, Лёва лежал на телеге, с головой зарывшись в солому, и плечи его вздрагивали…

Оторвавшись от преследователей, они какое-то время ехали спокойно. Даже перебрасывались шутками. Смеялись.

Конные, тачанки, подводы, артиллерийские передки и зарядные ящики растянулись на полверсты. Ехали медленно, выбирая самый безопасный путь.

Их шестеро было в тачанке. Кроме ездового Степана и Юрка, начштаба, Аршинов, Галина и Нестор.

День был уже совсем летний, солнечный, добрый. Самое время для аэропланов. И они прилетели, один за другим, три легких биплана.

Летчики не стреляли, не бросали бомб, только присматривались. И хотя отряд спешно укрылся в небольшой рощице, летчики их местоположение легко обнаружили. Один из аэропланов снизился над дорогой, и наблюдатель, высунув из кабины голову в шлеме, рассматривал жирные следы на влажной дороге.

– Ну шо ж, Петро Андреич, настал твой черед оставаться, – сказал Махно Аршинову, не поднимая головы. – Похоже, нас уже красни одних не бросят. Я всегда выслушивал твои советы, Петро Андреевич. Все они были полезни… Выслухай тепер ты мой совет! Последний! Уезжай от нас! В Харьков уезжай, до своих хлопцев. Чи в Москву. Ты там будешь даже нужнее. Человек ты умственный, безоружный. Увози свою голову, Петро Андреич, она сильно ценна для мировой анархии. Не мы первые, не мы последние. Все ще будет!

– А может, еще побуду?

– Не рискуй. Не надо.

Новый аэроплан ходил кругами, наклонившись, как будто привязанный к этой зеленой рощице.

– Мы тебе бричку оставляем. И Степана. Степан уже старый для таких приключениев. Пусть додому вертаеться, в Гуляйполе. Внуки заждались. Его не тронуть. Ездовой, мобилизованный.

Степан почесал затылок. Промолчал. Что говорить? Столько лет прошло с тех пор, как он отстегал кнутом хлопчика, первого гуляйпольского башибузука, до синих полос по всему телу! Никакими словами не объяснить, что нашло на него тогда! Старался забыть, не вспоминать. Но не забывалось. И Нестор, спасибо ему, ни разу не напомнил, не укорил. Было и было!

Степан тряхнул седыми лохмами, высморкался, вытер кулаком слезы. Вот и все прощание!

– Ну, мы сейчас поскачем, – сказал Нестор Аршинову. – А вы пока тут оставайтесь. Они за нами погоню устроят… Вам, главное, под горячую руку им не попасть – расстреляют. А там, подальше, вас уже Зельцеровы документы спасут.

– А вы куда?

– Може, в Румынию чи в Польшу. Тут пропадем. Добьют нас. Росклюють, як коршуны голубенят!.. И ты, Виктор Антонович, – обратился он к Чернышу, – тоже подумай. Може, найдешь для себя где-нибудь надежне пристанище?

– Я б в Турцию подался, – тихо сказал Черныш. – Там тоже борьба за свободу. Ататюрк против султана…

– Шо ж! Если кто с хлопцев захочет – бери с собой.

Снова раздался гул над головами.

– Ну, мы сейчас поскачем. А вы переждить. Як стемнеет, отправляйтесь! А то поздно будет. А мы – на Ольвиополь: нови власти перенезвалы його в Первомайск. Там уже горы, леса. Дойдем – жыви будем.

Гул удалился. А на линии горизонта, поднимая степную пыль, появились грузовики.

– Хлопцы, вперед! – закричал Нестор. – Грузотряд!

Они выскочили из лесочка и помчались по дороге. Изношенная в походах махновская тачанка скрипела, качалась. Сзади за ней шли «артиллерийские» упряжки. Павло Тимошенко, оглядываясь, сидел рядом с ездовым на передке, держась за поручни.

– Эх, де мои трехдюймовочки! – вздохнул он.

А грузовики мчались по ровному шляху, придерживаясь поросших травой обочин, чтобы не слишком досаждать друг другу пылью. В кузовах сидели курсанты с красными и синими петличками. Три пулемета глядели в разные стороны. Грозная погоня!

– А вон еще! – показал Юрко в сторону, голос его дрожал.

И действительно, вдали возникли еще три столба пыли. И передвигались они очень быстро.

– Ну, гони же! Гони! – закричала Галина.

– Та кони устали! – пожаловался Юрко, сменивший Степана. – Паленые кони, та ще й недокормлени!.. Догонять, заразы!

Все отставали и отставали от стремительно уходящего от погони отряда зарядные ящики Павла Тимошенка.

– Бросайте свои корыта! Обрубайте постромки – и на коней! – приподнявшись, крикнул ездовым Махно.

Они так и сделали. На ходу забрались на лошадей и шашками обрубили сбрую. Брошенные зарядные ящики загородили проезжую часть дороги…

Остался возле ящиков лишь один Павло Тимошенко. Он торопливо перекладывал снаряды в один ящик, искоса глядя на приближающиеся машины. Достал из инструментального короба молоток на длинной ручке. Стал ждать…

Грузовики приблизились, затормозили. Несколько курсантов соскочили на землю, побежали, чтобы схватить махновца.

– Ну, идите сюда!.. Идить, дурачки! – позвал Павло. Боковым зрением он видел приближающихся курсантов… Взмахнул молотком, целясь в открытый взрыватель…

Мощный взрыв сотряс и всколыхнул вековую степь.

Махно оглянулся. Над шляхом высоко в небо поднималось дымное облако…

Махновская колонна въехала в заросли реки Мертвоводки, впадающей в Южный Ингул.

Махно слез с тачанки и, пошатываясь, подошел к толстому буку, прислонился. И долго стоял так, словно набираясь от дерева спокойствия и силы.

Галина пришла с берега реки с котелком, полным воды. Дала всем попить.

– Почему речку Мертвоводкой назвали? – спросила она. – И по карте так.

– Тут спокон веку войны шли, Галочка, – сказал Махно, – С татарами, турками, ляхами… И еще раньше… – Махно тоже напился. Потом взял из тачанки щетку, принялся стирать с коней пену. – И в книгах написано, и люды от дедов слыхали, шо тут были сильные бои. Тысячи мертвых в воде плавало. От и стала речка Мертвоводкою.

Нестор с видимым удовольствием старался за ездового. Лошадей всегда любил, и теперь такая работа успокаивала его, хотя в глазах все еще стояло огромное облако дыма, в котором растворился Павло Тимошенко.

…На рассвете они выехали на опушку и замерли. На насыпи, куда вела дорога, пыхтел замаскированный зеленью бронепоезд. На башенке сидел часовой. Курил.

Тачанки и конные махновцы попятились. Но подъехал махновец из арьергарда – один из рязанских пареньков, что пристали к батьке прошлым летом вместе с Ваньком-гармонистом. Мало их уже осталось, рязанских. И какая сила притянула их к Махно и удерживала? Поистине смертная сила.

– Батько! Там, сзади нас, тоже конница. Полный лес. Не по-нашему голгочут. Так думаю, венгерцы. А може, те… – он путался, – …може, хранцузы?

Даже в таких трудных ситуациях Махно не мог обойтись без шутки:

– Французы, говоришь? А самого Наполеона ты там не видел?

– Полеона я знаю, – улыбнулся рязанец. – Полеон – то на Бородине, а тут какая-то Мертвоводка…

Нестор уже повернулся к Задову:

– Хороший день начинается, Лёва! Да, видать, не для нас… А может, ще раз кривая вывезет?

– Як, батько? Кругом же зажали, заразы!..

– Надевай свою униформу, бери удостоверение – и при на ных буром!

…Задов, Фома и Сашко Кляйн переоделись в рубахи и шаровары красных командиров, нахлобучили на головы фуражки со звездочками. На тачанках и бричках всегда имелась куча всякого трофейного барахла, многое годилось в качестве «театрального реквизита». Об этом заботился сам Махно.

– Може, и мне с ними, Нестор? – спросил Щусь.

– Не надо! – отрезал Нестор. – Характер у тебе, как у свекрухы… и вид с малых лет анархический. – Он указал на патлы, которые у морячка быстро отросли после короткой красноармейской стрижки и теперь снова волнами лежали на плечах.

Лёвка Задов, Сашко Кляйн и Фома на рысях отправились к бронепоезду. Махно из-за кустов наблюдал. Позади них лес тоже перекликался чужими голосами…

Из бронированной двери появился командир бронепоезда. Лёвка первым пошел ему навстречу, отдал честь, протянул удостоверение…

Махно, переждав немного и увидев, что переговоры начались, скомандовал:

– Ну, теперь мы пошли. Двигаться смело! Не робеть!

Его поредевший отряд выбрался из леса и, набирая ход, направился вдоль железнодорожного пути прямо к бронепоезду. Приближаясь к стальному чудовищу, они не без страха рассматривали стенки вагонов, прочерченные линиями заклепок, амбразуры с дулами «Максимов», крайне недружелюбно выглядывавших из бойниц. Даже лошади отфыркивались, чуя запах разогретого металла, пара и масла.

Тем временем командир бронепоезда закончил изучать удостоверение Задова.

– А сам Котовский же где? – с уважением спросил он.

– На Тамбовщину пошел. Антонова давить.

– Замечательный, говорят, мужик, – сказал броневой командир. – Слыхал, он в цирке выступал?

– Самого Поддубного завалыв в Одессе, – заявил Лёвка. – А супроть мене оказався слабоват!

– Боролись?

– А шо такого? И не раз… А хочешь, поборемся?

Командир посмотрел на Задова.

– В другой раз, – сказал он. – От с Махной покончим, тогда.

Отряд Махно тем временем приблизился к бронепоезду. На передней телеге развевалось красное знамя. Теперь, когда отступать было уже поздно, хлопцы держались уверенно, даже нагловато.

– Хорошо, шо тебя встренулы, землячок. – Лёвка показал на свой обоз. – Напоролись на махновцев. Малость нас потрепалы. По следу идуть. Так ты, братишечка, встрень их як положено. Подмогни нам од ных оторваться!

– Не сомневайтесь! Встречу по первому разряду, – пообещал командир бронепоезда. Он скрылся в бронепоезде. Заворочались башни…

А Задов, Кляйн и Кожин догнали махновцев, которые уже перевалили через железнодорожные пути и взяли направление на новый лес, темной грядой видневшийся вдали.

Позади раздался гул мощной стрельбы из всех стволов бронепоезда. Хлопцы злорадно засмеялись. Особенно был доволен Лёвка. Хохотал от души.

– Не шибко радуйтесь! Раз повезло, другой… – пробурчал Махно. – Не может же всю дорогу везти!

Ужинали на хуторе. На столе в миске невысокая горка картошки, скудный расклад хлеба. Хозяева были малоразговорчивы.

– Великий голод иде, – сказал хозяин, как бы оправдываясь. – Сухо, як у печи. Погано будет усем! Треба кончать воевать. Хочь большевики, хочь турки… абы жить дали. Дитей жалко…

Ели картошку, подбирая упавшие на стол крошки. Запивали молоком.

– Коней на наших сменяешь? – спросил Нестор у хозяина.

Хозяин смотрел в пол.

– Кони ваши хороши. Но шибко изработаны. Полсилы в их. А як откормить? Трава росте погано. Клевер вот такой. – Он показал пальцами высоту клевера. – Прошлогодней соломой не шибко откормишь.

Галина высыпала на стол последние пять червонцев. Они заманчиво блестели при свете плошки. Хозяйка даже вернулась от двери, чтобы поглядеть.

– Ну, если в рассуждении помочи, то можно, – сказал хозяин, не отрывая глаз от червонцев. – Настоящи?

– Разве батько может допустить дурную славу? – спросила Галина.

– Оно конечно. Мы с понятием. – И хозяин сгреб со стола монеты, сунул их в глубокий карман штанов.

Спали на полу, на полатях. Одетые, при оружии.

– Батько! – с криком ворвался Кожин. – Беда, батько!

Повстанцы повскакивали. В окнах брезжил слабый рассвет.

– На том конце хутора селяне наших вилами перекололи… Я Щуся привез. Поколотый.

Махно, а вслед и остальные выбежали на улицу. В тачанке, откинув назад голову, полусидел Федос. Его подхватили, опустили с тачанки, положили на расстеленное посреди двора рядно. Защитная рубаха Щуся была в дырочках и в крови. Крови было немного…

Махно задрал Щусю рубаху. На животе и груди пять-шесть красных пятнышек, из которых слабо сочилась кровь. Дышал Щусь тяжело, судорожно, с хрипом.

– Надо перевязать! – засуетилась Галина.

Но Нестор отстранил ее:

– Видишь, крови мало. Внутрь пошла… Все!

Они смотрели на агонизирующего Щуся. Поснимали шапки.

– Батько, у меня еще есть ленты, – сказал Кожин. – Давай хлопцев! Сейчас всех там перестреляем, а хату спалим!

Нестор поднял голову, посмотрел на дальний конец хутора, где ночевала часть махновцев.

– Не, Фома. Я с селянами не воюю. Все… Кончилась наша война. Раз селяне махновцев началы убивать, значить, все кончилось. Скорее за кордон!

– Так где же цель? Зачем тогда жить? – спросила Галина.

– Ты, женщина, меня спрашиваешь? Жить надо! Всегда! Закон такой! Если б я его не знал, еще б в детстве помер.

Щусь неожиданно приоткрыл мутные глаза, с трудом встал на четвереньки, а потом на колени. Перед Нестором. С усилием раскрывал рот. Но его голоса почти не было слышно.

Махно наклонился к нему, рукой отстранив тех, кто хотел помочь Щусю.

– Батько… Нестор… Ты чуешь меня, батько? Покаяться хочу… То я… Настю… з твоим хлопчиком… застрелил…

После длительного молчания Махно сдавленным голосом ответил:

– Давно это было… Не помню.

– Прости, Нестор!.. Прости…

– Я не поп и не Бог, Федос. Если есть хтось там, наверху, пусть он тебя прощает. Пускай Вадимчик и Настя простят. Их там молить будешь.

– Я думал… Я думал…

Но Нестор уже не слушал, пошел со двора. Не хотел вспоминать. Губы его дрожали.

Щусь откинулся назад. Глаза его были открыты, но зрачки закатились.

Фома наклонился, прикрыл пальцами веки.

– Настоящий был анархист. Отчаянный, – вздохнул он. – Таких уже никогда больше не будет.

Махно стоял у ворот, прислонившись лбом к морде своего коня. Желваки играли на его скулах…

Глава тридцатая

Очередная речка преградила им путь. Остановились, с высокого берега стали высматривать брод.

– Сколько тут этих речек! – словно пожаловался Кожин. – То Синюха, то Синица…

Осторожно, вцепившись в борта, в колеса, спустили тачанки, и человек двадцать махновцев, сдерживая храпящих, скользящих по осыпи коней, спустились к воде. Переправились сносно, нигде не проваливаясь в промоины. Но под самым тем берегом, однако, случилась беда: одна из тачанок увязла. Командирская. Кони кое-как вытаскивали ноги из грязи, топтались на месте.

Махно спрыгнул и вместе с Кляйном и Юрком стал толкать свою тачанку. И тут на оставшемся позади берегу возникли грузовики. Зазвучали неприцельные очереди. Пулеметчики были не очень опытные, видать, из курсантов. Но зато на борту каждого грузовика – по три пулеметных ствола. Упал Кляйн, следом рухнул в воду батько…

Невзирая на огонь, Юрко, Задов, Кожин, другие повстанцы бросились к командиру, к Кляйну. Кляйн был мертв, пуля попала ему в голову. Его тело уложили на застрявшую посреди речки тачанку. У Махно на спине расплывалось кровавое пятно. Но он был жив. Несколько рук подхватили его, понесли, гулко вырывая ноги из грязи. Скрылись в прибрежном кустарнике.

Огонь с того берега прекратился. Грузовики и не пытались перебраться через реку, знали: неминуемо застрянут в грязи.

Галина и хлопцы осматривали Нестора. В спине, чуть сбоку от позвоночника, увидели пулевое отверстие. Выходное отверстие было на животе. Сквозная рана. Галина изорвала на полосы свою ночную рубаху. Торопливо перевязывала.

Нестор лежал на мягких, мшистых кочках. Он был в сознании.

– Опять в газетах напишут, шо Махно убитый! – кривясь от боли, пошутил он. – Похоже, на этот раз не сбрешут.

– Что могла пуля задеть? – растерянно спрашивала Галя у бывалых махновцев.

– Почку, – подсказал кто-то.

– Не, почку не задело, – отозвался Нестор. – Не сильно болит… Выдно, кишки пробило. И только!

– Что же делать?.. Что делать? – искала совета Галина. – Надо ж их зашить.

– Не надо паниковать. И зашивать ничего не надо, – сказал Нестор. – Може, затянется як-то. На счастье, я уже два дня почти ничего не ел. Еще дня три не кормите. На тачанке усижу. До границы уже недалеко.

– Какая граница? Растрясет! И уже никто, никакой врач не поможет!.. Нет, надо что-то делать! Надо врача искать!

Бершадский Преображенский монастырь стоял в лесу, за речушкой Дихной. Он открылся каменными громадами, обнесенными полуразрушенной стеной.

Задов с Нестором на руках, Галина и Юрко, без оружия, прошли через приоткрытые ворота во двор. Их еще издали увидел тощенький монашек в скуфейке, с жидкой бороденкой. Ждал, когда они подойдут.

– Что, дите заболело? – спросил он.

– Да вроде того… – растерянно ответила Галина.

Монашек заглянул в лицо Нестора. Потом заметил пятно крови на бинте под завернувшейся рубахой. Монаху было едва за тридцать, но глаза его смотрели печально, умудренно, словно у старца. Он все понял.

– Больничка у нас есть, – сказал он. – Но туда не надо, все равно без врачей… Лучше ко мне в келью.

В монастыре было пусто, сумрачно. Лишь изредка кое-где мелькали фигуры монахов в черных одеяниях.

– Разбежалась братия, – пояснил по дороге монашек. – Скудость вокруг. Голодно. Но молиться легче вот так-то, без мирских хлопот.

На пороге братского корпуса он остановил Галину:

– Тебе туда нельзя, сестра. Вот он, – монашек показал на Задова, – он занесет, и одного его оставите.

Взгляд у монаха был добрый, но непреклонный.

– Как звать-то вас? – спросила Галина.

– В монашестве Афанасием.

Галина осталась у входа, дожидаясь возвращения Задова.

В келье стоял полумрак, но Нестор увидел лицо склонившегося над ним монаха.

– Здравствуй, Иван, – неголко и хрипло сказал Махно. – Чи мне тоже тебя отцом Афанасием теперь звать? Чего от родительского имени отрекаешься?

– Здравствуй, Нестор! Хочешь, зови Иваном. Отвык я уже от мирского имени, – ответил монах. – Тебя вон, я знаю, среди своих батькой кличут. – И скупо улыбнулся: – У меня здесь тоже есть вроде как батько. Старец Филимон. От него я получил рясофорное монашество.

– Как же тебя занесло сюда из наших краев? Далеко ведь.

Со свечой в руке Иван осматривал рану. Потом подложил руку под спину, нащупал входное отверстие. Положил руку на живот, накрыв выходное отверстие, и стал словно к чему-то прислушааться. И лишь потом, определив то, что ему было нужно, коротко ответил:

– У Бога далеко не бывает. Всех куда-то выводит. Вот и тебя Бог ко мне привел. Ты, поди, и не знал, что такое наш монастырь и где он находится.

– Нельзя мне, Иван, тут долго лежать, – думая о своем, сказал Нестор. – Обкладывают нас со всех сторон. От силы три дня…

– Бог даст, и за три дня встанешь. Не даст – и за день преставишься… Но я чую, ты жить будешь.

– Есть мне нельзя.

– Знаю.

– Шо ж ты о брате не спросишь, Иван? С тех пор як ты тогда с моста ушел, считай, три года прошло…

– Помню, – ответил монах. – И что брат погиб, знаю.

– Кто сказал?

– Сон видел. Вещий. Когда я уходил, на Александре уже лежала печать.

– Смотрю, ты совсем в веру ушел, Иван.

– Я монах. По-другому жить не могу. Ты лежи, лежи. Я тебя вылечу. Я как сюда пришел, послушничество в больнице проходил. Два года. Врач у нас был. Большого опыта и ума, и крепкой веры. Научил!

Нестор смотрел то на икону, то на лампадку, то на отрешенное лицо Ивана:

– Позвал бы того врача.

– Убили его.

– Кто? За шо?

– Приехали четверо. Командир у них помирал. «Вылечишь, жить будешь». Не сподобил Господь того командира в живых оставить. Ну и они его… Сейчас спрашивать «кто» и «за что» – досужее дело. Стоит только начать кровь проливать, хотя бы и за правду, она уже будет литься, как вино из дырявой бочки. Начнешь за правду, а потом уже и за кривду – сам не поймешь. Дьяволу только палец отдай – по плечо отхватит.

– Это ты про меня?

– Про всех нас. Все грешные. Порушники, а не строители. Ладно. Сначала вспомним Евангелие. О Расслабленном… А ты просто слушай. Глаза закрой и слушай…

Махно вслушивался в страстный шепот Ивана. Куда делась отрешенность монаха? Он словно общался с кем-то близким и дорогим.

– «Опять сказал им Иисус: Я отхожу, и будете искать меня, и умрете во грехе вашем; куда Я иду, туда вы не можете придти… вы от нижних, я от вышних, вы от мира сего, я не от сего мира… потому Я и сказал вам, если не уверуете, что это Я, то умрете в грехах ваших…»

Нестор закрыл глаза и вдруг словно возвратился в детство. Увидел степь… жаворонка услышал, его песню… себя на коне увидел… несущийся табун… И еще он увидел Настю. Ту Настю, босоногую пигалицу, совсем девочку… И слезы покатились из закрытых глаз Нестора.

– «…Иисус отвечает им: истинно, истинно говорю вам: всякий, делающий грех, есть раб греха… но раб не пребывает в доме вечно, сын пребывает вечно… и так, если сын освободит вас, то истинно свободны будете…»

– Истинно свободны будете… истинно свободны будете… – слова эти как музыка звучали в странном сновидении Нестора…

Отряд ждал выздоровления Нестора в лесу, благо Бершадский лес был велик и запущен и в глубину его не осмеливались заходить в эти разбойные годы даже смельчаки. Бойцы-махновцы сидели у небольшого костерка, утешались едой. В этот вечер у них был разносол, включая домашнюю колбасу.

– Де твоя тачанка, Фома? – спросил у Кожина Задов.

– На колбасу променял. У селян.

– Продешевил ты, Фома! – сказал Задов, который пище насущной радовался, как ребенок. – В Одессе на Привози тоби б три цены далы…

– Треба було б продавать вместе с пулеметом, – подсказал Юрко.

– В Одессе – да!

– В Одессе тоби тилькы за одын пулемет далы б, скилькы ты счас за тачанку выручив.

– Ну шо вы все: Одесса, Одесса! Тут Подолия, народ смирный, оружия боятся. А за тачанку я торговался, как старый еврей за свой лапсердак…

Кожин сорвал с куста листы, вытер зеленым пучком жирные руки.

– И что, не жалко тачанку? – спросила Галина.

– Жалко, конечно. А только лишняя она была.

– Да черт з нею… наживное… – пробормотал Задов, который, оставшись на время старшим в отряде, видимо, и дал разрешение на продажу.

Все эти дни Лёвка был мрачен и даже ел, после полуголодных дней, без всякого интереса. Медленно жевал, уставившись на огонь. Слишком тяжелые потери понесли повстанцы только в последние дни, начиная с отъезда Фени. Лицо его осунулось, втянулись щеки, под глазами легли круги.

Разговоры между тем вокруг костра продолжались, и Лёвка невольно вслушивался.

– А вот если б хто спросил меня: Фома, хочешь мирно жить, садочок там, курочкы, гусочки – чи с пулеметом на тачанке? – задумчиво сказал Фома.

– Ну?

– Думаю… Не, хлопцы, я б с пулеметом остался.

– А когда б постарел? – спросила Галина.

– Пулеметчики не стареют, Галю. Они живут, живут – и враз умирают.

Мужики закурили. Галина ушла спать на тачанку.

– Як там батько? – забеспокоился Юрко.

– Выздоровеет. В монастырях все выздоравливают, – сказал рязанский солдатик. – У меня свояк в Богоявленском монастыре лежал. Почты мертвого привезли – выздоровел. Правда, потом, через три дня помер. Но это вже когда додому привезли.

– Типун тоби на язык, Савелий, – пробасил Лёвка.

А в келье Ивана Нестор уже поднялся, сидел на лежаке.

– Спасибо тебе, Иван, за приют, за все. Дальше отправлюсь, – сказал Нестор.

– Третий день всего. Мало, – заметил Иван.

– Ты ж сам говорил: як Бог положит.

– Бог-то Бог… Бог нам свободу выбора дает.

Махно обвел взглядом келью. Тесная убогая жизнь.

– Ты вот выбрал себе такую свободу?

Махно и вправду удивительным образом выздоровел. Огонек дерзости вновь засветился в его глазах.

– Свобода – в душе, – строго сказал Иван, в упор глядя на Нестора. – Без этого везде тесно, скучно.

Махно только вздохнул. Он был готов спорить, но не стал. Берег силы.

– Каждому свое, – сказал он. – Пойду!

– Иди… Знаешь, Нестор, когда я читал Евангелие, у тебя на глазах слезы были.

– И шо? – грубо спросил Махно, словно стыдясь этого.

– Знак это. Что душа может очиститься, а Господь может простить. Он любого раскаявшегося грешника может простить. Путь к Спасению всегда открыт.

Нестор встал, ничего не ответил. Но было видно: его все это уже не интересовало. Он выглянул в окошко кельи, заметил Юрка. Радостно усмехнулся: вот они там, внизу, люди его мира.

– Ты бы хоть помолился, – предложил Иван. – Все же чудо тебе явилось. На третий день встал. А дыра-то какая была! Насквозь!

– Не могу, – сказал Махно. – Помолись ты за меня, Иван.

И вновь началась погоня. И вновь они уходили от преследования. На этот раз к грузовикам добавились конники…

Кожин отстреливался короткими очередями, не давая конным приблизиться.

– С флангив обходять! – закричал второй номер, глядя по сторонам. – От вчепылысь! Ну як бешени собакы!

Махновский передовой дозор, несколько конников, оказались на берегу реки.

– Та сколько ж можно этих речек! – в отчаянии закричал Кожин. – Шо они тут, сдурели?.. Речки да речки. Одна вода да крутые берега.

Стали переправляться. На этот раз брод искать было некогда. Кони с храпом неохотно спустились с крутого берега, потащили в воду тачанки. Обе тачанки почти исчезли под водой. Люди плыли, держась за все, что выступало из воды…

Кожин вдруг схватился за плечо, отцепился от тачанки. Стал грести одной рукой. Ему на помощь бросился Юрко, помогал, подталкивал…

А сзади продолжали поливать огнем. То один, то другой махновец навсегда исчезали под водой, оставляя на поверхности кровавые пятна. Это была самая трагическая переправа.

Внезапно Нестор словно попытался подпрыгнуть, но тут же его голову накрыла вода…

Вечный спаситель Задов, на счастье, оказался рядом. Под шквальным огнем выбрались на берег.

– Ну сколько ж можно в батьку пулять! – в бешенстве заорал Лёвка, унося заливающегоя кровью Нестора в спасительные кусты. Здесь уже собрались несколько уцелевших махновцев и Галина.

Ранение на этот раз было очень тяжелое. Пуля вошла в нижнюю часть затылка и, раздробив всю правую часть челюсти, выбив зубы, вышла через щеку. Кровь заливала лицо батьки, булькала сзади, растекалась по одежде.

– Пере… вяз… скор… риш… кровь… изо… йду… – с трудом выговорил Махно.

Галина и Задов торопливо обматывали его голову тряпками, стараясь как можно лучше расправить лоскуты кожи и прочнее стянуть самодельные бинты вокруг раны.

Юрко, посланный высмотреть дорогу, возвратился:

– Курсанты… сюда йдуть…

Задов и еще несколько махновцев бережно подняли Нестора, понесли. Всего их осталось двенадцать. Кожин, несмотря на раненую руку, тащил за дугу «Максим».

– Вы идите – сказал он Задову и Галине. – Идите. Я задержу.

– З одной рукой? – удивленно спросил Юрко.

– Как-то приспособлюсь.

– Я з тобой.

Юрко снял с себя ленту, заправил ее в пулемет.

– Прощайте, хлопцы! – уже издали крикнул им Задов. – Радый був трошкы з вамы повоювать!..

И исчезла за поворотом поляна, на которой остались Юрко и Кожин. Отряд скрылся среди деревьев, кустарника и невысоких каменных гряд.

Кожин кое-как управился с «Максимом». Закрепил винты наводки, просматривая поляну, на которой должны были появиться преследователи. Поводил стволом, попробовал прижать левую рукоять раненой рукой. Вроде получилось.

Залегли, затихли, ожидая. Кожин стал различать вдали, в кустах, фигуры курсантов. Молоденькие хлопцы, юркие, как муравьи. За ними, петляя по сеновозной дороге, окутанные синим дымом, двигались грузовики, готовые оказать огневую поддержку.

– Недолго повоюем, – процедил сквозь зубы Кожин. – Господи, сколько ж я людей покосил за свою военную жизнь! Большое село можно было бы заполнить. Такое, как Гуляйполе. А может, и большее.

Он уточнил прицел и, морщась от боли, чуть опустил ствол.

– Слушай, Юрко, уходи ты от меня. Сам справлюсь.

– Не. Ленту подавать… а вдруг перекосит…

– Жалко тебя. Я уже старый черт. Мне через год тридцать будет.

– А мне через год двадцать.

– О, самое время жениться, – улыбнулся Фома. – А ну давай, придави сюда, на рукоять… От так!

…Хлопцы и Галина услышали длинную очередь кожинского «Максима». Нестор на тачанке даже приподнял голову, чтобы лучше слышать. Пулемет бил прицельно, по цепи – это они знали. Фома просто так ленту не распатронит. Потом начался огневой бой, очереди «Максима» и винтовочные выстрелы слились в один звук, сильнее которого оказались разрывы гранат.

Через несколько минут, когда они уже порядком удалились от той поляны, наступила тишина.

Тачанку пришлось бросить: в приднестровском лесу они потеряли дорогу, ведущую к Днестру. Сунули в заплечные мешки кое-какие вещи, патроны. Лошадей отпустили на полянке с сочной травой. Нестора вели под руки.

С пригорка они увидели Днестр, показавшийся им очень широким и быстрым, несколько лодок, пограничный дозор…

– Я цых хлопчикив вмиг приголублю. – Лёвка поправил на поясе штык-нож.

– Не надо крови на границе… тихо… надо… – неожиданно выдавил из себя булькающие слова батько.

…Лёвка с петлицами и нашивками комроты и еще двое «красноармейцев» спустились вниз, к воде…

Связанные пограничники лежали на земле. Нестора бережно уложили в лодку. Три челна с последними повстанцами отчалили. Махно полулежа глядел на удаляющийся родной берег. Один глаз его был скрыт бинтом, второй выражал тоску, отчаяние и боль…

Галина поддерживала рукой голову Нестора.

Всего сотня мощных взмахов веслами, и уже чужая вода, а дальше – чужая земля. Нестор понимал, что это до конца жизни. Навсегда.

Глава тридцать первая

Румынский военный врач осматривал Нестора. На лбу у врача поблескивало зеркальце.

– Невероятно, – говорил врач фельдшеру на румынском. – Как он выжил? Это просто не укладывается в голове. А я насмотрелся всякого… – И перешел на правильный русский: все-таки это была вчерашняя Бессарабия, область России, давным-давно отвоеванная у Турции и лишь недавно, в пору смуты, захваченная Румынией с милостивого разрешения Антанты. Теперь он обращался к Нестору: – Вашей выдачи как военного преступника требуют Советы. А также Польша, и особенно Германия. Мы вас уложим в госпиталь месяца на три. А там видно будет… Румыния – гуманная страна! Европейская!

Врач очень гордился своей обновленной, выросшей страной. Его не удивлял диковатый взгляд знаменитого партизана. Варвары!

– У вас есть деньги? – спросил врач.

Нестор отрицательно покачал головой. Врач удивился. Даже очень.

– Газеты пишут, что вы вывезли несметные сокровища. – Он показал на портрет Нестора в газете, лежащей на тумбочке близ кровати. – Это же вы, этот разбойник? Вы – Махно?

Махно попытался улыбнуться сквозь повязку. Но только дернулся от боли.

– Хорошо. Я постараюсь, чтобы вам за счет нашего государства сделали операцию на челюсти и вставили зубы. Но это будет нелегко… Я надеюсь, когда вы достанете свои сокровища, не забудете и обо мне.

Махно только моргал. Он не знал, что ему сказать, но врач понял это по-своему, как знак согласия. Доктор не мог поверить, что знаменитый украинский разбойник, как писали газеты, иногда, впрочем, называвшие Махно борцом за свободу, забравший в банках России несметные сокровища, пересек границу нищим. Зачем тогда бежать из своей страны?

Спустя недели выздоравливающий Махно сидел на скамейке в госпитальном скверике. Он очень исхудал, почти ничего не мог есть, заношенная пижама казалась просторным халатом. Но зато, несмотря на свежий шрам и чуть перекошенное лицо, он уже мог говорить. Правда, пока очень медленно.

– Мы решили вертаться, Нестор, – сказал сидевший рядом с ним Лёва. – В РэСеФеСеРе и на Украине амнистия.

– Ты веришь? – усмехнулся Махно. – Яка по счету?

Он смотрел на Лёвку и удивлялся: за всю войну этого гиганта даже не зацепило. Ни осколком, ни пулей, ни шашкой. А ведь бывал в переделках. Сколько раз выносил его, Нестора, из самых крутых переделок. И при всем его военном опыте у Задова все ещё осталась психология ребенка.

– Вирыш – не вирыш, а з голоду помырать неохота, – вздохнул Лёвка. – И старцювать не умею. Та й не подадуть, вид не тот.

– А там ты куда пойдешь? В свою ЧеКу?

Задов посмотрел на Нестора исподлобья:

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Давно.

– Тогда ты должен знать, шо я тебе ни разу не пидвив! Хотя було… просылы… И гроши предлагалы.

– И это знаю, Лёва.

Задов достал из глубин своего потертого штатского костюма, приобретенного на бессарабской барахолке, кольцо с довольно крупным бриллиантом.

– От… Грешный… Не удержався, у одной графинькы в Катеринослави реквизирував… Дви штукы. Дуже красыви. Одне Фени отдав, а друге – тоби з Галиной… Бильше ничого нема. – Он протянул кольцо Нестору. Луч осеннего солнца, упав на бриллиант, рассыпался радугой. – Возьмы! В трудный час прыгодыться.

– Не надо… Все одно конфискуют. Ще й дело пришьют…

– Бери. Потом жалкувать будешь.

– Ладно… Ты его Галке отдай. Бабы знают, где так спрятать, шоб не нашли. Да и не знаю я, шо со мною дальше будет. Вроде собираються Польше чи Германии выдать. А Галине як-то жить надо.

– В Польше тебя посадят. И в Германии. Оны пишут, ты багато колонистив побыв и попалыв. И нимецькых, и польскых…

– Ну, суд так суд. Куда ж я скроюсь з такимы знаками? – Махно показал на щеку.

– Ты постарайся, шоб Галину у Францию отправылы. Там анархисты вольно живуть, – посоветовал Лева. – Повезе, може, й ты когдась туда переберешься.

Они встали, обнялись. Большой и маленький. Две судьбы и два лика русского бескрайнего анархизма.

Глава тридцать вторая

Париж!.. Ах, какой город! Даже тяжелейший кризис не смог его испортить! Кафе, художники у Сены, нищие аккордеонисты, субретки, кокетки, кокотки…

Ресторанчик «Балалайка» ничем не выделялся среди многих прочих недорогих заведений. На витрине белели надписи, в том числе и по-русски: «Членам Союза русских шоферов скидка». Именно поэтому здесь, делая почти невозможным проезд по узкой улочке, всегда стояло десятка два такси, угловатых «рено» с вынесенными наружу, к правой двери, счетчиками, которые все называли «кофемолками» из-за отдаленного внешнего сходства. Внутри слышалась преимущественно русская речь. Изредка и любопытствующие французы забегали сюда поглядеть на бывших гвардейских офицеров, которые ещё не так давно оставляли здесь щедрые чаевые, а теперь сами с благодарностью брали жалкие су.

Парижские шоферы не носили форму, как английские, но одеты были почти одинаково: серые дешевые костюмчики, рубашечки-апаш, заломленные кожаные кепочки.

Таксист Владислав Данилевский, ничем особым не отличался от своих собратьев. Ну, легкая хромота да шрам на щеке – экая редкость в послевоенное время. Руки у него стали тяжелые, рабочие, в черной сеточке морщин, со сбитыми ногтями. И в шахте уже успел порубить уголек, и в литейном цеху пожариться. Он деловито ел борщ с пампушками, селянские биточки. Для него пища стала не удовольствием, а всего лишь источником силы.

Рядом такой же, как он, шофер читал русскую газету. Край последнего листа свесился почти к глазам Данилевского. Данилевский с недовольством отодвинул газету. Но вдруг в крохотной заметке, набранной мелким шрифтом, на самой последней странице, внизу, где печатают сообщения о совсем уж незначительных событиях, его привлекло одно слово «Махно». И Данилевский без спросу оторвал от газеты совсем крохотный прямоугольный кусочек.

– Фи, полковник! Что за манеры! – улыбнулся сосед. У него были лихие казацкие, явно подкрашенные, усы. – Хочешь скрутить цыгарку?

Данилевский молча вчитывался в текст, держа заметку вдали от глаз: уже подкрадывалась дальнозоркость.

– Что-то интересное?

Данилевский протянул газетную заметку соседу.

– «…После десяти лет скитаний по тюрьмам Восточной Европы в Париж, к семье, прибыл некогда известный анархист-террорист Нестор Махно. На вокзале прибывшего встречали несколько бывших русских анархистов и представительница анархистов Парижа м-м Ида Метт…»

– Ну и что? – спросил усатый. – В Париж, слава богу, каждый день кто-то приезжает. Иначе мы оказались бы без работы.

Данилевский забрал у соседа заметку, спрятал ее в бумажник.

– Встречались когда-то, – сказал он. – Интересные были встречи… Очень!

– Будешь писать мемуары? Брось! Кому сейчас интересна война в России! Все пишут!

Данилевский вышел из ресторана, сел в свой «рено»…

Домой он вернулся поздно. Тяжелой походкой поднялся в свою небольшую квартирку на четвертом этаже.

Мария отложила вышивку. Она трудилась над украинскими «квитами», которые стали пользоваться спросом у модниц Парижа. Занятие коммерческое: весь стол был завален уже выполненным шитьем, рисунками, материалами, нитками. Достаточно было беглого взгляда, чтобы понять: работы талантливые. Яркие, оригинальные.

– Ты скоро станешь зарабатывать больше, чем я, – сказал Владислав.

– Если мадам Леруа даст кредит, открою мастерскую. И ты тогда будешь работать у меня, развозить заказы.

Они поцеловались как после долгой разлуки. Мария, конечно, изменилась, но в ней жила вечная женская притягательность, которая не зависит ни от возраста, ни от происхождения. Глубинный природный талант очарования. Ни больше, ни меньше.

– Поешь? – спросила она.

– Нет. Только чаю…

Она открыла дверь в соседнюю комнату. По разные стороны стола, под настольной лампой, сидели Винцента и Иван. Книги, тетради: все на французском. Двухэтажная кровать. На стенах виды Парижа.

Винцуся уже почти девушка. Очаровательная. А тринадцатилетний Иван угловат, неуклюж, длиннорук, высоколоб, с ломающимся петушиным голосом.

– Батько пришел, а вы сидите, – с ласковой укоризной сказала Мария.

Оба побежали к отцу, расцеловались. Традиция.

– Добрый вечер, папа! Много накрутил километров? – спросил Ив, он же Иван.

– Папа! – перебила Винцуся брата. – Ив нарисовал в моей тетради гадость…

У них был заметный французский акцент. Родины, естественно, они не помнили. Парижские дети.

– Такие гадости в каждом журнале, папа, – оправдывался Иван.

– Смотри, Ив! – строго сказал отец. – Отдам в кадеты. Там тебя вымуштруют.

– Не хочу. Я не милитарист.

– Наденут погоны – станешь.

– Слушаюсь, господин полковник! – вытянулся по струнке Иван.

– Ну, марш! Продолжайте уроки!

Кровать в «комнате родителей» была узкая, большая не поместилась. Но им хоть и в тесноте, все еще хорошо спалось вдвоем. Париж светил в окна своими бессонными огнями….

– Дети растут, – сказала она. – Хорошие дети… Жили б мы на Украине, нарожала бы целый выводок. А тут все под расчет.

– На какой Украине? – спросил он. – Той, что в наших мечтах, или той, какая есть? Там сейчас страшный голод.

– Как же это, Слава?.. Такая богатая. Что с ней сделали?

Он не отвечал, почти не слышал ее.

– Почему ты такой сегодня? Что-то произошло, Слава?

– Ничего.

Она провела рукой по его лицу. Поцеловала в угол рта, в шрамик.

– Что? Он опять появился?

Полковник вздрогнул. Посмотрел на жену:

– Ты остаешься ведьмой. Даже в Париже.

– Ты назвал это интуицией… Слава, я боюсь за тебя.

Он прижал ее к себе. Она отстранилась.

– Все в прошлом, Слава. – И добавила, понимая, что он все еще поглощен какой-то своей мыслью. – Твое обещание самому себе теперь уже ничто… прах! Мы уже другие. И он другой, Владислав! Забудь. Это только их тени бродят в нашем мозгу, а людей уже нет. Оболочки! Старая змеиная кожа!..

Владислав молчал. Свет фар изредка прочерчивал сумерки комнаты.

– Вот, месье Ламбер, это мой муж, – представила Галина Нестора рыхлому, явно склонному к брюзжанию французу. Фатовские черные усики, черная шевелюра, бриолин, фиксатуар, брюшко как символ преуспеяния.

– Где он будет жить?

У Галины был все еще скверный французский, хотя она жила во Франции уже четыре года. Несколько дней назад приехавший Нестор не понимал французского, небольшое знание румынского, польского, немецкого ему не помогало. Силился понять, но больше пялился на жену. Не узнавал ее. Полная, рослая, красивая, в пенсне, она выглядела дамой из «хорошего общества». Куда девалась анархистка?

– У меня большая комната, – объясняла она хозяину. – Он никого не стеснит.

– Комната! – взорвался месье Ламбер. – Это комната управляющей моей прачечной. Пока вы, мадам, управляющая, это ваша комната. Ваша! Но при чем здесь ваш муж? Откуда он взялся? Зачем он мне?

Домик подрагивал от работающих на первом этаже стиральных и гладильных машин. Было слышно, как где-то сочился пар. Его струйки проплывали мимо окон.

Полненький, округлый, с кошачьими усами, сильно набриолиненный, хозяин прачечной напоминал надутый этим паром шарик, который вот-вот взлетит. В его негодовании звучала личная обида, он явно имел некое особое право не только на комнату, но и на полунищую, хоть и представительную «мадам рюс».

Несмотря на небольшую разницу в возрасте, мсье Ламбер смотрел на Махно сверху вниз. «И это муж?» – как бы говорил его взгляд. Нестор, и верно, крепко сдал. Исхудал, постарел и явно был болен. Кашлял в платок.

Он понимал смысл разговора по отдельным словам и интонациям, переводя взгляд с жены на хозяина. Надо терпеть! Жаль, что это Франция, жаль, что это начало тридцатых… Но, увы! Здесь другие правила. Буржуев нельзя трогать даже во имя «эгалите и фратерните».

Из комнаты наверху спустилась девочка лет восьми-девяти, бледная, с не по-детски серьезным взглядом.

– Люсенька, ты уже забыла, как мы жили в Польше? – Галина взяла девочку за руку: – Это твой папа приехал. Помнишь Краков?

Но девочка помнила, и то смутно, лишь лагеря для интернированных. Румынские, польские, немецкие. Там было холодно и голодно.

Она смотрела на Нестора отчужденно. Она оценила его дурной костюм, галстук «с чужой шеи», маленький рост, несоответствие парижской жизни.

Мсье Ламбер ушел, проявив известную деликатность.

– Понимаешь, я не могу с ним спорить, – сказала Галина. – Здесь невозможно найти хорошую работу, особенно сейчас… Люсенька, что ж ты не поцелуешь папу?

Девочка вдруг кинулась на шею незнакомому жалкому человеку, которого мама назвала папой. Она была добрая. Она пожалела, значит, полюбила. И от этой ее ласки у Нестора проступили слезы. Он гладил худенькое тельце дочки, вздрагивал. Он был подавлен мгновенной ответной вспышкой любви к этому существу. Железный батько, предводитель первых в России рубак.

Галина, сняв пенсне, тоже протирала глаза.

– Тут у одной знакомой сдается комната, – сказала она. – Правда, далеко. Но ты иногда будешь приезжать к Люсеньке… Пойдете с ней в зоопарк. Или в цирк. Да, Люси?

– Да! – прошептала девочка. Она все еще висела на шее у Махно. – Да, да!

Потом Нестор и Галина ехали в такси.

– Такси только по случаю твоего приезда, – объяснила Галя. – Здесь все очень дорого. Даже метро… Ужасно!

– Ты з ним живешь? – спросил Нестор.

– С кем?

– С этим… усатым-полосатым?

Галина отвернулась, сделала вид, что укрылась от кашля Нестора.

– Что ты! Он – мой хозяин… Тут все строго. Его власть!

Махно смотрел в окно. Субретки, левретки, кокотки. Огни. Потом они въехали в темень.

– Остановите! – попросила Галина шофера по-французски.

Тот обернулся. «Рено» для него был тесным. Это был тот казацкого вида мужчина с явно подкрашенными запорожскими усами, сосед Данилевского по столику в шоферской «Балалайке». Он принял деньги в широкую ладонь, и Галина с Нестором вышли.

– Шо, уже приехали? – спросил Махно.

Здесь не было ни огней, ни субреток, ни кокоток. Лишь мрачные дома и полное отсутствие зелени.

– Нет, еще немного пройдем. Сэкономим, – сказала Галина. – Ты не сразу найдешь работу… если вообще найдешь.

– А почему? – спросил Махно. – Я же в Польше столярничал, плотничал… И потом, у меня эта карта идентитэ… нансеновский паспорт…

– Французы сами сейчас без работы.

Они вошли в грязный подъезд, спустились в полуподвал. Лампочка погасла сама, погорев десять секунд. Экономия.

Галя постучала:

– Лариска! Ты дома? Открывай!

Нестор проснулся в своей полуподвальной комнатушке. За мутным окном слышался стук каблуков. Таз. Кувшин с водой, табуретка. На столе стоял фотопортрет Люсеньки. Надо было начинать парижскую жизнь. Но он не знал, с чего ее начинать. Лежа, размышлял. Надо как-то зарабатывать деньги. Может, попробовать завести сапожное дело?

…Постучав, Аршинов протиснулся в дверь. Здесь все одевались нарочито прилично. В Новороссии Аршинов сошел бы за приказчика у хорошего купца. Но наметанный глаз француза сразу определил бы: нищий. Живет на случайные су.

– Здорово! – простуженным голосом произнес Аршинов. – Я только что из Анархистского общества. Бедные, черти! Впору на паперти стоять! Но нашли тебе место. На киностудии Луи Пушкинда. Это псевдоним, конечно. Одессит, кажется. Маленькая студия. Маленькая плата. Но все же… Постановщиком. Это у них так громко мастер на все руки называется. Работа не пыльная. Где-то что-то прибить, что-то приклеить… Можешь выходить хоть завтра!

…А в «Балалайке» за обедом шофер с лихими усами сказал Данилевскому:

– Я тут недавно, кажется, твоего Махну вез. С женой, что ли.

– Где высадил? – живо поинтересовался бывший полковник.

– В районе Бобиньи. Дальше они пошли пешком.

– Проследил бы.

– Темнотища!.. А тебе он что, очень нужен?

– Да так, – неопределенно ответил Владислав, кроша в суп булочку.

…Домой Данилевский подъехал, когда там никого не было. Осторожно поднял в кладовке половицу, достал небольшой револьвер «уэбли». Протер его платком, вышел к машине и положил под сиденье. Теперь этот кусочек железа будет его постоянным попутчиком. Вдруг повезет, как повезло усатому коллеге. Впрочем, он не собирался ждать случая…

На киностудии стучали молотки, мельтешили ряженые. То загорались, то гасли юпитеры. Какие-то странные люди, не то разбойники, не то пираты бегали, спотыкаясь о валяющиеся повсюду детали декораций. Все были до зубов вооружены. Патронташи, револьверы, бомбы. Сабли невозможной кривизны.

Нестор приколачивал деталь к верхней части декорации, изображающей белые украинские хатки. Растянул голубое полотнище, означавшее голубое небо.

– Вы, жлобье, уже начинаете забывать Одессу. Если помните, там у них много подсолнухов! Где подсолнухи? – раздался крик на весь павильон. – Нет, я з вамы тронусь умом! Я застрелюсь!

Нестор спустился по лестнице, пошел в угол. Молча принес охапку пластмассовых подсолнечников. Вопросительно посмотрел на человека в бархатной кофте с бантом. Это был хозяин киноателье. В Одессе он был Левкой Пухманом, здесь же звался Луи Пушкиндом.

– Ше ты на меня смотришь? Будто не знаешь, иде в Одессе растуть подсолнухи.

– На Привозе.

– Ты эти хохмы оставь при себе. У нас серьезная фильма. Подсолнухи, они должны подчеркнуть. Понял? Повтыкай их вон там, под той хаткой.

Нестор стал втыкать.

Пушкинд похлопал в ладоши:

– Анархисты! – позвал он. У него был сильнейший акцент, но это возмещалось истинно французской живостью характера.

Пришли анархисты.

– Сейчас нас посетит делегация. Надо изобразить! – обратился Пушкинд к анархистам. И те приосанились, положили руки на эфесы сабель.

И вскоре действительно появилась то ли делегация, то ли инспекция. И во главе… Лев Давидович Троцкий. Не кинематографический, а самый настоящий.

Нестор наблюдал за всем происходящим из своего угла. У Троцкого борода стала почти совсем седой. Эмиграция и ему не пошла на пользу, он сильно ссутулился: здесь писание статей было не порывом души, а средством существования, и потому требовало труда и труда. Но он все так же гордо вскидывал голову, как и прежде во время совещаний и на митингах.

– Вам, верно, это уже сказали. Мы хотим, шо б вы были консультантом нашей фильмы, – суетился возле Троцкого Пушкинд. – Эдакая, знаете, романтическая история про жизнь русских анархистов. Потрясное название «Кровавый рассвет». Главарь анархистов, знаете ли, влюбляется в дочь местного богача. А она отвергает его, ей нравится молодой крестьянин, тоже анархист. А потом революция. Кровавая… Каков сюжетец, а?.. Обратите внимание на анархистов. Похожи, правда? Вы ведь не однажды бывали в лапах у этих кровожадных разбойников? – К Троцкому Пушкинд обращался на русском. Тоже, правда, с акцентом. Одесским.

Троцкий скептически усмехнулся. Ему было все равно, как выглядят эти статисты. Он, как и все эмигранты, нуждался в деньгах. Хотя дочь «местного богача» была весьма хорошенькая. И любвеобильный Троцкий послал ей свою лучшую улыбку. Она – актриса – ответила ему многообещающе и притворно застенчиво.

– Похожи, Луи! Потрясающе похожи! – сказал Троцкий, не скрывая издевки. – Как вам удалось? Именно таких я там и видел. Ужас!

– Да, да! Ужас. – Луи наклонился к Троцкому, сказал: – Вы знаете, у нас на фильме работает постановщиком… в прошлом настоящий анархист. Сахно… или… нет, Махно? Мне говорили, он был там у вас в России очень даже этим… графом Монте-Кристо… Хотите, познакомлю?

– Нет, не хочу, – сказал Троцкий. – Я уже на них насмотрелся.

Махно, слушая их разговор, начал громко, на весь павильон, прибивать какую-то деталь декорации. С силой вгонял в доски огромные гвозди.

Проводив Троцкого, Луи набросился на Махно:

– Ты шо, идиёт, не мог не стучать? Ты думаешь, мне нужен этот Троцкий, эта козлиная морда? Но он теперь модный, его любит пресса, о нем все время пишут. Он сделает фильме хороший промоушн.

В глазах Махно вспыхнул, казалось бы, давно погасший огонек ярости.

– Троцкий, ты прав, козел. И ты, Лёвка, тоже козел со своей козлиной фильмой, – зло процедил он. – И со своим козлиным именем. Луй!

– Пошел вон! – завопил Пушкинд, но, увидев в руке у Махно молоток, позвал: – Анархисты! Сюда!

Сбежались свирепые разбойники, статисты, готовые ради лишнего франка на многое. Среди них были крепкие ребята. «Вооруженные» с головы до пят, они с интересом ожидали, чем закончится бунт Махно.

– И вы тоже козлы! И анархисты из вас як из говна пули… Месье Карпюс! Прошу вас. Переведите это им дословно! – сказал Нестор переводчику и вытряхнул весь свой инструмент из чемодана в мусорный бак.

Париж – путаный город. Вавилон. Парижане, словно в первых немых фильмах, двигались быстро, мелко, спешили жить. Они еще не оправились от одной войны, а в воздухе уже ощущалось приближение новой. Французы вместе с испанцами воевали в Марокко с партизанами, которые успешно противостояли огромной, технически прекрасно оснащенной армии. В самой Испании, рядом, за Пиренеями, тоже назревали какие-то кровавые события. Германия, начихав на послевоенные соглашения, усиленно вооружалась. Кому нужен был какой-то Махно, человек из далекого уже прошлого?

Данилевский раньше рассчитывал на своих товарищей, шоферов, которые колесят по всему городу, многое видят и слышат. Тем более что запорожец с крашеными усами указал район. Но этот квартал Бобиньи, который Владислав уже исколесил вдоль и поперек, был нагромождением трущоб – протекающих мансард, сырых полуподвалов, загадочных ночных пристанищ, населенных выходцами из Северной Африки. Днем обитатели Бобиньи галдели, торговали, торговались, а ночью по разбитым мостовым приходилось ездить, переложив «уэбли» в карман.

Махно исчез. Искать его с помощью друзей-таксистов было нелепо. Даже смешно. Не поймут. Мстить за отца, за сестру, за порушенную жизнь? Да все они, парижские шоферы, должны тогда взяться за оружие.

И все же он искал партизанского батьку. Прошлое не отпускало.

В форточку полуподвальной комнатушки, где жил Нестор, кто-то из доброжелателей бросил газетку: еженедельник «Иллюстрированная Россия». Форточку Нестор постоянно держал открытой. Последнее время он тяжело болел. Возобновились беспричинные припадки. От сырости, недоедания, от беспросветности жизни у него открылись старые раны. Образовались свищи.

Врач-эмигрант, лечивший земляков-бедняков за копейки, нашел у него костный туберкулез, язву желудка. Румынские вставные зубы шатались, вылетали и свои, здоровые. В комнате стоял смрад. Батько гнил заживо. Он-то привык к этому воздуху, но любой, кто заходил, старался прикрыть носовым платком рот и нос.

Распахнутая форточка все же как-то помогала. Хотя надоедал постоянный звук шагов по улице. Целый день, с утра и до вечера… И вот – газетка. Кто-то решил его развлечь или позлить. Некий бывший полковник Новинский писал о войне на Украине, о зверствах «банды Махно». Красочно расписывал мучения жертв «одержимого манией классовой борьбы», «психически неуравновешенного эпилептика».

К этому Махно привык. Пишут и пишут. Бывшее офицерье, это понятно. Тяжелее было, когда Всеволод Волин, высланный из СССР после объявленной на весь мир голодовки, начал писать о Махно разные гадости. «Диктатор», «мания величия», «несоразмерное самолюбие и славолюбие». Волин, бывший соратник, писал хлестко.

Ну Волин ладно. Обыкновенный ренегат. Но сколько можно терпеть оскорбления от бывших полковников?

Махно не спал всю ночь и решил, что должен вызвать клеветника на дуэль. Исход не важен. Наконец-то вспомнят о Махно, будь он победителем или побежденным. Дуэль или оборвет его жизнь, или, может быть, изменит. Потеряв последнюю возможность постоянного заработка, он не мог больше жить на подаяния Анархистского общества и на те деньги, что иногда приносила Галина. Она отрывала их у дочери. И еще неизвестно, как она их добывала.

Конечно, он подумывал и о самоубийстве. Но это означало бы полное поражение. Позор… Дуэль – возможность умереть достойно, отстаивая поруганную честь.

Нестор почистил свой единственный костюмчик, подрезал ножницами волосы, побрился, повязал галстук, ботинки смазал ваксой собственного изготовления: стеарин со свечи, печная сажа, остаток жира из тарелки. Промыл и перевязал, как мог, раны на животе и ступне. В общем, приготовился к решительному объяснению.

В редакции еженедельника, в Восьмом округе Парижа на рю-де-Тремуаль, его приняли за ветерана войны, ищущего соратников, и сообщили, что мсье Новинский, бывший полковник, держит фотостудию, и дали адрес. Нестор пешком отправился в квартал Батиньоль, близ вокзала Сен-Лазар: видно, мсье Новинский действительно процветал, район был застроен домами не для самых бедных парижан.

Из такой студии могли и вытолкать взашей. Впрочем, в квартале Батиньоль вряд ли стали бы грубить. В большой зеркальной витрине он увидел роскошные фотопортреты. И кто был изображен! Люди, лица которых Нестор видел в газетах: Шаляпин, Есенин, Дункан, Нижинский… Знаменитости.

Его встретил лысенький, тщедушный, слегка заикающийся человек в очках. Его рабочий халат был прожжен химикатами. Неужели это и есть полковник Новинский? Их дуэль могла бы носить комический характер. Махно был разочарован.

– Чем могу быть п-полезен? – спросил заика.

– Я пришел по поводу… вот… – Нестор развернул трубочку, в которую скатал еженедельник. – Здесь сплошная брехня. Выдумки. И я пришел требовать… – Он замялся. С дуэлями дела никогда не имел, только читал.

– Оп-провержения? – догадался фотограф, для которого буква «п» представляла главное затруднение.

– Нет.

– Обычно читатели удовлетворяются опровержением, – сказал фотограф и, подумав, неуверенно добавил: – Можно, конечно… если клевета доказательна… деньгами. Сколько бы вы хотели?

В Париже все измерялось франками.

– Нет, я хочу защитить свою честь. – Махно выпалил цитату из чего-то давно читанного. – Дуэль!

Лысенький не сразу вник в смысл произнесенных слов, а потом захохотал. Он смеялся долго, поддерживая руками кругленький живот, а Нестор наливался злобой и боялся, что она перейдет в приступ.

– П-п-помилуйте, зачем дуэль? У нас, эмигрантов, столько противников. Каждый день дуэли. С голодом, холодом, болезнями, уходом жен, безденежьем. Постоянно грозят полицейские проверки, высылка в СССР. П-покажите мне газетку! – Он быстро пробежал ее глазами. – Во-п-первых, я не Новинский. Я Штанкмахер, ассистент. Новинский сейчас в отъезде. А вы, стало быть, Нестор Махно? Боже мой, я так много о вас слышал, и, знаете, все больше хорошее… Нестор Иванович, кажется?

Нестор, все еще злой, насупленный, кивнул.

– П-послушайте, оставим это дело с дуэлью на потом, – предожил Штанкмахер. – Вас когда-нибудь фотографировали настоящие мастера, художники? Вы же легенда! А, борони Бог, внезапно умрете, от вас не останется ни одной приличной фотографии! Разве так можно относиться к себе?

– Я шо-то не сильно вас понимаю, – сказал Нестор.

– Выстрелить в мсье Новинского вы всегда успеете. И я даже гарантирую вам полный успех. Потому что мсье Новинский уже два года как почти совсем ослеп. Его какой-то красноармеец ударил шашкой по голове, и вот чем все это обернулось… Так что я предлагаю? Давайте сделаем пару ваших портретов. Хороших. Для истории.

Нестор задумался. Соглашаться не хотелось. Все-таки он пришел стреляться, а не фотографироваться!

– Но Новинского ж нема? Кто сфотографирует?

– Пусть вас это не заботит, – сказал Штанкмахер. – Новинский – мастер-фотограф. А фотографирую я. И там, где написано: «работа Новинского», надо читать «работа Штанкмахера».

– А это? – Махно указал на свою изуродованную правую половину лица.

– Знаете, у Чингисхана был лишь один глаз, второй он потерял в какой-то драке. Но хоть на одной картине вы видели одноглазого Чингисхана?.. Найдем ракурс, поставим мягкий свет… – Он уже профессионально всматривался в лицо Нестора: – Это будет грандиозный портрет! Я помещу его в витрину рядом с портретом Шаляпина!

– У вас дорого. – Нестор все еще был насуплен.

– У нас дорого, да. Но мы сделаем это бесплатно, в виде компенсации за пока не состоявшуюся дуэль. Да и заработаем потом. Ваши портреты всегда будут в цене. Вы ведь не против?

Махно не был против. Жизнь в безвестности и заброшенности тяготила его не меньше, чем болезни. Это после такой славы!

– И еще, – сказал ассистент. – У вас есть жена, дети?

– Дочка, – потеплевшим голосом ответил Нестор.

– Вот и отлично. С дочкой. Трогательно. «Спустя годы…» Так мы подпишем.

Нестор согласился прийти на следующее утро вместе с Люсей. Придется где-то занять несколько франков на дорогу, на мороженое. Зато у дочки останется фотография. Память. Она и отец. И не какая-нибудь любительская карточка, а настоящий портрет. Он уже никогда не будет забыт дочерью. Кроме того, у него появится возможность еще раз увидеться с Люсей. Он любил ее. Но они жили слишком далеко друг от друга. На расстоянии двух франков.

– Отлично, мсье Махно! Завтра, в десять. И вот, возьмите. – Штанкмахер протянул Нестору две десятифранковые бумажки. – Это из будущих доходов студии. Сходите к парикмахеру и прочее…

Штанкмахер был настоящим профессионалом. Он оценил и костюм Нестора, и его ботинки, пахнущие печкой, и неровно обрезанные волосы. Фотохудожник должен видеть детали.

Когда посетитель ушел, Штанкмахер довольно вытер изъеденные реактивами руки. Он избавил хозяина от нелепых объяснений, бессмысленной дуэли. И, кроме того, снимки действительно могут пригодиться. История часто вспоминает своих актеров уже после их ухода со сцены.

…Портреты Нестора с дочерью и без дочери действительно стали единственными профессиональными снимками, дошедшими до наших дней. Чудовищный шрам, изуродованная челюсть почти незаметны… Ценность этих работ выяснится позже. А в то время портреты были выставлены в витрине. С подписью: «Спустя годы. Известный анархист-атаман батько Махно в мирной парижской жизни».

Через две или три недели эти фотографии увидел, случайно проезжая мимо фотоателье, Владислав Данилевский. Узнать адрес «анархиста-атамана» не составило труда: фотографии переслали Нестору по почте, сохранилась запись в книге учета и квитанции.

Не найдя больше никакой работы, Нестор занялся у себя в каморке ремонтом обуви. На «блошином рынке» отыскал металлическую лапу, купил остальные необходимые инструменты. Свет в каморке был тусклый. Он подбивал подметку, держа, как и все сапожники, гвозди во рту. Только это уже были не березовые, а железные гвозди…

Стук в дверь прервал его занятие. Гости были странные: Аршинов и вместе с ним кто-то хорошо одетый, по моде подстриженный, благоухающий.

Нестор присмотрелся.

– Вроде узнаю, – сказал он. – Господин Кущ? Роман Савельич, он же Мандолина! Садитесь, месье Кущ! Рад!

И, привстав, с нарочитой тщательностью протер грязной тряпкой сиденье табуретки. Мандолина же, вовсе не похожий на прежнего Мандолину, даже на прежнего Куща из Царицынской ЧеКа, зоркоглазый, умный, сдержанный, подошел к окошку и распахнул пошире форточку. В комнату тотчас ворвалось шарканье ног, запахи бензина, конского навоза и нечистот, которые здесь, словно в Средние века, частенько выплескивали из окон.

– Это вы напрасно, – сказал Махно. – Плюнуть могут.

– Вонь! – коротко объяснил Кущ. – Дышать нельзя.

– Это есть. Открылись старые раны… Свищи, извините. Говорят, и туберкулез принял также костную форму. Смердю! Советуют на Лазурный берег. В Ниццу. Неплохо было бы и в Швейцарию…

– Нестор, перестань! – оборвал его Аршинов. – Роман Савельевич и пришел для того, чтобы выяснить, в чем нуждаешься. Он – первый советник нашего посла.

– «Нашего»? Это чьего же? – удивленно спросил Махно.

– Ну да! Советской страны.

– Но я-то не ваш! Шо ж мне такое сделать, шоб снова стать вашим? Тут где-то Деникин! Его убить? Или Троцкого? Я видел его на киностудии. Мог дотронуться до него. Мог убить.

Мандолина осторожно присел на краешек табуретки, поднес ко рту платок.

– Помнится, мы с тобой были на «ты», – сказал он Нестору. – Так вот! Ты можешь вернуться на Родину. Пенсия. Крым. Санатории. Советская власть открыла много санаториев для трудящихся.

– И это за шо ж така милость? Или в порядке благотворительности?

– За что? Практически ни за что. Ты должен будешь написать несколько слов. Правдивых слов. Письмо. Мол, понял заблуждения, каюсь. Признаю достижения советской власти. Разве все не так? Вранья не требуем. Можешь здесь остаться. Тоже обеспечим пенсией. Небольшой. Но будешь жить в человеческих условиях.

– Достижения, говорите?.. А крестьянство, я читал, вы окончательно угробили. Превратили все-таки в пролетариев.

– Подожди. Нестор, – вмешался Аршинов. – С крестьянством все оказалось много сложнее, чем мы думали прежде. Что произошло? Крестьянство, которое, по сути, и составляло старую армию, бросило фронт. Вернулось с оружием домой. Отобрало земли у помещиков, у церкви, у кулаков. И захотело полной воли. Без повинностей, без обязанностей… – Аршинов жестикулировал, задумывался, смотрел в пол, в потолок, он сохранил все качества лектора, учителя, увлекающего аудиторию. – Почему крестьянскую армию громили и красные и белые? Потому что и те и другие были государственники, державники, понимали, что анархические вольности означают конец России. Крестьянство несет на себе историческую вину. Оно зарвалось! И вот дождалось того, что ему указали его место.

– Хлеба не будет, – печально сказал Махно.

– Будет! Все будет! Ты посмотри, что произошло после голода на Украине! И как быстро! ДнепроГЭС! Нет наших запорожских порогов. Под водой. А Киевская ТЭЦ? А киевский вокзал? А десятки новейших заводов?.. Шире гляди, Нестор! Сколько тракторов в степи! Твое же обиженное крестьянство посылает лучших своих сынов на учебу, и они превращаются в трудовую интеллигенцию. Театры, кружки по профессиям и увлечениям, вечерние школы. Я уже ездил. Видел своими глазами.

В течение всей этой речи Мандолина кивал головой, подтверждая правоту Аршинова. И в самом деле, в словах анархиста-теоретика был не только надуманный пафос. Из болота нищенской эмигрантской жизни Россия виделась сказочной страной. Не лапотно-балалаечной, а сияюще-электрической, как елка. Там действительно происходили огромные перемены. На фундаменте из костей строили промышленную державу.

– Постой, Петро Андреевич! – изумился Махно. – А ты шо? Назад в Россию?

– Подал заявление. Приняли. Вот Роман Савельевич поспособствовал. Обещают преподавательское место в Днепропетровске. Там теперь три института, в бывшем нашем Екатеринославе! И еще будут!

– Ну шо ж, – тихо сказал Нестор. – Я рад. Только шо-то не хочется.

– А что, парижская нищета лучше? – спросил Аршинов. – Надо признать заблуждения. Большевики победили неслучайно!

Махно сидел, задумавшись.

– Ну, думай! – Кущу уже не терпелось покинуть полуподвал с его ароматами. – Адрес знаешь. Рю-Гренель.

– Прощай, Нестор! – заторопился и Аршинов. – Прошлое – это прошлое…

– Прощай! – безразлично ответил Махно. – Привет Бутырке.

Аршинов вздрогнул и вышел.

– Мандолина! – остановил своего давнего тюремного приятеля Куща Махно. – Скажи, а можешь ты, советник, человек генеральского звания, на губах сыграть, як когда-то бывало? Вернуть юность?

И холеный советник, отбивая чечетку и издавая удивительные звуки, перебирая пальцами губы, пошел к двери. Остановился, произнес на прощание:

– А мать твоя еще жива. Правда, старая очень. Но советская власть ей помогает. Несмотря ни на что… Сына хочет увидеть. – И он тихо закрыл за собой дверь.

Махно остался в задумчивости. Потом снова придвинул к себе железную сапожную лапу.

В Париже наступила зима. Голые деревья. Иногда легкий снежок лежал по краям мостовых. Он чуть светился в вечерней темноте. К утру его уже не было.

В полуподвале Махно горела крошечная печка. Нарезанные аккуратными плашечками, одна в одну, дрова были словно игрушечные. Махно лежал на своей дощатой кушетке, дышал тяжело, ему было не до работы… Запотевшее окно было прочерчено извилистыми линиями потеков.

Раздался стук в дверь. Но Махно не ответил: кому нужно – войдет.

Высокий, чуть сутуловатый Данилевский ступил в полуподвальчик. Нестор смотрел на него, не узнавая.

– От Куща? – спросил он сипло.

Человек подошел к маленькому продолговатому оконцу, забрызганному грязью. Но свет все-таки упал на его лицо.

– Пан Данилевский! – узнал его Махно и даже будто обрадовался этой встрече. – Да, я живой!.. Шо, убивать меня пришел?

Бывший полковник стоял в комнатке, головой едва не доставая потолка. Внимательно смотрел на Нестора. Старался почти не дышать тяжелым воздухом.

– А убивать-то… и некого. Нету меня!.. Я даже радый был бы, шоб ты меня убил. Но не убьешь – некого… Опоздал!

И Махно стал, тяжело и натужно кашляя, смеяться.

Данилевский молчал. Он не склонен был говорить. Не для того пришел сюда. Но действительно опоздал. Перед ним, завернувшись в какое-то тряпье, лежал тяжело больной, явно обреченный карлик.

Полковник повернулся и вышел. Послышался гул отъезжающей машины. Мелькнул свет фар…

На берегу Сены он остановил свой «рено», вышел из машины, достал револьвер. Сдвинув барабан, стал выщелкивать патроны. Они с глухим стуком катились к краю тротуара и почти неслышно соскальзывали в воду. Один за другим. Только слабые круги разбегались по тихой воде и заставляли подрагивать огни только что вспыхнувших фонарей. Потом он подержал револьвер на ладони, словно взвешивая, и вдруг резко и сильно швырнул его далеко от себя… Всплеск!..

Сколько тайн лежит там, на дне реки?

…Нестора знобило. Он укутался пледом. Блики от огня в печке время от времени освещали его лицо.

Он лежал неподвижно. Думал. О чем? Кто знает. Может, о том далеком времени, когда он играл в заводском театре Красную Шапочку и верил в сказки, в светлые мечты. Слушал вдохновенные речи Антони о грядущем рае. «Надо только не бояться хаоса, крови».

Хаоса и крови было достаточно. Но ничего не сбылось…

Умирал он в полном одиночестве. В Париже, в тридцать четвертом. Скоро ему должно было исполниться сорок шесть.

Галина Кузьменко уже фактически бросила его и сошлась с владельцем прачечной, у которого работала. Он не видел и дочки, составлявшей теперь весь смысл его жизни.

С новой силой разыгрался туберкулез, гноились раны, язвы. Его поместили в больницу-приют для бездомных Тенон.

Российская Гражданская война всё ещё продолжалась. Теперь уже в Париже. Здесь все время кого-то похищали, в кого-то стреляли. А он был никому не нужен.

В приюте к нему опасались подходить из-за вони. Он сгнивал до погребения, ещё при жизни он стал пищей червей.

Совсем недавно за ним гонялись две Конных армии, два конных корпуса, шестнадцать дивизий, неисчислимое количество истребительных и карательных отрядов, бронепоезда, аэропланы. Его личными врагами были Ленин и Троцкий, дважды объявлявшие его вне закона. Великая честь!

Было время, при личной встрече, он спорил с Лениным…

Теперь же Ленин лежал в хрустальном гробу, при почетных часовых. Троцкий витийствовал в Париже, собирая толпы последователей. Военачальники, гонявшиеся за Махно, ждали тридцать восьмого года.

А он сгнивал. Кончились погони. Кончилась и его главная армия – крестьянство. В судорогах оно входило в новую эру коллективизации, растеряв от голодомора и раскулачивания последних своих активных, действенных бойцов, производителей хлеба и молока. Молодежь же покидала свои села, уходила в города, оседала там, приобретая новые профессии. Россия, как и наметили большевики, все больше становилась рабоче-крестьянской.

Вождь без армии, Нестор Махно уже никому не был нужен.

…Русская община, состоящая главным образом из бывших офицеров, не позволила похоронить Нестора Махно на недавно возникшем неподалеку от Парижа русском кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. Небогатое французское анархическое общество не смогло купить клочок земли для его могилы. И тело Нестора кремировали и похоронили в колумбарии парижского кладбища Пер-Лашез. 6685 – номер его захоронения. Погребальную нишу закрыли патинированной под старую бронзу доской с его портретом. Волею посредственного скульптора лицо Нестора Махно было облагорожено, омоложено и упрощено. Даже металл не смог передать неистовость взгляда батьки Махно…

В 1920 году «последний поэт деревни» (по его собственному утверждению) Сергей Есенин написал короткую поэму «Сорокоуст», где говорится о жеребенке, пытающемся догнать «чугунный поезд».

Милый, милый, смешной дуралей,

Ну куда он, куда он гонится?

Неужель он не знает, что живых коней

Победила стальная конница?…

Много позднее стало известно о письме поэта, в котором он заявляет, что, создавая поэму, думал о Махно. Конечно, «милый, смешной» – это не о вожде крестьян-анархистов. Но родственную душу защитника старого, уходящего крестьянства Есенин распознал. За водопадом крови, пролитой Нестором и его сподвижниками, он углядел беззащитность и наивность, нечто жеребячье, детское.

И дальнейшую, нынешнюю судьбу переведенного в пролетарии крестьянина тоже предугадал:

…И соломой пропахший, мужик

Захлебнулся лихой самогонкой.

Послесловие

Авторы считают необходимым сделать пояснения, чтобы предупредить некоторые полемические отзывы.

Прежде всего: наш роман – не документальное повествование. Вместе с тем он основан на подлинных фактах, исследованиях, которые в большинстве своем стали известны в последнее десятилетие. Увы, это обычная практика: даже серьезные изыскатели зачастую из-за отсутствия документов вынуждены идти по пути легенд. Подлинных документов, касающихся Нестора Махно и крестьянского движения под его предводительством, и сегодня не так уж много. Больше всего никем и ничем не подтвержденных материалов появилось в послереволюционное время. Главным образом это были откровенные фальсификации: «воспоминания» откуда-то вдруг возникших в большом количестве различных родственников, друзей и сослуживцев Нестора Махно.

Разгребать эти нагромождения лжи ещё предстоит будущим биографам батьки. Далеко не простые головоломки при написании романа зачастую пришлось решать и нам. В тех случаях, когда легенды вступали в противоречие с реальными фактами или же когда документы были явно сфальсифицированы, мы тоже порой были вынуждены создавать нечто вроде своей легенды, не противоречащей, впрочем, логике событий. Ради придания цельности повествованию, а также из этических соображений мы изменили фамилии отдельных действующих лиц. Законы жанра потребовали от нас группировки событий и отказа от некоторых повторов, особенно это относится к боевым эпизодам.

В 90-е годы – в центральных и местных издательствах – вышло несколько документальных книг о Махно. Появились истолкователи и биографы. Но они давали лишь некоторое представление о нем. Их авторы словно бы в удивлении остановились перед вновь открывшейся картиной, они, как нам кажется, оказались в плену немногочисленных архивных данных и с трудом переваривали новые сведения. В их головы не укладывался возникший новый образ не бандита, а настоящего вожака украинских крестьян, которого выдвинуло то клокочущее страстями время. Махно в этих новых исследованиях зачастую выглядит как бы компьютерным человеком, сложенным из мельчайших квадратиков фактографического материала. Цельный, художественно осмысленный, эмоционально насыщенный образ не складывался. Поэтому, не имея в достатке фактического материала, они многое придумывают, порой сочиняют целые периоды жизни Нестора Ивановича. Один уважаемый автор, торопясь как можно быстрее сказать о Махно свое слово, а не менее уважаемое издательство столь же торопливо опубликовало сочинение, где среди других нелепостей можно прочесть и пространную главу о пребывании Нестора… на каторге, где он валит лес в глухой тайге. К каторжным работам Махно действительно был приговорен, но почти все восемь лет находился в 5-й камере Бутырской тюрьмы. По этапу никуда не отправлялся, в тайге, соответственно, лес не валил. Факт общеизвестный. Но автор монографии о Махно очень хотел сказать новое слово. Сказал, но не новое слово, а солгал. А ложь, она ложь и есть, и легкомыслие вкупе с авторским апломбом ничем нельзя оправдать.

В жизни Нестора Махно правда и вымысел переплелись самым причудливым образом. Начиная с самой даты рождения, в которой путаются многие исследователи. Казалось бы, историю его жизни теперь можно воссоздать довольно точно. Как бы не так! Сторонники батьки – анархисты, люди образованные, так называемые «теоретики и агитаторы» из Культпросвета его повстанческой армии – вначале создавали образ Нестора как народного героя, простого и безупречного защитника обездоленных. А позже, будучи завербованными ЧК или оказавшись в другой стране, стали разоблачать Махно, писать заказные вещи. На первый взгляд столь же искренние и правдивые. Но…

Вот какая метаморфоза произошла с известным теоретиком анархизма, сподвижником Махно Волиным (Всеволодом Эйхенбаумом). Сразу же после завершения Гражданской войны он опубликовал ряд покаянных статей, направленных против Нестора, где называл его «самовлюбленный диктатор», «палач», «создатель клана убийц». И все доказательно, с примерами. Но в 1922 году он был выслан из страны. Вернувшись в Париж, главный идеолог анархизма сразу же отрекся от всего прежде сказанного и написанного, участвовал в создании Издательского комитета им. Н. Махно и в своих статьях стал утверждать прямо противоположное.

Но таких, как Волин, было немного. Большинство анархистов под влиянием несомненных успехов и бурного развития социалистической России отказались от первоначальных убеждений, пересмотрели прошлое.

Нестор же непреклонно придерживался своих убеждений. До конца. До последних дней своей жизни.

Между тем родной брат Волина, Борис Эйхенбаум, стал в СССР известнейшим литературоведом, доктором филологии, знатоком творчества русских классиков и дожил до «почетных седин».

Волин же безбедно коротал свой век в Париже. Кстати, там, в Париже, сотрудничая с Издательским комитетом, он немного помог батьке написать воспоминания. Но ни денег, ни славы им эти воспоминания не принесли. Там, во Франции, они уже были никому не интересны. К тому же Волин, вероятно, не слишком верил в это их «коммерческое» предприятие. А язык у новоиспеченного писателя был настолько коряв, что легкая правка рукописи, предпринятая Волиным, не сделала ее читабельнее. Если осилить косноязычие авторов, протолкаться сквозь сумятицу слов, то увидим, что все это – сплошная апологетика. Махно выглядит в высшей степени красиво. Здесь и придуманная беседа с теоретиком анархизма Кропоткиным, и всяческие иные подвиги. Излишне высоко оценивая свои поступки и мысли, Нестор Иванович… как бы это помягче сказать?.. вдохновенно привирал. «Простим поэтам!»

Существует ряд пространных работ проживающего в Париже знатока анархизма Александра Скирды. Очень полновесные труды портит одно обстоятельство: автор старается защитить Махно, обелить его (даже если факты противоречат этому) и всячески очернить «главных врагов» батьки – коммунистов. Эмоции никогда не способствовали воссозданию исторической правды. На этот раз – тоже.

Впрочем, подобные сочинения могут пригодиться теперь лишь тем немногим нынешним украинским историкам, создающим новую историю Украины.

Начальник штаба повстанческой армии Белаш (в романе он фигурирует под именем Черныша) написал очень серьезный, хорошо документированный труд о батьке и махновцах. Рукопись относительно недавно отредактировал и подготовил к печати сын Белаша. Казалось бы, вот она, подлинная история!.. Увы. Бывший начальник штаба писал свои воспоминания под бдительным оком чекистов – ГПУ, и это, безусловно, сказалось не только на оценках фактов, но и на самих фактах. Сам Белаш в декабре 1937 года был расстрелян, как и многие бывшие махновцы, которым дали какое-то время пожить в условиях относительной свободы. Кстати, часть книги была написана Белашом до заключения в камеру смертников харьковской тюрьмы. Остается удивляться лишь тому, какое количество несомненно правдивых документов ему удалось воспроизвести. Подвиг!

В свое время явились сенсацией найденные при случайных обстоятельствах так называемые «Дневники Галины Кузьменко», жены и соратницы Нестора, описывающие события февраля – марта 1920 года. Уж, казалось бы, кто мог лучше знать подлинные факты жизни Нестора этого периода, чем его постоянная спутница, убежденная (тогда) анархистка? Галина рисует своего мужа как беспрерывно пьющего алкоголика, совершающего ряд бессмысленных поступков.

Пил ли Нестор, доподлинно неизвестно. Зато не секрет, что он страдал эпилепсией, при которой употреблять спиртное он, человек разумный и ответственный, вряд ли стал бы. Да и сами факты говорят об этом. Во временной период, описанный Галиной, уже вторично после крымского разгрома объявленный советской властью «вне закона», Нестор сумел с небольшого отряда увеличить свое войско в десятки, даже в сотни раз, создал несколько рот боевых пулеметных тачанок, обзавелся артиллерией и даже дважды возвращался в «свою» столицу – хорошо укрепленное Красной армией Гуляйполе.

О других мемуаристах. Могли ли мы основываться на их материалах?

В 1920 году с одним из самых первых своих очерков выступил в «Правде» молодой журналист Михаил Кольцов. Очерк большой, назывался «Махно» и был написан по заданию и материалам, представленным ему Реввоенсоветом, высшим военным органом Республики. После этой публикации карьера Кольцова резко пошла в гору.

В надежде, что этот очерк содержит драгоценные для нас свидетельства, мы ознакомились с ним. Но оказалось, что этот очерк, от первой и до последней строки, довольно бойкое «разоблачение» Нестора Махно с чужих слов и подсказок.

Следует добавить к мемуаристике о Махно большое количество воспоминаний белогвардейцев, сталкивавшихся с батькой. В основном это очень тенденциозные – нет, не работы, а так, взгляд и нечто. Понятно, что бывшие офицеры или «представители буржуазной интеллигенции» (простите за термин), которых Махно уничтожал без проволочек по классово-сословным соображениям, не могли относиться к батьке объективно. Наиболее толково, с позиции военного человека, отозвался о Махно генерал Яков Слащёв в своей книге «Крым в 1920 году». Генерал пишет о нем уважительно, как о талантливейшем тактике партизанской войны, военном самородке.

В последние годы на Украине, еще до «майдана» (новое летосчисление?), появились псевдодокументальные исследования, рисующие Махно защитником «вольной республики», яростным борцом с большевиками и едва ли не крестным отцом Степана Бандеры. Извините за непарламентское выражение: брехня. Махно был ближе к большевикам, чем кто-либо из партизанских батек. В союзе с Красной армией он воевал несколько раз, в союзе с белыми – никогда. Как глубоко убежденный анархист-интернационалист и, отметим, анархист-коммунист (так он себя называл) он почти до конца своей жизни отрицал какие-либо националистические идеи.

И все же среди всей литературы о Махно выделяется «художественное исследование махновского движения» Василия Голованова, которое названо довольно общо: «Тачанки с юга». Это талантливая работа знающего дело и думающего исследователя и публициста. Она стоит на порядок выше, чем все, что писалось о батьке ранее.

Ревнивый А.Скирда в одной из своих книг «Нестор Махно. Казак свободы» (Париж, 2001) обвинил Голованова в скучном изложении и ненужных размышлениях. Вот уж с больной головы на здоровую. «Тачанки» лапидарны для такого жанра, емки, полны находок и свежести мысли. Это в высшей степени интеллигентный труд.

И все же Голованов не сумел, при всем критическом складе ума, объективно оценить некоторые факты, кочующие из книги в книгу и ставшие штампами. Скажем, история убийства атамана Григорьева, союзника и соперника, изложена так, как рекомендует установившийся стандарт. Между тем батько вел себя на этой роковой для Григорьева «дружеской встрече» очень хитро, даже коварно и подло. Обертка у точных «фактов» явно прохудилась, из мягких бумажных фантиков стали торчать стальные острые углы. Но не будем останавливаться не деталях, как и почему.

И дневники Галины Кузьменко автор не сразу принял за подлинные. Благодаря въедливости исследователя, он установил, что такие дневники могли существовать. Но их содержание вызывало серьезные сомнения. А вот в замечательной беседе Махно с патриархом анархизма князем Кропоткиным Голованов сразу усмотрел «благородный вымысел».

Что же происходит с реальным героем, окруженным таким количеством противоречивых один другому фактов? Он превращается в миф. Как это уже случилось с героем несколько меньшего масштаба – Чапаевым. Ну и пусть. Не будем сетовать, следуя за Скирдой, на всяких «мифотворцев». Миф неизбежен. Образ Махно поистине соткан из противоречий. Он то ангел, то демон. Но он не более кровав, чем многие иные «герои революции и Гражданской войны». И не более благороден. Но в отличие от этих «многих» он обладает ярко выраженным самобытным характером. Как сейчас говорят: харизматическим. Иначе не возникли бы мифы. Махно жил не сообразно обстоятельствам, а наперекор им. Он не похож ни на кого другого, кроме как на самого себя. И дорого заплатил за эту непохожесть, за нежелание использовать попутное течение. Даже когда он пытался плыть по течению, какая-то неведомая сила разворачивала его.

Вот об этом мы и хотели рассказать. То есть создать свой художественно-романтический миф. Мы уверены, что Нестор был таким, каким мы постарались его увидеть. Без этой уверенности как напишешь такой труд, который стоил нам более трех лет тяжелой работы.

Разумеется, иной раз приходилось сдвигать, смещать, концентрировать факты, додумывать, менять некоторые фамилии, которые, однако, скрывают за собой прототипов. Но, смеем уверить читателей, мы не грешили против истины, описывая события и характеры. И не столь уж важно, что Белаш по нашей воле превратился в Черныша – иначе пришлось бы рассказывать слишком длинную историю и не имеющую почти никакого значения о том, как этот герой стал начальником штаба. Федос Щусь провел свое детство не в Гуляйполе, не рядом с Махно, а в некотором географическом удалении. Важно лишь то, что странная дружба-соперничество продолжалась у них на протяжении всей повстанческой эпопеи.

Мы постарались предельно аккуратно распутать этот туго затянутый клубок, состоящий из фактов и вымысла, догадок, предположений и откровенной лжи. Здесь, в этой возникшей по воле обстоятельств кровавой трагедии, все окрашено стремлением к милосердию, добру и справедливости. Но жизнь по-своему корректирует обстоятельства. Пример: судьба того же Нестора Махно. Трагическая фигура. Мечтал о счастье и воле для миллионов, а сам оказался узником обстоятельств. Страданием отмечена не только его судьба и не только судьба тех, кого он посчитал своими врагами. Погибли все четыре его брата. Погибли все его полководцы, «крестьянские маршалы». Погибли его жены и жены его друзей, дети. Все, кто так или иначе соприкасался с ним, за редким исключением, сгорел в огне костра, который он разжег.

Осталась лишь память о его делах, метаниях, исканиях.

Кровавых.

Но это, увы, цвет века! Но не в том дело, не в том.

Главной же нашей задачей было – объяснить необъяснимое. Насколько возможно. Потому что Махно и всё, что с ним связано – загадка не только для художника, но и для историка, социолога, психолога. Одна из трагических тайн Творца, граничащая с мистификацией.

Покинувшего Россию Нестора Махно не оставили в покое. Когда он оказался в Румынии, советское правительство обратилось к румынам с просьбой выдать его. Переписка тянулась долго. Не выдали.

Тогда в Румынию заслали чекиста Дмитрия Медведева с целью ликвидировать батьку. Да-да, того самого Медведева, который позже, в годы Великой Отечественной войны, руководил партизанским соединением под Ровно и в подчинении которого находился легендарный разведчик Николай Кузнецов.

Махно должен был прибыть в Бельцы на встречу с представителями тайной полиции – сигуранцы якобы для обсуждения возможности развертывания подпольной борьбы на западе Советской России. Вместе с представителями сигуранцы Нестора и поджидал Медведев.

Но Нестор на встречу не поехал. Об этой операции каким-то образом узнал Лева Задов, и он в который раз предупредил батьку об опасности… Тесен мир, и переплетения судеб невероятны.

Из Румынии Нестор с семьей и несколькими соратниками бежал в Польшу. Новый запрос Советской России о выдаче Махно. Нестор, Галина Кузьменко и двое его сподвижников были заключены под стражу. Но после длительных разбирательств польский суд признал Нестора и его товарищей невиновными.

Потом была Германия. Новый арест. Побег. Сначала в Брюссель, оттуда – в Париж, куда к тому времени переехала из Польши Галина с дочерью.

Аршинов, верный друг-теоретик и бывший тюремный учитель Нестора, издавал в Париже копеечную анархическую газету. Неожиданно он обрушился на Махно, заявил о решительном разрыве с ним и вскоре уехал в СССР. Это был большой удар для Нестора.

Время от времени в белоэмигрантской прессе появлялись статьи о Махно, воспоминания. В них батька выглядел людоедом и палачом. Чему, впрочем, удивляться?

Однажды Махно пришел в процветающую в Париже фото-студию Шумова, надев тщательно почищенный пиджачок и повязав галстук. Дело в том, что Шумов явился автором очередной статьи о Махно. И Нестор решил вызвать его… на дуэль. Защитить свою честь.

Но такова теперь была парижская жизнь Махно, что драмы заканчивались комедией. Шумова в студии не оказалось, а его помощник Сосинский, бывший офицер, предложил почти нищему Нестору не дуэль, а бесплатное фотографирование. Произошло примирение, объяснение, возникло согласие. Так на свет появились последние – и лучшие – фотоснимки Нестора Махно, с дочерью и без неё. Не парадокс ли судьбы?

Махно тихо заживо гнил в своей крохотной каморке в дальнем пригороде Парижа Венсане. Туберкулез принял костную форму.

Изредка его навещала Галина, которая работала в прачечной и жила в другом парижском пригороде – Канси.

В начале 1934 года Нестора положили в парижский госпиталь для бедных Тенон. Его гниющее тело источало смрад, и зачастую он лежал в палате один. Операция – ему удалили два пораженных костным туберкулезом ребра – лишь ненадолго принесла облегчение. Он осунулся, похудел, жизненные силы медленно покидали его. Махно умирал. Умирал в полном одиночестве.

Не видел он дочери, не навещали его и немногие бывшие соратники, которые каким-то чудом сумели пробиться сюда из Советской России.

Умер Махно 25 июня 1934 года. Ему было неполных сорок шесть.

Но странная вещь: на его смерть отозвались не только французские газеты. Былая слава словно бы возвращалась к нему.

Вновь закипели нешуточные страсти вокруг его имени, точнее, вокруг его тела. Парижское анархистское общество хотело похоронить Нестора на недавно обустроенном русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Но против этого решительно восстали белоэмигранты, не раз сходившиеся с ним в рукопашной на степных просторах Украины. Воспротивились и семьи тех, кто уже был здесь похоронен. Даже смерть не могла примирить с ним его врагов.

Наконец, анархисты договорились с администрацией парижского кладбища Пер-Лашез. Но у них не нашлось денег, чтобы откупить клочок земли для могилы, и тогда они приняли решение кремировать тело Нестора и захоронить в колумбарии.

В день похорон на кладбище собралось неожиданно много народу. Пришли не только его близкие, друзья, единомышленники и соратники, но даже кое-кто из его противников. Пришли, чтобы воочию увидеть тело их наконец-то поверженного врага.

На похороны приехали анархисты из Италии, Испании, Германии и даже из России. Во всяком случае, у гроба с телом Нестора была замечена небольшая группка русских анархистов.

Анархисты одного из парижских районов Сен-Дени пришли на кладбище организованно, строем, под черно-красным знаменем.

Ритуальный зал не мог вместить и десятой части тех, кто пожелал проститься с батькой.

Погребальную нишу закрыли патинированной под бронзу доской с портретом Нестора Махно. Волею посредственного скульптора его лицо было облагорожено, омоложено и упрощено. Скульптор старался. Но даже металл не смог передать неистового взгляда батьки Махно.

Воистину: чтобы обрести бессмертие, необходимо умереть. Вечный парадокс.

Возле ниши с прахом Нестора Махно с тех пор всегда, в любое время года свежие цветы. Много ярких гвоздик цвета крови, которую с такой легкостью проливал батька во имя туманного анархического счастья.

Глядя на эту плиту, нельзя не вспомнить о герое Достоевского Рогожине, человеке, в котором добрые качества были задавлены дикостью и лютью.

Крохотный уголок России на французском кладбище Пер-Лашез находится неподалеку от стены Коммунаров.

Конечно, Махно как русскому эмигранту подобало бы лежать на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Но как могли положить его рядом с могилами тех, кого он уничтожал как класс?

В конце этого послесловия мы просим у читателей прощения за то, что снабдили роман историко-публицистическими отступлениями. Мы полагали, что без этого нельзя было понять, особенно молодому читателю, что же происходило в стране в те далекие годы, как и почему возник такой феномен (и мифомен), как Нестор Махно.

Многие спросят: а как сложились дальнейшие судьбы героев нашего повествования? Как мы уже упоминали, истории соратников Нестора Махно тоже таят в себе немало мифических загадок.

Ненадолго пережил Нестора его друг и сподвижник Лев Николаевич Задов (Зиньковский). Удивительная история: завербованный органами ГПУ, он ни разу и ни в чем не подвел Нестора. Несмотря на то что неоднократно получал приказы ликвидировать батьку. Почему он не исполнил приказы, почему до последнего оставался с батькой – не единственные загадки, на которые мы уже никогда не получим ответы.

Загадкой остается даже время, когда он был завербован ГПУ. Если только в 1925 году, как утверждается в некоторых источниках, то нет ответа на вопрос, почему, за какие такие заслуги он вскоре после возвращения из Румынии получил довольно высокую должность: начальника Третьего отдела Одесского управления ГПУ и занимался секретнейшим делом – отправкой наших агентов за рубеж по «южной линии» (Одесса – Румыния – Болгария…). Только одним: он был еще раньше завербован в эти органы. Многие архивы уничтожены, особенно в начале Великой Отечественной. Потому доказать этот факт нам пока не представилась возможность.

Ясно лишь одно: Левка любил батьку и вел себя по отношению к нему в высшей степени благородно. В этом смысле можно предположить, что он был «двойным агентом».

Более девяти месяцев Лев Николаевич мужественно держался на допросах и лишь в сентябре 38-го, не выдержав пыток, он оговорил себя, что является агентом румынской и английской разведок.

25 сентября 1938 года он был приговорен к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян. Тогда же был осужден и расстрелян его родной борат Даниил Зотов-Задов, который вместе с Левой прошел махновщину, бегство в Румынию и даже недолго проработал в органах НКВД.

Фантастической выглядит история и первой жены Задова Фени Гаенко, о которой в романе тоже идет речь. Расставшись с Левой, беременная Феня переехала в родное село «красноармейца», а на самом деле махновца Тимофея Трояна. Родила дочку, очень похожую на Леву. А потом, сойдясь с Тимофеем и зарегистрировав брак, родила еще одну. Как писалось тогда, «получилась крепкая советская семья». Об этом лет десять назад рассказал нам племянник очевидца событий, хорошо знавший тетку Феню – престарелый Григорий Михайлович Рольянов (Троян), проживавший в селе Нововоронцовка на Херсонщине.

Задов, конечно, мог объявиться в селе и забрать Феню. Это накликало бы на нее много бед. И поэтому Лева женился на другой женщине, уже в Одессе. Еще недавно его сын от этого брака был жив. Он служил в советской армии, по достоверным слухам, служил хорошо и дослужился «до папахи».

Феня – пример редкого и относительно счастливого поворота судьбы. Чаще бывало хуже.

После смерти Махно его жена Галина Кузьменко и дочь Елена (родители еще звали ее Люся, а на французский манер – Люси) жили в Париже. В годы немецкой оккупации обеих вывезли на работу в Германию. Оттуда они попали в наши концлагеря, в Казахстан. Галина была приговорена к восьми годам тюрьмы, Лена – к пяти годам ссылки. Длительное время Галина содержалась в тюрьме в Казахстане. Среди заключенных вместе с ней в этой же тюрьме находились жены казненных командарма Якира и генерала-предателя Власова.

После отбытия заключения, 9 мая 1954 года Галина Андреевна вышла на свободу. Дальше ей определили ссылку в город Джамбул. Вскоре не без трудностей она разыскала свою дочь, и та поселилась возле матери. На хлопоты о реабилитации им приходили бездушные ответы: «Для реабилитации оснований не имеется». Лишь 16 января 1989 года им был направлен иной ответ: «Уголовное дело, по которому вы были репрессированы, прекращено, и в настоящее время вы реабилитированы». Галина Андреевна не прочла это известие. Она умерла 23 марта 1978 года. Люся ненадолго пережила мать и умерла в середине девяностых.

Здесь уместно вспомнить и мать Нестора Евдокию Матвеевну. Потерявшая четверых сыновей, она дожила без особых притеснений до глубокой старости и умерла в родном Гуляйполе. И все ждала возвращения своего последнего сына, верила в то, что не зря же он при крещении был наречен Нестором, что в святцах означало «возвернувшийся додому».

Не дождалась.

Вскоре после возвращения из эмиграции в Советскую Россию был осужден и расстрелян ещё один соратник Нестора, Петр Аршинов-Марин. Правда, существует и другая версия: узнав от друзей о предстоящем аресте, он скрылся, исчез. Опытный подпольщик, он сумел обвести вокруг пальца НКВД, под чужим паспортом прожил остаток жизни в городе Никополе и уже в начале шестидесятых годов глубоким стариком тихо скончался в своей постели. Эта версия нам почему-то больше по душе.

Сгинул в концлагерях талантливый начальник махновского штаба Виктор Белаш, который, по некоторым нашим соображениям, выступает в романе под именем Виктора Черныша.

Большую головную боль при изучении архивных материалов и позже, при работе над романом, доставило авторам наличие большого количества однофамильцев. Причем с фамилиями отнюдь не слишком уж распространенными.

Среди наших героев через весь роман проходит Семен Каретников (Карета) – под конец боевых действий командир пулеметного полка. Читатели помнят: его расстреляли латышские стрелки в Симферополе в 1920 году во время крымской эпопеи.

Но вдруг среди следственных материалов мы обнаруживаем ещё одного Каретникова. И тоже пулеметчика, больше того, командира пулеметного полка. Его расстреляли 14 ноября 1937 года.

Неужели это он, наш Семен Каретников, сумевший каким-то образом выжить тогда, в 1920-м?

Позже выяснили, что речь идет о младшем брате Семена, Пантелеймоне. Он, и верно, под конец боевых действий появился в полку у Семена и действительно стал пулеметчиком. А до должности командира пулеметного полка его повысили в НКВД. Для отчета. Не простую птицу расстреляли!

Или вот ещё. С Петром Шаровским черногвардейцы расправились за предательство. Но в допросных протоколах мы столкнулись с несколькими Шаровскими. И все они служили в повстанческой армии у Нестора Махно: Влас Корнеевич, Василий Михайлович, Григорий и Петро. Разобрались. Первые трое почти до самого конца достойно сражались в махновской армии и разошлись по домам уже в 1921-м по приказу Нестора. В 1937-м они были арестованы и расстреляны. Судьба Петра сложилась так, как она описана в романе.

О Михаиле Шолохове, всемирно известном писателе, лауреате Нобелевской премии. История, которую мы изложили в романе, подлинная, в несколько видоизмененном виде она упоминается в его ранних рассказах. Году в 1954-м Михаил Александрович не без юмора поведал одному из нас об этой своей встрече с Нестором Махно и о том, как он тогда, шестнадцатилетний комсомолец, руководивший продотрядом, случайно избежал смерти. Фактически спасла его Галина Кузьменко. Молоденький, жизнерадостный, дерзкий, он понравился Галине, и она упросила Нестора сохранить парнишке жизнь.

Странный зигзаг выписала судьба Вольдемара Антони. Помните? Первый учитель гуляйпольских анархистов. В 1906 году он удрал из России. Не близко и не далеко: в Южную Америку! И вернулся только в 1957 году, уже стариком, в родные места, на Украину. Зачем, почему? Ответа нет. Местные жители говорили: помирать приехал. Тоже мотив, конечно. Седой анархист благополучно, хоть и в бедности, прожил до дня своей естественной смерти.

Зато как высоко взлетела звезда (не одна, а две) человека, который, как мы не без оснований предполагаем, был хорошо знаком с Нестором Махно. Речь идет о знаменитом партизанском вожаке Сидоре Ковпаке, который, по воспоминаниям некоторых стариков-махновцев, почти весь 1920 год служил у Махно в хозвзводе. Был Сидор почти одногодок Нестора. В ту пору многие красноармейцы то прибивались к Махно, то опять уходили к своим.

В конце пятидесятых известный партизан-ковпаковец Михаил Иванович Павловский рассказывал нам, что Сидор Артемович иногда вспоминал о Махно. Дружить – не дружили, но, случалось, вели беседы про будущую жизнь. Тут Павловскому можно верить.

Во всяком случае, спустя десятилетия, воюя с гитлеровцами и их пособниками-бандеровцами, Ковпак обнаружил удивительное до тонкостей знание махновской партизанской тактики. Это и «звездные маршруты», и скорость неожиданных бросков, и распространение слухов о ложном месте пребывания вожака или о машрутах партизанского соединения и его намерениях, это и использование местных крестьян в качестве информаторов и разведчиков, раздача трофеев населению и многое, многое другое.

Две звезды Героя Советского Союза украсили грудь малорослого – они с Махно были одинакового роста – Сидора Ковпака.

Многое в нашей истории выросло из событий тех лет, с их лютью и круговертью. И 30-е – с их культом и террором, и тяжелый, мучительный ход Великой Отечественной… Нет в гражданских войнах чистых и нечистых. Все правы и все виноваты. Смещаются понятия о добре и зле.

Генерал Яков Слащёв-Крымский. «“Слащёв-вешатель”, “Слащёв-палач” – этими черными штемпелями припечатала его имя история», – писал в предисловии к книге Слащёва «Крым в 1920-м» Дмитрий Фурманов. Он единственный, кто побеждал батьку, одним из первых поверил советскому правительству, объявившему всеобщую амнистию, и вернулся в СССР. Вернулся вместе со своими двумя друзьями – белыми генералами. На Графской пристани Севастополя Слащёва и его спутников встречал, прервав свой отпуск, сам Феликс Дзержинский. Всесильный, по общему мнению, чекист не без оснований опасался, что и Слащёва, и его спутников расстреляют тут же, у ближайшей причальной стенки. Все вместе, в одном салон-вагоне, приехали в Москву.

По возвращении, буквально через несколько дней, Слащёв получил штатную должность преподавателя тактики высшей тактически-стрелковой школы командного состава (школы «Выстрел»).

По сути, Яков Слащёв, сам того не зная, исполнил роль козла, который ведет на бойню стадо овец. Во всяком случае, многие видные белогвардейские военачальники после такого теплого приема Слащёва в Советской России тоже стали возвращаться на Родину. Спустя короткое время почти все они были арестованы и расстреляны.

Исправно исполнив свою миссию, больше ненужным оказался и сам Слащёв. В 1929 году он был убит, якобы из мести, братом слушателя школы. Темна вода во облацях!

Не забыть бы кого!

Наверное, многие спросят: а что было дальше с Данилевским и Марией? Напомним, что эти образы собирательные, сотканные из нескольких судеб и характеров. Но читателю не составит труда додумать их дальнейшую историю. Можно предположить, что крепкая дружная дворянско-крестьянская семья укоренилась на новой почве, размножилась, офранцузилась. Многочисленные потомки Владислава и Марии Данилевских носят, допустим, фамилию Даниле или Дани, украинский и русский язык, вероятнее всего, они уже почти забыли, но бережно хранят фотографии и в памяти все, что относится к их роду и к их Родине.

И еще о судьбе одной покинувшей Россию в те годы пары, упоминаемой в романе. Полковник Куликовский и Ольга Александровна Романова в конце концов переехали в Канаду, купили небольшую ферму, хозяйничали. Младшая сестра последнего русского императора по-прежнему рисовала, устраивала выставки, немного зарабатывала на продаже акварелей. Они вырастили двух красавцев сыновей. Когда бывшего полковника разбил паралич, Ольга Александровна часами сидела рядом с мужем, держа его руку в своей. Эта история подлинная. История необыкновенной преданности и любви. Пример, которого нам сейчас так не хватает.

Словом, если хотите, это еще и роман о любви, в основе которой лежало созидание. И о любви, построенной на разрушении. Последнее о Несторе Махно. И не только.

Чем-то похожая судьба на судьбу Нестора и у командарма 2-й Конной знаменитого Филиппа Кузьмича Миронова. Взгляды махновцев (Советы без коммунистов, ликвидация ЧК, свободная торговля, справедливый подушный раздел земли, отмена продразверстки) были близки ему, он симпатизировал батьке и часто выручал его. Помогал оружием, боеприпасами. Направлял к нему казаков из маршевых эскадронов, прибывающих на подкрепление 2-й Конной.

Получив приказ об уничтожении Махно, Миронов лишь имитировал атаки, позволяя махновцам уйти. Ели бы не помощь Миронова, армия Махно была бы полностью уничтожена после «крымской бутылки» в ноябре 1920 года.

Безусловно, всё это послужило основанием для репрессий. В январе 1921-го 2-я Конная армия была переформирована в корпус, уволены старые мироновские кадры. Сам же Филипп Кузьмич был арестован 2 апреля 1921 года и вскоре в прогулочном дворике Бутырской тюрьмы «случайным» выстрелом охранника с вышки был убит.

Кстати, примерно в эти годы происходит целая серия убийств военачальников, выдвинутых революционной стихией, «вождей», как величали их в то время, или, если угодно, «батьков» («батек»?), народных любимцев, за которыми преданно и слепо шли войска. Наследников принципа выборности командиров. Преимущественно выходцев из крестьян, уязвленных ограблением села. Такие люди стали представлять опасность для новой, но быстро окостеневающей государственной системы.

В 1919 году при странных обстоятельствах были в спешке расстреляны комбриги Черняк и Богунский. Отравлен батька Боженко. Выстрелом в затылок убит Щорс.

1920 год. В результате провокации приговорен к расстрелу и спешно казнен комкор Думенко. Расстрелян начдив Сапожков.

1921 год. Убит восставший буденновский комбриг Маслаков, принявший «махновскую веру». Его зарезали ночью свои же, приближенные комбрига. До этого они две недели пробыли в плену у красных и были отпущены, хотя сказали, что бежали. Казак-комбриг поверил им и принял как героев.

Чуть позже при точно таких же обстоятельствах был убит атаман Брова.

«Тамбовский волк» Антонов и его атаман Матюхин тоже погибли в результате хитроумно сработавших чекистских ловушек.

И после Гражданской, после «успокоения» страны продолжились покушения. В 1923 году в атамана Дутова стреляет его доверенный посланец, вернувшийся из Красной армии с письмом от единомышленников-казаков. В Варшаве убивают атамана Булак-Балаховича. Чуть позже в Париже убивают украинского самостийника, сына извозчика Симона Петлюру, пользовавшегося поддержкой селян Правобережья и Запада Украины. Бесследно исчезает уссурийский атаман Бермондт-Авалов, оказавшийся в Риге и мечтавший создать «Белую Балтию». Похищены и расстреляны атаман Анненков и его начальник штаба Денисов.

1925 год стал убийственным и для тех военачальников, которые остались на «красной стороне», но сохраняли ореол вождей и любимцев, склонных к самостоятельным решениям. Список из десяти героев Гражданской войны открывают Котовский и Фрунзе. Но это уже, как говорится, другая песня…

Маленькое открытие. Гражданская война длилась не три года, как об этом было принято до сих пор писать и говорить, а больше четырех.

Пролистайте газеты 1921, 1922 годов. Журналистские вести из «Кронштадтского фронта», «Махновского фронта», «Тамбовского фронта», «Самарского фронта», ожесточенные бои с басмачами и т. д. То есть признавалось, что война с крестьянством стала как бы продолжением Гражданской войны. Только и того, что нельзя было сослаться на роль интервентов.

Пожар крестьянской войны был затушен океаном голода. Классовая жестокость переросла в бытовое людоедство. Отмена продразверстки и НЭП стали неизбежностью.

После победы над крестьянской Россией (90 процентов всего населения были крестьяне) страна больше никогда не была вдоволь сытой. Данные времени НЭПа сильно сфальсифицированы. Воспоминания стариков об изобилии в период НЭПа следует подвергнуть коррекции по методу, знакомому всем психиатрам. На людей действовало подсознательное сравнение с голодными 1920–1922 и 1929–1935 годами и со временем Отечественной войны и двумя годами после неё.

И ещё. Советская Республика в ходе Гражданской войны отказалась от многих исконно российских земель: от Бессарабии, Западной Украины, Западной Белоруссии, Прибалтики, Финляндии. Заплатила сотни миллионов золотых рублей «откупного», чтобы обеспечить лояльное отношение к России новых государств. Одной Польше выдали 30 миллионов царских золотых рублей – на то время самую твердую валюту в мире. Возместили ущерб чужим заводчикам и помещикам.

На эти деньги можно было накормить страну, вползающую в жесточайший голод. Спасти четыре миллиона своих граждан.

Махно предвидел голод. Он не раз просил у советского правительства то Екатеринославскую губернию, то Крым, то всего лишь Гуляйпольский уезд для подконтрольного эксперимента: организации вольного крестьянского района. Обещал расплачиваться хлебом. И хотя он без конца выступал на стороне Красной армии и громил белых, уничтожал их тылы, на такой эксперимент ни Ленин, ни Троцкий не решились пойти. После четырех лет кровавого опыта Махно действительно мог бы стать неплохим хозяином. Кое-что осознавшим. Не побоялись ли советские вожди, что он действительно будет с хлебом?

А Махно постепенно свыкался с мыслью, что он воюет с «Москвой». Под конец Гражданской войны его твердый анархоинтернационализм стала греть идея отделения Украины.

Уходя летом 1921 года к западным границам (как близки они стали после Рижского договора!), он размышлял: в Румынию податься или в Польшу. В Польше он собирался включиться в борьбу за освобождение Галиции (Краковщины, Львовщины, Тернопольщины), населенной в основном украинцами, но усиленно полонизируемой.

Поверни тогда Махно севернее, к Польше, возможно, стал бы он крестным отцом Степана Бандеры, который начинал свою борьбу с лозунга освобождения Галиции и с убийства польского министра иностранных дел?

Со стороны, глазами Европы, Россия с её Гражданской войной и дикой самоуничижительной смутой, кажется непонятной, страшной и чуждой западной цивилизации. Но как бы то ни было, три противоборствующие, не признающие одна другую стороны (белые, красные и зеленые, то есть люди крестьянской идеологии) дали примеры удивительной талантливости, дали яркие характеры, дали личности исторического масштаба. Если бы все вместе, да в мире, да в созидании – какой могла бы стать Россия! В истории о Махно мы видим важнейший урок для будущих поколений: не повторите!

В книге «Дороги Нестора Махно» бывший начальник штаба Повстанческой армии Виктор Белаш, довольно интеллигентный для махновской среды человек, говорит о необходимости взаимопонимания и милосердия – речь идет о жестоких карательных акциях против махновцев. Но разве сам Махно начинал с милосердия? Жестокость превратилась в бумеранг. Взаимная вражда превратилась в общее недоверие друг к другу и подозрительность. Это и сейчас не до конца изжито.

Размышляя о девяти жизнях необыкновенного человека Нестора Махно, мы не можем не подумать и о судьбе России. Прошлое оставляет след, по которому мы идем, не замечая этого.

История Нестора Махно – это не эпизод в истории нашей страны, это гигантская народная эпопея, такая же, как эпопеи Разина и Пугачева…

* * *

Вот, собственно, казалось бы, и всё. Закончилась Гражданская война, отбушевали и были подавлены восстания в Кронштадте, Тамбове, Семиречье, Сибири, Завольжье. Умер и сам вдохновитель крестьянских бунтов Нестор Махно…

Но – нет, не всё! Не закончилась история махновского движения, не закончилась и последняя, девятая жизнь Нестора Махно. Каждый год день рождения батьки – 26 октября – широко отмечают в Запорожье. Прежде, в ранние советские годы, делали это тихо, подпольно – под гитару, с бутылкой таврического каберне, а то и чего-то покрепче, скажем, «махновки», рецепт которой все еще сберегают в тех краях… А позже этот день постепенно превратился в большое празднество. Сюда, в столицу махновщины Гуляйполе, приезжают сотни анархистов не только из бывших советских республик, но также из Франции, Бельгии, Швеции. Приехали бы и ещё многие, но устроители празднества предупреждают, что пока не могут разместить большее количество людей.

На вокзале Запорожья, так принято, приезжих встречает огромная толпа украинских анархистов с черными флагами, молодежь из анархистской экологической организации «Хранители Радуги», а также запорожские казаки.

Празднуют три дня.

Первый день – в Запорожье. Здесь всё чинно, скромно и довольно скучно. Научно-практические конференции на такие примерно темы: «Уроки Махно», «История махновского движения», «Антиглобалисты и анархизм». Выступают исследователи, историки, философы.

А затем на двое суток празднество перемещается в Гуляйполе, родной город батьки. Здесь – разгул, какой, будь он жив, устроил бы и сам Нестор Иванович.

С утра, правда, обязательная программа: посещение музея, возложение венков и цветов к памятнику, митинг на центральной площади. Народу уже тысячи. К гостям и местным анархистам присоединяются казачки из близлежащих сел с бутафорскими нагайками в руках, крестьяне…

Играет оркестр. Репертуар небогатый: «Любо, братцы, любо», «Цыпленок жареный» и ещё несколько песен из «анархического» репертуара.

На митинге, как правило, выступают несколько именитых гостей, представители казачества, а также мэр Гуляйполя.

– Махно – наша гордость!

– Нестор Иванович у нас то же самое, шо у русских Минин и Пожарский!

Затем начинаются гулянья. Народ растекается по улицам и улочкам. Водка и самогон льются рекой. Закуски и спиртное – в каждом дворе. Из закусок – пирожки, домашние колбасы, твердые малосольные огурчики с мизинец величиной, квашеная капустка и моченые яблочки. И, конечно же, жареные цыплята – фирменная закуска анархистов…

Пожалуй, повествованием об этом празднестве мы и закончим послесловие. Тем более что и оно, это празднество, с недавних пор, со времени печального украинского «майдана», поблекло. Иные события стали заслонять уже и его. Да и Нестор Махно уже перестал быть героем Украины. Иные герои пришли ему на смену – Бандера и Шушкевич и много иных прихвостней Гитлера…

Словарь местных слов и оборотов речи

Борони – упаси

Гарматы – пушки

Громадяне – граждане

Гупать – топать

Журыться – печалиться

Злыгаться – связаться

Знущаться – издеваться

Майно – добро

Насиння лузать – семечки лускать

Ненька – мать

Обладнать – привести в порядок

Пляшка – бутылка

Поснидать – позавтракать

Пострыбать – попрыгать

Препрошую – пожалуйста

Скоиться – случиться

Старцювать – попрошайничать

Хай щастыть – пожелать счастья

Чекать – ожидать

Чуткы – слухи

Шановный – уважаемый

Штовхнуть – толкнуть

Content

Игорь Яковлевич Болгарин, Виктор Васильевич Смирнов
Горькое похмелье. Девять жизней Нестора Махно

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть вторая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Часть третья

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Послесловие

Словарь местных слов и оборотов речи