Джоди Пиколт

Простая правда

Моему отцу Майрону Пиколту, научившему меня быть оригиналкой.

Не так много на свете мужчин, которые уморительно чихают, придумывают скверные каламбуры и при этом до безумия обожают своих дочерей.

Я тебя люблю.

Jodi Picoult

PLAIN TRUTH

Copyright © 2000 by Jodi Picoult

Originally published by Atria Books, a Division of Simon & Schuster Inc.

All rights reserved

© И. В. Иванченко, перевод, 2019

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

Часть I

С детства я христианин,

Добрый, кроткий Божий сын.

Честным должен быть в делах

И правдивым в словах…

Бог на небе, знаю я,

Зрит все мысли и дела.

Амишский школьный стих

Глава 1

Ей часто снилось, как подо льдом плавает безжизненное тело ее маленькой сестры, но в ту ночь она впервые представила, что Ханна пытается выбраться. Она видела широко раскрытые испуганные глаза Ханны, чувствовала, как та цепляется ногтями за лед. Потом, вздрогнув, она проснулась. Зимы не было – на дворе стоял июль. Под ладонями ощущался не лед, а лишь скомканные простыни. Но опять по ту сторону кто-то был, и он пытался освободиться.

Почувствовав сильный спазм в животе, она закусила губу. Потом крадучись вышла из дому, не обращая внимания на схваткообразную боль.

На пороге коровника ее встретило громкое кошачье мяуканье. Теперь она тяжело дышала, ноги тряслись, как ивовые ветки. Опустившись на сено в дальнем углу загона для отёла, она подтянула колени к животу. Раздувшиеся коровы сначала скосили в ее сторону голубоватые белки глаз, но потом стали отворачиваться, словно догадавшись, что не стоит быть свидетелями.

Она так пристально всматривалась в шкуры голштинских коров, что их черные пятна задрожали и поплыли у нее перед глазами. Потом впилась зубами в край ночной рубашки. И вдруг почувствовала сильное сжатие изнутри, будто ее выворачивали наизнанку. Она вспомнила, как они с Ханной протискивались через дыру в колючей проволочной изгороди у ручья, упрямо пихаясь локтями и коленями и кряхтя, пока каким-то чудом не вылезали наружу.

Все закончилось так же неожиданно, как и началось. И на спутанном, испачканном сене у нее между ног лежал младенец.

Аарон Фишер повернулся под ярким лоскутным одеялом, чтобы взглянуть на часы у кровати. Ничего такого не произошло, никакие звуки его не потревожили, но после сорока пяти лет жизни на молочной ферме его могли разбудить даже самые слабые звуки, такие как шорох шагов по песку, шум ветра, изменившего направление, скребущий звук, издаваемый шершавым языком коровы, когда она облизывает новорожденного теленка.

Фишер почувствовал, как подался матрас, когда Сара у него за спиной поднялась на локте. Через плечо у нее, как морской канат, была переброшена длинная коса.

– Was ist letz? Что случилось?

Дело было не в животных – до отёла первой коровы оставался еще целый месяц. И не в грабителе – шум был едва различим. Фишер почувствовал, как жена обвила его рукой и прижалась к нему.

– Nix, – пробормотал он.

Ничего. Но он не знал, кого пытался убедить – Сару или себя.

У нее хватило сообразительности отрезать пуповину, багровой спиралью отходящую от живота младенца. Трясущимися руками ей удалось дотянуться до старых ножниц, висящих на колышке у двери стойла. Ржавые ножницы были покрыты клочками сена. Пуповина распалась на два толстых обрубка, из которых хлынула кровь. В ужасе она крепко зажала пальцами концы, потерянно озираясь по сторонам в поисках чего-нибудь, чтобы перевязать пуповину.

Пошарив в сене, она нашла небольшой кусок бечевки, которой быстро затянула пуповину. Кровотечение замедлилось, потом прекратилось. Она с облегчением откинулась назад, и тут новорожденный заплакал.

Схватив ребенка, она принялась изо всех сил его укачивать. Ногой отшвырнула сено, стараясь прикрыть кровь чистым слоем. Рот младенца открывался и закрывался, терся о ее хлопковую сорочку.

Она понимала, чего хочет младенец, но не могла этого сделать. А иначе все стало бы похожим на правду.

Поэтому она сунула младенцу свой мизинец, позволив маленьким сильным челюстям пососать его, а сама занялась тем, что ее учили делать в минуты величайшего напряжения и что она повторяла уже много месяцев.

– Господи! – молилась она. – Пожалуйста, пусть все это закончится!

Ее разбудило звяканье цепей. На дворе все еще было темно, но внутренний распорядок молочных коров заставлял каждую подниматься в своем стойле, их напитанное молоком, с голубыми прожилками вымя напоминало полную луну, зажатую между ног. Она устала, и у нее все болело, но она знала, что ей необходимо выбраться из коровника, прежде чем мужчины придут доить коров. Бросив взгляд вниз, она поняла, что свершилось чудо: на месте пропитанного кровью сена оказалось свежее, не считая небольшого пятна у нее под ягодицами. И два предмета, которые она держала, засыпая, – ножницы и новорожденный – исчезли.

С трудом поднявшись на ноги, она с благоговением подняла глаза к крыше.

– Denke, – прошептала она, выбегая из амбара в полумрак.

Как все прочие шестнадцатилетние амишские парни, Леви Эш больше не ходил в школу. Он окончил восьмой класс и проходил испытательный срок для принятия осознанного решения о крещении по вере в Церкви амишей. А пока его наняли помощником к Аарону Фишеру, у которого не было больше сына, чтобы помогать на молочной ферме. Леви получил эту работу по рекомендации своего старшего кузена Сэмюэла, уже пять лет служившего у Фишеров работником. А поскольку все знали, что Сэмюэл, вероятно, в скором времени женится на дочери Фишеров и заведет собственную ферму, это означало, что Леви получит продвижение по службе.

Его рабочий день начинался в четыре часа утра, как на всех прочих молочных фермах. По-прежнему стояла кромешная тьма, и Леви не видел приближающийся багги[1] Сэмюэла, но слышал слабое позвякивание упряжи. Схватив соломенную шляпу с плоскими полями, он выбежал за дверь, потом вскочил на сиденье рядом с Сэмюэлом.

– Привет, – затаив дыхание, произнес он.

Сэмюэл кивнул, но не повернулся и не заговорил.

– Что случилось? – поддразнивая, спросил Леви. – Вчера Кэти не поцеловала тебя на прощание?

Нахмурившись, Сэмюэл двинул Леви по уху, отчего шляпа паренька отлетела в угол повозки.

– Может, заткнешься?

Они ехали в молчании, под шелест ветерка, проносящегося по изрезанному краю кукурузного поля. Вскоре Сэмюэл остановил багги на переднем дворе Фишеров. Леви, соскочив на мягкую землю, дождался, пока Сэмюэл не привяжет лошадь для выпаса, а затем они отправились в коровник.

Лампы, используемые при дойке, работали от генератора, как и вакуумные насосы, подвешенные к вымени коров. Аарон Фишер опустился на колени рядом с одной из коров, опрыскав ей вымя раствором йода, а потом насухо вытерев страницей, вырванной из старой телефонной книги.

– Сэмюэл, Леви, – приветствовал он парней.

Им не надо было говорить, что делать, поскольку они уже это знали. Сэмюэл подкатил тачку под силосную башню и принялся смешивать фураж. Леви выгребал навоз из-под каждой коровы, время от времени поглядывая на Сэмюэла и мечтая поскорее стать старшим работником.

Дверь амбара открылась, и неспешным шагом вошел отец Аарона. Элам Фишер жил в grossdawdi haus, небольшой квартире, примыкающей к главному зданию. Элам всегда помогал при дойке, но Леви должен был выполнять неписаные правила: следить, чтобы старик не носил ничего тяжелого, не позволять ему напрягаться, и пусть считает, что Аарон не может без него обойтись.

– Парни, – пророкотал Элам, потом замер, наморщив нос над длинной белой бородой. – Что ж, у нас появился теленок.

Озадаченный Аарон встал на ноги:

– Нет, я проверял загон.

– Все равно я чую запах, – покачал головой Элам.

– Похоже, Леви не мешало бы принять ванну, – пошутил Сэмюэл, подбрасывая лопату свежего фуража первой корове.

Когда Сэмюэл проходил мимо него с тачкой, Леви шагнул вперед и поскользнулся на навозной жиже. И тут же приземлился на задницу в канаве для отходов. Услышав раскаты смеха Сэмюэла, он стиснул зубы.

– Да не переживай, – пробубнил Аарон, хотя губы его кривила усмешка. – Сэмюэл, отстань от него. Леви, по-моему, Сара оставила твою запасную одежду в кладовой для упряжи.

Леви неловко поднялся на ноги, щеки у него горели. Он прошел мимо Сэмюэла, мимо доски, на которой мелом записывалась статистика по стельным коровам, и вошел в небольшую кладовку, где хранились попоны и уздечки для фермерских лошадей и мулов. Как и в остальной части коровника, здесь было чисто и аккуратно. На стене, точно паутина, висели плетеные вожжи, а полки были забиты запасными подковами и банками с жидкой мазью.

Леви огляделся по сторонам, но одежды не увидел. Потом в стопке лошадиных попон он заметил что-то яркое. Что ж, в этом был смысл. Если Сара Фишер стирала его одежду, то наверняка вместе с другими вещами. Он поднял тяжелую полосатую попону и увидел свои запасные брюки и зеленую рубашку, скатанные в рулон. Леви шагнул вперед, собираясь встряхнуть свои вещи, но замер, уставившись на крошечное неподвижное личико новорожденного.

– Аарон! – Леви резко остановился, не в силах перевести дух. – Аарон, вам надо пойти туда. – И он побежал в сторону кладовки.

Аарон обменялся взглядом со своим отцом, и оба они поспешили за мальчиком, а за ними Сэмюэл.

Леви стоял перед табуретом, заваленным кипой лошадиных попон, а наверху кипы лежал спящий младенец, завернутый в его рубашку.

– Я… думаю, он не дышит.

Аарон подошел ближе. Он уже давно не имел дела с такими крошечными младенцами. Мягкая кожа личика ребенка была холодной. Аарон опустился на колени и наклонил голову, надеясь уловить дыхание. Потом положил ладонь на грудь младенца.

– Беги к Шуйлерам и попроси у них разрешения позвонить, – повернувшись к Леви, сказал он. – Вызови полицию.

– Уходи! – велела Лиззи Манро дежурному офицеру. – Не собираюсь заниматься младенцем, не подающим признаков жизни. Вышли туда «скорую».

– Они уже там. Им нужен детектив. – Лиззи закатила глаза. С каждым годом ее службы в качестве детектива-сержанта в полиции городка Ист-Парадайс фельдшеры становились, казалось, моложе. И глупее. – Фрэнк, это медицинский вызов.

– Знаешь, там что-то не так. – Лейтенант протянул ей клочок бумаги с адресом.

– Фишер? – прочитала Лиззи, нахмурившись при виде фамилии и адреса. – Они амиши?

– Полагаю, да.

Вздохнув, Лиззи схватила большую черную сумку и жетон:

– Ты ведь знаешь, что это пустая трата времени.

В прошлом Лиззи время от времени сталкивалась с подростками из общины амишей-староверов, собиравшимися в чьем-нибудь амбаре выпить и поплясать и, как правило, нарушавшими общественный порядок. Один или два раза ее вызывали по заявлению от какого-нибудь амишского бизнесмена, в доме которого была совершена кража со взломом. Но вообще амиши редко имели дело с полицией. Их община незаметно жила в собственном мире подобно воздушному пузырьку, непроницаемому для окружающей среды.

– Просто прими их заявление, и я все для тебя сделаю. – Фрэнк открыл для нее дверь, и она вышла из кабинета. – Подыщу для тебя вкусное, жирное, особо тяжкое, и будешь рьяно вгрызаться в него.

– Не надо мне от тебя никаких услуг, – ответила Лиззи, но улыбнулась, садясь в машину, чтобы поехать на ферму Фишера.

На переднем дворе Фишеров еле уместились полицейский патрульный автомобиль, «скорая помощь» и багги. Лиззи подошла к дому и постучала во входную дверь.

Никто не ответил, но за спиной Лиззи услышала приветствие, произнесенное женским голосом на диалекте, модуляции которого смягчали согласные звуки. К Лиззи быстрым шагом подошла амишская женщина средних лет в бледно-лиловом платье и черном переднике.

– Я Сара Фишер. Чем могу помочь?

– Я детектив-сержант Лиззи Манро.

Сара важно кивнула и провела Лиззи в амбарную кладовку для упряжи, где двое парамедиков «скорой помощи», стоя на коленях, склонились над ребенком. Лиззи опустилась на корточки рядом с одним из них:

– Что у вас тут?

– Новорожденный, недавно родился. Когда мы прибыли, не было ни пульса, ни дыхания. Реанимировать не удалось. Один из работников фермы нашел его под лошадиной попоной завернутым в эту зеленую рубашку. Не могу сказать, был ли он мертворожденным, но тем не менее кто-то пытался спрятать тело. По-моему, один из ваших ребят околачивается около стойл для дойки, возможно, он сообщит вам что-то еще.

– Постойте, какая-то женщина родила этого ребенка, а потом попыталась его спрятать?

– Угу. Примерно три часа назад, – пробормотал парамедик.

Неожиданно обычный вызов «скорой помощи» оказался более сложным, чем ожидала Лиззи, и, вероятнее всего, подозреваемая стояла в четырех футах от нее. Лиззи подняла глаза на Сару Фишер, которая обхватила себя руками и заметно дрожала:

– Ребенок… мертв?

– Боюсь, что да, миссис Фишер.

Лиззи открыла рот, чтобы задать очередной вопрос, но ее отвлек отдаленный шум передвигаемого оборудования.

– Что это такое?

– Работники заканчивают дойку.

– Дойку? – Брови Лиззи взлетели вверх.

– Это дело… – спокойно произнесла женщина. – Его все же нужно делать.

Лиззи вдруг испытала к женщине глубокую жалость. Жизнь никогда не прекращается из-за смерти. Она знала это лучше большинства людей. Положив руку на плечо миссис Фишер, Лиззи постаралась придать голосу мягкость, не совсем понимая, в каком психологическом состоянии находится женщина.

– Понимаю, что для вас это тяжело, но я собираюсь задать вам несколько вопросов по поводу вашего ребенка.

– Это не мой ребенок. – Сара Фишер посмотрела Лиззи прямо в глаза. – И я понятия не имею, откуда он взялся.

Полчаса спустя Лиззи подошла к судебному фотографу:

– Держитесь рядом с коровником. Амиши не любят, когда их фотографируют.

Мужчина кивнул, сделав несколько снимков в кладовой упряжи и отсняв крупные планы трупа младенца.

Наконец-то она поняла, зачем ее вызвали. Неопознанный мертвый младенец, неизвестная мать, бросившая его. И вся эта заварушка в самом сердце амишской фермы.

Она опросила соседей, лютеранскую пару, которые клялись, что никогда не слышали от Фишеров даже громких голосов, и совершенно не представляли, откуда мог взяться ребенок. У них были две дочери-подростка, одна из которых однажды сделала себе пирсинг в носу и на пупке. У обеих было алиби на прошлую ночь. Но они согласились пройти гинекологическое обследование, чтобы исключить себя из числа подозреваемых.

А вот Сара Фишер не согласилась.

Лиззи размышляла над этим, стоя в доильном помещении и глядя, как Аарон Фишер переливает молоко из маленького бидона в большой. Он был высоким и темноволосым, с мускулистыми руками, развившимися за годы фермерства. Его борода доходила до второй пуговицы рубашки. Закончив, Фишер поставил бидон и повернулся к Лиззи, весь внимание.

– Моя жена не была беременна, детектив, – сказал Аарон.

– Вы уверены?

– Сара больше не может иметь детей. Врачи сделали ей операцию после того, как она едва не умерла при рождении нашего младшего ребенка.

– Ваши другие дети, мистер Фишер, – где они были, когда нашли младенца?

По лицу мужчины пробежала тень и быстро исчезла, едва Лиззи успела ее заметить.

– Моя дочь спала наверху. Моя другая дочь… ушла.

– Ушла, то есть обзавелась собственной семьей?

– Умерла.

– Сколько лет той дочери, которая спала?

– Восемнадцать.

При этих словах Лиззи вскинула глаза. Ни Сара Фишер, ни парамедики не упоминали, что на ферме живет еще одна женщина детородного возраста.

– Возможно ли, чтобы она была беременна, мистер Фишер?

Лицо мужчины сильно побагровело, и Лиззи даже забеспокоилась.

– Она даже не замужем.

– Это не обязательно, сэр.

Аарон Фишер холодно и спокойно посмотрел на детектива:

– Для нас обязательно.

Казалось, на дойку сорока коров ушла целая вечность, но это не имело ни малейшего отношения к прибытию второго отряда полиции. Выпустив телок в ворота для выпаса и закрыв их, Сэмюэл зашагал к главной усадьбе. Он должен был помочь Леви подмести коровник, но это могло и подождать.

Сэмюэл даже не удосужился постучать. Просто открыл дверь, словно дом уже был его, и молодая женщина у плиты тоже принадлежала ему. На миг он остановился, глядя, как солнце расцвечивает ее профиль и золотит медовые волосы, как она быстро и проворно готовит завтрак.

– Кэти, – войдя, позвал Сэмюэл.

Быстро обернувшись, она вздрогнула, отчего в миске с жидким тестом подскочила ложка.

– Ох, Сэмюэл, я не ждала тебя так рано. – Она заглянула ему через плечо, словно ожидая увидеть за его спиной целую армию. – Мама сказала, что надо приготовить побольше, чтобы хватило всем.

Сэмюэл подошел к девушке, забрал у нее миску и поставил на кухонный прилавок. Потом взял Кэти за руки:

– Неважно выглядишь.

– Спасибо за комплимент, – скривилась она.

Он притянул ее к себе:

– С тобой все в порядке?

Ее глаза, взглянувшие на него, искрились синевой, как океан, который он однажды видел на обложке туристического журнала, и – как вообразил он себе – были такими же бездонно глубокими. Именно эти глаза привлекли его внимание к Кэти во время многолюдной церковной службы. Именно они заставили его поверить, что даже через много лет он сделает для этой женщины все, что угодно.

Кэти уклонилась от него и принялась печь блины.

– Ты ведь знаешь меня, – чуть задыхаясь, произнесла она. – Мне неуютно рядом с этими Englischers.

– Не так уж их много. Всего лишь горстка полицейских. – Сэмюэл в тревоге нахмурился. – Хотя, может, они захотят поговорить с тобой. Похоже, они собираются беседовать со всеми.

Кэти положила лопатку и медленно повернулась к нему:

– Что они там нашли?

– Твоя мама не сказала тебе?

Кэти медленно покачала головой, и Сэмюэл заколебался, разрываемый между ее желанием узнать правду и своим желанием как можно дольше продлить ее блаженное неведение. Он запустил пальцы в свои соломенные волосы, отчего они встали торчком.

– Ну… они нашли младенца. Мертвого.

Сэмюэл увидел, как широко раскрылись ее глаза, эти потрясающие глаза, а потом она опустилась на стул.

– О-о… – в изумлении прошептала она.

В тот же миг, прижимая Кэти к себе и шепотом говоря, что заберет ее отсюда и к черту полицию, он оказался рядом с ней. Почувствовав, как она обмякла в его руках, Сэмюэл торжествовал: после стольких дней отпора с ее стороны Кэти наконец позволила себя обнять. Однако она напряглась и отстранилась от него.

– По-моему, сейчас не время, – упрекнула она, поднявшись, выключила горелки газовой плиты и сложила руки на груди. – Сэмюэл, мне бы хотелось, чтобы ты отвел меня кое-куда.

– Куда угодно, – пообещал он.

– Хочу, чтобы ты отвел меня к этому ребенку.

– Это кровь, – подтвердил судмедэксперт, опустившись на колени в стойле для отёла перед небольшим темным пятном. – И плацента. Но не коровья, судя по размерам. Недавно какая-то женщина родила ребенка.

– Мертворожденного?

– Не могу сказать без вскрытия, – заколебался он, – но моя интуиция подсказывает «нет».

– Значит, он… умер?

– Этого я тоже не говорил.

Лиззи качнулась на каблуках:

– Хотите сказать, кто-то умышленно убил этого младенца?

– Полагаю, вам как раз и предстоит это выяснить, – пожал плечами судмедэксперт.

Лиззи быстро прикинула в уме. Принимая во внимание столь короткий промежуток между рождением и смертью младенца, вполне вероятно, что злоумышленницей была мать ребенка.

– О чем речь? Удавление?

– Вероятнее всего, удушение. Завтра я представлю предварительный отчет о результатах вскрытия.

Поблагодарив его, Лиззи побрела прочь с места преступления, охраняемого теперь патрульными полицейскими. Неожиданно случай оставления ребенка превратился в потенциальное убийство. Было достаточно резонных оснований для получения от местного судьи предписания на взятие проб крови – улики, способной указать на женщину, которая это совершила.

Лиззи остановилась, когда открылась дверь коровника. В полумрак коровника вошел высокий белокурый мужчина, один из работников фермы, вместе с молодой женщиной.

– Это Кэти Фишер, – сказал он.

Прелестная девушка принадлежала к тому здоровому германскому типу, который всегда наводил Лиззи на мысли о свежих сливках и весне. На Кэти было традиционное одеяние амишей-староверов: платье с длинным рукавом, а поверх него – черный фартук, закрывающий колени. Ноги босые и мозолистые. Лиззи всегда поражалась, видя, как летом амишская молодежь бегает без обуви по гравийным дорогам. Девушка сильно нервничала, и Лиззи почти чуяла ее страх.

– Рада, что ты пришла, Кэти, – ласково произнесла Лиззи. – Я искала тебя, чтобы задать несколько вопросов.

При этих словах Кэти придвинулась к белокурому гиганту, стоявшему рядом.

– Прошлой ночью Кэти спала, – заявил он. – Она даже не знала о том, что случилось, пока я не сказал ей.

Лиззи пыталась проанализировать реакцию девушки, но что-то отвлекло ее. Поверх плеча Лиззи та пристально вглядывалась в кладовку, где судмедэксперт наблюдал за выносом тела младенца.

Вдруг девушка вырвалась из рук Сэмюэла и выбежала из коровника, Лиззи догнала ее только у двери в фермерский дом.

Сильная реакция на смерть, подумала Лиззи. Она наблюдала, как девушка пытается взять себя в руки, недоумевая, что ее взволновало. Была бы это обыкновенная юная девушка, Лиззи решила бы, что ею движет чувство вины, но Кэти Фишер была из амишей, и от нее требовалось держать эмоции под контролем. Если вы из амишей и выросли в округе Ланкастер без просмотра новостей и фильмов для людей старше семнадцати лет, ни разу не увидев сцен с изнасилованием, избиением жен и убийствами, то вполне естественно, что при виде мертвого ребенка вас мог бы охватить настоящий ужас.

Тем не менее в последние годы имели место судебные дела, когда матери подросткового возраста скрывали свою беременность, а после рождения ребенка заметали следы, избавляясь от новорожденного. Юные матери, совершенно не сознающие содеянного. Юные матери всевозможных обличий и религий.

Прислонившись к столбу, Кэти рыдала, закрыв лицо руками.

– Простите, – сказала девушка. – Увидев его… тело… я вспомнила о своей сестре.

– Той, которая умерла?

– Она утонула, когда ей было семь, – кивнула Кэти.

Лиззи бросила взгляд на поля – зеленое море, колышущееся на ветру. В отдалении заржала лошадь, ей откликнулась другая.

– Ты знаешь, что происходит, когда рождается ребенок? – тихим голосом спросила Лиззи.

Кэти прищурилась:

– Я живу на ферме.

– Знаю. Но животные отличаются от женщин. И если женщина рожает и не получает потом медицинской помощи, то подвергает себя большой опасности. – Лиззи помолчала. – Кэти, ты ничего не хочешь мне сказать?

– Я не рожала этого ребенка, – ответила Кэти, глядя прямо в глаза детективу. – Нет.

Но Лиззи пристально разглядывала пол крыльца. На крашеных белых досках она заметила маленькое красно-коричневое пятно. А по голой ноге Кэти медленно стекала струйка крови.

Глава 2

Элли

Мои ночные кошмары были наводнены детьми. В особенности шестью девочками – две из них темноволосые, четыре светленькие, коленки высовываются из-под клетчатого форменного сарафана школы Святого Амвросия, руки крепко сжаты. Понимаете, я видела, как все они вмиг повзрослели – в тот самый момент, когда старшина присяжных заседателей оправдал моего клиента, директора начальной школы, который домогался их.

Это был мой величайший триумф в качестве защитника из Филадельфии. После вынесения этого вердикта я стала известной и на меня обрушился шквал звонков от благовоспитанных кумиров общества, надеявшихся найти лазейки в законе, которые позволили бы им и дальше прятать в шкафу свои скелеты. В тот вечер, когда вердикт был утвержден, Стивен повел меня в кафе «У Виктора» на страшно дорогой обед – вместо него можно было купить подержанный автомобиль. Стивен представил меня метрдотелю как Джинни Кокран. Он сказал, что меня пригласили для беседы два старших партнера его фирмы, самой престижной в городе.

– Стивен, – с удивлением заметила я, – когда пять лет назад я проходила у вас собеседование, ты сказал, что не можешь иметь роман с женщиной, работающей в твоей фирме.

– Пять лет назад, Элли, – пожал он плечами, – все было по-другому.

Он был прав. Пять лет назад я продолжала строить свою карьеру. Тогда я верила, что главный бенефициар оправдательного приговора – скорее мой клиент, чем я сама. И пять лет назад я могла лишь мечтать о перспективах, какие предлагал мне Стивен в своей фирме.

– На какое время назначена встреча? – улыбнулась я.

Чуть позже, извинившись, я вышла в дамскую комнату. Рядом с подносом бесплатной косметики, лака для волос и духов безропотно сидела служительница. Я зашла в кабинку и расплакалась – из-за этих шести девочек, из-за свидетельств, успешно мной замалчиваемых, из-за того, что много лет назад, окончив юридический факультет, хотела стать честным адвокатом, который ни за что не взялся бы за это дело и тем более не старался бы изо всех сил выиграть его.

Я вышла из кабинки и включила воду, чтобы вымыть руки. Закатав рукава шелкового жакета, я долго намыливала и отмывала руки. Кто-то тронул меня за плечо. Обернувшись, я увидела служительницу, которая протягивала мне полотняное полотенце. У нее были жесткие и темные, как каштаны, глаза.

– Милая, – сказала она, – некоторые пятна ни за что не ототрешь.

В моих ночных кошмарах возникал еще один ребенок, но я никогда не видела его лица. Это был мой не родившийся малыш, и, судя по всему, ему не суждено было родиться. Люди подшучивают над биологическими часами, но они присутствуют у женщин, подобных мне, хотя сама я никогда не воспринимала их тиканье как звонок-напоминание, а скорее как предупреждение о бомбе. Сомневаешься, сомневаешься, а потом – бах! – все возможности упущены.

Я упоминала о том, что мы со Стивеном живем вместе восемь лет?

На следующий день после того, как его оправдали, директор школы Святого Амвросия прислал мне два десятка красных роз. Я как раз запихивала их в мусорное ведро, когда в кухню вошел Стивен.

– Зачем ты это делаешь?

Я медленно повернулась к нему:

– Ты когда-нибудь задумывался над этим? Что, однажды перейдя черту, не сможешь вернуться назад?

– Боже правый, ты опять говоришь, как Конфуций! Элли, просто скажи, в чем дело.

– Ладно. Я всего лишь хотела узнать, болит ли у тебя вот здесь. – Я указала на свое сердце. – Ты когда-нибудь смотришь на людей, сидящих в зале суда, – тех самых, чья жизнь была разрушена человеком, как тебе известно, адски виновным?

Стивен взял в руки кофейную кружку:

– Кто-то должен их защищать. Так работает наше законодательство. Если ты такой филантроп, иди работать в окружную прокуратуру. – Он вытащил из мусорного ведра розу, оторвал от нее стебель и заткнул цветок мне за ухо. – Тебе надо отвлечься. Что, если нам отправиться в Рехобот-Бич и заняться бодисерфингом? – Наклонившись ко мне, он добавил: – Голышом.

– Стивен, секс – не пластырь.

– Извини, если забыл. – Он отступил назад. – Это было так давно.

– Не хочу сейчас ничего обсуждать.

– Да и нечего обсуждать, Эл. У меня уже есть дочь двадцати одного года.

– А у меня нет. – (Эти слова, робкие и подкупающие, повисли в воздухе наподобие мыльного пузыря, готового лопнуть.) – Послушай, я в состоянии понять, почему ты не хочешь делать обратную вазэктомию. Но есть же другие способы…

– Других нет. Не хочу смотреть, как ты вечерами изучаешь каталог доноров спермы. И не хочу, чтобы социальный работник шарил повсюду, начиная с моей налоговой отчетности и кончая ящиком для нижнего белья, в попытке определить, гожусь ли я для воспитания какого-нибудь китайчонка, оставленного умирать на вершине горы…

– Стивен, сейчас же прекрати! Ты потерял над собой контроль.

К моему удивлению, он немедленно успокоился, но сел, сжав губы и пыхтя от злости.

– Не стоило этого говорить, – наконец произнес он. – Знаешь, Элли, как мне обидно.

– Почему?

– Ты только что сказала… назвала меня долбаным троллем!

Я встретилась с его взглядом:

– Я сказала, ты потерял над собой контроль.

Стивен заморгал, потом расхохотался:

– «Потерял контроль» – о господи! Я тебя не услышал.

«А когда ты в последний раз меня слышал?» – подумала я, но сдержалась и ничего не сказала.

Юридическая фирма «Пфистер, Краун и Дюпре» разместилась в деловом районе Филадельфии, расползлась по трем этажам современного небоскреба из стекла и стали. Я не один час выбирала одежду для встречи с партнерами, забраковав четыре костюма, пока не нашла тот, в котором, как мне казалось, выглядела более уверенной в себе. Воспользовалась сильным антиперспирантом, выпила чашку кофе без кофеина, опасаясь, что от натурального кофе у меня будут дрожать руки. Потом мысленно наметила путь к зданию, запланировав на поездку почти час, хотя до него было всего лишь пятнадцать миль.

Ровно в одиннадцать я скользнула за руль своей «хонды».

– Старший партнер, – глядя в зеркало заднего вида, пробормотала я. – Сумма меньше трехсот тысяч долларов в год неприемлема.

Надев солнцезащитные очки, я направилась к шоссе.

Стивен оставил у меня в машине свою кассету с записями, как он любил говорить, офигенной музыкой, которую слушал по пути на судебные процессы. Чуть улыбнувшись, я включила кассету, и машину заполнил грохот барабанов бас-гитарного бэк-бита. Я сделала звук громким, таким громким, что едва услышала сердитый сигнал пикапа, который я подрезала, когда стремительно перестраивалась.

– Опля! – похлопывая по баранке, бормотала я.

Почти сразу же руль дернулся и попытался выскользнуть у меня из рук. Я крепче взялась за баранку, но это, казалось, заставило машину взбрыкнуться, как мустанга. Меня до самого нутра окатило волной страха. Такая мгновенная паника наступает, когда понимаешь, что происходит нечто ужасное и ничего уже не поправить. В зеркале заднего вида я увидела приближающийся грузовик, отчаянно сигналивший, а мой автомобиль, мощно содрогнувшись, остановился как вкопанный посреди трассы с ограничением по скорости движения шестьдесят миль в час.

Я закрыла глаза и приготовилась к удару, но его не последовало.

Полчаса спустя я продолжала трястись, стоя рядом с Бобом из «Автосервиса Боба», пока он пытался объяснить, что именно произошло с моей машиной.

– По сути дела, она расплавилась, – вытирая руки о комбинезон, произнес он. – Маслосборник треснул, двигатель заклинило, и внутренние части спаялись вместе.

– Спаялись вместе… – медленно повторила я. – А как же их разъединить?

– Никак. Надо покупать новый двигатель. Цена вопроса пять или шесть тысяч.

– Пять или шесть… – (Механик пошел прочь от меня.) – Эй! А что мне до тех пор делать?

Боб окинул взглядом мой костюм, мой портфель, мои туфли на высоком каблуке:

– Купите себе «Рибок».

Зазвонил телефон.

– Не будете отвечать на звонок? – спросил механик, и я поняла, что звук исходит из моего портфеля.

Вспомнив о назначенной в юридическом офисе встрече, я застонала. Я уже опоздала на пятнадцать минут.

– Где ты, черт побери?! – прорычал Стивен, когда я ответила.

– У меня сломалась машина. Посередине трассы. Перед приближающимся грузовиком.

– Господи, Элли, вот зачем нужны такси!

От неожиданности я не нашлась что сказать. Никаких слов вроде: «Господи, с тобой все в порядке?» или «Хочешь, я приеду и помогу?». Я смотрела, как Боб качает головой, глядя на искореженные внутренности того, что было двигателем, и чувствовала, что на меня нисходит странное умиротворение.

– Вряд ли я смогу приехать сегодня, – сказала я.

Стивен тяжело вздохнул:

– Что ж, полагаю, я смогу убедить Джона и Стэнли перенести встречу. Перезвоню тебе.

Линия замолчала. Я рассеянно отключила телефон, потом вновь подошла к машине.

– А вот хорошая новость, – сообщил Боб. – После замены двигателя у вас фактически будет совершенно новая машина.

– Мне нравилась моя старая.

Он пожал плечами:

– Тогда представьте себе, что это ваша старая машина. Но с новым сердцем.

Я вдруг воочию увидела грузовик, ехавший за мной по трассе, который вихлял и гудел, увидела другие автомобили, обтекающие меня, как камень в реке. Ощутила запах горячего размякшего асфальта, в нем вязли мои каблуки, когда я, пошатываясь, переходила трассу. Я не из тех, кто безоговорочно верит в судьбу, но это был слишком внятный зов, явный знак, словно необходимо было, чтобы кто-то остановил меня, не дожидаясь, пока я пойму, что бегу не в ту сторону. После того как сломалась моя машина, я позвонила в полицию штата и на несколько сервисных станций, но даже не подумала позвонить Стивену. Почему-то я поняла: если меня надо спасать, то сделаю это я сама.

Снова зазвонил телефон.

– Хорошая новость, – не дав мне вставить слово, сообщил Стивен. – Важные парни хотят встретиться с тобой сегодня в шесть часов.

В тот самый момент я поняла, что уеду.

Стивен помог погрузить мои вещи в багажник машины.

– Я вполне понимаю… – начал он, хотя ничего не понимал. – Тебе надо сделать передышку, перед тем как приняться за следующее большое дело.

Я хотела сделать передышку, перед тем как решить, захочу ли когда-нибудь взяться за другое дело, но это было выше понимания Стивена. Не для того посещаешь юридический колледж, составляешь обзоры по законодательству и работаешь не покладая рук, добиваясь судебного процесса всей жизни, чтобы подвергнуть сомнению выбор карьеры. Но, с другой стороны, Стивен не мог смириться с тем, что я ухожу навсегда. Я знала это, потому что сама чувствовала то же самое. За восемь наших совместных лет мы не поженились, но и не расстались.

– Позвонишь, когда доберешься туда? – спросил Стивен и, не дав мне ответить, поцеловал меня.

Мы резко оторвались друг от друга, я села в машину и уехала.

Полагаю, другие женщины в моей ситуации – я имею в виду разбитое сердце, сумбур в голове и недавно полученную значительную сумму денег – могли выбрать иное место. Большой Кайман, Париж, даже медитативный поход по Скалистым горам. Для меня представлялось несомненным, что, пожелай я заняться зализыванием своих ран, то оказалась бы в Парадайсе, Пенсильвания, где у моего двоюродного деда была ферма. В детстве я каждое лето проводила там неделю. Дед до самой своей смерти постепенно продавал участки и клочки земли, после чего в усадебный дом переехал его сын Фрэнк, посадил газонную траву на месте кукурузного поля и открыл деревообрабатывающую мастерскую. Фрэнк был ровесником моего отца и женился на Леде задолго до моего рождения.

Не могу рассказать вам, чем я занималась в эти летние каникулы в Парадайсе, но на все последующие годы со мной остался покой, наполнявший их дом, и неторопливая деловитость, с какой там все происходило. Поначалу я думала – это оттого, что у Леды с Фрэнком не было детей. Позже я осознала, что дело в самой Леде, в том факте, что она выросла в общине амишей.

Невозможно было провести лето в Парадайсе и не встретить амишей-староверов, неотъемлемую часть округа Ланкастер. «Простые люди», как они себя называли, разъезжали в своих багги в гуще автомобильного потока, облаченные в старомодную одежду, стояли в очереди в бакалейный магазин, застенчиво улыбались из-за прилавков фермерских киосков, куда мы приходили покупать свежие овощи. Вот так я и узнала о прошлом Леды. Мы собирались купить охапку сладкой кукурузы, когда Леда завязала разговор – на пенсильвано-немецком диалекте! – с женщиной-продавщицей. Мне было одиннадцать, и, услышав, как Леда – такая же американка, как и я, – перешла вдруг на немецкий, я очень удивилась. Потом Леда вручила мне десятидолларовую купюру.

– Элли, отдай это даме, – сказала она, несмотря на то что стояла рядом и могла сделать это сама.

В машине по пути домой Леда объяснила мне, что была «простой», пока не вышла замуж за Фрэнка, который не принадлежал к «простым». По законам их религии на нее был наложен запрет, ограничивающий социальные контакты с амишами. Она могла разговаривать с амишскими друзьями и родными, но не могла есть с ними за одним столом. Она могла сидеть рядом с ними в автобусе, но не могла подвозить их на своей машине. Могла покупать у них, но нуждалась в третьей стороне – в данном случае во мне – для осуществления купли.

Ее родители, сестры и братья жили менее чем в десяти милях от нас.

– Тебе разрешают с ними видеться? – спрашивала я.

– Да, но это случается редко, – отвечала Леда. – Когда-нибудь поймешь, Элли. Я сторонюсь их не потому, что это неудобно мне. Я держу дистанцию потому, что это неудобно для них.

Леда ждала поезд, прибывающий на железнодорожную станцию Страсбург. Я вышла из вагона с двумя сумками, и она протянула ко мне руки.

– Элли, Элли! – запела она.

От Леды пахло апельсинами и стеклоочистителем. На ее широкое плечо так приятно было положить голову. Мне было тридцать девять, но в объятиях Леды я почувствовала себя снова одиннадцатилетней.

Она привела меня на небольшую автомобильную стоянку.

– Расскажешь мне, что случилось на этот раз?

– Ничего не случилось. Просто захотелось тебя навестить.

– Обычно ты навещаешь меня только на грани нервного срыва, – фыркнула Леда. – Что-то произошло со Стивеном? – Я не ответила, и она прищурила глаза. – Или, может, со Стивеном ничего не произошло – и проблема в этом?

– Стивен тут ни при чем, – вздохнула я. – Я закончила очень трудное дело, и… мне нужно расслабиться.

– Но ты выиграла это дело. Я видела в новостях.

– Угу, но выиграть – не самое главное.

К моему удивлению, Леда ничего не сказала в ответ. Как только она выехала на трассу, я уснула и резко проснулась, когда мы въехали на ее подъездную дорожку.

– Прости, – смущенно сказала я. – Не ожидала, что сразу вырублюсь.

Леда с улыбкой похлопала меня по руке:

– Можешь отдыхать у нас столько, сколько захочешь.

– О, я ненадолго.

Я достала с заднего сиденья чемоданы и вслед за Ледой поднялась по ступеням крыльца.

– Что ж, мы рады принять тебя на две ночи или на два десятка ночей. – Она наклонила голову. – Телефон звонит, – сказала она, толкнув дверь и бросившись к телефону. – Алло?

Я поставила чемоданы и потянулась, чтобы размять затекшую спину. Кухня Леды была, как всегда, чистенькой и выглядела в точности, как я ее помнила: на стене вышивка в рамке, банка для печенья в форме свинки, черно-белые квадраты линолеума. Закрыв глаза, я с легкостью представила себе, что никогда отсюда не уезжала, что самым трудным решением, которое мне пришлось принять в тот день, был выбор между садовым креслом на лужайке и скрипучими качелями на террасе с навесом. Леда, стоящая на другом конце кухни, была явно удивлена, услышав голос позвонившего человека.

– Сара, Сара, тише… – успокаивала она. – Was ist letz? – Я улавливала лишь обрывки незнакомых слов. – …an Kind… er hat an Kind gfuna… es Kind va dodt.

Опустившись на табурет у столешницы, я ждала, когда Леда закончит разговор.

Но и после окончания разговора Леда долго держала трубку в руках, а потом, бледная и потрясенная, повернулась ко мне:

– Элли, прости, но мне придется поехать в одно место.

– Хочешь, чтобы я…

– Оставайся здесь, – твердо произнесла Леда. – Ты приехала отдыхать.

Я смотрела, как отъезжает ее машина. Какой бы трудной ни оказалась проблема, Леда все уладит. Ей всегда это удавалось. Положив ноги на второй табурет, я улыбнулась. Я пробыла в Парадайсе каких-то пятнадцать минут, а мне уже стало лучше.

Глава 3

– Neh! – визжала Кэти, лягая парамедика, пытавшегося посадить ее в «скорую помощь». – Ich will net gay!

Лиззи смотрела, как сопротивляется девушка. Подол ее темно-зеленого платья был запятнан кровью. Плотным полукругом стояли потрясенные Фишеры, Сэмюэл и Леви. Стиснув зубы, вперед вышел высокий блондин.

– Отпустите ее, – сказал он на чистом английском.

Парамедик обернулся:

– Приятель, я только хочу помочь ей. – Ему удалось затолкать Кэти в заднюю часть «скорой». – Мистер и миссис Фишер, вас приглашают поехать с нами.

Сара Фишер рыдала, ухватившись за рубашку мужа и умоляя его о чем-то на языке, непонятном для Лиззи. Он покачал головой, потом повернулся и пошел прочь, приглашая мужчин идти вместе с ним. Сара робко забралась в «скорую» и, взяв дочь за руку, что-то нашептывала ей, пока Кэти не успокоилась. Парамедики закрыли двойные двери, машина загромыхала по длинной подъездной дорожке, раскидывая гальку и поднимая клубы пыли.

Лиззи понимала, что ей придется поехать в больницу, чтобы побеседовать с врачами, которые будут осматривать Кэти, но пока не двинулась с места. Вместо этого она наблюдала за Сэмюэлом. Он не пошел за Аароном Фишером, а стоял точно вкопанный и смотрел, как «скорая» исчезает из виду.

Мир проносился мимо. Цепочка флуоресцентных ламп над головой напоминала разметку посередине мощеной дороги, быстро бегущую, если смотреть с заднего сиденья багги. Носилки, на которых она лежала, резко остановились, и голос над ее головой произнес:

– По моей команде – раз, два, три!

Кэти пронесли по воздуху и опустили на холодный сверкающий стол.

Парамедик сообщил врачам ее имя, а также – Боже правый! – что у нее кровотечение там, внизу. Над девушкой склонилось женское лицо, и голос произнес:

– Кэти? Ты говоришь по-английски?

– Ja, – пробормотала она.

– Кэти, ты беременна?

– Нет!

– Можешь сказать, когда у тебя была последняя менструация?

У Кэти зарделись щеки, и она молча отвернулась.

Она поневоле обратила внимание на осветительные приборы и шум этой странной больницы. Яркие экраны, заполненные волнообразными линиями, доносящиеся со всех сторон гудки и жужжание, редкие голоса, звучащие со странной синхронностью и напоминающие ей о церковных гимнах, исполняемых многоголосым круговым каноном.

– Кровяное давление восемьдесят на сорок, – сказала медсестра.

– Частота пульса сто тридцать.

– Частота дыхания?

– Двадцать восемь.

Врач повернулся к матери Кэти:

– Миссис Фишер, ваша дочь была беременна? – (Потрясенная до глубины души, Сара уставилась на мужчину.) – Господи… – пробормотал врач. – Снимите с нее юбку.

Кэти почувствовала, как чьи-то руки стаскивают с нее одежду, дергают за нижнее белье.

– Это часть платья, и я не могу найти пуговицы, – пожаловалась медсестра.

– Их там нет, оно сплошное. Что за…

– Разрежьте, если надо. Мне потребуется анализ мочи и кала, анализ на ХГЧ и клинический анализ крови. Отошлите данные по группе крови и ее совместимости в банк крови. – (Перед Кэти снова всплыло лицо врача.) – Кэти, я сейчас осмотрю твою матку. Понимаешь меня? Расслабься. Мне надо ощупать у тебя между ног…

При первом же осторожном подходе Кэти лягнула врача.

– Держите ее! – скомандовал врач, и две медсестры закрепили ее лодыжки ремнями. – А теперь просто расслабься. Я не сделаю тебе больно. – Пока доктор диктовал медсестре с планшетом, по щекам Кэти катились слезы. – Помимо лохий, мы имеем вялую, не сократившуюся матку размером около двадцати восьми недель. Похоже на открытое устье шейки матки. Сделаем ультразвук, чтобы понять, с чем мы имеем дело. Как кровотечение?

– По-прежнему сильное.

– Вызовите сюда акушера-гинеколога.

Медсестра завернула кусочек льда в ткань и положила Кэти между ног.

– От этого тебе станет лучше, детка, – прошептала она.

Кэти попыталась сосредоточиться на лице медсестры, но перед глазами была пелена, ноги и руки дрожали. Медсестра, заметив это, укутала ее вторым одеялом. Кэти хотелось поблагодарить женщину, сказать, что ей действительно нужен человек, который поддержит ее и не даст развалиться на куски прямо на столе, но она не могла подобрать нужных слов на английском.

– Ты поправишься, – успокаивала ее медсестра.

Искоса посмотрев на мать и понадеявшись, что так оно и будет, Кэти закрыла глаза и ненадолго отключилась.

На железнодорожной платформе мать вложила ей в руку пять двадцатидолларовых купюр.

– Помнишь, на какой станции будет пересадка? – (Кэти кивнула.) – Если он тебя не встретит, позвони ему. – Мама коснулась щеки Кэти. – На этот раз в случае необходимости можно позвонить по телефону.

Само собой разумелось, что звонок по телефону – это наименьший из ее грехов. Впервые со времени отъезда ее брата Джейкоба Кэти, которой было всего двенадцать, поехала навестить его в Стейт-Колледж, где он учился в университете.

Ее мать с беспокойством оглядывалась на пассажиров, ожидающих посадки, надеясь не попасться на глаза другим «простым людям», которые могли бы сообщить Аарону, что его жена и дочь солгали ему.

К станции плавно подкатил сверкающий поезд компании «Амтрак», и Кэти крепко обняла мать.

– Могла бы поехать со мной, – сердито прошептала она.

– Я тебе не нужна. Ты большая девочка.

Кэти не о том хотела сказать, и обе они это знали. Отправься Сара в Стейт-Колледж, она ослушалась бы мужа, а допустить этого было нельзя. Посылать Кэти в качестве вестника своей любви было все равно что ходить по тонкой проволоке неповиновения. К тому же Кэти не была еще крещена в церкви. Согласно «Орднунгу», Саре не разрешалось садиться в машину с отлученным от Церкви сыном, не разрешалось есть с ним за одним столом.

– Поезжай, – скупо улыбнувшись дочери, сказала она. – Вернешься и все мне о нем расскажешь.

В поезде Кэти сидела особняком, прячась от любопытных взглядов людей, которые пялились на ее одежду и головной убор. Сложив руки на коленях, она стала думать о том дне, когда в последний раз видела Джейкоба с его сияющими на солнце медными волосами, навсегда уходящим из дома.

Наконец поезд подъехал к городку Стейт-Колледж, и Кэти прижалась лицом к окну, выискивая брата в море английских лиц. Разумеется, она привыкла к обычным людям, не состоящим в их общине, даже на самых оживленных улицах Ист-Парадайса очень редко встречались люди, одетые, как она, и говорящие на ее языке. Однако люди, ожидающие на платформе, были одеты так пестро, что у Кэти закружилась голова. Крошечные топы и шорты на некоторых женщинах прикрывали лишь небольшую часть тела. Кэти с ужасом заметила молодого человека с кольцами в носу и ухе, соединенных цепочкой.

Джейкоба не было видно.

Сойдя с поезда, Кэти стала медленно крутиться на месте, опасаясь, что ее увлечет за собой плотная толпа. Вдруг она почувствовала, как кто-то тронул ее за плечо:

– Кэти?

Повернувшись, она увидела брата и вспыхнула от радости. Конечно, она просмотрела его, поскольку ожидала увидеть Джейкоба в соломенной шляпе с широкими полями и черных брюках с подтяжками. Однако он, чисто выбритый, был в клетчатой рубашке с коротким рукавом и в штанах защитного цвета.

Кэти бросилась к нему на шею, крепко обнимая, и только сейчас поняла, как ей недоставало брата.

– Мама так скучает по тебе, – чуть дыша, сказала Кэти. – Она говорила, я должна ей все-все рассказать о тебе.

– Я тоже скучаю по ней. – Джейкоб обнял сестру за плечи и, чуть подталкивая, повел через толпу. – По-моему, ты выросла на целый фут. – На парковке он подвел Кэти к маленькой голубой машине, и Кэти с удивлением взглянула на нее. – Это моя, – тихо произнес Джейкоб. – Кэти, а чего ты ожидала?

По правде сказать, она ничего не ожидала. За исключением того, что брат, которого она всегда любила и который отвернулся от их религии и поступил в колледж, мог жить своей прежней жизнью… только в другом месте, а не в Ист-Парадайсе. Все это – необычная одежда, крошечный автомобиль – заставило ее усомниться: а так ли уж не прав с самого начала был отец, считавший, что Джейкоб, продолжив образование, не сможет оставаться в душе «простым».

Джейкоб открыл перед ней дверцу, а потом и сам залез в машину.

– И где, по мнению отца, ты сейчас находишься? – спросил он.

В неумолимых глазах отца отлучение Джейкоба от Церкви амишей было равносильно смерти. Аарон Фишер не стал бы одобрять визит Кэти к Джейкобу точно так же, как не одобрил бы письма, которые мать писала Джейкобу, а Кэти тайно отправляла с почты.

– У тети Леды.

– Очень остроумно. Вряд ли у него хватит терпения долго с ней говорить, и, значит, ложь не всплывет. – Джейкоб криво улыбнулся. – Думаю, нам следует держаться вместе.

Кэти сложила руки на коленях.

– Оно того стоит? – тихо спросила она. – Колледж – это все, что ты хотел?

Джейкоб некоторое время изучал ее.

– Это не все, потому что вас всех здесь нет.

– Знаешь, ты ведь можешь вернуться. Вернуться в любое время и признать свою вину.

– Могу, но не стану. – Увидев насупленные брови Кэти, Джейкоб потянулся к ней и подергал за длинные завязки ее капора. – Эй! Я все тот же парень, который толкал тебя в пруд, когда мы удили. И подкладывал лягушек тебе в постель.

– Вот в этом-то тебе лучше бы измениться, – улыбнулась Кэти.

– Ах ты, девочка моя! – рассмеялся Джейкоб. – У меня для тебя кое-что есть. – Дотянувшись до заднего сиденья, он достал пакет, завернутый в вощеную бумагу и перевязанный красной ленточкой. – Не пойми превратно, но я хочу, чтобы для тебя здесь был праздник. Бегство от реальности. И может быть, тебе не придется делать тот же категоричный выбор, как мне.

Он смотрел, как сестра развязывает бантик и открывает пакет, в котором оказались пара мягких легинсов, ярко-желтая футболка и кардиган из хлопка, вышитый россыпью цветов.

– О-о-о… – очарованная помимо воли, произнесла Кэти и провела пальцами по воротнику кардигана. – Но я…

– На то время, пока ты здесь. Тебе неловко будет носить здесь свою обычную одежду. А в такой… ну, никто никогда не узнает Кэти. Я подумал, может быть, на время притворишься. Будь, как я. Вот.

Джейкоб опустил перед Кэти защитный козырек и достал маленькое зеркальце, потом приложил к ней кардиган, чтобы она увидела свое отражение.

Кэти покраснела:

– Джейкоб, как красиво!

Даже Джейкоб поразился тому, что, признав это, сестра стала похожа на какого-то другого человека, выросшего вдали от него.

– Да, – согласился он. – Красиво.

По пути в больницу Лиззи позвонила по автомобильному телефону в офис окружного прокурора.

– Джордж Каллахэн, – отрывисто проговорил голос на другом конце.

– Подумать только. Попала на главного босса. Где твоя секретарша?

Узнав ее голос, Джордж рассмеялся:

– Не знаю, Лиззи. Полагаю, умчалась куда-то. Хочешь занять ее должность?

– Не могу. Очень занята арестами людей, которым окружной прокурор будет предъявлять иски.

– А-а… должен поблагодарить тебя за это. Мой собственный маленький источник занятости.

– Что ж, считай, что работой ты обеспечен: в коровнике у амишей мы нашли мертвого младенца, и что-то здесь не сходится. Сейчас еду в больницу допросить вероятную подозреваемую – и хочу предупредить, что в скором времени тебе, возможно, придется предъявлять обвинение.

– Сколько ему и где его нашли? – деловым тоном спросил Джордж.

– Несколько часов от роду, новорожденный. Он был под кипой одеял, – ответила Лиззи. – И, по словам людей, опрошенных на месте преступления, никакая женщина недавно не рожала.

– Ребенок был мертворожденным?

– Медицинский эксперт так не считает.

– Тогда, полагаю, мать родила ребенка и скрылась, – заключил Джордж. – Ты сказала, есть зацепка?

Лиззи помедлила с ответом:

– Звучит дико, Джордж, но сейчас в больнице с вагинальным кровотечением лежит восемнадцатилетняя девушка с амишской фермы, которая клялась всем на свете, что не была беременной.

Последовало напряженное молчание.

– Лиззи, когда в последний раз ты заводила на амиша уголовное дело?

– Знаю, но вещественные улики указывают на нее.

– Так у тебя есть доказательства?

– Ну, пока нет…

– Добудь их! – решительно произнес Джордж. – А потом перезвони мне.

У стойки медицинской сортировки стоял врач, объясняя только что подошедшей женщине-гинекологу, что ее ждет в отделении экстренной помощи.

– Похоже на атонию матки и задержку отделения продуктов зачатия, – сказала гинеколог, заглядывая в карту пациентки. – Я осмотрю ее, и мы поднимем ее в операционную на выскабливание. В каком состоянии ребенок?

Врач экстренной помощи понизил голос:

– По словам парамедиков, которые ее привезли, он не выжил.

Гинеколог кивнула, исчезнув за ширмой, где лежала Кэти Фишер.

Лиззи поднялась на ноги с пластикового стула, служившего ей наблюдательным пунктом. Если Джорджу нужны доказательства, она их добудет. Она возблагодарила Бога за то, что детективы носят обычную одежду, – офицер в форме не имел бы ни малейшего шанса получить конфиденциальную информацию без вызова в суд – и подошла к врачу.

– Извините, – теребя складки блузки, произнесла она. – Вы не знаете, каково состояние Кэти Фишер?

Врач поднял глаза:

– Вы кто?

– Я находилась в доме, когда у нее началось кровотечение. – (Это не было такой уж ложью.) – Просто хочу узнать, поправится ли она.

Кивнув, врач нахмурился:

– Полагаю, с ней все будет в порядке, но для нее гораздо безопасней было бы приехать в больницу на роды.

– Доктор, – с улыбкой сказала Лиззи, – не могу выразить, как я рада это слышать.

Леда толкнула дверь в палату своей племянницы. Кэти спала на приподнятой кровати. В углу молча, не шевелясь, сидела Сара. Увидев, что в палату входит сестра, Сара бросилась Леде в объятия.

– Слава Богу, ты пришла! – плакала она, крепко обнимая Леду.

Леда взглянула сверху на макушку Сары. Годы расчесывания волос на прямой пробор, стягивания их в тугой пучок и закалывания каппа[2] шпилькой оставили в ее волосах залысину, расширяющуюся с каждым годом, розовую и уязвимую, как родничок на макушке новорожденного. Леда поцеловала маленькое пятнышко и отодвинулась от Сары.

Сара быстро заговорила, словно в ней, как пар, поднимались слова:

– Врачи считают, что Кэти родила. Понадобилась медицинская помощь, чтобы остановить кровотечение. Ей сделали операцию.

Леда прикрыла рот ладонью:

– Совсем как у тебя после рождения Ханны.

– Ja, но Кэти очень повезло. Она сможет иметь детей, не так, как было со мной.

– Ты сказала врачу о том, что тебе в свое время удалили матку?

– Мне не понравилась эта врачиха, – покачала головой Сара. – Она не поверила, когда Кэти сказала, что не рожала ребенка.

– Сара, у этих английских врачей… есть научные тесты для определения беременности. Эти тесты не врут, а вот Кэти могла. – Помолчав, Леда осторожно спросила: – Ты не замечала изменений в ее фигуре?

– Нет!

Однако Леда понимала, что это ничего не значит. Некоторые женщины, особенно высокие, как Кэти, умудряются так носить ребенка, что беременность становится заметна лишь на последних месяцах. Кэти одевалась и раздевалась одна, и под колоколом фартука трудно было бы заметить увеличившийся живот. А то, что она раздалась в талии, могло пройти незамеченным, поскольку женские платья амишей-староверов скалывались булавками и можно было легко менять размер.

– Если бы она попала в беду, то сказала бы мне, – настаивала Сара.

– И что, по-твоему, произошло бы, признайся она?

Сара отвела взгляд:

– Это убило бы Аарона.

– Уж поверь мне, Аарон не согнется под сильным ветром. И лучше бы ему заняться этой проблемой, потому что это только начало.

– Как только Кэти вернется домой, к ней наведается епископ, я уверена, – вздохнула Сара и, подняв глаза на Леду, добавила: – Может, поговоришь с ней. Про Meidung[3].

Ошарашенная Леда опустилась на стул у больничной кровати:

– Скрывать? Сара, я не говорю о наказании в рамках Церкви. Утром полиция обнаружила мертвого младенца, младенца, причастность к рождению которого Кэти отрицала. Они посчитают, что она и в другом тоже солгала.

– Значит, для этих англичан родить ребенка вне брака – преступление?! – с негодованием спросила Сара.

– Да, если мать оставляет его умирать. Если полиция докажет, что ребенок родился живым, Кэти попадет в большую беду.

– Господь поможет нам выпутаться из этого. – Сара резко выпрямилась. – А если нет, мы примем Его волю.

– Ты говоришь о Господней воле или о воле Аарона? Если Кэти арестуют, а ты послушаешься Аарона, и подставишь другую щеку, и не найдешь человека, который будет защищать ее в суде, то твою дочь посадят в тюрьму. На много лет. Может быть, навсегда. – Леда дотронулась до руки сестры. – Скольких еще детей ты позволишь этому миру отнять у тебя?

Сара села на край кровати. Она сплела свои пальцы с вялыми пальцами Кэти и сжала их. Сейчас, лежа в больничной рубашке с рассыпанными по плечам волосами, Кэти не была похожа на «простую». Она выглядела как любая другая молодая девушка.

– Леда, – прошептала Сара, – я не знаю, что мне делать.

– А я знаю, – сказала Леда и положила руку на плечо сестры.

– Детектив Манро, найдется минутка?

Минутки не было, но Лиззи кивнула полицейскому из группы по особо важным делам полиции штата, сотрудники которого весь день обыскивали ферму. Едва узнав, что Кэти Фишер будет госпитализирована по меньшей мере на ночь, Лиззи поехала к окружному судье для получения ордера на обыск дома и участка, а также на взятие анализа крови у Кэти на совпадение по ДНК. Занятая мыслями о тысяче разных дел, которые еще предстояло закончить, Лиззи попыталась переключить внимание на патрульного.

– Что у вас есть?

– По сути дела, место преступления достаточно чистое, – ответил он.

– Не стоит так удивляться, – сухо заметила Лиззи. – Хотя мы городские копы, но все окончили старшую школу. – Она без восторга вызвала группу по особо важным делам, поскольку те имели тенденцию смотреть свысока на местное правоприменение и отличались противной привычкой отстранять назначенного детектива от руководства расследованием. Тем не менее навыки следственной деятельности полиции штата отличались большей прогрессивностью по сравнению с полицией Ист-Парадайса просто потому, что они чаще занимались расследованиями. – Отец доставил вам какие-нибудь хлопоты?

Полицейский пожал плечами:

– Фактически я его даже не видел. Часа два назад он вывел мулов в поле. – Коп вручил Лиззи закрытый пластиковый пакет с вещественным доказательством – белой ночной сорочкой из хлопка, запятнанной внизу кровью. – Это было под кроватью девушки, свернутое комом. Мы обнаружили также следы крови у пруда за домом.

– Она родила ребенка, вымылась в пруду, спрятала ночную сорочку и вернулась к себе в кровать.

– Ну, ребята, вы такие умные. Идите сюда, я хочу, чтобы вы взглянули на это. – Он привел Лиззи в кладовку, где был обнаружен труп младенца, и, присев на корточки, указал на какую-то грязь на полу, которая при ближайшем рассмотрении оказалась отпечатком ступни. – Это свежий навоз, то есть отпечаток был оставлен недавно.

– А возможно определить, чей он, как это делается по отпечаткам пальцев?

– Нет, – покачал головой патрульный, – но мы можем определить размер ступни. Это женский размер семь, большой ширины. – Он указал на коллегу, который вручил ей очередной пакет с вещественными доказательствами, содержащий пару неопрятных теннисных туфель. Надев перчатки, полицейский вытащил левую. Потом приподнял язычок, чтобы Лиззи увидела ярлык. – Женские кроссовки седьмого размера, большой ширины, – сказал он. – Обнаружены в шкафу Кэти Фишер.

Леви молчал, когда они ехали к нему домой, и Сэмюэл понимал: что-то важное удерживает парня от слов. Наконец, как только лошади остановились, Леви, не сдержавшись, спросил:

– Что, по-твоему, случится?

– Не знаю, – пожал плечами Сэмюэл.

– Надеюсь, с ней все в порядке, – уверенно произнес Леви.

– Я тоже надеюсь.

Уловив в своем голосе заминку, он кашлянул, чтобы Леви этого не заметил. Парень уставился на старшего кузена, потом выскочил из багги и побежал к дому.

Сэмюэл продолжал ехать по дороге, но пропустил поворот к дому своих родителей. Они уже наверняка слышали про Кэти и, разумеется, будут его расспрашивать. Он въехал в город и привязал лошадей у магазина Циммермана. Сэмюэл не стал заходить в магазин, а, обойдя здание, пошел по кукурузному полю, простирающемуся на север. Потом сорвал с себя шляпу и, держа ее в руке, помчался по полю. Стебли кукурузы хлестали его по лицу и торсу. Он бежал до тех пор, пока в ушах у него не зазвучала ревущая музыка собственного сердца, пока он вконец не запыхался и был уже не в силах сдерживать эмоции.

Тогда он опустился на землю и, лежа на спине, попытался отдышаться. Уставившись в размытую синеву вечернего неба, Сэмюэл не стал сдерживать слезы.

Элли листала журнал «Домашнее хозяйство», когда вернулась домой ее тетя.

– Все в порядке? Ты сорвалась из дома, как на пожар. – Потом она подняла глаза на Леду – растерянную, бледную, расстроенную. – Полагаю, не все в порядке.

Леда молча опустилась в кресло и закрыла глаза; плоская сумочка соскользнула с плеча и шмякнулась на пол.

– Ты меня пугаешь, – с нервным смешком произнесла Элли. – Что случилось?

Распрямив спину, Леда поднялась и начала шарить в холодильнике. Достала огурцы, салат, морковь и выложила все это на столешницу. Вымыв руки, она взяла нож и принялась нарезать овощи на одинаковые кусочки.

– К ужину будет салат, – сказала она. – Не возражаешь?

– По-моему, еще только три часа. – Элли прошла вперед, взяла нож из рук Леды и пристально посмотрела на тетю. – Рассказывай.

– Моя племянница в больнице.

– Разве у тебя есть еще одна?.. – До Элли не сразу дошло, что это семья, о которой Леда обычно не говорила, – та, которую Леда оставила. – Она… больна?

– Она едва не умерла после родов.

Элли не знала, что на это сказать. Ничего более трагичного, чем родить ребенка, а потом лишиться возможности наслаждаться этим чудом, она не могла себе представить.

– Ей всего восемнадцать, Элли! – Умолкнув, Леда вцепилась пальцами в доску для нарезки. – Она не замужем.

В голове у Элли постепенно вырисовывался образ молодой незамужней девушки, пытающейся избавиться от плода.

– Значит, это был аборт?

– Нет, родился ребенок.

– Ну конечно, – поспешила добавить Элли, подумав, что происхождение Леды не могло сделать ее сторонницей абортов. – Какой у нее был срок?

– Почти восемь месяцев, – ответила Леда.

– Восемь месяцев? – заморгала Элли.

– Оказывается, когда обнаружили тело младенца, никто даже не знал о беременности Кэти.

По спине Элли поползли мурашки, но она приказала себе их не замечать. В конце концов, это не Филадельфия, не мать, сидящая на кокаине, а девушка из общины амишей.

– Значит, мертворожденный, – с сочувствием произнесла Элли. – Какая жалость!

Леда повернулась к Элли спиной и немного помолчала.

– Пока ехала домой, я говорила себе, что не стану этого делать, но я люблю Кэти не меньше, чем тебя. – Она глубоко вздохнула. – Элли, возможно, ребенок не был мертворожденным.

– Нет! – У Элли вырвалось это слово, произнесенное тихим взволнованным голосом. – Не могу. Не проси меня это делать, Леда.

– Но больше никого нет. Речь не идет о людях, понимающих толк в законе. Если предоставить дело моей сестре, Кэти отправится в тюрьму, виновна она или нет, потому что не в характере ее матери сопротивляться. – Леда горящими глазами пристально смотрела на Элли. – Они доверяют мне, а я доверяю тебе.

– Прежде всего, девочке не предъявлено формальное обвинение. Во-вторых, если бы и было, Леда, я не смогу ее защищать. Я ничего не знаю о ней и ее образе жизни.

– Разве ты живешь на тех же улицах, что и наркодилеры, которых защищала? Или в большом особняке на Мейн-лайн, как директор, которого ты оправдала?

– Здесь другое, и ты это понимаешь.

Не имело значения, что племянница Леды имела право говорить, как адвокат. Не имело значения, что Элли защищала других людей, обвиняемых в не менее отталкивающих преступлениях. Наркотики, педофилия и вооруженное ограбление не в такой степени задевали за живое.

– Но она невиновна, Элли!

Когда-то давно Элли решила, что станет адвокатом защиты ради спасения душ. Однако хватило бы пальцев одной руки, чтобы сосчитать клиентов, которые были несправедливо обвинены и которых она оправдала. Теперь она знала, что большинство ее клиентов были виновны в соответствии с обвинением, хотя все до единого имели мотив, о чем вопили до самой могилы. Она могла не соглашаться с криминальными действиями своих клиентов, но на каком-то уровне всегда понимала, что́ именно заставило их это сделать. Однако в текущий момент ее жизни ничто не могло заставить ее понять женщину, убившую собственное дитя.

В особенности когда рядом были женщины, отчаянно хотевшие ребенка.

– Я не могу взяться за дело твоей племянницы, – тихо произнесла Элли. – Я окажу ей плохую услугу.

– Хотя бы пообещай, что подумаешь об этом.

– Я не стану об этом думать. И постараюсь забыть, что ты просила об этом.

Элли вышла из кухни, пробиваясь сквозь разочарование Леды.

Большое тело Сэмюэла заполнило дверной проем палаты, напомнив Кэти, как она иногда, стоя рядом с ним в открытом поле, чувствовала себя в гуще толпы.

– Входи, – робко улыбнулась Кэти.

Он подошел к кровати, теребя в руках соломенную шляпу. Потом нагнул голову, и его щеки запылали ярким румянцем.

– Как ты?

– Хорошо, – ответила Кэти.

Она закусила губу, когда Сэмюэл придвинул стул и сел рядом с ней:

– Где твоя мама?

– Уехала домой. Тетя Леда вызвала ей такси, поскольку маме показалось неправильным ехать в ее машине.

Сэмюэл понимающе кивнул. Служба такси амишей, управляемая местными меннонитами, возила «простых людей» на большие расстояния или на автомагистралях, где багги не могли ездить. Что до поездок в машине Леды – что ж, он и это понимал. Леда была «в опале», и ему тоже было бы неловко ехать в ее автомобиле.

– Как… как там дома?

– Много дел, – тщательно подбирая слова, ответил Сэмюэл. – Сегодня мы сделали третий покос. – Поколебавшись, он добавил: – Полицейские все еще шныряют вокруг.

Он уставился на маленький розовый кулачок Кэти, лежащий поверх одеяла. Осторожно зажав в ладонях, Сэмюэл медленно поднес его к своей щеке.

Кэти погладила его по щеке, и Сэмюэл растаял от ласки. С сияющими глазами она открыла рот, чтобы заговорить, но Сэмюэл приложил палец к ее губам:

– Ш-ш-ш! Не сейчас.

– Но ты, наверное, что-то слышал, – прошептала Кэти. – Я хочу…

– Я не слушаю, что говорят вокруг. Я слушаю только то, что хочешь сказать ты.

Кэти сглотнула:

– Сэмюэл, я не рожала ребенка.

Он смотрел на нее какое-то время, потом сжал ее руку:

– Ну хорошо.

Кэти вскинула на него глаза:

– Ты веришь мне?

Сэмюэл разгладил одеяло у нее в ногах, подоткнув его, как ребенку. Потом уставился на сияющий водопад ее волос, понимая, что с самого детства не видел ее волосы распущенными и такими блестящими.

– Придется поверить, – ответил он.

Вышло так, что епископ церковного прихода Элама Фишера оказался его кузеном. Старый Эфрам Стольцфус был неотъемлемой частью повседневной жизни. Даже будучи лидером конгрегации, он отличался чрезвычайной доступностью: останавливал багги на обочине, чтобы с кем-нибудь поболтать, или соскакивал с плуга посреди поля, чтобы внести предложение. Когда в начале того дня Элам рассказал ему о происшествии на ферме, епископ внимательно выслушал кузена и сказал, что ему нужно поговорить с некоторыми другими людьми. Элам предположил, что Эфрам имеет в виду дьякона церковного прихода или двоих священников, но епископ покачал головой:

– Бизнесмены. Они знают, как работает американская полиция.

Багги епископа Эфрама подъехал к их дому сразу после ужина, когда Сара убирала со стола. Элам и Аарон обменялись взглядами и вышли встречать гостя.

– Эфрам, – привязав лошадь и поздоровавшись с гостем за руку, произнес Аарон.

– Аарон. Как себя чувствует Кэти?

Аарон немного напрягся:

– Мне сказали, с ней все будет хорошо.

– Ты не ездил в больницу?

– Нет. – Аарон отвернулся.

Епископ наклонил голову, и его белая борода озарилась лучами заходящего солнца.

– Пройдемся немного?

Трое мужчин направились к огороду Сары. Элам опустился на каменную скамью, жестом приглашая Эфрама последовать его примеру. Однако епископ покачал головой и устремил взгляд поверх высоких кустов томатов и вьющихся стеблей бобов, вокруг которых плясало облачко светлячков. Они искрились и кувыркались, как брошенная кем-то пригоршня звезд.

– Помню, как однажды много лет назад я наблюдал здесь за Джейкобом и Кэти, которые ловили светлячков и сажали их в банку. – Эфрам рассмеялся. – Джейкоб сказал, что мастерит амишский фонарь. Слышно что-нибудь от Джейкоба?

– Нет, и меня это устраивает, – тихо произнес Аарон.

– Аарон, его отлучили от Церкви, – покачал головой Эфрам, – а не вычеркнули из твоей жизни.

– Для меня это одно и то же.

– Знаешь, вот этого я понять не в силах. Поскольку прощение – самое главное правило.

Аарон встретился взглядом с епископом:

– Ты пришел сюда поговорить о Джейкобе?

– Нет, – ответил Эфрам. – Элам, после того как ты заглянул ко мне утром, я повидался с Джоном Циммерманом и Мартином Лэппом. По их мнению, если полицейские пробыли у вас весь день, они, вероятно, считают Кэти подозреваемой. Наверняка все крутится вокруг того, родился ли ребенок живым. Если да, то ее обвинят в его смерти. – Он хмуро взглянул на Аарона. – Мужчины предлагают поговорить с адвокатом, чтобы вы были во всеоружии.

– Кэти не нуждается в адвокате.

– И я на это надеюсь, – сказал епископ. – Но, если он все же понадобится, община ее поддержит. – И, поколебавшись, добавил: – Понимаешь, на это время ей придется не показываться на людях.

Элам поднял взгляд:

– Значит, отказаться от причастия? Ее не отлучат от Церкви?

– Разумеется, мне надо сначала поговорить с Сэмюэлом, а потом подумать. – Эфрам положил руку на плечо Аарона. – Это не первый случай, когда молодая пара опережает первую брачную ночь. Конечно, весьма печально, что ребенок умер. Однако душевные страдания в той же мере укрепляют брак, что и счастье. А что до обвинения Кэти в чем-то другом – что ж, никто из нас в это не верит.

Повернувшись, Аарон стряхнул с плеча руку епископа:

– Спасибо. Но мы не станем нанимать адвоката для Кэти и обращаться в Englischer суд. Это не наш путь.

– Аарон, что заставляет тебя всегда проводить границу, а потом подначивать людей пересечь ее? – вздохнул Эфрам. – Вот это точно не наш путь.

– Извините, но у меня много дел. – Кивнув епископу и отцу, Аарон зашагал к коровнику.

Двое пожилых мужчин молча наблюдали за ним.

– У тебя однажды уже был с ним подобный разговор, – заметил Элам Фишер.

– Да, – грустно улыбнулся епископ. – И в тот раз я тоже говорил с каменной стеной.

Кэти снилось, что она падает. С неба, как птица с израненным крылом. Навстречу ей мчалась земля. Сердце застряло в горле, не давая вырваться крику, и в самый последний момент она осознала, что падает на коровник, поля, свой дом. Закрыв глаза, она рухнула на землю. Весь ландшафт от удара рассыпался, как яичная скорлупа, и, оглядевшись по сторонам, она ничего не узнала.

Вглядываясь в темноту, Кэти попыталась сесть на кровати. Из ее тела наподобие корней росли провода и пластиковые трубки. Живот ощущался мягким, руки и ноги – тяжелыми.

Небо рассекал серпик луны, виднелись редкие звезды. Кэти засунула руки под одеяло, положив их на живот.

– Ich hab ken Kind kaht, – прошептала она. Я не рожала ребенка.

На одеяло закапали слезы.

– Ich hab ken Kind kaht. Ich hab ken Kind kaht, – бормотала она вновь и вновь, пока эти слова не превратились в ручеек, бегущий по ее венам, в ангельскую колыбельную.

Факс дома у Лиззи загудел сразу после полуночи, когда она тренировалась на бегущей дорожке. Адреналин, по крайней мере, помогал ей не заснуть и отлично годился для тренировки, уморившись после которой она могла бы урвать несколько часов сна. Выключив бегущую дорожку, Лиззи подошла к факсу и, истекая по́том, ждала, пока не появятся страницы. При взгляде на первую страницу отчета из офиса судмедэксперта ее пульс подскочил еще больше. Постепенно до ее сознания начал доходить смысл этих страшных слов.

«Младенец мужского пола, 32 недели; 39,2 см от макушки до пяток; 26 см от макушки до крестца. Легочная жизненная проба… расширенные альвеолярные трубки… крапчатые от розового до темно-красного… левое и правое легкое опали, не считая частичной и неравномерной аэрации. В среднем ухе присутствует воздух. Синяк на верхней губе; на деснах волокна хлопка».

– Боже правый… – поежившись, прошептала она.

Лиззи несколько раз встречалась с убийцами. Мужчина, из-за пачки «Кэмел» зарезавший хозяина ночного магазина; парень, насиловавший девушек-студенток и оставлявший их истекать кровью на полу общежития; женщина, выстрелившая в лицо своему спящему мужу, который жестоко с ней обращался. В этих людях было нечто, наводившее Лиззи на такую мысль: если открыть их, как матрешку, в середине окажется горячий тлеющий уголек.

Но это совсем не подходило к амишской девушке.

Лиззи стянула с себя спортивную одежду и пошла в душ. Пока девушке не ограничили свободу передвижения и формально не обвинили, Лиззи хотела заглянуть в глаза Кэти Фишер, чтобы понять, что же у нее за душой.

Лиззи вошла в палату в четыре часа утра, но Кэти не спала. Она была одна. С удивлением она посмотрела на детектива широко раскрытыми голубыми глазами:

– Здравствуйте.

Улыбнувшись, Лиззи села у кровати:

– Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, – тихо произнесла Кэти. – Сил прибавилось.

Лиззи взглянула на книгу в руках Кэти. Это была Библия.

– Мне ее принес Сэмюэл, – сказала девушка, смущенная хмурым выражением лица женщины. – Разве это здесь запрещено?

– О нет, разрешено, – ответила Лиззи и почувствовала, как закачалась башня доказательств, которую она тщательно возводила целые сутки: эта девушка из амишей; может ли одна эта вопиющая несообразность разрушить башню? – Кэти, врач сказал, что с тобой приключилось?

Кэти подняла глаза. Засунув палец в Библию, она с шуршанием страниц закрыла книгу и кивнула.

– Когда я говорила с тобой вчера, ты сказала мне, что не рожала ребенка. – Лиззи глубоко вздохнула. – Я вот думаю, почему ты это сказала.

– Потому что у меня не было ребенка.

Лиззи недоверчиво покачала головой:

– Тогда почему у тебя открылось кровотечение?

Поднимаясь от ворота больничной рубашки, лицо Кэти залил темный румянец.

– У меня месячные, – тихо сказала она, но, смутившись, отвернулась. – Хоть я из «простых», детектив, но я не глупая. Неужели вы думаете, что я не поняла бы, если бы у меня родился ребенок?

Реакция была такой открытой, такой искренней, что Лиззи мысленно отступила назад. «Что я делаю не так?» Она допрашивала сотни людей, сотни лжецов – и все же Кэти Фишер единственная, кто запал ей в душу. Она посмотрела в окно на тлеющий красным сиянием горизонт и поняла, в чем состоит разница. Здесь не было притворства. Кэти Фишер верила в то, что говорила.

Лиззи откашлялась, приготовившись атаковать с другой стороны.

– Хочу задать тебе один неловкий вопрос, Кэти… У тебя были с кем-нибудь сексуальные отношения?

Если такое было возможно, щеки Кэти запылали еще ярче.

– Нет.

– А твой белокурый друг скажет то же самое?

– Идите и спросите его! – дерзко ответила Кэти.

– Ты видела ребенка вчера утром, – с плохо скрываемым разочарованием сказала Лиззи. – Как он туда попал?

– Не имею понятия.

– Хорошо. – Лиззи потерла виски. – Он не твой.

Лицо Кэти осветилось широкой улыбкой.

– Именно это я и пыталась вам сказать.

– Она единственная подозреваемая. – Лиззи смотрела, как Джордж запихивает в рот полную вилку картофельных оладий; они встречались в кафе, находящемся на полпути между офисом окружного прокурора и Ист-Парадайсом, – в том самом, где, по отзывам публики, подавали лишь блюда, удваивающие уровень холестерина. – Заработаешь себе сердечный приступ, если будешь таким прожорливым, – хмурясь, предупредила она.

Джордж отмахнулся от ее замечания:

– При первых признаках аритмии попрошу у Бога отсрочку.

Отломив кусочек от кекса, Лиззи опустила взгляд на свои записи:

– У нас есть окровавленная ночная сорочка, отпечаток ступни ее размера, заключение врача о том, что она была первородящей, заключение судмедэксперта о том, что ребенок задышал, плюс то, что ее кровь соответствует крови, обнаруженной на коже ребенка. – Лиззи положила кусочек себе в рот. – Ставлю пятьсот долларов за то, что по результатам теста ДНК она будет связана с ребенком.

Джордж вытер рот салфеткой:

– Это важные сведения, Лиззи, но не знаю, сводится ли все это к непредумышленному убийству.

– Я не дошла еще до решающего аргумента, – сказала Лиззи. – Судмедэксперт обнаружил синяки на губах ребенка и волокна на деснах и в глотке.

– Волокна от чего?

– От рубашки, в которую он был завернут. Предполагается, что эти два факта вместе говорят об удушении.

– Удушение? Лиззи, это не какая-нибудь девчонка из Джерси, которая родила в туалете в «Парамус-молл», а затем снова пошла по магазинам. Амиши не убивают даже мух, клянусь тебе!

– Когда в прошлом году два амишских паренька торговали вразнос кокаином, газеты вынесли это на первые полосы, – возразила Лиззи. – Что скажут об убийстве «60 минут»? – Она заметила искру в глазах Джорджа, оценивающего свое отношение к обвинению амишской девушки в противовес перспективе какого-нибудь громкого дела с убийством. – В амишском коровнике есть мертвый младенец, и есть дитя, которое произвело его на свет, – мягко произнесла она. – Подумай сам, Джордж. Не я виновата в том, что случилось, но даже я понимаю, что нам придется предъявить ей обвинение, и сделать это быстро. Завтра ее выпишут из больницы.

Джордж педантично разрезал на небольшие квадратики поджаренную с одной стороны яичницу, потом, не съев ни кусочка, положил нож и вилку на край тарелки.

– Если мы докажем удушение, то ей может быть предъявлено обвинение в убийстве первой степени. Сознательное, умышленное и спланированное. Она скрыла беременность, родила ребенка и избавилась от него. – Джордж поднял глаза. – Ты допрашивала ее?

– Ага.

– И?..

Лиззи скривила губы:

– Она по-прежнему считает, что не рожала ребенка.

– Что это значит, черт побери?!

– Она придерживается своей версии.

Джордж нахмурился:

– Она не показалась тебе помешанной?

Есть большая разница между сумасшедшим с юридической точки зрения и сумасшедшим в разговорной речи, но в этом случае, по мнению Лиззи, Джордж различий не делал.

– Она похожа на обыкновенную соседскую девчонку, которая читает Библию вместо Вирджинии Эндрюс[4].

– О да, – вздохнул Джордж. – Эту придется привлечь к суду.

Сара Фишер закрепила капп на голове дочери:

– Ну вот. Теперь ты готова.

Кэти откинулась на подушку в ожидании, когда придет девушка-волонтер с креслом-каталкой и отвезет ее в вестибюль. Врач только что выписал Кэти и дал матери таблетки на случай, если у дочери возобновятся боли. Кэти пошевелилась, сложив руки на животе.

Тетя Леда обняла ее:

– Можешь пожить у меня, если еще не готова вернуться домой.

– Спасибо. Но мне надо вернуться, – покачала головой Кэти. – Я хочу вернуться. – Она робко улыбнулась. – Понимаю, что это не имеет смысла.

Леда сжала ее плечи:

– Возможно, для меня это имеет смысл больше, чем для кого-либо другого.

Как только дверь распахнулась, Кэти вскочила на ноги, сгорая от желания поскорее отсюда уйти. Но вместо молодого волонтера, которого она ждала, в палату вошли двое полицейских в форме. Сара отступила назад, заняв место рядом с Ледой и Кэти. Они стояли, прижавшись друг к другу от страха.

– Кэти Фишер?

Девушка почувствовала, как под юбкой у нее задрожали колени.

– Это я.

– У нас ордер на ваш арест. – Один из полицейских осторожно взял ее за плечо. – Вы обвиняетесь в убийстве ребенка, обнаруженного в коровнике вашего отца.

Второй полицейский тоже подошел к ней. Кэти испуганно посмотрела поверх его плеча, пытаясь поймать взгляд матери.

– Вы имеете право хранить молчание, – сказал он. – Все, сказанное вами, в суде может быть и будет направлено против вас. Вы имеете право взять адвоката…

– Нет! – пронзительно закричала Сара, устремившись к дочери, которую полицейские подводили к двери.

Она побежала за ними, не обращая внимания на любопытные взгляды медицинского персонала и крики своей сестры.

Наконец у выхода из больницы Леда догнала Сару. Кэти плакала, простирая руки к матери, когда полицейский, положив ладонь на капп и пригнув ей голову, усаживал девушку в патрульный автомобиль.

– Можете встретиться с нами в окружном суде, мэм, – вежливо сказал он Саре, после чего уселся на переднее сиденье.

Когда машина уехала, Леда обняла сестру.

– Они забрали мою малышку! – рыдала Сара. – Забрали мою малышку.

Леда понимала, насколько неловко Саре ехать в ее машине, но экстренные обстоятельства требовали компромисса. Езда на машине с опальным членом общины несла в себе гораздо меньше угроз, чем пребывание в суде, предъявляющем дочери обвинение в убийстве, а именно это Саре предстояло в ближайшем будущем.

– Подожди здесь, – сказала Леда, выруливая на подъездную дорожку. – Дай поговорить с Фрэнком.

Оставив Сару на пассажирском сиденье, она побежала к дому.

Фрэнк сидел в гостиной, смотрел по телевизору повторный показ какого-то ситкома. Одного взгляда на лицо жены было достаточно, чтобы поднять его с кресла и в тревоге схватить ее за руки.

– С тобой все хорошо?

– Дело в Кэти. Ее повезли в окружной суд. Ее обвиняют в убийстве. – Леда с трудом выдавила из себя эти слова, а потом вдруг потеряла самообладание, дав волю чувствам в объятиях мужа, чего не могла позволить себе с Сарой. – Эфрам Стольцфус собрал двадцать тысяч долларов у амишских бизнесменов на адвоката для Кэти, но Аарон не возьмет и пенни.

– Ей дадут государственного защитника, милая.

– Нет. Аарон ожидает, что она подставит другую щеку. И после того, что он сделал с Джейкобом, Кэти не станет ему перечить. – Леда зарылась лицом в рубашку мужа. – Она не сможет выиграть дело. Девочка не совершала этого, но в любом случае ее посадят в тюрьму.

– Подумай о Давиде и Голиафе, – сказал Фрэнк и большим пальцем смахнул слезы с лица Леды. – Где Сара?

– В машине. Ждет.

Он обхватил ее рукой за талию:

– Тогда пошли.

Через минуту после их ухода в гостиную вошла Элли. На ней были шорты для бега и майка на лямках. Когда Леда вернулась домой, Элли была в чулане при кухне, где зашнуровывала кроссовки для пробежки, и слышала каждое слово. С непроницаемым лицом Элли подошла к венецианскому окну и следила за машиной, пока та не пропала из виду.

Кэти пришлось спрятать руки под столом, чтобы никто не увидел, как сильно они дрожат. Она как-то умудрилась потерять в полицейской машине шпильку от своего каппа, и теперь он соскальзывал с головы. Но Кэти не собиралась его снимать, особенно сейчас, поскольку молиться следовало с покрытой головой, и она молилась с того самого момента, как машина отъехала от здания больницы.

Чуть поодаль от Кэти за другим столом сидел мужчина и, нахмурившись, смотрел на нее, хотя Кэти понятия не имела, что она такого сделала, чтобы так сильно его расстроить. Напротив Кэти, за столом на возвышении, сидел другой мужчина в черной накидке; в руке он держал деревянный молоток, которым стукнул по столу в тот момент, когда Кэти увидела проскользнувших в зал суда мать, тетю и дядю.

Мужчина с молотком прищурил глаза:

– Вы говорите по-английски?

– Ja, – ответила Кэти и покраснела. – Да.

– В соответствии законом штата Пенсильвания вам предъявляется обвинение в убийстве первой степени, так как вы, Кэти Фишер, одиннадцатого июля тысяча девятьсот девяносто восьмого года предумышленно причинили смерть младенцу Фишеру на ферме Фишеров в городке Ист-Парадайс округа Ланкастер. Вам также предъявляется обвинение в менее тяжком убийстве третьей степени…

Слова лились на нее подобно ливню – чересчур много английского сразу, мешанина из всех этих звуков. Кэти закрыла глаза и слегка покачнулась.

– Вы понимаете суть этих обвинений?

Она не поняла первого предложения. Но мужчина, казалось, ждал ответа, а еще ребенком Кэти узнала, что Englischers любят, когда с ними соглашаются.

– Да.

– У вас есть адвокат?

Кэти знала, что ее родители, как все амиши, не доверяют судебным искам. В редких случаях амишей вызывали в суд повесткой для дачи показаний… но никогда они не делали этого по собственному желанию. Через плечо Кэти бросила взгляд на мать, отчего сбился ее капп.

– Не хочу адвоката, – тихо сказала она.

– Вы знаете, что это означает, мисс Фишер? Это вам посоветовали родители? – (Кэти опустила глаза вниз.) – Это очень серьезное обвинение, юная леди, и полагаю, вам нужно взять адвоката. Если вы получите право на государственного защитника…

– В этом не будет необходимости.

Как и все находившиеся в зале суда, Кэти повернулась к двери, откуда исходил этот уверенный голос. К столу энергичной походкой подошла женщина с коротко остриженными, как у мужчины, волосами, в ладно сшитом синем костюме и на высоких каблуках. Не глядя на Кэти, женщина положила свой портфель и кивнула судье:

– Я Элеонор Хэтэуэй, адвокат обвиняемой. Мисс Фишер не нужен государственный защитник. Прошу прощения за опоздание, судья Горман. Разрешите мне пять минут поговорить с моей клиенткой.

Судья махнул в знак согласия, и, не дав Кэти разобраться в происходящем, эта незнакомая Элеонор Хэтэуэй подняла ее со стула. Придерживая на голове капп, Кэти пошла рядом с адвокатом по центральному проходу зала суда. Она увидела плачущую тетю Леду, которая махнула ей рукой, и подняла руку, чтобы махнуть в ответ, не сразу поняв, что это приветствие было обращено к Элеонор Хэтэуэй, а вовсе не к ней, Кэти.

Адвокат привела Кэти в небольшую комнату, забитую канцелярскими товарами, закрыла за собой дверь, прислонилась к ней и сложила руки на груди:

– Извини за неожиданное появление, я Элли Хэтэуэй и не сомневаюсь, что ты – Кэти. Потом у нас будет много времени на разговоры, но сейчас я хочу знать, почему ты отказалась от адвоката.

Кэти то открывала, то закрывала рот, однако наконец совладала с голосом:

– Мой папа не хочет, чтобы у меня был адвокат.

Элли закатила глаза, явно не в восторге от услышанного:

– Сегодня ты сделаешь заявление о своей невиновности, а потом мы поболтаем. Сейчас важно другое: при таких обвинениях тебя не выпустят под залог, если только мы не сможем обойти пункт закона о «доказательстве и презумпции».

– Я… я не понимаю.

Не поднимая глаз от листов бумаги, которые она просматривала, Элли ответила:

– Это означает, что, если тебя обвиняют в убийстве и доказательство очевидно или презумпция обоснованна, тебя не выпустят под залог. Будешь год сидеть в тюрьме, пока не придет время суда. Понимаешь? – (Сглотнув, Кэти кивнула.) – Значит, нам надо найти лазейку.

Кэти уставилась на эту женщину, которая пришла с острыми, как нож, словами, намереваясь спасти ее.

– Я не рожала ребенка.

– Понимаю. Даже несмотря на то, что два врача и вся больница, не считая местных копов, – все говорят другое?

– У меня не было ребенка.

– Что ж… – Элли медленно подняла взгляд. – Видимо, мне самой придется искать эту лазейку.

Когда Элли и Кэти вернулись в зал суда, судья Горман стриг ногти. Потом смахнул обрезки на пол.

– Думаю, мы как раз подошли к вопросу: «Каким образом вы намерены ответить на обвинение?»

– Моя клиентка сделает заявление о своей невиновности, Ваша честь, – встав, сказала Элли.

– Мистер Каллахэн, – повернулся судья к прокурору, – каковы рекомендации штата относительно поручительства?

Джордж медленно поднялся:

– Полагаю, Ваша честь, что по закону штата Пенсильвания подсудимым, которым предъявлено обвинение в убийстве первой степени, в поручительстве отказано. В данном случае штат также рекомендует это.

– Ваша честь, – возразила Элли, – при всем уважении, в формулировке закона сказано, что в поручительстве может быть отказано только в случаях, когда «доказательство очевидно или презумпция обоснованна». Это не просто утверждение. В частности, в этом конкретном случае доказательство не очевидно, а допущение о том, что это было убийством первой степени, необоснованно. Есть ряд косвенных доказательств, собранных окружным прокурором, в частности медицинское свидетельство о том, что мисс Фишер родила, и тот факт, что на территории фермы был обнаружен мертвый младенец, однако нет очевидцев того, что произошло между рождением и смертью ребенка. До тех пор пока моя клиентка не предстанет перед справедливым судом, мы не узнаем, почему эта смерть произошла. – Она натянуто улыбнулась судье. – По сути дела, Ваша честь, есть четыре основные причины, по которым для этого случая следует разрешить поручительство. Первое – девушка из амишей обвиняется в преступлении, связанном с насилием над личностью, хотя в амишской общине насилие исторически не существует. Второе – поскольку она из амишей, то гораздо теснее связана с общиной, чем большинство других обвиняемых. Ее религия и воспитание исключают любую возможность побега. Третье – ей чуть больше восемнадцати, и она не располагает собственными финансовыми средствами для побега. И наконец, у нее нет судимости – это не только ее первое привлечение к суду, но и первое знакомство с законодательством в любом его виде или форме. Я предлагаю, Ваша честь, чтобы ее выпустили под залог на строгих условиях.

Судья Горман задумчиво кивнул:

– Не желаете изложить нам эти условия?

Элли глубоко вдохнула. Она бы с радостью, просто еще не успела это обдумать. Она мельком взглянула на Леду, Фрэнка и сидящих между ними амишских женщин, и вдруг все стало ясным.

– Ваша честь, мы почтительно просим выпустить обвиняемую под залог на следующих условиях: Кэти Фишер не разрешается уезжать из городка Ист-Парадайс, но разрешается жить дома на ферме родителей. В свою очередь, она должна находиться под постоянным наблюдением одного члена семьи. Что касается залога, то я считаю, что двадцати тысяч долларов было бы достаточно.

– Ваша честь, это нелепо! – рассмеялся прокурор. – Закон о залоге – это закон о залоге, а убийство первой степени – это убийство первой степени. Так же было в необычных делах с тяжкими преступлениями в Филадельфии, так что мисс Хэтэуэй не может ссылаться на незнание. Не будь доказательство очевидным, мы не предъявляли бы подобное обвинение. Ясно, что Кэти Фишер нельзя освобождать ни под какой залог.

Судья скользнул взглядом по прокурору, адвокату защиты и затем Кэти.

– Знаете, еще утром я не собирался делать того, что сделаю сейчас. Но даже если я приму ваши условия, мисс Хэтэуэй, мне необходимо знать, что кто-то согласен нести ответственность за Кэти Фишер. Хочу услышать уверения ее отца в том, что она будет под присмотром двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. – Он повернулся к галерее. – Мистер Фишер, покажитесь, пожалуйста.

Поднялась Леда, откашлялась:

– Его здесь нет, Ваша честь. – Она сильно потянула сестру за руку, чтобы та тоже встала. – Это мать Кэти.

– Хорошо, миссис Фишер. Вы готовы взять на себя полную правовую ответственность за вашу дочь?

Сара опустила глаза в пол и очень тихо произнесла слово, с трудом услышанное судьей:

– Нет.

– Прошу прощения? – заморгал судья Горман.

– Не могу. – Сара подняла заплаканное лицо.

– Я могу, Ваша честь, – сказала Леда.

– Вы живете с их семьей?

Она помолчала:

– Я могу к ним переехать.

Сара вновь покачала головой и порывисто прошептала:

– Аарон тебе не позволит!

Судья в нетерпении застучал пальцами по столу:

– Найдется ли здесь родственник мисс Фишер, желающий взять на себя ответственность по круглосуточному наблюдению за ней и не имеющий проблем с Церковью или ее отцом?

– Я это сделаю.

Судья Горман повернулся к Элли, которая, произнеся эти слова, похоже, была удивлена не менее, чем он, когда их услышал.

– Это, безусловно, самоотверженно с вашей стороны, советник, но мы ищем члена семьи.

– Знаю, – с трудом сглотнув, сказала Элли. – Я ее кузина.

Глава 4

Элли

Когда поднялся Джордж Каллахэн и прорычал свой протест, мне пришлось подавить в себе желание поддержать внесенное им предложение. Господи, о чем только я думала? Я приехала в Ист-Парадайс вся измученная, меньше всего мне хотелось браться за дело этой девушки. И вот теперь я вызвалась стать надзирателем при Кэти Фишер. С недоумением слушала я, как судья возражает прокурору и устанавливает залог в двадцать тысяч долларов с ограничениями, тем самым приговаривая меня к тюрьме, которую я сама себе придумала.

Неожиданно передо мной оказались Фрэнк и Леда. Леда улыбалась сквозь слезы, а Фрэнк пристально смотрел на меня своими серьезными темными глазами.

– Элли, ты уверена, что хочешь этим заниматься? – спросил он.

– Конечно хочет, – ответила за меня Леда. – Ведь она спасает для нас Кэти.

Я мельком взглянула на девушку, по-прежнему сидевшую, съежившись, на стуле. Со времени нашей краткой интерлюдии в кладовке Кэти не произнесла ни слова. Она вскинула на меня глаза, и я заметила в них вспышку обиды. Я моментально внутренне ощетинилась. Неужели она думает, что я делаю это ради собственного удовольствия?

Я прищурилась, приготовившись высказаться напрямик, но меня остановило легкое прикосновение к плечу. Моего внимания ждала женщина в амишском одеянии – постаревшая, выцветшая копия Кэти.

– Моя дочь благодарит вас, – с запинкой сказала она. – Я тоже благодарю вас. Но мой муж не хочет, чтобы у нас жили Englischer.

Леда тут же набросилась на нее:

– Если уж епископ Эфрам сказал, что можно посоветоваться с английским адвокатом, то он наверняка одобрит выполнение тем же адвокатом условий внесения залога. И если вся община готова поступиться правилами ради благополучия Кэти, неужели ты, Сара, хоть раз не можешь поддержать людей, а не своего упрямого мужа?

За всю жизнь я ни разу не слышала, чтобы Леда повысила голос. И тем не менее в тот момент она практически кричала на сестру, которая съежилась под ее словами.

– Пойдем, Элли. – Леда взяла меня под руку. – Тебе нужно укладывать вещи. – И пошла к выходу из здания суда, на секунду остановившись и бросив взгляд через плечо на Сару и ее дочь. – Вы слышали судью? Кэти должна быть все время рядом с Элли. Пойдем.

Я позволила Леде вытащить меня из окружного суда, чувствуя на спине жгучий взгляд Кэти Фишер.

Дорога на ферму Фишеров шла вдоль ручья, который затем выходил в тыл участка, ограничивая с задней стороны их сотню акров. Этот мир был калейдоскопом цвета – ярко-зеленая с желтоватым отливом кукуруза, красные силосные башни и надо всем этим широкое голубое небо. Но больше всего меня поражал запах – смесь ароматов, узнаваемых, как и любой городской запах: лошадиный пот, цветущая жимолость, резкий дух вспаханной земли. Когда я, закрыв глаза, начинала глубоко дышать, происходило чудо – мне снова было одиннадцать, и я приехала сюда на лето.

Мы высадили Фрэнка и забрали мои чемоданы, а час спустя Леда повернула на длинную подъездную дорожку, ведущую к усадьбе Фишеров. Глядя в окно, я увидела двоих мужчин, едущих по полю на упряжке из волов. Животные тащили за собой огромную допотопного вида машину – одному Богу известно, что это было. Она, похоже, подбрасывала вверх кипы сена, разложенные на земле. Услышав скрип колес по гравию, рослый мужчина вскинул глаза, натянул вожжи и снял шляпу, чтобы вытереть пот со лба. Прикрыв глаза от солнца, он посмотрел в сторону автомобиля Леды и передал вожжи мужчине пониже ростом, сидевшему рядом с ним, а затем сорвался с места и припустил к фермерскому дому.

Он подоспел туда через десять секунд после того, как машина остановилась. Мы с Ледой вышли первыми, затем Кэти и Сара, сидевшие на заднем сиденье. Мужчина, широкий в плечах, со светлыми волосами, заговорил на не понятном мне языке. И я подумала, что английский, на котором Кэти так осторожно говорила перед судьей, не был ее родным языком, как и не был он родным для людей, у которых я намеревалась жить. Сара ответила мужчине на том же невразумительном языке.

Мои высокие каблуки вязли в гравии. Я стащила с себя жакет, в котором мне было жарко, и внимательно всмотрелась в мужчину, подошедшего поздороваться с нами.

Он был слишком молод для папаши из преисподни, заочно представленного в зале суда. Возможно, брат. Но тут я поймала его отнюдь не братский взгляд, направленный на Кэти. Взглянув на Кэти, я заметила, что та смотрит на него с тем же выражением.

Неожиданно в потоке речи возникло знакомое мне слово – мое имя. Смущенно улыбаясь, Сара указала на меня, а потом кивнула белокурому парню. Тот вынул из багажника мой чемодан и, поставив его на землю, протянул мне руку.

– Я Сэмюэл Стольцфус, – представился он. – Спасибо, что позаботились о моей Кэти.

Заметил ли он, как сжалась Кэти от слова «моя»? Заметил ли это кто-нибудь, кроме меня?

Услышав за спиной металлическое цоканье копыт и звон упряжи, я обернулась и увидела человека, заводящего лошадь в конюшню. У этого жилистого мускулистого мужчины была густая рыжая борода с еле заметной проседью. На нем были черные штаны и бледно-голубая рубашка с закатанными по локоть рукавами. Он мельком взглянул на нас, чуть нахмурившись при виде автомобиля Леды. Потом вошел в амбар и минуту спустя появился вновь.

Ни на кого не обращая внимания, он направился прямиком к Саре, тихо, но твердо заговорив с ней на их языке. Сара наклонила голову, как ветвь ивы под ветром. Однако Леда, сделав шаг вперед, стала ему возражать. Размахивая кулаками, она указывала на Кэти и на меня. В негодовании сверкая глазами, Леда подтолкнула меня вперед, под испытующие взгляды Аарона Фишера.

Мне приходилось наблюдать, как люди, услышав приговор о пожизненном заключении, впадали в ступор, я замечала пустоту в глазах свидетельницы, рассказывающей о ночи, когда на нее напали, но я никогда не видела такой отрешенности, как на лице этого мужчины. Он сдерживался, словно признавая, что от страданий распадется на тысячу осколков, словно мы были давними врагами и в глубине души он уже считал себя побежденным.

Я протянула ему руку:

– Приятно познакомиться.

Не ответив на мое приветствие, Аарон отвернулся. Потом подошел к дочери, и мир вокруг них исчез. Поэтому, когда он наклонился к Кэти и зашептал ей что-то со слезами на глазах, я опустила голову, чтобы не мешать им. Кэти кивнула и пошла к дому в обнимку с отцом.

Вслед за ними двинулись напряженные Сэмюэл, Сара и Леда, возбужденно переговариваясь на своем диалекте. Я стояла в одиночестве на подъездной аллее, ветерок трепал на спине мою шелковую блузку, солнце разукрашивало мне плечи новыми веснушками. Из конюшни доносились топот и ржанье лошади.

Я села на чемодан, устремив взор в сторону дома.

– Угу, – вполголоса произнесла я, – мне тоже приятно познакомиться.

К моему удивлению, дом Фишеров не так уж отличался от того, в котором я выросла. Разбросанные на деревянном полу плетеные тряпичные коврики, перекинутое через спинку кресла-качалки цветастое лоскутное одеяло, буфет, украшенный замысловатой резьбой и уставленный разнообразными плошками и чашками из делфтского фарфора. В каком-то смысле я ожидала, что попаду в «Маленький домик в прериях», – в конце концов, эти люди сознательно отказались от современных удобств. Но у них имелась духовка, холодильник, даже стиральная машина, похожая на ту, что была у моей бабушки в пятидесятых годах. Вероятно, заметив мое замешательство, рядом со мной возникла Леда:

– У них все работает на газе. Не потому, что они не хотят пользоваться бытовыми приборами, – дело в электричестве. Подключение к коммунальным сетям электроснабжения – ну, это значит, вы связаны с внешним миром. – Она указала на лампу, к которой по тонкой трубке из резервуара под основанием подводился пропан. – Аарон позволит тебе здесь остаться. Ему это не нравится, но он это сделает.

– Замечательно. – Я скорчила гримасу.

– Так и будет, – с улыбкой сказала Леда. – Думаю, ты будешь удивлена.

Все пошли на кухню, оставив меня с Ледой в некоем подобии гостиной. Книжные полки были уставлены книгами, названия которых я не могла прочитать, – судя по всему, на немецком. На стене висело аккуратно написанное печатными буквами генеалогическое древо. Имя Леды было как раз над именем Сары.

Ни телевизора, ни телефона, ни видеомагнитофона. Ни разбросанных по дивану листков «Уолл-стрит джорнэл», ни звучащего, как фон, мурлыкающего джаза на диске. В доме пахло лимонным воском и было тепло, даже душно. Сердце у меня учащенно заколотилось. Во что я влезла?

– Леда, – твердо произнесла я, – я не могу здесь остаться.

Не ответив мне, Леда села на диван, обитый неописуемым коричневым плисом с кружевными салфетками на спинке. Когда я в последний раз видела такое?

– Тебе придется забрать меня с собой. Мы что-нибудь придумаем. Я могу каждое утро приходить сюда из твоего дома. Согласна даже встретиться с судьей и обсудить альтернативное решение.

Леда сложила руки на коленях.

– Ты действительно так боишься их, – спросила она, – или просто боишься себя?

– Не будь смешной.

– Разве я смешная? Элли, ты перфекционистка. Ты привыкла брать на себя ответственность и изо всего извлекать для себя выгоду. Но вдруг ты оказываешься в таком же чуждом для тебя месте, как базар в Калькутте. – Я опустилась на диван рядом с ней и закрыла лицо руками. – По крайней мере, я читала про Калькутту.

– Милая, ты же имела дело с мафиозными боссами, хотя не принадлежишь к мафии. – Леда похлопала меня по спине.

– Леда, я не переезжала в дом к Джимми Пизано Кабану, когда защищала его.

Что ж, на это ей возразить было нечего. Помолчав с минуту, она вздохнула:

– Это просто судебное дело, Элли. И ты всегда стремилась к тому, чтобы выиграть дело.

Мы обе посмотрели в сторону кухни, где рядом у раковины стояли Кэти и Сара – мои родственницы из двух поколений.

– Будь это обыкновенное дело, меня бы здесь не было.

Леда кивнула, признавая, что я стараюсь изо всех сил, и понимая, что ей тоже надо постараться:

– Хорошо. Расскажу тебе о некоторых основных правилах. Помогай, не дожидаясь, пока попросят. «Простые люди» придают большое значение делам и меньше – словам. Для них несущественно, что ты ничего не смыслишь в фермерстве или молочном хозяйстве. Важно то, что ты пытаешься помочь.

– Забудь о фермерстве. Я понятия не имею, что значит быть амишем.

– Они не ждут этого от тебя. Да и знать-то особо нечего. Они такие же люди, как ты и я. Хорошие и плохие, добродушные и с характером, некоторые готовы помочь, а другие свернут в сторону, увидев, что ты подходишь. Туристы воспринимают амишей как святых или же участников некой интермедии. Если хочешь быть принятой в этой семье, просто обращайся с ними как с обычными людьми. – Словно о чем-то вспомнив, она резко поднялась. – Мне пора идти. Если уж Аарону Фишеру не нравится твое пребывание здесь, мое ему не нравится еще больше.

– Ты уйдешь прямо сейчас?

– Элли, – ласково произнесла Леда, – с тобой все будет в порядке. Я же пережила это, верно?

Я прищурила глаза:

– Ты ушла от них.

– Ну, однажды ты тоже уйдешь. Просто помни об этом, и этот день настанет скорее, чем ты думаешь. – Она потянула меня на кухню, и разговор там резко прекратился. Все посмотрели в нашу сторону, как будто слегка озадаченные тем, что я еще здесь. – Я уезжаю, – сказала Леда. – Кэти, может быть, покажешь Элли свою комнату?

Я была поражена – так обычно поступают дети. Когда в гости приезжают родственники или приходят друзья, дети показывают им свои владения. Хвастаются кукольным домиком, коллекцией бейсбольных карточек. Кэти неохотно выдавила из себя улыбку.

– Сюда, – сказала она, направляясь к лестнице.

Я наспех обняла Леду и повернулась к Кэти. Распрямив плечи, я пошла вслед за ней. И пусть мне этого очень хотелось, я не позволила себе оглянуться назад.

Поднимаясь вслед за Кэти, я заметила, что она тяжело опирается на перила. В конце концов, она только что родила – большинство женщин еще находились бы в больнице, – но Кэти играла роль хозяйки. На площадке я дотронулась до ее плеча:

– Ты… хорошо себя чувствуешь?

Она безучастно уставилась на меня:

– Все хорошо, спасибо.

Повернувшись, Кэти провела меня в свою комнату. Там было чисто и аккуратно, но едва ли так выглядит жилище подростка. Никаких постеров с Леонардо, ни разбросанных повсюду мягких игрушек, ни флаконов с блеском для губ на комоде. На стенах не было фактически ничего, единственной особенностью комнаты являлись цветастые лоскутные одеяла, которыми были застелены две односпальные кровати.

– Можете спать на той кровати, – сказала Кэти, и я села туда, прежде чем до меня дошли ее слова.

Она ожидала, что, проживая на их ферме, я буду спать в ее комнате.

Черт возьми, нет! Скверно уже одно то, что мне приходилось здесь жить, а если даже и ночью я не могла побыть одна, это чересчур! Я глубоко вдохнула, подыскивая вежливые слова, чтобы объяснить Кэти, что ни при каких обстоятельствах не стану спать с ней в одной комнате. Но Кэти бродила из угла в угол, дотрагиваясь до высокой ребристой спинки стула и разглаживая лоскутное одеяло. Потом она опустилась на колени и заглянула под кровать. И наконец присела на корточки.

– Они забрали мои вещи, – тонким голоском сказала она.

– Кто?

– Не знаю. Кто-то приходил сюда и забрал мои вещи. Ночную сорочку. Кроссовки.

– Я уверена, что…

Кэти повернулась ко мне.

– Ни в чем вы не уверены, – дерзко возразила она.

Я вдруг поняла: если останусь в этой комнате, то, засыпая рядом с Кэти, я буду не единственным человеком, неспособным хранить секреты.

– Я собиралась сказать, что уверена вот в чем: полицейские обыскивали твою комнату. Вероятно, они нашли что-то, давшее основание для твоего обвинения. – (Кэти, ссутулившись, села на свою кровать.) – Послушай, почему бы тебе не рассказать мне о том, что случилось вчера утром?

– Я не убивала никакого ребенка. У меня даже не было ребенка.

– Ты уже это говорила, – вздохнула я. – Ладно. Тебе может не нравиться мое пребывание здесь, и я сама наверняка нашла бы тысячу других дел, которыми с радостью занялась бы, однако благодаря судье Горману нам придется какое-то время быть рядом. У меня такой договор с клиентами: я никогда не буду спрашивать тебя, совершила ли ты преступление. А ты, в свою очередь, говори мне правду, когда я спрашиваю о чем-то другом. – Подавшись вперед, я встретилась с ней взглядом. – Хочешь сказать мне, что не убивала того ребенка? Давай говори. Меня не волнует, убивала ты или нет, поскольку я в любом случае буду защищать тебя в суде, а не выносить свое суждение. Но лгать о рождении ребенка, что было доказано как факт, знаешь, Кэти, это выводит меня из себя.

– Я не лгу.

– Могу назвать по меньшей мере трех судмедэкспертов, которые уже сделали официальное заявление, подтверждающее тот факт, что твой организм носит следы недавних родов. Могу показать тебе анализ крови, доказывающий то же самое. И как же ты можешь сидеть здесь и говорить, что не рожала ребенка?

Как адвокат защиты, я уже знала ответ: она сидит здесь и говорит так, потому что верит в это на все сто процентов. Но прежде чем начинать проверку на невменяемость, мне надо убедиться, что Кэти Фишер не пытается одурачить меня. Кэти не вела себя как помешанная, она действовала нормально. Если эта девочка ненормальная, то я – Марсия Кларк[5].

– Как вы можете сидеть здесь, – начала Кэти, – и говорить, что не судите меня?

Ее слова буквально огорошили меня. Я, опытный адвокат защиты с прекрасным досье и длиннющим перечнем сертификатов, совершила грубейшую ошибку: мысленно осудила клиентку, не дожидаясь справедливого судебного разбирательства. Не дожидаясь суда, на котором я должна была ее представлять. Она солгала по поводу ребенка, и мне пришлось учитывать это и спрашивать себя: а где еще она могла солгать? Такой ход мыслей ставил меня скорее на одну доску с прокурором, чем с адвокатом защиты.

В свое время я хладнокровно защищала права насильников, убийц и педофилов. Но поскольку эта девушка убила собственного новорожденного ребенка – деяние, которое просто не укладывалось у меня в голове, – я хотела запереть ее под замок.

Я закрыла глаза. «Предположительно убила», – напомнила я себе.

– Вероятно, дело в том, что ты не можешь вспомнить? – нарочно смягчая тон, спросила я.

Кэти обратила на меня широко раскрытые небесно-голубые глаза:

– В четверг вечером я пошла спать, проснулась в пятницу утром и спустилась на кухню приготовить завтрак. Вот и все.

– Ты не помнишь, как рожала. Не помнишь, как пошла в коровник.

– Нет, не помню.

– Есть кто-нибудь, кто видел, что ты всю ночь спала? – торопила я.

– Не знаю. Я спала и не могла видеть.

Вздохнув, я постучала ладонью по матрасу:

– А как же человек, который спит здесь?

Кэти сильно побледнела. Казалось, этот вопрос огорчил ее больше, чем все прочие, заданные мной.

– Здесь никто не спит.

– Ты не помнишь этого ощущения, когда ребенок выходил из тебя, – произнесла я хриплым от досады голосом. – Не помнишь, как прижимала его к себе и завернула в ту рубашку.

Мы обе посмотрели вниз, на мои руки, на которых я баюкала воображаемого ребенка.

Кэти наградила меня долгим взглядом:

– Вы когда-нибудь рожали?

– Это не про меня, – ответила я.

Но одного взгляда на ее лицо было достаточно, чтобы понять: она знает, что я тоже лгу.

Платяного шкафа в комнате не было, но на стенах висели плечики. Три из них занимали платья Кэти, другие три на противоположной стене были свободны. На кровати лежал мой чемодан, набитый до отказа джинсами, блузками и летними платьями. После минутного размышления я достала одно платье, повесила его на плечики, после чего застегнула чемодан на молнию.

Пока я оттаскивала свой багаж в угол комнаты, за кресло-качалку, раздался стук в дверь.

– Войдите.

Вошла Сара Фишер со стопкой полотенец в руках, почти полностью скрывавшей ее лицо. Она положила их на комод:

– Вы нашли все необходимое?

– Да, спасибо. Кэти мне все показала.

Сара чопорно кивнула.

– Ужин в шесть, – сказала она, повернувшись, чтобы уйти.

– Миссис Фишер, – не успев толком подумать, окликнула я, – знаю, что для вас это нелегко.

Женщина остановилась на пороге, опершись рукой о дверной косяк:

– Меня зовут Сара.

– Тогда Сара. – Я принужденно улыбнулась, но по крайней мере одна из нас попыталась что-то сделать. – Если вы хотите спросить что-то о деле вашей дочери, пожалуйста, не стесняйтесь.

– У меня есть один вопрос. – Скрестив руки на груди, она пристально посмотрела на меня. – Вы истинно верующий человек?

– Я – что?

– Вы протестантка? Или католичка?

На миг онемев, я покачала головой:

– Какое отношение имеет моя религия к тому, что я представляю Кэти в суде?

– К нам сюда пробирается много людей, думающих, что им хочется стать «простыми». Как будто это ответ на все их жизненные проблемы, – насмешливо высказалась Сара.

– Я здесь не для того, чтобы примкнуть к амишам, – удивившись ее дерзости, ответила я. – По сути дела, меня бы здесь вовсе не было, если бы я не пыталась спасти вашу дочь от тюрьмы.

Мы отчужденно уставились друг на друга. Наконец Сара, повернувшись, подняла лоскутное одеяло с одной из кроватей и сложила его.

– Если вы не протестанка и не католичка, то во что вы верите?

– Ни во что, – пожала плечами я.

Пораженная моим ответом, Сара прижала одеяло к груди. Она не проронила ни слова, да в этом и не было нужды. Она все удивлялась, почему все-таки я думаю, что в помощи нуждается Кэти.

После моей стычки с Сарой я переоделась в шорты и футболку, и вскоре наверх поднялась Кэти, чтобы отдохнуть. Не сомневаюсь, беспрецедентный случай в их доме. Чтобы не мешать Кэти, я решила обследовать территорию фермы. Я заглянула на кухню, где Сара уже начала готовить ужин, и сообщила ей о своих планах.

Наверняка женщина ни слова не услышала из того, что я сказала. Она глазела на мои руки и ноги, словно я разгуливала голышом. Полагаю, для нее так оно и было. Покраснев, Сара резко повернулась к кухонной столешнице.

– Да, – сказала она. – Идите.

Пройдя вдоль малинника и обогнув силосную башню, я пошла в сторону полей. Я отважилась даже заглянуть в коровник, встретившись взглядом с томными глазами коров, привязанных в стойлах для дойки. Высматривая улики, я робко дотронулась до яркой ленты, огораживающей место преступления. А потом я бродила, пока не нашла ручей, который не видела с тех самых пор.

Когда в детстве я гостила у Леды с Фрэнком, то, бывало, часами лежала на животе на берегу их ручья, наблюдая за водомерками, скользящими по поверхности воды, и шушукающимися парами стрекоз. Опущу, бывало, палец в воду и смотрю, как вода обтекает его. Время пролетало незаметно, – кажется, только что пришел, но не успеешь и глазом моргнуть, как солнце уже опускается к горизонту.

Ручей у Фишеров был несколько у́же того, на берегах которого я выросла. Он оканчивался крошечным водопадом, под которым скапливалось много мха и сена, что, видимо, привлекало местных детей. На другом конце ручья разливался небольшой естественный пруд, затененный ивами и дубами.

Я покачала над водой раздвоенной веточкой, словно намереваясь с помощью «волшебной лозы» нащупать стратегию защиты. Всегда существует возможность лунатизма. Кэти призналась, что не помнит событий, происшедших между отходом ко сну и утренним вставанием. Определенно, то была дизайнерская защита[6], но в последние годы такой подход имел успех, а в столь сенсационном деле, как дело Кэти, это могло стать моим лучшим выстрелом.

Помимо этого были еще две возможности. Либо Кэти совершила это, либо нет. И хотя я еще не видела обязательные для представления суду документы от прокурора, но понимала, что ее не обвинили бы без улик, указывающих на преступление. А это означало, что мне предстояло определить, была ли она в здравом уме в момент, когда убила ребенка. Если не была, мне пришлось бы доказывать ее невменяемость, а в штате Пенсильвания таких преступников оправдывали весьма редко.

Я вздохнула. Мои шансы на успех возросли бы, если бы я доказала, что ребенок умер естественной смертью.

Отбросив веточку, я стала размышлять над этим. Возможно, против любого судмедэксперта, которого штат мог вызвать для дачи показаний в пользу того, что ребенок был убит, я могла бы выставить эксперта-оппонента, который утверждал бы, что ребенок умер от оставления, преждевременного рождения или от других причин, имеющих место в таких случаях. Эту трагедию можно было бы списать скорее на неопытность и небрежность Кэти, чем на ее умысел. Пассивная причастность к смерти новорожденного – что ж, такое даже я могла простить.

Я похлопала по карманам шортов, молча проклиная себя за то, что не догадалась захватить с собой клочок бумаги и ручку. Прежде всего мне нужно связаться с патологоанатомом и оценить, насколько надежен отчет судмедэксперта. Может быть, мне даже удастся вызвать для дачи показаний хорошего гинеколога – был один парень, который в предыдущем деле совершал для моей клиентки чудеса. И наконец, мне придется вызвать в качестве свидетеля Кэти, которая должна выглядеть подавленной тем, что случайно произошло.

А это, конечно, заставит ее признаться в том, что все это действительно произошло.

Застонав, я перекатилась на спину и закрыла глаза от солнца. Но все же, наверное, надо лишь дождаться обязательного представления документов суду и оценить, с чем мне придется иметь дело.

В отдалении послышался негромкий хруст веток, и ветер донес обрывки песни. Нахмурившись, я поднялась на ноги и пошла вдоль ручья. Песня доносилась от пруда или откуда-то поблизости.

– Эй! – позвала я, огибая кусты. – Кто там?

Что-то черное мелькнуло и пропало в кукурузном поле за прудом, но я не успела ничего разглядеть. Я подбежала к лесу кукурузных стеблей и принялась раздвигать их руками в надежде найти преступника. Но лишь вспугнула полевых мышей, которые прошмыгнули мимо меня и скрылись в зарослях рогоза, окаймлявших пруд.

Я пожала плечами. Во всяком случае, компанию я не искала. Я пошла в сторону дома, но остановилась при виде охапки полевых цветов, оставленных на северном берегу пруда. Грациозные ветви ивы протягивали свои руки к цветам, аккуратно связанным в букет. Опустившись на колени, я прикоснулась к дикой моркови, венерину башмачку, рудбекии. Потом окинула взглядом поле кукурузы, недоумевая, для кого они были оставлены.

– Раз уж вы пришли, – сказала Сара, вручая мне миску гороха, – можете помочь.

Подняв глаза от кухонного стола, я сдержалась и не стала говорить, что я и так помогаю, просто находясь здесь. Благодаря моей жертве Кэти тоже сидела здесь со своей миской гороха, она чистила его с замечательным усердием. Немного понаблюдав за ней, я поддела ногтем большого пальца створки стручка, который раскололся как орех, совсем как у нее.

– Neh… Englische Leit… Lus mich gay!

Через открытое окно кухни к нам донесся негромкий, но твердый голос Аарона. Вытерев руки о фартук, Сара выглянула во двор. Потом, затаив дыхание, заторопилась к двери.

Я услышала английскую речь. И сразу же повернулась к Кэти.

– Останься здесь, – велела я и вышла во двор.

Аарон и Сара, закрывая лица руками, пытались скрыться от небольшой группы фотографов и репортеров, нагрянувших на ферму. Один из новостных микроавтобусов имел наглость припарковаться рядом с багги Фишеров. Репортеры выкрикивали десятки вопросов, желая узнать все – начиная от беременности Кэти и кончая полом мертвого младенца.

Убаюканная тишиной и покоем сельской фермы, я не учла, что пресса моментально откликнется на протоколы суда, касающиеся амишской девушки, обвиняемой в убийстве первой степени.

Я неожиданно припомнила то лето, когда воображала себя фотографом и как-то навела свой «Кодак» на ничего не подозревающего амишского мужчину в повозке. Леда закрыла объектив фотоаппарата, объяснив мне, что амиши следуют Библии, запрещающей идолопоклонство, и поэтому не любят, когда их фотографируют.

– Я все же сниму, – обидевшись, сказала я тогда, и, к моему удивлению, Леда кивнула, но с таким печальным видом, что я тут же убрала фотоаппарат в футляр.

Аарон оставил попытки уговорить репортеров уйти. Не в его привычках было устраивать сцены, и он мудро решил предложить себя в качестве мишени, чтобы оградить Кэти от их любопытных взоров. Откашлявшись, я приблизилась к месту стычки:

– Простите, но вы находитесь в частных владениях.

Одна из репортерш явно отметила мои шорты и топ, резко контрастирующие с одеянием Аарона и Сары:

– Кто вы?

– Их пресс-секретарь, – сухо ответила я. – Полагаю, все вы сейчас совершаете незаконное проникновение, а это мисдиминор третьей степени, и вам грозит год тюрьмы и штраф в размере двух с половиной тысяч долларов.

Пытаясь определить мой статус, женщина в розовом английском костюме нахмурилась:

– Вы адвокат! Из Филадельфии!

Я взглянула на аббревиатуру на ее микрофоне, – действительно, она была из филиала городской вещательной компании.

– В настоящий момент ни моя клиентка, ни родители моей клиентки не могут дать комментариев, – ответила я. – Что касается скандального характера этого обвинения… – я ухмыльнулась, жестом указывая на коровник, фермерский дом, просторы полей, – скажу только, что амишская ферма не филадельфийский наркопритон, а амишская девушка не закоренелая преступница. Боюсь, все остальное вы услышите несколько позже на ступенях здания суда. – Я окинула толпу спокойным взглядом. – А теперь – маленькая бесплатная консультация юриста. Настоятельно рекомендую вам всем удалиться.

Они неохотно стали отходить, шаркая ногами и сбившись в стаю, точно волки, которыми я всегда их и представляла. Я дошла до конца подъездной дорожки, стоя на страже, пока не отъехала последняя машина. Потом вернулась к дому и увидела стоящих рядышком и ожидающих меня Аарона и Сару.

Глядя в землю, Аарон хмуро произнес:

– Может, как-нибудь захотите посмотреть на дойку.

Более открытого выражения благодарности от него ожидать не стоило.

– Да, – ответила я. – Конечно.

Сара наготовила столько еды, что можно было накормить целую амишскую общину, а не только небольшую семью и одного гостя. Она выносила к столу одно блюдо за другим: курица с клецками, овощи с подливкой, тушеное мясо, таявшее во рту. Были разные закуски, хлебцы и сдобренный специями тушеный горошек. В центре стола стоял голубой кувшин свежего молока. Глядя на все это изобилие, я удивлялась тому, как эти люди умудряются три раза в день питаться подобным образом и при этом не располнеть.

Вдобавок к трем Фишерам, с которыми я познакомилась, был еще пожилой мужчина, не удосужившийся представиться, но, похоже, знавший, кто я такая. По чертам его лица я предположила, что это отец Аарона и что он, скорее всего, живет в небольшой пристройке с задней стороны дома. Мужчина наклонил голову, и вслед за ним все остальные тоже наклонили головы – странная динамическая реакция – и принялись молча молиться над едой. Ощущая неловкость – когда в последний раз я возносила молитву за столом? – я подождала, пока они не закончат и не начнут накладывать еду на тарелки. Кэти взяла кувшин с молоком и налила себе немного в стакан, потом передала его направо, мне.

Я никогда не была большой любительницей молока, но сообразила, что не очень разумно признаваться в этом на молочной ферме. Налив себе немного, я передала кувшин Аарону Фишеру.

Фишеры смеялись и переговаривались на своем диалекте, накладывая себе еду, когда тарелки пустели. Наконец Аарон откинулся на стуле и феноменально громко рыгнул. От подобного нарушения этикета я вытаращила глаза, однако его жена так и просияла, будто услышала от него величайший комплимент.

Я вдруг представила череду подобных застолий, растянувшуюся на месяцы, и себя в роли чужака. Я не сразу поняла, что Аарон меня о чем-то спрашивает. На пенсильвано-немецком.

– Пикули, – следуя за его взглядом, устремленным на какое-то блюдо, медленно и четко произнесла я по-английски. – Вы это хотите?

Его подбородок чуть вздернулся.

– Ja, – ответил он.

Я положила ладони на стол:

– В будущем, мистер Фишер, я предпочла бы, чтобы вы задавали мне вопросы на моем языке.

– За ужином мы не говорим по-английски, – вставила Кэти.

Я продолжала смотреть на Аарона Фишера:

– А теперь говорите.

К девяти часам я была готова лезть на стенку. Я не захватила с собой кассеты с видео, а если бы и захватила, здесь не было телевизора или видеомагнитофона. Целая книжная полка оказалась заполненной книгами на немецком: детский букварь, что-то с названием «Зеркало мученика» и целая куча других заголовков, от которых пробирала дрожь. В конце концов я обнаружила газету на английском и принялась читать о лошадиных аукционах и молотьбе зерна.

Фишеры гуськом вошли в комнату, словно по зову неслышного колокола. Они уселись, наклонив головы. Аарон взглянул на меня, что-то вопрошая взглядом. Я не ответила ему, и он принялся читать вслух из немецкой Библии.

Я никогда не отличалась набожностью, и вот совершенно неожиданно меня занесло в семью, глубоко внедрившуюся в христианство. Затаив дыхание, я уставилась в газету, стараясь не чувствовать себя язычницей.

Прошло минуты две, и ко мне подошла Кэти.

– Я ложусь спать, – объявила она.

Я отложила газету в сторону:

– Тогда и я тоже.

Выйдя из ванной комнаты в шелковой пижаме, я стала смотреть, как Кэти, сидя на кровати в длинной белой ночной рубашке, расчесывает волосы. Доходящие ей почти до талии распущенные волосы колыхались при каждом движении гребня. Я села на свою кровать, скрестив ноги и подперев щеку рукой.

– Обычно это делала моя мама.

– Правда? – поднимая глаза, спросила Кэти.

– Ага. Каждый вечер распутывала все мои колтуны. Я терпеть этого не могла. И считала какой-то пыткой. – Я дотронулась до шапки своих коротких волос. – Как видишь, я отомстила.

– У нас нет выбора, – улыбнулась Кэти. – Мы не стрижем свои волосы.

– Никогда?

– Никогда.

Признаться, ее волосы были прелестными, но что, если ей, как и мне, пришлось бы каждый день страдать от колтунов?

– А если захочется?

– С какой стати? Тогда я буду отличаться от остальных.

Кэти положила расческу, тем самым завершая разговор, и залезла под одеяло. Перегнувшись, она погасила газовую лампу, и комната погрузилась в кромешную темноту.

– Элли?

– Да?

– На что похоже место, где вы живете?

Я на минуту задумалась:

– Шумно. Полно машин, и кажется, они всю ночь ездят прямо под окнами, гудят и визжат тормозами. И полно людей – ни за что не найдешь ни коровы, ни цыпленка, а тем более сладкую кукурузу, если только не заглянешь в морозильник. Но я уже не живу в Филадельфии. Сейчас я где-то посередине.

Кэти долго молчала, и я подумала, что она заснула.

– Нет, неправда, – сказала она. – Сейчас вы с нами.

Я вздрогнула и проснулась, подумав, что мне опять приснился кошмар с девочками из моего последнего дела, но простыни у меня не были сбиты, а сердце билось ровно. Я бросила взгляд на кровать Кэти, на отброшенное в сторону одеяло, и немедленно поднялась. Кэти пропала. Шлепая по лестнице босыми ногами, я заглянула на кухню и в гостиную, а потом услышала тихий щелчок двери и шаги на крыльце.

Она шла по дорожке к пруду, на берегу которого я побывала днем. Я, прячась, шла за ней по пятам, чтобы видеть и слышать ее. Она села на маленькую кованую скамью, стоящую у большого дуба, и закрыла глаза.

Это опять хождение во сне? Или она с кем-то здесь встречается?

Не здесь ли проходили свидания Кэти и Сэмюэла? Не здесь ли был зачат ребенок?

– Где вы? – До меня донесся шепот Кэти, и я сразу поняла: первое, что она в здравом уме и вовсе не спит, и второе, что я понимаю ее слова. – Зачем это вы прячетесь?

Ясно, она знала, что я шла за ней. С кем еще она говорила бы по-английски?

Я вышла из-за ивы и встала перед Кэти:

– Я скажу тебе, зачем я прячусь, если ты сначала скажешь, зачем сюда пришла.

Кэти поднялась на ноги с пылающими от румянца щеками. У нее был такой испуганный вид, что я отступила назад, к пруду, замочив низ пижамных брюк.

– Сюрприз, – без выражения произнесла я.

– Элли! Что вы затеяли?

– Пожалуй, это будет мой вопрос. В дополнение к такому: кого ты ожидала здесь встретить? Может быть, Сэмюэла? Хотели договориться, как рассказывать вашу историю, пока я не успела расспросить его?

– Нет никакой истории…

– Ради бога, Кэти, перестань! Ты родила ребенка. Тебя обвинили в убийстве. Меня назначили твоим законным адвокатом, а ты посреди ночи тайком сбегаешь от меня. Я занимаюсь этими делами гораздо дольше тебя и знаю, что люди не хитрят, если им нечего прятать. И точно так же они не лгут, если им нечего прятать. Угадай, кто из нас проигрывает в обоих случаях? – По щекам Кэти катились слезы; собираясь с духом, я сложила руки на груди. – Тебе лучше начать говорить.

– Это не Сэмюэл, – покачала она головой. – Я с ним не встречаюсь.

– Почему я должна тебе верить?

– Потому что я говорю вам правду!

– Правильно! – фыркнула я. – Ты не встречаешься с Сэмюэлом, просто решила немного подышать свежим воздухом. Или это какая-нибудь полуночная амишская традиция, с которой мне следует познакомиться?

– Я пришла сюда не из-за Сэмюэла. – Она подняла на меня глаза. – Не могла уснуть.

– Ты с кем-то разговаривала. Думала, что он прячется.

Кэти мотнула головой:

– Она.

– Прошу прощения?

– Она. Я искала девочку.

– Хорошая попытка, Кэти, но тебе не повезло. Я не вижу здесь девочку. И парня тоже, но что-то мне подсказывает, что минут через пять здесь появится большой белокурый парень.

– Я искала свою сестру. Ханну. – Кэти помолчала. – Вы спите на ее кровати.

Я мысленно пересчитала всех, кого видела вчера. Другой молодой девушки я не видела, и трудно было поверить, что Леда ни разу не упоминала при мне сестру или брата Кэти.

– Как это получается, что Ханны не было за ужином? И она не молилась с вами вечером?

– Потому что… она умерла.

На этот раз, отступив назад, я угодила обеими ступнями прямо в воду.

– Умерла?

– Ja. – Кэти подняла ко мне лицо. – Она утонула здесь, когда ей было семь. Мне было одиннадцать, и мне поручили следить за ней, пока мы катались на коньках, но она провалилась под лед. – Кэти вытерла глаза и нос рукавом ночной рубашки. – Вы… вы хотели, чтобы я вам все рассказала, рассказала правду. Я прихожу сюда поговорить с Ханной. Иногда я даже вижу ее. Я никому о ней не говорила, потому что видеть призраков… ну, мама и папа подумают, что я совсем ferhoodled[7]. Но она здесь, Элли. Да, клянусь вам!

– Вроде того, как ты клянешься, что не рожала того ребенка, – пробормотала я.

Кэти отвернулась от меня:

– Я знала, что вы не поймете. Единственный человек, кто понял, – это…

– Кто это был?

– Никто, – упрямо произнесла она.

Я раскинула руки в стороны.

– Ну, тогда позови ее. Эй, Ханна! – прокричала я. – Выходи поиграть! – Для вящей убедительности я немного подождала, потом пожала плечами. – Странно. Никого не вижу. Подумать только.

– Она не придет, пока вы здесь.

– Ну, это ведь так удобно, – заметила я.

– Говорю вам, я вижу Ханну, с тех пор как она умерла. – Потемневшие глаза Кэти светились воинственной убежденностью. – Слышу ее слова, когда налетает ветер. И вижу, как она катается на коньках прямо по пруду. Она настоящая.

– Полагаешь, я на это куплюсь? Буду думать, что ты приходишь сюда, потому что веришь в призраков?

– Я верю в Ханну, – уточнила Кэти.

– Сдается мне, ты веришь во многое такое, что не обязательно правдиво, – вздохнула я. – Возвращайся в постель, Кэти.

Бросив эти слова через плечо, я ушла, не дожидаясь, когда она пойдет следом.

Когда Кэти уснула, я на цыпочках вышла из комнаты, захватив с собой сумку. На крыльце я достала из сумки сотовый. Как ни странно, в округе Ланкастер была приличная сотовая связь – некоторые из прогрессивных амишских фермеров позволили возвести на своей земле вышки мобильной связи за цену, сводящую на нет потребность в выращивании озимых культур. Набрав несколько цифр, я услышала знакомый сонный голос:

– Да?

– Куп, это я.

Я почти воочию увидела его сидящим в кровати со сползшим на пол одеялом.

– Элли? Господи! После… чего? Двух лет?.. И ты звонишь мне… Боже правый, сейчас три часа ночи!

– Полтретьего. – Я знала Джона Джозефа Купера IV почти двадцать лет, со времени учебы в Пенсильванском университете. Не важно, когда я звоню, – он поворчит, но простит меня. – Послушай, мне нужна твоя помощь.

– О-о, значит, ты не просто поболтать позвонила в три часа ночи?

– Ты не поверишь, но я сейчас нахожусь в доме амишей.

– А… я так и знал. Ты никак не могла меня забыть и все бросила ради «простой» жизни.

– Куп, я забыла тебя десять лет назад! – рассмеялась я. – По сути, примерно в то время, когда ты женился. Я здесь занимаюсь поручительством клиентки, обвиненной в убийстве своего новорожденного. Хочу, чтобы ты оценил ее психическое состояние.

– Я не судебный психиатр, Элли, – медленно выдохнул он. – Просто заурядный провинциальный душевед.

– Знаю, но… я тебе доверяю. И мне это нужно не для протокола, а чтобы во всем разобраться.

– Ты мне доверяешь?

Я замерла, припоминая.

– Ну, более или менее. Более, когда дело не касается меня.

Куп помолчал:

– Можешь привезти ее в понедельник?

– Хм… Нет. Ей нельзя покидать ферму.

– Ты вызываешь меня на дом?

– Вызываю на ферму, если тебе так больше нравится.

Я представила себе, как он закрывает глаза, валится на подушку. «Просто скажи „да“», – молча молила я.

– Смогу подстроить свой график не раньше среды, – сказал Купер.

– Не так уж плохо.

– Думаешь, мне разрешат подоить корову?

– Я похлопочу за тебя.

Через все эти мили я почувствовала, как он улыбается.

– Элли, ну ты и влипла!

Глава 5

Аарон торопливо вошел в кухню и сел за стол. Сара, проворно развернувшись, как в балетном па, поставила перед ним чашку кофе.

– Где Кэти? – нахмурившись, спросил он.

– Еще спит, – ответила Сара. – Пока не хочу ее будить.

– Пока? Ведь скоро начнется Gemeesunndaag. Пора идти, или мы опоздаем.

Сара прижала ладони к столешнице, словно собираясь еще больше разгладить пластик. Потом она распрямила плечи, приготовившись возразить Аарону, то есть сделать нечто, весьма редко происходившее в ее замужестве.

– По-моему, Кэти сегодня не стоит ходить в церковь.

Аарон опустил кружку на стол:

– Разумеется, она пойдет в церковь.

– Она неважно себя чувствует, Аарон. Видел, какое у нее вчера было лицо?

– Она не больна.

Сара опустилась на стул напротив него:

– Люди уже наверняка слышали об этом ребенке. И об Englischer.

– Епископ знает, что сказала Кэти, и он ей верит. Если Эфрам решит, что Кэти нужно исповедаться, он сначала подойдет к ней и поговорит.

Сара закусила губу:

– Эфрам верит словам Кэти о том, что она не убивала ребенка. Но верит ли он ей, когда она говорит, что ребенок не ее? – Не дождавшись ответа, Сара дотянулась до мужа и тронула его за руку. – А ты веришь?

С минуту он молчал.

– Я его видел, Сара, и дотрагивался до него. Не знаю, как он туда попал. – Скривившись, он признал: – Но я знаю, что Кэти и Сэмюэл не первые, кто мог не дождаться свадебной клятвы.

Сдерживая слезы, Сара покачала головой:

– Наверняка это будет означать Meidung. Даже, если она исповедуется и попросит прощения, ее все равно на время отлучат от Церкви.

– Да, но потом ее простят и позовут назад.

– Иногда, – Сара поджала губы, – бывает и по-другому.

На них обоих вдруг нахлынули воспоминания об их старшем сыне Джейкобе, и Аарон в раздражении отодвинул свой стул. Сара не произнесла имени сына, но воскресила его образ в доме, где тот считался давно умершим. Боясь реакции Аарона, Сара отвернулась, но, когда прозвучал мягкий надтреснутый голос мужа, она очень удивилась.

– Если Кэти сегодня останется дома, – произнес он, – если она скажется больной и не появится на людях, пойдут разговоры. Люди подумают: она не пришла, потому что ей есть что скрывать. Для нее же лучше, если она будет делать то, что делает каждое воскресенье.

Вздохнув с облегчением, Сара кивнула, но, услышав тихий голос Аарона, вновь сжалась.

– Но если ее отлучат от Церкви, я скорее поддержу свою Церковь, чем свое дитя.

Около восьми часов утра Аарон впряг лошадь в багги. Кэти залезла на заднюю скамью, а потом рядом с Аароном на широкую скамью села Сара. Аарон взялся за поводья как раз в тот момент, когда из дому во двор выбежала Englischer.

Зрелище было еще то. Ее короткие волосы стояли на голове торчком, а на одной щеке отпечатались складки от наволочки. По крайней мере, на ней длинное хлопковое платье, подумал Аарон, взамен вчерашней открытой одежды.

– Эй! – прокричала она, истово махая руками, чтобы остановить их. – Куда это вы собрались?

– В церковь, – без выражения произнес Аарон.

– Нельзя. – Элли скрестила руки. – То есть вам можно, а вашей дочери нельзя.

– Моя дочь поедет, как делала всю жизнь.

– В соответствии с законами штата Пенсильвания Кэти оставлена под надзором под мою ответственность. И она никуда без меня не поедет.

Аарон взглянул на жену и пожал плечами.

Элли во многом заблуждалась насчет багги амишей, но самое главное ее заблуждение состояло в том, что они якобы неудобные. Легкий приятный аллюр лошади успокаивал чувства, а ветерок, врывавшийся через открытую переднюю часть и задние окна, ослаблял июльскую жару. Туристы на своих автомобилях осторожно подъезжали к багги сзади, а затем, поддав газу, с ревом обгоняли его.

Лошадь бежала вперед со скоростью двенадцать миль в час, и Элли вполне успевала пересчитать пасущихся в поле телят, заметить буйно разросшуюся по краю дороги дикую морковь. Мир не проносился мимо, а развертывался. Элли, бо́льшую часть жизни проводившая в спешке, поймала себя на том, что в изумлении смотрит по сторонам.

Она разглядела в отдалении церковь. Однако, к ее удивлению, Аарон повернул коляску в жилой квартал. Неожиданно они оказались в длинной мрачной череде багги, выстроившихся как на парад. Ни часовни, ни колокольни, ни шпиля – всего лишь амбар и фермерский дом. Аарон остановил багги, и Сара вышла из него. Кэти подтолкнула Элли в плечо.

– Пойдем, – прошептала она.

Элли споткнулась, выходя из экипажа, но сразу выпрямилась.

Ее со всех сторон окружали амиши. Их было больше сотни, они высыпа́ли из багги, пересекали двор и, собираясь группками, негромко переговаривались и обменивались рукопожатиями. Дети сновали взад-вперед у юбок матерей и отцовских ног. Наполненная сеном повозка стала временной кормушкой для массы лошадей, на которых семьи приехали в церковь. Как только Элли появилась там, на нее обратились любопытные взоры. Люди шептались и, указывая на нее, хихикали.

Элли вспомнила, что чувствовала себя подобным образом только один раз – много лет назад, когда проводила лето в Африке, участвуя в строительстве деревни вместе с другими студентами колледжа. Никогда до этого она не осознавала свое отличие от других людей. Она вздрогнула, когда кто-то взял ее под руку.

– Пошли, – сказала Кэти, таща Элли за собой через двор, словно это обычное дело, словно она каждый день разгуливает в компании Englischer.

Девушку остановил высокий мужчина с густой белой бородой и яркими, как у ястреба, глазами.

– Кэти, – произнес он, похлопав ее по руке.

– Епископ Эфрам.

Элли, стоявшая достаточно близко, заметила, что Кэти дрожит.

– Вероятно, вы адвокат, – произнес он по-английски достаточно громко, чтобы его услышали все те, кто хотел услышать. – Та самая, которая вернула Кэти домой. – Он протянул Элли руку. – Добро пожаловать.

Затем он направился к амбару, где собирались мужчины.

– Епископ Эфрам сделал все замечательно, – прошептала Кэти. – Теперь люди не станут любопытничать на счет вас во время богослужения.

– Где же вы проводите богослужение? – спросила озадаченная Элли. – Во дворе?

– В доме. Каждое воскресенье службу проводит новая семья.

Элли с сомнением оглядела небольшой, обшитый вагонкой, фермерский дом.

– Все эти люди ни за что не поместятся в этом домишке.

Кэти не успела ответить, поскольку к ней подошли две девушки и, взяв ее за руки, принялись настойчиво расспрашивать, обеспокоенные слухами. Кэти покачала головой, успокаивая их, потом заметила стоящую в стороне Элли, которой было явно не по себе.

– Хочу вас познакомить, – сказала она. – Мэри Эш, Ребекка Лэпп, а это Элли Хэтэуэй, мой…

Элли криво улыбнулась этой заминке Кэти.

– Адвокат, – подсказала она. – Приятно познакомиться.

– Адвокат? – Ребекка чуть не задохнулась, как будто услышала бранное слово, а не название профессии. – Зачем тебе нужен адвокат?

К этому времени женщины выстроились в линию и начали гуськом заходить в дом. Молодые одинокие женщины шли впереди, но Элли была там явно не к месту.

– Они не знают, что с вами делать, – объяснила Кэти. – Вы гость, поэтому должны идти за ведущим. Но вы не крещеная.

– Давайте я все устрою. – Элли решительно встала между Кэти и Ребеккой. – Вот так. – Какая-то женщина постарше нахмурилась и погрозила Элли пальцем, недовольная тем, что во главе процессии стоит не член общины. – Успокойтесь, – пробормотала Элли. – Правила придуманы для того, чтобы их нарушали.

Подняв глаза, она поймала на себе серьезный взгляд Кэти.

– Не здесь.

Только когда Кэти стала постоянно навещать Джейкоба, она по-настоящему поняла, как людей может совращать дьявол. Это совсем не трудно, если Люцифер искушает нас такими вещами, как плееры с компакт-дисками или джинсы «Левайс 501». Не то чтобы она считала своего брата падшим, просто воочию увидела, как один падающий с небес архангел может легко протянуть руку и увлечь за собой вниз следующего, и следующего, и следующего.

Однажды, когда ей исполнилось пятнадцать, Джейкоб сказал, что у него есть для нее сюрприз. Он привез ей на вокзал какую-то одежду и подождал, пока она не переоденется в туалете, а потом отвел ее на парковку. Но вместо своей машины он подошел к большому универсалу, в который набились его друзья-студенты.

– Эй, Джейк! – опустив окно, окликнул его один из парней. – Ты не говорил, что твоя сестра такая горячая штучка!

Кэти автоматически похлопала себя по толстовке. Может быть, слишком тепло оделась… Джейкоб прервал ее мысли.

– Ей пятнадцать, – сурово произнес он.

– Малолетка! – высказалась какая-то девица из машины, потом притянула парня к себе и стала целовать его в губы.

Кэти никогда так близко не видела целующихся в открытую людей. Она пялилась на них, и Джейкобу пришлось потянуть ее за руку. Он залез в машину, растолкав сидящих там ребят, чтобы освободить место для сестры. Потом обрушил на нее целый поток имен, и она даже не пыталась их запомнить. И вот они тронулись под аккомпанемент тяжелого ритма «Стоунз» и приглушенную возню парочки, взасос целующейся на заднем сиденье.

Через некоторое время машина въехала на парковку, и Кэти увидела гору и горнолыжный комплекс у ее подножия.

– Удивлена? – спросил Джейкоб. – Что скажешь?

Кэти сглотнула:

– Что мне будет очень трудно объяснить маме и папе, где я сломала ногу.

– Да не сломаешь ты ногу. Я тебя научу.

И он научил – примерно за десять минут. А потом оставил Кэти на склоне для начинающих с семилетними детьми из горнолыжной секции, а сам ринулся со своими друзьями из колледжа на вершину горы. Кэти, поставив лыжи «плугом», спустилась по пологому холму, а потом, прицепившись к бугельному подъемнику, вновь поднялась наверх. Внизу она всякий раз, заслонив глаза от солнца, высматривала Джейкоба, но он так и не появился. Весь этот мир казался ей незнакомым – гладким и белым, испещренным фигурками людей, которые объезжали ее по широкой дуге. Так вот как это бывает, думала она, когда тебя навсегда отлучают от Церкви. Теряешь всех значимых для тебя людей, остаешься совсем один.

Она подняла глаза к кресельному подъемнику. Разумеется, если только не сделаешь того, что сделал Джейкоб: не превратишься в совершенно другого человека. Она не понимала, каким образом ему удалось это так легко, словно он никогда не жил другой жизнью в другом месте.

Словно только эта новая жизнь имела значение.

На нее вдруг накатила злость на Джейкоба. Они с мамой трудятся в поте лица, а он в это время где-то там пьет пиво и носится по горным склонам. Она сбросила с ног прокатные лыжи и, оставив их на снегу, пошла обратно в раздевалку.

Кэти не знала, сколько времени просидела там, глядя в окно. Когда брат вошел, топая ногами и держа в руках ее лыжи, солнце уже клонилось к горизонту.

– Himmel[8], Кэти! – заорал он, переходя на диалект. – Нельзя оставлять лыжи без присмотра. Знаешь, сколько придется заплатить, если ты их потеряешь?

Кэти медленно повернулась:

– Нет, Джейкоб, не знаю. И я не знаю, сколько стоит взять их напрокат на день. Если подумать, я не знаю, сколько стоит ящик пива. И уж наверняка понятия не имею, зачем я приехала сюда на поезде к тебе в гости.

Она попыталась пройти мимо него, но не смогла далеко отойти в тяжелых громоздких ботинках, и брат поймал ее за руку.

– Ты права, – ласково произнес он. – С ними я каждый день, а тебя почти не вижу.

Кэти откинулась на спинку скамьи и уперлась подбородком в кулаки.

– Зачем ты привез меня сюда?

– Я хотел кое-что показать тебе. – Кэти опустила глаза, но он протянул к ней руку. – Дай попытаться еще раз. Поднимемся с тобой на кресельном подъемнике.

– Ой, нет!

– Я все время буду рядом с тобой. Обещаю.

Кэти позволила вывести себя к склону, где Джейкоб надел на нее лыжи и потащил к очереди на подъемник. Он шутил и поддразнивал ее, держался совсем как брат, которого она помнила. Кэти не могла взять в толк, когда Джейкоб искренен, а когда притворяется. И вот подъемник забрался так высоко, что Кэти увидела вершины всех деревьев, отходящие от лыжного холма дороги и даже край здания университета.

– Как красиво! – выдохнула она.

– Вот что я хотел тебе показать, – тихо произнес Джейкоб. – Наш Парадайс – всего лишь крошечная точка на карте.

Кэти не ответила. Она позволила Джейкобу помочь ей сойти с подъемника и, следуя его наставлениям, медленно спустилась с холма. Она никак не могла выкинуть из головы картину мира, увиденную с вершины холма, и в то же время ее не отпускала мысль о том, что у подножия ей будет гораздо безопасней.

Будь это любое другое воскресенье, думала Элли, и они со Стивеном читали бы в постели «Нью-Йорк таймс», ели рогалики, засыпая крошками одеяло, может быть, даже слушали джаз на компакт-диске и занимались любовью. Вместо этого она, зажатая с двух сторон амишскими девушками, сидела на своей первой амишской службе.

Кэти была права: всех действительно удалось запихать вовнутрь. Предварительно мебель убрали, чтобы освободить место для длинных церковных скамей без спинок, привезенных в фургоне и обычно кочующих из дома в дом. Широкие двери и складные перегородки помещения позволяли почти каждому видеть со своего места центр дома, где будут стоять посвященные в духовный сан. Женщины и мужчины сидели в одном помещении, но с разных сторон, пожилые и состоящие в браке – впереди. На кухне матери нянчились с младенцами, маленькие дети терпеливо сидели рядом с родителем одного с ними пола. Когда Ребекка пошевелилась, подталкивая ее к Кэти, Элли сжалась. Она ощущала запах пота, мыла и слабый запах домашнего скота.

Наконец настал тот момент, когда ни одного больше человека втиснуть стало невозможно. Элли в напряженной тишине ждала начала службы. Все ждала и ждала. Но никто не спешил начинать. Очевидно, только ее одну в какой-то степени волновало то, что ничего не происходит. По комнате прошелестел шепот, и Элли огляделась по сторонам.

– Ты сделай это. Ты… нет, ты.

Наконец поднялся пожилой мужчина и объявил номер. Открылась одновременно сотня книг. Кэти, державшая на коленях Ausband, пододвинула книгу к Элли, чтобы та могла увидеть напечатанные слова гимна.

Элли вздохнула. «В чужой монастырь со своим уставом…» – или так она считала? Ей не приходилось петь с листа, на котором не было нот. Там были только стихи, а она не знала мелодий амишских гимнов. В сущности, она вообще не знала мелодий гимнов. Один старик начал медленно петь размеренным фальцетом, другие подхватили вслед за ним. Элли заметила, как посвященные в духовный сан – епископ Эфрам, два священника и еще один мужчина, которого она раньше не видела, – встали со своих мест и поднялись наверх. Счастливчики, подумала Элли.

Она продолжала так думать и полчаса спустя, когда, закончив первый гимн, несколько минут просидела в молчании, а потом приступила ко второму гимну Loblied, хвалебной песне. Элли закрыла глаза, восхищаясь выносливостью этих людей, умудрявшихся сидеть прямо на скамьях без спинок. Ей было не вспомнить, когда она в последний раз посещала церковную службу, но наверняка та служба закончилась задолго до того момента, когда эти амишские священники и епископ сошли по лестнице вниз, чтобы прочитать вводную проповедь.

– Дорогие братья и сестры…

– Да будет благословен Господь и Отец нашего Господа Иисуса Христа…

Элли клевала носом, когда услышала, как Кэти что-то тихо шепчет ей на ухо.

– Он просит прощения за свою неопытность как священника. Не хочет отнимать время у брата, который прочитает главную проповедь.

– Если он так неопытен, – зашептала в ответ Элли, – почему он стал священником?

– На самом деле не так уж он плох. Просто он показывает, что у него нет гордыни.

Элли кивнула, глядя на пожилого человека новыми глазами.

– Und wann dir einig sin lasset uns bede[9], – произнес он, и, как одно целое, все люди, находящиеся в комнате, кроме Элли, упали на колени.

Она взглянула на склоненную голову Кэти, на склоненные головы посвященных, на море каппов и гладко зачесанных волос и очень медленно опустилась на пол.

Посреди ночи комната Кэти наполнилась светом. Охваченная предчувствием, она села на кровати и быстро оделась. Почти каждый местный парень возил с собой в багги мощный фонарь, которым светил в окно девушки, подавая ей сигнал тайком выйти на свидание ночью в субботу. Кэти накинула на плечи шаль – стоял февраль, и на улице было холодно – и на цыпочках спустилась по лестнице, думая о глазах Джона Бейлера, таких же теплых и золотистых, как осенние листья на буках.

Она подумала, что отругает его за то, что вытащил ее из дому в такую холодную ночь, но потом прогуляется с ним, время от времени задевая его плечом, чтобы он не обижался. Ее лучшая подружка Мэри Эш уже позволила Керли Джо Йодеру поцеловать себя в щеку. Кэти приоткрыла боковую дверь и вышла на площадку. Глаза у нее светились, ладони повлажнели. Повернувшись с блуждающей на губах улыбкой, она нос к носу столкнулась со своим братом.

– Джейкоб! – чуть не задохнулась она. – Что ты здесь делаешь?

Она тотчас же подняла глаза к окну родительской спальни. Ничего хорошего, если ее застукают с кавалером, но если отец обнаружит в доме Джейкоба, трудно даже вообразить, что может произойти. Приложив палец к губам, Джейкоб взял сестру за руку и, ни слова не говоря, поспешно увлек ее за собой к ручью.

Остановившись на берегу пруда, он рукавом своего пуховика смахнул снег с небольшой скамьи. Потом, увидев, что Кэти дрожит, снял куртку и накинул ее на плечи сестры. Они оба уставились на черный лед, гладкий как шелк и такой прозрачный, что под ним были видны смерзшиеся плети водорослей.

– Ты уже была здесь сегодня? – спросил он.

– А как ты думаешь? – Она пришла сюда рано утром, чтобы отметить пятую годовщину. Кэти поднесла ладони к щекам, зардевшись при мысли, что думала о Джоне Бейлере, тогда как ей надлежало думать только о Ханне. – Никак не могу поверить, что ты приехал.

– Я приезжаю каждый год, – нахмурился Джейкоб. – Просто раньше никогда не заходил к тебе.

Ошеломленная Кэти повернулась к нему:

– Приезжаешь каждый год?

– В день, когда она умерла. – (Они оба вновь уставились на пруд, глядя, как ветви ивы при каждом порыве ветра касаются поверхности льда.) – А мама? Как она?

– Так же как всегда. Ей немного нездоровилось, рано легла спать.

Джейкоб откинулся на спинку скамьи и устремил взгляд на широко распахнувшееся небо, усыпанное какими-то выпуклыми звездами.

– Помню, как слышал ее плач, когда она сидела на качелях на террасе под моим окном. Наверное, не будь я таким занятым учебой, этого не случилось бы.

– Мама сказала, на то была Божья воля. Это все равно случилось бы – не важно, читал ты свои учебники или нет, вместо того чтобы кататься с нами на коньках.

– Знаешь, это был единственный раз, когда я начал сомневаться, а стоит ли мне так сильно стремиться к получению образования. Как будто смерть Ханны была каким-то наказанием за это.

– Почему же наказывать надо тебя? – Кэти проглотила ком в горле. – В тот день мама велела именно мне присматривать за ней.

– Тебе было всего одиннадцать. Ты не могла знать, что надо делать.

Кэти закрыла глаза и представила себе ужасный шум трескающегося льда, услышанный много лет назад, – шум от сдвигающихся тектонических плит, когда подают голос потревоженные глубинные чудовища. Она воочию увидела, как Ханна, гордая оттого, что впервые сама привязала коньки, помчалась через пруд и как засверкали из-под зеленой юбки серебристые лезвия. «Посмотри на меня, посмотри!» – прокричала Ханна, но Кэти не слушала, мечтая о необычном блестящем костюме одной олимпийской фигуристки, который она увидела в газете на кассе супермаркета. Раздался вопль и треск льда. Когда Кэти подъехала к ней, Ханна уже соскользнула под лед.

– Она пыталась удержаться, – тихо сказала Кэти. – Я все повторяла ей, чтобы держалась, пока я не найду длинную ветку, как учил нас папа. Но мне никак было не достать до ветки, чтобы обломать ее, и Ханна все плакала, и каждый раз, когда я поворачивалась к ней спиной, ее рукавички соскальзывали еще больше. А потом она пропала. Вот так… – Кэти подняла лицо к брату, не смея признаться ему, что ее мысли в тот день были суетными и столь же достойными порицания, как и то, что делал он. – Сейчас ей было бы больше лет, чем было мне, когда она умерла.

– Я тоже тоскую по ней, Кэти.

– Это не одно и то же. – Сдерживая слезы, она опустила глаза. – Сначала Ханна, а потом ты. Почему меня покидают люди, которых я люблю больше всего?

Джейкоб накрыл ее руку своей ладонью, и Кэти подумала, что впервые за много месяцев узнаёт своего брата. Она смотрела на него, одетого в красный пуховик, с чисто выбритым лицом и короткими медными волосами, и видела Джейкоба на сеновале, в рубашке и штанах на подтяжках, в сдвинутой набок шляпе и головой, наклоненной над учебником старшей школы по английскому языку, – Джейкоба, одержимого безумными мечтами. Потом вдруг в сердце закралась тревога, и волосы у нее на затылке встали дыбом. Устремив взгляд на пруд, она увидела едва различимую фигурку, скользящую по льду и поднимающую облачка снега. Ничем не примечательная конькобежка, не считая того, что Кэти видела кукурузное поле и склонившиеся ветви ивы прямо сквозь шаль, юбку и лицо девочки.

Кэти не верила в привидения. Как и остальные люди из их общины, она верила, что упорный труд в этой жизни вознаграждает человека – нечто вроде стратегии ожидания и надежды на лучшее, не оставляющей места для блуждающих духов и страждущих душ. С сильно бьющимся сердцем Кэти поднялась на ноги и стала осторожно приближаться по льду к тому месту, где каталась Ханна. Джейкоб что-то прокричал, но она почти не слышала его. Она, наученная верить в то, что Бог ответит на твою молитву, убедилась в правдивости этого – в тот самый момент к ней вернулись брат и сестра.

Протянув руку, Кэти прошептала:

– Ханна?

Но ухватилась за пустоту, вздрогнув, когда прозрачная юбка Ханны обвилась вокруг ее собственных ног, обутых в ботинки.

Сильная рука схватила ее и вытащила на безопасный берег пруда.

– Что ты делаешь, черт возьми?! – прошипел Джейкоб. – С ума сошла?

– Разве не видишь это?

Кэти молилась, чтобы он увидел, чтобы она сама не потеряла рассудок.

– Я ничего не вижу, – искоса взглянув на нее, сказал Джейкоб. – А что?

На пруду Ханна подняла руки к ночному небу.

– Ничего, – ответила Кэти с сияющими глазами. – Совсем ничего.

Сказать, что служба тянулась бесконечно, не было бы большим преувеличением. Элли была поражена поведением детей, которые, высидев чтение Библии и два часа главной проповеди, почти не капризничали. Для родителей с маленькими детьми на руках из комнаты в комнату передавалась небольшая миска крекеров и кувшин воды. Элли занимала себя тем, что считала, сколько раз проповедник поднимал свой белый носовой платок и вытирал им лоб. В проходе перед Элли другой носовой платок служил развлечением для маленькой девочки, старшая сестра которой сворачивала из него мышей и тряпичных кукол.

По тому, как накалилась в комнате атмосфера и разнесся тихий гул голосов, она поняла, что служба подходит к концу. Собрание поднялось для благословения, и, когда епископ назвал имя Иисуса, все снова упали на колени, и одна Элли осталась стоять. Вновь усаживаясь рядом с Кэти, она почувствовала, что девушка вдруг одеревенела.

– В чем дело? – прошептала она, но Кэти, не разжимая губ, покачала головой.

Заговорил дьякон. Прислушиваясь, Кэти подалась вперед, а потом с облегчением закрыла глаза. Элли заметила, что сидевшая в нескольких рядах от них Сара уронила голову на грудь. Элли дотронулась до колена Кэти и нарисовала знак вопроса.

– Собрание членов общины не состоится, – с радостью пробормотала Кэти. – Никаких порицаний не будет.

Элли задумчиво посмотрела на девушку. Должно быть, у той девять жизней, раз ей удалось спастись от английской правовой системы, а также от карательных функций собственной общины. После очередного гимна всех отпустили. С начала службы прошло три с половиной часа. Кэти побежала на кухню накрывать столы для угощения. Элли хотела пойти с ней, но задержалась, отвечая на приветствия людей. Кто-то подтолкнул ее к столу, где закусывали посвященные, приглашая сесть с ними.

– Нет, – покачала она головой.

Даже Элли было ясно, что существует сложившийся порядок и ей не следует приступать к еде первой.

– Вы гостья, – жестом приглашая Элли сесть, сказал епископ Эфрам.

– Мне надо найти Кэти.

Она почувствовала на своих плечах сильные руки и, подняв глаза, увидела Аарона Фишера, который подталкивал ее к столу.

– Это честь, – глядя ей в глаза, сказал он.

Элли без звука опустилась на скамью.

Ни разу в жизни Кэти не видела ничего похожего на церемонию вручения дипломов в Пенсильванском университете – пышное красочное зрелище, сопровождаемое серебряными вспышками камер, что заставляло ее каждый раз вздрагивать. Когда для получения диплома в великолепной черной квадратной шапочке и мантии вышел Джейкоб, она захлопала в ладоши громче всех. Она им гордилась – на редкость не амишское чувство, но вполне уместное в американском университетском мире. Удивительно, что у него ушло на это всего пять лет, включая год, потраченный на освоение предметов старшей школы, которые он до этого не изучал. И хотя сама Кэти не видела для себя смысла учиться дальше после восьмого класса, поскольку ей предстояло в будущем заниматься хозяйством, она не могла отрицать того, что Джейкобу это необходимо. Лежа на полу в его квартире, она слушала, как он читает вслух всякие книги. Ее поневоле захватывали сомнения Гамлета, видения Холдена Колфилда, когда ему представлялась его сестра на той карусели, одинокая зеленая лампа мистера Гэтсби.

Вдруг выпускники стали подбрасывать свои шапки в воздух, словно с деревьев сорвалась стая скворцов, вспугнутая звоном молотков на строительстве коровника. Кэти улыбнулась, увидев спешащего к ней Джейкоба.

– Ты такой молодец, – сказала она, обнимая его.

– Спасибо, что приехала. – Подняв голову, Джейкоб вдруг прокричал приветствие кому-то на той стороне лужайки. – Вот человек, с которым я хочу тебя познакомить.

Джейкоб подвел ее к мужчине выше даже себя самого, в такой же черной мантии, но с голубым шарфом через плечо.

– Адам! – (Мужчина с улыбкой обернулся.) – Привет, вот доктор Синклер.

Он был немного старше Джейкоба – об этом говорили морщинки вокруг глаз. И она подумала, что он часто смеется. Волосы имели медовый оттенок, и почти такие же были глаза. Когда Кэти встретилась с ним взглядом, на нее сошел абсолютный покой, словно только у этого Englischer была «простая» душа.

– Адам только что получил степень доктора философии, – объяснил Джейкоб. – Как раз у него я снимаю дом.

Кэти кивнула. Она знала, что Джейкоб переехал из студенческого общежития в небольшой городской дом, поскольку остался в Пенсильванском университете в должности ассистента преподавателя. Она знала, что владелец этого дома уезжал для проведения исследовательской работы. Знала также, что до отъезда владельца они с Джейкобом жили вместе. Но она не знала его имени. И не думала прежде, что можно стоять довольно далеко от человека, но ощущать его совсем рядом, так близко, что становилось трудно дышать.

– Wie bist du heit, – сказала Кэти и покраснела, смущенная тем, что приветствовала его на немецком.

– Наверное, вы Кэти, – откликнулся Адам. – Джейкоб рассказывал мне о вас. – И он дружелюбным жестом протянул ей руку.

Кэти вдруг подумала об историях про Гамлета, и Холдена Колфилда, и мистера Гэтсби, которые рассказывал ей Джейкоб, и с абсолютной ясностью поняла, что изучение эмоциональной сферы человека может так же пригодиться в обычной жизни, как и навыки в выращивании овощей в огороде или развешивании белья. Ей интересно было бы узнать, в какой области знаний этот человек получил свою степень доктора философии. Кэти с готовностью пожала руку Адама Синклера и улыбнулась ему в ответ.

Приехав домой и пообедав, Аарон и Сара занялись тем, что обычно делают амиши в воскресенье днем: визитами к родственникам и соседям. Элли, раскопав целую подборку книг детской писательницы Лоры Инглз, принялась за чтение. Она чувствовала себя усталой и раздраженной после долгого утра, а ритмическое цоканье лошадиных копыт по шоссе вызвало у нее мигрень.

Кэти, перемыв всю посуду, вошла в гостиную и уютно устроилась в кресле рядом с Элли. Закрыв глаза, она начала тихо напевать себе под нос.

Элли сердито взглянула на нее:

– Ты мне мешаешь.

– Чем мешаю?

– Поёшь, когда я читаю.

Кэти нахмурилась:

– Я не пою. Если это вам мешает, пойдите в другое место.

– Я первая пришла, – ответила Элли, чувствуя себя семиклассницей, но все же встала и пошла к двери, а Кэти тут же пошла вслед за ней. – Господи, теперь вся гостиная в твоем распоряжении!

– Можно задать вам вопрос? Мама сказала, что вы прежде приезжали на лето в Парадайс и жили на ферме вроде нашей. Ей рассказала об этом тетя Леда. Это правда?

– Да, – медленно ответила Элли, недоумевая, зачем Кэти спрашивает. – А что?

– Просто как-то не похоже, что вам здесь очень нравится, – пожала плечами Кэти. – На ферме, я имею в виду.

– Ферма мне очень нравится. Только я не привыкла нянчиться со своими клиентами. – Заметив обиженное выражение на лице Кэти, Элли вздохнула. – Прости. Напрасно я это сказала.

Кэти подняла на нее глаза:

– Я вам не нравлюсь.

Элли не сразу нашлась что ответить.

– Я тебя не знаю.

– Я тоже вас не знаю. – Кэти повозила носком ботинка по деревянному полу. – В воскресенье у нас все по-другому.

– Я заметила. Никаких дел по хозяйству.

– Ну, все же дела есть. Но находится время и для отдыха. – Кэти взглянула на Элли. – Я подумала: раз сегодня воскресенье, мы могли бы тоже заняться кое-чем другим.

Элли внутренне напряглась. Хочет ли Кэти предложить им свалить из городка? Найти пачку сигарет? Уединиться на несколько часов?

– Я подумала, а что, если мы станем друзьями? Просто на эти полдня. Вы можете сделать вид, что познакомились со мной, приехав на ферму, где бывали в детстве, и что ничего такого со мной не случилось.

Элли отложила книгу. Если она расположит Кэти к себе, побуждая девушку раскрыться и сказать правду, то ей может не понадобиться помощь Купера.

– Когда я была девчонкой, – медленно проговорила Элли, – то умела запускать камушки по воде дальше моих кузенов.

Лицо Кэти расцвело улыбкой.

– Думаете, и сейчас смогли бы?

Они одновременно вышли через дверь и зашагали по полю. На берегу пруда Элли нашла гладкий плоский камешек и запустила его в воду, сосчитав, что он подпрыгнул над водой пять раз. Потом покачала пятерней:

– Не потеряла сноровку.

Кэти тоже подняла камешек. Четыре, пять, шесть, семь «блинчиков». Широко улыбаясь, она повернулась к Элли.

– А у меня больше, – поддразнивая, сказала она.

Сосредоточившись, Элли прищурила глаза и повторила попытку. Минуту спустя Кэти тоже.

– Ха! – возликовала Элли. – Я выиграла!

– Не выиграла!

– Я опередила тебя на целый ярд, честно!

– Ничего такого я не видела, – запротестовала Кэти.

– Ой, правильно! И твои свидетельства такие же точные. – Кэти рядом с ней сжалась, и Элли вздохнула. – Извини, мне трудно не думать, зачем я здесь на самом деле.

– Вы сейчас здесь, потому что верите мне.

– Не обязательно. Адвокату защиты платят за то, чтобы он заставил присяжных поверить в его слова, которые совпадают или не совпадают с тем, что сказал ему клиент. – Кэти подавила восклицание, и Элли улыбнулась. – Наверное, для тебя это звучит очень странно.

– Я не понимаю, почему судья просто не выберет человека, говорящего правду.

Сорвав травинку тимофеевки, Элли зажала ее в зубах.

– Не так все просто. Речь идет о защите прав человека. А иногда даже для судьи дела не делятся на белые и черные.

– Они белые и черные для «простых» людей, – заметила Кэти. – Если выполняешь «Орднунг», ты прав. Если нарушаешь, тебя наказывают.

– Ну, в англоязычном мире это называется коммунизмом. – Элли помолчала. – А что, если этого не сделаешь? Что, если тебя обвинили в нарушении правила, а ты невиновен?

Кэти покраснела:

– На собрании членов общины обвиняемый человек имеет шанс рассказать свою историю.

– Угу, но ему кто-нибудь поверит? – Элли пожала плечами. – Тогда-то и выступает адвокат защиты. Мы убеждаем присяжных, что клиент мог и не совершать преступления.

– А если совершил?

– Тогда его все равно оправдают. Такое тоже иногда случается.

Кэти от изумления открыла рот:

– Но это будет ложью.

– Нет, так обычно действуют пиарщики. Чтобы привлечь кого-нибудь к суду, надо посмотреть на произошедшее с разных точек зрения. Ложь – это когда человек не говорит правду. Адвокаты – ну, мы можем говорить о разных вещах, которые нам понадобятся в качестве объяснения.

– Значит… вы будете лгать ради меня?

Элли встретилась с ней взглядом:

– А мне придется?

– Все, что я вам рассказала, правда.

– Допустим. – Элли села, скрестив ноги. – А чего ты мне не рассказала?

Взлетела какая-то птичка, бросив тень на лицо Кэти.

– Мы так не врем, – упрямо сказала она. – Вот почему «простой» человек может постоять за себя перед собранием. Вот почему адвокатам защиты не место в нашем мире.

Неожиданно Элли рассмеялась:

– Расскажи мне об этом. Ни разу в жизни не чувствовала себя настолько не на месте.

Взгляд Кэти скользнул по кроссовкам Элли, переместившись вверх по ее летнему платью к миниатюрным качающимся серьгам. Даже в позе Элли, словно трава для ее ног была чересчур колючей, ощущалась какая-то напряженность. В отличие от орд туристов, наполнявших округ Ланкастер, чтобы взглянуть на амишей, Элли к этому не стремилась. Она оказала Леде услугу, переросшую в обязательство.

Кэти понимала настроение Элли, вспоминая свои визиты к Джейкобу. Пусть она и одевалась как обычный тинейджер, но никогда не становилась им. Элли могла считать, что сохраняет свою индивидуальность, однако быть собой в культуре, где другие Englischers озабочены тем, чтобы оставаться собой, – это совсем не то, что быть собой в культуре, где все люди хотят быть одинаковыми, но отличными от тебя.

Мир, заполненный людьми, может тем не менее быть весьма уединенным местом.

– Я могу это исправить, – громко произнесла Кэти.

С широкой ухмылкой она зачерпнула из пруда пригоршню воды и брызнула Элли в лицо.

Отплевываясь, Элли вскочила на ноги:

– Зачем ты это сделала?

– Wasser, – сказала Кэти и снова обрызгала Элли.

Элли закрыла лицо ладонями:

– Не понимаю.

– Wasser. Это «вода» по-немецки.

В следующий миг Элли поняла. Она приняла этот маленький дар, свыклась с ним.

– Wasser, – повторила она. – Потом указала на поле. – Табак?

– Duvach.

Кэти просияла, когда Элли произнесла это слово.

– Gut! Die Koo, – сказала она, указывая на пасущуюся голштинскую корову.

– Die Koo.

Кэти протянула Элли руку:

– Wie bist du heit. Приятно познакомиться.

Элли медленно подала свою руку. Впервые с того момента, как она приехала накануне в окружной суд, Элли глубоко заглянула в глаза Кэти. Легкомыслие этого дня, урок немецкого языка отошли в сторону, и для женщин все сосредоточилось на их рукопожатии, на неумолчном стрекоте сверчков и осознании того, что они начинают сначала.

– Ich bin die Katie Fisher, – тихо произнесла Кэти.

– Ich bin die Ellie Hathaway, – ответила Элли. – Wie bist du heit[10].

– Хочу перед началом фильма купить попкорн, – вставая, сказал Джейкоб; Кэти принялась шарить по карманам в поисках денег, которые ей всегда давала с собой мама, но Джейкоб покачал головой. – Я угощаю. Эй, Адам, присмотри за ней.

Кэти поникла в своем кресле, сердясь на брата, который явно принимает ее за ребенка.

– Мне семнадцать. Он что, думает, я сбегу?

Сидящий рядом с ней Адам улыбнулся:

– Скорее всего, он беспокоится, как бы кто-нибудь не похитил его хорошенькую сестричку.

Кэти покраснела до корней волос.

– Не думаю, – ответила она.

Кэти не привыкла к комплиментам своей красоте, но ничего не имела против похвалы за хорошо выполненную работу. К тому же она смущалась, оставшись наедине с Адамом, которого Джейкоб пригласил с ними в кино.

Кэти не носила часов и не знала, сколько времени остается до начала фильма. Для нее это был четвертый фильм в жизни. Ожидалась любовная история – несколько странная тема для двухчасового фильма. В ее представлении любовь не была тем моментом, когда, заглядывая в глаза парня, ты чувствуешь, как почва уходит у тебя из-под ног, или когда находишь в его душе все то, чего недостает в твоей. Любовь приходит неторопливо, уверенно и состоит в равной мере из поддержки и уважения. «Простая» девушка не влюбится, а опустит глаза и поймет, что увязла в любви. «Простая» девушка знает, что любит человека, если через десять лет увидит рядом с собой того же парня, обнимающего ее за талию.

Звук голоса Адама отвлек ее от этих мыслей.

– Итак, – вежливо начал он, – вы живете в Ланкастере?

– В Парадайсе. Ну, на его краю.

Глаза Адама загорелись.

– На краю Парадайса, – с улыбкой повторил он. – Звучит так, будто вам грозит падение.

Кэти прикусила губу. Она не понимала шуток Адама. Пытаясь сменить тему разговора, она спросила, по какому предмету у него диплом – по английской литературе, как у Джейкоба?

– На самом деле нет, – ответил Адам. Неужели он покраснел? – Я изучаю паранормальные явления.

– Пара…

– Привидения. Я изучаю привидения.

Если бы он в тот момент скинул с себя всю одежду, Кэти и то не была бы так потрясена.

– Вы их изучаете?!

– Я за ними наблюдаю. И пишу о них. – Он покачал головой. – Можете не говорить, что не верите в привидения, как бо́льшая часть свободного мира. Когда я рассказываю людям о теме моей докторской диссертации, они думают, что это взято из заочных телевизионных курсов. Но я сам честно пришел к этому. Моей основной дисциплиной поначалу была физика, я изучал законы энергии. Только подумайте – энергию невозможно уничтожить, а можно лишь преобразовать в нечто другое. Так что, когда человек умирает, куда девается его энергия?

– Не знаю… – в растерянности заморгала Кэти.

– Вот именно. Она должна куда-то переходить. И эта остаточная энергия время от времени появляется в виде призрака.

Кэти пришлось опустить глаза, а иначе она призналась бы этому едва знакомому человеку в том, в чем не признавалась еще никому.

– А-а, – мягко произнес Адам. – Теперь вы думаете, что я чокнутый.

– Нет, – немедленно отозвалась Кэти. – Не думаю.

– Но если поразмыслить, все это не лишено смысла, – осторожно произнес он. – Эмоциональная энергия, исходящая от трагического события, оставляет свой след на камне, доме, дереве, будто оставляет воспоминание. На атомном уровне все это имеет активность, поэтому может запасать энергию. И когда живые люди видят привидения, они видят остаток уловленной энергии. – Он пожал плечами. – Таков кратко мой тезис.

Неожиданно появился Джейкоб с ведерком попкорна, которое поставил Кэти на колени.

– Рассказываешь ей о своих псевдонаучных поисках?

– Э-э, – ухмыльнулся Адам. – Твоя сестра верит мне.

– Моя сестра наивна, – поправил Джейкоб.

– Это другая сторона, – проигнорировав его и повернувшись к Кэти, сказал Адам. – Не стоит пытаться убедить скептиков, потому что они никогда не поймут. А если же человек сталкивался в жизни с паранормальными явлениями – ну, тогда он приложит все усилия, чтобы найти кого-то вроде меня, готового выслушать. – Он посмотрел ей в глаза. – У каждого есть нечто, неотступно преследующее его. Просто некоторые из нас видят это лучше других.

Посреди ночи Элли проснулась от тихого стона. Отгоняя от себя сон, она села в кровати и повернулась к Кэти, которая тихо ворочалась под одеялом. Элли подошла к девушке и дотронулась до ее лба.

– Es dut weh, – пробормотала Кэти, вдруг отбросила покрывало, и спереди на ее белой ночной рубашке стали видны два расползающихся круглых пятна. – Мне больно, – закричала она, трогая руками влажные пятна на рубашке и постели. – Со мной что-то не так!

У Элли были подруги, и некоторые из них имели опыт деторождения. Они шутили по поводу того дня, когда приходит молоко, превращая их в персонажей комиксов с огромными грудями.

– В этом нет ничего страшного. После рождения ребенка это совершенно естественно.

– У меня не было ребенка! – взвизгнула Кэти. – Neh! – Она оттолкнула Элли, и та упала на твердый пол. – Ich hab ken Kind kaht… mein hatz ist fol!

– Я тебя не понимаю! – рассердилась Элли.

– Mein hatz ist fol!

Элли было ясно, что Кэти даже до конца не проснулась, просто напугана. Решив, что не станет одна с этим разбираться, Элли вышла из спальни и сразу же натолкнулась на Сару.

Непривычно было видеть мать Кэти в ночном одеянии, с золотистыми волосами, закрывающими бедра.

– Что это? – спросила она, опустившись на колени у постели дочери.

Кэти сжимала ладонями груди. Сара осторожно отвела ее руки и расстегнула ночную рубашку дочери.

Элли вздрогнула. Грудь Кэти раздулась и стала твердой, как камень, покрывшись голубой сеткой сосудов, а из сосков струились крошечные ручейки молока. По настоянию Сары Кэти послушно пошла за матерью в ванную комнату. Элли смотрела, как Сара невозмутимо массирует болезненные груди дочери, сцеживая молоко в раковину.

– Это доказательство, – под конец без выражения сказала Элли. – Кэти, взгляни на свое тело. У тебя действительно был ребенок. Это молоко для ребенка.

– Neh, lus mich gay! – рыдала Кэти, сидя на унитазе.

Стиснув зубы, Элли села на корточки рядом с ней:

– Господи, ты живешь на молочной ферме и знаешь, что с тобой сейчас происходит. Ты… родила… ребенка.

Кэти покачала головой:

– Mein hatz ist fol.

Элли повернулась к Саре:

– Что она говорит?

Старшая женщина погладила дочь по волосам.

– Что молока нет и что не было ребенка, – перевела Сара. – Кэти говорит, все это происходит, потому что у нее переполнено сердце.

Глава 6

Элли

Позвольте мне объяснить – шить я не умею. Дайте мне иголку с ниткой и брюки, которые надо подшить, и вполне вероятно, что я пришью ткань к собственному большому пальцу. Я выбрасываю носки с дырками на пятках. И скорее умру, чем сделаю один шов, и это действительно о чем-то говорит.

Это все предисловие вот к чему: когда Сара пригласила меня в гостиную на мастер-класс по шитью лоскутных одеял, я была не в восторге. После прошедшей ночи между нами возникло напряжение. Утром она без слов вручила Кэти длинную полосу белого муслина, чтобы девушка перетянула себе грудь. Это приглашение на мастер-класс было своего рода уступкой, предложением войти в ее мир, ранее закрытый для меня. Это было также просьбой не придавать большого значения прошедшей ночи.

– Тебе необязательно шить, – увлекая меня за руку в другую комнату, сказала Кэти. – Можешь просто смотреть.

В гостиной сидели четыре женщины и сами Фишеры: мать Леви, Анна Эш, мать Сэмюэла, Марта Стольцфус, и две кузины Сары, Рейчел и Луиза Лэпп. Эти женщины, по возрасту моложе Сары, принесли с собой маленьких детей: одного запеленатого младенца и годовалую девочку, которая, сидя на полу у ног Рейчел, играла с лоскутками ткани.

На столе было расстелено лоскутное одеяло, поверх него лежали шпульки белых ниток. Когда я вошла в комнату, женщины подняли глаза.

– Это Элли Хэтэуэй, – объявила Кэти.

– Sie schelt an shook mit uns wohne[11], – добавила Сара.

Из уважения ко мне Анна спросила по-английски:

– Надолго она здесь останется?

– Пока дело Кэти не будет передано в суд, – ответила я.

Когда я села на стул, малышка Луизы Лэпп поднялась на нетвердых ножках и потянулась к ярким пуговицам на моей блузке. Боясь, что она упадет, я подхватила ее и, усадив к себе на колени, пощекотала по животу, чтобы развеселить, наслаждаясь тяжестью теплого детского тела. Схватив меня за руки липкими пальчиками, малышка откинула назад голову, открывая моему взору белейшую, нежнейшую складочку на шее. Я с опозданием поняла, что излишне дружелюбна с ребенком женщины, которая, скорее всего, не доверила бы мне заботу о дочери. Подняв глаза, я собралась извиниться, но обнаружила, что все женщины теперь смотрят на меня с нескрываемым уважением.

Ну, у меня не было намерения смотреть дареному коню в зубы. Женщины склонились над шитьем, а я продолжала играть с малышкой.

– Хотите пошить? – вежливо спросила Сара, и я рассмеялась.

– Поверьте, лучше будет, если я откажусь.

У Анны засверкали глаза.

– Рейчел, расскажи, как ты пришила лоскутное одеяло Марты к своему фартуку.

– Зачем? – обиделась Рейчел. – Ты сама все рассказала.

Кэти неторопливо вдела нитку в иголку и склонилась над прямоугольником белого ватина, делая маленькие ровные стежки без помощи линейки или швейной машины.

– Это удивительно! – с искренним восхищением сказала я. – Они такие крошечные, их почти не видно.

– Не лучше, чем у всех остальных, – откликнулась Кэти, зардевшись от похвалы.

Несколько минут все шили в тишине, женщины грациозно наклонялись вперед, а потом поднимали головы от одеяла, как газели, пришедшие на водопой.

– Так, значит, Элли, – заговорила Рейчел, – вы из Филадельфии?

– Да. Живу там с недавних пор.

– Я была там один раз. – Марта откусила конец нитки. – Ездила на поезде. Толпы народа снуют туда-сюда.

– Очень похоже на правду! – рассмеялась я.

Вдруг со стола скатилась катушка ниток и упала прямо на голову младенца, спящего в небольшой корзине. Он замолотил ручками и зашелся в громком плаче. Сидящая рядом с ним Кэти протянула руку, чтобы успокоить его.

– Не трогай его!

Слова Рейчел прозвучали, как гром среди ясного неба, заставив руки женщин замереть над шитьем, и они стали похожи на знахарок. Рейчел закрепила нитку, пропустив ее через ткань, а потом подняла сына и прижала к груди.

– Рейчел Лэпп! – возмутилась Марта. – Что с тобой такое?

Та не смотрела на Сару или Кэти.

– Просто не хочу, чтобы сейчас Кэти трогала маленького Джозефа, вот и все. Как бы я ни любила Кэти, это мой сын.

– А Кэти – моя дочь, – медленно произнесла Сара.

Марта положила руку на спинку стула, на котором сидела Кэти:

– Она и мне почти дочь.

Рейчел чуть вздернула подбородок:

– Если мне здесь не рады…

– Тебе рады, Рейчел, – тихо сказала Сара. – Но мы не позволим, чтобы из-за тебя Кэти неуютно себя чувствовала в собственном доме.

Я сидела на краешке стула со спящей у меня на руках малышкой Луизы, затаив дыхание и выжидая, кто выйдет победителем.

– Знаешь, что я думаю, Сара Фишер… – начала Рейчел, сверкая глазами, но не успела закончить фразу, прерванную громким звонком.

Напуганные женщины начали озираться по сторонам. Я с упавшим сердцем переместила ребенка на левую руку и свободной рукой достала сотовый из кармана. Широко открыв глаза, женщины смотрели, как я нажимаю на кнопку и подношу телефон к уху.

– Алло?

– Господи, Элли, я уже несколько дней пытаюсь до тебя дозвониться. Ты что, выключаешь эту штуку?

Я удивилась, что аккумулятор так долго работает. И отчасти надеялась, что он сейчас сядет и мне не придется разговаривать со Стивеном. Амишские женщины уставились на меня, на время позабыв о своей ссоре.

– Мне надо ответить, – смущенно сказала я, передавая спящего ребенка матери.

– Телефон? – выдохнула Луиза, когда я выходила из комнаты. – В доме?

Я не услышала объяснения Сары. Но, разговаривая со Стивеном на кухне, уловила скрип колес багги сестер Лэпп на подъездной дорожке.

– Стивен, сейчас не лучшее время для разговора.

– Хорошо, я недолго. Просто мне нужно кое-что узнать, Элли. По городу ходят нелепые слухи, что ты якобы выступаешь в роли государственного защитника для какой-то амишской девчушки. И что судья вынудил тебя жить на ферме.

Я помедлила. Стивен никогда не позволил бы втянуть себя в нечто подобное.

– Я не стала бы называть себя государственным защитником, – ответила я. – Просто мы еще не договорились о гонораре.

– Но все остальное? Господи, скажи хотя бы, где ты сейчас?

– В Ланкастере, а точнее, в городке Парадайс.

Я представила себе, как на лбу Стивена заметно набухает крупная голубая вена.

– Значит, это ты называешь короткой передышкой?

– Все случилось совершенно неожиданно, Стивен, – обязательства перед семьей, которые необходимо выполнить.

– Обязательства перед семьей?! – рассмеялся он. – Среди амишей есть твои внучатые племянники, или я путаю их с Харе Кришной по материнской линии? Давай, Элли. Можешь сказать мне правду.

– Я и так говорю правду, – стиснув зубы, сказала я. – Это не уловка для привлечения внимания, ничего подобного. Долго объяснять, но я защищаю свою родственницу. Я нахожусь на ферме, потому что это часть соглашения о залоге. Вот и все.

Наступила напряженная пауза.

– Не могу не сказать, Элли, мне обидно, что ты решила держать это дело в тайне, вместо того чтобы рассказать мне. То есть, если ты пыталась завоевать себе репутацию адвоката сенсационных дел, я мог бы помочь тебе советом, предложениями. Может быть, даже помог бы устроиться в мою фирму.

– Я не хочу устраиваться в твою фирму! – отрезала я. – И мне не нужны сенсационные дела. И, честно говоря, я не могу поверить, что ты воспринял всю эту ситуацию как личное оскорбление.

Опустив глаза, я заметила, что рука у меня сжалась в кулак. Палец за пальцем я разжала его.

– Если это дело станет таким, как я думаю, тебе понадобится помощь. Я мог бы приехать и стать вторым адвокатом, привлечь свою фирму.

– Спасибо, Стивен, но не надо. Родители моей клиентки с трудом согласились на одного адвоката и уж тем более не потерпят полный дом нашего брата.

– Все же я мог бы приехать и выслушать твои соображения. Или мы могли бы просто сидеть на качелях на террасе и пить лимонад.

На миг я дрогнула. Я представила себе веснушки на загривке Стивена и то, как он отставляет руку, когда чистит зубы. Я почти почуяла его запах, исходящий из шкафов, комодов и от постельного белья. Все это было таким простым, таким знакомым, а мир, в который я себя загнала, был чуждым на каждом шагу. Если бы в конце дня я встречалась с тем, что мне близко, что я люблю, то дело с Кэти заняло бы надлежащее место – моя работа, а не жизнь в целом.

Я крепче сжала телефон и закрыла глаза.

– Может быть, – услышала я свой шепот, – нам надо просто подождать и посмотреть, что произойдет.

Я застала Сару в гостиной в одиночестве. Она сидела, склонившись над шитьем.

– Извините. За телефон.

– Ничего страшного, – отмахнулась она от моего извинения. – У мужа Марты Стольцфус есть телефон в коровнике, для бизнеса. Луиза просто задается. – Она, вздохнув, поднялась и начала собирать шпульки с нитками. – Надо бы здесь прибраться.

Я взяла ткань за два угла, помогая сложить ее.

– Мастер-класс по лоскутному шитью оказался очень коротким. Надеюсь, не я тому причиной.

– Думаю, он в любом случае был бы коротким, – отрывисто ответила Сара. – Я послала Кэти развешивать белье, если вы ее ищете.

Я догадалась, что меня отсылают прочь. Но, собираясь уйти, задержалась у двери в кухню:

– Почему Рейчел Лэпп не доверяет Кэти?

– По-моему, вы могли бы уже понять.

– Ну, я имела в виду, помимо очевидного. Особенно после того, как за нее заступился ваш епископ…

Сара положила лоскутное одеяло на полку и повернулась ко мне. Хотя она обладала достойной восхищения способностью скрывать свои чувства, но в тот момент ее глаза горели от стыда, потому что подруги унизили ее дочь.

– Мы похожи друг на друга. Мы одинаково молимся. Мы живем одной жизнью, – сказала она. – Но это не значит, что мы одинаково думаем.

На ветру хлопали огромные белые паруса, когда их развешивали на бельевой веревке. Кэти боролась с простынями, которые охватывали ее своими широкими руками. Отбиваясь от них, она что-то бормотала с набитым прищепками ртом, а ее фартук от ветра взвивался вверх. Увидев меня, она отошла от веревки, побросав лишние прищепки в ведро.

– Ты, конечно, пришла сюда, как раз когда я закончила, – пожаловалась она, садясь рядом со мной на каменную стенку.

– Ты прекрасно справилась и без меня. – (На одной веревке висела радуга из рубашек и платьев – темно-зеленые, красные, бледно-фиолетовые, желтые; рядом с ними плясали черные ноги мужских брюк, а на третьей веревке были развешены простыни с раздувшимися животами.) – У нас белье развешивала мама, – сказала я с улыбкой. – Помню, как я тыкала в них палкой, изображая рыцаря.

– Не принцессу?

– Вряд ли. Они совсем скучные, – фыркнула я. – Я не собиралась дожидаться какого-то там принца, если сама могла себя спасти.

– Мы с Ханной, бывало, играли в прятки среди простыней. Но на простыни попадала грязь с наших ног, и нам приходилось перестирывать их.

Запрокинув голову, я подставила лицо ветру:

– Помню, что верила, будто можно почуять запах солнца на простынях, когда приносишь их в дом и застилаешь постель.

– О-о, так оно и есть! – обрадовалась Кэти. – Ткань поглощает его взамен сырости. На каждое действие существует равное противодействие.

Физические законы Ньютона казались несколько продвинутыми для восьми классов средней школы, которыми обычно ограничивалось школьное образование большинства амишских детей, включая и Кэти.

– Я не знала, что у вас в школьную программу входит физика.

– Не входит. Просто я это слышала.

Слышала? От кого? Местного амишского ученого? Не успела я спросить ее, как она произнесла:

– Мне надо заняться огородом.

Я пошла за Кэти и, усевшись, стала смотреть, как она срывает бобы и складывает их в фартук. Она казалась полностью погруженной в работу и, когда я заговорила, вздрогнула.

– Кэти, вы с Рейчел обычно ладите?

– Да. Я постоянно присматриваю за маленьким Джозефом. На время шитья, иногда даже на время церковной службы.

– Ну, сегодня она явно обращалась с тобой не как с привилегированной семейной нянькой, – заметила я.

– Да, но Рейчел всегда прислушивается к разговорам других людей, вместо того чтобы узнать самой. – Кэти помолчала, теребя в пальцах бобовый стебель. – Мне все равно, что говорит Рейчел, потому что правда рано или поздно выходит на свет. Но я переживаю оттого, что могла заставить маму плакать.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, слова Рейчел задели ее больше, чем меня. Я – это все, что осталось у мамы. И я должна стараться быть безупречной.

Кэти поднялась, придерживая руками оттопыренный фартук с бобами. Направляясь в сторону дома, она увидела шагающего к ней Сэмюэла.

Он снял шляпу, показав спутанные от пота белокурые волосы:

– Кэти, как ты сегодня?

– Отлично, Сэмюэл, – ответила она. – Собираю бобы на обед.

– Хороший у вас нынче урожай.

Я слушала, стоя от них на некотором удалении. Где же любовный разговор? Или хотя бы легкое прикосновение к локтю или спине? Наверняка Сэмюэлу известно о ссоре во время шитья, наверняка пришел успокоить Кэти. Я не знала, так ли в их мире ухаживают за девушкой. Возможно, Сэмюэл сдерживался в моем присутствии. Или же этим двум молодым людям действительно нечего сказать друг другу – нечто странное, если они вместе сделали ребенка.

– Там что-то доставили, – сказал Сэмюэл. – Наверное, стоит взглянуть.

А-а, вот это больше похоже на правду – какой-то сюрприз. Я подняла глаза, ожидая ответа Кэти, и поняла, что Сэмюэл обращается ко мне, а не к ней.

– Доставили мне? Никто даже не знает, что я здесь.

– Посылка на переднем дворе, – пожал плечами Сэмюэл.

– Что ж, хорошо. – Я улыбнулась Кэти. – Пойдем посмотрим, что на этот раз прислал мой тайный поклонник.

Сэмюэл повернулся и приобнял Кэти за плечи, чтобы отвести к дому. Идя вслед за ними, я увидела, как Кэти очень осторожно, очень медленно выскользнула из его объятия.

На утоптанной земле перед амбаром стояла приземистая картонная коробка.

– Ее привезли из полиции, – сказал Сэмюэл, уставившись на закрытую коробку с таким видом, словно там притаилась гремучая змея.

Я прикинула вес коробки. Документов от прокурора было гораздо меньше, чем в моих прежних делах, – в этой небольшой коробке содержалось все собранное полицией вплоть до данного момента. Но опять же для очевидного случая не требуется много доказательств.

– Что это? – спросила Кэти.

Она стояла рядом с Сэмюэлом все с тем же милым, немного смущенным выражением лица.

– Это от стороны обвинения, – ответила я. – Свидетельства того, что ты убила своего ребенка.

Два часа спустя я сидела, обложившись показаниями, документами и отчетами, не найдя ничего, что представляло бы мою клиентку в выгодном свете. В деле были изъяны: к примеру, еще не успели провести тест ДНК, который доказал бы, что Кэти – мать ребенка, а факт недоношенности плода вызывал сомнение в его способности выжить вне матки. Но в основном подавляющая доля свидетельств указывала на Кэти. Она была на месте преступления, ее признали женщиной, недавно родившей, ее кровь обнаружили даже на теле мертвого младенца. Та скрытность, с которой она рожала ребенка, делала нелепым предположение о том, что кто-то другой пришел и убил его. С другой стороны, это давало-таки повод для обвинения: если женщина так настойчиво пытается скрыть акт рождения, то, вероятно, пойдет на многое, чтобы скрыть результат этого акта. Что оставляло открытым вопрос о том, была ли Кэти в здравом уме, когда совершала преступление.

Первое, что мне надлежало сделать, – подать ходатайство в другие службы, помимо юрисконсульта. Суд мог оплатить профессионального психиатра, который с гораздо меньшей вероятностью, чем я, мог бы заняться Кэти на общественных началах. И чем скорее я напишу ходатайство, тем скорее получу результаты.

Выбравшись из кровати, я опустилась на колени, чтобы достать из-под нее свой ноутбук. Гладкий черный корпус, напичканный современными технологиями и синтетическими материалами, скользнул по отполированному деревянному полу. Я положила его на кровать, откинула крышку компьютера и нажала кнопку запуска.

Ничего не произошло.

Выругавшись про себя, я нащупала в кармане аккумуляторный блок и вставила его в компьютер. Компьютер загрузился, но сразу запикал, сообщая мне, что аккумулятор требует зарядки, вслед за чем экран снова погас.

Ну, это еще не конец света. Я могу поработать вблизи розетки, пока аккумулятор заряжается. Розетка… которой просто не существует в доме Кэти.

Я вдруг осознала, чем для меня, адвоката, может обернуться работа на амишской ферме. Мне придется построить защиту моей клиентки без привычных каждодневных технических средств, доступных адвокатам. Рассердившись на себя, на судью Гормана, я схватила сотовый, чтобы ему позвонить. Мне удалось набрать первые три цифры, а потом телефон отключился.

– Господи Иисусе!

Я швырнула телефон с такой силой, что он отскочил от кровати. У меня не было даже зарядного устройства для него. Мне придется заряжать его от прикуривателя в машине. Разумеется, ближайшая машина была у Леды, в добрых двадцати милях отсюда.

У Леды. Что ж, это одно решение: я могу сделать там всю свою юридическую работу. Но это решение не годится, поскольку Кэти не разрешается покидать ферму. Может быть, если я напишу ходатайство от руки…

Вдруг я замерла. Если я напишу ходатайство от руки или заряжу телефон и позвоню судье, он скажет мне, что условия залога не выполняются и Кэти придется до суда томиться в тюрьме. Мне предстояло найти выход из этой ситуации.

Я с решительным видом поднялась и, спустившись вниз, пошла к коровнику.

От Кэти я узнала, что летом из-за жары коров не каждый день выпускали в поле. И действительно, войдя в коровник, я услышала мычание привязанных в стойлах голштинских коров. Одна с разбухшим розовым выменем пыталась улечься, и я подумала о Кэти, какой она была прошлой ночью. Повернувшись, я зашагала между двумя рядами коров, не обращая внимания на льющуюся на решетки позади них мочу и надеясь придумать способ, как заставить компьютер работать.

Я успела заметить, что, если какие-то правила и смягчались на амишской ферме, то делалось это только исходя из экономической необходимости. Например, в доильном помещении охлажденное молоко в цистерне размешивалось с помощью двигателя на двенадцать вольт. Вакуумные доильные аппараты работали от дизеля, который включали дважды за день. Эти «современные приспособления» позволяли амишам конкурировать с другими поставщиками молока. Я мало что смыслю в дизельном топливе или двигателях, а кто смыслит? Может, такой двигатель можно приспособить для запуска моего ноутбука.

– Что вы тут делаете?

При звуках голоса Аарона я дернулась, едва не стукнувшись головой об одну из стальных ручек цистерны.

– Ой! Вы меня напугали.

– Вы что-то потеряли? – спросил он, хмуро глядя в угол, в котором я притаилась.

– Нет, на самом деле, я пытаюсь кое-что найти. Мне нужно зарядить аккумулятор.

Аарон снял шляпу и вытер лоб рукавом рубашки:

– Аккумулятор?

– Да, для моего компьютера. Если вы хотите, чтобы я должным образом представила вашу дочь в суде, мне необходимо подготовиться к судебному разбирательству. Это предполагает, что я заранее напишу несколько ходатайств.

– Я пишу без компьютера, – отходя от меня, ответил Аарон.

Я пошла за ним следом:

– Можно и так, но судья ждет не этого. – Помолчав, я добавила: – Я не прошу у вас электрического подключения в доме или даже доступа в Интернет и к факсу – тем и другим я широко пользуюсь перед судебным разбирательством. Но вы должны понять, что несправедливо просить меня готовиться к предстоящему делу по амишским правилам, если оно ведется по-американски.

Аарон долго смотрел на меня темными бездонными глазами:

– Мы поговорим об этом с епископом. Сегодня он приедет сюда.

Я широко открыла глаза:

– Приедет? Ради этого?

Аарон повернулся прочь.

– Ради других дел, – ответил он.

Аарон молча подвел меня к багги. На заднем сиденье уже ждала Кэти, всем своим видом показывая, что она тоже не понимает, в чем дело. Аарон уселся справа от Сары и, взяв вожжи, зацокал языком, понукая лошадь.

Сзади подъехала другая повозка – открытый экипаж, в котором Сэмюэл с Леви ездили на работу. Таким караваном мы сворачивали на дороги, по которым я прежде не ездила. Они вились по полям и фермам, где продолжали работать мужчины, и наконец мы остановились у небольшого перекрестка; там уже стояли несколько других багги.

Кладбище было маленьким и опрятным, все надгробия примерно одного размера, так что самые старые из них отличались от новых лишь вырезанными на камне датами. В дальнем углу стояла небольшая группа амишей, их черные платья и брюки мели землю, как вороньи крылья. Как только Сара с Аароном сошли с багги, эти люди все разом пошли навстречу.

Я чересчур поздно догадалась, что дом Фишеров был лишь первой остановкой. Они окружили меня и Кэти, дотрагивались до ее щеки и руки, похлопывали по плечу. Они бормотали слова утешения и соболезнования, звучащие одинаково на любом языке. В отдалении Сэмюэл и Леви выносили что-то из своей повозки – небольшой предмет, по виду, несомненно, гроб.

Я в ошеломлении оторвалась от группки родственников и подошла к Сэмюэлу. Стоя на краю могилы, он смотрел вниз на крошечный деревянный ящик. Я откашлялась, и он встретился со мной взглядом. Мне хотелось спросить, почему никто не выражает ему соболезнования, но слова застряли в горле.

На стоянку с багги медленно заехала машина, из нее вышли одетые в черное Леда и Фрэнк. Я оглядела собственные джинсы и футболку. Если бы кто-нибудь сказал мне, что мы поедем на похороны, я переоделась бы. Но, судя по всему, Кэти тоже никто не удосужился об этом сказать.

Она принимала соболезнования родни, чуть вздрагивая, как от удара, всякий раз, когда с ней кто-то заговаривал. К открытой могиле подошли епископ и дьякон, которых я видела на церковной службе, и вокруг собралась небольшая группа людей.

Я недоумевала, какое чувство ответственности заставило Сару и Аарона хоронить тело младенца, которого они вслух не признали бы своим внуком. Я думала о том, что чувствует Сэмюэл, стоя на краю могилы. Я думала о том, как воспринимает все это Кэти, если учесть полное отрицание ею беременности.

Мать крепко взяла Кэти за руку, и девушка выступила вперед. Епископ начал молиться, и все склонили головы – все, за исключением Кэти. Она смотрела прямо перед собой, потом на меня, потом на багги – куда угодно, только не в могилу. Наконец она повернула лицо к солнцу, как цветок, и чуть улыбнулась не к месту, а солнечный свет лился на ее кожу.

Но когда епископ призвал всех прочитать про себя «Отче наш», Кэти вдруг вырвала свою руку у матери, бросилась с глаз долой к багги и забралась внутрь.

Я устремилась за ней. Не важно, что именно говорила Кэти до этого момента, но, вероятно, что-то в этих похоронах задело ее за живое. Я сделала шаг в ее сторону, когда Леда схватила меня за руку и остановила, чуть покачав головой. К моему удивлению, я осталась рядом с ней. Я поймала себя на том, что шепчу слова молитвы, которые не повторяла много лет и о существовании которых напрочь забыла. Потом, не дожидаясь, когда Леда вновь меня остановит, я тоже бросилась к багги. Кэти сидела, сжавшись в комок и спрятав голову в ладонях. Я робко погладила ее по спине:

– Могу представить, как это тяжело для тебя.

Кэти резко выпрямилась. У нее были сухие глаза, губы чуточку кривились.

– Он не мой, если вы об этом. – И повторила. – Он не мой.

– Хорошо, – согласилась я. – Он не твой.

Я почувствовала, как Аарон и Сара садятся в багги, чтобы отправиться домой. И в такт лошадиной поступи я все спрашивала себя, каким образом Кэти, изображая неведение, узнала, что младенец был мальчиком.

Сара приготовила угощение для родственников, приехавших на похороны. Она поставила блюда с едой и корзинки с хлебом на складной стол, установленный на террасе. Из кухни взад-вперед сновали незнакомые мне женщины, застенчиво улыбаясь каждый раз, как проходили мимо меня.

Кэти куда-то пропала, и, что было еще более странным, никого, казалось, это не тревожило. Я уселась на скамью с тарелкой в руках и что-то ела, не чувствуя вкуса. Я думала о Купе и о том, когда он сюда приедет. Сначала лактация у Кэти, а потом погребение крошечного тела. Сколько еще времени будет она отрицать рождение ребенка, пока не сломается?

Скамья заскрипела, когда рядом со мной села крупная пожилая женщина. Ее лицо было изборождено морщинами, напоминающими годовые кольца огромной секвойи, суставы пальцев тяжелых рук распухли. На ней были точно такие же очки в черной роговой оправе, какие носил мой дед в пятидесятые годы.

– Значит, – начала она, – вы и есть та симпатичная девушка-адвокат?

Едва ли припомню, чтобы за всю свою карьеру мне довелось услышать в одной фразе слова «симпатичная» и «адвокат», не говоря уже о том, чтобы меня в мои тридцать девять назвали девушкой. Я улыбнулась:

– Да, это я.

Она потянулась ко мне и потрепала меня по руке:

– Знаете, вы для нас особенный человек. Защищаете нашу Кэти.

– Что ж, спасибо. Но это моя работа.

– Нет-нет, – покачала головой женщина. – Это ваше сердце.

Ну, я не знала, что на это сказать. Важно было добиться оправдания Кэти, но это фактически не имело ничего общего с моим мнением о ней.

– Извините, мне пора. – Я встала, рассчитывая поскорее удрать.

Но, едва повернувшись, чтобы уйти, я наскочила на Аарона.

– Пойдемте с нами, – сказал он, указывая на стоящего рядом с ним епископа. – Мы сможем поговорить о деле, которое вы сегодня упоминали.

Мы отошли в тихое место в тени амбара.

– Аарон сказал мне, что у вас проблема с правовым делом, – начал Эфрам.

– Не то чтобы проблема с самим делом. Скорее сложности в логистике. Понимаете, моя работа требует подключения к Интернету и, следовательно, к электрической сети. Мне нужны мои орудия труда для подготовки ходатайств, которые я отошлю судье, а также показаний, которые придут позже. Если я вручу судье написанный от руки юридический текст, он высмеет меня и выгонит из суда сразу после отправки Кэти в тюрьму со словами, что условия залога не выполняются.

– Вы толкуете об использовании компьютера?

– Да, в особенности. Мой работает от аккумулятора, который разрядился.

– Вы не можете купить такой аккумулятор?

– Только не в местном маркете, – сказала я. – Они дорогие. Я могла бы перезарядить свой, но нужна розетка.

– В моем хозяйстве розеток не будет, – вмешался Аарон.

– Ну, я не могу поехать в город и в течение восьми часов заряжать аккумулятор, поскольку не могу оставить Кэти.

Епископ погладил свою длинную седую бороду:

– Аарон, помнишь, как сын Полли и Джозефа Зука болел астмой? Помнишь, насколько важнее было дать ребенку кислород, чем строго придерживаться буквы «Орднунга»? Полагаю, это такой же случай.

– Вовсе не такой, – возразил Аарон. – Это не вопрос жизни или смерти.

– Спросите об этом свою дочь, – не выдержала я.

Епископ поднял обе руки. В этот момент он выглядел в точности как любой из тех судей, с которыми я встречалась в зале суда.

– Компьютер не твой, Аарон, и я не сомневаюсь в твоей приверженности нашему пути. Но, как я сказал тогда Зукам, цель оправдывает средства, в данном случае тоже. Ибо, раз адвокату это нужно, я разрешу инвертор на этой ферме, которым воспользуется только мисс Хэтэуэй для подключения к сети.

– Инвертор?

Он повернулся ко мне:

– Инверторы преобразуют ток с напряжением двенадцать вольт в сто десять вольт. Наши бизнесмены используют их для подключения кассовых аппаратов. Мы не можем использовать электричество прямо от генератора, однако инвертор питается от батареи, что разрешено «Орднунгом». Большей части семей нельзя иметь инверторы, поскольку соблазн слишком велик. Видите ли, ток идет от дизеля на генератор, потом на двенадцативольтовую батарею, на инвертор и на любое устройство вроде вашего компьютера.

Аарон был ошеломлен.

– Компьютеры запрещены «Орднунгом». А инверторы – они сейчас на испытании, – сказал он. – К такому можно подключить лампочку!

– Можно… но ты, Аарон, не станешь, – улыбнулся Эфрам. – Попрошу кого-нибудь привезти сегодня инвертор для мисс Хэтэуэй.

Явно разозленный, Аарон отвернулся от епископа. Заключенная сделка привела меня в полное замешательство, но я тем не менее была благодарна.

– Это, конечно, меня устроит.

Епископ взял мои руки в свои теплые ладони, и я на миг успокоилась.

– Вы пошли нам навстречу, мисс Хэтэуэй, – сказал Эфрам. – Неужели вы думаете, что мы ради вас не способны пойти на компромисс?

Не знаю, почему мысль о подведении электричества в хозяйство Фишеров вызывала у меня что-то вроде стыда, словно я была Евой, которая с призывной улыбкой держит то самое яблоко. Не то чтобы я боялась застукать Кэти в коровнике за игрой «Нинтендо». Боже упаси! Инвертор, вероятно, будет собирать пыль в промежутках между сеансами загрузки моего ноутбука. Все же после решения епископа я поймала себя на том, что без видимой цели удаляюсь от дома и коровника.

Не успев толком осознать, что подошла к пруду, я услышала голос Кэти. Она сидела, почти невидимая, в зарослях высокого рогоза, опустив в воду голые ступни.

– Я смотрю, – сказала она, пристально вглядываясь в место посередине пруда, где совершенно ничего не было. Улыбаясь и хлопая в ладоши, она была единственным зрителем шоу, созданного ею самой.

Ладно, может быть, она действительно чокнутая.

– Кэти, – тихо позвала я.

Вздрогнув, она вскочила на ноги, нечаянно обрызгав меня.

– Ой, прости!

– Сейчас жарко. Небольшой душ не повредит. – Я села на берег. – С кем ты разговаривала?

У нее запылали щеки.

– Ни с кем. Сама с собой.

– Опять твоя сестра?

Кэти вздохнула, потом кивнула:

– Она катается на коньках.

– Катается на коньках, – невозмутимо повторила я.

– Да, примерно на шесть дюймов выше теперешнего уровня воды.

– Понятно. А ей удобно безо льда?

– Да. Она не знает, что сейчас лето, просто делает то, что делала перед смертью. – Голос Кэти упал до шепота. – К тому же она меня не слышит.

Я долго всматривалась в Кэти. Капп у нее на голове съехал набок, около ушей вились выбившиеся пряди. Подтянув к себе колени, она обхватила их согнутыми руками. В ней не чувствовалось ни волнения, ни смущения. Она просто смотрела на пруд, на это сомнительное видение.

Я сорвала стебель рогоза и принялась крутить его.

– Чего я не понимаю, так это того, что ты веришь во что-то незримое, но упрямо отказываешься поверить тому, что другие люди – врачи, коронеры и, бог мой, даже твои родители – считают свершившимся фактом!

Кэти подняла лицо:

– Но я действительно вижу Ханну ясно как божий день – в шали и зеленом платье, в коньках, которые перешли к ней после меня. Но я никогда не видела ребенка, пока он не очутился в коровнике, завернутый во что-то и уже мертвый. – Она нахмурила брови. – Чему бы ты поверила?

Я не успела ответить, поскольку появились епископ с дьяконом.

– Мисс Хэтэуэй, – начал епископ, – нам с Лукасом необходимо сейчас же поговорить с нашей молодой сестрой.

Я сразу почувствовала, как дрожит Кэти, а от ее кожи исходит резкий запах страха. Она не дрожала так сильно, даже когда ей предъявили обвинение в убийстве. Пошарив в спутанных стеблях тростника, она отыскала мою руку и вцепилась в нее.

– Тогда я хочу, чтобы присутствовал мой адвокат, – прошептала она слабым голосом.

Епископ был удивлен.

– Ну, Кэти, зачем?

Она не осмелилась даже поднять глаза на старика.

– Пожалуйста, – пробормотала девушка, потом с трудом сглотнула.

Дьякон с епископом переглянулись, и Эфрам кивнул. Дрожащее покорное существо рядом со мной не имело ничего общего с девушкой, смотревшей прямо мне в глаза и говорившей, что ребенка не было. В тот момент Кэти совершенно не походила на девушку, рассуждавшую несколько минут назад о том, что видимое одному человеку может быть непонятно другому. Но это существо поразительно походило на дитя, впервые увиденное мной в суде, дитя, готовое скорее лечь под паровой каток правовой системы, чем нанять адвоката.

– Дела обстоят так, – неловко начал Эфрам. – Мы понимаем всю сложность данной ситуации, и она будет лишь усугубляться. Но ребенок был, Кэти, и то, что ты не замужем… что ж, тебе придется пойти в церковь и постараться все исправить.

Кэти наклонила голову, что воспринималось как проявление неуважения.

Кивнув мне, мужчины зашагали по полю прочь от нас. Кэти какое-то время приходила в себя, а потом подняла ко мне бледное лицо.

– О чем они говорили? – спросила я.

– Они хотят, чтобы я исповедалась в моем грехе.

– Каком грехе?

– Что родила ребенка вне брака.

Она пошла вперед, а я следом за ней, стараясь не отставать.

– Что будешь делать?

– Исповедоваться, – тихо произнесла Кэти. – Что еще мне делать?

Сильно удивившись, я повернулась и загородила ей дорогу:

– Можешь начать говорить им то, что говорила мне. Что ты не рожала ребенка.

– Я не могу им это сказать. – Ее глаза наполнились слезами. – Не могу.

– Почему не можешь?

Кэти покачала головой, щеки ее пылали. Потом она бегом бросилась в волнующееся море кукурузы.

– Почему?! – пригвожденная к месту отчаянием, завопила я ей вслед.

Люди, привезшие инвертор, установили его для меня в коровнике. От инвертора, который подключили к генератору, находящемуся рядом со стойлом для отёла, открывался прелестный вид на полицейскую ленту, по-прежнему огораживающую место преступления – на случай, если мне понадобилось бы вдохновение для опровержения обвинений против Кэти. Сразу после четырех часов я вынесла к коровнику свои папки и компьютер и принялась за работу адвоката.

Леви, Сэмюэл и Аарон каждый у своей стойки доили коров. Похоже, Леви поручили то, что у амишей считалось черной работой: выгребание навоза, добавление зерна, – а взрослые мужчины обтирали коровам вымя чем-то, похожим на страницы телефонной книги, после чего подключали их парами к откачивающему насосу, работающему от того же генератора, который опосредованно запускал мой компьютер. Время от времени Аарон относил контейнер в доильное помещение и с громким плеском выливал молоко в цистерну.

Какое-то время я наблюдала за ними, захваченная слаженностью их привычных действий и тем, с какой добротой их руки гладили коровий бок или чесали у нее за ухом. Улыбаясь, я осторожно подключила ноутбук, произнеся быструю и пылкую молитву, чтобы все это не разрушило мой жесткий диск, и загрузила его.

Экран развернулся и засиял, на нем возникли иконки и панели инструментов. Потом появилась экранная заставка – компьютерная графика акул у океанского дна. Я взяла одну из папок, полученных от прокурора, и, открыв, разложила на сене. Листая ее, я попыталась сформулировать в уме ходатайство о предоставлении услуг помимо адвокатских.

Подняв глаза, я увидела, что Леви, стоявший у амбара, завороженно смотрит на ноутбук, позабыв о лопате. Сэмюэлу пришлось подойти к нему и легонько стукнуть. Но потом Сэмюэл сам взглянул на экран и вытаращил глаза, удивляясь буйству цвета и натурализму изображения акул. Его рука дернулась, словно он еле удержался от того, чтобы не дотронуться до картинки.

Аарон Фишер даже не повернул головы.

В дальнем конце коровника замычала корова. Ноздри мне щекотал сладкий запах сена и фуража, а фоном служили ритмичные хлюпающие звуки доильного аппарата. Отключившись от окружающего, я сосредоточилась и начала набирать текст.

Глава 7

Широкий луч света упал ей на ноги, потом изогнулся дугой вверх по стене и потолку, а затем прошелся по тому же кругу. Кэти с бьющимся сердцем приподнялась на локте. Элли спала, и это было хорошо. Кэти выползла из кровати и опустилась на колени у окна. Сначала она ничего не увидела, но потом Сэмюэл снял шляпу и луна осветила корону его блестящих волос. Глубоко вздохнув, Кэти накинула одежду и заспешила к нему навстречу.

Он ждал ее с фонариком, который выключил в тот самый миг, когда увидел ее в дверном проеме. Едва Кэти вышла, как он схватил ее в объятия и впился губами в ее рот. От неожиданности Кэти замерла – раньше он не проявлял такой прыти – и, чтобы отстраниться, уперлась в него ладонями.

– Сэмюэл! – воскликнула она, и он сразу же отступил назад.

– Прости, – пробормотал Сэмюэл. – Просто у меня такое чувство, что ты от меня ускользаешь.

Кэти подняла глаза. Она знала лицо Сэмюэла с самого детства, они росли как одна семья, как друзья. Однажды, когда ей было одиннадцать, он загнал ее на дерево. Когда ей было шестнадцать, он впервые поцеловал ее за коровником Джозефа Йодера. Сейчас она чувствовала на своей талии беспокойные руки Сэмюэла.

Иногда, думая о своей жизни, Кэти представляла себе телеграфные столбы, стоящие вдоль шоссе 340, – жизнь, год за годом простирающаяся до горизонта. И, представляя это, она всегда видела рядом с собой Сэмюэла. В нем было все, что ей нужно. Он был ее сеткой безопасности. Дело в том, что большинство «простых» людей не поднимают глаз от небольшого клочка земли, зная, что высоко над ними натянут чудесный канат, по которому когда-нибудь выпадет случай пройти.

Сэмюэл прислонился лбом ко лбу Кэти. Она чувствовала его дыхание, ждала его слов и раскрыла губы, чтобы принять их.

– Ребенок не был твоим, – с нажимом произнес он.

– Не был, – прошептала она.

Он наклонил к ней лицо, и их губы слились. Поцелуй отдавал солью, и Кэти знала, что по щекам их обоих льются слезы, но не знала, кто из них передал печаль другому. Она открылась Сэмюэлу, как никогда прежде, понимая, что это долг, который он пришел забрать.

Потом Сэмюэл оторвался от ее губ и поцеловал в веки. Держа ее лицо в ладонях, он пробормотал:

– Я согрешил.

Она накрыла его руки своими ладонями.

– Нет, неправда, – настаивала она.

– Правда. Дай договорить. – Сэмюэл сглотнул. – Тот ребенок… Тот ребенок не был нашим. – Он привлек Кэти к себе, зарывшись лицом в ее волосах. – Он не был нашим, Кэти. Но я хотел, чтобы был.

– Ты когда-нибудь дотрагивался до них?

Адам поднял глаза от письменного стола, улыбаясь при виде Кэти, склонившейся над одним из его регистрационных журналов.

– Угу, – сказал он. – Ну, что-то вроде того. Их нельзя схватить, просто чувствуешь, как они пролетают над тобой.

– Как ветер?

Адам положил ручку:

– Скорее как дрожание.

Кивнув, Кэти с очень серьезным видом вернулась к чтению. На этой неделе она уже дважды навещала Джейкоба – редкий случай – и спланировала свой визит на тот день, когда, как ей было известно, Джейкоб до вечера работал в колледже. Когда Адам сел рядом с ней, Кэти улыбнулась:

– Расскажи, как это было.

– Я остановился в старой гостинице в Нантакете. Среди ночи я проснулся и увидел женщину, которая смотрела в окно. На ней было старомодное платье, а воздух наполнился ароматом духов – ни до, ни после этого я не встречал подобного запаха. Я сел в кровати и спросил, кто она такая, но она не ответила. А потом до меня дошло, что я вижу подоконник и деревянные средники сквозь ее тело. Женщина не обращала на меня никакого внимания, потом прошла мимо окна прямо сквозь меня. Мне стало… зябко. Волосы у меня на загривке встали дыбом.

– Ты испугался?

– Не очень. Похоже, она не знала, что я в комнате. На следующее утро я спросил об этом владельца гостиницы, и он рассказал мне, что этот дом принадлежал когда-то капитану дальнего плавания, он утонул. Вероятно, в дом являлся призрак его вдовы, которая продолжала ждать возвращения своего мужа.

– Печальная история, – сказала Кэти.

– Большинство историй с привидениями таковы.

На какой-то миг Адам подумал, что она сейчас заплачет. Протянув руку, он коснулся головы Кэти.

– У нее были такие же волосы. Густые, прямые и очень длинные. – Кэти покраснела, и он подался назад, положив руки на колени. – Можно кое о чем тебя спросить?

– Да, конечно.

– Я невероятно польщен тем, что ты настолько заинтригована моим исследованием… Но я совершенно не ожидал, что тебя это заинтересует.

– Ты имеешь в виду, потому что я из «простых»?

– Ну да.

Кэти провела пальцами по словам, которые напечатал Адам.

– Я знаю этих призраков, – сказала она. – Знаю, каково это – бродить по свету, но не быть по-настоящему его частью. И я знаю, как это бывает, когда люди смотрят прямо сквозь тебя, не веря в то, что видят. – Отодвинув в сторону журнал наблюдений, Кэти взглянула на Адама. – Если существую я, то почему не могут они?

Однажды Адам интервьюировал целый автобус туристов, которые видели, как поле сражения в Геттисберге заполнилось батальоном солдат, которых там не было и не могло быть. Он зарегистрировал на инфракрасных камерах зоны холодной энергии, окружающие привидения. Ему доводилось слышать, как привидения передвигают ящики на чердаке, хлопают дверями, звонят по телефону. Однако все те годы, когда он писал докторскую диссертацию, ему приходилось бороться за признание достоверности своих исследований.

Адам робко взял Кэти за руку, легко сжал ее, потом поднес к губам и поцеловал запястье с внутренней стороны.

– Ты не привидение, – прошептал он.

Взглянув на тарелку Лиззи, Джордж Каллахэн нахмурился:

– Ты хоть когда-нибудь ешь? Тебя унесет ветром.

Детектив откусила кусочек от рогалика:

– Почему ты чувствуешь себя счастливым, только когда все вокруг тебя обжираются?

– Должно быть, это имеет какое-то отношение к моей профессии. – Промокнув рот салфеткой, он откинулся на спинку стула. – Сегодня тебе понадобится энергия. Ты пыталась когда-нибудь добыть у амишей незатребованную информацию?

Лиззи мысленно отмотала назад.

– Однажды, – ответила она. – Дело Чокнутого Чарли Лэппа.

– Ах да. Парнишка-шизофреник, который отказался принимать лекарства и уехал в Джорджию на угнанной машине. Ну да, возьми то дело и помножь степень сложности на сотню.

– Джордж, почему ты не даешь мне заниматься моей работой? Я не учу тебя, как надо рассматривать дела.

– Конечно учишь, просто я не слушаю. – Наклонившись вперед, он оперся локтями о стол. – Бо́льшая часть детоубийств даже не доходит до суда. Они решаются в ходе переговоров между обвинением и защитой. Если мать все-таки признана виновной, она получает минимальное наказание. Знаешь почему?

– Потому что ни один член коллегии присяжных не поверит, что мать способна убить своего ребенка?

– Отчасти. Но чаще потому, что обвинение не в состоянии отыскать мотив преступления и это делает его менее похожим на убийство.

Лиззи помешала кофе:

– Элли Хэтэуэй может объявить защиту на основе невменяемости.

– Пока не объявила, – пожал плечами Джордж. – Послушай, я думаю, это дело прогремит из-за того, что связано с амишами. Есть шанс выделиться для окружной прокуратуры.

– И разумеется, не помешает тому, что для тебя наступает год выборов, – сказала Лиззи.

Джордж прищурился:

– Это не имеет ко мне никакого отношения. Не Мария вошла в амбар, чтобы родить младенца Иисуса. Туда вошла Кэти Фишер с намерением родить ребенка, убить его, а потом спрятать. – Он улыбнулся детективу. – Ну, докажи, что я прав.

Элли, Сара и Кэти солили на кухне огурцы, когда на передний двор въехала машина.

– Ох! – отодвинув занавески, чтобы получше рассмотреть, сказала Сара. – Снова приехала та сыщица.

Руки Элли, среза́вшие кожицу с огурца, замерли.

– Она приехала, чтобы всех вас опросить. Кэти, иди в свою комнату и не спускайся, пока я не скажу.

– Почему?

– Потому что она враг, понимаешь? – Кэти заспешила наверх, а Элли повернулась к Саре. – Вам придется с ней побеседовать. Просто говорите то, что сочтете удобным для себя.

– Вас при этом не будет?

– Я буду отвлекать ее от Кэти. Это важнее.

Сара кивнула, и в тот же момент в дверь постучали. Подождав, пока Элли не выйдет из кухни, она открыла входную дверь.

– Здравствуйте, миссис Фишер. Не знаю, помните ли вы меня. Я…

– Я помню вас, – ответила Сара. – Не желаете войти?

– С удовольствием, – кивнула Лиззи. – Хотелось бы задать вам несколько вопросов. – Она обозрела кухню, заставленную банками, с горой огурцов на столе. – Это вас не затруднит? – Сара сдержанно кивнула, и Лиззи достала из кармана пиджака записную книжку. – Расскажите немного о вашей дочери, пожалуйста.

– Кэти – хорошая девочка. Она скромная, трудолюбивая и добрая и почитает Господа.

Лиззи постучала карандашом по бумаге, не записав ровным счетом ничего.

– Послушать, так она просто ангел, миссис Фишер.

– Нет, всего лишь хорошая девочка из «простых».

– У нее есть друг?

Сара сплела пальцы под фартуком:

– Было несколько, с тех пор как Кэти вошла в возраст ухаживаний. Но самым серьезным был Сэмюэл. Он работает на ферме вместе с моим мужем.

– Да, мы знакомы. Насколько это серьезно?

– Не мне об этом судить, – застенчиво улыбаясь, ответила Сара. – Это личное дело Кэти. А если они подумывают о женитьбе, то Сэмюэлу надо обратиться к свахе, которая спросит Кэти о ее желании.

Лиззи подалась вперед:

– Значит, Кэти не рассказывает вам всего о своей личной жизни?

– Конечно нет.

– Она говорила вам, что беременна?

– Не знаю… – Сара опустила глаза в пол.

– Боюсь показаться грубой, миссис Фишер, но она либо говорила, либо нет.

– Она не говорила мне напрямую и даже не проговорилась. Это что-то очень личное.

Лиззи с трудом сдержалась от резкого возражения.

– Вы не замечали, что она носит более широкие платья? Что у нее нет менструаций?

– Я рожала детей, детектив. И знаю признаки беременности.

– Но заметили бы вы эти признаки, если бы их намеренно прятали?

– Полагаю, ответ «нет», – мягко призналась Сара. – Все же не исключено, что Кэти сама не понимала, что с ней происходит.

– Она выросла на ферме. И она наблюдала вашу другую беременность, верно? – Сара, кивнув, наклонила голову, и Лиззи вдруг что-то пришло на ум. – У Кэти бывали когда-нибудь вспышки жестокости?

– Нет. Даже наоборот, она всегда приносила домой белок и птиц и кормила телят, чьи матери околели при их рождении. Заботилась обо всех, кто нуждался в заботе.

– Она часто присматривала за младшей сестрой?

– Да. Ханна была ее тенью.

– Можно снова спросить – как умерла ваша младшая?

Глаза Сары потухли, она словно замкнулась в себе.

– В семь лет она утонула, катаясь на коньках.

– Мне так жаль. Вы там были в то время?

– Нет, они с Кэти были на пруду одни. – Больше вопросов не было, и Сара подняла глаза на детектива, изучая выражение ее лица. – Вы же не думаете, что Кэти имела какое-то отношение к смерти собственной сестры!

Лиззи подняла брови.

– Миссис Фишер, – пробормотала она, – я не говорила ничего подобного.

В идеальном мире, думала Лиззи, Сэмюэл Стольцфус украшал бы страницы глянцевых журналов в белье от Кельвина Кляйна. Высокий, сильный и белокурый, он был настолько классически красив, что женщине любого вероисповедания было бы трудно его отвергнуть. Однако Лиззи допрашивала молодого человека минут двадцать, понимая, что хотя он и выглядит как греческий бог, но, безусловно, не обладает разумом Сократа. До сих пор, несмотря на то что она на словах описала все медицинские свидетельства беременности его подружки, Сэмюэл продолжал упрямо твердить, что Кэти не рожала ребенка.

Может быть, отрицание заразно, как грипп.

Тяжело вздохнув, Лиззи откинулась на спинку стула:

– Попробуем другой подход. Расскажите мне о своем хозяине.

– Аароне? – Сэмюэл был удивлен, и не без оснований. Все другие вопросы касались его отношений с Кэти. – Он хороший человек. Очень простой человек.

– Он показался мне немного упрямым.

– Он привык все делать по-своему, – пожал плечами Сэмюэл и торопливо добавил: – Но, конечно, он и должен, поскольку это его ферма.

– А после того как вы станете членом семьи? Разве ферма не будет и вашей тоже?

Явно сконфузившись, Сэмюэл наклонил голову:

– Это ему решать.

– Кто еще будет управлять фермой, особенно когда Кэти выйдет замуж? Если только не возникнет сын, ждущий своего часа, – сын, о котором никто не упоминал.

– У него больше нет сыновей, – избегая ее взгляда, произнес Сэмюэл.

Лиззи повернулась:

– У них был другой ребенок, который умер? Я считала, что это была маленькая девочка.

– Да, Ханна. – Сэмюэл сглотнул. – Больше никто не умирал. Я имел в виду, что у него нет сыновей. Иногда я забываю, как это сказать по-английски.

Лиззи пристально разглядывала белокурого мужчину. Сэмюэлу предстояло унаследовать ферму, если только ему удастся заполучить Кэти Фишер. Будь у Аарона Фишера внук, сделка укрепилась бы. Может быть, Кэти убила ребенка, потому что не хотела быть связанной с Сэмюэлом? Потому что не хотела, чтобы он унаследовал ферму?

– До того как обнаружили ребенка, – спросила Лиззи, – были ли у вас с Кэти ссоры?

Он помедлил:

– Мне кажется, я не обязан вам отвечать.

– По сути дела, Сэмюэл, обязан. Потому что ваша подруга обвиняется в убийстве и, если вы имеете к этому какое-то отношение, вас могут привлечь как соучастника. Итак – ссоры?

Сэмюэл покраснел. Лиззи с удивлением уставилась на него – ей не доводилось видеть, чтобы большой мужчина так сильно смущался.

– Так, всякие пустяки.

– Например?

– Иногда она отказывалась поцеловать меня перед сном.

– Это немного похоже на то, когда запирают дверь конюшни, после того как лошадь сбежала, – ухмыльнулась Лиззи.

– Я не понимаю… – заморгал Сэмюэл.

Теперь настала очередь Лиззи краснеть.

– Просто я хотела сказать, что поцелуй кажется несущественным, раз она от вас забеременела.

Его щеки запылали еще ярче.

– Кэти не рожала ребенка.

Ну, опять сначала.

– Сэмюэл, мы уже это обсуждали. Она родила ребенка. Есть медицинское подтверждение.

– Не знаю я этих английских врачей, но я знаю мою Кэти, – сказал он. – Она говорит, что не рожала того ребенка, и это правда – она не могла его родить.

– Почему?

– Потому что. – Сэмюэл отвернулся.

– «Потому что» явно недостаточно, Сэмюэл, – заметила Лиззи.

Повернувшись к Лиззи, он произнес срывающимся голосом:

– Потому что мы никогда не занимались любовью!

Лиззи на время умолкла.

– Только потому, что она не спала с вами, – мягко произнесла детектив, – не означает, что она не спала с кем-то еще.

Лиззи подождала, пока до него дойдут эти слова, подействовавшие наконец, как страшный таран, пробивший последний из оплотов Сэмюэла. Этот большой парень согнулся пополам, крепко обхватив себя руками. Поля его шляпы касались коленей.

Лиззи вспомнила одно дело, с которым она работала несколько лет назад, когда подружка управляющего ювелирным магазином изменила своему любовнику и забеременела. Она не призналась в этом, а попыталась спасти свою репутацию, утверждая, что парень изнасиловал ее и должен предстать перед судом. Данное убийство новорожденного могло произойти не из-за ссоры между Кэти и Сэмюэлом, а по причине прямо противоположной. Вместо того чтобы признаться, что спала с другим мужчиной, тем самым нарушив религиозные принципы, причинив вред своей семье и уничтожив перспективы жизни с Сэмюэлом, Кэти просто избавилась от свидетельства своего поступка. Буквально.

Лиззи смотрела, как плечи Сэмюэла вздрагивают от сдерживаемых эмоций. Похлопав его по спине, она оставила его, дав ему время примириться с правдой. Не в том было дело, будто он не верил, что Кэти родила ребенка, – просто он не хотел в это верить.

– Неужели она это сделала? – шептал Сэмюэл, вцепившись в руки Элли, как в спасательный трос. – Неужели она сделала это со мной?

Элли не верила, что можно увидеть, как у человека разбивается сердце, но в тот момент все происходило у нее на глазах. Это очень походило на снос небоскреба в Филадельфии, когда этаж обрушивался за этажом, пока в воздухе не осталось висеть лишь воспоминание.

– Сэмюэл, мне жаль… Я не так хорошо ее знаю, чтобы составить суждение на этот счет.

– Но она вам что-нибудь сказала? Назвала вам его имя?

– Мы не знаем, что был этот «он», – ответила Элли. – Детектив ждет от вас выводов в надежде, что вы ошибетесь и расскажете ей что-то такое, чем сможет воспользоваться обвинение.

– Я ничего не говорил, – возразил Сэмюэл.

– Разумеется, нет, – сухо отозвалась Элли. – Уверена, у них сейчас есть над чем поработать.

Фактически от одной мысли об этом голова у нее пошла кругом – в двух словах мотив обвинения звучал так: Кэти совершила убийство, чтобы скрыть свой опрометчивый поступок.

Сэмюэл с серьезным видом взглянул на Элли:

– Для Кэти я сделаю все, что угодно.

– Знаю.

Элли действительно это знала. Вопрос заключался в том, как далеко мог Сэмюэл зайти в своем обещании. Не мог он разве быть очень хорошим актером, с самого начала знавшим о беременности своей подружки? Даже если Сара ничего не замечала, Сэмюэл легко мог обнаружить изменения в фигуре Кэти, когда обнимал ее, естественно понимая, что отец не он. В отсутствие сыновей у Фишера Сэмюэл должен был унаследовать ферму, если бы ему удалось заполучить Кэти. Ферма в округе Ланкастер приносила огромный доход, стоимость некоторых из этих объектов недвижимости достигала миллионов долларов. Если бы Кэти родила ребенка, а потом вышла замуж за его отца, то Сэмюэл остался бы ни с чем. Это был четкий мотив для убийства, но указывающий на совершенно другого подозреваемого.

– Думаю, вам надо поговорить с Кэти, – мягко произнесла Элли. – Я вряд ли смогу вам ответить на все вопросы.

– Мы собирались жить вместе. Она говорила мне об этом. – Голос Сэмюэла дрожал. Слезы не лились, но они сияли в его глазах. Еще одна особенность любовных драм – невозможно наблюдать их без толики сердечной муки. Сэмюэл опустил плечи и отвернулся от Элли. – Я знаю, что Господь простит ее, но я не могу этого сделать прямо сейчас. Сейчас я лишь хочу знать, с кем она была.

Кивнув, Элли подумала про себя: «Ты не единственный».

Цепляясь за основание железнодорожного моста, плети вьющихся растений тянулись к отметке высокой воды и крючьям, скрепляющим сталь с бетоном. Кэти закатала штанины джинсов и, сняв туфли и носки, пошла вслед за Адамом на мелководье. Мелкие камешки впивались в подошвы ног, пятки скользили на гладких камнях. Дойдя до опоры, Кэти оперлась о нее, чтобы не упасть, и почувствовала, как Адам схватил ее за плечи.

– Декабрь тысяча восемьсот семьдесят восьмого, – зашептал он. – Снежная буря. Поезд «Пенсильвания лайн» везет двести три пассажира в Нью-Йорк на Рождество. Как раз на краю моста поезд сходит с рельсов, и вагоны падают в ледяную воду. Погибают сто восемьдесят шесть человек.

Кэти почувствовала на шее сбоку его дыхание, но почти сразу он отстранился от нее.

– Тогда почему здесь нет ста восьмидесяти шести призраков? – спросила Кэти.

– Насколько нам известно, они есть. Но единственная, кого видели разные люди, – это Эди Фицджеральд. – Адам вернулся на берег реки и, усевшись, принялся вертеть в руках удлиненную плоскую шкатулку из красного дерева. – Эди и Джон Фицджеральд были новобрачными, они ехали в Нью-Йорк, чтобы провести там свой медовый месяц. Джону удалось выжить в этой катастрофе, и говорят, он постоянно приходил на место крушения со спасателями и звал свою жену. Когда нашли ее тело, он уехал в Нью-Йорк, снял в какой-то модной гостинице номер для новобрачных и покончил с собой.

– Это грех! – решительно заявила Кэти.

– Разве? Может быть, он просто пытался воссоединиться с Эди, – слабо улыбнулся Адам. – Правда, мне хотелось бы проверить тот гостиничный номер. А не является ли он туда? – Адам снял крышку с деревянного футляра. – Так или иначе, существует более двадцати свидетельств людей, видевших, как Эди бродит здесь по воде, и слышавших, как она зовет Джона по имени.

Адам вынул из футляра два длинных L-образных прута и, как снайпер, принялся крутить их в руках. Кэти широко раскрыла глаза:

– Для чего эти штуковины?

– Чтобы поймать привидение. – Увидев изумленное выражение ее лица, Адам ухмыльнулся. – Ты когда-нибудь пользовалась «волшебной лозой»? Думаю, нет. С помощью этого приспособления люди находят воду или даже золото. Но оно помогает также поймать энергию, и в этом случае прутья не указывают вниз, а начинают вибрировать.

Адам стал совершенно бесшумно ходить вокруг бетонного пилона, так что плеск воды вокруг его ног почти не был слышен. Его пальцы обвились вокруг прутьев, голова склонилась.

Кэти не могла даже представить, чтобы ее родители совершили нечто подобное тому, что сделали Эди и Джон в крайних проявлениях своей любви. Нет, если кто-нибудь из супругов умирал, это считалось естественным ходом событий и вдова или вдовец продолжали заниматься своими делами. Подумать только – она даже никогда не видела, чтобы папа целовал маму. Но она помнит, как в день похорон Ханны он обнимал ее за плечи, не отпуская от себя. Помнит, как иногда, отобедав, смотрит на маму обожающими глазами. Кэти всегда учили, что мужа и жену удерживают вместе схожие ценности и скромная жизнь, а после этого приходит сокровенная страсть. Но кто возьмется утверждать, что эта страсть не приходит первой? Этот вздох, исходящий из глубины души, разгорающееся в груди пламя в ответ на прикосновение его пальцев к твоей руке, звук его голоса, словно обволакивающий твое сердце, – разве все это не может навек связать мужчину и женщину?

Вдруг Адам замер. Его руки слегка дрожали, а прутья подскакивали вверх-вниз.

– Здесь что-то есть… прямо здесь.

– Бетонный столб, – улыбнулась Кэти.

По лицу Адама промелькнула тень досады, которую Кэти едва успела заметить. Прутья затряслись сильнее. Адам рывком отодвинулся в сторону:

– Ты считаешь, я все это разыгрываю.

– Нет, я…

– Не надо мне лгать. Я вижу это по твоему лицу.

– Ты не понимаешь… – начала Кэти.

Адам протянул ей прутья.

– На, возьми, – предложил он. – Попробуй сама.

Кэти вцепилась руками в прутья и робко подошла к тому месту, где только что стоял Адам.

Сначала по спине у нее пробежали мурашки. Потом, как рыбацкой сетью, ее окутало невыразимой печалью. Кэти почувствовала, как прутья дернулись, словно кто-то, стоящий поблизости, схватился за них как за спасательный трос. Кусая губы, она пыталась устоять, понимая, что это беспокойство, эта незримая энергия, эта боль исходят от призрака.

Адам дотронулся до ее плеча, и Кэти расплакалась. Это было уже слишком – сознание того, что умерший человек может до сих пор оставаться на земле, что все эти годы, когда ей являлась Ханна, Кэти не теряла рассудка. Почувствовав, что Адам обнимает ее, она зарыдала, уткнувшись ему в рубашку, но в смущении сразу попыталась отодвинуться.

– Ш-ш-ш, – успокаивал он ее как дикого настороженного зверька. – Все хорошо.

Но ничего хорошего в этом не было. Неужели Ханна окутана тем же отчаянием, которое Кэти почувствовала у Эди Фицджеральд? Неужели она продолжает взывать к Кэти о спасении?

К уху Кэти прикоснулись теплые губы Адама.

– Ты ее почувствовала, – с благоговением прошептал он, и Кэти кивнула.

Кэти вновь ощутила дрожь, но на этот раз дрожь шла изнутри. У Адама были ярко-голубые глаза того оттенка, каким бывает летнее небо, когда, покружившись в кукурузном поле, падаешь на спину и смотришь наверх. Сердце у нее сильно стучало, и голова шла кругом, когда она думала об Эди и Джоне Фицджеральд. Она думала о человеке, который ее так же сильно полюбит и целую вечность будет звать ее.

– Кэти… – наклонив голову, прошептал Адам.

Ее целовали и прежде – крепкими звонкими поцелуями, от которых губам было больно. Адам нежно терся ртом о ее рот, отчего ее губы пощипывало и саднило в горле. Она почувствовала, что прижимается к нему. От него пахло кофе и мятной жвачкой. Он обнимал ее так осторожно, словно она вот-вот разобьется.

Неожиданно Адам отодвинулся от нее.

– Господи… – произнес он, делая шаг назад. – О Господи!

Кэти заправила волосы за ухо и, покраснев, уставилась в землю. Что на нее нашло? «Простые» девушки так себя не ведут. Но с другой стороны, теперь она не «простая», верно? В одежде, купленной для нее Джейкобом, с распущенными по американской моде волосами Кэти ощущала себя совершенно другим человеком. Человеком, способным поверить в привидения. Способным поверить в любовь с первого взгляда, в вечную любовь.

Наконец, собравшись с духом, Кэти подняла глаза:

– Прости меня.

Адам медленно покачал головой. Его красивый рот чуть изогнулся в уголках. Взяв ее руку, он поцеловал ей ладонь, оставив свой знак, который она, сжав руку, спрячет в кармане как подарок.

– Не извиняйся, – сказал он, вновь заключая ее в объятия.

Элли ворвалась в их общую с Кэти спальню, захлопнув за собой дверь.

– Она уехала?

Вопрос застал Элли врасплох.

– Кто?

– Сыщица. Женщина, которая приехала раньше.

Господи, она совершенно позабыла о Лиззи Манро, шастающей по ферме.

– Насколько мне известно, она там расспрашивает чертова скотника! – резко отозвалась Элли. – Поднимайся! Я намерена поговорить с тобой, Кэти Фишер.

Напуганная Кэти села на кровати:

– Что… что случилось?

– Вот что случилось. Сейчас следователь прокураторы добывает внизу ценные сведения у твоих друзей и родственников. А я… я здесь прохлаждаюсь целую неделю и не могу даже получить от тебя прямого ответа. – Кэти открыла рот, но Элли остановила ее жестом руки. – Не надо. Даже не пытайся сказать, что ты уже поведала мне правду. Ты говоришь, что не рожала ребенка. И действительно, твой бойфренд Сэмюэл только что рассказал мне, что ты не спала с ним.

Кэти вытаращила глаза, и вокруг голубой радужки засияли белые кольца.

– Ну да. Я не стала бы этого делать до брачного обета.

– Ну конечно! – с сарказмом произнесла Элли. – Значит, мы имеем дело с непорочным зачатием.

– У меня не…

– У тебя не было ребенка! И ты не занималась сексом! – Элли заговорила высоким дрожащим голосом. – Господи, Кэти, как, по-твоему, мне тебя защищать?! – Она возвышалась над Кэти, обдавая девушку, как жаром, своим гневом. – Тут вокруг бродит парень вне себя от горя, узнав, что он для тебя не один-единственный. Ты киваешь головой, говоря «да-да» епископу, предположившему, что у тебя мог быть сексуальный контакт. А теперь вот сидишь здесь, как истукан, не желая сдвинуться ни на йоту, чтобы я смогла хоть с чем-то работать!

Кэти сжалась под натиском гнева Элли. Сложив руки на животе, она отвернулась:

– Я люблю Сэмюэла, правда!

– А кого еще, Кэти? Кого еще?

– Не знаю! – Она уже рыдала, стараясь прикрыть ладонями лицо; капп отстегнулся и упал на пол. – Не знаю. Не знаю, кто это был.

– Ради бога, мы говорим сейчас о сексуальном партнере, а не о том, какую кашу ты ела на завтрак неделю назад. Это не такое событие, о котором забывают!

Кэти свернулась на кровати калачиком и, плача, раскачивалась взад-вперед.

– Ты чего-то недоговариваешь, – предположила Элли. – Ты была пьяна?

– Нет.

– Под кайфом?

– Нет! – Кэти зарылась лицом в подушку. – Я не помню, кто ко мне прикасался!

Рыдания Кэти терзали Элли, от них у нее сжимало грудь и было трудно дышать. Смягчившись, она села на кровать и, прижав к себе девушку, стала гладить ее по голове и нашептывать слова утешения.

Кэти казалась ей большим ребенком. Переросший малыш, опрокинувший вазу ударом мяча и даже не подозревающий, что его проступок приведет окружающих в ярость. Большое потерянное дитя, отчаянно нуждающееся в прощении.

В душу Элли закралось ужасное подозрение, от которого она преисполнилась внезапной сильной яростью. Подавив в себе гнев и немного успокоившись, она приподняла подбородок Кэти:

– Тебя кто-то изнасиловал?

С трудом разлепив распухшие глаза, Кэти уставилась на нее.

– Я не помню… – прошептала она.

Впервые с момента знакомства с Кэти Элли поверила ее словам.

– О боже!

Лиззи приподняла ногу в лофере и уставилась на грязь и навоз, прилипшие к подошве. Ей недостаточно платят за расследование, и пусть Аарон Фишер идет ко всем чертям, ей наплевать! Вздохнув, она подняла голову и вновь устремилась через поле. Фишер, заметив, что она подходит, остановил упряжку мулов.

– Если вы ищете дорогу домой, – сказал Аарон, четко выговаривая английские слова, – то это туда. – И он указал в сторону шоссе.

Лиззи осклабилась. Повезло ей найти амиша, вообразившего себя комиком разговорного жанра.

– Благодарю, но я уже нашла то, что искала.

Он замер на месте. Лиззи дала ему с минуту потомиться, воображая себе разные скверные улики, которые могли бы возникнуть при расследовании убийства.

– И что бы это могло быть, детектив?

– Вы. – Лиззи прикрыла глаза от солнца. – Интересно, найдется у вас для меня минутка?

– У меня в запасе много минут, и все они служат нашей общей цели.

Он зацокал языком, понукая лошадей, и Лиззи потрусила рядом с ним, пока он снова не остановился.

– Не хотите поведать мне о ней?

– Управлять моей фермой, – ответил Аарон. – А теперь извините меня…

– Полагаю, мистер Фишер, вы могли бы уделить мне несколько драгоценных минут, для того чтобы спасти вашу дочь от тюрьмы.

– Моя дочь не сядет в тюрьму, – упрямо произнес он.

– Не вам это решать.

Фермер снял шляпу. Он вдруг показался Лиззи уставшим и гораздо старше, чем она считала.

– И не вам, а Господу. Я верю в Его суд, как верит и моя дочь. А теперь прощайте.

Он отпустил вожжи, и мулы дружно рванули вперед под скрип плуга, вспахивающего землю.

Лиззи смотрела, как фермер удаляется.

– Скверно, что Господь не будет сидеть в коллегии присяжных, – пробормотала она, отправляясь в неблизкий путь к фермерскому дому.

Элли вытерла остатки грязи с кухонного стола. На кухне было чертовски жарко! Боже, что бы она ни дала за кондиционер или электрический вентилятор! Но она пообещала Саре, что займется уборкой, поскольку, утешая Кэти, почти не принимала участия в консервировании.

И что прояснилось в ходе этой последней конфронтации? У нее в голове кусочки пазлов начинали вставать на свои места: избирательная амнезия Кэти, отрицание ею беременности и рождения ребенка, ошеломленный вид Сэмюэла при их последнем разговоре. Впервые после своего приезда на ферму Элли испытывала не отвращение при мысли о совершенном Кэти убийстве новорожденного, а жалость.

Будучи адвокатом защиты, она поддерживала часть своих клиентов, совершивших ужасные преступления, но интуитивно работала с большей отдачей, когда могла уразуметь, что именно довело их до этого. Женщина, убившая мужа, когда тот спал, представляется не таким уж чудовищем, если учесть, что он бил ее на протяжении тридцати лет. Насильник с татуировкой свастики на переносице кажется менее страшным преступником, если подумать о нем как о мальчике, которого совращал отчим. И амишскую девушку, убившую своего новорожденного ребенка, нельзя простить, но, безусловно, можно понять, если отец этого ребенка изнасиловал ее.

С другой стороны, это последний гвоздь, вбитый в гроб Кэти. С точки зрения мотива преступления для молодой женщины вполне логично убить ребенка, зачатого во время изнасилования. А это означало, несмотря на то что Элли сочувствовала Кэти и надеялась защитить ее, в процессе защиты об изнасиловании нельзя было упоминать.

Элли отжала губку в раковине. Интересно, начнет ли Кэти теперь ей доверять? Она подумывала снова подняться наверх, чтобы Кэти не проснулась в одиночестве.

Услышав за спиной звук открываемой двери, Элли закрыла кран и вытерла руки о внушительный фартук, взятый у Сары.

– Рада, что вы вернулись, – стоя спиной к двери, сказала она.

– Признаюсь, это сюрприз.

Элли обернулась и вместо Сары увидела Лиззи Манро. Взгляд следователя переместился с влажных от пота волос Элли на подол фартука.

Сложив руки на поясе, Элли выпрямилась, стараясь придать себе в этом одеянии как можно более внушительный вид.

– Вам следовало бы снять ту ленту, огораживающую место преступления. Тут есть люди, которые пытаются наладить свою жизнь.

– Лента не моя. Вызовите полицию штата.

– Дайте мне передышку, детектив.

– Насколько мне известно, ее должны были снять уже несколько дней назад, – пожала плечами Лиззи. – У нас есть все необходимое.

– Вы так считаете.

– Это дело будет выиграно на основе данных судебной экспертизы, мисс Хэтэуэй. Уберите туман и домыслы, и останется мертвый младенец.

– Вы говорите как прокурор, – усмехнулась Элли.

– Профессиональный риск.

– Тогда непонятно, зачем для такого очевидного дела вам понадобилось опрашивать Фишеров.

– Даже здесь, в тени Филадельфии, мы знаем, как при расследовании прикрыть задницу.

Элли сделала шаг вперед:

– Послушайте, если вы полагаете, что речь идет о науськивании юридической службы большого города на окружного прокурора маленького городка, можете прямо сейчас сказать Джорджу…

– Скажите Джорджу сами. Я не посыльный. – Лиззи бросила взгляд в сторону лестницы. – Мне бы хотелось поговорить с Кэти.

– Еще бы! – громко расхохоталась Элли. – Лично мне хотелось бы выпить «Маргариту», сидя под кондиционером. – Она дернула плечами. – Приехав сюда, вы знали, что я не подпущу вас к своей клиентке. Я уверена, Джордж поймет, если вы скажете ему, что не смогли взять показания у обвиняемой или ее отца.

Глаза Лиззи распахнулись:

– Как вы смогли…

– Скрытое преимущество, – с самодовольным видом сказала Элли.

Детектив направилась к двери:

– Могу предположить, что этот дом скоро начнет вас раздражать. – Она жестом указала на фартук Элли. – Простите, что мешаю… юридической работе большого города.

Элли уставилась на дверь, закрывшуюся за Лиззи, потом сняла фартук, аккуратно сложив, повесила его на спинку стула и пошла проведать свою клиентку.

Леви в очередной раз вытянул шею, пытаясь убедиться, что Аарон и Сэмюэл по-прежнему заняты работой в поле, потом провел ладонью по изогнутому капоту автомобиля Лиззи Манро. Автомобиль был красный, как яблоки, что росли в саду его тети Фриды, и такой же гладкий, как крошечный водопад, льющийся с плотины на ручье Фишеров. Металл был теплым на ощупь. Леви закрыл глаза, воображая, как сидит за рулем, выжимает газ и мчится по дороге.

– Видел такие раньше?

Леви чуть не подпрыгнул от неожиданности. Обернувшись и увидев перед собой даму-следователя, которая приезжала в тот день, когда они обнаружили мертвого младенца, он залепетал слова извинения.

– «Мустанг» шестьдесят шестого года, с откидным верхом, один из последних из вымирающей породы. – Лиззи положила руку на то место, где только что была рука Леви, похлопывая автомобиль, точно лошадь. – Хочешь взглянуть на двигатель?

Она протянула руку и включила зажигание, после чего капот неожиданно приподнялся. Детектив открыла защелку и откинула капот, выставляя напоказ его вращающееся работающее нутро.

– Смол-блок V8, с трехскоростной ручной коробкой передач. Этот красавчик умеет летать, – улыбнулась она. – Когда-нибудь ездил на скорости больше ста миль в час? – (Вытаращив глаза, Леви покачал головой.) – Ну, если на горизонте патрульные, то и я – нет.

Подмигнув парню, она снова залезла рукой в машину. Машина немедленно затихла, оставляя сзади еле заметное облачко выхлопа.

Детектив снова улыбнулась Леви:

– Я знаю, ты не шофер. Тогда что ты здесь делаешь?

– Я работаю с Сэмюэлом. – Леви кивнул в сторону поля.

– Ах, вот оно что…

– Он мой кузен.

Детектив подняла брови:

– Значит, ты тоже хорошо знаешь Кэти?

– Ну да. Здесь все знают, что они в скором времени собирались пожениться. Они встречаются уже год.

– Почему он до сих пор не сделал ей предложение?

Леви пожал плечами:

– Еще не подошло время свадеб – это одно. Обычно свадьбы играют в ноябре, после сбора урожая. Но это произойдет, только если Сэмюэл сможет удержать ее от ссор.

– Кэти?

– Иногда она просто сводит его с ума.

В надежде, что детектив не заметит, Леви робко выставил большой палец и снова прикоснулся к боку автомобиля.

– Может быть, им стоит встречаться с кем-то другим, – предположила следователь.

– Для Сэмюэла это будет еще хуже. Он давно бегает за Кэти.

Следователь важно кивнула:

– Полагаю, ее родители хотят видеть Сэмюэла своим зятем.

– Конечно.

– Они расстроятся, если Сэмюэл с Кэти разойдутся?

Леви искоса взглянул на нее:

– Разойдутся?

– Расстанутся. Начнут встречаться с другими. – Следователь вздохнула. – Найдут себе других милых.

– Ну, Сара рассчитывает, что свадьба состоится осенью. Аарон наверняка будет сожалеть об этом.

– Похоже, не просто сожалеть, а сердиться. Он мне кажется весьма строгим папашей.

– Вы его не знаете, – покачал головой Леви. – Даже если Кэти не выйдет замуж за Сэмюэла, отец не откажется от нее, как отказался от Джейкоба.

– Джейкоб? – повторила детектив.

– Да, знаете, это брат Кэти.

– Джейкоб. Ну конечно. – Лиззи открыла водительскую дверь машины и включила двигатель, потом, к его удивлению, протянула ему руку. – Молодой человек, приятно было пообщаться.

Они обменялись рукопожатием, и Леви смотрел, как детектив, постепенно разгоняясь, отъезжает на «мустанге».

Посреди ночи Кэти почувствовала, как рот и нос ей закрывает чья-то рука. Заметавшись на постели и на миг позабыв, где находится, она схватила эту руку и укусила ее за пальцы. Она услышала приглушенную брань, а потом рука исчезла, и она ощутила, как к ее рту настойчиво и нежно прижимаются чьи-то губы.

В это мгновение обволакивающий ее сон улетучился, и она оказалась в квартире Джейкоба, на его диване, и к ней всем телом прижимался Адам. На миг оторвавшись от нее, он прижался лбом к ее лбу.

– Не могу поверить, что ты меня так укусила.

Она улыбнулась в полумраке:

– Не могу поверить, что ты меня так напугал. – Кэти погладила его по щеке, загрубевшей от ночной щетины. – Я рада, что ты решил остаться.

Она увидела, как у него блеснули зубы.

– Я тоже рад, – ответил Адам.

Он отложил поездку в Новый Орлеан на следующую неделю. Кэти сочинила сложную историю о том, что собирается погостить у Мэри Эш, а на самом деле задумала поехать в Стейт-Колледж. Даже мать в этот раз не знала, что Кэти поедет к Джейкобу.

Адам провел пальцем дорожку от ее шеи до ключицы:

– Я весь день мечтал это сделать. Ты хоть понимаешь, что твой брат не ходил даже в туалет с четырех до девяти вечера?

– Думаю, ходил, – хихикнула Кэти.

– Нет. Я знаю, потому что последний раз прикоснулся к тебе после ланча.

Адам лег на бок, на ее подушку, так близко от нее, что их дыхание смешалось.

Кэти потянулась вперед, чтобы поцеловать его. Для нее внове было первой проявлять активность. Она все еще испытывала робость, целуя Адама, вместо того чтобы позволять ему целовать себя. Но однажды, когда она это сделала, он поднес ее руку к своей груди, и она почувствовала быстрый перестук его сердца. Удивительное дело – сознавать, что она имеет над ним такую власть.

Адам повернул ее на спину и наклонился над ней, его волосы упали ей на лицо. Освободившись от всех мыслей, Кэти позволила ему обнять себя. Она почувствовала, как руки Адама скользят по ее плечам, спускаются по бокам.

А потом эти руки оказались у нее под футболкой. Его ладони жгли ее грудь, как раскаленным железом. Она распахнула глаза, замотала головой.

– Адам, – прошептала она, дергая его за волосы. – Адам! Перестань!

Теперь ее сердце бешено колотилось, а живот подводило от страха. «Простые» парни так не делали, по крайней мере те, которых она знала. Она вспомнила о Сэмюэле Стольцфусе, его серьезных глазах и медлительной улыбке – Сэмюэле, который отвозил ее домой после пения в прошлое воскресенье и покраснел, поддержав за руку, когда она сходила с багги.

– Прошу тебя, Кэти, – заговорил дрожащим голосом Адам. – Если ты просто позволишь взглянуть на тебя, я сделаю все, что захочешь.

Замерев от испуга, она помедлила, потом уступила ему. Адам осторожно приподнял ее футболку, обнажив пупок, живот и розовые соски.

– Видишь, – прошептал он, – в тебе нет ничего «простого». – Потом он опустил край футболки на место и обнял Кэти. – Ты вся дрожишь.

Кэти зарылась лицом ему в шею:

– Я… я никогда не занималась этим раньше.

Адам поцеловал ее судорожно сжатую кисть. Она почувствовала себя обожаемой принцессой, а не девушкой с фермы. Потом он высвободился из ее объятий и сел на кровати.

Кэти нахмурилась, думая, что сделала что-то не так:

– Ты куда?

– Я дал тебе обещание – сказал, что сделаю все, что захочешь, если позволишь на тебя посмотреть. Догадываюсь, что сейчас ты хочешь, чтобы я ушел.

Кэти села, скрестив ноги, и потянулась к нему.

– Я не этого хочу, – сказала она.

День для Сэмюэла выдался долгий и напряженный – он работал с Аароном в поле. Всю дорогу домой он смотрел на Силвера, медленно тащившегося вдоль полей, и не слушал болтовню Леви. Он непрестанно думал о Кэти, думал о том, что она совершила. Ему хотелось лишь поесть горячей еды, принять душ и забыться крепким сном.

У дома родителей он распряг лошадь и отвел ее в конюшню. На дворе стояла еще одна багги, – вероятно, кто-то приехал к матери. Стиснув зубы при мысли о том, что придется сдерживаться, он тяжелыми от усталости шагами поднялся на крыльцо и на миг остановился, собираясь с мыслями.

Он пристально смотрел на шоссе, на проносящиеся под рев двигателей автомобили с яркими фарами, когда за его спиной открылась входная дверь. В дверном проеме в ореоле мягкого желтого света, проникавшего из дома, стояла его мать.

– Сэмюэл! Что ты здесь делаешь? – Схватив его за руку, она привела его на кухню, где над дымящимися чашками кофе сидели епископ Эфрам и дьякон Лукас. – Мы уже давно тебя ждем, – пожурила Сэмюэла мать. – Иногда мне кажется, ты возвращаешься домой через Филадельфию.

Сэмюэл задумчиво улыбнулся:

– Да, Силвер так и рвется к этим въездам на автостраду.

Он сел, кивнув двоим мужчинам, которые почему-то отводили взгляды. Мать, извинившись, вышла, и минуту спустя Сэмюэл услышал на лестнице ее тяжелые шаги. Сплетя перед собой пальцы, он постарался успокоиться, но живот у него сводило от страха. Он слышал о том, как это бывает, когда человека призывают отчитываться за грехи, но сам этого не испытал. Судя по всему, епископа и дьякона эта перспектива привлекала не больше, чем Сэмюэла.

Епископ откашлялся.

– Мы знаем, каково это – быть молодым человеком, – начал Эфрам. – Существуют определенные соблазны…

Голос епископа постепенно замер. Сэмюэл переводил взгляд с Лукаса на Эфрама. Он спрашивал себя, что им сказала Кэти, пытался догадаться, сказала ли она им что-то вообще.

Кэти, ради который он отдал бы жизнь и вытерпел бы шестинедельное отлучение от Церкви, с ней он хотел бы провести остаток жизни, производя на свет детей и служа Господу. Кэти, которая родила неизвестного ребенка…

Сэмюэл наклонил голову. В любой момент его могли попросить пойти в церковь и все исправить, и он пойдет, если попросят. Нельзя спорить, если епископ обвиняет тебя в грехе, так не принято. Но вдруг Сэмюэл понял, что эта странная нерешительность Эфрама для него спасение. Если Сэмюэл заговорит первым, прямо сейчас, то ему никогда не припишут этот грех.

– Лукас, Эфрам, – начал он твердым голосом, совсем не похожим на его голос, – я хочу жениться на Кэти Фишер. Я объявлю об этом вам, и всем проповедникам, и всем нашим братьям и сестрам.

Широкая улыбка раздвинула густую белую бороду Эфрама. Повернувшись к дьякону, он с удовлетворением кивнул.

Сэмюэл сильно, до боли, сжал пальцами свои колени.

– Я хочу жениться на Кэти Фишер, – повторил он. – И я женюсь. Но вы должны прямо сейчас узнать кое-что еще: я не был отцом ее ребенка.

Глава 8

Элли

Моим любимым местом на ферме было доильное помещение. Благодаря огромной цистерне с охлаждением в нем прохладно даже в самое жаркое время дня. Здесь пахло мороженым и зимой, а белые стены и пол без единого пятнышка располагали к вдумчивой работе. Зарядив аккумулятор моего компьютера, я брала его сюда, чтобы поработать.

Именно здесь нашла меня Леда, когда решила удостоить меня своим посещением на десятый день моего пребывания на ферме Фишеров в качестве официального обитателя. Я сидела с опущенной головой, набирая текст, и первое, что возникло в поле моего зрения, были ее сандалии «Кларк», которые я уже давно не видела. Те амишские женщины, которые не носили ботинок, надевали безобразные кроссовки, каких мне не доводилось видеть, – без сомнения, из какой-то партии навалочных товаров.

– Ну наконец-то, – не удосужившись поднять голову, произнесла я.

– Я просто не могла приехать раньше, и ты это знаешь, – сказала Леда.

– Аарон это как-нибудь переживет.

– Дело не в Аароне, а в тебе. Если бы я не дала тебе шанс приобрести новый опыт, ты спряталась бы в багажнике моей машины и скрылась как беженец.

Я фыркнула:

– Тебе будет интересно узнать, что мой новый опыт состоял также и в том, что меня чуть не переехал багги, ноги то и дело вязли в грязи, а как-то на меня собралась помочиться одна телка.

Леда со смехом облокотилась о раковину из нержавеющей стали:

– Готова поспорить, Марсия Кларк не описывала в своей книге подобные детали.

– Потрясающе! Бестселлер, который я когда-нибудь напишу, будет продаваться вместе с «Альманахом фермера».

Леда улыбнулась:

– Я слышала, Кэти получила свидетельство о хорошем состоянии здоровья.

Я кивнула. Вчера мы ездили к врачу на осмотр, и гинеколог сказала, что Кэти идет на поправку. В физическом смысле с ней все будет хорошо. С точки зрения психики – что ж, в этом пока оставалась неопределенность.

Я закрыла файл, над которым работала, и достала диск из дисковода:

– Ты очень удачно выбрала время. Угадай, кто будет моим помощником?

– Даже не стану пытаться, милая. – Леда подняла руки, как бы отгораживаясь от меня. – Самое большое, что я знаю о праве, – это то, что девять десятых его относятся к собственности.

– Но ты умеешь пользоваться компьютером. Ты посылала мне письма по имейлу. – Я вздохнула, подумав о том, сколько времени уйдет на получение доступа к моему аккаунту. – Мне надо, чтобы ты распечатала файл и отослала его в главный суд первой инстанции. Нет нужды говорить, что мой лазерный принтер не работает.

– Удивительно, что у тебя здесь с собой компьютер. Аарон сильно огорчился?

– Решение взял на себя епископ. Он оказывает Кэти большую поддержку.

– Эфрам – хороший человек, – витая в мыслях где-то далеко, тихо произнесла Леда. – Он был так добр ко мне, когда меня отлучили от Церкви. Для Аарона и Сары было очень важно, что он пришел на похороны ребенка.

Я выключила компьютер, отсоединила его от инвертора и встала:

– Зачем они это сделали? Я имею в виду, устроили похороны?

– Затем, что они несут ответственность за этого ребенка, – пожала плечами Леда.

– А по-моему, Кэти.

– Многие амиши устраивают похороны мертворожденного ребенка. – Помедлив, она взглянула на меня. – Вот что написано на камне – «мертворожденный». Полагаю, это было единственное, что могло примирить Аарона и Сару со случившимся.

Я подумала о девушке, которую, возможно, изнасиловали и которая могла полностью блокировать неприятные мысли об этом происшествии и его последствиях, включая беременность.

– Леда, если верить судмедэксперту, тот ребенок не был мертворожденным.

– По словам прокурора, Кэти убила ребенка. В это я тоже не верю.

Я повозила кроссовкой по бетонному полу доильного помещения, раздумывая, какую информацию могу ей сообщить.

– Все же она могла, – осторожно сказала я. – Я собираюсь пригласить психиатра для беседы с ней.

– Психиатра? – заморгала Леда.

– Кэти отрицает не только беременность и рождение ребенка, но и зачатие. Я начинаю думать, что ее могли изнасиловать.

– Сэмюэл – такой хороший мальчик, он…

– Ребенок был не от Сэмюэла. Он никогда не занимался с Кэти сексом. – Я сделала шаг вперед. – Послушай, это не имеет никакого отношения к защите. В сущности, если Кэти была изнасилована, это дало ей эмоциональный мотив желать избавиться от новорожденного. Просто я думаю, что Кэти может испытывать потребность поговорить с кем-то – с кем-то более квалифицированным, чем я. Насколько я знаю, Кэти каждый день встречается с парнем, и одному Богу известно, как это на нее влияет.

Леда с минуту молчала.

– Может быть, этот мужчина не был из амишей… – наконец сказала она.

Я возвела глаза к небу:

– Почему нет? Сэмюэл – одно дело, но это не означает, что не может быть другого амишского парня, который сгоряча увлекся и вынудил Кэти сделать что-то, чего она не хотела делать. К тому же я могу по пальцам одной руки пересчитать американцев, с которыми говорила Кэти, с тех пор как я нахожусь здесь.

– С тех пор как ты находишься здесь, – повторила она.

Леда заерзала на стуле, и ее щеки медленно залил румянец смущения. Наверняка пребывание на ферме затуманило мне мозги, а иначе я сообразила бы, что с отлученной от Церкви тетушкой у Кэти было, вероятно, больше возможностей общаться со светскими людьми и бывать в разных местах по сравнению с большинством амишских девушек.

– Чего ты мне не рассказала? – тихо спросила я.

– Раз в месяц она ездит на поезде в Стейт-Колледж. В университет. Сара об этом знает, но они говорят Аарону, что Кэти ездит в гости ко мне. Я – ее прикрытие, и, поскольку Аарон вряд ли приедет ко мне проверять дочь, прикрытие надежное.

– А что в этом университете?

– Ее брат, – тихо вздохнула Леда.

– Как, черт возьми, ты рассчитываешь, что я буду защищать Кэти, если никто не желает мне помочь?! – вспылила я. – Боже мой, Леда, я здесь уже почти две недели, и никто не удосужился мне сказать, что у Кэти есть брат, которого она навещает раз в месяц!

– Не сомневаюсь, это получилось не нарочно, – поспешила объяснить Леда. – Джейкоб, как и я, был отлучен от Церкви, потому что хотел продолжать образование. Аарон, верный своим принципам, заявил, что если Джейкоб выйдет из Церкви, то он ему больше не сын. Его имя не упоминается в доме.

– А что Сара?

– Сара – амишская жена. Она подчиняется желаниям мужа. Она не видела Джейкоба шесть лет – с тех пор, как он уехал, – но тайно посылает к нему раз в месяц Кэти в качестве эмиссара. – Леда подскочила от неожиданности, когда заработал автоматический смеситель, перемешивающий молоко в цистерне. Потом заговорила громче, стараясь перекричать гул аккумулятора. – После Ханны она не могла больше иметь детей. Во всяком случае, между Джейкобом и Кэти у нее было несколько выкидышей. И ей была невыносима мысль о том, что она потеряет Джейкоба так же, как потеряла Ханну. Так что косвенным образом она его не потеряла.

Я подумала о том, как Кэти, привлекая к себе внимание, едет на поезде до Стейт-Колледжа совершенно одна с каппом на голове, в платье, сколотом булавками, и фартуке. Я представила себе, как ее невинное свежее личико освещает комнату, где проходит студенческая вечеринка. Я представила себе, как она отбивается от нахальных рук какого-нибудь студента, который в свои девятнадцать знает о жизни больше, чем Кэти узнает за всю жизнь. Интересно, было ли известно Джейкобу о беременности Кэти, мог ли он назвать мне отца ребенка?

– Мне необходимо с ним поговорить, – сказала я, раздумывая о том, будет ли быстрее доехать на машине или на поезде.

Но тут я в досаде охнула, вспомнив, что не смогу поехать. Ближе к вечеру должен был приехать Куп для беседы с Кэти.

Если я что-то и узнала за эти десять дней, так это то, что уклад амишей весьма неспешен. Тяжелый труд, длительные поездки, даже церковные гимны были размеренными и печальными. «Простые» люди не смотрели на часы по двадцать раз на дню. «Простые» люди не спешили, они тратили на всякое дело ровно столько времени, сколько оно требовало.

Джейкобу Фишеру просто придется подождать.

– Почему ты не сказала мне, что у тебя есть брат?

Руки Кэти замерли на шланге, который она подключала к уличному крану. Она смотрела в сторону, и могло показаться, что она раздумывает, лгать или нет.

– У меня был брат, – ответила она.

– Ходят слухи, что он жив, здоров и живет в Стейт-Колледже. – Я завязала тесемки фартука, одолженного у Сары, сбросила кроссовки и сунула ноги в резиновые сапоги. У меня не было намерения выиграть приз в модном показе, но я как-никак готовилась мыть телок из шланга. – Ходят слухи, ты время от времени навещаешь его.

Кэти открутила кран, потом проверила насадку шланга.

– Мы здесь больше не говорим о Джейкобе. Моему отцу это не нравится.

– Я не твой отец. – Кэти двинулась со шлангом к полю, а я пошла за ней следом, отмахиваясь от роя комаров, кружившихся у лица. – Тебя не напрягает тайком ездить к Джейкобу?

– Он водит меня в кино. И он купил мне джинсы. Это не сложно, потому что с ним я не Кэти Фишер.

Я остановилась:

– Кто же ты?

Она пожала плечами:

– Просто любой человек. Любая другая девушка на свете.

– Наверное, было очень неприятно, когда твой отец выгнал его из дому.

Кэти снова потянула за шланг:

– Неприятно было и раньше, когда Джейкоб врал о своей учебе. Ему надо было исповедаться в церкви.

– А-а… – откликнулась я. – То, что ты сама собираешься сделать. Хотя и не виновата.

Комары облачком вились над головой Кэти.

– Ты нас не понимаешь, – заявила она. – Прожив здесь всего десять дней, можно и не понять, каково это – быть «простыми».

– Так помоги мне понять, – сказала я, повернувшись так, чтобы она остановилась или обошла вокруг меня.

– Для вас все вертится вокруг того, как бы выделиться. Кто самый умный, самый богатый, кто самый лучший. Для нас важно сочетаться друг с другом. Как лоскутки, из которых состоит лоскутное одеяло. Поодиночке мы ничего особенного не представляем, но когда мы вместе, это что-то замечательное.

– А Джейкоб?

– Джейкоб был как черная нитка на белом фоне, – задумчиво улыбнулась Кэти. – Он принял решение уйти.

– Ты скучаешь по нему?

– Очень, – кивнула она. – Я давно его не видела.

При этих словах я повернулась:

– Почему так?

– Летом здесь много дел. Я была нужна дома.

Скорее всего, подумала я, ей не удалось бы спрятать живот под джинсами.

– Джейкоб знал о ребенке? – (Кэти продолжала идти, подтягивая за собой шланг.) – Ты познакомилась там с кем-то, Кэти? С каким-то студентом колледжа, другом Джейкоба?

Кэти молчала, упрямо стиснув зубы. Наконец мы подошли к загону с годовалыми телками. В такие жаркие дни их поливали водой из шланга. Кэти повернула насадку шланга, и вода тонкой струйкой полилась на ее босые ноги.

– Можно тебя кое о чем спросить, Элли?

– Конечно.

– Почему ты не рассказываешь о своей семье? Как можно переехать сюда и не позвонить им, чтобы сообщить, где ты и как?

Я смотрела на пасущихся в поле коров, которые наклоняли головы к свежей траве.

– Моя мать умерла, а с отцом я несколько лет не разговариваю. – С тех пор, как я стала адвокатом защиты и он обвинил меня в том, что я продаю свои моральные принципы за деньги. – Я никогда не была замужем, а со своим бойфрендом только что рассталась.

– Почему?

– Мы вроде как переросли друг друга, – помедлив, ответила я. – Не удивительно после восьми лет.

– Как можно встречаться восемь лет и не пожениться?

Как мне было объяснить амишской девушке тонкости любовных отношений 1990-х годов?

– Ну, мы начали встречаться, думая, что подходим друг другу. Столько времени ушло на то, чтобы понять, что не подходим.

– Восемь лет! – усмехнулась она. – У вас могла бы быть целая куча детишек.

При мысли об этом упущенном времени я почувствовала комок в горле и едва сдержала слезы. Кэти, явно смущенная тем, что расстроила меня, принялась ковырять носком сапога в лужице грязи под соплом шланга.

– Наверное, тебе его не хватает.

– Скорее не самого Стивена, – тихо сказала я. – А этой кучи детишек.

Я ждала, что у Кэти возникнут какие-то ассоциации, что она расскажет что-то о своих делах в ответ на мою откровенность, но она вновь удивила меня:

– Знаешь, что я заметила, когда бывала у Джейкоба? В вашем мире люди могут моментально связаться друг с другом. Есть телефон и факс, а по компьютеру вы можете поговорить с человеком, находящемся в любом уголке света. У вас люди выбалтывают свои секреты в телевизионных ток-шоу, а в журналах печатают фотографии кинозвезд, которые пытаются скрыться в своих домах. Все со всеми связаны, но многие люди все равно кажутся такими одинокими.

Едва я попыталась возразить, как Кэти вручила мне шланг и перемахнула через загородку. Потом вновь потянулась к насадке, включила воду и помахала шлангом над головами коров, которые с мычанием стали разбегаться от струи. После чего она с ухмылкой направила шланг на меня.

– Ах ты маленькая паршивка! – Промокнув с головы до ног, я перелезла через загородку и погналась за ней. Между нами ходили кругами коровы. Кэти взвизгнула, когда я наконец схватила шланг и облила ее. – Вот тебе! – со смехом крикнула я и, поскользнувшись на мокрой траве, приземлилась в грязную жижу.

– Прошу прощения, где мне найти Элли Хэтэуэй?

При звуках этого низкого голоса мы с Кэти обернулись, и, не успел говоривший отскочить в сторону, как я нечаянно обдала водой его ботинки. Я поднялась, стерла грязь с рук и робко улыбнулась мужчине, стоявшему у загона для телят, мужчине, глазевшему на мои сапоги и заляпанный грязью фартук.

– Привет, Куп, – сказала я. – Давно не виделись.

Освежившись в душе, я через десять минут спустилась вниз и застала Купа в компании Кэти и Сары. Все трое сидели на террасе за плетеным столом, на котором стояло блюдо с печеньем. Куп держал в руке запотевший стакан воды со льдом. Увидев меня, он встал.

– Все такой же джентльмен, – с улыбкой сказала я.

Подавшись вперед, он поцеловал меня в щеку, и, к моему удивлению, на меня нахлынули воспоминания: его волосы, всегда пахнувшие древесным дымом и яблоками, линия его челюсти, прикосновение к моей спине его растопыренных пальцев. Ошарашенная, я отступила назад, изо всех сил стараясь не показать смущения.

– Эти дамы были очень любезны и составили мне компанию, – сказал он, а Кэти с Сарой наклонили головы друг к другу и зашушукались как школьницы.

Сара поднялась.

– Оставляем вас с вашим гостем, – сказала она, кивнув Купу и входя в дом.

Кэти пошла в сад, а я села за стол. За двадцать лет Куп, конечно, изменился, но не потерял привлекательности. Его черты – чуть резковатые в колледже – огрубели от времени, на коже появились отметины: шрам здесь, морщинки от смеха там. Черные волосы, когда-то свисавшие до плеч, а теперь аккуратно подстриженные, были тронуты сединой. Глаза у него оставались все того же прозрачного бледно-зеленого оттенка – такой я видела дважды в жизни: глаза Купа и воды Карибского бассейна, на которые я глядела из иллюминатора самолета, путешествуя вместе со Стивеном.

– А ты хорошо сохранился, – отметила я.

Он рассмеялся, откинувшись на спинку кресла:

– Ты сама неплохо выглядишь. Особенно если сравнивать с тем, какой ты была четверть часа назад. Я слышал, что судебная защита – грязное дело, но никогда не понимал этого буквально.

– Ну, это вроде системы Станиславского у актеров. Амиши не очень-то расположены к чужакам. Но если я выгляжу, как они, работаю вместе с ними, они открываются.

– Наверное, трудно здесь, вдали от дома?

– Это спрашивает Джон Джозеф Купер, психиатр?

Он собирался было ответить, но потом покачал головой:

– Не-а, просто Куп, друг.

Я пожала плечами, намеренно избегая его внимательного взгляда:

– Есть вещи, которых мне недостает, например моя кофеварка. Езда на пониженной передаче. «Секретные материалы» и «Скорая помощь».

– Не Стивен?

Я позабыла, что при последней встрече с Купом и он, и я были с нашими вторыми половинками. Мы встретились в фойе во время антракта на концерте Филадельфийского симфонического оркестра. Хотя мы время от времени контактировали по службе, я раньше не видела его жену – стройную блондинку, уютно прилепившуюся к его боку, как подходящий кусочек пазла. Даже после всех прошедших лет один ее вид был для меня ударом под дых.

– Стивен уже не в теме, – призналась я.

Куп с минуту разглядывал меня, а потом произнес:

– Жаль это слышать.

Я взрослая и могу с этим справиться. Глубоко вдохнув, я выдавила из себя улыбку и хлопнула ладонями по коленям:

– Что ж! Ты проделал весь этот путь не для того, чтобы поговорить со мной…

– Но я хотел бы этого, Элли, – мягко произнес Куп. – Я давно тебя простил.

Легко было бы сделать вид, что я не слышу его, и просто пуститься в рассуждения о Кэти. Однако невозможно разговаривать с человеком, отчасти ответственным за то, какой я стала, без того, чтобы немного покопаться в этой истории. Может быть, Куп меня простил, а вот я его – нет.

Куп откашлялся:

– Дай расскажу, что я разузнал о Кэти. – Он порылся в своем портфеле и вытащил блокнот с желтой бумагой, исписанный его каракулями. – Существует два подхода к объяснению неонатицида с точки зрения психиатрии. Позиция меньшинства состоит в том, что женщина, убивающая своего новорожденного, впадает в состояние диссоциации, длящееся в течение всей беременности.

– Состояние диссоциации?

– Состояние сильной концентрации, при котором человек блокирует все, кроме единственного действия. В данном случае женщина искажает часть своего сознания и начинает жить в мире фантазии, в котором она не беременна. Когда наконец наступает рождение, женщина совершенно не подготовлена. Она оторвана от реальности этого события, у нее провалы в памяти. У некоторых женщин даже развивается временный психоз, когда шок от рождения ребенка пробивает панцирь отрицания. В любом случае их оправдывает то, что они мысленно не присутствуют на месте преступления, поэтому с юридической точки зрения не могут считаться ответственными за свои действия.

– Звучит для меня весьма пророчески.

Ухмыльнувшись, Куп вручил мне список имен:

– Это некоторые психиатры, которые в последние несколько лет заявляли о своем умеренном подходе. Ты увидишь, что это клинические психиатры, а не судебные. Это потому, что большинство судебных психиатров, имеющих дело с неонатицидами, утверждают, что женщины не испытывают диссоциативного состояния, а просто отстраняются от своей беременности. Они считают, что диссоциация может наступать в момент рождения. К тому же даже я сказал бы, что диссоциация совершенно нормальна, если учесть боли при деторождении. Это вроде того, как порежешь палец, нарезая овощи – замираешь на секунду и говоришь: «Ух ты, какой глубокий порез!» Но для устранения проблемы не обрубаешь ведь себе руку.

Я кивнула:

– Тогда почему они убивают младенцев?

– Потому что у этих женщин нет с ними эмоциональной связи, как будто камень вышел из желчного пузыря. В момент убийства они не теряют связь с реальностью, а просто напуганы, смущены, не могут примириться с незаконным рождением.

– Другими словами, – категоричным тоном сказала я, – безоговорочно виновны.

Куп пожал плечами:

– Мне нет нужды объяснять тебе, что признание невменяемости одобряется коллегией присяжных. – Он протянул мне другой список, раза в три длиннее предыдущего. – Эти психиатры поддерживают общепринятые взгляды. Но каждое дело особое. Если Кэти по-прежнему отказывается признаться в произошедшем даже перед лицом обвинения в убийстве и медицинского свидетельства о беременности, то могут потребоваться и другие механизмы защиты.

– Я как раз и хотела об этом с тобой поговорить. Есть какой-нибудь способ выяснить, не была ли она изнасилована?

Куп присвистнул:

– Чертовски веская причина избавиться от новорожденного!

– Угу. Только пусть я сама это выясню, а не прокурор.

– Это нелегко. Прошло уже много месяцев, но при разговоре с ней буду держать это в уме. – Он нахмурился. – Есть и другой вариант: что она все время врет.

– Куп, я адвокат защиты. Мой детектор лжи калибруется ежедневно. Я бы почуяла ее ложь.

– А может быть, и нет. Признайся, что, живя здесь, ты чересчур приближена к ситуации.

– Ложь совсем не характерна для амишей.

– Как и неонатицид.

Я подумала о том, как Кэти обычно краснеет и запинается, если сталкивается с чем-то, о чем не хочет разговаривать. А потом я вспомнила о том, какой у нее был вид всякий раз, как она отрицала рождение ребенка: выставленный вперед подбородок, горящие глаза, взгляд устремлен прямо на меня.

– В ее мыслях этого ребенка никогда не было, – тихо сказала я.

Куп задумался.

– Может быть, не в мыслях, – откликнулся он. – Но в реальности он был.

Кэти сжала в кулаки руки, лежащие на коленях. Вид у нее был, как у приговоренного к казни.

– Доктор Купер просто хочет задать тебе несколько вопросов, – объяснила я. – Расслабься.

Куп улыбнулся ей. Мы втроем уединились на берегу ручья, подальше от дома. Куп извлек из кармана магнитофон, но я быстро поймала его взгляд и покачала головой. Тогда он без возражений достал свой блокнот.

– Кэти, для начала скажу, что все, сказанное тобой, останется между нами. Я здесь не для того, чтобы судачить на твой счет. Просто я хочу помочь тебе разобраться с некоторыми из чувств, которые ты, наверное, испытываешь.

Кэти посмотрела на меня, потом снова на Купа. Он улыбнулся:

– Ну так как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – сдержанно произнесла она. – Вполне хорошо, и мне необязательно с вами беседовать.

– Я понимаю, почему ты так говоришь, – дружелюбно откликнулся Куп. – Так говорят многие люди, никогда не общавшиеся с психиатром. А потом они постигают, что иногда проще разговаривать о личном с незнакомым человеком, чем с членом семьи.

Я знала, что Куп замечает те же моменты, что и я: как спина Кэти стала чуть менее напряженной, как разжались ее руки на коленях. Пока над ней лился его голос и он смотрел ей прямо в глаза, я думала, что едва ли кто-нибудь смог бы утаить от него свои секреты. В Купе была благожелательность, естественное очарование, сразу заставлявшие вас почувствовать, будто между вами существует тесная связь.

И признаться, у меня была с ним такая связь.

Вновь переключив внимание на свою клиентку, я выслушала вопрос Купа.

– Можешь рассказать о своих отношениях с родителями?

Кэти взглянула на меня с непонимающим видом. Совершенно обычный вопрос из клинического интервью амишской девушке показался глупым.

– Они мои родители, – с запинкой произнесла она.

– Много времени ты с ними проводишь?

– Да, в поле или на кухне, за столом и во время молитвы. – Она прищурилась, глядя на Купа. – Я с ними все время.

– Ты близка с матерью?

– Я – все, что у нее есть, – кивнула Кэти.

– У тебя когда-нибудь бывали припадки, Кэти, или травмы головы?

– Нет.

– А как насчет сильных болей в животе?

– Один раз. – Кэти улыбнулась. – После того как я поспорила с братом и съела на спор десять незрелых яблок.

– Но недавно такого не было? – (Она покачала головой.) – А у тебя бывает, что куда-то исчезают большие отрезки времени… и ты вдруг понимаешь, что прошло несколько часов, а ты не помнишь, где ты была и что делала? – (Кэти почему-то покраснела и сказала «нет».) – У тебя когда-нибудь бывали галлюцинации, когда ты видишь то, чего на самом деле нет?

– Иногда я вижу свою сестру…

– Которая умерла, – вмешалась я.

– Она утонула в пруду, – объяснила Кэти. – Когда я там бываю, она тоже приходит.

Куп и глазом не моргнул, как будто видеть призраков – обычное дело.

– Она с тобой разговаривает? Велит тебе что-то сделать?

– Нет. Просто катается на коньках.

– Ты беспокоишься, когда видишь ее?

– О-о, нет.

– Ты когда-нибудь сильно болела? Тебе приходилось ложиться в больницу?

– Нет. Только в этот последний раз.

– Давай поговорим об этом, – сказал Куп. – Ты знаешь, почему тебя госпитализировали?

Щеки Кэти запылали, и она опустила глаза:

– Это была женская проблема.

– Врачи сказали, что у тебя родился ребенок.

– Они ошиблись, – ответила Кэти. – Этого не было.

Куп пропустил ее слова мимо ушей:

– Сколько лет тебе было, когда у тебя начались менструации?

– Двенадцать.

– Твоя мама объяснила тебе, что происходит?

– Ну, немного. Но я сама знала. Видела животных и все такое.

– Вы с родителями говорите о сексе?

Возмущенная Кэти вытаращила глаза:

– Конечно нет! Это неправильно, пока девушка не выйдет замуж.

– Кто говорит, что это неправильно?

– Господь, – кратко ответила она. – Церковь. Мои родители.

– Твои родители огорчились бы, узнай они, что ты ведешь половую жизнь?

– Но этого нет.

– Понимаю. Но если бы было, что, по-твоему, случилось бы?

– Они бы очень расстроились, – тихо ответила Кэти. – И меня подвергли бы порицанию.

– Что это значит?

– Когда нарушаешь правило и епископ узнает об этом. Надо исповедаться, а потом тебя ненадолго отлучают от Церкви. – Она перешла на шепот. – Тебя изолируют, вот и все.

Впервые я заметила это в глазах Кэти – боязнь позора стать изгоем в общине, где так высоко ценилась одинаковость.

– Если бы ты оказалась в беде, Кэти, обратилась бы ты за помощью к матери или отцу?

– Я бы помолилась, – ответила она. – И что бы ни случилось, на все воля Божья.

– Ты когда-нибудь пила алкоголь или принимала наркотики?

К моему великому изумлению, Кэти кивнула:

– Однажды в нашей тусовке я выпила два пива и мятного шнапса.

– Вашей тусовке?

– Это молодые люди, мои друзья. Мы называем себя «Искорки». Большинство ребят из «простых» моего возраста вступают в эту тусовку, когда становятся румспринга.

– Румспринга?

– Подростками. Когда нам по четырнадцать-пятнадцать.

Куп взглянул на меня, но я лишь подняла брови. Я сама впервые об этом услышала.

– Ну так что заставило тебя присоединиться к «Искоркам»?

– Это было как раз для меня. Без фанатизма, но весело. У нас есть несколько парней, которые покупают пиво в Терки-Хилл и за полночь гоняются на багги по шоссе 340, но бо́льшая часть бешеных парней вступают либо в «Дробовики», либо в «Счастливые Джеки» – те имеют наркотики на продажу, ездят на виду у всех и становятся Sod – мирскими людьми. Мы собираемся воскресными вечерами и в основном поем гимны. Но иногда, – робко призналась она, – занимаемся кое-чем другим.

– Например?

– Выпиваем. Танцуем под музыку. Ну, я тоже это делала, но теперь ухожу после пения, когда все начинают немного беситься.

– Почему уходишь?

Кэти сжала руки в кулаки:

– Теперь я крещеная.

У Купа взлетели брови.

– Тебя разве не крестили в детстве?

– Нет, нас крестят, когда мы подрастаем. Меня крестили в прошлом году. Мы делаем свой выбор: предстаем перед Господом и соглашаемся жить по «Орднунгу» – это правила, о которых я говорила.

– Когда ты посещала эти песнопения, выпивала и плясала, родители знали об этом?

Кэти посмотрела в сторону дома:

– Все родители знают, что дети чем-то увлекаются. Они просто отводят взгляд, надеясь, что это не слишком опасно.

– Почему они могут примириться с подобным поведением, но не одобрили бы сексуальную активность?

– Потому что это грех. Эти спевки – ну, какая-то попытка стать англичанами. Наши люди считают, что, если дать детям шанс раз-другой попробовать, они все равно откажутся от мирских соблазнов и возьмут на себя ответственность быть «простыми».

– И большинство подростков именно такие?

– Да.

– Почему?

– Все их друзья «простые». И родственники. Если они не пойдут в церковь, то будут отличаться от других. К тому же, если они хотят вступить в брак, им надо быть крещеными.

– А ты? Ты хочешь выйти замуж?

– Кто же не хочет? – откликнулась Кэти.

Куп улыбнулся.

– Ну, например, Элли, – пошутил он вполголоса, но так, чтобы я услышала.

Его слова ввергли меня в задумчивость, и я чуть не пропустила его следующий вопрос.

– Ты когда-нибудь целовалась с парнем, Кэти?

– Да, – вновь покраснев, сказала она. – С Сэмюэлом. А до него с Джоном Бейлером.

– Сэмюэл – твой бойфренд?

Был, подумала я.

– Нет!

Куп помедлил:

– Он целует тебя куда-нибудь, помимо губ?

– В шею, – пробормотала Кэти. – В лоб.

– А в грудь, Кэти? В живот?

Она медленно высунула из-под юбки босые ступни и опустила их в бегущий ручей.

– Сэмюэл не стал бы этого делать.

– Ты позволяла кому-то еще целовать или трогать себя? – мягко продолжал Куп; она не ответила, и он заговорил еще более ласково: – Хочешь когда-нибудь иметь детей, Кэти?

Девушка подняла лицо, и солнце осветило ей щеки и глаза.

– О да, – прошептала она. – Больше всего на свете.

Когда Кэти отошла от нас достаточно далеко, я набросилась на Купа с вопросом:

– Что ты об этом думаешь?

Он лег на травянистый берег:

– Что я больше не в Канзасе. Чтобы оценить ее перспективы на будущее, мне надо пройти интенсивный курс амишской жизни.

– Когда найдешь университет с вечерними занятиями, запишешь меня? – Я вздохнула. – Она сказала, что хочет детей.

– Этого хотят большинство женщин, совершивших неонатицид. Только не в тот момент. – Куп помедлил. – Во всяком случае, возможно, для нее этот ребенок никогда не существовал.

– Значит, ты думаешь, она не лжет. Думаешь, она действительно мысленно блокировала факт рождения ребенка?

Куп с минуту молчал:

– Хотел бы я знать наверняка. Похоже, общественность считает, что психиатры лучше среднего американца понимают, лжет ли человек. Но знаешь что, Эл? Это миф. Право, слишком рано выносить суждение. Если она лжет, то делает это бесподобно, но я не могу представить, что это часть ее воспитания.

– Так ты сделал какие-то выводы?

Он пожал плечами:

– Полагаю, сейчас можно с уверенностью сказать, что она не психопатка.

– Несмотря на привидения?

– Существует большая разница между игрой воображения и психопатическим расстройством. Если бы ее сестра при своем появлении подговаривала ее убить ребенка или сообщала, что под силосной башней живет дьявол, это была бы другая история.

– Меня не волнует, если она сейчас не психопатка. Что с ней было, когда она родила ребенка?

Куп зажал пальцами переносицу:

– Понятно, что она блокирует беременность и приведший к ней акт, но я мог бы и не говорить тебе об этом.

– А что насчет изнасилования? – спросила Элли.

– Это тоже сложный вопрос. Она очень сдержанно говорит о сексе, поэтому трудно понять, объясняется это ее религиозным воспитанием или самим фактом изнасилования. Даже секс по согласию с кем-то не из амишей мог поставить преграду в сознании Кэти. Ты слышала, как она боится быть отлученной от Церкви. Если у нее возникли любовные отношения с чужаком, она может распрощаться со своей жизнью в общине амишей.

Я пробыла здесь достаточно долго, чтобы понять, что это не совсем верно. Человека всегда могли принять обратно – надо было просто признать свои грехи.

– По сути дела, она может исповедаться и вернуться в Церковь.

– К несчастью, прощение со стороны других людей не означает, что она забудет. Она будет носить это в себе до конца дней. – Куп повернулся ко мне. – Если принять во внимание ее воспитание, не удивительно, что ее рассудок постоянно нацелен на блокирование произошедшего.

Я откинулась на спину рядом с ним:

– Она говорит мне, что не убивала ребенка. Говорит, что не рожала ребенка. Но есть доказательство обратного…

– И если она солгала один раз, – закончил за меня Куп, – то, вероятно, солгала и в другой. Однако ложь предполагает осмысленное понимание. Если она находилась в состоянии диссоциации, ее нельзя винить за незнание правды.

Опершись на локоть, я грустно улыбнулась:

– Но можно ли ее винить за совершение убийства?

– Это, – ответил Куп, – зависит от коллегии присяжных. – Он потянул меня за руку, и мы сели. – Мне бы хотелось продолжить беседу с ней. Вспомнить с ней вечер перед рождением.

– О-о, необязательно это делать. То есть ужасно мило с твоей стороны, но наверняка у тебя есть более важные дела.

– Я сказал, что помогу тебе, Эл, и пока я еще не сделал ничего значительного. Я буду приезжать по вечерам после работы в офисе и разговаривать с ней.

– А тем временем твоя жена будет в одиночестве сидеть за ужином. Не ты ли говорил мне, что психиатры не в состоянии наладить собственную личную жизнь?

– Ага, – кивнул Куп. – Вероятно, по этой причине я и развелся около года назад.

Я повернулась к нему с пересохшими губами:

– Правда? – Он опустил взгляд на свои ботинки, на бегущий ручей, и я удивилась, почему было так легко разговаривать о Кэти и так трудно о нас. – Куп, мне жаль…

Протянув руку к коре дерева, он выковырял оттуда крошечного светлячка, который сразу плотно свернулся на его ладони.

– Все мы совершаем ошибки, – мягко произнес Куп.

Он взял меня за руку и приблизил к своей, глядя, как червячок задвигался, наводя между нами яркий мостик.

У меня ушло полчаса на уговоры. Я пыталась убедить Сару в том, что, оставив Кэти утром на ее попечении, я не нарушу никаких правил и что к ним вряд ли заявится какой-нибудь член суда и обнаружит мое отсутствие.

– Послушайте, – сказала я под конец, – если вы хотите, чтобы я собрала материалы для защиты Кэти, мне нужна оперативность.

– Но сюда приезжает доктор Купер, – возразила Сара.

– Доктор Купер не обязан привозить с собой лабораторное оборудование стоимостью полмиллиона долларов, – объяснила я.

По сути дела, приложив столько усилий, чтобы выговорить себе двухчасовую встречу с доктором Оуэном Зиглером, я была слегка разочарована, осознав, что не имею особого желания попасть в лабораторию неонатальной патологии медицинского центра Пенсильванского университета. Меня не отпускали мысли о больных младенцах, мертвых младенцах, младенцах, рожденных женщинами старше сорока и находящихся в группе риска. И я мечтала лишь поскорей удрать на ферму Фишеров.

У Оуэна, с которым я как-то работала, было лицо, напоминающее китайский лунный пирожок, сверкающая лысиной голова и круглое брюшко, упирающееся ему в колени, когда он взгромождался на один из высоких табуретов перед микроскопами.

– В культуре плаценты наблюдается смешанная флора, включая дифтероиды, – сказал он. – Что в целом означает наличие поблизости всякой грязи.

– Хотите сказать, это могло повлиять на результаты?

– Нет. Все совершенно нормально, учитывая то, что плацента валялась в коровнике.

Я прищурилась:

– Тогда скажите, есть ли что-то ненормальное.

– Ну, смерть новорожденного. Мне кажется, он родился живым, – ответил он, и мои надежды померкли. – Гидростатический тест показывает, что воздух поступал в альвеолы.

– Говорите доступным языком, Оуэн.

Патологоанатом вздохнул:

– Ребенок дышал.

– Значит, это точно?

– Если посмотреть на альвеолы легких, можно сказать, дышал ли воздухом новорожденный, даже недоношенный, или вдохнул текучую среду. Альвеолы принимают округлую форму. Это более показательно, чем сам по себе гидростатический тест, поскольку легкие могут расправляться, если делалась попытка искусственного дыхания.

– Ну да, верно, – пробубнила я. – Она сделала ему дыхание «рот в рот», а потом убила.

– Нельзя сказать наверняка, – откликнулся Оуэн.

– Так что же вызвало остановку дыхания?

– Медэксперт говорит об удушении. Но это неубедительно.

Я влезла на табурет рядом с патологоанатомом:

– Расскажите подробней.

– В легких наблюдаются точечные кровоизлияния, что предполагает асфиксию, но они могли возникнуть до или после смерти. Что касается синяков на губах новорожденного, то это означает, что его крепко к чему-то прижали. Насколько нам известно, этим чем-то могла быть ключица матери. По сути дела, если новорожденного удушили чем-то мягким наподобие рубашки, в которую он был завернут, или руки́ матери, то результаты исследования фактически неотличимы от синдрома внезапной детской смерти. – Протянув руку, он взял у меня предметное стекло, которым я в рассеянности поигрывала. – Следовательно, ребенок мог вполне умереть без чьей-либо помощи. На тридцать второй неделе новорожденный жизнеспособен, но лишь в малой степени.

Я нахмурилась:

– А мать поняла бы, что ребенок умирает у нее на глазах?

– Бывает по-разному. Если он подавился носовой слизью, она услышала бы это. Если же задыхался, она увидела бы, как он тяжело дышит и синеет.

Оуэн выключил микроскоп и положил предметное стекло – с четкой надписью «ребенок Фишер» – в небольшую коробку с другими.

Я пыталась представить себе Кэти, парализованную страхом от сознания того, что этот крошечный недоношенный младенец задыхается. Я представила, как она ошеломленно смотрит на него широко открытыми глазами, не смея вмешаться и слишком поздно осознав случившееся. Я видела, как она заворачивает ребенка в рубашку и пытается спрятать, пока никто его не обнаружил.

Я вообразила, как она стоит в зале суда по обвинению в том, что не смогла обеспечить необходимую медицинскую помощь после рождения ребенка. Убийство по небрежности – это не убийство первой степени. Но тем не менее тяжкое уголовное преступление, влекущее за собой тюремный срок.

Протягивая Оуэну руку, я улыбнулась:

– В любом случае благодарю.

В субботу вечером около десяти я поднялась наверх и задернула зеленые шторы с восточной стороны комнаты. Потом приняла душ и стала думать о Купе, о том, что он сейчас делает – может быть, смотрит фильм? Ужинает в пятизвездочном ресторане? Я размышляла на тему о том, надевает ли он по-прежнему на ночь футболку и боксеры, когда в комнату вошла Кэти.

– Что с тобой такое? – вглядываясь в мое лицо, спросила она.

– Ничего.

Кэти пожала плечами, потом зевнула.

– Боже, как я устала, – сказала она, но ее блестящие глаза и пружинистая походка никак не вязались с этими словами.

Она вошла в ванную, а я выключила свет в спальне и заползла в постель, постепенно привыкая к темноте. Кэти вернулась, села на край кровати и сняла обувь. Потом, не раздеваясь, нырнула под одеяло.

Я в недоумении приподнялась на локте:

– Ты ничего не забыла?

– Я замерзла, вот и все.

– В шкафу, на верхней полке, есть еще одно одеяло.

Я подумала, что она заворочается ночью и одна из булавок, которыми сколото ее платье, вопьется ей в грудь.

– Все хорошо.

– Делай как хочешь. – Я повернулась на другой бок, упершись взглядом в стену, и вдруг вспомнила, как в шестнадцать лет как-то легла спать в одежде, чтобы поскорей выскользнуть из дому, завидев фары машины моей лучшей подруги, и поехать на вечеринку, которую закатывал один футбольный фанат, пока его родители были в отъезде. Усевшись на кровати, я сердито посмотрела на свернувшуюся калачиком Кэти.

– Куда это ты собралась?

Она открыла от удивления рот – виновна по всем пунктам.

– Поправка, – сказала я. – Куда это мы собираемся?

Она села.

– Ночью по субботам приходит Сэмюэл, – призналась Кэти. – Мы встречаемся на террасе или в гостиной. Иногда засиживаемся до утра.

Ну, что бы ни подразумевалось под словом «встреча», я уже знала, что о сексе речи не было. Смущение Кэти объяснялось главным амишским принципом относительно ухаживаний – это было сугубо личное дело, и по какой-то непостижимой для меня причине «простые» тинейджеры изо всех сил старались показать, что делают все, что угодно, но только не встречаются со своей половинкой.

Глаза Кэти светились в полумраке, ее взгляд был прикован к окну. На мгновение она стала похожа на любого другого влюбленного подростка, и мне захотелось дотронуться до ее щеки и сказать: пусть этот момент продлится, потому что не успеет она оглянуться, как станет такой же, как я, свидетельницей момента счастья другого человека. Я не знала, как сказать ей, что, учитывая обстоятельства, Сэмюэл мог и не прийти. Что ребенок, в вынашивании которого она не могла признаться, изменил правила.

– Он бросает в окно камешки? Или залезает по лестнице? – тихо спросила я.

Поняв, что я не собираюсь выдать ее секрет, Кэти задумчиво улыбнулась:

– Фонарик.

– Что ж. – Я чувствовала себя обязанной дать совет в отношении предстоящего свидания, но что я могла сказать девушке, уже родившей ребенка и обвиненной в убийстве? – Будь осторожна, – наконец сказала я, снова забираясь под одеяло.

Я спала беспокойно, ожидая увидеть луч фонарика. В полночь Кэти по-прежнему без сна лежала в кровати. В четверть третьего она встала и села в кресло-качалку у окна. В полчетвертого я опустилась рядом с ней на колени.

– Он не придет, милая, – прошептала я. – Меньше чем через час он должен начинать дойку.

– Но он всегда…

Я повернула к себе ее лицо и покачала головой.

Кэти напряженно поднялась и подошла к кровати. Потом села и, погрузившись в свои мысли, принялась водить пальцем по узору лоскутного одеяла.

Мне приходилось видеть выражение лиц клиентов в момент, когда им объявляли приговор к пяти, десяти годам тюрьмы, а также пожизненное заключение. В большинстве случаев, даже если они догадывались о своем приговоре, реальность обрушивалась на них, как снаряд для сноса зданий. Приговор будет для Кэти пустяковым делом в сравнении вот с чем: осознанием того, что жизнь для нее никогда не станет прежней.

Кэти долго молчала, водя пальцем по швам своего рукоделия. Потом заговорила тонким голосом:

– Когда шьешь лоскутное одеяло, один пропущенный стежок портит всю вещь. – Зашуршав простынями, она повернулась ко мне. – Потянешь за него, – прошептала она, – и все распускается.

Аарон и Сара посвятили воскресенье посещению друзей и родственников, но мы с Кэти отклонили их предложение поехать с ними. Вместо этого, покончив с домашними делами, мы пошли на ручей удить рыбу. Я нашла удочки в сарае – там, где указала мне Кэти, и встретилась с ней в поле, где она выкапывала червей для наживки.

– Не знаю, – покачала я головой, глядя, как розовые червяки извиваются у нее на ладони. – Что-то я сомневаюсь.

Кэти опустила червяков в маленькую стеклянную банку:

– Ты говорила, что в детстве удила рыбу здесь, на ферме.

– Угу, – согласилась я. – Но это было тысячу лет назад.

– Ты так всегда, – улыбнулась Кэти. – Строишь из себя какую-то старуху.

– Давай встретимся, когда тебе будет тридцать девять, и посмотрим, что ты скажешь. – Я пошла с ней рядом, перекинув удочки через плечо.

Течение в ручье было сильным благодаря нескольким дням дождей. Вода перекатывалась через камни, обтекала палки. Кэти села у кромки воды и достала из банки червяка, потом потянулась за удочкой.

– Когда мы с Джейкобом устраивали состязания, я всегда вылавливала самую большую рыбину. Ай! – Отдернув руку, она засунула поцарапанный большой палец в рот. – Это было глупо, – сказала она минуту спустя.

– Ты устала. – (Кэти опустила глаза.) – Мы все делаем глупости, когда кого-то любим, – осторожно произнесла я. – Вот ты прождала всю ночь. И что же? – Я взяла червяка и с опаской насадила его на крючок. – Когда я была твоих лет, то получила отставку перед выпускным балом. Я купила себе платье без бретелек за сто пятьдесят долларов – не бежевое и не кремовое, заметь, а цвета небеленого полотна – и сидела в своей комнате, дожидаясь, когда за мной заедет Эдди Бернстайн. Но оказалось, что он уже пригласил двух девчонок на танцы и решил, что Мэри Сью Леклэр больше подходит для того, чтобы с ней перепихнуться.

– Перепихнуться?

– Хм… – Я откашлялась. – Это такое выражение. То есть заняться сексом.

Кэти подняла брови:

– А-а, понимаю…

Смутившись, я окунула свою леску в воду:

– Может, поговорим о чем-нибудь другом?

– Ты его любила? Эдди Бернстайна?

– Нет. Мы двое всегда соперничали за высокий средний балл, так что довольно хорошо друг друга узнали. Я влюбилась уже в колледже.

– Почему ты тогда не вышла замуж?

– Двадцать один год – я была слишком молода для замужества. Большинство женщин предпочитают подождать несколько лет, чтобы узнать себя, перед тем как познакомиться с замужеством и детьми.

– Но когда у женщины появляется семья, она многое узнает о себе, – заметила Кэти.

– К несчастью, к тому времени, как я стала так думать, мои шансы были равны нулю.

– А что насчет доктора Купера?

Я уронила удочку, но сразу подхватила ее:

– А что с ним?

– Ты ему нравишься, а он нравится тебе.

– Разумеется. Ведь мы коллеги.

Кэти фыркнула:

– У моего отца есть коллеги, но он не садится к ним поближе на террасе и не улыбается во весь рот их словам.

Я нахмурилась:

– Я могла бы ожидать, что ты, как никто другой, уважаешь мое право на частную жизнь.

– Он сегодня приедет.

– Откуда ты знаешь? – вздрогнула я.

– Потому что ты все время смотришь на подъездную дорожку, как я вчера вечером.

Вздохнув, я решилась на признание. По крайней мере, это могло подстегнуть ее к откровенности.

– Куп был тем парнем в колледже. За которого я не вышла замуж в двадцать один год.

Кэти вдруг откинулась назад и вытащила из ручья трепещущего солнечника. На солнце блеснула его чешуя, он сильно забил хвостом. Кэти сняла его с крючка большим пальцем и бросила в воду, тем самым давая ему второй шанс.

– Кто из вас ушел первым? – спросила она.

Я не стала притворяться, что не понимаю, и тихо сказала:

– Это была я.

– За ужином я чувствовала себя неважно, – рассказывала Кэти, уставившись в точку поверх плеча Купа. – Мама велела мне пойти к себе и лечь и сказала, что сама уберет со стола.

Куп одобрительно кивнул. Он уже два часа расспрашивал Кэти о той ночи, когда произошло предполагаемое убийство. К моему великому удивлению, Кэти отвечала с большой готовностью.

– Ты почувствовала себя нехорошо, – подсказывал Куп. – Болела голова? Или живот?

– У меня был озноб и головная боль. Как при гриппе.

У меня не было детей, но эти симптомы скорее предполагали вирус, чем приближающиеся роды.

– Ты уснула? – спросил Куп.

– Да, через некоторое время. А потом проснулась утром.

– И ты не помнишь, что произошло после того, как ты, заболев, легла в постель, до момента, как проснулась утром?

– Нет, – ответила Кэти. – Но что в этом странного? Обычно я ничего не помню после того, как засыпаю, и до момента пробуждения, если только мне что-то не приснится.

– А когда ты проснулась, тебе нездоровилось?

Кэти мучительно покраснела:

– Немного.

– Та же головная боль и озноб?

– Нет… – Она опустила голову. – Пришли месячные.

– Кэти, кровотечение было сильнее обычного? – спросила я, и она кивнула. – Спазмы были?

– Немного, – призналась она. – Но это не помешало мне заняться хозяйством.

– Боли у тебя были?

– Вы имеете в виду в мышцах?

– Нет. Между ног.

Искоса взглянув на Купа, она пробормотала в мою сторону:

– Немного жгло. Но я подумала, это из-за простуды.

– Итак, – откашлявшись, сказал Куп, – ты встала и занялась хозяйством?

– Я принялась за завтрак, – ответила Кэти. – В коровнике что-то такое происходило, а потом приехала Englischer полиция, и мама заглянула на кухню и сказала, чтобы я приготовила для них еду. – Встав, она начала расхаживать по террасе. – Я пошла в коровник только тогда, когда Сэмюэл рассказал мне, что там случилось.

– И что ты увидела?

Ее глаза заблестели от слез.

– Крошечного ребеночка, – прошептала она. – Таких крохотулек я никогда не видела.

– Кэти, – мягко произнес Куп, – ты видела этого ребенка раньше? – (Она затрясла головой, словно пытаясь освободиться от ненужных мыслей.) – Ты его трогала?

– Нет.

– Он был во что-то завернут?

– В рубашку, – прошептала она. – Видно было только его личико, и, похоже, он спал. Так же выглядела Ханна в колыбели.

– Если ребенок был завернут и ты его не трогала… откуда ты знаешь, что это был мальчик?

Заморгав, Кэти посмотрела на Купа:

– Не знаю…

– Постарайся, Кэти. Постарайся вспомнить тот момент, когда ты поняла, что это мальчик.

Кэти затрясла головой и расплакалась сильнее:

– Нельзя со мной так! – Продолжая рыдать, она повернулась и убежала.

– Она вернется, – сказала я, глядя в ту сторону, куда убежала Кэти. – Но приятно, что ты беспокоишься.

Куп вздохнул и откинулся на спинку качелей.

– Я подтолкнул ее к краю, – сказал он. – Прикоснулся к тому миру, который существует у нее в голове. Ей придется замолчать или признать, что ее логика не работает. – Он повернулся ко мне. – Ты ведь считаешь ее виновной, да?

Впервые за время моего пребывания на ферме кто-то задал мне вопрос. Семья Фишер, их амишские друзья и родственники – все в общине, казалось, воспринимали обвинение Кэти в убийстве как нечто голословное, что приходится просто принять, но чему не следует верить. Однако передо мной была девушка, которую я совсем не знала, и – масса улик, влекущих за собой осуждение. Начиная с отчетов полиции и кончая моей недавней беседой с неонатальным патологоанатомом, все увиденное мной до сих пор предполагало, что Кэти либо прямо, либо косвенно была виновата в смерти своего ребенка. Сокрытие беременности было предумышленным. Страх потерять Сэмюэла, как и уважение родителей, страх отлучения от Церкви – это был мотив. Постоянное отрицание неопровержимых фактов – что ж, моя интуиция подсказывала мне, что для Кэти с ее воспитанием это был единственный путь справиться с чем-то, как она понимала, весьма скверным.

– У меня есть три варианта защиты, Куп, – сказала я. – Номер один: она это сделала и сожалеет, и я отдаю ее на милость суда. Но это означает, что она должна предстать перед судом для дачи показаний, и тогда они узнают, что она совсем не сожалеет – черт! – она даже не верит в совершение преступления. Номер два: она этого не делала, а сделал кто-то другой. Хорошая защита, но весьма маловероятная, если учесть, что роды были преждевременными и произошли в два часа ночи. И номер три: она это совершила, но находилась в состоянии диссоциации и не может быть признана виновной в преступлении, если в мыслях не была там.

– Ты считаешь ее виновной, – повторил Куп.

Я отвела взгляд:

– Считаю это единственным шансом вытащить ее.

Ближе к вечеру мы с Аароном пошли в коровник – я, чтобы поработать на компьютере, он – покормить коров. Вдруг он остановился подле меня. В коровнике витало ощущение чего-то надвигающегося. Одна из раздувшихся коров в загоне для отела заревела, из-под ее задних ног высовывалось крошечное копытце. Аарон проворно взял пару длинных резиновых перчаток и, войдя в загон, принялся тянуть за копытце, пока рядом со вторым копытцем не возникла маленькая белая мордочка. Аарон тянул и тянул, а я с изумлением смотрела, как со звуком сломанной печати из коровы выскочил окровавленный теленок.

Он, распростершись, приземлился на сено. Аарон опустился перед ним на колени и протер ему морду пучком соломы. Маленький нос сморщился, чихнул, и теленок задышал, стал подниматься, тычась носом в бок матери. Заглянув ему под ногу, Аарон ухмыльнулся.

– Телка, – объявил он.

Ну да, конечно. Кого он ожидал увидеть – кита?

Словно прочитав мои мысли, он рассмеялся.

– Телка, – повторил он. – Не бычок.

Стаскивая перчатки, Аарон поднялся на ноги:

– Ну что – сойдет за чудо?

Мать шершавым языком вылизывала влажные завитки на шкуре своего дитяти. Я как завороженная смотрела.

– Вполне сойдет, – пробормотала я.

Узнав, что Мэри Эш устраивает у себя спевку, Кэти опустилась передо мной на колени, упрашивая, чтобы я разрешила ей пойти.

– Мы можем пойти вместе, – сказала она на всякий случай, чтобы я согласилась. – Пожалуйста, Элли!

Из того, что она рассказывала мне и Купу, я знала, что это светская встреча. У меня появилась бы возможность увидеть, как Кэти общается с другими амишскими парнями, один из которых мог быть отцом ее ребенка. Итак, пять часов спустя я сидела рядом с Кэти на переднем сиденье багги, направлявшегося на спевку гимнов. Я и раньше ездила в багги Фишеров, но на заднем сиденье ехать было не так страшно. Вцепившись в край скамьи, я спросила Кэти:

– И давно ты управляешь багги?

– С тринадцати лет. – Поймав мой взгляд, она усмехнулась. – А что? Хочешь взять вожжи?

Сегодня Кэти была как-то по-особому оживлена, и я то и дело поглядывала на нее. Когда мы приехали, она привязала лошадь рядом с другими багги и мы вошли в амбар. Мэри поцеловала Кэти в щеку и прошептала ей что-то такое, от чего Кэти прикрыла рот рукой и засмеялась. Я попыталась слиться с фоном, разглядывая девушек с их розовыми лицами, в разноцветных платьях, парней с их неровно подстриженными челками и взглядами украдкой. Я чувствовала себя воспитательницей на вечере танцев в школе – строгой, требовательной и ужасно старой. А потом я увидела знакомое лицо.

Сэмюэл стоял в группе парней чуть постарше себя – как я предположила, крещеных, как и он, но пока неженатых. Повернувшись к Кэти спиной, он прислушивался к разговору другого парня – судя по всему, какой-то неприличной истории либо про толстую женщину, либо про лошадь. Парни разразились смехом, и Сэмюэл с легкой улыбкой отошел от них.

Подростки потянулись к двум длинным складным столам. У первого стояла лавка для девушек, а напротив – лавка для парней. Второй стол предназначался для пар – девушки и юноши сидели рядом, пряча сплетенные руки в складках девичьей юбки. Ко мне подошла незнакомая молодая женщина:

– Мисс Хэтэуэй, можно проводить вас на место?

Я ожидала шквала вопросов относительно своей персоны, но можно было и догадаться. В общине амишей велика была власть молвы, и эти ребята слышали обо мне еще две недели назад.

– Честно говоря, я могу и постоять в сторонке.

Девушка улыбнулась и села за стол для одиночек, шепча что-то своей подруге, которая потом взглянула на меня из-под опущенных ресниц. Кэти села с края стола для пар, оставив место рядом с собой. Она улыбнулась Сэмюэлу, подходившему к столу, словно ничего не случилось прошедшей ночью.

Кэти следила за каждым его шагом, но он проскользнул на свободное место за столом одиночек. За ним следовала едва ли не каждая пара глаз, потом взгляды метнулись к Кэти, но никто не проронил ни слова. Кэти наклонила голову, изогнув шею, как молодой лебедь. Ее щеки пылали.

К потолку понеслись высокие ноты гимна, и губы девушек округлились от звуков, а голоса парней приобрели волшебную глубину. Я неторопливо шагнула к столу для пар, перелезла через скамью и опустилась рядом с Кэти, которая даже не взглянула на меня. Я положила руку ладонью кверху на ее колено и принялась считать: четверть, половинная нота, целая, и тогда только она взяла то, что я ей предлагала.

Сидя к ним спиной, я ни за что не догадалась бы, что это амишские подростки. Гудение голосов и болтовня, хихиканье, звон стаканов и тарелок – все казалось знакомым и вполне английским. Даже темные движущиеся силуэты в углах – парочки в поисках уединенного места и время от времени двое с пылающими лицами, выходящие за дверь, – все это, казалось, больше подходило для моего мира, чем мира Кэти.

Кэти, как пчелиная матка, восседала на табурете в окружении верных подружек, обсуждающих причину отступничества Сэмюэла. Хотя они пытались ее утешать, но это не помогало. У нее был совершенно пришибленный вид, как будто вынести два отказа подряд она была не в силах.

Притом что в последнее время ей приходилось примиряться со многим.

Неожиданно девушки расступились, разделившись на две части. Держа в руках шляпу, к Кэти направился Сэмюэл.

– Здравствуй, – сказал он.

– Здравствуй.

– Можно отвезти тебя домой?

Некоторые из девушек стали похлопывать Кэти по спине, словно говоря: мы с самого начала знали, что все будет хорошо. Кэти сидела, отвернувшись от него.

– У меня свой багги. И со мной Элли.

– Может быть, Элли одна поедет домой?

Настала очередь моей реплики. Я вышла из своего угла, откуда беззастенчиво подслушивала, и улыбнулась:

– Простите, ребята. Кэти, ради бога, решай свои проблемы, но не оставляй меня один на один с кобылой и вожжами.

Сэмюэл взглянул на меня:

– Моя кузина Сьюзи сказала, что отвезет вас к Фишерам, если хотите. А потом я отвезу ее обратно домой.

Кэти ждала моего ответа.

– Хорошо, – со вздохом произнесла я.

Я сомневалась, что у Сьюзи есть хотя бы ученические водительские права.

Я смотрела, как Кэти забирается в багги Сэмюэла. Сама я взгромоздилась в семейный экипаж, на котором мы сюда приехали, рядом с худенькой девушкой в круглых очках с толстыми стеклами – моим назначенным водителем. Перед тем как уехать, Кэти помахала мне и нервно улыбнулась.

Путь домой занял долгих пятнадцать минут. Сьюзи совсем не стремилась поддерживать разговор. Похоже, она онемела, находясь рядом с человеком не из амишей. Когда по приезде к Фишерам она попросила разрешения зайти в туалет, я подпрыгнула при звуках ее голоса.

– Конечно, – ответила я. – Заходи в дом.

Может, это было не очень вежливо, но я не собиралась уходить до приезда Кэти. На всякий случай.

Я сидела в багги, потому что понятия не имела, как распрячь лошадь. В следующую минуту легкое постукивание копыт по утрамбованной земле возвестило о прибытии багги Сэмюэла.

Мне следовало дать им знать о своем присутствии. Вместо этого я вжалась в темный угол экипажа в ожидании того, что скажут Кэти и Сэмюэл.

– Только скажи мне. – Голос Сэмюэла был очень тихим, и я не услышала бы его, если бы не порыв ветра. – Скажи, кто это был. – Кэти молчала, и он пришел в отчаяние. – Это был Джон Лэпп? Я видел, как он пялится на тебя. Или Карл Мюллер?

– Никого не было, – настаивала Кэти. – Перестань.

– Был кто-то! Кто-то трогал тебя. Кто-то обнимал тебя. Кто-то сделал этого ребенка!

– Не было никакого ребенка. Не было! – Голос Кэти перешел в пронзительный крик, а потом я услышала глухой звук, когда она спрыгнула с багги и убежала в дом.

Выйдя из своего укрытия, я робко взглянула на Сэмюэла и Сьюзи, которая столкнулась с Кэти в дверях дома Фишеров.

– Ребенок был, – прошептал мне Сэмюэл.

– Мне жаль, – кивнула я.

Вскоре после обеда появился И. Трамбулл Тьюксбери в солнцезащитных авиаторских очках Джи-мена, в черном костюме и с короткой модной стрижкой. Он оглядел территорию фермы, как будто выискивая убийц или террористов, и затем спросил, где ему можно расположиться.

– На кухне, – ответила я, проводив его в дом, где уже ждала Кэти.

Бывший сотрудник ФБР, Булл теперь руководил испытаниями на детекторе лжи в частном секторе. По сути дела, его можно было назвать чемоданом напрокат. Он и раньше выезжал по моей просьбе со своим портативным оборудованием на дом к моим клиентам, демонстрируя свою прежнюю подготовку, что придавало этому событию некую значимость и смутную угрозу, предполагавшую, что – преступник он или нет – клиенту лучше бы говорить правду.

Разумеется, ему, пожалуй, впервые пришлось получать разрешение на проведение испытания от амишского епископа, и он привез с собой магнитофон, микрофон и комплект батареек, являющиеся неотъемлемыми частями детектора лжи. Поскольку разрешение Церкви было получено, даже Аарон, ворча, оставил нас одних. В кухне были только я, Кэти и для моральной поддержки Сара, крепко державшая дочь за руку.

– Дыши глубже, – сказала я, наклоняясь к Кэти.

Она была страшно напугана, как некоторые из моих бывших клиентов. Конечно, я не знала, объяснялось это чувством вины или тем, что она никогда не видела в одном месте столько звонков и свистков. Тем не менее, поскольку это устройство реагировало на нервную реакцию, страхи Кэти необходимо было пресечь в корне, независимо от того, что их вызывало.

– Я лишь хочу задать тебе несколько вопросов, – сказал Булл. – Видишь это? Это всего лишь небольшой старенький магнитофон. А эта часть – микрофон. – Булл постучал по нему ногтем. – А вот эта штуковина не отличается от сейсмографа, предсказывающего землетрясения.

Кэти побелевшими пальцами сжимала руку Сары. Еле слышно она шептала на своем диалекте слова, ставшие мне знакомыми после многих вечеров, проведенных с Фишерами:

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе.

За все годы практики я никогда не слышала, чтобы клиент произносил «Отче наш» перед испытанием на детекторе лжи.

– Просто расслабься, – похлопав ее по руке, сказала я. – Тебе нужно только говорить «да» или «нет».

В конечном итоге не мне, а самому Буллу удалось успокоить Кэти. Это он – Господь благослови его пентагонную душу! – завязал отвлекающий разговор о джерсейских коровах и их жирном молоке. Слушая, как мать разговаривает с незнакомым человеком на знакомые темы, Кэти опустила напряженные плечи, понемногу успокаиваясь.

Магнитофонная лента закрутилась.

– Как тебя зовут? – спросил Булл.

– Кэти Фишер.

– Тебе восемнадцать?

– Да.

– Ты живешь в Ланкастере?

– Да.

– Тебя крестили в амишской вере?

– Да.

Я слушала вводные вопросы, которые набросала, сидя рядом с Буллом. С моего места была видна игла детектора лжи и распечатка ответов. Пока ничего необычного не происходило. Но до сих пор он и не задавал никаких провокационных вопросов. Это продолжалось несколько минут, Кэти заговорила свободней, и мы постепенно подходили к тому, что составляло суть нашего испытания.

– Ты знакома с Сэмюэлом Стольцфусом?

– Да, – ответила Кэти чуть более тонким голосом.

– У тебя были сексуальные отношения с Сэмюэлом Стольцфусом?

– Нет.

– Ты когда-нибудь была беременной?

Кэти взглянула на мать:

– Нет.

Игла оставалась неподвижной.

– Ты когда-нибудь рожала ребенка?

– Нет.

– Ты убила своего ребенка?

– Нет, – ответила Кэти.

Трамбулл выключил прибор и оторвал длинный лист с распечаткой. Потом отметил пару мест, в которых игла чуть отклонилась, но оба мы знали, что ни один из ответов не указывал на сплошную ложь.

– Ты прошла тест, – сказал он.

Глаза Кэти распахнулись от радости, она чуть вскрикнула и сильно стиснула руку Сары. Потом с улыбкой повернулась ко мне:

– Это ведь хорошо? Вы можете сказать об этом присяжным?

Я кивнула:

– Это определенно шаг в нужном направлении. Правда, обычно мы проводим два теста. Это более достоверно. – Я кивнула Буллу, прося его включить прибор снова. – К тому же ты уже справилась с самой трудной частью.

Успокоившись, Кэти села на свое место, терпеливо дожидаясь, пока Булл приладит микрофон. Я слушала, как она дает аналогичные ответы на ту же серию вопросов.

Кэти закончила, ее щеки порозовели, и она улыбнулась матери. Булл вынул распечатку и отметил несколько мест, в которых игла отклонялась очень сильно – в одном случае кривая даже зашла за край бумаги. В этот раз Кэти солгала в ответах на три вопроса: о беременности, о рождении ребенка и его убийстве.

– Удивительно, – тихо сказал мне Булл, – ведь в этот раз она была гораздо спокойней. – Пожав плечами, он принялся отсоединять провода. – С другой стороны, может быть, именно поэтому.

Это означало, что я не смогу использовать предыдущий тест в качестве улики – если только представлю прокурору также и результаты конечного теста, который Кэти полностью провалила. Это означало, что результаты обследования на детекторе лжи неубедительны.

Сверкая глазами и пребывая в блаженном неведении, Кэти подняла на меня взгляд:

– Мы закончили?

– Да, – мягко ответила я. – Конечно.

Кормление телят было обязанностью Кэти. Через пару дней после рождения их отнимали от матерей и помещали в небольшие пластиковые ангары, которые ставились в ряд у коровника наподобие собачьих конур. Каждая из нас несла бутылочку с молочной смесью – телята не должны были забирать молоко у коров, чтобы те давали хорошие надои.

– Вы можете пойти к Сэди, – сказала Кэти, говоря о телке, на днях родившейся у меня на глазах. – А я возьму Гидеона.

Сэди успела превратиться в очень симпатичную телочку. Отмытая от крови, она напоминала мне черно-белую карту с огромными континентами, расстилающимися по ее худым ногам и выпуклой спине. Почуяв запах смеси, она повела шершавым носом.

– Привет, малышка, – сказала я, похлопав телку по очаровательной лобастой голове. – Проголодалась?

Но Сэди уже нащупала соску на бутылке и теперь настойчиво пыталась вырвать бутылку у меня из рук. Я наклонила бутылку, нахмурившись при виде цепи, которой телка была прикована к своей маленькой тюрьме. Я знала, что молочные коровы не противятся, когда их привязывают в стойлах, но это ведь совсем дитя! Что такого могла она натворить?

Когда Кэти повернулась ко мне спиной, я сняла цепь с крючка на ошейнике теленка. Как я и думала, Сэди даже не заметила. Она пыхтела и сопела, осушив бутылку до последней капли, а потом ткнулась головой в мою руку.

– Прости, – сказала я. – Больше ничего нет.

Кэти улыбнулась, взглянув на меня через плечо. Ее подопечный Гидеон – он был чуть постарше и не такой прожорливый – продолжал, причмокивая, сосать из бутылки. Именно в этот момент Сэди, устремившись на волю, перескочила через меня, сильно ударив задней ногой в живот.

– Элли! – прокричала Кэти. – Что ты наделала!

Я была не в состоянии ни ответить, ни вздохнуть, а лишь, схватившись за бок, каталась по земле перед маленьким ангаром.

Кэти помчалась за телкой, у которой как будто выросли пружины на копытах. Сэди сделала полкруга, а потом побежала по кривой обратно ко мне.

– Хватай ее за передние ноги! – завопила Кэти, и я метнулась к коленям Сэди, ловко сделав захват обеих ног.

Тяжело дыша, Кэти подтащила цепь к тому месту, где я удерживала теленка, и пристегнула цепь к ошейнику. Потом она села рядом со мной, пытаясь отдышаться.

– Прости! – выдохнула я. – Я не знала. – Я смотрела, как Сэди уходит в свой домик. – Чертовски хороший захват, однако! Может, мне начать играть за «Иглз».

– «Иглз»?

– Футбол.

– Что это такое? – Кэти уставилась на меня с непонимающим видом.

– Видишь ли, это игра. Показывают по телику. – Понятно было, что я напрасно стараюсь. – Похоже на бейсбол, – сказала я, наконец вспомнив, что видела ребят школьного возраста с мячами и в перчатках. – Но немного отличается. «Иглз» – профессиональная команда, а это значит, что игроки получают за игру много денег.

– Они получают деньги за игру?

При такой формулировке это звучало довольно глупо.

– Ну да.

– Тогда какая же у них работа?

– Это и есть их работа, – объяснила я.

Но теперь это показалось странным даже мне – по сравнению с повседневным существованием человека вроде Аарона Фишера, чья работа состоит в обеспечении пропитанием его семьи, какой смысл имеет перебрасывание мяча в зоне защиты? В этом смысле, какова значимость моей карьеры, если я зарабатываю на жизнь словами, а не руками?

– Не понимаю, – честно призналась Кэти.

И, находясь в тот момент на ферме Фишеров, я тоже не понимала.

Я в недоумении повернулась к Купу:

– Ты развелся из-за ссоры по поводу банка?

– Ну, может, не совсем. – В лунном свете сверкнули его зубы. – Может, это была капля, переполнившая чашу терпения.

Мы сидели наверху хитроумного приспособления, которое, как я видела однажды, Элам, Сэмюэл и Аарон тянули за упряжкой мулов и изо всех сил старались не порезать ноги. Из трех убийственных цевочных колес, закрепленных на основании, торчали страшные зубья-клыки. Все это представлялось мне орудием пытки, хотя Кэти сказала, что это всего лишь приспособление для ворошения скошенной травы – чтобы она лучше высохла перед упаковкой в кипы.

– Дай угадаю. Долг по кредитной карте. Она питала слабость к «Нейману Маркусу».

– Это был ее пароль для банкомата, – покачал головой Куп.

– Правда?! – рассмеялась я. – Она придумала для тебя какое-то обидное прозвище?

– Не знаю, что это было. Из-за этого и возникла ссора. – Он вздохнул. – Я забыл дома бумажник, а мы поехали на ужин. Нужно было взять деньги из банкомата, и я достал у нее из сумки карточку, чтобы самому сходить. Но когда я спросил у нее пароль, она не ответила.

– По совести говоря, – заметила я, – не разрешается никому сообщать свой пароль или пин-код.

– Вероятно, у тебя была клиентка, муж которой обчистил ее и сбежал в Мексику, верно? Суть в том, Элли, что я не такой. И никогда не был. А она никак не хотела уступить. Не доверяла мне в такой ерунде. Это заставило меня призадуматься о том, что еще она от меня скрывает.

Не зная, что сказать, я принялась теребить пуговицу на кардигане.

– Однажды – мы со Стивеном были вместе уже лет шесть – я простудилась. Он принес мне завтрак в постель – яйца, тост, кофе. Это было так мило, но он принес мне кофе со сливками и сахаром. А шесть лет подряд, каждый день, я сидела напротив него и пила черный кофе.

– И что ты сделала?

Я чуть улыбнулась.

– Горячо поблагодарила и встречалась с ним еще два года, – пошутила я. – А у меня был какой-то выбор?

– Выбор есть всегда, Элли. Просто ты не любишь выбирать.

Я сделала вид, что не слышу Купа. Вглядываясь в поле табака, я наблюдала за светлячками, украшающими зелень наподобие рождественских гирлянд.

– Это duvach, – сказала я, припоминая немецкое слово, которому научила меня Кэти.

– Меняешь тему, – заметил Куп. – Добрая старая Элли.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты слышала меня, – ответил Куп. – Ты делаешь это уже много лет.

Прищурив глаза, я повернулась к нему:

– Ты понятия не имеешь, что я делала…

– Это, – перебил он меня, – не моя вина.

Я в раздражении сложила руки на груди:

– Понимаю, что это помеха для твоей профессиональной деятельности, однако некоторые люди предпочитают не копаться в прошлом.

– Все еще переживаешь из-за случившегося?

– Я?! – скептически рассмеялась я. – Для человека, сказавшего, что простил меня, ты чересчур занудствуешь по поводу нашей истории.

– «Простить» и «забыть» – два совершенно разных понятия.

– Ну, у тебя было двадцать лет, чтобы выкинуть все из головы. Может, тебе удастся это сделать, пока будешь занят с моей клиенткой.

– Ты действительно думаешь, что я дважды в неделю езжу к черту на рога, чтобы ради общественного блага поговорить с амишской девушкой? – Протянув руку, Куп дотронулся ладонью до моей щеки; я перевела дух, и весь мой гнев моментально испарился. – Я хотел увидеться с тобой, Элли. Хотел узнать, добилась ли ты того, к чему стремилась много лет назад.

Он сидел очень близко от меня, и я видела в его зеленых глазах золотистые искорки. Я кожей ощущала его слова.

– Ты пьешь черный кофе, – прошептал он. – Перед тем как лечь спать, сто раз проводишь щеткой по волосам. От малины у тебя бывает крапивница. Тебе нравится принимать душ после секса. Ты знаешь все слова песни «Paradise by the Dashboard Light», а в Рождество у тебя в карманах всегда есть четвертаки, которые ты раздаешь Сантам из Армии спасения. – Рука Купа скользнула к моему затылку. – Что я позабыл?

– Банкомат, – прошептала я. – Пароль моей карты.

Я в упоении наклонилась к нему. Пальцы Купа энергично разминали мне шею, и, закрыв глаза, я подумала, как много звезд там, в бездонном вечернем небе, и как в этом месте легко забыться.

Наши губы едва успели соприкоснуться, но мы тут же отпрянули друг от друга, испуганные звуком шагов по подъездной аллее.

Мы уже почти целую милю шли за Кэти следом, то и дело спотыкаясь и не произнося ни слова, чтобы она нас не заметила. Фонарик был только у нее, и мы испытывали явные неудобства. Куп держал меня за руку, сжимая каждый раз, когда хотел предупредить о ветке на нашем пути, камне или ямке на дороге.

Ни один из нас не произносил ни слова, но я не сомневалась, что Куп думает о том же самом: Кэти отправилась на встречу с человеком, которого я не должна была видеть. Эта погоня, в которой Сэмюэл участвовать не мог, должна была разоблачить отсутствующего неизвестного отца ее ребенка.

Я увидела фермерский дом, серой горой возвышающийся впереди, и подумала, не здесь ли живет любовник Кэти. Но Куп, прервав мои размышления, подтолкнул меня влево, в небольшой огороженный двор, куда только что вошла Кэти. Я не сразу сообразила, что небольшие белые камни были на самом деле надгробными плитами. Мы оказались на кладбище, где Сара с Аароном похоронили умершего младенца.

– О господи! – вырвалось у меня, и Куп прикрыл мне рот рукой.

– Просто наблюдай за ней, – прошептал он мне в ухо. – Может быть, стена скоро рухнет.

Мы опустились на корточки на некотором расстоянии от нее, и Кэти, казалось, ничего не замечает. Глаза у нее были широко раскрытые и немного остекленевшие. Она направила фонарик на другое надгробие и, опустившись на колени на свежую могилу, дотронулась до плиты.

На плите была надпись «Мертворожденный», как и говорила Леда. Я смотрела, как Кэти водит пальцем по каждой букве. Она склонилась над плитой – плачет? Я рванулась к ней, но Куп удержал меня.

Кэти взяла что-то похожее на маленький молоток и стамеску и прикоснулась к плите. Стукнула один, два раза.

На этот раз Куп не смог меня удержать.

– Кэти! – позвала я и побежала к ней, но она не обернулась. Наклонившись над ней, я вырвала у нее из рук долото и молоток; по ее лицу струились слезы, но выражение лица было совершенно отсутствующим. – Что ты делаешь?

Кэти взглянула на меня пустыми глазами, потом вдруг в них мелькнуло что-то осмысленное.

– Ой! – взвизгнула она, закрывая лицо руками.

Ее тело безудержно затряслось. Куп подхватил ее на руки.

– Давай отведем ее домой, – сказал он.

Он пошел в сторону кладбищенских ворот, Кэти рыдала у него на груди.

Я наклонилась к могиле, подобрала молоток и долото. Кэти успела отбить часть гравировки на плите. Сара с Аароном расстроились бы, ведь они немало заплатили за это надгробие. Я прочитала оставшиеся буквы: «Мертвый».

– Может быть, это хождение во сне, – предположил Куп. – У меня были пациенты с нарушениями сна, навлекавшими беды на их жизни.

– Я две недели сплю с ней в одной комнате и ни разу не видела, чтобы она вставала хотя бы в туалет.

Я поежилась, и Куп обнял меня за плечи. Мы сидели на деревянной скамье, стоявшей на берегу пруда Фишеров, и я пододвинулась к нему чуточку ближе.

– Опять же, – рассуждал он, – может, она начинает осознавать произошедшее.

– Не вижу здесь логики. Почему признание своей беременности повлекло бы за собой намерение стереть надпись с надгробия?

– Я не говорил, что она призналась в этом себе. Я сказал, что она начинает воспринимать некоторые из доказательств, предъявляемых ей, и пытается примириться с ними. Подсознательно.

– А-а… То есть, если надгробия ребенка нет, ребенок никогда не существовал.

– Уловила. – Медленно выдохнув, он задумчиво произнес: – С этим пока все, Элли. Ты сможешь найти судебного психиатра, который поддержит тебя в защите по линии невменяемости.

Я кивнула, удивляясь, почему поддержка Купа не улучшила моего настроения.

– Ты ведь продолжишь беседы с ней?

– Угу. Я сделаю все, что смогу, чтобы смягчить падение, когда оно наступит. А оно приближается. – Ласково улыбнувшись, он добавил: – Как твой психиатр, должен сказать тебе, что ты слишком вникаешь в это дело.

Эти слова вызвали у меня улыбку.

– Мой психиатр?

– К вашим услугам, мэм. Не знаю, кого бы я лечил с бо́льшим удовольствием.

– Извини. Я не сумасшедшая.

– И все же… – Он поцеловал меня за ухом.

Повернув меня к себе, Куп прикоснулся губами к подбородку и щеке, потом чуть задержался на губах. Слегка ошеломленная, я поняла, что после всех этих лет, по прошествии всего этого времени я по-прежнему помню его – поцелуи в ритме азбуки Морзе, те места на моей спине и талии, к которым прикасались его ладони, ощущение его волос, когда я запускала пальцы в его шевелюру.

Его прикосновение пробудило воспоминания и наполнило меня новыми ощущениями. Мое сердце сильно колотилось у груди Купа, ноги переплелись с его ногами. В его объятиях мне снова было двадцать, и весь мир представлялся мне пиршественным залом.

Я заморгала, и неожиданно пруд вместе с Купом перестали расплываться у меня перед глазами.

– У тебя открыты глаза, – прошептала я прямо ему в рот.

Он погладил меня по спине:

– В последний раз, когда я их закрыл, ты исчезла.

Поэтому я тоже держала глаза широко открытыми, поразившись видом того, что и не чаяла увидеть: себя, вернувшуюся к исходной точке, и призрак девочки, бредущий по воде.

Я вновь прильнула к Купу. Призрак Ханны? Нет, не может быть.

– Что это? – пробормотал Куп.

Я прижалась к нему:

– Ты. Просто ты.

Глава 9

Иногда, когда Джейкоб Фишер сидел в крошечном кабинете размером со встроенный шкаф, которым он пользовался на паях с другим аспирантом английского отделения, ему хотелось ущипнуть себя. Право, не так давно он прятал шекспировские пьесы под мешками фуража в коровнике, не спал всю ночь, читая при свете фонарика, а утром через силу занимался хозяйственными делами, опьяненный тем, что недавно узнал. А теперь он здесь в окружении книг и ему платят за обучение юношей и девушек с горящими глазами, какие были у Джейкоба.

Он с улыбкой уселся за стол, с удовольствием возвращаясь к работе после двухнедельного отсутствия, когда помогал почетному профессору проводить летний курс лекций. В дверь постучали, и Джейкоб оторвался от антологии, которую изучал:

– Войдите.

Из-за двери показалось лицо незнакомой женщины.

– Я ищу Джейкоба Фишера.

– Вы его нашли.

Слишком взрослая для студентки, к тому же студентки не носят деловых костюмов. Женщина помахала небольшим бумажником, показывая удостоверение личности:

– Я детектив-сержант Лиззи Манро. Полиция Ист-Парадайса.

Джейкоб ухватился за ручки кресла, подумав об авариях с багги, которые ему доводилось видеть в округе Ланкастер, о фермерской технике, время от времени приводящей к серьезным травмам.

– Мои родные… – прошептал он сухими губами. – Что-то случилось?

Детектив внимательно посмотрела на него.

– Ваши родные в порядке, – сказала она через минуту. – Не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

Джейкоб кивнул и указал ей на кресло другого аспиранта. Он уже почти три месяца не получал вестей от семьи, потому что Кэти не могла приехать – летом там было много дел. Он собирался позвонить тете Леде, чтобы узнать, как у них дела, но потом закрутился с работой и отправился в лекционное турне.

– Как я понимаю, вы выросли в общине амишей, в Ист-Парадайсе? – спросила детектив.

Джейкоб кожей ощутил первый укол тревоги. Долгая жизнь в среде «англичан» сделала его осторожным.

– Хотелось бы узнать, с чем все это связано.

– В вашем родном городе было, предположительно, совершено тяжкое уголовное преступление.

Джейкоб закрыл антологию, которую читал:

– Послушайте, ваши парни приходили ко мне после того инцидента с кокаином. Может быть, я уже не амиш, но это не означает, что я снабжаю наркотиками старых друзей.

– На самом деле это не имеет ничего общего с делами по наркотикам. Ваша сестра обвиняется в убийстве первой степени.

– Что?! – воскликнул Джейкоб, но, взяв себя в руки, добавил: – Наверняка это ошибка.

– Только не стреляйте в вестника, – пожала плечами Манро. – Вы знали о беременности сестры?

Джейкобу не удалось скрыть потрясения.

– Она… родила ребенка?

– Очевидно. А потом, предположительно, убила его.

– Ничего более бредового я не слышал, – покачал головой Джейкоб.

– Да? Вам бы мою работенку! Когда вы в последний раз видели сестру?

– Три или четыре месяца назад, – быстро прикинув в уме, ответил он.

– Перед тем она регулярно вас навещала?

– Я бы не сказал, что регулярно, – уклончиво ответил Джейкоб.

– Понятно. Мистер Фишер, навещая вас, она подружилась с кем-нибудь или, может быть, влюбилась в кого-то?

– Она здесь ни с кем не встречалась, – ответил Джейкоб.

– Да ладно! – ухмыльнулась детектив. – Вы не познакомили ее с вашей подружкой? С тем парнем, на стуле которого я сижу?

– Кэти очень робкая и все время проводила со мной.

– Вы всегда были с ней вместе? Не позволяли ей пойти одной в библиотеку, или за покупками, или в видеомагазин?

Джейкоб лихорадочно соображал. Он думал обо всех тех случаях прошлой осенью, когда оставлял Кэти дома, пока сам уходил на занятия. Оставлял ее в доме, арендованном у парня, который откладывал свои научные экспедиции не один раз, а целых три. Он невозмутимо взглянул на детектива:

– Поймите, мы с сестрой два разных существа. Она амиш до мозга костей. Она живет, спит и дышит этим. Для нее поездки сюда были испытанием. Даже если она и общалась здесь с посторонними, они были для нее как масляная пленка на воде.

Детектив перевернула в блокноте чистую страничку:

– Почему вы ушли из амишской общины?

По крайней мере, это была для него безопасная почва.

– Я хотел продолжить занятия. Это идет вразрез с правилами «простых». Я работал подмастерьем плотника, когда встретил преподавателя английского из старшей школы, который дал мне стопку книг, ставших для меня почти золотыми. И когда я решил поступить в колледж, то знал, что меня отлучат от Церкви.

– Как я понимаю, это вызвало некоторое напряжение в ваших взаимоотношениях с родителями.

– Можно сказать и так, – согласился Джейкоб.

– Мне говорили, что для вашего отца вы все равно что умерли.

– Мы не видимся с глазу на глаз, – нехотя ответил он.

– Если уж отец отказал вам от дома за желание получить диплом, что, по-вашему, он сделал бы, если бы ваша сестра родила вне брака?

Джейкоб уже довольно долго был частью этого мира и разбирался в правовой системе. Подавшись вперед, он тихо спросил:

– Кого из членов моей семьи вы обвиняете?

– Кэти, – категорично заявила Манро. – Если она настолько привержена амишской общине, как вы говорите, тогда, возможно, она была готова сделать все, что угодно, включая убийство, чтобы остаться в общине и не дать отцу узнать о ребенке. А это предполагает сокрытие беременности, а затем избавление от родившегося ребенка.

– Если она действительно привержена амишам, этого никогда не случилось бы. – Джейкоб резко поднялся и открыл дверь. – Извините меня, детектив, мне надо работать.

Закрыв дверь, он немного постоял около, прислушиваясь к удаляющимся шагам детектива. Потом сел за письменный стол и снял телефонную трубку.

– Тетя Леда, – произнес он минуту спустя. – Что у вас там происходит?

К моменту окончания службы в то воскресенье у Кэти кружилась голова, и не только из-за удушливой летней жары и духоты небольшого помещения, заполненного массой тел. Епископ созывал собрание членов общины, а те, кто не был еще крещен, выходили из дома гуськом.

Элли наклонилась к девушке:

– Что они делают?

– Они должны уйти. Как и ты.

Кэти увидела, что Элли пристально смотрит на ее дрожащие руки, и спрятала их под фартук.

– Я не уйду.

– Ты должна, – настаивала Кэти. – Так будет проще.

Элли взглянула на девушку, как сова, широко открыв глаза, вызвав у той улыбку, и покачала головой:

– Ни за что! Скажи, что им придется со мной примириться.

В конце концов епископ Эфрам согласился, чтобы Элли присутствовала на собрании членов общины.

– Кэти Фишер, – сказал один из священников, вызывая ее вперед.

Кэти подумала, что не сможет стоять – так сильно тряслись у нее колени. Она чувствовала на себе их взгляды – Элли, Мэри Эш, матери, даже Сэмюэла. Эти люди будут свидетелями ее позора.

Если разобраться, не имело значения, был у нее ребенок или нет. У нее не было желания обсуждать свои личные дела перед общиной, хотя Элли пыталась объяснить ей по поводу билля о правах и незаконных судебных процессах. Кэти была воспитана в таком духе: вместо того чтобы защищать себя, лучше проявить решимость и покориться неизбежному. Глубоко вдохнув, она подошла к тому месту, где сидели священники.

Опустившись на колени, она почувствовала, как в кожу ей врезаются края дубовых досок. Она благословила эту боль, потому что она отвлекала ее от того, что должно было произойти. Кэти наклонила голову, и епископ Эфрам заговорил:

– Наше внимание привлек тот факт, что молодая сестра совершила плотский грех.

Кэти вся пылала – от лица и груди до ладоней. Епископ не спускал с нее взгляда:

– Это обвинение справедливо?

– Да, – прошептала она.

Возможно, ей это почудилось, но она могла бы поклясться, что услышала в тишине сдавленный вздох Элли.

Епископ повернулся к собравшимся:

– Вы согласны на время отлучить Кэти от Церкви, пока она поразмыслит о своем грехе и придет к покаянию?

Проголосовал каждый человек в комнате, подняв руку за свершение наказания. В таких случаях мало кто не соглашался, – в конце концов, облегчением было увидеть раскаявшегося грешника, вступившего на путь исцеления.

– Ich bin einig, – услышала она, – я согласен.

Каждый член общины по очереди повторял эти слова.

Сегодня вечером ее подвергнут остракизму. Ей придется есть отдельно от семьи. На шесть недель она будет отлучена от Церкви. Пусть о ней будут говорить и ее не перестанут любить, но при всем том она будет жить обособленно. Опустив голову, Кэти различала тихие голоса своих крещеных подружек, горестный вздох матери, сердитое покашливание отца. Потом она услышала до боли знакомый голос – глубокий рокочущий басок Сэмюэла.

– Ich bin… – с запинкой произнес он. – Ich bin…

Выразит ли он несогласие? Выступит ли в ее защиту после всего, что произошло?

– Ich bin einig, – сказал Сэмюэл, и Кэти закрыла глаза.

Церковная служба проводилась на ближайшей ферме, так что Элли с Кэти пошли домой пешком. Элли обняла девушку за плечи, стараясь приободрить.

– У тебя на груди ведь нет клейма в виде алой буквы «А», – пошутила она.

– Что-что?

– Ничего, – сжав губы, тихо сказала Элли, – я буду с тобой есть.

Кэти одарила ее быстрым благодарным взглядом:

– Знаю.

Некоторое время они шли молча, иногда Элли натыкалась на камешки на дороге. Наконец она повернулась к Кэти:

– Хочу кое о чем тебя спросить, но ты наверняка рассердишься. Как это получается, что перед всем собранием ты готова признать рождение ребенка, но не можешь сделать того же самого для меня?

– Потому что от меня этого ждут, – просто ответила Кэти.

– Я тоже жду этого от тебя.

Кэти покачала головой:

– Если бы ко мне пришел дьякон и сказал, что хочет, чтобы я покаялась в том, что купалась нагишом в пруду, я соглашусь, даже если не делала этого.

– Как это?! – возмутилась Элли. – Почему ты позволяешь им давить на тебя?

– А они не давят. Я могу встать и сказать, что это не я купалась нагишом, что у меня есть родинка на бедре, которую вы не видели, но я этого не сделаю. Ты видела, как это у нас бывает: о грехе говорить более стыдно, чем просто покаяться.

– Но вы позволяете системе подмять вас под себя.

– Нет, – объяснила Кэти. – Мы просто позволяем системе работать. Я не хочу быть правой, или сильной, или первой. Я лишь хочу снова стать их частью как можно быстрее. – Она смущенно улыбнулась. – Я знаю, это трудно понять.

Элли заставила себя вспомнить, что амишская система правосудия отличается от американской системы, но обе довольно успешно сосуществовали сотни лет.

– Я все понимаю, – сказала она. – Просто ваш мир какой-то нереальный.

– Может быть. – Кэти отошла дальше на обочину, заметив сзади автомобиль, из окна которого наполовину высовывался турист, пытавшийся сфотографировать ее. – Но я в нем живу.

Кэти в тревоге стояла в конце переулка с фонариком в руке. Она и раньше рисковала, в особенности когда был замешан Адам, но это была авантюра всей жизни. Если кто-нибудь заметит ее с этим Englischer, она наверняка попадет в беду. Но Адам уезжает, и она не может отпустить его, не дав этой возможности.

В конечном итоге Адам не поехал в Новый Орлеан на поиски привидений. Он перевел грант в совершенно другое место – Шотландию – и реорганизовал свои планы, чтобы уехать в ноябре. Если Джейкоб и заметил что-то странное, то это было щедрое предложение от Адама остаться в той же квартире, несмотря на изменившиеся обстоятельства. Джейкоб был очень благодарен другу, ведь ему не придется переезжать, и не обращал внимания на другие мометы. Например, на то, с какой легкостью общалась сестра с соседом по комнате, или на то, как Адам иногда придерживал ее за спину, когда они шли по кампусу, или на то, что все эти месяцы Адам не встречался ни с одной девушкой.

Подъехала машина, притормаживая у каждой подъездной дорожки. Кэти хотела помахать рукой, чтобы привлечь внимание Адама, но вместо этого осталась в тени кустов и вышла на свет фар только, когда он подъехал ближе. Адам заглушил двигатель и, выйдя из машины, стал молча рассматривать одежду Кэти. Подойдя к ней, он дотронулся до жесткой органди ее каппа, потом осторожно нажал подушечкой большого пальца на булавку, скалывающую платье у шеи. Она вдруг почувствовала себя глупо в одежде «простых», он ведь привык, что она носит джинсы и свитера.

– Ты, наверное, замерзла, – прошептал он.

– Не очень, – покачала головой Кэти.

Он начал снимать пальто, чтобы накинуть на нее, но она отстранилась. С минуту они молчали. Адам смотрел поверх головы Кэти на неясный серебристый край силосной башни, вырисовывающийся на безоблачном небе.

– Я мог бы уйти, – мягко произнес он. – Я мог бы уйти, и мы могли бы притвориться, что я никогда сюда не приезжал.

В ответ Кэти взяла его руку. Приподняв ее, она разглядывала длинные тонкие пальцы, гладила мягкую ладонь. Эта рука никогда не держала вожжи и не таскала фураж. Она поднесла его руку к губам и поцеловала:

– Нет. Я так долго тебя ждала.

Она не вкладывала в эти слова того пафоса, с каким их произнесла бы американка, да еще надула бы губки и топнула ножкой. Слова Кэти были точными, сдержанными, искренними. Адам сжал ее руку, позволив отвести себя в мир, в котором она выросла.

Сара смотрела, как дочь режет овощи для ужина, а потом принялась накрывать на стол. Сегодня и еще много вечеров Кэти не сможет сидеть за этим столом – это было частью соблюдения правил остракизма. В течение следующих шести недель Саре придется жить обособленно от дочери в одном и том же доме: делать вид, что Кэти больше не составляет значительную часть ее жизни, отказаться от совместных молитв, ограничить разговоры с ней. Это было все равно что потерять ребенка. Снова.

Сара нахмурилась, глядя на свою столовую – один длинный стол с двумя скамьями с каждой стороны. Поскольку она не могла больше иметь детей, потребности в большом столе не было. Она перевела взгляд на спину Кэти, мучительно напряженную, словно дочь старалась, чтобы мать не заметила ее страданий.

Сара пошла в гостиную и убрала газовую лампу с карточного стола, который иногда ставили для игры в «джин рамми», если приезжали ее кузины. Она перетащила столик за ножки на кухню и поставила столы так, чтобы между ними осталось не больше дюйма. Потом достала из ящика комода длинную белую скатерть и расстелила ее на двух столах. И если не присматриваться, можно было подумать, что это один большой прямоугольник.

– Вот так, – сказала Сара, разглаживая скатерть и передвигая столовый прибор Кэти с обычного места на карточный столик; поколебавшись, Сара передвинула собственный прибор к краю большого стола, поближе к Кэти. – Вот так, – повторила она, продолжая трудиться рядом с дочерью.

Одной из обязанностей Элли было приносить Наггету зерно и воду. Эта лошадь с массивным крупом поначалу пугала ее, но постепенно они привыкли друг к другу.

– Привет, лошадка, – сказала Элли, протискиваясь в стойло с ведром душистого зерна; Наггет заржал и забил копытом, ожидая, когда Элли отойдет, чтобы он мог приняться за дело. – Я тебя понимаю, – пробормотала она, глядя на тяжелую голову, склонившуюся к душистому медовому овсу. – Твоя еда, пожалуй, лучшее, что здесь есть.

Она уже знала, как хорошо амиши заботятся о своих ездовых лошадях, ведь если лошадь выходит из строя, ее нельзя отправить на станцию техобслуживания. Даже Аарон, чей спокойный стоицизм иногда заставал Элли врасплох, был с Наггетом ласковым и терпеливым. Очевидно, он слыл знатоком лошадей, поэтому время от времени соседи просили его поехать с ними на лошадиный аукцион, проводимый в понедельник днем.

Элли осторожно протянула руку – она все еще немного опасалась, что эти большие квадратные желтые зубы сомкнутся на ее руке и не отпустят, – и погладила лошадь по боку. Он пах пылью и травой – чистый мучной запах. Наггет стал прядать ушами и фыркать, а потом попытался засунуть морду ей под мышку. Удивившись, Элли рассмеялась и потрепала его по голове как домашнюю собаку.

– Прекрати, – сказала она, не переставая улыбаться, пока снимала с крюка на стене пустое ведро для воды и относила его во двор к шлангу.

Она как раз завернула за угол коровника, когда кто-то выскользнул оттуда и схватил ее, зажав ей рот ладонью. Ведро упало и подпрыгнуло. Поборов краткий приступ паники, Элли вонзилась зубами в пальцы, закрывавшие ей рот, и в следующий миг двинула нападавшего локтем по животу, не переставая благодарить Бога за то, что два года назад на Рождество Стивен преподал ей уроки самообороны.

Элли резко развернулась, выставив руки для защиты, и сердито взглянула на мужчину, согнувшегося пополам от боли. В нем было что-то смутно знакомое – шапка блестящих волос и гибкое стройное тело. Элли раздражало, что она никак не может догадаться.

– Кто ты такой, мать твою?!

Потирая рукой грудь, мужчина поднял глаза:

– Джейкоб Фишер.

– Ну, не надо было на меня набрасываться, – говорила Элли несколько минут спустя, стоя напротив брата Кэти на сеновале коровника. – Так можно и с жизнью распрощаться.

– Я тут давно не был и не знал, что по амишским фермам разгуливают «черные пояса». – Улыбка Джейкоба померкла. – Мертвые младенцы тоже редко встречаются.

Элли села на кипу сена, вглядываясь в его лицо:

– Я пыталась до вас дозвониться.

– Меня не было в городе.

– Я так и подумала. Полагаю, вы в курсе, что против вашей сестры выдвинуты обвинения? – (Джейкоб кивнул.) – С вами беседовала следователь со стороны обвинения?

– Вчера.

– Что вы ей сказали?

Джейкоб пожал плечами. Видя, что он не хочет говорить, Элли обхватила руками колени.

– Давайте прямо сейчас кое-что проясним, – сказала она. – Я не напрашивалась на это дело, оно само вроде как выбрало меня. Не знаю, что вы думаете об адвокатах в целом, но догадываюсь, что поскольку вы некоторое время живете среди англосаксов, то считаете нас всех акулами, как и остальную часть свободного мира. Честно говоря, Джейкоб, мне наплевать, если вы считаете меня Аттилой, царем гуннов, все же для Кэти я – лучший шанс спастись. Вы должны лучше ваших амишских родичей понимать, какое серьезное обвинение выдвинуто против нее. То, что я узна́ю от вас и что поможет в деле вашей сестры, будет строго конфиденциально. Это даст мне возможность понять, как защищать ее, но – независимо от того, что вы мне расскажете, – я все равно намерена защищать ее. Даже если вы прямо сейчас откроете рот и скажете, что она хладнокровно убила этого ребенка, я все же попытаюсь вызволить ее любым способом, а потом обеспечить ей необходимую психиатрическую помощь. Тем не менее хотелось бы думать, что ваша информация обрисует несколько иную картину.

Джейкоб подошел к высокому окну сеновала:

– Здесь так красиво. Вам известно, что я уехал отсюда шесть лет назад?

– Понимаю, как вам тяжело, – заметила Элли. – Знаете, Кэти не обвинили бы, не будь у полиции веских оснований думать, что она убила ребенка.

– Она не говорила мне, что беременна, – признался Джейкоб.

– Думаю, она и себе в этом не признавалась. Знаете ли вы кого-нибудь, с кем она могла иметь интимные отношения?

– Ну, Сэмюэл Стольцфус…

– Не здесь, – перебила его Элли. – В Стейт-Колледже. – (Джейкоб покачал головой.) – У нее было когда-нибудь намерение выйти из Церкви, как у вас?

– Нет. Она бы этого не вынесла – быть отрезанной от мамы и отца. Ото всех. Кэти не… Как же вам объяснить? Знаете, она навещала меня, ходила на вечеринки, ела китайскую еду и носила джинсы. Ведь можно вытащить рыбу из воды и одеть ее в овчину, но она от этого не станет овцой. И рано или поздно без воды она умрет.

– Вы-то не умерли, – заметила Элли.

– Я не Кэти. Я принял решение выйти из Церкви, и, раз уж я его принял, у меня появились другие варианты. Я вырос в среде «простых», мисс Хэтэуэй, но бросил им вызов. Я окончил курс теологии по библейской теме. Я купил себе автомобиль. Даже не представлял себе, что могу все это сделать.

– Разве для Кэти не справедливо то же самое? Может быть, она приняла решение остаться амишем и поэтому нашла в себе силы совершить поступки, которых вы от нее никак не ожидали.

– Нет, есть существенное различие. Если ты американец, то принимаешь решения. Если «простой», то подчиняешься принятому ранее решению. Это называется gelassenheit – подчинение высшему авторитету. Отдаешь себя во власть Божьей воли. Подчиняешься родителям, общине, принятому порядку вещей.

– Интересно, но это не спасает от отчета о вскрытии мертвого младенца.

– Спасает, – твердо произнес Джейкоб. – Совершение убийства здесь – самый вопиющий проступок! Решить, что обладаешь властью Бога, что можешь забрать чью-то жизнь. – Он уставился на Элли сияющими глазами. – Люди считают «простых» глупыми, думают, что они позволяют миру не считаться с ними. Но «простые» люди на самом деле умные, они просто не умеют быть эгоистичными. Им не хватает эгоизма, чтобы быть жадными, или нахальными, или заносчивыми. И у них наверняка не хватит эгоизма, чтобы умышленно убить другое человеческое существо.

– Мы здесь не проверяем амишскую веру.

– А следовало бы, – возразил Джейкоб. – Моя сестра не могла совершить убийство, мисс Хэтэуэй, просто потому, что она насквозь амишская девушка.

Лиззи Манро прищурила глаза под защитными очками, подняла руки и выпустила в сердце мишени в натуральную величину, стоящей в дальнем конце стрельбища, подряд десять выстрелов из своего «глока» 9-го калибра. Она собралась пойти взглянуть на результат стрельбы, когда Джордж Каллахэн, присвистнув, вынул из ушей затычки.

– Приятно знать, что ты на нашей стороне, Лиззи. У тебя настоящий дар.

Манро оценивающе обвела пальцем отверстие, пробитое в бумажной груди мишени.

– Ага! Подумать только – моя бабушка хотела, чтобы я занималась вышиванием. – Она убрала пистолет в кобуру и размяла затекшие плечи.

– Должен сказать, я немного удивился, увидев тебя здесь.

– Почему? – подняла бровь Лиззи.

– Ну и сколько амишей, по-твоему, вооружены и опасны?

– Надеюсь, ни одного, – ответила она, надевая пиджак от костюма. – Я делаю это, чтобы расслабиться, Джордж.

Он рассмеялся:

– На следующей неделе состоится предварительное слушание дела.

– Когда развлекаешься, пять недель пролетают быстро.

– Я бы не назвал это развлечением, – сказал Джордж; они вышли со стрельбища и побрели по территории полицейской академии. – По сути дела, вот зачем я здесь. Просто, прежде чем войти в игру, я хотел удостовериться, что мы прикрыли коллективную задницу штата.

Лиззи пожала плечами:

– Я ни черта не добилась от ее брата, но могу попытаться снова его разговорить. Доказательства очевидны. Единственный отсутствующий факт – это донор спермы, но даже это не имеет большого значения, поскольку мотив в любом случае понятен. Если это амишский парень, то она убила ребенка, чтобы не потерять большого белокурого бойфренда. Если же это обычный парень не из общины, тогда она убила ребенка, чтобы не связываться с чужаком.

– Мы чересчур быстро ухватились за Кэти Фишер как подозреваемую, – размышлял Джордж. – Может, мы что-то упустили.

– Из нее кровь хлестала, как из зарезанной свиньи, – вот почему мы за нее ухватились, – сказала Лиззи. – Она родила этого ребенка, а он родился на два месяца раньше срока, так кто еще мог знать, что пришло ее время? Мы уже знаем, что она все скрыла от родителей, так что они вне игры. И Сэмюэлу она не собиралась говорить, поскольку это был не его ребенок. Пожелай она сообщить брату или тетке, что у нее начались схватки, вряд ли она смогла бы быстро воспользоваться сотовым в два часа ночи.

– Мы можем уверенно привязать ее к рождению, но не к убийству.

– У нас есть мотив, и логика тоже на нашей стороне. Ты ведь знаешь, что девяносто процентов убийств совершаются людьми, лично связанными с жертвами. Представляешь, эта цифра доходит почти до ста процентов, когда речь идет о новорожденном.

Джордж остановился и рассмеялся, глядя на нее сверху вниз:

– Метишь в помощники, Лиззи?

– Конфликт интересов. Я уже даю показания для штата.

– Что же, жаль, поскольку мне кажется, ты в одиночку могла бы убедить присяжных в виновности Кэти Фишер.

– Ты прав, – ухмыльнулась Лиззи. – Но все, что мне известно, я узнала от тебя.

В предрассветные часы отелилась одна из коров. Аарон провел на ногах почти всю ночь, потому что теленок неправильно лежал в утробе. У Аарона сильно болели руки, поскольку во время схваток ему пришлось залезать руками внутрь и вытаскивать теленка. А теперь он радовался, глядя на это маленькое черно-белое чудо, качающееся на тонких ножках рядом с надежным боком матери.

Пока теленок сосал мать, Аарон принялся раскидывать по загону свежее сено. Через день малыша отнимут от коровы и переведут на кормление из бутылки.

До чего же изводит это жалобное мычание, когда детей отнимают от матерей!

Аарону удалось отогнать от себя эту мысль как раз в тот момент, когда в коровник вошла Кэти. Над кружкой с кофе, которую она протянула ему, поднимался ароматный пар.

– О-о, еще один теленок, – сказала она с сияющими глазами. – Ну разве не прелесть?

Аарон вспомнил, что дочь возилась едва ли не с каждым родившимся на ферме теленком, а их было немало. Она кормила из бутылки телят с тех пор, как сама была совсем крошкой. Он припомнил даже тот первый раз, когда показал дочери, как можно засунуть палец теленку в рот, где еще не было верхних зубов, и он не мог кусаться. Припомнил, что объяснял ей, как теленок своим сильным шершавым языком обовьется вокруг пальца и постарается затащить его внутрь. А еще он припомнил, что глаза Кэти распахнулись, когда в тот первый раз все было именно так, как он сказал.

Как глава семьи Аарон должен был привить своим детям образ жизни «простых» людей: как посвятить себя Богу, как проложить путь между праведным и неправедным. Он смотрел на Кэти. Вот она опускается на колени на свежее сено, разглаживает спутанные завитки шерсти, влажными спиралями прилипшие к спине теленка. Это живо напомнило ему о том, что произошло несколько недель назад. Закрыв глаза, он отвернулся от дочери.

Кэти медленно поднялась и заговорила дрожащим голосом:

– Уже пять дней прошло с исповеди. Неужели ты так и не заговоришь со мной, папа?

Аарон любил свою дочь, больше всего ему хотелось посадить ее к себе на колени, как он делал это, когда она была совсем крошкой, и чтобы мир для нее помещался в обхвате его рук. Но он был повинен в грехе Кэти и ее стыде просто потому, что не смог предотвратить все это. Его обязанностью было также предвидеть последствия, какими бы мучительными они ни оказались.

– Папа? – прошептала Кэти.

Аарон поднял руку, словно останавливая ее. Потом взял кружку с кофе, повернулся и пошел к выходу из коровника с опущенными плечами, тяжелой поступью много пожившего мудрого человека.

– Ты наелась?

Куп заговорил с ней поверх горы грязных тарелок на столе, и поначалу Элли не смогла ответить. Она не съела бы больше ни кусочка, но при этом не насытилась. Ей казалось, она никогда не насытится гулом и болтовней толпы, опьяняющей смесью ее ароматов, шумом машин, снующих по улице под рестораном, расположенным на крыше.

Элли смотрела, как свет от канделябра преломлялся радугой в ее бокале с шардоне, а потом ухмыльнулась.

– Над чем смеешься? – спросил Куп.

– Над собой! – захлебываясь от смеха, ответила Элли. – Я подумала, что теперь буду всегда проверять туфли – не прилип ли к ним навоз.

– Пять недель на ферме не сделают из тебя Дейзи Мэй. Кроме того, это платье подходит тебе гораздо больше, чем комбинезон с нагрудником.

Элли провела ладонями по талии и бедрам, наслаждаясь прикосновением к шелковой чесуче. Она никогда бы не подумала, что Леда способна найти нечто столь элегантное и сексуальное в отделе готовой одежды в «Мейсисе». Но опять же в последнее время ее многое удивляло. В том числе и косые взгляды, которыми обменивались за обедом Сара и Кэти, явно не собираясь делиться с Элли своими секретами. В том числе и неожиданный приезд Купа. При взгляде на него у нее перехватило дыхание: темный костюм, шелковый галстук, маленький букет в руках. Он предусмотрительно заехал за Ледой, которая, как заговорщица, привезла с собой вечернее платье и туфли на высоком каблуке, вознамерившись побыть при Кэти надзирателем, пока Куп повезет Элли ужинать в Филадельфию.

От вина Элли ощущала удивительную легкость в руках и ногах, ей казалось, что вместо сердца у нее в груди трепещущая птичка.

– Не могу поверить, что мы два часа ехали до ресторана, – пробормотала Элли.

Ресторан был, конечно, великолепным, с субботним оркестром и окнами от пола до потолка, за ними сверкали огни ночного города. Однако мысль о том, что Куп проделал весь путь к Фишерам, а потом обратно в Филадельфию, вызывала у Элли чувства, к которым она не была готова.

– Фактически полтора часа, – поправил ее Куп. – Да, и еще ушло какое-то время на поиски места, где подают хорошие пикули.

– О-о, прошу тебя, – застонала Элли, – не упоминай это блюдо.

– Может, в самый раз будут маринованные потроха?

– Нет! – рассмеялась она. – А если ты хотя бы мысленно произнесешь слово «клецки», то я не отвечаю за свои действия.

Куп бросил взгляд на ее пустую тарелку, где недавно красовался отлично прожаренный кусок меч-рыбы.

– Полагаю, в доме Фишера морепродукты не в большой чести?

– Они не попадут на стол без густого ароматного соуса Сары. У них я так поправлюсь, что не влезу в свои костюмы, когда настанет время идти в суд.

– А-а, это то, что надо. Тебе надо растолстеть, чтобы судья поверил, что ты не сбегала с фермы, даже на низкокалорийный обед.

– Мне нравится сбегать с фермы. – Элли потянулась на стуле, как кошка. – Надо было сбежать. Спасибо тебе.

– Тебе спасибо, – откликнулся он. – Мои сотрапезники никогда не бывают такими забавными. Ты определенно первая, кто упомянул навоз.

– Видишь? Я уже потеряла сноровку. Может быть, мне следует сделать то, что предложила Кэти?

– А что предложила Кэти?

– Она сказала – дай-ка вспомню, – что, если хочешь, чтобы тебя поцеловали на ночь, надо в багги прислоняться к парню на поворотах и хвалить его лошадь.

– Вот о чем вы толкуете?! – расхохотался Куп.

– Мы просто две девчонки на вечеринке с ночевкой, – широко улыбнулась Элли. – Я говорила тебе, какая у тебя прекрасная лошадь?

– Знаешь, по-моему, нет.

Элли наклонилась вперед:

– Тот еще жеребец.

– Надо чаще тебя подпаивать. – Куп встал и потянул ее за руку. – Я хочу с тобой танцевать.

Элли позволила поднять себя со стула.

– Но это значит, что бал подходит к концу, – простонала она. – И я снова превращусь в тыкву.

– Только если будешь и дальше поедать Сарины клецки.

Куп притянул ее ближе к себе и начал медленно крутить по залу. Элли уткнулась головой ему в подбородок. Их руки сплелись, как плющ, прорастающий от сердца к сердцу, и большим пальцем он поглаживал ее обнаженное плечо. Элли закрыла глаза, когда он коснулся губами ее виска, и позволила вести себя неторопливыми кругами. На какое-то время она перестала думать о Кэти, о суде, о защите, обо всем, кроме немыслимого жара, исходящего от ладони Купа, лежащей у нее на спине. Мелодия стихла, музыканты положили инструменты, собираясь на перерыв, а пары разошлись с танцпола. Элли и Куп остались стоять, обнявшись и не сводя глаз друг с друга.

– Пожалуй, я не отказалась бы посмотреть на конюшню, где ты держишь ту лошадь, – пробормотала Элли.

Куп осмотрел ее внимательным взглядом:

– Это не очень похоже на конюшню.

– Мне все равно.

И Куп улыбнулся так ослепительно, что Элли засветилась от счастья, не заметив даже, что на улице похолодало. Они ехали к нему домой на машине, не закрыв окна. Она сидела близко от него, их руки на рычаге переключения скоростей были переплетены. Когда они приехали, Куп, распахнув перед ней дверь квартиры, сразу начал извиняться:

– У меня не прибрано. Я не знал…

– Все нормально.

Элли осторожно вошла в комнату, словно излишне тяжелая поступь могла разрушить магию, и заметила на стеклянном кофейном столике недопитый стакан колы, журналы по психиатрии, разбросанные по полу, как листья водяной лилии, кроссовки, подвешенные за шнурки на перекладине стула с ребристой спинкой. Предметы мебели были разрозненными.

– Бо́льшую часть забрала Келли, – прочитав ее мысли, тихо произнес он. – Это вещи, которые ей не понадобились.

– Кажется, я помню этот кофейный столик со времен колледжа.

Элли подошла к стеллажу, на котором стояла современная стереосистема.

– Говорят, о человеке многое можно сказать по его коллекции компакт-дисков, – заметил Куп. – Пытаешься меня разгадать?

– На самом деле я смотрю на провода. Уже давно не видела так много проводов. – Она дотронулась пальцем до маленькой фотографии, где Элли свисала вверх ногами с ветки яблони, над которой сидел сам Куп, чтобы сфотографировать ее. – Я это тоже помню со времен колледжа, – тихо сказала она. – Ты ее сохранил?

– Раскопал недавно.

– Ты все говорил мне, чтобы я не смеялась, – пробормотала Элли. – А я повторяла, чтобы ты поскорее снял меня, пока не задралась рубашка и я не засверкала голым пузом.

Куп ухмыльнулся:

– А я сказал…

– Что же случилось? – перебила его Элли. – В чем было дело, Куп?

– Я думал об этом, – сказал он, обнимая ее. – Хоть убей, Эл, не припомню.

Он скользнул руками по ее телу. От его поцелуя с открытым ртом она вся загорелась. Элли вытащила его рубашку из брюк и легко коснулась ладонями мышц его спины, прижимаясь к нему ближе и ближе, пока не почувствовала биение его сердца прямо над своим.

Они вместе рухнули на диван, разбрасывая стопку бумаг. Он запустил пальцы ей в волосы, она старалась расстегнуть ему молнию на брюках. Куп сжимал ее все крепче.

– Чувствуешь? – прошептал он. – Мое тело помнит тебя.

И вот так просто ей снова было восемнадцать, и она опять чувствовала себя прикованной к месту самоуверенностью Купа, как бабочка булавкой. В те годы она очень сильно любила его и лишь через много месяцев осознала, что чувство, которое вызывал в ней Куп, не совсем совпадало с тем, чего ей хотелось. Тогда, чтобы было легче с ним расстаться, она выдумала ложь, еще более болезненную оттого, что все это было далеко от правды: будто она любит его недостаточно сильно.

– Я не могу, – произнесла она вслух те слова, которые была не в силах вымолвить в колледже.

Толкнув Купа в грудь и освободившись из его объятий, Элли села на край дивана, вцепившись в свое платье.

Он не сразу понял, что произошло.

– В чем дело?

– Не могу. – Элли не осмеливалась взглянуть на него. – Прости меня. Мне надо… идти.

Куп стиснул зубы:

– Какой предлог на этот раз?

– Мне надо вернуться к Кэти.

– Не от меня тебе следует отгораживаться, а от твоей маленькой амишской клиентки. Ты ее адвокат, Элли. А не мать. – Куп фыркнул. – Тебя не пугает встреча с судьей или сложности при поручительстве. Ты в ужасе оттого, что в кои-то веки начинаешь что-то новое и у тебя не получится.

– Ты ничего не знаешь про…

– Умоляю тебя, Элли, я про тебя знаю больше, чем ты сама. Круглая отличница, список лучших студентов, член общества «Фи Бета Каппа». Ты из кожи вон лезла, чтобы получить самые сложные дела, и выигрывала почти каждое – даже те, о которых тебе было тошно вспоминать. Ты не была замужем, но поддерживала отношения, которые следовало давно оборвать, потому что тебя не особо волновало, что у вас все пошло наперекосяк. Ты явно намерена водить меня за нос до тех пор, пока это не слишком тебя напрягает, поскольку тогда у тебя будет законный интерес в результате и, честно говоря, мы не можем похвастать своим послужным списком. Ты классическая перфекционистка А-типа и не желаешь рисковать, взобравшись на ветку, потому что она может под тобой сломаться.

Заканчивая свою тираду, Куп перешел на крик. Элли бродила по комнате нетвердыми шагами, пытаясь найти свои туфли. У нее болела голова – почти так же сильно, как сердце.

– Не надо подвергать меня психоанализу.

– Знаешь, в чем твоя проблема? Если не рискнешь залезть на эту ветку, упустишь чертовски интересный вид.

Элли удалось засунуть ноги в туфли и отыскать сумку.

– Ты себе льстишь, – спокойно произнесла она.

– Это ведь я, Элли, или ты всегда заводишь мужиков, а потом делаешь от ворот поворот? Какой властью над тобой обладал Стивен, если за все эти годы не дал тебе сбежать?

– Он не любил меня!

Ее слова разорвали тишину комнаты. Элли повернулась к Купу спиной. Она была многим для Стивена: соседкой по комнате, юридическим советом, сексуальной партнершей, – но никогда не разделяла с ним его жизнь. И по этой причине никогда не чувствовала, что задыхается. С ним она никогда не чувствовала себя так, как за двадцать лет до того с Купом.

– Ну вот, – произнесла она дрожащим голосом. – Ты это хотел услышать? – Взволнованная Элли направилась к двери. – Можешь не вставать. Я сама доберусь домой.

Куп молча уставился на Элли, онемев от боли, которая, казалось, вырывалась из свежего источника, еще долго после ее ухода заполняя собой все уголки его маленькой квартирки.

Однажды, еще до своего крещения в Церкви, Сэмюэл ездил за рулем автомобиля. Один из его друзей, Лефти Кинг, купил подержанный автомобиль и прятал его за отцовским сараем для сушки табака. Натыкаясь на машину, старик каждый раз делал вид, что не замечает ее. Сэмюэл восторгался плавной ездой на нейтралке, удивляясь тому, что автомобиль не съезжает на обочину, чтобы пощипать травку.

В тот вечер он вспомнил об этой машине, когда отвозил Мэри Эш домой на своей багги. На небе светил месяц, как сказала бы мама, похожий на обгрызенное печенье, и это давало ему повод сделать то, что он задумал.

Мэри отличалась тем, что постоянно болтала. Она приходилась ему четвероюродной сестрой, так что никому не показалось странным, когда он пригласил ее поесть с ним мороженого. И Сэмюэл считал Мэри довольно хорошенькой, с ее темными и густыми, как свежевспаханное поле, волосами и крошечным ртом бантиком. Но главной причиной, почему Сэмюэл пригласил ее, было то, что она считалась лучшей подругой Кэти и могла бы помочь ему сблизиться с Кэти.

Боже правый, теперь она тараторит о своем младшем брате Сете, который днем свалился в корыто с поросячьим кормом, когда пытался пройти по верху загородки, отгораживающей загон. Сэмюэл причмокнул языком и чуть потянул за поводья. Багги остановился у небольшого поворота на вершине холма.

Мэри говорила быстро и сердито и не сразу поняла, что они не двигаются.

– Почему ты остановился? – спросила она.

Сэмюэл пожал плечами:

– Подумал, что вечер такой хороший.

Она взглянула на него чуть удивленно, и не без причины. Все небо заволокли густые облака, скудный свет исходил лишь от того огрызка луны.

– Сэмюэл, – сказала Мэри, глядя на него кроткими глазами, – наверное, тебе надо с кем-то поговорить?

Он почувствовал, что сердце у него готово вырваться из груди, наполняясь, как кузнечные мехи. Сделай это сейчас, сказал он себе, или никогда не решишься.

– Мэри… – начал он, а потом схватил ее в объятия и впился ртом в ее губы.

Его единственной мыслью было – это не Кэти. Ее губы на вкус не были, как у Кэти, и не пахли ванилью. И обнимать ее было не так здорово, а когда он еще сильней впился ей в губы, заскрипела эмаль их зубов. Он стал лапать ее за грудь, осознавая, что Мэри испугалась и пытается оттолкнуть его, но также осознавая, что по крайней мере однажды кто-то делал то же самое и даже больше того с Кэти.

– Сэмюэл! – Мэри с силой вырвалась от него и забилась в дальний угол багги. – Господи, что на тебя нашло?

Ее лицо пошло пятнами, глаза распахнулись от ужаса. Боже правый, неужели он это сделал? Неужели докатился до такого?

– Я… прости меня… – Сэмюэл съежился от стыда, обхватив грудь руками. – Я не хотел.

Опустив лицо, он старался сдержать слезы. Он вовсе не хороший христианин. Он не только набросился на бедную Мэри Эш, но и не мог принять раскаяния Кэти. Простить ее? Он был не в состоянии даже примириться с фактами.

На его плечо легла мягкая рука Мэри.

– Сэмюэл, давай поедем домой.

Он почувствовал, как багги качнулся, когда Мэри спрыгнула вниз и поменялась с ним местами, чтобы самой взять вожжи.

Сэмюэл торопливо вытер глаза.

– Чувствую себя паршиво, – признался он.

– Перестань, – чуть улыбнувшись, сказала Мэри. – Увидишь, – сочувственно произнесла она, – все будет хорошо.

Судья главного суда первой инстанции Фил Ледбеттер оказалась женщиной.

Сидя с Джорджем Каллахэном в кабинете судьи на предварительном слушании, Элли с полминуты переваривала этот факт. Фил, или Филомена, как возвещала латунная табличка на двери ее кабинета, была миниатюрной женщиной с перманентом на рыжих волосах, строго поджатыми губами и голосом, напоминающим птичье щебетание. Ее широкий письменный стол был заставлен фотографиями детей, у всех четверых были одинаковые рыжие волосы. Для Кэти в целом это не сулило ничего хорошего. Элли рассчитывала на судью-мужчину, судью, которому ничего не известно о деторождении и которому будет несколько неловко допрашивать молодую девушку, обвиняемую в неонатициде. С другой стороны, судья-женщина, знающая, каково вынашивать ребенка и держать его на руках в момент появления на свет, скорее всего, с первого взгляда возненавидит Кэти.

– Мисс Хэтэуэй, мистер Каллахэн, почему мы не начинаем? – Судья открыла папку, лежащую перед ней на столе. – Обязательное представление документов суду завершено?

– Да, Ваша честь, – ответил Джордж.

– Намерен ли кто-нибудь из вас подать ходатайство? А-а, вот есть одно от вас, мисс Хэтэуэй, о запрете для прессы находиться в зале суда. Почему бы не разобраться с этим прямо сейчас?

Элли откашлялась:

– Ваша честь, религия моей клиентки запрещает находиться в суде. Но даже и вне зала суда амиши питают антипатию к фотографированию. Они таким образом, то есть буквально, понимают Библию, – объяснила она. – «Не сотвори себе кумира и никакого изображения из того, что наверху на небе и внизу на земле»[12].

– Ваша честь, – вмешался Джордж, – разве мы не отделили Церковь от государства около двух столетий назад?

– И более того, – продолжала Элли, – амиши считают, что, если вас сфотографировали, вы будете воспринимать себя чересчур серьезно или захотите сделать себе имя, что идет вразрез с их духом смирения. – Она строго посмотрела на судью. – Моя клиентка и так поступается своими религиозными принципами, приходя на суд, Ваша честь. Если нам все же придется разыгрывать этот фарс, мы могли бы, по крайней мере, сделать его приемлемым для нее.

Судья повернулась:

– Мистер Каллахэн?

– Да, черт возьми! – пожал плечами Джордж. – Давайте сделаем это удобным для обвиняемой. И почему бы не обеспечить заключенных штата Пенсильвания пуховыми перинами и деликатесами? При всем уважении к мисс Хэтэуэй и религии ее клиентки, это открытый судебный процесс. Пресса имеет право, предусмотренное Первой поправкой к конституции, для освещения этого суда. И Кэти Фишер поступилась определенными конституционными правами, когда нарушила некоторые из основных. – Он повернулся к Элли. – «Не сотвори себе кумира». А как насчет: «Не убий»? Если бы она боялась дурной славы, то не убила бы.

– Никто не доказал, что она убила, – возразила Элли. – По правде говоря, Ваша честь, это религиозное дело, а мистер Каллахэн балансирует на тонкой грани между осмеянием и дискредитацией. Я думаю…

– Я знаю, что́ вы думаете, советник. Вы выразились предельно ясно. Прессу допустят в зал заседаний суда, но им запретят пользоваться фотоаппаратами и видеоаппаратурой. – Судья перевернула страницу в папке. – Я заметила кое-что еще, мисс Хэтэуэй. Исходя из природы предполагаемого преступления, логично допустить, что вы захотите применить защиту по линии невменяемости. Уверена, вы в курсе, что крайний срок уведомления о защите миновал.

– Ваша честь, ради благого дела эти сроки могут быть передвинуты. И перед рассмотрением любых подходов к защите мне потребуется, чтобы на мою клиентку взглянул судебный психиатр. При этом вы еще не ответили на мое ходатайство о предоставлении других услуг, помимо юридических.

– О да. – Судья подняла лист бумаги, окантованный по краям бутончиками роз, – бумаги для пузырьково-струйного принтера, которой, очевидно, воспользовалась Леда для распечатки файла с диска Элли. – Должна признаться, это самое симпатичное из всех полученных мной ходатайств.

Элли молча застонала:

– Прошу прощения за это, Ваша честь. В настоящее время мои рабочие условия… далеки от идеальных. – В ответ на смешок Джорджа она решительно повернулась к судье. – Мне надо, чтобы штат заплатил за оценку, прежде чем я пошлю уведомление.

– Ну уж, – сказал Джордж, – если у тебя будет судебный психиатр, то и у меня пусть будет. Я хочу, чтобы в штате составили представление об этой девушке.

– Зачем? Я просто прошу денег для оплаты психиатра, чтобы вынести суждение о том, как защищать мою клиентку. Я еще не говорила, что буду проводить защиту по линии невменяемости. Сейчас я говорю лишь, что я адвокат, а не психиатр. Если я остановлюсь на защите по линии невменяемости, то просмотрю отчеты и ты сможешь назначить своего психиатра, который осмотрит мою клиентку, но на данном этапе я не разрешу, чтобы ее осматривал психиатр штата, пока не заявлю об этой защите.

– Можете взять себе психиатра, – сказала судья. – Сколько вам потребуется?

Элли мучительно пыталась вспомнить типичный гонорар:

– От тысячи двухсот до двух тысяч.

– Хорошо. Считайте, что вас профинансировали на две тысячи. Если намечаются другие ходатайства, я хочу получить их в течение тридцати дней. Заключительное предварительное слушание состоится через шесть недель. Вам обоим хватит этого времени? – Элли и Джордж одобрительно замычали, и судья встала. – Прошу меня извинить, мне надо в суд.

Она прошелестела мимо, оставив их одних в совещательной комнате.

Элли сложила свои бумаги, а Джордж щелкнул ручкой и засунул ее в карман пиджака.

– Ну что, – ухмыляясь, произнес он. – Как проходит дойка?

– Тебе лучше знать, мальчик с фермы.

– Я, может быть, и сельский юрист, Элли, но получил степень в Филадельфии, как и ты.

Элли встала:

– Джордж, окажи мне услугу – исчезни. За последние несколько недель я видела порядочно лошадиных задниц.

Рассмеявшись, Джордж взял свой портфель и открыл дверь для Элли:

– Будь у меня такое же дерьмовое дело, думаю, я тоже был бы в паршивом настроении.

Элли прошла мимо него.

– Не думай, – ответила она. – Ты точно ошибаешься.

Куп попросил Кэти рассказать ему о днях, предшествующих родам, надеясь расшевелить ее память, хотя через час больших сдвигов не наметилось. Он подался вперед:

– Значит, ты занималась стиркой. Расскажи, что ты почувствовала, когда наклонилась к корзине с мокрой одеждой.

Кэти закрыла глаза:

– Мне стало хорошо. Прохладно. Я взяла одну из папиных рубашек и приложила ее к лицу, потому что мне было так жарко.

– Тяжело было наклоняться?

– Болела поясница, – нахмурилась она. – Я почувствовала спазм, как это бывает перед месячными.

– А давно у тебя были перед тем месячные?

– Давно, – призналась Кэти. – Я подумала об этом, когда развешивала свои панталоны.

– Ты ведь знала, что пропущенные месячные – это признак беременности, – мягко произнес Куп.

– Да, но у меня и раньше бывали задержки. – Кэти теребила край фартука. – Я твердила себе об этом.

– Почему? – прищурил глаза Куп.

– Потому что… потому что я…

Лицо Кэти исказилось и покраснело.

– Расскажи, – настаивал он.

– Когда я в первый раз пропустила месячные, – начала Кэти, по щекам которой струились слезы, – я велела себе не волноваться. И потом я на некоторое время перестала волноваться. Но я так уставала, что после ужина меня сильно клонило в сон. А когда я надевала фартук, то приходилось перекалывать булавки на новое место. – Она судорожно вздохнула. – Я подумала… подумала, что, может быть, я… но я не так располнела, как мама с Ханной. – Она поднесла руки к животу. – Это была ерунда.

– Ты чувствовала иногда, что у тебя внутри что-то движется? Толкается?

Кэти очень долго молчала, и Куп уже собирался задать другой вопрос. Потом вдруг послышался ее тихий печальный голос.

– Иногда, – призналась она, – он будил меня ночью.

Куп приподнял ее подбородок, принуждая посмотреть ему в глаза:

– Кэти, в тот день, когда ты развешивала одежду, когда у тебя сильно болела поясница, что ты подумала?

Она посмотрела на свои колени.

– Что я беременна, – выдохнула она.

Ее признание успокоило Купа.

– Ты сказала матери?

– Не смогла.

– Сказала кому-нибудь?

Кэти покачала головой:

– Господу. Я просила Его помочь мне.

– В какое время той ночью ты проснулась от схваток?

– Я не просыпалась.

– Ладно, – сказал Куп. – Тогда во сколько ты пошла в коровник?

– Я не ходила.

Он потер переносицу:

– Кэти, ты знала, что беременна, когда легла спать тем вечером.

– Да.

– А на следующее утро ты считала себя беременной?

– Нет, – ответила Кэти. – Все прошло. Я вдруг это поняла.

– Тогда с ночи до следующего утра должно было что-то произойти. Что произошло?

Кэти силилась сдержать новые слезы:

– Господь внял моим молитвам.

По молчаливому соглашению ни Элли, ни Куп не вспоминали о фиаско в его квартире, случившемся несколько дней назад. Они были коллегами, воспитанными и профессиональными, и, слушая, как Куп рассказывает о своих сеансах с Кэти, Элли старалась отогнать от себя мысли о том, что чего-то недостает.

В уединенности коровника Куп наблюдал, как в голове Элли поворачиваются колесики, когда она анализировала признание Кэти в беременности.

– Она плакала?

– Угу, – ответил Куп.

– Это, пожалуй, доказательство раскаяния.

– Она плакала, но не потому, что жалеет ребенка, а потому, что попала в этот переплет. Кроме того, она по-прежнему не помнит, как забеременела. И вместо рождения мы имеем божественное вмешательство.

– Что ж, защита будет оригинальной, – чуть улыбнулась Элли.

– Вот что я хочу сказать, Элли: еще не время закатывать вечеринку в честь победы. Она скрыла беременность, а нынче признается в ней. Прежде всего это подозрительно. Часто жертвы амнезии делятся ложными воспоминаниями: рассказывают историю, услышанную в прессе или в семье, и, хуже того, рассказав ее, начинают свято верить в эту новую историю, хотя она может быть совсем не точной. Но скажем так, Кэти проявила честность, вспомнив о своей беременности. Может быть, последуют и другие признания, поскольку у нее нарушен защитный механизм. А может быть, и нет. Последние перемены имеют терапевтический эффект для Кэти, но не для тебя и твоей защиты. Никто, кроме самой Кэти, и не сомневался в рождении ребенка. И сокрытие беременности ненормально, но тоже не выходит за рамки закона.

– Я знаю, в чем ее обвиняют! – огрызнулась Элли.

– Понимаю, что знаешь, – сказал Куп. – Но знает ли она?

Адам стоял у нее за спиной, сжимая руками ее кулаки, в которых она держала «волшебную лозу».

– Готова? – прошептал он, и в тот же миг послышался крик совы из коровника.

Они пошли вперед, обходя пруд по периметру. Под ногами у них шуршала сухая полевая трава. Кэти слышала громкий стук сердца Адама, недоумевая, почему он тоже взволнован, спрашивая себя, что же он боится потерять.

Прутья начали трястись и подскакивать, и Кэти интуитивно отпрянула. Он пробормотал что-то, чего она не расслышала, и они вместе попытались удержать прутья.

– Постарайся вспомнить, как это было, – сказал он, и Кэти закрыла глаза.

Она представила себе, как холодно было в тот день, как она сжимала себе ноздри, чувствуя, что они слипаются, и, когда она снимала рукавички, чтобы зашнуровать коньки, пальцы сразу становились толстыми и красными как сосиски. Она вспомнила тот восторженный возглас, который издала Ханна, выехав на середину пруда в развевающейся за спиной шали. Кэти представила себе блестящие белокурые волосы сестры, выбивающиеся из-под каппа. Больше всего ей запомнилось ощущение руки Ханны в своей, когда они спускались к пруду по скользкому холму, – маленькой теплой руки, сжимавшей руку Кэти с абсолютной верой в то, что она не даст сестре упасть.

Давление на «волшебную лозу» ослабло, и Кэти открыла глаза, почувствовав, что Адам затаил дыхание.

– Она так похожа на тебя, – прошептал он.

Ханна скользила на коньках в отдалении от них, выписывая восьмерки дюймах в шести над поверхностью воды.

– В то время уровень воды был выше, – сказал Адам. – Поэтому кажется, что она летает.

– Ты ее видишь! – в восторге пробормотала Кэти и, бросив прутья на землю, обвила руками шею Адама. – Ты видишь мою сестру! – С опозданием в чем-то усомнившись, она отпрянула от него и спросила: – Какого цвета у нее коньки?

– Черные. Похоже, они сильно поношенные.

– А платье?

– Вроде зеленое. Светло-зеленое, как шербет. – Адам подвел ее к скамье, стоящей на берегу пруда. – Расскажи мне, что случилось в тот вечер.

Кэти стала рассказывать: бегство Джейкоба в коровник, блестки на вожделенном костюме чемпионки по фигурному катанию, визг коньков Ханны по тонкому льду.

– Я должна была следить за ней, а вместо этого только и думала о себе, – с несчастным видом сказала Кэти. – Это я виновата.

– Нельзя так думать. Просто случилось что-то ужасное. – Адам прикоснулся к щеке Кэти. – Взгляни на нее. Она счастлива. Это чувствуется.

Кэти подняла к нему лицо:

– Ты говорил мне, что тот, кто возвращается, кто становится привидением, в жизни много страдал. Если Ханна счастлива, Адам, тогда зачем приходит сюда?

– Я говорил вот о чем, – деликатно поправил Адам. – Тот, кто возвращается, имеет с миром эмоциональную связь. Иногда это боль, иногда гнев… но, Кэти, иногда это просто любовь. – Его слова словно повисли в воздухе. – Они приходят, потому что не хотят кого-то оставлять.

Кэти не пошевелилась, когда Адам наклонился к ней. Она хотела, чтобы он ее поцеловал, но он этого не сделал. Он замер совсем близко от нее, пытаясь совладать с желанием прикоснуться.

Кэти знала, что на следующий день Адам уедет, знала, что он живет в мире, который никогда не станет ее миром. Она дотронулась ладонями до его щек.

– Ты будешь меня преследовать? – прошептала она, и их губы встретились.

Кэти чистила упряжь для мулов и Наггета, когда ее испугал чей-то голос.

– Тебя заставляют исполнять мои обязанности, – с грустью произнес Джейкоб. – Мне и в голову бы не пришло просить тебя об этом.

Прижав руку к горлу, Кэти резко обернулась:

– Джейкоб! – Он раскрыл объятия, и она бросилась ему на шею. – Мама знает?..

– Нет, – перебив ее, ответил он. – И пусть так оно и будет. – Крепко обняв сестру, Джейкоб отодвинулся от нее. – Кэти, что случилось?

Она снова прильнула к его груди. От Джейкоба пахло сосной и чернилами, он казался таким крепким и сильным.

– Не знаю, – пробормотала она. – Я думала, что знаю, но теперь не уверена.

Кэти почувствовала, что Джейкоб вновь отступил от нее, опуская глаза на ее фартук.

– Ты… родила ребенка, – смущенно произнес он и сглотнул. – Ты была беременна в тот последний раз, когда навещала меня.

Кивнув, Кэти прикусила губу:

– Ты очень на меня сердишься?

Джейкоб скользнул ладонью по ее руке и сжал кисть.

– Не сержусь, – сказал он, опускаясь на край повозки. – Просто мне жаль.

Кэти села рядом с ним и положила голову ему на плечо.

– Мне тоже, – прошептала она.

В воскресенье в гости пришла Мэри Эш с роликовыми коньками и летающей тарелкой. В свете новых воспоминаний Кэти о ребенке это было именно то, в чем она нуждалась: снова на время стать тинейджером, ни за что не отвечающим. Пока Элли мыла посуду после обеда, Мэри и Кэти носились по двору в раздувающихся юбках, подпрыгивая и пытаясь поймать светящийся диск.

Разгоряченные и запыхавшиеся, девушки рухнули на траву напротив кухонного окна, которое Элли перед тем открыла, чтобы впустить в комнату свежий ветерок. До нее доносились обрывки разговора: «…увидела муху, севшую на нос епископа Эфрама», «…спрашивал про тебя», «…не так уж одиноко, нет».

Мэри закрыла глаза и приложила ко лбу холодную бутылку рутбира.

– По-моему, это самое жаркое лето из всех, – сказала она.

– Нет, – улыбнулась Кэти. – Просто выбрасываешь из головы то, что было давно, вот и все.

– Но все же ужасно жарко. – Мэри положила бутылку и помахала юбкой над босыми ступнями, не зная, что еще сказать.

– Мэри, неужели наши дела так плохи, что мы в состоянии говорить только о погоде? – тихо спросила Кэти. – Почему ты не спросишь меня о том, о чем хочешь спросить?

Мэри опустила глаза вниз:

– Ужасно быть в опале?

– Не так уж плохо, – пожала плечами Кэти. – За обеденным столом трудновато, но со мной Элли, и мама старается облегчить мне жизнь.

– А папа?

– Папа не очень-то старается, – призналась она. – Но такой уж он. – Кэти взяла подругу за руку. – Через шесть недель все вернется в привычное русло.

Почему-то после этих слов Мэри погрустнела еще больше:

– Даже не знаю, Кэти…

– Ну конечно знаешь. Я все исправила. Даже если епископ Эфрам попросит меня спуститься во время причастия, опала для меня уже окончится.

– Я не это имела в виду, – промямлила Мэри. – Я о том, как могут поступить другие.

Кэти медленно повернулась:

– Если они не могут простить мой грех, им не стоит быть моими друзьями.

– Для некоторых трудно притворяться, будто ничего не случилось.

– Это был бы добрый христианский поступок, – сказала Кэти.

– Да, но трудно быть христианином, если это твоя девушка, – тихо отозвалась Мэри, теребя завязки своего каппа. – Кэти, мне кажется… Сэмюэл станет встречаться с другой девушкой.

Кэти почувствовала, что задыхается:

– Кто тебе это сказал?

Мэри не ответила, но яркий румянец на щеках подруги, явная неловкость, с которой та говорила о сокровенном желании ухажера, заставили Кэти понять, что́ именно произошло.

– Мэри Эш, – прошептала она, – ты не посмела бы…

– Я не хотела этого. И оттолкнула его, когда он пытался поцеловать меня!

Кэти поднялась на ноги, дрожа от гнева:

– Какая же ты после этого подруга!

– Хорошая подруга, Кэти. Я пришла сюда, чтобы ты не услышала этого от кого-нибудь другого.

– Лучше бы не приходила!

Мэри медленно и печально кивнула. Потом вынула носки из роликовых коньков и надела ролики на ноги. Не оглядываясь назад, она плавно заскользила по подъездной дорожке.

Кэти плотно прижала локти к бокам. Ей казалось, одно движение – и она распадется на тысячу осколков. Она слышала, как открывается и захлопывается дверь-ширма, но продолжала, не отрываясь, смотреть в поле, где работали Сэмюэл с ее отцом.

– Я все слышала, – сказала Элли, дотронувшись сзади до плеча Кэти. – Мне жаль…

Кэти старалась держать глаза широко открытыми, чтобы не дать вылиться слезам. Но потом обернулась и бросилась в объятия Элли.

– Я не думала, что так получится! – рыдала она. – Этого не должно было случиться.

– Ш-ш-ш, я знаю.

– Не знаешь, – всхлипывала Кэти.

Прохладная ладонь Элли легла на затылок девушки.

– Ты будешь удивлена.

Кэти отчаянно хотела понравиться доктору Полаччи. Элли сказала, что психиатру заплатили кучу денег за визит к ним на ферму. Кэти знала: Элли считает что все сказанное доктором Полаччи очень пригодится, когда дело дойдет до суда. Она знала также, что с того момента, как она рассказала доктору Куперу о своей беременности, он и Элли держались друг с другом очень холодно, и Кэти подумала, что это как-то связано.

У психиатра были сальные черные волосы, круглое лицо и большое пухлое тело. Кэти нервно улыбнулась доктору Полаччи. Они сидели в гостиной одни. Элли настаивала на том, чтобы остаться, но психиатр сказала, что ее присутствие нежелательно.

– Она мне доверяет, – настаивала Элли.

– Вы просто человек, с которым она откровенничает, – отозвалась психиатр.

Они разговаривали в присутствии Кэти, словно она какая-то дурочка или домашняя собака, словно у нее нет собственного мнения о том, что с ней происходит. В конце концов Элли вышла. Доктор Полаччи дала понять, что ее цель – помочь Кэти оправдаться. Она просила Кэти рассказать правду, если та не хочет сесть в тюрьму. Что ж, в этом доктор Полаччи была права. Итак, на протяжении последнего часа Кэти рассказывала психиатру все то, что говорила доктору Куперу. Она очень осторожно подбирала слова, стараясь вспоминать более точно. Ей хотелось, чтобы доктор Полаччи пошла к Элли и сказала ей: «Кэти не сумасшедшая. Пусть судья отпустит ее».

– Кэти, – привлекая внимание девушки, начала доктор Полаччи, – о чем ты думала, когда пошла спать?

– Лишь о том, что мне нездоровится. И мне хотелось заснуть, чтобы проснуться здоровой.

Психиатр пометила что-то в своем блокноте:

– Что случилось потом?

Она уже ждала того момента, когда незаметные вспышки света, мелькавшие в ее сознании последние несколько дней, подобно стайке скворцов, сорвутся с ее уст. Кэти вновь ощутила почти как наяву режущую боль, как ножом пронзившую ее от поясницы до живота с таким острым нажимом, что у нее перехватило дыхание и она согнулась пополам.

– Мне было больно, – прошептала она. – Я проснулась из-за сильных схваток.

Доктор Полаччи нахмурилась:

– Доктор Купер сказал мне, что ты не смогла вспомнить родовые муки и рождение ребенка.

– Не смогла, – призналась Кэти. – Первое, из-за чего я подумала, что беременна, я рассказала доктору Куперу, как пыталась наклониться и почувствовала, что внутри мне что-то мешает. И с того момента я стала вспоминать всякое.

– Например?

– Например, что свет в коровнике был уже включен, хотя время дойки еще не подошло. – Она поежилась. – И как я все время пыталась удержать его внутри, но не смогла.

– Ты поняла, что рожаешь?

– Не знаю. Я ужасно испугалась, потому что было так больно. Просто я знала, что нельзя шуметь, что, если я закричу или запла́чу, кто-нибудь услышит.

– У тебя отошли воды?

– Не сразу, как у моей кузины Фриды, когда она родила малыша Джошуа прямо во время обеда по случаю постройки коровника. Женщины, сидевшие на скамье по обе стороны от нее, промокли. У меня вытекало понемногу каждый раз, как я садилась в постели.

– А кровь была?

– Немного, на внутренней стороне бедер. Вот почему я вышла во двор – не хотела испачкать простыни.

– Почему?

– Потому что, хотя я стираю их, но мама снимает белье с кроватей. И я не хотела, чтобы она узнала, что происходит.

– Ты заранее знала, что пойдешь в коровник?

– В точности я не планировала. Никогда всерьез не задумывалась о том, как все случится… пока не пришло время. Просто я знала, что надо выбраться из дому.

– Кто-нибудь из родных проснулся, когда ты вышла?

– Нет. И во дворе, и в коровнике никого не было. Я пошла в загон для отела, поскольку знала, что там для телят приготовлено самое чистое сено. А потом… ну, как будто на время я отключилась. Как будто я оказалась в другом месте, наблюдая за тем, что происходит. И вот я посмотрела вниз и увидела это.

– Под «этим» ты подразумеваешь ребенка?

Кэти подняла недоуменный взгляд, словно впервые осознав, что́ именно произошло той ночью.

– Да… – прошептала она.

– Каждый год происходит примерно от двухсот до двухсот пятидесяти неонатицидов, мисс Хэтэуэй. И это лишь зарегистрированные. – Тереза Полаччи шла рядом с Элли вдоль ручья, текущего по границе фермерских угодий. – В нашей культуре это достойно осуждения. Но в определенных культурах – например, Дальневосточного региона – неонатицид по-прежнему приемлем.

Элли вздохнула.

– Какая женщина способна убить своего новорожденного ребенка?! – с пафосом спросила она.

– Мать-одиночка, незамужняя, беременная впервые нежеланным ребенком, зачатым вне брака. Они обычно молодые – от шестнадцати до девятнадцати. Они не употребляют наркотики или алкоголь, у них нет трений с законом. Нет, это те девушки, которые гуляют на каникулах с соседской собакой, если их попросят, усердно занимаются ради хороших оценок. Часто это отличницы, стремящиеся радовать своих родителей. Они пассивные и наивные, боятся позора и осуждения, а иногда это выходцы из религиозных семей, в которых о сексе не говорят.

– Из ваших слов я заключаю, что Кэти соответствует этой модели.

– С точки зрения биографии и религиозного воспитания случай весьма подходящий, – ответила доктор Полаччи. – Определенно, у нее было больше, чем у большинства девушек ее возраста, оснований столкнуться с позором и травлей, как в семье, так и вовне, признайся она в добрачном сексе и беременности. Сокрытие этого стало линией наименьшего сопротивления.

Элли взглянула на психиатра:

– Сокрытие предполагает сознательное решение утаить правду.

– Да. В какой-то момент она поняла, что беременна, и намеренно стала отрицать это. Любопытно, что она была не единственной. Это заговор молчания. Люди, окружающие девушку, обычно не хотят, чтобы она забеременела, поэтому не замечают физических изменений или делают вид, что не замечают их, а это подыгрывает принципу отрицания.

– Значит, вы не верите, что Кэти впала в состояние диссоциации?

– Я никогда такого не говорила. Я считаю, что в психологическом смысле невозможно весь срок беременности находиться в состоянии диссоциации. Кэти, как и многие другие совершившие неонатицид женщины, с которыми я говорила, сознательно отрицает свою беременность. Но все же затем многие неосознанно впадают в состояние диссоциации во время родов.

– Что вы имеете в виду? – спросила Элли.

– Когда наступает момент истины, эти женщины испытывают сильный стресс. Защитный механизм, имевшийся у них в запасе, – отрицание – разрушается при появлении младенца. Им приходится дистанцироваться от происходящего, и большинство женщин – Кэти в том числе – скажут вам, что у них было ощущение, что это происходит не с ними или что они видели себя, но не могли остановить происходящее, – настоящий опыт вне тела. Иногда появление ребенка даже вызывает временный психоз. И чем меньше в тот момент у женщины связь с реальностью, тем с большей вероятностью она может навредить своему новорожденному.

Рассмотрим случай с Кэти. Благодаря опыту ее брата она жила с весьма примитивным сценарием выживания в голове, полагая, что если мама и папа обнаружат ее секрет, то ее отлучат от Церкви и прогонят из дому. Так что в голове у нее засела тайная идея о том, что в каком-то смысле хорошо избавляться от своих детей. И вот у нее начинаются роды. Она больше не может отрицать существование ребенка, поэтому делает с ребенком то, что, как она опасается, может случиться с ней, – выбрасывает его. Состояние диссоциации длится достаточно долго, за это время происходит рождение и убийство, а потом она возвращается к отрицанию как защитному механизму, поэтому при встрече с полицейскими сразу же говорит, что не рожала ребенка.

– Откуда вы знаете, что она была в состоянии диссоциации?

– Когда она говорит о родах, то немного отключается. Она не полагается на другие защитные механизмы, например на отрицание или на что-то более примитивное.

– Погодите минутку, – останавливаясь, сказала Элли. – Кэти призналась, что родила?

– Да, у меня есть запись на ленте.

Элли покачала головой, почему-то почувствовав, что ее предали:

– Когда Куп ее прессовал, она не поддалась.

– Ничего необычного нет в том, что клиент признается в чем-то очень важном судебному психиатру, в чем не признался клиническому. В конце концов, я говорю с ней не для того, чтобы успокоить, а чтобы уберечь от тюрьмы. Солгав мне, она наносит себе вред. Моя задача в том, чтобы открыть банку с червями, а задача клинического психиатра – помочь запихнуть их обратно.

Элли подняла взгляд:

– Она сказала вам также, что убила младенца?

Психиатр помедлила:

– По сути дела, нет. Она говорит, что до сих пор не может вспомнить два важных момента: зачатие ребенка и убийство.

– Могла она в том и другом случае находиться в состоянии диссоциации?

– Вполне возможно, что она впала в это состояние как при родах, так и при убийстве. Фактически, раз ее воспоминания полностью не совпадают с судебными документами, которые вы мне предоставили, расхождения указывают именно на это. Но что касается секса… ну, об этом такие женщины обычно не забывают.

– А что, если для нее это был травмирующий опыт? – спросила Элли.

– Вы имеете в виду изнасилование? Возможно, но обычно женщины признаются, что их изнасиловали, если только кого-то не защищают. Чутье подсказывает мне, что здесь в истории Кэти есть что-то еще.

Элли кивнула:

– А убийство?

– Кэти подробно рассказала о ночи перед родами, о самих родах и о том, что уснула с ребенком на руках. Она говорит, что, когда проснулась, ребенка уже не было. Ножницы, которыми она перерезала пуповину, тоже пропали.

– Она искала ребенка?

– Нет. Она вернулась в свою комнату и легла спать, в полном соответствии с поведением женщин, совершивших неонатицид, – с глаз долой, из сердца вон.

У Элли голова пошла кругом.

– Как долго она пробыла в отключке в коровнике?

– Сказала, что не знает.

– Судя по отчетам полиции, не могло быть долго, – вслух размышляла Элли. – Что, если…

– Мисс Хэтэуэй, я понимаю, о чем вы думаете. Но не забывайте: до настоящего момента Кэти не вспоминала о рождении ребенка. Завтра, кто знает, она может вспомнить со всеми ужасными подробностями, как душила его. Как бы нам ни хотелось думать, что она не убивала ребенка, нам придется воспринимать ее воспоминания с долей скептицизма. Из простого определения диссоциации следует, что у Кэти могли быть провалы во времени и логике. Велика вероятность того, что она все-таки убила ребенка, пусть даже на словах никогда не признается в этом.

– Значит, вы считаете, что она виновна, – произнесла Элли.

– Я считаю, она подходит под профиль многих других опрошенных женщин, убивших своих новорожденных в состоянии диссоциации, – поправила психиатр. – Я считаю, что модель ее поведения соответствует тому, что мы знаем о феномене неонатицида.

Элли остановилась на берегу ручья:

– Моя клиентка вменяема, доктор Полаччи?

Психиатр тяжело вздохнула:

– Провокационный вопрос. Вы спрашиваете о медицинском аспекте или юридическом? Невменяемость в медицинском аспекте предполагает, что человек оторван от реальности, однако в состоянии диссоциации он имеет связь с реальностью. Девушка выглядит и кажется нормальной, находясь в абсолютно ненормальном состоянии. Тем не менее в юридическом аспекте невменяемость не имеет ничего общего с реальностью – она зависит от когнитивных тестов. И если женщина в состоянии диссоциации совершает убийство, она, скорее всего, не осознает природу этого поступка и не поймет, что совершаемое ею дурно.

– Значит, я могу построить защиту по линии невменяемости?

– Можете делать все, что вам угодно, – без выражения произнесла Полаччи. – На самом деле вы спрашиваете, поможет ли защита по линии невменяемости спасти вашу клиентку. Честно говоря, не знаю, мисс Хэтэуэй. Скажу только, что присяжные обычно интересуются практическими аспектами: что женщина надежна и что этого не случится вновь. Для большинства женщин, совершающих неонатицид, ответ утвердительный. Наилучший вариант? Мои доводы помогут присяжным за что-то зацепиться. Если они захотят оправдать, то сделают это, если найдется что-то, дающее рациональное объяснение их действиям.

– Худший вариант?

– Присяжные узна́ют о неонатициде больше, чем хотели знать, – пожала плечами доктор Полаччи.

– А Кэти?

Психиатр пристально посмотрела на Элли:

– А Кэти садится в тюрьму.

Кэти чувствовала себя зеленой веточкой, которую сама вертела в руках, – согнутой пополам, готовой сломаться. Она боролась с желанием встать и начать ходить, выглянуть в окно сеновала, сделать что угодно, но только не разговаривать с адвокатом прямо сейчас.

Она понимала цель этой репетиции. Элли пыталась подготовить ее к неприятному допросу со стороны судебного психиатра, присланного штатом. Элли сказала, доктор Полаччи считает, что Кэти скрывает то, как был зачат ребенок.

– И, – закончила она, – черт меня возьми, если ты проговоришься эксперту обвинения!

И вот теперь они разговаривали на сеновале – она и Элли, почему-то сделавшаяся такой жесткой и неумолимой, что Кэти с трудом узнавала ее.

– Ты не помнишь, как занималась сексом, – сказала Элли.

– Нет, не помню.

– Я тебе не верю. Ты говорила, что не помнишь беременность и роды, и вдруг – о чудо! – три дня спустя становишься настоящим кладезем информации.

– Но это правда!

Кэти почувствовала, как у нее вспотели ладони, она вытерла их о фартук.

– Ты родила ребенка. Объясни это.

– Я уже объяснила доктору…

– Объясни, как он был зачат. – Кэти надолго замолчала, и Элли устало подперла голову руками. – Послушай, – сказала она. – Ты врешь. Психиатр это знает, и я знаю, и ты тоже знаешь. Мы все на одной стороне, но ты намного усложняешь для нас свою защиту. Мне известно о единственном непорочном зачатии, и это не твой случай.

Кэти смиренно опустила взгляд. Что значит признаться? Исповедаться, как она это сделала перед епископом и общиной?

– Хорошо, – с трудом сглотнув, тихо произнесла Кэти. – Я приехала в гости к брату, и мы пошли на выпускную вечеринку в один из студенческих клубов. Я не хотела идти, но Джейкоб рвался туда, и мне не хотелось, чтобы он переживал из-за меня, будто я что-то вроде… пятого колеса. Мы пришли туда, там было полно народа и очень жарко. Джейкоб пошел за закусками для нас, и какое-то время его не было. Тем временем ко мне подошел какой-то парень и предложил стакан пунша, сказав, что это как раз то, что мне нужно. Я сказала ему, что жду одного человека, а он, засмеявшись, сказал: «Кто нашел, берет себе». И продолжал говорить со мной. – Кэти отошла в дальний угол сеновала и стала теребить зубцы грабель, прислоненных к стене. – Пока он говорил, я, ни о чем не думая, выпила пунш. И мне стало так плохо: замутило и закружилась голова. Я встала, пытаясь разглядеть в толпе Джейкоба, и весь зал завертелся перед глазами. – Она кусала губы. – Потом я помню, как лежала на незнакомой кровати, вся одежда была… и он… – Кэти закрыла глаза. – Я не знаю даже, как его звали.

Кэти прислонилась головой к деревянной стене, чувствуя лбом шершавую доску. Она дрожала всем телом, боясь повернуться и увидеть выражение лица Элли.

Но она его не увидела. Элли обняла ее сзади.

– О-о, Кэти, – успокаивала она. – Мне так жаль.

Кэти прильнула к Элли и разразилась слезами.

На этот раз, заканчивая свою историю, Кэти для ободрения сжимала руку Элли. По ее щекам струились слезы, но она их словно не замечала. Элли порывалась вытереть эти слезы, заглянуть Кэти в глаза и сказать, что та хорошо потрудилась.

Доктор Полаччи, которую вызвали на признание, переводила взгляд с Кэти на Элли и обратно. Потом, подняв ладони, она зааплодировала с бесстрастным выражением лица.

– Милая история, – сказала она. – Попробуй еще раз.

– Она лжет, – заявила доктор Полаччи. – Она в точности знает, где и когда зачала ребенка, а эта прелестная история с изнасилованием на первом свидании не про нее.

Элли рассвирепела при мысли, что Кэти опять лжет, и лжет умышленно.

– Речь идет не о средней девушке-подростке, которая придумывает отговорки для родителей, чтобы провести ночь в горизонтальном положении на заднем сиденье авто своего дружка.

– Правильно! Эта ее история была слишком предсказуемой. Просчитанной и отрепетированной. Она рассказала вам то, что вы хотели услышать. Если бы ее изнасиловали, она призналась бы в этом на сеансах с клиническим психиатром, если только ей не пришлось выгораживать насильника, что не стыкуется с ее историей. И потом эта небольшая неувязка с выпускной вечеринкой, устроенной через три месяца после июньского выпуска, – на основании отчета о врачебном осмотре Кэти зачала в октябре.

В конце концов уверенность Элли дрогнула под этой вопиющей противоречивостью.

– Блин! – пробормотала она, огорошенная неожиданной мыслью. – Если она лжет, говоря, что ничего не помнит про секс, то, наверное, лжет и про убийство?

Психиатр вздохнула:

– Интуиция подсказывает мне, что нет. На мои настойчивые расспросы о зачатии она отвечала сбивчиво и туманно, говоря, что ничего не может вспомнить. Когда же я стала расспрашивать об убийстве, она категорически отрицала свою вину. И тот перерыв – она уснула с ребенком на руках, а когда проснулась, его уже не было. Эти два эпизода амнезии отличаются друг от друга, и это наводит меня на мысль, что она сознательно отрицает один и подсознательно отмежевывается от другого. – Доктор Полаччи похлопала Элли по плечу. – Я бы не принимала это так близко к сердцу. В сущности, это как комплимент вам. Кэти чувствует такую близость с вами, что стремится оправдать ваши ожидания, даже если ей приходится выдумывать лживые воспоминания. В каком-то смысле вы почти стали родительницей.

– Оправдать ожидания родителей! – фыркнула Элли. – Не из-за этого ли прежде всего с ней все это случилось?

– Отчасти, – усмехнулась доктор Полаччи. – Это и плюс какой-то парень. Парень, имеющий над ней большую власть.

Ночь была такой теплой, что Элли сбросила с себя лоскутное одеяло и лежала теперь поверх него, задрав сорочку до бедер. Она лежала очень тихо, прислушиваясь к дыханию Кэти и спрашивая себя, кто из них заснет первой.

Элли и сама не понимала свою новую одержимость правдой. Как адвокату защиты ей обычно приходилось затыкать уши, чтобы не слышать признания, нежелательные для нее с юридической точки зрения. Но ей очень хотелось узнать, что происходит в голове у Кэти Фишер.

Потом она услышала тишайший вздох.

– Прости, – еле слышно произнесла Кэти.

Элли даже не взглянула на нее:

– За что ты в точности извиняешься? За убийство ребенка? Или за то, что выставляешь меня в идиотском свете перед моим свидетелем?

– Ты знаешь, за что я извиняюсь.

Наступила долгая пауза.

– Зачем ты это сделала? – наконец спросила Элли.

Она услышала, как Кэти повернулась на кровати к ней лицом.

– Затем, что тебе очень хотелось это услышать.

– Мне хочется, чтобы ты перестала лгать, Кэти. Об этом и о том, что случилось после рождения ребенка. – Она провела ладонью по лицу. – И еще мне хочется повернуть время вспять и отказаться от твоего дела.

– Я солгала только потому, что вы с доктором Полаччи были уверены, будто я что-то знаю, – хриплым от слез голосом ответила Кэти. – Я не знаю, Элли. Правда не знаю. Я не чокнутая, как ты думаешь… Просто не могу вспомнить, как ребенок был зачат и как был убит.

Элли не сказала ни слова. Она услышала тихое поскрипывание кровати, когда Кэти свернулась калачиком и заплакала. Сдерживаясь, чтобы не подойти к девушке, Элли залезла под одеяло и стала ждать, пока Кэти не уснет.

Сэмюэл вытер пот со лба и повалил очередного бычка на землю. После всех этих лет работы с Аароном он довел кастрацию до совершенства. Подождав, пока животное не успокоится, он надел резиновое кольцо бычку на мошонку и сильно сжал его. Через несколько секунд двухмесячный бычок был снова на ногах и, бросив на Сэмюэла обиженный косой взгляд, отправился на пастбище.

– Он крепкий, – произнес голос, напугав Сэмюэла.

Повернувшись, он увидел епископа Эфрама, стоящего с той стороны загородки.

– Да, он принесет Аарону много говядины. – Улыбнувшись старику, Сэмюэл вышел через ворота. – Если вы ищете Аарона, то он, наверное, в коровнике.

– На самом деле я искал тебя.

Сэмюэл помедлил, раздумывая, какую вину епископ может возложить на него в этот раз, но сразу отругал себя за подобную мысль. Епископ часто навещал его, и ни один визит не связывался для него со стыдом или каким-то проступком. До тех пор пока все не разладилось с Кэти.

– Пойдем, – сказал Эфрам. – Прогуляемся. – (Сэмюэл пошел за ним следом.) – Помню, как отец подарил тебе первого бычка.

В этом даре амиша сыну не было ничего необычного. Выручка от продажи мяса шла на банковский счет для дальнейшего использования парнем, когда он соберется купить собственный дом или ферму. Сэмюэл улыбнулся, вспоминая бычка, дававшего привес около тысячи фунтов в год.

У Сэмюэла еще оставались деньги, вырученные от продажи мяса того бычка, как и следующих за ним. Он копил эти деньги, или так он считал, для своей жизни с Кэти.

– Сноровка у тебя теперь намного лучше, – заметил Эфрам. – Припоминаю, тот первый бычок здорово лягнул тебя в одно весьма чувствительное место. – Старик усмехнулся в белоснежную бороду. – Тогда возникла критическая ситуация, и непонятно было, кто именно будет кастрирован.

При воспоминании лицо Сэмюэла вспыхнуло, но он рассмеялся.

– Мне было девять, – оправдывался он. – Бычок весил больше меня.

Эфрам остановился:

– Чья это была оплошность?

– Оплошность?

– Удар копытом. То, что тебе досталось.

– Полагаю, бычка, – нахмурившись, пожал плечами Сэмюэл. – Не я же сам это сделал.

– Нет. Если бы ты держал его крепче, это случилось бы?

– Вы же знаете, тогда он не смог бы лягнуть меня. Конечно, я усвоил этот урок. Меня больше никогда не лягали. – Сэмюэл вздохнул. Нужно было работать. У него не было времени на прогулки с Эфрамом. – Епископ, – сказал он, – вы ведь приехали не для того, чтобы поговорить о том бычке?

– Правда?

Сэмюэл примял шляпу на голове:

– Я могу понадобиться Аарону.

– Ты прав, брат. – Епископ положил руку на плечо Сэмюэла. – В конце концов, зачем нам ворошить прошлое? Раз бычок лягнул тебя, ты сразу избавился от него.

– Нет, не избавился. Вы же помните, каким большим он вырос. Он стал прекрасным волом. – Сэмюэл нахмурил брови. – К тому времени как я начал помещать деньги в банк, я уже не вспоминал о том, что он меня лягнул.

Старик внимательно посмотрел на него:

– Да. Но когда в тот день ты лежал на пастбище, воя от боли и хватаясь за гениталии, готов поспорить, ты ни за что не угадал бы, что в конечном итоге все закончится хорошо.

Сэмюэл медленно повернул голову к епископу.

– Вы ведь приехали не для того, чтобы поговорить о том бычке, – тихо повторил он.

Епископ Эфрам поднял брови:

– Правда?

Доктор Брайан Риордан путешествовал на частном самолете в сопровождении двоих мужчин, по виду напоминающих бывших полузащитников, и тихой, как мышка, девушки, то и дело бросавшейся выполнять его поручения. Доктор был хорошо известен в кругах судебной психиатрии как один из самых ярых критиков защиты по линии невменяемости, в особенности при ее применении для оправдания убийц. Он добился того, чтобы его твердые принципы стали известны в судах на всей территории США. У него в кабинете на стене висела карта с яркими флажками, отмечавшими суды, при его содействии упрятавшие за решетку преступников, которые в другом случае могли быть оправданы из чистого сострадания.

На ферме он выглядел явно не на своем месте.

По сравнению с доктором Полаччи доктор Риордан имел для Кэти устрашающий вид. Даже от двери кухни, откуда Элли наблюдала за их беседой, она видела, как дрожит Кэти.

– Мисс Фишер, – представившись, начал Риордан, – меня пригласила сторона обвинения. Это означает, что все сказанное вами будет известно суду. Вам нельзя говорить что-то вне протокола, здесь нет конфиденциальности. Вам понятно?

Элли слушала, как Риордан расспрашивает Кэти о рождении ребенка, попросив рассказывать в настоящем времени.

– Он лежит здесь, – тихо сказала Кэти, – прямо у меня между ног.

– Это мальчик или девочка?

– Мальчик. Крошечный мальчик. – Она помолчала. – Он шевелится.

Элли почувствовала, как у нее пылает лицо. Она отвернулась, обмахиваясь ладонью.

– Он плачет? – спросил Риордан.

– Нет. Только, когда я перерезаю пуповину.

– Как вы ее перерезаете?

– Снаружи загона для отела у папы висят на гвозде ножницы. Их я и использую. И потом все оказывается в крови, и мне кажется, я никогда не смогу стереть ее. Я дергаю за конец пуповины и перевязываю ее… по-моему, бечевкой. Потом он начинает плакать.

– Ребенок?

– Да. Он начинает громко плакать, очень громко, и я пытаюсь прижать его к себе, чтобы успокоить, но это не помогает. Я качаю его и даю пососать свой палец.

Элли прислонилась к стене. Она представила себе этого слабенького младенца, уткнувшегося в лиф ночной сорочки Кэти. Представила себе крошечное личико, просвечивающие веки, и вдруг ощутила на руках эту тяжесть как некую утраченную возможность. Как в этом случае можно защищать чьи-либо действия?

– Извините, – объявила она, врываясь на кухню. – Мне нужен стакан воды. Кто-нибудь еще хочет?

Риордан бросил на нее неодобрительный взгляд. Элли сосредоточилась на том, чтобы, наливая воду, унять дрожь в руках. Отпив немного из стакана, она стала слушать, как ее клиентка рассказывает о смерти ребенка.

– Что происходит потом, Кэти? – спросил Риордан.

Искоса взглянув на него, Кэти покачала головой и вздохнула:

– Не знаю. Хотелось бы мне знать. Как бы мне хотелось! Но в какой-то момент я взываю к Богу о помощи, а в следующий момент просыпаюсь. Ребенка нет. – (Элли склонила голову над раковиной.) – Чудо, – добавила Кэти.

Риордан уставился на нее:

– Вы шутите, правда?

– Нет.

– Сколько времени вы проспали в коровнике?

– Не знаю. Думаю, десять-пятнадцать минут.

Психиатр сложил руки на коленях:

– В это время вы убили ребенка?

– Нет!

– Уверены? – (Кэти решительно кивнула.) – Тогда что же с ним случилось?

Никто еще не спрашивал Кэти об этом. Наблюдая за тем, как девушка ищет ответ, Элли поняла, насколько это было недальновидно.

– Я… не знаю.

– У вас должны быть какие-то соображения. Поскольку кто-то убил этого ребенка, но не вы.

– Может… он просто умер, – пролепетала Кэти. – И кто-то его спрятал.

Элли застонала про себя. Может быть, это подсознание Кэти делало добровольное признание.

– Думаете, случилось именно это? – спросил Риордан.

– Кто-то мог прийти и убить его.

– Вам это кажется вероятным?

– Я… я не знаю. Было еще так рано…

– Я бы сказал, середина ночи, – вставил Риордан. – Кто мог знать, что вы рожаете? – Он видел, как она бьется над вопросом. – Кэти, – твердо произнес он, – что случилось с ребенком?

Элли видела растерянность девушки: дрожащую нижнюю губу, набухшие слезами глаза, трясущуюся спину, – когда та качала головой, вновь и вновь отрицая свою вину. Элли ждала, что Риордан как-то попытается успокоить Кэти, но потом сообразила, что его симпатии на другой стороне. Ведь его пригласила сторона обвинения, и ему было бы неэтично успокаивать клиентку, раз его призвали с конкретной целью – помочь упрятать Кэти в тюрьму.

Элли приблизилась к своей клиентке и опустилась на колени:

– Как думаете, можно нам взять паузу на минуту?

Она не стала дожидаться ответа Риордана, а обняла Кэти за плечи, стараясь не обращать внимания на то, как девушка приподняла свой фартук и съежилась над ним, покачивая на руках, как ребенка.

Риордан захлопал глазами и заговорил страстным фальцетом:

– Во время смерти ребенка Кэти Фишер там не было. Возможно, ее тело было, но не сознание. Во время смерти ребенка она находилась в мысленной крепости, созданной чувством собственной вины. – Понизив голос до своего естественного тембра, он ухмыльнулся окружному прокурору. – Или что-то в этом роде.

– Неужели эта психоаналитическая чушь работает в суде?! – рассмеялся Джордж.

Риордан взял из вазочки, стоящей на столе, мятную конфетку:

– Пожалуй, мне нечего на это ответить.

– Ты уверен, что Хэтэуэй, заявив о невменяемости, думала о диссоциации?

– Уж поверь мне, это дизайнерская защита, адаптированная к неонатициду. С психологической точки зрения расхождения между рассказом Кэти и вещественными доказательствами можно объяснить либо диссоциацией, либо открытым враньем. И ты догадываешься, за какой из этих двух вариантов ухватится защита. Однако краткие эпизоды диссоциации не говорят о невменяемости, – пожал плечами Риордан, закинув конфетку себе в рот. – Другой аспект состояний диссоциации заключается в том, что стоит дать мисс Хэтэуэй большой кусок веревки – и она повесится. Ее эксперт никак не сможет доказать, что диссоциация была вызвана скорее психическим стрессом от родов, чем стрессом от совершения убийства. Это все равно что пытаться выяснить: что было раньше – курица или яйцо.

– Это может нас куда-нибудь завести, – ухмыльнулся Джордж и откинулся на спинку стула.

– Прямиком в тюрьму штата.

Джордж кивнул:

– Нам потребуется раскрывать какие-либо психологические особенности амишей?

– Зачем? – Вставая, Риордан застегнул пиджак. – Убийство есть убийство.

Когда он целовал ее, на них градом сыпались листья, покрывая его спину ярким бордо кленов и тусклым золотом дубов. На траве наподобие крыльев огромного черного ястреба была раскинута ее шаль, заменяющая одеяло. Адам принялся вынимать булавки из ее платья, и Кэти положила руки ему на плечи. Он осторожно втыкал каждую булавку в кору дерева, стоящего рядом, и она любила его за это тоже – что он заботится о том, чтобы потом она не испытывала неудобства.

Упал фартук, и распахнулось платье. Кэти в смущении закрыла глаза и почувствовала, как Адам склоняется к ее груди, раздвигая белье из тонкого хлопка. Она прижала его голову к груди, воображая себе, что он пьет из сосуда ее сердца.

Он не говорил ей, что любит ее, но это не имело значения. То, как он обращался с ней, было истинным мерилом его любви. Слова ничего не значили. Адам скажет ей, когда все кончится, когда это не опошлит происходящее между ними.

Потом он сбросил свою одежду. Глядя на них, нельзя было сказать, что один из «простых», а другой – нет. Это была последняя сознательная мысль Кэти, и Адам навалился на нее всем телом, жар которого лишил ее дара речи и прогнал все страхи.

Раздвинув ей ноги, он налег на нее и согнул ей ногу в колене, и ее тело стало для него своего рода колыбелью. Потом он с серьезным выражением взглянул на нее сверху вниз.

– Мы можем остановиться, – прошептал он. – Прямо сейчас, если хочешь.

Кэти сглотнула:

– Ты хочешь остановиться?

– Не больше, чем быть четвертованным.

Она приподняла бедра, почувствовав, как он с усилием входит в нее, и от боли у нее потемнело в глазах. Она подумала об автотуристах, которые останавливаются под дорожным указателем примерно в пяти милях отсюда на восток, на котором значится: «ИНТЕРКОРС»[13], и как они хихикают, указывая вверх, а один из них фотографирует. Она почувствовала, как ее плоть поддается под натиском плоти Адама, испытывая самое сладкое на свете подчинение. А потом Адам просунул руку между их телами и прикоснулся к ней.

– Давай со мной, – прошептал он.

Кэти подумала, Адам говорит про завтрашний день, когда он уедет в Шотландию. Подумала, что он навсегда останется с ней. Но в следующий момент она ощутила, как ее тело раскручивается сильнее и сильнее, словно рассеиваясь в виде ярких белых семян молочая. Она перевела дух, и на них, как благословение, упали еще несколько листьев. Адам лежал рядом с ней, улыбаясь и поглаживая ее по бедру.

– Ты в порядке?

Кэти кивнула. Если она заговорит, то скажет ему правду: она совсем не в порядке, а ощущает страшную пустоту, теперь, когда знает, каково это – быть наполненной.

Он завернул ее в шаль, и от этого она ощутила себя больной.

– Нет. – Кэти оттолкнула его руки, отстраняясь от тонкой шерсти. – Не надо.

Почувствовав изменение в ее настроении, Адам привлек ее к себе.

– Послушай, – твердо произнес он, – мы не сделали ничего дурного.

Но Кэти знала, что это грех, знала с того самого момента, когда приняла решение лечь с Адамом. Однако ее проступок состоял не в том, что она занималась любовью вне брака. Дело было в том, что впервые в жизни Кэти поставила себя на первое место, поставила свои желания выше всех и вся.

– Кэти, – отрывисто произнес Адам, – поговори со мной.

Но она хотела, чтобы говорил он. Хотела, чтобы он увез ее далеко отсюда, и снова обнимал ее, и говорил ей о том, что два их мира можно соединить взглядом, прикосновением. Она хотела, чтобы он сказал, что она принадлежит ему, а он принадлежит ей и что по большому счету это самое главное.

Ей хотелось сказать ему, что, когда любишь кого-то так сильно и так страстно, можно делать, как тебе раньше казалось, дурное.

Адам молчал, пристально вглядываясь в ее лицо. Кэти чувствовала, как его жар, их жар сочится между ее бедрами. Они не поедут вместе в Шотландию. Они никуда не поедут. Она потянулась за шалью и накинула ее себе на плечи, завязав узлом пониже того места, где билось ее бедное сердце.

– Мне кажется, – тихо сказала она, – тебе лучше уйти.

Кэти становилось все труднее уснуть. В эти размытые моменты перед погружением в сон она вдруг услышит хруст сена под бедрами, или почует страх, или увидит отблески луны на натянутой коже своего живота. Она вспомнит о том, что рассказывала доктору Полаччи и доктору Риордану, и ей станет не по себе. А потом она повернется на бок и увидит спящую Элли, и ей станет еще тошнее.

Она не ожидала, что полюбит Элли. Поначалу Кэти бесилась оттого, что ей навязали надсмотрщицу, не доверявшую ей. Для Кэти это была неудобная ситуация, но для Элли – тем более. Чужой дом с незнакомыми людьми, и, как не один раз в приступе гнева высказывалась Элли, не она придумала эту ситуацию.

«Что ж, и моей вины здесь нет», – размышляла Кэти. И все же она видела того ребенка, завернутого в лошадиную попону. Она смотрела, как гроб с ним опускают в землю. Кто-то был в этом виноват.

Кэти не убивала ребенка, она знала это так же хорошо, как то, что утром взойдет солнце. Но тогда кто же убил?

Однажды ей попался бездомный человек, укрывавшийся в сарае для сушки табака на ферме Исайи Кинга. Но окажись даже этот бродяга в ту ночь в их коровнике, у него не было причины забрать ребенка из рук Кэти, убить и спрятать его. Если только он не был чокнутым, какой пыталась представить ее Элли.

Кэти знала, что почувствовала бы, будь кто-то в ту ночь в коровнике. И даже если нет, почуяли бы животные. Наггет заржал бы, выпрашивая угощение, как он делал всегда, когда кто-нибудь заходил. Замычали бы коровы в ожидании дойки. Из обрывков ее воспоминаний можно было понять, что там было тихо.

А это означало, что кто-то проскользнул туда вслед за ней.

Она ломала голову над тем, что бы такое преподнести Элли на блюдечке с голубой каемочкой – какое-нибудь веское доказательство, которое все прояснило бы. Но кому могло понадобиться встать среди ночи?

Ее отцу. Сама мысль об этом смутила Кэти. Папа иногда спускался в коровник взглянуть на коров, которые должны были отелиться. Но он бывал там, чтобы дать жизнь, а не отнять ее. Найди он Кэти, лежащую с новорожденным, он был бы шокирован, даже взбешен. Но для него правосудие вершила Церковь, а не собственные руки.

Сэмюэл. Если бы он рано пришел на дойку, то мог бы обнаружить ее в коровнике с новорожденным. Само собой разумеется, у него были бы все основания огорчиться. Мог бы он сгоряча навредить ребенку? Невозможно, подумала Кэти, только не Сэмюэл. Сэмюэл не делает поспешных выводов, он думает медленно. И он слишком честен, чтобы солгать полиции. Вдруг Кэти просияла, вспомнив про другое алиби для Сэмюэла: он всегда таскал с собой Леви. И у него просто не хватило бы времени совершить преступление, пока он находился в коровнике один.

Значит, не оставалось никого – никого, кроме самой Кэти. И вот в самую глухую ночную пору она завернулась в лоскутное одеяло, спрашивая себя, а не правы ли, в конце концов, доктор Полаччи и Элли. Если не помнишь какого-то события потому, что оно никогда не происходило? Или потому, что хочешь, чтобы его не было?

Кэти потерла виски. Она погружалась в сон, убаюканная воспоминаниями о высоком тонком крике ребенка.

Элли разбудил бьющий в глаза свет фонарика.

– Ради бога! – пробубнила она, бросив взгляд на крепко спящую Кэти, а потом подошла к окну.

Если это Сэмюэл пришел принести извинения, было бы очень мило с его стороны, если бы он выбрал другое время, а не час ночи. Элли выглянула в окно, готовая отчитать его, но увидела, что перед домом стоит Куп.

Быстро надев рубашку и шорты, Элли поспешно спустилась вниз. Выйдя на крыльцо, она приложила палец к губам и отошла на некоторое расстояние от дома. Потом сложила руки на груди и кивнула на фонарик:

– Сэмюэл научил тебя этому трюку?

– Леви, – ответил Куп. – Парень просто классный.

– Ты приехал, чтобы продемонстрировать мне свое знание амишских брачных ритуалов?

Едва произнеся эти слова, она тут же пожалела о них. Как будто после того, что произошло в тот вечер, у Купа могло возникнуть желание склонять ее к чему-то, хотя бы косвенно напоминающему брачный ритуал.

– Я приехал, чтобы извиниться, – вздохнул он.

– Посреди ночи?

– Я позвонил бы, но никак не мог найти номер Фишеров. Пришлось взять мой супер-пупер-фонарик и обратиться к предмету лично.

– Понимаю. – Губы Элли невольно расплылись в улыбке.

– Нет, не понимаешь. – Взяв Элли за руку, он потянул ее за собой по тропинке, ведущей к пруду. – Мне и правда жаль, что у тебя все разладилось со Стивеном. Я никак не хотел унижать тебя.

– Я так и поняла.

– Однажды ты сделала мне больно, Эл. Очень больно. Наверное, в каком-то смысле я хотел, чтобы тебе было так же погано, как мне тогда. – Он скривился. – Не очень-то благородно с моей стороны.

Элли повернулась к нему:

– Если бы я знала, что ты затаил обиду, Куп, не стала бы просить тебя помочь в деле Кэти. Я думала, что за двадцать лет ты забыл об этом.

– Но если бы я забыл об этом, – возразил Куп, – это означало бы, что я забыл тебя.

Элли ощутила, как вокруг нее смыкается ночь. Бред, подумала она, чувствуя, как в горле у нее бьется пульс. Это безумие.

– Я заявила суду о невменяемости, – выдавила она из себя.

Куп кивнул, мысленно отметив быструю смену темы и то, что Элли прибегла к ней.

– А-а…

– Что это подразумевает?

Держа фонарик под мышкой и засунув руки в карманы, он зашагал дальше, а Элли пошла за ним следом.

– Ты знаешь, что это подразумевает, потому что, вероятно, все обдумала. Кэти вполне вменяема. С другой стороны, полагаю, ты как ее адвокат можешь сказать присяжным, что она королева Елизавета, если это поможет оправдать ее, хотя все мы знаем, что в ней нет ни капли королевской крови.

– Что труднее переварить, Куп, так это то, что молодая напуганная девушка хватает и душит своего ребенка, не отдавая себе отчета в содеянном, или то, что, после того как девушка рожает ребенка, в коровник в два часа ночи входит незнакомец и убивает его, пока она спит.

– Защита по линии невменяемости редко выигрывает, Эл.

– Что-то логичное не подвергают сомнению, даже когда оно кажется совершенно нелогичным. – Они дошли до пруда, и Элли опустилась на кованую скамью, поджав колени. – Даже если она не убивала ребенка, лучший способ оставить ее на свободе – убедить присяжных, что она убивала, когнитивно не сознавая, что делает. Это самая сочувствующая из моих защит.

– Черт, адвокаты все время врут! – заметил Куп.

– Можешь мне этого не говорить, – фыркнула Элли. – Я делала так… Господи, даже не сосчитать, сколько раз!

– И весьма преуспела.

– Угу, – согласилась Элли. – Это точно.

Куп взял ее за руку:

– Тогда почему тебя это гложет?

Лицо Элли огорченно вытянулось. А ведь еще недавно, объясняя Кэти, как они воспользуются защитой по линии невменяемости, чтобы вызволить ее, хотя она была вменяемой, Элли держала себя в руках.

– Хочешь, скажу, почему это тебя убивает? – непринужденно спросил Куп. – Потому что признание невменяемости означает, что Кэти совершила убийство, пусть даже она в когнитивном смысле была на Марсе. А глубоко в душе Кэти тебе слишком сильно нравится, чтобы ты захотела в том признаться.

Элли снова фыркнула:

– Тебя куда-то заносит! Ты же знаешь об отношениях с клиентом – личные чувства не затрагиваются. Мне удавалось сохранить невозмутимый вид, когда я рассказывала присяжным, что растлитель малолетних был столпом общества. В моем описании серийный насильник выглядел хористом. Вот что я делаю. Мои личные чувства к клиентам не имеют ничего общего с тем, что я делаю, чтобы защитить их.

– Ты совершенно права.

Элли даже опешила:

– Да?

– Ага. Дело в том, что уже давно Кэти перестала быть клиенткой. Может быть, даже с самого начала. Между вами установился контакт, пусть не сразу. Она молодая, милая, легко смущается, и ты приняла на себя роль матери. Но твои чувства к ней – загадка, потому что на самом деле она избавилась от чего-то, очень желанного для тебя, – ребенка.

Элли расправила плечи, собираясь высмеять это наблюдение, но в голову не приходило ничего остроумного.

– Меня так легко раскусить?

– В этом нет необходимости, – пробормотал Куп. – Я знаю тебя наизусть.

– Так как же мне уладить это? Если я не отделю мое личное отношение к ней от профессионального, я ни за что не выиграю дело.

– Когда же ты усвоишь, что существуют разные способы выиграть? – улыбнулся Куп.

– Что ты имеешь в виду? – настороженно спросила Элли.

– Иногда, думая, что проиграл, на самом деле заводишься и делаешь рывок вперед. – Он взял ее за подбородок и дотронулся губами до ее рта. – Посмотри на меня.

Элли посмотрела. Она увидела поразительную карибскую зелень его глаз и, что более важно, историю его жизни. Она увидела у него под подбородком маленький шрам, оставшийся после падения с велосипеда в шесть лет. И складку на щеке, превращавшуюся в ямочку при малейшем намеке на улыбку.

– Прости за то, что я говорил тебе в тот вечер, – произнес Куп. – И пожалуй, заодно за то, что сказал прямо сейчас.

– Возможно, мне необходимо было это услышать. И вероятно, то и дело получать подзатыльники.

– Должен предупредить тебя, я не из таких.

Элли наклонилась к нему:

– Знаю.

Их поцелуи были жадными и неистовыми, словно они стремились залезть друг другу под кожу. Куп шарил руками по ее спине и груди.

– Господи, я скучал по тебе! – выдохнул он.

– Прошло всего пять дней.

Куп резко остановился, потом прикоснулся к ее лицу:

– Прошла целая вечность.

Закрыв глаза, она поверила ему. Элли представила себе, как из открытого окна ее комнаты в общаге доносятся трескучие звуки песни группы «Grateful Dead», а они с Купом лежат, крепко обнявшись, на узкой кровати. Она по-прежнему видела занавес из бус, висевший в проеме встроенного шкафа, хрустальную радугу и глаза-бусинки белки, которая, устроившись на подоконнике, наблюдала за ними.

Она почувствовала, как он стаскивает с нее рубашку и шорты.

– Куп, – вдруг заволновавшись, сказала она. – Мне уже не двадцать.

– Черт! – Он продолжал стаскивать с нее шорты. – Боюсь, это значит, что мне тоже.

– Нет, правда. – Элли сняла его руку с пояса своих шортов и поднесла эту руку к своим губам. – Я выгляжу не так, как прежде.

Он сочувственно кивнул:

– Этот шрам… он не от установки кардиостимулятора?

– Мне не ставили кардиостимулятор.

– Тогда о чем ты беспокоишься? – Он поцеловал ее. – Эл, меня не волновало бы, если бы ты весила двести фунтов и у тебя на груди росли волосы. Когда я смотрю на тебя, не важно, что я увижу, – я представляю себе девушку, студентку колледжа, потому что в ту минуту, как я влюбился в тебя, время остановилось.

– Я не вешу двести фунтов.

– Ни унции свыше ста восьмидесяти, – согласился Куп, и она шлепнула его по руке. – Ты будешь по-прежнему отвлекать меня или позволишь заняться с тобой любовью?

– Не знаю, – улыбнулась Элли. – Дай подумать.

Ухмыльнувшись, он поцеловал ее. Она обвила его руками за шею и притянула ближе.

– Знаешь, – сказал он, обдавая ее горячим дыханием, – когда я в тот вечер раздевал тебя, тебе тоже было не двадцать.

– Да, но я была пьяная.

– Может, стоило это попробовать! – рассмеялся Куп. – Ведь эта чертова скамья такая твердая, что я чувствую каждый год своих жалких тридцати девяти лет.

Он быстрым движением стащил ее со скамьи и ловко перекатился вместе с ней на траву, приняв на себя удар от падения.

Элли приземлилась на него сверху с раскинутыми ногами, ее лицо оказалось в дюйме от лица Купа.

– Ты будешь по-прежнему отвлекать меня, – пробормотала она, – или позволишь заняться с тобой любовью?

Руки Купа сомкнулись на ее талии.

– Я думал, ты никогда не попросишь, – ответил он и прижался губами к ее губам.

Кэти сидела за столом со стаканом молока из неизменного кувшина, вынутого из холодильника, когда в дом, как тинейджер, прокралась Элли. Увидев свет, она просунула голову в дверь кухни.

– Ой! – удивившись при виде Кэти, сказала она. – Почему не спишь?

– Не могла заснуть, – ответила Кэти. – А ты почему не спишь?

Но, едва увидев Элли, Кэти догадалась, где та была и чем занималась. Трава в волосах, румянец на щеках. От нее пахло сексом.

На миг Кэти ощутила в себе прилив зависти. Она не в силах была отвести взгляд от Элли, потому что очень хотела испытать то, что чувствовала в тот момент Элли. Кэти казалось, что кожа Элли продолжает светиться от нежных прикосновений.

– Вышла прогуляться, – медленно произнесла Элли.

– И упала.

– Нет… почему?

Кэти пожала плечами:

– Тогда откуда у тебя травинки в волосах?

Смущенная Элли потянулась к волосам.

– Разве ты моя мать? – с улыбкой спросила она.

Кэти представила себе, как кто-то обнимает и целует Элли. Она вспомнила об Адаме и вместо смутной истомы внизу живота ощутила лишь горечь.

– Нет. И ты тоже не моя мама.

Элли сжалась:

– Верно.

– Но ты считаешь себя ею. Тебе хочется, чтобы я прижалась к тебе и выплакала свое горе и чтобы мне полегчало. Но знаешь что, Элли? Матери не всегда могут облегчить горе, что бы ты ни думала.

Уязвленная Элли прищурилась:

– Эти слова говорит настоящий эксперт в материнстве.

– Я знаю больше твоего, – возразила Кэти.

– Разница между тобой и мной, – невозмутимо произнесла Элли, – в том, что я отдала бы все, чтобы иметь ребенка, а ты постаралась поскорее избавиться от своего.

Глаза Кэти широко раскрылись, как будто Элли ударила ее. Потом молниеносно наполнились слезами, которые девушка вытирала тыльной стороной ладони.

– О Господи! – запричитала она, скрестив руки на груди. – О Господи, ты права!

Элли пристально взглянула на нее:

– Это ты убила ребенка, Кэти?

Девушка покачала головой:

– Я уснула. Уснула, клянусь тебе и Господу, с ним на руках! – Ее лицо исказилось от муки. – Но я могла и убить его, Элли. Я хотела, чтобы он пропал. Месяц за месяцем я желала, чтобы он просто исчез.

Теперь она согнулась пополам, задыхаясь от бурных рыданий. Тихо выругавшись, Элли крепко обняла Кэти.

– Это всего лишь желание, – утешала Элли, гладя водопад ярких волос девушки. – От желания ничего не происходит.

Кэти прижалась пылающей щекой к груди Элли:

– Ты не моя мама… но иногда мне хочется, чтобы была.

Она почувствовала то, что и ожидала: Элли еще крепче сжала ее в объятиях. Кэти закрыла глаза, представив себе, что ее обнимает не Элли, а Адам. Он улыбается, произнося ее имя, и сердце у нее сжимается от сознания того, что ее любят.

Глава 10

Элли

Октябрь

После трех месяцев жизни у Фишеров мне иногда с трудом верилось, что не так давно я считала щипцы принадлежностью парикмахера и даже не догадывалась, что такое скирда пшеницы. Подготовка к суду над Кэти, к несчастью, пришлась на самый разгар страдной поры, и мои надежды на поддержку со стороны ее родных в подготовке защиты по линии невменяемости не оправдались. По мнению Аарона Фишера, своевременный сбор табака и заполнение силосных башен стояли в их доме на первом месте.

И, нравилось мне это или нет, я была частью этого дома.

Я шла за Кэти по богатому полю табака – три акра буйно разросшихся листьев.

– Этот, – показала она, какие листья готовы для сбора.

– Для меня все они выглядят одинаково, – пожаловалась я. – Они все зеленые. Разве не надо ждать, пока они потемнеют, а потом собирать?

– Только не табак. Посмотри, какого он размера.

Кэти сорвала лист и осторожно положила в корзину.

– Подумай о раке легких прямо здесь, в поле, – пробормотала я.

Но Кэти это не беспокоило.

– Это товарная культура, – просто ответила она. – В молочном животноводстве трудно получать прибыль.

Я наклонилась, собираясь сорвать свой первый лист.

– Нет! – воскликнула Кэти. – Слишком маленький.

Она сорвала лист побольше:

– Может, мне стоит перейти к следующему этапу. Набивать табаком трубки или наклеивать на коробки предупреждение службы здравоохранения.

Кэти закатила глаза:

– Следующий этап – развесить листья, и, если тебе не справиться даже со сбором, я не собираюсь подпускать тебя к длинной заостренной палке.

Я рассмеялась и снова наклонилась к растениям. Хотя мне не хотелось себе в этом признаваться, но никогда в жизни я не была в лучшей физической форме. Моя работа в качестве адвоката всегда тренировала мой ум, но не тело. По умолчанию, проживая с Фишерами, я раздвигала границы того и другого. Амиши считали физический труд основным принципом жизни и очень редко нанимали чужаков в качестве работников, поскольку те не смогли бы выдержать стандартный рабочий день. Хотя Аарон никогда мне этого не говорил, но я знала: он ждет, что я не выдержу, начну жаловаться или сбегу с поля до окончания работ за стаканом лимонада, доказывая таким образом, что я не одна из них. Все это придавало мне еще бо́льшую решимость внести свою лепту – только для того, чтобы доказать его неправоту. Ради этого я целую неделю в начале августа складывала снопы пшеницы, выскакивающие из машины для резки. После дня такой работы у меня разламывалась спина и вся кожа была засыпана трухой. Тогда я работала на равных со всеми членами семьи. Я полагала, что если заслужу уважение Аарона на знакомой ему плодородной земле, то смогу заслужить его уважение и на своей почве.

– Элли, ты идешь или нет?

Кэти стояла, уперев руки в боки, рядом была ее наполненная корзина. Предаваясь размышлениям, я тоже собирала листья, потому что моя корзина была еще не заполнена. Одному Богу известно, был ли собранный мной табак созревшим для сбора. Я отобрала самые крупные листья и положила их сверху, так что Кэти ничего не заметила. Потом я пошла вслед за ней к продолговатому сараю, пустовавшему все то время, пока я жила на ферме.

В дощатых стенах сарая были оставлены большие щели для притока воздуха. Я села рядом с Кэти на кипу сена и стала смотреть, как она достает тонкий шест с нее ростом.

– Протыкаешь черенки листьев и насаживаешь на шест, – объясняла она. – Так же как делают гирлянду из клюквы для рождественской елки.

Ну, это-то я делать была в состоянии. Положив свой шест на кипу сена, я принялась нанизывать на него листья с промежутком в несколько дюймов, чтобы они могли высохнуть. Я знала, что ко времени окончания нашей работы небольшое поле табака окажется пустым и все листья будут висеть на шестах, прислоненных к балкам сарая. Зимой, когда меня здесь уже не будет, домочадцы снимут высушенные листья и отправят для продажи на Юг.

Будет ли Кэти здесь, чтобы помочь?

– Может быть, когда покончим с этим, поговорим про суд?

– Зачем? – спросила Кэти, все внимание которой было поглощено насаживанием листьев на шест. – Так или иначе, ты скажешь то, что собиралась.

Я пропустила это замечание мимо ушей. С тех пор как Кэти опросили судебные психиатры, я неуклонно продвигалась с защитой по линии невменяемости, хотя понимала, что это ее расстраивает. Мысленно она не убивала ребенка, так что ее неспособность вспомнить убийство не имела ничего общего с невменяемостью. Всякий раз, как я просила Кэти помочь мне, задавая вопросы, выстраивая события той ужасной ночи, она отворачивалась от меня. Ее несерьезное отношение к защите превращало Кэти в своего рода «дикую карту», и я снова порадовалась, что не решилась на обоснованное сомнение. Кэти не придется давать показания для защиты по линии невменяемости.

– Кэти, – мягко произнесла я, – в судах я бывала гораздо чаще тебя. Тебе придется мне поверить.

Она насадила лист на конец шеста:

– Ведь ты-то мне не веришь.

Но как я могла ей верить? Ее рассказ с самого начала этого фарса менялся несколько раз. Либо я заставлю присяжных думать, что это объясняется диссоциацией, либо они попросту сочтут ее лгуньей. Я нарочно проткнула лист посредине, а не его черенок.

– Нет, – протягивая руку, сказала Кэти. – Неправильно делаешь. Смотри.

Я с облегчением позволила ей взять на себя роль эксперта. Если повезет, то даже без помощи Кэти для ее оправдания мне будет достаточно показаний доктора Полаччи. Мы молча работали бок о бок, глядя на соринки, поднимающиеся в столбах света, который просачивался через стены сарая. Когда корзины почти опустели, я посмотрела на Кэти:

– Хочешь собрать еще?

– Только если ты хочешь, – ответила Кэти, полагаясь, как всегда делают амиши, на мнение другого человека.

Дверь сарая распахнулась, и солнце осветило сзади высокого мужчину в костюме. Должно быть, это был Куп, хотя, навещая Кэти, он обычно одевался неофициально, но время от времени приезжал прямо из офиса. Во всяком случае, Куп был единственным мужчиной, который на ферме не носил штаны на подтяжках. Когда он вошел, я с улыбкой поднялась.

– Довольно трудно было тебя разыскать, – с ухмылкой произнес Стивен.

Я на миг оцепенела. Потом положила шест, с трудом обретая дар речи.

– Что ты здесь делаешь?

Он рассмеялся:

– Что ж, это не совсем то приветствие, которое я ожидал услышать! Но, как я понимаю, ты общаешься с клиенткой. – Стивен протянул руку Кэти. – Добрый день, – поздоровался он. – Стивен Чатем. – Окинув взглядом сарай, он засунул руки в карманы. – Это что-то вроде трудотерапии?

У меня в голове не укладывалось, что Стивен приехал.

– Это товарная культура, – наконец ответила я.

Все это время Кэти бросала на меня взгляды, сохраняя благоразумное молчание. Когда я смотрела на Стивена, то представляла стоящего рядом с ним Купа. У Стивена не было бледно-зеленых глаз Купа. Стивен выглядел таким лощеным. Его улыбка казалась деланой и не была похожа на развернутый флаг.

– Знаешь, на самом деле я очень занята, – попыталась увильнуть я.

– Единственное дело, над которым ты, по-моему, работаешь, затрагивает блоки «Мальборо лайтс». Вот почему ты должна меня поблагодарить. Догадываюсь, что допуск в юридические библиотеки в амишском округе в лучшем случае ограничен, поэтому я взял на себя смелость привезти тебе на просмотр ряд вердиктов. – Он залез в портфель и достал толстую пачку бумаг. – Три неонатицида, рассмотренные законом Пенсильвании. Одно дело – поверишь ли? – защищалось по линии невменяемости.

– Откуда ты узнал, что я заявила о невменяемости?

– Это дело вызывает много толков, Элли, – пожал плечами Стивен. – Ходят слухи.

Я уже собиралась ответить, когда вдруг Кэти протолкнулась между нами и, не оглядываясь, выбежала из сарая.

Сара пригласила Стивена на ужин, но он не принял приглашения.

– Разреши отвезти тебя в ресторан, – предложил он. – Если хочешь, можем поехать в одно из этих уютных амишских кафе в городе.

Как будто первое, чего мне захочется за порогом этого дома, будет все та же амишская еда.

– Эти кафе не амишские, – не скрывая раздражения, заметила я. – Истинно «простые» люди не станут афишировать свою религию на вывеске.

– Ну, значит, всегда найдется «Макдоналдс».

Я заглянула в кухню, где Сара с Кэти трудились над ужином. Если бы не пожаловал Стивен, я тоже помогала бы им. Сара бросила на нас взгляд через плечо и, поймав мой взгляд, в смущении отвернулась.

Сложив руки на груди, я спросила:

– Почему ты не можешь поужинать с ними?

– Просто я подумал, что ты…

– Ну, ты не то подумал, Стивен. На самом деле я предпочла бы поужинать с Фишерами.

Не могу сказать почему, но мне было важно, чтобы Сара с Кэти знали, что я скорее останусь с ними, чем со Стивеном. Чтобы они поняли, что я не стремлюсь как можно быстрей удрать от них.

Каким-то образом за последние несколько месяцев эти люди стали моими друзьями.

– Как пожелаешь, Элли. – Стивен поднял руки, предлагая мир. – Ужин с Ма и Па Кеттл[14] – это просто здорово!

– Ради бога, Стивен! Может быть, они по-другому одеваются и молятся чаще тебя, но это не значит, что кому-то понравятся твои дурацкие шутки.

Стивен быстро отрезвел:

– Я не хотел никого обижать. Я лишь подумал, что после – уже четырех месяцев здесь? – ты соскучилась по нашим остроумным шуточкам. – Взяв меня за руку, он потянул меня за собой, чтобы Сара и Кэти не могли нас увидеть. – Я скучал по тебе, – прошептал он. – По правде говоря, я хочу, чтобы ты была только моей.

Я увидела, что Стивен подходит ближе, чтобы поцеловать меня, и оцепенела – олень в свете автомобильных фар, неспособный остановить надвигающуюся катастрофу. Я почувствовала на своих губах его теплые губы, его руки сомкнулись на моей спине, но голова лихорадочно работала. Каким образом, проведя восемь лет со Стивеном, я чувствовала себя в его объятиях менее комфортно, чем в объятиях Купа?

Выдавив из себя улыбку, я уперлась ладонями в грудь Стивена.

– Не сейчас, – прошептала я. – Почему бы тебе не прогуляться по ферме, пока я помогаю с ужином?

Час спустя, когда семья собралась за столом, все мои сомнения в отношении Стивена развеялись. Он важно наклонял голову в молчаливой молитве, покорял Сару своим обаянием – да так, что, передавая ему блюдо с едой, женщина всякий раз густо краснела. Он говорил о силосовании как о предмете, интересующем его даже больше юриспруденции. Я должна была догадаться, что все будет хорошо, – Стивен был превосходным актером. К тому времени как Сара подала главное блюдо – тушеное мясо, пирог с курицей и бефстроганов из индейки, – я наконец успокоилась и смогла съесть первый кусок.

Кэти рассказывала веселую историю о том, как однажды коровы выбрались из коровника в разгар снежного бурана, и тут послышался стук в дверь. Элам пошел открывать, но не успел он дойти до двери, как гость вошел сам.

– Всем привет, – сказал Куп, стаскивая с себя куртку. – Я не опоздал к десерту?

Как и я, он был принят в семье Фишер. По прошествии первого месяца даже Аарон перестал отвечать строптивым молчанием на любезное предложение Сары поужинать в те дни, когда Куп встречался с Кэти или приезжал ко мне. При взгляде на меня его глаза зажглись и потеплели – только такой контакт мы позволяли друг другу в присутствии остальных. Потом он увидел сидящего рядом со мной Стивена.

Стивен уже поднимался на ноги, одну руку положив мне на плечо, а другую протягивая для приветствия.

– Стивен Чатем, – с недоуменной улыбкой произнес он. – Мы встречались?

– Джон Купер. Да, думаю, встречались, – без запинки произнес Куп, и мне захотелось немедленно поцеловать его. – В опере.

– На симфоническом концерте, – пробормотала я.

Оба мужчины взглянули на меня.

– Куп взял Кэти в качестве пациентки, – объяснила я.

– Куп… – медленно повторил Стивен, и я поняла, что он разгадывает синаптические связи: прозвище, снимки, засунутые за обложку моего выпускного альбома, разговоры о бывших возлюбленных, которые мы со Стивеном вели в темноте под одеялом, пока наши отношения были еще крепкими. – Верно. Вы знали Элли еще по Пенсильванскому университету.

Куп с неохотой взглянул на меня, словно опасаясь, что не справится с эмоциями, которые могли отразиться на его лице:

– Угу. Это было давно.

Никогда я не была так благодарна вере амишей в то, что близкие отношения касаются только двоих. Кэти старательно нареза́ла мясо у себя на тарелке, у Сары нашлись какие-то дела на кухне, другие мужчины принялись обсуждать вопрос о заполнении силосных башен.

Глубоко вздохнув, я спросила высоким четким голосом:

– Ну, кто еще голоден?

Мы вышли из дому. В деревьях со свистом проносился легкий ветерок, играя на них, как на дудках. Мы со Стивеном шли под перевернутой чашей неба и, хотя не прикасались друг к другу, ощущали теплоту наших тел.

– Все дело держится на судебном психиатре, – сказала я ему. – Если присяжные не поверят ей, Кэти пропала.

– Тогда будем надеяться, что присяжные ей поверят, – галантно произнес Стивен, хотя я знала, он считает, что у нас нет ни единого шанса.

– Может, до этого не дойдет. Может, это будет судебный процесс, в котором присяжные не вынесут единогласного решения.

Стивен поднял отвороты пиджака:

– Каким образом?

– Я ходатайствовала об этом на том основании, чтобы Кэти не судили присяжные из ее среды.

– Это значит, что из двенадцати присяжных не будет ни одного амиша? – хитро улыбнулся он.

– Угу.

– Я думал, их религия запрещает участие в правовых процессах.

– Вполне возможно. Как я говорила, ее не будет судить коллегия присяжных из амишей.

– Господи, Эл! – расхохотался Стивен. – Ты ни за что не выиграешь, но это дело все равно подлежит обжалованию. – Он плавным движением встал передо мной, и я оказалась в его объятиях. – Ты все-таки нечто! – пробормотал он мне в ухо.

Может быть, то, как я ожила в его объятиях или на долю секунды расслабилась, заставило Стивена отодвинуться. Дотронувшись ладонью до моей щеки, он провел по ней большим пальцем.

– Значит, – тихо произнес он, – это так?

На миг я помедлила, мысленно плетя сеть, в которую я могла бы поймать его, когда он упадет, – точно так же, как я солгала Купу, порывая с ним много лет назад. Я всегда считала, что толика лжи скорей полезна, чем вредна, и отсюда эти оправдания: «Я недостаточно хороша для тебя», «Я слишком занята и не могу сейчас сосредоточиться на наших отношениях», «Мне нужно время для себя самой».

Но потом я подумала о Кэти, стоящей на коленях перед членами общины и говорящей им то, что они хотели услышать.

Я накрыла его руку своей ладонью:

– Угу. Это так.

Покачиваясь, как маятник, он высвободил свою руку из моей. Стивен, всегда такой уверенный в себе, вдруг показался мне пустым и хрупким, как шелуха от семян клена, медленно слетающая с деревьев.

Он поднял мою руку, и мои пальцы раскрылись, как роза.

– Он тебя любит?

– Любит, – сглотнув, ответила я и засунула руку в карман.

– А ты его?

Я не ответила, но повернула голову, чтобы увидеть желтый прямоугольник света – кухонное окно – и силуэты Сары и Купа, склонившихся над двойной раковиной. Куп вызвался помочь ей убрать со стола, чтобы мы со Стивеном могли поговорить. Мне стало интересно: думает ли он обо мне и сомневается ли по поводу моих слов.

Когда я вновь посмотрела на Стивена, он чуть улыбался. Потом притронулся пальцем к моим губам.

– Вопрос задан, ответ получен, – сказал он, затем нежно поцеловал меня в щеку и пошел к своей машине.

Какое-то время я брела одна вдоль ручья в сторону пруда, а там уселась на маленькую скамью. Уезжая из Филадельфии, я ждала этого разрыва со Стивеном, но в тот момент восприняла это как запрещенный прием. Подтянув колени к животу, я смотрела, как дрожит на водной глади отражение луны, прислушивалась к шорохам и трелям, стихающим к ночи.

Когда он пришел, то просто протянул ко мне руки. Не говоря ни слова, я встала, обняла Купа и крепко прижалась к нему.

Сара оперлась о ручку лопаты и подняла лицо к небу.

– Каждый раз, когда мы заполняем силосные башни, – задумчиво сказала она, – вот когда я узнаю́, что погода изменится.

Я вытерла пот со лба, наверное, в сотый раз за день.

– Может, если сосредоточиться, она переменится в следующие пять минут.

Кэти рассмеялась:

– В прошлом году, когда мы заполняли силосные башни, было восемьдесят градусов![15] Бабье лето.

Сара прикрыла глаза рукой и, прищурившись, посмотрела в поле:

– Ой, едут!

При виде этого у меня перехватило дух. Аарон с Сэмюэлом ехали на упряжке волов, тащивших за собой бензиновую сноповязалку для кукурузы. Это хитрое приспособление было высотой больше шести футов с ножами спереди для срезания стеблей кукурузы и механизмом для связывания их в снопы. Рядом, на другой упряжке, тащившей повозку, ехал Леви. На задке повозки стоял Куп, который бросал на грузовую платформу длинные снопы кукурузы, выходившие из сноповязалки.

Увидев меня, Куп улыбнулся и помахал мне. На нем были джинсы, рубашка поло и одна из широкополых шляп Аарона для защиты от солнца. Он был так горд собой, как будто сам срезал каждый стебель.

– Посмотрите на нее, – подталкивая меня локтем, сказала Кэти. – Вся так и сияет.

Я улыбнулась Купу в ответ и подождала, пока он не спрыгнет с повозки. Леви, важничая, как все подростки, подошел вихляющей походкой к конвейерной ленте под силосной башней и подключил ее, чтобы бензиновый двигатель мог привести в действие конвейер, шинковальную машину и большой вентилятор, поднимавший кукурузу вверх по желобу в башню.

Сара взобралась на платформу повозки, чтобы сбросить первую вязанку кукурузы, я последовала за ней. К щекам и шее сзади прилипали кусочки стеблей и шелуха. Нарезанные стебли кукурузы были влажными и сладкими, от них шел резкий запах алкоголя. Опять же силос, которым кормили стадо зимой, мало отличался от ферментированного кукурузного затора. Может быть, поэтому коровы всегда выглядели безмятежными – они проводили зиму в легком подпитии.

Пока Аарон занимался лошадьми, а Куп с Леви перебрасывали вязанки кукурузы через край повозки, Сэмюэл спрыгнул вниз. Я с большим любопытством смотрела, как он подходит к Кэти. Наверное, теперь, когда их отношения настолько ухудшились, ей было тяжело изо дня в день видеть его на ферме, но в последнее время Кэти огорчалась еще больше. Стоило Сэмюэлу приблизиться к ней на десять футов, как она старалась убежать. Я приписывала это ее нервозности по поводу приближающегося суда, но как-то Сара вскользь заметила, что ноябрь – месяц свадеб и в скором времени в церкви будут оглашены имена будущих новобрачных.

Обернись все по-другому, и Кэти с Сэмюэлом стали бы одной из этих пар.

– Постой, – сказал Сэмюэл. – Дай мне.

Положив руку на плечо Кэти, он взял у нее из рук огромную вязанку кукурузы. Уверенными сильными движениями он положил тяжелую вязанку на конвейерную ленту, а Кэти стояла в стороне и смотрела.

– Сэмюэл!

От окрика Аарона Сэмюэл смущенно улыбнулся и освободил свое место для Кэти.

Она тотчас же потянулась за следующей вязанкой кукурузы. Ощетинившиеся стебли кукурузы поднимались до верха конвейера. Распряженные мулы топтались на месте. И хотя Сара не проронила ни слова, но, работая с дочерью, она улыбалась.

В тот день, когда Тереза Полаччи приехала отрепетировать свидетельские показания для своего прямого допроса, на небе уже несколько часов собирались тяжелые серые тучи, грозя ливнем. В помещении для дойки, где я сидела перед компьютером, ветер сотрясал окна и свистел в трещинах дверей.

– Значит, после обсуждения диссоциации, – вслух размышляла я, – мы… – Я прервалась, когда один из котят пристроился к моей ноге, приняв ее за когтеточку. – Эй, Кэти, ты не возражаешь?

Кэти лежала на линолеуме животом вниз, а по спине и ногам ее ползали другие котята из амбарного помета. Она вздохнула, потом поднялась на руки и колени, стряхнув с себя всех котят, кроме одного, залезшего к ней на плечо, и сняла с моих джинсов другого котенка.

– Хорошо. Итак, мы приводим базовое описание женщины, совершающей неонатицид, говорим о диссоциации и затем анализируем твой разговор с доктором Полаччи.

Кэти повернулась:

– Мне придется сидеть там и слушать, как ты все это говоришь?

– Ты имеешь в виду – в зале суда? Естественно. Ты же обвиняемая.

– Тогда почему ты просто не дашь мне этого сделать?

– То есть дать показания? Потому что прокурор порвет тебя на части. Если же твою историю расскажет доктор Полаччи, то присяжные с большей вероятностью будут тебе сочувствовать.

– Что плохого в том, что я заснула? – заморгала Кэти.

– Во-первых, если ты встанешь и скажешь, что не убивала ребенка, это будет противоречить нашей защите. Во-вторых, присяжным будет сложнее поверить в твою историю.

– Но это правда.

Психиатр предупредила меня об этом – о том, что еще некоторое время Кэти будет упрямо придерживаться амнестического объяснения событий.

– Понимаешь, доктор Полаччи давала показания в десятках дел, подобных твоему. Ты же будешь свидетельствовать в первый раз. Разве ты не будешь увереннее чувствовать себя с экспертом?

Кэти посадила одного котенка к себе на ладонь:

– Элли, сколько дел было у тебя?

– Сотни.

– Ты всегда выигрывала?

– Не всегда, – нахмурившись, призналась я. – Но в большинстве случаев.

– Ты ведь хочешь выиграть это дело?

– Разумеется. Вот почему я использую эту защиту. И тебе следует ее придерживаться, потому что ты тоже хочешь выиграть.

Кэти подняла руку, чтобы котенок перепрыгнул через нее. Потом посмотрела мне прямо в глаза.

– Но если ты выиграешь, – сказала она, – я все же проиграю.

В воздухе носился аромат опилок, и небо прореза́л вой гидравлических пил, когда около шестидесяти амишских мужчин собирали деревянный каркас огромной стены коровника. Все эти мужчины, отличавшиеся по возрасту, росту и телосложению, носили на поясе небольшие сумки с гвоздями и молотком. Желая помочь старшим, вокруг топтались мальчишки, ради такого случая рано отпущенные из школы.

Я вместе с другими женщинами стояла на пригорке, скрестив руки и созерцая чудо воздвижения коровника. На земле лежали четыре стены, собранные поначалу на плоскости. Группа мужчин расположилась на расстоянии нескольких футов друг от друга вдоль будущей западной стены. Владелец строящегося коровника Мартин Зук встал чуть поодаль. По команде, произнесенной им на амишском диалекте, мужчины взялись за каркас стены и принялись поднимать его. Мартин встал у них за спиной, длинным шестом удерживая стену в нужном положении, в то время как Аарон удерживал другую сторону. У основания стены сгрудились еще с десяток плотников, прибивая ее на место отрывистыми ударами молотков. Один из плотников продвигался вдоль цементного фундамента, через равные промежутки одним ударом молотка загоняя гвозди в деревянную раму, примыкающую к нему. За ним следом шла пара энергичных школьников, забивающих гвозди тремя или четырьмя резкими ударами.

Сладковатый слабый запах новой постройки смешивался с более резким запахом мужского пота, когда мужчины поднимали остальные стены и укрепляли их, а потом, как обезьяны, взбирались на деревянные стропила, чтобы закрепить настил крыши. Я вспомнила о рабочих, которые делали новую крышу для нашего дома. Тогда мне было шестнадцать, и я с благоговением и страхом смотрела, как они с обнаженными торсами, с банданами на головах, расставляя ноги под углом, лихо ходят по черному толю под грохот несущейся из переносного стереомагнитофона музыки. Эти люди, казалось, работали гораздо напряженнее той бригады, однако ни один из них не закатал даже рукава светлой рубашки.

– Хороший день для этого, – сказала Сара за моей спиной другой женщине, когда они ставили блюда с угощениями на длинные складные столы.

– Не слишком жарко, и не слишком холодно, – согласилась женщина.

Это была жена Мартина Зука. Меня с ней однажды познакомили, но я не могла вспомнить ее имя. Она торопливо прошла мимо Сары и поставила на стол блюдо с жареной курицей. Потом сложила руки чашечкой и прокричала:

– Идите обедать!

Почти одновременно все мужчины отложили молотки и гвозди, отстегнули с пояса сумки. Мальчишки, не истратившие всю энергию, помчались к старой ванне с водой, стоявшей во дворе. Сгрудившись у ванны, они со смехом и шутками передавали друг другу кусок мыла. Потом вытерлись светло-голубыми полотенцами и уступили место у ванны краснолицым потным мужчинам.

За стол первым уселся Мартин Зук, его сыновья справа и слева от него. Мужчины заняли свободные места. Мартин опустил голову, и на какое-то время стали слышны лишь скрип скамей под мужчинами и их размеренное дыхание. Потом Мартин поднял взгляд и потянулся за курицей.

Я ожидала услышать оживленный разговор, по крайней мере обсуждение строительства коровника. Но почти никто не разговаривал. Проголодавшимся людям было не до любезностей, они жадно уплетали еду.

– Оставьте место для чего-то еще, – наклоняясь над столом с полным блюдом курицы, сказала жена Мартина. – Сара испекла пирог с тыквой.

Когда заговорил Сэмюэл, то сразу привлек к себе внимание, поскольку за столом говорили мало.

– Кэти, – сказал он, и та от неожиданности подскочила, – это твой картофельный салат?

– Ну ты же знаешь, что да, – ответила Сара. – Только Кэти кладет в него помидоры.

Сэмюэл взял себе добавки:

– Вкусная еда, и я привык к ней.

Сидящие за столом продолжали поглощать обед, словно не замечая, как мучительно краснеет Кэти и улыбается медлительной улыбкой Сэмюэл, не замечая публичного проявления симпатии, не свойственного этому кругу людей. Через несколько минут, когда мужчины встали из-за стола, а мы остались прибраться, Кэти продолжала упорно смотреть в сторону коровника.

Посуду вымыли и вернули женщинам, которые принесли еду. Гвозди собрали в пакеты из оберточной бумаги, молотки засунули за сиденья багги. На фоне пурпурного неба четко вырисовывался величавый силуэт нового коровника.

– Элли…

Я обернулась, с удивлением услышав этот голос:

– Сэмюэл?

Он держал в руках шляпу, все время перебирая ее по краю, как гимнастический ролик.

– Я подумал, может быть, вы захотите заглянуть внутрь.

– Внутрь коровника? – Во все время, пока мы были на монтаже строения, я не видела на площадке ни одной женщины. – С удовольствием.

Я шла рядом с ним, не зная, что сказать. Наш последний частный разговор закончился рыданием Сэмюэла по поводу беременности Кэти. В конце концов, я выбрала амишский путь: не говоря ни слова, с дружелюбным видом пошла рядом с ним.

Изнутри коровник казался даже более внушительным, чем снаружи. У меня над головой пересекались толстые балки из душистой сосны, которые прослужат не одно десятилетие. Высокая мансардная крыша изгибалась наподобие светлого искусственного неба. Когда я дотронулась до столбов, поддерживающих стойла для животных, на меня посыпалось конфетти из опилок.

– Это действительно нечто, – оценила я. – За один день построить целый коровник.

– Только человеку в одиночку это казалось бы чем-то непосильным.

Не слишком отличается от моей философии в отношении клиентов – даже содействие энергичного адвоката в какой-нибудь сложной ситуации меркнет по сравнению с готовностью армии друзей и родственников прийти на помощь.

– Мне надо с вами поговорить, – явно смущаясь, начал Сэмюэл.

– Не стесняйся, излей душу, – улыбнулась я.

Нахмурившись, он попытался понять мой английский, потом покачал головой:

– Кэти… с ней все в порядке?

– Да. И сегодня за обедом ты сказал ей нечто приятное.

Сэмюэл пожал плечами:

– Да это ерунда. – Он повернулся, грызя большой палец. – Я вот думал об этом разбирательстве.

– Ты имеешь в виду суд?

– Да, суд. И чем больше я о нем думаю, тем яснее понимаю, что он не так уж отличается от чего-то другого. Мартину Зуку не пришлось одному присматривать за всей этой грудой пиломатериалов.

Я не уловила смысла этого туманного амишского высказывания.

– Сэмюэл, я не вполне уверена…

– Я хочу помочь, – перебил он меня. – Хочу выступить с Кэти в суде, чтобы она не осталась одна.

Лицо Сэмюэла было хмурым и застывшим от обуревавших его мыслей.

– «Орднунг» не запрещает строить коровник, – мягко произнесла я. – Но я не знаю, как отреагирует епископ, если ты охотно возьмешь на себя роль свидетеля в деле об убийстве.

– Я поговорю с епископом Эфрамом, – сказал Сэмюэл.

– А если он скажет «нет»?

Сэмюэл сжал губы:

– Английскому судье вряд ли есть дело до Meidung.

Да, судье главного суда первой инстанции будет наплевать, если свидетель был отлучен своей религиозной общиной. Но Сэмюэлу не будет. И Кэти тоже.

Я взглянула поверх его плеча на крепкие стены, прямые углы, крышу, которая спасет от дождя.

– Посмотрим, – ответила я.

– Что теперь?

Кэти откусила зубами нитку и подняла на меня глаза:

– Теперь все готово.

У меня отвисла челюсть.

– Шутишь.

– Не-а.

Кэти разгладила небольшое лоскутное одеяло с узором в виде лесных хижин. Там были оттенки желтого, фиолетового, темно-синего и розового. Когда я только что приехала к Фишерам и, к своему стыду, не умела даже пришить пуговицу, Сара с Кэти решили, что займутся моим обучением. С их помощью я научилась сметывать, скалывать булавками и шить. Каждый вечер, когда семья собиралась после ужина – почитать газету, или сыграть в нарды или кости, или, как Элам, просто вздремнуть, – мы с Кэти склонялись над небольшой рамой моего килта и вместе собирали его. И вот он был готов.

Сара подняла лицо от своей работы:

– Элли закончила?

Просияв, я кивнула:

– Хочешь взглянуть?

Даже Аарон отложил газету.

– Ну конечно, – пошутил он. – Это самое важное событие, с тех пор как Омар Лэпп продал свои двадцать акров тому агенту по недвижимости из Гаррисберга. – Он понизил голос: – И почти такое же маловероятное.

Он тоже улыбался, когда Кэти помогла мне открепить килт от рамы и с гордостью поднесла к моей груди.

Я знала: если бы лоскутное одеяло сшила Кэти, то не стала бы хвастать им, хотя оно гораздо больше заслуживало бы похвалы. Я знала, что стежки на ее стороне килта аккуратные и ровные, как зубки ребенка, а мои скачут, как пьяные, отклоняясь от намеченных карандашом линий.

– Что ж, прекрасно, Элли, – сказала Сара.

Сидящий в кресле Элам приоткрыл один глаз:

– Даже ноги им будет не согреть зимой.

– Оно и должно быть небольшим, – возразила я, потом повернулась к Кэти. – Правда ведь?

– Ага. Это как детское одеяльце. Для детей, которые еще родятся, – с улыбкой ответила она.

Я возвела глаза к небу:

– И не надейся.

– Большинство «простых» женщин твоего возраста вовсю продолжают рожать детей.

– Большинство «простых» женщин моего возраста замужем лет двадцать, – заметила я.

– Кэти, – вмешалась Сара, – оставь Элли в покое.

Я осторожно сложила свое одеяло, словно это был флаг павшего солдата, и прижала его к себе:

– Видишь? Даже твоя мама соглашается со мной.

В комнате воцарилась гнетущая тишина, и почти сразу я осознала свою оплошность. Сара Фишер не соглашалась со мной – в свои сорок три она отдала бы правую руку, чтобы родить ребенка, однако уже давно решение было принято за нее.

Я повернулась к ней:

– Прости. Я проявила нетактичность.

Сара ничего не ответила, потом пожала плечами и взяла килт.

– Хочешь, чтобы я его выгладила? – спросила она, не позволив мне сказать, что я хочу, чтобы она села и отдохнула.

Я огляделась по сторонам. Кэти, Аарон и Элам продолжали заниматься своими делами, как будто я ничего такого и не говорила.

В следующий момент послышался стук в дверь, и я встала, чтобы открыть ее. По взгляду, которым обменялись Аарон с Эламом, я поняла, что, по их разумению, столь поздний посетитель в будний день наверняка вестник беды. Я уже дотронулась до ручки двери, когда дверь, которую толкнули снаружи, распахнулась. На пороге стоял Джейкоб Фишер. Сначала он наткнулся на мой изумленный взгляд, на его губах играла нервная кривая улыбка.

– Привет, мама, вот и я, – оживленно произнес он в духе пародии на телевизионный ситком, которую поняли только мы двое. – Что у вас на ужин?

Первой подбежала Сара, привлеченная звуками голоса сына, которого не видела много лет. Зажимая рот ладонью и улыбаясь сквозь слезы, она была уже в ярде от Джейкоба, когда простым движением руки ее остановил Аарон:

– Нет. – Он надвинулся на своего сына, и из страха перед ним Сара вжалась в стену. – Тебя здесь больше не ждут.

– Почему, папа? – спросил Джейкоб. – Дело не в том, что так сказал епископ. И кто ты такой, чтобы устанавливать правило более строгое, чем «Орднунг»? – Он сделал шаг вперед. – Я скучаю по своим родным.

Сара чуть не задохнулась:

– Ты вернешься в лоно Церкви?

– Нет, мама, не могу. Но я очень хочу вернуться домой.

Аарон, стиснув зубы, стоял лицом к лицу с сыном. Потом, не говоря ни слова, повернулся и вышел из комнаты. Через несколько секунд в задней части дома хлопнула дверь.

Потрепав Джейкоба по плечу, Элам медленно пошел вслед за собственным сыном. Сара, по лицу которой текли слезы, протянула руки к своему старшему ребенку:

– О-о, не могу в это поверить! Не могу поверить, что это ты!

Глядя на нее, я поняла, почему мать будет недоедать, но накормит ребенка, поняла, что у нее всегда найдется время и место для ребенка, что она может быть мягкой и податливой и в то же время сильной, способной горы сдвинуть. Сара водила пальцами по изгибам и впадинкам лица Джейкоба – безбородый, возмужавший, другой.

– Мальчик мой, – шептала она. – Красивый мой мальчик.

В тот момент я представила себе девушку, какой она была в восемнадцать – стройную и сильную, застенчиво показывающую молодому мужу новорожденного младенца. Сара сжала руки Джейкоба, не желая ни с кем его делить, даже с Кэти, которая подскочила, как щенок, за своей долей ласки. Джейкоб встретился со мной взглядом над головами женщин:

– Элли, приятно вновь увидеться.

Джейкоб быстро согласился выступить для Кэти свидетелем – наилучший вариант, поскольку ее мать или отец никоим образом не могли бы встать на свидетельскую трибуну. В тот день я как раз работала над составлением прямого допроса. Однако еще раньше я планировала порепетировать с ним в Стейт-Колледже, понимая, как трудно ему украдкой пробраться на ферму, не вызывая подозрений Аарона. Но теперь получалось, что Джейкоб играет по своим правилам.

Сара повела его на кухню, чтобы угостить горячим шоколадом – было ли это по-прежнему его любимым лакомством? – и кексом из тех, что она испекла утром. Я заметила и уверена, Джейкоб тоже заметил, что, когда он сел, крещеные члены семьи встали, пусть они радовались примирению, но все же не могли сидеть за одним столом с отлученным от Церкви амишем.

– Почему ты вернулся? – спросила Кэти.

– Время пришло, – ответил Джейкоб. – Во всяком случае, пришло время тебе и маме увидеть меня.

Сара отвела взгляд:

– Твой отец был страшно взбешен, когда узнал, что Кэти навещала тебя. Мы его ослушались, и он огорчается. Дело не в том, что он не хочет тебя видеть или не любит тебя. Он хороший человек, строгий к другим, но более всего строгий к себе. Когда ты принял решение выйти из Церкви, он не винил тебя.

– Что-то не припомню, – фыркнул Джейкоб.

– Это правда. Он винил себя за то, что, будучи твоим отцом, не воспитал в тебе стремление остаться.

– Моя учеба не имела к нему никакого отношения.

– Может быть, для тебя, – сказала Сара. – Но не для твоего папы. – Похлопав Джейкоба по плечу, она не торопилась убрать руку, словно не желая отпускать сына. – Все эти годы он наказывал себя.

– Прогнав меня?

– Отказавшись от единственного, чего желал больше всего, – тихо ответила Сара. – Своего сына.

Резко поднявшись, Джейкоб взглянул на Кэти:

– Хочешь прогуляться?

Она кивнула, обрадовавшись, что выбрали ее. Они почти дошли до задней двери, когда Сара окликнула Джейкоба:

– Останешься ночевать?

Он покачал головой.

– Я не стану подводить тебя, – ласково произнес он. – Но, нравится ему это или нет, мама, я буду приезжать сюда.

Иногда, лежа в кровати в доме Фишеров, я спрашивала себя, смогу ли когда-нибудь вновь привыкнуть к городской жизни. Каково это будет – засыпать под пыхтение автобусов вместо уханья сов? Закрывать глаза в комнате, где не бывает полной темноты благодаря неоновым вывескам и уличным фонарям? Работать в высотном здании, куда не доносится запах клевера и одуванчиков?

В ту ночь луна была желтой, как волчий глаз, который, не мигая, смотрел на меня. Я лежала в кровати, дожидаясь возвращения Кэти после прогулки с Джейкобом. Я рассчитывала немного поговорить с ним о его свидетельских показаниях, однако они с Кэти куда-то пропали и не возвращались. Не было их и в тот час, когда Элам отправился в свой домик, и когда Аарон, вернувшись после вечернего обхода домашнего скота, молча пошел наверх, и даже когда Сара, переходя из комнаты в комнату, выключала на ночь газовые светильники.

Было уже за два часа ночи, когда Кэти наконец проскользнула в комнату.

– Я не сплю, – объявила я. – Так что можешь шуметь.

Кэти на миг перестала снимать фартук, потом кивнула. Из скромности повернувшись ко мне спиной, она сняла платье и повесила его на деревянные плечики, висевшие на стене, потом натянула через голову ночную сорочку.

– Наверное, здорово было пообщаться с Джейкобом?

– Ага, – пробормотала Кэти, вопреки моим ожиданиям не выказавшая никакого энтузиазма.

– Ты в порядке? – Я в тревоге приподнялась на локте.

– Просто устала. – Кэти выдавила из себя улыбку. – Мы немного поговорили о суде, и это меня утомило. – Через секунду она добавила: – Я сказала ему, что ты всем будешь говорить, будто я чокнутая.

Я бы не стала использовать это выражение, но вот вам, пожалуйста.

– Что думает Джейкоб?

– Он сказал, ты хороший адвокат и знаешь, что делаешь.

– Умный мальчик. Что еще он говорил?

– Так, всякое, – пожав плечами, тихо сказала Кэти. – Рассказывал о себе.

Откинувшись назад, я заложила руки за голову:

– Скажи, сегодня он здорово разозлил твоего отца?

Ответа не последовало, и я подумала, что Кэти заснула. Я вздрогнула, когда Кэти проворно выскочила из кровати и задернула шторы.

– Эта луна, – пробормотала она. – Такая яркая, что не уснуть.

Шторы-плиссе в спальне были темно-зеленого цвета с желтоватым отливом, как и все другие шторы в доме. Это одна из особенностей, по которой можно отличить амишский дом от американского, – цвет штор, а еще отсутствие электрических проводов, идущих к дому.

– Почему у вас все шторы зеленые? – спросила я, уверенная в том, что для этого нет объяснения, как и для всякой другой странности в жизни амишей.

Кэти отвернула от меня лицо, голос был хрипловатым. Если бы заданный мной вопрос не был таким приземленным, я подумала бы, что она плачет.

– Потому что, – ответила она, – так было всегда.

У меня вошло в привычку по утрам ограничиваться кофе, поскольку я уверилась, что если не буду следить за собой, то, распрощавшись с Фишерами, вынуждена буду прибегнуть к ангиопластике. Но в день последнего предварительного слушания, когда я спустилась на кухню в сногсшибательном красном костюме, Сара подала мне блюдо с яйцами и беконом, оладьями, тостом и медом. Она даже заставила меня взять добавку. Она кормила меня, как Аарона и Сэмюэла, работавших не покладая рук по многу часов в день.

После минутного раздумья по поводу моих триглицеридов я съела все, что было на тарелке.

Пока я ела, Кэти стояла у раковины и мыла миски и кастрюли, использованные при готовке. На ней было бледно-лиловое платье и ее лучший фартук – воскресное одеяние, – надетое для поездки в суд. Хотя она не должна была присутствовать на слушании, мне хотелось, чтобы судья понял: девушка по-прежнему находится под моей защитой.

Кэти повернулась, чтобы поставить на столешницу вымытую миску, но миска выскользнула у нее из рук.

– Ой! – вскрикнула она, стараясь поймать миску и не дать ей упасть на пол.

По счастью, ей это удалось, и она прижала миску к животу, но от ее резкого движения локтем со столешницы упал кувшин, разлетевшись по полу осколками. На кухонный пол пролился апельсиновый сок.

Взглянув на этот разгром, Кэти расплакалась. Сара мягко пожурила ее на их диалекте, а Кэти опустилась на колени и принялась собирать самые крупные осколки разбитого кувшина. Я положила салфетку на стол и тоже опустилась на пол, чтобы помочь ей.

– Ты нервничаешь.

Кэти покачалась на пятках:

– Просто… вдруг, Элли, до меня дошло…

Вклинившись между нами, Сара принялась вытирать пол кухонным полотенцем. Я встретилась взглядом с Кэти поверх сильной спины Сары и улыбнулась:

– Доверься мне. Я знаю, что делаю.

Я знала, что Джордж Каллахэн не мог оставить незамеченной Кэти, которая с безмятежным и скромным видом сидела на скамье в коридоре рядом с кабинетом судьи. Он все время вглядывался из-за спины секретаря, пришедшего на закрытое слушание, в приотворенную дверь, через которую была видна Кэти.

– Что здесь делает твоя клиентка? – наконец прошипел он.

Я демонстративно вытянула шею, сделав вид, что рассматриваю Кэти:

– Думаю, молится.

– Ты знаешь, о чем я.

– А-а, зачем я привезла ее в суд? Господи, Джордж, уж тебе-то следует понимать это лучше любого другого. Это часть соглашения о залоге.

В комнату поспешно вошла судья Ледбеттер.

– Прошу прощения за опоздание, – сказала она, садясь за свой стол; открыв папку, судья начала просматривать ее. – Не могу не выразить свою радость, мисс Хэтэуэй, по поводу того, что вы наконец заявили о защите по линии невменяемости. – Она перевернула страницу. – Вы представили на рассмотрение какие-либо ходатайства?

– Я представила ходатайство о прекращении дела, Ваша честь, – ответила я.

– Да, я знаю. Почему?

– Потому что моей клиентке отказано в конституционном праве – справедливом суде со стороны равных ей по статусу людей. Ни один амишский мужчина, ни одна амишская женщина не будет заседать в коллегии присяжных. В нашем обществе – в нашей системе – равных ей не существует. – Судья чуть прищурилась, и я глубоко вздохнула. – Я бы попросила провести судебное разбирательство в присутствии судьи или даже изменить место слушания дела, но здесь неприемлемо ни то ни другое – любой из этих вариантов все же скомпрометирует ее право на справедливый суд. Типичная коллегия присяжных, являющаяся срезом Америки, не является срезом амишской общины, Ваша честь. И если мою клиентку не станут судить люди, понимающие ее веру, воспитание и – да – ее мир, то она окажется в ощутимом проигрыше.

Судья повернулась к окружному прокурору:

– Мистер Каллахэн?

– Ваша честь, неоспорим тот факт, что мисс Фишер нарушила государственный закон Соединенных Штатов. Ее дело будет разбираться в суде Соединенных Штатов. Не имеет значения, из амишей она, буддистов или зулу. Она играла с огнем и теперь должна ответить за последствия своих действий.

– Господи, она не какая-то террористка, подложившая бомбу в Центр международной торговли. Она американская гражданка, что дает ей право на беспристрастное обращение по закону.

Джордж повернулся и вполголоса произнес:

– Американские граждане платят налоги.

– Извините, но, по-моему, судебный секретарь не совсем это понял, – заметила судья.

Я улыбнулась ей:

– Окружной прокурор высказывает ошибочные предположения относительно фискальной ответственности моей клиентки. Амиши платят налоги, Джордж. Если они самозанятые, то не платят социальную страховку, потому что не пользуются услугами «Медикэр» или «Медикэйд» или любыми другими услугами, которые она покрывает, поскольку сами ухаживают за своими стариками. Если они работают по найму, то берут социальную страховку с зарплаты и не тратят из нее ни пенса. Амиши не платят налоги на бензин, но зато платят налог на недвижимость, поддерживающий государственные школы, которыми они даже не пользуются. Они также не пользуются федеральными сельскохозяйственными субсидиями, пособиями для малообеспеченных и студенческими займами. – Повернувшись к судье, я сказала: – Таково мое мнение, судья Ледбеттер. Если прокурор в этом деле приходит на суд с предвзятым представлением об амишах, то в обычной коллегии присяжных эта предвзятость будет помножена на десять.

Судья потрогала себя за переносицу:

– Знаете, мисс Хэтэуэй, я долго обдумывала ваше ходатайство. Меня чрезвычайно удручает мысль, что гражданин Соединенных Штатов только из-за своей религиозной принадлежности может быть лишен справедливого суда. То, что вы изложили в вашем сообщении, вполне обоснованно.

– Благодарю вас, Ваша честь.

– К несчастью для вас и вашей клиентки, то, что сказал в ответ мистер Каллахэн, также вполне обоснованно. У нас здесь под следствием обвиняемая в убийстве, а не в краже пачки жевательной резинки. Безответственно прекращать столь важное судебное разбирательство. И хотя мы все подтверждаем, что в коллегии присяжных не будет ни одного амиша, суть в том, мисс Хэтэуэй, что, в каком бы суде Америки ни рассматривалось это дело, ваша клиентка не получит присяжных из своей общины. Во всяком случае, в Ланкастере условия для нее благоприятны – двенадцать человек, ежедневно работающие в общине с амишами. Двенадцать человек, чуть лучше знакомые с жизнью своих амишских соседей, чем средний срез населения Америки. – Она взглянула прямо на меня. – Я намерена отклонить ваше ходатайство о прекращении дела, мисс Хэтэуэй, но я благодарю вас за то, что вы подняли эту провокационную тему. – Судья положила ладони на письменный стол. – А сейчас, если у вас больше ничего нет, мне бы хотелось назначить дату выбора присяжных.

– Через три с половиной недели, – сказала я, расстилая чистую простыню на кровати во флигеле Элама. – Вот когда начнется суд.

Стоя напротив меня, Сара расправила постельное белье и с облегчением вздохнула.

– Не могу дождаться, когда все закончится, – проговорила она и, с тревогой взглянув на Кэти, спросила: – Тебе было там неприятно?

– Во время слушания Кэти сидела на скамье за дверью совещательной комнаты. На суде она будет сидеть рядом со мной за столом защитника. Прокурор не сможет негативно воздействовать на нее, потому что ее не будет на свидетельской трибуне. Отчасти поэтому мы решили вести защиту по линии невменяемости.

Кэти как раз надела свежую наволочку на последнюю подушку. При моих последних словах она вскрикнула так тихо, что мы с Сарой едва услышали.

– Может, хватит? Пожалуйста, перестаньте! – Страдальчески застонав, она повернулась и вышла.

Сара подобрала юбку, собираясь ринуться за Кэти, но я положила руку ей на плечо.

– Пожалуйста, – мягко произнесла я. – Позволь мне.

Сначала я не заметила ее, свернувшуюся калачиком в кресле-качалке. Закрыв дверь и присев на кровать, я воспользовалась стратегией, перенятой у Купа: молча ждала.

– Я не могу этого сделать, – не поднимая лица, сказала Кэти. – Не могу так жить.

Каждый нерв в моем теле напрягся. Как адвокат защиты, я слышала эти слова десятки раз – они обычно предваряли душераздирающее признание. В этой связи, даже если Кэти призналась бы мне, что хладнокровно убила ребенка, ради ее спасения я все же стала бы применять защиту по линии невменяемости. Но я также понимала, что буду бороться за нее с еще большим рвением, если по какой-то причине посчитаю, что в тот момент она не сознавала своих действий.

– Кэти, – сказала я. – Ничего мне не говори.

Эти слова озадачили ее.

– И ты говоришь это после того, как последние несколько месяцев нажимала на меня?

– Расскажи Купу, если считаешь нужным. Но если у нас не состоится разговор, к которому ты стремишься, я смогу построить намного более убедительную защиту.

Она покачала головой:

– Не хочу, чтобы, выступая на суде, ты лгала про меня.

– Это не ложь, Кэти. Даже ты в точности не знаешь того, что произошло. Ты говорила Купу и доктору Полаччи, что многое не можешь вспомнить.

Кэти наклонилась вперед:

– Но я помню.

У меня застучало в висках.

– Твои воспоминания постоянно меняются, Кэти. С тех пор как мы встретились, они менялись по меньшей мере три раза.

– Отец ребенка – человек по имени Адам Синклер. Ему принадлежала квартира, которую Джейкоб снимал в Стейт-Колледже. Он уехал, так и не узнав… что у меня будет ребенок. – Ее слова звучали нежно, и мягким было выражение ее лица. – Поначалу я гнала от себя всякие мысли. А когда призналась себе в случившемся, было уже слишком поздно. Так что я продолжала делать вид, что ничего не произошло. После того как я родила ребенка в коровнике, я уснула. Элли, я собиралась вернуться в дом и принести его маме, но у меня дрожали ноги, и я не могла стоять. Я лишь хотела немного отдохнуть. А в следующий момент, когда я проснулась… – Она заморгала. – Ребенок исчез.

– Почему ты не пошла его искать?

– Мне стало так страшно. Я даже меньше боялась, что узнают родители, потому что все время говорила себе, что это Божья воля. Мне кажется, я знала, что́ именно увижу. А мне этого не хотелось.

Я пристально посмотрела на нее:

– Все же ты могла убить этого ребенка, Кэти. Может быть, ты ходила во сне. Ты могла задушить его, не сознавая, что делаешь.

– Нет. – Она опять плакала, ее лицо покраснело и покрылось пятнами. – Не могла бы я этого сделать, Элли. Едва увидев этого ребенка, я поняла, как он мне нужен. Он был мне так нужен! – Ее голос перешел на шепот. – В моей жизни этот ребенок был самым лучшим – и самым худшим – из всего, что я сделала.

– Когда ты засыпала, ребенок был жив? – (Она кивнула.) – Тогда кто же убил его? – Я в гневе поднялась. Ночные признания – неподходящий повод для успешных защит. – Было два часа ночи, он родился за два месяца до срока, и никто не знал про твою беременность. Кто, черт возьми, пришел туда и убил ребенка?!

– Не знаю, – рыдала Кэти. – Не знаю, но только не я. Нельзя тебе идти на суд и говорить, что это сделала я. – Она подняла на меня глаза. – Разве не понимаешь, что произошло с того момента, как я начала лгать? Весь мой мир разрушился, Элли. Ребенок мертв. Все пошло не так. – Она сжала руки в кулаки и спрятала их под фартук. – Я хочу все исправить.

Сама мысль об этом повергла меня в шок.

– Речь не идет об исповеди перед группой священников, Кэти. В Церкви амишей ты получишь при этом искупление вины, но в суде можешь получить срок в пятнадцать лет.

– Я не понимаю…

– Конечно не понимаешь. Вот почему ты наняла меня, адвоката, – чтобы я провела тебя через судебную систему. Единственный способ оправдать тебя – разработать хорошую защиту. И самый хороший вариант – это невменяемость. Ни одна коллегия присяжных в мире не поверит, если ты со свидетельской трибуны скажешь, что заснула, а когда проснулась – подумать только! – ребенка уже не было. И он так кстати умер.

Кэти от изумления открыла рот:

– Но это правда.

– Единственное место, где правда может спасти тебя от обвинения в убийстве первой степени, – это идеальный мир. Суд далек от идеального мира. С того момента, как мы входим туда, не имеет значения, что произошло в действительности. Имеет значение лишь, кто приготовил для присяжных лучшую историю.

– Мне безразлично, идеальный это мир или нет, – сказала Кэти. – Это не мой мир.

– Ты говоришь правду со свидетельской трибуны, и единственный мир, который тебе предстоит узнать, – это тюрьма штата.

– Если это воля Господа, я приму ее.

Разозлившись, я сердито посмотрела на нее:

– Хочешь играть роль мученицы? Давай! Но я не собираюсь сидеть рядом с тобой, пока ты совершаешь правовое самоубийство.

На какое-то время Кэти умолкла, потом повернулась ко мне с широко открытыми ясными глазами:

– Придется, Элли. Потому что ты мне нужна. – Она села рядом со мной на кровати так близко, что я почувствовала тепло от ее тела. – Я не собираюсь приспосабливаться к вашему английскому суду. Я собираюсь выступить в моем обычном платье и сказать, что думаю, потому что я не американка. Я ничего не знаю об убийствах, свидетелях и присяжных, но я знаю, как исправить ситуацию в жизни, если что-то пошло не так. Если ты совершил ошибку и раскаиваешься, то тебя простят. Тебя примут назад. Если же лжешь и упорствуешь во лжи, для тебя не найдется места.

– Когда встал вопрос о том, чтобы пригласить меня, твоя община кое на что закрыла глаза, – напомнила я. – Они поймут, зачем тебе следует сейчас это сделать.

– Но я не пойму. – Кэти сложила руки вместе как для молитвы. – Может, эта ложь освободит меня, как ты говоришь, и я не попаду в американскую тюрьму. Но, Элли, куда мне в таком случае идти? Потому что, если я солгу, чтобы спастись там, я не смогу вернуться сюда.

Закрыв глаза, я вспомнила о церковной службе, во время которой Кэти опустилась на колени, чтобы исповедаться. Я вспомнила лица людей, сидящих в том душном, битком набитом помещении, когда они вершили свой суд – не карающий, не злобный… а милосердный, словно смирение Кэти сделало их всех немного сильнее. Я вспомнила о том дне, когда все мы трудились над силосом из стеблей кукурузы и как я почувствовала себя частью этой общины. Я вспомнила лицо Сары, когда она впервые за много лет увидела Джейкоба.

Какой толк в личной победе для человека, который всю жизнь забывал себя ради блага других людей?

Маленькая мозолистая рука Кэти проскользнула в мою руку.

– Хорошо, – вздохнула я. – Посмотрим, что мы сможем сделать.

Часть II

…пусть левая рука твоя

не знает, что делает правая.

Евангелие от Матфея, 6: 3

Глава 11

Судья Филомена Ледбеттер наблюдала за адвокатом, которая, войдя в комнату для совещаний, в третий раз роняла свою ручку. Для способного адвоката из большого города Элли Хэтэуэй казалась какой-то неуверенной, как юрист-новичок, участвующий в своем первом судебном разбирательстве. Это было тем более странно, что накануне она держалась уверенно и компетентно.

– Советник, – обратилась к ней судья, – вы пригласили нас для дискуссии?

– Да, Ваша честь. Я почувствовала, что перед судом нужно кое-что обсудить. Выплыли наружу… определенные обстоятельства.

Сидящий справа от нее Джордж Каллахэн фыркнул:

– Через десять часов после нашей последней встречи?

Судья Ледбеттер проигнорировала это замечание. Она сама была не в восторге от необходимости так скоро вернуться в суд, перекраивая свое расписание.

– Конкретнее, пожалуйста, мисс Хэтэуэй.

Элли сглотнула:

– Хочу прежде всего сказать, что в обычной ситуации я не стала бы этого делать. И это не мой выбор. Из соображений конфиденциальности я не могу сказать всего, но моя клиентка считает… то есть я считаю… – Она откашлялась. – Необходимо отозвать мою защиту обвиняемой по линии невменяемости.

– Прошу прощения? – сказал Джордж.

Элли выпрямилась на стуле:

– Вместо этого мы подаем заявление о невиновности.

Судья Ледбеттер нахмурилась:

– Уверена, вы в курсе, что в этом случае…

– Поверьте, я в курсе дела. У меня нет выбора, Ваша честь. Я вынуждена сделать это, чтобы не нарушить этические обязательства в отношении суда и моей клиентки. Я лишь пытаюсь предоставить вам всю имеющуюся информацию.

Как она и предполагала, Джордж вспылил:

– Нельзя делать это за три с половиной недели до суда!

– Какая тебе разница?! – огрызнулась Элли. – Ты как будто все время пытался доказать, что она вменяема. И теперь я говорю тебе, что ты прав. Суть не в том, что я проваливаю твое обвинение, Джордж, суть в том, что я проваливаю собственную защиту. – Глубоко вздохнув, она повернулась к судье. – Мне понадобится дополнительное время на подготовку, Ваша честь.

Судья подняла брови.

– А всем нам разве нет, мисс Хэтэуэй? – сухо спросила она. – Что ж, мне жаль, но вы внесены в список дел к слушанию через три с половиной недели начиная с этого момента. И это ваше решение.

Быстро кивнув, Элли собрала свои бумаги и, как ураган, вылетела из кабинета судьи, оставив окружного прокурора и судью в недоумении от происшедшего.

Элли торопливо прошла по коридорам здания главного суда первой инстанции, распахнула входную дверь и остановилась как вкопанная, уставившись на холодные голые ветви деревьев и затянутое облаками небо. Она не имела ни малейшего представления, что делать дальше. Ее мысли беспорядочно метались от одного к другому – чертовски здорово, если учесть, что у нее оставалось меньше месяца на разработку защиты, прямо противоположной той, которую она первоначально планировала!

Потом, придерживая портфель, Элли медленно опустилась на ступени лестницы, ведущей к зданию суда. Попусту растрачивая драгоценное время, она погрузилась в размышления о том, как можно выиграть, если приходится все начинать сначала.

За полчаса Элли удалось разыскать Джейкоба, который ночевал в Ланкастере, правда не в доме родителей. Дверь Элли с улыбкой открыла Леда, но Элли протиснулась мимо нее, устремившись к молодому человеку, жадно пьющему молоко из пакета перед открытым холодильником.

– Ты, маленький паршивец! – пробубнила она.

Джейкоб вздрогнул, пролив молоко на фланелевую рубашку:

– Что?

– Ты должен был помогать мне, черт побери! Должен был рассказывать обо всем, что может пригодиться в деле твоей сестры.

– Я помогал!

– Имя Адама Синклера ни о чем тебе не говорит?

Леда шагнула вперед, чтобы не дать Элли снова наброситься на Джейкоба, но Элли заметила, как потускнели его глаза – он понял, что его раскусили. Остановив свою тетю, он сказал, что все в порядке, и повернулся к Элли:

– Так что с Адамом?

– Он был твоим соседом по комнате?

– И владельцем квартиры, которую я снимал.

Элли скрестила руки на груди:

– И отцом ребенка Кэти.

Джейкоб проигнорировал судорожный вздох Леды:

– Я не знал наверняка, Элли. Только подозревал.

– Об этом подозрении не мешало бы сказать месяца три назад. Господи, кто-нибудь собирается быть со мной честным, пока мы добираемся до суда?!

– Я думала, ты воспользуешься защитой по линии невменяемости, – заметила Леда.

– Поговори об этом со своей племянницей. – Элли повернулась к Джейкобу. – Я знаю только, что вчера вечером она выходит с тобой на два часа, приходит домой и запрещает мне защищать ее так, как я собиралась. Что ты ей наговорил, черт возьми?!

Джейкоб прикрыл глаза.

– Я не говорил о ней, – простонал он. – Я говорил о себе.

Элли почувствовала, как на нее накатывает головная боль:

– Продолжай.

– Я рассказывал Кэти, что причина, по которой я вернулся и по которой тогда уехал, одна и та же – я не мог жить во лжи. Не мог позволить людям, чтобы они притворялись, будто принимают меня за того, кем я на самом деле не был. Шесть лет назад я хотел лишь изучать литературу, но я позволил им думать, что мне нравится быть «простым». А теперь я доцент и больше всего мне не хватает моей семьи. – Он с удрученным видом взглянул на Элли. – Когда утонула Ханна, я винил в этом себя. Я должен был тогда следить за ними обеими, но я прятался в коровнике, читая книгу. Я сказал Кэти, что во второй раз в жизни смотрел, как тонет моя сестра, только на этот раз сестрой была она сама, и на этот раз я скрывал происходящее, когда она приезжала ко мне.

– Значит, ты знал, что она забеременела, когда…

– Я не знал. Я стал подозревать об этом после разговора с вами и следователем обвинения. – Он покачал головой. – Я не хотел, чтобы Кэти поняла меня буквально. Я лишь хотел, чтобы она взглянула на это с моей точки зрения.

– Что ж, тебе это удалось, – решительно произнесла Элли. – Теперь она копирует поведение своего честного брата. Она хочет исповедаться со свидетельской трибуны, как будто присяжные – члены ее общины.

– Но я говорил ей, что защита по линии невменяемости – самое подходящее!

– Очевидно, эта часть вашего разговора не произвела на нее столь же сильного впечатления. – Элли сложила руки лодочкой. – Мне необходимо знать, где можно найти Адама Синклера.

– У меня нет с ним связи. Даже мои чеки с оплатой аренды я отправляю в агентство недвижимости. Синклер в октябре уехал из страны, – ответил Джейкоб. – И он не знал о беременности Кэти, поскольку не поддерживал с ней связь.

– Если ты с ним не связывался, то откуда тебе известно, что он еще не приехал? Или что Кэти все это время ему не писала?

Не говоря ни слова, Джейкоб встал со стула и пошел наверх. Минуту спустя он вернулся с пачкой писем, перетянутой резинкой.

– Они приходят ко мне каждые две недели, как часы, – сказал он. – Для передачи Кэти. Обратный адрес не изменился, почтовый штемпель Шотландии. И я знаю, Кэти не писала ему, потому что я не отдал ей ни одного письма.

Разрываясь между профессиональным любопытством и обидой за Кэти, Элли разозлилась:

– Знаешь, это нарушение федерального закона!

– Прекрасно! Можете защищать меня, когда закончите с Кэти. – Джейкоб запустил пальцы в волосы и снова сел. – Ведь это не был поступок подонка. По сути дела, я пытался стать героем. Просто я не хотел, чтобы Кэти пришлось столкнуться с тем, с чем столкнулся я, когда решил стать англичанином, – повернуться спиной к нашим людям в поисках своего пути в большом и незнакомом мире. Я не знал, что Кэти беременна, но даже я замечал, как она привязана к Адаму – увивалась вокруг него, как щенок, – и я понимал: если чувство поддерживать, то Кэти в конце концов придется сделать выбор между двумя мирами. Я думал, что, если после его отъезда наступит полный разрыв, она забудет о нем и все изменится к лучшему.

– Сестра знает, что у тебя есть эти письма?

Джейкоб покачал головой:

– Вчера вечером я собирался ей сказать. Но она и без этого была так удручена надвигающимся судом, что не хотелось еще больше ее расстраивать. – Скривившись, он взялся руками за край стола. – Пожалуй, отдам ей письма сегодня.

Элли уставилась на аккуратный рубленый почерк, каким были написаны имя и фамилия Кэти. На тонкую голубоватую бумагу для авиапочты, сложенную конвертом, проштемпелеванную и запечатанную.

– В этом нет необходимости, – сказала она.

В принципе, Элли могла бы потащить Кэти с собой в Филадельфию, но к этому моменту она успела так здорово напортачить в правовом процессе, что некоторое нарушение условий залога для Кэти не повлекло бы за собой больших неприятностей. Она сама, в сущности, не совсем понимала, зачем едет в Филадельфию, пока не въехала на парковку перед медицинским центром, где размещался офис Купа.

Адрес был знакомым, но Элли не бывала здесь прежде. Она поймала себя на том, что стоит перед указателем, дотрагиваясь пальцем до латунной таблички с фамилией Купа. В офисе, когда молодая хорошенькая секретарша предложила свою помощь, Элли почувствовала укол ревности.

– Он сейчас с пациентом, – пояснила женщина. – Не желаете подождать?

– Да, спасибо.

Усевшись, Элли принялась листать журнал полугодовой давности, не в состоянии разглядеть ни единой строчки.

Через несколько минут прозвучал сигнал интеркома, послышался приглушенный разговор, и из рабочего кабинета вышел Куп.

– Привет, – сказал он, стреляя глазами. – Говорят, у тебя что-то срочное.

– Да, – ответила Элли, чувствуя себя лучше, если сравнивать с тем временем, когда Кэти перевернула мир вверх тормашками. Она вошла за Купом в кабинет, и он закрыл дверь. – Мне нужна срочная медицинская помощь.

Он заключил ее в объятия:

– Ну, знаешь, я психиатр. Я лечу психику.

– Не прибедняйся, – сказала Элли. – Меня ты лечишь всю целиком.

Когда Куп поцеловал ее, она прижалась к нему и потерлась щекой о его хрустящую рубашку. Он опустился в мягкое кресло, усадив ее к себе на колени.

– Ну, что бы сказал об этом доктор Фрейд? – пробормотала она.

Куп заерзал, и она почувствовала под собой его сильную эрекцию.

– Что сигара не всегда сигара. – Застонав, он встал, подтолкнув ее в кресло. – У меня всего десять минут до прихода следующего пациента, и не хотелось бы искушать судьбу. – Он засунул руки в карманы. – Чем я заслужил этот визит?

– Я рассчитывала на халяву, – призналась Элли.

– Что ж, буду рад заняться этим позже…

– Я имела в виду клиническую консультацию, Куп. У меня голова идет кругом. – Она закрыла лицо ладонями. – Я отказалась защищать Кэти, исходя из невменяемости.

– Как это, почему?

– Потому что это идет вразрез с ее моральным кодексом, – с сарказмом произнесла Элли. – Я так счастлива защищать первого в истории предполагаемого убийцу с непоколебимым чувством этики. – Она встала и подошла к окну. – Кэти сказала мне, кто был отцом ребенка: преподаватель, друг Джейкоба, который даже не знал о беременности. А теперь, перевернув эту новую страницу честности, она не разрешает мне пойти в суд и сказать, что убила ребенка в состоянии диссоциации, поскольку клянется, что это неправда.

Куп присвистнул:

– И ты не смогла уговорить ее…

– Я ничего не смогла сделать. Моя клиентка совсем не разбирается в работе суда. Кэти искренне верит, что если все честно расскажет, то ее простят. И почему бы ей в это не верить? Так происходит в ее Церкви.

– Предположим, что это правда и что она не убивала ребенка, – начал Куп.

– Ну, есть еще некоторые неотъемлемые факты. Вроде того что ребенок родился живым, а потом был найден мертвым в укромном месте.

– Ладно. Что это тебе дает?

Элли вздохнула:

– Его убил кто-то другой, а это, как мы уже обсуждали, фактически невозможно использовать в качестве защиты.

– Или же ребенок умер сам по себе.

– И пришел в кладовку для упряжи, чтобы спрятаться под стопкой попон?

Куп слабо улыбнулся:

– Если Кэти хотела этого ребенка и, проснувшись, нашла его мертвым, может быть, в тот момент она потеряла связь с реальностью. Возможно, она избавилась от трупа, находясь в состоянии диссоциации, а сейчас не может об этом вспомнить.

– Сокрытие смерти – это все же преступление, Куп.

– Но не совсем в тех пропорциях, – заметил он. – Существует стремление избежать сознательного признания смерти любимого существа, но оно не проявляется, если человек был причиной этой смерти. – Он пожал плечами. – Я не юрист, Эл, но мне кажется, тебе остается принять вот что: ребенок умер своей смертью, и именно это пытался скрыть рассудок Кэти. Тебе надо найти эксперта, который изменит отчет о вскрытии, верно? Я имею в виду, она родила раньше срока. Какой недоношенный ребенок выживет без инкубатора, ламп и всех процедур неонатального отделения интенсивной терапии?

Элли попыталась осмыслить этот подход, но ее мысли все время цеплялись за что-то острое и неприятное вроде занозы. Из отчета о вскрытии ребенка следовало, что Кэти носила его тридцать две недели. И никто, включая Элли, не попытался в этом усомниться.

– Почему так? – спросила она теперь.

– Что почему?

– Почему Кэти, здоровая восемнадцатилетняя девушка, превосходящая по своей физической форме большинство девушек ее возраста, родила раньше срока?

Доктор Оуэн Зиглер поднял глаза, когда Элли в десятый раз отвлекла его чудовищно громким хрустом шкварок.

– Если бы вы знали, как это действует на ваш организм, не стали бы есть, – сказал он.

– Если бы вы знали, когда я в последний раз их ела, не стали бы меня ругать. – Элли смотрела, как он вновь склонился над отчетом о вскрытии. – Итак?

– Итак. Сами по себе преждевременные роды не такая уж проблема. Они происходят довольно часто, их сложно предотвратить, и гинекологи по большей части не знают причин. Однако в случае с вашей клиенткой преждевременные роды были, вероятнее всего, вызваны хориоамнионитом. – (Элли непонимающе уставилась на него.) – Это патологический диагноз, не бактериологический. Это означает, что отмечалось острое воспаление амниотических мембран и ворсинок.

– Так что же вызвало заболевание? Что говорит судмедэксперт?

– Ничего. Он считает, что ткани плода и плацента были инфицированы, но причина не определена.

– Из-за чего это произошло?

– Физическая близость, – ответил Оуэн. – Большинство возбудителей инфекции – бактерии, всегда обитающие в вагине. Сложите два и два… – Он пожал плечами.

– А если физическая близость была маловероятна?

– Тогда возбудитель инфекции мог попасть другим путем – через кровоток матери или мочевыводящие пути. Но разве есть свидетельства этого? – Оуэн постучал по странице отчета. – Вот что привлекает мое внимание, – признался он. – Были пропущены заключения по печени. Там был некроз – гибель клеток, – но никакого свидетельства воспаления.

– Переведите для тех, кто не понимает языка патологии.

– Судмедэксперт полагал, что некроз печени вызван асфиксией – нехваткой кислорода, что и стало причиной смерти. Но это не так. Эти поражения указывают на нечто другое, а не на асфиксию. Иногда мы видим геморрагический некроз вследствие гипоксии, но некроз в чистом виде необычен.

– В чем же, по-вашему, причина?

– Врожденная аномалия сердца, но у этого ребенка ее не было – или инфекция. Некроз может наступить за несколько часов до того, как в организме возникнет воспалительная реакция на инфекцию, которую способен распознать патолог. Возможно, ребенок умер до того, как это произошло. Я возьму образцы ткани у судмедэксперта и проведу тест с окрашиванием по Граму. Посмотрим, что получится.

Рука Элли замерла на полпути ко рту, и шкварки были забыты.

– Вы хотите сказать: возможно, ребенок умер от этой таинственной инфекции, а не от асфиксии?

– Угу, – ответил патолог. – Я вам сообщу.

Предстоящей ночью ожидались заморозки. Сара узнала об этом от Рейчел Йодер, а та узнала от Альмы Бейлер, у которой каждый год перед первым понижением температуры от ревматоидного артрита колени распухали до размера дынь. Кэти и Элли были отправлены в огород снять оставшиеся овощи: помидоры, кабачки, тыквы и морковь толщиной с кулак. Кэти собирала овощи в фартук, а Элли взяла из дома корзину. Элли заглядывала под широкие листья цуккини в поисках затерявшихся плодов, продливших сезон сбора урожая.

– Когда я была маленькой, – сказала она, – то думала, что дети появляются на овощных грядках вроде этой.

– А я думала, дети появляются от укола, – улыбнулась Кэти.

– Прививки?

– Ммм… Так оплодотворяют коров. Я видела, как это делается. – Элли тоже видела – искусственное оплодотворение было самым надежным способом вырастить молочную породу. Кэти громко рассмеялась. – Господи, ну и шуму я наделала однажды, когда мама повела меня на прививку от кори!

Хохотнув, Элли срезала ножом со стебля кабачок:

– Когда я узнала всю правду о рождении детей, то не поверила. Мне казалось, по логике, это не должно сработать.

– Теперь я почти не задумываюсь о том, откуда берутся дети, – пробормотала Кэти. – Я думаю о том, что с ними происходит после.

Выпрямившись, Элли осторожно положила нож:

– Ты ведь не собираешься сделать сейчас еще одно признание?

– Нет, – грустно улыбаясь, покачала головой Кэти. – Твоя стратегия защиты в безопасности.

– Какая стратегия защиты? – промямлила Элли, но, увидев испуганный взгляд Кэти, попыталась сгладить свои слова. – Прости. Только я не совсем понимаю, что с тобой теперь делать. – Элли опустилась на землю среди стеблей бобов, давным-давно собранных. – Если я никогда не войду в зал суда, если позволю тебе защищаться, как ты того хочешь, то тебя признают неспособной находиться под судом. Тебя, скорее всего, оправдают при условии психиатрической помощи в дальнейшем.

– Я не недееспособная, и ты это знаешь, – упрямо произнесла Кэти.

– Да, ты вменяемая. У нас уже был разговор на эту тему.

– И к тому же я честная, и я амиш.

– Амиш? – переспросила Элли. – Думаю, присяжные поймут это по твоей одежде. – Элли потянула за кудрявую листву морковки. – Эти слова могут быть синонимами. – Она снова дернула, и, когда морковка выскочила из земли, Элли вдруг осознала свои слова. – Господи, Кэти, ты же из амишей!

– Если ты только через несколько месяцев это заметила, то я не… – заморгала Кэти.

– Это защита. – Лицо Элли расплылось в улыбке. – Амишские парни ходят на войну?

– Нет. Они сознательные отказники.

– Почему?

– Потому что мы не признаем насилия, – ответила Кэти.

– Точно. Амиши живут, буквально исполняя учение Христа. Это значит – подставлять правую щеку, если тебя бьют по левой, как делал Христос, и не только по воскресеньям, а в каждую отдельную минуту дня.

– Я не понимаю… – произнесла озадаченная Кэти.

– Присяжные тоже сначала не поймут, но поймут к тому времени, когда я закончу защиту, – сказала Элли. – Знаешь, Кэти, почему ты первый подозреваемый в убийстве амиш из Ист-Парадайса? Потому что – очень просто – если ты амиш, то не можешь совершить убийства.

Доктору Оуэну Зиглеру нравилась Элли Хэтэуэй. Однажды он уже работал с ней по делу о жестоком муже, который избивал свою беременную жену, отчего та потеряла ребенка на сроке в двадцать четыре недели. Доктору нравился ее деловой стиль, мальчишеская стрижка и ноги, растущие, казалось, из шеи – нечто невозможное с точки зрения анатомии, но тем не менее волнительное. Он понятия не имел, что за клиент у нее был на этот раз, но, судя по тому, как складывались обстоятельства, у Элли Хэтэуэй имелись обоснованные сомнения, пусть даже и незначительные.

Заглядывая в совиное око микроскопа, Оуэн тщательно исследовал результаты теста с окрашиванием по Граму. Видны были скопления темно-синих грамположительных палочек, по форме – коккобактерий. Согласно результатам вскрытия, по культуре бактерий как основные загрязнители были определены дифтероиды. Но их было чертовски много, и Оуэн начал сомневаться, настоящие ли это дифтероиды.

Зерно сомнения заронила фактически Элли. Что, если эти грамположительные палочки являются возбудителями инфекции? Коккобактериальный организм легко принять за палочку дифтероида, тем более что микробиолог, проводивший этот тест, не применял окрашивания по Граму.

Оуэн вынул предметное стекло из микроскопа и, держа его на ладони, пошел по больничному коридору в лабораторию, где работал Боно Герхардт. Оуэн нашел микробиолога, склонившегося над каталогом реактивов.

– Выбираешь луковицы для посадки весной?

– Угу, – рассмеялся микробиолог, – никак не могу решить, что выбрать: голландские тюльпаны, вирус герпеса или цитокератин. – Он кивнул на предметное стекло в руке Оуэна. – Что это?

– Думаю, либо это стрептококк группы В, либо листериоз, – сказал Оуэн. – Надеюсь, ты скажешь наверняка.

Незадолго до десяти часов вечера члены семьи Фишер откладывали все свои дела и, словно под действием магнита, собирались в центре гостиной. Элам произносил короткую молитву на немецком, а затем все прочие молча наклоняли головы, отдавая дань уважения Богу. Элли наблюдала эту сцену уже несколько месяцев, всегда вспоминая тот первый странный разговор с Сарой о своей вере. Неловкость, которую она поначалу испытывала, уступила место любопытству, а затем безразличию – она читала статьи из «Ридерз дайджест» или одну из своих книг по юриспруденции, после чего шла спать вместе с остальными.

В этот вечер они с Сарой и Кэти играли в скребл. Когда часы с кукушкой пробили десять, Кэти сбросила буквы со своего лотка в коробку, ее мама сделала то же самое. Аарон, бывший до этого в коровнике, вошел в комнату в вихре прохладного воздуха. Он повесил свою куртку и опустился на колени рядом с женой.

Но в тот вечер, читая «Отче наш», Элам делал это на английском. Удивленная таким началом – амиши молились на немецком или в крайнем случае на голландском, – Элли поневоле зашевелила губами. Сара, тоже шепча слова молитвы, подняла голову. Взглянув на Элли, она чуть подвинулась вправо, чтобы дать той больше места.

Когда в последний раз Элли молилась по-настоящему – не так, когда при появлении присяжных в последнюю минуту взываешь к Всевышнему или когда патрульный полицейский на магистрали ловит тебя на скорости восемьдесят пять миль в час? Что она теряет? Не отвечая на собственный вопрос, Элли соскользнула со стула и опустилась на колени рядом с Сарой, словно была частью этого дома, словно думала, что ее надежды оправдаются.

– Боно Герхардт, – протягивая руку, произнес мужчина. – Приятно познакомиться.

Элли улыбнулась микробиологу, которого ей представил Оуэн Зиглер. Этот коротышка носил на голове хирургическую шапочку с принтами зебр и обезьян. К отвороту его куртки была приколота гватемальская куколка-утешительница. На шее висели наушники, от которых змеились провода к CD-плееру «Сони», лежащему в правом кармане.

– Вы пропустили инкубацию, – сказал он, – но я прощаю вас за то, что пришли после первого акта.

Боно подвел ее к столу, где ждали несколько предметных стекол.

– В целом мы пытаемся идентифицировать организм, выявленный Оуэном в ходе иммунопероксидазной реакции. Я сделал дополнительные срезы парафинового блока ткани и культивировал их с антителами, которые будут реагировать с листерией – это бактерия, которую мы пытаемся идентифицировать. Здесь вот наши положительные и отрицательные контрольные бактерии – подлинные образцы листерии, любезно предоставленные ветеринарным колледжем, а также дифтероиды. А сейчас, дамы и господа, наступает момент истины.

Элли затаила дыхание, когда Боно нанес на первый образец несколько капель раствора.

– Это пероксидаза хрена, энзим, связанный с антителом, – пояснил Боно. – Теоретически этот энзим появляется только там, где есть листерия.

Элли смотрела, как он манипулирует со всеми предметными стеклами. Наконец он взял маленький пузырек.

– Йод? – попробовала угадать она.

– Близко. Просто краситель. – Он капнул на каждый образец и положил первое предметное стекло под микроскоп. – Если это не листерия, – пробормотал Боно, – укусите меня.

Элли переводила взгляд с одного мужчины на другого:

– Что происходит?

Оуэн, прищурившись, посмотрел в микроскоп:

– Помните, я говорил вам, что некроз печени был, вероятно, вызван инфекцией? Вот бактерия, вызвавшая его.

Элли заглянула в микроскоп, но увидела лишь что-то вроде толстых зерен риса с коричневой каемкой.

– У младенца был листериоз, – сказал Оуэн.

– Значит, он умер не от асфиксии?

– Фактически да. Это была цепочка событий. Асфиксия возникла вследствие преждевременных родов, которые были вызваны хориоамнионитом, а тот был следствием листериоза. Ребенок заразился инфекцией от матери. Это фатальные без малого тридцать процентов для плода в утробе, но у матери эта инфекция может остаться невыявленной.

– Следовательно, это смерть от естественных причин.

– Верно.

– Оуэн, это замечательно, – улыбнулась Элли. – Именно на такую информацию я и рассчитывала. И где же мать подхватила эту инфекцию?

Оуэн взглянул на Боно:

– Это вам может не понравиться, Элли. Листериоз не похож на стрептококковую инфекцию горла – им не заражаются ежедневно. Вероятность этой инфекции примерно один случай на двадцать тысяч беременных женщин. Мать обычно подхватывает инфекцию при потреблении зараженной пищи, а при современной технологии специфические загрязняющие вещества успешно устраняются перед поступлением пищи в продажу.

Элли в нетерпении скрестила руки на груди:

– Какого рода пища?

Патологоанатом ссутулился:

– Какова вероятность того, что ваша клиентка во время беременности пила непастеризованное молоко?

Глава 12

Элли

Небольшая библиотека главного суда первой инстанции располагалась прямо над кабинетом судьи Ледбеттер. Хотя мне надлежало изучать современное прецедентное право в отношении судебного разбирательства убийств детей в возрасте до пяти лет, бо́льшую часть из прошедших двух часов я просидела, уставившись на щербатый деревянный пол, словно пытаясь донести судье сквозь доски мысль о милосердии.

– Слышу, как ты думаешь вслух, – произнес низкий голос, и, обернувшись, я увидела стоящего у меня за спиной Джорджа Каллахэна. Он пододвинул ко мне стул и оседлал его. – Посылаешь Фил флюиды, да?

Я ожидала увидеть на его лице признаки соперничества, но он смотрел на меня с симпатией.

– Просто чуточку колдую.

– Угу, я тоже этим занимаюсь. Пятьдесят процентов времени, и даже помогает. – Джордж улыбнулся, и, успокоившись, я улыбнулась в ответ. – Я тебя разыскивал. Хочу тебе сказать, Элли, я совсем не в восторге от того, что приходится отправлять пожизненно в тюрьму амишскую девчушку. Но убийство есть убийство, и я попытался найти решение, подходящее для всех нас.

– Что ты предлагаешь?

– Знаешь, надо, чтобы она признала себя виновной в убийстве по неосторожности. И тогда, при условии хорошего поведения, она освободится через пять или шесть лет.

– Она не выдержит в тюрьме пять или шесть лет, Джордж, – тихо сказала я.

Он опустил глаза на свои сжатые в замок руки:

– У нее больше шансов выдержать пять лет, чем пятьдесят.

Я пристально уставилась на пол библиотеки над кабинетом судьи Ледбеттер:

– Я сообщу тебе.

По этическим соображениям надо было донести до моей клиентки сделку, предложенную стороной обвинения. Я и раньше бывала в подобных ситуациях, когда приходилось реагировать на предложение, не отвечающее моим интересам, но на этот раз я нервничала из-за возможной реакции клиентки. Обычно мне удавалось убедить клиента, что в его интересах воспользоваться подходящим случаем, но с Кэти была совсем другая история. Ее воспитали в представлении о том, что сначала раскаиваешься в содеянном, а затем принимаешь предопределенное наказание. Предложение Джорджа позволило бы Кэти выйти из этого фиаско самым подходящим для нее способом.

Я нашла Кэти за глажением на кухне:

– Мне надо с тобой поговорить.

– Хорошо.

Она расправила рукав одной из рубашек отца – бледно-фиолетового цвета – и принялась гладить его утюгом, нагретым на печке. Не в первый раз я отмечала про себя, что Кэти будет прекрасной женой, – по сути дела, ее готовили именно к этому. Если ее приговорят к пожизненному тюремному заключению, у нее уже не будет такой возможности.

– Окружной прокурор предлагает тебе соглашение.

– Что это такое?

– В сущности, это сделка. Он смягчает обвинение и приговор, а в обмен на это ты должна сказать, что ошиблась.

Перевернув рубашку, Кэти нахмурилась:

– И тогда мы все равно пойдем в суд?

– Нет. На этом все закончится.

– Это будет чудесно! – Лицо Кэти осветилось.

– Ты еще не выслушала его условий, – сухо произнесла я. – Если ты признаешь себя виновной в убийстве по неосторожности вместо убийства первой степени, то получишь десять лет тюрьмы вместо пожизненного. Но при условии досрочного освобождения ты, вероятно, пробудешь в тюрьме половину этого срока.

Кэти поставила утюг на край плиты:

– Значит, меня все же посадят в тюрьму.

Я кивнула:

– Риск принятия этого предложения в том, что если ты предстанешь перед судом и тебя оправдают, то не попадешь в тюрьму. Это как соглашаться на что-то, чего не видел.

Сказав это, я поняла, что объяснение неправильное. Амиш принимает то, что ему дают; он не требует лучшего, потому что это будет за счет кого-то другого, кто не получит лучшего.

– Значит, ты меня оправдаешь?

Так всегда бывало с клиентами, которым предлагалась сделка. Прежде чем последовать моему совету, они хотели увериться в том, что все обернется нам во благо. В большей части дел в моей карьере я была в состоянии с жаром и убежденностью сказать «да», а потом принималась доказывать свою правоту.

Но это дело не относилось к «большей части». И Кэти не была обычной клиенткой.

– Не знаю. Думаю, я смогла бы оправдать тебя на основе временной невменяемости. Но, поскольку времени на подготовку этой новой защиты очень мало, не могу сказать наверняка. Полагаю, я смогу тебя оправдать. Надеюсь на это. Но, Кэти… не могу тебе этого обещать.

– И мне нужно лишь сказать, что я ошиблась? – спросила Кэти. – И тогда все закончится?

– Тогда ты сядешь в тюрьму, – уточнила я.

Кэти подняла утюг и с такой силой прижала его к плечу отцовской рубашки, что ткань зашипела.

– Пожалуй, я приму это предложение, – сказала она.

Я смотрела, как она водит утюгом между пуговицами рубашки – эта девочка, только что решившая, что сядет в тюрьму на десять лет.

– Кэти, можно я скажу тебе что-то как друг, а не как адвокат? – (Она взглянула на меня.) – Ты не знаешь, что такое тюрьма. Там не только англосаксы, которых ты недолюбливаешь, там полно очень дурных людей. Не думаю, что надо это делать.

– Ты думаешь не так, как я, – тихо произнесла Кэти.

Я проглотила свой ответ и, прежде чем заговорить, сосчитала до десяти:

– Хочешь, чтобы я пошла на это соглашение? Хорошо. Но сначала мне бы хотелось, чтобы ты кое-что для меня сделала.

Я и прежде бывала в исправительном учреждении штата в Манси благодаря нескольким моим клиенткам, продолжающим отбывать сроки. Это было непривлекательное место даже для юриста, привычного к реальностям тюремной жизни. Всех женщин, приговоренных судом в Пенсильвании, доставляли в центр диагностической классификации в Манси и затем либо оставляли их там, либо отправляли в тюрьму с режимом минимальной строгости в Кембридж-Спрингс, в Эри. Кэти проведет там по меньшей мере от четырех до шести недель, и я хотела, чтобы она посмотрела, во что ввязывается.

Тюремный начальник, мужчина с неуместным именем Дювалл Шримп[16] и еще более неуместной привычкой пялиться на женскую грудь, радушно проводил нас к себе в кабинет. Я не стала ничего объяснять ему про Кэти, пусть даже ему показалось странным присутствие здесь юной амишской девушки, и попросила его показать нам учреждение, и, к чести Дювалла, он не стал ничего спрашивать. Он провел нас через пропускной пункт, где за Кэти захлопнулась дверь с решеткой, заставив ее вздрогнуть.

Сначала он привел нас в столовую, где по обе стороны от центрального прохода стояли длинные столы со скамьями. Разношерстная очередь из женщин, как длинная змея, продвигалась к стойке раздачи, где они брали подносы с неаппетитными кусками еды разных оттенков серого.

– Обычно все едят в зале, – объяснил он, – если только в качестве дисциплинарного взыскания заключенных не отправляют в отдельный блок. Тогда они едят в своих камерах.

Мы наблюдали, как заключенные группами садились за разные столы, глядя на нас с нескрываемым любопытством. Дювалл подвел нас к лестнице, рядом с которой размещались камеры. Телевизор, установленный в конце коридора, отбрасывал цветные блики на лицо одной из женщин, которая просунула сквозь прутья решетки свои руки и, глядя на Кэти, присвистнула:

– Ух ты, не слишком рано вырядилась для Хэллоуина?

Другие заключенные смеялись и хихикали, нагло выставляясь в своих крошечных клетках наподобие участников цирковой интермедии. Они пялились на Кэти, как на диковинный экспонат. Когда она, шепча молитвы, проходила мимо последней в ряду камеры, какая-то заключенная плюнула, едва не попав в туфлю Кэти.

В прогулочном дворе Дювалл разговорился:

– Не припомню, чтобы видел вас здесь. Вы защищаете мужчин, а не женщин?

– Тех и других. Вы не видели меня здесь, потому что моих клиентов оправдывают.

– Кто это? – кивнул он в сторону Кэти.

Я смотрела, как Кэти ходит по периметру пустого двора, останавливается на углу и смотрит в небо, окаймленное спиралями колючей проволоки. На вышке над головой Кэти стояли двое караульных с винтовками.

– Человек, который хочет увидеть собственность перед подписанием договора аренды, – ответила я.

Кэти подошла к нам, плотнее запахнув шаль на плечах.

– Это все, – сказал Дювалл. – Надеюсь, вы увидели все, что хотели.

Поблагодарив его, я повела Кэти на парковку. Во время двухчасовой поездки она почти все время молчала. В какой-то момент она задремала и тихо всхлипывала во сне. Положив одну руку на руль, другой я успокаивала ее, поглаживая по волосам.

Кэти проснулась, когда мы свернули с шоссе в Ланкастере. Прижавшись лбом к окну, она сказала:

– Пожалуйста, скажи Джорджу Каллахэну, что мне не нужна его сделка.

Я завершила свою вступительную речь цветистой фразой и обернулась на звук аплодисментов.

– Превосходно. Честно и убедительно, – произнес Куп, выходя вперед из тени в коровнике. Потом кивнул на сонных коров: – Строгие присяжные, однако.

Я почувствовала, как к щекам приливает жар:

– Тебя не должно здесь быть.

Он сомкнул руки на моей талии:

– Уж поверь мне, именно здесь я и должен быть.

Толкнув его в грудь, я отошла в сторону:

– Право, Куп. Завтра у меня суд. Плохая из меня компания.

– Я буду твоей публикой.

– Ты меня отвлекаешь.

– Это самое приятное, что я от тебя слышал, – ухмыльнулся Куп.

Вздохнув, я пошла в доильное помещение, где светился зеленым экран моего компьютера.

– Почему бы тебе не пойти в дом и не попросить Сару отрезать тебе пирога?

– И пропустить все эти моменты? – Куп прислонился к цистерне для молока. – Ну уж нет. А ты продолжай. Делай, что собиралась делать до моего появления.

С важным видом я села на ящик, служивший мне стулом, и принялась просматривать список свидетелей для завтрашнего суда. Прошло несколько минут, я потерла глаза и выключила компьютер.

– Я ни слова не сказал, – запротестовал Куп.

– А тебе и не надо было. – Вставая, я предложила ему руку. – Прогуляемся?

Мы неторопливо побрели через сад на северной стороне фермы с его яблонями, корявые ветви которых напоминали старческие руки. Вокруг нас витал аромат яблок, яркий и сладкий, как карамель.

– Вечером накануне суда Стивен обычно готовил стейк, – рассеянно произнесла я. – Он говорил, что в поедании свежего мяса есть нечто первобытное.

– А юристы еще удивляются, почему их называют акулами! – рассмеялся Куп. – Ты тоже ела стейки?

– Не-а. Я надевала пижаму и пела под фонограмму с Аретой Франклин.

– Серьезно?

Откинув голову назад, я пропела одно слово:

– R-E-S-P-E-C-T!

– Тренинг самоуважения?

– Нет, – ответила я. – Просто мне действительно нравится Арета.

Куп стиснул мое плечо:

– Если хочешь, я могу подпевать.

– Господи, я всю жизнь ждала парня вроде тебя!

Он повернул меня к себе и прикоснулся губами к моим губам.

– Очень на это надеюсь, – сказал он. – Куда ты поедешь, Эл, когда все это закончится?

– Ну, я… – На самом деле я не знала. Об этом я избегала думать – о том, что, столкнувшись с правовыми трудностями Кэти Фишер, я сама была в бегах. – Может быть, вернусь в Филадельфию. Или останусь у Леды.

– А как насчет меня?

– Полагаю, ты тоже можешь пожить у Леды, – улыбнулась я.

Однако Куп был абсолютно серьезен.

– Ты понимаешь, о чем я говорю, Элли. Почему бы тебе не переехать ко мне?

И сразу же мир начал смыкаться вокруг меня.

– Я не знаю, – глядя ему прямо в глаза, ответила я.

Куп засунул руки в карманы. Я чувствовала, что он изо всех сил старается удержаться от унизительного комментария по поводу того, как я обошлась с ним в прошлом. Мне хотелось дотронуться до него, попросить его прикоснуться ко мне, но я была не в силах сделать это. Мы однажды уже стояли на краю – лет сто назад – и, несмотря на то что обрыв казался таким же отвесным и падение столь же страшным, мне было не перевести дух.

Но в этот раз мы были старше. Я не собиралась ему лгать. Он не собирался уходить. Я сорвала с ветки яблоко и протянула ему.

– Это подразумевает оливковую ветвь или у тебя библейский настрой?

– Как сказать, – ответила я. – Мы говорим о пении псалмов или жертвоприношении?

Куп с умиротворяющим видом улыбнулся:

– В сущности, я думал о Книге чисел. Все, что имеет результат.

Он сплел свои пальцы с моими, откинулся на мягкую траву, привлек меня к себе и поцеловал долгим поцелуем, от которого улетучились все соображения по поводу моей стратегии защиты. Это было надежнее всего, я точно знала.

– Элли, – прошептал Куп, или, может быть, мне это померещилось, – не торопись…

– Ладно, – сказала я тоном прокурора, – вот мое предложение. Ты дашь мне снять с гвоздя ведро для воды и получишь за это от двух до пяти. Морковок, я имею в виду.

Наггет затряс тяжелой головой и забил копытом, ведя себя агрессивно, как любой адвокат защиты, отклоняющий подлую сделку между обвинением и защитой.

– Представь, нам придется пойти в суд, – со вздохом сказала я и нырнула в стойло; лошадь ткнула меня носом, и я сердито взглянула на нее. – Это семейство отличается упрямством, – пробормотала я.

В ответ мерзкая зверюга куснула меня за плечо. Взвизгнув, я уронила ведро и попятилась назад.

– Отлично, – сказала я. – Сам добывай себе чертово пойло!

Я уже собиралась уйти, но меня остановил слабый звук, доносящийся сверху и напоминающий кошачье мяуканье.

– Эй! – позвала я. – Есть тут кто?

Ответа не последовало, и я начала подниматься по узкой лестнице на чердак, где хранились кипы сена и зерно для скота. В углу сидела Сара. Она плакала, спрятав лицо в передник, чтобы заглушить звук.

– Привет, – тихо сказала я, дотронувшись до ее плеча.

Она вздрогнула, торопливо вытирая лицо:

– Ах, Элли. Просто я пришла сюда, чтобы…

– Поплакать. Это нормально, Сара. Я понимаю.

– Нет. – Она шмыгнула носом. – Мне нужно вернуться в дом. Скоро Аарон придет на обед.

Я пристально посмотрела на нее:

– Ты ведь знаешь, я сделаю все, чтобы спасти Кэти.

Сара отвернулась и стала смотреть на аккуратные симметричные поля:

– Я ни за что не должна была отпускать ее к Джейкобу… Аарон был во всем прав.

– Откуда тебе было знать, что Кэти встретит американца и забеременеет?

– Все-таки в этом есть и моя вина, – тихо сказала Сара.

Я всем сердцем сочувствовала этой женщине.

– Она могла выбрать собственный путь. Это в любом случае могло произойти.

Сара покачала головой:

– Я люблю своих детей. Но посмотри только, что случилось.

Не задумываясь, я обняла ее. Я чувствовала ее горячее дыхание на своей шее.

– Я ее мать, Элли. И должна была это уладить. Но не могу.

– Значит, придется мне, – тяжело вздохнула я.

Чтобы добраться до суда, нам пришлось разработать сложную схему перемещений. Леда, Куп и Джейкоб прибыли на ферму около половины седьмого утра, каждый на своей машине. Кэти, Сэмюэла и Сару сразу посадили в машину Купа, потому что он был единственным водителем, не отлученным от Церкви. Ни Джейкоб, ни Леда не чувствовали себя вправе оставлять свой транспорт на территории Аарона Фишера, поэтому Леде пришлось ехать вслед за Джейкобом к ее дому, чтобы он оставил там свою «хонду», а потом они вернулись за мной. Настал момент, когда я стала опасаться, что мы опоздаем, но тут из коровника широкими шагами вышел Аарон, пристально всматриваясь в пассажиров в автомобиле Купа.

Он загодя дал понять, что не будет присутствовать на суде. Несмотря на то что епископ наверняка принял бы участие Аарона в этом судебном процессе, сам Аарон не мог с этим примириться. Но возможно, для него это было важнее, чем я полагала. Пусть даже его принципы не позволяют ему сопровождать дочь на суд, он не отпустит ее без напутствия. Куп опустил заднее стекло, чтобы Аарон мог поговорить с Кэти.

Но, наклонившись ближе, он тихо произнес:

– Сара, пойдем.

Не поднимая глаз, мать Кэти сжала ее руку и выскользнула из машины. Потом подошла к мужу с блестящими от подступавших слез глазами, но сдержалась, даже когда он повернул ее за плечи и повел в дом.

Леда первой заметила микроавтобусы, расползшиеся по парковке у здания главного суда первой инстанции. Их венчали спутниковые «тарелки» и названия теле- и радиостанций. Ближе к зданию суда напротив друг друга стояли репортеры с микрофонами и операторы с камерами, словно собираясь танцевать виргинский рил, а не рассказывать о судьбе юной девушки.

– Какого черта?! – выдохнула Леда.

– Эти репортеры и впрямь словно собрались на шабаш, – пробормотала я.

Неожиданно у моего окна появилось лицо Купа.

– Что они здесь делают? Я думал, ты подала ходатайство.

– Я добилась, чтобы репортеров не было в зале суда, – сказала я. – Вне зала может быть любой.

С того дня, как дело начала вести судья, я не придавала большого значения вопросу о СМИ – слишком была занята разработкой новой защиты. Но было бы наивно предполагать, что отсутствие фотоаппаратов и кинокамер означает отсутствие интереса к самой истории. Я схватила портфель и вышла из машины, понимая, что через две минуты все догадаются, кто я такая. Постучав в окно машины Купа, я отвлекла внимание Кэти от скопления репортеров.

– Пошли, – сказала я. – Сейчас или никогда.

– Но…

– Другого пути нет, Кэти. Нам придется как-то прорваться через них и подняться по лестнице. Понимаю, тебе этого не хочется, и мне тоже, но у нас нет выбора.

Перед тем как выйти из машины, Кэти на миг зажмурила глаза. Молится, поняла я, тщетно желая, чтобы она попросила Господа наслать на репортеров чуму. Потом с грацией, изобличающей ее возраст, она вышла из машины и взяла меня за руку.

По мере того как один репортер за другим замечал капп и фартук Кэти, как приливная волна, к ним приходило осознание. Поворачивались камеры, нас, как дротиками, засыпа́ли вопросами. Я чувствовала, как Кэти вздрагивает от каждой вспышки, и подумала о портрете Дориана Грея, когда из него исчезала жизнь. Смущенная и напуганная, она не поднимала лица, доверив мне вести себя вверх по ступеням.

– Без комментариев! – прокричала я, раздвигая собой репортеров, как носом большого корабля, и волоча Кэти в своем кильватере.

После нескольких посещений я знала здание достаточно хорошо, поэтому сразу же отвела Кэти в туалет. Убедившись, что кабинки пустые, я прислонилась к входной двери, чтобы не дать никому войти.

– Ты в порядке?

Она дрожала, и глаза у нее были широко раскрыты от ужаса, но она кивнула:

– Да. Просто я такого не ожидала.

Я тоже такого не ожидала и уже намеревалась сказать ей, что будет значительно хуже и только потом лучше. Но вместо этого я глубоко вдохнула, ощутив запах страха Кэти. Оттолкнув ее в сторону, я бросилась в ближайшую кабинку, и там меня буквально вывернуло наизнанку.

Стоя на коленях, с пылающим лицом, я прижалась лбом к прохладному стекловолокну кабинки. Немного отдышавшись, я повернулась и оторвала кусок туалетной бумаги, которой вытерла рот.

Мне на плечо опустилась рука Кэти.

– Элли, что с тобой?

Нервы, подумала я, но не собиралась признаваться в этом собственной клиентке.

– Наверное, что-то не то съела, – одаривая Кэти широкой улыбкой и поднимаясь на ноги, сказала я. – Ну что – пойдем?

Кэти непрерывно поглаживала полированное дерево стола защитника. Там были места, где полировка полностью стерлась от рук бесчисленных обвиняемых, сидевших на этом самом месте. Сколько из них, думала я, были действительно невиновными?

Зал суда перед началом самого процесса не был похож на бастион спокойствия, каким его изображали в телешоу на тему закона. Напротив, здесь царила суматоха: клерк шуршит бумагами в поисках нужной папки, судебный пристав сморкается в несвежий носовой платок, люди на галерее обсуждают новости за пластиковыми стаканчиками кофе. В тот день было даже более шумно, чем обычно, и сквозь гул голосов я различала отдельные фразы. Больше всего обсуждали Кэти, выставленную напоказ для удовлетворения любопытства других людей, как зверя в зоопарке, которого вырвали из естественной среды обитания.

– Кэти, – тихо сказала я, и она сильно вздрогнула.

– Почему они не начинают?

– Еще рано.

Она засунула руки под фартук, искоса поглядывая на то, что происходит в передней части зала. Ее взгляд упал на Джорджа Каллахэна, сидящего за столом прокурора в шести футах от нас.

– На вид он добрый, – заметила она.

– Он не должен быть добрым. Его задача состоит в том, чтобы убедить присяжных во всем плохом, что он собирается о тебе рассказать. – Я замялась, но потом решила, что Кэти лучше все знать наперед. – Тебе тяжело будет это услышать, Кэти.

– Почему?

Я прищурила глаза:

– Почему это будет тяжело?

– Нет, почему он будет врать про меня? Почему присяжные поверят ему, а не мне?

Я думала о правилах судебной экспертизы, о том, как отличить мотив от выдуманной истории, о психометрических профилях, составленных на присяжных, – обо всех индивидуальных и групповых особенностях, непонятных для Кэти. Как объяснить амишской девушке, что в суде часто выигрывает тот, у кого история лучше?

– Так работает правовая система в англоязычном мире, – сказала я. – Это часть игры.

– Игра, – медленно повторила Кэти. – Вроде футбола! – Она улыбнулась мне, припоминая прежний разговор. – Игра, где выигрывают и проигрывают, но тебе за это платят.

Меня снова замутило.

– Угу, – сказала я. – Точно.

– Всем встать, председательствует достопочтенная Филомена Ледбеттер!

Когда из боковой двери в зал суда энергично вошла судья, я встала и потянула за собой Кэти. Судья в развевающихся одеждах поднялась по ступеням.

– Можете сесть. – Она обшарила глазами галерею, остановившись взглядом на плотной группе представителей прессы в задних рядах. – Прежде чем мы начнем, я напоминаю прессе, что в данном зале суда запрещается пользоваться фотоаппаратами и видеокамерами. Если я замечу хотя бы одно нарушение, то отправлю вас в вестибюль на все оставшееся время. – Она остановила свой взгляд на Кэти, молча разглядывая ее, а обратилась к окружному прокурору: – Если сторона обвинения готова, можете начинать.

Джордж Каллахэн неторопливо подошел к скамье присяжных с таким видом, словно давно знаком с каждым членом коллегии.

– Я знаю, о чем вы думаете, – начал он. – Мы сегодня судим за убийство – так где же обвиняемый? Наверняка эта хрупкая амишская девушка, сидящая там – в фартуке и маленьком белом каппе, – неспособна убить и муху, а тем паче другое человеческое существо. – Он покачал головой. – Вы все живете в этом округе. Вы все видели амишей в их багги и фермерских киосках. Вы знаете о них лишь то, что это глубоко религиозная община, живущая своей жизнью и не нарушающая общественного спокойствия. Я говорю об этом серьезно. Когда вы в последний раз слышали, чтобы амишу предъявили уголовные обвинения? В прошлом году, вот когда. Когда идиллическое течение амишской жизни было нарушено двумя юнцами, вразнос торгующими кокаином. И сегодня, когда мы узнаём, что эта молодая женщина хладнокровно убила своего новорожденного ребенка. – Он провел рукой по ограждению скамьи для присяжных. – Это шокирует, не так ли? Трудно поверить в то, что любая мать способна убить собственного ребенка, а в особенности такая невинная с виду девушка. Что ж, пока не стоит ломать над этим голову. В ходе этого судебного процесса вы узнаете, что обвиняемая вовсе не невинна – фактически она несомненная лгунья. Шесть лет подряд она тайком сбегает с родительской фермы и проводит выходные в студенческом кампусе, распускает волосы, одевается в джинсы и обтягивающие свитера и ходит на вечеринки, как любой другой тинейджер. Она лгала, скрывая это, как скрывала и тот факт, что забеременела во время одного из этих диких уик-эндов, как лгала по поводу совершённого убийства. – Повернувшись к Кэти, он пригвоздил ее к месту взглядом. – Так в чем же заключается правда? Правда в том, что около двух часов ночи десятого июля обвиняемая проснулась от родовых схваток. Правда в том, что она встала, прокралась в коровник и без криков родила живого младенца мужского пола. Правда в том, что она понимала: если ребенка обнаружат, привычная для нее жизнь закончится. Ее выгонят из дому, отлучат от Церкви, исключат из общины. Итак, правда в том, что она сделала то, что должна была сделать, чтобы подкрепить ложь, – она сознательно и преднамеренно убила собственного ребенка. – Джордж перевел глаза с Кэти на присяжных. – Глядя на обвиняемую, не обращайте внимания на ее причудливую одежду. Ей-то хочется, чтобы вы это заметили. Постарайтесь увидеть женщину, которая душит плачущего ребенка. Слушая обвиняемую, обратите внимание на ее слова. Но помните, что словам, слетающим с ее губ, доверять нельзя. Так называемая милая амишская девушка скрыла недопустимую беременность, голыми руками убила своего новорожденного ребенка и, пока все это происходило, дурачила всех. Не позвольте ей одурачить себя.

Коллегия присяжных состояла из восьми женщин и четырех мужчин, и я не могла решить, что работает на нас, а что – против. Вероятно, женщины будут больше сочувствовать незамужней юной девушке, но скорее осудят женщину, убившую своего новорожденного. Все это сводилось, разумеется, к тому, в какой степени именно эта комбинация людей была настроена искать лазейку.

Я сжала под столом дрожащую руку Кэти и встала:

– Мистер Каллахэн хотел бы уверить вас, что определенная сторона в этом зале весьма искусна во лжи. И вы знаете что? Он прав. Но дело в том, что Кэти Фишер не является этим человеком. По сути дела, это я. – Я подняла руку и бодро ею помахала. – Да, виновна по всем пунктам. Я лгунья и преуспела в этом. Настолько преуспела, что из меня получился довольно опытный адвокат. И хотя я не собираюсь приписывать окружному прокурору то, чего он не говорил, я точно знаю, что он разок-другой исказил факты. – Взглянув на присяжных, я подняла брови. – Вы, друзья, привыкли ко всем этим штукам. Мне незачем рассказывать вам о юристах. Мы не только здорово врем, но нам за это и платят немало.

Я оперлась об ограждение скамьи присяжных.

– А вот Кэти Фишер не врет. Откуда мне это известно? Сегодня я намеревалась воспользоваться защитой на основе временной невменяемости. У меня были эксперты, готовые свидетельствовать, что в ночь родов Кэти не осознавала своих действий. Но Кэти не позволила мне этого. Она сказала, что была вменяемой и что не убивала своего ребенка. И, даже если это грозит ей осуждением, она хотела, чтобы вы, присяжные, знали об этом. – Я пожала плечами. – И вот я стою перед вами – адвокат, вооруженный новым оружием, правдой. Вот все, что я могу противопоставить утверждениям прокурора, – правду и, пожалуй, ясный взгляд. Ничего из того, что предъявит вам мистер Каллахэн, не является убедительным доказательством, и тому есть веская причина: Кэти Фишер не убивала своего ребенка. Прожив с ней и ее семьей несколько месяцев, я узнала то, чего не знает мистер Каллахэн: Кэти Фишер во всех отношениях амиш. Вы не поступаете по-амишски, как предполагает мистер Каллахэн. Вы живете этой жизнью. В ходе данного судебного процесса вы, как и я, придете к пониманию этого сложного миролюбивого сообщества. Уж скорее девушка из пригорода родит внебрачного ребенка и засунет его в туалет, но не амишская женщина. Не Кэти Фишер. Теперь обсудим некоторые из утверждений мистера Каллахэна. Кэти ездила тайком в студенческий городок? Да, ездила. Видите, я говорю вам правду. Но прокурор не упомянул цель ее поездок. Единственный брат Кэти решил в свое время выйти из Церкви амишей, чтобы учиться в колледже. Их отец, недовольный этим решением, запретил контакты с сыном. Но семья для Кэти – это все, как и для большинства амишей. Она так сильно скучала по брату, что готова была всем рискнуть, чтобы увидеть его. Так что, как видите, Кэти не жила во лжи. Она защищала любовь. Мистер Каллахэн также предположил, что Кэти пришлось скрывать недопустимую беременность, поскольку она опасалась, что ее отлучат от Церкви. Тем не менее вы знаете, что амиши умеют прощать. Церковь приняла бы даже незаконную беременность, и ребенка вырастили бы с большей любовью и заботой, чем во многих домах наших общин.

Я повернулась к Кэти, которая смотрела на меня широко открытыми блестящими глазами.

– И это приводит меня к последнему утверждению мистера Каллахэна – зачем в таком случае Кэти Фишер понадобилось убивать собственного ребенка? Ответ прост, леди и джентльмены. Она не убивала. Судья объяснит вам, что для признания вины Кэти вам придется поверить стороне обвинения в отсутствие обоснованного сомнения. К моменту окончания этого суда у вас появится более одного обоснованного сомнения, у вас их будет целая куча. Вы поймете, что обвинение не в состоянии доказать вину Кэти в убийстве ребенка. У них нет физических свидетелей этого факта. У них нет ничего, кроме предположений и сомнительных улик. С другой стороны, я хочу показать вам, что существует несколько вариантов, когда ребенок мог умереть. – Я подошла к Кэти, чтобы присяжные смотрели на нее и на меня. – Я хочу показать вам, почему амиши не совершают убийств. И что самое важное, – закончила я, – я хочу дать Кэти Фишер возможность рассказать вам правду.

Глава 13

Лиззи Манро никак не предполагала, что когда-нибудь станет давать свидетельские показания против подозреваемой в убийстве амишской девушки. Обвиняемая сидела за адвокатским столом рядом со своей влиятельной защитницей, склонив голову и сложив руки, как у этих ужасных статуэток, какими мать Лиззи любила загромождать подоконники. Сама Лиззи их ненавидела – каждый ангелок нарочито смазливый, у каждого пастушка такие наивные глаза, что всерьез их принимать невозможно. Точно так же, глядя на Кэти Фишер, Лиззи испытывала непреодолимое желание отвернуться.

Она перевела глаза на Джорджа Каллахэна, одетого в элегантный темный костюм.

– Назовите, пожалуйста, ваше имя и адрес, – попросил он.

– Элизабет Грейс Манро. Эфрата, Гранд-стрит, дом номер тысяча триста тринадцать.

– Где вы работаете?

– В отделении полиции Ист-Парадайса. Я детектив в чине сержанта.

Джорджу даже не пришлось задавать ей вопросы, ведь она часто присутствовала на открытии судебных процессов и знала порядок вопросов.

– Сколько времени вы служите детективом?

– Последние шесть лет. До этого я пять лет прослужила патрульным.

– Вы не могли бы немного рассказать о своей работе, детектив Манро?

Лиззи откинулась на спинку кресла свидетеля – для нее это место было комфортным.

– В основном я расследую уголовные преступления в Ист-Парадайсе.

– Сколько приблизительно их бывает?

– Ну, в прошлом году мы приняли пятнадцать тысяч вызовов. Разумеется, из них тяжких было совсем немного, в основном мы сталкиваемся с мисдиминором.

– Сколько убийств произошло в прошлом году?

– Ни одного, – ответила Лиззи.

– Из этих пятнадцати тысяч вызовов много ли приходится на амишские дома?

– Нет. Амиши вызывают полицию в случае воровства или повреждения их имущества, и время от времени нам приходится заводить дело на какого-нибудь амишского юнца за управление автомобилем в нетрезвом виде или за нарушение общественного порядка, но в основном они имеют минимальные контакты с местными правоохранительными органами.

– Детектив, расскажите нам, что произошло утром десятого июля.

Лиззи выпрямилась в кресле:

– Я была в отделении, когда кто-то позвонил и сообщил, что в коровнике найден мертвый младенец. На место происшествия выехала «скорая помощь», и потом я тоже туда поехала.

– Что вы увидели по прибытии?

– Было около пяти часов двадцати минут, незадолго до восхода. Коровник принадлежит амишскому владельцу молочной фермы. Он и двое его работников находились в коровнике, доили коров. Я опечатала переднюю и заднюю двери коровника лентой, чтобы обезопасить место происшествия. Потом пошла в кладовую для упряжи, где было найдено тело, и поговорила с парамедиками «скорой помощи». Они сказали, что ребенок новорожденный и недоношенный и что его не удалось реанимировать. Я записала имена четверых мужчин: Аарон и Элам Фишеры, Сэмюэл Стольцфус и Леви Эш. Я спросила их, видели ли они что-нибудь подозрительное и трогали ли что-то в коровнике. Самый молодой парень, Леви, как раз и обнаружил ребенка. Он не трогал ничего, кроме пары лошадиных попон, прикрывавших мертвого младенца, который был завернут в рубашку парня. Аарон Фишер, хозяин фермы, заявил о пропаже ножниц, используемых для разрезки шпагата и висевших на крючке у стойла для отёла. Все четверо мужчин сказали мне, что они никого не нашли в коровнике и что ни одна из женщин в доме не была беременной. После этого я прошлась по стойлам в поисках улик. Кроме того, мы вызвали группу полиции штата по особо важным делам. Было почти невозможно снять отпечатки с грубых деревянных балок и сена, а любые частичные отпечатки совпадали с отпечатками членов семьи, у которых был повод зайти в коровник.

– Подозревали ли вы преступление в тот момент?

– Нет. Я не подозревала ничего, помимо оставления ребенка.

– Продолжайте, пожалуйста, – кивнул Джордж.

– Наконец мы обнаружили место рождения – в углу стойла для отела было разбросано свежее сено, прикрывающее кровь. У места, где было найдено тело ребенка, мы обнаружили на земляном полу отпечаток стопы.

– Вы можете что-нибудь сказать об этом отпечатке?

– Он мог принадлежать босой женщине с седьмым размером обуви.

– Что вы сделали после этого?

– Я попыталась найти женщину, которая родила. Сначала я опросила жену Аарона Фишера, Сару. Я выяснила, что около десяти лет назад ей удалили матку и она не может иметь детей. Я опросила соседей и их двух девочек-подростков, и у всех было алиби. К тому времени как я вернулась на ферму, к нам спустилась дочь Фишеров Кэти. Фактически она зашла в кладовую для упряжи, где медицинский эксперт осматривал тело новорожденного.

– Какова была ее реакция?

– Она сильно разволновалась, – сказала Лиззи, – и выбежала из коровника.

– Вы пошли за ней?

– Да. Я догнала ее на крыльце. Я спросила мисс Фишер, была ли она беременной, и она это отрицала.

– Вам это показалось подозрительным?

– Вовсе нет. Ее родители говорили то же самое. Но потом я заметила, что по ее ногам стекает кровь. Несмотря на сопротивление, я попросила парамедиков отвезти девушку в больницу, для ее же безопасности.

– О чем вы подумали в тот момент?

– О том, что девушка нуждается в медицинской помощи. Но потом я подумала, что, возможно, родители обвиняемой ничего не знали о беременности, если она скрывала от них правду, как пыталась скрыть ее от меня.

– Каким образом вы обнаружили, что она утаивала правду? – спросил Джордж.

– Я поехала в больницу и поговорила с врачом обвиняемой, который подтвердил, что она родила ребенка, находится в критическом состоянии и нуждается в срочном лечении для прекращения вагинального кровотечения. Узнав, что она солгала мне по поводу беременности, я получила ордера на обыск фермы и дома, а также на взятие анализов крови и анализов ДНК у ребенка и обвиняемой. Следующий этап состоял в сопоставлении крови на сене в стойле для отёла с кровью обвиняемой, крови на теле ребенка с кровью обвиняемой, а также группы крови ребенка с группой крови обвиняемой.

– Какую информацию вы получили на основании данных ордеров?

– Под кроватью обвиняемой мы обнаружили окровавленную ночную сорочку. В ее шкафу нашлись ботинки и туфли седьмого размера. Все результаты анализов указывали на то, что кровь в коровнике связана с обвиняемой и кровь на ребенке и в его организме тоже связана с обвиняемой.

– Какой вывод вы из этого сделали?

Лиззи мельком взглянула на Кэти Фишер:

– Что, несмотря на ее отрицание, обвиняемая была матерью этого ребенка.

– На этом этапе вы считали, что обвиняемая убила ребенка?

– Нет. В Ист-Парадайсе убийства происходят редко и фактически не встречаются в общине амишей. На том этапе я считала, что ребенок мертворожденный. Но потом судмедэксперт прислал мне отчет о вскрытии, и мои заключения пришлось уточнить.

– Почему?

– Ну, с одной стороны, ребенок родился живым. С другой стороны, пуповина была перерезана ножницами. Это заставило меня подумать о ножницах, которые не нашел Аарон Фишер и с которых мы могли бы снять отпечатки. Новорожденный умер от асфиксии, но судмедэксперт обнаружил глубоко во рту ребенка волокна рубашки, в которую он был завернут, что предполагало удушение. Именно тогда я поняла, что обвиняемая является возможным подозреваемым. – Лиззи отпила воды из стакана, стоящего на свидетельской трибуне. – После этого я допросила всех людей, близких к обвиняемой, и саму обвиняемую. Мать обвиняемой подтвердила, что ее младший ребенок умер много лет назад и что она не имела понятия о беременности своей дочери, но и основания думать об этом у нее не было. Отец вообще отказался со мной говорить. Я также допросила Сэмюэла Стольцфуса, одного из наемных работников и, по совпадению, бойфренда обвиняемой. От него я узнала, что он намеревался осенью жениться на обвиняемой. Он также сказал мне, что у обвиняемой не было с ним сексуальных отношений.

– К какому же заключению вы пришли?

Лиззи подняла брови:

– Сначала я подумала: а что, если он, обнаружив, что Кэти Фишер обманула его, из мести задушил ребенка? Однако Сэмюэл Стольцфус живет в десяти милях от фермы Фишера с родителями, подтвердившими, что он спал у себя дома в тот промежуток времени, когда, по мнению судмедэксперта, произошла смерть. Потом я подумала, что, может быть, все наоборот – и информация указывает на обвиняемую. То есть у нее был мотив: амишская девушка, родители-амиши, бойфренд-амиш, а она беременеет от кого-то другого. Это повод утаить рождение, может быть, даже избавиться от ребенка.

– Вы опрашивали кого-то еще?

– Да, Леви Эша, второго наемного работника с фермы. Он рассказал, что обвиняемая последние шесть лет тайком ездила в Пенсильванский университет повидаться с братом. Джейкоб Фишер уже давно не жил как амиш, а вел жизнь студента колледжа.

– Какое отношение это имеет к делу?

Лиззи улыбнулась:

– Гораздо легче встретить парня, помимо амишского бойфренда, когда перед тобой весь мир – с выпивкой, студенческими вечеринками и брендовой косметикой.

– С Джейкобом Фишером вы тоже беседовали?

– Да. Он подтвердил тайные визиты обвиняемой и заявил, что не знал про беременность сестры. Он также сказал, что причина, по которой обвиняемой приходилось навещать его за спиной отца, состояла в том, что его больше не принимали дома.

Джордж изобразил замешательство:

– Как это?

– Амиши не посещают школу после восьмого класса, но Джейкоб захотел продолжить образование. Нарушив это правило, он оказался отлученным от Церкви амишей. Аарон Фишер пошел в своем наказании еще дальше и отрекся от Джейкоба. Сара Фишер не посмела перечить мужу, но тайно посылала дочь к Джейкобу.

– Как это повлияло на ваши соображения по этому делу?

– Неожиданно, – сказала Лиззи, – прояснилось еще кое-что. Будь я на месте обвиняемой и зная, что собственного брата изгнали за такой пустяк, как учеба, то постаралась бы не нарушать правил. Можете считать меня полоумной, но рождение внебрачного ребенка – более серьезное нарушение, чем чтение Шекспира на стороне. Это значит, что, если бы она не нашла способ скрыть случившееся, ее выкинули бы из дома и семьи, не говоря уже о Церкви. Поэтому она семь месяцев скрывала беременность. Потом родила ребенка – и скрыла это тоже.

– Вы установили, кто отец?

– Нет.

– Вы рассматривали других возможных подозреваемых, помимо обвиняемой?

– Знаете, я пыталась, – вздохнула Лиззи. – Но не сходилось слишком многое. Роды произошли на два с половиной месяца раньше срока, в месте без телефона и электричества, а это означает, что никого нельзя было вызвать и никто об этом не знал, если не считать обитателей фермы, которые могли услышать крики роженицы. Что до случайного незнакомца, то есть ли вероятность неожиданного появления кого-то на амишской ферме в два часа ночи? И если такой человек действительно появился, зачем ему убивать ребенка? И почему обвиняемая об этом не упомянула? Итак, остаются только члены семьи. Но лишь одна из них лгала мне в лицо о беременности и родах. Лишь для одной ставки оказались бы пугающе высокими, выйди новость о ребенке наружу. И лишь для одной из них у нас есть улики, доказывающие ее нахождение на месте преступления. – Лиззи бросила взгляд на адвокатский стол. – По моему мнению, факты ясно показывают, что Кэти Фишер задушила своего новорожденного.

Когда для перекрестного допроса поднялась Элли Хэтэуэй, Лиззи расправила плечи. Она пыталась вспомнить то, что говорил Джордж о жесткости адвоката, ее способности вытягивать ответы из самых упрямых свидетелей. Глядя на нее, Лиззи нисколько в этом не сомневалась. И короткая стрижка Элли Хэтэуэй, и ее строгий костюм не оставляли сомнения в том, что мягкие грани ее личности давно огрубели.

Вот почему Лиззи едва не свалилась со стула, когда к ней с искренней дружеской улыбкой подошла адвокат:

– Вы не знали, что здесь я обычно проводила лето?

– В здании суда? – прищурилась Лиззи.

– Нет! – рассмеялась Элли. – Вопреки общему мнению. Я имела в виду Ист-Парадайс.

– Я этого не знала, – сухо откликнулась Лиззи.

– Здесь живет моя тетка. У нее была небольшая ферма. – Элли улыбнулась. – Но это было до бешеного повышения налогов на недвижимость.

При этих словах Лиззи тихо засмеялась:

– Вот почему я снимаю жилье.

– Ваша честь, – вмешался Джордж, бросив на свидетельницу предупреждающий взгляд, – не сомневаюсь, что присяжным необязательно слушать воспоминания мисс Хэтэуэй.

Судья кивнула:

– Говорите по существу, советник.

– Да, Ваша честь. Просто когда растешь здесь, то наблюдаешь за жизнью амишей. – Она повернулась к Лиззи. – Вы согласны?

– Да.

– Вы говорили, что не часто заводили дела на амишей. Когда было последнее дело?

Лиззи мысленно отмотала назад:

– Месяцев пять назад. Семнадцатилетний парень в нетрезвом виде съехал на багги в канаву.

– А перед тем? Можете припомнить?

Она пыталась вспомнить, но не смогла:

– Не знаю.

– То есть прошло много времени?

– Можно сказать и так, – призналась Лиззи.

– В своих отношениях… профессиональных и личных… казались ли вам амиши довольно мягкими людьми?

– Да.

– Вы знаете, что бывает, когда незамужняя амишская девушка рожает ребенка?

– Я слышала, они заботятся о своих детях.

– Это верно, и Кэти не отлучат от Церкви, а лишь на время подвергнут порицанию. Потом ее простят и встретят с распростертыми объятиями. Так где же мотив для убийства?

– Это все действия ее отца, – объяснила Лиззи. – Если человек хочет поддерживать связь с членом семьи, вышедшим из Церкви, существуют пути, помимо отлучения от Церкви, однако Аарон Фишер отказался от них, выгнав из дома брата обвиняемой. Она все время помнила о суровости отца.

– Я думала, вы не опрашивали мистера Фишера.

– А я и не опрашивала.

– А-а… – протянула Элли. – Значит, вы экстрасенс.

– Я опрашивала его сына, – возразила Лиззи.

– Беседа с сыном не скажет вам, что на уме у отца. Точно так же, как, глядя на мертвого ребенка, мы не поймем, что его убила мать, верно?

– Протестую!

– Беру свои слова назад, – спокойно произнесла Элли. – Вам не кажется странным, что амишская женщина обвиняется в убийстве?

Лиззи взглянула на Джорджа:

– Да, это так. Но факт заключается в том, что убийство все-таки произошло.

– Разве? Данные врачебного осмотра подтверждают, что Кэти родила ребенка. Это не подлежит сомнению. Но разве рождение ребенка обязательно влечет за собой его убийство?

– Нет.

– Вы также упомянули, что нашли отпечаток стопы на земле рядом с тем местом, где было обнаружено тело ребенка. По-вашему, это связывает Кэти с убийством?

– Да, – ответила Лиззи. – Поскольку мы знаем, что она носит обувь седьмого размера. Это само по себе не убедительное доказательство, но определенно подтверждает нашу гипотезу.

– Есть ли способ доказать, что именно этот отпечаток был сделан ногой Кэти?

– Не окончательно, – покачала головой Лиззи.

– Например, я ношу обувь седьмого размера, детектив Манро. Так что теоретически этот отпечаток мог быть сделан и мной?

– Вас не было в коровнике в то утро.

– Вы знаете, что седьмой размер женской обуви примерно соответствует пятому детскому размеру?

– Нет, не знаю.

– Вы знали, что у Леви Эша пятый размер обуви?

– Теперь знаю, – натянуто улыбнулась Лиззи.

– Когда вы прибыли на ферму, Леви ходил босиком?

– Да.

– Разве, по собственному признанию, Леви не стоял на полу около той стопки лошадиных попон, собираясь достать одну, когда случайно обнаружил тело младенца?

– Да, стоял.

– Значит, возможно, что отпечаток стопы, который вы относите к очевидному доказательству совершения Кэти убийства, на самом деле принадлежал кому-то другому, оказавшемуся на том же месте по совершенно невинному поводу?

– Это возможно.

– Хорошо, – сказала Элли. – Вы говорили, что пуповина была перерезана ножницами.

– Пропавшими ножницами, – вставила Лиззи.

– Если девушка собиралась убить своего ребенка, детектив, стала бы она перерезать пуповину?

– Не имею понятия.

– Что, если я скажу вам, что перерезание пуповины ускоряет рефлекс, заставляющий новорожденного самостоятельно дышать? Имеет ли смысл это делать, если женщина собирается задушить его несколько минут спустя?

– Полагаю, нет, – спокойно ответила Лиззи, – но все же вряд ли большинство людей знают, что перерезание пуповины стимулирует дыхание. Скорее всего, этот этап процесса рождения они видели по телевизору. Или в данном случае – наблюдая за животными с фермы.

Почувствовав отпор, Элли немного отступила назад:

– Если девушка намеревалась убить своего ребенка, не проще было бы забросать его сеном и оставить умирать?

– Может быть.

– И тем не менее этого ребенка нашли заботливо завернутым в чистую рубашку. Детектив, какая молодая мать, имеющая преступные намерения, станет мыть и пеленать своего ребенка?

– Не знаю. Но это произошло, – твердо произнесла Лиззи.

– Все это наводит меня на другую мысль, – продолжала Элли. – В соответствии с вашей гипотезой Кэти семь месяцев скрывала беременность и прокралась в коровник, чтобы в полной тишине произвести на свет ребенка, то есть она прибегла ко всевозможным ухищрениям, чтобы никто не узнал о существовании ребенка в утробе или вне нее. Тогда почему все-таки она оставила его в месте, куда через пару часов должны были прийти на дойку работники? Почему было не бросить ребенка в пруд за коровником?

– Не знаю.

– Или на кучу навоза, где его не сразу нашли бы?

– Не знаю.

– На амишской ферме полно мест, помимо груды попон, куда можно было спрятать ребенка.

– Никто не говорил, что обвиняемая сообразительная, – пожав плечами, ответила Лиззи. – Просто – что она совершила убийство.

– Убийство? Речь идет об обычном здравом смысле. Зачем перерезать пуповину, дать ребенку дышать, пеленать его, убивать, а потом оставить там, где его наверняка обнаружат?

– Возможно, у нее было помрачение рассудка, – вздохнула Лиззи.

– И все же, выдвигая обвинение в убийстве, вы утверждаете, что она осознавала свои действия, что заранее обдумала их и совершила преднамеренное убийство! – набросилась на нее Элли. – Может ли человек одновременно поступать умышленно и нерешительно?

– Я не психиатр, мисс Хэтэуэй. Не знаю.

– Да, – многозначительно произнесла Элли. – Не знаете.

Когда Кэти и Джейкоб были детьми, летом они играли вместе в кукурузных полях, пробираясь по ним, как в лабиринте. Невероятно, какими густыми и зелеными вырастали эти стены. Кэти могла стоять всего в футе от брата по другую сторону от такой стены и даже не знать об этом.

Однажды – Кэти было около восьми – она потерялась. Они играли в игру «Следуй за лидером», но Джейкоб убежал вперед и исчез. Кэти звала его, но он не откликался. Она принялась ходить кругами, устала, ее мучила жажда, и наконец она легла на спину. Прищурившись, Кэти смотрела вверх сквозь стебли кукурузы, успокаивая себя тем, что видит все то же старое солнце, то же старое небо, тот же знакомый мир, в котором проснулась сегодня утром. И в конце концов Джейкоб, чувствуя себя виноватым, пришел к ней.

Сидя за столом адвоката под шквалом доносящихся с разных сторон слов, Кэти вспоминала тот день в кукурузе.

Когда все идет своим чередом, дела должны в конце концов наладиться.

– Пациентка была доставлена в отделение «скорой помощи» с вагинальным кровотечением, тест мочи на беременность был положительным. Матка размером двадцать четыре недели была вялая, а шейка открыта, – сказал врач Сиборн Блэр. – Для прекращения кровотечения мы поставили ей капельницу с питоцином.

– Обвиняемая согласилась на лечение? – спросил Джордж.

– Насколько я помню, нет, – ответил доктор Блэр. – Ее очень смутила необходимость осмотра, хотя время от времени мы наблюдаем это у молодых женщин из отдаленных регионов.

– После того как вы оказали обвиняемой помощь, у вас была возможность поговорить с ней?

– Да. Естественно, мой первый вопрос касался ребенка. Очевидно было, что мисс Фишер недавно родила, но новорожденного с ней не было.

– Какое объяснение дала обвиняемая?

Доктор Блэр взглянул на Кэти:

– Что она не рожала ребенка.

– А-а… – откликнулся Джордж. – Что, как вы знали, было ошибочно с медицинской точки зрения.

– Совершенно верно.

– Вы продолжали ее расспрашивать?

– Да, но она не призналась в беременности. Тогда я предложил проконсультироваться у психиатра.

– Психиатр осматривал обвиняемую в больнице?

– Насколько мне известно, нет, – ответил врач. – Пациентка не согласилась на это.

– Благодарю вас, – закончил Джордж. – Свидетель ваш, – кивнул он адвокату.

Элли забарабанила пальцами по столу, после чего встала:

– Вялая матка, позитивный тест мочи, кровотечение, осмотр шейки матки. Эти обследования дают основание считать, что Кэти родила?

– Да.

– Эти обследования дают основание полагать, что Кэти убила своего ребенка?

Доктор Блэр снова взглянул на Кэти.

– Нет, – ответил он.

Доктор Карл Эджертон свыше пятнадцати лет проработал в округе Ланкастер судмедэкспертом и вполне соответствовал этой роли со своими кустистыми бровями и откинутыми со лба белыми волосами. Он принимал участие в сотнях судебных процессов и к каждому подходил со слегка раздраженным выражением лица, как бы говорящим, что лучше бы ему остаться в своей лаборатории.

– Доктор, – обратился к нему прокурор, – доложите нам, пожалуйста, результаты вскрытия младенца Фишера.

– Да, конечно. Это был живорожденный, но родившийся раньше срока младенец мужского пола, без врожденных аномалий. Были признаки острого хориоамнионита, а также мекониевой аспирации и ранней стадии пневмонии. Были также различные признаки перинатальной асфиксии. Кроме того, были обнаружены периоральные эскимозы, а в полости рта – хлопчатобумажные волокна, идентичные ткани рубашки, в которой был найден младенец.

– Ненадолго прервемся ради тех из нас, кто не учился в медицинском колледже, – улыбнувшись судье, сказал Джордж. – Говоря, что младенец родился раньше срока и родился живым, что вы имели в виду?

– Ребенок не был доношен до нужного срока. Судя по состоянию скелета, его внутриутробный возраст соответствовал тридцати двум неделям.

– А живорожденный?

– В противоположность мертворожденному. Легкие младенца были розовые и аэрированные. Репрезентативные пробы каждой нижней доли легкого опускались в воду вместе с контрольной пробой печени. Легочная ткань всплыла, а ткань печени утонула, а это указывает на то, что ребенок родился и дышал воздухом.

– А как насчет отсутствия врожденных аномалий – почему это так важно?

– Без них ребенок рождается жизнеспособным. К тому же отсутствовали хромосомные нарушения и наркотические вещества – это все важные отрицательные данные.

– А хориоамнионит?

– Обычно такая инфекция матери приводит к преждевременным родам. Дополнительное обследование плаценты исключило другие известные причины преждевременных родов. Причина хориоамнионита не выявлена, поскольку ткани плода и плаценты были загрязнены.

– Как вы это узнали?

– Микробиологические исследования выявили в тканях плода дифтероиды, обычные примеси. После родов плацента редко бывает стерильной, а эта плацента и вообще какое-то время находилась в стойле, пока ее не нашли.

Джордж кивнул:

– А что такое асфиксия?

– Нехватка кислорода, которая в конечном итоге привела к смерти. На поверхности легких, вилочковой железы и перикарда были видны точечные кровоизлияния. В мозгу тоже было обнаружено небольшое кровоизлияние. В печени наблюдались фрагментарные зоны некроза гепатоцитов. Эти названия звучат для непосвященного как экзотика, но все это признаки асфиксии.

– А как насчет эскимозов и волокон ткани?

– Эскимозы – это небольшие синяки. Их размер составлял от одного до полутора сантиметров, и они располагались вокруг рта. Соскоб из ротовой полости выявил волокна, идентичные ткани рубашки.

– Какое заключение вы сделали из этих двух наблюдений?

– Что кто-то засунул в рот ребенку рубашку, пытаясь задушить его.

Джордж выдержал паузу, затем спросил:

– Вы исследовали пуповину?

– Отрезанная часть пуповины имела длину двадцать сантиметров, без зажима, хотя конец был расплющен, вероятно, лигатурой. Были обследованы волокна, присутствующие на культе пуповины. Они оказались идентичными волокнам шпагата, найденного в коровнике. Пуповина на срезе была неровной, с кусочками волокон на ней.

– Это существенно?

Врач пожал плечами:

– Это означает, что инструмент, которым перерезали пуповину, вероятно ножницы, имел на одном лезвии зазубрину и использовался для резки шпагата.

– Доктор, на основании вышеизложенного вы определили причину смерти младенца Фишера?

– Да, – ответил Эджертон. – Асфиксия как следствие удушения.

– Вы установили род смерти?

Судмедэксперт кивнул:

– Убийство.

Элли глубоко вздохнула и подошла к судмедэксперту:

– Доктор Эджертон, являются ли кровоподтеки вокруг рта убедительным доказательством удушения?

– Доказательства удушения находятся во многих органах, в которых проявляются признаки асфиксии.

– Например, точечные кровоизлияния в легких, – кивнула Элли. – Но разве не верно, что результаты вскрытия не показывают, когда в точности произошла асфиксия? К примеру, если была проблема с кровотоком плаценты до или во время родов, разве не могло это привести к потере кислорода плода, что отразилось бы на результатах вскрытия?

– Да.

– А если бы возникла проблема с кровотоком плаценты сразу после родов? Появились бы при этом признаки асфиксии?

– Да.

– А если бы у матери во время родов открылось кровотечение или у нее самой было бы затрудненное дыхание?

Судмедэксперт откашлялся:

– И это тоже.

– А если у ребенка недоразвившиеся легкие или он страдает от плохого кровообращения либо пневмонии, приведет ли это к асфиксии?

– Да, конечно.

– А если ребенок подавился собственной носовой слизью?

– Да.

– Значит, асфиксия может быть вызвана многими причинами, помимо умышленного удушения?

– Это справедливо, мисс Хэтэуэй, – согласился судмедэксперт. – Но в данном случае асфиксия в сочетании с синяками вокруг ротовой полости и обнаруженные в ней волокна заставили меня поставить этот специфический диагноз.

– Давайте об этом поговорим, – улыбнулась Элли. – Доказывает ли наличие синяка, что кто-то приложил руку ко рту ребенка?

– Синяк указывает на то, что в данном месте надавили, – ответил доктор Эджертон. – Объясняйте, как хотите.

– Хорошо, займемся именно этим. Что, если это были скорые роды и ребенок упал лицом на пол коровника? Могли от этого появиться синяки?

– Возможно.

– Может быть, мать пыталась схватить падающего ребенка?

– Может быть, – согласился врач.

– И волокна в ротовой полости, – продолжала Элли. – Что, если их занесла мать, вытирая слизь с дыхательных путей ребенка, чтобы облегчить ему дыхание?

Эджертон наклонил голову:

– Возможно.

– В любом из этих альтернативных сценариев мать ребенка причиняет ему вред?

– Нет, не причиняет.

Элли подошла к скамье присяжных:

– Вы упоминали, что культуры были загрязнены?

– Да. За промежуток времени между родами и утилизацией плацентарной ткани она превратилась в чашку Петри, собирающую на себе бактерии.

– Ткани плода тоже были загрязнены?

– Верно, – ответил доктор Эджертон. – Дифтероидами.

– На чем вы основывали идентификацию этих… дифтероидов? – спросила Элли.

– На тестах с окрашиванием по Граму и морфологии бактериальных колоний на культурах плаценты и плода.

– Вы проводили какие-нибудь биохимические исследования, подтверждающие, что это были дифтероиды?

– В этом не было необходимости, – пожал плечами доктор. – Наверное, вы перед каждым судебным делом перечитываете свои учебники, мисс Хэтэуэй? Я занимаюсь этим пятнадцать лет. Уж поверьте мне, я знаю, как выглядят дифтероиды.

– Вы на сто процентов уверены, что это были дифтероиды? – настаивала Элли.

– Да, уверен.

Элли чуть улыбнулась:

– Вы также упоминали, что плацента носила признаки острого хориоамнионита. Это правда, что хориоамнионит может привести к всасыванию плодом инфицированных околоплодных вод, отчего развивается врожденная пневмония, которая, в свою очередь, приводит к сепсису и смерти?

– Очень, очень редко.

– Но это все-таки случается?

– Да, но это явная натяжка, – вздохнул судмедэксперт. – Гораздо более реалистично считать хориоамнионит причиной преждевременных родов, чем смерти.

– Однако, по вашему собственному признанию, – не унималась Элли, – вскрытие показало признаки пневмонии на ранней стадии.

– Это верно, но в легкой форме, которая вряд ли привела бы к смерти.

– Согласно отчету о вскрытии, в воздушных промежутках легких был обнаружен меконий. Разве это не говорит о заболевании плода?

– Да, в том смысле, что стул плода – меконий – попал в околоплодную жидкость и вдыхался легкими. Это может угрожать дыханию.

Элли подошла к свидетелю:

– Вы только что рассказали нам о двух дополнительных причинах, которые могли привести к угнетению дыхания этого младенца: врожденная пневмония, а также вдыхание мекония.

– Да.

– По вашему свидетельству, причиной смерти этого ребенка явилась асфиксия.

– Конечно.

– Разве не верно, что пневмония и вдыхание мекония – то и другое вызвано естественными причинами – могли привести к асфиксии?

Похоже, это позабавило доктора Эджертона, словно он в точности знал, чего добивается Элли.

– Возможно, мисс Хэтэуэй. Если только удушение не повинно в этом само по себе.

Сама концепция торговых автоматов, продающих суп и кофе, представлялась Элли несколько сомнительной: как долго вся эта жидкость находится внутри? Откуда он знает, что тебе нужно: кофе без кофеина или куриный бульон? Она стояла перед одним таким автоматом на цокольном этаже суда, уперев руки в бока и ожидая появления маленького пластикового стаканчика, над которым поднимается пар.

Ничего.

– Давай, – пробубнила она, слегка лягнув автомат, потом подняла кулак и для верности двинула по плексигласу. – Между прочим, пятьдесят центов, – более громко произнесла она.

Голос у нее за спиной остановил ее на полуслове.

– Напоминай мне никогда не давать тебе в долг, – сказал Куп, взяв Элли за плечи и прикоснувшись губами к изгибу ее шеи.

– Можно подумать, кто-то следит за этими штуковинами, – фыркнула Элли, повернувшись к автомату спиной.

Но тут до автомата будто что-то дошло, и он начал изрыгать горячий кофе без чашки, обрызгав ей туфли и лодыжки.

– Вот черт! – взвизгнула она, отпрыгивая в сторону, затем заметила на светлых чулках коричневые пятна. – Ну и дела!

Куп уселся на металлический стул:

– Когда я был маленьким, моя бабушка постоянно пыталась подстроить какие-то каверзы. То нарочно опрокинет бутылку с молоком, то споткнется о собственную ногу, то прольет воду на кофту.

– Не удивительно, что ты занялся психическим здоровьем, – потирая лодыжки, сказала Элли.

– Бабушка неспроста так себя вела, особенно если учесть, что она была суеверной. Если ей предстояло сделать что-то важное, она хотела убрать с дороги всякие беды, чтобы потом ничего не мешало.

– Ты же знаешь, это не помогает.

– Ты так уверена? – Куп положил ногу на ногу. – А что, если после случая с этим автоматом, ты войдешь в зал суда и все разыграешь, как по нотам?

Элли села на стул рядом с ним и вздохнула:

– Знаешь, Кэти все время дрожит. – Сложив вчетверо испачканную салфетку, Элли положила ее на пол рядом со стулом. – Я чувствую, как она дрожит рядом со мной, точно камертон.

– Хочешь, чтобы я с ней поговорил?

– Не знаю, – ответила Элли. – Боюсь, она еще больше испугается, если завести с ней разговор.

– Говоря на языке психологии…

– Но мы говорим на языке права, Куп. И самое важное – провести ее через суд без нервного срыва.

– До сих пор у тебя все шло хорошо.

– Я пока еще ничего не сделала!

– А-а, теперь я понимаю. Если уж Кэти так нервничает, слушая свидетельские показания, то что с ней будет, когда ты выставишь ее свидетелем? – Он нежно погладил Элли по спине. – Наверное, тебе уже приходилось работать с робкими клиентами.

– Конечно.

– Ты… – Куп умолк, когда в комнату вошел другой адвокат. Тот кивнул и опустил в кофейный автомат пригоршню монет. – Осторожно, – предупредил его Куп, – он не приучен к горшку.

Сидящая рядом с ним Элли с трудом сдержала смех. Адвокат ударил по испорченному автомату, тихо выругался и пошел к лестнице. Элли улыбнулась Купу:

– Спасибо, мне это было нужно.

– А это? – спросил Куп, подавшись вперед, чтобы поцеловать ее.

– Ты не будешь меня целовать. – Элли удержала его на расстоянии вытянутой руки. – Кажется, я чем-то заболеваю.

– А, вот вы где.

Услышав голос Леды, Элли и Куп отпрянули друг от друга. На лестнице стояла тетушка Элли и рядом с ней Кэти.

– Я сказала ей, что ты скоро вернешься, – сообщила Леда, – но она и слушать не захотела.

Кэти спустилась с последних ступенек и встала перед Элли:

– Мне надо сейчас домой.

– Скоро, Кэти. Потерпи немного.

– Нам надо вернуться к дневной дойке, и если мы сейчас уйдем, то как раз успеем. С одним Леви папа не справится.

– Нам необходимо оставаться в суде, пока его не отложат, – объяснила Элли.

– Послушай, Кэти, – вмешался Куп, – почему бы нам с тобой не отойти в сторонку и не поговорить немного? – Он искоса взглянул на Элли в поисках сочувствия.

Даже на расстоянии было заметно, что Кэти сотрясает сильная дрожь. Она проигнорировала Купа, в упор глядя на Элли:

– Разве ты не можешь отложить суд?

– Это решает судья. – Элли положила руку на плечо девушки. – Я знаю, это для тебя тяжело, и я… Куда ты идешь?

– Поговорить с судьей. Попросить ее отложить суд, – упрямо сказала Кэти. – Я не могу пропускать работы по хозяйству.

– Нельзя просто пойти и говорить с судьей. Так не делают.

– Ну а я сделаю.

– Рассердишь судью, – предостерегла Элли, – и навсегда лишишься своего хозяйства.

– Тогда ты попроси! – набросилась на нее Кэти.

– Это что-то новое для меня, советник, – сказала судья Ледбеттер и, нахмурившись, наклонилась над столом. – Вы просите, чтобы мы закончили сегодня рано и ваша клиентка могла заняться делами по хозяйству?

Элли выпрямилась, сохраняя невозмутимое выражение лица:

– Фактически, Ваша честь, я прошу, чтобы мы каждый день, пока идет этот суд, заканчивали заседание в три часа. – Стиснув зубы, она добавила: – Поверьте, судья. Не будь это уместным для образа жизни моей клиентки, я не предлагала бы.

– Судебное заседание заканчивается в полпятого, мисс Хэтэуэй.

– Я в курсе. Я объяснила это моей клиентке.

– Умираю от любопытства: и что она сказала?

– Что коровы не станут ждать так долго. – Элли рискнула взглянуть на Джорджа, который ухмылялся как кот, сожравший канарейку. А почему бы ему не ухмыляться? Элли собственными руками рыла себе могилу без малейшего участия с его стороны. – Дело в том, Ваша честь, что, помимо моей клиентки, один из свидетелей также является наемным работником на ферме Фишера. Для них обоих пропускать дневную дойку – значит отрицательно повлиять на экономику семьи.

Судья Ледбеттер повернулась к прокурору:

– Мистер Каллахэн, полагаю, вам есть что сказать по этому поводу.

– Да, Ваша честь. Насколько я понимаю, амиши не подчиняются летнему времени. Но одно дело – придерживаться собственного графика, когда это не затрагивает других, однако в суде они должны подчиняться нашему времени. Такое ощущение, что мисс Хэтэуэй постоянно стремится подчеркнуть вопиющее различие между амишами и остальной частью мира.

– Ничего подобного, Джордж, – пробормотала Элли. – Все дело в обычной лактации у коров.

– Кроме того, – продолжил прокурор, – мне остается допросить одного свидетеля, и, если мы отложим его свидетельство, это может пагубно отразиться на моем деле. Сегодня пятница, и присяжные смогут выслушать его только в понедельник утром, а к этому моменту возникший запал сойдет на нет.

– Не сочтите меня бесцеремонной, Ваша честь, но позволю себе отметить, что во многих судах, в которых я участвовала, в последнюю минуту меняли расписание из-за необходимости ухода за детьми, визита к врачу и других непредвиденных случаев, происходящих в жизни адвокатов и даже судей. Почему бы не нарушить правило и ради обвиняемой?

– О, она уже и так это сделала! – сухо произнес Джордж.

– Успокойтесь, господа, – сказала судья Ледбеттер. – Какой бы заманчивой ни казалась перспектива выбраться отсюда до пятничных пробок, я вынуждена отказать вам в вашей просьбе, мисс Хэтэуэй, по крайней мере на то время, какое уйдет у стороны обвинения на представление их дела. Когда наступит ваш черед, милости прошу отложить суд в три часа, если это вас устроит. – Судья повернулась к прокурору. – Мистер Каллахэн, можете вызвать своего свидетеля.

– Представьте, что вы молодая девушка, – начал доктор Брайан Риордан, судебный психиатр от штата. – Вы оказываетесь в недозволенных отношениях с парнем, о котором ваши родители ничего не знают. Вы спите с этим парнем, хотя знаете, что это нехорошо. Через несколько недель вы обнаруживаете, что беременны. Вы выполняете свои повседневные обязанности, хотя устаете немного больше, чем обычно. Вы думаете, проблема решится сама собой. Каждый раз, как эта мысль приходит вам на ум, вы отгоняете ее, обещая себе, что займетесь ею завтра. Тем временем одежда становится вам тесноватой, и вы стараетесь, чтобы никто не обнимал вас. Потом однажды ночью вы просыпаетесь от ужасной боли. Вы знаете, что с вами происходит, но вас беспокоит лишь то, как сохранить это в тайне. Вы выскальзываете из дому, чтобы никто не услышал, как вы рожаете. В одиночестве, в тишине вы рожаете ребенка, который ничего для вас не значит. Потом ребенок начинает плакать. Вы прикрываете ему рот рукой, чтобы он всех не разбудил. Нажимаете сильнее, пока ребенок не перестает плакать, пока он не перестает шевелиться. Затем, понимая, что вам надо от него избавиться, вы заворачиваете его в чью-то рубашку и засовываете куда-то с глаз долой. Вы измучены, поэтому поднимаетесь в свою комнату, говоря себе, что займетесь остальным завтра. Когда на следующий день полицейские спрашивают вас про ребенка, вы говорите, что ничего о нем не знаете, – точно так же, как постоянно внушали себе.

Присяжные, как завороженные, подались вперед, находясь под впечатлением мрачной истории, рассказанной Риорданом.

– А как же материнский инстинкт? – спросил Джордж.

– Женщины, совершающие неонатицид, полностью абстрагируются от беременности, – объяснил Риордан. – Для них роды в эмоциональном плане равнозначны выходу желчного камня.

– Женщины, совершившие неонатицид, переживают из-за этого?

– Вы имеете в виду, раскаиваются? – скривил губы Риордан. – Да. Но лишь потому, что родители увидели их в таком невыгодном свете, а не потому, что ребенок мертв.

– Доктор Риордан, как вы познакомились с обвиняемой?

– Меня попросили дать ей оценку для этого суда.

– Что это подразумевало?

– Ознакомление с представленными суду документами, изучение ее ответов на проективные психологические тесты наподобие теста Роршаха и объективные тесты типа MMPI[17], а также встречу с обвиняемой.

– Вам удалось прийти к выводу о приемлемой степени психической устойчивости обвиняемой?

– Да, в то время, когда она убила ребенка, обвиняемая могла отличить хорошее от плохого и осознавала свои действия. – Риордан скользнул взглядом по Кэти. – Это был классический случай неонатицида. Все относительно обвиняемой соответствует характеристикам женщины, готовой убить своего новорожденного: ее воспитание, ее действия, ее ложь.

– Откуда вы знаете, что она лгала? – разыгрывая из себя адвоката дьявола, спросил Джордж. – Может быть, она действительно не знала, что беременна и должна родить.

– По ее собственному утверждению, обвиняемая знала о своей беременности, но приняла добровольное решение держать это в тайне, – ответил Риордан. – Если человек, чтобы защитить себя, выбирает определенную манеру поведения, это подразумевает осознание того, что он делает. Таким образом, отрицание и чувство вины взаимосвязаны. Более того, если человек солгал один раз, он, вероятно, солжет снова, а это означает, что любые ее заявления по поводу беременности и родов в лучшем случае сомнительны. Ее действия, однако, подчинены последовательной логике. Во время нашей беседы обвиняемая призналась, что, проснувшись от родовых схваток, намеренно вышла из комнаты, поскольку не хотела, чтобы ее услышали. Это предполагает утаивание. Она выбрала коровник и пошла в то место, где, как она знала, было свежее сено. Это предполагает умысел. После рождения ребенка она прикрыла окровавленное сено, попыталась унять плач ребенка, а тело ребенка было обнаружено под кипой попон. Это предполагает, что ей было что прятать. Она избавилась от окровавленной ночной сорочки, которая была на ней, и встала на следующее утро, держась перед семьей совершенно нормально, – всё для того, чтобы поддержать обман. Каждое из этих действий – утаивание рождения, наведение чистоты, включение в повседневные обязанности – указывает на то, что обвиняемая очень хорошо осознавала свои действия в момент их совершения – и, что более важно, понимала, что поступает плохо.

– Во время беседы с ней призналась ли обвиняемая в убийстве новорожденного?

– Нет, она говорит, что не помнит этого.

– Тогда почему вы уверены в том, что она это сделала?

– Потому что амнезию легко фальсифицировать, – пожал плечами Риордан. – И потому, мистер Каллахэн, что я встречался с этим и прежде. В цепочке, приводящей к неонатициду, существуют определенные звенья, и обвиняемая соответствует всем критериям. Она отрицала беременность. Она утверждает, будто не поняла, что у нее начались роды. Она родила в одиночестве. Вопреки наличию мертвого тела, обвиняемая говорила, что не убивала ребенка. По прошествии времени она постепенно признавалась в определенных прорехах в своей истории. Все эти факторы – вехи всех дел с неонатицидом, которые я рассматривал, и это заставило меня поверить, что она также совершила неонатицид, пусть в истории остаются пробелы, которые она не может восполнить. – Стоя на трибуне, он подался вперед. – Если я вижу что-то с перьями и клювом и перепончатыми лапами и оно крякает, я не стану смотреть, как оно плавает, поскольку понятно, что это утка.

Самым неприятным для Элли в замене защиты было то, что она потеряла доктора Полаччи в качестве свидетеля. Однако ей невозможно было представить отчет этого психиатра обвинению, поскольку в нем говорилось, что Кэти убила своего новорожденного ребенка, хотя и не осознавая природу и смысл своих действий. Это означало, что любые бреши, которые намеревалась пробить Элли в аргументах обвинения в пользу неонатицида, должны быть сделаны прямо сейчас, и желательно, чтобы в эти бреши смог пролезть танк.

– Сколько женщин, совершивших неонатицид, вы опросили? – подходя к доктору Риордану, спросила Элли.

– Десять.

– Десять! – Элли широко раскрыла глаза. – Вы, должно быть, эксперт в этом вопросе!

– Меня считают таковым. Но все относительно.

– Значит… вам попадается одна за год?

Риордан наклонил голову:

– Примерно так.

– Эти ваши характеристики и утверждения относительно Кэти – они составлены на основании обширного опыта, собранного из опросов всех… десяти женщин?

– Да.

Элли подняла брови:

– Доктор Риордан, разве вы не писали в журнале «Судебная медицина», что женщины, совершающие неонатицид, не делают это со злым умыслом? Что они не всегда хотят причинить зло?

– Верно. Они обычно не думают об этом. Просто рассматривают свои эгоистичные действия только как нечто, способное им помочь.

– Все же в делах, в которых вы участвовали, вы рекомендовали отправлять в тюрьму женщин, совершивших неонатицид?

– Да. Нам необходимо направить обществу послание о том, что убийцы не останутся на свободе.

– Понимаю. А правда ли, доктор, что женщины, совершившие неонатицид, признаю́тся в убийстве своих новорожденных детей?

– Не сразу.

– Но в конечном итоге – столкнувшись со свидетельствами и под нажимом следователя – они сдаются. Верно?

– Да, с таким я встречался.

– Беседуя с Кэти, вы просили ее высказать свои гипотезы о том, что произошло с ее ребенком?

– Да.

– И что она ответила?

– Она предложила несколько вариантов.

– Она не говорила: «Может быть, он просто умер и кто-то его спрятал»?

– Да, это один из вариантов.

– Вы говорили, что женщины, совершившие неонатицид, под нажимом сдаются. Разве тот факт, что Кэти предложила этот гипотетический сценарий, а не дрогнула и не призналась в убийстве, не означает, что именно это и могло произойти?

– Это означает, что она хорошо умеет лгать.

– Но разве Кэти когда-нибудь признавалась, что убила своего ребенка?

– Нет. Однако сначала она также не признавалась в своей беременности.

Элли проигнорировала это замечание:

– В чем Кэти призналась в точности?

– Что она уснула, а когда проснулась, ребенка уже не было. Она не помнит больше ничего.

– И из этого вы заключили, что она совершила убийство?

– Если учесть все ее действия, это наиболее вероятное объяснение.

Именно такой ответ был нужен Элли.

– Как эксперт в данной области, вы знаете, что такое состояние диссоциации.

– Да, конечно.

– Не могли бы вы объяснить для тех, кто не знает?

– Состояние диссоциации наступает, когда для того, чтобы пережить травмирующую ситуацию, человек как бы отламывает кусочек сознания.

– Подобно тому, как мысленно отключается подвергаемая насилию женщина, когда муж ее избивает?

– Правильно, – согласился Риордан.

– Это правда, что люди, впадающие в состояние диссоциации, испытывают провалы в памяти, но все же кажутся в основном нормальными?

– Да.

– Состояние диссоциации не является сознательным поведением?

– Верно.

– Разве не справедливо, что сильный психологический стресс может активировать состояние диссоциации?

– Да, это так.

– Может ли присутствие при смерти любимого существа вызвать сильный психологический стресс?

– Возможно.

– Давайте сделаем шаг назад. Предположим на миг, что Кэти отчаянно хотела этого ребенка. Она родила его и, как это ни печально, видела, как он умирает, несмотря на все ее усилия заставить его дышать. Могло ли потрясение от смерти инициировать состояние диссоциации?

– Это возможно, – согласился Риордан.

– Если впоследствии она не могла вспомнить, как умер ребенок, мог ли провал в ее памяти быть вызван этой диссоциацией?

– Мог, – снисходительно усмехнулся Риордан, – если бы сценарий был приемлемым, мисс Хэтэуэй, что, к несчастью, не так. Если вы настаиваете на том, что в то утро обвиняемая впала в состояние диссоциации, повлекшее за собой провалы в памяти, я рад подыграть вам. Однако невозможно доказать, что в это состояние ее привел стресс от естественной смерти ребенка. В равной степени возможно, что диссоциация наступила вследствие стресса от родов. Или как результат крайне стрессового акта совершения убийства. Видите ли, факт диссоциации не освобождает мисс Фишер от совершения неонатицида. Люди в состоянии совершать сложные смелые действия, даже если ослаблена способность к запоминанию этих действий. К примеру, вы можете управлять автомобилем в состоянии диссоциации, проехав сотни миль и не вспомнив ни единого ориентира. Сходным образом женщина в состоянии диссоциации может родить ребенка, даже если потом не вспомнит подробности. Она может попытаться реанимировать умирающего ребенка и не вспомнить подробности. Или, – многозначительно произнес он, – она может убить ребенка и не вспомнить подробности.

– Доктор Риордан, – произнесла Элли, – мы говорим о молодой амишской девушке, а не о какой-то эгоистичной девчонке, помешанной на магазинах. Разве не может быть, что Кэти Фишер хотела этого ребенка, что он умер у нее на руках и она так расстроилась, что ее память неосознанно стерла воспоминания о случившемся?

Однако Риордан, часто стоявший на свидетельской трибуне, не попался в сети адвоката.

– Если она так хотела этого ребенка, мисс Хэтэуэй, – сказал он, – почему она лгала на протяжении семи месяцев?

Джордж поднялся еще до того, как Элли подошла к столу адвоката.

– Мне хотелось бы задать свои вопросы, Ваша честь. Доктор Риордан, по вашему мнению как эксперта, находилась ли обвиняемая в состоянии диссоциации утром десятого июля?

– Нет.

– Это существенно для дела?

– Нет.

– Почему нет?

Риордан пожал плечами:

– Ее поведение достаточно понятно, и нет нужды прибегать к этой психочуши. Губительные действия обвиняемой перед родами предполагают, что, как только родился ребенок, она была готова сделать все возможное, чтобы избавиться от него.

– Включая убийство?

– В особенности убийство, – кивнул психиатр.

– Встречный вопрос, – сказала Элли. – Доктор Риордан, как судебному психиатру, вам должно быть известно, что для осуждения по статье убийство первой степени необходимо доказать вину человека в преднамеренном умышленном убийстве.

– Да, так оно и есть.

– Женщины, совершающие неонатицид, – убивают ли они умышленно?

– Безусловно.

– Они задумываются о своих действиях?

– Иногда, если находят укромное место или приносят одеяло либо мешок, чтобы избавиться от ребенка, как это сделала обвиняемая.

– Планируют ли они убийство ребенка заранее?

Риорган нахмурился:

– Это рефлекторный поступок, побуждаемый рождением ребенка.

– Рефлекторный поступок, – повторила Элли. – Под этим вы подразумеваете автоматическое, инстинктивное, бездумное поведение?

– Да.

– В таком случае неонатицид на самом деле не является убийством первой степени?

– Протестую!

– Снимаю вопрос, – сказала Элли. – У меня больше ничего.

Джордж повернулся к судье:

– Ваша честь, обвинение закончило работу.

Сара накрыла для них стол к ужину, обильное угощение из вкусной еды, которая совсем не прельщала Элли. Ковыряясь в тарелке, она чувствовала, как на нее что-то надвигается, и спрашивала себя, почему не приняла предложение Купа поесть в ресторане в Ланкастере.

– Я почистила Наггета за тебя, – сказала Сара, – но еще надо почистить упряжь.

– Хорошо, мама, – ответила Кэти. – Я выйду после ужина. И вымою посуду. Ты, наверное, устала, помогая с дойкой.

На другом конце стола громко рыгнул Аарон и улыбнулся жене.

– Отличный ужин, – сказал он, засунул большие пальцы под подтяжки и повернулся к отцу. – Подумываю о том, чтобы отправиться в понедельник на аукцион Лэппа.

– Понадобились еще лошади? – спросил Элам.

– Не мешает посмотреть, что там есть, – пожал плечами Аарон.

– Я слышал, Маркус Кинг собирается продать жеребенка, полученного весной от его гнедой кобылы.

– Да? Он красавец.

– Что ты станешь делать с еще одной лошадью? – фыркнула Сара.

Элли переводила взгляд с одного члена семьи на другого, как будто следя за теннисным матчем.

– Простите, – тихо сказала она, и один за другим они повернулись к ней. – Вы отдаете себе отчет в том, что ваша дочь замешана в деле об убийстве?

– Элли, не надо…

Кэти протянула к ней руку, но Элли покачала головой:

– Вы осознаете, что менее чем через неделю вашу дочь могут признать виновной в убийстве и отправить прямо из суда в тюрьму в Манси? Сидите тут, разговариваете о лошадиных аукционах… Неужели никто не беспокоится о том, как идет суд?

– Мы беспокоимся, – натянуто произнес Аарон.

– Оно и видно, – пробормотала Элли, сворачивая салфетку и бросая ее на стол, после чего пошла к себе наверх.

Когда Элли открыла глаза, было совершенно темно. На краю постели сидела Кэти. Элли сразу же села в кровати, откидывая волосы с лица, и, прищурив глаза, глянула на небольшие часы на батарейке, стоящие на тумбочке.

– Сколько сейчас времени?

– Чуть больше десяти, – прошептала Кэти. – Ты уснула.

– Угу. – Элли провела языком по пересохшим губам. – Похоже на то. – Постепенно приходя в себя, она протянула руку, чтобы включить газовую лампу. – Где ты была?

– Я вымыла посуду и почистила упряжь.

Кэти подошла к окну и задернула на ночь шторы, а потом села и распустила волосы.

Элли смотрела, как Кэти расчесывает длинные золотистые волосы, глядя перед собой ясными, широко открытыми глазами. Когда Элли впервые приехала сюда и увидела точно такое же выражение на всех лицах вокруг, она заподозрила этих людей в заурядности, даже в глупости. Только через несколько месяцев она осознала, что у амишей взгляд вовсе не пустой, а наполненный до краев тихой умиротворенностью. Даже сейчас, после трудного начала суда, которое заставило бы большинство людей нервничать, Кэти была безмятежна.

– Я знаю, что они беспокоятся, – пробубнила Элли.

Кэти повернула голову:

– Ты хочешь сказать, из-за суда?

– Ага. Мои родные, бывало, часто кричали друг на друга. Спорят, злятся, а потом, после того как страсти улягутся, все же мирятся. Когда же так спокойно, как у вас, это все-таки немного странно.

– Твои родные и на тебя много кричали?

– Иногда, – согласилась Элли. – Но, по крайней мере, весь этот шум говорил о том, что все на месте. – Она покачала головой, прогоняя от себя воспоминания. – Так или иначе, прошу прощения, что за ужином не сдержалась, – вздохнула она. – Не знаю, что со мной творится.

Щетка Кэти замерла на полпути.

– Не знаешь?

– Ну нет. Хочу сказать, я немного тревожусь из-за суда, но на твоем месте я скорее предпочла бы, чтобы адвокат нервничал, чем был доволен собой.

Взглянув на Кэти, она заметила, что у девушки пылают щеки.

– Ты что-то от меня скрываешь? – с упавшим сердцем спросила Элли.

– Ничего! Ничего я не скрываю!

– Я слишком устала для этого. – Элли закрыла глаза. – Можешь отложить свое признание до утра?

– Ладно, – слишком быстро согласилась Кэти.

– К черту утро! Говори сейчас.

– Ты рано засыпаешь, как сегодня вечером. И ты вспылила за столом. – Глаза Кэти сверкнули, когда она вспомнила что-то еще. – И помнишь этим утром, в туалете суда?

– Ты права. Наверное, во всем виноват вирус, который я подхватила.

Кэти положила щетку для волос и застенчиво улыбнулась:

– Ты не больна, Элли. Ты беременна.

Глава 14

Элли

– Это явно неправильно, – сказала я Кэти, протягивая ей полоску теста на беременность.

Кэти, искоса взглянув на коробку, покачала головой:

– Ты ожидала пять минут. И увидела, как в тестовом окне появляется тонкая линия.

Я бросила на кровать полоску с розовым плюсиком:

– Надо было пи́сать в течение тридцати секунд, а я насчитала только пятнадцать. Ну и вот. Человеческий фактор.

Мы обе взглянули на коробку, содержащую вторую полоску. В аптеке была акция: два по цене одного. И для доказательства надо было лишь еще раз зайти в ванную, пережив пять бесконечных минут, в которые свершится судьба. Но мы с Кэти обе знали, каков будет результат.

Подобные дела не случаются с сорокалетними женщинами. Случайности – удел юных девчонок, которые попадают в переделку, кувыркаясь на заднем сиденье родительской машины. Случайности – удел женщин, считающих свое тело по-прежнему новым и способным удивлять.

Но это не было похоже на случайность. Я как будто чувствовала под ладонью твердую, горячую крупицу, словно ощущала звуковые волны, исходящие от этого крошечного сердца.

Кэти опустила глаза.

– Поздравляю, – прошептала она.

В последние пять лет я так сильно хотела ребенка, что даже иногда заболевала. Иногда я просыпалась рядом со Стивеном, чувствуя, что у меня дрожат руки, как будто всю ночь держала на руках новорожденного. Мне мог привидеться младенец в коляске, и я ощущала, как всем телом тянусь к нему. Я отмечала в календаре свои месячные, чувствуя, что жизнь проходит мимо. Мне хотелось вырастить что-то под сердцем. Мне хотелось дышать, есть, расцветать для кого-то другого.

Мы со Стивеном ссорились по поводу детей примерно дважды в год, как будто деторождение – это вулкан, то и дело извергавшийся на том острове, который мы создали для себя. Однажды я фактически взяла его на измор. «Хорошо, – сказал он тогда. – Случится так случится». На следующие полгода я выбросила противозачаточные таблетки, но нам не удалось сделать ребенка. Мне понадобилось еще полгода, чтобы понять почему: невозможно создать жизнь в месте, которое постепенно умирает.

После этого я перестала просить Стивена. Вместо этого, когда меня одолевал приступ тоски по материнству, я шла в библиотеку и садилась за книги. Я узнала, сколько раз должны делиться клетки зиготы, чтобы их можно было посчитать эмбрионом. Видела на микрофише фотографии зародыша, сосущего большой палец, видела, как под оранжевым свечением его кожи змеятся вены. Я узнала, что шестинедельный зародыш размером с земляничину. Читала об альфа-фетопротеине, амниоцентезисе и резус-факторе. Я превратилась в ученого, сидящего в башне из слоновой кости, эксперта без практического опыта.

Так что, видите, я знала все о ребенке внутри себя, за исключением того, почему меня не переполняет огромная радость по поводу его существования.

Я не хотела, чтобы кто-нибудь на ферме знал о моей беременности, по крайней мере до того момента, как я сообщу новость Купу. На следующее утро я проснулась поздно. Мне удалось поблевать в уединенном месте за огородом, а потом меня продолжали мучить позывы к рвоте. Если меня начинало мутить от запаха лошадиного фуража, Кэти без слов принимала вахту. Я увидела ее в новом свете, удивляясь, что она так долго скрывала от многих людей свое состояние.

Она вышла ко мне из коровника.

– Ну что, – оживленно спросила Кэти, – все еще нехорошо?

Она уселась рядом со мной, прислонившись спиной к красной деревянной стене.

– Уже нет, – солгала я. – Думаю, все пройдет.

– Во всяком случае, до завтрашнего утра. – Кэти повозилась у кушака своего фартука, достав два чайных пакетика. – Думаю, они тебе понадобятся.

– Они успокоят мой желудок? – фыркнула я.

Кэти покраснела.

– Положи их сюда, – сказала она, кончиками пальцев дотрагиваясь до своих грудей. – Когда они станут слишком болезненными. – Прикидывая, насколько я наивна, она добавила: – Сначала опусти пакетики в воду.

– Слава богу, я знаю кое-кого, кто уже через это прошел… – Кэти отпрянула, как от оплеухи, и я с опозданием поняла, что ляпнула что-то не то. – Прости…

– Все в порядке, – пробормотала она.

– Не в порядке. Понимаю, для тебя это нелегко, особенно в середине суда. Я могла бы сказать, что однажды у тебя будет другой ребенок, но я помню, что чувствовала всякий раз, как кто-то из моих беременных замужних подруг говорил мне нечто подобное.

– И что же ты чувствовала?

– Что мне хочется врезать ей.

Кэти застенчиво улыбнулась:

– Ага, что-то вроде этого. – Глянув на мой живот, она отвела глаза. – Я рада за тебя, Элли, правда. Но от этого мне не легче. Я все время говорю себе, что мама потеряла троих детей – четверых, считая Ханну. – Она пожала плечами. – Можно радоваться за удачу другого человека, но это не значит, что забудешь собственные несчастья.

Именно в тот момент я окончательно уверилась в том, что Кэти хотела ребенка. Она могла тянуть время и не признаваться в своей беременности, но, как только ребенок родился, у нее не возникало вопроса, любить его или нет. Я с удивлением смотрела на нее, понимая, что подготовленная мной к суду защита становится правдой.

– Это для меня так много значит. – Я сжала ее руку. – То, что я могу поделиться с кем-то своим секретом.

– Скоро сможешь рассказать Купу.

– Пожалуй.

Я не знала, появится ли он в эти выходные. Когда он высадил нас на ферме в пятницу вечером, мы ничего не планировали. Раздосадованный моим отказом переехать к нему, Куп держал дистанцию.

Кэти накинула шаль на плечи:

– Думаешь, он обрадуется?

– Знаю, что обрадуется.

Она подняла на меня глаза:

– Наверное, вы поженитесь.

– Ну, – откликнулась я, – пока ничего про это не знаю.

– Спорим, он хочет на тебе жениться.

Я повернулась к ней:

– Это не Куп сдерживается.

Я ждала, что Кэти с удивлением уставится на меня, спросит, почему я уклоняюсь от очевидного легкого пути. У меня был человек, любивший меня, отец моего будущего ребенка, желавший этого ребенка. Даже я сама не понимала собственного сопротивления.

– Когда я узнала, что беременна, – тихо произнесла Кэти, – то подумала, что скажу Адаму. Он, правда, уехал, но если бы я на это настроилась, то отыскала бы его. А потом я поняла, что на самом деле не хочу говорить Адаму. Не потому, что он будет недоволен, – нет, совсем наоборот. Я не хотела говорить ему, потому что тогда у меня не осталось бы выбора. Я бы знала, что мне надо делать, и сделала бы это. Но я боялась, что однажды посмотрю на ребенка и подумаю: а люблю ли я тебя…

Голос Кэти замер, и я повернулась, поймав ее взгляд и закончив за нее фразу:

– И подумаю: а как я здесь оказалась?

Кэти уставилась на ровную поверхность виднеющегося вдали пруда.

– Точно, – ответила она.

Сара пошла к курятнику.

– Тебе необязательно это делать, – в третий раз сказала она.

Но я чувствовала себя виноватой из-за того, что проспала утро.

– Мне это совсем нетрудно, – сказала я.

Фишеры держали двадцать четыре курицы для носки яиц. По утрам мы с Кэти ухаживали за курами: кормили птиц и собирали яйца. Поначалу куры клевали меня до крови, но в конечном итоге я научилась подсовывать руку под теплый задок курицы, не получая травму. По сути дела, мне не терпелось показать Саре, что я в чем-то знаю толк.

Со своей стороны, Саре не терпелось забросать меня вопросами по поводу суда над Кэти. Пока Аарон был далеко, она расспрашивала меня о прокуроре, свидетелях, судье. Она спросила, придется ли Кэти говорить в суде? И выиграем ли мы?

Последний вопрос был задан у двери в курятник.

– Не знаю, – призналась я. – Я делаю все возможное.

Губы Сары растянулись в улыбке.

– Да, – тихо произнесла она. – Ты стараешься.

Она толкнула деревянную дверь, птицы с громким кудахтаньем разбежались в стороны, взметнув в воздух перья. Курятник чем-то напоминал мне парикмахерскую, в которой собрались щебечущие дамы, и я улыбнулась при виде квохчущей курицы, хлопающей крыльями. Подойдя к насесту, я принялась искать снесенные яйца.

– Нет, – наставляла меня Сара, когда я перевернула вверх тормашками красно-коричневую курицу. – Она еще хорошая. – Я смотрела, как Сара засовывает линяющую курицу себе под мышку, словно футбольный мяч, и надавливает пальцами на место между двумя косточками, выступающими сзади. – А вот эта перестала нестись, – держа курицу за ноги и протягивая мне, сказала она. – Дай мне взять другую.

Курица в попытке вырваться извивалась в моих руках, как Гудини. Совершенно сбитая с толку, я изо всех сил сжимала кулак вокруг ее узловатых лап, пока Сара подыскивала другую птицу. Потом, разгоняя птиц, она направилась к двери курятника.

– А как насчет яиц? – спросила я.

Сара оглянулась через плечо:

– Они перестали нестись. Вот почему они пойдут на ужин.

Я остановилась как вкопанная, взглянув на курицу и едва не выпустив ее.

– Пойдем, – выходя из курятника, сказала Сара.

Я увидела колоду для рубки, топор и ведро с горячей водой. Сара грациозным движением бросила курицу на колоду и отрубила ей голову. Потом она отпустила куриные лапы, и обезглавленная птица, перекувырнувшись, сплясала джиттербаг в луже собственной крови. Я с ужасом смотрела, как Сара тянется к курице в моих руках. Едва она освободила птицу из моей хватки, как я упала на колени и меня вырвало.

В следующее мгновение Сара гладила меня по волосам.

– Ах, Элли, – проговорила она, – я думала, ты знаешь, что это такое.

Я покачала головой, отчего меня снова замутило.

– Не надо было мне приходить.

– Кэти тоже этого не выносит, – призналась Сара. – Я попросила тебя пойти со мной, поскольку это намного проще, чем возвращаться в курятник после первой курицы.

Она похлопала меня по руке – на запястье у нее было пятно крови. Я закрыла глаза.

Я слышала, как Сара двигается у меня за спиной, погружая в горячую воду обмякшие тушки куриц.

– Куриные клецки, – неуверенно произнесла я. – Куриная лапша…

– Конечно, – откликнулась Сара. – Откуда, по-твоему, берется куриное мясо?

– Фрэнк Пердью.

– Он делает это точно так же, уж поверь мне.

Я обхватила голову руками, отгоняя от себя мысли обо всех кусках грудинки и мяса для гамбургеров, съеденных нами, и о маленьких бычках, родившихся на ферме за время моего пребывания здесь. Люди видят лишь то, что хотят видеть. Взять хотя бы Сару, закрывавшую глаза на беременность Кэти, или коллегию присяжных, готовых дать оправдательный приговор на основе свидетельских показаний определенного симпатичного свидетеля, или мое нежелание признать, что связь между Купом и мной – нечто большее, чем физический факт создания ребенка.

Я взглянула на Сару, ощипывающую перья с одной из птиц. Ее губы были плотно сжаты. Передник и юбка засыпаны белым пухом, в утрамбованную землю перед ней впиталась красная кровь. Я сглотнула желчь, подступающую к горлу.

– Как ты это делаешь?

– Я делаю то, что должна делать, – обыденным тоном произнесла она. – Уж ты-то должна понимать.

Я скрывалась в помещении для дойки, когда меня нашел Куп.

– Эл, просто не верится… – Во все глаза глядя на меня, он бросился ко мне и стал гладить меня по рукам. – Как это случилось?

Он знает, господи! Ему стоило только взглянуть на меня, и он догадался о ребенке. Я сглотнула и встретилась с ним взглядом:

– Вполне обычным способом, полагаю.

Рука Купа скользнула с моего плеча к талии. Я ждала, что она опустится ниже. Но вместо этого, дернув меня за футболку, он стал тереть ярко-красное пятно на ней.

– Когда ты в последний раз делала прививку от столбняка?

Он говорит не о ребенке. Он говорит не о ребенке.

– Ну конечно о нем, – сказал Куп, и я поняла, что говорила вслух. – Но, ради бога, дурацкий суд может подождать. Сначала заштопаем тебя.

– Я в порядке. – Я оттолкнула руку Купа. – Это не моя кровь.

Куп поднял бровь:

– Ты опять замешана в преступлении?

– Очень смешно. Я помогала убивать куриц.

– Я бы приберег эти языческие ритуалы до момента представления твоей защиты, но тогда…

– Расскажи мне о нем, Куп, – твердо сказала я.

– Ему нужны ответы. В конце концов, человек прыгнул в самолет, как только узнал, что он отец, но он хочет видеть Кэти и ребенка.

У меня отвисла челюсть.

– Ты не сказал ему…

– Нет, не сказал. Я психиатр, Элли. Я не вправе причинять кому-то непомерную душевную боль, пока не встречусь с ним здесь лицом к лицу, чтобы помочь справиться с ней.

Когда Куп отвернулся, я положила руку ему на плечо:

– Я сделала бы то же самое. Только мной двигала бы не доброта, а эгоизм. Мне нужны от него свидетельские показания, и если это заставит его приехать сюда, то так тому и быть.

– Ему будет нелегко, – пробормотал Куп.

– Для Кэти это тоже было удовольствие ниже среднего. – Я выпрямилась. – Он уже встретился с Джейкобом?

– Он только что сошел с самолета. Я встретил его в Филадельфии.

– Так где же он сейчас?

– Ожидает в машине.

– В машине? – пролепетала я. – Здесь? Ты с ума сошел?!

– Пожалуй, могу авторитетно заявить, что нет, – ухмыльнулся Куп.

У меня не было настроения шутить, и я зашагала к двери коровника:

– Надо поскорей отправить его отсюда.

Куп пошел за мной следом.

– Ты наверняка захочешь сначала переодеться, – сказал он. – Всего лишь совет: сейчас у тебя такой вид, будто ты вышла из фильма Кевина Уильямсона, а ты ведь знаешь, как важно первое впечатление.

Я пропустила мимо ушей его слова, размышляя над тем, сколько раз за этот день мне придется говорить мужчине то, что он меньше всего ожидает услышать.

– Почему она в беде? – спросил Адам Синклер, наклоняясь над столом в закусочной. – Это потому, что она не была замужем, когда у нее родился ребенок? Господи, если бы она просто написала мне, этого не случилось бы.

– Она не могла вам написать, – мягко произнесла я. – Джейкоб не отправлял ваши письма.

– Не отправлял? Этот подонок…

– …делал то, что, по его мнению, отвечало интересам сестры, – сказала я. – Он считал, она не вынесет позора отречения от своей веры, а именно это повлек бы за собой брак с вами.

Адам отодвинул свою тарелку:

– Послушайте. Благодарю, что вы связались со мной и сообщили мне, что у Кэти неприятности. Благодарю за то, что привезли меня из аэропорта в Ист-Парадайс. Благодарю даже за бесплатный обед. Но я уверен, что Кэти сейчас дома с ребенком, и мне очень нужно поговорить с ней.

Я смотрела на его руки, двигающиеся над столом, воображая себе, как они прикасались к Кэти, обнимали Кэти. И я вдруг возненавидела этого человека, которого едва знала и который невольно довел Кэти до такого состояния. Кто он такой, чтобы решить, что его чувства к Кэти главенствуют надо всем, во что ее научили верить? Кто он такой, чтобы обольщать восемнадцатилетнюю девушку, хорошо зная, к чему это может привести?

Должно быть, на моем лице что-то отразилось, потому что Куп под столом положил мне руку на бедро, желая предостеречь. Я заморгала, потом мой взгляд сфокусировался, и я увидела яркие глаза Адама, заметила, как он, постукивая ногой, бросает косые взгляды всякий раз при звяканье колокольчика над дверью, словно в любую минуту ожидая появления Кэти и своего сына.

– Адам, – произнесла я, – ребенок не выжил.

Он замер. Потом положил руки на стол, так сильно сжав пальцы, что побелели кончики.

– Что… – тихо произнес он, и его голос сорвался на полуслове. – Что случилось?

– Мы не знаем. Он родился раньше срока и умер вскоре после рождения.

Голова Адама поникла.

– Последние три дня, с тех пор как вы позвонили, я только и думал об этом ребенке. Ее ли у него глаза или мой подбородок? Узнаю ли я его сразу? Господи, будь я здесь, может быть, смог что-то сделать!

Я взглянула на Купа:

– Мы подумали, что неправильно сказать вам об этом по телефону.

– Да, да, конечно… – Адам поднял взгляд, быстро вытирая глаза. – Наверное, Кэти очень расстроена.

– Так и есть, – сказал Куп.

– Вы это имели в виду, говоря, что она в беде? Вы хотели, чтобы я приехал, потому что у нее депрессия?

– Нам надо, чтобы вы выступили в ее защиту на суде, – тихо сказала я. – Кэти обвиняют в убийстве ребенка.

Он отшатнулся:

– Она этого не делала.

– Нет, конечно. Я тоже так думаю.

Поднявшись на ноги, Адам отбросил салфетку:

– Мне нужно ее увидеть. Сейчас же!

– Я предпочла бы, чтобы вы не спешили.

Я встала перед ним, загораживая дорогу. Адам навис надо мной:

– А мне на это начхать!

– Кэти даже не знает, что вы здесь.

– Значит, теперь самое время узнать.

Я положила руку ему на плечо:

– Как адвокат Кэти, я считаю, что присяжные, увидев вашу встречу с Кэти после долгой разлуки, будут тронуты ее чувствами. Они подумают, что человек с такой открытой душой не способен убить собственного ребенка. – Я отступила в сторону. – Если вы хотите сейчас увидеть Кэти, я отвезу вас туда. Но хорошенько подумайте об этом. Потому что в последний раз, когда она в вас нуждалась, вас здесь не было, чтобы помочь. В этот раз вы сможете.

Адам перевел взгляд с меня на Купа и медленно опустился на стул.

Как только Адам вышел в туалет, я сказала Купу, что нам надо поговорить.

– Я весь внимание.

Куп взял с моей тарелки ломтик картофеля фри и засунул себе в рот.

– Наедине.

– С удовольствием, – ответил Куп, – но что мне делать с моим подопечным?

– Не подпускай его к моей подопечной.

Вздохнув, я решила держать новость при себе до окончания суда. В конце концов, я должна была сосредоточиться на Кэти, а не на себе. Но стоило лишь взглянуть на Адама Синклера, чтобы понять, к какой беде может привести молчание, пусть даже из лучших побуждений.

Не успела я принять какое-либо решение, как Адам предложил свое. Вернувшись из туалета с красными глазами и благоухая запахом мыла, он застенчиво остановился у стола.

– Если это не очень вас затруднит, – попросил он, – не могли бы вы отвезти меня на могилу моего сына?

Куп остановил машину рядом с амишским кладбищем.

– Оставайтесь там столько, сколько захотите, – сказал он.

Адам вылез из машины, ссутулив плечи от ветра. Я тоже вышла и повела его к небольшим воротам.

Идя к свежей могиле, мы поднимали ногами маленькие вихри опавших листьев. Надгробие, к которому летом прикасались руки Кэти, источало зимний холод. Адам засунул руки в карманы и, не оборачиваясь, заговорил со мной:

– Похороны… Вы здесь были?

– Да. Это было трогательно.

– Службу проводили? Цветы?

Я подумала о короткой, неутешительной молитве, произнесенной епископом, о традициях «простых» людей, не разрешающих украшать могилу, – ни цветов, ни вычурных надгробий.

– Это было трогательно, – повторила я.

Адам кивнул, потом уселся на землю рядом с могилой. Протянув руку, он осторожно провел пальцем по закругленному краю надгробия – так новоиспеченный отец мог бы благоговейно прикоснуться к изгибу щеки новорожденного. У меня защипало в глазах, я резко повернулась и пошла к машине Купа.

Я проскользнула на пассажирское место. Куп из окна наблюдал за Адамом.

– Бедняга. Кто бы мог подумать.

– Куп, – сказала я. – Я беременна.

Он повернулся ко мне:

– Что-что?

Я сложила руки на животе:

– Ты все правильно услышал.

Факт существования этого ребенка перепутал все мои мысли. Однажды я бросила Купа по глупости, но и остаться с ним по глупости мне не хотелось. Я с пристальным ожиданием вглядывалась в его лицо, я говорила себе, что его реакция ни в коей мере не повлияет на мое решение по поводу будущего, но при этом спрашивала себя: зачем тогда я жажду услышать его ответ? Насколько я могла припомнить, я впервые засомневалась в преданности Купа мне. Конечно, он просил меня переехать к нему, но это было совсем другое. Возможно, он хотел провести со мной остаток жизни, но он мог и не ожидать, что это наступит столь внезапно или будет иметь такие длительные последствия. Он никогда не упоминал брак, никогда не упоминал детей.

Я предоставила Купу идеальный повод уйти из моей жизни и дать мне передышку, к которой я всегда стремилась, но теперь поняла, что не хочу, чтобы он ушел.

Куп не улыбнулся, не прикоснулся ко мне, а лишь сидел рядом, оцепенев, и я начала паниковать. Может быть, Кэти все правильно понимала, может быть, самое лучшее было выждать несколько дней.

– Итак, – сказала я дрожащим голосом. – Что ты об этом думаешь?

Он потянулся ко мне через сиденье и убрал мою руку с того места, где она закрывала мой живот. Потом приподнял край футболки и наклонился вперед, и я почувствовала, как он целует меня в живот.

Я даже не догадывалась, что сдерживала дыхание, и теперь оно прорвалось вздохом облегчения. В следующий момент я обнимала руками его голову, запустив пальцы ему в волосы, а Куп, обхватив меня за бедра, крепко прижимал к себе.

Он настоял на том, чтобы проводить меня до дверей дома Фишеров.

– Я не умственно отсталая, Куп, – заметила я. – Просто беременная.

Однако феминистка во мне сдалась, тайно восхитившись тем, что с ней обращаются, как с комнатной фиалкой.

На крыльце он развернул меня к себе и взял за руки:

– Знаю, эта часть ожидается до ребенка, но я хочу, чтобы ты знала: я тебя люблю. Я так давно тебя люблю, что даже не могу вспомнить, когда это началось.

– А я могу. Это было после вечеринки «Каппа Альфа Тета» в Ночь святого Хуана, когда ты нырял в хлебный спирт, а потом участвовал в соревнованиях в голом виде по выдуванию шариков из трубки.

Куп застонал:

– Давай не будем рассказывать ему, как мы встретились, ладно?

– Почему ты так уверен, что это «он»?

Вдруг Куп замер и приложил ладонь к уху:

– Ты слышишь это?

Я прислушалась, но покачала головой:

– Нет, а что?

– «Мы», – произнес он, легко поцеловав меня. – Звучит как «родители».

– Пугающая мысль.

Он улыбнулся, потом наклонил голову и уставился на меня.

– Что такое? – смутившись, спросила я. – У меня в зубах застрял шпинат?

– Нет. Просто такой момент бывает лишь раз в жизни, и я хочу запомнить его.

– Думаю, раз это так для тебя важно, можем устроить, чтобы ты иногда провожал меня домой.

– Господи, разве нельзя помолчать?! Неужели все женщины такие болтливые или это потому, что ты адвокат?

– Ну, на твоем месте я бы сказала все, что собиралась сказать, потому что Адам непременно устанет ждать тебя в машине и поедет в Филадельфию без тебя.

Куп взял мое лицо в ладони:

– Эл, ты заноза в заднице, но моя заноза. – Он провел большими пальцами по моим щекам. – Выходи за меня замуж, – прошептал он.

Я схватила его за руки. Над его плечом я увидела восходящую луну, призрак в небе. Я поняла, что Куп прав: я запомню этот момент с той же ясностью и точностью, как тот последний раз, когда он предложил мне разделить с ним жизнь, а я ему отказала.

– Ты меня возненавидишь, – сказала я.

– Ты не сделаешь этого со мной снова. – Он опустил руки. – Я тебе не позволю.

Я видела, как заиграли на его челюсти желваки.

– Я не говорю «нет». И «да» тоже не говорю. Куп, я только что поняла, в чем дело. Я чувствую, что мне подходит слово «мать». Но одновременно не могу примерить на себя «жену».

– Миллионы других женщин могут.

– Не совсем в таком порядке. – Стараясь успокоить, я погладила его по груди. – Недавно ты сказал мне, что у меня есть время подумать. Это остается в силе?

Куп кивнул, его плечи медленно расслабились.

– Но на этот раз тебе не удастся так легко от меня отделаться.

Потом он положил ладонь мне на живот, где уже была его частичка, и поцеловал на прощание.

– Тебя так долго не было, – прошептала Кэти из своей кровати. – Ты сказала ему?

Я уставилась на потолок, на маленькое желтое пятно, напомнившее мне профиль Авраама Линкольна.

– Ага, сказала.

Она приподнялась на локте:

– И?..

– И он счастлив. Вот так.

Я не разрешала себе смотреть на нее. Если бы посмотрела, то сразу вспомнила бы выражение лица Адама, когда он впервые услышал об их ребенке, печаль Адама, когда он склонился перед могилой. Я боялась, что не смогу скрыть от Кэти новость о возвращении Адама Синклера домой.

– Спорим, он все время улыбался, – сказала Кэти.

– Угу.

– Спорим, он смотрел в твои глаза, – мечтательно произнесла она. – И сказал, что любит тебя.

– По сути дела…

– И он обнял тебя, – продолжала Кэти, – и сказал, что даже если все отвернутся от вас и ты никогда не увидишь друзей и родных, то мир, в котором вы останетесь с ним и ребенком, будет наполнен вашей любовью.

Я уставилась на Кэти, на ее сияющие в темноте глаза, на тронутые полуулыбкой губы. Весь ее облик выражал что-то среднее между восторгом и сожалением.

– Да, – ответила я. – Все так и было.

Глава 15

Если бы не ромашковый чай, Элли могла бы и не выйти из спальни в понедельник утром. После бессонной ночи и утренней тошноты ей удалось наконец спуститься вниз, где она нашла дымящуюся чашку и тарелку с солеными крекерами. К этому времени все остальные уже встали из-за стола. На кухне оставались только Кэти и Сара, которые мыли посуду.

– Понимаешь, сегодня нам надо ехать с Ледой, – стараясь не вдыхать запахи еды, сказала Элли. – В суде мы встретимся с Купом.

Кэти кивнула, но не повернулась. Элли глянула на спины женщин, мысленно благодаря Кэти за то, что та избавила ее от вида блюда, наполненного яйцами, беконом и колбасой. Она осторожно отхлебнула чай, ожидая, что желудок снова взбунтуется, но тошнота, к ее удивлению, отступила. Выпив чай, Элли почувствовала себя гораздо лучше.

Ей не хотелось напоминать о своей беременности, особенно сегодня, но она чувствовала себя обязанной похвалить Кэти за заботу.

– Чай, – прошептала Элли, когда они двадцать минут спустя сели на заднее сиденье машины Леды. – Именно то, что было нужно.

– Не благодари меня, – прошептала в ответ Кэти. – Его приготовила мама.

Последнее время Сара за обеденным столом накладывала Элли гору еды, словно откармливала ее на убой, как свинью. Неожиданное изменение в меню показалось Элли подозрительным.

– Ты сказала ей, что я беременна? – строго спросила Элли.

– Нет. Она приготовила тебе чай, потому что ты нервничаешь из-за суда. Она считает, что ромашка успокаивает нервы.

Расслабившись, Элли откинулась назад:

– Желудок она тоже успокаивает.

– Да, я знаю, – сказала Кэти. – Мама готовила его для меня.

– Когда, по ее мнению, ты нервничала?

– Когда я была беременна, – пожала плечами Кэти.

Она не успела ничего больше сказать, потому что на водительское место села Леда и заглянула в зеркало заднего вида:

– Ничего, что я за рулем, Кэти?

– Наверное, епископ постепенно привыкает делать для меня исключения из правил.

– Сэмюэл едет с нами сегодня или как? – выглядывая из окна, пробормотала Элли. – Опоздание в первый же день свидетельских показаний обычно не очень нравится судьям.

Но тут сразу же показался бегущий с поля за коровником Сэмюэл. Пиджак его выходного костюма был расстегнут, на голове сидела черная шляпа набекрень. Сняв шляпу, он нырнул на сиденье рядом с Ледой. Потом протянул Кэти маленькую увядшую веточку клевера с четырьмя лепестками.

– Это тебе – на удачу, – улыбнувшись, сказал Сэмюэл.

– Хорошо провели выходные? – спросил Джордж, когда они заняли свои места в зале суда.

– Замечательно, – отрывисто ответила Элли, раскладывая бумаги на столе адвоката.

– Кто-то немного раздражен. Наверное, поздно легли спать, – ухмыльнулся Джордж. – Думаю, веселились, пока коровы не пришли с пастбища. Интересно, а когда они приходят?

– У тебя всё? – холодно глядя на него, спросила Элли.

– Всем встать! Председательствует достопочтенная судья Филомена Ледбеттер.

Судья вошла в зал и села в свое кресло.

– Всем доброе утро, – сказала она, надевая очки для чтения. – Полагаю, в пятницу мы остановились на том, что обвинение закончило изложение, а это означает, что сегодня слово предоставляется вам. Надеюсь, вы готовы начать?

Элли встала:

– Да, Ваша честь.

– Отлично. Можете вызывать первого свидетеля.

– Защита вызывает Джейкоба Фишера.

Кэти смотрела, как ее брат входит в зал суда из вестибюля, где его держали как очередного свидетеля. Когда его приводили к присяге, он подмигнул сестре. Элли ободряюще улыбнулась ему:

– Сообщите ваше имя и адрес.

– Джейкоб Фишер. Пенсильвания, Стейт-Колледж, Норт-стрит, два-пятьдесят-пять.

– Кем вы приходитесь Кэти?

– Я ее старший брат.

– Но вы не живете дома с родителями?

– Не живу уже несколько лет, – покачал головой Джейкоб. – Я рос «простым» на ферме родителей и был крещен в восемнадцать лет, но потом вышел из Церкви.

– Почему?

Джейкоб посмотрел на присяжных:

– Я искренне верил, что всю жизнь буду «простым», но потом я открыл для себя нечто, столь же важное, как моя вера, если не более важное.

– Что же это было?

– Образование. Амиши не признают образование после восьмого класса. Это противоречит «Орднунгу», правилам, установленным Церковью.

– Есть такие правила?

– Да. Это то, что большинство людей связывают с амишами: нельзя водить машину или пользоваться трактором. Стиль одежды. Отсутствие электричества и телефонов. Все те приметы, по которым можно узнать группу. Когда человека крестят, он дает обет жить по этим правилам. – Джейкоб откашлялся. – Как бы то ни было, я работал помощником плотника, мастерил книжные полки для учителя английского языка из старшей школы в Гапе. Он застукал меня за тем, что я листал его книги, и разрешил брать некоторые домой. Учитель внушил мне мысль о том, чтобы продолжить занятия. Пока это было возможно, я прятал книги от родных, но в конечном итоге когда я решил, что буду поступать в колледж, то осознал, что не могу оставаться «простым».

– Что произошло в тот момент?

– Амишская церковь предоставила мне право выбора: забыть о колледже или отказаться от веры.

– Звучит сурово.

– Это не так, – сказал Джейкоб. – В любой момент – даже сегодня, – стоит мне вернуться и покаяться перед общиной, меня примут назад с распростертыми объятиями.

– Но ведь невозможно вычеркнуть из памяти то, чему вас научили в колледже?

– Дело не в этом. Дело в том, что я соглашаюсь подчиниться условиям, выдвинутым группой, вместо того чтобы диктовать собственные.

– Джейкоб, чем вы занимаетесь в настоящее время?

– Готовлюсь к защите на степень магистра по английскому языку в Пенсильванском университете.

– Ваши родители должны вами гордиться, – сказала Элли.

– Я в этом не уверен, – чуть улыбнулся Джейкоб. – Понимаете, то, что вызывает одобрение в англоязычном мире, не ценится в мире «простых» людей. По сути дела, если ты «простой», тебе не нужна похвала. Ты желаешь смешаться с массой, прожить жизнь доброго христианина, не привлекая к себе внимания. Так что нет, мисс Хэтэуэй, я бы не сказал, что родители мной гордятся. Они смущены тем выбором, который я сделал.

– Вы по-прежнему с ними видитесь?

Джейкоб бросил взгляд на сестру:

– На днях я впервые за шесть лет увиделся с родителями. Я вернулся к ним на ферму, несмотря на то что отец отрекся от меня после моего отлучения от Церкви.

Элли подняла брови:

– Если выходишь из Церкви амишей, то не можешь больше общаться с амишами?

– Нет, это скорее исключение, чем правило. Конечно, присутствие отлученного от Церкви человека может вызвать неудобства для всех прочих, особенно если все живут в одном доме, и все это из-за опалы. В одном из этих правил, о которых я говорил, сказано, что члены Церкви должны избегать тех, кто нарушил правила. Согрешившие люди на некоторое время подвергаются порицанию, и в этот период другие «простые» не могут есть вместе с ними, или вести бизнес, или иметь сексуальные отношения.

– Значит, муж должен порицать жену? Мать – порицать своего ребенка?

– Формально – да. Но опять же, когда я был «простым», я знал одного человека, владельца автомобиля, который был подвергнут за это опале. Он продолжал жить с женой, прихожанкой церкви, – и, несмотря на то что она должна была подвергнуть его порицанию, им все же удалось произвести на свет семерых детей, все они были впоследствии крещены. Так что в целом человек сам определяет, как себя вести.

– Тогда почему ваш отец отрекся от вас? – спросила Элли.

– Я много думал об этом, мисс Хэтэуэй. Я бы сказал, он считал это своей неудачей, словно он был повинен в том, что я не захотел идти по его стопам. И я думаю, его ужасала мысль о том, что, если Кэти будет регулярно общаться со мной, я каким-то образом развращу ее, приобщая к английскому миру.

– Расскажите о своих взаимоотношениях с сестрой.

– Ну, не думаю, что они сильно отличаются от тех, какие бывают в других семьях, – улыбнулся Джейкоб. – Иногда она была моим лучшим другом, а подчас – занозой в одном месте. Кэти моложе меня на несколько лет, поэтому в мои обязанности входило присматривать за ней и учить выполнять определенные дела на ферме.

– Вы были близки?

– Очень. Для амишей семья – это все. Вы не только собираетесь за обеденным столом – вы бок о бок трудитесь, чтобы заработать на жизнь. – Он улыбнулся Кэти. – Чертовски хорошо узнаёшь человека, когда встаешь с ним каждое утро в полпятого, чтобы выгрести коровий навоз!

– Не сомневаюсь, – согласилась Элли. – Вы двое были единственными детьми?

Джейкоб опустил глаза:

– У нас была младшая сестра. Ханна утонула, когда ей было семь.

– Вероятно, для всех вас это было тяжело.

– Очень, – согласился Джейкоб. – Мы с Кэти в тот раз присматривали за ней, так что после всегда чувствовали себя виноватыми. Так или иначе, это сблизило нас еще больше.

Элли сочувственно кивнула:

– Что произошло после того, как вас отлучили от Церкви?

– Это было все равно что снова потерять сестру, – ответил Джейкоб. – Вчера я мог разговаривать с Кэти, а на следующий день она была для меня недоступна. Первые несколько недель в колледже я скучал по ферме, и родителям, и моей лошади, и багги, но больше всего я скучал по Кэти. Что бы ни происходило со мной раньше, я всегда делился с ней. И вдруг я оказался в новом мире, заполненном незнакомыми видами, звуками и обычаями, и я не мог ей об этом рассказать.

– И что вы сделали?

– Что-то очень антиамишское: я стал сопротивляться. Я связался с моей тетей, которая покинула Церковь, когда вышла замуж за меннонита. Я знал, что она сможет поговорить с моей матерью и Кэти, но так, чтобы не узнал отец. Мать не могла навещать меня – неправильно было бы ей идти против воли мужа, – но она в течение нескольких лет раз в месяц посылала ко мне Кэти как посланца доброй воли.

– Вы хотите сказать, что она тайком уходила из дому, лгала отцу и проезжала сотни миль, чтобы навестить вас в общежитии университета?

– Да, – кивнул Джейкоб.

– Перестаньте! – усмехнулась Элли. – Поступление в колледж запрещается Церковью, а поведение, как у Кэти, одобряется?

– В то время она еще не была крещена, поэтому не нарушала никаких правил, сидя со мной за столом, общаясь со мной и катаясь на моей машине. Она просто продолжала общаться с братом. Да, она скрывала поездки от отца, но мать точно знала, куда она ездит, и поддерживала это. Я никогда не воспринимал это так, словно Кэти пытается лгать и навредить нашей семье. Напротив, я знал, она делает все, чтобы удержать нас вместе.

– Когда она приезжала в Стейт-Колледж, становилась ли она… – Элли улыбнулась судье. – Ну, никак не подыскать более подходящее слово – тусовщицей?

– Ничего подобного. С самого начала она чувствовала, что выделяется среди всех, как белая ворона. Поэтому Кэти отсиживалась в моей комнате и заставляла меня читать ей отрывки из книг, которые я изучал. Я понимал, что она неловко себя чувствует в амишской одежде среди студентов, поэтому прежде всего купил ей несколько обычных американских вещей – джинсы, пару свитеров.

– Но разве вы не говорили, что правила Церкви предписывают определенную одежду?

– Да. Но опять же Кэти еще не крестили в амишскую веру, так что она не нарушала никаких правил. «Простые» люди дают подросткам некоторую свободу, прежде чем те угомонятся и примут обет крещения. Попробовать, что там, вовне. Подростки, воспитанные в амишском духе, могут носить джинсы, слоняться по торговому центру, пойти в кино, может быть, даже выпить пива.

– Амишские подростки это делают?

Джейкоб кивнул:

– Когда тебе пятнадцать или шестнадцать и ты входишь в возраст ухаживаний, то находишь себе компанию сверстников для общения. Поверьте, многие из «простых» ребят привержены гораздо более рискованным делам, чем то, что Кэти попробовала со мной в университете. Мы не принимали наркотики, не напивались, не ходили на вечеринки. Я сам не занимался подобным и, конечно, не стал бы вовлекать в это сестру. Я упорно трудился, чтобы поступить в университет, и, чтобы уйти из дому, мне пришлось принять трудное решение. Я пошел в университет для того, чтобы учиться, а не бить баклуши. Кэти тоже приобщалась к учению. – Он взглянул на сестру. – Я был счастлив, когда она приезжала ко мне. Она привозила с собой частичку дома. Последнее, чего мне хотелось, – это отпугнуть ее.

– Из ваших слов можно заключить, что вы ее очень любите.

– Да, – откликнулся Джейкоб. – Она моя сестра.

– Расскажите нам о Кэти.

– Она милая, добрая, хорошая. Внимательная к другим. Самоотверженная. Она делает то, что необходимо сделать. Нисколько не сомневаюсь, что она станет замечательной женой, прекрасной матерью.

– Тем не менее в настоящее время она находится под судом по обвинению в убийстве младенца.

– Это безумие, вот что, – покачал головой Джейкоб. – Если бы вы ее знали… знали, как она была воспитана, поняли бы, насколько смехотворна сама мысль о том, что Кэти убила живое существо. Она, бывало, ловила пауков, ползающих по стенам в доме, и выпускала на волю, вместо того чтобы убить. – Он вздохнул. – Вряд ли я смогу объяснить вам, что значит быть «простым», поскольку многие за багги и странной одеждой не видят верований, которые по-настоящему отличают амишей. Но обвинение в убийстве – что ж, это про американцев. В общине амишей не бывает убийств и насилия, поскольку амиши с детства знают, что, подобно Христу, следует подставлять другую щеку, а не пытаться отомстить. – Джейкоб подался вперед. – С детства нам внушали, что на первом месте стоит Христос, затем другие люди, а ты – в самом конце. Самое главное, чему учат амишских детей, – это то, что всегда существует высший авторитет, которому следует подчиняться, будь то родители, благо общины или Бог. – Джейкоб внимательно посмотрел на сестру. – Если бы Кэти встретилась с невзгодами, она приняла бы их. Она не стала бы спасать себя за счет другого человека. Ей и в голову бы не пришло убить этого ребенка для достижения какой-то своей цели, потому что она лишена эгоизма.

Элли сложила руки на груди:

– Джейкоб, вам известно имя Адам Синклер?

– Протестую! – заявил Джордж. – Отношение к делу?

– Ваша честь, можно мне подойти? – спросила Элли, и судья сделала знак юристам приблизиться. – Судья, если вы предоставите мне некоторую свободу действий, моя линия допроса скоро станет понятной.

– Разрешаю.

Элли во второй раз задала тот же вопрос.

– Он мой отсутствующий арендодатель, – ответил Джейкоб. – Я снимаю у него дом в Стейт-Колледже.

– Вы были лично знакомы до начала деловых связей?

– Мы были приятелями.

– Каково ваше впечатление об Адаме Синклере?

– Мне он очень нравится, – пожал плечами Джейкоб. – Он старше большинства других студентов, потому что готовится защитить докторскую степень. Адам определенно человек блестящих способностей. Но что меня действительно восхищает в нем, так это то, что он, как и я, приехал в университет работать, а не развлекаться.

– У Адама была возможность встречаться с вашей сестрой?

– Да, несколько раз, а потом он уехал из страны для проведения научных исследований.

– Он знал, что Кэти из амишей?

– Конечно, – ответил Джейкоб.

– Когда вы в последний раз разговаривали с Адамом Синклером?

– Почти год назад. Я посылал чеки на оплату аренды в управляющую компанию по недвижимости. Насколько мне известно, Адам все еще находится в Шотландии.

– Благодарю вас, Джейкоб, – улыбнулась Элли. – Вопросов больше нет.

Джордж засунул руки в карманы, нахмурившись над открытой папкой, лежащей на столе прокурора.

– Вы сегодня находитесь здесь, чтобы помочь сестре, верно?

– Да, – ответил Джейкоб.

– Любым возможным способом?

– Конечно. Я хочу, чтобы присяжные услышали правду о ней.

– Даже если это предполагает ложь из ваших уст?

– Я не собираюсь лгать, мистер Каллахэн.

– Конечно нет, – с нажимом произнес Джордж. – Во всяком случае, не так, как ваша сестра.

– Она не лгала!

Джордж поднял брови:

– Похоже, в вашей семье есть шаблон: вы не амиш, ваша сестра ведет себя не как амиш. Вы лгали, она лгала…

– Протестую, – невозмутимо произнесла Элли. – Здесь есть вопрос?

– Принято.

– Вы лгали отцу, перед тем как вас отлучили от Церкви, верно?

– Я скрывал тот факт, что хотел продолжить образование, и делал это ради его спокойствия.

– Вы говорили отцу о том, что читали Шекспира на сеновале коровника?

– Ну нет, я…

– Довольно, мистер Фишер. Что мы называем ложью? Когда что-то скрываешь? Не говоришь правду? Замалчиваешь? Вам это ничего не напоминает?

– Протестую! – Элли встала. – Нажим на свидетеля.

– Принято. Прошу следить за собой, советник, – предупредила судья Ледбеттер.

– Если это не было ложью, то что же это было? – перефразировал вопрос Джордж.

На скулах Джейкоба заиграли желваки.

– Я делал то, что надлежало делать, чтобы учиться.

Глаза Джорджа загорелись.

– Вы делали то, что надлежало делать. А недавно вы сказали, что ваша сестра, обвиняемая, всегда делает то, что надлежит делать. Вы считаете это особенностью амишей?

Джейкоб помедлил, пытаясь разглядеть за этими словами подвох:

– Амиши – очень практичные люди. Они не жалуются, они просто заботятся о том, что требует заботы.

– То есть, например, коров надо доить, поэтому вы встаете до рассвета?

– Да.

– Траву необходимо скосить до дождя, поэтому вы работаете до полного изнеможения?

– Точно.

– Ребенок незаконнорожденный, поэтому вы убиваете, а потом избавляетесь от него, пока никто не узнал о вашем промахе?

– Нет! – сердито произнес Джейкоб. – Совершенно не так.

– Мистер Фишер, разве неверно, что праведные амиши на самом деле не лучше любого из нас и склонны к тем же порокам?

– Амиши не стремятся быть святыми. Они люди, такие же, как другие. Но разница в том, что они пытаются вести спокойную мирную жизнь христианина… в то время как большинство из нас… – он многозначительно взглянул на прокурора, – уже находятся на полпути к аду.

– Вы действительно ожидаете, что мы поверим, будто человек, выросший среди амишей, неспособен вынашивать мысль о насилии, мести или мошенничестве?

– Амиши могут вынашивать подобные мысли, сэр, но редко. И никогда не воплощают их. Это просто противоречит их природе.

– Кролик, попавший в капкан, отгрызет себе лапу, мистер Фишер, хотя никто не назвал бы его плотоядным. И хотя вас воспитали амишем, вы, не задумываясь, солгали, когда решили продолжить свое образование. Так ведь?

– Я скрывал занятия от родителей, потому что у меня не было выбора, – упрямо произнес Джейкоб.

– У человека всегда есть выбор. Вы могли остаться в общине и не поступать в университет. Вы предпочли то, с чем вас оставил отец, – потерять семью в обмен на исполнение собственных эгоистичных желаний. Ведь правда именно в этом, мистер Фишер?

Джейкоб опустил глаза. Он ощутил, как на него вновь накатывает та самая волна сомнений, с которой он долго боролся после отъезда из Ист-Парадайса, – та волна, которую он надеялся одолеть.

– Да, – тихо ответил он.

Он почувствовал на себе взгляд Элли Хэтэуэй, мысленно слыша ее голос, говоривший, что все, что скажет прокурор, имеет отношение к Кэти, а не к нему. Джейкоб решительно поднял подбородок и смело взглянул на Джорджа Каллахэна.

– Кэти лгала вашему отцу шесть лет?

– Она не лгала.

– Она говорила отцу, что навещает вас?

– Нет.

– Она говорила отцу, что гостит у тети?

– Да.

– На самом деле она гостила у тети?

– Нет.

– И это не ложь?

– Это… дезинформация.

– Дезинформация? – усмехнулся Джордж. – Это что-то новенькое. Называйте как хотите, мистер Фишер. Значит, обвиняемая дезинформировала вашего отца. Полагаю, вас она тоже дезинформировала?

– Никогда.

– Она говорила вам, что вступила в интимную связь?

– О таком она…

– Она говорила вам, что беременна?

– Я не спрашивал. Не уверен, что она признавалась в этом себе самой.

Джордж поднял брови:

– Теперь вы специалист по психиатрии?

– Я специалист по своей сестре.

Прокурор пожал плечами, давая понять, что он об этом думает.

– Давайте поговорим об этих вредных амишских бандах. Ваша сестра входила в одну из них?

– Послушайте, это не «Акулы» и не «Джеты» с их разборками и территориями! – рассмеялся Джейкоб. – Как и английские тинейджеры, амишские ребята в основном совсем неплохие. «Амишская банда» – это просто название группы друзей. Кэти входила в «Искорки».

– «Искорки»?

– Да. Это не самая пуританская группа в округе Ланкастер, как, например, «Кирквудерс», но, вероятно, вторая или третья в этом списке. – Он улыбнулся прокурору. – «Эммиз», «Шотганс», «Хэппи Джекс» – вот это, как вы их называете, вредные банды. Они заманивают к себе ребят, привлекающих внимание своим импульсивным поведением. Но я не думаю, что Кэти общается с молодыми людьми из таких групп.

– Ваша сестра по-прежнему состоит в этой группе?

– Формально она может участвовать в их сходках, пока не выйдет замуж. Но бо́льшая часть молодежи перестает ходить на встречи после крещения.

– Потому что тогда им нельзя пить алкоголь, танцевать и ходить в кино?

– Это так. До крещения правила нарушаются, и это нормально. После крещения ты выбрал свой путь, и желательно его придерживаться.

– Кэти в первый раз попробовала пиво, когда приезжала к вам?

– Да, – кивнул Джейкоб. – На первой вечеринке, на которой я был вместе с ней. Но это существенно не отличалось от опыта, который она могла приобрести в своей компании.

– Это не нарушало амишские правила?

– Нет, потому что она еще не была крещеной.

– Она также ходила с вами в кино? – спросил Джордж.

– Да.

– Это она могла делать и в своей компании?

– Да, конечно, – ответил Джейкоб.

– Все это вполне отвечало церковным правилам?

– Да, потому что она не была крещена.

– А как насчет танцев? Вы когда-нибудь водили ее на танцы?

– Один или два раза.

– Но в некоторых молодежных группах тоже могли иногда плясать.

– Да.

– И это также отвечало церковным правилам?

– Да. Опять же она еще не была крещена.

– Похоже, вам дается шанс прощупать почву, прежде чем определиться окончательно, – заметил Джордж.

– Можно сказать и так.

– И когда же крестили вашу сестру? – спросил Джордж.

– В сентябре прошлого года.

Прокурор задумчиво кивнул:

– Значит, она забеременела после своего крещения. Разве сексуальные отношения вне брака и рождение незаконного ребенка отвечают церковным правилам? – (Джейкоб молчал, заливаясь краской.) – Мне бы хотелось услышать ответ.

– Нет, не отвечают, – тихо произнес Джейкоб.

– Ах да. Потому что она была уже крещена?

– Среди прочего.

– Итак, позвольте подытожить, – сказал в заключение Джордж. – Обвиняемая лгала вашему отцу, она лгала вам, она забеременела вне брака после принятия обета крещения – это и есть та правда о вашей сестре, которую вы хотите донести до присяжных?

– Нет!

– Это та милая, добрая, хорошая девушка, которую вы описывали в своих показаниях? Мы говорим о настоящей герлскаут, не так ли, мистер Фишер?

– Да, – упрямо ответил Джейкоб. – Вы не понимаете.

– Конечно понимаю. Вы сами все объяснили более красноречиво, чем смог бы я. – Джордж подошел к судебному секретарю, указывая на один абзац в длинной стенограмме суда. – Не могли бы вы прочитать это?

Женщина кивнула.

– «Если ты амиш, – прочитала она, – то семья – это всё».

Джордж улыбнулся:

– У меня больше нет вопросов.

После свидетельства Джейкоба судья Ледбеттер объявила перерыв на кофе. Присяжные вышли гуськом, сжимая в руках блокноты и карандаши и стараясь избегать взглядов Элли. Джейкоб, соскочив с кресла свидетеля, подошел к Кэти и взял ее за руки. Потом наклонился к ней и зашептал что-то по-немецки, отчего она тихо засмеялась.

Потом он повернулся к Элли:

– Ну как?

– Ты хорошо выступил, – улыбнувшись, сказала она.

Он как будто успокоился:

– Присяжные тоже так считают?

– Джейкоб, я не пытаюсь разгадать американских присяжных примерно с того времени, когда фильмы с участием Адама Сэндлера начали приносить миллионы, – просто люди непредсказуемы. Женщина с голубыми волосами все время не отрываясь смотрела на тебя. А вот мужчина в плохоньком парике пытался снять нитку с манжеты куртки, и я сомневаюсь, что он хоть что-то услышал.

– Но… все прошло хорошо?

– Ты первый свидетель, – мягко произнесла Элли. – Подождем.

Он кивнул:

– Можно отвести Кэти вниз, чтобы выпить кофе?

– Нет. Стоит ей выйти из зала суда – и на нее накинутся репортеры с камерами. Если она хочет кофе, принеси ей сюда. – Едва он ушел, как Элли повернулась к Кэти. – Ты видела, что вытворял Джордж Каллахэн с Джейкобом?

– Он пытался немного сбить его с толку, но…

– Ты хоть понимаешь, насколько хуже все может быть для тебя?

Кэти сжала губы:

– Я попытаюсь исправить мою ситуацию, чего бы это ни стоило.

– Дело только выиграет, если я не стану вызывать тебя в качестве свидетеля, Кэти.

– Как так? После всех этих разговоров о правде – и они не выслушают меня?

– Почему ты думаешь, что я собираюсь сказать им правду? – вздохнула Элли.

– Ты говорила во вступительной части…

– Это игра, Кэти. Быть адвокатом – это значит на две трети быть оскароносным актером. Я преподнесу им историю – вот и все, и, если повезет, она понравится им больше, чем история Джорджа.

– Ты говорила, что позволишь мне рассказать правду.

– Я сказала, что не стану пользоваться защитой по линии невменяемости. А ты сказала, что расскажешь правду. И, если помнишь, я ответила, что мы посмотрим. – Она заглянула Кэти в глаза. – Если ты выступишь здесь, Джордж раскритикует тебя. Нам повезет, если в процессе этого он не нарушит ход защиты. Это английский мир, английский суд, английское обвинение в убийстве. Невозможно выиграть, если играешь по амишским правилам.

– У тебя ведь амишская клиентка, с амишским воспитанием и амишскими мыслями. Американские правила здесь не подходят, – тихо сказала Кэти. – Куда это нас заведет?

– Просто слушай то, что говорит прокурор, Кэти. Как раз в тот момент, когда надо будет выступать, ты можешь передумать. – Элли пристально посмотрела на свою клиентку. – Я могу выиграть, даже если ты ни слова не скажешь в суде.

– Если я ни слова не скажу в суде, Элли, я буду лгуньей, какой считает меня мистер Каллахэн.

Раздосадованная Элли отвернулась. Ну просто «Уловка-22»! Кэти хочет, чтобы она принесла это дело в жертву на алтарь религиозной правдивости. При этом Элли знала, что суд совсем не место для правды. Это все равно что вести автомобиль через снежную бурю, даже если ты абсолютно уверена в себе, по дороге мимо проносятся другие машины, пересекая сплошные линии и разбиваясь.

И опять же Кэти никогда не водила машину.

– Тебе нездоровится?

При звуках голоса Купа Элли подняла лицо:

– Все хорошо, спасибо.

– Ты выглядишь ужасно.

– Надо же, – ухмыльнулась она, – уверена, тебе приходится отбиваться от девчонок.

Он присел на корточки рядом с ней.

– Я серьезно, Элли, – понизил голос Куп. – У меня теперь личная заинтересованность в твоем благополучии. И если этот суд для тебя чересчур…

– Ради бога, Куп, женщины рожали в поле, а потом собирали кукурузу, после…

– Хлопок.

– Что?

Он пожал плечами:

– Они собирали хлопок.

– Ты там был? – прищурилась Элли.

– Я просто высказываю соображение.

– Угу. Соображение. Суть в том, что я в порядке. Безупречна на все сто процентов. Я могу выиграть этот суд, я могу родить ребенка, я могу совершить все, что угодно. – Элли с ужасом почувствовала, как к глазам подступают слезы. – А сейчас, извините меня, перед очередным заседанием суда я собираюсь закончить войну в Боснии и разделаться с голодом в ряде стран третьего мира.

Поднявшись на ноги, Элли протиснулась мимо Купа. Он посмотрел ей вслед, потом опустился на освобожденный ею стул. Кэти водила ногтем большого пальца по обложке блокнота.

– Это все ребенок, – сказала она.

– Да уж. – Куп потер загривок. – Я беспокоюсь за нее.

Надавив ногтем сильнее, Кэти оставила вмятину на бумаге:

– Я тоже беспокоюсь.

Элли проскользнула на свое место рядом с Кэти, когда судья возвращалась в зал суда. Лицо у Элли горело и было немного влажным, словно она сбрызнула его водой. Она не взглянула на Кэти, даже когда та чуть дотронулась до ее руки под столом, чтобы убедиться, что все в порядке.

Элли пробормотала что-то вроде «не волнуйся» или «извини», хотя последнее не имело никакого смысла. Потом она вдруг поднялась – плавно, стремительно и немного театрально, что заставило Кэти подумать о дыме, вьющемся из трубы.

– Защита, – начала Элли, – вызывает Адама Синклера.

Кэти решила, что ослышалась. У нее перехватило дыхание.

– Протестую! – откликнулся прокурор. – Этого свидетеля нет в моем списке.

– Ваша честь, он был за границей. Я выяснила его местопребывание всего несколько дней назад, – объяснила Элли.

– Это все же не дает объяснения, почему мистер Синклер не был внесен в ваш список свидетелей, – сказала судья Ледбеттер.

Элли немного замялась:

– Он представит свежую информацию, которую я нашла.

– Ваша честь, это просто вопиюще! Ради своих целей мисс Хэтэуэй искажает судебную процедуру.

– Прошу прощения, судья, – возразила Элли, – пусть меня извинит мистер Каллахэн за то, что не уведомила его предварительно. Свидетель не выиграет за меня дело, но он сможет осветить важную часть предыстории, которая до того отсутствовала.

– Мне необходимо время первым допросить его под присягой, – сказал Джордж.

Остального Кэти не услышала. Она поняла лишь, что в этот момент в одной комнате с ней находится Адам. Она прерывисто задышала, и каждый вдох шелестел, словно она разворачивала обертку, в которую было завернуто его сладкое имя. Адам положил ладонь на Библию, а Кэти представила себе, что его ладонь прижимается к ее плоскому животу.

А потом он взглянул на нее. В его глазах была печаль, и Кэти подумала, что боль затопила его, как море, доходя до голубизны глаз. Он, не отрываясь, смотрел на нее. Воздух стал густым, и сердце глухо забилось у нее в груди.

Кэти кусала губы, охваченная стыдом, как плотной шалью. Она это совершила, она довела их до такого состояния.

Прости меня.

Не волнуйся.

Она поднесла к лицу дрожащие руки, думая по-ребячьи: если она не видит Адама, то сама станет невидимкой.

– Мисс Хэтэуэй, – сказала судья. – Вам не нужен перерыв?

– Нет, – ответила Элли. – Моя клиентка в порядке.

Но Кэти не была в порядке. Дрожь ее не унималась, слезы лились все сильнее, и, хоть убей, она никак не могла поднять глаза и посмотреть на Адама. Она ощущала на себе пристальные взгляды присяжных, как булавочные уколы, недоумевая, почему Элли не сделает для нее только одно – не даст ей убежать отсюда не оглядываясь.

– Пожалуйста, – прошептала она Элли.

– Ш-ш-ш! Доверься мне.

– Вы уверены, советник? – спросила судья Ледбеттер.

Элли бросила взгляд на присяжных, на их открытые рты:

– Абсолютно.

В этот момент Кэти показалось, что она по-настоящему ненавидит Элли.

– Ваша честь, – послышался его голос – о Господи! – его глубокий милый голос. – Можно я… – Он поднял с трибуны коробку с салфетками и кивнул в сторону Кэти.

– Нет, мистер Синклер. Вы останетесь на месте, – распорядилась судья.

– Я должен это опротестовать, Ваша честь! – настаивал прокурор. – Мисс Хэтэуэй выставила этого свидетеля для чисто драматического эффекта, в этом нет особого смысла.

– Я еще даже не допросила его, Джордж, – сказала Элли.

– Советник, подойдите, – сказала судья Ледбеттер.

Она что-то сердито зашептала Элли и окружному прокурору, их голоса иногда поднимались. Адам смотрел на Кэти, которая продолжала рыдать. Потом взял коробку с салфетками и открыл калитку, закрывающую свидетельскую трибуну.

Судебный пристав сделал шаг вперед:

– Сэр, простите, но…

Адам протиснулся мимо него и, громко топая ногами, направился к столу адвоката. Судья Ледбеттер окликнула его по имени. Он продолжал идти, и она постучала молотком:

– Мистер Синклер! Вы сейчас же остановитесь – или я привлеку вас за неуважение к суду!

Но Адам не остановился. Не обращая внимания на возмущенные тирады судьи, Адам опустился на колени рядом с Кэти. Она ощущала его запах, чувствовала исходящее от его тела тепло и подумала: «Это мой Армагеддон».

Потом к ее щеке прикоснулась мягкая салфетка.

Голоса судьи и юристов затихли, но Кэти этого не заметила. Адам гладил ее по щеке, и она закрыла глаза.

Где-то там Джордж Каллахэн вскинул руки и вновь пустился в спор.

– Спасибо, – прошептала Кэти, забирая салфетку из рук Адама.

Он молчаливо кивнул. Судебный пристав, следуя приказу, заломил Адаму руки и поднял его на ноги. Кэти смотрела, как его ведут обратно к свидетельской трибуне. Каждый неторопливый шаг казался ей следующей милей между ними.

– Я охотник за привидениями, – отвечая на вопрос Элли, сказал Адам. – Я ищу и фиксирую паранормальные явления.

– Можете объяснить, что это подразумевает?

– Остаюсь по ночам в местах, которые, по рассказам, посещаются привидениями, пытаюсь определить изменения энергетического поля с помощью либо лозы, либо специальной фотографии.

– Помимо вашей степени доктора философии по парапсихологии из Пенсильванского университета, у вас есть другие степени?

– Да. Бакалавр наук и степень магистра из Массачусетского технологического института.

– В какой области, мистер Синклер?

– Физика.

– Значит, вы считаете себя ученым?

– Без сомнения. Именно поэтому я знаю, что паранормальные явления должны существовать. Любой физик скажет вам, что энергия не теряется, а лишь трансформируется.

– Как вы познакомились с Джейкобом Фишером? – спросила Элли.

– Мы познакомились на занятии в университете. Я был ассистентом преподавателя, он студентом. Меня сразу покорила его поглощенность учебой.

– Можете конкретизировать?

– Ну, если учесть область моих исследований, я не могу позволить себе несерьезно относиться к своей работе. Я обнаружил, что лучший способ продвинуться в деле – заставить себя работать без отдыха и не обращать внимания на мнение окружающих. В этом Джейкоб напоминал меня. Как это ни странно для студента, он меньше интересовался общественной жизнью кампуса, чем самой учебой. Когда подошло время сдать мой дом в аренду, поскольку я собирался поехать в командировку, я предложил ему снять его.

– Когда вы познакомились с сестрой Джейкоба?

Адам перевел взгляд с Элли на Кэти:

– Это было в тот день, когда я защитил степень доктора философии. Нас познакомил ее брат.

– Можете об этом рассказать?

– Она была красивая, с широко распахнутыми глазами и застенчивая. Я знал, что она из амишей, – узнал об этом от Джейкоба, – но она была одета, как обычные люди. – Адам помедлил, потом поднял ладонь. – Мы поздоровались за руку. Обычная вещь. Но я помню, что не хотел отпускать ее руку.

– У вас появилась возможность снова увидеть Кэти?

– Да, она навещала брата раз в месяц. Джейкоб переехал ко мне в дом за несколько месяцев до моего отъезда, так что я виделся с Кэти, когда она приезжала в Стейт-Колледж.

– Ваши отношения развивались?

– Мы очень быстро подружились. Она интересовалась моей работой, уважительно относилась к тому, что я пытаюсь делать. Мне было легко с ней разговаривать, потому что она такая открытая и искренняя. Для меня она как будто была не из этого мира – и во многих смыслах так оно и было. – Он задвигался на стуле. – Меня к ней тянуло. Я понимал, что это нехорошо, ведь я на десять лет старше, опытный и явно не из амишей. Но я не мог выбросить ее из головы.

– Вы стали любовниками?

Он видел, как щеки Кэти зарделись.

– Да…

– Кэти спала с кем-то до вас?

– Нет. – Адам откашлялся. – Она была девственницей.

– Вы любили ее, мистер Синклер?

– Я и сейчас ее люблю, – тихо произнес он.

– Тогда почему вас с ней не было, когда она забеременела?

– Я не знал об этом, – покачал головой Адам. – Я дважды откладывал поездку, чтобы быть рядом с Кэти. Но в тот вечер после… после близости я уехал в Шотландию.

– Вы приезжали в Штаты в этот период?

– Нет. Если бы приехал, то навестил бы Кэти. Но я находился в отдаленных селениях, труднодоступных местах. В субботу я впервые за год ступил на землю Америки.

– Что бы вы сделали, мистер Синклер, если бы узнали о ребенке?

– Не раздумывая женился бы.

– Но вам пришлось бы стать амишем. Вы могли бы обратиться в другую веру?

– Я знаю, так делают, но я, вероятно, не смог бы.

– Значит, женитьба вам не подошла бы. Какие могли быть другие варианты?

– Ну, скажем, я оставил бы ее среди родных и друзей, надеясь, что нас все-таки ждет совместное будущее.

– Какого рода будущее?

– То, что она захотела бы или была способна мне дать, – ответил Адам.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, – продолжала Элли, – но совместное будущее амишской женщины и мирского мужчины представляется мне весьма маловероятным.

– Сагуаро[18] может влюбиться в снежного человека, – вполголоса произнес Адам, – но где они построят свой дом? – Он вздохнул. – Я не хотел быть несчастным любовником. Я был бы совершенно счастлив, найдя какой-нибудь уголок Вселенной, где мы с Кэти могли бы просто быть самими собой. Но раз уж я любил ее, то не мог просить ее отвернуться от всего, к чему она привыкла. Вот почему в прошлом году я поступил как трус. Я уехал, надеясь, что ко времени моего возвращения все чудесным образом изменится.

– И оно изменилось?

– Да, но не к лучшему, – скривился Адам.

– Что вы узнали, когда вернулись в субботу?

– Кэти родила от меня ребенка. – Он сглотнул. – И ребенок умер.

– Вероятно, узнав об этом, вы очень расстроились?

– Да, это так, – ответил Адам.

– Какая была ваша первая реакция?

– Я хотел поехать к Кэти. Я был уверен, что она так же огорчена, как и я, если не больше. Думал, мы сможем помочь друг другу.

– Знали ли вы в тот момент, что Кэти обвиняют в убийстве ребенка?

– Да.

– Вы узнали, что ваш ребенок мертв и что Кэти подозревают в его убийстве, но тем не менее вы хотели поехать к ней, чтобы дать и получить утешение?

– Мисс Хэтэуэй, – сказал Адам, – Кэти не убивала нашего ребенка.

– Почему вы так в этом уверены?

Адам опустил глаза:

– Потому что я писал диссертацию на эту тему. Любовь – это мощнейшая энергия. Мы с Кэти любили друг друга. Но мы не могли любить друг друга в моем мире, как и в ее мире тоже. И вся эта любовь, вся эта энергия должна была во что-то перейти. Она перешла в нашего ребенка. – Его голос пресекся. – Если даже мы не могли принадлежать друг другу, нам обоим мог принадлежать этот ребенок.

– Если вы так ее любили, – спросил Джордж в ходе перекрестного допроса, – то почему не писали ей?

– Я писал. Писал каждую неделю, – ответил Адам.

Сквозь опущенные ресницы он посматривал на Элли Хэтэуэй. Она заранее попросила его не говорить о письмах, так и не дошедших до Кэти, потому что тогда выяснилось бы, что Джейкоб не хотел, чтобы сестра связывала свое будущее с Адамом, – удар против защиты несчастного любовника.

– Значит, за все время переписки она так и не сообщила вам, что беременна?

– Насколько я понимаю, она никому об этом не говорила.

Джордж поднял брови:

– А не могло ли быть причиной ее скрытности то, что она не так трепетно, как вы, относилась к вашему роману?

– Нет, этого не…

– Или, может быть, она пустилась в ту дикую авантюру, а теперь намерена вернуться к своему амишскому бойфренду – и концы в воду.

– Вы ошибаетесь.

– Может быть, она не сказала вам, потому что планировала избавиться от ребенка.

– Она бы этого не сделала! – уверенно произнес Адам.

– Извините, если я чего-то не понял, но вы были в коровнике в ту ночь, когда она родила?

– Вы знаете, что не был.

– Тогда вы не можете сказать наверняка, что произошло на самом деле.

– По той же логике, вы тоже не можете, – заметил Адам. – Но есть нечто, что я знаю, а вы – нет. Я знаю ее мысли и чувства. Я знаю, что она не убила бы нашего ребенка. Не имеет значения, присутствовал я при рождении или нет.

– О, это верно. Вы… как вы это назвали? Охотник за привидениями. Вам необязательно видеть события, чтобы поверить в них.

Адам направил на прокурора пристальный взгляд:

– Может быть, вы поняли это наоборот. Может, просто я верю в то, что невидимо для вас.

Элли осторожно закрыла дверь в кабинет судьи и направилась к Кэти.

– Послушай, – с тревогой начала она, – я знаю, что ты хочешь сказать. Мне не стоило без предупреждения звать его. Следовало сказать тебе, как только я узнала, где находится Адам. Но, Кэти, присяжным нужно было узнать об отце твоего ребенка, чтобы осознать, что эта смерть стала несчастьем. Им надо было увидеть, как подействовало на тебя появление Адама. У них должно возникнуть сочувствие к тебе, чтобы они захотели оправдать тебя по любой причине, какую им удалось бы найти. – Она сложила на груди руки. – Как бы то ни было, прости меня… – Но Кэти отвернулась, и Элли попыталась разрядить ситуацию. – Я попросила у тебя прощения. Я подумала, если ты покаешься, тебя простят и примут обратно в общину.

Кэти подняла на нее глаза.

– Это принадлежало только мне, – тихо сказала она. – Воспоминание об этом было единственным, что у меня осталось. А ты меня выдала.

– Я сделала это ради твоего спасения.

– Кто сказал, что я хотела, чтобы меня спасали?

Не говоря больше ни слова, Элли снова подошла к двери.

– Я кое-кого тебе привела, – сказала она и повернула ручку двери.

Там со смущенным видом стоял Адам, сжимая и разжимая руки, висевшие вдоль туловища. Кивнув ему, Элли вышла и закрыла за собой дверь.

Смахивая слезы, Кэти поднялась. Ему стоило лишь раскрыть объятия, и она бросилась бы в них. Ему стоило лишь раскрыть объятия, и все вернулось бы на круги своя.

Он сделал шаг вперед, и Кэти бросилась к нему. Объятия, поцелуи, нежные слова. Кэти прижалась к нему ближе, почувствовав, как ей в живот упирается что-то твердое, как неопровержимое доказательство существования ребенка.

Адам тоже почувствовал. Она поняла это по тому, как он отодвинулся от нее, оставшись на расстоянии вытянутой руки.

– Я писал тебе, но твой брат не передавал тебе мои письма.

– Я бы тебе сказала, – откликнулась она. – Просто не знала, где ты был.

– Мы бы его любили, – горячо произнес Адам, то ли утверждая, то ли спрашивая.

– Конечно любили бы.

Он погладил ее по голове, задев за край каппа.

– Что произошло? – прошептал он.

Кэти замерла:

– Не знаю. Я уснула, а когда проснулась, ребенка не было.

– Понимаю, что так ты сказала своему адвокату. И полиции. Но здесь сейчас я, Кэти. Это наш сын.

– Я говорю тебе правду. Я не помню.

– Ты там была! Надо вспомнить!

– Но я не помню! – вскрикнула Кэти.

– Надо вспомнить, – хрипло произнес Адам, – потому что меня там не было. А я должен знать.

Кэти сжала губы и упрямо качнула головой. Потом опустилась на стул и наклонилась вперед, скрестив руки на животе.

Адам взял ее руку и поцеловал костяшки пальцев.

– Мы разберемся с этим, – сказал он. – После суда все как-то разъяснится.

Его голос омывал ее, духовно очищая, как на причастии в церкви. Как же ей хотелось верить ему! Подняв к Адаму лицо, она закивала.

В глазах Адама что-то промелькнуло – неуловимая тень сомнения. Но ведь он сказал, что любит ее. Сказал это присяжным. Он мог бы не признать этого в суде, но здесь, наедине, мог задаться вопросом: не в том ли причина того, что Кэти не может вспомнить о случившемся с ее ребенком, что она совершила нечто ужасное?

Адам нежно ее поцеловал, и Кэти удивилась, что можно быть невероятно близкой к человеку и все же иногда чувствовать, как под ногами у тебя разверзается пропасть.

– У нас родятся другие дети, – сказал он те единственные слова, которые Кэти было нестерпимо слышать.

Она дотронулась до его щек, скул и мягкого изгиба уха.

– Прости, – сказала она, сама не понимая, за что извиняется.

– Ты не виновата, – пробормотал он.

– Адам…

Прикасаясь пальцем к ее губам, он покачал головой:

– Не говори ничего. Не сейчас.

У нее заныло в груди, и стало трудно дышать.

– Я хотела сказать тебе, что он был похож на тебя, – прошептала она. – Хотела сказать, что он был красивый.

Адам вышел из кабинки туалета и стал мыть руки. Его голова была заполнена мыслями о Кэти, о суде, об их ребенке. Краем глаза он заметил другого мужчину, подошедшего к раковине рядом с ним.

Их глаза встретились в зеркале. Адам увидел широкополую черную шляпу, простые брюки, подтяжки, бледно-зеленую рубашку. Адам не встречал этого мужчину раньше, но догадался, кто это, по тому, как белокурый гигант не мог оторвать глаз от Адама.

«Это тот, с кем она была до меня», – подумал Адам.

Его не было в зале суда – Адам запомнил бы его. Возможно, он не присутствовал там по религиозным соображениям. Возможно, он ждал своей очереди, чтобы выйти на свидетельскую трибуну.

Возможно, как предположил прокурор, после отъезда Адама он взял на себя заботу о Кэти.

– Извините, – с сильным акцентом произнес блондин, потянувшись к дозатору жидкого мыла.

Адам вытер руки бумажным полотенцем, спокойно кивнул мужчине и бросил смятую бумагу в мусорное ведро.

Распахнув дверь из туалета в шумный коридор, он оглянулся назад. Амиш, потянувшись за бумажным полотенцем, стоял на том же месте, где секунду назад был Адам.

Повернув ручку двери, Сэмюэл вошел в крошечный кабинет, где, как сказала Элли, он найдет Кэти. Да, она сидела там, склонив голову, как поникший одуванчик, над уродливым пластмассовым столом. Он сел напротив нее, поставив локти на стол.

– Ты в порядке?

– Да. – Кэти вздохнула и потерла глаза. – В порядке.

– Как и мы все.

Кэти слабо улыбнулась:

– Скоро выступаешь свидетелем?

– Элли так сказала. – Он помолчал. – Элли говорит, она знает, что делает. – Сэмюэл поднялся, чувствуя себя неловко в таком тесном помещении. – Элли сказала, что я должен привести тебя обратно.

– Что ж, не станем ее разочаровывать, – язвительно произнесла Кэти.

Сэмюэл нахмурил брови.

– Кэти… – только и произнес он, и она вдруг почувствовала себя мелкой и злой.

– Я зря это сказала, – призналась она. – Последнее время я сама себя не узнаю.

– Ну а я узнаю, – сказал Сэмюэл так серьезно, что она улыбнулась.

– Слава Богу!

Кэти не нравилось быть в суде, вдали от родительского дома, однако от сознания того, что Сэмюэл тоже чувствует себя не в своей тарелке, ей становилось немного легче.

Он с улыбкой протянул ей руку:

– Пойдем.

Кэти взяла его за руку. Сэмюэл помог ей подняться со стула и вывел из комнаты. Они рука в руке прошли по коридору и, войдя через двойные двери в зал суда, подошли к столу адвоката, и ни один не подумал отпустить руку.

Глава 16

Элли

В ночь перед слушанием свидетельских показаний по защите Кэти мне приснился сон, в котором Куп выступал свидетелем. Я стояла перед ним в зале суда, и там не было никого, кроме нас двоих. За моей спиной, как темная пустыня, простиралась отполированная галерея. Я открыла рот, чтобы задать ему вопрос по поводу лечения Кэти, но вместо этого изо рта у меня, будто птичка, вылетел другой вопрос: «Будем ли мы счастливы через десять лет?» Оцепенев, я сжала губы и стала ждать ответа свидетеля, но Куп просто пялился в пол. «Мне нужен ответ, доктор Купер», – нажимала я. Подойдя к свидетельской трибуне, я увидела лежащего у него на коленях мертвого ребенка Кэти.

Допрос Купа в качестве свидетеля оценивался высоко по моей шкале дискомфорта, скажем как депиляция воском в зоне бикини. Было нечто странное в том, что человека сажают передо мной и запирают в клетке, отдавая его мне на милость и заставляя отвечать на любые мои вопросы и тем не менее понимать, что заданные вопросы – вовсе не те, ответы на которые мне действительно нужны. К тому же между нами возник новый подтекст – все то недосказанное, что всплыло в кильватере знания о моей беременности. Оно обволакивало нас наподобие бледного неспокойного моря, поэтому, увидев Купа и слушая его, я не могла доверять точности своих ощущений.

Куп подошел ко мне за несколько минут до своего выхода на свидетельскую трибуну. Засунув руки в карманы, он с уверенным видом поднял подбородок:

– Я хочу, чтобы на время дачи моих показаний Кэти не было в зале суда.

Рядом со мной в тот момент Кэти не было, я только что послала за ней Сэмюэла.

– Почему?

– Потому что я отвечаю за Кэти прежде всего как за пациентку, и после твоего последнего трюка с Адамом, полагаю, ей будет очень тяжело слушать мой рассказ о произошедшем.

Я сложила в стопку лежащие передо мной бумаги:

– Это очень плохо, потому что мне нужно, чтобы присяжные видели, как она расстроена.

Его шок был почти осязаемым. Что ж, отлично! Может быть, таким образом я покажу ему, что я не та женщина, какой он меня считал. Обратив на него холодный взгляд, я добавила:

– Весь смысл в том, чтобы вызвать к ней сочувствие.

Я ожидала, что он станет спорить, но Куп просто стоял, уставившись на меня, и под его взглядом я заерзала на стуле.

– Ты не такая жесткая, Элли, – наконец сказал он. – Можешь больше не притворяться.

– Это не про меня.

– Конечно про тебя.

– Зачем ты так?! – воскликнула я с досадой. – Сейчас мне не это нужно.

– Это именно то, что тебе нужно, Эл.

Куп протянул ко мне руку и осторожно расправил лацкан моего пиджака, отчего мне вдруг захотелось заплакать.

Я глубоко вдохнула:

– Кэти останется, вот так. А теперь, извини, мне нужно несколько минут.

– Эти несколько минут, – мягко произнес Куп, – они зачтутся.

– Ради бога, я в середине судебного процесса! Чего ты ждешь?

Ладонь Купа соскользнула с моего плеча и замерла на локте.

– Того дня, когда ты оглянешься по сторонам, – ответил он, – и увидишь, что многие годы была одна.

– Зачем вас вызвали к Кэти?

Куп замечательно смотрелся на свидетельской трибуне. Не то чтобы я оценивала свидетелей по тому, как сидит на них костюм, но Куп держался свободно и спокойно, улыбаясь Кэти, чего не могли не заметить присяжные.

– Чтобы лечить, – ответил он. – А не давать оценку.

– В чем разница?

– В основном профессиональные психиатры, дающие показания в суде, назначались для оценки психического состояния Кэти с целью предоставления суду. Я не судебный психиатр, я лишь обычный психоаналитик. Меня просто попросили помочь ей.

– Если вы не судебный психиатр, то почему вы находитесь здесь?

– Потому что в процессе общения я выстроил взаимоотношения с Кэти. В отличие от эксперта, который беседовал с ней один раз, мне кажется, я глубже знаю ход ее мыслей. Кэти подписала соглашение, разрешающее мне давать показания, что я считаю веским доказательством ее доверия ко мне.

– В чем заключалось ваше лечение Кэти? – спросила я.

– Клинические интервью, проводимые в течение четырех месяцев, становились более доскональными. Я начал с вопросов о родителях, детстве, ожиданий по поводу беременности, депрессиях или психологических травмах – по сути дела, с базового психиатрического интервью.

– Что вы узнали?

– Кэти – незаурядная девушка, – улыбнулся он. – Чтобы по-настоящему понять ее, пришлось усваивать, что такое быть амишем. Не сомневаюсь, всякий знает, что среда, в которой воспитывается ребенок, значительно влияет на его взрослое поведение.

– Мы немного наслышаны об амишской культуре. Что в особенности заинтересовало вас как психиатра Кэти?

– Наша культура поощряет индивидуальность, в то время как амиши глубоко укореняются в общине. У нас никого не волнует, если кто-то выделяется, поскольку несхожесть ожидаема и почитаема. Для амишей отклонение от нормы недопустимо. Для них важно приспосабливаться, поскольку общество определяется схожестью отдельных личностей. Если вы не приспосабливаетесь, последствия оказываются трагическими с психологической точки зрения. Вы выделяетесь из массы, в то время как вам внушали, что надо быть частью группы.

– Каким образом это помогло вам понять Кэти?

– Ну, – начал Куп, – в понимании Кэти, несхожесть связана со стыдом, неприятием и провалом. Для Кэти страх опалы имел даже более глубокие корни. Она видела, что это произошло с ее братом, причем в экстремальном варианте, и совершенно не желала, чтобы такое случилось с ней. Она хотела выйти замуж, иметь детей… но привыкла думать, что с ней это произойдет так же, как со всеми девушками в ее мире. Обнаружив, что забеременела от американца вне брака – то и другое было вопиющим нарушением амишских норм, то есть привело бы к отлучению от Церкви, – она никак не могла с этим примириться.

Я слушала, как он говорит о Кэти, но думала о себе. Просунув руку под пиджак, я положила ее себе на живот.

– Что вы хотите этим сказать?

– Ее воспитали с верой в то, что добраться от точки А до точки В можно лишь одним путем. А если ее жизнь не пойдет по этому пути или не окажется столь идеальной, как она ожидала, это будет неприемлемо.

Слова Купа настолько плотно обволакивали меня, что стало трудно дышать.

– В этом не было ее вины, – пролепетала я.

– Да, – тихо произнес Куп. – Я пытался подвести ее к пониманию этого.

Зал как будто сузился, фигуры людей расплывались у меня перед глазами, звуки затихали.

– Сложно изменить привычный образ мыслей.

– Да, и вот почему она этого не сделала. Не могла. Эта беременность, – пробормотал Куп, – перевернула ее мир вверх тормашками.

Я сглотнула:

– Как она поступила?

– Она сделала вид, что не придает этому значения, хотя это было самое важное на свете. Хотя в этом была сила, способная изменить ее жизнь.

– Возможно… она просто боялась сделать тот первый шаг.

В зале суда воцарилась полная тишина. Я смотрела, как губы Купа приоткрываются, и ждала, что он освободит меня.

– Протестую! – сказал Джордж. – Это прямой допрос или сериал «Как вращается мир»?

Выведенная из задумчивости, я почувствовала, что краснею.

– Поддерживаю, – откликнулась судья Ледбеттер. – Мисс Хэтэуэй, переключитесь, пожалуйста, обратно на «Народный суд».

– Да, Ваша честь. Извините. – Откашлявшись, я нарочно отвернулась от Купа. – Что сделала Кэти, когда почувствовала себя беременной?

– Ничего. Она выкинула мысль об этом из головы. Отрицала это. Отложила на потом. Знаете, как это бывает у детей: закрываешь глаза и считаешь себя невидимкой? Ну, сработал тот же самый принцип. Если не говорить вслух «я беременна», значит не беременна. В конечном счете, признайся она себе в том, что беременна, ей пришлось бы признаться и перед Церковью – публично покаяться в своих грехах, после чего ее ненадолго отлучили бы, а после простили.

– Игнорирование беременности – это похоже на осознанное решение.

– Нет, поскольку у нее действительно не было выбора. По ее мысли, это был единственно верный способ оградить себя от исключения из общины.

– Кэти не могла утаивать свое состояние, когда начались роды. Что произошло тогда?

– Вполне очевидно, – сказал Куп, – что механизм отрицания дал сбой, и ее рассудок стал мучительно искать другой способ оградить себя от признания беременности. Когда я впервые беседовал с Кэти, она рассказала мне, что ей стало нехорошо за ужином и она рано легла спать, но ничего не помнит вплоть до пробуждения. Разумеется, факты указывают на то, что в этот период она родила ребенка.

– Это был новый защитный механизм – потеря памяти?

– Провалы в памяти, обусловленные диссоциацией.

– Откуда вам известно, что Кэти не впала в состояние диссоциации с самого начала, узнав, что беременна?

– Потому что в противном случае у нее могло развиться раздвоение личности. Любой человек, у которого несколько месяцев наблюдается расщепление сознания, создаст другую личность. Тем не менее возможно расщепление сознания, помогающее пережить краткие периоды психологической травмы, и в случае с Кэти это вполне справедливо. – Он помолчал. – Не так важно понять, к какому защитному механизму она прибегла и было это сознательно или бессознательно. В случае с Кэти более важно понять, почему она испытала потребность защитить себя от осознания беременности и родов.

Я кивнула:

– В конечном итоге она вспомнила, что произошло во время и после родов?

– В какой-то степени, – ответил Куп. – Она помнит, что боялась испачкать кровью простыни своей постели. Помнит, что пошла рожать в коровник и ужасно боялась. Потом перерезала пуповину и перевязала ее. Помнит, что взяла младенца на руки и стала его качать, пытаясь успокоить. – Он выставил мизинец. – Она помнит, что дала ему пососать палец. Потом закрыла глаза, потому что очень устала, а когда проснулась, ребенка уже не было.

– Что, по-вашему, случилось с ребенком, если основываться на ваших сведениях о Кэти?

– Протестую! – выступил Джордж. – Это предполагает различные догадки.

– Ваша честь, каждый свидетель, вызванный прокурором, строил свои догадки по этому вопросу, – заметила я. – Как психиатр Кэти, доктор Купер в состоянии более компетентно, чем другие, высказаться по этому вопросу.

– Отклоняю, мистер Каллахэн. Доктор Купер, можете ответить на вопрос.

– Полагаю, ребенок умер у нее на руках по одной из причин, по которым умирают недоношенные дети. Потом она спрятала тело – ненадежно, потому что в тот момент действовала как робот.

– Что заставляет вас так думать?

– Опять же вспомним, что значит быть амишем. Принести незаконнорожденного ребенка в амишскую общину – факт удручающий, но не трагический. На короткое время Кэти подвергли бы опале, а затем приняли бы обратно в общину, потому что амиши трепетно относятся к детям. В конце концов, пережив стресс после родов, Кэти пришлось бы принять тот факт, что она носила внебрачного ребенка, но я считаю, она смогла бы справиться с ситуацией, будь ребенок живым и реальным для нее. Она любила детей, любила отца ребенка и могла бы найти оправдание своей опале в том, что из ее промаха получилось что-то замечательное. – Куп пожал плечами. – Однако ребенок умер у нее на руках, пока она уснула от измождения. Она проснулась в крови от родов, держа на руках мертвого ребенка. Мысленно она винила себя в смерти ребенка – он умер, потому что был зачат вне брака, в нарушение законов Церкви амишей.

– Разрешите задать вам прямой вопрос, доктор. Вы не верите, что Кэти убила своего ребенка?

– Нет, не верю. Убийство собственного ребенка фактически сделало бы невозможным для Кэти быть принятой в общину даже по прошествии времени. Хотя я не специалист по пацифистским сообществам, но полагаю, сознание в убийстве, вероятнее всего, подпадает под эту категорию. Поскольку в течение всей беременности ее занимала мысль о том, как остаться в общине, эта же мысль не покидала ее во время родов. Если бы, проснувшись, она увидела живого ребенка, полагаю, покаялась бы в своем грехе в церкви, вырастила бы ребенка вместе с родителями и жизнь продолжалась бы. Но, к сожалению, этого не произошло. Думаю, Кэти проснулась, увидела мертвого ребенка и запаниковала: ее отлучат от Церкви за незаконное рождение, и у нее даже нет ребенка, способного смягчить ее опалу. Поэтому ее сознание рефлекторно переключилось на защитный механизм, пытаясь удалить свидетельство как рождения, так и смерти, по существу, чтобы не было повода исключить ее из общины.

– Она понимала, что прячет тело, в тот момент, когда это делала?

– Полагаю, Кэти прятала тело ребенка, по-прежнему находясь в состоянии диссоциации, поскольку она по сей день не помнит этого. Она не позволяет себе вспомнить, потому что только так в состоянии жить со своим горем и своим стыдом.

На этом моменте мы с Купом планировали прервать прямой допрос. Но вдруг, повинуясь интуиции, я задала еще один вопрос:

– Она когда-нибудь говорила вам, что случилось с ребенком?

– Нет, – осторожно ответил Куп.

– Значит, весь этот сценарий – смерть ребенка и хождение во сне Кэти, пытающейся спрятать тело, – вы целиком придумали сами?

Куп в смущении заморгал, и было от чего смутиться.

– Ну… не весь. Я основывал свои выводы на беседах с Кэти.

– Да, хорошо, – небрежно бросила я. – Но поскольку она фактически не рассказала вам, что же случилось той ночью, разве не возможно, что Кэти хладнокровно убила ребенка, а потом спрятала в кладовой для упряжи?

Я лидировала, но знала, что Джордж не стал бы возражать, если бы от этого зависела его жизнь. Куп, совершенно смешавшись, что-то лепетал.

– «Возможно» – весьма емкое слово, – медленно произнес он. – Если вы говорите о допустимости определенного…

– Просто ответьте на мой вопрос, доктор Купер.

– Да. Это возможно. Но маловероятно.

– Возможно ли, что Кэти родила, держала на руках своего малыша, спеленала его и заплакала, обнаружив, что он умер у нее на руках?

– Да, – ответил Куп. – Вот это вероятно.

– Возможно ли, что Кэти уснула, держа на руках живого младенца, и что в коровник вошел незнакомец и задушил его, а потом спрятал, пока она спала?

– Конечно, это возможно. Маловероятно, но возможно.

– Вы можете сказать наверняка, что Кэти не убивала своего ребенка.

Куп помедлил:

– Нет.

– Вы можете сказать наверняка, что Кэти убила своего ребенка?

– Нет.

– Будет ли справедливым утверждать, что у вас есть сомнения по поводу случившегося той ночью?

– Да. А у кого их нет?

Я улыбнулась ему:

– Вопросов больше нет.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, доктор Купер, но обвиняемая фактически ни разу не говорила, что ее ребенок умер от естественных причин, верно?

Куп уставился на прокурора. Господь его благослови!

– Да, но она также не говорила, что убила его.

Джордж задумался:

– Но все же вы, похоже, полагаете это весьма маловероятным.

– Если бы вы знали Кэти, вы тоже так полагали бы.

– Из вашего свидетельства следует, что главной заботой Кэти было быть принятой в общину.

– Да.

– А убийцу амишская община подвергла бы остракизму – может быть, даже навсегда?

– Таково мое предположение.

– Ну тогда, если обвиняемая убила ребенка, разве для нее не имело бы смысла спрятать свидетельство убийства, чтобы ее навсегда не отлучили от Церкви?

– Бог мой, я решал такие задачи по математике в седьмом классе! Если x, то y. Если не x, тогда не y.

– Доктор Купер, – нажимал Джордж.

– Я привел этот пример только затем, чтобы показать, что, когда часть «если» утверждения неверна, тогда часть «то» также не работает. Это просто иносказательный способ выразить ту мысль, что Кэти в самом деле не могла убить своего ребенка. Это сознательный акт, с сознательными реактивными действиями, а она в тот момент находилась в состоянии диссоциации.

– Согласно вашей теории, она находилась в состоянии диссоциации, когда рожала и когда прятала ребенка, но сумела быть в сознании и здравом уме, чтобы понять, что ребенок умер от естественных причин в эти несколько минут?

Лицо Купа оцепенело.

– Ну… – приходя в себя, произнес он, – не совсем. Существует различие между осознанием происходящего и пониманием его. Не исключено, что она была в состоянии диссоциации на протяжении всех этих событий.

– Если она находилась в состоянии диссоциации, когда поняла, что ребенок умер у нее на руках, как вы предполагаете, значит она не совсем осознавала, что происходит?

– Верно, – кивнул Куп.

– Тогда почему она могла бы ощутить такое непомерное горе и такой стыд?

Джордж припер Купа к стенке, и мы все это понимали.

– Во время родов Кэти использовала разные защитные механизмы. Любой из них мог быть задействован в тот момент, когда она поняла, что ребенок умер.

– Как удобно, – заметил Джордж.

– Протестую! – выкрикнула я.

– Поддерживаю.

– Доктор, вы сказали: первое, что вспомнила Кэти о родах, было то, что она не хотела испачкать кровью простыни, поэтому пошла рожать в коровник.

– Да.

– Она не вспоминала о самом ребенке.

– Ребенок появился после родов, мистер Каллахэн.

– Так говорил мне отец сорок лет назад, – улыбнулся прокурор. – Я имею в виду, что обвиняемая не помнит, как держала ребенка или нянчилась с ним, так ведь?

– Все это произошло после рождения. После диссоциации, – пояснил Куп.

– Ну, тогда мне представляется бессердечным беспокоиться о простынях, когда женщина, очевидно, захвачена мыслью о рождении ребенка.

– В то время она не была этим захвачена. Она была очень напугана и находилась в состоянии диссоциации.

– Значит, она была не похожа на себя? – подгонял Джордж.

– Точно.

– Тогда можно даже сказать, что тело обвиняемой было там, рожая ребенка, испытывая боль, а ее сознание – где-то в другом месте?

– Правильно. Можно действовать механически, даже пребывая в состоянии диссоциации.

Джордж кивнул:

– Есть ли такая возможность, что часть Кэти Фишер, физически присутствующая и способная механически родить ребенка и перерезать пуповину, могла также физически присутствовать и быть в состоянии механически убить ребенка?

Куп некоторое время молчал.

– Существует ряд возможностей, – произнес он.

– Буду считать данный ответ положительным. – Джордж направился к столу прокурора. – О, еще один – последний вопрос. Давно ли вы знаете мисс Хэтэуэй?

Не успев сообразить, что рискую, я уже была на ногах.

– Протестую! – прокричала я. – Актуальность? Основание?

Наверняка многие заметили, как покраснело мое лицо. В зале суда воцарилась тишина. Выражение на лице Купа, стоящего на трибуне для свидетелей, говорило о том, что ему впору провалиться сквозь землю.

Судья Ледбеттер, прищурив глаза, посмотрела на меня.

– Подойдите, – сказала она. – Какое это имеет отношение к суду, мистер Каллахэн?

– Хотелось бы отметить, что мисс Хэтэуэй на протяжении многих лет сотрудничает с данным свидетелем.

У меня вспотели ладони, прижатые к полированной поверхности судейской скамьи.

– Мы никогда прежде не работали вместе в суде, – сказала я. – Мистер Каллахэн пытается настроить против меня присяжных, показывая, что мы с доктором Купером знаем друг друга лично и в профессиональном плане.

– Мистер Каллахэн? – обратилась к нему судья.

– Ваша честь, полагаю, здесь имеет место конфликт интересов, и я хочу, чтобы присяжные об этом знали.

Пока судья взвешивала наши высказывания, мне вдруг вспомнился тот первый раз, когда Кэти призналась, что знает отца ребенка. Через окно за нами подглядывала полная белая луна, и Кэти замирающим голосом произнесла вслух имя Адама. А всего десять минут назад: «Воспоминания – все, что у меня осталось, а ты выдала мой секрет».

Если Джордж Каллахэн сделает это, он ограбит меня.

– Хорошо, – сказала судья. – Разрешаю вам продолжить допрос.

Я вернулась к адвокатскому столу и села рядом с Кэти. Почти сразу она потянулась к моей руке и сжала ее.

– Давно вы знакомы с защитником? – спросил Джордж.

– Двадцать лет, – ответил Куп.

– А правда, что у вас с ней не только профессиональные отношения?

– Мы с ней давние друзья. Я бесконечно ее уважаю.

Джордж смерил меня взглядом с головы до ног, и в тот момент у меня возникло сильное желание двинуть ему в зубы.

– Друзья? – настаивал он. – Ничего больше?

– Это вас не касается, – отпарировал Куп.

Прокурор пожал плечами:

– Так же думала и Кэти, и посмотрите, куда это ее завело.

– Протестую! – сказала я, поднявшись так стремительно, что едва не увлекла за собой Кэти.

– Поддерживаю.

– Беру свои слова назад, – улыбнулся мне Джордж.

– Пошли, – немного погодя сказал мне Куп, когда его отпустили и судья объявила перерыв на кофе. – Тебе надо прогуляться.

– Мне надо остаться с Кэти.

– Нянькой побудет Джейкоб, правда? – спросил Куп, похлопав брата Кэти по плечу.

– Конечно, – откликнулся Джейкоб, чуть выпрямившись на стуле.

– Ладно.

Я вслед за Купом вышла из зала суда под негромкий аккомпанемент гула голосов репортеров, по-прежнему сидящих на галерее.

Едва мы дошли до вестибюля, как прямо передо мной мелькнула вспышка камеры.

– Это правда, – начал репортер, приблизившись ко мне почти вплотную, – что…

– Можно мне кое-что сказать? – дружелюбно прервал его Куп. – Знаете, какой у меня рост?

Репортер нахмурился:

– Шесть футов два дюйма? Шесть футов три?

– Около того. Знаете, сколько я вешу?

– Сто девяносто фунтов.

– Прямо в точку. Знаете, я сейчас всерьез подумываю отобрать у вас эту камеру и шмякнуть об пол.

– Полагаю, вы во всех смыслах телохранитель, – ухмыльнулся репортер.

Я схватила Купа за руку и потащила в коридор, где нашла пустую комнату для совещаний. Куп уставился на закрытую дверь, словно размышляя, не пойти ли ему за репортером.

– Не стоит выносить это на публику, – сказала я.

– Но подумай о психологическом удовлетворении.

Я опустилась в кресло:

– Не могу поверить, что ни один не попытался сфотографировать Кэти, но они пошли за мной.

Куп улыбнулся:

– Если они станут гоняться за Кэти, то это выставит их в невыгодном свете – нарушение свободы вероисповедания и прочее. Но им все же необходима какая-то сенсация. Остаетесь вы с Каллахэном, и, поверь мне, камера полюбит тебя больше, чем его. – Он помолчал. – Ты выступила потрясающе.

Пожав плечами, я сбросила с ног туфли:

– Ты сам был чертовски хорош. Лучший свидетель из тех, что у нас были…

– Что ж, спасибо…

– …пока Джордж полностью не расшатал твою убедительность.

Куп подошел и встал рядом со мной:

– Блин! Но ему ведь не удалось свести на нет все мои показания своей чепухой?

– Это зависит от того, насколько самоуверенны присяжные и считают ли они, что мы морочим им головы. Присяжные не любят, когда их пытаются облапошить. – Я скривилась. – Разумеется, теперь они будут думать, что я пытаюсь сбить с толку любого свидетеля.

– Можешь вызвать меня на бис, и я разуверю их в этой мысли.

– Нет, спасибо, не стоит. – (Запустив пальцы мне в волосы, Куп принялся массировать мою голову.) – О господи! Я должна заплатить тебе за это.

– Не-а. Это одна из привилегий того, что ты спишь со мной, желая получить от меня нужные тебе свидетельские показания.

– Ну, тогда оно того стоит. – Я откинула голову назад. – Привет, – прошептала я.

Стоя сзади, он наклонился, чтобы поцеловать меня:

– Привет.

Его губы подбирались к моим губам, но в таком положении поцеловаться было сложно, поэтому я изогнулась и встала в кресле на колени, чтобы оказаться в объятиях Купа. Через минуту он оторвался от меня и коснулся лбом моего лба:

– Как наш малыш?

– Отлично, – с кривой ухмылкой ответила я.

– Что такое?

– Хотелось бы, чтобы у Кэти было с Адамом нечто подобное, – сказала я, – и чтобы она поверила, что все получится.

Куп наклонил голову:

– А получится, Эл?

– С этим ребенком все будет хорошо, – сказала я больше для себя, чем для Купа.

– Об этом ребенке разговора не было. – Он тяжко вздохнул. – Что ты такое говорила во время прямого допроса – что-то на счет первого шага, ты это серьезно?

Я могла прикинуться робкой. Могла сказать ему, будто не представляю, что он имеет в виду. Вместо этого я кивнула.

Куп так крепко поцеловал, так что у меня дыхание перехватило.

– Возможно, я об этом не упоминал, но я специалист по первым шагам.

– Правда? – удивилась я. – Расскажи об этом.

– Закрываешь глаза, – ответил Куп, – и прыгаешь.

Тяжело вздохнув, я встала:

– Защита вызывает Сэмюэла Стольцфуса.

Когда в глубине зала суда появился Сэмюэл в сопровождении судебного пристава, послышались негромкие смешки. Слон в посудной лавке, подумала я, глядя, как огромный мужчина неуклюже подходит к свидетельскому месту. Лицо от страха белое как мел, пальцы нервно перебирают края черной шляпы.

От Кэти и Сары, а также из разговора за ужином я узнала, чем пожертвовал Сэмюэл, чтобы выступить свидетелем на суде над Кэти. Хотя община амишей взаимодействовала с законом и ее член явился бы в суд по повестке, но у них запрещалось добровольно подавать иск. Сэмюэл, охотно предложивший себя в качестве свидетеля для дачи показаний относительно морального облика Кэти, оказался между двух огней. Несмотря на то что его решение не было поставлено под сомнение церковными властями, нашлись люди, смотревшие на это менее благосклонно и считавшие нежелательным добровольный контакт с англоязычным миром.

К Сэмюэлу подошел судебный клерк с изможденным лицом, от него пахло жевательной резинкой, а в руках он держал Библию.

– Поднимите, пожалуйста, правую руку. – Клерк подсунул потрепанную книгу под левую ладонь Сэмюэла. – Клянетесь ли вы говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды, и да поможет вам Бог?

Сэмюэл, как будто обжегшись, отдернул руку от Библии.

– Нет! – в ужасе произнес он.

По галерее пронесся ропот неодобрения. Судья дважды стукнула молотком.

– Мистер Стольцфус, – мягко обратилась к нему она, – я понимаю, вы не знакомы с судом. Но это вполне обычная процедура.

Сэмюэл яростно покачал головой, встряхивая белокурыми прядями, потом с умоляющим видом взглянул на меня.

Судья Ледбеттер пробормотала что-то невнятное, потом жестом подозвала меня к кафедре:

– Советник, может быть, вы объясните свидетелю суть процедуры?

Я подошла к Сэмюэлу и положила ладонь ему на плечо, отворачивая его от взоров собравшихся на галерее людей. Он дрожал.

– Сэмюэл, в чем проблема?

– Мы не молимся на публике, – прошептал он.

– Это всего лишь слова. Они на самом деле ничего не значат.

У него отвисла челюсть, словно у него на глазах я превратилась в дьявола.

– Это обещание Богу. Как вы можете говорить, что они ничего не значат? Я не могу клясться на Библии, Элли, – сказал он. – Простите, но в таком случае я не могу этого сделать.

Сухо кивнув, я вернулась к судье:

– Клятва на Библии противоречит его религии. Нельзя ли сделать исключение?

Джордж мигом оказался рядом со мной:

– Ваша честь, возможно, это звучит, как заезженная пластинка, но мисс Хэтэуэй явно спланировала это представление, чтобы вызвать у присяжных сочувствие к амишам.

– Он, конечно, прав, – сказала я. – Вот-вот появится нанятая мной труппа актеров, которые разыграют перед всеми горе Кэти.

– Знаете, – задумчиво произнесла судья Ледбеттер, – несколько лет назад у меня на суде выступал свидетелем один амишский бизнесмен, и мы столкнулись с той же проблемой.

Я в изумлении взглянула на судью, но не потому, что она предлагала решение, а потому, что у нее на суде был раньше амиш.

– Мистер Стольцфус, – сказала она, – вы готовы подтвердить на Библии, что будете говорить правду?

Я прямо-таки видела, как в голове Сэмюэла поворачиваются колесики. Я знала, что буквальное мышление амишей сослужит здесь судье хорошую службу. Поскольку предложенное ей слово не было ни клятвой, ни обетом, ни обещанием, Сэмюэл посчитал компромисс приемлемым.

Он кивнул. Клерк вновь подсунул Библию под его ладонь. Вероятно, только я одна заметила, что ладонь Сэмюэла зависла в нескольких миллиметрах над кожаной обложкой.

– Вы… хм… подтверждаете желание говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды, и да поможет вам Бог?

Сэмюэл улыбнулся коротенькому человечку:

– Да, хорошо.

Потом сел на свидетельское место, заполнив все его пространство, положил большие руки на колени и засунул шляпу под стул.

– Назовите ваше имя и адрес.

Он откашлялся:

– Сэмюэл Стольцфус. Городок Ист-Парадайс, Блоссом-Хилл-роуд. – Помедлив, он добавил: – США, Пенсильвания.

– Благодарю вас, мистер Стольцфус.

– Элли, – громко прошептал он, – можете называть меня Сэмюэлом.

– Хорошо, Сэмюэл, – улыбнулась я. – Вы немного волнуетесь?

– Да! – с облегчением хохотнул он.

– Неудивительно. Вы когда-нибудь бывали в суде прежде?

– Нет.

– Вы когда-нибудь предполагали, что однажды окажетесь в суде?

– Ну нет. Мы не доверяем подаче иска, так что мне эта мысль не приходила в голову.

– Кого вы подразумеваете под словом «мы»?

– Народ, – ответил он.

– Амишей?

– Да.

– Вас попросили быть сегодня свидетелем?

– Нет, я сам вызвался.

– Вы по собственной воле поставили себя в неудобную ситуацию. Почему?

Его ясные голубые глаза остановились на Кэти.

– Потому что она не убивала своего ребенка.

– Откуда вы знаете?

– Я знаю ее всю жизнь, с детства. Много лет подряд я видел ее каждый день. Сейчас я работаю у отца Кэти на ферме.

– И что вы там делаете?

– Все, что скажет Аарон, довольно много всего. В основном я помогаю сажать и собирать урожай. Ах, да – и дойка. Это молочная ферма.

– Когда доят коров?

– Утром в полпятого и днем в полпятого.

– В чем это заключается?

Джордж поднял бровь:

– Протестую! Нам действительно нужен мастер-класс по управлению фермой?

– Мне необходимо обосновать, Ваша честь, – возразила я.

– Отклонено. Мистер Стольцфус, можете ответить на вопрос.

Сэмюэл кивнул:

– Ну, начинаем мы со смешивания фуража. Потом выгребаем из стойл навоз, который пойдет в компостную яму. У Аарона двадцать коров, так что на это уходит порядочно времени. Потом мы протираем у них вымя и прилаживаем доильный аппарат, работающий от генератора. Я говорил, что одновременно доят двух коров? Молоко выливают в бидон, а из него в цистерну. Обычно в середине приходится останавливаться и снова выгребать навоз.

– Когда за молоком приезжает транспорт молочной компании?

– Через день, за исключением воскресенья. Если это приходится на воскресенье, начинается дурдом, как в субботу ночью.

– Перед отправкой молоко пастеризуется?

– Нет, это делается после.

– Фишеры покупают молоко в супермаркете?

– Это было бы глупо! – усмехнулся Сэмюэл. – Точно так же, как покупать бекон, если только что зарезали отличную свинью. Фишеры пьют свое свежее молоко. Я дважды в день приношу кувшин матери Кэти.

– Значит, молоко, которое пьют Фишеры, непастеризованное?

– Да, но на вкус оно такое же, как в белых пластиковых пакетах. Вы ведь пьете его?

– Протестую! Кто-нибудь может напомнить свидетелю, что он не должен задавать вопросы? – вмешался Джордж.

Судья повернулась в сторону Сэмюэла:

– Мистер Стольцфус, боюсь, прокурор прав.

Гигант покраснел и опустил глаза.

– Сэмюэл, – быстро спросила я, – почему вы чувствуете, что настолько хорошо знаете Кэти?

– Я видел ее в разных ситуациях и знаю, как она реагирует, когда бывает грустная, а когда счастливая. Я был там, когда утонула ее сестра, когда ее брата навсегда отлучили от Церкви. Два года назад мы начали гулять.

– Вы имеете в виду, встречаться?

– Угу.

– Вы встречались, когда у Кэти родился ребенок?

– Да.

– Вы были там, когда она родила?

– Нет, не был, – ответил Сэмюэл. – Я узнал позже.

– Вы думали тогда, что это ваш ребенок?

– Нет.

– Почему нет?

Он откашлялся:

– Мы никогда не спали вместе.

– Вы знали, кто отец этого ребенка?

– Нет. Кэти не хотела говорить.

Я постаралась говорить мягче:

– Как вы себя почувствовали?

– Довольно скверно. Видите ли, она была моей девушкой. Я не понимал, что произошло.

Какое-то время я молчала, предоставив присяжным смотреть на Сэмюэла. Сильный красивый мужчина, одетый в непривычную для нас одежду, с запинкой говоривший на неродном языке, пытался держаться на плаву в совершенно чуждой для него ситуации.

– Сэмюэл, – продолжила я, – ваша девушка беременеет от другого, родившегося ребенка обнаруживают умершим по неизвестным причинам, и, хотя вас там не было, вы стремитесь попасть в суд для дачи показаний. Вы все же пришли сюда сказать нам, что она не совершала убийства?

– Это так.

– Почему вы защищаете Кэти, которая, безусловно, причинила вам зло?

– Все, что вы сказали, Элли, – это правда. Я должен был сильно разозлиться и какое-то время я злился, а теперь нет. Теперь я преодолел свой эгоизм и должен помочь ей. Понимаете, человек из «простых» не ставит себя на первое место. Он просто этого не делает, потому что это будет бахвальством, а суть в том, что всегда найдутся более значительные, чем он, люди. Так что, когда Кэти слышит сплетни людей о себе и этом ребенке, она не оспаривает их, не пытается постоять за себя. Я здесь для того, чтобы постоять за нее. – И, словно прислушиваясь к собственным словам, он медленно поднялся и повернулся к присяжным. – Она этого не делала. Не могла сделать.

Взоры каждого из двенадцати присяжных были прикованы к лицу Сэмюэла, выражавшему спокойную непреклонную убежденность.

– Сэмюэл, вы по-прежнему ее любите?

Он повернулся, его взгляд скользнул по мне и, просияв, остановился на Кэти.

– Да, – ответил он. – Люблю.

Джордж постучал по губам указательным пальцем:

– Она была вашей девушкой, но спала с другим парнем?

Сэмюэл прищурился:

– Разве вы не слышали, что я сказал?

– Просто меня интересуют ваши чувства, вот и все! – Прокурор воздел руки.

– Я пришел сюда не для того, чтобы говорить о своих чувствах. Я пришел сюда говорить о Кэти. Она не сделала ничего дурного.

Я кашлянула, чтобы скрыть смешок. Для какого-нибудь несведущего человека Сэмюэл мог показаться несгибаемой скалой.

– Ваша религия исповедует всепрощение, мистер Стольцфус? – спросил Джордж.

– Сэмюэл.

– Хорошо, Сэмюэл. Ваша религия исповедует всепрощение?

– Да. Если человек смирится и покается в грехе, его всегда примут обратно в Церковь.

– После того как он сознается в содеянном?

– После покаяния, это верно.

– Хорошо. Теперь забудем на минуту о Церкви. Не отвечайте мне как амиш, ответьте как обыкновенный человек. Существует ли что-то, чего вы не можете простить?

Сэмюэл сжал губы:

– Я не могу ответить, не думая, как «простой», потому что им и являюсь. И если я не могу кого-то простить, это будет не проблема этого человека, а моя, поскольку я не поступаю как истинный христианин.

– В данном частном случае вы простили Кэти.

– Да.

– Но вы только что сказали, что прощение предполагает покаяние того человека в грехе.

– Ну… да.

– Значит, если вы простили Кэти, она, вероятно, сделала что-то дурное, вопреки тому, что пять минут назад вы сказали, что не делала.

Сэмюэл на несколько мгновений умолк. Я затаила дыхание, ожидая, что Джордж нанесет смертельный удар. Потом амиш поднял глаза:

– Я не такой уж умный, мистер Каллахэн. Не учился в колледже, как вы. Я даже не очень понимаю, о чем вы пытаетесь меня спросить. Да, я простил Кэти, но не за убийство ребенка. Единственное, за что мне пришлось простить Кэти, так это за то, что она разбила мне сердце. – Он помолчал. – И я думаю, даже вы, англичане, не можете упрятать ее за это в тюрьму.

Очевидно, у Оуэна Зиглера была аллергия на зал суда. В шестой раз за несколько минут он чихал, прикрывая нос цветастым носовым платком.

– Извините. Dermatophagoides pteronyssinus.

– Прошу прощения? – переспросила судья Ледбеттер.

– Пылевые клещи. Мерзкие существа. Обитают в подушках, матрасах – и, клянусь, здесь под коврами. – Он шмыгнул носом. – Они питаются отделившимися чешуйками человеческой кожи, и продукты их жизнедеятельности вызывают аллергию. Знаете, если бы вы здесь лучше контролировали влажность, влияние раздражителей снизилось бы.

– Полагаю, вы говорите о клещах, а не о юристах, – сухо заметила судья.

Оуэн с сомнением посмотрел на вентиляционные решетки над головой.

– Вероятно, также имеет смысл проверить, нет ли там спор плесени.

– Ваша честь, у меня есть аллергия, – вмешался Джордж. – Однако в этом зале я чувствую себя совершенно комфортно.

Оуэн огорчился:

– Ничего не могу поделать со своим высоким порогом чувствительности.

– Доктор Зиглер, вы в состоянии дать свидетельские показания? Или подыскать другой зал?

– Или, может быть, пластмассовый колпак, – пробормотал Джордж.

Оуэн вновь чихнул:

– Я справлюсь.

Судья потерла виски:

– Можете продолжать, мисс Хэтэуэй.

– Доктор Зиглер, – начала я, – вы исследовали образцы тканей ребенка Фишера?

– Да. Это был родившийся живым недоношенный младенец мужского пола без врожденных аномалий. У ребенка наблюдались признаки острого хориоамнионита и инфекции. Причиной смерти была перинатальная асфиксия.

– Значит, ваши исследования не противоречат заключению судмедэксперта?

– Мы сходимся в причине смерти, – улыбнулся Оуэн. – Однако в отношении предварительных причин смерти – факторов, приводящих к асфиксии, – наши результаты заметно отличаются.

– Каким образом?

– Судмедэксперт признал причиной смерти убийство. Я же считаю, что асфиксия младенца произошла от естественных причин.

Я дала время судье вникнуть в эти слова.

– Естественные причины? Что вы имеете в виду?

– Согласно результатам моих исследований, мисс Фишер не приложила руку к смерти своего новорожденного ребенка. Он сам перестал дышать.

– Расскажите о некоторых ваших результатах, доктор.

– Ну, больше всего меня озадачил некроз печени.

– Не могли бы вы разъяснить?

Оуэн кивнул:

– Некроз – это смерть клеток. Некроз обычно вызывается либо врожденными сердечными аномалиями, которых у новорожденного не было, либо инфекцией. Когда судмедэксперт обнаружил некроз, он приписал его асфиксии, однако печень обладает двойным кровоснабжением и не так подвержена ишемии, как другие органы.

– Ишемия?

– Гипоксия ткани – недостаток кислорода – обусловлена этой потерей кислорода в крови. Во всяком случае, такого рода поражение печени встречается редко. Добавьте к этому хориоамнионит, и я начал думать о наличии возбудителя инфекции.

– Почему судмедэксперт этого не заметил?

– Есть две причины, – объяснил Оуэн. – Во-первых, в печени не были обнаружены признаки лейкоцитов, реагирующих на бактериальную инфекцию. Однако на ранних стадиях инфекции лейкоцитов может и не быть. Судмедэксперт считал, что инфекции нет, поскольку отсутствовал воспалительный процесс. Но смерть клеток может произойти за несколько часов до того, как организм отреагирует на это воспалением. И я полагаю, младенец умер до того, как это могло случиться. Во-вторых, в культурах бактерий не было обнаружено организмов, способных вызвать инфекцию.

– Что вы предприняли?

– Я приготовил срезы парафинового блока тканей и провел тесты печени с окрашиванием по Граму. Вот тогда я и обнаружил у новорожденного большое количество коккобацилл. Судмедэксперт посчитал их загрязнителями – дифтероидами, палочковидными бактериями. Замечу, что коккобациллы часто ошибочно принимают либо за палочковидные бактерии типа дифтероидов, либо за кокки типа стафилококков или стрептококков. Этих организмов было очень много, и я начал думать, что это не простые загрязнители, а возможно, возбудители инфекции. С помощью микробиолога я идентифицировал этот организм как листерию моноцитогенес, подвижную плеоморфную грамположительную палочку.

Я заметила, как остекленели глаза присяжных, увязнувших в научных терминах.

– Можете повторить еще раз, – пошутила я.

– Давайте просто назовем это листериозом, – улыбнулся Оуэн. – Это инфекция, вызываемая данными бактериями.

– Расскажите нам о листериозе, пожалуйста.

– Это зачастую нераспознанная причина преждевременных родов и перинатальной смерти, – сказал Оуэн. – Инфекция во втором или третьем триместре обычно приводит либо к мертворождению, либо к преждевременному рождению ребенка, который затем заболевает пневмонией или неонатальным сепсисом.

– Задержитесь на втором, – попросила я. – Вы говорите, Кэти подхватила какую-то инфекцию, которая могла подвергнуть риску здоровье ее ребенка еще до его рождения?

– Именно об этом я и говорю. Более того, эту инфекцию весьма трудно вовремя диагностировать, чтобы начать лечение. Мать может испытывать симптомы, напоминающие грипп, – повышенная температура, ломота, небольшая боль – всего за несколько часов до преждевременных родов.

– Как это влияет на новорожденного?

– Перинатальная депрессия, лихорадка и расстройство дыхания. – Он помолчал. – Смертность у новорожденных составляет от тридцати до пятидесяти процентов даже после лечения.

– Ребенок, зараженный листерией, может умереть с вероятностью пятьдесят процентов даже после лечения?

– Верно.

– Как можно заразиться листериозом? – спросила я.

– Исследования говорят, что наиболее частый способ заражения – употребление в пищу загрязненных продуктов. В особенности непастеризованного молока и сыра.

– Непастеризованное молоко, – повторила я.

– Да. И люди, контактирующие с животными, находятся в группе особого риска.

Я положила руку на плечо Кэти:

– Доктор Зиглер, если я представлю вам заключение о вскрытии ребенка Кэти, а потом скажу, что Кэти жила на молочной ферме, во время беременности ежедневно пила непастеризованное молоко и дважды в день участвовала в дойке коров, что бы вы предположили?

– Исходя из условий ее жизни и потенциального воздействия листерии моноцитогенес, я бы сказал, что она заразилась этой инфекцией во время беременности.

– У ребенка Фишера проявились симптомы заражения листериозом?

– Да. Он родился преждевременно и страдал расстройством дыхания. У него были некоторые признаки внутриутробного листериоза, включая некроз печени и пневмонию.

– Могло это быть летальным?

– Абсолютно. Либо от осложнений перинатальной асфиксии, либо просто от инфекции.

– Что, по вашему мнению, явилось причиной смерти ребенка Фишера?

– Асфиксия вследствие преждевременных родов, вызванных хориоамнионитом, вторичным по отношению к листериозу. – Он снова улыбнулся. – Все это трудно произнести, но в общем это означает, что цепочка событий вызвала смерть по естественным причинам. Ребенок умирал с самого момента рождения.

– По вашему мнению, была ли Кэти Фишер ответственна за смерть своего ребенка?

– Да, если подойти к этому формально, – ответил Оуэн. – В конечном итоге именно ее организм передал плоду листерию. Но заражение определенно не было намеренным. Нельзя винить мисс Фишер больше, чем мать, которая невольно передает вирус СПИДа своему нерожденному ребенку. – Он взглянул на Кэти, сидящую с опущенной головой. – Это не убийство. Это просто очень печальное событие.

К моей радости, Джордж был явно посрамлен. Именно на это я и рассчитывала. Ни один прокурор не станет самостоятельно раскапывать информацию о листерии, и Джордж определенно не собирался расспрашивать об этом во время допроса под присягой. Он встал, разгладил галстук и подошел к моему свидетелю.

– Листерия, – начал он, – это распространенная бактерия?

– Фактически весьма распространенная, – ответил Оуэн. – Она есть повсюду.

– Тогда почему все мы не мрем как мухи?

– Бактерия распространенная, а вот болезнь – нет. Она встречается у одной из двадцати тысяч беременных женщин.

– Одна из двадцати тысяч. И эта болезнь поразила обвиняемую, как вы утверждаете, из-за ее пристрастия к непастеризованному молоку.

– Да, таково мое предположение.

– Вы наверняка знаете, что обвиняемая пила непастеризованное молоко?

– Ну, лично я не спрашивал у нее, но она все-таки живет на молочной ферме.

– Это ничего не доказывает, доктор Зиглер, – покачал головой Джордж. – Я могу жить на птицеферме и иметь аллергию к яйцам. Вы уверены, что обвиняемая пила за столом молоко, а не апельсиновый сок, воду или кока-колу?

– Нет, я этого не знаю.

– Кто-нибудь еще в этой семье страдал листериозом?

– Меня не просили исследовать образцы их тканей, – сказал Оуэн. – Сказать наверняка не могу.

– Тогда позвольте вам помочь. Не страдали. Никто, кроме обвиняемой, не выказывал признаков этой таинственной болезни. Не странно ли, что семья, пьющая то же самое зараженное молоко, не проявила аналогичную физическую реакцию на эту бактерию?

– Совсем не странно. Беременность – это состояние иммунодепрессии, а листериоз возникает у пациентов с ослабленным иммунитетом. Будь у кого-нибудь в доме рак или ВИЧ или был бы там очень пожилой человек или маленький ребенок, то есть люди с ослабленной иммунной системой, реакция могла быть очень похожей на ту, что, очевидно, была у мисс Фишер.

– Очевидно, была, – повторил Джордж. – Вы предполагаете, доктор, что у нее могло и не быть этой болезни?

– Нет, определенно была. И плацента, и ребенок были инфицированы, и бактерия могла передаться только от матери.

– Есть ли способ окончательно доказать, что младенец болел листериозом?

Оуэн помедлил:

– Мы знаем, что он был инфицирован листерией, на основании проведенных тестов по иммунному окрашиванию.

– Вы можете доказать, что младенец умер от осложнений, вызванных листериозом?

– Листерия летальна, – ответил Оуэн. – Она вызывает инфекцию в печени, легких, мозге, где угодно. В зависимости от модели поражения болезнью у разных пациентов могут страдать разные органы. В случае ребенка Фишера это было нарушение дыхания.

– Смерть ребенка наступила из-за нарушения дыхания?

– Да, – ответил Оуэн. – Нарушение дыхания как следствие инфекции дыхательной системы.

– Но нарушение дыхания может произойти не только из-за инфекции?

– Да.

– Удушение – также причина нарушения дыхания?

– Да.

– Разве не может быть такого, что ребенок был заражен листерией, что в его организме и легких были признаки листериоза, но его фактическая смерть наступила от того, что мать его задушила?

Оуэн нахмурился:

– Это возможно. Трудно узнать наверняка.

– Вопросов больше нет.

Не успел Джордж вернуться к своему столу, как я уже встала с места:

– Доктор Зиглер, если бы ребенок Кэти в ту ночь не умер от нарушения дыхания, что с ним произошло бы?

– Ну, если предположить, что после рождения дома новорожденного не отправили бы в больницу для диагностики и лечения, инфекция прогрессировала бы. Через два-три дня он мог бы умереть от пневмонии… или в другом случае через пару недель от менингита. Менингит в этом случае – смертельное заболевание, и лечение не помогло бы.

– Значит, если бы ребенка не поместили в неонатальный центр, он вскоре умер бы.

– Это так.

– Благодарю вас, доктор.

Я села, а Джордж вновь поднялся:

– Встречный вопрос, Ваша честь. Доктор Зиглер, вы сказали, что смертность от листериоза высока даже при наличии лечения?

– Да, примерно пятьдесят из ста детей умерли бы от осложнений.

– Вы только что предположили, что ребенок Фишер умер бы через несколько недель, если не в то первое утро своей жизни?

– Да.

Джордж поднял брови:

– Откуда вам известно, доктор Зиглер, что он не был бы одним из других пятидесяти?

По непонятным для меня причинам с каждым словом из показаний Оуэна Кэти все глубже замыкалась в себе. По всем соображениям она должна была радоваться, как и я. Даже небольшая колкость Джорджа в конце его перекрестного допроса не могла увести от того факта, что в организме ребенка была обнаружена эта фатальная бактерия. Теперь у присяжных должны были возникнуть обоснованные сомнения, так необходимые нам для оправдания.

– Кэти, – наклонившись к ней, сказала я, – ты хорошо себя чувствуешь?

– Пожалуйста, Элли. Можем мы сейчас поехать домой?

У нее был несчастный вид.

– Ты заболела?

– Ну, пожалуйста.

Я глянула на свои часы. Было полчетвертого – рановато для дойки, но судья Ледбеттер никогда об этом не узнает.

– Ваша честь, – поднимаясь, сказала я, – если суд не возражает, мы бы хотели отложить заседание до завтра.

Судья взглянула на меня поверх очков:

– Ах да. Дойка. – Она бросила взгляд на Оуэна Зиглера, теперь сидевшего на галерее. – Что ж, на вашем месте я бы не преминула по окончании вымыть руки. Мистер Каллахэн, вы не возражаете против того, чтобы, в связи с работами на ферме, перенести заседание на завтра?

– Нет, Ваша честь. Мои куры будут страшно рады меня видеть. – Он пожал плечами. – Ох, верно, у меня нет кур.

– Не стройте из себя сноба, советник, – нахмурилась судья. – Ну хорошо. Встречаемся завтра в десять. Заседание закрыто.

Неожиданно мы оказались в окружении людей: Леда, Куп, Джейкоб, Сэмюэл и Адам Синклер. Куп обвил рукой мою талию и прошептал:

– Надеюсь, у нее твои мозги.

Я не ответила, наблюдая, как Джейкоб пытается рассмешить Кэти своими шуточками. Сэмюэл держался как натянутая тетива, стараясь не задеть плечом Адама. Со своей стороны Кэти старалась не выдавать своих чувств, растягивая губы в деланой улыбке. Неужели только я замечала, что она вот-вот сорвется?

– Кэти, – выступив вперед, сказал Адам, – хочешь прогуляться?

– Нет, не хочет, – ответил за нее Сэмюэл.

Адам в удивлении повернулся:

– По-моему, она может говорить за себя.

Кэти прижала пальцы к вискам:

– Спасибо, Адам, но у нас с Элли есть планы.

Это было для меня новостью, но, заглянув в ее умоляющие глаза, я кивнула.

– Нам надо обговорить ее свидетельские показания, – сказала я, хотя на самом деле собиралась обойтись без ее показаний. – Нас отвезет Леда. Куп, можешь развезти по домам всех остальных?

Мы отбыли таким же образом, как и в пятницу: Леда подъехала к задней части здания суда, где ее ждали мы с Кэти. Потом мы вернулись к входу в здание, проехав мимо всех репортеров, ожидающих появления Кэти.

– Милая, – сказала мне Леда несколько минут спустя, – этот доктор, выступавший твоим свидетелем, просто нечто!

Я смотрелась в зеркальце над пассажирским сиденьем, стирая подтеки туши под глазами. Кэти, сидевшая у меня за спиной, уставилась в окно.

– Оуэн – хороший мужик. И очень хороший патологоанатом.

– Вся история с бактериями… это правда?

– Никто не позволил бы ему сочинять, – улыбнулась я. – Это было бы лжесвидетельство.

– Ну, я готова поспорить, что ты можешь выиграть дело на одних показаниях доктора.

Я снова заглянула в зеркальце, пытаясь поймать взгляд Кэти.

– Ты это слышала? – многозначительно спросила я.

Кэти сжала губы, никак не показывая, что слушала. Прижавшись щекой к стеклу, она продолжала смотреть в окно.

Вдруг Кэти открыла дверь машины, вынудив Леду свернуть с дороги и резко затормозить.

– Боже правый! – вскрикнула Леда. – Кэти, нельзя делать этого на ходу!

– Прости. Тетя Леда, а можно мы с Элли дальше пойдем пешком?

– Но до дома еще добрых три мили!

– Мне нужно подышать свежим воздухом. И нам с Элли надо поговорить. – Она чуть улыбнулась. – Все будет хорошо.

Леда взглянула на меня, спрашивая одобрения. На мне были черные сандалии – к счастью, не каблуки, но все же не походная обувь. Кэти уже стояла у машины.

– Ох, ну ладно, – проворчала я, кинув портфель на сиденье. – Можешь опустить это в почтовый ящик?

Мы смотрели, как на дороге вдали исчезают габаритные огни автомобиля, потом я повернулась к Кэти, скрестив руки на груди:

– Что случилось?

Кэти пошла шагом:

– Просто мне захотелось немного побыть наедине.

– Ну, я пока не ухожу…

– Я хотела сказать, наедине с тобой. – Она наклонилась и сорвала высокий кудрявый папоротник, растущий на обочине дороги. – Тяжело, когда всем от меня что-то надо.

– Они беспокоятся за тебя. – Я смотрела, как Кэти поднырнула под электрическое ограждение, чтобы пройти через поле, по которому топтались телята. – Эй, мы нарушаем границы!

– Это земля старика Джона Лэппа. Он не станет возражать, если мы срежем путь.

Я пробиралась между коровьими лепешками, глядя, как животные подергивают хвостами и сонно моргают. Кэти наклонилась за отцветшими одуванчиками и сухими стручками молочая.

– Тебе надо выйти замуж за Купа, – сказала она.

– Ты об этом хотела поговорить со мной наедине?! – расхохоталась я. – Побеспокойся лучше о себе, а моими проблемами займемся после суда.

– Ты должна. Просто должна.

– Кэти, не важно, выйду я замуж или нет, я обязательно рожу этого ребенка.

Она вздрогнула:

– Не в этом дело.

– А в чем же дело?

– Если он уйдет, – тихо произнесла она, – ты не получишь его обратно.

Так вот из-за чего она расстроилась – из-за Адама. Мы молча прошли по полю, а потом пролезли под ограждением с другой стороны пастбища.

– Ты еще наладишь жизнь с Адамом. Твои родители – уже не те люди, какими они были шесть лет назад, когда ушел Джейкоб. Многое может измениться.

– Нет, не может. – Она помедлила, подыскивая слова. – Просто потому, что ты кого-то любишь, не означает, что Господь уготовил вам судьбу быть вместе.

Мы неожиданно остановились, и я поняла, что Кэти привела меня к маленькому амишскому кладбищу и что ее потаенные эмоции не имеют никакого отношения к Адаму. Ее лицо было повернуто к небольшому надгробию ее ребенка, а руки сжимали столбики штакетника.

– Моих любимых существ, – прошептала она, – постоянно у меня отнимают.

Она тихо заплакала, обхватив себя руками. Потом наклонилась вперед и заголосила. За все время, что я ее знала, я такого не слышала – ни когда ее обвинили в убийстве, ни когда хоронили ее ребенка, ни когда подвергли порицанию.

– Прости! – рыдала она. – Прошу, прости меня.

– Не надо, Кэти.

Я осторожно дотронулась до ее плеча, и она обняла меня.

Мы стояли на тропинке, обнявшись, и раскачивались взад-вперед. Чтобы успокоить, я поглаживала ее по спине.

– Прости меня, – задыхаясь, повторила она. – Я не хотела этого делать.

Кровь застыла у меня в жилах, ладони замерли у нее на спине.

– Не хотела делать что?

Кэти подняла лицо:

– Убивать его.

Глава 17

Чувствуя резкую боль в боку, Кэти добежала до фермы по подъездной дорожке. Судя по звукам, доносившимся из коровника, мужчины занимались дойкой, и ее саму тянуло туда. Через приоткрытую широкую дверь она видела, как Леви толкает тачку, а Сэмюэл наклонился, чтобы закрепить насос на вымени одной из коров. Чавкающий звук, рывок, и по шлангу в бидон потекла тонкая струйка белой жидкости.

Зажав рот рукой, Кэти бросилась к боковой стене коровника, и там ее вывернуло наизнанку.

Она слышала голос зовущей ее Элли, ковылявшей по подъездной дорожке. Элли не могла быстро бегать, как она, и Кэти бессовестно воспользовалась этим преимуществом, чтобы сбежать.

Проскользнув вдоль стены амбара, Кэти незаметно продвигалась в сторону голого сжатого поля. Вряд ли она могла бы на нем укрыться, но удалиться от Элли могла. Приподняв юбки, она добежала до пруда и спряталась за большим дубом.

Кэти вытянула вперед руку, изучая свои пальцы и запястье. Где она сейчас, эта бактерия? Осталось ли в ней что-то или она все передала ребенку?

Она закрыла глаза, отгоняя от себя образ своего новорожденного ребенка, лежащего у нее между ног и кричащего изо всех сил. Еще тогда она поняла: что-то не так. Ей не хотелось в этом признаваться, но она видела, с каким трудом он дышит.

Но не в ее силах было что-то изменить, как не в ее силах было не дать Ханне уйти под лед, или не отпустить Джейкоба, или не позволить Адаму уехать.

Кэти взглянула на небо, на котором были как бы выгравированы голые ветви дуба. И она поняла, что эти несчастья будут преследовать ее, пока она не покается.

Элли доводилось защищать виновных клиентов, даже открыто лгавших ей, но она почему-то не могла припомнить, чтобы так остро переживала из-за обмана. Она подходила к ферме, негодуя на Кэти за ее обман, на Леду, оставившую их за несколько миль от дома, на собственную жалкую физическую форму: стоило ей пойти быстрым шагом, и она начала задыхаться.

Здесь нет ничего личного, напомнила себе Элли. Это только деловые отношения.

Она нашла Кэти у пруда.

– Не хочешь сказать мне, что ты имела в виду? – спросила Элли, чуть не согнувшись пополам и тяжело дыша.

– Ты меня слышала, – мрачно произнесла Кэти.

– Расскажи мне, зачем ты убила ребенка, Кэти.

Она покачала головой:

– Не хочу больше оправдываться. Просто я хочу сказать присяжным, чтобы покончить с этим.

– Сказать присяжным? – пролепетала Элли. – Только через мой труп!

– Да, – побледнев, сказала Кэти. – Ты должна мне разрешить.

– И речи не может быть о том, чтобы я разрешила тебе выступить свидетелем и сообщить суду, что ты убила своего ребенка.

– Раньше ты хотела, чтобы я выступила с показаниями!

– Как ни странно, тогда у тебя была другая история. Ты говорила, что хочешь рассказать правду, сказать всем, что не совершала убийства. Одно дело – выставить тебя свидетелем, если твои слова не будут противоречить моей стратегии, и другое дело – позволить тебе выступить свидетелем, что будет равнозначно правовому самоубийству.

– Элли, – с отчаянием произнесла Кэти, – мне необходимо признаться.

– Здесь не твоя Церковь! – воскликнула Элли. – Сколько раз повторять тебе это? Речь не идет о шести неделях отсрочки. Речь идет о годах. Может быть, всей жизни. В тюрьме. – Сдерживая гнев, она тяжело вздохнула. – Одно дело – дать присяжным увидеть тебя, чтобы они сопереживали твоему горю. Услышали, как свидетели говорят о твоей невиновности. Но то, что ты сейчас мне сказала… – Ее голос замер, она отвела взгляд. – Позволить тебе выступить свидетелем было бы профессиональной безответственностью.

– Они по-прежнему могут смотреть на меня и сопереживать мне.

– Угу, и все это пойдет насмарку, когда я спрошу тебя, убила ли ты ребенка.

– Тогда не задавай мне этот вопрос.

– Если не спрошу я, спросит Джордж. А оказавшись на свидетельском месте, ты не сможешь солгать. – Элли снова вздохнула. – Нельзя солгать – и нельзя прямо говорить, что убила ребенка, а иначе подпишешь себе приговор.

Кэти опустила глаза:

– Джейкоб сказал, что, если я захочу говорить в суде, меня не остановишь.

– Я могу оправдать тебя без твоих показаний. Прошу тебя, Кэти. Не делай этого.

Кэти повернулась к ней с выражением полнейшего спокойствия:

– Завтра я выступлю свидетелем. Тебе это может не понравиться, но я этого хочу.

– Кто, по-твоему, тебя простит? – взорвалась Элли. – Присяжные? Судья? Не оправдают они тебя. Они лишь увидят в тебе монстра.

– А ты нет?

Элли покачала головой, не в силах ответить.

– Что такое? – настаивала Кэти. – Скажи, о чем ты думаешь.

– О том, что одно дело – лгать своему адвокату, и совсем другое – лгать подруге. – Элли поднялась на ноги и отряхнула юбку. – Я напишу отказ, который ты подпишешь, там будет говориться, что я советовала тебе отказаться от данного образа действий, – холодно произнесла она и пошла прочь.

– Я в это не верю, – сказал Куп, складывая углы лоскутного одеяла, которое он держал вместе с Элли.

На одеяле был узор из обручальных колец, и от Купа не укрылась ирония момента. На веревках, натянутых между деревьями, колыхались несколько других выстиранных лоскутных одеял, как огромный калейдоскоп узоров и цвета на фоне темнеющего неба.

Элли подошла к нему, протягивая противоположный край одеяла:

– А ты поверь.

– Кэти не способна на убийство.

Она взяла у него одеяло и энергично сложила его в пухлый сверток.

– Очевидно, ты ошибаешься.

– Я знаю ее, Элли. Она моя пациентка.

– Угу, и моя соседка по комнате. Понимай как хочешь.

Куп потянулся к прищепкам, на которых висело второе одеяло.

– Как она это сделала?

– Я не спрашивала.

– Не спрашивала? – удивился Куп.

Элли провела пальцами по своему животу.

– Не могла, – резко отвернувшись, сказала она.

В тот момент Купу хотелось лишь заключить ее в объятия.

– Единственное объяснение в том, что она лжет.

– Ты не слушал то, что я говорила в суде? – Губы Элли скривились. – Амиши не лгут.

Куп проигнорировал ее слова:

– Она лжет, чтобы быть наказанной. Какая бы ни была причина, именно это ей нужно в психологическом плане.

– Разумеется, если считать жизнь в тюрьме терапией. – Элли встряхнула противоположный край лоскутного одеяла. – Она не лжет, Куп. В своей работе я видела, пожалуй, не меньше лгунов, чем ты. Кэти посмотрела мне в глаза и сказала, что убила ребенка. Она говорила серьезно. – Резкими движениями Элли вырвала одеяло из рук Купа и, сложив его вчетверо, бросила поверх первого. – Кэти Фишер идет ко дну и тянет за собой всех нас.

– Если она подпишет отказ, это снимет с тебя ответственность.

– О нет, конечно нет. Вместе с ее делом подпорчено будет мое имя и репутация.

– Не важно, какие у нее мотивы, но я сильно сомневаюсь, что Кэти делает это, чтобы досадить тебе.

– Не важно почему, Куп. Она собирается выступить и сделать публичное признание, и присяжным будет наплевать, найдется ли этому разумное объяснение. Они приговорят ее, прежде чем она успеет сказать: «Я это сделала».

– Ты сердишься, потому что она подрывает твое дело или потому что ты не предвидела этого?

– Я не сержусь. Меня не волнует, если она намерена загубить свою жизнь. – Элли выхватила одеяло из рук Купа, но второпях выронила его, и оно упало на землю. – Черт возьми! Знаешь, сколько времени уходит на стирку этих вещей? Знаешь?

Она опустилась на землю и спрятала лицо в ладонях.

Куп недоумевал, каким образом такая хрупкая женщина может вынести на плечах груз спасения другого человека. Он сел рядом с Элли и привлек ее к себе. Она вцепилась пальцами в его рубашку.

– Я могла бы ее спасти, – прошептала она.

– Я знаю, любимая. Но, может быть, она сама хочет себя спасти.

– Ну и способ она выбрала!

– Ты снова размышляешь как юрист. – Куп постучал по ее виску. – Если ты боишься, что тебя кто-то покинет, что ты делаешь?

– Заставляю его остаться.

– А если не можешь этого сделать или не знаешь как?

– Не знаю, – пожала плечами Элли.

– Нет, знаешь. В сущности, ты это сделала. Уходишь первой, – сказал Куп, – так что тебе не приходится видеть, как уходит тот человек.

Когда Кэти была маленькой, ей нравился дождь. Тогда она убегала в конец подъездной дорожки, где лужицы с радужной пленкой бензина превращались в маленькие радуги. Сейчас небо выглядело именно таким: королевский пурпур с прожилками оранжевого, красного и серебряного, как платье сказочной королевы. Оно висело над всеми этими амишскими фермами, и каждый клочок земли озарялся буйным и роскошным сиянием, которое, казалось, продлится вечно.

Она стояла в сумерках на крыльце, ожидая. Когда с запада донесся шум автомобильного двигателя, Кэти почувствовала, как сердце поднимается к горлу, а каждая мышца тела напрягается в предвкушении того, что машина свернет на их дорожку. Но несколько мгновений спустя сквозь деревья промелькнули задние габаритные огни.

– Он не приедет.

Кэти повернулась на звук голоса, потом раздались тяжелые шаги по ступеням террасы.

– Кто там?

Сэмюэл проглотил комок в горле:

– Ах, Кэти. Хочешь, чтобы я тоже произнес его имя?

Кэти потерла руки ладонями и вновь повернулась к дороге.

– Он уехал в Филадельфию. Завтра снова приедет на заседание суда.

– Ты пришел мне это сказать?

– Нет, – ответил Сэмюэл. – Я пришел позвать тебя на прогулку.

Она опустила глаза:

– Боюсь, я сейчас не очень подхожу для компании.

Сэмюэл пожал плечами.

– Ну а я все-таки пойду, – сказал он, спускаясь с крыльца.

– Подожди! – вскрикнула Кэти и, торопясь, пошла рядом с ним.

Они шли под звуки симфонии ветра, проносящегося сквозь деревья, и крики сов, выискивающих мышей. Роса уже посеребрила паучьи сети. Сэмюэл шел размашистыми шагами, и Кэти почти бежала рядом.

– Куда мы идем? – спросила она через несколько минут, когда они подошли к небольшому яблоневому саду.

Резко остановившись, Сэмюэл огляделся по сторонам:

– Понятия не имею.

Это заставило Кэти улыбнуться, Сэмюэл тоже улыбнулся, а потом оба они рассмеялись. Он сел, обхватив руками колени, и Кэти опустилась рядом с ним, зашуршав юбкой над опавшими листьями. Яркие, как рубины, яблоки задевали верх каппа Кэти и шляпу с полями Сэмюэла. Он вдруг вспомнил, как однажды Кэти срезала кожуру с яблока одной длинной стружкой, потом бросила эту кожуру через плечо, чтобы узнать, за кого выйдет замуж – так говорили семейные предания, – и как смеялись все родные и друзья, когда кожура легла на пол в форме буквы S.

Неожиданно Сэмюэл почувствовал, как на него давит тишина.

– Хороший у вас урожай яблок, – снимая шляпу, сказал он. – Можно наготовить много яблочного пюре.

– Мама без дела не останется, уж это точно.

– А ты? – шутливо спросил он. – Наверное, будешь с нами в коровнике?

– Не знаю, где я буду. – Подняв на него глаза, Кэти откашлялась. – Сэмюэл, мне надо тебе кое-что сказать…

Он прижал пальцы к ее рту, этим мягким губам, на миг представив себе, что мог бы поцеловать ее:

– Не говори ничего.

Кэти кивнула и опустила глаза.

– Близится ноябрь. У Мэри Эш в огороде растет много сельдерея, – сказал Сэмюэл.

У Кэти упало сердце. Разговор о ноябре – свадебном месяце – и сельдерее, который добавлялся в большинство блюд свадебного ужина, – это было уже чересчур. Она знала о том, что Мэри целовалась с Сэмюэлом, однако за все прошедшее с тех пор время никто ничего ей больше не говорил. В конце концов, это было дело Сэмюэла, и он был волен распоряжаться своей жизнью. Жениться в следующем месяце на Мэри Эш.

– Она собирается замуж за Оуэна Кинга, это ясно как божий день, – продолжал Сэмюэл.

– А разве она не выходит замуж за тебя? – заморгала Кэти.

– Думаю, это не понравится девушке, на которой я хочу жениться. – Сэмюэл покраснел и опустил глаза. – Тебе ведь это не понравится?

На миг Кэти представила себе, что ее жизнь не отличается от жизни других молодых амишских женщин, что ее мир не перевернулся и это милое предложение не такое уж немыслимое.

– Сэмюэл, – произнесла она дрогнувшим голосом, – я не могу сейчас дать тебе обещание.

Он покачал головой, но взгляда не поднял:

– Это будет не в нынешнем ноябре, а в следующем. Или еще через год.

– Если я уйду, то навсегда.

– Никогда не знаешь наверняка. Вот я, например. – Сэмюэл провел пальцем по краю своей шляпы, идеальному черному кругу. – Я был так уверен, что ухожу от тебя навсегда… а оказалось, я все время просто шел туда, откуда начал. – Он сжал ее руку. – Ты подумаешь об этом?

– Да, – ответила Кэти. – Подумаю.

Вскоре после полуночи Элли бесшумно прокралась в спальню. Кэти спала на своей половине, полоса лунного света распиливала ее надвое, как ассистентку фокусника. Элли тихо сняла с кровати одеяло и на цыпочках пошла к двери.

– Что ты делаешь?

Она повернула лицо к Кэти:

– Посплю на диване.

Кэти села в кровати, одеяло соскользнуло с нее.

– Не стоит этого делать.

– Знаю.

– Это плохо для ребенка.

У Элли напряглась шея.

– Не смей говорить мне, что плохо для моего ребенка! – отрезала она. – Ты не имеешь права.

Повернувшись, она стала спускаться по лестнице, как щит, прижимая к груди постельные принадлежности, будто не поздно еще было защищать ее сердце.

Элли стояла в кабинете судьи, обозревая тома юридической литературы, деревянные панели, толстый ковер на полу – все, кроме самой судьи Ледбеттер, которая просматривала отказ, только что ей врученный.

– Мисс Хэтэуэй, – помедлив, сказала она. – Что происходит?

– Моя клиентка настаивает на том, чтобы выступить с показаниями, хотя я советовала ей этого не делать.

Судья пристально вглядывалась в Элли, словно по ее смущенному виду могла разгадать то, что произошло накануне.

– Существует ли особая причина, по которой вы отсоветовали ей давать показания?

– Полагаю, это скоро прояснится, – ответила Элли.

Джордж, явно довольный, распрямил плечи.

– Тогда ладно, – со вздохом сказала судья. – Давайте с этим заканчивать.

Нельзя вырасти среди амишей, не зная, что людские взгляды вещественны, что иногда ощущаешь их, как дыхание у плеча, а в другой раз – как протыкающее тебя копье. Но обычно на Кэти смотрел кто-то один – турист, вытягивающий шею, чтобы получше ее разглядеть, моргающий ребенок, глядящий на нее снизу вверх в магазине. Сидя на свидетельском месте, Кэти чувствовала себя парализованной под сверлящими ее взглядами. Сотня людей одновременно глазела на нее. А почему бы и не глазеть? Не каждый день человек из «простых» признается в убийстве.

Она вытерла о фартук влажные ладони, ожидая, когда Элли начнет задавать вопросы. Она надеялась, что к этому моменту Элли будет воспринимать все более спокойно. Возможно, Кэти даже сумеет представить себе, что они вдвоем беседуют на берегу пруда. Однако утром Элли почти не разговаривала с ней. Ее тошнило в ванной комнате, потом она выпила чашку ромашкового чая и, даже не взглянув на Кэти, сказала, что пора ехать. Нет, сегодня Элли не сделает ей никаких поблажек.

Элли застегнула пиджак и встала.

– Кэти, – тихо начала она, – ты знаешь, почему ты сегодня здесь?

Кэти заморгала. Вопрос адвоката был произнесен ласковым голосом, полным симпатии. С облегчением вздохнув, она попыталась улыбнуться, но потом заглянула в глаза Элли. В них было то же суровое, сердитое выражение, что и накануне. Это сопереживание было частью спектакля. Элли лишь пыталась добиться ее оправдания.

– Люди думают, что я убила своего ребенка, – тяжело вздохнула Кэти.

– Какие чувства это вызывает в тебе?

Она вновь представила себе крошечное тельце, скользкое от ее крови, лежавшее у нее между ног.

– Ужасные, – прошептала она.

– Ты ведь знаешь, что против тебя выдвинуты веские свидетельства.

Бросив взгляд на присяжных, Кэти кивнула:

– Я пыталась выполнять то, что мне говорили. Но не уверена, что все понимаю.

– Что ты не понимаешь?

– То, как поступаете вы, англичане, очень отличается от того, к чему привыкла я.

– В каком смысле?

Она с минуту обдумывала вопрос. Признание – это то же самое, или она не сидела бы здесь сейчас. Однако англичане судят человека, считая своим оправданием то, что они изгоняют его. Амиши судят человека, чтобы потом принять его назад.

– Если в моем мире кого-то обвиняют в грехе, это не значит, что другие люди могут возложить на него вину. Это значит, что этот человек может загладить свою вину и двигаться дальше.

– Ты согрешила, когда зачала ребенка?

Кэти инстинктивно приняла смиренный вид:

– Да.

– Почему?

– Я не была замужем.

– Ты любила этого мужчину?

Из-под полуопущенных ресниц Кэти выискивала взглядом на галерее Адама. Он сидел на краю скамьи с опущенной головой, словно это было и его признание.

– Очень, – пробормотала Кэти.

– Твоя община обвинила тебя в грехе?

– Да. Ко мне пришли дьякон и епископ и попросили исповедаться на коленях в церкви.

– Что произошло после того, как ты исповедалась в зачатии ребенка вне брака?

– Меня на время подвергли порицанию, чтобы я поразмыслила о содеянном. По прошествии шести недель я вернулась, пообещав быть с Церковью. – Она улыбнулась. – Меня приняли обратно.

– Кэти, дьякон и священник просили тебя признаться в убийстве ребенка?

– Нет.

– Почему нет?

Кэти сложила руки на коленях:

– Такое обвинение не было выдвинуто против меня.

– Значит, люди в твоей общине не считали тебя виновной в грехе убийства? – (Кэти пожала плечами.) – Мне нужен ответ на словах, – сказала Элли.

– Нет, не считали.

Элли подошла к столу адвоката, стуча каблуками по паркетному полу:

– Кэти, ты помнишь, что произошло в ту ночь, когда ты родила?

– Обрывки воспоминаний. Каждый раз вспоминаю какой-то кусочек.

– Почему так получается?

– Доктор Купер говорит, это потому, что мой рассудок не может так скоро воспринять чересчур много. – Она кусала губы. – Я как будто отключилась после того, как это произошло.

– Что произошло?

– Родился ребенок.

Элли кивнула:

– Мы уже выслушали показания разных людей, но, полагаю, присяжные захотят услышать твой рассказ о той ночи. Ты знала, что беременна?

Кэти вдруг почувствовала, что мысленно уносится назад, и даже ощутила под ладонями небольшое твердое вздутие в животе.

– Я не могла в это поверить, – тихо произнесла она. – И не верила, пока не пришлось переместить булавки на фартуке, поскольку я поправлялась.

– Ты сказала кому-нибудь?

– Нет. Я отгоняла от себя эту мысль, стараясь сосредоточиться на других делах.

– Почему?

– Я была испугана и не хотела, чтобы родители узнали об этом. – Она тяжело вздохнула. – Я молилась о том, чтобы это было неправдой.

– Ты помнишь, как рожала ребенка?

Кэти обхватила руками живот, как бы вновь испытывая жгучую пронизывающую боль в пояснице и животе.

– Частично, – ответила она. – Помню боль и то, как сено кололо мне спину… но есть промежутки времени, о которых я совсем ничего не помню.

– Какие у тебя были тогда ощущения?

– Я была напугана, – прошептала она. – Очень напугана.

– Ты помнишь самого ребенка? – спросила Элли.

Ребенка она помнила так хорошо, как будто его образ запечатлелся на внутренней стороне ее век. Крошечное, очаровательное существо, не намного больше ее ладони, которое сучило ножками, хрипело и тянулось к ней.

– Он был такой милый. Я взяла его на руки, потерла ему спинку. Я ощущала под кожей его тонюсенькие косточки. Его сердце билось прямо у меня под ладонью.

– Что ты собиралась с ним сделать?

– Не знаю. Наверное, отнесла бы его к матери, нашла бы, во что его завернуть, чтобы он согрелся… но я заснула.

– Ты отключилась.

– Да.

– И продолжала держать ребенка на руках?

– О да, – ответила Кэти.

– Что случилось после этого?

– Я проснулась. Ребенок пропал.

– Пропал? – Элли подняла брови. – Что ты подумала?

Кэти сжала руки.

– Что это был сон, – призналась она.

– Были какие-то доказательства противоположного?

– Моя ночная рубашка была в крови, и немного крови осталось на сене.

– Что ты сделала?

– Пошла на пруд и помылась, – ответила Кэти. – Потом вернулась к себе в комнату.

– Почему ты никого не разбудила, не вызвала врача, не попыталась отыскать ребенка?

– Не знаю… – Ее глаза наполнились слезами. – Надо было. Теперь я это знаю.

– Что произошло, когда ты проснулась на следующее утро?

Кэти провела ладонью по глазам.

– Было такое ощущение, что ничего не изменилось, – отрывисто произнесла она. – Если бы все выглядело немного по-другому, если бы я плохо себя чувствовала, может быть, я не… – Голос ее замер, и она отвела взгляд. – Я подумала: а может, я все это выдумала, что со мной ничего не случилось? Мне хотелось в это верить, потому что тогда мне надо было бы беспокоиться о том, где ребенок.

– Ты знала, где ребенок?

– Нет.

– Не припоминаешь, что куда-то его отнесла?

– Нет.

– Не припоминаешь, что в какой-то момент проснулась с ребенком на руках?

– Нет. Когда я проснулась, его уже не было.

Элли кивнула:

– Ты планировала избавиться от ребенка?

– Нет.

– Ты хотела избавиться от ребенка?

– Нет, когда его увидела, – тихо произнесла Кэти.

Теперь Элли стояла всего в одном шаге от цели. Кэти ждала ее вопрос, ждала, чтобы произнести слова, ради которых пришла сюда. Но, чуть заметно покачав головой, Элли повернулась к присяжным.

– Благодарю вас, – сказала она. – Вопросов больше нет.

По правде говоря, Джордж был разочарован. Он ожидал от Элли Хэтэуэй в прямом допросе ее клиентки больше блеска, но она не сказала ничего особенного. И, что более важно, свидетельница тоже. Кэти Фишер сказала то, что все от нее ожидали, и ничто не объясняло отказа, представленного Элли утром в кабинете судьи.

Он улыбнулся Кэти:

– С добрым утром, мисс Фишер.

– Можете называть меня Кэти.

– Тогда, Кэти, давайте продолжим с того места, где вы только что остановились. Вы заснули с ребенком на руках, а когда проснулись, его уже не было. Той ночью вы были единственной свидетельницей происходящего. Так скажите нам, что случилось с ребенком?

Кэти зажмурила глаза, из уголка глаза выкатилась слеза.

– Я его убила.

Джордж замер. С галереи донесся изумленный ропот, и судья постучала молотком, призывая к тишине. Повернувшись к Элли, Джордж вопросительно воздел руки. Та сидела за столом адвоката едва ли не со скучающим видом, и он понял, что для нее это не было сюрпризом. Встретившись с ним взглядом, она дернула плечами.

– Вы убили своего ребенка?

– Да, – пробормотала Кэти.

Он уставился на девушку, сидящую на свидетельском месте. Вид у нее был побитый и несчастный.

– Как вы это сделали? – (Кэти покачала головой.) – Вы должны ответить на этот вопрос.

Она обхватила себя руками:

– Просто я хочу все сделать правильно.

– Погодите. Вы только что признались в убийстве своего ребенка. Я прошу рассказать нам, как вы его убили.

– Простите, – всхлипнула она, – не могу.

Джордж повернулся к судье Ледбеттер:

– Подойти?

Судья кивнула, и Элли подошла к кафедре, где уже стоял Джордж.

– Что происходит, черт побери?! – сердито спросил он.

– Мисс Хэтэуэй?

Элли подняла бровь:

– Ты когда-нибудь слышал о Пятой поправке, Джордж?

– Опоздала, – сказал прокурор. – Она уже взяла на себя вину.

– Не обязательно, – холодно произнесла Элли, хотя оба понимали, что она бессовестно лжет.

– Мистер Каллахэн, вы отлично знаете, что свидетель вправе в любой момент воспользоваться Пятой поправкой. – Судья повернулась к Элли. – Тем не менее ее следует попросить об этом, озвучив название.

Элли бросила взгляд на Кэти:

– Она не знает, как это называется, Ваша честь. Просто она не хочет больше об этом говорить.

– Ваша честь, мисс Хэтэуэй не вправе говорить за свидетеля. Если я не услышу, как обвиняемая официально ссылается на Пятую поправку, то не приму этого.

Элли закатила глаза:

– Можно мне поговорить с клиенткой?

Она подошла к свидетельскому месту. Кэти дрожала как осиновый лист, и, к немалому своему стыду, Элли поняла, что это отчасти объясняется тем, что девушка ждет от нее гневной тирады.

– Кэти, – тихо начала она. – Если не хочешь говорить о преступлении, тебе нужно лишь сказать по-английски: «Я ссылаюсь на Пятую поправку».

– Что это значит?

– Это часть конституции. Это значит, что у тебя есть право молчать даже на свидетельском месте, чтобы твои слова не истолковывались против тебя. Понимаешь?

Кэти кивнула, а Элли вернулась к адвокатскому столу и села.

– Расскажите нам, пожалуйста, как вы убили своего ребенка, – повторил Джордж.

Кэти бросила взгляд на Элли.

– Я ссылаюсь на Пятую поправку, – с запинкой произнесла она.

– Какой сюрприз, – пробубнил Джордж. – Тогда ладно. Вернемся к началу. Вы лгали отцу, чтобы видеться с братом в колледже. Вы делали это с двенадцати лет?

– Да.

– А сейчас вам восемнадцать.

– Да, верно.

– За эти шесть лет ваш отец так и не узнал, что вы навещали брата?

– Нет, не узнал.

– И вы могли бы продолжать лгать?

– Я не лгала, – сказала Кэти. – Он никогда не спрашивал.

– За шесть лет он ни разу не спросил, как вы провели выходные с тетей?

– Мой отец не говорит о моей тете.

– Какая удача! Но вы скрывали от брата, что спите с его соседом по комнате?

– Он…

– Нет, дайте угадаю. Он никогда не спрашивал, верно?

Смутившись, Кэти покачала головой:

– Нет, не спрашивал.

– Вы не говорили Адаму Синклеру, что он отец вашего ребенка?

– Он уехал за границу.

– Вы никогда не говорили о вашей беременности матери или кому-то еще?

– Нет.

– А когда наутро после рождения ребенка к вам домой приехала полиция, вы им тоже солгали.

– Я не была уверена, что это произошло на самом деле, – произнесла Кэти тонким голосом.

– Ну перестаньте. Вам восемнадцать лет. У вас был секс. Вы знали, что беременны, пусть даже не хотели в этом признаваться. В вашей общине вы видели множество женщин, рожавших детей. Вы пытаетесь сказать мне, что не знали, что произошло с вами той ночью?

Кэти снова беззвучно плакала:

– Не могу объяснить, что было с моей головой, но что-то было не так. Я не понимала, что происходило на самом деле. Мне не хотелось верить, что это мне не приснилось. – Она сжала в руках край фартука. – Я знаю, что сделала что-то нехорошее. Я понимаю, что пришло время ответить за случившееся.

Джордж наклонился к ней совсем близко:

– Тогда расскажите нам, как вы это сделали.

– Я не могу об этом говорить.

– А… Ну правильно. Точно так же вы решили, что, если не будете говорить о своей беременности, она исчезнет. И не сказали людям, что убили своего ребенка, полагая, что они никогда ничего не узнают. Но так не бывает, Кэти. Даже если вы не расскажете нам, как убили своего ребенка, он все равно мертв.

– Протестую! – подала реплику Элли. – Это унижает свидетеля.

Кэти скорчилась на стуле, рыдая в открытую. Джордж бросил на нее взгляд, потом пренебрежительно отвернулся:

– Беру свои слова назад. У меня все.

Судья Ледбеттер вздохнула:

– Сделаем перерыв на пятнадцать минут. Мисс Хэтэуэй, вам стоит отвести куда-нибудь вашу клиентку, чтобы она успокоилась.

– Конечно, – откликнулась Элли, раздумывая, как помочь Кэти собраться с силами, хотя сама она разваливалась на части.

Неопрятная комната для консультаций кое-как освещалась мигающими и шипящими лампами дневного света. Элли уселась за безобразный деревянный стол, носящий следы застарелых кофейных пятен. Ее клиентка, рыдая, стояла у доски в передней части комнаты.

– Мне бы хотелось посочувствовать тебе, Кэти, но ты сама на это напросилась.

Элли отодвинулась от стола и повернулась спиной к своей клиентке. Может быть, если не смотреть на Кэти, ее рыдания не будут звучать так громко. Или удручающе.

– Я хотела, чтобы все закончилось, – запинаясь, сказала Кэти; у нее было распухшее красное лицо. – Но вышло не так, как я ожидала.

– Ах, нет? А чего ты ожидала? Что, как в кино, ты сломаешься и присяжные сломаются вместе с тобой?

– Просто я хотела, чтобы меня простили.

– Ну, не похоже, чтобы это произошло прямо сейчас. Ты просто послала своей свободе прощальный поцелуй, детка. Забудь о прощении Церковью. Забудь о том, что увидишь родителей или будешь любить Адама.

– Сэмюэл сделал мне предложение, – с несчастным видом прошептала Кэти.

Элли фыркнула:

– Наверное, ты захочешь ему сказать, как трудно получить супружеское свидание в исправительном учреждении штата.

– Не нужны мне супружеские свидания. Не нужен мне другой ребенок. Что, если я…

Кэти неожиданно умолкла и отвернулась.

– Если ты – что? – откликнулась Элли. – Задушишь его в минуту слабости?

– Нет! – Глаза Кэти вновь наполнились слезами. – Дело в той болезни, той бактерии. Что, если она еще сидит во мне? Вдруг я передам ее всем своим детям?

Над головой Элли зашипела и лопнула лампа. Она медленно перевела взгляд на Кэти, заметив, что пальцы девушки вцепились в толстую ткань лифа платья, словно пытаясь выскрести оттуда эту самую болезнь. Она вспомнила, как Кэти однажды рассказывала ей, что приходится признаваться во всякой вине, которую вменяет тебе дьякон. И она подумала, что девушка, привыкшая к обвинению во всех смертных грехах, услышав показания патолога, могла взять на себя вину за что-то, являющееся на самом деле несчастным случаем.

Она взглянула на Кэти и разгадала ход ее мыслей.

Элли пересекла комнату и схватила девушку за плечи.

– Скажи мне сейчас же! – приказала она. – Расскажи, как ты убила своего ребенка.

– Ваша честь, – начала Элли, – мне хотелось бы провести перекрестный допрос.

Она чувствовала, что Джордж смотрит на нее как на полоумную, и не без основания. Поскольку признание Кэти попало в судебные протоколы, Элли мало что могла сделать для устранения нанесенного ущерба. Она смотрела, как Кэти, бледная и взволнованная, вновь поднимается на свидетельское место, садится и беспокойно ерзает на месте.

– Когда прокурор спросил тебя, убила ли ты ребенка, ты сказала «да».

– Это так, – откликнулась Кэти.

– Когда он попросил тебя описать способ убийства, ты не захотела говорить.

– Да.

– Теперь я спрашиваю тебя: ты задушила ребенка?

– Нет, – пробормотала Кэти срывающимся голосом.

– Ты намеренно прервала жизнь ребенка?

– Нет. Ни в коем случае.

– Как ты убила своего ребенка, Кэти?

Она глубоко, судорожно вдохнула:

– Вы слышали слова доктора. Он сказал, что я убила его своей инфекцией, которая передалась ему. Если бы я не была матерью ребенка, он выжил бы.

– Ты убила ребенка, передав ему листерию из своего организма?

– Да.

– Ты это имела в виду, когда сказала мистеру Каллахэну, что убила своего ребенка?

– Да.

– Ты раньше рассказывала нам, что в вашей Церкви, если человек согрешил, он должен признаться перед членами общины.

– Да.

– Как это выглядит?

Кэти сглотнула:

– Ну, это очень страшно, вот что. Сначала идет целиком воскресная служба. После проповеди поют гимны, а потом все посторонние уходят. Епископ называет твое имя, и ты должна подняться, а потом сесть перед священниками и громко отвечать на их вопросы, чтобы вся конгрегация тебя слышала. В это время все смотрят на тебя, и сердце бьется так сильно, что едва слышишь слова епископа.

– А что, если ты не согрешила?

Кэти подняла глаза:

– В каком смысле?

– Что, если ты невиновна? – Элли вспомнила об одном разговоре, который был у них несколько месяцев назад, моля Бога, чтобы Кэти тоже о нем вспомнила. – Что, если дьякон скажет, что ты купалась нагишом, а этого не было?

Кэти нахмурилась:

– Все равно признаешься.

– Даже если этого не делала?

– Да. Если не показываешь, что тебе жаль, если пытаешься оправдаться, получается только хуже. Довольно трудно подходить к священникам, когда все родные и друзья смотрят на тебя. Просто хочешь поскорее покончить с этим, принять наказание, чтобы тебя простили и взяли назад.

– Значит… в вашей Церкви нужно покаяться, чтобы тебя простили. Даже если ты ничего не совершила?

– Ну, не то чтобы людей обвиняли в грехах на пустом месте. Чаще всего для этого есть основание. Даже если история рассказана не совсем верно, обычно ты сделал что-то плохое. И после покаяния наступает исправление.

– Ответь на этот вопрос, Кэти, – натянуто улыбаясь, произнесла Элли. – Если к тебе придет дьякон и скажет, что ты согрешила, а этого не было, ты все равно признаешься?

– Да.

– Понятно. Скажи, почему ты захотела выступить свидетелем на этом суде?

Кэти подняла глаза:

– Чтобы покаяться в грехе, в котором меня обвинили.

– Но это убийство, – заметила Элли. – Это означает, что ты преднамеренно убила своего ребенка, хотела, чтобы он умер. Это так?

– Нет, – прошептала Кэти.

– Ты должна была понимать, что, придя сюда сегодня и заявляя, что убила ребенка, ты заставляешь присяжных поверить в твою виновность, Кэти. Зачем ты это сделала?

– Ребенок умер, и это случилось из-за меня. Не имеет значения, задушила я его или нет, он мертв из-за меня. Я должна понести наказание. – Краем фартука она вытерла глаза. – Я хотела, чтобы все увидели, как я сожалею. Хотела покаяться, – тихо произнесла она, – потому что это единственный способ быть прощенной.

Элли облокотилась на барьер свидетельского места, на миг закрывая Кэти от всех глаз.

– Я прощу тебя, – тихо сказала она только для ушей Кэти, – если ты простишь меня. – Потом она повернулась к судье. – Вопросов больше нет.

– Ладно, вот как все закрутилось, – произнес Джордж. – Вы лишили жизни ребенка, но не убивали его. Вы хотите понести наказание, чтобы вас потом простили за что-то, чего вы не собирались совершать.

– Да, – кивнула Кэти.

Джордж помедлил, словно обдумывая ситуацию, потом нахмурился:

– Так что же случилось с ребенком?

– Я заразила его, и он умер.

– Видите ли, патолог сказал, что ребенок был заражен, но допустил несколько возможных причин его смерти. Вы видели, как ребенок перестал дышать?

– Нет. Я заснула и ничего не помню до того момента, как проснулась.

– Вы так и не видели ребенка после того, как проснулись?

– Он пропал, – сказала Кэти.

– И вы хотите заставить нас поверить, что не имеете к этому никакого отношения? – с нажимом спросил Джордж. – Вы завернули тело ребенка в одеяло и спрятали его?

– Нет.

– Хм… По-моему, вы сказали, что ничего не помните после того, как заснули.

– Я не помню!

– Тогда формально вы не можете сказать наверняка, что не спрятали ребенка.

– Наверное, да… – медленно произнесла озадаченная Кэти.

Джордж с довольным видом ухмыльнулся:

– И формально не можете сказать наверняка, что не задушили ребенка.

– Протестую!

– Беру свои слова назад, – сказал Джордж. – Вопросов больше нет.

Элли тихо выругалась. Присяжным вряд ли стоило слушать язвительные высказывания Джорджа в ходе допроса свидетеля.

– Защита просит перерыва, Ваша честь, – заявила Элли.

Она смотрела, как Кэти выходит из-за ограждения свидетельского места и с величайшей осторожностью пересекает зал, словно опасаясь, что твердый пол может в любой момент провалиться у нее под ногами.

– Знаете, – обратилась Элли к присяжным, – хотелось бы мне рассказать вам, что в точности произошло глубокой ночью десятого июля в коровнике Фишеров, но не могу. Не могу, потому что меня там не было. Как не было там ни мистера Каллахэна и ни одного из экспертов, которые говорили перед вами в последние несколько дней. Там фактически присутствовал единственный человек, выступавший перед вами в зале суда, – и это Кэти Фишер. Кэти, амишская девушка, и она не может вспомнить, что в точности произошло в ту ночь. Кэти стояла здесь перед вами, подавленная чувством вины и стыда, убежденная в том, что случайная передача заболевания плоду в утробе делает ее ответственной за смерть ребенка. Кэти настолько подавлена потерей ребенка, что, даже будучи невинной, считает, что заслуживает наказания. Кэти хочет, чтобы ее простили за то, чего она намеренно не совершала. – Элли провела рукой по барьеру свидетельского места. – И это отсутствие злого умысла, дамы и господа, весьма важно. Ибо для признания Кэти виновной в убийстве первой степени сторона обвинения должна безоговорочно убедить вас в том, что Кэти убила своего ребенка предумышленно и преднамеренно. Во-первых, это означало бы, что она спланировала убийство. Вы слышали, что ни один амиш никогда не замыслит подобное насилие, ни один амиш не выберет поступок, в котором гордость ценится выше смирения или индивидуальное решение выше общественных правил. Во-вторых, это означало бы, что она желала ребенку смерти. Но вы заметили выражение лица Кэти, когда она вновь увидела отца своего ребенка, когда сказала, что любит его. В-третьих, это означало бы, что она намеренно убила ребенка. Однако вам привели доказательство того, что смерть ребенка могла быть вызвана инфекцией, переданной ему во время беременности, – это роковая случайность. Задача обвинения – доказать вам, что ребенок Кэти Фишер был убит. Моя задача – показать вам, что существует возможная реальная причина смерти ребенка Кэти, но отнюдь не убийство первой степени. Если вы в состоянии по-другому взглянуть на происшедшее той ночью, если у вас появилось малейшее сомнение, вам не остается ничего, кроме как оправдать ее. – Элли подошла к Кэти и встала у нее за спиной. – Мне бы хотелось рассказать вам о том, что именно произошло и чего не произошло в ночь на десятое июля, – повторила она свои слова, – но я не могу. И, если вы не знаете наверняка, как можете вы это сделать?

– Мисс Хэтэуэй права, но лишь в одном. Кэти Фишер не знает, что в точности произошло в ночь рождения ребенка. – Джордж оглядел лица присяжных. – Она не знает и призналась в этом, как призналась и в убийстве ребенка. – Он встал, сложив руки за спиной в замок. – Тем не менее нам не нужны воспоминания обвиняемой для воссоздания правды, поскольку в этом деле факты сами говорят за себя. Мы знаем, что Кэти Фишер много лет лгала своим близким о тайных поездках во внешний мир. Мы знаем, что она скрывала свою беременность, тайно родила ребенка, прикрыла окровавленное сено и спрятала тело ребенка. Можно заглянуть в отчет о вскрытии, в котором говорится о синяках вокруг рта ребенка – свидетельстве удушения – и волокнах хлопка глубоко в его глотке. На основании этого судмедэксперт сделал вывод об убийстве. Мы видим вещественные доказательства – ДНК-тесты, ставящие обвиняемую, и только обвиняемую, на место преступления. Мы можем найти психологический мотив – страх мисс Фишер навсегда быть оторванной от семьи, как и ее брат, за проступок, состоящий в рождении ребенка вне брака. Мы можем даже поднять протоколы суда, где обвиняемая признается в убийстве своего ребенка – сделанное добровольно признание, которое защита затем безуспешно пыталась исказить в свою пользу. – Джордж повернулся к Элли. – Мисс Хэтэуэй хочет внушить вам мысль о том, что, поскольку обвиняемая из амишей, то это преступление немыслимо. Однако религиозность амишей не оправдание. Я сталкивался с набожными католиками, религиозными иудеями и правоверными мусульманами, осужденными за ужасные криминальные деяния. Мисс Хэтэуэй хочет уверить вас, что ребенок умер от естественных причин. Тогда зачем заворачивать тело и прятать его под грудой попон – действия, предполагающие укрывательство? Защита не в состоянии это объяснить, а лишь предлагает отвлекающий маневр в виде какой-то неизвестной инфекции, которая могла бы повлечь за собой нарушение дыхания у новорожденного. Повторяю, могла бы повлечь. Но, с другой стороны, не могла бы. Все это просто может быть способом сокрытия правды – что десятого июля Кэти Фишер пошла в коровник на ферме своих родителей и предумышленно, сознательно задушила своего ребенка. – Он глянул на Кэти, потом перевел взгляд на присяжных. – Мисс Хэтэуэй также хочет заставить вас поверить в еще один обман: что Кэти Фишер была в ту ночь единственной свидетельницей. Но это не так. Там был младенец, который не может говорить за себя, потому что его мать заставила его замолчать. – Он обвел взглядом двенадцать мужчин и женщин, наблюдающих за ним. – Выступите сегодня в защиту этого ребенка, – произнес он.

Отец Джорджа Каллахэна, который несколько десятков лет назад четыре срока подряд избирался окружным прокурором округа Бакс, любил повторять, что в юридической карьере человека всегда существует единственное дело, позволяющее ему въехать в город на белом коне. Это дело всегда упоминается вместе с твоим именем, независимо от того, сделал ли ты в жизни еще что-то стоящее. Для Уоллеса Каллахэна это было осуждение троих белых парней из колледжа за изнасилование и убийство чернокожей девочки, произошедшее как раз в разгар протестных акций за гражданские права. Для Джорджа это будет дело Кэти Фишер.

Он предчувствовал это точно так же, как по напряжению в мышцах предчувствовал, что на следующий день выпадет снег. Присяжные сочтут ее виновной. Черт, она сама считает себя виновной! Что ж, он не удивится, если вердикт будет готов до ужина.

Джордж надел свой плащ, взял портфель и вышел из здания суда. Его немедленно окружили репортеры и операторы из местных сетей и национальных филиалов. Он улыбнулся, стараясь повернуться к видеокамерам в выгодном ракурсе и наклоняясь к микрофонам, которые совали ему в лицо.

– Ваши комментарии по этому делу?

– Как по-вашему, на чью сторону склоняется коллегия присяжных?

Улыбнувшись, Джордж ответил четкой сжатой фразой:

– Очевидно, что победу одержит обвинение.

– У меня не возникает сомнений в том, что это будет победа защиты, – говорила Элли небольшой группе репортеров прессы, столпившихся на парковке у здания суда.

– Вы не думаете, что признание Кэти может усложнить оправдание присяжными?! – выкрикнул один из репортеров.

– Конечно нет, – улыбнулась Элли. – Признание Кэти в меньшей степени влияет на правовые последствия этого дела, чем моральные устои ее религии.

Она стала вежливо, но решительно проталкиваться вперед сквозь толпу репортеров.

Куп, ожидавший окончания этой импровизированной пресс-конференции, встретился с ней у голубого седана Леды.

– Мне лучше быть поблизости, – сказала она. – Есть шанс, что присяжные очень скоро вернутся.

– Если ты останешься здесь, Кэти начнут донимать. Нельзя держать ее в комнате для консультаций.

Элли кивнула и отперла дверь машины. К этому времени Леда, Кэти и Сэмюэл должны были ждать ее у служебного входа.

– Что ж, – сказал Куп. – Мои поздравления.

– Рано еще меня поздравлять, – фыркнула Элли.

– Но ты только что сказала, что выиграешь.

– Сказала, – покачала головой Элли. – Но суть в том, Куп, что я совершенно в этом не уверена.

Глава 18

Элли

Сутки спустя присяжные еще не вынесли вердикта. Из-за того что у меня не было доступа к телефону, судья Ледбеттер велела Джорджу одолжить мне его пейджер. Когда вердикт будет вынесен, она мне сообщит. А пока мы могли вернуться домой и заниматься своими делами.

Мне и раньше доводилось бывать в ситуациях с «подвешенным» судом присяжных. Это было неприятно не только потому, что пришлось бы проходить через волокиту второго суда, но и потому, что, пока вердикт не будет вынесен, я буду одержима новым вариантом защиты. В прошлые годы, когда присяжные не сразу выносили вердикт, я старалась переключиться на другие дела, над которыми работала. Или шла в спортзал и до изнеможения занималась на тренажерах, после чего с трудом могла двигаться и даже думать. Иногда я садилась со Стивеном, и мы просматривали дело, пытаясь найти новый подход.

Теперь я опять оказалась в окружении Фишеров, каждый из них был заинтересован в вердикте, но ни один не понял, что вердикт еще не вынесен. Кэти продолжала заниматься хозяйством. Сара рассчитывала на мою помощь на кухне, к тому же я могла понадобиться Аарону в коровнике, так что в ожидании важного решения повседневная жизнь продолжалась.

Двадцать восемь часов спустя после окончания судебного заседания мы с Кэти мыли окна для Энни Кинг, амишской женщины, которая упала и сломала бедро. Какое-то время я наблюдала за Кэти, которая без устали окунала тряпку в спиртовой раствор и оттирала стекло. Откуда она брала силы помогать другому человеку, когда ее должны были захлестывать эмоции?

– Это тебя не беспокоит? – наконец спросила я.

– В смысле, моя спина? – спросила Кэти. – Да, немного. Если сильно заболит, можно передохнуть.

– Не спина, а то, что тебе неизвестно решение суда.

Кэти опустила тряпку в ведро и села на корточки:

– От моего беспокойства ничего не ускорится.

– Ну а я все время об этом думаю, – призналась я. – Если бы меня обвинили в убийстве, то вряд ли бы я мыла чьи-то окна.

Кэти повернулась ко мне, обратив на меня чистый умиротворенный взгляд, который буквально приковывал к себе:

– Сегодня Энни нужна помощь.

– Завтра она может понадобиться тебе.

Кэти выглянула в сверкающее окно, за которым женщины выгружали из багги принадлежности для уборки.

– Тогда завтра все эти люди придут ко мне на помощь.

Я оставила при себе сомнения, понадеявшись, что она права, потом встала и повесила свою тряпку на край ведра:

– Скоро вернусь.

Кэти спрятала улыбку. В последнее время мои бесконечные походы в туалет стали предметом привычной шутки. Но минуту спустя мне стало не до шуток, когда, сидя на унитазе и посмотрев вниз, я поняла, что у меня кровотечение.

Сара управляла багги на пути в больницу общины – ту самую, куда на «скорой» привезли Кэти после родов. Сидя на тряском заднем сиденье, я пыталась убедить себя, что это нормально, что такое часто случается с беременными женщинами. Я прижимала кулаки к животу, стараясь унять спазмы, а Кэти с Сарой сидели на переднем сиденье, шепотом переговариваясь по-немецки.

Меня отвезли в отделение скорой помощи, и со всех сторон на меня посыпались вопросы. Беременна ли я? Знаю ли я свой срок? Медсестра, стоя у края ширмы, обратилась к Кэти и Саре:

– Вы родственники?

– Нет, друзья, – ответила Кэти.

– Тогда попрошу вас подождать снаружи.

Сара успела переглянуться со мной:

– Все будет хорошо.

– Пожалуйста, – прошептала я. – Пусть Куп приедет.

У врача были руки пианиста, его длинные белые пальцы скользили по моей коже, как лепестки цветов.

– Мы сделаем анализы крови для подтверждения вашей беременности, – сказал он. – Затем проведем УЗИ, чтобы понять, что происходит.

Я приподнялась на локтях.

– Что происходит? – спросила я с бо́льшим нажимом, чем следовало. – У вас должны быть какие-то соображения.

– Ну, кровотечение достаточно сильное. Исходя из даты ваших последних месячных, вы, скорее всего, на десятой неделе. Возможно, это внематочная беременность, что очень опасно. Если нет, ваш организм мог начать самопроизвольное прерывание беременности. – Он взглянул на меня. – Выкидыш.

– Вы должны это остановить, – невозмутимо произнесла я.

– Не можем. Если кровотечение ослабнет или остановится само собой, то это хороший знак. Если нет… что ж… – Пожав плечами, он повесил стетоскоп себе на шею. – Скоро узнаем больше. Просто постарайтесь расслабиться.

Я кивнула и откинулась назад, стараясь не плакать. Слезы мне не помогут. Я лежала не шевелясь и прерывисто дышала. Я не должна потерять этого ребенка. Не должна.

Лицо Купа было призрачно-бледным, когда специалист по УЗИ смазывал мне живот гелем и прижимал к моей коже что-то похожее на микрофон. На экране компьютера клин помех начал трансформироваться в круглые шарики, которые перемещались и меняли форму.

– Ну вот, – сказал техник, отмечая графическими стрелками самый маленький кружок.

– Что ж, беременность не в маточной трубе, – сказал врач. – Увеличьте.

Техник увеличил участок. Это совсем не было похоже на ребенка, а напоминало белый зернистый завиток с черной точкой посередине. Я повернулась к врачу и технику, но они не произносили ни слова. Они всматривались в экран, во что-то, очевидно, очень плохое.

Техник еще немного поводил щупом по моему животу.

– А… – наконец сказал он.

Черная точка ритмично пульсировала.

– Это биение сердца, – пояснил врач.

– Это хорошо, правда? – Куп схватил меня за руку. – Значит, все нормально?

– Мы не знаем, отчего происходит выкидыш, доктор Купер, это случается примерно с третью беременностей на ранних сроках. Обычно это бывает из-за того, что эмбрион нежизнеспособен, так что это к лучшему. У вашей жены сохраняется сильное кровотечение. Все, что мы можем сейчас сделать, – отправить ее домой в надежде, что в следующие несколько часов ситуация изменится в лучшую сторону.

– Отправить домой? Вы просто хотите отправить ее домой?

– Да. Вам надо соблюдать постельный режим. Если кровотечение не прекратится к утру или спазмы усилятся, приезжайте назад.

Я уставилась на экран, в оцепенении глядя на маленький белый кружок.

– Но сердцебиение, – настаивал Куп. – Это позитивный знак.

– Да. К сожалению, кровотечение очень сильное.

Врач и техник вышли из комнаты. Куп опустился на стул перед диагностическим столом и положил ладонь мне на живот. Я накрыла его руку своей ладонью.

– Я не отпущу этого ребенка, – твердо сказала я.

А потом расплакалась.

Куп хотел отвезти меня к себе домой, но это было слишком далеко. Сара настояла, чтобы мы вернулись на ферму, где она могла бы присмотреть за мной.

– Конечно, вы тоже оставайтесь, – сказала она Купу, и тогда он согласился.

Он отнес меня на руках в нашу с Кэти комнату и бережно положил на кровать.

– Вот так, – сказал он, поправляя подушки у меня под головой. – Так удобно?

– Отлично. – Взглянув на него, я попыталась улыбнуться.

Он сел на край кровати и сплел пальцы с моими:

– Может быть, в этом нет ничего страшного.

Я кивнула. Куп теребил в руках край одеяла, глядя на тумбочку, окно, пол, куда угодно, но только не на меня.

– Куп, – сказала я, – окажи мне услугу.

– Все, что угодно.

– Я хочу, чтобы ты позвонил судье Ледбеттер. Сообщи ей о том, что происходит, просто на всякий случай.

– Ради бога, Элли, тебе даже думать об этом сейчас не надо.

– Ну а я думаю. И хочу, чтобы ты это сделал.

– Я тебя не оставлю, – покачал головой Куп.

Я прикоснулась к его руке, прошептав слова, которые ни один из нас не хотел бы услышать:

– Ты ничего не сможешь поделать.

Я отвернулась и секунду спустя услышала его шаги, когда он выходил из комнаты. Но вскоре дверь снова открылась. Ожидая увидеть Купа, я открыла глаза и увидела Сару, которая наливала из кувшина воду в стакан.

– О… – проговорила я. – Спасибо.

Она пожала плечами:

– Мне жаль, что так получилось, Элли.

Я кивнула. Что бы она ни чувствовала, видя у себя в доме еще одну незамужнюю будущую мать, у нее хватило великодушия проявить ко мне сочувствие.

– Между Кэти и Ханной я потеряла троих детей, – обыденным тоном сказала Сара. – Я никогда не понимала, почему так говорят по-английски – потерять ребенка. Сразу понимаешь, что он там. И ничего уже не можешь поделать.

Я пристально посмотрела на нее – на эту женщину, понимающую, каково это – находиться во власти собственного тела, каково это – не иметь контроля над собственным несовершенством. Как сказала однажды Кэти, не имеет значения, что это случайность, все равно испытываешь чувство вины.

– Он для меня уже существует, – прошептала я.

– Ну конечно же, – согласилась Сара. – И ты уже готова ради него горы свернуть. – Она что-то суетливо делала в комнате. – Если тебе что-нибудь понадобится, зови. Ладно?

– Подожди. – (Сара остановилась у двери.) – Как…

Я была не в силах сформулировать вопрос, но она меня поняла.

– Все в воле Божьей, – тихо произнесла она. – Все можно пережить, но свыкнуться с этим невозможно.

Наверное, я уснула, потому что помню, как в следующий момент садилось солнце и Куп лежал на кровати Кэти напротив меня. Я пошевелилась, и он вскочил, а потом опустился на колени рядом со мной:

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Спазмы прошли.

Мы глянули друг на друга, боясь того, что это могло значить.

– Я позвонил судье, – стремясь сменить тему, начал Куп. – Она сказала, что присяжные все еще размышляют и что, если потребуется, она продержит их в изоляции, пока ты не встанешь на ноги. – Он откашлялся. – Она сказала также, что молится за нас.

– Это хорошо, – спокойно ответила я. – Мы примем любую мыслимую помощь.

– Можно спросить тебя кое о чем? – Куп снял с одеяла нитку. – Понимаю, сейчас не время, и я обещал не делать этого, но я хочу, чтобы ты вышла за меня. Я не юрист, и у меня нет затейливых аргументов, которые могли бы тебя убедить. Но, когда Кэти позвонила мне сегодня из больницы, я едва не задохнулся. Я подумал, с тобой произошел несчастный случай. А когда она сказала, что это ребенок, я лишь подумал: слава Богу! Слава Богу, что это не Элли! Я ненавижу себя за такую мысль. Просто что-то ударило мне в голову. А теперь я представил себе, что мы потеряем этого ребенка, этот подарок, который я даже не ожидал получить. Если так случится, Эл, будет очень больно, но это ничто по сравнению с тем, что я испытал бы, если бы потерял тебя. Этого… – произнес он прерывающимся голосом, – этого я не пережил бы. – Он поднес к губам мою руку и поцеловал. – У нас будут еще дети. Может быть, не этот, но все равно наши. Мы можем родить десять детей, одного на каждую комнату в нашем доме. – Куп поднял лицо. – Просто скажи мне, что хочешь.

Однажды я бросила Купа, потому что хотела понять, могу ли я стать лучшей, могу ли проложить свою дорогу в мире. Но, прожив несколько месяцев у Фишеров, я обрела внутреннее осознание того, что всегда найдется человек, готовый поддержать меня, если я оступлюсь.

Во второй раз я оттолкнула Купа, поскольку боялась, что скажу «да» из чувства ответственности, из-за ребенка. Но теперь ребенка могло не быть. Оставались только мы с Купом и ужасная боль, проникнуться которой мог только он.

Сколько раз буду я отвергать Купа, пока не пойму, что именно его я искала все время?

– Двенадцать, – отозвалась я.

– Двенадцать?

– Двенадцать детей. Я рассчитываю на очень большой дом.

У Купа загорелись глаза.

– Особняк, – пообещал он, целуя меня. – Господи, как я тебя люблю!

– Я тоже тебя люблю. – Когда он забрался ко мне в кровать, я рассмеялась. – Я полюблю тебя еще больше, если ты поможешь мне дойти до ванной.

Улыбнувшись, он подхватил меня на руки и понес по коридору:

– Сама справишься?

– За тридцать семь лет я хорошо этому научилась.

– Ты знаешь, что я не это имел в виду, – ласково произнес он.

– Знаю. – Мы несколько мгновений смотрели друг на друга, но, заметив печаль в его глазах, я отвела взгляд. – Я справлюсь, Куп.

Я закрыла за собой дверь и подняла ночную рубашку, с трепетом ожидая увидеть очередную гигиеническую прокладку, пропитанную кровью. Посмотрев вниз, я заплакала.

В ванную ворвался испуганный Куп с безумными глазами:

– Что?! Что такое?!

По моим щекам неудержимо лились слезы.

– Детей будет тринадцать, – улыбаясь сквозь слезы, сказала я. – По-моему, этот может остаться.

Глава 19

Только приняв курс зантака, Джордж Каллахэн понял, что это дело буквально пожирает его живьем. Его уверенность в отношении вердикта присяжных пошатнулась. Он гадал, кто из присяжных сбивает остальных с толку – парень с татуировкой Кладдаха? Мать четверых детей? Он раздумывал, хватит у него времени сгонять в аптеку после обеда или его вызовут для вынесения вердикта в ту самую минуту, как он свернет на шоссе. Интересно, думал он, Элли Хэтэуэй тоже не спала три ночи подряд?

– Знаешь, – отодвигая свою тарелку, сказала Лиззи Манро. – Впервые я слопала больше тебя.

Джордж скривился:

– Получается, мой желудок более чувствителен, чем я полагал.

– Что ж, если бы ты спросил – чего, видимо, не случится, – я бы сказала тебе, что здешние люди неохотно осудили бы амиша.

– Почему?

Лиззи подняла одно плечо:

– Они что-то вроде земных ангелов. Если признаешь, что один из них убийца, весь мир полетит к чертям.

– Тем не менее ее не спешат оправдать. – Он вытер рот салфеткой. – Ледбеттер сказала, что присяжные потребовали расшифровку стенограммы показаний двух психиатров.

– Хм… это интересно. Если у них возникли расхождения по поводу душевного состояния обвиняемой, это означает, что они подозревают ее в чем-то дурном.

– Уверен, Элли Хэтэуэй сплетет свою особую сеть, – фыркнул Джордж.

– Элли Хэтэуэй в настоящее время мало что плетет. Ты не слышал?

– Что слышал?

– Она больна. Ее увезли в больницу. – Лиззи пожала плечами. – Поговаривают, дело тут в осложнениях беременности.

– Беременна? Элли Хэтэуэй беременна? – Джордж покачал головой. – Господи, у нее не больше наклонностей к воспитанию детей, чем у паучихи черная вдова.

– Угу, – поддакнула Лиззи. – Много такого здесь болтают.

Элли позволили переместиться с кровати на диван в гостиной. Ей лишь один раз разрешили пройтись, когда Куп отвез ее к гинекологу для осмотра и получения заключения о состоянии ее здоровья. После этого Куп поехал в свой кабинет для встречи с суицидальным клиентом, оставив Сару для строгого присмотра за Элли. Однако Сара вышла за курицей к ужину, отчего Элли впервые обрадовалась своему статусу инвалида.

Элли закрыла глаза, но ей почему-то казалось, что если она проспит еще час, то впадет в кому. Она пыталась придумать аргумент, способный убедить Купа в том, что ей можно принимать вертикальное положение, когда к двери незаметно подкралась Кэти.

– О нет, не уходи. Вернись, – попросила Элли.

Кэти проскользнула в комнату:

– Тебе что-нибудь нужно?

– Угу. Мне надо, чтобы ты выпустила меня отсюда.

Кэти широко раскрыла глаза:

– Но доктор Купер…

– …понятия не имеет, каково это – валяться в постели целых два дня. – Элли взяла Кэти за руку и потянула к себе, поэтому девушке пришлось сесть рядом с ней. – Я не собираюсь карабкаться на Эверест, – умоляла она. – Всего лишь небольшая прогулка. На улице. – (Кэти бросила взгляд в сторону кухни.) – Твоя мама сейчас в курятнике. Ну, пожалуйста.

Кэти поспешно кивнула, потом помогла Элли спуститься с дивана.

– Ты уверена, что все нормально?

– Все хорошо. Правда. Можешь позвонить моему врачу и спросить у нее. – Ухмыльнувшись, Элли добавила: – Ну, могла бы позвонить, будь у вас телефон.

Кэти обняла Элли за талию, и, осторожно пройдя через кухню, они вышли в заднюю дверь. Элли ускорила шаги, когда они проходили через огород, наступая на плети тыкв, раскинутые наподобие щупалец осьминога. У пруда она опустилась на скамью под дубом, чувствуя себя намного лучше, чем в последние дни. Щеки ее горели, глаза светились.

– Не пора ли возвращаться? – с несчастным видом спросила Кэти.

– Мы только что пришли. Ты ведь хочешь, чтобы я отдохнула, прежде чем мчаться домой?

Кэти бросила взгляд в сторону дома:

– Я хочу отвести тебя назад, пока никто не заметил твоего отсутствия.

– Не беспокойся. Я никому не скажу, что ты привела меня сюда.

– Ни единой душе, – подхватила Кэти.

Элли откинула голову и закрыла глаза, подставляя солнцу лицо и шею:

– Ну вот мы какие. Соучастники преступления.

– Соучастники преступления, – тихо подхватила Кэти.

Элли удивилась тонкой печальной ноте в ее голосе:

– О Кэти. Я не хотела…

– Ш-ш-ш!

Кэти подняла руку, медленно поднимаясь со скамьи и пристально глядя на пруд. Вдруг из зарослей сухой болотной травы, растущей на берегу, поднялась стая каролинских уток, разбрызгивая мельчайшие капельки тумана, осветивших поверхность воды. Сквозь него преломились лучи заходящего солнца, и на миг Кэти увидела в самой середине кружащуюся фигуру сестры, голографическую балерину, не ведающую о своей аудитории.

Вот чего ей будет недоставать, если ее посадят в тюрьму. Этого дома, этого пруда, этой связи.

Ханна повернулась, в руках она держала маленький сверток. Она еще раз повернулась, и сверток переместился… так что ей стала видна крошечная розовая ручка, высовывающаяся из пеленки.

На воду опустился туман, вдали замирали гнусавые крики уток. Кэти села рядом с Элли, которая показалась ей очень бледной.

– Пожалуйста, – прошептала Кэти. – Не дай им отослать меня прочь.

Из уважения к Аарону Джейкоб поставил машину в полумиле от отцовской фермы. Он знал парней, покупавших машины еще подростками, парней, ставивших их за сараями отцовских ферм, в то время как отцы делали вид, что ничего не замечают. Правда, у Джейкоба не было машины до тех пор, пока он навсегда не уехал из дому.

Странно было идти по подъездной дорожке. Он рассеянно потирал шрам на подбородке, заработанный во время катания на роликах, когда он споткнулся о вмятину в мостовой и упал. Вмятина все еще была там. Он мог бы поспорить, что его роликовые коньки по-прежнему лежат на чердаке вместе со старой одеждой и шапками, пока не переданными молодым кузенам.

Когда Джейкоб подошел к двери коровника, сердце его билось так громко, что ему пришлось остановиться и отдышаться, чтобы набраться смелости идти дальше. Проблема состояла в том, что он давно стал американцем и думать, как «простые», ему становилось все сложнее. Однако суд над Кэти, где он среди прочих был признан главным экспертом по амишской жизни, заставил его осознать, что «простая» его часть никуда не делась. Хотя теперь Джейкоб жил в другом мире, он по-прежнему смотрел на него глазами человека, выросшего в обособленной общине, и судил тот мир по меркам, давно укоренившимся в нем.

Одна из первых истин, которую человек узнавал в мире «простых», состояла в том, что дела говорят больше слов.

В англоязычном мире люди посылали друг другу соболезнования, писали электронные письма и обменивались валентинками. В амишском мире соболезнования принимали форму посещений, любовь выражалась счастливым взглядом, брошенным через обеденный стол, помощь была действенной. Все это время Джейкоб ждал извинений от отца, а ведь это не было отцовской манерой общения.

Он раздвинул широкие двери амбара и вошел внутрь. В воздухе кружились пылинки, пьянящий аромат сена и сладкого зерна показался ему таким родным, что Джейкоб на миг замер и закрыл глаза, предаваясь воспоминаниям. Коровы, привязанные в своих стойлах, зашевелились при его появлении и повернули в его сторону массивные головы.

Была пора дойки, и Джейкоб специально подгадал время. Он вошел в центральный проход коровника. Леви как раз загружал навоз в тачку, не изъявляя особого восторга по этому поводу. Сэмюэл стоял в дальнем конце, ожидая, когда фураж спустится по желобу из силосной башни. Элам и Аарон бок о бок передвигались между животными, проверяя насосы и протирая вымя следующей коровы.

Первым его заметил Элам. Медленно выпрямившись, старик уставился на Джейкоба, мало-помалу улыбаясь. Джейкоб кивнул, потом нагнулся к ведру, которое его дед держал в руке, и вырвал листок из старых «Желтых страниц». После чего взял из рук Элама бутылку с пульверизатором, чтобы продезинфицировать вымя, как раз в тот момент, когда из-за широкого крупа коровы появился его отец.

Аарон вздрогнул. Плечи его напряглись, мощные мышцы предплечий окаменели. Сэмюэл с Леви молча наблюдали за этой сценой. Казалось, даже коровы притихли, ожидая увидеть, что произойдет дальше.

Элам положил руку на плечо сына:

– Es ist nix.

Ничего страшного.

Не говоря ни слова, Джейкоб наклонился и продолжил работу. Его ладони скользили по мягкой коже коровы. Секунду спустя он почувствовал у плеча своего отца. Руки, научившие его многому, осторожно отодвинули руки Джейкоба, чтобы можно было подключить доильный аппарат.

Джейкоб выпрямился, стоя вплотную к отцу. Аарон медленно кивнул на следующую корову.

– Ну что, – сказал он по-английски. – Я жду.

Джордж поднялся по ступеням крыльца Фишеров, не зная, чего ждать. В известном смысле он представлял себе, что люди, настолько близкие к Богу, могли бы призвать на его голову гром и молнии, еще когда он выходил из машины, но до сих пор все шло нормально. Он поправил пиджак и галстук и решительно постучал.

Дверь открыла обвиняемая. Ее дружелюбная улыбка поблекла, потом исчезла окончательно.

– Да?

– Я… хм… приехал повидать Элли.

Кэти скрестила руки на груди:

– Сейчас она не принимает посетителей.

Из-за спины девушки послышался голос:

– Это неправда! Приму любого. Если это курьер единой службы доставки посылок, впусти его!

Джордж поднял брови, и Кэти распахнула дверь-ширму, впуская его. Он пошел вслед за ней через дом, удивительно напоминающий его собственный. В гостиной на диване лежала Элли с наброшенным на ноги шерстяным вязаным покрывалом.

– Знаешь, – сказал он, – ты совершенно по-другому выглядишь в пижаме. Как-то мягче.

– Вот почему я редко надеваю ее на судебный процесс, – рассмеялась Элли. – Это светский визит?

– Не совсем. – Джордж многозначительно взглянул на Кэти, та посмотрела на Элли, а затем ушла в другую комнату. – У меня есть к тебе предложение.

– Какой сюрприз, – сухо произнесла Элли. – Что, присяжные заставили тебя паниковать?

– Почему же – нет. По сути, мне кажется, это ты как раз паникуешь, и у меня в данный момент рыцарственные побуждения.

– Ты настоящий Ланселот, Джордж. Ладно, давай послушаем.

– Она признает себя виновной, – начал Джордж. – Договоримся на срок от четырех до семи лет.

– Ни за что! – Элли ощетинилась, но потом вспомнила о Кэти у пруда. – Я подумаю о nolo[19] и предложу от двух до четырех в качестве ответного иска, если ты позволишь мне отстаивать меньший срок.

Отвернувшись, Джордж посмотрел в окно. Больше всего на свете он хотел выиграть данное дело. Именно это поддержит его на следующих выборах. У него не было особого желания навечно упечь Кэти Фишер в тюрьму, а из слов Лиззи следовало, что община будет очень недовольна. В случае nolo, как предлагала Элли, обвиняемая не признает себя виновной, но все же будет осуждена. По сути дела, это означает, что хотя она и не совершала преступления, но понимает, что для вынесения приговора улик вполне достаточно, и принимает данный вердикт.

Для Кэти это означало, что она спасет свою репутацию и одновременно понесет наказание.

Для Элли это означало, что из протоколов будет удалено неожиданное признание ее клиентки в зале суда.

Для Джорджа это все же был вердикт о виновности.

Он снова подошел к Элли:

– Мне надо это обдумать. Если ее все-таки осудят, у нее будет уйма времени.

– Если, Джордж. Присяжные отсутствуют уже пять дней. Если они вернутся к нам, Кэти получит nada[20].

Он скрестил руки на груди:

– Nolo. От трех до шести, с ответным иском.

– От двух с половиной до пяти, и сделка заключена. – Элли улыбнулась. – Разумеется, мне надо донести это до клиентки.

– Возвращайся к нам. – Джордж направился к двери, но задержался на пороге. – Послушай, Элли… мне жаль, что ты заболела.

Она сжала в руках покрывало:

– Ну, теперь все будет хорошо.

– Ага. – Джордж медленно кивнул. – Надеюсь, да.

Кэти сидела в коридоре у кабинета судьи, водя пальцами по гладким стыкам деревянной скамьи. Хотя сегодняшнее пребывание здесь было гораздо менее удручающим, чем на заседании суда, она все равно считала минуты до окончания.

– Я тебя искал.

Кэти подняла глаза на Адама, севшего рядом с ней.

– Джейкоб рассказал мне об иске по суду.

– Да. И теперь все будет закончено, – тихо произнесла она.

Оба они взвешивали эти слова, переворачивая их, как камешки, и снова складывая на место.

– Я возвращаюсь в Шотландию. – Он помедлил. – Кэти, ты могла бы…

– Нет, Адам. – Прерывая его, она покачала головой. – Не могла.

Проглотив комок в горле, Адам кивнул:

– Наверное, я все время это знал. – Он прикоснулся к изгибу ее щеки. – Но я знаю также, что все прошедшие месяцы ты была там со мной. – Кэти в недоумении взглянула на него, и он продолжил: – Иногда, просыпаясь, я замечал тебя в изножье кровати. Или видел твой профиль в очертаниях стены замка. Иногда, при благоприятном ветре, ты как будто звала меня по имени. – Взяв ее руку, он погладил каждый палец. – Я видел тебя более отчетливо, чем видел привидения. – Он поднес к губам ладонь Кэти, поцеловал середину и сложил ее пальцы. Потом плотно прижал кулак к ее животу. – Не забывай меня, – хрипло произнес Адам и во второй раз в жизни Кэти оставил ее.

– Рада, что вы пришли к соглашению, – сказала судья Ледбеттер. – Теперь поговорим о времени.

Джордж подался вперед:

– Мы сошлись на ответном иске, Ваша честь, от двух с половиной до пяти лет. Но, полагаю, важно помнить, что, независимо от принятого решения, до общества необходимо донести информацию о неонатициде.

– Мы сошлись на nolo, – уточнила Элли. – Моя клиентка не признается в этом преступлении. Она неоднократно повторяла, что не помнит, что именно произошло той ночью, но по различным причинам желает принять вердикт о виновности. Тем не менее речь не идет о закоренелой преступнице. Кэти имеет обязательства по отношению к своей общине и не способна на преступление. Осуждение ее на отсидку в исправительном учреждении означает, что она похожа на любого обычного преступника, хотя их даже сравнивать нельзя.

– Что-то подсказывает мне, мисс Хэтэуэй, что у вас созрело какое-то решение.

– Да, это так. Полагаю, Кэти – идеальный кандидат для программы электронного слежения.

Судья Ледбеттер сняла очки и потерла глаза:

– Мистер Каллахэн, мы покажем обществу пример, перенося это дело в суд и пригласив прессу. Не вижу необходимости в том, чтобы на фоне внимания со стороны прессы еще больше посрамить амишскую общину, отправив одного из них в Манси. Обвиняемая отбудет свой срок, но конфиденциально. Это можно назвать каким-то поэтичным правосудием. – Она нацарапала свою подпись на лежащей перед ней бумаге. – Приговариваю мисс Фишер к году ношения электронного браслета, – заявила судья Ледбеттер. – Дело закрыто.

Чулок надевался поверх пластмассового браслета, потому что она не сможет снять его в течение восьми месяцев. Он имел ширину три дюйма и был снабжен радиокомпасом. Если Кэти уедет из округа Ланкастер, объяснила Элли, браслет запикает и должностное лицо, осуществляющее надзор, найдет ее за несколько минут. Должностное лицо может в любом случае отыскать ее, просто так, без повода, чтобы удостовериться, что она старается избегать неприятности. Кэти формально становилась заключенной в штате, а это означало, что у нее нет прав. Но она могла остаться на ферме, жить своей жизнью, заниматься своими делами.

Они с Элли шли по коридорам, звуки их шагов гулко раздавались в тишине.

– Спасибо тебе, – ласково произнесла Кэти.

– На здоровье. – Элли помолчала. – Это справедливое соглашение.

– Я знаю.

– Даже если есть вердикт о виновности.

– Это никогда меня не волновало.

– Хм… – Элли улыбнулась. – Думаю, я справлюсь с этим лет через десять или около того.

– Епископ Эфрам говорит, это полезно для общины.

– Почему?

– Это подкрепит наше смирение, – сказала Кэти. – Многие американцы считают нас святыми, а этот случай напомнит им, что мы просто люди.

Они вместе вышли в относительную тишину дня. Ни репортеров, ни зевак – только несколько часов спустя репортеры пронюхают, что коллегия присяжных распущена и суд неожиданно завершен благодаря соглашению между обвинением и защитой. Кэти остановилась наверху лестницы, оглядываясь по сторонам:

– Я не так себе это представляла.

– Что не так?

– После… – Она пожала плечами. – Я думала, все, о чем ты говорила на суде, поможет мне немного лучше разобраться в том, что произошло тогда.

– Если я правильно делаю свою работу, дело становится даже более запутанным, – улыбнулась Элли.

Холодный ветер, как напоминание о зиме, подхватил тесемки от Кэтиного каппа.

– Я никогда в точности не узнаю, как он умер, да? – тихо спросила она.

Элли взяла Кэти под руку.

– Ты знаешь, как он не умер, – ответила она. – Этого должно быть достаточно.

Глава 20

Элли

Забавно, как за такое короткое время можно накопить так много хлама. Я приехала в Ист-Парадайс с единственным чемоданом, но теперь, когда пришло время паковать вещи, я не знала, с чего начать. Теперь, вдобавок к моей одежде, у меня было мое первое и, возможно, последнее сшитое собственными руками лоскутное одеяло, которое однажды украсит кроватку моего ребенка. Была у меня соломенная шляпа, купленная в лавке Циммермана, широкополая мальчишеская шляпа, хорошо защищавшая лицо от солнца, когда я работала в поле. Были вещички поменьше: совершенно плоский камешек, найденный в ручье, спичечный коробок из ресторана, где я впервые ужинала с Купом, тот лишний тест на беременность из комплекта два по цене одного. И наконец, были вещи, слишком значительные по масштабу, чтобы уместиться в границы любого языка: духовность, смирение, покой.

Во дворе Кэти выбивала половики длинной ручкой от швабры. Интересно, часто я буду просыпаться в полпятого утра, воображая себе неслышную поступь мужчин, идущих в коровник на дойку? Сколько раз я буду забывать по вечерам включать будильник, понадеявшись на петуха?

Я также спрашивала себя, каково это будет снова переключать телевизионные каналы. Каждую ночь спать рядом с Купом, чувствовать на себе его руку. Я раздумывала о том, кто будет моим следующим клиентом и часто ли я буду вспоминать Кэти.

Послышался негромкий стук в дверь.

– Войдите.

В комнату вошла Сара, держа руки под фартуком.

– Я пришла узнать, нужна ли тебе помощь. – Глядя на пустые плечики на стене, она улыбнулась. – По-моему, ты слишком серьезно к этому относишься.

– Упаковать вещи было не так уж сложно. Посложнее будет отсюда уехать.

Сара опустилась на кровать Кэти, одной рукой разглаживая одеяло.

– Поначалу мне не хотелось, чтобы ты здесь жила, – спокойно сказала она. – Когда Леда в тот день впервые предложила это в суде, я сказала ей «нет». – Она подняла лицо, следуя за мной взглядом, пока я заканчивала прибираться. – Не только из-за Аарона, нет. Я думала, ты одна из тех, кто частенько приезжает к нам, притворяясь, что они похожи на нас, поскольку пытаются достичь душевного покоя. – Ее рука подобрала с одеяла какую-то нитку. – Но я быстро поняла, что ты совсем не такая. И, должна признаться, мы научились у тебя большему, чем ты могла бы научиться у нас.

Садясь рядом с Сарой, я улыбнулась:

– Я бы с этим поспорила.

– Ты вместе со мной присматривала за Кэти. Поэтому ты всегда будешь для меня особенным человеком.

Слушая эту спокойную, серьезную женщину, я вдруг почувствовала какое-то родство с ней. Она на время доверила мне свою дочь. Более чем когда-либо я оценила ее решительный и смелый шаг.

– Понимаешь, я потеряла Джейкоба и Ханну. И я не могла потерять Кэти. Ты ведь знаешь, мать сделает что угодно для спасения своего ребенка.

Я украдкой погладила свой живот:

– Да, знаю. – Я дотронулась до ее плеча. – Ты правильно сделала, что доверила мне защищать Кэти в суде. Не имеет значения, что говорил тебе Аарон, или епископ, или кто-то еще, сомневаться не следовало.

Сара кивнула, потом вытащила из-под фартука небольшой сверток в оберточной бумаге:

– Хотела тебе это отдать.

– Не стоило этого делать, – сказала я, смутившись оттого, что не подумала о подарке в ответ на гостеприимство Фишеров.

Я разорвала бумагу и увидела пару ножниц. Это были тяжелые серебряные ножницы с заметной зазубриной на одном лезвии. Они были отполированы, но привязанный к ручке обрывок бечевки был темным и жестким от запекшейся крови.

– Я подумала, тебе лучше их забрать, – просто сказала Сара. – Сейчас я не могу отдать их Аарону.

Я мысленно вернулась к показаниям судмедэксперта, к фотоснимкам пупка мертвого младенца из отчета о вскрытии.

– О, Сара… – прошептала я.

Я построила всю правовую защиту на том факте, что амишская женщина не станет, не сможет совершить убийство. И тем не менее передо мной сидела амишская женщина, вручившая мне вещественное доказательство, которое обличало ее.

В ту ночь в коровнике оставили свет, потому что Сара знала о беременности дочери. Испачканные кровью ножницы – ими Кэти перерезала пуповину – были спрятаны. Ребенок исчез, пока Кэти спала, и причина, по которой она не помнила, как заворачивала и прятала его тело, заключалась в том, что это сделала не она.

Я открывала и закрывала рот, так и не решившись задать один вопрос.

– В то утро солнце поднялось так быстро. Мне надо было вернуться в дом, пока Аарон не проснулся для дойки. Я подумала, что смогу вернуться позже, но надо было уходить. Просто надо было. – В ее глазах заблестели слезы. – Ведь это я отправила ее в английский мир, и я видела, как она меняется. Никто больше не заметил, даже Сэмюэл, но если бы заметил, я знала, что случилось бы тогда. Я хотела лишь, чтобы у Кэти была жизнь, которую она всегда для себя представляла, – здесь, среди нас. Ведь Аарон отослал Джейкоба и за меньшее прегрешение, чем у нее. Он никогда не принял бы этого ребенка… и Кэти тоже отослали бы. – Сара остановила взор на моем животе, где в безопасности лежал мой ребенок. – Теперь ты понимаешь, Элли, правда? Я не смогла спасти Ханну, не смогла спасти Джейкоба… У меня оставался один последний шанс. Все равно что, но чего-то я могла лишиться. И я выбрала. Я сделала то, что должна была, чтобы оставить при себе дочь. – Она наклонила голову. – И все же я едва ее не потеряла.

Во дворе прозвучал автомобильный гудок. Я услышала, как хлопнула дверь машины и зазвучали голоса Купа и Кэти.

– Ладно. – Сара вытерла глаза и встала. – Не хочу, чтобы ты несла этот чемодан. Дай мне. – Улыбнувшись, она подняла чемодан, пытаясь определить его вес. – Приезжай к нам с ребенком, хорошо? – сказала Сара, опустив чемодан и обнимая меня.

Я оцепенела, не в силах обнять ее. Я была адвокатом, я служила закону. По долгу службы мне следовало вызвать полицию, сообщить информацию окружному прокурору. И потом Сару будут судить за то же преступление, за которое была осуждена ее дочь.

Но все же, словно по собственной воле, мои руки опустились на спину Саре, и я случайно задела большим пальцем одну из булавок от ее фартука.

– Береги себя, – крепко обнимая ее, прошептала я.

Потом я торопливо сошла по ступеням туда, где меня ждал большой мир.

Благодарности

Выражаю свою благодарность многим людям: доктору Джоэлу Умласу, доктору Джеймсу Умласу и доктору Дэвиду Таубу за медицинскую экспертизу; доктору Тие Хорнер и доктору Стюарту Анфангу за разъяснения в области судебной психиатрии и клинических интервью; доктору Кэтрин Льюис и доктору Нилу Кейю за разъяснения относительно неонатицида; моему свекру Карлу ван Лееру, спокойно отвечавшему на любые мои вопросы по поводу искусственного оплодотворения коров; Кайлу ван Лееру, увидевшему на небе «лунный пирожок» и позволившему мне позаимствовать это слово; Терезе Фарине за быструю транскрипцию; доктору Элизабет Мартин за разъяснение сути листериоза и вскрытия; Стиву Маршаллу, рассказавшему об охоте за привидениями; Брайану Лэрду за рассказ о троллях; Аллегре Лубрано, всегда находившей невразумительный правовой закон, когда я настойчиво звонила, задавая «быстрый вопрос»; Кики Китингу, великолепному адвокату, за то, что находил время приезжать со мной в Ланкастер и проводил вечера над магнитофоном, объясняя мне суть дачи показаний; и Тиму ван Лееру за все. Благодарю Джейн Пиколт за ее проницательность и ценные комментарии, а также Лору Гросс – пожалуй, единственного человека в издательском деле, который хочет, чтобы я писала быстрее. Благодарю Эмили Бестлер и Кип Хакала – за начало прекрасной дружбы. А еще Камиллу Макдаффи. Я обязана работам Джона Хостетлера и Дональда Крейбилла, а также людям, с которыми я познакомилась в Ланкастере, штат Пенсильвания, и без которых эта книга не была бы написана: Мэрибел Крейбилл, лейтенанту Рене Шулеру и в особенности Луизе Стольцфус, замечательной писательнице, чей вклад был неоценим. И наконец, моя искренняя благодарность амишским мужчинам, женщинам и детям, радушно распахнувшим двери своих домов и свои сердца и на время впустившим меня в свой мир.

Примечания

1

Багги – конные экипажи амишей; кроме амишей, никто не ездит по дорогам в подобном транспорте. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Капп – головной убор амишских женщин, который представляет собой маленький чепчик с подвязками. Белый капп надевают в церковь, а черный предназначен для повседневной жизни.

3

Meidung, или отвергание, является формой социального отказа, используемого амишами в качестве наказания за неподчинение их религиозным и культурным кодексам.

4

Вирджиния Эндрюс (1923–1986) – американская писательница, известная своими эпатажными романами. – Примеч. ред.

5

Марсия Кларк – американский прокурор, писательница и телевизионная корреспондентка.

6

Дизайнерская защита – это довольно новая концепция, в которой обвиняемый придерживается позиции, согласно которой на момент совершения преступления у него были пониженные умственные способности из-за некоторого мозгового нарушения или стресса.

7

Запуталась (пенсильванский диалект).

8

Боже мой (нем.).

9

И когда ты согласишься с нами (нем.).

10

– Я Кэти Фишер.

– Я Элли Хэтэуэй. Приятно познакомиться (нем.).

11

Ей не нравится жить с нами (нем.).

12

Исход, 20: 4.

13

Интеркорс (англ. Intercourse) – населенный пункт округа Ланкастер, штат Пенсильвания; в переводе означает «связи, контакты», а еще «половой акт».

14

Ма и Па Кеттл – персонажи одноименной комедии 1949 г.

15

80 градусов по Фаренгейту = 27 градусов по Цельсию.

16

Шримп в переводе с английского означает «креветка».

17

Миннесотский многоаспектный личностный опросник (Minnesota Multiphasic Personality Inventory, MMPI) – методика, созданная в 1940 г. в Миннесотском университете.

18

Сагуаро (исп. saguaro), или карнегия гигантская, – кактус, его еще называют царицей ночи.

19

Не желаю оспаривать (лат.).

20

Ничего (исп.).

Content

Джоди Пиколт
Простая правда

Часть I

Глава 1

Глава 2 Элли

Глава 3

Глава 4 Элли

Глава 5

Глава 6 Элли

Глава 7

Глава 8 Элли

Глава 9

Глава 10 Элли

Часть II

Глава 11

Глава 12 Элли

Глава 13

Глава 14 Элли

Глава 15

Глава 16 Элли

Глава 17

Глава 18 Элли

Глава 19

Глава 20 Элли

Благодарности

Примечания