Блох Роберт Альберт

Глаза мумии

Роберт Блох

Глаза мумии

Robert Bloch. «The Eyes of the Mummy»

Египтом я восхищался всегда; Египет — страна древних нераскрытых тайн. Я читал о пирамидах и правителях, рисовал в своем воображении бескрайние мрачные империи, обреченные на смерть, тень которой и сегодня отражается в пустых глазах Сфинкса. Именно о Египте я писал в более поздние годы — ведь благодаря своим загадочным верованиям и культам эта земля стала для меня средоточием всего непонятного.

Не то, чтобы я верил в гротескные легенды древних времен; я не разделял веры в антропоморфных богов с головами и конечностями животных. Вместе с тем, мне казалось, что мифы о Басте, Анубисе, Сете и Тоте это аллегории забытых былей. Сказки о животных известны во всем мире, они есть в мифах любых наций и стран. Легенда об оборотне, беглые упоминания о которой встречаются еще во времена Плиния, ныне распространилась повсюду в неизменном виде. Не удивительно, что при моем увлечении сверхъестественным, Египет стал для меня ключом к древним знаниям.

Но я не верил, что существа, жившие в дни расцвета Египта, встречаются на свете до сих пор. Самое большее, что я допускал, — это связь древних легенд с еще более ранними временами, когда по первобытной земле ходили чудовища, появившиеся в результате эволюционных мутаций.

Как-то вечером на карнавале в Новом Орлеане я наткнулся на ужасное доказательство своих теорий. В доме чудаковатого Генрикуса Ваннинга я участвовал в странной церемонии, проводившейся над телом жреца из храма Себека, божества с головой крокодила. Археолог Вейлдан тайно ввез мумию в страну, и мы обследовали ее, несмотря на заклинания и предостережения. Что со мной было в тот раз — не помню; по сей день не могу сказать, что именно тогда произошло. Перед нами был странный экземпляр в маске крокодила, и события развивались, как в кошмарном сне. Когда я выскочил из дома на улицу, Ваннинг был мертв, он погиб от руки жреца — или от клыков, торчавших из маски (если это была маска).

Более подробно описать упомянутое событие не могу; не отваживаюсь. Однажды я изложил эту историю, а потом решил, что навсегда брошу писать о Египте и его древних обычаях.

И я держал слово до тех пор, пока сегодняшний страшный эпизод не заставил меня рассказать о том, о чем я не могу умолчать.

Вот мой рассказ. Все сложилось очень просто, но это наводит на мысль, что я вовлечен в какую-то ужасную взаимосвязь событий, подстроенную жестоким египетским богом Судьбы. Словно древним не понравилось, что я встал у них на пути, и теперь они заманивают меня, увлекая все дальше и дальше к жуткому финалу. После случая в Новом Орлеане я вернулся домой с твердым намерением навсегда бросить изучение египетской мифологии, но затем вновь обратился к ней.

Меня разыскал профессор Вейлдан. Это он привез из храма Себека мумию жреца, которую я видел в Новом Орлеане; мы познакомились в тот неописуемый вечер, когда на землю сошел ревнивый бог или его посланник, исполненный жажды мести. Вейлдан знал о моем увлечении и со всей серьезностью стал рассказывать об опасностях, грозящих тому, кто пытается заглянуть в прошлое.

И вот теперь этот низенький бородач, похожий на гнома, подошел ко мне с понимающим видом и поздоровался. Должен признаться, что мне не особо хотелось его видеть, поскольку своим присутствием он напоминал о том, что я изо всех сил стремился забыть. Несмотря на мои попытки перевести разговор в более безопасное русло, он упорно возвращался к нашей первой встрече. По его словам, после смерти отшельника Ваннинга группка оккультистов, собравшихся в тот вечер над мумией, распалась.

Но он, Вейлдан, не оставил попыток разгадать тайну культа Себека. Это, как он объяснил, и заставило его отправиться в путешествие, чтобы встретиться со мной. Никто из бывших единомышленников не поможет ему осуществить задуманное. Это заинтересует разве что меня.

Я решил никогда больше не связываться с египтологией. О чем тут же ему сообщил.

Вейлдан рассмеялся. Сказал, что понимает, почему я отказываюсь, но просит его выслушать. Его план не имеет ничего общего с искусством колдовства или ворожбы. С веселым видом он объяснил, что это просто-напросто возможность свести счеты с силами тьмы — если я по незнанию привык так их называть.

Он изложил свой план. Короче говоря, он хотел, чтобы я отправился с ним в Египет, в частную экспедицию. От меня не требовалось никаких расходов, ему был нужен молодой ассистент, поскольку он не хотел доверяться профессиональным археологам, с которыми, как правило, хлопот не оберешься.

В последние годы его занимали легенды, связанные с поклонением крокодилу, и он упорно, не щадя сил, исследовал тайные погребения жрецов культа Себека. А теперь благодаря достоверному источнику — то есть проводнику, нанятому из местных, — он обнаружил еще одно секретное место: подземную гробницу, где лежала мумия служителя храма Себека.

Он не стал терять время, вдаваясь в подробности; основная мысль его рассказа сводилась к тому, что до мумии можно легко добраться, нет нужды прилагать особые усилия и проводить раскопки, кроме того, мы ничем не рискуем, нам не грозит ни проклятье, ни месть. Поэтому мы можем отправиться туда без сопровождения, вдвоем, сохранив всё в тайне. Это будет прибыльная поездка. Он не только утверждал, что мумию, по всем данным, никто не трогал, но и готов был поклясться своим именем, что источнику информации можно доверять и что с мумией закопано множество священных украшений. Гак что он предлагал мне надежный, верный и тайный способ разбогатеть.

Должен признаться, звучало это заманчиво. Несмотря на печальный опыт прошлого, я, пожалуй, пошел бы на решительный шаг ради соответствующего вознаграждения. К тому же, хоть я и намеревался избегать любого неумелого вторжения в мистическое, меня подстегивал авантюрный дух этой затеи.

Вейлдан умело сыграл на моих чувствах; теперь я это понимаю. Мы беседовали несколько часов и вернулись к разговору на следующий день, пока, наконец, я не согласился.

Мы отплыли в марте и через три недели, после небольшой остановки в Лондоне, высадились в Каире Восторг, вызванный поездкой за границу, затмил воспоминания об общении с профессором; помню только, что он всю дорогу обращался ко мне заискивающе-приободряющим тоном и всячески старался убедить, что наша небольшая экспедиция совершенно безобидна. Он полностью отверг все мои возражения о том, что недостойно заниматься разорением гробниц; с нашими визами и заранее продуманной легендой власти сами должны были пустить нас к захоронениям.

Из Каира мы отправились на поезде в Хартрум. Там профессор Вейлдан планировал встретиться со своим «источником информации» — местным проводником, который оказался шпионом, затесавшимся в археологическую среду.

Это открытие смутило меня не больше, чем, если бы оно произошло в более прозаичной обстановке. Пустыня была благодатной почвой для интриг и тайных сговоров, так что я впервые понял психологию путешественника и искателя приключений.

Страшновато было красться по извилистым улочкам арабского квартала, когда вечером мы с Вейлданом отправились в хибару шпиона. Мы вот ли в темный зловонный дворик, и высокий бедуин с орлиным носом впустил нас в свое сумрачное жилище. Он встретил профессора тепло. Взял деньги. Затем араб и мой спутник удалились в дальнюю комнату. До меня донесся громкий шепот — нетерпеливые вопросы Вейлдана чередовались с гортанным английским хозяина. Я сел в темноте и стал ждать. Голоса становились все громче, как бывает во время спора. Вейлдан, похоже, успокаивал, убеждал, а в голосе проводника звучали нотки предостережения, сомнения и страха. К ним добавился гнев, когда Вейлдан попытался прикрикнуть на своего компаньона.

Потом раздались шаги. Дверь, ведущая в дальнюю комнату, распахнулась, и на пороге появился араб. Он уставился на меня, словно хотел о чем-то попросить, а из его уст неслась какая-то тарабарщина: похоже, он пытался предостеречь меня и был так возбужден, что перешел на родной арабский. Да-да, он хотел именно предостеречь, в этом не было сомнений.

Хозяин простоял так секунду, но тут рука Вейлдана опустилась ему на плечо и увлекла за собой. Дверь захлопнулась, и голос араба зазвучал еще громче, почти переходя в крик. Вейлдан прокричал что-то неразборчивое, раздались звуки драки, затем шорох, и наступила тишина.

Прошло несколько минут, прежде чем дверь открылась и, утирая лоб, вышел Вейлдан. На меня он не смотрел.

— Парень взвинтил цену, — объяснил он, обращаясь в пол. — Впрочем, дал информацию. Он заходил к вам просить денег. В конце концов пришлось вытолкать его через заднюю дверь. Он струсил, когда я взорвался; местные жители такие впечатлительные.

Я молчал, когда мы покидали дом, и не стал спрашивать, почему Вейлдан зайцем петляет по закоулкам, стараясь, чтобы нас не увидели.

Я сделал вид, что не заметил, как он вытер руки платком и быстро запихнул его обратно в карман.

Наверняка ему было бы трудно объяснить, откуда взялись эти красные пятна…

Я должен был заподозрить неладное, должен был сразу отказаться от нашего плана. Но мог ли я знать на следующее утро, когда Вейлдан предложил мне прокатиться в пустыню, что целью нашей поездки будет гробница?

Все было подстроено будто случайно. Две лошади, под седлами у которых лежала небольшая закуска и легкая палатка («Чтобы в полдень спрятаться от жары», — сказал Вейлдан), и вот мы уже одни скачем вдаль. Никаких сборов и приготовлений, прихватили только то, что нужно к пикнику. Комнаты в отеле оставались за нами, никому не было сказано ни слова.

Мы выехали за ворота и оказались в тихой и ровной пустыне, простиравшейся под безмятежно-синим небом. Около часа мы скакали под яркими, если не сказать палящими лучами солнца. Вейлдан был чем-то озабочен, то и дело вглядывался в горизонт, словно ожидал, что там появится какой-то знак, но ничто в поле зрения не привлекало его внимания.

Я увидел камни, лишь когда мы оказались почти рядом с ними; это было большое скопление белых валунов, торчавших по песчаным склонам невысокого холма. Создавалось впечатление, что видимая часть — это лишь бесконечно малый фрагмент каменных глыб, скрытых под зыбким песком, впрочем, в их размерах, очертаниях и композиции не было ничего необычного. По склону холма была разбросана еще по крайней мере дюжина небольших каменных нагромождений, мимо которых мы успели проехать.

Вейлдан всё время молчал, только предложил спешиться, поставил нашу походную палатку и достал закуску. Мы с ним вбили колышки и подтащили несколько небольших плоских камней, они должны были служить столом и стульями; вместо подушек мы положили на них походные одеяла.

Лишь во время еды Вейлдан сообщил свою сногсшибательную новость. Камни, находящиеся возле палатки, — заявил он, — это замаскированный вход в гробницу. Ветер, песок и пустыня сделали свое дело, надежно защитив святилище от непрошеного вторжения. Пользуясь приметами и слухами, сообщник Вейлдана смог найти это место, но не рассказал, как ему удалось это сделать. В любом случае, это была гробница. Рукописи свидетельствовали, что она никак не охраняется. Требовалось лишь отодвинуть несколько валунов, закрывавших вход, и спуститься. Вейлдан еще раз настойчиво повторил, что я ничем не рискую.

Я не стал больше ему подыгрывать. И спросил прямо. Почему жреца из храма Себека похоронили в таком пустынном месте?

Вероятнее всего, он бежал со свитой на юг, и тут его настигла смерть, — ответил Вейлдан. Возможно, его изгнал из храма новый фараон, кроме того, в более поздние времена жрецы становились магами и колдунами, их часто преследовали и выгоняли из городов разгневанные жители. Этот жрец во время бегства скончался и был похоронен здесь.

Вейлдан объяснил, что такие мумии, разумеется, встречаются редко. Жрецов обычно хоронили в тайных склепах городских храмов — так требовал чудовищный культ Себека. Эти усыпальницы давно были разорены. Вот почему только в тех редких случаях, когда изгнанного жреца хоронили в каком-нибудь тайном месте, можно обнаружить его мумию.

— А сокровища? — настаивал я.

Жрецы были богаты. Беглый чародей забирал сокровища с собой. Когда он умирал, их, естественно, хоронили вместе с ним. У некоторых жрецов-отступников, увлекшихся волшбой, был странный обычай: они требовали, чтобы их бальзамировали, сохраняя жизненно важные органы, так как были суеверны и считали возможным земное воскрешение. Вот почему мумия может стать необычной находкой. Видимо, усыпальница представляет собой пустое помещение с каменными стенами, в котором находится саркофаг, так что никто не успеет вызвать духов, навлечь на нас проклятье или сделать какую-нибудь пакость, как я опасался. Мы проникнем внутрь беспрепятственно, и добыча станет нашей. В свите таких жрецов наверняка было несколько опытных мастеров из храма, которым предстояло надлежащим образом забальзамировать тело; требовались некоторые навыки, чтобы, не удаляя основные органы, как следует выполнить эту процедуру, которая в силу своего религиозного содержания совершалась всегда. В общем, не было сомнений, что мы найдем мумию в целости и сохранности.

Вейлдан разволновался. Даже слишком. Объяснил, как легко будет провезти саркофаг с мумией, завернув его в наши палатки, как можно будет устроить контрабандный вывоз мумии и сокровищ с помощью местной экспортной фирмы.

Он отмахивался от всех возражений. Зная, что Вейлдан считался признанным архитектором, — невзирая на свои человеческие качества — я был вынужден уступить его авторитету.

Лишь одно меня слегка беспокоило — он вскользь упомянул о суеверии, связанном с возможностью земного воскрешения. Мумия, у которой при захоронении оставили все органы, — это как-то подозрительно. Помня о связи жрецов с черной магией и колдовскими ритуалами, в глубине души я знал, что всё равно остается вероятность потерпеть фиаско.

И всё же он меня, в конце концов убедил, так что, перекусив, мы вышли из палатки. Выяснилось, что валуны — не слишком большая помеха. Установлены они были мастерски, но оказалось, что они всажены в землю не так уж прочно, как казалось. Немного раскачав глыбы и убрав более мелкие обломки, нам удалось отодвинуть четыре больших камня, которые закрывали черный тоннель, плавно уходивший в землю.

Мы нашли гробницу!

Осознав это и увидев перед собой черную зияющую дыру, я почувствовал, что меня опять щекочут и теребят былые страхи. Я вспомнил все, что знал об ужасных верованиях, связанных с Себеком; об этом невероятном смешении мифа, выдумки и искривленной гримасе реальности.

Я думал об обрядах в подземельях храмов, обращенных сегодня в пыль, о ритуалах поклонения большим золотым идолам — человеческим фигурам с крокодильими головами. Мне пришли на ум рассказы о мрачных повторениях этих ритуалов, связанных с первоисточником так же, как сатанизм с христианством, вспомнились упоминания о жрецах, вызывавших богов со звериными головами, как вызывают демонов, а не милосердные божества. Себек был из тех двуликих богов, которых жрецы поили кровью. В некоторых храмах были склепы, а в склепах — изображения божества в виде золотого крокодила. Существо открывало пасть с острыми зубами, в которую бросали девственниц. Затем пасть закрывалась, клыки из слоновой кости раздирали жертву, кровь стекала в золотую глотку, и божество оставалось довольным. Непонятным силам предназначались эти жертвы, зловещие дары преподносили жрецы, удовлетворяя звериное вожделение божества. Ни к чему удивляться, что таких служителей изгоняли из храмов, а сами обители греха разрушали.

Один такой жрец бежал в эти края, где и умер. Теперь он лежал здесь, внизу, охраняемый своим бывшим злобным владыкой. Вот какие мысли лезли мне и голову, и надо сказать, что от них было неуютно.

Ядовитый фимиам, поднимавшийся из отверстия и земле, также меня не воодушевлял. Это были не гнилостные испарения, а почти осязаемый запах непостижимой древности. Удушливый и едкий смрад ветхости хлынул на нас, обволакивая густой пеленой легкие.

Вейлдан обвязал лицо носовым платком, закрыв нос и рот, а я последовал его примеру.

Он щелкнул выключателем карманного фонаря, и мы пошли вперед. Его ободряющая улыбка растворилась во мраке, когда мы спускались по покатому каменному полу коридора, который вел нас внутрь.

Я шел сзади. Пусть он будет первым, если нас ждет ловушка, если какой-нибудь камень вдруг провалится, если мы встретим любой другой способ защиты от непрошеных гостей, — пусть он, а не я, расплачивается за свое безрассудство. Кроме того, я мог оглядываться на спасительное голубое пятно, очерченное краями каменного отверстия.

Впрочем, это продолжалось недолго. Спуск не был прямым, пришлось повернуть. И вот уже мы шли в мерцании теней, пляшущих вокруг света слабого фонаря, нарушавшего ночной мрак гробницы.

Догадки Вейлдана оправдались; это была просто каменная пещера, которая вела в наспех построенное внутреннее помещение. Именно там мы обнаружили плиты, закрывавшие саркофаг. Лицо ученого победно сияло, когда он обернулся ко мне, радостно показывая находку.

Легко, слишком легко все получилось, теперь я это понимаю. Но тогда мы ни о чем не подозревали. Даже моя былая тревога стала потихоньку уходить. В конечном счете, дело оказалось самым обыденным; единственное, что беспокоило, так это мрак — да и тот ничем не отличался от темноты самой обычной угольной шахты.

В конце концов, мой страх улетучился. Мы с Вейлданом столкнули каменные плиты на пол и стали рассматривать лежавший под ними симпатичный саркофаг. Затем аккуратно вытащили его и приставили к стене. Профессор бросился назад и нагнулся над выемкой в камне, где до этого лежал саркофаг. Там было пусто.

— Странно, — пробормотал он. — Сокровищ нет! Наверное, они в саркофаге.

Мы положили тяжелый деревянный футляр на камни. И профессор притупил к работе. Действовал он медленно, аккуратно снимая крепления и наружный слой воска. Саркофаг был оформлен весьма искусно, инкрустирован золотыми и серебряными пластинами, подчеркивавшими бронзовую патину нарисованного лица. На саркофаге было множество надписей, сделанных мелкими иероглифами, но археолог не стал их расшифровывать.

— Успеется, — сказал он, — Надо посмотреть, что там внутри.

Прошло некоторое время, прежде чем ему удалось снять крышку. Возможно, прошло даже несколько часов, — настолько тщательно и осторожно работал Вейлдан. Фонарь начал тускнеть; садилась батарейка.

Второй саркофаг был уменьшенной копией первого, разве что детали лица были прорисованы более четко. Создавалось впечатление, что это сознательная попытка передать подлинные черты находящегося внутри жреца.

— Сделали в храме, — объяснил археолог, — и прихватили с собой, когда бежали.

Мы склонились над саркофагом, изучая его в угасающем свете фонаря. Внезапно, причем одновременно, мы сделали странное открытие. У нарисованного лица не было глаз!

— Слепой, — произнес я.

Вейлдан кивнул и пригляделся внимательнее.

Нет, — сказал он. — Жрец не был слепым, если, конечно, его портрет верен. Ему выкололи глаза!

Вейлдан рассматривал глазницы, подтверждавшие его ужасную догадку. Он возбужденно указал на ряд иероглифических знаков, украшавших стенки саркофага. На них был изображен жрец, лежащий на постели в смертной агонии. Над ним замерли два раба с клещами.

Вторая сцена изображала рабов, вырывающих жрецу глаза. В третьей сцене рабы вкладывали в пустые глазницы какие-то светящиеся предметы. оставшиеся фрагменты представляли собой сцены погребальной церемонии; на заднем плане виднелась зловещая фигура с крокодильей головой — это был бог Себек.

— Потрясающе, — произнес Вейлдан. — Вы понимаете смысл этих рисунков? Они были сделаны после смерти жреца. И показывают, что он сам велел удалить себе глаза перед смертью и вставить вместо них эти предметы. Зачем он по своей воле пошел на такую муку? Что это за светящиеся предметы?

— Ответ наверняка внутри, — ответил я.

Не говоря ни слова, Вейлдан принялся за работу. Второй саркофаг тоже был открыт. Фонарь был на последнем издыхании и слабо мерцал. Мы наткнулись на третий саркофаг. Профессор работал почти в полной темноте; ловко орудуя ножом, он вскрывал последний крепеж. В желтом свете крышка шевельнулась и открылась.

Мы увидели мумию.

Из саркофага вырвалась волна розового пара — отвратительный пряно пахнущий дым проникал сквозь платки, закрывавшие нам нос и рот. Об огромной защищающей силе этих газообразных испарений говорило то, что мумия не была ничем укутана или прикрыта. Перед нами лежало обнаженное иссохшее коричневое тело, сохранившееся на удивление хорошо. Но все это мы видели лишь мгновение. Затем наше внимание перенеслось в другом направлении — к глазам, точнее, к месту, где они находились.

Из темноты нам в лицо вспыхнули два больших желтых диска. Это не были ни брильянты, ни сапфиры, ни опалы или другие известные камни, огромные размеры не позволяли отнести их к какой-либо распространенной категории. Они не были огранены или отшлифованы, но слепили своим блеском беспощадное сияние било нам в глаза, словно открытый огонь.

Мы оба подумали, что камни эти драгоценные, так что за ними стоило поохотиться. Я нагнулся, что бы взять их, но голос Вейлдана меня остановил.

— Не надо, — предупредил он, — Позже вынем, чтобы не повредить мумию.

Его голос звучал словно издалека. Мне не хотелось выпрямляться. Я продолжал стоять, наклонившись над пылающими камнями. И смотрел на них.

Мне показалось, что они растут, превращаясь в две желтые луны. Их вид завораживал — словно все мои чувства прониклись этой красотой. Камни посылали мне навстречу свой жар, и мой мозг окутывало теплом, которое не доставляло боли, но при этом подчиняло себе и обездвиживало все тело. Голова словно была охвачена пламенем.

Я не мог отвернуться, но и не желал этого. Камни зачаровывали меня.

Издалека до меня донесся голос Вейлдана. Я смутно почувствовал, что он тянет меня за плечо.

— Не смотрите. — Как нелепо звучал его взволнованный голос. — Это не натуральные камни. Это дары богов — вот почему жрец, умирая, заменил ими свои глаза. Они гипнотизируют… теория воскрешения…

Кажется, я его оттолкнул. Камни управляли моими чувствами, подчиняли меня себе. Они гипнотизируют? Ну конечно — я чувствовал, как теплый желтый свет смешивается с моей кровью, пульсирует в висках, подбирается к мозгу. Я понял, что фонарь погас, и все помещение озарялось ярким желтым свечением этих блистающих глаз. Было ли это свечение желтым? Нет — раскаленно-красным, это было яркое алое сияние, и оно обращалось ко мне.

Камни умели мыслить! У них был разум, или, точнее сказать, воля — та самая воля, которая заглушила во мне все чувства, захлестнула меня, заставила забыть, что у меня есть тело и разум, и разбудила исступленный восторг перед обжигающей красной красотой. Мне захотелось утонуть в огне, казалось, меня вытягивает меня из телесной оболочки, и я рвусь навстречу камням — проникаю в них — проникаю куда-то еще дальше…

Наконец, я понял, что вновь свободен. Я был свободен, но ничего не видел в темноте. Сперва я подумал, что, наверное, потерял сознание. По крайней мере, я упал, поскольку теперь лежал спиной на каменном полу подземелья. На каменном ли? Нет — я лежал на дереве.

Это было странно. Я чувствовал дерево. Мумия лежала на дереве. Я ничего не видел. Мумия была слепой.

Я ощутил свою кожу — сухую, морщинистую, шелушащуюся.

Мой рот открылся. Хриплый голос — мой и не мой одновременно — словно голос смерти, вырвался воплем: «Господи! Да я в теле мумии!»

Я услышал судорожный вздох, и что-то с шумом упало на каменный пол. Вейлдан.

Но что это за шорох? Кто проник в мое тело?

Проклятый жрец, который, желая воскреснуть, согласился на муки, чтобы в его мертвых глазницах оказались гипнотические камни, дарованные божеством; не зря его похоронили в гробнице, куда так легко войти! Глаза из драгоценных камней загипнотизировали меня, мы поменялись оболочками, и теперь он мог ходить.

Меня спас только приступ безграничного ужаса. Я вслепую поднялся на скрюченные конечности и разлагающимися руками стал неистово царапать но лицу, ища то, что должно было там оставаться. Мои пальцы вырвали светящиеся камни из глаз.

Затем я потерял сознание.

Пробуждение было ужасным, ведь я не знал, что меня ждет. Я боялся почувствовать самого себя, свое тело. Но мою душу вновь приютила горячая плоть, и мои глаза смотрели сквозь желтоватую тьму. Myмия лежала в саркофаге, и ее пустые направленные вверх глазницы представляли собой мерзкое зрелище, страшным подтверждением происшедшего была перемена в положении ее шероховатых конечностей. Вейлдан лежал там же, где и упал, на его лице была багряная печать смерти. Нет сомнений, с ним случился удар.

Рядом с ним находился источник желтого свечения — камни-близнецы, мерцающие зловещим огнем.

Понятно, что меня спасло — я вырвал из орбит эти ужасные орудия преображения. Утратив связь с запечатанным под ними сознанием мумии, они, очевидно, не смогли сохранить свою долговечную силу. Я содрогнулся при мысли о том, что это преображение могло случиться на открытом воздухе: тело мумии немедленно начало бы разлагаться, и мне не удалось бы вырвать камни. Тогда душа жреца храма Себека воскресла бы и бродила по земле. Страшно представить.

Я быстро схватил камни и завязал их в платок. Я ушел, оставив Вейлдана и мумию лежать на своих местах; выбираясь наружу я помогал себе тем, что жег спички.

Какое было облегчение, когда перед глазами открылось ночное египетское небо — к тому времени наступила ночь.

Но при виде этой ясной темноты я вспомнил, какой кошмар мне пришлось пережить в зловещем мраке гробницы, и с безумным криком бросился по песку к небольшой палатке, стоявшей возле входа.

В сумке под седлом было виски; я вытащил бутылку и возблагодарил небеса за то, что нашел масляную лампу. Наверное, я бредил — могу себе это представить. Я повесил в палатке зеркало и минуты три неотрывно глядел в него, желая убедиться, что и это я. После этого вытащил портативную пишущую машинку и установил на каменной плите.

Лишь тогда я осознал свое тайное желание запечатлеть правду. Какое-то время я спорил с самим собой — но спать в ту ночь было невозможно, а возвращаться во тьме через пустыню совсем не хотелось. Наконец, я кое-как обрел самообладание.

И напечатал этот рассказ.

Вот и вся история. Я вернулся в палатку, чтобы допечатать эти строки, а завтра навсегда оставлю и Египет, и эту гробницу, только снова закрою вход в нее, чтобы никто и никогда не нашел эти проклятые врата в подземные чертоги ужаса.

Пишу и благодарю свет за то, что он унес воспоминания о звенящей тьме и мрачных звуках, благодарю также ободряющее отражение в зеркале, которое стирает воспоминания о том страшном моменте, когда на меня взглянули сияющие глаза жреца храма Себека, и я стал другим. Слава богу, я вовремя выцарапал эти камни!

Насчет них у меня есть соображение; ясно, что это была западня. Невероятно: гипнотическая сила возникла в умирающем мозгу три тысячи лет назад, и с тех пор, как немощному жрецу удалили глаза, а в глазницы вставили камни, искала толчок, чтобы вернуться к жизни. В мозгу оставалось лишь одно желание — жить и вновь обрести плоть. Камням веками предстояло удерживать переданную им мысль, пока кто-нибудь не найдет их и не рассмотрит. Тогда мысль мертвого истлевшего мозга должна была вспыхнуть в живых камнях — и совершился бы неизбежный и ужасный обмен обликами. Умерший жрец принял бы плоть человека, чье сознание силой было бы водворено в тело мумии. Дьявольски умная схема — и этим человеком чуть не стал я!

Камни у меня, надо их внимательно изучить. Возможно, музейным работникам в Каире удастся определить их природу; как бы то ни было, стоят они немало. Но Вейлдан погиб, о гробнице я рассказать не могу — как это сделать? Однако камешки настолько любопытные, что о них нельзя умолчать. Есть в них что-то необычное, хотя сказка бедняги Вейлдана о том, что это дар богов, прямо скажем, нелепа. Впрочем, цвет они меняют необычным образом, да еще это живое гипнотическое сияние внутри!

Выходит, я только что сделал потрясающее открытие. Я развязал платок, где лежали мои драгоценности, и взглянул на них. Казалось, в них все еще есть жизнь!

Блеск не изменился — при свете лампы они сияют так же ярко, как в темноте, как в опустевших глазницах ссохшейся мумии. Все тот же желтый цвет; глядя на них, я интуитивно чувствую, что внутри есть какая-то иная жизнь. Они желтые? Нет — теперь они краснеют и раскаляются до предела. Лучше не смотреть — слишком яркое напоминание о тех минутах. Эти камни, должно быть, и правда гипнотические.

Цвет теперь ярко-красный, как разбушевавшееся пламя. Смотрю на камни и чувствую тепло, словно погружаюсь в огонь — не обжигающий, скорее ласковый. Пусть, это приятное ощущение. Можно и не отворачиваться.

Да, можно — однако… Что, если камни сохраняют свою силу, даже когда они вынуты из глаз мумии?

Я снова это чувствую — так и есть — я не хочу обратно в тело жреца — на этот раз мне не вырвать камни, чтобы вернуться в свою плоть — камни вынуты, но мысль внутри них осталась.

Я должен отвернуться. Не могу печатать, не могу думать — а глаза передо мной расширяются, растут…

Отвернись!

Не могу. Все краснее и краснее — надо бороться, нельзя поддаваться. Алая мысль, ничего не чувствую — сопротивляйся же…

Ну вот, я способен отвернуться. Я победил камни. Нее хорошо.

Смотрю в сторону — и ничего не вижу. Я ослеп! ослеп — камней нет в глазницах — мумия слепа.

Что со мной произошло? Сижу в темноте, вслепую печатаю. Слеп, как мумия! Такое чувство, будто что-то изменилось; странно. Кажется, мое тело стало легче Я все понял.

Я в теле мумии. Ясно. Были камни — была заключенная в них мысль — но что это выходит из открытой гробницы?

Оно направляется в мир людей. Оно облачено в мое тело, оно жаждет крови и будет искать жертвы, чтобы отпраздновать свое воскрешение.

А я слеп. Не вижу ни зги — и разлагаюсь!

Воздух — причина разрушения. Вейлдан говорил — все органы на месте, но я не могу дышать. Не могу видеть. Надо печатать — предупредить. Кто бы это ни прочел, он должен знать правду. Надо предупредить.

Тело каменеет. Не могу встать. Будь проклята египетская магия! И эти камни! Кто-то должен убить существо из гробницы.

Пальцам тяжело стучать по клавишам. Не слушаются. Из-за воздуха. Стали ломкими. Ударяю вслепую. Все медленнее. Надо предупредить. Трудно передвигать каретку.

Нет сил нажимать верхний регистр, не могу печатать прописные буквы, пальцы каменеют, крошатся на воздухе, я мумия, нельзя быть на воздухе, крошатся на кусочки, остатки пальцев шевелятся надо предупредить о чарах себека щупаю пальцы почти не осталось фаланг трудно печатать.

будь проклят себек себек разум себека все прахом себек себе себ себ себ се ссссссс…

Content

Блох Роберт Альберт Глаза мумии

Роберт Блох Глаза мумии