Приключения, фантастика 1994 № 5

Литературно–художественный журнал

Игорь Волознев. Крокки из Рода Барса, или Мир Оборотней

Глава I. Очнувшийся в гробу

Крокки очнулся в кромешном мраке. «Я мертв, — мелькнуло в мозгу. — Сейчас меня встретит мой покойный отец — король Тагер, два моих умерших брата и мать. Они помогут мне перебраться в долины Заоблачных Высей, где в золотых дворцах пируют давно скончавшиеся короли и герои. Так написано в Скрилали…».

Крокки глубоко вздохнул, расправил плечи. Неспешно, подобно раскаленному кинжальному лезвию, в затылок вошла боль. К горлу подступила тошнота. Ощущение было очень похоже на то, которое он испытал на своем последнем пиру в Бронзовом Замке, когда он отпил из рокового кубка. «В вино мне всыпали яд и я умер…» — застонав от гнева и отчаяния, подумал Крокки. Острая боль из затылка перелилась в виски. Горела уже вся голова. Однако в Скрижали ничего не говорится о том, что мертвые должны испытывать такую дикую боль!

Он попробовал пошевелить рукой. Это ему удалось. Рука его, приподнявшись, уперлась в твердую поверхность. Откуда это здесь? — Крокки облился холодным потом. Это уже совсем не походило на Заоблачные Выси!

Кубок с вином, боль, тьма…

«Так, значит, я не умер… — мысленно произнес Крокки. — Но если это так, то я все еще король, мне принадлежит Бронзовый Замок и вся Граэрра!» И туг он с горечью рассмеялся, потом снова застонал и яростно ударил кулаком по дубовой крышке гроба, в котором лежал.

Он пробыл королем только три часа — после того, как погиб его старший брат король Эрго. Бронзовый Замок со всех сторон обложили люди из Рода Змеи, несметными полчищами вторгшиеся в Граэрру с далекого юга. Они тучами лезли на стены, но защитники твердыни с успехом отбивали их атаки. Ни разу за бессчетные века своего существования Бронзовый Замок не был взят неприятелем! Он стоял на высокой каменной скале, подобно гнезду хищной птицы, и башни его, казалось, пронзали шпилями синеву небес. Отсюда короли Граэрры правили страной. А сейчас, в дни штурма, Эрго и Крокки сражались плечо к плечу со своими воинами. Но братьев погубило предательство. Сначала от руки наемного убийцы, нанесшего злодейский удар в спину, пал Эрго. Затем настала очередь Крокки выпить яд…

Впрочем, отраву ему поднесли какую‑то странную… Она не убила его. По всей видимости, сразу после того, как он отпил из кубка, его тело онемело и сердце перестало биться. Соратники сочли его за мертвого и положили в гроб. А может быть, в этом дьявольском покушении был какой‑то умысел? Но зачем, какой смысл убирать с престола короля уже фактически завоеванной неприятелем страны и в то же время оставлять его в живых?

Крокки поразило даже не столько его чудесное пробуждение в гробу, сколъко это странное покушение на него. Некоторое время он лежал неподвижно и размышлял. Ему вспомнился пир в тронном зале Бронзового Замка. 3а час до того люди Змеи, потеряв несколько тысяч человек убитыми, откатились от стен, и Крокки, воспользовавшись передышкой, созвал приближенных на церемонию коронации. Возложение короны на нового государя прошло без приличествующих случаю торжесгв, и пир, последовавший за этим, больше походил на погребальную тризну. Кубок с рубиновым вином ему подала какая‑то старуха, Крокки попытался вспомнить ее лицо, и не мог. Он никогда прежде не видел ее в Замке. Кто она? Колдунья, подосланная Змеями? Но почему она не убила его? Голова раскалывалась от боли и множества вопросов, ни на один из которых он не находил ответа. Возможно, она все‑таки хотела убить его, но яд оказался недостаточно сильным. Нет, невероятно! Его убрали, оставив в живых, и сделано это было умышленно. Защитникам Замка его смерть не нужна, среди граэррских бойцов она вызовет уныние. В устранении короля заинтересованы только осаждающие…

Крокки напряг мозги до того, что они, казалось, вспухли. Значит, за ним должны прийти и вытащить из этого ящика, иначе яду дали бы смертельного… Как бы в подтверждение этой мысли он почувствовал, что створки гроба прилажены неплотно, между ними имеется щель, сквозь которую тянет холодным сырым воздухом. Ясно, щель оставлена неспроста. Тот, кому известно, что он очнется, сделал так, чтобы он не погиб от удушья. Змеи! Люди из Рода Змеи! Он, Крокки, им понадобился живым!..

Король даже зажмурился от ужаса и отвращения. Он вспомнил, что повелители этих гадких созданий глотают живьем своих противников, полагая, что вместе с их плотью и кровью поглощают их доблесть и мужество. А Крокки, последний представитель старинной королевской династии, представляет для них поистине сказочную добычу. Согласно традиции, бытующей в Роду Змей, право на власть и первенство в их среде имеет тот, кто проглотит своего царственного предшественника. Вместе с проглоченным королем к пожирателю переходят династическая преемственность и наследственное право на престол.

Так вот почему он им понадобился живым! По телу Крокки прокатилась волна леденящей судороги. Он едва не закричал от охватившего его бешенства. Лучше бы яд был смертельным! Лучше умереть! Из горла его исторгся нечленораздельный хрип, он изогнулся, уперся обеими руками в верхнюю крышку, напряг мускулы, во сил после длительного пребывания на грани смерти было слишком мало…

Он предназначен в жертву королеве Змей, приведшей в Граэрру многотысячное войско. На виду у своих придворных и военачальников она проглотит законного и единственного наследника гразррского престола, и сразу удостоится возложения на себя короны его державы. И никто другой из ее Рода не сможет претендовать на власть в Граэрре, Пожирание Крокки явится одним из важнейших моментов коронационного ритуала, если не самым важным.

Но прежде Змеям надо овладеть Бронзовым Замком! Крокки прикинул — хватит ли сил его защитникам продержаться до подхода союзников. В Замке находится гарнизон испытанных, закаленных в битвах воинов — отборная королевская гвардия, точнее, то, что от нее осталось после неудачной для граэррцев битвы в Гремучем ущелье. Король Эрго проиграл ее из‑за предательства людей из Рода Шакала, которые привели Змей пастушьей тропой в тыл его армии. Королю с остатками войска едва удалось спастись.

А вдруг Змеи уже ворвались в Замок? Крокки похолодел. Давно ли он здесь лежит? Зелье, которое ему подсыпали в вино, наверняка имеет какой‑то срок действия, отмеренный отравителями. За это время они рассчитывали взять Замок и расправиться с его защитниками. Но если он очнулся, а Змей, которые должны забрать его отсюда, нет, то, значит, военные планы их расстроились. Граэррцы еще держатся, Замок не взят. Аримбо — опытный военачальник, он сумеет сплотить людей и организовать отпор…

Душа Крокки рвалась наверх, из этого узкого гроба и мрачного подземного склепа, к свету и шуму битвы, к замковым стенам, на которые возносятся неприятельские лестницы, где свистят стрелы и камни, пущенные из баллист, раздаются победные выкрики и стоны раненых. Его место — среди бойцов, на самом опасном участке обороны, где стена проломлена, чтобы своим примером вдохноалять измученньх воинов… Крокки вновь забарабанил кулаками по крышке гроба, закричал что было мочи. Прислушался. В королевской усыпальнице Бронзового Замка, где стоял гроб, царила мертвая тишина. Слышно было, как где‑то монотонно капает вода… Крокки снова закричал и снова прислушался. Тишина. Отчаяние овладело молодым королем, он застонал, заворочался в гробу.

Надежды на то, что в склепе появятся граэррцы, было ничтожно мало. В усыпальнице хоронили только людей королевской крови — представителей Рода Барса, к тому же она находилась глубоко под землей. Сюда надо долго спускаться по узким темным лестницам, проходить подземными комнатами и залами, иные из которых представляли собой древние склепы, в них лежали мумифицировавшиеся тела людей, о жизни и смерти которых не сохранилось никаких сведений, — иные из этих склепов пользовались настолько дурной славой, что к ним даже боялись приближаться. Да и вообще мало было охотников спускаться в мрачные, глубокие и разветвленные, как лабиринт, подземелья Замка. Так что, можно сказать, те, кто перенесли сюда гробы с телами Эрго и Крокки, совершили настоящий подвиг. Этим они воздали последние почести своим умершим королям.

Эрго погиб от удара мечом, он мертв. Но кто знает, что он, Крокки, очнется? Разве только та старуха, которая подала ему отраву… Крокки силился припомнить ее лицо, полускрытое тенью от широкого капюшона. Пальцы старухи имели зеленоватый оттенок характерный для кожи людей Змеи, да и во взгляде ее желтоватых глаз таилось что‑то гадючье… Змея! Это была Змея!.. Крокки забился на своем узком ложе от бессилия и злости.

Значит, Змеи начали проникать в осажденный Замок! Впрочем, это было неудивительно при их фантастической хитрости и проворстве. Недаром старая граэррская поговорка гласит, что Змеиный Род везде найдет лазейку, просочится в любую щель. Пробираясь в Замок, они маскировались под его защитников. Предательский удар, от которого погиб король Эрго, да и та старуха, — разве это не доказательство их появления среди осажденных? Покуда граэррцы защищаются на башнях и стенах от открытого штурма, вражеские лазутчики. наносят им внезапные удары в спину…

Крокки вспомнилась загадочная смерть двух граэррских полковников, происшедшая незадолго до гибели Эрго. Они умерли ночью, в затишье между атаками, и оба умерли от страшного удушья, словно их тела и шеи были стиснуты мощными змеиными кольцами, хотя змей никто в Замке не видел… Впрочем, это еще не доказательство того, что их не было в крепости. Змеи приняли человеческий облик и смешались с защитниками Замка. Они могли просочиться сюда через узкие, размером с человеческую голову, водопроводы. Вода для Змей — вторая стихия, они могут сколько угодно находиться в ней. Превратившись в рептилий, они могли проплыть длинными водоотводными туннелями и, оказавшись и замковых подвалах, вновь принять человеческий облик… Крокки вздрогнул. Но если это так, то Змеи могут собрать в подвалах целый полк и ни один граэррец не узнает об этом! Да что там полк — подвалы настолько обширные, что здесь можно сосредоточить целую армию и ударить в тыл защитникам Замка…

Голова Крокки бессильно откинулась. Нет, он не дождется спасения. Дело граэррцев безнадежно. Туда, куда проник один Змей, просочится и тысяча гадов, и две тысячи… Ему остается только ждать, когда в склеп спустятся зеленокожие воины, вскроют гроб и извлекут его, живого, со страшного ложа смерти. Впрочем то, что его ждет в самом ближайшем будущем, страшнее этого гроба тысячекратно…

Крокки пытался отогнать от себя леденящие кровь мысли, но они наплывали снова и снова, воображение рисовало ему озаренный светом десятков факелов тронный зал Бронзового Замка, в котором толпятся рыцари, из Рода Змеи. Их зеленоватые скуластые лица скалятся в усмешке, желтые глаза горят торжеством. На бриллиантовом троне граэррских королей, исстари принадлежавшем Роду Барса, восседает змеиная королева Швазгаа. Крокки ее никогда не видел, но молва утверждает, что в человеческом облике она дьявольски красива. Крокки, законный король Граэрры, последний отпрыск царственного рода, предназначен ей на съедение. Чтобы он не вздумал бежать или сопротивляться, его руки и ноги предварительно опаляют огнем. Проще было бы нанести ему смертельные раны, но по представлениям Змей главное достоинство в Крокки — его королевская кровь — ни капли не должно пропасть зря. Он представил, как его, голого, изуродованного страшными ожогами, корчащегося от боли, бросают к подножию, трона, Толпа вакруг замирает. Все с напряженным вниманием взирают на торжественный, освященный веками в Змеином Роду акт, знаменующий преемственность власти. Прекрасная женщина внезапно превращается в змею. На троне, свившись кольцами, шипит и поднимает свою чудовищную голову многометровый удав. Змеиное тело извивается, движется, спускается с трона. Грациозными, извилистыми движениями Швазгаа приближается к кричащему от нестерпимой боли Крокки. Он беспомощно замирает перед ней. На бесстрастной змеиной морде не выражается никаких эмоций. Она подымается над Крокки, медленно раскрывается ее пасть и обхватывает его голову. Тело Крокки непроизвольно вздрагивает, когда громадная змея рывками затягивает его голову все глубже в свое чрево. Затянулась голова, пасть раскрывается еще шире, и змеиная королева принимается буквально натягивать себя на тело лишившегося сознания гразррца. В зале — мертвая тишина. Наконец змея окончательно втискивает тело жертвы в свое брюхо и неторопливо возвращается на трон. Она вновь принимает облик высокой темноволосой женщины, по–прежнему прекрасной, только живот ее уродливо выпячивается. На голову Швазгаа торжественно возлагают рубиновую корону Граэрры. Рыцари и военачальники из Рода Змеи разражаются восторженными криками, приветствуя свою властительницу.

Крокки, содрогаясь, вновь и вновь возвращался воображением к тому страшному мигу, когда Швазгаа заглатывает его голову. Вскоре ему стало казаться, что его виски уже явственно ощущают леденящий холод змеиных зубов, он стонал, кривился от боли, а когда перед его затуманенным взором зажглись два желтых, горящих в темноте глаза, вскрикнул от невыразимого ужаса и потерял сознание.

Глава II. Черви и Гиены

Вновь проснулся Крокки от какого‑то неясного шелеста, перешептывания и шевеления за стенками гроба. Голова болела уже не так сильно, он чувствовал себя отдохнувшим, но все еще достаточно слабым после долгого лежания в гробу без пищи и воды. Первой его мыслью было: Змеи! Наконец‑то пришли! Но шевеление было каким‑то тихим, существа, появившиеся в усыпальнице, явно не торопились снимать крышку с его гроба.

Крокки, стараясь не производить шума, изогнулся в своем узком ящике, пытаясь приблизить ухо к щели, откуда тянуло холодком.

— Вот они, эти два гроба, — уловил его чуткий слух шелестящие, тихие слова. — Наши люди проследили за церемонией королевских похорон и донесли нам. По случаю военных действий похороны состоялись без положенных для таких случаев торжеств и заключались лишь в том, что тела обоих королей положили в гробы и отнесли в склеп.

— Ты думаешь, они уже пришли в состояние, пригодное для наших желудков? — спросил другой голос.

— Похороны состоялись одиннадцать дней назад, о владыка, — ответил первый. — Трупы дозрели!

Одиннадцать дней! — мелькнуло в голове Крокки. Он лежит здесь одиннадцать дней, а Змей еще нет! Значит, защитники Замка держатся! Одновременно ему стало ясно, что существа, подбирающиеся к его гробу, — это люди из Рода Червя. Они не подвластны законам Граэрры, живут обособленно от других Родов и предпочитают вести подземный образ жизни. Крокки слышал, что у них даже существует своя иерархия: ими правит король, есть дворянство и простолюдины, а вообще‑то это народец убогий, Жалкий и не способный ни на что. Рост человека из Рода Червя редко превышает полметра, в основном это двадцатисантиметровые, чахлые, бледнотелые человечки с тонкими ручками и ножками; одежду у них носит только знать, да и та составлена из лоскутьев, содраниых с покойников.

— Прослышав о похоронах королей Граэрры, я не замедлил послать за тобой, о сиятельнейший, — подобострастно продолжал первый голос. — Гниющие королевские внутренности — это блюдо, достойное лишь высочайшего и прославленнейшего в нашем Роду!

— Ты правильно поступил, Штека, — отозвался владыка Червей, — и получишь за это награду. Несмотря на твое низкое происхождение, мы позволим тебе отведать царственной мертвечины. Но лишь после того, как сами насытимся…

— 0, владыка, ты так добр! Можешь и впредь рассчитывать на меня, твоего недостойного раба.

Человечки приблизились к гробу, в котором лежал Крокки.

— Странно… — принюхавшись, озадаченно произнес главный Червь. — Аппетитной гнилью почему‑то не пахнет… Наоборот — похоже, что в гробу лежит живой человек…

— Это никак невозможно, — торопливо заговорил Штека. — Гроб стоит одиннадцатый день, клянусь! Взгляни, как крепко он заколочен! Сразу после того, как его поставили сюда и носильщики удалились, я лично залез внутрь и обследовал его содержимое. Там лежит Крокки, последний король из Рода Барса, отравленный змеиными лазутчиками.

— Мне нет надобности забираться в гроб, чтобы определить, живой там человек лежит или гниющий покойник, — недовольно буркнул владыка. — Из щелей соседнего гроба, где покоится король Эрго, действительно, тянет трупным запахом… А здесь? Принюхайся сам!

В разговоре снова возникла пауза, в продолжение которой человечки сновали возле гроба. Крокки вскоре стало ясно, что, кроме Штеки и владыки Червей, в склепе находится целая толпа представителей этого мелкого и низменного Рода. Шелест их крадущихся ног и перешептывающиеся голоса слышались геперь со всех сторон. Земляные люди ходили вокруг гроба и даже взбирались на его крышку; иные из них, по–видимому, пытались проникнуть внутрь, но, чуя, что Крокки жив, в последний момент отступали.

Внезапно из дальнего конца склепа, где, насколько мог ориентироваться Крокки, находился вход в усыпальницу, послышались гулкие наги и свирепое сопение.

«Это Змеи явились за мной!» — подумал Крокки и содрогнулся от ужаса. Но уже через минуту он понял, что не угадал.

— Гиены! — завопили Черви.

У гроба возникла невообразимая суматоха. Маленькие человечки метались, вопили и стонали, и этот шум перекрывало яростное рычание пришельцев. Люди из Рода Гиены были гораздо выше, крупнее Червей, в человеческом облике они почти ничем не отличались от подданных Крокки, и Черви старались их избегать. Черви вообще избегали всех и вся, а Гиен в особенности, потому что те тоже питались мертвечиной и были, таким образом, для Червей конкурентами. Около двухсот земляных человечков, застигнутых врасплох в королевской усыпальнице, не могло рассчитывать на снисхождение трупоедов. Гиены, ворвавшись в толпу Червей, мяли, давили и топтали их слабые тела. Человечки даже не помышляли о сопротивлении, они лишь пытались скрыться. Но бежать им было некуда. Отполированные камни древней усыпальницы были пригнаны друг к другу настолько плотно, что в щель между ними не протиснулось бы и лезвие бритвы. Единственный выход, которым могли воспользоваться Маленькие Существа — это дверь, откуда появились Гиены. Но те поставили возле нее двух своих людей и, не давая Червям прорваться через нее, начали их методичное истребление.

Гиены почти не переговаривались между собой. До Крокки долетали только их яростные выкрики и свист мечей, которыми они легко рассекали податливые слизистые тела человечков. Неожиданно Крокки почувствовал, как что‑то коснулось его правого бедра. Там как раз находилась щель между створками. Нетрудно было догадаться, что это один из Червей, спасаясь от избиения, ищет убежища в его гробу.

Крокки не обрадовался такому соседству: как и все уважающие себя граэррцы, Червей он не жаловал. И тем не менее это существо, забравшееся к нему в гроб, находилось в таком же отчаянном положении, как и он сам, и нуждалось в защите. В Крокки оно даже вызвало что‑то похожее на сочувствие. Он отодвинул ногу, давая место человечку.

— Стража обязана была предупредить об их появлении… — дрожа от страха, лепетал Червь. — Этот каменный склеп стал для нас западней… Погиб цвет моего дворянства, мои герольды, советники и пажи, Сейчас они вскроют гроб и увидят меня… О, с каким наслаждением они растерзают мое слабое тело…

— Не стоит отчаиваться, владыка, — шепотом отозвался Крокки. Он уже по голосу понял, кто оказался его гостем. — Да, я жив, — продолжал он, — ты не зря удивлялся, почему от моего гроба не воняет мертвечиной. Меня не убили. Мне подсунули какого‑то сатанинского питья, из‑за которого я свалился без дыхания и стал неотличим от мертвеца. Меня похоронили одновременно с моим братом, королем Эрго, убитым за несколько часов до этого. Его гроб, кажется, должен стоять рядом…

— Мне донесли о ваших похоронах и я поспешил сюда, чтобы отведать от царственных тел… — пробормотал Червь. — Я понимаю, что тебя коробит от моих слов, но такова уж наша природа… Испокон веку мы живем в земле и питаемся тем, что в нее уходит. И тут я ничего не могу поделать. Кроме того, у нас существует обычай — первым вкусившим от умершего короля должен быть король, то есть я…

— Вы явились как раз к моему пробуждению, — заметил Крокки, — и все же очень не вовремя, коли вас тут накрыли Гиены.

— Да, нам следовало появиться хотя бы на день раньше, и этим проклятым хищникам достались бы только кости вашего несчастного брата…

— Стало быть, в облике Гиен вас настигло возмездие.

— С твоей точки зрения, может быть так око и есть, — слабым голосом возразил властительный Червь, — но только я думаю иначе. Да и для покойного короля Эрго в этом тоже нет ничего хорошего, уверяю тебя. Мы, Черви, поедаем только сгнившее мясо, а что касается Гиен… Впрочем, я думаю, ты догадываешься сам, что они сделают с трупом покойного короля, когда вскроют его гроб.

— Да уж догадываюсь… — кулаки Крокки непроизвольно сжались. — Мне бы встретиться с ними на поле битвы, да если бы со мной был мой верный меч…

— Ты забываешь, что это Род Гиены, — невесело усмехнулся владыка. — Они никогда не идут на открытый поединок…

К этому времени суматоха в склепе улеглась. Из сборища земляньж человечков, пришедших вместе со своим повелителем, не уцелело никого. Тяжело и хрипло дыша, нобедители окружили два гроба, недавно установленные в усыпальнице.

— Это они! — воскликнул один из Гиен, видимо главарь всей шайки. — Дерево совсем свежее! Нам неслыханно повезло: здесь лежат два граэррских короля, а на их трупах полно золота и бриллиантов, которые мы с выгодой продадим на базарах Акрагера. Да и сами трупы наверняка чертовски вкусны!..

— Я слышал, что мясо королей отличается от мяса обычных смертных! — со смехом воскликнул другой налстчик.

— А вот мы сейчас проверим! — рявкнул главарь. — Ломай гробы, ребята, да поживее, пока не появились Змеи!

Гроб, в котором лежал Крокки, затрясся от страшных ударов; трупоеды долбили по нему рукоятками своих тяжелых мечей,

— О горе, я попал из огня да в полымя… — пропищал владыка Червей. — Сейчас они взломают гроб и убьют нас обоих…

— И все же шанс у нас есть, — Крокки напряг мышцы, внимание его обострилось. — Эти твари думают, что я мертв, и когда я выскочу из гроба, то они обомлеют от неожиданности. Их замешательство будет недолгим, но все же этих мгновений мне может хватить, чтобы вырваться из склепа…

— А как же я?

— Боюсь, владыка, что я не смогу держать тебя во время бегства, потому что мне понадобятся и ноги, и руки. Но ты можешь уцепиться за рубиновое ожерелье на моей шее. Держись за него крепче, когда я буду драться с этими гнусными осквернителями гробниц, и если мне удастся уйти от них, то и ты будешь спасен.

В щель между створками гроба просунулись лезвия кинжалов, заскрипело и затрещало ломаемое дерево. Крокки почувствовал, как владыка Червей подобрался к ожерелью. Ждать оставалось недолго. Гроб сотрясался от ударов, летели щепки, люди Гиены визжали в предвкушении добычи.

У Гиен не было своих королей, как у других Родов, у них не было и своей страны, они жили разобщенно, небольшими кочующими группами: часто они сколачивались в шайки, занимаясь придорожным разбоем и пожиранием трупов. В Граэрре, как, впрочем, и в других странах, Род Гиен презирали. Во время войн Гиены охотно вербовались в наемники, хотя вояки они по большей части были никудышные — вороватые и трусливые, и держались они обычно в арьергарде армии. В качестве платы за службу они требовали право поедать тела убитых противников. Граэррские короли их услугами никогда не пользовались. Зато несметные полчища Гиен пришли в Граэрру вслед за Змеями. Они рассыпались мелкими отрядами по всей покоренной, охваченной пожарами и убийствами стране и грабили на всех дорогах, пользуясь абсолютной безнаказанностью. Часто перед тем, как сожрать труп, они насиловали его. Кровавая битва, разгоревшаяся под стенами Бронзового Замка, не могла не привлечь их внимание. Людей из Рода гиены здесь было особенно много. Почти не принимая участия в сражениях, они рыскали по окрестностям, в основном ночью, И уволакивали трупы как Змей, так и граэррцев. В Лабиринты подземных галерей, лежащих под Замком, они проникли вслед за Змеями, предвкушая богатую поживу, когда начнется избиение оставшихся защитников твердыни.

Бродячий отряд Гиен–мародеров наткнулся на королевский склеп случайно, их привел сюда запах Червей. Где Черви, там и трупы, — рассудили пожиратели мертвечины. К тому же они уже слышали, что где‑то здесь, в этих темных и безмолвных подвалах, совсем недавно были похоронены два граэррских короля.

Первым поддался гроб Эрго. Крышка отскочила, и при свете смоляных факелов, которые держали трупоеды, засверкало золотое убранство на теле погибшего монарха. Гиены издали восторженный вопль, их когтистые пальцы потянулись к драгоценностям. Гиены, охранявшие вход в склеп, не выдержали и бросились к своим товарищам, обдиравшим мертвеца. Путь к бегству оказался свободен. Крокки понял это в тот же миг, как слетела крышка и с его гроба.

В первое мгновение он прикидывался покойником, лежащим, скрестив руки на груди. И тем сильнее был ужас грабителей, когда мертвец вдруг вскочил, яростно сверкнув глазами, и внезапно вместо темноволосого юноши, лежавшего в гробу, перед застывшими с ножами и факелами мародерами предстал барс — громадная черная кошка, угрожающе оскалившая клыкастую пасть. На шее животного сверкало рубиновое ожерелье. Изогнувшись всем своим гибким мускулистым телом, без единого звука Крокки ударил коггистой лапой в грудь ближайшего к себе человека и тот с воплем ужаса и боли рухнул на пол.

Тупоносые лица людей из Рода Гиены исказились, словно перед ними возник выходец иэ преисподней. Как и рассчитывал Крокки, они несколько мгновений стояли молча, оцепенев от страха и изумления. Одним махом он выпрыгнул из гроба и всем телом навалился на второго мародера, повалив его навзничь и вонзив в его глотку свои острые клыки. Тут, наконец, Гиены опомнились. С криками, размахивая факелами и мечами, они бросились на барса. Два факела полетели в Крокки, но он увернулся, сделав грациозный прыжок, и у самого выхода стукнулся грудь в грудь с человеком Гиены, бросившемся ему наперерез. Мгновенная схватка кончилась тем, что трупоед упал с выдранным из груди клоком мяса,

Несколько секунд черный силуэт барса, поигрывающего мускулами, маячил у сводчатого выхода из усыпальницы. Глаза его грозно сверкали в факельных сумерках, пасть, оскалившись, издавала свирепое рычание. Уцелевшие Гиены остановились в нерешительности. Крокки пришла азартная мысль броситься на них и растерзать их всех за осквернение королевских гробниц. Но Гиены, когда им грозила гибель, умели драться как тысяча озверевших чертей, поэтому лучше было не рисковать. Беззвучно метнувшись в тень, король Граэрры растворился в черноте подземной галереи.

Глава III. В Замок, на помощь осажденным!

Крокки упругими прыжками несся во мраке, наслаждаясь легкостью своего звериного тела, время от времени выпуская когти, залитые кровью Гиен, и издавая победное рычание. Подземный коридор несколько раз раздваивался, но Крокки, смутно вспоминая свое давнее посещение королевского склепа, каждый раз выбирал левое направление, надеясь достичь лестницы, поднимающейся в Замок. Вскоре он почувствовал, что на его рубиновом ожерелье как будто что‑то висит… Он остановился, мотнул головой, встряхнулся и… поднялся на ноги. Крокки снова стал человеком — смуглым стройным юношей с густой копной черных волос. От царственного животного в нем сохранились только глаза — черные, горящие в темноте. Он видел ими во мраке так же хорошо, как и при свете дня, и, конечно, тотчас разглядел вцепившегося в гирлянду рубинов человечка. Крокки осторожно снял его и поставил перед собой.

Это был старичок сантиметров пятнадцать ростом, одетый в длиннополую, расшитую золотом тунику. Его маленькое сморщенное личико обрамляла седая борода.

Владыка Червей, убедившись, что опасность миновала, степенио выпрямился и поправил на голове сбившуюся бархатную шапочку.

— Меня зовут Шеллеа, я повелеваю всеми Червями Надэемного и Поземного мира, — сказал он важно. Его голос уже не походил на тот испуганный писк, которым он молил о помощи во время нападения Гиен. Перед Крокки стоял властитель, исполненный достоинства и величия. — Прими мою благодарность, о великодушный король, — добавил он. — Ты спас мне жизнь, и я не забуду об этом.

— По правде сказать, я даже забыл о твоем существовании, когда дрался с Гиенами, — признался Крокки. — Ты сам способствовал своему спасению, вцепившись в мое ожерелье. Ну да ладно… Я рад, что ты спасся. А теперь скажите мне: тебе известно, что произошло в Замке за те одиннадцать дней, когда я лежал как труп? — Он опустился на корточки и весь подался вперед, всматриваясь в человечка. — Удалось ли граэррцам отбить штурм?

— Дела защитников Замка весьма плачевны, — ответил Шеллеа. — Мне докладывали, что за последние два дня множество убитых граэррцев опустили в большую могилу у северо–западной башни. Эт значит, что защитников Замка осталось совсем немного… К тому же в подземельях сосредотачивается большой отряд зеленокожих воинов. Они выжидают удобного момента, чтобы напасть на осажденных с тыла. Вместе со Змеями в подвалы проникло большое числе их союзников — Гиен… Не исключено, что решительный штурм Замка уже состоялся и его последние защитники либо уничтожены, либо попали в плен. Не завидую я тем несчастным, которых захватили Змеи. Их участь ужасна.

— А если Аримбо и его люди еще держатся? — закричал Крокки, страшно сверкая глазами и взмахивая рукой, словно в ней находился меч. — Представляю, как изумит, воодушевит и обрадует их мое неожиданное появление!.. Я должен быть в Замке! Я ворвусь в самую гущу боя, — тут Крокки, не в силах сдерживаться, вскочил и замахал обеими руками, словно разил иевидимых врагов, — … и десятки зелеиокожих тварей полягуг под ударами моего меча!

— Замок обречен, — печально возразил владыка. — Даже если ты и Аримбо с горсткой храбрецов эабаррикадируетесь в центральной башне, вас все равно уничтожат. Помощи ждать неоткуда. На севере князья Родов Зубра и Медведя даже не начали собирать войска — они пребывают в уверенности, что Змеи не сунутся в их заснеженные чащобы; на востоке Тигры поджали хвосты и выжидаюг, чья возьмет; на западе немногочисленная армия Львов подступила к границам Граэрры, но здесь и остановилась, не рискуя перейти ее и завязать войну со Змеями без поддержки союзников — Леопардов и Буйволов. Но те не очень‑то торопятся выступить в поход — кому охота связываться с целой лавиной гадов, руководимой, к тому же, колдуньей? Волки и Лисы откровенно заискивают перед Змеями и уже прислали гонцов с предложением мира…

— А что же горцы Зиггара? — заскрипев от ярости, воскликнул Крокки. — Ведь их бароны из Рода Барса, мои родичи, в первую очередь должны выступить мне на помощь!

— Неделю назад их армия спустилась с гор, но она еще далеко и численность ее не превышает двух тысяч воинов… Вряд ли барон Урро, который возглавляет ее, решится дать Змеям бой.

— В битве один Барс стоит двадцати Змей! — запальчиво возразил Крокки. — Урро даст им бой и выбьет из столицы, Замка и всей Граэрры! Змеиная королева рано торжествует победу, приготовясь слопать меня живьем! Горных баронов ей никогда не покорить, и правление ее в Граэрре будет недолгим. Я еще увижу ее отрубленную голову, насаженную на кол перед воротами моего дворца!

— По–моему, тебе лучше позаботиться о собственной безопасности, — заметил владыка. — Твои фантазии и молодой задор могут сослужить тебе плохую службу. Тебя подстерегает гибель уже здесь, в этих подземельях, где беззвучно, как тени, скользят змеиные лазутчики. Подвалы Бронзового Замка в эти дни кишат ими, и твое счастье, что ты, вырвавшись из лап трупоедов, не встретил ни одного гада…

— Пожалуй, ты прав, — нахмурился Крокки. — Я безоружен и плохо ориентируюсь в этом дьявольском лабиринте. Но если бы я встретился с ними, то им бы не поздоровилось! Они бы узнали, что такое когти и клыки Черного Барса!

— Недалеко отсюда пролегает один древний подземный туннель, который вряд ли известен Змеям, — сказал Шеллеа. — Он выведет тебя на окраину леса в трех километрах от столицы. Это укромное место, оттуда ты сможешь незамеченным добраться до верных тебе людей и направиться навстречу армии Урро. Ступай по этому коридору и, дойдя до лестницы, поверни в правый туннель…

— Нет, владыка! — гневно перебил его Крокки. — Лучше скажи, как отсюда быстрее всего пройти к осажденним! Бой, может быть, еще не кончился, и я проклял бы себя и навек отказался от короны, если бы не был в эти минуты среди защитников Замка. Так говори же скорее, как добраться до них!

Старый Червь печально покачал головой и поднял свои маленькие руки, словно прислушиваясь к голосу, звучавшему в его сознании.

— Ты стремишься к своей смерти, — молвил наконец он, — и в этом я не хочу быть тебе союзником… Наитие говорит мне, что нужно посоветоваться с Шаушем — мудрейшим из Червей. Он живет уже тысячу лет и помнит времена короля Геррига — твоего славного предка… Быть может, он знает, как ты должен поступить. Он советуется с душами умерших растений, которым ведомо многое…

— Нет, нет, владыка! — Крокки от нетерпения передернул плечами. — Мне нужно от тебя только одно: покажи дорогу к лестнице, которая ведет в Замок!

— Что ж, — сказал Червь с сокрушенным вздохом. — В таком случае, ступай назад, все время поворачивая направо — тем же путем, каким пришел сюда. Вскоре ты увидишь вход в королевскую усыпальницу — Гиены наверняка еще там, — но не заходи в нее, а продолжай двигаться прямо. И ты выйдешь в просторный пустой зал, в правом углу которого уступами поднимается каменная лестница. Она ведет в верхние подвалы, сообщающиеся с Бронзовым Замком. Но остерегайся. Встреча со Змеями по дороге неизбежна!

— В моем гробу вместе со мной лежал мой меч! — воскликнул Крокки и оскалился по–звериному. — Я отобью его у Гиен, а с ним меня ничто не остановит!

И он, взвизгнув, обернулся черным зверем. Бородатый человечек снова воздел руки.

— Ты сам выбрал свою судьбу, — сказал он, — но я все же попытаюсь тебе помочь…

С этими словами он упал и в то же мгновение на том месте, где он только что стоял, заизвивался серовато–розовый червь, закутанный в золоченую ткань. Спустя еще несколько мгновений он сгинул, как будто его и не бывало.

А барс, фыркнув, упругими прыжками помчался по подземному коридору, сливаясь с его непроницаемой чернотой.

Глава IV. Бой в склепе

Как он и предполагал, Гиены еще не убрались из усыпальницы. Подбежав, Крокки застал в ней такую картину: два воина из Рода Гиены катались по полу, сжимая друг друга в смертельных объятиях — не поделили золото, как он тотчас догадался. К ним подкрадывался с ножом в зубах третий мародер, видимо намереваясь в удобный момент заколоть обоих. Два других трупоеда в своем зверином обличье пожирали останки Червей.

Крокки–барс затаился в темноте. Его упругие мышцы напряженно перекатывались под черной бархатистой шкурой, блестящие глаза зорко следили за каждым движением трупоедов.

Дерущиеся, хрипя, начали душить друг друга. Их лица посинели, языки вывалились, из раскрытых ртов засочилась кровь. Подстерегавший их мародер только и ждал этого момента. Делая вид, будто что‑то ищет на полу, он вдруг вскочил и бросился на них. Два сильных удара ножом — и объятия драчунов разжались, они зашлись хрипом, конвульсивно изогнулись их тела. А победитель разразился визгливым хохотом, подбирая с пола рассыпанные золотые украшения.

Барс из тьмы дверного проема вылетел стремительно, как черный вихрь. Не издав ни единого звука, он набросился на одного из пожирателей трупов и несколькими энергичными ударами когтистых лап разодрал его в кровавые клочья. У того, что подбирал золото, подкосились ноги от ужаса. Крокки, издав угрожающее рычание, ринулся на него, повалил на пол и сдавил так, что у мародера треснули кости. В тот же миг зубы барса впились ему в глотку. Последняя оставшаяся в живых гиена с воем бросилась прочь из усыпальницы.

Крокки, тяжело дыша, огляделся. В склепе он остался один. Он встрепенулся, прогнулся дугой и рывком поднялся с четверенек. В человеческом облике он чувствовал себя свободнее и естественнее, чем в облике животного, а добрый меч казался ему куда более надежным оружием, чем когти и клыки, хотя не все в его Роду думали так.

Пол королевского склепа был залит кровью Гиен и завален растоптанными телами людей из Рода Червя. В крови сверкали золотые украшения и браслеты, вынутые трупоедами из гробницы Эрго. Труп короля, выброшенный из гроба, лежал на каменной ступени, обратив стеклянный взгляд приоткрывшихся глаз на потолок. Посылая проклятия по адресу Гиен и их зеленокожих покровителей, Крокки поднял тело убитого и уложил на ложе его последнего успокоения.

Он складывал руки Эрго, когда внезапно из коридора, ведущего в склеп, послышался топот нескольких ног и бряцанье оружия. Крокки насторожился. Смоляной факел, оставленный Гиенами, освещал мрачную внутренность склепа, но вход в него по–прежнему оставался непроницаемо–черным пятном. Неожиданно дверной проем озарился светом. К склепу приближались факелы!

Крокки в два бесшумных прыжкка оказался возле обломков собственного гроба и извлек из‑под них свой меч из закаленной баррогской стали, не раз послужившей ему в битвах верой и правдой.

Шаги зазвучали отчетливее и в склеп вошли три воина из Рода Змеи. Двое из них держали факелы. Ярко озарились сводчатые потолки древней усыпальницы, стены, ниши с гробами, изувеченные трупы Гиен и лужи крови. В желтых глазах Змей мелькнуло удивление, когда они увидели смуглого обнаженного юношу с рубиновым ожерельем на шее, стоявшего, широко расставив ноги, возле гроба короля Эрго и сжимавшего руками рукоять меча. Тело Крокки лоснилось от пота, грудь бурно дышала, грозно и яростно сверкали глаза.

Замешательство зеленокожих длилось считанные мгновения. Они с лязгом обнажили мечи и направили их лезвия на граэррского короля.

— Крокки из Рода Барса, мы пришли за тобой, чтобы доставить тебя к нашей повелительнице! — сказал один из них.

Змеи в человеческом облике были долговязы и узкоплечи, у них были непропорционально длинные тела и слишком, может быть, короткие руки и ноги. Обычным выражением их лиц была ледяная непроницаемость; зеленый цвет кожи, массивные челюсти, плоский нос и водянистые желтые глаза производили отталкивающее впечатление. Воины были одеты в короткие туники и металлические кольчуги. Их головы защищали стальные шлемы цилиндрической формы.

Внезапно из‑за их спин вывернулся удравший от Крокки человек из Рода Гиены и завопил, указывая на короля пальцем:

— Вот он, Ваши Светлости! Я со своими товарищами пытался его схватить, но он был слишком проворен, обернувшись в барса…

— Вы, Гиены, всегда были дерьмовыми вояками… — прошипел один из Змеев, даже не повернув головы в сторону мародера. — Нам дан приказ доставить тебя живым, — продолжал он, обращаясь к Ерокки. — Так что лучше брось меч и подойди к нам. У нас–приготовлены для тебя стальные наручники, из которых ты не удерешь, даже перекинувшись в зверя.

Крокки отпрыгнул назад и замер на полусогнутых ногах, в любой момент готовый нанести удар или отскочить. Двое зеленолицых, держа мечи наизготовку, начали приближаться к нему. Крокки вдруг повернулся, стремительно схватил факел, оставшийся от Гиен, и погрузил его в кровавую лужу. Пламя с шипением погасло. В склепе стало сумеречнее; усыпальницу теперь освещали только те два факела, которые держал один из Змеев,

— Ну, вы, болотные пиявки, — засмеялся Крокки и со свистом рассек мечом воздух. — Подходи смелее!

— Твое счастье, Барс, что королева велела взять тебя живым, — отозвался старший из воинов, — иначе бы мы с тобой не церемонились, Шражжуа, — крикнул он напарнику, — приступай к делу!

В руках воина появилось лассо, взвизгнула брошенная веревка, но Барс успел увернуться. Одновременно его клинок со звоном скрестился с клинком зеленокожего. На помощь товарищу бросился второй воин, между тем как третий, укрепив факелы в отверстии в стене, начал снова скручивать веревку.

Гиена держался сзади, подбадривая воинов криками и плотоядно посматривая на трупы своих собратьев. Крокки понемногу отступал, делая выпады то в одну сторону, то в другую, Его противники сражались в «закрытую». они только отбивали удары, сами же выпадов не делали, помня о том, какую колоссальную ценность представляет для их королевы каждая капля крови их царственного пленника. И все же, отбиваясь щитами и мечами, они понемногу надвигались, тесня Крокки к стене.

Третий воин уже скрутил лассо и готовился вновь накинуть его. Тут Крокки неожиданно подпрыгнул и обеими ногами в прыжке нанес удар по одному из Змеев. Удар пришелся по щиту и шлему, воин не удержал равновесия и поскользнулся на липком от крови и останков Червей полу. Воспользовавшись этим, Крокки подскочил к нему и, пока тот не успел подняться; нанес ему сильнейший удар мечом по шлему. В этот миг взвизгнуло лассо и Крокки почувствовал, как его плечи и грудь обвил тонкий, но прочный металлоидный шнур; Он напряг мускулы, пытаясь порвать его или хотя бы ослабить петлю, но ее объятия с каждым мгновением становились все туже.

Гиена издал победный клич, Змей бросился на Крокки и ударом по ногам свалил его на пол; подбежал второй зеленолицый, и оба они налегли на сопротивляющегося короля, стараясь опутать шнуром все его тело. Крокки дернулся из всех сил, звериный рык исторгся из его горла, и спустя мгновение черный барс выскользнул из петли с такой легкостью, словно его тело было смазано салом.

Животное сразу ринулось к факелам, по дороге одним ударом могучей лапы опрокинув человека–гиену. Крокки зубами вырвал древко факела из его опоры в стене, оно упало, и не успели Змеи опомниться, как барс ударами лап отшвырнул и второй факел. Зашипев в кровавой луже, пламя обоих светильников погасло. Склеп погрузился к темноту. Послышались испуганные восклицания и проклятия зеленолицых. В отличие от Крокки, во мраке они не видели ничего.

Барс несколько мгновений наблюдал за ними. Змеи наощупь передвигались по усыпальнице, оскальзывались, падали, и, ожидая нападения со всех сторон, бестолково размахивали мечами. Крокки мысленно хохотал, глядя на охваченньи ужасом посланцев Швазгаа.

Однако времени терять не следовало: к Змеям в любую минуту могло подойти подкрепление. Барс, присев, сделал длинный и бесшумный прыжок. Грациозное кошачье тело опустилось на одного из воинов и сразу же подмяло его под себя. Раздался короткий сдавленный вопль, захрустели перегрызаемые ключицы и все на этом кончилось.

В живых остался только один змеиный воин. Он опустился на залитый кровью пол и превратился в змею. Из его кольчуги выползло чешуйчатое темно–зеленое змеиное тело, шипя и водя из стороны в сторону треугольной головой, сослепу натыкаясь на трупы и надгробья, стараясь отыскать хоть какую‑нибудь расщелину, чтобы скрыться в ней.

Острые когти барса словно из ниоткуда обрушилась на голову гада. Змей судорожно эаизвивался, сворачиваясь в кольца, пытаясь оплести ими невидимого противника, но вскоре затих. Свирепо орудуя клыками и когтями, Крокки разодрал его голову и оторвал ее от туловища.

Спустя минуту граэррец, уже в облике человека, поднялся с пола и горделиво встряхнул гривой, оглядывая место побоища. Разыскав свой меч, он концом туники змеиного воина вытер с лезвия кровь. И тотчас, бросив лишь прощальный взгляд на гроб брата, он устремился в подземный коридор, который, по словам владыки Червей, вел в Бронзовый Замок.

Глава V. Порождение ада

В стенах туннеля, по которому быстрым шагом двигался Крокки, виднелись проемы боковых ходов. В некоторых из них вдруг кто‑то начинал демонически хохотать, из других доносились пронзительные вопли. Завывания и леденящий кровь свист неожиданно сменялись грязной руганью на человеческом языке. Крокки слышал осторожные шаги за спиной и видел кроваво–красные, плывущие в воэдухе глаза невидимых тварей. Недаром подвалы считались дьявольским местом! Крокки понемногу прибавлял шаг, скоро он почти бежал, торопясь выбраться отсюда.

На пересечении коридоров он увидел вдали свет факелов — там проходил отряд зеленолицых. Король, не останавливаясь, продолжал движение. Может быть, Аримбо с бойцами еще удерживает Замок, думал он. Необхоимо продержаться до подхода армии Урро, и тогда у граэррцев появятся шансы отразить нашествие!

Внезапно впереди вновь заметались огни, послышались крики и звон мечей. Крокки помедлил мгновение, а потом что есть духу помчался в направлении поединка. Ведь именно в той стороне должна находиться лестница, которую он искал.

Через пять минут он ворвался в просторный сводчатый зал, где громоздились пролеты широкой каменной лестницы. На ее ступенях кипел бой. При свете факелов, которые держали некоторые из сражающихся, король узнал залитого кровью Аримбо, яростно размахивающего топором, и с ним еще нескольких граэррских воинов. Сверху, оттесняя их с лестницы, наступали зеленолицые, почти втрое превосходя их численностью.

Граээрцы отбивались отчаянно, но Змей было больше и их позиция была более выгодной. Когда в зал вбежал Крокки, граэррцев окончательно оттеснили с лестницы. Барс увидел, как лассо, брошенное одним из зеленолицых, захлестнуло истекавшего кровью Аримбо; петля затянулась, и опутанное тело граэррского командира дернулось вверх — его начали подтаскивать на лестничную площадку, откуда бросили лассо. Король разразился яростным криком. Вскинутый меч его сверкнул при свете факелов.

Он ринулся в самую гущу схватки и в первые же мгновения нанес два сокрушительных удара по шлемам зеленолицых. Граэррцы радостно завопили, увидев своего короля. Крокки подскочил к обессилевшему, связанному Аримбо и изо всех сил дернул за веревку, противоположный конец которой держали два воина из Рода Змеи. Те, подтаскивая Аримбо, накрутили ее себе на руки и не успели выпустить, когда подбежал Крокки. Обоих сорвало с лестницы, и они с воплями полетели вниз, где меч Барса погрузился сначала в одно горло, а потом в другое.

Король разрезал на Аримбо петлю. Тот поднял боевой топор и, взглядом поблагодарив Крокки, немедля вступил в бой. Теснимые Змеями, граэррцы сгрудились возле своего короля. Крокки приходилось отражать удары справа и слева, мгновенно оценивать быстро меняющуюся ситуацию и вовремя приходить на помощь тому или другому из своих бойцов, Аримбо, несмотря на многочисленные раны, не выпускал из рук топора, прикрывая спину и левый бок Крокки.

— Почему ты эдесь? — спросил Крокки, тяжело дыша и едва успевая отбивать удары сразу трех воинов Змеи. — Замок держится?

— Пал сегодня утром… — подавляя мучительный стон, отозвался Аримбо. — Во время жестокого штурма, когда мы из последних сил удерживали центральную цитадель, целое полчище зеленорожих гадов ударило нам в спину… Их орава вывалила из нижних помещений, сообщающихся с подвалами… Это было для нас полной неожиданностью… Воины растерялись… Король, если б ты видел, что тогда началось! Это было избиение… Вряд ли кому еще, кроме этой горстки верных тебе людей, удалось спастись, пробившись ко входу в подвалы… Все остальные либо убиты, либо взяты в плен…

— Что вы намерены делать дальше, Аримбо? Вам известен путь, который может вывести вас из подземелий?

— Просто нам некуда было больше отступать, — прохрипел Аримбо, отражая удар зеленолицего. При этом он выпустил топор, нагнулся за ним, и тут подскочивший Змей занес меч, намереваясь одним ударом размножить граэррцу голову. И он бы неминуемо осуществил свое намерение, если бы Крокки пинком не оттолкнул своего товарища. Меч зеленолицего со свитом рассек воздух в сантиметре от упавшего Аримбо. И тут уже Крокки нанес удар, раскроив воину Змеи череп и разрубив его тело почти до самого живота.

Изуродованный труп свалился к ногам короля, и в ту же минуту Аримбо, подобрав топор, вновь занял место рядом со своим повелителем.

— Да, мы рассчитывали спастись в этих подземельях. — продолжал он хриплым, срывающимся голосом. — Среди нас был один человек, старик, хранитель королевской усыпальницы… Он мог ориентироваться в лабиринте подвалов и знал тайный ход, который выводил из Замка далеко за город… Но в одном из подземных переходов мы напоролись на отряд Змей… В жестокой схватке многие погибли, и в том числе и старик… Лишившись вожатого, мы продолжали отступать по какому‑то коридору, пока не наткнулись на эту лестницу… Змеи всю дорогу преследовали нас… К ним подошло подкрепление… Нам не выбраться отсюда живыми, король! Взгляни, мы окружены!

Гразррцев, считая Крокки и Аримбо, осталось семь человек, причем почти все были ранены. Змей, наседающих на них отовсюду, было около трех десятков. Предвкушая победу, они испускали победные крики. Двое из них, стоя на верхней площадке лестницы, расправляли сеть, которую намеревались сбросить на короля.

Помимо Аримбо, принадлежавшего к Роду Рыси, в отряде граэррцев было два воина из Рода Кабана, один из Рода Козы, один Собаки и один Лося. Все это был опытные воины. Среди них ростом, шириной плеч и отвагой выделялся воин из Рода Лося. Он дрался немного в стороне от своих товарищей, с таким ожесточением размахивая громадной суковатой дубиной, что Змеи опасались приблизиться к нему. Уже не один труп с проломленным черепом лежал у ног богатыря, а он все вращал своей дубиной, время от времени подбадривая себя трубным ревом, отдававшимся под сводами подземного зала.

С каждой минутой положение граэррцев становилось все отчаянней. Пал Аримбо, пронзенный вражеским мечом в самое сердце. В последний раз взметнулась дубина Лося, и великан рухнул и исчез в гуще набросившихся на него Змей. Граэррец из Рода Собаки самоотверженно принял на себя удар, направленный в спину короля, и упал, захлебываясь кровью, но и его убийца рухнул почти в тот же миг, получив от Крокки страшный удар мечом по лицу. Кабаны оказались наиболее упорными из всех, но и их силы таяли. В их маленьких глазках застыли ожесточение и обреченность. Они знали, что умрут, и единственное, что еще было в их власти — это продлить свои жизни на несколько коротких минут. Змеи восторженно вопили. Их победа бьша близка.

Наконец пали и кабаны. Змеи наседали со всех сторон, выкрикивая:

— Сдавайся, король! Сдавайся!

Крокки, в отчаянии зарычал. Размахивая мечом, он яростно ринулся в самую гущу неприятелей, с размаху вонзил меч в грудь одному из них и тут же получил удар чем‑то тяжелым по затылку. Ударили расчетливо — так, чтобы не убить, а только лишить сознания.

Крокки нашел в себе силы подняться и вытащить из трупа дымящийся кровью меч. Зал, огни факшов, зеленые лица воинов — все ходило ходуном в каком‑то кровавом тумане, наплывавшем на глаза.

— Жалкие склизняки! — простонал он. — Подлецы! Трусы! Десятеро на одного — только так вы можете побеждать, Вы действуете хитростью, ложь и измена — ваши союзники… Если б вы не опоили меня своим сатанинским зельем, черта–с два вы взяли бы Бронзовую твердыню!..

Не успел он договорить, как получил новый удар и все померкло перед его глазами. Но, даже несмотря на застлавшую глаза мглу и страшный гул в голове, он сумел отколкнуть змеиного воина, пытавшегося его связать, и отбежал на несколько шагов, Споткнувшись о ступени, он рухнул, лишившись последних сил.

И все же сознание теплилось в нем. Он лежал, изумляясь, почему его не хватают, не связывают и не волокут как скотину, предназначенную на убой. Наконец сквозь гул и боль в голове до него донесся низкий приглушенный рык.

Крокки почувствовал, как у него волосы шевелятся от ужаса, а спину заливает ледяной пот. Он не мог видеть существо, издававшее это невыносимо зловещее рычание, но его телепатический инстинкт буквально вопил об опасности, по сравнению с которой змеиные воины — детская забава.

Внезапно рычание стихло и в подземном зале установилась гнетущая тишина. В ней отчетливо эазвучали шаги чьих‑то тяжелыми и, видимо, больших ног. Ноздрей Крокки коснулось омерзительное зловоние.

Он не видел, как несколько минут назад, почти одновременно с тем, как его сбили с ног, из черного прохода в дальнем углу зала выбралось огромное бесформенное чудовище, с виду представлявшее собой какой‑то нелепый ком, грязно–бурый, морщинистый, с жировыми складками, волочащимися по полу. На этом туловище, передвигавшемся на больших перепончатых лапах, выделялась голова — она была несколько светлее и покоилась почти на самом животе. Эта несоразмерно большая голая голова напоминала человеческую: на ней имелся длинный крючковатый нос, оскаленный рот и красные, горящие, как уголья, глаза.

Услышав рык, змеиные воины все как один повернулись в сторону пришельца и замерли, намертво прикованные к своим местам. Лежавший в полубессознательном состоянии Крокки не мог этого видеть, но он слышал, он чувствовал всем своим напрягшимся существом, как чудовище неторопясь передвигается по залу, подходит то к одному, то к другому змеиному воину и убивает их одним ударом своей тяжелой лапы.

Ему вспомнилось древнее предание о гломах — кровожадных полуразумных тварях, которые в незапамятные времена, еще до воцарения короля Геррига, населяли пещеры под Бронзовым Замком. Предание утверждает, что одного взгляда на глома достаточно, чтобы навсегда утратить связь с действительностью. Увидевший его перестает управлять собой и застывает на месте, после чего чудовище приближается к нему, швыряет его себе под ноги и давит, чтобы высосать его мозг и вырвать горячую печень. Герриг, первый король из династии Барсов, обладавший колдовским могуществом, нашел управу на этих страшных созданйй и изгнал их туда, откуда они явились — в огненное пекло, в кошмарное чрево земли. С тех пор они не смели показываться в подвалах. Но, видимо, за сотни лет, прошедших с тех пор, заклятье Геррига ослабело настолько, что одно из чудовищ рискнуло выползти на охоту за человечиной. И эта охота была ужасна! Крокки содрогался всем телом, слыша звуки тяжких ударов, сплющивающих людей в лепешку. Все первобытные инстинкты его души заклинали его не шевелиться, не открывать глаз. И он лежал на ступенях как мертвый.

Тварь прошла совсем близко от Крокки. Он понял это по зловонному дыханию, которым она обдала его всего. Но глом убивал лишь тех, кто оказался под его гипнотическим воздействием, и он прошел мимо Крокки, не тронув его.

И тут Крокки, король из неустрашимого Рода Барса, человек с железными нервами, потерял сознание. Может быть, впервые за свою короткую, но бурную жизнь…

Он и сам не мог сказать, долго ли он пролежал в беспамятстве, но за это время кошмарное чудовище успело разбить черепа своим жертвам, высосать из них мозги и удалиться в туннель, из которого появилось.

Подавив болезненный стон, Крокки привстал и огляделся. В зале горел лишь один факел, воткнутый кем‑то в стену еще во время боя. Колеблющиеся языки огня озаряли часть темной кирпичной стены, залитый кровью пол и страшно изуродованные трупы, между которыми отпечатались жуткие трехпалые следы. При взгляде на них холодок ужаса пробежал по спине короля. Мертвая тишина стояла в зале. Ничто не шевелилось. Крокки, застонав, попытался подняться на ноги, но пол закачался под ним и он вынужден был вновь опуститься.

Прежде всего он подумал о мече — своем верном друге, без которого он чувствовал себя как без рук. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота, но он полз, выискивая среди мешанины кровавых внутренностей, сухожилий, костей и осколков черепов знакомое стальное лезвие с витой рукояткой. Ему показалось, что он увидел его — возле стены, над которой нависала лестница. Он подполз ближе, пачкаясь в крови, и вдруг на него упала сеть.

— Попался, Барс! — раздался сверху торжествующий крик. — Теперь не уйдешь! Королева будет очень довольна такой добычей!..

Оказалось, что не один Крокки пережил появление страшной твари. Двое воинов Змеи, которые находились на лестнице, услышали рычание глома и страх настолько овладел ими, что они легли на ступени лицом вниз и, полуживые от ужаса, пролежали так все эти страшные часы, покуда тварь терзала тела и высасывала мозги из их товарищей. Лишь несколько минут назад они осмелились подняться и оглядеть остатки кровавого пиршества выходца из преисподней. Заметив Крокки, с трудом ползущего на четвереньках, они выждали момент, когда он подползет ближе, и набросили на него сеть.

Змеи торжествовали победу: Крокки был слаб и безоружен, порвать или перегрызть прочные нити он был не в состоянии. Оказавшись в сетчатом мешке, Крокки закричал от ярости; он начал дергаться и метаться, но при этом запутывался еще больше. Оба змеиных воина спустились вниз и, подхватив сеть с бьющимся в ней Крокки, поволокли ее вверх по лестнице.

— Дайте мне только добраться до вас, подлые ублюдки, и я выпущу из вас кишки! — ревел Крокки, пытаясь разорвать сеть ногтями.

— Тебя ожидает славная смерть, король! — смеясь, отвечали зеленолицые. — Наша повелительница проглотит тебя живьем и, благодаря этому, станет твоей законной наследницей. Корона Граэрры навсегда перейдет к ней и ко всему нашему Роду!

— Этого не будет никогда! Народ Граэрры не смирится с владычеством склизняков!..

Крокки обернулся в барса… Большая черная кошка заметалась в сетке, пробуя разодрать нити когтями, но это было бесполезно. Сеть была металлоидная, об нее можно было только поломать зубы или затупить самые острые клыки. Лишь топор или меч из закаленной стали могли перерубить ее.

Змеиные воины волокли сеть по бокам от барса, растянув ее концы, от чего Крокки при всем желании не мог добраться до своих конвоиров, Змеи протащили его два лестничных марша, потом устроили себе короткую передышку и двинулись дальше по круто изгибающемуся туннелю. Шли они уверенно; видимо, пугь им был знаком. Один из ним держал в руке факел. Пляшущий свет отбрасывал на каменные стены две уродливые тени, волокущие тень от сети с пойманным королем.

В конце туннеля показалась еще одна лестница.

— Передохнем, — сказал один из воинов.

— Сначала поднимемся, — возразил его товарищ. — Лестница недлинная, а уж там начинаются подвалы Замка, где повсюду расставлены наши люди. Чем скорее мы доберемся до них, тем лучше.

— Так и быть, пошли, — согласился первый воин.

Но едва они поднялись на нижнюю ступень, как с потолка отвалилось несколько камней и с грохотом рухнуло на пол. Испуганный Крокки свернулся в клубок, защищая руками голову. Он решил, что началось землетрясение, такое уже было однажды…

Он пролежал неподвижно несколько минут, а когда поднял глаза, то увидел, что один из его конвоиров мертв, пораженный упавшей глыбой, а другой шипит и корчится в предсмертной агонии. Камни больше не падали. Крокки с опаской посмотрел наверх. Потолок древнего подземелья был весь в трещинах, падение обломков не должно, вроде бы, казаться странным, но все же как удачно и главное — как вовремя они упали!

А когда он снова перевел взгляд вниз, то при свете отброшенного, но еще тлеющего факела увидел маленькую фигурку в златотканной мантии. Крокки вскрикнул от радости: это был Шеллеа, владыка Червей!

Глава VI. Предание о гломах и короле Герриге

Шеллеа трижды хлопнул в ладоши, и десятки человечков, вооруженных пилками и ножницами, подбежали к барахтающемуся в сети Крокки.

— Твоя помощь подоспела как нельзя более кстати, — сказал Крокки, высвобождаясь из переплетения металлоидньи нитей. Он поднялся во весь свой человеческий рост, расправил широкие плечи. — Если бы не ты и твои люди, владыка, я угодил бы на обед прожорливой повелительнице этих зеленолицых уродов!

— Я только возвращаю долг, король, — с достоинством отозвался Червь. — Однако нам следует уйти отсюда. Мои люди доложили, что к усыпальнице направляется еще один отряд Змей, они могут подойти сюда с минуты на минугу.

— Бронзовый Замок взят, — убитым голосом молвил Крокки, — Аримбо мертв. Теперь мне, пожалуй, и в самом деле лучше всего убраться из этих подвалов… Ты говорил, что знаешь туннель, который выводит в лес?

— Да, Крокки, и я надеюсь, ты воспользуешься им.

Червь сделал знак, предлагая следовать за ним, и Крокки прошел в узкий и темный коридор. Факел он отбросил за ненадобностью: его провожатым свет тоже был не нужен.

Они углубились достаточно далеко в туннель, когда за их спинами взметнулись огни и послышалась поступь множества ног. Крокки, оглянувшись, увидел, что тем коридором, где остались лежать трупы двух змеиных воинов с разможженными черепами, проходит отряд зеленолицых численностью не меньше сотни человек. На тот узкий проход, куда владыка Червей увел Крокки, никто из них даже не обернулся. Они строем прошли мимо, направляясь к лестнице, которая спускалась в жуткий зал, где погиб Аримбо со своими граэррцами и появилось страшное чудовище. При воспоминании о нем Крокки содрогнулся и в тревоге посмотрел на владыку Червей. Тот без слов понял вопрос молодого короля.

— Час назад ты столкнулся с гломом — одним из демонов преисподней, обитающих глубоко под землей, — сказал он глухо. — Когда‑то в глубокой древности, задолго до того, как Род Барса воцарился в Граэрре, гломы обитали тут в великом множестве. Туннели, по которым мы идем, были созданы специально для них, и Бронзовый Замок был тем зловещим местом, из которого они выходили на поверхность земли и сеяли ужас и смерть среди ее обитателей. В те отдаленные времена Бронзовая твердыня считалась средоточием зла, местность за сотни километров вокруг нее была безлюдна и покрыта непроходимым лесом. Люди не желали селиться в стране, которая ныне зовется Граэррой. Постепенно гломы расширяли область своих набегов и, наконец, добрались до гор Зиггара, где жили твои предки — люди из Рода Барса. Пользуясь своей способностыо подчинять себе всякого, кто взглянет на них, твари начали уничтожать население гор, поедая людей сотнями. За короткий срок опустело множество селений в северных отрогах Зиггара; остатки некогда могучего племени перевалили горные перевалы, надеясь найти убежище на южных склонах, но гломы последовали и туда. Тогда один из зиггарских вождей, которого звали Герриг, отправилсм в паломничество в пустыню Шай, где, как было известно, еще жило несколько тысячелетних магов — последних представителей древнего вымершего народа. Он отыскал их мумифицировавшиеся тела в глубокой пещере. Их головы походили на черепа, руки и ноги — на иссохшие кости. Но из щербатых ртов еще вырывалась речь, а в растрескавшихся черепных коробках еще теплился разум, заключавший в себе накопленную за тысячелетия мудрость. Тринадцать лет провел Герриг в пещере, общаясь со старцами, проходя ступень за ступенью тяжелый и мучительный обряд посвящения. Он вернулся в свои земли, когда Барсов там почти не осталось. Около двух сотен женщин, стариков и — детей собралось вокруг него, — почти всех мужчин истребили гломы. И тогда Герриг поклялся страшно отомстить чудовищам. Он дал обет изгнать их не только из Зиггара, но и из пределов Граэрры, и даже очистить от них их Бронзовое логово. С небольшой группой отважных соратников он двинулся в путь, вооруженный лишь магическим искусством, полученным от мудрецов пустыни Шай. И случилось то, чего никто в нашем старом мире не смел ожидать: гломы были повержены. Граэрра и сопредельные области очистились от страшных монстров, а король Герриг, чтобы показать всему миру свое могущество и власть над демонами, поселился в Бронзовом Замке и сделал его центром своих владений. Он жил очень долго — несколько сот лет, иные даже утверждают, что его правление длилось целое тысячелетие. Его сподвижники, которые участвовали с ним в походе на Бронзовый Замок, давно умерли, их место заступили другие люди, которые чудовищ едва помнили, а там пришло и третье поколение, для которого подземные монстры были не более чем легендой, а Герриг жил мудро, и справедливо правил Граэррой. На демонов он нагнал такого страху, что даже через много сотен лет после его смерти они не осмеливались выползти сюда из своей огненной бездны. С течением времени вокруг Бронзового Замка вырос город — столица Граэрры; когда‑то непроходимые леса были частью вырублены и на их месте раскинулись поля и села… Но теперь все смешалось, Крокки, на землю Граэрры обрушилось страшное бедствие — нашествие людей из Рода Змеи… Видимо, гломы почуяли кровь, обильно пролившуюся у стен Бронзового Замка, почуяли людей, во множестве проникших в подземелье, и осмелились вновь показаться здесь… Все это не к добру… — Старый Червь покачал седобородой головой. — Или вправду для Граэрры наступили последние дни? — задумчиво вопросил он скорее самого себя, чем стоявшего перед ним молодого короля. — Сначала Змеи, а теперь эти страшные монстры, от которых нет спасения… Если один из них осмелился выйти на охоту за человеком, то это значит, что скоро на поверхность выйдут целые их полчища…

— Но что же делать, владыка? — в отчаянии воскликнул Крокки. — Неужели нет никакого способа унять гломов?..

— Наверное, без колдовства тут не обойтись, — помолчав с минуту, молвил Червь. — Нужно посоветоваться с людьми, искушенными в этом древнем искусстве…

— Да, ты прав, но сначала помоги мне выйти из подвалов. Я должен добраться до армии барона Урро! Уверен, что еще не все потеряно. Армия Барсов разгромит змеиное полчище, а потом мы и на подземных чудовищ управу найдем.

— Прежде тебе нужно подкрепить свои силы, — заметил Червь и взмахнул рукой.

И тут, как из‑под земли выросло несколько десятков человечков, которые несли на деревянньи перекладинм большое блюдо, накрытое крышкой. Из‑под крышки шел аппетитно пахнущий пар. Другие держали тарелки с хлебом, салатом, ветчиной и закусками, за тарелками следовали две бутылки с вином, каждую из которых несло по пять человечков.

Крокки с жадностью набросился на еду. Обжигая пальцы, он торопливо отправлял в рот большие куски жареного мяса, предварительно обмакнув их в соус и заедая салатом. Каждый проглоченный кусок он запивал добрым глотком красного вина. Когда он насытился, показалась еще одна толпа человечков, которая несла на множестве перекладин, водруженных на плечи, его меч, потерянный в схватке со Змеями. Крокки вскрикнул от радости, вскочил и схватил оружие.

— Теперь можно отправляться к Урро! — воскликнул он. — Ну, берегись, змеиное отродье!..

И он замахал мечом, со свистом рассекая воздух. Шеллеа предостерегающе поднял руку, и Крокки застыл с занесенным оружием.

— Что такое? — пробормотал он. — Опять опасность?

— С той минуты, как Замок захватили Змеи, а гломы поднялись из адских бездн, опасность подстерегает тебя отовсюду! — сурово молвил владыка. — Сила сейчас не на твоей стороне, поэтому смири свой пыл и сходи на совет к Шаушу. Его обитель недалеко отсюда. Старый мудрец причастен древним знаниям и таинствам земли. Возможно, он подскажет тебе, как нужно действовать в твоем положении… По–крайней мере, я очень надеюсь на это.

— К советам мудрецов я всегда относился с уважением, — гордо ответил король, — но больше привык полагаться на собственное разумение и меч. Я готов выслушать Шауша, но не могу обещать, что последую его Совету.

— Ты горяч, Крокки, и действия твои зачастую прямолинейны до безрассудства, — ответил Шеллеа, — а королеву Змей так просто не возьмешь, и в открытый бой вступать с ней бесполезно!

Крокки задумался, понуро склонилась его лохматая голова.

— Ты, наверное, прав, владыка, — сказал он после раздумья. — Идем к Шаушу, я готов выслушать его.

— Следуй за мной — с этими словами Шеллеа повернулся и, опираясь о посох, с важностью направился вперед по подземному туннелю.

За своим повелителем лройными рядами двинулось богатвразодетое дворянство Червей. А за всей этой процессией, стараясь на кого‑нибудь не наступить ненароком; зашагал Крокки, сжимая рукоять меча.

Глава VII. В обители мудреца

Скоро ему стало казаться, что медленному, утомительному путешествию по подземному лабиринту не будет конца. Черви шли и шли, сворачивая из одного туннеля в другой, спускаясь и поднимысь по каким‑то каменным осклизлым лестницам, проходя горбатыми мостами, проложенными над подземными реками, иногда их путь, лежал по узким тропам, прилепившимся к краю отвесных скал, а внизу в головокружительной пропасти клубился туман, в котором вспыхивали багровые огни. Невыносимой жутью веяло из этих глубин. Не раз по какому‑то неведомому, интуитивному наитию тело Крокки сводило судорогой ужаса, он весь покрывался холодным потом, рука до крови стискивала мечь и он делал страшное усилие, чтобы заставить себя спокойно двигаться за колонной серых человечков. И так же внезапно страх отпускал. Крокки озирался в тревоге, силясь понять, что же было его причиной, но подземные галереи были черны и пустынны, и в них царила могильная тишина.

Шествие длилось, должно быть, целый день — так, покрайней мере, показалось нетерпеливому королю. Наконец процессия втянулась в низкий сводчатый проход, куда Крокки пришлось пробираться, встав на четвереньки. Туннель все время сужался, и вскоре Крокки, чтобы не отстать от своих провожатых, вынужден был ползти попластунски.

Ход привел его в высокую пирамидальную комнату, стены которой были выложены черным полированным мрамором с множеством вкрапленных в него граненых бриллиантов. Из центра потолка на длинных золотых цепочках свешивалась золотая лампада в форме диковинного цветка; между створок–лепестков ее мерцал огонек, распространяя по святилищу слабые струи благовония. Возле лампады на широком ковре возлежало существо, при виде которого Крокки замер в изумлении. Без всякого сомнения, это был Червь, но имевший тело неимоверной длины! Темно–коричневое, сморщенное, не более двух сантиметров толщиной, оно громоздилось на ковре переплетенным, запутанным, чудовищной величины клубком, занимавшим почти четверть всего пространства святилища. От клубка на особую подушку вытягивался его конец, увенчанный маленькой человеческой головкой. Лицо Шауша было темно–коричневым, морщинистым, как и все его тело, только жиденькая бородка была изжелта–белой, похожей на клочья свалявшейся ваты.

Эта человеческая голова, которой кончалось тело — пусть необычно длинного, но все же червяка, — больше всего поразила Крокки. Насколько ему было известно, такого сотворить не мог никто во всей Граэрре. Или ты полностью, весь человек, или весь — животное своего Рода. Ведь не может же Крокки превратиться в барса, оставив при этом человеческую голову или какую‑нибудь другу человеческую часть тела!

Совладав с удивлением, он опустился на корточки перед диковинным Червем. Помимо Шауша в святилище находились Черви–послушники в человеческом облике. Все они были одеты в однообразные белые хламиды. Послушники почтительно поклонились вошедшим. Шауш попытался оторвать от подушки голову, но был настолько слаб, что вынужден был вновь откинуться на нее.

— Премудрый Шауш, — произнес Шеллеа, — это Крокки, король Граэрры, о приходе которого я мысленно известил тебя.

Два послушника поднесли ко рту старца большую раковину, ибо голос его был до того тих, что если б не этот усилитель звука, вряд ли бы кто‑нибудь расслышал его слова.

— Я уловил твой сигнал, владыка… — раздался из раковины шепот, похожий на шелест травы. — Рад приветствовать тебя, а также потомка славного короля Геррига… Я помню его времена… Герриг был могущественный маг и мудрый правитель, он установил мир в Граэрре на целое тысячелетие… Но, как видно, пришло время смуты… Он предвидел это… — Шауш качнул головой, круглые глаза его закрылись морщинистыми веками.

— Ты хочешь сказать, что Герриг предвидел нападение Змей? — спросил Крокки.

— Первое вторжение змеиных полчищ в пределы Граэрры было еще при жизни великого короля, — заговорил Шауш, открывая глаза. — Это случилось в самом конце его правления, когда король одряхлел телом и почти не вставал с постели… Но дух его был тверд и магическое искусство не иссякло. Захватчики, даже не добравшись до Бронзового Замка, получили отпор настолько страшный, что всю эту тысячу лет, которая прошла с тех пор, не смели высунуть носа из своих скалистых ущелий далеко на юге, где они плодятся и умирают под палящим солнцем…

— Что же побудило их предпринять новое вторжение?

— Не знаю… У Змей есть свои маги и звездочеты… Они, видимо, вычислили, что наступило благоприятное время для нашествия на Граэрру… Великий король давно мертв, его волшебное искусство ушло вместе с ним; армия твоей страны ослабла в войнах с западными и южными соседями, да и династические распри на граэррском престоле, случившиеся до воцарения твоего брата, тоже немало способствовали ослаблению государства…

— Змеи будут изгнаны и Граэрра возродится, — упрямо молвил Крокки. — Из Зиггара движется армия барона Урро, Змеям ни за что не одолеть ее в битве!

— Зиггарская армия гораздо дальше от Бронзового Замка, чем ты думаешь, — послышалось в ответ. — В верховьях реки Лаис прошли проливные дожди и река разлилась, преградив путь барону Урро…

— Проливные дожди в верховьях Лаиса? В это время года? Чушь! — воскликнул Крокки.

— И тем не менее это правда. Ты узнаешь об этом, когда выйдешь из подземелий и встретишь преданных тебе людей, до которых дошли известия с востока.

— Но тебе‑то откуда известно об этом?

— Я слышу, как шумит трава… — затухающим голосом молвил старый Червь, — как за сотни метров отсюда по черным туннелям рыщут отряды Змей и Гиен, разыскивая тебя… как в Тронном зале Бронзового Замка пирует со своими вельможами змеиная королева… как уходят из полуразрушенной столицы оставшиеся в живых жители… и как стервятники клювами раздирают тела бойцов, погибших под бронзовыми стенами…

— Я не верю, что Змеи всемогущи, — громко возразил Крокки. — Герригу удалось их одолеть, значит, и мы победим!

— Он сокрушил их с помощью колдовства, а не мечей… — прошелестело из раковины.

— Колдовства! — в отчаянии проговорил Крокки. — Ты хочешь сказать, что без магической помощи чародеев пустыни Шай нам не справиться с гадами? И единственное, что мне остается — это отправиться в пустыню и пройти все ступени посвящения, чтобы, как мой великий предок, получить знания древних?

— Чародеи, у которых обучался Герриг, давно умерли… — отозвался Червь.

После этих слов наступило молчание. Крокки угрюмо размышлял.

— Ну что ж, — вымолвил наконец он. — Если ничего другого не остается, то я брошусь в бой и погибну с мечом в руке, как подобает королю из Рода Барса. Лучше смерть, чем позор рабства или изгнания.

— Я тебе еще не все сказал… — вновь подал голос Шауш. — Король Герриг, предвидя повторное нашествие змеиных армий, оставил своим потомкам колдовской талисман…

Крокки вздрогнул и поднял голову. Его взгляд вперился в маленькую темную голову, лежавшую на белоснежной подушке. Послушники приблизили к губам старца раковину, и до Крокки долетел шелестящий шепот:

— Это браслет, который король Герриг приказал выплавить из волшебных сплавов…

— С его помощью можно одолеть Змей? — в нетерпении воскликнул Крокки. — Где он? Что тебе известно о нем?

— Мы, Черви, самый древний из народов, живущих под небом, — неторопливо продолжал старец. — Мы отчитаем в земле, а вся мудрость, все тайны и знания и конечном счете уходят в землю… Тайны, которые издревле хранят наши мудрецы, превосходят секреты колдунов всех остальньи народов, за исключением великих чародеев из пещер пустыни Шай, знания которых получены ими из Звездного Пространства… Но тех чародеев больше нет, и всем, что осталось мудрого и тайного, владеет наше племя…

— Скажи же скорее, где браслет! — вскричал Крокки. — Можно ли его отыскать и как им пользоваться?

— Браслет лежит в гробнице короля Геррига, в Зале Танцующих Изваяний… — чуть слышно промолвил мудрец.

— В Зале Танцующих Изваяний? — изумился Крокки. — Но разве этот Зал — не легенда? — Недоумевая, он встряхнул головой. — Всем известно, что праха короля Геррига нет в нашей родовой усыпальнице, он приказал похоронить себя в особом месте, которое скрыто где‑то в этих обширных подземельях… Не может быть, чтобы он избрал этот страшный Зал местом своего последнего успокоения! Я слышал, что это обитель чудовищных демонов, и охраняет ее глом…

— Король умер, сжимая в руке чудесный браслет… — словно не слыша его, продолжал Червь. — Исполняя последнюю волю повелителя, его тело положили в мраморный сарковаг, не прикасаясь к волшебной вещи, а саркофаг передали Жрецам Огня, которые скрылись с ним в подземельях… С тех пор никто не видел ни Жрецов, ни гробницы Геррига, и место его успокоения навсегда осталось тайной…

— Тут встрепенулся молчавший до сих пор Шеллеа.

— Насколько мне известно, из Зала Танцующих Изваяний лежит прямой путь в огненную бездну преисподней… — пробормотал он. — А единственный вход в Зал со стороны подземелий стережет глом…

— Браслет лежит в гробнице Геррига, — повторил Шауш. И добавил, обратив на Крокки тусклый взгляд. — Если тебе по силам справиться с гломом, то ты овладеешь им…

Крокки подавленно молчал, восприняв слова мудреца как смертный приговор. Охвативший его ужас выразил Шеллеа.

— Но мудрейший! — воскликнул владыка. — Ни одному смертному до сих пор не удалось убить глома! Даже сам Герриг не рискнул сделать это. Он одолел чудовищ с помощью колдовства…

— Гломы почуяли кровь… — словно в беспамятстве бормотал Шауш. — Если хотя бы один из них вкусит человеческого мозга и печени, то вслед за ним множество его собратьев выберется из адских бездн… остановить их сможет только одно…

— Что? — прощептал Крокки, покрываясь холодным потом,

— Смерть хотя бы одного из них, — ответил старец. — Убей глома, и все остальные твари вернугся в пекло. Они не выйдут больше никогда. Выпусти кишки чудовищу, и это будет в тысячу раз надежнее и вернее заклятия, которое когда‑то наложил на них король Герриг…

— Убить глома… — при одной мысли об этом Крокки содрогнулся от ужаса. Ему вспомнились звуки ударов тяжких лап и хруст ломаемых костей эмеиных воинов, в глазах поплыли кровавые остатки пиршества чудовищного существа…

Шеллеа и другие Черви, находившиеся в святилище, смотрели на него выжидательно.

— Хорошо, — вымолвил наконец он. — Я пойду туда. Мне все равно, от кого принять смерть — от Змей или от этого кровожадного демона. — Он сжал в руке меч. — Я убью его и завладею чудесным талисманом!

— Это непосильная задача для смертного! — воскликнул Шеллеа. — Даже Герриг не решился на такой подвиг!

— Против гломов существует заклятье… — прошелестел мудрец. — Но мне оно неизвестно… Герриг унес его с собой в могилу… Значит, остается одно: сокрушить порождение ада с помощью меча. Другие гломы сквозь стены почуят его смерть и уйдут… Они уйдут все до единого… Страна будет спасена от нашествия в сотни раз более страшного, чем нашествие Змей… Другого пути предотвратить приход гломов я не знаю…

— Человек цепенеет при одном взгляде на глома, — пробормотал Шеллеа. — Как же тогда сражаться с чудовищем?..

— Того, кто его не видит, глом тоже не замечает… — загадочно ответил Шауш. — Пусть король, если он найдет в себе мужество выйти на единоборство с гломом, наденет на глаза повязку.

— Биться с гломом вслепую! — ужаснулся Шеллеа. — Это верная смерть!

Но мудрец умолк и глаза его закрылись. Он казался утомленным долгой беседой.

Крокки тоже молчал, задумавшись.

— Мне вспоминается игра, в которую я играл в детстве со своими сверстниками, — проговорил наконец он. — Потешный бой, в котором у обоих противников завязаны глаза. Каждый полагается на свое чутье… Это была веселая забава, я до сих пор вспоминаю о ней с удовольствием, — улыбка раздвинула губы молодого короля.

Шеллеа в сомнении покачал головой.

— Бой с гломом — не детские шалости, — сказал он.

— Тебе известна дорога в Зал Танцующих Изваяний? — спросил Крокки. — Если известна, то мы отправляемся немедленно!

Услышав его возглас, Шауш встрепенулся. Едва заметным движением головы он велел приставить раковииу к губам.

— Даже если ты убьешь глома, взять браслет не так‑то просто, — прошептал он. — Два демона стерегут браслет. Первый демон — это глом. Второй — иссохшая мумия короля Геррига, которая оживет в тот миг, когда ты откроешь гробницу… И справиться с этим вторым демоном ты уже не сможешь при всем желании…

— Прах короля Геррига восстанет против меня, его прямого потомка? — в ужасе вскричал Крокки.

— Чтобы этого не случилось, — продолжал мудрец, — ты должен будешь оросить череп покойного мага своей кровью. Если демон — Хранитель Браслета признает ее и по ней удостоверится, что ты — действительно потомок Геррига, то он не только отдаст тебе волшебную вещь, но и объяснит, как ею пользоваться.

— Благодарю тебя, старец, — Крокки склонил голову. — Теперь я знаю, что мне надлежит делать.

— Прощай, Крокки, и да хранят тебя души твоих предков…

Глава VIII. Бой вслепую

Ползком, пятясь, Крокки выбрался из обители Шауша. За ним вышли Шеллеа и сопровождавшие его дворяне Рода Червей. Шеллеа хмурился и сокрушенно покачивал головой.

— Я могу проводить тебя до галереи, которая ведет в Зал Танцующих Изваяний, — сказал он, — подальше тебе придется идти одному.

— Я готов, — отозвался Крокки.

Шеллеа сделал знак приближенным и они построились в колонну. Шествие снова тронулось в путь по темным туннелям, но теперь, как заметил Крокки, они все время спускались вниз. И еще он обратил внимание на то, что колонна маленьких человечков постепенно таяла; к концу пути с владыкой и Крокки осталось не более двух десятков самых смелых представителей земляного народца, да и те дрожали от страха.

Крокки тоже испытывал его, и это была не вспышка, не внезапная оторопь, а ровное, постепенно усиливающееся чувство. Не раз ему приходилось подавлять в себе сильное желание повернуться и броситься назад — вверх по этим бесконечным туннелям и лестницам, к свету, к людям… Плечи его сводила дрожь, ноги двигались как деревянные. Вскоре уже трясся сам Шеллеа, а его приближение, сбившиеся в тесную толпу, даже завывали от ужаса. Безумием и смертью веяло из туннелей, в которые они спускались — с каждой минутой все медленнее, словно им приходилось проталкиваться сквозь невидимую вату. Но это не воздух сгущался, а первобытный, дикий страх, разлитый в атмосфере подземелий.

Крокки дышал тяжело и громко, как рыба, выброшенная из воды. Глаза застилал туман. Он шел пошатываясь, и когда человечки внезапно остановились, он едва не наскочил на них. Видимо, дальше идти они были просто не в состоянии.

— Отсюда, Крокки, тебе придется идти одному, — дрожащим голосом произнес Шеллеа. — Коридор будет дважды раздваиваться. Сначала ты выберешь правое ответвление, затем левое. Ты дойдешь до лестницы и, спустившись по ней, окажешься в просторной сводчатой галерее. Там ты наденешь на глаза повязку…

— Но здесь и без того царит кромешный мрак…

— Ты слишком хорошо видишь в нем, и это может тебя погубить. Вспомни способность гломов парализовывать тех, кто на них посмотрит?

— Хорошо, владыка, — согласился Крокки. — В галерее я надену повязку.

— Тебе придется положиться на свои органы слуха и обоняния, — продолжал Червь. — Они у тебя развиты неплохо, может быть даже лучше, чем у глома… Ты узнаешь о его приближении по мерзкому запаху, который исходит от него. Помнишь, что сказал Шауш? — «Того, кто его не видит, глом тоже не замечает»… В повязке ты станешь невидимым для него. Но он может догадаться о твоем присутствии по звуку твоих шагов… Ты должен быть предельно осторожен. Попытайся распороть его живот и выпустить наружу кишки: поверье утверждает, что для глома такая рана смертельна. Опасайся попасть к нему в объятия… И возьми еще на всякий случай этот нож…

Тут Крокки заметил, что два рослых Червя несли отточенный кинжал с витой рукояткой. Он тотчас схватил его. Это был добрый нож, настоящее боевое оружие с широким лезвием длиной в тридцать сантиметров, заканчивающееся тонким, как бритва, острием. Крокки улыбнулся. Он почувствовал себя увереннее, когда его рука ощутила тяжесть оружия. Меч он держал в правой руке, а нож — в левой; мощные мускулы его напряглись, готовые нанести удэры сразу с обеих рук.

Однако держать одновременно меч и нож было несподручно, а на голом теле Крокки, кроме рубинового ожерелья, не было даже пояса, за который он мог бы заткнуть подарок Шеллеа. Видимо, понимая это, владыка Червей приказал подать ему кожаный ремень с ножнами для кинжала и повязку, которую Крокки должен будет надеть перед встречей с гломом.

— Благодарю тебя, владыка, — поклонившись, молвил молодой король. — Ты сполна и многократно отплатил за мою ничтожную услугу. Если мне удастся вернуть трон, я не забуду о тебе.

И, простившись с Шеллеа, он углубился в туннель. Пройдя два поворота и спустившись по лестнице, которая оказалась нистолько длинной, что сверху не видно было ее конца, он очутился в просторной и прямой галерее со стенами и полированного черного гранита. Потолок был высокий, полукруглый и выложен из какого‑то более светлого омня. Галерея уводила в даль, которая терялась в туманной мгле.

Ноздри Крови уловили едва ощутимое зловоние, показавшееся ему знакомым. Он остановился, надел на лицо повязку, завязал сзади тугой узел и некоторое время стоял, прислушиваясь. Затем, держась рукой за стену, бесшумно двинулся вперед.

Чем дальше шел, тем настойчивее леденящий, сковывающий страх стучался в душу. Грудь и лоб Крокки покрылись бисиринами пота. Он ловил каждое движение вокруг себя, но ни единого звука не доносилось. Лишь удары учащенно бьющегося сердца отдавались в ушах, заполняя собой, казалось, все его сознание. Несколько раз он останавливался, чтобы отдышаться, унять эти оглушительные удары. С каждой минутой все больше сил уходило на борьбу с леденящим воздействием ужаса, который порывами накатывал на грудь и лицо. Не раз Крокки ловил себя на мысли сорвать повязку и броситься очертя голову назад, к лестнице. Но он упрямо встряхивал головой и сильнее сжимал рукоять меча. Только сконцентрировав волю и заставив себя отрешиться от мысли о смерти, он мог продвигаться вперед. Он чувствовал, что если он отдастся волнам страха, то неописуемый, сверхчеловеческий ужас убьет его.

Мерзкое зловоние усиливалось. Неожиданно впереди послышался едва уловимый шорох — как будто что‑то тяжелое, грузное перевалилось с одного бока на другой… Крокки продолжал идти, все время плечом чувствуя стену. Меч дрожал в его напрягшейся руке.

Сопение глома становилось все отчетливее. Тварь пока не замечала Крокки. Зато все первобытные, животные инстинкты пробудились в душе молодого короля и заклинали его бежать от надвигающейся опасности, ужас сжимал его горло ледяными пальцами, мутилось в голове. Глом зевнул с ужасающим ревом, потом поднялся и, встряхиваясь, завертел головой.

Холод смерти объял граэррца. Он вдруг ясно осознал, что в нескольких десятках метрах от него находится зло, настолько ужасное, что человеческий разум не в состоянии осмыслить его. Это зло вышло из самых глубин ада, и его зловонное дыхание было ни чем иным, как смердящим запахом преисподней.

В высоту бесформенное создание более чем в полтора раза превосходило человека, а габаритами напомииаяо слона. Его большая голова с жутким человекоподобным лицом нависала над выпуклым, волочащимся по полу животом; длинный уродливый нос торчал крючком; глаза казались стеклянными и невидящими, как у покойника; из полуоткрытого рта, усеянного ужасающей величины зубами, стекала желтоватая, липкая и зловонная слюна, которая сочилась на живот и отвратительным следом тянулась за гломом по полу. Все еще не видя Крокки, но очевидно, каким‑то телепатическим чутьем уловив его присутствие, чудовище беспокойно двинулось по галерее, то идя по направлению к человеку, то возвращаясь назад.

Крокки, пробираясь вдоль стены, понемногу поднимал меч, держа его острием вперед; при этом он поводил им из стороны в сторону, как бы желая удостовериться, что пространство перед ним свободно. Неожиданно меч задел стену, издав звенящий звук, который наполнил своды галереи пронзительным эхом. Почти тотчас в ответ взревел глом. Он повернулся и, грузно шлепая нижними конечностями, направился прямо на короля.

Крокки понял, что тварь почувствовала его присутствие. Не видя его, она тем не менее знала, где он находится. Он слышал шлепки ее тяжелых ног, приближающееся сопение, а мерзкое зловоние обдавало его всего, грозя отравить своими миазмами.

Крокки сделал шаг назад. Несколько мгновений его сверлила мысль о бегстве. Пожалуй, он мог бы удрать. Тяжелая и неповоротливая тварь вряд ли способна на быстрый бег. Но он вспомнил, что он король Граэрры и в его жилах течет кровь великого Геррига, который, может быть, в эти минуты смотрит на него из Заоблачных Высей. И, подняв меч, шагнул к адскому вурдалаку. Потом остановился и замер, поджидая приближающееся чудовище, готовый в любой момент всадить в него меч по самую рукоятку. Он ударит со всей силой отчаяния и этот единственный удар должен кончить схватку, иначе монстр попросту раздавит его своими чудовищными конечностями.

Каждая мышца вибрировала в теле молодого короля, слух напрягся до того, что казалось, уши Крокки стали глазами; дыхание зловещей твари и шлепки громадных жабьих ног яснее ясного говорили Крокки, с какой стороны приближается чудовище.

Глом, не видя короля, брел наугад, но все же направлялся прямо на своего противника. Крокки, кажется, уже даже кожей начал ощущать монстра. Он слегка присел, держа наизготовку меч. До глома оставалось пять шагов, четыре, три…

Крокки вдруг понял, что если он сделает сейчас выпад, то он проткнет мечом страшное чудовище. Но куда бить? Владыка Червей советовал бить в живот. Но где он? Гном воспринимался молодым человеком как нечто большое, грузное и омерзительно бесформенное, и тот удар, который он нанесет, мог угодить в лапу или в колено, не причинив чудовищу значительного–вреда, зато позволив ему задержать меч или даже нанести ответный удар своей могучей конечностью. Но надо было решаться. Глом приближался, в распоряжении Крокки оставались секунды.

Он вскрикнул и изо всей силы погрузил меч в приближающееся нечто, помогая удару тяжестью своего тела. Он целил в расчете пронзить живот глому, направляя меч вперед и вниз, но попал глому в лицо, точнее — в пасть. Меч ушел глубоко в глотку чудовищу, пропоров язык; глом судорожно всхрипнул; Крокки дернул руку с мечом назад, но рука вышла из пасти чудовища, а лезвие меча оказалось защелкнуто сомкнувшимися челюстями.

И в то же мгновение лапа монстра обхватила Крокки и с силой притянула к себе. Юноша уткнулся носом в отвратительно пахнущую шерсть, чувствуя, как когтистая лапа скребет по его спине, раздирая кожу в кровь. Крокки закричал от нестерпимой боли, рука его почти импульсивно метнулась к ножу, выхватила его и принялась наносить один удар за другим. Все они пришлись по животу глома, нащупанному Крокки под его головой. Глом заревел, задергался, задрал пасть, рев его зазвучал под сводами галереи как ужасающие громовые раскаты. Он облапил Крокки всего, когти впились королю в затылок, раскровавили бедра, смяли в кровь мышцы. Превозмогая боль, на грани потери сознания Крокки нанес последний удар в самый низ живота и острым, как бритва, лезвием распорол гломье брюхо. Из почти полуметровой раны повалили кишки.

Теряющий сознание Крокки содрогнулся всем телом и в тот же миг в объятиях глома был уже не человек, а барс, который мгновенно выскользнул из его лап. Барс был весь в кровавых ранах, но в облике животного Крокки немного пришел в себя.

В момент превращения в зверя повязка слетела с его головы, но какое‑то утробное чутье не позволило ему сразу взглянуть на чудовище. Лишь отскочив на несколько метров, он поднял на него глаза. И оцепенел. Монстр наконец тоже увидел его. Если бы у чудовища оставались силы, он приблизился бы и растерзал наподвижного Крокки в клочья. Но сил у него не было. Слизистый ком кишок, разбухая, все выпирал и выпирал из брюха монстра.

Глом тяжело завалился на бок и истошно, не переставая, ревел. Глаза его налились кровью. Он издыхал. Кишки его, спрессованные в желудке, вырвались на волю: объем выпирающей массы с каждой минутой увеличивался, студенистая кроваво–серая груда обволакивала глома и вскоре вся его мощная туша оказалась затоплена в разбухающем месиве. Оттуда еще некоторое время слышались вопли, но вскоре они затихли.

Прошел еще целый час, прежде чем барс смог пошевелиться. Онемение понемногу отпускало его. Он отполз подальше от страшной груды, прилег и, поскуливая, принялся зализывать раны. Какое‑то время он отдыхал, свернувшись в клубок и уткнув голову в лапы.

Крокки поднялся с пола в облике человека. Груда кишок, в которой захлебнулся глом, пузырилась, распространяя невыносимое зловоние, и быстро оседала. Из нее все отчетливее выступала уродливая туша страшного существа, лежащего на боку. Глом в последние мгновения перед смертью пытался закрыть страшную рану на животе, свести лапами ее разодранные концы, но это ему не удалось. Кишки выпирали с такой силой, что глом уже не в состоянии был их удержать. В таком виде его и застигла смерть.

Крбкки с дрожью ужаса вглядывался в обитателя адской бездны. Страшное лицо молстра было искажено в судорожной гримасе. Рассеченный язык вывалился из раскрытого рта и кровоточил. В расщелине между клыками торчал меч. Крекки, уперевшись ногой в гломову морду, с силой выдернул лезвие из клыков. Нож остался где‑то под брюхом монстра и был погребен в зловонной пруде, искать его он не стал.

Сжимая в руке меч и морщась от боли в ранах, которыми были покрыты его спина, плечи и голова, Крокки двинулся вперед — туда, где галерея вдали сужалась в неяркое голубое пятно.

Глава IX. Демон и Танцующие Изваяния

Идя, он оставлял на полированном полу кровавые отпечатки босых ног. В голове бушевало пламя, ныло все тело — на нем, казалось, не было живого места. Временами стены начинали качаться вокруг граэррца, туман заволакивал глаза и он останавливался, чтобы перевести дух. Затем, собравшись с силами, он вновь продолжал движение навстречу голубому свету.

И вот, наконец, он вступил в громадный круглый зал с необъятным купольным потолком. В его зените сверкал небывалой величины голубой бриллиант, который, похоже, постоянно вращался. Он‑то и озарял помещение, а движение его граней создавало иллюзию световых волн, которые плавно ходили по стенам и полу.

Оглядевшись, Крокки понял, что это и есть Зал Танцующих Изваяний. Вдоль стен здесь высились чудовищной величины статуи, вытесанные из темно–серого камня. Статуи изображали пляшущих фурий. Лишь ноги и торсы их походили на женские, все же остальные части тела были уродливы, мерзки и страшны, никакими словами невозможно описать многочисленные руки–клешни и чудовищные многоглазые головы. Крокки с затаенным трепетом разглядывал страшилищ. Он мысленно убеждал себя, что бояться их нечего, что это всего лишь каменные истуканы, но инстинкт шептал ему, что это зло, такое же гибельное для него, как гломы, и он чувствовал, как кровь леденеет в его жилах. С немалым трудом он заставил себя оторвать завороженный взгляд от сатанинских созданий и оглядеть пустынную внутренность Зала.

В центре его возвышалась небольшая прямоугольная гробница из черного мрамора, верхняя створка которой была немного сдвинута. Крокки приблизился к ней, недоумевая, почему неведомые могильщики так небрежно обошлись с королевским саркофагом, не поставив на место крышку. Он уперся в нее обеими руками и она начала понемногу сдвигаться. Вскоре она сместилась настолько, что показалось лежавшее в глубине гробницы мумифицировавшееся тело. Желтый череп царственного покойника растрескался и высох, черные провалы глаз были устремлены, казалось, прямо на Крокки.

Дрожь ужаса пробежала по телу молодого короля. Ему вспомнились слова Шауша о демоне, стерегущем браслет. Чтобы умилостивить загробного стража, надо оросить собственной кровью череп покойника. Две глубокие раны еще кровоточили, И Крокки не составило особого труда набрать в ладонь–немного красной жидкости. Но когда он наклонился над усопшим, рука мертвеца вдруг вскинулась и иссохшиеся пальцы впились ему в горло. В безумном страхе Крокки схватился за страшную конечность, силясь оторвать ее от своей шеи. При этом брызги крови с ладони попали на руку скелета, и в тот же миг ее хватка ослабла, а потом чудовищная рука и вовсе отдернулась. Череп, как почудилось Крокки, слабо качнулся — похоже, кивнул. Крокки ладонью провел по ране на бедре, вновь собирая кровь, затем поднес ладонь к черепу и вылил кровь на лоб, пустые глазницы и щербатый рот.

Спустя минуту из глубины черепа прозвучал голос, похожий на отдаленные раскаты грома:

— Крокки…

— Это я, — прошептал пораженный Барс. — Я пришел за чудесным браслетом, который может избавить Граэрру от нашествия Змей. Браслет должен лежать в этом гробу… Король Герриг ты или демон, — отдай его мне и научи им пользоваться! Глубокий вздох исторгся из оскалевного рта.

— Герриг далеко отсюда, он постигает высшую мудрость в Запредельных Сферах…

— Значит, со мной говорит демон — Хранитель Браслета?

— Да, и я узнал тебя, Крокки. В твоих жилах течет кровь того, кто меня поставил здесь…

— Но где браслет? — Юноша обшаривал глазами внутренность гробницы, но не находил в ней ничего, кроме мумии. — Шауш сказал, что он должен быть здесь…

— Он и был здесь, — как стон, прогудело из черепа. — Несколько лет назад сюда проникла королева Змей… Ей удалось обмануть бдительность глома, проникнуть в Зал и вскрыть гробницу. — Я не смог воспрепятствовать ей… Она произнесла заклинание, которое сковало меня и продержало в неподвижности, пока она снимала с руки мумии колдовской талисман… Швазгаа происходит из старинной жреческой фамилии Рода Змей, ей известны многие тайны, и власть над своими сородичами она захватила с помощью магического искусства. Она замыслила покорить весь мир, и единственное, что ее сдерживало — это существование браслета короля Геррига. Но теперь, когда он у нее в руках, она может не бояться возмездия…

— Значит, браслет пропал? — пораженный, воскликнул Крокки. Глаза его затуманились слезами. — В таком случае, исход борьбы за корону Граэрры решится в открытой битве. Барсы покажут, на что ни способны! Змеи будут разбиты и выброшены из страны!..

— Вам с ними никогда не справиться, — ответил хранитель браслета. — Мечи бессильны против колдовства…

— Но и Швазгаа с помощью одной магии никогда бы не захватила Граэрру! — возразил Крокки. — Я вижу, что мой приход сюда был напрасен. Прощай, демон.

— Послушай! — прозвучало из черепа. — Мне не удалось сохранить браслет, но я знаю, где он находится. Я незримо сопровождаю его повсюду, и моя невидимая плоть постоянно витает возле него. Лишь в эти минуты, когда ты потревожил гробницу, — я вернулся сюда, чтобы узнать, кто осмелился на такое светотатство…

— Что? Ты знаешь, где браслет? — насторожился Крокки. Он обеими руками схватился за край гробницы и вперил взгляд в череп. — Памятью моего прославленного предка заклинаю: говори!

— Браслет хранится в голове Сеапсуна — демонического полуразумного существа, которому Род Змеи приносит человеческие жертвы. Достать талисман можно, если выбить Сеапсуну правый глаз и просунуть в глазное отверстие руку.

— Сеапсун… — в ужасе пробормотал Крокки. — Но это же страшный огнедышащий змей, драться с ним бесполезно… У него каменное тело, которое не возьмет ни меч, ни топор…

— Разумеется, Швазгаа знала, куда спрятать свое сокровище, — согласился демон. — В настоящее время Сеапсун в сопровождении многочисленного отряда воинов и жрецов из Рода Змеи направляется к столице Граэрры, чтобы пожрать предназначенных ему в жертву пленников. О том, что смерть Змеиного Рода хранится в его черепе, из живущих знают только Швазгаа и теперь ты, Крокки…

Голова короля удрученно поникла.

— Одолеть Сеапсуна невозможно, — простонал он. — С ним ничего не сделает даже целая армия…

— Сеапсун не бессмертен, — возразил демон, — хотя справиться с ним, действительно, не сможет никто из людей. Он погибнет, только если убьет сам себя.

— Убьет сам себя? — Крокки встрепенулся. — Но как такое может случиться?

— Не знаю… — после молчания отозвался голос из черепа. — Взгляни на потолок, вокруг светящегося карбункула выбит в граните змей, удивительно похожий на чудовищного Сеапсуна…

Крокки запрокинул голову. Барельефный змей, свившись вокруг голубого камня в кольцо, пастью заглатывал собственный хвост. Крокки это показалось необычным.

Возможно ли, чтобы змей, такой громадный, живучий и грозный, как Сеапсун, начал пожирать часть собственного тела?

Он вновь обернулся к мумии, и демон, предвидя его вопрос, заговорил:

— Сеапсун живет сотни лет, питаясь человечиной. Он жаден до людского мяса и может пожирать пленников тысячами, не в состоянии насытиться… Своих жертв он преследует неторопясь, но с завидным упорством, и в конце концов неминуемо настигает их, заглатывая чудовищной пастью…

— Может быть, против него есть какое‑нибудь Магическое средство? — нетерпеливо перебил его Крокки.

— Сеапсуи подчиняется только королеве Швазгаа, а она по доброй воле никому не выдаст тайну власти над ним.

Услышав этот ответ, Крокки тяжело вздохнул. Как бы там ни было, но теперь ему предстоял нелегкий выбор: либо он отправится к армии барона Урро, чтобы в дальнейшей борьбе положиться на доблесть своих сородичей, либо вернется в столицу и попытается тайком проникнуть в Бронзовый Замок. О борьбе с Сеапсуном нечего и думать. И с потерей колдовского браслета придется смириться. Идея же проникнуть в покои Швазгаа показалась ему хотя и рискованной, но вполне осуществимой при его отличном знании секретных коридоров и комнат Замка. Если он прикончит колдунью, то змеиная армия будет деморализована и успех в войне склонится на сторону Барсов.

— Я благодарен тебе за сведения, которые ты мне сообщил, — сказал он, — хотя не знаю, насколько они окажутся мне полезны. Я возвращаюсь ни с чем, и чувствую, что испытания, которые мне предстоят, во много раз тяжелее, чем бой с гломом.

— Насчет испытаний ты прав. Первое из них ожидает тебя уже здесь, в этом Зале, — голос демона становился все тише. — Изваяния — это стражи входа в преисподнюю и я не властен над ними…

Крокки, оглядевшись, заметил, что волны голубого света, скользящие по стенам, как‑то странно действуют на каменных истуканов. Конечности исполинских фурий явственно шевелились, подчиняясь какому‑то неслышному ритму. Танцующие взмахи ног с каждой минутой делались отчетливее, клешнеобразные руки дергались и изгибались, покачивались тела и тряслись чудовищные головы.

Зрелище было до того жутким и завораживающим, что Крокки некоторое время сидел у гробницы, глядя, как зачарованный, на оживших великанов.

Потом у него, видимо, помутилось в глазах. Он решил, что теряет рассудок: статуи сошли со своих мест и хороводом двинулись вдоль стен! Пошатываясь, он поднялся, взял меч и двинулся к сводчатой арке, ведущей в знакомую галерею. Но великаны, танцуя, двигались по всему периметру Зала и вход в арку оказался почти совершенно перегорожен их гигантским ногами.

До слуха Крокки начал доходить дробный топот тяжелых ступней. Топот нарастал и гулким эхом отдавался под сводами. Крокки, вытирая со лба ледяной пот, вглядывался в сумеречную глубь галереи, которая то открывалась перед ним, то вновь заслонялась опускающимися ногами. Отчаяние охватило его. Он понял, что оказался в ловушке. Великаны будут танцевать, загораживая вход в арку до тех пор, пока он не погибнет от жажды и голода! Не владея собой, с исступленным криком он бросился вперед, стремясь прорваться в спасительную тьму галереи. Лучше мгновенная гибель под каменной ступней, чем муки медленной смерти! Гранитная нога с грохотом опустилась прямо перед ним, затем тотчас поднялась и королю, чтобы не угодить под вторую ногу, пришлось в последний момент схватиться за исполинский палец.

Танцующая великанша, казалось, даже не заметила повисшего на ее ноге человека — как ни в чем не бывало, она продолжала движение в хороводе. Крокки для нее был не тяжелее пушинки. Между тем граэррец из последних сил цеплялся за выступ в каменном мизинце. Вместе с ногой он взлетал и опускался, ветер свистела его ушах, в глаза бросались то потолок с голубым камнем, то пол, то изгибающиеся в танце фигуры оживших статуй. В зубах он стискивал лезвие меча, отвратительно пахнущее гломом. Даже в эти критические минуты он не желал расставаться со своим стальным другом.

Грохот каменных ног усиливался, и постепенно в него начали вплетаться исступленные вопли и дикий, нечеловеческий смех. Смертельный ужас душил короля, его лицо заливали пот и кровь, струившаяся из раны на лбу, в глазах стояли слезы отчаяния. Он стонал сквозь сжатые зубы и мысленно взывал к душе покойного Геррига:

«Спаси, спаси меня, мой славный предок, чей дух незримо витает в этом страшном Зале! Клянусь, если я вырвусь отсюда, то сделаю все, чтобы избавить Граэрру от гибели и вернуть трон, данный тобою в наследование?.. Еще минута, и я погибну… О, Герриг… У меня нет больше сил держаться… Проклятые истуканы совсем взбесились… Спаси меня! Спаси!»

Его обессилевшие пальцы разжались и он, скользнув с каменной ноги, полетел куда‑то вниз и вбок, при этом получив круговое ускорение при повороте гигантской конечности. Он упал, больно ударившись руками и коленями о каменный пол. Где‑то рядом звякнул меч. Крокки распластался на полу, вжал голову в плечи и весь напрягся, ожидая, что сейчас его неминуемо раздавят ступни танцующих страшилищ. Но секунда проходила за секундой, прошла целая минута, а каменные пятки все не превращали его в мокрое пятно…

Крокки приоткрыл глаза. Он лежал под сводчатой аркой, а входа Зал преграждали исполинские скачущие ноги. Они со свистом рассекали воздух в считанных сантиметрах от него. До меча, который лежал на расстоянии метра от Крокки, уже невозможно было дотянуться пятки Танцующих смяли и истоптали его.

Сколько он пролежал так, радуясь и удивляясь чуду, Крокки не помнил. Движения гранитных стражей, между тем, замедлялись, грохот тяжелых ног затихал. Статуи все плотнее прижимались к стенам Зала, пока наконец не остановились и не застыли, сделавшись тем, чем были — безмолвными и неподвижными истуканами. Лишь волны голубого света продолжали размеренно струиться по их страшным фигурам.

Крокки, в ужасе оглядываясь на них, бросился бежать. Даже смердящий труп глома, встретившийся ему по дороге, не казался ему таким жутким, как этот Зал. Он убегал от него все дальше и дальше во тьму галереи, пока арочный вход не сделался светящейся точкой за его спиной и окончательно не сгинул во мраке.

Задыхаясь, еле живой от слабости и ужаса, Кроккк взбежал по знакомой лестнице. Миновав ее, он промчался несколькими темными коридорами и, наконец, увидел с десяток крошечных, как светляки, огоньков. Это, держа фосфоресщфующие фонарики, дожидались его люди из рода Червя, оставленные здесь их владыкой.

Глава X. Я не призрак, восставший из гроба!

Черви наложили на раны короля какую‑то мазь, отчего все тело Крокки нестерпимо заныло. Юноша около двух часов лежал, не в состоянии пошевелиться. Затем ему дали выпить вина, и он поднялся, со стоном расправив израненное, саднящее тело.

Идя за земляными людьми по древним каменным туннелям, он потерял счет часам. Видимо, и его провожатым нечасто приходилось пользоваться этими коридорами, потому что путь им иногда преграждали какие‑то разломы в полу. Эти пропасти, образовавшиеся, по–видимому, в результате землетрясений, приходилось долго обходить другими коридорами.

И все же, несмотря на препятствия. Черви уверенно вели Крокки к выходу из подземного лабиринта. Они карабкались по различной ширины и крутизны лестницам, несколько раз им приходилось протискиваться внутри узких цилиндрических колодцев, цепляясь за прорубленные в стенах выемки; остаток пути Крокки вынужден был преодолевать ползком настолько сузился проход, а у самого выхода туннель и вовсе сделался похожим на кротовью нору. Крокки пробирался по нему с немалым трудом, вытянув вперед руки и усиленно работая плечами, локтями и коленями. Лаз, в диаметре едва превосходя человеческую голову, сдавил его со всех сторон. Крокки уже не видел провожатого, ушедшего далеко вперед, да ему это и не требовалось — в лицо граэррцу веяло воздухом, и это был не затхлый, пахнущий пылью и плесенью воздух подземелья, а ветер лесов и равнин, настоянный на свежести цветущих трав.

Крокки энергичнее заработал локтями и вскоре руки его выскользнули из норы, а вслед за ними и голова. Крокки весь выбрался из замшелого отверстия между корнями старого дуба и огляделся.

Он находился на окраине леса. Невдалеке виднелось распаханное поле, а еще дальше открывался вид на просторную равнину, лежавшую в низине, на далекие, озаренные закатом дома граэррской столицы и вздымавшуюся в небо скалу, увенчанную зубчатыми стенами и башнями Бронзового Замка.

Возле Крокки стоял бледно–серый человечек, который тушил свой крохотный фонарик. Человечек степенно откланялся и, не сказании слова, обернулся червяком. Через минуту он ушел в землю.

Крокки остался один на лесной опушке. Сгущались вечерние сумерки; на небо высыпали звезды. Юноша втянул ноздрями воздух и нырнул в густые травяные заросли, влажные после недавнего дождя. Он долго катался в травах, впитывая их свежесть и запахи, а поднялся он черным и бесшумным как тень быстроногим барсом. Блеснули при свете звезд его горящие глаза, полыхнуло пламенем рубиновое ожерелье.

Чутко прислушиваясь к лесным звукам, большая черная кошка направилась вдоль кромки леса к усадьбе графа Сондиа — одного из самых верных сподвижников граэррских королей. Но на том месте, где еще недавно стоял богатый дом, теперь дымился пепел и чернели остовы обгорелых стен. Вокруг не было ни души. Крокки, отправившегося дальше, сопровождали лишь тишина и запах гари. То здесь, то там виднелись трупы, основательно обглоданные Гиенами, которые прошли здесь вслед за змеиной армией.

Барс скользил вдоль кромки леса, стараясь не показываться из зарослей. В любой момент можно было нарваться на отряд воинов Змеи или на мародеров–гиен, а связываться с ними у него не было никакого желания. Он был голоден, смертельно устал и все тело его, несмотря на мазь, ныло от ран. Он останавливался и замирал всякий раз, когда до его слуха долетали звуки, которые казались ему подозрительными.

Всюду он видел одно и то же: опустошенные поля, поваленные заборы, остовы сгоревших домов, обглоданные до костей трупы. Кое–где торчали колья с насаженными на них человеческими головами. Крокки, вглядываясь, с содроганием узнавал обезображенные черты кого‑нибудь из своих соратников.

За лесом начинались владения герцога Вальеро из Рода Леопарда — одного из ближайших друзей Крокки, с которым молодой король не раз бился плечо к плечу в походах против мятежных западных баронов, охотился и пировал. Герцогская усадьба была разрушена, но уцелели подворья. Крокки перемахнул через забор и прокрался к домику привратника — пожалуй, единственному строению, которого не коснулось пламя пожара. Тут он удвоил бдительность. Можно было напороться на целый отряд Змей, вставших здесь на постой, или на Гиен, которые могли поднять шум и привести сюда своих зеленолицых хозяев.

Подкравшись к дверям, Крокки увидел, как из них выходит высокий стройный человек в оранжевом камзоле, в берете с длинным, опускающимся до плеча пером и в охотничьих сапогах. Барс обернулся человеком.

— Вальеро — тихо окликнул Крокки, подымаясь с земли.

Хозяин поместья с возгласом недоумения повернул голову и шагнул назад при виде обнаженной мускулистой фигуры с рубиновым ожерельем на шее.

— Кто ты? О ужас!.. Во имя всего святого, — побледнев, он отмахнулся сиг Крокки, словно увидел привидение. — Пришелец из черных глубин Смерти, зачем ты явился в наш мир? Чего тебе надобно от меня? Я был твоим верным другом и вассалом…

— Перестань трястись, — спокойно сказал король. — Ты не ошибся, это я, Крокки, но не призрак, восставший из гроба, а такой же, как ты — из плоти и крови.

Дрожащий от страха Вальеро, после минутного замешательства, все‑таки осмелился приблизиться к таинственному гостю и заглянуть ему в лицо. Крокки вышел из тени от дома на звездный свет.

— О небеса! Покойный король! — сдавленным шепотом воскликнул Вальеро.

Он торопливо стянул с головы берет и опустился перед Крокки на одно колено.

— Но в самом деле, откуда ты взялся, государь? — зашептал он и тревожно оглянулся по сторонам. — Это чудо, в которое я до сих пор не верю, хоть ты и стоишь передо мной… Ведь я был на том пиру в цитадели Бронзового Замка, когда ты, отпив из кубка, упал замертво. Твои глаза остекленели, дыхание прервалось и сердце перестало биться. Все поняли, что тебя отравили, а Змея, которая подала тебе яд, была тут же схвачена и живьем брошена в пылающую утробу камина! Ты весь день пролежал в часовне Замка вместе со своим братом — королем Эрго, а потом, по распоряжению Аримбо, вас обоих положили в гробы и отнесли в подземелье, в королевскую усыпальницу… Я сам, своими руками укладывал тебя в гроб, будучи абсолютно уверен, что ты мертв!..

— Это был не смертельный яд, Вальеро, — ответил Крокки. — По приказу змеиной королевы меня погруэили в летаргию. Я очнулся в гробу и лишь случайность избавила меня от ритуальной гибели в утробе ведьмы… Но поговорим об этом потом. Сейчас я нуждаюсь в целебных мазях, хорошем куске мяса и добром вине.

— Прости, государь. Я вижу кровоточащие раны и пыль на твоем теле, а в глазах — голодный блеск. Я утомляю тебя своими разговорами, в то время как ты нуждаешься в пище и лечении… Теперь я окончательно уверился, что ты не призрак. Ты законный король Граэрры, ты Крокки из царственного Рода Барса. Еще раз прости, но когда я увидел тебя, я чуть не лишился чувств от ужаса. Ведь я был доподлинно уверен в твоей смерти…

Суеверный страх Вальеро прошел, но шепот его был взволнованным и он не переставал озираться по сторовам.

— Окрестности столицы кишат змеиными лазутчиками, — сообщил он. — Они ползают в своем змеином обличье, проникают в дома и подслушивают, следят за уцелевшими жителями Граэрры. Сегодня в моем доме весь день торчала одна зеленокожая тварь, которую мне пришлось угощать отборным мясом. Но час назад она убралась, так что нас никто не увидит…

Вальеро, в движениях которого сквозило что‑то паническое, провел короля в дом. Они прошли узким темным коридором и оказались в просторном помещении с бревенчатыми стенами и узкими, как бойницы, окнами. У одной из стен пылал большой камин, на котором стоял противень с кусками жарящегося мяса. Вальеро задвинул массивный засов, погасил обе свети, горевшие на простом дубовом столе, и единственным освещением комнаты осталось пламя в камине.

— Мясо уже прожарилось, — сказал он, беря ухват и доставая из камина противень. — Будет лучше, если мы не станем беспокоить слуг, — добавил он, — я и сам могу обслужить тебя. Тут есть бутыли со старым каротским вином и склянка с мазью из травы семицвета… Позволь мне смазать твои раны.

Крокки растянулся на лавке, после чего Вальеро теплой водой промыл разрезы на теле короля, оставшиеся от когтей глома. При этом Вальеро принюхивался и непроизвольно вздрагивал.

— От твоих ран веет ужасом преисподней, государь, — пробормотал он. — Не иначе, ты дрался с самим дьяволом…

— Считай, что это правда, — отозвался Крокки, морщась от резкой боли, когда Вальеро начал смазывать его раны. — В подземельях я насмотрелся таких ужасов, каких другому хватило бы на всю жизнь. Подвалы Бронзового Замка полны тайн и кошмаров, туннели представляют собой настоящий лабиринт. Змеиные лазутчики проникли туда во время осады, и в решающий момент отряд Змей ударил осажденным в спину…

— Я был среди защитников Замка и готов засвидетельствовать, что это не было для нас неожиданностью. Несколько наших людей стояло на страже в нижних помещениях, но, видимо, их было слишком мало. К тому же после погребения обоих королей среди воинов воцарилось уныние, никто больше не верил в благоприятный исход войны. Один лишь Аримбо старался поддерживать среди граэррцев боевой дух, но от его усилий было мало проку, А когда начался последний штурм и мы поняли, что Замок пал, он с группой соратников не пожелал сдаться в плен и с боем прорвался в подвалы, рассчитывая скрыться там от преследователей. Дальнейшая судьба его мне неизвестна…

— Аримбо погиб, — сказал Крокки, подымаясь с лавки и расправляя ноющие члены.

Вальеро подавленно молчал. Он поставил на стол мясо и вино. Крокки без всяких церемоний взял кинжал и присел на скамью. Ел он жадно и быстро, отрезая большие куски и отправляя их себе в рог. Каждый кусок он запивал добрым глотком золотистого каротского вина.

— Мой король, — снова заговорил Вальеро. — Ты вправе осуждать меня…

— Оставим это! — воскликнул Крокки. — Верность твоя и мужество мне известны. Осуждать тебя за то, что ты не присоединился к кучке безрассудных храбрецов Аримбо? С моей стороны это было бы глупо…

— Нас охватило отчаяние, когда змеиное войско взяло нас в клещи, многие были настолько подавлены, что не могли держать в руках меч… — при воспоминании о страшных минутах падения Бронзового замка Вальеро закрыл лицо руками. — Тем, кто ей покорились, Швазгаа сохранила жизнь, но наложила дань, которая многих пустит по миру. Но что нам оставалось делать? Король Эрго был убит, ты тоже считался погибшим, граэррское дворянство частью было перебито, частью взято в плен.

Наследника престола нет. Три дочери короля Эрго, согласно древним законам престолонаследия, не могут претендовать на трон — его занимают только потомки Геррига по мужской линии. Всем стало ясно, что с твоей смертью династия Барсов прервалась, а это не сулит ничего, кроме новых распрей. Нет никого, кто бы мог встать во главе Граэрры…

— А барон Урро?

— Все знают, что его права на престол крайне сомнительны, хоть он тоже Барс. Таких претендентов, как он, в горах Зиггара найдется не один десяток. Там чуть не каждый барон мнит себя потомком Геррига. Уже сейчас уцелевшее граэррское дворянство открыто ропщет, Урро никто не считает достойным короны, многие помнят то открытое неповиновение, которое он выказывал королю Эрго…

— Но Урро и его армия— это сейчас единственная сила, которая способна обломать хребет змеиному воинству! Вальеро покачал головой.

— Боюсь, государь, что эта надежда призрачна, — сказал он. — Урро ведет с собой не более двух тысяч бойцов, Змей же вторглось в Граэрру несколько сот тысяч…

— Откуда у тебя такие сведения? — воскликнул пораженный король.

— Поначалу я и сам не поверил, решив, что это слухи, которые распространяют шпионы Швазгаа. Но потом я пять дней и ночей своими собственными глазами наблюдал, как мимо моего дома ползет великое множество зеленокожих гадин. Это была лавина гадов, целая змеиная река, и смотреть на это было страшно! Скользкие отродья… — Вальеро понизил голос и снова огляделся, — затопили всю Граэрру! Барон Урро безумец! Только безумец или слепец может бросить вызов сатанинскому полчищу, ведомому ведьмой… Впрочем, по дошедшим до меня сведениям — Урро вовсе не собирается освобождать столицу и Бронзовый Замок… Его цель — сплотить под своими знаменами всех, кто не признал власти Змей. А число таких с каждым днем растет. Большинство замков и городов Севера и СевероЗапада отказались подчиниться змеиной королеве — может быть, потому, что ее воинство не успело до них добраться. Урро со своим отрядом, по всей видимости, направляется именно туда, чтобы возглавить сопротивление. Оттого‑то колдунья и устроила разлив Лаиса, ей важно задержать мятежного барона…

— Она уже возложила на себя корону Граэрры? — хмуро спросил Крокки.

— Мне присылали приглашение явиться на церемонию коронации, но я сказался больным, — ответил Вальеро. — Церемония должна начаться завтра утром, потому что назавтра намечено прибытие в столицу их обожествленного чудовища — Сеапсуна…

Крокки вздрогнул и отставил недопитый стакан.

— Сеапсун движется к столице? — переспросил он.

— Ныне ночью этого громадного змея должны провезти по ларортской дороге. Она, кстати, пролегает недалеко отсюда…

— Сколько воинов сопровождает его? — быстро спросил Крокки, вперив в герцога пристальный взгляд:

— Не знаю, государь…

— Мне нужны бойцы, Вальеро! — король встал так резко, что опрокинул стул, на котором сидел. — Нужны кони и вооруженные бойцы! Сеапсуна провезут здесь, совсем рядом, — прошептал он еле слышно. — Такого удобного случая больше не представится…

Он в волнении прошелся по комнате и остановился возле камина. Багряное пламя озарило сбоку его стройную смуглую фигуру, словно вытесанную из цельного куска черного мрамора. Сверкнули рубины на его шее, глаза сощурились, словно бы устремив взгляд внутрь себя.

— Пойми, Вальеро, что сейчас, даже с небольшим отрядом, мы можем изменить ход всей войны! — глухо проговорил он, сжав кулаки. — Если нам удастся перебить охрану, сопровождающую Сеапсуна…

— Уж не хочешь ли ты сказать, что вся сила змеиного воинства заключена в этом змее? — изумился Вальеро.

— Да, именно в нем! Я получил эти сведения у самых врат преисподней, столкнувшись с существами столь страшными, что от одного воспоминания о них меня бросает в дрожь. В черепе Сеапсуна заключена не только сила Змей, но и их гибель… Если Сеапсун достигнет столицы, то мы уже не сможем до него добраться. Там он будет под охраной всего змеиного воинства. Только здесь, ночью, на этой безлюдной лесной дороге, с отрядом верных людей, мы можем попытать счастье. Так что же, Вальеро, неужто рассеялись бойцы, способные встать на защиту Граэрры?

— Такие люди есть, — ответил герцог. — Подожди меня здесь.

Он вышел за дверь и, взойдя на террасу, с минуту стоял, оглядываясь и прислушиваясь к тишине. Затем он издал негромкий свист, похожий на голос ночной птицы. Тотчас от кустов у полуразрушенной ограды отделилась тень и, прижимаясь к земле, бесшумно помчалась к Вальеро.

У террасы это существо поднялось и оказалось невысоким коренастым человеком с крупными чертами лица и суровым, сосредоточенным взглядом. Одет он был в кроткую тунику. Герцог сделал ему знак следовать за собой.

Они вошли в комнату, где Крокки все еще стоял у камина, погруженный в раздумье.

— Государь, позволь представить тебе Лазго из Рода Собаки. Это один из моих преданнейших слуг. Он бился бок о бок со мной на стенах Бронзового Замка и дважды спас мне жизнь. Можешь положиться на него, как ни меня.

Лазго, услышав слов «государь», вздрогнул и вгляделся в темную фигуру. На лице его выразились страх и изумление, однако он в ту же минуту совладал с собой, опустился на одноколено и низко склонил голову.

— Располагай моей жизнью, мой король, — произнес он.

— Мне нужен отряд надежных людей, в том числе из Рода Лошади, — сказал Крокки.

— Тридцать вооруженных всадников соберутся на подворье поместья через полчаса, — ответил Лазго. — А если у тебя есть время, то я пошлю гонцов в лес, где скрываются гвардейцы короля Эрго, уцелевшие после битвы в Гремучем ущелье. Около сотни конников будет здесь через два часа.

— Нет, ждать мы не можем, — сказав король. — Пусть соберутся те, кто есть. Путь наш лежит к ларортской дороге, связывающей столицу с южными провинциями.

— Повинуюсь, государь, — Лазго встал, еще раз поклонился и вышел.

— Вальеро, мне нужны одежда и оружие.

— Одежду ты найдешь в этом шкафу, — ответил хозяин усадьбы, — а кое‑что из оружия я сохранил вот в этом сундуке, под ворохом старых одеял. Мечи, топоры и кинжалы Змеи конфисковывают в первую очередь… Что это? — он вздрогнул всем телом и обернулся в сторону приоткрытой двери, ведущей в чулан. — По–моему, там кто‑то есть…

— Я ничего не слышал, — Крокки пожал плечами. — Что‑то ты стал пугливым, Вальеро.

— Поневоле станешь таким, государь, когда змеиные лазутчики таятся чуть ли не за каждым углом… Я все‑таки пойду взгляну.

Крокки кивком отпустил его. Вальеро зажег свечу и, держа ее в одной руке, а в другой сжимая меч, крадучись приблизился к двери в чулан. Остановившись возле нее и прислушавшись, он просунул в темноту за ней сначала руку со свечой, затем шипел сам.

Крокки, перебрав несколько висевших в шкафу кафтанов и плащей, выбрал короткую удобную тунику. Едва он облачился в нее, как из чулана послышался какой‑то шум и сдавленный вопль. Одним прыжком очутившись у сундуга, он выхватил из труды оружия длинный увесистый нож и небольшой стилет и бросился с ними в чулан.

Для глаз Крокки, прекрасно видевших в темноте, не нужна была свеча, чтобы обозреть ужасную картину. С высокой балки под крышей свешивалось длинное змеиное тело, которое в несколько колец обвило несчастного Вальеро и, приподняв его над полом, стискивало в смертельных объятиях. Вальеро уже не сопротивлялся. Глаза его выкатились, лицо посинело, тело содрогалось в конвульсиях. На полу валялся его меч.

Крокки, вскрикнув, метиулся было на безжалостную рептилию, как вдруг справа, со стороны поленницы дров, на него бросилась вторая змея. Сверкнули два желтых глаза, разинуяась ужасная пасть, усеянная брызжущими ядом клыками. Крокки, почти не целясь, с разворота, метнул в нее кинжал.

Длинное лезвие застряло в шее гада так, что рукоятка торчала с одной стороны шеи, а острие — с другой. Но всаженный кинжал, казалось, только усилил ярость рептилии. Голова змея наклонилась и вскинулась вперед, намереваясь со всего размаху ударить Крокки в грудь, но Барс молниеносно отскочил, перехватил в правую руку стилет и ударил по змеиной голове острием снизу вверх. Сталь пробила нижнюю челюсть чудовища и застряла в верхней, словно наколов одну челюсть на другую. Тотчас огромное тело змея обвилось кольцом воцруг граэррца. Не имея возможности пустить в ход зубы, тварь попыталась задушить Крокки в своих объятиях.

Король крепко уперся в землю широко расставленными для равновесия ногами, свободной правой рукой выдернул торчащую в змеином теле рукоятку кинжала. Но едва в его руке оказалось оружие, как змей зашипел и отлип от него. Гадина обернулась человеком — голым зеленокожим детиной с перебитыми челюстями. С криком ярости Крокки бросился на него, противники стиснули друг друга в объятиях и покатились по полу.

Воин из Рода Змеи, силясь разжать объятия граэррца, одновременно пытался дотянуться рукой до валявшегося поблизости меча. Но Крокки в тот момент, когда зеленолицый уже почти достиг цели, нанес ему несколько сильных ударов кулаком по голове, а последним мощнейшим ударом перебил шею. Воин затих.

Но тут змей, который душил Вальеро, сбросил на пол свою бездыханную жертву и, свалившись с балки, тоже обернулся человеком. Крокки еще сидел верхом на его умирающем напарнике, когда убийца герцога с занесенным мечом подскочил к нему сзади. Лишь какое‑то утробное, унаследованное от предков чутье заставило Крокки стремительно отклониться в сторону и меч Змея со свистом рассек воздух в миллиметре от его плеча.

Крокки вскочил на ноги и в напряженном ожидании нового удара встал перед зеленолицым, держа в руке дымящийся от крови кинжал. Он оказался с ножом против меча: такое соотношение было не в его пользу. Скуластое лицо Змея оскалилось в злорадной ухмылке. Издав шипение, которым гады предупреждают свою парализованную жертву, он сделал выпад, направив острие прямо в грудь Крокки. Но тот, едва заметно качнувшись телом и уйдя от удара, вдруг кинулся вперед и упал: ничком к ногам своего противника. Тот даже не заметил взмаха руки, державшей кинжал. Крокки уже был в падении, когда брошенное им оружие вонзилось прямо в горло змеиному воину. Тот зашатался, захрипел, и в этот мяг Крокки дотянулся до его ног и одним энергичным рывком свалив его.

Через секунду король вскочил на упавшего, но в новых ударах надобности не было: из горла Змея хлестала кровь, а тело корчилось в агонии.

За спиной Крокки послышались шаги. В чулан вбежали Лазго и с ним несколько граэррцев. Они замерли, с ужасом переводя взгляды с задушенного Вальеро на зеленокожие трупы.

Грудь Крокки тяжело вздымалась. Целую минуту он не мог отдышаться после напряженного боя. Наконец спросил, подымаясь на ноги:

— Сколько людей готовы выехать?

— Шестьдесят один человек, — ответил Лазго, — из них тридцать два — из Рода Лошади. А если мы поскачем напрямик через лес, то к нам присоединятся еще сотни нолторы воинов, которые скрываются там.

Крокки засунул кинжал за пояс и подобрал с пола окровавленный меч.

— В путь! — коротко бросил он.

Собравшиеся на подворье всадники дружными криками приветствовали короля. Через минуту конный отряд, сверкая в звездном свете сталью доспехов и клинков, в полном молчании выехал со двора полуразрушенной усадьбы. Впереди скакали Лазго и Крокки, направляясь к темнеющему невдалеке лесу.

Глава XI. Змеиный бог

Переход через лес давал возможность значительно сократить путь, к тому же Крокки, по совету своего провожатого, повел отряд несколько севернее, сворачивая в самую чащобу. Передвигаясь среди могучих замшелых стволов, всадники внезапно услышали пронзительный свист и около полусотни воинов, выскочив из густого подлеска с длинными копьями преградили им дорогу. Однако, узнав Лазго и людей герцога Вальеро, они опустили оружие. Лазго объявил, что с отрядом скачет Крокки — король Граэрры, чудом спасшийся после падения Бронзового Замка. Это известие вызвало целую бурю воплей и радостных восклицаний. Новость мгновенно разнеслась по лесу, где нашли убежище несколько сот граэррцев.

Пятеро дворян, знавших Крокки, приблизились к королю и с явным недоверием оглядели его. Однако уже через минуту их недоверие сменилось сильнейшим изумлением. Перед ними на вороном коне действительно гарцевал Крокки, родной брат короля Эрго и его законный наследник. В этом не было никакого сомнения! Вся масса граэррцев, рассыпавшаяся по лесу пришла в движение, из укромных тайников вынималось оружие, люди из Рода Лошади оборачивались в животных и давали себя взнуздывать, предвкушая предстоящую скачку. Крокки выделил на сборы тридцать минут. Ровно через отмеренное время значительно увеличившийся отряд тронулся к ларортской дороге.

Выехав из леса, Крокки начал нетерпеливо погонять коня. На полном скаку перемахнув через две мелкие речушки и миновав рощу, Король и авангард его отряда достигли широкой и пустынной дороги, белеющей под звездами и теряющейся вдалеке среди холмов. Показались развалины сожженной деревни, где кое–где еще плясали языки пламени.

Крокки направил отряд прямо к ней. Унылое зрелище предстало глазам граэррцев. Возле обгорелых домов лежали обглоданные трупы их жителейвидно, Гиены здесь уже успели постараться. Конские копыта чуть слышно ступали по брусчатке; гнетущую тишину время от времени нарушало тонкое ржание.

Внезапно Крокки вздрогнул и прежде чем скакавший рядом Лазго успел насторожиться, привстал на стременах и с силой метнул кинжал куда‑то в темноту. Тотчас из тени под полуразрушенной стеной донесся чей‑то стон.

Тут только Лазго разглядел бьющегося в агонии человека из Рода Гиены. Кинжал по самую рукоятку вошел ему в грудь. Его напарник, глодавший вместе с ним труп, застыл от ужаса и во все глаза глядел на всадников. Конь под Крокки гневно заржал и поднялся на дыбы, стремясь копытами забить трупоеда, но король удержал его.

— Слушай, ты, падаль! — крикнул Крокки, обращаясь к Гиене. — Ты сохранишь свою вонючую шкуру, если скажешь, провозили ли здесь змеиного бога.

— Не видел, чтоб здесь кого‑нибудь провозили, господин, — запинаясь, произнес мародер. — Мы с товарищем задержались тут с вечера, и не то что змеиного бога, но вообще никого не видели на дороге, ни единой живой души…

— Лазго, — сказал король, — отправь дозорных вдоль дороги в обоих направлениях. Если заметят длинную повозку, запряженную мулами, пусть во весь опор скачут сюда.

Несколько всадников, прячась в придорожных зарослях, поскакали исполнять приказ короля. Крокки выехал на середину дороги и остановился, нетерпеливо вглядываясь вдаль. Ему показалось, что там, где дорога петляла среди холмов, зависло какое‑то пыльное облачко. Ночные сумерки и мглистая дымка скрадывали очертания, рассмотреть что‑либо было невозможно, оставалось дожидаться возвращения разведчиков.

Через полчаса те вернулись на взмыленных конях и доложили, что по дороге в направлении столицы движется многоколесная повозка, запряженная несколькими десятками мулов, и сопровождает ее целый полк воинов Рода Змеи. Что именно находится в повозке, они разглядеть не могли, сказали только, что она длинная и сверху накрыта рогожей. По неторопливости ее хода можно было сделать вывод, что внутри находится что‑то очень тяжелое.

— Это Сеапсун, проклятый бог Змеиного Рода! — крикнул Крокки, взмахивая мечом. — Его везут в Бронзовый Замок, чтобы принести ему в жертву тысячи граэррев! Уничтожим чудовище, и с ним кончится могущество Змей!

— Уничтожим! — раздались ответные крики. — Смерть Сеапсуну!

Отряд поворотил коней и, прячась в буйной поросли, окаймлявшей дорогу, поскакал к холмам. Граэррские всадники умели соблюдать тишину, а кони — скакать почти совершенно бесшумно. Слышался лишь глухой стук копыт, да иногда — бряцанье меча.

Наконец впереди показалась процессия, состоящая из множества пар запряженных цугом мулов, длинной повозки и нескольких сотен пеших змеиных воинов. Основная часть зеленолицых находилась позади повозки — колонна их длинной лентой растянулась на дороге. Крокки тотчас стало ясно, что платформа с Сеапсуном защищена плохо и решительный фланговый удар сметет ее немногочисленную охрану за считанные минуты. А те воины, что бредут за повозкой вдоль дороги, вряд ли успеют быстро прийти ей на помощь. Он обменялся с Лазго взглядами. Тот без слов понял короля, согласно кивнул и, обернувшись к всадникам, отдал им несколько коротких приказаний. Затем он поднес к губам рог и протрубил сигнал к атаке.

Внезапное появление конного отряда было полной неожиданностью для плохо видевших в потемках Змей. В их стане начался переполох. Однако сияние звезд давало все‑таки достаточного света, чтобы они могли рассмотреть нападавших, и к тому же Змеи были не из тех, кто так просто сдается. Зазвучали отрывистые команды зеленолицых начальников, призывавших воинов строиться в боевой порядок. Тишину ночи прорезал шум схватки.

Крокки и несколько его приближенных в первые же минуты боя прорубились к повозке. Ударом меча Крокки распорол рогожу, отбросил ее и все увидели ужасное чудовище, покоящееся на досчатом настиле. Это был змей двадцати метров в длину и около двух метров в толщину, выдыхавший густой черный дым. Граэррцы были достаточно наслышаны об этой страшной твари, пожиравшей людей тысячами, и при виде ее воинов Крокки охватил суеверный ужас. С воплями многие из них отпрянули, но Крокки прямо из седла прыгнул в повозку и бесстрашно взобрался на отвратительно скользкое и холодное змеиное туловище.

— Этой твари не стоит опасаться! — крикнул он оробевшим граэррцам. — Смотрите, она настолько тяжела, что не в силах даже приподнять собственную голову! Я иду по ее туловищу, а она только выдыхает дым и злобно шипит… Она не может дотянуться до меня своей пастью!..

Змей, зажатый с двух сторон бортами повозки, и впрямь только шипел и выпускал дым, не в состоянии что‑либо поделать с нахалом, вскочившим ему на загривок. Граэррцы осмелели. Сеапсун оказался не таким страшным, как они ожидали, тем более пример отваги им подавал сам король. Крокки двинулся по чешуйчатому телу к голове твари.

К этому времени змеиные воины окончательно пришли в себя. Они выставили копья и, прикрываясь щитами, бросились на Лазго и его бойцов. Возле повозки закипела отчаянная битва. Лошади граэррцев обернулись в людей, схватили топоры и мечи, которые были приторочены к их седлам, и вступили в схватку, сражаясь бок о бок с воинами других граэррских Родов. Пока к месту боя не успели подтянуться зеленолицые, следовавшие в арьергарде конвоя, граэррцы успешно сдерживали натиск. Они распрягли мулов, тащивших повозку, и те, обернувшись в людей, присоединились к отряду Крокки. Это была существенная подмога, потому что люди из Рода Мула славились богатырской силой и выносливостью, а те, которых освободили граэррцы, испытали к тому же кнуты и зверское обращение захватчиков, превративших их в рабов. Они дрались со своими притеснителями с небывалой яростью.

Тем временем Крокки беспрепятственно достиг головы чудовищной твари. Голова по своим размерам была несколько крупнее остального туловища. Помимо разинутой пасти, извергавшей дым, на ней выделялись два больших, каждый размером с тарелку, глаза, горящих как уголья. Крокки знал, что убить Сеапсуна невозможно, однако, проходя по громадному туловищу, он все же несколько раз попытался вонзить в него меч. Все его попытки были безуспешны. Меч лишь скользил по твердой, как панцырь, чешуе.

По мере того, как Крокки приближался к голове, тело Сеапсуна вибрировало все сильней, удерживать равновесие на нем становилось все труднее; возле головы Крокки вынужден был передвигаться ползком, каждую минуту рискуя свалиться со скользкого туловища, после чего змей, лишь слегка шевельнув своим мощным телом, мог раздавить его в лепешку.

Держа меч в зубах, Крокки подполз к правому глазу Сеапсуна. Демон говорил, что до чудодейственного талисмана можно достать рукой, если просунуть ее в глазное отверстие змеиного божества. Но прежде чем просунуть руку, надо было выбить Сеапсуну глаз, а это оказалось далеко не простой задачей. В этом Крокки убедился спустя четверть часа изнурительной долбежки по глазному яблоку чудовища. Он бил по глазу сначала лезвием, затем тяжелой рукоятной меча; крикнув одному из своих воинов, чтобы тот бросил ему сюда топор, он принялся с размаху бить по глазу топором, на холодной полусфере Сеапсуна глаза не появилось даже царапины.

Между тем битва возле повозки постепенно принимала неблагоприятный для граэррцев оборот. Основные силы конвоя наконец подтянулись к месту схватки, зеленолицые воины ожесточенно атаковали граэррцев и, пользуясь своим численным перевесом, начали оттеснять их от телеги со своим богом.

Крокки отчаялся выдолбить глаз. Послав бессильное проклятие по адресу Швазгаа, он спрыгнул с повозки и, сжав меч обеими руками, ринулся в самую гущу битвы. Меч его работал без устали, разрубая шлемы зеленолицых, дроби их челюсти и погружаясь в их горла. Рядом с ним пал, пронзенный сразу двумя копьями, Лазго. Теперь лишь редеющий отряд Мулов, вооруженных оглоблями и топорами, сдерживал натиск Змей, не давая окончательно сокрушить и опрокинуть граэррцев в придорожный ров.

Тем временем зеленолицые начали окружать сражающихся; три сотни их перебежало в ров и, поднимаясь оттуда, теснило граэррцев к повозке, преграждая путь к отступлению. Крокки велел нескольким своим воинам отбить у повозки правые колеса. Змеи поначалу в суете битвы не разгадали его замысел, а когда увидели, что вся повозка заваливается на правый бок, то было уже поздно. Тяжелая махина Сеапсуна, опрокинувшись на правый борт, проломила его, вывалилась из повозки и покатилась в овраг. Крокки и все воины, прежде чем телега завалилась, успели подлезть под нее и оказаться по другую ее сторону.

Сеапсун, катясь, сравнивал с землей все на своем пути. Зеленолицые в страхе бросились врассыпную, но многопудовая туша, набирая скорость, давила их десятками. Вопли и крики убегающих Змей огласили окрестность. Уничтожив добрую половину конвоя, Змей рухнул на дно оврага и остался лежать там, злобно поводя головой. Из его страшной пасти вместе с дымом выбивалось пламя, опаляя близлежащие кустарники.

Но несмотря на этот успех, граэррцев все же было гораздо меньше, чем их противников. Крокки был в отчаянии от того, что не удалось овладеть браслетом.

— Проклятая Швазгаа! — шептал он, в бессильной ярости нанося удары направо и налево. — Она знала, куда запрятать талисман! Из черепа это гадины его не сможет извлечь сам сатана!..

Бойцы, сражавшиеся рядом с ним, падали один за другим. Крокки и его немногочисленные соратники, отбивая яростный натиск зеленолицых, отходили к лесу. На востоке занималась заря; звезды бледнели в вышине. На дороге со стороны столицы показалось облачко пыли. И Змеи, и граэррцы всматривались в него с тревогой и надеждой. Но когда фигуры приближающихся воинов сделались различимы в рассветных сумерках, то оказалось, что это навстречу Сеапсуну движется отряд зеленолицых. Змеи встретили его восторженными воплями, а граэррцы — проклятиями. Воин из Рода Лошади, бившийся плечо к плечу с королем, неожиданно повернулся к Крокки и прохрипел, смахивая рукой пот со лба:

— Король, надо уходить! Я сейчас перекинусь в коня. Садись на меня и мы умчимся в лес, где осталось немало наших людей. Змеи не решатся преследовать нас.

— Спасайся, король! — раздалось несколько голосов вокруг Крокки. — Еще есть время, пока нас не окружили!..

Крокки в замешательстве опустил меч. Ясно, что битва проиграна. Браслетом овладеть не удалось. Единственным достижением можно было считать сброс Сеапсуна в овраг — по–крайней мере, это задержит движение чудовищного змея к столицеи отдалит гибель тысяч предназначенных ему в жертву пленников. Слабое утешение! Крокки яростно скрежетал зубами. Его воины были правы — оставаться здесь было чистейшим безумием. К тому же быстро светало, и глаза Змей обретали зоркость.

Крокки кивнул, и вдруг увидел невдалеке от себя граэррского юношу, из последних сил отбивающего натиск пяти окруживших его змеиных воинов.

— Превращайся в коня, — велел Крокки своему соратнику, — и подожди меня здесь. Я сейчас!

В несколько прыжков он оказался возле юноши. Первым же ударом он насмерть поразил одного из зеленолицых; вытащив дымящийся от крови меч из груди врага, Крокки обрушил его на шлем второго воина, шлем треснул, не выдержав страшного ударами голова Змея раскололась как тыква; третьим ударом он отбил сразу два меча, направленные против него, и протянул руку упавшему юноше.

Но тут несколько арканов взвилось в воздух, два из них захлестнули грудь и шею короля. Крокки зашатался, силясь удержать равновесие; ударом меча он перерубил одну веревку, но вторая, натянувшись, свалила его с ног. С криками: «Король! Король!» оставшиеся в живых граэррцы бросились к нему, но Змеи оказались проворнее, к ним подоспела подмога и в завязавшейся битве они имели успех.

Услышав, что в их руки попал король, они не стали убивать Крокки, лишь крепче связали его по рукам и ногам. Крокки превращался в барса, выл, рычал и пробовал кусаться, вновь превращался в человека и изрыгал проклятия на головы своих врагов, но к тому времени возле него уже не было никого из соратников. Отряд граэррцев был почти весь уничтожен. Лишь немногим удалось добраться до леса и скрыться под его спасительной кровлей.

Глава XII. Ритуальное пиршество

Тронный зал Бронзового Замка, где когда‑то короновался сам Герриг, был украшен геральдическими флагами графств и герцогств Страны Змей. На стенах висели черные гобелены с вышитыми на них золотыми изображениями драконов, возле трона четверо дюжих воинов держали громадное знамя с гербом королевы: белая змея, обвивающая черный меч. Сквозь распахнутые окна в просторный зал вливался утренний свет, озаряя мраморный пол, гобелены, флаги, толпу разряженных придворных и высокий, сверкающий бриллиантами трон, на котором восседала Швазгаа.

Перед троном, посреди свободного пространства, стояли три девочки, старшей из которых было семь лет, а двум другим и того меньше. Дочери короля Эрго предназначались в жертву змеиной королеве, что являлось важнейшей частью ритуала коронования, применявшегося в Стране Змей с незапамятных времен. Швазгаа смотрела на малюток с неудовольствием. Согласно обычаю, право на престол завоеванной страны давало съедение только ее короля или его законного наследника. Но Эрго погиб, а наследоравший ему Крокки скрылся. Хитроумный план, посредством которого Швазгаа хотела заполучить его для сегодняшней коронации живьем, не удался. Ее посланцы, отправленные в склеп, нашли пустой гроб. Пришлось объявить Крокки мертвым, тем более имелись свидетели его смерти и похорон.

Таким образом, из представителей королевского дома Граэрры оставались только три эти девочки. Но они, согласно граэррским законам, не могли претендовать на корону. Наследовать престол имели право только мужские представители династии. Так что сегодняшнее ритуальное кушанье, в строгом смысле, не давало королеве. оснований объявить себя одной крови с Герригом и владычицей его страны. Но ничего другого ей не оставалось. Необходимо было как можно скорее покончить с неопределенностью в вопросе о власти и дать понять непокорным граэррским баронам, прячущимся в своих неприступных замках, кто повелевает королевством.

Она кивком головы сделала знак жрецу — распорядителю церемонии. Яйцеголовый жрец с морщинистым зеленым лицом, весь задрапированный в тяжелую, болотного цвета тогу, приблизился к девочкам и снял с них туники, оставив их голыми и, казалось, еще более беззащитными в окружении враждебной им змеиной знати. Зеленолицые дворяне, разодетые в черные и темно–зеленые шитые золотом одежды, взирали на пленниц с холодным бесстрастием. Девочки прижимались друг к другу и беспомощно оглядывались, тщетно ища знакомые лица.

После того, как протрубил герольд, в зале воцарилось гробовое безмолвие. Слышались лишь всхлипывания девочек и шелестение штандартов на легком ветерке, веявшем из окон. Швазгаа снова кивнула, и второй жрец приблизился к девочкам, держа блюдо с водой, специально доставленной из подземного храма Страны Змей. Жрец трижды опустил в воду пальцы и окропил ею предназначенных к смерти.

Надрывно и протяжно завыли трубы–раковины, глухо начали бить барабаны. Придворные отступили на несколько шагов, расширив свободное пространство вокруг девочек. Жрец с блюдом отошел. Все взоры устремились на Швазгаа.

В человеческом облике королева отличалась от своих соплеменников более правильными чертами лица и белым цветом кожи. Ее внешность свидетельствовала о происхождении от древней змеиной расы, когда‑то распространённой в Стране Змей, но со временем слившейся с более грубыми представителями Рода. Лишь среди жрецов, женившихся на близких родственниках, эта древняя раса еще сохранялась в относительной чистоте.

Швазгаа, дочь жреца, с малых лет изучавшая магию, вызывала в своем народе священный трепет. Эмеи считали ее самой красивой женщиной в их Роду, да и не только они: немало граэррских рыцарей, увидев королеву, без памяти влюблялись в нее. Хотя, по слухам, дело здесь заключалось не в одной только красоте: королева, будто бы умела привораживать к себе мужчин. Молва утверждала, что королева, насладившись ласками очередного возлюбленного, наутро перекидывалась в змеиный облик и пожирала несчастного…

При звуках барабанов Швазгаа встала и небрежным движением руки отстегнула застежки на своем белоснежном, спадающем, широкими складками платье. Шелестя, оно упало к ее ногам. Королева предстала перед придворными обнаженной. Ее черные пышные волосы тяжелыми волнами спадали на белые плечи, пронзительные желтые глаза сверкнули и устремились на малюток. Она вновь опустилась на трон, подобрала под себя точеные ноги и в тот же миг превратилась в крупного белого удава с черно–золотым узором на теле. Десятиметровая рептилия медленно извивалась на королевском троне Граэрры, кольцами обвив подлокотники, водя треугольной головой и двигаясь в такт ударам барабанов. Ритуальное действо началось.

Змея, плавно изгибаясь, скользнула с трона и неторопливыми, волнообразными движениями направилась по мраморным плитам пола к дочерям короля Эрго. Ее движения были ленивы, глаза полузакрыты; она словно бы и не глядела на крошек. Швазгаа сделала вокруг них широкий круг. Испуганные девочки оказались в самом центре свившегося кольцом упитанного узорчатого тела, переливавшегося в лучах солнца. Швазгаа, скользя по мрамору, постепенно сужала кольцо. Ее гибкое тело ходило волнами, временами мягко касалось дрожащих малюток, словно гладило их, змеиная голова проплывала возле коленей, бедер и животов бедняжек.

Те следили за ней глазами, полными ужаса; младшие девочки даже перестали плакать. Они теснее прижались друг к другу. Но зловещая голова, волоча за собой поблескивающее чешуйчатое тело, протискивалась между ними, отделяя одно тельце от другого, и вот уже они оказались в волнах змеиных колец. Кольца оплетали малюток, приподнимали их над полом и словно укачивали в своих объятиях.

Самую младшую девочку, обвитую хвостом, понесло навстречу поднявшейся змеиной голове. Швазгаа раскрыла пасть и буквально натянула ее на детскую головку. Девочка забилась, но ее истошный крик потонул в реве раковин и грохоте барабанов. Змея, придерживая своими кольцами трепыхающееся тельце, продолжала с методичной неторопливостью затягивать ребенка в свою утробу. Голова и плечи девочки исчезли в ужасающей пасти. С минуту передохнув, Швазгаа вновь задергала головой. Скоро лишь две безжизненные детские ножки остались торчать в ее пасти. Движения головы продолжались и ножки тоже исчезли… На теле царственной рептилии образовалось небольшое вздутиесвидетельство того, что добыча проглочена и начала перевариваться. Барабаны продолжали грохотать, а змеиные кольца — извиваться вокруг двух оставшихся девочек.

Кольца приподняли вторую малютку и пасть снова раскрылась, не обращая никакого внимания на дикий вопль и судорожные попытки обреченной вырваться из удавьих объятий. Методично и неторопливо, с перерывами, которые змея позволяла себе для передышки, второй ребенок был затянут в глотку. Вслед за сестрами в змеиную пасть отправилась и третья девочка.

Покончив с ними, Швазгаа растянулась на полу, демонстрируя присутствующим три вздутия на своем королевском теле. Ритуал воспреемства престола был завершен. С этой минуты, по законам страны Змей, королева сделалась потомком короля Геррига и в качестве его прямой наследницы получила право на корону Граэрры.

Она вернулась на трон и вновь обернулась женщиной. Только теперь красавицу портил уродливо раздутый живот, в котором переваривались три трупика, но не сводившим с нее глаз змеиным дворянам это вовсе не казалось уродством. Они смотрели на свою королеву с благоговением, и когда верховный жрец, держа бархатную подушку, на которой лежала бриллиантовая корона Траэрры, направился к ней, все они дружна опустились на одно колено.

Целый час длились завывания и молитвы жрецов, в которых многие из собравшихся не понимали ни слова, ибо читались они на древнем змеином диалекте; наконец жрец, держа в руках корону, водрузил ее на голову Швазгаа, и все присутствующие разразились восторженными воплями.

Появились слуги, которые застелили все пространство Тронного зала пушистыми коврами. Змеиные дворяне, претендующие на земли в Граэрре, приступили к аналогичному обряду, чтобы закрепить эти земли за собой. Их владычице пришлось проглотить наследниц престола; дворянам, чтобы получить поместья в завоеванной стране, надо было точно так же проглотить законных наследников этих поместий.

Из боковых дверей, подталкиваемые в спины копьеносцами, в зал вошло около сотни граэррских юношей и девушек, обладавших наследственными правами на замки, титулы и земли. Дворяне Рода Змей встрепенулись,

Алчно засверкали глазами, выискивая среди них тех, которых они должны пожрать, чтобы получить искомые права. Захваченное королевство уже давно было поделено между ними и каждый из них знал свою жертву. Голые молодые граэррцы столпились посреди зала, испуганно озираясь, в то время как дворяне Страны Змей снимали с себя одежды и пока еще в человеческом облике врывались в их круг. Скоро зала представляла собой кричащее скопище зеленых, белых и смуглых обнаженных тел. Змеиная знать, как повелось исстари, перед ритуальным пожиранием удовлетворяла свою похоть, совершая насилие над жертвами.

Легкая усмешка играла на тонких губах Швазгаа, которая с высоты трона взирала на последовавшую гнусную сцену. Зал наполнился криками боли и ужаса, воплями и хохотом. В немигающих, словно остекленелых глазах Швазгаа отражалось переплетение человеческих тел, оскаленные рты истязателей, гримасы жертв, брызги крови, — и чем истошнее кричали несчастные жертвы и чем азартнее предавались своей извращенной похоти змеиные дворяне, тем радостнее улыбалась королева.

Снова загремели барабаны и завыли раковины: обряд вступления в наследство перешел в завершающую, самую важную фазу. Насильники из человеческого обличья перекинулись в змеиное. Насытив свою страсть, они, подобно тому, как это сделала королева, начали заглатывать молодых граэррцев, натягивать на них свои длинные чешуйчатые тела, и вскоре крики несчастных затихли. В зале был слышен только глухой рокот барабанов.

Спустя четверть часа граэррцы исчезли в утробах безжалостных рептилий. Лениво волоча свои разбухшие тела, победители вернулись каждый к своему геральдическому флажку.

Вновь перейдя в человеческий облик, дворяне прокричали троекратное «ура» королеве. Теперь, по традиции, настало время принести человеческие жертвы Великому Богу Сеапсуну, которого специально для этой церемонии везли в Бронзовый Замок. Но караван с Сеапсуном по непонятной причине задерживался. Королева приказала выслать ему навстречу отряд пехотинцев.

Лишь через несколько часов, когда солнце уже стало клониться к закату, громкий рев труб и вопли тысячной толпы змеиных воинов возвестили о том, что Великий Бог, наконец, прибыл в столицу покоренной державы.

Глава XIII. Огнедышащая смерть

Королеве, уединившейся в отведенных ей покоях, было доложено, что в тридцати километрах от столицы, в пустынном месте ларортской дороги, на Великого Бога и сопровождавший его конвой был совершен налет. Руководил мятежниками человек, которого его сподручные называли королем. Налет был отбит и Сеапсун с превеликими трудностями был извлечен из рва и снова водружен на платформу, а предводителя нападавших заковали в цепи и вместе с Великим Змеем доставили в столицу.

— Какой‑нибудь самозванец, выдающий себя за короля Эрго или короля Крокки, — недовольно пробурчала Швазгаа. — Таких теперь немало появится, помяните мое слово. Они ходят по селам и баламутят народ, призывая его к восстанию!

Когда же она услышала, что пойманный действительно принадлежит к Роду Барса, ибо многие видели, как он превращался в это животное, королева встала. Желтые глаза ее мрачно сверкнули.

— Где этот пленник? — сказала она. — Я должна его видеть.

Спустя полчаса пятеро зеленокожих воинов ввели в смежную с ее покоями комнату граэррского короля. Крокки бросили к ногам Швазгаа, не выпуская концы длинных целей, в которые были закованы его ноги, руки и шея.

— Крокки! Барс! — воскликнула она и кулаки ее сжались в сильнейшей досаде: если бы этого человека привели к ней на несколько часов раньше! Она проглотила бы его, настоящего короля Граэрры, вместо тех хнычущих девчонок, не имевших никаких прав на престол.

Но вторично проводить церемонию коронации было не в обычае змеиных владык. Королеве оставалось, скрипя зубами, смириться с тем, что корона на нее уже возложена и Крокки минует ее чрево.

Граэррец смотрел на нее снизу вверх, простертый у ее ног. Тело его было покрыто ранами, нанесенными Змеями при его поимке; некоторые из ран кровоточили, но Крокки не обращал на это внимание. Он пожирал взглядом змеиную керолеву, о красоте которой был наслышан, и, ненавидя ее, все же вынужден был признаться в душе, что она чертовски привлекательна.

Королева с минуту пристально всматривалась в глаза Крокки, и взор юноши помутнел, голова его поникла.

— Я очнулся в гробу… — пробормотал он, не в силах противиться гипнотическому воздействию Швазгаа. — Гроб разломали мародеры–гиены и я бежал…

Неожиданно его взгляд вновь прояснился. Он напряг всю свою волю, кулаки его сжались и мышцы вздулись до того, что стальные кандалы впились в его кожу.

— Тебе не удастся околдовать меня, проклятая ведьма! — крикнул он. — Ну же, убей меня, проглоти, ты оказалась победительницей, но знай, что тебе никогда не удастся поставить на колени гордый народ Граэрры!

Змея расхохоталась и, подняв ногу, обутую в золоченую туфлю, поставила ее на горло поверженного короля.

— Твое счастье, что я сегодня сыта, — сказала она. — Я позавтракала твоими племянницами. Их мясо было нежным и вкусным, словно их кормили одной карамелью… Ха–ха–ха.

Королева, злорадно смеясь, повернулась к жрецу–распорядителю, вошедшему вместе со стражниками.

— Все ли готово для жертвоприношения Сеапсуну? — спросила она.

— Великий Бог уже выпущен на арену, моя повелительница, — с низким поклоном ответил жрец.

— Хорошо, — сказала королева. — Сначала мы предадим Сеапсуну приготовленных для него пленников, а уже потом, в самую последнюю очередьэтого смутьяна. Перед смертью он узнает, что такое страх!..

Она снова расхохоталась и махнула рукой, давая знак, чтобы пленника увели.

Затем она проследовала на широкий балкон, устланный коврами и украшенный пестрыми полотнищами развевающихся на ветру штандартов. Здесь королева уселась на специально выставленное для нее кресло, откуда хорошо просматривалась устроенная во дворе Замка круглая арена с высокими бортами. Арену окружали поднимающиеся амфитеатром трибуны для зрителей. Трибуны были битком набиты зеленокожими воинами, которые громкими криками приветствовали появление своей владычицы.

Поскольку солнце заходило, вокруг арены были зажжены десятки факелов. В четырех медных чашах у бортов горели большие костры, отбрасывая зловещий багровый свет на толпу возбужденных зрителей, балкон, где сидели королева и ее приближенные, и громадного змея, неторопливо ползающего по каменному дну арены.

Сеапсун передвигался не извиваясь, как змеи, а полз, подобно пиявке — рывками подавая вперед свое толстое грязно–зеленое тело. Красным огнем горели его бессмысленные, не выражавшие ничего, кроме тупой злобы, глаза; зубастая пасть, из которой выбивались языки пламени, была постоянно раскрыта. Он был настолько тяжел, что не мог приподнять над полом свою уродливую голову, да ему это и не требовалось: пленники, которых сбрасывали к нему на арену, после недолгих метаний неминуемо оказывались в его пасти.

Голых, кричащих, корчащихся от ужаса граэррцев сталкивали на арену сотнями. Чтобы они не могли слишком долго ускользать от неповоротливой твари, им наносили жестокие раны, чаще всего на ногах, распарывая мышцы и сухожилия. Очень скоро пол арены оказался весь залит кровью. Пленных было так много, что на арене возникла давка. Чудовище заглатывало своих жертв, не прилагая к их поимке никаких усилий.

Сгустились сумерки, вокруг арены было зажжено еще несколько десятков факелов, а пленных все сбрасывали и сбрасывали. Сеапсун обладал удивительным свойством поедать людей, не насыщаясь, причем масса пожранных могла во много раз превосходить массу его собственного тела. Проглоченные мгновенно сгорали в его огненном чреве, превращаясь в золу. Поверье утверждало, будто пожранные Сеапсуном становились в потустороннем мире рабами умерших людей из Рода Змеи! Чем больше пленных поглотит ненасытный монстр, тем больше слуг будет у каждого убитого зеленолицего воина, а у покойных дворян из Рода Змеи на том свете их будет по нескольку десятков.

Поэтому пленников не жалели. Большие толпы обнаженных и окровавленных мужчин, женщин, юношей и девушек под конвоем зеленолицых копьеносцев сгонялись к арене, вынуждая их переваливаться через ее борта и падать на дно, где их ожидала смерть. У Крокки, который смотрел на эту сатанинскую бойню, в глазах стояли слезы, и руки тряслись так, что звенели кандалы.

Граэррцев сбрасывали на арену такими большими толпами, что змей даже не успевал их глотать: многих он, передвигаясь, давил своей массивной тушей. Вскоре арена представляла собой круглое озеро крови, в котором плавали изувеченные, раздавленные останки несчастных, и в этом озере волочил свое скользкое туловище ненасытный Бог, порождение гиблых пещер змеиной пустыни, тупая, злобная тварь, бессмысленная даже в своем необузданном людоедстве.

Крики жертв мешались с воплями зеленолицых зрителей, опьяневших от вида крови и ужасающей мерзости, творившейся на арене. Их ноздри раздувались, они проталкивались поближе к бортам и с жадностью вдыхали запах обожженных тел, крови и смерти. Глаза их блестели, в злобном смехе скалились рты, они злорадно подбадривали тех граэррцев, у которых хватало сил уворачиваться от пасти Сеапсуна, и когда те все же гибли, то визжали и улюлюкали от восторга.

Сеапсун своим мрачным, бессмысленным, бесконечным и абсолютным зверством как нельзя лучше олицетворял двух этого дьявольского Рода, нагрянувшего в Граэрру из далекой южной страны. Бесчеловечность кровавого обряда, видимо, не доходила до сознания этих полудиких детей пустыни, приведенных сюда своей зловещей королевой. Ужас и оцепенение сковали сознание Крокки. Если бы он внутренним усилием воли не заставил себя отключиться от происходящего, то, наверное, лишился рассудка…

Очнулся он от грубых толчков своих конвоиров. Он глянул вниз. Сеапсун расправился со всеми сброшенными ему пленниками и буквально плавал в кровавом месиве, по–прежнему выпуская пламя и зловонный дым из разинутой пасти.

Крокки грубо швырнули к наковальне. Рослый Змей кузнец освободил его от кандалов, и Крокки понял, что настал и его черед. Сидевшая по ту сторону арены Швазгаа не сводила с него глаз. Ее стройное тело облегало расшитое золотом платье, тяжелыми складками ниспадавшее до вола, над копной черных волос сверкала и переливалась бриллиантовая корона Геррига. Она нетерпеливо махнула рукой, приказывая палачам поторопиться.

Когда с Крокки сняли последний обруч кандалов, к нему с окровавленным ножом подошел жрец. Граэррца обхватило четверо дюжих воинов, и жрец с садистской улыбкой, скривившей его морщинистое лицо, сделал на ногах Крокки длинные продольные разрезы — не очень глубокие, но такие, чтобы пленник не слишком долго мельтешил по арене, заставляя змея гоняться за собой. Крокки изогнулся всем телом, крик невыносимой боли сорвался с его губ. Жрец удовлетворенно засмеялся и кивнул державшим Крокки воинам.

Корчащегося от боли короля протащили сквозь толпу зеленолицых и, взяв за ноги и за руки, бросили через борт прямо в кровавое месиво.

Крокки локтями ударился о камень пола и некоторое время лежал, не в состоянии пошевелиться. Сеапсун, который в это время находился у противоположного края арены, неторопясь развернул свое грузное туловище и, пыхтя, заскользил навстречу новой жертве.

Застонав, Крокки напряг силы и встал. Его голое тело все было залито кровью, его собственная кровь смешалась с кровью тысяч несчастных жертв Сеапсуна; стоя в кровавой луже, он хрипло дышал, морщился и стонал от мучительной боли во всем теле, особенно в ногах. Кровь стекала с его спутавшихся волос, сочилась по груди, капала с пальцев бессильно опущенных рук.

Уже один его вид вызвал в зрителях рев кровожадного азарта. Всем хотелось, чтобы он немного побегал по арене, уворачиваясь от медлительного Сеапсуна, и когда Крокки, перемогая себя, сделал несколько нетвердых шагов, из публики донеслись подбадривающие крики. Змей повернул голову и, не снижая, но и не увеличивая скорости, двинулся за ним. Крокки зашагал вдоль края арены. Очень скоро он понял, почему змеиные жрецы наносили раны пленникам, предназначенным в жертву Сеапсуну: тварь, очевидно, не могла двигаться быстрее, и любой человек, а тем более он, стремительный и ловкий Барс, легко ушел бы от нее, увернулся бы из под самого се носа, и это преследование по арене длилось бы много часов; теперь же Крокки чувствовал, что погоня будет недолгой. Силы его убывали с каждым сделанным шагом, с каждой каплей крови, вытекшей из его ран. Он брел, хлюпая босыми ногами по кровавой жиже, а змей, неумолимо двигавшийся следом, обдавал его сзади горячим дыханием.

Ужас сдавил грудь Крокки, ледяными клыками впился в его душу. Свет померк в глазах молодого короля. Его всего трясло, рука его судорожно хваталась за край арены, а в ноги словно вонзались сотни раскаленных ножей, их словно жгли огнем, драли из них суставы. Каждый шаг давался Крокки с такой болью, что хотелось закричать, упасть и забиться, кинуть свое истерзанное тело прямо в паств ненасытному чудовищу и покончить с этой нечеловеческой пыткой ужасом и болью. Но он заставлял себя идти.

Он шел медленно, с трудом, но скорость преследующего его змея была почти такой же, и это забавляло публику. Все знали, что смельчак долго не продержится, и заранее предвкушали момент его неминуемой гибели. Бежать было некуда, да и не было сил. Он чувствовал, что гибнет. В помутневшем сознании возник Зал Танцующих Изваяний, и он снова, как тогда, когда цеплялся за каменную ногу исполинской фурии, мысленно воззвал к королю Герригу.

Но даже на более–менее связную мольбу у него не было сил. Сознание его почти полностью парализовали страх и нестерпимая боль. И лишь в каком‑то уголке его, ясном и не замутненном ужасом, проплывали видения гранитных статуй, озаренных таинственным скользящим светом голубого карбункула, украшенный затейливым орнаментом купольный потолок. В мыслях его всплыло видение каменного змея, высеченного на потолке. Змей, изгибаясь кольцом, заглатывал собственный хвост.

Крокки вспомнил, что на этот барельеф почему‑то указал ему демон — Хранитель Браслета… Змей, кусающий свой хвост… Сознание Крокки стало проясняться, глаза его раскрылись шире и по ним словно впервые ударил блеск десятков горящих факелов. Крокки стиснул волю в кулак, зло и упрямо мотнул головой, презрительно сплюнул в сторону вопящих зеленолицых и оттолкнулся от борта арены.

Рывками, как ходули, переставляя изрезанные ноги, он двинулся вдоль круглого борта арены, постепенно смещаясь к ее середине. Змей с прежней неспешностью следовал за ним.

Крокки шел по кругу, и по тому же кругу ползло за ним огнедышащее чудовище. Казалось, оно настигает граэррца. Публика вскочила со своих мест, истошно вопя. Крокки споткнулся о чьи‑то останки, поскользнулся в кровавой мешанине раздавленных тел и его едва не обожгло дыхание неумолимо настигающего его змея. Но пленник поднялся, шатаясь как пьяный, и, с усилием переставляя ноги, продолжал движение по той же окружности.

Нет, скорее это была дуга — радиус ее постепенно уменьшался, становясь все короче по мере того, как Крокки смещался к центру арены. Так же смещался и Сапсун; его тело сначала изогнулось плавной дугой, но чем меньше становилась окружность, по которой двигался Крокки, тем круче изгибалось многометровое тело змея.

Вскоре перед Крокки замаячил хвост чудовища, между тем как за его спиной, обдавая его пятки жаром, неумолимо двигалась чудовищная голова с разинутой пастью. В глазах граэррца снова потемнело; мышцы его напряглись как натянутая тетива и, казалось, еще один шаг, еще мгновение — и они порвутся, и он не успеет дотянуться до этого зеленого, скользкого, острого хвоста, оставляющего борозду в кровавой жиже…

И все же ноги его, подкашиваясь, сделали эти несколько шагов, он ничком рухнул на Сеапсунов хвост и, хватаясь за скользкие, твердые и острые чешуйки, стал подтягиваться по нему; голова змея ни на секунду не замедлила своего движения и не отстала ни на сантиметр. Крокки подтягивался по хвосту, преследовавшая его разинутая пасть тянулась за ним, миг — и к изумлению ахнувшей публики в пасти Сеапсуна оказался конец его собственного туловища!

Крокки упрямо полз вперед по телу змея, и глупая тварь, преследуя его, все больше и больше вбирала в пасть собственный хвост. В отчаянии поднял кулаки и взвыл старший жрец, стоявший рядом с Швазгаа. Королева вздрогнула, словно очнулась ото сна. Глаза ее широко раскрылись. Израненный, окровавленный пленник упорно карабкался по изогнутому телу чудовища.

Вдруг Сеапсун резко дернулся и стал. Пасть его была полностью забита его же хвостом. Глаза чудовища выпучились, дрожь судороги прошла по всему его туловищу, оно затряслось так, что Крокки едва удержался на нем. Но он удержался, и даже поднялся на ноги на загривке издыхающей твари.

Последняя, угасающая волна дрожи прокатилась по телу чудовищного существа. Крокки увидел, как раздулись ноздри Сеапсуна, а глазные яблоки вдруг начали вылезать из глазниц. Вскрикнув, Крокки бросился к голове. Наступившую тишину разорвал пронзительный вопль змеиной королевы. Швазгаа вскочила и в несвоственном ей смятении показывала на пленника трясущимся пальцем. Воины смотрели на нее в растерянности, пораженные ее видом и не понимая, чего она хочет.

Не успел Крокки приблизиться к неподвижной голове Сеапсуна, как глазные яблоки под напором скопившегося в голове горячего воздуха окончательно выдавились из глазниц; из отверстий забил дым, который, впрочем, через считанные мгновения иссяк. Крокки ничком лег на голову мертвого чудовища и просунул руку в глазную дыру. Руку обжег острый, почти невыносимый жар, но она почти тотчас нащупала какую‑то холодную, явно чужеродную для внутренностей этой твари вещь. Крокки рывком вытащил ее. В свете факелов ослепительно засверкали бриллианты колдовского браслета и вспыхнули так ярко, что на миг ослепили молодого короля.

Но спустя мгновение блеск потух. В эти минуты копьеносцы, оттеснив от барьера публику, выстроились в ряд и замахнулись, направив на Крокки острия копий.

И в этот момент крик испуганной королевы обрел, наконец, внятность.

— Стойте! — кричала она. — Замрите, глупцы! Мы не смеем и пальцем тронуть его, иначе мы все, все, все погибнем!..

Глава XIV. Борьба за браслет

Зрители умолкли. Воины с занесенными копьями застыли над ареной. Королева встала, с замиранием следя за действиями Крокки. Граэррец, сжимая в руке браслет, сполз с головы погибшего чудовища. Бриллианты браслета испускали лучистое, пульсирующее сияние. Временами длинные тонкие лучики, как протуберанцы, вырывались из них, и если такой лучик касался тела Крокки, то в этом мести почти мгновенно затягивались раны. Крокки тотчас обратил на это внимание. И едва лишь показывался луч, как он сразу направлял его на одну из своих бесчисленных ран. В считанные минуты ему удалось избавиться от всех своих шрамов и порезов.

Кроме того он ощутил необыкновенный прилив сил. Он торжествующе оглянулся на затихшую толпу зеленолицых. Воины опустили копья и в недоумении переводили взгляды с Крокки на королеву, не зная, что им делать. Швазгаа подняла руку, призывая подданных к спокойствию и молчанию.

Вскоре, однако, и Крокки смутился. Он не знал, как пользоваться чудесной вещью. Глубокая тишина, воцарившаяся среди Змей, действовала на него угнетающе. Он надел браслет на правую руку, подошел к высокому борту арены и попробовал взобраться на него. Попытка закончилась неудачей.

— Спустите ему лестницу, — раздался над самой его головой голос Швазгаа, который показался пленнику каким‑то непривычно мягким и вкрадчивым.

Деревянная лестница, ударившись о борт, ткнулась в окровавленный пол арены. Крокки поднялся по ней, не сводя глаз со змеиных воинов и готовый в любой момент увернуться от предательского удара. Но Змеи шарахались от него, как от зачумленного. В их толпе образовался живой коридор, в конце которого стояла Швазгаа. Девочки к этому времени успели перевариться в ее желудке, и фигура королевы обрела присущую ей стройность. Она устремила на Крокки взгляд, полный неги. Завораживающая улыбка озарила ее лицо, навстречу пленнику протянулись ее руки.

— Крокки, я ждала тебя много лет, — сказала она медоточивым, льющимся прямо в душу голосом. — Ты явился мне однажды во сне… Видение было ясным и чарующим, и я поняла, что ты— тот мужчина, который мне нужен… Страсть, безумная страсть овладела мной, все мои мечты, помыслы, чувства и поступки были направлены на то, чтобы соединиться с тобой, назвать тебя своим, прижаться к тебе, напиться ароматом твоих губ…

Она продолжала говорить, но Крокки перестал понимать смысл ее слов, душах звучала только музыка ее голоса, полная неземного очарования. Она обволакивала душу, манила, усыпляла и звала…

Факельные огни неожиданно померкли и все пространство перед молодым королем сосредоточилось только в этом бледном лице и пронзительных, увлекающих за собой глазах…

На какое‑то время его окутал туман. Пелена еще не спала с его сознания, когда он почувствовал смутное удивление. Он шел, ноги его двигались, но куда он держал путь? Ему очень хотелось это знать.

Сквозь полупрозрачную завесу перед ним прорезался бледный овал. Напрягая зрение, он разглядел проступившее в тумане бескровное улыбающееся лицо Швазгаа. Что все это значит? Где он?..

Внезапно до него дошло, что он поднимается по лестнице. Это была знакомая ему лестница Бронзового Замка, ведущая в уединенные королевские покои. Перед ним, пятясь, не сводя с него больших желтых глаз и продолжая протягивать к нему руки, шла обольстительная колдунья. Она вела его за собой словно на невидимой нити.

Все другие Змеи по приказу королевы скрылись с их пути. Сила воли Крокки была парализована. Ее не существовало. Он начисто забыл о колдовском браслете, сверкавшем на запястье его руки. Он не владел своим телом. Он двигался неловко, как оживший деревянный истукан, подчиняясь воле змеиной королевы. Неосознаваемые им, но властные импульсы влекли его вслед за колдуньей, тело его не подчинялось мозгу, да и сам мозг словно забыл об управлении им.

Королева поднялась по лестнице и, по–прежнему не сводя с Крокки глаз, направилась по анфиладе роскошно убранных комнат. Двери чудесным образом раскрывались, когда она приближалась к ним. Крокки шел за ней, как лунатик. В последней, самой дальней комнате, куда они вошли, горел у стены факел и стояло широкое ложе. Из распахнутых окон струился бледно–синий звездный свет, соперничая с колеблющимся сиянием факела.

Швазгаа, войдя в полосу света, грациозными движениями избавилась от платья. Обнажилось ее стройное, холеное, белое тело. Живот лишь слегка выпирал, свидетельствуя об утренней трапезе, но не портил общего впечатления стройности. Корону Граэрры она бережно сняла с головы, опустила на стол и расправила густую копну иссиня–черных волос. Крокки стоял перед ней, не сводя с нее затуманенного взгляда.

— Иди ко мне, любимый… — прошептала колдунья, опускаясь на ложе.

Крокки наклонился над ней.

Королеве было прекрасно известно, что она не могла, даже с загипнотизированного, снять с него колдовской браслет. Заклятье, наложенное Герригом на чудесную вещь, тотчас убило бы похитительницу. Браслет мог перейти от одного владельца к другому только в результате добровольной передачи, причем как передающий, так и получающий должны находиться в ясном рассудке и передача должна быть осознанной и чистосердечной.

Но королеве было известно также и то, что запрет древнего мага можно было обойти. Осуществление дьявольского плана, посредством которого она намеревалась завладеть браслетом, казалось ей делом нетрудным. Смеясь и внутренне ликуя, она предвкушала победу. В душе зачарованного ею Крокки разгоралась страсть, грудь молодого человека бурно вздымалась, руки тянулись к обольстительному телу красавицы.

Взвизгнув, она обхватила его и, падая, увлекла за собой на кровать. Он стиснул ее своими мускулистыми руками, сжал так, что у нее перехватило дыхание, и впился губами в ее знойный, обжигающий рот. Ноги ее обвили его бедра, она заизвивалась, прижимаясь к нему, лаская руками его спину и плечи, страстно дыша и постанывая в истоме блаженства. Теперь от нее требовалось лишь не пропустить момент, когда страсть Крокки достигнет наивысшей точки и начнется семяизвержение; именно в эту секунду она может завладеть браслетом совершенно безнаказанно, ибо ей известно древнее змеиное заклинание Высшей Страсти, которое в мгновения оргазма перекроет, снимет запрет Геррига.

Но запрет снимается только в эти краткие мгновения. Швазгаа должна не упустить их. Как и всякая Змея, она, даже в минуты любовного соития, не теряла хладнокровия. Она внимательно следила за силой объятий своего партнера и ускоряющимся с каждой минутой темпом содрогания его интимного органа, вошедшего в ее плоть.

Оргазм близился, она ощущала это телепатическим чутьем, и радость, ликование захлестывали ее. Рука королевы поглаживала браслет на запястье Крокки, пальцы ее скрючивались, готовые вырвать чудесную вещь сразу же, как только молодой король закричит от страсти.

Наконец семя брызнуло, но в тот же момент произошло и пробуждение Крокки. Внезапная ясность мысли ошеломила юношу, он содрогнулся, как от чудовищного удара. Взгляду его предстало жуткое, неожиданное зрелище: голая королева, вцепившаяся в его правую руку, снимает браслет Геррига! Браслет был уже в руке Швазгаа, и единственное, что мог сделать Крокки — это выбить его. Он не мог дотянуться до браслета, но удар, который он нанес по рукам королевы, был такой силы, что она вскрикнула и выронила драгоценный предмет. Браслет со звоном упал на пол.

Зашипев в неистовой злобе, оскалив зубы и сразу изменившись в лице, королева скользнула на пол и нагнулась, но тут уже Крокки нанес ей удар обеими ногами.

Швазгаа с визгом отлетела к стене. Крокки, соскочив с кровати, прыгнул на нее. Могучие руки граэррца стиснули ее шею.

— Второй раз тебе не удастся обворожить меня, проклятая ведьма, — прохрипел молодой король, сжимая горло извивающейся под ним Швазгаа.

Внезапно она обернулась змеей. Длинное удавье тело выскользнуло из объятий Крокки и спустя мгновение ринулось на него, обвив толстыми, сильными кольцами.

На плечах и груди короля от напряжения вздулись мышцы. Одной рукой он удерживал на безопасном расстоянии змеиную голову, разинувшую зубастую пасть, а другой пытался ослабить обвившее его кольцо. Но Швазгаа, отведав человечины, была полна сил, глаза ее сверкали и между зубов сочился яд. Она не сомневалась, что еще несколько минут — и ее страшные объятия задушат Крокки, после чего она запихнет его в свое чрево, как тех пухленьких аппетитных крошек.

Король, задыхаясь, из последних сил сдерживая натиск могучей рептилии, отпрянул к подоконнику. Звездное небо ярко озаряло крыши и башни Бронзового Замка. Комната, куда Швазгаа завлекла молодого короля, находилась в одной из стрельчатых башенок, возвышавшихся над покатой металлической крышей. Крыша поблескивала под окном метрах в четырех. Крокки, изогнувшись всем телом, начал переваливаться через подоконник, увлекая за собой удава.

Они рухнули на крышу вместе, и в момент удара об нее кольца разжались. Крокки тотчас воспользовался этим. Он отпрянул от змеи, фыркнул, тело его судорожно вздрогнуло и в ту же секунду перед метнувшейся на него змеей стояла, выставив когти и готовая к отпору, большая гибкая сильная кошка. Швазгаа на мгновение замешкалась, и этого оказались достаточно, чтобы барс в два прыжка взлетел на самый гребень крыши. Его черный силуэт замаячил на фоне звезд.

Крокки–человек в борьбе с удавом был гол и безоружен, он ничего не мог противопоставить чудовищной змее, кроме силы своих мышц, которой оказалось явно недостаточно; зато Крокки–барс, помимо силы мышц, обладал острыми клыками и когтями. Издав угрожающее рычание, он прыгнул на громадную змею и вонзил когти в ее чешуйчатую кожу. Швазгаа заизвивалась, забила хвостом, стала переворачиваться, норовя сбросить с себя вертлявое гибкое животное, которое раздирало когтями ее тело. Но едва змеиное кольцо набрасывалось на него, как Крокки отпрыгивал и снова кидался на гадину, стремясь вцепиться в ее шею возле головы.

Змея была намного крупнее барса, но все же ей никак не удавалось обвить его и, получив точку опоры, стиснуть его в смертельных объятиях. Барс ускользал, уворачивался и драл, терзал, грыз тело змеиной королевы. На покатой крыше, где не за что было уцепиться, драться было неудобно обоим. Когти барса скользили по металлической кровле, тело змеи тоже постепенно сползало к карнизу, под которым, далеко внизу, чернело усеянное острыми камнями дно оборонительного рва, окружавшего Замок.

Противники изменили тактику и норовили теперь столкнуть один другого в эту пропасть. Змеиный хвост уже свешивался с карниза и бессильно трепыхался в воздухе. Крокки, наконец, удалось впиться клыками в хребет змеи, пасть Швазгаа судорожно разинулась, брызгая ядом. Змея силилась извернуться, обрести опору на самом краю пропасти и обвить барса, но вскоре вынуждена была оставить эти попытки: почти треть ее тела сползло с крыши и зависло над бездной, а оставшиеся две трети застыли без движения, потому что от каждого малейшего шевеления тело еще больше сползало вниз и приближалось к пропасти.

В окнах соседних зданий и башен заметались факелы. Змеи устремились на помощь своей королеве. Но пока они не выбежали на крышу, Крокки грыз и раздирал хребет ненавистной колдуньи. Под его зубами хрустнула кость, из горла змеи исторгся предсмертный шип, и отгрызанная голова осталась в когтях у барса, тело же королевы, содрогаясь в конвульсиях, рухнуло с крыши и исчезло в темноте. Снизу донесся глухой звук удара. Туловище чудовищной рептилии разбилось и брызнуло во все стороны кровавыми ошметьями.

Крокки сжал лапами змеиную голову, черты лица которой постепенно приобретали человеческие.

Глава XV. Огненный фонтан

Стоя на самом карнизе, он вернулся в человеческий облик. Так ему удобнее было передвигаться по крыше. Запотевшие ступни не скользили по покатому склону, и он легко взбежал на гребень, держа за волосы мертвую голову.

Балансируя, как канатоходец, на узком гребне, он направился к башне, из окна которой вывалился вместе с Швазгаа. Там находился чудесный браслет, он должен вернуть его во что бы то ни стало!

И вдруг он остановился, едва не потеряв равновесие: в окнах башни взметнулись факелы и оттуда высунулись отвратительные плосконосые лица змеиных воинов! Крокки облился холодным потом. Грудь его сдавило отчаяние. Неужели все было бесполезно? А может, воины, вбежавшие в опочивальню королевы, не догадались заглянуть под кровать и браслет еще лежит там? Но один шанс из тысячи был за то, что они не подобрали его, ведь лучистый браслет не заметишь невозможно!..

Застонав от бессилия, Крокки повернулся и побежал к противоположному краю крыши, надеясь спрыгнуть оттуда на соседнее здание и скрыться от преследователей. Но что это? Снизу послышались звуки торопливых шагов. Множество людей бежало по металлическому настилу крыши. Крокки вытянул голову, всматриваясь в темноту. Из‑за угла близлежащей пристройки, увенчанной островерхим шпилем, выбежало с десяток змеиных воинов с факелами и мечами.

Крокки бросился налево. Но и там из дальнего чердачного окна выбирались зеленолицые и, освещая сеое дорогу факелами, вытягивались цепью. Змеи окружили его со всех сторон. Он загнан, пойман в ловушку, а спасительный браслет остался в спальне Швазгаа!

Отступать он мог только направо, вверх по склону крыши центрального здания, над которым на длинном штоке развевался штандарт королевы Змей. Крокки добрался до него и в ярости сорвал с древка. Вместо него он насадил на шток голову змеиной королевы.

— Вот вам, гады? — крикнул он, потрясая кулаками. — Получайте свою повелительницу! Так же будет и со всеми вами, знайте!..

Зеленолицые, прячась за башенками и выступами крыши, постепенно приближались. То здесь, то там высовывались их уродливые головы и тут же прятались. На лицах воинов застыл испуг. Видно было, что они боятся граэррца — победителя страшного Сеапсуна и убийцу их королевы, и лишь еще больший страх погибнуть в пытках за невыполнение приказа гнал их вперед.

— Смерть тебе! — кричали Змеи. — Смерть!

— Жалкие склизняки! — отвечал Крокки. — Я умру, но перед смертью перегрызу не одну змеиную шею, в этом вы сейчас убедитесь!

Отсюда, с высоты самой высокой крыши Бронзового Замка, он бросил прощальный взгляд на залитые звездами дома граэррской столицы, ее прямые улицы, сходившиеся к стенам Замка. Видны были поля и леса, лежащие за городом, а еще дальше, в мглистой дымке, угадывались очертания деревень, замков и усадеб…

— Прощай, Граэрра! — крикнул Крокки. — Свидетелями небеса, что я любил тебя больше всего на свете! И за тебя я отдаю жизнь!

— Стой, Крокки! — послышался откуда‑то из‑под его ног тонкий–пронзительный голос.

Тут только Крокки заметил маленьких серых человечков, выбиравшихся из щели в настиле крыши. Их было не больше дюжины, и на всех красовались златотканые хламиды дворян Рода Червей.

— Шеялла! — воскликнул Крокки, узнав седобородого старичка, важно шествующего во главе своих подданных.

— Кажется, мы успели вовремя, — отвечал владыка, осторожно передвигаясь по скользкому настилу.

Он приблизился к граэррцу и с достоинством поклонился ему.

— Я был свидетелем твоей битвы с Сеапсуном и восхитился твоей сообразительности, когда ты заставил чудовищного змея проглотить собственный хвост, — отдышавшись, продолжал царственный Червь. — Но когда твоим разумом завладели чары змеиной колдуньи, я чуть не разрыдался от горя. Мы тотчас разгадали ее черный замысел, потому что заклинание Высшей Страсти могло вернуть ей браслет и погубить тебя и твою страну. Просто чудо, что ты так быстро опомнился и выбил браслет из ее рук, пока она не успела использовать его силу против тебя. Ты был храбр и прекрасен в своей ярости, молодой Барс! В вашем смертельном поединке королева была обречена, я с восхищением следил за твоими действиями. Ты будешь достойным королем Граэрры и прославишься в потомстве, подобно твоему славному предку — королю Герригу.

— Ты шутишь, владыка, — горько усмехнулся Крокки. — Моя смерть близка. Взгляни — Змеи уже не прячутся, они лезут сюда со всех сторон…

— Я и не думаю шутить, — спокойно возразил владыка Червей, — ведь ты обладатель чудесного браслета короля Геррига?

— Был им, — Крокки сокрушенно махнул рукой. — Браслет остался в спальне Швазгаа.

— Мои подданные славятся тем, что умеют проникнуть в любую щель, но никогда не оскверняют себя воровством, — сказал старый Червь. — И этот браслет, который мы подобрали в спальне Швазгаа, был, по сути, ничейным…

— Вы подобрали браслет? — чуть не подпрыгнув, закричал Крокки. — Где он?

Вместо ответу владыка повернулся к двум своим подданным, которые несли какой‑то предмет, накрытый темной тканью. Старец сорвал ткань и в глаза Крокки ударил лучистый свет колдовского браслета.

— Передаю его тебе по доброй воле и с чистым сердцем, — произнес владыка фразу, полагающуюся при передаче волшебной вещи.

— Благодарю тебя, Шеллеа, — почти не дыша, отозвался Крокки.

Он наклонился и осторожно взял браслет. Сияние волшебных бриллиантов, казалось, разгорелось еще ярче, тонкие спицы лучей сновали во все стороны, переплетаясь, чертя стремительные зигзаги и как бы ощупывая тело Крокки. При этом раны, которые нанесла ему Швазгаа, заживали мгновенно.

Крокки выпрямился, оглянулся на воинов в стальных шлемах, подползавших к нему отовсюду. Змеи взвыли, словно почуяв недоброе, желтым огнем засверкали под шлемами их глаза, рты оскалились, обнажив зубы, между которыми сочилась ядовитая слюна. Несмотря на страх, овладевший ими, они упрямо ползли вперед.

— Проклятье! — вскричал Крокки. — Эти чертовы гадюки, того и гляди, доберутся до меня. Шеллеа, тебе известно, как пользоваться этой штуковиной?

— Ороси браслет змеиной кровью, — ответил старый Червь.

— Где же ее взять, — Крокки в досаде огляделся. — Пустить, что ли, кровь одной из этих подползающих гадин?..

— Я думаю, тебе поможет Швазгаа, — с усмешкой сказал владыка и добавил, кланяясь. — Прощай, Крокки. Не надо благодарить меня, я лишь вернул долг.

И с этими словами он обернулся в червяка, который прытко выполз из опавшей мантии и со своими приближенными, также обернувшимися в червей, покатился по крыше и юркнул в одну из щелей.

Несколько мгновений Крокки размышлял над его словами, и вдруг его осенило. Рядом с ним на штоке торчала оторванная голова змеиной королевы, выпученными бессмысленными глазами уставясь на своих приближающихся подданных! Рот ее оскалился, вывалился почерневший язык. От былой красоты обольстительной ведьмы не осталось и следа, даже черные волосы, которые взлетали при порывах ветра, казались клочьями растрепанной мочалы. На мертвом лице застыла неутолимая, слепая злоба. С шеи сочились темно–красные, густые капли крови.

Змеи вскинули мечи и издали победный клич. Вопя, они бросились на безоружного, голого граэррца, в угрожающем жесте поднявшего руку со сверкающим браслетом короля Геррига. Мечи взметнулись, готовые обрушиться на Барса, но еще раньше на вскинутую руку с браслетом упала капля крови из шеи змеиной королевы.

Крокки охватило буйное веселье. Он расхохотался прямо в лица окруживших его воинов, и те замерли в невольном ужасе. Однако двое или трое из них, превозмогая оторопь, все же замахнулись, и в этот миг иголки лучей, подобно вспыхнувшему бенгальскому огню, превратились в яркие, крупные, яростные искры. Разлетаясь, они вонзились в грудь обступивших Крокки воинов и те рухнули с громкими воплями и после нескольких минут жестокой агонии затихли. Их мертвые тела начали стремительно обугливаться и рассыпаться в прах. В считанные секунды крыша, на гребне которой стоял Крокки, очистилась от Змей. Все они погибли, пораженные быстрыми, неумолимыми, смертельными для них огоньками.

А между тем браслет продолжал исторгать тысячи, сотни тысяч летающих искр. Это было похоже на праздничный фейверк. Целый фонтан искр ослепительным столбом поднялся до небес, ярко озарив окрестности. Этот салют был виден за сотни километров от Бронзового Замка. Его видели граэррцы, скрывающиеся в лесах, и Змеи, ползущие лавины которых заполнили все южные дороги Граэрры. Его видели сражающиеся на берегу полноводной реки Лаис, где отчаянные воины барона Урро едва сдерживали натиск обступивших их со всех сторон Змеиных полчищ. Победа Змей была близка, еще напор — и отряд Барсов будет сброшен в бурлящие воды Лаиса. Но из‑за дальних туч, как беззвучная молния, осветив половину небосвода, поднялся столб огня, и Змеиное воинство смешалось. Зарево над горизонтом наполнило их сердца ужасом, в то время как воины Урро воспрянули духом и, сплотившись вокруг своего предводителя, пошли в решительную атаку.

Фонтан искр, поднявшись до небес, разлетелся по всей Граэрре. Каждая искра несла смерть одной Змее. Искры, как маленькие живые жадные пчелы, чертя на лету огненные полосы, выискивали своих жертв повсюду. От них невозможно было скрыться ни в норах, ни в подвалах, от них не спасали панцыри и кольчуги, вода рек и озер не служила для них препятствием.

Огненный столб стоял всего несколько минут, затем опал и рассыпался, и искры ринулись уничтожать гадов. Еще не успел забрезжить рассвет, как со Змеиным нашествием было покончено. Ни одного пришельца из Страны Змей не осталось на земле Граэрры. Воины Урро изумленно озирались, видя, как их противники, поражаемые огненными пчелами, прилетевшими со стороны Бронзового Замка, падают замертво и превращаются в пепел. Люди выходили из лесов, выбирались из подвалов и полуразрушенных домов, славя великое чудо.

Браслет давно погас и бриллианты его едва лучились, а Крокки все еще стоял на высокой крыше Бронзового Замка. Со всех сторон сбегались толпы удивленных и обрадованных граэррцев. Люди кричали, приветствуя своего короля. Улицы столицы огласились грохотом бубнов и победными звуками труб. А когда крыши старинного Замка озарило солнце, все увидели высоко над его башнями насаженную на кол мертвую голову змеиной колдуньи и над ней — развевающийся штандарт с гербом королевского дома Граэрры: три алых сердца и черный барс на золотом поле.

Игорь Волознев. Неизвестное путешествие Синдбада

Совершив шесть путешествий, Синдбад поклялся никогда более не покидать пределов Багдада. Хватит с него морских бурь, кораблекрушений, джиннов и пустынных островов. Много раз он оставался жив лишь чудом, и снова испытывать судьбу было бы с его стороны жестокой неблагодарностью по отношению к тем таинственным силам, которые хранили его и в конце концов привели к мирной пристани родного дома. И Синдбад неизменно отвечал отказом на заманчивые предложения знакомых купцов отправиться с ними в дальние экспедиции, сулящие, по их словам, большие барыши. С него было довольно тех богатств, которые достались ему во время последнего путешествия.

Однажды он отправился на городской базар взглянуть на иноходцев, большую партию которых пригнали из знойных Аравийских степей. Сопровождаемый слугой, он неторопливо шел по запруженной народом базарной площади, всякий раз останавливаясь, когда видел диковинные, привезенные издалека вещи, и заговаривая с торговцами. Здесь, среди разноязыкого говора, смеха, шума, ржания лошадей, выкриков водоносов и торговцев пирожками, среди гор сверкающих апельсинов, душистых лимонов, персиков, гранатов, расстеленных тканей и ковров, серебряных и медных блюд, кубков и кувшинов, в непрерывно текущей людской реке Синдбад забывал о своей тяге к странствиям.

Кого только не увидишь в торговых рядах! Индийцы, персы, франки, турки, негры, даже приезжие из далекого Китая — все здесь, все расхваливают свой товар. Недаром Багдад назывался Городом Мира! В толпе сновали носильщики, купцы, женщины в чадрах и странствующие дервиши в запыленных лохмотьях; над головами плыли круглые зонты богатых вельмож важно шествующих в сопровождении рослых рабов; показывались и богатые носилки, в которых, скрытые парчовыми занавесями, возлежали жены приближенных султана.

Походив по рядам, где были выставлены горячие аравийские кони в драгоценных уздечках, Синдбад направился к лавкам, в которых торговали узорчатыми шелками, доставлявшимися в Багдад по Великому Шелковому Пути, а также румийскою, затканной золотом парчою и дамасскими саблями, чьи лезвия были тонки, как волос, и крепки, как зубы ифрита.

Близился полдень. Изрядно вспотев и чувствуя усталость, Синдбад свернул в одну из узких улочек, прилегающих к базару. Стиснутая высокими стенами, она была в постоянной тени, и вдоль нее располагались маленькие уютные кофейни и лавки, в которых торговали изделиями золотых дел мастеров. Торговцы сидели у дверей, грызли фисташки и сухой миндаль и приветливо заговаривали с прохожими. Тут на углу находилась баня, куда Синдбад неизменно наведывался во время своих походов по базару. Зашел сюда он и на этот раз. В бане его вымыли, распарили тело и размяли суставы, причем каждый сустав громко щелкнул, подстригли и подравняли его черную шелковистую бороду, обрили голову, надушили и напоили розовой водой, подслащенной сахаром и охлажденной снегом.

В новом, сверкающем белизной тюрбане, шелковом полосатом халате и в высоких сафьяновых сапогах, подбитых серебряными подковами, Синдбад продолжал путь.

Возле кофейни он встретил знакомых купцов, с которыми ему некогда доводилось плавать, и дружески разговорился с ними. Купцы повели Синдбада смотреть товары, привезенные ими из Индии. По дороге они рассказывали о диковинах и чудесах этой далекой страны, и Синдбад снова, в который раз, пожалел о своей клятве. Слушая своих спутников, он тяжело вздыхал и завидовал им.

Расставшись с мореходами, проголодавшийся Синдбад свернул в духан. Омыв руки и вознеся благодарственную молитву Аллаху, от отведал чудесных жареных цыплят и рисового пилаву, которого нигде во всем Багдаде не готовили так хорошо, как здесь. А когда он выходил из духана, его окликнула старая цыганка, сидевшая у стены перед большим круглым блюдом, наполненным водой.

— О Синдбад, не торопись проходить мимо своей судьбы, — сказала она, протягивая к нему руки. — Я умею предсказывать будущее. Задержись возле моего блюда, и тебе откроется то, что произойдет с тобой в самое ближайшее время.

Синдбад подал ей серебряный дирхем и присел рядом.

— Ты и в самом деле умеешь предсказывать? — спросил он. — В таком случае, скажи мне, когда прибудут мои корабли, которые я отправил с богатыми товарами в страну Офир. Уже два года, как я не имею от них известий.

Цыганка опустила в воду палочку и начала размешивать ею разноцветные шарики, устилавшие дно блюда. Прошла минута, и Синдбад, следивший за ее действиями, вскрикнул от изумления: узор из шариков неожиданно составился в картинку изображавшую корабль. Синдбад его тотчас узнал. Это был один из кораблей, отправленных им в Офир!

Цыганка простерла руки над блюдом и пробормотала заклинание. Вода забурлила, над ней стал подниматься пар. Цыганка ловила его ладонями, впитывала его в кожу рук и говорила негромко, полузакрыв глаза:

— О Синдбад, твои корабли сегодня на рассвете прибыли в Басру. Завтра ты получишь известие об их возвращении. Торговля в заморских странах была удачной, и трюмы твоих кораблей наполнены товарами, которые ты с выгодой продашь в Багдаде.

— Благодарю тебя, о цыганка! — воскликнул обрадованный Синдбад и протянул ей золотой динар. — Ты получишь еще десять монет, если твое предсказание исполнится!

Цыганка снова перемешала узор цветных шариков, и Синдбад изумился пуще прежнего: из воды на него глядело его собственное лицо! Невозможно было понять, шарики ли это по воле колдовства сложились в подобный узор, или дно блюда сделалось зеркальным. Вода продолжала бурлить и пар поднимался, улавливаемый чуткими руками старой гадалки.

— О пророчица, что еще открылось тебе? — охваченный любопытством, спросил Синдбад.

— На этот раз предсказание будет касаться тебя самого, — сказала старуха. — Волшебная сила этого блюда говорит мне, что скоро тебе предстоит отправиться в путешествие.

— Это невозможно, о досточтимая гадалка. Я поклялся именем Всемогущего Аллаха не пускаться в новое странствие, хватит с меня тех невзгод и лишений, которых я натерпелся за долгие двадцать пять лет моих скитаний. Я твердо намерен сдержать обет и никакая сила не вынудит меня по доброй воле покинуть Багдад.

Цыганка некоторое время молчала, почти касаясь ладонями поверхности воды.

— О Синдбад, это странно и непостижимо, — сказала наконец она, — но провидческий дух, заключенный в блюде, говорит мне, что тебе суждено отправиться в такие отдаленные страны, которых ты не достигал за шесть прежних своих путешествий, и что страшные и удивительные события произойдут с тобой. И никто в Багдаде не заметит твоего отсутствия… Прорицатель говорит мне, что ты останешься в городе…

— Но возможно ли, — изумился Синдбад, — чтобы я отправился в путешествие и в то же время остался в Багдаде?

— Я передаю тебе то, что внушает мне дух–прорицатель, — сказала цыганка. Мне самой непонятно его пророчество. Как бы там ни было, о Синдбад, но удивительные события ожидают тебя уже сегодня.

Синдбад в задумчивости погладил бороду. Он не сводил глаз с иссохшихся морщинистых пальцев старой цыганки, простершихся над бурлящей водой, и в душе его нарастал страх. Протянув цыганке еще один золотой, он пробормотал:

— Что еще, о цыганка, говорит тебе волшебная сила блюда?

— Ничего, — молвила цыганка и отдернула руки от воды.

Бурление в блюде прекратилось и узор цветных шариков уже не составлял ничего.

— Никто не заметит твоего отсутствия и никто, кроме тебя, о Синдбад, не узнает о твоем путешествии, — повторила цыганка. — Так было сказано мне. Я передаю пророчество духа.

Поблагодарив цыганку, Синдбад направился вдоль улицы. Вспомнив о том, что завтра утром он должен узнать о прибытии я Басру своих кораблей, он удивился противоречивости предсказания: как же он узнает о них завтра, когда он, по словам цыганки, уже сегодня отправится в путешествие? Он вернулся к духану, чтобы подробнее расспросить об этом старуху, но там, где она сидела, стояли теперь бочки с оливковым маслом и одноглазый торговец громко зазывал народ, приглашая всех попробовать свой товар. Страх и изумление овладели Синдбадом. Он двинулся по базару, не замечая разложенных товаров и многолюдной толпы, думая только о странном пророчестве, внутренне страшась предстоящего путешествия, удивляясь ему и не веря. Но скоро суета большого пестрого базара отвлекла его мысли, развеяла страхи и на душе у него стало спокойнее. Он уже сомневался не только в словах старой цыганки, но и в самом ее существовании. «А не уснул ли он в духане на мягком ковре, после сытного обеда, и не приснилась ли ему встреча со старой прорицательницей?» — думал он.

Сам не заметив как, он вышел к набережной Тигра. На воде покачивалось множество лодок и фелук; здесь, на берегу, тоже кипел оживленный торг. Моряки, купцы и торговцы рыбой разложили товар прямо на набережной. Рыб продавали на вес и на длину, разрубали их на куски и тут же, в больших сковородах, жарили в масле, и находилось немало желающих отведать горячее кушанье. У дальнего причала стояла большая толпа. Люди отталкивали друг друга локтями, вытягивали головы и старались протиснуться поближе к середине. Синдбад послал слугу узнать, что там такое.

— О хозяин, продают диковинную рыбу, — сказал, вернувшись слуга. — Она плоская и широкая, как камбала, на голове ее рог, а пасть усажена двойным рядом острых зубов. В толпе стоят бывалые купцы и капитаны, и все удивляются. Никто никогда не видел такой рыбы.

Синдбад, заинтересовавшись, вошел в толпу. Узнав знаменитого путешественника, моряки и купцы дали ему дорогу, и Синдбад, приблизившись, оглядел удивительную рыбу. По словам торговца, которому она принадлежала, ее привезли с берегов Африки в бочке, наполненной водой, и теперь, показывая публике, ее непрерывно поливали, чтоб она не умерла. Присутствовавшие обратились к Синдбаду с расспросами, но путешественник вынужден был признаться, что и он видит подобное создание Аллаха впервые в жизни. Влажная кожа рыбы жемчужно переливалась на солнце; блестели белые зубы; круглые и красные, как рубины, глаза бессмысленно пучились на людей.

— Продаю ее за двадцать золотых динаров! — объявил торговец. — Это дорого, но чудо–рыба стоит того. Ее мяса не пробовал сам султан!

Услышав цену, многие в толпе закачали головами. Кое‑кто сразу отошел в сторону. Синдбад вскинул руку:

— Я покупаю! Доставь ее сегодня же в мой дом и там ты получишь деньги сполна. Ахмед покажет тебе дорогу, — и он кивнул на слугу.

— Будет исполнено, о господин, — с низким поклоном ответил торговец и немедленно распорядился опустить рыбу в бочку, а бочку погрузить на телегу, запряженную двумя крепкими мулами.

Синдбад не стал дожидаться, пока телега двинется в путь по узким и кривым городским улицам. Он отправился домой, на ходу перебирая четки и шепча благодарственные мопитвы Аллаху, который послал ему сегодня такую диковинную рыбу. Солнце уже низко стояло над куполами и минаретами Багдада, когда Синдбад вернулся в свой большой дом на Зеленой улице. Здесь его дожидались знакомые купцы и капитаны и, как всегда за вечерней трапезой, начались разговоры о путешествиях и заморских странах. Вначале гости рассказали о том, что сами видели, а затем поведали Синдбаду слухи и легенды, услышанные ими с чужих уст. Это были истории о морских джиннах, насылающих бурю, о городах в океанской пучине, о людях с крокодильими головами, о реках, таких длинных, что если плыть по ним, то можно добраться до небесной страны, о горных долинах, где в земле разверзаются громадные трещины, поглощая целые караваны, и будто трещины те не что иное, как глотки подземных великанов, и о многом другом, вызывавшем удивленные возгласы и покачивание головами. Удовлетворив любопытство хозяина, гости приготовились послушать и его самого. Тот не заставил себя долго упрашивать. На крышы Багдада опустился синий звездный вечер, а Синдбад, увлекшись, все говорил о летающих людях, об одноглазых великанах, долине алмазой и гигантской птице Рухх.

Время близилось к полуночи, когда гости поднялись с ковра и начали прощаться с хозяином. В эту минуту в комнату вошел Ахмед и доложил, что диковинная рыба, купленная сегодня на набережной Тигра, доставлена в дом. Синдбад тотчас пригласил гостей пойти взглянуть на нее. Все гурьбой отправились вниз, и после в просторном помещении кухни долго не умолкали восторженные возгласы. Никто из гостей не мог припомнить, чтоб когда‑нибудь видел что‑либо подобное. Лишь один старый капитан, сорок лет проплававший в южных морях, узнав, что рыба поймана у берегов Африки, задумался и спросил у Синдбада:

— Не о том ли побережье Африки идет речь, где обитает племя карликовых негров?

— О почтенный капитан, даже не знаю, что ответить тебе, — сказал Синдбад. — Торговец, у которого я купил рыбу, сообщил только, что она доставлена с берегов Африки. Но скажи, неужели ты слышал о подобных рыбах?

— О Синдбад, — ответил капитан, — в годы моей молодости один купец, который снаряжал экспедицию за бивнями морских слонов, ныне уже покойный, как‑то рассказывал мне, что возле берега карликовых негров проходит течение, столь быстрое, что его не может преодолеть ни один корабль. Откуда, из каких мест оно идет — никто не знает, но, видно, идет оно из мест необыкновенных. На омываемом им берегу часто находят выброшенных на песок рыб и животных, о существовании которых никто доселе не ведал. Ручаюсь головой, что и эта рыба принесена тем течением. Немалый, должно быть, путь она проделала, прежде чем оказаться у африканского берега!

— Неисчерпаемы чудеса подлунного мира, — задумчиво сказал Синдбад, — и не родился еще смертный, который познал бы их все. Да и возможно ли познать их? Лишь одному Аллаху доступно это. Так будем же довольны, о друзья мои, теми немногими знаниями, которые открыты для нас по его милости.

Прощаясь, он пригласил гостей явиться к нему завтра утром, чтобы отведать чудесной рыбы. И тут же приказал повару Касиму немедля приступить к ее разделке. Гости разошлись, а Синдбад после вечернего омовения и молитвы приготовился было отойти ко сну, как вдруг вбежала взволнованная служанка и закричала, что на кухне подрались повар Касим и привратник Мустафа. Синдбад в ночном халате спустился на кухню и тотчас понял, из‑за чего повздорили слуги. Возле вспоротой туши рыбы лежали извлеченные из нее внутренности, и в этой груде кишок и объедков виднелось горлышко потемневшего от времени сосуда.

— Мой кувшин! — размахивая руками, кричал Мустафа. — Я первым увидел его!

— Но разделывать рыбу поручили мне, — отвечал Касим, норовя треснуть его кулаком по носу. — Я хозяин на кухне, и рыбьи внутренности принадлежат мне!

— Ну и бери их, а кувшин отдай!

— Ишь, чего захотел! Убирайся отсюда!

— Без кувшина не уйду!

— Ах вы, нерадивые слуги, — громовым голосом закричал Синдбад, хватая подвернувшуюся ему под руку палку для раскатки теста. — Так‑то вы преданы мне! Так то вы заботитесь о благополучии и приумножении богатств моего дома! Прочь отсюда, шакалы, и не показывайтесь мне на глаза, пока не остыл мой гнев!..

Говоря это, Синдбад принялся охаживать палкой их спины с таким усердием, что те взвыли, и на четвереньках, не смея встать с колен, выбежали из кухни.

Синдбад поднял кувшин и осмотрел его. Он был тяжел и несомненно сделан из золота, которое потемнело от продолжительного пребывания в морской воде; узкое горлышко было запечатано печатью с оттиснутыми на ней непонятными знаками. Дивясь, Синдбад вернулся с кувшином в комнату, поставил его на пол и зажег светильник. В доме воцарилась тишина. Из больших распахнутых окон струился серебристый свет звезд, соперничая с колеблющимся огоньком в лампе. Синдбад, вооружившись ножом, аккуратно срезал печать. Не успел он это сделать, как пробка вылетела из горлышка сосуда и пронеслась на расстоянии мизинца от головы Синдбада. Летела она с такой скоростью, что, задень она голову, все бы на этом кончилось для знаменитого путешественника. В страхе Синдбад выронил кувшин из рук. Из горлышка повалил черный клубящийся дым и все явственнее тряслись пол и стены дома. На ослабевших ногах Синдбад отполз в угол и, дрожа, смотрел, как дым черным столбом поднялся до потолка и начал сгущаться, принимая очертания большого уродливого джинна. Голова джинна походила на череп, изо рта высовывались страшные клыки, звериные глаза светились, как уголья, две громадные длинные руки, похожие на клешни исполинского краба, шевелили когтистыми пальцами и тянулись к Синдбаду. У несчастного купца отнялся язык, он лишь стонал от ужаса и вжимался в стену…

Джин захохотал, наслаждаясь испугом своего спасителя.

— Я джинн Зумдада ибн Джалиджис, — сказало страшное существо, и голос его походил на шипенье сотни змей. — Я обладаю свойством читать мысли не только людей, но и колдунов, и ифритов, и пророков. Я могу превратиться во что угодно, в любой предмет, в тварь или в человека. Когда‑то благодаря своим способностям я стал могущественнейшим из джиннов. Меня боялись, передо мной трепетали. Сам великий царь всех духов Сулейман ибн Дауд опасался меня, и не напрасно: замыслив возвыситься не только над людьми и джиннами, по и над святейшими праведниками и пророками, я принял облик самого царя Сулеймана и почти целую минуту восседал на его божественном троне! Целую минуту небеса, воды и вся земля повиновались мне!

Тут у джинна засверкали глаза, страшно затряслись руки и он разразился рыданиями и проклятиями.

— Но мое торжество продолжалось лишь одну краткую минуту… Царь Сулейман и небесное воинство свергли меня с престола и в наказание за гордыню заточили в сосуд, бросив его в океанскую бездну. Я был обречен вечно томиться в этой постылой темнице. Но прошли века и тысячелетия. На небесах, как видно, обо мне забыли, предоставив сосуду носиться по воле волн, как ему заблагорассудится. И судьба сжалилась надо мной. Я свободен! Я могу превратиться во что захочу, я стану тобою, о мой злосчастный спаситель, а назавтра — правителем этого города и всей страны, и никто не заметит подмены… — и джинн захохотал. — А чтобы никто ни о чем не узнал, я убью тебя. Я превращу тебя в таракана и раздавлю одним ударом пятки! А став тобою, я проникну во дворец султана, я облекусь в плоть вашего повелителя. Затем соберу армию и двинусь покорять все четыре стороны света… Как жаль, что ты этого не увидишь, несчастный купец. Ты будешь мертв…

— О джинн, — подал, наконец, голос опомнившийся Синдбад. — Я не могу прийти в себя от изумления… Я не верю своим глазам… Это невозможно…

Джинн вперился в него пылающим взглядом и сказал:

— Я прочел твои мысли и знаю, что тебя удивило. Ты не можешь взять в толк, как я, такой громадный, поместился в этом ничтожном сосуде.

— Ты прав, о джинн. Именно об этом я и хотел у тебя спросить…

— То, что недоступно для смертного, с легкостью сделает самый заурядный ифрит, — сказал ибн Джалиджис.

— И все же я не поверю, пока не увижу собственными глазами, как это произошло, — сказал Синдбад.

— Ха–ха–ха–ха! — расхохотался великан. — Да если я захочу, я помещусь не то что в этой бутылке — в наперстке, в иголочном ухе, да в чем угодно!.. Ха–ха–ха–ха!

— Нет! Нет! Не могу поверить! — восклицал Синдбад. — Я читал в древних книгах, что этого не мог сделать даже сам Сулейман!

— Сулейман не мог, а я могу! — хвастливо молвил джинн. — Потому что я самый ловкий, самый хитрый, изворотливый и могущественный из всех джиннов в подлунном мире!

— И самый хвастливый, — набравшись смелости, возразил Синдбад. — Того, что не мог сделать сам Сулейман, джинну и подавно не совершить. Я человек торговый и меня не проведешь. Я знаю, что почем в этом мире.

— Ты обвиняешь меня во лжи? — заревел джинн, и от его громового голоса затряслись стены. — Я, конечно, тебя убью, но в начале докажу правоту моих слов. Перед смертью ты убедишься в моем могуществе, о Синдбад. Смотри же.

И джинн, заклубившись в воздухе черным дымом, начал засасываться в горлышко сосуда. Рука Синдбада потянулась к лежавшей неподалеку печати. Дым наполовину ушел в сосуд и вновь превратился в джинна, но теперь перед Синдбадом возвышалась лишь верхняя половина туловища; нижняя половина находилась в сосуде.

— Не верю, — твердил Синдбад. — Это невозможно. Такой большой джинн в таком маленьком кувшине ни за что не поместится!

Джинн в ярости потряс кулаками.

— Не веришь, о несчастный? — крикнул он и, снова превратившись в дым, продолжал затягиваться в горлышко.

Сжимая в руке печать, Синдбад пополз к сосуду, в который затягивались последние остатки дыма. Но эти остатки, однако, не затянулись окончательно. Дым обрел очертания уродливой головы, насаженной на горлышко сосуда. Клыкастая пасть раскрылась и проревела:

— Теперь‑то ты убедился?

— Как я могу убедиться, когда твоя голова больше самого кувшина? — воскликнул Синдбад, всплеснув руками, и еще ближе подполз к сосуду.

Глаза джинна сверкнули красным огнем и уставились прямо в глаза приблизившемуся Синдбаду.

— А–а-а–а!.. — вдруг заревел джинн страшным ревом, голова затряслась, глаза налились кровью, а кувшин подпрыгнул в воздухе. — Я прочел твои мысли, о коварный! В твоей руке печать Сулеймана, которой ты хотел вновь замуровать меня в этом проклятом сосуде! Нет предела человеческому злодейству и не зря я поклялся убить того, кто освободит меня…

И дым со страшной силой повалил из горлышка, отшвырнув Синдбада к стене, и через несколько мгновений перед Синдбадом вновь стоял джинн. Лицо его кривилось от ярости, вздымалась грудь, когтистые пальцы скрючивались и тянулись к Синдбаду.

— Превратить тебя в таракана и раздавить — это было бы величайшей милостью по отношению к тебе! — дрожащим от злости голосом сказал ибн Джалиджис. — Нет, ты не заслуживаешь такой смерти. Твоя смерть будет мучительна и ужасна! Я превращу тебя в жабу и буду медленно поджаривать на огне этого светильника. Ты будешь корчиться в жесточайших муках, и не будет для меня слаще зрелища, чем вид твоих страданий, презренный обманщик.

Тут Синдбад, переборов ужас, вскричал в последней надежде:

— Погоди, о джинн, ведь ты хотел превратиться в меня! Как же ты станешь Синдбадом, когда меня не будет? Кто сможет оценить по достоинству твое превращение в меня, как не я сам? А я очень сомневаюсь, что ты будешь похож на меня, ведь у тебя голос — как труба, а руки — как клешни. И потом, куда же ты денешь клыки?

Джинн, ни слова не ответив, закружился в воздухе дымным вихрем; минута и вихрь сузился до размеров человеческой фигуры и превратился в точную копию Синдбада — в такой же белой чалме и в полосатом халате. Перед Синдбадом стояло его зеркальное отражение. Даже лицо у двойника было такое же побледневшее и испуганное.

— Ха–ха–ха–ха! — лже–Синдбад расхохотался, и смех у него был точь–в-точь как у настоящего Синдбада. — Теперь я — Синдбад! — крикнул джинн. — Мне принадлежит твой дом, твоя жена, твои слуги, твои корабли и товары. А завтра я превращусь в султана и мне будет принадлежать весь Багдад! Ха–ха–ха–ха!..

— В меня превратиться немудрено, когда я нахожусь тут, перед тобой, — слабым голосом проговорил Синдбад. — Но как же ты превратишься в нашего досточтимого султана?

— В тот самый миг, когда увижу его — ответил джинн.

— Значит, ты не можешь превратиться в то, что никогда не видел! — воскликнул Синдбад. — А стало быть, ты не настолько могущественен, как утверждаешь. Сможешь ли ты превратиться в то, чего сейчас в комнате нет?

— Презренный червяк, — сказал джинн. — Ты говоришь смешные вещи. Смотри!

Снова заклубился вихрь, и двойник Синдбада превратился в огромного крокодила, разевающего страшную зубастую пасть.

— Убедился? — проревел крокодил голосом джинна. Очертания крокодила расплылись и клубящийся дым обрел очертания громадного тигра. Оглушительный рык заставил Синдбада вжаться в угол.

— Ты сказал, что можешь читать мысли, — стуча зубами, выдавил Синдбад.

— Да, это так! — прорычал ибн Джалиджис. — А этим свойством может похвастаться не всякий чародей!

— Значит, ты можешь превратиться и в то, что я сейчас мысленно представлю себе?

— Для меня это сущий пустяк. Я сделаю это, чтобы окончательно рассеять твои сомнения и убить тебя со спокойной душой, лишний раз показав свое могущество.

И тут тигр, близко подойдя к затрепетавшему Синдбаду, вперил в него красные глаза. Синдбад протянул ладонь и вообразил на ней маленького комарика. Тигр вновь превратился в дым, заклубившийся с пронзительным свистом. Затем дым стал стремительно сжиматься и вскоре его сгусток сделался крохотным, свист уже походил на писк, мгновение — и на ладонь Синдбада опустился комар. Глаза Синдбада загорелись от радости, он взмахнул другой ладонью и что было силы треснул ею по комару. Но — о ужас! — разжав ладони, он убедился, что коварному джинну ничего не сделалось, комар пищит, и этот писк очень походит на смех…

Синдбад облился холодным потом, закрыл глаза и, застонав, без сил опустился на ковер. Чья‑то нога, обутая в сафьяновую туфлю, грубо ударила его по голове. Синдбад поднял глаза и увидел перед собой джинна Зумдада ибн Джалиджиса, принявшего облик самого Синдбада. Глаза джинна налились кровью, он весь трясся от гнева.

— О коварнейший из смертных! — проревел, обретя дар речи, ибн Джалиджис. — Даже та мучительная смерть, которую я приготовил для тебя, является слишком легким наказанием за твою наглую выходку! Ты задумал погубить меня, могущественнейшего из джиннов, словно я какая‑то букашка, которую можно просто так взять и прихлопнуть ладонью, оставив от нее мокрое пятно! Ты будешь убит, но мучения твои будут долгими, очень долгими…

И двойник Синдбада, задумчиво насупив брови и заложив назад руки, заходил по комнате. Десятки самых разнообразных смертей приходили на ум мстительному джинну, но он отвергал их одну за другой, считая их слишком легкими для такого преступника, как Синдбад. Настоящий же хозяин дома лежал у стены, совершенно оцепенев от ужаса. Мысли его смешались, пересохшие губы не могли даже пошевелиться.

— А! — завопил вдруг джинн, осененный неожиданно пришедшей мыслью. — Стоило мне столько времени ломать голову, когда самая мучительная казнь для тебя, Синдбад, лежит у меня под ногами. — И с этими словами он поднял золотой сосуд, откуда его извлек Синдбад. — Вот здесь, в этой темнице, не видя солнечного света и света звезд, не слыша людских голосов, в вечном мраке и безмолвии ты будешь томиться неисчислимое количество лет.

Он выкрикнул заклинание, вскинув в сторону Синдбада руку, и Синдбад начал уменьшаться в размерах, пока не превратился в человечка ростом с палец.

— Ты не будешь нуждаться в воздухе, в еде и питье, — продолжал творить колдовство безжалостный джинн, — болезни не тронут тебя, и жить в этом кувшине ты будешь вечно, вечно, вечно… — и Синдбад почувствовал, как его против воли влечет к горлышку золотого сосуда, которое неожиданно стало таким большим, что он мог пролезть в него. Вместе с сосудом многократно увеличилась комната, a его зловещий двойник сделался настоящим великаном. Джинн хохотал, глядя, как коротышка Синдбад вползает в горлышко. Миг — и сосуд оказался закупоренным пробкой. Еще один миг — и сосуд, взлетев, упал в руки джинну. Он вышел с ним на балкон, под усыпанное звездами ночное небо. Внизу раскинулась панорама спящего Багдада, его сверкающие под звездами белые купола и тонкие, как иглы, минареты…

Джинн поднял сосуд над головой, выкрикнул заклинание и сосуд вдруг взвился в воздух и со скоростью пушечного ядра понесся над городом. Вслед ему летели колдовские слова ибн Джалиджиса, и скорость летящего сосуда с каждой минутой увеличивалась. Сотни городов, рек и гор пронеслись под ним. Сосуд поднялся над необозримым океаном и рухнул в самую его середину, камнем пойдя на дно. А лже–Синдбад затанцевал на балконе, засмеялся и захлопал в ладоши, призывая слуг.

— А ну‑ка, несите сюда из кухни все, что там есть съестного, — приказал он. — Ваш хозяин проголодался до того, что готов проглотить целого быка!

Слуги забегали по лестницам, внося в комнату все, что осталось от вечернего ужина и что было приготовлено назавтра. Джинн набросился на еду с жадностью, и к ужасу и изумлению повара Касима за четверть часа умял большого, зажаренного целиком барана со всеми его внутренностями и костями. Блинчики, лепешки, фрукты, рис джинн поглощал стремительно, слуги едва успевали ставить перед ним все новые и новые блюда.

— О хозяин, — пролепетал вконец опешивший повар, — в доме не осталось больше ничего съестного…

Джинн подошел к окну и окинул недовольным взглядом двор.

— А это что? — спросил он, показывая на привязанного у сарая бычка. — Разве это не съестное?

— Прикажете освежевать, хозяин? — с низким поклоном спросил повар. — Бычок будет приготовлен к завтрашнему утру…

Лже–Синдбад, не ответив, вынул из‑за пояса нож и спустился во двор. Одним взмахом он вспорол бычку живот и тут же отхватил громадный кус дымящегося кровавого мяса. Удовлетворенно урча, он затолкал его себе в глотку. Туда же последовали и другие куски, на которые он разрезал убитое животное. Хасим, Ахмед и Мустафа присели в отдалении на корточки и с ужасом, раскрыв рты, наблюдали за его трапезой.

— Что вытаращились? — заорал джинн и запустил в них здоровенной костью. — А ну, прочь отсюда, бездельники!

Перепуганные слуги бросились вон со двора. А лже–Синдбад, поглаживая раздувшийся живот и утирая сальные губы, направился по устланной красным ковром лестнице в женскую половину дома. Там, за дверцей, скрытой бархатной занавесью, ожидала мужа прекрасная жена Синдбада. А настоящий Синдбад был в эти минуты за тысячи, десятки тысяч километров от родного дома…

Так началось его новое путешествие. Синдбад не слышал ни свиста воздуха за стенками сосуда, ни плеска сомкнувшихся над ним вод. Лишь стенки колебались, заставляя его кататься по вогнутому полу, словно под ним была палуба корабля, терпящего бедствие в жестокий шторм. Синдбад громко кричал, плакал и клял судьбу, посылая молитвы Аллаху, но небеса оставались глухи к его мольбам. Пробка и не думала откупориваться, выпуская его на свободу…

И неведомо было ему, что его горячая молитва все же достигла престола Всевышнего. По неизреченной милости Аллаха сосуд, в который коварный джинн заточил Синдбада, был проглочен гигантским осьминогом, всплывшим с темного и неведомого, кишащего ужасающими чудовищами, морского дна. Этот осьминог уже не раз всплывал на поверхность, и его жертвами становились не только рыбацкие парусники, но и торговые корабли, плывущие к большому плодородному острову, который лежал посреди океана. К тому времени, когда осьминог проглотил сосуд с Синдбадом, на упомянутый остров уже давно не заходили корабли с материка. Опасаясь прожорливого чудовища, капитаны избегали показываться в водах, омывающих остров. Причалы портового города опустели, и его жители, всматриваясь в морской горизонт, уже много месяцев не видели ни одного паруса. Зато часто, особенно перед штормом, когда волны начинали набухать пеной и, как стадо разъяренных тигров, набрасываться на каменные дамбы, из темных вод вдруг вырастали страшные щупальцы осьминога–исполина, а затем показывалось и его круглое, глянцево блестевшее при вспышках молний туловище, ставшее могилой для сотен отважных мореходов. И жители города в ужасе бежали прочь от берега, опасаясь быть захваченными длинными змеящимися щупальцами. Осьминог, не имея достаточной добычи в море, осмелел настолько, что подплывал к городским причалам и протягивал свои многометровые щупальцы в улицы и двери домов, и то, что прилипало к его присоскам, уже не могло оторваться и уносилось в море, где тотчас попадало в пасть к чудовищу. Лишенные подвоза многих необходимых товаров, жители острова испытывали жестокую нужду. Угроза голода нависла над некогда благодатной и процветавшей землей.

Наконец царь острова призвал к себе магов и звездочетов и приказал им пустить в ход все свое волшебное искусство и избавить страну от нашествий кровожадной твари. Не один день думали и советовались мудрецы. Три недели прошло в бесплодных поисках средства, и вот старейший из мудрецов вспомнил о рукописи древних жрецов, хранившейся в заброшенной башне. Свиток с подобающими церемониями был извлечен и развернут, и в ночь, когда осьминог снова показался на горизонте, колдуны острова поднялись на крутой обрыв над морем. В то время, как подплывала ужасающая тварь, они, простирая руки и потрясая головами, выкрикивали заклинания, начертанные на древнем пергаменте. А старый мудрец, упав на колени и вонзив ногти в сухую землю, громко, в такт их крикам, начал призывать птицу Рухх.

Влекомая силой колдовства, гигантская птица стремглав одолела бескрайние просторы, отделяющие ее жилище от уединенного острова посреди океана, и вскоре в небе раздался грохот, подобный раскатам грома. Могучие крылья закрыли половину неба, отчего на остров опустилась темнота. Подданные островного царя, завидев еще одно, на этот раз небесное чудовище, в ужасе бросились из своих домов в лес, надеясь спастись под широкими кронами деревьев.

Между тем исполинский осьминог подплывал к острову, нетерпеливо хлопая по воде щупальцами и поднимая волны. Он был голоден, за весь сегодняшний день он проглотил несколько десятков крупных и мелких рыбин и золотой сосуд с заключенным в него Синдбадом, а это было для него так мало, что он не чувствовал никакого привеса в своем необъятном желудке. Он плыл к городу, надеясь найти поживу в его домах и улицах.

Маги, собравшиеся над обрывом, продолжали творить колдовство. Повинуясь их воле, птица Рухх, тяжело взмахивая крыльями, закружила над островом и вскоре заметила невдалеке от его берегов всплывшие щупальцы и глянцевое тело чудовищной твари. Исступленно вскрикнул старый маг, указывая пальцем на птицу Рухх, и она, разразившись громовым клекотом, от которого все мудрецы попадали без чувств, сложила крылья и стремглав ринулась на страшного осьминога. Увидев ее своими торчащими над водой круглыми глазами, осьминог заревел, щупальцы его вздыбились и обрушили яростный удар на атаковавшую его птицу Рухх. Однако она увернулась и вонзила когти в его чудовищное тело. Осьминог заревел громче прежнего, испытывая боль, в то время как исполинская птица, тяжело и быстро забив крыльями, начала вытягивать из воды его гигантскую тушу. Щупальцы бессильно извивались в воздухе и норовили ударить или оплести могучую птицу, но она, крепко держа осьминога в когтях, поднялась над морем, на лету раздирая осьминожье брюхо стальным клювом и отбиваясь от его змеящихся конечностей.

Но даже могучей птице Рухх оказалась не под силу такая ноша, как гигантский осьминог. Пролетая над островом, она не смогла удержать его и осьминог рухнул, накрыв своим туловищем целый город. Мудрецы без чувств лежали на скале и некому было читать заклинание, чтобы вновь направить птицу Рухх на бой с гигантом. Освободившаяся от навеянных на нее чар, она громко вскрикнула и, расправив изрядно побитые в борьбе с морским чудовищем крылья, унеслась прочь, тотчас забыв о своем противнике. Но главное она сделала.

Поклеванный и израненный, осьминог уже не мог добраться до моря и скрыться в его спасительной глубине. Он лежал, распластавшись посреди острова, вздрагивая всем своим чудовищным телом, и щупальцы его в предсмертной судороге извивались и крушили все, что им подворачивалось. Два близлежащих города были полностью снесены его мощными конечностями. Жители гибли под обломками зданий, в ужасе бежали в леса, а иные прилипали к присоскам и, не в силах отлипнуть от них, погибали, когда присоски бились об землю.

Царь острова направил против издыхающего осьминога всю свою армию. Тучи стрел засыпали чудовище, затем к нему подтащили катапульты и баллисты, стреляющие заостренными камнями и копьями, вытесанными из цельных кедровых стволов, и три дня и три ночи беспрерывно метали их в кровожадную тварь. Осьминог ревел и бился, пытался ползти, но упорство, с каким жители острова осаждали его, принесло наконец плоды: щупальцы поникли, обессиленные. Гигантская туша затихла и лишь поводила громадными, как купола мечетей, выпученными глазами, время от времени испуская надсадный, полный предсмертной муки рев.

Тогда царь бросил в атаку конницу. Тысячи всадников ринулись на полумертвое чудовище, пронзая мечами его щупальцы, взбираясь на его тушу и вспарывая ее копьями. К раздутому брюху осьминога на огромной телеге, запряженной пятьюдесятью мулами, подвезли громадный стальной тесак и, раскачав его на крепких канатах, с размаху вонзили чудовищу в живот. И тотчас черная кровь хлынула таким могучим, потоком, что почти вся армия островного царя захлебнулась и погибла в этой страшной реке. Кровь, изошедшая из осьминога, устремилась в низину, снесла по пути четыре города и вырвала с корнями целый лес, пока не влилась в глубокий залив, на долгие года сделав его воды черными и убив в них все живое.

Когда осьминог окончательно издох и земля вокруг него подсохла, царские слуги проникли в его распоротый живот. Тут среди множества останков морских тварей гнили остовы торговых судов и рыбацких лодок, кости людей мешались с обломками кораблей и заплесневелыми бочками; проникнув в трюмы, люди царя нашли в них сундуки с золотом и драгоценностями, а в одеждах погибших купцов — множество кошельков, набитых монетами и бриллиантами. Царь потирал руки от удовольствия: доставшаяся ему добыча с лихвой окупила все разрушения, которые осьминог нанес его стране.

Желудок чудовища представлял собой громадную клоаку, наполненную зловонием и скользкими, топкими останками, в которые при одном неверном шаге можно было погрузиться, как в болотную трясину, и сгинуть навсегда. Люди, направленные сюда искать сокровища, передвигались с большой осторожностью, обвязавшись веревками, держа фонари и ощупывая дорогу палками. Все что‑нибудь ценное, попадавшееся им на пути, они складывали в мешки.

Царский конюх, шедший последним в связке, неожиданно поскользнулся и наверняка потонул бы в отвратительной мешанине полупереваренных останков, если бы не веревка, которой он был привязан к своим спутникам. Барахтаясь впотьмах и стараясь за что‑нибудь ухватиться, он неожиданно нащупал среди тухнущих, проглоченных живьем рыб какой‑то сосуд, быстро выдернул его и, радуясь добыче, спрятал не в мешок, оттягивавший ему плечи, а себе за пазуху. Подбежавшие люди помогли ему выбраться и отряд продолжал движение по необъятному осьминожьему желудку.

Вернувшись в тот день домой, конюх заперся в дальней комнате своего дома и внимательно осмотрел находку. Сосуд был небольшим, но довольно увесистым, и конюх решил, что он набит золотом. Дрожащими от нетерпения руками он откупорил его, и каково же было его изумление, когда из горлышка вылез маленький человечек с всклокоченной черной бородой, в полосатом халате и красных сафьяновых туфлях с загнутыми кверху носками.

— Ты колдун? — в страхе спросил конюх и на всякий случай отошел от стола, на котором лежал сосуд.

Синдбад, ошеломленный неожиданным освобождением, с неменьшим страхом смотрел на громадного великана, каким казался ему конюх. За долгие дни своего заточения Синдбад свыкся со своим ростом, и в первые минуты после освобождения ему и в голову не могло прийти, что великан, разглядывавший его с изумлением и страхом, нисколько не выше его, прежнего. Синдбад опустился на колени и первым делом вознес благодарственную молитву Аллаху. А поскольку он не понимал языка, на котором обратился к нему конюх, то он попробовал заговорить с ним, помимо арабского, еще и на персидском и на турецком. Но по лицу великана было видно, что он ни слова не понимает.

Конюх, видя, что опасность ему не грозит и человечек, говорящий на каком‑то непонятном языке, довольно безобиден, начал думать о том, как ему поступить с такой неожиданной находкой. Оставить его в доме было опасно, потому что слух о человечке наверняка дойдет до ушей царя и придется признаться, что человечек находился в кувшине, который конюх обнаружил в желудке осьминога и утаил от государя. Зная грозный нрав своего властелина, конюх понимал, что в этом случае не сносить ему головы.

«Нужно избавиться от человечка, — подумал конюх. — Утоплю‑ка я его в море, а золотой сосуд разрежу на кусочки и продам знакомому ювелиру, чтоб никто ничего не заподозрил». И он сгреб Синдбада в кулак и отправился на обрывистый берег, который находился неподалеку от его дома.

Была ночь, на море было ветрено и большие волны с тяжелым грохотом набегали на прибрежные скалы.

«Надвигается буря, — сказал себе конюх, — человечку на за что не выжить в волнах. Бог простит меня за прегрешение, но собственная голова дороже…» И он размахнулся и швырнул несчастного Синдбада далеко в морскую пучину.

Синдбад пришел в ужас и горько раскаялся в своем желании покинуть теплый и уютный сосуд; он попал из огня да в полымя, теперь‑то ему уж точно не уйти от смерти. Он поплыл, борясь с волнами, которые казались маленькому Синдбаду гигантскими. Он бы ни за что не доплыл до берега, если бы ему не подвернулась какая‑то щепка, которая показалась Синдбаду большой доской; он вцепился в нее обеими руками, лег на нее, прижавшись всем телом, и, закрыв глаза, отдал себя на милость Аллаха.

Провидение жестоко испытывало его. Избавив от заточения в сосуде и ниспослав ему луч надежды, судьба вновь грозила ему гибелью, словно дразня его. Щепку, за которую хватался Синдбад, волны вынесли на берег, но едва несчастный перевел дух, как на него набросилась свора бродячих собак, бегавших по берегу в поисках выброшенной волнами рыбы. Синдбад закричал в смертельном ужасе, увидев над собой громадную оскаленную пасть. Но не успел голодный вожак стаи разорвать его своими клыками, как небольшая невзрачная собачонка стремглав подхватила Синдбада и, держа его в зубах, пустилась прочь. Вожак взревел, разгневанный тем, что верную добычу унесли из‑под самого его носа, и ринулся вслед за собачонкой. Вместе с вожаком помчалась вся его изголодавшаяся стая. Синдбад, зажатый острыми зубами, от ужаса не мог даже стонать. Ветер свистел в его ушах, собачий лай казался ему раскатами грома.

«О Аллах, — в отчаянии помыслил он. — На этот раз я погиб окончательно…»

Собачонка, улепетывая от стаи, несла его в зубах довольно осторожно, Синдбад мог даже поворачиваться между ее зубами, но каждая его попытка высвободиться приводила лишь к тому, что зубы собачонки сжимались еще крепче. В конце концов, стиснутый зубами, Синдбад оставил попытки вырваться, закрыл глаза и, творя молитвы, смиренно начал ждать смерти. Лай преследователей с каждой минутой приближался, вскоре псы настигли беглянку, вожак вцепился зубами ей в шею, та вынуждена была выпустить из пасти добычу и коротышка Синдбад кубарем покатился по земле. И тут вдруг раздался громкий крик, брошенная суковатая палка угодила прямо в клубок сцепившихся собак. Какой‑то человек отогнал псов от собачонки, унесшей Синдбада, подошел к ней и погладил ее по загривку. Голодные псы, огрызаясь, ходили поодаль, но к человеку с палкой и его собаке приблизиться не смели.

Он поднял Синдбада с земли, положил себе на ладонь и с изумлением принялся разглядывать его. Старик, подобравший Синдбада, когда‑то был фокусником и акробатом, а теперь бродил по городам и селениям островами зарабатывая на жизнь попрошайничеством и игрой на дудке. Кормиться ему помогала ручная собачонка, которую он обучил воровству. То здесь, то там она крала у людей лепешки, рыбу или кости с остатками мяса и приносила добычу старику, получая от него за это кусочек сахару, который она обожала.

Старый мошенник тотчас смекнул, какой сказочный подарок послала ему судьба. Он показал Синдбаду несколько фигур местного танца и сыграл на дудке; Синдбад повторил танец. Старик удовлетворенно кивнул и кинул ему с полдюжины хлебных крошек.

На следующий день, едва забрезжило солнце, старик уселся на базарной площади и, поставив перед собой широкое блюдо с плоским дном, выпустил на него Синдбада. Затем он заиграл на дудке, а Синдбад заплясал.

Очень скоро вокруг них собралась толпа. Народ шумел, смеялся, десятки пальцев со всех сторон показывали на маленького пляшущего человечка. Восхищенные зрители насыпали старику полный подол медяков. В тот день старый фокусник впервые за много лет наелся досыта. Он лег спать под развесистым древом на окраине поселка, оставив присматриветь за Синдбадом свою собачонку. А уж та следила за ним в оба! Синдбад несколько раз пытался бежать, скрыться в травяных зарослях, но собачонка каждый раз с лаем вскакивала и ловила его, а просыпавшийся фокусник награждал неудавшегося беглеца ударами маленькой, под стать Синдбаду, плетки.

На другой день старик отправился в соседнее селение, и Синдбад вновь танцевал под звуки его дудки. К вечеру Синдбад выбился из сил, но жадный до денег фокусник, тайком от публики, стегал его плеткой и колол иглой, заставляя танцевать, кувыркаться и прыгать на потеху толпе. Мучения продолжались до позднего вечера, и лишь ночью старик оставил Синдбада в покое, поручив сторожить его своей собачонке. Так продолжалось много дней.

Синдбад постепенно свыкся с незавидной участью уличного фигляра и уже не делал попыток бежать, предоставив свою судьбу на милость Аллаха. В самом деле: куда он пойдет, если ему удастся скрыться от фокусника? У кого ему, жалкому лилипуту, искать защиты в чужой, незнакомой стране, языка которой он не знает? У него еще слишком свежи были в памяти клыкастые пасти громадных собак, чтоб он мог питать какие‑то надежды на благополучный исход своего бегства. Хоть старик и обращался с ним, как с животным, но все же давал защиту и кров. И Синдбаду ничего не оставалось, как, тая в душе обиду, продолжать собирать для него медяки от простодушных зевак.

Однажды, ближе к вечеру, когда старик сидел на рыночной площади какого‑то селения и играл на дудке, заставляя изможденного Синдбада плясать из последних сил, к нему приблизились три человека с козлиными бородками, стоящими торчком на их заостренных и бледных до синевы лицах. Старик, едва взглянув на них, вскрикнул от страха и выронил дудку. Синдбад, увидев этих диковинных зрителей, прекратил танец и попятился. Было отчего прийти в ужас: у одного из незнакомцев был всего только один глаз — над переносицей, а у другого — сразу три. И хотя третий был двуглазый, но он походил на своих спутников лицом и повадкой и казался их родным братом.

Старик оторопел и что‑то жалобно забормотал. Странные незнакомцы, похоже, не слушали его; взгляды их были устремлены на коротышку Синдбада. Один из них — двуглазый — что‑то резко и отрывисто проговорил каркающим голосом и кинул старику золотую монету. Тот поймал ее на лету и стал униженно кланяться. Незнакомцы удалились, а спустя минуту над стариком и Синдбадом закружились три вороны, которые время от времени перекаркивались друг с другом. Фокусник устроился на ночь под эбеновым деревом, и ни он, ни Синдбад не заметили, как в ветвях того же дерева затаились вороны.

Когда сгустилась ночь и старик заснул, три черные птицы, беззвучно взмахивая крыльями, подлетели к Синдбаду, одна из них клювом схватил его за ворот халата и подняла в воздух. Синдбад закричал в ужасе, громко залаяла собачонка; старик вскочил, схватил палку и недоуменно заозирался: вокруг никого не было, а человечка и след простыл! Собака бестолково металась и как будто лаяла на луну. Три вороны с Синдбадом растворились в ночном мраке, и старик, не найдя нигде своего пленника, со злости сильно отколотил собачонку.

Вороны отнесли Синдбада на уединенную лесную поляну и здесь вновь обратились в трех колдунов — Одноглазого, Двуглазого и Трехглазого. Некоторое время они тараторили между собой на каком‑то непонятном Синдбаду языке, потом Двуглазый выпрямился и, взмахнув руками, произнес заклинание. Тотчас над ним в ночном воздухе соткались какие‑то белые буквы. Показывая на них пальцем, колдун принялся нараспев читать возникающие слова. Два других колдуна чутко внимали ему и время от времени переводили взгляды с букв на похищенного ими человечка. На последнем слове Двуглазый вскрикнул и перевел палец с букв на Синдбада. Колдуны разом кивнули головами, а затем один из них сорвал с пальмы широкий лист и посадил на него путешественника. Тут колдуны вновь обратились в ворон, схватили клювами лист с Синдбадом и понесли над лесом. Синдбад, замирая, держался за лист обеими руками и со страхом поглядывал вниз, где в головокружительной бездне проплывали леса, реки и города.

Вскоре остров остался позади и вороны полетели над океаном. Ветер свистел в ушах Синдбада — с такой скоростью мчали его чудесные птицы! Ни одна ворона не смогла бы лететь так стремительно, но Синдбад уже давно понял, что эти вороны — волшебные, и что Аллах посылает ему новое, может быть самое главное испытание. Перелетев океан, вороны помчались над лесами, горами, озерами и пустынями и под вечер четвертого дня полета опустились у входа в большую пещеру, которая служила им жилищем. Тут птицы обернулись в людей и усталый Синдбад получил наконец возможность отдохнуть. Когда он проснулся, Двуглазый прочел над ним заклинание, после чего обратился к нему на языке, который не был ни арабским, ни персидским, ни турецким, но который Синдбад понимал так же хорошо, как родной.

— О Синдбад, пришелец из далекого города Багдада, — сказал колдун. — Мы, три чародея, избавили тебя от рабства у злого факира, вынуждавшего тебя целыми днями плясать на потеху толпе. Мы рады будем оказать тебе и другие услуги, если ты, в свою очередь, поможешь и нам.

— О колдуны, — сказал изумленный и испуганный Синдбад, — откуда вы знаете мое имя и на каком языке говорите со мной? И чем я, такой маленький и бессильный, заслужил внимание трех могущественных чародеев?

Над ним наклонился Одноглазый и сказал:

— Наш Двуглазый брат умеет читать в Великой Книге Небес, чьи строки витают в воздухе и становятся видимыми только после произнесения особого заклинания. Много лет мы искали способ получить волшебный Алмаз, которым владеет Однорогий ифрит, и наш брат постоянно вопрошал об этом Небесную Книгу, но лишь неделю назад она открыла нам имя того, кто сможет похитить Алмаз у Однорогого. Имя этого человека — Синдбад, он родом из Багдада. Открылось нам также, где искать его…

— Я должен похитить Алмаз у ифрита? — вскричал ошеломленный Синдбад. — Не ослышался ли я? Я, ничтожный, которого может с легкостью растерзать любая шелудивая собачонка, смогу тягаться с ифритом?.. Мой разум отказывается в это верить, о колдуны. Такой подвиг под силу лишь вам, великим чародеям!

— О Синдбад, мы бессильны против Однорогого, — сказал Двуглазый. — Но часто то, что не удается чародею, может сделать простой смертный. Книга указала на тебя, и мы пустились в путь к далекому острову, чтобы вызволить тебя из неволи и перенести сюда, в нашу страну, где тебя ожидает исполнение всех твоих желаний и несметные богатства, если ты поможешь нам овладеть Алмазом.

— Ты видишь, о Синдбад, — вступил в разговор Трехглазый, — что благодаря нашему колдовству ты получил способность понимать наш язык. Помимо него, ты сможешь понимать языки всех народов, которые встретятся тебе во время твоих странствий. Этот великий дар лишь малая часть того, чем мы облагодетельствуем тебя, когда ты принесешь нам Алмаз.

— Я лишь просил бы вас вернуть мне мой рост и доставить меня на родину, в Багдад, — сказал Синдбад. — За это я сделаю для вас все, что вы от меня попросите. Если Небеса указали вам на меня, то я всецело повинуюсь их воле и готов отправиться к ифриту. Только вы сначала научите меня, что я должен делать.

— О Синдбад, — сказал Одноглазый колдун, — тебе поможет твой маленький рост, ибо Алмаз вправлен в серьгу, которую ифрит носит на левом ухе.

— Ты украдешь Алмаз, когда ифрит заснет, — продолжал Двуглазый. — На теле этого великана ты будешь не больше блохи, прикосновения которой он даже не почувствует…

— Но где живет ифрит и как я могу к нему попасть? — спросил Синдбад. — И что я буду делать, если ифрит неожиданно проснется и увидит меня?

— Мы доставим тебя к его дворцу и поможем проникнуть в него, — ответил Трехглазый. — Для нас троих дальше дворцовой стены хода не будет. Во дворец сможешь проникнуть лишь ты, поскольку ты — простой смертный. Сделать это будет нетрудно. Каждый вечер пастух загоняет в ворота стадо овец. Мы привяжем тебя к брюху овцы и ты окажешься во дворце…

— Но дальше, о Синдбад, ты должен полагаться лишь на свою хитрость и отвагу, — продолжал Одноглазый колдун. — На территорию дворца наше колдовство не распространяется; ты окажешься один на один с Однорогим ифритом.

— Ради того, чтобы снова увидеть минареты родного Багдада, я готов на все, — сказал Синдбад.

И тут он вспомнил о джинне, оставшимся в его багдадском доме. Он вспомнил и ужаснулся. А не сулит ли ему возвращение на родину погибель? Коварный джинн, увидев, что он благополучно вернулся, может подвергнуть его новой, еще более жестокой каре…

Синдбад упал перед колдунами на колени и, плача, поведал им историю своего заточения в сосуд.

— Принеси нам Алмаз, и мы расправимся с коварным джинном, — сказали колдуны.

— Я добуду вам Алмаз Однорогого ифрита, но и вы помните свое обещание, — молвил Синдбад. — Нет тяжелее греха, чем клятвопреступление. Всевышний покарает вас, если вы измените своему слову.

— Мы сдержим обещание, клянемся Небесами! — подняв руки, вскричали колдуны.

И в туже минуту они обратились в ворон, одна из них клювом подхватила Синдбада за ворот халата и все трое взлетели над лесом. Синдбад, поддерживаемый вороной, промчался над необозримым дремучим лесом, а когда лес кончился, то еще три часа колдуны несли его над скалами и горными кручами.

Наконец вдали, в вечерних сумерках, показался громадный мрачный дворец. Его окружала чугунная стена, а у ворот сидел пастух — ужасного вида демон, весь покрытый волосами, с глазами как медные блюда и со слоновьими висящими ушами. Перед воротами паслись неисчислимые стада овец, оглашавшие воздух звоном колокольчиков и заунывным блеяньем. Когда вороны, скрывшись от пастуха за уступом горы, вновь превратились в людей, пастух заиграл на дудке, и, повинуясь ее звукам, овцы направились к воротам. Два колдуна схватили овцу, пробегавшую поблизости от них. Она упиралась, жалобно блеяла, но ее все‑таки подтащили к скале, за которой таился третий колдун с Синдбадом.

— Вот овца, которая поможет тебе пробраться во дворец, — сказал Трехглазый. — Дождись, когда ифрит заснет, и помни: Алмаз вправлен в серьгу на левом ухе.

— А чтобы тебе сподручней было добраться до Алмаза, возьми это кольцо, — сказал Одноглазый. — Надень его себе на палец, и когда тебе понадобится преодолеть какую‑то высоту, поверни его. Кольцо подбросит тебя в воздух, и ты, если будешь достаточно ловок, достигнешь своей цели.

Не мешкая ни минуты, колдуны привязали Синдбада к брюху овцы. Животное жалобно блеяло и вырывалось, слыша манящий звук демоновой дудки. Когда его отпустили, оно опрометью побежало к воротами и юркнуло в них за мгновение до того, как страшный пастух захлопнул обитые бронзой створки и задвинул засов.

В овчарне, куда пастух загнал овец, Синдбад развязался и, осторожно двигаясь вдоль стены, направился в жилые покои ифритова дворца. Дворец был громаден и запущен, ни одного человека не встретилось Синдбаду, когда он крался пустынными комнатами с обшарпанными стенами и проломленными потолками. Всюду висели клочья паутины, в полу зияли дыры крысиных нор. Не раз и не два попадались Синдбаду эти зубастые твари, каждая из которых могла бы проглотить маленького Синдбада живьем, и он замирал, прятался за колоннами или большими кусками кирпича, которые отвалились от стен.

В центре дворца находился огромный зал, войдя в который, Синдбад задрожал от ужаса. Посреди зала возлежал уродливый ифрит–великан, которому прислуживал волосатый демон. Голова ифрита лишь отдаленно напоминала человеческую; лицо его походило больше на носорожью морду, из носа которой торчал громадный рог. В тот момент, когда в зал прокрался Синдбад, ифрит заканчивал ужин. Несколько зажаренных коров и быков он целиком отправил в свою прожорливую пасть и запил все это десятком бочек вина, таких больших, что в них мог бы утонуть не то что коротышка Синдбад, но и обычный человек. Поужинав, ифрит начал зевать, чесаться и протирать глаза.

— Славно я набил свой живот! — проревел он. — Теперь пора и соснуть. А ты ступай, задай корма лошадям и овцам, — велел он демону, — да пересчитай кур, которых принесли окрестные жители. Если недосчитаешься хоть одной, то утром скажешь мне. Я наведаюсь в деревню и убью кого‑нибудь из людишек, чтоб впредь им неповадно было обсчитывать меня, своего повелителя…

И он зевнул, глаза его закрылись, рот испустил громоподобный храп. Прислуживавший ему демон покинул зал, и Синдбад осторожно направился к заснувшему ифриту, И вдруг он остановился, остолбенев от изумления. Великан во сне начал медленно подниматься в воздух! Он оторвался от ковра, на котором лежал, и плавно, как большой тяжелый пузырь, застыл между полом и потолком. Ифрит будто спал на невидимом воздушном ложе, и подобраться к нему было невозможно.

Едва ифрит уснул, как из многочисленных нор начали выползать крысы и с жадностью пожирать объедки. Прожорливые животные вырывали друг у друга кости и требуху, то тут, то там между ними возникали ожесточенные схватки из‑за добычи, некоторых крыс раздирали в клочья их более сильные собратья и эти клочья тоже пожирались. Вскоре крысы заметили Синдбада. Сразу две серые хищницы, разинув зубастые пасти, ринулись на него, и Синдбад в ужасе было побежал, как вдруг вспомнил о чудесном кольце, данном ему Одноглазым. Он повернул его на пальце и, едва первая подбежавшая к нему крыса изготовилась схватить его, он подпрыгнул, и его прыжок неожиданно оказался столь высоким, что у него захватило дух. Затем он стремительно полетел вниз. Падая, он выбрал место на полу, свободное от крыс, но те вновь бросились, и он опять высоко подпрыгнул.

Эта игра в прыжки, во время которой он ускользал от бросавшихся на него крыс, начала даже забавлять его, но тут он вспомнил о волшебном Алмазе. Он прыжками приблизился к центру зала, над которым в воздухе неподвижно висело громадное туловище великана, и, изловчившись, подпрыгнул так высоко, что уцепился за свешивавшуюся полу великаньего халата. Быстро перебирая руками и ногами, он вскарабкался на колено ифрита. Оно показалось Синдбаду, похожим на холм; ифрит продолжал как ни в чем не бывало сопеть носом. По бедру и далее по необъятному, похожему на гору, выпяченному животу ифрита Синдбад добрался до его груди.

Здесь ему пришлось продираться сквозь настоящую волосяную чащу, в которой бегали блохи такой величины, что каждая из них была Синдбаду по пояс. Натыкаясь на этих отвратительных созданий, Синдбад хватался за меч, готовый вступить с ними в бой, но блохи при его приближении отпрыгивали в сторону. Короткая и толстая шея ифрита почти сразу переходила в голову. Синдбад, цепляясь за торчащие жесткие волосы, все ближе подбирался к левому уху.

Наконец он разглядел золотую серьгу, в центре которой переливался и сверкал Голубой Алмаз. Ифрит заворчал спросонья и заворочался, когда Синдбад, держась за щетину на его щеках, приближался к мочке его уха. Синдбад почти висел на щетине, поминутно рискуя сорваться и полететь вниз, на пол, кишевший прожорливыми крысами. Великан спросонья мотнул головой и провел рукой по щеке, думая, что по ней ползает блоха. Синдбад едва удержался, изо всех сил вцепившись в щетину, и на некоторое время замер, чтоб лишний раз не раздражать великана. Затем он осторожно продолжал движение. Казалось, Алмаз разгорался все ярче по мере того, как приближался к нему Синдбад.

Он был уже на расстоянии вытянутой руки, как вдруг пук жестких волос, росших над ухом ифрита, превратился в клубок змей, которые разом вытянули свои шипящие головы в направлении Синдбада. Синдбад до того испугался, что едва не рухнул вниз, но Алмаз сверкал ярко и словно вливал силы в его онемевшую грудь. Выхватив меч, Синдбад с размаху отсек у дотянувшейся до него змеи ее зубастую голову, затем еще раз размахнулся — и сразу две змеиные головы полетели вниз.

Сражаться Синдбаду было неудобно: одной рукой ему все время приходилось держаться за щетину на щеке ифрита, к тому же ифрит ворочался во сне, тревожно мычал и встряхивал головой. Дважды Синдбад, сражаясь со змеями, срывался, и лишь чудом, а может — по воле высших сил, которые незримо хранили его, — в самый последний миг все же хватался за какой‑нибудь подвернувшийся ифритов волос и избегал падения, повиснув на нем. Затем он снова подбирался к алмазу и тут вновь вступал в схватку со змеями. Метким ударом меча обезглавив последнюю змею, он прыгнул и, уцепившись за серьгу, повис на ней. Мечом он отогнул золотые скрепы, державшие Алмаз. И тут ифрит проснулся. Из горла его исторгся громоподобный рев, рука потянулась к уху…

Но прежде, чем его схватили громадные пальцы, Синдбад, зажав Алмаз обеими руками, рухнул вниз, на лету пытаясь повернуть кольцо. Но сделать это и подпрыгнуть вновь, спасаясь от крыс, он не успел. Внизу за его падением, разинув пасть, следила большая толстая крыса. Синдбад вместе с Алмазом угодил прямо ей в рот, между ее зубов пройдя в ее горло; сила падения была так велика, что горло закупорилось упавшим Синдбадом, и крыса, захрипев, забилась в агонии.

Обнаружив, что Алмаз исчез, ифрит испустил рев еще громче первого. В ту же минуту он опустился на пол и, встав на ноги, принялся в бешенстве озираться, ища Алмаз или его похитителя. Но вокруг, сколько бы он ни оглядывался, бегали одни только крысы и дрались друг с другом из‑за остатков его ужина. Одна из них, с раздувшейся шеей, корчилась на полу, но ифрит не обратил на нее внимание. Дико вопя, он опустился на четвереньки и принялся шарить по углам, решив, что Алмаз мог случайно выпасть и закатиться туда, но не находил ничего, кроме все тех же крыс. В ярости и злобе он принялся бить их своими громадными кулачищами; крысы пища, бросились врассыпную.

Толстую крысу, в горло которой угодил Синдбад с алмазом, две ее подружки схватили зубами за хвост и за лапы и поволокли в нору. Они успели вовремя, потому что ифрит в ярости начал крушить стены. Огромная каменная колонна рухнула от одного его удара; за ней рассыпалась другая. Ифрит, обезумев от отчаяния, головой бросился на стену и пробил в ней дыру. Он ругался, вопил, ревел и не переставал искать исчезнувший Алмаз. Он рвал паутину, которой были густо завешены углы, сбивал птичьи гнезда, забрался даже в башню к летучим мышам, всполошив и подняв в воздух целую их стаю, но чудесного камня не было и там. Ифрит побагровел, его била дрожь, маленькие, налитые кровью глазки выкатились из орбит. Под горячую руку попался слуга–демон, и ифрит с ревом пропорол его своим рогом насквозь.

Все это время Синдбад, скорчившись, сидел в холодном и узком крысином горле. Он обеими руками прижимал к груди Алмаз, который ему, коротышке, казался неимоверно большим, хотя на самом деле был не крупнее желудя. У Синдбада сперло дыхание, от ужаса он бледнел и обливался холодным потом, прислушиваясь к бешеному рычанию ифрита и грохоту падающих стен. Между тем проглотившую его крысу начали рвать и терзать ее подруги. Вскоре они добрались до Синдбада. Сердце его сжалось и разум словно окутала пелена. Схватив меч, он в безрассудном отчаянии сделал стремительный выпад, угодив острием прямо в глаз одной из крыс. Та взвилась от неожиданности и, разъяренная, широко разинув пасть, ринулась на смельчака. Синдбад увернулся от ее молниеносного броска, метнул меч в разинутую пасть второй твари, всадив его прямо ей в глотку, и повернул на пальце кольцо. Два больших прыжка, которые он тут же сделал, совершенно сбили с толку бросившихся на него крыс. Они не успевали следить за ним, мечущимся в их норе, как маленькая молния. Нора была достаточно просторной, но все же ее своды не позволяли Синдбаду скакать в полную силу, взлетая сразу на несколько десятков метров. Он все время ударялся спиной и боками о стенки норы. Но, получая ушибы, он мчался вперед стремительно, делая акробатические прыжки под самым носом у крыс, выбегавших ему навстречу, и заботился только о том, как бы не выпустить из рук драгоценный алмаз.

Нора кончилась в какой‑то полуосыпавшейся канаве у дальней стены, опоясывавшей владения ифрита. Синдбад несказанно обрадовался, очутившись под усыпанным звездами небом; здесь он уже ничего не боялся. Он подпрыгнул так высоко, как только мог, и в прыжке заглянул в окно, в котором виден был ифрит. Однорогий в ярости бился об стены, ревел и стонал, посылая проклятия на голову неведомого похитителя Алмаза. Синдбад повернулся и собрался было перескочить через стену, как вдруг вопль Однорогого заставил его остановиться и прислушаться.

— О горе мне! — схватившись за голову, вопил ифрит. — Исчез Алмаз, с которым я связан узами волшебства! Пока он был со мной, я чувствовал себя свободным и вольным. Но теперь, если он достанется чернокнижникам или колдунам, знающим его секрет, то я попаду в вечное рабство… Я стану слугой, ничтожным рабом обладателя Алмаза, за пределами дворцовой стены я пальцем не посмею тронуть презренного вора, напротив — я должен буду служить и всячески угождать ему… Счастье, если Алмаз просто выпал из серьги и куда‑нибудь закатился. Но слишком мало надежды на это. Алмаз похитили! Чутье мне говорит, что его похитили!.. О горе мне!..

Услышав эти крики, Синдбад в задумчивости пробормотал:

— Алмаз обладает властью над ифритом, недаром колдуны стремятся заполучить его. А почему бы мне не оставить Алмаз у себя и самому не сделаться повелителем ифрита? Колдуны говорили, что ифрит — могущественный волшебник; значит, я могу просить у него все, что захочу. Он вернет мне мой рост, доставит в Багдад и избавит мой дом от джинна из бутылки, который отправил меня в это ужасное странствие…

Он повернул кольцо, подпрыгнул высоко в воздух, потом еще раз и еще, и с третьего прыжка одолел стену. Опустившись на землю, он отдышался, но едва лишь задумался над тем, каким способом он может заставить Однорогого служить себе, как у него над головой захлопали крылья, острый клюв трехглазой вороны подхватил его и понес к уединенной лесной пещере. Справа и слева летели одноглазая и двуглазая вороны. Синдбад замирал при мысли, что колдуны с помощью своей волшебной силы проникли в его тайные намерения. Его измена освобождала колдунов от их обещаний, а это значило, что они могли отобрать у Синдбада Алмаз и ничего ему не дать взамен, выкинуть его вон, а то и убить.

Вороны опустились на поляне у входа в пещеру. Со всех сторон ее окружали могучие деревья; свет звезд едва просачивался сквозь ветви. Костер почти совсем потух, лишь головешки слабо тлели в нем. Вороны превратились в трех колдунов, и Одноглазый тотчас вырвал у Синдбада Алмаз.

— Подкинь дровишек, Двуглазый брат, — крикнул он, потрясая сверкающим камнем. — Сейчас мы вызовем ифрита, и он к утру выстроит нам дворец из чистого золота!

— Однако прежде давайте перекусим, — с усмешкой сказал Двуглазый. Он отправился в пещеру и вынес оттуда жареного мяса, лепешек и кувшин с вином.

— О колдуны! — взмолился Синдбад, выходя на освещенное место у костра и с мольбой протягивая к ним руки. — Не забудьте о своем обещании помочь несчастному, претерпевшему столько волнений и ужасов, чтобы добыть для вас эту драгоценность!

— Поможем ему? — со смехом спросил у колдунов Одноглазый и подмигнул им.

— Поможем! — закатились те зловещим хохотом, и Синдбад, обливаясь слезами от ужаса и бессилия, упал на землю. Худшие его опасения подтвердились: эти коварные создания обманули его, он не дождется от них помощи!..

Трехглазый шагнул к нему и, проревев угрозу, занес над ним руку. И в этот миг Синдбад вспомнил о чудесном кольце, повернул его и, как кузнечик, отпрыгнул в сторону.

— А–а-а! — заревел Одноглазый. — Я забыл отобрать у него свое кольцо! Держи его, держи!..

Он помчался за Синдбадом по темным лесным зарослям. Синдбад уносился от него громадными прыжками, перелетая с коряги на ветку, с ветки на кочку. Вскоре колдун потерял его из виду. Синдбад услышал, как он бормочет, схватившись за нож:

— А не дурак ли я, бегая по лесу за проклятым коротышкой? Обладая волшебным Алмазом, я могу повелевать ифритом, который исполнит любое мое желание, а уж разыскать Синдбада и отобрать у него мое кольцо для ифрита пустяк… Вернусь‑ка я к своим напарникам, а то как бы они не удрали от меня с Алмазом.

С этими словами он повернулся и зашагал к пещере. Синдбад, прячась, бесшумными прыжками последовал за ним. Подкравшись к поляне, он увидел залитого кровью Трехглазого с зияющими ранами на горле и на груди. Поодаль, с кривой саблей в руке, затаился Двуглазый. В эту минуту на поляне появился Одноглазый. Взглянув на своего корчащегося в судорогах товарища, он сразу все понял.

— Это ты его убил! — воскликнул он и его единственный глаз страшно засверкал. — Ты хочешь один завладеть Алмазом!

— Ты угадал, братец, — осклабившись, отозвался Двуглазый. Зачем делить с кем‑то колдовское могущество Алмаза, когда оно может достаться мне одному?

— Что ж, этой подлости вполне можно было от тебя ожидать. Но не думай, что со мной тебе удастся расправиться так же легко!..

Сказав это, Одноглазый превратился в ворону и с громким карканьем налетел на Двуглазого. Но и тот обернулся вороной, и две большие черные птицы с громким карканьем схлестнулись в воздухе, нанося друг другу удары клювами и когтями. Вскоре клубок дерущихся ворон упал и, разбрасывая во все стороны перья, покатился по земле. Тут оба колдуна вновь обернулись людьми и, борясь, начали кататься возле костра и ожесточенно душить друг друга. Человеческие тела их после битвы в вороньем обличье были страшно исцарапаны, исколоты и избиты, многочисленные раны сочились кровью. Видно было, что колдуны дерутся из последних сил. Ни один не желал уступать другому. Они подкатились к костру и тут Одноглазый налег на своего Двуглазого противника и, хрипя, отплевываясь кровью, заговорил:

— Признавайся, собака, где Алмаз?

При этом он толкнул голову Двуглазого прямо на горящие головни. Тот корчась от боли, задергался, заизвивался, вдруг вновь превратился в ворону, но она была настолько обгорелой и избитой, что уже не могла взлететь. Одноглазый ее тут же поймал и она вновь обратилась в человека.

— Скажу… — прохрипел Двуглазый. — Только отпусти… Не убивай меня…

Одноглазый, сам истекая кровью, подобрал саблю и, приставив ее к горлу Двуглазого, с трудом проговорил:

— Где… Алмаз?..

Жизнь едва теплилась в теле Двуглазого; лицо его помертвело, из горла струилась кровь. Он обратил затуманенные глаза на труп Трехглазого колдуна и его запекшиеся губы что‑то прошептали, но он был настолько слаб, что понять его было невозможно.

— Что? — переспросил Одноглазый. — Что ты хочешь сказать?..

Палец Двуглазого приподнялся и показал на труп.

— Я… спрятал Алмаз… ему… в… горло…

— А! — торжествующе взревел Одноглазый и обернулся, оперевшись о саблю. Он попытался встать, но был до того слаб, что несколько минут не мог приподняться. И тут Двуглазый, который, казалось, находился на последнем издыхании, дотянулся до кинжала и, вскинув руку, с размаху всадил его Одноглазому в спину. Вскрикнув, тот рухнул навзничь. Лицо его исказила гримаса предсмертной агонии. Но и Двуглазый, все силы которого ушли на этот последний удар, тоже агонизировал, хрипя и стеная.

Синдбад в изумлении смотрел на разыгравшуюся перед ним сцену. Колдуны ради обладания волшебным Алмазом перебили друг друга!

Изумление его возросло, когда бездыханный труп Трехглазого вдруг зашевелился и его посиневшая голова с выпученными остекленевшими глазами приподнялась. Труп с многочисленными ранами на груди и на горле встал на ноги! Воскресший мертвец привел Синдбада в такой ужас, что он закрыл руками лицо и, шепча молитвы, рухнул на колени.

Мертвец заговорил, обращаясь к своим сотоварищам:

— Вас погубило ваше коварство и алчность, о презренные колдуны. Вы прочитали в Великой Книге Небес имя похитителя Алмаза, но не удосужились вопросить у той же Книги, чем закончится ваша затея. А там сказано, что вы погибнете, едва Алмаз окажется в ваших руках…

Одноглазый и Двуглазый вскрикнули, их сотрясла предсмертная дрожь и в ту же минуту они испустили дух.

Синдбад продолжал стоять на коленях, скрытый густыми зарослями травы, и от страха не смел пошевелиться. И тут, к его ужасу, говорящий мертвец повернулся и сделал шаг ему навстречу.

— О Синдбад, встань и выслушай меня, — проговорил мертвец, и голос его, бархатистый и приятный, совершенно не походил на голос Трехглазого.

Синдбад, пересиливая страх, поднялся, однако по–прежнему не смел взглянуть на ужасное существо.

— С тобой говорит не Трехглазый колдун, а принц Абу–Мансур, превращенный ужасным ифритом в Алмаз, — продолжал мертвец. — Знай, что если бриллиант, в который я превращен, положить в горло спящему или мертвому, то я получаю возможность пользоваться его руками и ногами, его головой и органами речи. Трехглазый колдун мертв. Его убил Двуглазый, напав на него внезапно и предательски. А чтобы понадежнее спрятать Алмаз от Одноглазого, он, недолго думая, засунул его в горло бездыханного трупа. Так что я получил возможность, пока Алмаз находится в горле Трехглазого, управлять его телом и говорить, используя его рот и язык. Это я, принц Абу–Мансур, превращенный в Алмаз, говорю с тобой. Теперь ты — хозяин Алмаза и тебе не следует бояться меня.

— Колдуны говорили, что в этом камне заключено небывалое могущество… — с дрожью в голосе сказал Синдбад.

— Это так, — раздалось из горла мертвеца. — Владелец Алмаза становится хозяином Однорогого ифрита, который за ночь может построить дворец и разрушить город, натаскать гору золота и осушить море…

— О принц, сможет ли он перенести меня в Багдад? — спросил Синдбад.

— Для него это легче легкого.

— А может ли он вернуть мне человеческий рост?

— Только прикажи.

— О, в таком случае, ты действительно бесценное сокровище, о принц, превращенный в Алмаз! Когда мы окажемся в Багдаде, я буду хранить тебя и лелеять. Никто из смертных, кроме меня, даже султан Багдада, не посмеет прикоснуться к твоим сверкающим граням!

Абу–Мансур на это ничего не сказал, лишь заставил мертвеца низко поклониться Синдбаду.

— Скажи же скорей, как вызвать ифрита! — воскликнул Синдбад.

— Нет ничего проще, — прозвучало из горла мертвеца. — Положи Алмаз в огонь. Ифрит тут же явится и исполнит твое повеление.

— Благодарю тебя, о принц. Позволь же мне взять Алмаз.

— Алмаз полностью в твоей власти.

С этими словами мертвец упал на землю и замер. Синдбад осторожно выбрался из кустов и, замирая от страха, приблизился к нему. Для маленького Синдбада колдун был настоящим великаном. Синдбаду пришлось взобраться ему на шею, оттуда перелезть ему на подбородок и здесь покрепче ухватиться за зубы Трехглазого, чтобы не провалиться ему в глотку. Он вынул оттуда Алмаз, от граней которого исходило слабое голубое сияние, поднес его к костру и положил на горящие угли. Камень вдруг ярко вспыхнул, и тут же затряслась земля, зашумели деревья, обступавшие поляну. Синдбад в трепете вжал голову в плечи, прислушиваясь к нараставшему шуму. Прошло несколько мгновений, и перед ним вырос великан–ифрит с носорожьей головой.

— Так это ты выкрал у меня Алмаз? — сказал он, и голос его прозвучал как раскат грома. Ифрит тяжело, явно нехотя опустился перед Синдбадом на колени. — Приказывай, о повелитель, — пророкотал он. — Я могу построить для тебя дворец, осыпать драгоценностями, какие не снились ни одному царю, уничтожить неприятельское войско, доставить прекрасных невольниц. Проси, я все исполню.

— Верни мне мой рост! — сложив руки рупором, крикнул Синдбад. Ифрит ему казался огромной горой, доходящей до неба; он старался кричать как можно громче, потому что гора могла и не расслышать его, такого ничтожного по сравнению с ней.

— Нет ничего проще, о повелитель, — сказал ифрит и, воздев руки, выкрикнул заклинание.

И в тот же миг Синдбад почувствовал, как он словно бы летит вверх. Уменьшился костер с сверкающим в пламени Алмазом, и трупы колдунов, лежащие невдалеке, уже не казались ему такими громадными и страшными, как раньше. Но, хотя Синдбад и обрел свой прежний рост, Однорогий ифрит как будто нисколько не уменьшился в размерах. Даже стоя перед Синдбадом на коленях, он намного превосходил самые высокие деревья и по–прежнему казался горой.

Тут Синдбад почувствовал сильный голод. Пребывая в виде крохотного человечка, он не нуждался в пище, теперь же истощившийся желудок властно требовал свое.

— О ифрит, принеси мне еды! — сказал он.

Великан вновь воздел руки и проговорил заклинание. Перед Синдбадом развернулся ковер, уставленный блюдами с жареными цыплятами, бараниной, рисом, блинчиками, плодами и орехами, стояли кувшины с апельсиновыми и гранатовыми напитками, золотился мед в прозрачной чаше. Насытившись, Синдбад поднялся на ноги и сказал:

— О ифрит, немедленно перенеси меня в Багдад, в мой дом.

— Повинуюсь, о повелитель, — не вставая с колен, ответил ифрит и пододвинул к Синдбаду свою ладонь, на которой могло уместиться человек сто. — Влезай, не бойся, — пророкотал великан. — Я перенесу тебя в Багдад за считанные минуты. Только не позабудь Алмаз, лежащий в костре. Не следует оставлять его здесь, где его может найти какой‑нибудь случайный прохожий и овладеть его волшебной силой. Сам же я теперь и пальцем не могу прикоснуться к нему.

Синдбад, который уже взобрался было на ладонь, спустился и опасливо приблизился к костру, где лежал ослепительно сверкавший Алмаз.

— Не бойся обжечься, о Синдбад, — сказал ифрит, — бери его смело.

Синдбад протянул руку и взял из костра сияющий камень. Алмаз был по–прежнему холоден, только ярко светился. Держа его в ладони, он вернулся к исполинской ладони ифрита, и тут вдруг вспомнил о джинне, который остался в Багдаде, приняв его облик. Он остановился в раздумье, затем обратился к ифриту со следующими словами:

— О ифрит, прежде чем мы перенесемся в Багдад, я хочу просить тебя еще об одной услуге.

— Приказывай, — проревел великан.

— В Багдаде остался джинн Зумдада ибн Джалиджис, которого я освободил из заточения в золотом сосуде. В награду за мое благодеяние этот коварный и жестокий демон сделал меня ростом с палец и вверг меня в заточение в тот самый кувшин, из которого я его так опрометчиво извлек. Скажи мне, о ифрит, сможешь ли ты уничтожить моего врага?

Ифрит опустил голову до самой земли и пророкотал:

— О мой повелитель, если бы твоим врагом был смертный, пусть бы он даже владел неисчислимыми армиями и ему подчинялось бы полмира — я бы уничтожил его во мгновение ока. Но с джинном, тем более таким могущественным, как Зумдада ибн Джалиджис, я бороться не в силах. Прикажи выстроить дворец или разрушить город, и я исполню тотчас, но не требуй от меня невозможного.

— Значит, если мы перенесемся в Багдад, я снова окажусь во власти моего заклятого врага?

— Увы, мой повелитель, — сказал великан. — И мало того, что ты окажешься в его власти. Он беспрепятственно отберет у тебя волшебный Алмаз и станет управлять мною, как своим рабом.

— О Ифрит, что же мне делать? — вскричал огорченный Синдбад. — Как мне бороться с коварным джинном? Скажи, дай мне совет!

— Укротить джинна может только повелитель всех духов и демонов царь Альтамус, потомок славного Сулеймана. Кроме него никто не в силах совладать с ибн Джалиджисом.

— Как ты думаешь, о ифрит, согласится ли царь Альтамус помочь мне?

— Если ты доберешься до его дворца и предстанешь перед его сияющим взором, то можешь считать, что твой противник повержен.

— Неужели царь Альтамус настолько добр, что снизойдет к просьбе простого смертного? — удивился Синдбад.

— Можешь не сомневаться, — сказал ифрит. — Он справедлив и великодушен, и он поможет тебе.

— О ифрит, доставь же меня скорее в его дворец!

— О мой господин, ты даешь мне повеления, которые ставят меня в тупик, — сказал ифрит, снова низко опустив голову. — Лучше бы ты повелел мне выстроить дворец или разрушить город! Я не могу выполнить и этот твой приказ. Дворец царя Альтамуса и его страна закрыты не только для смертных, но и для духов…

— И неужели никому нет входа туда? — в отчаянии воскликнул Синдбад. — Неужели я так никогда и не вернусь в Багдад, и злодейский джинн останется хозяйничать в моем доме? О горе мне!

Синдбад закрыл лицо руками и разразился рыданиями. Ифрит поднял голову и его клыкастую пасть скривила усмешка.

— Тебе ли отчаиваться, о мой повелитель, — сказал он, — когда в твоих руках чудодейственный Голубой Алмаз?

— Что ты хочешь этим сказать? — воскликнул Синдбад, вновь загораясь надеждой. — Уж не то ли, что Алмаз поможет мне предстать перед всемогущим Альтамусом?

— Именно это, о Синдбад. Обладателю Алмаза всегда открыт доступ в страну Альтамуса и в его дворец.

— Неси в таком случае меня к границе его страны, о ифрит! У меня нет другого выхода, как просить помощи у этого великого чародея!

Ифрит снова подвинул к нему ладонь. Синдбад, держа в руке сверкающий Алмаз, взобрался на нее и удобно устроился между пальцами. Тут ифрит с гулом поднялся в воздух и, оказавшись среди облаков, помчался вперед с такой скоростью, что у оторопевшего Синдбада взвыло в ушах. Сжимая Алмаз в кулаке, он прильнул к гигантским пальцам и время от времени взглядывал в щель между ними. Далеко внизу виднелась земля, там проносились моря и леса, пустыни и горы.

Всю ночь и весь день летел ифрит, и вот наконец он опустился в пустынной местности, где протекал неглубокий ручей с водой свинцового цвета. Ифрит поднес ладонь с сидящим в ней Синдбадом к земле и разжал пальцы. Синдбад, ступив на землю и оглядевшись, с удивлением обнаружил, что на этой стороне ручья, где стоял ифрит, был день, над верхушками леса золотилось солнце, в то время как за ручьем царили сумерки, небо там синело по–ночному и на нем мерцали звезды. Недоумевающий Синдбад обратился с расспросами к ифриту.

— За ручьем начинается страна Альтамуса, — сказал ифрит. — Солнце и звезды там подчинены воле этого могущественного владыки и ходят не так, как в нашем мире. В стране Альтамуса много чудес, и дорога к его дворцу неблизкая и опасная…

— Опасная? Скажи же скорей, какие опасности мне угрожают и возможно ли избежать их?

— О господин мой, Алмаз поможет тебе перейти через этот ручей и, я думаю, он поможет тебе добраться до дворца владыки, — загадочно ответил ифрит.

Синдбад некоторое время медлил, задумчиво расхаживая вдоль ручья и поглядывая на Алмаз, сверкавший на его ладони голубым блеском.

— О Синдбад, решайся, — сказал ифрит, и пасть его снова оскалилась в ухмылке, — иначе тебе никогда не увидеть Багдада.

— Аллах да поможет мне! — громко воскликнул путешественник и, подняв Алмаз над головой, вошел в тягучие свинцовые воды.

Ноги его почти не чувствовали струй, словно это был не ручей, а клубы низко стелющегося тумана. Посреди ручья Синдбада вдруг прошибла сильная дрожь и в глазах его потемнело. И в тот же миг алмаз в его руке вспыхнул так ярко, словно это была молния. Сам не помня как, Синдбад вышел из ручья на противоположный берег. Алмаз тотчас потух, снова превратившись в обычный с виду драгоценный камень, каким Синдбад выдернул его из серьги ифрита, Ифрит же на другом берегу уже не ухмылялся, а хохотал во все горло.

— Ты попался, Синдбад! — ревел он, держась за бока от хохота. — Попался, попался навсегда! Тебе никогда не выбраться оттуда! Синдбад похолодел от ужаса.

— Проклятый ифрит, ты обманул меня, своего повелителя! Ты должен был служить верой и правдой владельцу Алмаза! — закричал Синдбад и снова вошел в воды ручья, пытаясь вернуться на тот берег, где остался ифрит.

Но, едва войдя в туманные струи, он грудью напоролся на невидимую стену, внезапно выросшую перед ним. Он бился об нее кулаками и головой, пытался обойти ее, перепрыгнуть, повернув на пальце волшебное кольцо Одноглазого колдуна, но все его попытки вырваться из сумеречной страны были тщетны. Ифрит надрывался от смеха, наблюдая за ним.

— Проклятый лжец! — рыдая, кричал Синдбад. — Ты будешь наказан за это!..

— Вот уж нет, о Синдбад, — сказал ифрит. — Я верой и правдой служил повелителю волшебного Алмаза, ибо таково было заклятие, наложенное на меня. Я не солгал тебе ни в одном слове, иначе меня за мое ослушание постигла бы неминуемая гибель. Это истинная правда, что помочь тебе может один лишь Альтамус. Я не скрыл от тебя и того, что мне, Однорогому ифриту, входа в его страну нет. И разве не ты сам потребовал перенести тебя к пределам страны Альтамуса и не по своей ли воле ты перешел ее границу? Я служил тебе, пока мы находились в обычном мире. Теперь же, о Синдбад, ты утратил власть надо мной. Я свободен. Свободен!..

И ифрит, разразившись громоподобным хохотом, вдруг взмахнул руками, изогнулся всем телом и стремительно взвился ввысь. Вскоре он превратился в точку, чернеющую в небесной голубизне, и, спустя мгновение, совершенно скрылся из глаз. А Синдбад остался один в стране сумерек, держа в руке погасший камень.

«Как этот Алмаз может помочь мне в моем путешествии ко дворцу Альтамуса?» — подумал он и сказал вслух, обращаясь к Алмазу:

— О Абу–Мансур, принц, превращенный в Алмаз! Слышишь ли ты меня? Куда мне идти? В какой стороне дворец царя Альтамуса?

Но волшебный бриллиант безмолвствовал. И Синдбад, горестно вздыхая, засунул его за пояс и побрел куда глаза глядят.

За ручьем начинался густой лес. Войдя в него, Синдбад много дней и ночей шел наугад, питаясь одними плодами и ягодами. И все это время в стране Альтамуса не подымалось солнце, лишь луна и звезды освещали поляны и звериные тропы, по которым пробирался путник…

Наконец лес кончился и Синдбад зашагал по пустынной и необозримой равнине. Вскоре ему попалась лежащая на земле гранитная плита с непонятными письменами. Похоже было, что это надгробие, некогда положенное здесь над чьим‑то прахом. Синдбад сотворил молитву и двинулся дальше, но через несколько шагов ему попалась еще одна плита. А в отдалении виднелись еще две. Синдбад шагал не останавливаясь, торопясь миновать зловещее кладбище, но скоро вся равнина вокруг него оказалась усеянной надгробиями. Страх и тревога закрались в сердце путника. Неожиданно одна из плит шевельнулась. Синдбад отпрянул, похолодел от ужаса. Плиты, мимо которых он шел, шевелились все явственнее, под ногами у него колебалась земля и как будто стоны доносились из разверзавшихся ям…

Вдруг из‑под одной приподнявшейся плиты высунулась уродливая, состоящая из костей рука и, клацнув пальцами, попыталась схватить Синдбада. Он едва успел увернуться. Но тут такая же точно рука высунулась из другой раскрывшейся щели. Закричав от страха, Синдбад метнулся в сторону, но в этот миг возле него сразу несколько иссохшихся костлявых рук пробило землю. Они схватили Синдбада крепкими, как клещи, пальцами и повлекли к яме под накренившейся плитой. Когда упиравшегося Синдбада втаскивали туда, надгробная плита приподнялась и завалилась набок, расширив проход. В лицо Синдбаду пахнуло могильной сыростью. Страшные руки тянули Синдбада во мрак, он сопротивлялся, кричал, но вырваться был не в силах. Поддерживаемый костлявыми конечностями, он полетел в пропасть. В ушах у него свистел ветер, руки исчадий мрака не на минуту не отпускали его. Сколько бы ни вглядывался Синдбад в темноту, он ничего не мог разглядеть, кроме каких‑то далеких огней.

Наконец державшие его руки отцепились и он упал на холодный каменный пол. Некоторое время он лежал без движения, каждую минуту ожидая неминуемой смерти и мысленно моля Аллаха избавить его от этой новой беды.

Темнота рассеялась внезапно, словно с его глаз сняли повязку. Синдбад поднял голову и огляделся со страхом и любопытством. Он лежал в необъятных размеров пещере, тускло освещенной огнями множества факелов и сполохами подземных огней, выбивавшихся из широких расщелин. Свет почти не достигал каменных сводов, зато хорошо видны были выбитые на стенах огромные барельефы, с поразительным правдоподобием изображавшие чудовищного вида драконов; в глаза их были вставлены факелы, создавая впечатление, будто эти твари живые и вот–вот сойдут со стен. А под драконами, держа дымные факелы, толпились тысячи ужасающих существ — обитателей той мрачной страны, куда попал Синдбад. Это были высохшие человеческие скелеты, состоящие из костей и черепа. Они располагались вокруг Синдбада по уступам, как в амфитеатре, и двигались, переговаривались друг с другом, переходили с места на место, отчего в пещере стоял неумолкающий гул от бряцания множества костей. Тысячи рук показывали на Синдбада, и он холодел от ужаса, озираясь на них, не имея сил даже помолиться.

Возле Синдбада стоял рослый скелет, держа в одной руке изъеденный ржавчиной щит, а в другой — такую же ржавую кривую саблю. Увидев, что пленник очнулся, он грозно потряс саблей и прошипел:

— О несчастный, пади ниц перед царем Страны Мертвецов!

Тут Синдбад взглянул прямо перед собой и увидел трон, возвышающийся на груде черепов, а на нем — фигуру, закованную с головы до ног в черные доспехи. На нагрудном панцыре была выбита змея, раскрывшая пасть, в узких глазницах шлема зияла чернота.

— Кто ты и откуда пришел в Долину Надгробий, лежащую над моей страной? — долетел до Синдбада далекий завывающий голос, словно в глубине черных доспехов прокатилось горное эхо.

— О царь, мое имя — Синдбад, я родом из Багдада и иду ко дворцу могущественного повелителя духов Альтамуса, чтобы искать у него защиты от коварного джинна Зумдада ибн Джалиджиса. Этот недостойный чародей принял мой облик и остался хозяйничать в моем доме. О царь, прошу тебя, выпусти меня из своей страны и дай возможность продолжать путь. Небеса да воздадут тебе за твое благодеяние.

Царь Мертвецов поднялся, лязгнув доспехами. Голос его вдруг зазвучал раскатисто, как труба.

— Ты сказал — Синдбад? — спросил он.

— Ты не ослышался, о царь, — не вставая с колен, ответил Синдбад.

Черные доспехи спустились с трона и приблизились к простертому на полу путнику.

— Человек по имени Синдбад, — сказал царь, — знай, что я жду тебя много лет. Твое появление было предсказано тысячу лет назад одним из моих подданных, кости которого истлели и обратились в прах. Следуй за мной.

Замирая от страха, Синдбад поднялся с колен и зашагал за царем. Они переходили из одного подземного зала в другой, и всюду ужасающего вида скелеты вставали из гробов и низкими поклонами приветствовали своего владыку. Залы освещались гудящим подземным пламенем, которое выбивалось из многочисленных расщелин.

Синдбад обратил внимание на то, что среди скелетов, обитающих в Стране Мертвецов, немало было звериных. Это были скелеты громадных зубастых животных, похожих на поднявшихся на дыбы ящериц — страшных, свирепых и проворных, о существовании которых Синдбад и слыхом не слыхивал. Они, как видно, давно были приручены людскими скелетами, которые ловко сидели на их выпирающих ребрах и правили этими исполинами, направляя их бег в нужную сторону. А под сводами пещер реяли скелеты гигантских тварей, похожих на летучих мышей. На их спинах тоже сидели человеческие скелеты…

Пройдя множество залов, царь Мертвецов и Синдбад вошли в огромный и пустынный зал. Сопровождавший их скелет с кривой саблей остался на страже за его дверями. Царь приблизился к стоявшему посреди зала ложу, похожему на гроб. Подойдя, Синдбад увидел, что на ложе лежит девушка поразительной красоты. Это было единственное существо из плоти и крови, которое он видел в Стране Мертвецов. Ресницы девушки были опущены, грудь вздымалась ровно и спокойно. Она спала. Синдбад остановился, пораженный ее красотой и не смея вздохнуть, чтобы не потревожить ее безмятежный сон.

— Она спит уже много лет, — провыло из глубины черных доспехов. — Ни один из магов, обитающих в моей стране, не в силах ее пробудить. Пророчество гласит, что сделать это может лишь пришелец из Верхнего Мира по имени Синдбад.

— Я? — изумился Синдбад. — Но как мне это удастся?

— Не знаю, — сказал царь. — Но прорицатель не мог ошибиться. Разбуди ее, иначе ты навсегда останешься в моей стране.

Синдбад не сводил с девушки очарованных глаз.

— Повинуюсь, о царь, — сказал он, — но я не уверен, что мне удастся выполнить твой приказ.

— Ты должен ее разбудить, — сказал царь. — В прорицании сказано, что после того, как рассеется покров колдовского сна, чудесное изменение произойдет и со мной…

— С тобой, о царь? — спросил Синдбад, покрывшись холодным потом от ужаса. — Какие же изменения могут произойти с тобой, о всесильный владыка?

— Я спрашивал об этом, но прорицатель не смог ответить, — сказал царь. — Я думаю, что после пробуждения прекрасной принцессы я снова стану существом из плоти и крови, мое тело, как когда‑то тысячи лет назад, будет молодым и сильным, я покину эти пещеры и поднимусь во Внешний Мир, обрету былое колдовское могущество и сделаюсь повелителем всех стран от восхода до заката. А принцесса станет моей женой. Но вначале она должна пробудиться, и помочь ей в этом должен ты, странник по имени Синдбад!

Синдбад, дрожа, поклонился царю, и тот вышел из зала, оставив его наедине со спящей. Тщетно Синдбад старался разбудить ее, тряся и толкая ее руки и прекрасную голову — принцесса продолжала спать. Видя бесполезность своих усилий, Синдбад упал духом и, опустившись на пол возле ложа, разразился рыданиями и громкими жалобами на свою горькую участь. Тут его, видимо, услышал Аллах, потому что Синдбад вдруг вспомнил о волшебном Алмазе, спрятанном в складках его широкого пояса. В мыслях его мелькнул мертвый Трехглазый колдун, который поднялся и заговорил, точно живой.

— Абу–Мансур! — вскричал обрадованный Синдбад, торопливо доставая Алмаз. — Вот кто мне поможет!

Он взял камень, разжал зубы девушки и положил его ей в рот. И произошло то же, что и с Трехглазым. Девушка шевельнулась, ее ресницы дрогнули и раскрылись. Минуту спустя она привстала на ложе и обратила лицо с широко распахнутыми карими глазами на Синдбада.

— О Синдбад, рад снова приветствовать тебя, — раздался голос из ее полуоткрытого рта. — Это говорю я, Абу–Мансур, твой верный спутник в путешествии ко дворцу великого Альтамуса.

Синдбад слышал голос девушки, высокий и звонкий, но не она говорила с ним: ее языком и гортанью воспользовался принц, превращенный в Алмаз; девушка же продолжала спать.

— Ты вовремя догадался дать мне голос и тело, о Синдбад, — продолжал Абу–Мансур, — ибо сейчас сюда вернется царь Мертвецов. Увидев, что ты не исполнил его повеление, он прикажет заточить тебя в самую мрачную из своих темниц, откуда ты уже никогда не выйдешь.

— Но ведь девушка продолжает спать! — в отчаянии воскликнул Синдбад. — Я так и не смог разбудить ее!

— Спящая встала со своего ложа и разговаривает, — возразил Абу–Мансур. — Увидев ее, царь Мертвецов тотчас решит, что ты ее разбудил.

— Но со временем он обязательно догадается, что это не так, и меня ждет кара.

— О Синдбад, выслушай меня, и сделай так, как я тебя научу, — сказал Абу–Мансур. — Когда царь Мертвецов увидит вставшую со своего ложа принцессу, он тотчас потребует от тебя, чтобы ты и над ним сотворил чудо, превратив его из давно скончавшегося мертвеца в живого человека из плоти и крови. Притворись, будто ты сможешь это сделать. Вели царю встать перед тобой на колени и снять шлем. Под шлемом ты обнаружишь пустоту, пустотой будут зиять и его доспехи. Смейо засунь в них руку, и ты найдешь горсточку пепла — все, что осталось от некогда могущественного колдуна, от одного имени которого тысячи лет назад содрогались все живущие в подлунном мире. Достань оттуда этот пепел, и душа царя Мертвецов навсегда покинет свое железное обиталище и растворится в эфире. Прорицание сбудется, но не так, как думает этот негодный властитель…

В этот момент скрипнули высокие створчатые ворота и в зал вошел царь в черных доспехах. Он остановился на минуту, видимо испытывая сильное изумление при виде девушки, стоявшей рядом с Синдбадом, затем продолжал движение.

— О Синдбад, теперь я убедился, что ты великий чародей! — послышался гулкий голос из глубины доспехов. — Повелеваю тебе вернуть мне мое тело и былую силу. Ты можешь это сделать, я знаю. Начинай немедленно. Я жду.

Черные доспехи замерли перед Синдбадом. Синдбад в замешательстве оглянулся на девушку. Абу–Мансур заставил ее хорошенькую головку ободряюще кивнуть.

— Встань на колени, о могущественный владыка, — сказал Синдбад, обращаясь к царю Мертвецов, — и сними шлем. Сейчас я сотворю колдовство.

— Ты получишь сокровища, какие не снились смертному, если вернешь мне мою человеческую плоть, — сказал царь, опускаясь перед Синдбадом на колени. — Сбылось предсказание! Настал мой заветный час!..

Две закованные в металл руки медленно поднялись и сняли с плеч уродливый шлем. Синдбада передернуло от ужаса: под шлемом ничего не было, а в отверстии между стальными надплечниками зияла чернота! У Синдбада затряслись руки; он боялся прикоснуться к страшному созданию, но за его спиной прозвучал спокойный голос Абу–Мансура:

— О Синдбад, будь тверд и делай, как я тебе велел. Лишь в этом твое спасение.

И Синдбад, замирая от страха, просунул дрожащую руку в черное отверстие доспеха. Внутри панцыря было так же пусто, как и в шлеме. Просунув руку глубже, Синдбад нащупал маленькую горсточку какого‑то порошка. Едва он коснулся ее, как из глубины доспехов раздался ужасающей силы вопль; Синдбад на мгновение онемел от ужаса, затем, не помня сам, что делает, он сжал в кулак эту горсть и быстро выдернул руку из отверстия в панцыре. Вопль тотчас прервался. Пустой доспех царя Мертвецов рухнул с грохотом на пол. Синдбад разжал ладонь и увидел, что порошок, который он извлек из внутренностей панцыря — это пепел. Это было все, что осталось от давно истлевших костей, находившихся в черных доспехах…

Он поднял недоумевающий взгляд на девушку.

— О Синдбад, нам нужно как можно скорее покинуть эти мрачные пещеры, — едва шевеля губами, произнесла она. — Сохрани этот пепел, он еще поможет нам. А теперь идем. Я знаю, где находится ход, ведущий в Верхний Мир.

И с этими словами спящая направилась в дальний конец зала, где виднелась небольшая, обитая бронзой дверь. Синдбад последовал за ней. Девушка показала на кольцо, висевшее на двери, и Синдбад несколько раз гулко ударил им. Дверь открылась, они вошли и соседний зал и дверь тотчас затворилась за ними. В зале, где они очутились, находилось множество человеческих скелетов и скелетов гигантских чудовищ. Все они гремели костями, скалились на беглецов и издавали ужасающий рык.

— Иди не торопясь, — сказал Синдбаду Абу–Мансур. — Если ты побежишь, то эти твари кинутся за тобой и растерзают. Не подавай виду, что ты их боишься. А если какое‑нибудь чудовище подойдет слишком близко — погрози ему кулаком.

Так Синдбад и поступил, идя вслед за спящей девушкой весь бледный от ужаса, однако с виду сохраняя спокойствие.

Следующий зал, куда они вошли, был весь опутан паутиной. Ее нити были толщиной с человеческую руку, и в их гуще таились громадные черные пауки. В сумерках сверкали их красные глаза. Глаза приближались, подкрадывались к путникам. Все отчетливее раздавалось шипение чудовищных созданий.

— О Синдбад, — сказал Абу–Мансур. — Достань скорее Алмаз из горла спящей девушки и возьми его в свою руку. Блеск колдовского камня отпугнет пауков и ты благополучно перейдешь этот зал. Но в другой руке тебе придется нести тело спящей. Молю, не бросай ее здесь! Когда ты достигнешь дверей, положи Алмаз ей в рот и я снова получу возможность говорить с тобой.

Синдбад немедля последовал его совету. Один из пауков приближался стремительно, съезжая с высоты по длинной упругой нити. Он был уже в нескольких метрах от дрожащего путника, когда тот извлек Алмаз и высоко поднял над собой. Алмаз вспыхнул ослепительным голубым пламенем и паук, растопырив свои громадные лапы, повис над Синдбадом, окаменев. Другие пауки в испуге отпрянули. Синдбад двинулся по узкой извилистой тропе, с трудом перебираясь через нагромождения паучьих нитей. Алмаз, горевший, как маленькая молния, освещал ему путь.

Шел Синдбад медленно; ему приходилось нести на спине спящую девушку и одновременно раздвигать свисавшую перед ним паутину. Паучий зал казался ему необъятным, он выбился из сил, когда наконец достиг противоположных дверей. Тут он снова вложил Алмаз в рот спящей, и глаза ее раскрылись.

— О Абу–Мансур, я смертельно устал, — сказал Синдбад. — Еще несколько шагов, и я упаду без сил…

— Потерпи еще немного, — сказал принц. — Нам нужно скорее покинуть этот зал.

Миновав дверь, они оказались в полутемном гроте, где протекал подземный ручей. Здесь, на его берегу, Синдбад лег и проспал мертвым сном несколько часов. Проснулся он оттого, что спящая трясла его за плечо.

— Просыпайся, Синдбад, — сказал Абу–Мансур. — Мертвецы хватились своего царя и снарядили за нами погоню. Нам нужно поторопиться.

Они двинулись вдоль ручья и вскоре оказались перед большими створчатыми воротами, возле которых стояли два скелета исполинского роста, вооруженные громадными кривыми саблями: При виде путников они ощерили зубастые рты и подняли свои страшные сабли.

— Брось на них немного пепла царя Мертвецов, — сказал Абу–Мансур, и когда Синдбад исполнил требуемое, скелетов охватило зеленое пламя; их кости мгновенно почернели, съежились и исполины рухнули перед Синдбадом двумя горстями догорающих обугленных костяшек.

Войдя в ворота, Синдбад и спящая девушка оказались в необъятных размеров зале, освещенном подземным пламенем. Здесь было полным полно человеческих скелетов и скелетов гигантских чудовищ. Скелеты двигались, вертели голыми черепами с зияющими дырами глазниц, клацали зубами и взмахивали костяшками рук. В зале находилось немало примитивного вида зданий, сложенных из каменных глыб; из их окон и дверей высовывались звериные черепа. Синдбад и девушка затаились за скалистым выступом у стены.

— Пока нас не заметили, нам нужно добраться до скелета летающего чудовища, — сказал Абу–Мансур, рукою девушки показывая на одно из зданий. Там, в широком дверном проеме, стояла исполинская крылатая тварь, состоящая сплошь из костей.

— О Абу–Мансур, — взмолился Синдбад, который от ужаса едва держался на ногах. — Эти страшные создания растерзают нас! Лучше бежим отсюда, поищем где‑нибудь убежище…

— О Синдбад, знай, что в этой стране мы нигде не найдем спасения, — сказал Абу–Мансур. — Путь у нас только один — наверх, во Внешний Мир. Пещера, которая выведет нас туда, берет начало в этом зале. Следуй за мной. Тебе, владеющему волшебным Алмазом и чудодейственным пеплом царя Мертвецов, не следует бояться этих ходящих груд костей.

С этими словами спящая повернулась и решительно направилась к зданию, где находилось крылатое чудовище. К этому времени оно выбралось из широких дверей и потягивалось, расправляя свои хрящи, которые остались от давно истлевших крыльев. Спящая приблизилась к чудовищу со стороны хвоста и взобралась в его грудную клетку. За ее спиной устроился Синдбад. Девушка захлопала в ладоши, издала резкий гортанный крик и чудовище, шумно захлопав костями крыльев, плавно поднялось в воздух.

Мертвецы уже заметили беглецов. Сотни их бежали к зданию, откуда на крылатом скелете взлетели Синдбад и девушка, и вскоре громадная стая летающих чудовищ поднялась вслед за ними к куполу подземного зала. На каждой крылатой твари сидело по нескольку скелетов, вооруженных луками и копьями. Они пронзительно вопили, трубили в раковины и выкрикивали проклятия и угрозы.

— Видишь то зияющее отверстие на каменном своде? — сказал Абу–Мансур. — Там начинается выход во Внешний Мир.

— Но мы никогда не доберемся до него, — в страхе сказал Синдбад. — Сатанинские твари неминуемо настигнут нас!

Крылатый скелет, на котором летели беглецы, не проявлял и признаков усталости; он мерно взмахивал крыльями, приближаясь к своду подземного зала. Ему наперерез мчались сотни таких же летающих скелетов, и вскоре стало ясно, что преследователи настигнут беглецов скорее, чем они доберутся до спасительной пещеры. Стая визжащих, ревущих и шипящих тварей окружила скелет, на котором летели Синдбад и девушка; загремели, сталкиваясь, крылья; копья и стрелы засвистели в воздухе.

— О принц, превращенный в Алмаз! — в ужасе закричал Синдбад. — Мы погибли, нам никогда не выбраться из этой страшной страны!

— Возьми пепел царя Мертвецов и брось его в сторону наших преследователей, — сказал Абу–Мансур.

Синдбад повиновался. Рассыпанная в воздухе горсть пепла внезапно превратилась в светящееся зеленоватое облако, которое стало стремительно увеличиваться, поглощая преследователей. Облако разбухало, клубилось и разгоралось, в нем вспыхивали черные искры, и скелеты, которые оказывались в ней, обугливались и рассыпались в прах. В одну минуту вся преследовавшая Синдбада стая сгинула в чудесном облаке, а крылатая тварь, на которой летели беглецы, благополучно достигла основания пещеры.

Карабкаясь по ее каменистому, круто идущему под уклон днищу, Синдбад со спящей девушкой быстро поднимались вверх. Пещера постепенно сужалась, и вскоре впереди забрезжил неяркий вечерний свет. Далеко над выходным отверстием показалась небесная звезда. Синдбад и спящая выбрались из расщелины, располагавшейся под одной из могильных плит. Синдбад узнал эту местность. Это была Долина Надгробий, откуда Мертвецы утащили его в свою страну.

— Мы будем в безопасности только когда покинем эти гиблые места, — словно откликнувшись на его мысли, сказал Абу–Мансур. — Теперь самое время воспользоваться волшебным кольцом, данном тебе Одноглазым колдуном.

И тут Синдбад заметил, как из‑под соседнего надгробья высунулась костлявая рука и потянулась к нему… Такая же рука, взрыхлив землю, показалась из‑под другого надгробья. Не мешкая ни секунды, Синдбад вскинул девушку себе на плечи и повернул кольцо. В этот миг рука скелета метнулась к нему, но он подпрыгнул и опустился на надгробье в добром десятке метров от того места, где выбрался на поверхность. Но и здесь из‑под закачавшейся плиты показалась костлявая рука, и Синдбад снова подпрыгнул.

Он несся по могильным плитам, большими прыжками, поддерживая спящую девушку. Ветер свистел в его ушах, в груди замирало, полы его распахнутого халата взвивались над ним, как крылья. Руки Мертвецов тянулись к нему, из‑под всех плит, но Синдбад, опускаясь на надгробья, тут же уворачивался от этих страшных конечностей, и скелетам никак не удавалось его схватить. Много часов длилась эта неистовая скачка.

Наконец надгробья стали попадаться все реже и реже, страшная Долина осталась позади, и Синдбад, перепрыгнув через небольшой ручей, добрался до опушки леса. Здесь он снял девушку с плеч и уложил под могучим платаном. Вокруг росло множество деревьев, увешанных спелыми плодами, но Синдбад, несмотря на мучивший его голод, не сделал и шагу, чтобы подойти и сорвать их настолько сильна была одолевавшая его усталость. Он лег и крепко заснул.

Синдбад спал много часов, а проснувшись, утолил голод плодами, в изобилии произраставших на апельсиновых, персиковых, грушевых и гранатовых деревьях. Был день, но в стране Альтамуса солнце не всходило, лишь месяц совершал свой ежедневный круг по темносинему небосводу.

— Какая печальная страна! — сказал Синдбад Абу Мансуру. — Неужели эти благодатные поля и леса ни разу не ласкал солнечный луч?

— О Синдбад, — сказал заколдованный принц, — когда‑то эти деревья освещало солнце, день сменялся ночью и все было так, как в том мире, откуда прибыл ты. Но вот уже много лет, как эта страна окуталась вечными сумерками.

— Отчего это случилось? — спросил Синдбад.

— Боюсь, что я не смогу ответить на твой вопрос, — сказал Абу–Мансур. — На все воля повелителя этих мест, великого Альтамуса.

— О принц, скажи мне, долго ли нам добираться до его дворца?

— Путь не близок, но если ты хочешь вернуться в Багдад и мирно зажить в нем, то ты одолеешь дорогу. Идем же!

И с этими словами спящая девушка направилась прямо к лесу. Синдбад поспешил за ней, и они шли много дней и ночей.

Однажды Синдбад сказал Абу–Мансуру:

— О мой добрый вожатый. Я часто смотрю на прекрасный лик девушки, которую мы вывели из Страны Мертвецов, и сердце мое сжимается от печали. Она спит, и я не в силах разбудить ее. Скажи, есть ли способ избавить ее от колдовского сна? Неужели она обречена вечно пребывать в забытьи?

— О Синдбад, не печалься о ней, — сказал Абу–Мансур. — Великий Альтамус разбудит ее.

— А ты, о Абу–Мансур, не мечтаешь ли ты о возвращении в человеческий облик? — продолжал спрашивать Синдбад. — Или Голубой Алмаз стал твоим вечным обиталищем?

— Я не меньше тебя стремлюсь предстать перед благосклонным взором Альтамуса, — сказал Абу–Мансур. — Меня не оставляет надежда, что могущественный повелитель духов снизойдет к моей смиренной мольбе и расколдует меня.

— Как я рад услышать это, о мой добрый друг! — воскликнул Синдбад. — Клянусь, я сделаю все, чтоб и ты вместе со мной предстал перед Альтамусом. Мы товарищи по несчастью и ведет нас одна звезда.

Одиннадцать дней и ночей шли Синдбад и спящая девушка дремучим лесом. На двенадцатый день лес стал редеть, и вскоре они вышли к берегу широкой и бурной реки. В этом месте когда‑то был мост, от которого сохранился лишь замшелый, занесенный илом остов.

— Дворец Альтамуса лежит за рекой, — с грустью в голосе сказал Абу–Мансур. — Нам надо переправиться через нее, а других мостов на этой реке я не знаю.

— О Абу–Мансур, не печалься, — сказал Синдбад. — Мне во время моих путешествий приходилось переправляться через реки пошире этой!

Путники остановились на берегу, и за несколько дней Синдбад сплел плот из ветвей и лиан. Он посадил на плот девушку, затем вскочил на него сам и оттолкнулся от берега длинным шестом. Но едва плот выплыл на середину реки, как неожиданно прямо перед ним вода забурлила, вспучилась, и поднялся гигантский столб воды, окутанный пеной и водяными парами, вершиной достигнув облаков. Словно вся вода, что была в реке, вобралась в этот столб, и река сразу обмелела. Синдбад в ужасе выронил шест. Исполинский столб превратился в уродливого и страшного водяного джинна. Раздался его голос, похожий на грохот водопада:

— Кто тут смеет без моего ведома переплывать мою реку?

— Это я, Синдбад, купец из Багдада! — ответил перепуганный путник. — По воле злого джинна Зумдада ибн Джалиджиса я оказался вдали от родины и теперь иду к могущественному царю Альтамусу просить вернуть меня домой.

Услышав это, водяной джинн расхохотался.

— Ты, ничтожный смертный, надеешься дойти до дворца Альтамуса, куда даже не всякий джинн может добраться?.. — закричал он и захохотал пуще прежнего. Оторопь пробрала путника, но тут спящая девушка коснулась его руки.

— Я слышал об этом джинне, — негромко сказал Абу–Мансур. — Это злое и глупое существо, но оно может погубить тебя, если ты не откупишься от него. За переправу через реку водяной потребует от тебя девушку. Делать нечего, придется расстаться с ней, — добавил заколдованный принц с глубоким вздохом. — Но перед тем, как отдать ее, возьми из ее рта Алмаз. Он еще пригодится тебе в твоем пути ко дворцу Альтамуса.

Джинн, нахохотавшись всласть, нагнулся, растопырил гигантские пальцы и занес их над путниками.

— Плати за перевоз, Синдбад, — проревел он. — Всякий, кто переплывает мою реку, должен заплатить мне дань.

— О джинн, у меня ничего нет, — взмолился Синдбад. — Отпусти меня, и я попрошу у Альтамуса, чтобы он вознаградил тебя за твою доброту.

— Несчастный, долго ты будешь насмехаться надо мной? — джинн злобно оскалился. — Неужели ты думаешь, что я поверю в то, что ты доберешься до дворца Альтамуса? Смертный, ты сошел с ума, выброси свою дерзновенную мысль из головы! Никогда тебе не дойти до дворца Альтамуса! Ты бы уже здесь, на этой реке, кончил свои дни, если б я не сжалился над тобой и не взял в качестве дани эту прекрасную девушку. Я забираю ее, а ты можешь свободно переправиться на другой берег и продолжать свой гибельный путь.

— О джинн! — закричал Синдбад, видя, что гигантская рука приближается к девушке, — позволь мне напоследок поцеловать мою бедную спутницу!

— Хорошо, — рука замерла в воздухе. — Простись с ней и благодари меня за мою доброту.

Синдбад наклонился к спящей и приник губами к ее полуоткрытому рту. Его пальцы, обхватив ее лицо, надавили на щеки, благодаря чему Алмаз изо рта девушки перешел в рот Синдбада. Ресницы спящей тотчас сомкнулись и она опустилась к ногам путника. Синдбад, как бы скорбя о ней, закрыл ладонями свое лицо и незаметно от джинна вынул изо рта Алмаз. Пряча его в ладонях, он печально склонился над девушкой.

— О джинн, — сказал он, — безмерно мое горе. Моя прекрасная спутница лишилась чувств, узнав об уготованной ей участи.

— Ничего, — рявкнул джинн, — я подожду, когда она придет в себя, и унесу ее в свой подводный гарем. А ты, Синдбад, можешь продолжать путь.

С этими словами он осторожно поднял девушку своими огромными пальцами, положил ее себе на ладонь, повернулся и зашагал по обмелевшему руслу реки. А Синдбад, торопливо засунув Алмаз за пояс, спрыгнул с плота и побежал к противоположному берегу, благо река обмелела настолько, что в самом глубоком месте была ему по колено. Едва он успел выбраться на берег, как вода начала стремительно прибывать: это джинн снова превратился в водяную гору, которая тут же обрушилась, возвратив реке ее воду. Синдбад удалился от реки на десяток шагов, а она уже по–прежнему была полноводна и бурлива. Водяного джинна и след простыл.

Пройдя еще немного, Синдбад вступил под широколиственные своды густого леса, как вдруг далеко позади него раздался оглушительный рев. Он затаился за большим камнем и отсюда взглянул на реку, голубой извилистой полосой протянувшуюся вдали. Водяной джинн снова возник на ней. Он ревел во все горло, размахивал руками, поднимая тучи брызг, и в его реве Синдбад различил слова:

— Меня обманули! Она заколдована, спит, и я не в силах ее разбудить! О коварный путник! Попадись ты мне, я скручу тебя и выжму всю кровь, а потом буду хлестать твоим дряблым телом по прибрежным скалам, пока оно не истреплется, как старое мочало!.. Я обманут, обманут!..

И тут Синдбад увидел, как джинн, держа в ладони спящую девушку, помчался по реке и, достигнув одинокой скалы на ее середине, уложил несчастную на самой верхушке, которая поднималась над водой на добрую сотню метров. Затем, не переставая выть, он превратился в водяную гору и опал, закружился по реке пенными водоворотами.

Скорбя о девушке, Синдбад углубился в лесную чащу и шел три дня и три ночи, останавливаясь на короткое время, чтобы утолить голод плодами и отдаться недолгому сну. Все эти дни он искал какое‑нибудь мертвое тело, которое можно было бы использовать для связи с Абу Мансуром. На четвертый день ему попалась лань, умершая, как видно, совсем недавно: животное угодило копытом в расщелину между корней и так и не смогло высвободиться из лее. Синдбад положил в горло лани Алмаз, желая поговорить с заколдованным принцем, но лань, открыв глаза и посмотрев на Синдбада, издала лишь короткое мучительное блеянье. Синдбаду стало ясно, что Абу–Мансур не может использовать горло животного для разговора на человеческом языке. Тогда он взял Алмаз и двинулся дальше, грустя о том, что лишился и девушки, и своего таинственного попутчика. Совет Абу–Мансура пришелся бы сейчас очень кстати: Синдбад чувствовал, что заблудился в этом бесконечном лесу. Много дней и ночей продолжались блуждания Синдбада, а лес все не кончался, и дворец Альтамуса не показывался.

Однажды Синдбад увидел вдали огонек. Он двинулся в том направлении и вскоре его взору предстала лесная поляна, на которой трещал большой костер, а у костра сидели два ужасного вида джинна. Головы у них были львиные, тело покрывала густая шерсть, ноги и руки походили на паучьи лапы, а за спинами были сложены громадные крылья летучей мыши. Один из них поворачивал вертел с насаженным на него громадным медведем, а другой подкидывал в костер хворост. Синдбад затрясся от страха при виде таких страшилищ и уже собрался было бесшумно уйти, как вдруг джинны заговорили, и Синдбад, к своему удивлению, почувствовал, что понимает их язык. Вот когда пригодилось чудесное свойство, данное ему Трехглазым колдуном: понимать все человеческие языки, в том числе и язык джиннов! Пересиливая страх, он затаился за деревом и прислушался.

— Так ты, брат, говоришь, что направляешься в страну Огнедышащих Гурий? — спросил один джинн у другого. — Я никогда не был в той стране, но знаю, что она страшно далеко отсюда.

— Ты прав, брат, — сказал второй джинн. — Она еще дальше, чем дворец Альтамуса.

— Я однажды летал ко дворцу этого могущественного чародея со своим давно умершим отцом, — сказал первый джинн. — Мы летели так быстро, что ветер едва не вырвал крылья из наших спин, и все равно полет продолжался шесть дней и шесть ночей. Не позавидую я тому, кто осмелится проделать этот путь по земле. Дороги к дворцу Альтамуса нет, его со всех сторон на многие месяцы пешего пути окружает густой лес, населенный страшными чудовищами, джиннами и оборотнями. Тот лес изобилует пропастями и трясинами, племена кровожадных людоедов воюют там друг с другом…

Услышав эти слова, Синдбад едва не лишился чувств: теперь он понял, почему водяной джинн хохотал, услышав, что Синдбад идет по дворец Альтамуса! Несчастный путешественник полагал, что еще день или два пути по лесу — и впереди покажутся купола и башни царского дворца. А оказалось, путь туда так далек и так тяжек!

Между тем джинны сняли зажарившегося медведя с вертела, разодрали его и принялись жадно пожирать горячее мясо. Насытившись, они улеглись под деревом и продолжали разговор.

— Однажды я угодил в лапы к людоедам, кочующим в двух часах полета отсюда, — зевнув, сказал первый джинн. — Их было много тысяч, они набросились на меня, связали и попытались убить. Я смеялся над их попытками! Откуда им было знать, что убить меня может только волшебная вода озера Кергириб. Кончилось тем, что я, смеясь, порвал их жалкие веревки, вырвал с корнями увесистую пальму и перебил половину племени. Славно я повеселился!

— Со мной произошел случай еще забавнее, — сказал второй джинн. — Однажды я заснул на берегу лесного озера и не заметил, как ко мне подкрался змей величиной с башню. Проснувшись, я обнаружил себя в его брюхе. Я тогда чуть не лопнул от хохота, ведь убить меня может лишь тот, кто воткнет копье в мое левое ухо, и не во всякое время, а лишь в час, когда багряная звезда Акрагур стоит в самом зените! Видел бы ты, брат, как бесновалась, корчилась и выла в невыносимых муках эта гигантская тварь, когда я когтями и зубами прогрызал себе путь в ее внутренностях!

Джинны, сытые и довольные, захрапели, а Синдбад задумался. Устремив взгляд на небо, он увидел блестевшую прямо над своей головой большую багряную звезду. «Уж не Акрагур ли это?» — подумал Синдбад, и тут ему пришла в голову мысль, которая заставила его вздрогнуть и поспешно вскочить на ноги.

Он срезал ножом прямую и длинную ветвь, очистил ее от листьев и заострил с одного конца. Получилось крепкое и прочное копье, с которым он подкрался к спящему джинну. Приблизившись к его звериной голове, Синдбад взглянул на багряную звезду, вознес молитву Аллаху, а затем размахнулся и с силой погрузил копье в самое ухо спящего. Копье почти целиком вошло в голову джинна. Тот вздрогнул, рот его открылся, готовый извергнуть предсмертный хрип, но хрип этот так и застрял в горле — джинн умер беззвучно и почти мгновенно. Второй джинн ничего не услышал и продолжал храпеть как ни в чем не бывало.

Синдбад вытащил из уха убитого копье, отбросил в сторону и достал из‑за пояса Алмаз. Взобравшись на мохнатую грудь мертвого чудовища, он подполз к запрокинутой голове. Пасть была приоткрыта, и Синдбад осторожно вложил в нее волшебный камень. В этот момент второго джинна укусила змея, он заворочался, засопел, отмахнулся от досадливой гадины. Укус ядовитой змеи значил для него не больше, чем щипок комара, однако он разбудил его. Джинн открыл глаза, поднял голову и огляделся. Увидев Синдбада, сидевшего на груди своего товарища, он пришел в неописуемую ярость. Разразившись громовым ревом, он протянул свою уродливую лапу, чтобы схватить смельчака, но Синдбад вовремя скатился с груди мертвеца и когтистые пальцы поймали воздух. Это еще больше разъярило чудовищное создание. Не переставая рычать, он вскочил на ноги и метнулся к Синдбаду.

Не миновать тому оказаться в лапах страшилища, как вдруг мертвец, до той минуты лежавший неподвижно, протянул руку и схватил джинна за пятку, отчего тот потерял равновесие и, изрыгая проклятия, кубарем полетел на землю. Мертвец поднялся. Тусклыми глазами глядя на своего недавнего товарища, он оскалил клыкастую пасть и прыгнул на него. Не ожидавший нападения, тот упал и мгновенно оказался прижатым к земле. Джинн, телом которого управлял Абу–Мансур, наносил ему один удар за другим. Могучие кулаки ожившего мертвеца так и мелькали в воздухе. Синдбад выглянул из‑за деревьев и окликнул его:

— Абу–Мансур, это ты?

— Я, Синдбад, и я очень рад твоей находчивости. Поистине небеса благоволят к тебе. Ты не только получил возможность общаться со мной, но и могучие крылья летающего джинна!

— О Абу–Мансур, — вскричал обрадованный Синдбад, — теперь я окончательно уверовал в то, что мы доберемся до дворца Альтамуса!

Услышав этот разговор и не понимая, что произошло с его товарищем, второй джинн прекратил сопротивление и в испуге вобрал голову в плечи.

— О человек, — обратился он к Синдбаду, — ты, видно, великий колдун, коли заставил служить себе моего старшего брата. Смилуйся, прикажи ему отпустить меня, ведь все равно он не сможет меня убить.

— О Синдбад, он говорит правду, — сказал Абу–Мансур, подымаясь и отпуская дрожащего от страха джинна.

— Ступай подобру–поздорову и благодари небеса, что я оказался милостив к тебе, — сказал джинну Синдбад.

Тот попятился, униженно кланяясь, потом расправил крылья, взвился над поляной и в ту же минуту скрылся из виду. Мертвый джинн склонился перед Синдбадом и проговорил:

— О Синдбад, садись ко мне на плечи и крепче держись за шерсть на моем загривке. Мы летим ко дворцу великого Альтамуса.

Синдбад взобрался на него и тотчас над его головой взвились и зашумели могучие крылья. Мертвец поднялся в воздух, поляна с догорающим костром осталась далеко внизу и скрылась за деревьями. Крылатый джинн поднялся еще выше, и вскоре необъятный простор, озаренный солнцем и луной, раскинулся перед ошеломленным Синдбадом. Земля внизу была покрыта густым лесом, который напомнил мореходу безбрежный океан. Джинн поднялся до облаков и полетел в их густом тумане. Иногда облака редели и внизу показывался все тот же бесконечный лес. Синдбад, взглядывая на него, замирал и еще крепче прижимался к загривку джинна.

На седьмой день полета джинн стремительно, как падающий коршун, ринулся вниз, и Синдбад не успел опомниться, как они очутились на земле. Прямо перед ними возвышалась стена из чистого золота, а за ней сверкали бриллиантовые купола прекраснейшего из дворцов, которых когда‑либо видел Синдбад. Синдбад и мертвый джинн направились вдоль золотой стены в поисках ворот, но их нигде не было.

— Кажется, я понимаю, в чем дело, — сказал Синдбад. — Ворота Альтамусу ни к чему, потому что по земле к дворцу подойти невозможно. Сюда можно попасть лишь по воздуху, как это мы сейчас сделали, о Абу–Матсур. Поэтому, я думаю, с моей стороны не будет проявлением неучтивости, если я попросту перепрыгну через эту стену.

Стена была высотой в два человеческих роста и казалась Синдбаду, владевшему чудесным кольцом Одноглазого колдуна, пустяковым препятствием.

— О благородный Абу–Мансур, — сказал он, — расправь крылья мертвого джинна и перелети во дворец вслед за мной.

С этими словами он повернул кольцо и легонько подпрыгнул, надеясь сразу перескочить через стену. Но когда он подскочил, стена неожиданно вытянулась в высоту. Синдбад ударился об нее и упал на землю, туда, где только что стоял. А чудесная стена тут же уменьшилась до своей обычной величины. Раздосадованный Синдбад подскочил еще раз и прыгнул вдвое выше прежнего, но стена вытянулась на ту же самую высоту, на которую подпрыгнул Синдбад, он снова ударился об нее и с громким криком свалился в траву.

— Попробую подпрыгнуть еще выше, — сказал он и принялся прыгать на одном месте, с каждым прыжком увеличивая высоту, и когда его прыжки достигли поистине великаньих высот, он прыгнул еще раз и взвился под самые облака, надеясь на этот раз уж наверняка оказаться в царском саду за стеной. Но и стена вдруг стремительно взвилась ввысь, и Синдбад, чувствительно ударившись об нее, вновь рухнул вниз.

— О Абу–Мансур, — заливаясь слезами, воскликнул он. — Мне никогда не попасть во дворец Альтамуса. Попробуй сделать это ты, и если тебе удастся, пойди к владыке и замолви ему слово и за меня, смиренно дожидающегося его милостей за дворцовой стеной.

— О Синдбад, — Абу–Мансур заставил мертвого джинна отвесить Синдбаду низкий поклон, — говорю тебе, что мертвецу никогда не попасть во дворец Альтамуса. Джинна, убитого тобой, не пропустит волшебная стена, а значит, и меня вместе с ним.

— Но как же туда попасть? О Абу–Мансур, скажи, тебе ведь известно все!

— Доступ к Альтамусу открыт для добрых чародеев и прекрасных пери, — ответил Абу–Мансур.

— Значит, путешествие наше оказалось напрасным и я никогда не смогу вернуться в Багдад!.. — пуще прежнего залился слезами Синдбад. — Горе мне, горе!..

— О Синдбад, погоди отчаиваться, — сказал Абу–Мансур. — Ты владеешь Голубым алмазом, чудодейственным камнем, делающим простого смертного волшебником, а Чародея — колдуном еще более могущественным. До конца ли ты познал его магические свойства? А вдруг он поможет тебе войти во дворец?

— Ты, пожалуй, прав, о Абу–Мансур, — сказал Синдбад, поднимаясь с земли.

Джинн распластался перед ним, и Синдбад, подойдя к его звериной голове, вынул из пасти чудесный камень. Держа его в руке, он подошел к стене, и вдруг Алмаз вспыхнул ярким пламенем и стена перед Синдбадом ушла под землю. Голубой свет сверкающего камня, как маленькое солнце, озарил удивительный сад, округлые купола, арки и колонны, сделанные из золота и драгоценных камней. Сияние Алмаза дробилось в гранях бесчисленных бриллиантов и заставляло их играть и переливаться всеми цветами радуги. Никогда еще Синдбад не видел такого великолепия. Едва он вошел в сад, золотая стена вновь поднялась за его спиной и Алмаз потух, сделавшись прежним голубым камнем. Синдбад спрятал его за пояс и поспешил во дворец.

Ни охраны, ни слуг не встретил Синдбад у высоких створчатых дверей. Он немало удивился этому, но потом подумал, что такому могущественному волшебнику, как царь Альтамус, не нужны ни слуги, ни охрана. Внутренние покои дворца поражали роскошью убранства. На стенах и потолках висели сотни хрустальных шаров с горящими в них свечами; свет дробился в гранях светильников и переливчатыми узорами ложился на множество удивительных предметов, которыми были наполнены залы. Здесь высились яблони, гранатовые, персиковые и лимонные деревья, агавы и пальмы, но стволы и ветви всех этих деревьев были сделаны из чистого золота, золотые листья были усыпаны изумрудами, а плоды искусно выточены из небывало крупных самоцветов. Приблизившись к гранатовому дереву, изумленный. Синдбад оглядел плоды, украшавшие его золотые ветвях. Он дотронулся до одного граната и громадный рубин закачался, засверкал в блеске хрустальных лампионов.

Синдбад переходил из зала в зал, изумляясь все больше. На золотых деревьях с драгоценными плодами сидели пестрогрудые птицы И приветствовали Синдбада отличными трелями; павлины, распушив узорчатые хвосты, важно расхаживали по пушистым коврам. Неожиданно Синдбад заметил невдалеке за колоннами стайки прекрасных девушек, краше которых он в жизни не видел. В легких полупрозрачных одеждах, подчеркивающих контуры их стройных тел, они танцевали под изумительную музыку, раздававшуюся в зале. Как завороженный, Синдбад смотрел на них, забыв обо всем на свете. Вскоре, однако, он вспомнил о цели своего прихода и заторопился в следующие залы.

— Я пришел сюда не для того, чтобы заглядываться на прелестных пери, — бормотал он про себя. — Мне надо найти Альтамуса.

Но в следующих залах было то же самое: среди колонн высились золотые деревья со сверкающими плодами, полы устилали драгоценные ковры и под чарующую музыку флейт порхали прекрасные девушки.

Идя, Синдбад видел великое множество драгоценных предметов: искусной работы золотые кубки, подносы, чаши, кувшины; на стенах висело оружие, усыпанное бриллиантами; в парчовых футлярах хранились пергаментные листы с цветными миниатюрами; прямо на полу были рассыпаны перстни, браслеты, драгоценные безделушки, поражавшие фантазией и тончайшей работой изготовивших их ювелиров. Поистине это был дворец, наполненный изумительными сокровищами!

«Но где же Альтамус?» — недоумевал Синдбад. Переходя из зала в зал, он ожидал, что сейчас перед ним появится седовласый царь в белоснежных одеяниях, в высоком тюрбане и с золотым посохом, перед которым он тотчас упадет ниц. Но кроме девушек и птиц, других живых существ в залах не было, и удивление Синдбада с каждым часом возрастало. Оно увеличилось еще больше, когда он увидел, что одна из девушек вдруг превратилась в яшмовый бокал. Синдбад вскрикнул от изумления. Он взял бокал в руки и повертел его, не веря своим глазам. Бокал был тончайшей работы, с золотой инкрустацией и эмалью, и Синдбад готов был поклясться, что минуту назад, когда он смотрел на то место, где теперь стоял бокал, там ничего не было… Сомнений быть не могло: именно в этот бокал превратилась пробегавшая девушка!

Он направился дальше, и теперь уже внимательнее приглядывался к очаровательным созданиям, плясавшим между золотыми деревьями. Его смутные предположения вскоре подтвердились: любая из девушек, устав плясать и носиться по залам, могла превратиться в какую‑нибудь драгоценную вещь, каких было множество во Дворце: в кубок, миниатюру, ковер, павлина, янтарный апельсин или рубиновый гранат, в перстень, статуэтку, золотую маску с прорезями для глаз и рта; и наоборот, безжизненная и неподвижная вещь вдруг на глазах Синдбада превращалась в стройное, пленительное создание, которое с серебристым смехом уносилось в хоровод подруг. Любая вещь здесь могла изменить свои формы и превратиться в другую, не менее прекрасную и восхитительную. Пораженный, Синдбад поднимался по устланным коврами ступеням, проходил залами, где в бассейнах, под ветвями золотых пальм, плескались переливающиеся рыбы.

— Альтамуса нигде нет, — бормотал Синдбад, утомленный долгим путешествием по бесконечной веренице залов. — Может быть, он знает о моем появлении и по какой‑то, ведомой лишь ему одному причине скрывается от меня?

Он подошел к девушкам, сидевшим под золотой яблоней и игравшим жемчужными бусами.

— О прекрасные пери, скажите мне, где хозяин этого дворца, великий царь Альтамус? — спросил он.

— О чужестранец, мы уже много лет не видели его, — ответили девушки.

— Государя нет здесь? — пораженный, вскричал Синдбад. — Значит, я напрасно проделал долгое и опасное путешествие? О я несчастный!..

Он упал на колени и на глазах его выступили слезы.

— Что мне теперь делать? — причитал убитый горем Синдбад. — Где мне искать Альтамуса? Как я попаду в Багдад? Долго ли мне еще скитаться? О Аллах милосердный, помоги!

Тут к Синдбаду обратилась одна из девушек:

— О чужестранец, не нужно так убиваться, — сказала она. — Царь Альтамус, наш добрый муж и повелитель может пребывать в обличье любой из этих вещей, что окружают тебя во дворце. Надо только найти ее.

— О пери, ты предлагаешь мне искать ее? Но не будет ли это величайшей дерзостью с моей стороны?

— Ничуть, — сказала пери и добавила. — Царь Альтамус никогда не явится перед тобой, пока ты сам не вернешь ему его истинный облик.

— Но как же я сделаю это? — спросил Синдбад.

— Очень просто, — вмешалась в разговор другая девушка. — Посреди дворца находится большой зал, в центре которого стоит трон Альтамуса. На трон падает луч света. Едва ты внесешь в этот луч предмет, в который воплощен Альтамус, как царь тут же примет человеческий облик и исполнит любое твое желание.

— О пери, но ведь вначале я должен найти этот предмет… — растерянно оглядываясь, сказал Синдбад. — Как я найду его среди тысяч и тысяч прекрасных изделий?

— Если бы мы это знали, то мы бы уже давно сами вернули нашему мужу человеческий облик, — сказали девушки и, заслышав звук флейты из соседнего зала, вскочили и легким вихрем удались к танцующей стайке своих подруг.

А Синдбад в задумчивости направился по анфиладе просторных комнат и вскоре вошел в необъятных размеров зал с хрустальным купольным потолком. Посреди зала возвышался сверкающий трон Альтамуса. Но трон был пуст. Лишь едва заметный серебристый луч падал на него, пробиваясь из центра купольного потолка. Синдбад, приближаясь к трону, стал хватать первое, что попадалось ему под руки — золотые кувшины, перстни, статуэтки, бокалы; нагруженный драгоценными предметами, он поднялся к сиденью трона и начал один за другим вносить их в серебристый луч. Но ни один из них не превратился в Альтамуса.

Тогда Синдбад, набравшись терпения, начал ходить по залу, собирать в подол своего халата ювелирные изделия, посуду и драгоценные камни, которыми был полон зал, и относить их к трону. Некоторые из вещей превращались в девушек, которые со смехом убегали к своим подругам, но большинство оставались самими собой. Альтамуса не было ни в одном из предметов, поднятых Синдбадом.

Шесть месяцев минуло с того дня, как Синдбад появился во дворце. Все это время он неустанно занимался поисками предмета, обличье которого мог принять Альтамус, лишь изредка прерываясь для короткого сна и для того, чтобы утолить голод плодами из сада, окружавшего дворец. Тысячи предметов внес он в луч, но ни один не явил ему Альтамуса. И еще тысячи предметов оставались нетронутыми им в большом зале, а ведь помимо большого зала во дворце были еще сотни других помещений, в которых находилось неисчислимое множество изумительной красоты вещей, в каждую из которых мог быть воплощен таинственный хозяин дворца. Отчаяние овладело Синдбадом. Он столько вещей переносил к трону, что уже начал путаться в них и забывать, какие он ставил под луч, а какие нет. И настала минута, когда кубки, броши и ожерелья выпали из его ослабевших рук, он опустился перед троном на колени и, заливаясь слезами, опустил голову на его сиденье.

«Придется мне покинуть дворец, так и не увидев Альтамуса, — сказал он сам себе. — За дворцовой стеной лежит тело мертвого джинна; я вложу в его горло алмаз и попрошу Абу–Мансура отнести меня в мир людей, туда, где города и базары, где купцы сидят в своих лавочках среди выставленного товара… Как мила моему сердцу их суетливая будничная жизнь! Пускай я никогда не попаду в Багдад, но я почту за счастье осесть в каком‑нибудь другом городе и открыть свою торговлю. Прощай, прекрасный дворец Альтамуса! С грустью и тяжелым сердцем я покидаю тебя!»

Он достал из‑за пояса Голубой Алмаз и добавил, орошая его слезами:

— О мой добрый друг Абу–Мансур, слышишь ли ты меня? Я всего лишь простой смертный и не в моих слабых силах найти великого волшебника в этом огромном дворце. Должно быть, я недостоин предстать перед его светлым взором. Я не смог помочь самому себе, но еще больше скорбит мое сердце о том, что и тебе, о Абу–Мансур, придется навсегда остаться голубым камнем…

Он приподнял ладони с лежащим на них Алмазом. Вдруг его граней коснулся край серебристого луча. В тот же миг Алмаз ослепительно вспыхнул, по залу прокатился гулкий раскат, подобный громовому, и Синдбад, закрыв руками лицо, в ужасе отпрянул от трона. А когда он опомнился и отвел руки от глаз, то увидел, что сквозь хрустальный потолок в зал потоками льется яркий солнечный свет, а на троне сидит красивый темнобородый мужчина в расшитом золотыми и серебряными звездами халате, с рубиновым ожерельем на плечах и в высоком тюрбане, украшенном сверкающей звездой и полумесяцем. От лица и всей фигуры сидящего исходи чудесный свет.

Синдбад в изумлении отступил на несколько шагов и упал ниц перед владыкой.

— О Синдбад, не пугайся, — прозвучал ласковый голос. — Я и есть царь Альтамус, повелитель джиннов и духов, встречи с которым ты искал все эти месяцы. Подойди, не бойся.

— О владыка, разве в Голубой Алмаз был превращен ты, а не Абу–Мансур? — спросил изумленный Синдбад.

— Да, Голубым Алмазом был я, — сказал царь, — но я не мог открыть своего настоящего имени, ибо заклятие, наложенное на меня, было таково, что в этом случае я никогда не смог бы вырваться из обличья бриллианта и принять свой истинный облик. Я вынужден был скрывать свое имя и обстоятельства превращения в Алмаз даже от тебя, о Синдбад, которого я по праву считаю своим спасителем. А теперь выслушай мою историю. Среди многих удивительных вещей в моем дворце есть волшебное зеркало. Оно показывает самую красивую девушку из тех, что живут за пределами моего дворца в том необъятном мире, из которого вам, арабам, известна лишь малая часть. Прекрасные девушки появляются далеко не часто, и потому бывает так, что многие месяцы, а то и годы волшебное зеркало не показывает ничего, кроме туманной пелены; но если изображение девушки появляется в нем, то ее красота поистине божественна и сравнима разве что с красотой тех пери, которых ты видел в моем дворце. Однажды, лет двадцать тому назад, зеркало показало мне изумительное создание, юную дочь могущественного царя Абуль–Дубана. Ее прелести и красота сразу покорили мое сердце, и я загорелся желанием взять ее себе в жены и доставить в свой дворец. Перенесясь за тысячи километров отсюда, в столицу страны, которой правил Абуль–Дубан, я отправил ему сотни красивых невольниц и сильных молодых рабов, нагруженных богатыми дарами, сопроводив их просьбой выдать за меня его дочь. Увидев дары, жадный Абуль–Дубан хотел было согласиться, но его коварный визирь, который замышлял убить Абуль–Дубана и завладеть его дочерью и царством, посоветовал ему не торопиться. Он убедил царя, что с такого богатого жениха, как я, можно взять гораздо больше. И алчный Абуль–Дубан потребовал, чтобы я за одну ночь выстроил ему три дворца: алмазный, рубиновый к жемчужный. Я исполнил его повеление, но тогда он, по совету визиря, пожелал сделаться царем всех джиннов и духов, которые обитают в подлунном мире, и чтобы даже я, Альтамус, повиновался ему. И я согласился на его условия. О Синдбад, я должен сказать тебе, что красоту я ценю больше всего на свете, даже больше собственной свободы, и за обладание прекрасной дочерью Абуль–Дубана я охотно отдал ему свою власть над джиннами и духами и поклялся повиноваться ему, скрепив клятву священным именем Сулеймана ибн Дауда. Завладев моей волшебной силой, Абуль–Дубан созвал джиннов и велел им выстроить для себя тысячу бриллиантовых дворцов и набить их кладовые золотом. Тем временем визирь, завидуя возросшему могуществу Абуль–Дубана и не оставляя надежд свергнуть его, нашептал царю, что, пока я жив, все его богатства и власть в один прекрасный день могут быть у него отобраны. Он убедил царя, что я злоумышляю против него, что моя колдовская сила осталась при мне, и что я лишь делаю вид, будто подчиняюсь ему. Абуль–Дубан согласился с наветами визиря и решил тайно убить меня. Но визирь был умнее своего царя, он понимал, что убить меня невозможно; и по его совету царь произнес заклинание, превратив меня в Голубой Алмаз. И едва он сделал это, как тотчас лишился волшебной силы, которую я передал ему. О Синдбад, тут я снова должен сделать отступление от своего рассказа и поведать тебе, что моя волшебная мощь основывалась на великодушии и доброте; за многие века, что я существую в подлунном мире, я никому не причинил зла, ибо в этом случае моя волшебная сила сразу иссякла бы. Передавая ее Абуль–Дубану, я честно предупредил его об этом, но он в своей гордыне и алчности не внял моему предостережению. И стоило ему сотворить зло, как он тотчас потерял свое волшебство. На него налетели джинны и демоны, повелителем которых он был за минуту до этого. Создания преисподней мстительны. Раздраженные тем, что царь Абуль–Дубан, управляя ими, заставлял их строить бесчисленные дворцы и добывать сокровища, они решили жестоко покарать его. Они превратили его в уродливого великана — Однорогого ифрита, а визиря и придворных — в крыс. Прекрасную дочь царя они тронуть не посмели, но погрузили ее в вечный сон и отнесли в Страну Мертвецов, откуда ее не в силах вызволить ни один колдун на свете, даже самый могущественный. Чтобы еще больше досадить Однорогому, они наложили на него заклятье: быть в вечном рабстве у того, кому попадет Голубой Алмаз. Вот почему Однорогий так боялся его потерять. Он вправил Алмаз в серьгу и всегда держал его при себе. Но это, как ты знаешь, ему не помогло. Об Алмазе узнали три всеведущих колдуна. Они вычитали в Великой Книге Небес имя того, кому судьбою определено выкрасть чудодейственный бриллиант из серьги Однорогого. Подчинив себе с помощью Алмаза могущественного ифрита, они намеревались сделаться владыками мира, и они бы стали ими, если бы их не погубили злоба, подозрительность и жадность. Тебе известно, о Синдбад, как они истребили друг друга, желая единолично владеть Алмазом. После их гибели власть над Однорогим получил ты. С помощью ифрита ты мог бы сделаться царем, выстроить себе дворец и наполнить его несметными богатствами, но ты пожелал вернуться в родной Багдад и зажить мирной жизнью свободного торговца. Ты отправился в далекий путь к моему дворцу и, преодолев множество препятствий, пережив ужасы и лишения, оказался в этих чертогах. И тут по милости Аллаха свершилось таинство. Ничто, кроме луча, сияющего над моим троном, не могло вернуть мне мой облик. Ты, о Синдбад, направляемый высшей волей, дал упасть колдовскому свету на грани Алмаза. И луч вернул мне не только мой истинный вид, но и мою волшебную силу. Духи подлунного мира вновь подвластны мне.

Альтамус умолк, с улыбкой глядя на Синдбада. Тот безмолвствовало минуту, раздумывая над услышанным, а потом сказал:

— О сиятельный владыка, неужели та спящая девушка, которой мы помогли выбраться из страшных пещер Мертвецов, — дочь Абуль–Дубана?

— Это так, о Синдбад, — сказал Альтамус. — Если бы она оставалась там сейчас, то даже я, повелитель джиннов, со всем своим колдовским могуществом не смог бы освободить ее. На Страну Мертвецов не распространяется моя власть. Только простому смертному неисповедимым промыслом Небес надо было вывести ее оттуда, и ты сделал это, о доблестный Синдбад.

— О сиятельный Альтамус, без тебя, даже и пребывавшего в облике Алмаза, я вряд ли сумел бы совершить такой подвиг. Все произошло благодаря милосердной воле Аллаха и чудесным свойствам камня, в который тебя превратил недостойный Абуль–Дубан. — Сказав это, Синдбад вздохнул. — Мне остается лишь сожалеть об участи прекрасной девушки, которую я не уберег во время многотрудного пути к твоему дворцу, о царь. Похищенная водяным джинном, она осталась на острове посреди реки…

— О Синдбад, эта река течет не в Стране Мертвецов, а в подлунном мире, где нет преград моему волшебству, — сказал Альтамус. — И мне нет необходимости отправляться к реке для спасения моей любимой жены. Смотри!

Альтамус щелкнул пальцами, произнес заклинание и в тот же миг изумленный Синдбад увидел, как возле его трона появилась девушка, которую он вывел из Страны Мертвецов. Колдовской сон оставил ее; она удивленно оглядывалась, не понимая, где она, а увидев Альтамуса, покорно опустилась перед ним на колени.

— О муж мой, — воскликнула она. — Я уснула вчера во дворце моего отца, и, кажется, спала целую вечность. Ты перенес меня в свою страну? О, какой прекрасный зал, какими красивыми вещами он наполнен! А кто те девушки, что танцуют под золотыми деревьями?

Альтамус ни слова не ответил ей, он лишь коснулся рукой ее белого лба, и глаза девушки блеснули: она все поняла! Рассмеявшись счастливым смехом, она вскочила и в стремительном танце смешалась с хороводом других жен Альтамуса. Синдбад проследил за ней взглядом, и вдруг увидел, что она и еще трое девушек превратились в драгоценные предметы, наполнявшие дворец: одна — в павлина, усыпанного драгоценными камнями, другая — в золотую чашу, третья в жемчужное ожерелье, четвертая, растянувшись на полу, обратилась в богатый ковер с затейливым узором.

— О Синдбад, все, что ты видел в залах моего дворца — это мои жены, сказал Альтамус. — Они бессмертны, как я, и вечно прекрасны. Но скучно всегда пребывать в человеческом облике, и я для своих милых подруг придумал забаву: они по своей воле могут превращаться в разные предметы — в сверкающие драгоценные камни, браслеты, золотые деревья, кубки, ковры, пергаментные свитки с миниатюрами и во многие другие прекрасные и восхитительные вещи, которые ласкают мой взгляд так же, как и их стройные тела. Мои жены, о Синдбад, не только те девушки, что порхают по залам и танцуют под звуки флейт, но и все эти изумительной красоты вещи, которыми полон дворец. Дочь царя Абуль–Дубана стала одной из них и пополнила мой гарем, хотя это и стоило мне таких ужасных волнений. Но я ничуть не жалею о случившемся, ибо ради истинной красоты — воплощенной ли в изделии ювелира, в узоре ли на ткани или в чертах женского лица — я готов претерпеть любые муки. А теперь, о Синдбад, в благодарность за мое чудесное возвращение на престол ты можешь просить у меня все, что пожелаешь. Я могу вернуть тебя в Багдад, могу сделать царем любой из стран подлунного мира, могу подарить тебе дворец, наполненный сокровищами, а могу, как Абуль–Дубану, дать власть над джиннами и духами. Но в этом случае, ты не должен будешь употреблять свою волшебную силу во зло, иначе тебя ожидает участь Абуль–Дубана.

— О сиятельный владыка, — опускаясь на колени, сказал Синдбад. — Я всего лишь смертный, и, как все смертные, подвержен соблазну греха. Боюсь, что управляя джиннами, я не смогу удержаться от необдуманного и несправедливого поступка. Поэтому прошу тебя лишь об одном: вернуть меня в Багдад и избавить мой город от злодея Зумдада ибн Джалиджиса. Он принял мой облик и остался хозяйничать в моем доме. Меня пробирает дрожь при мысли о том, что он успел натворить за эти месяцы. О мой дом, о моя любимая жена, о мои верные слуги! — воскликнул Синдбад и разразился горестными рыданиями.

Альтамус поднял руку, успокаивая Синдбада, и сказал:

— О друг мой, пусть это не беспокоит тебя. Мне подвластны не только духи, но и стихии. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на окна моего дворца. Все эти годы, что я отсутствовал, моя страна была погружена в сумерки бесконечно длящейся ночи. Но в ту минуту, как я вернулся, на небосводе появилось солнце. Отныне ночь и день положенной им чередой будут сменять друг друга. Помимо ветров, морей, звезд и солнца, мне подвластно и само время. Я сделаю так, что все эти месяцы, в течение которых ты странствовал, обернутся для тебя несколькими минутами, и ни твоя жена, ни твои слуги и друзья не заметят твоего отсутствия. А зловредный джинн снова окажется в сосуде и на этот раз он будет погребен на дне самого глубокого и темного моря, откуда он уже не вырвется никогда.

— Благодарю тебя, о могущественный царь, — Синдбад склонился в низком поклоне.

Альтамус прошептал заклинание, и Синдбад, подняв на него глаза, увидел перед собой лишь сияющую дымку. Уже не было ни трона, ни прекрасного зала; Синдбад словно плыл в лучах, и ему казалось, что он парит над бездной.

Сияющая мгла неожиданно рассеялась и он обнаружил себя в своем доме в Багдаде, в тот самый вечер, когда откупорил сосуд с жестоким джинном Зумдада ибн Джалиджисом. Взору Синдбада предстало его зеркальное отражение, которое поднималось по крытым ковром ступеням к двери, ведущей в комнату его жены. Это и был джинн Зумдада ибн Джалиджис, принявший облик Синдбада. Едва зловещий двойник взялся за дверную ручку, как вдруг какая‑то сила отбросила его назад, он скатился по ступеням и упал к ногам настоящего Синдбада, который смотрел на него с возрастающим изумлением.

Внезапно к коварному джинну вернулся его истинный звероподобный облик, лицо его исказилось, он захрипел, глаза его выпучились. Он упал и забился в судорогах нестерпимой боли, и при этом начал быстро уменьшаться в размерах. Вскоре он съежился до размеров пальца и его хрип перешел в надсадный писк. Откуда‑то появилась бутылка, подкатилась к нему, и уродливого коротышку, несмотря на его отчаянное сопротивление, втянуло в горлыщке. Бутылку заткнула пробка, а на пробке появилась колдовская печать. Все это в мгновение ока произошло на глазах пораженного Синдбада. Бутылка подскочила, перевернулась и со скоростью пушечного ядра вылетела в распахнутое окно. Синдбад попытался проводить ее взглядом, но она умчалась так быстро, что он тотчас потерял ее из виду.

За окнами разливались соловьи и дышала ароматом садов безмятежная южная ночь, полная звезд, с двурогим месяцем, неподвижно зависшим над куполами султанского дворца. Сомнений не было: Синдбад вернулся в свой мирный город, который больше не покинет никогда!

Наутро к Синдбаду пришли его друзья–купцы и сообщили радостную весть: в порт Басры пришли торговые корабли, отправленные Синдбадом год назад в далекие страны. Трюмы кораблей ломятся от редкостных и дорогих товаров, которые можно с выгодой продать в Багдаде. Тут в комнату, где сидели Синдбад и его друзья, вошли слуги и повар Касим. Они внесли большое блюдо с зажаренной рыбой, купленной вчера Синдбадом на набережной Тигра. Кушанье все нашли восхитительным; гости в один голос заявили, что по вкусу рыба напоминает осетра, но гораздо нежнее. В конце концов все сошлись на том, что изысканнее блюда им пробовать не приходилось. Затем, как повелось, начались рассказы о путешествиях и чудесах заморских стран.

Синдбад безмолвствовал, слушая разговоры своих друзей, и думал: а не приснилось ли ему его путешествие? Он ощупал палец, на котором носил кольцо Одноглазого, и обнаружил, что кольца нет. Должно быть, Альтамус пожелал оставить кольцо у себя.

Потом он призвал повара и спросил: находил ли он вчера что‑нибудь в брюхе этой рыбы? На лице Касима изобразился испуг, он поежился, словно спину его еще саднило от ударов синдбадовской палки.

— Да, господин, — сказал он. — Там был сосуд, который ты взял себе.

Синдбад кивком головы отпустил его и продолжал задумчиво слушать рассказы гостей. А когда те приступили с расспросами к нему самому, Синдбад поведал им о происшествиях, случившихся с ним во время его предыдущих странствий. И ни слова не сказал о джинне Зумдада ибн Джалиджисе, Однорогом ифрите, Стране Мертвецов и великом царе Альтамусе, иначе бы его высмеяли как обманщика и лжеца.

Так исполнилось предсказание цыганки об удивительном седьмом путешествии Синдбада, о котором будет знать только он один.

Виктор Потапов. Сокровище зомби

Тревожное чувство заставило меня открыть глаза. Вокруг была кромешная тьма и гробовая тишина.

Я протянул правую руку, и она наткнулась на стену.

Наверное, отлежал… — подумал я. Пальцы ничего не чувствовали, но дальше их не пускала какая‑то преграда.

Я пошарил слева от себя и замер в недоумении: там тоже была стена и ее я тоже не чувствовал, словно трогал не собственной рукой, а палкой.

Я положил онемевшие руки на грудь, сжал пальцы, потянул в них что‑то было, поддавшееся чуть–чуть вперед и начавшее затем сопротивляться.

Одежда, понял я и сунул правую руку под нее.

Грудь была на месте, но когда пальцы спустились до живота, его не оказалось. Вместо живота была бездонная яма.

Я с воплем выдернул руку из‑под одежды и стал судорожно ощупывать лицо. Вот подбородок, щеки, зубы, нос, лоб, глаза…

Глазное яблоко не остановило палец, и он весь ушел внутрь черепа…

Я дико закричал и рванулся с постели, но сесть не смог, ударившись лбом о низкий потолок. В панике начал бить в него кулаками, и после нескольких крепких ударов он поддался.

Я сел и стал вслепую шарить руками по сторонам. Выше пояса преграды не было. Понемногу осмысливая информация, которую мне давали мои бесчувственные руки, я понял, что лежу в ящике, большом ящике, накрытом крышкой.

Ужас пронзил мозг, когда я сложил воедино все, что узнал за последние несколько минут. Отчаянным усилием воли я подавил панику, волной захлестнувшую меня, призывавшую кричать и бежать без оглядки.

Нащупав края ящика, я стал подниматься. Встал на колени, но спины до конца распрямить не смог затылок уперся в потолок. Подняв руки, я надавил на него, надеясь, что новую преграду удастся одолеть также легко, как первую, но он не поддался. Зло стиснув зубы, я несколько раз что было силы толкнул его, но тщетно. Потолок был недвижим, как каменная плита.

Руки безвольно упали, я тупо смотрел во тьму, в голове были такие же тьма и пустота, как вокруг.

Потом руки мои сами поднялись и стали шарить по потолку. Что они искали, не знаю, но некоторое время спустя справа обнаружилась рукоятка. Я потянул за нее и надо мной открылось звездное небо.

Одним отчаянным прыжком я вымахнул из глубокой ямы, в которой был заточен, и встал, оглядываясь.

Тихо шелестел листвой ветер, вдали слышались шумы оживленной автострады, а вокруг меня, куда не глянь, стояли… могильные ограды и кресты.

Я поднес к лицу руки и увидел костяные пальцы скелета. Опустил голову и увидел выглядывавшие из‑под истлевшего пиджака ребра.

Все закачалось вокруг, земля рванулась навстречу, и я упал. Перевернувшись на спину, душераздирающе закричал. Ни единый звук не вырвался из моих костяных уст. Тем не менее, мой вопль был услышан. Хором завыли испуганные собаки, некоторые совсем близко, видимо, кормившиеся возле кладбища. Некоторые вдалеке, в стоявших на отшибе жилых домах.

Затем передо мной в воздухе повис бледно–голубой шар размером с кулак, и в голове прогремел голос:

— Заткнись! Возьми себя в руки! Встань и следуй за шаром. Он приведет тебя, куда надо. Там ты получишь необходимые объяснения. А пока не паникуй, все не так ужасно. Держись в тени, чтобы тебя не заметили.

Я поднялся с земли.

— Поставь на место памятник, а то завтра тут такое начнется…

Я послушно нагнулся и потянул каменное основание постамента на себя.

— Не так! — раздраженно хлестнул Голос. — Зайди с другой стороны и толкни, он на шарнирах.

Я исполнил приказание. Полированная гранитная плита стала на место. Раздался щелчок запирающегося замка.

В лунном свете смутно различимо было лицо на овальной фотографии. Я нагнулся и разобрал под ней выбитую и закрашенную золотой краской надпись:

ЮРИЙ ТИМОФЕЕВИЧ ЛАМПАДИН

12.07.1950 — 2.09.1993

— Познакомился?! — спросил Голос. В нем слышалась насмешка. — Положи на место цветы и иди.

Я нащупал в траве засохший букет и положил у надгробия своей могилы. Скрипнув калиткой, вышел за ограду и двинулся следом за шаром.

Он быстро летел под черными сводами старых деревьев, и мне вскоре пришлось перейти с шага на бег. Под ногами хрустел гравий, мелькали кресты и плиты, тьма таращилась из боковых аллей.

Мы повернули налево, затем направо, кладбище было большим.

Внезапно я увидел слева длинный язык бледного пламени, извивавшийся над могилой, и остановился, как вкопанный. Меня сковал ужас.

— Не трусь! — подбодрил Голос. — Это свечение безопасно. Просто свежая могилка. Эфирное тело еще не отделилось от своей физической оболочки. Через пару дней оно уничтожится, и астральное тело покинет наш мир. Сейчас ты получил способность видеть то, что не могут увидеть обычные люди. Привыкай.

— Веди его вдоль забора вправо, — приказал Голос шару. ТО место надо обойти, нам сегодня не до встреч, нет времени.

— Что там?! — спросил я.

— То, чего тебе пока не надо знать, — отрезал Голос.

Шар устремился вперед.

Вскоре он застыл подле дыры в ограде там не хватало двух металлических прутьев. Подождав, пока я догоню его, шар нырнул в дыру, приглашая меня следовать за собой. Я пролез в дыру, встал и ступил дырявыми полуботинками на асфальт.

Влево и вправо уходила улица, освещенная редкими тусклыми фонарями. Она разделяла кладбище на две части. Улица была совершенно пустынна, чего и следовало ожидать в столь поздний час.

Шар направился влево. Ограда кончилась с обеих сторон, и предо мною раскинулась большая овражистая пустошь. Вдалеке точками светились тысячи огней микрорайона. Растрескавшаяся однорядная шоссейка, отмеченная редкими фонарями, спускалась с пригорка, на котором я стоял, поднималась на другой и исчезала во тьме.

Странно, подумал я. Ничего не ощущаю, но вижу и слышу. Как?! Ведь глаз и ушей у меня нет…

Шар уверенно устремился вниз. Я побежал следом. Драные, промокшие в сыром гробу полуботинки, громко чавкали и хлюпали на каждом шагу.

Впереди раздался шум приближающегося автомобиля, над вершиной холма, на который мы поднимались, разгорелся сияющий нимб.

Шар свернул на обочину и скрылся в траве. Я, следуя его примеру, забежал за кусты и присел на корточки.

Промчались жигули. Огонек сигареты водителя, контур женской головки рядом, обрывок какой‑то мелодии, и все исчезло.

Мой провожатый всплыл над землей, и мы помчались дальше. Еще дважды нам приходилось прятаться от проезжающих автомобилей, прежде чем добрались до магистрали.

Она была ярко освещена мощными желтыми фонарями, в ту и другую сторону то и дело проносились машины. На противоположной стороне стояло высокое здание в стиле стекло–бетон, над козырьком подъезда светилось табло, показывавшее попеременно то время, то температуру.

Половина второго, + 20, — прочел я. Поглядел направо на стеклянную коробку метрополитена. Несколько фигур стояло подле нее в ожидании автобуса.

Неужели мы пойдем поверху?! — подумал я, глядя на своего проводника.

Не колеблясь, он свернул с дороги, и мы стали спускаться в овраг. Под ногами шуршал бумажный мусор, хрустело бутылочное стекло, какая‑то железяка зацепила мою штанину и до колена разодрала гнилую материю.

В овраге обнаружилась бетонная арка водостока, уходящего под проспект. По дну струился жидкий ручеек воды.

Шар нырнул в трубу и остановился, поджидая меня. Я осторожно ступил под своды, нагнув голову.

Наверное, он знает, что делает, подумал я без особой уверенности. Туннель вызывал у меня неприятные ощущения. Он ассоциировался с могильной тьмой, которую я недавно покинул.

Если бы не шар, освещавший призрачным светом своды, и не жажда узнать у Голоса, что случилось со мною, я ни за что не полез бы в этот туннель.

Идти пришлось недолго. Вода местами прибывала и доходила до пояса. Иногда на границе света и тьмы я замечал движенье — это юркали в свои норы крысы. Наконец впереди обозначилось светлое пятно выхода. Мы не стали подниматься наверх, а пошли дальше по берегу ручья, заросшему деревьями и кустарником. Только сейчас я заметил, как чудесен вечер. Возле высокого в человеческий рост куста я остановился, он весь был усыпан белыми цветами. Я помнил аромат этих цветов, но не ощущал его.

— Как его?! — подумал я, но не смог вспомнить.

Черная земля вокруг корней, словно снегом, была усыпана белыми лепестками.

— Как же его?!

Шар сделал вокруг моей головы два круга, привлекая мое внимание, словно желая сказать:

— Кончай нюхать цветы, пошли.

И мы пошли. Места были такие знакомые. Я точно знал, что бывал здесь не раз, но по странности не мог вспомнить ничего.

Выбравшись из оврага, мы прошли под железнодорожной насыпью и долго следовали вдоль нее. С другой стороны тянулись глухие облезлые заборы складов.

Свернув направо, мы оказались на тихой улочке, застроенной хрущовскими пятиэтажками. Шар тут же нырнул в густые заросли тонкоствольных лип и осин, кустарника, тянувшиеся под окнами.

Я шел за ним. Испугав меня, из‑под ног с диким мявом метнулась кошка. Животные более чутко, чем люди, реагируют на присутствие потустороннего мира.

Я жадно заглядывал в окна: мужчина в тренировочном костюме курит на кухне; девушка в майке и трусах усердно пишет в толстой тетради. Наверное, она писала конспект. Я долго смотрел на ее широкий зад, налитые бедра, видневшуюся под рукой, лежащую на стеле грудь, и в памяти призраком стала прорисовываться другая женщина красивая и желанная.

Шар подлетел к моему лицу и заметался перед ним, как рассерженная оса.

Несколько раз нам приходилось пересекать открытые пространства, быстро перебегая асфальтовые площадки перед магазинами, проезды между домами. Дважды пришлось затаиваться и ждать подолгу. Первый, когда рядом остановились двое пьяных. Они минут 15 выясняли отношения, курили, матерились, мочились. Потом, наконец, ушли. Второй, когда в проезде между домами повстречали влюбленных. Они целовались со всхлипами, она повисала на нем и шумно дышала, когда он лазил… куда он только не лазил.

Наконец мы одолели эту улицу и перед нами открылся обширный темный двор многоэтажного дома, охватывающего его с трех сторон.

От дерева к дереву крались мы через двор и очутились, наконец, перед открытой дверью подъезда.

Шар застыл впереди, затем, разгоняясь, налетел ко мне и затормозил у самого лица. Он повторил этот маневр несколько раз, и я наконец понял, мне приказывают остановиться.

Я спрятался за стволом и стал наблюдать. Шар влетел в подъезд и некоторое время отсутствовал. Минуту или две спустя он вновь появился и замер у двери.

Я подождал немного и перебежал полосу асфальта. Шар нырнул в подъезд, я за ним. В подъезде пахло мочой и мусоропроводом. Особенно возле лестницы, по которой мы стали подниматься.

Пятый этаж. Шар свернул направо. Я осторожно высунул голову из‑за угла. Длинная лестничная площадка была освещена одной единственной лампой в левом дальнем углу. Шар светился возле двери в правом. Я быстро пошел к двери, она бесшумно отворилась и впустила меня в квартир.

Мы взглянули друг другу в глаза. Он был невысок и худощав, с узким смуглым лицом, большими залысинами, тонким острым носом и аккуратной эспаньолкой клинышком, обрамлявшей узкие губы.

Мы знали друг друга когда‑то… Когда?.. Когда я был жив?..

Мы не только знали друг друга, но были близкими друзьями и партнерами, произнес Голос, он же хозяин квартиры.

Я глядел на него в нерешительной задумчивости. Да, он прав, нас связывало многое, но я ничего не мот вспомнить толком. Что‑то мелькало в памяти и исчезало, как скользящие тени во мраке.

Я вгляделся в его лицо. Улыбка сошла с его губ, и лицо застыло бесстрастной маской. Лишь уголок рта дергался в нервной ухмылке.

Неожиданно черты лица его стали нечеткими, сквозь них проступили другие полупризрачные, страшные. Кожа почернела, как у обгоревшего трупа, пошла мелкими пузырями, она все время находилась в движеньи, словно ее покрывал слой копошащихся насекомых. Глаза засветились кровавым огнем, зрачки сжались в точки. Всю голову хозяина квартиры окружала багряная аура отблеск пожара, пронизанная черными извивающимися, как змеи, жгутами.

Руки, которыми он опирался о стены узкого длинного коридора, тоже страшно изменились. Из рукавов выползли мохнатые лапы с кривыми смертоносными когтями.

Чудовище оторвало лапу от стены, потянулось ею ко мне и что‑то проревело. Я невольно отпрянул и, прижавшись спиной к двери, выставил для защиты свои костяные кулаки.

Погоди! Дурак! словно колокол ударил в голове разъяренный голос хозяина и видение пропало. Передо мной опять стоял человек. Не произнеся более ни слова, он повернулся ко мне спиной и пошел вглубь квартиры. Два тусклых светильника–фонарика с чередующимися красными и синими стеклами, освещали коридор, свисая на тонких цепях с потолка.

У двери в комнату хозяин остановился и поманил меня пальцами. Я подошел. Это была не дверь в комнату, а вход в просторный холл. Из него три обитые черным двери вели в комнаты. В холле стояло старинное зеркало в резной коричневой раме.

— Прежде, чем говорить что‑либо, посмотри на себя, — сказал хозяин и отворил первую по правую руку дверь.

Я посмотрел в зеркало. То, что я там увидел, не испугало, не поразило и не расстроило меня. Там отражалось то, что, как я уже давно догадался, должно было отразиться. Перед зеркалом стоял скелет высокого плечистого мужчины, одетый в истлевший черный костюм. Когда‑то белая рубашка стала серой и была покрыта отвратительными темными пятнами. С правой стороны лба, почти у виска, виднелось пулевое отверстие. Заведя руку за голову, я стал нащупывать второе, но не смог найти его своими бесчувственными костяными пальцами. Может его и не было вовсе, а пуля застряла в мозгу и была извлечена врачами или исчезла вместе со сгнившей плотью.

— Чуть выше, — сказал Голос. — Еще чуть.

И я нащупал его. Повернувшись лицом к хозяину, молча выжидающе посмотрел на него.

— Проходи, — он отступил, открывая взгляду большую, ярко освещенную комнату. Слева инкрустированная стенка, в правом дальнем углу — телевизор, чуть ближе по левой стене широкий диван, посредине сервированный хрусталем и серебром журнальный столик, подле него — два мягких кресла, ножки которых утопали в пушистом ковре.

Я шагнул вперед, но тут же был остановлен хозяином.

— Нет, погоди! Сначала в ванную. Сбрось с себя эту гниль. А то ты мне все перепачкаешь. Да… и зови меня Борисом.

Я покорно пошел за ним. Влез в ванну и стал раздеваться. Костяшки пальцев скользили по пуговицам, и мне никак не удавалось расстегнуть их. Рассерженный, я рванул борт пиджака и он с треском расползся на груди. Скинув его, я точно так же поступил с рубашкой, брюками и полуботинками.

Борис с отвращением смотрел на груду гнилых тряпок, источавших запах склепа. Я же совершенно безучастно глядел на свою последнюю одежду, на червей, копошащихся в ней.

— О! Этого нам не надо! — быстро отодвигаясь от меня, сказал хозяин.

— Ты посмотри! Они и по тебе ползают! А я думал… — Он не сообщил мне, что именно он думал, а взял из шкафчика над умывальником флакон с голубой жидкостью и пушистую кисточку. Налив жидкость в маленькую пиалу, Борис обмакнул в нее кисточку и обрызгал меня с головы до ног со всех сторон. Потом очень тщательно еще и еще раз. В его руке неизвестно откуда появился маленький язычок огня, как у зажигалки, и Борис быстро провел им крест–накрест перед моей грудью. Бледное спиртовое пламя охватило меня с головы до ног.

— Не бойся! — прикрикнул он, когда я в испуге отшатнулся. Оно не причинит вреда, только очистит тебя.

Затем он заставил меня встать под душ и не разрешал выйти из‑под него, пока вода, стекавшая с моих костей не стала совершенно прозрачной.

— Теперь вылезай! — скомандовал Борис и дал мне в руки маленький красный фен. — Сушись.

Пока я выполнял его приказ, он достал–из шкафчика еще один флакон — с черной жидкостью, смешал ее с голубой и обмакнув в смесь кисточку, обрызгал остатки моей одежды. Махнул рукой, словно бросил что‑то поверх костюма, и он занялся сине–багровым бездымным пламенем. Через минуту на дне ванны лежала маленькая кучка сухого серебристого пепла. Борис включил душ и смыл пепел в водосток.

— Ну что? спросил он, поворачиваясь ко мне. — Хватит. Теперь тебя можно пустить в дом.

Мы прошли в комнату и сели за стол. На нем было все, что мог пожелать человек, и я в том числе. Но сейчас для меня все это было лишь утонченной пыткой.

— Погоди делать выводы! Ты, как всегда, торопишься!

Борис отошел к резному черного дерева столику на высоких гнутых ножках, с которых ухмылялись жуткие рожи божков, и взял стоявшую на нем большую хрустальную чашу, наполненную темной жидкостью.

— Пей! — Он подал ее мне.

Я взял чашу в руки, но не решался поднести ко рту. Как пить?! Все прольется сквозь дыру в моей нижней челюсти, стечет по костям на кресло.

— Пей! — приказал Борис тоном, не терпящим возражений. И я выпил.

Когда я сделал последний глоток, меня уже больше не заботило состояние его мебели. Что‑то странное, пугающее происходило со мной. Меня распирало изнутри, корчило, волны пламенного жара накатывались одна за другой.

Я вцепился в подлокотники кресла и застонал.

— Что ты со мной… начал я и замолчал, поняв ВДРУГ, что говорю не мысленным голосом, а самым настоящим, произнося слова собственными губами. Одновременно я ощутил под пальцами прохладную бархатистую ткань, а под спиной — удобный изгиб мягкого кресла.

Я медленно поднял руку и поднес ее к лицу — она не была больше рукой скелета, она была рукой человека!

Я вскочил, чуть не опрокинув журнальный столик и бросился вон из комнаты. Встав перед зеркалом, я долго смотрел на свое худощавое мускулистое тело, разглядывал лицо с голубыми глазами, с длинными — до плеч каштановыми волосами, с полными губами.

Я снова был человеком

Я снова был человеком!

Я снова был человеком!

Не выдержав потрясения, я упал на колени и, спрятав лицо в ладонях, зарыдал.

Борис деликатно держался в стороне, давая мне время прийти в себя. Потом его теплая ладонь — о как чудесно было ощущать легла мне на плечо.

— Пойдем, прежде чем сесть за стол, надо залечить рану.

Мы вышли из комнаты и вошли в следующую дверь. За ней оказались две смежные комнаты. В дальней, освещенной маленькими свечами, источающими странный, настолько странный, что трудно было сказать, приятный или отвратительный, запах, Борис уложил меня на узкое, как операционный стол, ложе.

— Закрой глаза.

Я повиновался. Он откинул с моего лба волосы и смочил кожу какой‑то жидкостью. Потом прижал что‑то к виску, я ощутил слабую боль.

— Повернись на правый бок.

Ту же процедуру он провел с моим затылком. Борис еще не закончил, когда меня осенило — он заделывал дырки в моем черепе!

Все было на самом деле! Никакого наважденья! Я был убит, я был гниющим трупом, скелетом. Был оживлен и теперь мне ремонтировали пробитый пулей череп!

Воскресший из Мертвых? Восставший мертвец? Зомби?.. Кто я?!..

Борис чувствовал охватившие меня панику, растерянность, страх, словно любящая женщина. Он сказал мягким, но твердым голосом:

— Тебе надо выпить и поесть. Все встанет на свои места. Поверь мне… Пойдем.

Я поднялся с ложа. Ощущать свое тело — это прекрасно. Оно пробуждает желания и рождает мысли. У мертвеца нет живого тела, поэтому у него нет ни желаний, ни мыслей, может быть только глухая тоска по ним.

Как я теперь понимал своего приятеля… как его?.. Ну да ладно. Который сломав ногу, четыре месяца пролежал в гипсе. Какое наслаждение, говорил он, полежать в ванне, посидеть в туалете.

Сначала желания, решил я, и выкинул из головы все мысли. Кроме одной: кто я такой? Но и ее, как непослушного пса, я посадил на цепь и загнал в конуру. До поры до времени.

Теперь, обросший плотью, я по достоинству оценил ужин, который приготовил для меня Борис. Все было мне по вкусу. И черная икра, и севрюга горячего копчения, и карбонад, и салями, и маринованные огурчики, и изысканные салаты, и коньяк, и апельсиновый сок, и… многое другое, для описания чего мне потребовалось бы как минимум пять страниц.

— Накладывай, — Борис откупорил бутылку и налил мне большую стограммовую рюмку черненного серебра.

Себе поменьше.

— Будь здоров, — сказал я и, не дожидаясь ответа, опрокинул рюмку в рот.

— И ты тоже, — ответил Борис.

— Угу, — кивнул я, хрустя солеными груздями. Вслед за ними я стал запихивать в рот все подряд и останавливался только затем, чтобы дать пище провалиться в желудок и освободить место для новой. Я выпил еще два раза по сто грамм, блаженное тепло разлилось внутри.

Борис был терпелив, как престарелый дамский угодник, соблазняющий молоденькую девушку. Поймав мой затуманенный взгляд, он сказал:

— Поговорим?

— Давай! — отозвался я таким тоном, будто мне все, абсолютно все, было безразлично.

— Выпей прежде это, — он взял с черного резного столика знакомую мне чашу, вновь полную густой темной жидкости. По цвету она напоминала гранатовый сок. А по вкусу…

— Что за гадость?! — воскликнул я, скривившись, после того, как сделал большой глоток.

— Кровь. Обыкновенная донорская консервированная кровь. Первая группа, резус фактор положительный.

Я поставил чашу на стол. Слова Бориса почти полностью нейтрализовали мой благородный кайф и я уставился на него трезвыми глазами.

— Объяснись.

— Выпей сначала. Выпей, выпей, иначе тебе скоро может стать худо.

Некоторое время еще я смотрел на него, потом взял чашу и выпил в несколько больших глотков. Противный вкус. Из‑за того, что я торопился, кровь выплеснулась и потекла из уголков рта по подбородку, закапала на грудь.

— Ты здорово похож на вампира, — усмехнулся Борис. — Утрись.

— Ну? — требовательно произнес я и налил себе коньяку. Бутылка была почти пуста.

— Пей, пей! У меня есть еще.

Я выпил, запил апельсиновым соком, вставшим у меня чуть ли не в самом горле. Во всяком случае, именно там я ощущал его. Однако и он не смог перебить вкуса крови. Я оглядел стол и, придвинув к себе блюдо с севрюгой, стал настырно пожирать ее. Как я любил эту рыбу, просто обожал. Положить ломтик на язык и ощутить восхитительный вкус, медленно начать жевать, делая этот вкус все более ярким. И так раз за разом, пока не кончится рыба.

— Рассказывай, — потребовал я с набитым ртом. — Я не помню ничего. Немудрено, если тебе осталась только пустая черепушка.

— Мы были с тобой друзьями и деловыми партнерами. У нас был торговый дом. Собственно, он и сейчас существует…

Потом, когда мы открывали филиал в Санкт–Петербурге, на нас стали наезжать. Мне возле гостиницы три амбала вручили конверте патроном от Макарова. В магазине побили стекла. У одного из ленинградских партнеров сожгли жигуль.

— Мы наняли охрану, но она не уберегла тебя. Ты получил пулю в висок из подворотни.

— Давно?

— Два месяца назад.

— Сколько?!

— Два месяца.

— Не может быть!

Борис понимающе кивнул головой.

— Ты не веришь, потому что не можешь понять, каким образом за такое короткое время превратился в то, во что превращаются за 10–15 лет.

— Сформулировано очень деликатно.

— При помощи колдовства, конечно.

Я молча глядел в его темные непроницаемые глаза, и что‑то смутное шевелилось в моей бедной опустошенной памяти. Я знал, он говорит правду, и не стал еще раз повторять свое не может быть!

Борис воспринял мое молчание, как предложение рассказать все с самого начала.

— Со студенческих лет я увлекался магией. Сидел в исторической библиотеке, в Ленинке, но это мало что давало. Большинство авторов — полные профаны и пишут для развлечения или ради заработка. И современные, и старые.

— Потом я познакомился кое с кем. Но это тоже было все не то. Одни занимались развитием экстрасенсорных способностей, — другие — использовали — магические формулы для психотерапии, но никто не знал главного — как заставить служить себе потусторонние силы.

Тогда я решил идти напролом. К тому времени я раскопал несколько безумно интересных книг, в которых описывались настоящие колдовские обряды. Я решил обратиться к системе Абрамелин. Изо всего, что у меня имелось на руках, она показалась мне наиболее убедительной… В том, как вызывать духов.

— Зачем они понадобились тебе?

Борис помолчал, остановив на мне свой мрачный взгляд. — Не все ли равно… Надо с чего‑то начинать…

Решил попробовать заставить одну женщину полюбить меня.

— Есть более легкие пути.

— Этот был для меня интересней других. Не добиваться чьей‑то милости, а подчинить своей воле, своему желанию. Заставить. Это очень приятно.

В общем я изготовил нужный талисман и через неделю она была в моей постели, делала все, что я хотел, была моей рабой.

Но как вскоре стало ясно, обряд был проведен неверно. Этого и следовало ожидать при тех ограниченных знаниях, которыми я обладал. Сейчас я понимаю, каким был идиотом. Однако тогда… в общем ясно.

Через месяц талисман утратил свою силу, но при этом не возвратил в потусторонний мир сущность, которую я призвал на помощь, используя талисман. В книге которой руководствовался я, не объяснялось, как заставить духа покинуть наш план бытия, если он не желает делать этого.

Первые признаки беды появились 3 мая. В эту ночь я проснулся от ощущения надвигающегося на меня ужаса. Это был не просто ночной кошмар, а нечто посланное извне. Так мне показалось.

Потребовалось значительное усилие, чтобы прогнать призрак страха. Вскоре я заснул и забыл о кошмаре на целый месяц, пока он не явился вновь. Но и на этот раз я не придал ему большого значения, хотя отметил, что он опять был приурочен к новолунию. Строго говоря, это был даже не сон: меня будило ощущение надвигающегося ужаса.

В июне это повторялось достаточно часто, пока не миновало полнолуние. Я слышал голоса, произносившие неразборчивые слова, видел, как с журнального столика падает и разбивается кувшин с водой, который наутро оказывался совершенно целым. Я научился бороться с этим: главным было сохранить контроль над собой, не поддаться панике, и страх быстро отступал, а галлюцинации прекращались.

Вторая половина месяца прошла спокойно. Но с 1 июля — дня новолуния — кошмары вновь стали одолевать меня. Теперь мне требовалась вся внутренняя сила, чтобы противостоять им. Третьего я впервые увидел существо, которое вызвал своими неумелыми заклинаниями. Очередная волна страха подняла меня с постели, я подошел к окну, отдернул занавеску из черной ночи кто‑то быстро приближался ко мне. Вскоре я смог рассмотреть ЕГО. Это было лицо, обрамленное окладистой бородой и развевающимися длинными волосами. Глаза ЕГО были закрыты.

Слепая сила, пробуждающаяся к действию, — подумал я.

— 30 июля эта сила пробудилась. Стояла жара, и я со своей подружкой жил на даче. Честно говоря, она уже несколько поднадоела мне. Я пресытился ее рабским обожанием и покорностью, и они стали вызывать у меня раздражение. Но я взял ее с собой, надеясь, что она поможет мне одолеть страх, когда он нахлынет на меня.

Около двух часов я был разбужен голосом, громко произнесшим: Смотри! Я открыл глаза и, словно мая, куда именно надо смотреть, заглянул под кровать. Там, свивая и развивая кольца, лежала большая светящаяся красным змея. Поначалу в ее поведении не было ничего угрожающего, но потом свилась спиралью и подняла голову, приготовившись к броску. В этот самый миг меня обуял такой ужас, что я выскочил из постели и выпрыгнул через окно в сад. К счастью, я отделался легко — несколькими царапинами на руках и ногах. Конечно, трудно было объяснить перепуганной женщине свой безумный поступок, но все уладилось. Не в этом дело.

Теперь я отчетливо понимал, что разбудил силу, которой не могу управлять и которая, чувствовал я, вскоре погубит меня…

Я вдруг перестал слышать Бориса, все внимание переключилось на мои внутренние ощущения. Благостный покой резко сменила тревога. Я не мог понять ее причины, но чувствовал, как меня затопляет такой же неконтролируемый страх, что и Бориса в его рассказе. У меня начали неметь кончики пальцев на руках.

— Что с тобой?! Борис тряхнул меня за руку:

— Вдруг стало нехорошо.

— Выпей коньяку, — он налил мне полфужера и сунул в руку.

Я залпом опрокинул коньяк в рот, тепло разлилось по телу, пальцы обрели чувствительность.

— Порядок? — он внимательно посмотрел мне в глаза.

Я кивнул и одновременно подумал, что не верю ему. Его забота была чисто внешней, за ней в его глазах крылись иные мысли. Какие, я не знал. Просто видел, что он со мной и не со мной одновременно. Что ему ведомо больше моего о прошлом, настоящем и будущем. И от этого мне было очень неуютно и неспокойно.

— Тогда я закончу свою историю. Я впал в панику и стал искать помощи, но никто из моих знакомых, занимавшихся магией, не мог оказать мне ее. Обещали переговорить с кем‑то, но шли дни и моя беда по–прежнему оставалась со мной.

После прыжка в сад наступило затишье, длившееся до 30 июля. В эту и следующую ночь события достигли своей кульминации. Существо потустороннего мира вновь явилось мне, причем в облике его и поведении произошли заметные изменения: волосы превратились в извивающихся змей, ОНО стало гораздо более активным.

31 июля я был разбужен страшным шумом, вскочил с постели и застыл подле нее, не смея сделать и шагу. Весь пол был усеян осколками разбитых оконных стекол, острыми щепками. Проломив западную стену и уперевшись верхушкой в восточную, поперек комнаты наклонно лежал огромный красный обелиск. К счастью, он не задел мою кровать и не раздавил меня.

Не веря своим глазам, я глядел на картину разгрома. Я понимал, что все это галлюцинация, но тем не менее устрашающие осколки на полу удерживали меня на месте. Но главным было даже не это, а чувство ужаса, которое я не мог побороть. Я готов был закричать и броситься бежать, куда глаза глядят.

Наконец мне удалось взять себя в руки и, осторожно ступая, я направился к столу, чтобы зажечь лампу. Я чувствовал — в свете мое спасение. И действительно, когда загорелся свет, обелиск и следы разгрома мгновенно пропали.

Через день ко мне пришел учитель Ксанаду. Конечно, по паспорту у него другое имя, но среди избранных он носит это.

Ксанаду спас меня, и у него я научился всему тому искусству, которым владею сейчас. Которое помогло мне воскресить тебя. Со временем я расскажу тебе…

Борис прервался на полуслове. Он мог бы говорить, плясать, стоять на голове, взрывать у меня перед носом гранаты — я все равно не увидел бы и не услышал ничего. Действие коньяка было недолгим и очень скоро странное онемение возобновилось. Когда Борис заканчивал свой рассказ, все мое тело одеревенело. Застывшим взглядом смотрел я на кисти рук, лежащие на подлокотниках кресла. Вначале они обрели мраморно–белый оттенок, как у статуи. Затем стали полупрозрачными, словно вода, в которую плеснули молока. Сквозь тело проступили кости. Чем дальше, тем все более ускорялся этот страшный процесс. Ткани совсем обесцветились и начали стекать с кончиков пальцев, обнажая костяные фаланги.

Я рванул на себе халат, посыпались пуговицы, по колено мои ноги были уже ногами скелета. Я дико закричал и вскочил. Со стола посыпались тарелки, приборы, рюмки.

Я стоял, не зная, что предпринять, взгляд мой метался из стороны в сторону, костяные пальцы скребли обнажившиеся ребра.

— Сядь! — рявкнул Голос в моем черепе. Он был так громок, что просто швырнул меня назад в кресло. Но я ту же упрямо вскочил снова.

— Юра! Юра!

Я невольно повернулся на окрик и уже не смог отвести глаз. В. руке Бориса мерцал большой прозрачный фиолетовый камень. Быстрая тревожная пульсация постепенно замедлилась, камень словно бы успокаивался, и вместе с ним успокаивался я. Камень гипнотизировал, подчинял себе, одурманивал. Некоторое время я стоял, покачиваясь, будто пьяный, затем плюхнулся в кресло, мои костяные руки со стуком упали на колени.

Тревога оставила меня, а вместе с ней и воля. Я ни о чем не думал, ничего не хотел, только завороженно смотрел на камень. Вот он вспыхивает, посылая мне свой колдовской сигнал и затухает, говоря, спокойно, спокойно. Разгорается и гаснет, разгорается и гаснет…

— Вот и хорошо, — сказал Голос. — Ты должен был пройти через это, чтобы не просто понять, а ПРОЧУВСТВОВАТЬ свое нынешнее положение. Сиди и слушай.

После твоих похорон ночью тайно я переоборудовал могилу: превратил ее в склеп, чтобы ты мог поднять крышку гроба, которую я укрепил на петлях. То же самое я проделал с надгробием. В основании его я укрепил талисман, под воздействием которого мертвое тело разложилось без остатка за полтора месяца. Когда процесс закончился, я разбудил тебя.

— Зачем?

— Мы были друзьями…

— Спасибо, — поблагодарил я безжизненным голосом.

— Но не только поэтому. Есть дело, которое при всех моих знаниях я не могу выполнить один. Со временем ты узнаешь о нем. Если мой план удастся, мы будем жить вечно. Мы будем всемогущи, все наслажденья будут доступны нам.

— Какие наслажденья доступны скелету? — горько сказал я.

— Ты будешь иметь тело! Постоянное тело! А пока, чтобы обрести его, тебе необходима кровь. Действие той порции, что я дал тебе, закончилось, нужна новая. Всего‑то…

Борис замолчал. Камень продолжал мигать ровно и успокаивающе, как ночной светофор.

— Почему же ты сразу не сказал? И не дал ее? — спросил я, глядя на Бориса с ненавистью.

— Ты должен понять свое нынешнее положение, чем ты обязан мне. Так у нас будет меньше недоразумений…

В жизни ты был упрямым, поступал всегда так, как тебе заблагорассудится. Не думаю, чтобы после смерти твой характер изменился. Ты должен укротить свой нрав, направить свою энергию и разум в том направлении, которое укажу тебе я.

— Я готов.

Камень исчез и я очнулся. Подняв глаза на Бориса, долго молча смотрел на него. Багровая аура, прошитая черными извивающимися змеями, пылала вокруг его головы.

Я обвел взглядом комнату. Она пугающе изменилась. Обои надувались белесыми пузырями, они лопались и из них выглядывали жуткие рожи. Разрывы быстро затягивались и вскоре пузыри начинали набухать в других, местах. Мебель шевелилась и меняла форму, как пластилиновая. У ножек вырастали когти, начинавшие скрести паркет или ковер, на дверцах появлялись похабные надписи, вырезанные ножом, а затем и те части человеческого тела, о которых в них говорилось. С потолка свешивались заросли шевелящихся крысиных хвостов, затянутых паутиной.

На столе в хрустальной чаше рубиновой звездой горела кровь. Я схватил чашу и в три глотка осушил ее. Через минуту я вновь был человеком.

Борис услужливо подал мне опять полную до краев чашу.

— Тебе надо не меньше двух литров в день, — сказал он. — С кровью проблем не будет! — Он мерзко хохотнул.

Увидев злые огоньки, зажегшиеся в моих глазах, он добавил:

— Я сохранил для тебя Марину.

Меня словно обожгло изнутри.

— Марина… повторил я тихо.

— Да, да, твоя обожаемая жена. Я погрузил ее в волшебный сон, стер воспоминания о твоей смерти. Вы сможете жить, как прежде, будто ничего не произошло.

— У нас были дети?

— Нет, но вы сможете иметь их.

— Где она?

— Рядом.

Мои пальцы впились в подлокотники, я рванулся вперед.

— Спокойней! — Борис со смехом замахал на меня рукой. Спокойней! Когда ты будешь готов к встрече, она произойдет. Сейчас тело твое слишком неустойчиво и в любой момент… — он сделал многозначительную паузу. — Окрепни и тогда я отведу тебя к ней или приведу ее к тебе. Как пожелаешь.

— Как долго она спит?

— Я сделал это сразу после панихиды. Не было полной уверенности, что с тобой все пройдет гладко. За такой короткий срок. Я не знал, как долго она будет горевать по тебе. Зачем лишние проблемы.

Я смотрел на него, сузив глаза.

— Не злись, на правду жизни бессмысленно злиться.

— А как с остальными людьми? — спросил я, игнорируя его нравоучения. — Она пропала после моих похорон и появится через какое‑то время вместе со мной.

— Не беспокойся, как только мы осуществим задуманное, я все улажу при помощи магии. В наших руках будет такая сила. Ты вообразить не можешь, на что мы будем способны.

— Покажи мне ее хотя бы спящей, — попросил я.

— Нет, — Борис покачал головой. — Твое присутствие может нарушить чары и тогда… я не представляю, что может выйти. Потерпи день–другой.

Я скрежетнул зубами.

— Скажи тогда, что за дело предстоит нам.

— В свое время, — тоном, не допускающим возражений, ответил он.

Я внутренне сжался и похолодел от ярости, но внешне ничем не выдал себя. Он мог помыкать мной, как хотел. Я — раб! Моя жена — его заложница! Но я ему нужен, позарез нужен. Сколько с него запросить? Я не знал этого. Я должен был ждать, играть его игру, пока не смогу начать свою. Как мне хотелось вцепиться ему в глаза и вырвать их.

Все эти ощущения и мысли стремительной волной прокатились внутри и я безжалостно сравнял их с землей, заморозил. Лед и стылая земля — вот все, что осталось от моей пламенной ярости.

Когда я поднял глаза на Бориса, он ответил мне змеиной улыбочкой. Он прекрасно видел и понимал происходящее — посмеивался про себя, глядя, как я укрощаю себя, словно дикого гордого жеребца. Он наслаждался этим зрелищем, пил мои чувства.

Это я тоже вписал в счет, который собирался предъявить в будущем.

Мгновенье, и его взгляд смягчился.

— Просто поверь, это было необходимо, — сказал он проникновенным голосом. Хорошо, я отведу тебя к ней, но будь благоразумен.

Мы встали, и он повел меня прочь из гостиной в полумрак холла, в комнату, где латал мой пробитый пулей череп. Встав лицом клевой от двери стене, Борис по–паучьи зашевелил пальцами.

Мое внутреннее зрение включилось вновь, позволяя видеть сеть из разноцветных светящихся паутинок, сплетенных в сложный узор, очерчивавший прямоугольник, по размеру и форме точь–в-точь напоминавший дверь.

Затаив дыхание, я следил за его манипуляциями. Вскоре я понял, это действительно была дверь, и Борис снимал с нее заклятье. Узелки на паутине вспыхнули звездами, от них в разные стороны побежали по нитям маленькие огоньки и очертили дверь толстой светящейся полосой. Дверь распахнулась и за ней взгляду открылся, длинный коридор. В нем царил полумрак, но тем не менее я разглядел чудище, сторожившее проход. Оно было лохматым и косолапым, а верхние его конечности были вооружены длинными желтыми когтями.

Чудище уставилось на нас красными, горящими как фонари, глазами и заворчало. Борис подошел к нему, потрепал по плечу и сунул что‑то в пасть. Челюсти щелкнули, и зверюга довольно заворчала. Борис тихим голосом отдал приказ, она неспеша поднялась, почти касаясь макушкой высокого потолка. Шагнув вправо, чудище скрылось в стене.

Борис поманил меня рукой и двинулся вперед. Проходя мимо того места, где исчезла охранявшая коридор тварь, я покосился вправо. Чудище никуда не исчезло, оно сидело в глубокой нише и таращилось на меня безумными рубиновыми глазами.

Мы дошли до конца коридора, я прикинул, в нем было метров 20 30. По обе стороны шли двери, запечатанные, каждая особым заклятьем. Ни в одной обычной московской квартире, по моему разумению, не могло быть такого коридора, кроме как у власть предержащих.

— Его и нет, — отозвался на мои мысли Борис. — Этот коридор и комнаты расположены в ином — магическом пространстве.

Я растерянно заморгал — никак не мог привыкнуть к его бесцеремонному вторжению в мое сознание.

— Все ли мои мысли он способен читать? — подумал я. Ответа не было. Тогда я поставил возле этого вопроса галочку. Позднее я выясню это.

Последняя из дверей распахнулась, когда Борис снял с нее заклятье. И мы вошли в спальню, обставленную как в обычной городской квартире. И это все, что я успел заметить. Мой взгляд устремился к лицу женщины, лежавшей на постели, и я уже не мог оторвать его от этого лица. Оно было бледным и прекрасным, тени длинных ресниц залегли во впадинах под глазами, по подушке рассыпались русые волосы. Тонкие руки покоились поверх одеяла.

Осторожно ступая, я приблизился к кровати.

— Будь благоразумен! — прозвучал в моей голове Голос.

Я стал рядом с постелью. Не могу описать, что творилось со мной в этот миг. И радость, и боль, и горечь утраты, и вновь обретенное счастье, и страх, и надежда — поочередно сменяли друг друга.

Марина беспокойно заворочалась во сне.

— Быстрее отсюда! — зашипел Борис и, схватив меня за рукав халата, потащил к двери. Я подчинился, но шел, как во сне, не отводя глаз от любимого лица.

Затем я внаглую выхлебал остатки коньяка и отправился спать. Сквозь сонную тупость и пьяную дурь прежде, чем я провалился в забытье, прорвались две важные мысли. Около них тоже пришлось поставить галочки на потом из‑за полной неспособности соображать.

НАМ НЕ ВИДАТЬ СЧАСТЬЯ, ЕСЛИ Я НЕ ОДОЛЕЮ ЕГО.

ЕСЛИ ОН ТАКОЙ КОЛДУН, ОН МОГ СДЕЛАТЬ С НЕЙ ВСЕ, ЧТО ХОТЕЛ, ПОКА Я ЛЕЖАЛ В МОГИЛЕ…

Я был так пьян, что даже на ревность не хватило запала.

Следующие два дня я наслаждался жизнью: ел, пил, набирался сил, смаковал ощущения своего вновь обретенного тела.

На третий, когда я собрался уже всерьез подступить к Борису с требованием разбудить Марину, меня неожиданно охватила апатия, потом начал бить озноб. Я хлебнул из хрустальной чаши, которая теперь всегда наполненная до краев стояла в гостиной, но это почти не помогло.

Дождавшись Бориса, ушедшего по делам в город, я кинулся к нему. Он выслушал меня и сказал:

— Ты созрел для свежатинки.

Полчаса спустя о принес двух живых кур и зарезал их на кухне. Когда кровь перестала капать из перерубленный шей, он бросил мертвых птиц в ящик, похожий на большую стиральную машину, прикрутил к стенке прозрачный шланг и нажал на кнопку. Машина загудела, кровь толчками потекла по трубке прямо в чашу.

Я попробовал свежатинки и едва не свалился в обморок это было подобно взрыву. Опаленный им изнутри, шатаясь, я наощупь нашел стену и прислонился к ней, закрыв глаза. Голова кружилась, сердце выбивало пулеметную дробь, тело сотрясала дрожь.

Я застонал.

— Борис! — крикнул я в испуге.

— Обожди чуток. Первый раз всегда так. Я подчинился. Страх не отпускал меня до тех пор, пока я не почувствовал себя нормально. Протяжно вздохнув, я открыл глаза. Сила и сияющая радость переполняли меня. Я чувствовал себя, как только что заряженный аккумулятор. Переполнявшая меня энергия требовала выхода.

Борис с ухмылкой наблюдал за мной.

— Теперь мы можем пойти прогуляться. Этой порции тебе хватит по меньшей мере на сутки. Завтра у меня много дел. Я оставлю тебе деньги, пойдешь сам на птицефабрику, спросишь на проходной Володю–хромого, он сделает тебе курочек. Бери три пары, чтобы хватило на выходные. Мы их тут кое–чем подкормим, подзарядишься от каждой на сутки. А потом… — Он сделал многозначительную паузу. — На той неделе сможешь повидаться с женой. Но учти! Некоторое время я смогу прерывать магический сон только на вечер и ночь. Утром она вновь должна будет заснуть. Только так удастся пока заблокировать нежелательные воспоминания. Жизнь ваша будет идти как прежде, все неприятные события последних месяцев сотрутся из ее памяти, а в дневное время Марина будет проживать во сие свою дневную жизнь, не ведая о том, что это только сон.

Когда мы осуществим задуманное мною, не нужны станут ни куры, ни этот неудобный обман.

Борис замолчал и устремил на меня тяжелый пронизывающий взгляд. Он был таким властным, требующим покорности и полной откровенности, что в первый момент я спасовал, но в следующий мою слабость сменила вспышка гнева и возмущения и я вернул ему точно такой же взгляд.

Борис хмыкнул и отвел глаза.

— Быстро осваиваешься, — бросил он и вышел.

— Собирайся! — донесся из коридора его голос. Некоторое время я стоял в задумчивости, размышляя над первой его фразой. В чем я осваиваюсь быстро?.. И понял:

ОН ХОТЕЛ ПРОЧЕСТЬ МОИ МЫСЛИ И НЕ СМОГ!!!

Таков был ответ и такова была причина недовольства Бориса. Надо научиться скрывать свои мысли, не давать ему руководить мною, как марионеткой.

— Долго мне тебя ждать!

Его окрик заставил меня испуганно вздрогнуть. Я шагнул к двери, но тут же повернул назад к столу. Схватив тушку курицы, я припал к перерубленной шее и с преувеличенной жадностью стал сосать из нее кровь.

Вошел Борис. Я бросил на него отсутствующий взгляд и схватил вторую курицу.

— Но, но! Не переусердствуй!

Борис небольно шлепнул меня по руке.

— Надо меру знать. Ты получил достаточно. А будешь излишествовать, станешь алкоголиком. Принимая во внимание то, к какому напитку ты питаешь пристрастие, это доставит нам массу хлопот.

Мы сидели на скамье в парке. Хотя солнце уже опустилось за верхушки деревьев, воздух, земля, доски скамьи источали пропитавшее их за день тепло. Было пустынно. Неторопливо прохаживались по аллеям парочки пенсионеров да на противоположной стороне пруда, возле которого расположились мы, материлась компания с пивом.

— Красота, — тихо сказал Борис, глядя, как легкая волна баюкает отражающийся в ней мир. — Жизнь стоит того, чтобы цепляться за нее зубами и когтями.

— Слишком назойливо ты втолковываешь мне это, с раздражением подумал я.

— Это было сказано не для тебя, — мысленно отозвался Борис. — Я сказал это самому себе.

Я криво ухмыльнулся и приступил к задуманному. Отгородившись от своего благодетеля глухой стеной, позволил себе представить очень простые вещи, которые, однако, должны были задеть его самолюбие. Прошли минуты.

— Представляю, как остро и жадно чувствуешь ты развоплотившийся и воплотившийся вновь, сказал Борис. — В мире много незабываемых ощущений, которые тебе неведомы и которые испытал я. Но то, что пережил ты, ПОКА недоступно мне.

— Юрий, надо обсудить одну деликатную проблему, сказал он безо всякого перехода.

— Пошел ты! — отозвался я, поставив мысленный блок. Мне нужно было наверняка знать, насколько велики его способности проникать в мое сознание.

Борис никак не отреагировал на мой мат. Это одновременно обнадежило и вселило подозрение в меня. Не притворяется ли он? Моя игра так примитивна, что стоит ему переиграть меня? Чтобы узнать наверняка правду, мне нужно сделать нечто такое… Да! Направленное против него. Такое… что он не сможет не отреагировать.

Может быть все это плохо кончится, но мне не нравится роль подопытного кролика. Мне не нравится роль пса, который по первому же приказу фас должен, не задумываясь, бросаться на кого‑то, кто не сделал ему ничего плохого. Мне не нравится быть послушным орудием в руках человека, использующего любую возможность, чтобы показать, насколько я зависим от него. И я, и моя жена…

— Ты — первый, над кем я провел этот эксперимент. Не знаю, до конца ли он удался. Иногда колдовство вытворяет с нами странные вещи. Я тебе рассказывал немного об этом.

— К чему ты клонишь?

— К тому…, Борис сделал многозначительную паузу.

— Оставь эти дешевые штучки. Прежде, чем я разбужу Марину, ты должен убедиться в своей полноценности.

— Что?!

— Насколько ты мужчина.

Я расхохотался. Во мне играла такая сила.

— Пусть это тебя не тревожит.

— Это встревожит тебя в самый неподходящий момент. Ты слишком возомнил о себе. Не забывай, ты не обыкновенный человек. Ты нестабилен. И если у тебя сейчас штаны трещат, вовсе не значит, что ты гигант секса. На женщин уходит уйма энергии, а твоя возобновляется только за счет крови. Ты можешь развоплотиться в самый неподходящий момент. Мне трудно будет заставить Марину забыть еще и ЭТО. Когда она увидит, что лежит в объятиях скелета.

— Сволочь! — сказал я, словно выплюнул. — Выкладывай, что ты задумал.

— Я дам тебе адресок одной дамы, чтобы ты не рыскал по панели и не подвергал себя опасности подцепить дурную болезнь. После смерти это совершенно ни к чему.

Борис заржал самовлюбленно. Я холодно и брезгливо глядел на него. Отсмеявшись, приятель посмотрел на меня. Выражение моего лица ничуть не испортило ему настроения. Самоуверенность и чувство превосходства его были так велики, что я не скажи или не сделай, это никак не повлияло бы на него.

— Запоминай, — сказал он, облизывая мокрые губы.

Из динамика домофона ответил приятный молодой голос. Я назвался и замок щелкнул, открывая мне дорогу к удовольствиям. Надо признаться, я немного нервничал.

Очень мило. Переживать о том, сколько раз подряд сможешь трахнуть бабу спустя два месяца после смерти, попытался пошутить я. Но мне было не смешно. Этот вопрос действительно волновал меня.

Я сел в низкое кресло и закурил, невзирая на предупреждение Минздрава. Мертвецу рак не страшен. Рука моя нервно потянулась к карману, где лежали деньги, данные Борисом.

Я прислушался: шумела вода, играла музыка.

— Эй! Мне долго еще ждать?

Шум воды прекратился и после паузы на пороге гостиной появилась высокая стройная блондинка с распущенными по плечам волосами. У нее были серые глаза и вызывающе торчащая грудь.

— Здравствуйте, — она подошла ко мне и протянула тонкие пальцы.

Я сжал их.

— Я здесь уже давно сижу.

— Я была в ванной… — женщина попыталась высвободить руку, но я не отпускал. — Какой вы сильный.

Я притянул ее к себе и обнял за талию,

— О, ты деловой! Боря сказал, ты на всю ночь? — Она выжидающе замолчала и, положив руки мне на грудь, попыталась оттолкнуть меня. Я усмехнулся и достал деньги. Хозяйка пересчитала их и удовлетворенно кивнула.

— Подождите, пока я переоденусь.

— Это ни к чему. Тем более, что ты нс сможешь сделать этого, на тебе ничего нет.

— Обещаю, вам понравится.

— Нет! — я покачал годовой.

— Ну тогда может быть хотите вначале выпить?

— Лучше потом.

— Она коротко рассмеялась.

— Какой нетерпеливый.

— Если бы ты знала, какой я нетерпеливый на самом деле.

— Я сейчас это узнаю. — Она подала мне руку и повела за собой.

Надо признать, спальня у нее была шикарная — настоящий будуар жрицы любви.

Я подошел к туалетному столику, заставленному косметикой, взял первый попавшийся флакон, понюхал.

— Давно знаешь Борю?

Я поставил флакон на место и посмотрел на проститутку. Она стояла, прислонившись к платяному шкафу. Чуть сдвинув брови, она ответила:

— Это к делу не относится.

— Относится. Ты ответишь мне на все вопросы, какие я задам. А что относится к делу или не относится, решать буду я.

Я шагнул к ней. Она попыталась улизнуть, но я ловко схватил ее одной рукой за плечо, другой за запястье.

— Садись‑ка со мной рядом. Поговорим.

Проститутка попыталась вырваться, но силы были явно неравными.

— Как ты смеешь! — в бешенстве закричала проститутка. — Сука рваная!

— Ты сама напросилась. У меня всего‑то пара невинных вопросиков, а ты взбесилась, как дикая кошка.

— Отпусти! — Она попыталась ударить меня по лицу, но я перехватил ее руку.

— Ну вот, еще и драться? — укоризненно воскликнул я. Я же сильнее и к тому же совершенно бессовестный тип. У тебе безнадежное положение.

— Мне больно! Отпусти немедленно, не то я закричу.

— Может быть это научит тебя не устраивать глупых сцен. Кричать? Начинай. Кто‑нибудь услышит, если заорать как следует.

Я схватил ее за запястья и толкнул так, что она упала на спину поперек кровати. Навалившись сверху, стал тискать — грубо и больно — горячее упругое тело.

Это ей было знакомо и привычно, она сразу успокоилась.

— Кричи, сказал я, кусая ее сосок. Пока не поздно.

— Заткнись! — Раздвинув ноги, она прижала меня к себе. — Садист недоделанный.

Она сама даже не подозревала, насколько была права насчет недоделанного. И еще — она зря надеялась, что секс отобьет у меня окоту задавать вопросы. По воле или против воли ей все равно придется ответить на них.

— Неплохо бы чего‑нибудь пожевать, а? — сказал я, приподнимаясь на локте. Сквозь открытое окно лился свежий прохладный воздух и чистый лунный свет.

— Четыре раза, — с удовлетворением подвел я итоги.

Прислушался к своим ощущениям и не обнаружил ничего угрожающего.

— Потерпишь, — лениво ответила Лена. Я только что узнал ее имя.

Она закурила, огонек зажигалки осветил сосок и я тут же накрыл его ладонью. Поглаживая ее грудь, я насчитал тринадцать жадных затяжек и Лена расправилась с сигаретой. Видимо так она обычно расслаблялась после работы. Она была хороша в постели, я был доволен собой, все было хорошо и поэтому мне не хотелось сейчас думать об отношениях, связывающих ее с Борисом. Чуть позже, сказал я себе и встал. Взяв со стула рубашку, накинул ее на плечи.

— Ради бога, сними ее! Не думала, что ты такой стыдливый, Лена рассмеялась, вскочила и вышла из комнаты.

Немного погодя она вернулась с подносом. Я придирчиво осмотрел его содержимое и остался доволен.

— На, дьявольское отродье, лопай! — Лена присела на край постели.

— Дьявольское?.. — повторил я, насторожившись. Что ты имеешь в виду?

Я налил себе виски.

— Ты меня трахал, как врага народа. Если ты, подкрепившись, пристанешь снова, я потребую дополнительную плату. Ты меня эксплуатируешь.

— Ничего, ты выдержишь. Я знаю.

— Но за отдельную плату.

— Хорошо, — согласился я. Нужно было определить предел моих возможностей, именно за этим я сюда пришел. А за‑то, что она могла увидеть в конце, не грех было и заплатить.

К счастью ничего не произошло. Я лишь возгордился своими мужскими способностями. Враг народа была мокрой от пота, когда я оставил ее в покое. Когда Лена заснула, я тихонько встал и вышел из спальни. Желания мои в основном были удовлетворены, разве что хотелось еще немного выпить.

Ее бар не уступал богатой кооперативной палатке, предлагая широкий выбор импортных напитков. Я положил руку на приглянувшуюся мне бутылку, да так и застыл. В углу, притиснутый толпой искрящихся бутылок с разноцветным содержимым, стоял старинный подсвечник с черной наполовину обгоревшей свечой. Такие я видел у Бориса.

Вот почему она так бурно реагировала на мои вопросы о нем. Лена — не обыкновенная проститутка, она его приспешница. Что ж, придется оставить свои вопросы при себе.

Борис встретил меня похабной улыбочкой.

— Ну как, отдуплился? Сколько?

Я изобразил итальянский жест, ударив ребром ладони по сгибу руки и показав ему кулак.

— Понятно. По самый локоть. Как чувствуешь себя?

— Вполне. Давай на этом закончим диспансеризацию. Все ясно. Когда я смогу увидеть Марину?

— Так не терпится? — Пауза, сопровождаемая гаденькой улыбочкой.

— Так не терпится. Когда?

Борис пожал плечами.

— Когда пожелаешь.

— Сегодня.

— Хорошо. Вечером. До этого мне придется потрудиться перекроить магическое пространство. Спальня — точная копия вашей. Теперь нужно создать всю остальную квартиру.

— И она ничего не заметит?

— Ничего. Гарантирую.

— И как я явлюсь?

— Ты придешь с работы. Сядешь на кровать, наклонишься и поцелуешь ее. Она проснется и спросит: Который час? Ты ответить. Она сладко потянется и скажет: Что‑то я разленилась. Легла после обеда вздремнуть на полчасика и вот… Затем обовьет твою шею руками и притянет к себе…

— Достаточно! Ты собрался расписать нашу встречу, как пьесу?

— Ни в коем разе! — Борис картинно замахал на меня руками. — Я только объясняю тебе, как вести себя, и что будет казаться ей.

— Твои возможности так велики, что мне трудно будет избавиться от мысли, не подглядываешь ли ты все время за нами.

Борис сжал губы ниточкой.

— У тебя есть выбор. Откажись.

У меня закаменело лицо, но я стерпел. Как собака на коротком поводке, я рванулся, вообразив, что свободен, но ошейник тут же удавкой перехватил горло. Ладно, твоя взяла, колдун. ПОКА.

— Нет, — сказал я. — В котором часу?

— В семь ровно.

— Когда подзарядка?

— За час до свидания.

— Благодарю тебя за все. Сейчас я хотел бы отдохнуть.

— Конечно, конечно!

Я тихо вошел и сел на край постели. Я намеревался некоторое время полюбоваться ею спящей, освоиться, чувствуя себя несколько неуверенно. Мне казалось, хоть я и знал, что только казалось — она может заметить во мне какую‑нибудь противоестественность. Испугаться, отвергнуть меня. А я не мог позволить себе такую роскошь, кровь жертвы отсчитывала время в моих жилах. Золушке было несравненно легче, чем мне. Она точно знала, когда нужно убегать, чтобы не превратиться на глазах принца из прекрасной незнакомки в замарашку. Я же знал отпущенное мне время очень приблизительно. И кроме всего прочего, я совершенно не доверял Борису. Ждал него какой угодно каверзы, какого угодно сюрприза.

Хотя я был тих и осторожен, Марина сразу проснулась, как только я вошел в спальню. Приподнялась на локтях, одеяло сползло с ее груди, тонкую ткань ночной рубашки натянули полные груди с большими острыми сосками.

В моем воображении вспыхнула картина: я увидел эти груди обнаженными, целовал упругие соски, голова Марины была запрокинута, длинная прекрасная шея казалась еще длинней, волосы разметались по великолепным плечам. Она прерывисто дышала.

Я рывком откинул одеяло. Ее ночнушка сбилась до самого живота. Ноги были полусогнуты и раздвинуты. Между полных белых бедер темнел треугольник волос, переходящий в полоску, скрывавшую то, о чем я мечтал и ради чего готов был на любые преступления.

Марина инстинктивно сдвинула ноги и прикрылась рукой. Но рубашку одергивать не стала.

Моя женщина, моя ЖЕНЩИНА, моя единственная радость. Как ты чудесна в такой позе: приподнявшаяся на локтях с полураздвинутыми ногами, волосами, упавшими на гибкую спину. Как прекрасны и нежны твои бедра, как упруги трепетны груди. Ты мое сокровище, моя страсть, моя любовь, моя собственность?

Марина села и обвила руками мою шею, как в сценарии Бориса.

— Надо будет сходить с проверкой к тебе в офис, промурлыкала она мне на ухо. — Раньше ты не приходил таким возбужденным. Не слишком ли много стало у тебя молодых длинноногих секретарш и сотрудниц?

Я не ответил ей и опрокинул на спину.

— Ну–у! — притворно–протестующим тоном воскликнула Марина и замолчала. Потом судорожно вздохнула.

Я поцеловал ее между ног, сначала нежно, а дальше, вкладывая всю накопившуюся во мае страсть.

Минуту, другую она наслаждалась моими ласками, потом сказала слабым голосом:

— Переоденься, прими душ, я подожду тебя.

Я исполнил ее просьбу, чтобы не нарушать естественного хода событии. Час назад я обрел тело, полчаса назад вышел из ванной, десять минут назад надел этот костюм. Но для Марины я целый день был в делах и в бегах, пропотел и пропах сигаретным дымом.

Когда я вошел в спальню, Марина лежала на левом боку лицом к двери, укрытая одеялом. Встретив мой взгляд, она быстро опустила глаза, убедившись в том, в чем хотела убедиться, и с улыбкой протянула мне навстречу руки.

Я лег рядом и, откинув одеяло, прижался к ней. Теплая и прекрасная, твердая и мягкая, робкая и бесстыдная, мучительно желанная, она послушно прильнула ко мне.

Я перевернул Марину на спину и лег сверху, крепко вжавшись между плотно сжатых напряженных бедер. В треугольную впадинку между лобком и бедрами я уложил свои бубенчики, а самое главное, большое и горячее — на ее атласный прохладный живот.

Я переплел свои пальцы с ее пальцами и вытянул руки вверх, глядя, как поднимаются следом груди, как натягивается на них кожа, как встают острия сосков.

Глаза Марины были закрыты, ресницы трепетали, из приоткрытых сладких губ вырывалось частое дыхание. Она была готова к безумию.

Сначала я поцеловал ее — ВСЮ. От лба и мочек ушей до пяток. Потом попросил встать. Не отзывая глаз, как сомнамбула, Марина поднялась. Недаром на Востоке сравнивают женщину с трепетной ланью. В них обеих — божественное проявление красоты, гармония, которую нельзя измерить и описать, которой можно только поклоняться. Женщина — это морские волны, взлеты и паденья, крутые изгибы и плавные впадинки. Волна волос, скольжение шеи, взлет грудей, покой живота, изгиб спины, упругие холмики ягодиц, плеск накатившейся на берег, теряющей силу ласковой изнемогающей волны — длинных прекрасных ног.

Она стояла предо мною с закрытыми глазами, откинутой головой в ожиданьи. Я положил левую руку на живот, правую — на поясницу и стал медленно нежно гладить ее, опускаясь ниже и ниже. Марина раздвинула ноги и мои руки сомкнулись, ощутив жар ее лона. Волосы на нем были шелковистыми, но гораздо грубее ее нежной прохладной кожи. Это так возбуждало. Они предупреждали, мы охраняем тайну тайн, сад радостей земных, будь страстен, но нежен.

Мои пальцы скользнули в желанный сад, он был бархатист и влажен. Я взял Марину за бедра и повернул к себе спиной. Мои горячие ладони легли на ее ягодицы. Я раздвинул их и приник губами к началу ложбинки. Короткий поцелуй и долгое движенье языка. Укус, другой в левую половинку, в правую. Она тонко вскрикивала от моей ласки.

— Нагнись!

Марина нагнулась. Ее ягодицы разошлись, и я двинулся сверху вниз, не оставляя ни одного сантиметра, где бы не побывал мой язык. Я добрался до ануса, она судорожно задышала и сжала ягодицы.

— Не надо, — выдохнула она прерывистым полушепотом.

— Надо, я люблю тебя всю!

И она подчинилась, позволяя мне делать все, что взбредет в мою безумную голову.

— Я не могу больше, — охрипшим голосом произнес я чуть погодя.

Ее руки, крепко сжимавшие мою голову, отпустили меня.

— Как ты хочешь?

— Вот как, — сказал я, опрокидывая ее на спину. Марина раздвинула ноги…

О, как описать то, что изведали все, но что необыкновенно и сокровенно для каждого?! Я вошел в нее яростно и глубоко. Ее груди запрыгали от моих неистовых толчков. Я пронзал ее тело своей необузданной страстью, и оно подчинялось ее грубой покоряющей силе.

Я обожал овладевать ею в такой позе. Она была вся раскрыта, вся видна мне. Ее раздвинутые ноги означали не только желание, но и покорность. Я был ее хозяином. Она была дикой лошадью, которую я объезжал, каждый раз доказывая, кто ее господин.

— Я долго не продержусь, выдохнул я, чувствуя, как быстро накатывается сладкая волна оргазма.

— Давай! Давай! Не жди меня, я успею вместе с тобой!

И я не стал ждать. Я больше не был ласков, я был груб — крутил соски, насиловал яростно. Конец никогда не походит на начало и все, что я делал, было именно тем, чего желала Марина.

— Я уже больше не могу. Сейчас! Сейчас! Я наполню тебя, наполню тебя! — шептал я ей на ухо.

Марина задышала часто–часто, стала извиваться подо мной. Лицо ее исказилось и она закричала. И тогда я наполнил ее.

Потом мы лежали — она на спине, я на боку. Расслабленные и удовлетворенные.

— Погладь попку, — попросила она, и я исполнил ее просьбу. Она подставляла мне свои разгоряченные влажные ягодицы, изгибаясь, как кошка.

Я перевернул кошку на спину. Она раскинула руки, груди торчали, дразня, полусогнутые раздвинутые ноги словно приглашали: загляни, узнай, что там.

Там было очень мокро и гораздо больше места, чем 20 минут назад.

— Западные колдуны говорят, что в тебя надо обмакнуть два листочка. Потом, когда они высохнут, зашить в шелк. Получатся могучие талисманы, которые будут хранить нас от всяких бед.

— Ты хочешь ободрать мои цветы? — со смехом спросила Марина. — Когда вокруг будут деревья, тогда мы это и сделаем. Надеюсь, мы делаем это не в последний раз?

— Не в последний, — ответил я и взял ее снова.

В эту ночь я был чемпионом по сексу. Горд собой, счастлив, любим.

Так часто, как мог, я клал свою руку между ее бедер, и Марина ни разу не сказала: Чуть–чуть попозже. А я со своей стороны открыл ей тайну: наша близость не только удовольствие, она — право и власть. Каждый раз я доказываю свое право обладать ею и свою власть над ней. Я — ее хозяин, и она должна подчиняться мне. И если вначале она может быть строптивой и капризной, то потом она всегда становится покорной и мягкой, как шелк, как воск.

— Я твой господин, — шептал я страстно, кусая ее ухо и раскидывая ноги. — Я твой господин! — говорил я, стискивая зубы и сжимая ее груди.

Она молча кивала с закрытыми глазами, обхватив меня за поясницу сильными дрожащими руками.

Под утро я был бесконечно устал и бесконечно радостен. Я знал, скоро пробьет час Золушки, но в данный момент это мне было безразлично. В этот момент я жил и жил так, как не живут многие по–настоящему живые.

— Ты — половой террорист, сексуальный разбойник, ты взял меня в рабство, — шептала Марина, прижимаясь ко мне.

— Я буду тебе хорошим господином.

— Докажи! — Она сжала меня так, что у меня перехватило дыханье.

И я доказал.

Потом я налил два бокала шампанского и мы выпили.

Вскоре глаза Марины затуманились — начало действовать зелье, подмешанное мною в вино. Я смотрел на нее с грустью, думая, когда теперь вновь увижу ее.

— Что‑то я спать хочу, — проговорила жена, прижимаясь щекой к моей руке. Поцеловала ее и заснула.

Я укрыл ее одеялом и вышел из спальни, прихватив одежду.

Тело мое уже стало прозрачно–белым.

Была суббота, 11.30 вечера. У подземного перехода курили двое пьяных. На противоположной стороне улицы виднелись несколько удаляющихся фигур люди спешили домой.

Сидя в густом кустарнике, буйно разросшемся перед хрущевской пятиэтажкой, я с нарастающим раздражением наблюдал за алкашами. Из‑за них могла сорваться моя первая охота. Я прислушивался к их бестолковому пустому разговору, пытаясь понять, когда же черт спровадит их прочь, но проносившиеся мимо автомобили заглушали каждое пятое слово.

Неожиданно разговор прервался и один из мужчин направился в сторону зарослей, в которых скрывался я. Я плотнее прижался к земле, готовый броситься на него, если он вынудит меня сделать это. Но ему, конечно же, не было до меня никакого дела. Расстегнув молнию, мужчина начал шумно мочиться, кряхтя и отдуваясь.

— Пиво, — сказал он сам себе и выматерился. Застегнувшись, пьяный нетвердой походкой побрел назад к приятелю. Разговор возобновился. Их головы окружала черно–багровая аура. Если бы я мог, как Борис, включать на полную силу астральное зрение, то наверняка увидел бы всяких тварей, слетевшихся пить дармовую энергию. Но я не умел этого, к тому же думая совсем о другом: лишь бы они поскорее умотали прочь. Вскоре они вняли моим настойчивым заклинаньям. Прошло несколько минут. Из подземного перехода послышались голоса. Я привстал.

ОН и ОНА. В обнимку. Чистые цвета над головами. Тихий говор. Влюбленные. Кого–кого, а их я сегодня совсем не желал видеть. Влюбленные сегодня мне были противопоказаны. Расслабляли, лишали силы и уверенности.

Их вид был для меня, словно острый нож в сердце. Я усмехнулся: какое сердце, парень? Его у тебя нет — только пустота под голыми ребрами. Да и смеяться тебе нечем, разве что щелкать зубами…

Со стороны я сейчас, наверное, походил на уэллсовского человека–невидимку, когда он впервые вошел в гостиницу, где разыгрались главные события романа. Весь закутанный и замотанный.

На мне был костюм, поверх него плащ. На ногах — ботинки, на руках — перчатки, на голове — шляпа. Костяное лицо маскировали клоунский нос и дедморозовская борода. Для позднего вечера это было неплохой маскарад. Некоторое сомнение вызывали у меня плащ и шляпа — кто носит их в июне? Но Борис убедил меня, что они не создадут проблем — в большом городе много чудаков.

Остановившись неподалеку от меня, влюбленные стали страстно целоваться. Только этого мне и не хватало! Но я стерпел, проводил их грустным взглядом и снова стал ждать.

Машин стало меньше, и временами воцарялась редкая для столичного города тишина. В эти мгновенья я слышал музыку и голоса, долетавшие из окон дома, подле которого я устроил засаду.

Вот рядом упал окурок и долго мигал, как уголек. Немного погодя листву пробило что‑то тяжелое. По звуку я сразу определил — бутылка — и скоренько перебрался на другое место. Еще попадут в голову, и Борису снова придется латать мой череп.

Торопливый стук каблуков заставил меня насторожиться. Из перехода показалась девушка в мини, открывавшем стройные ноги, и маечке, обрисовывавшей высокую грудь. Волосы до плеч. Я бесшумно поднялся на ноги. Это была прекрасная добыча.

Чистые цвета играли в ее ауре. Она была очень молода, свежа, полна энергии.

Девушка быстро удалялась, как видно, торопилась домой. Сейчас придет и ее начнет отчитывать мама за то, что гуляет поздно, станет жаловаться, что у нее сердце когда‑нибудь разорвется, что дочь такая бессердечная. А та будет огрызаться или молча терпеть, вспоминая про себя того, из‑за которого опоздала и получила нагоняй. Наверное, он стоит этого.

— Никуда она не придет, — сказал я себе и стал выбираться из кустов.

На ходу я несколько раз быстро оглянулся. Вокруг было пустынно. Если кто‑то и наблюдал за нами из окон, что он сможет потом рассказать? Чтобы заставить вспомнить ИМ нужно иметь тело, а тела не будет. Оно исчезнет.

Дойдя до ближайшего перекрестка, девушка свернула в переулок. Скрываться больше не было нужды, и я побежал, на ходу расстегивая плащ. У перекрестка я притормозил и осторожно выглянул из‑за деревьев. Сразу стало спокойнее — чистый светлячок ее ауры маячил впереди. Я отколол обмотанный вокруг пояса мешок и перекинул его через плечо. Достал из кармана флакон с дурманящим зельем, которое дал мне Борис, и смочил им платок.

Все готово. Теперь остается только догнать ее и не дать закричать. Я сорвал с головы шляпу и, смяв, сунул в карман, мой нелепый вид мог насторожить жертву раньше времени.

Длинными бесшумными скачками я стал нагонять ее. Еще минута и девушка забьется в моих костяных руках. Но я не почувствую ничего, кроме движений, которые будут держать мои руки, кроме толчков в грудь. Я не ощущу ее нежного тела, не услышу жалобных стонов, ведь я всего–навсего ходячий скелет, оживший мертвец.

Меня отделяло от нее сорок метров, тридцать… и тогда случилось ЭТО. Словно молния ударила мне под ноги, ослепив и отшвырнув назад. Оглушенный я попытался идти вперед — меня вела мысль: я не должен упустить жертву. Но это плохо у меня получалось, как будто я пытался бежать под водой. Движения мои были замедленными и неуклюжими. Я напрягал силы, но тщетно.

Светлячок ауры мелькнул за деревьями и скрылся за поворотом. И сразу же все вернулось к норме. Я мог опять свободно двигаться. Мгновенье я стояла нерешительности, а в следующее бросился вперед ее можно было еще догнать.

И тут же воздух вновь загустел, превратившись на этот раз в настоящее желе, а я в беспомощно барахтающуюся в нем муху. Сделав два шага, я сдался, поняв, ее трогать нельзя. Это запрещено. Кем?.. Пусть на этот вопрос ответит Борис. Я же должен просто покориться, чтобы не быть уничтоженным.

Повернувшись, я побрел назад к подземному переходу. Вспомнив о своем обнаженном черепе, достал из кармана шляпу и нахлобучил ее.

Странно, но я не чувствовал ни досады, ни злобы. Напротив, я испытал облегчение. Жаль было бы убивать такое юное чистое создание. Жаль…

Но кого‑то я все равно должен сегодня убить. Если не сегодня, то завтра, послезавтра. Когда‑нибудь. И чем позднее я сделаю это, тем дольше пробуду в своем ужасном обличьи.

Я вернулся к подземному переходу и спрятался в кустах. Неумолимо шло время, мелькали лица, по разным причинам все они не подходили на роль жертвы. Ближе к часу люди стали появляться реже и реже, и я уже почти смирился с мыслью, что моя первая охота окончится неудачей.

Именно тогда послышались легкие шаркающие шаги, и из перехода вышла старуха. Даже не старуха, а старушонка — маленькая, сухонькая, закутанная в платок и старый грязный плащ. Огонек ее ауры еле теплился вокруг головы и был он всех цветов радуги. Видно многое пришлось пережить, многое было намешано в этой душе.

Жалкая жертва…

Тебе есть из чего выбирать? Ей пора в могилу, ты окажешь ей благодеяние, прервав бессмысленное полное тоски и болезней существование, возразил я себе и сжал в кармане флакончик…

Борис долго издевательски смеялся надо мной, увидев, какую добычу я принес. Потом резко оборвал смех и велел следовать за ним. Мы прошли в комнату, где он латал мой череп, и я положил старуху на ложе, на котором недавно лежал сам.

— Раздень ее! — приказал Борис.

Я недолго колебался, прежде чем исполнить его приказ. Назад пути не было. С мясом выдирая пуговицы, я торопливо содрал со старухи одежду.

— Фу! — поморщился Борис, когда я добрался до белья. Видимо оно дурно пахло.

— Так тебе и надо! — злорадно ухмыльнулся я про себя.

Жалкое тощее тело с высохшими руками и грудями, с отвислым животом, синими от вздувшихся вен ногами, распростерлось на столе.

Борис отворил шкафчик на стене и достал лежавший на черной бархатной подушке кривой тонкий кинжал. Костяная рукоять его была украшена налитым кровью камнем.

Борис стал в ногах ложа лицом к изголовью и медленно, держа кинжал на ладонях, поднял его вверх. Затем произнес нараспев несколько слов на незнакомом мне языке. Он повторил их еще шесть раз и в воздухе возникла чаша.

Еще шесть раз и в изголовье появился алтарь, покрытый черным сукном, испещренным серебряными магическими знаками.

Еще шесть раз и по бокам алтаря зажглись две черные свечи.

— Пора! — воскликнул колдун и взял старуху за безвольную руку.

— Держи чашу, — приказал он.

Я, повинуясь, обошел его со спины и взял в руки чашу. Каменной тяжестью легла она на ладони.

— Поднеси к запястью!

Я исполнил приказ.

Борис взял руку за указательный палец и аккуратно надрезал синюю жилу. Кровь струйкой потекла в чашу. Очень скупной струйкой.

Я жадно глядел на нее и проклинал свои нерешительность и жалостливость. В этой крови была моя жизнь. Я жаждал ее, представляя, как обретаю тело, радости жизни и главное — возможность любить.

— Встань в изголовьи! — приказал Борис. — Здесь уже все. Опустись на колени и держи чашу вон там, — он указал кинжалом место справа от изголовья. Затем взял старуху за волосы и потянул на себя. Тело сдвинулось и голова запрокинулась, открыв тонкое цыплячье горло. Борис намотал волосы на кулак, повернул голову набок и быстрым сильным движением вскрыл вену. Кровь брызнула в чашу.

Я зачарованно глядел, как наполняется она густой, кажущейся черной при тусклом свете свечей, жидкостью. Я с трудом сдерживался, чтобы тут же не осушить всю чашу. Останавливала лишь боязнь потерять часть драгоценной влаги.

Вскоре ручеек крови стал иссякать, она уже не текла, а капала, во я не опускал чаши, готовый ждать столько, сколько потребуется, чтобы увидеть последнюю каплю.

— Ладно, хватит? — сказал Борис.

Я поднял на него взгляд и увидел в его глазах торжество.

У него были основания для этого. Уже четвертой цепью приковал он меня к себе: вначале подарив призрачную жизнь скелета, затем кровью, женой, теперь охотой на людей. Видимо то, что предстоит мне исполнить, чем придется платить за благодеяния, опасное и крайне нужное ему дело. Иначе, к чему столько предосторожностей: оживление, взятие жены в заложницы, а нынче меня и вовсе посадили на иглу. Что я без крови? Ходячий остов!

Будь ты проклят!

Я поднял чашу и несколькими глотками осушил ее.

— Она хочет на дачу! — сказал я Борису и вызывающе посмотрел на него.

— Ну что ж, — он погладил бородку, — соорудим дачу.

— А настоящей нельзя?

— Можно, но с охраной.

Я напрягся.

— Не обижайся.

— Я не обижаюсь. Покажи.

Колдун произнес заклинанье и взмахнул руками. Из рукавов его выпорхнули два демона — черный и красный. Черный держал в руке большой кинжал. Его оскал был подобен смерти. Вид красного возмутил меня. Демон был маленьким, но член имел, как у слона.

— Унижение и Кара, так их зовут, — сказал Борис.

Я в ярости сжал кулаки.

Борис положил мне руку на плечо. Я стряхнул ее.

— Извини, — сказал он ласково, — но дело слишком важное, чтобы я рисковал.

И я покорился.

Мы купались, загорали, собирали грибы. Чистили, жарили их со сметаной. Пили сухое вино. День был прекрасным.

Я провел пальцами по щеке Марины. Она повернулась ко мне и, касаясь одной грудью, начала расстегивать мою рубашку. Просунув руку под нее стала гладить грудь, живот.

Я прижал Марину к себе. Поднял на руки и бросил на постель. Сел сверху. Она вырвала полы моей рубашки из брюк. Расстегнула блузку, сняла ее и швырнула на пол. За ней последовал бюстгальтер.

Я схватил ее прохладные тугие груди.

— Подожди! — она извернулась и скинула меня. Сев на краю постели, расстегнула джинсы и она упали на блузку. На Марине остались только трусики, тонкие, просвечивающие, позволяющие видеть все, что я хотел видеть.

Марина сняла и их прежде, чем я успел поднять руки. Я стал лихорадочно расстегивать последние пуговицы на рубашке. Они были ужасно непослушными. Пока я сражался с ними, Марина сняла с меня джинсы вместе с трусами. Я отбросил в сторону назойливую рубаху и оказался совершенно обнаженным.

Марина встала на колени и провела языком от начала до конца.

— Отсюда и досюда будет мое, — сказала она.

Я застонал. Обхватив ладонями затылок, прижал ее голову к себе.

Она высвободилась рывком.

— Ты что! Задушишь!

— Давай ляжем, — сказал я в ответ.

И мы легли. Мои губы раскрывали ее лоно, ее же заставляли мое желание расти и расти до бесконечности.

— Я хочу лечь на тебя! — прохрипел я, чувствуя, что долго не выдержу таких ласк.

— Нет! — выдохнула Марина, выпуская меня изо рта.

— Хочу всадить тебе!

— Нет! — произнесла она и еще яростнее набросилась на меня.

И я подчинился. Мы почти достигли вершины, когда я осознал, что начинаю таять.

— Нет! — завопил я.

Марина в испуге взглянула на меня и увидела, как сквозь бледнеющую истончающуюся плоть проступают черты страшного скелета. Она закричала.

Обезумев, я схватил ее руку и прокусил запястье. Кровь брызнула мне в рот. Марина дважды вскрикнула и потеряла сознание.

Я не отрывался от ее вены, пока не ощутил, что развоплощение прекратилось. Потом отодрал от простыни лоскут и перевязал ее кровоточащую руку.

Вскочив, бросился к Борису. Только он мог помочь мне.

— Она ничего не помнит! Ничего! — повторял я про себя, как заклинание, стоя в темном углу на лестничной площадке старого семиэтажного дома.

Борис очистил память Марины от ужасных воспоминаний. Появилась еще одна цепочка, приковавшая меня к нему.

На этот раз я подготовился к охоте гораздо основательнее, чем в первый. Ничто ни возраст, ни пол — не могло сдержать меня после случившегося, когда, теряя тело, я в панике впился зубами в запястье жены. Подобное не должно было повториться, чего бы это ни стоило.

— Кому на пользу пошла эта дурацкая жалость? — говорил я себе. Мне? Марине?.. Я загубил человеческую душу и теперь вынужден загубить еще одну раньше времени. Если бы тогда я был внутренне готов, на моей совести было бы одним тяжким грехом меньше.

Накануне ночью я тщательно обследовал облюбованный мною дом. Пять подъездов. В одном лифт не работал и я исключил его. Обойдя остальные, я выбрал тот, где у двери на чердак был сломан замок. В трех других двери тоже были отперты, но существовала вероятность, что их запрут, и в моем безупречном плане появится брешь.

Судя по неухоженности и запустению, царивших в подъездах, администрация вряд ли соберется скоро чинить замок. И все же я проверил дверь перед тем, как встать в засаду. Спустившись с чердака, я вывинтил лампочку на площадке между первым и вторым этажами и спрятался в темном углу. Отсюда мне хорошо был виден вестибюль перед лифтом, где должна была появиться жертва. Чтобы принять решение, в моем распоряжении было ровно столько времени, сколько потребуется, чтобы лифт спустился с одного иэ верхних этажей на нижний.

Роль лифтера, который должен был загонять его обратно наверх, — тоже отводилась мне. Уже восемь раз прокрадывался я к лифту и отправлял его то на шестой, то на седьмой, кляня беспокойных жильцов, на ночь глядя собравшихся куда‑то из дому.

Вот вновь завизжала тугая пружина и громко хлопнула входная дверь; звук взлетел под гулкими тихими сводами до последнего этажа и затих там.

Мягкие шаги. Перед лифтом появляется девушка лет 20, в пиджачке, джинсах и кроссовках. Широкие бедра, высокая грудь, здоровая сильная аура окружает все тело.

— Внимание, — сказал я себе, ожидая, пока она войдет в кабину лифта. — Старт! — И мы понеслись наперегонки: она в лифте, я по лестнице. Второй этаж, третий, четвертый, пятый. Я отставал совсем чуть–чуть, ровно настолько, чтобы она не увидела меня, пробегающим перед лифтом, когда он миновал площадки, и не насторожилась.

Девушка только успела захлопнуть дверь, как я набросился на нее и прижал платок к лицу. Дело сделано!

Но не тут‑то было! Неуловимым профессиональным движением она двинула меня под ребра и я отлетел в сторону. Быстро поднявшись, я ринулся на нее снова. Схватив девушку за руки, я притиснул ее к стене. Она попыталась вырваться, но я был сильнее. Тогда я получил сильнейший удар коленом между ног. Любого другого мужчину он вырубил он надолго, но только не меня. Я сильнее притиснул ее к стене и правым локтем попытался прижать ее горло. Но это мне тоже не удалось. Приходилось одновременно держать другую руку и не давать ей вырваться. А это было очень нелегко: она извивалась всем телом, вывертываясь с необычайной силой. В какой‑то момент я не удержал ее руку, она вырвалась и вцепилась мне в лицо. Секунды потребовались, чтобы сорвать с него клоунский иос и бороду, и я предстал перед девушкой в своем истинном обличьи. Она обмякла и впервые подала голос.

Это была настоящая сирена, сзывавшая всех и вся. Я страшно защелкал перед глазами девушки зубами и протянул к ним свои костяные пальцы.

Глаза жертвы закатились и она сползла по стене на пол. Одновременно в двух концах площадки открылись двери. Из одной выглянула пожилая женщина, по увидав мое страшное лицо сразу же скрылась. В дверях другой квартиры появился крепкий мужчина с железякой в руке. Он не испугался моего вида.

— Придурок! Щас я с тебя маску сниму!

Я молча пошел на него. Он поднял железяку для удара, я продолжал приближаться. У него первого сдали нервы и он ретировался. Я вернулся к девушке, поднял ее на плечо и понес к лифту. Распахнул дверь и замер: снизу послышались громкие уверенные голоса. На лестнице раздался быстрый топот. Я скинул бесчувственное тело внутрь кабины лифта и бросился вверх по лестнице. Интуиция подсказала мне, это не просто смелые жильцы, это милиция. Когда я выбегал на чердак с улицы донеслась слабая трель свистка, потом заухала милицейская машина.

Выскочив на крышу, я огляделся. В ярком лунном сеете она просматривалась вся, от края до края. Я подбежал к тому, что выходил во двор. Внизу стояли две машины с мигалками. Черные силуэты бежали к другим подъездам.

Так… Быстро, черт побери. Перекрывают все выходы. Вот тебе и наши боязливые граждане, не осмеливающиеся носа за дверь высунуть.

Я бросился к противоположному краю, выходившему на улицу. Здесь стояла одна машина, зато было много зрителей.

Я мгновенно принял решение и побежал влево, туда, где к моему дому примыкал другой. Он был на два этажа ниже, но это пустяк, два этажа я как‑нибудь одолею.

Добежать до цели без помех мне все же не удалось. Когда я был возле скворечника, обозначающего выход на крышу из пятого подъезда, сзади раздался шум. Я оглянулся: подле выхода, который я только что миновал, возникли два силуэта. Прижавшись к стене, я замер.

— Поищем этого ублюдка, — донесся тихий голос. Ему ответил пьяный смешок.

— Пока мы вкалываем, он наших баб трахает. Сукин кот! За яйца подвешу! Серегину Наталью прямо у квартиры хотел разложить. А Серега — в ночь. Повезло — соседи менты.

— Не болтай! — оборвал его приятель. — Стой здесь, чтоб он, курва, не съе…ся, а я пройдусь, посмотрю.

— Ладно. — Один силуэт двинулся в мою сторону. Я приготовился. Он подошел, но осматривать всерьез мой выход не стал. То ли счел, что я вряд ли могу находиться так близко, то ли еще почему. В данный момент меня не интересовала его логика. Только путь на другую крышу.

Придурок повернул назад и, пройдя мимо приятеля, двинул к третьему подъезду. А я к его пьяному напарнику. Тот не смотрел в мою сторону. Логично. Здесь за безопасность отвечал его напарник, а ему самому оставались еще целых три стороны света.

Лишь в последний момент он услышал меня, выдал ржавый лист железа, предательски заскрипевший под ногой. Не дав ему открыть рот, я вцепился придурку в горло. Он судорожно вздохнул и взмахнул руками. Продолжая сжимать его горло так, чтобы он не мог пикнуть, я ударил его лбом в лицо. Придурок всхрапнул и обмяк, я осторожно опустил его на крышу.

До края было совсем недалеко, а там меня ждал приятный сюрприз — лесенка, ведущая на соседнюю крышу.

Я быстро спустился и огляделся. На этой крыше было пусто. Все правильно, будь я матерым рецидивистом, они бы оцепили весь квартал и взяли бы меня. Но я был в их глазах лишь насильником–любителем, и поэтому меня обкладывали по «квадратам», что давало мне немалые преимущества.

Четыре подъезда — четыре скворечни. В какую войти? Во вторую, в третью?.. Во вторую! Если открыто… Открыто.

Я отворил дверь и прислушался… Полная тишина. Начал быстро спускаться и на площадке верхнего этажа нос к носу столкнулся с толстым здоровенным типом.

— Приветик! — ухмыльнулся он, обнажая кривые прокуренные зубы. Стой, где стоишь. Иначе сверну шею.

Попробуй, — подумал я и двинулся на него. Сделав ложный выпад правой, я ударил типа левой в лицо, но толстяк умело ушел и ответил ударом справа. Я едва успел отреагировать, но все же получил толчок в плечо и отлетел к стене.

Толстяк захихикал.

Мы оба были профанами в кулачном бою, но он был сильнее, и я понял, просто так с ним не справиться.

И все же я сделал еще попытку: врезал толстяку дважды по ребрам. Это ничем мне не помогло.

Улучив момент, противник бросился на меня. Обхватив, он прижал меня к себе. Силы ему было не занимать. Не будь я развоплощенным, наверняка застонал бы от боли.

Мы боролись, передвигаясь взад и вперед по площадке. И тут меня осенила идея.

Когда мы оказались под лампой, я хлопнул толстяка по макушке. Он задрал голову и увидел мое страшное лицо. Хватка его ослабла, глаза выражали недоумение и растерянность. В один из них я ткнул безжалостно своим костяным пальцем. Толстяк откинул голову, и я с жестоким удовольствием рубанул его ребром ладони по кадыку. Хрюкнув, он разжал руки, выпустив меня совсем, и упал навзничь. Затылок его смачно врезался в грязный кафель.

Несколькими минутами спустя я несся задворками все дальше и дальше от места происшествия. Нужно было искать новую жертву.

Хотелось жить, хоть вой.

Гнусы! Гнусы! Гнусы!

Первые две охоты научили меня кое–чему, а кроме того, Борис снабдил меня всякими колдовскими штучками.

— Я не хочу, — сказал он, — чтобы однажды ко мне заявился немой скелет в сопровождении ментов. Так что договоримся о мерах безопасности. Надо было предусмотреть все с самого начала, балда я, но мне все это тоже внове.

Первое. Когда ты на охоте, я страхую тебя. Ты надеваешь на запястья вот эти черные кожаные браслеты, а на макушку я приклеиваю тебе вот этот кружок с металлической шишкой. Это усилитель. С помощью его ты сможешь мысленно обращаться ко мне или настроиться на волну жертвы, понять, как к ней лучше подступиться.

Второе. Вот этот шарик — граната–вспышка. Если окажешься в трудной ситуации, пользуйся смело, следов никаких, это колдовское оружие.

Вот этот оранжевый шар побольше — с дурманящим газом. Его надо раздавить в ладони и через мгновенья твои преследователи попадают, как подрубленные. Запомнил? Маленький коричневый шар — граната, большой оранжевый — газ.

Вот этой толстой палочкой, — Борис показал мне фиолетовую с черными прожилками сосиску, ты воспользуешься в том случае, если тебя задержат с жертвой. Уронишь ее на землю и наступишь, подождешь 5 секунд и пойдешь прочь. Менты будут видеть галлюцинации. Какие, не знаю. Мажет быть побегут догонять твоего призрачного двойника. Может быть начнут оттаскивать тебя, тоже ненастоящего, от жертвы, на которую ты в приступе ярости якобы набросишься и начнешь душить. Не знаю, это их проблемы, что за чушь у них в башке.

Третье. Во всех экстраординарных ситуациях вызывай меня. Не паникуй, действуй хладнокровно, логично. Я в любой момент, в любой ситуации помогу.

Четвертое. Тела будешь приносить к соседней пятиэтажке. — Борис подошел к окну и отдернул занавеску. Вон к той. Видишь, слева к ней вплотную подступают кусты, деревья. Там есть спуск в подвал. Знаешь, такая крыша–козырек, металлическая ограда углом и ступени вниз. Там один подвал, не перепутаешь.

Принесешь жертву и, положив мешок у порога, мысленно произнесешь:

— Именем Зу–Ар–Ду–Зага и Арти–Хош–Шок–Мелин… Выучи! Иначе утром твоя жертва очнется и убежит. Без заклятья дверь не откроется. Сюда, в квартиру, добыча будет попадать без твоей помощи.

— Пожалуй, все… Да, вот еще что. Запомни, нужна только молодая кровь. По моим наблюдениям у тебя происходит привыкание. Со временем тебе будет требоваться все больше крови, все более молодой, но она станет давать все более краткие периоды воплощения… Но это произойдет еще нескоро.

— Как нескоро? — схватив его за лацканы пиджака, я притянул колдуна к себе.

— Не знаю, — ответил он, вырываясь. — Не психуй, выход всегда есть. Я знаю один источник энергии, которого тебе хватит навечно. Но его надо еще заполучить…

Что это за источник энергии, Борис мне сказать пока отказался.

Перспектива! Убивать все чаще и чаще, все моложе и моложе. Так я скоро доберусь до невинных младенцев. Полученную энергию экономить, как нищему, свои жалкие гроши. Ради такой жизни не стоило воскресать!

Я выбрал глухой район, но все же такой, в котором обитали люди. Здесь было меньше милиции, люди были более тупыми, часто пьяными или обкурившимися анаши, к тому приученными не лезть в чужие дела и не замечать ничего постороннего, что не касается их лично.

Мрачные кирпичные дома шли по левой стороне улицы. В них редко светились окна. Справа полуразрушенные двух–трехэтажные хибары дореволюционной поры, между ними поднимались первые этажи современных блочных многоэтажек.

В лунном свете на кучах мусора блестели осколки стекла. На помойках шуршали крысы. Все стены были исписаны с помощью аэрозольных баллончиков: Жидомания-93, Лена дает Сереге, Все мы братья, Спартак — класс! Русский народ не сдавайся.

Была здесь и наскальная живопись, сводившаяся в основном к неумелым изображениям мужских половых органов и порносцен. Местечко, что надо.

Над парком за три улицы от местечка светилось зарево, оттуда доносилась музыка. Свет и музыка создавали иллюзию, что здесь не глухие задворки, а почти центр. Я надеялся, что жертве передастся это ощущение, и она не будет слишком настороженна.

И вот я уловил сигнал. Вначале слабый писк отчаянья и беспомощной девичьей ненависти, затем слова.

— Что теперь делать? Что делать?.. Сказать маме… Она меня убьет. Ей так не нравится Виктор. Она это говорит всем подряд. А если я скажу, что беременна, она с ума сойдет. Она натравит на него брата и милицию, кого угодно. Чтобы уничтожить… Ну и пусть уничтожает! Подлец! Он спросил, уверена ли я, что это его ребенок. Сволочь! У меня могло быть столько парней, ему столько девок за всю жизнь не перетрахать. Но я ведь ни с кем, кроме него, потому что люблю его. Не могу с тем, кого не люблю. Пусть изнасилуют, а сама — нет!

Интересные мысли, — подумал я. — Глупышка не знает, что бывают вещи похуже изнасилования.

Подул неожиданно сильный и холодный ветер. Девушка съежилась и нервно огляделась по сторонам. В душу ее закрался страх. Она оглянулась и увидела зарево над парком, услышала успокаивающий грохот бас–гитары и ударника.

— Всего несколько кварталов… мама ждет. Что ей скажу, почему у меня красные глаза… И губы небось опухли… Всегда я их кусаю… А–а, все равно…

Сзади послышался шорох. Девушка обернулась, что–о большое белое промелькнуло в развалинах сносимых домов.

Я видел себя ее глазами, я почувствовал ее испуг — ледяную волну, окатившую тело.

Черт! Как я неуклюж. Стоп! Не шевелись! Она стоит и смотрит в твою сторону. Щурится, чтобы лучше видеть. Ну вот, наконец успокоилась… О–о! Опять эти мысли. Глупышка!

Девушка стремительно шагала по улице, чувствуя, как громко стучит ее сердце. Она вспоминала мамины слова — будешь шляться, тебя обязательно изнасилуют или сделают что‑нибудь ЕЩЕ ХУЖЕ.

После этих слов она пошла еще быстрее и на перекрестке повернула направо. Оглянувшись, она увидела снова белый силуэт, метнувшийся под прикрытие тьмы у стены.

Черт! Она опять засекла меня! Как я неуклюж! Девушка бросилась бежать.

Когда она осмелилась посмотреть через плечо, то в лунном свете увидела меня: скелет с оскаленным ртом, жаждущий ее крови.

Девушка споткнулась, вскрикнула и едва не упала. Но чудом удержалась на ногах и помчалась дальше, еще быстрее, потому что расстояние между нами сокращалось.

Еще раз обернувшись, она истошно завопила, не надеясь уже, что удастся убежать от меня. Но люди в домах были глухи к ее мольбам о помощи.

Я настиг девушку, схватил за волосы и рванул назад. Взмахнув руками, она опрокинулась мне на грудь. Извернувшись, уперлась ладонями в ребра, рвалась и брыкалась отчаянно. Ногти ее проскребли по моим костяным щекам, один сломался о край пустой глазницы, глаза девушки метнулись к моему лицу, и она замерла, как кролик перед удавом.

— Хватит бегать, милая, хватить бегать, — подумал я и мне показалось, она услышала. Руки ее упали, ноги стали подкашиваться, глаза закатываться.

Костлявой рукой я зажал девушке рот, другой подхватил ее под спину и, подняв на руки, понес к ближайшему полуразрушенному дому.

Этой же ночью в квартире Бориса на жертвенном столе она узнала, что мама была права, на свете бывают вещи похуже, чем изнасилование.

— Господи! — вскричал я, стиснув рукою грудь. Казалось, сердце сейчас разорвется от муки. — Никогда я не верил в тебя и не просил ни о чем! Но если ты есть, приди! Помоги мне! Я не могу больше так жить! Не могу! Я — убийца, кровосос, живой мертвец! И моя жена ждет от меня ребенка. А кто он?.. Порождение крови убитых мною людей. Несчастное дитя ожившего мертвеца. Кем он станет?! Чудовищем?!

Я бы оборвал эту никчемную страшную жизнь, но я не знаю как. Борис не отпустит меня. Я нужен ему, зачем, я не знаю.

— Господи! — снова позвал я его и зарыдал, закрыв лицо ладонями.

— Я здесь. Перестань лить слезы. Будь мужчиной… Услышав ЕГО голос, я отдернул руки от лица и сквозь туман слез взглянул на НЕГО. ОН выглядел усталым и печальным. Темные волосы тяжелыми прядями обрамляли лицо. Одежды были измяты, а сандалии в пыли.

Ему много пришлось потрудиться сегодня, — подумал я.

— Много, — кивнул ОН. И много еще надо сделать. Я пришел, потому что ты — особенный случай. Есть злодеи, по сравнению с которыми ты — невинный ребенок. Но и твоя ноша велика. Не ищи всех своих грехов в этой ЖИЗНИ. Люди часто вопрошают у меня: Господи, за что?! За все грехи, совершаемые в предыдущих жизнях. По мере вины и судьба.

— Что же я такого натворил?

— Ты не узнаешь этого никогда. Таков закон. Предыдущие жизни должны быть скрыты от людей, чтобы у них хватало мужества жить. Если бы они помнили все свои грехи, все муки, все ужасы предыдущих жизней, многие убивали бы себя по малодушию. Убивали бы, когда узнали бы, какую бездну подлостей и жестокостей совершили и как долго и тяжко придется искупать грехи. Но другого пути нет и не будет. Люди должны жить, должны использовать возможность очиститься, либо окончательно загубить свою душу и пойти в услужение Князя Тьмы, как Борис.

— Значит, все, чему учит церковь — ложь?

— Не ложь, а милосердие. Все будет — и рай, и ад, но не так скоро, не за чертой одной жизни. Но только немногие видят дальше большинство — нет. Поэтому награда и кара должны быть рядом. Я приоткрываю перед тобой завесу, ибо ты должен с ясным пониманием, твердыми волей и верой исполнить свою миссию. Но не надейся на чудесное искупление грехов, его не будет. Зачтется только содеянное, не более. Но это единственный шанс для тебя улучшить свою будущую судьбу и встретить в новой жизни тех, кого любишь. Не знаю, кем предстанет в ней Марина — женой, матерью, отцом, братом, ребенком, другом — она может быть, кем угодно, но знаю, что близкие души находят друг друга.

— Отцом? Братом?.. — растерянно повторил я. — А как же моя любовь? Я хочу, чтобы мы вновь любили, чтобы у нас были дети!

— Может быть… — ОН покачал головой. Но не тешь себя пустой надеждой, это не бывает почти никогда.

— Тогда зачем все это?! вскричал я. Ты говоришь, откажись от того малого, что имеешь, ради того, чтобы ничего и никогда не было!

— Не об удовольствии следует думать тебе! — оборвал меня ОН. А о спасении! Ты не помнишь ничего о своей последней жизни, к которой вернул тебя колдун. Она была не так чиста и красива, как убеждает тебя он. У Бориса свои мотивы, свои черные интересы. Но о них позже. У тебя была девушка. Да, — кивнул ОН, — подтверждая свои слова, — не так прекрасна была твоя любовь к Марине. Ты нанял девушку на работу в вашу с Борисом фирму, она была очень хороша и вскоре забеременела от тебя. Ты дал ей денег и отправил делать аборт. Она любила тебя и не знала, как поступить: послушаться или подчиниться естественному желанию родить дитя. Она бежала в Моршанск, откуда приехала в Москву, бежала искать поддержки у родителей, но не нашла ее. Для них главным было то, что скажут соседи, когда их дочь принесет в подоле. Для них главным было то, что они могут стать позорищем в глазах всего города. Они выгнали ее… Твои деньги кончились, на ее отчаянные письма ты не отвечал… Девушка опустилась, попрошайничала, воровала, спала со всякой дрянью за деньги. А потом ее зарезали в пьяной драке… Случайно…

Эти две смерти — матери и неродившегося дитя — на тебе. Они переполнили чашу твоей судьбы и ты попал в рабство к колдуну.

На душе было пусто и тяжко, надежда растаяла, осталось понимание неизбежной муки, которую мне предстояло вынести. Я посмотрел на НЕГО.

— Что я должен сделать, чтобы вырваться?

— Ты этого действительно желаешь? спросил он.

— Ты же знаешь! Ты читаешь мои мысли, мою душу! Зачем эти вопросы!

— Знаю… И даже больше, чем ты сам. Знаю все, на что ты можешь решиться — от самого низкого и до самого высокого. Но ты должен принять решение сам и изречь его. Не надеяться, что я выберу что‑то среди твоих мыслей и помогу тебе. Прежде чем ты ответишь, узнай еще одно…

— Что?!

— Ты должен пожертвовать свое нерожденное дитя…

Я рванулся вперед, вцепившись в подлокотники кресла. Чуть не бросился на НЕГО в приступе слепой ярости. ОН потребовал МОЕГО РЕБЕНКА! МОЕГО РЕБЕНКА! ЕДИНСТВЕННОЕ, что останется после меня.

— Это в ваших традициях, — сказал я холодно. — Твоих и твоего отца. Требовать в жертву невинных детей. Губить детей — это высшее милосердие? Добро с большой буквы?.. — Не слишком ли много ты требуешь?.. И что останется Марине? Не будет меня, не будет ребенка, она не переживет…

— Переживет, — грустно кивнув ОН. Кивнул так, что я сразу понял, ЕМУ все известно наперед.

— Переживет и найдет нового мужа и родит.

— А я?! закричал я, впиваясь взглядом в его бездонные глаза.

— О тебе она сохранит прекрасные воспоминания, будет приходить на твою могилу, и пока она будет смотреть на твою фотографию на плите, будет безраздельно твоей. А ты в новом рожденьи станешь испытывать в такие минуты необъяснимую светлую радость. Когда придет срок, ты встретишь ее снова.

Я закрыл лицо руками, чтобы ОН не видел моих слез. Жизнь! Людям остается жизнь! А мне?! Только смерть!

ОН подошел и положил руку мне на плечо.

— Я буду помогать тебе в самые трудные минуты. Такие, как эта. Твое дитя — ему нельзя родиться. Это противоестественное дитя. Силы зла приняли слишком много участия в его появлении. Я опасаюсь за его душу. Она может погибнуть. Твой сын способен стать ужасом для людей. Лучше ему не быть вовсе.

Я безучастно кивал, слушая Его. Моя последняя надежда. Мое единственное доброе дело после смерти. Оно обратилось злом. Не будет ни сына, ни дочери, которым Марина смогла бы рассказать обо мне, для которых я был бы живым всю их жизнь. Я останусь только в тайниках ее памяти, откуда она иногда украдкой от нового мужа будет выпускать меня.

— Бери мое дитя! — прошептал я и поднялся. Мы стояли напротив друг друга, глядя друг другу в глаза. Наши взгляды словно срослись.

— Какое оружие против Бориса ты мне дашь взамен?

— Не взамен, — мягко возразил ОН. — Не взамен… Оружие добудешь сам. То, которое колдун так жаждет заполучить. Кровавый камень зомби.

Здесь в подземельях Москвы прячутся пять порождений Тьмы. Пять полуразложившихся мертвецов. Их существование поддерживает волшебный камень — кроваво–красный андрагот. Последний на Земле. Остальные я уничтожил. Колдун знает его силу. Андрагот дает великую мощь. С ним ты мог бы обойтись без крови и жить во плоти столетия. Это плата, которую он собирается предложить тебе за услуги. Он сам получит неизмеримую власть над силами Тьмы и с их помощью станет творить свои черные дела. Ты не представляешь какими гнусными замыслами полон он. Замыслами Сатаны!

Только развоплощенный способен похитить камень у зомби. Если не получится у тебя, колдун найдет другого слугу, попробует еще раз, еще… Пока не заполучит кровавый камень.

— И ты не можешь воспрепятствовать ему?

— Сейчас не могу. Ты можешь…

— Положим, я получу камень, что дальше?

— Когда он поймет, что ты не с ним, а против него, колдун попытается убить жену твою, оградит себя заклятьями. Но андрагот поможет тебе одолеть его. Уничтожить колдуна.

— Убить?

— Убить.

— Уби–ить… — протянул я.

— Да. И спасти многих, многие души. Нанести Тьме жестокий удар. Развоплощенный, ты будешь невидим для зомби, чувствующих только живую плоть. Ты спустишься в подземелье, колдун расскажет, куда идти и снарядит тебя. И возьмешь андрагот.

Вернувшись, уничтожишь колдуна, а камень сожжешь в огне. Как только он умрет, твое нынешнее противоестественное состояние прекратится и ты вернешься в могилу. Душа твоя успокоится и возвратится на Великий Круг.

— Это — единственное, что ты даруешь мне? Единственное милосердие?

— Единственное, Я хочу спасти тебя. Будь мужествен, быстр, хитер, не дай силам Зла одолеть себя и обречь на долгие муки.

ОН прикоснулся пальцами к моему лбу, и я ощутил необыкновенные блаженство и покой. Свет вспыхнул у меня в глазах, и Христос исчез.

Я быстро огляделся по сторонам никого и спустился по ступенькам к двери подвала. Негромко заскрипев, она легко поддалась нажиму моей ладони.

На короткое мгновенье страх заставил меня замереть на пороге, но я тут же безжалостно подавил его и, ступив вперед, захлопнул за собой дверь.

Тьма и ничего, кроме тьмы.

Я стоял и ждал. Вскоре проступили очертания помещения, предметов, находящихся в нем. Тонкая цепочка охватывала мой череп, между бровей с нее свисал молочно–белый шарик. По заверениям Бориса он должен был дать мне возможность видеть в темноте. Колдун не обманул: я двинулся вперед и тьма тоже двинулась, отступая, словно я шел со свечой в руке. Я и свеча против ужасов подземелья зомби.

— Вначале ты вряд ли кого‑нибудь встретишь, — говорил Борис перед моим уходом. — Этот подвал обходят стороной и люди, и животные. Там все насыщено флюидами зла, и живые существа, чувствуя это, инстинктивно избегают лабиринта зомби. Разве что заберется пьяный бомжик, ну так его никто не спохватится. Зомби придут и утащат его в свою нору. И никаких следов. Но тебе не надо бояться ни их самих, ни их прислужников: мертвецы чуют только живую плоть.

Я кивнул, вспоминая слова Иисуса.

Под ноги попадался разный хлам тряпки, драные башмаки, строительный мусор. Я тщательно обходил его, чтобы произведенный мною шум не потревожил кого‑нибудь там в глубине.

Я не ожидал, что окажусь в таком подвале. Думал все они похожи клетушки, двери, коридоры, текущие трубы, вонючий хлам, крысы, дерьмо. В общем закоулки, коммуникации и всякая дрянь. А этот был огромен, как пещера, с мощными арочными сводами, с колоннами–подпорками.

Камень Бориса позволял мне видеть все вокруг. На колоннах серебрилась влага, по полу шустро шмыгали крысы, ничего более.

Прошло минут 20, прежде чем я достиг конца подвала и остановился, разглядывая пять черных дыр тоннелей, начинавшихся прямо передо мной и ведших во тьму и дьявольскую бездну. Кирпичной кладки здесь уже не было, дальняя стена подвала была из сплошного камня.

Откуда под Москвой скальные породы? подумал я несколько неуверенно, вспомнив о тройке но географии.

Выбрав крайний левый тоннель, я ступил под его своды. Волшебный шарик позволял видать не более чем на 10 метров вперед и я постоянно чувствовал себя заложником чудовищ, которые могли в любой момент выпрыгнуть из тьмы и покончить со мной самым ужасным противоестественным образом. Но что мне еще оставалось, кроме как идти вперед. И я шел, приняв все возможные меры предосторожности. Снял с предохранителя узи, висевший на правом боку, и магнум-44 (где только Борис достал его).

Да, я был не только невидим для обитавших здесь тварей, но и вооружен до зубов. На поясе у меня висели пять гранат, нож типа мачете, который в сильной руке не уступит гильотине, три пары наручников, сумка с десятью баллончиками нервно–паралитического газа, вторая — с разными колдовскими штучками, респиратор.

Зачем он мертвецу? Борис объяснил, что как только я возьму в руки андрагот, то сразу обрету плоть. И значит твари учуют меня. Тогда все они, все, что обитают в этих катакомбах, потянутся ко мне.

Борис клятвенно заверил, что андрагот защитит меня, но, видимо, не до конца был в этом уверен, так как на всякий случай снарядил меня как Шварценнегера.

Ну что ж, я знал, в какую игру играю. Чтобы выиграть ее, я взял бы с собой и ядерную бомбу.

Я шел и шел. Первый тоннель закончился, разветвившись на три новых. Я снова выбрал левый. Здесь все равно, куда было идти. Главное — идти и дойти. Каждые три минуты из небольшой полусферы, укрепленной на моем левом плече, вылетал светлячок и приклеивался к стене. Это была моя нить Ариадны.

Я думал о Марине и ее ребенке, который никогда не родится. Это было единственное, о чем я мог думать сейчас, кроме мести. Я представлял ее волосы, глаза, губы, объятья. Я представлял себя с ней в поспели: запрокинутое в страсти лицо, разметавшиеся волосы, прохладные упругие ягодицы на моих ладонях, обхватившие мои бедра ноги…

Внезапно и грубо я был вырван из своих грез — чья‑то цепкая лапа ухватила меня за лодыжку.

— Неживое, а движется, — послышался скрипучий голос справа.

Выхватив из‑за пояса магнум, я стремительно обернулся.

Снизу на меня глядело лицо. Глаза стекали студнем по гниющим щекам, черви копошились в свалявшихся волосах.

Я дернул ногой, но пальцы мертвеца не отпускали. Я дернул сильнее, но капкан держал крепко, только из‑под синих ногтей выступили желтые капли. Тогда я ударил его свободной ногой в лицо. Кусок мяса отвалился от скулы, обнажив череп. Тварь дернула головой, вернула ее в прежнее положение и сказала:

— Неживое может идти… Нет живой плоти, можно пропустить. Так приказали ОНИ, и отпустила мою ногу.

Я облегченно вздохнул и сунул пистолет за пояс. Хорошо, я сдержался, звук далеко бы разнесся по подземелью. Бог знает кого встревожил бы он… Бог знает, кто бы отправился выяснять причину шума и встретился бы со мной.

— Неживое можно отпустить, повторила тварь за моей спиной и затихла.

Теперь я был начеку и готов ко всему. Я понял: это был страж границ царства зомби.

Коридоры, коридоры, то извилистые и узкие с низкими сводами, то широкие и прямые с высокими потолками, словно прорытые гигантскими червями, вели меня вглубь, в страшную неизвестность.

Минут через десять после того, как я миновал первого стража, цепкая рука опять схватила меня за ногу. Мертвец–охранник выполз из своей норы — он был еще омерзительнее предыдущего. Пальцы с черными остатками плоти поднялись ощупью вверх по моей ноге и вцепились в пояс. Я напрягся. Мертвец пошарил по поясу, поскреб костяшками сумки и отпустил меня. Вялыми движеньями он начал пятиться на карачках назад в свою нору.

— Живого нет, живого нет, можно пропустить.

Пронесло.

Я двинулся дальше неторопливыми шагами, хотя мне хотелось броситься бежать, так были напряжены нервы. Ведь в потайном кармашке моего пояса лежало пять приманок — маленьких шариков. Если сжать их в руке и бросить, они превратятся в живых кроликов. Приманки предназначались для тех, кто охранял андрагот. Как не уверены зомби в неприступности своего царства, у камня наверняка есть страж, возможно, не один.

Я так боялся, что прислужники зомби учуют живое под заколдованной оболочкой.

Тоннель снова разветвился, и я, недолго постояв на перекрестке, как и прежде выбрал левый. Вскоре дорога пошла под уклон и под ногами зачавкала грязь. Я стал проваливаться по колено, и каждый шаг давался мне с большим трудом. По стенам тихо струилась вода. Какие‑то бледные созданья, похожие на огромных гусениц ползали по ним, срывались с потолка и, словно камешки, шлепались в грязь.

Затем стены тоннеля разошлись так широко, что я едва видел их, а противоположная сторона пещеры вовсе скрывалась в темноте. Пол был залит черной водой. В тоннеле царила тишина, нарушаемая призрачными звуками тихой капели, чавканьем моих кроссовок, с трудом выдираемых из грязи. Боясь провалиться в, какую‑нибудь яму, я шел по самому краю пещеры там, где у стены не было воды.

Неожиданно я поскользнулся, и моя левая нога с громким плеском погрузилась по колено в воду. Я упал на правое колено и вонзил пальцы в грязь, но все равно продолжал съезжать в черную яму. Ужас наполнил меня, нога не нащупывала дна, сразу за грязевой кромкой была бездна. Выдернув руку из грязи, я лихорадочно сталь искать, за что уцепиться. Наконец пальцы мои скользнули в небольшую трещину и я буквально вбил их в нее, как клин.

Восстановив равновесие, осторожно поднялся на ноги. Несколько секунд стояла полная тишина. Только по поверхности воды у моих ног медленно расходились во все стороны круги. Затем, подняв фонтан брызг, что‑то молниеносно метнулось к моим ногам и вцепилось в них. Это были руки скелетов, как кандалы, сковавшие меня.

Я стоял, не шевелясь, положив правую руку на рукоятку узи. Вода снова заволновалась и из нее змеями поползли длинные толстые щупальца. Они неторопливо обвили ноги, пошарили под ребрами, извиваясь заскользили вверх, опутали шею, череп… Господи! Какое счастье, что я ничего не чувствую. Иначе я бы не выдержал, я был уверен, их прикосновение омерзительно, я был уверен, эта черная вода источает зловонье трупов, сотнями, тысячами копившихся и гнивших на дне подземной ямы.

Удостоверившись в отсутствии живого, щупальца убрались обратно под воду. Следом за ними также стремительно, как появились, исчезли руки скелетов.

Понемногу приходя в себя, я ждал, не вернутся ли назад стражи черного водоема. Но все было тихо, и я двинулся дальше.

Некоторое время спустя коридор полого пошел вверх и в нем стало сухо. Дважды я миновал развилки, тоннели становились все шире и выше. Голубая плесень причудливыми узорами исчертила стены. Неожиданно включилось астральное зрение, и я увидел, как рядом над самой головой снуют в потустороннем мире десятки мерзких мелких тварей. За ними во мраке плавали гигантские силуэты, шевелящие длинными щупальцами. Жуткие глаза чудовищ смотрели на меня, кровавые рты жаждали. Я понял, что приближаюсь к центру владений зомби. Действительно, коридор вскоре кончился, открыв моему взору пещеру. Застыв у стены, я оглядел ее. Ни движенья, ни звука. Шагнул вперед и замер под ногой что‑то хрустнуло. Это были тонкие сухие кости. Перебарывая страх, я пошел по кругу вдоль стены.

Из тьмы выступили прибитые к камню ржавые кандалы. Я прикинул, если заковать в них человека, он будет висеть распятый, как Иисус. На полу под кандалами застыла густая лужица крови. Застыла, но не засохла. Зомби недавно мучали здесь кого‑то.

Я двинулся дальше. Слева метрах в десяти от кандалов обнаружилась куча гниющих человеческих останков. Кости с клочьями мяса, разломанные грудные клетки, головы с объеденными носами, щеками, губами. В этой ужасной груде был спрятан андрагот. Осторожно приблизившись к ней, я стал внимательно сантиметр за сантиметром оглядывать эту мерзость, пол и стены вокруг. Ничего, что могло бы возбудить подозрение. Но это не успокоило меня. Зомби способны придумать любую колдовскую ловушку, которую не увидишь простыми глазами.

— Что бы это могло быть? — стал размышлять я. — Судя по предыдущим встречам, сторож или сторожа… Опять живое–неживое? Не–ет… ЭТО должно задержать любого вора. А значит, хватать каждого, кто притронется к камню или этой куче.

Достав первую приманку, я бросил ее на кучу гнилья. Справа из мрака со свистом хлестнули тонкие белесые щупальца — не менее десятка — схватили приманку и разорвали тушку в клочья.

Я задумался. Мои предположения оказались верными зомби действовали по шаблону. Но что из этого следовало?..

Щупальца схватили кролика, когда он упал на кучу. Значит дотрагиваться до нее нельзя. Стоп! Живому или неживому тоже? Проверим…

Я поискал вокруг себя глазами. Вот эта, пожалуй, подойдет. В нескольких шагах от места, на котором я стоял, валялся обломок берцовой кости. Я поднял его и швырнул на кучу. Свистнули щупальца, и кости не стало.

Я подобрал еще две кости и бросил их одновременно. Вторую щупальца не заметили. Что мне это давало? Практически ничего. Ведь я вынужден буду рыться в куче, ИСКАТЬ андрагот, и пока сделаю это, сам буду измолот в костяную муку и фарш.

Очень не хотелось раньше времени прибегать к помощи огнестрельного оружия, но что поделаешь.

Я приготовил узи и приманку. Оп–ля! Очередь гулко и невероятно громко прозвучала в подземелье. Изорванные пулями щупальца забились на полу.

Не теряя времени, я послал еще одну длинную–предлинную очередь в то место, откуда они появлялись. Потом бросил третью приманку. Из тьмы неуверенно выплыло одно единственное щупальце и зашарило по куче. Я расстрелял его одной точной короткой очередью. Сменил магазин и, подобрав с пола кость, кинул на гнилье… Никакого движенья. Тогда за дело. Надо торопиться. Зомби или их слуги могли услышать выстрелы, учуять приближение вора к их драгоценности. Андрагот поддерживал их жизнь. Не станет его, и зомби обратятся–в прах. Все здесь исчезнет, все это царство древней мерзко копошащейся мертвечины.

Поспешно я стал расшвыривать ногой тошнотворную кучу. Побежали в сторону крысы, засуетились большие белые черви.

Где же он?!

Что‑то засветилось в глубине, словно уголь. Я отпихнул ногой остов, отфутболил оскаленный череп. Он покатился, открыв моему взору другой его глазницы и ощерившийся рот горели кровавым огнем.

Я взял череп в руки, и он сразу потух. Андрагот выпал из него и мягко шлепнулся на кучу гнилых останков.

Я вцепился в камень, как коршун, и тут же вспышка пламени ослепила меня. Я зашатался жизнь насиловала мои проклятые кости, жестоко, как никогда. Я застонал и услышал свой голос. Свершилось! Расправив плечи, вздохнул, и тут же невыносимое зловоние оглушило меня. Я согнулся, и меня стало неудержимо рвать.

Чем может рвать ожившего минуту назад мертвеца? Оказывается, есть чем. Изрыгая желтую жижу на гниющие кости и трупных червей, я судорожно шарил по боку. Нащупав маску, схватил ее и надел.

Некоторое время стоял, приходя в себя. Предстояло главное — выйти отсюда. Я спрятал андрагот в специальный кармашек на поясе, взял в правую руку узи, в левую — мачете и зашагал к выходу из пещеры.

Теперь я был меченый. Я был дичью, на которую вот–вот начнется охота. А может уже началась.

Не успел я дойти до выхода, как звуки за спиной заставили меня обернуться. Увиденное буквально приковало меня к месту.

— Куча уже не была кучей. Кошмарное существо с поразительной быстротой формировалось из человеческих останков. Десяток ног полукругом, впереди пять грудных клеток с нахлобученными сверху черепами. Оно на глазах вырастало из зловонной кучи.

Чудище подпрыгнуло и встало на задние лапы, стряхивая с себя ненужные лохмотья гнилья. Оно стояло, покачиваясь, позволяя мне оценить противника. У монстра был хребет метра в три длиной, четыре задних ноги и загнутый, как у скорпиона, хвост.

Притягиваемые зверем останки ползли к нему, облепляли кости узлами мышц. В передней части туловища, где ноги скреплялись с торсами, стали расти две гигантские руки. Пальцами им служили половины грудных клеток — одна сверху, другая снизу. Чудовище пошевелило рукой, и ребра–когти заскрежетали друг о друга. Взвыв пятью мертвыми глотками, оно двинулось на меня.

Не раздумывая, я нажал курок. Очередь снесла один из черепов, посыпались обломки ребер. Я опустил ствол ниже и стал бить по ногам. Пули оторвали и отбросили в сторону одну из них, переломили в колене другую, подбили третью, четвертую. Чудовище захромало.

Я вставил новый магазин, но так и не нажал на спусковой крючок. За те мгновенья, что я оставил зверя в покое, у него выросли новые ноги. То ли оно–срастило поломанные, то ли сделало себе новые, черт его знает.

Мгновенья ошеломленный смотрел я, как восстанавливается все, что разнесли мои пули, потом тряхнул головой и нажал на гашетку, щедро поливая свинцом тварь.

Вместе с сухим щелчком автомата, дававшего мне знать, что в магазине больше нет патронов, пришла ясная и страшная мысль: мне не одолеть эту гадину, она неуязвима. Пока я наношу ей новую рану, старые зарастают. Мне удастся только сдерживать ее, до тех пор, пока не кончатся патроны. А потом она все равно доберется до меня. Надо бежать!

Словно прочитав мои мысли, чудовище сделало прыжок и закрыло собой выход из пещеры. Отрезав путь к отступлению, оно повернулось ко мне передом и стало наступать, щелкая клешнями.

Отбежав к дальней стене, я бросился на пол и метнул монстру под брюхо гранату.

Ослепительная вспышка, грохот, и его не стало. Я вскочил и ринулся вперед. Мощный удар отшвырнул меня назад.

Что за черт! Я поднялся на ноги. Предо мной стояла задняя часть чудовища, угрожающе размахивая шипастым хвостом. Со всех сторон по полу к ней скользили костные обломки и клочья гнилого мяса. Тварь возрождалась с фантастической быстротой.

Не дожидаясь, пока оно закончит свою работу, я метнул в него вторую гранату. Монстр резво скакнул в сторону, и взрыв почти не повредил ему. Затем он напал на меня.

Я едва успел посторониться, и зверь пронесся мимо, как бык на корриде. Не тратя времени даром, я рванул к выходу. Но выхода не было. Его загородило еще одно чудище, готовое лишь наполовину, но уже яростно щелкавшее такими же страшными как и у первого клешнями.

Показывая чудеса ловкости, я еще раз увернулся от несущегося на меня монстра. Промахнувшись, он не стал сразу атаковать меня, а подбежав у своему собрату, стал рядом, загораживая выход и охраняя напарника, видимо, дожидаясь, пока он не закончит сборку.

Но дав время ему, чудище дало его и мне. Лихорадочно ища выход, я взывал к Господу, к Борису — sos! sos! — но оба молчали.

Мое время истекло, второй монстр закончил сборку, и они, как два волка, стали подкрадываться ко мне с боков.

— Прикажи камню, он уничтожит их… — послышался слабый шепот.

Не задумываясь, кто пришел мне на подмогу, я выхватил андрагот из кармашка и направил его на правую тварь.

— Сожги его в прах! — приказал я камню.

Он отреагировал мгновенно и сделал даже больше, чем требовал я. Два луча стрелами метнулись к чудовищам и они оказались окутанными полупрозрачными розовыми оболочками. Монстры отчаянно замолотили по коконам ногами и клешнями, но не в силах были освободиться. Коконы вспыхнули яркими светом и пропали.

Черный пепел медленно опускался на пол.

Я спрятал андрагот в кармашек и выбежал из пещеры. В коридоре сразу перешел на шаг. Молочный шарик не позволял мне видеть далеко, кроме того я боялся угодить в ловушку. Глупо было рассчитывать, что такое побоище осталось незамеченным другими обитателями подземелья… Их появления надо было ожидать с минуты на минуту.

Я шел, шел, шел. Что‑то поскребло по кроссовкам. Отпрыгнув, я нацелил во тьму ствол автомата. Это была скрюченная рука. Заглянув в тупичок, я увидел труп молодой женщины. Растрепанные волосы, широко раскрытые глаза, изуродованные голые плечи, окровавленная обкусанная грудь. Изглоданные доверху ноги вяло шевелились.

Меня замутило. Я сорвал маску, и меня вырвало прямо на труп. Вытерев губы, я натянул респиратор — вонь была ужасной — и торопливо пошел дальше.

Я безнадежно заблудился. Мои светлячки на стенах исчезли, а колдовская машинка, создававшая их, пропала во время боя в пещере андрагота. Я брел, придерживаясь все время строго правой стороны, сюда я шел по левой — надеясь, что правило лабиринта поможет мне выбраться.

Присутствие мощных злых сил я почувствовал на расстоянии — по внезапному страху, охватившему меня. Я остановился, проверил гранаты, взял наизготовку в правую руку узи, в левую — магнум и заскользил вдоль стены. Идти было нелегко — то и дело дорогу преграждали зверски изломанные скелеты, обглоданные трупы.

Вот из‑за поворота пробилось бледное голубоватое свечение и, заглянув за угол, я увидел, что оно идет из небольшой пещеры. Посреди нее пять темных тварей копошились вокруг белого женского тела. Они поворачивали его и довольно мычали, тиская груди и бедра.

Женщина была мертва, я понял это по безвольному неестественному движению конечностей.

Один из зомби сунул трупу в рот светящуюся синим гнилушку и отступил.

Мгновенье спустя труп зашевелился. Зомби заухали и подступили к нему. Их члены торчали вперед.

Они снова стали поворачивать жертву так и эдак, соображая, как им пристроиться всем сразу. Один лег на пол и вонзил трупу член в анус. Второй овладел влагалищем. Третий и четвертый направили свои гнилые обрубки в послушно открытый рот. Пятый присел между грудей.

Прижавшись к стене, я лихорадочно соображал, как мне проскочить мимо незамеченным. Убедившись, что зомби целиком поглощены своим чудовищным делом, я потихоньку шаг за шагом стал продвигаться вперед. Уханье и сладострастные стоны были единственными звуками, нарушавшими влажную душную тишину подземелья.

Как только я показался в проеме входа в пещеру, двое, насиловавших труп в рот — они стояли ко мне лицом, подняли головы и заревели тревожно и негодующе.

Я вскинул узи и дал очередь. Одно из чудовищ вскрикнуло, пули снесли ему полголовы. Зомби откинулся назад, вырвав свой гнилой обрубок изо рта женщины и, обдав темным семенем ее грудь и сидевшего на ней другого ублюдка, опрокинулся на спину.

Второго зомби я буквально разрезал пополам. Но он оказался живуч и продолжал шевелиться, царапая пальцами пол.

Стоявший на коленях спиной ко мне мертвец успел только повернуть голову, и я всадил очередь ему прямо в левый глаз. Зомби грузно повалился на тело женщины, суча руками и ногами, как раздавленный таракан.

Четвертого, пристроившегося между грудей трупа, я перекрестил двумя длинными очередями, и он, сброшенный вниз, застыл поперек тела своего соплеменника.

Последнего ублюдка, лежавшего под телом, я прикончил в упор: вставив новую обойму, подошел и всадил очередь в живот мертвой женщине. Пули пробили в нем дыру и пригвоздили зомби к полу. Он конвульсивно дернулся и скинул с себя тело. Я посмотрел на его отвратительно торчащий член и срезал его еще одной очередью. Тварь взревела, как кастрированный бык, но я уже уходил. Дело было сделано. Мерзкое дело, но гораздо более простое, чем я ожидал.

Теперь я думал о Борисе, я жаждал его смерти, жаждал освобождения от этой гнусной нечеловеческой жизни.

Но как оказалось, я слишком рано счел себя победителем. Из бокового тоннеля с ревом на меня бросился зомби с размозженной головой. Я успел поднять узи, но не успел выстрелить, получив мощный удар когтями по запястью, выбивший автомат из руки. Монстр опрокинул меня на спину, навалившись сверху. Его одинокий глаз дико таращился с забрызганного мозгами лица, зубы тянулись к моему горлу.

Вспомнив про магнум, который сжимал в левой руке, я приставил ствол к виску ублюдка и нажал курок. Выстрел снес ему голову и отбросил тело к стене.

Подобрав автомат, я заглянул в проход, откуда появился напавший на меня мертвец. Еще один ублюдок, перерезанный моей очередью, полз по нему, извиваясь, как червяк. Я сунул магнум за пояс, выхватил мачете и направился к зомби. Одним ударом я снес с плеч его поганую голову.

Выпрямившись, перевел дух. И в этот миг сильные руки, как тиски, сковали меня. Я яростно стал вырываться, но два мертвеца, взявшихся невесть откуда, держали меня железной хваткой.

Нечленораздельно мыча, они посовещались. Подошел третий с простреленным брюхом, прокаркал что‑то и призывно махнул рукой. Сжав еще крепче мои руки, зомби поволокли меня. Как я вскоре убедился, поволокли в пещеру, где творили свои гнусности.

— Помогите! Помогите! — орал я в панике, не зная, к кому обращаюсь, к Богу или колдуну.

И помощь пришла. Из тьмы вынырнула старуха моя первая жертва, девушка с перерезанным от уха до уха горлом, другие мужчины и женщины с синей кожей и пылающими глазами.

Я зажмурился и приготовился к худшему, ожидая, когда мои жертвы растерзают меня.

Удар, еще удар, вопли. Меня бросили на пол, и я откатился к стене. Инстинктивно заслонился рукой, но никто не терзал меня. Я открыл глаза — мои жертвы, словно голодные волки пожирали корчащихся на полу зомби.

Встав на четвереньки, я потихоньку отполз в сторону. Нащупал пояс — андрагот лежал в застегнутом на молнию кармашке.

Я подумал было, что меня спас Христос, но сразу же отмел эту мысль — он не мог оказать помощь столь мерзким способом. Это Борис. Ну что ж. Зло промахнулось здесь, ослепленное жаждой обладать колдовским камнем. Я воспользуюсь его помощью, как оно воспользовалось мной.

Когда Борис понял, что я собираюсь сделать, он в миг окружил себя 13 магическими кругами, по краю которых полыхали кровавым пламенем многократно повторенные числа 666, 666, 666, числа его господина ДЬЯВОЛА.

Но, как и предсказал Господь, злые чары не остановили меня. Я вытянул вперед руку, в которой сжимал полыхающий еще более яростно андрагот, и пошел на колдуна. Упругая стена преградила мне дорогу. Взметнулись языки огня, комнату затянуло серым дымом. Черные тени, прорвавшиеся из астрального мира, закружились вокруг меня, но камень не подпускал их. Они выли от бессильной ярости и голодной злобы, но поделать ничего не могли.

Я пробил первую стену, а затем еще 12. Перед последней 13 Борис показал мне картинку два демона, стерегшие Марину, материализовались. Кара демон изголовья, приставил к ее горлу кинжал. Унижение — демон у подножия — откинул одеяло и встал между ее ног. Он мерзко захихикал и рывком задрал ночную рубашку моей жены. Настало его время поразвлечься. Я знал пощады не будет. Своим огромным членом он изнасилует Марину, после чего его напарник перережет ей горло.

Я приказал андраготу убить Унижение и Кару. Они тотчас вспыхнули, как бухая листва, и мягким пеплом закрутились по комнате.

Я повернулся лицом к Борису, но его в круге уже не было. Он отвлек мое внимание, чтобы бежать. На улице взревел мотор.

Как ветер пронесся я по лестнице, прыгнул в машину, включил зажигание. Огни его автомобиля стремительно удалялись в сторону окружной дороги.

Я мстительно захохотал. Борис явно ополоумел от ужаса и несся, не думая о безопасности и правилах движения. Может быть он слышал мой смех — он мог видеть и слышать многое из того, что скрыто для простых смертных. Может быть он видел, как оскалился я, слышал срежет зубов, которыми я готов был перегрызть ему горло.

Влево, вправо, влево. Визг тормозов автомобилей, с которыми мы чудом не сталкивались. Я знал, он рвется за город. Его машина была мощнее, Борис и это предусмотрел. Поэтому я должен был перехватить его до кольцевой дороги. За ней на пустынном темном шоссе мне его не догнать. В городе, только в городе.

— Боже? — молил я. — Помоги! Помоги!

То ли Бог, то ли моя ненависть действительно помогали мне. Задние огни его девятки приближались. Скорее, скорее, подгонял я свой неуклюжий москвич. Наконец я настиг Бориса, и некоторое время мы неслись нос к носу. На крутом повороте я почувствовал, как мой москвич встал на два колеса, и вынужден был сбавить скорость. Боялся разбиться раньше, чем убью его.

Неожиданно он метнулся вправо и выиграл почти квартал, пока я тормозил, разворачивался, набирал скорость.

— Не уйдешь, гад! От собственной смерти невозможно убежать! — подумал я и добавил. Прочти эти мысли, ты любишь читать чужие мысли.

Под капотом ревели все, сколько их было, лошадиные силы, и я несся, как безумный, рыдая и хохоча. Скелет–мститель.

Позади взвыла сирена, и минут десять гаишник, распугивая всех ее ревом и мигалкой, гнался за нами, рыча в громкоговоритель. Потом где‑то отстал и потерялся.

На крутом вираже Борис не вписался в поворот, отчаянно ударил по тормозам. Завизжали покрышки, машина пошла юзом и врезалась в фонарный столб. Раздался скрежет, брызнули осколки стекла.

— А–а! Ха–ха–ха–ха! — завопил я. Ударил по тормозам, выхватил из бардачка пистолет и вывалился из москвича.

Опередив меня на секунды, Борис выпрыгнул из помятой девятки, держа в руке узи. И дал по мне очередь. Пули изрешетили стекло, одна попала мне в ребро на правом боку, другая в левое плечо. Не дав боли скрутить меня, я приказал андраготу блокировать ее. Теперь я был одинаково бесчувственен во плоти и без нее.

Борис дал еще очередь, промазал и побежал.

Беги, беги! Пока твое черное сердце не разорвется и не зальет твои внутренности ядом. Беги, беги! Пусть твой порочный разум ищет выход, которого нет. Беги, беги! И слушай, как нагоняет тебя топот моих ног.

Борис остановился и с близкого расстояния выпустил в меня целый магазин. Могучий удар развернул меня и швырнул на мостовую. Когда я поднялся, у меня не хватало правой руки. Сжимая магнум, рука лежала под стеной дома.

— Да, — сказал я себе, — без правой будет туго, но ничего, — и направился за пистолетом.

Моя рука зашевелилась и поползла навстречу.

— СПАСИБО ТЕБЕ, ГОСПОДИ!

Я убью мерзавца!

Я шагнул навстречу своей сиротливой конечности. Она с усилием согнулась в локте, повела стволом и нажала курок. Пуля выбила крошки асфальта под ногами у Бориса.

— Неплохо, — похвалил я ее и подставил плечо. Рука поднялась и защелкнулась в суставе.

Борис забежал в подворотню массивного дома сталинской постройки. Тьма поглотила его. Тьма — его друг и соратник. Ну ничего!

Я вбежал в подворотню и резко остановился, прислушиваясь. Топот, шум падающих ящиков.

Осторожно выглянул из‑за угла. Луна освещала двор: черные редкие тополя, одинокие качели и горку, груду ящиков возле мусорных баков. В мгновенье я сообразил — там за баками скрывается он.

На что он рассчитывает? Я почти неуязвим. Разве что снести мне очередью череп и бежать. Бежать, пока кровавое месиво не обретет опять форму головы и я не смогу продолжить погоню.

Я глянул вверх. Тучка медленно подплывала к луне. Вот она закрыла ее, и двор погрузился во тьму.

Не всякая тьма, твой друг, приятель!

Я рванулся вперед, Борис не выдержал и стал поливать подворотню из своего узи. Пуля чиркнула меня по волосам, другая оторвала мизинец на левой руке. Ерунда!

Я засек его.

Подбежав к груде ящиков, прыгнул на нее вперед ногами. Они посыпались, заваливая Бориса. Очередь прошила небо, и я услыхал его заячий крик. Я ласточкой нырнул вперед, и мои пальцы стиснули горло колдуна.

Он подтянул ноги и отшвырнул меня. Очередь снесла мне половину грудной клетки. Ерунда! Мои пальцы вновь сомкнулись на его глотке. Борис вырывался, извиваясь, как змей. Хрипел и выл. Но тщетно. Мои пальцы сжимались сильнее и сильнее, яростно и неумолимо. Вскоре он ослаб, все еще продолжая вяло цепляться за мои запястья.

Я потащил его по земле к асфальту и стал исступленно бить головой о мостовую. Бил и бил до тех пор, пока не услыхал вместо костяного стука мерзкое чавканье. Все было кончено. Я сполз с Бориса и лег рядом на асфальт. Надрывно завывали сирены, слышались испуганные голоса. Достав из кармана припасенную зажигалку, я чиркнул и поднес ее к андраготу. В последний раз вспыхнул ярким пламенем колдовской камень и исчез навеки. Я устремил взгляд в небо — луна закружилась перед глазами. И это было последним, что я увидел в этой жизни.

Александр Чернобровкин. Кинслер отдыхает

Фантасмагорическая повесть

1

У Вима Снарпа белая горячка: в какую комнату его дворца ни зайди, в каждой черти бегают. Разумеется, зайти надо вместе с ним, больше никто их не видит, даже мне не удалось, хотя в день прилета на Вимову планету набрался с ним до чертиков. В ту ночь, а точнее, под утро, Иолия тоном прокурора, измученного геморроем и неблагодарными подсудимыми, огласила свои права на мое ночное время, и больше я не проводил таких экспериментов. Проглотив в компании Вима Снарпа и Родроба энное количество взрывоопасных смесей и дождавшись, когда последняя порция сдетонирует не в желудке, а где‑то чуть выше кадыка, я отправлялся оправдывать подпись под брачным контрактом. И каждый раз завидовал Родробу, что наяда не умеет разговаривать, По утверждению Вима, Родроб выпадает в осадок ровно в четыре–тридцать, ни раньше, ни позже, и к возлюбленной попадает только благодаря нежной помощи стальных клешней робота–слуги. В последнее верю, потому что каждое утро вижу двухметровое, обросшее курчавой шерстью, безжизненное тело Родроба словно распятое на берегу бассейна, что в парке перед дворцом.

Вижу эту картину и сегодня утром. Рядом с Родробом наяда. Изогнувшись дугой, она завершает утренний туалет, вылизывая и перебирая зубами шерсть около хвоста. Время от времени наяда тыкается мордочкой в волосатую грудь Родроба, то ли проявляя нежные чувства, то ли сравнивая, у кого шерсть гуще. Боюсь, что сравнение будет не в ее пользу. Ладно, пусть милуются, а мне пора на физиологическую разминку накормить антистрахинов.

Путь мой по дворцу лежит мимо Снарпового кабинета, где хозяин, обычно, проводит истребление запасов винного погреба. Кабинет обставлен чучелами и обвешан фотографиями морских чудищ, особенно впечатляет одно зубасто–шипастая уродина, занимающая четверть комнаты. Напротив нее и сидит Вим Снарп. Не мудрено, что ему черти мерещатся.

— Привет, Вим!

Он нагрузился уже выше кадыка, поэтому рта не открывает, отделывается дружеским жестом руки.

— Не скучно одному?

В ответ его рука показывает на чучело рядом с уродиной. То, что там стояло, было настолько похоже на своего соседа, что я не сразу узнал в тем Тука. Эка он себя изуродовал! Если судить по габаритам, мой Санчо Пансо и Росинант в одном лице выпил ночью сразу за три лица. Сейчас выясним точнее.

— И на сколько уменьшилось за ночь твое наследство?

Вим безнадежно махнул рукой. Хотел впридачу выдавить из горла тихий, грустный, сожалеющий вздох, но вдруг громко и боевито икнул. Робот–слуга понял клич по–своему на столе появились еще две бутылки.

— Слушай, Вим, давай я взорву твою планету, а? Сразу станешь нормальным человеком — нищим и никому не нужным. Как тебе такой вариант?

— Никак, тоскливо промычал Вим. Во–первых, она застрахована на… тут он назвал такую цифру, что я присвистнул и подумал было, что передо мной сидит старший брат Леба Девкальда, мультимиллиардера. — А во–вторых, остаются наличные в нескольких банках. Ежегодных процентов с этих денег хватит на две таких планеты. В–третьих, есть небольшой золотой запас и что‑то еще в–четвертых.

Да, Виму Снарпу можно только посочувствовать. Это трагедия, когда вырастаешь в бедности, а к тридцати годам — в расцвет дерзости, честолюбия и предприимчивости — вдруг получаешь больше, чем мечтал, и без особых усилий. Не мудрено, что теперь мечтой Вима стала нищета.

— Ну, ладно, борись с богатством в одиночку, а мы с Туком прогуляемся.

— А я все равно не один. Тут эти… Вим проткнул пальцем воздух перед собой. Палец загнулся крючком, будто удерживал бублик. — Пить будешь?

— Когда вернусь, — ответил я.

— Не тебя спрашиваю…

Все ясно! Пора уводить Тука: он доверчивый, может принять за чистую монету. Или подыграть?

Я постучал по одной из костяных пластинок Тука, давая команду погонять непрошеных гостей. Видимо фаготекс вместе с алкоголем наглотался и чувства юмора, потому что выставил вперед два отростка и запрыгал по кабинету, напоминая ожившую вилку. Поймать кого‑то или что‑то ему не удалось, поэтому фаготекс замотылял в воздухе сразу десятком отростков, выгоняя чертей из кабинета. Я было расхохотался, но вполне серьезное и очень довольное выражение на лице Вима Снарпа остановило меня. Я попытался понять, кто из нас троих кого разыгрывает: мы с Туком Вима, они меня, Вим нас с Туком или Тук нас с Вимом. Получался любой вариант, кроме первого. Тьфу, черт! Кажется и я скоро начну кого‑нибудь гонять!

— Пойдем, Тук, бросай это грязное дело!

— Он уже закончил. Спасибо, Тук! — поблагодарил Вим. — Ваше здоровье! — провозгласил он и влил грамм сто здоровья в собственный желудок.

С таким наследством приходится Виму заботиться о себе, подумал я, садясь во флайер. Позади меня устроился Тук. Запашище от него, как от невыпаренной винной бочки, даже стрелки на приборном щитке поползли к противоположным концам циферблатов с пьяной стремительностью.

2

Земельная собственность, если можно так выразиться, представлена у Вима Снарпа маленькой и молодой по космическим меркам планетой. На семь восьмых она покрыта водой. Суша состоит из трех материков — два, приблизительно круглых, на полюсах, а один, похожий на огурец, вытянулся по экватору — и нескольких архипелагов. На полюсах жить слишком холодно, на экваторе — слишком жарко, поэтому первые два материка вообще не используются, а на третьем разбиты сельскохозяйственные угодья и построены заводы по переработке сельхозпродукции. Все автоматизированно и компьютеризировано, изготовленная продукция увозится беспилотными кораблями заказчикам на другие планеты, и Виму Снарпу остается только барыши подсчитывать. И пропивать их. Делает он это на самом большом из островов, расположенном чуть ближе к экватору, чем к южному полюсу, и на приличном расстоянии от всех трех материков. Остров этот похож на кратер огромного потухшего вулкана. По периметру его идут высокие и почти вертикально обрывающиеся в океан, островерхие горы, напоминая с высоты птичьего полета раззявленную акулью пасть. Внутри пасти, в западной ее части, находится небольшое озеро с темно–синей водой. На восток от озера остров постепенно повышается, и на идущих друг за другом террасах расположены несколько служебных построек, парк с бассейном и дворец. Озеро сообщается под землей с океаном, и в часы прилива вода подступает к служебным помещениям и бассейну. Сейчас как раз начался прилив, и, пропетая над озером, я успеваю заметить, что вода уже успела отвоевать часть суши, подбираясь к бассейну.

Зато океану не слишком везет. Он бьется валами о скалы чуть выше, чем пару часов назад, но ни на сантиметр не продвинулся вперед. Может поэтому поверхность его покрыта более светлыми, изогнутыми полосами, похожими на морщины гнева, собравшиеся на лбу рассерженного старика. Тень от флайера быстро скользит по ним, приближаясь к другому острову, круглому, пологому и покрытому зеленью. Растут на нем густая сочная трава, низкорослые кустарники с разноцветными ягодами и что‑то среднее между кустарником и деревьями — высокие гибкие стволы с маленькими круглыми листочками и беленькими цветами и желтыми ягодами, свисающими полуметровыми гроздьями. Стволы эти почти невозможно сломать или срубить, зато ягоды обсыпаются при малейшем прикосновении или сотрясении. Растительность острова служит пищей множеству птиц, мелких грызунов и крупных морских животных. Вспугнутые флайером, птицы взмывают в небо, а морские животные с ревом бросаются в воду, освобождая мне место для посадки. Флайер опускается чуть дальше досягаемости прилива, я выпрыгиваю из кабины и успеваю покричать вслед сдрейфившему стаду.

Но Прилетел я на остров не ради этих ленивых мирных животных. На острове обитают странные существа, я называю их летучими крысами или попрыгунчиками, потому что похожи одновременно и на крупных летучих мышей, и на лягушек. Длинное узкое тело их покрыто салатновой бородовчатой кожей, задние конечности чуть длиннее тела и мускулистые, а передние — маленькие, почти неразвитые и с перепонками, позволяющими летучим крысам планировать. А катапультой крысам служат гибкие стволы. Цепляясь задними конечностями за землю, они перехватывают передними ствол все выше и выше, наклоняя верхушку к траве, и в нужный момент позволяют стволам разогнуться и швырнуть себя на жертву. Жертвами служат морские животные, изредка — крупные птицы. На голове у попрыгунчика три острых шипа, по–видимому, выделяющие нервно–паралитический яд. Мне довелось видеть парализованную жертву. Животное из семейства ластоногих лежало неподвижно с открытыми глазами. Зрачки сужались и расширялись, однако тело словно задубело, не оживили его и мои пинки. Шкура на спине, чуть ниже шеи, была вспорота, в каждой их трех кровоточащих борозд копошилось по синевато–розовой личинке. Чем они питались — я не понял, но явно не мясом и не кровью животного. Через десять дней личинок уже не было в ранах, вместе с ними ушла и жизнь из неподвижного тела, которое сразу же стало добычей грызунов и насекомых. Жуткая смерть. Такая же участь ожидает и меня, если не отражу нападение попрыгунчика.

А вот и очередное предупреждение. В ложбинке с примятой, пожухшей травой копошились три личинки. Вели они себя так, словно пируют на теле жертвы, а тела как раз и не было. Понаблюдав за этими тварями и справившись с искушением разрядить в них пистолет, я пошел в гущу гибких стволов.

Теперь все мое тело превратилось в уши. Я слушал головой, руками, туловищем, ногами, но особенно — затылком. Удар нанесут сзади. Перед ударом послышится щелчок разогнувшегося ствола и иногда — тихая дробь обсыпавшихся ягод. У меня будут доли секунды, чтобы развернуться на звук и выстрелить в маленькую, движущуюся мишень. Промах равносилен смертному приговору, ведь найдут меня не скоро, никто не знает, где я отдыхаю. По официальной версии я летаю над океаном в прямо противоположном направлении, отрабатывая фигуры высшего пилотажа.

Впереди меня идет Тук. Он уже видел врага и теперь ковыляет на огромных задних лапах, помогая себе маленькими перепончатыми передними. Идет бесшумно, не задевая стволы. За него я спокоен: глаза и уши у фаготекса везде, а реакция лучше моей: один попрыгунчик уже размозжил голову о высунувшуюся навстречу ему костяную пластину. Шипы летучей крысы не сломались, но основаниями вылезли между задними конечностями.

Тишина‑то какая! Ни шелеста листьев, ни крика птиц, ни писка грызунов. И ни одного нападения. Если не случилась ожидаемая маленькая неприятность, значит жди большую.

Я взобрался на холм, настороженно огляделся. Тихой безжизненно. Небо чистое, никаких предвестий урагана. Океан тоже спокоен, накатывается на берег невысокими валами, неспеша отползает и снова накатывается. На горизонте синева океана слилась с голубизной неба, а посередине, между островом и горизонтом, вода изогнулась, будто на гладкой дороге неожиданно вспучились длинные поперечные кочки. Эти кочки медленно, однако с привораживающим упорством, подкрадывались к острову, и расстояние между кочками увеличивалось, а сами они вспучивались все выше. Красивое зрелище!..

И вдруг я понял. Нет, сначала почувствовал блаженство, вспрыснутое в тело накормленными антистрахинами, а потом уже угадал причину испуга. Пока я прикидывал расстояние от холма до флайера и от кочек до острова, пока подсчитывал и сравнивал время на преодоление обеих дистанций, страх успел накормить всех моих внутренних хищников и откладывался про запас, как жир, в клеточках моего тела: добежать до флайера не успею…

— Тук, за мной!

Я побежал к противоположному берегу, подальше от опасности. Мне нужны были пещера или расщелина. Фаготекс прикроет, он сильный, выдержит.

Цунами уже поднималось, словно привставало с коленей, на мелководье перед островом. Искрящаяся на солнце, с белопенной гривой вершина волны нависла над вершиной холма, с которого я сбежал, и ясно было, что никакое убежище не поможет против–такой силищи. Тем более, что укрыться было негде.

А цунами все подымалось и подымалось. Вздыбившись на высоту метров сорок, бесшумно наклонилось оно над островом, вот–вот рухнет, и тысячи тонн воды перемелют все, сдерут с острова шкуру — землю вместе с растительностью.

От воды меня могла спасти только вода. Надо было добежать до берега, а потом отплыть от него как можно дальше. На суше цунами — смерть, в воде — всего лишь высокая волна, которая плавно закинет тебя на свой горб и плавно опустит в ложбину позади себя.

Я успел добежать до полосы прибоя, когда услышал за спиной грохот рухнувшего небоскреба. Ноги мои вязли в воде, каждый шаг давался с трудом, а грохот все приближался и приближался. Вот я забрался в океан по колени, вот по пояс, вот нырнул. Вынырнув, успел сделать пару гребков — и грохот догнал меня и закрутил, как в центрифуге. Последним, что я запомнил, были горький вкус океанской воды и два темно–зеленых круга с красными ободками, вспыхнувшие у меня в мозгу…

3

— Фред, милый!

Голос Иолии. Значит, жив.

— Любимый мой, скажи что‑нибудь!

Какие слова! Раньше на вопрос любишь меня? она отвечала все, что угодно, кроме люблю. Видимо, мужу не положено слышать правду. Если это правда…

— Фред, ну, скажи что‑нибудь!

— Зачем?

Вдруг наступила такая тишина, что я подумал, будто голос жены — слуховая галлюцинация, и открыл глаза.

Иолия сидела рядом с кроватью, на которой покоилось мое забинтованное тело, и использовала свои огромные зеленые глазищи как поливальные установки. Поливала щеки. Слева от Иолии и чуть дальше от забинтованного тела стоял Вим Снарп с удивительно трезвым выражением лица. Держу пари на пустую бутылку, что последний стакан он принял не менее двух часов назад. Справа и еще дальше от кровати громоздился Родроб. Ну, у этого и в спокойном состоянии видок мрачноватый, а сейчас и вовсе траурный. Можно подумать, что любуется собственным телом, лежащим в гробу.

— Как дела, Родроб?

В ответ послышалось маловразумительное мычание.

— Что‑то случилось?

Допрос был настолько неожиданным, что Иолия и Вим позабыли о сочувствии мне и переключились на Родроба.

— Наяда пропала, — печально сообщил Снарп. — Цунами подняло уровень воды в озере до бассейна, наяда перебралась в озеро, а оттуда — в океан.

— Поздравляю с избавлением, Родроб, — вполне серьезно заявил я, но заметив выражение лица жены, поспешно добавил: — Не беспокойся, найдем ее. Вот немного подлечусь…

— Что значит — немного?! — возмущенно перебила Иолия. — Будешь лечиться, пока не выздоровеешь полностью!

— Слушаюсь, мой командир! — гаркнул я и попытался лечь по стойке смирно. — О–уу!.. — взвыл я от боли, пронзившей тело, точно от ног к голове прокатились внутри него все морские ежи, какие только есть на океанском дне.

— Вот видишь?! Я же говорила! — торжествующе заявила Иолия.

Я так и не понял, какое именно говорила она имеет в виду, но спорить бесполезно, потому что истина рождается в споре с умным, в споре с дураком рождаются неприятности, а в споре с женщиной — неприятности истины.

— Вы, — Иолия посмотрела на Вима и Родроба, — можете идти. Отвлекаете его от лечения.

Те выполнили ее распоряжение с такой покорностью, будто Иолия была их женой и очень давно. В комнате еще был Тук. Я ожидал, что и его выставят за дверь, ведь он сумеет отвлечь меня лучше, чем люди, за четыре года на Семиярусной карусели научился это делать. Нет, на Тука врачебные указания не распространились. Я даже заметил, что за дни моего беспамятства фаготекс умудрился сменить в Иолии неприязнь к нему на вполне дружеское отношение. Примерно так женщины относятся к оружию: лучше бы его выкинуть в мусор, но оно помогает мужчине, значит, надо осторожно взять его двумя пальцами и отнести в сухое про-. хладное место.

— Кстати, давно я здесь валяюсь?

— Четвертые сутки.

— Здорово… А как вы меня нашли?

— Флайер повредило цунами, сработала аварийная система, подала сигналы бедствия: мы нашли флайер под водой, метрах в трехстах от берега. А тебя — на берегу, ты лежал на спине фаготекса. Он закрыл тебя собой?

— Это бы не помогло. Меня утащило в океан, потерял сознание, вроде бы утонул.

— Значит он нашел тебя и притащил на берег? — Иолия посмотрела на фаготекса, как на бегемота, после долгих уговоров вставшего на задние лапы. — Умничка!

— Да, он спас меня, — подтвердил я, хотя это была половина правды, но остальное казалось слишком нереальный фантазией, родившейся в потерявшем сознание мозге. Я закрыл глаза и попытался поотчетливей вспомнить эту фантазию.

— Устал? Ну, отдыхай, я ухожу. — Она поцеловала меня в кончик носа, и я решил, что обязательно куплю ей собаку, чтобы было на кого тратить излишки эмоций. — Спи, Фред.

— Не называй меня Фредом, — попросил я, открыв глаза. — Это имя красиво звучит в устах судьи, но не в твоих.

— Оно не настоящее?

— Кажется, нет. Я уже перепутал, какие имена у меня настоящие, а какие — временные.

— Но хоть помнишь, как назвали родители?

— Нет, — соврал я.

Имя, данное мне родителями, выражало их представление о счастливой жизни, оно ассоциировалось с уютным — коттеджем посреди лужаек с подстриженной травой и деревьями, с семейными обедами, долгими и нудными, когда говорить, кроме погоды, больше не о чем, но все равно говорят и никто никого не слушает, со спокойной работой, которую ненавидят чуть меньше, чем своего начальника, и с отчаянным приключением раз в месяц — поездкой в компании таких же добропорядочных, подвыпивших семьянинов в самый дешевый бордель, где удивят проституток тяжестью на подъем и быстротой удовлетворения желаний. Моих родителей можно понять, ведь сотворили меня на планете Дегиз, где приключений было больше, чем достаточно, однако меня такое имя не устраивало, по крайней мере, сейчас.

— Как же тебя называть?

— Зови просто — Кинслер. — сказал я и добавил шутливо, — если рядом не будет блюстителей правопорядка.

— Хорошо, милый. Кинслер. — Она еще раз чмокнула меня в кончик носа (обязательно куплю собаку!) и вышла из комнаты.

Я закрыл глаза. Память вернула на остров, потом в центрифугу. Дальше был отрыв пленки. Следующая часть начиналась с солнца — оно слепило в глаза. Закроешь глаза — сразу появляются красные с зелеными ободками сигнальные огни жизни. Я точно помню, что не двигался, но каким‑то образом держался на воде. Фаготекса рядом не было, он — появится позже. Я покачивался на волнах, ноги свисали книзу, и я думал, не отхватит ли их какая‑нибудь острозубая погань. По моим прикидкам в океане найдутся желающие и на мои мосластые окорока. Поднять бы ноги повыше. Это, конечно, не спасет их, но хоть немного успокоит меня.

Поднять не удалось, потому что от мало–мальского движения тело пронизывала острая, до потери сознания, боль. Правда, я мог вертеть головой, и воспользовался этим, чтобы узнать, кто поддерживает меня снизу, не дает утонуть.

Вода была чистой, наполненной солнечными лучами, растворенными в океане и похожими на сильно разбавленное молоко. Кроме лучей подо мной ничего и никого не было. Оставалось предположить, что именно в этой точке океана плотность воды настолько высока, что моя тяжесть ей нипочем. Иначе придется предполагать что‑нибудь неправдоподобное. Как бы там ни было, а я вздохнул с облегчением: одной опасностью меньше. Оставалась вторая — нападение морских хищников. Я привык встречать опасности лицом, поэтому время от времени поворачивал голову на бок и всматривался в темноту на глубине.

И вскоре высмотрел. Ко мне приближалось толстое и недлинное существо с открытой, огромной пастью, похожее на бочку без крышки, но с хвостом и плавниками. Существо описало вокруг меня несколько кругов, постепенно сужая их. И не надоело ему плавать с открытой пастью?!

Наверное, надоело, потому что развернулось прямо на меня и атаковало снизу. Я прикинул, что войду в распахнутую, беззубую пасть не сгибаясь. Значит не будут рвать на куски — и на том спасибо!

Я задрыгал ногами, надеясь отбить у нападающего желание пообедать мной. И вовремя: поддержка вдруг исчезла, и я пошел ко дну, навстречу пасти. Пасть защелкнулась в дюйме от меня. Шершавое существо ободрало мне левое бедро и шлепнуло хвостом по спине, отчего я вылетел из воды. Вылетел здорово — метров на десять в высоту, точно не помню, потерял сознание, но когда очнулся, падать предстояло еще метров пять. Тогда и я заметил плававшего неподалеку фаготекса.

— Тук! — успел крикнуть я, не соображая, что фаготексу эти звуки ни о чем не говорят.

Ударившись об воду, я взвыл от боли и пошел ко дну, и вскоре почувствовал во рту горький вкус воды и увидел вспыхнувшие в мозгу два огонька смерти — зеленые с красными ободками. На этот раз меня спас Тук.

Но кто же спас меня в первый раз? В том, что этот кто‑то был, я теперь не сомневался.

4

Когда делать нечего, учись. Такое решение я принял во время первой отсидки. Чуть не сдурев от скуки, я составил распорядок дня, где большую часть времени занимали занятия по различнейшим наукам и видам спорта, и заставил себя придерживаться распорядка. Изучал все подряд, благо тюремное начальство поощряет тягу к знаниям. В итоге за четыре года я стал если не мастером, то подмастерьем во многих науках и кандидатом в мастера во многих видах спорта. К сожалению, океанология и ихтиология в этом списке не значились, точнее, я лишь мимоходом ознакомился с ними, потому что на втором ярусе не было водоемов с водой. Во время лечения я и решил восполнить этот пробел.

— Слушай, Вим, а кому раньше принадлежала планета? — поинтересовался я на следующее утро.

— Моему дядюшке по матери, — сообщил он, отхлебывая прямо из бутылки какую‑то дрянь с повышенным содержанием алкоголя. — Родственники считали его чудаком. При светлой голове и богатой предпринимательской жилке он сумел разработать ее лишь на четверть, если не меньше. И все благодаря своим капризам.

— Каким?

— Был помешан на океане, считал, что человечество должно жить под водой. Это, мол, идеальная среда для людей. Наверное, тяга к жидкостям у нас семейная, произнес он и отхлебнул из бутылки. — Все, что я сейчас имею, осталось после него. Такие же доли получили мои двоюродные брат и сестра. В свое время дядюшка сделал несколько открытий, которые до сих пор применяют в ракетостроении и почему‑то в фармакологии. Образовав с одним шустрым предпринимателем фирму, он наладил практическое использование своих изобретений, через пять лет выкупил долю компаньона, построил еще несколько заводов и через десять лет был едва ли не самым богатым человеком во Вселенной. А потом вдруг распродал все, купил эту планету, остальные деньги положил в банки и, перебравшись сюда, превратил планету в своеобразный отшельнический скит. И умер чудно: заранее сообщил день смерти и завещал развеять его прах над океаном.

— А чем он здесь занимался? — перевел я разговор поближе к нужной мне теме.

— Скорее всего, океаном. Ты же видел часть его коллекции в кабинете. Остальное в подвале под дворцом, несколько комнат забиты ящиками со всякой засушенной и заспиртованной дрянью. Подарил бы это все какому‑нибудь музею, но по завещанию не имею права. Кстати, имеются еще и какие‑то рукописи, картины, видеофильмы. Не хочешь посмотреть? — словно угадав мое желание, предложил Вим.

— Конечно, хочу.

— Выздоровеешь, покажу, где они лежат.

— Мне бы сейчас — объединить неприятное с бесполезным.

— Как хочешь, — пожав плечами, сказал Вим. Допив остатки жидкости из бутылки, он сунул ее за медицинский компьютер и тяжело поднялся из кресла. — Распоряжусь, чтобы принесли сюда.

Валяясь неделю в больничной койке под бдительным надзором Иолии, я пришел к выводу, что болезни созданы для того, чтобы мужчины оказывались по уши в долгу у женщин. Впрочем, единственная плата, которая им нужна в подобных случаях, — их собственная любовь к больному и… страдания, ведь одно без другого ничего не стоит. Ну, это я предоставлю ей с лихвой, особенно последнее. Заодно я изучил научное наследство Виминого дядюшки и знал теперь об океане не меньше какого‑нибудь седенького профессора с козлиной бородкой. У меня сложилось впечатление, что планета не так уж проста, как кажется. И это при том, что самой интересной информации не хватало, видимо была уничтожена дядюшкой. А может планета и проста, зато не простым было отношение к океану ее предыдущего владельца. Например, таочка с хвостом и плавниками, гуэт, числится врагом, хотя человечинкой брезгует, а чем питается неясно, а нодерб — зубасто–шипастая уродина, чучело которой стоит в кабинете, — схарчившей бы меня без раздумий, числился в стане друзей, видимо потому, что ест гуэтов и не давится. Но особенно заинтриговала меня одна карта океанского дна, исписанная непонятными мне условными обозначениями. Не смог их расшифровать и компьютер.

— Тебе эта карта ничего не говорит? — спросил я Вима.

— У меня врожденная глухота к подобному.

— Жаль! Мне бы хотелось, чтобы она заговорила. Для этого надо прогуляться по океанскому дну. У тебя нет желания совершить подводную прогулку по собственным владениям?

— Ни малейшего.

— А у меня есть. Подводную лодку, купленную для этого дела, я оставлю тебе на память.

— У меня такого добра навалом — целых две, могу подарить одну. Или обе.

— Ловлю на слове! — торопливо произнес я. — Дарить их мне не надо, а вот доверить на время — можешь.

Вим Снарп положил левую руку на горлышко бутылки, правую поднял как для клятвы и суровым голосом отчеканил:

— Доверяю.

— Послезавтра прокачусь за ней. Составишь компанию?

Он посмотрел на озеро за окном, на больничную койку, на бутылку.

— Не знаю… Если быстро вернемся…

Как всегда не вовремя, в комнату влетела Иолии и, услышав последнюю фразу, накинулась на меня:

— Куда это вы собрались? На что ты его подбиваешь?

— Причем здесь я?! Это Вим предлагает осмотреть на подводной лодке его планету, — отплатил я ему за нерешительность.

Иолия посмотрела на него так, что Вим стал зеленее бутылки, которую поднес ко рту. Обиженно похлопав ресницами, но не отказавшись от навязанной ему роли, отхлебнул для храбрости слоновью дозу и пролепетал:

— Да, хочу прокатить вас на подводной лодке — экзотика. Поедешь с нами?

— Мне хватает своей экзотики, — Иолия сделала в мою сторону жест, наводящий на мысль, что среди ее предков была как минимум дюжина прокуроров и не было ни одного адвоката.

— Мы поплывем на поиски наяды, — сообщил я. Сама же говорила, что Родроб умирает без нее, что на нем лица уже нет. Насколько я помню, лица у Родроба и раньше не было, только нос, усы и борода, а уже где‑то под бородой подразумевались глаза, рот и щеки. Впрочем, поручиться за их наличие я бы не решился.

Мой аргумент надломил непоколебимость Иолии. Любовь для женщины — оправдание любого преступления и даже благородного поступка. Иолия посмотрела на меня, затем на Вима, ожидая, что поколеблется в своем (моем!) намерении.

— Само собой, ты поплывешь с нами, — добавил я.

— Ну, если на поиски наяды, тогда я согласна, — решилась Иолия и стрельнула в Вима глазами — какая я, а?!

Вим отразил удар поднесенной ко рту бутылкой, причем отбивался до последней капли. Что‑то у него появилась дурная привычка допивать бутылки в моей комнате. Надо перебираться в другую, пока он выход не завалил.

5

Оказывается, один из домиков на берегу озера — вход в подземную гавань. Там мы увидели ошвартованные к стенке подводные лодки — девятиметровую однокорпусную водоизмещением тонн двадцать и пятидесятиметровый катамаран водоизмещением полторы тысячи тонн. Корпуса обеих лодок были покрыты веществом, похожим на резину, какое применяется чтобы не обнаружили гидролокаторы. От кого скрывался бывший владелец лодок — никто так и не догадался.

— Нанесли, значит нужно, — выдвинула Иолия самый весомый и самый спорный довод.

Возразить никто не отважился. И лодку выбрали без спора — большую. Запасов погрузили на нее на сотню кругосветных путешествий. Половину запасов составляли ящики со спиртным и наряды Иолии. Интересно, кому она собралась их демонстрировать?

— Ты когда‑нибудь водил подводную лодку? — как бы между прочим спросил Вим, когда мы с ним поднялись на ходовой мостик, расположенный в надстройке, соединяющей корпуса.

— Нет. Но я много чего делал, имея лишь смутное представление о том, как оно делается. В каждом современном средстве передвижения обязательно имеются три составные части — компьютер и две кнопки — Пуск и Стоп, — ответил я и показал эти кнопки на панели управления. — Больше мне ничего не надо знать, для всего остального есть он, — похлопал я по экрану компьютера. — Ну, что — все на борту, можно поднимать черный флаг?

— Опускать, — уточнил Вим Снарп. — Под водой флаг не нужен.

— Как сказать, — возразил я по привычке возражать всем и всегда и приказал: — Команде занять места согласно штатного расписания! — и сел в кресло перед пультом, так как был единственным членом команды, все остальные числились пассажирами.

Введя в компьютер дядюшкину карту, я дал команду идти в район, отмеченный наибольшим количеством условных обозначений.

— Отдать швартовы! Курс — океан! — приказал я самому себе и нажал кнопку Пуск.

Субмарина погрузилась в воду и медленно поплыла по узкому тоннелю в озеро. Я включил забортные прожектора. Косяк мелких рыбешек испуганно шарахнулся в разные стороны от двух лучей, направленных прямо по курсу, лишь одна пучеглазая и полосатая рыбина, похожая на раздавленный арбуз, проверила на прочность лобовой иллюминатор и только тогда уступила дорогу.

На мостик поднялись Иолия и Вим. Следом за ними пришлепал Тук. На этот раз он был похож на ежика, зачесанного на пробор. Где он успел увидеть такую мерзость?! Хоть к иллюминатору не подпускай!

Подводная лодка пересекла озеро. Перед нами появился второй тоннель, загороженный решеткой с крупными ячейками. Наяда протиснется в такую ячейку, значит искать ее надо в океане. Впрочем, она интересовала меня во вторую очередь. Сначала разберемся с планетой, а наяда подождет. Если ее до сих пор не сожрали, значит и через неделю не сожрут.

Решетка поднялась вверх, пропуская субмарину, и опустилась, едва мы прошли ее. В конце тоннеля была еще одна, сработавшая так же четко. Всё — мы в океане.

Тут живности было побольше и растительность погуще. Иолия и Вим прильнули к иллюминатору. Охи, ахи и ухтыхи слышались почти без перерыва. Даже Родроб позабыл о роли покинутого любовника и изобразил на физиономии подобие улыбки, по крайней мере, борода на уровне рта стала шире и выпуклей. А Тук, бедняжка, почернел от натуги, не успевая имитировать впервые увиденных рыб и животных. Хорошо, что нам не попался никто, больший по размерам, чем ходовой мостик. Чтобы очистить служебное помещение, я объявил:

— Пассажирам пора обедать. В кают–компании тоже есть иллюминатор.

Приманка не сработала.

— И не мешало бы выпить по рюмочке за отплытие.

В рядах зрителей наметилась трещина в лице Вима Снарпа.

— Что‑то у меня во рту пересохло, — сообщил я и шумно сглотнул слюну.

Вим сглотнул следом, похлопал по карманам, убеждаясь, что нет в них емкости с врагом здоровья, и решительно двинулся на штурм кают–компании. Я отстукал фаготексу команду идти за Вимом. За Туком потопал Родроб, потому что они братья по разуму и один без другого жить не могут. А может братья по количеству ума, и вдвоем составляют те самые два полушария, которыми отличается мозг нормальных размеров. За ними пошел я. Иолию не позвал: откажется из упрямства, а так — сама прибежит, ведь рыбам ее наряды до… до хвоста.

Открывая дверь в кают–компанию, я услышал за спиной торопливое постукивание каблучков. Из висевшей на стене икебаны я вытянул растение, больше других похожее на цветок, и приготовился вручить его, пока Иолия не открыла ротик иначе количество обвинений в невнимательности превысит допустимо возможную величину.

6

Извержение подводного вулкана я видел впервые. Находился он на юго–восточной конечности плато, которое было целью моих исследований. Красная лава, казалось, вытекала из клубов пара и пузырьков, рвущихся в поверхности океана. Лава быстро остывала, фиолетово–коричневыми подтеками застывала на склонах, напоминая любимое мною в детстве шоколадно–фруктовое мороженое. Иногда подтек обламывался и, утягивая за собой шлейф пузырьков, катился во впадину, окружавшую плато. Вот оказывается, кто прислал цунами на мою голову и на мое тело.

На мостике собрались все пассажиры. Наблюдали молча: зрелище, действительной, было захватывающим.

— Посмотрим со всех сторон?

Никто не возражал.

Я дал команду компьютеру обвести лодку вокруг вулкана. Какового же было мое удивление, когда субмарина, проплыв немного над плато, вдруг замерла, словно наткнулась на преграду. Я включил гидролокатор.

А ведь точно — преграда. Да еще какая! Она была собрана из прозрачных шестигранных щитов, и представляла из себя ангар или теплицу с высокими стенами и выпуклой крышей. Кажется, я где‑то видел подобное сооружение.

— Дядина работа. В кабинете стоял макет этой хибары, подтвердил Вим. — Я его куда‑то засунул, не помню куда.

— Пить надо меньше, посоветовала Иолия.

В ответ Вим наполнил ее и свою рюмки.

— За память! предложил он.

Иолия выпила быстрее Снарпа. Если так будет и дальше продолжаться, из нее получится достойная пара Виму Снарпу. Интересно, имеются на планете собаки?

— Давай обплывем вокруг, — насладившись напитком предложила Иолия.

Я дал команду компьютеру.

Сооружение было грандиозным, ограждало все плато, несколько сот квадратных миль. Внутри плавали всевозможнейшие рыбы, благо пищи — растительности — на плато, как на альпийском лугу. На одной из лужаек нежилось стадо гуэтов. Рты у всех были закрыты. Жаль, а то я хотел рассказать о последствиях моей встречи с цунами и с помощи живого экспоната пообразней описать эпизод, в котором чувствовал себя холодной закуской.

В одном месте стена сооружения была повреждена. Поработала здесь огромная глыба — обломок взорвавшегося вулкана. Пробоина была большой, субмарина пройдет.

— Проникнем внутрь?

— Спрашиваешь! — одновременно воскликнули Иолия и Вим.

Сходство их мыслей успокоило возникшую во мне ревность: чтобы получилась пара, кто‑то должен быть умнее.

Не успела подводная лодка втиснуться внутрь сооружения, как началось черт знает что — со всех сторон на лодку посыпались гидроакустические удары. У меня появилось впечатление, будто сижу в железной бочке, а несколько придурков вразнобой молотят по ней кувалдами. Теперь я понял, зачем прорезинен корпус лодки. Представляю, что бы творилось внутри ее, не будь этой защиты.

Из сооружения мы выскочили с такой скоростью, что едва не врезались в вулкан.

— Есть желающие повторить попытку?

Дружное молчание. Тишину нарушил фаготекс, защелкавший пластинами по палубе, улепетывая с ходового мостика. То ли надеется, что внизу будет не так шумно, то ли хочет быть поближе к вулкану, раскаленная лава согреет если не тело, так душу.

— Значит, дальше будем осматривать только снаружи, решил я.

Мы поплыли вокруг сооружения. Пробоин нигде больше не было. Зато в одном месте, там, где сооружение спускалось чуть ниже по склону и преграждало широкое ущелье, стена была собрана из прямоугольных щитов. Я посмотрел на карту. Напротив ущелья были нарисованы три закорючки. Я перерисовал их на экран компьютера.

Подводная лодка клюнула носом, прижимаясь ко дну ущелья, и пошла на сооружение. Щиты расступились, пропуская ее. Я не останавливал лодку, решил посидеть в железной бочке еще раз. Пока шли по ущелью, придурки с кувалдами не объявлялись, но едва выбрались на плато, как застучало громче, чем в первый наш визит. Я дал задний ход.

— Зачем же дядюшка соорудил все это? Чтобы время от времени наслаждаться грохотом? — спросил Вим.

— Ты же сам говорил, что он был со странностями.

— Вообще‑то да, но не думаю, что с такими… — он повертел в воздухе рукой, будто ощупывал словцо, каким хотел обозвать странности родственника. Словцо, видимо оказалось слишком шершавым, поэтому и не было вымолвлено. — Ну, что — на сегодня хватит? Пойдем промочим горло? — предложил Вим, убедившийся, что бутылка, которую он держал в руке, пуста. Бутылка, как и невымолвлевное словцо, была спрятана подальше — за компьютер. Подозреваю, что пить Вима Снарпа научил компьютер, которому теперь мстят пустыми бутылками.

— Идите, — ответил я. — У меня тут мыслишка появилась, хочу проверить.

Когда Иолия, Вим и Родроб ушли с ходового мостика, я перенес с карты на экран компьютера все пометки и обозначения. Затем набрал слово, написанное возле ущелья, и дал расшифровку — Вход. Через несколько секунд компьютер расшифровал остальные слова. Я прочел — и присвистнул.

7

— Друзья, нам предстоит небольшая работенка — надо срочно заделать пробоину в сооружении, — объявил я, заходя в кают–компанию.

— Зачем? — спросил Вим.

— Чтобы памятник твоему дядюшке стоял как можно дольше.

— А если серьезно?

— Пока не могу ответить: сам не все понял. Обещаю объяснить, когда вернемся домой.

— Придется поверить, — за всех согласился Вим. — А как и чем будем заделывать?

— В грузовом трюме я нашел несколько щитов и ремонтного робота. Ему надо помочь, иначе будет возиться часов десять. Пойдем вчетвером: я, Вим, Родроб и…

— …и я! — перебила Иолия.

—..и Тук, — закончил я. — Скафандров всего три, придется тебе остаться, присмотреть за лодкой, — добавил и я поцеловал надувшиеся Иолины губки, не давая высказаться.

Работали споро. Вим и Родроб таскали с лодки щиты, я подавал их роботу, а он приваривал взамен разбитых. Тук болтался без дела и мешал то мне, то Родробу. Я взяв его потому, что в каждом трудовом коллективе должен быть лодырь. Если не сачкует один, значит все работают плохо. В нашей же работе результат был довольно внушительным за час пробоина уменьшилась наполовину.

Я подал роботу очередной щит, обернулся к лодке — и увидел нодерба. Обнажив добрую сотню зубов и растопырив все шипы, он стремительно летел на Вима и Родроба, собираясь одним махом проглотить обоих. Ну и друзья у дядюшки! Имей такого друга — и врагов не надо!

— Вим, Родроб, сзади опасность! — крикнул я и нырнул ко дну, где лежало мое подводное ружье.

Когда опять повернулся к друзьям, стрелять уже было поздно. Нодербу больше понравился Вим, а у Вима зубастошипая уродина взаимной симпатии не вызвала, поэтому он пытался спрятаться за щит и отмахивался руками, как–будто это могло спасти. У меня свело скулы, когда представил, что сейчас будет: лохмотья скафандра, лишенные мяса кости, желтоватые шлейфы крови… И я не мог помочь, потому что мешали Родроб и Вим.

Нодерб выгнал Вима из‑за щита и кинулся на него, распахнув пасть. У самой жертвы он вдруг врезался во что‑то невидимое, чуть не переломился напополам и взмыл круто вверх. И раздвоился. Я чуть было не всадил по заряду каждому. Выстрелил все‑таки по настоящему, а в адрес фальшивого выругался; ох и допросится у меня фаготекс со своей дурацкой привычкой изображать всякую мразь!

Подстреленный нодерб плавно опустился на дно. Шипов на его теле было столько, что я еле нашел между ними гарпун. Заряд гарпуна парализующий, но слабенький, на час, не больше. Что ж, нам хватит этого времени. Я посмотрел на стало гуэтов внутри сооружения, на нодерба. Почему бы не поручить трудную работенку врагу? Особого желания слушать грохот у меня не было, а гуэтов надо выгнать из сооружения.

— Берите нодерба, — приказал я Виму и Родробу, — затащим его внутрь сооружения.

— Посадим в клетку и будем иметь собственный подводный зоопарк, да? — еще подрагивающим, но уже веселым голосом спросил Вим.

— Почти угадал, — ответил я, хватаясь за самый длинный шип.

На транспортировку нодерба и заделку второй половины пробоины ушло пятьдесят минут. Вернувшись на подводную лодку, я предложил всем собраться на ходовом мостике.

— Сейчас будет небольшое ужасное представление. Впечатлительные могут удалиться, — объявил я.

Предупреждение только подогрело интерес. Все расположились в креслах поудобней и потянулись к сандвичам. Меняется только мир, а людские страстишки вечны, подумал я, ожидая зрелища, и сам потянулся за хлебом.

Нодерб уже очухался. Медленно, словно боясь причинить себе боль, пошевелил плавниками и хвостом. Убедившись, что с телом все в порядке, вздыбил шипы и рванулся на стадо гуэтов. Первый был перекушен слету. Оставив его опускаться на дно, нодерб погнался за вторым. Через несколько минут по всему плато, напоминая дымящиеся костры, валялись истекающие кровью куски гуэтов. Нодерб вернулся к первой жертве, потухшей, и в два приема проглотил ее.

— Дальше будет не так интересно, — сообщил я. — Можно плыть домой.

— Как домой?! А наяда?! — возмутилась Иолия.

— Ах да! вспомнил я. — Ну, это мы быстро провернем.

Проведя подводную лодку ко входу в сооружение, я проник внутрь его, но дальше ущелья не поднимался. Нажав на пульте кнопку «Контакт», стал ждать ответ. В том, что он будет, не сомневался, иначе на пульте не было бы этой кнопки. На экране компьютера загорелось «Контакт установлен». Я ввел на экран изображение наяды. Минут пять не было ответа, и я уже хотел поменять способ передачи информации, но на экране загорелось «Лидирование». В космоплавании так называется следование за другим кораблем и применяется, когда выходит из строя навигационная аппаратура. Думаю, и здесь оно обозначает то же. Я нажал на пульте кнопку «Автоматическое управление», предоставив компьютеру самому выбирать за кем лидировать.

Подводная лодка выбралась задним ходом из сооружения, затем легла на курс, ведущий почти на наш остров, и быстро набрала скорость.

Через несколько часов, ранним утром, субмарина выползла носом на пляж маленького острова, похожего на тот, на котором мы украли наяду.

— Родроб, вылазь на берег и ищи свою красавицу. Когда она обычно приплывала к тебе на свидание?

— Как проснусь — в обед.

— Это ты к ней приходил, когда проснешься, а она — немного раньше, — возразил я. — Через часик–другой должна быть. Иди ищи.

Родроб сошел на берег, медленно побрел по пляжу. Вим Снарп с сомнением посмотрел на меня. Чтобы высказать сомнение, он отхлебнул для храбрости из бутылки. Видимо, — или сомнение было слишком велико, или храбрости в бутылке маловато, потому что Вим отхлебнул еще раз и только тогда решился:

— С чего ты взял, что она на этом острове? Чем он лучше соседних?

— Предлагаю пари. Если мы найдем ее здесь, ты не пьешь… ну, хотя бы трое суток — пожалею тебя.

— А если нет, ты пьешь со мной трое суток.

— Согласен.

Через два с половиной часа радостный вопль Родроба обрек Вима Снарпа на трое суток сухого закона, что, возможно, продлит его жизнь недели на три. Наследники Вима убьют меня, если когда‑нибудь узнают об этом. Ну, мне не привыкать к врагам.

8

Еще раз изучив материалы, оставленные Виминым дядюшкой, я обогатился не слишком большим количеством новых знаний. Кое‑что пришлось додумывать самому. Надеюсь, что сделал правильные выводы. Изложил я их на следующий после возвращения вечер. Мы собрались в кабинете Вима. Я уселся в любимое кресло хозяина, напротив чучела нодерба, с иезуитской улыбочкой потягивал из бокала неразбавленную продукцию, выгнанную из местных фруктов, и провозглашал тоном дедушки, объясняющего пятилетним внукам, откуда аисты приносят детей.

— На этой планете твой дядюшка нашел то, что искал разумную жизнь под водой, поэтому и бросил заниматься коммерцией, и перебрался сюда, чтобы изучить их получше. Предполагаю, что они не так разумны, как ему хотелось бы, иначе выбрались бы на сушу, но отступать он, как я догадываюсь, не любил и установил с ними контакт, став другом, а потом и членом их общества.

— А какие они из себя? Почему мы их не видели? спросила Иолия.

— А я их вижу, — сообщил Вим, жадно глядя на мой бокал и облизывая пересохшие губы. — Перед восходом солнца они часто бывают в кабинете.

— Вполне возможно. С некоторыми при белой горячке еще и не такое бывает, — съязвил я и отхлебнул с наслаждением из бокала. — Не обижайся, Вим, их действительно можно увидеть перед восходом солнца, особенно в холодные ночи. Эти существа представляют из себя какой‑то своеобразный вид энергетического поля, которое подзаряжается от рассеянного в воде солнечного света. В холодной среде они увеличивают расход энергии для поддержания постоянной температуры в… ну, будем говорить — в теле, уменьшаясь при этом в размере и увеличивая концентрацию энергии, и чуть светятся. Но заметно это только на суше.

— Зачем же тогда они забираются во дворец, где их могут обнаружить? — спросил Вим.

— Видишь ли, ночью они движутся в воде медленнее и чаще становятся жертвами гуэтов, которые занимают промежуточное положение между материальной и нематериальной жизнью, предпочитая кушать последнюю. Вот и приходится им отсиживаться на острове, а перед восходом солнца уходить в воду, потому что прямые солнечные лучи гибельны для них.

— Ну и жили бы себе на суше, прячась днем в пещеры.

— На нашем острове пещер на всех не хватит, а на остальных живут их сухопутные враги — попрыгунчики, как я их называю. Правда, эти не едят, а используют их как питательную среду для выкармливания личинок. Наш же остров твой дядюшка освободил от этой гадости, когда поселился здесь. Благодаря этому он и вышел на разумных обитателей океана. Наверное, он их тоже однажды утром увидел, но так как не злоупотреблял спиртным, то сразу понял, кто они.

— Значит, у меня нет белой горячки, — с самодовольным видом подытожил Вим услышанное.

— Будет.

— Еще двое суток трезвости — и обязательно будет.

— Поменьше надо спорить, — отпарировал я. — Но вернемся к твоему дядюшке. Ему, видимо, понравился образ жизни аборигенов, он настроил им по всему океану убежища с гидроакустической защитой, подобные тому, что мы видели, а потом и сам присоединился к ним. Секрет перевоплощения он, увы, унес с собой. Решил, что умный и сам догадается, как это сделать, а дуракам в его обществе делать нечего. Теперь его энергетическое поле, то есть душа, отделившись от бренного тела, живет под водой нематериальной жизнью, можно сказать, райской. Выходит, что твоя планета, Вим, и есть то самое место, где собираются души умерших и которое наши предки называли Раем. Поблагодари за это дядюшку. И, подозреваю, за то, что спас от нодерба. Даже если это сделал не он, то один из его, а значит и твоих, родственников. Когда они концентрируют энергию на малой площади, то становятся тверже любого из известных нам материальных тел.

— Благодарю! — произнес Вим и поклонился в пустой угол кабинета.

— И мы с Родробом поблагодарим. Он за то, что помогли найти наяду, а я за спасение в океане, — и я рассказал о том, как меня спасли первый раз.

Когда мы расходились из кабинета, Родроб ступал медленно и осторожно, точно боялся отдавить ногу какому‑нибудь невидимому аборигену.

— Смелее, Родроб, никакого вреда ты им не причинишь, даже если наступишь. А уж если они сконцентрируют энергию, то ее не пробьет и твоя голова, хотя до сих пор она пробивала все, что попадалось на ее пути! — посмеялся я.

Но в спальне мне стало не до смеха. Иолия взяла в руки по полотенцу и начала обмахивать ими кровать, будто сгоняла с нее мух. Действительно, а вдруг на кровать взобралось несколько штук этих, как их? Я не очень‑то расположен заниматься групповым сексом с женой. Тем более, мне пока неизвестно, как аборигены размножаются. Ну, как родится что‑нибудь непотребное?! Отцом ведь я буду числиться. Пришлось позвать Тука, он вроде бы видит бегающих по комнатам чертей.

Михаил Остроухов. Лунные рыцари

Фантастическая повесть

Ли Страйт был кавалеристом в армии северян. Его «конь» представлял собой огромного черного робота, который порядком поизносился за время своей долгой службы, но все еще продолжал считаться одним из лучших «коней» армии, потому что если Ли доводилось участвовать в атаке, робот всегда нес его впереди лавины отважных кавалеристов. И вообразите теперь, что это было за зрелище, когда по равнине, т, е. по дну лунного кратера неслись гигантскими скачками сотни черных машин, на хребте у которых сидели люди в скафандрах готовые погибнуть, но выполнить приказание своих командиров.

Война между северянами и южанами длилась уже не один год и влекла за собой неисчислимые жертвы и потери, причем никакие соглашения и мирные договоры не могли прекратить этой чудовищной бойни. В первую очередь потому, что каждая противоборствующая сторона надеялась в скором времени одержать верх и полностью завладеть луной. Такой надежде способствовало то, что чаша весов в руках фортуны постоянно колебалась, и часто успех той или иной стороны ставил противоположную на грань краха, ведь разрушение даже одного единственного завода по выработке кислорода приводило к гибели большей части зависящих от него людей.

Такая упорная борьба происходила в основном из‑за религиозных разногласий. Дело в том, что переселяясь на Луну представители 19–той мировой религии колонизировали, как правило, юг, а 25–той — север. Именно эти две религии, из всех тридцати восьми мировых, что были на Земле, отличались воинственностью и ярко выраженным миссионерским характером, поэтому ничего удивительного, что они поделили между собой сферы влияния на спутнике, а позже вступили друг с другом в смертельную схватку.

И вот теперь, на гигантских равнинах Луны они и соперничали за право властвовать в космосе безраздельно, ибо Луна была безусловно воротами в космос. Однако затяжная война во многом истощила те скудные запасы энергии и материалов, которые успели перебросить с Земли обе стороны, и противники будучи не в состоянии остановиться в этой войне, перешли на холодное оружие. И вместо танков на электрических батареях пересадили своих бойцов на малоэнергетичных землеройных роботов, выдав солдатам вместо лучевых пистолетов обыкновенные мечи. Эта перемена в оружии повлекла за собой и изменение в тактике боя. «Конников» теперь стали формировать в эскадроны, а из эскадронов создавать «конные» армии.

Но для того, чтобы удержаться на хребте бешено скачущего робота, была нужна большая физическая сила, поэтому парней в «кавалеристы» старались подбирать наиболее крупных и хорошо подготовленных. Ли Страйт как раз и отличался необыкновенной выносливостью и хорошей способностью к адаптации. И поэтому ему до сих пор удавалось выходить из многочисленных стычек живым и невредимым. Надо прямо сказать, что похвастаться этим мог далеко не каждый, вот почему Страйта так высоко ценили в штабе армии и часто поручали ему сложные и ответственные задания.

И сейчас, когда Ли шел к своему командиру Максиму Токареву после недельного отдыха на базе, он был внутренне готов к самым сложным операциям. Войдя в дверь, Ли сразу очутился перед столом Максима. В этот момент он почувствовал мягкое прикосновение к икрам ног, свидетельствующее, что сзади к нему подкатило автоматическое кресло, и даже не обернувшись, бравый «кавалерист» мягко опустился в него. Максим Токарев поднял лицо от стола, на котором он рассматривал служебные бумаги и дружелюбно сказал:

— Здравствуй, Ли, молодец, что быстро пришел. Мы решили забросить тебя для выполнения задания особой важности в тыл южан.

— Слава богу, а то я совсем замаялся от безделья, — ответил Ли.

— Теперь у тебя будет много работы. Перебежчики сообщили нам, что на левом фланге противника восстала большая крепость, гарнизон которой состоит из южан–сектантов, а их сильно поприжали в связи с военным временем Нам все это на руку. Но необходимо убедиться, что сведения, полученные нами, верны. За этим тебя и посылаю. Оденешь скафандр южан, в него мы вмонтируем минивидеокамеру, так, что я буду в курсе всего, что с тобой происходит, связь по рации, правда, на таком расстоянии держать нам не удасться, но это и не важно, главное, я убедюсь твоими как бы глазами, что все без обмана. И тогда я тут же брошу в атаку наши войска, южанам лишиться опорной крепости в тылу будет не сладко. Возможно это повлияет на весь ход войны.

— Представляю, что это будет за рубка, — весело воскликнул Ли, глаза которого при последних словах Токарева сразу загорелись.

— Ну ты что, мало в рубках побывал! У тебя задание посложнее, вот где себя проявить можно, не всякому доверят такое, — урезонил его Токарев.

— И все равно я бы в атаке поучаствовал, нет более пьянящего чувства, чем то, которое испытываешь, летя на полном скаку с мечом наголо.

— Ладно, Ли, я знаю, ты человек увлекающийся, думаю, это тебе и на этот раз поможет. Нам очень важно знать, не хитрость ли это противника с Узу, да, кстати, крепость называется Узу.

— А, знаю, ну что ж, можно действовать?!

— Да, вот еще. Я советовал бы тебе не брать на задание твоего компаньона, этого, как его? Джобера. Дело слишком серьезно, чтобы пускаться в путь с таким человеком.

— Ничего, он мне нужен, я ручаюсь за него, все будет хорошо.

— Ну, ладно, смотри, тебе виднее. Желаю тебе успеха.

— Спасибо, — ответил Ли и поднявшись отдал честь.

— Ну, давай, — попрощался Максим.

Ли развернулся и вышел из кабинета.

В коридоре он остановился перед зеркалом, внимательно посмотрел на свое худое с впалыми щеками лицо, на котором уже годы произвели разметку под будущие морщины, потрогал свой изящный нос, как будто поправляя его на лице и пошел быстрыми шагами в свой отсек. Его компаньон — Джобер уже был там и заправлял баллоны скафандров воздухом.

— Ну как? — спросил он, когда Ли появился на пороге.

— Мне дали задание пробраться в Узу, — ответил Ли.

— Как в Узу, — воскликнул Джобер, — я‑то надеялся, что мы только прогуляемся по передовой.

— Нет. На этот раз задание посложнее.

— Да ну их, эти сложные задания, в Узу мне совершенно не хочется.

— Едем, едем, это приказ.

— Тебе приказали, ты и езжай.

— Поедем, я тебя прошу.

— Определенно, из этого ничего хорошего не выйдет, — скривив губы произнес Джобер, но начал натягивать скафандр. Баллоны были уже почти полны, и Ли, не отключая подачи в них кислорода, тоже стал влезать в одежду лунян. Полностью облачившись в нее он снял со стены свой меч, проверенный не в одном бою и повесил его на широкий пояс.

— Ну что, ты готов? — обратился он по рации к Джоберу, — идем, если встретим какую‑нибудь неприятность, проскочим половину ее с разгону, главное разогнаться.

— Знаю я, какие неприятности, — огрызнулся в ответ на это замечание Джобер, — ну ладно, пойдем.

Компаньоны вышли из гардеробного отсека и двинулись к шлюзовой камере по отделанному светлым металлом коридору.

— На поверхности Луны в ангаре, почти рядом со входом в здание штаба, стояли землеройные роботы, иными словами «лошади» разведчиков. Ли направился к своему «скакуну» — огромной черной машине и легонечко постучал по его камере управления, на что черный робот приветливо скрипнул.

— Садимся? — спросил Джобер по рации, и голос его звучал еще более недовольно, чем во время их предшествующего разговора.

— Да, — ответил Ли и ловко вскинул свое мускулистое тело в высокопрочном скафандре в седло. Прямо перед ним была небольшая панель с кнопками и двумя рукоятками, которыми регулировались движения Сомерсетта (так звали «лошадь» Ли). Разведчик надавил синюю кнопку, и машина задрожала и послушно пошла иноходью из ангара, Джобер последовал примеру своего компаньона на коричнево–сером землерое по кличке «Крот», имевшем на пару ног больше, чем «лошадь» Ли, но отличавшимся большей длиной пробега без дозарядки.

Миновав наблюдательный пост северян, где были уже, видимо, предупреждены, что их останавливать нет необходимости, разведчики стали спускаться на дно кратера Равновесия, чтобы пройдя по дуге, держась возле его стенок, незаметно добраться до края, который контролировался уже армией противника и, поднявшись наверх, ехать уже прямо до города–крепости Узу.

Весь путь по дну кратера нужно было проделать как можно быстрее, ибо хоть они и скрывались за обломками лунных скал, лавируя между ними так, чтобы их не видели с берега южан, но все равно отблеск их скафандров мог быть замечен наблюдателями противника.

Много часов продолжалась их бешеная скачка, пока наконец они не достигли намеченной точки. В небольшой нише, после утомительного подъема компаньоны сделали свой первый и последний перед Узу привал, чтобы собраться с силами для решающего броска.

Ли ловко спрыгнул с Сомерсетта и тут же принялся нажимать кнопки на запястье левой руки, чтобы глотнуть из баллона с кислородом добрую порцию воздуха. Дело в том, что скафандры лунян были устроены так, что сами очищали воздух, которым дышал человек, и лунянин несколько земных суток мог существовать с фиксированным запасом кислорода находящемся только в скафандре, но при больших физических нагрузках или когда человеку приходилось подолгу размышлять он начинал глубже дышать и приборы уже не успевали очищать воздух, вот на этот случай луняне и брали с собой дополнительные баллоны. Добрый глоток кислорода был замечательным роскошеством во время длинного путешествия.

Сделав глубокий вдох, Ли сказал в переговорное устройство:

— Поспи немного, я покараулю, а через пару часов тебя раз бужу.

— Хорошо, — откликнулся Джобер и, спустившись с «Крота», проковылял к большому шороховатому камню. Повертевшись вокруг него, он наконец сел к камню спиной и замер. Ли тоже хотелось спать, но они так близко подошли к наблюдательным пунктам южан, что было крайне опасно никого не оставлять на посту. Если бы часовой вовремя заметил патрульный отряд, у них еще был бы шанс ускакать куда‑нибудь в ущелье или скрыться за выступом скалы, поэтому Ли пристально стал вглядываться в широкие лунные пространства открывающиеся перед ним.

Плато, которое им предстояло пересечь тянулось до кратера Аль–Баттани, и по нему во всех направлениях бежали гряды скал. Это радовало Ли, потому что можно было, как и прежде, лавируя между ними скрываться от взоров наблюдателей, находящихся справа и слева от разведчиков на расстоянии не более километра в куполообразных, окрашенных под цвет лунного грунта сооружениях, ощетинившихся бездействующими уже давно пушками.

Непосредственно под куполом находилась боевая площадка и кабины наводчиков, все остальные помещения располагались глубоко под землей: конюшни для землероев, комнаты для жилья, гауптвахта, штаб и т. д. Устройство этих пунктов Ли знал прекрасно, потому что детально изучил их в школе разведчиков. В принципе наблюдательный пункт был мощной и хорошо оборудованной крепостью, в то время, когда луняне еще пользовались лучевым оружием, но с переходом на мечи и копья судьбы войны стали решаться в открытом поле, и как только одна сторона высылала свои войска для диверсии, из наблюдательного пункта тут же выходили отборные эскадроны и неслись на перехват. Таким образом наблюдатели и южан и северян всегда были начеку, и кроме того, через каждые пять часов патрули проезжали вдоль всей прифронтовой полосы, высматривая лазутчиков. Поэтому Ли внимательно вглядывался в окружающие ландшафты, чтобы не проглядеть отряда южан, но все было гладко, уныло и однообразно.

Так прошло два часа дежурства Ли, и он разбудил своего компаньона, чувствуя, что больше ни секунды не может оставаться на ногах. Фигура Джобера зашевелилась, и через стекло шлема Ли увидел, как открылись его глаза и сонный взгляд бессмысленно уставился в звездное небо.

— Вставай, — сказал Ли по рации, — теперь моя очередь спать.

С этими словами он схватил Джобера за руку и рывком подтянул его к себе, а затем занял место своего компаньона, который так и остался стоять рядом с ним, неуклюже переминаясь с ноги на ногу. Но Ли больше не обращал на него внимания, он сразу погрузился в глубокий сон, и ничто больше не могло потревожить его, потому что он отключил рацию, и только грубые толчки Джобера, если бы что‑нибудь случилось, в состоянии были бы подействовать на него.

Так оно и случилось. Только открыв глаза после того, как почувствовал, что кто‑то теребит ему плечо, Ли увидел перед собой не продолговатое лицо Джобера, а круглое, расплывшееся лицо незнакомца, и тут же он заметил эмблему на рукаве скафандра этого человека, означавшую, что тот лейтенант армии южан. Тогда Ли понял, что произошло самое худшее: они попали в руки патрулю. Рассеяно оглянувшись кругом он увидел еще несколько патрульных, стоявших поблизости, но больше всего его шокировало то, что возле него также прислонившись к камню спиной спал, как ни в чем не бывало, Джобер. С проклятиями Ли вскочил и толкнул его обеими руками, от чего Джобер сначала завалился набок, а потом стал медленно подниматься. Когда же он наконец встал на ноги и можно было продолжать разбирательство, Ли уже овладел собой и решил, что не все еще потеряно. Ведь они тоже в форме южан и у них есть хорошая легенда, и поэтому можно попытаться ввести в заблуждение патрульных, в случае же если он задаст Джоберу взбучку, это явно не удастся.

Ли включил рацию и обратился с приветствием к лейтенанту южан.

— Добрый день, я ужасно рад вас видеть, хотел, чтобы и мой товарищ порадовался. Мы скакали с ним в наблюдательный пункт # 28 из резервной армии.

— Пункт # 28 на сорок километров западнее, а пункт # 12 вам не нужен? — ответил лейтенант скрипучим голосом.

— Нет, нам нужен двадцать восьмой, — произнес дружелюбно Ли.

— И все же вам придется завернуть в двенадцатый, — усмехнулся лейтенант, — отдохнете, приведете себя в порядок, Давайте сюда свои мечи, чтобы они вам не мешали.

— Спасибо за приглашение. Вот мой меч, — ответил Ли с деланной радостью, понимая, что другого выхода нет.

— Тогда прошу следовать за мной, — сказал не очень‑то радушно лейтенант, и Ли и Джобер пошли вместе с ним к «лошадям».

Через минуту маленький кортеж уже вынырнул из ниши и во весь опор помчался к ближайшему наблюдательному пункту. Возле его ворот располагалось множество навесов, под которыми южане укрывали землероев от попадания мелких метеоритов, когда отлучались на короткое время, однако на этот раз они повели свои машины в шлюзовую камеру, что весьма огорчило Ли, он понял, что теперь предстоит долгое разбирательство. Пока они спускались в лифте под землю, Ли мучительно думал, поменять ли ему легенду или оставить старую, которой, как было уже ясно, не очень то поверили. Но так ничего и не решив разведчик собрался действовать по обстоятельствам.

Дверца лифта открылась и луняне оказались в просторном помещении, стены которого занимали шкафы со скафандрами, а посередине зала стояли сотни землероев. Новоприбывшие добавили к ним своих «лошадей», причем Ли любовно потрепал на прощание своего видавшего виды Сомерсетта по камере управления и пошел снимать скафандр.

Когда он и Джобер управились с этой операцией, стянув с себя первую и вторую оболочку (вторую всегда одевали для страховки), они остались в легких спортивных костюмах, как впрочем и другие луняне.

— Идемте, — почти таким же трескучим, как если бы он говорил по рации голосом сказал лейтенант, взявший их в плен, и разведчики повинуясь приказу двинулись за ним по широкому коридору вглубь наблюдательного пункта. Дорога привела их к огромной белой двери, которая автоматически отворилась перед ними, и они войдя в нее, оказались в небольшой комнате, где происходило заседание высших командиров. За круглым столом стоявшем в центре сидело человек десять бритоголовых южан в белых костюмах.

— А! Лейтенант Отт! — воскликнул один из них с серьгой в ухе, — кого ты привел?

— Наши гости утверждают, что они ехали из резервной армии в наблюдательный пункт # 28, — ответил незамедлительно Отт.

— Какое у вас там было дело? — подозрительно спросил пучеглазый штабист, сидевший напротив вошедших.

— Мы должны были предупредить командира, чтобы он готовился к прибытию пополнения, — спокойно ответил Ли.

— Да, — проговорил как бы в раздумье военный с серьгой, — до 28–го пункта далековато, поди проверь. Рация на такое расстояние не действует. Энергии не хватает.

— Подожди, — прервал его пучеглазый, а кто генерал в вашей армии?

Ли прекрасно знал, кто генерал и открыл рот, чтобы сказать, но Джобер опередил его. Он вдруг весь покраснел и выкрикнул:

— Не знаю я, кто генерал.

— Отлично, — воскликнул пучеглазый, видимо, председательствовавший на этом совете, — уведите их. Северяне видно истощили свои людские ресурсы, коли таких в разведку посылают.

Ли ошарашенно глядел, на председателя и не мог произнести ни слова. Перед этим он только раз взглянул на Джобера, и глаза его вспыхнули огнем, который правда, тут исчез.

— Пойдемте, — произнес Отт, я отведу вас в камеру. У нас как раз освободилась одна. Казнили вчера несколько северян.

— Почему их казнили? — спросил с дрожью в голосе Джобер.

— Отказались работать на нас. Пойдемте, завтра вас как следует допросят.

Ли и Джобера отвели в камеру, которая находилась на самом нижнем этаже сооружения, кроме двух кроватей и маленького столика другой обстановки в ней не было, Когда Отт удалился, оставив наших героев вдвоем, Джобер сразу приблизился к Ли и несколько раз хлопнул рукой по карману его брюк:

— Ничего там у тебя съестного не завалялось? — спросил он.

Ли стрельнул в него взглядом, но тут же опустил глаза и сухо ответил: — Нет.

— Жаль, с искренним сожалением произнес Джобер и, отойдя в сторону, свалился на койку.

Ли тоже уселся на кровать и, обхватив голову руками, стал покачиваться из стороны в сторону. Он был в полном отчаянии, и никакие светлые мысли не посещали его, ибо находясь за крепкими запорами на глубине-20 метров от поверхности Луны, он чувствовал себя совершенно беспомощным.

— Эй! — вдруг окликнул его Джобер, — посмотри‑ка сюда.

Ли поднял взгляд от пола и увидел, что Джобер на коленями стоит на своей кровати и смотрит в какую‑то щель в стене.

— Гляди, гляди, — повторил Джобер, — кто‑то до нас здесь дырку провертел, я пальцем камушек тронул, он и отплыл.

Ли поднялся и, подойдя к кровати компаньона, тоже прильнул к щели, которую ему предоставил отпрянувший Джобер, и то что там он увидел сильно удивило его. За стеной их камеры находился большой освещенный зал поражающий своей великолепной отделкой. Трудно было даже представить, что такое роскошество существовало в обыкновенном наблюдательном пункте. Хрустальные люстры лили мягкий чарующий свет на скульптуры причудливой формы, стоявшие по углам, на картины искусной работы, вделанные в деревянные покрытия стен, причем покрытия были резными и сами собой представляли произведения искусства. Посреди зала стоял огромный аквариум, наполненный какой‑то красноватой жидкостью, а накрытые белоснежными скатертями столики, расположенные вокруг аквариума, говорили о том, что все здесь приготовлено для какого‑то торжества.

— Что это у них такое? — спросил Джобер.

— Трудно сказать, — ответил разведчик, — надо подождать, понаблюдать, возможно, мы вскоре разрешим для себя эту загадку.

— Да, мы разрешим? — произнес недоверчиво Джобер. — Дай посмотрю. Ого! Вот это да!

Через минуту Ли опять прильнул к адели и увидел на этот раз, что в зал из нескольких дверей стали входить люди — в белых хитонах и занимать места за столиками, другие люди в обыкновенных брюках и рубашках расставляли на столах кушанья и кубки для вина. Когда они закончили с этим и удалились, все оставшиеся встали и обратили свои взгляды к главному входу, будто ожидая чего‑то. И вот, в зал вошла женщина изумительной красоты. Сквозь прозрачное покрывало, которое было наброшено прямо на обнаженное тело, различалась безукоризненная божественная фигура, лицо же женщины вызывало желание лишь тихо стонать от восторга.

Однако Ли застонал еще и по другому поводу, он узнал в этой девушке свою возлюбленную. Несколько лет Ли добивался ее любви, и вот, когда казалось, девушка уже распахнула ему свое сердце, на поселение, где жила Церра — так звали возлюбленную Ли, напали южане и увели всех жителей в плен. Наш герой узнал об этом вернувшись с очередного задания, и его горю не было границ. Нет, он не стал огненным мстителем и безжалостным убийцей, этому помешали его религиозные убеждения, он только еще с большим рвением отдался служению богу и неукоснительно соблюдал все предписания и заповеди своей религии. Надежды встретить Церру у него не было почти никакой, и он старался забыть ее, но теперь, когда она предстала перед ним живая и невредимая, любовь с новой силой вспыхнула у него в груди.

Между тем Церра под восторженные возгласы южан подошла к аквариуму и сбросила с себя прозрачную накидку, ослепив всех присутствующих своей совершенной красотой. Тут же к аквариуму была поднесена служителями небольшая лестница, и Церра, ступая с удивительной грацией, не торопясь поднялась на самую верхнюю ступеньку, а оттуда смело прыгнула вниз так, что красная жидкость всколыхнулась и брызги полетели в разные стороны, оставляя на белоснежных хитонах южан розовые пятна.

Крик одобрения прокатился по залу, когда Церра полностью оказалась в аквариуме, оставив на поверхности только голову, Ли же в этот момент чуть не потерял сознание от ненависти к южанам, он еще продолжал наблюдать за этим спектаклем, но все происходящее было для него как в тумане.

Он увидел, что южане стали по очереди подходить к аквариуму и наполнять кубки, взятые со столиков, красной жидкостью, черпая ее через край. Наполненные кубки тут же опорожнились, причем процесс этот сопровождался бесстыдными и утробными звуками. Затем в зал вбежало еще несколько обнаженных девушек, и началось всеобщее веселье. Однако Ли больше не смотрел в отверстие, он, проклиная последними словами южан, пересел на свою кровать, правда и там разведчик не нашел себе покоя, потому что после каждого замечания Джобера, который провел в подглядывании весь вечер, его взбунтовавшееся воображение рисовало ему самые омерзительные картины. Ли так вымотался за эти несколько часов, что как только Джобер отпрянул от щели, объявив, что все кончилось, тут же рухнул на койку и заснул.

Сон сразу обрушился на него всей своей титанической громадой, но поспать как следует нашему герою так и не удалось. Примерно через полчаса дверь камеры тихо отворилась, и на пороге ее возникла Церра. Пробудившись Ли и Джобер смотрели на девушку круглыми глазами и ничего не понимали, но похоже было, что она тоже озадачена.

— Ли?! — удивленно воскликнула Церра после секунды молчания, — ты здесь!? А где мой брат Займит?!

— Церра, — едва выдохнул Ли, — я не знаю. Мы вчера попали в плен, и нас поместили в эту камеру.

— Но здесь же целый месяц сидел мой брат Займит, — произнесла девушка.

— Лейтенант Отт сказал, что вчера были казнены все те, кто сидел в этой камере за то, что они отказались сотрудничать с южанами, — вмешался Джобер.

— Что? — воскликнула девушка, — казнены?

— Да, видимо это так — грустно сказал Ли, — я тоже слышал об этом от Отта.

— Господи, — воскликнула Церра в отчаянии, я целый месяц готовила побег, и вот, за день до него моего брата казнили. Господи, за что мне такое наказание.

— Побег? — оживился Джобер, — нам тоже было бы неплохо бежать.

Церра удивленно посмотрела на него и, смахнув кончиками пальцев выкатившиеся у нее из глаз слезы, проговорила:

— Отсюда можно бежать, я проведу вас в пришлюзовый зал, если хотите — бегите.

— А ты? — воскликнул Ли.

— Зачем мне бежать, когда брат мой все равно уже мертв. У меня было предчувствие, что его казнили. Я могу свободно перемещаться по наблюдательному пункту, они (Церра кивнула наверх) мне это позволяют за то, что я во всем их слушаюсь. Вчера я видела в конце коридора процессию: кого‑то вели в черных капюшонах на казнь. Оказывается, это был мой брат, — заплакала, не сдержав слез Церра.

— Успокойся, Церра, — почти прокричал Ли, — мы убежим отсюда. Убежим вместе, потому что я ни за что не уйду без тебя.

— Бежим, — поддержал его Джобер, — нам нужно выбираться отсюда.

— Мы отомстим за твоего брата, и ты нам в этом поможешь, — сказал Ли.

— Ну, хорошо, бежим, — после некоторого раздумья ответила Церра, — пойдемте со мной.

И девушка, продолжая время от времени стирать пальцами слезы со щек, быстро–быстро пошла по коридору. Разведчики переглянулись и тоже не замедлили последовать за ней. Они добрались до лифта никого не встретив на своем пути, то ли потому, что Церра вела их там, где никто никогда не ходил, то ли обитатели наблюдательного пункта были заняты в этот момент какой‑то совместной деятельностью, однако и в том и другом случае, без сомнения, Церра все рассчитала, и они сели в лифт и поднялись в шлюзовый зал без всяких осложнений. Там они стали поспешно облачаться в свои скафандры, и когда с герметизацией было уже закончено, Ли не забыл порыскать по шкафам и отыскать себе оружие. Он нашел хороший, добротный меч, правда, к сожалению не свой, и прицепил его на пояс.

— Выводите «коней» в шлюзовую камеру, — сказала Церра по рации.

— Выводим, — ответил ей Ли и, подскочив к Сомерсетту, легонечко стукнул его по панели управления и привел в действие.

— Вперед, — сказал Ли радостным голосом, — вперед, Сомерсетт, за мной.

И повел своего верного спутника в шлюзовую камеру. За ним двинулись Церра и Джобер со своими «лошадьми». Дверцы камеры захлопнулись, и через минуту беглецы оказались уже на поверхности Луны. Яркое солнце заливало все окружающие ландшафты своими лучами, заставляя их радовать глаз, но не такими яркими красками, как это происходило на Земле, а особой игрой светотеней, что представляло собой не менее интересное зрелище. Беглецы невольно залюбовались открывавшимися им видами, но потом спохватились и, вскочив на «коней», понеслись по направлению к Узу, надеясь найти там спасение от неминуемой, как следовало ожидать, погони. Это был их единственный шанс, потому что на ровном днище кратера не стоило бы никакого труда обнаружить и догнать их прежде, чем они успеют приблизиться к берегу северян.

Ли скакал впереди и выбирал путь, Он хорошо изучил эту местность по рельефному глобусу Луны, да и в прежних своих разведках ему доводилось пересекать это всхолмленное плато. Временами он поглядывал в зеркальце, которое находилось на перчатке его скафандра, чтобы выяснить что происходит у него за спиной. Но пока все было спокойно, и он чувствовал прилив энергии, надеясь, что им удастся затеряться в этой пустыне.

Но надежды его были напрасны, когда в очередной раз он взглянул в зеркальце, то увидел на вершине гряды, с которой они только что спустились, трех всадников в белых скафандрах.

— Эй, — крикнул Ли в микрофон, — за нами погоня, Джобер, скачи с Церрой вправо по разлому до маленького кратера, что в конце, и ждите там меня, а я попытаюсь остановить этих. Если меня через полчаса не будет, то пробирайтесь в Узу сами, тут совсем немного осталось.

— Ли, — услышал он голос Церры, — может быть мы останемся с тобой.

— Нет, — ответил разведчик твердо, — вы будете только мешать мне.

— Ну, ладно, если так, догоняй нас быстрее. Удачи тебе.

Ли развернул своего Сомерсетта и остановился, смотря в зеркальце, как удаляются Церра и Джобер. Его задача была довольно сложной, выстоять против трех всадников, но Ли благодарил Бога, что их было только трое, видимо, погоня потеряла все же след и рассыпалась на мелкие отряды, чтобы таким образом выловить беглецов.

Ли вынул свой меч, потому что трое всадников были уже совсем рядом и готовились к нападению.

— Ну, что ж, давайте, — проговорил Ли сквозь зубы и погнал своего верного «коня» им навстречу. Всеми. четырьмя парами ног Сомерсетт рыл лунный грунт и поднял смерч пыли — так резко он ринулся в атаку.

Первый южанин поспешил с ударом, и меч его пронесся в сантиметре от скафандра Ли, так и не задев его. Понятно, что если бы он разрезал внешнюю оболочку и хоть чуть–чуть зацепил внутреннюю, Ли моментально превратился бы в ледяную куклу, но как раз в куклу превратился первый нападающий, потому что разведчик проколол ему правый бок.

Труп южанина тут–же слетел с «лошади» на грунт. Двое других противников Ли пронеслись мимо него, потому что на такой скорости не смогли резко затормозить. Ли дружелюбно хлопнул своего верного Сомерсетта по панели управления, и тот послушно развернувшись помчался вслед за вражескими «конниками». Те тоже стали разворачиваться и в этот момент Ли столкнулся с еще одним из них. Южанин рубанул изо всех сил мечом, но разведчик успел подставить под удар свой клинок, а затем резким движением вогнал кончик меча между шлемом и скафандром южанина, от чего противник его моментально отправился в царство мертвых. Теперь оставался последний из преследователей. К тому времени, как Ли разделался с его товарищами он развернул «коня» и во весь опор мчался на отважного северянина, намереваясь всей своей массой повалить Ли вместе с «лошадью». Но разведчик, надавив на «шее» Сомерсетта кнопку «обратный ход с разворотом», успел встретиться с южанином лицом к лицу. Хотя это и не предотвратило столкновение, но дало некоторые преимущества Ли в схватке, он сумел эфесом меча разбить стекло в шлеме у нападающего, когда они оказались уже не на таком расстоянии, что рубить и колоть не представлялось никакой возможности.

В результате сражения три южанина были уничтожены, а Ли остался цел и невредим, хотя тоже понес потери, т. к. Сомерсетт оказался сильно покореженным, но все‑таки не до такой степени, чтобы на нем нельзя было продолжать путь. Воспользовавшись этим, Ли помчался вдогонку за Джобером и Церрой, именно по тому маршруту, который описывал своему компаньону. Проехав по разлому, ведущему влево от края гряды, он очутился в маленьком кратере, и каково же было его удивление, когда он там никого не обнаружил.

Ли торопливо взглянул на часы, которые тоже были укреплены на его перчатке. С того момента, как Джобер и Церра покинули его прошло не более как пятнадцать минут, тем не менее на месте их не было.

Ли остановил Сомерсетта и огляделся: ничто не указывало на то, что здесь происходила какая‑нибудь схватка, и оставалось предположить только одно: его спутники неожиданно чего‑то испугались и были вынуждены поспешно бежать отсюда. Ли взобрался на край кратера в единственном покатом месте, где можно было въехать, еще раз огляделся и направил Сомерсетта в сторону Узу. Наш герой стремительно взлетал на своем восьминогом «мустанге» на гребни насыпей и также стремительно скатывался вниз, стремясь добраться до крепости как можно быстрей. Но когда разведчик перевалил через очередную гряду, он вдруг неожиданно увидел «лошадей» Джобера и Церры неподвижно стоявших в одном из малых кратеров. Чуть повыше в скале виднелось небольшое отверстие–вход в пещеру. Ли знал много легенд про эти страшные лунные пещеры, и поэтому по коже у него побежали мурашки, едва лишь он сообразил, что Джобер и Церра в силу каких‑то обстоятельств вынужденны были уйти с поверхности в полный мрак и ужас. Ли окинул взглядом однообразный лунный ландшафт совершенно пустынный и унылый, соскочил с Сомерсетта и двинулся к пещере.

У каждого лунянина на скафандре был маленький фонарик, позволявший разогнать темноту на расстоянии десяти шагов, и разведчик включил его нажатием кнопки на запястье левой руки. Слабый лучик света заскользил по своду пещеры и по ее покатому полу, обозначая трещины и выступы, и Ли более менее уверенно зашагал вперед, держа свой меч наготове. Естественно, он не слышал своих шагов, но инерция сознания создавала ему иллюзию, что он гулко ступает по камням и привлекает этим к себе внимание. Ведь ему было известно, что в пещерах есть кого бояться. Дело в том, что в толще горных пород с давних времен происходили замедленные химические реакции, в результате которых выделялось тепло, но кроме этого в самых глубинах пещер образовывался кислород и азот, и таким образом, в недрах гор создавалась атмосфера, пригодная для дыхания, правда, воздух был настолько разрежен, что нормальный человек без скафандра быстро терял сознание. Однако в этом тоскливом мире обитали существа очень похожие на людей, только с серой кожей и приспособленными хорошо видеть в полумраке глазами. Эти существа как‑то умудрялись поддерживать свою жизнь, питаясь лишайниками, мхами и насекомыми, которых было много в подземелье. Первые исследователи Луны пытались наладить с ними контакт, потому что существа, которых звали Гругру, имели свою общественную организацию, язык и делали примитивные каменные топоры. Однако, хотя язык удалось понять очень легко, это не способствовало налаживанию отношений. Миссия людей натолкнулась на упорное сопротивление аборигенов. И после того, как в пещерах пропало несколько экспедиций, луняне совсем махнули на них рукой, окружив мир пещер леденящими кровь легендами.

Все это отлично знал Ли, но у него не было другого выхода, и поэтому он двинулся в глубь пещер. Он делал поворот за поворотом, отмечая на маленьком ручном компьютере путь, чтобы пользуясь этими заметками вернуться обратно, если возникнет такая необходимость. К счастью, разведчику не нужно было выбирать дороги, потому что туннель нигде не разветвлялся. И Ли шел все дальше и дальше, пока наконец после нескольких часов размеренного движения не наткнулся на скафандры Церры и Джобера. Эта находка говорила о том, что в этом месте уже можно было дышать, и поэтому девушка и его компаньон сняли с себя скафандры, или их заставили снять.

Тогда Ли тоже освободился от своего облачения, правда, в тот момент, когда он разгерметизировал свой шлем, он чуть не задохнулся, из‑за присутствия в воздухе каких‑то вредных примесей, но постепенно Ли пришел в себя и, подхватив свой меч и два баллона с кислородом, двинулся дальше.

В фонарике больше не было необходимости, потому что повсюду в пещере разливался мягкий фосфоресцирующий свет, видимо, от гниющих растений, и его было вполне достаточно, чтобы видеть. Ли шел до тех пор, пока за очередным поворотом перед ним не открылся обширный пещерный зал, наполненный зеленоватым свечением. Разведчик сделал еще шаг и замер как вкопанный, пораженный картиной, которая перед ним открылась. Он увидел посреди зала привязанную к каменному кресту совершенно обнаженную Церру, а вокруг нее суетился рой Гругру.

Маленькие худенькие серокожие существа высоко подпрыгивали вверх, выкрикивали какие‑то слова и старались коснуться своими ручками Церриной кожи. Несчастная девушка стояла склонив голову набок и казалась совсем без сознания. Ли бросился за выступ скалы, чтобы изготовиться к атаке, но неожиданно наткнулся там на Джобера.

— Как ты здесь очутился? — быстро спросил Ли, упав рядом с ним на камни.

— Я, я… — ответил ему Джобер шепотом, — хотел провести Церру до Узу пещерами, но мы заблудились и попали в плен к гругрузцам. Меня они не тронули, а Церру притащили сюда, а я уж за ней прокрался.

— Я же просил тебя беречь ее, — зашипел в злобе Ли, но вдруг несколько раз судорожно вздохнул и уже более спокойно продолжал: — А ты убежал.

— Мы заблудились, — прохныкал Джобер, — я не виноват.

— Ладно, что‑нибудь придумаем. Что‑то этих ребят здесь многовато, — сказал Ли и приподнялся на локтях, чтобы взглянуть, что происходит в центре зала. В этот момент Джобер. заметил баллоны с воздухом, принесенные Ли, и сделал жадное движение к ним, но Ли рукой резко отстранил его.

— Стой, — сказал он, — воздух надо беречь, еще пригодится.

— Зачем, зачем? — прохрипел Джобер как будто задыхаясь, хотя вполне возможно, что он задыхался, только от злобы.

— Зачем? — переспросил его Ли, но ответить разведчик так и не успел, потому что пещеру огласил страшный рев, принадлежавший какому‑то чудовищу, ибо только оно могло так густо насытить звук своего голоса нотами жестокости, гнева и ярости. Ли посмотрел в ту сторону откуда раздался рев и увидел, как из бокового туннеля в другом конце зала выползает огромная жаба такой величины, что свободно могла бы при желании откусить у человека голову. Глаза ее были налиты кровью, а изо рта торчала пара здоровенных клыков. Чудовище медленно продвигалось к Церре и собиралось по всей видимости сожрать девушку. Гругрузцы же, как только раздался первый вопль, пустились наутек и ничто теперь не мешало жабе расправиться со своей жертвой. Но Ли не дал ей этого сделать, он схватил меч и один из баллонов и бросился к кресту. Жаба была еще в нескольких метрах от девушки, когда разведчик судорожными рывками отвернул вентиль и пустил струю кислорода Церре в лицо. Это возымело свое действие, и девушка ожила. Но тут Ли услышал рычание жабы за спиной, и ему ничего не оставалось, как уронить баллон на землю и, взявшись за меч, развернуться лицом к врагу.

В голове у нашего героя шумело из‑за недостатка кислорода, но он собрался с силами и нанес жабе удар прямо между выпученных глаз. Но меч не причинил чудовищу особого вреда. Хотя зелено–бурая кровь хлынула из раны широким потоком, казалось жаба этого не заметила. Прыгнув вперед она щелкнула зубами и вырвала клок кожи на ноге Ли, потому что как тот не пытался увернуться, но все же не смог этого сделать. Однако разведчик был еще боеспособен, и он с размаху вонзил свой меч в шею чудовища, но тот опять мало повредил жабе. С торчащим в шее мечом она готовилась к новому прыжку, и единственное что оставалось Ли, это пятиться назад, чтобы прикрыть своим телом Церру. Но вдруг, благодаря вмешательству свыше, какие‑то маленькие черные зверьки пришли на помощь Ли, они, как бешеные черти, повыскакивали из темных углов пещеры и набросились со всех сторон на жабу, видимо, привлеченные запахом и видом ее крови. Кровь же человека, по всей вероятности, была им не знакома, и поэтому Ли избежал участи быть растерзанным этими черными, скачущими пиявками. Тогда как чудовище, с которым боролся Ли, недолго сопротивлялось бешеному натиску зверьков и через минуту оно уже запрыгало на месте и со страшным ревом распласталось на земле.

Ли пошатываясь и то и дело хватая себя рукой за грудь подошел к поверженному врагу и вырвал из него свой меч, а потом той же неровной походкой вернулся к кресту и быстро перерубил все веревки, что связывали Церру. Девушка почти без чувств упала ему на руки, и Ли сам чуть не потерял сознание от прикосновения к ее прохладному, гибкому и обворожительному телу. Но все же он собрал волю в кулак и подхватив свою любимую, понес ее к скале, за которой укрывался Джобер, спеша дать подышать Церре из оставшегося баллона. Но когда они подковыляли к камням, то Ли с ужасом увидел, что его надеждам не суждено сбыться, потому что Джобер сам дышал из баллона, и, как указывал датчик, воздух в нем был уже почти на исходе.

Ли стоял и тупо смотрел на Джобера, слабо улыбаясь. В этот момент Церра, снова пришедшая в себя, открыла глаза и, заметив улыбку нашего героя, недоуменно спросила:

— Чего ты улыбаешься?

— Он выпил весь наш воздух, — и немного помедлив, добавил: — Но может быть нам все же удастся добраться до скафандров. Пойдем. И он двинулся, ведя Церру за руку, в темнеющее отверстие туннеля, но вдруг остановился, почувствовав, что Джобер за ними не идет, и крикнул:

— Эй, чего ты расселся, пойдем, пропадешь!

Джобер с выражением благодарности на лице вскочил на ноги и побежал вслед за ними!

— Ли, зачем ты зовешь его, он же опять тебя подведет, — произнесла тихо Церра.

— Ничего, — ответил Ли, — так нужно. Пошли.

И они поспешили дальше, пошатываясь и спотыкаясь, но все же довольно быстро продвигаясь вперед. Дорогу до скафандра Ли помнил хорошо и поэтому не боялся заблудиться, в дальнейшем же он надеялся на помощь своего ручного компьютера. Возможно на Земле раненные и обессиленные они не в состоянии были бы пройти по пещере необходимой сотни шагов, но на Луне, где сила тяжести меньше, это им удалось. Три скафандра лежали в таком же положении, как их и оставили, и Ли приготовился уже было нырнуть в свой, но в это время услышал за спиной нарастающий гул. Разведчик повернулся туда, откуда они пришли и стал внимательно вглядываться в полумрак коридора, пока не разглядел толпу гругрузцев. Аборигены неслись вперед, размахивая палицами и каменными топорами, и Ли понял, что ему снова придется принять сейчас бой, чтобы дать возможность Церре и Джоберу закончить одевание скафандров и уйти туда, где даже для гругрузцев воздуха было мало.

Толпа серокожих существ налетела подобно шквалу, но Ли повел своим мечом и тоже поднял легкий ветерок, который, на удивление, вдруг пересилил шквал, и гругрузцы растеклись по полу, потолку и стенам, как жидкое масло. Они повисли над Ли, они залили ему ноги, придвинулись с боков, но дальше черты, ограниченной мечом Ли, они не продвинулись. Ли рубил своим клинком направо и налево и сумел сдержать их первый наступательный порыв. Конечно, если бы бой происходил в подземном зале, то аборигены бы просто задавили Ли, взяв в кольцо, но в тесноте туннеля у разведчика были свои преимущества, по крайней мере, он не опасался за свой тыл, и более того, ждал оттуда поддержки.

Один раз обернувшись назад он увидел, что Джобер и Церра были уже в скафандрах, и Ли надеялся, что Джобер сменит его в сдерживании наседавших врагов, пока он тоже оденется, но когда разведчик обернулся еще раз, то обнаружил, что его компаньон быстрыми шагами удаляется от места сражения, а Церра в нерешительности стоит над скафандром Ли.

Вихрь мыслей пронесся в голове у нашего героя, но, в принципе, ему нужно было только выбирать: отступать ли вслед за Джобером и задохнуться из‑за недостатка воздуха или биться с гругрузцами до тех пор, пока руки и ноги не изменят ему. Ли не знал что делать и продолжал отчаянно отбиваться. Вдруг он почувствовал, что Церра стала рядом с ним и что‑то показывает ему знаками. Через секунду Ли понял, что она просит у него меч. Какое‑то мгновение наш герой колебался, но потом все же отдал девушке свое оружие, а сам стал в спешке натягивать скафандр,

Однако, как только аборигены увидели, что перед ними теперь неповоротливый и слабый противник, они с новой силой ринулись в бой. К счастью, у Церры сохранились баллоны с запасным кислородом, и она могла дышать добротным воздухом, что придавало ей энергии. Девушка отразила две атаки, но на третьей отступила на несколько шагов назад, правда, к тому времени Ли уже, побив все рекорды по одеванию, облачился полностью в скафандр. Сейчас отступать было уже не страшно, тем более Ли, перехватив меч у Церры, стал вращать им с такой скоростью, что гругрузцы полетели на землю, как камни с горы во время обвала.

— Благодарю, — сказал Ли по рации, — ты спасла мне жизнь.

— Взаимно, — ответила девушка, — но как нам найти выход из пещеры?

— Мой компьютер нам поможет. Идем за мной.

Через пару минут они вступили в область настолько мало насыщенную кислородом, что преследователи вынуждены были оставить их в покое, и они уже не пятясь могли быстро двинуться в том направлении, в котором убежал Джобер.

Так как они находились где‑то совсем рядом с Узу, было вполне вероятно, что им удасться проникнуть в нее каким‑нибудь подземным ходом, что и собирался сделать Джобер, затащив в этот лабиринт Церру. Причем Джобер знал, что путь существует, но не знал каков он, а Ли знал, но приблизительно и руководствуясь скорее чутьем, чем точным знанием, разведчик повел свою спутницу по мрачным коридорам вперед.

Состояние Ли к тому времени чрезвычайно ухудшилось, потому что устройство по очищению воздуха более менее хорошо работало при условии, если вначале в скафандр был забран чистый и свежий воздух. Теперь же Ли одевался в свой костюм в слабой воздушной атмосфере и дышать ему приходилось дьявольской газовой смесью.

— Что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь? — сказала Церра по рации, заметив, что Ли начинает отставать, — возьми один мой баллон, он освежит тебя.

— Спасибо, — откликнулся Ли, — но тебе ведь тоже нужен свежий воздух.

— У меня уже освежился, — ответила Церра и перевесила один из баллонов на скафандр Ли. Разведчик пару раз глубоко вздохнул, и кислород ворвался в его легкие, скакнул в кровь, вместе с ней разлился по всему телу, освобождая энергию из мышц, и, по сути дела переродил Ли заново.

— Спасибо, — промолвил Ли, — ты спасла меня сегодня во второй раз.

— Я поступила, как любой человек на моем месте, кроме вот этого… твоего… даже не знаю, как назвать.

— Ты говоришь так отрешенно, — произнес Ли, пропуская мимо ушей окончание фразы, — неужели ты забыла все, что было между нами, Церра. Я же до сих пор тебя люблю, я сходил с ума, когда ты попала в плен, но я ведь ничего не мог сделать, чтобы тебя спасти,

— Я знаю, — безучастно ответила Церра.

— Послушай, пока мы одни, ответь мне, — стал вдруг говорить отрывисто Ли, — ты тосковала по мне?

— Ха, — воскликнула Церра, в свою очередь, не обращая внимание на окончание фразы, — пока мы одни? Ты имеешь в виду, что снова будешь разыскивать своего друга? Зачем, зачем тебе он?

— Мы не будем его разыскивать, но если он повстречается нам, то, конечно, пойдет с нами. Но ты не ответила мне. Скажи, ты ведь вспоминала обо мне? — повторил Ли.

— Знаешь, не будем говорить об этом, мне сейчас не до этого, я очень переживаю смерть брата, — ответила Церра.

— Да, конечно, — произнес Ли, — когда мы вернемся к своим, мы поговорим.

И с этими словами он быстро двинулся дальше по коридору так, что теперь Церра отставала от него. Они прошли по извилистому туннелю еще несколько сот метров, когда вдруг заметили впереди электрический свет, который мог означать только одно, что они попали каким‑то образом на подземный сторожевой пост узцев. Вообще‑то именно его они и искали, но вместе с тем за этим постом ждала их неизвестность, и чувство невольного страха охватило их души.

— Ну, делать нечего, — сказал Ли, — сейчас узнаем восстала ли Уза или нет. Пошли. Пошли.

Разведчик храбро вступил в круг света и направился к шлюзовой камере, и тут же его окружило множество воинов в скафандрах, причем малиновые полоски на левом рукаве у них были спороты. По этому признаку Ли и догадался, что восстание в Узу произошло, но лично ему от этого. было мало выгоды.

— А! Богоотступники, — услышал он по рации слова предводителя узцев, — попались! Диверсанты проклятые! Диверсанты! Ваш товарищ уже признался, — кивнул он на стоящего в стороне Джобера.

Ли посмотрел в ту сторону, потом на стоявшую рядом Церру и спокойно отстегнув с пояса меч, передал его начальнику узцев, понимая что переубеждать его сейчас не имеет смысла. Оставалось перенести объяснения до более подходящих времен.

Ли, Церру и Джобера подняли в лифте в зал, где они могли освободиться от скафандров. Здесь же им подыскали подходящую одежду, что пришлось весьма кстати, особенно для Церры. После этой процедуры пленники были препровождены в отведенную им камеру, находящуюся на третьем этаже главной башни. С этой высоты хорошо просматривалась сквозь иллюминатор равнина перед стенами цитадели. Все пространство ее занимали крупные металлические палатки, принадлежавшие к осаждающей крепость армии южан. Рядом с палатками прохаживались часовые в скафандрах, большинство же солдат отдыхало внутри, так как в палатках была создана искусственная воздушная атмосфера. Сил под стенами крепости собралось значительно больше, чем их было у восставших, но мощные оборонительные сооружения что‑нибудь да значили. Ли был полон оптимизма и с нетерпением ждал разговора с начальником узцев.

— Ну как ты? — спросил он весело Джобера, когда они остались в камере втроем.

— Как? Ты еще спрашиваешь. Сам затащил меня сюда и еще спрашивает?

— Ты же сам согласился идти в разведку?

— Нет, ты меня затащил, — настаивал Джобер.

Ли вдруг подошел к нему почти вплотную, и Церра вскрикнула, думая, что он сейчас ударит Джобера, но ничего не случилось. Ли просто постоял пять секунд, глядя ему в глаза и, скрипнув зубами, отошел в сторону, смотря на Церру. А та в свою очередь не отрывала взгляда от Джобера, и в глазах у нее было любопытство.

— Церра, тебе надо отдохнуть, мало ли что нас еще ждет, — заботливо произнес Ли.

— Да, — ответила девушка и села на низенький диванчик стального цвета. Джобер тоже плюхнулся на диван, стоявший у другой стены. Один Ли остался на ногах. Он подошел к иллюминатору и стал наблюдать, что делается на равнине перед крепостью.

Действия армии южан заметно активизировались: из палаток выходили полностью снаряженные воины в скафандрах и строились в ряды. Откуда‑то появились длинные лестницы, а из‑за каменных гряд выкатывались стенобитные машины. Но самое странное, что заметил разведчик: это были далекие вспышки на севере.

— Что там видно? — спросил Джобер из своего угла.

— Кажется, южане собираются штурмовать крепость, — ответил тихо Ли.

— Это конец, мы пропали. Мы пропали в любом случае! — закричал Джобер и вдруг вскочил на ноги и двинулся к Церре, — Церра, ты не хочешь меня поцеловать, Церра, быть может, нам жить осталось совсем ничего.

— Стой! — преградил ему дорогу Ли. — Стой или я тебя задушу!

— Задушишь?! — переспросил Джобер, и глаза его при этом забегали, но он не отступил, как это следовало ожидать при его трусливом характере, а попытался обойти Ли.

— Стой, — повторил Ли и собрался уже было схватить Джобера за плечо, но этому помешал шорох открываюадейся двери: в камеру вошел начальник сторожевого поста и еще один офицер в чине капитана.

— Господа, — произнес капитан, — мы пришли вас допросить.

— Пожалуйста, — ответил Ли с облегчением, так как появление узцев разрядило атмосферу,

— Садитесь, — сказал капитан, и сам присел на диван. Все присутствующие последовали его примеру и допрос начался.

— В первую очередь, скажите нам каково было ваше задание в крепости?

— Дело в том, что мы не из армии южан, которая вас осаждает, — спокойно ответил Ли, твердо глядя капитану в глаза, — мы посланы из армии северян, узнать: на самом ли деле восстала ваша крепость. До нас дошли такие слухи, но мы должны были убедиться насколько они верны. А для того, чтобы пройти линию фронта мы и одели костюмы с малиновыми нашивками, какие недавно были и у вас.

— Все понятно, — ответил капитан, — проверить говорите ли вы правду или нет, мы сейчас не можем: единственное, что мы можем — это испытать вас на деле: выдадим вам оружие и вы будете вместе с нами обороняться на стенах, но учтите, что за вами будут строго следить, и малейшая неосторожность с вашей стороны может вам дорого обойтись.

— Хорошо, — с радостью согласился Ли, — но только девушка пусть останется здесь в башне.

— Конечно, конечно, — произнес начальник сторожевого поста, — а теперь идите надевать скафандры, ведь штурм похоже уже начался.

Узцы вышли из камеры, а Ли и Джобер, кивнув Церре на прощание, тоже поспешили в арсенальный зал. В просторном помещении царила страшная суматоха, десятки защитников крепости надевали скафандры и разбирали из стеллажей пики, мечи и щиты. Шла усиленная подготовка к предстоящему сражению, и Ли и Джобер тоже включились в нее.

И вот, едва лишь они успели облачиться в «доспехи», как все кто был в зале бросились к выходу. По узкой витой лестнице воины выбрались на стену и оказались сразу в гуще боя, потому что южане уже начали карабкаться на стены.

Ли оглянулся кругом и увидел позади себя груду здоровенных камней. Отложив свой меч, он взял один из булыжников и, поднатужившись, перекинул его через зубцы, увидеть какой результат имел его бросок разведчик не мог, но он решил, что наверное в кого‑нибудь попал и порадовался, что сумел принести еще и такую пользу своим. Но радоваться было рано. Сотни и тысячи маленьких, беленьких фигурок копошились на равнине, и устоять против такой силы даже в крепкой цитадели было делом нелегким. Бесчисленные, как муравьи южане лезли и лезли на стены, несмотря на падающие сверху камни и копья, и кое–где их волна поднялась уже почти до самых зубцов. Ли уже столкнул двух южан, появившихся перед ним в амбразуре. Но и защитники крепости несли потери. У нападавших имелось множество машин, метавших стрелы и камни, и эти снаряды во множестве разбивали стекла шлемов и дырявили скафандры. И все же восставшим удалось отбить первую атаку. Южане схлынули вниз и вернулись к исходным позициям. Узцы тоже, оставив часовых, спустились в казематы.

Ли и Джобер хотели воспользоваться передышкой, чтобы пойти навестить Церру, но им не разрешили этого сделать, хотя вообще капитан, допрашивавший их, похвалил наших героев за мужество, которое они проявили в бою.

Все воины расположились на отдых не снимая скафандров, отвинтив у них только шлемы, потому что ждали повторения штурма с минуты на минуту но видимо, южане понесли значительные потери в людях и теперь не спешили с нападением. Так что защитникам крепости пришлось провести в бездействии несколько часов, они даже стали надеяться, что южане уйдут совсем, но вдруг раздался сигнал тревоги, и все опять поспешили по своим местам.

На этот раз осаждающие налетели с такой яростью, что было похоже, что они лишились в прошлый штурм кого‑то из своих любимых генералов и теперь решили жестоко отомстить за это. Схватка на стене получилась чрезвычайно жаркой, и скафандры сектантов и скафандры южан теряли герметичность там и тут. Поэтому в короткое время все углубление между стеной и валом было заполнено белыми скафандрами, заключавшими в себе страшные ледышки замерзших людей.

Битва шла уже везде, где только можно, потому что южанам удалось во многих местах перевалить через стены. Ли, Джобер и капитан с кучкой уцелевших защитников крепости сдерживали яростные атаки противника, отступая шаг за шагом ко входу в башню.

Ли, разрубивший своим страшным мечом не один южанский шлем, заслужил тем самым уважение товарищей по оружию. Он успевал поразить врага и на левом и на правом фланге, и, весьма возможно, что энергии ему придавала мысль, что Церра наблюдает за ходом сражения в иллюминатор. Но неожиданно, благодаря новому предательству, Ли чуть не распрощался с жизнью. Джобер, до того сражавшийся рука об руку с Ли, вдруг резко бросился в сторону, напоследок махнув мечом так, что концом его задел скафандр нашего героя. Не успели узцы понять в чем дело, как предатель с поднятыми руками скрылся в рядах южан. Потеря, особенно в такой тяжелый момент, когда каждый человек был на счету, казалась особо ощутимой. К счастью еще, что Джобер не повредил внутреннего скафандра Ли, и тот хоть и вынужден был отступить, но все же остался жив.

Естественно, по этой причине узцы не смогли больше активно сопротивляться и оказались прижаты к стене. В этот миг Ли почувствовал близость смерти как никогда. Она была совсем рядом и делала вокруг него пируэты и па, подлетая таким образом к нему совсем вплотную, целуя его то в плечико, то в макушку, причем при поцелуе у нее — Горбатой облезлой старухи выпадали изо рта сгнившие от времени зубы. Ли поднял глаза к небу и стал горячо молиться. Он молился, не обращая внимания на сражение, которое шло вокруг него, он молился страстно и горячо, и бог услышал его молитву.

Ли бросил взгляд на равнину и неожиданно увидел, что из‑за каменной гряды, разворачиваясь на скаку, вылетает конница северян. Только теперь Ли понял какова причина вспышек над горами, виденных им несколько часов назад. Теперь было ясно, что северяне стремительным натиском прорвали линию фронта и ударили с тыла на потрепанную во время штурма армию южан.

Нетрудно было догадаться, что произойдет дальше. Южане, побросав все свое оружие, бросились врассыпную, а могучая великолепная конница северян понеслась стройными рядами по равнине, топча и рубя беглецов.

Понимая, что дело сделано и северяне обойдутся уже без их помощи, защитники крепости, все, кто остался жив, сошлись в башню, которую так упорно обороняли. Ли тоже спустился в арсенальный зал и, сняв с себя скафандр, бросился разыскивать Церру. Это ему легко удалось сделать, потому что она не покидала той комнаты, где он ее оставил.

Ли вошел улыбаясь поднимающейся ему навстречу девушке и произнес: — Мы победили, Церра, мы победили, можно я тебя поцелую?

— Нет, не нужно, — ответила Церра и скромно потупила глаза, — но я очень рада нашей победе.

— Послушай, это же историческая победа, — проговорил Ли, беря Церру за руку.

— Я понимаю, — ответила она.

— Ничего ты не понимаешь, — воскликнул Ли, — теперь, когда мы очистим Луну от южан, наша жизнь станет веселой и счастливой.

— Конечно, — ответила Церра и, взяв у него свою руку, опять села на диван.

Ли хотел было тоже подсесть к ней, но в это время в дверь заглянула голова капитана узцев, и этот достойный человек сообщил, что только что прибывший Максим Токарев хочет его видеть. Понимая, что это приказ, Ли печально кивнул головой Церре и пошел вслед за капитаном.

Максим ждал его в штабе, довольный и жизнерадостный. Он хлопнул Ли по плечу и воскликнул, хотя в штабе кроме них двоих никого не было:

— Вот полюбуйтесь, наш герой. Молодец! Если бы не ты, мы потеряли бы очень. много наших парней. Я наблюдал за твоей одиссеей по видеокамере, и сразу как в подземелье увидел без нашивок, сразу все понял и дал сигнал к атаке.

— Эта атака спасла нас.

— Молодец! Не знаю даже чем тебя наградить.

— А ты не знаешь ничего про Джобера? Он пропал во время сражения.

— Знаю, знаю, — откликнулся Максим, — он чуть тебя не убил. Мне об этом капитан рассказывал. Я же тебя сразу предупредил, не бери его, но, слава Богу, он попался к нам в плен.

— Да! — удивился Ли, — послушай, Максим, отпусти его. Я прошу это у тебя в качестве награды.

— Но он же тебя постоянно предавал?!

— Это мое дело, главное результат.

— Ну, хорошо, если ты настаиваешь, эй, приведите Джобера, — крикнул Максим, — хотя странно мне все это.

— Ну, что, Джобер, — обратился Токарев к компаньону Ли, когда того привели, — ты свободен, благодари вот своего заступника, хотя бы я тебя повесил, за все твои штуки.

Джобер услышав эти слова всхлипнул, и жалкое подобие улыбки появилось у него на лице.

— Иди к Церре в комнату, куда нас сразу определили, — сказал ему Ли, — я сейчас приду.

Джобер радостно засмеялся и поспешил исполнить этот приказ. После того, как дверь за ним затворилась, Максим уселся в кресло и, показав Ли, что он тоже может сесть, продолжил разговор:

— И все‑таки, Ли, для меня загадка, почему ты носишься с этим молодцом. Впрочем, если не хочешь, не говори.

— Я могу, конечно, сказать, — с расстановкой произнес Ли, — понимаешь, Максим. Я ведь и хочу, чтобы он меня предавал, а я его прощал. Представляешь, какая это заслуга перед Богом. А с собой я его всегда вожу, чтобы он постоянно под рукой был, так у меня больше будет случаев его простить.

— Ты что, правду говоришь? Я тебе не верю.

— Однако это так и есть,

— А то, что ты задание под угрозу ставишь, это что?

— Ничего. Задание я выполняю, а мне хочется еще и с Джобером, это так для себя.

— Ну ладно, иди, я вызову тебя, когда ты понадобишься. Бред! Бред!

— До свидания, — с этими словами Ли поднялся и, выйдя из штаба, быстро зашагал по направлению к комнате, где он оставил Церру. На душе у него было почему‑то неспокойно, он страшно спешил и почти бегом примчался к двери. И в тот момент, когда Ли вошел, он сразу понял, что нехорошие предчувствия не обманули его.

На диване стального цвета под самым иллюминатором сидели в обнимку Церра и Джобер, и удачливый компаньон Ли целовал девушку в губы, а она ему отвечала.

Михаил Остроухов. Любовница вампира

Жуткая повесть

Как только я легла спать, прилетел комар. Тонкий, бесконечно въедливый писк его раздался над самым ухом. Комар пищал несколько секунд, а затем замолк Казалось: это он набирает воздуху в грудь, чтобы с новой силой затрубить в свою единственную ноздрю. И действительно, писк через короткий промежуток времени возобновился опять.

Куда сразу подевался весь мой сон? Сознание, которое после соприкосновения головы с подушкой уже стало замыкаться само на себя, вдруг сделалось кристально ясным так, как будто я только что выпила, по крайней мере, две большие чашки крепкого кофе.

В таком состоянии я всегда жалею, что мой мозг не занят тяжелой работой над сложной инженерной проблемой или физической задачей, а то бы мне не стоило никакого труда разрешить их прямо здесь, не вставая с кровати. Однако, если говорить насчет той ночи, о которой я начала рассказывать, то тогда я не очень порадовалась прояснению сознания. Во–первых, утром мне нужно было рано вставать, а во–вторых, почему‑то помимо ощущения блаженной легкости, у меня появилось чувство тревоги. На миг мне почудилось, что в комнате кроме меня находится еще кто‑то. Я включила ночник, но, все правильно, можно было бы и не трудиться понапрасну. Как иногда смешны бывают наши страхи! И ведь надо еще умудриться убедить себя, что в темном углу или за дверью таится опасность. Мне пришла в голову издевательская мысль, что я прямо‑таки как героиня средневекового романа, ночующая одна в старинном замке, полном приведений и вурдалаков, боюсь остаться в темноте. Посмеявшись над собой таким образом, я погасила свет и легла на живот, уткнувшись носом в подушку, с твердым намерением заснуть. Но комар, словно разбойник с большой дороги, тут же выскочил из засады и дал гудящую очередь возле моего уха. Потом на секунду замолк, и маленькая иголочка кольнула меня в шею. Я вскрикнула от досады и махнула головой. В результате чего он запищал и улетел, хотя конечно недалеко. Не было никаких сомнений, что сейчас этот кровопивец вернется.

Наша жизнь в общем‑то всегда течет ровно, в одном направлении, но временами создается впечатление, что будто все с ума посходили, так на нее налетят стаи коршунов, не знающие ни стыда ни совести и уж доведут до того, взять, к примеру, комаров, что хоть из дома беги.

Однако, надо заметить, на сей раз я почему‑то была уверена, что комар, преследующий меня, действует в одиночку. Вполне возможно мне сразу запала в память интонация его гудения или, скорей всего, и в первом случае, когда он только подлетал ко мне, и во втором, когда укусил, у меня просто возникло одно и то же ощущение, что чье‑то пышущее жаром тело огромных размеров склонилось надо мной.

Мне стало жутко, ведь я только что убедилась, что в комнате кроме глупенькой девочки, мучающей себя всякими придуманными страхами, абсолютно никого нет. Чтобы как‑то успокоиться, я решила сосредоточиться на чем‑нибудь приятном. А лучше всего было забраться под одеяло с головой, оставив только щелочку для дыхания, тогда комар перестанет отвлекать меня пустыми и глупыми приставаниями, и сон не замедлит предъявить свои права.

Поэтому не откладывая, я тщательно укуталась байковым одеялом и стала ждать: время шло. Довольно долго ничто не нарушало моего покоя, и я начала уже потихоньку забываться, как вдруг откуда‑то из неимоверного далека, из самых глубин Вселенной, послышался тончайший писк, который был так слаб, что только слух человека, находящегося начеку, мог уловить его.

Писк слышался в таком отдалении, что практически невозможно было сказать — растет он или нет. Но что‑то, какое‑то шестое чувство, подсказывало, что он приближается.

Панический ужас с новой силой охватил меня, потому что мое, лихорадочно работающее сознание отказывалось понимать: каким образом я могу слышать этот писк. Через щелку для дыхания мой мучитель явно не проникал, ведь тогда на его пути лежал мой нос, который он навряд ли бы облетел стороной. Значит, оставался только один ответ: комар проник ко мне через одеяло.

Мысль эта показалась настолько безумной, что я даже на секунду развеселилась, но тут же, словно в наказание за свое легкомыслие, почувствовала комариный укус в руку. Он был подобен прикосновению к оголенным электрическим контактам. Сильный разряд прошел по всему моему телу, доставляя мне и томительное удовольствие, так что даже мускулы живота затрепетали от напряжения, которое я сообщила им, и одновременно с этим неприятное ощущение, какое, наверное, любой человек испытывает, когда в него вводит шприц.

Но это не все, еще одно чувство возникло у меня, пресловутое чувство прикосновения какого‑то сильного мускулистого тела. В эту минуту я готова была поклясться, что лежу под одеялом в объятиях мужчины.

Страх, подобный тому, который железными обручами обхватил мое бедное сердце, мне несколько раз, помню, доводилось испытывать во сне, там он был беспричинный, совершенно панический и смертельный, но наяву еще никогда моя душа не сжималась от испуга в такой крохотный комочек, поэтому естественно у меня возникло подозрение: уж не сон ли все это. Но нет, ни о каком сне не могло быть и речи.

Одним рывком я сбросила с себя одеяло и, прыгнув с постели сразу на середину комнаты, замерла совершенно растерянная, не зная, что предпринять дальше. При малейшем постороннем звуке, мне кажется, я умерла бы на месте. Однако, секунды бежали, а ничего не происходило. Только один раз, давая новую пищу страху, на стене, куда через щель в шторах падал луч лунного света, мелькнула тень пролетевшего комара. Я попыталась поискать глазами, где сам комар, но так и не нашла, а когда вновь обернулась к освещенной луной стене, то чуть не упала в обморок: на ней явственно была видна тень от головы молодого мужчины. Причем, по той причине, что луна в этот день будто вознамерилась потягаться в блеске с солнцем, мужской профиль был чрезвычайно четким, и легко угадывалось, что у оригинала высокий прямой лоб, над которым поднимается волна густых вьющихся волос, крупные губы, выдвинутые вперед относительно вертикальной линии лица и скошенный подбородок.

Минуту я смотрела на тень, как загипнотизированная, а потом невероятным усилием воли заставила себя перевести взгляд на мужчину. Но господи, это было не что иное, как складки штор. Это они отбрасывали на стену точь–в-точь профиль молодого человека.

Однако сделанное мной открытие не принесло мне никакого облегчения, потому что, в состоянии, в котором я находилась, реалистические объяснения событий перестают доходить до сознания, и я продолжала верить, что за шторами действительно находится выглядывающий оттуда человек

Крик отчаяния, чудовищно вопя, бился об стенки грудной клетки, стремясь вырваться наружу, но в горле у меня перехватило, и бедняга мог только утешаться мечтами о том, как бы ему было хорошо и вольготно на свободе.

Должно быть, именно в таких ситуациях люди навсегда теряют дар речи. Потеряла бы его и я, но, к счастью, вовремя опомнились мои ноги, которые сами собой вынесли меня в коридор. Честно говоря, я никогда не рассчитывала, что в трудную минуту смогу на них положиться, и вот убедилась, что зря. Правда, решимость моих ног иссякла, как только я оказалась за дверью спальни. Произошло это, скорей всего, потому, что они, привыкнув действовать согласно приказам моего сознания, теперь были сбиты с толку полным отсутствием таковых. Посудите сами, идти будить родителей я не хотела, не представляя себе, как объяснить им причину владевшего мной ужаса, а, с другой стороны, вернуться и лечь в кровать казалось мне невозможным.

Чтобы успокоить волнение, я, осторожно ступая, пошла в зал. Там находился книжный шкаф, в котором, я смутно помнила, был один древний фолиант в кожаном переплете, где я видела старинную гравюру с изображением комара гигантских размеров, сидящего на безжизненном теле прекрасной девушки. Мне не долго пришлось искать эту книгу, а вот найти саму гравюру при лунном свете оказалось делом нелегким. Но труды мои были вознаграждены удовольствием от мастерской работы неизвестного художника, изобразившего гигантского комара с отталкивающими подробностями. Больше всего поражало, что морда у этого существа походила на грубо слепленное человеческое лицо, снабженное хоботообразным носом. Во всем остальном он являлся типичным представителем своего народа: имел туловище одновременно змеи, червяка и гусеницы, стрекозиные крылья и отвратительные коленчатые ножки, трубчатые и совершенно гладкие. Та, на ком он сидел, должна была просто умереть от брезгливости при соприкосновении с ним, но, как ни странно, художник показал живую девушку, а не труп, потому что на лице ее угадывалось даже некоторое–подобие улыбки.

Это настолько удивило меня, что я оставила созерцание гравюры и с жадностью принялась читать пояснение к ней, приведенное рядом и снабженное обильными ссылками на латинских авторов. Из него я узнала, что вид гигантских комаров, судя по рассказам местного населения, обитал в некоторых североафриканских странах, однако ученым так и не удалось заполучить ни одного экземпляра, поэтому насекомое это стали считать мифическим, но аборигены продолжали настаивать на том, что гигантские комары существуют, а поймать их невозможно только по той причине, что они оборотни, которые могут принимать облики мужчины. Такая способность помогает им овладеть своей жертвой, как правило молоденькой девушкой, и выпить у нее так много крови, что редко кто выживал после подобных любовных ласк.

«Что за чушь!» — громко сказала я и захлопнула книгу. Но не радуйтесь преждевременно моему всплеску нигилизма, на первый взгляд говорящему об обретенной душевной силе. На самом деле, решать проблемы таким образом свойственно как раз людям, доведенным до отчаяния, когда человек становится лицом к лицу с такими фактами, что признай он их, и уже от самого признания наступит смерть, и остается ему только бодать головой воздух и твердить, как на допросе: нет, не знаком, не признаю, неправда.

Я конечно сама не была в пыточной камере, но, как и у многих, наверняка у многих, у меня иногда возникало ощущение, какое, как мне казалось, я бы испытывала в застенке. Это ощущение полной безысходности и тоски. Ощущение, что нельзя ничего поправить и ничего изменить. К тому же, когда я представила, как одна, скорчившаяся в ночной рубашке, сижу в кресле посреди большой темной комнаты, мне вдруг захотелось заплакать, потому что так одиноко я себя еще никогда не чувствовала. Мозг мой заволокла туманная пелена, предвещающая сырой и тоскливый день, где не будет места солнечному лучу, краскам и улыбкам.

Один раз, правда, у меня мелькнула мысль, за которую я готова была с радостью ухватиться: одеться и пойти ночевать к подруге, но опять же, что скажут родители? Поняв, что другого выхода, как вернуться назад в спальню, у меня нет (к сожалению, мы отдали диван из зала на время родственникам) я собрала остатки своего мужества и решила для себя так: лягу на постель и не буду укрываться одеялом, пускай комар выпьет столько крови, сколько ему надо и удалится, а если у меня опять возникнет с его укусом ощущение прильнувшего ко мне мужского тела, я включу торшер и просижу на кровати всю ночь. А родители, если увидят свет, подумают, что читаю.

Разработав такой план действий, я соскочила с кресла и медленно пошла к себе, но в этот момент сзади заскрипела дверь, и скрип тонкой иголкой пригвоздил меня к месту. Я была так напугана, что в первую секунду мне даже в голову не пришло, что это могла быть моя бабушка, чья комната находилась у меня за спиной, или родители, а не какая‑нибудь потусторонняя сила. Когда же до меня дошло, что действительно кто‑то из них мог встать, чтобы выпить воды и заглянул сюда на шум, я почувствовала себя вором, пойманным на месте преступления, потому что совершенно не была готова вразумительно и правдоподобно ответить, почему я не сплю.

Не помню, сколько еще прошло времени, прежде чем новый шум вернул меня к жизни, но на этот раз хорошо знакомая шаркающая походка моей бабушки вызвала только вздох облегчения. Слава Богу, лишь с одной бабушкой поладить мне не составляло никакого труда. Она редко поднималась со своей кушетки даже днем, давно и долго болея, а тут вдруг встала. Я быстро обернулась и со словами: «Ба, ты что? Тебе плохо?» — пошла к ней.

«Ничего, ничего» — ответила она и села в кресло. — «Думала к нам забрался кто‑то. Дай, думаю, пойду посмотрю. Я когда еще в детстве в деревне‑то жила, отец по ночам иногда ходил смотреть во двор, чтоб кто‑нибудь в амбар не залез или в сарай. А один раз сестру там, ты садись, мою старшую с соседским мальчишкой застал. Ох, и лупил же он ее потом».

«Да за что же? Может они любили друг друга» — сказала я садясь на ковер.

«Была у нас бабка в деревне, все травы на память знала и болезни заговаривала любые, так она нам сказывала, вот ты говоришь: любили, что ежели выйдешь ночью на сеновал, может на тебя найти такая истома, что хоть умри, а не разберешь кто к тебе придет парень или нечистая сила».

«А чта ж плохого, если нечистая сила?»

«Бог с тобой, что ты говоришь такое? Нечисть тебе всю кровь отравит, на другой день почернеешь и превратишься в горбатую старуху, глаза начнут слезиться, а из носа станет течь черная жидкость».

«Ба, а было с кем‑нибудь у вас такое?» — робко поинтересовалась я, но бабушка ничего не успеха ответить, потому что ночную тишину нарушил звонок стоявшего на тумбочке телефона. Второй, спаренный аппарат находился у меня в комнате и родители никогда даже не просыпались на поздние беспризорные звонки, зная, что я сама поинтересуюсь, в чем дело, и если случится что‑нибудь важное, сообщу им.

Однако, на всякий случай, чтобы они все‑таки ненароком не изменили своей привычке и не встали к телефону, я поспешила как можно быстрее снять трубку и дрожащим от волнения голосом произнесла: «Слушаю?»

Гробовое молчание было мне ответом. Казалось, будто посреди комнаты предо мной разверзся вход в мрачный и сырой подвал, в глубине которого угадывалось шуршание крыс и звон падающих с потолка капель, но навряд ли кто смог бы с уверенностью сказать, что там шуршало и звенело. Я ничего не слышала, и вдруг где‑то в адских недрах подвала раздался щелчок и все мое существо до самого нутра содрогнулось от остервенелого завывания зуммера. Боже мой, он был подобен пропущенному через детекторы и коммутаторы, разложенному и сложенному, усиленному в десятки раз гудению комара, в котором явственно слышались злобные нотки.

Я была близка к обмороку, и, уж, во всяком случае, совершенно не контролировала себя. «Бабушка, — произнесла я в полузабытьи, — меня зовут».

«Ну чего ж, иди, только помни, что я тебе говорила».

«Иду».

Словно в гипнотическом сне, выставив вперед руки, чтобы не налететь на шкаф или стол, я почти на ощупь добралась до своей спальни, ожидая увидеть там поистине нечто ужасное, однако напротив, в моей комнате царили тишина и порядок. Вещи и предметы, казалось меланхолично менялись в размерах, то увеличиваясь, то уменьшаясь так, как будто они находились на дне омута под толщей кристально чистой колышущейся воды, а я смотрела на них с берега. Все находилось на своих местах, не давая ни малейшего повода для подозрения, что дело тут неладно. Это несколько успокоило меня, и я сняла ночную рубашку и легла на кровать, откинув одеяло в сторону.

Не знаю, но в этот момент мне почему‑то показалось, что теперь с прилетом комара я ничего особенного не испытаю, хотя, надо признаться, в глубине души я все‑таки хотела, чтобы еще, пускай бы всего один раз, возникло то странное чувство, которое так испугало меня. Конечно, можно было много гадать, что произойдет через несколько секунд, но одно было совершенно ясно: ничего другого, как побороть в себе страх и отдаться на милость комара, мне не оставалось.

Я лежала посреди кровати широко раскинув руки и ноги, готовая ко всему. Ожидая каждый миг услышать ядовитый писк возле самого уха. Однако, комар не спешил заявлять о себе, а между тем, я уже дрожала от нетерпения. Дыхание мое, из‑за возрастающего волнения, становилось все более частым, и от этого кружилась голова и все тело охватывала сладкая истома. Тогда же одна бредовая мысль всплыла у меня из глубины подсознания: я подумала, что мой–мучитель, по всей видимости, большой знаток женской натуры.

«Ну, где ж ты?» — хотелось крикнуть мне, хотелось позвать его во весь голос, но вместо этого я издала только короткий сдавленный стон.

Сердце бешено колотилось и гнало частые и упругие волны крови по всему организму, там в артериях и венах разыгралась настоящая ураганная буря, выбрасывающая в мировое пространство колоссальное количество тепловой энергии. Я уже не в состоянии была шевельнуть даже мизинцем, и комар как будто ждал этого. Его гипнотизирующий писк промелькнул совсем рядом, и тут же я ощутила легкое прикосновение к своей левой груди, словно кто‑то осторожно тронул ее губами. Мускулы во всем теле напряглись и одеревенели, и в страстном порыве я подалась вперед, ожидая, что сейчас комар укусит меня, и я очутюсь в объятиях безусловно прекрасного невидимого мужчины, как некогда Психея в объятиях Амура,

Но Комар не торопился насладиться моей кровью, видимо, прекрасно сознавая, что вся она покорно приготовлена для него, и ничто уже не в силах помешать ему испить свою чашу до дна. Он кружил надо мной, выбирая наиболее нежное, наиболее сладкое место, куда можно было страстно впиться со всей безнаказанностью.

Наконец я почувствовала укол в мочку уха, и одновременно с ним у меня перехватило дыхание, но быть может и реально чья‑то могучая рука схватила меня поперек талии, ведь вслед за этим сразу пришло ощущение крепких мужских объятий. Потоки прохладного воздуха побежали вдоль моих бедер, сначала по внешней стороне, а потом они заструились и между ног. Я находилась на верху блаженства, почти не омрачаемого тем, что должна была расплачиваться за него своей кровью, которую бесконечно нежный и внимательный комар втягивал через тоненькую трубочку судорожными глотками, перемещаясь постепенно на шею, потом на живот. Не скрою, что, конечно, в какие‑то моменты до меня доходило, что я теряю слишком много крови, но все равно хотелось как можно дольше продлить эту сладостную пытку. А когда, после стольких минут счастья, я случайно приоткрыв глаза, увидела на своей груди перепончатое, членистоногое, отвратительное в своей огромности чудовище, то уже не могло быть и речи о каком‑то сопротивлении, Власть комара была безгранична, и, без сомнения, если бы он захотел, то я бы умерла.

К счастью, этого не случилось. Еще секунду назад я совершала полеты, продолжая оставаться в горизонтальном положении, над морем благоухающих цветов и трав, как вдруг очнулась у себя на кровати. Комар исчез, а я лежала тяжело дыша и, запрокинув голову, глядела в потолок широко раскрытыми невидящими глазами.

Прошло довольно много времени, прежде чем мне удалось подняться и кое‑как добраться до большого круглого зеркала в деревянной раме, висевшего возле шкафа. Из‑за многолетнего безупречного служения истине оно полностью пользовалось моим доверием, но когда я включила свет и посмотрела на свое отражение, я готова была скорее предать зеркало, ответить ему черной неблагодарностью, чем поверить, что вижу себя. Мое лицо, совершенно серое, покрывали черные разветвляющиеся прожилки, но, что сразу выдавало меня с головой, это губы фиолетово–синего цвета.

«Ничего, все обойдется», — хрипло сказала я и неуверенной пошатывающейся походкой пошла обратно к кровати. Сон моментально овладел мной, навалился черной бездной, однако сквозь нее я непрерывно ощущала прорывающиеся ко мне тоненькие лучики счастья, помещенного где‑то за пределами бесконечности, и благодаря этому живительному воздействию, встала утром в менее ужасном виде, чем предполагала: губы сделались бордовыми, лицо посветлело, а, главное, слабость прошла. Это было очень кстати, потому что в полдень я собиралась пойти на свидание, которое не хотелось пропускать.

Мой знакомый, звали его Виктор, хотя меня постоянно тянуло при общении с ним добавлять еще и отчество из‑за разницы в возрасте, был очень серьезным мужчиной. Он работал на заводе начальником крупного отдела, занимался загадочными станками и автоматами, что придавало его фигуре элемент таинственности, возвышало над скучной повседневностью и, вообще, делало в моих глазах сверхчеловеком. Теперь вы понимаете, что при таком отношении к нему, для меня было бы невозможным пропустить свидание, и поэтому, воспользовавшись косметикой более, чем обычно, чтобы хотя бы искусственными красками оживить свое лицо, я вышла на улицу и отправилась в, находящееся неподалеку летнее кафе.

Виктор уже ждал меня там. Мы познакомились недавно и наши отношения еще находились в стадии узнавания друг друга. Мне нравилась его суровая внешность, и даже глубокие морщины у рта и на лбу я относила за счет чрезмерного усердия скульптора–времени, пожелавшего предать своему творению наиболее мужественный вид, и даже чересчур крепкая и обширная нижняя часть лица имела в моем представлении прямой аналог с подбородками римских патрициев, и если добавить ко всему этому, что Виктор был со мной очень остроумен и изобретателен на разного рода развлечения, станет ясно, что мы проводили время совсем не плохо.

Но в этот раз между нами не возникло какой‑то мистической связи, когда все сказанное им мгновенно находило отражение в моем сознании и возвращалось к нему в виде улыбки, взгляда или ответного замечания. Сначала я хотела рассказать ему о ночном происшествии, однако потом передумала, справедливо полагая, что он отнесется с недоверием к моему рассказу, а, решив молчать, я сразу стала скучной и задумчивой, все мои мысли вертелись или около прошлой, или около следующей ночи. Но Виктор вежливо притворился, что не замечает моей рассеянности, правда, он как‑то странно посмотрел на меня, и мне почудилась в этом взгляде нет, не удивление, а какая‑то другая тяжелая и даже порочная мысль.

Но, поглощенная своими переживаниями, я не обратила на это наблюдение никакого внимания и с удовольствием дала увлечь себя на прогулку по городу. Разговор не раздражал меня, а напротив, он помог скоротать время, потому что единственным моим желанием было, чтоб поскорей наступала ночь, и чем ближе дело шло к вечеру, тем оживленней и радостней я становилась. Поэтому, находясь в приподнятом настроении, даже милостиво позволила Виктору проводить меня до самой двери, и назавтра, благо два выходных дня следовали друг за другом, мы опять договорились встретиться и пойти посмотреть картины на новой выставке.

Попрощавшись с Виктором, я стрелой вбежала к себе счастливая и довольная, но первый человек, который встретился мне в прихожей, сразу поверг меня в глубочайшее уныние. Это была моя двоюродная сестренка, приехавшая к нам в гости на субботу и воскресенье. Дело в том, что обычно она ложилась спать в моей комнате, и я страшно перепугалась за нее, потому что не знала, как к ней отнесется комар, ведь чтобы не разрешить ей ночевать со мной, требовалось найти вескую причину, а такая никак не приходила в голову. Хотя оставалась еще надежда, что сестренка сама убежит ночевать к бабушке, как иногда случалось, когда ей взбредало в голову до изнеможения слушать сказки. Однако даже, при таком благоприятном исходе все равно пришлось бы до конца пребывать в томительной неизвестности.

От этого я ужасно страдала, и весь вечер, проведенный в комнате родителей, где все пили чай, смотрели телевизор и разговаривали, сидела, как на иголках. А потом, когда мы с сестренкой перешли ко мне, пытка сделалась еще более невыносимой, каждую секунду я молила, чтобы несносная девчонка не усидела на месте и упорхнула к бабушке. Всем своим видом я показывала ей, что мне сегодня не до нее, отвечала на град ее вопросов отрывисто и недовольно, но сестренка, видимо, и не нуждалась в подробных ответах, она вся увлеклась игрой с большой, ростом чуть ли не с нее, недавно подаренной куклой, и в метафизическом смысле находилась далеко не в моей спальне, к, сожалению, я бы предпочла, чтобы она отсутствовала физически.

Бедный ребенок даже не подозревал какой он подвергается опасности. А что могла сделать? От волнения мой мозг окостенел и совершенно отказывался думать.

Потихоньку все в доме стали ложиться спать, и мама принесла ко мне в комнату чистую постель и разостлала ее на небольшом диване, стоявшем между шкафом и окном. Теперь исчезла последняя надежда. Я, не в силах пошевельнуться, сидела на своей кровати и тупо смотрела в раскрытую книгу, не понимая в ней ни слова, но поднять глаза от страниц мне было еще тяжелей, я боялась, что сестренка прочтет в них тот ужас, который я испытывала и, испугавшись сама, криком или еще каким‑нибудь образом всполошит квартиру.

Однако, когда возня на диване, связанная с раздеванием и укладыванием, затихла, я все же решилась взглянуть в ее сторону: сестренка, переодетая в пижаму, сладко спала поверх одеяла. Картина, представшая перед моим взором, была настолько проста и возвышенна, что я даже на мгновение перестала думать о комаре, как о всемогущей силе, более того, я даже усомнилась: существует ли на самом деле, а если существует, то достаточно ли у него власти, чтобы нарушить столь сладостный покой. Правда, тут же я отогнала подобные мысли, припомнив события прошлой ночи. Не хватало еще глупо поддаться на удобный раззолоченный обман, услужливо предложенный затерроризированным сознанием, когда над жизнью дорогого тебе существа нависла смертельная угроза. Господи, кто б мог сказать, что мне делать!? Что?!

В своем воображении я уже давно наделила комара недюжинным интеллектом, и поэтому оставалось уповать только на то, что, обладая высшей мудростью, он разберется кто есть кто и не тронет маленькую девочку. И вот, с твердой верой в порядочность комара, ожидая его прилета, я и заснула. И носили меня сновидения из одной ирреальной страны в другую, не давая ни роздыху, ни покою, как будто нарочно пытаясь увлечь так, чтобы я не вспомнила о главном и не пробудилась. А когда сон, наконец, ослабил свою хватку, и сознание медленно вернулось ко мне, то я ужаснулась, обнаружив, что на улице уже светает и, словно ужаленная змеей лань, соскочив с постели, бросилась к сестренкиному дивану.

Но то, что я там увидела, заставило замереть меня на полдороге: вместо моей сестры на диване лежала большая золотоволосая кукла, причем самое страшное заключалось в том, что пластмассовые руки и ноги ее были жутко изуродованы, их покрывали глубокие следы, по всей вероятности, от зубов какого‑то крупного хищного зверя, а в этих вмятинах и царапинах виднелась запекшаяся, непонятно откуда взявшаяся, кровь. Тело куклы тоже не избежало встречи с зубами, хотя лохмотья, которые остались от платья, прикрывали его и не давали возможность оценить, как сильно оно искусано.

Завороженная жутким зрелищем, я не сразу опять задала себе вопрос: куда делась моя сестра, а когда это все‑таки случилось, то я уже не могла оставаться в комнате ни секунды и бегом бросилась вон. Неизвестно, далеко ли мне пришлось бежать, если бы в коридоре я не налетела на бабушку, да так, что чуть не сшибла ее. Удивительно было, что она делала здесь в такой ранний час, но меня поразило другое. Бабушкины волосы поддерживал гребень, которым сестренка расчесывалась перед сном. Словно новыми глазами взглянула тогда я на эту сгорбленную низенькую старушку, мне показалось, что она знает все о моих мучениях и переживаниях, и потому я прямо спросила ее, не прибегая к хитростям и уловкам:

«Ба, где сестренка?»

«У меня», — ответила прекрасная, самая лучшая из старушек. — «Примчалась среди ночи, дай, говорит, у тебя поночую, там комары гудят, спать не дают. Не успела оглянуться, а она уже спит»,

Как сладостно мне было слышать эти слова, лицо мое должно быть светилось в этот момент от неподдельного счастья, и любой человек, случайно оказавшийся рядом, имел бы полное право представить меня раскаявшейся преступницей, радующейся, что ее преступление не удалось совсем, коли столь незначительное, на первый взгляд, известие вызывает такую бурю восторга. Но бабушка, словно она выходила только для того, чтобы сообщить мне о сестренке, причем хорошо зная наперед, какая реакция последует на это, не выразив никакого удивления, развернулась и пошаркала к себе. Обрадовавшись теперь уже тому, что не нужно входить в долгие объяснения с ней, я быстро вернулась в свою постель, и так как на улице уже рассвело, и ожидать комара не приходилось, принялась размышлять.

С одной стороны, как я и предполагала, комар не тронул мою сестренку, а с другой стороны, ужасно было то, что он показал, каков он в гневе, таким образом я узнала, с каким неимоверно сильным и опасным существом имею дело. И понятно, что решиться остаться у себя еще на ночь, означало то же самое, что войти в клетку ко львам, которые пускай сейчас и сыты, но ведь могут и проголодаться. Тем более, изуродованная кукла ясно показывала, что комар зол на меня, по–видимому, из‑за того, что я допустила в наш с ним мирок постороннего человека, и это обстоятельство еще более усиливало мой страх. Однако и уходить из дома тоже было, по крайней мере, непродуманным, потому что сразу возникал вопрос: а что потом? Удерживало меня от того, чтобы уйти, на самом деле, еще и та нескрываемая симпатия, которую проявлял ко мне комар, да и я со своей стороны, признаться, чувствовала к нему некоторое расположение, хотя вместе с тем моя душа содрогалась от ужаса при мысли о нем. Поэтому, сами понимаете, что выбрать как поступить было чрезвычайно трудно. Оставалось попробовать на этот раз рассказать обо всем Виктору и спросить его советы. Порешив на том, я поднялась с кровати и стала собираться на свидание. Виктор, как всегда, ждал меня за столиком в летнем кафе. Веселый и жизнерадостный, он сразу наговорил мне массу комплиментов, потом сорвался, сбегал к стойке и принес кофе с пирожными–бизе. Есть я не хотела, но чтобы доставить радость заботившемуся обо мне человеку, съела несколько штук и не пожалела, потому что пирожные оказались очень приятными на вкус. К сожалению, Виктор не составил мне компанию по той причине, что совершенно не ел сладкого. Сидячая работа и годы наложили на него свой отпечаток, и он был довольно грузным, поэтому со дня нашего знакомства изо всех сил старался похудеть, чтоб, как он сам выражался, выглядеть моложе.

Такая открытость и непринужденность, с какой он сообщал подобные вещи, располагали меня к откровенности с ним, и я ждала только удобного момента рассказать ему все. Но, как на зло, после кафе мы пошли на выставку авангардного художника, потом в бар, где вовсе невозможно было серьезно поговорить, и подходящий случай представился только к вечеру, когда мы сели на уединенную лавочку в тенистой аллее небольшого парка, находящегося в квартале от моего дома. Далее откладывать разговор не имело смысла, и я уже произнесла несколько вводных слов, но тут Виктор, вынув из кармана красивую голубенькую коробочку, заставил меня замолчать.

Мне не хотелось, чтобы он отвлекался, пока я буду говорить о столь важных вещах, а с другой стороны, самой, конечно, стало интересно, что находится в этой коробочке. Виктор раскрыл ее, и я увидела изящные сапфировые сережки, сделанные в форме цветка. Вокруг камня причудливой вязью сплетались золотые лепестки до того тонкой отделки, что ни у одного человека, взявшего в руки это чудо, не возникло бы никаких сомнений, что перед ним настоящее произведение искусств. Я была благодарна Виктору за подарок, и решила тут же вдеть серьги в уши.

Но только из‑за всех тех событий, которые произошли со мной в последнее время, я стала очень рассеяна и часто ловила себя на том, что не понимаю зачем произвожу те или иные действия, и наоборот многие свои намерения считала давно уже осуществленными. Вдобавок к этому, движения мои приобрели какую‑то чрезмерную порывистость, что и сослужило мне плохую службу.

Достав сережку из коробочки, я уже хотела вставлять ее в ухо, но неожиданно чересчур резко дернула рукой и поцарапала острой застежкой себе кожу на шее. Царапина, судя по всему, была не глубокой, тем не менее, из нее просочилось несколько капелек крови, и, прежде чем я успела стереть их платком, Виктор, как истомленный жаждой путник припадает к источнику, прильнул к ране и страстно стал отсасывать кровь, совершая губами движения отдаленно напоминающие поцелуи. Может быть в иной ситуации я бы и не придала никакого значения его поступку, но теперь мне сразу сделалось не по себе, к тому же в чертах лица Виктора в тот момент я увидела сходство с человекообразным ликом комара со старинной гравюры.

Ужас снова овладел моим бедным сердцем, и, с диким криком вскочив со скамейки, я бросилась со всех ног домой. Однако, состояние мое было настолько плохо, что мне не удалось пройти и сотни шагов, и, как только я оказалась на многолюдной улице, где могла не опасаться преследования Виктора, слабость широкой волной разлилась по всему телу, достигнув даже самых удаленных и труднодоступных уголков, и чувства покинули меня.

Мерцание звезд над головой переходило в яркий солнечный свет, а потом неведомым образом превращалось в огонь огромного костра, разложенного великанами. И все, только мерцание, только свет, только огонь. Очнулась я уже в больнице от того, что кто‑то произнес надо мной: «Необходимо переливание крови». «Почему необходимо? Когда необходимо? Я же ни чем не больная» — хотелось закричать мне, но язык словно прирос к небу, а сил пошевелиться у меня не было, хотя я все прекрасно слышала и даже могла видеть, что происходит вокруг через приоткрытые веки. Так я разглядела, что нахожусь в большой просторной комнате, и вдоль стен в ней стоят сложные медицинские приборы, над которыми склонились несколько человек в белых халатах. Это они, щелкая тумблерами на аппаратуре, оживленно дискутировали насчет переливания крови. Кроме них и меня в палате никого не было, и, без сомнения, кровь собирались переливать именно мне. И действительно, к моей кровати подошла сухонькая пожилая женщина с белой марлевой повязкой на лице и ввела мне в вену на руке что‑то вроде шприца, соединенного с трубкой.

Ничего страшного не произошло, и и даже удивилась, почему сразу так испугалась переливания, ведь приток свежей крови в ослабленный организм пойдет ему только на пользу. Правда, где я успела потерять столько крови, чтобы понадобилось такое экстренное ее восполнение, я не помнила.

Однако, это открытие, на удивление, меня не взволновало, может быть от того, что тело и ум мои находились в расслабленном состоянии, а больничная палата, где я лежала, ассоциировались в сознании с крепкостенным приютом для убогих и беззащитных, что давало надежную гарантию безопасности. Тем более вскоре врачи, которые пугали меня разговорами о всяких кровеносных сосудах, вышли, и мы остались вдвоем с медсестрой. Я очень обрадовалась этому, потому что молчаливая пожилая женщина внушала мне больше доверия, чем громогласные врачи, но секунду спустя меня уже ждало новое потрясение: вместо того, чтобы переливать донорскую кровь, медсестра перетянула мне предплечье жгутом, что‑то переключила на приборе и, сдвинув марлевую повязку и взяв в рот трубку, соединенную с веной, принялась жадно сосать мою кровь.

Я поняла, что погибну, если не произойдет никакого чуда, если не появится сияющий ангел во славе небесной и не разрушит пламенным словом козни темных сил, избравших меня своей жертвой. Тонкой, но стремительной струйкой сочилась по трубочке моя жизнь. Секунды быстро бежали одна за одной, как десантники на задании, перебегающие асфальтовую дорогу в открытом месте. Тошнота подбиралась к самому горлу, отступала, потом приходила снова. Сознание туманилось и чувствовалось, что оно готово вот–вот отключиться, и от того с жадностью цепляется за любые посторонние шумы, чтобы не погаснуть совсем. Что это за шум, я сначала никак не могла разобрать, но вдруг постигла происхождение наиболее сильного, наиболее волнующего: кто‑то шел по коридору, и звук шагов ударами парового молота отдавался у меня в мозгу.

Я уже смогла увидеть, как испуганная медсестра, видимо побоявшись, что ее застанут на месте преступления, поспешно перевела кровь на вливание и юркнула в дверь, противоположную той, откуда послышались шаги. Чудо, единственно на которое уповала, свершилось, и на этот раз смерть отступила, и мне так захотелось увидеть своего спасителя, что, несмотря на маю крайнюю слабость, я собрала последние силы и, повернув голову набок, встретилась глазами с вошедшим человеком.

Это был врач, высокий, стройный, с красивыми чертами лица. Его глаза лучились мягким теплым светом, и казалось, что если бы кто‑то закрыл их ладонями, то ткани рук моментально сделались бы розовыми, и сквозь них отчетливо проступила каждая косточка скелета.

Доктор осторожно приблизился ко мне и тихо, почти одними губами, спросил: «Как Вы себя чувствуете?»

«Хорошо» — последовал машинальный ответ. — «Не уходите, садитесь на стул, выслушайте меня», — торопливо продолжила я затем, и улыбнулась, счастливая от того, что дар речи вернулся ко мне. Теперь можно было хоть как‑то постоять за себя, тем более, когда судьба посылала на помощь такого хорошего, пускай даже на первый взгляд, человека. Я нисколько не сомневалась в его поддержке и поэтому рассказала ему все как есть, не забыв ничего из своих злоключений.

Мой рассказ потряс доктора. Он видел в каком я нахожусь состоянии, и у него не было причин не верить мне. К тому же, он припомнил, что сопровождал меня в больницу в машине скорой помощи низенький, толстый человек, по описанию совершенно похожий на Виктора. Отсюда становилось ясно, почему я потеряла так много крови. Когда же доктор свел воедино обстоятельства поведения медсестры и моего спутника, то пришел к выводу, что это комар продолжает преследовать меня в разных лицах. Его догадка, подтвердись она в действительности, обещала мне только новые мучения, и мысли мои относительно комара переменились, а противоположную сторону: я уже не была как раньше отчасти благожелательно настроена к нему, потому что поняла, что он убивает меня своей любовью.

Но беда заключалась в том, что я не знала, могла ли однажды укушенная им, однажды испытавшая сладость его объятий, воспротивиться, когда с прилетом комара возникнет желание познать их снова.

Тогда же до меня дошла горькая истина, что если даже люди, государство позаботятся — полной безопасности человек никогда не достигнет, потому что от потусторонней силы тебя никто не защитит, и бесполезно скрываться, и бесполезно прятаться. Подобное поведение лишь не на много отсрочит трагическую развязку.

«Доктор», — выдавила я из себя. — «Вы хотите моей крови? Пейте ее».

Доктор кивнул и, не говоря ни слова, вынул из кармана халата скальпель и, сделав небольшой надрез на моем плече, принялся целовать мне руку, от запястья медленно приближаясь к ранке. Плечо уже было все в крови, когда он добрался до него, но он не спешил, он безусловно оттягивал удовольствие. Я наблюдала за ним, приподняв голову над подушкой, и могу поклясться, что я ни у кого еще не видела такой блаженной улыбки на лице, в которой, впрочем, совершенно отсутствовала подмеченная мной еще на гравюре сальность и злоба комара. Осторожными трепетными губами притрагивался молодой человек к надрезу и целовал и облизывал мое плечо попеременно. Затем он сделал такой же надрез у меня на горле и перебрался туда. И дальше, дальше. Он откинул простыню, оставив меня лежать совершенно нагой, и стал делать надрезы на бедрах и животе. Это было божественно. Я опять умирала, но теперь совершенно не испытывала никакого страха. Ощущение бесконечного счастья полностью овладело мной, и не давало ни о чем думать.

«Погоди. Я теряю сознание», — помимо своей воли, побуждаемая только инстинктом самосохранения, прошептала я, — «я хочу тебя, но после…»

Доктор прервал свои страстные поцелуи, посмотрел мне в глаза и медленно произнес: «В объятиях комара ты чувствовала большее удовольствие?»

«Нет».

«Тогда ты спасена!»

Content

Приключения, фантастика 1994 № 5

Игорь Волознев. Крокки из Рода Барса, или Мир Оборотней

Глава I. Очнувшийся в гробу

Глава II. Черви и Гиены

Глава III. В Замок, на помощь осажденным!

Глава IV. Бой в склепе

Глава V. Порождение ада

Глава VI. Предание о гломах и короле Герриге

Глава VII. В обители мудреца

Глава VIII. Бой вслепую

Глава IX. Демон и Танцующие Изваяния

Глава X. Я не призрак, восставший из гроба!

Глава XI. Змеиный бог

Глава XII. Ритуальное пиршество

Глава XIII. Огнедышащая смерть

Глава XIV. Борьба за браслет

Глава XV. Огненный фонтан

Игорь Волознев. Неизвестное путешествие Синдбада

Виктор Потапов. Сокровище зомби

Александр Чернобровкин. Кинслер отдыхает

1

2

3

4

5

6

7

8

Михаил Остроухов. Лунные рыцари

Михаил Остроухов. Любовница вампира