Марина Болдова

Два сына одного отца

Светлой памяти моей трагически погибшей дочери Дарьи. Спасибо, родная, за поддержку и любовь

Человек в расслабленной позе сидел в глубоком кожаном кресле перед телевизором. Стакан с апельсиновым соком приятно холодил пальцы. В номере пансионата ветеранов войн имелся кондиционер, но он не включал его, боясь простудиться. Он только что выписался из госпиталя, где провалялся почти месяц с банальным воспалением легких. Шел выпуск новостей. Диктор трагическим голосом рассказывал о взрыве в подземном переходе метро на улице Победы. На экране появились первые кадры хроники — задымленный переход, люди, в панике бегущие к выходу. На миг камера задержалась на мужчине, который нес на руках девушку. Крупный план выделил его лицо: взгляд был направлен прямо в объектив. Мужчина что-то сказал оператору, и кадр тут же сменился. Человек в кресле напрягся. «Не может быть! Нет, это просто совпадение. Этому лет сорок, не больше!» — он медленно поставил стакан на столик и откинулся в кресле. Боль, почти его ровесница, вернулась к нему вновь. Он думал, что давно и прочно ее похоронил, применив для этого самое радикальное средство — заглушив более сильной болью, но она, оказывается, просто пряталась в глубине измученного сознания, чтобы подло вылезти в один момент. «Теперь все сначала. Почему же он так похож на него?» — эти «кошачьи» глаза сводили его с ума. Он полжизни положил на то, чтоб разыскать обладателя этих бесстыжих в своей красоте глаз, а когда нашел, не смог сделать то, что задумал. Боль-злость, которая двигала им в его поисках, прошла сразу, как только он увидел совсем дряхлого старца, в лице которого не было даже проблеска ума. И жизни. Добивать этот полутруп не было никакого смысла. И тогда пришла боль-жалость, боль-бессилие, что он и его самый родной человек останутся не отмщенными. И вот опять вернулась злость. А с ней и желание действовать. Опять появился смысл в его одинокой, никому уже давно не нужной жизни.

Резко встав с кресла, бросил пульт телевизора на стол. В голове уже четко выстраивался план. План, требовавший всего его опыта, знаний и возможностей.

«На этот раз все получится. У меня в запасе еще есть время», — подумал он, нажимая кнопку вызова персонала пансионата.

Глава 1

Егор Беркутов с надеждой повернул ключ зажигания, но чуда не произошло. Еще вчера он кое-как на чихающем всю дорогу моторе добрался до своего двора и припарковался на пятачке у мусорных баков. Других мест не было — опередить работающих по твердому графику соседей ему, следователю районной прокуратуры, не удавалось. Беркутов вылез из машины и громко захлопнул дверцу. Откормленный соседкой Елизаветой Маркеловной до размеров футбольного мяча котяра Фунт укоризненно посмотрел на него и утробно мяукнул. Егор виновато развел руками. Кот, словно простив человеку неуместный порыв, зевнул и медленно пошел прочь.

— Эй, Фунтик, тебе, часом, домой не пора? — дернулся было Беркутов, чтобы ухватить кота за бока, но тот ловко отпрыгнул, присел на задние лапы и исподлобья глянул на Егора. «Не твое дело, сосед!» — понял Беркутов немой кошачий ответ. Махнув рукой, он с досадой пнул колесо крепкого на вид «мерса» и пошагал к метро. «Консервная банка, а не машина», — подумал он, недобро вспомнив кавказца, всучившего ему эту развалину. Его, мента со стажем, обвел вокруг пальца заезжий мошенник, после удачной сделки укативший к себе на родину. Когда майор гордо подрулил к отделению, у стоявших на крыльце стажеров вытянулись физиономии. Двигатель, исправно тарахтевший всю дорогу от дома, на последних метрах пути зачихал, крякнул напоследок и смолк. Егор растерялся. Он неплохо разбирался в машинах и не мог поверить, что это произошло.

Автомобиль в семье Егора был всегда. Старенький «москвич» деда отец сменил на заработанную на строительстве ВАЗа «копейку» первого выпуска. Он сразу посадил семилетнего Егора «за руль». Сидя на коленях у отца, Егор был уверен, что это он ведет автомобиль по дачной просеке и везет на дачу их всех: отца, маму, сестру. К пятнадцати годам он уже прилично водил сам и не мог дождаться, когда получит права. На восемнадцатилетие родители отдали ему старую, но еще крепкую «копейку», купив себе скромную иномарку. Отец, отдавая ключи, сказал только одно: «Ты отвечаешь в первую очередь за тех, кого везешь, а уж потом за себя». С тех пор, когда ему хотелось вдавить до отказа педаль газа, в голове звучал голос отца. За весь водительский стаж у него не было ни одной аварии.

За последние три года Егор успел привыкнуть к комфорту и надежности новенькой «ауди». Когда тесть вручал ему ключи, то укоризненно посмотрел на зятя и вдохнул. Егор понял: за двадцать лет брака с его дочерью так и не стал членом клана Романовых. С упорством отказываясь от всех льгот, суливших ему спокойную и непыльную работу, он будто назло влезал в самые рискованные дела. Чечня и вовсе сделала его непробиваемым для слез жены и укоров стареющего главы семьи. Егор чувствовал — генерал Романов в душе понимал его, но безумная любовь к дочери делала его слабым перед натиском ее страхов. А Лера боялась всего: быстро несущихся машин, больших собак, темноты, высоты и даже громких звуков. Поначалу, в первый год их совместной жизни, Беркутов чувствовал себя этаким защитником, спасающим жену от всех несчастий, кои ей угрожали. Позже его стали раздражать ее стенания по поводу и без, и он стал в довольно грубой форме огрызаться на ее нытье. Добило его то, что жена не хотела рожать — из страха умереть самой или потерять ребенка. Аборт ей сделали в клинике медицинского института, два курса которого она все ж таки умудрилась окончить. Операция прошла под общим наркозом и с последующей трехнедельной реабилитацией. На последней настояла теща, самоотверженно ухаживая за дочерью. Вставать Лерочке с постели не позволялось, бедная женщина сутками крутилась вокруг постели «больной», поднося то судно, то плошки с едой. В результате Лера, поправившись на пятнадцать килограммов, выписалась с диагнозом, ясно указывающим на то, что детей ей больше не иметь. А мать уложили в больницу — лечить позвоночник. Тогда впервые Беркутов сорвался. Он кричал на жену, обвиняя ее в идиотизме, порывался звонить в психиатрическую клинику, чтоб вызвать неотложку со специальной бригадой, в запасе у которой должна быть смирительная рубашка, кинулся искать в справочнике название лекарства от «дурости» и, не обнаружив такого названия болезни, внезапно успокоился. Романов, молча наблюдавший эту сцену, подошел к нему и дал в зубы. Падая, Беркутов понял, что заработал себе врага на всю жизнь. Вещи собирал под громкие рыдания ошарашенной его вспышкой ярости жены. Он положил ключи от генеральской квартиры на стол и, подхватив небольшой чемоданчик из кожзаменителя, закрыл за собой дверь.

Тесть появился в его коммуналке спустя неделю. Грузно опустившись на шаткий венский стул, достал папиросу из именного портсигара и долго мял ее в пальцах — курить он бросил еще пять лет назад, мудро вняв предупреждениям врачей. Фразу «вернись, я все прощу» он выдавил из себя, как пасту из почти пустого тюбика. При этом смотрел на Егора с ненавистью и неприкрытой угрозой. Почему Беркутов вернулся, он и сам объяснить себе не мог. Шуткой признавался, что не может жить без тещиных пельменей. И совсем не кривил душой, обожая маленькие комочки теста, начиненные острой баранинкой с чесноком. Семейная жизнь вернулась в прежнее русло. Лера толстела, теща целыми днями хлопотала на кухне и по дому, Романов разъезжал с инспекцией по гарнизонам и охотничьим угодьям, а Беркутов продолжал ловить преступников. Времени для жены почти не оставалось, да она и не особенно-то расстраивалась, порой не видя мужа сутками. Статус замужней женщины ее вполне устраивал, а интересы ограничивались портнихой, личным парикмахером и маникюршей. В последние годы к этому списку добавились сериалы и скандальные ток-шоу. Переживая чужие жизни там, его жена была гостьей в их жизни тут. У них не было даже собаки — роль любимца с успехом исполнял домашний кинотеатр. С него сдувались пылинки, к нему постоянно вызывался мастер «для профилактики», а случайная царапина на его серебристых боках вызывала в Лерочке бурю эмоций.

Развод с женой стал полной неожиданностью для всех. В одно пасмурное утро Егор проснулся с ясным осознанием, что хочет вылезти из этого болота. Рядом сладко посапывала чужая ему женщина, занимавшая две трети их супружеского ложа. Она спала, аккуратно уложив свой живот рядом с собой, и при виде ее «прелестей» Беркутова вдруг затошнило. Включив телевизор, он увидел на экране милое лицо Арины Шараповой и невольно еще раз покосился на жену. В тот день он подал документы на развод и переехал к себе в коммуналку. Это случилось полгода назад, «ауди» и все блага обеспеченной жизни генеральского зятя были оставлены им без сожаления. На скопленные на черный день рубли он купил злополучный «мерс» и с головой окунулся в работу…

Подходя к подземному переходу, Беркутов сообразил, что понятия не имеет, сколько теперь стоит проезд на метро. Нащупав в кармане мелочь, он стал спускаться по лестнице. На ступеньках сидели нищие с нацарапанными на картонках призывами о помощи. «Подайте ветерану афганской войны», — прочел Беркутов на одной из табличек. Мужик без возраста, блестя молодыми глазами, сидел, поджав под себя правую ногу. «Таланта тебе не хватает, дружок», — мысленно усмехнулся Беркутов, кидая ему в обувную коробку монеты. Тот, словно прочтя его мысли, хитро сощурился.

В подземном переходе у киосков толпился народ. У магазинчика с названием «Колбасы от Григория» выстроилась небольшая очередь. Напротив входа в павильон за небольшим прилавком стояла очень красивая девушка в фирменном фартучке и косынке. Короткая юбочка едва прикрывала аккуратную попку. Беркутов невольно притормозил, заглядевшись на юное создание. «Я еще не скончался как мужик», — мелькнула в голове здравая мысль. Краем глаза он заметил парня в черной майке. Тот стоял у киоска и тоже рассматривал девушку. В руках парень держал сверток, туго обмотанный скотчем. Егор напрягся. Неожиданно среагировал его «барометр» — давно затянувшаяся рана в предплечье, которая начинала ныть, когда он чувствовал опасность. Парень, поймав настороженный взгляд Беркутова, занервничал и, бросив пакет в урну, метнулся к выходу, расталкивая народ. Каким-то по счету чувством Беркутов понял: сейчас рванет, и дурным голосом заорал: «Ложись!!!» Толкнув девушку за прилавок, он навалился на нее сверху и закрыл голову руками. Раздался взрыв, посыпались куски облицовки и битые стекла. Спиной Беркутов чувствовал, как горячо стало вокруг. Крики смешались со звуками гудящего пламени и падающих обломков. Беркутов поднялся и осмотрелся. Горел магазинчик с колбасами. Около входа лежали люди. В соседних киосках были выбиты стекла. Все, кто был на ногах, в панике бежали к выходу на поверхность. Щурясь от едкого дыма, расползающегося от места взрыва, Беркутов нашел взглядом девушку. Она сидела на полу, сжавшись в комочек. Опустившись рядом с ней на колени, он взял ее за плечи и слегка тряхнул.

— Эй, очнись. Посмотри на меня.

Девушка подняла на него глаза и закашлялась. На лбу медленно наливалась шишка. Беркутов осмотрелся вокруг. Под обломком кафельной плитки виднелся край яркой косынки. Он вытащил тряпицу, отряхнул от пыли и сунул в руку девушке:

— Держи, закрой нос и рот. Попробуй встать. Так, хорошо, — поддержал ее под локоть, не давая упасть. — Идти сможешь?

— Спасибо, да. Только рука болит, — она протянула ему ладонь. Под большим пальцем болтался кусок кожи с мясом. Беркутов вынул из кармана носовой платок и, приладив кусок плоти на место, обмотал рану.

— Пока так. В травмпункте наложат швы. Как тебя зовут?

— Марина… Марина Голованова. Я студентка. То есть только что поступила. Вот, подрабатываю. А что случилось? Меня стукнули по голове? Это вы? А зачем? Ой, как больно! — она дотронулась до своего лба.

Беркутов знал — она еще долго будет говорить вот так, без умолку. На войне он такое встречал у молодых солдат, впервые попавших под обстрел.

— Успокойся. Все закончилось. Пойдем, — он приобнял ее за плечи и, обходя лежащих на полу людей, повел к выходу. — Не смотри по сторонам. Просто иди вперед.

Но девушка вдруг остановилась и стала заваливаться назад на Егора. Он подхватил ее на руки и понес, мельком отметив, что весу в ней никак не больше сорока пяти килограммов. Тут он увидел камеру, нацеленную прямо на него. «Налетели уже…» Он вспомнил, что видел парня с камерой в тоннеле еще до взрыва, — стоя на ступенях спуска в метро, тот снимал людской поток.

На площадке перед входом в метро стояли машины «Скорой помощи» и милиции. Беркутов прямиком направился к ним. Передав девушку фельдшеру, огляделся и, заметив знакомого опера из райотдела, подошел к нему.

— Привет, Егор! Видал, что происходит?

— Я сам оттуда, — Беркутов показал ему ладони в порезах. — Где начальство?

— Внизу.

— Хорошо. Я в больницу с девушкой мотнусь и потом обратно.

— Всех в Семашко направляют. А кто она тебе?

— Да никто! Промоутер, стояла прямо напротив взорванного магазина. Свидетель она, видела того парня. Я тоже видел, но подошел позже. Похоже, он давно отирался у входа.

Беркутов вернулся к машине неотложки.

— Ну как она? Держится? — Беркутов показал фельдшеру служебное удостоверение.

— Да, вполне. Вы ее знаете?

— Нет. Девушка рядом с местом взрыва рекламировала товар. Марина Голованова, студентка, но больше ничего не знаю. Она ценный свидетель.

— Поедете с нами? Она просится в Первую городскую. Говорит, там главврачом друг ее матери.

— Ну, так везите. У нее ничего серьезного?

— Снимки все равно нужно сделать. Гематома на голове.

— Хорошо, поехали.

Беркутов огляделся. Территория у входа в метро была оцеплена. Цепочка неотложек вытянулась вдоль улицы. Из подъехавших пожарных машин тянули шланги. Со всех сторон слышались отрывистые команды. «Вот тебе и фильм-катастрофа. В тихом добром провинциальном городе…» — Егор вслед за фельдшером полез в машину.

Глава 2

Марина открыла глаза и посмотрела на Беркутова. «Стрижка, какая была у папы», — мелькнула быстрая мысль. Она перевела взгляд на повязку на руке, вспомнила сразу, что произошло, и запоздало испугалась.

— Очнулась? Лежи, не вставай, голова может закружиться. — Беркутов придержал ее, готовую вскочить с кровати, за плечи.

— А рука?

— Красиво заштопали, если ты об этом.

— Шутите?

— Вполне серьезно. Звездочкой. Ты мне лучше скажи, как твоим родителям сообщить, что ты в больнице?

— Мама на даче. Можно позвонить на мобильный. — Марина вопросительно посмотрела на Беркутова: — А где мой телефон?

— Там остался, видимо, — пожал он плечами.

— Последний подарок папы, — глаза наполнились слезами.

Беркутов растерялся. Последний… Родители в разводе? Так переживает?

— Позвони с моего. Будет еще у тебя телефон, не плачь.

— Вы не понимаете! — она потянулась здоровой рукой за его трубкой. Неловко тыча одним пальцем в кнопки, набрала номер.

— Отключен. Или недоступен. Сейчас тетя Ляля подъедет…

— Кто у нас тетя Ляля?

— Мамина сестра.

— Почему ты сюда попросилась? У тебя врач знакомый работает здесь?

— Да, главврач Владимир Сергеевич Березин — мамин и тети-Лялин друг. Он уже разговаривал со мной и тете Ляле позвонил. Маме тоже не дозвонился.

— Дача далеко?

— В Лесинках. Минут сорок езды.

— Знаю, где это. Коттеджный поселок? — почему-то решил Беркутов.

— Нет, что вы! У нас обычная дача, старый дом. Лесная, тридцать один. От голубого забора — третьи ворота… А как вас зовут?

— Егор Иванович Беркутов. Майор милиции.

— Мне повезло. Спасибо, что… вы спасли мне жизнь.

— Пожалуйста. Я пойду. К маме твоей съезжу сегодня, как только смогу вырваться. Не волнуйся, лежи, слушайся врачей. Хорошо?

— Хорошо. Вы там с мамой поосторожней, она… В общем, не сразу говорите, что я в больнице, ладно?

— Постараюсь. Выздоравливай.

— До свидания, Егор Иванович.

Беркутов вышел из палаты и в дверях столкнулся с рыжеволосой миниатюрной женщиной. Та не обратила на него никакого внимания. «Вот и тетя Ляля», — почему-то решил он, направляясь к кабинету главврача. Березина он знал — много лет назад, будучи рядовым хирургом, тот красиво заштопал ему резаную рану.

Не застав главврача на месте, Беркутов направился к выходу. На улице парило. «Нужно бы зайти переодеться домой, а то выгляжу, как бомж», — подумал он, оглядывая свои испачканные брюки. Спина саднила, кроме того он чувствовал приближение головной боли. «Выпью таблеточку, и все пройдет», — обнадежил Беркутов сам себя и зашагал в сторону автобусной остановки.

* * *

Егор вспомнил об обещании съездить на дачу к матери пострадавшей девушки только к концу рабочего дня. Утром, войдя в свой кабинет, он напрочь забыл и о взрыве, и о своей поломанной машине. За длинным столом, изредка обмениваясь короткими фразами, сидели следователи его отдела и пытались без него провести плановое совещание. Увидев их похоронные лица, Беркутов понял: у них очередное ЧП.

— Что на этот раз, Коля?

Николай Павлович Курков, Палыч, мрачно взглянул из-под густых бровей на начальника:

— Третий труп. И на этот раз молодая девушка, красавица, гордость и радость родителей. Опять бензин, костер. Олег, дай фото. На, смотри, — Курков придвинул к Беркутову стопку фотографий. С трех снимков улыбались девичьи лица, хорошенькие и смешливые. На трех других были обуглившиеся останки человеческих тел.

— Эти три девушки, как ты знаешь, пропали в течение последней недели, одна за другой, через день.

— Да, двух нашли почти сразу.

— Точно. И вот такая картина… Родители первой девушки, Кати Семеновой, подняли на ноги всех соседей, те с фонарями поздно вечером обошли окрестности. На стройке, у наваленных кучей бетонных плит собака одного из соседей обнаружила сгоревшее тело. То, что это пропавшая девушка, поначалу никому не пришло в голову. Хозяин овчарки вызвал милицию, остальные продолжили поиски. После того как труп увезли, та же собачка возле забора обнаружила белую дамскую сумочку. Чуть поодаль, на куске картона, стояли белые босоножки. Родители Кати Семеновой опознали сумку и туфли дочери. Через день на другой стройке был найден еще один труп, сожженный до неузнаваемости. Недалеко от него аккуратно, на газетке, стояли туфли, и лежала сумочка. В обеих сумочках все было на месте, вплоть до денег и кредитных карточек. Версия с ограблением отпала.

Вчера ночью сторож еще одной стройки, обходя территорию, нашел еще один труп.

— Егор, звонили сверху, отец Семеновой не последний человек в городе — один из самых крупных застройщиков. Кстати, эти стройплощадки тоже его. Обещали самую широкую поддержку, — вставил Олег Панин.

Беркутов поморщился. Работать под давлением не любит никто. А ежедневные звонки начальства теперь обеспечены.

— Олег, возьми на себя сторожей и припозднившихся рабочих. Что видели, во сколько ушли. Палыч, договорись на встречу с Семеновым. Аккуратно расспроси, где набирает рабочую силу, много ли гастарбайтеров, где они ночуют и откуда приехали. Думаю, молчать он не будет. А девушки — все студентки?

— Да. То есть только что поступили.

— А куда? Вуз один?

— Нет. Две — в госуниверситет, а одна, как раз Катя Семенова, в Плановую академию.

— Кроме того, что студентки, что у них еще было общего?

— Красивые. Простой славянской красотой. Фигуры и рост примерно одинаковые. Одеваются… одевались со вкусом. Все в тон. Макияж, по словам родителей, в меру. У всех трех женихи. Парень Кати, точнее муж, они год прожили вместе, рассказал, что Катя в последнее время просила ее не встречать с работы. Он купил ей шокер и был за нее спокоен.

— Какие ранние теперь… девушки! Погоди! С какой… работы?

— Она работала промоутером. В переходе метро.

При словах «метро» и «промоутер» Беркутов насторожился.

— А зачем ей это нужно-то было? Я имею в виду работать при таком папе?

— Независимая очень. Самостоятельная. Там мамаша была против. Но сам Семенов горд за дочь.

— А остальные где работали?

— Одна рекламировала плавленый сыр в супермаркете, другая — косметику в торговом центре. Девочки из обычных семей среднего достатка.

— Получается, внешнее сходство имело для преступника решающее значение. Только непонятно, от чего у этого любителя молоденьких девочек крышу снесло — от фирменных платьиц или от этой вот красоты?

— Поймаем — спросим.

— Нет… если поймем его, тогда и поймаем.

Беркутов подумал о Марине. «Стоп. Она тоже стояла за прилавком в фирменном фартучке. Это раз. Что она там говорила про учебу? Студентка, только что поступила. Два. И красавица редкостная. Так, у меня паранойя. Или все-таки нет?» — Егор понял, что следующим этапом его размышлений станет картинка с обугленным телом, и неожиданно для себя испугался.

— Егор, что с тобой? — Палыч озабоченно потянулся к графину с водой.

— Все нормально. Я что задержался-то… Знаете про взрыв в переходе метро?

— Кто ж не знает. Отдел Королева дело ведет. Только думаю, городская прокуратура его заберет. Приезжали на место.

— Да? Зайду к нему. Я был там. Видел того, кто устроил шоу. Есть еще девушка, которая на него смотрела дольше, чем я, — парень околачивался у магазинчика, а она рядом что-то там рекламировала. Кажется, каши быстрые или еще что-то в пакетиках. Она сейчас в больнице.

— А ты в метро чего полез?! Или опять твоя «лошадка» взбрыкнула?

— Вообще не завелась. Как проклял кто. Только из сервиса забрал, мужики с ней два дня бились, вроде поехала, а сегодня опять встала.

— Продай ты ее к лешему. Тебе проблем мало в жизни?

— А ездить как?

— На метро… — Палыч выводил машину из гаража только для поездки на дачный участок.

— Спасибо, поездил. Кстати, где Молчанов?

— Дома, с температурой.

— Грипп?

— Какой грипп летом, начальник? Язва прихватила.

— А машина у него на ходу?

— Конечно. Он, в отличие от тебя, металлолом не покупает.

— Кончайте меня гнобить этой покупкой. Сами хороши. Чайничек-то в контору кто прикупил? Вот-вот.

Электрический чайник с подсветкой и «быстрым» подогревом воды приобрел Палыч, польстившись на рекламу телемагазина. Подсветка сдохла сразу, а чайник, вскипятив воду, плевался кипятком еще с минуту. Подойти к этому агрегату в такой момент никто не рисковал. Успокоившийся монстр, вместо того чтобы аккуратно выдать порцию воды, проливал ее мимо чашки. Заведующий хозчастью прокуратуры Курочкин, проводя плановую инвентаризацию, пригрозил вычетами из зарплаты того, кто испортил вверенный ему инвентарь — тумбочка, на которой стоял чайник, промокла от обильного полива кипятком и рассохлась. Но больше всего Курочкина взбесил тот факт, что инвентарный номер, написанный «химическим» карандашом еще во времена Брежнева, был смыт и превратился в нераспознаваемое пятно чернильного цвета. И тумбочка автоматически становилась как бы ничьей. Такого разбазаривания государственного имущества Курочкин допустить не мог, но и что делать, не знал. Поэтому всячески поносил владельцев этого чуда современной техники. «Беркутовские» только посмеивались и разводили руками, мол, все претензии — изготовителю. Судитесь с ним в установленном законом порядке.

Легко пикируясь, Беркутов и Палыч на самом деле думали о другом. Каждый решал, с чего начать, чтоб все успеть. Беркутов решил позвонить Молчанову, выпросить у того «колеса» на вечер. Прижимистость лейтенанта была известна в прокуратуре каждому.

— Привет, Милочка! Как там наш болящий? Давай-ка его… Здоров будешь, Молчанов! Кто беспокоит? Начальство беспокоит, на экран телефончика глянь! Тебе язвы хватает для беспокойства? Сожалею, но помочь не могу. Серьезно у тебя или так, отлеживаешься? Да что ты говоришь, жена в отпуске! Я так и думал, что ты устроил себе каникулы. Правда, кроме шуток, что у тебя? Тогда ложись в больницу. А зеленый и несчастный ты мне тут не нужен. Серега, я тебя настоятельно прошу, раньше ляжешь — раньше выйдешь. Ладно, ты мне машину дашь на вечер? Нужно съездить за город. Моя стоит. Какие девушки, какая любовь, побойся бога, я уж старик! Конечно, по делу. А за так не можешь, жмот? Ладно, передавай привет моему тезке, скажи, управляемый джип на день рождения — за мной. Я подъеду через полчаса.

Беркутов улыбнулся. Пятилетний сын Молчанова Егорка был любимцем всего отдела, а у Беркутова вызывал просто-таки умиление. Всю свою нерастраченную отцовскую любовь Егорка-старший, как его называла жена Сергея Мила, выливал на малыша. Игрушки ему Беркутов покупал только полезные, «мужские», а разговаривал с ним по-взрослому. Егорка-младший чувствовал, как и все дети, искреннюю привязанность Беркутова и тянулся к нему всей душой. Глядя, как они увлеченно ползают по ковру, строя замок из Лего, Мила укоризненно сверлила взглядом мужа, мол, ты там должен быть, а не твой начальник. «Ласковый теленок двух папок сосет», — довольно ухмыляясь, отшучивался тот. Молчанов в отделе лучше всех разбирался в компьютерах и сына развивал с этой стороны. Егорка уже свободно владел клавиатурой и помогал отцу печатать справки, тыча по буквам одним пальчиком. Ошибки, какие он допускал, подчеркивались редакторской программой. Егорка их исправлял, попутно запоминая правильное написание слов.

Беркутов закрыл дверь кабинета и стал спускаться на первый этаж.

«Черт, забыл мобильник на столе!» — Разброд и шатание в мыслях в последнее время пугали Беркутова. «Идем к старческому маразму быстрыми шагами», — пришла в голову неутешительная мысль.

Глава 3

Дорога до Лесинок оказалась неожиданно ровной и широкой. Беркутов не ездил по этой трассе вот уж несколько лет и был приятно удивлен, что ее за это время отремонтировали и расширили. Большегрузные машины ехали в крайнем ряду, не мешая нетерпеливым легковушкам мчаться по своей полосе. У поворота на Лесинки стоял новенький указатель. Коттеджный поселок «Лесное». Беркутов свернул с трассы. Проехав мимо заболоченного озерца, он увидел забор, выкрашенный голубой краской. «От этого участка третьи ворота», — вспомнил он объяснения своей новой знакомой. Притормозив, он вышел из машины.

— Черт, и где тут дача? — спросил он вслух, глядя на густые заросли за оградой. В его понимании дачей назывались шесть соток с чисто прополотыми грядками и с конурой из подручного материала, где можно укрыться от дождя и палящего солнца.

— Я, конечно, не черт, но вам отвечу: моя дача — прямо перед вашим любопытным носом, — раздался откуда-то из кустов малины насмешливый голос.

Беркутов оторопел. Только сейчас он заметил женщину в пестром сарафане с корзинкой в руках. Пока он гадал, может ли эта дачница быть матерью Марины, та уже отперла калитку, еле заметную среди высокой травы.

— Вы уверены, что вам нужно к нам?

— Не уверен.

— Тогда попытайтесь объяснить, что вы делаете около моих владений.

— Мне нужна Галина Голованова.

— Так это я.

Спокойная уверенность в себе сбивали Беркутова с толку. Одна на заросшем участке, лицом к лицу с незнакомым мужиком весьма сомнительного вида, так Беркутов подумал сам о себе, и никакого страха. «Может быть, в доме еще кто-то есть, муж там или еще кто», — оправдал он для себя ее беспечность.

— Садитесь, рассказывайте, — Галина жестом показала на скамейку с высокой спинкой. Тень от огромного, не меньше метра в обхвате, дуба закрывала ее и как будто наспех сколоченный стол. Беркутов послушно опустился на сиденье.

— Что рассказывать? — немного тупо спросил он. У него было чувство, какого он не испытывал и в принципе не мог испытать в жизни. Он чувствовал себя преступником на допросе, лихорадочно соображавшим, что можно говорить, а что нет.

— Вы что, боитесь?

Он боится! Не она, один на один с незваным гостем, а он, обстрелянный и простреленный местами майор.

— Это как?

Галина неопределенно пожала плечами. Ее поздний посетитель, как ей показалось, был явно не в себе. «Я еще пока могу ввести в шоковое состояние», — невесело подумала она. После смерти мужа интерес ко второй половине человечества резко пропал, и она думала, что навсегда.

— Не хочу показаться невежливой, но, может быть, вы перестанете на меня так неприлично пялиться и скажете наконец, зачем я вам понадобилась и кто вы вообще такой?

— Я пялюсь? Вот что, дамочка, у вас какая-то мания величия, что ли, не знаю. А я из прокуратуры, майор Беркутов, и пришел, точнее, приехал из города, чтобы сообщить вам о том, что случилось с вашей дочерью, а вы тут! — Беркутов вдруг прикусил язык, вспомнив предупреждение Марины быть аккуратней в словах. «Кретин!» — успел подумать он. Все, что произошло дальше, потом вспоминал, восстанавливая в памяти поминутно. Лицо Галины, до этого такое живое, в одно мгновение превратилось в застывшую маску неопределенного цвета. Перед Беркутовым неподвижно сидела немолодая женщина со смертельной тоской в глазах. Не ужас, а какая-то покорность услышать самое страшное, готовность принять любые плохие вести, не заплакать, не показать слабость — вот что было в ее напряженной позе. Вдруг она встала и отвернулась от Беркутова.

Такую прямую, вытянутую в струнку спину Беркутов видел только один раз в жизни. Он вспомнил свой поход на балет в шестом классе. Они с матерью и сестрой сидели в первом ряду, и он никак не мог понять, что такого хорошего в этих танцах «на носочках». Стук пробок в пуантах балерин почти заглушал музыку, и Егор, вместо того чтобы следить за действием, смотрел только на балетные туфельки, издающие этот звук. Когда он поднял глаза, перед ним оказалась такая же, как сейчас у Галины, прямая и неподвижная спина. Танцовщица застыла, вытянув руки вверх, и показалась Егору неживой. На миг ему стало страшно. Но уже в следующее мгновение балерина закружилась на одной ноге, как бы захлестывая себя взмахом другой. Егор как завороженный смотрел на «ожившую статую» и позже вместе со всеми искренне аплодировал и кричал «браво». Потом мама объяснила ему, что это движение называется «фуэте», от французского слова fouette — хлестать…

Неожиданно Беркутову захотелось дотронуться до этой неподвижной спины. Он уже встал со своего места, когда Галина вдруг повернулась к нему лицом. «Ого, как мы умеем владеть собой», — подумал Беркутов с легкой завистью. Сам он «возвращался» в себя после потрясений медленно и не так красиво.

— Теперь говорите, пожалуйста. — Галина предостерегающе вытянула вперед руку, словно останавливая приближение Беркутова.

— Так ничего страшного не произошло, чтобы так пугаться. Марина в больнице, но жива и почти здорова. Был взрыв в подземке, но я успел, то есть она просто стукнулась немного, и шок, конечно… шишка на голове совсем маленькая, просто у вас телефон отключен… с ней ваша сестра сейчас, сообщить нужно было как-то, вот я и приехал, раньше не смог, работал. — Беркутов выпалил этот набор слов без остановки и запятых, страшась непредсказуемой реакции стоящей перед ним женщины.

— Вы! Вы неуклюжий медведь! — Галина стояла перед Беркутовым со сжатыми кулаками и, казалось, была готова броситься на него.

— Эй, дамочка, полегче, — он успокаивающе поднял руку. «Сумасшедшая какая-то». Такого в его практике еще не бывало: женщина, ребенка которой он буквально закрыл своим телом в момент опасности, была готова его ударить. Абсурдность положения, то, что его чуть не заставили почувствовать себя виноватым, да еще и обозвали, разозлили Беркутова.

— Может быть, вы угомонитесь наконец? Что на вас нашло? Между прочим, я не обязан был тащиться за город после работы, только чтоб успокоить вас. Искали б сами дочь по моргам и больницам, когда она не вернулась бы домой вовремя! — Беркутов перестал следить за тем, какие чувства его слова вызывают у этой женщины. Он устал и хотел есть, пусть даже китайской лапши, которая ждала его дома.

— Пойдемте, я вас накормлю. — Галина показала на дом.

— Что, не понял? — Беркутов буквально оторопел от этого простого приглашения.

— У меня пироги с картошкой и яблоками и деревенское молоко.

Беркутов глотнул слюну. Мысли о китайской лапше тут же испарились.

— А вы не хотите в город, к дочери? — осторожно предложил он, боясь, что она тут же согласится.

— Хочу, но с голодным и злым мужиком за рулем ехать не рискну. Так что не ищите в моем предложении ничего личного.

— А я и не ищу, — буркнул себе под нос Беркутов, идя за Галиной к дому. Только сейчас он заметил, что цветастый сарафан обтягивает весьма соблазнительные формы. «Похудеть бы тебе килограммов на пять, ничего дамочка б получилась», — мысленно посоветовал он ей.

— Худеть я не собираюсь, особенно в угоду вам.

Беркутов притормозил.

— Я что, вслух что-то сказал?

Галина довольно хохотнула. Этот майор был прост и легко просчитывался. И ей, черт возьми, нравилось его нервировать. Она совсем успокоилась, словно всегда знала, что ничего серьезного с ее дочерью случиться в принципе не могло. Как будто она сполна получила свою порцию горя в этой жизни и теперь, что бы ни произошло, все будет казаться малостью. От этой мысли стало легко. Но все же этому туповатому майору удалось вызвать в ней пусть недолгое, но вполне осязаемое чувство животного страха, и она чисто по-женски мстила ему за это. И то же бабье чутье подсказало ей, что ему не до политесов и расшаркиваний, он устал и визит к ней всего лишь акт доброй воли с его стороны. Он спокойно мог поехать домой, под теплый бочок своей майорши, а не тащиться за город, чтобы сообщить ей о случившемся с Маришкой.

Когда Беркутов, вымыв руки холодной до ломоты в суставах водой, уселся за стол, там уже стояла крынка с молоком, большая керамическая кружка и два блюда с пирогами. Вся посуда была из серии «мое любимое». Салфетки из отбеленного льна, лоскутное одеяло, наброшенное на деревянную лавку, самовар на старой, с массивными ножками тумбе, почерненный временем мельхиоровый поднос под ним были из другой, забытой где-то в детстве жизни.

Поймав полный жалости взгляд Галины, Беркутов смутился. «Я что, убогий какой, что меня жалеть надо! — подумал он, раздражаясь. А руки тем временем уже тянулись к верхнему пирожку. — Ну и черт с ней, пусть смотрит, как хочет».

Он не заметил, как съел все. После тещиных пельменей такую вкусноту он ел впервые. Даже Мила, жена Молчанова, не могла ему угодить так, как эта чужая женщина. «Вот повезло какому-то мужику! А кстати, где у нас мужик-то?» — эта мысль заставила Беркутова оглядеться вокруг.

— Что-то потеряли? — вывел его из задумчивости ехидный голос.

— Да нет, просто интересно у вас тут, — ляпнул он первое, что пришло в голову.

— Ну-ну. Теперь скажите мне спасибо и давайте уж поедем в город. Надеюсь, вы успокоились и мы доберемся без приключений.

— Могли б и не сомневаться. А за пироги благодарствую.

— Не на чем.

Галина развернулась и вышла из кухни. Где-то на втором этаже хлопнула дверь. Беркутов вышел на крыльцо и потянулся. Губы сами собой расползлись в довольной ухмылке. Представив себя со стороны, он подумал, что сейчас стал похож на бабы-Лизиного Фунта, наевшегося колбасы, ловко уворованной со стола у зазевавшейся хозяйки.

Всю дорогу до городской больницы Галина молчала. Беркутов страшно не любил, когда в машине кто-то трещал у него над ухом. Его бывшая жена считала, что ему скучно ехать, и всю дорогу болтала без остановки. Хуже всего, когда на заднем сиденье сидела теща, и Лерка, развернувшись к той вполоборота, пересказывала очередную серию мексиканского «мыла». Беркутов каждый раз мысленно чертыхался.

Галина не делала попыток завести разговор. Она села на заднее сиденье и только изредка бросала взгляд в зеркало заднего вида. Встретившись с Беркутовым взглядом, она равнодушно отворачивалась к окну. Всю дорогу он представлял себе, как она скажет ему спасибо. Он же великодушно простит ей неуместную грубость и насмешки.

Ничего подобного не произошло. Он притормозил у въезда на территорию больницы. Женщина молча вылезла из машины и, слегка кивнув на прощание, направилась к больничному корпусу. Беркутов машинально кивнул ей в ответ. «Черт! Вот баба! Боже упаси меня от еще одной встречи с ней!» — Он завел двигатель и выехал на проспект. До дома по пробкам предстояло добираться не меньше часа.

Глава 4

— Вызови ко мне Стрельцова. Пусть возьмет материалы по взрыву в подземном переходе.

Хозяин кабинета отдавал приказы своей секретарше, стоя у окна и не глядя на девушку. «Хам», — Лилечка работала в Управлении недавно, папа устроил ее сюда после окончания юридического факультета. Практики по специальности не получилось никакой, но варить кофе и красиво подавать бутерброды она научилась. «Ничего, солнышко, потерпи. Этот человек может быть очень полезен и мне, и твоему мужу», — говорил ей отец, когда она жаловалась на начальника. Детей с ним крестить Лилечка не собиралась, но элементарного уважения и признания своей нужности хотелось. Она была старательная и ответственная, распоряжения выполняла четко и быстро и в первое время никак не могла понять, чем недоволен этот старый мухомор. Ситуацию прояснил молодой помощник начальника. Вылетев однажды из его кабинета пулей, с багрового цвета лицом, он выдал такой забористый мат, что у Лилечки, воспитанной мамой — учительницей русского языка, — уши свернулись трубочкой. Стрельцов, быстро глянув в полные ужаса глаза девушки, улыбнулся и сказал: «Не переживай так, детка. Наш босс хоть и хам, но своих в обиду не дает. Не спеши бежать от него, пригодится еще по жизни». Что они все заладили: пригодится, полезен — тоже, «нужник» нашелся, мысленно возмутилась она.

Должность ее начальника казалась ей совсем незначительной, подумаешь, отдел кадров, однако то, с каким подобострастием обращались к ней люди, приходившие с «челобитными», наводило на мысль, что не так уж она и проста, эта должность. Или сам Дубенко человек влиятельный. И Лилечка стала внимательнее приглядываться и прислушиваться к тому, что происходило в его кабинете. Неожиданно игра в шпионку увлекла ее своей новизной и риском. Она теперь была даже довольна своим положением «серой мыши», так как Мухомор, как она окрестила босса, почти перестал ее замечать и часто вел разговоры при ней. За два последних месяца Лилечка узнала много любопытного и все размышляла, не пора ли рассказать папе о своих наблюдениях. Останавливало только одно — она боялась. Папа, почувствовав, что дочка «заигралась», наверняка захочет ее «уволить». А любопытство Лилечки пока удовлетворено не было. Шеф опять что-то затевал, и она хотела узнать что. Вот и сейчас он приказал принести материалы по взрыву. Зачем, спрашивается, ему, кадровику, они нужны? Почему он так нервничает, когда смотрит эту запись снова и снова? Что или кого он там рассматривает, установив стоп-кадр? На днях она зашла в кабинет как раз в тот момент, когда на экране не было движения. Перед ней застыло лицо мужчины средних лет. Ничего в его облике примечательного Лилечка не заметила. Но, взглянув на своего начальника, обомлела, настолько поразило ее выражение ненависти на его лице. Тихо закрыв за собой дверь, Лилечка бессильно опустилась на свой вертящийся стульчик. В тот момент у нее появилось ощущение, что она стала свидетелем преступления. На миг стало страшно, но тут же победили любопытство и желание узнать причину столь сильных эмоций. Причины просто не могло не быть.

— Вызывал меня? — Стрельцов, как всегда, был подтянут и чисто выбрит.

— Да, заходите, он вас ждет.

Стрельцов плотно прикрыл за собой дверь. Тут же ожила громкая связь: «Чай и булки принеси!» «Пожалуйста», — добавила про себя Лилечка, уже не удивляясь невоспитанности своего босса. Сделав бутерброды и нарезав шоколадный кекс, который она покупала специально для Стрельцова, Лилечка взяла нагруженный поднос и постучала в дверь. Не дожидаясь ответа, толкнула ее ногой и вошла. Нарочито медленно расставляя чашки и тарелки, она запоминала каждое слово. Фамилия Беркутов, произнесенная Стрельцовым, была ей незнакома. На столе лежали два увеличенных фото с экрана. На одном был тот самый мужчина, которого она видела на стоп-кадре, на другом — молоденькая девушка в фирменном костюме, какие носят промоутеры. Глаза девушки были прикрыты. «Значит, его фамилия Беркутов. А девушка, похоже, без сознания», — догадалась Лилечка. Пора было уходить. «Узнай все про нее тоже», — услышала она, затворяя за собой дверь.

* * *

«Мальчик не дурак, чтобы и дальше работать на меня вслепую… Но без него мне не обойтись», — думал мужчина, глядя на разложенные перед ним документы. Он только начал собирать информацию, ее было мало, и она была общей: где родился, учился, жена, дети. А вот детей-то и нет. И жена — бывшая. Генеральская дочка. Что ж сбежал-то от нее? Дважды… В первый раз аж в Чечню. И папаша не удержал. Или, наоборот, поспособствовал? Беркутов… почему не Щеглов? А ведь это, пожалуй, самое главное, фамилия. Вдруг он ошибся? Глаза глазами, но родственник ли он старому Щеглову? Если не сын, то кто? Сын сестры? Не было у того никакой сестры, уж он-то всю его родословную выучил наизусть. Разобраться нужно срочно, времени остается мало. Запрос сделал, теперь только ждать. А ждать он долго не может. Сжигает его боль, уже и таблетки не помогают. А на уколы подсаживаться не хочется…

Откинувшись в кресле, он уставился пустым взглядом в черный экран телевизора. Ему казалось, он видит там ставшее таким знакомым за последнее время лицо. Боль с новой силой накрыла его. На миг стало нечем дышать. Дрожащей рукой он достал из облатки маленькую капсулу и, не запивая, проглотил.

Глава 5

По полу больничной палаты весело прыгал солнечный зайчик. Все три девушки, лежавшие на кроватях, следили за ним глазами. Зайчик лихорадочно метался с потолка на стены, словно пытаясь найти того, кто ему нужен.

— Это к Вальке, посмотри, Любань! — лениво протянула полная девица с коротким ежиком волос на голове.

— А где она бродит? — свесила ноги с кровати, нашаривая тапочки, та, которую толстуха назвала Любаней. Подойдя к окну, она выглянула во двор. Крепко сбитый парень, задрав голову, смотрел на окно их палаты. В руке он держал маленькое зеркальце.

— Нет твоей Валентины в палате, вышла куда-то, — крикнула ему Люба.

Солнечный зайчик исчез, как и не был. Марина улыбнулась. Голова почти не болела, только тихо ныл шов на ладони. Хотелось пить и домой. По ее подсчетам, Егор Иванович давно должен был съездить к маме на дачу и вернуться с ней. Он чем-то ей нравился… Марина вспомнила, как нес ее на руках к выходу из метро. Первое, что она увидела, очнувшись возле машины «Скорой помощи» — тонкий шрам на щетинистом подбородке, как бы перечеркивающий ямочку посередине. И жесткий, острый кадык. У папы был такой же. Он смешно двигался, когда отец большими глотками пил воду… Как всегда при воспоминании об отце, в горле возник противный комок. Марина судорожно сглотнула. Два года прошло, а привыкнуть, что его нет рядом, она не смогла. И еще ей не хватало бабушки. В тот день, когда папу и бабушку убили, все вокруг вдруг поменяло цвета. Не то чтоб Маринка смотрела до этого на жизнь сквозь розовые очки, но ее окружали в основном друзья и просто хорошие люди. Листья на деревьях были ярко-зеленые, скатерть на столе — чисто-белой, первая морковка на огороде — весело-рыжей. С подругами она не ссорилась, брат Никита был ее защитником, мамина сестра — любимой тетей Лялечкой, соседка тетя Даша — самым любимым доктором, мамуся — любимой подружкой, папа — самым любимым мужчиной, а бабуля — просто самой-самой. И вот один день все отнял. И изменил цвета вокруг. Это она, Марина, тогда взяла мамин телефон, чтобы ответить на звонок. Голос на том конце трубки принес беду. Ее размеры Марина оценила гораздо позже, когда смогла полностью открыть глаза. Весь мир вокруг оказался словно в паутине. Сначала она подумала, что слепнет, потому что не всегда сразу могла «настроиться», чтоб что-то рассмотреть. Только через несколько секунд паутинка немного рассеивалась и предметы приобретали очертания. Краски стали тусклыми, и, что совсем странно, оказалось, что не все люди, которых она знала, на самом деле люди. А звери. А как иначе можно назвать человека, отнявшего у других жизнь? А у оставшихся в живых полжизни? С тех пор Маринка стала бояться. За маму, за себя и за Никиту. Ее пугали мамино молчание и Никиткина ожесточенность. И собственная злость, часто возникающая без причины. Ее пугало то, что они перестали быть добрыми, что мама отгородилась от них с Ником стеной, будто это они были виноваты в смерти отца и бабушки. Потом она поняла, что брат напуган не меньше ее. Они вместе решили, что им поможет только тетя Ляля. Она приехала к ним на дачу в Лесинки, где они жили, запершись от всех родных и друзей. Их с мамой разговор они подслушивать не хотели. Но тетя Ляля, человек обычно очень спокойный и мягкий, на этот раз выговаривала маме громко и резко. Позже они поняли, что так было нужно. Мама, потерявшая всякий интерес к жизни и к ним, ее детям, после разговора с сестрой ожила…

— Голованова! К тебе целая делегация движется по коридору, — голос соседки по палате Валентины заставил Марину очнуться от воспоминаний. Следом за девушкой в палату вошла мама, тетя Ляля и главный врач больницы.

— Вот наша пострадавшая, — Березин усмехнулся одними глазами. — Ну что за семейка у вас, ни дня без приключений! Расскажи-ка нам, красавица, как тебе удалось оказаться в самой гуще событий.

— Я не нарочно.

— Кто б сомневался! К ней тут толпами журналисты и милиция рвутся. Как-никак, один из главных свидетелей!

Галина подошла к кровати и присела на краешек. Погладив забинтованную руку дочери, она вопросительно посмотрела на Березина.

— Ничего страшного. Наложили швы, там порезы. Не смертельно, Галь!

— Домой можно ее забрать, Володя? — Ляля положила руку на голову Марине.

— Думаю, да. Только — покой и никаких резких движений. Сотрясение у Маринки небольшое, но сознание теряла.

— Ладненько. Тогда собирайся, — подмигнула Ляля племяннице и вышла из палаты вслед за врачом.

— Спасибо, что позвонил, эскулап.

— Пожалуйста. Ты последи за ней, хорошо? Галка сама на взводе, хотя и пытается это скрыть.

— Вижу… Как думаешь, стоит пускать к Маришке журналистов?

— Не стоит. А вот от разговора со следователем вам не уйти. Она много видела. Хотя с тем мужиком, что ее спас, уже наверняка побеседовали, но она тоже ценный свидетель. Приходили из городской прокуратуры, Борин с ними. Портрет того парня, который пакет в урну бросил, со слов Маринки составили. Борин ее еще свозит в контору, чтобы фоторобот помогла сделать. Если что — звони, домой к Головановым заеду.

— Хорошо, Володя, спасибо. В гости к нам когда придешь?

— Некогда, Ляля. Правда. С этим ремонтом совсем зашился.

— Соколов мой еще вам денежек отпишет скоро. У него контракт хороший прошел.

— Как у вас?

— Нормально. Как у всех.

— Что-то не слышу радости в голосе.

— И не услышишь. — Легко дотронувшись до его руки, Ляля отвернулась и пошла по коридору в сторону палаты.

«Как в плохом кино, люблю жену лучшего друга», — Березин смотрел на удаляющуюся Лялю. Каждый ее звонок, каждая мимолетно подаренная встреча тоской забирались в душу. Долго потом приходилось выковыривать из себя глупые надежды. Березин устал. Он хотел жить как все. Отшучиваясь на вопросы о женитьбе, мечтал о семье. Но каждый раз, как очередная барышня наутро после ночи любви пыталась предъявить на него права, он довольно бесцеремонно выставлял ее за дверь. И — из своей жизни. В результате опять оставалась одна Ляля.

Березин подошел к окну, выходящему во двор. Ляля садилась на водительское сиденье джипа. Галина, поддерживая дочь, помогала той забраться на высокую подножку. Березин отвернулся. Сегодня из Германии опять звонил его школьный друг Макс Эйтель. В который раз он пытался уговорить его, Березина, уехать к ним в Бремен — строительство клиники, в которую Макс его «сватал», завершено. На этот раз он обещал подумать.

Глава 6

Беркутов шел по пустынной улице и прокручивал в уме последний разговор с Молчановым. Речь шла о погибших девушках. Молчанов был на сто процентов уверен, что действовал маньяк. Дело даже не в аккуратно поставленных туфельках, а в том, что этот зверь, похоже, совершал какой-то мистический акт, сжигая тела. Во всех его действиях наблюдалась некая показуха, будто он хотел, чтоб все знали — он это делает с определенной мыслью. И еще было понятно, что на стройке этот человек не посторонний. Преступник выбирал такие места, которые были не видны ни из сторожки, ни из вагончиков, в которых ночевали строители. Значит, нужно проверять всех, от разнорабочих до руководства. На это нужно время. А его нет. Потому что этот упырь может найти очередную жертву и сделать свое дело. «Черт, я ж хотел предупредить эту девчушку, Марину», — притормозил он. Это ее мамаша сбила его с толку. Об убитых девушках и о Марине он в тот момент не вспомнил. Чувство облегчения, что поездка закончилась, и досада, что ему даже не сказали спасибо, вытеснили все другие мысли. «Ладно, ее еще пару дней подержат в больнице, там безопасно, да и потом она вряд ли сразу начнет выходить из дома. А завтра я зайду к ней, надеюсь, мамаша не поедет на дачу, пока дочь болеет», — решил он.

Беркутов подходил к подъезду, когда какой-то темный комок подкатился прямо к его ботинкам.

— Фунт, зараза! Чтоб тебя! Ты почему не дома в столь поздний час? Через форточку не смог залезть? — Беркутов бросил взгляд на кухонное окно и удивился: форточка была закрыта.

Их с Елизаветой Маркеловной квартира была на первом этаже, решеток не было, оконные рамы полностью не открывались уже много лет, намертво скрепленные многими слоями краски и оконной замазки, но узкая форточка была распахнута всегда.

Беркутов подхватил кота под толстое пузо и перекинул через плечо. Фунт вцепился когтями в куртку. Беркутов нашарил в кармане ключ. Одной рукой придерживая животное, другой вставил ключ в замочную скважину. Запах, доносившийся из квартиры, насторожил его.

— Баба Лиза, чем это у нас воняет? Ты зачем форточку-то закрыла? — крикнул он вглубь квартиры, заходя в прихожую. Там горел свет. Котяра, до этого мгновения мирно сидевший на плече Беркутова, зашипел и, оттолкнувшись всеми четырьмя лапами, спрыгнул на пол и выбежал вон обратно на площадку.

— Баба Лиза, где ты? — Беркутов, прижав носовой платок к лицу, продвигался в сторону кухни по узкому коридорчику. Он уже понял, что пахнет газом и что с соседкой что-то случилось.

На кухонном полу лежала Елизавета Маркеловна. У Беркутова заслезились глаза. Первым делом он быстро перекрыл подачу газа и рывком распахнул окно. На пол посыпались хлопья старой краски, куски ваты и крошки высохшего пластилина. Вдохнув свежего воздуха, он наклонился над женщиной: пульса не было. Глаза были закрыты, и можно было подумать, что его соседка просто прилегла отдохнуть, если бы не красная лужица вокруг головы.

«Черт, да что же это такое!» — Беркутов по мобильному набрал номер «Скорой», затем позвонил в отделение. Открыв окна во всей квартире, вышел на улицу.

Не прошло и пяти минут, как во двор въехал милицейский уазик.

— Привет, Беркут! Что у тебя стряслось? — начальник райотдела Кузьмин, кряхтя, вынимал свои сто кило из машины.

— Кто-то ударил по голове мою соседку и открыл газовые горелки на плите.

— Бабу Лизу? Ничего себе! Кому она могла помешать? Или не она объект?

— Ничего не знаю. Пришел, открыл дверь — газом воняет. А на полу баба Лиза лежит с пробитой головой.

— Жива?

— Нет. Я думаю, уже не первый час.

— «Скорую» вызвал?

— Вон едут, — показал Беркутов на появившуюся в арке неотложку. — И вот что странно. Кот был на улице. Обычно он в форточку запрыгивает, ночует всегда дома. В этот раз она была закрыта. Закрыл ее тот, кто ударил по голове бабу Лизу. И еще. Когда я вошел, в коридоре и на кухне горел свет. А холодильник у нас вчера сломался.

Кузьмин тихо присвистнул. Объяснять, что было бы, случись Беркутову щелкнуть выключателем, необходимости не было.

— Получается, тот, кто газ включал, либо дилетант, либо его целью был не я, а если я, то хотели просто пугануть, либо покушались конкретно на Елизавету Маркеловну.

— Колись, она что, наркоделец или хозяйка притона?

— В войну служила в разведке.

— Ну-ну. В Отечественную… давненько…

— Вот. Ерунда какая-то.

— Ты никому, часом, дорогу не перешел, а, Беркут? Может, из Чечни след, не думал?

— Думал. Нет, не может быть. Там все чисто. Вот в переходе метро взрыв был, я видел парня, который сунул в урну пакет с бомбой. Я его, понимаешь, даже вычислил сразу. Нутром почувствовал. Но сделать ничего не успел, только крикнул «ложись».

— Да. Он мог тебя попытаться устранить. Ты живой свидетель.

— Не только я. Черт, как я не подумал, он же и ее может…

— Кого еще?

— Да девчонка там была, промоутер. Сейчас она в больнице.

Беркутов выхватил из кармана куртки мобильный и набрал номер сестринского поста отделения травматологии.

— Здравствуйте. Майор Беркутов, Промышленная прокуратура. Скажите, девушка после взрыва в переходе метро у вас? Голованова Марина. Как выписали? Да вы с ума сошли! Простите. Адрес ее домашний у вас есть? Хорошо, говорите, я запомню. И телефон. Все, понял. Спасибо.

— Поедешь?

— Дай машину, это в центре.

— Копытов! Отвези майора, куда скажет.

— Спасибо, Саня, — поблагодарил Беркутов уже на бегу.

— Удачи. Соседку твою я оформлю, не переживай. Потом в отделение загляни, хорошо?

— Конечно!

Беркутов сидел рядом с водителем и мысленно чертыхался. Ему опять предстояло объясняться с мамашей этой девочки. Он заранее знал, что и как она ему скажет. Опять он будет у нее виноват. Но какого черта она забрала дочь домой! В больнице — какая-никакая охрана. Хотя стоп! Она ж не знает, что дочери что-то может угрожать. А он, болван, занятый своими обидами, не сказал ей самого главного.

Глава 7

Машина притормозила возле подъезда. Беркутов заметил в окне первого этажа любопытное лицо. Старушка старательно всматривалась в него, пытаясь на глазок прикинуть важность гостя. Беркутов достал удостоверение, показал ей издалека красноту корочек и жестом попросил открыть ему входную дверь. Лицо исчезло. Через минуту щелкнул замок. Пролетев мимо едва успевшей прижаться к стене старушки, Беркутов побежал по лестнице, перепрыгивая сразу через пару ступенек. Нужная квартира оказалась на последнем, третьем этаже. Нажав кнопку звонка, Беркутов огляделся. На площадку выходили дверь еще одной квартиры и еще одна узкая дверка.

— У вас хобби такое, ходить по ночам в гости? — Галина в простеньком халатике стояла на пороге, не приглашая Беркутова войти. «Ну вот, начинается. Как с ней мужик живет?» — Беркутов невольно отступил назад.

— Мама, это же Егор Иванович! — раздался тонкий голосок Марины.

— Я в курсе, как зовут твоего спасителя. Пройдете?

— Да. Мне необходимо с вами поговорить. — Беркутов решительно отодвинул Галину и протиснулся в коридор.

— Со мной?

— С вами обеими.

— Егор Иванович, вот тапочки. — Марина явно пыталась загладить неловкость.

— Спасибо.

Тапочки были мужскими, размера так сорок четвертого. Беркутов, со своим «сорок первым», тут же ощутил себя пигмеем. «А муж у нас не из подводников», — подумал он с неудовольствием.

В большой комнате работал включенный телевизор. Марина щелкнула пультом.

— Егор Иванович, присаживайтесь, сейчас чай будем пить. Мам, я сделаю, ты сиди.

Беркутов молча уселся в кресло. Галина, словно потеряв к нему интерес, отвернулась к окну.

— У вас есть что сказать мне, пока дочь на кухне? — произнесла она куда-то в сторону.

— Нет, вам одной — нет, — он старался говорить сухо.

Марина вошла в комнату, катя перед собой сервировочный столик. Все так же молча Беркутов смотрел, как она расставляет чашки и вазочки с вареньем.

— Егор Иванович, я уже все рассказала маме про взрыв. Вы об этом хотите поговорить?

— И об этом тоже. Марина, ты хорошо рассмотрела того парня со свертком?

— Да, он довольно долго стоял около магазинчика. Меня уже опрашивали из прокуратуры.

— То есть ты его узнаешь сразу?

— Конечно. Странно, но он и не скрывался. Стоял у входа, справа. А очередь — слева образовалась. Да вы ж видели! Его что, не задержали еще?

— Нет. Но я думаю, что это дело дней. У меня к вам просьба, — он повернулся к Галине. — Постарайтесь, чтобы Марина не выходила на улицу. Пока.

— И когда это «пока» закончится? Как только вы поймаете этого террориста?

— Да. Но есть еще кое-что. Ей придется на время оставить свою работу. И не по причине взрыва.

Пока Беркутов вкратце рассказывал о погибших девушках, лицо Галины ничего не выражало. Марина, заметно напуганная, затихла в углу дивана.

— Егор Иванович, насколько велика вероятность, что я могу стать следующей жертвой?

— Достаточно того, что она есть.

— Хорошо. Спасибо, что предупредили. — Галина впервые посмотрела Беркутову в глаза. «Вот теперь я вижу, что она действительно испытывает нечто вроде благодарности. Но не факт, что сейчас вежливо не укажет на дверь», — уходить не хотелось. Мягкое нутро кресла обволакивало его уставшее от беготни тело, ноги в огромных тапочках то ли мужа, то ли еще кого перестали гудеть и ныть. Беркутов совсем не хотел чаю. Он хотел остаться в этой квартире, в этом кресле перед выключенным телевизором. Он даже прикрыл на миг глаза, чтобы четче представить себе эту картину — он будто бы дома. И совсем необязательно шевелиться и показывать всем, что ты их внимательно слушаешь. Просто сидеть в тапках и не думать вовсе. Беркутов открыл глаза. Видение рассеялось. На него смотрели две пары глаз: с испугом девушки и с насмешкой ее матери.

Призвав в помощь кого-то там, Беркутов с усилием поднялся. Нужно было еще показаться в отделении у Сани Кузьмина.

— А у меня сегодня соседку по квартире убили, Елизавету Маркеловну. Кот Фунт сиротой остался, — выпалил он неожиданно для себя.

Галина бросила на него удивленный взгляд.

— Что, опять террорист?!

— Возможно. В квартире сильно пахло газом, все краны на плите были открыты.

— Может быть, вам имеет смысл пока дома не появляться?

Беркутов неопределенно пожал плечами. Такая мысль ему не приходила в голову. Бояться за свою жизнь он не научился, переживая чаще за жизни тех, кто ему доверился.

Больше причин задержаться еще хоть ненадолго не было. Беркутов с сожалением вылез из полюбившейся обувки и надел ботинки. Выдавив из себя «до свидания», шагнул за порог. Дверь с мягким щелчком закрылась за его спиной.

Глава 8

— Мам, ну ты чего так с ним, а? — Маринка, как в детстве, потянула мать за рукав, чтобы привлечь ее внимание.

Галина молча отвернулась к окну. Вглядываясь в темноту, она будто пыталась найти там ответ на вопрос дочери. В их квартире давно уже не бывали мужчины, которых нужно было поить чаем и слушать. Мужья Ляли и соседки Даши не в счет. А этот майор, так уютно расположившийся в любимом кресле мужа, вытянув длинные ноги в тапках ее сына, вызвал неожиданно сильный приступ раздражения. И то, что он ее заставил испытывать хотя бы такие эмоции, ей активно не нравилось. Маринка, справедливо возмущенная ее откровенным хамством, своим вопросом невольно задела за живое. В их семье гостей принимали всегда с удовольствием, обязательно с чаем и пирогами. От этого человека исходило чувство беды. Он нес в себе угрозу. Чему — Галина и сама не могла бы внятно объяснить.

— Мам, не молчи. Егор Иванович жизнь мне спас, тебе все равно, что ли? Я б на твоем месте не знала как угодить, если б мою дочь!.. А ты волком на него смотрела, словно это он взрыв этот устроил! Он-то в чем виноват? — Маринка говорила быстро и громко, словно боясь, что мать может не услышать ее.

— Марин, отстань. Я просто устала. Время уже позднее для визитов.

— Ага! А когда тетя Даша с Бориным ночь-в-полночь заваливаются плюшки трескать, ты из постели вылезаешь!

Галина улыбнулась, вспомнив, с чего начались эти ночные посиделки. В тот день, когда соседку Дарью увезли в клинику рожать, она долго не могла заснуть. Ждала звонка Борина, совершенно забыв о том, что дети не всегда появляются сразу, как только будущую маму привозят в больницу. О схватках, которые длятся иногда больше десяти часов, она и не вспомнила. Звонок в дверь удивил ее. Натянув халат поверх пижамы, она подошла к входной двери и посмотрела в глазок. Перед дверью качалась из стороны в сторону фигура в распахнутом пальто и обмотанном несколько раз вокруг шеи шарфе. Если б не шарф, который она вязала собственноручно, она ни за что не узнала б в этом пьянющем мужичке Дашкиного мужа. Распахнув дверь, она отошла в сторону.

Ввалившись в прихожую, Борин по инерции пролетел до противоположной от двери стены и уже по ней сполз на пол. При этом одной рукой пытаясь ухватиться за все, что попадалось по пути, а другой — разматывая шарф. На шум из своих комнат вышли Маринка с Никитой. Борин, глупо ухмыляясь, погрозил им пальцем. Маринка хохотнула. За ней засмеялся Никита. Кое-как сняв с Борина пальто, они доволокли его до кухонного дивана. Крепкий чай и десяток пирожков с мясом привели его в чувство. Галина думала, что Борин «обмыл» родившегося ребенка и поэтому задала вопрос — сколько весит дитя? На что получила довольно невнятный ответ, что дитя пока нет. Немая сцена, три удивленных лица с застывшим на них единственным вопросом, который все же рискнул озвучить Никита: «Дядя Леня, а чего ж ты так нализался?» Ответ всех поверг в шоковое состояние: «Мне страшно, и меня прогнали. До утра». Борин проговорил это почти шепотом, старательно округлив глаза для достоверности. Маринка прыснула в кулак, а Галина засмеялась в голос. Только Никита в недоумении таращился на Борина.

— Не ты ж, дядь Лень, рожаешь! — возмутился он.

— Вот! — Борин многозначительно поднял вверх указательный палец, обмотанный некогда белым пластырем. — Уж лучше б я сам! — сокрушенно добавил он.

— Чего сам? — Никита по-прежнему не оставлял надежды докопаться до сути.

— Рожал! — серьезно ответил Борин и стукнул кулаком по столу.

Тут уж не выдержал и Никита. Мысленно представив эту картину, давясь от хохота, он рухнул на заботливо пододвинутый сестрой табурет. Борин, словно не замечая такой дружно обидной реакции, продолжал грустно вздыхать.

— Злые вы, уйду я от вас, — произнес он известную фразу и попытался подняться.

Все трое, все еще смеясь, кинулись его успокаивать. Спать расхотелось. Галина налила всем чаю и подогрела остывшую выпечку в микроволновке. Маринка начала рассказывать про маленькую сестру своей подруги Светки, которая весь первый месяц не давала той спать по ночам. Никита вспомнил, как забирали из роддома внука тети Ляли, Егора, и в спешке забыли отдать цветы акушерке, из-за чего пришлось возвращаться с полпути домой. Тут Галина внимательно посмотрела на Борина и заметила его отсутствующий взгляд. Оказалось, пока не состоявшийся папаша спит с открытыми глазами, выводя носом негромкие рулады. Аккуратно «уронив» Борина бочком на диванчик, Галина накрыла его пледом и стала убирать со стола. Даже во сне тот жалобно вздыхал и хмурил брови. «Надо ж, как его развезло! Вот и надейся на сильный пол», — подумала она, выключая свет на кухне. С тех пор Дашка с мужем как бы получили разрешение врываться к соседям «на чай» в любое время суток. А так как Борин редко приходил со службы раньше одиннадцати, да и родившаяся Стаська не давала Дашке особенно расслабиться, часто засыпая хорошо за полночь, поздние визиты Бориных стали нормой. Не то чтоб часто, но уж раз в месяц точно, Галина вылезала из теплой постели и шла на кухню. Ее это ничуть не напрягало, она была «полуночница» и засыпала поздно, зачитываясь очередным детективом…

Оторвавшись от воспоминаний, Галина повернулась к дочери. Маринка, так и не дождавшись от матери покаяния, похоже, была всерьез обижена.

— Марин, ну не хочу я сейчас о нем говорить. И не спрашивай почему. Бывает же, что человек чем-то не нравится практически с первой минуты.

— И чем он тебе так не понравился? Меня такие мужчины очень даже привлекают. Натуральный мужик! К нему тянет как магнитом, понимаешь? Да любая была бы рада с ним!

Галина внимательно посмотрела на дочь. Та, мечтательно закатив глаза, улыбалась какой-то уж слишком взрослой улыбкой. «Да она ж выросла совсем» — так Галина подумала о дочери впервые и, сама не зная от чего, испытала липкий страх.

— Рада с ним — что?

— Ну, мам, ты как маленькая. Рада быть, встречаться и все такое.

— А «все такое», это ты о чем? — Галина и сама не понимала, почему вдруг ее голос стал сухим и угрожающе тихим.

Марина в изумлении смотрела на мать. Отвечать хоть что-то было бессмысленно. Она понимала: еще одно слово и быть беде. Какая бывает Галина в гневе, она помнила с детства, когда пропала та злополучная брошка из маминой шкатулки. Маринка тогда училась в первом классе. Как-то раз после уроков она привела домой свою одноклассницу Ольгу Акимову. Бабушка, накормив их обедом, ушла в магазин, настрого запретив подходить к входной двери. Девочки разложили бумажных кукол на столе и принялись примерять на них недавно нарисованные обновки. Через некоторое время Ольга захотела пить. Вернувшись из кухни со стаканом воды, Маринка не нашла подругу в своей комнате. Пропажа обнаружилась на пороге родительской спальни — подруге захотелось посмотреть всю квартиру. Вечером за Ольгой пришла мать. Дежурно поинтересовавшись, чем занимались девочки, она велела Ольге собираться домой. Примерно через месяц Галина обнаружила, что пропала брошка, подаренная ей Маринкиным отцом еще тогда, когда они не были женаты. Сначала мама искала ее в комнате, полагая, что та могла просто выпасть из шкатулки, когда она доставала другие украшения. Так бы все и забылось, если б Ольга не пригласила на день рождения Маринку с братом, а с ними и Галину. Ребятам накрыли отдельный стол в детской, где они, наевшись шоколадных конфет и торта, решили поиграть в куклы. Выбирая в коробке одежку, чтобы натянуть ее на толстощекого немецкого пупса, Маринка заметила, как в углу коробки что-то блеснуло. Это была брошка ее мамы, почему-то запутанная в старый капроновый чулок. У Маринки все похолодело внутри, будто это она ее сюда спрятала. Сунув брошку в карман платья, она решила никому ничего не говорить. Дома, освободив брошку от ниток, она положила ее в шкатулку. Вечер следующего дня Маринка запомнила на всю жизнь. Мать тихим, но от того еще более страшным голосом объясняла дочери, как называется, когда вор крадет у вора, чем маленькая кража отличается от грабежа. Оказывается, ничем. И Маринка, оказывается, такая же воровка, как и ее подруга. И совсем неважно, что ты украл и у кого, ты все равно называешься вором. А это стыдно. И — преступно.

И вот сейчас мать задавала ей вопросы таким же голосом. Конечно, Маринка давно не первоклашка. Кроме того, она не могла понять, отчего мать так вдруг стала придираться к вполне безобидным фразам. Но испугаться успела.

— Мама, успокойся. Я ничего плохого не имела в виду. Но почему мне не может понравиться взрослый мужчина? Просто как человек?

— Он годится тебе в отцы! — отрезала Галина.

— И что? Вон Катька живет с другом своего старшего брата. Мам, живет, понимаешь? Как с мужем. И заметь, совсем не выглядит несчастной.

— И что ж он на ней не женится?

— Катька не хочет. Ей учиться еще три года. Да и не факт, что она с ним на всю жизнь останется. Зачем далеко загадывать? Ей сейчас хорошо, понимаешь?

— Хорошо — это как?

— Хорошо, мама, это — хорошо. Как у вас с папой было. Гармонично, если ты об этом. Вместе есть приятно, телевизор смотреть, по гостям ходить. И в постели хорошо. Он надежный, веселый и заботливый. Где среди моих ровесников такого найдешь? Катькин брат их сам специально познакомил, боялся, что она нарвется на чьего-нибудь сынка-мажора, который попользуется и бросит.

— Значит, и ты бы хотела жить гражданским браком, я так поняла?

— Хотела не хотела б, — не вопрос! Просто, если встречу мужчину, не буду ему в паспорт заглядывать.

Маринка открыто посмотрела на мать. Во взгляде совсем не было вызова — «вот, мол, я какая». Была твердая убежденность в своей правоте. «А ничего я не сделаю, если она вот так возьмет и уйдет к какому-нибудь… Беркутову! Мне только останется принять «зятя» и молчать». — Неожиданно эта мысль причинила ей почти физическую боль. Галина даже на миг зажмурилась.

— А если дети появятся?

— Дети? Катька уже сделала аборт и пока заводить ребенка не собирается. Но я с ней не согласна. Однажды тетя Ляля мне сказала, что душа ребенка сама выбирает себе маму и папу, и эти люди должны обязательно встретиться. Быть им дальше вместе или нет, это уже их выбор. Но грех в том, чтобы не дать возможности воплотиться душе ребенка. Я не хочу грешить. У меня ребенок обязательно родится, а будет ли он расти с отцом или нет, это уж как получится.

Маринка, о чем-то задумавшись, отвернулась к окну.

«Вот так врывается чужой человек в твою жизнь и все ломает, — подумала Галина о Беркутове. — На самом-то деле он не виноват. Даже, можно сказать, помог много нового узнать о дочери. Так бы и считала ее несмышленышем. После смерти Юрки с ней толком и не говорила ни разу. А ведь она безумно любила отца! Он для нее опорой был, идеалом мужчины. Тогда непонятно, чем ее Беркутов так зацепил? Он же совсем другой! Солдафон неуклюжий!» — к Галине вновь вернулось раздражение.

— Мамочка, ты папу никак забыть не можешь, да? — Галина почувствовала дыхание дочери у себя на щеке. Маринка стояла рядом, обняв ее за талию и положив голову ей на плечо. Она уже давно переросла мать на десяток сантиметров.

— Да, Мариш, не могу.

— И поэтому ты так среагировала на Егора Ивановича? Я заметила, как тебя перекосило, когда он сел в папино кресло. Прости, но это глупо. Он не плохой, мам, поверь. Просто чужой. Да и потом. Ведь совсем не обязательно, что он будет к нам ходить в гости, правда? Не было б необходимости, он бы и сегодня не пришел. А ты его буквально вытурила. Что он о нас подумал?

— Ну, что он там себе подумал, мне все равно.

— Если все равно, что ж ты так нервничаешь? — Маринка хитро прищурилась и быстро вышла из кухни.

«И правда, что это я?» — Галина, словно не узнавая себя, бросила вороватый взгляд на зеркальную дверцу буфета. На нее смотрела раскрасневшаяся смущенная женщина.

Глава 9

Ей раньше нравилась ее комната, окно которой выходило не во двор, а на шумную улицу. Она спокойно засыпала под звуки ночного города: голоса поздних прохожих, сигналы редко проезжавших машин. Но с некоторых пор Маринка полюбила полную тишину. Посторонние звуки мешали ей вспоминать перед сном то, что было днем. А были у нее свидания с любимым мужчиной, страсть, объятия и… Теперь, когда воспоминания обрывались от резкого уличного звука, она раздражалась. Вскочив с кровати, захлопывала раму окна и быстро ложилась, пытаясь поймать ускользающее видение.

Только позже стала понятна причина столь сильного раздражения…

Маринка лежала на своей кровати и вглядывалась в светящееся пятно на стене. Днем это пятно было центром абстрактной картинки, которую ей кто-то из одноклассников подарил на день рождения. «Африка» — так называлось полотно доморощенного художника. Буйство красок будило фантазию. При желании на картине можно было разглядеть любой континент, предмет и даже животное. Ее брат Никита, впервые увидев рисунок, задумчиво произнес: «Миленькая кошечка. Только бешеная какая-то». Маринке ж нравилось, что яркое желто-оранжевое пятно в центре картины как-то по-особенному светится в темноте. Оно кажется теплым и живым. Она решила для себя, что это ее «охрана».

Нужно было все рассказать маме. А то скоро это будет бессмысленно. И момент был подходящий, разговор вертелся как раз вокруг этой темы! Маринка потянулась к телефону. В очередной раз, набрав знакомый номер и получив в ответ продолжительные гудки, отбросила трубку обратно на туалетный столик.

Нет, сначала нужно поговорить с ним. Он поймет и примет решение. Но хочет ли она на самом деле, чтобы он решал? Сама не маленькая. Или все ж маленькая? Страшно-то как! Так же страшно было в тот день, когда до Маринки наконец дошло, что папы больше нет. А мама была в полном ауте — никого не замечала! Еще она подумала, что и сейчас ее мама не в лучшем своем состоянии. Всего боится. Никиту никак не хотела отпускать в Италию, до ссоры дошло. Хорошо, тетя Ляля вступилась…

Маринка устала. Но заснуть не давал так и не решенный вопрос — сказать или нет? И если сказать, то кому первому — Диме или все же маме? Расстались они в последнюю встречу с ним как-то по-дурацки. Чего она испугалась? Огонь в глазах нехороший? Так ведь он же кавказец, хоть и в России уже десять лет живет. Темперамент никуда не денешь! Просто накопилось что-то со временем. Факты не факты, а так — фактики. Например, почему его подчиненные боятся? Вроде б тихо говорит, даже не ругается, а у его друга аж пот на лбу выступил, когда Дима ему замечание сделал. Или случай с собакой… он отнял у мальчишки щенка, тот тащил его на веревке… Маринка тогда подумала, что Дима убьет того пацана. Щенка жалко было до слез, спору нет, ему веревка так впилась в шею, что кровь выступила. Но Дима рассвирепел не на шутку. И опять тихо, не издав ни звука, дал в зубы мальчишке так, что тот отлетел дальше чем на метр. Щенка он потом в свою куртку завернул и унес. А на оставшегося лежать парня и не посмотрел, когда уходил. Тогда и пришла ей в голову внезапная мысль: он и ее так ударить может, если что-то будет не так… Его сжатые кулаки она уже видела. В первую встречу, когда в резкой форме отказалась поехать с ним за город. Потом он держал себя в руках, что б она ни говорила. И сейчас с ней обращается, как с фарфоровой вазой. Но кто знает!

Куда же он пропал все-таки? Конечно, мог и в Осетию свою уехать, сказал же — мама у него тяжело заболела. Но не исключено, что просто выдерживает характер. Похоже, придется делать первый шаг к примирению. Большой соблазн ничего не говорить, потом сам все узнает. А имеет ли она на это право? Мозги пухнут. «Я подумаю об этом завтра» — слова героини любимой книги немного ее успокоили. Маринка повернулась на бок и закрыла глаза. Проваливаясь в сон, она не слышала, как на столике завибрировал мобильный. «Дима» — высветилось на экране имя.

Глава 10

Еще учась в школе, он был осторожным. Стараясь не влезать ни в какие распри меж одноклассниками, Денис отходил в сторонку и делал вид, что все происходящее его не касается. Парни порой бились до первой крови, подзуживаемые девчонками, он же, бросив презрительный взгляд на глупых куриц, как неласково называл он сверстниц, на их раскрасневшиеся лица, отворачивался. Странное его поведение вызывало любопытство у старшеклассниц, одна даже попыталась «подкатить» к красивому мальчику, сделав комплимент его спокойной взрослой позиции, но Стрельцов отбрил ее весьма невежливо, даже грубо. Однако в классе он изгоем не был — списывать «домашку» давал всем желающим, сам же учился ровно, особенно не выделяясь ни знаниями, ни рвением. Друг у Дениса был, но один. Сын соседей по лестничной клетке Артем Кораблев. Он и определил будущее самого Стрельцова, посоветовав юридический факультет. Он же помог ему, когда не стало матери…

«В какой же момент я не туда полез?» — Стрельцов вошел в квартиру, со стоном скинул ботинки и достал из тумбы удобные шлепанцы. Ноги после долгой беготни по длинным коридорам прокуратуры были как не свои. «Черт меня дернул в этом магазине обуться! Колодки для пыток какие-то…» — пожалев заплатить лишнюю сотню долларов, он только наказал сам себя. Но мысли о болевших конечностях быстро вытеснили размышления, как ему поступить дальше. Шеф, конечно, человек не без связей, выкрутится, а ему, Денису, что делать? Пока все было безобидным сбором информации об этом старике, он искренне пытался помочь. Даже ненависть, которую Дубенко не мог скрыть к этому человеку, не настораживала. Мало ли какие причины для того у него были? Года три ушло, чтобы найти Щеглова Ивана Петровича. Слишком часто тот менял место жительства. Да то и понятно — строитель. Бесконечные запросы, ожидание ответа. А после колонии-поселения, где тот отбывал срок за то, что допустил к работе нетрезвого рабочего, а тот упал с лесов и разбился насмерть, и вовсе след потерялся. Отметился в родном городке Руденске и пропал. Но больше, правда, в руки правосудия не попадался. Исправился, значит. Это и осложнило поиск. Стрельцов вдруг вспомнил, как довольно хмыкнул шеф, когда он ему докладывал, по какой статье отбывал срок Щеглов. Правда, потом процедил сквозь зубы, что мало, мол, дали ублюдку, легко отделался. Стрельцов тогда на правах главного помощника рискнул спросить, зачем ему этот человек. Тот поморщился, но ответил, что Щеглов — его старый должник. Пришлось сделать вид, что удовлетворен ответом. Хотя разница в возрасте у шефа со Щегловым в двадцать лет, какие тут долги! Но самое интересное было потом, когда он привез Дубенко в ту богадельню, где доживал свои последние годы Щеглов. От главврача он уже знал, что у старика болезнь Альцгеймера со всеми вытекающими. Зрелище и так не для слабонервных, а уж при государственном-то уходе… Осторожненько так предупредил шефа, но тот твердо решил увидеть все своими глазами. При встрече Стрельцов не присутствовал, сидел в холле, медсестричку анекдотами развлекал. Когда шеф вышел из палаты, на нем, как говорят, лица не было. Медсестричка засуетилась, капли стала капать в стакан. Но Стрельцов хорошо знал шефа. Медицинская помощь тому не требовалась. Шеф был в дикой ярости. Подвернись под руку в этот момент — убьет. Потому он девушку обнял за плечики и осторожно на стул усадил, чтоб не лезла. Дубенко ненадолго зашел в кабинет главврача, а когда вышел, был абсолютно спокоен. Вот и ломай голову, что связывает его со Щегловым Иваном Петровичем…

И еще Стрельцов тогда понял, что в прошлом Дубенко есть темные пятна. Он знал только то, что шеф воспитывался в детском доме. Больше ничего. Загадочный человек со странными желаниями.

Со Щегловым закончили, появился новый фигурант. Этого искать не надо, нарисовался сам. Беркутов Егор Иванович. Сначала казалось, что он никак не связан со стариком. Да и сейчас связь явно не просматривалась. Единственное, что объединяет этих двоих, Щеглова и Беркутова, — отношение к ним Дубенко. Та же ненависть в горящих глазах на грани безумия. Тогда впервые Стрельцов поймал себя на мысли, что начинает сомневаться во вменяемости шефа. Тому все реже удавалось скрыть маниакальный блеск глаз. И при чем здесь эта девчушка, Марина Голованова? Подумаешь, на руках он ее пронес несколько метров… Естественно, во время взрыва та пострадала, а Беркутов ей просто помог. Скорее всего, они случайные знакомые. Но Дубенко велел «отработать» и ее. Зачем? Зачем ему знать, сколько раз Беркутов был женат, есть ли дети? Где родился? Сестры, братья и другие родственники? Последнее задание и вовсе не обрадовало. Когда Стрельцов доложил Дубенко, что Беркутов живет в квартире с соседкой-старушкой, тот задал уж совсем неподходящий вопрос: на каком этаже? В гости собрался? Сомнительно, при таком-то отношении к фигуранту!

Сегодня это дело совсем перестало нравиться Стрельцову. Что греха таить, испугался. В квартирке той, где майор проживает, преступление произошло. Бабушку-соседку убили, да еще попытка организовать взрыв газа налицо. Беркутов жив остался, но не факт, что покушались не на него. И вот встает вопрос: с какого боку тут шеф? Сейчас расследование полным ходом идет, жителей дома опрашивают. Вдруг кто-то вспомнит, как он, Стрельцов, во дворе крутился? Без хвастовства он мог себя назвать заметным мужчиной.

Он попытался припомнить, кто тогда во дворе был? Мамочка молодая на дворника кричала — тот размахивал своей метлой недалеко от коляски с ребенком. Дворник беззлобно огрызался. В беседке сидел подросток, цедил из банки пиво. И все. Трое потенциальных свидетелей — не так уж и мало.

Завтра он пойдет к Дубенко и спросит напрямую, что происходит. Но сначала скажет ему про убийство и посмотрит на реакцию. Хотя Стрельцов почти уверен, что это его рук дело. Столько совпадений не бывает просто так. То, что начальник способен на крайность, сомнений не вызывает. Не то чтоб он считал его законченным негодяем, но человек, который помогает людям решать всякие нестандартные вопросы, берет за это гонорар, практически не скрываясь, рано или поздно срывается. Безнаказанность порождает самоуверенность и притупляет осторожность. Ох как не хотелось быть причастным! Так ведь теперь в сторону не отпрыгнешь. Денежки-то брал!

Он вспомнил, как впервые шеф попросил его собрать информацию об одном чиновнике. Самую деликатную информацию. Знал Денис, что вторгается в частную жизнь, в общем-то, неплохого человека. Честный был слишком чиновник, а кому-то нужно было, чтоб взятку взял. Стрельцов его и так и эдак проверял, ну почти святой! И все-таки нашел слабое место — внебрачный ребенок. Все получилось, как клиент заказал. И конвертик вручили, и вопрос решили. А чувство, что в дерьме искупался, у Дениса до сих пор осталось. Мог отказаться? Мог, но тогда полный конец карьере. Дубенко его просто выкинул бы со службы. Да и из города тоже.

Уже два года Стрельцов работает с шефом, точнее, на шефа. Но смертей до сих пор не было. Люди уходили с хлебных должностей, на их место ставились свои, прикормленные. И вот — первый труп. Избитая фраза «запахло жареным» не выходила из головы. Денис даже стал напевать ее на мотив какой-то известной песенки. А сам лихорадочно пытался настроиться на разговор с Дубенко. Попытка у него будет одна, как у сапера. Одна ошибка, один «не такой» взгляд — и все, Денису конец.

Глава 11

Егор вышел из подъезда дома и невольно поежился. Сырость, мгновенно забравшись под тоненькую куртенку, минуя рубашку, жадно приникла к телу. Оказывается, пока он сидел у Головановых, прошел дождь. Егор пожалел, что отпустил машину райотдела, все равно нужно было еще заехать к Кузьмину.

Он вышел на Дворянскую и направился к остановке. «Хвала тому, кому пришла в голову мысль пустить по городским маршрутам микроавтобусы! Пятнадцать минут страха, деньги водиле, и ты на месте!» — Егор поднял руку, и около него тут же остановился желтый автобусик. Всю дорогу до своего района он продремал, на мгновение приоткрывая глаза при резком торможении или на повороте.

Когда Беркутов вошел в кабинет Кузьмина, тот что-то писал, низко наклонив голову к столу. Ткнув шариковой ручкой в направлении стула у противоположной стены, Кузьмин той же ручкой поскреб у себя в затылке.

— Как съездил?

Беркутов неопределенно пожал плечами.

— Вовремя успел. Эта ненормальная мамашка успела забрать девочку из больницы домой.

— Какая мамашка? Эй, ты не в курсе, что я не в курсе?

— Прости. Галина Голованова. Мать девочки, которая была рядом со мной во время взрыва в переходе метро. Девочка хорошо рассмотрела парня со свертком. К тому же она студентка и плюс промоутер.

— Теперь все ясно. — Кузьмин насмешливо посмотрел на Беркутова. — Знаю я, что ты не краснобай, но, похоже, обо всем остальном я должен догадаться сам?

Беркутов, рассказывая приятелю о Галине и ее дочери, невольно как бы проигрывал все встречи с ними еще раз. Кузе он мог рассказать все. Несмотря на свою грубоватую манеру разговаривать с людьми, Сашка был для Беркутова, да и не только для него, кем-то вроде личного психоаналитика. Еще в Чечне ребята, обиженные на Беркутова, шли к Кузьмину на исповедь. И тот всегда возвращал их «в строй», объясняя, что командир суров им же на пользу.

Сейчас Беркутов не знал, как ему относиться к тому, что почти постоянно думает о Галине, ну и о Маринке, конечно. Ехидный голос совсем не понравившейся ему внешне женщины словно поселился у него в голове. Он был уверен, что общение с противоположным полом должно быть предельно простым. Им что-то нужно, ему что-то нужно. Любое свидание просчитывалось на несколько ходов вперед. Да что там, вплоть до финала. А тут все не так. С самого первого слова, взгляда, брошенного им через ограду дачки. Сложно, ох как сложно было признать, что его на самом-то деле постоянно тыкали носом, как щенка. Сначала откровенно дали понять, что он хам. И ведь не отчитала она его, но аккуратненько так поставила на место. Он виноват — раз. Совсем не желая того, он напугал ее, лишь подтвердив расхожее мнение о ментах, что они все бездушны. Не сумел деликатненько рассказать о дочери. Хотя Галина, по сути, сама спровоцировала его на это. Виноват — два. Пироги хавал, как последний раз в жизни, не сумев сдержать рвущийся наружу голод. Виноват — три. А уж про визит домой к ней и вспоминать неохота. Беркутов тоскливо вздохнул. Кузьмин сочувственно покачал головой.

— Не переживай. Бабы разные бывают. Скорее всего, нет у нее никакого мужика, вот и насмешничает. Самозащита такая у одиноких дамочек, понимаешь? Узнай о ней больше, мой тебе совет. Говоришь, тапки мужские тебе дали? Так это сына, скорее всего. Есть там сын?

— Не знаю.

— А что знаешь, наблюдательный ты наш? Вопрос себе задай, почему дочь так просила с мамой осторожничать? И почему твоя Галина так странно среагировала на сообщение, что с дочкой что-то случилось? А когда узнала что именно, так резко успокоилась? Знаешь, на что похоже? В жизни этой женщины были моменты и страшнее, чем просто ссадины у любимого ребенка. Отсюда и предупреждение дочки. Боится она за мать.

Беркутов задумался. Сашка, как всегда, сумел увидеть то, что он при всем своем сыщицком чутье проглядел. Беркутовское обиженное «я» было слепо и глухо. Обругав себя, Беркутов виновато посмотрел на Кузьмина.

— Ты на меня так не смотри, Егор. Может быть, этим двум женщинам ты сейчас нужен, как никто другой. Похоже, нет у них рядом больше никого, кто б их защитить мог. Помощи просить эта женщина никогда не станет. Порода у нее такая. А ехидством боль и растерянность свою прикрыть пытается. Поверь… Ладно. Давай о твоих делах. Сам понимаешь, ни о каком несчастном случае речь не идет. Покушение на бабу Лизу — версия маловероятная. Расчет был на то, что ты войдешь в квартиру и…

— Но свет в прихожке горел! Как нарочно оставили.

— Вот. Игра-бродилка. Прошел первый уровень — жив остался, переходи на второй. Кто-то, считающий себя очень умным, играет с тобой. Зачем? Кстати, дверь открыта «родным» ключом. Вспоминай, кому ключ давал! Хотя бы на время.

— Никому. Да и зачем? У бабы Лизы свой… был, а Фунт все больше через форточку в дом попадал.

— Хорошо, что шутишь. А следов взлома нет. Что хочешь, то и думай. Самый простой вариант — у бабы Лизы выкрасть, в магазине например, и дубликат сделать.

— У бабы Лизы? Ты не забыл — она в разведку ходила!

— Ну, знаешь, возраст…

— Ага, только это не про Елизавету Маркеловну. Возраст! У нее зрение лучше моего! Было… А слух! Она мышь под полом в подвале слышит!

— Слышала… Как же она к себе подпустила кого-то сзади, если это не свой? Не думал?

— Выходит, она этого человека знала хорошо и сама впустила, да еще чаем принялась угощать?

— Возможно. Тогда еще гаже.

— Мой знакомый или ее. Или наш общий.

— Да, подозреваемых совсем чуть-чуть. С полрайона наберется.

— А если это все-таки наш подрывник?

— А ключ?

— Так баба Лиза впустила.

— Незнакомца? Ты сам себя слышишь?

Беркутов вдруг понял, что смертельно устал. Кузьмин уже начал складывать бумаги в сейф, когда в кабинет вошел парнишка в промокшей насквозь куртке.

— Что, Петруша, новости какие принес? — Кузьмин потянулся к чайнику и воткнул вилку в розетку.

— Да, Александр Федорович. Опросил всех жильцов этого дома. Кроме пары квартир. В третьей никто не живет. Она выставлена на продажу. А жильцы сороковой уехали к морю и еще не вернулись. Короче, двор закрытый, не проходной. Чужие практически не ходят. Поэтому каждый новый человек вызывает здоровое любопытство. Да еще, говорят, Елизавета Маркеловна в своем окне всегда на боевом посту была. Дворник Трунов вспомнил, как днем два дня назад видел мужчину, очень прилично одетого, который зашел во двор через арку, постоял минут пять-десять и вышел. Сел в темную иномарку и укатил. Это подтвердила и молодая мама из десятой квартиры. Она еще добавила, что мужик был красив «как бог». Колька Хвостов, ну тот самый, который своего папашку недавно сдал в вытрезвитель, сидел в беседке лицом к арке и хорошо рассмотрел машину. Говорит, «ауди». Такая же, как была у вас, Егор Иванович. И цвет темно-синий. На номера внимания не обратил.

— Может, твой тесть бывший заезжал, а, Егор?

— Нет, Александр Федорович, этот молодой был, около тридцати где-то.

— А продавца хлебного киоска рядом с аркой не опрашивали?

— Нет. Завтра. Сейчас уж закрыто было.

— Давайте-ка по домам. Иди, Петруша, кружку за собой ополосни, и будем закрывать.

Подходя к дому, Беркутов подумал о любимце бабы Лизы. Интересно, Фунт понимает, что потерял хозяйку? Он, Беркутов, например, понимал. Хоть баба Лиза по большей части ворчала на него, да и стряпухой была никудышной, да и квартира редко блестела чистотой, Беркутов искренне был привязан к соседке. Она встала на его сторону при разводе с Лерой, резко поговорив с Романовым, который пришел к нему, чтобы попросить (или приказать?) вернуться к жене. Беркутов только усмехался, глядя, как бравый генерал отступает к двери, вытесняемый хрупкой старушкой.

Открыв ключом дверь и не услышав привычного утробного урчания кота, Егор насторожился. Ботинок наступил на что-то мягкое. Беркутов щелкнул выключателем. На полу, перегораживая весь коридор длинным телом, лежал Фунт. «Вот я и остался совсем один», — подумал Беркутов, присаживаясь на корточки перед мертвым животным. Беркутов смотрел на неподвижное тельце Фунта и чуть не плакал. Мысль, что кота могли убить, пришла в голову первой. Белая пена вокруг раскрытой в последнем вздохе пасти успела высохнуть. «Отравили», — подумал Егор, перебирая в памяти соседей, которым шкодливый кот успел напакостить за свою недолгую жизнь. Список получился коротким, из двух имен. Валентина, соседка из квартиры напротив, имеющая хорошенькую сиамскую кошечку, каждый раз отмывая резиновый коврик у входной двери от следов Фунта, застолбившего свою территорию, грозилась оторвать уши негодяю. Второй в списке стояла Наталья, женщина без возраста, убирающая подъезд два раза в месяц. Отжимая тряпку, она пару раз поцарапалась о кости, застрявшие между волокнами. Фунт, вытащив лакомый кусок с помойки, почему-то всегда приносил его в подъезд и съедал в укромном местечке у батареи.

Прикрыв кота газеткой, Егор прошел на кухню. На полу, около миски с водой, лежал недоеденный кусок вареной колбасы. Беркутов набрал номер домашнего телефона Кузьмина.

— Не спишь? Тогда слушай. У меня в квартире еще один труп. Нет, кошачий. Да, Фунтика траванули. Я тоже думаю, что это связано с сегодняшней историей. Что буду делать? Завтра отнесу в лабораторию колбасу, которую тот принес с улицы. Нет, дома такой нет. Точнее, дома никакой нет.

Попрощавшись с Кузьминым, Егор, подставив стремянку, полез на антресоли искать брезентовый мешок. Он лишний раз пожалел о том, что нет машины. Будь он при колесах, похоронил бы кота в лесочке у дороги.

Глава 12

Лилечка, делая вид, что читает текст на мониторе компьютера, наблюдала за Стрельцовым, который как-то уж слишком спокойно сидел на жестком диванчике рядом с ее столом. Его неподвижный взгляд пугал. Дежурной шоколадки она сегодня не дождалась, улыбки и ласкового взгляда тоже. Будь она глупее, обиделась бы. Но Лилечка сделала совсем другой вывод из необычного поведения всегда галантного помощника шефа. Что-то произошло. Стрельцов, похоже, мысленно готовится к нелегкому разговору с начальством, вон как морщит лоб, словно проигрывая в уме предстоящий спектакль. Видимо, хочет сообщить информацию из ряда вон и пытается просчитать реакцию Дубенко. Уж кому-кому, а Лилечке очень хорошо известно, каков в гневе ее шеф.

Из аппарата, включенного на громкую связь, раздался недовольный голос: «Стрельцова ко мне». Лиля вопросительно посмотрела на Дениса, который вместо того, чтобы быстро встать с дивана, еще ближе придвинулся к его спинке. Чашка с так и недопитым чаем слегка дрожала в его руке. Лилечка насторожилась еще больше. Наконец Стрельцов поднялся. Окончательно взяв себя в руки, улыбнулся девушке и подмигнул. Но Лилечку это не успокоило. «Подслушивать, конечно, плохо, но другого выхода у меня нет», — решила для себя она, ловко устраиваясь с лейкой для цветов возле двери в кабинет. Пальму в керамической кадке принес в подарок шефу все тот же Стрельцов, а Лилечка, справедливо решив, что в кабинете растение умрет от черной энергетики, исходящей от Мухомора, определила его в приемную.

Сначала ничего не было слышно. Лилечка хотела было покинуть свой пост, но услышала раздраженный голос Дубенко: «Да ты совсем спятил!» Дальше пошло неразборчивое бормотание Стрельцова, а затем снова громкий возглас Дубенко: «Пошел вон!» Лилечка едва успела отскочить от двери. Денис вышел из кабинета с лицом, на котором застыло недоумение. Испуга или обиды она не заметила. Если б ее так послали, она б… Додумать она ничего не успела, так как Стрельцов молча указал ей на дверь рукой. Пришлось сделать безразличное лицо. Она вошла в кабинет начальника, плотно прикрыла за собой дверь, прошла ровно до середины ковровой дорожки и остановилась. Стараясь ничем не выдать своего страха, Лилечка молча ждала распоряжений шефа. «Нет, надо завязывать с этой работой», — подумала она. Постоянно быть готовой к крикам и хамству ей, выросшей среди любящих безумно свое чадо родителей и бабушек, было очень трудно.

* * *

Дубенко тупо смотрел на секретаршу, пытаясь вспомнить, зачем велел Стрельцову ее позвать. Эта девица, навязанная ему генералом, интересовала его едва ли больше, чем письменный стол или книжный шкаф. Но она постоянно раздражала его тем, что напоминала — кое в чем он не хозяин в этой жизни. Приказали взять на службу дочку какого-то там чинуши или журналюги, черт их разберет, пришлось подчиниться. Он долго не мог запомнить ее лица, до сих пор не знал фамилии и однажды отшил по телефону молодого мужика, вежливо спросившего Топильскую. Потом выяснилось, что звонил муж этой девицы, перепутав последнюю цифру номера. Видите ли, мобильный его жены не отвечал. Раскаяния Дубенко не испытал, хотя выговор получил от генерала, которому, как оказалось, этот Топильский приходится родным племянником. Обозлившись на ябеду еще больше, он всю злость направил на его жену, глупую овцу, которой при таких-то родственниках лучше б ходить по соляриям и салонам красоты, а не корчить из себя деловую женщину. Глядя сейчас, как эта дурочка пытается спрятать свой страх, Дубенко откровенно рассмеялся. Девица тут же вскинула свои умело нарисованные бровки. Пожалуй, впервые он посмотрел на свою секретаршу как на женщину. «Не впечатляет», — решил он и указал на дверь. Еще больше округлив глаза, та резко развернулась на каблучках и направилась к выходу. По пути она обернулась, как бы спрашивая, не передумал ли начальник.

Развернув кресло к окну, Дубенко вслушивался в ровный гул проезжавших мимо окон машин. Неожиданно мысли вновь вернулись к девушке. Лет пять назад он бы не упустил возможности попользовать ее. Дубенко знал, что женщин к нему тянет. Время от времени они появлялись в его жизни, не задерживаясь в ней более чем на полгода. Сказать, что он не влюблялся, — ничего не сказать. Он даже не испытывал никаких симпатий к «объектам». Здоровое мужское начало требовало своего, и он кидал к ногам этого самого начала очередную жертву. То, что они жертвы, он понимал. Любовник он был никакой, заботясь только о себе, но не о партнерше. Насытившись, мог буквально пинками выгнать рискнувшую связаться с ним женщину из своей квартиры, не думая, что на улице уже хорошо за полночь. Впрочем, иногда он заказывал им такси. Тех, кто жил в его квартире, чаще всего выполняя работу домработницы и кухарки, он через некоторое время переставал замечать. Часто, забыв, что в доме уже живет одна любовница, он приводил другую. Скандалы по этому поводу сводились к тому, что он оставлял соперниц выяснять отношения, а сам садился к телевизору, до максимума увеличивая громкость. Выйдя через пару часов на кухню, он обычно заставал только одну из них. Что тянуло их в его холостяцкое жилище, он не понимал. Минимум мебели и полное отсутствие того, что все называют «милыми пустячками», могло отпугнуть даже мужчину. Видимо, интуитивно женщины понимали, что здесь им открывается простор для приложения фантазии по части обустройства и наведения порядка. Дубенко откровенно радовался, когда делал крутой «облом» их планам. Занавесочки срывались и бросались в мусорное ведро, керамические вазочки смахивались со стола и разбивались. Вместе с этим разбивались и мечты несостоявшейся хозяйки. Только однажды он допустил оплошность. Звали ее Сулико, как и его маму. Русская красавица с грузинским именем, она была молчалива и нежна в постели. Сулико умела ловко уходить от его вопросов о себе, отвлекая поцелуями и ласками. Не очень скоро он понял, что его берлога превратилась в уютную квартиру. Веселенькие шторки прикрывали кухонное окошко, на подоконниках откуда-то взялись горшки с фиалками и кактусами. А в спальне на полу, возле окна, в огромном вазоне росло лимонное деревце, на котором висело несколько желтых плодов. Он даже потрогал их руками, понюхал и помял, чтобы удостовериться, что они настоящие. Сулико только тихо посмеялась над ним, а вечером, сорвав самый большой лимон, порезала его на тонкие ломтики и красиво уложила на тарелочку. Да и тарелки такой у него не было: черная, с золотым ободком, а в центральном круге — выпуклый рисунок танцующей пары в старинных платьях. Тогда он понял, что не сможет отказаться от Сулико. Она ни в чем не стремилась ему угодить, не спорила с ним, но чудным образом обнаруживалось, что вышло все по ее, а не по его желанию. Насмешливый ротик кривился в необидной гримаске, когда она видела его растерянность. Маленькие ручки обхватывали его мощную шею, и она всем телом прижималась к нему, как бы говоря, что любит его за его же слабость. Благодарность и покорность, как ему казалось, были искренними, потому что все заканчивалось в постели. Они требовали друг с друга на равных, нимало не заботясь о том бесстыдстве, которое всегда прорывается только у голодных и жаждущих любовников. Он расслабился, не заметив, как пролетели полгода, потом еще год.

Но однажды, придя со службы, он не обнаружил ее дома. Это было столь необычно, что сразу подумалось о самом плохом. Ее могли выкрасть, увести силой, обманом или еще как-то. Бестолково бегая по квартире, он наконец-то стал примечать отсутствие кое-каких предметов. И только не обнаружив на привычном месте лимонного дерева, стал догадываться, что она ушла. Сама. Кроме цветов, цитрусового деревца и расписной тарелки, Сулико не взяла ничего. Колечки и цепочка, подаренные им в порыве невесть откуда взявшейся щедрости, остались в шкатулке на тумбочке. Он не обиделся. Простил ее заранее, отрепетировав слова прощения, какие скажет ей, когда та вернется. Через неделю, в очередной раз наткнувшись на цветастый половичок, купленный ею в каком-то магазинчике, расплакался, как ребенок. Он и стал на миг ребенком, к которому вернулась боль от сознания, что он брошен. Как и тогда, много лет назад, когда умерла его мама Сулико, бросив его в этом мире на чужого дядьку, который так и не стал ему отцом, как ни старался. Дубенко-старший был слишком слаб, чтобы стать примером для сына своей красавицы жены, гордой грузинской женщины, которую судьба привела на богатую Гуцульщину. Плача, он повторял имя Сулико, то ли вспоминая мать, то ли горюя о потерянной любовнице.

Бессонно проведенная ночь стерла в нем остатки жалости к себе. Все хорошее, что было в его жизни, он вычеркнул из памяти. Потому что у него появилась цель. Вернее, две. Но сводились они к одной задаче: найти и уничтожить. Ее и его. Она — Сулико Вагапова, он — Щеглов Иван Петрович. Больная душа, пытаясь защититься от прошлых и будущих потерь, нашла виновных. Человек, который бросил его первым, носил фамилию Щеглов. Мама не умерла бы такой молодой, если б тот ее не предал.

Но начать он решил все-таки с женщины. По горячим следам. Кафе, где они познакомились, пользовалось дурной репутацией в городе. Но жаркое там готовили отменно. Сулико работала гардеробщицей, выдавая по номеркам пальто и шубы и ловко уворачиваясь от протянутых к ней рук пьяненьких мужичков. Он наблюдал за ней минут двадцать, прячась за слегка прикрытой дверью в зал. Поужинать ему так и не удалось: решение забрать девушку и увести ее к себе домой созрело мгновенно. Он был уверен, что не получит отказа, заранее зная слова, какие скажет ей. Совсем не удивившись, что она поняла его правильно, он дал бумажную денежку швейцару, чтоб молчал, куда и с кем исчезла с рабочего места Сулико. Так она вошла в его жизнь. Свое имя назвала уже в постели, расслабленно вытянувшись после секса. Пока он был в ванной, она успела приготовить бутерброды и заварила чай. Ела с таким же аппетитом, как и отдавалась ему. Откуда-то она знала, на какой полке сахарница, и что хлеб он держит в большой эмалированной кастрюле на окне. Он быстро привык к ней. И теперь не хотел отвыкать. Он был уверен, что найдет ее легко, даже и в миллионном городе. Если она, конечно, не покинула его.

Визит в злачное место ничего не дал. Кроме ее фамилии. Хитро улыбаясь, швейцар, судя по выправке и четким ответам, бывший военный, кивнул на одну из официанток. Девушка, заметив этот кивок, изменилась в лице и быстро двинулась с подносом в сторону кухни. Уйти далеко ей не удалось. Заикаясь от страха, она пролепетала, что, вроде, не один вы такой, оставьте меня в покое. И — выскользнула из его пальцев. Он даже не попытался ее догнать. То, что Сулико его использовала, догадался сразу. Он потратил уйму времени и денег, чтобы найти ее… тщетно. Ничего не оставалось, как забыть. С женщинами с тех пор стал еще более нетерпим, вволю отыгрываясь на их слабостях.

Дубенко наконец вспомнил, зачем позвал секретаршу. Он ничего не ел с утра, пытаясь выбраться из очередного приступа боли, и теперь хотел чаю. Но этот молодой наглец, посмевший ставить ему условия, выбил его из колеи. Стрельцов, сам того не подозревая, задел его за больное. Использовать вслепую помощника, судя по всему, более не удастся. Придется обходиться своими силами.

Глава 13

— Здравствуйте, Егор Иваныч, — пропел у него над ухом насмешливый голос. Беркутов поежился. Он терпеть не мог, когда кто-то подкрадывался к нему сзади. Впрочем, для почти двухметрового Молчанова слово «подкрадывался» совсем не подходило. Если бы Беркутов не был так поглощен своими мыслями, услышал бы слоновью поступь друга.

— Начальство пугаешь, Молчанов?

— Ни боже мой! И в мыслях не было. Ты что такой мрачный с утра? Еще что-то случилось? Дай угадаю. Не выспался, не завтракал, ехал в маршрутке.

— Все так.

— Слушай, Егор, может, помочь чем? Приходи к нам сегодня на ужин, Милка соскучилась, — Молчанов сделал последнюю попытку вызвать улыбку у Беркутова.

— Да, спасибо, — серьезно ответил тот, открывая ключом дверь кабинета. — Кстати, как твоя язва?

— Это ты о Милке? Ничего, в порядке. Здорова, весела, бодра.

— Это я о твоей болячке. Вылечился?

— От этого не вылечишься.

— Зачем на службу пришел?

— Егор, ну не могу я дома. Милка сестру милосердия из себя изображает, таблетками закормила. Даже специальное блюдечко для этого завела! Я половину по карманам распихиваю, потом в сортир смываю, так она еще с соседкой договорилась, чтоб мне уколы делать. Ты б выдержал?

Беркутов сочувственно покачал головой. Он бы не выдержал. В свое время, отлеживаясь в госпитале после ранения, сам не чаял, как бы оттуда быстрее сбежать.

Через полчаса все «беркутовские» собрались в кабинете начальника. То ли с недосыпу, то ли от предстоящего обмена скудной информацией на лицах не было ни намека на хорошее настроение. И только у Палыча изредка поблескивали глаза: вчера его старшая дочь родила ему внучку, и он ждал подходящего момента, чтобы сообщить об этом.

— Кто начнет? — Беркутов обвел взглядом сидящих за столом.

— Я, — Олег Панин справедливо решил, что результат его рутинной работы по опросу работников стройки в совокупности превзойдет все, что добыли другие. — Начну с площадки, где была найдена Катя Семенова. Девять человек, включая прораба и приходящую повариху. Вся бригада — из Осетии. Оформлены как положено. Бригадир — Вадим Джанаев, в России десять лет. Все, кроме него, живут в вагончиках на площадке. Джанаев снимает квартиру на Юбилейной. Похоже, подчиненные его побаиваются, дисциплину держит сурово, за ошибки серьезно наказывает.

— Зато начальство его ценит, — перебил Олега Палыч. — Я встречался с Семеновым, Катиным отцом, он очень им доволен.

— Да, рабочие говорят то же самое. Так вот. В тот вечер на стройке оставались трое. Остальные, как оказалось, имеют подруг в городе. Те, кто остались в бытовке, в девять поужинали, легли спать. Специально никто стройку не сторожит, забор крепкий, на воротах замки. Площадка освещена мощными прожекторами. Темный только один угол, туда складывают битый кирпич и всякие строительные отходы, как раз там и нашли девушку. Кстати, Джанаева в городе нет, уехал на родину, там у него кто-то из родни серьезно заболел.

— Выясни, действительно ли уехал. Аэропорт, вокзал. Машина у него есть?

— Не спрашивал. Зарабатывает бригада прилично, так что вполне возможно. На остальных площадках рабочие в основном из местных. Вечером, естественно, расходятся по домам. Ночью площадки охраняют сторожа. Девушек там тоже нашли в неосвещенных местах.

— Да, негусто. Палыч, как тебе Семенов?

— Как, как… Убитый горем отец. Готов душу заложить, лишь бы найти мерзавца. Не похоже, чтоб что-то скрывал, был предельно откровенен. Лично знает почти всех своих рабочих. Большинство кочует с ним по стройкам. Бригада Джанаева единственная, нанятая в этом году. Говорит, взял по рекомендации одного из партнеров. Сейчас не нарадуется. Наши нет-нет да и загуляют, а у Джанаева никто на работе не пьет, даже по вечерам. Да и выходные они берут редко. Так что работа там кипит, Семенов доволен. Помог с оформлением в городе, чтобы не было проблем. Был я в отделе кадров, посмотрел личные дела. Со всех трех строек судимых двое. Оба с площадки на Воронежской. Зимин, каменщик, — ДТП с трупом. Воротников, разнорабочий, — изнасилование.

— Это уже интересно.

— Нет, Егор. Тут мимо. У обоих алиби. Зимин праздновал день рождения жены, допился до потери чувств и проспал до утра под наблюдением многочисленного семейства. У Воротникова сложный перелом ноги, с трудом передвигается по комнате на костылях.

— Видел сам?

— Видел. Разговаривал с ним. Парень отвратный. Наглость граничит с самодовольством. Но уйти с такой ногой далеко не смог бы.

— Хорошо. Олег, на тебе отъезд Джанаева. И еще девушки-подружки. Спрашивай про новых знакомых погибших. Палыч, выясни, кто рекомендовал Семенову бригаду Джанаева. На всякий случай. Конечно, на стройку пробраться может и посторонний, но больше похоже, что убийца из тех, кто хорошо знает территорию.

— Семенов и сам считает, что это свои. Сегодня я иду к нему с полным списком из отдела кадров. Охарактеризует всех, кого знает. Хотя я думаю, это мало что даст.

— Посмотрим. Всю информацию — Молчанову в распечатках.

Олег и Палыч, не сговариваясь, поморщились. Подавать аналитику записочки, кое-как нацарапанные на листках из блокнота, Беркутов не разрешал. Значит, придется тыкать пальцами в пишущий агрегат. А это — минимум час потерянного времени.

— Может, расскажешь, что у тебя случилось? — Молчанов дождался, когда за Паниным и Курковым закроется дверь.

— Да почти нечего и рассказывать! Кота нашего, Фунта, помнишь? Отравили его вчера… Прихожу домой, а он мордой к двери в коридоре лежит. Черт, колбасу, которую он ел, надо в лабораторию снести. Хочу знать, что напихали в последний ужин бедняге Фунту.

— Выяснил, кто соседку вместо тебя на тот свет отправил?

— Нет. Кузьмин работает. Главное, причину найти не могу. У меня и врагов-то нет. Если только тот парень из перехода метро, которого я вычислил. Но как он мог так быстро узнать мой адрес? Это надо доступ к определенной информации иметь!

— Вероятно, просто следил?

— Да я после взрыва с девчонкой-свидетелем на «скорой» уехал в больницу. Там был с полчаса. А потом сразу в контору. Что, он за мной ездил? А так… Кому я мешаю? Так вот… несерьезно. Хотели б убрать кто — давно б убрали. А это даже на покушение не тянет.

— Могу назвать тебе по крайней мере одного человека, который пострадал от тебя за последние полгода. Твоя бывшая.

— Не смеши. Лерку от телевизора оторвать может только еще более хороший телевизор. Думаю, она и не заметила, что от нее муж ушел.

— Но вы ж разводились?

— И что? Папенька ее привез в ЗАГС, она поставила свою подпись и — домой. Нет, я для нее уже давно закрытая книга. Или, вернее, давно просмотренный сериал.

«Плохо ты знаешь женщин, майор. Послушал бы ты, что они говорят о нас! Это так считается, что они только о тряпках да о косметике болтают!» — подумал Молчанов, закрывая за собой дверь. Он вспомнил, как недавно невольно подслушал разговор жены с подругой. Думая, что он занят компьютером, бывшая Милочкина одноклассница с упоением рассказывала его жене, как она женила на себе крутого бизнесмена. Молчанов, среагировав на знакомую фамилию, отвлекся от дела и, затаив дыхание, слушал эту историю. Женщина не просто познакомилась с беднягой, она устроила целую кампанию по его «отлову». Спектакль был продуман до мелочей, проработаны все обходные пути. Предварительно был пройден курс омоложения, подтянута фигура. Молчанов тогда подумал, что у мужика не было шансов. Наверное, тот очнулся только за свадебным столом, уже окольцованный.

Глава 14

Марина сидела на подоконнике и вертела в руках телефонную трубку. «Абонент временно недоступен», — который день она слышала только эту фразу. Она все-таки приняла решение. Только одно дело решить, другое — выполнить. Из дома выходить нельзя, вчера звонил Егор Иванович, парня из метро пока не нашли, убийцу девушек тоже. Интересно, мама реально боится за нее? В последнее время она чем-то озабочена. И молчит. Иногда смотрит только, как будто ждет от нее какой-то информации, чего-то очень важного. Может быть, догадалась? Наверное, взрослые дети — это проблема. И Маринка — проблема, и Никита — проблема. Никита давно не звонил. И мама дозвониться ему не может. Маринка успокоила — далеко он от города, связь плохая. Это в Италии-то? Но мама поверила. А Маринке неспокойно. Не хотела мама его отпускать на эту работу в Италию, но Никита упрямый! Сначала звонил, а теперь вот пропал. И Дима пропал, и брат пропал. Здорово!

«У меня начинается токсикоз…» — Маринка не понимала, от чего у нее время от времени появляется тошнота, от страха или от беременности. Когда она была в больнице, доктор Березин сразу ее вычислил. Единственное, что ей удалось у него вымолить, это обещание, что маме он не скажет хотя бы три дня. Хотела рассказать все сама. Три дня прошли, а она так ничего и не рассказала. А тут еще Дима исчез. Он, конечно, не бросит ее и ребенка. Но она сама уж не знает, хочет ли быть с ним. Бабушка всегда говорила, что лучше спросить и получить ответ, какой угодно, чем мучиться от неизвестности. И лучше сказать человеку правду, чем потом жалеть, что не сказала ее. Вот Маринка и хочет Диме сказать, что не любит его. И о ребенке он имеет право знать. Он отец. Только куда этот папочка делся?

Маринка твердо решила поговорить с мамой сегодня. Но та до сих пор не вернулась от тети Ляли. Черт! Как же она не подумала! Уж ей-то Березин точно рассказал про ее положение! И тетушка может запросто огорошить маму. У Маринки все похолодело внутри. Она как будто кожей почувствовала мамину обиду. Возможно, тетя Ляля все ж смолчит? Если Березин попросил, то смолчит. А если нет? Тогда понятно, почему мама не торопится домой. Есть такая штука — телефон. Сейчас Маринка позвонит и все выяснит. Она неуверенно набрала номер Соколовых.

— Тетя Ляля? Добрый вечер. У меня к вам вопрос — вы маме ничего про меня не говорили? Ну, про ребенка… нет? Она ушла уже домой? Как не приходила? Собиралась к вам. Точно, я ничего не путаю. Я не волнуюсь, тетя Ляля. В моем положении нельзя, знаю. С мамой сама сегодня поговорю. Хорошо, я вам сообщу.

Очередной приступ тошноты был сильнее прежних. «Это все-таки страх. Я так и не научилась не бояться. Господи, помоги моей маме, Никите и мне. Если я в чем-то виновата, то помоги только им, а я сама справлюсь!» — Маринка осторожно легла на кровать и натянула на себя плед. Тошнота отступила. Она набрала мамин номер. Из соседней комнаты раздались звуки танго. «Мама опять забыла телефон дома…» — глаза ее сами собой стали закрываться. «Я только немножко полежу, а потом придет мама», — подумала она, проваливаясь в спасительное забытье.

Глава 15

Ей осточертело замкнутое пространство беседки. Она провела в ветхом деревянном строении не меньше часа. В пачке оставалась еще одна сигарета, но Галина уронила зажигалку, и, судя по звуку, та провалилась в щель дощатого пола. Можно было, конечно, поискать, но Галина боялась, что в тот момент, когда опустит голову, он пройдет мимо. «Что я здесь делаю? Похоже, господин майор возвращается домой не раньше полуночи…» — Она зябко передернула плечами — становилось прохладно. Ответить на свой вопрос Галина, в принципе, могла — хочет извиниться перед человеком за свое… что? Плохое поведение? Детский сад какой-то! На самом деле Галина не чувствовала никакой вины перед Беркутовым. Она не была обязана. Или была? За что? Он дочь спас. Зато как преподнес ей известие? В древние времена гонца с плохой вестью казнили. Похоже, и она попыталась наказать его за свой, пусть и недолгий, страх. Галина усмехнулась, вспомнив, какое у Беркутова было лицо, когда почти что замахнулась на него. «А ведь он принял меня за сумасшедшую, не иначе», — весело подумала она, вынимая сигарету из пачки. Стало совсем темно. Фонари горели у подъездов, во дворе был освещен только пятачок у площадки с мусорными контейнерами. «Теперь уж нет смысла уходить. Придет же сыщик ночевать?» — привычка доводить начатое до конца взяла верх над желанием поймать такси и убраться из этого двора подальше. «Но зря я, что ли, адрес у Борина добывала?» — теперь Галина знала про Беркутова все. И что недавно развелся, тоже. Может быть, поэтому она здесь? А был бы женат, пришла бы?

Галине показалось, что кто-то прошел мимо беседки. Резко обернувшись, она невольно вскрикнула. Из темноты на нее смотрели глаза. Через мгновение они пропали. «Глюк, не иначе! Пора уже до дома», — подумала она, вставая и привычным жестом отряхивая брюки. И в этот момент увидела, как в арку входит Беркутов. Это был он, даже в невнятном свете она узнала его фигуру. Галина собиралась уж было окликнуть его, как справа от нее раздался громкий хлопок. Почему-то сразу стало понятно, что это выстрел и что стреляли в Беркутова. Даже не посмотрев в его сторону, Галина побежала туда, откуда раздался резкий звук. «Худеть надо, срочно!» — мысль мелькнула в тот момент, когда она почти догнала бежавшего к арке человека. Споткнувшись о торчавший из земли прут, Галина резко полетела вперед, пытаясь сохранить равновесие. Падая, успела за что-то ухватиться. Когда боль отпустила ее, на ощупь определила свой трофей. Это была кроссовка, видимо, слетевшая с ноги того, кого она пыталась догнать. Коленка нестерпимо ныла, в голове звенело сразу несколько колокольчиков, а перед глазами плавали цветные круги. «Правильно Березин говорит, семейка у нас еще та, мы словно притягиваем к себе проблемы. — Галина попыталась встать, но тут же осела. — Хорош видок у меня — сижу в пыли высохшей лужи с чужой обувкой в руках!» Она заметила идущего к ней пожилого мужчину.

— Давайте-ка я помогу вам встать, — тот протянул ей руку.

— Спасибо. Отведите меня, пожалуйста, туда, — Галина махнула рукой в сторону подъезда, у которого уже толпился народ.

Опираясь на плечо добровольного помощника, она, стараясь не хромать, шла по двору. Майор, конечно, жив! Он не имеет права умирать вот так, не выслушав ее. Она столько просидела в этом проклятом дворе, что тот просто обязан хотя бы удивиться, когда узнает об этом. И задать много глупых вопросов. Например, зачем она его ждала? Или что ей от него нужно? Пусть даже смотрит как на дуру, только б смотрел. Ведь он только что появился в ее жизни. Неужели, чтобы оценить, нужно потерять? Уже были потери, хватит! Муж, мама… Чуть не потеряла и детей, в одиночку умирая от тоски и злости на весь мир. Галина почувствовала, как глаза наполняются слезами.

— Что, очень больно? Ну, потерпите немного, почти пришли. Вон и «скорая» въезжает в арку. А что это у вас? Дайте-ка, — мужчина кивнул на кроссовку, которую Галина так и не выпустила из рук.

— Это я стянула с ноги того, кого пыталась догнать.

— Вот это да! Так вы за убийцей так резво рванули? Я увидел в окно, как вы упали. А кто убегал, мужчина, женщина?

— Кажется, женщина… или невысокий мужчина. Фигура такая бесформенная. Я успела ухватиться за чью-то ногу. — Галина более внимательно осмотрела добычу. — А размерчик-то скромный. Сороковой, не больше. Мужичок не из крупных!

— Не факт, что мужичок! Сейчас и дамы носят такой. Тем более это спортивная обувь, — пожал плечами старик.

К ним навстречу уже шел человек в форме.

— Капитан Кузьмин, Промышленный райотдел, — представился он. — Мне сказали, вы побежали за стрелявшим?

— Да. Не догнала. Только вот, с ноги стянула, — Галина кивнула на обувь в руках старика. — Скажите, майор Беркутов жив?

— Егор? Жив, пуля попала в плечо. Вы знакомы? Как ваше имя? Простите, — извинился Кузьмин, заметив, что ей трудно стоять. — Пойдемте, сядем вот там. Он показал рукой на скамейку возле подъезда.

— Вы в этом доме живете?

— Нет. Я живу в центре. Приехала к майору Беркутову, ждала его вон в той беседке примерно с час. — Мое имя — Голованова Галина.

Кузьмин удивленно посмотрел на нее. Ему показалось, что эту фамилию он слышал совсем недавно.

— А зачем вы его ожидали?

— Майор помог моей дочери Марине. Во время взрыва в подземном переходе метро. Хотела элементарно сказать спасибо.

— Ясно. Давайте о дне сегодняшнем. Расскажите, что произошло. Начните с того момента, когда вы пришли в этот двор.

— Собственно, я мало что могу вам рассказать. Пришла сюда, как уже говорила, около часу назад. Села в беседке, лицом к подъезду. Я подумала, раз так хорошо освещена площадка перед подъездом, то мне даже в темноте будет видно, как Беркутов подойдет. Или подъедет. Потом услышала выстрел и попробовала догнать того, кто стрелял.

— А подробнее? До этого ничего не видели? Еще люди во дворе были? Машины?

— Нет. Двор был пуст. И с беседкой рядом никого не видела. В один момент мне показалось, что за моей спиной кто-то стоит. Я обернулась… кажется, заметила взгляд… но через несколько секунд он исчез.

— А шаги вы не слышали?

— Нет. И это странно. Если то был преступник, значит, он остался стоять на месте, у самой беседки. Но хлопок раздался немного дальше. Не мог же он пролететь несколько метров по воздуху?

— Согласен. Стрелком мог быть другой человек. Или кто-то умеет ходить очень быстро и тихо. Или вы просто не обратили внимания.

— Да, возможно, не обратила. Я Беркутова боялась пропустить.

— Вы побежали в сторону площадки с контейнерами, так?

— Да. Выстрел раздался оттуда. Я увидела, как из-за бачков кто-то выскочил. Расстояние небольшое. Мне показалось, я уже догнала бегущего, но тут за что-то зацепилась ногой и упала. Машинально схватилась за чужую ногу и — вот, — Галина показала на стоящую на лавке кроссовку. Кузьмин скосил глаза на обувь и вздохнул. Универсальная обувка, средний размер.

— Да. Смелая вы женщина. А если бы в вас стрелять начали?

— Я об этом не думала.

— Вам точно не нужна медицинская помощь?

— Нет-нет, спасибо, — Галина усмехнулась. — Какая уж тут смелость! Скорее дурость.

— Петруша! — крикнул он в темноту.

— Я здесь, Александр Федорович.

— Возьми мою машину, отвези Галину…

— Михайловна.

— Отвези Галину Михайловну домой.

— Нет, пожалуйста, подбросьте меня до больницы. Куда увезли Беркутова…

— Отвези Галину Михайловну в Первую городскую. Кажется, сегодня они дежурные. Потом вернешься сюда.

— Будет сделано.

Кузьмин еще с минуту смотрел вслед прихрамывающей Галине. «Похоже, Беркуту, наконец, повезло. Только он сам еще об этом не догадывается. А женщина симпатичная, да и не растерялась в сложной ситуации. Да, это не Лерка с ее глупыми страхами», — подумал он. То, что его друг будет жить, Кузьмин не сомневался.

Глава 16

Беркутов открыл глаза — и тут же закрыл их снова. «Глюк от наркоза…» Полежав еще несколько секунд, вновь приподнял веки. Ничего не изменилось. На стуле рядом с его кроватью дремала Галина Голованова. Беркутов пошевелил рукой. Острая боль заставила его вскрикнуть.

Галина открыла глаза и испуганно уставилась на Беркутова.

— Врача позвать? — шепотом спросила она.

— Нет, — точно так же тихо ответил он. — Вы как здесь оказались?

— Меня привез водитель Кузьмина.

— Вы уже и с Кузей успели познакомиться?

— Пришлось. Вы хоть помните, что произошло?

— Конечно. Мне прострелили руку, а не голову, — пошутил он.

Галина что-то пробурчала себе под нос.

— Что вы мне там втихаря пожелали? — Беркутов насмешливо смотрел на нее. Она отвела взгляд.

— Я ничего втихаря, как вы говорите, не делаю. Выздоравливайте скорее. — Галина сделала попытку подняться со стула. Затекшие от долгого сидения в неудобной позе ноги отказывались ее слушаться, и она с громким шлепком снова опустилась на сиденье.

— Не судьба вам сегодня отсюда уйти.

Галина, наконец, посмотрела на Беркутова. Этот человек, только что очнувшийся от наркоза после операции, почему-то не вызывал в ней чувства подобающей случаю жалости. Он будил в ней здоровую злость. Решительно поднявшись, она прикрыла полой белого халата дыру на брюках. Беркутов, однако, успел заметить неполадки в ее гардеробе.

— Вы всегда в рванине ходите? Это, я слышал, модно… среди подростков… — Он сам не понимал, зачем он ее так… задевает!

Галина покраснела. Мысленно обругав себя — «что я здесь делаю, дура старая», она отвернулась от Беркутова и двинулась к двери. Раздался стон, халат где-то сбоку натянулся.

— Галя, ну прости. Я растерялся. Открыл глаза, а тут ты спишь. Думал, все — на небесах.

— Хорошо, что не в аду, — мрачно пошутила Галина. Злость улетучилась.

— Вот. Тебе уже весело. Может, еще не все потеряно?

«Что он имеет в виду, этот невесть что возомнивший о себе майор?! Сейчас отсижу рядом с раненым дежурные десять минут и свалю. А кто за ним ухаживать будет? Попрошу Березина, пусть медсестричку приставит. Оплачу, в конце концов, ее услуги. О! Легок на помине…» — подумала она, увидев в дверях главного врача больницы.

— Галя? Ты как здесь? — Березин удивился бы меньше, увидев сидящую на стуле свою любимую певицу Аллу Пугачеву. — Мне сказали, что у нашего раненого гости, но чтоб ты!

— Березин, ты, как всегда, деликатен без меры. Да, это я! — обозлилась до кучи еще и на него Галина.

— Ну-ну, — тот повернулся к Беркутову. — И кем она вам тут?

— Сам пока не знаю…

— Мой вам совет: держитесь подальше от этой женщины. Она уничтожит вас своими насмешками. Я не шучу.

— Это кто кого, Березин. На сегодня я пострадавшая. Пришла на раненого посмотреть, а пациент твой слишком жив. Издевается.

— Неужели свершилось? Нашелся-таки храбрец, который отплатил тебе твоей же монетой! Мои поздравления, майор. Как самочувствие? Хотя ваша сиделка уже ответила за вас. Сейчас придет девочка Катя, поставит вам систему. А Галину я у вас ненадолго украду.

Галина встала и, прихрамывая, вышла из палаты вслед за Березиным.

— Ничего рассказать не хочешь?

— Хочу. Пойдем к тебе в кабинет, я Маринке позвоню. Мобильный дома оставила.

— Так она не знает, где ты?

— Не знает. Я ей вчера сказала, что еду к Ляльке, а сама по дороге передумала.

— И куда тебя понесло?

— К этому майору. Домой.

— Могу спросить — зачем?

— Ты его не узнал? Это тот, кто Маринке помог в переходе метро. Беркутов.

— Я в курсе, как фамилия ее спасителя. А что ты у него дома забыла?

— Будешь смеяться, прощение приехала просить.

— Ты?!

— Березин, что ты меня достаешь?! Да, я. Маринка меня упрекает, что я с ним по-хамски себя вела, когда он к нам приходил!

— А! Тогда понятно.

— Что тебе понятно, Березин?! — почти крикнула Галина. Из глаз неожиданно полились слезы. Напряжение последних дней комом застряло в горле. Стало жалко себя, дочь, сына, который не звонит из Италии. И Беркутова заодно.

— Эй, ну-ка пошли. — Березин буквально тащил Галину по коридору, ловя на себе любопытные взгляды больных и персонала больницы.

Выпив двадцать граммов заботливо разведенного Березиным спирта, Галина успокоилась. Березин смотрел на нее с жалостью.

— Дочери позвони, волнуется ведь!

Галина повернула к себе стоящий на столе телефонный аппарат, сняла трубку и набрала домашний номер. После десятого гудка она опустила ее на рычаг.

— Ее нет дома. Дай мобильник, Володя.

— Может быть, спит? — Березин достал из кармана халата телефон и протянул Галине. В этот момент аппарат ожил. Посмотрев на экран, он нажал зеленую кнопку.

— Да, Ляля, слушаю. Что вы делаете? Обзваниваете больницы? Морги уже обзвонили? Так… — Березин выразительно посмотрел на Галину. — У меня она. Да, в клинике. Да ничего с ней не случилось! Она здесь в гостях, то есть… Короче, она жива и здорова. Приезжайте с Маринкой сюда. Жду.

— Что там?

— Что? Маринка у Ляли. Сидят, ищут тебя, бедолагу, по моргам и больницам. Ты, вообще, думаешь, что делаешь, Голованова? Твоей дочери волноваться нельзя…

Галина кинула на Березина испуганный взгляд.

— Что, последствия взрыва?

— Последствия. Только чьего-то вмешательства в личную жизнь твоей дочери. Беременна она.

— Ты что несешь, Березин! У нее даже мальчика нет!

— Ну, мальчика, может, и нет. А вот без мужского участия дети не получаются.

Галина замерла на стуле, крепко зажав пустой стакан в руке. Мысли, одна нагоняя другую, лезли в голову. Чувств не было никаких, кроме какого-то холодного недоумения.

— Почему она мне ничего не рассказала, Володь??? Я ей кто??? Тетка посторонняя???

— Рассказала бы. Я с нее обещание взял, что сама доложится. А она попросила меня молчать три дня. Думаю, вчера она тебя ждала, чтобы поговорить. Ты ее не пили. Ей непросто.

— Без тебя б не догадалась! — глаза Галины опять наполнились слезами.

Березин молчал, мысленно ругая себя, что не сдержался и выдал Маринкин секрет. Слово, данное ей, он не нарушил, три дня прошло, но гаденькое чувство, что виноват, не отпускало. Владимир вдруг вспомнил, как сестра Галины Ляля, узнав, что скоро станет бабушкой, засмеялась нервным смехом и зачем-то подошла к зеркалу. Задумчиво взглянув на свое отражение, она тяжело вздохнула и произнесла загадочную фразу: «И ничего-то я так и не успела. Всю жизнь думала, что вот-вот и… А теперь — ба-буш-ка». Он попытался было развить тему дальше, на ходу придумывая слова утешения, но она оборвала его на полуслове: «Дурак ты, Березин. Мы оба с тобой не успели». Он тогда безумно испугался этих ее слов, боясь поверить своему радостно забившемуся сердцу. И промолчал. И до сих пор не может себе этого простить.

— Галя, мне отойти нужно, вернусь минут через пятнадцать. Как раз Ляля с Маришкой приедут. Ты на диванчик приляг.

Галина кивнула головой и, сунув под голову подушку, легла. «Я только немного поваляюсь, спать не буду. Всыплю Маринке, как в детстве! Или уже не всыплю?» — на этом мысленном вопросе она заснула.

* * *

Дверь распахнулась, и в кабинет вбежала Маринка, а за ней, держа в руках объемистый пакет, Ляля. Следом вошел Березин.

— Вот ваша пропажа. Спит сном младенца, — Березин непочтительно ткнул пальцем в спящую Галину.

Маринка, не говоря ни слова, кинулась к матери.

Ляля вопросительно посмотрела на Березина и кивнула на дверь. Они вышли в холл, а из него на маленький балкончик. Березин достал сигареты из кармана халата.

— Как она у тебя здесь оказалась? — Ляля, как всегда, обошлась без предисловий.

— Не поверишь. Приехал утром, мне сказали, что ночью привезли милиционера с огнестрельным ранением. Захожу к нему в палату, а там — Галина. Сцена еще та. Наш больной держит ее за халат, а она, представь, вырывается. Детский сад.

— Это не детский сад, Володенька, а начало большого и светлого чувства! Ты мне скажи, его фамилия Беркутов?

— Да. Ты его знаешь?

— Видела мельком, когда он привез Галину в больницу к Маринке. Насколько серьезная рана?

— Правое плечо. Не смертельно, кость не задета. Ляля, я ведь Галине сказал про беременность Маринки.

— Не страшно. Она и сама собиралась сделать это еще вчера, только не дождалась ее и заснула. Ко мне пришла в шесть утра. Девочка нервничает много. Из-за брата тоже. Никита не звонит, и телефон вне доступа. В соцсетях тоже не появляется. Галка гонит от себя дурные мысли, но я тебе сознаюсь — не все там у него хорошо. Расклад по картам настораживает.

— Жив?

— Жив, но как-то… и не жив. Либо без сознания, либо… — Ляля замолчала.

— Ну, продолжай… наркотики?

— Да, Володя. Боюсь, что Никита серьезно куда-то влип. Ехать нужно, но кто поедет? И как Галине сказать?

— Не говори пока. Попробуем сами разобраться. Есть у меня идея.

— Эйтель?

— Да. Позвоню Максу.

— У Маринки и с женихом не все ладно. Кто он, не говорит. Заявила, что замуж за него не собирается, а про ребенка скажет. Я поняла, что он старше ее намного. Может, женат?

— Все может быть… Разберется сама. Принять вам с Галкой нужно, что вырос ребенок. Мамой готовится стать! Пойдем-ка в кабинет. Думаю, поговорили они.

Березин спрятал в карман зажигалку, которую во время их разговора вертел в руках. Только сейчас до него дошел смысл Лялиных слов, что оба они опоздали. Вот они стоят рядом, почти касаясь друг друга, на узком балкончике, а мысли и разговоры их — о Галине и ее дочери. Березин давно чувствовал себя членом этой большой семьи, и Ляля воспринимала его скорее как брата, чем как мужчину. И ничего не изменить.

* * *

— Мама, ну не молчи!

— Начни сама, Мариша, и будем считать, что я ничего не знала.

— Хорошо, — Маринка села в кресло Березина. — Я беременна, срок не критичный, но аборт я делать не буду.

— И не надо. Ты не хочешь мне рассказать об отце ребенка? Как давно у вас отношения?

— Недавно. Честное слово, не знаю, как все получилось. Я не люблю его. Меня к нему тянет, понимаешь? Одно время мне казалось, что он меня приворожил.

— Ты серьезно сейчас? — Галина удивленно посмотрела на дочь.

— Вполне.

— Кто он?

— Мам, это неважно уже. Я все решила. И не подумай, он не женат, так что нам никто не мешает.

— А ты у него спросила, хочет ли он, чтобы его ребенок рос без него?

— Еще нет. Но я обязана ему сказать о том, что беременна. Но решать все равно мне. Жить я с ним не хочу.

— Почему?

— Он старше меня. Намного. Хотя это скорее плюс, чем минус. Мы из разных миров, я это только недавно поняла. Кроме постели, должно быть еще что-то общее. Интересы вне дома, например. А таковых нет!

— Но ты и не пробовала с ним жить, я так понимаю.

— И не хочу начинать. Мам, ему с тобой будет интересней, поверь.

— Это ты так пытаешься шутить?

— Нет. Я не хочу, чтобы после рождения ребенка мы каждый жили своей жизнью. А так и будет. У него — работа, у меня — малыш.

— Но дети скорее объединяют…

— Не тот случай. Я для него ребенок сейчас. Меня он балует, бережет. Подарками закидал! Не подумай, я не принимаю ничего! Все у него в квартире в комоде лежит — и золотые украшения, и одежда. Да, мам! Он хочет, чтобы я носила те вещи, которые покупает он! А наш ребенок будет для него лишь еще одной статьей расхода! Единственное, что может в нем проснуться, — чувство долга. Будет сутками пропадать на работе, чтобы обеспечить меня и малыша, но любви он ему не даст. Я вообще сомневаюсь, что он знает, что это такое.

— А тебя он любит?

— Я думала, да. А сейчас понимаю, что это только чувство собственности. Он болезненно переносит все, что касается меня. Даже когда я рассказывала о тебе, Никите, он, мне кажется, ревновал меня к вам. Я видела, он еле сдерживается, чтобы не оборвать меня на полуслове.

— Странно ты как-то о нем говоришь, как о чужом.

— А он и есть чужой.

— С чужим не ложатся в постель, извини.

Марина промолчала. Галина поняла, что бесполезно сейчас допытываться у дочери, как зовут отца ребенка. Она просто хотела убедить ее, что не нужно торопиться с решением. Словно прочитав мысли матери, Маринка сказала:

— Поверь, мама, я все обдумала. Ребенок будет только моим.

Галина пожала плечами. Вдруг у нее в голове промелькнул какой-то неясный образ. Нет, не может быть! Беркутов?! Все сходится. Познакомились недавно. А может быть, Маринка с ним уже полгода встречается, не говоря ничего матери? Тогда понятно его появление около нее в метро, в больнице и его приезд на дачу. И домой к ним он пришел потому, что беспокоился за свою девушку, то есть за ее дочь. Беркутов разведен. Детей нет. И возраст не юный. И не зря Маринка его так защищает перед ней. А она, дура, размечталась. Близкий человек! Кому близкий, ей или дочери? Галине стало вдруг страшно и одновременно противно. Она ошиблась. От осознания собственной глупости ее бросило в жар. Попытка дочери скрыть имя отца ребенка стала ей понятна. Маринка боится, что Галина его «вычислит», вот и виляет. Фу, какая мерзость! Беркутов и с ней пытается наладить отношения, рассчитывая на поддержку будущей тещи. А она, как идиотка, в сиделки к нему набивалась!

Галина, не глядя на дочь, вышла из кабинета Березина. Почти ничего не видя перед собой, медленно пошла по коридору. «Я его убью. Он не смеет ломать жизнь моему ребенку», — с этими мыслями она открыла дверь палаты Беркутова.

Глава 17

Денис Стрельцов сидел за кухонным столом и пил чай, куда добавил столовую ложку коньяка. Он охотнее бы выпил полный бокал крепкого напитка, если б точно знал, что никуда сегодня больше не поедет. А ехать, похоже, все-таки придется. «Совсем обнаглел Дубенко, ни в какие ворота не лезет», — только что он узнал, что в человека, на которого он собирал информацию по его поручению, стреляли. Слава богу, Беркутов жив. Хотя, стоп. А почему он остался жив? Если Дубенко хотел его убить, он бы не промахнулся. Денис сам видел в его кабинете грамоты за отличную стрельбу. Значит, либо не он, либо хотел напугать, либо кто-то помешал. Так же было и с первым покушением. Газ не взорвался по чистой случайности. Черт, во что он вляпался на этот раз?!

Стрельцов не был праведником, вполне допуская такие желания, как месть. Что, видимо, и хотел сделать Дубенко с Беркутовым. Отомстить. Правда, остается непонятным, чем ему насолил этот майор? Денис проверил, они не пересекались ни по службе, ни в быту. Они не были даже знакомы до момента, как Дубенко его увидел в репортаже с места взрыва в переходе метро. Женщин не делили, карьеру друг другу не перекрывали. Родственники? Конечно, если приглядеться, у них есть общие черты. Глаза похожи. Братья? Но Дубенко из детского дома, а Беркутов рос в семье с отцом, матерью и сестрой. Родители умерли, а сестра живет в Италии с мужем. Возможно, Беркутова усыновила и дала ему свою фамилию бездетная пара. Хотя сестра старше его на десять лет. Но допустим, что так. Тогда непонятно, какие могут быть претензии у брата к брату, если не наследство. Что мог такого узнать Дубенко, что пытается убрать со своего пути Беркутова? У самого майора ничего нет, кроме комнаты в коммуналке на первом этаже и рыдвана, стоящего на приколе во дворе по причине постоянных поломок. Вот и вся «недвижимость»! Единственная его ценность в материальном плане — бывший тесть. Но Беркутов ушел от жены, не взяв даже хорошую машину. Значит, меркантильные мотивы не катят. Зависть? Чему может завидовать подполковник майору? Опять не то. Но ладно. Это все интересно, но ему, Стрельцову, от этого ни горячо ни холодно. А вот оказаться причастным к покушениям на майора милиции ему не хочется. Значит, нужно что-то делать. То, что его вычислят, Денис не сомневался. Слишком много свидетелей, как он крутился во дворе Беркутова. Могли запомнить и номер машины. Выход один. Самому явиться в милицию и рассказать все, что знает. Короче, заложить шефа. По большому счету он, Денис, сделал для того все, что мог. Пытался с ним честно поговорить. Тот обозвал его и выгнал.

Стрельцов поставил грязную чашку в раковину и залил ее водой. Сунув руку в рукав пиджака, на миг остановился. Простая мысль, что он может никуда и не доехать, заставила его выложить ключи от машины на столик у зеркала. Он, как никто другой, знал, что его начальник все просчитывает на несколько ходов вперед. Так что после их последнего разговора вполне мог подстраховаться. Денис достал мобильный.

— Девушка, машину, пожалуйста. Осипенко, два, второй подъезд. Едем? Промышленный райотдел. Спасибо.

* * *

— Стрельцов Денис Сергеевич. Да, мы собирались вас вызвать. Очень хорошо, что вы пришли сами. Слушаю вас. — Кузьмин был удивлен появлением у них в отделении этого человека. Свидетели описали его очень точно, номер машины запомнил киоскер. Установить личность труда не составило. То, что Стрельцов не прятался, а открыто ходил по двору, наводило на мысль о его непричастности к покушениям на Беркутова. Поэтому Кузьмин не торопился вызывать того повесткой.

Стрельцов разглядывал сидящего перед ним капитана. Открытое, простоватое лицо, спокойный голос и правильная речь успокоили его.

— Возможно, вам покажется, что я начинаю издалека, но, поверьте, так будет понятнее. Я работаю помощником у Дубенко, начальника отдела кадров Управления внутренний дел.

— В чем состоят ваши служебные обязанности?

— Проверяю информацию на поступающих на службу людей. — Денис не стал уточнять, что это означает, но капитан, видимо, догадывался об истинных полномочиях Стрельцова. — В последнее время я занимался сбором сведений о Беркутове Егоре Ивановиче по личной просьбе Дубенко.

«Неожиданный поворот. Ну-ну, послушаем дальше», — Кузьмин внимательно посмотрел на Стрельцова.

— Какого рода сведения его интересовали?

— Буквально все. От рождения, состава семьи, где учился и т. д. Семейное положение, дети, связи.

— И вы легко и быстро это все узнали?

— Ну, не совсем легко, но быстро. Зачем ему эта информация, не знаю.

— А предположения есть?

— Есть, но они все основаны скорее на догадках, чем на фактах. Могу точно сказать, что раньше Дубенко с Беркутовым знаком не был. Первый раз он увидел его во время репортажа с места взрыва в переходе метро. Эту запись потом просматривал довольно часто. Меня ничего не настораживало до определенного момента. Пока он не спросил, на каком этаже находится квартира Беркутова. На следующий день в квартире произошло убийство. Тогда я начал сомневаться в его добрых чувствах к Беркутову.

— Почему вы решили, что покушались на него?

— А кому могла помешать пожилая соседка?

— Ну хорошо. Почему же вы не пришли к нам сразу?

— Пытался поговорить с начальником.

— И как?

— Обозвал и выгнал. Узнав про второе покушение, я понял, что он не успокоится. Его нужно остановить.

Кузьмин еще долго расспрашивал Стрельцова о Дубенко, порой задавая неожиданные вопросы. То, что он все сделал правильно, Денис уже не сомневался. Кузьмин отнесся к его просьбе осмотреть машину на предмет обнаружения взрывного устройства с пониманием. Посоветовав взять на время больничный, он вызвал криминалиста и водителя служебного уазика, чтобы тот отвез Стрельцова домой.

Открывая входную дверь ключом, Денис услышал, как в глубине гостиной надрывается телефон. «Нет уж, не дождетесь», — подумал он, выдергивая шнур из розетки. Мобильный он отключил еще в кабинете у Кузьмина.

Глава 18

Лилечка не знала, что делать. То, что она услышала, заставляло задуматься, а не пора ли делать ноги с этой работы. Ее начальник, оказывается, не вполне здоров. Точнее — он совсем больной. На голову.

Началось все рано утром, когда Лилечка, открывая дверь в приемную своим ключом, вдруг обнаружила, что та уже открыта. Тихонько подойдя к столу, она услышала сквозь неплотно прикрытую дверь кабинета Дубенко голоса. Сначала она думала, что там Стрельцов, но второй голос принадлежал женщине. Она и Лилечкин начальник говорили громко, перебивая друг друга и раздражаясь все больше. Женщина что-то доказывала, но ее шеф только зло огрызался. Рабочий день еще не начался, и потому она решила, что как бы ни было любопытно, лучше ей выйти из приемной, зайти снова и сделать вид, что она ничего не слышала. Только она не успела. Женский голос вдруг раздался совсем рядом с дверью, отступать было поздно, Лилечка метнулась к своему столу. «Я вынуждена буду обратиться к главному врачу. У нас есть с вами определенные договоренности, я за вас отвечаю. Случись что, с меня снимут не только погоны, но и выгонят вон с работы», — с этими словами женщина вышла из кабинета и растерянно посмотрела на Лилечку. Она было раскрыла рот, чтобы сказать что-то девушке, но тут дверь кабинета распахнулась и из нее выскочил Дубенко. Заметив Лилечку, он зло глянул на свою посетительницу и процедил сквозь зубы: «Если скажете хоть слово, тогда я сниму с вас погоны, да и голову с плеч заодно».

Женщина быстро вышла из приемной. Дубенко повернулся к Лилечке:

— Будешь молчать.

— Я ничего не слышала, — она попыталась ответить спокойно и без дрожи в голосе.

— А то уволю.

— Я и сама уйду, — неожиданно для себя огрызнулась она.

— Не уйдешь. Пока не разрешу, — отрезал Дубенко и скрылся в своем кабинете.

Лилечка оторопела от такой наглости. Ей никогда никто не приказывал, ни отец, ни муж. А этот, прости господи, старый пень, смеет ей угрожать! Нет. Она здесь больше не останется. Но сначала выяснит, чем старичок болен и не опасен ли он для окружающих. Конечно, опасен, иначе зачем бы доктору с ним спорить? А опасны какие больные? Психические. К такому выводу пришла Лилечка, пока складывала в сумку мелочи со своего рабочего стола. Дубенко уже скрылся в кабинете, уверенный, что она побоится его ослушаться. Лилечка опасливо покосилась на дверь. «Уйти сейчас или же досидеть до конца рабочего дня, а дома обо всем рассказать отцу?» — девушка все еще колебалась, не зная, как поступить. «Останусь», — наконец решилась она. Включив компьютер, немного успокоилась. «Что-то не складывается у меня карьера. Может быть, прав был Димка, когда хотел, чтобы я сидела дома? О ребенке уже пора подумать, да и готовить я толком не умею, будет время кулинарную книгу полистать», — задумалась она.

Жуткий грохот, раздавшийся из кабинета начальника, заставил ее подскочить на месте. Сердце заколотилось. Лилечка подскочила с места и побежала в кабинет. На пороге остановилась — начальника нигде не было видно. Девушка опустила глаза к полу и взглядом наткнулась на видневшиеся из-под стола ботинки. Обогнув угол стола, Лилечка увидела Дубенко. Тот лежал на спине. Глаза были закрыты, лицо напоминало восковую маску. «Помогите», — почему-то прошептала она.

Глава 19

Он идет по полю и собирает цветы. Вот такое глупое для мужчины занятие. Но ему до того хорошо и спокойно, что он не обращает внимания, что над ним посмеиваются друзья. Палыч крутит пальцем у виска, Молчанов корчит забавные рожицы, и только Кузьмин сочувственно смотрит на него, словно жалея убогого. Беркутов точно знает, для кого эти цветы, и от этого знания у него по телу растекается блаженное тепло.

Но вдруг его накрывает волна леденящего холода. Беркутов отбрасывает собранный с любовью букет и срывается с места. Кузьмин, Молчанов и Палыч, ничего не спрашивая, — за ним. Беркутов бежит, а холод все сильнее охватывает его разгоряченное тело. Ему нужно успеть предупредить надвигающуюся беду. Какую и кому она грозит, он не знает. Чувство отчаяния, что не успевает, туманит сознание. Кажется, он еле переставляет ноги. Он злится, силится прибавить скорости, но напрасно — поле оказывается бесконечным. Сначала сдается Палыч, упав на росистую траву. Кузьмин, задыхаясь, бежит в полуметре от Беркутова. Молчанов не отстает ни на шаг. Вскоре Беркутов и Молчанов остаются одни. «Я не справлюсь, если не добежит Серега», — эта мысль мелькает последней, и он просыпается…

Взгляд сфокусирован на капельнице. Нечетко видится удаляющаяся к дверям фигура в белом халате и шапочке. Неясная тревога вызывает желание крикнуть, но из горла вырывается тихий стон. Рука с иглой от капельницы немеет. Словно с похмелья, кружится голова. «Я уж и не помню, когда так напивался в последний раз», — пытается пошутить Беркутов…

Он летит в черноту. «Ничего не бойся, сынок», — слышится родной мамин голос, звучащий ниоткуда. Заметив вдалеке слабый огонек, он летит вперед, не испытывая ни страха, ни тревоги. У него только одно желание: добраться до источника света. Он точно знает — там его ждут…

* * *

Маринка так и осталась сидеть в кресле Березина. Она была в полной растерянности. Такой реакции матери она не ожидала. Не каждый день ей дочь сообщает, что та скоро станет бабушкой. Мама не обрадовалась, не расстроилась, это ее, похоже, совсем не задело. Бабушка так бабушка. Но этот ее интерес к отцу ребенка! Маринка не была готова к такому допросу с пристрастием. Для нее все решено — не будет этого человека в ее жизни. И в жизни ребенка тоже. Маринке казалось, что она вполне четко объяснила это матери. Тогда зачем расспрашивать? Да еще и обижаться!

— Мариш, а где мама? — в кабинет заглянула тетя Ляля. За ее спиной стоял Березин.

— Вышла куда-то, — рассеянно уронила Маринка.

Ляля пристально посмотрела на племянницу.

— Ты ей сказала?

— Сказала. Только не спрашивайте меня, как она отреагировала.

— Почему?

— Я ничего не понимаю. Она спокойно приняла новость о ребенке, а потом устроила мне форменный допрос о его отце.

— Ну, это естественно. Должна же она знать, за кого ее дочь собирается замуж.

— Да не собираюсь я замуж! Я просто хочу родить здорового малыша.

Ляля и Березин переглянулись. Оба подумали об одном: у Галины появилась еще одна головная боль.

Дверь кабинета распахнулась.

— Владимир Сергеевич, вас вызывают в палату к Беркутову, там… проблемы, — секретарь Березина Светочка выглядела напуганной.

— Что там могло случиться, все же было в порядке?!

Березин выбежал из кабинета. Ляля с Мариной — за ним.

Глава 20

Все произошло так быстро, что она не успела даже понять, жив ли ее начальник. После бесполезного звука, вырвавшегося у нее при виде лежащего без движения шефа прошло несколько минут, прежде чем она стала что-то соображать. Схватив телефонную трубку, Лилечка набрала номер кабинета Стрельцова. Ответа долго не было, затем раздался щелчок, телефон переключился на дежурного. Объяснив ситуацию, Лилечка вновь опустилась на колени перед Дубенко. Ей показалось, тот не дышит. Испугавшись, что перед ней покойник, она резво вскочила и отошла в сторону. Глядя в окошко, она увидела, как подъехала машина «Скорой помощи».

В кабинет вошел генерал Трофимов, за ним люди в белых халатах. Мельком взглянув на Дубенко, Трофимов подошел к Лилечке и тихо спросил, что произошло. Она рассказала о визите врача из госпиталя. Со словами «позже разберемся» Трофимов торопливо вышел из кабинета. Дубенко уже укладывали на носилки, когда в приемной раздался звонок городского телефона.

— Лиля, это Стрельцов. Шеф у себя?

— Ой, Денис Сергеевич, у нас тут такое!

— Лиля, не тяни, говори!

— Дубенко потерял сознание, упал, а я…

— Он жив? — перебил ее Стрельцов.

— Не знаю…

— Как это?

— Его сейчас выносят на носилках.

— Так подойди, спроси.

Лилечка ухватила за рукав проходившего мимо нее врача.

— Скажите, он жив?

— Пока — да, — ответил тот, не останавливаясь.

Лилечка поднесла трубку телефона к уху.

— Вроде бы жив.

— Как все это не вовремя! — в голосе Стрельцова звучала досада.

— Вы о чем, Денис Сергеевич?

— Неважно. Ты можешь задержаться, пока я не приеду?

— Хорошо. Я должна там еще прибрать в кабинете.

— Ничего не трогай! Я тебя очень прошу, — в голосе Стрельцова не было ни намека на просьбу, только приказ.

— Хорошо, Денис Сергеевич. — Лилечка почти не удивилась. «Конечно, вам же нужно документы изъять, господин Стрельцов! Как бы без вас тут все не подчистили!» — подумала она. Следующим пришло желание опередить помощника шефа.

«У меня есть почти полчаса, пока Стрельцов доедет…» — она не собиралась оставаться в неведении. Неплотно прикрыв за собой дверь, чтоб услышать, если в приемную кто-то войдет, она приблизилась к столу начальника. Верхний ящик, с торчащим в замочной скважине ключом, был слегка выдвинут, словно прося, чтобы в него заглянули в первую очередь. Лилечка так и сделала. Прямо на нее с фотографии смотрел Беркутов, тот самый Беркутов, которого она видела на диске с репортажем о взрыве в переходе метро. Под фотографией лежал конверт из плотной бумаги. Лилечка потянула за уголок. Порадовавшись, что конверт не запечатан, она аккуратно высыпала содержимое на стол. Это были данные на Беркутова. «Разведен, детей нет», — выхватила она строчку из текста. Еще одна фотография привлекла ее внимание. Женщина была заснята в тот момент, когда выходила из подъезда жилого дома. «Красавица. Интересно, кто она ему?» — Лилечке всегда нравились такие по-старинному благородные лица. Своя внешность не доставляла ей радости: она считала себя хорошенькой, но простенькой. «Галина Михайловна Голованова», — было написано на обороте снимка. «Все это интересно, но ничего не объясняет», — подумала Лилечка, засовывая руку глубже в ящик. Вытащив за уголок еще один конверт, Лилечка покосилась на часы на столе. Время поджимало, в любой момент мог войти Стрельцов. Этот конверт был запечатан. «Должна ж я узнать все до конца», — оправдывала себя девушка, аккуратно разрывая бумагу. Фотография была старой. Красавица грузинка и русский парень, улыбаясь, смотрели в объектив. Если б не дата на обороте, Лилечка подумала бы, что это молодой Дубенко. Или Беркутов. Как она не заметила раньше, как они похожи? Богатое Лилечкино воображение тут же нарисовало ей картину их родственных связей. «Вот зачем он собирал сведения на Беркутова», — подумала она про своего начальника. «Они примерно ровесники, значит — братья, а на этом снимке их отец и мать», — подвела она черту.

Довольная добытой информацией, а еще выводами, к которым пришла, Лилечка сложила все бумаги в ящик и повернула ключ. Выйдя из кабинета, она лицом к лицу столкнулась со Стрельцовым. Он с подозрением посмотрел на нее. Лилечка улыбнулась немного виноватой улыбкой.

Стрельцов нахмурился. Он никогда не считал Лилечку глупышкой и вполне допускал мысль, что она могла догадываться об их с Дубенко делах. А о женском любопытстве он знал не понаслышке. Его сестра, выйдя замуж, каким-то непостижимым образом всегда знала, где и с кем ее муж в данный момент встречается. Она мимоходом подслушивала его телефонные разговоры, кое о чем ненавязчиво расспрашивала, потом связывала все воедино и получала ответ. Совсем из отрывочных сведений она могла выстроить логическую цепочку и назвать место и почти точное время события. Так что Стрельцов не был склонен недооценивать женские ум и интуицию. Что «нарыла» помощница Дубенко, оставалось только догадываться.

Лилечка села за свой стол в приемной. «Самое главное в нашем деле — вовремя смыться», — мысленно похвалила она сама себя известной фразой. Ей было интересно, что будет делать в кабинете Стрельцов. Она была почти уверена, что после его ухода не обнаружит никаких бумаг в верхнем ящике стола Дубенко.

Нажав на кнопку кофеварки, Лилечка достала из холодильника пирожные с кремом. Удачно завершенный обыск и связанный с этим риск вызвали в ней желание полакомиться. Дубенко ей жалко не было. И стыда за отсутствие этой жалости не было. Укоряющий внутренний голосок пискнул было робко и пропал.

Она допивала вторую чашку кофе, когда довольный Стрельцов вышел в приемную, неся в руках объемистый пакет. «Забрал все, что мог, — констатировала Лилечка. — Чего ж мы так опасаемся, господин Стрельцов?» В тех бумагах и фотографиях, которые видела она, криминала, с ее точки зрения, не наблюдалось. Жаль, что у нее совсем не было времени продолжить поиски.

Скорее всего, самое важное Дубенко хранит в сейфе. Ну, да что теперь? Не признаваться ж в том, что она знает шифр?! А самой лезть туда стыдно как-то.

Лилечка окликнула Стрельцова.

— Денис Сергеевич, а что мне дальше делать?

— Пока посиди здесь, Лиля. Я сейчас к Трофимову, позже зайду, и мы поговорим, хорошо?

— Как скажете, — Лилечка пожала плечами.

«Пожалуй, пора рассказать отцу о том, что здесь происходит. Пусть он предупредит этого Беркутова, что ли! Хотя чем ему может угрожать Дубенко, лежа на больничной койке? Интересно, что же с ним? А вдруг он больше не вернется в свой кабинет? Тьфу-тьфу», — символично сплюнула она через левое плечо. Смерти она никому не желала, даже такому хаму и невеже, каким считала своего начальника.

Глава 21

Он очнулся и попробовал пошевелить рукой. Не получилось. Закрыл и открыл глаза. «Я еще не совсем умер», — констатировало вернувшееся сознание. Тут же пришел страх, что долго не сможет встать с постели, да и сможет ли вообще? Как раз об этом ему говорила эта чертова врачиха. Накаркала, старая ворона! Волноваться ему нельзя… А зачем тогда запугивала, спрашивается? Что толку от их процедур! Кроме боли и унижения, ничего… Хватит, один раз уже поддался на уговоры, да и уговаривать в тот раз не нужно было. Как узнал о диагнозе, паника накрыла, готов был ухватиться за любую возможность продлить свою жизнь. Хоть на сколько… Тогда даже не догадывался, что в моменты острых приступов будет просить Бога иль черта забрать его прямо сейчас. И молился, и чертыхался, неистово богохульствуя. Все напрасно. Слегка помогали пилюли, прописанные все той же докторицей. За то — спасибо. Но теперь и они не помогают. Как все некстати! Опять дела отодвигаются на неопределенное время. Стрельцов собрал для него достаточно информации, чтоб он мог начать действовать. Беркутов заплатит сполна за себя и за своего папашу. За их общего папашу. За его, Дубенко, голодное и злое детство, за вечно битого и униженного Ваняшу. Так звала его мама, пока они жили вместе в добротной хате на краю большого гуцульского села.

…Его мать Сулико, как он узнал позже от отчима, появилась у них в селе, будучи беременной. Ее приютила старая одинокая тетка Оксана. Хозяйство у нее было богатым даже по гуцульским меркам. Кроме того, что она разводила кур и индюшек на продажу, она считалась лучшей мастерицей на селе. Тканые цветастые коврики разных размеров, рушники, расшитые красными узорами, расхватывались заезжими туристами в один момент. Поговаривали, что в захоронке у тетки Оксаны припрятано немало денежек. Своих детей у нее не было, в городе жила вдовая сестра с сыном и малолетней дочерью. Отчимом только что родившегося Вани и стал городской племянник тетки Оксаны. Приехав однажды к ней в гости, Иван Дубенко, только что отслуживший в армии молодой красавец, без памяти влюбился в теткину постоялицу. Сулико была до того хороша собой, что парня не оттолкнул ни выпирающий животик, ни грузинская кровь девушки. На все уговоры и слезы матери он твердил одно: другой жены мне не надо, жить без нее я не буду. Первой сдалась тетка Оксана. Она успела привыкнуть к Сулико — та была скромной и работящей. А это в деревне считалось главным. Однако перед свадьбой она заставила рассказать Сулико, где и как та жила до своего появления у нее в доме. Рассказ окончательно растопил сердца тетки и матери Ивана, а для него Сулико стала еще дороже. Свадьбу сыграли после рождения Ваняши, богато и широко угощая всех желающих. То, что тетка Оксана в открытую признала чужеродную невестку, заткнуло рот даже самым досужим сплетницам. Иван усыновил Ваняшу, дав тому свою фамилию и отчество. Мальчик родился светловолосым, с глазами, похожими на кошачьи. У Вани были любящая его мама, отчим и две бабушки. В тот год, когда ему исполнилось пять, умерла тетка Оксана. Сестра пережила ее всего на несколько месяцев, оставив сиротой дочь-школьницу.

Дубенко отчетливо помнил тот день, когда в их доме появилась Леся. На время похорон за ним присматривала соседка, мать троих детей-погодков, младший из которых был ровесником Вани. Ваня не очень расстраивался, что его не взяли в город, — Лада была женщиной доброй, да и «пухлики», как называли ее дети сдобные булочки с начинкой из повидла, она пекла очень вкусные. Мамы и отчима не было целую неделю. Однажды возле их двора остановился большой грузовик. Из кабины легко выпрыгнула его мама, за ней — Леся. Ваня ее видел всего несколько раз — она приезжала в гости к его отцу. Леся никогда с ним не играла, чаще убегая к подружкам в соседние дворы. Отчим и водитель грузовика стали вытаскивать из кузова чемоданы и узлы. Сулико подошла к сыну и, подхватив его на руки, поцеловала. Поставив на землю, сказала: «Вот, Ваняша, Леся теперь будет жить с нами».

С этого дня в жизни маленького Вани наступил перелом. Отчего взрослая уже девочка возненавидела беззащитного малыша, было непонятно. Сулико, глядя, как Леся бросает злые взгляды на ее сына, очень переживала. Все попытки поговорить с мужем об этом натыкались на стену непонимания. Иван и сам не был сильно привязан к пасынку, лишь выполняя долг перед любимой женщиной. Искренне полюбить чужого ребенка он так и не сумел. Ваня ж тянулся к нему как к единственному мужчине, живущему рядом с ним. Иван-старший переживал, что у них с Сулико не получается родить общего ребенка, он очень хотел дочь, похожую на свою красавицу жену. Но Сулико после родов сыном больше не беременела. Иван винил во всем ее, но, видно, проблема была с ним: служба на атомной подводной лодке не прошла даром. Леся, чувствуя, что брат равнодушен к пасынку, всячески старалась задеть ребенка. Однако, побаиваясь Сулико, обзывала его безотцовщиной, лишь когда никого взрослых рядом не было. И еще она сильно щипала его за руки, толкала, когда он спускался с лестницы, отнимала сладости, тут же выкидывая их в помойное ведро на глазах у малыша. Ваня бежал к матери, но та молча вытирала его слезы, бессильная что-либо изменить.

Мама Вани слегла неожиданно, потеряв сознание посреди грядок с цветущей клубникой. Перепуганный муж отвез ее в городскую больницу. Обратно Сулико не вернулась. На похороны пришли почти все жители села. Сулико успели полюбить, к ней на чашку кофе бегали и молодые девчонки погадать на жениха, и деревенские кумушки, мужья которых прикладывались к бутылке или погуливали на сторону. Она давала им заговоренную ею воду, и в разрушенные семьи вновь возвращались любовь и достаток. Сами мужики побаивались «грузинскую ведьму», но и уважали ее, признавая ее правоту.

Маленький Ваня сначала не понял, что мамы больше с ним не будет. Глядя на лежавшую в гробу женщину, он думал, что это чужая тетя. Ведь его мама красивая и веселая. Он знал, что мама заболела, и терпеливо ждал, когда та вернется из больницы. Леся после смерти Сулико немного поутихла, видимо, даже ей стало жалко осиротевшего ребенка. Иван же медленно спивался. Все чаще он вваливался в хату, едва держась на ногах, матерясь и проклиная судьбу. Леся, перепугавшись, хватала Ваню и запиралась с ним в маленькой комнате в мансарде. В нечастые минуты просветления Иван покупал детям сладости и даже пытался выполнять кое-какую работу по дому. Чувствуя себя виноватым, мог и приласкать мальчика. Леся, оставшись за хозяйку, готовила и убирала дом и в меру сил ухаживала за огородом и живностью. Как-то раз, разбирая старые вещи, она наткнулась на фотографию. На снимке рядом с Сулико, обняв ее за тонкую талию, стоял улыбающийся парень. Леся сразу догадалась, что это отец Вани, до того похожими у них были глаза и улыбки. Вечером Иван пришел почти трезвым, донеся полученную зарплату до семьи. Отдав девочке деньги со словами «припрячь, у тебя целее будут», он сел к столу. Ваня, чувствуя, что отчим сегодня не злой, забрался к нему на колени. Леся молча положила фотографию перед братом и вопросительно посмотрела на него. Иван вздохнул, взял карандаш и написал на обороте: «Щеглов Иван Петрович», а чуть пониже — незнакомое название «Гуданай». Рассказ его был коротким: Щеглов служил в части рядом с селением, где жила Сулико с родителями и братьями. Как-то у девушки с ним сладилось, но по окончании срока службы Щеглов уехал, не попрощавшись. А она уже носила под сердцем его ребенка. Чтобы избежать позора, а может быть, и смерти, Сулико сбежала из дома. Денег на дорогу ей дала бабушка, пожалев единственную внучку. Так Сулико оказалась в Карпатах. Ваняша тогда почти не запомнил рассказа отчима. Но фотография с того дня лежала на его тумбочке возле кровати.

Однажды вечером Иван не вернулся домой. Тело его прибило течением к берегу в соседнем селе. То ли спьяну упал в быструю речку с горбатого мостика, то ли решил покончить с собой, осталось загадкой. Лесю и Ваню определили по разным детским домам. Собирая вещи племянника в дорожную сумку, Леся положила туда и фотографию Сулико и Щеглова…

Дубенко опять попробовал пошевельнуть рукой. «Что ж такое-то!» — рука была словно чужая, не желая подчиняться воле хозяина. Вдруг он понял. Вот так разом до него дошло, что он теперь неподвижен. Для него это было хуже конца. И он завыл в голос, сам пугаясь своего воя. Он понял, что судьба посмеялась над ним напоследок. Живой труп, никому не нужный кусок мяса — вот кто он теперь. И он завыл еще громче, запрокинув голову, с силой выворачивая пока еще подвижную шею.

Глава 22

Он летит по темному тоннелю, и ему становится все теплее, теплее… А перед глазами, как на кинопленке, проходит вся его жизнь.

…Вот он, держась за подлокотник кресла, смотрит на клубок ниток, забытый мамой на сиденье. Он первый раз встал на ноги самостоятельно, и это новое ощущение приводит его в восторг. Он тянется рукой к клубку и понимает — не дотянуться. Нужно совершить еще одно действие: влезть на кресло, и он пытается повыше поднять свои толстенькие ножки в ползунках. Ничего не получается. Восторг сменяется обидой, и он громко плачет. В комнату вбегает старшая сестра и берет его на руки. Усадив себе на колени, Светлана его успокаивает, что-то ласково шепча в ушко. Он засыпает…

Следующая картинка — из детского сада… толстый карапуз толкает девочку, которая строит домик из кубиков, и убегает. Егор видит, как больно и обидно девочке. Догнав обидчика, Егор с разбегу тычет того кулаком в живот. На громкий рев поверженного врага сбегаются няни и воспитатели. Егора наказывают, поставив в угол лицом к стене. Вечером, в раздевалке, девочка подходит к нему и протягивает конфету. За ее спиной он видит одобрительные улыбки их мам…

…В школе идет урок математики — контрольная работа. У Егора остается нерешенной одна задача, как он замечает активно ему подмигивающего Леньку Попова. Егор отмахивается. Его озаряет только под конец урока. У Егора «пять», у Леньки — «пара». С этого дня он для Попова — враг…

…Первая сигарета в школьном дворе — их «спалила» пионервожатая. Первый поцелуй в темноте подъезда. Первый сексуальный опыт с соседкой по даче. Егор только перешел в десятый класс. Лето выдалось жарким, и они всей семьей живут в новом щитовом домике, построенном рядом с сарайчиком, спасавшим от непогоды и зноя прежде. Егор ночует в этом сарайчике на широком топчане, покрытом старым ватным одеялом. Как-то так получилось, что он на эту ночь остался на даче один. Он очень любит печеную картошку и поэтому, разведя костерок, ждет, пока дрова прогорят до углей. Егор слышит скрип калитки. В темноте заметно только яркое пятно одежды. Соседская дочь Валентина, ровесница его сестры, приближается к костру и садится рядом с Егором на расстеленное на траве одеяло. От нее пахнет чем-то сладким, от чего у Егора вдруг начинает кружиться голова. Валентина, ласково улыбаясь, расстегивает на нем рубашку… Потом они со смехом выкапывают из золы сгоревшую наполовину картошку и с жадностью поедают ее, посыпая крупной солью…

…«Семейный совет» за кухонным столом. Егор только что узнал, что он не родной сын мамы и папы. И сестра ему не сестра. Он потрясен. Мама ему рассказывает, как они впервые увидели его. Работая в отделе социального обеспечения облисполкома, она однажды взяла с собой Светлану в подведомственный дом малютки. Маленький мальчик, туго запеленатый в байковое одеяльце и мирно посапывающий среди заливающихся плачем детей, привлек их внимание. На формальности ушло не больше месяца, Егор Иванович Беркутов стал полноправным членом семьи. Выслушав маму, он даже не интересуется, кто его настоящие родители. Он хочет только одного, чтоб ничего в его жизни не изменилось. И он кожей чувствует любовь сидящих рядом с ним за столом людей. «Я вас люблю, мне никто больше не нужен», — говорит севшим от волнения голосом». — «Вот и ладно», — отвечает отец и вздыхает, не скрывая облегчения. Мама вытирает слезы, Светлана подходит к нему сзади и обнимает. Ему спокойно и легко…

…Свадьба сестры. Светлана, в белом платье из воздушного шифона, красива до обалдения! А вот жених Егору активно не нравится. Накануне он в последний раз попытался отговорить Светку выходить замуж за этого серьезного очкарика. Тощий, длинный, почти не развитый физически, он кажется Егору недостойным его жизнерадостной сестры. «Ты с ним умрешь от скуки», — говорит он ей. «Дурачок ты, Егорка», — ласково треплет она ему волосы…

…Выпускной бал, вручение аттестата. Портвейн «777», «Ту-134» в пачке от «Мальборо», рассвет на Волге. Последняя вылазка на тот берег с классом…

…Школа милиции, юридический в госуниверситете. Первое дежурство. Первый выезд «на труп». Первый «висяк». Отчаяние от бессилия найти виновного. Смерть Вовки Корытникова, закрывшего собой свидетеля. «Это может случиться и со мной», — говорит отцу. «Будь осторожен, сынок», — Егор чувствует, что тому за него страшно, он только старается этого не показать…

…Аэропорт. Светка с мужем улетают в Италию. Нескладный очкарик давно превратился в степенного мужчину, отрастив «профессорскую» бородку. Ему предложили прочитать цикл лекций в университете в Падуе. Его работа над рядами Фибоначчи привлекла внимание соплеменников ученого монаха. Мама волнуется, как Светлана перенесет длительный перелет: она на пятом месяце беременности. Егор чувствует, что еще долго не увидит сестру…

…Еще одна свадьба. На этот раз жених он. Друзья и родственники Егора занимают очень небольшую часть огромного свадебного стола. Ему неловко от всеобщего внимания почти незнакомых ему людей. Его молодая жена, напротив, чувствует себя прекрасно. Наконец, бросив букет невесты в толпу визжащих подруг, Лера соглашается уйти. Егор не чувствует ничего, кроме усталости. А впереди еще первая брачная ночь…

…У Леры истерика. Повод на этот раз совсем смешной. Отпуск они решили провести на берегу Жигулевского моря. Отец Леры достал путевки на турбазу. И вот перед самым отъездом выяснилось, что до нее нужно добираться на катере. Его жена боится воды. На все уговоры отца, матери и Егора она отвечает громкими рыданиями. «Черт с тобой, оставайся дома». — Егор подхватывает спортивную сумку и уходит, хлопнув дверью. Ему еще долго «слышатся» вопли жены…

…Лера сидит напротив него в кресле и упрямо отводит взгляд. Егор не чувствует ничего, кроме тупой боли в висках. Он смотрит на некогда любимую им женщину и не видит ее. Все эти слова говорит не она. Она не может так думать! Как это ребенок не ко времени? Их малыш — и не ко времени? А когда будет вовремя? Вдруг он отчетливо понимает, что их ребенка не будет. Ни сейчас, ни в будущем. Никаких детей, никаких домашних питомцев, даже рыбок или хомячка. Лера хочет быть и останется единственным существом, требующим внимания мамы, папы и мужа. Она не хочет становиться взрослой. Безнадега…

…Земля встает дыбом, раскидывая вокруг камни и комья. Егор видит, как грузовик с солдатами разрывает ровно посередине. Он бежит к месту взрыва, сам не зная на что надеясь. Добежав, понимает — в живых не осталось никого. В бессильной злобе грозит кулаком кому-то там, в горах. Всего на минуту он отошел к придорожным кустам…

«Господи, спасибо за то, что оставил меня в живых. Господи, ну за что ты их, они ж совсем еще мальчишки?!» — плачет он, стоя на коленях в дорожной пыли…

…Егор открывает глаза и видит белый потолок. От боли хочется кричать. «Не шевелись, сынок, тебе нельзя, — мама осторожно кладет ему руку на лоб. Тревожно смотрит на него. — Я сейчас приду», — говорит она и выходит из палаты. Он проваливается в забытье.

«Вам очень повезло, очень повезло, — пожилой военврач качает головой, словно сомневаясь. — Еще бы чуток ниже и…» У мамы по лицу текут слезы…

…Он прижимает к себе плачущую сестру. В гробу, не похожий сам на себя, лежит отец. Он пережил маму на два года. Они жили душа в душу и даже ушли на тот свет от одной болезни. «Царство им небесное», — тихо говорит Егор, кидая комок земли в глубину могилы. В Бога он поверил и принял всем сердцем совсем недавно…

…Егор осторожно кладет связку ключей на полированную поверхность стола. Жалость змеей заползает ему в душу. Нет, ему не жалко оставлять жену, она давно превратилась в чужую тетку. Ему плевать на генерала Романова, на его амбиции и желание, чтоб все было как положено. Он не может спокойно смотреть на тещу, будто постаревшую враз на десяток лет. Она беспомощно заглядывает в глаза Егору, как бы спрашивая, за что он так с ней? Он искренне любит эту заботливую и добрую женщину, полностью отдавшую себя служению семье. Егор переводит взгляд на фотографию на стене. Романов, тогда еще молодой лейтенант, насупившись, смотрит прямо в объектив. Рядом, слегка наклонив к нему голову, улыбается потрясающая красавица, его будущая жена. Егор опять смотрит на тещу. Та виновато отводит глаза. Все понятно без слов. Егор стряхивает с себя остатки ненужных сейчас чувств и идет к двери. Лера даже не показалась из спальни…

Вдруг кадры «фильма» начали буквально пролетать перед глазами Егора. Он едва успевает фиксировать отдельные мгновения. Взрыв в переходе метро. Испуганные глаза Марины. Больница… Пестрый сарафан за изгородью дачи. Будто окаменевшая спина Галины, его неожиданный страх за нее. Злость, что еще и оказался виноват. Галина идет к дверям в приемный покой больницы, а он с досадой хлопает дверцей машины: даже спасибо не сказала…

…С фотографий улыбаются хорошенькие девичьи лица. А на других фото… Чувство, которое он испытывает в тот момент, никак не называется. Он смотрит на Олега и Палыча. На их лицах растерянность…

…Баба Лиза, лежащая на полу. Горький вопрос: за что?..

…Кресло и тапки, из которых не хочется вылезать. Он стоит в дверях, все еще надеясь, сам не зная на что. Он уже понял, что это его женщина, хочет она того или нет. Галина смотрит на него, как на досадную помеху в своей жизни. А он почему-то радуется: ведь не равнодушно ж!

…Работы невпроворот, а он очень хочет домой. Сам не зная почему, ведь там никто не ждет. Чувство, что он может опоздать, не дает ему сосредоточиться. Он кое-как запихивает бумаги в сейф. Радуется, что удалось быстро поймать машину…

…Егор подходит к своему подъезду, глядя на темные окна квартиры. Дурак, зачем торопился?.. Вдруг — толчок в плечо. «Вот и дождался», — успевает подумать прежде, чем боль отключает сознание…

…«Глюк от наркоза», — он смотрит на спящую на стуле возле его кровати Галину. Волна радости, тепла и страха, что она вдруг исчезнет, разом накрывает его. Он опять опускает веки. Вот и все стало на свои места. Это его женщина, потому она здесь — наконец, поняла! Чувство страха пропадает бесследно…

…Ему надоело лежать под капельницей, он ждет только одного, когда же вернется Галина. Незаметно засыпает. Ему снится странный сон. Сквозь полудрему Егору слышится скрип двери. Появившийся вдруг страх заставляет Егора резко открыть глаза. «Почему же она опять ушла?» — думает он, глядя на белый халат, мелькнувший в дверном проеме…

…«Ничего не бойся, сынок», — мамин голос успокаивает, как в детстве. Ему уже и не страшно…

Свет впереди становится ярче. Егор видит маму, отца и еще каких-то людей в белых одеждах. Он идет к маме, вытянув вперед руки. Вот сейчас он коснется ее пальцев своими. Но рука натыкается на прозрачную стену, которая их разделяет. Егор в отчаянии давит и давит на гладкую поверхность, пытаясь убрать ее со своего пути. «Не надо, сынок, не спеши. Тебе еще рано к нам, родной. Знай, что нам здесь хорошо, не волнуйся за нас. А теперь иди, тебе пора возвращаться…» — мамин голос становится все тише и тише. Неведомая сила тянет Егора назад, он с бешеной скоростью летит по знакомому уже тоннелю в обратную сторону. Он видит перед собой свое безжизненное тело, лежащее на кровати в больничной палате. «Что я тут делаю?» — успевает подумать Беркутов, с шумом вбирая в себя воздух.

— Все, вернулся, — слышится знакомый голос…

— Что произошло, доктор?

— Вам повезло, очень повезло. — Березин повторил слова, которые Беркутов уже слышал от другого хирурга в госпитале после ранения.

— Кому-то я сильно мешаю, да? Здесь была Галина?

Березин усмехнулся.

— И если б не она, вас бы уже не было на этом свете. Она второй раз за сутки спасает вам жизнь, Беркутов.

— Где она?

— С ней разговаривает следователь. Кузьмин, кажется. Отдыхайте.

Березин кивнул медсестре, налаживающей систему, и вышел из палаты.

* * *

Кузьмин и Галина сели на клеенчатую кушетку возле поста дежурной медицинской сестры.

— Галина Михайловна, вот, выпейте, — Кузьмин настойчиво совал ей граненый стакан с водой. Галина молча отвела его руку:

— Я в порядке.

— Расскажите поподробнее, пожалуйста, что вы видели.

— Я вошла в палату и поняла, что ему плохо.

— Как вы это поняли?

— Поняла — и все. Почувствовала, — Галина и сама себе не могла объяснить, отчего при виде Беркутова у нее появилось ощущение беды. Он был бледнее, чем обычно, но не это заставило ее выбежать в коридор и звать дурным голосом на помощь.

— Попробуйте все же обосновать свои чувства. Может быть, что-то увидели перед тем, как войти в палату?

— Да, верно. Прямо передо мной из палаты вышла медсестра.

— Катя? Та, что сейчас в палате?

— В том-то и дело, что нет, не Катя. Катя худенькая, а у той фигура была… какая-то… размытая. Мне показалось, что я уже видела эту спину… — Галина задумалась.

— Это как — размытая?

— Бесполая. Знаете, когда невозможно определить, мужчина перед вами или женщина. Плечи такие широкие, то ли накачанные, то ли просто полные. Белый халат скрывает остальные подробности.

— А рост?

— Средний. Да! На голове шапочка. Такая, знаете, с завязочками на затылке.

— Да…Туманно. И что вам показалось необычным? Медсестра, больница…

— То, что человек, спокойно выйдя из палаты больного, вдруг почти бегом бежит к выходу. Я сначала подумала, может быть, Егору стало хуже и медсестра спешит за помощью?

— Ну, и?

— А когда вошла, увидела его, первая мысль была, что он умер. — Галина зябко поежилась, вспоминая мертвенно-белое лицо Беркутова.

Кузьмин опять пододвинул стакан с водой Галине. Она отрицательно помотала головой.

— И тогда вы закричали.

— Да. Вышла в коридор и позвала на помощь.

— Вы трогали систему?

Галина недоуменно посмотрела на Кузьмина.

— Капельницу? Нет. А можно вопрос?

— Слушаю.

— Почему вы меня так подробно расспрашиваете обо всем? Вы думаете, это второе покушение на Егора?

— Возможно. Только не второе, а третье.

— А, ну да. А вы как оказались здесь, в больнице?

Кузьмин пожал плечами.

— Приехал Егора навестить. Новость хорошую ему принес. Террориста поймали, который взрыв в переходе метро устроил.

— Действительно хорошая новость. Ну, и кто он?

— Сын бывшего партнера Григория Горина, владельца «Колбас от Григория». Парнишка сильно обиделся на него за то, что тот выкинул его отца из бизнеса. В Интернете, так его, как сделать бомбу нашел, умник! По химии, видите ли, у него пятерка в школе!

Из палаты Беркутова вышел Березин. Галина и Кузьмин одновременно вскочили с кушетки.

— Ну, что?

— Вернули. Зайди ты чуть позже…

Галина сделала шаг к палате.

— Нет, Галя, нельзя. Сейчас Катя поставит систему и он заснет. Пойдем ко мне, нужно поговорить, — Березин дотронулся до ее руки.

— Я вам больше не нужна? — повернулась Галина к Кузьмину.

— Нет, спасибо, Галина Михайловна. До свидания, — протянул он руку Березину.

— Всего хорошего.

Сделав несколько шагов за Березиным по больничному коридору, Галина вдруг остановилась.

— Стоп! Я поняла, где видела эту спину!

— Какую спину, Галя???

— Александр Федорович! Подождите! — она, добежав до Кузьмина, схватила его за локоть. — Я вспомнила! Эта же «спина» убегала от меня во дворе дома Егора в день покушения на него!

Глава 23

Маринка сидела на пассажирском сиденье рядом с тетей Лялей и думала о маме. Она ничего не понимала. Как мама оказалась в больнице утром? И где она провела ночь?

— Тетя Ляля, мама пришла в больницу к кому-то знакомому?

— Да, Мариш, к раненому милиционеру.

— К какому? К Борину? — единственный, по ее мнению, знакомый маме милиционер жил в квартире напротив и был мужем ее подруги Даши.

— Нет, девочка, к Беркутову. Ты его знаешь.

— К Егору Ивановичу? Мама? Вы что-то путаете, тетя Ляля! Он ей жутко не нравится, правда, не знаю почему.

Ляля рассмеялась. Маринка все еще оставалась ребенком, воспринимавшим поведение более взрослых людей слишком буквально. «Ладно, потом поймет, что женщина не всегда может показать свои чувства открыто», — подумала Ляля, а вслух сказала:

— Может быть, она изменила к нему отношение?

Маринка с сомнением покачала головой.

— Так его ранили? — до нее запоздало дошел смысл тетушкиных слов.

— Да, прямо на глазах твоей мамы. Мариш, я сама толком ничего не знаю. Ты потом сама у нее спросишь, хорошо? А сейчас я отвезу тебя домой. Или хочешь, поедем ко мне?

— А вы мне погадаете?

— На жениха? — улыбнулась Ляля.

Маринка помрачнела.

— Ладно, не обижайся, солнышко. Конечно, погадаю. Только подождать придется, в десять у меня посетитель.

До дома Соколовых обе молчали. Припарковавшись на свободном месте, Ляля заглушила двигатель. На лифте они поднялись на третий этаж. Ляля прикоснулась магнитным ключом к контактной пластинке, и дверь в квартиру бесшумно открылась.

— Проходи, — она пропустила Маринку вперед. Сунув ноги в тапочки в виде кошачьих морд, Маринка прошла в гостиную.

— Есть хочешь?

— Нет. Только пить.

— Тогда посиди немного, я чайник поставлю. Тебе чай с лимоном или с молоком?

— С молоком. А кто к вам придет?

— Молодой мужчина. Он ненадолго. Сиди.

Ляля вышла на кухню. Сегодня никого «тяжелых» по записи не было. Только бы не нагрянула мать парня, которого наркотики уже однажды усадили на скамью подсудимых. Отсидев два года, он освободился и принялся за старое. Женщина пришла к ней слишком поздно — парень вынес из дома все ценное и пропал. Теперь мать ищет его по городу, выпытывая у Ляли, найдется ли ее сын. А Ляля не знает, как ей сказать, что мальчика среди живых нет. Молчат карты. Картинки ложатся в беспорядке, словно предупреждая о бесполезности вопроса. Женщина приходит всегда неожиданно. И не откажешь! Ляля вспомнила, как еще в начале своей «карьеры» гадалки жестко отказала в приеме одной неприятной даме из городской администрации. В тот же день Ляля, будучи за рулем, попала в аварию. Отделавшись легкими ушибами, но хорошо разбив машину, она поняла — ее «наказали». Тогда и вспомнились ей слова ее няни Нюши: «Отказывать в помощи права ты не имеешь, кто б ни просил!» — «А если человек мне противен?» — «Ко всем людям нужно с любовью. Судить легко. Ты понять человека должна. На то и дар тебе даден». С тех пор она принимает любого просящего.

— Мариша, чай готов! — окликнула она племянницу.

Ляля едва успела выпить чашку чая и съесть бутерброд, как в дверь позвонили. Предупрежденный на входе охранник в часы приема пропускал к ней без предварительного звонка всех приходящих.

— Поешь все-таки. Вспомни, ты не одна. В тебе живет голодный малыш, — улыбнулась она, выходя из кухни и плотно прикрывая дверь.

Марина потянулась к тарелке с едой. Такая простая мысль, что она уже сейчас должна питать еще кого-то, кто еще и не родился, но уже как бы и живой и требующий еды, ее хорошего настроения, спокойствия и позитивных эмоций, привела ее в восторг. Она налила еще чашку чая, положила на хлеб сыр и еще сверху колбасу и откусила от бутерброда приличный кусок.

Когда тетушка, проводив посетителя, заглянула на кухню, тарелка была пуста.

— Ого! Умничка, правильно все поняла. Ну, пойдем, займемся нашими делами.

— Тетя Ляля, а зачем к вам мужчина приходил? Я думала, только женщины по гадалкам ходят!

— Что ты! Думаешь, мужчины не любопытны? — улыбнулась Ляля.

— А что они знать хотят? Любит их избранница или нет?

— Нет, Мариша. Таких мало. В основном по работе вопросы, по бизнесу. А некоторые вот летать боятся!

— Летать? В смысле, на самолетах?

— Ну да. Приходит каждый раз перед путешествием с одним вопросом — долетит ли живой, удачно ли приземлится.

Маринка рассмеялась.

— И вы успокаиваете?

— На самом деле, девочка, это не смешно совсем. У человека фобия такая. Он не притворяется, он действительно панически боится самолетов. И я честно каждый раз делаю расклад на то, благополучно ли он долетит до места назначения или нет. Потому что знаю: страх этот из его прошлой жизни — он был в ней пассажиром рухнувшего самолета… Ладно, устраивайся удобнее.

Ляля зажгла три свечи в керамических подсвечниках и расставила их треугольником. Перемешивая карты, она внимательно смотрела племяннице в глаза. Замерев под ее взглядом, Маринка подумала, что тетушка уже наверняка «считала» всю нужную информацию и теперь ей только осталось озвучить ее.

Ляля разложила карты рубашками вверх. Открывая их в одной ей известном порядке, она то хмурилась, то улыбалась одними глазами. Маринка в нетерпении замерла на диване.

— Ты, девочка моя, похоже, совсем мало знаешь о своем друге, так?

— Да, почти ничего.

— Он не русский, откуда-то с юга?

— Из Осетии.

— Он держал в руках оружие.

— Он мне ничего об этом не рассказывал.

— Боюсь, он много о чем умолчал. Скажи честно, почему ты не хочешь за него замуж, не из-за разницы в возрасте, конечно?

— Нет, тетя Ляля. Я не смогу вам объяснить — сама не понимаю. Еще недавно у нас все было хорошо. Только я сейчас думаю, что прожила это время как в тумане. Как будто он обволакивал меня, понимаете, когда мы были вдвоем. Я потом не всегда четко помнила, что со мной было.

— Ты была просто влюблена.

— Да. Точно. Но потом стала замечать, что он не такой уж идеальный, как мне казалось.

— Ты тоже не ангел. Характерец тот еще, — мягко улыбнулась тетушка.

— Я не о недостатках. Он злой. Как вам объяснить? Мелкие такие эпизоды как-то в один момент сложились в общую картину. Я испугалась. Со мной он всегда спокоен и нежен. А вот с другими… — Маринка рассказала, как его боятся подчиненные, как он бил незнакомого мальчишку.

— Он несет на себе крест. Груз многих поколений. Он принесет тебе беду, ты все правильно сделала, что порвала с ним.

— Я его не бросала. Я только сказала, что не смогу ему врать, если разлюблю. А он психанул и ушел. И пропал. Может, уехал на родину, собирался, во всяком случае.

Ляля опять перемешала карты и вынула три.

— Он в городе, Мариша. И никуда не уезжал.

— Тогда я ничего не понимаю. Похоже, это он меня бросил!

Ляля достала еще три карты.

— Не нравится мне то, что с ним творится. В голове слишком много черных мыслей, — Ляля с тревогой посмотрела на Маринку.

— Тетя Ляля, не пугай меня, я и так места себе не нахожу.

— Мариша, давай попросим Борина навести о нем справки. Как его имя?

— Дима. Он так мне представился.

— А фамилию знаешь?

— Гогоев. Или это мамы его фамилия? — Маринка задумалась. — Не знаю… При мне он разговаривал с родными по телефону. На своем языке, но эту фамилию он произнес совершенно точно.

— Господи, Мариша! Какая же ты беспечная! — Ляля достала мобильный. «Леонид Борин». Нажав кнопку вызова, стала дожидаться ответа.

— Леня, здравствуй, Елена Соколова беспокоит. Мы можем встретиться? Хорошо, сейчас подъедем. С Маришкой, Галкиной дочкой. Минут через десять. До встречи.

— Собирайся живенько, Борин нас ждет.

Маринка вскочила с дивана. «Наконец-то хоть что-то прояснится. Его найдут, я с ним поговорю, и все станет на свои места», — подумала она, успокаиваясь окончательно.

Ляля же старалась не выдать свою тревогу. То, что она на самом деле увидела в раскладе, напугало ее до безумия. И время играло не на Маришкиной стороне. Именно поэтому она так спешно позвонила Борину, на помощь которого только и оставалось рассчитывать.

Глава 24

Лилечка сидела на своем вертящемся стульчике и решала: дожидаться ей Стрельцова или уйти домой. Она только подумала, что нужно б доложиться генералу Трофимову. Делать ей было решительно нечего, а дома ждали уютный диван и куча нечитанных детективов. Хотя нет, она же хотела сначала поговорить с папой. Лилечка заперла дверь приемной и пошла к лестнице на третий этаж.

— Куда это мы направляемся? — Стрельцов собственной персоной двигался прямо на нее.

— К вам, — выкрутилась она.

— Вот он я. Пойдем, поговорим, и я отпущу тебя домой.

Лилечка облегченно вздохнула. Она шла за Стрельцовым и думала, что настроение у того явно улучшилось. «Успел все перепрятать. Знать бы, что он унес с собой из кабинета начальника», — любопытство все еще не отпускало ее.

Они вошли в приемную, думая каждый о своем.

«Понятно, документы по нашим делам он держит в сейфе», — Стрельцов ругал себя за то, что ни разу не подсмотрел комбинацию шифра, когда Дубенко при нем открывал его. Ведь случись с Дубенко страшное, железный ящик вскроют и найдут много чего! И тогда ясно станет, что он, Стрельцов, имеет непосредственное отношение к сбору информации. А там упоминаются такие фамилии! Денис поежился. В милиции он, конечно, умолчал о своем участии в делах шефа. Речь шла только о Беркутове и о том старике, Щеглове. Тут он все честно рассказал. Денис похолодел: «Досье на самого Трофимова, оно тоже там!» На протяжении последнего года в тоненькой пластиковой папочке появились документы, которые могли смести с поста не только Трофимова, но и… И он, Стрельцов, своими руками себя заказал. «Они меня уберут, точно», — утвердился в неутешительном прогнозе. Он взглянул на Лилечку. «А кто у нас муж?» — вдруг осенила его спасительная мысль: Топильский — племянник Трофимова. Его, Дениса, может спасти только одно: он должен сделать первый шаг. Но если он вот так запросто подойдет к Трофимову и предложит забрать документы из сейфа, тот может отреагировать неадекватно. Кто-то другой сначала должен объяснить ему, что в предложении Дениса нет ничего такого, что бы намекало на его осведомленность. Это должен быть человек, которому Трофимов доверяет. Например, сын родной сестры, муж Лилечки.

— Лиля, давай поговорим.

— Слушаю вас, Денис Сергеевич.

— Ты девушка умная и наблюдательная, — начал он с банального комплимента.

Лилечка усмехнулась. «Но не это тебя интересует во мне, Денис», — подумала она, безошибочно определив, что официоз в их отношениях закончился.

Денис с интересом посмотрел на Лилечку. Отметив новые нотки в ее голосе и поняв, что она догадалась о его намерениях, Денис решил подыграть ей. Голосом заговорщика он продолжил:

— Ты уже сама все поняла, так ведь?

Лилечка в ответ кивнула.

— На самом деле есть два варианта развития событий. Оба на случай, если Дубенко не вернется в этот кабинет. Я не сомневаюсь, ты в курсе, что мы с шефом имеем некую информацию о весьма влиятельных лицах города.

«О чем это он?» — Лилечка насторожилась. Похоже, ее «расследования» задели не самую интересную часть деятельности этих двоих.

Стрельцов, не заметив перемен в Лилечкином настроении, продолжил:

— Так вот. В первом варианте мы оставляем все как есть. В случае появления нового хозяина сейф открывают и содержимое становится известным многим. Буду откровенным, пострадает твой родственник, — Стрельцов намеренно не стал смягчать «приговор».

— Трофимов? — Лилечку вдруг осенило: они собирали досье. Мерзость какая! Лилечка любила мужа, уважала генерала Трофимова, хорошо знала его дочку, и от мысли, что у них могут быть неприятности, ей стало не по себе.

— Да, девочка. Но ты этого не хочешь, правда?

Лилечка зло посмотрела на Стрельцова. «Мусорщик», — окончательно определила для себя она его статус.

— А каков второй вариант?

— Ты через своего мужа передаешь генералу предложение открыть сейф, не дожидаясь, выживет Дубенко или нет.

— Почему бы вам самому не пойти с таким предложением к генералу?

— Лиля, ты ж не маленькая. Я хочу гарантий для себя.

— Каких? Вы что же, Денис Сергеевич, решили на этом еще и подзаработать? А не страшно?

— Страшно. Именно поэтому не о деньгах речь. — Денису все меньше нравился разговор и тон, каким вдруг заговорила эта девчонка.

Лиля молча ждала продолжения. «Дура, я ему еще его любимые кексы покупала», — пожалела она о своей доброте.

— Мне нужны гарантии, что мое имя никогда не всплывет в связи с этими бумажками. Я человек маленький, выполнял приказы вышестоящего начальства — и ничего более.

— Ой ли, Денис Сергеевич? Что-то не очень верится в ваше служебное рвение.

— А вот это уже не твое дело, — зло бросил Денис. «Вот сучка! Кто б мог подумать, зубки показывает. Фиг с ней, лишь бы помогла».

— Хорошо, Денис Сергеевич. Я поговорю с мужем и папой.

«С папой? А кто у нас папа?» — забеспокоился вдруг Стрельцов. Он точно знал, что она жена племянника Трофимова, и все. Ему и в голову не приходило поинтересоваться ее родителями. Боясь услышать неприятную для себя информацию, он осторожно спросил:

— А папа тут при чем, Лиля?

Лилечке никак не хотелось говорить об отце. Когда ее устраивали на работу к Дубенко, он сто раз подчеркнул, чтобы она никому не говорила, кто он. Девичья фамилия ее была Роговцева. Спецкор одной из московских газет Матвей Роговцев был одним из самых известных журналистов России. Его расследования часто приводили на скамью подсудимых людей разного ранга. Он был, что называется, неподкупен. Лилечка обожала отца и страшно боялась за него: однажды в него стреляли, убив водителя редакционной «Волги». Но презрение к Стрельцову, и так уже изрядно напуганному, толкнуло ее на следующий шаг.

— Я до замужества была Роговцевой. Лилией Матвеевной Роговцевой, — четко выговорила она, глядя в глаза Стрельцову. Эффект превзошел все ее ожидания.

Стрельцов побледнел. В его голове, видимо, сразу же сложилась картина того, что будет, если в руки журналиста попадут материалы из сейфа.

«Вот я попал. Хотя почему — я? Стоп! Это выход. Я добровольно отдам в руки Роговцева материалы, и пусть он делает с ними что хочет. Пусть сам решает, топить ему родственника или нет. А я умываю руки». — Денис даже повеселел от таких мыслей.

— Лиля, в таком случае, я думаю, не стоит подключать твоего мужа. Нужно сделать так, чтобы эти материалы сразу же попали к твоему отцу.

— И как вы себе это представляете? Мы взломаем сейф? — Ей захотелось узнать, есть ли у Стрельцова нужная комбинация.

— Да, незадача… — задумчиво протянул тот.

«Нет у него ничего. Как же вы так сплоховали, Денис Сергеевич?» — подумала она насмешливо и тихо произнесла:

— Я знаю шифр…

Стрельцов остолбенел.

— Не пугайтесь так, я просто подсмотрела. Дубенко всегда почитал меня за мебель, поэтому не очень-то и скрывался, — усмехнулась Лиля.

— Так ты знала о содержимом сейфа?

Лиля возмущенно на него посмотрела.

— Если я знаю, как открывается дверь, господин Стрельцов, это не значит, что я имею право вламываться туда без разрешения!

Стрельцов только пожал плечами.

— Так что, идем?

Лиля задумалась. Не факт, что, достав документы, Стрельцов силой не заберет их себе. В порядочность этого жука она не верила. Сделать ей что-то плохое он не посмеет — трусоват малость. А вот подло обмануть — за милую душу. Хотя, если разобраться, она сама не ангел. Рылась же в столе, оправдываясь, что ей просто любопытно! Нет, нужно сначала позвонить отцу, пусть сам решает. Игры в детектива пора заканчивать.

— Не сегодня, Денис Сергеевич.

Стрельцов недовольно насупился.

— Я поговорю с отцом. Хотите, поедемте со мной. Сейчас.

— Похоже, у меня нет другого выхода.

— Так будет лучше. Для нас обоих. — Лилечка взяла свою сумку и кинула Стрельцову связку ключей. — Заприте дверь, — спокойно добавила она.

Глава 25

Он выл до тех пор, пока в палату не вбежал перепуганный насмерть медбрат. Сильными руками он надавил на плечи Дубенко, пытаясь его успокоить. Дверь распахнулась шире, и Дубенко увидел ненавистное лицо. «Это она виновата, грымза старая. Я ей платил такие деньги, а она ничего не сделала!» — он дернулся еще раз и обмяк. По лицу текли злые слезы. Он ненавидел ее, себя, молодого солдатика, который растерянно переводил взгляд с него на врача.

— Идите, Коля, все в порядке, дальше сама справлюсь.

«Справишься ты, как же. Лицемерка! Тебя б на мое место!» — бешенство туманило ему мозг, не давая успокоиться.

— Только не говорите, что я вас не предупреждала!

Дубенко продолжал сверлить ее взглядом.

— Теперь вы будете лежать в госпитале до полного выздоровления.

— Опять врешь, старая ворона! — Дубенко растерял остатки вежливости. — До полного конца, это ты хотела сказать!

— Это будет зависеть от вас, — голос у капитана медицинской службы Антонины Ворониной был усталым. За двадцать пять лет работы она навидалась всякого. Но этому типу уже не единожды удалось довести ее до слез. Самое плохое, что ей было безумно его жаль. Вот так просто, по-бабьи… Она нутром чувствовала, что тот одинок, обманут и потому хамит всем, в особенности женщинам. Болезнь была не смертельной, но коварной. Но он упорно отказывался лечиться, однажды решив, что из этого ничего не получится. Вбил себе в голову, что неизлечимо болен, и четко гробил себя, назло не выполняя ее предписания. Она устала объяснять ему, что не безнадежен. Он ей не верил, как не верил, видимо, ни одной женщине в мире.

— Кстати, я не старая, по крайней мере по сравнению с вами. Я моложе вас на два года, — спокойно сказала Антонина.

— Мне без разницы. Я приказываю не лечить меня. И отключите эти проклятые приборы, — заорал он, показав глазами на стойку с электронными блоками, на которых мигали лампочки.

Антонина усмехнулась.

— Знаете что, можете кричать сколько угодно! А я буду делать все, что сочту нужным. И не таких вытаскивали… тоже мне, умирающий, — тихо добавила она.

— Что ты там бурчишь себе под нос?

— Ну вот, со слухом у вас все в порядке, голосовые связки в норме, уже хорошо, — почти весело сказала она. — Тело восстановим, и уйдешь отсюда своими ногами, а я вздохну свободно, достал уже своими капризами! — вдруг резко перешла она на «ты».

Дубенко ошалело уставился на Антонину. Она не смеет с ним так разговаривать! Он умирает, а она издевается над ним. Какая-то баба, давно перешагнувшая порог третьей молодости, страшная, как сама смерть! Скорее б ушла! Он истратил на ненависть к ней свои последние силы. Хотелось только одного — спать. Дубенко закрыл глаза.

«Ну, слава богу, успокоился». — Антонина вышла из палаты, плотно закрыв за собой дверь.

* * *

Он так и не смог заснуть. Впервые он ей почти поверил. Может быть, он не так уж смертельно болен, как думает? Слабый огонек надежды затеплился где-то в глубине сознания. «Черт бы ее побрал, если врет! А вдруг нет? Слишком уж спокойна. А может, потому и спокойна, что врет мне, почти покойнику?» — злость на Антонину улетучилась. «Поставит на ноги — озолочу», — как всегда, он подумал, что деньги ему помогут. Вспомнились первые оплаченные «услуги». Весьма потрепанная девица провела с ним урок сексуальной жизни. Три рубля, перекочевавшие из его залатанных штанов в карман ее вязаной кофты, он украл. Воровал часто. Иначе б не выжил. Впрочем, воровали все, кто жил в этом детском доме.

…Директорствовала там Матрена Павловна Хотенко. Дом был одним из самых небольших по числу находящихся в нем воспитанников. Беспрекословное подчинение младших старшим — основной, если не единственный воспитательный принцип. Существовала строгая иерархия. На каждой ступеньке иерархической лестницы были свои правила. Непослушание строго каралось. Матрешка, как ее называли все без исключения, и дети, и воспитатели, была, в общем-то, доброй и жалостливой. Называя всех сынками и дочками, она гладила младших по стриженым головам, а старшим прощала многое. Последние, пользуясь ее попустительством, вовсю показывали свою власть. Маленькому Ване, впервые попавшему «под раздачу», показалось, что он попал в ад. Его пустили «на круг». Старшие пацаны окружили его плотным кольцом. Их было человек пятнадцать, многих он даже не успел узнать в лицо, так как приехал в детдом только неделю назад. Толкая его друг к дружке, словно мячик, они молча и зло смотрели на него. Голова закружилась уже после нескольких толчков. То ли от страха, то ли от слабого вестибулярного аппарата, его вырвало прямо на ботинки одному из мучителей. Рассвирепев от такой наглости, тот пнул упавшего на колени Ваню ногой. Словно подчинившись бессловесной команде, остальные принялись бить его жесткими подошвами ботинок, все так же молча. В тишине туалетной комнаты слышалось только сопение и звук падающих на эмалированную поверхность раковины капель воды. До сих пор его доводят до бешенства неисправные водопроводные краны… Ваня не мог даже плакать, в какой-то момент он просто отключился. Очнулся на кровати, в лазарете. Матрена Павловна, сидя перед ним на шатком стуле, пыталась выспросить его, кто его бил. Он не назвал ни одного имени. Просто не знал. Никого так и не наказали. Матрешке, как он понял позже, сам выставляя «на круг» мелкоту, было все равно, что делается у нее в доме, лишь бы ее не трогали. По сути, управление детдомом находилось в руках самих воспитанников. Надо сказать, у них весьма неплохо получалось поддерживать порядок: страх — хороший учитель. Кумиром всей малышни и даже ребят постарше был Кол. Дубенко, будучи уже курсантом школы милиции, часто вспоминал «уроки» этого бритого наголо переростка. С трудом одолев науку начальной школы, он переползал из класса в класс исключительно благодаря природной наглости. Учитель, поставивший ему «неуд», сильно рисковал. Любимым занятием Кола было воровство ради самого воровства. Он мог стащить кошелек с жалкими учительскими рублями прямо из-под носа бедняги, подложить его в другое место и потом прилюдно пристыдить педагога: мол, сами забыли, а я виноват. Учителя действительно чувствовали свою вину перед ним и скрепя сердце ставили ему в журнал незаслуженные тройки. В Доме про него рассказывали байки шепотом, перед сном, восхищаясь и одновременно млея от страха.

Маленький Ваня боялся его не меньше остальных. Кроме того, из-за своей позорной слабости при испытании «на круге» он стал презираем даже ровесниками. Только к десяти годам Иван начал понимать: чтобы изменить расстановку сил, он должен стать сильнее других. Кол просто достал его своими мелкими поручениями, особенно когда ему не хватало на папиросы или на водку. Мелкота воровала для него эти деньги у учителей, у воспитателей и просто прохожих.

Однажды в детдом пришли люди в форме. Они о чем-то долго разговаривали с Матрешкой в ее кабинете. Любопытные мальчишки пытались подслушивать у замочной скважины, но их прогнал Веник — дворник и по совместительству плотник. Вечером этого дня за ужином Матрешка сама рассказала всем об этом визите. В их детском доме решено открыть подготовительный класс для школы милиции. Записывать туда будут ребят с десяти лет. Так Ваня Дубенко определил свою будущую профессию.

Иван, будучи уже взрослым, часто думал — если б не пришла кому-то там, в милицейских верхах, идея дать детдомовским мальчишкам этот шанс в жизни, он бы стал преступником. Жестким и безжалостным…

Дубенко вернулся мыслями в настоящее. По большому счету сейчас нет твердой грани между преступниками и теми, кто их ловит. Просто задачи разные. Но вот люди одинаковые. Заявления вроде «платите нам больше, и мы будем честными» — от жадности. Человек так устроен — чем больше дашь, тем больше хочет. Дубенко вспомнил Стрельцова и усмехнулся. Когда он предложил ему эту работу, тот попытался отказаться. Но — о, жадность! Стоило намекнуть о вознаграждении, и все стало на свои места. «Черт! — Дубенко аж бросило в пот. — Этот щенок может добраться до сейфа! Хотя шифра не знает», — успокоился он. Но мысль была настолько неприятной, что осадок остался. «Как не вовремя я тут разлегся, выйду — уволю его к чертовой матери. И его, и эту девчонку», — сам того не замечая, он впервые за последние несколько часов подумал о будущем.

Глава 26

Ляля и Маринка подходили к кабинету Борина. Из-за дверей слышались громкие голоса. Время приближалось к обеденному, и Ляля подумала, что сейчас они заберут Борина и спокойно посидят где-нибудь в кафе по соседству с прокуратурой. Она заметила, как Маринка у кабинета в нерешительности замедлила шаг.

— Мариша, другого выхода у тебя нет. Давай, смелее, — она взяла ее за руку. В это мгновение дверь распахнулась и в коридор, смеясь и подталкивая друг друга, вышли Артем Кораблев и Сергей Безрядин.

— О! Елена Владимировна! Здрасти, — Артем радостно улыбнулся.

— Здравствуй, Артем! Здравствуйте, Сергей!

— Здравствуйте, Елена Владимировна, — Безрядин придержал дверь, пропуская Лялю и Маринку в кабинет.

— Что стряслось, соседка? Мы ж виделись вчера? — Борин посмотрел на Маринку. То, что причиной их визита были ее дела, а не Лялины, он уже догадался. Маринка оглянулась на тетушку.

— Леня, нам нужны сведения об одном человеке.

— Имя? — Борин не стал задавать лишних вопросов, захотят — сами расскажут.

— Дима. Дмитрий Гогоев. — Маринка произнесла имя и поймала себя на мысли, что боится что-то узнавать о нем. Просто боится, и все.

— И это неточно. Фамилию наша красавица не знает, — Ляля бросила на Маринку укоризненный взгляд.

— Замечательно! Ну, а какие еще данные есть на парня? А, Марин?

— Он не парень. Ему тридцать. Он из Осетии, живет у нас в городе десять лет. Учился здесь, строительный окончил.

— Работает где?

— На стройке, — Марина опустила голову.

— Рассказывай, зачем тебе этот Дима?

— Он отец моего будущего ребенка, — пролепетала Маринка.

— Кого-кого? Ты сама еще ребенок! — Борин не смог скрыть удивления.

— Борин, не глумись. Видишь, девочка и так напугана до смерти!

— Ищешь его почему? Сбежал, когда узнал о ребенке?

— Не говорила она ему ничего о своей беременности. Не успела. Он пропал. Я прошу тебя, просто попробуй помочь!

— Он мог уехать в Осетию, у него там кто-то заболел. Мама, кажется, — Маринка с надеждой посмотрела на следователя.

Борин вдруг напрягся. Много совпадений. Не этого ли парня ищут по делу об убийстве девочек в Промышленном районе?

— Что не так? — Лялька бросила на него тревожный взгляд.

Борин не ответил. Открыв ящик стола, он вынул оттуда папку.

— Марина, посмотри внимательно — ты знаешь этого человека? — с фотографии на девушку смотрел молодой мужчина кавказской внешности.

— Да. Это Дима, — почти прошептала она. — Откуда вы… он что — в розыске?!

Ляля вздохнула: так и есть, парень несет беду!

— Его имя — Вадим Джанаев. Гогоева — фамилия жены. И у него двое детей — близнецы. А мать его умерла уже давно…

— Какие… близнецы? У него нет жены… он так сказал. И он — Дима, — упрямо повторила Маринка, уже не веря сама себе.

— Мариша, давай успокойся. Вадим — Дима… он просто не назвал своего полного имени. По какому делу он в розыске, Леня? Его в чем-то подозревают?

— Его подозревают в причастности к убийствам трех девушек в Промышленном районе. Пока он нужен как свидетель. — Борин не стал уточнять, что в отделе уже почти уверены, что Джанаев убийца. — Марина, давай-ка по порядку — как познакомились, когда…

Пока Борин слушал Маринкину историю, Ляля за ним наблюдала. Она до сих пор не могла понять, что нашла миниатюрная нежная Даша в этом нескладном грубоватом мужике. Ляля как-то задала этот вопрос подруге. «Борин надежный и не лживый», — отвечала ей та, вспоминая, наверное, при этом своего первого мужа.

— В общем, так. Местопребывание Джанаева пока неизвестно. Он не появлялся ни на съемной квартире, ни в квартире жены. — Борин старался говорить строго, а у самого сердце сжималось при виде горестно сгорбившейся на казенном стуле фигурки. — По-видимому, сбежал он, когда вы поссорились. Вопрос, от кого он прячется: от тебя или от нас? Из города не выезжал, по крайней мере, билеты на самолет и поезд не покупал. Теоретически, мог на машине.

— У него нет машины, — равнодушно произнесла Маринка.

— Ты могла и не знать.

Борин помолчал, задумавшись.

— Вот что. Ляля, отвези ее домой. Мать, кстати, где?

— В больнице.

— Что еще у вас случилось? — Борин аж поперхнулся: ну, семейка!

— Да ничего. Больного навещает, — Ляля махнула рукой.

Борин облегченно вздохнул.

— Поезжай-ка тогда к тетке, Мариша.

— Я хочу домой. Я устала…

— Домой так домой. Только сиди, дверь никому не открывай. Ты хоть понимаешь, что Джанаев может у тебя объявиться?

— Не съест же он меня, — опять равнодушно произнесла Маринка.

— Я сказал: закройся на все замки и сиди тихо! Вечером приду с работы, зайду. Хочешь, Дашку попрошу с тобой посидеть? — Борин намеренно повысил голос — его пугало состояние девушки.

— Не надо, дядя Леня. Я спать лягу. Очень хочется.

— Ладно. Но из дома — ни ногой. И еще. Вдруг он позвонит — тут же сообщи. На, возьми номер мобильного, — протянул он Маринке листок бумаги с цифрами. — Ляля, глаз с нее не спускай до дверей квартиры.

— Леня, пойдем перекусим?

— Нет, некогда. — Мысли Борина уже были далеко. Он думал о том, что рассказала Маринка. Это может помочь в поисках Джанаева. Только б не пришлось его ловить «на живца», то есть на Маринку.

Ляля с племянницей вышли из здания. Они шли к стоянке, где Ляля оставила джип, и не заметили, что за ними наблюдает тот, кого только что обсуждали в кабинете Борина.

* * *

Он устал и хотел есть. Все эти полчаса, что Марина и эта рыжая тетка пробыли в здании прокуратуры, он провел в воспоминаниях о родительском доме.

…Мать умерла рано, родив брата, который не дожил и до года. Вадим остался с отцом и бабушкой, которая его любила без памяти. Отец не баловал, строго следя за его воспитанием. Бабушка же, как могла, скрашивала суровый нрав сына.

В соседнем доме жила армянская семья. Один Бог знает, как их занесло в это осетинское село. В школе, где учился Вадим, учились и два брата и сестра Манукян. Ануш была так хороша собой, что у местных ребят при виде ее захватывало дух. Вот ее сердце и решил покорить Вадим. Но братья не подпускали к ней, находясь при сестре неотлучно. Вадим, Ануш и ее брат Карен учились в одном классе. Старший, Акоп, был уже женат. Ануш никогда не оставалась одна, и Вадим мог перекинуться с ней парой слов только в присутствии одного из братьев. Это бесило его. Карена он ненавидел, к Акопу относился с опаской. Вадим видел, что Ануш никак не выделяет его из одноклассников. Он знал — ее ждет жених в Ереване. Окончив школу, девушка должна будет выйти за него замуж. Так решил отец, и Ануш, конечно, не мыслила ослушаться его воли. Но Вадим не собирался отступать. Он кругами бродил вокруг ее дома, ждал возле клуба, где Ануш занималась танцами. Но все напрасно. Однажды из дома вышел Акоп и подозвал его к себе. Спокойно объяснив ему, что у Ануш есть жених, он попросил его не докучать им. Вадим вынужден был подчиниться.

Летом к семье Манукян приехали гости. Вадим сразу догадался, что невысокий молодой армянин и есть жених Ануш. Музыка и танцы не смолкали три дня. Вадим смотрел, как рушатся его мечты, и злость плотным туманом заползала ему в душу. Но что он мог сделать? Ануш уехала. Вадима отец решил отправить учиться в Россию. Легко поступив в Куйбышевский строительный институт, он поселился у дальних родственников отца. Годы учебы пролетели быстро и весело. Отработав два года на стройке по распределению, Вадим вернулся домой. Он не сразу понял, что изменилось. Люди, казалось бы, остались прежними, но… Вечером, проходя со своим другом мимо дома, где жила семья Манукян, он спросил про Ануш. Неожиданно злобным голосом тот процедил: «Чтоб им всем пропасть», — и отвернулся. Скоро Вадим понял, в чем дело: теперь они здесь чужие. Их все ненавидят. За то, что они — армяне…

Джанаев поморщился, вспомнив, как женился. Отец приказал ему, и он не посмел ослушаться. Близнецы родились через год. «Честная девушка, вот и родила вовремя, и слушается тебя во всем, чего тебе не хватает?» — ругался отец, видя, как он мечется по дому, злой и недовольный. Вадим и сам себя не понимал. Иногда чувствовал, как из него рвется наружу другой человек, нет, не человек, скорее зверь. Это мучило и угнетало. Его спасла от безумия война. В горах всегда было неспокойно, но в то лето особенно. Все мужчины имели оружие, хрупкий мир мог в любой момент лопнуть…

Манукяны готовились к отъезду. Как вспыхнула ссора между Акопом и отцом Вадима, никто не заметил. Выглянув с высокого крыльца, Вадим увидел, что его отец, размахивая руками, что-то кричит. Акоп возбужденно ему отвечает. Они стояли почти у ворот. Вадим потом не смог вспомнить, как, схватив ружье, выбежал на улицу. Очнулся от пронзительного женского крика. На пыльной дороге в луже крови лежал Акоп. Рядом с ним на коленях стоял отец Вадима. Он медленно подошел к отцу. Тот посмотрел на него и только покачал головой. От дома Манукянов, на ходу передергивая затворы, бежали Карен и его отец. Вадим вскинул ружье. Одновременно раздались два выстрела, Вадим почувствовал жгучую боль в плече и выронил оружие. Боковым зрением успел заметить, как падает Карен. Раздался еще один выстрел. Рядом с Вадимом вскрикнул отец. Со всех сторон бежали вооруженные мужчины. Вадим, зажав рану рукой, опустился на колени рядом с телом отца. Что тот мертв, понял сразу. В бессилии стал биться головой о землю, воя в голос. Он почувствовал, как чьи-то сильные руки оттащили его на обочину. Последнее, что запомнил — полные отчаяния глаза своей жены.

Не один день он провалялся в бреду. Первое, что узнал, очнувшись, — семьи Манукян больше нет.

Его бабушка умерла, не выдержав обрушившегося на нее горя. Друзья помогли уехать. Вадим с женой и малышами вернулся в Куйбышев…

Вадим увидел, как из здания прокуратуры выходят Марина и та женщина, с которой она приехала.

«Что ж они там делали?» — подумал, проводив взглядом машину. Он ездил за Мариной вот уже несколько дней на чужой разбитой «копейке», так и не осмеливаясь подойти. «Сегодня я должен поговорить с ней. Я расскажу, на что пошел ради нее! И мы будем связаны навсегда!» — он завел двигатель и поехал за джипом.

Глава 27

Лилечка и Стрельцов подъезжали к дому ее родителей. «Как я хочу домой!» — она даже прикрыла глаза, словно от боли. Вот странно-то как! Они с мужем живут чуть ли не в соседнем дворе, а домом она по-прежнему считает родительскую квартиру. Лиля прожила в ней всю жизнь. Сюда ее внесли маленьким свертком, перевязанным розовой ленточкой. Отсюда она впервые самостоятельно спустилась во двор по деревянной лестнице. Сейчас уж и не найти таких лестниц в многоэтажках, а в их доме было четыре этажа. Лилечкина семья занимала пятикомнатную квартиру на первом, сразу налево от лестницы. В трех больших комнатах — спальня родителей, гостиная и папин кабинет. В самой маленькой — ее владения. Но любимой комнатой всех членов семьи была десятиметровка бабушки. Лилечка, придя из школы, торопливо скинув в коридоре обувку, забегала к ней и плюхалась в огромное кожаное кресло. Бабушка никогда не ругала ее за то, что она мнет школьное платье, ерзая в этом кресле от нетерпения, чтоб скорее поделиться новостями. Когда Лилечка, выговорившись, вылезала из его мягкого нутра, колготки бывали закручены вокруг ног спиралью, а форменная юбочка сзади напоминала гармошку. Как часто потом в моменты острой горечи Лилечке хотелось вот так же забраться в то кресло… Но бабушка умерла, а Лилечка вот вышла замуж за Топильского и теперь живет в другом доме. Так захотел ее муж: видите ли, банкиру не пристало жить в развалюхе восемнадцатого века. Мама с отцом часто в последнее время заговаривали об обмене на жилплощадь поменьше, но решиться уехать так и не смогли. «Будете приводить к нам внуков, им будет где играть», — оправдывалась мама. Топильский не понимал тещу: зачем жить в старье, если есть деньги купить приличное жилье? Хотя сам он, приехав из Москвы, чтобы возглавить филиал столичного банка, познакомился с Лилечкой во дворе ее дома. Этот закрытый двор образовали три здания: корпус педагогического института, общежитие его же и жилой дом. Топильский, будучи молодым, холостым и при должности, был приглашен своим другом в гости к веселым студенткам. Держа в одной руке торт размером с автомобильное колесо, в другой — пакет с позвякивающими бутылками, он вылез из такси. То ли оступившись, то ли от толчка развеселившегося раньше времени друга он смачно приземлился в лужу, покрытую первым ледком. Друг бросился спасать торт и спиртное, а Топильский так и остался сидеть с вытянутыми вперед руками. Лилечка, на глазах которой это все произошло, пожалела его и протянула бедняге руку помощи в буквальном смысле этого слова: помогла ему подняться. Критически осмотрев поверженного банкира (о том, кого она спасла, она узнала позже), она покачала головой. Отец, молча наблюдавший в окно за своей сердобольной дочерью, решил все ж вмешаться. Видя, что парень не спускает с нее глаз, он догадался обо всем первым. Лилечка еще не знала, что решается ее судьба, а папа уже мысленно примерил на нее фату и белое платье. Мама Лилечки, выслушав фантазии мужа по поводу свадьбы, только посмеялась. Но, услышав от него «попомнишь еще мои слова, женщина», все ж призадумалась: муж ее обладал просто звериным чутьем, что было доказано не раз в его бурной журналистской жизни. Отмывался Топильский в ванной Роговцевых.

Лилечка влюбилась всерьез в тот же день. После ужина они с Димой уединились в ее комнате и не заметили, как ушли спать родители. К утру они знали друг про друга все. И объявили, что женятся. Мама ахнула, жалобно посмотрев на мужа, но тот лишь ухмыльнулся. Похлопав будущего зятя по плечу, чмокнув дочь в розовую щечку, Матвей Роговцев удалился к себе в кабинет.

У них с Димкой все заладилось с первого дня. Прожив с родителями полгода, они купили квартиру в новом доме, построенном на месте снесенных развалюх. Дом стоял на горке и спускался уступами к набережной Волги. Топильские занимали два этажа и мансарду. С балкона второго этажа была видна река и… родительский дом. Видя, как молодая жена подолгу простаивает на балконе, глядя в ту сторону, Топильский молча обнимал ее и прижимал к своему сильному телу. Он все понимал, но жить с родителями жены все ж не хотел. И Лилечка смирилась…

Громоздкая иномарка Стрельцова въехала в любимый двор. «Сколько теперь здесь машин, не развернуться», — подумала Лилечка. Приткнув автомобиль возле давно прогнивших сараев, Стрельцов чертыхнулся: моментом безухий кот спрыгнул с крыши ветхого строения на капот, посмотрел сквозь лобовое стекло на сидящих внутри людей и, оставляя следы от грязных лап, спокойно прошелся по нему. Лилечка рассмеялась: кошки у них во дворе были наглыми, шугать их было бесполезно. Кроме того, все жители подкармливали бездомных животных, которые, видимо, испытывая почти человеческую благодарность, истребили всех мышей в окрестностях.

Лилечка открыла дверь своим ключом.

— Папа, привет! Я не одна, — громко крикнула она.

Матвей Роговцев, на ходу натягивая на мощный торс футболку, вышел в коридор.

— Привет, Кнопка, — он поцеловал ее в подставленную щеку. В глазах матерого журналиста светилась такая любовь и нежность, что Стрельцов, не знавший даже, что такое доброе слово родителей, позавидовал Лилечке.

Его отец работал вахтовым методом на нефтянке в Сибири. Мать, ведущая балерина оперного театра, разрывалась между репетициями, спектаклями и хозяйством. В конце концов, наняв домработницу, она полностью отдалась любимому делу. Когда Денису исполнилось пятнадцать, погиб отец. Мать, и так не баловавшая его вниманием, совсем отдалилась от него, все чаще проводя свободное время, запершись в спальне. Сталкиваясь с ней на кухне, Денис по запаху понимал, что «отдыхает» она там с бутылкой коньяка. Вскоре она ушла из театра, якобы из-за накопившейся усталости. Но Денис знал — мать уволили из-за многократных срывов спектаклей. Дальше ее было не остановить. Потеряв мужа, она быстро теряла и человеческий облик. Наконец, пропив последнюю ценную вещь в доме, она сгинула в неизвестности, оставив шестнадцатилетнего Дениса одного в пустой квартире, — старшая сестра в это время училась в Москве. Его сосед и друг Артем Кораблев помог ему написать заявление на розыск. Однажды он отвез его на опознание в морг. Но узнать в тощем бесполом трупе свою мать Денис так и не решился…

— Папа, знакомься — Денис Сергеевич Стрельцов, помощник Дубенко.

Роговцев протянул руку. Приняв рукопожатие, Денис невольно поморщился: работник пера, кроме таланта писателя, обладал немалой физической силой.

Пока Лилечка готовила на кухне кофе, Стрельцов вкратце обрисовал ситуацию. Конечно, он не стал заострять внимание Роговцева на своем участии в сборе компромата, но того, похоже, сам Стрельцов интересовал мало.

— И что ж вы решили? Кстати, как вы собираетесь взламывать сейф?

Стрельцов усмехнулся.

— Ваша дочь знает шифр!

В этот момент Лилечка с подносом в руках вошла в кабинет. Услышав последние слова Стрельцова, она сказала:

— Папа, не пугайся, я его просто подсмотрела.

— Что еще я не знаю про тебя, Кнопка?

Лилечка замялась. Показывать свою осведомленность при Стрельцове ей не хотелось. Оставив вопрос отца без ответа, она кивнула на Стрельцова:

— Денис Сергеевич пришел посоветоваться, что нам делать с этими документами.

— Я уже понял. Но почему ко мне?

— Там материалы на генерала Трофимова, — вставил Стельцов.

— Насколько серьезные?

— Поверьте мне, весьма. Хорошо, если дадут уйти с должности самому.

— И еще вопрос. Хозяин сейфа в курсе, что вы покушаетесь на его содержимое?

— Нет, пап, он же в больнице! Безнадежен!

— И вы его, конечно, уже похоронили? — с иронией спросил Роговцев.

Стрельцов и Лиля переглянулись. Мысль, что Дубенко может оказаться вполне живым и со временем дееспособным, оказалась для обоих неожиданной. Лилечка попыталась проанализировать, как и из чего она сделала выводы, что Дубенко надолго вышел из строя. Визит докторши из госпиталя, угрозы самого начальника, его неподвижное тело на полу и, наконец, сомнения врачей «Скорой». А потом Стрельцов. Он был так уверен, что Дубенко не вернется, а она поверила!

— Мне кажется, не так уж важно, будет ли Дубенко работать, — Стрельцов осторожно начал разговор на щекотливую тему. «Придется рассказать Роговцеву о Беркутове», — он понял, что другого выхода у него нет.

Лилечка слушала Стрельцова, и от его рассказа у нее по телу прошел холодок. Она никак не могла предположить, что дело зашло так далеко. Дубенко — убийца! Она работала на преступника! Пока она изображала из себя детектива, тот чуть не убил Беркутова.

— Скорее всего, из больницы у него одна дорога — в тюрьму, — подытожил Стрельцов.

— А вы не торопитесь с выводами, Денис Сергеевич? — По опыту Роговцев знал, что решение задачи далеко не всегда лежит на поверхности.

— Так, знаете ли, все факты за то, что Дубенко причастен к покушениям!

— Может быть, может быть… — Роговцев с сомнением покачал головой.

— Так что делать, пап?

— Я думаю, документы из сейфа нужно изъять. Но не все. Те, что касаются Беркутова, трогать не стоит. Скорее всего, прокуратура в ближайшее время выдаст ордер на обыск в кабинете вашего шефа. Конечно, можно оставить и остальные. Но тогда последствия непредсказуемы. Как для Трофимова, так и для других. Для вас, Денис Сергеевич, кстати, тоже. Привезите бумаги сюда. Потом вместе подумаем, что делать дальше.

— Нет уж, я умываю руки. Я сказал вам об этих документах только для того, чтобы меня впоследствии не трогали.

— Папа, Денис Сергеевич боится ввязываться в такие дела, — Лилечка бросила в сторону Стрельцова презрительный взгляд.

— Что ж, его право. — Роговцев встал. — Дочь, вы сейчас в контору?

Лилечка кивнула. Она с удивлением наблюдала за лицом Стрельцова. Оно волшебным образом разгладилось и обмякло, ушло затравленное выражение из глаз. «Ну и трус!» — подумала она, закрывая за собой дверь родительской квартиры.

Глава 28

Он очнулся от боли. «Уже хорошо! На том свете ничего не болит», — Беркутов скосил глаза. «Ба! Картинка повторяется», — на стуле дремала Галина. Он попытался вспомнить, что было до того, как отключился. Чья-то спина в белом халате в дверном проеме, потом все поплыло и — темнота. «Мне что-то не то вкололи? Или…» — думать об этом «или» не хотелось. «Она не могла сделать мне ничего плохого, она меня любит», — отогнал он от себя крамольную мысль. Егор протянул руку к Галининому колену и вскрикнул: каждая частичка его тела отозвалась болью.

— Галя, — позвал он негромко.

— Привет! — она сонно улыбнулась.

— Все спишь? Чего не дома, в удобной кроватке?

— Тебя караулю.

— Так-так. Значит, потерять боишься? — в голосе Беркутова послышались довольные нотки.

— Боюсь. Мне тебе нужно задать столько вопросов!

— Ого! И это вместо того, чтобы приласкать бедного раненого, поцеловать, наконец, коль уж ни на что другое я сейчас не способен. — Шутливый тон ему давался с трудом, он кожей чувствовал, как отчего-то напряжена Галина, которая старательно отводила глаза.

«Черт, как трудно. Но если я не спрошу сейчас, сойду с ума». — В глубине души ей было стыдно, что думает она только о себе.

— Галя, не молчи. — Беркутов вдруг не на шутку испугался.

— Егор, что у тебя с моей дочерью? — решилась Галина.

— У меня — с кем?! — Беркутов от изумления дернулся на кровати и застонал.

— Не придуривайся, ты все понял.

— Галя, я ничего не понял, — сказал он серьезно.

— Маринка беременна.

— Поздравляю, мы скоро станем бабкой и дедом!

— Мы? Нет, Беркутов, это ты скоро станешь отцом!

— Я?! Я б с радостью, если ты согласишься…

— Не морочь мне голову, Маринка мне все рассказала.

— Так, Галка…

— Не называй меня так!

— Хорошо. Галина, хватит дурить, рассказывай все по порядку. — Егор разозлился. Похоже, ему шили связь с малолетней девицей. И кто?! Женщина, дурой которую никак не назовешь.

Выслушав короткий рассказ Галины, Беркутов внимательно посмотрел на нее.

— И ты решила, что этот несостоявшийся папаша — я?

— А что еще я могла подумать?

— Ну, конечно, я единственный разведенный бездетный старый мужик в этом городе!

— Ты единственный знакомый мне мужик, подходящий под ее описание! И объясни мне, почему Маринка так скрывала от меня его имя?

— А она тебе сама это не объяснила?

— Пролепетала что-то вроде того, что это уже не имеет значения, потому как замуж за него не собирается.

— А тебе не приходило в голову просто поверить ей на слово? И не делать из этого таких идиотских выводов.

Галина растерялась. Она все так логично выстроила! А тут вдруг оказалось, что все ее домыслы насчет Беркутова были всего лишь очередной попыткой убежать от этого человека.

— Галка, посмотри на меня. Ты сама-то веришь себе? Насочиняла, великая сказительница! Я тебя люблю, с первой нашей встречи, хоть ты и вредина! Что я могу найти в молодой соплюшке, подумай?

— Другие ж находят…

— Эти мужики — неполноценные, им самоутвердиться в жизни больше нечем, вот и цепляются за хорошенькие свежие мордашки и упругие попки.

— Только не говори, что тебе не нравятся эти… попки! — огрызнулась Галина.

— Нравятся. И Маришка понравилась. Но это не значит, что я должен ее тащить в постель. Прости за банальность, но мне после того еще и поговорить хочется.

— Маринка далеко не дурочка, — обиделась вдруг за дочь Галина.

— Не спорю. Но я хочу просыпаться рядом с тобой. И точка. — Егора порядком утомило упрямство Галины. Та притихла.

— Галя, ведь если ты здесь, это что-то значит? — серьезно спросил Беркутов.

Она кивнула.

— И мы с тобой не подростки, так?

— Так.

— Тогда зачем нам все это? Подозрения, вопросы дурацкие?

— Прости.

— Да я тоже перед тобой виноват! Был уверен, что это ты ко мне заходила в палату, что-то делала с системой. Меня ведь опять пытались отправить к праотцам?

— Ну… но это не я! — Галина внезапно покраснела, вспомнив о своем недавнем желании придушить Беркутова.

— Да, это не ты… — Егор задумался. Здоровая злость стала просыпаться в нем, напоминая о себе головной болью.

— У твоей двери теперь охрана. Кузьмин поставил.

— Спасибо ему.

— Он зайдет позже. Я ему обещала позвонить, как ты придешь в себя.

— Да, позвони-ка. Мне нужно с ним поговорить.

У Беркутова в голове стрелой пронеслась мысль… Нет, не может быть!

— Что, Егор? — спросила Галина, заметив его помрачневшее лицо.

— Я, кажется, догадался, кому мешаю. Но это почти невероятно!

Глава 29

Он давно не спал так спокойно. Сны, его постоянные ночные спутники, не приходили, словно сжалившись над его немощью. Ему никогда не снилось что-то радостное, светлое, он всегда видел только кошмары. Утром, просыпаясь в холодном поту, Иван бегом бежал в ванную и становился под прохладный душ. Самым лучшим из его ночных путешествий было возвращение в карпатское село. Но и там обязательно происходило что-то плохое: умирала мама, пьяный отчим падал с моста в реку, Леся больно щипала его за локоть. Детдомовские сны не отличались разнообразием. Его били, он бил. Его заставляли воровать, он воровал. И опять бил того, кто стащил что-то у него. Сладко улыбающееся лицо Матрешки превращалось в дикий оскал, а поднятая для удара рука Веника опускалась прямо ему на хребет. Он просыпался злой, с чувством стойкой обиды и бессилия. Чечня не снилась. И Сулико, женщина, предавшая его, тоже не снилась ему никогда…

Дубенко некстати вспомнил, как долго и мучительно забывал ее. Как плакал в пустой квартире, не в силах вернуть утраченную навсегда любовь. Как мстил всем женщинам подряд, нимало не заботясь о своей, все возрастающей, дурной славе. Он упустил тот момент, когда остался один. Впервые ему отказала его секретарша, он тут же ее уволил. Но не расстроился. Догадываться, что женская половина сотрудниц объявила ему бойкот, стал гораздо позже. И — только посмеялся. У него было достаточно денег, чтобы купить продажную девку. А большего ему и не требовалось. Он много работал.

После ранения в Чечне его посадили в кресло начальника отдела кадров городского Управления внутренних дел. Поначалу это коробило. Лишь позже он по достоинству оценил все преимущества должности. Через него проходила вся информация на любого сотрудника. Тогда и пришла в голову мысль, что неплохо б знать о людях больше, чем просто анкетные данные. Так стали появляться папочки.

У Дубенко опять неприятно щелкнуло в голове: а вдруг все-таки Стрельцов доберется до содержимого сейфа? Страшно подумать, как этот трусоватый мальчишка может распорядиться бумагами…

Его отвлек скрип дверных петель. Повернув голову, он чуть не застонал: в палату входила его докторша. Она на миг задержалась в дверях, видимо, заканчивая разговор с человеком в коридоре.

«А у тетки все на месте», — отметил он не без интереса. Антонина стояла вполоборота к нему, халат на ее ладной фигуре натянулся, туго обхватывая самые соблазнительные места, поясок подчеркивал по-девичьи тонкую талию.

Закончив разговор, она повернулась к Дубенко. Он тихонько присвистнул: на обычно страшненькую докторшу сегодня было приятно смотреть. Гладкие волосы, забранные на затылке ровным кольцом, отливали рыжеватым оттенком. Неброско подкрашенные брови подчеркивали слегка округлые глаза с длинными ресницами. Веснушки женщина, видимо, замазала тональным кремом. Но самое главное, не было этих уродующих ее очков. Золотистого цвета стекла были вставлены в очень тонкую, почти незаметную оправу.

— Ты сегодня цветешь, с чего б это? — спросил Дубенко довольным тоном. Он решил, что женщина прихорашивалась исключительно ради него.

— Как вы себя чувствуете, Дубенко? — Антонина проигнорировала его хамский вопрос.

— Ты не ответила!

— Хорошо. У меня сегодня важная встреча. Сразу после дежурства.

— Свидание, что ль? — усмехнулся он.

Антонина посмотрела на него с жалостью и промолчала. «Опять хамит от бессилия. Почему мне по жизни попадаются только такие вот слабые мужики? Что со мной не так?» — она отвела взгляд.

…Богатого опыта общения с мужчинами у нее не было. Да и мужчин в жизни Тони Ворониной было всего трое. Замуж вышла, будучи студенткой. Любовь и жалость к совсем неприспособленному к жизни профессорскому сынку толкнула ее к нему в постель. Она хотела просто утешить его после очередной неудачи: в тот раз он провалил экзамен, и даже мамины старания не помогли. Получилось то, чего не ожидалось: она забеременела. Сразу. Мамочка любимого, вопреки здравой логике, обрадовалась известию о будущем внуке. Развернув бурную деятельность, быстро организовала свадьбу, выделила молодым две смежные комнаты в профессорской квартире и, скинув на молодую жену заботу о непутевом сыночке, спокойно вернулась к любимым крыскам и мышкам: биологом она была известным, по ее учебникам учились тысячи студентов. Работу по дому выполняла Искра: не поймешь, девушка или старушка. Она приехала в город из глухой волжской деревушки и была столь непомерно толста, что жировые складки на лице вполне можно было принять за глубокие морщины. Кто в ее захолустье дал ей такое чудное имечко, она не говорила, только краснела и смущалась. Антонина, сама выросшая в небольшом городке на Каме, жалела ее и старалась особенно не нагружать. Так получилось, что Искра стала единственной близкой подругой Тони, беременность которой протекала очень тяжело. Жалея друг дружку, они возились на кухне, ходили на рынок за парным мясом и свежими овощами. По-крестьянски честная и экономная, Искра вела хозяйство отменно, время от времени складывая в коробку из-под печенья оставшиеся рублики. Копила не для себя, так, на черный день «хозявам», как она называла профессоршу и ее, Тоню. «Мужика-то нет у вас, мало ли что!» — рассуждала она. Тонин муж мужиком не считался. «Валерик чисто дитя, как ты за него пошла, не знаю!» — сокрушалась она, жалостливо глядя на растущий Тонин животик. Искра же и открыла ей глаза на мужа: оказалось, тот пил водку чуть ли не со школьной скамьи, периодически попадая в клинику для поправки здоровья. И папаша его умер, хлебнув некачественного пойла. Вот так. Размеры катастрофы Тоня поняла после родов: мальчик родился с ДЦП. Отдать сына в спецзаведение Тоня отказалась, взвалив на себя еще и заботу о больном ребенке. Об учебе пришлось забыть. Муж пил, неделями не показываясь дома, свекровь еще больше ударилась в работу, а Тоня с Искрой по очереди возились с малышом, который был так хорош собой, словно ангел со старинной открытки. Слава богу, денег в семье было достаточно — свекровь, видимо понимая, что ничем другим не может помочь невестке, все заработанные деньги отдавала ей. Однажды, когда в очередной раз Валерик, высохший телом и с зеленой физиономией, появился в дверях маминой квартиры, та его прогнала. «У меня нет сына, только дочь и внук!» — бросила она ошарашенному парню, закрывая перед ним дверь. После этого она позвала к себе в кабинет невестку и Искру и, тяжело опустившись в кресло, начала нелегкий для нее разговор. Тоня и Искра, замирая от ужаса и жалости, узнали, что та больна и жить ей осталось всего ничего. Это были последние ее наставления, она все продумала и решила за двух неопытных подруг. «Я не ошиблась в вас, девочки», — сказала она им, прощаясь. Валерик, узнав о смерти матери из некролога в газете, явился на похороны в стельку пьяным. А после поминок исчез. Больше они о нем ничего не слышали долгие пять лет. Девушки выполнили все, что завещала его мать. Антонина окончила медицинский институт, Искра — курсы парикмахеров. Они продолжали жить в этой огромной квартире, ухаживая за мальчиком, играя с ним и по мере возможности обучая. Васятка рос спокойным, улыбчивым и терпеливым: болел он часто, можно сказать, что здоровым был всего несколько месяцев в году.

Черная полоса в жизни Антонины началась со смерти мужа. Однажды к ним пришел участковый с известием, что за городом, в дачном массиве, нашли его тело. По иронии судьбы он умер, как и его отец, от «левой» водки. Заболел менингитом Васятка. Антонина съедала себя поедом, что не смогла вытащить сына: он умер во сне, заплатив своей жизнью и смертью за грехи отца и деда. Антонина с Искрой остались одни. Они почти не разговаривали, словно не хватало на это сил. Антонина после интернатуры устроилась на работу в военный госпиталь, беря в нагрузку дополнительные дежурства, только б пореже находиться в квартире. Искра, напротив, принимала клиентов на дому, зарабатывая стрижками и укладками. Она немного похудела, стала покупать себе вещи «с талией» и перестала стесняться низкого декольте. Все еще надеясь устроить свою бабью судьбу, она обзавелась новыми подружками, такими же незамужними, как и сама. С ними ходила в клуб «Кому за тридцать» на танцы. Однажды ей улыбнулась удача: ее пышными формами соблазнился командировочный с Севера, мужик здоровый и при деньгах. Девочку Искра родила крепенькую, на четыре с половиной килограмма. А вот мамочку спасти не удалось. Отдав все силы ребенку, она вздохнула последний раз, с мольбой глядя на Антонину, присутствующую при родах. И опять Тоня корила себя — на этот раз в смерти подруги: у Искры оказалось слабое сердце, просто та никогда не жаловалась. Конечно, девочку Антонина удочерила, дав ей простое деревенское имя, как и пожелала Искра, — Фрося. Записав своего бывшего мужа в отцы, она получила на Ефросинью Валерьевну Воронину метрику и стала растить ее как родную дочку.

Когда Фрося заявила, что станет моделью, Антонину просто заклинило: впервые она накричала на бедную девушку. Фрося, забыв от страха обидеться на мать, побежала к аптечке накапать чего-нибудь успокоительного. Потом они весь вечер проплакали, по очереди утешая друг друга. «Это не профессия, ты не сможешь себя прокормить, бегая по «языку», — твердила Антонина. Она видела то, чего не хотела замечать девочка: худоватый подросток ростом метр семьдесят пять со временем может превратиться в пышку. Вспомнив Искру, она тогда решила, что должна все рассказать дочери о ней. Фрося долго смотрела на фотографии родной матери, веря и не веря тому, что услышала. Отцом она не поинтересовалась, а Антонина сочла за благо промолчать. Моделью Фрося все ж таки стала: изнуряя себя диетами и шейпингом. Первый показ в Падуе оказался последним: в нее с ходу влюбился местный ресторатор. Забросав девушку комплиментами и подарками, он добился ее согласия на брак, поставив лишь два условия: она бросает подиум и немного прибавляет в весе. Родив Лусию, или Люську, как называла ее Антонина, Фрося обзавелась лишними десятью килограммами. Муж просто таял от счастья, обожая свою пышечку жену и пухляшку дочку…

— Ну… что ты там намерила? — Дубенко с подозрением скосил глаз на Антонину.

— Все хорошо.

— Что может быть хорошего, если я тут валяюсь?

— А чего ты хотел? — раздражаясь, Антонина опять перешла на «ты».

— Ты говорила, что поставишь меня на ноги! — в голосе Дубенко слышались просящие нотки. Антонина с удивлением посмотрела на него.

— По-моему, я сказала, что это зависит и от тебя.

— Я денег тебе дам. Много.

Антонина окончательно взъярилась.

— Ну что ты за человек, а, Дубенко? Что ты все на деньги меряешь? А просто человеческое отношение тебе недоступно?

— Не от большой же любви ты со мной возишься?

— Да, не от большой. От большой люди только глупости делают.

— Вот видишь!

— А от больших денег дураками становятся.

— Это ты обо мне?!

— Нет, о Пупкине!

— Злая ты, Антонина. Это оттого, что мужика с тобой рядом нет.

— Есть! — Антонина усмехнулась: она не соврала. «Мужик» в доме имелся. В данный момент, накачавшись пивом под самую макушку, он наверняка спал у компьютера. Нынешний «муж» Тони слыл поэтом, в годы советской власти кропавшим стишата на модную тогда «трудовую» тему. Сейчас его вдохновить могли только литров пять пенного напитка. Его муза, видимо, потребив градусы на пару с ним, засыпала раньше чем опустошалась последняя бутылка. Начатое стихотворение так и оставалось недописанным. Антонина утешала поэта, проспавшегося после трудового подвига, и давала ему рубли на опохмел. Ей самой порой не было понятно, отчего она его не выгонит: у поэта имелась вполне сносная жилплощадь в коммуналке.

Антонина вдруг представила себе милую картинку: она, усталая после дежурства, приходит домой, а ее встречает муж — Дубенко. На нем поверх домашних треников повязан ее любимый клетчатый фартук, а в руках… скалка! Брови сдвинуты «домиком», губы сердито поджаты.

Антонина глянула на больного и рассмеялась: у мужика было точно такое выражение.

— Ну?! — Дубенко разозлился.

— Иван Иванович, давайте еще раз попытаемся поговорить серьезно. Мой визит к вам на службу мне даже вспоминать не хочется…

«Скажите, какие мы нежные», — со злорадством подумал он.

— Здесь я на своей территории, да и ваше… положение дает мне возможность повторить все, что говорила в прошлый раз.

— Не стоит, у меня память хорошая!

— Замечательно. Тогда у меня один вопрос: вы хотите вновь стать мужчиной?

— Это ж в каком же смысле? — в голосе Дубенко послышалось ехидство.

— Это в таком смысле, чтобы встать на ноги и перестать изображать умирающего.

— Издеваешься… — утвердительно качнул головой Дубенко.

— Понимайте как хотите. Но без вашей помощи мне не справиться.

— Говори, что надо делать, — вполне миролюбиво буркнул Дубенко.

— Всего лишь перестать мне сопротивляться.

Дубенко только молча кивнул. «Вот и ладненько. Первый шаг мы сделали», — подумала Антонина, сама не зная толком, что имела в виду: то ли его выздоровление, то ли зародившееся, похоже лишь у нее, чувство.

Глава 30

Отговориться от заботы тетушки Маринка смогла, только уверив ту, что запрется на все замки и сразу же ляжет спать.

«Как же я устала», — Маринка отперла дверь черного хода.

Она впервые после смерти отца поднималась по этой узкой лестнице, которой пользовались только жители третьего этажа: выходы на другие этажи были закрыты на ключ. Ведь папу нашли именно здесь: человек, убивший его, а потом и бабушку, столкнул его тело вниз по ступенькам.

Маринка вошла в квартиру и скинула туфли. Босиком прошлепав в свою комнату, рухнула на кровать. «Что ж теперь делать? Я понимаю, Борин не мог мне сказать, что Диму подозревают в убийствах, вот и придумал с ходу, что того разыскивают как свидетеля. А я уверена — это он убил! В последнее время Дима перестал сдерживаться. Как я не замечала, что он неадекватен? Приписывала его срывы кавказскому темпераменту. Только вот знать бы, что за мысли у него в голове? Чего мне ждать? А вдруг он и правда посмеет ко мне прийти? Прав дядя Леня, нужно дверь запереть на все замки». — Маринка встала и побрела в коридор. Когда-то отец, заказав новую входную дверь, попросил врезать туда замок, который можно было открыть снаружи и изнутри только ключом. Обычно они, находясь дома, не запирали его. Сейчас Марина выбрала из связки самый длинный ключ, вставила в замочную скважину и повернула три раза…

Сон накрыл ее, как только голова коснулась подушки. Она не слышала ни скрежета металла, ни легкого скрипа дверных петель…

* * *

Ляля сидела в машине и почему-то не спешила уезжать. Она все еще смотрела на дверь, за которой скрылась Маринка. Перед глазами стояла картинка: идущая к дому племянница, ее напряженная спина и опущенные худенькие плечики. Ляля чуть не плакала от жалости к этой девочке. «Да что ж это такое! Когда это закончится!» — она никак не могла понять, почему за грехи их с Галиной биологической матери расплачивается внучка.

«Что-то мне неспокойно. Хорошо, если это просто осадок от разговора с Бориным. А если нет?» — она набрала номер квартиры Головановых. Длинные гудки. «Слава богу, спать легла», — подумала она про Маринку. Ляля завела двигатель и вырулила на дорогу. Краем глаза зацепила, как от арки в сторону шарахнулся какой-то мужчина. Лялька невольно взглянула в его сторону. «Кавказец», — промелькнула быстрая мысль. Сердце на миг замерло и затем часто забилось. Мужчина быстро удалялся по направлению к соседнему дому. «Так не бывает. Слишком просто. Но это он, без сомнения, он!» — Ляля снова припарковалась. Стараясь держаться спокойно, она направилась к киоску, притулившемуся около входа в стоматологическую клинику, которая принадлежала жене Борина Даше. Мужчина, нервно оглядываясь, заворачивал за угол дома.

— Лялька, ты что тут делаешь, ко мне приехала? Заходи. — Даша, высунувшись из окна, приветливо улыбалась.

— Сейчас, — Ляля еще раз посмотрела вокруг, но кавказца больше не увидела. Она потянула на себя ручку массивной двери. Эта дверь была «визитной карточкой» Дашиной клиники. В свое время, задумав сделать ремонт, Даша долго выбирала из двух вариантов. Можно было отделать помещения модно и просто. Но — как у всех. И она решила сохранить старый стиль, вспомнив аптеку на Фрунзе, в которой до сих пор стояли старинные дубовые лавки с обитыми кожей сиденьями и спинками. Латунные дверные ручки каждый день начищались до блеска, а на полу, в огромных кадках росли пальмы и фикусы. Они тогда втроем — Ляля, Даша и Галина — набросали эскиз и сами просчитали затраты. Получилось не так уж и дорого. Зато стоматологическое оборудование Дарья закупила первосортное. А входную дверь они и вовсе оставили нетронутой, обновив только стекла и подправив лаком дубовую поверхность.

— Ляля, что с тобой? — Даша смотрела на подругу с недоумением. Обычно та при встречах радостно чмокала ее в щеку, но сейчас была серьезна и настороженна.

— А ты почему на работе? Стаську с кем бросила?

— С ней гуляет Ленька, — Даша улыбнулась, вспомнив, с какой кислой миной ее старший сын согласился покатать в сквере коляску с сестрой. Он взял с собой мяч и еще для компании пса — Леньку-младшего. Наверняка всю дорогу до сквера жаловался тому на свою нелегкую судьбу. А пес, радостно повизгивая, явно не понимал уныния своего хозяина: для него все складывалось как нельзя лучше — внеплановая прогулка и недосягаемость для маленькой мучительницы, которая сидела в своем экипаже, пристегнутая ремешками.

— Даша, у нас опять проблемы. С Маринкой.

С лица Даши тут же сползла улыбка.

— Что? — спросила она почти шепотом.

И Ляля в подробностях рассказала ей все, начиная с момента, как Маринка пришла к ней, разыскивая мать.

— А сейчас у меня либо паранойя, либо я права, и этот кавказец и есть Маринкин жених.

Даша свято верила в Лялину интуицию, наверное, даже больше, чем та сама.

— Звони Борину.

Ляля, на пару секунд задумавшись, посмотрела в окно и обомлела.

— Вот он! Смотри, на той стороне!

Даша, мельком посмотрев в окно, уже набирала мобильный мужа.

— Леня, это я. Да со мной все в порядке! И с детьми тоже!

Она протянула телефон Ляле.

— Леня, я его видела. Да, Джанаева. Как узнала? Не скажу. Просто поверь. Он, похоже, направляется к Маринке. Идет к подъезду. Да, к парадному входу, в арку заходит. Все, я его больше не вижу. Мы с Дашкой у нее в клинике. Что мне делать? Ага, попробую. Хорошо, ждем.

— Ну что?

— Велел звонить Маришке. Сам сейчас подъедет, — она стала набирать знакомый номер. Трубку никто не брал. — Надо идти.

— Но Леня не велел! — Даша встала на защиту мужа.

— Мало ли что! Ну не могу я просто так сидеть!

— Лялька, не дури. Спугнешь только. Борин прикатит через пару минут.

— Даш, я боюсь. Жутко боюсь за Маринку. А вдруг она ему откроет?

Даша молча протянула стакан с минералкой подруге. Что она могла ответить? Ей самой было не по себе. Борин рассказал ей о том, что сделал тот маньяк с девочками. Конечно, жалко. Но она их не знала. А тут Маринка, дочь подруги, которую она нянчила совсем крохой.

* * *

Он еще раз, осторожно высунувшись из-за угла, осмотрел кусок улицы, где стоял ее дом. Знакомый джип плавно ткнулся колесами в бордюр. Рыжая тетка легко спрыгнула с высокой ступеньки и щелкнула брелоком сигнализации. Она что-то сказала женщине в окне первого этажа и вошла в дверь стоматологической клиники. Все. Ложная тревога. В предвкушении того, что он собирается сделать, Джанаев улыбнулся. Вот теперь эта маленькая гордячка забудет о своем гоноре. Дурочка, ведь все было так хорошо! С ней он наконец почувствовал себя господином. Она всегда была такой покорной и наивно чистой. Такой покорной, как их женщины, но она была русской! И он завоевал ее.

Здесь, в России, он научился любить русских женщин. Но, насытившись очередной любовницей, забывал их. Маринка же сразу стала частью его жизни. Вначале он и не думал, что может долго быть с этой девочкой. Они просто гуляли — он кормил ее мороженым в летнем кафе. Один раз съездили в лес, набрав с собой целую корзину съестного. И он не тронул ее, считая ребенком. Она и была таковой — школьница, которой нужно было учиться еще почти год…

Джанаев подождал еще несколько минут и перешел на другую сторону улицы. Зайдя в первый попавшийся магазин, купил пачку чипсов и вышел. Внимательно всмотревшись в окна клиники, успокоился: жалюзи были опущены. Чипсы полетели в урну. Он снова пересек улицу и вошел в арку. Похвалив себя за предусмотрительность, нащупал в кармане куртки ключи: однажды он сделал дубликаты с Марининых — так, на всякий случай. И сейчас они помогут ему попасть в дом.

Глава 31

Капитан Кузьмин не спеша шел по двору к своему подъезду. Разговор с главврачом не успокоил его, а только насторожил. Похоже, что у Беркутова серьезные неприятности, гораздо более серьезные, чем он, Кузьмин, мог предположить. От этой мысли Кузьмину стало не по себе. Он до сих пор не понимал, что за дела творятся вокруг его друга. Кому-то не очень умелому никак не удавалось довести дело до конца. Или у Беркутова такой сильный ангел-хранитель? Все это могло бы сойти за шутку, хоть и дурную, или за угрозу, если б не смерть пожилой женщины и вполне реальная пуля, которую достали из плеча майора. А то, что в больнице подменили препарат в капельнице, уже не лезло ни в какие ворота. Кузьмин разозлился. Первоначальная версия, что Егора попытался убрать как свидетеля «террорист» из метро, отпала сразу после первого допроса. Мститель настолько был напуган, когда узнал о количестве угробленных им людей, что готов был «до кучи» сознаться в чем угодно. Глядя на фотографию Беркутова, заявил, что тот стоял первым в очереди в колбасный магазин, прямо возле той урны, в которую он положил пакет с взрывчаткой, и потому он его, дескать, так хорошо запомнил. Следователь из городской прокуратуры и фээсбэшник только переглянулись. С этим все было ясно. Службиста главным образом интересовало, где этот малолетний деятель взял взрывчатку. Оказалось, все просто — Интернет, знание химии и черный рынок.

А вот с «кухонным» эпизодом загадок куда больше. Замок входной двери открыт либо «родным» ключом, либо баба Лиза сама отперла преступнику дверь. В том, что этот человек был ей знаком, Кузьмин был уверен: удар нанесен сзади, старушка ничего не опасалась. Ростом преступник был не намного выше бабы Лизы. Да и не смертельным был тот удар, просто оглушил он ее, как сказали криминалисты. Умерла она от удушья. Работал явно не профессионал: форточки позакрывал, а свет в коридоре не выключил. Кому ж Беркут так насолил? Да! Еще новый фигурант — Дубенко. С ним предстоит разобраться, но и сейчас понятно: к покушению во дворе он не имеет никакого отношения — рост его не меньше метра восьмидесяти. Хотя мог нанять киллера. Только где ж он отыскал такого — попасть с небольшого расстояния в человека тот не сумел, да еще и, как Золушка, туфельку обронил, удирая? И в больницу Дубенко не мог приходить, сам угодил в госпиталь, да еще так серьезно, что прикован к постели.

Может быть, дело в женщине? После развода, насколько Кузьмин знал, у майора не было постоянных привязанностей. Домой никого не водил: стеснялся бабы Лизы. В большинстве случаев брал ключ у него от дачи. Да и не припомнит что-то Кузьмин никаких конфликтов у Беркутова с женским полом! Он и с замужними дамами дел не имел, благо в прокуратуре полно молодых, хорошеньких и свободных. И все-таки Кузьмину что-то подсказывало: фейерверк в квартире вполне могла замыслить и женщина. И еще странности с выстрелом. Никакой мужчина не выберет такую неудобную огневую точку: за мусорными бачками — глухая кирпичная стена, до ближайшего выхода со двора вдоль нее бежать не меньше двадцати метров. Шансов благополучно удрать минимум. Но ей (или все же ему?..) удалось. Если б Галина Голованова не споткнулась, то ее трофеем была б не обувь, а ее обладатель. Кстати, почему кроссовка с ноги соскочила? Странно — шнуруются спортивные тапки довольно туго и сами собой с ноги не соскальзывают, даже если и потянуть! Это могло быть только в одном случае: велика обувка хозяину! А если так, то хозяин вовсе не хозяин, а хозяйка: найти мужчину с ногой меньше сорокового размера маловероятно.

И подмена лекарства в больнице тоже уж как-то по-женски. Мужик скорее бы отключил всю систему начисто. Или, на худой конец, подушкой придушил бы спящего раненого…

Вдруг Кузьмин резко остановился: «Ой, елки! Как же я раньше не догадался!» Он развернулся и побежал к машине, которую оставил на проезжей части. «Возвращаемся в больницу», — коротко бросил он задремавшему сержанту.

Глава 32

Валентина Прокофьевна Романова тяжело опустилась на табурет. Глядя на закипающий в кастрюле бульон, мысленно сосчитала до десяти. Встать на счет «десять» ей удалось с трудом. Эта считалочка помогала всегда, с самых первых лет жизни с мужем. Да и научил ее нехитрому приему тоже он. Как-то раз, когда она не смогла себя заставить вскочить с постели в пять утра, чтобы проводить тогда еще молодого лейтенанта на учения, тот разозлился не на шутку. Вернувшись через три дня усталым, но довольным — командование его отметило за отличную подготовку личного состава, — он решил провести учения и дома.

— Слушать мою команду, — приказал он Валентине. — С этого дня будешь вставать на счет «десять»!

— Как это? — опешила она.

— Просто. Считаешь до десяти и при слове «десять» делаешь то, чего делать не хочешь.

— А если я не хочу делать то, что не хочу? — немного путано спросила Валя.

— А если не хочешь, тогда я считаю до десяти и ты собираешь вещи и едешь в Москву, к маме.

— Но я беременна! — выпалила она новость, которой хотела порадовать мужа вечером за празднично накрытым столом.

— Тем более. Тебе уже сейчас трудно, а с ребенком будет еще труднее, поэтому готовь себя заранее. Дисциплина, Валька, в жизни главное!

— А я думала, главное — любовь, — пролепетала Валечка. В тот момент она поняла, что мама была права, отговаривая дочь от брака с военным. В их семье никто никем не командовал, а слова «спасибо» и «пожалуйста» сопровождали даже самую незначительную просьбу. Но Валечка очень сильно была влюблена в мужа, а потому только вздохнула:

— Я попробую.

— Вот и молодец! А что ты там про беременность говорила?

— Сегодня я была у врача, срок восемь недель… — Валентина уж и не знала, радоваться ли ей.

— Здорово!

— Ты рад? — она с надеждой смотрела на мужа.

— Конечно, рад! — приосанился тот. — Я всегда знал, что у нас получится! Родишь парня, похожего на меня!

— А девочку? — тихо спросила Валя.

— Девочку? Какую еще девочку?! — он с сомнением взглянул на жену. — Что это ты там себе придумала? Будет сын, и точка.

Валя с удивлением отметила, что ее муж свято верит, что будет так, как он сказал. «Что это — дремучесть или у меня муж обыкновенный самодур?» — впервые задумалась тогда она.

Родилась дочь. Романов был в это время на учениях, где-то в казахских степях, поэтому из роддома ее забирала жена командира части. Она же и помогала ей в первые дни. Ее дочери были уже взрослыми, старшая недавно вышла замуж и уехала с мужем в Москву…

Валентина Прокофьевна поморщилась: спина болела немилосердно, не помогла даже таблетка пенталгина, обычно приглушавшая боль надолго. На кухню, позевывая и по-старчески шаркая тапочками, вошла дочь. Пижамная кофта туго обтягивала живот, полные бедра заметно колыхались под тонкой тканью штанов. «Господи, как она растолстела! Килограммов девяносто, не меньше!» — Валентина Прокофьевна лишнего веса никогда не имела, ей бы и хотелось прибавить пяток кило, но не получалось.

— Привет, мамуля, — Лера поцеловала мать в седой висок.

— Доброе утро, Лерочка. Блинчики будешь?

Лера уж и без того схватила с тарелки блин и, свернув его трубочкой, обмакнула в розетку со сметаной. Валентина Прокофьевна налила чай в кружку. Положив три ложки сахара, она пододвинула ее дочери. И Романов, и Лера пили чай и кофе из пол-литровых емкостей, напоминающих скорее плошки для борща. Причем доливали жидкость в них несколько раз за один присест. Сама хозяйка предпочитала небольшую изящную чашку из сервиза, подаренного им с мужем еще на свадьбу. От сервиза уже почти ничего не осталось, но одна чашка и молочник кочевали с Романовыми по гарнизонам до последнего их пристанища — этой квартиры в Самаре.

— Лерочка, что ты собираешься сегодня делать?

Лера не ответила. У Валентины Прокофьевны почему-то тревожно сжалось сердце. Ее дочь очень изменилась в последнее время. Обычно Лера вставала очень поздно, чуть ли не в полдень, так как досматривала ночью очередной сериал. Во время завтрака она подробно пересказывала матери содержание серии, комментируя и обсуждая поведение героев. Валентина Прокофьевна старалась не показать дочери, насколько ей это не интересно — сама она жила вполне реальной жизнью, хлопот и забот по дому ей хватало вполне, книг из домашней библиотеки тоже. Но Лера, особенно после развода с Егором, ушла «в телевизор» полностью. Она могла по нескольку дней не выходить из дома, не переодеваясь из пижамы и не причесываясь. Иногда двум ее приятельницам, одиноким и веселым дамочкам, по просьбе Валентины Прокофьевны удавалось вытащить ее в кафе, но они потом сами жалели об этом: Лера сидела с кислой физиономией, с тоской поглядывая на часы. Ни о каких знакомствах с кавалерами речи не шло. Сначала они думали, что она переживает развод и не может забыть мужа. Но нет, спросив ее о Беркутове, они в ответ получили только удивленно вскинутые брови и полное непонимание: «Что это вдруг вы о нем?» Доложив Валентине Прокофьевне, что Лера и не вспоминает свой распавшийся брак, они развели руками, мол, мы сделали что могли. Валентина Прокофьевна успокоилась. Ну, пусть уж смотрит телевизор. Однако она все чаще присматривалась к дочери. Однажды, зайдя к ней в спальню, увидела, что та плачет навзрыд, размазывая слезы кулаками по щекам, как делала это в детстве. Подумав, что дочь переживает за экранного героя, она посмотрела на телевизор. Тот был выключен. Но Лера держала в руке пульт. Испугавшись, Валентина Прокофьевна кинулась к дочери. Но Лера, неожиданно зло зыркнув на мать, процедила сквозь зубы: «Уйди». Валентина Прокофьевна включила маленький телевизор на кухне. Пощелкав пультом, удивилась: ни по одному из каналов сериал не показывали. Впрочем, и работал только местный канал. Шел репортаж о вчерашнем взрыве в переходе метро. «Что ее могло так расстроить?» — спросила себя Валентина Прокофьевна. Через полчаса хлопнула входная дверь — дочь куда-то ушла. С этого дня она уходила часто. Молча, ничего не говоря матери. Иногда ее не было час-полтора, а как-то вечером, уйдя после ужина, она вернулась за полночь. Валентина Прокофьевна долго не спала, ждала, но все равно пропустила ее возвращение. Пока она, полусонная, вставала с кровати, Лера тихо прошмыгнула к себе в комнату и закрылась на защелку. Валентина Прокофьевна, кормя утром мужа завтраком, долго не могла решиться рассказать ему об этих отлучках дочери. В конце концов, когда Романов съел тарелку каши, запил большой кружкой кофе с молоком и, довольный, откинулся на спинку стула, решилась. Выслушав жену, Романов посмотрел на нее и спросил: «И что? Ей сколько лет, мать? Баба она свободная, так чего ж ей не погулять?» Мысль о том, что Лера встречается с мужчиной, как-то в голову Валентине Прокофьевне не приходила. «А ведь это самое простое объяснение», — подумала тогда. Сомнения остались, но она загнала их в самый дальний угол своего сознания.

Да, она любила дочь. С первой минуты, как увидела ее красноватое, сморщенное в плаче личико. Вернувшийся из командировки Романов, узнав, что у него родился не сын, напился в тот день до беспамятства. Утром, проснувшись с головной болью, он никак не мог понять, что за звук так настойчиво прорывается сквозь похмельный гул. Толкнув ногой дверь маленькой комнаты, он невольно закрыл уши руками. В деревянной кроватке лежала его дочь и заливалась отчаянным плачем. Он взял ее на руки, сам до конца не понимая, зачем это делает. Девочка смолкла. Глазки приоткрылись, маленький ротик чмокнул, и Романов с удивлением увидел, что на кукольном личике расцвела самая настоящая улыбка.

— Валька, Валька, иди сюда скорее, она улыбается! — заорал он.

Валентина, уже несколько минут наблюдавшая эту сцену, спокойно подошла к мужу.

— Не кричи так, напугаешь! Правда, красавица?

— Вся в тебя, — Романов с нежностью посмотрел на жену.

С этого момента Валентина Прокофьевна четко знала: у нее есть любящий муж, у дочки — любящий отец. Она даже не стала возражать, когда Романов назвал дочь Валерией: имя ей не нравилось. «Не Ирочка, так Лерочка», — успокаивала она себя…

«Мы оба виноваты, что Лерка выросла такая. Избаловали. Моя вина, конечно, больше, я мать…» — Валентина Прокофьевна опять грустно посмотрела на дочь.

…Романов пытался воспитывать дочь по-своему. Утренняя зарядка, растирание, лыжи, а летом — плавание. Лера занимала призовые места в соревнованиях по бегу и прыжкам в высоту. А в одиннадцать лет с ней случилась беда. Когда она плавала в речке, ей свело судорогой ногу. Захлебываясь, она попыталась звать на помощь, но ее никто не услышал. Если б не одинокий рыбак, случайно заметивший ее со своей лодки, она б утонула. С этого дня стала бояться всего: высоты, скорости, темноты. Лера часто падала в обморок. И еще: она стала стремительно набирать вес. Врачи маленького городка только разводили руками.

Какими путями Романову удалось добиться перевода в Куйбышев, Валентина Прокофьевна не знала. Через полгода они переехали в крошечную «двушку». В областной больнице Лере быстро поставили диагноз и начали лечить. Вот тогда и допустили они с мужем ошибку. Ни в чем не отказывая больному ребенку, сами не заметили, как из нее выросла капризная, истеричная девица. Лечение давно закончилось, набранные во время болезни килограммы растаяли, а Романов и особенно она, Валентина Прокофьевна, продолжали баловать дочь. Страх, что вернется болезнь, сделал их слабыми. Школу Лера окончила неожиданно хорошо. Еще более неожиданным оказалось ее поступление в медицинский институт. А потом в ее жизни появился Беркутов…

Дочь доела последний блинчик с тарелки и стала вставать из-за стола. Задев животом кружевную скатерть, она потянула ее за собой. Молочник, стоявший в середине стола, упал. Валентина Прокофьевна, схватив тряпку, кинулась промокать белую лужицу. Лера, не обращая внимания на мать, вышла из кухни. «Да что ж такое! — в Валентине Прокофьевне стало просыпаться раздражение. — Нельзя ж быть такой неуклюжей!» Прополоскав тряпку, она повесила ее на специальный крючок на внутренней стороне дверцы мойки: в квартире, за исключением комнаты дочери, царил почти армейский порядок.

Глава 33

Лилечка ехала в такси домой и еле сдерживалась, чтобы не начать возмущаться в голос. Это ничтожество еще посмело ей угрожать!

Она, наверное, уже в сотый раз прокручивала в сознании сцену «изъятия» документов из сейфа Дубенко. По мере приближения к прокуратуре настроение у помощника ее шефа стало заметно портиться. Стоило поставить машину на стоянку, как Лилечка с удивлением заметила — на его лице опять появилось выражение затравленности, взгляд ускользает. «Мне кажется или придется проворачивать это дельце одной?» — озаботилась она, протягивая пропуск дежурному. Ее самые плохие предположения оправдались: Стрельцов не только не захотел ей помогать — как только она подошла к сейфу, тут же куда-то смылся. Лилечку обуяла здоровая злость. Ну и шут с ним! Вполне справится сама. Набрав нужную комбинацию, она потянула за ручку. Есть! Заглянув в глубину железного ящика, облегченно вздохнула: папочки лежали аккуратной стопкой, а в дальнем углу стояла небольшая картонная коробка. «Это еще что? — Лилечка потянула коробку на себя. — Диски! Представляю, что на них!» Она бегло просмотрела фамилии на папках. «Ого! Однако смело! Интересно, как бы Дубенко смог это использовать?» — некоторые имена не сходили с первых полос местных газет. Материалов на Беркутова не было. Вынув диски из коробки и переложив их в пакет к пластиковым папкам, она захлопнула дверцу сейфа.

В приемной послышались шаги. Лилечка быстро сунула пакет в тумбу письменного стола и сделала вид, что поправляет карандаши и ручки.

Стрельцов вошел в кабинет с кейсом в руках.

— Я принес все, что касается Беркутова и Щеглова. Нужно положить в сейф.

Лилечка вновь набрала комбинацию цифр.

— Давайте.

Стрельцов протянул папку, два конверта и диск.

— Это все?

— Наверное. Документы лежали в его столе. Тебе не хочется заглянуть, что там?

— Зачем? Пусть этим интересуется милиция. — Лилечка не стала уточнять, что содержимое конвертов и папки ей давно известно.

— Лиля, ты понимаешь, что стала моей соучастницей?

— Соучастницей чего, Денис Сергеевич?

— Воровство у нас считается преступлением, ты не знала? — в голосе Стрельцова звучала издевка.

— По-моему, мы уже решили, как относиться к тому, что мы делаем.

— Мое участие еще нужно доказать. А вот ты оставила свои пальчики везде, где только возможно. Так что, если что…

— То что?

— Пойдешь по статье, — отрезал Стрельцов. — А я помогу!

— Вы мне угрожаете?

— Да, угрожаю. Если твой папочка только заикнется о моей причастности к краже документов из сейфа, я расскажу Дубенко, кто на самом деле выкрал у него компромат на сильных мира сего. Представляешь последствия?

Лилечка смерила брезгливым взглядом Стрельцова. Бывают же такие мужики! Стоит, сам от страха трясется, а угрожает женщине. Попробовал бы он ее отцу что-нибудь подобное выдать! Вот потому и не попробовал, что трус!

— Не переживайте, Денис Сергеевич. Я все возьму на себя. Мы с отцом решим, что делать с этими документами. А вы спите спокойно. Но мой вам совет: увольняйтесь, пока есть возможность.

— Без твоих советов как-нибудь соображу, что мне делать!

— Вот и ладненько, — Лилечка отвернулась.

— Так я могу рассчитывать, что ты убедишь папашу меня нигде не упоминать? Ни при каких обстоятельствах!

— Идите уже, Денис Сергеевич, пишите заявление! — Лилечка махнула рукой на дверь.

Стрельцов напоследок зло зыркнул на нее и вышел в приемную. Еще минуту, словно в нерешительности потоптавшись возле стола, зачем-то постучав по нему костяшками пальцев, двинулся к выходу. Хлопнула дверь. Лилечка покачала головой. «Да… а я ему еще и любимые кексы!» — пожалела она о своей заботе еще раз.

Закрыв кабинет на ключ, Лилечка позвонила отцу и предупредила, что сейчас приедет.

* * *

Роговцев встретил ее за накрытым столом.

— Мой руки, Кнопка, обедать пора. Я тут борщика наварил, украинского!

— Не хочу, пап, — Лилечка устало опустилась на табурет.

— Хочу, не хочу — надо, — Роговцев пододвинул дочери тарелку. Пришлось Лилечке вставать и идти в ванную мыть руки.

— Что кислая какая? — встретил ее возвращение отец.

Лилечка рассказала ему о Стрельцове.

— Да, дрянь порядочная.

— И главное, пап! Это он подбил меня на то, чтобы сейф открыть!

— Ладно, не думай об этом, — Роговцев отодвинул от себя пустую тарелку. — Давай посмотрим, что ты принесла.

Бегло пробежав глазами по фамилиям на папочках, он, задумавшись, отвернулся к окну.

— Пап, не молчи.

— Дай подумать, Кнопка. Для начала, конечно, я все просмотрю.

— А может, ну ее, эту информацию?

— Не знаю, не знаю…

Лилечка чувствовала: уговорить отца не трогать эти материалы теперь невозможно. Он, как говорит мама, «встал в стойку».

— Пап, что мы делать будем, если Дубенко вернется в свой кабинет?

— А мы не будем дожидаться его возвращения. Вот что. Ты отдохни пока, а я займусь папками.

Роговцев взял бумаги и удалился к себе в кабинет.

Лилечка вымыла посуду и вытерла со стола крошки. Взгляд ее остановился на принесенном пакете: «Диски! Посмотрю, пока папа занят». Прихватив пакет, она направилась в гостиную. На одном из дисков она прочла фамилию дяди мужа. Вставив его в проигрыватель, убрала громкость телевизора на минимум и включила запись. Через минуту ее затошнило. «Господи, какой ужас!» — то, что происходило на экране, не могло не вызвать такой реакции: Трофимов, одетый в камуфляжную форму, пинал сапогами какого-то человека, скрючившегося на земляном полу сарая. Тот пытался закрыть голову руками, выкрикивая что-то не по-русски. Вместо лица — кровавое месиво, слипшиеся от крови волосы и борода напоминали мокрую мочалку. Вдруг Трофимов остановился и сунул руку в карман. Достав пистолет, выстрелил несчастному в голову и, кивнув кому-то на мертвое тело, шагнул к выходу из сарая…

Лилечка сидела в кресле, обхватив колени руками. В голове вертелась одна лишь мысль: этот убийца — не их родственник, не Трофимов, а просто очень похожий на него человек. Не может у ее Димки быть такой дядя! И все ж это он. Только моложе на два десятка лет. Так вот почему Стрельцов так испугался! Узнай Трофимов, что тот видел эти кадры, неизвестно, что б с ним сделал…

— Ты чем тут занимаешься, Кнопка? Что с тобой? — Роговцев бросил быстрый взгляд на побледневшую Лилечку, потом на телевизор. — Так, понятно. Диски без меня смотрела?

Лилечка только качнула головой и заплакала.

— Пап, ну как дальше жить? Это ведь Димкин родной дядя!

Роговцев, еще не зная, что на записи, но уже догадываясь, поскольку только что прочел документы, обнял заплаканную дочь.

— И не придумывай себе ничего.

— Это в Чечне, да?

— Нет, это Афган.

— Но ты ж там тоже был! И убивал?!

Роговцев молчал. Как объяснить собственному ребенку, что такое война? Почему стреляешь, не думая, что лишаешь жизни чьего-то отца, брата, сына? Просто стреляешь, чтоб не быть убитым первым. И увидеть своих любимых. То, что он прочел в документах, покоробило даже его. Трофимов где-то перешел тот рубеж, когда убивать становится в кайф. Это очень сложно — остаться на войне человеком. Трофимову не удалось, сорвался.

Лилечка смотрела на отца, ожидая ответа.

— Да, Кнопка, я убивал. Иначе не было б меня с вами. Да и тебя б не было. Ты иди, выпей чаю, что ли, а я посмотрю здесь один.

Роговцев запустил диск сначала. Да, все еще хуже, чем он мог предположить. Знает ли генерал про этот диск? Вряд ли! Похоже, снимали через дыру в стенке сарая, и очень хорошей камерой. Сказать, откуда эта запись, сможет только Дубенко. Или Стрельцов. Лишь бегло просмотрев полученные материалы, Роговцев понял: к нему попала настоящая «бомба». Он был слишком опытным журналистом, чтоб просто опубликовать эту информацию. К тому же у него были определенные договоренности со многими людьми. И еще. Есть небольшой шанс, что это постановочная съемка. Роговцев сталкивался с такими: актеры были действительно похожи на настоящих героев — так похожи, что их «узнавали» даже самые близкие.

— Папа, что ты решил делать с этим?

— Покажу самому Виталию.

— А потом?

— Потом решим.

— Вместе с ним?

— Лиля, это может быть постановка.

— Правда? Ну, конечно! — обрадовалась Лилечка.

— Не спеши. Я сказал «может быть». Но шансов мало. И прояснить ситуацию может только сам генерал.

— Хорошо. Я позвоню Димке, да?

— Пусть генерал сам решает, нужно ли присутствие твоего мужа. Созвонюсь с ним сам, но сначала я должен поговорить с Дубенко. Он в госпитале, ты говоришь?

— Да. Но его состояние…

— Вот и узнаю, в каком он состоянии.

Роговцев открыл записную книжку, больше похожую на бухгалтерский гроссбух. Найдя страницу на букву «В», он ткнул пальцем в верхнюю строчку.

— Воронина Антонина. Домашний телефон… адрес… это не надо. Служебный!

Быстро потыкав пальцами в кнопки телефонного аппарата, он стал ждать ответа.

— Антонина Игнатьевна, Роговцев беспокоит, здравствуйте. Спасибо, на здоровье не жалуюсь. Хорошо, сразу к делу. Лечится у вас такой Дубенко Иван Иванович? Замечательно. Могу ли я его повидать? Поверьте, Антонина Игнатьевна, очень важно. Уже лучше? А когда мне подъехать? Конечно, сначала переговорю с вами. Спасибо. Максимум через полчаса буду.

— Как он там? — справилась Лилечка.

— Кажется, ему лучше. Умирать, по крайней мере, не собирается.

— Пап, а ты скажешь, что это я открыла сейф? — Лилечка отчего-то смутилась.

— Не волнуйся, Кнопка. Он еще тебе будет благодарен, что ты это сделала, поверь. — Роговцев улыбнулся дочери и ушел в кабинет.

Он все продумал. И разговор с Дубенко, и свои дальнейшие действия. Ему предстояло, в который уж раз, вмешаться в судьбы людей. Матвей никогда не шел против своей совести, но и ломать чужую жизнь в погоне за сенсацией тоже не мог. «Человеку нужно дать возможность осознать и раскаяться. А если не поможет, тогда наказывать», — говорил он жене, готовя очередную публикацию.

Глава 34

Ее разбудил какой-то странный звук: будто у нее на груди сидела кошка и урчала. Маринка открыла глаза. «Ба! Да у меня в животе революция! Хороша мамашка — и себя забыла накормить, и своего будущего ребенка голодом готова заморить», — неласково подумала она о себе — время обеда она проспала. Маринка резко села на кровати. Перед глазами тут же, как в калейдоскопе, закружились цветные круги и замерцали звездочки. Красота! Не хватало ко всему прочему в обморок грохнуться! Посидев недолго, она осторожно встала. Тошнота волной подкатилась к горлу. На миг стало страшно. «Ну не умираю ж я! Всего лишь токсикоз!» — успокаивала она себя, медленно продвигаясь по коридору. Перед закрытой дверью кухни Маринка в недоумении притормозила — она точно помнила, что оставила ее открытой. Успокоив себя, что это, наверное, вернулась мама, Маринка широко распахнула одну половинку двери и вошла на кухню. Первое, что ухватил ее взгляд, был поднос на столе, уставленный тарелками. Маринка подняла глаза и замерла.

— Ты?! Как ты сюда попал? — она стала осторожно отступать обратно к двери.

— Здравствуй, любимая. — Дима, Вадим Джанаев, ласково улыбаясь, протянул руку и взял Маринку за тонкое запястье. Притянув ее к себе, он поцеловал ее в уголок глаза, потом в щеку, царапая щетиной. Это отрезвило слегка обалдевшую от неожиданной встречи девушку. Она с силой оттолкнула его от себя.

— Что такое? Не вижу радости на милом личике!

Маринка вздрогнула: на нее смотрели злые мутно-серые глаза. «Обкурился, что ли?» — подумала она, вспомнив, что видела такой же взгляд у одноклассника, регулярно балующегося травкой.

— Смотрю, ты совсем не рада меня видеть!

— Я спросила, как ты попал к нам в квартиру, Дима? Не помню, чтоб я давала тебе ключи!

Джанаев рассмеялся.

— Какое ж ты все-таки дитя! Если мужчина захочет, пройдет везде, — он достал связку ключей и позвенел ею в воздухе.

— Значит, ты лазил в мою сумку. И сделал дубликаты, — утвердительно кивнула она головой. — Ты — банальный вор!

— Не надо так обо мне, девочка. — Маринка увидела, как у Джанаева сжались кулаки.

«Вот это то, чего я опасалась. Он — псих. Сейчас он меня ударит, и мне мало не покажется. И что делать? Телефон в спальне… Нужно его как-то успокоить, разговорами отвлечь. Чаю выпить, что ли?» — Маринка, стараясь не показать страха, села на диванчик.

— Налей мне чаю, пожалуйста, раз уж ты здесь хозяйничаешь.

Джанаев молча пододвинул ей чашку с дымящейся жидкостью и начал переставлять тарелки с нарезанными колбасой и сыром с подноса на стол.

Маринка отхлебнула и зажмурилась: в чашке оказался очень горячий кофе.

— Я не пью кофе.

— А раньше пила! — Джанаев удивленно посмотрел на нее: он всегда заваривал ей этот ароматный напиток.

— А сейчас мне нельзя.

— Почему?

«Вот сейчас я ему скажу, и пусть он делает с этим что хочет! А я устала. Убийца он или нет, я не могу больше молчать. А потом что? Вдруг он обрадуется, тогда я что буду делать? Если он убил этих девушек, то получается, что мой ребенок будет иметь отца-уголовника, психа? Нет! Как я не подумала, психические заболевания ведь наследуются! Тогда — аборт. Пока не поздно…» — приняла она решение молчать о своей беременности.

— С сердцем что-то в последнее время неладно. Мама хочет меня на обследование положить, — после паузы соврала она.

— А! Конечно, нужно лечиться. Моим детям нужна здоровая мать! А мне — здоровая жена! — Джанаев выплеснул кофе в раковину.

Маринка тихонько охнула. Вот! По сути, это — предложение. Не подавать виду, что поняла? Не прокатит: вон как замер, ждет ответа.

— Я не буду тебе женой, — она старалась говорить убедительно и спокойно.

— Будешь! Это не обсуждается! — Джанаев рассмеялся. Он и не ожидал, что она согласится сразу. Сейчас он все ей расскажет, и она поймет, что сопротивляться ему нельзя. Будет, как он сказал. Те девочки — это была репетиция. Он должен был увидеть этот животный страх на их лицах. И запомнить его. Первая, Катенька, очень уж похожая на Маринку, когда поняла, что он действительно сделает с ней то, что обещал, сразу согласилась. А ему она и не нужна была как женщина. Просто нужно было знать, под страхом чего она даст согласие. Оказалось, только смерть пугает. Тогда он еще не был до конца уверен, нужны ли такие угрозы. Но и вторая испугалась только тогда, когда он ее душить начал. И третья. Смелые девочки, только глупенькие. А Маринка умница. Она старше их душой. Она равна ему. Но это не значит, что может решать за него, за мужчину! Она должна бояться. Не хочет добром любить, будет бояться и любить.

Джанаев посмотрел на Маринку: «Конечно, сейчас она ничего не поняла. Ладно, посмотрим». Он поставил табурет напротив кухонного диванчика, где сидела Марина. Взяв за руки, заглянул в глаза.

— Ты понимаешь, что мне нельзя говорить «нет»?

Маринка молчала. Липкий страх обволакивал ее уже плохо соображавшую от волнения голову.

— Слушай меня внимательно, моя девочка. Все я делал только ради тебя. Ты поймешь, я знаю. И не будешь больше говорить мне глупости. Мы будем жить вместе, ты родишь ребенка, потом еще одного.

«О чем это он? Что он сделал? Это он об убийствах?» — Маринка с трудом понимала его.

— Те девочки были очень похожи на тебя. Особенно первая, Катя. И они показали мне, как вы можете бояться. Теперь я знаю. Не пытайся строить из себя храброго зайца! Я же вижу, ты вся дрожишь!

Маринку действительно колотила крупная дрожь. Вдруг она услышала, как поворачивается ключ в двери. «Мама пришла! А вдруг он тоже услышит?» — она быстро потянула на себя тарелку и как бы нечаянно столкнула ее на пол. Раздался звон разбитого фарфора.

— Осторожнее!

Встав с диванчика и обойдя Джанаева, Маринка сделала шаг к двери. Он схватил ее за руку.

— Ты куда?

— Веник и совок в туалете, пойду принесу.

— Сиди, я сам. — Джанаев поднялся и, отодвинув ее в сторону, открыл кухонную дверь.

— Стоять! Лицом к стене! Руки за спину! Ноги шире!

Раздался звук защелкнувшихся наручников, и в кухню вошел Борин.

Маринка сидела и пристально смотрела на растекшуюся по полу лужицу. Ее неподвижно застывшая фигурка вновь вызвала в Борине такое острое чувство жалости, что он растерялся.

— Мариш, все закончилось. Он в наручниках.

— Спасибо, дядя Леня, — она говорила тихо и равнодушно. Так же равнодушно осмотрела стол, и ее взгляд остановился на приготовленных Джанаевым бутербродах. Неожиданно она жадно схватила кусок, намазанный маслом, и торопливо, словно боясь, что у нее могут отнять эту еду, откусила почти половину. У нее так дрожали руки, что Борин, с ужасом наблюдавший эту сцену, перепугался окончательно. Выйдя за дверь, он заорал дурным голосом:

— Врача, живо! Дарья!!! — он уже догадался, что у Маринки психологический шок и что, если не вывести ее из этого состояния в ближайшее время, последствия могут быть самые плачевные. Тем более учитывая ее положение.

— Лень, ты что кричишь? Ты что нас не позвал раньше? — Ляля и его жена Даша хором набросились на Борина с вопросами.

— Займитесь Маринкой, у нее шок.

Ляля первой забежала в кухню и остановилась, наткнувшись на лихорадочно веселый взгляд племянницы. Маринка, подвязав фартук, ловко нарезала хлеб. Куски получались ровные и тонкие. Коротко пискнул электрический чайник. Маринка залила кипяток в чашки с заваркой и сделала приглашающий жест рукой.

— Вот, чай готов. Очень хочется есть, садитесь, тетя Ляля. О, тетя Даша! Как хорошо, что вы тоже пришли! Давайте чай пить! — Маринка суетилась вокруг стола, пододвигая оторопевшим на миг теткам блюдо с едой и чашки чая. Сама она то и дело откусывала от бутербродов, складывая остатки на тарелку. Там уже горкой лежали недоеденные ею колбаса, сыр и булки. Даша, быстро оценив ситуацию, открыла дверцу кухонного шкафчика и резко стукнула кулаком снизу по верхней полке. Полка подскочила, и тарелки с чашками полетели вниз. Даша с Лялей с воплями отскочили.

— Ой, как больно, — запричитала Дарья, прижав к себе «больную» руку. — Мариша, намочи холодной водой полотенце, подай мне!

Маринка на миг застыла, сфокусировав взгляд на рыдавшей соседке, ойкнула и кинулась мочить под краном кухонную салфетку. Отжав ее, она приложила ее к руке Дарьи.

— Больно, да? Тетя Даша, где больно? Давайте еще лед? Тетя Ляля, в морозилке пакет с мороженными овощами! Доставайте же! Что вы застыли, как будто не знаете, что делать при сильном ушибе???

Ляля торопливо достала замерзший пакет.

— Вот, правильно. Что, уже лучше, да, тетя Даша? Ну, хорошо!

Галина вбежала на кухню и, увидев представшую перед ней картину, побледнела.

Чего она только не передумала, пока ехала в такси из больницы домой! После звонка Ляли она чуть с ума не сошла, переполошив при этом не только Беркутова, но и привычного ко всему Березина. Мысленно моля Бога, чтоб с Маринкой ничего не случилось, она настраивала себя на то, что может увидеть ее и без сознания, и бьющуюся в истерике, и даже раненную этим уродом. Сжимая кулаки от ненависти к незнакомому мужику, который посмел навредить ее дочери, она кляла его самыми последними словами. Она была готова ко всему. Но только не к такому. На ее уютной кухне царил разгром, дочь оказывала первую помощь соседке. Галине на миг показалось, что ничего страшного не произошло. И что над ней подшутили. И что она не видела этого полного злобы взгляда кавказца, которого молодые опера из отдела Борина сажали в милицейский уазик. И Борин не испугал ее до потери пульса своим торопливым рассказом, при этом бестолково стараясь подготовить ее к встрече с дочерью. Только посмотрев на Лялю и слишком серьезную Дашу, Галина поняла, что дело совсем плохо.

Вдруг Маринка схватилась за живот и, резко согнувшись пополам, с громким криком присела на корточки. Все три женщины кинулись к ней. В этот момент в кухню вошла женщина в белом халате, за ней — молодой парень с чемоданчиком в руках. Решительно вытолкав за дверь Лялю и Дашу, врач подняла с пола тихо постанывающую Маринку. Все лицо девушки было покрыто бисеринками пота.

— Она в положении, доктор. — Галина поддержала дочь за плечи и глазами показала на небольшую лужицу крови на полу.

Врач обернулась к санитару.

— Носилки, быстро! А вы мама? Поедете с нами? Документы берите, будем госпитализировать.

— Да. Да, конечно, — Галина кинулась в комнату. Уже в машине, держа ослабевшую от боли дочь за руку, она повторяла про себя, как молитву: «Господи, не дай моей дочери страданий! Если ей будет плохо из-за этого ребенка, пусть он не родится, я очень прошу, Господи!»

* * *

— Что это было, Даш? — Ляля, стараясь не упустить из виду «скорую», на которой везли Маринку, ловко лавировала между машин.

— Ты о погроме на кухне? — Даша улыбнулась.

— Да ты Галке всю посуду перебила!

— Ничего, Ляль, скинемся с тобой на новый сервизик. Зато Маришку вытащили из шокового состояния! Если б она над этими бутербродами еще на несколько минут зависла, последствия могли стать куда тяжелее, чем потеря нескольких тарелок, — серьезно произнесла Дарья. — Я просто смоделировала резкую ситуацию и переключила Маринкино внимание на заботу обо мне, бедной пострадавшей.

— Рука-то не болит? — рассмеялась Ляля с облегчением.

— Представь себе — болит! Только правая — я слишком сильно двинула по полке, кисть ушибла.

— А держалась за левый локоть! — еще громче рассмеялась Ляля.

— Некогда было думать, за что держаться, Соколова! Ты сейчас давай за руль держись, не то нас тоже госпитализируют… по причине ДТП!

— Не бойся. Я только на задней передаче плохо езжу. Представляешь, до сих пор, даже имея парктроник, в подземку под домом не заезжаю. Березин сказал — фобия у меня!

— Березину, конечно, виднее… Мне порой кажется, что он тебя лучше, чем Саня, знает. Как у вас, кстати?

— Нормально. Сашка — в офисе либо в командировках. Я — дома. Вот еще с вами иногда встречаюсь.

— Да я не о Сашке, с ним все понятно.

— А не о Сашке, Даш, и говорить нечего! Уедет он скоро. Совсем уедет…

— Куда??? Он же только новый корпус взялся пристраивать к больнице!

— Вот пристроит и уедет, — мрачно подвела черту разговору Ляля.

«Столько лет… ну что мешало ему раньше дать Соколову в зубы за все обиды, которые тот мне причинил, схватить меня в охапку и бежать! Стоило столько лет дышать мне в ухо во время случайных встреч без свидетелей? Страдать, сопеть в трубку поздними вечерами, давиться чертовым свекольным салатом, лишь бы порадовать меня похвалой моим несуществующим кулинарным талантам? Переживать за моих детей, за моих близких и кидаться на помощь моим друзьям, так и не заимев свою семью и свою компанию? И молчать, молчать о главном, виновато отводя взгляд. Неужели школьная дружба с моим мужем стоит двух наших с ним разбитых судеб?» — Ляля, уже в который раз за последние несколько месяцев, с тех пор как ей стало известно о согласии Березина уехать-таки в Германию, пыталась осознать, что теряет единственного преданного ей столько лет мужчину.

Глава 35

Это ничегонеделание его почти доконало. Не имея возможности управлять своим непослушным телом, он никак не мог заставить спать свой вполне действующий мозг. Видимо, вся энергия, предназначенная для поддержания всего организма в рабочем состоянии, сейчас подключилась к голове. Мысли, словно бешено скачущий табун лошадей, не давали ему лишний раз погрузиться в сладостную дремоту, заставляя думать, думать и думать. Обо всем. Больше всего его донимали воспоминания о детском доме. Вот и сейчас, вспомнив о неоконченных делах в настоящем, он невольно вернулся к началу, к тому дню, когда впервые возникло желание найти и растоптать жизнь тому, кто погубил его маму. То, что этот человек — его отец, не останавливало. Наоборот, от мысли, что этот гад бросил без помощи беременную от него девушку, Иван покрывался красными пятнами: такая у него была реакция кожи на собственную злость.

Если б Леся тогда не приехала к нему в детский дом, не повторила рассказ его отчима о маме Сулико, он бы просто хранил фотографию как память. Найдя племянника после того, как сама окончила школу и поступила в швейное училище, Леся привезла ему пакет сладостей и рубашку, сшитую собственноручно, на глазок. Рубашка оказалась велика, но у Вани никогда не было собственных вещей, и поэтому он, бережно завернув подарок в газету, спрятал сверток под матрац. Половину печенья и конфет он, повинуясь правилам, отдал старшим пацанам, остальное они с Петькой съели, сидя на бревнах около котельной. Леся стала настоящей красавицей. Но во взгляде ее подросший и уже много что понимающий Ваня увидел только усталость и покорность судьбе. Так же смотрели на мир и две девочки из старших, остающиеся на ночь в котельной с Котом и его дружками. Леся жила в общежитии при училище, работала в ателье и по вечерам ходила на занятия. Как бы невзначай она спросила про фотографию. Ваня пожал плечами, мол, лежит в тумбочке и лежит себе. Тогда Леся и рассказала ему о маме Сулико и Щеглове. «Может, ты захочешь его найти, Ваняша? Все-таки родной отец!» — Леся сказала это, явно желая племяннику лучшей доли, чем жизнь в детском доме, да и он поначалу загорелся этой идеей. С чем и пришел к Матрешке. Жалостливо посмотрев на мальчика, она пододвинула ему стакан с компотом и сладкую булочку и вздохнула. «Я уже посылала запросы, Ванечка. Пыталась отыскать твоего отца по фамилии на фотографии. Из воинской части в селе Гуданай прислали его адрес в городе, откуда он призывался. Но по этому адресу ни он, ни его родственники уже не проживают. На, держи, — она протянула ему бумажку. — Там твой отец жил до армии». Ваня посмотрел на четкие буквы. «Спасибо, я пойду», — бумажку он прикрепил к фотографии, прошив их вместе толстой ниткой.

Он хранил это слишком долго, ничего не предпринимая. И все это время в нем зрела ненависть к этому человеку. Если он и хотел его найти, то уж не для того, чтоб назвать папой, нет! Иван долго не мог придумать, что б такое сотворить с ним, как сделать ему больно, очень больно. А когда придумал, нашел и увидел то, что когда-то было Щегловым, ничего не сделал. Точнее, сделал, но не то, что собирался. Оплатил уход за немощным, выжившим из ума стариком. Вот так отомстил…

Может быть, потому что не смог добить отца, он занялся его вторым сыном. То, что Беркутов ему брат, почти не сомневался с того момента, как увидел того в репортаже о взрыве в переходе метро. Он, Дубенко, по сути, увидел себя, только на десяток лет моложе. Узнав фамилию, немного растерялся. А когда понял, что Беркутова, брошенного в младенчестве все тем же Щегловым, усыновили, позавидовал ему. Зачем-то приказал Стрельцову собирать о нем информацию и дальше. Желание отыграться на братце со временем пропало, а любопытство, как и чем тот живет, осталось. Однажды, когда боль совсем доконала, он, проглотив очередную пилюлю, вдруг подумал, что хорошо бы встретиться с Беркутовым. Иван тогда медленно повторил слово «брат», словно пробуя его на вкус и примеряя на себя. Он всегда был один. А тут б-р-а-т! Кровь-то одна!

Теперь он лежит на этой проклятой койке и бесится от того, что не может довести начатое дело до конца. До встречи с братом. И еще одно чувство, непонятное и тревожащее, испытал совсем недавно, узнав о покушении на Беркутова. Испугался. Но не за себя. За младшего. Вот такое новое для него, Дубенко, чувство.

Иван опять попытался дать команду руке: «Двигайся хоть ты, наконец!» Горько посмеявшись над собой, покосился на капельницу: «Скорее бы пришла эта старая ворона. Совсем меня забросила». Он и сам не знал, зачем ждет Антонину: то ли в очередной раз услышать, что не умирает, то ли просто заглянуть в ее растерянные от его откровенного хамства глаза.

* * *

Звонок ее удивил. Последний раз Матвей Роговцев звонил в прошлом году, когда консультировался по поводу недуга героя своего будущего очерка. Антонина тогда откровенно призналась, что ее пытались заставить выдать тому липовую справку. Помогать, пусть даже и высокому милицейскому чину, уйти от уголовной ответственности она не собиралась. Роговцев своей публикацией добился-таки, что этого начальника РОВД судили…

По пустякам Матвей звонить не будет. Но что такого мог натворить Дубенко, что он им интересуется? Попробовать поговорить с ним? Ничего, кроме грубостей, в ответ не услышит, в этом Антонина была уверена. «Дождусь Матвея, а там посмотрим», — решила она.

Чайник закипел. «Хочу я есть или не хочу?» — в последнее время она питалась через силу, только б в животе не урчало. Дома аппетит портился от одного лишь помятого вида «мужа», который, стоило ей расположиться с тарелкой, тут же садился напротив и принимался жаловаться на свою тяжкую долю. Антонина обычно дожевывала почти остывшую пищу под пьяные всхлипы вконец растекшегося по стулу мужика.

Кстати, вернее, как раз некстати, вспомнился второй ее муж. Они познакомились, когда Фроське исполнилось пять лет. Антонина, к тому времени уже вполне состоявшийся доктор, имела всего одну проблему. Ей некуда было девать Фроську, когда она уходила на ночные дежурства. Днем, в ведомственном детсаду, общительная не в меру Фроська забывала про мамино существование, играя в куклы и кубики. Но на ночь там оставаться категорически отказывалась, устраивая показательный рев для ночной нянечки и Антонины. В конце концов нянька, устав от капризов Фроськи, нажаловалась заведующей, что другие дети не спят из-за одного ребенка. В результате Антонина оказалась перед выбором: менять работу или искать ночную няню домой. Однажды, забрав Фроську из садика, она решила погулять с ней в скверике у центральной площади. Это был первый теплый весенний денек, асфальт на солнышке уже оттаял, скамейки, перевернутые на зиму кверху ножками, установлены как положено. Тоня села на одну из скамеек, отпустив Фроську порисовать цветными мелками. Прикрыв глаза, откинулась на спинку сиденья. Глядя из-под опущенных век на дочь, она думала, как ей решить на сегодня главную из проблем.

— Добрый день. Я вам не помешаю?

Антонина села прямо и отрыла глаза.

— Нет, пожалуйста, — вежливо ответила она. Мужчине, прервавшему ее отдых, было на вид немногим больше, чем ей.

— Вы меня не узнали, Антонина Игнатьевна?

Она всмотрелась. Смущенно пожала плечами.

— Я отец Саши Леоновой. Меня зовут Михаил.

Антонина тут же вспомнила девчушку, которая всегда хвостиком ходила за Фроськой.

— Ах да, — улыбнулась она. — Сашенька, рыженькая такая!

— Да, это она в маму, — он перестал улыбаться. — Тихая такая же, как та была, потому и тянется к вашей. Фрося просто живчик!

Антонина вспомнила — воспитательница однажды говорила ей про эту девочку, что та растет без мамы.

— Я знаю о вашей проблеме, Антонина Игнатьевна.

— Вы о чем?

— Вам ведь не с кем оставлять Фросю на ночь, так?

— Да, — Антонина растерялась.

— А давайте девочку к нам. Вы не подумайте, квартира у нас отдельная, двухкомнатная. В доме напротив вашего. Сашенька так будет рада! Да и за Фросей мы присмотрим. А по утрам я их обеих буду в садик отводить.

— Мы?

— Я и моя мать.

Антонина задумалась: «Почему бы нет? Только неудобно как-то. Денег, что ли, предложить?»

— Хорошо, я подумаю. Но только вы должны будете взять с меня плату.

— За что? — удивление Михаила было таким искренним, что Антонина на миг почувствовала себя неловко.

— За питание, уход… ребенок у меня очень подвижный, вы же знаете.

— Да что мы, тарелку каши или пирожок Фросе пожалеем? Ну а то, что Фрося шебутная, так это замечательно! Может, она и Сашеньку расшевелит, та у нас все больше книжки рассматривает, уж до нашей библиотеки добралась!

Антонина больше не раздумывала: в ночь ей нужно было выходить на дежурство. Вечером, приведя Фроську к Михаилу, она познакомилась с бабушкой Саши. Та оказалась гораздо старше, чем думала Антонина, но была полна сил и энергии. Девочек она сразу усадила за стол, налив им по чашке молока и поставив перед ними тарелку со сладкими пирожками.

Михаил вызвался проводить Антонину до госпиталя. Она согласилась. Романа у них как такового не было. Букет, принесенный однажды Михаилом не к празднику, а просто так, был единственным за их недолгую совместную жизнь. Поженились они, как только девочки пошли в первый класс. Жили у Антонины, бабушка забирала детей из школы, кормила и делала с ними уроки. За ужином обсуждали прошедший день, планировали следующий, хотя, что уж тут было планировать — ничего не менялось, дни были похожи один на другой, как близнецы. Другому б стало скучно, но Михаилу, похоже, нравилась эта предсказуемость и покой. Позже Антонина поняла, почему он такой. Однажды вернулась мать Саши. Тоня, почему-то всегда считавшая ее погибшей, поначалу не поняла, кто эта женщина с яркими рыжими волосами. И лишь когда маме Михаила пришлось вызвать «скорую» (у нее при виде бывшей невестки случился сердечный приступ), она догадалась. Вскоре у Саши не стало бабушки. После похорон Михаил, избегая прямого взгляда Антонины, собрал свои и Сашенькины вещи и, тихо сказав «прости», вернулся к бывшей жене. Фрося ревела несколько дней, отказываясь идти в школу. А Антонина не переживала совсем. Ей было жаль дочь, которая успела привыкнуть к папе Мише, но сама она рассталась с ним легко и без сожаления.

«Три мужика с проблемами за всю мою жизнь. И там, в палате, еще одна большая проблема… — Антонина отхлебнула из бокала остывшего чаю. — Когда я, дура, начну жалеть себя?» Она прекрасно понимала, что в этой жизни этому не быть.

Глава 36

Вымыта последняя чашка, кухонное полотенце заняло свое место на крючке около мойки, руки намазаны питательным кремом. Валентина Прокофьевна Романова окинула взглядом блестевшую чистотой кухню. «Ничего такого не сделала, а ноги гудят и шум в ушах!» — то ли упрекнула, то ли пожалела она себя. Простая когда-то работа по дому в последнее время давалась ей с трудом. Она, конечно, понимала, что не совсем здорова, но времени хотя бы подумать об этом не было. К тому же мысли о дочери не давали покоя. И еще она стала часто вспоминать Егора. Вот и недавно, глядя вслед дочери, она подумала, что понимает зятя, бросившего эту неповоротливую, неухоженную женщину. Как-то постепенно Лера перестала обращать внимание на свою внешность. Парикмахер, маникюрша и массажистка уж года два как не бывали в их доме. «Да, Лерка превратилась в настоящую тетеху еще тогда, когда Егор жил с нами…» — вспомнив Беркутова, Валентина Прокофьевна вздохнула. Зятя она искренне любила.

Дочь долго скрывала своего кавалера от отца. Прежние знакомства тогда еще полковника Романова с потенциальными женихами заканчивались всегда одинаково: Романов напрямую и не запрещал дочери встречаться с парнем, но при ее попытках рассказать об очередном свидании кривился и демонстративно прибавлял звук телевизора. Про Беркутова она рассказала отцу, лишь когда они решили подать заявление в ЗАГС. И то Егору пришлось ее уговаривать, чтоб все произошло именно в этом порядке: сначала знакомство с родителями, потом поход в ЗАГС. Лера же хотела поставить отца перед фактом: вот оно, мол, свидетельство о браке, а вот и мой муж. Но встреча, или помолвка, как ее назвала Лера, неожиданно прошла вполне мирно. Валентина Прокофьевна с дочерью вздохнули с облегчением. Но оказалось, рано радовались! Не приняв Беркутова всерьез, Романов просто пустил дело на самотек, будучи стопроцентно уверенным, что и этот жених исчезнет из жизни его дочери, как и другие. Тем более у него были свои планы на будущее Леры: в штабе служил молодой лейтенант, очень нравившийся ему своим рвением и желанием угодить начальству. Такой зять никогда не доставит проблем, слушаясь во всем своего командира-тестя, а Лера будет всегда при нем, при Романове. Валентина Прокофьевна была уверена: муж просто ревнует дочь к любому постороннему мужику, поэтому и ведет себя как цербер.

Она долго потом смеялась над растерявшимся Романовым, который никак не мог поверить в то, что свадьбы не избежать. Какой-то милицейский с грошовой зарплатой увел у него дочь из-под носа, заручившись поддержкой будущей тещи. Это были дни ее торжества: впервые в их совместной с Романовым жизни получилось так, как захотела она. «Ну, ладно. Устрою его в Управление на непыльную должность, будет бумажками заниматься. Попрошу Трофимова, не откажет!» — Озвучив это свое решение, он начал подготовку к свадьбе.

Егор переехал к ним. А дальше началось самое интересное. К тестю он относился с уважением, но мнение свое всегда отстаивал с завидным упорством. Его решение остаться в районной прокуратуре Романов встретил в штыки. Валентина Прокофьевна, зная взрывной характер мужа, старалась подавить назревавший конфликт в зародыше. «Дай мальчику определиться в жизни самому, тебе ж не нужен зять-мямля… Вспомни себя в молодости — попробовал бы кто тобой покомандовать, мой отец, например», — уговаривала она разъяренного мужа. «Ну что ты сравниваешь своего папочку, который всю жизнь малевал пейзажики, со мной!» — бушевал Романов. Валентина Прокофьевна не обижалась: она знала — ее муж «выпускает пар». На самом деле Романов уважал ее отца, обеспечивающего семье безбедное существование продажей своих картин: их охотно покупали иностранцы, у которых вид сельских церквушек и колосящейся на бескрайних полях пшеницы вызывал умиление.

«Как жаль, что Егорушка давно не звонил, я б с ним о Лере поговорила, он бы понял…» — Она скучала по зятю, которого все эти двадцать лет любила, как сына. Съехав к себе в коммуналку, Егор не забывал раз, а то и два раза в неделю позвонить ей и расспросить о здоровье. Жизнью бывшей жены и тестя он не интересовался, а Валентина Прокофьевна сама ничего не рассказывала. Однажды, набравшись смелости, приехала к нему домой. С пластиковой коробкой любимых Егором домашних пельменей в руках, она позвонила в дверь его квартиры. Соседка Егора, Елизавета Маркеловна, узнав, кем она приходится Беркутову, сначала не хотела ее пускать. Но, видимо, заметив ее расстроенное лицо, все ж открыла дверь и даже предложила чаю. Так и не дождавшись Егора со службы, но вдосталь нахлебавшись дурно заваренного напитка, Валентина Прокофьевна оставила пельмени и ушла. Полное отсутствие хозяйского уюта в квартире расстроило ее: Елизавета Маркеловна, похоже, не тяготела к домашним делам, да и готовить, судя по всему, не умела. «Чем же питается бедный мальчик?» — подумала она тогда про сорокалетнего Беркутова.

«А ведь он не звонил уже две недели! Уехал куда по делам? Возможно». — Валентина Прокофьевна решила все ж попытаться дозвониться сама. Длинные гудки были ей ответом. Она отодвинула от себя телефонный аппарат.

— Мать, где мои кроссовки? — Романов возник за спинкой кресла неожиданно, испугав ее громким возгласом.

— В шкафу, в прихожей, ты же знаешь! — Вставать с кресла и идти искать мужу обувь не хотелось.

— Там нет!

Валентина Прокофьевна тяжело поднялась. Осматривая полки с ровными рядами обуви, она заметила пустующее место.

— Они стояли здесь, на днях протирала в шкафу, видела собственными глазами.

— Сам знаю, что были! Черт-те что, обувь стала пропадать! — Романов даже не ругал жену, сам растерявшись от впервые появившегося в доме беспорядка.

Валентина Прокофьевна еще раз осмотрела шкаф. Вся обувь стояла на своих местах, но кроссовок не было.

— Возьми новые, — она достала с верхней полки коробку.

Романов обулся, кряхтя продевая шнурки в петли, натянул ветровку и взял в руки небольшой рюкзак.

— Мы в лесничество. Через пару дней вернусь.

Валентина Прокофьевна прощально махнула рукой. Она привыкла к частым отлучкам мужа, особенно не интересуясь, куда тот едет. Оглядев прихожую, она заметила, что туфель дочери тоже нет на месте. Под вешалкой стояли ее домашние тапочки. «Когда ж Лера успела уйти?» — подумала она, направляясь к ней в комнату.

Кавардак в комнате дочери ее не удивил. Одежда, разбросанная по креслам и висящая на открытой дверце шкафа, — привычная картина. Странно, но Леру Романов, обожающий идеальный порядок, никогда не ругал.

Валентина Прокофьевна достала из гардероба пустующие плечики и стала развешивать на них брюки и блузки. Заметив на ковре рядом с кроватью скрученные в комок колготки, она нагнулась, чтобы их поднять. Из-под кроватного покрывала виднелся носок спортивной обуви.

Она рассматривала находку, как диковинку. «Зачем ей понадобилась обувь отца, у нее же свои кроссовки есть?» — размышляла она, разглядывая на рифленой подошве грязь. Опустившись на колени, она заглянула под кровать. «А где же вторая кроссовка?» — пробормотала она, усмотрев там только пустоту.

Глава 37

— Егор Иванович, я к вам с новостями. — Березин остановился у спинки кровати Беркутова.

— Что-то не очень приятное, да? С Маринкой? Говорите как есть.

— А я и не собирался ничего приукрашивать. Почему вы подумали, что речь о ней?

— Владимир Сергеевич, я ж следователь. Во-первых, со мной все в порядке. Значит, не обо мне толк. Галина после того, как вы ее позвали, так и не вернулась ко мне. Ее нет уже часа два. Значит, что-то случилось. Маловероятно, что с ней, скорее с Мариной. Так?

Березин невесело улыбнулся.

— Все так. Марину сейчас привезли к нам, в гинекологию.

— Есть опасность потерять ребенка?

— К сожалению, ей уже сделали операцию. Срок маленький, но большая потеря крови. Сейчас все в порядке. Просто Галина просила меня зайти к вам. Она у дочери.

В дверь постучали.

— Это ваш друг, Кузьмин. — Березин открыл дверь, пропустил Кузьмина и вышел.

— Ничего так выглядишь, бледновато только, но вполне живенько.

— Добрый ты, Саня, спасу нет.

— Твои тебе привет передали, вечером Молчанов заскочит. Он Егорку из садика пораньше заберет, чтобы показать ему раненого героя.

Беркутов откровенно обрадовался: он соскучился по своему тезке, к тому же чувствовал себя виноватым — вчера был его день рождения, а он даже подарок не купил.

— Слушай, Саня. Яви божескую милость, купи Егорке машинку. Джип управляемый. Я обещал, а тут вот…

— Ладно, побуду еще добрым. Сейчас у тебя посижу, отчитаюсь — и в магазин. Потом занесу сюда. Небось, сегодня хочешь вручить, угадал?

— Спасибо, Саня. А теперь рассказывай.

— Сначала о печальном. Похоронили Маркеловну, царствие небесное. Героическая женщина, как оказалось. Боевых орденов с десяток, ты знал?

— Я ж говорил тебе, она разведчицей была во время войны!

— Народу была тьма. А родственница одна — из деревни. А теперь держись за койку — тесть твой, генерал Романов, самолично веночек приложил! Так сказать, от штаба округа.

— Неужели? И не вспомнил, как Елизавета Маркеловна его шваброй до входной двери гнала, когда мы с Леркой расходились? — рассмеялся Беркутов.

— Ну, видимо, простил! Короче говоря, проводили мы бабу Лизу в последний путь с почестями.

— Осиротел я, Кузя. И Фунта нет…

— Кстати, о Фунте! Колбаска напичкана была крысиным ядом. Отравил кота, получается, убийца — эксперт наш вспомнил, что видел целый кусок в миске, когда работал с телом Елизаветы Маркеловны. За улику не посчитал, потому оставил на съедение коту. Только почему Фунт не слопал лакомство в тот же день?

— Да не было его в тот день в квартире! Сбежал, а вернулся, видимо, только на следующий. Влез через форточку по обыкновению. И позавтракал… Не понимаю, животина-то чем помешала? — запоздало расстроился Беркутов.

— Что уж теперь. Хочешь, котенка тебе подарю? Наша Машка троих родила. Красавцы! Черные, как та ночь!

— Давай. Только вот выйду отсюда…Что еще нового?

— Теперь о твоей Галине. Поймали урода, что девушек жизни лишал.

— Ничего не понимаю. При чем здесь она?

— Слушай, не перебивай.

Пока Кузьмин, особенно не выбирая выражений, без конца чихвостя «этого урода», описывал то, что произошло у Головановых в квартире, Беркутову не раз становилось липко-холодно. Он не страдал отсутствием воображения, поэтому все события переживал, будто был их участником. «Бедная девочка, что за напасть такая! — От жалости к Маринке у него запершило в горле. — Я еще тут разлегся не ко времени, помощи от меня никакой! А Галке хоть разорвись!» Он уже настолько не отделял себя от этой семьи, что их проблемы задевали его, пожалуй, сильнее собственных.

— Вот такие бедовые у тебя будут родственники. Надеюсь, с Галиной ты все выяснил?

— Ты это о чем, Саня?

— Я о тебе и о ней.

— Все отлично, Саня, все просто отлично! Знаешь, о чем я хотел тебе сказать? Я, кажется, знаю, кто меня достает. Но это невероятно!

— Похоже, твоя бывшая жена, да, Егор?

— Но как она могла на это решиться? Я голову себе сломал, но не пойму, зачем ей это? И потом, ладно б сразу после развода, можно было бы подумать, переживает! Так ведь полгода прошло! Развелись мы в феврале, сейчас август. С чего б вдруг? И как раз тогда, когда я встретил Галину.

— Вот ты и ответил на свой вопрос! Она увидела тебя с Галиной, проснулась запоздалая ревность, ну и пошла вразнос.

— Не могла она нас нигде видеть, Саня. Мы вместе были только один раз, когда я привез ее с дачи в больницу к Маришке. Но я даже из машины не вышел, а Галя, кстати, тогда даже спасибо мне не сказала, я даже обозлился. Вместе мы только тут, в палате. Нет, Саня. Не катит такое объяснение. Да и не выходит Лерка почти из дому, я ж позваниваю теще, та пару раз обмолвилась, что дочь намертво к телевизору приклеилась, смотрит все подряд, даже «В мире животных». Ее на такие подвиги не подвигнешь. И все ж, кроме нее, некому. Что это женщина, я не сомневаюсь. Но вот Лерка ли?

— А ты позвони теще, поспрошай. Глядишь, что прояснится.

— Возможно. Не хотелось бы беспокоить, сразу почувствует, что я не просто так интересуюсь.

— Может решить, что ты вернуться хочешь…

— Нет, ты что! Она слишком умна для этого. Знаешь, как она переживала, что Лерка такой распустехой стала! Понимала, что и сама виновата, да и папенька Леркин свою руку к «воспитанию» приложил, но доченьку-то не переделать! У меня иногда возникает бредовая мысль, что Романов назло мне дочь избаловал, чтоб мне по жизни мало не показалось.

— Ну, ты загнул!

— Нет, точно! Как еще можно объяснить его безмерную «любовь» к дочери? Они вдвоем Валентину Прокофьевну просто заездили. Романов-то меня на дух не переносит. Если б не теща, у нас без конца бы битвы шли. Она одна умеет его утихомирить.

— Егор, а может… это он тебя?

— Нет, Саня, не его методы. В морду дать иль пристрелить сразу — в это я б поверил. Кстати, он бы не промазал, уверяю тебя! Стоп! В доме есть пистолет, как же я не подумал! Его, Романова, наградной! Лежит в ящике письменного стола. Лерка вполне могла его взять.

— Ты как хочешь, но ждать, пока она еще что-нибудь придумает, глупо.

— Но доказательств-то никаких!

— Обувка!

— Ага, сорокового размера! У Лерки нога маленькая, тридцать шесть, по-моему.

— А у него?

— А у него как раз сорок, кажется.

— Ну!

— Что «ну»? Ты что, придешь к нему с кроссовкой и спросишь: «Не вы ли Золушку изображали, туфельку потеряли, товарищ генерал?» В лучшем случае полетишь с лестницы, в худшем — лишишься звания и работы.

— Не перегибай. Звони теще.

— Ладно, попозже.

— Не нуди, говорю, — звони сейчас!

Беркутов, недовольно покосившись на Кузьмина, потянулся к трубке.

— Не берет, — сказал он, услышав длинные гудки.

Глава 38

Он не был спокоен. Точнее, он был обеспокоен не на шутку. Она всегда заходила к нему сразу после обхода. То, что она в госпитале, знал: Антонина проходила по коридору, что-то объясняя студентам, так что ее голос он слышал! Дважды ему ставили капельницу, массажист своими огромными лапищами мял его бесчувственные конечности, санитар, с трудом переложив его на каталку, сменил постельное белье. Его не забыли, но только она так и не зашла. Дубенко озлился. «Обещала помочь, а сама бросила. Или другие, более важные пациенты появились?» — вдруг взревновал он. От этой мысли стало физически плохо. В голове будто что-то стукнуло, и он почувствовал, как на лбу выступил пот.

— Санитар! — крикнул он в удаляющуюся спину. Сделав свою работу, молоденький солдатик постарался поскорее смыться из палаты: этот больной вызывал у него стойкое чувство страха, потому что часто орал просто так, без повода. Парню казалось, если б тот мог двигаться, то давно б получил от этого мента по зубам. Он остановился и повернулся к кровати.

— Позови врача.

— Антонину Игнатьевну?

— Игнатьевну? Ну да, кого ж еще! — Дубенко подумал, что до сих пор не знал отчества Антонины. Она, наверное, представлялась когда-то, в первую их встречу, но он не запомнил. Придя на прием во второй раз, он и ее-то саму вспомнил с трудом, а уж отчество…

Санитар вышел. Прошло еще полчаса. Хорошо, на стене напротив кровати висели круглые часы, а под ними стояла тумбочка с телевизором. Правда, чтобы включить его, ему нужно было каждый раз звать все того же санитара. Проклятая немощь! Неужели если б он послушался ее раньше и продолжил лечение, то был бы уже здоров? А если б на операцию согласился? Впервые Дубенко усомнился в собственной непогрешимости. Ему всегда не хватало времени. Он жил быстро. Разруливая чужие проблемы, свои решал походя. И вот теперь у него этого времени завались! Будто там, наверху, своей волей остановили его, чтоб только и мог чем шевелить — лишь мозгами. За эти дни он перелопатил всю свою жизнь. Копался в ней, разговаривая и споря сам с собой, но легче не становилось. Наоборот, два Ивана уже почти поубивали друг друга в этих нескончаемых спорах. Ладно, признал он правоту этой докторши, согласился ей подчиняться. А как быть с той болью, которая не дает ему забыть, кто он?! Да и кто он? В детстве, в детском доме — вечно огрызающийся щенок. Позже — жесткий волк-одиночка. Себя защитить он мог. Ради другого — пальцем не пошевелит. Ни разу, даже вспоминая свой первый «круг», он не встал на защиту слабых. Хотя сам старался особенно никого не наказывать. Как мог он себя назвать, начав собирать информацию обо всех, кого знал и не знал? Поначалу не было даже мысли ее использовать, просто нравилось владеть чужими тайнами. Однажды попросили его помочь надавить на человека, даже не попросили, так, намекнули, а он целую схему придумал, как чинушу достать. И получилось! Конверт взял, деньги по тем временам в нем были баснословные. Спустил все на рестораны и девочек… Так кто он? Для кого-то гад распоследний, а кому-то — спаситель. Да кем бы ни был — всегда один. Вот что больно — когда один. И сейчас тоже. Сколько уж в больнице, а хоть кто-то из конторы пришел? Даже этот выкормыш, Стрельцов, не торопится. Похоже, списали его со счетов. И баланс подвели. Да еще Антонина свет Игнатьевна не идет…

Дубенко бросил быстрый взгляд на часы: уже сорок минут прошло, как ушел санитар. «Издевается, что ли? А если я тут дуба дам? Придет, а Дубенко дал дуба. Смешно», — мрачно пошутил он над собой.

* * *

— Здравствуйте, Антонина Игнатьевна! — Матвей Роговцев, постучав и дождавшись разрешающего «да-да», широко распахнул дверь в ординаторскую. Антонина улыбнулась. Нравился ей Матвей, хоть в любви признавайся! Антонина взяла у него из рук совсем не скромный букет и кивнула на широкое кресло, обтянутое белым кожзаменителем.

— Садитесь, Матвей, как вас по отчеству?

— Да ладно вам, когда это вы меня по отчеству величали?

Антонина рассмеялась.

— Никогда. Да и вы не были столь официальны.

— Сейчас исправлюсь. Хотя я по делу.

— Да уж вижу, что не на чай. Но могу предложить. С печеньем.

— Нет, спасибо. Мне нужно встретиться с Дубенко.

— Он достаточно серьезно болен, Матвей, — Антонина в сомнении покачала головой.

— Я бы и не стал вас беспокоить, Тоня, но дело не терпит. Могут люди пострадать.

— И вы, конечно, всего рассказать мне не можете.

— Без его согласия — нет. Ко мне попала информация, не документы — бомба!

— Понятно. Они касаются Дубенко?

— И его тоже.

— Разговаривать он может. Он не может двигаться.

— Вот как!

— Да, поэтому аккуратнее. Вы его знаете?

— Лично — нет. Наслышан. Моя дочь работала у него секретарем.

— Да? Тогда я ее видела однажды. В приемной. Знаете, Матвей, по-моему, это жестоко, отдавать ребенка на службу к такому… сложному человеку.

— Лилечка не такая уж беззащитная, как может показаться. Кстати, это она помогла достать эти бумаги. Вот так, — не без гордости за дочь заметил Роговцев.

— Хорошо. Пойдемте, — Антонина кивнула на дверь.

Роговцев взял папку с копиями документов из сейфа Дубенко и вышел из ординаторской вслед за Антониной Игнатьевной.

Глава 39

— Галка, ну не плачь! — Ляля обняла сестру за плечи. «Хотя уж лучше пусть слезы, чем как обычно — застынет как изваяние, а в глазах пустота!» — подумала она.

— Такая маленькая, бледненькая там лежит, под одеялом не видно… И личико серое, неживое…

— Типун тебе на язык! Недели не пройдет, как румянец на щечки вернется. Маринка сильнее, чем мы с тобой. Смогла бы ты столько времени провести рядом с убийцей, да еще и чай с ним пить?!

— Нет…

— Вот видишь.

— Но она так хотела этого ребенка!

— Она не знала, что у него такой отец. Вполне возможно, она и сама б пришла к выводу, что малыш не должен появиться на свет. А тут судьба за нее все решила. Я думаю, так лучше. Березин говорит, что Маринка восстановится быстро.

— А душа? За что ей такое испытание?

— Не за что, а зачем. Затем, чтобы в людях научилась разбираться!

— Я виновата в том, что с ней такая беда случилась, Лялечка. Я ж после смерти Юрки и мамы все одна переживала, ты же знаешь. Думала, если их с Никитой буду держать на расстоянии, они скорее вернутся к друзьям, к прежней жизни. Так и получилось. Вот только поздно заметила, что у них эти два года за четыре прошли. Повзрослели как-то мимо меня, а я и не заметила. Когда Никита в Италию собрался, а я была против, даже мысли не мелькнуло, что станет перечить. Я его не отпускаю, а он мне басом: — «Мать, все уже решено, вот билеты». Вот так… А Маринка почему молчала так долго? Все думаю — девочка, девочка, а тут раз — и беременность. — Галина вытерла глаза бумажным платком.

— Галя, Никита в эти дни так и не звонил?

— Нет. Да, больше недели уже! И мобильник выключен. Я уж хотела к тебе идти, что там карты покажут. А тут с Маришкой проблемы. Хорошо, мать его друга Данилы дозвонилась до администрации лагеря. Там уверили, что со всеми все в порядке. Вернется домой — уши надеру! И все ж неспокойно как-то мне. У них что, у обоих телефоны накрылись разом, что ответить не могут?

— Возможно, там связь плохая, — успокоила Ляля, сама себе не веря.

— Я, Ляль, Беркутову все рассказала. Ну, не смотри на меня так! Да, я ему доверяю!

— Влюбилась…

— Не выдумывай! Просто у него в Италии сестра с мужем живут. Он сам предложил попросить их до лагеря доехать, на месте разобраться — живут в Падуе, лагерь в тридцати километрах. Мне неудобно как-то ее нагружать нашими проблемами, но пусть сам решает.

— Галя, Макс Эйтель на днях звонил Володьке, путешествует с женой по Европе. Кстати, потом собирается к нам. Березин ему тоже поручение дал. Координаты лагеря только уточнить просили, совсем тут за всеми этими событиями забыла! Ты вот что, иди к своему Беркутову, а я, как Маринка проснется, тебя наберу. А по пути к Березину загляни, расскажи, как лагерь найти, и телефон администрации оставь.

Галина согласно кивнула. Как всегда, Ляля сразу находила выход из любой ситуации. А то и два. По большому счету она и детей своих два года назад «кинула» только потому, что знала: если надо, они к Ляле придут. А у нее тогда не было на них сил. Вот такой она оказалась слабой…

Еле передвигая ноги от усталости, она шла по дорожке к главному корпусу больницы. «Такие денечки стоят теплые. Ни дождичка! Сейчас бы на дачу, раскладушку под дубок — и спать!» — Галина очень любила поспать под дачный шум: легкий ветерок шуршал в листве, кузнечик стрекотал, казалось, у самого уха, пела серенькая птичка, которая каждый год вила себе гнездо у них на старом дубе. Но самое главное, на нее как снотворное действовали приглушенные голоса Маринки и Никиты, которые, чтобы не разбудить мать, старались переговариваться вполголоса. Время от времени она просыпалась от взрыва нечаянного хохота, но тут же опять проваливалась в сон…

Беркутов встретил ее немым вопросом, застывшим на встревоженном лице. Галину накрыла волна тепла: «За меня переживает… Сам весь в бинтах, а думает наверняка о нас с Маришкой». Она подошла к кровати и присела на край. Нагнулась и нежно поцеловала его в губы. Здоровой рукой тот прижал ее к себе. Зарывшись лицом в волосы, шумно вдохнул.

— Как от тебя пахнет, м-м-м!

— Беркутов, не выдумывай, чем от меня может пахнуть, если я уж третьи сутки в больнице? — она счастливо рассмеялась.

— Дурочка, твой запах ничем не заглушить.

— Ладно, перед следующим посещением тебя, больного, даже душ принимать не стану.

— Что мне в тебе нравится, женщина, так твое чувство юмора!

— Тем и живем.

— Как Маринка?

— Спит пока. Около нее Ляля.

— Это подруга твоя рыжая?

— Это сестра моя рыжая, Беркутов. Что, понравилась?

— Ну…

— Не нукай! Лялька всех задевает. И знаешь чем? Мужики, когда ее видят в первый раз, впадают в ступор. Пока разберутся, кто перед ними: то ли уродина конопатая, то ли огненная красавица, глядь, а та уже развернулась и ушла. Ее муж, Сашка Соколов, рассказывал, как с ней познакомился. Друг позвал его с собой за компанию на встречу с девушкой, ею была Лялька. А она прихватила с собой подругу, кстати, красавицу. Сашка, когда увидел пассию своего дружка, аж не мог скрыть удивления, что ж такого тот в ней нашел. А через пять минут сам «пропал». Потом месяц или два около нее круги нарезал, подойти боялся. Кстати, Ляльке он тогда тоже не понравился: говорит, вертелся, как шило в одно место вставили. А Сашка так внимание ее привлечь пытался! Она потом заметила, как он рядом с институтом бродил. Только виду не подала, ждала, когда Сашка наглости наберется и подойдет. Вот такая Лялька. Только жизнь у нее — не позавидуешь. Когда-нибудь, Беркутов, мы все тебе расскажем о нашей семье. «Сага о Печенкиных» называется. Наследство, золото, интриги, убийства. И вполне счастливый конец.

— А кто есть Печенкины? Это твоя девичья фамилия?

— Нет, это фамилия пяти сестер… Не торопись, Беркутов, все узнаешь. У нас любят семейными преданиями несчастных новичков грузить. Еще пощады запросишь! Лялька сейчас сказала, что скоро Макс Эйтель приедет, вот тогда…

— А кто у нас Эйтель Макс?

— Беркутов, не спрашивай! Так нечестно. Вот все соберемся!..

— И много вас… всех?

— Много, достаточно много, чтобы не запомнить каждого с первого раза! — Галина рассмеялась. Она представила их последний семейный сход у них на даче два года назад. Вспомнила, как сколачивали лавки, чтобы было где сидеть, как нанизывали на шампуры мясо, замаринованное в двух пятилитровых кастрюлях, как она, выйдя на крыльцо и обозрев всю толпу приехавших, ужаснулась: хватит ли ее пирожков и деревенского хлеба на всю эту ораву…

— Эй, я здесь. Конечно, пока еще не член вашего клана, но живой и требую внимания любимой женщины. — Беркутов потянул Галину на себя.

— Беркутов, пощади, я и так устала! — взмолилась Галина, пытаясь оторваться от его губ.

— Я тебя что, работать заставляю? — хмыкнул тот, опять пытаясь поцеловать.

— Ну подожди. Скажи, ты сестре своей звонил?

— Да. Она съездит в этот лагерь сама, не волнуйся. Вот чувствую, прилетит скоро. И как догадалась, что я в больнице? Я ж выкручивался, как мог! А она мне: «Все ты врешь, у тебя что-то случилось». Вот и пойми вас, каким местом вы обо всем догадываетесь?!

— Ляля говорит, что у любой женщины открыт прямой канал общения с космосом.

— А у нас?

— А у вас на этом месте крышка, Беркутов!

Звонок мобильного заставил Галину резко встать с кровати раненого.

— Да, Ляля, уже бегу. Маринка проснулась! — Галина торопливо чмокнула Беркутова куда-то рядом с носом и выбежала из палаты.

Беркутов еще долго лежал, рассматривая кипенно-белый потолок, и с лица его не сходила глупо-блаженная улыбка.

Глава 40

Валентина Прокофьевна гордилась тем, что могла навести уют даже в гостиничном номере. Маленькие пустячки — салфетки, мелкие статуэтки и вазочки, привезенные из дома в дорожном чемодане, находили свое место на казенных полках. И еще она с собой брала любимую фотографию в старинной рамке: она, Романов и пятилетняя Лера, «сущий ангел», как ее называли все, кто видел впервые. Что уж тут говорить про постоянное жилье — понятие для семьи военного условное на протяжении всего срока службы. Им повезло, считала Валентина Прокофьевна, они давно не кочуют из города в город — с тех самых пор, как муж стал служить при штабе в областном центре. А последние десять лет их пристанищем стала просторная квартира в «генеральском» доме рядом с Домом офицеров. Здесь Валентина Прокофьевна развернулась вовсю. Старинные часы, картины отца и его друзей-художников, мебель, восстановленная реставраторами… Посторонний человек, впервые попавший в их дом, чувствовал себя, словно в музее. Одна только комната дочери выбивалась из общего стиля. Лера, выйдя замуж, тут же устроила настоящую битву за свою территорию. У Валентины Прокофьевны, попытавшейся урезонить бушующую дочь, так ей жалко было годами обустраиваемого гнездышка, подскочило давление, «скорую» вызывали, но и после этого Лера не уступила ей. Даже муж и зять на этот момент объединились в одну команду, ушли в генеральский кабинет и плотно притворили за собой дверь, предоставив ей самой разбираться с дочерью. Им, как она поняла в тот момент, было все равно, в музее они будут жить или в современной квартире. Выбежали они оба из своего убежища, перегоняя друг друга, лишь услышав истошный вопль перепуганной дочери. Увидев побледневшую жену, Романов кинулся к телефону, а ее пока еще только нравившийся ей зять накинулся на молодую жену с упреками. Но стоило Валентине Прокофьевне чуть-чуть поправиться, как все началось сначала. В конце концов она сдалась. Все «старье» дочь распорядилась вынести в другие комнаты, а на следующий день из магазина доставили жуткого вида кровать и полированный трехстворчатый шифоньер с зеркальной дверцей посередине. Эти два монстра, как их сразу же окрестила Валентина Прокофьевна, заняли основную часть немаленькой площади комнаты. На оставшиеся клочки ее неразумная дочь еле втиснула тумбочку и кресло на тонких ножках.

С этих пор она старалась в эту комнату не заходить, только если убраться.

С годами обстановка в комнате дочери менялась не раз. А Валентина Прокофьевна бережно ухаживала за старинной мебелью, натирая ее специальным составом, который она готовила по собственному рецепту. Однажды Лера, зайдя в антикварный магазин, пришла оттуда немало удивленной: небольшой комодик, почти как в родительской спальне, стоил денег, на которые можно было сменить интерьер во всей ее комнате…

Валентина Прокофьевна огляделась по сторонам и тяжело вздохнула. Тщательно убиралась она в Лериной спальне давно, с месяц назад, потом дочь почему-то запретила ей трогать ее вещи. Но как можно равнодушно смотреть на этот бардак! «Приберусь слегка. Ну, поругается, бог с ней! Невозможно ж так жить!» — Валентина Прокофьевна решила, что ничего страшного в том, что она пропылесосит ковры, протрет от пыли мебель и заменит постельное белье, не будет. Решив начать с белья, она подняла подушку и обомлела.

— О господи! Зачем это? Здесь?! — воскликнула она испуганно. Ноги стали ватными, она в бессилии опустилась на кровать. В голове застучали тысячи молоточков. Сквозь выбиваемую ими дробь она услышала звонок мобильного телефона, забытого ею на столе в гостиной. Знакомая мелодия был настроена на вызов зятя. «Я не могу сейчас с ним разговаривать. Я должна все узнать у Леры. Она должна мне объяснить, зачем залезла в ящик письменного стола отца и взяла оттуда оружие!» — Валентина Прокофьевна медленно поднялась и вышла из спальни дочери. Набирая ее номер, она боялась лишь одного — непоправимое уже случилось.

Глава 41

Он таки заснул. Измучившись ждать, изозлившись на докторицу, так подло бросившую его именно сейчас, когда он готов отдаться ей во власть. Последняя, не вполне здравая мысль: его опять кинула женщина.

Во сне он стонал и крутил головой, словно пытаясь отогнать от себя кого-то очень назойливого. Опять злился, что немощен, звал на помощь, четко осознавая, что здесь он один. Вдруг откуда-то к нему потянулись руки. Одна была с тонкой, почти прозрачной кистью, аккуратные ногти коротко пострижены. Вторая рука принадлежала мужчине. И он успокоился. Они все-таки пришли. Дыхание стало ровным, веки больше не дрожали, бессильные в своей бесполезности слезы высохли.

Антонина открыла дверь палаты и посмотрела на спящего Дубенко. «Чисто младенец», — вздохнула она, глядя на его разгладившееся во сне лицо.

— Матвей, заходите.

Роговцев в нерешительности топтался на пороге. Ох, как он не любил больницы! Будучи человеком здоровым, испытывал некую благоговейную оторопь при виде лежащих на койках людей. Не пугался он только в полевом госпитале: причиной, по которой там оказывались люди, была война. А здесь? Кто наказал человека тяжкой болезнью? И что такое нужно было совершить в жизни, чтобы вот так, будучи нестарым, здравомыслящим мужиком, оказаться неподвижным пленником больничной койки?

Дубенко открыл глаза и в упор уставился на Антонину.

— Явилась? Могла б еще подождать, зачем так торопилась? — Сарказм в его голосе обрадовал Антонину: ждал…

— И вам доброго дня, Иван Иванович! Вижу, как всегда, полны сил и здоровой злости. Это хорошо.

— Опять издеваешься? Чего веселишься, не видишь — как лежал бревном, так и лежу.

— Вы хотите слишком быстрых результатов, я говорила — вам придется набраться терпения. А сейчас познакомьтесь — Матвей Роговцев, журналист. Он к вам по делу, — и Антонина вышла.

Дубенко настороженно смотрел на синюю папку в руках Роговцева. Такие папочки лежали в сейфе его служебного кабинета.

— Иван Иванович, постарайтесь меня выслушать, не перебивая. Я не буду ходить вокруг темы, скажу сразу — в папке копии известных вам документов.

— Как они к вам попали? Стрельцов, гаденыш, продал, так?!

— Я позже вам все объясню. Вы сами понимаете, насколько взрывная здесь информация. И сколько людей могут пострадать из-за этих документов. Вы тоже не вполне в безопасности.

— Это угрозы, шантаж? Вы что, пришли бабок на мне подзаработать?

«Как же трудно с такими людьми! Хам и жмот. Но ведь в конечном итоге, устраивая Лильку к нему, я и рассчитывал, что получу интересные факты. Просто я недооценил его возможностей!» — Роговцев поморщился.

— Я бы мог вообще не приходить к вам, если б не были задеты интересы генерала Трофимова.

— Он в курсе?

— Пока нет. Для начала я решил поговорить с вами. Давайте вместе думать, что делать дальше. Ну, уберете вы его с должности, вам легче станет?

— Да я и не собирался.

— А зачем вам эти материалы? Как вы хотели их использовать?

— Да никак. Лежали б себе и лежали.

Роговцев в недоумении посмотрел на Дубенко. «Какую игру он затеял? Я должен поверить в его благородство? Нет, увольте. Наслышан о его делах, что называется, из первых уст. Хлынова он растоптал, не задумываясь. И деньги за то получил. А Игорь чуть не единственным честным чиновником был в мэрии. Сломал его Дубенко, банальным шантажом сломал! И что теперь, раскаялся? От такого дождешься! Ладно, подыграем ему», — решил он.

— Тогда вы согласны уничтожить эти документы?

— Да делайте вы с ними что хотите! И с остальными тоже. — Иван посмотрел куда-то поверх головы Роговцева. Еще пару дней назад он так боялся, что найдут эти бумажки! Клял Стрельцова последними словами… Вдруг одна мысль заставила его похолодеть. Если б он не вернулся в свой кабинет, то сейф открыли бы в присутствии Трофимова. И что тогда? А то, что тот никогда не простил бы ему, Дубенко, собранный на него компромат. Да и на других тоже. На его друга мэра, например. Как и сколько его племянник берет. Или на его же друга, первого зама Прошкина. Любовь его единственного сына к спортивным тачкам дороговато папе обходится. Так что получается — ситуация ему на руку. Стрельцов, передав бумаги Роговцеву, отвел проблемы от себя, да и от него тоже. Он теперь должен ему еще за это благодарность вынести. А Роговцев порядочный мужик, Дубенко много о нем слышал. С ним можно договориться.

— Кстати, вы точно уверены, что фильм с Трофимовым на диске не постановка?

— Точно. Это заснял ваш американский коллега. Случайно, через дыру в сарае.

— Я так и подумал. А как он к вам попал?

— Я диск просто перекупил. Ответьте же и на мой вопрос — вам передал документы Стрельцов?

— Нет, Иван Иванович, моя дочь.

— Кто?!

— Лиля Топильская.

— Секретарша, что ли? Она ваша дочь?

Роговцев рассмеялся, до того комично выглядел Дубенко: глаза в пол-лица и откровенное желание от души выругаться.

— Да, Иван Иванович, моя дочь. Так что благодарить будете ее. Я думаю, вам незачем объяснять — за что?

Дубенко еще никак не мог оправиться от удивления. Эта девчонка, как ему думалось, совсем не большого ума, которой он откровенно хамил, не заботясь о вежливости, дочь журналиста Роговцева? А сейф?

— Как она открыла сейф?

Роговцев ему все рассказал. Не задумываясь, зачем это делает, просто доверяя своей интуиции. Значит, нужно Дубенко знать правду. Была тут еще и отцовская гордость, и желание показать Дубенко, что он недооценил помощницу.

— Да, не ожидал я от нее такой прыти.

— Просто вам удобнее думать, что женщины не так умны, как мы.

«Точно. Именно удобно. Если думать иначе, то придется играть с ними на равных. А какой нормальный мужик на это согласится?» — подумал он. Но вслух произнес другое:

— Хорошо. Думаю, Трофимову незачем знать, что такой диск существует. Так? Остается Стрельцов. Вы уверены, что он не будет болтать?

— Не будет, он слишком напуган. Видели б вы, как он открещивался от этих документов!

— Хорошо. А ваша дочь?

— Она не болтушка. К тому же она — моя дочь! А вы?

— Что я… Мне надо встать на ноги. Это все, чего я хочу. Вам не понять. Я уж похоронил себя десять раз, а тут она, Антонина, со своей уверенностью, что я не безнадежен… Мне очень хочется ходить. Своими ногами. И у меня еще остались неоконченные дела. Личные.

— Вы о Беркутове?

Дубенко внимательно посмотрел на Роговцева.

— Что?

— Будьте уж откровенны до конца, Иван Иванович. Вы собирали материалы на Беркутова Егора Ивановича, так?

— Допустим.

— Это далеко не компромат. И это говорит за то, что человек вам не безразличен.

— Он мой брат. У нас общий отец. Подлец, бросивший мою беременную мать, да и мать Егора наверняка тоже. Но брату повезло больше, чем мне, — он рос в семье.

— Фамилия отца Щеглов?

— Да. Я его нашел-таки. В богадельне. Хотел придушить собственными руками, — Иван скрипнул зубами.

— И оплатили ему сиделку.

— И это пронюхали…

— Главный врач этой, как вы ее назвали, богадельни мой знакомый. И вы хотите теперь встретиться с братом?

— Хочу.

— И вы не имеете никакого отношения к покушениям на него?

— Каким покушениям? Было еще одно? — удивление Дубенко выглядело вполне натуральным.

— Даже два. Кроме первого, в него еще стреляли, а позже, в больнице, кто-то ввел в капельницу яд.

— Егор жив? — спросил он тихо.

— Жив. Кстати, после первого, да и второго покушения подозревали вас.

Иван досадливо поморщился.

— Вы ж не думаете?..

— Нет, не думаю. Хотя тоже подозревал сначала. Потом выяснил, что вы хороший стрелок и промахнуться никак не могли. А уж яд! Скорее похоже на женщину. Ну, да это дело милиции. Разберутся. До свидания, Иван Иванович! Значит, я делаю, как договорились. Выздоравливайте.

Дубенко молчал, ошарашенный новостями. Все оказалось серьезней, чем он мог предположить. А он не может ничем помочь брату. Опять возникло то самое, когда по телу тепло от слова «брат». «Я старею… Становлюсь сентиментальным стариком», — подумал он, провожая глазами Роговцева.

Глава 42

Маринка проснулась уже давно. Увидев сидящую на стуле возле кровати тетушку, снова притворилась спящей. Странно, но ничего не болело. Только голова была неясная, словно она выпила пару коктейлей. Помнила все. До той минуты, пока ее взгляд не наткнулся на светящуюся надпись «Операционный блок». Потом — чернота.

Ляля заметила, как дрогнули Маринкины веки. «Не хочет открывать глаза… Пусть полежит, подумает… — Она сделала вид, что продолжает читать книгу. — На самом деле Маринка много сильнее, чем мы про нее привыкли думать. Но вот догадывается ли она, что потеряла ребенка?»

— Тетя Ляля, привет! А где мама? — голос Марины дрогнул.

— Она ненадолго ушла к Беркутову, — она не стала врать про отсутствие Галины.

— Он еще не поправился?

— Нет пока. А ты как? Болит что-нибудь?

— Ничего, — как бы удивляясь этому факту, ответила она.

Ляля набрала номер мобильного Галины.

— Сейчас придет мама. А я пойду, позову Алевтину Петровну.

— Это кто?

— Это врач.

— Хирург, да? Гинеколог?

Ляля не ответила.

— Значит, ребенка больше у меня нет. Ну и хорошо. — Маринка говорила слишком уж спокойно. Ляля растерялась. Они с Галиной решили сообщить ей об этом позже, пусть даже соврать что-нибудь, с врачом договорились, что та их поддержит. А Маринка даже вопросов не задает. Просто констатирует факт. И что это означает?

— Тетя Ляля, да не волнуйтесь вы так. На самом деле я и сама решила сделать аборт. Я ведь до того момента, пока он сам не рассказал, что натворил, не верила в его виновность. Или уговаривала себя не верить. Но посмотрела на него — а он говорит, говорит что-то, а взгляд застывший! Мне только тогда страшно стало. Безумие по наследству передается, так? Тогда я и решила — ребенка не будет. И ему ничего говорить не стала. А хотела поначалу. Думала, отец должен знать! Хорошо, что передумала. Все к лучшему. Ведь я потеряла его, да?

Ляля молча кивнула.

— Ну и хорошо. Ведь хорошо, правда? Так правильно. Ведь неизвестно, каким бы он родился? Да? Или еще хуже — носила бы, носила, а он потом не родился. Было б жалко. А сейчас нет. Ведь не о чем сейчас жалеть, потом было б жальче. Ведь так? Да, а родился б, вырос таким, как отец? Это еще хуже. Еще больнее было б! Так что все правильно. Так и надо, чтоб не родился! — Маринка то утвердительно кивала головой, то качала ею, словно сомневаясь.

— Мариш, успокойся. — Ляля решала — бежать ли ей за Алевтиной Петровной или дождаться Галины, чтоб не оставлять Маринку одну.

— Я и не волнуюсь. Только б мама не плакала. Это ведь ее внук. Или внучка? Малюсенькая такая. — Маринка немного раздвинула ладони. — А уже с ручками, ножками и вся живая. Могла быть…

Маринка наконец расплакалась.

— Да что ж такое? — Галина, на ходу натягивая халат, вбежала в палату.

— Дай ей выплакаться. Я пойду за Алевтиной Петровной схожу.

— Ты ей сказала?!

— Да она сама все знает, — ответила Ляля уже в дверях.

Заглянув в ординаторскую и попросив Алевтину Петровну зайти к Маринке, Ляля подумала, что неплохо б найти Березина. В последнее время они виделись редко. А еще пару лет назад оголодавший в холостяцкой жизни эскулап, как любила его называть Ляля, появлялся в их с Соколовым квартире хотя бы раз в неделю. Нахваливая «божественно» вкусную еду, приготовленную не такой уж и умелой Лялиной рукой, он заставлял ревновать Сашку, не ценящего ее стряпню. Потому как Соколов любил готовить сам. И любил выслушивать дифирамбы в свой адрес. Но Березин признавал только салаты и мясо «от Ляли», стойко игнорируя кулинарные изыски ее мужа. «Ты просто неравнодушен к моей жене», — ворчал Соколов, косясь на друга, поедающего свекольный салат. Все попытки подсунуть Березину «тайский витаминный» с ростками мунго или «шопский» с жареной ветчиной, рецепты которых он скачал с Интернета, оканчивались одинаково: Березин пробовал экзотику, произносил дежурную фразу «спасибо, было вкусно» и с виноватой миной тянулся к свекле с черносливом. Ляля, с умилением глядя на Березина, бросала на мужа победные взгляды. Такая у них была гастрономическая игра…

Березин прекратил свои набеги на Лялину кухню как-то разом. Однажды она, получивши очередную отговорку на свое предложение отужинать, не выдержала и на следующий день поехала к Березину разбираться. На ходу сочиняя гневную речь, позвонила в его квартиру и отошла от дверного глазка, чтоб было не видно, кто пришел. Дверь открылась. На пороге стояла молодая женщина в коротком атласном халатике. За ней маячил полуголый Березин. «Извините», — пробормотала Ляля, пряча глаза. Ситуация получилась анекдотичной. Спускаясь по лестнице, Ляля рассмеялась — вспомнила растерянную физиономию Березина, в один момент принявшую цвет его любимого салатика. Больше она не думала ни о Березине, ни о его новой пассии. Но через месяц на ее день рождения он был приглашен, как обычно. И пришел один. Дарил он Ляле из года в год одно и то же: букет и мягкую игрушку. Вбив себе однажды в голову, что плюшевый заяц, мишка, собачка — самый миленький подарок для женщины, он в детском магазине покупал понравившегося звереныша. В квартире у Ляли, в комнате дочери, образовался настоящий игрушечный зоосад. В этот раз из дырки в упаковочной коробке раздавался тонкий писк. «Вот, сказали сиамская, цвет — черный эбен», — Березин протянул подарок. Черный мягкий комок уместился в Лялиной ладони. Голубые глаза смотрели доверчиво, без страха. Березин достал из другой коробки кошачьи принадлежности и банку с кормом для котят. Так у нее появилась Ладошка — Лада…

Ляля зашла в приемную.

— А Владимир Сергеевич на стройке, — тоненько проговорила секретарша Березина.

— Спасибо. — Ляля тут же решила, что тащиться на другой конец больничной территории, где строился новый корпус, у нее не хватит сил. «Ладно, выяснение отношений оставим на потом», — она устала… Мечтая о бутербродике и чашке чая, Ляля направилась к выходу.

Глава 43

«Что-то как-то муторно. Вроде и не сделала ничего плохого, а противно. Дело даже и не в Стрельцове, шут с ним, пусть сам в себе копается. Самой тошно. Почему?» — Лилечка нахмурилась. Она привыкла думать о родных только с восклицательным знаком. Мама — заслуженный учитель! Любима учениками и их родителями, попасть к ней в класс считается невероятной удачей! Для дочери — пример женственности и мягкой красоты. Подруги учились краситься по глянцевым журналам, а Лилечка смотрела, как это делает мама. Про первый взрослый случившийся в ее жизни поцелуй мама догадалась сама. В тот же день она рассказала о красоте интимной жизни. Именно о красоте. Ничего не запрещая, она добилась, что Лилечка не торопилась лечь в постель, лишь бы стать женщиной. Вспомнив, как был ошарашен Топильский, когда в первую брачную ночь понял, что женился на девственнице, Лилечка улыбнулась. На вопрос «почему не предупредила?» Лилечка пожала плечами что, мол, и не спрашивал. А ему, оказывается, это и в голову не пришло. Просто потому, что такого сейчас не бывает. Все-таки мужики собственники! Наутро у Топильского на лице была явно написана гордость первообладателя. Он так пыжился, совершенно не скрывая своего довольства, что его родители стали недоуменно переглядываться: их довольно флегматичный сын вел себя по меньшей мере необычно.

Лилечка соскучилась по маме — та еще на прошлой неделе улетела в Лондон, куда ее пригласили члены Русского общества.

Отца она просто любила. И никогда не сомневалась в нем. Да, он журналист! «Журналюга», как ласково называл его друг юности дядя Леша Зотов, ныне директор кабельного завода. Над тем, что отец добывает информацию не всегда, скажем, законно, Лилечка не задумывалась. Пока не стала участницей последних событий с Дубенко. Видимо, по наследству ей передалось неуемное любопытство. Когда отец с мужем определили ее работать к Дубенко, прозвучало, что тот им может пригодиться. Она и не задумалась — а, собственно, чем? Сейчас, конечно, поняла. Но тогда получается, что два самых для нее главных мужчины в жизни использовали ее. Вот от этого и противно. Да еще этот «фильм» про Трофимова! Все одно к одному…

Лилечка услышала, как в замке поворачивается ключ.

Роговцев кинул папку на тумбочку и снял ботинки. Да, разговор с Дубенко прошел совсем не так, как он рассчитывал. «Или человек изменился, или ты, Роговцев, на этот раз промахнулся — хотел злодея проучить, а, кроме жалости, тот никаких чувств не вызывает. Больной и, похоже, никому не нужный. Бить лежачего — подло. Кроме того, самое главное я выяснил. Материалы на Трофимова действительно не подделка. К сожалению…» — Он направился к кабинету.

— Папа, есть хочешь? — догнал его вопрос дочери.

— Нет, Кнопка, спасибо, — рассеянно ответил он, думая о своем.

— Как там мой начальник? — Лилечка выглянула из гостиной.

— Ничего хорошего. Лежит без движения. Но Антонина Игнатьевна уверена, что поставит его на ноги.

— Но работать с ним я уже не буду!

— А он и не собирается возвращаться в Управление.

— Ты мне что-нибудь расскажешь?

— Подожди, мне надо сделать пару звонков. — Роговцев плотно закрыл за собой дверь кабинета. Через пять минут он уже входил в гостиную, где Лилечка сидела перед включенным телевизором.

— Что ты хочешь узнать?

— Очень злился?

— На тебя? Нет. По-моему, он все понял правильно. Так что жди благодарностей.

— Не нуждаюсь! Папа, ответь честно — зачем вы с Димкой устроили меня к Дубенко?

Роговцев вздохнул. Он предупреждал Топильского, когда тот предложил через Лилю подобраться к Дубенко, что рано или поздно его неглупая дочь поймет, что ее использовали. И может не простить их.

— Хорошо. Давай я тебе вкратце все расскажу, а ты сама решишь, правильно ли мы поступили. Я случайно узнал, якобы на дядю твоего мужа, генерала Трофимова, существует компрометирующая информация. В каком она виде и о чем конкретно, мне не сказали. Известно было, что Дубенко каким-то образом достал эти материалы. Я уже давно знал, чем на самом деле занимается твой шеф. Хотя лично с ним никогда не сталкивался.

— И у тебя есть свои информаторы, так?

— Да, так. Вот один из них и наблюдал за Дубенко.

— Кто-то из наших?

— Не задавай ненужных вопросов, Кнопка! Мы с Димой решили пока ни о чем не говорить Трофимову, а попытаться достать Дубенко. Его нужно было на чем-то поймать.

— Короче, вы собирались его шантажировать?

— Пусть так. Но я бы по-другому выразился — мы хотели упредить удар. Честно говоря, я был за то, чтобы ты была в курсе, зачем мы тебя устроили на эту работу. Но Димка сказал, что ты и так любопытна, так что обязательно сама что-нибудь нароешь и расскажешь ему или мне. Так и вышло.

— Использовали меня вслепую?!

— Не обижайся. Так было безопасней.

— Ну, спасибо! А что ты собирался делать с этими документами?

— Дальше мы должны были решать это вместе с твоим мужем.

— И?

— Я решил все один. Ивану Дубенко сейчас уже не интересно, как я собираюсь поступить с полученной информацией.

— Это он так сказал? И ты ему поверил?!

— Да, Кнопка. Он болен. И хочет лишь одного — встать на ноги. Есть еще одно обстоятельство. Помнишь, он собирал материалы на Беркутова?

— Конечно. Именно тогда меня и «зацепило»!

— Так вот. Беркутов его брат. По отцу.

— Я догадалась. Только почему он так его ненавидит? Видел бы ты его лицо, когда он смотрел тот репортаж о взрыве в переходе метро!

— Возможно, я повторю — возможно и такое, что человек меняет свое мнение и свои планы в один миг. С Дубенко произошло именно так. Да, репутация у него — не дай бог! Про характер ты сама знаешь. Самое мягкое, что мне о нем говорили, — законченный мерзавец. А я увидел несчастного больного мужика, хотя и пытающегося по привычке всем хамить.

— Никогда не поверю. Сказка просто!

— Он хочет встретиться с братом.

— Он же его чуть не убил!

— Это не он, Кнопка. Точно.

— А кто?

— Не знаю. Дубенко одинокий человек, возможно, встреча с братом для него — единственная возможность уйти от этого одиночества.

Лилечка промолчала. То, что говорит отец, — это не про ее начальника. Он ошибается.

— А что ты все-таки решил делать с диском?

— Уничтожу. Это как раз тот случай, Кнопка, когда я не имею права ломать человеку жизнь.

— А с другими папками что?

— Наверное, я старею. Но мне не хочется трогать это дерьмо, прости за грубость. А поэтому, дочь, завтра мы едем на дачу жарить шашлыки!

Лилечка согласно кивнула. Она знала, сколько важных бумажек сгорело уже в их старом мангале…

Глава 44

Она закрывала дверь палаты, когда больно кольнуло под грудью. «Второй приступ за неделю. Доктор, вы больны. Ха-ха». — Осторожно сделав шаг, Антонина глубоко вдохнула. Стараясь дышать ровно, медленно двинулась вдоль коридорной стены к своему кабинету. «Как все некстати! А когда болячка бывает вовремя? Вот поставить бы Дубенко на ноги, тогда и…» — она еще раз глубоко вобрала воздух в легкие. «И что тогда? Помирать пора? А Фроська с Люськой как же?» — Она поймала себя на мысли, что думает о своем здоровье, как и Дубенко: «А на фиг лечиться, если все равно сдохнешь!» Его-то она убедила, что есть шанс, но кто убедит ее?

Антонина почти дошла до цели, когда острая боль перекрыла на миг дыхание. Ускользающее сознание зацепило белое пятно, приближающееся к ней со стороны лестничного пролета. Последнее, что она услышала, — испуганный крик молодого санитара.

* * *

Не успела дверь за Роговцевым закрыться — Иван застонал в полный голос. Опять от бессилия. Да что ж такое! Никому нужен не был, сил было некуда девать. Теперь вот связи свои нужно поднимать, людей нужных на уши ставить, чтобы брату помочь, а он лежит трупом! Почему-то даже мысли не возникало, что без него разберутся. Это теперь его дело, личное, семейное. Егор и лежит-то рядом, в Первой городской больнице — три остановки на маршрутке. А не встанешь и не доедешь! И попросить некого, чтоб узнали, как состояние брата. Как он не догадался Роговцева подключить? Не отказал бы, мужик нормальный.

Иван в своей жизни так и не научился доверять. Никому. Но Роговцеву поверил сразу. И что документы тот уничтожит, и что осуждать не станет. Ему даже показалось, что Роговцев рад был бы ему помочь. А дочка-то у него какова! И ведь не побоялась в сейф залезть, стервочка маленькая! Иван как бы посмотрел на Лилечку другим, не дубенковским, взглядом. Будь он тогда внимательнее, заметил бы, что девчонка не так глупа, как кажется. И что бы изменилось? Добился бы ее увольнения, и что? Лежал бы здесь или же в тюремной больничке? Скорее там. Узнай Трофимов про тот диск, нашел бы за что посадить. Так что действительно, девочке — спасибо.

«Стоп! А докторица моя любимая? Не откажет… В госпитале не все время торчит. Правда, как выяснилось, мужик там дома какой-то имеется. Значит, семейная она у нас, Антонина свет Игнатьевна! Не иначе, пирожки жарит своему ненаглядному да картошечку с лучком на постном маслице». — Мысль о пирогах и картошке вызвала такую волну голода, что у Ивана заскрипели зубы. А ему никто никогда ничего не жарил. Впрочем, жарила одна. Сулико звалась. Да только это было так давно, что можно говорить, что и не было вовсе. И точка. А картошки хочется. И отбивной из свининки, с прожилочками сальца. И кетчупа побольше, болгарского, с мелко нарезанным сладким перчиком.

Иван повернул голову к закрепленному справа от подушки микрофону и позвал санитара. Немного подождал. «Что ж такое делается! Опять никто не торопится! Разбаловала персонал Игнатьевна, никакой дисциплины!» — подумал он с недовольством.

В палату, запыхавшись, вбежал санитар.

— Что не торопимся, солдатик?

— Извините, товарищ подполковник, виноват. Что могу сделать?

— Позови врача.

— Антонину Игнатьевну? Извините, не могу.

— Что еще?

Санитар замялся. Волновать больных было строжайше запрещено. А как объяснить, почему врач не может подойти? Только соврать.

— Она… Ее вызвали. К главврачу, — нашелся он.

— Врешь, — сказал, как припечатал, Дубенко.

— Ей-богу! То есть так точно, вру. — Санитару вдруг захотелось задеть этого подполковника. Он терпеть не мог хамов, особенно таких, при чинах. Даже лежа пластом, этот мент умудрялся всех «строить».

— Ну!

— У Антонины Игнатьевны был приступ. Сердце. Она совсем себя не бережет, — добавил он неожиданно.

— Когда? — Ивану показалось, что у него похолодели руки.

— Полчаса назад. Сейчас она в палате. — Санитар не рад был своей откровенности. Реакция Дубенко его поразила. Видно было, что тот расстроен, растерян и ему действительно плохо от этого известия. Приписав это чистому эгоизму, как же, личный врач заболел, он поспешил успокоить Дубенко:

— Не волнуйтесь, вами займется другой доктор.

— Да пошел ты, — Дубенко отвернулся. Слезы, подкатившие к глазам, были и для него самого неожиданностью, и он никак не хотел, чтобы санитар заметил их.

— Слушаюсь, — санитар быстро вышел из палаты.

«Вот она, расплата. А чего ж ты хотел, Дубенко? Нельзя безнаказанно так долго не любить никого. Что ты готов взять с собой туда, в мир иной? К гробу багажник не приделаешь! Кто тебя любил, убогого? Никто. Сулико, будь она неладна, и то пользовала. Деньги на счетах для кого лежат? На сотни шикарных похорон хватит! Кому они еще нужны, деньги твои? Да, есть брат. Егор. Живет в коммуналке, наверняка на одну зарплату. А ты уверен, что возьмет у тебя хоть копейку? Нет, ты как раз не уверен в этом. Отца, этого урода, обеспечил до конца его дней. Только не оценит он того, ума давно лишился, Бог его и так наказал. Или наоборот, милостью одарил: осознавать свое бессилие — вот истинное наказание. Только ты за жизнь зацепился, она же, Антонина, тебя к свету потащила, словно на аркане! И тут — бац! Получите — с братом черт-те что происходит, Антонине плохо! Выходит, ты тоже руку приложил, чтобы ее угробить. Как орал, унижал! А как жить без нее будешь, подумал? Ведь давно ж понял — твоя это женщина, твоя! Потому и злишься. Здоровым-то ради нее захотелось стать… Как это она тогда его спросила? Хочет ли он стать мужчиной? Хочет, еще как хочет! И чтобы она, Антонина Игнатьевна, в этом становлении принимала самое непосредственное участие! И чтобы от вида ее обтянутого халатиком тела не только голову туманило, а и… Но встать нужно сначала хотя б на ноги. Да чтоб руки слушались. А как без нее у него получится? Да никак! Что делать-то теперь?..» — Иван устало прикрыл глаза. Не было ни злости, ни отчаяния. Тупо било в висках, слезились глаза. Мерзкий солено-кислый комок стоял в горле. Не было сил ни сглотнуть его, ни убрать усилием воли. Иван понимал, что этот ком состоит из стыда и страха. Стыда за себя — страха за нее. «Если я все это чувствую, значит ли это, что я жив?» — задал он себе вопрос. «Жив — жив — жив…» — крутилась в его голове заезженная пластинка.

Глава 45

Валентина Прокофьевна вертела в руках именной пистолет мужа и силилась припомнить, когда в последний раз его видела. И не могла. Ей казалось, он лежал на своем месте всегда, и вчера, когда она вытирала пыль. Стоп! Залежи в ящиках стола разбирала месяц назад — вынула коробку с оружием, выбросила кучу мелких бумажек из самого ящика, протерла внутри влажной тряпкой и положила коробку на место — но не открывала! Лежал, не лежал там пистолет — неизвестно. А теперь он у дочери под подушкой… Но зачем Лерке отцовское оружие? Она и стрелять-то толком не умеет. Романов, правда, пытался водить в армейский тир, но сам же потом со смехом рассказывал, как Лерка визжала при каждом выстреле! Если взяла оружие — что-то задумала? Или уже?.. У Валентины Прокофьевны от страха екнуло в груди. «Где Лерку носит? И что я хочу у нее выяснить? Зачем взяла пистолет? Так она мне и сказала! Надо все ж позвонить Егору. Петр может приехать и не сегодня, а нужно что-то срочно предпринимать». Мысль о зяте придала ей сил. Она протянула руку к телефону и хотела уж набрать номер, как мобильный зазвонил сам.

— Егор? Слава богу, — она облегченно вздохнула. — У нас беда. Ты можешь приехать? Как в больнице? Ранен? Кто-то стрелял… Хорошо, Егорушка, я сейчас соберусь, приеду к тебе сама. Кузьмин подъедет за мной? Это друг твой из милиции? Да, хорошо, я жду.

Все страшное уже произошло. Дочь сошла с ума. Конечно, это она стреляла в бывшего мужа. Но почему? В последние годы Лера совсем перестала обращать на него внимание. Развод, как думала Валентина Прокофьевна, Лера пережила безболезненно. Уж она-то следила за дочерью, боясь срыва. Но нет. Месяц, другой — и Лера перестала упоминать его имя. Почему сейчас, когда прошло больше полугода, она вдруг решилась на такое? Что ее подтолкнуло? Могла узнать, что у Егора появилась женщина. И что? Он никогда не скрывал, что погуливает. И Валентина Прокофьевна ни разу не упрекнула его за это. А Лерке и вовсе было все равно. Так что ж произошло?

Валентина Прокофьевна переоделась в платье и взяла из спальни сумочку. В кухне она положила в пакет пирожков и налила в бутылку деревенского молока. Когда раздался звонок в дверь, она была готова к выходу.

* * *

— Галь, ну как там Маришка? — Беркутов неловко повернулся в кровати, пытаясь сесть.

— Все хорошо. Она такая… взрослая. И сильная! — Галина вспомнила, как, проплакавшись, Маринка совершенно спокойно сказала ей: «Бог с ним. Только давай, мамочка, больше о нем не говорить, ладно?»

Алевтина Петровна, стоя с шприцем наготове возле Маринкиной кровати, лишь покачала головой. Укол не понадобился, Маринка успокоилась сама.

— Сильная? Да уж есть в кого! Помню, на даче…

— Беркутов! Ну что ты за человек?! Ты мне эту дачу теперь всю жизнь припоминать будешь?

— А ты, женщина, выдержишь со мной всю жизнь? Я теперь собираюсь жить долго.

— Да и живи себе на здоровье! Напугал!

— Галь, сейчас моя бывшая теща приедет. Мне поговорить с ней нужно.

— Мне уйти?

— Нет! Она нормальный человек. Да что там — разводился, только и жалел, что с ней расстаюсь. Можно было б — с собой забрал, ей-богу!

— Ну и предложил бы!

— Да что ты! Эти двое, Лерка и Романов, без нее часа не протянут. Уселись к ней на плечи живым весом в два центнера и гоношат, как могут, — в голосе Беркутова звучала откровенная злость.

— А ты что?

— И я тоже не лучше… А пельмешки она делает, с баранинкой! — Беркутов сглотнул слюну. — Вот увидишь, сейчас принесет что-нибудь вкусненькое.

— Ага, а тебе нельзя! Кефирчику не хотите ли, барин? Али кашки какой?

— Недобрый вы человек, Галина Михайловна, — протянул раненый осуждающе.

В дверь постучали. Первой вошла Валентина Прокофьевна. Беркутов обомлел. Он видел ее месяц назад. Выглядела она на свои шестьдесят пять, но была полна здоровой энергии. Сейчас его бывшую тещу можно было смело назвать старушкой. Дело было даже не в морщинах или сгорбленной спине. В ней не было жизни.

Она улыбнулась, и Егору и вовсе стало не по себе. Эта была улыбка смертельно больного человека, который сам все про себя знает и ему от этого будто неловко и стыдно. Валентина Прокофьевна приветливо кивнула Галине, как давнишней знакомой. Галина во все глаза смотрела на Валентину Прокофьевну. Ее поразило сходство этой незнакомой ей женщины с ее погибшей матерью. Конечно, внешне они не похожи, но все остальное? И как называется это остальное? «Породу не прикроешь рваниной», — сказал однажды ее муж, когда они из окна машины заметили роющуюся в мусорных контейнерах очень пожилую женщину. Потрепанное, но чистое и заштопанное пальтецо с плюшевым воротником облегало стройную фигуру, скромная шляпка из такого же плюша была приколота к седым волосам настоящей шляпной булавкой. Спина была прямой, а ноги! Ноги стояли в третьей позиции совершенно естественно, без напряжения. Она вынимала пустые бутылки из железных ящиков с такой грацией и изяществом, протирая их чистой тряпочкой и складывая в пластиковый мешок, что Галина, сидевшая за рулем, засмотрелась на нее и выключила двигатель. Глаза заволокло слезами. «Что ж это за страна такая, если такие женщины вынуждены выживать за счет мусорных бачков?» — процедила тогда сквозь слезы Галина. Она уже стала вытаскивать из сумки кошелек, как муж остановил ее: «Не унижай, не нужно. Она не возьмет, не попрошайка! Породу не прикроешь рваниной». Позже она узнала, что Юрка с Соколовым добыли адрес той женщины. Она оказалась бывшей балериной оперного театра, одинокой, живущей в коммуналке с соседом-алкашом. Как-то они добились для нее приличной пенсии. Галина тогда подумала, что несчастная женщина, наверное, до самой смерти благодарила справедливое государство за добавленные в старости рубли.

Галина пододвинула Валентине Прокофьевне стул, а сама отошла к окну.

— Здравствуй, Егорушка.

— Здравствуйте, Валентина Прокофьевна.

— Ты прости меня, — Валентина Прокофьевна отвела взгляд.

— Ну что вы себе навыдумывали, мама. — Егор так называл тещу крайне редко, в минуты особого душевного настроя, а Валентина Прокофьевна всегда так искренне радовалась этому его «мама»!

Галина, поневоле участвуя в этой сцене, ничего не поняла. Она решила, что все-таки должна выйти из палаты. Но, сделав движение в сторону двери, вдруг поймала умоляющий взгляд пожилой женщины.

— Егор, я нашла пистолет у Леры под подушкой. — Валентина Прокофьевна опустила голову, словно стыдясь сказанного.

— Где он сейчас?

— Я его спрятала в доме. Не бойся, она не найдет.

— А где Лера?

— Не знаю. Она очень изменилась, Егор. Я давно хотела с тобой поговорить, но ты все не звонил. Чувствовала, она что-то скрывает. Мы с мужем подумали, может, встречается с кем? Но нет. На свидание не ходят в спортивных штанах! Что греха таить, в последнее время она за собой совсем не следит. Стыдно смотреть. Меня не слушает. Просто молча уходит. Ты же знаешь, какая она домоседка? Сутками телевизор смотрела. А тут из дома исчезать стала. Незаметно так… и возвращается тихо. Чаще — за полночь. Это ведь она в тебя стреляла, да? Ты это понял?

— Да, Валентина Прокофьевна, похоже на то. И не только стреляла.

Валентина Прокофьевна испуганно оглянулась на Кузьмина, присевшего на стул возле двери.

— Сначала ваша дочь проникла в квартиру Егора, убила его соседку, Елизавету Маркеловну. Затем открыла все газовые краны. Взрыва не произошло по чистой случайности. — Кузьмин говорил сухо и отрывисто. Ему было больно смотреть на пожилую женщину, которая держалась из последних сил.

Беркутов смотрел на друга почти что с ненавистью.

— Значит, хлористый калий в систему Егору ввела тоже она? — Галина произнесла это почти шепотом.

Ей никто не ответил. Валентина Прокофьевна сидела сгорбившись, глядя себе под ноги. Кузьмин первым нарушил тишину.

— И что делать будем, Егор?

— Вы ее арестуете, да? — спросила несчастная мать.

— Она совершила убийство, Валентина Прокофьевна, — жестко ответил Кузьмин. — Когда ваша дочь должна вернуться домой?

— Не знаю. Возможно, она уже дома, — Валентина Прокофьевна глубоко вздохнула.

Повисла напряженная пауза. Кузьмин и Беркутов переглянулись.

— Нам пора. — Кузьмин осторожно тронул Валентину Прокофьевну за рукав. Та не пошевелилась. Галина всмотрелась в ее лицо и все поняла.

— Врача, живо! — крикнула она Кузьмину. Тот высунул голову в коридор…

Все трое чувствовали себя убийцами. Они прятали глаза и ничего не говорили друг другу. Валентину Прокофьевну увезли.

На тумбочке у кровати Егора остался пакет с пирожками и бутылка деревенского молока, заткнутая свернутой в комок белой тряпицей…

Глава 46

Лилечка лежала на кровати в своей бывшей детской и думала. Так уж случилось, что молча подчиняться родительским решениям ее все те же родители и не приучили. Папа даже ей маленькой говорил — прежде чем безропотно выполнить, спокойно подумай и выскажи свое мнение. Даже им с мамой.

Выскажет она папе свое мнение! Сейчас и выскажет. Уж в этих-то событиях принимала самое непосредственное участие. Хоть поначалу и вслепую. Это уже простила отцу и Димке, бог с ними, недооценили ее умственные способности. А дальше она отца не понимает. Не в его характере тайком все решать. «Пойду к нему, выскажусь!» — решительно вскочила она с кровати.

— Папа, ты занят? — Лилечка просунула голову в дверь отцовского кабинета.

— Заходи. Пришла выяснять отношения?

Лилечка с ногами забралась в кресло.

— Я уже позвонил твоему мужу, он приедет за тобой сюда, как освободится.

— Папа, мы не правы.

— Мы?

— Ты. А я с тобой согласилась. Не имеем мы права скрывать от генерала Трофимова этот диск!

Роговцев задумался. У самого было неспокойно на душе. Груз, который он был готов взвалить на свои и Лилечкины плечи, был слишком тяжел. Он-то ладно, не такое вынес. Но дочь! Она, конечно, сильная девочка. Но с повышенным чувством справедливости. Сам так воспитал. Забыть увиденное, не забудет. Но хранить молчание перед мужем и его дядей ей будет ох как трудно. Стоит ли?

— Папа, не молчи. Ты чего-то или кого-то опасаешься?

— Хорошо. Давай подумаем, — ушел он от прямого ответа.

— Ты не ответил. Чего ты боишься?

— Ничего. Но опасаюсь, что твой муж не сможет понять родного человека, которому очень верит и которого безмерно уважает. Ты знаешь, генерал Трофимов для него авторитет во всем.

— И все же. Не надо считать Димку таким… незрелым. Но дело даже не в этом. Ты не даешь возможности ни тому, ни другому принять решение самостоятельно. Димка же в курсе, что компромат существует…

— Мы можем сказать, что ничего не нашли.

— Он не поверит. А если поверит, то будет искать в другом месте. Подключит новых людей. Ему важно не уличить Трофимова, я уверена. Он хочет его уберечь.

— В этом я не сомневаюсь. Но, Кнопка, Дима не знает, насколько этот фильм страшен. Речь идет о хладнокровном убийстве. Пусть даже на войне!

— Все равно. Право Димки — знать, что на диске. И я за себя не уверена. Прости, но могу проболтаться. Я никогда от Димки ничего не скрывала. И как смогу это сделать сейчас, если собираюсь прожить с ним еще кучу лет?

— Хорошо, убедила. Он приедет, и мы ему все расскажем.

— И покажем. А генералу?

— И генералу. — Роговцев подошел к креслу и поцеловал дочь в макушку. — Иди пока ужином займись, хозяйка.

Лилечка, успокоенная, убежала на кухню. «Как я его люблю! И маму, и Димку! Люблю, люблю, люблю!» — облегченно радовалась она.

Глава 47

Ляля поддерживала телефонную трубку возле уха плечом и одновременно чистила картошку. Галина рассказывала обстоятельно, не упуская мелких деталей. Ляля только и могла, что вздыхать время от времени, настолько ее поразило невероятное переплетение событий. Да, Беркутов входил в их клан более чем достойно. Про семейство Соколовых — Головановых и иже с ними, как то Борин с Дашкой, Макс Эйтель, живущий в сытой Германии, и нищий деньгами, но щедрый душой Березин, знакомые говорили: если нужно что-то запутать в жизни, обращайтесь к перечисленным выше: одно их участие гарантирует нескучную жизнь. В свое время Борин познакомился с Дашей, расследуя убийство Галининого мужа и мамы. Плод того дела — кроха Стаська. Березин, в больницу к которому попадали все члены клана по очереди, грозился выстроить для них на территории отдельный особняк, дабы вся толпа не толклась в основном корпусе и не мешала больным выздоравливать. И теперь вот Беркутов. Пока не совсем ясно — кто он для них, но программу-минимум выполнил: его травили, подстреливали, и лечит его все тот же Березин. Так что — добро пожаловать.

У Ляли устало плечо. Ухо, словно приклеенное к трубке, горело.

— Подожди, трубку к другому уху приложу, — Ляля переменила позу. — А как Маришка? Завтра выписывают? Отлично. А Беркутова? Через неделю? Что делаю? Картошку чищу, будь она неладна! Соколов? На работе. Я тебе не сказала, Леон приехал из Оренбурга с отчетом. Вот, готовлю ужин. Придешь вечером? Березину скажи, ладно? Нет, сама не смогла! Что значит — почему? Да не нашла я его перед уходом, на стройке он был! Ты только себе ничего не выдумывай, хорошо? Не ссорились мы. И кошки между нами не пробегали. Ты скажи ему про салатик свекольный, он и явится. Жду.

Ляля положила мобильный повыше на полку и посмотрела на миску с картошкой: «Пожалуй, хватит. Нас двое, Леон, Галка — четверо, и Березин, если придет. Пятеро». Ей не нравилась напряженность в их отношениях. Ляля не могла понять, откуда «ноги растут». С чего началось-то? Ну, перестал ходить Березин к ним часто, так ведь личная жизнь у него появилась — довольно стройная и длинноногая. Сама видела. Ляля невольно улыбнулась, вспомнив багровую физиономию Березина… Эта версия могла быть вполне даже. Но было у нее еще одно подозрение. Соколов со своей неуемной ревностью: мог что-нибудь ляпнуть, Березин мог обидеться. Спрашивать хоть у одного, хоть у другого — без толку, все равно не скажут…

Ляля нарезала картошку полукружьями и выложила слоями на противень. «У меня зазвонил телефон», — успела подумать она строчкой из детского стишка, вновь хватая трубку.

— Мама? Здравствуй… откуда звонишь? Из Стамбула? Да, понятно, — Ляля вновь прижала трубку к еще не «остывшему» от предыдущего разговора уху. «Это минимум на полчаса», — неласково подумала она, слушая восторги матери. Анна Андреевна не была в России вот уж полтора года. Получив свою долю наследства Печенкиных, она в момент собралась и уехала путешествовать по Европе. Изредка вот звонила, видимо, чтоб напомнить о своем существовании… Ляля молча (ни одного слова вставить в монолог матери не удавалось) ее выслушивала, прощалась вежливо, дождавшись удобной паузы, и дежурно желала родительнице «беречь себя», на что та неизменно отвечала: «Уж как-нибудь…» — и пропадала еще на месяц-два. Ляля по ней не скучала. Более того, крамольная мысль, что без нее в их семье стало как-то спокойнее, посещала не раз. «Мама с возу, Соколовым легче!» — шутил Сашка. И она с ним соглашалась. Интересно, что и дети практически не интересовались бабушкой-путешественницей. Фразы «у бабушки, надеюсь, все в порядке» и, не дожидаясь ответа — «вот и ладненько» проговаривались ее дочерью Маргошей вроде бы часто, но у Ляли складывалось впечатление, что та в этот момент думает не о прародительнице. Кирилл, более добрый, чем сестра, интересовался здоровьем Анны Андреевны вполне искренне. Видно было, что он, хотя б и на мгновение, действительно беспокоится о ней. А Егорка, Маргошин сын, так и вовсе не помнил, что у него есть прабабка…

Анна Андреевна, наконец, отключилась. «Полезной информации — нуль. Перечень достопримечательностей не в счет. Что-то там о благородном мужчине, поддержавшем ее, когда она споткнулась, — скорее кокетливая выдумка. Матери по-прежнему кажется, что все особи мужского пола должны быть у ее ног. Ни одного вопроса о детях, Галине или обо мне». — Она поставила картошку, залитую молоком, в духовку.

* * *

— Галка, хлеба подрежь, пожалуйста. — Ляля, закончив сервировать стол в гостиной, вернулась на кухню.

— Уже режу. В вашем доме сам о себе не позаботишься, никто и хлебушка не подаст, — Галина насмешливо посмотрела на сестру.

Ляля не обиделась. Что правда, то правда. Хлеб к столу нарезать забывали всегда. Вот такая традиция!

— Ляль, ты чего задумчивая такая?

— Тебе показалось. Все нормально.

— Расскажи кому другому. О Березине думаешь, да?

— Галь, почему он не женится?

— А ты не знаешь? Он больной, наш доктор. И диагноз имеет фамилию и имя — Елена Владимировна Соколова.

— Я ему друг. Вернее, жена друга.

— Ты — да. А он?

— И он.

— Жена друга?

— Да, то есть друг жены. Друг жены друга.

— Ты сама-то поняла, что сморозила? — рассмеялась Галина и осеклась: Ляля, всегда готовая поддержать шутку, на этот раз как-то потерянно молчала. «Я что-то пропустила? Что у них произошло? Двадцать с лишним лет ничего такого. Конечно, все видели, что Березин не ровно дышит, но была черта. Жирненькая такая. И никто не переступал. Ни он, ни она, ни Соколов. Для Соколова это все было даже допингом, не давало расслабиться. А что ж сейчас?» — Галина не спешила с дальнейшими расспросами.

— Мне неспокойно, Галка… Ты меня хорошо знаешь, так что — поймешь. Я все время чего-то жду. Помнишь, так было два года назад, когда завертелась история с прабабушкиным наследством? Я тогда не знала, откуда что идет. Но точно знала, что идет и этого не избежать. Сейчас так же…

— Не пугай меня, Ляля! У меня тогда вся жизнь с ног на голову! Не хочу так больше. Ты б в карты заглянула, а?

— Уже. У тебя все будет отлично. Правда, есть какое-то небольшое огорчение, но мимолетное. Проблемка, которую решать будешь не ты.

— А о чем речь?

— Сын, дорога. Я тебе и так скажу. Макс приедет, и все прояснится. Никита ж тебе звонил сегодня? Он решил с недельку пожить у Эйтелей. Ты успокоилась?

Ляля решила не говорить Галине, что на самом деле недавний звонок Макса из Италии ее напугал. Что-то там произошло с Никитой довольно серьезное. Макс, как всегда, был осторожен в словах, но Лялю не обманул его бодренький говорок. Хотя и поверила ему, что все уже позади. Скоро они все приедут в Самару.

— И еще. У них сюрприз.

— Хороший?

— Да.

— Ну-ну, — Галина поняла, что из сестры больше ничего не выжать. — Так чего ж ты боишься?

— Боюсь? Просто я должна буду что-то решить или на что-то решиться, не знаю…

— Касаемо Березина?

— Да.

— Ляля, ты его любишь?

Ляля задумалась. Любит она Сашку. Потому что без него жить не сможет. А без Березина? Тоже не сможет. И без Галки, без своих и ее детей не сможет. И все это — любовь?

— Да, наверное. Но не так, как ты думаешь, — Ляля протестующе подняла руку, останавливая следующий вопрос. — Он, как и все: ты, дети и Сашка — часть моего целого, понимаешь? Не мирка вокруг меня, а меня самой. Возьми для примера: палец порежешь, а ты вся чувствуешь боль. Так? Вот и Березин — палец. Двадцать лет не болел, все было, как было. А тут!..

— Да что произошло-то?

— А ничего. Я просто чувствую, как у него болит. И мне больно. Я его теряю. Он в последнее время избегает меня. Вот, на салатик не заманишь. Когда остаемся вдвоем, словно торопится уйти. В глаза не смотрит. Курит — руки дрожат. Сегодня знал, что я в больнице, знал, что зайду обязательно — сбежал на стройку. Ты его нашла? Он обещал прийти?

— Нет, Лялечка, его не будет. Он ничего не объяснил. Сказал, что занят.

— Вот… — потерянно констатировала Лялька.

— А ты не допускаешь, что у него в жизни произошли перемены? Любовь, к примеру, новая случилась? Потому и сбегает.

— Логично, — Ляля не могла объяснить, почему знает, что это не так. Знает — и все.

— Лучшее, что ты можешь сделать, это не зацикливаться на вопросе, что там с Березиным. Сама говоришь, избежать ситуации невозможно. Так что жди. Помнишь, моя мама говорила — еще не время. И когда она была не права? Жди, Лялька. Березин не сможет с тобой не объясниться. Ты для него — все! Он попросту еще не готов. Не готов перевернуть свою жизнь и твою.

Ляля согласно кивнула. Галина права. Только ждать. Но думать об этом она себе запретить не может!

* * *

— Мы пришли, — из прихожей донесся мощный бас Лялиного мужа.

Она поспешила на зов. Рядом с Сашкой стоял незнакомый мужчина — лысый, но с окладистой, серебристой от седины бородой. Темные очки закрывали глаза. Широкие плечи ладно обтягивала белая тенниска.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась Ляля и вопросительно посмотрела на мужа.

— Привет, сестричка! — бородач снял очки и ткнулся губами в Лялину щеку.

— Леон?!

Саша и Леон довольно захохотали. Соколов со всего размаха шлепнул низкорослого родственника по плечу, но тот устоял на ногах, даже не покачнувшись. Леон стоял и улыбался, довольный произведенным эффектом.

— Что это ты с собой сделал, братец? — Галина обняла Леона за мощную шею. Леон обхватил ее за талию и чуть приподнял.

— Ну что, закончил демонстрацию силы и мужской красоты? Пойдем тепер, поедим чего-нибудь! — Саша подтолкнул Леона к ванной комнате. — Иди мой руки, я после.

— Саш, что он с собой сделал? Как это? В качалку ходил?

— Сам расскажет. Меня не пытать!

Леон, все еще довольно улыбаясь, зашел в гостиную.

— Рассказываю сразу. Жесткий фитнес, специальная диета и хорошая женщина на жизненном пути. Все.

— А лысина?! — Лялька еще помнила пусть не пышную, но все же прическу Леона.

— А плешь мне проел твой муженек, сестричка. Скинул на меня почти полностью разворованное прежним директором производство, а прибыль затребовал, как с нефтяной скважины.

— Жалуешься? Ляль, ты посмотри на его довольную физию, он мне еще спасибо сказать должен. И я ему, конечно. Знаешь, во что он превратил хиленький заводик? За два года выпуск панелей увеличил вдвое, пристроил к старому корпусу покрасочный цех и выпускает их в цвете.

— Деньги-то твои.

— При чем здесь деньги? А энтузиазм? Как в хорошие социалистические времена?

То-то! Проплешины ты сам себе заработал, по собственной, так сказать, инициативе. Правда, для всеобщего нашего блага.

— А борода-то зачем? — Галина никак не могла привыкнуть к новому Леону.

— Да шут ее знает! Росла, росла — вроде бы ничего, солидно. А что, очень портит, да?

— Не обращай на Галку внимания, Леон. Она у нас консерватор. К новому привыкает долго и мучительно, так? — Лялька хитро прищурилась.

Галина прекрасно поняла, на что, вернее, на кого та намекает, поэтому угрожающе насупилась.

— Что я пропустил? — Леон уже накладывал себе в тарелку мясо.

Все трое переглянулись.

— Кто начнет? — Сашка вопросительно посмотрел на жену. Та кивнула на Галину.

— Твои приключения, ты и докладывай.

Пока Галина вкратце пыталась изложить события последних недель, Леон пару раз поперхнулся, уронил вилку на пол и, в конце концов, забыв закрыть рот, уставился на Галину.

— Господи, куда меня попали?! Вас нельзя оставить одних ни на один день! Ну что за семейка? — простонал он.

— Ты сам-то откуда? Не из наших ли будешь, а? Забыл, как сам без конца влипал в истории? — Галина насмешливо посмотрела на брата.

— Куда мне до вас? Я сейчас мирно живу, тихо. К рыбалке пристрастился. Девушка у меня постоянная, уже год как. Красавица из деревни.

— Что не женишься? — Сашке было интересно, созрел ли Лялькин брат в свои пятьдесят с хвостиком для серьезных отношений.

— Подожду пока. Присмотрюсь.

— Ну-ну, присмотрись, — с сомнением покачал головой Соколов.

— Через недельку Макс приедет. С женой. И к тому же Беркутова выпишут из больницы. Похоже, общий сбор на даче намечается, — Ляля решила помочь Леону избежать дальнейших расспросов своего любопытного мужа.

— Позвоните мне, я тоже приеду.

— С девушкой? — ехидно спросил Сашка.

— С девушкой! — спокойно ответил Леон.

— Саш, ну что ты к нему прицепился? Ешь, Леон, ну его к лешему. Любопытный, как бабка на скамейке у дома.

— Это ж личная жизнь твоего брата! — притворно обиделся Соколов.

В дверь позвонили.

— Мы кого-то еще ждем? — Сашка вопросительно посмотрел на жену.

— Скорее всего — Березин. — Галина на самом деле была в этом не уверена.

— Я открою. — Ляля вышла из-за стола. Сердце ее колотилось. Спина вдруг стала холодной. Ляля глубоко вздохнула и вышла в коридор. Никто, кроме Галины, не заметил ее волнения.

Глава 48

— Антонина Игнатьевна, к вам пришли, — медсестра Леночка осторожно тронула ее за плечо.

Антонина вздохнула — в палату вползал запах пива. Она скосила глаза на дверь. «Ох, только не это. Уберите от меня это чучело», — мысленно простонала она. В дверях стоял и мял в руках полиэтиленовый пакет ее нынешний «муж». Жидкие длинные волосенки неровными прядями свисали по впалым щекам, очки в роговой оправе плотно сидели на похожем на проросшую картофелину носу. Поверх джинсовых штанов выпущена клетчатая рубашка, нижняя пуговица которой отсутствовала. Общий вид «поэта» довершали растоптанные вдрызг кроссовки.

— Тонюсик, как ты тут, моя птичка? — тоненько проверещал он.

То ли от пивного духа, то ли от засаленного вида мужика к горлу Антонины подступила тошнота.

— Спасибо, Влад, уже лучше, — выдавила она из себя.

— А вот мне совсем плохо. — Он присел на краешек стула и просительно заглянул Антонине в глаза.

«Деньги закончились… вот и пришел навестить старую больную тетку». — Ей страшно было подумать, во что превратил квартиру этот мужик за те три дня, что она здесь лежит. «Как бы это его выгнать половчее? Не из палаты, а из дома, да и из моей жизни заодно?» — Антонина чувствовала себя уже довольно сносно, завтра выписывалась из госпиталя и начинать «любить себя любимую», как приказал ей профессор Фролов, с этим недоразумением в потертых штанах не собиралась.

— Послушай, Влад. Давай расстанемся по-хорошему, а?

— Как это? Почему ж так? — испугался тот.

— Только не говори, что любишь меня безумно, жить не можешь, я все это не раз уже слышала. Не начинай.

— Как же не люблю, птичка моя? А кто же тебя любить будет? Особенно теперь, тебе ведь уход нужен, забота! — он суетливо поправил одеяло.

— Не смеши меня. О какой заботе ты говоришь? Давай-ка ты мне сейчас ключи отдашь, а, Влад?

— Прямо сейчас?

— Да, — Антонина требовательно протянула руку.

— У меня нет, — попытался вывернуться Влад.

— Дверь же ты сейчас чем-то закрывал?

— Ну…

— А теперь лезь в карман. В правый, — Антонина прекрасно знала, куда тот кладет ключи.

Влад достал из кармана небольшую связку. Снял с кольца самый большой ключ, остальные протянул Антонине.

— Очень надеюсь, что мы больше никогда не увидимся, Влад.

— Ну зачем ты так?.. А вещи? — вдруг спохватился он.

— Какие вещи? По-моему, все при тебе.

— Куртка еще. И ботинки. Зимние.

— Зайдешь завтра. Я все соберу. Иди уже…

— Злая ты, Антонина! — он обиженно насупился.

«Ну вот. И этот о том же. Для всех я злая. Для Дубенко злая, для поэта Влада злая. Кто следующий?.. — Антонина устало откинулась на подушку. — Перед выпиской нужно зайти к Дубенко. Злая, не злая, я за него отвечаю. На ноги поставить обещала!»

* * *

Он смотрел на нее требовательно, нимало не смущаясь, что в палате они не одни. И молчал. Она тоже не произнесла ни слова с тех пор, как вошла. Вот так: ни «здрасте», ни «как здоровье?». Ни тот, ни другая. Молодой солдатик-санитар переминался с ноги на ногу, ожидая приказания выйти. Не выдержав, тихонечко кхекнул. Антонина кивнула ему на дверь. Тот с облегчением покинул палату: мало того, что больной подполковник извел его своими капризами, еще и Антонина Игнатьевна, которую санитар Коля очень уважал, ведет себя очень странно. Коля понимал, что между подполковником и доктором что-то происходит. Поэтому он и чувствует себя в их присутствии так неловко. Словно третий лишний. Коля вздохнул. В его деревне бабьи языки уж давно б просватали этих двоих.

— Что скажете, Иван Иванович? — нарушила молчание Антонина.

— Это ты мне скажи, как себя чувствуешь?

Антонина ласково улыбнулась:

— Уже хорошо, Ваня.

— Я волновался, — не отводя взгляда от ее лица, выдавил Дубенко.

— Я знаю.

Антонина словно светилась изнутри. Иван смотрел на лучики морщинок на ее лице, на седую прядку, выбившуюся из прически, и вдруг представил ее молодой девушкой. Сделать это было легко, он был уверен, что она мало с той поры изменилась.

Словно прочтя его мысли, Антонина сказала:

— Когда мне было двадцать, я была сильно рыжая и конопатая. На курсе меня дразнили подсолнухом.

— Я б тоже дразнил. Только б ты внимание обратила!

— Тогда я была уже замужем и ждала ребенка. Мне было не до ухажеров.

Антонина отвечала на его вопросы, а сама все не решалась подойти ближе к кровати. Она ругала себя за глупость: ведь врач, должна пульс проверить, о самочувствии спросить, в конце концов. Хотя она теперь ему не доктор. Официально — она на больничном. А лечит его Фролов.

— Иди сюда, сядь, — Дубенко глазами показал на край кровати и усмехнулся. — Не бойся, приставать не буду…

— Будешь, я знаю. Только не жди, что я буду сопротивляться, — Антонина, все так же ласково улыбаясь, присела на кровать. «Какая холодная у него рука, — поднесла она его ладонь к своим губам. — Как я хочу, чтобы она стала теплой и живой».

Иван, у которого от ее близости уже плавали цветные круги перед глазами, умоляюще посмотрел на Антонину. «Ну сделай же хоть что-нибудь! Коли уколы, системы ставь, только сделай меня здоровым! Я могу набраться терпения. Пусть месяц, два, полгода! Не может быть, чтоб я остался неподвижным бревном. Только не сейчас! Это нечестно! Ты знаешь, что я хочу, знаешь ведь? Так помоги, Бога ради!» — мысленно просил он Антонину.

Она целовала его открытую ладонь, с болью глядя на то, как мучается этот, ставший ей родным, мужчина. То, что он встанет на ноги, Тоня не сомневалась. Но время! Только б ему хватило терпения!

— И ты будешь меня ждать? — похоже, что он тоже читал ее мысли.

Вместо ответа Антонина наклонилась к нему, обняла за голые плечи и поцеловала долгим, далеко не дружеским поцелуем.

* * *

Она ушла, а он упал в бездонный сон. «Падал», испытывая на ходу невероятное облегчение. Светло, легко и с огромным желанием. Желанием жизни. И проснулся с ним же. Они сказали друг другу всего десяток слов, остальные передавая мысленно. А понятно стало многое. Все надуманное им в минуты отчаяния, сомнения, страхи ушли с ее поцелуем. Он на этот поцелуй и не рассчитывал. Дубенко считал себя реалистом и отчетливо понимал, что представляет собой на сегодняшний момент. Поэтому и не надеялся. Но она рассудила по-другому. «Рассудила»! Слово-то какое — неправильное. Рассудок здесь ни при чем. Не подчиняются такие поцелуи рассудку. И слава богу. А то бы он приписал все жалости.

Иван хохотнул. Представить Антонину, жалеющую его, он не смог.

Иван прислушался. В коридоре возле дверей палаты вели спорный диалог два пылких собеседника. Один голос принадлежал профессору Фролову. А второй… Спорила с ним Антонина. «Да кто он тебе, в конце концов?» — громко и как-то нервно выкрикнул Фролов. Антонина ему что-то ответила. Дубенко замер. Через мгновение открылась дверь и спорщики вошли в палату.

— Проснулись, Иван Иваныч? — Фролов подошел ближе.

— Как видите.

— Давайте-ка тогда сообща обсудим один вопрос. Готовы?

Иван вопросительно посмотрел на Антонину, но та молчала. Он перевел взгляд на профессора и согласно кивнул.

— Не буду ходить вокруг да около. Предлагаю операцию. Буду делать сам. Скажу сразу. Шансы, что она сдвинет ситуацию с мертвой точки, простите за каламбур, — пятьдесят на пятьдесят.

— А зачем тогда? И каков риск?

— Затем, что в случае успеха вы через две недели будете бегать. Риск есть. Может все остаться как есть.

— То есть неподвижность. И что дальше?

— А дальше консервативное лечение. Медленное, но верное. По отработанной схеме. На ноги вы все равно встанете, но позже.

— Через сколько?

— Полгода, год.

— Я согласен.

— Ваня! — не выдержала Антонина.

— Антонина Игнатьевна боится за тот один процент, который отводится на любую операцию, даже на удаление аппендикса. Случайный плачевный исход.

— Всего один процент?

— Да, Ваня. Но это тоже риск, — Антонина не оставляла попыток отговорить его.

— Я согласен.

— Вот и ладно. Вот так, Антонина Игнатьевна. Вот вам и жажда жизни. Зайдите ко мне позже, хорошо? — Фролов, засунув руки в карманы халата, вышел из палаты.

— Ваня, ты сошел с ума. У нас и так бы все получилось.

— Когда, Тоня? Две недели! Ты хоть представляешь, что такое полгода, а что — две недели? Знаешь, что я с тобой сделаю через эти две недели?

Антонина покраснела. Она не занималась «этим» уже скоро год. Нечастые пятиминутные упражнения с поэтом Владом, засыпавшим прямо на ней, она не считала. А тут только от одной мысли…

Иван с удовольствием наблюдал за Антониной. Ему и раньше нравилось приводить ее в замешательство, а уж теперь, когда нарисовалась такая тема! Скажите — женщина полтинник разменяла, а краснеет, как девица.

— Тонь, поцелуй меня, а?

Антонина торопливо чмокнула его в сухие губы.

— Меня Фролов ждет. Потом.

Она махнула ему рукой и исчезла за дверью.

Глава 49

Она медленно брела вдоль шоссе, не замечая, насколько противно сыро и хлюпко в промокшей обуви. Ее бесформенная фигура не вызвала интереса даже у парочки бомжей, собиравших бутылки, выброшенные из окон проезжавших машин. Да и местоимение «она» к ней можно было применить с трудом. То, что некогда было модельной стрижкой, колтунами сбилось на затылке и свисало сальными прядями на лоб и щеки. Спортивный костюм только с натяжкой можно было б назвать одеждой: драные локти и колени, пятна неопределенного цвета и происхождения. Только фирменная надпись еще оставалась яркой и вызывающе аккуратной на жалких лохмотьях. Не так давно ее просто выкинули из трейлера, везущего груз куда-то на север. И проехала она там всего ничего, а попользоваться ею успели несколько небритых, с нечищеными зубами азеров. А ей было все равно. Главное — ехать. Куда-нибудь.

Лера вспомнила, как всего несколько суток назад стояла перед дверью в родительскую квартиру. Злая из-за неудач. Как ей не везло! С самого начала… А он, Беркутов, словно заговоренный. В первый раз эта бабка, соседка его, не вовремя вернулась. А не должна была в этот день вернуться совсем: Лера подслушала разговор двух старух — баба Лиза к родне в деревню с ночевкой собиралась. Ладно, вопрос с ней решился сам собой. Не жалко старую грымзу ни капельки. И кота ее вшивого тоже. Съел-таки колбаску, которую она оставила в миске. Почему ж не взорвалось-то? Все она сделала правильно: окна закрыла, газовые краны открыла, свет выключила. Стоп! Свет! В коридоре оставила, заторопилась! Вот дура!.. Ну хорошо. А выстрел? Как было не попасть с такого расстояния? Она ж стрелок неплохой, отец поднатаскал-таки втайне от мамочки. Ну, не снайпер, но все же! В последний момент рука дернулась. А все эта тетка виновата, что в беседке маячила. Она эту беседку для позиции облюбовала, темно там — глаз коли. А перед подъездом свет. Очень удобно. Тебя не видно, мишень ярко освещена. А эта уселась там и сидит. Пришлось за мусорными бачками прятаться. Но самое главное, эта клуша еще за ней рванула. А в папочкиных кроссовках не набегаешься. Одну потеряла… ну да не страшно: размерчик-то не женский! Специально надела — пусть мужика ищут. А что эта же тетка делала в больнице у него? Может, работает там? Нехорошие совпадения какие-то. А если она, Лера, ошиблась? И влюбился он не в ту соплюшку с экрана, а в эту тетку? Нет, быть не может. Он нес девчонку на руках и смотрел на нее, как на единственное сокровище. Так смотрят только любя… Недаром, когда Лера увидела тот репортаж, первая мысль появилась — все, теперь она его потеряла навсегда. Даже зная обо всех его походах налево, она никогда не беспокоилась. Мужики гуляют все. Без исключения!

Хотя они и развелись, Лера знала наверняка — это временно. Беркутов вернется. А штамп в паспорте можно поставить и заново. Уйдя от нее, он монахом не жил, нет. Но все его подруги были так, на один день. Она чувствовала это. А ушел он из-за отца, и только. Папочка уж слишком давил его своими генеральскими погонами. Но муж ее успел привыкнуть к комфорту, кто же уходит от таких благ добровольно? И иномарка подарена папенькой, и звание генеральского зятя много значит. Не могло ему это не нравиться! Папа правильно сказал ей перед разводом — пусть поживет в коммуналке, на полусырых пельменях и китайской лапше, в метро поездит. Нахлебается такой жизни и вернется. В первый раз, когда уходил, прибежал обратно! И сейчас бы… только эта малолетка подвернулась. Неужели вот так просто: бац — и любовь? А девочка похожа на нее, Леру, в молодости. Такая ж тоненькая, с изящными ручками и красивой головкой. Как же нежно он на нее смотрел… Крупный план на весь экран дали! И глаза его кошачьи, бесстыжие… Лера после этого репортажа словно проснулась — поняла: потеряла его. Только теперь потеряла навсегда! Решила вмиг — не мне, так никому. И уж не девице этой — подавно…

Что ж в больнице у нее сорвалось? Хоть и медик она до конца не состоявшийся, Беркутов ничего заметить не мог, спал крепко. А сон плавно должен был перейти в… Может быть, эта тетка догадалась, когда вошла? Но ведь она ж не ясновидящая? Тогда почему он жив? Теперь очухается и достанется той сопливой девчонке. Она бы сделала еще одну попытку и еще одну, если б понадобилось! Но ей помешали. И кто? Мамочка. Черт ее дернул уборку затеять в ее комнате! Сто лет не заходила, а тут приспичило. Но Лера сама виновата, нужно было пистолет отцу в ящик вернуть. Забыла! Сунула под подушку — и забыла.

Когда она поняла, что мать нашла оружие, запаниковала сразу. Дома матери не было. Значит, куда-то побежала за советом. Куда она может побежать? Только к зятю любимому. А вдруг уже знала, что в того стреляли? Они перезваниваются регулярно! Тогда связать все в единый узел не проблема. Что они делать будут? Мать с ее честностью и ее, Лерин, бывший муж? Совсем некстати — мент! Вот тогда она и испугалась по-настоящему. Схватила паспорт, вещи кой-какие, деньги — и вон из квартиры. На автобусе до шоссе доехала, а там в первый попавшийся трейлер с иногородними номерами села. Азеры эти, уроды, обманули. Обещали довести до Уфы, а сами… водкой напоили, попользовались и выкинули на обочину. Деньги, вещи и мобильник у них остались. Хорошо, паспорт не тронули в кармашке куртки!

Ей все труднее было идти по мелкому гравию. Тонкие подошвы спортивных тапок не защищали от острых камней. К тому же ободранные коленки саднило все ощутимее. Лера начала прихрамывать. «Нужно попытаться поймать машину. Думаю, от города я уехала не так далеко. Две ночи стояли в поле. Вернусь домой, дождусь во дворе отца. Он придумает что-нибудь», — спасительная мысль придала ей сил. Лера остановилась и подняла руку. Вдруг на ее глазах, как в кинофильме, стала разворачиваться картина: по правой полосе двигался небольшой автомобильчик. Он уже начал притормаживать, приветливо мигая правой фарой. Лера не успела порадоваться, как вдруг машинка, словно подгоняемая кем-то, боком рванула прямо к ней. Лера успела заметить только, что вплотную за автомобилем на нее движется огромный автобус. За окном кабины белело перекошенное ужасом лицо водителя. Последнее, что она услышала, — лязг покореженного металла.

Глава 50

«И на фига мне все это сплющилось!» — такими заковыристо дурацкими фразами Березин изъяснялся в последнее время все чаще. Оказывается, коверкать русский язык — «прикольно», как он узнал от своей последней подружки — учительницы русского языка и литературы! Вот такие учителя учат наших деток. Как хорошо, что он холост и бездетен. А то б извелся весь, пытаясь отыскать для отпрыска приличного педагога. Пожила она, учительница, с ним всего ничего, а поди ж ты — заразился он от нее этим «прикольным» языком. Хорошо, матом, как она, не научился ругаться. А пригодилось бы! Нет сил общаться со строителями. Вот и сейчас, кроме как этой фразочки, не смог ничего из себя выдавить. Прораб, усмехнувшись, похлопал его по плечу: «Ты б, Сергеич, водочки с нами дерябнул, глядишь, дело-то и скорее пошло!» Не мог он «дерябнуть», хоть убей. И не потому, что пить с пролетариатом не по чину. Некогда ему, да и бесполезно все это. Если уж лентяи они, так после совместной попойки еще больше на шею сядут. Потому, скинув лапищу прораба со своего плеча, решил: завтра ж прогонит их в шею, наймет армян. Дороже, но дело того стоит — и спецы они классные, и не пьют, и матом не ругаются. Ему б корпус поскорее сдать, тогда и…

Останется, так сказать, его след в истории первой городской больницы. Глядишь, после его смерти назовут этот корпус «имени Березина».

Березин вошел в приемное отделение. «Так… санитарка вконец обленилась. Еще и за этим я должен следить?» — он оглядел не убранное помещение.

— Где поломойка? — гаркнул во все горло. Когда бывал раздражен, выражений не выбирал.

Вокруг тут же забегали, замелькала швабра, каталку, брошенную посреди холла, откатили к стене. Березин походя показал кулак сестре-хозяйке, робко высунувшей голову из бельевой.

В его приемной на первый взгляд никого не было.

— Есть кто живой? — ехидно спросил он.

— Ой, Владимир Сергеевич, вы вернулись. — Светик, дочка заведующей гинекологическим отделением Алевтины Петровны Ващенко, которую мама пристроила к нему в секретари, вылезала из-под стола.

— Что потеряла?

— Ничего, — почему-то смутилась Светик.

— Не ври начальству. Не поймет.

— Кто не поймет? — окончательно стушевалась девушка.

— Начальство, вот кто, — недовольно пробухтел Березин. «И чего я взъелся на малышку? Какая мне, на фиг, разница, что она делала под столом?» — он потянул на себя ручку двери своего кабинета.

— Владимир Сергеевич. К вам заходила Елена Владимировна Соколова, — вспомнила Светик о своих обязанностях.

— Когда?

— В двенадцать двадцать три, — заглянула Света в свои записи. Это качество его секретарши доводило Березина до бешенства. Вроде б ничего плохого в такой точности не было, но Березин считал, что его приемная не казарма, а девушка не должна в принципе говорить на казенном языке.

— Хорошо, спасибо.

Значит, Ляля была здесь. Он так и думал, что она зайдет, когда смылся на стройку. Специально сбежал, судя по времени, за десять минут до ее появления в приемной. Вот так ее чувствовал. Он боялся, что она и на площадку может притащиться. И тогда объяснений не избежать. А он не готов. Так до последнего дня и дотянет. Но она не пришла, слава богу. А вот Галина доковыляла. Усталая, раздавленная. Опять-таки по Лялиному поручению. Но он отказался от приглашения. Как с ней говорить, если там муж будет и другие? Этот разговор должен быть особенным. Он готовился к нему — …надцать лет!

«О господи! Какой же я осел! Не приеду сегодня к ним, не простит… Буду отлучен от дома навсегда. И от нее. Переведет махом в разряд добрых приятелей: это те, с кем можно трепаться о погоде и политике. Вежливый кивок при встрече, улыбка, при которой молчат глаза, и холодное, отстраненное пожатие руки. Не хочу! Но как же подготовка к разговору, тому самому, решающему? Хрен с ней, с подготовкой этой!» — Березин вышел в приемную.

— Света, будь добра, закажи букет.

— Елене Владимировне? Садовые ромашки?

— Да, — коротко ответил Березин. Ему не очень нравилось, что девушка, кажется, о чем-то догадывается. Не ее это дело, его личная жизнь, ох не ее!

* * *

Навесив на лицо улыбочку, казавшуюся ему самому приторной, с букетом в мелко дрожащей руке, он ждал, когда ему откроют дверь. Дискомфорта добавила новая шелковая рубашка, купленная в воскресенье в бутике «Эгоист». Березин любил свои вещи, подолгу, иногда по нескольку лет, донашивая джинсы до натуральных дыр, а рубашки до состояния марлевой тряпки. Новые вещи вызывали в нем страх. Зачем он сейчас облачился в эту английскую хламиду, широко нависающую над ремнем его старых брюк, он себе объяснить не смог.

— Березин… А мы тебя уж и не ждали. — Ляля напряженно и без улыбки вглядывалась в его лицо.

«Что-то не то. Не так она должна была меня встретить. Ругать должна или насмешничать по обыкновению. Но не надо так на меня смотреть, пожалуйста», — попросил он глазами, а губы уже несли какую-то чертову ахинею.

— А я вот так, нежданно. Так пустишь или уходить мне уже? Могу и уйти. Или все ж пустишь?

— Березин, остановись, не болтай лишнего. — Ляля посторонилась, пропуская его в квартиру. Она по-прежнему была непривычно серьезна. И он вдруг понял. Докривлялся! Стыдобища… Не прокатит более шутовской тон. Не выкрутиться ему в этот раз. Стало жарко от макушки до пят. А потом отхлынуло. Букет полетел на пол. Он сделал всего полшага, нет, даже четверть, а Лялина голова уже касалась его груди, в которой бешено ухало его изболевшееся по ней сердце.

— Я не могу уехать, не попрощавшись. Я умру тогда в пути. Я и там, скорее всего, долго не протяну. Ведь там — это без тебя. И остаться нет сил. Да и поздно. Все бумаги оформлены. Эйтель через неделю приедет, а потом я с ним — в Германию, — все это он говорил, легко целуя ее волосы, вдыхая на паузах ее запах, запоминая ее лицо руками, словно слепой.

— Пойдем, — Ляля мягко отстранилась. — У нас с тобой еще будет время…

Она сказала это твердо, убеждая его и веря себе сама. И он поверил. Кивнул, руки опустил. Шагнул вперед.

— Но только не знаю, где и когда, — добавила она очень тихо.

Березин последних ее слов уже не услышал…

Глава 51

— Галь, мы поедем к тебе или ко мне?

— Отстань, Беркутов, не решила я еще! — Галина собирала его скудные пожитки в пакеты.

— А ты решай скорее, поди, карета уж подана? — Беркутов знал, что вывезти его из больницы вызвалась Ляля.

Галина выглянула из окна. Около Лялиного джипа маячили две фигуры: ее и Березина. «Воркуют, голуби», — подумала она без эмоций. Березин выглядел бесшабашно счастливым, но по лицу Ляльки понять ничего не было возможно. Галина вернулась мыслями к Беркутову. «Действительно, куда его девать? И вообще, дальше-то что делать? Они вместе или как?» — в ней вдруг проснулись давние сомнения. Вчера Маринка, зная, что Беркутова выписывают, заявила, что не хочет мешать счастью матери и потому готова терпеть чужого мужика в доме. На самом деле, как думала Галина, жить придется в коммуналке Егора. Скоро вернется сын. Неизвестно, как ему покажется Беркутов. Но и оставлять Маринку сейчас одну она не могла.

— Егор, я пока не могу жить с тобой. Ты согласен?

— Я тоже, — шутливо ответил тот.

— Что тоже?

— Не могу с тобой жить.

Галина насторожилась. Может быть, она что-то недопоняла в этом человеке?

— Галочка, ну подумай сама. У тебя я поселиться никак не могу: Маринка еще не пришла в себя, да и сын твой еще не вернулся. Ко мне ты не переедешь — Маринку побоишься оставить одну. И правильно. Значит, выход один — пока встречаться. Тут и вариант один — только моя территория. Ты в курсе: баба Лиза, соседка моя, в завещании свою комнату мне отписала? Я теперь владелец «двушки»!

— Да, на «престижной» Безымянке! Это ж попа географии!

— Фу, ну что за выражения! — Беркутов шутливо сморщил нос.

— Во-во. Именно попа. И как я, по-твоему, должна туда добираться? Придется машину купить. Юркину мы продали год назад. Недавно в салоне такую машинку видела… Красненькая, «Тойота Каролла» называется, — Галина мечтательно закатила глаза.

— Похоже, я собираюсь жить с миллионершей? — Беркутов был уверен, что Галина просто шутит.

Галина смутилась. Егор внимательно посмотрел на покрасневшую женщину.

— Галя, ты мне не хочешь ничего сказать?

— Понимаешь, Егор… У меня есть деньги на такую машину. И на много чего другое тоже…

— Деньги мужа?

— Нет, мои. Так случилось, что я стала наследницей своей прабабушки. Мы стали. Я, Лялька, Леон. Это длинная история. Хотя и денег Юрки нам хватает за глаза. Лялин муж нам выплачивает проценты с оборота фирмы, Юрка был акционером.

— Так, интересно… Что ж это за судьба у меня такая — что ни женщина, то ходячий кошелек! Что ж мне никого попроще-то ангелы не подсылают? Совсем меня из мужиков выбили. Как же я тебя, родная, содержать буду на свои майорские рублики? Извиняйте, валюты зеленого цвета не имеем. И машинка у меня не новая, да и та не на ходу. И «двушка» — хрущоба на первом этаже панелки. Невыгодный я жених получаюсь!

— Ты вот, Беркутов, сейчас кого обидеть пытаешься? Меня, Ляльку или всех, кто имеет деньги, скопом? Мы что, прокаженные? Что плохого в том, что мы потомки некогда известной фамилии? Между прочим, прадед наш в Оренбурге на свои деньги больницы и школы для бедных строил. Ты знаешь, чего мне стоило богатство это? Я маму и мужа потеряла в одночасье. Представляешь, каково это? Или твоя толстая ментовская шкура не может этого прочувствовать? А что Лялька вынесла? У них с Соколовым до сих пор лада настоящего в семье нет, столько грязи тогда наружу вылезло! А деньги… Мы и не трогали основной капитал. Никому он не нужен оказался по большому счету. Наши все много и трудно работают. Соколов с нуля начинал, еще с Юркой. А теперь у него филиалы по стране. Он в своем офисе с восьми утра и до позднего вечера не просто штанцы просиживает. Леон мог бы и не работать, так взялся поднимать из грязи заводишко под Оренбургом, Соколов ему предложил. А сейчас этот завод прибыль приносит. Я тоже не сижу дома просто так. Со службы ушла, но ты знаешь — книжки начала писать. Вот так села и начала. Уже вторую дописываю. А просто потому, что не могу ничего не делать. Скучно так. И по тусовкам не бегаем — неинтересно. По салонам красоты тоже. Красота у нас, Беркутов, природная, все от той же прабабушки досталась. Здоровая, русская красота. У Ляльки фонд благотворительный. Березин на наши с Соколовыми деньги больничный корпус достраивает. Плохо? Это не реклама нашей семьи, Беркутов. Это я для тебя все говорю. Ты готов унизить любимую женщину только за то, что она не бедствует. Так, Егор?

— Прости…

— Да, я понимаю тебя. Жизнь у генерала под крышей тебя, наверное, добивала как мужика. Но это значит только, что рядом с тобой не было близкого тебе человека.

— Почему же? Теща, — попробовал он пошутить.

— Не юродствуй. Любила б тебя жена, ушла бы жить к тебе в коммуналку. А так, зачем лишать себя комфорта? И мамочка рядом, и папины денежки и связи, и статус замужней женщины!

Беркутов молчал. Ему не было стыдно. Или неловко. Он поймал себя на крамольной мысли, что даже рад, что у Галины есть свои деньги. Ему, собственно, по барабану ее материальное положение. Что его испугало до одури — он мог ее потерять сию минуту. Из-за этих самых денег. Не из-за отсутствия таковых, а из-за избытка, хотя и говорят, что денег много не бывает. Дурь какая-то!

— Галя, услышь меня! Мне нет дела до твоих капиталов. Хочешь, купи машину. Думаешь, откажусь на ней ездить? Не дождешься. А вот ты за руль у меня вряд ли сядешь, не хватало еще мне поседеть, глядючи, как ты таранишь чужие иномарки!

Галина хихикнула.

— Несерьезный ты человек, Голованова. А я — серьезный. И мудрый. Потому слушаться меня будешь, женщина, и почитать, а иначе…

— Продолжай, продолжай, Беркутов! — Галина с насмешкой наблюдала за его попытками заранее занять «верхнюю» позицию.

— Итак, продолжаю. Иначе ничего не будет. И это тоже серьезно.

«И ведь не шутит. Точно, не шутит! Вот это я попала! Смешно, но мне — нравится. Начинаю понимать Дашку, которая за своим Бориным бела света не видит. Нет для нее света за Бориным, не существует. И не нужно ей жизни иной». — Галина сама не заметила, как в знак согласия кивает головой.

— И что, ты даже возражать не собираешься? — Беркутов недоверчиво уставился на Галину.

— Не-а.

— И права качать?

— Зачем? — она пожала плечами.

— Ты передумала со мной жить?

— Не-а.

— Тогда мы сейчас едем ко мне, — сказал Беркутов почему-то очень тихо.

— Конечно.

— Галь, ты меня пугаешь.

— Чем?

— Своей покорностью. Это как-то… не твое.

— Успокойся, Егор. Просто устала я все сама решать. Так что отдаться тебе для меня — в удовольствие.

— Отдаться? — Беркутов мечтательно закатил глаза и, обхватив Галину за талию, притянул к себе.

— Беркутов, пошли уже. Лялька ждет, — со смешком попыталась отбиться она.

Еще с минуту он сидел, не отпуская Галину от себя и мысленно рисуя сцену соблазнения любимой женщины. Получалось смешно. Он представил свой продавленный диван, пружины которого не просто скрипели, а при каждом движении хором издавали стонущие звуки, просвечивающие местами от старости простыни и наволочки, доносящиеся с улицы в окна первого этажа детские голоса и весело ужаснулся. «Ну не король тебе достался, Голованова, не король!» — посочувствовал он мысленно Галине. Сам же, вскочив, стал ее поторапливать:

— Быстрее поехали. Хочу домой, видеть не могу этот белый потолок.

«Вот судьба! Живешь размеренно, вроде и не нужно ничего особенного. Спишь, а не живешь. Так только, чтоб с детьми все было в порядке, одеть было что и желудок набить чем. И все. И вдруг оказывается, что нужно торопиться. Не потому, что конец близок. Совсем наоборот. Начало. Он спешит, и я спешу. И от этой торопливости внутри все сладко ноет. Сразу понимаешь, еще шажок — и ты в раю», — Галина шла по коридору за Беркутовым, который тянул ее за руку прямиком к выходу.

Березин и Ляля понимающе переглянулись, как только парочка буквально выскочила из больничного холла. Приветливо помахав им рукой, Ляля чмокнула Березина в щеку и полезла на водительское сиденье. «Интересно, куда мы едем?» — подумала она, заводя двигатель.

— Куда изволите, господа?

— Домой! — дружно донеслось с заднего сиденья.

Глава 52

Во всем доме не было света. И в доме напротив тоже. В старой части города такое случалось часто. И перебои с водой, и прорыв отопления. И много еще других бытовых неурядиц. Старые дома сносились предприимчивыми застройщиками, коммуналки расселялись, добротные некогда купеческие особняки занимали офисы крупных компаний. Жильцам, проживавшим частенько в домах без элементарных удобств, предлагались квартиры в благоустроенных микрорайонах. Лифт, горячая вода и прочие радости должны были б привлечь будущих новоселов. Но — чудо. Никто из жителей старого города не торопился переехать в новые хоромы. Битвы за снос ветхого по всем показателям жилья порой бывали жесткими до предела: строптивцам угрожали, отключали дома от снабжения газом, водой, даже поджигали. Люди теряли свое имущество, государство не спешило с компенсацией. Но все равно каждый пытался драться за свои квадратные метры. «Мы — патриоты своего района!» — говорила соседка Антонине, принеся очередные страшные новости о пожаре. Антонина соглашалась с ней, подписывала петицию властям, в душе понимая бесполезность всех этих действий. Но Бог миловал: их дом пока оставили в покое. Зато часто стали отключать свет и воду.

Антонина вслепую пробралась на кухню. Открыла кран с холодной водой. Тоненькая струйка брызнула в подставленный чайник.

— Ваня, чай будешь? — крикнула она громко.

— Але, я здесь, — раздался голос Дубенко у самого уха.

— Не стой без дела, свечки зажги.

— Это канделябр твой, что ли?

— Что ли! Чем он тебе не нравится?

Внушительного вида конструкция из витых чугунных прутьев стояла на полу. Когда-то свекровь Антонины пыталась водрузить ее на полочку, подвешенную справа от кухонного стола, но Искра постоянно задевала эту полку полным плечом и однажды уронила светильник себе на ногу. Пришлось ехать в травмпункт. С тех пор канделябр пылился в углу. Антонина и сама не любила железку, но в подсвечник вставлялись три толстые свечи, которые давали вполне приличный свет.

— Так тебе чай наливать?

— Давай. И бутерброд какой-нибудь. — Иван, поставив канделябр на стол, опустился на табурет. Антонина открыла холодильник.

Они жили вместе уже неделю. После удачной операции Иван уже полностью окреп и даже забросил палку, с которой поначалу передвигался по квартире. Антонина взяла отпуск, из-за глупого женского страха опасаясь, что с ним в ее отсутствие может что-то случиться. «Ты же врач, должна понимать, что все плохое уже позади», — говорил ей профессор Фролов, подписывая заявление. Она только упрямо качала головой. А Дубенко был рад. Такую щенячью радость он не испытывал никогда. Она боялась за него! Он часто ловил себя на мысли, что больше не хочет работать. Черт возьми, денег на его счету в банке им с Тоней должно хватить на всю оставшуюся жизнь! Найдя в домашней библиотеке старинную поваренную книгу, начинавшуюся словами «если к вам неожиданно пришли гости, пошлите человека в погреб…», он неожиданно для себя начал с увлечением готовить русские кушанья, выискивая на Троицком рынке пряные травы, соленые арбузы и моченые яблоки. Поросенка с клюквой они с Антониной ели три дня, отрезав по доброму куску всем соседям по лестничной площадке. Вот такую он выбрал себе судьбу.

Он все о ней знал. С мужской ревнивой настойчивостью выспросив мельчайшие подробности ее личной жизни, он успокоился, поняв, что у нее еще ничего стоящего не было. В постели она была девочкой. Он был поражен ее непритворным стыдом, когда, изголодавшись от ожиданий, рывком распахнул на ней халат. И еще больше удивился слезам радости после первой их ночи любви. Они спали до полудня, обессиленные, запутавшись во влажных простынях. Проснулся он от тихих всхлипов и долго не мог понять, что он сделал не так. Оказалось, все так. Завтрак пришлось прервать в середине, так как Антонина «забыла одеться приличней», накинув на голое тело его рубашку. Сам он в семейных трусах и майке выглядел не столь возбуждающе. Они одновременно положили надкусанные бутерброды на тарелку и, глотнув напоследок кофейку для бодрости, дружно встали из-за стола и гуськом двинулись в спальню по узкому коридору. «Продолжение следует!» — рыкнул он, повалив ее на расхристанную постель. А вечером были пельмени из почти полностью опустошенного днями холодильника.

Зато теперь на ужин он подает каждый раз новое блюдо.

— Тонь, ты узнала о Беркутове?

— Да, Ваня. Я разговаривала с Березиным. Это главврач первой горбольницы. Беркутова давно выписали. А зачем тебе этот человек?

— Он мой брат.

Антонина удивленно посмотрела на Дубенко. Как мало она о нем знает! Спрашивать, как он жил до нее, ей казалось неправильным — захочет, сам расскажет. А он молчал.

— Родной?

— У нас один отец. Когда-то он бросил мою мать беременной. Мама у меня грузинка. Ей удалось сбежать из своего села, иначе из-за позора ее могли убить братья. Она приехала на Гуцульщину. Там я родился. Мама вышла замуж за Ивана Дубенко, он и усыновил меня. Когда мне исполнилось шесть, мама умерла, потом погиб и отчим. Меня отдали в детский дом. У мамы была фотография, где она со Щегловым, моим отцом. Я долго не хотел его искать. Но потом все ж решил найти и наказать.

— Нашел?

— Нашел. В богадельне. Безумный старик, писающий в штаны.

— Вот беда… И что ты сделал?

— Что-что! Оплатил ему уход до самой смерти. Пусть хоть помрет по-человечески, если жизнь прожил последней сволочью.

— А как ты нашел брата? И как ты понял, что он твой брат, если у него фамилия не Щеглов?

— Помнишь, в середине лета был взрыв в переходе метро?

— Да, конечно.

— Показывали репортаж. Ты не поверишь, когда я увидел глаза мужика, который нес на руках девушку, я сразу понял, что он мой брат. У нас абсолютно одинаковые глаза. Отцовские. Да что там… Он почти моя копия, только моложе! Я думал, он прожил жизнь счастливее меня: при родных родителях, в любви и заботе. Каюсь, хотел ему больно сделать, раз уж папашу не достал. Стал справки собирать, фамилию узнал — Беркутов. Сомневаться начал, брат ли? Брат… А семья у него оказалась приемной. Егора усыновили младенцем. Повезло, конечно. Только и он, выходит, брошенным нашим папашей оказался. Да еще мать от него в роддоме отказалась. Я хотя б первые шесть лет с родной мамой прожил.

— Как звали твою маму, Иван?

— Сулико.

— Ты хочешь встретиться с братом?

— Да. Но боюсь. Нужно ли это ему? Он рос в хорошей семье, у него есть сестра. Хочет ли он знать, кто его настоящий отец? Да и знает ли, что его усыновили?

— Он уже не мальчик, Ваня. А знать должен. Это его право решать, признать тебя или нет. Чего ты боишься? Уж явно не того, что Егор может узнать правду о своем рождении и расстроиться. Боишься ты его равнодушия к тебе. Ты уже прикипел к нему, это видно. Знаешь о нем почти все. Вон как волнуешься из-за его ранения! А ты для него — лицо неизвестное. Захочет ли с тобой общаться? Вот что тебя задевает, так?

Дубенко кивнул.

— А ты не бойся. Ты старший. Тебе решать. Потом, я уверена — страхи твои напрасны. Ты сам себе их надумал. Потому что всю жизнь один. И никого никогда не любил. Даже и слов-то таких не знал, так ведь?

— Так.

— Остается тебе только взять телефон и позвонить. У тебя наверняка есть его координаты. И адрес тоже.

— Есть. Только по телефону я говорить ничего не хочу. Лучше сразу поеду.

— Правильно. Тогда все и поймешь. И гадать не нужно.

Антонина налила чай в две кружки и одну поставила перед Иваном. Посмотрев на его руки, лежащие на столе, робко положила ладонь сверху.

— Ты совсем теперь другой, Иван, знаешь? Я представить себе не могла, что болезнь так может изменить человека, прости. Иногда вспоминаю, как ты орал на меня в своем кабинете, вспоминаю твой полный ненависти взгляд, и мне становится не по себе. Знаешь, чего боюсь? Что тот, озлобленный на весь мир грубиян, вернется. И не даст мне житья. А выгнать я тебя не смогу.

— Почему?

Антонина засмеялась.

— Чего мне стоило поэта послать, ты б только знал! Я будто собаку на улицу выгоняла. И жалко, и стыдно.

— Я что, для тебя тоже собака? — обиделся вдруг Дубенко.

— Вот я и говорю. Даже это ничтожество жалко. А с тобой как расставаться? Только часть себя куском выдрать. Больно. Ты сам-то уйдешь?

— Не дождешься. Если что не нравится — терпи! — отрезал Иван серьезно, с силой сжав ее пальцы.

«И буду терпеть. Потому, что влюбилась в него еще тогда, когда он таким и был: хам площадный и склочный нытик. Но ему об этом знать не обязательно. Пусть думает, что ради меня подвиг совершил — другим стал», — улыбнулась своим мыслям Антонина.

Глава 53

Бутылка опустела. Он заглянул под стол и ужаснулся: еще две пузатые литровые фляжки из-под подаренного армянского коньяка валялись у ножки стула. А он был трезв. По крайней мере, думал, что трезв. Стойкий к алкоголю, закаленный в инспекционных поездках по гарнизонам, генерал Романов никак не мог найти способ заглушить страх. Как же так случилось, что он боится? И, главное, чего? Смерти! Боится уснуть и не встать. С тех пор как в один день похоронил и жену, и дочь. В общей могиле на кладбище. Место себе оставил рядышком, за оградкой. Идиот! Вот не оставил бы — не думалось бы, что пустует оно и дожидается своего хозяина.

Романов прихлебнул из кружки остывший давно кофе. Вот так он в последнее время и жил: литр коньяка — кружка холодного кофе. Ел ли? Да, ел. Вчера приходил зять. Бывший. Принес в банке куриный суп и заставил съесть тарелку. А ему не суп нужен был! А чтоб он остался подольше. Но Беркутов покормил его с ложки и ушел. Видел генерал, к кому тот торопится! Красавица! Он ее так нежно обнял прямо посреди улицы, перед его окнами, что Романова слеза прошибла. Плакал, глядя в окно на них, Лерку свою непутевую жалел, себя молодого вспоминал. И Валю. Валюшу, Валентинку. Любимую им всю жизнь. Что ж он, дурак, наделал! Она и знать, наверное, не знала, как он ее любил! Потому что не говорил никогда, только по молодости еще, до свадьбы. Кто он? Лапотник! А она из такой семьи… нежная, хрупкая, неземная… а он ее всю жизнь все строил и строил! И теперь один. «Таким женам, как Валентина Прокофьевна, памятник нужно не из мрамора, а из чистого золота ставить!» — сказал ему его адъютант, сопливый мальчишка, даже не женатый. Согласен он с ним, только что толку от памятника этого! Где его Валюшка теперь, не иначе как в раю! И в Бога он, Романов не верил никогда, а вот в рай и ад поверил. Потому, что сам в этом самом аду сейчас живет. Ад — это когда безумно больно, а таблетки нет! Мишка, адъютант его молоденький, такой умный! И в каких таких училищах готовят лейтенантов, которые и в этом мире все понимают, и про тот, потусторонний, знают! Монро он, видите ли, читал! Кто такой Монро? Он, Романов, такого не знает. Да и не важно. Задал Мишке вопрос: что такое ад? Думал, стушуется мальчик или начнет умными фразами отговариваться. А тот — нет. Посмотрел на генерала печально так, сожалеюще и все четко, что называется, «на пальцах» объяснил. Вот, говорит, знаете ли вы, что в ад самоубийцы попадают? Конечно, он знал! Представьте себе ситуацию: женщина, не выдержав побоев и унижений мужа, решает покончить с жизнью. Берет маленького ребенка и — с крутого обрыва в глубокую речку. В момент падения ее охватывает ужас от содеянного, безумный страх — даже не за себя, а за невинного ребенка, которого она по своей воле обрекла на смерть. Уж ничего не изменить, они летят в омут вместе… Душа ее попадает в ад. Этот ад и состоит в этом ее последнем ужасе. Только длится он вечно. Нет выхода. А рядом с ней все такие — каждый со своим безумным страхом. И тоже навечно. Вот такой ад. У каждого грешника — свой котел. Романов сразу ему поверил! А потом все спрашивал, спрашивал…

Только вина виноватая при нем и осталась. Жену вспомнит — вина тут как тут! Доченьку вспомнит — вот она, зараза! Как недоглядел, дурак старый! Слов для себя ругательных теперь подобрать не может. Лапочка, солнышко, цветок божий! Или отец он такой ненормальный! Ведь ушел от нее Беркутов, сам ушел! И от чинов, денег и беззаботной жизни. Лерочка, конечно, поправилась в последнее время. Но это женщину совсем не портит! Ну, телевизор любит — опять грех не велик. Чего ж ему не хватало? Секса? Так и не пасла она его, как некоторые жены, спокойно к его «левакам» относилась. Что-то тут другое! Женился он на ней по любви, точно. Он, Романов, уж как сопротивлялся! Сейчас понимает — ревность отцовская! Нормальный мужик Беркутов, только — мужик. Все мужики для дочери в романовских глазах никуда не годились. Ему б понять, вот она — любовь, раз против отцовской воли. А он — в гонор! Но — молодец, девочка, по-своему сделала, его характер!

Только в последнее время она сильно изменилась. Как она из полненькой пышечки превратилась в толстую корову? Да, он отец, но и ему было порой противно смотреть на ее оплывшее тело. И Валюшка не раз разговор на эту тему поднимала. Хотя сейчас он понимает, что мать беспокоиться начала вовсе не из-за Леркиной фигуры. Килограммы вон с помощью липосакции снять можно. Чем снять жир и сало, какими, похоже, заплыли мозги у глупой дочери? Иначе как объяснить то, что она натворила?

Романову вдруг припомнилась давняя некрасивая история перед Леркиным выпускным. Они втроем поехали в Центральный универмаг, покупать ей платье к балу, как тогда называлось, «с заднего крыльца». Лера пришла в восторг от голубого наряда с пышной юбкой. Романов сам залюбовался дочерью, директор магазина восторженно охала. Повизгивая от возбуждения, Лера закружилась перед зеркальной дверцей шкафа в тесном кабинете товароведа. Вдруг при очередном повороте подол платья за что-то зацепился. От резкого рывка юбка порвалась. Клочок голубой ткани повис на гвозде, торчащем из старого деревянного стула. Все замерли. Лера растерянно переводила взгляд с матери на отца, потом неожиданно подошла к хозяйке кабинета и звонко влепила пожилой женщине пощечину. «Быдло торгашеское!» — процедила она с такой ненавистью, что та буквально вжалась в стену. Переодевшись, Лера, ни на кого не глядя, спокойно вышла за дверь. Валя, бледная от стыда за дочь, извинилась и тоже вышла. Он уладил дело, выкупив испорченное платье. Может быть, тогда уж с ней было неладно? Они с Валентиной упустили что-то в ее воспитании. Теперь ему кажется, что жена умерла не от сердечного приступа, а от стыда за дочь.

Романов тяжело поднялся и, пошатываясь, побрел в гостиную. Там, в баре, стояла еще одна бутылка коньяка. Он достал ее, поставил на антикварный столик и плюхнулся в кресло. С сомнением повертев в руках наполненный стакан, сделал глоток. Сморщился, но залпом допил остальное. В голове сразу зашумело. Он все-таки напился. Надолго ли?

Вспомнился день похорон. Два гроба рядом стояли в этой комнате. Два сразу. Любимой жены и любимой дочери. Все, кто был, сочувствовали ему искренне, он это видел. А у Валюши оказалось столько подруг! Он-то думал, она только с женами его сослуживцев общается, а тут плачущие соседки, тетки из комитета солдатских матерей и клуба кактусоводов. Ничего он о ней, оказывается, не знал! И горюют все, он даже ревновать начал. А вот Леру проводить только две ее приятельницы пришли. Скромненько так в сторонке стояли. Даже на поминки не остались. Он все подмечал! Куклы крашеные! Про то, что Лерка наделала, никто не знает. Беркутов простил, а Трофимов помог, придержал и прессу, и своих. Просто сбила ее машина. Где, как — никому не докладывают. А у Валюши сердце не выдержало. А чье выдержит?!

Романов устал думать. Уснуть бы! Он опять наполнил стакан. Очередные двести пятьдесят сделали свое дело: он погрузился в спасительный сон.

Глава 54

Березин, наконец, все понял. Все, что Лялька хотела сказать. Прошла эйфория той мимолетно украденной близости. Он трезво посмотрел на нее и на себя как бы со стороны. Двадцать с лишком лет! Его терпение и ее молчание. Его устраивало уже то, что молчит, не гонит. Могла б избегать, прятаться. Понимала и жалела? Нет, он бы почувствовал. Почувствовал бы и оскорбился…Что греха таить, пытался забыться. Чего только стоила эта попытка с учительницей? А чего, собственно, стоила? Ну, попользовался молодым телом свободной от предрассудков женщины. Чуть не научился русским матом выражать свои эмоции. Смешно, право. А сейчас и лица вспомнить не может педагогини этой. Что-то такое нарисованное и раскрашенное. Как же ее звали-то? Нет, пожалуй, и не вспомнить, хотя прошло всего ничего.

Как же ты, Березин, ошибся, когда подумал, что смог понять ее, Лялю? Через двадцать лет понять? Услышал то, что хотел услышать. Совсем обалдел, впервые прикоснувшись к ней вживую. А с ее стороны это был всего лишь порыв. Мгновение… а будешь помнить всю жизнь… Он ночь не спал, смакуя эти триста секунд, а она и думать уж забыла.

Они стояли в больничном дворе, ждали Галину с Беркутовым. Эта была их первая встреча с того памятного для него дня. Он все время чего-то ждал, напряженно заглядывая ей в лицо. Она не отворачивалась, нет! Но взгляд был спокойным. У него дрожали руки, когда он доставал сигареты, она твердой рукой протянула ему зажигалку, когда он уронил свою. Говорили о ее детях, о Галине и Беркутове, о Маринке, но он все время ждал, что вот-вот наступит миг, с которого будет все только про них. Про него и нее. Потом разом вдруг понял, что ждет он один. И напрасно… Поскучнев разом, стал вяло поддерживать разговор. Лучше б молчали как раньше, оставшись вдвоем. Но Ляля все время говорила. Он не перебивал. А потом подошли Беркутов и Галина. Все. Она уехала. Такая маленькая на огромном джипе. И чего Соколов не разорится и не купит для нее подходящую ей машину?

Березин достал из шкафа очередную порцию шмоток. Недовольно поморщился. Откуда у него скопилось столько барахла? Вот эти брюки он носил, кажется, будучи еще простым хирургом. За каким чертом они пылятся на полке? Кинув штаны в большую кучу на полу, потянул с полки прозрачный пакет. Ее подарок. Майка цвета весенней зелени с надписью «Прага» латинскими буквами. Он не надел ее ни разу, хотя в те совковые времена, когда Ляля ее привезла из Чехословакии, майка могла вызвать зависть у любого. Почему не носил? Нет ответа…

Уложив пакет на дно чемодана, он вдруг прислушался. Ему показалось или кто-то открывал входную дверь? Березин, как был полуодетый, вышел в коридор.

…Он же сам дал ей ключи! Давно. Дважды менял замки и каждый раз давал ей новый ключ. Дав ключ, начинал мечтать, как однажды откроется дверь… Засыпал с бешено колотящимся сердцем, уставши ждать! Он никогда не представлял секс с ней. Боялся. Но первое объятие «репетировал» без конца. Это была немая сцена, когда совсем не нужно слов.

Ляля уже пятилась назад, к не закрытой еще двери. Он смотрел на нее, а глаза ничего не видели. Темно было в глазах.

Она явно была напугана. То ли тем, что пришла, то ли его полуголым видом. Сообразив наконец, что она сейчас уйдет, в один прыжок преодолел расстояние до двери. Резко толкнув ту у Ляльки за спиной одной рукой, другой обхватил ее за талию. Непрерывно целуя, легко понес в спальню. Нет, он не торопился. «У нас еще будет время…» — вспомнились ее слова. И тут же решил, что никуда не поедет. Черт с ней, с этой германской клиникой! Завтра же скажет Максу, что теперь никуда не может уехать. Макс должен понять. Кто еще должен понять его? Ах да! Соколов, ее муж! А еще? Ее дети, сестра… Дальше думать не мог. Он почувствовал ее короткие ответные поцелуи, услышал горячий шепот, правда, совсем не разбирал отдельных слов, так звенело в голове. Она вроде бы просила его остановиться, но разве ж он мог?! «Я не хочу, не могу», — шептал в ответ, отрывая на миг губы от ее груди. Ее руки бессильно падали, отчаявшись оттолкнуть его от себя хотя бы на секунду, чтобы получить передышку. Он не давал ей покоя, да и хотела ли она его, покоя?

Березин лежал, откинувшись на подушку, и курил. В комнате стало совсем темно, наверное, уже закончился день. Ляля заснула, положив голову ему на живот и до подбородка натянув одеяло. Днем он открыл балкон, чтобы впустить свежего воздуху, и теперь в комнате было прохладно. Ляля пошевелилась, устраиваясь удобнее. Березин замер. Положил сигарету в пепельницу, осторожно погладил ее по голове.

— Березин, дай поспать еще пять минут, — Ляля на миг приподняла голову и тут же пристроила ее обратно.

— Спи, спи, — прошептал он, убирая руку.

То ли от холода, то ли от ее голоса он «протрезвел». В голову полезли разные мысли. Что дальше? Это был только раз — или у них есть будущее? Он отчетливо понимал, что решать не ему. И заранее боялся ее решения, каким бы оно ни было. Сможет ли уйти от мужа? Отпустит ли Соколов? Березин похолодел, представив, что будет с Сашкой, когда тот обо всем узнает. А если она скажет, что это было последнее «прощай»? Как он, Березин, будет жить дальше? Он всегда хотел, чтобы Ляля стала его. Мечтал, чтоб хоть раз! И вот — раз! Но готов ли он теперь от нее отказаться? Нет и нет. Она для него наркотик, вот. Столько ждал! Сопротивлялся, как мог. Честно. Как больно-то лишь от мысли, что ничего дальше не будет! Березин внезапно разозлился на нее, наверное, впервые за все время, что знал. Разозлился, заранее не прощая, если она скажет — «все». Он ее не отпустит. Уже сегодня не отпустит, и тогда у нее не будет шанса вернуться к мужу. Подло… Березин аж застонал от осознания того, что он был готов сделать.

— Я не сплю. — Ляля, закутавшись в одеяло, села.

Он молчал. Пусть скажет сама, без его вопроса.

— Володенька, ты все понял, да?

Он все еще не готов был хотя б кивнуть в ответ.

— Вместе мы будем только болеть все время. Друг другом. Ты не сможешь работать, я забуду про детей, дом. Потому что иначе не получится. А мы не имеем на это права. Ведь так? Ты ведь уедешь, не обманешь меня? Ты не сможешь сделать меня несчастной. Ты же — врач. Мы переболеем с тобой сейчас, в эти последние дни, без осложнений. Когда у тебя самолет?

— Двадцать пятого, — тихо и обреченно ответил он.

— Завтра прилетает Макс. Мы все поедем к Галке на дачу. И ты тоже. Как друг. — Ляля говорила твердо, словно приказывая и ему, и себе.

Глава 55

Егор перевернулся на спину и рывком заложил руки за голову. Пару минут выдержав в таком положении, перекатился на правый бок. Вскочил, чертыхнувшись. «Хочу на работу!» — прорычал он, обращаясь неведомо к кому. Он был в квартире один. Галина уехала к себе, чтобы с Маринкой вместе подготовить продукты к завтрашнему пикнику. На просьбу взять его с собой Беркутов услышал только отрешенную фразу: «отстань, не до тебя». Хотел было уж обидеться, но, посмотрев на ответственно-серьезное лицо Галины, передумал. Действительно, чем он ей поможет? Тягловая сила в виде мужа и сына ее сестры наличествовала, поджидая ее в машине у подъезда. Галина, торопясь, укладывала старые тарелки Беркутова и бабы Лизы в коробки, чтобы отвести этот хлам на дачу, где, по ее словам, ему и место. Новый набор посуды из небьющегося стекла уже занял свое место в допотопном серванте в комнате покойной соседки. Беркутов отказывался пока вселяться в нее, ему казалось, что Елизавета Маркеловна не одобрила бы столь поспешного захвата ее территории. «Глупостями себе голову забиваешь, Егор», — сказала ему Галина, когда он отказался сделать из небольшой комнатки уютную спальню. Они так и спали на продавленном диване Беркутова, который был разложен всегда, — мало ли когда может понадобиться!

Егор влез в тапки и пошел на кухню. Он бы, конечно, приготовил ужин, если бы… Вот этих «если бы» было множество. Целых три. Во-первых, готовить он не умел, во-вторых — не хотел. И в-главных — стар он, чтобы этому учиться.

Звонок в дверь его обрадовал. «Может быть, меня все же возьмут с собой?» — подумал чуть ли не по-собачьи. Осталось только радостно тявкнуть и вильнуть хвостом.

За дверью стоял незнакомый мужик. Вернее, не совсем незнакомый… Егор видел его фотографию! Ее показывал Кузьмин — в больнице, дав при этом прочесть показания некоего Стрельцова. Беркутов читал и не мог поверить. Долго потом лежал, пытаясь осмыслить полученную информацию. В конце концов у него выстроилась вполне логическая цепочка давних и нынешних событий. И все-таки он многого не мог понять. По-человечески не мог.

— Здравствуйте, Егор Иванович. Разрешите войти? — на Егора вопросительно смотрели его же собственные глаза.

— Проходите, — посторонился Беркутов.

Дубенко вошел в тесную прихожую, немного подумал и снял ботинки. Беркутов молча достал из калошницы гостевые шлепки.

Пропустив Дубенко в комнату, указал ему на кресло. Сам пристроился на диване.

— Чаю хотите, Иван Иванович?

Дубенко утвердительно кивнул головой. На самом деле ему было не до чая. Но поход Беркутова на кухню давал пусть маленькую, но спасительную паузу. Иван был растерян. Он был готов к тому, что Егор встретит его с неприязнью, но такого равнодушного приема не ожидал. «Может, пока не поздно, уйти?» — мелькнула трусливая мысль. «Не вздумай потоптаться перед закрытой дверью и свалить!» — предупредила его Антонина. В дверь-то он позвонил, а что теперь?

Беркутов вошел в комнату, неся поднос с чайником и двумя бокалами. Сахарницу и вазочку с конфетами достал из буфета. Дубенко осмотрелся. Примерно что-то такое он и предполагал увидеть. Мебель шестидесятых, телевизор «Каскад» на тумбочке и фикус в горшке. Мило.

— Судя по тому, что вы знаете мое имя, вы знаете и кто я.

— Да, знаю. И должность, и звание. Зачем вы пришли? — Егор решил, что время, отпущенное на реверансы, закончилось. Он этого человека не звал. И видеть его у себя не хотел.

— Я еще и ваш брат, Егор. Старший. Хотя наш отец отказался от нас обоих.

— Мои настоящие родители дали мне в этой жизни все, о чем может мечтать ребенок. Меня совсем не интересует мой биологический папаша.

— Мне повезло меньше, я вырос в детском доме. Мама умерла, когда мне было шесть, отчим — чуть позже.

— Зачем вам понадобилось разыскивать отца? Что вдруг?

— Очень долго рассказывать. Скажу только, что хотел его наказать. Найти и наказать.

— Удалось?

— Да. Я его нашел. В богадельне. Выжившего из ума и немощного. Полутруп. Вы б стали такому мстить?

— Начнем с того, что я бы никогда и никому не стал мстить. За что? За то, что бросил мою мать одну? Она поступила не лучше — оставила меня в роддоме. Зачем искать тех, кто не имеет к моей жизни никакого отношения? Я жил у родных людей. Мама, отец и сестра — вот моя семья. А кто меня сделал и на свет божий доставил, мне не интересно. Я ответил на ваш вопрос?

— Да.

— Ответьте и вы на мой. Вы зачем пришли ко мне? Знакомства ради? Никаких родственных чувств вы ко мне, естественно, не испытываете.

— Вот тут ты ошибаешься, Егор. Ты просто меня выслушай, хорошо?

Дубенко говорил спокойно, но иногда его голос прерывался. Он рассказывал о себе подробно, даже слишком. Егор думал, что вскоре ему надоест слушать Дубенко и он наберется наглости и прервет его. Но этого не произошло. Дубенко не пересказывал свои биографические данные. Он словно раскрывался перед ним. Егор каким-то шестым чувством понял, что нужно дать высказаться этому, для него все еще чужому человеку. И не перебивал. Не задавал вопросов, не переспрашивал. Просто слушал, даже не пытаясь осмысливать и делать выводы. То, что он сам знал о Дубенко, никак не подходило этому человеку. Скорее не так. Подходило один в один, но только до! Это «до», как сказал Иван, было до появления в его жизни Егора. Беркутов опешил, когда Дубенко дрогнувшим голосом назвал его «брат». И вдруг понял, что тот не врет, не рисуется, не пытается себя обелить перед ним. Дубенко действительно считает его, Егора, родным. И хочет только одного — чтобы Егор его понял. Ему это важно. Только этого ему, в его нынешней вполне счастливой жизни, не хватает. Беркутов слушал про Антонину и поражался совпадению: они почти одновременно встретили своих женщин. И оба не сразу поняли, что это — судьба. Они оба были в Чечне, оба были ранены. Когда Иван рассказывал, как неподвижно лежал в госпитале, Беркутову на минуту стало нехорошо. Он испугался. За него. Иван, заметив замешательство Егора, тут же начал с юмором рассказывать, как спорили над его кроватью по поводу операции профессор и Антонина. «Я решил все сам и вот — видишь, здоров! Женщин нужно слушать вполуха», — сказал он. И Егор был с ним согласен. Он стал отвечать на вопросы Ивана. Ему уже тоже захотелось, чтобы тот про него знал все. А Иван все спрашивал и спрашивал. О детстве, о службе и женитьбе. Они говорили о бывшей жене Егора, и у Ивана сжимались кулаки и скрипели зубы. Узнав, как она погибла, он удовлетворенно кивнул. Так, мол, и надо ей. И Романову, дураку старому, распустил девку! Теперь будет один доживать. «Хотя жалко ее, да, Егор?» — спросил он. И Егор молча кивнул. Они уже пили не чай. На столике стояла ополовиненная бутылка водки. Оказывается, Иван принес ее с собой, но побоялся выставлять сразу. Вторая бутылка нашлась в холодильнике. Наварив большую кастрюлю пельменей, они почти не прикоснулись к ним, поднимая тост за тостом. Егору все время казалось, что он забыл спросить у Ивана что-то очень важное.

— Егор, давай все ж съездим к отцу, а? Просто посмотришь на него.

— Зачем, Вань?

— Я тоже думал «зачем», когда ехал. А как увидел, понял: есть что-то такое, что означает — одна кровь. У нас с ним одна кровь, Егор. И мы ему, а не кому-то другому, обязаны жизнью. Поедем, да?

Егор молча кивнул, соглашаясь…

Глава 56

Ляля толкнула калитку и остановилась. «Господи, какая красота! Как же можно не верить в Создателя, когда видишь вокруг такое совершенство! Никакие человеческие руки, никакой человеческий мозг не смог бы так гармонично соединить в единое целое природу, животных и человека. А мы старательно все это разрушаем. Деревья под корень, животных — в клетки, а человек сам себя изничтожит! Мудрый небесный Отец… Он наказывает нас с терпеливостью родителя, тут же дает шанс одуматься, исправиться, а мы глухи и слепы. Снова и снова — ураганы, землетрясения, наводнения, а мы грабим то, что Он нам дал для радости, убиваем себе подобных, часто оправдываясь Его же именем. «Аллах акбар!» — и в упор расстреляны представители дипкорпуса: они — «неверные». «С нами Бог!» — и снаряды падают на арабских стариков, женщин и детей. Во имя чего? Если бы мои дети так ненавидели друг друга, я б не смогла жить. Кощунственно звучит, но мне жаль нашего небесного Отца». — Ляля аккуратно прикрыла калитку. Она добралась до дачи первой, отправив мужа на машине в деревенскую пекарню за хлебом, пешком прошлась по лесной просеке вдоль дороги. Пока еще было прохладно, но к середине дня обещали двадцать пять градусов тепла.

Ляля зябко поежилась. «Похоже, Галки еще нет», — подумала она, глядя на висячий замок на двери дома. Ляля села на влажную от росы лавку и закрыла глаза. «Как же так получилось, что я запуталась? Хотела, чтоб все стало на свои места, а получилось наоборот. Я теперь — вершина пресловутого любовного треугольника. А треугольник — фигура неустойчивая! Уедет Березин, останется Сашка. А не уедет Березин — придется выбирать. На двух стульях я не усижу. Собственно, выбор я сделала. Но Березин с ним не согласен. Я-то знаю, что моя судьба — не он. Но как убедить его в это поверить?» Шум мотора прервал ее невеселые мысли.

— Ух ты! Она уже здесь! Где мужа посеяла? — Галина быстро чмокнула Лялю в щеку.

— За хлебом в пекарню уехал.

— Молодец, кто б еще догадался? Егор, неси пакеты к столу под дерево. Там прохладно.

Беркутов, помахав рукой Ляле, уже доставал еду из багажника.

— Хорошо выглядит, свеженький такой, — не удержалась от язвительного тона Ляля.

— Что он — поросенок перед забоем? — обиделась за него Галина.

— Дурочка, я ж любя. Не обижайся! Давай-ка посчитаем, сколько народу прибудет?

— Чего считать-то? Как и два года назад на последнем сборище. Только минус наша с тобой матушка и дядюшка Ренке. Зато плюс Беркутов и «сюрприз» Макса Эйтеля. Да! Совсем забыла. И его жена. Кстати, он так и не раскололся, кого везет к нам в качестве сюрприза?

— Не-а. Упомянул вскользь про четыре билета на самолет. Все.

— Хорошо. Он, Эльза, Никита, а четвертый?

— Неизвестно!

Ляля и Галина зашли в дом. Ляля обвела глазами кухню.

— Так и крахмалишь скатерти, как тетя Валя?

— И отбеливаю. А в сундуке с простынями лежат мешочки с засушенной ею душицей. Самовар начищает Никита. А иногда он надевает куртку Юрки и со спины…

— Ну, хватит, Галочка. — Ляля подошла к сестре и обняла ее. — Мне самой не хватает тети Вали. Мы с тобой сиротами остались при живой-то матери. Кстати, звонила на днях. Ни одного вопроса о детях, внуках… Хотя б дежурного: как дела?

— Да бог с ней, Ляля… Смотри, Сашка кастрюлями с мясом Беркутова нагрузил, сам булки тащит! Ну, не перетрудится Соколов! — усмехнулась Галина.

— Саш, — Ляля вышла на крыльцо. — Хлеб неси сюда, Егор, мясо — в холодок!

Беркутов послушно отнес будущий шашлык под дерево.

— Я на повороте обогнал микроавтобус. Похоже, в нем едут все остальные. — Сашка отдал пакеты с хлебом жене.

— Кого ты имеешь в виду? Наши с тобой детки приехали уже. Думаешь, там Макс с компанией?

— Смотри сама, — Сашка показал на подъехавший к воротам «Мерседес». Первым со ступеньки спрыгнул Леон.

— Здоров будешь, родственник! Что ж один? Обещал с девушкой, — не удержался от язвительного тона Соколов, но тут же осекся: Леон помогал выйти из автобуса молодой женщине в пышной юбке. Длинные темные волосы ее свободно падали на плечи, чуть прикрытые завязанным по-цыгански ярким платком.

— Знакомьтесь — Ляна.

— Здравствуйте, — поздоровалась женщина, открыто улыбаясь Соколову.

— Хороша! — шепнул тот Леону.

— Да и я еще не плох! — подмигнул в ответ Лялин брат.

— Пойдемте-ка знакомиться, Ляна, с хозяйкой «поместья», — Соколов слегка отодвинул того в сторону.

— Без тебя обойдемся, — не дал увести от него любимую женщину Леон. — Иди, друга встречай.

Соколов нехотя выпустил из цепких пальцев локоток красавицы цыганки и повернулся к Березину.

— Доктор у нас, как всегда, один. Хоть бы медсестричку какую для компании прихватил, — протянул Соколов разочарованно.

Березин просто махнул рукой, направляясь сразу к дому. Опережая его, к крыльцу бежал Никита.

— Мам, я приехал. — Никита легко подхватил Галину и закружил.

— Спусти мать на землю, верзила, — Маринка ощутимо стукнула брата по спине. — Иди сюда. Познакомься — мамин друг Егор Иванович. И мой спаситель.

Никита без улыбки посмотрел на Беркутова. Молча пожал протянутую руку. «Вот это в чьих тапках я кайфовал у них в гостях, — вспомнил Егор о своем первом визите к Головановым. — Да… сынок мне достался в старости! Большой такой сынок!»

Галина с насмешкой смотрела на Беркутова. «Что, не ожидал? Да, ножка у нас сорок четвертого размера. Да и росточком бог не обидел», — с гордостью подумала она о сыне. Ей до сих пор ничего не было известно, что там произошло в Италии. Конечно, ничего серьезного, она была уверена. С ее сыном и не могло ничего случиться! Это было б уже слишком. И раненый Беркутов, и беда Маришки, да и еще и он. Но сердце как-то неуспокоенно ныло. «Ладно, потом разговоры. Все равно все расскажут», — решила она.

— О, елки, Эйтель! Ты что, в год по десятку кило наращиваешь? — то ли возмутился, то ли восхитился Соколов, глядя, как покачнулся микроавтобус, когда из него вылезал его школьный друг.

— Макс, действительно, ты уж слишком раздобрел! — подошедшая встречать гостей Ляля похлопала его по животу.

— Это я виновата, — только сейчас все разглядели за массивной фигурой Макса миниатюрную рыжеволосую женщину.

— Вот моя Эльза. — Эйтель повернулся, снял жену со ступеньки автобуса, поставил около себя на землю, нагнулся и поцеловал в макушку.

— Ну, ты сатрап! Сам как боров, а в жене чуть душа держится? Уходи от него, Эльза. Поживи с нами. Откормим, пригреем. — Соколов уже обнял жену Макса за плечи и повел в сторону от компании.

— Эй, эй, павлин надутый! Жену верни. — Эйтель даже не двинулся с места.

Вдруг Беркутов, до этого момента с улыбкой наблюдавший за всеми, издал какой-то воинствующий крик и рванулся к микроавтобусу. Подхватив незнакомую женщину, стоявшую на нижней ступеньке, за талию, он опустил ее на землю.

— А это обещанный сюрприз, — Эйтель явно был доволен произведенным эффектом.

— Моя сестра Светлана, — Егор за руку подвел ее к Галине. Галина мягко пожала протянутую Светланой руку. Да, теперь она понимала Егора, который просто светился, рассказывая о сестре. От этой женщины исходило такое мощное обаяние, что отходить от нее не хотелось. Галина поймала себя на мысли, что ничего так сейчас не желает, как поговорить со Светланой. Она уже догадалась, что она и Макс могли познакомиться только в одном случае — разыскивая ее, Галининого, сына. И именно от нее, а не от Макса, она хотела услышать, как это произошло.

— Нам с Максом многое нужно вам рассказать, Галя. Конечно, если Никита не возражает.

Никита отвел глаза в сторону. Ох, как он боялся этого дня! Когда летел в самолете, Макс и Светлана Ивановна устроили ему форменный нагоняй. И все из-за того, что он попросил их не рассказывать матери и Маринке о его приключениях. Все было позади, он неделю отлеживался в клинике в Германии, и только после того как жена Макса Эльза решила, что его можно показывать родным, они взяли билеты на самолет.

— Ник, что ты там еще натворил? — Маринка угрожающе насупилась, глядя на брата.

— Не все ж тебе попадать в истории! — огрызнулся он. И тут глазами встретился с матерью. В ее взгляде была такая тоска и безысходность, что Никита по-настоящему испугался.

— Галя, очнись! Уже все позади. Не знаю, что там произошло, но он жив и вполне здоров, посмотри. Галя! — Беркутов осторожно тряс застывшую в ожидании плохих новостей Галину за плечи.

— Мам, со мной все в порядке, поверь. — Никита робко обнял мать.

— Так! Быстренько пошли туда, — скомандовала, как всегда, не растерявшаяся Ляля, показывая на старый дуб.

Все молча потянулись за ней. Каждый понимал, что Галине необходимо именно сейчас услышать от сына, в чем тот виноват. Именно сейчас, а не позже, когда они будут жевать шашлыки и пить вино. Услышать и простить. Или не простить. Отбросить этот последний удар, как прошлое. Забыть с того мгновения обо всем, что дрянного было в жизни, и начать все сначала. С Беркутовым, Маринкой и Ником. Любимым Ником, который тоже, похоже, подвел мать.

— Эй, вы чего такие смурные? — Лялина дочь Марго недоуменно смотрела на толпу родственников. Они с Дашей уже перемыли овощи, нарезали свежего салата и кинзы, разложили по тарелкам сыры и копчености. Все выглядело так аппетитно, что Борин и муж Марго Григорий уже давно нарезали круги вокруг стола, сглатывая слюну, вместо того чтобы выполнять порученное дело: нанизывать мясо на шампуры. А тут, похоже, долгожданный обед отодвигался на неопределенное время.

— Рассказывайте, — Галина первой присела на длинную лавку.

— Начну я, — Макс устроился напротив Галины. — После твоего звонка, Березин, мы тут же связались с лагерем, где работал Никита. Не знаю, что меня насторожило — то ли голос трещавшего без остановки итальянца, то ли мой собственный внутренний голос, но я не поверил ни одному его слову. Говорил он слишком быстро, но я уловил одно: нет мальчишек на территории лагеря. Он что-то там лепетал, но я уже решил, что мы тотчас туда едем. Эльза предложила сразу подключить полицию, но я подумал — это лишнее. Пока мы не узнали, что там произошло. Оказывается, почти в то же время туда звонила и Светлана.

— Меня тоже насторожило то, что никто не хочет говорить ничего внятного. И еще. Он, вроде как начальник лагеря, чего-то явно боялся. Я тоже решила туда поехать. Там, у ворот, мы с Максом и встретились.

— Мы не сразу поняли, что ищем одного и того же парня. Лишь когда нас все же пустили на территорию, провели в палатку к начальству, выяснилось, что мы потеряли Никиту Голованова, — Макс строго посмотрел на Галининого сына.

— И только после того как мы пригрозили, что вернемся сюда с полицией, нам рассказали правду.

— Почему же они так испугались полиции, если у них все легально и законно? — Соколов удивленно пожал плечами.

— Совсем не легально и не совсем законно. О пропаже Никиты и его друга они ничего не могли сообщить властям потому, что этого лагеря как бы и нет.

— Как это?

— Да так же, как и у вас в России. Вроде бы и работает фирма, а вроде ее и нет, чтоб налоги не платить. Что, так не бывает? — Макс посмотрел на Соколова. Тот кивнул, соглашаясь.

— Все это интересно. Но где же был мой сын? А, Никита? — Галина перевела взгляд на сына.

— Мы с Данилой зависли в городе.

— А точнее?

— В притоне. Там наркоманы, мам. Я не помню, как мы там оказались, честно. Мы просто поехали в город попить пива. У нас был выходной, когда мы могли делать что хотим. В общем-то, все банально. В баре познакомились с двумя итальяночками, выпили, они предложили поехать к ним, а дальше — все. Я помню только, что в какие-то моменты очень хотелось есть. А потом опять провалы.

— Ты кололся?!

— Нет, Галина. Ни одного укола. Его поили какой-то синтетической дрянью на основе эфедрина, — решила ее успокоить Светлана.

— Час от часу не легче! А как вы его нашли?

— В полиции сразу догадались, где они могут быть. Это не первый случай исчезновения иностранных студентов. Прочесали все точки и на одной из квартир их и обнаружили, — Макс тяжело вздохнул и переглянулся с женой. Эльза в свою очередь посмотрела на Светлану.

— Мы не могли сразу привезти его домой, поймите, Галина. Он был… — Светлана словно бы оправдывалась.

— Да тощий он был, как скелет. Щеки к затылку прилипли. Зрелище то еще. Сутки у Светланы отлеживался, а потом мы его к нам увезли. В нашей клинике его за несколько дней в божий вид привели, — Макс выражений не выбирал.

Никита сидел, отведя взгляд в сторону. Только сейчас он до конца осознал, во что вляпался по собственной дурости. Выходит, что и не взрослый он вовсе. Щенок еще. Сколько из-за него хлопот! Заработал, блин, баксы! Он вспомнил, как орал на него Макс, отчитывая за глупость. За то, что о матери не подумал и о Маринке. За то, что он старший мужик в доме, а повел себя, как ребенок. И как Эльза и Светлана Ивановна успокаивали разбушевавшегося толстяка. Он тогда испугался, что его, такого худого и обессиленного, Макс просто убьет ненароком, так резво тот размахивал руками перед его носом. Но обошлось. А потом его откармливали и ставили системы. И только после этого решились привезти домой.

Беркутов смотрел на Галину и чуть не плакал от жалости к ней. «Ну, все! Хватит на ее голову хрени всякой. Больше ни один волосок не поседеет, ни одна слезинка не прольется. Уволю всех на фиг, кто ее тронет! С этого света уволю, без выходного пособия! Прямиком на тот!» — злился он, осознавая свое сиюминутное бессилие.

— Так! Все причитания вокруг заблудшей души моего племянника отменяются! Мужики занимаются мясом, мы, тетки, накрываем на стол, — распорядилась Ляля. — Галь, где коробки с посудой? Беркутов, куда ты их уже сховал?

— В доме они, в комнате. Мы их еще вчера привезли, — Галина перелезла через лавку и поцеловала сидящего сына в макушку.

— Иди, Кит, помоги коробки таскать.

Никита посмотрел на мать снизу вверх и встал. Только Галина успела заметить его на мгновение набухшие слезами глаза.

«У меня замечательные дети. У меня есть любимый мужчина. И еще вся эта толпа. Они все у меня есть!» — Галина, наконец, облегченно вздохнула и посмотрела на Светлану. Та с понимающей улыбкой покачала головой. «Точно, у тебя теперь есть все», — словно говорила она.

Глава 57

Сквозь открытую форточку донесся звук подъехавшего к их подъезду автомобиля. Галина высвободилась из цепких объятий мужа:

— Давай прощаться!

Беркутов нехотя от нее оторвался. Им предстояло первое расставание. Пусть на сутки, на двое, но он этому сопротивлялся, как мог. Иван уговорил-таки его поехать к отцу. «Ты только посмотришь на него. Это надо тебе, Егор, тебе, а не ему», — твердил он при каждой встрече. И Беркутов сдался. Он всю жизнь, с того самого дня, как ему сказали, что его усыновили, не хотел ничего знать о своих кровных родителях. Так проще. Гнал от себя простое человеческое любопытство. Гнал от себя мысль, что все-таки обязан им физической жизнью. Свое сиротство он не успел осознать, как Иван, и не хотел себя лишать покоя только потому, что какие-то люди не захотели стать его матерью и отцом.

И вот они едут. Надо отдать должное брату — убеждать тот умел…

Очень быстро сдружились их жены. Уже при первой встрече, забыв про мужей, заговорили о чем-то своем, никак их, мужиков, не касающемся. А потом и вовсе стали встречаться без них, разъезжая по гостям. Однажды Беркутов даже обиделся, узнав, что его Галина, Тоня, Ляля и Дарья собрались вчетвером в баньку: девичник у них, видите ли, по поводу… А по какому поводу, так и не сказали! Иван только смеялся, наблюдая, как он весь вечер дергается. Даже пиво в горло не лезло! Слава богу, вернулись дамочки до полуночи, правда, пьяненькие слегка, но довольные. Тут и раскололись: его жена, оказывается, положительный отзыв на свою книжку получила из редакции. А ему — ни гугу! Опять обида…

Иногда становилось страшно, что так хорошо. Знал ведь, так бывает, но то у других! А тут у него. Тьфу-тьфу, не сглазить, — истово плевал он через левое плечо. И хорошо — продолжалось…

Галина подала ему небольшую спортивную сумку.

— Здравствуй, Иван! — она протянула руку Дубенко. — А Егор уже готов.

— Счас, только тапки переобую. Вань, подожди меня в машине, а?

— Нет уж! Забирай его прямо здесь, или вы сегодня никуда не уедете, — Галина потянула развернувшегося было к двери Ивана за рукав рубашки.

Беркутов печально посмотрел на нее и произнес:

— Веди себя прилично, дорогая! Помни о муже! — он поднял указательный палец вверх.

— Ты мне еще пояс верности надень! — не удержалась от подколки Галина.

Иван с улыбкой наблюдал за ними. Только что в коридоре их с Антониной жилища разыгралась похожая сцена.

— Егор, я тебе новость принес, — сказал Иван, садясь на водительское сиденье.

— Хорошую?

— Тебе решать… Я нашел твою мать. Ты погоди, не пыли, послушай, — Иван остановил готового начать возмущаться брата. — Ее уже давно нет в живых. Она умерла через год, как тебя родила. Ее имя Вера. Вера Карловна Гнедич. Балерина. Я нашел главврача первого роддома, где она рожала. Та ее хорошо знала. То, что у нее рак, выяснилось поздно, на большом сроке. Ей предлагали прервать беременность. Но она решила рожать. Единственное, что она попросила — найти тебе хороших родителей, так как прекрасно понимала, что не сможет тебя вырастить — не успеет! Тебя должна была усыновить другая семья, не Беркутовы, но те в последний момент отказались. Так ты попал в дом малютки.

Егор молчал. Незнакомая до этого времени боль заполнила его сердце. Щемящее чувство потери не давало толком вздохнуть. Его не бросала мать! Она просто не могла быть с ним. Он тут же оправдал ее для себя. Оправдал, принял и ощутил потерю. И все за несколько секунд. Ему, сорокалетнему мужику, захотелось хоть разок посмотреть на нее, пусть даже на фотографию.

— Мы сейчас заедем на кладбище в Рубежку, там ее могила. Я позвонил, нас ждут и покажут, где это.

— Спасибо, Вань.

— Не за что. Слушай старшего брата, — шутливо добавил он.

Машину они оставили у центрального входа. Служащий подробно объяснил им дорогу, и они без труда отыскали нужную аллею.

За оградкой на лавочке у небольшого столика сидела женщина. Прямая спина, спокойные руки на столешнице. У Егора тревожно ёкнуло сердце. Женщина оглянулась на звук их шагов.

— Знакомься, Егор, — твоя родная тетя, Надежда Карловна Гнедич.

— Здравствуйте, — Беркутов положил руку на ее ладонь.

— Здравствуй, Егор. Я младшая сестра Веры… какой ты… взрослый!

— Так сорок уже… Расскажите мне… о маме… какая она была?

— Очень красивая… такая, знаешь — воздушная, нежная. И очень ранимая. Мы с родителями уехали в Болгарию, папе предложили там работу. Мне было десять. Вера осталась здесь — уже танцевала в Оперном. Переписывались… Однажды мы с мамой приезжали ее навестить. Все было хорошо! А через несколько лет… нам сообщили, что Верочка умерла. Рак. Она нам ничего о болезни не писала, как и о том, что родила тебя. Мы узнали об этом от ее подруги только на похоронах — Верочка запретила ей сообщать нам, что с ней случилось. Если б не Иван Иванович, мы с тобой никогда б не встретились. Мама пыталась получить информацию о тебе в доме малютки, но ей сообщили лишь, что ты усыновлен. И мы уехали обратно. Вернулись в Самару уже после смерти папы. А мама наша жива. Егор, ты навестишь ее? Она твоя бабушка!

— Да, конечно, — Егор был раздавлен услышанным.

— Я знаю, сейчас вы торопитесь к отцу. Может быть, по возвращении ты заглянешь к нам? Вот адрес, — она протянула Егору приготовленную заранее бумажку. — Я пойду… ты еще побудешь здесь?

— Да… до свидания…

— Я провожу Надежду Карловну, — Иван дотронулся до плеча брата. — Жду у выхода.

Егор безотрывно смотрел на фотографию Веры Гнедич. Красивое, но очень печальное лицо. Тонкая шея, волосы, уложенные в пучок. «Балерина… в кого же я такой неуклюжий?» — подумалось ему: умение танцевать не было в числе его достоинств.

Ивана он застал у одного из памятников афганцам. Тот стоял, задумавшись о своем. Егор молча встал рядом. Через минуту они направились к выходу.

— Ваня… — послышалось откуда-то снизу.

Дубенко остановился. Ему послышалось? Знакомый голос. До боли знакомый! Но этого не может быть! Он беспомощно посмотрел на Егора. Тот кивнул на группку нищих.

— Не узнаешь? — с земли поднималось бесполое существо, замотанное в черный платок, и протягивало к нему руки. Иван отшатнулся.

— Не узнал… Сулико я. Твоя Сулико, — дохнуло на него перегаром это нечто.

«Да, ее голос. Только голос и остался. Господи, что ж это такое? Что с ней сотворила судьба?!» — взмолился он, вспомнив свою красавицу любовницу.

— Егор, подожди меня в машине. Я недолго. — Иван повернулся к нищенке. Желание задать только один вопрос — «почему?» пересилило отвращение к ней. — Иди за мной!

Даже не задумываясь, выполнила ли женщина его приказание, он двинулся к павильону с нехитрой кулинарией. Рядом с ним были выставлены два круглых пластиковых стола.

— Садись, рассказывай. Только коротко, меня ждет брат.

— Брат, Ванечка? Откуда у тебя брат, ты ж всегда один был? Как волк без стаи! Все тебя боялись. — Сулико подняла вверх грязный крючковатый палец с обломанным под корень ногтем.

— Тебя не касается, — грубо оборвал ее Дубенко. — Ответь, куда ты сбежала и почему!

— Вань, купи пузырек! Тут недорого, — Сулико кивнула на окошко в павильоне, больше похожее на амбразуру.

Дубенко достал из кармана несколько купюр, сунул в грязную ладонь и вытер пальцы салфеткой из пластикового стаканчика. Он понимал, что переигрывает, что на самом деле жалость к опустившейся до самого дна бывшей любовнице уже закралась в его душу, а в голове зрело желание как-то помочь ей. Но вместе с этим когда-то не свойственным ему чувством жила еще и злость на предавшую его красавицу Сулико.

— Ну, я слушаю! — Иван с брезгливостью смотрел, как женщина, открутив крышку с аптечного флакона спиртовой настойки, жадными глотками пьет содержимое.

— А слушать, Ваня, нечего. Спрашиваешь, почему ушла? А не любил ты меня, вот и ушла! И я не любила! В кабаке том, где ты меня нашел, я оказалась не случайно. Тот, кто меня туда пристроил, ох, мужик какой был! Вот его и любила, с ума сходила, ждала, все время ждала! А он — перекати-поле — то тут, то там. Женился он однажды, Вань, вот я и взбесилась — не с ним, так хоть с кем. А тут ты…

— Дрянь! — злость вернулась к нему с удвоенной силой.

— Ну, дрянь! А ты лучше? Тела молодого захотел, что — не так? Что, скажешь, влюбился?

Дубенко невольно пожал плечами.

— Вот видишь! Пользовался, удобно было! Что ж так страдаешь до сих пор?

— Не дождешься! — усмехнулся обидно. — Знать хочу — почему ушла? Все ж хорошо было!

— А приехал мой милый за мной! Нажился со стервой своей и ко мне вернулся! Про тебя даже не спрашивал — ну, жила у мужика и жила. Увез меня. Правда, недалеко уехали… — Сулико заплакала, вытирая слезы грязным рукавом. — Застрелили его скоро прямо у меня на глазах, на заправке у города. Долг на нем был. Да такой, что мне до конца жизни отрабатывать. Слава богу, недолго осталось…

Иван заметил, как к столику со стороны кладбища идут двое крепких парней. Он понял все сразу. Медленно поднявшись, рукой отодвинул женщину себе за спину. Сулико затихла.

— Иди сюда, с… — один из громил попытался сдвинуть Дубенко в сторону.

Сулико взвизгнула.

— Что здесь происходит? — Егор, еще из машины заметивший приближавшуюся к брату парочку, не спеша подошел к павильону и остановился рядом.

— Ты еще кто такой? — второй парень сунул руку в карман.

— Старший следователь прокуратуры майор Беркутов. Женщина поедет с нами, — произнес Егор, разворачивая перед носом бандита корочки. — Советую спокойно стоять на месте, вынув руки из карманов, пока мы не уедем. Иван, идите к машине.

Беркутов кивнул брату. Дубенко, ведя перед собой Сулико и поминутно оборачиваясь, двинулся к машине. Толкнув женщину на заднее сиденье, захлопнул дверцу и залез на место водителя. Подошедший Беркутов сел рядом с ним.

— Вань, куда мы ее?

— В пансионат, — коротко ответил Дубенко, плавно отпуская сцепление.

Всю дорогу они молчали. Молча Иван припарковал машину на стоянке пансионата.

— Егор, подожди, я решу вопрос с ней. Это быстро, — Дубенко кивнул на главный корпус. — Сулико, вылезай, иди за мной.

«Сколько еще темных пятен в Ваниной биографии? Что за судьба у него? Вот, бросил нас Щеглов обоих, а я только рад! А Ваня? Было ли у него что-то хорошее? Или, как он сказал мне, сейчас только жить начал? С Антониной!» — Беркутов смотрел на удалявшегося брата.

Иван вернулся к машине один.

— Ты куда женщину дел?

— Здесь будет жить. Отмоют, работу дадут. Ну, и подлечат, — поморщился Дубенко, видимо, вспомнив сивушный дух, исходивший от бывшей любовницы.

— Вань, а кто она тебе?

— Единственная женщина в моей прошлой жизни, которая сумела причинить мне боль. Все. Больше мы об этом не говорим, — отрезал тот. — Пойдем, Егор. Нас ждет еще одна встреча.

* * *

Он сидел в инвалидном кресле на террасе. На лице была бессмысленно-радостная улыбка младенца. Руки беспрерывно крутили бахрому пледа, укрывающего ноги. Егор готовился увидеть грязного неухоженного старого мужика. Но перед ним сидел аккуратно подстриженный и чисто выбритый старичок. Глаза широко и с детским восторгом смотрели на мир, никого и ничего не узнавая. Его, Егора, глаза. Их с Иваном глаза.

— Иван Иванович, мы все сделали, как вы просили. Он теперь в отдельной палате. Что-нибудь еще?

Иван отрицательно покачал головой…

Главврач пансионата из окна своего кабинета с интересом наблюдал за стариком и двумя крепкими мужчинами. Он знал их историю. Ее пересказывали в этом государственном учреждении, как сказку. Сказку со счастливым концом: «И было у отца два сына…»

Content

Марина Болдова
Два сына одного отца

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57