Евгения Михайлова

Имитация страсти

© Михайлова Е., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Посвящается Евгении Леоновне Баклановой-Уитфильд, человеку, который видит свет открытий во мраке тайн…

АВТОР

Все события и персонажи романа вымышленные.

Совпадения с реальными фактами случайны…

Часть первая. Работодатели

Она

Когда я впервые увидела Василису, она показалась мне моложе своих тридцати лет. Это была женщина, которую в ряду точно таких же с ходу не узнаешь. Воительницы многочисленных отрядов моделей, которые идут по земле походкой от бедра, впиваясь в почву острием каблуков на туфлях огромного размера. У каждой одна скромная и великая цель – выйти замуж за богатого.

Василиса была замужем. Меня наняли в няни к ее двум мальчикам – трех и шести лет. Я стояла перед ней на толстом белом ковре, а она развалилась в кресле, вытянув длинные ноги вперед и врозь, остро и, как мне показалось, презрительно рассматривала меня узкими черными глазами. Она была в очень коротких шортах и крошечной полоске ткани на плоской груди. Я проехала по жаре больше ста километров, забыла взять в дорогу воду, но из гордости не просила ни разрешения сесть, ни стакан воды. Отвечала на ее вопросы, откровенно и внимательно разглядывая ее лицо – крепкие лицевые кости правильной конструкции, туго обтянутые ровной, блестящей от крема кожей, – сильные руки, ноги, мускулистую впадину вместо живота, длинную жилистую шею. И вставила мягко, как будто в восхищении:

– Извините, что так смотрю на вас. Вы, конечно, модель?

Это был безошибочный ход. Василиса заулыбалась, показывая два ряда сверкающих имплантов. Предложила мне сесть на кресло рядом и рассказала, что в России она была ведущей моделью. Ну, почти ведущей. Да и в Америке ее уже заметили, и один агент даже намекал, что может добыть ей роль в Голливуде.

Я восхищалась, удивлялась, хотя слышала много раз все эти истории праправнучек нелепой, жалкой и убогой Насти из пьесы Горького «На дне». Они становятся миллионершами, носят наряды от-кутюр, живут в самых дорогих местах мира, оставаясь в душе простыми, часто очень примитивными девчонками из деревень средней полосы России. И через короткое время Василиса уже делилась со мной самыми пикантными подробностями своей биографии. Принесла поднос с выпивкой, закуской, фруктами. Смотрела, как на подругу, приезда которой еле дождалась. Из чего я сделала вывод, что она очень одинока и в семье, и по жизни. И это обычная история эмигрантки, которая приобрела обилие богатой мишуры в обмен на потерю всех своих самых маленьких и главных привязанностей и привычек.

Дом в элитной местности Санта-Фе, в каком жили Василиса и Александр Груздевы, был отличный, такие стоят несколько миллионов долларов.

Мы подписали договор на довольно скромную, впрочем, сумму, что меня не удивило: русские эмигранты очень скупые, какими бы богатыми они ни были.

Дети спали в детской. Василиса провела меня по комнатам, террасам, саду. Все было прекрасно и очень стереотипно, безлико. Ничего такого, по чему можно судить об эстетических и творческих предпочтениях людей. Так бывает у тех, кто или не обладает вкусом вовсе, или очень боится, что его вкус вульгарен, выдает ничтожность личности.

В саду мы встретили угрюмого типа, который выгуливал двух риджбеков. Василиса представила его мне как Григория, друга семьи, который живет у них. Само по себе это, конечно, странно. Но у меня уже складывалось определенное ощущение: в этом доме, в этом семействе странным будет многое.

По договору я должна была жить в доме с ночевкой четыре дня в неделю. В пятницу вечером могла ехать домой. Мы с мужем тогда жили довольно далеко от Санта-Фе. Мой Степан работал водителем у американского писателя, который был слепым. Он поселил нас в небольшом, удобном гостевом домике в своем поместье. С Гарри в доме жила прислуга и Эби, секретарь, которая записывала то, что он диктовал.

Потом проснулись мальчики, Василиса нас познакомила. У них были русские имена – Коля и Петя, но родились они в Америке.

– Мы дома говорим только по-русски, – сказала Василиса. – Потому я и искала русскую няню. Хочу, чтобы они знали язык. Вдруг придется вернуться.

Странные слова «вдруг» и «придется». У человека, уверенного в своем положении, ничего такого вдруг не происходит. Или он планирует вернуться, или нет. Мальчики обычные, но не очень похожие на американских малышей – уверенных, коммуникабельных, здоровых и веселых. Эти были довольно робкими, слишком бледными и худыми, на мой взгляд, детьми. Возможно, в доме царит культ модельной диеты, чтобы у Василисы не было соблазнов.

Этот день у меня был еще нерабочим, я даже без вещей приехала. Поэтому Василиса отправила детей гулять, а мы с ней продолжали болтать обо всем. Она предложила перейти на «ты». В доме были еще кухарка и горничная.

– Вася, – спросила я. – Для тебя принципиально, чтобы детям готовила кухарка? Я это к тому, что хорошо знаю полезную и вкусную детскую кухню, могла бы иногда побаловать мальчиков.

– Да ради бога, – равнодушно сказала Василиса. – Если тебе охота.

Она неплохо говорила по-английски. А ее русский язык выдавал все: и взросление в специфической среде российского «ниже среднего класса», и отсутствие высшего образования, и довольно низкий культурный уровень в принципе.

Проще говоря – откровенные провалы в невежественность у человека со способностью приспосабливаться к среде и довольно живым умом. Василиса показалась мне не злой, не мелочной, но и не доброй. Доброта – это сознательная, глубокая категория зрелой личности. Василиса такой не была. И один момент меня в этом убедил окончательно.

Мы говорили на ее любимую тему – о моделях и сказочных перспективах их судеб. И я сказала какие-то хорошие слова о Наталье Водяновой. О ее благотворительности, об облике инфантильной девочки-подростка, одаренной поэтической и романтической сексуальностью роковой женщины.

Василиса вспыхнула, наговорила гадостей и о Водяновой, и о ее муже. В результате надулась и смотрела на меня подозрительно и с раздражением.

Я поняла, что нашла ее главную болевую точку. Ее апломб, заносчивость, самовлюбленность постоянно натыкаются на страх разоблачения. Она боится, что люди видят ее вовсе не такой прекрасной, какой она пытается перед ними выглядеть. Это значит, в ее присутствии других можно только ругать, ее хвалить – и все будет в порядке.

Я провела там много часов в тот первый день, а хозяин так и не появился, хотя он был дома. Так сказала Василиса, а кухарка, уточнив у нее, что ему отнести на обед, повезла к его двери сервировочный столик. На нем бутылок было больше, чем тарелок.

Он

Я приехала с вещами через день, устроилась в отведенной мне комнате на втором этаже, рядом с детской. Мальчики опять тихо, практически без звука сидели у себя, складывали какие-то кубики, не разговаривая даже друг с другом.

Это были дети, уверенные в том, что они никому не интересны, в том, что их главная задача – не причинять взрослым неудобств.

Василиса, при полном параде, пила в гостиной кофе.

– Ксения, – сказала она мне. – Присядь, выпей со мной кофе, потом можешь сходить на кухню – нормально поесть. Хочешь, Маше скажи, чтобы тебя покормила. Хочешь, сама сделай то, что любишь. Можешь, как собиралась, и ребятам что-то приготовить. Я надолго.

И она перечислила дела на этот день. Главным была консультация у пластического хирурга. В зависимости, как там пройдет, показ мод известного дизайнера, список магазинов. И, что характерно, ни одной встречи с подругами, как обычно бывает у праздных богатых дам.

– Не представляю, зачем тебе пластический хирург, – сказала я, тонко намекнув на то, что она – практически совершенство.

На самом деле у Василисы была пусть и стандартная, но вполне завершенная внешность. Именно умеренность, жесткость, отсутствие ярких излишеств были ее достоинствами, как в архитектурном строении.

– Да ладно, – кокетливо отмахнулась она, оценив комплимент. – Ты просто не представляешь себе, как это бывает. Прожить почти тридцать лет без еды, без груди, без зада. Чувствовать себя просто вешалкой для самого узкого платья. Это одни разговоры, что нами все восхищаются. Конечно, когда ты стильно одета, накрашена как надо, да еще длиннее всех в зале, даже мужиков, это вроде даже шикарно. А потом в постели тебе любая пьяная скотина скажет, какая ты страшная и костлявая, как у него на тебя не стоит. И все лишь для того, чтобы не заплатить. И тебе жить не хочется, а надо вставать и опять маршировать на тридцатисантиметровых каблуках по подиуму. Мне нечем было кормить детей – ни молока, ни того места, где оно могло бы поместиться. Мне больно сидеть на своих костях. А собственный муж пялится на фото голой Мэрилин Монро – с ее выменем и большими губами. – Василиса глубоко задумалась и уныло добавила: – Губы – это единственное, что я могла накачать, когда работала. Но то времени не было, то сил, то денег.

Вывод из всего сказанного один: Василиса не была даже отдаленно примой среди моделей.

– Понятно, – подвела я итог ее откровений. – Не мое дело, конечно, но на всякий случай скажу. С пластическими хирургами главное – вовремя остановиться. Твой стиль – сдержанность, напряженная выразительность. Так мне кажется.

– Здорово ты говоришь, мне нравится. Ты где-то училась?

– Я – кандидат математических наук. Была им в России. Как я здесь оказалась, об этом потом, если будет интересно. Но я люблю детей, и мне нравится моя работа сейчас.

– Ну ни фига себе. Так я у тебя буду просить помощи, чтобы разбираться с деньгами, ладно?

– Разумеется.

Василиса уехала. Я прошла на кухню, объяснила Маше, что хочу приготовить детям суфле из яиц и творога с клубникой на второй завтрак.

– А у них нет второго завтрака, – заметила она.

– Теперь будет. Им не хватает веса, румянца и хорошего настроения. Они даже не загорели. И это в таком сказочном климате. В саду – шикарный бассейн, но я не видела там мячей, детских матрасиков. Думаю, они не купаются.

– Нет, конечно, – засмеялась Маша. – Ну давай, делай революцию. Если что, я с тобой. Тут не сильно весело.

Коля и Петя глотали мое суфле потрясенно, время от времени они синхронно останавливали на мне общий вопросительный взгляд: «У нас что-то хорошее случилось?»

Я собрала посуду и понесла поднос на кухню. Нужно было пройти через гостиную, и я там чуть не налетела на высокого человека с бритой головой и продолговатым загорелым лицом, на котором выделялись очень светлые глаза. В первый момент они показались мне почти белыми. Глаза уставились на меня без выражения, темные губы даже не шевельнулись в ответ на мое приветствие.

Я, конечно, поняла, что это хозяин, Александр.

– Я – няня. Меня зовут Ксения, – сказала я.

– Ладно. Будем знакомы. Ты в кухню? Принеси мне бутылку виски и пожрать. Машка скажет, что где. И тащи прямо к бассейну.

– Хорошо. Александр, я как раз спросить хотела: когда я могу привести в бассейн мальчиков искупаться? Это в принципе возможно?

– Только не сейчас. Не люблю суеты. Когда я уйду оттуда, приводи.

– Детям было бы удобно через час. Как раз побыть там до обеда.

– А мне удобно, чтобы мною не командовали. Пока я там сижу – не беспокоить. Потом купайтесь сколько влезет.

Ну что же. Считаю, я вступила в достаточно плодотворный контакт с главой семейства.

Я спокойно съездила в магазин и накупила всего, что нужно для веселого детского купания. Взяла две упаковки с красивыми детскими плавками, детские темные очки. Чеки сохранила для Василисы. На кухне я пересмотрела запас продуктов в двух огромных холодильниках, изучила список покупок, который утверждают Маше на неделю. Внесла дополнения, выделила их пометкой «для детей». И принялась доводить до ума жалкий, безвкусный обед, который Маша приготовила мальчикам.

Я успела покормить ребят, почитать им русские сказки, уложить для послеобеденного сна. Потом мы еще погуляли по саду, и я издалека увидела, как Александр, пошатываясь, налетая на предметы и чертыхаясь, направился к дому. Так что первое купание Коли и Пети в собственном бассейне случилось ближе к ночи.

А потом приехала усталая и возбужденная Василиса. Бросила яркие пакеты с покупками на пол в гостиной, крикнула Маше, чтобы принесла ей холодной воды и нарезанную дыню. Упала на шезлонг у раскрытой террасы и стала показывать мне документы и счета от пластического хирурга.

Я только ахнула. Хороший сегодня был улов у этого портняжки, который перешивает богатых дур по их самым безумным фасонам.

Василиса выбрала для себя все самое большое – губы, груди, ягодицы. Но это будет осуществляться по этапам. Стоимость этапов и была самым интересным в договоре. Для меня, по крайней мере. Результат уже предсказуем и непоправим, что очевидно. Надежда лишь на то, что не будет внутренних осложнений. Внешне это все и задумано как великое осложнение. А суммы такие, что я никак не могла приложить их к тому магнату, который проковылял недавно от бассейна по дорожке, оставляя за собой алкогольный туман. В какой области он магнат?

Интуиция мне подсказывала, что этот вопрос Василисе лучше не задавать. Она подсказывала мне и другое: рано или поздно картина сложится. Если не спрашивать Василису ни о чем и не будить ее подозрительность, обо всем проболтается сама.

Забавный момент. Я дала ей чеки на детские игрушки и тряпочки – это были очень маленькие суммы по самым нищенским понятиям, а она надулась, как от угрозы банкротства. Потом сказала:

– Ладно. Оставь. Я добавлю это, когда буду чек тебе за неделю выписывать. Но в следующий раз спрашивай, можно ли что-то купить. А то будет за твой счет.

Я кивнула, мило улыбнулась и шепнула в свой стакан с водой: «Хабалка».

Мы еще с ней посидели, потом разошлись по своим спальням. У Василисы она не просто отдельно от мужа, но в противоположном конце коридора. Она объяснила это тем, что у него бессонница и он врубает по ночам громкую музыку.

Моя комната – почти напротив его спальни. Я открывала дверь ключом и услышала мужские голоса в комнате хозяина. Один – его, другой того непонятного типа – Григория, который выгуливал в саду риджбеков.

– Сань, говорю же: я видел его сегодня в банке Лос-Анджелеса, – говорил Григорий. – Точно он. Илюха – следак из московской прокуратуры. Нос его длинный, глаза, как у шакала.

– Ты ж сказал, он в Лондоне живет?

– Так он там и живет, только что погуглил. Что-то ему тут надо.

– Он тебя узнал?

– Вроде не видел.

– Но ты точно уверен? Следак хромал. А этот?

– Так этот вообще в инвалидном кресле сидел. Забыл, что ли? Хмырь ему же позвоночник прострелил тогда, в Люберцах. Мы думали – все. А его откачали. Но позвоночник, видно, с концами, раз в кресле. Ты тогда еще сказал Хмыря убрать.

Наступила пауза, я трясущимися руками открыла дверь, закрылась изнутри и стояла долго, прислушиваясь: не выйдет ли кто-то из логова моего нового хозяина.

Да, это, конечно, магнат. Олигарх, мать его. Я в доме настоящего бандита. И он явно боится слежки и преследования – вот и причина уединенного существования. А такие бандюганы свидетелей не оставляют. Не дай бог, кто-то из них заподозрит, что я не глухая и не слепая. Черт их знает, куда подевались предыдущие няни или их тела.

Григорий

Как-то пролетели дни до моих выходных. В пятницу Василиса выдала мне чек на пятьсот восемь долларов. Добавила то, что я потратила на детские вещи.

Я села в машину и очень старалась ехать медленно. Хотелось рвануть на предельной скорости и ехать, не останавливаясь, до мексиканской границы. Спрятаться куда-то и, разумеется, забыть, что на земле есть яркий, картинный уголок Санта-Фе с бандитской малиной «а ля рюс».

Но приехала я, конечно, домой. Я безумно домашний человек. Мой дом – это подушка, на которой я уже спала, ванная, где стоят мои кремы, вешалка с моими халатами. Да, и муж, конечно. Хотя с последним все сложно. Но мы вместе с ним выбрались из такой страшной беды, что настало время изживать ее, выбраться из нее поодиночке и потом вновь пробиваться друг к другу.

Степан был на кухне, готовил ужин на двоих. Когда меня нет, он питается в главном доме, вместе с хозяином Гарри и секретарем Эби.

Он обнял меня и внимательно посмотрел в лицо:

– Все нормально?

– Да. Заплатили. Просто устала. Непростые люди. А дети хорошие, жалкие.

– Что значит – жалкие?

– То и значит. Жалко их. Отец – козел, мать – дура. Подробнее – потом, если захочешь. Мне бы забыть о них на время.

– Конечно. Мой руки, у меня все готово. А расклад с детьми не такой редкий, сама знаешь. Привыкнешь. Раз платят.

Я точно знала одно: Степану нельзя рассказывать о моих наблюдениях и догадках.

Помочь он тут ничем не сможет, только в очередной раз впадет в раздражение по поводу моей способности влипать в неприятности. Ему кажется, мы уехали на другой край земли не только от своей катастрофы, но и от возможности любых бед и сложностей в принципе. Его родственник, который нас и вызвал, сразу рекомендовал его доброму и умному Гарри, человеку тактичному и щедрому. Степану с хозяином легче, чем со мной. Да и с секретарем хозяина легче, чем со мной. Эбигейл была крупной, загорелой, жизнерадостной и наивной до степени легкого, милого слабоумия.

А у меня было два дня, чтобы подумать о том, стоит ли возвращаться в понедельник в дом Груздевых. И я думала об этом круглосуточно. И когда спала, ела, разговаривала со Степаном, Гарри и Эби. Купалась в океане. В прохладной, упоительно нежной, прозрачной и ароматной воде сердце замирало от желания уплыть вместе с волной до какого-то райского уголка. Существует же место, где будет только покой, где оживет моя радость, где смогу без страха и боли произнести слово «любовь».

К понедельнику задача была решена моим математическим мозгом. Именно бегство и есть опасность. Не говоря о том, что не смогу никогда вырвать Степана из дома Гарри, где он, кажется, нашел все, что ему было нужно.

Надо заметить, что крутить руль по красивым дорогам с живописными пейзажами ему сразу понравилось гораздо больше, чем корпеть за пыльным столом в нашем нищем НИИ, который влачил существование до близкого и очевидного конца.

Поверхностный анализ бандитской психологии выдал главный вывод. Хищники бросаются догонять именно бегущую добычу. Они сразу заподозрят, что я что-то поняла, узнала, подслушала. А пока все нормально, я спокойно гуляю с детьми, кормлю, пою с ними песни, играю в игры, я – просто мебель для них. И моя задача – быть удобной и приятной в употреблении.

Александр явно скрывается от какой-то опасности. Легко предположить какой. Украл, попался, бежал, все продолжил, раз живет богато, значит, усугубляет свои преступления. Они могут замереть так на долгие годы. И мы в Америке, где зарывать свидетелей под каждым кустом не так легко. Я даже думаю, что это очень трудно. И самая любопытная няня – не самый страшный враг.

Только в понедельник, по дороге в поместье хозяев я вдруг увидела перед собой два детских личика, Коли, старшего, с голубыми глазами, и маленького Пети – с черными, как ночь. Увидела, не смогла отмахнуться, и сердце мое затопило теплой, терпкой волной. Жалость – та великая роскошь, которую я с этого дня себе позволила.

Дом меня встретил привычной уже тишиной, обманчивой, как светские манеры Василисы, как эффект надежности добротного поместья, якобы для приличной династии.

Василиса лежала на террасе на циновке в стрингах и топлес, уткнувшись носом в монитор ноутбука. Она сосредоточенно и мучительно изучала то, что могло показаться сложными чертежами странных строений. Так оно и было. То были будущие строения ее несчастной внешности, которую уже решено перелопатить, перекроить, обрезать, растянуть. А затем живое тело набить и начинить фиг знает чем, и, главное, непонятно зачем.

Она в ответ на мое приветствие помахала мне левой ногой сорок шестого размера, не меньше. И пробормотала, чтобы я занималась детьми, а ей не мешала.

Отличная просьба, разговоры с Василисой уже стали утомлять, как все бессмысленное, например переход в ластах мелких луж.

Мальчишки мне явно обрадовались, по-своему, тихо, робко, с непривычной для них, еще недоверчивой надеждой.

Я купила по дороге яркие чудесные книжки – раскладушки со сказочными городами, зверями, дворцами, избушками. И всем этим можно управлять. Даже часы в игрушечной комнате у камина, который горел почти настоящим огнем, можно было поставить на нужное время.

Отныне то, что я им буду покупать, – это мои подарки, и только. Пусть их мамаша-жлобиха запихнет себе в ягодицы на пару долларов больше. А уж как я желаю хозяину глубокого, беззаботного алкогольного забытья – это даже словами не опишешь. Сама бы подавала ведрами и «спасибо» говорила.

Мы играли, занимались, питались, купались в бассейне. Там, у воды, со мной случилось такое…

Коля еще барахтался, а малыша я вынесла, закутала в большое полотенце. Он привалился блаженно ко мне, и я его немного побаюкала. Он повернул головку, посмотрел мне в лицо распахнутыми, изумленными глазищами, просто окатил темной горячей волной, а потом взял мою руку и легонько лизнул теплым, розовым язычком. Как благодарный, счастливый, преданный щенок.

Сердце мое загорелось и взорвалось. Не могу пока об этом говорить, но я сознательно, решительно и окончательно закрыла для себя тему детей. Тему именно этой невыносимой, ни с чем не сравнимой нежности. Вот тут-то мне бы и подумать о бегстве всерьез. Пока я в этом доме одна. Пока не приросла к этим беспомощным цветочкам, которых можно смести с земли ладонью, растоптать ногой. Но было уже поздно. На моей руке след такого поцелуя, который я всем своим протестом не смогу смыть с сердца, который может приковать меня кандалами к этому маленькому тельцу.

Я отвела детей в их комнату, уложила.

Была в такой страшной растерянности, что лишь через пару часов вспомнила, что все забыла у бассейна. Так и оставила в беспорядке игрушки, матрасики, мокрые плавки и полотенца.

Не дай бог, приплетется туда Александр, скандала не избежать. Будет орать, дети услышат в открытые окна.

Я пришла к бассейну уже в сумерках. Издалека почувствовала густой и сладкий запах марихуаны. В шезлонге лежал Григорий, а по обе стороны от него лежали риджбеки. Меня остановил их тихий, но не оставляющий сомнения рык. Это красивые собаки, нет им цены у добрых людей. Риджбеки могут быть ласковыми и добродушными. Но в руках бандита – это грозное оружие.

– Фу, лежать, – скомандовал им Григорий. Он курил трубку, набитую травой, рядом стояли пустые и полные бутылки с алкоголем. – Подходи, не бойся. Пора нам познакомиться. Я – Гриша, а ты, слышал, Ксюша. Не хочешь выпить на брудершафт?

– Нет, – ответила я. – Мы с тобой и так вроде уже на «ты». Я в доме няня. Мне с марихуаной и выпивкой тут не задержаться. Да и не люблю я все это.

– Да ладно. Хоть посиди рядом. Я тебя даже не рассмотрел еще ни разу. Ты вроде ничего. Расскажи о себе.

Я села на шезлонг, который стоял на относительно безопасном расстоянии от Гриши и его псов, и постаралась говорить без дрожи в голосе. Боялась я его больше, чем собак.

– Да, собственно, нечего и рассказывать. Просто приехали с мужем из России. Погреться, немного заработать. Там у нас кое-что случилось.

– Долг за квартиру? – нетрезво заржал Григорий. – Или от ипотеки сбежали?

– Типа того, – сухо ответила я. – Слушай, возьми собак на поводки. Мне нужно здесь детские вещи забрать, а то хозяйка рассердится. И надо бежать: дети проснутся, захотят пить.

Он лениво, растягивая удовольствие от моего страха, поднялся, прицепил поводки к ошейникам и уставился на меня.

– Я издалека думал, что ты ничего. А теперь рассмотрел: да ты красотка. Люблю таких. Локоны до плеч, глаза, как каштаны, а губы, как у Мэрилин Монро. У хозяина висит портрет. Уж не знаю, что он на него делает. Слушай, я живу вон в той рощице. Не зайдешь в гости?

– Спасибо, но точно – нет. Мне не нужны неприятности.

– Так ночью все спят. Какие неприятности. Мы могли бы договориться и по деньгам.

– Я не проститутка, Гриша, если ты не понял. Какие у тебя проблемы? Поищи в Инете, позвони, девушка к тебе приедет. Или несколько. И как Монро, и как Лиз Тейлор, и как Кидман с Пенелопой. Для русских в Америке – все Голливуд. Я – точно нет. Забудь.

– Это ты зря. Я чаще всего делаю предложения, от которых не отказываются. Когда мне идут навстречу, жизнь складывается: хозяева добрые, деньги стремятся к увеличению. Если нет, собаки сердятся, камни становятся скользкими, дети болеют. Мало ли что…

– Ах ты… – слова «скотина» и «подонок» я прикусила на кончике языка. – Не люблю, когда мне угрожают. В свете того, чего ты хочешь, это ничему не способствует. Боюсь, ты не знал человеческих отношений. Давай оба попробуем, постараемся, может, и поймем друг друга. А пока я пойду.

Я влетела в свою комнату со сведенными от паники и ненависти зубами. Сердце колотилось так, что его стук могли услышать через стенку. Из всех возможных опасностей дома эта наглая тварь – сейчас самая очевидная беда.

Я вспоминала его широкое лицо с перебитым носом, мерзкие, растянутые в кривой улыбке губы, беспощадные глаза, огромные руки… Такие ни от чего не отказываются, не забывают, не прощают. И, в отличие от собак, они необучаемые – не знают команд «Фу», «Стоять», «Сидеть». Какая жалость.

Часть вторая. Путь домой

Кровь под фонарем

Как описать прошедшие с тех пор полгода? Мои хозяева стремительно менялись внешне.

Александр, совсем недавно вполне себе подтянутый, стройный качок, которому сразу и не дашь его полтинник, превратился в отекшую, неряшливую, брюзгливую и распущенную рухлядь с обвисшим животом. Теперь уже любого возраста, стремящегося к трехзначной цифре.

Василиса сознательно и уверенно превращалась в несомненное чудовище.

Если во время первой встречи она мне показалась моложе своих тридцати, то сейчас была похожа на существо, к которому человеческие категории, в том числе возраст, не имеют отношения.

Все естественное переставало иметь к ней отношение. Два несуразных, ничему не пропорциональных предмета были вмонтированы в ее стройную, без единой жиринки, отлакированную фигуру, которая могла, по идее, быть только плоской и узкой: в том и было ее совершенство. Теперь впереди торчал бюст размера где-то шестого, если не восьмого. Сзади – ягодицы, как деревянная будка, сидеть на которой может только мазохист.

Но самой страшной деталью были огромные резиновые губы, сожравшие ее бедное, когда-то строгое и правильное лицо. Они никогда не захлопывались до конца, придавая лицу выражение похабной придурковатости. Даже красивые темные глаза Василисы, изменив разрез по чертежу «восточного рисунка», утратили живой блеск и яркость. Она могла смотреть прямо на меня, а у меня не было ощущения, что она меня видит.

Григорий окончательно распустился, пил, курил траву, думаю, кололся. При этом он регулярно, с маниакальным упорством качался в тренажерном зале, тренировался, бегал, плавал, натаскивал собак и часто выезжал по каким-то важным делам.

Однажды я проходила мимо его машины, и он, возможно, сознательно открыл перед моим носом багажник. Там был целый боевой арсенал. Биты, дубинки, пистолет и автомат.

Не представляю себе американца в своем уме, который положил бы хоть что-то, отдаленно напоминающее оружие, открыто в багажник. Но урка из России себя уважать перестанет, если он не готов уложить сразу и сколько угодно ни в чем не повинных людей.

Он мне это показал, потому что ни на минуту не оставлял любимого, уже привычного занятия и главной идеи – запугать меня до смерти и тем самым вызвать во мне ту уродливую смесь страха и вожделения, какой кажется ему страсть женщины.

Я со своим упорством, достойным его тупого, неотвратимого напора, продолжала доводить до его сознания истинное положение вещей.

Оно таково: все, что он демонстрирует, вызывает во мне отвращение, отвращение и в сотый раз отвращение. Мужчина, который хочет, чтобы женщина его боялась, – это подлая крыса без пола.

Сложность моей задачи заключалась в том, чтобы это была песня без слов, без резких жестов, исключительно на телепатии. Формально у него не было повода для дикого поступка, мести, окончательного срыва.

Я терпела его омерзительные комплименты, липкие касания, попытки при любой возможности залезть под юбку или схватить за грудь. Я терпела, но каменела в ненависти и желании любого зла этой твари, которая совершенно непозволительным образом отравляет чистый воздух на земле. Стоило мне выдать свой гнев, как Григорий начинал цепляться к детям, пугать их собаками… А это была настоящая опасность. В такие моменты мне казалось, что я могу его убить.

Как-то так получилось, что я все чаще не уезжала на свои выходные домой. Конечно, Василиса и не подумала это заметить в свете прибавки, к примеру. Но мне было легче торчать здесь, как часовому у клетки с маньяками-убийцами, из которой они в любой момент вырвутся, чем лезть на стены от страшных предчувствий в мирном доме Гарри, рядом со Степаном, который между покоем и моей жизнью выберет, конечно, первое.

Из хорошего. Дети подросли, окрепли, стали плотными, золотисто-загорелыми и веселыми, как и положено детям.

Из плохого: они страшно – именно страшно – привязались ко мне как к единственному человеку, которому нужны. Который хочет, чтобы им было хорошо, тепло, вкусно, уютно и радостно. В общем, именно так и выглядела моя новая беда, и нет сомнения в том, что это она. Если бы не доверие детей, если бы не моя зависимость от их смеха, плача, теплого дыхания, уроды Груздевы уже давно забыли бы, как меня звать, в веренице своей прислуги.

Уверена, что никто не задерживался здесь так долго. За эти полгода сменились четыре кухарки, горничных я даже считать не стала.

А контролируемая беда – это бессонная ответственность. Да, хозяева привыкли ко мне, как к удобной мебели, расслабились по моему поводу совершенно. Ничего не закрывали от меня – ни двери, ни сумки, ни компьютеры. Пользовались мною, как прислугой, по любому поводу: подай, принеси, расскажи, посоветуй, посчитай.

Мне кажется, они считали меня типа блаженной. А я смотрела, искала, запоминала и слушала, как агент разведки на задании.

Мой хозяин переводил по Интернету по пять и больше миллионов. Приходили к нему сообщения о получении еще больших сумм. И он их вновь переводил, но уже в другие места. Вот эти переводы после получения неизменно совпадали с поездками Григория. Можно предположить, что он обналичивает и прячет грязные деньги.

Однажды в пятницу, когда Василиса должна была выдать мне чек на пятьсот долларов, оказалось, что Александр уехал из дома на ее машине, а она там оставила сумку с чековой книжкой. Василиса вошла в кабинет мужа, взяла его книжку, выписала чек, отдала мне книжку сказала вернуть на место.

Я обнаружила, что она на фамилию Слепцов.

Спросила непринужденно:

– Вася, Груздева – это твоя фамилия?

– Да, – ответила она. – Саша взял ее, когда мы поженились.

– Вы в России поженились?

– Нет. В Таиланде. Я там была… ну, как модель, на секс-тренинге, такие проводятся для эскортов. А Сашу как раз выпустили из тайской тюрьмы, взяли по какому-то недоразумению. Мы сразу влюбились, поженились. Потом уже приехали сюда.

– Отлично, – радостно сказала я. – Не жизнь, а приключение.

Ночью я погуглила.

Александр Груздев – это в поиске не дало интересных результатов, и по фото ничего похожего. А вот Александр Слепцов, Таиланд, тюрьма – совсем другая песня. И фотка узнаваемая нашлась.

Довольно известный московский бизнесмен арестован заочно по обвинению в крупных хищениях, рэкете, грабежах и убийствах. Внезапно обнаружилось, что он и почти легендарный бандит Сашка Слепой, который наводил страх на Москву и Подмосковье вместе с подельницей Сюзанной Цатурян, – одно лицо. В это время Слепцов уже был за границей. По запросу России объявлен в международный розыск Интерпола. Взяли в Таиланде. А перед самым судом, по которому его ждал безразмерный срок, если не казнь за контрабанду в страну наркотиков, в лучшем случае – экстрадиция на родину, российский консул от дела отрекся.

В смысле: мы уже утратили к нему интерес, никаких доказательств, свидетелей и участия не будет. Вот тогда освобожденный узник вышел на свою оплаченную свободу с чистой совестью и женился на подвернувшейся под руку участнице секс-тренинга.

В точном переводе – это проститутка, как вы, наверное, поняли. И, конечно, от большой любви взял не только ее худосочное тело, но и фамилию.

Рэкетир и убийца Слепцов затерялся в Таиланде, незапятнанный семьянин Груздев въехал в Америку. Подделка документов, подкуп должностных лиц – все это было в его уголовных делах в России. И в этом он – профи.

Такая информация позволила мне сделать важное наблюдение. Многие банковские операции по ноуту Александра совпадали с новостями криминальных сводок. Это были грабежи, похищения с требованием огромного выкупа, контрабанда наркотиков.

Как-то со всех экранов и ресурсов хлынул поток драматичных сообщений. Неизвестные похитили сына влиятельного медиамагната. Связались с одной из его газет и назвали сумму выкупа – десять миллионов долларов наличными. Отец отказался от помощи полиции по требованию похитителей, и на переговоры выдвинулся его личный частный детектив. Из солидарности с коллегами все американские издания засекретили подробности переговоров с похитителями. В тот же день сообщили, что достигнуто соглашение о сделке. Бандиты взяли деньги, вернули сына и прихватили двух человек из штата магната. Пообещали выпустить, если все расследования, поиски и материалы в СМИ прекратятся одновременно и окончательно. Если будет хоть малейшее упоминание, людей медленно казнят, а видео выложат в сеть.

Магнат согласился. Все приняли его условие.

А я глаз не спускала с Александра. Он не пил и не ел вторые сутки. По ночам в его комнате под дверью виден был свет и не гремела музыка.

Я как-то хлопнула своей дверью, и хозяин меня окликнул. Он сидел у ноутбука, не отводя глаз от экрана, и велел мне принести ему холодной воды с газом и льдом. Пока я расставляла бутылки и стакан на его столике, посмотрела на страницу. Он торчал на онлайн-переводах. Раз не отправлял, значит, ждал поступления.

Я ушла, он, кажется, не заметил, что я вообще была. Никогда его не видела таким сосредоточенным, встревоженным и, кажется, злобным. Григория в поместье не было. Я не видела его двое суток. Вечером он приехал, зашел к Александру.

Я взяла на кухне большую стеклянную бутыль с томатным соком и тщательно полила им пол между нашими комнатами. Затем разбила бутылку. Взяла в руки тряпку, встала на колени и начала вытирать. Это дело можно было растянуть на сколько угодно времени. Разговор в комнате хозяина был негромкий, но, по интонациям, напряженный.

В какой-то момент у Григория вроде сдали нервы, и он почти крикнул:

– Да говорю же в сотый раз! Я понял, что за мной – хвост, не смог даже подойти к банку. И держать в машине тоже было стремно. Все лежит в надежном месте. У надежного человека. Как только поймем, что все улеглось, отправим.

– Что за место? Адрес? Имя человека? – в тишине произнес Александр.

– Это просто рыбачья лодка. Плавает туда-сюда, бедная такая, незаметная лодка.

– Покажи на карте, где именно. Ладно. И сколько вам нужно, чтобы плавать туда-сюда?

– Слушай, что с тобой? Ты прямо бешеный. Не в первый раз в таких делах бывают заминки из-за осторожности. – Григорий вдруг захрипел. – Да ты что, ты чуть не задушил меня. Козел, ей-богу. Послезавтра все будет, я же сказал.

Он вылетел из комнаты, поскользнулся на томатном соке, чертыхнулся и чуть было не пнул меня ногой, я вовремя отодвинулась.

Значит, послезавтра. Через день. Надо быть в форме и рядом со всем.

Через день я много гуляла одна в саду, дышала свежим воздухом. Лишь ближе к вечеру увидела, как Григорий вышел из своего домика с дорожной сумкой и футляром с ноутбуком, положил это в машину. Вернулся обратно. Перед тем, как войти в дом, стал пристально смотреть по сторонам. Я опустилась на корточки за кустом, потом стала пробираться практически на животе к хозяйскому дому.

Покрутилась в кухне. посидела в гостиной у телевизора, затем вернулась к дому Григория. Окна были темными, собак не слышно. А во дворе, под фонарем, темнели багровые лужи, растекаясь по белым плитам дорожки. Я пошла рядом с ними и увидела тело Григория с простреленной головой и огромной кровавой раной на обнаженной груди. Рядом лежали расстрелянные риджбеки, красивые собаки, которые не должны жить у бандитов.

Я зажала руками рот и побежала к себе. В ванной на всякий случай отмыла горячей водой свои балетки. И до рассвета без конца бегала тереть свои руки, ноги, лицо. Прилегла, но глаза не закрывались, как будто на них зависла картинка кровавого убийства.

Я ждала шести часов утра, в это время приходит садовник. И точно. В шесть десять в доме зазвучали крики, затопали ноги.

Я вышла во двор, когда в ворота въезжала полицейская машина. Вместе с нею вернулась к дому Григория. Посмотрела еще раз. Рядом с ним лежит пистолет. Потом полиция скажет, что это пистолет Григория. Меня попросили освободить место преступления, и я ушла, успев поднять прямо там, у лужи крови, маленькую пуговицу с синей ниткой.

В комнате рассмотрела ее как следует, приложила нитку к мелкому шелковому мотку из своего шкафа. Я пришила эту пуговицу из своей шкатулки своими нитками к карману на шортах Александра по его просьбе. У меня остались еще девять точно таких же. Он тогда потерял пуговицу, а без нее постоянно боялся, что у него выпадут из кармана ключи от сейфа, с которыми он никогда не расставался. Шорты были бежевые, у меня только синие нитки, но он сказал:

– Да и черт бы с ними. Какая разница.

Перед бегством

В последующие дни я получила полную возможность ощутить своеобразие положения человека посреди облавы. Допросы, опросы, слишком внимательные, пытливые взгляды. Неожиданные экскурсы в разные темы, к которым ты не готова, но там есть какой-то подвох. В этих вопросах и своих ответах я была совершенно солидарна с хозяевами, то есть соучастница.

Я, как, впрочем, и вся прислуга, подтверждала их алиби до секунды. Мы все как-то случайно в момент убийства смотрели на часы. Сам хозяин уверенно называл имена тех, кого подозревал в страшной расправе с Григорием. Он назвал Григория своим лучшим другом и главным помощником, который управлял его капиталом, заработанным во время его управлением крупным и легальным бизнесом в России. У капитала довольно большие проценты, Григорий занимался их размещением в американские проекты. Были конкуренты, вымогатели, шантажисты. В последнее время Григорий жаловался, что ему угрожали.

Кого-то взяли, как сообщили в новостях. Человек действительно был замешан в шантажах, вымогательстве. Версия Александра стала доминирующей. Видеокамеры у домика Григория не было. Но следствие установило такую картину. Григорий забронировал билет на ночной рейс на Мальдивы. Собрал вещи, документы, ноут, положил в свою машину. Вернулся в дом, чтобы принять душ. В это время залаяли собаки. Он взял на всякий случай пистолет, вышел. Убийца стоял за дверью, напал сзади, выхватил оружие, расстрелял сначала собак, затем их владельца. Он был в перчатках, на обуви медицинские бахилы. Никаких отпечатков. Лишь за оградой в одном месте обнаружен след останавливающегося автомобиля. Вот по этому ложному следу и пустил Александр расследователей.

В доме появились юркие и изворотливые люди, похожие на акул. Это были адвокаты Александра. Он объяснил и следствию, и даже прессе, что не успокоится, пока его люди сами не найдут убийц товарища. В какой-то момент хозяин решил, что можно отдохнуть и расслабиться. Сделал это, то есть нажрался как свинья. Среди ночи я вошла в его комнату по храпу и увидела на мониторе ноутбука приложение, по которому он видел домик Григория снаружи и внутри. Он всегда следил за своим «товарищем» в режиме реального времени.

А утром по телевизору передали сообщение. В океане взорвалась рыбачья лодка. Спасатели обнаружили в ней два обгоревших тела. После осмотра патологоанатомы сделали заявление: рыбаков убили до взрыва; каждому перерезали горло.

Однажды утром у кухарки случился истерический припадок, она била посуду, рыдала, кричала, что нас тут всех убьют. Ее быстро выкинули из дома, сунув в руки расчет. И я взялась готовить завтрак для всех. Принесла еду в комнату Александра, стала расставлять на столе. Вдруг дверь распахнулась без стука и вошел главный советник хозяина Константин Пономарев, холодный и расчетливый мерзавец. Он с порога сказал мне:

– Пошла вон.

Я взяла поднос, поставила на него бутылку с каким-то недопитым бухлом. В коридоре воспользовалась своим способом: разлила спиртное, стала тереть пол под дверью хозяина. Они говорили негромко, но слух у меня обострился до полной аномальности. Мне казалось ночами, что я через коридор, за двумя закрытыми дверями слышу дыхание Александра, угадываю каждый жест по любому шороху. Скоро видеть начну сквозь стены.

– Две новости, Саня. Начну с хорошей, как ты любишь. Все десять лимонов нашлись на счету Григория в банке Эквадора, я сам не знал, что у него есть такой. Семен-хакер отрыл. Успели перевести горе-рыбаки. Сема работает над задачей, говорит, к вечеру получится. И плохая. У сержанта полиции я видел личность, очень похожую на Илью Харитонова, следователя московской прокуратуры. Того, который шел у нас по пятам, рыл без памяти, за что поплатился. Я совсем недавно узнал, что он тогда выжил, свалил из страны. А этот, которого я видел в полиции, как раз в инвалидном кресле. Разговора я не слышал, всего пара слов, но понятно, что о нашем деле. Или делах.

– Это точно он, – мрачно сказал Александр. – Григорий видел его в банке Лос-Анджелеса. И ему тоже показалось, что по нашу душу. Мстительный, настырный придурок.

Наступила пауза, и мне пришлось быстро убираться оттуда.

Вы скажете: если бы я все это подарила следствию, украсила пуговицей со штанов хозяина, пришитой мною собственноручно, его бы повязали в момент, и их вместе с женой-соучастницей, подельниками навеки изолировали бы от детей. Ему бы дали столько лет за решеткой, сколько не живут, учитывая предыдущие подвиги и масштабы сумм. А меня бы даже подержали месяцы, если не годы под защитой свидетеля. И я бы тысячи раз все это должна была бы повторять перед судьей и присяжными.

А я вам скажу, что было бы еще, кроме неочевидного торжества справедливости. Меня бы тоже не допустили к этим детям на пушечный выстрел. Я – никто, мигрантка, прислуга, без денег, кола и двора. Не знаю, что было бы с детьми: конечно, американские приюты – это не российский детский дом, скорее застенок, но никогда не знаешь, кто и с какой целью может встретиться на пути детей, за которыми маячат большие деньги. Скорее всего, за ними придет кто-то из банды, станет опекуном.

Что касается суда и присяжных, то я свято верю в американский закон, но люди – это просто люди. И был исторический прецедент, когда присяжные американского суда за сорок минут оправдали безжалостного, откровенного, кровавого убийцу-садиста без всякого подкупа. Их всего лишь правильно обработали, вызвали в них жалость и даже восхищение любимым спортсменом. Тысячи прямых улик и свидетельств были бессильны перед тупой уверенностью: кумир – всегда святой.

А для меня при любом раскладе всегда найдутся колеса, пуля или случайный нож. Никто и не заметит. С моей информацией можно выжить лишь в кромешной темноте.

Короче, адвокат отслеживал ход следствия, его интерес к каким-то финансовым операциям Александра. После визита Кости Пономарева и его сообщения о возможной слежке со стороны давнего врага и разоблачителя, его контакта со следствием приняли решения, что все нужно прятать еще глубже, дела в Америке сворачивать. Они открыли трастовый фонд на огромную сумму – десятки миллиардов на сыновей Груздева, распорядителем до их совершеннолетия остается отец, в случае его недееспособности, ареста, смерти управлять фондом будет Пономарев. Недвижимость, включая особняк в Санта-Фе, перевели на Василису, посадив над нею управляющего с особыми правами, того же Пономарева. Он и останется присматривать за всем, когда скромная чета Груздевых отправится в Москву, чтобы заняться маленьким бизнесом. Александр получил гарантии, что все его дела в России закрыты, списаны в архив и там случайно были уничтожены. А его пригласил в партнеры владелец какой-то захудалой, обанкротившейся пекарни. Судя по разговорам, тот еще чокнутый дегенерат.

Вот в такой опасный путь отправлялись Коля и Петя, мои маленькие, несчастные, золотые во всех отношениях воспитанники, которым без меня никто ни книжки, ни игрушки не купит. Кого никто не утешит, не приласкает. Сердце мое рвалось в клочья.

Бегство

Василиса целыми днями металась по дому, открывала свои бесчисленные шкафы, шкатулки, сейфы с драгоценностями. Все выкладывала, рассматривала, примеряла, хватала меня за подол:

– Ксю, давай решим, что мне с собой брать.

И я сто раз на дню металлическим голосом говорила как можно громче, чтобы до кого-то дошло в отсутствие ума:

– Ничего. Пономарев все тебе посторожит. Надо влезть в самые дешевые джинсы, взять какие-то майки, свитера на смену, немного белья. И теплые куртки – не шубы из соболя и норки. Ты поняла? За вами – шлейф неприятных дел. В России тюрьмы гораздо хуже, чем здесь. Будь скромнее на всякий случай. Нет, из теплого лучше тебе ничего не брать. Смотрю сейчас: самая простая твоя куртка – минимум год работы скромного россиянина. Купишь там на вещевом рынке. Все в этом ходят. Вполне прилично: Китай, Вьетнам, Белоруссия. За гроши. Я тебе напишу адреса.

– Что ты говоришь, Ксения? – она смотрела на меня глазами, которые разрушили выбранный хирургом «восточный рисунок» и стали огромными, полными страха и ужаса. Вот где лучший рецепт по увеличению глаз. Без ножа. – Как я могу?!!!

Как она может… Если бы ей сказали, что надо бросить детей, отдать в приют – здесь или там, – такого потрясения не было бы. В этом я уверена. А как ей будет там, где все уже с ней было, я могла бы ей очень доступно рассказать.

Как жить на съемной квартире и пить пустой чай из одного пакетика на неделю. Не только потому, что надо довести себя до истощения и пролезть на самом последнем кастинге в модели, но и потому, что нет денег. А из квартиры в любой момент выпрут из-за долга. Как выкладывать свои полуобнаженные фотки на сайтах проституток, заработать у одного вонючего клиента тысячу, а на другую ночь придет тот, который изобьет, изнасилует и отберет все, что есть, до копейки. Как терпеть унижения и оскорбления на подиуме, куда взяли из милости и потому, что спишь по первому свистку с менеджером. Как продаваться в Таиланде всякому отребью в рамках «секс-тренингов». Как…

Все это и многое другое я почерпнула из обрывочных воспоминаний той же Василисы, которая горюет сейчас над бриллиантами и мехами. Когда ей хирург лепил бюст, зад и новые губы, он сначала заблокировал напрочь память. Уже не знаю, в каком она у нее была месте.

– Нормально, – ответила я. – Ты приедешь в качестве замужней дамы скромного представителя малого бизнеса. Матери двоих детей. Думаю, вас уже ждет простая, приличная квартира. А в уме ты будешь держать мысль о том, что у твоего мужа заныканы миллиарды долларов, на тебя записано большое богатство, даже для детей создан фонд. Ты только усвой одно: это можно держать в уме, но ни в коем случае не на языке. Болтливость в твоей ситуации смертельно опасна. Даже с мужем, извини за бестактность. Я только в рамках заботы о ваших жизнях. Чисто интуиция.

Я оставляла растерянную, потерянную Василису, заблудившуюся среди тряпок и побрякушек, и шла к мальчикам. Отвлекать их, развлекать посреди хаоса. И терпеть страшную муку: их вопросительные, тревожные взгляды. Они очень хорошо держались, как крошечные, стойкие мужчины. Коля всего один раз спросил:

– Ксюша, ты поедешь с нами в Москву?

– Нет, – твердо ответила я, чтобы не оставлять иллюзий. И тут же смялась, заблеяла жалко. – Но я приеду. Не сейчас, а когда смогу. Вы там устроитесь… Посмотрите Красную площадь. Все будет хорошо…

Петя вдруг взял меня за руку и произнес:

– Не плачь, Ксюша.

Вот после этого я по-настоящему разрыдалась, уже в своей комнате, заткнув рот полотенцем.

В ближайшую пятницу поехала домой, к Степану. Сказала ему, что только переночую и сразу обратно. Хозяева уезжают в Москву, мне нужно собирать вещи детей. Степан внимательно посмотрел на меня и ничего не стал уточнять. Он очень неглупый человек, всегда чувствовал опасную тему, у которой могло быть тяжелое, неприятное для нас обоих развитие. А я возвращалась и возвращалась к этой теме: Москва.

Поздно ночью, когда мы лежали в спальне и подушки наши тесно соприкасались, в отличие от нас самих, я произнесла:

– Степа, мы здесь уже три года. Ты мог бы взять отпуск. Надо, наконец, узнать, что с нашей квартирой, проверить, наша ли она еще, на месте ли дом. Какая ни есть недвижимость, но в Москве она, кажется, самая дорогая в мире. И съездили бы с попутчиками, я бы в дороге за детьми присмотрела. Знаешь, проблемы акклиматизации у малышей, все такое. Василиса сама не в форме.

Степан резко поднялся, включил свет, взял с тумбочки сигареты, подошел к открытому окну, закурил. И только после этого посмотрел на меня потемневшими от гнева глазами:

– Отпуск, говоришь? Наша квартира, наш дом, наша собственность, вдруг ты вспомнила? Отдохнуть? Погреться от ада тех обломков, под которыми столько часов умирал наш малыш? Он и был нашей единственной собственностью. Но мне мент выбил зубы, когда я хотел голыми руками разбирать завалы. Они все там стояли с инструментами, в своих робах, курили, жрали бутерброды и говорили, что нет команды, что начальник не приехал. И давно ты нам такой отпуск придумала? Да еще в компании каких-то темных ворюг из России, в поместье которых произошло убийство.

В тот момент я не сомневалась в одном: Степан сейчас ненавидит меня как единственного человека на земле, который знает все в подробностях о непереносимом горе, сломавшем его жизнь, спалившем его душу. Тогда мы были единым больным целым, одной жертвой. Спасались рядом, но уже по одному, каждый по-своему. Нередкий случай, когда горе связывает, но еще больше разделяет людей, как общее преступление. А гибель ребенка всегда кажется родителям их преступлением. Это изнурительное, бессонное, непрерывное возвращение, поиск спасительных вариантов: а если бы я тогда поступил иначе…

Нет большей пытки, чем искать варианты, когда сама их возможность взорвалась и в муках задохнулась под обломками. Мы тогда восемь часов подряд стояли в пыли и слушали плач своего сына. Не знаю, были ли еще дети под завалами нашего взорванного дома, но мы знали, что там плачет, зовет нас Артем. Эксперты впоследствии подтвердили: этот ребенок умер примерно за час до спасения. Взрывы домов были и после. К примеру, в Магнитогорске, о чем сутками писали и передавали все мировые СМИ. И только у наших спасателей находились такие «уважительные» причины не спасать, как отсутствие особых специалистов и техники по спасению именно детей. И еще более веская причина – нет начальства. Как знает весь мир, одного младенца в Магнитогорске вытащили из-под завалов почти через тридцать часов. Это было похоже на чудо, но он выжил. Я смотрела из Америки, как его несут к самолету, чтобы везти в Москву, и выла от того, что с нашим ребенком чуда не случилось.

Можно ли такое пережить? Нет, конечно. Можно ли не возненавидеть людей, жизнь, страну, место, друг друга? Наверное, тоже нет. Я чувствую, что у нас не осталось больше ничего, ради чего стоит пробиваться друг к другу. Возможно лишь поверхностное забытье, но в нем мы будем бесконечно натыкаться на общее знание, на горящие воспоминания, на острые несовпадения во всем. Мы по-разному плачем.

– Прости, Степан, – сказала я. – Давай дотерпим вместе до утра.

Утром я умылась, собралась и попросила у него развод. Степан сначала взглянул на меня затравленно, даже испуганно, помолчал. И сказал с явным облегчением:

– Давай, Ксения. Я люблю тебя, но мы не смогли.

Я приехала на ранчо в Санта-Фе и спросила Василису:

– Ты хотела бы, чтобы я поехала с вами? Мне как раз нужно в Москве уладить дела со своей квартирой. Там был несчастный случай, взрыв газа, боюсь, не снесли ли дом.

– Спрашиваешь! – радостно выдохнула она. – Ты же сама за свой билет заплатишь? Моя дорогая, я в восторге.

Я попросила ее свести меня с одним из адвокатов, чтобы помог мне уладить с документами. Он же помог быстро оформить развод.

И однажды утром я вошла в детскую:

– Ребята, я еду с вами в Москву.

На меня серьезно и светло посмотрели два голубых и два черных глаза.

А Петя притопал и спрятал личико в моих коленях. То был миг моей правоты. Я не могу вернуть родное, улетевшее сердечко. Я могу смягчить боль живых сердец. Они тут, рядом. Бьются под моими ладонями.

Возвращение

В Москве нас встречали. С одной стороны подошли небрежной походкой три типа без выражений на неотличимых лицах. Руки в карманах, челюсти в такт жуют жвачку. Может, бандиты, может, наоборот, продажные представители спецслужб. Есть такие – слуги всех господ. С другой стороны к нам двигался человек, вызывающий некоторую оторопь и ассоциации с пещерами, шкурами, топором и людоедством. Он шагал размашисто и неуклюже, был выряжен в какое-то карикатурное подобие то ли кафтана, то ли френча. Жидкая козлиная бородка тянулась до груди, украшенной огромным крестом на массивной золотой цепи. Между нею и прилизанными по обе стороны пробора сальными волосами сверкал настороженный и, как мне показалось, совершенно безумный взгляд маленьких бесцветных глаз.

Он приблизился, окинул нас всех пренебрежительным, угрюмым взглядом и склонил голову только перед Александром. При этом прищелкнул каблуками какой-то доисторической обуви и вытянул руки по швам.

– Рад приветствовать, Александр Васильевич. Польщен доверием. Игнат Архипов к вашим услугам. Готов сразу сопроводить на объект.

– Ладно, – небрежно ответил Александр. – Мы пока поедем на квартиру, осмотримся, отдохнем. Я вам позвоню. Видимо, завтра.

– Позволите вас сопроводить на квартиру? – спросило это чучело.

– Нет. Эти люди нас отвезут.

– Тогда честь имею. Буду ждать.

И новый партнер бандита и рэкетира Слепцова зашагал к выходу на своих негнущихся ногах. Интересно посмотреть, что это за гусь и какая участь его ждет. В том, что на его участь у хозяина есть какие-то планы, у меня сомнений не было.

Я улыбнулась детям, провела ладонями по их личикам, по открытым в изумлении ротикам.

Петя вопросительно посмотрел на меня. Он так и спросил: «Надо ли бояться этого козла?» Я ответила обоим:

– Забавный, смешной дядя. Мы еще его увидим.

Я поехала с хозяевами на их квартиру. Она оказалась в добротном кирпичном доме на Остоженке. Четыре комнаты, нормальная мебель, огромный холодильник, набитый едой. В небольшом баре на кухне бутылки с выпивкой.

– Что-нибудь еще нужно? – спросил один из сопровождающих.

– Пока нормально. Можете идти. Я позвоню, если что. Оставь имена, телефоны.

– Да. Вот телефон, в нем все нужные контакты с именами. В любое время суток. Я – Роман, бригадир.

Когда они вышли, Александр расположился у бара, явно собираясь продегустировать напитки. Дети с интересом все рассматривали. Смотрели в окна. Василиса стояла среди неразобранных вещей, как статуя отчаяния и жертва землетрясения. Все ее импланты скорбно поникли.

– Ксю, что это?! Мы здесь будем жить? Все вместе тут ютиться? Да я на такой стул не сяду без изоляции. На такой кровати усну только после наркоза.

– А по-моему, хорошая квартира, особенно для людей, которые бежали от пожизненного срока, – ответила я. – У меня в два раза меньше и в десять раз хуже. И то если она в принципе уцелела. А я кандидат математических наук. И главное: это твоя родина, Василиса. Перед сном прими таблетку: я аптечку положила в этот чемодан, вспомни золотое детство, счастливую юность, блестящую карьеру, уснешь, как младенец.

Я разобрала только детские вещи. Пользуясь отвлеченным состоянием хозяев, оборудовала для детей лучшую комнату – с большими окнами и балконом. Перетащила сюда из соседней, угловой, детские кроватки. Помыла как следует ванну, искупала ребят, уложила их спать. Написала на разных бумажках крупными цифрами свой телефон, показала обоим.

Коля сумеет позвонить, когда у них будут московские номера. Петя может показать кому-то, чтобы меня набрали. Бумажки разложила по тумбочками, под матрасы и даже сунула в двух местах под отжатый плинтус.

Они уснули, в кухне Василиса присоединилась к мужу. Я видела, как она залпом пьет из большого стакана прозрачную жидкость, которая могла быть только русской водкой. Теперь уснет.

Я взяла свою дорожную сумку, нашла неподалеку маленькую гостиницу, сняла номер. И отправилась искать свою квартиру, сломавшуюся и вспыхнувшую от взрыва газа, как бумажный дом из книжки-раскладушки. Свою открытую рану и боль.

Это место

Это окаянное место беды не стало выжженным пятном посреди большого города. Оно не стало угрюмым погостом с одним большим крестом. Оно даже вернуло свое серое умиротворение, как будто его не сносило взрывной волной, как будто не поливало кровью, не проклинало общим воплем слетающих с земли жертв.

Когда я подошла совсем близко к нашей старой девятиэтажке, рассмотрела обновленный, укрепленный фундамент, заплатки на стенах, новые крышу, окна и двери. На двери подъезда блестел кодовый замок, тоже новый, но той самой допотопной конструкции. Я набрала код, он тоже оказался прежним. В вестибюле наткнулась на тетю Клаву с первого этажа. Она сначала уставилась на меня подозрительно, потом в глазах мелькнуло узнавание.

– Ксения, ты, что ли? А мы тут с соседями недавно тебя вспоминали. Как вы все вдруг пропали тогда. Кто-то говорит: да они вроде все под завалами того…

– Не все, тетя Клава. Только Артем. Мы с мужем уехали в Америку.

– Ну и слава богу. Извини, что сказала. Знаешь, мы так до сих пор друг друга и не пересчитали. У каждого свое. Потом тут было такое… Опознавали, хоронили. Ремонтировали без отселения. Жили в руинах, пыли, грохоте, многие без вещей и без копейки. Но видишь, как наладилось. Можно сказать, красота.

– Можно сказать и так. Как у тебя дела?

– Лучше всех. Я одна. Если бы погибла, некому было бы горевать. Выжила, сама себе радуюсь. А ты прямо красавицей стала, я даже не признала сначала.

– Спасибо. Там климат хороший. Океан и все такое. Я поднимусь к себе. Даже страшно смотреть.

– Не бойся, все сделали, все одинаковое – стены, полы, окна, двери. Ключи новые только в ДЭЗе возьми. Вовремя ты вернулась. Тут в твою квартиру кого-то уже приводили. Наверное, решили, что она – ничья. Знаешь, кто у нас норовит продать все, что плохо лежит.

Это я знала отлично. Через пятнадцать минут стояла у окошка оператора МФЦ и холодела от ее металлического голоса: «Квартира по этому адресу в списке пропавших без вести владельцев. Таких квартир семнадцать… Женщина, я не могу определить – вы оживший владелец или кто-то еще. Это не ко мне». Еще через десять минут я открыла дверь нашего бывшего начальника паспортного стола. Теперь он какой-то начальник здесь, сидит в кабинете под лестницей, и к нему очередь из людей с приготовленными кошельками в руках.

– Здравствуйте, Иван Николаевич. Узнаете меня?

– Чего пришла, Калинина? – маленький человечек с большим животом, подпирающим стол, уставился на меня глазками-пуговками без всякой радости.

– Ключи взять от своей квартиры. Мне в ДЭЗе сказали, вы изъяли. А здесь – что квартира в списке пропавших без вести владельцев. И спросить, не вы ли, случайно, туда водите покупателей?

– Ох, люди. Уже наврали. Мы просто заходили посмотреть. Стоит три года пустая квартира. Знаешь, все соседи сомневались: живые ли вы.

– Соседи, может, и сомневались. Но именно у вас мое заявление о временном выезде за границу, адрес, телефоны, электронная почта. Отправить письмо или позвонить – это в сотни раз быстрее, чем договариваться с кем-то о просмотре и тащить людей в чужую квартиру. Но практический смысл имеет только второе.

– Ладно, не кипятись. Закрутился, забыл, такое горе. Правильно пришла, у меня как раз случайно ключи твои. Как отдохнули? С мужем приехала?

– Одна. Привезла заявление от мужа – просит его снять с регистрации в связи с тем, что остался на ПМЖ. Развелись мы.

– Да ты что! Надо же. Другую, что ли, нашел? Ладно, не мое дело. Все сделаем, иди осматривай квартиру. А я быстро тебя вытащу из списка пропавших без вести. Прямо сегодня свет, газ и воду дадут. Купи кровать и стол, можно жить. Хочешь, я тебе притащу лишние?

– Спасибо, я справлюсь.

Пустое, безликое, ничье помещение встретило меня запахом краски и неистребимой гари. Запах воскрешения, который отчетливее, беспощаднее и, конечно, больнее смерти.

Прошла две маленькие комнаты до того угла, который был у нас огорожен и оборудован под детскую. Преодолела половину своей жизни, всю свою любовь. Добралась до беззубой улыбки синеглазого Артема, до его последнего крика… И выползла из дома скорбной старухой с испепеленной душой и без единой надежды.

Часть третья. Большие перемены

Василиса

Василиса больше не была мне хозяйкой. Это все стороны решили сразу и почти без слов. Василиса, наморщив лоб, посчитала на калькуляторе, сколько будет на рубли пятьсот долларов в неделю. Умножила на курс доллара, затем на четыре, чтобы получить сумму за месяц, ахнула, увидев результат:

– Больше ста двадцати четырех тысяч, прикинь? Наверное, тут совсем другие цены. Узнай, а? – сказала американская миллионерша.

– Узнай сама. Так же просто, как посчитала. Набираешь в гугле «стоимость услуг няни в Москве». Смотри приходящую, видимо, цена за месяц. Я буду приходить регулярно, но, как ты понимаешь, постараюсь вернуться к своей работе.

– Конечно, приходящую. Не на голову же я себе ее посажу. Насчет тебя, конечно, поняла. Думаю, у тебя есть совесть, и ты не оставишь нас всех без помощи.

Короче, она узнала, что приходящая няня из фирмы для детей такого возраста стоит минимум пятьдесят тысяч в месяц. Посоветовалась с консьержкой и наняла девушку-таджичку Ферузу за двадцать в месяц.

Феруза с трудом подбирала русские слова, понимала вообще только простые предложения. Именно этим она понравилась Александру… Василису Феруза сразу пленила тем, что за те же деньги взялась готовить для всех и убирать всю квартиру.

О том, чтобы дети ходили в садик, не было и речи. Мало ли что расскажут. На салоны и пластические клиники для Василисы муж тоже наложил запрет. Ее откровений и знакомств он опасался больше, чем невинной болтовни детей.

Я приходила сюда со своим ключом каждое утро, когда дети еще спали, Ферузы еще не было. Готовила завтрак, кормила детей, они умывались, делали зарядку, гуляли в недолгой тишине и короткой свежести московского утра. Говорили обо всем. Договаривались, куда пойдем на экскурсию в выходные.

Потом ехала на работу. Я купила небольшую подержанную машину, чтобы не терять время на дорогу.

В нашем институте все было по-прежнему. Жалкий диктат угасающего финансирования, отсутствие перспектив самых интересных проектов, исчезающая возможность опубликоваться в хорошем международном издании.

Директор Борис Соколов с облегчением согласился на мое же предложение – работать несколько часов в день по договору. Сумму даже стесняюсь назвать. Так не в ней же было дело. В царстве науки истина живет и в самой убогой хибаре. Любые внешние трудности, ограничения, запреты и решетки – это всего лишь тьма и тлен, которые бессильны перед светом самых маленьких открытий.

Я хотела вернуться туда. Вернуть себе азарт, отчаяние и восторг настоящей борьбы – вчерашнего знания с догадкой из завтра. Только в этом – по-настоящему великий смысл наших усилий, томления душ и напряжения мозга, который был задуман природой как подарок, оружие, единственно возможный храм.

За три года работы в Америке я накопила скромную по всем понятиям сумму. Квартиру свою успела выхватить из вороватых лап Ивана Николаевича. Колеса были. Осталось совместить мое возвращение к науке, – а у меня это запойные, круглосуточные терзания, – с той задачей, которая меня привела в Москву.

Не знаю, как, от чего и зачем, – но здесь я стерегу двух детей. Я даже не сформулирую, кто они мне такие. Я ни за что не произнесу слово «любовь», оно погибло под завалами. Но необходимость наблюдать, контролировать, поджидать опасности вокруг Коли и Пети возникла в сознании как будто без моего участия. И существует как аксиома, как долг и как моя большая тайна.

Для работы есть всегда длинные ночи. А днем я вновь возвращаюсь в квартиру Груздевых. Василиса встречает меня со стоном облегчения и подготовленной порцией нытья. Она ничего не делает. И все больше пьет. Ее откровения и жалобы становятся все более откровенными и, сказать по правде, все более тошнотворными.

В Штатах дорогой хирург написал ей тома инструкций по уходу за собой и своими архитектурными излишествами. Здесь, в обычной московской квартире, без специалистов, салонов, медицинских очищающих и поддерживающих процедур даже посещение туалета становилось для нее проблемой. И она рассказывала мне об этом в самых неприятных подробностях. А уж тема постели с мужем – это пытка для меня. Как, сколько минут, в какой позе, когда в последний раз…

Я смотрю на нее и тихо ужасаюсь про себя. «Восточный рисунок» глаз смялся, скомкался, обвис. На грудь и зад смотреть страшно. Губы шлепают, как сдувающиеся мячи. Это все требует обновления, черт знает чего еще. Если уж однажды пришла такая идиотская идея в башку, надо быть готовой обслуживать собственное тело, как мумию в мавзолее.

И, возможно, не внешность самая большая проблема. Маленький, инфантильный мозг Василисы не справляется ни с переменами, ни с водкой.

Однажды мне даже показалось, что она под настоящим наркотическим кайфом. Она заговаривается, постоянно что-то забывает, мучительно вспоминает, по любому поводу впадает в панику и истерику. Это деградация.

Василиса в опасности. Василиса и сама опасность.

Александр

С Александром совсем другая истории. Он собрался, как хищник перед очередным прыжком, стал энергичным, сосредоточенным, внимательным, уверенным. Похудел без всякого тренажерного зала и бассейна, казался подтянутым и сильным. Впрочем, в его телефонных разговорах я пару раз слышала слова «сауна», «приду подкачаться в твой клуб». Дома он теперь днем почти не бывал, вечером не всегда и, как я заметила, часто приходя на рассвете, ночевками тоже Василису не очень баловал.

Александр вернулся в свою среду и знакомое, изученное окружение бандитского рынка России девяностых годов, когда именно криминальный талант был главным путем к успеху, к большим и невероятно большим деньгам для мелких советских воришек, для отсидевших хулиганов и налетчиков. Сейчас все эти урки стали уважаемыми олигархами, депутатами, владельцами государственных корпораций. Они пришли во власть и в структуры, охраняющие власть. Не факт, конечно, что они легко примут беглого и в свое время кем-то списанного, возможно, приговоренного претендента на кусок пирога. Но, кажется, именно предстоящая борьба возбуждала и пьянила Александра. Он был постоянно напряжен, как натянутая тетива, и больше не глушил спиртное ведрами. Он явно не хотел быть застигнутым врасплох.

Однажды в воскресенье я приехала днем, чтобы увезти детей на пароходную прогулку по Москве-реке. Складывала на кухне в корзинку-холодильник лотки с едой для перекуса. Не даю детям в дороге то, что продается в палатках.

Василиса еще спала: она раньше часа-двух не встает с постели. Александр вошел, сел за стол, на котором я разложила продукты и фрукты. Какое-то время молча наблюдал. Потом вдруг произнес:

– Ксения, в нашей жизни многое изменилось. Ты больше не няня за пятьсот баксов. Ты стала настоящим другом после того, что случилось на ранчо. Хотел сказать, что я это вижу и ценю.

– Внесу ясность, Александр. В этом доме я друг – только мальчикам. Все остальное меня по-прежнему не касается.

– Не скажи, – возразил Александр, – Василиса совсем поплыла, только ты ее и держишь в сносных рамках.

– И это ради детей.

– Понимаю. Ты – порядочный, последовательный, ответственный и добрый человек.

– У нас производственное совещание? – рассмеялась я. – На повестке раздача завалявшихся под флагом знаков почета?

– Типа того. Я рассмотрел тебя в деле и пришел к выводу, что ты могла бы помогать иногда и мне. Ты скажешь, что у меня есть свои исполнители, и ты их наверняка глубоко презираешь. Они есть. Но и презираешь ты мое окружение за дело. Нет ни в ком ни порядочности, ни большого ума. О приличном образовании вообще речи нет.

– Александр, неужели все настолько изменилось, что ты собираешься вкладываться в прогресс? В проект, требующий кандидата матнаук на подхвате?

– Прогресс – понятие очень растяжимое. – Александр встал и плеснул себе в стакан виски. – И вообще. Большое видится на расстоянии. Я не светоч, но человек, который знает, как делать деньги из того, что другие не рассмотрели, такой человек – не куль муки по дороге в прогресс. Нищего прогресса не бывает.

– Смешно. Твое новое дело как раз и есть куль с мукой.

– Вот именно. Как говорится, начнем с истоков. С исконного, посконного, святого хлебушка. А там и соль к нему найдется.

– И воздух этой кухни вдруг пропитался духом одного мракобесного партнера, – радостно заметила я.

– Ну да. Игнат, конечно, здорово перебарщивает, когда косит под невменяемого. Но когда-то это спасло его свободу и жизнь. У него, кстати, высшее экономическое образование и был серьезный, поставленный бизнес. Отобрали, на него объявили охоту. Отсиделся в психушке, вышел с неплохой идеей особо патриотической пекарни. Я вижу в этом перспективу.

– Отмывать деньги через его посконные булки?

– Немного грубо, но близко к сути. Так ты согласна мне помогать иногда? Я не Василиса, услуги дружеские, но с вознаграждением.

– А что нужно делать?

– Держать с Игнатом связь по небольшим вопросам, которые, кроме нас, никого не касаются. Время от времени ездить в его поместье в Домодедово с небольшой сумкой-тележкой, как обычная москвичка едет на дачу к себе или друзьям. Дело в том, что моя, скажем так, охрана прослушивает все мои телефонные переговоры, просматривает все мои перевозки и поездки. У нас общее дело, но кое о чем им знать не стоит. Как тебе предложение? Вознаграждение – от двух до десяти тысяч баксов за поездку.

– Немножко кинуть партнеров, – задумчиво проговорила я. – И меня же уложат, как Григория, в случае чего.

– Никаких оснований тебя в чем-то подозревать, во-первых. И ты мне стала дорога, во-вторых и в-главных. Это значит, что твоя безопасность – моя забота.

Последнее заявление, конечно, самое циничное и где-то смешное в свете того, что мне лучше всех известны подробности кончины его последнего дорогого друга Григория. Но я взяла и согласилась.

По разным причинам. Деньги мне понадобятся, в этом нет сомнений, а я сейчас рядом с ними живу. Опасность, связанная с моей близостью к этому криминальному семейству, достанет меня в любом случае. Я понимаю, что застывшей такая ситуация быть не может. Так лучше же участвовать и пытаться управлять ее развитием.

Да еще мое жгучее любопытство требовало рассмотреть всю эту смертельную бодягу изнутри. А вдруг именно мне будет принадлежать открытие по спасению. Не себя, у меня нет ни одной причины чего-то хотеть и о чем-то мечтать. Кроме: пусть узнают покой и счастье дети, которых судьба зачем-то поставила на моем странном, ставшем совсем одиноком пути.

Игнат Архипов

В свою первую поездку я отправилась на метро и электричке. Клетчатая сумка на колесах была набита с верхом. С двух сторон закрытой мягкой крышки торчали буханки хлеба, длинные пучки зеленого лука, толстые батоны колбасы. Это было украшение. Под ним плотно лежали пачки долларов – по количеству и весу не меньше трех миллионов. Потому и электричка. Я подумала, что, если попаду в машине по дороге в какое-то ДТП, – все закончится, не успев начаться.

Дом Игната Архипова находился примерно в сорока минутах ходьбы от станции. Дорога нормальная, между старыми, могучими деревьями, которые защищали от палящего солнца.

В тот день было больше тридцати пяти градусов на солнце. Теплынь, как в Калифорнии. Между добротными домами не меньше трех этажей – большие расстояния. Жилище Игната я бы нашла и без адреса. Видно, сам проектировал. И нашел таких же чокнутых исполнителей. Из современных материалов они соорудили дикое, мрачное подобие допотопной избы с обшивкой из целых, состаренных, якобы подгнивших бревен, с крошечными подслеповатыми окнами, в которых блестели пуленепробиваемые стекла. Даже крыша была покрыта имитацией мокрой соломы, и торчали такие же черные дымоходы с синтетическими пузырями дыма.

Огромный ржавый амбарный замок на воротах прятал в себе современное электронное устройство. Я набрала на нем сообщенный мне по смс код (он всякий раз будет новым), и ворота немного разъехались, дав мне для прохода небольшую щель. Когда я вошла, они вновь сомкнулись, почти проехав по моей спине.

Игнат встретил меня у крыльца, пристально глядя своими сумасшедшими глазками под кустами неопрятных бровей. Он был в серой косоворотке и сапогах до колен. Буркнул: «Пошли», – подхватил мою сумку и вошел в дом.

Шли по темным коридорам, освещенным небольшими светильниками, стилизованными под свечки и лампады, вошли в довольно просторную комнату, которая, вероятно, была его кабинетом. Огромный неструганый стол, деревянные стулья с высокими прямыми спинками. Иконы в черных рамах на стенах из тех же якобы подгнивших бревен. А на столе ноутбук последней американской модели. Между иконами приличные такие мониторы.

Игнат кивнул мне на стул, Потом зашел в какой-то захламленный закуток, повернулся ко мне спиной и стал доставать содержимое моей сумки. Считал, потом сложил в подобие огромного старинного сундука. И по движениям его рук я поняла, что он набирает шифр современного сейфа.

В ту первую поездку я мало что увидела. На обратном пути он завел меня в кухню с чугунками и ухватами, липовыми печами, – все это оказывалось современной изуродованной техникой. Там стояла женщина в длинной черной юбке и белом платке, завязанном от бровей. Она поставила передо мной кружку с ледяным квасом, и, пока я его пила маленькими глотками, она пристально, остро и недобро разглядывала меня небольшими серыми глазами. Интересно то, что эти глаза смотрели с очень ухоженного лица, явно знающего дорогие аппаратные косметические процедуры и очень хорошие кремы.

К выходу мы прошли через огромный угрюмый холл. По нему ползали с тряпками две девочки лет двенадцати и пятнадцати. Тоже в длинных юбках и платках.

Я, наверное, слишком внимательно на них посмотрела, потому что Игнат счел необходимым объяснить:

– Дочери. Прислугу мы не заводим.

Из пояснения я сделала вывод, что он меня признал в качестве сотрудника. Решил прояснить, что не использует детский наемный труд. А своих может с кашей есть. Так это и Дума в России разрешила.

На крыльце он вручил мне заклеенный конверт.

– Тут расписка в получении. Александру – наилучшие пожелания.

Мало я увидела в тот раз, но не было сомнений в том, что это мрачное царство лицемерия заполнено большими тайнами и маленькими секретами.

Сумки у меня будут тоже разовыми, как и код доступа.

Возвращалась я в Москву налегке, а ощущение было таким, как будто сбросила не сумку с деньгами, а платформу с кирпичами. На этот раз как-то уцелела. С Александром была договоренность, что по телефону ему не звоню. Приеду в пекарню.

Я была в ней впервые.

Слава богу, у Александра нормальный кабинет, в нем человеческая техника. И никакой садистской мебели, похожей на предметы для пыток.

Я упала в мягкое кожаное кресло. Он положил мне на колени одну за другой двадцать зеленых бумажек по сто долларов.

– Начинай делать сбережения. По поводу расходов обращайся сразу ко мне. Ты сегодня стала моим маленьким финансовым партнером. Учитывая секретность, незаменимым, – объяснил, как отец родной. – Не хочешь выпить, посмотреть наш ассортимент? Есть горячий хлеб, только что испекли.

Я выпила виски, съела большой ломоть горячего хлеба. Ощутила лихую легкость. И даже свободу в совсем несвободных обстоятельствах. Но в тот миг как будто растаяли все опасности. И я могу бежать отсюда с концами. А могу продолжать стричь этих стремных ворюг, пока не придумаю возможность создать какой-то благополучный и защищенный мир.

Какая глупость. Я сидела на кочке посреди ядовитого болота, которое не затянет на дно только в одном случае. Если его залить бензином и спалить. Но без передышки на глупость мне просто не дожить до завтра.

На обратном пути мы проходили по отделу сопутствующих товаров.

Я взглянула и ахнула:

– Александр, что это?! Розги, плети, какие-то ремни, явно предметы истязаний. Ты связался с безумной скотиной, но сам-то соображаешь немного? Тебя посадят не за мошенничество, а за распространение предметов насилия. А эти плакаты! Вход запрещен нерусским, геям… Ты в своем уме? Это же гнусная дискриминация. Статья!

– Не обращай внимания, Ксю, – он нежно обнял меня за плечи. – Это все бутафория, отвлечение внимания от серьезных вещей. Нет, здесь меня за дискриминацию точно не посадят. Это не Америка. А журналисты поболтают о нашем диком, несовременном и, стало быть, безопасном для продвинутых конкурентов бизнесе. Примерно так. Понимаешь?

– Такая тупая мужицкая хитрость? И ты считаешь, это сработает? Да от этого всего несет протухшим товаром, немытыми людьми и гнилыми мозгами. Это реклама?

– Нет. Пока просто защита. Насекомых отпугивают жидкостью с плохим запахом. Мед – это для другого. Это потом, не сейчас и не здесь. Как-то не подумал, что ты выдашь такую реакцию. Но я ее услышал, и она мне интересна. Обещаю подумать. Плакаты уберу наверняка. А у меня к тебе будет совсем другое предложение. Выход в свет. Один пробный элитный прием. Василису нам надо привести в порядок. Ты будешь вроде сама по себе. Встретимся на месте, и я представлю тебя одному очень нужному человеку. Вся организация и твое платье – моя забота.

На прощание Александр коснулся губами моей щеки и шепнул:

– Ты должна быть на приеме еще красивее и соблазнительнее, чем всегда. Дело именно в этом – обаять, поразить умом и образованностью. Там такие женщины бывают редко при всем обилии. И больше ничего, заметь. А цена – как за задание. И еще: мне так понравилась твоя забота обо мне. Хотя уверен на тысячу процентов: если спросить тебя об этом прямо, ты скажешь: «Пошел на хрен, козел и бандит».

– Примерно так, – ответила я.

Часть четвертая. Свет, тьма и оборотни в тумане

До приема оставалась неделя. Я составила план по реабилитации, восстановлению и приведению Василисы в человеческий облик. Поискала частные предложения косметологов, парикмахеров и визажистов. Потом изучила перечень их услуг и решила, что я со всем лучше справлюсь сама. Во всяком случае, это будет спокойнее и проще – без позора перед незнакомыми людьми и опасений, что они понесут свои впечатления куда не надо. Составила список лучшей косметики, духов, краски для волос и дала Александру вместе с ценами. На словах добавила:

– И еще, может быть, главное. С Василисой этот вопрос не смогла решить. Пусть Феруза ночует в доме. Сейчас дети практически одни. Случись что… Даже попить им некому принести. Василиса не будет против, она этого и не заметит. Но платить нужно иначе. Сейчас девушка получает в четыре раза меньше, чем это стоит. Если ты согласен со списком, ночевками и прибавкой Ферузе, переведи сумму мне на карту. У Ферузы карты нет, она понимает только наличные.

– Конечно. Ты куда-то Василису повезешь?

– Нет, ты же видишь, в списке нет салонов. И в дом решила никого не звать. Будем справляться сами.

– Молодец. Это хорошее решение. Посмотри ее гардероб, нет, лучше назови мне ее теперешний размер и скажи, что, на твой взгляд, ей сейчас подойдет. Задача – не бросаться в глаза якобы от слишком большого вкуса и изысканного воспитания.

Фу-у-у-у, в какую мороку я вписалась.

Пришлось в институте отпроситься на всю неделю. Зато дети были счастливы: я торчала в квартире Груздевых с рассвета до ночи. На моем планшете было не меньше тысячи инструкций по очищению организма, выведению из него всякой дряни, восстановлению цвета живой кожи. Столько же всяких диет для активности, покоя, не затуманенных препаратами и алкоголем реакций.

Василиса брыкалась и хамила, как и положено массовке секс-тренингов, когда из нее насильно пытаются вывести самое главное и дорогое – улицу и помойку. Но я как садист-вивисектор каждый день отмечала крошечный позитивный результат. Осмысленнее взгляд, ярче глаза, внятнее дикция, точнее жесты. А потом одутловатость лица стала понемногу спадать, самые уродливые складки на теле разглаживались. Мне удалось даже затащить ее на тренажер, который я дописала к списку, выданному Александру.

Чтобы малышам не было скучно ждать меня, я их сделала публикой. Сказала, что мы с их мамой так играем и веселимся. И они падали от хохота с дивана. К счастью, это дети, которых не пугают ни мат, ни жуткие угрозы: «Отстань от меня, Ксю, сука ты драная. У меня уже лопнуло терпение, сейчас выкину тебя из окна на фиг».

Коля даже важно объяснял Пете:

– Это мама говорит, как в кино про бандитов. Она так шутит. Она не выбросит Ксюшу. Мы пойдем с ней гулять на самом деле.

Конечно, Василиса по ночам напивалась. Не могла же я ее заковать в кандалы. Но я значительно уменьшила количество бутылок в баре. А Феруза, которая теперь оставалась ночевать, выполняла спецзадание: когда Василиса начинала бутылку, Феруза тихонько отливала из нее водку в раковину и добавляла воды в бутылку.

Александр редко бывал дома по ночам. Говорил, что остается в офисе, решает самые важные вопросы. Но однажды я пришла рано утром, как всегда, и застала такую сцену.

На кухонном полу в луже валялись осколки разбитой бутылки и стакана. Василиса полулежала на низком кухонном диване, Александр склонился над ней. Я увидела его со спины и даже не сразу поняла, в чем дело. Подошла ближе. Он избивал жену, а она даже не сопротивлялась и не кричала, только издавала глухие, утробные стоны. Он бил ее профессионально, по-бандитски, не оставляя видимых следов, по животу, груди, бедрам. Месил женщину кулаками, а потом поднял ногу и поставил ей на живот со словами:

– Может, так что-то дойдет до тупых, проспиртованных мозгов!

От него просто несло такой первобытной, жестокой, неотвратимой яростью, что у меня от страха похолодели руки и ноги. Это же опытный, расчетливый убийца, количество преступлений которого никому не известно.

У меня пропал голос, я боялась к ним подойти. И убежать была не в состоянии. И тут Василиса издала какой-то щенячий писк, и что-то во мне оборвалось. Я схватила напольную вазу из дорогого фарфора полтора метра высотой, приподняла, сколько смогла, и бросила на пол. Она разлетелась на плитке с грохотом. Александр оглянулся, посмотрел на меня, как мне показалось, белыми глазами. Поднялся.

– Ты что творишь, твою мать?! – начал тихо и угрожающе двинулся ко мне.

– Теперь со мной разберешься, великий рэкетир, решала и криминальное дерьмо? – во мне уже не было страха, только страшная ненависть и презрение. – Но со мной просто, как с Василисой, не получится. Придется убить, как Григория, и сделать детей свидетелями. Хорошо, что они сейчас – твои кошельки. А то бы и им конец.

Он стоял передо мной и смотрел мне в лицо с интересом.

– Как же я тебя недооценивал. Так ты следишь за мной с самого начала? Информацию собрала. А ты точно пришла к нам по своей инициативе, случайно?

– В бандитских сериалах ответы на такие вопросы получают с помощью паяльника, на худой конец, утюга. Безвкусный ты и бездарный мудак. За что ни возьмешься, что ни скажешь, сразу лезет суть подзаборного урки. При всех твоих миллионах. Я пришла просто так, скажу на всякий случай. Осталась, потому что дети понравились, при всем отвращении к родителям. Ударить себя не дам, а умереть не боюсь. Если дотронешься, в любом случае придется убить.

– Прекрати, дурочка. Из какой ерунды ты сделала большую драму. Так ужасно оскорбила меня. Я ничего плохого Василисе не сделал. Ты же в курсе: мне важно, чтобы она была в форме. А тут прихожу утром, а она лыка не вяжет, вторую бутылку допивает. Небольшая встряска, которую даже врачи рекомендуют в случае истерики и припадков безумия алкоголиков. Помоги ей, пожалуйста. А я посплю в офисе. Не буду здесь никому мешать. Спасибо за откровенность. Не знал, что ты меня так презираешь. Что я тебе настолько противен. Так смотрят только на криминальное дерьмо, каким ты меня и считаешь. Не стану спорить. Не в моем положении. У нас все в силе. Платья вам обеим пришлю сегодня сюда. Заеду завтра вечером. Мы с Васей поедем вместе, а ты приедешь через полчаса на такси. Не в своей ржавой консервной банке. До связи.

И он хлопнул входной дверью. Только после этого меня забила нервная дрожь. Мы прояснили позиции, как говорится.

Я сначала убедилась, что дети еще спят. Потом успокоила трясущуюся и рыдающую Ферузу. Глотнула виски из оставшейся целой бутылки. И лишь после всего начала собирать по частям Василису.

На вечер мы все явились, как и было задумано – в лучшей форме.

Василисе я выбрала, а Александр купил бледно-голубое платье из тончайшего шелка работы молодого итальянского дизайнера. Узкая стоечка обнимала ее вполне красивую шею, ее украшали мелкие розовые жемчужины. От ворота – мягкие складки до пояса с резинкой и золотой цепочкой. Юбка прямая, падающая вниз продольными свободными волнами. Ткань и фасон делали Василису стройнее, женственнее, легче. Под голубыми полупрозрачными складками ее несуразная грудь выглядела даже сексуально. Сзади драпировка юбки тоже все скрасила.

В лице я постаралась выделить глаза и убрать акцент с губ, форма которых совсем поплыла. Тон выбрала – слоновая кость, совсем без румянца. Только ее природная, смягченная смуглость. И темные глаза на этом фоне, в обрамлении искусственных, но очень качественных ресниц смотрели печально и трогательно. Удалось схватить и сохранить то выражение, которое у нее появилось после сеанса испуга, проведенного Александром.

Мне Александр выбирал платье сам.

Как только я его достала из коробки, развернула прозрачную бумагу – сразу поняла, что стоит оно раза в два дороже, чем платье Василисы. Так у меня же это рабочая одежда для особого задания! Удивительно: с размером он в точности попал, хотя ни о чем не спрашивал у меня, а я сама и не подумала бы что-то с ним обсуждать. Это было черное, скромное платье, которое затмит наверняка самые броские туалеты.

Это был пик совершенства. Декольте глубокой лодочкой с изящным мысом на груди, как перевернутый парусник. Плечи опущены, руки обхватывают короткие рукавчики с узкими манжетами. До талии в обтяжку, юбка чуть расклешенная. К нему черные туфли и кулон на тонкой цепочке из белого золота – небольшой сапфировый цветок. Александр написал на коробке, что кулон – подарок фирмы. Ладно, пусть будет так.

Я вошла в зал, когда большинство гостей были уже в сборе. Увидела Александра с Василисой. Смотрелись они как чета королевских кровей.

Александр был потрясающе элегантным в костюме от Армани. В том, что это давно привычный для него стиль и образ, можно было не сомневаться. Не каждая звезда экрана сейчас сравнится с мафиози. Я посмотрела на пару, с которой они чинно беседовали, и подавила возглас изумления.

Мужчина примерно в таком же костюме, как у Александра, был Игнатом Архиповым. И волосы не сальные, и бородка причесана, как у нормального человека. Блондинка в эффектном длинном белом платье, облегавшем ее плотную, пропорциональную фигуру, была его женой Катериной. Вся из себя непринужденная светская дама.

Елки-палки, куда же я попала? Они все такие великолепные и благородные, пьют шампанское, мило шутят. Но не попадет же обычный приличный человек в компанию рэкетиров, убийц и воров?! Такой человек им просто не нужен. Они же собрались, чтобы решать дела, эти оборотни, рыцари подворотни, оружия и контрабанды.

Александр пошел мне навстречу, радостно улыбаясь, как будто встретил приятную знакомую, которую не видел много лет. Поцеловал руку, сжал локоть, шепнул в ухо: «Ты – прелесть». Повел представлять каким-то людям, которые произносили дежурные слова и комплименты. И только рядом с одним человеком он процедил, не разжимая губ:

– Соберись. Это он. Вас посадят рядом.

Человек протянул мне руку и представился:

– Валентин Федоров. Александр говорил мне, что ждет свою давнюю знакомую, но забыл сказать, что она – красавица.

Все. Мы оба в клетке. Теперь каждый поведет ту игру, на которую его запрограммировал дрессировщик.

Домой я приехала на такси часа в два ночи. От подъезда ко мне шагнули тени – человек в бесформенных штанах и собака.

Голос тети Клавы произнес:

– Батюшки, Ксения, это ты! А я смотрю и думаю, что за принцесса к нам приехала.

– Откуда собака, тетя Клава?

– Взяла на благотворительной раздаче. Что-то типа: «Возьми из приюта, не покупай». Как будто я могу что-то купить. И знаешь, Ксюша, рада я до соплей. Вроде дите у меня появилось. Милкой назвала, как девочку.

– Так это же отлично.

Я погладила маленькую черную дворняжку с умильной мордочкой и блестящими глазами, сияющими от любви ко всем. Вошла с ними в подъезд, поднялась в квартиру и упала без сил на диван, свою вторую после стола мебель. Я все время жду какой-то развязки, но все постоянно только начинается. Открыла ноутбук, нашла в гугле «Валентин Федоров», посмотрела снимки, почитала биографию. Биография – на километр: посты, награды, сейчас советник премьер-министра.

Тьма

В доме Груздевых появился паренек в больших и стильных очках, за которыми прятались темные, раскосые, отстраненные и очень умные глаза.

Александр его представил мне так:

– Байдар, программист – гений из Казахстана. Будет нашими глазами и в большой степени мозгом. В деле проверен. Мой кабинет сегодня переоборудуют. Техника, бронированная дверь и вход по коду. Кроме нас с тобой, код будет только у него. Бади, это – Ксения, мой помощник.

– Очень приятно, – безразлично взглянул на меня мальчик.

Только со временем я поняла, что ему около тридцати. Просто такой щуплый, маленький, как будто бесплотный, – человеческая модель искусственного интеллекта.

Все верно. Сегодня нелепо отжимать бизнес, размахивая пистолетом и зарывая трупы в канаве. Сегодня побеждает тот, кто захватит больше информационного пространства с оружием прогресса наперевес. Ключи от всего лежат не на блюдечке с голубой каемочкой, а в виртуальных облаках.

Я с болью вспомнила обшарпанные стены своего НИИ, допотопные компы, наши жалкие попытки верности богине всего сущего – науке. Не мы недостойны ее, это она уходит от нас к богатому. Не корысти ради, а потому что наука не может не развиваться, она по своей природе не может умереть в нищих закутках. В любом веке наука найдет своего Илона Маска, который сумеет позаботиться о ее будущем. В вынужденных промежутках побудет с бандитами.

– Раз речь о настоящей технике, Александр, – попросила я, – купи, пожалуйста, хорошие ноутбуки детям. Байдар посоветует, что взять. А к тебе, Бади, просьба: можно я буду обращаться с вопросами обучения детей? На хорошем пользовательском уровне. Я сама терпеть не могу учебники и инструкции, сразу засыпаю. Дети маленькие, они это вообще не захотят понять. Только охоту отобьет.

Байдар вопросительно взглянул на Александра. Тот уточнил:

– Ты уверена, что это им нужно? Обычно мамаши вопят, что это вредно.

– Я уверена. Жизнь сейчас сложная, непредсказуемая. Самый маленький и беспомощный человек должен уметь найти помощь, любую информацию и выйти к любой аудитории людей.

– Как у тебя все масштабно и глубоко, – рассмеялся Александр. – Я не против, конечно.

– Без проблем, – кивнул Байдар.

С этого момента бизнес Груздева – Архипова стал стремительно меняться. Начались обильные инвестиции в разные финансовые проекты, торговые, часто совсем неизвестные кампании. Под брендом «ГРАЙ» появились сети аптек и ювелирных магазинов. Отличные помещения в прекрасных местах, с современным оборудованием, яркими, богатыми витринами и пустыми залами. Те самые загадочные магазины и аптеки, в которых одного или двух покупателей за день можно увидеть, если есть терпение подождать.

Так выглядит только одно: блистательное отмывание грязных денег. Значит, уже поставлен основной бизнес – наркотики, оружие, рэкет, заказы на похищения и убийства. Александр вернулся домой.

Байдар не работал, он растворялся в деле, исчезал как живой человек перед монитором. Только бегали стремительно пальцы и хватали летящую снегопадом информацию черные, напряженные и возбужденные глаза. Он мог не есть сутками, он даже в туалет ходил крайне редко. Уникальный организм на обслуживании мозга.

Я ввела наш ритуал. Приходя в квартиру, покормив детей, я готовила легкую и очень питательную еду для Байдара. Заходила с подносом по коду в кабинет. Ставила еду перед ним, хлопала в ладоши над ухом. Он, не глядя на меня, кивал и начинал есть, не отрываясь от дела. Меня он не замечал. Если Александр меня сюда допустил, значит, я – посвященный человек. И я смотрела на его операции. Теперь он, а не Александр переводил куда-то огромные суммы, принимал еще большие.

Я спросила однажды:

– Если этот комп взломают, хакеры выйдут на адреса получателей и отправителей?

– Практически нереально, – серьезно ответил Бади. – По этому айпи они выйдут на скотоводческую ферму в Монголии на краю степи. С получателями и отправителями – еще более сложная история.

Говоря цинично и грубо, за бизнес Груздева, своего хозяина, я могла быть спокойна. Такие предприятия существуют и прекрасно развиваются десятилетиями под носом у всей армии правоохранителей. А контакт с властью, столь необходимый для стабильного успеха, похоже, он как раз и поручил мне.

С Валентином Федоровым я уже не раз встречалась в офисе Александра. И мне не показались эти встречи случайными.

Однажды вечером он позвонил мне по моему мобильному телефону, номер которого я ему не давала. Никаких предложений, просто поговорить о жизни и спросить, как дела. После первого разговора такие звонки стали дежурными. Это был осторожный и скрытный человек. В осуществлении своих идей и на подступах к своим желаниям он крался медленно и бесшумно, как охотник на редких птиц. От Александра я тоже не получала никаких поручений и инструкций на его счет. Но не было сомнений в том, что Александр отслеживает ситуацию. И что в приложениях Байдара есть и мой телефон, просматривается наверняка и моя квартира. Не исключено, что Федорова тоже. Видео из дома Игната Архипова я уже заметила на мониторе Бади. Александр верен своим привычкам – следить всегда за «лучшими и дорогими друзьями».

Причин для тревоги и угнетенности у меня было достаточно. Я – на пороховой бочке. И думаю в плохие минуты лишь о том, как в огне и в полете в пропасть схватить детей. Как, в идеале, успеть их вытолкнуть на безопасное место. Об этом я думала всегда, каждую минуту. И в тот вечер, когда, возвращаясь домой, встретила во дворе тетю Клаву и Милку. С ними шел какой-то грузный, неприветливый мужик.

Тетя Клава показалась мне расстроенной. Но они подошли, и она представила мужика:

– Это Вася. Типа, племянник мой.

– Очень приятно, – сказала я. – Не знала, что у тебя есть родственники.

– Да не так чтобы родственник. Вася, племянник первой жены моего покойного мужа. Так сразу и не въедешь, кто он мне. Вот приехал в Москву из Поварово. Деревня такая. Дела, говорит.

Я попрощалась, и какое-то время у меня перед глазами стояло лицо этого Васи. Хмурый взгляд, странный рот с поджатыми бледными губами и опущенными уголками. Какой неприятный, депрессивный тип.

Поднялась к себе, занялась уборкой, стиркой, какой-то готовкой. Это была не необходимость, я уже без всего этого могу обходиться. Это способ отключать больные мысли и предчувствия. Утомила себя, легла, поискала сериал полегче и поглупее. И тут раздался звонок. Звонила тетя Клава.

– Ксюша, деточка, беда у нас. Помоги.

Какой-то жуткий вой или плач раздавался фоном в трубке. Я влезла в джинсы и майку и побежала по лестнице вниз.

Дверь квартиры на первом этаже была приоткрыта. Я прошла крошечную прихожую под тот же жуткий крик и оцепенела на пороге единственной комнаты.

Тетя Клава стояла с опухшим от слез лицом у стены, а в центре, у стола, по полу растекалась кровь. Ее родственник склонился над лежащей на животе истерзанной, кричащей собакой и истязал ее большой, пластмассовой шваброй. Шерсть скулящего, всхлипывающего, стонущего от боли существа мокла от крови, а лужа, которая растеклась по полу, была явно внутренним кровотечением.

Во мне все взорвалось, запылало, я испытывала реальную, разрывающую внутренности боль. Что-то кричала. Бросилась на это чудовище, пытаясь отобрать швабру. Потом все было как в тумане. Он поднялся, посмотрел на меня бешеными глазами, ударил по лицу и с силой швырнул к стене, туда, где стояла Клава.

Крикнул: «Будешь лезть, и с тобой такое же сделаю, сука».

Я больно ударилась затылком, сползла на пол, с трудом выговорила разбитыми губами:

– Звони в полицию. Быстро.

Клава всхлипнула:

– Я уже пыталась, он мне не дал. И меня убить грозился.

– Звони сейчас.

Я посмотрела, как она пробирается по стенке, потом на этого подонка, который уже душил Милку ее же поводком, она хрипела.

Пока приедет полиция, он все сделает. Я достала телефон и нажала кнопку срочной связи, какую установил мне Бади на случай экстренной помощи.

Потом стала медленно подниматься: голова раскалывалась и кружилась. Наверное, долго вставала, а мне показалось, прошло несколько минут.

В комнату быстро вошли двое мужчин, но это не полиция. Это Александр, с ним незнакомый, коренастый человек с очень бледным, невыразительным лицом.

Они подошли к Васе. Александр спокойно спросил:

– Что же ты натворил, ублюдок?

Тот с ревом повернулся и бросился на него. Они были одного роста, коренастый парень – обоим по плечо. Александр даже не шевельнулся. Его товарищ сзади ударом ноги поставил Васю на колени, схватил за волосы и ткнул его мордой в пол. Затем поднял окровавленную швабру и двумя страшными точными ударами перебил ему обе руки. Он их сломал! Я слышала треск костей.

Я бросилась к Милке, стала распутывать поводок с шеи, но она уже не дышала.

Александр отвел меня в сторону, вытер кровь с лица:

– Успокойся, собачке не поможешь уже. Остальное сейчас решим. Кто этот тип?

Я объяснила. Тут и приехала полиция – наш участковый и еще кто-то.

Вася завопил:

– Возьмите их, это бандиты, они меня искалечили.

Александр представился участковому и сказал:

– Сержант, хочу ввести вас в курс дела, что здесь произошло. Этот липовый племянник явился из Поварово к одинокой женщине с собакой, явно собираясь присвоить ее квартиру. Но поскольку он является неадекватной сволочью, то замучил и растерзал нечастного щенка. Поясню, о каком именно преступлении идет речь. Убийство животного, отягощенное садистским извращенным издевательством, – это тянет лет на двадцать больше срока, чем просто убийство. Так в любой нормальной стране, потому что речь о маньяке, который до смерти будет опасен не только животным, но и людям, особенно детям. Его привлекает беспомощность. Если вы имеете возможность открыть дело по жестокому обращению с животным и наверняка изолировать извращенца от общества, флаг вам в руки. Но я обязательно прослежу. Если такой перспективы нет, то, с вашего позволения, мы сами закроем тему. Никакого самосуда. Мой друг, вероятно, даже доставит лжеродственника к нему домой. После некоторого воспитания. И это будет окончательное прояснение: к этой квартире он больше не приблизится на пушечный выстрел. Вы, разумеется, заслужили мое вознаграждение за чуткое участие.

Полиция отбыла в самом добром расположении. Тихо скулящего Васю поволокли на выход. Полиция отрабатывала вознаграждение: запихнули Васю в машину коренастого решалы, которого привез Александр.

В квартире появилась служба «ветритуала» – две женщины с ведрами и тряпками. У Александра как-то все получалось по первому свистку. Тетя Клава упала на колени рядом с черным пластиковым мешком, в который упаковали ее единственную радость. Она так отчаянно рыдала, что у меня заболело сердце. И ни одного слова утешения не было во взорванном ужасом мозгу. Все знают, как утешить человека в естественном горе, каким бы бесконечным оно ни было. Но что сказать перед лицом уродливого преступления, какого просто не может быть.

– Переночуй у меня, – наконец сообразила я.

Александр проводил нас в мою квартиру.

– Ксения, вот таблетки. Всегда ношу с собой, вдруг кому-то понадобится. Точно успокоитесь, уснете. Но я хотел бы тебе прислать врача – проверить, нет ли сотрясения мозга.

– Не нужно. Я знаю: небольшое есть. Но я умею с этим справляться. Спасибо. Большое спасибо. Как жалко, что Клава не позвала меня раньше, а я сразу не позвонила тебе. Милка была бы жива.

– Да. Никогда не забывай: я всегда сразу приду на помощь.

Да уж. Такое не забудешь. В самом страшном мраке меня теперь спасет лишь носитель тьмы. И этот случай Александр может внести в статью своих доходов. Потому что я считаю долгом отслужить.

Оборотни в тумане

Мы с Валентином сидели в небольшом зале тайного частного ресторана для особых людей. Кабинет был, конечно, на двоих. Роскошное, современное строение, очень высокий этаж, две стены – из стекла. Совсем рядом со мной плавали облака – из серого цвета в розовый и темно-синий. Вечер только начинался. Валентин приехал за мной в институт.

Я была в своих будничных черных брюках и в бежевом пуловере, в котором мне удобнее всего работается. Ему лет десять, наверное: путешествовал со мной в Америку и обратно. Проверенные годами туфли, которые точно не жмут и не боятся внезапного дождя. Совсем без косметики, даже голову вечером поленилась вымыть. Он не предупредил заранее, пригласил на ужин в тот же день, незадолго до конца рабочего дня. Я это терпеть не могу и, конечно, отказалась бы, если бы речь шла о свидании. Но речь об обязанности, о долге перед Александром. Я вышла, села в его машину и спросила:

– Может, мы заедем, чтобы я переоделась? Боюсь, я в таком виде всех распугаю.

– Никакого беспокойства. Это настолько культурное и интеллигентное место, что любой человек в любом виде чувствует себя уместно и комфортно. А ваш вид кажется мне всегда прелестным, чего вы не могли не заметить.

Он был прав. Других посетителей мы видели только издалека, никто ни на кого не смотрел. В нашем кабинете несомненная роскошь обстановки сочеталась с демонстративно скромным дизайном. Все было для удобства, комфорта, иллюзии полного уединения и защищенного покоя.

Я опустилась в сказочно удобное кресло, даже не объяснишь, в чем там дело, но оно меня просто обнимало.

Валентин сразу сказал:

– Я забрал вас после целого дня работы, наверняка вы проголодались. Давайте сделаем так: вы, не задумываясь, назовете блюдо, которое вам сейчас сразу придет на ум.

Так оно и было. После чашки утреннего кофе с кусочком булки я не выпила даже стакана воды. И я сладострастно выпалила:

– Хочу вареную, дымящуюся картошку со сливочным маслом, копченой скумбрией, помидором и малосольным огурцом. Да, и обязательно черный хлеб, вдруг есть теплый.

– Отличный выбор, – спокойно произнес Валентин. – Я понял, о каком направлении речь. Остальное, пожалуй, закажу сам. Я в достаточной мере изучил кухню именно этого заведения. Повара, кстати, – итальянцы. Изумительное чутье. Напитки?

– Сначала глоток холодного белого, затем красного. Я вина различаю только по цветам.

– Понял.

Он нажал кнопку, явился черноглазый официант, записал несколько названий, которые звучали как итальянская мелодия. Слов «картошка», «огурец», «скумбрия» я не слышала. Но все это в каком-то восхитительном виде появилось передо мной. И горячий хлеб, и ледяное белое вино. В окружении блюд, которые были похожи на украшения, а попробуешь – наслаждение.

– У вас есть вкус ко всему, к еде тоже, как я заметил еще в первую встречу. Вряд ли работа в этом НИИ дает большие возможности.

– Она дает возможности именно в том смысле, какой я в ней искала. Мне интересен научный поиск. А зарплата – да, смешная. Так за свое дело всегда больше платят или расплачиваются, чем получают.

– Конечно. И это похвально. А дополнительные возможности – это Александр Груздев?

– Не в том смысле. Я просто невольно оказалась другом семьи в сложной для них и себя ситуации. Если точнее, я была няней их детей в Америке. Привязалась именно к детям. Мы вместе вернулись, так получилось. Сейчас общаюсь с детьми просто набегами, не хочу их терять. А с Александром мы временами помогаем друг другу.

– У вас есть семья?

– С мужем мы развелись, он остался в Америке. Маленький сын погиб. Это все, что я могу сказать о себе, чтобы мы больше к теме не возвращались.

– Конечно. Сожалею.

Пока кабинет освещался угасающим дневным светом, я хорошо рассмотрела его лицо. И поняла одно: это лицо рассмотреть, увидеть, расшифровать невозможно. Особая школа сокрытия и подавления всех эмоций, которые обычно имеют внешнее выражение. Простые, не слишком выразительные черты, сухие, выбритые щеки, узкие губы, глаза цвета бетона. Морщины лет на пятьдесят с хвостиком. Небольшие залысины на висках и проседь в волосах. Ничего не красит, не подтягивает, не вкалывает – и на том спасибо. Синтетических мужиков не выношу еще в большей степени, чем насиликоненных женщин.

Когда небо рядом со мной совсем потемнело, сами собой задвинулись черные плотные шторы и зажглись все бронзовые светильники с черными абажурами, отделанными золотом. Мне стало там совсем уютно, спокойно. Дело, конечно, и в хорошем вине – ни тяжести, ни тумана в голове, только тепло и свет во всем теле.

Мы говорили о всякой ерунде. Валентин оказался осведомленным и образованным человеком. Сказал, что окончил Гарвард. Похоже, правда, и документ – не липа, сделанная Александром, известным мастером фабриката.

– Александр сказал, что собирается с вами передать мне какой-то любопытный документ. Сам он слишком увяз в делах. Я так понял, что это выгодное предложение для правительства, интересная инициатива предпринимателя.

– Да, кажется, – наугад брякнула я. – Что-то такое он говорил, но подробности я забыла.

– Вряд ли вам нужны подробности, – рассмеялся он. – Но я открыт к сотрудничеству. Только просьба: с этими документами мы встретимся у меня дома. Не то, что стоило бы светить под камерами наблюдения ресторана. Вы же не опасаетесь встреч со мной наедине?

– Не опасаюсь, – решительно сказала я. – На свете осталось очень мало вещей, которых я опасаюсь.

Он отвез меня домой, у подъезда церемонно поцеловал руку и простился.

На следующий день я вошла с едой к Бади и, когда он начал есть, спросила самым невинным тоном:

– Скажи, Бади, твои приложения, по которым ты с Александром просматриваете квартиры партнеров, работают постоянно? Или вы удаляете то, что уже просмотрено?

– Удаляем. И сохраняем самое важное. Есть такая папка «мой архив».

– Мне хотелось бы посмотреть, что у вас есть на одного человека. Понимаешь, для меня это очень личное. Из этого вытекает многое, в том числе моя безопасность.

– Скажи имя. Ксения, я покажу тебе, Александр не узнает, хотя он вряд ли будет против. Но я дорожу твоей безопасностью.

Я назвала имя Валентина Федорова, и он нашел, показал компромат.

Мама дорогая. У самого приличного, чинного, выглаженного человека, которого я видела за всю свою жизнь, нашлось все. И групповухи, и садо-мазо, и даже детское порно. К счастью, последнее без реальных детей. Валентин просто смотрел это по компьютеру с вытекающими последствиями.

Так оборотни же. Что с них взять?

Часть пятая. Дела семейные

Корь

Мне на работу позвонила Феруза, сказала, что у Коли очень высокая температура:

– На нем выступают красные пятна, Ксения, я не знаю, что делать. Василиса еще спит. Ему очень плохо.

– Срочно забери из детской Петю, устрой ему уголок в гостиной, перенеси туда кроватку, тумбочку, игрушки. Не разрешай ему возвращаться в детскую ни за чем. Коле сделай чай с лимоном, достань морс из холодильника и немного согрей. Давай ему пить понемногу. Я еду, не бойся, мы все решим.

Я отпросилась у директора, вылетела из института, по дороге из машины позвонила Александру:

– У нас беда. Срочно нужно найти приличную клинику и палату для Коли, у него, по всему, корь. Это очень опасно для Пети, он легко заразится, а в его возрасте это осложнения почти наверняка. Мне вызвать «Скорую»? Или клиника сможет сразу прислать машину?

– Я не знаю, как все это работает, но сейчас разберусь. Да, конечно, клиника пришлет, когда я найду такую. Буквально минуты. Ты у нас дома?

– Я туда еду. Давай им мой телефон.

До самого дома я думала о двух вещах. Наш диалог с Александром показался бы бредом или фантастикой большинству населения России. Какой, к черту, выбор клиники, какая отдельная палата, какая машина за одним ребенком с корью в течение минут! Но все это, разумеется, будет именно так. Потому что Александр – авторитетный бандит, потому что все его знакомые – приличные оборотни на высоких креслах. С этим все ясно, и меня сейчас даже не мучает воспоминание о том, что моего мальчика, когда он заболел корью, потащили в такое инфекционное отделение, что у меня до сих пор мороз по коже. И лежал он в первые дни в коридоре.

И болезнь – не такая уж страшная, и лечение наработанное. В чем мое беспокойство, моя острая тревога?

Я скажу себе откровенно. И уже проговорила это Александру, к счастью, он не поймет. Мне очень жалко Колю, я рвусь ему помочь. Но сердце мое разрывает страх за Петю. Я вижу его сейчас перед собой: крепенькие, широко и упрямо расставленные ножки, открытые, доверчивые ладошки, которые как будто ловят неожиданные радости, ласку и добро.

Я мысленно касаюсь взглядом круглого золотистого личика с распахнутыми, роскошными и трогательными глазищами, глажу шапку крутых кудрей цвета каштана. Мне легче дать себя изрезать ножом, чем увидеть, как Петя поранит свой пальчик. А температура, боль, кашель, инфекционная больница…

Если бы сейчас заболел он – я бы не только Александра подняла, я бы заставила Федорова лететь на помощь на вертолете со всем составом правительства. Я полюбила. Нелепо, обреченно, мучительно и бесповоротно полюбила чужого ребенка. Мы с ним, по сути, в разных клетках. Я – за решетками своей нищеты, сиротства, отсутствия перспектив. Петя – под конвоем жутких родителей, он им даже не любимый ребенок, он теперь – копилка Александра. На детей столько денег записано, что только поэтому Александр перевернет медицину всех стран, чтобы вылечить их.

И – страшная мысль: если деньги из трастового фонда Александру понадобятся завтра, то и дети ему ни к чему.

Я приехала вместе с машиной из клиники. Врачи делали все быстро, четко, профессионально. Ответ на их вопрос, делали ли детям прививки от кори, у сонной Василисы мне так и не удалось вырвать. Да какие там прививки! Мне разрешили поехать с ними, пропустили в приемный покой, а затем и в чистую, светлую палату. И никаких безумных предосторожностей: «Вы, женщина, в инфекционном отделении». Так вопят обычно, когда сами развели вокруг грязь и дополнительную инфекцию, смешав вирусы всех больных детей.

Коле сделали уколы, он мне даже улыбнулся, засыпая:

– Ты приедешь завтра?

– Конечно, – сказала я.

Из коридора позвонила в институт и сказала, что беру неделю за свой счет.

Есть у меня такая особенность: все мои самые паскудные предположения вскоре начинают подтверждаться.

Через день в квартире Груздевых появился Константин Пономарев, поверенный в самых главных и тайных делах, контролер за финансовыми счетами и недвижимостью всех членов семьи. Александр сразу провел его в кабинет, где работал Байдар, и он оттуда не выходил часами.

Я вошла по своему коду в шесть часов, когда обычно приносила Бади еду. Поставила на поднос и второй прибор. Бади, как всегда, благодарно кивнул и сунул в рот сразу три оладьи, не отрывая взгляда от монитора. А Пономарев резко встал и посмотрел на меня острым, холодным и подозрительным взглядом. На редкость неприятный тип. Хотя внешне все вполне пристойно. Аккуратный, подтянутый, отлакированный, с ухоженной темной бородкой и светло-серыми, довольно красивыми глазами. Но эти глаза принадлежат не живому, теплому человеку, а функции поиска наживы, дела истребления помех.

Я любезно улыбнулась ему:

– Константин, я и вам принесла, вот ваша тарелка.

Постояла, прямо глядя ему в глаза и давая возможность задать вопрос. Но он промолчал, даже словом «спасибо» не удостоил. Понятно, что, как только я выйду, он позвонит Александру с выговором: «Что за дела, почему ты разрешил, какая-то мутная баба» и все такое. Ну, тут – будь что будет. Александр непредсказуем в своих решениях и предпочтениях. Может и за меня постоять. А пока я там возилась с тарелками, которые опустошал Бади, разливала минералку по стаканам, кофе из термоса, кое-что увидела на мониторе. Перевод огромных сумм.

Можно предположить, что это деньги трастового фонда утекают в инвестиции. И это имеет смысл, если иметь в виду, что дети и их будущее ничего не значат для Александра. Они с Пономаревым просто спрятали часть капитала человека под угрозой его разоблачения за убийство, которое связано с похищением и выкупом. Если бы кто-то копнул – один шаг до следов грязных денег от рэкета и наркоторговли. А здесь и сейчас мы имеем законного и уважаемого бизнесмена с сетью легальных магазинов, инвестициями в не менее легальные проекты.

Деньги должны работать – это единственный побудительный мотив олигарха, хоть чистого, хоть самого кровавого. Такие мелочи, как будущее детей, рассматриваются только в плане внешней благопристойности. Но в качестве помехи или тормоза никто и ничто на пути не будет стоять.

В общем, я поняла, что хотела. Вошла в закуток гостиной, оборудованный для временной комнаты Пети, опустилась в кресло рядом с малышом, который собирал детские пазлы, ждала, пока он на меня посмотрит. А когда он поднял головку, расплылась, утонула в золотом отблеске его радостных глаз, в прелести ротика, открытого для слова «Ксю», в ямочках на щеках. Во всей этой беспомощной, хрупкой и бесполезной для жестоких расчетов красоте. Протянула руки, и Петя забрался ко мне на колени. Мы обнялись, как два последних человека перед окончательной волной всемирного потопа.

Вина Василисы

Я собиралась все время, пока Коля будет в больнице, жить в квартире Груздевых. Ночью спать рядом с кроваткой Пети. Но приезд Пономарева сделал это невозможным. Он торчал в кабинете Бади до рассвета, иногда выпивал на кухне виски и падал на несколько часов на диван в гостиной – поспать. Я неизбежно натыкалась бы на него, выходя от Пети, у ванной, туалета, в кухне. Я уходила после полуночи, приходила в семь, но все же встречалась с Пономаревым не меньше пяти раз в день и была вся в ожогах от стального пламени его наглых и беспощадных глаз. Если он очень захочет, чтобы меня выгнали, придумает любую подставу.

А в этот день я, как назло, не смогла поднять себя в половине шестого утра. С ночи почувствовала ломоту во всем теле, к рассвету меня уже трясло, лоб горел. Грипп, наверное.

Была мысль – позвонить Ферузе, сказать, что сегодня не приду, отлежусь. Открыла свою аптечку. Какая-то ерунда типа анальгина, корвалола и йода. Глотнула две таблетки, запила несколькими каплями, свалилась, конечно, не от «лечения», а от жара и переутомления.

Проснулась в двенадцать. Ничего хорошего, голова раскалывается, слабость, грудь заложило. Выпила кофе и легла болеть. Через полчаса вскочила как ошпаренная. Какая, к черту, болезнь, если там один ребенок в квартире, начиненной монстрами. Одна Феруза не опасна, так она ничего и не понимает. Быстро собралась и поехала.

Вошла… Картина маслом, как будто написанная багровыми кошмарами моего жара.

В углу прихожей скорчилась Феруза, она тихо и тоненько скулила. Лицо пыталась закрывать руками, но было видно, что оно все в крови. Платье на груди тоже. Над ней склонилась и шипела Василиса, пытаясь своими ногтями-когтями выцарапать глаза.

Я сама приглашала к ней маникюрш, те бились с ее безумно длинными ногтями, мы вместе пытались ее уговорить сделать их короче, но это был один из моментов тупого упрямства Василисы, за которые она держалась, как за свободу. Идиотскую, выдуманную свободу. Да, собственно, ей же не убирать, не готовить, не одевать, не гладить детей. Вот наконец пригодились.

В одной двери стоял потрясенный и побледневший Петя. В другой – Пономарев, который спокойно наблюдал за сценой с патологическим интересом.

Василиса сантиметров на двадцать выше меня, даже сейчас, без регулярных тренировок сильнее, но поза у нее уязвимая. Я просто изо всех сил пнула ее в зад ногой, она стукнулась головой о стену и свалилась рядом с Ферузой. Посмотрела на меня почти виноватыми глазами и произнесла:

– Я сначала хотела по-хорошему. Но ты же знаешь, до нее ничего не доходит.

Я помогла встать Ферузе, помогла ей умыться, замазала царапины. Василиса встала сама и пришла объясняться. Хотя все было ясно без слов. Она посылала Ферузу за выпивкой, а та не могла оторваться от плиты: мясо готовила. Назвать Василису трезвой было бы преувеличением.

Я прервала нытье обеих:

– Заткнитесь быстро. Вы испугали ребенка. Вася, извинись перед Ферузой, потому что, если она уйдет, к тебе приставят жандарма. Ты вела себя как невменяемая.

– Да ладно, – протянула Василиса. – Ты же не уйдешь, Ферузиха? Мы ж ладили. Но тебе впадлу было сбегать в магазин. Извиняюсь, сто баксов хватит?

Феруза быстро взглянула на меня и кивнула своей растрепанной головой с опухшим, расцарапанным лицом.

Переговоры завершились на высшем уровне. Я с удовольствием бросила их и побежала к Пете. Утешала его, что-то объясняла. Он смотрел мне в лицо прямо, требовательно и спросил:

– Мама плохая?

– Нет. Она совершила плохой поступок. Сейчас попросила прощения у Ферузы, и та ее простила. У каждого человека есть шанс стать лучше после ошибки.

Не знаю, что он понял, но мне показалось, что ребенок был рад закрыть тему своей нелепой мамаши. Мы пошли гулять. Вернулись, а в квартире уже были незнакомые люди.

Я сразу поняла, что происходит. Тот взгляд Пономарева, с которым он смотрел на Василису и Ферузу…

Отвела Петю, включила ему самый интересный мультик на всю громкость, вышла из его закутка и постаралась плотно закрыть дверь гостиной.

В комнате Василисы люди без халатов, но с явной профессиональной хваткой вязали Василису – ей помогли снять халат, одеться, поставили открытую сумку, и она показывала, какие вещи туда класть. Ночные рубашки, тапки, туалетный прибор, расческу… С ней говорили негромко и мягко, как с буйной сумасшедшей, она подчинялась, как зомби. Ее увозили в психушку. И это, разумеется, было что-то сильно элитное, дорогое, закрытое, куда добраться сможет только тот, кто отправил. И кто оплатит заточение на любой выбранный срок.

Инициатор меланхолично курил в кухне трубку. Мы с Пономаревым обменялись равно многозначительными и ненавидящими взглядами. Он сказал мне своим взглядом: «Не лезь не в свое дело, твоя очередь тоже придет». Я также безмолвно ответила: «Никто не сомневался в том, что ты – мерзавец. А давай, попробуй и со мной».

Закрылась в ванной, позвонила Александру. Он, конечно, был в курсе, все санкционировал, оплатил. Мою пламенную речь по поводу травмы Пети оборвал сразу:

– Извини, Ксю. Я еду на важное совещание. По поводу Пети. Тебе лучше других известно, есть ли для него толк в такой матери. И эта выходка. Василиса не является здоровым человеком, ее полечат, в чем проблема?

– В Пономареве. Василиса сегодня ровно такая, на какой ты женился.

– Я понял тебя. Да, он считает, что неадекватный человек не может даже формально иметь отношение к капиталу. Я женился на нищей. Совсем другая история. Василису, скорее всего, специалисты и эксперты признают недееспособной.

– Эксперты?! Хорошая шутка. А дети? Что будет с детьми?

– Все то же, что и было. Василиса жива. Ее никто не собирается растворять в серной кислоте. Шутка. Полечится, выпишут. Будет квасить, но лишится доступа к деньгам категорически. Все, что ей нужно, я буду выдавать, как раньше. И у детей есть отец. Есть ты, в конце концов. Не усугубляй. До встречи.

Мне ясно было одно: Василису списали. Ее жизнь больше не стоит и гроша. Но ведь и дети – тоже уже не кошельки. И что могу удержать я – посыльная для разовых секретных поручений. К тому же я не нравлюсь палачу Пономареву. От меня можно избавиться так, что никто и не заметит. Мне бы бежать сейчас впереди собственного визга, завербоваться куда-то на край земли и ничего больше не знать о семейной жизни одного поганого бандита. Но…

Но однажды полумодель-полупроститутка вышла замуж за богатого. И у них, двух уродов по жизни, родились прекрасные дети. К ним, как магнитом, притянуло меня. Вот в чем твоя вина, Василиса. Ты не имела права размножаться. Тебе не зад надо было наращивать, а удалить все органы, которые природа по ошибке дала тебе как женщине, какой ты с рождения не являлась. Ты – суть предательства и безразличия. Из-за тебя я могу не удержать на земле ни твоих детей, ни себя.

Тайны Игната Архипова

Через неделю жизнь в доме Груздевых, можно сказать, наладилась. Осела пыль последних событий, а все, что будет дальше, притаилось под ровным, все скрывающим бетоном, который будет взорван по щелчку. Пономарев наконец свалил.

Прощаясь со мной, сказал без выражения, но со смыслом:

– Возможно, еще увидимся.

То есть он предполагал или предупреждал, что я могу исчезнуть из этого дома. Или вообще.

Я ответила:

– Возможно, и нет. Никогда не знаем, кого и куда унесет ветер перемен.

Он взглянул, как голодный волк, которому почудилось чье-то рычание, но я улыбнулась, и он даже пожал мне руку.

Я привезла Колю из больницы. Помогла выбрать Ферузе по Интернету стеганое пальто с капюшоном на осень за три тысячи. Сдачу со ста долларов, которые успела выдать Василиса в качестве компенсации, она спрятала в отдельную коробочку. Там было все, что перепадало сверх зарплаты, – так сказать, излишества, на роскошь. Царапины почти прошли, в целом она была довольна завершением истории.

Я потребовала от Александра, чтобы меня пустили на свидание к Василисе. Он согласился, и меня повезли на его автомобиле в милый такой особнячок с солидной охраной, наверняка вооруженной до зубов. И люди там были вышколенные, милейшие. И ни одного сомнения в том, что в этом заведении человек может сгинуть без следа, если нужно. И это будет вернее, чем ванна с серной кислотой. А палата у Васи была роскошная. Она сама – тихая и совершенно безучастная. Хотя выглядела хорошо. Ни о чем не спрашивала, просто тупо выслушивала мой отчет по детям и дому. Рассмотрела все, что я принесла. Сразу стала жадно поедать пирожные, одно за другим. И только когда я поднялась, чтобы уйти, она тихо, очень сознательно и с полным пониманием произнесла:

– Ты меня заберешь отсюда, Ксю? Мне нужно, чтобы ты это сделала, только ты. Чтобы точно домой отвезла. Я больше никому не верю.

– Конечно. Не сомневайся.

Я вылетела из этой западни, села в машину и всю дорогу впивалась ногтями в собственные колени, чтобы причинить себе боль. Чтобы задушить в зародыше жалость к нелепой, долговязой, инфантильной девчонке, которой не суждено было стать взрослой, осторожной женщиной. И она так влетела в свой глянцевый рай, как никому и не снилось. И нет теперь силы, способной вытащить несчастную из ее кипящей беды. Я тоже меньше всех верю ее мужу.

Александр был со мной ровным и дружелюбным, но ни в какие планы и подробности ни по одному поводу не посвящал. Однажды сказал, что мне нужно съездить к Архипову. На этот раз – просто папка с документами. Они очень важны, поэтому он мне сразу перевел на карту пять тысяч баксов.

– И еще просьба, Ксю. Не беги от него сразу, постарайся найти контакт. Нелюдимый он тип, сама знаешь, но надо иметь полное представление. Слишком многое знает.

Не знаю, за что он мне заплатил, – за конверт весом в граммы, за душевный разговор с истуканом Архиповым, за историю с Василисой или просто в фонд моего вечного молчания. Какая уже разница. По этому поручению мне разрешено было не тащиться на электричке, а поехать на машине.

В тот день Игнат, который стоял у крыльца и смотрел, как я иду к дому, показался мне не отталкивающим, вызывающим оторопь и ужас истуканом, а, скорее, смешным чучелом. Стоит так коряво в этих огромных сапожищах, в серой косоворотке, а над ней – несуразная физиономия, карикатура на человеческое лицо. Вся растительность топорщится, как у дикобраза, нос дергается, как у крысы при виде колбасы, а глаза под кустами бровей просто блестят, как металлические пуговицы. В них нет человеческого выражения и понимания.

В его кабинете, сидя на твердом стуле, придуманном для дискомфорта, я делала вид, что рассматриваю интерьер, иконы, светильники на стенах. На самом деле все время, пока он изучал документы, я думала, где, за какими предметами прячутся камеры, о которых этот козел не знает. Впрочем, и Александр не в курсе, что Бади мне все открыл.

Потом Игнат открыл сейф, который у него прятался, конечно, за самой большой иконой, стал, сопя, там что-то перебирать, укладывать. Захлопнул и задвинул икону. К слову говоря, у меня отличное зрение, а по движениям руки я со спины могу в принципе вычислить набранный код. Не то чтобы это могло пригодиться, но у меня много ненужных способностей.

Мамочки. Оно повернулось и изобразило мне почти радостную улыбку. То ли и ему Александр посоветовал войти со мной в душевный контакт, то ли эйфория от прочтения документов ударила в мозг. Но Игнат встал на пороге комнаты, хлопнул в ладоши, как барин прислуге, и громко крикнул:

– Закуски подать в кабинет!

Жена Катерина появилась с подносом чуть ли не мгновенно. Без звука склонила свою голову в белом платке в знак приветствия. Конечно, и не подумала посмотреть на меня, так что я свое «Добрый день» произнесла в пространство. Она поставила на стол большой хрустальный графин, стаканы, тарелки с едой. Весь ее облик – плотная фигура в длинном черном платье, непроницаемое круглое лицо в рамке белого платка – показался мне черно-белым обелиском. Застывшим олицетворением протеста и покорности.

Я вспомнила, как она выглядела в вечернем платье: подчеркнутые пышные грудь и бедра, яркая косметика, – и подумала: не пахнет ли этот союз садомазохизмом. Не без того, наверное, раз он даже торгует орудиями истязаний. Только Александр мог отыскать такое ископаемое.

Жена ушла. Игнат разлил содержимое графина по стаканам. Жестом радушного хозяина пригласил к началу трапезы.

Я взяла свой стакан, с отвращением почувствовала запах самогона. Кто бы сомневался, конечно.

Страшно захотелось домой. И купить по дороге бутылку нормального красного вина, морепродукты и фрукты. Устроить выходной. Но вспомнила о пяти тысячах баксов, перестала дышать и глотнула. Взяла с подноса ломоть теплого хлеба, Игнат плюхнул мне на тарелку большой кусок жареного мяса. Хлеб оказался кислым, липким и начиненным каким-то сеном. Мясо жесткое и противное. Не умеет готовить его Катерина. А он все просто перемалывает, как мясорубка. И обильно заливает самогоном.

Самое время начать душевный разговор. Я напрягла все свое воображение и сумела разродиться очень оригинальным вопросом:

– Как вы вообще тут поживаете?

Игнат допил стакан, крякнул и вдруг подмигнул мне одним глазом. Потом пристально уставился в лицо сразу двумя и для верности подмигнул другим. Чтобы я не сомневалась в том, что это был не тик. Я оторопела.

Мы, кажется, переходим на язык знаков. Он, не дай бог, доведет до языка жестов. А это вынести без наркоза никак не возможно. Не успела я так подумать, как Игнат поднялся, схватил меня за руку, сдернул со стула и стал грубо лапать. Другого слова не подберешь.

– Минуточку, – изобразила я смущенную улыбку. – Ты как-то слишком резко. Я так не могу. Катерина в доме, дети…

– Сюда никто не посмеет войти, – прохрипел он мне в лицо.

Я содрогнулась от его дыхания: смесь вонючего самогона с жаром из пасти дракона. Стала молча, но упорно сопротивляться. Силы были совершенно не равны.

Он шипел мне в ухо:

– Ты мне давно нравишься. Ты такая аппетитная, как пирожок с изюмом.

Елки, у него и сексуальные эмоции из разряда – тупо пожрать. Пропустим из деликатности минут двадцать этого дикарского любовного поединка.

Я пыталась заговаривать зубы, хватать его за руки и уворачиваться от его оскаленного рта до того момента, пока он не порвал молнию на моих джинсах и не полез в трусы. На этом моменте я отработала свой гонорар. И с чистой совестью рявкнула:

– Ты рехнулся, твою мать? Отпусти, придурок, сейчас начну кричать. И графин о башку разобью. Да, и Александра вызову, у меня срочная связь.

Не знаю, какая из угроз подействовала, но чудище меня выпустило. И даже заговорило чинным голосом о том, что по делу передать Александру.

Я быстро привела себя в порядок: хорошо, что на джинсах была еще и пуговица, а джемпер длинный. Взяла сумку, и он повел меня через гостиную к выходу. Катерину не встретили. Но в гостиной опять возилась с тряпкой одна из его дочек. Она даже не поднялась с четверенек, когда мы вошли. Но посмотрела на отца таким взглядом, который я попыталась расшифровать уже в машине. То была смесь отвращения с какой-то утробной, постыдной тайной. А когда я оглянулась от двери, то поймала и адресованный мне взгляд: в нем была женская ревность, в этом я не могу ошибаться.

Я поехала не домой – отдыхать и выдыхать, а в квартиру Груздевых. Сразу вошла в кабинет к Бади и сказала:

– Открой мне все на Игната Архипова.

– Александр сказал, на него тебе не надо.

– То есть он в курсе, что ты мне что-то показываешь?

– Да. Я не мог не сказать. Такой договор.

– Хорошо. Тогда я тебе признаюсь в том, чего больше никому не скажу. Архипов сейчас пытался меня изнасиловать. У меня должно быть какое-то оружие против него. Иначе он сделает это.

Свою пламенную речь я произнесла, имея в виду одну слабую догадку. Мне казалось, что Бади по-своему, то есть совсем не так, как остальные люди, влюблен в меня. Для этого не было ни одного конкретного основания. Лишь какое-то виртуальное, неземное ощущение.

Бади долго молчал, а затем тихо и решительно произнес:

– Я открою. Пусть он меня уволит или убьет. Но я не допущу, чтобы тебя насиловали его партнеры.

То, что я увидела, обозначу одной фразой, как в бесстрастном отчете. Архипов регулярно насиловал обеих дочерей, а его жена за этим подглядывала. Такой компромат Александр просто хранил на случай деловой необходимости.

Я уехала домой, впервые даже не посмотрев на детей. Как я могла: я же облеплена такой смрадной тиной, в ней кишит зараза, которая уже отравила мою кровь.

По дороге я купила не красное вино и фрукты, а бутылку водки и черный хлеб. Пила дома сосредоточенно, будто дело делала, не чувствуя ни горечи, ни тепла, ни опьянения. Только холодное бешенство, которое не находило выхода. Разбила пустую бутылку о стену, выдохнула, наконец, первые слова:

– Как же вас земля носит, сукиииии…

Я так была близка к тому, чтобы взорвать всю конструкцию моей гибельной сделки. Взорвать и погибнуть к чертям. А за что мне держаться? И увидела лицо Пети, ласковые, бархатные, доверчивые глаза.

Ладно. Хорошо, детка. Я что-то придумаю. Обязательно. Пусть только мозги остынут.

Часть шестая. Кровавый выход

Имитация Романа

Ко всему привыкаешь. Это я могу сказать как человек с незаурядным опытом преодоления всех принципов, представлений, простых человеческих привычек и даже эмоций здоровой психики и физиологии. Назову это условно выживанием – эту мою способность существовать на поляне убийцы, грязных денег, в ожидании одних только преступлений. И невозможно подавить в себе все моментальные, естественные реакции. А это далеко не всегда протест, бывают проблески человеческого тепла: на кого-то же оно должно распространяться в моих жестоких условиях.

С Александром у меня установились приятельские отношения. Мне казалось, он искренне радуется нашим встречам, ценит мое мнение, даже беспокоится обо мне. Ту историю с племянником тети Клавы я, конечно. никогда не забуду. И если мне в другой раз понадобится срочная помощь – нажму тот же мгновенный вызов.

Стоит ли вызвать его на разговор по поводу Игната Архипова? С какой целью? Он ведь все знает. Он даже видел наверняка, как этот взбесившийся бык на меня лез. Нет действий, значит, Александра все это устраивает. И нелепо было бы рассчитывать на другое: там нет адекватных границ.

Выражаясь их собственным бандитским языком, они все давно и бесповоротно попутали берега. Их не привлекает берег жизни. Их удел – барахтаться в болоте крови и денег в обнимку со смертью. Да, каждый такой рисковый герой с отрицательным знаком в любой момент готов к самой страшной расправе. Так можно ли ожидать от него возмущения по поводу паскудной жизни одного таракана, который на данном этапе полезен.

Я не стала говорить с Александром об Архипове. Демонстративно перестала даже произносить это имя в разговорах. Дождалась, когда Александр вызвал меня, чтобы в очередной раз послать к Архипу, и четко, уверенно произнесла:

– Извини, Александр, никак не могу. Ты же видишь, я совершенно разболелась. Высокая температура, страшный кашель, насморк, резь в глазах. Еле разговариваю.

Я в тот день очень хорошо выглядела и отлично себя чувствовала. О насморке и раздирающем кашле не могло быть и речи.

Александр внимательно посмотрел на меня и не стал настаивать:

– Да, вижу, конечно. Впору реанимацию вызывать. Ладно. Я что-то придумаю. Отлежись, конечно. Тебе Федоров не звонит?

– Звонит. Регулярно. Ждет от тебя каких-то секретных документов. И вообще, как дела и здоровье, интересуется.

– Отлично, – Александр обрадовался так, как будто не прослушивал наши телефоны. – Документы как раз готовы. А у них послезавтра большое совещание, на котором их нужно представить. Ты сможешь к завтрашнему дню совершенно выздороветь?

– Постараюсь, – кивнула я.

– Тогда сама и позвони ему, назначь встречу, разумеется, без упоминания документов. Чисто личное свидание. Типа роман. Соскучилась там, то да се. Сможешь?

– Почитаю в гугле, как девушки назначают свидания парням, потренируюсь, вдруг получится.

– Ценю твой юмор, но с Валентином постарайся общаться серьезно. Он непростой человек и очень нам нужен.

Слово «нам» Александр подчеркнул особо. Так мы же команда.

Я позвонила Федорову на следующее утро. Успела только поздороваться, как он тут же впился в меня на расстоянии. И сам назначил свидание на вечер у себя дома.

Я надела новое платье-балахон цвета «розовый жемчуг», которое как раз купила с гонорара Александра у одного молодого дизайнера. Наверное, это самый дешевый дизайнер на свете, и отрыла я его первая. Перенимаю чутье и хватку своего работодателя. Открывать дарования нужно первой. Пока они сами не знают, чего стоят.

Платье было мне тогда ни к чему, просто показалось уютной женской мечтой о том, чего не бывает в жизни. А мне требовалось замазать чем-то свои раны. Вот и пригодилось.

Платье окутало меня, как нежное защитное облако. Вымытые волосы я причесала чуть иначе, чем обычно, на прямой пробор, открыв лоб и лицо. Подвела ресницы и губы. Вот я и готова к труду и впадению в русло фальшивого романа.

Приехала в институт уже после обеда, поработала часа три. Валентин позвонил мне снизу.

Когда я вышла, он стоял у моей машины и рассматривал ее, как редкое ископаемое.

– Ты на этом ездишь? – задал он мне риторический вопрос и сразу сгладил его самым банальным и лишенным конкретного смысла комплиментом: – Ты сегодня хороша, как утренняя заря.

Мы вошли в его квартиру, мне нужно было вымыть руки. И я не стала спрашивать, где у него ванная. Уверенно прошла по довольно запутанному лабиринту комнат и коридоров. Вернулась сразу в гостиную, где он стоял у бара, и с удовольствием поймала вопросительный взгляд.

Он понял, что за ним следят и я в это посвящена? Если да, то больше ничем это не выдал. Я не ставила перед собой задачу – засветить Александра, просто мне было интересно все о фигурантах масштабного трагиспектакля, в котором я играла не последнюю роль. Своего рода моральное вознаграждение.

– У меня предложение, – сказал он. – Немного выпьем, я взгляну на бумаги, потом обсудим ужин. Я заказал несколько вариантов на всякий случай.

Я удобно устроилась на огромном мягком диване цвета слоновой кости, Валентин дал мне стакан с виски и пульт от телевизора, который растекался огромным плоским прямоугольником по чистой, светло-бежевой, с легким золотистым отблеском стене.

Я подряд нажимала кнопки. Какая прелесть: нашим ТВ тут и не пахнет. Самые громкие премьеры зарубежных фильмов, каких у нас еще нет, прямые включения в музыкальные каналы Италии, развлекательные программы Франции и Америки. Гражданин мира, что тут скажешь.

Я даже увлеклась, хотя в моей жизни нет такого занятия – глазеть на телеэкран.

– Серьезный проект, – заключил Валентин, захлопнув папку. – Очень крупные вложения, большой риск и в перспективе конечно, сказочный доход. Если все сразу не накроется медным тазом. И такие документы я получаю накануне совещания, на котором я должен их представить. Александр мог бы из элементарного уважения прислать это на неделю раньше, чтобы я мог прозондировать почву.

– Ничем не могу помочь, – улыбнулась я. – Я – всего лишь курьер.

– Ну да. Не сомневаюсь. Почти. Да я, собственно, так: мысли вслух. И все же поделюсь с тобой своим предположением. Дело именно в том, чтобы у меня не было возможности с кем-то поделиться информацией. Груздев никому не верит. Он мне даже однажды сказал: «Когда я кому-то плачу, то всегда имею в виду вероятность, что кто-то другой заплатит тому же человеку больше. И я к этому всегда готов». Шантажист и редкий наглец. Но я прощаю ему все в данной ситуации. Благодаря ему и его интригам я встретил тебя.

Так я и поплыла по плавному течению имитации оплаченного романа. Федоров не торопил события, не гнал лошадей, не лез на меня нахрапом. Наоборот: он изо всех сил демонстрировал исключительную трепетность чувств и деликатность своих сдержанных желаний.

Мы целовались, как подростки на первом свидании. В промежутках ели безумно вкусную еду, слушали прекрасную музыку. Мое новое платье «розовый жемчуг» так на мне и осталось. К моему великому удовлетворению.

Высаживая меня у моего дома, Валентин произнес без пафоса и со вкусом:

– Уверен, ты все поняла обо мне. Я очень надеюсь заслужить ответ. Ждать я умею.

Несомненно, умеет. Через два дня утром меня разбудил звонок с незнакомого номера. Попросили выйти к подъезду, чтобы получить посылку: «Это нельзя доставить в квартиру».

Я спустилась, и мне вручили документы и ключи от новенького «Peugeot» 2017 года цвета слоновой кости. Стоит такая машинка миллиона полтора в лучшем случае. Очень удобное средство передвижения для сотрудника угасающего НИИ с окладом семь тысяч рублей по договору.

Александр по-своему оценил сувенир, полученный мною за вечер ни о чем и без обязательств.

– Интересно, как быстро и за сколько ты перескочила бы от меня с концами, возможно, к моим врагам?

– Да ни за сколько. По одной причине. Меня нет у тебя. Ты просто случайно находишься рядом с одним моим маленьким интересом. И он не твое дело.

Мне кажется, он понял, о чем я. Поверил – не поверил, что так бывает, – мне безразлично. Не знаю, зачем сказала. Наверное, так: я могу и обязана врать ему из тактических соображений безопасности детей. Но лгать о собственных чувствах и мотивах, – это для него слишком много чести. Груздев может выдвинуться в президенты или генеральные прокуроры на свои грязные деньги, но для меня он в любом качестве – только бандюган из подворотни.

Развод и расправа

Прошло два месяца лечения Василисы в клинике.

Однажды в доме рядом с Александром засуетилась женщина в очках – без возраста и почти без пола. Александр представил ее как адвоката по бракоразводным делам – Инной Петровной Соколовой. Она общалась с детьми, все записывая на диктофон, разговаривала с Ферузой. Задала несколько вопросов и мне.

Я отвечала коротко и объективно. Не было сомнений в том, что влиять на что-то невозможно. Да и какой результат может быть хорошим? Такого не существует. Выжили бы все участники – это самый идеальный вариант, и не факт, что он осуществим.

Вскоре суд вынес решение о разводе Груздевых, о полной опеке отца над детьми, о лишении прав матери в связи с ее неадекватным состоянием.

Придворные врачи и эксперты Александра подготовили пакет о полной и бесперспективной недееспособности Василисы. Ее состояние, недвижимость – все, что было оформлено на Василису в Америке, когда Александр прятал по другим карманам деньги, слетело в момент, как с белых яблонь дым.

– Что с Василисой будет? – прямо и настойчиво спросила я у Александра. – Где она будет жить? На что?

– Все будет замечательно, – с готовностью ответил он. – Еще полечится. Потом решим вместе, как она предпочитает жить – вместе или раздельно. Я полагаю, что ей удобнее будет жить отдельно. Дети растут: не стоит им видеть ее в плохом состоянии и в любое время. Ежемесячное содержание ей предусмотрено в документах, наймем помощницу.

– Где именно она будет жить?

– Решим в ближайшее время. Разумеется, я посоветуюсь с тобой. Выберем ей небольшую приличную квартирку. Тебе не нужно так беспокоиться. Это обычное, очень распространенное развитие подобных браков. Не каждая женщина способна вынести испытание богатством, достойно выполнять миссию хозяйки такого дома и матери. Ты просто мало общалась с подобными людьми. Выпивка, наркотики, нервные срывы – обычная история. Я о ней позабочусь, но у подобной неадекватности не должно быть жертв. Ты согласна?

– Без комментариев. Отвечу потом, по результату.

Если бы что-то было в моих силах, я бы попыталась заморозить развитие событий. Василиса уже обжилась в своей сверхэлитной и комфортной клинике. Она там живет изолированно, как в хорошем отеле, но при особом уходе и режиме. Да, она тоскует по свободе – не по детям, нет. И она не в состоянии понять, что свободы ее лишили пожизненно. Я именно это вижу совершенно отчетливо.

Василиса – не буйная сумасшедшая, она не страдает амнезией, и в этом главное ее преступление. Она не просто свидетель, но свидетель обиженный, ущемленный и оскорбленный. Сойдет с ее мозга морок лекарств, и может родиться идея мести.

Я продолжала навещать Василису, рассказывала ей о планах бывшего мужа: найти ей квартиру, помощницу, о приличной сумме каждый месяц. Она освоилась с этой мыслью и однажды встретила меня в оживленном, почти радостном состоянии:

– Я тут подумала, Ксю, а ведь это здорово: жить одной. Скажи? Да еще с деньгами, с помощницей, которая будет готовить, убирать, а я – по магазинам ездить. И наконец найду приличного пластического хирурга, чтобы как-то все подправить. Я же больше не жена Александра, который боялся, что из-за меня выследят его и его дела.

Боже мой, я даже не могла ей сказать, чтобы заткнулась со своими планами. Наверняка нас прослушивают, и Александр все это услышит. Но я в тот раз поняла, что отдельная квартира, какая-то независимость Василисы – это миф. И он даже не для нее, а для меня.

Прошло еще немного времени, и Александр будничным тоном сообщил мне, что в той клинике больше не могут держать Василису, но врачи не считают ее окончательно готовой для самостоятельной жизни. Поэтому ее просто переведут в другую больницу, она немного проще, но уход хороший.

Сердце у меня оборвалось, но я постаралась спокойно сказать:

– Александр, я требую, чтобы ты мне назвал это место и чтобы меня туда пускали.

– Дурочка, – рассмеялся он. – Чего тут требовать, Никто, кроме тебя, к ней не рвется. Конечно.

И я успела два раза навестить Василису в запущенной двухэтажной, какой-то явно левой «больничке», в которой затхлый воздух стоял без малейшего движения, персонал был похож на немых зомби, а охрана была как в тюрьме.

У Василисы и тут была отдельная палата, если можно так выразиться. Это был обшарпанный закуток с кроватью и ржавой ванной. И она сама была уже под воздействием самых грубых и дешевых лекарств в лошадиных дозах. Но я в разговорах с Александром продолжала упорно и безуспешно развивать тему ее выписки. Рассказывала, как Василиса изменилась. Намекала, что она ничего не помнит о прошлом в Америке, я специально проверяла. Спрашивала, когда мы поедем выбирать ей квартиру. Он мне посоветовал пока просто поискать подходящий вариант по Интернету.

Однажды утром он позвонил мне в машину и попросил заехать к нему в офис.

Александр встретил меня у входа в свой кабинет.

Мы вошли, он запер дверь на ключ, приобнял меня за плечи и произнес фальшиво-скорбным голосом:

– Беда у нас, Ксюша. Не уследили эти рукожопые санитары. У Василисы был приступ депрессии, а они разрешили ей держать лезвия для безопасной бритвы, чтобы ноги и подмышки брить. Она ночью перерезала себе вены в ванне. Нашли слишком поздно. Нет ее больше, нашей Васи, матери моих детей.

Ноги мои мгновенно стали холодным студнем. Я просто упала на стул, к которому подтолкнул меня Александр. И мозги застыли, лишь одна мысль продолжала биться: «Чего тебе ждать, идиотка? Твоя очередь подошла. Да и дети ему – обуза. Беги. Вот прямо сейчас. Не идут ноги, тащись ползком. А если догонит, целуй ему ботинки и проси пощадить…»

– Я обещала сказать по результату, что думаю… Вот и он. Александр, я знаю о тебе больше, чем могла в принципе о чем-то знать Василиса. Отдай мне детей, которые тебе точно не нужны, и отпусти. Тот, кто способен многое знать, умеет и молчать. Дай мне уехать с малышами… Оформим все легко, какие у тебя проблемы… Ты сдашь на день в приют, я усыновлю сирот. И ты никогда ничего о нас не услышишь.

Он смотрел на меня со странным выражением, почти с нежностью. Так, наверное, все садисты и убийцы иногда смотрят на своих жертв. Потом опустился рядом со мной на колени, взял мои руки в свои ладони, сжал, произнес:

– Какой ужас, даже не представлял, что ты меня считаешь таким монстром. Мне нужны мои дети. Я очень привязан к тебе. С Василисой на самом деле случилось несчастье, и я в этом не виноват. Ты страшно несправедлива ко мне. Но давай попробуем это исправить.

– Исправить? – ко мне вернулись силы, я стряхнула его с себя брезгливо и встала. – Ты все исправляешь только в одиночку. Исправил с Григорием, теперь с Василисой. Со своей женой! Той, у которой ты украл фамилию, чтобы избавиться от своей, бандитской. И ты предлагаешь мне тебе верить? Мне – тебе? Тебя устраивают только такие же ублюдки, как ты сам. Архипов, насилующий собственных детей, Пономарев, интриган и сценарист твоих убийств. Я тебя не боюсь. Когда я тебя вижу, мне не хочется жить только потому, что такая мразь ходит со мной по одной земле. Но за детей я успею постоять. Не спасу, так отомщу тебе заранее. Успею, так и знай.

Александр отшатнулся от меня и, кажется, побледнел. От злости, видимо… Перевел дыхание, похоже, сдержал какие-то слова, а потом сухо сказал:

– Насчет Архипова было обидно. Мне не кажется, что я – такая мразь, как он. Все остальное я понял. Работай. С сегодняшнего дня у тебя будет понедельный оклад, в него включена забота о детях и доме. Сумма тебя устроит. Для мести нужны деньги, точно тебе скажу. У меня хороший опыт. Сегодня ты свободна. Завтра завязывай со своим институтом, будешь заниматься делом. Уходи. Меня так еще никто не оскорблял в лицо.

В машине меня догнала смс из банка. Двадцать тысяч долларов упали на карту Visa. За неделю, значит. Умножаем на четыре… Ведь не исключено, что проживу еще столько. Хватит, чтобы напиться сейчас вусмерть. Оплакать наивную, невинно убиенную Василису. Да и себя заодно. Только детей я заранее оплакать не смогу. Потому не стала в тот день ни пить, ни плакать, ни прощаться.

Я каменела, наливалась сталью и призывала на помощь свой математический талант. Как мне рассчитать подвиг или преступление, чтобы успеть вытолкнуть из ада детей? Как… Нет такого ответа у царицы всех наук.

Первый любовник

Мне позвонил Валентин. Он никогда не говорил по телефону ни о чем, кроме времени встречи и общих слов. Но по многозначительному тону я поняла, что у них с Александром получилось. Удалось протащить на самом высоком уровне авантюрный проект. Валентин предложил посидеть в ресторане, но не сегодня.

– Выбери вечер, когда ты никуда не будешь торопиться и рано утром не нужно вставать.

Точнее мысль не выразишь. Я должна быть готовой к выходу в свет как его женщина, а потом мы поедем к нему. Не знаю, какой именно гонорар, а впоследствии процент с аферы получит он от Александра, но я в расчеты включена однозначно.

Иногда мне казалось, что я была если не решающим, то очень значительном фактором сотрудничества Федорова с Александром… Чиновнику такого уровня не захочет заплатить за соучастие только очень ленивый бандит.

Я назначила встречу через два дня и начала подготовку.

Плевать на расчеты Александра, у меня может быть свой интерес. В моей ситуации любая возможность за пределами власти Александра может оказаться спасением.

Я нашла небольшое, очень элитное модельное агентство, подъехала, договорилась. Потом попросила у Александра плату еще за две недели вперед.

– Плохое настроение. И устала от своего тряпья. Нужно кое-что купить.

Он посмотрел на меня и быстро отвел взгляд. Разумеется, знает о свидании с Федоровым. Деньги перевел тут же, при мне. Я купила на всю сумму всего два платья от дома Диора – черное и розовато-бежевое. Два очень скромных совершенства, с которыми никогда не сравнятся самые идеальные копии. В том загадка и ответ любого высокого мастерства. Мысль о парикмахерской и косметическом салоне отмела сразу же. У меня не хватит выдержки и нервов на контакты со случайными людьми. Мне сейчас в магазин трудно сходить: боюсь наткнуться на чей-то взгляд, ощутить чужое прикосновение – и взорваться, обругать, укусить. Подходящее настроение для любовного свидания. А почему нет? Просто постараюсь выспаться в день свидания, сделаю маску, полежу в ванне, причешу самым простым и удобным образом волосы.

Вы не поверите, но у меня совсем нет подобного опыта. Через два года – сорок лет, была замужем, не страдала никогда ни от фригидности, ни от предрассудков. И даже успех у мужчин в принципе был. Просто все как-то ясно сложилось с самого начала.

Со Степаном познакомились на математическом факультете МГУ. Были просто друзьями. Потом возникло теплое чувство, обоим не захотелось расставаться после университета. Распределились вместе в наш институт. Степа был очень деликатным в интимном плане. Ни в чем не давил, не требовал. И мы однажды стали не любовниками, а сразу мужем и женой. После первой ночи он повел меня подавать заявление в загс.

У меня была хорошая жизнь – свой мужчина, свой ребенок, своя наука. Любовники, даже случайный флирт не вписывались в мою чистую и строгую теорию счастья. Не было ничего такого и под обломками несчастья. Его теория не строгая, она жестокая и беспощадная.

И вот такое откровенное свидание, оно же – серьезная сделка. А я свободна не только формально, но и морально.

Недавно Степан прислал мне электронное письмо. Сообщил, что они с Эбигейл, секретарем хозяина, поженились. Более того, она ждет ребенка. А хозяин Гарри так к ним всем привязался, так рад будущему младенцу, которого уже сейчас считает своим внуком, что написал в их пользу завещание на все – на поместье и состояние.

Закончил письмо мой добрый Степа такими словами:

«Дорогая Ксюша, я так хочу, чтобы ты хорошо и счастливо устроила и свою жизнь. Ты всегда себя страшно недооценивала. Прошлое не исправишь, а ты заслуживаешь самого лучшего. Возвращайся в Калифорнию. Мы тебе во всем поможем. У Эби есть двоюродный брат, он разведен, у него свой бизнес, и вообще он отличный мужик. В твою фотографию просто влюбился. А мне тебя очень не хватает. Просто посмотреть, поговорить. Знать, что ты рядом. Приезжай. Можно прислать тебе фотку брата Эби?»

Милый, наивный Степан. Самое лучшее для меня – это брат Эбигейл. Наверняка он такой же здоровый, радостный и слабоумный, как она. Нет, я не расстроена, не обижена. Просто постучалась ее величество Очевидность: у меня больше нет родных людей. Никогда Степа не узнает, каким на самом деле недостижимым убежищем мне кажется их мягкое, защищенное от напастей глупое счастье под ярким солнцем на берегу бесконечного, как свобода, океана. Спасибо, не надо. Недостойны мы его.

Через два дня и один вечер я сняла в роскошной спальне черное платье от Диора и отдалась Валентину при свете сотни мелких бронзовых светильников, которые зажглись в темноте, как светлячки, после его хлопка в ладоши. Опыта у меня мало, но теорию я всегда знаю отлично.

Валентин оказался хорошим любовником. И у него ко мне было нормальное, мужское желание. Если говорить без скромности, то оно достаточно сильное. То есть все эти извращения и потуги, которые я смотрела по секретному видео-компромату на него, – это от ущербной и убогой личной жизни и распущенности в возможностях.

– Ты что-то ко мне чувствуешь? – спросил утром и требовательно, и с робкой надеждой мой любовник.

– Да, – уверенно ответила я. – Ты мне не противен. Даже не представляешь, как это много по моей шкале.

Он улыбнулся и сказал очень серьезно:

– Спасибо. Ты знаешь, что я умею ждать.

Никогда не забуду тот день, когда у меня появился первый любовник, потому что у события было достойное завершение.

Я вернулась домой, отоспалась, проснулась от звонка Александра.

– Ксения, извини, у тебя сонный голос, наверное, разбудил. Но подумал, что ты должна знать. Игнат Архипов погиб. Жена пробила ему голову молотком для отбивания мяса. Страшная картина. Но ты была права. Это чертов извращенец. Одна из его дочек оказалась беременной от него. Жена узнала…

Вот и он, фирменный кровавый выход от Александра. И заодно трофей, преподнесенный мне в честь нового уровня наших отношений. Жена, как же. И эту несчастную подставили. Упекут, потом исчезнет, как все свидетели. Возможно, я дернусь что-то узнать, кому-то попытаться помочь. Но даже подумать об этом смогу только завтра. Нет моих сил.

Часть седьмая. Мой ход

Вход в элитный рай

После смерти Василисы и казни Архипова я несколько недель занималась только детьми. Общалась, отвечала на вопросы, пыталась в каком-то приемлемом свете преподнести им то, что произошло и происходит рядом с ними. Они мне верили и прижимались ко мне, прятались в мои ладони и объятья, как в свое главное и надежное убежище.

Мне кажется, им даже было в нем тепло и спокойно, этим птенцам, которые и родились сиротами.

Мы много занимались: Коле осенью идти в школу, а Петя – моя черноглазая любовь и боль – хватал любую информацию, как изголодавшийся галчонок. Может, гений какой-то был в роду Александра, обратившего родовой талант в ненасытный поиск хищника. Бали строго выполнял данное Александру обязательство – вывести детей на уровень начинающих, но уверенных пользователей компьютером. Для ребенка более захватывающего мира не существует. И потому я находила бесценным желание мальчиков общаться со мной, отвлекаясь от мониторов, просто говорить, просто вместе размышлять и строить несбыточные планы.

Валентин звонил ежедневно. Как раньше: общие слова, но теперь всякий раз вопрос: «Когда встретимся?»

Я тянула, сколько могла. Не потому, что не хотела посидеть в хорошем месте, согреться и забыться в любом желании, – нет, я этого как раз хотела. Влипать в очередную сложную историю казалось совсем уже слишком.

Федоров – незаурядный, в общении простой, нормальный мужчина, хорошо образованный, физически приятный, в меру страстный…

Да, у него есть эти достоинства. И главное, видимо, для нашей ситуации: он явно влюблялся все сильнее. Но смысл имеет вовсе не это. Кошмарный смысл имеет только жгучий концентрат его практически безграничных возможностей. А это обстоятельство способно в критический момент истребить в человеке все человеческое. Еще один властелин мира, который, судя по тому, что я о нем читала на Компромат.ру, гораздо влиятельнее своего начальника. И не только его. Серый кардинал. А когда два таких огня, как он и Александр, вспыхнут одновременно, то в пожаре от меня останется горстка пепла. От убежища детей ничего не останется.

И наступил день, когда Валентин не спросил у меня, когда мы встретимся, а просто заявил тоном, не терпящим возражений:

– Мы завтра вечером приглашены на очень важный прием. Он в определенном смысле в мою честь. Так что я непременно должен быть. И это для меня самый подходящий случай представить мою женщину. Заеду за тобой в восемь.

Я приехала в свою квартиру от Груздевых в шесть часов. Успела постоять под горячим душем, вымыть голову, выпить крепкого кофе. Подкрасилась чуть ярче, чем для свиданий наедине. Там будет яркое освещение и наверняка фотографы. Скользнула в розовато-бежевый «диор», решила, что под это платье не нужно белья. Оно чуть выше щиколоток, не обтягивает, не открывает ничего, просто нежно подает естественные достоинства фигуры. И тут, ровно в восемь, Валентин позвонил в дверь. А я ему не называла номера своей квартиры. Он и не спрашивал.

Особняк в центре Москвы. Роскошная пятиэтажка, в ней и поместилось бы гораздо больше жильцов, чем в обычной убогой хрущевке для народа. Огромный зал для приемов.

В принципе, оживленное, нарядное, приветливое общество могло бы меня удивить и порадовать. Но я вошла в этот зал со всей ожесточенностью, отвращением и подозрительностью своего ужасного опыта. Я здесь не просто чужая, я – засвеченный с разных сторон враг. Носитель информации, которой я угрожаю многим, не слишком этого скрывая.

Высший свет. «Высший свет». Это вам не утонченные, образованные, воспитанные Аринами Родионовнами дворяне, не тургеневские девушки на выданье. Это «лучшие люди города», то есть самые крутые во всех отношениях, в том числе криминальном. Здесь потомки тех, кто служил дворянам, тех, кто их расстреливал, кто занимал их дома. Здесь царит смесь генов лакеев, клерков, жандармов, большевиков в гимнастерках и сталинских палачей у кровавой стенки. И мощная, вольная струя бессмертной ОПГ, которая всегда готова овладеть ситуацией.

Таков примерно состав мужской части гостей – внешне холеных, добродушно улыбающихся во весь вполне голливудский рот. А их спутницы в роскошных нарядах, одни – в изысканных, другие – в вопиюще безвкусных, – это жены, любовницы или просто профессиональный эскорт. Очень разные внешне, но практически все с печатью категории на всем – от лба до каблуков. И в этом они похожи до жути. Для меня это разные стадии Василисы. Просто есть те, которые умнее и проворнее своих постоянных или временных партнеров, и они сумеют их переиграть.

Все эти мысли и эмоции не помешали мне быстро, мельком, но очень пристрастно оценить себя со стороны в сравнении с остальными женщинами. Здесь многие моложе меня, есть гораздо стройнее, буквально на всех драгоценностей – на состояние. И, конечно, ухода и усовершенствования внешности – на многие миллионы. Но я сначала оценила свое отражение в женских настороженных и обеспокоенных глазах, потом посмотрела на себя и других в зеркальной стене.

Это забавно: сама не ожидала, но я чем-то симпатичным и выгодным отличалась от них всех. Платье сидело, как и было задумано по фасону: как будто нежная и ленивая женщина встала обнаженной и просто скользнула в розоватое облако, чтобы пробежаться по гребню волны. Волосы лежали, как им вздумалось, даже без фена. Количество макияжа не помешает мне ни смеяться, если захочу, ни есть, не опасаясь потерять рисунок губ, ни плакать, если вдруг вздумается. Даже отсутствие украшений работало на имидж естественности, в этом было что-то победное и высокомерное, как будто я настолько уверена в своей неотразимости, что не хочу портить ее блеском побрякушек.

Я посмотрела на Валентина и поймала в его глазах довольное, даже гордое выражение. Он, конечно, ничего не скажет, кроме общих слов, но, похоже, я все оценила верно.

А дальше, в общем, и рассказывать нечего. Я просто расслабилась, вкусно ела, пила вино, смеялась их шуткам. С женщинами говорила о тряпках, с мужчинами – о политике и экономике. Чувствовала со всех сторон все более заинтересованное внимание к себе.

Один эпизод запомнился мне особо, я сохранила его в памяти во всех деталях.

Вечер был в разгаре, когда дверь в зал разъехалась и вошли два человека в строгих черных костюмах и белых рубашках. У них были серьезные, даже мрачноватые лица. Они помахали издалека хозяевам, которые сидели за столом, затем за ними въехала инвалидная коляска с ручным управлением. В ней сидел худой мужчина с длинным носом и острыми серыми глазами под тенью густых бровей. Хозяин суетливо, даже угодливо устроил эту троицу за меленьким столиком у окна.

Мы с Валентином пробыли на приеме еще час. И за это время я поймала ровно пять внимательных взглядов серых глаз человека в инвалидном кресле.

Когда мы уже ехали домой, я легко вызвала в памяти разговор Александра и Григория, который подслушала в Санта-Фе. Григорий рассказывал о том, что встретил в банке Лос-Анджелеса «важняка» Илюху, которому бандит Хмырь по приказу Александра когда-то прострелил позвоночник. Он сказал, что тот, наверное, приехал по их душу. Так он, похоже, был более чем прав.

– Странные люди были на этом приеме, – произнесла я вслух. – Тех, которые пришли позже всех, посадили у окна. Один в инвалидном кресле, два других с такой выправкой, как будто у них пистолеты в каждом кармане.

– Не знаю, как насчет пистолетов, – рассмеялся Валентин, – но ты практически угадала. В кресле – бывший следователь генпрокуратуры по особо важным делам Илья Харитонов, с ним его адвокат и один конторский мужик. Серьезная троица. Наверняка кого-то пасут. Этому Харитонову все неймется. Я был уверен, что он живет в Лондоне.

– Хозяин пригласил их на этот прием?

– Точнее будет так. Им зачем-то понадобилось сюда прийти, а хозяин был вынужден пригласить. Это не те люди, которым отказывают. Они многих держат на разных крючках.

– Мне казалось, что порядок другой: сотрудники правоохранительных органов просто обслуживают богатых людей за деньги.

– Да, пожалуй, это основная категория. Но есть и другие, те, для которых власть над ситуацией важнее денег. Они, конечно, называют это справедливостью и законом, но я не верю в пафосные слова. Велик соблазн корчить из себя карающую руку то ли закона, то ли бога, держать в страхе сильных мира сего. Я думаю, это от лукавого.

– Забавная точка зрения на справедливость и закон. Но я тебя поняла, я в теме, как говорят партнеры Александра. Похоже, этот «важняк» в инвалидном кресле всерьез рискнул жизнью, разоблачая преступников.

– Да, он поплатился. Но стал только злее. Гордыня… – Валентин откровенно свернул разговор.

Той ночью Валентин после хлопка, зажигающего светильники-светлячки, сказал мне общие слова, зато какие:

– Ты была лучше всех.

На следующий вечер он приехал ко мне домой без звонка. Произнес:

– Извини, я буквально на минуту.

Надел мне на палец кольцо с розовым алмазом, поцеловал в щеку, повернулся, чтобы уйти, и добавил практически на пороге:

– Мое предложение: считать вчерашний вечер нашей помолвкой, для которой вовсе не обязательно продолжение… Не настаиваю на немедленном ответе. Просто жду, как всегда.

Это был не слишком приятный сюрприз. Он требует от меня какого-то хода. Чего очень не хотелось. Полагаю, Валентин знал, что мне будет трудно ответить в любом случае. Он не посмотрел мне в глаза, делая смягченное и осторожное предложение руки и сердца. Или так страшно боялся сразу прочитать в моем взгляде отказ, или… Возможно, он просто трус во всем, что выходит за границы безусловной власти поста и денег.

Ревность бандита

Главным ценителем моего розового алмаза оказался, разумеется, Александр. Других друзей, подруг и сослуживцев у меня больше нет.

– Я правильно понял появление этого булыжника на твоем пальце? Это оно? К нему прилагается фамилия Федорова?

– Пока ничего ни к чему не прилагается. Просто ненавязчивое предложение.

– По поводу ненавязчивости нашего скромного Валика я в курсе. Такая тихая, деликатная промокашка. Если есть интерес, впивается всеми драконьими зубами и когтями. Учти.

– Спасибо. Непременно учту твое наблюдение.

Одинаковый выбор мне постоянно предлагает судьба: хуже или еще хуже. Или вообще край.

Я не могу не видеть очевидное: Александр ревнует не как работодатель, у которого могут увести ценный кадр. Не только так. В нем заговорил голос самца и собственника. Тут не важно, есть ли у него какие-то эмоции ко мне. Важно лишь то, что его дикарское сознание никогда не справится со сложной психологической данностью. Организм Александра начинают рвать и крючить злоба, ярость и агрессия неукротимого зверя. Ему не нужна я, он понимает лишь одно: мое место у его ноги, под его властью.

Наши отношения сразу резко изменились. Исчезли его липовое добродушие, вполне правдоподобное уважение, постоянно подчеркиваемая забота обо мне. Исчезла дистанция – вот что ужасно. Он слишком близко подходил ко мне во время разговоров. Мог при встрече или прощании резко притянуть к себе и не обнять, а грубо прижать жестом не влюбленного мужчины, но насильника.

Мне совершенно понятно, что до взрыва бесконтрольного желания – рукой подать. И что это может быть воплощением моих самых интимных кошмаров.

Я не выношу насилия даже в самом невинном зародыше. А передо мной концентрат насилия, его абсолют и неотвратимость. Физическая сила тренированного здорового мужчины, его инстинкты, потребности плоти и главная мышца под названием разум – это все создано для прыжка хищника с целью схватить, овладеть, прожевать и сожрать. И не важно, что именно схватить – женщину, банк, город невинных жертв.

Я не боялась Александра, я боялась силы своего протеста. Как бы мне хотелось, чтобы в этой ситуации моими цепями не были слабые детские ручки. Любые другие цепи я бы сумела разорвать, ведь в другой ситуации я бы не дорожила своей жизнью, которая сейчас нужна не столько и не только мне.

Я встречалась с Валентином. Как он и обещал, мы пока не возвращались к нашей главной теме.

Это было время, подаренное мне на размышление. Так считал Валентин. И я могла тянуть свое размышление сколь угодно долго. Я по-прежнему отдыхала и согревалась в его нежных и терпеливых объятиях. А мысли рядом с ним у меня были адские.

К примеру, я ему рассказываю о грубости насильника и рабовладельца Александра, дарю информацию, с которой он легко бы нашел врагов Александра. Его многие давно пасут и держат зло, как этот искалеченный следователь… И его берут, и Валентин давит на суд, и тот дает Груздеву пожизненное заключение. И все происходит в один момент, так, что дети даже не увидят, не узнают…

Или еще лучше: его забирают в СИЗО, а Валентин подкупает там сотрудников и других заключенных, и Александра в одну ночь убивают во время «случайной драки». Сам Александр очень любит именно этот второй сценарий, когда речь идет о тех, кто его предал. А я выхожу замуж за Валентина, усыновляем детей Груздева… И однажды мафия по сценарию невидимого серого кардинала Пономарева, который управляет всей финансовой империей Александра, перережет горло мне, уничтожив перед этим детей – наследников, да и Валентину вряд ли уцелеть. Александр – это такая прочная ниточка, на которую нанизаны тысячи людей и интересов.

Так что прежде всего в подобную войну мне никогда не втянуть Валентина, большого чиновника, карьериста, конъюнктурщика и труса, для которого самая пламенная страсть не стоит в одном ряду с деньгами, властью и опасностью все это потерять.

Да он даже не второй и не десятый вопрос – Валентин Федоров. Я пальцем не шевельну, не вздохну против воли Александра, пока в его власти дети. Так что ответ Федорову готов, он из разряда: «А счастье было так возможно».

Александра я держала на минимальном расстоянии до одного рокового вечера.

Я задержалась в квартире Груздевых допоздна. У Коли поднялась температура. Меня очень беспокоило его здоровье. После той тяжелой кори были осложнения на сердце и почки. Врачи поставили диагноз: «ревмокардит». Конечно, при верном уходе он все это перерастет. Но есть и более тревожные проявления. Колю накрывали периоды тоски и депрессии. Он в равной степени боялся одиночества и отталкивал от себя других людей. Даже Ферузу не всегда пускал в свою комнату.

В присутствии Александра Коля был напряженным, недоброжелательным, неразговорчивым, я постоянно ловила его подозрительный и враждебный взгляд, адресованный отцу.

Только один раз он спросил меня:

– Почему умерла мама? Она никогда не болела.

Я была не готова к прямому ответу, и мальчик прервал мои сложные объяснения:

– Не надо, Ксю. Не ври мне больше.

Вероятно, Коля услышал какие-то взрослые разговоры, что-то могла брякнуть Феруза, какую-то ужасную команду сказать по телефону Александр. Но стал очевиден факт того, что ребенок в своем сложном возрасте выхода из младенчества пережил душевную травму, ничего не забыл, постоянно все усугубляет в своих мыслях, и его психологическая проблема обостряется. Именно она и притягивает болячки, разрушает организм.

Я ночами многое читала о решении подобных проблем, что-то предпринимала, но главной моей целью было скрыть все от Александра. Не дай бог, он начнет «лечить» и сына, как жену. Из такого нервного ребенка не вырастет мужчина «по бандитским понятиям».

Я вышла из детской, когда оба мальчика уснули. Принесла в кухню чашки из-под горячего молока, которое давала детям на ночь. Александр сидел там у бара и пил виски. Он был уже не очень трезв. Надо отдать ему должное: он в Москве отлично держался в этом смысле по сравнению с беспробудным пьянством в Санта-Фе. Из чего я сделала вывод, что он не конченый, запойный алкаш, просто не выносил вынужденного бездействия в золотом изгнании.

Я кивнула ему, сказала, что дети спят, а я ухожу домой. Повернулась спиной и стала мыть чашки в раковине.

Тут это и случилось. Александр зажал меня сзади в тиски, так что не вздохнуть, затем развернул и закрыл рот не жарким, а огнедышащим поцелуем. А дальше…

Я ожидала всего самого ужасного. Что изнасилует прямо в кухне на столе, что потащит в спальню, и дети проснутся от звуков через стенку с московской мифической звукоизоляцией. Но он оставил меня со словами: «Пожалуйста, подожди».

Вышел, через пять минут вернулся в хорошем костюме, свежей рубашке.

Мы вышли из дома, я без звука села в его машину. Ничего не видела в своем полуобморочном состоянии. Не узнала улицу, на которой мы остановились, не поняла, в какое здание мы вошли. Ощущения вернулись лишь в отличном номере отеля. И первое, что я почувствовала, – это почти признательность. Он подумал о детях, о моем страдании и стыде. Здесь, по крайней мере, нас никто не увидит.

У нас все было как у порядочных. Принесли в номер розовое итальянское шампанское, фрукты и мороженое. Александр сначала пытался произнести красивый и банальный тост, начал так:

– Я понял сегодня, как безрадостно проходит жизнь. Я украл сейчас тебя у нашего беспощадного времени, как воруют лучшую розу в чужом саду… Черт, не выходит у меня подобная ерунда. Давай я скажу тебе нормально, как будет понятно только нам одним. Ты думаешь, что я держу тебя из-за того, что ты можешь меня сдать – Федорову или другому козлу, не суть. Из-за того, что ты нянькаешься с моими детьми, ведешь дом. Это все – тьфу для меня. Первый вопрос я обычно решаю, второй – вообще не вопрос. Ко мне завтра выстроится очередь профессиональных гувернанток на сотню километров. Я хочу сказать главное. Я думал, что видел в жизни все, а чего не видел, но хотел бы, куплю или украду. Но рядом со мной никогда не было такой женщины. Я о такой даже не мечтал. Чтобы и красивая, и порядочная, и детей по уму любила. Да еще в математике шаришь, как профессор. Я недостоин, кто бы спорил, а кто достоин? Валик Федоров? Так… Ладно, не буду. В общем, я решил тебя отбить у него. Выходи за меня. Ответишь, когда захочешь. А сейчас иди ко мне. Я не знаю, что такое любовь, но хочу тебя, как зверь, и не хочу, чтобы тебе было плохо или страшно. Могу даже сейчас отпустить или…

– Или, – ответила я. – Ночь, гостиница, шампанское, предложение руки и сердца. Я останусь, чтобы все это досмотреть.

И досмотрела. Теоретически я знаю, что мужчин ни в коем случае нельзя сравнивать, особенно в интимной сфере. Опыт у меня просто капельный. Но даже если бы я очень пыталась сравнить близость со Степаном, Валентином и Александром, у меня бы это не получилось.

У Степана и Валентина есть общие психологические характеристики. Они оба терпеливы, деликатны с женщиной. Но между ними – непреодолимая дистанция положений, которая решает все. Она делает их представителями разных рас.

Один всегда будет песчинкой у подножия властной тени другого. Валентин, не очень выносливый физически, с робостью неуверенного самца в душе, открывается женщине в моменты близости на минуты. А потом он с облегчением опять вознесется на гребень крепости под названием «власть» и будет лишь пальцем показывать, кого казнить, кого миловать.

Честно говоря, этот внутренний контраст Валентина меня даже возбуждал.

Вот и сравнила, поняла, что ничего общего. Но я всегда делаю только то, что нельзя.

И теперь Александр…

И тут возможность сравнения мужчин, то есть людей, обрывается. Потому что Александр – существо какого-то совсем другого вида. Дикарь, зверь, Маугли, выросший завоевателем и убийцей. Коварный лазутчик, способный подчинить воровскому инстинкту цивилизацию. Украсть и на пару часов покорить женщину, которая ненавидит его больше всего на свете.

Вот я и сказала о том, что произошло со мной в ту ночь. Я даже не успела призвать себе в помощь протест. Я сгорела в неукротимой и нечеловеческой страсти, я даже ответила на нее. Чтобы тут же очнуться и сказать себе: «Больше никогда». Никогда во время близости с этим скотом не забывай даже на секунду, что это враг.

А близость с ним еще будет не раз. Потому что я, конечно, приму его предложение. Это мой единственный шанс остаться с детьми. И что-то придумать. Но ни ночью, ни утром Александр об этом еще не знал.

В шесть утра он заказал обильный завтрак в номер. Смотрел на меня неуверенно, вопросительно, даже старался угодить. В отличие от меня он обо мне так ничего и не узнал.

Мы мирно ели, я говорила о том, что нужно купить мальчикам, какому врачу показать Колю, какую новую компьютерную суперигру на развитие реакций заказать в Америке Пете.

О нас – ни слова. И Александр сорвался. Он произнес пламенную, упоительную в своей откровенности речь, и я запомнила каждое ее слово. Об этом надо подумать, это можно как-то использовать.

– Я хочу сказать. Ты многого не понимаешь. Откуда тебе все это знать? Да и я… Я не изображал из себя вечером и ночью благородного кавалера в шляпе с пером. Я просто ничего не изображал. Все как есть. И Гарварда у меня нет, и на приемы в Кремль не позовут. И рейдер, и решала, и мочильщик, все, что ты обо мне говорила. А Федоров – такой весь из себя благородный, ясный, как розовый алмаз. Так вот, слушай меня внимательно. Сейчас расскажу про благородство. Валентину Федорову на самом деле цены нет, поскольку он – держатель общака государственных чиновников. Они все ему доверили смотреть за бабками, выведенными из бюджета. Малюсенький, близкий по времени пример. Крошечная, захудалая фирма открыла в Подмосковье зал игровых автоматов. Сумма уставного капитала – пять тысяч рублей. Все проехало как по маслу. Никто не заметил. А через пару дней неизвестный инвестор с Кипра завозит туда автоматов на двадцать миллионов баксов. И стремительно развивается бизнес, по сравнению с которым Лас-Вегас тихо плачет в сторонке. Отмывается краденое, наркоприбыль и все остальное. Наш Валек скромно присматривает, оберегает. И вот, к примеру, я захочу его опустить по полной программе. Думаешь, киллеров пошлю? Ни фига. Я куплю пару прокуроров, которые заручатся поддержкой врагов Федорова во властных структурах. Они арестуют эти автоматы, запрут и просто пустят инфу о том, что проверяется законность доходов инвестора с Кипра. А то фантом. За ним в туманной дали как раз и есть Федоров и Ко. Сказать, что будет? Секретарша Валика вечером принесет ему чай с лимоном, а утром его имя в новостях выйдет в черной рамочке. Через месяц эта секретарша получит пост губернатора или главы избиркома. И я – ни при чем.

– Боже, – я притворно поморщилась, но Александр фальши не рассмотрит, он не Станиславский. – Какой все это кошмар, какая мерзость. Но, к сожалению, это не отменяет, даже не смягчает мое отвращение к тому воплощению насилия, которое я вижу на расстоянии вытянутой руки.

– Понимаю. И не подумай, что оправдываюсь, у меня такого нет в крови. Я убийца? Конечно. Но я убивал бандитов, таких же или еще больших убийц. Я устранял помехи, в том числе в виде никому не нужных, бесполезных и вредных людей. Я отжимал деньги и бизнес у таких, как я, только они оказались слабее в какой-то момент. Завтра по мою душу придет более сильный, и я это приму. Я наркоторговец? Конечно. Это самый востребованный товар, самые верные деньги. Но я никого не заставляю его покупать с пистолетом у виска. Это берут те, которые так распорядились своей жизнью. Их кайф, их радость и их свобода. Ты удивишься, узнав, сколько приличных, интеллигентных людей пашут, приносят пользу, а потом могут отойти только с помощью наркоты.

– Тише-тише, – попыталась я его притормозить. – Не увлекайся. Так и сам поверишь, что ты – Робин Гуд.

– А я не сильно сомневаюсь, – рассмеялся он. – Но насчет своих подвигов увлекся. А сказал не для того, чтобы постоять тут перед тобой в белом пальто, а исключительно для сравнения. Хрен с ним, с Лас-Вегасом посреди подмосковной помойки. Простим это выпускнику Гарварда. Но я не ворую деньги сирот, инвалидов, онкобольных, как Валентин Федоров, покровитель самых крупных и самых криминальных, по сути, благотворительных фондов. Миллиарды под больных деток, сироток, инвалидов, стариков, которые с голоду дохнут. Хочешь подробности?

– Нет, – решительно ответила я. – Захочу, спрошу. Вернемся к нашим делам. Александр, я согласна стать твоей женой. Можешь взять мою фамилию, когда тебе приспичит. Разумеется, без всяких условий, брачных контрактов. Какой в том смысл, когда речь идет о столь свободной личности, как ты мне только что рассказал. Одна просьба: я хочу заходить в кабинет к Балди открыто и сразу получать всю информацию о людях, которые ведут с тобой дела, могут заходить в наш дом, видеть детей. Это возможно?

– Да без проблем. По одной причине. Ты все равно узнаешь все, что захочешь. Никогда не встречал овчарки с таким нюхом. Шутка. Я счастлив, моя дорогая. Ты не пожалеешь.

Таким был мой ход. Я добровольно переступила порог западни под названием «брак».

Часть восьмая. Медовый месяц на заре преступлений

Свадебное путешествие

Понятно, что о каком-то испытательном сроке, как у других людей, у работников того загса, в который мы заскочили на пятнадцать минут, и вопроса не возникло. Перед нами приехали к заведующей четыре «свидетеля», после беседы с которыми несчастная тетка утратила дар речи.

Когда вошли мы с Александром, она только мычала и показывала пальцем своим подчиненным, что нам давать на подпись.

Со свадьбой – примерно то же самое.

– Посидим где-то? – неуверенно спросил Александр, глядя на мои старые джинсы и потертую майку, наряд, который я очень тщательно выбирала.

Я даже не посмотрела на него. Меня всю передернуло от такого предложения. Он все понял. Еще проблеск во мраке моего к нему отношения.

– Что делаем? – уточнил он.

– Говорим детям, – ответила я.

И вот это явление детям в новом качестве стало для меня огромным событием, невероятным потрясением, прорывом из периода смутных ожиданий, сомнений и тревог в область свершений, подвигов, похожих на преступления, и преступлений, которые нужнее подвигов.

– Привет, пацаны, – бодро сказал Александр, когда мы вошли в детскую.

Два взгляда – голубой и черный – взметнулись над столом с ноутбуками. Они были ждущими, тревожными и, как мне показалось, выдавали готовность к самым ужасным новостям.

Александр не сразу нашел слова, запнулся, посмотрел на меня. И тут Коля строго произнес:

– Говори же, папа. Почему ты пришел? Ты же никогда днем не приходишь.

– Такой контролер нашелся? Ладно. Скажу. Вы хотите, чтобы Ксюша стала вашей мамой? Чтобы вместе жить, ездить и все такое?

Дети встали, как по команде, и застыли, оцепенели. Только огромные глаза на побледневших личиках. Пауза была долгой, я сжала руку Александра, чтобы он не торопил, не влез с какой-то дурацкой шуточкой.

– Значит, наша мама не вернется? – звенящим от напряжения голосом спросил Коля. – Ты ее увез и она теперь никогда к нам не вернется?

– Старик, ты же вроде все понял, я тебе объяснял, – в голосе Александра появились нотки раздражения. – Мама заболела, лечилась… Короче, теперь ее нет. Вот Ксюша согласилась жить с нами. Ты что, против?

– Да! – вдруг белыми губами произнес Коля. – Я против вас, потому что вы теперь заодно.

Слезы хлынули у него из глаз, струи потекли по шее, груди и как будто сломали его тонкую фигурку. Мальчик упал на пол и сжал голову руками. Не кричал, не стонал, только тоскливый продолжительный и прерывистый всхлип сотрясал его тело.

– Прекрати истерику! – грозно проговорил Александр, встав над ним.

– Выйди, Саша, – я постаралась сказать спокойно. – Просто выйди, я тебя позову.

Он посмотрел на меня бешеными глазами, но послушался, хлопнув все же дверью.

– Коля, – я опустилась на колени перед ребенком. – Есть вещи, которые я не могу изменить. Никто не может изменить такие вещи. Невозможно вернуть твою маму. Я захотела жить вместе с вами, чтобы больше не оставлять вас одних. Я хочу, чтобы мы не разлучались, чтобы еще больше подружились. И чтобы вы поверили в то, что я давно и сильно вас люблю. Но если ты точно знаешь, что со мной вам станет хуже, чем сейчас, я уйду. Только скажи.

И тут раздался отчаянный крик-вопль – плач-клич… Никогда не слышала такого призыва. То был голос Пети:

– Ксю! Моя Ксю! Не уходи! Я заболею, я умру, я не пущу тебя, Ксю!

И мне на колени, в руки упало горячее родное тельце, все мокрое от слез. И жаркий ротик шептал какие-то ласковые слова, а влажные ресницы касались моих щек. Я никогда не испытывала такого невероятного, такого горького, такого пламенного и хрупкого счастья-отчаяния. Когда я была в состоянии что-то видеть, Коля сидел рядом с нами.

– Оставайся, Ксюша, – сказал он, как взрослый. – Нам будет плохо без тебя.

Первая ссора с мужем была из-за того, что он не хотел брать детей с нами в свадебное путешествие.

– Я устрою их в любой супер-пупер-лагерь, они там от радости и не вспомнят про нас. Но медовый месяц под присмотром двух спиногрызов, при всей моей любви к ним, это бред какой-то.

– Александр, – ответила я. – Выбор у тебя такой. Или мы едем вместе с детьми, или ты едешь один. И при этом у меня не будет никаких претензий на тему: с каким количеством женщин ты проведешь свой медовый месяц. Речь именно об этом: у нас разное представление о меде.

Он поорал еще полчаса, потом согласился.

Через пару недель мы все вылетели в Италию. Перед самым отъездом я получила смс от Валентина: «Поздравляю и соболезную. Понадобится помощь – я на связи».

Я ответила: «Хорошо. Выпьем как-нибудь стоя и не чокаясь».

Что рассказать о путешествии? Мы были в Италии, Франции, Англии. Не заглянули только в свой дом в Санта-Фе.

Главное: в течение этого месяца были моменты, когда я совершенно забывала о своей отверженности в мире благополучных людей. Так повезло, что на набережной Круазет, у Дворца мы оказались во время кинофестиваля. И мой муж-решала устроил все таким образом, что мы спокойно прошли по красной дорожке с кинозвездами. Мне даже удалось сделать фото ноги Анжелины Джоли, почти рядом с Петей, глаза которого стали совсем круглыми от восторга.

В Италии и на юге Франции мы, кажется, все время ели. Причем не в дорогих, пафосных ресторанах, а в обычных дешевых пивных, бистро. Ничего более вкусного я никогда не ела, а вина, от которых не пьянеешь, а только взлетаешь над всей тяжестью бытия, казались райскими напитками. Я даже разрешила один раз Коле сделать глоток, а Пете лизнуть красного волшебного вина.

Самым невероятным потрясением, даже полным выпадением из действительности, как в машине времени, стал Форти-Холл: Поместье с садом в Лондоне. Построено в XVII веке по заказу купца Николоса Рейнтона, разбогатевшего на продаже тканей и фурнитуры из Европы и Азии и ставшего лорд-мэром Лондона, человека очень сильного, умного и непокорного, который последовательно продвигал свою независимую политику и, несмотря на свой очень высокий пост, постоянно находился в оппозиции и к королям, и к парламенту. Дом и поместье исторически были местом приема многих королей, в том числе здесь неоднократно бывала и проводила время нынешняя королева Великобритании Елизавета II.

Это частный дом и сад, но для посетителей все открыто бесплатно. И еще одна замечательная особенность этого дома и сада: здесь не только все можно рассматривать и трогать руками, но и все можно попробовать, примерить, пожить жизнью исторической эпохи.

Мы побывали в спальне королевы, и Александр сказал мне, что может устроить так, чтобы нам разрешили переночевать там. Никому, кроме российского решалы, такая идея, конечно, в голову не придет. Впрочем, он тут же сам и отменил свое предложение, осмотрев качество матраса, твердость подушек и аскетизм самого ложа – узкого и неудобного.

– Все могут короли, – рассмеялся он. – А простой человек купит себе кровать, на которой можно спать и не только.

Мы жили совсем в других местах, на облаках заоблачного комфорта. В основном это были самые дорогие отели. Но на озере Комо и на юге Франции мы жили в роскошных виллах с прислугой. Александр сказал мне, что заранее арендовал на время эти дома.

У меня возникли большие сомнения: масса деталей, указывавших на то, что его все считают хозяином. Да и знал он все до мелочей, как хозяин.

Я запомнила адреса, все узнаю у Бади, какие проблемы.

В Москву мы вернулись отдохнувшими, загоревшими. Дети окрепли и поправились.

Одно обстоятельство ни на минуту не переставало тревожить меня во время всего отпуска. Отношения Александра и Коли оставались опасно напряженными, готовыми взорваться каждую минуту. Мальчик чего-то постоянно боялся и не доверял отцу.

Это выражалось в мелочах: в его реакции на любые, самые безобидные предложения Александра, в том, с каким выражением лица Коля слушал за общим столом рассказы и шуточки подвыпившего отца, которые тому казались очень забавными.

Александр раздражался, впадал в ярость, с трудом сдерживался от грубости и насилия. Я стояла между ними, как безоружный воин – миротворец на поле боя. Недостаточность интеллекта Александра полностью открылась в этом конфликте. Ему так был ненавистен любой протест, любое сопротивление, что не имели значения ни возраст Коли, ни то, что это родной ребенок.

Впрочем, какое-то оружие у меня было. Страсть Александра ко мне была еще такой сильной, что он мне прощал даже открытый протест и сопротивление. А я уже терпела нашу противоестественную близость, сжав зубы, как во время пытки. Интимная связь с существом другого вида – это надругательство над природой. Над моей природой. Но никто не думал, что будет легко за порогом той западни, в которую я вошла совершенно сознательно и добровольно.

Западня под названием «брак»

Прилетел Пономарев, церемонно поздравил нас со вступлением в законный брак. И в тот же день показал мне номер и код счета Александра в американском банке, где для меня была выделена часть – пятьсот тысяч долларов. Это то, чем я могла распоряжаться в любое время по своему усмотрению.

Все было устроено таким интересным образом, что в банке-онлайн я могла видеть только свою сумму, а не общую. Знаю точно, что то была невидимая капля в море финансов Александра, но меня это совершенно не занимало. Не сомневалась, что меня посадят на голодный паек, он же короткий поводок, по понятиям Александра. Но у нас разные судьбы, разные представления о богатстве и разные потребности.

Я такого богатства сроду не видела и точно знала, что наступит момент, когда это очень пригодится. Поэтому я потребовала от мужа по-прежнему переводить мне каждую неделю деньги на карту для ведения хозяйства и расходов на детей. Разумеется, значительно больше, чем раньше. Я ведь теперь должна заботиться и о его питании, и о необходимых в быту вещах. Одежду он, конечно, продолжал покупать себе сам у лучших мировых дизайнеров.

Ключ от своей квартиры я оставила тете Клаве и просила убирать там два раза в месяц. Перевела ей небольшую сумму на карту.

Когда выходила оттуда со своими вещами, сердце разрывалось от тоски. Так хотелось остаться, закрыться, укрыться своим уединением, невидимостью для остального мира. Я теперь всегда буду не просто на виду. Не просто под лупой. Допускаю, что скоро почувствую: я под прицелом.

Тем временем над московским бизнесом Александра стали сгущаться тучи. В свое время он приобрел (читай – отжал) сеть продуктовых магазинов, успешно ее развивал. Вдруг в один из них пришли по какой-то жалобе с проверкой, нашли там просроченные продукты на витринах, а в бухгалтерии ничем не подтвержденный доход. Заподозрили отмывание средств.

Дальше – внезапный обыск по ордеру, во время которого обнаружили в пакетах с мукой героин. Это была откровенная подстава, наркотик, конечно, принесли. Не станет опытный наркобарон на миллиарды хранить килограмм героина на полке с мукой.

Деньги от наркоторговли отмывали везде, это само собой разумелось и было согласовано на всех уровнях. Но держать героин на витрине… Почти смешно. Но магазин закрыли, а затем наложили арест на всю сеть.

Александр рвал и метал, посылал своих людей в походы за информацией: кто именно стоит за этим наездом. Бади взламывал сайты и переписку чиновников всех уровней.

Однажды вечером, когда мрачный Александр ужинал вместе с нами, ему позвонил охранник офиса.

Я сидела рядом и слышала его голос:

– Александр Васильевич, к нам кто-то пробрался с черного входа. Я услышал шум, посмотрел в окно: там четыре джипа, номеров не видно. От них идут к зданию реальные боевики, морды закрыты, вооружены. Я закрылся у себя, звонить в полицию?

– Ни в коем случае! – крикнул Александр. – Продержись. Мы едем.

В этот момент в трубке раздался выстрел, и охранник умолк…

Александр на ходу звонил своим людям, затем в гостиницу Пономареву. Тот явно не хотел с ним ехать.

Александр потребовал:

– Ты там нужен, они не просто сейфы будут грабить, они пришли за документами. Ты должен посмотреть.

Я повернула голову в сторону детской: на пороге стоял Коля и пристально смотрел, как Александр вынимает из сейфа пистолет и кладет его в карман джинсов.

Я дождалась, пока за Александром закроется дверь, уложила детей спать. Помурлыкала, пошептала ласковые слова на ушко Пети.

Слава богу, он засыпает под мою нежность, как будто все ангелы на свете защищают его от страха и ненастья. Потом я нашла в себе мужество прямо посмотреть в требовательные глаза Коли и что-то объяснить:

– Понимаешь, бизнес – это такая война. Люди всегда бились за богатство. Твой отец не хочет, чтобы мы жили бедно, а чтобы у вас была возможность путешествовать по миру, учиться в самых лучших школах и университетах. Нам нужно ради этого что-то потерпеть.

– Я не хочу терпеть, Ксюша, – непримиримо ответил Коля. – Я не хочу путешествовать и университеты тоже не хочу. Он взял пистолет и пошел кого-то убивать. Я боюсь, что он убьет меня. Он меня ненавидит.

Какой кошмар! Слабый, худенький, нервный ребенок содрогается всем телом, считая крупного, сильного, вооруженного мужчину, родного отца своим личным врагом. Я погашу свет, выйду, а он будет представлять себе, как к нему приближаются страшные кулаки, как в него смотрит дуло пистолета. Александр никогда не бил детей, но куда же денешься от той хищной, агрессивной волны, которая от него исходит? Тут не поможешь словами.

Я просто прилегла на краешек кровати Коли, просто гладила его, укачивала, пока он не задышал ровно и сонно. Потом посмотрела на часы. Было два ночи. А у меня никаких вестей.

Тихонько встала, прошла к себе, включила ноутбук, поискала новости. Ничего не нашла. Бади придет только в восемь утра. Вдруг я вообще уже вдова, и утром вломится армия силовиков переворачивать квартиру и хватать детей! И меня заметут как соучастницу с моим кусочком американского счета.

Я быстро оделась, разбудила Ферузу, попросила лечь на диване в спальне у входа в детскую. Если меня в нужное время не будет, она поднимет детей, проследит, чтобы умылись и поели.

Я вышла во двор, осмотрелась по сторонам и решительно прошла мимо своей машины. Походила мимо домов в разных направлениях, затем поймала такси. Проехала три квартала и вышла. Так я петляла на разных машинах больше часа. В пять тридцать вышла примерно за километр до офиса Александра и пошла к нему пешком.

Во дворе было тихо: ни голосов, ни выстрелов. Темные тени бесшумно сновали вокруг черных джипов, похоже, обыскивали их. Это точно не полиция. Налетчики? Но зачем им обыскивать собственные машины… Наверное, все же успели люди Александра. Лица закрыты, да и не знаю я никого из них.

Я решительно пошла через двор ко входу. Там стояли два парня, у каждого в руках пистолеты. Сделали движение ко мне, потом один что-то произнес, мне позволили войти. Видимо, узнали.

Куда я попала?.. Поле-поле, кто тебя усеял… Все перевернуто, переломано, окна разбиты. Сейфы на полу, какие-то открыты, какие-то заперты.

Я искала мужа, переступая через трупы! И ничего не чувствовала при этом. Это было похоже на сильный наркоз перед операцией.

В следующей комнате на полу лежал, раскинув руки, Пономарев. Глаза открыты, дырка во лбу.

Александр стоял на пороге своего кабинета, лицо красное, глаза мутные, как у пьяного, на рубашке багровое пятно. Давал указания людям, которые поднимали человека с окровавленной головой, вязали ему руки, залепили скотчем рот и тащили к выходу. Это, конечно, уцелевший налетчик. Его увезут и будут пытать, пока не назовет имя хозяина.

– Ксюша, – увидел меня Александр, – как тебе в башку пришло сюда притащиться?

– Это второй вопрос. Первый – мне вызвать полицию, «Скорую»? Ты ранен.

– Ты с ума сошла! Ни в коем случае. Сейчас тут все приберут. Утром будет как после ремонта. Но раз ты здесь… Мне на самом деле плоховато. Кажется, пуля вот тут, это неглубоко. Ты сможешь ее достать дома?

– Конечно, нет!

– Надо попробовать. Я не должен вызывать врача сегодня даже по поводу сломанного ногтя. Просто пока не знаю, откуда дровишки. Никому не верю. Но все узнаем. А пока поехали домой, мне тачку чистую подогнали.

Дома я помогла ему лечь в ванну с теплой водой, взяла в кухне и аптечке все, что, по моей идее, могло пригодиться. И первым делом проглотила три таблетки болеутоляющего, чтобы заглушить все свои нервы.

Я пальцами без перчаток залезла в открытую рану на боку мужа, нащупала там пулю. А потом, как жена дикаря в пещере, доставала ее большим пинцетом. Достала, промыла спиртом рану, вложила антисептик и зашила самой большой иголкой с самой толстой ниткой, как дырку на штанах.

Надо отдать ему должное. Александр выпил стакан чистого спирта, который у нас стоял для дезинфекции, и не издал ни звука. Да хоть бы рыдал – я не чувствовала ни жалости, ни сострадания. Я просто делала свою работу. Не за пятьсот тысяч баксов, а за еще один спокойный день детей.

Преступления не было, ничего не было – ни трупов, ни налета в принципе. Утром нас не придут трясти, и моих мальчиков никуда не потащат. Потом я что-то придумаю. Если успею.

В то утро я не просто залатала рану. Я пришила себя к криминалу под названием «брак». До сих пор такого тесного соприкосновения не было.

Предложение предательства

Это выглядит как фантастика, но никаких сообщений в прессе о страшном побоище в Москве не было. Я поискала упоминания в соцсетях, там незамеченной не проходит даже драка на одной кухне, – ничего.

Александр лежал в постели, на тумбочке рядом с ним стояли бутылка водки и стакан – вместо болеутоляющего, как он сказал. Но не пьянел. Постоянно говорил по телефону, умудряясь не произносить ничего определенного и внятного. Но когда я к вечеру вошла к нему с обедом, он положил телефон, удовлетворенно откинулся на подушки и даже выдохнул что-то типа «есть».

Я и не подумала задавать вопросы. Но, уложив детей, стала караулить все события криминальных хроник. Что-то непременно произойдет. Они выбили из заложника имя заказчика или организатора налета.

И на рассвете – новость из разряда невозможных, но ставших почти привычными. Генерал МВД в возрасте сорока семи лет покончил жизнь самоубийством, выстрелив себе в голову из наградного пистолета.

Параллельно СМИ стало известно от анонимного источника в правоохранительных органах, что выявлена причастность генерала к громкому хищению огромных средств в известном коммерческом банке. Следствие сочло самоубийство фактическим признанием вины. Во время обыска в доме генерала нашли три миллиарда рублей и миллион долларов наличными. Ведется поиск соучастников.

Я почти уверена, что это оно. Что генерал и был организатором налета. Самоубийство, как же…

Именно так выглядят в наше время исполнители расправ над крупными криминальными авторитетами и видными бизнесменами. А посылают их чаще всего государственные чиновники, на худой конец, депутаты.

Не скажу, что это меня хоть в какой-то степени волновало. Дело в другом.

Я подумала, что в поисках заказчика банда Груздева может выйти на Валентина Федорова. Мне казалось важным узнать, не он ли это на самом деле. Если вдруг – да, то вряд ли из-за меня, конечно, там работают только мотивы с большим количеством нулей. Но мое замужество, конечно, не увеличило его любовь к Александру. Иными словами – не уменьшило их взаимную ненависть.

Валентин наверняка думает, что Александр заставил меня силой. Почему важно знать? Да просто не чужой человек. Почти близкий в этом море чужих и страшных существ. Кроме того, у Валентина может быть информация, какой я не получу у мужа.

Днем я вышла из дома за продуктами и из магазина отправила Валентину сообщение: «Я в Москве. Как твои дела?»

Тут же его удалила.

Ответ пришел мгновенно с незнакомого номера. В нем был только адрес и время. «Арбат 10, сегодня 19». Это я тоже удалила.

За обедом, во время которого к общему столу вышел и Александр, я говорила о том, что Коле нужно собрать для школы.

– Я прямо сегодня похожу по большим магазинам в центре, они поздно закрываются, и там все есть. Раз ты дома.

– Хочешь, мой водитель тебя повозит?

– Да нет, я, наоборот, хочу поехать на метро. Вечером с машиной такая морока, особенно у магазинов: пробки и припарковаться негде.

– Ладно. Прогуляйся. А то ты при мне как сиделка. Не спеши, мы с ребятами будем смотреть убойный сериал. Потом они сами спать лягут. Пора уже укладываться без няньки. Правда, пацаны?

– Да, – с энтузиазмом ответил только Петя.

Коля по-прежнему сидел в присутствии отца с отстраненным выражением лица, демонстративно смотрел в сторону, когда Александр говорил, и не отвечал на вопросы, которые не были обращены ему напрямую.

Я вышла из дома сразу после шести. Доехала на метро до «Тверской», вышла, на самом деле походила по магазинам, стараясь вписаться в самую большую толпу у витрин. У моего муженька хватит ума послать за мной «хвост». Но вроде бы ничего. Он сегодня в таком хорошем, расслабленном настроении, что очень кстати.

Убойный сериал и водка ему в помощь – от чистого сердца пожелала я.

Ровно в семь я стояла у Торговой галереи на Арбате. Народищу – море. Точных ориентиров Валентин не прислал. Но я не сомневалась в том, что он меня найдет. В пять минут восьмого он легко коснулся моего локтя.

– Добрый вечер, милая. Хорошо, что ты на метро. Отсюда мы дойдем пешком до моего маленького гнездышка.

Гнездышко оказалось отличной квартирой в отреставрированном особняке Старого Арбата. На этаж, как водится.

– Устраивайся удобно, – Валентин привел меня в гостиную с мягкими диванами и креслами. – Сейчас принесу выпить. Есть хочешь?

– Нет, мы только что обедали.

– Тогда есть фрукты и мороженое. И сними это напряженное выражение лица. Туфли тоже. Это моя квартира, но она так аккуратно оформлена, что практически нигде не значится. Тебя здесь ни одна собака не найдет, не говоря о твоем умственно своеобразном муже.

Да, точно ненавидит Александра.

Я с облегчением сбросила туфли, залезла с ногами на диван. Как же хорошо везде, где нет моего мужа.

Мы пили красное вино, ели дыню и клубнику. Я рассказывала о свадебном путешествии, об учебниках для Коли.

– Как же я рад тебя видеть. Надеюсь и не могу поверить в то, что ты просто соскучилась.

– Скажу проще: захотелось тебя увидеть. И не совсем просто так. Валентин, тебе что-то известно о налете на офис Александра? Перед этим был наезд на его торговую сеть, ты в курсе?

– Я, разумеется, в курсе. Но неужели ты допускаешь мою причастность?

– Я ничего не допускаю. Я просто хочу знать.

– Из каких соображений? И я правильно понимаю: твой муж с тобой не делится информацией?

– Не делится. Соображение одно. Хотелось узнать, не грозит ли тебе опасность?

Валентин поставил бокал. Повернул меня к себе, заглянул в глаза и произнес тем голосом, каким в человеке, самом скрытном и неискреннем, иногда говорит душа:

– Я больше не рассчитывал на такое счастье. На твое небезразличие. Боюсь произнести слова «беспокойство» или «привязанность». Но не в словах суть. В любом случае для меня это драгоценный подарок. И я сказал правду: не я заказывал эту войну. Могу предположить кто, но вряд ли тебе нужна подобная информация.

– Точно не нужна, – облегченно произнесла я.

В тот вечер мы только целовались. Для супружеской измены я еще не созрела. Да и Валентин… Он по-прежнему для меня – только маленький источник тепла. Пожар уже не вспыхнет. Когда мы прощались, я положила на столик кольцо с розовым алмазом.

– У нас все же тогда была помолвка, – сказала мягко. – И я рада.

– Была. Для меня договор о родстве. Это кольцо будет ждать тебя всегда, – он произнес эти слова, как клятву.

В одиннадцать вечера Валентин проводил меня до метро. Прощаясь, произнес свою фразу-заклинание:

– Я умею ждать.

А я решила заехать на свою квартиру, повидаться с тетей Клавой. Может, даже переночевать. Позвонила на станции Александру.

– Ладно, конечно, – сказал он то ли сонным, то ли нетрезвым голосом. – Я вообще засыпаю. Дети дрыхнут давно. Переночуй там на самом деле, если хочешь.

«Спасибо, благодетель», – сказала я себе, завершив разговор.

Я заслужила ночь отдыха.

Тетя Клава уже спала, пришлось долго звонить в ее дверь. Но когда она открыла и увидела меня, то бросилась на шею, как будто увидела родную, долгожданную дочь.

Я посидела у нее, мы пили чай с вишневым вареньем. Она заталкивала мне в сумку банки такого же и абрикосового, сверху положила большую булку.

– Ты захочешь, деточка.

А я грустно думала, что эту нежданную привязанность совсем не учитывала в своих расчетах грядущих войн и возможных поражений. Исчезну, паду жертвой, и в этой крошечной квартирке, у доброго, одинокого, ни для кого не заметного человека поселятся лишь погибшая надежда на встречу со мной и вечная скорбь.

Посидели хорошо. Клава рассказала мне кучу смешных сплетен про бывших соседей. У нее отличное чувство юмора. Мы хохотали до слез.

К себе я стала подниматься по лестнице после полуночи. Было полутемно: не на всех этажах горели лампочки. И эту фигуру на своей площадке я увидела не сразу. Сначала сунула в скважину ключ, потом повернулась, почувствовав чье-то присутствие.

– Не пугайтесь, Ксения, – произнес высокий человек в черном костюме. – У меня не было возможности вам позвонить заранее или как-то иначе предупредить.

– Предупредить о чем? – я напряглась, но страха не было. Бандиты Александра и врагов Александра выглядят иначе, у них другие интонации, да и лексикон не тот.

– Можно войти с вами в прихожую и там объяснить?

Мы вошли. Незнакомец прикрыл дверь и беглым, пристальным и профессиональным взглядом осмотрел дверь изнутри и стены. Знает, где искать жучки.

– Ксения, с вами хочет поговорить человек, о котором вы могли что-то слышать. Речь просто о коротком предложении. Человек считает, что вы должны это знать.

– Прежде чем я отвечу, хочу уточнить: вы следили весь вечер за мной? Я зря так старалась, получается.

– Да. Это было не так трудно. Так что насчет встречи сейчас?

– А почему спрашиваете вы, а не тот человек, которому это нужно?

– У него небольшие проблемы: хотелось бы точно знать, что вы согласны. У вас не очень удобный подъем – маленький лифт и узкие лестницы. Человек в инвалидном кресле.

– Илья Харитонов, – произнесла я потрясенно. – Конечно. Пусть поднимается. Я жду.

Это было совсем нереальное происшествие. Я успела вскипятить чай, поставить на стол чашки, банку с вареньем от тети Клавы и разорванную на большие ломти мягкую булку в тарелке.

Взглянула в окно: там была беспросветная, свинцовая ночь, ливень сплошной стеной лился как будто не только с неба, но и со всех сторон.

Я точно не сплю? Нет.

В открытую дверь моей квартиры ночной незнакомец уже ввозил инвалидное кресло. Лицо человека, сидящего в нем, я запомнила сразу и намертво с того приема, на котором была с Валентином. Лицо выразительное, умное, опасное, некрасивое по банальным критериям и удивительно привлекательное в своей силе, в выражении бесстрашия пристального взгляда.

– Здравствуйте, Ксения, – произнес Илья Харитонов низким хрипловатым голосом. – Извините за такое беспардонное вторжение. Мне кажется важным то, что мы могли бы обсудить. А застать вас одну, совсем без присмотра, – непростая задача.

– Никаких проблем, – ответила я. – Как видите, я даже угощение успела приготовить. Устраивайтесь оба, будем пить чай и есть булку с вареньем. Как школьники, родители которых наконец свалили на всю ночь.

– Отлично, – лицо Ильи оставалось серьезным, даже хмурым, но чуть смягчилось выражение глаз. – Я правильно понял: Сергей, мой спутник, тоже может остаться? Чтобы вы поняли: это не просто помощник. Сергей Кольцов – достаточно известный частный детектив. Носитель и хранитель самой нужной информации, он же охотник за ней. Но главное достоинство Сергея в том, что он «могила всех тайн», по его собственному определению.

– Ох ты ж блин, – восхитился спутник и «могила». – Так красиво меня еще ни одной даме не представляли. Ксения, я потрясен и вашей выдержкой, и вашим гостеприимством. Последний раз такую булку с вареньем из банки мне дала моя любимая учительница после того, как директор школы исключил меня на две недели за один разбитый нос и вторую вывихнутую руку. Учительница была по совместительству и моей мамой.

– Обожаю, когда при виде меня у мужчин вполне зрелого возраста возникают ассоциации с мамой.

– Это Сережа от смущения, – объяснил Илья. – Пока он поднимал меня сюда, то говорил только о том, как «такая красивая баба сумела вляпаться со всех сторон». Прошу прощения за стиль, я все цитирую дословно.

– Давайте все же пить чай, – предложила я, совсем растерянная. – У меня такое впечатление, что вы оба знаете обо мне больше, чем я сама. И еще одно впечатление: это вовсе не впечатление.

– Так и есть, – заключил Харитонов.

Чай мы выпили, булку и варенье съели, причем мне показалось, что все варенье исчезло в направлении великого частного детектива. С ним вообще связано одно из потрясений ночи.

Когда я успокоилась и сумела внимательно посмотреть на него, вырвавшись из гипнотического воздействия личности Харитонова, то обнаружила, что этот Кольцов – немыслимый красавец с синими, слишком честными глазами и пшеничной волной волос над высоким лбом. А для солидности и мудрости природа чуть посеребрила его виски. Неотразимый вариант. Он заполнил своими глупостями все неловкие моменты нашей беседы.

А беседа свелась всего лишь к одному предложению Ильи Харитонова. Он попросил меня выучить наизусть два своих номера мобильных телефонов и один Кольцова. И звонить по ним в случае любой опасности. По тону, значимости каждого слова я поняла, что опасности неминуемы. Они совсем рядом. И главный источник – в моей супружеской постели. И в этом суть встречи и моей жизни.

Часть девятая. Под знаком опасности

Ссора

Александр оставался дома до полного заживления раны. Он не вызвал даже своего домашнего врача для того, чтобы тот его осмотрел. Речь явно шла о пуле, о которой больше никому не следовало знать. Кстати, эту пулю, извлеченную мной кустарным способом, бережно упаковали и куда-то увезли, даже не отмывая от крови. Она должна их привести к оружию, из которого выпущена, а затем и к владельцу.

Александр по-прежнему руководил бизнесом по телефону. Меня немного удивляло, что он не ищет замену своему финансовому кардиналу Пономареву, но, возможно, это было связано с тем, что и эта гибель осталась тайной. Никаких разговоров об отправке тела Пономарева в Америку, гражданином которой он являлся и где, видимо, есть какие-то его родственники. Никаких похорон в Москве. Человек просто исчез.

Меня это наводило на разные мысли. Пономарев ехать туда не хотел, Александр его заставил. Когда я вошла, он лежал напротив Александра с пулей во лбу. Это была не казнь предателя? Тот, кто захотел разрушить империю Груздева, прибрать к рукам его бизнес, недвижимость, финансы, должен был получить полную информацию о счетах, адресах – всей открытой, полускрытой и закрытой финансовой сети.

Эта информация в полном объеме была только в голове Пономарева. Не могу себе представить, кто и за какую сумму мог бы купить столь всемогущего информатора. А если за обрушением торговой сети, налетом и покушением на жизнь Александра стоял именно Пономарев? Серые кардиналы иногда становятся диктаторами.

Пока мне ясно лишь одно: разбирательство людей Александра не закончено, все, что произошло, известно очень узкому кругу. О дальнейших планах Александр, может, кому-то и расскажет, но точно не мне. Достаточно того, что я – главный свидетель. Для этого достаточно, чтобы над моей головой постоянно висел меч.

В ближайшие дни должен был состояться форум бизнесменов и экономистов в Подмосковье. Александр запустил в СМИ информацию о своей болезни из-за травмы в тренажерном зале. Счел преждевременным появление на публике.

Постоянное присутствие в квартире такого хозяина – это совсем не то прозябание и алкогольное прокисание, какое я наблюдала в огромном особняке в Санта-Фе. Там его просто никто не видел. Здесь…

Кроме того, что сам Александр был постоянно напряжен, озабочен, на связи с разными службами и людьми, мы не могли на него не натыкаться в таком ограниченном пространстве. Он уже ходил по квартире, интересовался запасами в холодильнике, приготовлением еды, обедал и ужинал со мной и детьми. Вечерами он приходил в детскую, где я читала мальчикам книги, мы рисовали, смотрели фильмы, просто разговаривали обо всем. По ночам он являлся в мою комнату, которая и была теперь нашей супружеской спальней. Его кабинет был его крепостью. У меня такого уголка не было в этой квартире. У детей, в принципе, тоже. Никто из нас не мог запереть дверь перед хозяином.

Я научилась выпивать стакан водки перед сеансом супружеской любви. Только так удавалось получить хоть какое-то физиологическое даже не удовольствие, а успокоение на минуту, на час. Успокоение в волне гнева, протеста против униженности рабыни, не имеющей человеческого выбора. Есть такая шутка: зануде легче дать, чем объяснить, что ты его не хочешь. Кровавого бандита легче убить, чем отказать ему в том, что ему требуется именно в тот момент, когда он тебе особенно ненавистен.

И все же при таком нашем супружеском раскладе я старалась увести Александра поскорее из детской. Потому что детям еще не открылись расчет и взрослое благоразумие. Они еще не стали лицемерами и не смогут скрыть свою ненависть, если она возникнет. А до ее возникновения оставалась пара вечеров, несколько хамских насмешек отца, грубый окрик или, не дай бог, прикосновение.

Даже ласковый и добродушный Петя иногда смотрел на отца с недоумением, с неосознанным превосходством разумного существа над неразумным. Но он тут же поворачивался ко мне и все забывал в нашем горячем контакте на немыслимом уровне. Связь волчицы и ее самого любимого волчонка в окружении охотников.

С Колей все было сложнее. Вся моя преданность, открытость ему, желание постоянной поддержки в его интересах – все это, вместе взятое, не было причиной прощать что-то отцу. Коля был настолько старше Пети, причем далеко не только по годам, что сам факт того, что я уходила от них вместе с Александром, был для него доказательством моей вины, сговора, предательства.

В тот вечер мы с детьми пришли к ужину после многочасовой прогулки в парке Лосиного острова. На обратном пути попали в пробку почти на час. Дети устали, были голодными, у Пети слипались глазки, Коля, как всегда от переутомления, был немного взвинченным.

Я помогала Ферузе подавать на стол и думала лишь о том, как поскорее уложить детей спать. Очень надеялась на то, что Александр не придет к ужину. Так сначала и было. Мальчики уже доедали свои воздушные сырники, рецепт которых я отыскала накануне, а Феруза сумела по нему создать шедевр. Перед ними стояли чашки с горячим какао, которые я делала на козьем молоке. И тут дверь столовой распахнулась, и вошел Александр, продолжая на ходу громко говорить о чем-то по телефону.

Разговор был, если можно так выразиться, деловой. То есть о том, что нужно с чем-то справиться, что-то преодолеть, кого-то убедить, заставить. Суть, конечно, никому не ясна из посторонних слушателей, но текст состоит всегда из грубых, очень грубых и матерных слов и их образований. Александр не ругался, общаясь с домашними, но дело есть дело, тут он не намерен себя ограничивать и соблюдать дурацкий этикет.

Он продолжал разговаривать, плюхнувшись на свое кресло, показав Ферузе пальцем, что ему положить на тарелку, наливая себе в стакан виски. Потом на минуту прервался, начал есть, но ему опять позвонили, и он продолжал раздавать приказы и угрозы, умудряясь при этом пить и жевать.

Я посмотрела на детей. Петя допил свое какао, разомлел, прерывисто вздохнул и заерзал на стуле, как птенчик в гнезде, собираясь, кажется, уснуть. Коля, наоборот, явно не мог сделать следующий глоток. Он сидел весь напряженный, бледный, со страдальческим выражением глаз.

Я шепнула ему:

– Спокойно допивай. Я быстро отнесу Петю, вернусь, и мы уйдем.

Я так научилась рассчитывать время, каждую секунду, что чаще всего успевала уложиться в единственно возможную паузу до любого взрыва. И на этот раз быстро и по порядку умывала, переодевала Петю. Уложила, и надо было бежать в столовую. Но не сдержалась и лишнюю минуту погрелась в облаке родного, блаженного тепла и сладкого запаха детского сна. Пошептала что-то на ушко, погладила, завернула… Вернулась… А там – гроза.

Александр, по-прежнему погруженный в свои телефонные разборки, развернулся и положил ноги на спинку стула, на котором сидел Коля. Это его самая любимая поза, как у всех крутых, – ноги на столе или любом возвышении перед носом окружающих.

Коля продолжал сидеть на краешке, но был уже бледным до синевы. Рука, которая держала чашку, дрожала.

Мне оставалось буквально два шага до стола, до возможности взять чашку из рук ребенка, поднять его и увести. Не успела. Коля швырнул чашку через весь стол и закричал:

– Забери свои гадкие ноги! Забери сейчас же! Или я не знаю, что сделаю…

Сделать он смог одно: метнулся от стола, упал и забился в рыданиях. Александр бросил телефон и шагнул к нему с таким зверским видом, что даже Феруза издала громкий вопль. Я встала между рыдающим ребенком и крупными мужскими ногами и кулаками существа, который мог в минуты уничтожить пару таких же бандитов, как он сам.

– Только дотронься, – сказала я тихо. – Только попробуй сделать еще шаг, произнести еще одно ругательство. Ты не успеешь меня остановить. Ты ничего не успеешь.

Это был достаточно беспомощный набор угроз, осуществление которых вряд ли удалось бы. Если бы он принял их всерьез, то заткнул бы меня надолго, изолировав от телефона навсегда. Но он не принял, конечно, всерьез. И ломать, уничтожать меня, лишая себя контакта, который сам выбрал, пока не собирался. Но сам факт шантажа оскорбил Александра до глубины его ранимой и трепетной души убийцы. Рабыня из его постели угрожает ему предательством.

– Убери это сопливое дерьмо с пола и убирайся с ним сама. Ты стала слишком многое себе позволять, подобрашка с дороги. Даже лень объяснять, что может ждать тебя. Сама знаешь. Не такая тупая, как Василиса. Короче, с утра чтобы все были в форме. Я приму решение по поводу сына. Как ему стать человеком. И это будет без вариантов.

Решение отца

В ту ночь я очень ждала Александра в спальне. Я надеялась его как-то размягчить, разговорить, уговорить. Усмирив собственную ненависть, самый настоящий леденящий страх до дрожи, напряжение, натянутость каждого нерва, я была готова на самую отчаянную и откровенную имитацию страсти. Я надеялась задеть в нем хотя бы скотский инстинкт, который он в себе так дорого ценит.

За возможность его удовлетворения он всегда готов был дорого платить. Но не в этот раз. Он ко мне не пришел в ту ночь. Тут был какой-то утробный принцип самца: заставить сына, родную кровь, подчиниться, усмирить его, укротить навсегда, сломать достоинство, принципы и волю к свободе.

Александр не дал мне возможности что-то смягчить, на что-то повлиять. Я была всего лишь женщина, а это деталь, излишняя в мужских разборках.

Что для меня было понятно, что я принимала как единственную данность – так это то, что сильный мужчина с опытом криминального решалы принимает вызов ребенка на равных. И более того. Александр втайне от всех, кроме меня, болезненно справлялся с собственными комплексами неполноценности в сравнении с людьми, которым от природы даны культура, цивилизованное восприятие, способность позитивного общения друг с другом и вытекающее из всего этого отвращение к дикарству.

Справлялся по-своему: то есть находил способ кого-то унизить, кого-то просто убить. И тут он встречает этот страшный для него набор в собственном маленьком, болезненном ребенке. И жгучий протест направлен именно против него, отца, как носителя всего грязного, опасного и подлого.

Александр приготовился к настоящему бою. Это было очевидным, раз он отказался даже от возможности насиловать и истязать меня, утверждаясь в своей мужской силе победителя. Примерно это и есть для него секс со мной. Меня не стоит даже унижать или убивать, как Василису. Меня просто нужно употреблять, как неодушевленный предмет, куклу для расслабления, тело, душа в котором, не закричит, не заплачет от боли. Потому что по факту это не боль, а то, что мы по умолчанию называем любовью.

Александр на полном серьезе часто говорит о том, насколько сильнее он меня любит, чем Василису. И в наборе его зверских представлений это так и есть. Мои представления в расчет не берутся.

Я всю ночь со страхом ждала утра. Коля наверняка тоже.

Началось оно как обычно. Завтрак прошел почти мирно. Но после него, когда мы с детьми разбирали программу первого класса по арифметике, в дверь постучала Феруза и сказала, что Колю ждут в кабинете отца.

Мы вышли с ним вдвоем, дошли до двери Александра, я успела увидеть перед его столом тощую тетку в больших очках с папкой каких-то бумаг. И тут муж захлопнул передо мной дверь.

Я неподвижно простояла, глядя на эту дверь, наверное, около часа. Потом они вышли. Сначала тетка, явно довольная собой и суммой гонорара, за нею Александр, который вел перед собой Колю, крепко сжав его плечо.

Никогда не забуду, каким мне показался в тот момент мальчик. Я не увидела живого, объемного человека. Как будто Александр легко нес над полом вырезанную из бумаги фигурку без лица. Просто белое, смазанное пятно. Что они там с ним сделали? Они вынули из ребенка душу. И я решительно шагнула вперед. Александр не посмеет остановить меня при чужом человеке. Но сначала я улыбнулась ему:

– Саша, ты забыл представить мне нашу гостью. Очень хотелось бы познакомиться. Я – Ксения, мать Коли. Выпьете с нами чаю? У нас сегодня абрикосовый пирог.

– Даже не знаю, – оглянулась на Александра тетка. Голос у нее был сухой, негнущийся. – Да, конечно, я бы выпила чаю. Но господин Груздева сообщил нам, что мать Коли умерла.

– После ее смерти господин Груздев женился на мне. Именно я воспитываю его детей уже несколько лет. И да, я считаю себя их матерью. Тебе кажется иначе, Александр?

– Не кажется. Не начинай. Тут просто разговор формальный. Для протокола, как говорится. Ира, покажи ей свои документы. Николай, иди в свою комнату.

– Иди, мой дорогой, – я сжала ледяную руку мальчика. – Я скоро приду к вам.

Он ушел, а я повернулась к очкам на длинном носу.

– Мне показать вам наше брачное свидетельство, какие-то другие документы, подтверждающие мою личность?

– Не надо, – пожала она плечами.

– А мне надо. Покажите, пожалуйста, свое служебное удостоверение, другие документы, подтверждающее ваше право в чужом доме говорить с ребенком без его матери.

– Мачехи, – поправила она меня довольно злобно.

– О терминах могла бы поспорить, но не сейчас.

Александр насмешливо произнес: «Начинается концерт-спектакль», пошел к бару, налил себе стакан виски и оттуда распорядился:

– Ира, покажи ей все. Она думает, я бабу от трех вокзалов привел. Все серьезно, моя дорогая.

Из большого, потрепанного портфеля появились удостоверения поручения на бланках разного уровня, распоряжения за всякими подписями с печатями. Мой муж, кажется, серьезно подготовился к возможной помехе в моем лице. За одно утро ему настрогали пакет документов, который свалит любой суд, не говоря о полиции. А Ирка, она же Ирина Васильевна Осипова, оказалась заместителем председателя комиссии по делам несовершеннолетних нашего района. Она же – представитель в судах в интересах ребенка по заявлению одного из родителей, она же – психолог по теме: «без тренировки не выговоришь», она же – посредник между службой опеки и учреждениями психиатрической коррекции детей, она же…

Мне уже было понятно, что, если я потребую, это чучело вытащит из безразмерного портфеля справку о том, что она может без пропуска входить в Кремль и гадить на улицах, прошу прощения, конечно. Но я гораздо лучше Александра знаю, что такое бумажка в России, как под ворохом бессмысленных бумаг ни о чем с печатями можно похоронить чью-то жизнь, спрятать любое преступление.

Я очень постаралась сохранить спокойствие и по очереди сфотографировала весь этот бумажный мусор. Поблагодарила Ирку и невинно произнесла:

– Надеюсь, ваши полномочия покажутся убедительными специалистам правоохранительных органов, в частности, экспертам и прокуратуре. Большое спасибо за то, что ввели меня в курс дела. Я так понимаю, что на получение всех документов в отношении проверки состояния и положения Коли Груздева у вас было от силы три часа с начала рабочего дня. Если, конечно, вы работаете с восьми. И вот это направление в учреждение психиатрической коррекции моего сына я проверю, пожалуй, прямо сегодня. Зная стремительность решений моего мужа, не думаю, что у нас есть время на раскачку. Так выпьете чаю с пирогом?

– Нет, – фыркнула специалистка по самым важным вопросам и выскочила из квартиры.

Перед этим кивнула только Александру и произнесла:

– Значит, мы работаем. Ждем вашего звонка.

Когда за ней закрылась дверь, Александр подошел ко мне, не выпуская стакана из руки. Смотрел на меня внимательно, почти с интересом.

– Оторвалась? Я тебе не мешал. Ты была очень сексуальной в этой сцене, рядом с шипящей шваброй в очках. Отличная ролевая игра. А давай пойдем в твою комнату. Я соскучился.

– Извини, мне некогда. Нужно срочно поехать по адресу психушки, которую по твоей просьбе нашли для нашего ребенка. Полагаю, это такое же легальное учреждение, как весь твой бизнес.

– Психушка легальная, – рассмеялся он. – Или, по-твоему, я не могу купить все их службы с потрохами? Но не суть. Согласен с тем, что я принял неверное решение. Нет, я не хочу превратить сына в овощ, я, пожалуй, хочу, чтобы он начал понимать, что такое жизнь. Не сю-сю-мусю с мамкой Ксюшей, а настоящая мужская жизнь. Я в семь лет повесил кота и украл у пьяного отца всю его зарплату. Первый раз напился с большими ребятами. Потом вытерпел порку до костей. И ничего, встал на ноги, как видишь. Ладно, пошли. Один урок он получил, следующий будет серьезнее.

И мы пошли в свое гнездышко любви. Я заплатила за отмену одного приговора. Приняла к сведению анонс следующего. Не просто глаз нельзя спускать с мужа, каждый его вздох нужно ловить и анализировать. Вдруг получится что-то предупредить.

Не получилось.

Мужская жизнь

Пару дней Александр вел себя спокойно, общался с детьми естественно, даже добродушно. Больше, правда, развлекался с забавным Петей, с Колей аккуратно обходил острые углы. И как будто не было жуткой сцены с привлечением психиатрической опеки, которая отодвинула меня в ранг мачехи.

Однажды утром он встал рано, собрался, как на работу, и уехал. Мне ничего не сказал, поэтому я не выходила из дома. Ждала сюрприза. В три часа дня я поняла, что материал для диссертации на тему: «Выйти замуж за бандита» у меня есть. В квартире появился Александр, подвел меня и мальчиков к окну и показал новенькую роскошную спортивную машину. Конечно, красную и сверкающую.

– Как насчет совместной прогулки? Забьем багажник жратвой, погуляем, устроим пикничок. Последние летние деньки. И забудем все наши терки. Согласны, пацаны?

Даже Коля неуверенно кивнул. Петя запищал от восторга и прижал ладошки к открытому в изумлении ротику. Я бы, конечно, послала муженька вместе с его тачкой подальше. Он слишком быстро водит, он красуется и бахвалится за рулем. Вместе с детьми, в свободный день, с едой и, наверное, выпивкой – это плохая идея. Но возможность возразить была просто исключена. Дети не поняли бы меня.

И я просто постаралась все предусмотреть для комфортной прогулки и пикника. Машина летала, как по легким облакам, конечно, на предельной скорости. Петя радостно и испуганно визжал. Коля то казался счастливым, то бледнел от страха. Пикник устроили на обочине Серебряного Бора.

Александр умело разжег костер (у него все оказалось в багажнике) и поджарил на огне польские шпикачки.

Было вкусно, мы с детьми пили сок и колу, Александр – только пиво. Он рассказывал забавные истории и даже вполне сносно шутил. Можно сказать, прогулка удалась. И почему мне казалось, что программа на сегодня не закончена?..

Мы подъехали к дому около восьми часов вечера. Петя уснул рядом со мной. Александр помог мне выйти, передал спящего ребенка… И произнес:

– А мы с Коляном еще погуляем. Время детское. Иди, Ксю, укладывай Петьку.

И он захлопнул дверцу, не дав Коле выйти, сел за руль. Остановившиеся от страха глаза Коли были последним, что я увидела перед тем, как красный хвост машины скрылся из виду.

Я справлялась с безумно пульсирующими нервами и оставалась внешне относительно спокойной до одиннадцати часов вечера. За все годы, в течение которых я была рядом с этими детьми, ни один из них в такое время не находился вне дома, не в своей постели.

До двенадцати я не меньше десяти раз доставала телефон и вызывала в памяти телефоны Ильи Харитонова и Сергея Кольцова. И только в пять минут первого успела набрать три первые цифры номера Ильи. Но тут открылась входная дверь.

Они вошли. К счастью, вместе, расслабленный, слегка утомленный Александр, как после затянувшегося отдыха, и Коля. Мальчик не казался усталым или потрясенным. Он застыл и постарел, сморщился, как маленький старичок, которого опустили в огонь преисподней, а затем заморозили во льдах.

Я понимала, что надо хватать его в охапку и тащить в детскую, наше хилое убежище, чтобы попытаться что-то понять и как-то помочь. Но прежде спросила ровным голосом:

– Вы будете ужинать? Я все держу теплым.

– Нет, – уверенно сказал Александр. – Я перекусил на обратном пути, а Коляшку немного укачало. Даже стошнило по дороге. Давай, сын, иди, укладывайся спать, а мы с мамой…

– Мы пойдем вместе, Коля. Я помогу тебе, – произнесла я и взяла Колю за руку.

– Вот уж нет, – Александр больно сжал мое плечо. – Отцепись от него. Пусть идет и все делает, как мужчина. А мне нужно, чтобы ты была рядом со мной. Мое время как бы.

Я улыбнулась Коле и сказала:

– Все в порядке, милый. Я сейчас приду к тебе, ты начинай раздеваться, я приготовлю тебе горячую ванну, принесу какао.

Когда он ушел, передвигаясь как сомнамбула, я повернулась к Александру, долго смотрела в его лицо, пытаясь там прочитать какую-то информацию о совместной прогулке с сыном, какие-то причины и следствия. Но видела только чудовищное упорство, отсутствие желания человеческого контакта и компромисса. Только похоть, рожденная сознанием беспомощности близких людей, только право «авторитета» – всех подмять под себя. Вот сейчас моя очередь. А ребенок пусть стынет до утра в своем горе.

– Я кое-что скажу тебе, Александр, – сказала я очень тихо, даже мягко. – Я никогда не была и не буду с тобой рядом. Именно поэтому тебе и пришлось на мне жениться. Для того, чтобы я была под рукой. А это совсем разные вещи – рядом и под рукой. Я с момента знакомства с вашей семьей сознательно хочу быть рядом с детьми. И только. Вот весь мотив, мой интерес. И лишь от него зависят мои поступки. Даже возможность проводить с тобой супружеские ночи. Сейчас такой возможности нет, я нужна сыну. Пойми это наконец, придурок. Тебе не будет хорошо, если потащишь меня силой.

– Размечталась… Да пошла ты… Завтра сама приползешь заглаживать свое хамство. На ровном месте, заметь. Я просто сказал, что соскучился по своей жене.

Он даже побледнел, но мне показалось, что не от ярости, а от обиды. Вот такие нежности у кровавого бандита.

Я сказала: «Спокойной ночи» – и пошла к детям.

Коля сидел одетый на своей кровати и пустыми глазами смотрел перед собой.

Когда я его поднимала, снимала грязную ветровку, футболку, джинсы, его руки и ноги болтались, как у тряпичной куклы. Я привела его в ванную, стала наливать воду. В это время Коля припал к раковине: его сотрясали рвотные судороги.

Я заметила в содержимом капельки крови. Наверное, рвутся сосуды. Я умыла его, помогла забраться в горячую ванну, лицо и голову освежала холодным душем. Давала воду с лимоном, несла всякую успокоительную чушь. Наконец вытащила его, уложила в постель, заставила глотнуть капли валерианы и сидела рядом, пока он не задремал. Погасила лампу на его столике, сама пристроилась на краешке кровати.

Кошмар начался через час.

Коля весь горел, метался то ли от страшного сна, то ли от жара. Он неразборчиво бормотал, хрипел, стонал.

Я могла разобрать только отдельные слова: «кровь, больно, не надо, я не могу, умираю».

Мне понадобилось много усилий, чтобы вытащить его из сна.

Прохладные компрессы на лоб и грудь, крепкий чай, растирания горящих ступней и ледяных ладоней. Лишь к рассвету мальчик пришел в себя. И начал рассказывать ровным голосом человека, который за несколько часов потерял все свое безмятежное прошлое вместе с радостями детства и приобрел лишь неотвратимую жуть настоящего.

То, что он рассказал, было, несомненно, правдой. Таких деталей никто не придумает. И я именно тот слушатель, который эти детали узнает.

Сначала отец привез его то ли в притон, то ли в игорный зал. Там было дымно, шумно, какие-то люди громко кричали, ругались, дрались до крови. Там же, как я поняла по детскому описанию, происходили сцены пьяной и продажной любви, попросту случка существ разного пола. Так мальчик узнал великую тайну человеческой близости.

Александр держал Колю в этом месте до тех пор, пока он со слезами не запросился домой. И он вроде бы его домой и повез. Но по дороге позвонил кому-то по телефону и сказал, что они зайдут еще в одно место. По делу.

Они вошли в большое здание, спустились по крутой лестнице, оказались в глухом подвале. Там на каменном полу лежал обнаженный и окровавленный человек, прикованный цепями к металлическим скобам в стене. Его рот был заклеен скотчем. Но когда Александр привел сына, скотч сорвали, и отморозки Груздева начали пытать человека, давая ему возможность кричать. Нож, паяльник, иголки, лом, которым ломали кости…

Я все это выслушала с окаменевшим сердцем.

Урок номер два оказался в тысячи раз страшнее первого. Что дальше придумает эта скотина? Что я могу придумать, чтобы хоть на секунду это предупредить? Возможно ли все это как-то прервать? Есть, наверное, лишь один способ: очень сильно пожелать, чтобы у Александра вновь возникли большие проблемы. Или как-то попытаться…

Я вновь подумала о предложении Харитонова. Просто позвонить и сказать: «Сделайте что угодно, только бы он отвлекся от детей».

До позднего утра я зализывала кровоточащую рану, в которую превратилась душа ребенка. Придумывала фантазии и мечты нашего освобождения, представляла и умудрялась описывать в деталях сказочные, прекрасные, мирные места, где всем бывает только спокойно и радостно. Даже что-то осторожно обещала. И позорно пряталась от вопроса: «Когда?»

Потом я позвала Ферузу, попросила принести в детскую завтрак на нас троих и передать мужу, что у Коли высокая температура, Петя тоже сегодня вялый. Мы останемся в комнате, и я решу, нужно ли приглашать врача.

Феруза принесла еду, вышла, затем вернулась и передала ответ Александра:

– Никакого врача. Пусть отлежится и встает. А Ксению я жду в кабинете.

Я вошла к нему часа через два. Он сидел за столом, ноги на столе, перед ним бутылка виски и стакан.

– Александр, я все знаю. И я поняла твою идею насчет мужской жизни. Но ты настолько перебрал и перестарался, черт бы тебя побрал, что никакому ублюдку такое в голову не пришло бы. По отношению к родному сыну. Остановись! Я прошу тебя и умоляю: остановись. Оставь их в покое.

Он какое-то время смотрел на меня тяжелым, неподвижным взглядом. А затем произнес почти вменяемый, даже горький текст:

– Нет. Ты ничего не поняла. Это я понял тебя. Ты хочешь спрятать моих сыновей, как клуша, под своими прозрачными перышками. А им жить совсем другой жизнью, как у меня. А меня каждую минуту ждет смертельная опасность. Не просто кровь или боль. И если мы не успеем первыми, то окажемся в положении того врага, которого Коля видел уже обезвреженным. Он шел разрушать мой бизнес и убивать меня. А потом, возможно, пришел бы с другими сюда по ваши души. Так обстоят дела. И если ты отказываешься понять такой порядок, то мальчик, мужчина будет должен его понять и принять. Или он научится нападать и защищаться, или он – добыча. Я не тороплю тебя, но я надеюсь на понимание. И не мешай мне, а я постараюсь не лезть в твои отношения с детьми. С моими, не забывай, детьми.

В ту ночь я закрыла дверь своей спальни изнутри на ключ и сломала свои несчастные мозги. Что ждет нас дальше? Самое невероятное – то, что Александр по-своему прав. Это его дети, его кровь, и мир должен перевернуться, чтобы их никогда не коснулась его судьба, его проклятая карма. Все опасности, которые он перечислил, они реальны. Над тем адом, в который он окунул ребенка, мальчики на самом деле могут пролететь лишь в каком-то счастливом случае избавления. Избавления от отца. От его участи быть застреленным, порезанным на куски, от его кровавых побед. И от его богатства, стало быть, от возможности жить в самом дорогом месте земли, учиться в лучшем университете, путешествовать, ни в чем себе не отказывать. Если до этого счастья детей вместе со мной не прикончат налетчики как единственных свидетелей убийства их отца.

Мои несчастные мозги… Были бы они в нормальной голове, там появилась бы единственная спасительная мысль: «Беги, Ксюха, беги от них всех. Это чужие дети, они вырастут, окрепнут, примут идеологию и ценности отца, вытекающую из них выгоду. Научатся гордиться его силой и победами, захотят стать такими же. Они переступят через тебя и твою жалкую преданность. Они отбросят тебя, как их отец вышвырнул из жизни слабую, наивную Василису.

Беги, Ксюха, туда, где столько нормальных людей, чужих детей, нуждающихся в спасении. Туда, где еще есть возможность родить своего, только своего ребенка от мужчины с душой и сердцем, а не с кровавым месивом преступлений!»

Утром я вошла на ватных ногах в детскую и посмотрела на лица детей недоверчиво, почти с подозрением. Они сидели, уже одетые, очень тихие, серьезные. Они смотрели на меня с одинаковым выражением. Слава богу, я еще умею его читать, детское выражение. Там был вопрос: «Ты не бросила нас? Ты еще наша Ксю?»

У меня не было сил даже на обычное приветствие. Я так медленно преодолевала расстояние от своих сомнений, от островка своего самосохранения к их по-прежнему требовательной доверчивости. Еще есть возможность разбить эту хрустальную нить, которая стала, возможно, не только моими кандалами, но также их нравственной обузой.

Была возможность, пока Петя не дотянулся до моей руки. Пока не вцепился в нее своими влажными от волнения ладошками и не шепнул…

Он шепнул: «Мама». Вот и все.

Мы вместе. Значит, все же так бывает.

Чужие, не родные души, раскаленные любовью, сливаются в одну, становятся втрое сильнее и богаче… И пусть это всего лишь иллюзия, но у нее такая высокая цена, с ней несравнимы никакие богатства. Слово «мама», которого я не ждала и даже не хотела услышать.

Часть десятая. Поле испытаний

Дежавю

Многое изменилось в наших с Александром отношениях после его страшного поступка и горьких откровений. Мы стали честнее смотреть друг другу в глаза. Как два грешника, объединенные тайной и неизбежностью собственных преступлений. Даже в законе недонесение, сокрытие есть то же преступление. А отверженные неизбежно сближаются.

Было полное впечатление, что Александр успокоился, в смысле муштры своих детей. Он вернулся к бизнесу, уходил рано, возвращался поздно ночью. Иногда не приходил ночевать, но в этих случаях звонил мне, как порядочный супруг.

Даже близость наша стала другой. В его слишком требовательном, даже грубом напоре я стала понимать, ловить отчаяние человека, который не в состоянии выразить в словах или обычных поступках свое чувство.

Естественная для других людей привязанность и даже страсть ставят в тупик и безысходность его самого. Для моего мужа – это только зависимость. Александр ничего не знал и не хотел знать о любви, это помешало бы его призванию. Но что-то очень похожее поселилось в нем, как вирус, и он сопротивлялся этому, как коварству врага, и подчинялся с покорностью, за которую, наверное, сам себя презирал. В минуты близости мне теперь часто были приятны сила и страсть мужчины, которого я даже научилась жалеть…

Вместе мы что-то обрели, и в этом тоже был маленький луч надежды. Неизвестно на что, если честно.

Приближалось первое сентября, я занималась только подготовкой Коли в школу. А пятого сентября ему исполнялось семь лет. Я хотела как-то особенно отметить оба события.

В квартире царило взволнованное оживление. В сложном характере маленького человека Коли обнаружились здоровые амбиции и даже тщеславие. Он очень хотел произвести впечатление на учителей и новых друзей-первоклашек. До сих пор у него друзей не было вовсе. А я гордилась и восхищалась тем, что мальчик хочет поразить воображение нового, открытого мира не богатством отца, не силой его быков, не сверкающей тачкой, домом в Санта-Фе. Коле важно было, чтобы все оценили его ум, знания, быстроту реакций и сообразительность. Он имел даже представления о логике и методах анализа на доступном его возрасту уровне. И я очень верила, что это все и останется навсегда основой человеческой состоятельности. И он не променяет открытия и откровения мысли, знаний, науки, информации на блеск, мишуру, оплаченные кровью и горем.

В успехах Коли и Пети, в их человеческом прозрении была теперь моя главная, мирная, спокойная, но бескомпромиссная битва с ценностями Александра.

Два разделенных мира существовали под одной крышей. И я надеялась, что в нашем мире – большинство. Что умозрительная, тихая, бескровная война возможна в принципе. Настолько я была дурой, заразившись доверчивостью у неродных детей и самых главных для меня людей.

В те дни мы все много шутили и смеялись. Самым забавным было активное участие во всех делах, обсуждениях и решениях моего сладкого медвежонка Пети, который счастливо суетился и совал свой носик в каждую мелочь. Он так радовался за брата, так восхищался им, так старался быть полезным. Я в жизни не встречала более добродушного, преданного, ласкового существа. Значит, так бывает. Таким родился этот ребенок в союзе двух прискорбных ошибок природы – Василисы и Александра. Как будто вопреки их сути.

Первое сентября утонуло для всех нас в цветах, волнениях, вкусных запахах с кухни. Феруза ночь не спала, готовила самые изысканные блюда по найденным мною в Интернете рецептам. Прогрессом для нас обеих было то, что теперь у нее на кухне стоял ноутбук, и она многое проверяла и уточняла в Гугле. Я заметила, что она научилась из нескольких рецептов выбирать лучший и создавать вообще шедевры.

За обедом мы слушали только Колю, задавая по очереди ему вопросы. Петя приходил в восторг от любого ответа, изумлялся и хохотал, когда Коля рассказывал смешной эпизод.

Вечером приехал Александр, привез большой шоколадный торт и коробочку для Коли. В ней оказались наручные часы, конечно, слишком дорогие. Но в принципе этим сейчас в школе никого не удивишь, так что я сочла подарок уместным.

Александр тоже старался больше слушать Колю, чем говорить. Пару раз я ловила его задумчивый взгляд, как будто он пытался узнать больше о сыне.

Наверное, когда в доме есть дети, проблески счастья или его иллюзии возможны в самых мрачных обстоятельствах. Коля не то чтобы забыл свое чудовищное испытание, он отодвинул его от новых впечатлений, изолировал его с помощью света и свежего воздуха. Видимо, до поры. Но это был показатель здоровой и устойчивой психики, как я надеялась. Так начинает справляться с жестокостью жизни сильная личность. И, даст бог, она успеет созреть до…

Ни секунды я не сомневалась, что мы проживаем мгновения до следующего потрясения. Не может уснуть навеки действующий вулкан.

Школа находилась через квартал от нашего дома. Александр вскользь выразил пожелание, чтобы Коля после уроков приходил домой сам. Я согласилась, но сказала, что это со временем. Пока мы с ним точно отработаем маршрут. Так, чтобы без проезжей части и не по чужим дворам.

Четвертого сентября, накануне его дня рождения, я задержалась дома минут на пятнадцать: ждала курьера с заказанными продуктами. Позвонила Коле из дома и сказала, чтобы ждал меня во дворе школы, если выйдет раньше.

Прибежала. Во дворе еще было полно первоклассников, некоторые уже с мамами-бабушками, некоторые ждали, какие-то отважно топали домой сами с ранцами за спиной.

Коли не было. Я металась по двору. Потом подошла к охраннику, он привел ко мне завуча, и мы вместе заходили во все помещения, заглядывали в классы и туалеты. Я знала, что случилась беда, и не могла в это поверить.

Я за две минуты пролетела путь домой, задыхаясь, влетела в квартиру, призывая всю нашу удачу, яростно желая, чтобы мы с Колей просто разминулись.

Дома его не оказалось. Я набирала его номер сотни раз. Длинные гудки.

Я позвонила Александру. Конечно, дети могут заиграться, пойти за мороженым, они иногда заходят друг другу в гости. У них могут разрядиться телефоны, они их теряют, забывают вместе с ранцами, к которым первоклассники не привыкли. И в большинстве случаев, да нет, почти во всех, волнения оказываются напрасными. Загулявших или заблудившихся детей находят, приводят, они добираются сами. Обычные дети из нормальных семей. Которых, к примеру, никто не похитит ради большого выкупа или чтобы наказать отца – конкурирующего бандита.

Мы с Ферузой по очереди сидели с Петей и по очереди бегали по улицам между домом и школой. Всех спрашивали, просили, давали мой телефон.

Я потеряла счет времени, очнулась вдруг уже посреди сумерек в потемневшем и тихом дворе. И отчетливо поняла: никаких надежд, все случилось. Можно мечтать лишь о том, чтобы мальчик был жив.

Вернулась домой, налила стакан воды, но не смогла ее выпить. Не могла сделать глотательное движение. И кровь, кажется, застыла в венах.

Приехал Александр, он был очень встревоженным, ни на кого не смотрел, только без конца звонил по телефону или отвечал на звонки. Бади колдовал у компьютера и обнаружил сигнал телефона Коли. Туда помчались люди Александра и нашли телефон в мусорном баке на окраине Москвы. Неподалеку от кольцевой. Это похищение.

– Это похищение, – сказал мне и муж. – Поспи несколько часов. Нет смысла себя так изводить. Теперь нужно ждать звонка от похитителей. Думаю, просто выкуп. Запомни и скажи Ферузе: никаких контактов с полицией, никаких разговоров с соседями. Это всегда главное условие. Иначе… Сама знаешь.

Половину ночи я отбивалась от страшных деталей, о которых читала или видела в сериалах о похищениях. Связанные жертвы, видео их истязаний, их криков и призывов о помощи. Отрубленные пальцы или уши, которые присылают тем, от кого требуют безумные суммы. И фоном, пронзительной картинкой в разводах мрака и крови я постоянно видела бледное личико Коли, его потрясенные, умоляющие глаза.

Конечно, я вспомнила похищение сына миллионера в Санта-Фе. Затем то, что происходило в особняке Груздевых. Дележ и разборки по поводу полученных пяти миллионов долларов. Предательство Григория, его убийство.

Это расплата? Преступники часто уходят от правосудия, но почти никогда и нигде не могут скрыться от мести таких же преступников.

На рассвете я провалилась в морок забытья. Проснулась от слова, которое как будто произнес мой же голос, разбудив задремавший мозг. Это было слово «дежавю».

Я не дала себе секунды на размышления и толкования. Вскочила на автомате, закрылась для верности в ванной, пустила сильный поток воды и позвонила по телефону Ильи Харитонова. Он ответил после первого гудка и сразу сказал:

– Ничего не объясняйте по телефону. Купите сегодня новый телефон с другим номером и позвоните по нему, когда сможете приехать. Назову адрес. Этот звонок удалите.

Харитонов

Александр с утра не поехал в офис, но я бы и в другом случае не смогла выйти из дома. Все наши телефоны лежали постоянно перед нами, даже телефоны Ферузы и Пети. А я, как загипнотизированная, смотрела на трубку домашнего аппарата. Где-то вычитала, что безопаснее всего преступникам звонить на него с телефона какого-то людного учреждения, пивной, ресторана.

Но позвонил телефон Александра.

Как потом определил Бади, на этот номер прислали уже записанный текст: «Три ляма долларов, мелкими купюрами наличными. Должны быть к шести вечера. Ждите инструкции. Все ваши телефоны прослушиваются. Один звонок ментам, сделке конец. Мальцу тоже».

Бади уныло пошел вычислять телефон, с которого передали ультиматум. Конечно, там уже никого не найти.

– Ты же повезешь деньги сразу? – требовательно спросила я у Александра. – Ты сейчас привезешь их сюда и поедешь по первому звонку?

– Ты с ума сошла, – ответил он мне. – Мы даже не в Америке. Хотя и там были бы большие проблемы с получением налички без чистого повода. А тут за мной не следит и не стукнет на меня только ленивый. Нет, конечно. Я обращусь за помощью к приличным бизнесменам, попрошу в долг, возможно, с процентами. Напишу расписки в получении. Попробую получить мгновенный кредит как вип-вкладчик хорошего банка, под залог хотя бы этой квартиры. То есть непременно наберу сумму из разных мест и, если попаду в подставу полиции или ФСБ, докажу происхождение денег.

– Ты допускаешь, что ребенка могли похитить сотрудники правоохранительных органов?

– В первую очередь я именно это и допускаю. У них такие вещи проходят запросто, как оперативная необходимость по определению незаконных источников дохода. В любом случае надо делать так, как я сказал. Буду держать в курсе. Сама не звони мне.

Он уехал. Я заскочила в два магазина поблизости и купила два телефона с новыми номерами. Звонить пока не могла. По-прежнему сидела, как привязанная, глядя на домашний аппарат. А вдруг они позвонят сюда?

В половине седьмого раздался звонок Александра:

– Я еду. Это далеко, маршрут называют кругами, в ближайшие часы не жди. Скорее всего, до утра.

Я побродила по квартире, отталкиваясь, как мяч, от противоположных стен. Зашла к Бади, он мне показал карту с местом, откуда передали текст. Автозаправка на перекрестке дорог хрен знает где. Как и ожидалось. Вероятно, из таких мест будут передавать указания Александру на куски маршрута, по возможности все запутывая.

Я решилась. Вышла из дома, сказала Ферузе, что погуляю, нервы успокою, а она пусть покормит Петю и уложит его, если я задержусь.

Из соседнего двора набрала по новому телефону номер Харитонова, он назвал адрес, я выбросила симку в мусорный бак, в другой бросила аппарат и поехала на метро.

Зачем мне было это нужно? Необходимо!

Мне необходим посторонний, трезвый, адекватный взгляд, который осветил бы темное болото моих страхов, опасений, догадок, подозрений.

Я больше не могу доверять себе. Я на подхвате у дьявола, у зла, которое, как оказывается, может зависеть от еще большего зла. Мне в этом не разобраться. Мне не поймать даже отблеск надежды. Я не могу оставаться со всем этим одна, если, к примеру, Александра просто заманят в ловушку, отберут деньги и убьют. А я не узнаю, что с ребенком.

Илья Харитонов снимал однокомнатную квартиру в Чертанове, на первом этаже старого дома. В расправе над непокорным следователем, который совал нос в дела коррупции, Александр, в свою бытность бандитом Слепцовым, поучаствовал в тандеме с властями. Он послал к Харитонову убийцу, который по косорукости не попал в голову, а власти выжали опального следователя из страны, отобрав даже квартиру в центре.

Сейчас сфабрикованные дела против него закрыли, как рассказал мне Валентин Федоров, и Харитонов смог легально вернуться в Россию, гражданства которой он не терял. Сейчас, когда он стал калекой, его коллекция компромата на каждого не просто сохранилась – она пополнялась постоянно в его по-прежнему опасной голове. И эта коллекция очень заманчива в плане истребления друг друга пауками в банке. Что и является гарантией его собственной безопасности. Так что охрана Харитонову не нужна.

Я нажала кнопку допотопного звонка на фанерной двери, какие сохранились лишь в самых нищих квартирах. Такую дверь легко выбивают коленом, но обитатель этой квартиры давно пережил страх за свою жизнь. А дел и боевых планов у него столько, что он на такую ерунду, как замену двери, не потратит ни секунды.

– Толкните дверь внутрь, – раздался знакомый хрипловатый голос. – Она не заперта.

Никогда не видела более странного помещения. Возможно, Илья уже купил эту квартиру, а не снимает. В ней были снесены все внутренние стены, осталась, кажется, только дверь в санузел. Все остальное было чистым белым квадратом практически без мебели. Лишь узкая кровать без спинок и, похоже, без матраса на плоском деревянном основании, два стула, низкий журнальный стул с компьютером и небольшой плоский, наверное, японский холодильник. А на стенах, вдоль них по периметру самые разные тренажеры, с полотка свисают канаты с кольцами.

Значит, он борется? Не смирился с инвалидностью? Валентин говорил, что его ситуация с позвоночником безнадежна. Но, разумеется, это не тот человек, который примет чужой приговор.

Илья Харитонов сидел в своем кресле и смотрел на меня этим своим неотвратимым и острым, как скальпель, взглядом, обладатель которого не нуждается ни в вопросах, ни в ответах, он просто смотрит на другого человека и препарирует сгусток чужих мыслей и эмоций в своих исследовательских интересах.

Странно: мне не было страшно под этим взглядом. Наоборот, я тянулась к нему, как к лучу света, который наконец осветит мой мрак.

– Добрый вечер, Ксения. Как видите, у меня очень просто ориентироваться. Один из этих стульев вы можете поставить на том расстоянии от меня, которое покажется вам безопасным. По поводу второго мы сейчас обсудим. Вы предпочтете, чтобы мы говорили вдвоем или мой товарищ Кольцов может к нам присоединиться?

– Он слетает к вам на пропеллере по щелчку? – поинтересовалась я.

– Почти. Он в машине у подъезда. Если скажете, останется там, без обид.

– Не вижу смысла в подобных церемониях. Полагаю, любая информация у вас на двоих. Никакого личного протеста у меня этот частный детектив не вызывает. Скорее наоборот, он такой картинно-синеглазый.

– Рад, что и вы не прошли мимо этого маленького достоинства, которое, конечно, украшает воина, – Илья констатировал это сухо, без эмоций и, кажется, без иронии по отношению ко мне. – Насчет информации так и есть.

Он взял телефон и произнес:

– Поднимайся, Сережа.

Кольцов явился, как фокусник из-за кулис. И ситуация сразу приобрела какие-то теплые оттенки. Дружеская улыбка, пара синих, ободряющих лучей и сразу появившиеся из холодильника бутылки с напитками, тарелка с солеными сырными палочками.

– Вижу, вам тяжело начинать разговор, Ксения, – произнес Илья. – Предлагаю вам такой порядок. Выпейте немного чего-то по вашему вкусу, передохните. А затем мы опустим все подробности того, что у вас произошло. Вы просто ответите мне на один, главный вопрос: что именно вас заставило позвонить мне? Какой толчок, какая мысль, какое подозрение?

– Я правильно поняла: подробности того, что у нас произошло, вам известны не хуже или лучше, чем мне?

– Совершено верно. Я в России не для гимнастики в однушке Чертанова.

– Хорошо. Я вспомнила похищение сына миллионера в Санта-Фе. Вы знаете, конечно, о чем я. Я думала о том, что похищение Коли может быть продолжением. У меня возник эффект дежавю. Какие-то точные повторы по деталям. Как будто похитители Коли участвовали в том преступлении. Возможно, сейчас это месть. Ответ за убийство Григория, расправу с рыбаками, которые прятали деньги от Александра. Сам Александр допускает, что это может быть подставой спецслужб, чтобы поймать его на получении денег из нелегальных источников. И еще…

Я замолчала, отпила глоток виски, с недоумением понимая, что одно свое подозрение не могу озвучить, как будто боюсь и стыжусь совершить окончательное предательство.

Меня никто не торопил. На меня смотрели две пары беспощадных глаз, в которых была уверенность: или я скажу все, или у нас ничего не получилось. У нас вместе. У них двоих в любом случае получится, даже если я уйду сейчас, как последняя жалкая трусиха. Даже если я утоплю себя в отчаянии и раскаянии, когда будет поздно кричать «караул». И я заговорила первой.

– С чего мне продолжать?

– С «еще», – уверенно произнес Илья.

– Хорошо. Но тут есть прелюдия.

И я рассказала в мельчайших подробностях историю с испытаниями Коли, уроком мужской жизни. Передала дословно слова Александра об опасности, которая висит над ним и которую придется делить его детям. И опять запнулась.

– Разрешите, я наконец сам озвучу ваше подозрение, которое прочитал с первого взгляда, – терпеливо сказал Илья. – Вы подозреваете Александра Груздева в инсценировке похищения собственного сына. Мотив – убедить вас в том, что опасности, которыми он объяснял свою жестокость по отношению к ребенку, реальны. Заодно – окончательно подавить своеволие ребенка.

– И пустячок, – добавил Кольцов. – Прокрутить наличку в размере трех лямов, полученную в результате честных усилий и благотворительности добрых и не менее честных друзей.

– На все плевать, – страстно произнесла я. – Скажите мне одно: если так, если подлая игра, значит ли это, что ребенок в безопасности?

Холодные, стальные глаза Харитонова вдруг потеплели, губы, которые просто не могли улыбаться по определению, стали капельку мягче, а некрасивое и мощно-значительное лицо стало неотразимо привлекательным. Как будто луч доброты коснулся каменного сердца.

– Бедная моя девочка, – произнес он очень искренне. – Вы пришли совсем не к волшебникам. Бандит может казаться отличным парнем местами. Он может даже согреть вашу постель и развести на женскую жалость. Но они все безмозглые и рукожопые. У них далеко не всегда получается, как запланировали. Ни толком украсть, ни по уму покараулить. Не могу пока утешить. Но мы отслеживаем его путь. Нужен еще звонок, ближе к месту, где запланирована передача денег и, в идеале, мальчика. Мы будем там.

Я ничего не могла ответить. Я просто затопила белый квадрат мозгового центра самого настырного следака на свете своими горючими слезами.

Версия Кольцова

Я долго умывалась холодной водой в аскетической ванной Харитонова. И вдруг меня обдало жаром догадки, и я вылетела к своим подельникам и врагам моего мужа.

– Он не позвонит сам. Если все так, как мы подозреваем, то он будет мучить меня неизвестностью именно на последнем этапе. И, скорее всего, еще какой-то подвиг изобразит. Вам что-то даст, если я сама позвоню на его телефон, но он ничего конкретного не скажет? К примеру, просто пошлет.

– Очень даже скажет, – деловым тоном ответил Кольцов. – Даже если вы будете очень долго звонить без ответа, я смогу засечь его местонахождение. Если пошлет, старайтесь растянуть этот приятный момент. Каждая секунда важна. Хуже всего, если он отключил телефон. Что, конечно, тоже возможно даже из соображений безопасности.

Мы все сели перед компьютером с приложением, отслеживающим номер Александра. Я включила громкую связь и нажала вызов. Телефон был в сети. Гудки казались мне бесконечными. Наконец муж прорычал:

– Зачем ты звонишь? Неужели так трудно что-то сообразить? Я не могу с тобой беседовать.

– Умоляю, – совершенно искренне простонала я. – Где ты? Ты с ними на связи? Долго еще ехать?

– Прилично, – ответил он почти спокойно. – Часа два. Но знаю конечный пункт. Еще на восток.

– Но это еще Московская область или другой город?

– Еще она. Отстань.

Телефон просто выскользнул из моей взмокшей ладони. Никогда я еще не испытывала такого страшного напряжения и страха, что из-за моей неловкости все раскроется. Александр – чуткий хищник, почует преследование и поступит самым ужасным образом. Он способен на все.

– Нормально, – произнес Илья, внимательно разглядывая на мониторе то, что мне ни о чем не говорило. Хотя, видимо, эта выделенная движущаяся точка и есть машина Александра. – Груздев или очень устал, или слишком доверяет своей жене. Ксения, вам сейчас лучше всего вернуться домой. Нам нужно работать.

– Я поеду с вами. Пожалуйста.

– Исключено, – отрезал Харитонов. – Даже мы поедем не вместе. В таких ситуациях никто не рискует по пустякам. Сережа вас отвезет домой. Я свяжусь с вами, когда будет информация.

Невероятная способность у человека – все сразу расставить по своим местам. У них важное дело. Я – пустяк, который может оказаться риском для их дела. Ты все сказала, что могла, сиди себе на печке. Жди ответа.

Я не обиделась, не разозлилась, даже не почувствовала страха перед одиночеством и неизвестностью, которые набросятся на меня, когда я отсюда выйду. Наоборот: я собралась в своем привычном, скрытом от глаз протесте. Надо что-то придумать, надо как-то хитро побороться. Ни муж, ни стая его бандитов, ни самые хитрые следователи не отодвинут меня от того, что именно я считаю важным. Я должна быть рядом с ребенком, когда его освободят. Я должна быть там, если это не произойдет. Я поверю только своим глазам.

Я покорно поплелась за Кольцовым, мирно села в его машину. Постаралась непринужденно спросить:

– А не вместе – это как? Разве Илья водит машину?

– Ксения, вы уже слышали, конечно, что я – могила, – торжественно начал Кольцов. – Но, если честно, я лишен фанатизма в тех случаях, когда речь не идет о продаже военной тайны врагам. Вы просто не сможете никому навредить, да и не захотите, в чем я уверен, если узнаете подробности, которые вас немного успокоят. Харитонов ничего не пускает на самотек. И в отличие от меня не занимается самодеятельностью. Вы – страдающая, напуганная мать, конечно, для него – не только источник информации. Он вам сочувствует в меру своих душевных сил. Но похищение ребенка для него не просто праздный интерес созерцателя. Все уже в рамках операции. Она не ментовская, не прямолинейная, она – частная, если можно так выразиться, и носит страховочный характер. Если все пойдет нормально, никто не вмешается, ничье присутствие не будет замечено. Никого не схватят, не увезут в наручниках. Деньги – мальчик, наши выводы, все при своих интересах. Но если вдруг… Короче, вы поняли.

– Примерно. С Ильей будет кто-то еще?

– С Ильей особая ситуация. Бывают люди, приятные во всех отношениях. И есть такой человек – враг любого преступления в самом невинном зародыше. И этот человек ради истребления зародыша не пожалеет самого приятного носителя. Такой человек, возможно, один, имя ему – Харитонов. Два – это было бы слишком много для человечества. И почему-то именно у него есть самые преданные друзья и соратники. Часто спасенные им в самый последний момент. В данном случае это генерал МЧС, который и отвечает за аккуратность и точность операции. Илья сейчас летит на его вертолете. И парочка самых необходимых специалистов.

– Каких, не секрет?

– Спасатели, конечно. Ну и снайпер на всякий случай.

Снайпер! Я впилась ногтями в собственные колени. Еще немного – и я так вопьюсь в горло под красивой синеглазой мордой! Я прикидывала, что мы, направляясь к нашему дому, удаляемся от кольцевой. И застонала, откинувшись на спинку и прижав руки к сердцу.

– Что-то не так? – не слишком обеспокоенно спросил мой спутник.

– Сердце прихватило. Остановитесь, пожалуйста, здесь. Меня еще и укачало. От волнения, наверное.

Кольцов съехал на обочину дороги, остановил машину и, посмотрев на часы, произнес.

– Мне нет цены в оказании медицинских услуг, но время сильно поджимает. Мое предложение: я сейчас вызываю по своим каналам «Скорую», поручаю вас им с набором инструкций. Вам просто чего-нибудь вколют и отвезут домой. Заодно поспите перед тем, как у нас будет информация.

– Сережа, – проникновенно произнесла я. – Меня не спасет «Скорая». И тебя от меня она не спасет тоже. Потому что живой я из твоей машины не выйду. Пожалуйста, послушай меня. Ты же человек, милый, синеглазый, частный сыщик, а не разящий все живое меч возмездия в инвалидном кресле. Давай договоримся по-людски. Ты берешь меня с собой. Могу лечь под сиденье. Могу скрючиться в багажнике. Но ты меня даже силой из машины не выкинешь. Буду орать, соберу народ, скажу полиции, что ты меня ограбил и пытался изнасиловать.

– Я в шоке, – весело сказал Кольцов. – Ты меня шантажируешь? За всю мою доброту и участие?

– Да! – уверенно заявила я. – Но могу и купить. У меня полмиллиона долларов, как ты знаешь. Вот прямо сейчас и переведу, сколько скажешь.

– Очередное доказательство теории Харитонова. Криминал нужно душить именно в зародыше. В противном случае он пускает ростки и заражает все живое. У приличной женщины, которая выходит замуж за отмороженного бандита, не было шанса остаться приличной в таком супружеском счастье. Впрочем, у меня есть и своя версия по поводу пленительно-обворожительной личности мадам Груздевой номер два. Интересует?

– Возможно. Но только по пути на место. Иначе все, как я сказала.

– А я согласен. На все три предложенных мне варианта. Взять кусок от половины миллиона, потом отнять кошелек, попытаться изнасиловать, поучаствовать в публичном скандале. Может, пресса подгребет. Но выберу все же четвертый вариант. Мне трудно долго обходиться без собеседника. А такого интересного собеседника, как ты, мне сейчас не найти. Так что поехали. Я человек свободный. Мне не начальник даже разящий меч Харитонов. Есть еще один момент. Так, пустяк.

И он помчался в сторону кольцевой. Я никак не могла восстановить дыхание, боялась произнести хоть слово, чтобы он не передумал. И только когда мы уже ехали по ночной кольцевой, я спросила:

– Так какая версия по поводу мадам Груздевой номер два?

– Хорошо. Дарю. Не быть авантюристкой она не может. Кто-то рождается в рубашке, кто-то со сверкающим крошечным геном авантюризма, доставшимся от каких-то предков-пиратов. Без этого зернышка добропорядочная женщина – ученый, царица уравнений, бывшая безупречная жена обычного законопослушного человека – не впишется с такой легкостью в криминал. Даже ради большой любви к чужим детям. Есть логика, как на взгляд профессионала-математика?

– Была бы. Если бы большая или даже малая любовь подчинялась законам логики или любым другим законам. Так что теория твоя не строгая, версия не научная, примеров, кроме меня, нет, скорее всего. Но я попробую все же об этом подумать, разобраться. Когда-нибудь.

– Разберись, пожалуйста.

– А какой еще у тебя был момент? В смысле – какой пустяк?

– Если честно, то именно он и был решающим для меня. В деле я обхожусь даже без такой приятной компании, как ты. И, конечно, ради тебя не стал бы рисковать доверием Харитонова. Но… У меня было хорошее, теплое и какое-то продуманное детство с умной и страшно преданной мамой. И я очень близко воспринимаю истории, когда ребенок оказывается между жерновами сволочной воли взрослых людей. Я отслеживаю хронику этого похищения и все время думаю о том, за что может уцепиться мальчик Коля в такой безумной, жестокой ситуации. Чего бы он хотел больше всего. Я бы на его месте хотел бы сразу увидеть маму. И только после этого поверил бы в спасение. Из-за маминой, ни с чем не сравнимой любви я не очень доверял бы всем остальным людям. И был бы прав.

Часть одиннадцатая. Расплата

Свое место в аду

Место, к которому мы приближались, просматривалось издалека. После того, как Сергей получил с вертолета Харитонова ориентиры, он съехал с дороги, и какое-то время мы тряслись по колдобинам заброшенного поля. Потом показался темный, явно пустой и тоже заброшенный ангар. В луче одинокого дальнего фонаря была видна красная машина и огонек сигареты. Александр ждал на месте стрелки.

Сережа поставил машину за горой какого-то мусора, видимо, нелегальная свалка. Затем велел мне перебраться на заднее сиденье, заткнуться и молчать в любом случае, а сам достал из-под сиденья то, что мне в полумраке и пелене паники показалось страшными орудиями. Я в этом совсем не разбираюсь, несмотря на статус жены бандита. Но что-то было похоже на автомат из кино про войну, что-то вообще на какой-то гранатомет. Они совсем все сумасшедшие? К чему они приготовились?

В полной тишине послышались звуки мотора, и к Александру медленно приблизились два автомобиля, один за другим. Остановились с включенными фарами. В их свете четко было видно, как Александр достал из своей машины сумку с деньгами и сделал шаг вперед. Из первой машины вышел мужик в черном вязаном шлеме, открывающем только глаза. То, что он вооружен до зубов, было понятно даже мне. Александр тоже сунул руку в карман куртки. Он что-то говорит похитителю. Тот рукой велит открыть сумку, смотрит на содержимое, не прикасаясь к купюрам. Затем поворачивается и делает знак рукой тому или тем, кто сидит во второй машине.

И вот тут мое сердце зашлось, затрепетало, разбиваясь о грудную клетку, без всякого притворства. Из второй машины вышла небольшая черная фигура, лицо тоже закрыто, а рука в черной перчатке крепко держала за плечо Колю. В свете фар он казался смертельно бледным. Мне показалось, что ребенок еле стоит на ногах. Да нет, не показалось. Так и было.

Я верю только в чудо, и в тот момент взмолилась, призывая его. Пусть все обойдется. Пусть потом окажется, что мой муж – безумный подонок, замутивший эту кошмарную игру, чтобы меня или кого-то еще в чем-то убедить. Пусть они сейчас украдут собранные для выкупа деньги. Пусть как-нибудь завтра или через месяц перестреляют друг друга, не сумев их поделить. Если Коля сейчас спокойно сядет в машину Александра, я помчусь на своем частном сыщике, как на метле, встречу их дома и буду ноги целовать своему бандиту за такое счастье возвращения.

Но в аду для всех заранее расписаны места. Там чудес не бывает. То, что произошло дальше, я сумела восстановить в каком-то порядке много времени спустя. Там и тогда я существовала, действовала, жила, умирала, надеялась и сгорала без участия оцепеневшего в ужасе мозга. Без объемного зрения, без боли в обезумевшем теле, без малейшего страха в душе смертницы. Это теперь я несу в себе память о каждой воссозданной минуте как главный опыт, как самое невероятное усилие, как окончательный приговор наивности. Я ничего не сумела остановить, облегчить… Но я была со своими в аду.

Человек, который стоял перед Александром, протянул руку к сумке. Александр не отдавал ее, что-то крикнул тому, кто держал Колю. Видимо, условие – передавать одновременно деньги и мальчика. В этот момент его собеседник вцепился в сумку двумя руками, а человек, который держал Колю, схватил пистолет и стал в упор расстреливать Александра. Тот даже не успел сам достать оружие.

Я смотрела не на лежавшего в луже крови мужа, а на Колю. Его похититель заталкивал в машину. Она рванулась с места.

Сергей схватил оружие и бросился навстречу этой машине. Он упал почти перед ней, непрерывно стреляя по колесам. Я пробежала пару шагов, потом упала и поползла туда на четвереньках.

Машина забуксовала, стала останавливаться. Водитель разбил переднее стекло и стал стрелять по Сереже. А он не мог стрелять по водителю, потому что рядом был Коля. И тут черной птицей опустился на крышу ангара вертолет, оттуда выскочил человек, затянутый в комбинезон. Он сделал один выстрел. И все кончилось.

Сергей, прихрамывая и придерживая окровавленный локоть левый руки, подбежал, сумел сквозь разбитое стекло открыть дверь машины.

Я подошла и увидела на водительском сиденье тело человека в черном. Голова в мокром от крови шлеме лежала на Коле, который сидел неподвижно с закрытыми глазами. От ангара бежали люди в одежде спасателей. Один из них вытащил водителя, стащил с него шлем…

Это была женщина. Длинные волосы залипли комком в страшной ране на виске. Я выхватила из чьих-то рук Колю и совсем не почувствовала его веса. Но он был теплым, я губами поймала его дыхание. Только глаз не открывал.

Потом рядом со мной раздался хриплый голос Харитонова:

– Вы здесь. Не удивлен. Положите ребенка на носилки. Его перенесут в вертолет, там ждет врач.

– Я отдам его, если вы разрешите лететь с ним.

– Да какие уже разрешения. Все кончилось. Конечно, летите. Вашего мужа тоже сейчас перенесут. С ним сложнее: ноги фиксируют, раздроблены кости. Ранение в голову.

– Куда его повезут? Его же не арестовали? Я видела, он пытался обменять деньги на ребенка, он боролся за сына. Он ни в чем не виноват. И это не он все придумал. Его кто-то заманил.

– Пламенная речь. Но мы не суд и никого не арестовали. Когда улетим, полиция приедет за этим трупом. Того, который уехал с деньгами, тоже перехватит полиция, как я надеюсь. Далеко не уйдет.

– Это женщина, – сказала я, глядя на тело. – Как это может быть?

– Я почти не сомневался, что увижу ее здесь. Сюзанна Цатурян, черный демон вашего мужа, преследует его по разным странам много лет. Слишком неровно дышала, чтобы просто убить. Но об этом потом.

Потом я стояла коленями в грязи и крови перед лежащим уже на носилках Александром. Он был в сознании, явно испытывал страшную боль. Посмотрел на меня и даже сказал:

– Ксюха, Коля жив? Хорошо. Я сейчас отключусь. Не отдавай меня ментам и врачам, лучше забери домой, я потом все решу.

– Здесь нет никаких ментов, дорогой. Это спасатели за Колей. И тобой. Я полечу с вами.

И я поцеловала его губы в крови, чувствуя то родство, которое рождается в душе при виде грозящей смерти, отбирающей близкую тебе жизнь. Да, в тот единственный миг он показался мне родным, отец моего неродного сына.

Когда я поднялась, сразу наткнулась на серый ледяной взгляд Харитонова. Он стоял рядом, держась за свое кресло!

В вертолете я без конца грела губами и целовала холодные ладошки Коли, шептала глупые слова, даже пела ему колыбельную шепотом. Он открыл затуманенные глазки и произнес:

– Не отдавай меня никому, Ксю. Хочу с тобой.

Вот так настигла нас всех наша несчастная, обреченная любовь в аду расплаты.

Сюзанна Цатурян

Эту драму нашей семьи, конечно, нельзя было спрятать от внимания прессы. Общественный интерес удовлетворил, утолил и поразил криминальной романтикой текст, который заменил объективную информацию. Это, конечно, войдет в коллекцию великих исторических легенд.

Я прочитала несколько раз в разных местах и просто услышала голос единственно возможного автора. Разумеется, это поэт, циник и изобретатель антинаучных теорий Сергей Кольцов.

Достоверность некоторых фактов о реальных людях и событиях была умело отодвинута на задний, второстепенный план душераздирающим образом женщины-мстительницы, для которой жизнь не стоила ничего по сравнению с позором растоптанной любви.

Я сама пару раз потрясенно вздохнула, читая эти строки, написанные кровью чуткого сердца. Правду о Сюзанне Цатурян и я, и Александр узнали позднее. Правду о жестокой, алчной, кровожадной сволочи. Обладателем полной информации был, конечно, только Илья Харитонов.

А в тексте Сережи, который вытеснил даже необходимость следовательских отчетов о преступлении, речь шла о трагическом финале любви Бонни и Клайда по-русски.

Много лет назад молодой авантюрист, волюнтарист и бунтарь по своей сути Александр Слепцов встретил родственную душу в яркой армянской девушке Сюзанне, дочери криминального авторитета. Они совершили немало ошибок и преступлений. Но Александр вовремя остановился, встал на путь позитивного и успешного предпринимательства. Он встретил красавицу Василису, по-настоящему влюбился, женился, обрел семейное счастье и двух обожаемых сыновей. Даже взял фамилию жены, чтобы поставить крест на мятежном прошлом и связи не с той женщиной. Он даже нашел в себе силы, чтобы оставить успешный бизнес в Америке, решил вернуться на родину, чтобы принести ей пользу.

Но Сюзанна не могла и не собиралась его забывать и прощать. Она жизнь посвятила тому, чтобы преследовать его и мечтать о возмездии. Александр Груздев даже платил ей, чтобы защитить свою семью от ее агрессии. Дело в том, что Сюзанна собрала настоящую банду боевиков, которые постоянно отслеживали бизнес и семейную жизнь Груздева. Она настолько страстно его любила, так безумно ненавидела, что просто убить не могла. Так и наступила трагическая развязка.

Сюзанна Цатурян организовала похищение сына Груздева. При передаче выкупа она стреляла в него в упор, чтобы наверняка искалечить, но оставить в живых. А потом попыталась скрыться вместе с ребенком, собираясь сделать из него инструмент для дальнейших истязаний родителей. Но доблестная полиция спасла сына Груздева, для чего пришлось уничтожить похитительницу. Ее подельник с деньгами был задержан. Но оставшиеся на свободе бандиты Цатурян организовали убийство этого единственного свидетеля прямо в камере СИЗО. Оборвали нить расследования и скрылись.

Сразу скажу, что эта изощренная и по факту совершенно лживая хрень прошла как по маслу. Она точно была в интересах очень многих действующих лиц. Включая меня, детей, дружественных Александру бизнесменов, которые участвовали в сборе выкупа. Это все обелило и очистило от подозрений сам бизнес Александра, который кому-то достанется, если что-то случится с ним.

Правду мне поведал Илья Харитонов, открыв подробное досье. Из него вытекало, что к моменту похищения Коли Александр был практически ограблен. Все подставные, мифические лица, на которых были оформлены его счета в банках мира, недвижимость, оказались не Груздевым, собственником, а Сюзанной Цатурян. Все сделки продолжали совершать Бади и финансовый советник Александра Константин Пономарев, он же официальный супруг Сюзанны. И практически не было возможности определить замену собственника. Подлог был совершен хакерами непосредственно в секретных документах банков и властей. Пономарев и был организатором обрушения торговой сети Александра, нападения на его офис.

Когда захваченный людьми Александра боевик Сюзанны стал под пытками называть имена, она и задумала это похищение. Она была верна своей идее – мстить, грабить, уничтожать все, что ему дорого, и оставлять его жить. Для такой мести появился еще один повод – убийство Александром ее мужа.

Как сказал Харитонов, в том похищении сына миллионера в Санта-Фе тоже все было по плану Сюзанны. Григорий давно был слугой двух ненавидящих друг друга господ – Александра и Цатурян. А Илья Харитонов все годы шел по следу их обоих.

Да, он мог, наверное, как-то предупредить похищение моего сына, разрыв моего сердца, его вечную, неутолимую. боль. Но с какой стати? Что значит одно женское бесполезное сердце там, где идет битва за великую, абстрактную и беспощадную справедливость… Он все же спас нас в последний момент. Я благодарна за то, что мой мальчик хотя страшно слаб, но жив, и мы рядом. За то, что эта ядовитая гадина мертва. Да и за украденные у моего мужа кровавые деньги я тоже благодарю судьбу. Они теперь не испачкают судьбу детей Александра. Дом в Санта-Фе, кстати, остался нашим.

Александр

Мой муж очень стойко и терпеливо преодолевал страшную боль, дискомфорт неподвижности. Разумеется, о том, чтобы с такими ранами справляться дома, не было и речи. Александр лежал в хирургии лучшей частной клиники Москвы. Ранение в голову не задело мозг и оказалось не опасным для жизни. Ко всем своим криминальным талантам Сюзанна была блестящим стрелком. Она хотела только искалечить ненавистного возлюбленного, и ее пуля прошла по касательной височной кости. Операция прошла успешно. Вопрос об ампутации одной, совершенно раздробленной ноги стоял с первых же минут обследования.

Александр категорически отказался. Его помощники в считаные дни привезли из разных стран лучших диагностов и хирургов. Искали последние, самые совершенные способы восстановления. Все это время Александр отказывался даже от обезболивания, чтобы не утратить контроля над происходящим.

Мои посещения напоминали доклад гонца с поля боя для раненого командира. Я передавала сводки Бади о совершенных сделках, расходах, доходах. Запоминала указания Александра. О тайне Сюзанны Цатурян ни слова.

Харитонов не советовал мне сообщать Александру о банкротстве не милосердия ради. Он просто предупреждал какую-то неразумную реакцию, которая пустила бы под откос стройное здание лжи и нашей общей безопасности. Жертва бандитки Цатурян не могла сейчас оказаться главарем конкурирующей мафии, у которого бывшая подельница украла грязные деньги. Следствие перевернуло бы наш дом, всю империю Груздева, а мы с Колей оказались бы главными свидетелями.

Все было очень зыбко: малейшее волнение или инфекция могли сорвать сложный план консилиума хирургов по спасению ноги Александра. Но даже не в этом для меня была основная опасность. Коля был страшно слаб, он лежал в другой клинике, и, кроме ожидаемых последствий стресса, у него обнаружился порок сердца, который раньше не заметили врачи. А сейчас он не просто стал декомпенсированным, это была реальная угроза жизни. Операция же в таком ослабленном состоянии тоже пока была невозможна. Да и делать ее можно было только в другой стране, а ребенок пока не был транспортабельным. Малейшее дуновение ветерка превратило бы нашу общую ситуацию в катастрофу разоблачений и смертей.

Мои отчеты по детям включали видео Пети из дома, Коли из клиники. Я не знаю, испытывал ли Александр вину перед детьми за их чудовищные испытания или, наоборот, убеждался в своей правоте по поводу того, что преодоленные угрозы и опасности сделают их такими же непобедимыми, как он. И я прикусывала язык, чтобы не рассказать ему о том, что было бы с ним, какие пытки ждали бы Колю, если бы пуля снайпера не прикончила его бывшую пассию Цатурян. А уж в то, что снайпера послал его злейший враг Харитонов, Александр никогда бы не поверил.

В те дни я вытирала пот с его лба, кормила с ложечки не бандита, от которого даже во сне ждала опасности. Я жалела ставшего совсем беспомощным сильного мужчину, тело которого пахло нашей близостью. А в его глазах я ловила искреннюю, почти детскую радость, когда подходила к его кровати. Как будто он не был уверен, что я приду. Как будто только этого и ждал: увидеть меня. А не сообщений о сложном пути своих денег и успехе своих чертовых дел.

Я заметила небольшое повышение температуры раньше сестер. Почему-то сразу решила, что это начало главной опасности. И пока сестры бегали за врачами, жар Александра разгорался прямо под моими ладонями. Он тоже все понял и просил не уходить от него. Я вышла только на время осмотра, потом выслушала вердикт врачей. Сепсис не удалось предотвратить. Это гангрена. Ампутация необходима. И времени на переезд в другую страну нет. Он сам по-прежнему не дает согласия. Меня отправили на переговоры.

Александр был красным, взмокшим, температура уже зашкаливала, а он прогнал сестру с уколами. Продолжал удерживать сознание, бороться за свой контроль. Я присела на край кровати, он крепко, отчаянно, как тонущий, схватил мои руки.

– Ксюша, скажи ты. Ты терпела бандита, урода. Но я хоть всегда был мужиком. Как я смогу жить безногим калекой? Мне стыдно будет смотреть на тебя, на детей. И ты на такое точно не подписывалась. Ты хотела быть нянькой детям, а не мне.

– Хорошо, я скажу. Я никому не нянька. Для меня твои дети – очень близкие и дорогие мне люди. Без оговорок по возрасту, без требований взаимности. Это навсегда. Я люблю их одинаково сильно и здоровыми, и больными, и правыми, и виноватыми. И мое отношение к тебе тоже не зависит от количества ног. Ты не обязан мне быть ни здоровым, ни богатым. Мы заключили союз, и мне дорога в нем только человеческая привязанность.

– Не ври, – нетерпеливо сказал он. – Ты меня заговариваешь, пока я не потерял сознание. Скажи быстро: ты любишь меня хоть капельку? Я тебе не противен сейчас?

– Я скажу тебе правду. То, что чувствую прямо сейчас, может быть только сейчас. Мы здесь с тобой вдвоем перед лицом твоей смерти, которая все по-своему решит, если ты откажешься от операции. И я ищу и не нахожу слов, чтобы рассказать, как я не хочу отпускать тебя из своих рук, из твоего жара, из возможности тебя поцеловать. Любовью можно назвать что угодно. Я жалею тебя и хочу, чтобы ты жил.

– Точно? А могла бы стать очень богатой вдовой. И никакого козла рядом. Я поверил тебе, Ксюха. И если ты не хочешь меня отпускать… то и я скажу. Я люблю тебя. Как никогда и никого. Ни мать, ни отца. Детей я так не люблю, как тебя. А о бабах вообще речи нет. Тогда черт с ней, с этой ногой, да? Ты же прощаешь мне отсутствие головы. И да, я даже сейчас тебя хочу. Скажи им: пусть быстрее со всем покончат.

Так я почти восстановила тот порядок жизни, который послала моя странная судьба. Почти. Потому что в последний миг судьба передумала. Она все переиграла.

Поздно вечером, когда я уже возвращалась домой из клиники Коли, мне позвонил Сережа Кольцов.

– Привет, Ксю. У нас кое-что произошло. Программист Харитонова обнаружил следы взлома папки с материалами по Груздеву и Цатурян. То есть документы откровенно скачали. Харитонов вызвал десант хакеров, следы привели к компу в вашей квартире. Короче, ваш Бадияр в курсе. Не знаю, что из этого вытекает, но ты должна знать.

Было одиннадцать вечера. Александра должны были уже готовить к операции, назначенной через сутки. Наверное, сейчас уже сделали успокоительный угол, и он спит. Завтра посещений не будет. Есть время для того, чтобы подумать, как-то предупредить любой взрыв Александра.

Я была в крайней степени усталости – и физической, и моральной. В каком-то отупении приехала домой, заглянула к спящему Пете, поцеловала теплый воздух возле сладкого личика. Проверила, ушел ли Бади из кабинета. И вдруг как будто сирена завыла в мозгу. Я разбудила Ферузу и спросила, как давно ушел домой Бади. Она ответила, что он ушел раньше обычного, торопился, даже отказался от ужина.

Я бросилась к телефону, стала звонить в клинику Александра. Дежурная сестра сказала, что мой муж спит. На мой вопрос, приходил ли к нему какой-то посетитель после меня, ответила, что это исключено. Но я заставила ее разбудить всех остальных сестер и санитарок, устроить им допрос. И одна санитарка сказала, что тихонько провела мальчика – посыльного по просьбе Александра. Он сказал, что заказал себе банку любимого кофе, чтобы хоть понюхать перед операцией, так как он очень волнуется. И чтобы обязательно посыльный вошел, он при нем должен проверить, нет ли обмана. Санитарка провела черноглазого «курьера», оставила его с Александром минут на десять.

Утром оказалось, что перед просьбами Александра не устояла еще одна женщина – процедурная сестра. Он как-то уговорил ее принести ему в палату две упаковки с ампулами морфина и пачку шприцев. Сказал, что после операции сразу поедет домой, очень боится боли, особенно фантомной, хочет, чтобы обезболивание было под рукой. Убедил, что для такого сильного человека – это чисто психотерапия. Не собирается пользоваться. Возможно, хорошо заплатил. Возможно, мой муж на самом деле был неотразим для всех женщин, кроме меня.

Александр сам вколол себе в вену все ампулы. Технически это просто: секунда на инъекцию, двадцать секунд, во время которых человек понимает, что делает. Морфин начинает действовать через пятнадцать минут. Морально это в тысячи раз страшнее, чем один выстрел в рот, петля на шее, которая затянется сама. Человек отказывается сам двадцать раз от помилования. На такое способен лишь тот, кто привык выносить приговоры. И себе Александр не сделал поблажки. И ему была известна страшная логика беспощадной справедливости. Он проиграл, а это несовместимо с жизнью. Утром он был мертв. Он согласился жить без ноги. Но без своих миллиардов жизни для него не существовало.

Санитарку даже не уволили, потому что на тумбочке Александра стояла неоткрытая банка растворимого кофе, который, впрочем, продается в любом магазине. А сестра пойдет под суд. Бади выполнил свой долг самого верного информатора. В планшете Александра, который передали мне, были материалы, которые он скачал из документов Харитонова.

Что испытала я? Ледяной холод, страх и пустоту. Рухнула крепость, которую я столько лет считала главной угрозой своей жизни и благополучию детей. Но то была крепость. Между обломками – только вход в тишину, мрак и неизвестность. Я – вдова бандита.

Часть двенадцатая. Вдова бандита

Сыновья

Прежде всего – одинаковая реакция в двух парах глаз, голубых и черных. Ни слова, ни вздоха, только эти молчаливые вопросы: что дальше? Что будет с нами без папы? И еще один, самый жгучий, секретный вопрос, который даже маленький ребенок не произнесет вслух: это плохо или хорошо? Понятно, что это беда для любого другого ребенка, но для нас…

– Для нас все изменилось, – сказала я Коле. – Мы теперь со всем должны справляться сами. Я постараюсь как-то разобраться с делами, наверное, буду искать себе работу. Но самое главное теперь зависит от тебя. Ты должен выздороветь. Я буду искать для тебя лучших врачей и лекарства. Но для нас необходимо, чтобы ты очень захотел вернуться в жизнь сильных, здоровых людей. Ты еще не узнал настоящей радости свободы и полета. Не перепробовал все вкусы, не видел всех цветов. За ними даже не нужно далеко ехать. Счастливый человек, у которого ничего не болит, все найдет и увидит под ногами и над головой. Меня беспокоит не только и не столько твоя болезнь, сколько то, что ты несчастлив. Я очень хорошо знаю, как может болеть душа. Врачи в этом не помогут. А здоровье начинается с желания быть здоровым. Ради чего-то. Чего бы ты хотел больше всего, мой дорогой?

– Будь со мной, Ксю, – тихо ответил мой старший сын и устало прикрыл глаза.

Радость, счастье и здоровье – для него слишком большая экзотика, чтобы он мог сейчас чего-то такого пожелать. Ничего, мы попробуем. Я что-то придумаю.

– Нам будет сейчас грустно, – сказала я Пете, уложив вечером его спать. – Мы будем скучать без папы. Нам надо с ним проститься, запомнить все, что было у нас хорошего. Но даже в самые грустные минуты людям нужно о чем-то мечтать. Скажи мне, чего бы ты больше всего хотел, мой маленький, золотой птенчик?

– Хочу быть с Ксюшей, – сонно улыбнулось это чудо и сладко уснуло.

С такого сказочного, почти нереального согласия началась наша новая жизнь. Кроме него, все было зыбко, ненадежно, непонятно. Ибо некуда бежать, негде прятаться, невозможно стать невидимой вдове известного бандита и бизнесмена в законе. Она светится, как золотой слиток в навозе. Любой подельник или враг мужа придет с каким-то предложением, от которого будет невозможно отказаться. Это им известно все о видимых и невидимых деньгах, которые теперь плохо лежат. Это они – участники сделок и преступлений, о которых я ничего не знаю. Кто-то хочет это продолжать, кто-то поставить на всем крест. На всем и на всех свидетелях.

Все, что я могла, – создать для себя простейший алгоритм. Определить приоритеты и направления главных опасностей. Самая главная одна: мои дети теперь по факту – круглые сироты. И тот, кто захочет объявить мне войну или просто убрать как помеху, именно этим и воспользуется с купленной опекой наперевес. Факты «нерадивого отношения» любая кочерга в очках наберет из тех бумаг, которые уже были состряпаны по заказу Александра. В каком случае? В любом. Отобрать все, что осталось, шантажируя детьми. И самое страшное – детей как наследников отца иногда убирают на всякий случай. Это первое направление. Второе – здоровье Коли. Третье и следующее – отказаться от всего, что требует участия в «делах», основанных моим мужем, и при этом не оказаться без гроша.

В решении практически любой из этих проблем я могла оказаться совершенно беспомощной.

В ночь перед похоронами я в холодном поту представляла себе, как прихожу в клинику Коли, а меня туда не пускают. Как возвращаюсь домой, а в нем нет Пети. Подниму шум, не замечу, как меня схватят, с кляпом привезут в аэропорт, запихнут с липовыми документами в самолет – и отправят на край земли. И это будет самый гуманный способ истребления вдовы Груздева. Я даже ничего не знаю о наследниках и соратниках Сюзанны Цатурян.

Я должна обратиться к кому-то за помощью, но я всех боюсь и никому не верю.

Мое первое решение было – похоронить Александра тихо, в одиночестве, без огласки. Я едва успела озвучить это желание работнику агентства ритуальных услуг, как мне позвонил Валентин Федоров.

– Мои соболезнования, Ксения, – произнес он светским тоном. – Боюсь, ты осталась одна со своим горем. Понимаю твое желание тишины, страх перед публичностью. Но, к сожалению, твое прощание с покойным мужем не является исключительно твоим личным делом. Скажу коротко, ты поймешь. Безвременно ушел видный российский предприниматель, с делом которого связали свои интересы и финансы видные инвесторы разных стран. Мы не должны допустить никаких сомнений в безупречности этого славного пути, в прозрачности дела. Нужно все сделать как полагается. Сразу успокою: ты ничего вообще не должна делать в этом направлении. Просто купи себе достойное траурное платье. Я сообщу тебе время и заеду за тобой. Крепись, дорогая.

Так меня сразу поставили на место, и на своей Голгофе под огромным количеством глаз и объективов я появилась под руку с советником премьер-министра. Была в прекрасном черном платье и шляпке с вуалью. Потом оказалась на поминальном ужине в пафосном ресторане, запомнила только золотые завитушки на стенах и потолке. Думала лишь о том, чтобы не потерять сознание. Взяла на столе пачку чьих-то сигарет и вышла на балкон покурить. И там раздался за спиной голос ангела с небес.

– Ксюша, привет, – сказал Сережа Кольцов. – Докуришь, подойди к этому лысому хмырю, который плавает по залу во фраке. Это главный менеджер. И попроси его передать Федорову, что тебе стало резко плохо. Ты благодаришь его за все, потом позвонишь, а сейчас едешь на такси домой. И пулей отсюда. Обходишь здание слева, там и прыгаешь ко мне в машину.

Так пришло спасение. И оно касалось не только одного вечера.

Кольцов мужественно молчал до самого дома, давая мне возможность немного отдышаться. А потом изложил план моих действий в короткой и доступной форме:

– Головную боль с бизнесом можно доверить Федорову, если ты сама понимаешь, что от всего надо избавляться. Нам с Ильей кажется, что ты удовлетворишься компенсацией за отказ от любых наследственных претензий. В чью пользу – даже не вникай. Это в любом случае будет не тот человек. Адвоката тебе пришлем. Что тебя сейчас беспокоит больше всего?

– Дети. Я им мачеха, они – сироты. Коля очень болен. Врачи подчинялись людям Александра.

– Это очень серьезно. Но расслабься. Мы думаем об этом. Вопросы наследства, опеки – наша забота. Ты хочешь уехать с детьми?

– Нет. Хочу остаться. Работать по специальности, возможно, преподавать. На своем языке. Хочу, чтобы мои дети были Калинины. Хочу, чтобы нас никто и никогда не связывал с делами моего мужа. Это возможно?

– Трудный вопрос. Не готов на него ответить.

– Я бы все отдала за такую помощь.

– А вот это уже интересно. Мы именно те люди, которым все и нужно. Короче, отсыпайся, наследница. Завтра послушаем, что нам предложит разящий меч Харитонов. Он, кстати, все чаще забывает симулировать и убегает от своего инвалидного кресла. Что говорит о том, что у него свои связи в хорошей медицине.

– Спасибо.

– Да не за что. И маленький совет созерцателя. Стать женой советника премьера – отличный выход, но не тот, когда свобода радостно встретит у входа.

– Господи боже мой. Меня почти парализовало от такой перспективы.

– Ну и ладно. Тогда задача ясна. Горизонт без помех.

Харитонов

Самый неожиданный сюрприз ждал меня на следующий вечер в квартире Харитонова. За его компьютером сидел и приветливо улыбался мне наш Бади.

– Приятно встречать знакомых людей, – констатировал нашу взаимную радость встречи Илья. – Бадияр теперь работает со мной. Временно он и живет здесь. Я предвижу его слишком большую востребованность в ближайшее время. Информационный багаж программиста – не в его компе, а в голове. А за такую голову стоит побороться. Бадияр у нас не оратор, потому сразу скажу, что оказалось главным моментом в его согласии работать с нами. Одна фраза: «интересы Ксении и ее детей». Это преданный вам человек. А я теперь полностью в материале всех подробностей бизнеса и контактов вашего покойного мужа. Нам с Бадияром больше не нужно взламывать компьютеры друг друга. Как говорится, нет худа без добра.

Глаза Бадияра смотрели на меня с такой добротой и радостью, что мне показалось: он совершенно справился с утратой одного хозяина и обретением нового. Человек, для которого не было тайн в самой сложной, запутанной, самой секретной информации, в эмоциональном плане был на уровне моего четырехлетнего Пети: «Хочу быть с Ксюшей». Таким было наше «добро» посреди грозного «худа».

Я сразу поняла, что разговор наш с Харитоновым будет особенным. Без переводчика и конферанса в лице Кольцова. Я должна сосредоточиться на главном и не отвлекаться ни на шуточки, ни на сияние синих глаз. Бади заткнул свои уши наушниками, я устроилась в кресле, Харитонов сам поставил на поднос напитки и стаканы. При этом он на самом деле встал с инвалидного кресла. Прогресс казался удивительным, должно быть, он долго скрывал свое улучшение. Такой человек: он точно знает, что счастья ему мало кто желает.

– Для начала я вам сообщу новости в порядке ваших тревог, о которых мне сообщил Сергей. Вопросы вашего полного отчуждения от всех дел и даже имени покойного мужа в интересах многих. В интересах других многих – пользоваться вашим статусом вдовы при решении самых недостижимых коллективных задач. Вы получите очень заманчивые и красивые предложения, связанные с благотворительностью и милосердием. Это особая, публичная, даже эффектная роль. Валентин Федоров в таком деле мастер. И это самая изощренная форма криминала на девяносто процентов. Но я не решаю ничего за вас.

– Это сразу проехали. Не мое. Будет у меня какая-то лишняя сумма, знаю, куда отвезти, кому сразу в руки положить и даже посмотреть, в чей рот попадет кусочек торта. Я умею считать и читать информацию, самую нарядную.

– Отлично. Значит, и на этом не будем останавливаться. Завтра из Израиля прилетит очень сильный кардиохирург, с утра мы с вами перевезем Колю в другую клинику. Куда, будем знать только мы. Дальше – по обстоятельствам. Если для операции нужно вывезти мальчика в Израиль, возможно, он полетит не с вами и под другой фамилией.

– Без меня Коля никуда не полетит. Он не согласится, да и я не отпущу. Это его самый большой страх – остаться без меня. Неужели не понятно после того, что с ним произошло?

– Понятно. Обсудим со специалистами. Ксения, я пригласил вас, чтобы получить ответ на свой вопрос. Кем я являюсь для вас и в чем мой интерес, с вашей точки зрения? Это возможно – ответить четко и коротко?

– Попробую. Вы – давний враг моего мужа, мститель, олицетворение расплаты. Интерес… Это, конечно, сложнее, но могу предположить, что не деньги. Думаю, потребность окончательной, совершенной победы. Когда даже имени Груздева не останется на земле. А изъятие нас с детьми из последнего этапа истребления мертвого, но не до конца побежденного врага – гуманное и бескровное изъятие – это… Извините, не буду подыскивать щадящие слова, скажу, как думаю. Это оправдание крайней жестокости перед собственной совестью. Капелька милосердия, и можно дальше идти по жизни с одним мечом справедливости, как ее видит только воин с неутолимой жаждой войны.

– Красиво сказано. Не рассчитывал даже на такую прямоту и откровенность. Не буду спорить, просто приму. Мне в любом случае не сформулировать столь четко содержимое той капельки, о которой у нас речь. Сойдемся в том, что это все же позитив. Действительно, не припомню случая, чтобы меня волновали родственники моих врагов. Должно быть, есть что-то особенно трогательное в этих детях бандита, которые нужны только одной, посторонней им женщине. Выйти замуж за отца – не повод для родства. Вот я даже не знаю, есть ли у меня дети. Были женщины, но не было возможности и желания развития темы. И никому особенно не хотелось бежать за воином с неутолимой жаждой войны, как вы сказали. Я – не отец по призванию. Как, впрочем, и Груздев. Предлагаю выпить за наш союз – войны и любви – в интересах тех, кто по слабости вынужден только принимать и то, и другое.

Я обожгла свои внутренности полным стаканом виски, коснулась жесткой руки Харитонова, кивнула улыбающемуся Бади и вылетела на улицу. Как же мне хотелось доброты, а не рассудочной капли милосердия. Как я была благодарна за каплю. Как рвалось мое сердце от жалости, которую я не могу утолить. Да, мои дети не могут от меня потребовать любви, как все обычные дети обычных, родных мам. Мои мальчики только принимают ее проявление как великую милость, ждут и благодарят.

Я сейчас приеду домой. Я закроюсь у себя в комнате, окончательно там напьюсь и буду воображать немыслимое счастье. Мы – одни, мы никому не нужны. Мы просто бегаем по солнечной поляне – я и мои наглые, избалованные дети. И они капризничают, критикуют меня, требуют всего, что может взбрести в детскую голову. А я рада до смерти… И не боюсь следующей минуты. Как часто сходятся в моем мозгу эти слова – радость и смерть.

Так я и поступила. Так и отмечала до утра горечь своей свободы и счастье своего жуткого вдовства. А на рассвете позвонил телефон. И хриплый голос Харитонова произнес:

– Должен все же уточнить. С того момента, когда я вас увидел впервые на приеме с Федоровым, для меня ваше спасение было важнее даже казни вашего мужа. Извините, если разбудил. Если не спали, спокойной ночи. У вас есть еще четыре часа. Утром за вами заедет Кольцов.

Кольцов

Утром у меня тряслись руки и стучали зубы, так что я с трудом смогла проглотить несколько глотков кофе. Если врач скажет, что Колю нужно срочно оперировать, значит, нужно. На это хватит тех денег, которые у меня на счете. Если нужно везти в Израиль – это даже не обсуждается. Если нужно без меня – то я в это верю. Только я и могу сейчас притянуть самую большую беду к ребенку. Но невозможно представить себе, чтобы Колю можно было уговорить и чтобы я смогла выпустить его из своих рук.

Самые правильные расчеты, самые верные варианты могут превратиться в ничто из-за спазма страха, слез тоски и разлуки. Речь о детском сердце, нежном и зависимом, как лепесток, готовый слететь с нити своей жизни. Но чего сейчас стоит мое слово? И как я могу позволить себе роскошь уверенности и упрямства!

– Не скажу, что ты в отличной форме, – то ли участливо, то ли издевательски произнес Кольцов. – Но есть в тебе что-то неотразимо обворожительное именно в случае полной неприбранности. Я к тому, что подавляющее большинство женщин, забыв причесаться и накраситься, выглядят гораздо более страшными.

– Спасибо, утешил. Ты знаешь, что они хотят увезти Колю без меня?

– Не существует ситуаций, по поводу которых я не в курсе. Но мое предложение: отвлекись. Перестань трястись: ты едешь на свидание с больным ребенком. Хочешь, анекдот расскажу или новости светской жизни, что, впрочем, одинаково смешно.

– Только не это. Скажи, у Сюзанны Цатурян есть наследники?

– У нее есть дочь. Она – полная наследница. Ей сейчас лет двадцать. То есть рождение пришлось на туманную и бурную юность Сюзанны и Александра Слепцова. Полагаю, она его дочь.

– О боже. Моим детям еще такой сестры не хватало.

– Не я поднял эту тему. Давай просто послушаем музыку, думай под нее лишь о том, что самые трудные решения приходит сами собой. И есть наш бог – интуиция.

Он остановил машину у небольшого старинного особняка в тихом центре. Нас ждала строгая медсестра в красивой форме, как из английского сериала. Провела в палату. Это была просторная детская комната с удобной мебелью и яркой посудой.

Коля показался мне усталым, потрясенным, но не удрученным. Врач из Израиля говорил по-русски, переводил какие-то сложные медицинские термины на английский и шутил на смеси украинского с белорусским.

Профессор Валерий Яковлевич Симанович окончил мединститут в Киеве, руководил кафедрой Первого меда в Москве, стажировался в Гарварде, работал ведущим медицинским специалистом в НАСА и, наконец, стал всемирно известным кардиохирургом в своей клинике в Израиле. Свою речь он завершил словами:

– Вы – разумная и образованная мать, вы, конечно, понимаете, что нам дороги не только часы, но минуты.

– Спасибо, профессор, – произнес самый безмолвный участник всей встречи Илья Харитонов. – Ксения, конечно, все понимает. Просто нам нужно немного времени, чтобы обсудить главный сейчас для нее вопрос. Она очень хочет сопровождать сына, но обстоятельства…

– Оставлю вас, – с готовностью произнес профессор. – У меня достаточно много дел по оформлению документов. Обычно мы рекомендуем матери сопровождать ребенка, но всегда есть возможность исключения. Допускаю, что это тот случай. В любом случае мы справимся.

Вот и случилось то, чего я больше всего опасалась. Все эти расчетливые стратеги и мудрецы завели самую страшную тему, забыв о присутствии Коли. Так хотелось всем побыстрее решить проблему в его же, конечно, интересах. Но что они знают об интересе маленького сердечка, которое уже до пределов переполнено страданиями, придуманными для него взрослыми людьми?

Был час кошмара и утраты всех надежд. Коля кричал, рыдал, бился в конвульсиях. Профессор сердился и хотел нас всех выгнать. Харитонов смотрел на меня бешеными, как мне показалось, глазами и наверняка обвинял в том, что я настроила ребенка. Все, что могла я, – шептать всякую ерунду Коле, пока сестра делала ему уколы и ставила капельницу.

Я обещала: «Никому не отдам, мы вместе, все будет хорошо». И понимала, что хорошо уже никому не будет. Все пропало.

Когда слезы хлынули из моих глаз, сестра решительно подняла меня за локоть и вывела из палаты. Показала, где женский туалет для персонала, и сухо произнесла:

– Приведите себя в порядок и справьтесь со своими нервами.

Я сумела вернуться в палату только минут через двадцать. С порога почувствовала, что все изменилось. Харитонов по-прежнему сидел в своем углу на обычном, кстати, кресле. Рядом стояла его трость. Доктор Симанович стоял прямо у порога и смотрел на Колю. А тот полусидел, опираясь на подложенные под спину подушки, пил какой-то красивый напиток из высокого стакана и внимательно слушал какую-то нелепую и, возможно, смешную историю, которую ему рассказывал Сережа Кольцов, постоянно вскакивавший со стула, чтобы изобразить действие в картинках.

Я застыла в изумлении. Мой ребенок впервые доверчиво, нет, даже с восторгом смотрел на чужого взрослого мужчину, и на его личике повторялись все эмоции, которые изображал Сергей. Вникнуть в смысл слов просто не представлялось возможным. Но дело было в том, что какой-то ленивый и толстый мальчик как-то перехитрил и обманул целый отряд сильных, но глупых спортсменов и завоевал главный приз.

– А Вася налил в этот кубок молоко своему ежику, допил после него, и они легли спать, – вот эту дурацкую фразу я поняла.

А Коля вдруг счастливо, совсем беззаботно рассмеялся. И, как человек, с которым раньше ничего подобного не происходило, не мог остановиться, стыдливо закрывал рот двумя руками… А из глаз легко текли прозрачные слезы, и они впервые были не от боли и горя.

– Вот и хорошо, – заключил доктор. – Всегда считал, что с мальчиками умеют общаться только мужчины.

Харитонов поднялся со стула, подошел, опираясь только на трость, к кровати Коли и деловым тоном спросил:

– Сергей, ты согласен, как лучший частный детектив, сопровождать мальчика в теплый и солнечный город, где его ждут в очень хорошей клинике нашего доброго доктора?

– Это приказ? – с преданно-тупым выражением разведчика из кино спросил Сережа.

– Это очень важное задание. И да, это приказ. Я только тебе могу это доверить. Думаю, Ксения тоже. Я прав, Ксения?

Я онемела от страха, боясь все испортить.

– Мама, – вдруг произнес Коля. – Разреши ему. Он такой смешной. И очень сильный, он мне сам об этом рассказал.

«Мама», «разреши», – меня просто добили эти слова. Как будто я вышла из подземелья отчаяния на свет надежды и ослепла.

– Конечно, мой дорогой. Мы сегодня же все решим и обсудим. И я начну здесь готовиться к встрече с тобой.

Кольцов отвез меня домой, на прощание, не выходя из роли спасителя, произнес:

– Я, конечно, не страшный и безумно храбрый Харитонов, я даже не бандит и не чиновник на миллионы. Но я твой, Ксю. В любом смысле. Выбирай сама.

И я побрела по двору, обессиленная возможностями своего выбора. Как ни крути, это дружба и человечность, какие мне раньше даже не снились.

Эпилог. Вся земля для бродяг

Мой старший сын вернулся через два месяца в Москву после успешной операции повзрослевшим и позолоченным южным солнцем. За ним летал уже всеми признанный оруженосец и друг детей Сергей Кольцов. Коля провел с нами неделю перед переездом в детский оздоровительно-реабилитационный центр в Подмосковье.

Думаю, там мы с ним во время моих посещений пройдем экстерном программу первого класса, и ему не придется пропускать год. Колю очень беспокоила перспектива считаться второгодником. Он немного ревниво воспринял успехи Пети в домашнем обучении, которые тот щедро и восторженно демонстрировал.

По отношению к своему малышу я стала окончательно клинически-восторженной мамашей. Мысли не допускала, что он может оказаться не вундеркиндом, и никому не разрешала в своем убеждении сомневаться.

Могла испортить? Неправильная формулировка.

Я мечтала испортить. Я страстно желала, чтобы задумчивые, настороженные, познавшие науку страха и заброшенности дети стали уверенными и свободными хотя бы в моих глазах, в своем доме. И пусть сработает закон равновесия. После униженности и ограниченности во всех мыслях и движениях они получат с процентами все долги мира по признанию и уважению их прав. Они – независимое, управляемое приложение к взрослым. Они интересны и важны сами по себе. Вот и все мое воспитание.

Что касается Пети, то он на самом деле (не удержусь и сейчас) необыкновенно сообразительный, талантливый ребенок. Его талант пока не выражен в чем-то конкретном. Он в страстном интересе ко всему, к самому процессу получения знаний, впечатлений, преодолению любых барьеров. Ему четыре года, а он уже умеет читать, считать и немного писать. Как многие современные дети, компьютер он освоил раньше тетради для письма. И не только потому, что благодаря Александру их первым учителем программирования стал гений Бадияр. И не только в силу совпадения, которое отмечают современные детские исследователи. Прогресс со своими возможностями в полной мере соответствует сознанию ребенка трех-четырех лет, которое еще не утратило веры в возможности чуда и сказки. Чем старше человек, взрослее понимание, тем больше в нем внутренних ограничений, страха и недоверия. В Москве есть школы программирования для детей с четырех лет. Но вряд ли кто-то может похвастаться таким учителем, как вдохновенный Бади, человек без границ.

Интеллектуальная полноценность – это не техническая возможность поиска. Это все же мотив, цель. Мои дети искали в море информации не только яркие видео и ужастики, игровые и азартные шоу. Им был интересен сам поиск. А так начинается процесс покорения всего неведомого одним маленьким, крепнущим мозгом. Так открывает свои тайны сама наука.

Любая мелочь, проявление характера Пети, его забавная реакция меня умиляют, восторгают и смешат настолько, что иногда пытаюсь это скрыть. Он и без того слишком здорово хватает мои проявления влюбленности.

На днях был такой случай. У нас во всех комнатах висят и стоят часы, кроме того, время в телефонах, компьютерах, в видеокамере на входной двери. Мы все очень зависим от режима: я стремлюсь, чтобы дети умели ценить каждую минуту. И вот захожу в детскую: там Петя сосредоточенно что-то печатает, посапывая, в поиске Гугла.

Я подошла тихонько со спины и читаю его запрос: «Скока сейчас время будет». И он получил ответ! Гугл им покорен, как мое сердце. Получил и сверил его со всеми часами.

Я смеялась, изумлялась, хвалила. А потом плакала от счастья в ванной. Я получила больше, чем могла бы желать. А не желала я ничего, кроме отсутствия горя и боли. Да, мои дети теперь Калинины. Они помнят все и всех, и я в этой тяжелой памяти рядом с ними, но отвечаю за них теперь только я.

Я робко мечтала о хорошей работе, но того, что получила, не смела, конечно, и желать. До сих пор не могу поверить: я – преподаватель высшей математики в Физтехе, вузе, который является храмом для всех подданных в царстве точных наук.

Нет, я пришла туда не с улицы, и меня взяли не за мои знания, хотя они реально есть. Конечно, был неформальный разговор Валентина Федорова, даже не знаю точно, с кем. После него меня и оценили по достоинству. Но какая разница, в каком порядке.

Я подошла, я вписалась, я растворяюсь в своем деле. И я обожаю своих студентов. Даже не смела ожидать, что в моем иссохшем сердце столько любви. Зарплата, конечно, несравнима с тем, что я получала в последние годы по договору в своем НИИ. Но для моего покойного мужа ее размер был бы лишь поводом для шуток. Он отдал свою жизнь за совсем другие суммы. Да, я получила компенсацию за отказ от всех прав на бизнес и доходы империи Александра. Она сохранилась на вливания таких людей, о которых я не хотела бы ничего знать.

Компенсация для меня – огромная сумма, а по сравнению с недельным доходом мужа-бандита это, наверное, крохи. Но кто лучше меня знает цену этому бумажному морю с волнами-нулями. Это добывают, завоевывают, грабят. За это убивают. А потом вся добыча улетает к твоей тени и врагу по движению пальца умелого взломщика. И ты, непобедимый убийца-бандит, воскресавший много раз из пепла, в какой-то единственный миг выпускаешь соломинку удачи из сильных рук и летишь вместе с бумажным вихрем. Стремительно и бесследно покидаешь землю.

Я больше не ненавижу тебя, Александр. Наука жалости сделала меня несчастнее и богаче. Я не засыплю камнями забвения даже самый страшный свой день. Надо точно знать его приметы, чтобы сразу узнать в следующий раз.

Открытие. Оно самое главное, быть может. Мы стремимся разгадывать других людей, оставаясь тайной для самих себя. Сколько скрытых, удивительных сил прячут от сознания тело и мозг. Я растворяюсь без остатка в любви к детям, работе, моего времени и внимания, кажется, больше ни на что не хватает. А я вдруг оборачиваюсь на чей-то отчаянный призыв, иду на звук, на вздох – и встречаюсь с собой. С той женщиной, которая умела надеяться и желать. Бежать за горько-сладким ветром любви, чтобы попытаться сгореть в страсти.

Любовь упала к моим израненным ногам и стала совершенно неожиданным то ли подарком, то ли бременем судьбы. Самый странный, честный и беспощадный человек, воин и боец без страха и упрека предложил мне свое благородное сердце и верную руку.

Я приняла только сердце. А оно билось неукротимо и требовательно в груди мужчины, который до меня никого не любил. Ни женщину, ни ребенка, ни самую маленькую радость бытия. Слишком могучий и мрачный разум посылал его исключительно на бой. Илья Харитонов пробивался к холодной и совершенной обители справедливости, в сверкающей стерильности которой не живет страсть, не пульсирует живая кровь.

Я верю в то, что стала для него главным стимулом в невероятной победе над недугом. В преодолении всех прогнозов лучших врачей. У меня больше нет ни капли сомнения в том, что ради меня, моего благополучия и покоя он был готов даже оставить в живых и на свободе главного врага и главную жертву своей жизни, причину своего увечья, изгнания из профессии и родины. Моего мужа Александра Груздева. А то, что Илья заразился моей нежностью к моим чужим и самым родным детям, мать не может не понять.

Все человеческие открытия пришли к нам после первых двух ночей любви. Я однажды вечером переступила порог белого холодного квадрата из благодарности и чего-то очень похожего на преклонение. А очнулась у сильного, горячего тела мужчины, для которого не существует ни привычек, ни притворства, ни эгоизма в главном озарении жизни: среди людей ему нужна только я.

Это настолько много, это такая ответственность, что требует только окончательной и бесповоротной честности. И я ничего не скрыла от самого важного следователя. Какой смысл? Он и так все прочитает в одном моем вздохе. Да, я покорена и потрясена нашей близостью, это чувства и ощущения, о которых я до сих пор ничего не знала. Да, такой спутник – это самая надежная защита. Да, он никогда не позволит, чтобы его выбранная наконец семья была ущемлена хоть в мелочи по сравнению с возможностями богача-бандита.

Все так. И мне не найти более совершенной, разумной и даже более желанной несвободы. Просто я выбираю свободу. Для себя и детей. Мы столько лет плыли против волн и буранов страха, зависимости, агрессии и смертей, что наш маяк – лишь независимость. Я отвечаю на любовь, потому что свободна. А захочу, возьму детей за руки, и мы пойдем по земле, оставив за собой и деньги, и цепи, и другие привязанности.

Харитонов меня понимает и почти скорбно мои условия принимает. Вот уж кто умеет ждать в засаде годами и десятилетиями. А когда я чувствую усталость и изнеможение от слишком тяжелого и серьезного уровня своей новой личной жизни, к мои услугам – общество совершенно противоположного человека.

Если бы я спросила у мальчишек: кто самый лучший человек на свете, они бы мне выдохнули дуэтом: «Сережа Кольцов». Он для них и герой, и красавец из сериалов, и самый любимый клоун. Вот потому я у них и не спрашиваю.

Недавно Сережа сообщил мне остросюжетную новость. Инна Цатурян, богатая наследница Сюзанны и, в конечном счете, моего мужа, зарезала в порыве ревности своего любовника на собственной вилле на Мальдивах. Вот что значат гены. Надеюсь, только матери. Хотя и с папиной стороны там тоже не розы, мягко говоря.

Жестокое заточение миллиардерше, конечно, не грозит. Армия адвокатов уже исполняет симфонию об аффекте и тяжелом душевном состоянии, вызванном трагической гибелью матери и вероятного отца. Скорее всего, Инна будет подвергаться усиленным заботам и уходу на еще более шикарной вилле до излечения. Главное, чтобы хорошо охраняли. И чтобы никакая другая дурная идея не стукнула в эту безумную башку. К примеру, желание познакомиться с «братиками».

Колю в оздоровительный центр мы отвозили в полном составе – я, Петя, Феруза и тетя Клава. Осмотрели его светлую красивую комнату. Петя полежал с видом эксперта на его кровати. Тетя Клава проверила стерильность санузла и террасы. Феруза положила в его холодильник домашние угощения и рассказала нянечке, что и когда давать. Я пообщалась с врачом и воспитательницей. Они убедили меня в том, что главный принцип реабилитации ребят в учреждении – отсутствие негативных эмоций. Потому им важно знать обо всем, что любит ребенок.

– Мой ребенок в этом смысле неприхотлив и всеяден. – сказала я. – У него не было возможности стать капризным, требовательным и неблагодарным. Он просто хороший человек.

Коля, возбужденный новыми впечатлениями, собственной, почти взрослой комнатой, простился со мной легко. Задал один вопрос, от которого я немного загрустила:

– Когда приедет Сережа?

Мы уехали из санатория во второй половине дня. Я поехала к Москве дальней дорогой, чтобы сделать остановку и устроить небольшой пикник в красивой роще в стороне от проезжей части. Мы взяли все, чтобы отпраздновать на природе один из последних теплых дней, солнечный, пронзительно нежный, с золотым оттенком осени.

Мы сидели на теплом одеяле. Пили морс и ели домашние пирожки с вишнями. Синева неба сгущалась и серела. Облака приобретали формы подушек. Мир изумлялся нашей безмятежности. Тому, что она оказалась в принципе возможна. Когда Феруза и тетя Клава увлеклись обсуждениями самых лучших рецептов, мы с Петей пошли, держась за руки, по лугу. По незнакомому лугу, который расстилался под нашими ногами, как обетованный край свободы. И я совсем не удивилась, заметив, как от дороги нам навстречу по траве едет знакомый «Мерседес».

Илья вышел из машины и спросил у Пети:

– Ты не устал, герой?

– Устал! – радостно ответил Петя. – Отнеси меня на ручках в машину. Я поеду с тобой, не хочу с тетей Клавой. Она кричит, чтобы я не простудился.

Так что мы вернулись практически кортежем. В одной машине – женщины, в другой – мужчины. Петя не проснулся, когда Илья принес его в детскую.

Я его уложила и спросила у Ильи:

– Как ты догадался, что я поеду этой дорогой?

– Тем же способом, каким я тебя вообще нашел на земле. Искал.

Content

Евгения Михайлова
Имитация страсти

Часть первая. Работодатели

Она

Он

Григорий

Часть вторая. Путь домой

Кровь под фонарем

Перед бегством

Бегство

Возвращение

Это место

Часть третья. Большие перемены

Василиса

Александр

Игнат Архипов

Часть четвертая. Свет, тьма и оборотни в тумане

Тьма

Оборотни в тумане

Часть пятая. Дела семейные

Корь

Вина Василисы

Тайны Игната Архипова

Часть шестая. Кровавый выход

Имитация Романа

Развод и расправа

Первый любовник

Часть седьмая. Мой ход

Вход в элитный рай

Ревность бандита

Часть восьмая. Медовый месяц на заре преступлений

Свадебное путешествие

Западня под названием «брак»

Предложение предательства

Часть девятая. Под знаком опасности

Ссора

Решение отца

Мужская жизнь

Часть десятая. Поле испытаний

Дежавю

Харитонов

Версия Кольцова

Часть одиннадцатая. Расплата

Свое место в аду

Сюзанна Цатурян

Александр

Часть двенадцатая. Вдова бандита

Сыновья

Харитонов

Кольцов

Эпилог. Вся земля для бродяг