Всадник, скачущий впереди

НА УЛИЦЕ СЧАСТЛИВОЙ

Драматическая история в 2-х частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

И в а н  Е м е л ь я н о в и ч  З а й ч е н к о.

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а, его жена.

А л е к с е й  К о л ы в а н о в.

С т е п а н  Ж а р к о в.

Ф е д о р  З а й ч е н к о.

К у з ь м а  С т е п и к о в.

С а н ь к а  Ч и ж и к.

Г л а ш а.

Н а с т я.

Е в г е н и й  Г о р о в с к и й.

Л е н а  З о р и н а.

П е т р  С т р е л ь ц о в.

В а д и м  Н и к о л а е в и ч  З а б л о ц к и й.

П а в л о в.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

На возвышении-круге стоят обтянутые серым холстом стенды. И, как в музее, на одном — краснозвездная буденовка и сабля в ножнах на ремне; на другом — залитый кровью комсомольский билет и наган, поблескивающий вороненой сталью; на третьем — потускневшее, пробитое пулями алое полотнище знамени, а под ним, будто охраняя, пулемет «максим» с патронной лентой.

По ходу пьесы стенды эти будут переворачиваться и обозначать места действия, но произойдет это только тогда, когда ведущие, они же исполнители главных ролей, будут сходить с возвышения-круга вниз, на игровую площадку, словно переходя черту от сегодняшнего дня к прошлому. Они даже не будут называться ведущими, а возьмут имена своих героев: Глаша, Степан, Федор, Санька, Евгений Горовский, Лена, Алексей. А пока звучит музыка, один за другим высвечиваются прожектором стенды, и, когда зритель рассмотрит их, появятся  Г л а ш а, С т е п а н  и  Е в г е н и й  Г о р о в с к и й. В руках у Глаши тетрадь.

Г л а ш а. Все, о чем мы хотим вам рассказать, — не выдумано. Все это было! Свидетельством тому — записи в этой тетради. В ней не хватает страниц, обложка оборвана, корешок обгорел. Кто-то передал тетрадь в музей, и лежит она рядом с простреленным знаменем, залитым кровью комсомольским билетом, наганом, хранящим до сих пор следы сгоревшего пороха.

Перелистаем пожелтевшие страницы, далекое станет близким, и оживет дымное, тревожное, счастливое время — боевая наша юность!

Передает тетрадь Степану, тот пробегает глазами раскрытую страницу и протягивает тетрадь Горовскому.

С т е п а н. Это по твоей части.

Г о р о в с к и й. Почему?

С т е п а н. Потому что стихи.

Г о р о в с к и й. Ах да! Я же поэт.

С т е п а н. Считаешь себя поэтом.

Г о р о в с к и й. Каждый, кто пишет стихи, считает себя поэтом.

С т е п а н. Ладно, ладно! Читай!

Г о р о в с к и й. Пожалуйста! (Чуть нараспев.)

Есть улица Счастливая

В слободке заводской.

Стоят домишки криво там,

Пустырь зарос травой.

Трактир там есть тоскливый

С названьем: «Не рыдай!»

На улице Счастливой

Про счастье не гадай.

Г л а ш а (задумчиво). Похоже…

Г о р о в с к и й. Ни на что это не похоже! Это не стихи, а… я не знаю что! Путеводитель!

С т е п а н. Ну конечно! Где им с твоими сравниться! Как у него там было накручено, Глаша?

Г л а ш а. У Лены спроси. Ей посвящались!

Г о р о в с к и й. Ну, знаете!.. Это слишком! Это глубоко мое личное дело!

С т е п а н. Не твое, а Женьки Горовского! Ты пока еще не он. (Кричит.) Лена!..

Л е н а (появляясь). Вы меня?

С т е п а н. Тебя, тебя! Ты Женькины стихи наизусть помнишь?

Л е н а. Конечно! Какие?

С т е п а н. Любые. Они у него все одинаковые!

Г о р о в с к и й. Я бы попросил!

С т е п а н. Потом попросишь! Давай, Лена!

Л е н а (чуть ли не поет).

И закутавшись в плащ синезвездный,

В перламутрово-снежные дали

Вы ушли в этот вечер морозный,

В белой дымке тумана пропали.

Только где-то у бешеной тройки

Бубенцы под дугой прозвенели,

Да заплакал у мраморной стойки

Бледный юноша в черной шинели.

Г о р о в с к и й (снисходительно). Ну, что ж… Для своего времени неплохо… Поэзы!

С т е п а н. Тоже мне Игорь Северянин!

Г о р о в с к и й. А ты его читал?

С т е п а н. Когда? Тогда или теперь?

Г о р о в с к и й. Тогда ты вообще на стихи плевать хотел! Кричал: «Предрассудок!»

С т е п а н. Мало ли что я тогда кричал.

Г л а ш а (усмехаясь). Вот вот!

С т е п а н. Ладно! Не обо мне речь. (Горовскому.) Давай сюда тетрадь. (Пробежав глазами страницу, сует тетрадь Лене.) Этого я читать не буду.

Л е н а. Почему?

С т е п а н. Потому что потому!

Л е н а (пожав плечами). Хорошо. Я прочту. (Читает.)

«…Вчера Степан кричал, что любовь — это предрассудок! Глафира встала и ушла. Потом сидела на черной лестнице и плакала. Девчата спрашивают: «Чего ревешь?» Отвечает: «Зуб болит». Ей говорят: «Вырви!» Она им: «Перемучаюсь». Потом глазищами своими как зыркнет: «Молчи, грусть, молчи». А это фильма из буржуазной жизни!» (Помолчав.) Было такое?

Г л а ш а. Написано — значит, было.

Л е н а. Что-то я не помню.

Г л а ш а. А вы со Стрельцовым тогда хороводились! С голубыми знаменами ходили! Беспартийную партию для молодежи выдумали! Как вы ее там величали?

Г о р о в с к и й. «Труд и Свет».

Л е н а. Но ведь и потом у тебя со Степаном что-то было?

С т е п а н. Не было у нас ничего!

Г о р о в с к и й. Брось, брось…

С т е п а н (угрожающе). Я брошу, ты поднимешь!

Г л а ш а. Подеритесь по старой памяти! Ты что, Степа?

С т е п а н. Извини.

Г л а ш а (после паузы). Того, что вы думаете, у нас не было.

Л е н а. А что было?

Г л а ш а. Так… мечта!

Г о р о в с к и й (суховато). Предрассудок?

Г л а ш а. Примерно. Так или нет, Степа?

С т е п а н. У тебя, может, и предрассудок. А у меня жизни никакой не стало!

Г л а ш а (обрадованно). Правда?

С т е п а н. А ты вспомни.

Г л а ш а. Попробую…

Сошла с возвышения-круга вниз, села, обхватив руками колени, загляделась в зрительный зал, будто увидела там что-то давнее. Зазвучала вдалеке гармошка, чей-то голос запел:

Ах, улица Счастливая,

Родная слобода!

Как речка торопливая

Бегут-текут года.

В осеннее ненастье

Денечки коротки…

Уходят в бой за счастье

Рабочие полки.

Г л а ш а (негромко). Жили мы, заводские, в бараках, а сама улица начиналась за пустырем. Домишки были деревянные, кое-где с огородами, стояли вразброс и, как-то незаметно, выстраивались в улицу. За ней шла другая, пошире, с лабазами и питейными заведениями, потом мощенный булыжником проспект, а дальше, за каналом, тесно стояли потемневшие от времени доходные дома с дворами-колодцами и трамваи за какой-нибудь час довозили до Невского. Сейчас там пусто. Витрины магазинов заколочены досками, ветер гоняет по торцовой мостовой подсолнечную шелуху и обрывки воззваний. Да и здесь, у нас, не веселей! Не гудят по утрам заводские гудки. Рабочие кто на деникинском фронте, кто по деревням с продотрядом… Клуб комсомольский закрыли. Ребята целыми днями на Бирже труда околачиваются или подрабатывают кто где может: папиросами от частников штучно торгуют или вещички на вокзале буржуям недорезанным подносят, а то и просто в очередях толкутся. За осьмушкой хлеба да ржавой пайковой селедкой с ночи хвост выстраивается!

Г о р о в с к и й. Не вы одни в очередях простаивали!

С т е п а н. Геройство какое! А кто за «Труд и Свет» агитировал? Речи говорил?

Г о р о в с к и й. Какое это имеет отношение?

С т е п а н. Самое прямое! И вообще, что ты влезаешь? Тебя еще здесь нет!

Г о р о в с к и й. Где же я, интересно?

С т е п а н. А кто тебя знает? Глаха в очереди отстаивает, Санька голубей шугает… (Кричит.) Санька!

С а н ь к а (появляясь). Ну?

С т е п а н. Давай на свою голубятню!

С а н ь к а. А я еще живой?

С т е п а н. Да ты что, Сань? Еще с Женькой не схлестнулись! Куркуль этот деревенский, Федор, на нашем дворе не объявлялся!

Ф е д о р (появляясь). Ты бы поаккуратней… Ну, болтал ты, не разбираясь… Ладно. Несознательный был. Мели Емеля, твоя неделя! Но теперь-то!..

С т е п а н. А что теперь? Куркулей не стало? Не тянут что попадет, лишь бы карман набить? Барахлом не обрастают? Не спекулируют? Все сознательные стали, да?

Ф е д о р. Не все! Но мы-то другие! А ты как ляпал, так и ляпаешь: черное да белое. Середины нет! Сложней все!

С т е п а н. Про пережитки прошлого еще скажи!

Ф е д о р. Прекрасно понимаешь, что не об этом речь. Но упрощать-то зачем? На одном максимализме далеко не уедешь!

К о л ы в а н о в (появляясь). Теперь это называется несколько иначе.

С т е п а н. Леша! Привет!

К о л ы в а н о в. Здравствуй, Степа.

Г о р о в с к и й. И как это теперь называется?

К о л ы в а н о в. Нетерпимость! Неравнодушие! Заинтересованность! Как угодно назовите, но не будьте так барственно снисходительны! Мы чужого не хапаем, за престижным барахлом не гоняемся, а до отдельных, так сказать, индивидуумов, скатывающихся в мещанское болото, нам дела нет! Мы выше этого! По мне так уж лучше максимализм!.. А вообще-то, ребятки, вы отклонились от сути.

Г о р о в с к и й. В каком смысле?

К о л ы в а н о в. Взялись рассказывать о первой нашей комсомольской ячейке, вот и рассказывайте!

С т е п а н. Точно! Санька, лезь на голубятню… Я вот здесь на крылечке… Глаха, ты где?

Г л а ш а. Я из очереди возвращаюсь.

С т е п а н. С хлебом?

Г л а ш а. Нет. Опять не выдали.

С т е п а н. Через пустырь идешь?

Г л а ш а. Ага…

С т е п а н. Ладно, давай! (Обернулся к стоящим на возвышении Колыванову, Федору, Горовскому, Лене.) А вас еще и в помине нет!

Скрываются в темноте стенды. Освещен только один, но он уже перевернут и теперь это — очень условно — покосившаяся голубятня. На игровой площадке — С т е п а н  и  С а н ь к а  Ч и ж и к. Санька заложил два пальца в рот, пронзительно свистнул, запрокинул голову в небо.

С а н ь к а. Степа!..

С т е п а н. Ну?

С а н ь к а. Видал, как турманок пошел! Свечой! Слышишь, Степа?..

С т е п а н. Не глухой. (Помолчав.) Закурить есть?

С а н ь к а. Откуда?

С т е п а н. Жизнь…

С а н ь к а. Хлеба хочешь?

С т е п а н. Давай.

С а н ь к а (после паузы). Выпущу я голубей.

С т е п а н. Совсем?

С а н ь к а. Ага… Кормить нечем.

С т е п а н. Выпускай.

С а н ь к а. Жалко…

С т е п а н. А если головы им свернут? На супчик?

С а н ь к а. Могут…

С т е п а н. Мы скаутов били?

С а н ь к а. На всех углах! А что?

С т е п а н. Название себе новое придумали.

С а н ь к а. Кто?

С т е п а н. Скауты! Юки они теперь называются. «Юные коммунисты». И попробуй тронь!

С а н ь к а. Эти дылды в коротких штанах — коммунисты?! В шляпах?

С т е п а н. Да не в шляпах дело! (Помолчав.) Ох, дурак!

С а н ь к а. Кто?

С т е п а н. Я! Кто же еще? С заводом не уехал, на фронт не взяли… Сиди тут!

С а н ь к а (помолчав). Глафира идет…

С т е п а н. Где?

С а н ь к а. А вон, через пустырь… (Прыснул.) Цапля!

С т е п а н. Это почему же?

С а н ь к а. Голенастая! И голову задирает!

С т е п а н. Коса тяжелая, назад тянет.

С а н ь к а. Остригла бы! Не гимназистка. Гляди! Вышагивает, как Вера Холодная!

С т е п а н (мрачно). Факт налицо!

С а н ь к а. Ты про что?

С т е п а н. Да все про то… Сидишь в каком-нибудь «Арсе» или «Паризиане», смотришь на экран: плывет лодочка, светит солнце, всякие там ивы к воде клонятся… И вдруг — трах-бах-тарарах! Гром, молния! Лодка вверх дном. «Спасите, погибаем!» Скрипка рыдает, пианино надрывается!..

С а н ь к а. Чудишь ты чего-то…

С т е п а н. Жизнь чудит! (Шумно вздохнул.) Жила во дворе и жила! Что она есть, что ее нет! В расшибаловку играла, по чердакам лазала, чуть заденешь — она в драку, И вот, пожалуйста!

С а н ь к а. Я и говорю: цапля!

С т е п а н. Цапля и есть! (Увидел подошедшую Глашу и запел дурным голосом.)

Гуси, гуси!

Га-га-га!

Есть хотите?

Да-да-да…

Вам барыня прислала

В туалете сто рублей.

Ах, ты не стой, не стой

На горе крутой!

Г л а ш а. Ты чего это, Степа?

С т е п а н. А чего? Я ничего!

Г л а ш а. Все песни в кучу собрал.

С т е п а н. Попурри называется.

Г л а ш а. Правда?

С т е п а н. Вчера в Народном доме балалаечник разделывал. Концерты-митинги надо посещать!

Г л а ш а. Чего ж не позвал?

С т е п а н (поет).

Ах, матаня-таня-таня,

Таня, душечка моя!

Солнце всходит и заходит,

А в тюрьме моей темно!

С а н ь к а (подхватывает).

Ах, простите-извините,

Все окошечки закрыты!

Г л а ш а. Холеру подцепили?

С т е п а н (вздохнув). Все может быть… Отстоялась?

Г л а ш а. Ага… Нету хлеба.

С т е п а н. Весело…

Г л а ш а. А у нас гимназист объявился!

С т е п а н. Здесь? Один?!

Г л а ш а. С Кузьмой он.

С т е п а н. Дерутся?

Г л а ш а. Разговаривают.

С т е п а н. Какие могут быть разговоры? Бить надо контру! Идем, Санька!

С а н ь к а. А вот они… Сами пожаловали!

Появляются  Е в г е н и й  Г о р о в с к и й  и  К у з ь м а.

Г о р о в с к и й. Здравствуйте! Я делегирован к вам группой учащейся молодежи. Мы протягиваем вам руку.

С т е п а н. Проваливай, а то ноги протянешь!

Г о р о в с к и й. Ну, знаете!.. Давайте будем лояльны.

С а н ь к а. Чего-чего?

К у з ь м а. Ну что вы на человека навалились! Дайте ему сказать!

С т е п а н. А ты, Кузя, с каких пор контру защищаешь?

К у з ь м а. Они за революцию, за молодежь! Ты послушай!

С т е п а н. Слыхали!

Г л а ш а. Пусть говорит, Степа.

Г о р о в с к и й. Дайте мне высказаться и, если вы не согласны, возражайте, спорьте, доказывайте… Но не таким же методом!

С т е п а н. Спорить еще со всяким!.. (После паузы.) Ладно. Говори.

Г о р о в с к и й (откашлявшись). В терновом венце страданий восстает из праха новая Россия, и мы, юноши, должны быть достойны ее. Единым путем нам идти к высоким идеалам Добра, Братства и Просвещения! Я призываю…

С т е п а н. Передохни. Захлебнешься. Единым путем, говоришь?

Г о р о в с к и й. Единым! Забыв прежние распри и разногласия! Рука об руку!

С т е п а н. Под ручку, значит. Как на гулянку. Так. И далеко идти?

Г о р о в с к и й. Не понимаю.

С т е п а н. Идти куда нам, спрашиваю!

Г о р о в с к и й. В светлое завтра России! Мы встретим его во всеоружии. Создадим свои цеха культуры. Будем коллективно посещать театры, выставки, организуем здоровые игры…

С т е п а н. У тебя батя кто, гимназер?

Г о р о в с к и й. У меня? Врач.

С т е п а н. Доктор, значит… Дышите, не дышите. Скажите «а-а». Платите деньги. А у него вот, у Саньки, отца в германскую убили. Мать с утра до ночи над чужим бельем спину гнет.

Г о р о в с к и й. Простите, но какое это имеет отношение?

С т е п а н. Нет, погоди! Ты кому пришел красивые слова говорить? Может, вот ей, Глахе. А ты знаешь…

Г л а ш а. Не надо, Степа!

С т е п а н. Надо! Без отца с матерью она росла. Подкинули ее добрым людям — кормить было нечем! Ты небось про подкидышей в книжках читал? Вот, смотри! Может, мне с тобой под ручку разгуливать? Я с тринадцати лет своим горбом хлеб зарабатываю.

Г о р о в с к и й. Но послушайте!..

С т е п а н. Ты что тут про Россию стрекотал? Светлое завтра, терновый венок, добро, братство!.. А что в ней, в этой самой России, сегодня делается, ты знаешь? Контра со всех сторон жмет! А ты что нам сулишь? По театрам ходить, игры какие-то придумывать.

Г о р о в с к и й. Но это же крайности! Так нельзя.

С а н ь к а. А вы спорьте, доказывайте.

С т е п а н. Погоди, Сань! Доказывать тут нечего. Ошиблись маленько, господин гимназист, не по адресу попали. Так что проваливай отсюда, пока цел. Я сегодня злой!

Г о р о в с к и й. Грубо! И не убедительно! Вы заблуждаетесь. Глубоко заблуждаетесь! Идемте, товарищ Кузьма!

Горовский уходит. Кузьма нерешительно идет за ним.

Г л а ш а. Ты куда, Кузя?

К у з ь м а. Я… я с ним… Пойду посмотрю… Может, на работу пристроят.

С т е п а н. По дешевке купили?!

К у з ь м а. Никто меня не покупал! Я каждое утро просыпаюсь и гудка жду. А он не гудит! Куда податься? Эх, да чего там… (Уходит.)

С а н ь к а (бросаясь за ним). Постой, Кузьма!

С т е п а н. Не надо, Сань!

С а н ь к а. Так уйдет ведь он! Совсем уйдет!

С т е п а н. Пусть уходит. Скатертью дорога! Гудка он ждет! А я не жду? (Помолчав.) Дай закурить.

С а н ь к а. Да нету! Спрашивал ведь!

С т е п а н. Я с ним еще на узенькой дорожке встречусь!

Г л а ш а. Бить, что ли, будешь?

С т е п а н. Еще как!

Г л а ш а. Ну, а дальше?

С т е п а н. Чего дальше?

Г л а ш а. Уж больно все у тебя просто. Чуть не по-твоему — бей!

С т е п а н. Ладно! Без тебя разберусь!

Г л а ш а (помолчав). Степа…

С т е п а н. Чего тебе?

Г л а ш а. А у тебя усы растут. Рыжие! (Срывается с места и быстро убегает.)

С т е п а н. Ну, шалая!

С а н ь к а. Гляди-ка, Степа. Это откуда такой взялся?

Появляется  Ф е д о р. Оглядевшись по сторонам, несмело обращается к Степану.

Ф е д о р. Это какой дом будет?

С т е п а н. Деревянный.

Ф е д о р. Не слепой. Номер скажи!

С т е п а н. А тебе какой надо?

Ф е д о р. Шестнадцатый.

С т е п а н. А или Б?

Ф е д о р (помолчав). Слушай, брось.

С т е п а н. Чего бросать-то?

Ф е д о р. Брось шутки шутить. Целый день ведь ищу.

С т е п а н. Ну, шестнадцатый это номер. А дальше что?

Ф е д о р. Улица какая?

С т е п а н. Улица-то? Счастливая!

Ф е д о р. Смотри-ка! И вправду, значит. Думал, в насмешку сказали. А почему Счастливая-то?

С т е п а н. Поживи, узнаешь.

Ф е д о р (вздохнув). Придется, видно.

Появляется  Г л а ш а. С интересом разглядывает Федора, затем подсаживается к Степану.

Г л а ш а. Держи, Степа.

С т е п а н, Махорка! Откуда, Глаха? Ты разве куришь?

Г л а ш а (не сразу). Курю. Давно уже.

Ф е д о р. Тьфу ты!

С а н ь к а. Ты чего?

Ф е д о р. Девка — и курит. Срам ведь.

Г л а ш а. Тебя не спросили. Деревня!

Ф е д о р. Но, но, ты полегче!

Г л а ш а. Не нокай — не запряг!

С т е п а н. Слушай, товарищ от сохи, а тебе кого в этом доме надо?

Ф е д о р. Зайченко мне надо.

С т е п а н. Зайченко?

Ф е д о р. Дядя он мне. А меня Федором кличут.

С т е п а н. Дядя у тебя ничего. Только дома его нет. Ни его, ни тети Кати!

Ф е д о р. Оказия! Стало быть, ждать надо.

С т е п а н. Из деревни, что ли?

Ф е д о р (вздохнув). Оттуда…

С т е п а н. Закуривай.

Ф е д о р. Не занимаемся.

С т е п а н. Серьезный ты, видать, мужик. Ну, как у вас там в деревне?

Ф е д о р. Обыкновенно.

С т е п а н. Насчет текущего момента как? Разобрались, что к чему?

Ф е д о р. Разбираемся помаленьку.

С т е п а н. Ячейка есть?

Ф е д о р. Вроде было чего-то… Парни наши собирались, да их кулачье разогнало за то, что они попа на сцене представляли.

С т е п а н. Ну, а сам ты?

Ф е д о р. Нам это ни к чему. Баловство одно!

С т е п а н (тяжело). Так…

Ф е д о р (после паузы). Слышь, друг, ты, может, знаешь, где дядя Иван? Или жена его? Я бы сходил.

С т е п а н (сухо). Не знаю.

Ф е д о р. Может, в доме кто знает? (Не получив ответа.) Не знают, стало быть. Ну, подождем. (Сняв с плеча котомку, вынимает оттуда хлеб, сало, огурцы. Разложив все это перед собой, не спеша принимается за еду.)

Санька косится в его сторону и чуть слышно вздыхает. Глаша отворачивается. Федор, не обращая на них внимания, обстоятельно жует.

С т е п а н (не выдержав). Слушай, ты! Тебе что здесь, трактир?

Ф е д о р. А чего?

С т е п а н. Ничего! Собирай свою торбу и двигай отсюда!

Ф е д о р. Это куда же?

С т е п а н. Куда хочешь, на все четыре!

Ф е д о р. Не пойду.

С т е п а н. Не пойдешь?

Ф е д о р. Не пойду!

С т е п а н. Посмотрим!

Ф е д о р. Смотреть нечего. Чего прицепился?

С т е п а н. Последний раз говорю: уходи!

Ф е д о р. Сказал — не пойду, и все!

С т е п а н. Ну, держись, деревня! (Замахивается.)

Появляется  Е к а т е р и н а  И в а н о в н а.

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Степан!

С т е п а н (оборачиваясь). Чего?

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Опять драку затеял? (Кивнув в сторону Федора.) Это кто?

С т е п а н (хмуро). Племянник ваш. Из деревни.

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Постой, постой… Федор?

Ф е д о р. Я самый, тетя Катя.

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. А мать где? Или с отцом ты приехал?

Федор неожиданно всхлипывает и, неуклюже уткнувшись в плечо Екатерины Ивановны, по-ребячьи, взахлеб, плачет.

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Да ты что? Что с тобой, Федя?

Ф е д о р. Умерла мамка… от тифа. А батю еще раньше… на фронте.

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Господи! Горе-то какое!.. Пойдем-ка… Пойдем, милый… (Обняв за плечи Федора, уводит его.)

С т е п а н (сокрушенно). Дела!..

Г л а ш а. А тебе бы только кулаками махать! Чего ты на него напустился?

С т е п а н. Да я… Из-за вас! Из-за тебя, из-за Саньки… Голодные ведь, а он… (махнул рукой). Что с вами говорить!

Г л а ш а. Силы много, ума не надо! (Встала и ушла.)

С т е п а н. Тоже мне… Умница нашлась! А, Сань?

Санька молча пошел за Глашей. Степан обескураженно смотрит им вслед. Появляется  А л е к с е й  К о л ы в а н о в. Рука у него на перевязи.

К о л ы в а н о в. Есть кто живой?

С т е п а н (обрадованно). Леха! Колыванов! Откуда?

К о л ы в а н о в. Из госпиталя.

С т е п а н. Ранен?

К о л ы в а н о в. Не видишь? Рука… навылет.

С т е п а н. Здорово!

К о л ы в а н о в. Чего ж здорового? Человеку чуть руку напрочь не оттяпали, а он радуется!

С т е п а н. Ну… фронт, бой… а тут кисни!

К о л ы в а н о в. Другого дела нет?

С т е п а н. Какие дела?! Зажигалки для продажи точить? Работы нет, клуб закрыли…

К о л ы в а н о в. Откроем! (Вынул здоровой рукой свернутый лист бумаги из кармана гимнастерки, помахал им перед носом Степана.) Видел?

С т е п а н. Мандат, что ли, какой?

К о л ы в а н о в. Вами велено заниматься! (И вдруг вздохнул.) На фронт обратно просился. Хоть в обоз какой-нибудь, в инвалидную команду… Успеешь, говорят! (Помолчав.) Иван Емельянович дома?

С т е п а н. Нет его.

К о л ы в а н о в. В райкоме сказали: домой пошел.

С т е п а н. Да он по неделям здесь не бывает. Забыли, когда и видели!.. (После паузы.) Слушай, Леша! Почему у меня все не как у людей, а? Сначала брякну, не подумавши, потом только соображать начинаю. Или в драку сразу! Кровь, что ли, горячая?

К о л ы в а н о в. Уши зато холодные.

С т е п а н. Уши у дураков холодные!

К о л ы в а н о в (смеясь). Вот и умней. Пора!

С т е п а н. Тебе все шуточки! (Увидел кого-то за спиной Колыванова.) Дядя Ваня идет!

З а й ч е н к о (появляясь). Здорово, орлы!.. (Степану.) Мои дома?

С т е п а н. Дома. Гости у вас.

З а й ч е н к о. Какие еще гости?

С т е п а н. Племянничек приехал. Из деревни.

З а й ч е н к о. Федька, что ли?

С т е п а н. Вроде так…

З а й ч е н к о. Ладно, разберемся! (Хочет уйти.)

К о л ы в а н о в (вынув из кармана бумагу). Подпиши, Иван Емельянович. А то в райкоме к тебе не протолкнешься.

З а й ч е н к о. Что у тебя?

К о л ы в а н о в. Библиотека для клуба нужна.

З а й ч е н к о. А дальше что?

Кол ыв а но в. Вот! (Читает.) «Товарищ Колыванов Алексей командируется для конфискации книг в буржуйских домах. Книги будут служить делу молодежного пролетарского образования, что и удостоверяется».

З а й ч е н к о. И кто тебе такой мандат состряпал?

К о л ы в а н о в. Сам. Подпись только нужна. Печать мне Настя шлепнет!

З а й ч е н к о. А если твои дружки кроме книг еще чего-нибудь прихватят?

К о л ы в а н о в. Чего прихватывать? Шкаф разве какой. Так это вместе с книгами.

З а й ч е н к о. Вот-вот! А там, глядишь, и рояль упрете!

К о л ы в а н о в. На рояль у меня особая бумага заготовлена! (И потянулся к карману.)

З а й ч е н к о. Ты меня мандатами не закидывай! Расшлепались печатями, понимаешь!.. Вы кто? Комса или анархисты? Флаг черный еще над клубом вывеси!

К о л ы в а н о в. Да при чем тут анархисты?! Флаг-то черный при чем?! Сами же велели клуб открывать!

З а й ч е н к о. Вот и открывай! Бери ключ и открывай. Но ключом, а не отмычкой!

К о л ы в а н о в (даже задохнулся). Ну, Иван Емельянович!..

З а й ч е н к о. Все! (Ушел.)

С т е п а н (после паузы). Чего это он?

К о л ы в а н о в. Беляки жмут, Степа… Танки у них английские, ботиночки на кожаном ходу, консервы мясные с этими… галетами! А у нас? (Вздохнул.) В городе хлеба едва на неделю…

Где-то очень далеко послышались звуки военного оркестра. За гулкими ударами барабана и медью труб угадывается четкая поступь многих сотен людей. И на музейном стенде будто заколыхалось в луче прожектора пробитое пулями красное знамя.

С т е п а н (вдруг). К черту!.. Уйду на фронт! Под вагоном, на крыше… Все равно уйду!

К о л ы в а н о в. Давай без анархизма! Нам пока и здесь дела хватит.

Скрываются в темноте лица Степана и Колыванова. Луч прожектора перемещается, освещая стенд с комсомольским билетом. На возвышении-круге стоит Степан. В руках у него раскрытая тетрадь.

С т е п а н (читает). «…Весна! Ребята из нашей ячейки сбросили кожушки и шинели. Щеголяют кто в гимнастерке, кто в сатиновой рубашке. Девчата вымыли полы, открыли окна, и в клубе стало как в буржуйском особняке на Миллионной. Глафира заявила, что лупить воблу на пол несознательно, и повесила плакат: «Комсомолец, охраняй пролетарскую красоту!» По-моему, это перегиб». (Закрывает тетрадь.)

К о л ы в а н о в (он уже тоже у стенда). Не ты ли это писал, Степа?

С т е п а н (не сразу). Делать мне больше нечего!

К о л ы в а н о в. А плакат кто для клуба сочинил?

С т е п а н. Мало ли…

К о л ы в а н о в. Ох, темнишь, Степа! Словечки-то твои любимые: «Перегиб», «Предрассудок»! И про воблу написано. Не про ту ли, из-за которой ты с Федькой поцапался?

С т е п а н. А я с ним всю дорогу цапался.

К о л ы в а н о в. За что же?

С т е п а н. За все!

К о л ы в а н о в. А все-таки!

С т е п а н. Ну, в первый раз, на дворе, я с ним за дело в драку полез. Голодуха, а этот куркуль сало в одиночку наворачивает! Да еще сундук свой открыть боится, тянет из-под крышки. Крохобор! Потом мне даже его жалко вроде стало, когда он про отца с матерью сказал, что померли они. На мировую хотел пойти. Ну, помахались кулаками! Делов-то! Но он и потом всех сторонился! Промышлял где-то втихую, про заработки свои помалкивал и жевал-то всегда украдкой, а когда жевал, торопился так, что чуть ли не давился. Боялся, что жратву у него отнимут, что ли? И услужливый какой-то! Как половой в трактире! Ресницами моргает, за треух свой хватается, того и гляди в пояс кланяться начнет! И все, чтобы пузо свое набить!

К о л ы в а н о в. А может, не свое?

С т е п а н. А чье-то еще? Деклассированный элемент! Я таких за версту чую!

Ф е д о р (он уже тоже у стенда). Сам ты элемент! Чует он… А ты хоть раз со мной по-человечески поговорил? Спросил, для чего я тянусь из последних? Сестренка у меня в деревне осталась. Приютили люди добрые! Для нее и куски урывал!

С т е п а н (не сразу). Сказал бы… Помогли.

Ф е д о р. Скажешь тебе, как же! Ты как пес цепной на меня бросался. Понаехали, мол, тут всякие в наш пролетарский Питер! Город, вишь, им понадобился! Да мне бы век города не видать, на кой он? Булыжник вокруг, одно деревцо на всю улицу, да и то в решетку забрано, будто провинилось в чем! Да и люди тоже!..

С т е п а н. За решеткой, что ли?

Ф е д о р. Не за решеткой, так за стеной. Ты ему слово сказать хочешь по-доброму, а он не слышит. А если слышит, то только про свое!

С т е п а н. Ты всех на свою мерку не равняй!

Ф е д о р. На свою? Женьку кто контрой обзывал за то, что у него отец военный врач был?! Кузьму кто чуть не затюкал? А мне кто проходу не давал? Про Глаху я уж не говорю!

С т е п а н (жестко). Глаху не трогай.

Ф е д о р. Да разве я что плохое думаю? Такая девчонка была, а ее чуть ли не в дурочки записали!

С т е п а н. Кто?

Ф е д о р. Хотя бы ты!

С т е п а н. Я?! Да я сам из-за нее дураком стал!

К о л ы в а н о в. Братцы, братцы! Вы про что, собственно? Про них или про себя?

С т е п а н. Разберись попробуй! В чем мы разные, в чем похожи.

К о л ы в а н о в. Делами мы похожи. В настоящем деле, как в бою. Все как на ладони! Сильный ты или слабый, свой или чужой. Вспомните!..

Уходят в темноту музейные стенды. Освещается игровая площадка. Стоит полуразобранный броневик. Макая кисть в ведерко с разведенным мелом, Степан старательно выводит на мятом от пробоин кузове: «Трепещите, тираны!» Поставил жирную точку. Отошел. Прищурился. Переделал точку в восклицательный знак. Очень довольный собой, обернулся к Глаше.

С т е п а н. Смотри, Глаха…

Г л а ш а. Здорово! Буквы только кривые!

С т е п а н. Ты не на буквы смотри, а вникай, что написано!

Ф е д о р. Про себя сочинил?

С т е п а н. Это почему же?

Ф е д о р. Кто здесь тиран? Ты и есть!

С т е п а н. А ты, землепашец, помолчи! Не твоего ума дело! В Союз не вступаешь, в текущем моменте не разбираешься! И чего тебя Колыванов в мастерскую пристроил? Таскал бы вещички на вокзале да за чаевые кланялся! Что ты в слесарном деле понимаешь?

Ф е д о р. Что броневик без колес, это я понимаю!

С т е п а н (мрачно). Это и дурак поймет! (Помолчав.) Будут когда-нибудь запасные части или нет? (Кричит.) Механик! Павлов, будь ты трижды!

Г л а ш а. Не кричи (кивнула в угол). Саню разбудишь. Третью ночь не спит!

С т е п а н. А я сплю?!.

Ф е д о р. Сравнил! Чай он мальчонка совсем!

С а н ь к а. Пожар, что ли?

Г л а ш а. Вроде… Степан разбушевался.

С а н ь к а. А я сон видел… Будто сплю, а вокруг меня голуби воркуют. Своих-то я выпустил, пока не изжарили. И голубятню заколотил. Верите: улетать не хотели! Кружили, кружили… Я их шугаю, а они над голубятней кружат. Обратно просятся!.. Я чуть не заплакал.

Г л а ш а. А может, заплакал?

С а н ь к а. Ну и заплакал. Привык я к ним очень! (Помолчав.) Колеса не ставите?

С т е п а н. Где они, колеса?

С а н ь к а. Весело!..

Появляется  Н а с т я. Она, пожалуй, старше всех. Ровесница Алексея Колыванова. В руках у нее узелок.

Н а с т я. Не обедали еще?

С т е п а н. Бламанже из рябчиков не готово! Закрыта ресторация!..

Н а с т я (развернув узелок). Картошка вареная. А хлеба нет.

Г л а ш а (вынула ломоть хлеба). Вот…

С а н ь к а (полез за пазуху, торжественно). Три котлеты!

С т е п а н. Ого!

С а н ь к а. Пшенные.

С т е п а н. За такие шутки знаешь что полагается? (Вынул из кармана две луковицы.) Хотел на махорку сменять… Да ладно!

Н а с т я. Откуда, Степан?

С т е п а н. От верблюда! Мешочнице подсобил.

Н а с т я. Луком расплатилась?

С т е п а н. Держи карман шире! Медяков сыпанула. Сквалыга!

Н а с т я. А лук-то откуда?

С т е п а н. Спер.

Г л а ш а. И не стыдно?

С т е п а н. Еще чего? Экспроприация капитала называется.

Г л а ш а. Да? Я думала, это по-другому называется.

С т е п а н. А ты меньше думай, больше есть будешь.

С а н ь к а. Налетай, братва!

Н а с т я. Садись, Федя.

Ф е д о р. Не хочу я…

Н а с т я. Садись! Тут на всех хватит.

С а н ь к а. Факт! Смотри, сколько навалили!

Ф е д о р. Да ешьте вы сами! Сытый я! Сытый! (И вышел.)

С а н ь к а. Чего это он?

С т е п а н (повертел пальцем у виска). Туркнутый!.. (После паузы.) До чего картошка сухущая! Не проглотить!

Г л а ш а. А ты задумай, что это не картошка вовсе. Сразу вкусней будет!

С т е п а н. Как это — задумай! Картошка-то — вот она. В руке у меня.

Г л а ш а. Это ничего… Я всегда так делаю… Мы когда окопы последний раз рыли, до того я устала — лопата из рук валилась. Я и задумала — будто в одной старой-престарой крепости томится отважный революционер. На рассвете его поведут на казнь. И чтоб спасти этого революционера, нужно вырыть подземный ход. А скоро утро, торопиться надо. Подумаешь, ладони я до крови стерла! Заживут ведь ладони, верно? Зато какого человека от смерти спасу!

С а н ь к а. Успела?

Г л а ш а. Чего успела?

С а н ь к а. Ну… этот… подземный ход вырыть?

Г л а ш а. А-а!.. Нет. Работу кончать велели.

С а н ь к а. Жалко.

Г л а ш а. Ага… Еще бы немного, и успела. (Помолчав.) Ты что так на меня смотришь, Степа?

С т е п а н. Так… Тебе бы в кино выступать.

Г л а ш а (обрадованно). Правда?

С т е п а н. Они там все такие!

Г л а ш а. Какие?

Степан опять повертел пальцем у виска. Глаша, отвернувшись, сгорбилась, Степан увидел, какими острыми стали вдруг ее плечи, длинными руки, помрачнел и принялся ожесточенно жевать.

Вошел  Ф е д о р. Шмякнул на стол завернутый в газету сверток.

Ф е д о р. Вот! Воблина тут. Целая!

С а н ь к а. Живем, братва!

С т е п а н. Погоди, Сань!.. (Федору.) Сам небось умять хотел? Потому и обедать с нами не садился?

Ф е д о р. Был такой грех…

С т е п а н. А чего же приволок?

Ф е д о р. У самих есть нечего, а меня зовете.

С т е п а н. Ну и что?

Ф е д о р. Что я, не человек? Размяк!

С т е п а н. Я лично этот несознательный харч есть не буду! И вам не советую.

С а н ь к а. Отравимся?

С т е п а н (взглянув на Глашу). Отравление бывает не только на почве пищи.

С а н ь к а (с набитым ртом). Проверим! Нажимай, ребятишки!..

Все принялись за еду. Только Степан сидел в стороне и насвистывал что-то сквозь зубы.

Н а с т я. Не свисти. Денег не будет.

С т е п а н. А на кой мне деньги?

Н а с т я. Мало ли… Вдруг жениться надумаешь? На свадьбу.

С т е п а н. Сдурела? (И опять покосился на Глашу.) С чего это мне жениться?

Н а с т я. Ну а вдруг? Любовь если?

С т е п а н. Что ты заладила как сорока: «Любовь, любовь!» Где она, эта любовь? Разговоры все!

Г л а ш а (негромко). Почему это разговоры?

С т е п а н (отчаянно). А потому! Где ты ее видела? В кино только!.. С чем ее едят, знаешь? С повидлом? С маслом подсолнечным? На ситный хлеб ее мажут?

Г л а ш а. Если так про любовь думать…

С т е п а н. Тогда что? Ну, что?!

Г л а ш а (не сразу). Тогда и жить незачем.

С т е п а н (растерянно). Жизнь-то при чем?

Г л а ш а. Если человек любовь с повидлом равняет, значит, ничего высокого у него в жизни нет. И жить такому человеку незачем. Лучше умереть.

Все притихли. Смотрели то на Глашу, то на Степана.

А он сидел на ящике, глядел в пол и чувствовал, как жаром наливаются у него щеки, лоб, уши, шея. И сидеть стало неудобно, как будто затекли ноги. И почему-то смотреть на всех стыдно! Разве о таком вслух говорят? Ну, сболтнул про повидлу эту дурацкую! Что же, он должен был при всем народе орать: «Ах, люблю тебя до гроба!»? И одной-то никогда не скажешь: язык не повернется. И чего говорить? Слепая она, что ли? Степан поднял голову и увидел Глашины глаза. Она смотрела на него так, как будто Степана здесь не было. Он даже подвинулся на своем ящике, чтобы оказаться напротив. А она его не видела. Не хотела видеть. Не было сейчас здесь никакого Степана. Не было, и все тут! Так они и сидели, молчаливые и растревоженные, когда в мастерскую вошел  А л е к с е й  К о л ы в а н о в. Сел на свободный ящик, провел ладонью по лицу, как после сна, и спросил:

К о л ы в а н о в. Закурить нет?

С а н ь к а (протянув ему самокрутку). Держи.

К о л ы в а н о в (после паузы). Горькая какая-то махорка.

Н а с т я. Может, хлеба хочешь?

К о л ы в а н о в. А есть?

Н а с т я. Немного. (Помолчав.) Ты чего такой, Леша?

К о л ы в а н о в. В Чека я ходил. Насчет запасных частей.

С т е п а н. Чека-то при чем?

К о л ы в а н о в. Выписывали нам запасные части. А сюда не довезли! Постарались гады какие-то!

С т е п а н. Инструмента тоже никакого!

К о л ы в а н о в. А без броневиков зарез. Плохо на фронте!

Появился  П а в л о в. Невысокий крепкий человек в кожанке и коричневых крагах. Открыто улыбнулся.

П а в л о в. Привет, работнички! Вы что невеселые?

К о л ы в а н о в. Как с инструментом, товарищ Павлов?

П а в л о в. Я из них там всю душу вытряс! Понасажали, понимаешь, саботажников! А как с запасными частями, Леша?

К о л ы в а н о в. Будут.

П а в л о в. Вот и ладно! (Похлопал ладонью по кузову броневика.) А этого инвалида в цех. Рессоры будем наваривать!

С т е п а н. Не дотащить!

П а в л о в. А мы его, голубчика, на катки. А ну, взяли! Саня, захвати домкрат!

С а н ь к а (весело). Сделаем!

Броневик выкатили из мастерской. Санька с трудом поднял тяжелый домкрат и прислушался. На чердаке громко ворковали голуби.

Выходит, не приснилось! (Крикнул.) Федя!..

Ф е д о р (остановился у выхода). Ну?

С а н ь к а. Снеси домкрат, а? Я залезу, посмотрю… Слышишь, голуби на чердаке? Вдруг мои к ним прибились… Хоть одним глазком взгляну!

Ф е д о р. Лезь!.. А не свалишься?

С а н ь к а. Нет такой крыши, с которой бы я свалился!

Ф е д о р (засмеялся). Пацан ты еще совсем!

С а н ь к а. Я — член Союза молодежи! А вот ты почему не вступаешь?

Ф е д о р. Погожу. Я человек основательный. Разобраться мне надо что к чему.

С а н ь к а. Ну, давай! Разбирайся! А я — на чердак!

Федор вышел. Санька скрылся за ящиками.

Пауза.

В мастерскую вошел человек в защитного цвета френче, полувоенной фуражке с большим козырьком. Оглядел пустую мастерскую и недовольно поморщился. Вынул из кожаного портсигара папиросу, закурил, нетерпеливо посматривая на дверь.

Вошел  П а в л о в. Увидел человека во френче, покачал головой.

П а в л о в. Неосторожно, Вадим Николаевич.

З а б л о ц к и й. Очередной встречи ждать не мог. (Вынул из портсигара еще одну папиросу, протянул Павлову.) Надо срочно переправить на ту сторону.

П а в л о в (щелкнув каблуками). Слушаюсь.

З а б л о ц к и й. Не надо так щеголять военной выправкой, штабс-капитан.

П а в л о в. Привычка.

З а б л о ц к и й. Могут отучить. И довольно быстро. (Помолчав.) Как успехи?

П а в л о в. Разборка броневиков идет полным ходом! (Усмехнулся и добавил.) Со сборкой придется подождать: запасных частей не будет.

З а б л о ц к и й. Ну-ну…

П а в л о в. У вас все, Вадим Николаевич?

З а б л о ц к и й. Пока да.

П а в л о в. Идемте. Я вам «сквознячок» покажу подходящий.

З а б л о ц к и й. Что, простите?

П а в л о в. Проходной двор.

З а б л о ц к и й. Жаргон у вас…

П а в л о в. Считайте, что я говорю по-французски. Если разрешите, я пойду первым.

Павлов подошел к двери, осмотрелся. Жестом показал Заблоцкому, что путь свободен, и вышел. Заблоцкий направился следом. Некоторое время мастерская пуста, затем из-за ящиков показывается  С а н ь к а. Лицо у него озадачено. Он в раздумье хмурит брови, потом решительно направляется к выходу и сталкивается с возвратившимся Павловым.

П а в л о в. Саня? Ты что здесь делаешь?

С а н ь к а. Голубей хотел шугануть…

П а в л о в. Голубей? Каких еще голубей?

С а н ь к а. На чердаке… А вы сюда заходили?

П а в л о в (улыбнулся). Зашел, как видишь!

С а н ь к а. Да не сейчас…

П а в л о в. А что?

С а н ь к а. Разговаривали тут двое.

П а в л о в. О чем?

С а н ь к а. О всяком… Надо бы к Леше сходить, сказать ему.

П а в л о в. Сходи, конечно! (Напряженно смотрит в спину Саньке, потом окликает.) Саня!

С а н ь к а (останавливаясь). Чего?

П а в л о в. Вместе пойдем. Подсоби-ка вот…

Он наклонился над прислоненной к стене рессорой и, когда Саня подошел к нему, взял со стола окованные железом тяжелые счеты и ударил его в висок. Санька коротко вскрикнул и упал. Павлов выхватил наган, в упор выстрелил в спину лежащего, побежал к выходу, дважды выстрелил в воздух.

П а в л о в. Стой! Стой, сволочь! (Обернулся к подбежавшим людям.) Скорей! Высокий такой, в шинели… За воротами смотрите! Что делают, гады! А?.. Что делают?

К о л ы в а н о в. Какого черта! Толком говори!

Павлов указал в глубину мастерской. Колыванов бросился туда, увидел Саньку, кинулся к нему, положил его голову к себе на колени и вглядывался, вглядывался в Санькино мертвое лицо, будто ждал, что тот улыбнется ему. Мастерская наполнялась людьми, но Колыванов не видел, как протолкалась вперед Настя и коротко вскрикнула, зажав рот ладонью; как присела рядом с ним Глаша, как, не отрывая глаз от лица Саньки, стоял и мял в руках свой треух Федор.

П а в л о в. Иду по двору… вдруг выстрел… Я сюда… Навстречу мне тот, в шинели… Оттолкнул и за ворота… Я к Сане… Потом за ним! Стреляю!.. Мимо! Стреляю… Мимо!

Появился  С т е п а н, растолкал всех, увидел лежащего на полу Саньку и отступил, оглядывая всех непонимающими глазами.

С т е п а н. До угла добежали… По дворам пошарили… Никого! Да что тут у вас? Что с парнем?

И вдруг закричала, забилась в плаче Настя. Она качалась всем своим крупным телом, закрывала рот ладонями, кусала их, чтоб не закричать, давилась слезами и мычала некрасиво и страшно.

А л е к с е й (шепотом). Не сметь! Не сметь плакать!

И в тишине раздался прерывающийся голос Федора:

Ф е д о р. Пиши меня в комсомол, Леша! Пиши в комсомол! Слышишь?.. Пиши!..

Скрывается в темноте игровая площадка. Освещается музейный стенд с краснозвездным буденновским шлемом. Слышно, как чуть вразнобой, играет траурную мелодию небольшой духовой оркестр. В луче прожектора, у стенда, стоит  Г л а ш а. В руках у нее тетрадь. Она прислушивается к меди труб, уханью барабана, звону тарелок. Задумчиво перелистывает тетрадь.

Г л а ш а. Хоронили мы Саню осенним ветреным днем. Над кладбищем кружили галки, ветер шуршал опавшими листьями, трепал черные ленты на знамени. У открытого гроба стояла мать Сани, еще совсем молодая, в черном вязаном платке. Она не плакала, стояла молча, только все время приглаживала жесткий завиток рыжеватых волос на Санькином лбу. И тогда все видели, как мелко дрожат ее руки. И какие они натруженные и старые по сравнению с молодым лицом. Речи говорили короткие, похожие на клятву. И каждый называл Саньку «товарищ Чижов».

А Иван Емельянович Зайченко сказал: «Наш дорогой красный боец и сын Революции».

Вот тут мать Сани в первый раз заплакала. А во второй раз, когда гроб опускали в могилу и комсомольцы стреляли в воздух.

Слышатся винтовочные залпы. Один, второй, третий.

Потом ее увели. Она шла и все оглядывалась на заваленный еловыми ветками могильный холмик.

Все так же кричали и кружились в небе галки, вспугнутые выстрелами, тянули к саду на окраине и с гомоном усаживались там на ветки кленов и лип.

Глаша замолчала. Передала тетрадь  Л е н е, которая появилась по ту сторону стенда. Опять заиграл духовой оркестр. На этот раз настоящий, большой, слаженный. И играл он не траурный марш, а старый-престарый вальс. Скрылось в темноте лицо Глаши, а Лена, слушая музыку, улыбнулась чему-то давнему.

Л е н а. Когда-то этот сад был излюбленным местом свиданий. Зимой встречались у расчищенного под каток пруда, где играл в беседке военный духовой оркестр. Летом ждали друг друга на дальних, заросших шиповником аллеях. Оркестр играл в саду и летом, но уже не в беседке, а на открытой эстраде-раковине. Эстраду эту называли еще «белой», потому что покрывавший ее в виде раковины навес каждую весну красили в белый цвет. На ней выступали развязные куплетисты, лихо отбивали чечетку в своих лакированных штиблетах, им шумно аплодировали и кричали из зала: «Дядя Жора, бис!», «Дядя Леня, браво!»

Осенью и весной опавшие листья сгребали в кучи и жгли. Листья сгорали медленно, и над каждой кучей долго курился дымок. Дымков было много, ветер то разносил их в стороны, то сбивал вместе, и тогда казалось, что сад надел серую шапку.

Теперь он весь был изрыт траншеями, у эстрады стояли соломенные чучела для обучения штыковому бою, слышались военные команды, но листья сгребали и жгли по-прежнему, так же курился дымок над садом, но стал он похож на пороховой, какой бывает при разрыве снарядов…

Лицо Лены погружается в темноту. Освещается игровая площадка. На садовой скамье сидит  Е в г е н и й  Г о р о в с к и й. Нетерпеливо посматривает в глубину аллеи. Увидел идущую к нему  Л е н у. Встал.

Л е н а. Я опоздала. Прости.

Г о р о в с к и й. Тебе можно.

Л е н а. Отстояла очередь за селедкой. Мама в восторге! Будет суп из селедочных голов: «Карие глазки»! Почти поэзия! Написал бы об этом.

Г о р о в с к и й. Ты серьезно?

Л е н а. Вполне.

Г о р о в с к и й. Стихи должны быть как музыка! А писать о вобле, выбитых стеклах, подсолнечной шелухе на Невском? Извини…

Л е н а (помолчав). Шла сюда и встретила человека с очень знакомым лицом… По-моему, я его видела у Стрельцова…

Г о р о в с к и й. Ну и что?

Л е н а. В общем-то, ничего… (После паузы.) Знаешь, Женя… может быть, я ошибаюсь, но мне все время кажется, что за спиной Стрельцова стоит кто-то чужой. Стоит и нашептывает ему все речи, которые он потом произносит перед нами.

Г о р о в с к и й. Да ты что, Лена?! Так думать про Петра Никодимовича? Нет, нет!.. Ты ошибаешься, поверь мне! Какие там чужие? Стрельцов вне всяких партий, за молодежь, ты знаешь!

Л е н а (вздохнув). Ничего я уже не знаю… (Посмотрела на аллею.) Кузьма идет. (И крикнула.) Кузьма, идите к нам!..

К у з ь м а (подойдя). Наших не видели?

Г о р о в с к и й. Кого?

К у з ь м а. Ну, ребят заставских… комсомольцев…

Г о р о в с к и й. Не знал, что они уже «наши». К ним пришел?

К у з ь м а. Нужен я им… Так, посмотреть…

Г о р о в с к и й. Было бы на что! В солдатики играют!

К у з ь м а. А вы с голубыми флагами ходите! Речи говорите. Про братство, про красоту жизни… Люди на фронте смерть принимают, а вы цеха культуры какие-то придумали! Цеха-то они для работы, а не для болтовни!

Г о р о в с к и й. Погоди-погоди… Зачем же передергивать?

К у з ь м а. Не обучен. И не за картами с тобой сижу. А Стрельцов ваш сволочь!

Г о р о в с к и й. Как ты смеешь! (Он вскочил, сжал кулаки, двинулся на Кузьму.)

К у з ь м а (угрюмо). Не пыли, гимназист! А то маму будешь кричать. (Повернулся и медленно пошел в глубину аллеи.)

Л е н а (грустно). Вот и Кузьма о том же…

Где-то вдалеке послышались слова команды: «На пле-чо!», «К но-ге!»

Идем, Женя!

Горовский и Лена ушли. И снова слова команды: «На пле-чо!», «Шагом марш!» Появляется строй вооруженных комсомольцев. Среди них — С т е п а н, Г л а ш а, Ф е д о р, Н а с т я. Командует ими  А л е к с е й  К о л ы в а н о в.

К о л ы в а н о в. Стой! Степан, ты что потерял?

С т е п а н. Да обмотка, будь она трижды!..

К о л ы в а н о в. Вольно! Можно разойтись!..

И вынул кисет. С десяток рук потянулись к махорке. Колыванов только растерянно помаргивал, потом спохватился и прикрикнул:

Полегче, полегче налетайте!.. А ты разве куришь, Глаха?

Г л а ш а (обернувшись на Степана). Курю! Давно уже…

Н а с т я (насмешливо). Или нельзя девчатам? А, Леша?..

К о л ы в а н о в (не очень уверенно). В принципе, конечно, можно… Но как бы это сказать… Девчата все-таки… (окончательно смешался и сердито скомандовал.) Становись!

С т е п а н. Опять сначала! Смирно, вольно… Ложись, беги… Надоело!

К о л ы в а н о в. Разговорчики в строю! Что тебе надоело?

С т е п а н. Обучение мне наше надоело! Я беляка, если надо, голыми руками за горло возьму!

К о л ы в а н о в. Голыми руками, говоришь?

С т е п а н. Факт!

К о л ы в а н о в. Выйди из строя.

С т е п а н (шагнув вперед). Ну, вышел!

К о л ы в а н о в. Бери меня за горло.

С т е п а н (растерянно). Чего?

К о л ы в а н о в. Давай, давай! Покажи, как беляка душить будешь.

С т е п а н (не веря). Показать?

К о л ы в а н о в. Сколько раз тебе говорить?

С т е п а н. Ну, держись, Леха!..

Степан бросился на Колыванова, но тот сделал неуловимо точное движение рукой и ногой, никто не успел толком ничего разглядеть, а Степан уже лежал на земле.

С т е п а н (все еще лежа). Джиу-джитсу?

К о л ы в а н о в (потер раненую руку). Ага…

С т е п а н (поднимаясь). У скаутов научился?.

К о л ы в а н о в. У беляков тоже кое-чему можно научиться.

С т е п а н. Не понимаешь ты меня, Леша. Ну, что мы делаем? Броневики латаем, с ружьем по садику разгуливаем. А я, может, такое хочу совершить, чтоб сразу в мировом масштабе!

К о л ы в а н о в (смеясь). Гордый ты!

С т е п а н. Ау нас вся фамилия гордая!

К о л ы в а н о в. Ладно! Будут у нас дела и в мировом масштабе! Становись! Смирно!..

Г л а ш а (шепотом). Степа…

С т е п а н. Ну?

Г л а ш а (сунув ему самокрутку). На, покури.

С т е п а н. А сама?

Г л а ш а (не сразу). Никогда я не курила. И не буду!

С т е п а н. Брось!..

Степан чуть не выронил винтовку от удивления, широко раскрыл глаза и уставился на Глашу. Та рассмеялась.

К о л ы в а н о в. Что за смешки?.. Слушай мою команду! В патруль назначаются бойцы — комсомольцы отряда особого назначения — Жарков Степан, Зайченко Федор, Солдатенкова Настя…

Затихает голос Колыванова. Гаснет свет на игровой площадке. В луче прожектора, у стенда, С т е п а н.

С т е п а н. По петроградским улицам люди в ту пору ходили по-разному. Одни выходили из дому только днем, и то по крайне неотложным делам: отстоять очередь за пайковой осьмушкой хлеба или выменять на толкучке вязанку дров. Патрулей они побаивались, но все-таки старались держаться поближе к ним, пока им было по пути. Другие появлялись в городе с наступлением темноты, и тогда на пустынных улицах раздавались крики случайных прохожих, слышались одиночные выстрелы и топот сапог убегавших грабителей. Эти предпочитали с патрулями не встречаться. Но с недавних пор в городе появились люди, не похожие ни на тех, ни на других. Ни драповое пальтишко, ни чесучовый летний костюм не могли скрыть их военной выправки. Редко ходили пешком, стараясь затеряться в трамвайной толчее или сесть на случайно подвернувшуюся пролетку. Останавливали они ее за три-четыре дома до нужного им, расплачивались и, когда пролетка отъезжала, улучив момент, ныряли под арку ворот, черным ходом поднимались по узкой лестнице и стучались в дверь условным стуком. Сталкиваться с патрулями им было не с руки, а если сталкивались, дело доходило до перестрелки.

Дежурить в патруле я любил. Но больше всего мне правились вот эти короткие минуты построения, когда Колыванов называл посты караулам и улицы патрулям. Тогда нам казалось, что мы уже на фронте и командир говорит не о привычных с детства улицах и переулках, а шифром обозначает места, где скопился противник, на которого мы сейчас обрушимся.

Вот и сейчас я стоял, сжимая в руках винтовку, и ждал, когда же пропоет атаку звонкая труба, тревожно заржут кони, ахнет под копытами земля, а я буду скакать на белом своем коне, почти прижимаясь к его горячей шее, чтобы удобнее было рубить наотмашь, и такими яркими будут в небе звезды, что синью заполыхает клинок в руках!

Голос Федора: «Степан! Оглох ты, что ли?»

Ну вот… Никакой у меня сабли нет, не в конном я строю, а в пешем, и пойдем мы сейчас не в атаку, а до утра будем мерять шагами пустые улицы!

Голос Федора: «Заснул ты там?»

Погас прожектор, освещающий стенды. Зажегся свет на игровой площадке. На ней уже нет комсомольского строя. Стоит один  Ф е д о р  с винтовкой за плечом.

С т е п а н (появляясь на игровой площадке). Чего тебе?

Ф е д о р. В патруль нам с тобой велено.

С т е п а н. Не велено, а приказано. Деревня! Куда идти?

Ф е д о р. От бараков до переезда.

С т е п а н. Тьфу ты!.. Это же все равно что у себя во дворе сидеть!

Ф е д о р. Это почему же?

С т е п а н. Кому в голову взбредет ночью по пустырю шастать?

Ф е д о р. А за бараками если пройдут?

С т е п а н. За бараками болотина, а дальше лесок и шоссейка на Пулково. Чего там людям делать? Ну, удружили!..

Ф е д о р. А чего? Домой заскочить можно, чайком побаловаться.

С т е п а н. Я тебе побалуюсь!

Ф е д о р. Испугал! (После паузы. Хитро.) Глаха-то в патруль вчера ходила. Сегодня свободная.

С т е п а н (настороженно). И что дальше?

Ф е д о р. Дома сидит. Греется у печки.

С т е п а н. Ну и пусть греется. Мне-то что?

Ф е д о р. Ой ли?

С т е п а н. Поойкай мне! Так заойкаешь, своих не узнаешь!..

Ф е д о р. Чего же тогда взбеленился?

С т е п а н. А ничего! Нужна мне твоя Глаха как пятая спица в колесе!

Ф е д о р. Спица не спица… А занозила тебя крепко!

С т е п а н. Сам ты заноза хорошая! Смотри, выдерну!

Ф е д о р. Дергай, не пугливый!

С т е п а н. Связываться еще со всяким!.. (Помолчав.) Давай двигай! Я на пустырь, ты к переезду.

Ф е д о р. К баракам поближе потянуло?

С т е п а н. Ох, потяну я тебя сейчас! Кто старший в наряде?

Ф е д о р. Ты.

С т е п а н. Все. Исполняй приказание!

Ф е д о р. Да ладно… Пошел я! (Уходит.)

Степан проследил за ним взглядом, поправил за плечом винтовку, направился в противоположную сторону. Луч прожектора проследил за его движением и остановился, когда Степан присел на возвышение-круг. Задумчиво вгляделся в зрительный зал и будто увидел там все, о чем рассказывает.

С т е п а н. Ранняя выпала осень… Вечера такие холодные, что трава на пустыре покрывается инеем. А похож он на крупную соль… Пустить бы сюда сейчас лошадь, она сначала слижет иней, удивится, что он не соленый, и примется с горя хрумкать ломкую, побуревшую уже траву. Белая такая лошадь с рыжей отметиной на лбу! Или вороная! Да нет, вороную в темноте не увидишь, лучше белая… Черт-те что в голову лезет! Придумываю всякое-разное вроде Глахи. С чего бы?.. А Глаха, наверно, дома сейчас. Это Федька угадал. Сидит у печки, с тетей Катей беседы разводит. А обо мне небось и не вспомнит! Нужен я ей!.. (Степан шумно вздохнул, встал, дернул плечом, поправляя винтовку, и ушел в темноту.)

Осветилась игровая площадка. На ней — Г л а ш а  и  Е к а т е р и н а  И в а н о в н а.

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Дожили… Жмых вместо хлеба выдают! Ну да ладно… Мы его перемелем и лепешки печь будем! А пока можно и так пожевать… Ты что куски прячешь? Ешь! Захочешь, еще дам.

Г л а ш а (не сразу). Это я для Степы.

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. А-а!.. (Помолчав.) Любишь ты его, что ли?..

Г л а ш а (испуганно). Кого?

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Степана. Кого же еще?

Г л а ш а (после долгой паузы). Не знаю я ничего, тетя Катя… А только увижу его — и как весна на дворе!

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Выходит, любишь… Ну, а он что, Степка-то?

Г л а ш а (вздохнув). Говорит, предрассудок.

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Тебе говорит?

Г л а ш а. Нет… Про меня он не знает. Вообще говорит.

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Вообще можно все, что душеньке угодно, говорить. Ишь чего выдумал: предрассудок! Выходит, у нас с Иваном Емельяновичем пятнадцатый год этот самый предрассудок тянется! Дурак он, твой Степка!

Г л а ш а. Нет, тетя Катя! Какой же он дурак? Гордый только очень.

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а (вдруг рассердилась). Ну и опять, выходит, дурак. Кому такая гордость нужна? Гордость-то, она, девонька, хороша, когда правда на твоей стороне, а без этого грош ей цена. Индюк тоже гордый!

Г л а ш а. Ну уж вы скажете, тетя Катя! Индюк! (И рассмеялась.)

Послышался приглушенный выстрел, за ним второй.

Что это? Неужели Степа? В патруле он!

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а (скрывая тревогу). Сразу уж и Степа! Стреляют и стреляют… Мало ли!

Ф е д о р (появляясь). Степана нет здесь?

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Не заходил. Кто стрелял?

Ф е д о р. Я… (С отчаянием.) Я, тетя Катя, человека убил.

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Господи! Да ты что говоришь?

Ф е д о р. Совсем убил… Не дышит! (И всхлипнул.) Чего теперь со мной будет? В тюрьму, да?

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а (почти кричит). Да погоди ты! Погоди! В тюрьму, в тюрьму… Толком сказать можешь?

Ф е д о р. Дак я говорю… (Опять всхлипнул.) Я ему кричу: «Стой!», а он бежит. Я опять кричу, а он все равно! Ну, я и пульнул, как по инструкции…

Г л а ш а. Пульнул, пульнул! Слышали, что пульнул. В кого стрелял-то?

Ф е д о р. Говорю же я… Мы со Степаном в патруль назначены… Ну, пошли… У переезда разошлись… Один я, значит, иду…

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Да не тяни ты, ради господа! Ушел, пришел…

Г л а ш а. Стрелял, тебя спрашивают, в кого? Свой он, чужой? С оружием был или нет?

Ф е д о р. Разве я знаю? Свой он, не свой… Не видел я его раньше… Я ему: «Гражданин, документы!» А он шасть от меня — и ходу! Ну, я и стрельнул… Упал он как-то неловко, будто ногу подвернул… Подхожу, а он… (Тоскливо.) Засудят меня теперь!

Г л а ш а. Разберутся! Стукнул и стукнул. Наверняка контра!

Ф е д о р (с надеждой). Вот и я думаю! Бежал ведь он…

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Ну, бежал? И что? (Отвернулась от Федора, с укором посмотрела на Глашу.) А если он за доктором бежал? Если несчастье у него дома и он документы впопыхах не взял? Стрелять в него сразу? (Помолчав. Горько.) «Стукнул и стукнул»… Это надо же? Чтоб в такие годы и так про смерть…

С т е п а н (появляясь). Федька у вас? (Увидел Федора.) Живой?

Ф е д о р. Я-то?

С т е п а н (сердито). Ты-то! С кем перестрелку затеял?

Ф е д о р. Ни с кем. Один я стрелял…

С т е п а н. Сколько раз говорено — не палить зря! Панику наводишь на население!

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а, Ты, Степа, зря не шуми, Узнай сначала, в чем дело.

С т е п а н. Я, тетя Катя, не зря, а поскольку этого требует революционный порядок. А в чем дело?

Г л а ш а. Человека он убил.

С т е п а н (испуганно). Брось!.. Насмерть, что ли, убил?

Ф е д о р. Бежал он… (И опять всхлипнул.)

С т е п а н. Не реви, не маленький! Обыскал убитого?

Ф е д о р. Нет… Боязно мне.

С т е п а н. Предрассудок! Где шапку-то потерял?

Ф е д о р. Не знаю… Когда бежал, наверно…

С т е п а н. От кого бежал?

Ф е д о р. От этого… от убитого.

С т е п а н. Ладно, пошли… Обыскать его надо.

Ф е д о р. Может, ты один… А, Степа?

С т е п а н. Нет! (И честно признался.) Боязно одному. (Увидел глаза Глаши.) Ты чего, Глафира?

Г л а ш а. Тебе — и вдруг боязно! Даже не верится!

С т е п а н. Был бы живой — другое дело. А покойников я жуть как боюсь! (И обернулся к Федору.) Идешь ты или нет?

Ф е д о р (вздохнув). Придется, видно… (Пошел за Степаном.)

Г л а ш а. Степа!

С т е п а н (обернулся). Ну?

Г л а ш а (подошла, сунула ему в руку кусок жмыха). Пожуй вот…

С т е п а н. Жмых, что ли?

Г л а ш а. Жмых.

С т е п а н (с набитым ртом). Буржуйская пища. С непривычки горло дерет! Спасибо!..

Г л а ш а. Да ладно…

Степан и Федор ушли. Глаша, поймав внимательный взгляд Екатерины Ивановны, отвернулась.

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Что глаза прячешь? Смотри-ка, застыдилась! (И вдруг, заподозрив нехорошее, грубовато спросила.) Иль чего зазорное сделала? Недоглядела я, выходит?

Г л а ш а (не сразу поняв, с трудом). Вы про меня такое?.. Напрасно… Уж кому-кому… вам бы призналась (и спрятала лицо в ладонях).

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Ну, прости… Прости меня, дуру старую… (После паузы.) Чего ж тогда стыдишься?

Г л а ш а. Боюсь.

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Чего боишься-то?

Г л а ш а. Разговаривать с ним боюсь. Глянет в глаза, а у меня все как на ладошке. Страшно!

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Да чего страшного-то, дуреха? Ну и откройся ты ему, облому, раз сам не понимает. Им, мужикам, всегда невдомек.

Г л а ш а. Нет, тетя Катя… (Горячо.) В бой я хочу вместе с ним пойти, рядом! Пули свистят, снаряды рвутся, знамя наше красное развевается, а мы идем вперед, весь наш отряд комсомольский! И если какая шальная пуля Степе предназначена, я ее на себя приму. А умирать буду, скажу: люблю, мол… Не жалей, не плачь! (После паузы.) Нет, лучше не умирать! Разгромить бы белых в этом бою, подошел бы ко мне Степа и сказал: «Молодец, Глафира! Полюбил я тебя за твою храбрость». Тут бы я ему и открылась… (Покосилась на Екатерину Ивановну.) Смешно вам, тетя Катя, да?

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а (задумчиво). Да нет… Я так… У нас с Иваном Емельяновичем почитай так и вышло. Вроде как у тебя задумано… В пятом году казаки демонстрацию разгоняли, а Ваня мой знамя нес. Мы тогда познакомились, про любовь у нас и слова сказано не было. Я вижу, на него казак наезжает, уже нагайкой замахнулся. Словно кто подтолкнул меня, не помню, как перед казаком этим встала. Ну, весь гостинец на себя и приняла…

Г л а ш а. А дальше что?

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Дальше-то? Свадьбу сыграли. Песни попели, винца выпили, а через два дня я ему передачу в тюрьму понесла. Арестовали его за прокламации. Так и жили! На маевки вместе ходили, в пикетах дежурили, бастовали. Потом он опять по тюрьмам сидел, а я опять передачи носила.

Г л а ш а (мечтательно). Вот бы мне так со Степой!

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а (засмеялась). Зачем же так-то? Не для того большевики за правду страдали, чтобы у вас, молодых, такая же жизнь была. (Прислушалась.) Никак Иван Емельянович идет?

Г л а ш а. По шагам угадали?

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Поживи с наше, еще не то угадывать будешь!

З а й ч е н к о (появляясь). Здорово, полуночники! Чего не спите?

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Не спится… Беда у нас, Ваня.

З а й ч е н к о. Что еще стряслось?

Екатерина Ивановна не успела ответить. Вошли  С т е п а н  и  Ф е д о р.

С т е п а н. За вами не угонишься, дядя Ваня!

З а й ч е н к о. А чего за мной гоняться? Я не заяц, вы не борзые!

С т е п а н. Мы в Чека собрались, увидели — вы идете! Ну и за вами! (Очень официально.) Разрешите доложить! Мой напарник стукнул какую-то контру. При обыске обнаружено… В общем, вот! Наган офицерский, документ на имя фельдшера какого-то… Липовый, наверно. Портсигар еще…

З а й ч е н к о (повертел в руках портсигар). Пустой был?

С т е п а н (не сразу). Папиросы конфискованы рабоче-крестьянской властью.

З а й ч е н к о. Сыпь на стол.

С т е п а н. Иван Емельянович… курева же нет!

З а й ч е н к о. Давай-давай.

С т е п а н (возмущенно). Ну, знаете!.. (Вынул пригоршню папирос.) Нате, пользуйтесь!

З а й ч е н к о. Все?

С т е п а н. Все.

З а й ч е н к о. А если поискать?

С т е п а н. Ох, дядя Ваня!.. (И вынул из-за уха папиросу.) Последняя!

З а й ч е н к о. Смотри у меня… (Надел очки.) Гильзы-то не фабричные… Сам, видно, набивал… (И принялся одну за другой ломать папиросы.)

С т е п а н. Что делаете?! Ну, что делаете?

Зайченко рассматривает гильзы, что-то заметил в мундштуке одной из папирос, вынул оттуда листок восковки.

З а й ч е н к о. Видал?

С т е п а н. Шифровка?

З а й ч е н к о. Она самая.

С т е п а н. В Чека надо!

З а й ч е н к о. А без тебя про то не знают? (И обернулся к Федору.) Благодарность тебе, Федя!

Ф е д о р (смущаясь). Я по инструкции. Бежал он, ну я его и… это…

З а й ч е н к о. Вот за это и спасибо! Не растерялся.

Ф е д о р. Чего там! Да я завсегда, если что… (Вдруг.) Я пойду еще покараулю!

З а й ч е н к о. Давай-давай!

Федор, победно оглядев всех, убегает. Екатерина Ивановна осуждающе покачала головой.

З а й ч е н к о (заметив это). Чем недовольна, мать?

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. За что ему благодарность? За убийство?

З а й ч е н к о. Так убил-то он кого? Врага он убил. Заговорщика!

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Это вышло так, что заговорщика. А стрелял-то он в человека просто.

З а й ч е н к о (развел руками). Ну, мать! Мудришь ты что-то.

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Он теперь постарается: нужно, не нужно — власть свою будет показывать. И ты его в этих правах утвердил, Ваня.

З а й ч е н к о. Надо будет — укоротим.

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Как бы он тебя потом не укоротил.

З а й ч е н к о. Да ты посмотри, что кругом творится! Саньку вот убили, сколько еще наших легло… Как тут руки от крови уберечь? Такое время!

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а (упрямо). Ему-то в другое время жить. А попробуй тогда его останови! Поздно будет.

З а й ч е н к о (угрюмо). Ладно… Поживем — увидим! (Степану.) Пошли в Чека. (Обернулся к Екатерине Ивановне.) Там у меня обойма запасная в комоде. Дай, пожалуйста!

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. В кожанку тебе положила.

З а й ч е н к о. Когда ж успела?

Е к а т е р и н а  И в а н о в н а. Да уж успела…

З а й ч е н к о (улыбнулся). Ну, вот и пойми тебя!.. Говоришь одно, делаешь другое… (Степану.) Двинули, Степан!

Раздался приглушенный орудийный раскат. Он нарастал, приближался, гулко взрывался снаряд, прерывисто звучали отголоски взрыва, нехотя затихали, чтобы раскатиться еще сильней после следующего залпа пушек.

З а й ч е н к о (прислушиваясь). У Пулкова бьют.

С т е п а н. Наши?

З а й ч е н к о. Да нет… Похоже, беляки фронт прорвали!

И, будто подтверждая это, разноголосо зазвучали тревожные, прерывистые заводские гудки.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

И вновь звучит музыка, опять луч прожектора освещает музейные стенды, выхватывая из темноты буденновский шлем и саблю в ножнах, залитый кровью комсомольский билет и видавший виды наган, пробитое пулями красное знамя и пулемет с патронной лентой. У пулемета стоит Кузьма. В руках у него тетрадь. Он вслушивается в затихающую тревожную музыку, которую сменяет поступь вооруженного отряда, и, вглядываясь в зал, будто в ночные улицы города, говорит:

К у з ь м а. В эту ночь я решил пойти в Чека! Я не знал, что в шифровке, которую нашли у связного, убитого Федькой, обнаружен список явочных квартир. Не знал, что среди них значилась и квартира Стрельцова. Но на лестнице его дома я встретил Павлова! Ну, этого механика из мастерских! Видел я его, когда заходил туда один раз… После того как убили Саньку, он исчез. Как сквозь землю провалился! Меня он не узнал, я спрятался за лифт и слышал, как он постучал в дверь Стрельцова. Не просто постучал, а условным стуком! Два раза, потом еще два. Подождал и стукнул в третий раз. Я и решил, что надо бежать в Чека! (Помолчав.) В городе было как-то по-особенному тревожно… Несколько раз меня обгоняли грузовики, на бортах тесно сидели вооруженные люди, а в кузове что-то тряслось и позвякивало. В одном грузовике я увидел наваленные кучей винтовки и пулемет, который лежал почему-то вверх колесиками. А в других везли каких-то штатских под охраной. И все это быстро, быстро! Очень неспокойно было в городе… В Чека я никогда раньше не был и думал, что все там одеты в кожу и перетянуты ремнями. А в комнатах сидели усталые люди в стареньких гимнастерках и шинелях внакидку, и оружия на виду ни у кого из них не было. Меня провели к какому-то начальнику, так тот и вовсе был в очках со шнурочком, в темной рубахе с галстуком и в помятом пиджачке. А у стола сидели дядя Ваня Зайченко и Степан. Тут мы со Степкой и схлестнулись!

С т е п а н (появляясь по другую сторону стенда). Было дело! Я думал, ты виниться пришел!

К у з ь м а. В чем мне виниться?

С т е п а н. А кого купили за рупь за двадцать? Кто у Стрельцова в шестерках бегал? Почуял, что жареным пахнет, — и в кусты? Я не я и лошадь не моя? Гад ты последний после этого!..

К у з ь м а. Он на меня, я на него!.. Встал этот дяденька в очках и, как котят, нас обоих за дверь. Хватка у него оказалась будь здоров!

С т е п а н. Да уж… Нашли где базар затеять! В Чека! А ведь сколько раз зарекался в драку не лезть? Книжку, что ли, какую достать про воспитание характера? Видел я одну такую на толкучке. С обложки два черных глаза глядят, а под ними подпись: «Самовнушение и воля». Пачку махорки просили. Дурак, не сменял!

К у з ь м а. Тебе и сейчас не поздно ее почитать.

С т е п а н. А тебя никто не спрашивает! В общем, ночка, скажу я вам, была нескучная!

Г о р о в с к и й (появляясь у стенда). Кошмарная ночь! Для меня все было как в дурном сне!

С т е п а н. Ты и жил как во сне!

Г о р о в с к и й. Да ты пойми! Я ему верил, как… я не знаю кому! Я отцу родному, так не верил! И вдруг эти люди у него на квартире, разговоры эти… Они же убийцы! И Стрельцов с ними заодно! Нет, думаю! Нет! Не может этого быть!.. Ведь я заснул… И это плохой сон! Проснусь сейчас, и не будет этих страшных людей, этой заставленной вещами комнаты… Вернусь домой к больному отцу и побегу в аптеку на углу, как бегал мальчишкой: деньги и рецепт в кулаке! А это не сон! И в кулаке у меня ничего, а у человека этого наган…

С т е п а н. Ладно, хватит переживать! Давайте по порядку…

Уходят в темноту музейные стенды. Освещается игровая площадка. В кресле с высокой спинкой, кутаясь в плед, сидит  П е т р  С т р е л ь ц о в. Перед ним, на полу, початая бутылка коньяка и хрустальный фужер.

С т р е л ь ц о в (подняв фужер). За поруганную мою мечту! Мечтал Петр Стрельцов быть апостолом юношества, а стал холуем. Так сему и быть! (Пьет.)

Послышался звон дверного колокольчика.

Кого несет с парадного хода?

В дверь стучат.

Черт бы вас побрал!

Вышел и вернулся вместе с  Л е н о й.

Леночка! Какая приятная неожиданность! Осторожней, тут на полу фамильный фарфор!

Л е н а (оглядывая комнату). Вы открываете антикварный магазин, Петр Никодимович?

С т р е л ь ц о в. До этого пока еще не дошло! В остальных комнатах мерзость и запустение. Пришлось перетащить все это барахло сюда. Не ровен час, нагрянет из Парижа мой драгоценный дядюшка и потребует отчета за свои финтифлюшки!

Л е н а. Из Парижа? Его же арестуют!

С т р е л ь ц о в. Кто?

Л е н а. Чека.

С т р е л ь ц о в. Вы наивное дитя, Леночка! Пока существует Чека, встреча двух любящих родственников невозможна.

Л е н а. Значит?

С т р е л ь ц о в. Значит, Чека не будет.

Л е н а. Не понимаю.

С т р е л ь ц о в. Я шучу. А вам вообще не стоит думать о такой чепухе! Ведь у вас нет дяди в Париже?

Л е н а. Нет.

С т р е л ь ц о в. Прелестно! Давайте лучше выпьем.

Л е н а. Я не пью, Петр Никодимович.

С т р е л ь ц о в. И совершенно напрасно.

Л е н а. Могу я говорить с вами серьезно?

С т р е л ь ц о в. Может быть, не стоит?

Л е н а. Тогда я уйду.

С т р е л ь ц о в (с отчаянием). Нет! Я прошу вас… Нет! Не оставляйте меня одного!

Л е н а. Что с вами? Вы нездоровы, Петр Никодимович?

С т р е л ь ц о в (вдруг сник). Не обращайте внимания… О чем вы хотели говорить? Я вас слушаю.

Л е н а. Боюсь, что вы мне не скажете правды…

С т р е л ь ц о в. Почему же? Клянусь: правду, одну только правду, ничего кроме правды!

Л е н а. С кем мы, Петр Никодимович?

С т р е л ь ц о в. Вы со мной.

Л е н а. Перестаньте! Неужели вы не понимаете, как это важно?

С т р е л ь ц о в (грустно). Ах, Леночка! У вас так было развито чувство прекрасного и вдруг… К чему это все? Будьте выше.

Л е н а. Мы хотим найти свое место в жизни. Что может быть выше?

С т р е л ь ц о в. Любовь! Не та, старая, ветхая, с условностями и предрассудками! Нет!.. Опаленная горячим ветром революции, не знающая преград, свободная, как птица в небе! (Воодушевляясь.) Ну скажите, почему мы должны подавлять свои желания, чувства, уродовать гордую и свободную душу свою? Только потому, что этого требуют нелепые правила приличия? Бред! Ерунда! Вот мне, например, захотелось поцеловать вас, и я сделаю это, зная, что вам хочется того же!

Л е н а. Мне не хочется. А вы пьяны, Петр Никодимович.

С т р е л ь ц о в. Да! Пьян! Ну и что? Я не апостол Петр, черт возьми! Я — обыкновенный грешник, как все смертные. Что вы на меня так смотрите? Да, да! Я могу быть мучеником великой идеи, могу пожертвовать собой ради долга, но это там, там, на глазах у всех! А мои грехи — мое сокровенное, и никому до них нет никакого дела. Я тоже имею право тосковать, пить вино, влюбляться, целовать красивых девушек. Таких, как вы, Лена!

Стрельцов обхватил Лену за плечи, грубо запрокинул голову, поцеловал в губы. Лена вырвалась, размахнулась, ударила Стрельцова ладонью по щеке и вышла.

С т р е л ь ц о в (потер щеку, растерянно). Очень мило! (С тоской.) И когда это все кончится, господи!.. (Плеснул в фужер коньяку, выпил, сел в кресло, обхватив голову руками.)

В комнате было полутемно, только красновато светилась дверца железной печки-«буржуйки». Стрельцов глубоко задумался или задремал и не слышал, как стукнула входная дверь и на пороге комнаты встал  Г о р о в с к и й.

Г о р о в с к и й (вглядываясь в полумрак). Петр Никодимович?

С т р е л ь ц о в. Что?.. Кто здесь?! (Он вскочил с кресла, запутался в упавшем пледе. С трудом удержался на ногах.)

Г о р о в с к и й. Это я, Петр Никодимович… Женя!

С т р е л ь ц о в (облегченно). А-а!.. Вы что, завели отмычку?

Г о р о в с к и й. Дверь была не закрыта… Внизу я встретил Лену, но она не пожелала со мной разговаривать. Между вами что-нибудь произошло?

С т р е л ь ц о в. Был небольшой разговор… А впрочем, все это ерунда… Хотите коньяку?

Г о р о в с к и й. Не пью, Петр Никодимович. Вы же знаете…

С т р е л ь ц о в. Непьющий поэт — это несерьезно!

Г о р о в с к и й (вздохнув). Вы все шутите. А ведь вам совсем не весело.

С т р е л ь ц о в. Да?.. Какие еще великие истины вам открылись?

Г о р о в с к и й. Не надо, Петр Никодимович! Почему вы стараетесь не замечать того, что происходит? Нас становится все меньше и меньше… Нужно искать новые пути! И вы сумеете это сделать! Мы верим вам… Я верю!

С т р е л ь ц о в (помолчав). У вас благородное сердце, Женя… Выпьем!

Г о р о в с к и й. Но, Петр Никодимович…

С т р е л ь ц о в (подавая ему фужер). Пейте! За юность! За новые пути!

Горовский с трудом отпил половину, закашлялся, отставил фужер.

Не смущайтесь, Женечка! Все так начинали. (Прошелся по комнате.) Мы создадим партию, Женя! Партию молодежи. Самую сильную партию! К нам будут проситься комсомольцы, и мы их примем, но не всех. Не всех, Женя! Это будет партия избранных!

Г о р о в с к и й. Неужели это возможно, Петр Никодимович?

С т р е л ь ц о в (энергично). Да, Женя! Вся молодежь пойдет за нами! Надо только начать!

Г о р о в с к и й. С чего же?

С т р е л ь ц о в. Подумаем.

Г о р о в с к и й. Может быть, сочинить воззвание… в стихах!

С т р е л ь ц о в. Ну, ну… Интересно!

Г о р о в с к и й. Я даже думал об этом… Первые строчки у меня уже есть… Вот! «Горячая юность, к тебе наше слово, полет дерзновенной и смелой мечты…»

С т р е л ь ц о в. Неплохо!

Г о р о в с к и й. Как же дальше? «К тебе мы взываем… К тебе призываем…» Нет! Надо записать начало. Можно, Петр Никодимович?

С т р е л ь ц о в. Ради бога! Бумага и чернила на столе. (Вдруг.) Ах, черт возьми!

Г о р о в с к и й. Что случилось?

С т р е л ь ц о в. Ничего, ничего… Откройте ящик, там должна быть свеча. Нашли?

Г о р о в с к и й. Пожалуйста.

С т р е л ь ц о в. Все гениальные поэты творили при свече! Вот так… А лампу я у вас забираю. Нет возражений?

Г о р о в с к и й. Ну что вы!

С т р е л ь ц о в (с лампой в руке). В окне кабинета или в столовой? Убей, не помню!

Г о р о в с к и й (подняв голову). Вы мне?

С т р е л ь ц о в. Нет, нет… Творите! (Потер лоб, помолчал.) Вот что, юноша… Давайте-ка домой. Вы, я вижу, засыпаете.

Г о р о в с к и й. Две ночи дежурил в домовой охране, Петр Никодимович… Папа заболел… Пришлось отдежурить за себя и за него!..

С т р е л ь ц о в. Ну вот, видите… И мне надо отлучиться.

Г о р о в с к и й. Сейчас, Петр Никодимович! Еще две строчки, а то забуду!.. Я вас догоню.

С т р е л ь ц о в. Не забудьте захлопнуть входную дверь. (Вышел.)

Г о р о в с к и й (зевая). Действительно, спать захотелось… От коньяка, наверно… (Бормочет.)

Орлиная стая, бунтарская стая

В полет устремилась, в пути вырастая,

И нет ей преград на пути…

Нет, преграды у меня уже были… Да… Надо идти домой, спать. Еще минуточку, и пойду…

Горовский засыпал и ничего не мог с собой сделать. Он все ниже и ниже сползал в большом кресле. Мигнул и погас оплывший огарок свечи. Горовский этого не видел. Он спал. И не слышал ни стука входной двери, ни того, что в комнату вошел  С т р е л ь ц о в.

С т р е л ь ц о в (чиркнул спичкой, оглядел комнату, не заметив Горовского). Ушел… Заходите, Вадим Николаевич!

В комнату вошел  З а б л о ц к и й.

З а б л о ц к и й. Это ни на что не похоже, Стрельцов! Мы же договаривались, что лампа должна стоять на окне в столовой.

С т р е л ь ц о в. Виноват. Забыл.

З а б л о ц к и й. Такие вещи не забывают. Почему так поздно зажгли лампу?

С т р е л ь ц о в. Я был не один.

З а б л о ц к и й. Девицы!

С т р е л ь ц о в. Женя Горовский… Гимназист. Сочинял воззвание к молодежи… В стихах!

З а б л о ц к и й. А если бы он еще час марал свои вирши?

С т р е л ь ц о в. Как-то неловко было…

З а б л о ц к и й. Сказал бы я вам, что ловко, а что нет! (Светя себе спичками, пошел в другую комнату.)

С т р е л ь ц о в. Там холодно, Вадим Николаевич.

З а б л о ц к и й. Это прибавит вам бодрости. За оружием приходили?

С т р е л ь ц о в. Нет. А если обыск, Вадим Николаевич? Я боюсь!

З а б л о ц к и й. Пейте валерьянку. Где у вас оружие?

С т р е л ь ц о в. В ванной.

З а б л о ц к и й. Идиотство!

С т р е л ь ц о в. Но туда не заходят. Водопровод не работает.

З а б л о ц к и й. Зайдут. И перепрятывать будет поздно.

Послышался стук к дверь черного хода: два, еще два и потом один. Заблоцкий зажег спичку, вышел из комнаты. Стрельцов заторопился за ним, задел в темноте вазу, она с грохотом упала.

Что там у вас, Стрельцов?

С т р е л ь ц о в. Ваза… Вдребезги!.. (Вышел за Заблоцким.)

От грохота разбившейся вазы проснулся Горовский. Поднялся в кресле, потер глаза, услышал голоса в коридоре и опять сполз вниз, боясь, что его увидят почти пьяным. В комнату вошли  С т р е л ь ц о в, З а б л о ц к и й  и  П а в л о в.

П а в л о в. Тьма кромешная!

С т р е л ь ц о в. Сейчас… Одну минуточку! (Зажег лампу.)

З а б л о ц к и й (оглядев комнату). Никого… (Павлову.) Пуганая ворона, говорят…

П а в л о в (зло). Мне не до шуток! На Литейном засада, на Рождественской тоже… И фельдшер не вернулся!

З а б л о ц к и й. Мог задержаться на той стороне.

П а в л о в. А если взяли?

З а б л о ц к и й. Документы у вас надежные.

П а в л о в. Пока меня не узнают эти… из мастерской. Стрелял-то в мальчишку я, а не вы!

З а б л о ц к и й. Не грубите, штабс-капитан!

П а в л о в. Аресты, облавы… Больше половины оружия изъято… А где люди?

З а б л о ц к и й. Люди будут. (После паузы.) Кстати, Петр Никодимович… Где молодежь, которая так слепо идет за вами?

С т р е л ь ц о в. Они хотят знать правду. А говорить ее, как вам известно, не рекомендуется.

Горовский вскочил. Упало опрокинутое им кресло.

З а б л о ц к и й (нервно). Кто там? (Встал на пороге комнаты, высоко подняв лампу.)

С т р е л ь ц о в. Женя?! Вы же ушли?

Г о р о в с к и й. Я заснул… Нечаянно… А потом проснулся.

С т р е л ь ц о в. Давно?

Г о р о в с к и й. Я все слышал, Петр Никодимович! А мы верили вам… Вы взяли самое дорогое и продали…

С т р е л ь ц о в. Вы не так поняли, Женя!.. Это недоразумение!

Г о р о в с к и й (с трудом). Я все понял. Как вы могли?!

С т р е л ь ц о в. Женя!

Г о р о в с к и й. И вы лучше молчите, а то я могу вас убить!

З а б л о ц к и й (ровным голосом). Заткните рот этому сопляку.

Г о р о в с к и й. Не заткнете! (Павлову.) Или вы опять в спину стрелять будете? Будете, да?!.

Павлов медленно и молча пошел на Женю, а тот, так же медленно, отступая к дверям, смотрел на руку Павлова, который тянул из кармана рукоять нагана, и думал, что это продолжается его дурной сон.

С т р е л ь ц о в (закрыв ладонями лицо). Не здесь! Умоляю, не здесь!..

И в ту же минуту над дверью зазвонил колокольчик. Горовский, точно его толкнул кто-то, побежал к дверям. Павлов догнал его и ударил рукояткой нагана по голове. Горовский, согнувшись, повалился на пол.

З а б л о ц к и й (Стрельцову. Шепотом). Спросите кто!

С т р е л ь ц о в. Кто?

Голос Кузьмы: «Это я… я, Петр Никодимович!.. Кузьма!»

З а б л о ц к и й. Скажите, что вы не одеты… Пусть подождет. Ключи от черного хода! Быстро!..

В дверь уже не звонили, а стучали прикладами. Заблоцкий и Павлов побежали в темноту, к черному ходу. Стрельцов увидел, как, держась одной рукой за стенку, а другую прижимая к окровавленной голове, поднимается Горовский и отодвигает дверной засов. Стрельцов кинулся в комнату и тут же, следом за ним, вошли З а й ч е н к о, К у з ь м а, С т е п а н  и  ч е л о в е к  в  о ч к а х. За ними, пошатываясь, шел Горовский.

Г о р о в с к и й. Скорее… У них оружие… (и, обессиленный, опустился на пол).

Ч е л о в е к  в  о ч к а х. Перевяжите его. Быстро… (Склонился над Горовским.) Сколько их было?

Г о р о в с к и й. Трое. Стрельцов и еще…

Человек в очках обернулся к Зайченко, тот быстро пошел к выходу из комнаты и столкнулся с  К о л ы в а н о в ы м, который вел под дулом нагана  З а б л о ц к о г о.

К о л ы в а н о в. По черной лестнице спускался.

Ч е л о в е к  в  о ч к а х (Горовскому). Он?

Г о р о в с к и й (с трудом). Да…

С т р е л ь ц о в. Я не виноват! Клянусь вам! Это все они!..

Ч е л о в е к  в  о ч к а х. Кто «они»?

З а б л о ц к и й (Стрельцову). Молчи, мразь!

Г о р о в с к и й. Еще этот… Убил он вашего… В мастерской…

С т е п а н. Павлов?! (И выбежал из комнаты.)

Ч е л о в е к  в  о ч к а х. Назад!..

Гаснет свет на игровой площадке. Освещается музейный стенд, у которого стоит  С т е п а н. Он вглядывается в зрительный зал, и, вспоминая, негромко говорит:

С т е п а н. У выхода с черной лестницы, во дворе, стояли чекисты. Павлов здесь не выходил. Значит, ушел через чердак, по крышам! Я побежал наверх. Дверь на чердак была взломана. А дом этот был громадный, стоял — стена к стене — с соседним. Где кончалась крыша одного и начиналась другая, различить в темноте было трудно! Но с одной крыши можно было перейти на другую, потом на следующую, спрыгнуть на ту, что пониже, по ней бежать дальше, и где-нибудь обязательно будет пожарная лестница, а внизу — проходные дворы, переулки, и след потерян!

Я никогда не думал, что бежать по темным и скользким крышам так трудно! Два раза я чуть не сорвался — один раз удержался за трубу, во второй, уже у самого края, за ограду на карнизе. Я громыхал сапогами по железу, не думая о том, что Павлов может спрятаться где-нибудь за трубу у слухового окна и выстрелить в меня. А он ждал меня на чердаке соседнего дома. Наверное, услышал, как я грохочу сапожищами по железу! Я успел спрятаться за печную трубу и тоже выстрелил! У меня была винтовка, у него наган. Пока мы перестреливались, я считал, сколько патронов осталось у него в барабане. Выходило, что один! Или мне, или себе! Почему же он не уходит по чердакам? Я пополз к краю крыши и увидел пожарную лестницу. Значит, я догнал Павлова, когда он собрался спускаться вниз! Что же он теперь будет делать? Караулить, когда я высунусь? Я свистнул, как свистели только у нас в слободе, и услышал ответный свист, а потом и топот ног по крышам. Наши! Сейчас они напорются прямо на Павлова и он пустит пулю или себе в висок, или в кого-нибудь из наших! Я увидел его темный силуэт в чердачном окне и выстрелил наугад, почти не целясь, лишь бы он ответил. Ведь у него последний патрон! Он не удержался и разрядил наган. Все! Я вышел вперед, на край крыши, и крикнул: «Выходи!» И тут же подбежали ребята, впереди Леша Колыванов и дядя Ваня, а внизу, со двора, послышался знакомый голос человека в очках: «Бросайте оружие, Павлов!»

И тогда… тогда он подошел к карнизу, переступил через ограду, взял наган за дуло и кинул вниз. Потом сделал еще шаг, крикнул: «Будьте вы прокляты!» — и ступил в воздух.

Мне показалось, что он не падал, а будто медленно проваливался вниз, сначала как стоял, головой вверх, потом как-то неловко изогнулся и все тянул, тянул одну руку, словно хотел удержаться за что-то. Тут меня самого закачало, я сел на крышу и закрыл лицо руками…

Уходит в темноту лицо Степана.

Освещается стоящий по другую сторону стенда Горовский. Голова у него перебинтована. Он прикасается рукой к повязке, чему-то улыбается и говорит:

Г о р о в с к и й. Вообще-то рана моя уже зажила, и я могу обойтись без повязки. Но снимать мне ее жаль. Пусть все видят, что я пострадал от руки классового врага! Когда меня принимали в комсомольскую коммуну, по поводу этих пролетарских и буржуазных классов возник спор. Степан кричал, чтобы я публично отрекся от своих дворянских родителей. Я объяснял, что из родителей у меня жив только отец и никакой он не дворянин, а простой военный врач. «Все равно офицер! — кричал Степан. — Белопогонник!» И тогда в спор вмешался Леша Колыванов и объяснил Степану разницу между строевым белогвардейским офицером и врачом. В коммуну меня приняли, но — странное дело! — я почему-то начал стесняться отца, навещал его украдкой и каждый раз, когда мы вместе выходили из дому, просил его надеть штатское пальто. Но отец ни разу не согласился и ходил по улицам в шинели и фуражке с кокардой, высоко поднимал голову и распрямлял плечи. А я, наоборот, сутулился, отворачивался от прохожих и прятал лицо в поднятый воротник. Отец смотрел на меня недоумевающе и грустно и еще выше поднимал голову, а я горбился еще больше, мне было стыдно, но ничего поделать с собой я не мог! И тогда мне казалось, что прав Степан!

Г л а ш а (появляясь у стенда). Да не прав он! Не прав!

Г о р о в с к и й. Это ты теперь так думаешь. А тогда, что бы он ни сделал, — прав!

Г л а ш а. Нет, Женя! Не так все… Когда его взрослые парни в кулачные бои звали, я им гордилась. Девчонка ведь совсем была! А потом мне его драки ненавистны стали! И все равно, когда он приходил во двор с синяками и смывал у водопроводной колонки кровь под носом, мне становилось и жалко его, и досадно, что кто-то оказался сильней. И потом ты в комсомоле без году неделя, а Степан вон еще когда!.. Не сразу ведь я поняла, что кто раньше, кто позже — все равно вместе! Не в очереди за селедкой стоим!…

С т е п а н (появляясь по другую сторону стенда). Ничего вы не понимаете! Из-за Павлова все! Если хочешь знать, я тебе даже сочувствовал, как пострадавшему от руки белогвардейца. Но ведь если бы ты этот разговор случайно не подслушал, так ты бы и телепался за своим Стрельцовым? Или стал мальчиком на побегушках у этого Заблоцкого, или еще того хуже — у Павлова?

Г о р о в с к и й. Не волнуйся, не стал бы!

С т е п а н. Ничего не известно!

Г о р о в с к и й. Зачем же вы меня в комсомол приняли?

С т е п а н. Колыванову спасибо скажи!

Г о р о в с к и й. А ты бы не принял?

С т е п а н. Никогда!..

Г л а ш а. Хватит вам! Как маленькие, честное слово!.. Ты, Степа, лучше вспомни, какой супчик сварил, когда на кухне дежурил?!

С т е п а н. Супчик как супчик. Пшенный!

Г л а ш а. О стену его кидать можно было! (И рассмеялась.)

Уходят в темноту музейные стенды. Освещается игровая площадка. У стола сидят коммунары.

Н а с т я. Да… Есть это невозможно!

С т е п а н. Сама бы и варила!

Н а с т я. У нас равноправие. Твоя очередь.

К у з ь м а. Если молотком в порошок разбить, а потом кипяточком разбавить — сойдет!

Г о р о в с к и й. «Пеммикан» называется.

С т е п а н. Чего-чего?

Г о р о в с к и й. Американские индейцы этот способ изобрели. Только они мололи не пшено, а мясо.

Ф е д о р. Добро переводили! Зачем мясо-то молоть?

Г о р о в с к и й. Чтоб легче было нести. Переходы у них были дальние.

С т е п а н. Предрассудок!

Г о р о в с к и й. Буржуазный?

С т е п а н. Факт!

Г о р о в с к и й. К твоему сведению, индейцы не буржуи, а свободное племя охотников.

С т е п а н. Да?

Г о р о в с к и й. Представь себе!

С т е п а н. А этот… как его… Самый главный у них кто?

Г о р о в с к и й. Вождь племени.

С т е п а н. Царь?

Г о р о в с к и й (развел руками). Ну, знаешь… Спорить с тобой!..

С т е п а н. А ты не спорь, раз у тебя классовое сознание не на высоте!

Г о р о в с к и й. А у тебя на высоте?

С т е п а н. Спрашиваешь! Я член РКСМ.

Г о р о в с к и й. Я тоже.

С т е п а н (упрямо). Все равно ты еще не достиг. Вот Кузьма достиг. Наш человек, рабочий. А Федька вроде тебя, только с другого края.

Ф е д о р. Это с какого же я краю?

С т е п а н. С крестьянского!

Г о р о в с к и й. Чепуху несешь!

С т е п а н. Я за такие слова знаешь что могу сделать?

Г о р о в с к и й. Кулаками будешь свое классовое сознание доказывать?

С т е п а н. Жаль, зарок дал… А то бы не посмотрел, что у тебя башка перемотана! (Покосился на Глашу и отошел в сторону.)

Горовский уселся в противоположном углу, раскрыл тетрадь, вынул огрызок карандаша.

Г о р о в с к и й.

Идут эшелоны, стучат эшелоны,

Вперед, все вперед и вперед…

И в дымных вагонах, в поющих вагонах

Горячий веселый народ!

С т е п а н. Забормотал!

Г л а ш а. Не мешай, Степа.

С т е п а н. Да кому они нужны, стихи эти!

Г о р о в с к и й (не выдержав). Всем!

С т е п а н. Всем, говоришь?

Г о р о в с к и й. Да, всем!

С т е п а н. Федор, тебе стихи нужны?

Ф е д о р. Чего?

С т е п а н. Стихи, спрашиваю, тебе нужны? «Птичка божия не знает ни заботы, ни труда!»

Ф е д о р (подумав). Нам это ни к чему.

С т е п а н (Горовскому). Слыхал?

Г о р о в с к и й. Так не спорят! А Федору просто надо учиться.

С т е п а н. Может, и мне тоже?

Г о р о в с к и й. И тебе!

С т е п а н. В гимназию, значит, определяться?

Г о р о в с к и й. В трудовую школу.

С т е п а н. Все ученые — контра!

Г л а ш а. Степан!

С т е п а н (упрямо). В чистом виде контра!

Г о р о в с к и й (волнуясь). А я… в гимназии учился… Тоже, по-твоему, контра?

С т е п а н (он слегка растерялся). Ты-то? Был как есть контрик. И сейчас еще не вполне.

Г о р о в с к и й. Что «не вполне»?

С т е п а н. Не вполне партийный человек.

Г о р о в с к и й. А ты партийный?

С т е п а н. А какой же еще?

Г о р о в с к и й. Такой же, как мы все! Как я… как Федор…

С т е п а н. Это я-то?!

Г о р о в с к и й. Ты-то!

С т е п а н (сжав кулаки). Ну, Женька!..

К о л ы в а н о в (появляясь). Степан! Опять за старое?

С т е п а н. Беспартийным он меня обозвал! Можно такое терпеть?

К о л ы в а н о в. Нашли время дискутировать!

С т е п а н. Нет, ты скажи! Ты мне про самую суть скажи!

К о л ы в а н о в. Ох и путаник ты, Степа! Резерв вы наш. Понятно? Рабоче-крестьянский резерв!

С т е п а н (мрачно). Вроде запасного полка, что ли? Кто-то воюет, а мы очереди дожидаемся?

К о л ы в а н о в (помолчав). Считай, что дождались. Завтра на фронт!

Все повскакали с мест, окружили Колыванова, кто-то закричал: «Ура! Качнем Лешку!» Колыванов отбивался, но его все-таки несколько раз подбросили на руках чуть ли не к потолку, потом бережно опустили. Колыванов посмотрел на веселые лица ребят, покачал головой, вынул из-за пазухи патефонную пластинку.

Разбить бы могли!.. (Передал пластинку Насте.) Жаловались, что граммофон молчит… Вот… Разжился одной. Не ко времени, правда!

Н а с т я. Почему это не ко времени?

Водрузила граммофон на стол, поставила пластинку, покрутила ручку, опустила мембрану. Зазвучали скрипки, медленно ведущие мелодию вальса. Потом зазвенел серебром, печально и нежно, неведомый им инструмент.

Н а с т я. Гитара, что ли?

К о л ы в а н о в. Вроде… Здоровая такая! Забыл, как называется…

Г о р о в с к и й. Арфа.

С т е п а н (запоминая). Арфа?

Г о р о в с к и й. Да.

Замолчали, прислушиваясь, но арфа, видно, отыграла свое, а сам вальс был уже не медленный, не осторожный, как раньше, кружился все быстрее, быстрее и будто вздыхал: «Ах, ах!»

Н а с т я. Сто лет не танцевала!

К о л ы в а н о в (встав перед ней). Прошу!

Одна за другой закружились пары, оркестр звучит все тише и тише, приглушается свет, и видны лишь силуэты танцующих. А луч прожектора выхватывает музейный стенд с красным знаменем и уже стоящего там Колыванова. Он смотрит на танцующих и негромко говорит:

Завтра, прямо с марша, их могут бросить в бой. И как не похож он будет на лихие конные атаки, о которых бессонными ночами мечтают эти мальчишки. Не будет белых и вороных коней, сверкающих клинков, отчаянной рубки. Будут окопы с хлюпающей под ногами болотной водой, томительное ожидание атаки, первые выстрелы по далекой еще цепи вражеских солдат, когда не знаешь, попал ты в кого-нибудь или нет, и оттого не ощущаешь ненависти или страха.

Все это придет потом, когда, преследуя отступающих, ворвутся они в полусожженную деревню, где не будет ни наших окопов, ни вражеских, а смешаются свои и чужие и появится страх быть убитым.

Потом уйдут и страх, и ненависть, и сменятся безмерной усталостью, когда уложит кто-нибудь из них в рукопашном бою безусого юнкера, и тот некрасиво умрет, зажимая ладонями рану на животе, на что-то еще надеясь, по-детски плача и мучаясь от нестерпимой боли.

Кто-то сказал, что война рождает мужчин. Может быть. Но какой ценой…

Скрывается в темноте музейный стенд. Освещается игровая площадка. У пулемета залег  С т е п а н. Рядом с ним — Г л а ш а, К у з ь м а, Ф е д о р, Г о р о в с к и й.

Г о р о в с к и й.

И не пуская тьму ночную

На золотые небеса,

Одна заря сменить другую

Спешит, дав ночи полчаса.

Люблю зимы твоей жестокой

Недвижный воздух и мороз,

Бег санок вдоль Невы широкой,

Девичьи лица ярче роз,

И блеск, и шум, и говор балов,

А в час пирушки холостой

Шипенье пенистых бокалов

И пунша пламень голубой…

Ф е д о р. А что такое пунша, Женя?

Г о р о в с к и й. Напиток такой. Сахар жгут и еще что-то.

Ф е д о р. Неужто сахар жгут? Скажи, гады какие.

С т е п а н. Контра! Давай сыпь дальше, Женя.

Г о р о в с к и й. Нравится?

С т е п а н. Красиво написано.

К у з ь м а (вдруг). Погоди-ка, ребята!.. Никак идут!

С т е п а н. Померещилось тебе.

Ф е д о р. Не должны они вроде наступать, беляки-то. Досталось им сегодня!

С т е п а н. Пусть только сунутся!

Г л а ш а (после паузы). Никого… Читай дальше, Женя.

Г о р о в с к и й.

Люблю воинственную живость

Потешных Марсовых полей,

Пехотных ратей и коней

Однообразную красивость,

В их стройно зыблемом строю

Лоскутья сих знамен победных,

Сиянье шапок этих медных,

Насквозь простреленных в бою…

С т е п а н. Здорово! Это я тоже люблю… Бой, дым, огонь!

Г л а ш а. Известное дело.

Г о р о в с к и й. Призвание! Со временем в командармы можешь выйти.

С т е п а н. А что? Факт! (Помолчав.) Нет, ребята, я токарем буду. Как батя мой, как дед. В первые мастера выйду. (Неожиданно.) А потом женюсь! Чего ты смотришь, Глаха? Ей-богу, женюсь! На образованной.

Глаша опускает голову. Потом быстро встает и уходит.

Чего это с ней?

Г о р о в с к и й (после паузы). Неумный ты все-таки человек, Степа.

С т е п а н. Это почему же?

Г о р о в с к и й. У тебя спросить надо.

Молчат. Обескураженный Степан сосредоточенно свертывает «козью ножку». Горовский задумчиво насвистывает невеселую мелодию старинного вальса.

Ф е д о р (вдруг). А я землю пахать буду.

С т е п а н. Чего?

Ф е д о р. Землю, говорю, пахать буду. Как белых разгрохаем, в деревню к себе подамся. (Мечтательно.) Коммуну собью, артельно чтоб робить. Слышь, Степа?

С т е п а н. Тебе бы только в земле ковыряться.

Ф е д о р. Это какие ты слова говоришь? Какое право имеешь? Ты хлеб ешь?

С т е п а н. Отстань.

Ф е д о р. Нет, ты говори! Ешь хлеб?

С т е п а н. Ну, ем.

Ф е д о р. А кто его сеял? Кто землю пахал? Кто убирал? Сколько потов на эту землю пролито, ты знаешь? Эх, да чего там! Убить тебя за такие слова мало! (После паузы.) Не товарищ ты мне больше! Вот!

С т е п а н. И чего ты разошелся? Слова сказать не дают! (Помолчав.) Федь, а Федь!

Ф е д о р. Чего тебе?

С т е п а н. На, покури.

Ф е д о р. Не хочу.

С т е п а н. Брось, пошутил ведь я.

Ф е д о р. Пошутил. Спички давай! (Закуривая.) Я, может, ученым хлеборобом хочу быть. Как он называется-то?

Г о р о в с к и й. Агроном, Федя.

Ф е д о р. Вот… И буду! Первый агроном в нашей деревенской коммуне буду!

Обняв за плечи упирающуюся  Г л а ш у, подходит К о л ы в а н о в.

К о л ы в а н о в. Кто Глаху обидел?

Г л а ш а. Никто меня не обижал.

К о л ы в а н о в. А плакала почему?

Г л а ш а. Не плакала я вовсе. Соринка в глаз попала.

К о л ы в а н о в. Соринка, говоришь? Ну, ну… Все спокойно?

С т е п а н. Пока спокойно.

К о л ы в а н о в. Что-то мне это спокойствие не нравится. Смотрите как следует.

С т е п а н. Есть смотреть как следует!

К о л ы в а н о в. О чем разговор был?

Г о р о в с к и й. О будущем.

К о л ы в а н о в. Хороший разговор. (Задумчиво.) Какое оно, наше будущее, ребята? Кончим воевать, раскидает нас в разные стороны, постареем мы… и будем вспоминать горячие эти годы, юность нашу комсомольскую!

Г л а ш а (словно про себя). А нас?

К о л ы в а н о в. Что, Глаха?

Г л а ш а. Нас вспомнит кто-нибудь?

К о л ы в а н о в. Нас-то? Вспомнят, Глаха, должны вспомнить! (Помолчав.) А мы и сами про себя вспомним. Встретимся лет через двадцать и вспомним.

Г л а ш а. Через двадцать? Что ты, Леша!

К о л ы в а н о в. А что? Очень просто! Представляете, братва, открывается дверь, и входит известный в мировом масштабе механик-изобретатель Кузя! Здравствуйте, Кузьма Петрович! Как поживает ваша новая машина собственного изобретения? Кто это виднеется за вашей спиной? Да это же Горовский! Знаменитый поэт Евгений Горовский! Проходите, пожалуйста, товарищ поэт! Закурите махорочки, откушайте воблы.

Г о р о в с к и й (смеясь). Опять вобла?

К о л ы в а н о в. Ах, вы не любите воблу? Федя, придет кухня, возьмешь его порцию.

Ф е д о р. Ладно. Может, он и пшенку не любит?

Г о р о в с к и й (поспешно). Люблю, люблю!

К о л ы в а н о в. Известный поэт обожает пшено с детства. На чем мы остановились? Ага!.. Вдруг шум, гам, дым коромыслом! Что такое?

Г л а ш а. Степа!

К о л ы в а н о в. Ваша правда, Глафира Алексеевна. Идет Степан Жарков! Ты кто будешь, Степа?

Г л а ш а. Токарь он, наипервейший!

К о л ы в а н о в. Идет наипервейший токарь Степан Жарков. А почему шум? Встретился он на лестнице со своим давним дружком Федей Зайченко…

Ф е д о р. Агроном я!

К о л ы в а н о в. Извините, не знал. Встретился с агрономом полей товарищем Зайченко и, как всегда, поднял дискуссию по крестьянскому вопросу.

К у з ь м а. А Глаха?

К о л ы в а н о в. Задерживается, опаздывает уважаемая всеми Глафира Алексеевна. Наконец стучат по ступенькам ее сапоги, и в дверях она! Кто ты, Глафира?

Г л а ш а. Не знаю… (Взглянув на Степана.) Я учиться буду.

К о л ы в а н о в. В дверях всероссийский ученый Глаха. Красивая! Платье на ней синее… переливается, как волны! И никаких сапог! Наврал я про сапоги… Туфли на тебе, самые красивые! Как у балерины!

Г л а ш а. А опоздала почему?

К о л ы в а н о в. Опоздала-то? (После паузы.) Соринку из глаза вынимала!

Г л а ш а. Соринку! Может, у меня никакой соринки и не было. (Спохватившись.) А про себя почему ничего не сказал? Ты сам-то кем будешь?

К о л ы в а н о в. Я-то? (Задумчиво.) Не знаю, Глаха…

Где-то далеко слышится сигнал трубы.

Ф е д о р. Кухня приехала.

К о л ы в а н о в. Готовь котелки, ребята. Кто у вас дневалит?

Ф е д о р. Я вроде.

К о л ы в а н о в. Не снести тебе одному.

Ф е д о р. А Кузя подсобит. Он у нас по каше мастак! И Женька!

Федор, Кузьма и Горовский уходят. Колыванов идет за ними.

С т е п а н. Снег пойдет…

Г л а ш а. Наверно… (После паузы.) А ты правда на образованной жениться хочешь?

С т е п а н (махнул рукой). Для смеху я…

Г л а ш а. А я думала, ты всерьез…

С т е п а н. Еще чего! (Помолчав.) Я тебе сейчас одну вещь скажу… Только ты никому! Слышишь?

Г л а ш а (даже задохнулась). Да я…

С т е п а н. Ладно, слушай… Стих я сочинил.

Г л а ш а. Ты?! Стих?!

С т е п а н. Ага…

Г л а ш а. Про любовь?

С т е п а н. Да нет! Про слободу нашу заставскую…

Г л а ш а. А-а!..

С т е п а н. Вот… (Собрался с духом.)

Есть улица Счастливая

В слободке заводской.

Стоят домишки криво там,

Пустырь зарос травой.

Трактир там есть тоскливый

С названьем «Не рыдай!»,

На улице Счастливой

Про счастье не гадай.

Ну как?

Г л а ш а. На песню похоже…

С т е п а н. Правда? Я когда сочинял, то пел!

Г л а ш а. А дальше есть?

С т е п а н. Есть! (Поет. Глаша тихонько подпевает.)

Ах, улица Счастливая,

Родная слобода!

Как речка торопливая,

Бегут-текут года.

В осеннее ненастье

Денечки коротки…

Уходят в бой за счастье

Рабочие полки.

Г л а ш а. Здорово, Степа!

С т е п а н. Ну, спасибо, Глаха! Я думал, посмеешься ты надо мной, а ты… Хорошая ты очень девушка!

Г л а ш а. Да ведь я… (Не зная, как спрятать от Степана лицо, схватилась за бинокль.) Почему это так, Степа? В эти стеклышки смотришь — все малюсенькое, а повернешь — все рядом, как на ладони. (Вдруг.) Белые!

С т е п а н (почти вырвал из ее рук бинокль). Где?

Г л а ш а. У леска… Вон, где поле кончается…

С т е п а н. А наши их у реки ждут! В обход полезли… (Лег за пулемет.) Ленту, Глаха!

Г л а ш а (после паузы. Шепотом). Давай, Степа…

С т е п а н. Подожди!

Г л а ш а (не выдержав). Степа!

С т е п а н (после длинной очереди). Не нравится?

Г л а ш а (вскочив). Побежали!

С т е п а н. Куда? Пулю схватить хочешь?

Г л а ш а. Залегли… Сюда ползут… Встали!

Степан приник к прорези прицела, но пулемет захлебнулся и замолк.

С т е п а н. А, черт! Перекос! (Стукнул кулаком по щитку и взялся за гранату.) Примите поклон от Степана Жаркова! Ага!.. Не хотите! (Встал во весь рост.) Еще нижайший! (И упал.)

Г л а ш а (отчаянно). Степа!

С т е п а н. К пулемету… ленту…

Глаша, торопясь, заправила новую ленту, дала длинную очередь, опять метнулась к Степану и твердила непонятные ему слова: «Не успела! Не успела!»

Чего ты не успела? Отогнала беляков?

Г л а ш а (глотая слезы). Отогнала…

С т е п а н. А плачешь чего?

Г л а ш а. Я не плачу… Не плачу я… Только ты не молчи… Говори что-нибудь… Скоро Настя прибежит, санитары… Тебя вылечат… У нас доктор хороший, он всех вылечивает! (Заглянув ему в лицо.) Степа! Не умирай! Я люблю тебя…

И торопливо, неумело стала целовать его лоб, щеки, голову, с которой упала фуражка. Степан открыл глаза, и было в них удивление, боль, счастье и отчаяние. Он хотел что-то сказать, но только шевелил губами, а Глаше казалось, что она оглохла, потому что не слышит его. И медленно, медленно погрузилась в темноту игровая площадка, осветился музейный стенд, у которого стоит  Н а с т я. По нарастают крики «Ура!», грохочут колеса тачанок, неистово бьет пулемет. И, когда стихли звуки боя, заговорила Настя.

Н а с т я. Вот и перелистана последняя страница тетради. Белых мы из деревни выбили, и часть наша двинулась вперед. В санитарной фуре метался в бреду Степан и все звал Глашу, а я прикладывала к его лбу мокрые полотенца и думала, довезу я его до лазарета или не успею. (После долгой паузы.) А в конце обоза медленно ехала повозка, укрытая брезентом, и среди тех, кого надо было хоронить, лежала Глаша.

Ветер завернул край брезента и шевелил косые крылья ее волос, а сверху все падали снежинки и не таяли на ее лице.

А мы не могли поверить, что ее нет с нами! И не верим!

Яркий свет заливает музейные стенды. Стоят перед ними — Глаша, Степан, Федор, Колыванов, Лена, Горовский, Настя.

К о н е ц

ДЕВЯТАЯ СИМФОНИЯ

Драма в 2-х частях

В ЭТОЙ ДРАМЕ ДЕЙСТВУЮТ:

Н и к о л а й  О с т р о в с к и й.

Р а и с а  О с т р о в с к а я.

М и х а и л  К а р л о в и ч  П а в л о в с к и й.

Р и т а  Б о р и с о в и ч.

А к и м.

П а н к р а т о в.

О к у н ь.

Б о н д а р е в.

М и х а и л  Ч е р е м н ы х.

Г р и ш а  Х о р о в о д ь к о.

А г р и п п и н а.

Б а б е н к о.

Т у ф т а.

Ф а л и н.

К у р е н к о в.

Ж о р а.

П р о ф е с с о р.

З и н а и д а  В а с и л ь е в н а.

М е д с е с т р а.

П о г р а н и ч н и к.

— Ваше представление о счастье?

— Борьба!

Карл Маркс

…Был слеп Гомер, и глух Бетховен,

И Демосфен косноязык,

Но кто поднялся с ними вровень,

Кто к музам, как они, привык?..

Дм. Кедрин

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Дымные багровые отсветы плывут по небу. Грохот недалекого боя сливается с медью оркестра. На зеленом взгорье — полковые музыканты. Тревожно звенит труба. Выбегает худощавый смуглый  ю н о ш а  в буденовке, кавалерийской шинели, с винтовкой в руках. Кричит: «Музыканты, в цепь!» И вдруг удивленно вглядывается в лица зрителей. Замирает грохот боя, рассеиваются багряные сполохи в небе, и, словно помогая юноше увидеть будущее, медленно зажигаются огни в зрительном зале.

О с т р о в с к и й. Какие вы все красивые… молодые… Как хорошо одеты… Девчата, вы не боитесь сломать ноги на таких каблучках? Какие на вас ослепительные рубахи, парни! Как у Ллойд Джорджа!.. Почему вы так спокойны? Вы не видите? Идет бой! Набухает кровью земля, горят пожарища, замертво падают замечательные хлопцы… Почему вы такие спокойные? Вам не за что драться? Неужели покончено со злом на земле? А?!

И вновь сигналом атаки захлебнулась труба, загрохотал бой, заметались по небу багровые дымы. Близкий разрыв снаряда. Островский покачнулся. Выронил винтовку. Схватился руками за голову.

А-а-а?!

Медленно меркнет свет в зале. До полной темноты. Затем высвечивается белый больничный стол. За ним — п р о ф е с с о р, рядом ординатор госпиталя — З и н а и д а  В а с и л ь е в н а.

З и н а и д а  В а с и л ь е в н а (читает). «Красноармеец Островский, Николай Алексеевич. Поступил двадцать второго августа тысяча девятьсот двадцатого года. Проникающее ранение с кровоизлиянием в правый глаз. Выписывается в распоряжение медкомиссии окрздрава».

П р о ф е с с о р. Глаз удален?

З и н а и д а  В а с и л ь е в н а. Оставили. Жалко было уродовать парня. Но зрение потеряно. (Помолчав.) Такой молодой…

П р о ф е с с о р (листая историю болезни). Война.

З и н а и д а  В а с и л ь е в н а. Во время операции ни разу не вскрикнул. Я спросила: откуда такая сила воли? Ответил: читайте «Овода». У нас в госпитале говорят: «Если Островский стонет, значит без сознания».

П р о ф е с с о р (рассматривая на просвет рентгеновский снимок). М-да… Пригласите.

Зинаида Васильевна выходит и тут же возвращается с  О с т р о в с к и м. Голова его забинтована. Поверх гимнастерки накинут больничный халат.

О с т р о в с к и й. Красноармеец Островский.

П р о ф е с с о р (все еще рассматривая снимок). Угу… Садитесь… Спина беспокоит?

О с т р о в с к и й. Спина?.. Вы меня с кем-то спутали, профессор! У меня вот… (Прикладывает ладонь к повязке на голове.)

П р о ф е с с о р. Я спрашиваю: боли в позвоночнике есть?

О с т р о в с к и й. Нет.

П р о ф е с с о р. И не было? Припомните.

О с т р о в с к и й. Слушайте! У вас что здесь, контрразведка? «Не была ли сумасшедшей ваша бабушка, не болел ли ревматизмом ваш прадедушка?» А может, он чем похуже болел: я его в глаза не видел!

П р о ф е с с о р (невозмутимо). Когда были контужены в позвоночник?

О с т р о в с к и й. Какая там контузия?! Трехдюймовка по шоссе ковырнула, а меня сзади — камнем. Чепуховина!

П р о ф е с с о р. Врачам показывались?

О с т р о в с к и й. Еще чего!.. Отлежался два часа — и на коня!

П р о ф е с с о р (хмуро). Так… Жалобы есть?

О с т р о в с к и й. Есть.

П р о ф е с с о р. Слушаю.

О с т р о в с к и й. Почему правый глаз ослеп? Лучше бы левый, стрелять удобней!

П р о ф е с с о р. А если серьезно?

О с т р о в с к и й. Может, операцию какую-нибудь? А, профессор? Я любую выдержу. Лишь бы глаз видел!

П р о ф е с с о р. Вряд ли поможет, голубчик. И рискованно. (Показывает Зинаиде Васильевне снимок.) Меня беспокоит вот это… Положу-ка я вас к себе в клинику…

О с т р о в с к и й (почти грубо). В какую еще клинику? Хватит! Належался!

З и н а и д а  В а с и л ь е в н а. Коля!

О с т р о в с к и й. Да не болит у меня ничего! Здоровый я! Мне в полк нужно!

П р о ф е с с о р. С армией придется проститься.

О с т р о в с к и й. Это почему?

П р о ф е с с о р (пожав плечами). Правый глаз.

О с т р о в с к и й. А я и с одним стрелять буду! Не могу я больше по госпиталям валяться! Давайте документы!

П р о ф е с с о р. Вот что… Если появятся боли в позвоночнике, немедленно ко мне! Слышите? Не-мед-лен-но! (Пишет на листке.) Вот адрес.

О с т р о в с к и й. Ладно.

З и н а и д а  В а с и л ь е в н а. Возьми, Коля. (Протягивает документы.)

О с т р о в с к и й (читает). «Увольняется в запас»… Рано меня в обоз списываете! Мы еще повоюем! До свиданья, Зинаида Васильевна. Спасибо!

З и н а и д а  В а с и л ь е в н а (грустно). За что?

О с т р о в с к и й. За то, что живым выпустили! (Выходит.)

Профессор и Зинаида Васильевна молча смотрят ему вслед. Возникают звуки баяна, далекая песня. Размахивая вещевым мешком, почти приплясывая, идет  О с т р о в с к и й. Он радуется солнцу, синему небу, зеленой траве, девичьим голосам. Весело подпевает песне: «Наш паровоз, вперед лети, в коммуне — остановка». И вот он уже под кумачовым плакатом во всю стену: «Даешь коммуну!» Посреди комнаты — продранный бильярдный стол. На нем — О к у н ь.

О к у н ь. Мать — крестьянка, отец — батрак. В комсомоле с девятнадцатого. Платформа — бей белых гадов до последнего! Прошу принять в коммуну.

Г о л о с а. Принять! Боевой парнишка! Знаем!

П а н к р а т о в. Следующий!

На бильярд взбирается  п а р е н ь  в  к о ж а н к е.

Т у ф т а. Владимир Туфта. Отец — рабочий, мать — по хозяйству.

Г о л о с. Какое хозяйство?

Т у ф т а. Два ухвата, два горшка! Не знаешь, что ли? В комсомоле с восемнадцатого. Бил панов и всякую другую контру! Демобилизован по ранению. Платформа — большевистская. Другой не признаю!

Г о л о с а. Принять! Наш парень! Знаем!

Туфта прыгает вниз. На его место вскакивает  О с т р о в с к и й.

О с т р о в с к и й. Островский. Николай. Год рождения…

П а н к р а т о в. Коля! Браточек!

Г о л о с а. Что с головой? Здорово, Коля! Отвоевался?

О с т р о в с к и й (покрывая шум голосов). Год рождения тысяча девятьсот четвертый. Кочегар, монтер, красноармеец.

Г о л о с а. Знаем! Чего там! Принять!

О с т р о в с к и й. Даю слово быть достойным имени коммунара! (Соскакивает с бильярда. Шумно здоровается с обступившими его парнями и девчатами в гимнастерках, красных платочках.)

П а н к р а т о в. Тихо! Товарищи коммунары и гости! Зачитываю устав соломенской коммуны. «Раздел первый. Опись имущества. Стол бильярдный — один. Он же — обеденный. Он же — для занятий. Он же — для спанья. Самовар — один. Кружек — семь».

О к у н ь. А баян?

П а н к р а т о в. Чужой.

Т у ф т а. Не густо.

П а н к р а т о в. «Раздел второй. Сапоги, гимнастерки, шинели, брюки, а также нижнее обмундирование впредь считается обобществленным. В личную собственность остается оружие».

Г о л о с а. Правильно!

П а н к р а т о в. Встать! (После паузы.) Я, коммунар, клянусь…

В с е. …я, коммунар, клянусь…

П а н к р а т о в. …делить с товарищем шинель и махорку…

В с е. …шинель и махорку…

П а н к р а т о в. …беду и удачу…

В с е. …беду и удачу…

П а н к р а т о в. …прикрыть своим телом от пули и вынести с поля боя…

В с е. …вынести с поля боя…

П а н к р а т о в. …считать себя мобилизованным до победы мировой революции…

В с е. …мировой революции…

П а н к р а т о в. Уважительной причиной для увольнения считать одну: смерть!

В с е. …смерть!

Т у ф т а (после паузы). Да здравствует мировая революция!

В с е (сурово и негромко). Ура!

П а н к р а т о в. А сейчас — банкет на сто персон! Кипяток — наш, сахарин — ваш! Музыка, туш!

Кто-то развернул мехи баяна. Д в а  п а р н я  внесли помятый самоварище. Водрузили его на бильярдный стол. Весело гремя кружками, все столпились вокруг.

О к у н ь (прихлебывая из кружки). Шинель пополам, это я понимаю. Махорку тоже. А если вдруг это… ну, девушку я полюбил…

П а н к р а т о в. Веди в коммуну — примем!

Ф а л и н. Я, например, и сам справлюсь!

О с т р о в с к и й. Брось, Фалин.

Ф а л и н. Гляди, братва! Монах объявился!

О к у н ь. Ну, приведу я ее в коммуну. Дальше как?

Ф а л и н. Маленький? Не знаешь? Когда пить захочешь — что делаешь?

О к у н ь. Воду пью.

Ф а л и н. Так и тут! Если ты сознательная пролетарка — удовлетвори мою потребность. Я тебе пожму руку, и разойдемся друзьями!

О к у н ь. А любовь как же?

Ф а л и н. Мещанский предрассудок!

О с т р о в с к и й. Ерунду городишь!

Ф а л и н. Литература есть по этому вопросу. Отстал ты, Островский.

О с т р о в с к и й. За тобой не угонишься!

О к у н ь (растерянно). Как же без любви, хлопцы? Это все-таки чувство…

Ф а л и н. «Чувство»! Канарейку еще потребуй, занавесочки кисейные!

О к у н ь (взорвавшись). Я тебе кто? Контра? Рвал белякам горло и рвать буду! Скажут, в Испанию или там в этот… Мадагаскар — первый пойду! (Помолчав.) Только без любви все равно нельзя… Как думаешь, Коля?

О с т р о в с к и й (задумчиво). Не просто это все… А насчет Испании ты здорово! (После паузы.) Позовут на помощь испанские братишки — и по коням, ребята! Марш, марш! (Негромко, для себя, напевает.)

Все подхватывают.

Там, вдали, за рекой, уж погасли огни,

В небе ясном заря догорала.

Сотня юных бойцов из буденновских войск

На разведку в поля поскакала.

Они ехали долго в ночной тишине

По широкой украинской степи…

Во время песни Фалин подсаживается к одной из девушек. Обняв за плечи, настойчиво нашептывает что-то на ухо.

П а н к р а т о в. Что приуныли? (Парню с баяном.) А ну, давай!..

П а р е н ь (торжественно). Па-де-спань!

Закружились по комнате пары.

Ф а л и н. Пройдемся для виду и потопали!

Д е в у ш к а. Куда?

Ф а л и н. У меня дружок есть с комнатой.

Д е в у ш к а. Не пойду я.

Ф а л и н (грубо обнимая ее). Пойдешь!

Д е в у ш к а. Пусти!

Ф а л и н. Не пущу! Ты коммунарка или нет?

Д е в у ш к а. Ну, коммунарка…

Ф а л и н. Должна быть сознательной!

Д е в у ш к а (почти кричит). Пусти, слышишь?

О с т р о в с к и й (вдруг). Прекрати, Фалин!

Ф а л и н. Ты что суешься?

О с т р о в с к и й. Прекрати, говорю!

Обрывается музыка. Девушка, вырвавшись из рук Фалина, тихо всхлипывая, отходит в угол.

Ф а л и н. Завидно стало? Сам не прочь, да? Оголодал на фронте?

О с т р о в с к и й. Что?! Ах ты…

Рвет карман брюк, дергая запутавшуюся рукоятку нагана. Панкратов и Окунь бросаются к нему, хватают за руки.

П а н к р а т о в. Брось наган! Слышишь, Николай? Брось!

Ф а л и н. На партийном суде будешь отвечать! Как коммунист коммунисту!

О с т р о в с к и й. Это ты коммунист? Гнида! Гад!

Ф а л и н. Все слышали? Ну, запомни это, Островский!..

Темнота. Когда зажигается свет, мы видим  О с т р о в с к о г о, сидящего перед столом секретаря губкома — А к и м а. Чуть в стороне — Р и т а  Б о р и с о в и ч, черноволосая, тоненькая, в гимнастерке, с браунингом на широком ремне.

О с т р о в с к и й. Ты меня, товарищ Рита, не выгораживай. Ранение тут ни при чем. Я не понимаю, не могу понять, как похабнейшая скотина может быть коммунистом. И не смирюсь с этим никогда!

А к и м. Ты этот анархо-синдикализм брось! За пушкой сразу полез! Самосуд устраивать не позволим. Смотри, Николай! Оружие отберу.

О с т р о в с к и й. Не отдам.

А к и м. Отдашь. Фалин болтун! Похвальбишка! Что ты, его привычек не знаешь?

О с т р о в с к и й. Привычками надо уметь управлять.

А к и м. Ого! У тебя с руганью как?

О с т р о в с к и й (не сразу). Больше не услышите.

Р и т а (лукаво). А курение — это привычка или необходимость?

О с т р о в с к и й (скомкав самокрутку). Бросил.

Р и т а. Вот это да!

А к и м. С Фалиным разговор будет особый. А тебе нервы лечить надо!

О с т р о в с к и й. Работать мне надо, а не лечиться.

А к и м. Думал я насчет твоей работы, да ты вон какие фортели выкидываешь!

О с т р о в с к и й. Не прав я?

А к и м. По существу или по форме?

О с т р о в с к и й. Я в таких тонкостях не разбираюсь.

А к и м. Напрасно. Хотел тебя в Берездов военкомом направить, а теперь?

О с т р о в с к и й. Что «теперь»?

А к и м. Пограничный район… Дипломатические переговоры, а ты за наган! Воевать из-за тебя?

О с т р о в с к и й. Что же я, не понимаю?..

А к и м. Выходит, нет. Как думаешь, товарищ Борисович?

Р и т а. Может быть, здесь ему остаться? Секретарем ячейки в депо.

А к и м. В депо, говоришь?

Р и т а (пряча глаза). В мастерские можно…

А к и м. Хитришь ты что-то, комсомольский начальник.

Р и т а. Ничего я не хитрю! Голова же у него…

А к и м. Насчет головы — это ты точно. Не очень он с ней иногда советуется. Ладно! Поедешь в Берездов. И ячейку заодно поручим. Сколько у тебя там комсомольцев, Рита?

Р и т а. Один. Гриша Хороводько.

О с т р о в с к и й. Сила!

А к и м. Район опасный. Граница рядом! Понимаешь?

О с т р о в с к и й. Понимаю.

А к и м. Смотри, Николай! (Крепко жмет руку Островскому.)

Темнота.

И сразу же — синее небо, перечеркнутое четкими линиями телеграфных проводов, далекие гудки паровозов. Медленно идут  О с т р о в с к и й  и  Р и т а. Николай в шинели, буденовке, у пояса — наган, за спиной — вещевой мешок.

Р и т а (продолжая разговор). Выходит, все-таки «мещанский предрассудок»?

О с т р о в с к и й. Нет. Но если любовь становится препятствием, ее устраняют.

Р и т а (чуть грустно). Так просто? Берут и устраняют?

О с т р о в с к и й. Наверно, не просто… не знаю… Но сжимают себя в кулак. Как Овод. Он не смел думать о своем счастье, если это могло помешать счастью Италии. (Увлекаясь.) Он, знаешь, как говорил: «Да! Я люблю Джемму. Но никогда не стану смущать твердость бойца любовными признаниями. Я просто умру за нее!» (Вдруг смутившись.) Вот… наплел тебе всякого… (Увидел глаза Риты. Совсем смешался.) У тебя закурить есть?

Р и т а. Ты же бросил?

О с т р о в с к и й. Вот, черт возьми! Забыл!

Р и т а. И от ругани хотел отвыкать.

О с т р о в с к и й. Да ладно тебе, слушай!

Р и т а. «Овод» — твоя любимая книга?

О с т р о в с к и й. Да! И «Спартак»!

Р и т а. Красивые у тебя герои. Только в жизни все проще, Коля. И сложней… Ты стихи любишь?

О с т р о в с к и й. Песни я люблю.

Р и т а. А стихи?

О с т р о в с к и й. Не до стихов сейчас!

Р и т а (помолчав).

Нас водила молодость

В сабельный поход.

Нас бросала молодость

На кронштадтский лед.

Боевые лошади

Уносили нас,

На широкой площади

Убивали нас.

Но в крови горячечной

Поднимались мы,

Но глаза незрячие

Открывали мы.

Возникай, содружество

Ворона с бойцом, —

Укрепляйся, мужество,

Сталью и свинцом.

О с т р о в с к и й. Это что?

Р и т а. Стихи.

О с т р о в с к и й. Брось! Стихи такие не бывают! Это же про нас! Только уж больно красиво. И про ворона непонятно!

Р и т а. Учиться тебе надо, Коля!

О с т р о в с к и й. В интеллигентики не гожусь!

Р и т а. Не то ты все говоришь.

О с т р о в с к и й. Как умею.

Молчат. Совсем близко прогудел паровоз.

Пора мне… До свиданья… (После паузы.) До свиданья, товарищ Борисович.

Порывисто целует ее в губы. Быстро уходит. Рита печально смотрит ему вслед.

Темнота.

Медленно разгорается свет фонаря «летучая мышь». Он стоит на столе, освещая миску с кашей, кобуру с наганом, буденовку. О с т р о в с к и й  сидит на табуретке. Закусив губу, крепко растирает ладонью колено. За окном слова команды: «Ать, два… Левой! Ать, два…» Островский с трудом поднимается. «Отряд, стой!» — слышится за окном. Появляется совсем еще молоденький  п а р е н е к  в ситцевой рубахе, туго перетянутой солдатским ремнем. Через плечо перекинута холщовая пастушечья сумка.

Х о р о в о д ь к о. Взяли контрабандистов?

О с т р о в с к и й. Взяли. Пограничники тебе благодарность просили передать.

Х о р о в о д ь к о. А мельника арестовали?

О с т р о в с к и й. Не нашли у него ничего.

Х о р о в о д ь к о. Перепрятал! С ними он!

О с т р о в с к и й. Последят. Ты кого это привел?

Х о р о в о д ь к о. Отряд, товарищ военком.

О с т р о в с к и й. Какой отряд?

Х о р о в о д ь к о. Из нашей деревни. Проверочку делаю.

О с т р о в с к и й. Какую проверочку?

Х о р о в о д ь к о. В Германии революция?

О с т р о в с к и й. Ну…

Х о р о в о д ь к о. В городе Гамбурге баррикады?

О с т р о в с к и й. Дальше что?

Х о р о в о д ь к о. Собрал комсу и объявил: идем на подмогу германскому пролетариату. Явка добровольно-обязательная. На сборы — два часа. Велел взять хлеба, сала, у кого нет — луку. Под строгим секретом от родителей. Разошлись они, а я сижу, переживаю. Пришли. Все до одного! Пять человек! Глаза зареванные, но пришли. Ну, я их сюда походным маршем!

О с т р о в с к и й. И чего мне с ними делать?

Х о р о в о д ь к о. Речь скажи. Дескать, мобилизация отменяется, а за геройство им честь и слава!

О с т р о в с к и й. Ох, Гриша… Перегнул ты!

Х о р о в о д ь к о. Ничего не перегнул. Самая подходящая проверочка. Все без обману!

О с т р о в с к и й. Ну, веди их в дом. Пусть отдохнут.

Х о р о в о д ь к о (в окно). Давай сюда, хлопцы!

Входят  ч е т в е р о  п о д р о с т к о в  и  д е в о ч к а  с  к о с о й. У нее большие испуганные глаза.

О с т р о в с к и й. А деваху зачем мобилизовали?

Х о р о в о д ь к о. Она добровольно. Со мной. Грипа это.

О с т р о в с к и й (протянул руку). Николай.

Г р и п а. Агриппина. Мы отсюда на станцию пойдем?

О с т р о в с к и й. Зачем на станцию?

Г р и п а. Грузиться. Гриша говорил, в Гамбург поедем. (Всхлипывает.) Может, поближе куда можно?

Х о р о в о д ь к о. Грипа!

Г р и п а. Маманю жалко… Убивается больно…

Х о р о в о д ь к о. Проболталась?! Ну, Агриппина!

Г р и п а. Я про сало не говорила. Сама мне дала! И цибулю…

Х о р о в о д ь к о. Цибуля-то тут при чем?

Г р и п а. Сам же велел: возьми сала или цибулю под строгим секретом. А когда я сказала, что в Германию уходим, сама мне сала дала. Только плакала очень! И косу стричь не велела.

Х о р о в о д ь к о (махнув рукой). Эх ты!

О с т р о в с к и й. Не пойдете вы никуда, ребята. Без вас управятся. А за геройство вам благодарность!

Г р и п а. И мне?

О с т р о в с к и й. Всем.

Г р и п а (с достоинством). Спасибо. А чего теперь с припасами делать?

О с т р о в с к и й. Ешьте. Голодные небось?

Х о р о в о д ь к о. Малость наблюдается такой факт.

О с т р о в с к и й. Ну и наворачивайте! Утром обратно пойдете.

Х о р о в о д ь к о (с набитым ртом). Я так думаю — скоро вся земля будет как одна республика! Для стариков и старух — где потеплее, в Италии, скажем, или в Греции какой-нибудь. Зимы там, говорят, нет! Пусть кости старые греют и в море купаются. Которые трудящиеся, конечно… А для ребятишек другая… какая-нибудь веселая страна! Чтоб горы, речки, сады, солнышко. Но чтоб зима была! В снежки покидаться, бабу слепить, на санках…

Выстрел. Звон разбитого стекла. Хороводько медленно сползает на пол.

Г р и п а. Гриша, вставай! Встань, Гришенька! Ну что ты молчишь? Скажи что-нибудь, Гриша!

Медленно меркнет свет фонаря. В темноте слышны звуки гармони. Кто-то неумело, но старательно выводит мелодию «Интернационала». Прожектор освещает крышку гроба, заваленную еловыми ветками. В головах — О с т р о в с к и й  и  к о м а н д и р - п о г р а н и ч н и к. На табурете — заплаканный  п о д р о с т о к  с гармонью на коленях.

О с т р о в с к и й. Товарищи! Он мечтал о мировой революции… (Пошатнулся. С трудом удержался на ногах.)

П о г р а н и ч н и к. Что с тобой?

О с т р о в с к и й. Не знаю… (Оседает на пол.) Спина!

Захлебнулась гармонь. Погас прожектор. Медленно разгорается лампа под зеленым абажуром, стоящая на столе в кабинете профессора.

П р о ф е с с о р. Одевайтесь.

О с т р о в с к и й  натянул гимнастерку. Привычно затянув ремень, шагнул к столу.

О с т р о в с к и й. Что, Анатолий Степанович? Плохо?

П р о ф е с с о р (уходя от ответа). Как вам сказать, голубчик… Позвоночник…

О с т р о в с к и й. Говорите все. Чего мне ждать?

П р о ф е с с о р. Боюсь, что самого худшего.

О с т р о в с к и й. Помирать, значит?

П р о ф е с с о р (грустно). Хуже.

О с т р о в с к и й. Не понимаю…

П р о ф е с с о р (вдруг взорвавшись). А я понимаю?! Почему этот дурацкий булыжник не пришелся вам по ноге? Почему, черт побери? Из-за нелепой случайности молодой парень обречен на… (Замолкает.)

О с т р о в с к и й. Договаривайте, Анатолий Степанович.

П р о ф е с с о р. Не могу…

О с т р о в с к и й. Я солдат. Что меня ждет, профессор?

П р о ф е с с о р (после паузы). Неподвижность.

Запел хор. Где-то совсем рядом:

…Заводы вставайте,

Шеренги смыкайте,

На битву шагайте, шагайте, шагайте!..

Стучит в такт песне палка  О с т р о в с к о г о. Тяжело припадая на правую ногу, он идет вперед. Все дальше и дальше песня. Высвечивается часть коридора. Дверь. Несколько стульев у стены. На один из них опускается Островский. С трудом переводит дыхание. Вытирает мокрое лицо. Из дверей кабинета выходит  П а н к р а т о в.

П а н к р а т о в. Коля! Братишка! Когда прибыл?

О с т р о в с к и й. Сегодня.

П а н к р а т о в. Подлечили?

О с т р о в с к и й. Ковыляю кое-как…

П а н к р а т о в. Закурить есть?

О с т р о в с к и й. Не курю, Игнат.

П а н к р а т о в. Забыл, браток… (Растерянно.) Учиться посылают. «У тебя стаж, положение, происхождение… Грызи гранит науки».

О с т р о в с к и й. Зубы боишься обломать?

П а н к р а т о в. Боюсь… А тебя куда? На партработу?.

О с т р о в с к и й. Видел тут, на углу, нэпман пивнуху открыл с музыкой?

П а н к р а т о в. Ну?

О с т р о в с к и й. На баяне у него наяривать буду. (Протягивает Панкратову бумагу.)

П а н к р а т о в (читает). «Считать Островского Н. А. нетрудоспособным по первой группе и войти в Цекамол с просьбой об оказании ему денежной и лечебной помощи».

Молчат. Из кабинета вываливается группа молодежи. Среди них  О к у н ь. Весело переговариваясь, проходят мимо сидящих.

О к у н ь. Коля!.. Тыщу лет не видел! Где пропадал?

О с т р о в с к и й. Койку в больнице давил. Куда тебя, Окунь?

О к у н ь. Сказать совестно. В красные купцы.

О с т р о в с к и й. На нэп наступать?

О к у н ь. На него наступишь! На село я ездил, к своим. Батька в кооперации колесную мазь спрашивает, а ему крем от веснушек суют!

О с т р о в с к и й. Культурная революция!

О к у н ь. Вот-вот! Просил Туфту на другую работу направить, с ним разве поговоришь!

О с т р о в с к и й. Туфту?!

О к у н ь. Начальством заделался. В отдельном кабинете сидит! В губком партии пойду. К Акиму! (Уходит.)

П а н к р а т о в. Окунь-то! Ершится!

О с т р о в с к и й. Гвоздь-парень! (Увидев кого-то, с трудом поднимается, пряча палку за спину. Панкратов хочет ему помочь.) Я сам.

Панкратов увидел идущую к ним  Р и т у. Взглянул на Островского. Молча сжал ему плечо. Ушел.

Р и т а (после паузы). Здравствуй.

О с т р о в с к и й. Наше вам!

Р и т а. Как здоровье, Коля?

О с т р о в с к и й. С чего ты вдруг про здоровье?

Р и т а. В больнице, говорят, лежал.

О с т р о в с к и й. Было дело под Полтавой!

Р и т а. Как нога?

О с т р о в с к и й. И думать забыл!

Р и т а. Веселый ты…

О с т р о в с к и й. Когда я плакал?

Р и т а (помолчав). Почему вдруг пропал? И не написал ни разу! Обиделся на что-нибудь?

О с т р о в с к и й. Да что ты, старуха? Ничего личного! Просто решил кончать эту волынку!

Р и т а. Какую волынку?

О с т р о в с к и й. Да с занятиями нашими… И вообще… Дел, понимаешь, невпроворот, а мы мерихлюндии разводим! Буза все это!

Р и т а (вдруг). Почему у тебя такие глаза, Коля?

О с т р о в с к и й. Какие?

Р и т а. Как будто ты прощаешься. Надолго…

О с т р о в с к и й. Ну… Чудачка ты… Глаза. (Отчаянно.) У меня всего-то один! Второго считай что нет… Усложняешь ты, товарищ Борисович… Книжку читала «Любовь пчел трудовых»? Проще надо в этом вопросе, по-пролетарски, понимаешь!

Рита поворачивается и уходит по коридору. Островский делает несколько неуклюжих шагов за ней. Уронил палку. С трудом поднял. Молча смотрит вслед Рите. Из дверей кабинета вышел  Т у ф т а. Он в щегольском френче.

О с т р о в с к и й. Здорово, Туфта.

Т у ф т а (растерянно). Погоди-погоди… Островский! Выходит, живой ты?

О с т р о в с к и й. Как видишь.

Т у ф т а. Ты у меня из всех списков исключен как умерший… Сам в Цека карточку посылал.

О с т р о в с к и й. Заполняй другую. Как на воскресшего!

Т у ф т а. Шуточки тебе! Надо начальство запросить. Всю отчетность мне портишь!

О с т р о в с к и й. Да что ты, Володька! Очумел?

Т у ф т а (вдруг). Слушай, а ты всероссийскую перепись проходил?

О с т р о в с к и й. Я же в больнице лежал!

Т у ф т а (обрадованно). Согласно циркуляру Цекамола все, не прошедшие переписи, механически исключаются. Давай, браток, поступай заново. На общих основаниях.

О с т р о в с к и й. Геморроя у тебя еще нет?

Т у ф т а. Ты что?!

О с т р о в с к и й. Будет. Молодой парень, а хуже архивной крысы!

Т у ф т а. Я попрошу…

О с т р о в с к и й. Эх ты! Коммунар! В кого ты превратился?

Т у ф т а. Я попрошу мне нотаций не читать. А за «крысу» привлеку к ответственности. (Подумав.) И за геморрой — тоже.

О с т р о в с к и й. Ладно! Мне ты выговор припаять можешь. А как ты наложишь взыскания на тех, кто взял да и вправду помер? Без предварительного заявления? Ведь это черт-те что получается! Полная анархия! Каждый захочет и помрет. А, Туфта?

Т у ф т а. Я с беспартийными дискутировать не собираюсь.

О с т р о в с к и й. Что?! (Сжимая палку.) Это я беспартийный? (Замахивается.) Убью!

Т у ф т а (пятясь). Ответишь! Слышишь, Островский? Ответишь!

В коридоре появляется  А к и м.

А к и м. Что здесь происходит? (Схватил за руку Островского.) Вы что, товарищ?! (Вдруг.) Коля? Что с тобой?

О с т р о в с к и й. В покойники он меня записал… Это ладно… Живой я пока… Но он меня вне партии считает! Кто ему дал право меня из партии исключать? Кто?!

Т у ф т а. Циркуляры пишутся не для того, чтобы их нарушать!

А к и м. Какие еще циркуляры?

Т у ф т а. Сверху. А за оскорбление действием…

А к и м. Уйди отсюда!

Т у ф т а. Что?

А к и м. Уходи немедленно, пока я… (Яростно.) Ну?!

Туфта скрылся. Аким опустился на стул. Закурил. Островский присел рядом.

О с т р о в с к и й (после паузы, достав бумагу). Вот.

А к и м. Знаю, Коля… Звонили из лечебной комиссии. Пособие мы тебе выпишем.

О с т р о в с к и й. Я не за пособием пришел! Направь меня на работу, Аким. На любую! Не могу я в инвалидах ходить.

А к и м. Да ты что?! Там же написано: «Первая группа». Ты понимаешь, что это такое? Первая!

О с т р о в с к и й. Они понапишут! (Рвет бумагу в клочья.) Вот. Ничего тут не написано! Слушай, Аким… Пока у меня вот здесь стучит динамо… а оно еще стучит… я в это болото не поползу! Из строя меня выведет только смерть. И если тебе скажут, что я умер, не верь, пока сам не убедишься. Если хоть одна клетка моего предательского тела сможет жить — я буду сопротивляться. До последнего!

А к и м. Коля! Я тебе обещаю… Я сделаю все… Но сейчас считай себя в отпуску. Только в отпуску!

О с т р о в с к и й. Нет! Мне работать нужно! Иначе все. Край, Аким!

А к и м (после паузы). Ладно. Будешь работать.

О с т р о в с к и й. Спасибо.

А к и м. Да что ты, парень! (Вдруг.) Медицина… В бога душу!..

Темнота.

Зажигается керосиновая лампа, стоящая на ящиках. В ее зыбком свете угадываются фигуры людей, лежащих на двухъярусных нарах.

П а н к р а т о в. Если не сплавим лес — город останется без топлива, без света. Пять раз умри, а плоты отправить надо! Предлагаю: отпустить беспартийных, остальным остаться.

Г о л о с  и з  т е м н о т ы. Хлеба нет! Люди пообморозились, болеют!

П а н к р а т о в. Знаю. Хлеб будет. С теплыми вещами хуже.

Т о т  ж е  г о л о с. Людей на каторгу за преступление ссылают. А нас за что? Хватит! У меня жизнь одна!

Панкратов поднял лампу, осветил говорящего. Это  Ф а л и н.

Ф а л и н. Что присматриваешься! Не скрываюсь. Не вор!

П а н к р а т о в. Есть решение губкома. Вот телеграмма. (Читает.) «Считать необходимым оставить на лесосплаве всех членов партии и комсомола до первой подачи дров».

Ф а л и н. Бумажки строчить они мастера!

П а н к р а т о в. Ты, Фалин, говори, да не заговаривайся! Трудно, братва, знаю. Здорово трудно! Но наше место здесь. Сбежим — люди замерзнут. Дети, старики… Надо выстоять. Как в бою!

Ф а л и н. А беспартийные уезжают?

П а н к р а т о в. Да.

Ф а л и н (слез с нар. Вынул из кармана билет. Положил на ящик). Считайте меня беспартийным.

П а н к р а т о в (после паузы. Глухо). Шкура! (Поднес билет к лампе.)

Вспыхнул картон. Панкратов поднял в руке горящий билет, освещая идущего к дверям Фалина. С верхних нар тяжело спрыгивает, почти падает  О с т р о в с к и й. Он в буденовке с опущенными крыльями, шея обмотана полотенцем.

О с т р о в с к и й (хрипло). На фронте дезертиров расстреливали! Без суда! На месте!

Ф а л и н. На фронте я трусом не был! Все знают! А здесь подыхать не намерен! Вон, смотри, вповалку лежат! И не встанут.

О с т р о в с к и й. Вставай, братва! Поднимайтесь! (Умоляюще.) Хлопцы! Вставайте! Докажем ему!

Ф а л и н. Не докажешь!

О с т р о в с к и й (он еле стоит на ногах). Что же это? Выходит, его правда?

Ф а л и н. Требуй смены, ребята! А то — концы вам!

О с т р о в с к и й. Концы?!. (Вдруг.) А это видел? (И начал отплясывать отчаянную чечетку, наступая на Фалина.)

Один за другим поднимаются с нар комсомольцы, прыгают вниз. Фалин пятится к двери. Вот он открыл ее спиной. В барак ворвался ветер, заколебался огонек лампы. А Островский, качаясь, все топчется в танце, медленно выбивая что-то похожее на чечетку.

П а н к р а т о в (встревоженно). Хватит, Коля! Слышишь, друг? Хватит!

О с т р о в с к и й (хрипло).

Наш паровоз, вперед лети,

В коммуне остановка!..

П а н к р а т о в. Что с тобой?!

Ч е й - т о  г о л о с (угрюмо). Третий день с температурой ходит. Тиф у него.

Темнота.

Слышны гитарные переборы, надрывный голос: «Ты сидишь у камина и сы-мо-тришь с тоской, как печально закат ды-го-рает…» Освещается часть комнаты, окно с вышитой занавеской. У окна, на гнутом венском стуле, девушка с книгой в руках. У нее монгольского склада скулы, круглые дуги бровей над большими карими глазами. Это  Р а я. В окне показывается  К у р е н к о в. За лаковым ремешком «капитанки» — роза, в руках гитара. За его спиной — Ж о р а.

К у р е н к о в. Не желаете ли к морю прогуляться, Раечка?

Р а я (отойдя от окна). Нет.

К у р е н к о в. Слышишь, Жора? Не желают.

Ж о р а. Комиссара ждут.

К у р е н к о в. Это кто же, позвольте узнать?

Ж о р а. Жилец. А может, сожитель.

Р а я. Как вам не стыдно? Уходите отсюда!

К у р е н к о в. Гонят нас, Жора.

Ж о р а. Брезгуют.

Смех. Удаляющиеся переборы гитары. Потом оголтелый выкрик: «Пароход идет — волны кольцами. Будем рыбу кормить комсомольцами!» Хохот и тишина. Рая бросилась к окну, потом к дверям. Тяжело опираясь на палку, в комнату входит  О с т р о в с к и й.

О с т р о в с к и й. Ты что, Раюша?

Р а я. Ничего они вам не сделали?

О с т р о в с к и й. Шпана эта? Пусть попробуют!

Р а я. Одни шли?

О с т р о в с к и й. А кому я нужен?

Р а я. Темно… И ветер сегодня…

О с т р о в с к и й (невесело). Ты вон про что… Видишь, доковылял… А ты все дома сидишь?

Р а я. С кем мне ходить?

О с т р о в с к и й. Ребят разве мало хороших?

Рая молчит.

Что читаешь?

Р а я. Обложки нет… В крепость одного посадили, а в него дочь тюремщика самого главного влюбилась. Читали?

О с т р о в с к и й. Мне про любовь читать заказано.

Р а я. Почему?

О с т р о в с к и й. Да так… (Помолчав.) Раньше Овода из себя изображал. Зарок дал до мировой революции на девчат не заглядываться! А теперь…

Р а я. Что?

О с т р о в с к и й. Ничего… Так я… Мне письма не было?

Р а я. Ой, забыла совсем! (Протягивает конверт.)

О с т р о в с к и й (читает). «Сообщаем о зачислении Вас на заочное отделение Коммунистического университета имени Свердлова». Ура! Живем, Раюха!

Притопнул ногой, пытаясь отбить чечетку. Покачнулся. Рая протянула руки, удерживая его.

Плясать надумал… Дурак колченогий!

Р а я. Не надо.

О с т р о в с к и й. Ладошка у тебя как наждачок… Шершавая-шершавая…

Р а я. Чернорабочая.

О с т р о в с к и й. Да разве я поэтому? Чудачка!

Молчат. Где-то поставили патефонную пластинку. Томный тенор завел:

Когда простым и нежным взором

Ласкаешь ты меня, мой друг, —

Необычайным, цветным узором

Земля и небо вспыхивают вдруг…

О с т р о в с к и й (прислушиваясь). Пока воевали — героями были. А теперь… Зажирели? Не с чего вроде. Успокоились? На чем? Не понимаю.

Р а я. Одни всю жизнь бьются, другие по кустам отсиживаются.

О с т р о в с к и й. Храбрые и трусы, думаешь? Нет. Тут другое. Я вот еле ковыляю, а мне кажется, что везде я! На Шатуре, на Балахне, на Магнитке. И не надо мне никаких пайков, портфелей, положения. Не потому, что я себя ни в грош не ставлю. Нет! Мне все своими руками потрогать хочется! (После паузы.) Иногда думаю: вдруг поправлюсь! Знаешь, что бы сделал?

Р а я. Что?

О с т р о в с к и й. Всю страну бы объездил. Не в поезде… Бежал бы за вагоном и за ступеньку держался! Чтобы ноги чувствовали, чтоб гудели от усталости! И на завод, к топке, угольку понюхать, лопатой пошуровать, Ох, до чего бы я жадно жил! (Замолкает.)

А за окном с разных сторон доносится разноголосица патефонных пластинок:

Ах вы, лимончики,

Вы мои лимончики…

Вейся, чубчик! Вейся, кучерявый!

Эх, да развевайся, чубчик, на ветру!..

Две гитары за стеной

Жалобно запели…

О с т р о в с к и й (горько). Живут же люди!

Р а я. Там пшенка у вас, в комнате. Под подушкой.

О с т р о в с к и й. Спасибо. (Выходит.)

К у р е н к о в (появляясь в окне). Не надумали, Раечка?

Р а я. Уходите отсюда!

К у р е н к о в. Зачем же! Вы знаете мою к вам симпатию! (Лезет в окно.)

Р а я (кричит). Николай Алексеевич! Коля!

О с т р о в с к и й (на пороге). Что, Рая?

Куренков скрылся. Слышен только его голос:

Девушку с глазами дикой серны

Полюбил суровый капитан…

(Он все понял.) Слушай, Рая. Славная ты пацанка, а жизнь у тебя… Надо к настоящим людям прибиваться.

Р а я. Куда мне!

О с т р о в с к и й. Вот что. Друзей я не предаю. Только бы они меня не предали. Как здоровье. Давай вместе влезать в драку. Ничего другого не предлагаю. Не имею права. Меня может подкосить в любую минуту. Так что ты свободна.

К у р е н к о в (в окне). Жених! Ноги не держат!

О с т р о в с к и й. Ах ты… (Припадая на правую ногу, выбежал из комнаты.)

Р а я (кричит). Коля! (Бежит за ним.)

А патефоны точно взбесились. Они оглушают, воют, хохочут саксофонами, мяукают трубами. О с т р о в с к и й  уже на вечернем бульваре приморского города, под цепочкой фонарей. Он размахивает палкой, словно пытаясь разбить невидимых своих врагов.

О с т р о в с к и й (задыхаясь). Гады!.. Замолчите!.. Замолчите!.. (И вдруг падает.)

Рая подбегает к нему, подхватывает под мышки, с неожиданной силой поднимает.

Р а я. Что, Коля? Что?!

О с т р о в с к и й. Ноги…

Р а я. Нет! Нет! Нет! (Обхватила руками плечи Островского, целует его в глаза, лоб, щеки.) Отсидел ты!.. Я знаю… У меня тоже так бывает… Иди, Коля! Иди, миленький!

Беспомощно улыбаясь, Островский шагнул вперед и тяжело рухнул на землю. А где-то в окне, прямо над ним, оглушительно гремит: «Эх, раз! Еще раз! Еще много-много раз!..»

З а н а в е с.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Когда зажигается свет, мы видим белую скамью под кипарисом, балюстраду набережной. Опираясь на костыли, к скамье подходит  О с т р о в с к и й. Видно, что каждый шаг доставляет ему невыносимую боль. Отшвырнув костыли, опускается на скамью. Сидит, обхватив голову руками. Потом вынимает браунинг. Изучающе смотрит на пистолетное дуло. Появляется  А к и м. Он в гимнастерке, сапогах, заметно постарел. Видно, что санаторный быт ему непривычен.

А к и м (поднимая костыли). Ты что ходилки свои раскидал?

О с т р о в с к и й. А…

А к и м. Костыли, говорю, зачем ломаешь?

О с т р о в с к и й (вдруг). Аким? Ты как здесь очутился?

А к и м. Думаешь, я железный? Врачи пригнали. (Взял из рук Островского браунинг.) Чистить собрался?

О с т р о в с к и й (не сразу). Чистить.

А к и м (вынимая обойму). Разрядить забыл. Ищу тебя по всему санаторию, а ты вон куда забрался! С морем прощаешься?

О с т р о в с к и й. И с морем тоже…

А к и м. Монету, говорят, нужно кинуть.

О с т р о в с к и й. Скажи, Аким… Ранило человека. Добить просит, а товарищи не решаются. Дашь ты такому свой пистолет? Или пусть мучается с перебитым хребтом?

А к и м (после паузы). Не дам. Возьму на закорки и дотащу до лазарета.

О с т р о в с к и й. Чтоб стал обузой?

А к и м. Кому?

О с т р о в с к и й. Жене, товарищам.

А к и м. Тогда это не жена, не товарищи.

О с т р о в с к и й. Одним инвалидом больше, одним меньше.

А к и м. Человеком. Не сдавайся, Коля. Не сдавайся. Слышишь?

О с т р о в с к и й. Слышу.

А к и м (возвращая обойму). Возьми патроны. И обращайся с личным оружием поаккуратней. (Помолчав.) Сегодня уезжаешь?

О с т р о в с к и й. Да.

А к и м. Как добираться будешь?

О с т р о в с к и й. Как-нибудь.

А к и м. Жену я твою велел вызвать.

О с т р о в с к и й. Зачем? Зря ты это, Аким!

А к и м. Почему?

О с т р о в с к и й. Так.

А к и м. Не видела еще на костылях?

О с т р о в с к и й (глухо). Нет.

А к и м. Примет.

Слышны голоса: «Николай Алексеевич! Островский! Где ты, Коля?»

О с т р о в с к и й. Рая.

А к и м (подавая костыли). Держись.

Появляется  м е д с е с т р а  с инвалидным креслом-коляской, за ней — Р а я. Увидев Островского на костылях, останавливается. Прижав ладони к лицу, не отрываясь, глядит, как он медленно идет к ней.

М е д с е с т р а. Садитесь в кресло, Николай Алексеевич.

О с т р о в с к и й. Нет. Я сам.

М е д с е с т р а. Нельзя вам!

А к и м (жестко). Пусть идет.

Стуча костылями, Островский идет навстречу Рае и смотрит, смотрит ей в глаза, пытаясь увидеть в них свое будущее. И совсем рядом гремит песня:

Товарищи в тюрьмах,

В застенках холодных,

Вы с нами, вы с нами,

Хоть нет вас в колоннах…

Темнота.

Неяркие лучи заходящего солнца освещают комнату, полулежащего на высоких подушках  О с т р о в с к о г о. Ноги его покрыты серым солдатским одеялом. На полу, у кровати, — газеты, книги, журналы. За окном — звонкие ребячьи голоса:

Аты-баты — шли солдаты,

Аты-баты — на базар,

Аты-баты — что купили?

Аты-баты — самовар…

Входит  Р а я  с продуктовой сумкой в руках.

Р а я. На рынке как с ума посходили! К маслу не подступиться, сметана… (Осеклась.)

О с т р о в с к и й. С какими это деньгами ты на рынок ходила?

Р а я (храбро). Как это с какими? На пенсию твою!

О с т р о в с к и й. Мои двадцать семь рублей давно проели. Откуда деньги?

Р а я. Ты только не волнуйся, Коленька… Успокойся…

О с т р о в с к и й. Я спрашиваю: откуда деньги?

Р а я. Шура Жигарева перевод прислала.

О с т р о в с к и й. Опять?!

Р а я (торопливо). Она пишет, что в Москву ездила. Обещают пересмотреть твой вопрос. Просит, чтобы ты пока потише тут…

О с т р о в с к и й. Потише?! Может, мне в ошибках своих покаяться? Доставай коляску, вези, в ноги кинусь!

Р а я. Да что ты, Коля?!

О с т р о в с к и й. Я не милостыню прошу! Я правды требую! Ясно это тебе?

Р а я (вздохнув). Ясно… (Передвигает таз, стоящий у кровати.) Опять полный…

О с т р о в с к и й. Дождь был… Натекло с потолка…

Р а я. Переедем, Коля! Смотрела я комнату. Солнце там, садик во дворе… Без воздуха ты совсем!

О с т р о в с к и й. Да ты пойми! Они мне комнату дают, чтоб рот закрыть. Получил свое и помалкивай! Никуда не поеду. Жили в этом гробу, еще проживем! (После паузы.) В горкоме была?

Р а я. Была. Вольмер по области мотается, а письма твои…

О с т р о в с к и й. Знаю… Читают и посмеиваются: «Дон Кихот объявился!»

Р а я. Это еще кто?

О с т р о в с к и й. Был такой… Контуженный… За справедливость боролся…

Молчат. За окном послышались ребячьи голоса: «Чур, за себя! Витька, вылезай! Я тебя видел!..»

Р а я (вдруг). Не верят они, что мы муж и жена. Смеются.

О с т р о в с к и й. Кто?

Р а я. Бабы эти! Соседки! (Плачет.)

О с т р о в с к и й (прислушиваясь к детским голосам). Какой из меня муж…

Р а я. Не смей так! Не нужно!

О с т р о в с к и й (после паузы). Заявление я написал.

Р а я. Кому?

О с т р о в с к и й. В Цека и прокуратуру. Если Бабенко покрывает врагов, значит, сам враг…

Р а я. Он член партии, Коля.

О с т р о в с к и й. И за партбилетом прячутся.

Р а я. Знаешь… Все-таки вышестоящие товарищи…

О с т р о в с к и й (резко). А ты кто? Нижестоящая? Я не бумажкой отделывался, когда тебе рекомендацию давал. Живым человеком хотел взнос сделать. Бойцом! А ты… боишься?

Р а я. Боюсь. За тебя. И так…

О с т р о в с к и й. Что «и так»? Хуже, чем есть, не будет.

Р а я (взяв блокнот). Вечером писал?

О с т р о в с к и й. А что?

Р а я. Рука, наверное, устала…

О с т р о в с к и й (после паузы). Наверно…

Слышен стук в дверь. Голос: «Островский Николай здесь живет?»

Р а я. Кто это?

О с т р о в с к и й. Не знаю…

Рая выходит и тут же возвращается.

Р а я. Посылку от Пети Новикова принесли. Говорит, друг твой старый. Окунь, что ли…

О с т р о в с к и й. Окунь? Где он? Зови скорей его!

Рая выходит.

Это надо же! Окунь выплыл!

Входит  О к у н ь. Он уже не тот, что в первых эпизодах. Залысина на лбу, поредевшие волосы. Увидев Островского, останавливается. Он не ожидал увидеть его таким.

О к у н ь. Коля… браточек…

О с т р о в с к и й. Ну что ты… Что волнуешься? Думал, я на коне и клинком размахиваю? Иди сюда. Садись.

О к у н ь. Посылку я тебе привез.

О с т р о в с к и й. От Пети. Знаю. Где встретились?

О к у н ь. Случайно. Говорил он, что лежишь ты, но…

О с т р о в с к и й. Не думал, что такой?

О к у н ь (уходя от ответа). Лампы тут какие-то и еще этот…

О с т р о в с к и й. Усилитель. Давно я просил. Я ведь не просто больной. Радиопсих! Был у меня один костюм. Серый, приличный с виду… На костылях я еще ходил… Я его загнал, накупил радиобарахла всякого. А тут переезжать надо. Загоняю радио, покупаю костюм. Приезжаю — продаю костюм, покупаю радио. (Смеется.) В общем, «у попа была собака»!

О к у н ь. Все такой же… Ну, парнишка ты мой! До чего я рад тебя видеть! Коммуну нашу помнишь? «Стол бильярдный, он же обеденный…»

О с т р о в с к и й. «Он же для занятий, он же для спанья!»

О к у н ь. Во-во!

О с т р о в с к и й. Помню… И тебя, Окунь, помню. Все чубом трясешь, глазищами сверкаешь?

О к у н ь (проводя ладонью по залысинам). Трясу… (Вдруг.) Ты меня видишь, Коля?

О с т р о в с к и й (не сразу). Кое-как… Только ты тише! А то Рая узнает.

О к у н ь. Это которая дверь мне открывала?

О с т р о в с к и й. Ну да! Жена.

О к у н ь. Женат ты?!

О с т р о в с к и й. Не верится?!

О к у н ь (смешавшись). Да нет… Что ты!..

О с т р о в с к и й (горько). Женат. Где работаешь?

О к у н ь. В кооперации.

О с т р о в с к и й (вспоминая). «Красный купец»? Так по этой линии и пошел?

О к у н ь. Мы люди маленькие.

О с т р о в с к и й. «Маленькие»! Вот привычка проклятая! А откуда же тогда большие берутся? По наследству, что ли, место в обществе передают? Как корону?

О к у н ь. Вот ты какой стал!

О с т р о в с к и й. Какой?

О к у н ь. На интеллигента смахиваешь. Книжки вон везде…

О с т р о в с к и й. Плохо это?

О к у н ь. Смотря для чего… Для анкеты — не очень.

О с т р о в с к и й. Почему?

О к у н ь. Сам знаешь.

О с т р о в с к и й. Скользкий ты, Окушок. Боишься чего-то, недоговариваешь. Ершистый ведь был! Гвоздь-парень! Вспоминал я тебя, когда в драку влез.

О к у н ь. С кем?

О с т р о в с к и й. Есть тут один…

О к у н ь. Ты чистку прошел?

О с т р о в с к и й (после паузы). А что?

О к у н ь. Так… Осторожней бы надо.

О с т р о в с к и й. А если совесть не позволяет? Тогда как?

О к у н ь. Совесть… Ты о себе подумай!

О с т р о в с к и й. В обозе мне отсиживаться?

О к у н ь. Время для тебя остановилось, браточек…

О с т р о в с к и й. Думаешь, прошлым живу! Буденовку на лоб, шашку наголо, давай рубай! Нет. Знаю, что посложней сейчас, и все равно! (Помолчав.) Предает меня собственное тело. В спину стреляет. Из-за угла!..

О к у н ь (после паузы). Слушай, Коля… Ты только не подумай… Важно мне это очень… Если бы раньше лечиться начал — дошел бы до такой точки?

О с т р о в с к и й. Не знаю.

О к у н ь. На огонь летел? Бился, бился… И не заметил, как крылья опалил! А мог еще летать!

О с т р о в с к и й. Ты это к чему?

О к у н ь. Скользким ты меня назвал… Обыкновенный я. Живу, как все. А ты… Неужели о себе никогда не думал?

О с т р о в с к и й. Думал. Подшибло бы меня лет девять назад, на фронте, легче было бы. Пуля не разбирала! Теперь труднее. Да что там труднее… Невмоготу иногда, хоть стреляйся! А что вовремя не лечился? Поздно теперь об этом.

О к у н ь. Коля!.. Пойми ты меня. Нас же в одном котле варили, из одного теста замешивали. Если бы здоровье тебе, ноги… Как бы ты стал жить? Сегодня, сейчас?

О с т р о в с к и й. Не береди, Окунь. Так же, наверно. Не могу я в сторонке, не умею.

О к у н ь. Люди живут.

О с т р о в с к и й. Кажется им.

О к у н ь. Эх, браток! Что ты знаешь? Радио, газеты? Трам-та-та-там! Тру-ту-ту-ту! У каждого парада изнанка есть. Не видишь ты…

О с т р о в с к и й. Все я вижу. На своей шкуре испытал! (После паузы.) Слушай, Окунь… Идет ледокол! Ну, «Красин»! Перед ним лед нетронутый. Не пробить! Он — задний ход. И с разбегу! Опять застревает!! Опять крошит! Обратно ему ходу нет: корабли в кильватере. Покорежен весь, в пробоинах, дрянь всякая ко дну липнет. А он — вперед!

О к у н ь. Головой об стену, мордой об стол?

О с т р о в с к и й. Вон ты про что! Но я ведь так просто не сдамся, Окунь! Неужели никому уже не нужен? (Помолчав.) Ты когда едешь?

О к у н ь. Сегодня.

О с т р о в с к и й. Письма мои возьмешь?

О к у н ь. Куда?

О с т р о в с к и й. В Цека и прокуратуру. Или боишься?

О к у н ь (после паузы). Давай.

О с т р о в с к и й. Спасибо.

О к у н ь. Это мне-то?

О с т р о в с к и й. А кому же?

О к у н ь. Эх, парень! (Идет к двери. На пороге.) Держись, браточек! Хоть ты держись! (Выходит.)

Пауза. Островский устало откинулся на подушки. Слышен сигнал подъехавшей автомашины, веселые выкрики: «Дяденька, прокати!» — затем громкий стук в дверь.

О с т р о в с к и й. Входите! Открыто…

Появляется  Б а б е н к о. Он в гимнастерке с широким ремнем, брезентовых сапогах. Оглядев комнату, подходит к Островскому.

Б а б е н к о. Островский?

О с т р о в с к и й. Он самый.

Б а б е н к о (протягивая руку). Бабенко… Руки подавать не хочешь? Смотри! Комчванство запишут! (Смеется.)

О с т р о в с к и й. Пишите.

Б а б е н к о. Это ты насчет писанины мастак! Из края звонили. Просили подработать твой вопрос.

О с т р о в с к и й. А он не мой.

Б а б е н к о. Чей же еще?

О с т р о в с к и й. Наш.

Б а б е н к о. Групповщиной пахнет.

О с т р о в с к и й. Да ну?

Б а б е н к о. За чужие спины прячешься? Недостойно ведешь себя, Островский. Стыдно за тебя!

О с т р о в с к и й. За меня стыдно?

Б а б е н к о. А за кого же еще? Склочничаешь, обывательские настроения раздуваешь, на аппарат клевещешь. Это что же выходит? Рабочих на советскую власть натравливаешь? Нехорошо, браток, прямо тебе скажу!

О с т р о в с к и й. Чего хорошего…

Б а б е н к о. Поздновато ошибки признаешь… Наломал дров — надо расхлебывать.

О с т р о в с к и й. Расхлебаю.

Б а б е н к о. Не вдруг, милый. Так дело квалифицируется… Не знаю, что тебе и советовать.

О с т р о в с к и й. Дело?

Б а б е н к о. А ты как думал? Такая биография у парня! На болезнь свою озлобился? А мстишь кому? Соображаешь?

О с т р о в с к и й. Трудно…

Б а б е н к о. Понимаю. (После паузы.) Вот что… Давай так: много ты бумаги извел, пиши еще. На мое имя, «Ошибался, тяжело болен, нужна была квартира — прошу учесть при рассмотрении». Ясно?

О с т р о в с к и й. Ясно. Сволочь ты!

Б а б е н к о. Что?!

О с т р о в с к и й. За шкуру свою трясешься! За ставку, за портфель! А может, еще за что-нибудь? А, Бабенко?

Б а б е н к о. Ты как смеешь?

О с т р о в с к и й. Я все смею. Я за правду! Слышишь ты!.. Мне правда нужна! И больше ничего. Я коммунист!

Б а б е н к о. Горячий ты… В проверкоме был?

О с т р о в с к и й. Не видишь — лежу!

Б а б е н к о. Так… Правда тебе нужна? Ну, слушай. Решением партсъезда не прошедший проверку механически выбывает из партии. Ме-ха-ни-чески. А кричишь: «Коммунист»!.. Беспартийный ты!

О с т р о в с к и й (вдруг).Туфта!

Б а б е н к о. Что еще за «туфта»? Со мной этот блатной жаргон брось! В другом месте наговоришься! (Идет к двери.)

Островский смотрит ему вслед. Напрягая все силы, пытается поднять руку. И не может. Кричит в спину Бабенко.

О с т р о в с к и й. Меня так просто не угробишь!.. Слышишь?! Не выйдет!

Входит встревоженная  Р а я.

Р а я. Кто это был, Коля?

О с т р о в с к и й (не сразу). Из коммунхоза. Насчет комнаты…

Р а я. Кричал ты… Или показалось мне?

О с т р о в с к и й. Показалось…

Молчат. За окном голос Куренкова: «Заявления строчишь?! Воздухом дышать приехал? На! Дыши!» Звон разбитого стекла. В окно летит булыжник. Островский прикрывает лицо левой рукой.

Р а я. Что же это, Коля?!

О с т р о в с к и й. О здоровье моем заботятся…

Рая бросается к окну, потом к двери.

Р а я. Где браунинг твой? Где он?

О с т р о в с к и й. Брось, Раюша… Подушкой прикрой, дует.

Р а я. В милицию пойду!

О с т р о в с к и й. А чем докажешь?

Р а я. Белогвардеец проклятый! (Плачет, уткнувшись в подушку.)

О с т р о в с к и й. «Они убивают меня, потому что боятся. А чего же больше может пожелать человек?»

Р а я (притихнув, встревоженно). Ты что, Коля?

О с т р о в с к и й (сурово). Это не я… Это «Овод»…

На лице его отрешенность. Он словно увидел что-то в глубине комнаты. А там возникла неясная фигура  Р и т ы, послышался ее негромкий голос:

Боевые лошади

Уносили нас,

На широкой площади

Убивали нас.

Но в крови горячечной

Поднимались мы.

Но глаза незрячие

Открывали мы.

Возникай, содружество

Ворона с бойцом, —

Укрепляйся, мужество,

Сталью и свинцом!..

Темнота.

И вновь комната Островского. Н и к о л а й  полулежит на подушках, на одеяле — панель радиоприемника. Почти ощупью, одной рукой собирает он какой-то блок. У кровати — паренек в полосатой футболке с развернутой газетой на коленях. М и х а и л  Ч е р е м н ы х.

Ч е р е м н ы х (читает). «Конфликт на КВЖД улажен… Ледокол «Красин» продолжает поиски итальянской экспедиции. Летчик Чухновский над льдами Арктики». Вдруг гробанется? Была охота искать!

О с т р о в с к и й. Это почему же?

Ч е р е м н ы х. Фашисты потому что! Чернорубашечники!

О с т р о в с к и й. Все, что ли?

Ч е р е м н ы х. Факт!

О с т р о в с к и й. А рабочий класс как же?

Ч е р е м н ы х. Это у них-то? Буржуи!

О с т р о в с к и й (смеясь). Подкованный ты паренек! Читай дальше.

Ч е р е м н ы х. «Начат строительством Ростовский сельмаш. На гиганте будет работать пять тысяч рабочих»…

О с т р о в с к и й. Сколько?

Ч е р е м н ы х. Пять тысяч.

О с т р о в с к и й. Здорово!

Ч е р е м н ы х. Ага!.. «Завод «Красный путиловец» начал выпускать сто пятьдесят тракторов в месяц…» Вот это да! А у нас прорыв опять… (Испуганно замолкает.)

О с т р о в с к и й. Прорыв?

Ч е р е м н ы х. Вот елки! Сболтнул все-таки… Не велели ребята тебе говорить…

О с т р о в с к и й. Куда же вы смотрели?

Ч е р е м н ы х. Да не в нашем цехе, в слесарке… Братва по вечеринкам зачастила. Патефончик, танцы: «У самовара я и моя Маша», водочка, конечно… Ну, утром вареные. Брак гонят. Мастер на них цыкнул, они ему: «Крыса старорежимная»! Он точно из бывших, мастер этот…

О с т р о в с к и й. Дальше что?

Ч е р е м н ы х. А чего дальше? Ничего! Побузили малость — мастер в кусты. Боится. Постановят на ячейке и уволят.

О с т р о в с к и й. Мастера?

Ч е р е м н ы х. А кого же? Он беспартийный!

О с т р о в с к и й. Вас надо гнать. С завода, из комсомола.

Ч е р е м н ы х. Так не в нашем же цехе!

О с т р о в с к и й. А завод чей? Дядин? Завтра тащи ко мне ребят!

Ч е р е м н ы х. Убьют они меня.

О с т р о в с к и й. Поживешь еще. «Не в нашем цехе!» Это надо такое отчебучить! Хозяева!

Ч е р е м н ы х. Во разошелся! Нельзя ведь тебе, слушай! Опять, скажут, волынку заводишь! Мало тебе… (Осекся.)

О с т р о в с к и й. Ты это о чем?

Ч е р е м н ы х. Да так я…

О с т р о в с к и й. Ты не «такай». Начал — договаривай.

Ч е р е м н ы х. Не знаю я ничего!

О с т р о в с к и й. Врешь!

Входит  Б о н д а р е в. Он в рабочей спецовке. В руках бутылка виноградного вина, кулек с яблоками.

Б о н д а р е в. Вы чего это расшумелись? Здорово, Коля!

О с т р о в с к и й. Здравствуй… Михаил тут хвостом крутит!

Ч е р е м н ы х. Ничего я не кручу!

Б о н д а р е в (ставя на стол бутылку). Открыть есть чем?

О с т р о в с к и й. Отвертку возьми. С какой это радости?

Б о н д а р е в. Так просто.

О с т р о в с к и й. А я думал: поздравить пришел.

Б о н д а р е в (настороженно). С чем?

О с т р о в с к и й (кивнув на конверт, лежащий на столе). Вот.

Б о н д а р е в (читает). «Сообщаем о переводе вас на второй курс Коммунистического университета имени Свердлова». Поздравляю. (Разливает вино по стаканам.) За тебя, Коля!

О с т р о в с к и й. Спасибо.

Б о н д а р е в. Что невесело так?

О с т р о в с к и й. Бросить, наверное, университет придется… (Левой рукой неловко потянулся за стаканом. Отпил глоток. Хотел поставить обратно. Стакан упал. Рука Островского бессильно опустилась на одеяло.)

Б о н д а р е в. Что с рукой?

О с т р о в с к и й. Не видишь?

Б о н д а р е в. Давно это?

О с т р о в с к и й. Недавно. Рае не говорите.

Молчат. Где-то рядом, за стеной, возникла негромкая мелодия трубы.

Ч е р е м н ы х. Радио, что ли?

О с т р о в с к и й. Сосед мой. Легоцкий. Вот что! Скажите Иваненкову, чтобы переезжал.

Ч е р е м н ы х. В подвал? Туберкулез же у него, дети малые!

О с т р о в с к и й. Вот и хорошо.

Ч е р е м н ы х. Да ты что, Николай?

О с т р о в с к и й. Переедет — опять пойдем в атаку: вот что дают рабочему, красному коннику, а в особняках бывшие шахтовладельцы. Это при советской-то власти! Все знают, один Бабенко знать ничего не хочет!

Б о н д а р е в (не сразу). Слушай, Коля… Я тебя по дружбе прошу… Отойди от этого дела. Без тебя мы эту веревочку распутаем!

О с т р о в с к и й. Мешаю я вам?

Б о н д а р е в. Да ты что? (После паузы.) Оппозицию тебе пришивают.

О с т р о в с к и й (глухо). Так…

Ч е р е м н ы х (вдруг). Отпустите в Москву. Без денег доеду. На крыше, под вагоном, по шпалам дойду! Неужели правды не добиться?

О с т р о в с к и й (резко). Был у нас об этом разговор?

Ч е р е м н ы х. Ну, был…

О с т р о в с к и й. И все. Хватит! (После паузы.) Эх, Окунь… Парень-гвоздь. Клятвы давали, мировой революцией бредили… Неужели испугался?

Б о н д а р е в. О себе тоже человеку подумать надо.

О с т р о в с к и й. О себе? А что он один значит?

Б о н д а р е в. Про жизнь я.

О с т р о в с к и й. Про какую? Есть, спать, комод домой приволочь? Если только для себя — зачем тогда я?

Б о н д а р е в. Мудрено что-то. Я про обыкновенную жизнь, про нашу.

О с т р о в с к и й. Я тоже.

Молчат. Слышен стук открываемой двери. Входит  Р а я. Она в кожанке, с потертым портфелем в руках. У нее очень усталое лицо.

О с т р о в с к и й (весело). Выдвиженцам от иждивенцев!

Р а я. Николай!

О с т р о в с к и й. Шучу я.

Р а я. Шутки у тебя…

О с т р о в с к и й. Ты что, Райкомчик?

Р а я. Так я… Не обращайте внимания… (Вдруг.) «Мадам Бабенко! Мадам Саенко! Ах, какой ситчик! Правда, прелесть?» Жена коммуниста — «мадам»! И разговору только о ситчике да о домработницах! (Помолчав.) А вы по какому случаю разлагаетесь?

О с т р о в с к и й. Извещение получил. На второй курс перевели.

Р а я. Ой, Коленька! Поздравляю! (Целует Островского в щеку.)

Б о н д а р е в (пододвинув ей стакан). Выпить полагается.

Р а я (отхлебнув). Вам, бедненьким, даже закусить нечем? Сейчас картошки принесу.

Б о н д а р е в. Брось, Рая!

Р а я. Ладно… Нечего! (Выходит.)

Б о н д а р е в (подняв стакан). Чтоб все обошлось!

О с т р о в с к и й. Не обойдется, Саша.

Б о н д а р е в. Думаешь?

О с т р о в с к и й. Я ведь сдаваться не собираюсь. До конца пойду. Как по-твоему, Рая знает?

Б о н д а р е в. Вроде нет еще…

О с т р о в с к и й. Молчи. (Кричит.) Райкомчик, где ты там?

Р а я. Иду! (Входит с кастрюлей в руках.) Ешьте… Горячая еще!

Б о н д а р е в. Ну, Николай… За тебя!

Ч е р е м н ы х. И за Раю!

О с т р о в с к и й. За жизнь!

Р а я (надкусив яблоко. По-детски хвастливо). А меня в женотдел выбрали!

О с т р о в с к и й. Молодчина! Наши ноги выбивают темпы, братва!

Р а я (жалобно). Сегодня не выбивают… Еле держат!

Б о н д а р е в (вставая). Пошли, Михаил.

Р а я. Да куда вы! Я же пошутила.

Ч е р е м н ы х. Поздно. На работу завтра…

Б о н д а р е в. До свиданья!.. (Выходят.)

За стеной снова зазвучала труба. Приглушенно и тревожно.

Р а я. Опять он со своей трубой… Стукнуть, чтоб перестал?

О с т р о в с к и й. Не надо.

Р а я. Поешь… (Протянув ему картофелину.) Смотри, какая рассыпчатая!

Островский протягивает руку. Ощупывает воздух.

(Смеется.) Хватит, Коля!.. Что ты как маленький!..

О с т р о в с к и й (нащупав ее руку). Пошутить нельзя?

Р а я. Сейчас чай поставлю.

О с т р о в с к и й (вдруг). Иди сюда.

Р а я (садясь на кровать). Что?

Островский тянется рукой к лицу Раи. Легко касаясь пальцами, гладит лоб, брови, щеки, губы.

(Испуганно.) Ты что, Коленька?

О с т р о в с к и й. Запомнить хочу. Глаз у меня болит, Рая…

Р а я. Какой? Здоровый?!

О с т р о в с к и й. Какой же он здоровый, если болит… Как огнем жжет. Давно уже…

Р а я. Что же ты молчал?

О с т р о в с к и й. А чем хвастаться? (После паузы.) Так засыпаться уговора не было… Разводиться нам надо.

Рая не может ничего сказать: губы у нее закушены. Она только отрицательно качает головой, все крепче и крепче прижимаясь мокрым от слез лицом к щеке Островского.

Темнота.

И сразу же вспыхивает свет. Это  Р а я  зажгла лампу над постелью Островского. Он мечется на подушках. На глазах у него марлевая повязка.

О с т р о в с к и й. Я все падаю… Хочу встать и падаю… Шагну и опять бит…

Р а я. Коля! Коленька!

О с т р о в с к и й. Но я борюсь, Аким… Слышишь? Борюсь! Из последних!

Рая выбегает из комнаты.

Бой идет… Пожар где-то рядом… Огонь прямо в глаза! (Взмахнув головой, скидывает повязку.) По коням! Вперед! Марш, марш!..

Возвращается  Р а я. За ней идет доктор  П а в л о в с к и й. Отстранив Раю, склоняется над постелью Островского.

П а в л о в с к и й. Дайте-ка градусник… (Осторожно.) Николай Алексеевич…

О с т р о в с к и й. А?!

П а в л о в с к и й. Это я…

О с т р о в с к и й. Михаил Карлович… Ночь сейчас?

П а в л о в с к и й. Утро.

О с т р о в с к и й. Это солнце такое красное?

П а в л о в с к и й. Нет, голубчик… (Вынул градусник.) Так… Раиса Порфирьевна, придется вам сходить в аптеку. (Выписывает рецепт.) Я пометил, что срочно…

Р а я. Я быстро, Коленька! (Выходит.)

П а в л о в с к и й. Совсем не спали?

О с т р о в с к и й. Какой тут сон…

П а в л о в с к и й. Сильные боли?

О с т р о в с к и й. Кино до утра смотрю.

П а в л о в с к и й. Кино?.. Это как же, простите?

О с т р о в с к и й. До вашего прихода эскадрон в атаку вел… Пожар кругом, дым глаза ест…

П а в л о в с к и й (профессионально). Сильно жгло?

О с т р о в с к и й. Глаза-то? Очень.

П а в л о в с к и й. Понятно…

О с т р о в с к и й. Конь подо мной горячий, необстрелянный. Чуть не скинул!.. А вчера почему-то дредноутом командовал… Так на мостик по тревоге бежал — до сих пор кажется, что ноги гудят!.. Вы не смейтесь, Михаил Карлович… Это не сны какие-нибудь! Лежу и вижу все! Как в кино!

П а в л о в с к и й (грустно). Я не смеюсь. Это часто бывает в таких случаях…

О с т р о в с к и й. В каких?

П а в л о в с к и й (неопределенно). При воспалительных процессах…

О с т р о в с к и й. Еще бегаю я все время. И танцую!

П а в л о в с к и й. Танцуете?!

О с т р о в с к и й. Мысленно, конечно… Я ведь это все помню.

Молчат. За стеной возникли звуки трубы. Музыкант разучивает все ту же странную тревожную мелодию.

П а в л о в с к и й (прислушиваясь). Вам мешает?

О с т р о в с к и й. Нет… Я привык. (После паузы.) Всегда он это играет… Не знаете что?

П а в л о в с к и й. Знаю. Бетховен. Девятая, симфония.

О с т р о в с к и й. Как это люди музыку сочиняют?

П а в л о в с к и й. Сначала, наверно, видят то, о чем хотят написать. А потом приходит мелодия.

О с т р о в с к и й (вздохнув). Видят…

П а в л о в с к и й. И слышат… Хотя Бетховен был глухой.

О с т р о в с к и й. Глухой? Сочинял музыку?

П а в л о в с к и й. Да. Огромной силы воли был человек!

О с т р о в с к и й (задумчиво). Воля у меня вроде есть… Силенок не хватает…

П а в л о в с к и й. Вы это, собственно, к чему?

О с т р о в с к и й. Да так…

На пороге комнаты появляется запыхавшаяся  Р а я.

Р а я (протягивая лекарство). Вот, Михаил Карлович…

П а в л о в с к и й. Благодарю вас. Примите-ка, Николай Алексеевич… (Дает Островскому запить.) Так-с. И постарайтесь уснуть.

О с т р о в с к и й. Спасибо вам, Михаил Карлович.

П а в л о в с к и й. За что же? Помилуйте!

О с т р о в с к и й. Значит, глухой он был?

П а в л о в с к и й. Кто? Ах, да! Бетховен. Девятую симфонию писал совершенно глухим. Ну-с… Я еще загляну. До свиданья, Николай Алексеевич.

О с т р о в с к и й. До свиданья.

Михаил Карлович выходит. Рая провожает его.

(После паузы.) Рая!

Р а я (вбегая). Что, Коля?

О с т р о в с к и й. Слышала? Глухой композитор!

Р а я. Что ты вдруг о нем? Лучше тебе стало?

О с т р о в с к и й. Лучше, Раюша… (Помолчав.) Включи приемник.

Р а я. Заснул бы…

О с т р о в с к и й. Последние известия сейчас. Включи, Райкомчик!

Рая, покачав головой, включает самодельный приемник. Слышится голос диктора: «…самоотверженно трудятся на стройках пятилетки. Несмотря на сорокаградусные морозы, молодые строители Магнитки закончили покрытие домны. Особенно отличилась ударная бригада мастера Игната Панкратова…»

Панкратова! Слышишь, Рая? Игнат-то! Мастер уже.

Р а я. Знакомый?

О с т р о в с к и й. Начинали вместе. В инженеры парень вымахал, а я…

Р а я. Болен же ты.

О с т р о в с к и й. Ничего я не болен! То, что у меня не двигаются ноги и я почти ни черта не вижу, — сплошное недоразумение, идиотская шутка, сатанинская! Я здоровый парень!

Р а я (вздохнув). Здоровый…

О с т р о в с к и й (после паузы). Помнишь, я тебе про парнишку одного рассказывал? Как он матроса-большевика у петлюровцев отбил…

Р а я. Помню! Очень ты здорово рассказывал, Коля. Как живой он!

О с т р о в с к и й (усмехнувшись). Живой пока…

Р а я. Кто?

О с т р о в с к и й. Парнишка этот.

Р а я. Да ну тебя! Я ведь про то, что рассказываешь ты хорошо!

О с т р о в с к и й (задумчиво). Рассказать — что…

Слышен голос диктора: «Чернорубашечники в Италии рвутся к власти. Вооруженные столкновения между рабочими и легионерами продолжаются…»

Р а я. Легионеры — это кто?

О с т р о в с к и й. Фашисты. Вот с кем воевать придется.

Р а я. Не полезут они к нам. Побоятся!

О с т р о в с к и й. Полезут. Мы у них как бельмо на глазу! А мне уже на коня не сесть… Другие в бой пойдут. Совсем молодые… И не знают они, какая она бывает, война… Если бы я смог им помочь!

Р а я (горько). Чем, Коля?!

О с т р о в с к и й. Думаешь, ни на что уже не гожусь? (Не сразу.) Попробую… Вдруг выйдет?

Р а я. Что?

О с т р о в с к и й (не слышит). Тогда я с ними. В одном строю! Понимаешь, Рая? В строю!

Рая с тревогой смотрит на его отрешенное лицо. Опять возникла мелодия трубы. Хриплая и тревожная. Освещено только лицо Островского на высоких подушках. Глаза его устремлены в будущее. И вместе с ним мы видим вокзальную платформу, молодых бойцов с еще тонкими шеями подростков, лопоухих от стриженных под машинку голов, в новеньких необмятых гимнастерках, топорщащихся пилотках. Их провожают девчонки. Тоже вчерашние школьницы. В ситцевых платьишках, с косами и стриженые, еще стесняющиеся того, что их видят с любимыми. Кто-то улыбается, кто-то плачет, кто-то совсем по-детски сосет эскимо. Довоенное, на палочке. Призывно зазвенела труба. Смешались пары. И нет больше детей. Есть солдаты и невесты. Матери и сыновья. Застучали колеса невидимого поезда. Медленно двинулась за ними растерянная, молчаливая, пестрая девичья толпа. А труба все звенит, звенит!.. И вдруг — темнота. Как будто оборвалась кинолента. И в темноте голос Островского.

Почему свет погас? Я ничего не вижу! (С отчаянием.) Я ослеп, Рая!.. Совсем!

На самой высокой ноте захлебнулась труба… Яркие солнечные лучи заливают комнату, освещая спокойное лицо лежащего на подушках Островского. Глаза его закрыты. На полу, у кровати, разбросаны листки бумаги. Рая неслышно подбирает их. С трудом разбирает слепые строчки.

Р а я (негромко). «…Из строя не уходил, пока не иссякли силы. Сейчас осталось одно. Эскадрон не останавливается из-за потери бойца. Как же поступить с собой после разгрома? Чем оправдать свою жизнь? Просто есть, пить, дышать?.. Умел неплохо жить, умей вовремя…» (Тихо плачет.)

О с т р о в с к и й (открывая глаза). Ты что, Раюша?

Р а я (сдерживаясь). Ничего… Думала, спишь…

О с т р о в с к и й. Меня, что ли, жалеешь?

Р а я (вдруг). Ты на что это решился, а?! (Шарит под подушками.)

Островский тихо смеется.

Еще смеется… Где он у тебя?

О с т р о в с к и й. Кто?

Р а я. Браунинг твой?

О с т р о в с к и й. Да как я из него стрелять буду? Ты сообрази!..

Р а я (после паузы). Зачем же пишешь такое?

О с т р о в с к и й. Так… Кочегаром я был неплохим, а тут… Порви.

Р а я. Не порву.

Молчат. За стеной чуть слышно звучит труба.

Опять завел!

О с т р о в с к и й. Пусть. (Прислушивается.) Глухой ведь сочинял.

Р а я. Кто?

О с т р о в с к и й. Бетховен.

Р а я. Дался он тебе!

О с т р о в с к и й. Почему я всегда заболеваю не вовремя? Почему? Мне торопиться надо! Я могу не успеть!

Р а я (встревоженно). О чем ты, Коля?

О с т р о в с к и й. Мне бы еще года два! Ну, год! Неужели не дотяну?

Р а я (резко). Николай!

Молчат. Слышен стук входной двери, какой-то грохот в коридоре, В комнату влетает запыхавшийся  Ч е р е м н ы х.

Ч е р е м н ы х. Тазов тут понаставили!

Р а я. Перевернул?!

Ч е р е м н ы х. Вроде что-то булькало…

Р а я (схватившись за голову). Варенье соседское!

Островский хохочет.

Ч е р е м н ы х. Со света не видно… А я бежал…

Р а я. Загрызут меня соседушки.

Ч е р е м н ы х. Подавятся! Собирайте вещички, братцы! Перевозить вас будем!

О с т р о в с к и й. Опять ты за старое? Сказано ведь: пока всех не переселят — не перееду.

Ч е р е м н ы х. Переселят, Коля! Теперь уже точно! Начальство по твоему заявлению приехало.

О с т р о в с к и й. Из края?

Ч е р е м н ы х. Бери выше!

О с т р о в с к и й. Кто?

Ч е р е м н ы х. Мне не докладывали. Высокий такой, худой…

О с т р о в с к и й (вдруг). «Коммунар не бросает товарища в беде, делит с ним шинель и махорку, беду и удачу…»

Р а я. Ты что, Коленька?

О с т р о в с к и й. Окунь… Гвоздь-парень! Добился все-таки…

И опять грохот в коридоре, голос  Б о н д а р е в а: «Фу ты, дьявол!»

О с т р о в с к и й (смеясь). Бондарев влип!

Б о н д а р е в (на пороге). Что у вас за баррикады?

О с т р о в с к и й. Варенье, Сашок!

Б о н д а р е в. Убирайте скорее!.. Гости к тебе!

О с т р о в с к и й. Какие еще гости?

Б о н д а р е в. Такое у нас творится, Коля! От Бабенко перья летят!.. Ну, я тебе скажу, и хватка у этого седого!

О с т р о в с к и й. Да кто же это? Фамилия как?

Б о н д а р е в. Не знаю. Сегодня только приехал. Вызвали на бюро: так, мол, и так, информируйте товарища. Ну, мы, сам понимаешь, рады стараться!

О с т р о в с к и й. Седой, говоришь?

Б о н д а р е в. Седой. А на лицо вроде не старый еще.

Ч е р е м н ы х (у окна). Идет! Он это?

Б о н д а р е в. Он самый! Пошли, Михаил. Держись, Коля! Гни свою линию. Мужик он суровый!

О с т р о в с к и й (заметно волнуясь). Не пугай, Саша. Я пуганый!

Бондарев и Черемных выходят. Пауза. Затем голос Раи: «Осторожнее. Вот сюда, пожалуйста». На пороге комнаты появляется  А к и м. Не отрываясь, смотрит на лежащего Островского.

О с т р о в с к и й. Проходите, товарищ… Тут должен быть стул… Садитесь. (После паузы. Напряженно.) Что же вы стоите?

Аким молчит. Не может справиться с волнением.

А к и м (с трудом). Это Рая в коридоре была?

О с т р о в с к и й (растерянно). Рая… А откуда вы…

А к и м. Не узнал я ее в темноте…

О с т р о в с к и й (вдруг). Аким!

А к и м. Я, Коля… Я, браточек… (Уже у постели.) Здесь я… рядом!

О с т р о в с к и й. Я слышу.

А к и м (после долгой паузы). Эх, парень… Почему раньше не написал?

О с т р о в с к и й. Писал я… Бюрократов у вас — не продохнуть!

А к и м. Газеты тебе читают?

О с т р о в с к и й. А что?

А к и м. Кампания идет по борьбе с волокитой.

О с т р о в с к и й. Идет-то она идет… Да быстро как-то проходит! У нас тут гроб по улицам таскали… «Смерть бюрократизму» написано. Знаешь, кто нес?

А к и м. Кто?

О с т р о в с к и й. Самый главный бюрократ.

А к и м. И такое бывает…

О с т р о в с к и й. Если бы не Окунь, я бы к тебе не пробился, завяз бы в этом бумажном болоте!

А к и м. Окунь? Я его и в глаза не видел.

О с т р о в с к и й. А заявление мое?

А к и м. По почте переслали. Без обратного адреса.

О с т р о в с к и й. Так…

А к и м. Был он у тебя?

О с т р о в с к и й. Был… Что же это такое, Аким? Клятву давали! Мировой революцией бредили! В атаки в одном строю ходили!

А к и м. Ты людей все еще полками считаешь, дивизиями, армиями, классами… А они, браточек, уже давно Иваны Ивановичи, Петры Николаевичи, Николаи Алексеевичи… И все разные, Коля! Человек уже не тот, когда встречаешь его второй раз, и совсем другой, если видишь его в третий.

О с т р о в с к и й. «Все течет, все изменяется»?

А к и м. Смотри-ка! Образовался!

О с т р о в с к и й. Интеллигентом еще обзови!

А к и м. Обидишься?

О с т р о в с к и й. Рабочий я.

А к и м. А Ленин — интеллигент.

О с т р о в с к и й. Брось!

А к и м. Музыку любил, языками владел.

О с т р о в с к и й. Ну… За границей он жил…

А к и м. В России учился. На Волге.

О с т р о в с к и й. В царской гимназии.

А к и м. Хуже учили, думаешь?

О с т р о в с к и й. Да ну, Аким. Я ведь серьезно.

А к и м. Я тоже. Еще гордиться будешь, когда тебя интеллигентом назовут. (Помолчав.) Ты вот добиваешься: ради чего все? Ради чего ты?! Вот что главное. Одной веры в общее дело теперь мало. Ты думай о том, где больше пользы принесешь этой нашей вере. Делом! А не клятвами и заверениями. Пора учиться понимать жизнь во всей ее сложности, Коля… А подлинная интеллигентность, если хочешь знать, — умение мыслить. (После паузы.) Умирали бойцы и умирать будут за идею. Это подвиг. Я понимаю. Но, по-моему, дважды подвиг — жить во имя этой идеи. И не просто жить, а идти вперед — ошибаясь, падая, набивая шишки, — но вперед!.. А то у нас некоторые садятся посреди дороги и празднуют свое торжество. Фальшивое! Напоказ! А нам еще шагать и шагать…

О с т р о в с к и й. Значит, были бойцы, полки, армии, а теперь просто люди? Человеки! А Бабенко? Целоваться мне с ним?

А к и м. Ты вшей в окопах бил?

О с т р о в с к и й. Приходилось.

А к и м. Считай, что недобил. Они, брат, теперь не те, что в девятнадцатом на плакатах рисовали. В толстовках ходят, в гимнастерках. (Невесело.) От десяти до четырех социализм строят, после четырех анекдоты про него рассказывают. (Помолчав.) И вот еще что… Больно мне было тебя таким увидеть. Больно и горько… Побереги себя, Коля! Мы врачей не очень жалуем, но надо. Ничего не попишешь! Считай это партийной нагрузкой.

О с т р о в с к и й. Партийной?

А к и м. Проверку пройдешь. Здесь или в Москве. Если таких парней выкидывать, кому же оставаться?

О с т р о в с к и й. Я себя вне партии не считаю.

А к и м. Правильно делаешь! Верю я в тебя. Не в утешение говорю. Этого не умею. Верю, и все! Найдешь ты себя. Где, как… не знаю… Но найдешь.

Опять зазвучала за стеной труба. Трепетно и светло, как призыв к жизни, борьбе, победе.

Что там у тебя за оркестр?

О с т р о в с к и й. Сосед мой. Трубач…

А к и м. Завтра же переезжай.

О с т р о в с к и й. Нет.

А к и м. Последним хочешь корабль покинуть?

О с т р о в с к и й. Плохо это?

А к и м. Да нет… Ничего.

О с т р о в с к и й (после паузы). Если книжка выходит… Сколько штук печатают?

А к и м (растерянно). Шут его знает, парень… По-разному… Тысяч пятнадцать, десять… Зачем это тебе?

О с т р о в с к и й. Десять тысяч! Это же целая дивизия! Я знаю, что мне делать, Аким! Вижу, куда идти! Понимаешь, вижу!

Медленно разгорается свет в зрительном зале. До полного.

Значит, мы еще побузотерим! А если все… Край… Ночь… (Откинув одеяло с ног, встает с постели. Легко идет вперед. К самой рампе.) Рубайте за меня! Рубайте, братишки! Рубайте!..

Сигналом атаки звенит труба. На зеленом взгорье, где во время боя играл полковой оркестр, стоит трубач. В штатском. И в буденновском шлеме на голове.

К о н е ц

ВСАДНИК, СКАЧУЩИЙ ВПЕРЕДИ

Пьеса в 4-х действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

А р к а д и й  Г о л и к о в  (Г а й д а р).

П е т р  А л е к с е е в и ч  Г о л и к о в — его отец.

Ш м а к о в — подмастерье.

В и к т о р  К а р т а ш е в }

С е м к а  О л ь ш е в с к и й }

Т и м к а  Ш т у к и н } — реалисты.

Д я д я  И л ь я — кладбищенский сторож, отец Тимки.

И в а н  С т е п а н о в и ч  С у х а р е в — рабочий, командир партизанского отряда.

Ч е л о в е к  в  ф у р а ж к е  — отец Карташева.

Ч у б у к }

А х м е т }

Ц ы г а н е н о к } — партизаны.

Ж и х а р е в — штабс-капитан.

П а х о м о в — его денщик.

П о р у ч и к  Б р а в и ч.

Н а т а ш а.

П а в л и к.

Х о з е.

И р и н а  С е р г е е в н а — пионервожатая.

Г а л я  П е т р е н к о }

А н д р е й  Х в ы л я } — партизаны в отряде Горелова.

Ч е л о в е к  в  к о т е л к е.

Ч е л о в е к  в  п л а щ е.

Ч и н о в н и к.

М а л ь ч и ш к а - г а з е т ч и к.

П о л и ц е й с к и е, к а з а к и, ш к о л ь н и к и.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Глухой уголок кладбища. Из часовни, купол которой высится над памятниками, доносятся звуки церковного пения. Они звучат широко и торжественно, но вдруг прерываются тревожными полицейскими свистками, одиноким выстрелом и нарастающим цокотом копыт по булыжной мостовой. Через кладбищенскую ограду перепрыгивает вихрастый паренек в форме реального училища. Это — Т и м к а  Ш т у к и н. Прижавшись к стене, он пережидает, пока затихнет цокот на окраинных улицах. Вот где-то далеко залился трелью свисток, второй, и все смолкло. Оглянувшись по сторонам, Тимка негромко кричит кукушкой. Из-за большого памятника появляется  д я д я  И л ь я — кладбищенский сторож, отец Тимки.

Д я д я  И л ь я. Облава?

Т и м к а. На Синюгинском заводе бастуют… Пикетчиков разгоняли!

Д я д я  И л ь я. Аркадия видел?

Т и м к а. Видел, папа. Придет.

Д я д я  И л ь я. Ладно… Ничего не забыл, сынок?

Т и м к а. Нет, пап.

Д я д я  И л ь я (негромко). Клетку чинишь?

Т и м к а. Чиню.

Д я д я  И л ь я. А птичка-то все равно на воле.

Т и м к а. Птичка на воле и клетки не боится.

Д я д я  И л ь я. Правильно! Место то же.

Т и м к а. Ага!

Дядя Илья уходит в глубину кладбища. Тимка достает из-за вросшей в землю мраморной плиты деревянную клетку и, усевшись поудобней, начинает чинить ее. Вот он настороженно поднимает голову, прислушивается. Появляется средних лет человек в сапогах и кожаном картузе. Это  С у х а р е в.

С у х а р е в. Клетку чинишь?

Т и м к а. Чиню.

С у х а р е в. А птичка-то все равно на воле.

Т и м к а. Птичка на воле и клетки не боится. Проходите… Вон туда, за большой памятник.

Сухарев скрывается в глубине кладбища. Слышится песня, и через несколько секунд к Тимке подходит  В а с ь к а  Ш м а к о в — молоденький парнишка с гармонью через плечо.

Ш м а к о в. Клетку чинишь?

Т и м к а. Чиню.

Ш м а к о в. А птичка-то все равно…

Т и м к а. Птичка на воле и клетки не боится. Здравствуй, Вася!

Ш м а к о в. Птичнику почтение!

Т и м к а. Не задержали?

Ш м а к о в. А кто меня задержит? Я парень мастеровой, загулял немного, иду из трактира! Так ведь?

Т и м к а (улыбаясь). Так… А я вчера щегла и синицу поймал!

Ш м а к о в. Удивляюсь я на тебя, Тимка: здоровый парень, а с птичками возишься!

Т и м к а. Люблю я птиц.

Ш м а к о в. Ну и люби на здоровье! Куда?

Т и м к а. За большой памятник.

Ш м а к о в. Ладно. (Уходит.)

Далекий свист. Тимка вскакивает на плиту, смотрит, свистит три раза в ответ. Появляется  А р к а д и й  Г о л и к о в, высокий, широкоплечий, круглолицый подросток, тоже в форме реального училища.

А р к а д и й. Не опоздал?

Т и м к а. Нет. Не приходил еще.

А р к а д и й. У нас опять полиция была. Третий раз на этой неделе.

Т и м к а. Про отца спрашивали?

А р к а д и й. Да… Обыскивали… Околоточный подписку взял, что местонахождение отца не знаю, а если узнаю — обязан в полицию сообщить.

Т и м к а. Ну, а ты?

А р к а д и й. А что я? Что мне жалко подписку дать? Знать-то знаю, да не скажу. Ох и орал околоточный! «Твой отец дезертир! Враг царя и отечества! Как тебя в училище держат!»

Т и м к а. Дурак усатый! Солдаты воевать не хотят, а полиция разоряется!

А р к а д и й. Боятся, что самих в окопы пошлют…

Т и м к а. Почему в училище не был? Из-за обыска?

А р к а д и й. Ну да! (Помолчав.) Я вчера на чердаке отцовскую книжку нашел… Про революционеров! Вот это люди! За ними следят, арестовывают, в тюрьмы сажают, в ссылки… А они все равно на своем стоят!

Т и м к а. Они крепкие! Семка Ольшевский тоже в одной книжке читал, как… (Неожиданно останавливается. Прислушивается.) Слыхал?

А р к а д и й. Ничего не слыхал…

Т и м к а. Неужели не слыхал?.. Малиновка! Пересвистнулась где-то… Настоящая краснозванка! Я ее по свисту, голубушку, узнаю. Вторую неделю выслеживаю. Вот опять! Слышишь?

А р к а д и й. Нет… Вот сейчас слышу!

Т и м к а. Это не она. Это синица! А вот щегол! Слышишь?

А р к а д и й. Ага! (Смеется.)

Т и м к а. Ты что?

А р к а д и й. Так… Я глаза закрыл, чтоб лучше слышать, и вижу, щегол прыгает: дурак дураком! Ленивый, пузатый. Ему петлю на шею накидывают, а он сам в нее головой лезет! Ну точь-в-точь наш Петька Симаков! Помнишь, его и вызывать никто не собирался, а он встал, почесал в затылке и басом: «Я сегодня не выучил!» Щегол и щегол!

Т и м к а. Верно! Похож!

Смеются.

А р к а д и й. А синица — это немка наша, Эльза Францисковна. Хитрющая! Скок-скок, прыг-прыг… «Здравствуйте, господа! Гутен таг!» А сама так и норовит двойку поставить!

Т и м к а. Ага! А малиновка?

А р к а д и й (задумчиво). Малиновка-краснозванка. Ясна девица… Как царевна из сказки! Сидит в терему зеленом, поджидает царевича заморского и песни распевает. Она красивая, наверно…

Т и м к а. Кто, царевна?

А р к а д и й. Нет, малиновка. Я не видел никогда, но должна быть красивой!

Т и м к а. Интересно ты рассказываешь!

А р к а д и й. Я — нет. Вот отец у меня рассказывает — заслушаешься! Он от вас на полустанок ушел?

Т и м к а. На полустанок.

А р к а д и й. Мне с отцом повидаться сейчас ох как надо! В училище проходу нет, сам знаешь. Чем дожидаться, пока исключат, лучше я сам уйду!

Т и м к а (таинственно). Отец твой теперь далеко… Вон идет!

Появляется  П е т р  А л е к с е е в и ч  Г о л и к о в — высокий человек в черном костюме и сапогах.

А р к а д и й (бросаясь к нему). Папка!

Петр Алексеевич быстро проходит мимо Аркадия и скрывается в глубине кладбища.

Т и м к а (растерянно). Вот тебе раз!..

А р к а д и й. Смотри-ка!

Появляется  Ч е л о в е к  в  к о т е л к е. Оглянувшись по сторонам, он подходит к Аркадию и Тимке.

Ч е л о в е к  в  к о т е л к е. Здравствуйте, молодые люди!

Т и м к а. Здравствуйте…

Ч е л о в е к  в  к о т е л к е. Вы давно здесь сидите?

Т и м к а. Давно. А что?

Ч е л о в е к  в  к о т е л к е. Приятеля потерял. Он тут не проходил? В черном костюме, в сапогах. Высокий такой…

А р к а д и й. В черном костюме?

Ч е л о в е к  в  к о т е л к е. Да-да! И в сапогах.

А р к а д и й (после паузы). Нет… Не видели.

Т и м к а. Тут никто не ходит: место глухое…

Ч е л о в е к  в  к о т е л к е. Так… так… Куда же он мог деться?.. А ты что ж, клетку чинишь?

Т и м к а (вздрогнув). Чиню.

Ч е л о в е к  в  к о т е л к е. Птиц, значит, ловишь?

Т и м к а. Ага… Ловлю…

Ч е л о в е к  в  к о т е л к е. Так… А каких?

Т и м к а. Всяких. Щеглов ловлю, синиц… Знаете синиц? Свистят вот так: пинь… пинь… тара-рах… тиу! (Свистит три раза синицей.)

Ч е л о в е к  в  к о т е л к е. Хорошо свистишь! Молодец! (Идет в глубину кладбища.)

Т и м к а (вскочив). Пинь… пинь… Тара-рах!..

Ч е л о в е к  в  к о т е л к е  возвращается.

Ч е л о в е к  в  к о т е л к е. Ну что ты скажешь! Как сквозь землю провалился!.. (Протягивает Аркадию портсигар.) Прошу, молодой человек!

А р к а д и й. Спасибо. Я не курю.

Ч е л о в е к  в  к о т е л к е. Похвально! (Тимке.) А вы?

Т и м к а. Я… иногда…

Ч е л о в е к  в  к о т е л к е. Прошу!

Т и м к а. Спасибо. (Закуривает от спички, зажженной человеком в котелке. Неумело затягивается, кашляет.) Сорт непривычный.

Ч е л о в е к  в  к о т е л к е. А вы какие курите?

Т и м к а. Я попроще.

Ч е л о в е к  в  к о т е л к е. Это не ваш ли окурочек? (Показывает Тимке окурок.)

Т и м к а. Мой! Я раньше там сидел.

Ч е л о в е к  в  к о т е л к е. Ну-ну… Всего хорошего, молодые люди. (Уходит.)

Т и м к а. Иди, иди… Тоже Шерлок Холмс. Окурки подбирает.

А р к а д и й. Шпик?

Т и м к а. Ну да! Я поэтому папиросу и взял! Не зря, думаю, выпытывает, курим мы или нет.

А р к а д и й. Молодец Тимка!

Тимка кричит три раза кукушкой. Из-за памятника выходит  П е т р  А л е к с е е в и ч  Г о л и к о в.

П е т р  А л е к с е е в и ч. Ушел?

Т и м к а. Ушел!

П е т р  А л е к с е е в и ч. У самого кладбища увязался. (Аркадию.) Что, сынка, обиделся? Родной отец признавать не хочет?

А р к а д и й. Я, папа, даже растерялся. Думал, может, ты не узнал меня?

П е т р  А л е к с е е в и ч. Сына да не узнать! А потом понял?

А р к а д и й. Понял! Конспирация, да?

П е т р  А л е к с е е в и ч. Она самая, сынок! (Смеется.) Ишь, слова какие знает! Правильно! Растите, помощнички, скорей… Нам народ нужен. Мать как? Сестренка?

А р к а д и й. Сегодня опять с обыском приходили.

П е т р  А л е к с е е в и ч. Ничего, сынка, потерпите. Скоро все переменится! Тимка, есть кто-нибудь?

Т и м к а. Все здесь, Петр Алексеевич!

П е т р  А л е к с е е в и ч. Ладно… Аркадий, не уходи: нужен будешь.

А р к а д и й. Ладно.

П е т р  А л е к с е е в и ч. Смотри, Тима, как следует. (Уходит в глубину кладбища.)

Т и м к а. Хороший у тебя отец… Веселый…

А р к а д и й. Хороший… Он со мной как товарищ. (Помолчав.) Что в училище?

Т и м к а. А ничего! Семку Ольшевского немка вызвала глаголы спрягать, а он не учил! Мигает мне — мол, выручай, а я сам не знаю! Ну он и начал: «ду хаст, эр… это самое… хат, вир хастус…»

А р к а д и й. Хастус?

Т и м к а. Ну да! Немка разозлилась — страх. Сами вы, говорит, хастус!

А р к а д и й. Ай да Семка!

Далекий свист. Тимка вскакивает на плиту, смотрит, свистит в ответ.

А р к а д и й. Кто?

Т и м к а. Семка Ольшевский и Виктор Карташев.

А р к а д и й. Карташев? Как это его дома отпустили?

Т и м к а. Не знаю. С боем, наверно!

Появляются  О л ь ш е в с к и й  и  К а р т а ш е в.

О л ь ш е в с к и й. Это самое… здравствуйте! Подальше не могли забраться? Что в городе делается!

Т и м к а. А что?

О л ь ш е в с к и й. Как что? Это самое… забастовка! На заводе бастуют, слесарные мастерские бастуют, в депо бастуют! Казаков понаехало! Полиция стоит!

К а р т а ш е в. Ремесленного учителя арестовали!

А р к а д и й. Семена Ивановича? Врешь, Виктор!

К а р т а ш е в. Я никогда не вру!

Т и м к а. Папа не позволяет?

К а р т а ш е в. Да, папа! Не вижу в этом ничего смешного.

О л ь ш е в с к и й. Бросьте вы! Каждый раз одно и то же! Смотри, Аркадий! Листовка! На заводе подобрал!

А р к а д и й (читает). «Товарищи! Ваши отцы и братья гибнут в окопах, а вы задыхаетесь под гнетом фабрикантов, от зари до зари работая на прожорливую пасть войны. Она нужна вашим хозяевам, а не вам! Бросайте работу, товарищи! Долой войну! Долой самодержавие!».

Т и м к а. Здорово!

А р к а д и й (рассматривая листовку). Напечатано!.. По ночам печатают, а потом выносят! За ними следят, а они все равно выносят!

О л ь ш е в с к и й. Кто?

А р к а д и й. Революционеры! Семка, у тебя отец кто?

О л ь ш е в с к и й. Странный вопрос! Портной. Мелкий ремонт на дому…

А р к а д и й. У тебя, Виктор?

К а р т а ш е в. Кассир в банке. Ты же знаешь.

А р к а д и й. Тимка, у тебя?

Т и м к а. Сторож кладбищенский. И чего спрашивать — каждый день встречаешь.

А р к а д и й. У меня — учитель. А у Симакова отец заводчик, у Дубинина — лавочник! Они в училище ничего не делают, а пятерки получают! Потому что у них отцы богатые.

О л ь ш е в с к и й. Факт! Инспектор каждое воскресенье к Симаковым в гости ходит! Это самое… в карты играет!

А р к а д и й. А к нам придирается! Вот что… Наши отцы с ними борются, и мы будем!

О л ь ш е в с к и й. Мой не борется, он только жалуется!

А р к а д и й. Жалуется ведь, а не хвалит! Клятву дадим нашим отцам помогать! И чтоб ни одна душа не знала. Как подпольщики будем!

О л ь ш е в с к и й. Конспирация!

А р к а д и й. Вот-вот… Мы с тобой, Виктор, дружим, поэтому ты и про отца моего знаешь, и про пистолет, и вот теперь вместе с нами предлагаю с богатыми бороться! Согласен?

К а р т а ш е в (после паузы). Согласен…

А р к а д и й. Руку! Семка, руку! Руку, Тимка! Клянитесь! Быть всегда вместе! Бороться за правое дело. Защищать бедных, ненавидеть богатых! Молчать о нашем союзе под самой страшной пыткой!

Т и м к а, О л ь ш е в с к и й, К а р т а ш е в. Клянемся!

Из-за памятника появляются  П е т р  А л е к с е е в и ч, С у х а р е в  и  Ш м а к о в.

П е т р  А л е к с е е в и ч. Значит, порешили, Иван Степанович! Связь держать через Васю.

С у х а р е в. Добре…

П е т р  А л е к с е е в и ч. Только смотри, Василий, осторожней!

Ш м а к о в. Не впервой…

П е т р  А л е к с е е в и ч. Ну, желаю удачи! До свиданья.

С у х а р е в. До встречи, Петр Алексеевич! Василий, выходи к садам, я — на пустырь.

Ш м а к о в. Ладно.

Сухарев и Шмаков уходят.

П е т р  А л е к с е е в и ч. Ну, гвардия, какие новости? Выкладывайте, только быстро!

О л ь ш е в с к и й. Ремесленного учителя арестовали!

П е т р  А л е к с е е в и ч. Знаю. Еще что?

К а р т а ш е в. Казаков понагнали полный город!

П е т р  А л е к с е е в и ч. Казаков? Скажи пожалуйста! Боятся, видно, нашего брата! (Смеется.)

А р к а д и й. А чего ты такой веселый, папка?

П е т р  А л е к с е е в и ч. Оттого, брат, веселый, что времена такие веселые подходят! Хватит, поплакали!.. Тима, ты тут посиди, я ребятам передам кое-что. Пошли, помощнички!

Петр Алексеевич, Аркадий, Ольшевский и Карташев скрываются за большим памятником. Тимка склоняется над клеткой. За его спиной появляется  Ч е л о в е к  в  к о т е л к е. Он зажимает Тимке рот и делает знак свободной рукой. Околоточный и полицейские направляются за памятник. Слышен шум короткой борьбы. Выстрел. Выбегают растерянные  А р к а д и й, К а р т а ш е в  и  О л ь ш е в с к и й, затем полицейские выводят связанного  П е т р а  А л е к с е е в и ч а  и  д я д ю  И л ь ю.

А р к а д и й. Папка!..

П е т р  А л е к с е е в и ч. Ничего, сынка!.. Прощай пока… Мать поцелуй, Катюшу… Да не горюй, брат! Время идет веселое!

Т е м н о т а.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Перрон вокзала. Прямо против зрителя широкая дверь с надписью: «Зал ожидания 1-го класса». Слышатся гудки паровозов, далекая песня: «Смело мы в бой пойдем, за власть Советов…» По перрону быстро проходят солдаты, пробегают вооруженные рабочие.

М а л ь ч и ш к а - г а з е т ч и к. «Правда»! Свежая газета «Правда»! Генералы Краснов и Деникин поднимают казачество! Все на защиту Республики! (Убегает.)

На перрон выходят  Т и м к а  и  О л ь ш е в с к и й.

Т и м к а. Что же делать, пинь-пинь… Тара-рах! Где же Аркадий?

О л ь ш е в с к и й. Все сроки прошли! Ни его, ни Карташева!

Т и м к а. Эшелон уйдет, а мы останемся! Весело, пинь-пинь… тара-рах!..

О л ь ш е в с к и й. Идет! (Кричит.) Аркадий, сюда!

Появляется  А р к а д и й. Он в шинели реалиста, с мешком за плечами.

Т и м к а. Ты что опаздываешь?

А р к а д и й. Не мог раньше, Тима. (После паузы.) Карташева еще нет?

О л ь ш е в с к и й. Нет.

А р к а д и й. У Сухарева были?

Т и м к а. Были… Ничего не выходит! Малы еще, говорит, по фронтам шататься, дома сидите. Я говорю: Иван Степанович, мы с красновцами хотим драться, а он смеется!

А р к а д и й. Дома мне делать нечего! Все равно на фронт уеду! Сухарев не возьмет, с другим отрядом уеду!

Т и м к а. Тебе хорошо: ты вон какой здоровенный вымахал!

О л ь ш е в с к и й. Смотрите, ребята! Карташев с отцом!

А р к а д и й. С отцом?

О л ь ш е в с к и й. Ну да! И… это самое… с чемоданами!

Т и м к а. Это что ж такое, пинь-пинь… тара-рах?!

На перроне появляется  Ч е л о в е к  в  ф у р а ж к е  чиновника, с чемоданами в руках. За ним  К а р т а ш е в. Они направляются в зал ожидания.

А р к а д и й. Виктор!

К а р т а ш е в. Я сейчас!.. Папа, я приду через пять минут. Можно?

Ч е л о в е к  в  ф у р а ж к е. Хорошо. Только прошу тебя — не задерживаться. (Уходит в зал ожидания.)

А р к а д и й. Куда собрался, Виктор?

К а р т а ш е в. Понимаете, ребята… Папа едет на Украину, там у него брат под Житомиром.

А р к а д и й. А ты?

К а р т а ш е в. И я… У папы больное сердце. Я не могу оставить его одного…

Т и м к а. А товарищей оставлять можешь?

К а р т а ш е в. Но у меня больной отец! Я дал ему слово и должен его держать.

А р к а д и й. Ну что ж… До свиданья.

К а р т а ш е в. До свиданья… Только вы поймите, ребята…

Т и м к а. Мы все понимаем, пинь-пинь… тара-рах!.. До свиданья.

К а р т а ш е в. До свиданья. (Уходит.)

Появляется  Ш м а к о в. Он в кожаной куртке, за плечами — винтовка, на ремне неизменная гармонь.

Ш м а к о в. Вы еще здесь? Вам что было сказано? Марш по домам, и чтоб духу вашего здесь не было!

А р к а д и й. Слушай, Вася! Посади нас в вагон! Мы спрячемся, а потом уж Сухарев нас не высадит!

О л ь ш е в с к и й. Верно! Это самое… Посади, а?

Ш м а к о в. Не могу! Без документов не сажают! А у нас строго! И вот что, братцы, по-хорошему говорю: уходите по домам. Увидит Сухарев, с конвоем отправит! (Уходит.)

Т и м к а (вздыхая). Ничего не выйдет! А я уже птиц своих выпустил… Все разлетелись! И малиновка, и синицы, и щеглы… Я малиновку больше всех любил. Открыл клетку, а она не улетает. Я ее палочкой шуганул, она как взлетит на тополь да как запоет!

Молчат.

А р к а д и й. Вот что! Вы идите. Троих все равно не возьмут, а я самый высокий… Прибавлю года два, может и поверят!

О л ь ш е в с к и й. А клятва? Разве забыл? «Быть всегда вместе! Бороться за правое дело…»

Т и м к а. «Защищать бедных, ненавидеть богатых!» Мы никуда не пойдем! Верно, Семка?

О л ь ш е в с к и й. Конечно! Это самое… Никуда! Вместе, так вместе!

А р к а д и й. Не выйдет, ребята… Слыхали, что Шмаков сказал? А клятва остается! Это ничего, что мы в разных местах будем. За одно дело боремся — значит, вместе! Идите. Только не обижайтесь. Я ведь не виноват, что выше вас вырос.

Т и м к а. Мы не обижаемся. Всего тебе хорошего, Аркадий.

А р к а д и й. Спасибо, Тима. До свиданья.

О л ь ш е в с к и й. Когда-то теперь встретимся?

А р к а д и й. Встретимся, Сема. Обязательно встретимся. Тимка, ты что?

Т и м к а (отворачиваясь). Ничего, ветер… Пошли, Семен!

О л ь ш е в с к и й. Пошли.

Медленно уходят. Аркадий некоторое время стоит неподвижно, смотря им вслед, потом решительно направляется к двери, ведущей в зал ожидания, и сталкивается с выходящим оттуда  С у х а р е в ы м. На нем шинель, у пояса револьвер.

С у х а р е в. Аркадий?! Ты что тут делаешь?

А р к а д и й. Я к вам, Иван Степанович!

С у х а р е в. Я твоим дружкам сказал и тебе повторяю: никуда не поедешь! Молод еще! Ясно?

А р к а д и й. Ничего я не молод. У меня оружие есть! Вот… (Показывает пистолет.)

С у х а р е в. Откуда?

А р к а д и й. Отец с фронта прислал. Давно еще… Возьмите в отряд, Иван Степанович! Не возьмете — сам на фронт уеду! Под вагоном, на крыше — все равно уеду! Мне за отца надо на фронт идти!

С у х а р е в. Идем!

А р к а д и й. Куда?

С у х а р е в. Идем! Парень ты рослый, сойдешь…

А р к а д и й. Иван Степанович!

С у х а р е в. За отца, значит… Ах ты! Ну, идем. Матери только напиши, а то не пущу!

Уходят. Звонок вокзального колокола. Из зала ожидания проходят нагруженные вещами пассажиры. Среди них  К а р т а ш е в  и  Ч е л о в е к  в  ф у р а ж к е чиновника.

К а р т а ш е в. Подожди, папа!.. Давай мне чемоданы — тебе тяжело!

Ч е л о в е к  в  ф у р а ж к е. Ничего, ничего! (Кричит.) Носильщик!

К а р т а ш е в. Что ты, папа? Какие теперь носильщики?

Ч е л о в е к  в  ф у р а ж к е. Как какие: посадка ведь? Ах, да!.. Светопреставление! Придется самим! (Пытается поднять чемодан.) О, черт! Прости, Виктор, ты этого не слышал. Какая тяжесть!

К а р т а ш е в. Давай я, папа! Тебе нельзя!

Ч е л о в е к  в  ф у р а ж к е. Вместе, вместе! Ах, боже мой! Опоздаем! (Уходят, сгибаясь под тяжестью чемоданов.)

На перрон выходят  А р к а д и й  и  А х м е т. Они с подсумками у пояса, за плечами — винтовки.

А х м е т. Документ получал, вобла получал, хлеб и махорка получал, — можно воевать! Куда едем, не знаешь?

А р к а д и й (важно). Военная тайна!

А х м е т. Уй-бай, какой строгий! Слушай, ты, может быть, командир отряда? Ты скажи, а то я тебя боюсь?

А р к а д и й. Никакой я не командир! Солдат я. А куда, едем — военная тайна. Понимать должен, не маленький.

А х м е т (смеется). Ай-ай, какой старик! Извиняюсь, бачка, сколько тебе лет?

А р к а д и й. Семнадцать!

А х м е т. Ой, врешь! Шестнадцать еле-еле…

А р к а д и й (мрачно). Семнадцать!

А х м е т. Уй, какое лицо! Зарежешь! Зачем на фронт идешь?

А р к а д и й. А ты зачем?

А х м е т (серьезно). Понимаешь, бачка, надо. Очень надо! Ленин сказал: надо защищать Республику! Понимаешь?

А р к а д и й. Понимаю… (Горячо.) Только с оружием в руках пролетариат завоюет светлое царство социализма.

А х м е т. Как сказал! Ах, как сказал! Молодец, бачка. Хорошо сказал!

А р к а д и й. Это не я сказал… Это на плакате написано. Вот. (Указывает на плакат, висящий на стене.)

А х м е т. Все равно хорошо! От сердца сказал! Давай руку, кунак будешь! Как звать?

А р к а д и й. Голиков Аркадий…

А х м е т. Меня — Ахмет! Строиться скоро… Пойдем!

А р к а д и й. Сейчас. Только письмо напишу.

А х м е т. Ну пиши. Кому письмо?

А р к а д и й. Матери.

А х м е т. Пиши! Обязательно пиши! Хорошо пиши! Мешать не буду! (Уходит.)

Песня приближается.

А р к а д и й (склонившись над письмом). Мама, дорогая моя! Прощай, прощай… Уезжаю на Дон биться с белыми бандами Краснова! Помнишь, как говорил отец: нужно бороться за счастье, за светлое будущее! И я буду бороться! Хочу сам, своими руками, завоевать счастливую жизнь для тебя, для Катюшки, для всех!.. (Останавливается. Прислушивается к песне. Она звучит все громче и громче. Аркадий улыбается и продолжает.) Голова у меня горячая от радости… Все, что было раньше, — пустяки, а настоящее в жизни только начинается!

Песня обрывается. Слышна команда: «Становись!» Аркадий бежит на голос. На перроне строятся бойцы. Зритель видит левый фланг шеренги. Среди бойцов  А р к а д и й, Ш м а к о в, А х м е т. В стороне командир отряда  С у х а р е в.

С у х а р е в. По порядку номеров рассчитайсь!

За кулисами перекличка голосов. Счет доходит до Аркадия, который замыкает шеренгу.

А р к а д и й (звонко). Двадцать седьмой неполный!

С у х а р е в. Отставить! Кто счет путает? Замыкающий — двадцать шестой полный! По порядку номеров рассчитайсь!

Перекличка повторяется. Счет доходит до Аркадия.

А р к а д и й (растерянно). Двадцать седьмой неполный…

С у х а р е в. Отставить! В чем дело? (Вынимает из полевой сумки список.) По списку двадцать шесть! Кто счет путает, я спрашиваю?!

А х м е т. Разрешите сказать. Никто не путает. Тут еще один человек объявился… Вот стоит! (Указывает на стоящего рядом с ним смуглого паренька с шапкой кудрявых черных волос.)

С у х а р е в. Ты откуда взялся? Документы! (Проверив документы.) В порядке… Да кто ты такой, скажи на милость?

Ц ы г а н е н о к. Я цыган. Красный цыган!

С у х а р е в. Красный цыган? (Смеется.) Да какой же ты цыган?! Ты же еще цыганенок! Вот уморил… Смирно! По вагонам шагом марш!

Правофланговые за кулисами запевают, все подхватывают.

Т е м н о т а.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Партизанский лагерь в лесу. У костра  А х м е т, Ц ы г а н е н о к, в стороне седоусый партизан с трубкой в зубах — Ч у б у к.

Ч у б у к. Подкинь хворосту, Цыганенок. Плохо что-то закипает.

А х м е т. Горит, горит! Шипит, шипит! Дыма много — чая нет! Снимай — так пить будем!

Ч у б у к. Подожди. Сейчас закипит.

Ц ы г а н е н о к. Он ждать не может. Ему сразу все подавай…

А х м е т. Ждать не люблю! Зачем ждать? Быстро все нужно! Как кунак мой! Раз! Раз! Ветер…

Ч у б у к. Голиков-то? Молодой еще, потому и быстрый! Хороший солдат растет.

Ц ы г а н е н о к. Где он пропал? Интересно рассказывает.

Ч у б у к. Сейчас придет. Командир вызвал.

Появляется  А р к а д и й. Он еще в форме реального училища, но без герба на фуражке.

Вот он, рассказчик, явился… Ну, давай дальше. Значит, сумку ты у него забрал, самого пристукнул и сюда.

А р к а д и й. Ага… Ведь как получилось? Когда на поезд бандиты напали, я в лесу заблудился! Ну и наткнулся на него. Сначала он нашим прикинулся, а потом меня дубинкой по голове! Ну, я его и… Страшно даже вспомнить. Ведь я, дядя Чубук, никогда раньше в человека не стрелял.

Ч у б у к. Жалеешь! Ну-ну… Ты, может, думаешь, что война — это вроде игры или прогулки по полям да лесам? Белый есть белый! Они нас стреляют, и мы их жалеть не должны.

А р к а д и й. Да я не жалею, а как-то так… Неприятно…

Ч у б у к. Приятного ничего нет, это верно.

А х м е т. А в сумке что, бачка?

А р к а д и й (открывая сумку). Вот. Аттестат. (Читает.) Выдан воспитаннику второй роты имени графа Аракчеева кадетского корпуса Юрию Ваальду.

Ч у б у к. Кадет?

А р к а д и й. Ага… И письмо полковнику Королькову, чтоб помог этому кадету у корниловцев.

Ч у б у к. Теперь не поможет…

К костру подходит  Ш м а к о в.

Ш м а к о в. Чубук, к командиру!

Ч у б у к. Иду. (Уходит.)

Ш м а к о в. Дайте закурить, братцы. Смотрите, какие камешки интересные! У речки набрал!

А х м е т. Ты, бачка, как маленький все равно! Зачем они тебе?

Ш м а к о в. Интересно! Вроде одинаковые, а посмотришь — все разные… А почему так — неизвестно.

А р к а д и й. Все известно. Наука такая есть — геология.

Ш м а к о в. Как?

А р к а д и й. Геология.

Ш м а к о в. Понятно! Вода-то бурлит, закипает, должно… Сахар есть?

А х м е т. Есть немного.

Все молча смотрят на закипающий котелок и слушают Цыганенка, который тихонько поет что-то по-цыгански.

Ш м а к о в. Какую песню поешь, Цыганенок? Чего-то грустная очень? Скажи по-русски…

Ц ы г а н е н о к. Старая песня… В ней говорится, что нет у цыгана родной земли и та ему земля родная, где его хорошо принимают. А дальше я его спрашиваю: а где же, цыган, тебя хорошо принимают? И цыган отвечает: много я стран исходил с табором… Был у венгров, был в туретчине, был у болгар. Много земель исходил и еще не нашел такой, где бы хорошо мой табор приняли… Такая песня…

А х м е т. Ты к нам сам пришел, да? Вас ведь в армию не забирают.

Ц ы г а н е н о к (горячо). Меня не нужно забирать! Отец мой умеет воровать лошадей, а мать гадает! Дед мой воровал лошадей, бабка гадала!.. И никто из них себе счастья не украл, никто хорошей судьбы не нагадал… Надо по-другому!

А х м е т. Уй-бай! Чай сбежал! (Подхватывает котелок, снимает его с огня.)

Цыганенок громко смеется.

А р к а д и й. Ты чего, Цыганенок?

Ц ы г а н е н о к. Так… Я вот думаю, что и народ так… Русские, башкиры, цыгане, все… Терпели старую жизнь, терпели, а потом, как вода из котелка: закипели и кинулись в огонь! А?

А х м е т. Правильно, бачка. Молодец!

Ц ы г а н е н о к. И я так же. Сидел, сидел — не вытерпел, взял винтовку и пошел, как тот цыган в песне, хорошую жизнь искать…

А р к а д и й. И найдешь! Слышишь, Цыганенок, найдешь!

Ц ы г а н е н о к. Один не нашел бы… А все вместе должны — потому охота большая!

А х м е т. Давай кружки — чай разливать буду. Вот, ты песню пел: везде табор ходил, по всей земле, нигде счастья не нашел… А кто табор вел?

Ц ы г а н е н о к. Кто вел? Старики вели — они все дороги знают…

А х м е т. Все дороги знают, а главной не нашли. Ту, которая к счастью ведет! У нас в народе так говорят: если скачут джигиты, то один всадник всегда впереди должен быть. Горячий, честный… Храбрый, как лев! Себя не пожалеет, коня не пожалеет, все отдаст, чтоб другим хорошо было! Всадник, скачущий впереди… По-нашему — Гайдар!

А р к а д и й. Как?

А х м е т. Гайдар…

А р к а д и й (задумчиво). Гайдар… Всадник, скачущий впереди!..

Слышен цокот копыт. Все прислушиваются.

Ш м а к о в. Верховой! Должно, к командиру, с пакетом…

Ц ы г а н е н о к (вставая). Мне пора.

Ш м а к о в. Кого сменяешь?

Ц ы г а н е н о к. Малыгина.

Ш м а к о в. Ну-ну, послужи, солдатик!

Цыганенок уходит. Шмаков негромко наигрывает на гармони.

Эх, тальяночка-партизаночка… Споем, Аркадий?

А р к а д и й. А?!

Ш м а к о в. Споем, говорю, что ли? Ты чего задумался?..

А р к а д и й. Ничего. Так я…

Ш м а к о в (играя). Не жизнь, а времяпровождение… Обоз у белых отобьешь, телеграфный столбик спилишь — вся война. Скорей бы в наступление.

А х м е т. Тебе, извиняюсь, как на картинке надо? Винтовки наперевес и пошли! А у них пушки…

Ш м а к о в. Что мне пушки — я сам себе орудие!

Далекий голос: «Шмаков, к ротному!»

Ш м а к о в (продолжая сидеть). Иду!.. Не иначе в наряд мне. (Играет.)

Г о л о с. Васька!

Ш м а к о в (сидя). Надо идти.

Г о л о с. Шмаков! Черт!

Ш м а к о в. Беспременно в наряд… (Кричит.) Иду! (Вставая.) Прощевайте, хлопцы! (Уходит.)

С противоположной стороны быстро входит  Ч у б у к.

Ч у б у к. Ахмет, к командиру!

А х м е т. Есть. (Убегает.)

Ч у б у к. Голиков, верхом ездил когда-нибудь?

А р к а д и й. Ездил, дядя Чубук! А что?

Ч у б у к. Поедешь со мной.

А р к а д и й. Сейчас?

Ч у б у к. Сейчас. Винтовку и документы сдашь ротному.

А р к а д и й. В разведку?

Ч у б у к. В разведку. В Богучарах белые. Надо пробраться в деревню, узнать, что они затевают. Дело серьезное… Не боишься?

А р к а д и й. Нет, дядя Чубук. Не боюсь!

Ч у б у к. Ну, добре! Значит, по коням! (Уходит.)

Аркадий бежит за ним, на ходу снимая винтовку. Издалека доносится чуть слышное ржание лошади. Аркадий останавливается, прислушивается, улыбаясь, говорит:

А р к а д и й. Гайдар… Всадник, скачущий впереди! (И, чему-то своему засмеявшись, убегает.)

Т е м н о т а.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Белогвардейский штаб. На стене — телефон, в открытую дверь видна вторая комната, с выходом на улицу. За столом склонился над картой и штабными бумагами  о ф и ц е р  в погонах штабс-капитана. Звонок телефона.

Ж и х а р е в. Штабс-капитан Жихарев у аппарата. Здравствуйте, ротмистр… Что?.. Передайте полковнику, что операция разработана. Да… Только что кончил… Чудесно! Сейчас буду у вас. (Вешает трубку. Кричит.) Пахомов!

П а х о м о в (в дверях). Слушаю, ваше благородие.

Ж и х а р е в. Папаху, шашку!

П а х о м о в. Пожалуйста, ваше благородие.

Ж и х а р е в. Придет поручик Бравич, скажешь, что я ушел к ротмистру Шварцу.

П а х о м о в. Слушаю.

Жихарев выходит. Пахомов, тяжело вздохнув, подходит к телефону, стирает пыль с деревянной коробки, крутит ручку. Телефон звонит.

Ишь ты! Машина!.. (Снимает трубку.) Алле! Алле! Молчит… (Крутит ручку.) Алле!.. Это кто? Какой телефонист? Сковородников? Мое вам почтение, Александр Семенович! Это землячок ваш говорит… Пахомов и есть! Чего? Да нет, это я так. Заскучал. Заскучал, говорю! Мысли у меня всякие. Письмо я от своих получил… Урожай убирать надо, а некому. Слышь, Сашок? Некому, говорю, урожай-то. А?! Ну-ну, вешаюсь. Вешаюсь, говорю! (Вешает трубку.) И поговорить-то не дадут. (У окна.) Пылища и никакого горизонту. То ли дело у нас в деревне! Ага, вон казачки ведут кого-то. Никак арестованного? Так и есть! (Кричит.) Эй, служивые, куда ведете парнишку? Сюда идут.

Выходит и через несколько секунд возвращается вместе с двумя казаками, которые вводят  А р к а д и я.

1 - й  к а з а к. На реке поймали. Где их благородие?

П а х о м о в. У ротмистра Шварца. Вон, домик через дорогу.

2 - й  к а з а к. Передать бы надо. Вот сумка его да пистолет…

П а х о м о в. Так ты их благородию передай. А этого здесь можете оставить — не утекет!

1 - й  к а з а к. Пошли, Михайла!

Выходят.

П а х о м о в. Ну, чего посреди комнаты встал? Ноги-то небось не казенные? Вон, присядь в уголке. Отдохни, пока их благородие не придет. Господи, и чего таких мальцов в армию забирают?!

А р к а д и й. Никто меня не забирал! Я сам пошел!

П а х о м о в. Сам? Ишь ты! А меня вот мобилизовали… Партизан, что ли?

Аркадий молчит.

Худо твое дело, малец! Ой, худо! Как же ты не уберегся?

А р к а д и й. Да уж так… Попить бы.

П а х о м о в. Попить — это можно. Ой, малец, малец… (Выходит.)

Аркадий некоторое время сидит неподвижно, потом порывисто встает, подходит к окну, пытается открыть его плечом. За окном голоса. Аркадий отходит в угол. Садится. В соседней комнате звяканье шпор, голос: «Разрешите, господин капитан?»

Входит поручик  Б р а в и ч.

Б р а в и ч. Гм!.. Никого… (Кричит.) Пахомов! Опять никого! Прелестно! Куда же все делись? (Не замечая Аркадия, расхаживает по комнате.) Какая скука! Хоть удавись! Скорей бы в Ростов! (Увидев Аркадия.) Это еще что такое? Откуда? Отвечать!

В дверях появляется  П а х о м о в. В руках у него ведро с водой и кружка.

Б р а в и ч. Ну? Я с кем разговариваю?!

П а х о м о в. Разрешите доложить, ваше благородие. Это пленный. Казаки привели…

Б р а в и ч. А ты где пропадаешь, болван?! Почему оставил пленного?

П а х о м о в. Так что, я до колодца только… Воды набрать.

Б р а в и ч. Воды? Я вот скажу господину капитану, он тебе покажет воду! Пошел вон!

П а х о м о в. Слушаюсь. (Идет к дверям.)

Б р а в и ч. Стой!

П а х о м о в. Слушаюсь.

Б р а в и ч. Где господин капитан?

П а х о м о в. Их благородие у ротмистра Шварца.

Б р а в и ч. Ну хорошо! Ступай.

Пахомов выходит.

Партизан?! Разведчик?!

Аркадий молчит.

Ничего, голубчик, заговоришь! У нас с большевиками разговор короткий: по мордам и к стенке!

А р к а д и й. Болван усатый!

Б р а в и ч. Что? Ах ты… (Замахивается.)

В дверях показывается штабс-капитан  Ж и х а р е в.

Ж и х а р е в. Отставить, Бравич!

Б р а в и ч. Хам! Красный ублюдок!!

Ж и х а р е в (резко). Отставить, поручик! (Аркадию.) Это ваша сумка?

А р к а д и й (медленно). Сумка? Моя.

Ж и х а р е в. Фамилия?

А р к а д и й. Го… (После паузы. Громко.) Господин капитан, разрешите обратиться?

Ж и х а р е в. Слушаю вас.

А р к а д и й. Воспитанник второй роты имени графа Аракчеева кадетского корпуса Юрий Ваальд явился в ваше распоряжение!

Б р а в и ч. Что?!

А р к а д и й. Письмо полковнику Королькову находится в сумке, аттестат там же!

Ж и х а р е в. Вольно, кадет! Прошу простить казачков — неграмотные. А уж вы, поручик, извиняйтесь сами. (Смеется.)

Б р а в и ч. Простите. Я, право, не думал…

Ж и х а р е в. Знакомьтесь, господа, и мир!

Б р а в и ч. Поручик Бравич.

А р к а д и й. Юрий Ваальд.

Ж и х а р е в. Ну, так-то лучше. (Кричит.) Пахомов!

П а х о м о в (в дверях). Слушаю.

Ж и х а р е в. Пахомов, что у нас на завтрак?

П а х о м о в. Куренок, ваше благородие…

Ж и х а р е в. Что нам на троих куренок? Давай еще чего-нибудь.

П а х о м о в. Так что вчерашние вареники разогреть можно.

Ж и х а р е в. Давай куренка, давай вареники… Живо!

П а х о м о в. Слушаюсь. (Выходит.)

Ж и х а р е в (протягивает Аркадию портсигар). Прошу.

А р к а д и й. Благодарю. (Закуривает от спички, предложенной штабс-капитаном.)

Ж и х а р е в. Я прочел письмо к полковнику Королькову, но оно теперь ни к чему. Полковник уже месяц как убит.

А р к а д и й. Ах, вот как? Очень жаль.

Ж и х а р е в. Да… Прекрасный был офицер. Ваша сумка и маузер. Прошу!

А р к а д и й. Благодарю.

Б р а в и ч. Хороший у вас маузер. Я таких маленьких никогда не видел. Хотите меняться?

А р к а д и й. Не могу. Подарок.

Ж и х а р е в. Чей?

А р к а д и й. Отца.

Ж и х а р е в. А я ведь знавал вашего батюшку, Юрий… Владимирович, если не ошибаюсь?..

А р к а д и й. Так точно!

Ж и х а р е в. Давненько. В девятьсот седьмом, в Петербурге. Вы ведь, кажется, тогда в Озерках жили?

А р к а д и й. Так точно, в Озерках…

Ж и х а р е в. Красивое место. Совсем вы еще мальчуганом были, только смутное сходство сохранилось. (Кричит.) Пахомов, скоро там?

П а х о м о в (входя с судками). Несу, ваше благородие! (Накрывает на стол, отодвинув в сторону карту и штабные бумаги.)

Б р а в и ч. Коньячку бы ради знакомства?

П а х о м о в. Слушаюсь.

Б р а в и ч. А почему на вас такая форма странная?

Ж и х а р е в. Да, действительно?.. Я только что обратил внимание… Прошу к столу!

Пахомов роняет тарелку.

Верблюд! Тарелку разбил! Что ты сегодня-нарочно меня злишь? Убирай быстро и неси коньяк!

Пахомов уходит.

Ну-с, приступим! Вашу тарелку.

А р к а д и й. Благодарю вас.

Ж и х а р е в. Берите, берите… Не стесняйтесь.

Б р а в и ч. Мне, если можно, вареников. Так что же это за форма?

А р к а д и й. Ах, вы все про это?.. Это не моя. Я купил на станции у какого-то реалиста. Неужели вы думали, что я перейду фронт в форме кадета?

Ж и х а р е в. Действительно, Бравич! Неужели вы сразу не сообразили?

Входит  П а х о м о в.

Ж и х а р е в. Принес?

П а х о м о в. Пожалуйста, ваше благородие.

Ж и х а р е в (разливая коньяк). Выпьем, господа! За молодое пополнение! Эх, бывало, в Питере пили! Как пили!

Б р а в и ч. И будем пить! Под звон колоколов пройдем по улицам столицы! И первого пленного большевика я повешу собственными руками на ближайшем фонарном столбе!

Аркадий резко встает.

Ж и х а р е в. Вы что, кадет?

А р к а д и й (после паузы). Я… уже сыт, господин капитан. Благодарю вас. (Садится.)

Ж и х а р е в. Однако аппетит у вас не армейский.

П а х о м о в. Ваше благородие…

Ж и х а р е в. Ты еще здесь? Что тебе?

П а х о м о в. Так что еще одного привели. Виноват, теперь вроде настоящего…

Ж и х а р е в. Прошу прощенья, господа! (Кричит.) Ввести арестованного!

В комнату вводят избитого, связанного  Ч у б у к а. Он на одно мгновение задерживает взгляд на лице Аркадия. Аркадий делает невольное движение к нему, затем медленно опускается на стул.

Б р а в и ч. Что с вами, Юрий Владимирович?

А р к а д и й. Голова закружилась… От коньяку, наверно…

Б р а в и ч. Чепуха! Просто устали.

Ж и х а р е в (Чубуку). Подойди сюда. Ближе… Да… Это птичка чужая. По глазам видно. Документы?

1 - й  к а з а к. Нету, ваше благородие.

Ж и х а р е в. Разведчик? Из какого отряда? Отвечать!

Чубук молчит.

Сколько коммунистов в отряде?

Ч у б у к. Все коммунисты.

Ж и х а р е в. Сколько пулеметов?..

Ч у б у к. Двадцать!

Б р а в и ч. Врешь, скот! (Бьет Чубука по лицу.)

Аркадий вскакивает.

Ж и х а р е в. Нервы, молодой человек! Сидите спокойно! (Чубуку.) Кто с тобой был?

Ч у б у к. Товарищ один…

Ж и х а р е в. Куда он делся?

Ч у б у к. Убег куда-то. В другую сторону…

Ж и х а р е в. В какую сторону?

Ч у б у к. В противоположную.

Ж и х а р е в. Я тебе покажу в противоположную! Я тебя самого сейчас отправлю в противоположную! Бравич, увести!

Чубука выводят.

Ж и х а р е в (Аркадию). Что с вами, батенька? Никогда не видели, как большевиков расстреливают? Привыкайте! (Быстро выходит.)

Аркадий бросается к окну, выхватывает маузер. За окном залп. Аркадий несколько секунд стоит, закрыв лицо руками. Потом подбегает к столу, прячет в сумку карту, штабные бумаги.

В дверях показывается  Б р а в и ч.

Б р а в и ч (резко). Что вы делаете?!

Аркадий подходит к Бравичу. В упор стреляет в него. Бравич падает. Аркадий выбегает.

Т е м н о т а.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Окраина деревни. Под окном избы сидят  А х м е т  и  Ш м а к о в. В руках у Шмакова гармонь. Он негромко играет что-то задумчиво и чуть-чуть грустно.

А х м е т (взглядывая в окно). Все пишет… Подожди, Василий, не играй. Мешаешь.

Ш м а к о в. И чего пишет? (Вставая.) Ты смотри, Ахмет, сколько бумаги изорвал! Напишет, порвет и опять сначала!

А х м е т (задумчиво). Совсем большой человек стал…

Ш м а к о в. Кто?

А х м е т. Аркадий… Был такой маленький, стал совсем большой!

Ш м а к о в. Не большой, а командир роты. И когда ты, Ахмет, говорить научишься по-человечески?

А х м е т. Я знаю, что говорить! Понимать надо! Командир роты — одно, человек — совсем другое!

Ш м а к о в. Ну вот, рассердился. И чего ты такой горячий? Слова тебе не скажи.

А х м е т. Аркадию сколько лет? Шестнадцати нет! А он ротой командует! Большой человек?

Ш м а к о в. Большой, большой. Разве я спорю? Как говорится, биография у него необыкновенная!

А х м е т. Какая такая биография! Время необыкновенное! Ничего ты, бачка, не понимаешь!

Ш м а к о в. Ну вот, опять. Порох, не человек!

Из избы выходит  А р к а д и й. В перетянутой ремнями шинели, в серой папахе со звездочкой, он выглядит суровым и повзрослевшим.

А р к а д и й. Разведка не вернулась?

А х м е т. Нет еще, товарищ командир роты.

А р к а д и й, Я ушел к Сухареву.

А х м е т. Есть!

Аркадий уходит.

Про Чубука забыть не может.

Ш м а к о в. Наверно… В отряд вернулся сам не свой и вот до сих пор… В самое пекло лезет! Как жив остался — удивительно!

А х м е т. Чубука жалко…

Ш м а к о в. Да… (Играет.)

А х м е т. Слушай, спой, что вчера с Цыганенком пели. Очень песня хорошая. Откуда такая?

Ш м а к о в. Сам сложил.

А х м е т. Сам? Скажи пожалуйста. Молодец бачка!

Ш м а к о в. Наконец-то! А то все ругаешься. Жаль, Цыганенок в разведке, спелись мы с ним… (Берет гармонь.) Эх, подружка моя неразлучная! Помирать буду — на тот свет с собой возьму.

А х м е т. Зачем кричишь? Верблюда погоняешь? Хорошая песня тишину любит. Пой!

Ш м а к о в. Опять досталось! И за что я тебя люблю, Ахметка? Непонятно. (Негромко запевает. Ахмет подтягивает.)

Отшумят военные пожарища,

Станет на земле моей светло,

Соберемся вновь, дружки-товарищи,

Сядем вкруг за праздничным столом…

Появляются  С у х а р е в  и  А р к а д и й. Они стоят за спиной Шмакова. Слушают.

Вспомним, как, бывало, песни пели мы,

Сидя у походного костра,

Как ночами мерзли под шинелями,

Чтобы в жаркий бой идти с утра.

Солдатская служба — особая служба,

Коль Родину ты защищаешь свою,

Солдатская дружба — особая дружба,

Коль друг за тебя погибает в бою…

С у х а р е в. Хорошая песня…

А х м е т (вскакивает). Товарищ командир!

С у х а р е в (задумчиво). «Солдатская дружба — особая дружба, коль друг за тебя погибает в бою…» Настоящая песня. Где подхватили?

Ш м а к о в (быстро). Да так… Солдат один проходил, пел.

А х м е т. Какой солдат? Где проходил? Зачем неправду говоришь, Василий? Он сам сложил, товарищ командир.

С у х а р е в. Сам? Ну и ну! Видал, Голиков, какие у тебя в роте таланты? А мы и не знали!

Ш м а к о в. Да какие там таланты, товарищ командир! Так… Баловство одно…

С у х а р е в. Нет, брат, это не баловство. Ты думаешь — боец, партизан, белых стреляешь, по окопам валяешься, так и чувства тебе никакого проявлять не положено? Что ж ты, без чувства воюешь? Солдат ты наемный, что ли? Сам на фронт пошел! И ты, и Голиков, и Ахмет. Да мало ли! Был бы во мне этот самый талант, сел бы и написал обо всем! Чтоб сыновья наши да внуки знали, как мы свободу отстаивали!

А р к а д и й (горячо). Верно, товарищ командир! Вот я выйду ночью, посмотрю кругом… В степи костры горят, бойцы у пушек застыли, кони как нарисованные стоят… И вдруг — сигнал! Труба! Тревога! И помчались кони, развернулись орудия, ринулись в атаку бойцы. Вот такое бы написать… Или про то, как попался в плен красный разведчик, как пытают его белые… Шомполами бьют, звезды на спине вырезают, а он ни слова, ни стона… Каменный! Коммунист и солдат… Как Чубук!

С у х а р е в (задумчиво). Да… как Чубук.

Молчат.

Разведка не возвращалась?

А р к а д и й. Нет.

С у х а р е в. Вышли дозорных. Непохоже что-то на красновцев: их из деревни выбили, а они ни гугу!

А р к а д и й. Ахмет, Шмаков, в дозор!

А х м е т. Есть!

Уходят.

А р к а д и й (после паузы). Товарищ командир…

С у х а р е в. Что?

А р к а д и й (протягивая заявление). Вот…

С у х а р е в (читает). «Прошу принять меня в партию. Хочу воевать за светлое будущее коммунистом, потому что я…» Ишь, писатель! Не заявление — роман целый! (Помолчав.) Значит, в партию хочешь?

А р к а д и й. Хочу. Таким, как Чубук, хочу быть… Я перед каждым боем об этом думаю. Мне без партии нельзя.

С у х а р е в. Так… Это хорошо, что ты очень хочешь. (Пишет что-то на заявлении.) Держи. Теперь я тебе вроде крестный отец. Не подведешь?

А р к а д и й. Нет, товарищ командир, не подведу! Я клянусь вам!

С у х а р е в. Знаю, что не подведешь. Я в тебя верю, Голиков.

Далекие выстрелы. Вбегает запыхавшийся  А х м е т.

А х м е т. Белые!

С у х а р е в. Где?

А х м е т. К опушке подходят! Наша разведка их задержала!

С у х а р е в. В ружье!

Ахмет убегает. Слышен сигнал трубы.

Голиков, роту подошлю сюда. Держаться до последнего!

А р к а д и й. Есть!

Сухарев быстро уходит. Выстрелы приближаются. Появляется  Ш м а к о в. Он несет раненого  Ц ы г а н е н к а. Бережно опускает его на землю.

Ш м а к о в. Подходят…

А р к а д и й. Цыганенок, друг… Больно тебе?

Ц ы г а н е н о к. Ничего… Я им тоже… (Вдруг очень быстро.) Мама, я не буду для него плясать! Не буду, не буду!

А р к а д и й. Ты что, Цыганенок?

Ц ы г а н е н о к. А?.. (После паузы.) А счастье найдем… Один не нашел бы, а все вместе найдем…

А р к а д и й. Обязательно найдем! Слышишь, Цыганенок?

Ц ы г а н е н о к (очень медленно). Должны найти… Должны… найдем… (Затихает.)

Ш м а к о в. Все.

Выстрелы приближаются. Вбегает  А х м е т.

А х м е т. Рота здесь!

А р к а д и й (выхватывая маузер). Рота, за мной! За счастье! За Цыганенка! Вперед!

Пулеметная очередь. Аркадий хватается за голову, медленно оседает на землю.

А х м е т. Командир! Бачка!

А р к а д и й (отстраняя Ахмета). Вперед, Ахмет! Ребята… скачите! Вперед! Гайда… (Падает.)

В темноте гремит «ура!»

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Москва. Комната в квартире Гайдара. Лучи неяркого сентябрьского солнца освещают письменный стол, диван, над которым висит фотография Гайдара времен гражданской войны, раскрытый чемодан на стуле. В комнате беспорядок, какой бывает либо при сборах в дальнюю дорогу, либо в первые часы приезда, когда вещи еще не нашли своего места и висят на спинках стульев, лежат на столе. Г а й д а р  стоит на стуле и, мурлыча какую-то песенку, приколачивает над диваном ветвистые оленьи рога. Звонок телефона.

Г а й д а р. Слушаю! Ага, я… Приехал. А это кто? Сухарев? Здравствуйте, Иван Степанович! Вы где? Может быть, заедете? Ну, хоть на минуту: у меня для вас письмо! Нет, честное слово. Пока секрет! Ну, хоть на полминуты, Иван Степанович, ведь вы же рядом! Хорошо. Жду! (Вешает трубку. Продолжая напевать, разбирает вещи.)

Телефон звонит опять.

Слушаю! Гайдара? А кто просит? Из «Пионерской правды»? А кто все-таки? А-а… Здравствуй, Толя! Да, я. Сегодня, только что с поезда… Почему сразу не признаюсь? Так вы же дохнуть не даете! Человек еще не помылся с дороги, а его уже на части рвут! Ты не будешь рвать? Ну вот, спасибо! Хоть одна благородная душа нашлась!.. Заеду обязательно… До свиданья! (Вешает трубку. Вынимает из чемодана рукописи, идет к письменному столу, но, проходя мимо окна, задерживается. Смотря в окно.) Скажи пожалуйста, футболисты в нашем дворе завелись! Ну, бей! Эх, мазила!.. Так!.. Отдай крайнему. Правильно!

Звонок у входной двери.

Головой! Молодчина!.. Ну, веди, веди!.. Передай полусреднему! Так…

Звонок настойчивей.

Кому пасуешь? Ну, на прорыв!.. Давай, давай! Ну, еще!

В дверь стучат.

Бей! Молодец, курносый!.. Один — ноль!

Сильный стук в дверь.

(Недовольно.) Кто это ломится? Звонок же для этого есть!

Выходит и тут же возвращается с  С у х а р е в ы м. Сухарев заметно постарел. Он в полувоенной форме, с орденом Красного Знамени на груди.

С у х а р е в. Ты что, оглох, что ли? Звонил, звонил. Думал, ушел, не дождался. Ну-ка, покажись! Ничего, тайга тебе на пользу. Почему не открывал? Заснул?

Г а й д а р. Ребята во дворе в футбол играют, увлекся, Иван Степанович…

С у х а р е в. Где? (У окна.) Ты смотри, вратарь что делает! Прямо с ног мяч хватает!.. Постой, постой, да это же девчонка!

Г а й д а р. Не может быть! В брюках-то?

С у х а р е в. А косички? Вон из-под кепки торчат! Видишь?

Г а й д а р. Верно!

С у х а р е в. Вот сорвиголова! Откуда такая?

Г а й д а р. Не знаю, Иван Степанович. Ни ее, ни вот того курносого. Я ведь в Москве почти год не был, новых жильцов, наверно, ребята.

С у х а р е в. Ну, рассказывай. Как съездил?

Г а й д а р. Хорошо. Очень хорошо. Такого я повидал за эту поездку — спать не могу! Поскорей написать обо всем хочется! (Помолчав.) Знаете, Иван Степанович, я хочу, чтобы когда-нибудь про нас, детских писателей, говорили так: «Жили-де такие умельцы, знающие люди, которые из военной хитрости прикинулись писателями и помогли ребятам вырасти хорошими, храбрыми солдатами».

С у х а р е в. Правильно! Не зря я за тебя поручался. Помнишь, крестник?

А р к а д и й. А как же! Помню, товарищ командир.

С у х а р е в. То-то!.. Да, тут без тебя Ахмет приезжал.

А р к а д и й. Ну? Где он?

С у х а р е в. Кавалерист. Полком командует. Был в Средней Азии, басмачей гонял. А где теперь — не знаю. Сам понимаешь… (Негромко поет.) «Солдатская служба — особая служба, коль Родину ты защищаешь свою…»

Г а й д а р. «Солдатская дружба — особая дружба, коль друг за тебя погибает в бою…» Ох ты! Про письмо-то я забыл! (Достает из полевой сумки письмо.) Угадайте, от кого?

С у х а р е в. Давай, давай! Может быть, еще плясать заставишь?

Г а й д а р. От Васьки Шмакова!

С у х а р е в. Где ж ты его встретил?!

Г а й д а р. Под Владивостоком. Геолог! Начальник экспедиции.

С у х а р е в. Зарыл Вася талант в землю! Я думал, он поэтом будет, а он геологом стал! (Читает письмо.) Скажи на милость…

Г а й д а р. Камешками он давно интересовался.

С у х а р е в. Вот-вот! Ну ладно, мне пора. Когда нужно будет что-нибудь — зайди.

Г а й д а р. Спасибо. А пустят?

С у х а р е в. Позвони, попроси, в ножки поклонись — может, и выпишу тебе пропуск.

Смеются.

(У окна.) Ты смотри! Все еще гоняют!

Г а й д а р. Такой народ: пока мяч не отнимешь — не разойдутся!

С у х а р е в. Ну, будь здоров!

Г а й д а р. До свиданья, Иван Степанович.

В соседней комнате слышится звон разбитого стекла.

Г а й д а р. Это еще что такое? (Уходит и тут же возвращается с мячом в руках.)

С у х а р е в. Доигрались! (Хохочет.)

Г а й д а р. Пушечный удар у этого курносого, — все стекло вдребезги!

С у х а р е в (у окна). Совещаются… Ну, разбирайся сам в своих квартирных склоках, мне некогда!

Уходит. Гайдар провожает его. Возвратившись, он смотрит в окно, потом быстро прячет мяч под диван и принимается разбирать вещи, напевая и посматривая на дверь. За дверью возня, потом робкий звонок.

Г а й д а р. Входите, открыто!

За дверью голоса: «Ты первый». — «Нет, ты!» — «Эх, а еще мальчишка!» Дверь распахивается, и в комнату входит  Н а т а ш а. Она в брюках, в кожаных перчатках, кепка лихо сдвинута набекрень. Из-за ее плеча выглядывает  П а в л и к.

Н а т а ш а. Здравствуйте!

Г а й д а р. Здравствуйте! Что ж вы в дверях стали? Проходите, садитесь.

П а в л и к. Спасибо… (Садится на стул, стоящий у двери.)

Г а й д а р (Наташе). А ты, мальчик, что ж не садишься?

Н а т а ш а. Я не мальчик, а девочка!

Г а й д а р. Не может быть!

Н а т а ш а. Честное пионерское!

Г а й д а р. А почему же ты в брюках ходишь?

Н а т а ш а. Это я, когда в футбол играю… А так — в юбке.

Г а й д а р. Понятно. А разве девочки в футбол играют?

Н а т а ш а. Ну и пусть не играют, а я буду! Давайте мячик…

Г а й д а р. Какой мячик?

Н а т а ш а. Как будто не знаете… Которым мы у вас стекло разбили!

Г а й д а р. Ах, значит, был такой факт?

П а в л и к. Был… Это я вам в окно стукнул.

Г а й д а р. Что же ты так? Нехорошо, брат, чужие стекла бить.

П а в л и к. Нечаянно… Выше штанги взял…

Г а й д а р. Не рассчитал, значит?

П а в л и к. Не рассчитал…

Г а й д а р. Бывает… А вы давно в этом доме живете? Что-то я вас не знаю.

Н а т а ш а. А почему вы всех знать должны? Вы разве управдом?

Г а й д а р (смеется). Не совсем…

Н а т а ш а (строго). Значит, и знать необязательно. Давайте мячик!

Г а й д а р, Ишь какая сердитая! У тебя, наверно, мама учительница?

Н а т а ш а. Никакая не учительница! Если бы она учительницей была, я бы давно из дому сбежала! Вон у Павлика дядя учитель. То ему не так, это не так!.. «Павлик, в футбол не играй!» «Павлик, не купайся, простудишься!» Как будто у него Павлик фикус какой-то!

П а в л и к. Наташа!..

Г а й д а р. Ты что, Павлик, с дядей живешь?

П а в л и к. Да.

Г а й д а р. А отец где?

П а в л и к. Папа умер… давно… Я еще тогда совсем маленьким был.

Г а й д а р. Так… (Вдруг.) Яблоки любите?

Н а т а ш а. Любим.

Г а й д а р. Ну, посидите. Сейчас я вас яблоками угощать буду. Хорошие яблоки! Настоящая антоновка. В дороге купил.

Н а т а ш а. А мячик?

Г а й д а р. И мячик заодно поищу. (Уходит в другую комнату.)

Н а т а ш а (негромко). Ничего дяденька… За стекло не ругается, яблоками угощает…

П а в л и к (так же). Хороший! (Осматривая комнату.) А почему у него вещи везде разложены?

Н а т а ш а. Не знаю. Приехал, наверно, недавно. Смотри-ка, фотография какая! Это он сам, только молодой. Смотри, Павлик… шашка, револьвер, на папахе красный бант!

П а в л и к. Ой, Наташа, это знаешь кто?

Н а т а ш а. Кто?

П а в л и к. Писатель Гайдар! Я этот портрет в книжке видел.

Н а т а ш а. Ну да?

П а в л и к. Честное пионерское! И ребята во дворе говорили, что он в нашем доме живет, только уехал куда-то.

Н а т а ш а. Нашел кому стекла бить! Эх ты!

П а в л и к. А сама-то: «Давайте мячик! Вы что, управдом?»…

Н а т а ш а. Тихо ты! (После паузы, шепотом.) Я недавно его книгу читала. «РВС» называется. Интересная! Как он там здорово про Жигана написал! Знаешь, Павлик, этот самый Жиган по поездам ходил и песни пел. Вот так! (Неожиданно громко.)

Товарищи, товарищи, —

Сказал он им в ответ, —

Да здрав-сту-ит Ра-сия,

Да здрав-сту-ит Совет!..

П а в л и к. Ты что? Сдурела?!

В соседней комнате слышен хохот, потом появляется  Г а й д а р. У него в руках лукошко с яблоками.

Г а й д а р. Молодец, хорошо поешь! Выбирай себе за это самое большое яблоко! (Ставит лукошко на стол.) Бери, Павлик!

П а в л и к. Спасибо…

Н а т а ш а. А мяч не нашли?

П а в л и к. Наташа!

Н а т а ш а. Так он же чужой! Был бы мой, разве бы я приставала!

Г а й д а р (доставая из-под дивана мяч). Вот он, ваш мячик, не волнуйтесь.

Н а т а ш а. А зачем вы его в той комнате искали?

Г а й д а р. Это я нарочно, чтобы послушать, о чем вы тут говорите.

Н а т а ш а. Хитрый!

Г а й д а р. А как же! Каждый солдат должен быть хитрым. Военная хитрость в бою — первое дело.

Н а т а ш а. Вы разве солдат? Вы ведь писатель!

Г а й д а р. Ну и что же, книги писать — это тоже солдатский труд. Вы вот вырастете, тоже солдатами будете.

Н а т а ш а. Я капитаном дальнего плаванья буду!

Г а й д а р. Не возражаю. Характер у тебя для этого подходящий. А скажите мне, други, часто вы в футбол играете?

П а в л и к. Каждый день.

Н а т а ш а. А что? Разве нельзя?

Г а й д а р. Почему же нельзя, футбол — вещь неплохая. Только не так часто. Что же у вас других игр нет?

Н а т а ш а. А какие? В лапту, что ли? Мы же не маленькие! И потом, надоело… скучно!

Г а й д а р. Скучно, говорите? Так… Ну ладно, что-нибудь придумаем. А сейчас будем стекло вставлять.

Н а т а ш а. И в комнатах приберем. Вы думаете, если я в брюках хожу и в футбол играю, так девчоночных дел делать не умею? Я вам такой порядок наведу! Хотите?

Г а й д а р. Хочу. (Вдруг.) Товарищ капитан, разрешите свистать всех наверх?

Н а т а ш а. Это как?

Г а й д а р. Как на корабле. Ты — капитан, я — боцман, Павлик — матрос первой статьи. Смирно! Товарищ капитан, команда построена!

Н а т а ш а. Здравствуйте!

Г а й д а р  и  П а в л и к. Здравствуйте, товарищ капитан!

Н а т а ш а. Боцман!

Г а й д а р. Есть боцман!

Н а т а ш а. Свистать всех наверх!

Г а й д а р. Есть свистать всех наверх! Аврал!

Н а т а ш а. Павлик, тащи воды! Полы будем мыть!

П а в л и к. Есть воды! (Убегает.)

Н а т а ш а. Боцман, швабру! Вон на потолке паутины сколько.

Г а й д а р. Так точно! Есть паутина, год приборки не было!

Н а т а ш а. Безобразие!

Г а й д а р. Так точно, товарищ капитан, безобразие!

П а в л и к (вбегая). Вот вода!

Н а т а ш а (ставя стул на стол). Лезь!..

П а в л и к. Слушаюсь!

Н а т а ш а. Боцман, держите тряпку! Пыль будете вытирать.

Г а й д а р. Есть пыль вытирать, товарищ капитан!

Звонок у входной двери.

Слышу сигнал! Дверь не закрывали?

П а в л и к. Нет!

Г а й д а р (кричит). Входите!

В комнату входит  Ч е л о в е к  в  п л а щ е  и  ш л я п е. В руках у него портфель. Близоруко щурясь сквозь стекла пенсне, он оглядывает комнату…

Ч е л о в е к  в  п л а щ е. Простите пожалуйста… я, кажется, не вовремя?

Г а й д а р. Ничего-ничего… Вы ко мне?

Ч е л о в е к  в  п л а щ е. Я ищу своего племянника! Мальчики во дворе сказали, что он поднялся сюда.

П а в л и к (сверху). Я здесь, дядя Витя!

Ч е л о в е к  в  п л а щ е (растерянно). Что ты там делаешь?

П а в л и к. Паутину снимаю!

Ч е л о в е к  в  п л а щ е. Какую паутину? Слезай, пожалуйста. Пора обедать. (Гайдару.) Вы простите, но я не совсем понимаю, что здесь происходит?

Г а й д а р. Аврал!

Ч е л о в е к  в  п л а щ е. Что?..

Г а й д а р. Генеральная приборка на корабле…

Ч е л о в е к  в  п л а щ е. На каком корабле? Извините, не понимаю…

П а в л и к. Чего ж тут непонятного? Это наш корабль! Я — матрос, Наташа — капитан, а это, дядя Витя, писатель Гайдар! Помните, я его книжку вам показывал?

Ч е л о в е к  в  п л а щ е. Ах вот оно что! Очень рад… Карташев…

Г а й д а р (пристально смотрит на него). Карташев?.. Виктор Карташев?!

К а р т а ш е в (после паузы). Если не ошибаюсь… Голиков?..

Г а й д а р. Он самый!

К а р т а ш е в. Вот это встреча!.. Как в романе!

Г а й д а р. Мне иначе нельзя: писатель!

К а р т а ш е в. Сколько же лет мы не видались?

Г а й д а р. Пустяки! Всего… шестнадцать!

К а р т а ш е в. Да, да, нынче у нас тридцать четвертый, а расстались мы.

Г а й д а р. В восемнадцатом!

К а р т а ш е в. Подумать только: шестнадцать лет! Ну, здравствуйте, писатель Гайдар!

Г а й д а р. Здравствуйте, учитель Карташев!

К а р т а ш е в. Все знает! Откуда?

Г а й д а р. Наташа рассказала.

Н а т а ш а. Ага, я!.. Я думала — вы незнакомые, а вы еще вон когда встречались! В восемнадцатом! Это когда гражданская война была, да?

К а р т а ш е в. Наташа, вмешиваться в разговор старших невежливо!

Н а т а ш а. А если мне интересно?

К а р т а ш е в. Потерпи до конца разговора и спроси. Понятно?

Н а т а ш а. Понятно, но скучно!

К а р т а ш е в. Так не отвечают.

Г а й д а р. Я вижу, вы все такой же!

К а р т а ш е в. Что ж делать? Меня воспитали в определенных правилах, которые я запомнил на всю жизнь. Идем, Павлик! До свиданья, Аркадий… Петрович, если не ошибаюсь?

Г а й д а р. Совершенно верно, Виктор… Григорьевич. Так?

К а р т а ш е в. Абсолютно точно!

Г а й д а р. Надеюсь, теперь будем встречаться чаще?

К а р т а ш е в. Конечно. Я живу по соседней лестнице. До свиданья!

Г а й д а р. До свиданья!

Карташев и Павлик уходят.

Н а т а ш а. Оказывается, вы его знаете!

Г а й д а р. Оказывается, знаю, Наташа…

Т е м н о т а.

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Пионерский лагерь под Москвой. На фоне синего летнего неба белеют палатки, четко вырисовывается высокая мачта, на конце которой трепещет от легкого ветра красный флаг. Уже зашло солнце, но еще не начинало темнеть. У одной из палаток, с палкой на плече, прохаживается  П а в л и к. Вот он настороженно прислушивается, делает несколько шагов в сторону.

П а в л и к. Стой! Кто идет?

Из-за деревьев появляется  Х о з е.

Х о з е. Отвага! Дружба!

П а в л и к. Честь! Победа!

Х о з е (медленно). Все… как это… спокойно?

П а в л и к. Спокойно, товарищ командир полка!

Х о з е. Хорошо.

Проходят в палатку. Павлик застывает у входа. Слышен мужской голос: «Павлик! Ты где?» Павлик собирается ответить, но, вспомнив, что он на посту, сердито хмурит брови и продолжает молча прохаживаться вдоль палатки. Появляется  К а р т а ш е в. Он в светлом костюме, с какими-то свертками в руках.

П а в л и к. Стой! Кто идет?

К а р т а ш е в. Это я, Павлик. Почему ты не отзываешься?

П а в л и к (резко). Назад! Стрелять буду!

К а р т а ш е в. Что с тобой, Павлик? Это же я, дядя Витя!

П а в л и к. Назад!

К а р т а ш е в. Что за нелепые шутки? Сейчас же брось эту палку и иди сюда!

Павлик молча стоит, держа палку на изготовку, как ружье.

П а в л и к! Я с кем разговариваю?

Павлик молчит.

Очень мило! Я бросаю дела, приезжаю к родному племяннику в лагерь, а он разговаривать не желает. Хорошо! Я сейчас же сажусь в поезд и уезжаю в город. До свиданья, Павлик!

П а в л и к (негромко). Дядя Витя, подождите с полчасика. Я скоро сменюсь…

К а р т а ш е в. Что-что?

П а в л и к. На посту разговаривать не полагается!

К а р т а ш е в. Ах, вот оно что! Ну, хорошо… Допустим, ты на посту. Ты часовой, партизан, герой и бог тебя знает кто. Но ведь это несерьезно. Это же игра! Бросай, пожалуйста, свою палку и идем куда-нибудь в тень. Мне жарко!

П а в л и к. Не могу, дядя Витя.

К а р т а ш е в. У меня всего полтора часа свободного времени! Я скоро уеду, и ты опять сможешь караулить свои склады или что там у тебя, не знаю. Идем, Павлик!

П а в л и к. Не могу!

К а р т а ш е в. Это черт знает что такое! Прости, Павлик, ты этого не слышал! Кто выдумал эту нелепую игру? Я сейчас же разыщу Ирину Сергеевну и потребую прекратить эту никому не нужную муштру! А с тобой мы поговорим потом! (Уходит.)

Павлик тяжело вздыхает и, положив палку на плечо, продолжает шагать. Остановившись, прислушивается и осторожно крадется за палатку. С противоположной стороны, пригнувшись, выходят  Г а й д а р  и  Н а т а ш а.

Н а т а ш а (негромко). Часовой за палаткой!

Г а й д а р (так же). Я отвлекаю часового, ты пробираешься в штаб противника!

Н а т а ш а. Есть! (Прячется.)

Из-за палатки выходит  П а в л и к.

П а в л и к. Стой!

Гайдар быстро бежит в сторону.

Стой! Стрелять буду! (Бежит за Гайдаром.)

Наташа проскальзывает в палатку. Слышен ее голос: «Руки вверх! Выходи!» Из палатки с поднятыми руками выходит  Х о з е, за ним  Н а т а ш а.

Н а т а ш а (кричит). Аркадий Петрович, все! Противник в плену, мы победили!

Появляются запыхавшиеся  Г а й д а р  и  П а в л и к.

Г а й д а р. Молодец Наташа! Признаешь, Павлик? Ваш командир в плену, полк разбит, мы победили!

П а в л и к. Признаю… Только ты, Наташа, не задавайся! Если бы не Аркадий Петрович, мы бы вам показали! Верно, Хозе?

Х о з е. Я… как это сказать… не очень много тебя понял… Что мы должны были показать?

П а в л и к. Ну, наложили бы им по первое число! Понимаешь?

Х о з е. Не понимаю…

П а в л и к. Победили! Мы бы победили! Понимаешь?

Х о з е. Победили, понимаю!

П а в л и к. Ну вот… В следующий раз Аркадий Петрович на нашей стороне будет, тогда посмотрим! Верно, Аркадий Петрович?

Г а й д а р. Воевали вы хорошо, друзья. (Бросается на траву.) Отдыхайте, товарищи бойцы! Полк отошел на переформировку.

Н а т а ш а. Павлик, мы сейчас твоего дядю видели. Злющий-презлющий! Чего это он?

П а в л и к. Штатский человек, что с него взять! (Вздыхая.) Пойду…

Н а т а ш а. Если конфет привез, чур на всех!

П а в л и к. Ладно! (Уходит.)

Н а т а ш а. Жарко как!.. Аркадий Петрович, а вы настоящим полком командовали?

Г а й д а р. Командовал, Наташа… Семнадцати лет… Молод был очень… Командовал, конечно, не как Чапаев… Иной раз, бывало, закрутишься, посмотришь в окошко и подумаешь: а хорошо бы отстегнуть саблю, сдать маузер и пойти с ребятишками в лапту играть!

Смеются.

Н а т а ш а. Небо сегодня синее-синее… как в Крыму! Вы были в Крыму, Аркадий Петрович?

Г а й д а р. Был, Наташа. Там наш писательский дом отдыха есть…

Н а т а ш а. И здесь?

Г а й д а р. И здесь.

Н а т а ш а. А почему опять, туда не поехали? Знаешь, Хозе, как там красиво: море, горы! Верно, Аркадий Петрович?

Г а й д а р. Красиво. Но скучаю я всегда по здешним местам. Где мой пруд? Где мой луг? Где вы, цветики мои простые? Ай! Нету… А море, конечно, это красиво… И горы тоже… Но на Альпах, скажем, мне, ей-богу, делать нечего! Залез, посмотрел, ахнул, преклонился, и потянуло опять к себе! Родное, оно всегда дороже, Наташа!

Появляется  П а в л и к.

Н а т а ш а. А где конфеты?

П а в л и к. Дядя Витя еще у Ирины Сергеевны…

Г а й д а р. Да что у вас тут произошло?

П а в л и к. Да ничего, Аркадий Петрович! Я на посту, а он со мной разговаривает…

Г а й д а р. А ты?

П а в л и к. А я молчу. Ну вот он и разозлился.

Гайдар смеется.

Н а т а ш а. Учитель называется! Устава не знает.

Г а й д а р (строго). Устав ему знать необязательно. Ладно, Павлик, не огорчайся, я с твоим дядей поговорю.

П а в л и к. А я не огорчаюсь.

Г а й д а р. О чем задумался, Хозе?

Х о з е (вздрогнув). А? Смотрю на небо. Очень синее сегодня. Как у нас в Испании.

Наташа и Павлик переглядываются.

П а в л и к (быстро). А знаешь, Хозе, Чкалов-то уже в Америке!

Х о з е. Уже?

П а в л и к. Ага! В газете сейчас прочитал… Там и фотография есть. Самолет стоит, а у самолета Чкалов, Байдуков, Беляков и еще какие-то в шляпах.

Х о з е. А разве газету принесли?

П а в л и к. Принесли.

Х о з е. Я сейчас… (Убегает.)

Н а т а ш а. Эх ты!

П а в л и к. Что «эх ты»?

Н а т а ш а. Он сейчас телеграммы про Испанию прочтет, а фашисты на Бильбао наступают, а там у него сестра!

П а в л и к. Так я телеграммы не успел прочесть… то есть я читал про Гвадалахару, а про Бильбао не успел!

Н а т а ш а. Не успел! (Убегает.)

П а в л и к. Вы посмотрите, что делается, Аркадий Петрович! Советская экспедиция на Северном полюсе на льдине дрейфует! Чкалов из Москвы в Америку без посадки летит! В Испании война с фашистами идет! А я в лагере загораю и манную кашу ем. Разве не обидно?

Г а й д а р. Ничего, Павлик, успеешь…

П а в л и к. Я бы пробрался к самому генералу Франко, в самый главный фашистский штаб… Его бы в плен, все секретные бумаги с собой и айда!

Г а й д а р. А если схватят?

П а в л и к. Пусть хватают. Ничего не скажу, ни словечка! Как Мальчиш-Кибальчиш у вас в «Военной тайне». (Громко.) «…Сделайте же, буржуины, этому скрытному Мальчишу-Кибальчишу самую страшную муку, какая есть на свете, и выпытайте от него военную тайну». Ушли буржуины, а вернулись не скоро. «Нет, — говорят они, — начальник наш, Главный Буржуин. Бледный стоял он, но гордый, и не сказал он нам военной тайны, потому что такое уж у него твердое слово…» Вот!

Г а й д а р. Запомнил?

П а в л и к. Я это место раз сто читал! Очень мне нравится… А что сейчас сочиняете, Аркадий Петрович?

Г а й д а р. Сочиняю я, брат, повесть… Кончаю, вернее, сочинять.

П а в л и к. О войне?

Г а й д а р. Нет, не о войне. Но о делах суровых и опасных не меньше, чем сама война.

П а в л и к. Про кого же?

Г а й д а р. Про одного мальчика… Про то, как выбрали его барабанщиком в отряде, но так вышло, что остался он один, а что потом из этого получилось, узнаешь, когда книжка выйдет.

П а в л и к. А как называется?

Г а й д а р. Еще не знаю, Павлик. Вот все хожу и думаю, да ничего пока не придумывается…

П а в л и к. Что это Хозе с Наташей так долго? Я сбегаю, Аркадий Петрович…

Г а й д а р. Беги, Павлик.

Павлик убегает. Гайдар, улыбаясь, смотрит ему вслед, потом вынимает из полевой сумки трубку, табак. Закуривает. Слышен женский голос: «Аркадий Петрович, вы где?»

Здесь! У палаток!

Появляется  И р и н а  С е р г е е в н а.

И р и н а  С е р г е е в н а. Вот вы куда забрались!

Г а й д а р. Ага. Я всегда куда-нибудь забираюсь…

И р и н а  С е р г е е в н а. А почему вы один? Без ребят? Первый раз вижу такое чудо!

Г а й д а р. Товарищ старшая пионервожатая, она же молодой преподаватель истории, разрешите доложить: никакого чуда! Ребята сейчас придут.

И р и н а  С е р г е е в н а. Тогда понятно. Как военная игра?

Г а й д а р. Мы победили!

И р и н а  С е р г е е в н а. Поздравляю! А у меня сейчас был Виктор Григорьевич и требовал прекращения солдатской муштры.

Г а й д а р. Муштры? Он чудак человек! Какая же муштра?

И р и н а  С е р г е е в н а. Не знаю. Спрашивал, кто выдумал эту затею. Я сказала, что выдумали и вы, и начальник лагеря, я и все ребята. Не поверил!

Г а й д а р. Почему?

И р и н а  С е р г е е в н а. Не знаю. Заявил, что это не метод воспитания волевых качеств у детей.

Г а й д а р. Ух ты! Слова-то какие! Где он?

И р и н а  С е р г е е в н а. Наверно, уже уехал. Когда я шла сюда, он прощался с Павликом.

Г а й д а р. Жаль.

Входят  П а в л и к, Н а т а ш а  и  Х о з е.

Н а т а ш а. Мы пришли, Аркадий Петрович!

Г а й д а р. Вижу…

П а в л и к. Ребята спрашивают, что завтра будет? Давайте еще одну военную игру проведем. Посмотрим тогда, кто кого?

Н а т а ш а. Давайте!

Г а й д а р. Нет, други, завтра мы с вами отправимся в поход.

Н а т а ш а. В поход?

Г а й д а р. Да. Видите вы вон тот лесок?

П а в л и к. Видим.

Н а т а ш а. А что?

Г а й д а р. Сдается мне, что за тем леском можно повидать много интересных вещей. И вот что, други… С завтрашнего дня мы с вами — отважные путешественники. Кто против?

И р и н а  С е р г е е в н а. Я — за! Туристский поход — это очень хорошо!

Г а й д а р. Девиз прежний — отвага.

П а в л и к. Дружба!

Н а т а ш а. Честь!

Х о з е. Победа!

Г а й д а р. Мы будем открывать новые, неизведанные места и наносить их на карту. Сколько людей мы встретим на пути! Мы будем помогать слабым и соперничать с сильными! Мы заступимся за обиженного и накажем обидчика! Нам ничего не страшно: мы вместе! Мы идем вперед, и все новые и новые чудеса раскрываются перед нами! Вот, видите, гора? Кто мне скажет, как она называется? Никто этого не знает. Мы открыли ее! Это — скала Отважных! Первый, кто заберется на нее, получит право зажечь наш костер в ущелье Больших Огней.

И р и н а  С е р г е е в н а. Ущелье Больших Огней… Где ж оно?

Г а й д а р. А вот… там, где кончается тропинка… Мы будем собираться у этого костра и петь свои песни. Одну мы уже вчера сочинили. Помните?

Н а т а ш а. Помним. (Запевает, Все подхватывают.)

Пусть ветер бьет в лицо, бушует злая вьюга,

Пусть на твоем пути лихих преград не счесть,

Иди вперед смелей, плечом почувствуй друга,

И знай, что победят Отвага! Дружба! Честь!

Вперед, всегда вперед! Как ни придется туго,

У смелых на земле друзья повсюду есть,

И если друг в беде, то выручим мы друга,

Порукою тому Отвага! Дружба! Честь!

Г а й д а р. Смелые путешественники! Два старых солдата и храбрая санитарка. Вот тебе моя сумка, надень ее через плечо. Завтра после утренней линейки мы отправимся в наше первое путешествие! Труден будет путь, Много преград и неожиданностей ждет нас в дороге, но два бывалых солдата и храбрая санитарка не страшатся их! Так ли я говорю?

Н а т а ш а, Х о з е, П а в л и к. Так!

Г а й д а р. Смотрите, уже стемнело… Над лесом зажглись звезды. Сейчас протрубит горн к отбою. До свиданья, мои храбрецы, и помните: Отвага!

П а в л и к. Дружба!

Х о з е. Честь!

Н а т а ш а. Победа!

Слышен сигнал горна.

Г а й д а р. Вперед, друзья! До завтра!

Наташа, Павлик и Хозе убегают. Ирина Сергеевна уходит за ними. В тишине слышна команда: «Барабанщики, вперед! На флаг, смирно!» Под дробь барабанов медленно спускается лагерный флаг.

(Вдруг.) Судьба барабанщика!

Т е м н о т а.

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Комната в квартире Гайдара. Вечер. Ярко горит лампа под абажуром, освещая круглый стол, накрытый белой скатертью, письменный стол, на котором стоит украшенная игрушками небольшая елка. Г а й д а р  стоит у стола. На плечи его накинут защитного цвета френч с орденом «Знак Почета», в руке тетрадь.

Г а й д а р (негромко). «…Тише, Женя! Никто тебя не тронет… Я — Тимур!» (Подсаживается к столу, записывает что-то в тетрадь. Медленно читает, прислушиваясь к тому, как звучат слова.)

«…И перед Женей встал высокий темноволосый мальчуган в синей безрукавке, на которой была вышита красная звезда…» (Вдруг неожиданно, размахивая тетрадкой.)

«Ты Тимур?! Это ты укрыл меня ночью простыней? Ты оставил мне на столе записку? Ты отправил папе на фронт телеграмму? Но зачем?.. За что? Откуда ты меня…» (Так же неожиданно останавливается. Хватается за голову, на носках подходит к открытой двери во вторую комнату. Прислушивается.) Спит… И чего это я вдруг раскричался?

Из соседней комнаты слышится звонкий мальчишеский смех, потом голос: «А я и не сплю!»

Это почему же?

Г о л о с. Слушаю, как ты сочиняешь! Ничего. Кричишь только очень.

Г а й д а р. Дорогой мой сын, хочешь получить добрый совет?

Г о л о с. Хочу.

Г а й д а р. Закрывай глаза и немедленно засыпай. Придет мама, увидит, что ты не спишь, и мы пропали! Будь человеком — спи…

Г о л о с. Не хочу, рано еще. Можно я встану?

Г а й д а р. Так. Тимур, во сколько завтра начало в цирке?

Г о л о с. В двенадцать. А что?

Г а й д а р. Кажется, у меня завтра в двенадцать совещание.

Г о л о с. Сплю!

Г а й д а р. То-то! (Садится к столу. Пишет.)

Г о л о с. Папа!

Г а й д а р. Знаешь что? Теперь я уже точно знаю: у меня завтра совещание!

Г о л о с. Да нет, пап, — я уже и вправду сплю. Я только спросить…

Г а й д а р. Что?

Г о л о с. Новый год еще не наступил?

Г а й д а р. Нет.

Г о л о с. Значит, еще сороковой?

Г а й д а р. Сороковой. Спи!

Г о л о с. Сплю. (После паузы.) Папа, а когда наступит Новый год, вы меня разбудите?

Г а й д а р. Разбудим, разбудим. А пока спи. Договорились?

Г о л о с. Договорились.

Г а й д а р (прикрыв дверь). Сочиняю я, значит, ничего… Кричу только очень… (Улыбаясь.) Кричать не надо… (Задумчиво.) Кричать не надо… (Вдруг.) «…Тише, Женя! Кричать не надо! Никто тебя не тронет. Я — Тимур!» (Пишет.)

Звонок у входной двери. Гайдар выходит и возвращается с  К а р т а ш е в ы м.

К а р т а ш е в. Здравствуйте, Аркадий Петрович! Я не вовремя?

Г а й д а р. Ну что вы, Виктор Григорьевич. Раздевайтесь.

К а р т а ш е в. Спасибо. Я ненадолго… Аркадий Петрович, мне необходимо с вами серьезно поговорить.

Г а й д а р. Опять?

К а р т а ш е в. Да, опять! Так больше продолжаться не может.

Г а й д а р. Совершенно верно, Виктор Григорьевич. И я буду рад, если вы поняли, что я прав.

К а р т а ш е в. Нет, Аркадий Петрович, не понял. Больше того! Я убежден, что вы совершаете преступление.

Г а й д а р. Преступление?

К а р т а ш е в. Да. Я — учитель… и, говорят, неплохой учитель. Всю свою сознательную жизнь я воспитываю детей. Хочу, чтобы они выросли хорошими врачами, преподавателями, инженерами… А кого хотите сделать из них вы? Солдат? К чему эти военные игры, походы, какие-то таинственные сигналы, задания? Я пробовал говорить с Ириной Сергеевной, с директором школы, я обращался, наконец, в комсомольскую организацию, но меня не хотят понять! Пытаются уговорить, что эта солдатчина кому-то нужна!

Г а й д а р. Солдатчина? Послушайте, Виктор Григорьевич, для меня нет дороже слова, чем слово — солдат. По-вашему, солдат — это налево, направо, смирно, в атаку марш, а для меня в этом слове все: честность, отвага, любовь к Родине! Я тоже хочу, чтоб наши ребята выросли умелыми, знающими людьми. Чтобы строили своими руками счастье нашей чудесной земли. Чтобы никогда в жизни не слышали страшное слово: война. Но откройте глаза, Виктор Григорьевич! Посмотрите, что делается в мире! Неужели вы думаете, что у нас нет врагов, что нам никто не завидует?

К а р т а ш е в. Вы преувеличиваете, Аркадий Петрович. Если война и будет, то мы достаточно сильны, чтобы обойтись без подростков!

Г а й д а р. И вы хотите, чтобы они встретили ее беспомощными, как слепые котята?

К а р т а ш е в. Я хочу только одного: чтобы вы оставили в покое моих учеников. Вы — писатель! Пишите ваши книги. Поверьте мне, что вы ошибаетесь!

Г а й д а р. Нет, Виктор Григорьевич, я не ошибаюсь.

К а р т а ш е в. Значит, эти ваши затеи будут продолжаться?

Г а й д а р. Да. Поймите, Виктор Григорьевич…

К а р т а ш е в. Не понимаю! И предупреждаю вас, Аркадий Петрович, Что я буду жаловаться.

Г а й д а р. Жаловаться? На что? Неужели вам непонятно, что я… (Внезапно останавливается. Медленно опускается на стул, крепко сжав рукой правую часть головы.)

К а р т а ш е в. Аркадий Петрович, что с вами? Вам плохо?

Г а й д а р. Уйдите, Виктор Григорьевич…

К а р т а ш е в. Вот вода… выпейте…

Г а й д а р (не поднимая головы). Я прошу вас… уйдите.

Карташев осторожно выходит. Звонок телефона. Гайдар неподвижно сидит у стола. Телефон звонит опять. Гайдар тяжело поднимается, берет трубку.

(Глухо.) Да… да, я. Здравствуйте, Иван Степанович. Вас так же!.. Что? Нет, ничего… Здоров. Спасибо, Иван Степанович. До свиданья! (Вешает трубку. Некоторое время стоит неподвижно, потом идет к письменному столу. Пишет.)

Звонок у входной двери. Гайдар выходит. Слышен мужской голос: «Простите, могу я видеть писателя Гайдара?» — и ответ: «Это я. Заходите». В комнату входит невысокий полный  Ч е л о в е к  с  у с а м и. В руках у него что-то похожее на небольшой ящик, завернутый в газету.

Ч е л о в е к  с  у с а м и. Разрешите снять пальто?

Г а й д а р. Пожалуйста.

Ч е л о в е к  с  у с а м и. Не узнаете?

Г а й д а р. Простите, нет…

Ч е л о в е к  с  у с а м и. Ай-ай, как не стыдно! Пинь… пинь… тара-рах… тиу!..

Г а й д а р. Штукин! Тимка?

Ш т у к и н. Тимофей Ильич! Ну, здравствуй, что ли! С наступающим тебя!

Г а й д а р. Спасибо, Тима, спасибо, дорогой! Тимка Штукин! Подумать только… С усами, толстый!

Ш т у к и н. Да и ты, брат, не худой!

Г а й д а р. Как же ты меня разыскал?

Ш т у к и н. Биографию твою у дочки в книге вычитал. Она все твердит: Гайдар да Гайдар! Дай, думаю, почитаю, что еще за Гайдар! А это, оказывается, ты и есть!

Г а й д а р. Я самый… А у тебя уже дочка?

Ш т у к и н. А как же, пинь-пинь… тара-рах! Двенадцать лет!

Г а й д а р. С ума сойти можно! Да садись ты! Что стоишь столбом?

Ш т у к и н. Подожди минуточку… Тут для тебя еще один сюрприз приготовлен! (Открывает дверь.) Заходите, товарищ!

В комнату входит  Ч е л о в е к  в  о ч к а х  и  м я г к о й  ф е т р о в о й  ш л я п е.

Ч е л о в е к  в  о ч к а х. Здравствуй, Аркадий! Это самое… с Новым годом!

Г а й д а р. Семка?!

О л ь ш е в с к и й (раскланиваясь). Семен Ефимович Ольшевский, будем… это самое, знакомы!

Г а й д а р. Ну, други… Ну, я вам скажу… это встреча!.. Садитесь, земляки! Садитесь, одноклассники! Вино пить будем!

О л ь ш е в с к и й. С удовольствием.

Ш т у к и н. Разрешите преподнести по случаю торжественной встречи! (Разворачивает газету. Под ней клетка с птичкой.)

Г а й д а р. Птичник! Сам поймал?

Ш т у к и н. Где уж! Живот мешает!

Смеются.

Г а й д а р (разливая вино). За встречу! Рассказывайте, друзья… Ты где, Тима?

Ш т у к и н. На Урале директор завода. Сталь лью…

Г а й д а р. Ого! Молодец, Тимофей Ильич! Твое здоровье! А ты, Сема?

О л ь ш е в с к и й. В Киеве. Скромный научный работник. Пишу диссертацию и преподаю в институте.

Г а й д а р. Немецкий?

О л ь ш е в с к и й. Что ты! Историю…

Г а й д а р. А я думал — немецкий. Помнишь? Ду хаст… эр хаст.

О л ь ш е в с к и й. А как же! Вир… это самое…

Ш т у к и н. Хастус!

Смеются.

Г а й д а р. Где же вы встретились?

О л ь ш е в с к и й. В гостинице. Поднимаюсь по лестнице, смотрю, идет толстый солидный человек с усами и дроздом разливается.

Г а й д а р. А у меня сейчас Карташев был.

Ш т у к и н. Карташев? Разве он в Москве?

Г а й д а р. В Москве. В этом же доме живет. Учитель.

О л ь ш е в с к и й. Чудеса!

Ш т у к и н. Какой он теперь, интересно?

Г а й д а р. Все такой же… А ты в командировку?

Ш т у к и н. В наркомат вызвали. Завод перестраивать будем. Сам знаешь, что на земле творится.

Г а й д а р (задумчиво). Да… на земле тревожно.

Молчат.

О л ь ш е в с к и й. Ну, а ты? Над чем сейчас работаешь?

Г а й д а р. Кончаю новую повесть.

Ш т у к и н. О чем?

Г а й д а р. Так сразу и не скажешь. Проснусь ночью во время грозы, и чудится мне, что не гром гремит, не молния сверкает в темном небе, а грохочут вдали тяжелые орудия и вспыхивают огни ракет… И хочется мне встать и крикнуть всем нашим замечательным мальчишкам и девчонкам: «Будьте готовы к борьбе! Сумейте в грозный час помочь нашей Красной Армии! А я, старый солдат, попробую научить вас, как это сделать!»… (Помолчав.) Вот и пишу об одном славном мальчугане Тимуре и его боевой команде…

О л ь ш е в с к и й. О команде?

Г а й д а р. Да… Представляете, други, ушел на войну солдат… Дома осталась мать-старуха, дочурка маленькая… А хлопот-забот по дому — не управиться! И дрова сложить, и огород прополоть, и с девчонкой понянчиться!.. Как тут быть?.. Но происходят удивительные вещи! Просыпается утром старушка, выходит во двор, — батюшки, дрова сложены! Идет в огород, — матушки, огород прополот!.. Возвращается домой, — ничего не понимает: на столе цветы стоят, у девчонки в руках игрушка новая! Есть такой мальчуган Тимур, есть его боевая команда. Спите спокойно, люди! Воюйте на фронте, бойцы, и не волнуйтесь за своих родных! У них есть защитники, есть кому помочь и позаботиться о ваших детях и матерях…

Ш т у к и н (после паузы). Налей, Аркадий… (Вставая.) За твоего Тимура!

Г а й д а р. Спасибо… Только за какого? У меня их двое: один — в книге, а другой — живой… (Подходит к двери во вторую комнату. Распахивает ее.) Вот, спит…

Ш т у к и н. Сын?

Г а й д а р. Сын.

За окном гудок автомобиля.

Ш т у к и н. Это за мной. Надо ехать.

Г а й д а р (разливая вино). По последнему… У меня сегодня необыкновенный день! Встретился с вами, через час Новый год и еще… очень для меня дорогое, — меня опять берут на военный учет!

Встают. Поднимают бокалы. За окном настойчивый гудок автомобиля.

Т е м н о т а.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Перрон вокзала Москва-Товарная… Слышатся гудки паровозов, далекая песня. Голос по радио: «…в течение двадцать восьмого августа шли упорные бои с противником на всех фронтах. После ожесточенных боев нашими войсками оставлен город Днепропетровск…» На перрон выходят  С у х а р е в  и  Г а й д а р.

С у х а р е в. Не проси, Аркадий. В часть я тебя не возьму. Военные корреспонденты тоже на войне нужны! Знаешь, небось не маленький…

Г а й д а р. Знаю, Иван Степанович. Но я хочу воевать сам, а не писать о том, как другие воюют!

С у х а р е в. Ты это врачам скажи. Они тебя в действующую не пускают!

Г а й д а р. Да что врачи! Выдумали все. Никаких у меня болезней нет!

С у х а р е в. Ну, я-то знаю… Успеешь навоеваться, Аркадий. В этой войне всем дела хватит!

Г а й д а р. Да, война будет тяжелой. Как-то мои мальчишки?..

С у х а р е в. Думаешь, не выдержат?

Г а й д а р. Нет, Иван Степанович, выдержат! Трудно придется, но выдержат!

С у х а р е в. Ну вот и я так думаю. Школа у них подходящая! У тебя когда отправка?

Г а й д а р. В шестнадцать тридцать.

С у х а р е в (взглянув на часы). Что ж так рано приехал?

Г а й д а р. Ребята сегодня отправляются… А отсюда ли и когда — узнать не удалось.

С у х а р е в. Военная тайна. Позвонил бы, может быть и узнали…

Г а й д а р. Поздно догадался, вы уже на вокзал выехали… Прямо в действующую ребята махнут!

С у х а р е в. Завидуешь?

Г а й д а р. Завидую.

С у х а р е в. И мне завидуешь?

Г а й д а р. И вам завидую, товарищ член Военного Совета!

С у х а р е в. Завидуйте, товарищ военный корреспондент! Это зависть хорошая. Письма писать будешь?

Г а й д а р. Буду, Иван Степанович.

С у х а р е в. Смотри…

К Сухареву подбегает молодой  л е й т е н а н т.

Л е й т е н а н т. Товарищ член Военного Совета, разрешите доложить?

С у х а р е в. Докладывайте.

Л е й т е н а н т. Погрузка окончена, через десять минут отправление.

С у х а р е в. Хорошо. Можете идти.

Лейтенант козыряет, быстро уходит.

Пойдем, Аркадий, проводишь до вагона. Может, своих ребят там встретишь.

Уходят.

Песня приближается. Вот она звучит совсем громко, слышна команда: «Стой!» — и песня обрывается. Голос: «Вольно! Можно разойтись!» На перрон выходят  П а в л и к  и  Х о з е. Они в красноармейской форме, с винтовками за плечами.

Х о з е. У нас только полчаса времени. Вдруг она не успеет, Павлик?

П а в л и к. Успеет, Хозе. Не волнуйся.

Х о з е. Я не волнуюсь. А если она на другом вокзале?

П а в л и к. Что она тебе сказала?

Х о з е. Сказала, что их поезд стоит на Товарной.

П а в л и к. Значит, здесь. Посидим подождем.

Х о з е. Посидим. (Садятся.) А может быть, пойдем поищем?

П а в л и к. Ну, пойдем, пойдем. Чего не сделаешь для друга. (Напевая.) «И если друг в беде, то выручим мы друга, порукою тому…»

Х о з е. Отвага! Дружба! Честь!..

Г а й д а р, который в это время появился на перроне, быстро поворачивается.

Г а й д а р. Отвага! Дружба!

П а в л и к. Честь! Победа! Аркадий Петрович!

Г а й д а р. Павлик! Хозе! Мальчишки мои дорогие! Здравствуйте!

Хозе и Павлик вытягиваются, прикладывают ладони к пилоткам.

Х о з е, П а в л и к. Здравствуйте, товарищ полковник!

Г а й д а р. Уже не мальчишки. Солдаты! Два старых солдата и храбрая санитарка. Где же она?

П а в л и к. Должна прийти, Аркадий Петрович! Она ведь тоже…

Х о з е. Вот она! (Кричит.) Наташа! Сюда!

Вбегает запыхавшаяся  Н а т а ш а. Она тоже в военной форме, через плечо надета сумка с красным крестом.

Н а т а ш а. Думала, не успею… Еле-еле отпросилась!

Г а й д а р. Здравствуй, Наташа!

Н а т а ш а. Ой, Аркадий Петрович! А я вас не узнала сразу. Думала, кто это стоит? Здравствуйте! Как я рада, что вас вижу!

Г а й д а р. И я рад, Наташа… Ну-ка, покажись! Самая настоящая, храбрая санитарка!

Н а т а ш а. Медсестра. А храбрая ли — еще не знаю.

Г а й д а р. Как не знаешь? А кто первый взобрался на скалу Отважных? Кому доверили зажечь костер в ущелье Больших Огней? Должна быть храброй!

Н а т а ш а. Постараюсь. (Задумчиво.) Скала Отважных… Ущелье Больших Огней… Помните, Аркадий Петрович? (Негромко поет.)

Пусть ветер бьет в лицо, бушует злая вьюга,

Пусть на твоем пути лихих преград не счесть…

Г а й д а р. Помню, Наташа. Все помню! Ничего, мы еще увидим наши горы, соберемся на острове Настоящей Дружбы, споем песни у костра в ущелье Больших Огней…

Х о з е. Конечно, споем! Правда, Наташа?

Н а т а ш а (тихо). Обязательно, Хозе.

Г а й д а р. Все будет, друзья! Все, что не успели теперь, доделаем после победы. И все ваши мечты сбудутся! Павлик будет замечательным конструктором самолетов, Хозе умчится на этом чудесном сверхскоростном самолете в голубое небо, а Наташа станет самым знаменитым капитаном дальнего плаванья! Куда, други?

П а в л и к. Военная тайна.

Г а й д а р. Не скажешь?

П а в л и к. Нет!

Г а й д а р (улыбаясь). «Сделайте же, буржуины, этому скрытному Мальчишу-Кибальчишу самую страшную муку, какая только есть на свете, и выпытайте от него военную тайну».

П а в л и к. «Нет, начальник наш Главный Буржуин. Бледный стоял он, но гордый и не сказал он нам военной тайны, потому что такое уж у него твердое слово!..»

Смеются.

Г а й д а р. А все-таки?..

П а в л и к (серьезно). Не знаю, Аркадий Петрович. Куда пошлют, там и будем воевать.

Г а й д а р. Правильно! (Взглянув на Наташу и Хозе, которые стоят чуть в стороне, взявшись за руки.) Знаешь, Павлик, мне что-то мороженого захотелось, сбегаем?

П а в л и к (понимающе). Конечно, Аркадий Петрович, у нас еще десять минут в запасе.

Уходят.

Н а т а ш а. Как ты думаешь, они нарочно ушли?

Х о з е. Не знаю… Наташа!

Н а т а ш а. Что?

Х о з е. Я напишу твоим родным и спрошу твой адрес. Ты ведь пришлешь номер полевой почты? Можно?

Н а т а ш а. Хорошо…

Х о з е. А ты будешь мне отвечать?

Н а т а ш а. Зачем ты спрашиваешь? Ты ведь знаешь…

Х о з е. Что?

Н а т а ш а. Ничего… Смотри, у тебя подворотничок отрывается.

Х о з е (помолчав). Вот как все получилось. Я думал, мы вместе будем, а ты где-то на санитарном поезде…

Н а т а ш а. Ничего, Хозе… Я буду писать тебе, и потом мы можем встретиться… там, на фронте. Вот было бы хорошо! Правда? Хозе. Да…

Входят  Г а й д а р  и  П а в л и к.

П а в л и к. Прошу! Ешьте скорее, а то растает.

Н а т а ш а. Спасибо.

Г а й д а р. А почему так грустно? Уговора унывать не было.

Н а т а ш а (отвернувшись). Это я так… на секундочку. Аркадий Петрович, а вас Виктор Григорьевич искал.

Г а й д а р. Когда?

Н а т а ш а. И вчера, и позавчера. Все эти дни. Дома вас застать не мог.

Г а й д а р. Дома меня сейчас застать трудно.

Н а т а ш а. Какой-то он не такой стал…

Г а й д а р. А какой?

Н а т а ш а. Не знаю… Задумчивый какой-то.

П а в л и к. Верно. Он все со мной поговорить о чем-то важном хочет. Начнет и замолчит. Так и не сказал. Не знаю, что это с ним?

Г а й д а р. Один ведь остается. Тяжело ему…

Н а т а ш а. Вот он! (Кричит.) Виктор Григорьевич!

Появляется запыхавшийся  К а р т а ш е в. Он в штатском, но с противогазом через плечо.

К а р т а ш е в. Наконец-то! Все вокзалы обегал! Здравствуйте, Аркадий Петрович!

Г а й д а р. Здравствуйте, Виктор Григорьевич!

К а р т а ш е в (протягивая Павлику сверток). Вот, Павлик, возьми. Тут сладкие пирожки и носки шерстяные.

П а в л и к. Зачем же мне носки, дядя Витя?

К а р т а ш е в. Как зачем? На ноги. Скоро дожди, сырость.

П а в л и к. Что вы, дядя Витя! Не надо, я не возьму…

К а р т а ш е в (растерянно). Очень хорошие носки! Теплые… И пирожки… Как же так?

Г а й д а р. Возьми, Павлик.

Павлик смотрит на Гайдара. Берет сверток.

П а в л и к. Спасибо, дядя Витя.

К а р т а ш е в. Пожалуйста, Павлик. На здоровье! (Помолчав.) Аркадий Петрович, вы тоже на фронт?

Г а й д а р. Корреспондентом, Виктор Григорьевич; В действующую врачи не пускают.

К а р т а ш е в. Вот и меня! Сердце… Был вчера в военкомате, — разговаривать не стали. Обидно! Хотя, конечно, вояка из меня неважный, но все-таки! Обидно! (После паузы.) Аркадий Петрович, мне бы хотелось сказать вам несколько слов.

Г а й д а р. Пожалуйста, Виктор Григорьевич… Пройдемся.

К а р т а ш е в. Да, да… Идемте!

Отходят в сторону.

Мне немножко трудно… так сразу… Все это обрушилось так внезапно… Этот противогаз, бомбежки, мой Павлик в военной форме…

Г а й д а р (негромко). Внезапно, Виктор Григорьевич?

К а р т а ш е в. Внезапно для меня! Вы думали об этом, а я… (После паузы.) Аркадий Петрович, я хочу вас поблагодарить… искренне… от всего сердца!..

Г а й д а р. За что, Виктор Григорьевич?

К а р т а ш е в. За них! За Павлика, за Наташу, за Хозе. За всех моих и ваших учеников. Вы были правы, Аркадий Петрович! К сожалению, я слишком поздно это понял… (Помолчав.) Аркадий Петрович, у меня к вам большая просьба.

Г а й д а р. Слушаю вас, Виктор Григорьевич.

К а р т а ш е в. Я знаю, у вас большие связи среди высшего командного состава. Очень вас прошу, сделайте так, чтобы меня отправили на фронт. В любую часть, на любой участок! Солдатом, санитаром, сапером — все равно!

Г а й д а р. Не могу, Виктор Григорьевич.

К а р т а ш е в. Аркадий Петрович, я — русский человек! Я люблю свою Родину… Я не могу быть сейчас в стороне, свидетелем… Поверьте мне!

Г а й д а р. Верю, Виктор Григорьевич! Но вы — учитель. Опытный, хороший учитель. Вам растить и воспитывать будущих солдат! Это очень большое и нужное дело.

К а р т а ш е в. И вы доверяете его мне?

Г а й д а р. Доверяю, Виктор Григорьевич.

К а р т а ш е в. Спасибо! Я сделаю все… Я…

Слышна команда: «Становись»!

Г а й д а р. Это нашим.

К а р т а ш е в. Как, уже? (Бежит к Павлику.)

П а в л и к. До свиданья, дядя Витя! До свиданья, Аркадий Петрович! Наташа, до свиданья!

Х о з е. До встречи!

Г а й д а р. До встречи после победы! Дайте и я вас расцелую! Иногда целуются и солдаты.

Павлик и Хозе убегают. Карташев бежит за ними. На перроне строятся бойцы.

К о м а н д и р. По порядку номеров рассчитайсь!

За кулисами перекличка голосов. Счет доходит до Павлика, который замыкает шеренгу.

П а в л и к (звонко). Двадцать седьмой неполный!

К о м а н д и р. Отставить! Кто счет путает? Замыкающий двадцать шестой полный! По порядку номеров рассчитайсь!

Перекличка повторяется.

П а в л и к (растерянно). Двадцать седьмой неполный…

К о м а н д и р. Отставить! В чем дело? (Вынимает из полевой сумки список.) По списку двадцать шесть! Кто счет путает, я спрашиваю?

Х о з е. Разрешите сказать. Никто не путает. Тут еще один человек объявился. Вот стоит! (Указывает на стоящего белобрысого паренька.)

К о м а н д и р. Ты откуда взялся? Документы!

Гайдар тихо смеется.

Н а т а ш а. Что вы, Аркадий Петрович?

Г а й д а р. Ничего, Наташа. Это я так…

К о м а н д и р (проверив документы). В порядке. Смирно! По вагонам шагом марш!..

Правофланговые за кулисами запевают, все подхватывают:

Уходили, расставаясь,

Покидая тихий край.

«Ты мне что-нибудь, родная,

На прощанье пожелай…»

Н а т а ш а. И мне пора… Через десять минут отправление.

Г а й д а р (взглянув на часы). А у меня через двадцать… До свиданья, Наташа… До встречи в ущелье Больших Огней!

Н а т а ш а. До встречи, Аркадий Петрович! (Убегает.)

Г а й д а р (вслед). Удачи тебе, Наташа!

Г о л о с  Н а т а ш и. Спасибо! Пишите!

Г а й д а р. Куда?

Г о л о с  Н а т а ш и. Не знаю!

Протяжный гудок паровоза, затихающая песня:

«Но куда же напишу я?

Как я твой узнаю путь?» —

«Все равно, — сказал он тихо, —

Напиши куда-нибудь…»

Т е м н о т а.

КАРТИНА ДЕСЯТАЯ

Землянка в партизанском стане. У стола, накинув на плечи ватник, сидит девушка-радистка и при свете фонаря налаживает что-то в приемнике. Вот она поднимает голову, прислушивается. В землянку входит  А н д р е й к а — молодой партизан в ватнике, с автоматом на груди и гранатами у пояса.

А н д р е й к а. Радистам привет!

Г а л я. Ой, Андрейка! Наконец-то! А где Аркадий Петрович?

А н д р е й к а. К командиру пошел.

Г а л я. Так командира нет! Он с начальством по землянкам ходит.

А н д р е й к а. С каким начальством?

Г а л я. Из штаба армии прилетел… Большой, наверно, начальник! Знаков различия не видно: в пальто он кожаном. Но по всему видать — большой. Сам серьезный такой, а глаза смеются.

А н д р е й к а. Так уж и смеются? У тебя, Галя, только и есть, что смех на уме!

Г а л я. Да ей-богу же, смеются! Ну, может, не смеются, а улыбаются, это точно. Я же видела. Он со мной минут десять разговаривал.

А н д р е й к а. План наступления обсуждали?

Г а л я. Да ну тебя! Про Аркадия Петровича спрашивал!

А н д р е й к а. Про Аркадия Петровича?

Г а л я. Ага! Здоров ли, спрашивает, полковник Гайдар? Как он к вам попал да когда?..

А н д р е й к а. Ишь ты… Интересуется, значит?

Г а л я. Интересуется.

А н д р е й к а. Немудрено! Нашего Аркадия Петровича, может, еще и не такие начальники знают!

Г а л я. А все-таки приятно. Вот бы мне так! Прилетает с Большой земли командующий или член Военного Совета и спрашивает у Горелова нашего: «Скажите, товарищ командир отряда, есть ли у вас партизанка Галина Тарасовна Петренко?» — «Как же, товарищ командующий, есть! Наша радистка!» — «Ну, как ее здоровье? Как она себя чувствует?»

А н д р е й к а. Ничего, товарищ командующий, сегодня котелок каши изволила выкушать!

Г а л я. Опять ты, Андрейка! И почему с тобой серьезно поговорить никогда нельзя?

А н д р е й к а. А ты не обижайся. С шуткой оно как-то воевать веселей! Вот мы сегодня с Аркадием Петровичем у дороги под дождем лежим и шутим, что на мокрых кур похожи, а курицами-то мы не оказались! Язычка-то приволокли!..

Г а л я. Ну да?! Вот молодцы!

А н д р е й к а. Офицера! Аркадий Петрович как резанет по машине из пулемета! Солдаты — кто полег, кто врассыпную, а офицер прямо в нашу сторону бежит! Ну, мы его, голубчика, и скрутили! Здорово Аркадий Петрович из пулемета бьет! Писатель, а пулеметчика такого поискать!

Г а л я. Я, когда в десятилетке училась, книжки его читала. Все думала, посмотреть бы, какой он! А тут в одном отряде воюем, каждый день встречаемся — и ничего. Как будто так и надо!

А н д р е й к а. Веселой души человек! И храбрость-то у него какая-то веселая. И чего ты смотришь, Галя? Был бы я дивчиной, влюбился бы, ей-богу!

Г а л я. Андрейка! Ну, держись! Сейчас я тебе покажу! (Гонится за Андрейкой по землянке.)

А н д р е й к а. Сдаюсь!

Входит  Г а й д а р. Он тоже в ватнике. У пояса — пистолет, через плечо — ремень неизменной полевой сумки.

Г а й д а р. Противник бежит! Давай, Галя, наступай на пятки.

Г а л я. Здравствуйте, Аркадий Петрович!

Г а й д а р. Здравствуй, Галочка! Сводку приняла?

Г а л я. Нет, Аркадий Петрович. Лампы перегорели. Только что наладила.

Г а й д а р. Ну, вечерние известия поймаем. Что нового?

Г а л я. С Большой земли начальник прилетел.

А н д р е й к а. Вас спрашивал.

Г а й д а р. Меня?

Г а л я. Ага! Так прямо и говорит: где тут у вас полковник Гайдар? Он с Гореловым по землянкам ходит, с ребятами разговаривает.

Г а й д а р. Интересно, кто бы это? Пойду…

Направляется к дверям и сталкивается с входящим в землянку  С у х а р е в ы м.

Смирно!

С у х а р е в. Вольно! Здравствуй, полковник! Ну, что ты как столб стоишь? Не узнал?

Г а й д а р. Иван Степанович!.. Здравствуйте, товарищ член Военного Совета!

С у х а р е в. Я же «вольно» скомандовал, что же ты по всей форме обращаешься?

Г а й д а р. Как положено, товарищ член Военного Совета.

С у х а р е в. Ой, хитришь, Аркадий! Чувствуешь, наверно, что разнос тебе будет, вот и дисциплину свою показываешь. Так, что ли?

Г а й д а р. Точно, Иван Степанович! Психолог из вас великолепный!

С у х а р е в. Не подлизывайся! (Гале.) Тебя как зовут, радист?

Г а л я. Петренко, Галина Тарасовна, товарищ член Военного Совета!

С у х а р е в. Ишь ты! Ну вот что, Галина… Дождь прошел, звезд на небе тьма-тьмущая! Забери с собой этого молодого орла… (Андрейке.) Тебя как величать?

А н д р е й к а. Андрей Хвыля, товарищ член Военного Совета.

С у х а р е в. Так вот. Забирай этого самого Хвылю и идите погуляйте, что ли, а мы тут с полковником потолкуем.

Г а л я. Есть идти погулять, товарищ член Военного Совета!

Галя и Андрейка уходят.

С у х а р е в. Ну, рассказывай.

Г а й д а р. Что рассказывать-то, Иван Степанович?

С у х а р е в. Все рассказывай! Почему к партизанам забрался? Кто тебе разрешил газету бросать? Почему родных и друзей беспокоиться заставляешь? Что ж молчишь?

Г а й д а р. Иван Степанович, так ведь я…

С у х а р е в. С армией в окружение попал?

Г а й д а р. Да.

С у х а р е в. А место в самолете тебе, как корреспонденту и писателю, предлагали?

Г а й д а р. Предлагали.

С у х а р е в. А ты?

Г а й д а р. А я не полетел…

С у х а р е в. Почему? Геройство свое показываешь?

Г а й д а р. Какое же геройство, Иван Степанович! Все воюют, а я что… Хуже других, что ли?

С у х а р е в. Ты мне на всех не кивай. И не прикидывайся: отлично все понимаешь, не маленький. В общем, разговаривать мне с тобой долго некогда. Собирайся, полетишь со мной!

Г а й д а р. Не полечу, Иван Степанович.

С у х а р е в. Что?!

Г а й д а р. Не полечу. Не могу я сейчас лететь!

С у х а р е в. Это почему же?

Г а й д а р. Не могу! Было бы на фронте полегче — полетел бы. Не могу я сидеть в тылу, когда моя земля кровью обливается! Иван Степанович, даю честное слово большевика: как начнется наступление — вернусь в газету! А сейчас не могу! Что хотите со мной делайте — не полечу!

С у х а р е в. Так…

Входит  А н д р е й к а.

А н д р е й к а. Товарищ член Военного Совета, разрешите обратиться?

С у х а р е в. Обращайтесь.

А н д р е й к а. Командир приказал передать, что пилот просит вылетать. Туман сильный надвигается.

С у х а р е в. Хорошо. Передайте, что сейчас буду.

А н д р е й к а. Разрешите идти?

С у х а р е в. Идите.

Андрейка выходит.

Значит, не полетишь?

Г а й д а р. Не полечу, Иван Степанович.

С у х а р е в. Что родным передать?

Г а й д а р. Передайте, что жив, здоров… что скучаю очень. Сына поцелуйте…

С у х а р е в. Хорошо. (У дверей.) До свиданья!

Г а й д а р. До свиданья, Иван Степанович! Вы не сердитесь.

С у х а р е в. Нужен ты мне, еще сердиться… Да иди ты сюда!.. Что ты там встал как статуя? Давай руку!

Г а й д а р. Иван Степанович!..

С у х а р е в. Ну что Иван Степанович? Иван Степанович из-за тебя теперь неделю спать не сможет! И в кого ты такой безрассудный уродился?

Г а й д а р. В вас, Иван Степанович! Честное слово, в вас!

С у х а р е в. Не ври, я — человек солидный! Слушай, Аркадий… я не умею всякие такие слова говорить, но прошу тебя… Ты не очень, понимаешь?.. Не того… Не зарывайся… Если что случится, то я… Ну, в общем, чего там… Будь здоров! Не надо, не провожай! (Быстро выходит.)

Г а й д а р. Иван Степанович! (Бежит за Сухаревым. В дверях останавливается, смотрит вслед ушедшему, потом медленно идет к столу. Садится.)

Входят  Г а л я  и  А н д р е й к а.

Г а л я. Аркадий Петрович, что это с членом Военного Совета?

Г а й д а р. А что?

Г а л я. Да он идет, бормочет что-то и лицо от всех отворачивает. Рассердился он на вас здорово, да?

Г а й д а р. Наверно, рассердился, Галя.

Г а л я. За что же?

Г а й д а р. Он мне на Большую землю лететь приказывал, а я не послушал…

А н д р е й к а. Зря! Дома бы побыли, с родными повидались.

Г а й д а р. Дома я, Андрейка, после войны побуду. И вас в гости позову. Посидим, поговорим, отряд наш вспомним… (Негромко поет.)

Вспомним, как, бывало, песни пели мы,

Сидя у походного костра…

Г а л я, А н д р е й к а.

Как ночами мерзли под шинелями,

Чтобы в жаркий бой идти с утра…

Слышен гул самолета.

А н д р е й к а. Полетели!..

Г а л я. До самой Москвы! Посмотреть бы хоть одним глазочком, какая она… Все собиралась съездить, да война помешала. Красивая, наверно…

Г а й д а р (негромко). Красивая, Галя… Очень красивая! Сейчас осень. Моросит дождь… В мокром асфальте отражаются огни затемненных фар… И мой, уже совсем взрослый, сын Тимур, уходя по утрам в школу, наверно, долго стучит в прихожей ногами, забивая их в тесные галоши… (Помолчав.) Настрой приемник, Галя: сводка сейчас…

Слышатся позывные Москвы. Голос диктора: «Внимание! Говорит Москва!»

Т е м н о т а.

КАРТИНА ОДИННАДЦАТАЯ

Полотно железной дороги. Верстовой столб с надписью: «Канев — Золотоноша». За высокой насыпью, покрытой сухими желтыми листьями, чернеют голые ветки одинокого дерева. Слышен отдаленный лай собак. Из-за насыпи показывается голова в кожаном шлеме, потом и сам человек в синем комбинезоне с автоматом в руках. Это  П а в л и к. Он оглядывается по сторонам и бережно втаскивает на насыпь раненого  Х о з е. Лай приближается.

П а в л и к. Осторожнее ногу, Хозе… Сейчас спустимся… Вот так… Ну, теперь они нас живыми не возьмут!

Х о з е. Павлик, уходи! Оставь мне запасной диск и уходи! Слышишь?

П а в л и к. Никуда я не пойду!

Х о з е. Нет, пойдешь!

П а в л и к. Замолчи! Их там человек двенадцать, не больше… Отобьемся!

Х о з е. Их больше, Павлик… Зачем ты говоришь неправду!

П а в л и к. Ну, пускай больше… Все равно отобьемся! А нет — так умрем вместе!

Х о з е. Незачем! Уходи, Павлик…

П а в л и к. Если ты еще раз скажешь это, я тебя ударю. Честное слово!

Лай удаляется.

Слышишь, Хозе! Собаки сбились со следа!

Х о з е. Найдут…

П а в л и к. Не найдут! Ползем в тот лесок! Ну, обхвати меня рукой… Так… Поехали!

Ползут в сторону насыпи, но через несколько секунд останавливаются.

А, черт!

Х о з е. Видел?

П а в л и к. Видел… Неужели обошли? Приготовь гранаты! Почему же их только двое?

Х о з е. Сейчас остальные подойдут!

П а в л и к. Стрелять по моей команде!

Х о з е. Есть!

П а в л и к. Ну, идите, идите… Готов, Хозе?

Х о з е. Готов.

П а в л и к. Еще секундочку… Подожди, Хозе! Это, кажется, наши! Видишь, в ватниках?

Х о з е. Это еще ничего не значит.

П а в л и к. Сейчас проверим… (Кричит.) Стой! Руки вверх!

Х о з е. Залегли…

П а в л и к. Зря окликнул… Сюда ползут! Двое на двое! Ну, посмотрим, кто кого! Бери левого, Хозе…

Х о з е. Есть!

П а в л и к. Так. (Вдруг.) Не стреляй, Хозе! Звездочка на шапке! Видишь, вон у правого…

Х о з е. Вижу! Неужели наши?

П а в л и к. Остановились… Что же делать? Руки поднимать не будем?

Х о з е, Ни за что!

П а в л и к. Как же им дать знать, что мы свои? Споем, Хозе!

Х о з е. Что?

П а в л и к. Споем! Они поймут.

Х о з е. Давай!

П а в л и к. Нашу! (Негромко запевает. Хозе подхватывает.)

Пусть ветер бьет в лицо, бушует злая вьюга,

Пусть на твоем пути лихих преград не счесть,

Иди вперед смелей…

Бежит сюда! Второй за ним! Приготовь гранату на всякий случай… Ой, Хозе! Что это? Брось гранату! Ура!!

Х о з е. Что с тобой? Павлик. Смотри!

Вбегает  Г а й д а р, за ним  А н д р е й к а.

Г а й д а р. Кто пел?

П а в л и к. Мы, Аркадий Петрович!

Х о з е. Это мы!

Г а й д а р. Павлик? Хозе? Мальчишки мои!.. Это что же такое? Как же это?.. Мы же вас чуть не подстрелили!

П а в л и к. Нет, это мы вас чуть не подстрелили!

Г а й д а р. Ах вы мои дорогие! Как же вы здесь?

П а в л и к. Десантники! Нас к партизанам сбросили! А вы как, Аркадий Петрович?

Г а й д а р. Так я и есть партизан! Вас ко мне сбросили! К нам!..

Х о з е. Как к вам? Вы же корреспондентом были?

Г а й д а р. Был, Хозе, был, дорогой! А теперь партизан.

П а в л и к. Ничего не понимаю!

Г а й д а р. И понимать нечего, Павлик. Все просто. Попал в окружение с армией. Кто через фронт пробивался, кто к партизанам ушел. Ясно? Ну, пойдемте, родные! Мы из разведки возвращаемся. Пойдемте в отряд. Там потолкуем. Вставай, Хозе!

Х о з е. Сейчас. (Подымается с трудом.)

Г а й д а р. Что с тобой?

Х о з е. Ранен… немного.

П а в л и к. Нас обнаружили при спуске. Еле отбились! С собаками гнались!

Г а й д а р. Так это за вами погоня была?

П а в л и к. За нами.

Г а й д а р. Так… Мы тебя снесем, Хозе. Давай, Андрейка!

П а в л и к. Что вы, Аркадий Петрович! Я его сам!

Г а й д а р. С тебя хватит! Пошли!

Отдаленный лай собак.

П а в л и к. Слышите?

Г а й д а р. Слышу.

П а в л и к. Опять на след напали!

Лай приближается.

А н д р е й к а. Вот гонят!

Г а й д а р. Скорей, други! Через насыпь махнем и оврагами! Вперед!

Лай громче.

Г а й д а р. Андрейка, на насыпь! Посмотри!

А н д р е й к а. Есть! (Лезет на насыпь и тут же скатывается вниз.) Рядом!

Г а й д а р. Назад!

Бегут. Пулеметная очередь.

Ложись!.. Засада! Пулемет в леске…

Громкий лай собак. Над насыпью показывается фигура немецкого солдата. Гайдар стреляет. Солдат падает. Голос: «Зих эргебен!»

Х о з е. Что это он?

Г а й д а р. Сдаваться предлагает! Ну вот что, други, лежать нам тут нечего! Назад нельзя — там пулемет. Значит, вперед!

П а в л и к, А н д р е й к а, Х о з е. Вперед!

Г а й д а р. Хозе последний! Павлик с ним!.. За мной! (Подняв автомат, взбегает на насыпь. Пулеметная очередь. Гайдар медленно оседает на землю.)

П а в л и к. Аркадий Петрович!

Г а й д а р. Вперед, друзья! За Родину!.. Вперед!.. (Падает.)

Т е м н о т а.

Музыка. Она звучит все громче и шире и из тревожно-скорбной перерастает в сильную и торжественную.

К о н е ц.

ПЕРВЫЙ ВСТРЕЧНЫЙ

Лирическая комедия в 3-х действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

В а с и л и й  М а л и н и н }

А н а т о л и й  Б о б р о в }

Ш у р а  Т и м о ф е е в а }

З и н а  К а п к о в а }

Д я д я  К о с т я — Константин Тимофеевич Шохин } — члены бригады Коммунистического труда судостроительного завода.

А л е к с е й  Л а п и н — в прошлом воспитанник исправительно-трудовой колонии.

Л е л я  Ч и с т я к о в а — бывшая его одноклассница.

Т е т я  Ф е н я — комендант заводского общежития.

С т а р у ш к а  в  п л а т к е.

О т с т а в н о й  в о е н н ы й.

Ж е н щ и н а  в  п е с т р о м  п л а т ь е.

К о с т я — ее сын.

Н ы р к о в.

П е р в ы й  п а р е н ь.

В т о р о й  п а р е н ь.

К а п и т а н  в о й с к  М В Д.

П а р е н ь  в  к у р т к е  н а  м о л н и и.

В а х т е р.

М о р с к о й  с т а р ш и н а.

С е д а я  ж е н щ и н а.

К о р р е с п о н д е н т  р а д и о.

З в у к о о п е р а т о р.

Первый встречный…

Почему бы тебе не заговорить

со мной?

Почему бы и мне не начать

разговора с тобой?

Уолт Уитмен

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Загородное шоссе. В зелени придорожной сирени высокая, старинной кладки, стена. У наглухо закрытых ворот, в нише отполированная временем скамья. По ту сторону шоссе видна линия электрички. Конец июня. Только что зашло солнце. У ворот группа людей. Присела на краешек скамьи  С т а р у ш к а  в  т е м н о м  п л а т к е, размеренно прохаживается, дымя папиросой, о т с т а в н о й  в о е н н ы й  в кителе без погон; д в а  п а р н я  в одинаковых кепках с короткими козырьками, сидя на траве, лениво перебрасываются картами. Из-за стены доносятся звуки духового оркестра.

П е р в ы й  п а р е н ь. Активистов премируют. Книжки с картинками дарят!

В т о р о й  п а р е н ь (разглядывая карты). Нам картинки ни к чему… Тузика бы… Скоро выскочат?

П е р в ы й  п а р е н ь. Шефы речугу толкнут, потом начальник колонии.

В т о р о й  п а р е н ь. Тяни себе!

Слышны аплодисменты, туш оркестра.

С т а р у ш к а. Присели бы, гражданин военный. В ногах правды нет. Сына ждете?

В о е н н ы й (не сразу). Сына.

С т а р у ш к а. А чего же на территорию не прошли?

В о е н н ы й (продолжая шагать). Там жена.

С т а р у ш к а. Сколько родителям переживаний! Ведь какое ни на есть дите, а свое. Кровное!

Военный хмурится и, закурив последнюю папиросу, комкает в руке пустую пачку. Появляются  А н а т о л и й  Б о б р о в, В а с я  М а л и н и н  и  Ш у р а  Т и м о ф е е в а. В руках у Шуры букет ромашек.

Ш у р а. Сирень какая! (Кричит.) Зин, иди скорей!

А н а т о л и й. Мы не в лесопарке, между прочим…

Ш у р а. Ну и что же?

А н а т о л и й. Кричишь некультурно.

Ш у р а. Я культурно кричать не умею.

А н а т о л и й. Тогда молчи. Тем более что она коллектив игнорирует.

Ш у р а. А если у человека настроение плохое?

А н а т о л и й. Дома сидеть надо, а не морячков завлекать!

Ш у р а. Запрети!

А н а т о л и й. За моральный облик с меня спросят!..

Появляется  З и н а  К а п к о в а. Она идет с гордо поднятой головой, помахивая изящной сумочкой.

Ш у р а. Зин, сирени наломаем?

А н а т о л и й. Шура!

Ш у р а. Две веточки! (Парням с картами.) Отвернитесь, ребята.

П е р в ы й  п а р е н ь. Мы не милиция, ломай, сколько влезет.

А н а т о л и й. А если не милиция, на все наплевать?

П е р в ы й  п а р е н ь. Смотри, какой идейный! Давай топай своей дорогой!

А н а т о л и й. А то что?

П е р в ы й  п а р е н ь. Огребешь!

Ш у р а. Брось, Толя, не связывайся.

А н а т о л и й. Вот-вот! Они на голову и садятся.

В т о р о й  п а р е н ь. Кому ты нужен? Работяга!

В а с я (подходя). А ты кто? Интурист?

В т о р о й  п а р е н ь. Я — человек свободный. Понял? Меня ишачить не заставишь! Понял? И давай отсюда, а то я за себя не отвечаю. У меня справка! Понял?

В а с я. Понял. Дурак ты!

В т о р о й  п а р е н ь. Ну, гад! (Потянулся к карману.)

Зина рванулась в его сторону.

В о е н н ы й. Прекратите!

П е р в ы й  п а р е н ь. А чего он напрашивается?

В о е н н ы й (жестко). Немедленно прекратите!

Парни нехотя отошли в сторону. Зина отвернулась. Военный, заложив руки за спину, опять зашагал вдоль стены. Шура, опасливо покосившись на парней, потянула за рукав Анатолия.

Ш у р а. Пошли! Электричка скоро.

А н а т о л и й. Успеем. (Васе.) Надо с этими гавриками что-то делать.

В а с я. В милицию их тянуть? Драки не было, в карман не залезли…

А н а т о л и й. Проверят.

В а с я. А чего их проверять? И так видно.

А н а т о л и й. Значит, красивые слова на собрании? А на деле — я не я и лошадь не моя?

В а с я. Не моя. И не твоя, между прочим. Наша! Только им на красивые слова наплевать. Они всякие слова слыхали!

А н а т о л и й. Выходит, проходить мимо?

В а с я. Зачем проходить? Только индюком стоять — тоже без пользы. Сядь.

А н а т о л и й. Да ну тебя! Я серьезно…

В а с я. Я тоже серьезно. Садись на травку, остынь… Дядю Костю подождем.

Ш у р а. А где он?

В а с я. Пивком балуется.

Ш у р а. Один?

В а с я. Почему один? У ларька всегда компания найдется.

Ш у р а. В кои веки всей бригадой за город выбрались, а он у ларьков себе компанию ищет!

В а с я. В горелки ему с тобой играть? Пожилой человек. Жена дома, ребятишки… А мы его как привязанного за собой таскаем! На лекцию, в музей, в театр, за город…

А н а т о л и й. Один за всех и все за одного!

В а с я. Это понятно… Только, может, не в этом суть?

А н а т о л и й. А в чем?

В а с я (задумчиво). Шут его знает!

За стеной снова грянул оркестр. Задремавшая было на скамье старушка вздрогнула, перекрестилась.

Ш у р а. Испугалась, бабушка?

С т а р у ш к а. Задремала чуток. Стенка от солнца теплая, пригрелась тут в уголочке, а они грохнули над самым ухом!

Ш у р а. А что там?

С т а р у ш к а. Колония. Малолетних преступников обучают. Кого на слесаря, кого на токаря. Чтоб, значит, прекратили свою преступную жизнь.

Ш у р а. А музыка зачем?

С т а р у ш к а. На волю провожают. Не всех, конечно, а которые не вовсе отпетые. Пересуд им был, и вышло досрочное освобождение. Начальство приехало, родня…

Ш у р а. Кого же вы ждете? Внука?

С т а р у ш к а. Господь с тобой! У нас в семье отродясь такого не было, чтобы преступлением заниматься. Воскресенье нынче. С утра в церкви была, потом сюда.

А н а т о л и й. Чужие грехи замаливать?

Ш у р а. Толя!..

С т а р у ш к а. До чужих грехов мне касательства нет. Своих хватает. Тут божеское дело: человека к добру приучают!

А н а т о л и й. А у вас вроде запрещено человека переделывать?

С т а р у ш к а. Слыхал ты, парень, звон! Доброе дело никто запретить не может.

В а с я (смеясь). Что, Толик, отбрили тебя?

А н а т о л и й. Языкастая бабка!

С т а р у ш к а. В бабки-то под забором играют.

А н а т о л и й. Прости, бабушка.

С т а р у ш к а. Бог простит.

Появляется  м о р с к о й  с т а р ш и н а. На нем мичманка в белом чехле, ослепительного глянца ботинки. В руках два вафельных стаканчика с мороженым. Подойдя к Зине, он щелкает каблуками и протягивает ей стаканчик. Зина благодарит его кивком и, лизнув мороженое, направляется к станции. Отставив руку с мороженым подальше от наглаженной форменки, старшина идет за ней.

Ш у р а. Зин, ты куда?

З и н а. Имею я право на личную жизнь или нет? (Уходит.)

А н а т о л и й. Вот тебе и «все за одного»!

Протяжно гудит электричка.

Ш у р а. Электричка ушла… Сходил бы кто-нибудь за дядей Костей. Вроде уже не пивом пахнет.

В а с я. Ну, сложились на пол-литра. Делов-то!

Ш у р а. Что значит «делов-то»? Член нашей бригады водку хлещет!

В а с я. Сразу и «хлещет»! До чего вы, женщины, в этом вопросе преувеличивать любите! Выпил человек полторашку по случаю воскресенья. Ну и что?

А н а т о л и й. На нас люди равняются.

В а с я. Знаю я одного такого. Не пьет, не курит, старшим дорогу уступает, а сволочь каких свет не видел!

А н а т о л и й. Ты это к чему?

В а с я. К тому, что без показухи жить надо!

А н а т о л и й. Точно! Спасибо, что напомнил… Диспут на эту тему надо устроить.

В а с я. Ну вот… Толкуй с тобой!

А н а т о л и й. А что?

В а с я. Лошадей в цирке видел?

А н а т о л и й. Ну?

В а с я. Так и ты. Без музыки шагу не сделаешь!

За стеной раздались звуки марша. Они все громче и громче. Парни собрали карты и отошли в сторону. Военный снял фуражку и вытер платком лоб. Открылась калитка. Вышел  п о д р о с т о к  в низко надвинутой на лоб кепке, за ним немолодая уже  Ж е н щ и н а  в  п е с т р о м  п л а т ь е. Смеясь и плача одновременно, обняв за плечи подростка, она подталкивает его к военному.

Ж е н щ и н а. Ну вот, Костик… Вот Александр Гаврилович. Шур, что же ты?

В о е н н ы й. Здравствуй, Костя.

К о с т я. Здравствуйте.

Ж е н щ и н а. Поцелуй его, Шура… И ты, Костик… Ну поцелуйтесь же, господи!

Военный неловко прикасается губами к щеке подростка.

(Плача). Дайте кто-нибудь платок… Ресницы потекли… Костик, ты попрощался с воспитателем?

К о с т я. Да. Идем. (Вынимает из кармана пачку папирос. Закуривает.)

В о е н н ы й. Дай-ка и мне, что ли… (Прикурив от папиросы Кости.) Ну, как говорится: «Кто старое помянет…» А, Костя?

Ж е н щ и н а. Ну конечно же! Зачем об этом, Шура? Все забыто! Верно, Костик?

К о с т я. Идем, мама… Люди смотрят. (Направляется к станции.)

Женщина догоняет его и, заглядывая в лицо, идет рядом. Ссутулив плечи, медленно шагает за ними военный.

С т а р у ш к а (всхлипнув). Дай-то вам бог…

А н а т о л и й. Пошли, ребята! Неудобно как-то…

Опять открылась калитка. Из нее выскочил юркий паренек. Один из парней с картами негромко свистнул. Паренек закивал им, крикнул в калитку: «Я напишу, Иван Савельич!» — и валкой походочкой подошел к парням. Они размашисто поздоровались и быстро направились к электричке.

В а с я (Анатолию). Видал?

А н а т о л и й. Не слепой.

Из калитки вышли  к а п и т а н  с погонами войск МВД и наголо остриженный, худощавый, нескладный юноша. Увидев посторонних, он поспешно натянул кепку и отвернулся.

К а п и т а н (смотря вслед ушедшим). Кто Ныркова встречал, Леша?

А л е к с е й. Не знаю. Кореша, наверно.

К а п и т а н. Кто?

А л е к с е й. Кореша, говорю… Ну, дружки. Понимаете ведь, Иван Савельич. Зачем спрашиваете?

К а п и т а н. Чтоб разговаривал по-человечески. А кто они, не знаешь?

А л е к с е й. Нет.

К а п и т а н. К тетке пойдешь?

А л е к с е й. Она же меня выписала.

К а п и т а н. Пропишут.

А л е к с е й. Походишь с этой пропиской…

К а п и т а н. Ты давай сразу в комиссию по трудоустройству. Завтра же!

А л е к с е й. Ладно.

К а п и т а н. Я проверю.

А л е к с е й. Может, конвойного приставите?

К а п и т а н. Обойдешься. Не ершись, Алексей… И покалеченного судьбой не изображай. Жизнь надо делать!

А л е к с е й. Проживу как-нибудь.

К а п и т а н. Как-нибудь ты уже пожил. Хватит! (После паузы.) Закурим на дорожку?

А л е к с е й. Можно…

Молча курят. За стеной включили радиолу и хрипловатый негромкий голос запел:

Я люблю тебя, жизнь,

Что само по себе и не ново.

Я люблю тебя, жизнь,

Я люблю тебя снова и снова…

Потом со стороны станции донесся чей-то крик: «Анатолий! Ребята!»

А н а т о л и й. Дядя Костя шумит. Пошли.

Анатолий и Шура направляются к электричке. Вася по-прежнему сидит на траве, задумчиво слушая песню.

А л е к с е й. Кто это песню такую подобрал?

К а п и т а н. Завклубом, наверно. А что?

А л е к с е й. Да так… Ничего…

К а п и т а н. К старым дружкам подашься?

А л е к с е й. А где у меня новые?

К а п и т а н. Захочешь — найдешь.

А л е к с е й. Объявление в газету дать: «Вышел из заключения, перековался, поддержите мальчика»? Я навязываться не приучен.

К а п и т а н. Знаю… (После паузы.) На электричку?

А л е к с е й. Особо торопиться некуда. Пирогов к встрече не пекли. По шоссе прогуляюсь. Или не разрешается?

К а п и т а н. Брось…

А л е к с е й. До свидания, Иван Савельич.

К а п и т а н (усмехнувшись). «До свидания»… Всего тебе хорошего!

А л е к с е й. Спасибо.

К а п и т а н. Если что затрет, пиши. Слышишь?

А л е к с е й. Ладно. (Сунув под мышку небольшой сверток и натянув на лоб кепку, уходит.)

Капитан долго смотрит ему вслед, потом, придавив окурок сапогом, идет к воротам.

В а с я. Товарищ капитан!

К а п и т а н. Слушаю вас.

В а с я. Как его фамилия… ну… воспитанника этого?

К а п и т а н. А вам зачем?

В а с я. Вы не подумайте, товарищ капитан… Я разговор ваш слышал и… В общем, с завода я.

К а п и т а н. Фамилия его — Лапин, зовут — Алексей. А что, собственно, вы…

Слышен приближающийся гудок электрички.

В а с я. Спасибо, товарищ капитан! (Убегает.)

Капитан пожимает плечами, открывает калитку. В нарастающий грохот колес врываются заключительные слова песни:

Я люблю тебя, жизнь,

И надеюсь, что это взаимно!

З а н а в е с.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Комната в заводском общежитии. Большое, во всю стену, окно. Обе половины его распахнуты, и зеленые ветки разросшегося клена заглядывают в комнату. На стенной полке, среди книг и рулонов чертежей, две теннисные ракетки и потертые боксерские перчатки. На шкафу модель танкера. В комнате беспорядок: сдвинуты стол, стулья. Стоит третья, не застланная еще кровать. Посредине комнаты сидит  К о н с т а н т и н  Т и м о ф е е в и ч  Ш о х и н. На коленях у него аккуратно обернутые мешковиной садовые ножницы и пила-ножовка. Он курит, стряхивая пепел в ладонь, и наблюдает за  Ш у р о й, старательно натирающей пол.

Ш у р а. Глядите, дядя Костя, — от кровати какие вмятины на полу!

Д я д я  К о с т я. Каждая вещь за свое место держится. Не любит, когда ее тормошат туда-сюда.

Ш у р а. Не любит… Что она, живая?

Д я д я  К о с т я. Живая не живая, а характер имеет.

Ш у р а. Вы скажете!

Д я д я  К о с т я. Точно говорю. У нас дома буфет стоит важный такой, пузатый. Клавдиного деда еще наследство… Решила Кланька сервант вместо него поставить. По магазинам бегала, в списке каком-то отмечалась, привезла! Модный, низкий, полированный. Так веришь, мы нашего дуба с места сдвинуть не могли. Прирос! А тут еще теща на дыбы: «Не могу на ваш ящик фанерный смотреть! Что, мне каждый раз на колени перед ним становиться?» Пришлось Клаше под туалет его приспособить. А тот городовой как стоял, так и стоит. Вещи, они свою силу имеют!

Ш у р а. Вам видней!

Д я д я  К о с т я. Это ты на участок мой намекаешь?

Ш у р а. А чего тут намекать? Не раз говорили!

Д я д я  К о с т я. Какие могут быть разговоры?! Сам я эту возню с плодами-ягодами затеял? Навязали участок, ссуду на дом дали, а теперь в капитализме обвиняете?

Ш у р а. Да не в капитализме! А в том, что сморода вам всю жизнь заслонила! Смену отстояли, тяпку в руки и на вокзал!

Д я д я  К о с т я. Так ведь хозяйство! То забор тесать, то крышу крыть. Дом поставить — не скворешню сбить.

Ш у р а. Вот-вот! Дом! И слово какое-то… Дом! Гроб!

Д я д я  К о с т я. Тьфу!.. Что болтаешь-то? У меня внуки растут. В Сочи-Мацесту их вывозить? Или за каждую путевку в лагерь завкому кланяться?.. Целое лето на траве пасутся. Без всяких там мероприятий. Витамины свои опять же…

Ш у р а. Про витамины и речь. Член бригады Коммунистического труда ягодой на рынке торгует!

Д я д я  К о с т я. Я не торгую. Теща возит.

Ш у р а. Все равно!

Д я д я  К о с т я. А что же ей гнить, что ли, ягоде-то? Сколько в нее пота вложено!

Ш у р а. Да пусть лучше гниет! На всю бригаду пятно!

Д я д я  К о с т я. Пятно?.. Ах ты… Я по шестому разряду работаю, личное клеймо имею, тебя, соплю, уму-разуму учил! Пятно! А первого встречного в бригаду брать не пятно? Полы для него натираете! Кроватку с пружинами приготовили… Отдыхай, миленький! Исстрадался в тюрьме!

Ш у р а. Да вы что, дядя Костя? Вместе ведь решали!

Д я д я  К о с т я. Мой голос, видать, не решающий!

Распахивает дверь и сталкивается с входящей в комнату  З и н о й. В руках у нее букетик цветов и пачка пельменей.

Оркестр еще вызовите! (Уходит.)

З и н а. Чего это с ним?

Ш у р а. Все то же.

З и н а. Витамины в голову ударили?

Ш у р а. Они самые. А что ты, действительно, цветочки притащила? Народного артиста встречаешь?

З и н а. Для уюта. Сама же полы натираешь!

Ш у р а. Перестановка в комнате, вот и натираю заодно. А пельмени зачем?

З и н а. А может, он голодный?

Ш у р а. Веревочную лестницу в пельмени не запекла?

З и н а. Какую еще лестницу?

Ш у р а. Как в «Пармском монастыре». Помнишь?

З и н а. Это с Жераром Филипом?

Ш у р а. Роман такой есть. У Стендаля. Не читала?

З и н а. Нет еще. Очередь не дошла. А при чем тут Стендаль твой?

Ш у р а. А при том, что ты, наверное, этого парня пострадавшим героем представляешь. А он самый обыкновенный. Так что ты его не придумывай!

З и н а. Я и не придумываю.

В комнату входит  А н а т о л и й. Увидев у него в руках пачку пельменей, девушки хохочут.

А н а т о л и й (растерянно). Вы чего?

Ш у р а. Пельмешки принес?

А н а т о л и й. Ну, принес. Дальше что?

Ш у р а. Для него?

А н а т о л и й. А что смешного? Может, человек голодный.

З и н а. Во! В самую точку!

А н а т о л и й. Да вы что, девчата? Вам, наверно, мебель двигать вредно?

Ш у р а (указывая на подоконник). Видишь?

А н а т о л и й (увидев пачку пельменей). Понятно. И Зинка тоже?

З и н а. Не тоже, а первая.

А н а т о л и й. Съедим. Подумаешь, две пачки. Не приходил он?

Ш у р а. Нет еще.

А н а т о л и й. А Василий где?

Ш у р а. На тренировке, наверно.

А н а т о л и й. Свихнется он с этим боксом! Почему кровать не застелили?

Ш у р а. Комендантша белья не дает. Жилец, говорит, не оформленный, ничего не знаю и знать не хочу! А за то, что койку самовольно поставили, — будете отвечать!

А н а т о л и й. Ответим! Я в райкоме комсомола был — обещали всемерно поддержать наш почин.

Ш у р а. Какой почин?

А н а т о л и й. С этим парнем.

Ш у р а. Я думала, к нам живой человек приходит, а оказывается — почин!

А н а т о л и й. Что ты к словам цепляешься? Ну, не почин — инициативу.

Ш у р а. Ты какие-нибудь человеческие слова знаешь?

А н а т о л и й (мрачно). Говорил я их тебе.

Ш у р а. Что ты говорил? Получу комнату, распишемся, все будет нормально. Так?

А н а т о л и й. А тебе как в книжке надо?

Ш у р а. По-человечески мне надо! И умеешь ты такие слова говорить. Я знаю!.. Зинка, куда?

З и н а (уже в дверях). Он тебе сейчас слова эти самые говорить начнет. А я не железная!

Ш у р а. Не начнет. У него одни резолюции в голове.

А н а т о л и й (умоляюще). Шура!

З и н а. Все! Начал!

В а с я (появляясь в дверях). Ты куда, Зин?

З и н а. Я… в библиотеку…

В а с я. За учебником, что ли? Я же сказал, что дам. Тебе какой?

З и н а. Мне… этот… про монастырь!

В а с я. Про какой монастырь?

З и н а. Стендаль мне нужен. Перечитать хочу…

В а с я. В который раз?

З и н а. В третий.

В а с я. А я думал, мы за чертежи сядем. Может, зайдешь потом?

З и н а. Письма будешь читать из Николаева. А у меня дела!

В а с я. Свидание небось?

З и н а (с вызовом). Постирушка! (Уходит.)

Вася проходит к своей кровати. Вынимает из чемоданчика боксерские перчатки, полотенце, потом пачку пельменей. Анатолий и Шура смеются.

В а с я. Разве смешно?

Ш у р а. Конечно! Ты третий с пельменями!

В а с я. А-а! Заботу о человеке проявляете?

А н а т о л и й. А ты?

В а с я. Я для себя. После тренировки есть захотелось, А он так и не приходил?

Ш у р а. Нет.

В а с я. Значит, совсем не придет. С характером парень.

А н а т о л и й. Как это не придет? Я уже всех в известность поставил! В райкоме наш… поступок… одобрили!

В а с я. Уже успел!.. Ох, Анатолий!

А н а т о л и й. Да что вы надо мной охаете, как над припадочным? Должен был я с руководящими товарищами посоветоваться или нет? Не простая все-таки бригада!

В а с я. Ты сколько раз за последние два месяца по радио и телевидению выступал?

А н а т о л и й. А я что, напрашиваюсь? Или про вас забываю? Во всех выступлениях ваши фамилии называю, портреты ваши на доске Почета висят! Пойдите в завком и попросите снять, если вы такие скромные!

Ш у р а. Ты с больной головы не вали!

А н а т о л и й. Да брось ты, действительно!.. Что я, один такой? Приглашают, я и иду! Вас же пропагандирую… Обидно, честное слово! Нашли очковтирателя!.. Колхоз я разорил, рогатое поголовье уничтожил, людей без хлеба оставил? Работаю как ишак, понимаешь!

В а с я. Отчитываешься больше!

А н а т о л и й. У меня должность такая. Я бригадир!

В а с я. А зачем нам бригадир? По две специальности люди имеют. Обязанности твои между всеми распределим, а от бригадирских откажемся. Не обеднеем!

А н а т о л и й. Ты что моими деньгами распоряжаешься? Я что — тунеядец? Спекулянт? Может, из города меня вышлете?

В а с я. Соображай, что говоришь.

А н а т о л и й. Крутишься с утра до ночи, понимаешь!.. Бумажки с тебя всякие требуют… Если хотите знать, вы из-за меня только и работаете спокойно. Без авралов. Я вас обеспечиваю!

В а с я. Заякал! Вставай к станку. Понял? Тебе же добра хотят. Я пельмени пошел варить — раскиснут. (Уходит.)

Ш у р а (после паузы). Что молчишь? Обиделся?

А н а т о л и й. Друг называется.

Ш у р а. Конечно, друг. Он же тебе в глаза говорит.

А н а т о л и й. Когда мы за звание боролись, такого раздрая в бригаде не было. А как присвоили — то не так, это не так!

Ш у р а. Не говори ты этого слова: «Присвоили». Не люблю я его!

А н а т о л и й. Все так говорят. И в газетах пишут.

Ш у р а. Ну и плохо! «Присвоить» — как будто чужое без спроса взять… Писали бы: «Наградить званием»!

А н а т о л и й. Беспокойный ты человек, Шурка.

Ш у р а. Найди себе спокойную и кисни с ней на здоровье!

А н а т о л и й. Да чего уж там… Мне без тебя не жизнь!

Ш у р а. Милый ты мой! Сказал! И слова нашлись человеческие!

А н а т о л и й. Ну, ладно…

Ш у р а. И застеснялся сразу. В цехе иногда такое брякнете — уши вянут! И ничего, не стесняетесь. А хороших слов стыдитесь. Почему, Толя?

А н а т о л и й. Не знаю. Пойдем куда-нибудь?

Ш у р а. А куда?

А н а т о л и й. В хронику можно… Или так просто походим.

Ш у р а. Пошли!

Шура и Анатолий уходят. Некоторое время на сцене никого нет. Слышно, как шумит за окном улица. Затем раздается стук в дверь. Пауза. Стук повторяется, и в комнату входит  А л е к с е й. Увидев, что она пуста, поворачивается, чтобы уйти, но в дверях показывается рослая женщина в морском кителе. В руках у нее матрац, одеяло, подушка, простыни. Это  т е т я  Ф е н я — комендант общежития.

Т е т я  Ф е н я. Ты к кому, парень?

А л е к с е й. К Малинину.

Т е т я  Ф е н я. На кухне он. Сейчас явится. (Умело застилает постель и, ожесточенно ткнув кулаком в подушку, вынимает пачку папирос.) Спички есть?

А л е к с е й. Есть.

Т е т я  Ф е н я (закурив). Видал когда-нибудь такое? Комендант общежития собственными руками непрописанному жильцу постель стелет! Видал?

А л е к с е й. Нет.

Т е т я  Ф е н я. И не увидишь! Только у нас такое безобразие может твориться. Ты из татар, что ли?

А л е к с е й. Почему?

Т е т я  Ф е н я. Шапку в помещении не снимаешь.

А л е к с е й (потянулся к кепке, но раздумал). На минуту я. Уйду сейчас.

Т е т я  Ф е н я. Нет уж, сиди. А то мне твой Малинин опять за нечуткое отношение выговаривать будет. На сознательность бьет, а того не понимает, что за казенные вещи я в ответе! Считай, что шестьдесят три рублика из меня вычтут. В новом исчислении.

А л е к с е й. За что?

Т е т я  Ф е н я. Вот за этот комплект. Они ведь что удумали — уголовника к себе в бригаду взять! Я говорю: вроде отошла эта мода с жуликами нянчиться. Смеются: «Парень, мол, симпатичный». Вы, говорю, хоть паспорт у своей симпатии отберите! Обидеть, видишь, боятся! А он ущучит белье и поминай как звали! Может быть такое дело?

А л е к с е й. А чего же? В окно можно передать. На веревке.

Т е т я  Ф е н я. Вот! (Закрывает окно.) И шифоньер у них без запоров. Да он и с замком запросто разберется. Так?

А л е к с е й. Это смотря какая квалификация.

Т е т я  Ф е н я. Да уж, наверно, высшая. Простого они к себе в бригаду не возьмут.

А л е к с е й. Тогда хана! Никакие замки не помогут.

Т е т я  Ф е н я. Вот! А ведь у них вещи хорошие: габардин, «Ударник», часы позолоченные. Потом заахают, да поздно! Так?

А л е к с е й. Пером еще могут пощупать.

Т е т я  Ф е н я. Каким таким пером?

А л е к с е й. Финкой. Или бритвой. Если помешают, конечно.

Т е т я  Ф е н я. Ну, это ты брось! Неужели они такого кровавого бандюгу перевоспитывать возьмутся? Да и не выпустят такого!

А л е к с е й. Всякое бывает.

Т е т я  Ф е н я. Чего же делать?

А л е к с е й. Не знаю. В милицию сообщить.

Т е т я  Ф е н я. Нельзя! Строго-настрого запрещено языком трепать.

А л е к с е й. Тогда плохо ваше дело.

Т е т я  Ф е н я. Вот и я говорю: шестьдесят три рублика как не бывало!

Входит  В а с я с кастрюлей в руках.

В а с я. Про какие рублики речь, тетя Феня?

Т е т я  Ф е н я. Да я уж знаю, про какие! Приятель к тебе пришел. Разговариваем мы с ним.

В а с я (увидев Алексея). Пришел все-таки! Ну, молодчина! Знакомьтесь, тетя Феня, — наш новый жилец.

Т е т я  Ф е н я. Что?!

В а с я. Товарищ, говорю, наш новый. Алексей Лапин. Непонятно?

Т е т я  Ф е н я (пятясь к дверям). Ага… Понятно… Здравствуйте.

А л е к с е й. Здравствуйте.

Т е т я  Ф е н я. Располагайтесь, значит… Будьте как дома… (Смотрит на шкаф, на окно и, махнув рукой, уходит.)

В а с я. Чего это с ней?

А л е к с е й. Не знаю.

В а с я. Ладно! Садись к столу, ужинать будем.

А л е к с е й. Я бы лучше спать…

В а с я. Устал?

А л е к с е й. Весь город пешком исколесил.

В а с я. С оформлением канитель?

А л е к с е й. Да нет… оформился быстро. Так просто ходил.

В а с я. Соскучился?

А л е к с е й. Ага. (Вынимает паспорт и кладет на стол.) Вот. Прописки только нет.

В а с я. А зачем он мне?

А л е к с е й. Мало ли. На всякий случай.

В а с я. Чудак ты! (Листает паспорт.) Новенький. А мне уже менять скоро…

Из паспорта падает фотография. Алексей делает движение к столу, но останавливается.

Это кто же такая?

А л е к с е й. Знакомая. В школе вместе учились.

В а с я. Славная. С ней ходил?

А л е к с е й. Не знает она, что я в городе.

В а с я. Написал бы. Или позвонил.

А л е к с е й. Успеется.

В а с я. Тебе видней. Так не будешь есть? А то давай. Целая кастрюля пельменей!

А л е к с е й. Да нет, спасибо. Я — спать.

В а с я. Ну, тогда раздевайся, ложись. (Принимается за еду.)

Алексей снимает кепку и, проведя ладонью по коротко стриженной голове, смотрит на Василия. Тот сосредоточенно ест. Алексей снимает ботинки, брюки и, оставшись в трусах и верхней рубахе, откидывает одеяло.

Ты что рубаху не снимаешь? Замерзнуть боишься?

А л е к с е й. Да нет. Так просто.

В а с я. Снимай, снимай… Спать приятней, и простыни чище будут.

Алексей нерешительно стоит у кровати, потом, рывком стянув через голову рубаху, поворачивается к Василию. На груди у него татуировка.

Вот оно в чем дело! (Читает.) «Нет счастья на земле…» Где же это тебя так разукрасили?

А л е к с е й. В камере.

В а с я. Ну и как? Есть счастье на земле?

А л е к с е й. Лично я пока не разглядел.

В а с я. Понятно… Ну ладно! Давай спи.

Алексей ложится и поворачивается лицом к стене. Василий включает настольную лампу и, сняв с полки рулон с чертежами, гасит верхний свет. Закрепив на столе чертежи, склоняется над ними, задумчиво ероша волосы. В дверях появляется  З и н а. Молча смотрит на Василия. Потом негромко кашляет.

В а с я (подняв голову). Зин!.. Ну что, отстиралась?

З и н а. Чего тебе чертить? Я домой возьму.

В а с я. Да брать еще нечего. Иди сюда… Видишь, что получается? Металл зря гробим. Кузнецов мы прижали, а они нам чертежи под нос. Мы в конструкторское, там в амбицию…

З и н а. «Мы ценим вашу инициативу, товарищи, но ваше дело — выполнять, а не рассчитывать!»

В а с я. Точно! В общем, надо свою технологию представить. Вот, смотри… Длина, ширина… диаметр…

З и н а. А у тебя глаза разные!

В а с я. Что?

З и н а Один серый, другой зеленый… Как у кошки! Или это от лампы?

В а с я. Погоди… Ты про что?

З и н а. Душно у вас.

В а с я. Разве? (Подходит к ней. После паузы.) Исаакий светится… Видишь?

З и н а. Ага… Ты в отпуск куда поедешь?

В а с я. Не знаю… А что?

З и н а. Так просто… (Тихонько поет.) «Город Николаев, Французский завод»…

В а с я. Не надо, Зин…

З и н а. Петь нельзя?

В а с я. Почему? Пой.

З и н а (увидев Алексея). Ой, а я не видела! Пришел?

В а с я. Да.

З и н а. Симпатичный?

В а с я. Вроде ничего…

З и н а. А ты не боишься с ним в одной комнате спать?

В а с я. А чего бояться?

З и н а. Ну, мало ли!.. (Негромко поет.)

Плывет над тихим ельником

Далекая звезда…

Давно прошли последние

Пустые поезда,

А двое после танцев

Прощаться не хотят,

В окошечко на станции

Кассиру не стучат.

Пора быть парню в городе,

Работа утром ждет,

Но самая красивая

В Шувалове живет.

Он без дорожных знаков

К ней знает путь прямой.

И у ворот собаки

Не лают на него.

Шувалово, Шувалово —

Знакомые места…

Сирень разбушевалась там,

Как видно, неспроста.

Окончив путь свой млечный,

Растаяла звезда…

От станции конечной

Отходят поезда.

Присев на кровати, задумчиво смотрит на них Алексей.

З а н а в е с.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Уголок цеха. За стеклянным фонарем виден эллинг с подъемными кранами. Чернеет остов танкера, поднятый на деревянную клеть. Основное рабочее место бригады — в просторном цеховом пролете, который угадывается рядом. Здесь работают подсобники: токари, слесари-инструментальщики. На ящике сидит  А л е к с е й  и, промывая детали в баке с керосином, прислушивается к возбужденным голосам в соседнем пролете. Вытирая руки ветошью, входит  К о н с т а н т и н  Т и м о ф е е в и ч  Ш о х и н. Он очень мрачен.

Д я д я  К о с т я. Шабаш! Хватит в керосине плескаться. Слышишь?

А л е к с е й. Не глухой.

Д я д я  К о с т я. Ты чего же станки новые не пошел смотреть?

А л е к с е й. Некогда. Высшую квалификацию осваиваю!

Д я д я  К о с т я. Ишь ты какой подковыристый! Ручки керосином испортить боишься?

А л е к с е й. Не для того мне в колонии разряд присваивали, чтобы над этой лоханью сидеть!

Д я д я  К о с т я. Скажи пожалуйста! Разряд ему присвоили. Четвертый небось?

А л е к с е й. По-старому. Теперь второй.

Д я д я  К о с т я. Написать все можно. Хоть двадцать второй. Перестань, говорю, керосином плескать!

А л е к с е й. Я на стапель схожу.

Д я д я  К о с т я. Медом там, что ли, намазано?

А л е к с е й. Морем пахнет.

Д я д я  К о с т я. Не замечал. И чего вам, молодым, у станка не стоится? За деньгой гонитесь?

А л е к с е й. Деньги дело двадцатое. Мне интересно корабли строить, а не стружку гонять!

Д я д я  К о с т я. Хорош гусь!

А л е к с е й. А что?

Д я д я  К о с т я. Объяснил бы я тебе подробно, да матюгаться неохота. На выгодной работенке хвост веером распускать — дело нехитрое. Ты здесь свою умелость докажи. А то — фрр-трр! Растопырился, как павлин…

А л е к с е й. Да погодите, дядя Костя.

Д я д я  К о с т я. Нечего мне годить! Стапель ему подавай… А здесь кто останется? Мы, старики, на износ работаем. Годок-другой, и проводят с оркестром на пенсию или куда подальше! А вы от станков нос воротите. Гордиться ты должен своей специальностью, а не плевать на нее!

А л е к с е й. Дядя Костя!

Д я д я  К о с т я. Кончен разговор. Иди, дыши… Нюхай море! Только учти, что без нашего брата ни одна коробка со стапеля не сойдет! Понял?

А л е к с е й. А вы не кричите.

Д я д я  К о с т я. Я не на тебя. На себя кричу. (После паузы.) Крышка мне! Запью вмертвую или удавлюсь с тоски.

А л е к с е й. Это почему же?

Д я д я  К о с т я. Новое оборудование привезли. С программным управлением станочки. А мне, брат, с ними не совладать!

А л е к с е й. Кто бы говорил! Вот как про вас в многотиражке пишут: «Ювелир, золотые руки»!

Д я д я  К о с т я. По нынешним временам одних рук мало. Голова требуется… Тьфу ты!

А л е к с е й. Что?

Д я д я  К о с т я. Дверцу захлопнули. Умники! Постановили тумбочки без запоров держать, а замков не вынули. И ключа нет.

А л е к с е й. Ну-ка! (Отстраняет дядю Костю и, подняв с пола кусок проволоки, делает неуловимо точное движение рукой. Дверца распахивается.) Пожалуйста.

Д я д я  К о с т я. Силен!.. Не зря, видать, разряд присвоили.

А л е к с е й. Если бы за это присваивали, я бы на доске Почета висел.

Входит  З и н а. Она в спецовке, мужском берете. В руках рулон чертежей.

З и н а (с пафосом). «Стража подкуплена. Бегите, дель Донго! Я заклинаю вас!»

Д я д я  К о с т я. Это что еще за дин-дон такой?

З и н а. Не дин-дон, а дель Донго! Классиков надо читать!

Д я д я  К о с т я. Больно много их развелось, классиков-то! Я лично одного уважаю: Пешкова Алексея Максимовича. Слыхала про такого?

З и н а. Однобокий у вас кругозор!

Д я д я  К о с т я. Сказанула! Разве может кругозор однобоким быть? Кругом человек смотрит, а не вбок! Повторяешь чужие слова, как попка, а в смысл не вникаешь. Ну, чего глаза вытаращила?

З и н а. На вас хочу походить! (Алексею.) Станочки видел, Фабрицио?

А л е к с е й. Меня Алексеем зовут.

З и н а. Ну и зря! Фабрицио красивей. Шура получку не приносила?

Д я д я  К о с т я. Нет еще.

З и н а (мечтательно). Нижнюю юбку пенопластовую хочу купить. Приду в Дом культуры — все ахнут!

Д я д я  К о с т я. В нижней юбке придешь — ахнут!

З и н а. Понимаете вы много! Сверху другая надевается, из тафты. Специально для шуршания!

Д я д я  К о с т я. Прошуршишь всю получку, а потом зубы на полку?

З и н а. Мне полезно. Я фигуру соблюдаю. Будут спрашивать, я в кузнечный пошла… Революцию устраивать!

Д я д я  К о с т я. Какую еще революцию?

З и н а. Техническую. Вот чертежики! (Уходит.)

А л е к с е й. Конструктор она, что ли?

Д я д я  К о с т я. Зинка-то? Сварщица…

А л е к с е й. Чокнутая какая-то…

Д я д я  К о с т я. Не скажи. В техникуме учится. На третьем курсе уже… (После паузы.) Иди на стапель… Дыши во всю грудь, набирайся силенок — дорога в гору пойдет! Мне на такую не взобраться.

А л е к с е й. Да что вы сегодня, дядя Костя?

Д я д я  К о с т я. Ладно, иди…

Алексей уходит. Дядя Костя, взяв из тумбочки мыло и расшитое петухами полотенце, направляется в душевую. Появляются  З и н а  и  Ш у р а. Под мышкой у Шуры туго набитый портфель. Вынув из портфеля пачки денег, столбики разменной монеты, лист ведомости и авторучку, она раскладывает все это на тумбочке.

З и н а. Так и не взяла?

Ш у р а. Нет.

З и н а. Характер у тебя!

Ш у р а. На себя посмотри! Опять всю ночь над чертежами сидела?

З и н а. Ну и что же?

Ш у р а. Думаешь, я не знаю, для кого?

З и н а. Для бригады.

Ш у р а. Брось ты красивыми словами прикрываться. Вижу тебя насквозь.

З и н а. А я и не скрываю.

Ш у р а. Только не вздумай про старшину своего несчастного говорить.

З и н а. Почему это он несчастный? Если хочешь знать, он незаметный герой! Сегодня старшина, завтра — океан на барже переплывет! А чечетку знаешь как бьет! Закачаешься!

Ш у р а. Любишь ты туману напускать.

З и н а. А тебе во всем ясность требуется? У Тольки научилась? Может, заявление вам написать о своих чувствах, а вы резолюцию наложите? Разберетесь за меня, да?

Ш у р а. Да подожди ты…

З и н а. Нечего мне ждать! И забудь про это! Проглоти язык и газировкой запей. Без сиропа!

Ш у р а. Знаешь что…

З и н а. Все! Я в кузнечном, если поинтересуется.

Ш у р а. Кто?

З и н а (дурным голосом). Мой Вася!.. (Уходит.)

Ш у р а (кричит ей вслед). Получку возьми!

А н а т о л и й (входя). Кто это от денег бегает?

Ш у р а. Зинка.

А н а т о л и й. Деньги пока фактор стимулирующий. Тьфу, опять меня занесло! Ты меня за рукав, что ли, дергай.

Ш у р а. Рукавов не напасешься!

А н а т о л и й. Давай в отпуск по Волге махнем! До Саратова и обратно. А, Шур?..

Ш у р а. Дорого…

А н а т о л и й. Из получки откладывать будем. Поехали, Шур!.. В отдельной каюте, сами себе хозяева, луна в окошке!

Ш у р а. В иллюминаторе.

А н а т о л и й. Хоть в трубе! А кругом вода, лес… тихо-тихо… Только встречные пароходы гудят. Здорово! А, Шур?

Ш у р а. Хорошо…

А н а т о л и й (ища свою фамилию в ведомости). Бригадирские я могу свободно на книжку класть… Поедем, как короли. Можно даже люкс взять! Что мы, хуже людей?.. Куда она меня засунула?.. Малинин… Капкова… В люксе, говорят, даже душ свой! Жарко стало — под дождичек. Красота! А, Шур?.. Черт знает что! Живого человека забыли.

Ш у р а. Тебе получку отдельно выписали.

А н а т о л и й. Почему это?

Ш у р а. Без бригадирских..

А н а т о л и й. Кто распорядился?

Ш у р а. Я потребовала.

А н а т о л и й. Ты?!

Ш у р а. Постановили ведь, так что ж тянуть?

А н а т о л и й. Привет с Волги!

Входят  В а с и л и й  и  д я д я  К о с т я.

В а с я. Что вы надутые такие?

Ш у р а. Тольке бригадирские опять выписали, а я не взяла.

Д я д я  К о с т я (расписываясь в ведомости и отсчитывая деньги). Раз должность бригадирская установлена, не нам этот порядок ломать. Не пристало нам деньгами швыряться… Государство в наших подачках не нуждается. Барство это!

Ш у р а. По-вашему, деньги государству сэкономить — все равно что официанту на чай дать?

Д я д я  К о с т я. Ты мои слова наизнанку не выворачивай!

Ш у р а. Так выходит.

Д я д я  К о с т я. Вот за эти мозоли мне деньги платят! И кидаться ими не приучен. Не по-рабочему это!

Ш у р а. Сейчас небось по ягоды поедете?

Д я д я  К о с т я (зло). По картошку! (Уходит.)

А н а т о л и й (Шуре). И что ты ко всем цепляешься, как репей?

Ш у р а. Тебе про частнособственнические настроения лекцию читали?

А н а т о л и й. А-а! Тогда другое дело… Отобрать участок в общее пользование, и все!

В а с я. Ишь ты! У тебя бригадирские отобрали. Ты как себя чувствуешь?

А н а т о л и й. Вообще-то кисло… А с другой стороны — не в деньгах счастье. А, Шур?..

Ш у р а. Конечно!

А н а т о л и й. Звучит красиво: «Отказался от денег!»

Ш у р а. Ты это в бухгалтерии скажи, а то они крик подняли: баланс мы им портим.

В а с я. Разберемся. Пошли!

А н а т о л и й (с пафосом). «Выдь на Волгу, чей стон раздается?..»

Анатолий, Шура и Вася уходят. Появляется  А л е к с е й. Увидев разложенные на тумбочке деньги, замирает на месте. На лине его смятение, обида, гнев. Видно, как борется в нем желание уйти с боязнью оставить деньги без охраны. Наконец не выдержав, он быстро идет к дверям и сталкивается с вошедшим Василием.

В а с я. Ты куда, Леша?

А л е к с е й (передразнивая). Леша! Давай уж по кличке: Лапа!

В а с я. Да ты что?

А л е к с е й. Пусти!

В а с я. Что с тобой, Лешка?

А л е к с е й. Пусти, говорю!..

Василий растерянно смотрит на Алексея, потом видит лежащие на тумбочке деньги.

В а с я. Так… (Жестко.) А ну, иди сюда!

А л е к с е й. Не приказывай. Я не заключенный, ты не конвоир!

В а с я. На любимой струнке играешь? Давай-давай! Рубаху порви, грудь расцарапай!..

А л е к с е й. Запретишь, может?

Входит  П а р е н ь  в  к у р т к е  н а  м о л н и и.

П а р е н ь  в  к у р т к е. Слушай, Малинин! Вы бросьте шум поднимать!

В а с я. Какой шум?

П а р е н ь  в  к у р т к е. Сам знаешь какой. Насчет заготовок.

В а с я. А что, неправильно, скажешь? Стружку на рубли перегоняете!

П а р е н ь  в  к у р т к е. Не наше дело в расчеты влезать.

В а с я. Мы влезаем.

П а р е н ь  в  к у р т к е. Ну вот что! Я тебе прямо скажу: не суйте свой нос куда не следует. Нам эта технология удобная!

В а с я. А нам нет!

П а р е н ь  в  к у р т к е. Перед начальством выслуживаешься?

В а с я (после паузы). А ну, уходи отсюда!

П а р е н ь  в  к у р т к е. В морду дашь?

В а с я. Уходи, говорю!

П а р е н ь  в  к у р т к е. В общем, запомни наш разговор! (Уходит.)

В а с я (Алексею). Ну, что смотришь?.. Думаешь, деньги тебе подбросили? Испытывают тебя? У нас без этого дел по горло — успевай поворачиваться. Иди сюда! Видишь ведомость?

А л е к с е й. Ну?

В а с я. Не нукай! Моя фамилия… Зинкина… Вот твоя… Расписывайся, бери деньги, пойдем!

А л е к с е й. Куда?

В а с я. По магазинам потолкаемся. Надо тебе приодеться малость. Жениха из тебя сделаем!

А л е к с е й. Прическа у меня совсем не жениховская.

В а с я. Самая модная: «Назад на каторгу». (После паузы.) Обиделся?

А л е к с е й. Надоело!

В а с я. Что надоело?

А л е к с е й. «Педагогическая поэма» ваша! Ну, чего варежку раскрыл? Макаренко липовый! (Резко повернувшись, уходит.)

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Скверик у заводского Дома культуры. Вспыхивает и гаснет реклама кинотеатра. В мерцающем свете смутно различается неуклюжая фигура, сидящая на скамье. Когда зажигаются фонари, мы видим, что это укрытые с головой одним плащом  А н а т о л и й  и  Ш у р а.

Ш у р а (выглянув из-под плаща). Дождик прошел… Слышишь, Толя?

А н а т о л и й. Слышу. (Увлекает ее обратно.)

Ш у р а. Свет зажгли.

А н а т о л и й. Пусть!

Ш у р а (после паузы). Толька! А про тебя в газете все наврали!

А н а т о л и й. Это почему же?

Ш у р а. Написали, что ты маяк, а ты не светишься!

А н а т о л и й. Дурочка!

Ш у р а. Подожди, Толя… (Сбрасывает плащ, поправляет волосы.) Холодно как стало после дождя!

А н а т о л и й (закуривая). Осень…

Ш у р а (негромко).

Как мимолетна тень осенних ранних дней,

Как хочется сдержать их раннюю тревогу,

И этот желтый лист, упавший на дорогу,

И этот чистый день, исполненный теней…

А н а т о л и й. Это чье сочинение?

Ш у р а. Блока.

А н а т о л и й. Память у тебя дай боже! Со школы помнишь?

Ш у р а. Недавно выучила.

А н а т о л и й. К ноябрьским, что ли? Не подходит вроде.

Ш у р а. Для себя. (После паузы.) А ты и вправду не светишься.

А н а т о л и й. Что я, по-твоему, святой, чтобы светиться?

Ш у р а (не принимая шутки). В глазах иногда у людей свет бывает. Особенный какой-то. Лучатся глаза. А ты сытый, довольный, важный!

А н а т о л и й. Начинается! Ну, буду голодный ходить. Легче тебе станет?

Ш у р а. Да не про это я говорю! Не хотел ведь ты с бригадиров уходить. Если честно, не хотел?

А н а т о л и й. Ну, не хотел.

Ш у р а. Мы тебя заставили. Верно? А в газете тебя как героя расписали. «Отказался от денег, встал к станку, призывает последовать!»

А н а т о л и й. Что же мне, опровержение надо было написать?

Ш у р а. Пенки снимать не надо! Опять в президиумах сидишь, на слетах выступаешь: «Наш почин, практика, опыт!» Василий бы себе такого не позволил.

А н а т о л и й. Не все же такие железобетонные!

Ш у р а. Здорово ты в людях разбираешься. Железо в нем есть, это точно. А весь бетон у тебя остался.

А н а т о л и й. Спасибо!

Ш у р а. Пожалуйста!

А н а т о л и й (после паузы). Не понимаешь ты, Шурка… Думаешь, карьеру я делаю? А что на виду — так это для нас полезно.

Ш у р а. Что значит «полезно»?

А н а т о л и й. Ну, мало ли… Нам не по шестнадцать лет, чтобы в садиках сидеть.

Ш у р а. Неужели ты из-за этого? Врешь, Толька! Ну, тщеславный, покрасоваться любишь. Но чтоб так? Неужели ты можешь?

А н а т о л и й. Можешь, не можешь! Я человек или плакат нарисованный? Семью я хочу иметь, детей! Разрешает мне это моральный кодекс или нет?

Ш у р а. На здоровье!

А н а т о л и й. А ты?

Ш у р а. Что я?.. Не обо всем же вслух говорить можно…

А н а т о л и й. Дурак я, выходит, что сказал?

Ш у р а. Прямострунный ты.

А н а т о л и й. Это что же такое?

Ш у р а. Рояль такой есть. Звук у него неглубокий…

А н а т о л и й. Ну, знаешь! Сегодня я тебе рояль, завтра барабаном назовешь. Тебе, значит, квартира не нужна? Ты выше этого, да?

Ш у р а. А ты, пока квартиру не получил, горишь на общественной работе, а получишь — гори эта работа огнем!

А н а т о л и й. Я не за квартиру работаю!

Ш у р а. Выходит, что за квартиру. А такой ты мне не нужен!

А н а т о л и й. Погоди, Шура… Послушай!

Ш у р а. Не надо, Толя. Не могу я сейчас с тобой разговаривать. (Уходит.)

Анатолий бежит за ней. Появляется  А л е к с е й. Он одет во все новое и от этого чувствует себя очень неловко. Старательно поддернув брюки, садится на скамью. Входят  З и н а  и  м о р с к о й  с т а р ш и н а  в наглаженной форменке и ослепительных клешах.

С т а р ш и н а. Исключительно трудный был поход!

З и н а. В тропиках плавали?

С т а р ш и н а. Точно! В Бискайке пошвыряло будь здоров! Двух человек за борт смыло. Пришлось личную отвагу проявлять.

З и н а. В воду за ними бросились?

С т а р ш и н а. Не совсем точно. У нас имеются более совершенные средства.

З и н а. Какие же?

С т а р ш и н а. Военная тайна, Зиночка. Присягу давал!

А л е к с е й. Спасательный круг он кинул. А то еще плотики надувные есть.

З и н а (старшине). Правда?

С т а р ш и н а. Гражданин не в курсе. Салага еще!

А л е к с е й. Сам ты салага! Моряк — вся корма в ракушках!

Зина прыскает.

С т а р ш и н а. За такие слова можно и прогуляться!

А л е к с е й. Пошли!

З и н а. Еще чего! (Старшине.) Это Лешка Лапин. Из нашей бригады.

С т а р ш и н а. Тогда — дробь. Но исключительно по вашей просьбе, Зиночка!

А л е к с е й. Давай-давай, отчаливай!

З и н а. Васю не видел?

А л е к с е й. Нет. Я только что пришел. А что?

З и н а. Ничего. Спросить нельзя?

Зина и старшина уходят. Алексей вынимает коробку «Казбека», вскрывает ногтем большого пальца, закуривает, но тут же бросает папиросу, задыхаясь от кашля. К скамье подходит  д я д я  К о с т я. Он навеселе. Тяжело опустившись рядом с Алексеем, гулко бьет его кулаком по спине.

Д я д я  К о с т я. Отпустило?

А л е к с е й (вытирая слезы). Ага…

Д я д я  К о с т я. Грудь, что ли, застудил?

А л е к с е й. Папиросы непривычные…

Д я д я  К о с т я. «Север» курить надо. На, держи… А ты чего тут сидишь? На танцы иди или в кино. Твое дело молодое!

А л е к с е й. Успею еще.

Д я д я  К о с т я. А я себе разрешил. По случаю укороченного рабочего дня и вообще. Заметно?

А л е к с е й. Не очень. По запаху только.

Д я д я  К о с т я. А ты не нюхай. Я тебе не цветок. Целая проблема человечества — в субботу водки выпить! В магазинах — один сироп малиновый. Хорошо, у меня банщик знакомый — всегда литровочку держит для друзей.

А л е к с е й. Бесплатно угощает?

Д я д я  К о с т я. Что он, убогий какой? Дерет, конечно, сукин сын, с рабочего класса! А с другой стороны, куда податься? Все шалманы на пирожки перевели. Закуски много, а выпить нечего. А у него тепло, радио играет…

А л е к с е й. В ресторан бы пошли.

Д я д я  К о с т я. Не любитель я по ресторанам ходить. Мне после выпивки душевный разговор подавай. А там с кем поговоришь? Одни молокососы, под иностранцев переодетые, да интеллигенты с чужими женами.

А л е к с е й. Дома бы выпили.

Д я д я  К о с т я. Дома не тот интерес. Раньше, случалось, выпивал. Было такое дело. А теперь не могу. С души воротит. А все почему? Бабы заедают! У них один разговор: деньги, деньги, деньги! За сколько ягода пошла, почем картошка на рынке. И все им мало! Лишнюю сотку земли отхвати, клетушку для поросенка поставь, веранду пристрой! Сказку про рыбака и рыбку слыхал? Я этот рыбак и есть! А рыбка золотая — вот она, руки мои. Я знаешь на работу какой жадный? И плотничать, и малярить, и по садоводству разбираюсь… А они умелость мою в оборот пускают! (После долгой паузы.) А я не противлюсь. Пошумлю-пошумлю, и деньги с ними считать сажусь. Намусоленные, к пальцам липнут… А я все равно считаю, и радость во мне шевелится, что много их. Вот какие дела, парень! Собственными руками достоинство свое рабочее хороню. Думаешь, жадный я? (Лезет в карман.) На десятку!

А л е к с е й. Зачем? Не надо мне.

Д я д я  К о с т я. Бери, если дают! Мало тебе? На еще! Да бери, чудак… Двести рублей по-старому. Не валяются!

А л е к с е й. Не возьму.

Д я д я  К о с т я. Ну и правильно! Плюй на них, пока плюется! Не в деньгах счастье. Вот… Четушку домой несу. Думаешь, выпить еще охота? Ничего подобного! Тещу позлить хочу. Приду и выставлю на стол. И закуску потребую. Страсть она не любит, когда я на водку трачусь. Брагу дома варит. А я — на тебе!

А л е к с е й. «Казбек» еще мой возьмите. А мне «Севера» штук пяток оставьте.

Д я д я  К о с т я. Давай. Ох и взовьется она от «Казбека»! Это ты здорово учудил. Спасибо! Возьми десятку, а?

А л е к с е й. Да у меня свои деньги есть, дядя Костя.

Д я д я  К о с т я. Ну и ладно. Ты парень настоящий. Наш парень. Сделал дядя Костя из тебя токаря или нет?

А л е к с е й. Развозит вас на чистом воздухе…

Д я д я  К о с т я. Все правильно говоришь! (Шарит по карманам.) Вот! (Вынимает резцы.) Моей работы инструмент! Видал закалочку? При любой подаче крошиться не будут! Владей и пользуйся.

А л е к с е й. Спасибо.

Д я д я  К о с т я. Будь здоров, не кашляй… Как я сейчас ей «Казбек» на стол шваркну, вот потеха будет! (Уходит.)

Алексей смотрит на часы, вскакивает, беспокойно оглядывается по сторонам. Вот он кого-то увидел, рванулся в ту сторону, но остановился и медленно вернулся к скамье. В Доме культуры распахнули окна, и тишина вечера наполнилась звуками музыки, шарканьем ног, веселыми голосами. Со ступенек подъезда спустился  с т а р ш и н а. Вытер лоб платком. Закурил. За ним появился паренек в берете. Это  Н ы р к о в, которого мы видели выходящим из ворот колонии. Увидев Алексея, он остановился и удивленно присвистнул.

Н ы р к о в. Лапа! Ты, что ли?

А л е к с е й. А-а, Нырок! Ты что в наших краях делаешь?

Н ы р к о в. Девуля знакомая на танцы пригласила, а дружинники не пустили. Водкой, говорят, пахнет. Совсем дошли. Ты тут с одним бухариком толковал. Где он?

А л е к с е й. А тебе зачем?

Н ы р к о в. У него денег полные карманы. Сделать его надо.

А л е к с е й. Я тебе сделаю! Наш это. С завода.

Н ы р к о в. Ну и что?

А л е к с е й. А то! (Вынимает резцы.) Видал?

Старшина подходит ближе, слушает.

Н ы р к о в. Уникальный инструмент! Он, что ли, передал?

А л е к с е й. Ага…

Н ы р к о в. На пару, значит, работаете?

А л е к с е й. Ну да! В одной бригаде.

Н ы р к о в. Старик-то ушлый, оказывается! Почем толкаете?

Старшина осторожно уходит.

А л е к с е й. Дурак ты! (Увидев кого-то за спиной Ныркова.) Вали отсюда!

Н ы р к о в. Ты, я смотрю, больно умный стал!

А л е к с е й. Вали, говорю, быстро!

Н ы р к о в. Мы еще повидаемся!

А л е к с е й. Давай-давай!

Нырков уходит. Алексей стоит у скамьи, крепко схватившись за спинку. Видно, что он очень волнуется. Входит  Л е л я. На ней широкая пестрая юбка, свитер, туфельки на шпильках. Ей очень идет небрежная прическа и чуть подкрашенные губы.

(С трудом.) Здравствуй, Лель…

Леля молчит, жадно вглядывается в лицо Алексея.

Л е л я. Похудел как…

А л е к с е й. Ничего, поправлюсь.

Л е л я. Когда приехал?

А л е к с е й. Порядочно уже.

Л е л я. И не позвонил?

А л е к с е й. Я думал, ты знаться со мной не захочешь.

Л е л я. Поэтому и на письма не отвечал?

А л е к с е й. А зачем я тебе такой? Меченый. Ты и писала-то так, из жалости. Благородный поступок совершала!

Л е л я. Дурак ты, Лешка! (Отворачивается.)

А л е к с е й. Ты чего, Лель?

Л е л я. Ничего! (После паузы.) А я-то, дура, всем врала, что письма от тебя получаю! Может, ты рисуешься? А, Леша? Мол, вот какой я битый-перебитый, да?

А л е к с е й. Ничего я не рисуюсь. Ты-то как, Лель? В институт вроде хотела?

Л е л я. На всякое хотенье есть терпенье! Кондуктором в автобусе работаю.

А л е к с е й. Пятачки считаешь?

Л е л я. И считаю! А что особенного? Я все перепробовала: почту разносила, камни в Дорстрое ворочала, на пескоструйщицу училась…

А л е к с е й. В автобусе лучше?

Л е л я. Ничего было, а как единый тариф ввели, скучно стало.

А л е к с е й. Это почему же?

Л е л я. Раньше хоть копеечников ловили. Ну, которые лишнюю станцию без доплаты норовили проехать. Такие солидные дядечки попадались! А теперь скучно. В стюардессы бы устроиться, на международную линию!

А л е к с е й. Это в воздушные официантки, что ли?

Л е л я. Скажешь тоже! Они членами экипажа считаются. За режим полета в пассажирском салоне отвечают. И форма у них! Жакетик модный, пилоточка… Знаешь, как мне пойдет! Языком только овладеть надо.

А л е к с е й. Овладеешь?

Л е л я. Иес! Ты-то как, Алешка? Работаешь?

А л е к с е й. Токарем. Норму выполняю.

Л е л я. Одну?

А л е к с е й. Легко, думаешь?

Л е л я. Обиделся? Ну, не сердись, Леша. (Берет его за руку.) А почему у тебя шрамы такие?

А л е к с е й. От стружки… Резался очень первое время. С непривычки.

Молчат.

Л е л я. Ты что на меня смотришь?

А л е к с е й. Красивая ты.

Л е л я. Ничего я не красивая.

А л е к с е й. Очень красивая! Ты мне такой даже не снилась.

Л е л я. А я тебе снилась? Правда, Леш?!

А л е к с е й. Честное слово! Два раза. Только совсем девчонкой. Как в седьмом классе.

Л е л я. А теперь?

А л е к с е й. Ну, теперь!.. (Не может найти подходящих слов и не знает, нужны ли они. Восхищенно смотрит на Лелю и, словно желая убедиться, что это не во сне, осторожно проводит пальцами по ее бровям.)

Леля прижимает его руку щекой к плечу. Потрясенный этой лаской, Алексей застывает в напряженной позе. У скамьи появляются  Н ы р к о в  и  п е р в ы й  п а р е н ь — один из тех, кого мы видели у ворот колонии.

Н ы р к о в. Видал дурака? Сидит, слюни распустил.

Алексей вскакивает. Идет на Ныркова. Парень оказывается между ними и отталкивает его.

П а р е н ь. Легче! Зубок тобой интересуется. Спрашивает, когда заявишься?

А л е к с е й. А зачем?

П а р е н ь. Зовет — значит, надо.

А л е к с е й. Не пойду.

П а р е н ь. Не слышу!

А л е к с е й. Не пойду, говорю!

П а р е н ь. Смотри, малый! С Зубком шутки плохие. Он до тебя дотянется.

А л е к с е й. А ты не пугай. Я — пуганый. Где твой Зубок был, когда мне срок давали? Чистеньким вышел. Отмазать себя велел? А теперь по-новой хочет? С меня хватит!

П а р е н ь. Ну, Лапа! На нож встанешь!

А л е к с е й. Плевать я на вас хотел! Так своему Зубку и передай!

П а р е н ь. Ты это попомнишь! (Воровато оглянувшись, медленно идет на Алексея.)

Леля бросается вперед, заслоняет Алексея, сжав кулаки, кричит в лицо парню.

Л е л я. Уходи отсюда! Уходи, шпана проклятая! Что ты к нему привязался?!

П а р е н ь (опешив). Но-но!

Л е л я. Не «нокай», не запряг! Никто тебя не боится!

Парень замахивается на Лелю, но подбежавший  В а с я  М а л и н и н  сжимает его руку в своей.

П а р е н ь (оглянувшись). Пусти, гад!

В а с я. А-а!.. Старый знакомый!

П а р е н ь. Отпусти руку. Больно!

В а с я. Смотри, какой чувствительный! Боксом решил с девушкой подзаняться?

П а р е н ь. Ладно.

В а с я. Что ладно? За такие дела теперь сажают!

П а р е н ь. Не ты ли посадишь?

В а с я. А хотя бы и я!

П а р е н ь. Видали мы таких!

В а с я. Еще посмотри! (После паузы.) Запомнил?

П а р е н ь. Не сомневайся!

В а с я. А теперь давай отсюда! И дорогу забудь!

П а р е н ь. Да тебе-то какое дело? Тебя не трогают и не лезь!

В а с я. Мне до всего дело. Понял?

П а р е н ь. Ладно! Мы тебя укоротим!

Нырков и парень уходят.

А л е к с е й. Спасибо.

В а с я. За что?

А л е к с е й. Вовремя успел. Я бы этого лба на себя принял, да Лелька подскочила. По лицу мог он ее бритвой.

В а с я. Знакомь тогда, раз я ее спаситель.

А л е к с е й. Леля, это…

В а с я. Здравствуйте. Вы на фотографии совсем другая.

Л е л я. На какой фотографии?

В а с я. Алексей показывал.

А л е к с е й. Ничего я ему не показывал. Сам увидел.

В а с я. Ну, счастливо вам.

А л е к с е й. На тренировку?

В а с я. Горят тренировки. Зачеты у меня. Ты все-таки поосторожней, Леша. Прихватят еще где-нибудь.

А л е к с е й. Не прихватят!

В а с я. Смотри! (Уходит.)

Л е л я. Кто это, Леша?

А л е к с е й. Вася Малинин. Из нашей бригады.

Л е л я. Симпатичный. А какие же зачеты у него?

А л е к с е й. В Корабелке он учится, на вечернем. Ну, куда пойдем? Хочешь в кино?

Л е л я (жалобно). Я есть очень хочу. Прямо с работы к тебе примчалась.

А л е к с е й. Ох, Лелька! Ну давай! Пожалуйста! Такси только поймаем… В какой ресторан хочешь?

Л е л я. Не надо в ресторан.

А л е к с е й. Да у меня деньги есть, не беспокойся! От получки еще осталось. Вот!

Л е л я. Все равно, в кафе какое-нибудь пойдем. Только с музыкой!

А л е к с е й. В кафе вроде не играют.

Л е л я. А мы попросим, чтобы пластиночку поставили. Скажем, что у нас день рождения. Похоже ведь, правда?

А л е к с е й. Похоже… Пошли!

Алексей и Леля уходят.

З а н а в е с.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Та же комната заводского общежития, что и в первом акте. В ней почти ничего не изменилось, только прочно обжита третья кровать да ветка клена за окном покрыта пушистым первым снегом. Стоя коленками на стуле, З и н а  рисует что-то на большом листе ватмана. По столу рассыпаны цветные карандаши. От их веселой пестроты, от солнечных бликов лицо Зины кажется совсем ребячьим, и почему-то очень хочется, чтобы она запела какую-нибудь дурашливую песенку. И, словно угадав это, Зина поет.

З и н а.

Девчоночка жила в полуподвале,

Мальчишечка на пятом этаже;

Но так они друг друга обожали,

Что не считались, кто из них нижей!

В том доме лифт летал без передышки,

И, чувство демонстрируя свое,

Девчонка поднималась до парнишки,

Парнишка опускался до нее!

Входит  т е т я  Ф е н я. В руках у нее несколько тщательно выглаженных ковбоек. Положив их на кровать Алексея, она слушает Зину.

И даже, когда лифт остановился

И этим отношенья их пресек, —

Парнишка по ступенькам опустился

И до себя подняться ей помог!

Подобных фактов есть у нас в избытке,

И повторять мы не устанем вновь,

Что с корнем вырывает пережитки

Высокая и чистая любовь!..

Т е т я  Ф е н я. Про любовь поешь, а чтоб холостому парнишке рубашки погладить, это тебе в лоб не влетит!

З и н а. Я про высокую любовь пою, тетя Феня! Как у Фабрицио с Клелией.

Т е т я  Ф е н я. Это кто же такие? Из демократов, что ли?

З и н а. Роман такой есть у Стендаля. Не читали?

Т е т я  Ф е н я. Я из жизни люблю читать. А что парень сам белье стирает — непорядок! Прачечную надо было указать, номерки пришить. Взялись заботу проявлять — проявляйте!..

З и н а. Мы его морально поддерживаем.

Т е т я  Ф е н я. Это разговорами, что ли? Невелика заслуга! Если хочешь знать, морально я его первая поддержала!

З и н а. Это как же?

Т е т я  Ф е н я. Указание дала, чего делать не следует.

З и н а. Послушался?

Т е т я  Ф е н я. Выходит, послушался, раз все вещи целы. А ты, Зинка, со своей высокой любовью пробросаешься! Вон его какая девочка караулит!

З и н а. Какая девочка?

Т е т я  Ф е н я. Славненькая такая. Носишко синий-пресиний…

З и н а. Чего же вы ее на холоде держите?

Т е т я  Ф е н я. Не положено посторонних без хозяев пускать.

З и н а. Вы меня какое объявление просили написать?

Т е т я  Ф е н я. «Общежитие коммунистического быта». А что?

З и н а. Куда вы его дели?

Т е т я  Ф е н я. К стенке приколотила. На вахте.

З и н а. И все?

Т е т я  Ф е н я. А чего еще с ним делать?

З и н а. По-вашему, выходит, ничего. Объявление висит, а человек мерзнет!

Т е т я  Ф е н я. Так не положено ведь!

З и н а. А мне в мужском общежитии быть положено?

Т е т я  Ф е н я. Ты своя.

З и н а. У нас чужих быть не может. Зовите ее сюда!

Т е т я  Ф е н я. Ты не больно командуй! Кто ты мне такая есть? Начальство?

З и н а. Человек я! И она человек! И вы!

Т е т я  Ф е н я. Это другой разговор. Если по-человечески — пожалуйста. Если по правилам — не положено.

З и н а. Давайте по-человечески.

Т е т я  Ф е н я. Сейчас крикну, чтоб пропустили. С форсом девочка. Пальтишко по последней моде скроено, да, видать, на рыбьем меху.

З и н а. С форсом?.. Ведите ее сюда. Посмотрим, что от ее форса останется.

Т е т я  Ф е н я. Сейчас! (Уходит.)

Зина продолжает рисовать. Пауза. Затем осторожный стук в дверь.

З и н а. Ага! Валяйте!

Входит  Л е л я. Увидев Зину, останавливается у дверей.

Л е л я. Простите. Я, наверное, не туда?

З и н а. Туда, туда. Вам Алексей нужен?

Л е л я. Да.

З и н а. Явится скоро. Садитесь, грейтесь.

Л е л я. Спасибо. Я не замерзла. (После паузы.) Это Лешина кровать?

З и н а. Угу.

Л е л я. Кто это ему белье стирает?

З и н а. Находятся добрые люди.

Л е л я. Понятно. И вы тоже на заводе работаете?

З и н а. Тоже.

Л е л я. Кем?

З и н а. Художником! А вы?

Л е л я. Я? Я вообще-то в кино снимаюсь.

З и н а. А-а! Без грима выступаете?

Л е л я. Как когда. А что это вы рисуете?

З и н а. Памятку бригаде пишу.

Л е л я. Можно посмотреть?

З и н а. Пожалуйста.

Л е л я (подходит к столу, из-за спины Зины читает). «…Работа может быть выгодной и невыгодной, тяжелой и легкой — любая из них нужна и радостна. Сосед отстает — помоги; сам не можешь — обратись к товарищу. Мало трудиться по-коммунистически, надо и жить так же». Красиво.

З и н а. Оформлено красиво?

Л е л я. И оформлено, и вообще… А выполняют они это?

З и н а. Кто «они»?

Л е л я. Ну, бригада… для которой вы пишете… Или это так, напоказ?

З и н а. Напоказ-то просто! Поавралить месяцок перед какой-нибудь конференцией и отчитаться с барабаном! А мы… они, то есть… хотят, чтобы это нормой в жизни было. Ну, каждый день так.

Л е л я. И выходит?

З и н а. Стараются.

Л е л я. Все стараются, стараются! А когда же жить?

З и н а (вскочив). А мы не живем, по-твоему?!.

Л е л я. Я же не про вас… (Отстраняясь от Зины, роняет на пол карандаши.) Ой! Айм сорри!

З и н а. Чего?

Л е л я. Извините, говорю.

З и н а. Это по-какому же?

Л е л я. По-английски.

З и н а. Слушайте, девушка, вас как зовут?

Л е л я. Нелли, а вас?

З и н а (зло). Клелия!

Л е л я. Как?

З и н а. Клелия, говорю. Сокращенно — Кло!

Л е л я (растерянно). Это что же за имя? Французское?

З и н а. Ага! Я ведь в Париже родилась. Папа у меня там в посольстве работал. А вообще-то он граф! И дедушка тоже граф. Из военных. Он сейчас мемуары пишет. «Семьдесят лет на коне». Читали?

Л е л я (после паузы). За дурочку меня считаете? Что я вам сделала? Думаете, если вы художница, то можете…

З и н а. Сварщица я. Самая обыкновенная! Понятно? И ничего вы мне не сделали. За ребят мне обидно. Выходит, вы живете, а мы за вас вкалываем, как придурки? А еще киноартистка! Жизнь изучаете!

Л е л я. Никакая я не артистка!

З и н а. А кто же?

Л е л я. Да никто! (Уронив голову на стол, совсем по-детски, взахлеб, плачет.)

З и н а (опешив). Вот… Да вы что это?.. Ты что?.. А, Нелли?

Л е л я. Меня Лелькой зовут.

З и н а. Ну и хорошо. А меня Зинкой. Ну, брось, Лель! Не плачь. Ты из-за меня, что ли?

Л е л я. Нет…

З и н а. С Лешкой поссорилась? Да плюнь ты! Плакать еще из-за них, дураков! А может, серьезное что? Нашкодил и в кусты? А?

Леля поднимает голову.

(Увидев ее глаза, смущенно бормочет.) Чего-то я не то брякнула, да? Извини, подружка. Я по-простому. Дома плохо?

Л е л я (с трудом). И дома, и на работе.

З и н а. Обойдется! Смотри, носюра какая красная. И распух. Сейчас ребята придут, а ты зареванная. Пудру дать?

Л е л я. А есть?

З и н а. Что мы, не люди? Держи. Помаду хочешь? Ты какую употребляешь, морковную или потемней?

Л е л я. Все равно…

З и н а. Ну вот… Совсем другое дело. Так что с тобой случилось-то?

Л е л я. Долго рассказывать.

З и н а. Ну, как хочешь. Я ведь не набиваюсь.

Л е л я. Вы не сердитесь.

З и н а. А чего мне сердиться? Только ты мне не «выкай», а то на товарищеский суд похоже. (Прислушивается.) Кто-то по коридору топает… Твой, наверно. (Сворачивает бумагу, собирает карандаши.) Пойду, заставлю тетю Феню красный уголок открыть… Музей из него сделала. Без лектора не пускает.

Л е л я. Да вы… ты нам не мешаешь.

З и н а. Ладно. Я как-нибудь не первый год в общежитии живу… (Уходит.)

Слышен ее голос: «Где тебя носит? Гости ждут!» И ответ Алексея: «Знаю». Дверь распахивается. На пороге, с трудом переводя дыхание, стоит  А л е к с е й.

А л е к с е й. Здравствуй!

Л е л я. Здравствуй, Леш… Ты что такой? Бежал?

А л е к с е й. Мне как сказали на вахте, что ты здесь, — не помню, как по лестнице маханул. Случилось чего, Лель?

Л е л я. С работы уволили… И мама…

А л е к с е й. Что?!

Л е л я. Плохо очень.

А л е к с е й. Сердце опять?

Л е л я. Сердце… А сегодня врачиха сказала: воспаление легких еще. Я двое суток около нее просидела, а мне на работе прогул записали… Бюллетень я, дура, не взяла… И уволили!

А л е к с е й. Что уволили — плевать! Вон на каждом углу объявления: «Приглашаем, приглашаем…» И работа у тебя неперспективная: скоро без кондуктора ездить будем… Уколы ей делают какие-нибудь?

Л е л я. Все время колют. А она глаза не открывает. И не ест ничего. Бульон куриный, говорят, надо… А какой тут бульон, когда… (Плачет.)

А л е к с е й. Пошли!

Л е л я. Куда?

А л е к с е й. Идем, говорю… Ах, черт! Денег у меня нет… Ладно, иди… Я сейчас.

Л е л я. Да погоди, Леша.

А л е к с е й. Иди, иди!

Почти силой выталкивает Лелю из комнаты. Несколько секунд стоит в нерешительности, потом подбегает к шкафу и один за другим выдвигает ящики. Найдя в одном из них деньги, сует их в карман. Дверь открывается. В комнату входит  К о н с т а н т и н  Т и м о ф е е в и ч  Ш о х и н.

Д я д я  К о с т я. Алеха!

А л е к с е й (резко обернувшись). А?!

Д я д я  К о с т я. Я это. Ты чего испугался?

А л е к с е й. Показалось вам.

Д я д я  К о с т я. За город я хотел тебя прихватить. Снег мне надо со своей хибары покидать. И воздухом бы подышали заодно. Знаешь, какая там сейчас красотища! Снег белый… И тихо! Поедем?

А л е к с е й. Не могу, дядя Костя. Меня человек ожидает.

Д я д я  К о с т я. В юбке человек-то?

А л е к с е й. В юбке.

Д я д я  К о с т я. Так бы сразу и сказал. Тогда, конечно, не по пути нам. А жаль. Идем, что ли?

А л е к с е й. Пошли…

Алексей и Константин Тимофеевич идут к дверям, в комнату входит  Ш у р а, А н а т о л и й  и  В а с я.

В а с я. На ловца и зверь… Не уходите, разговор есть.

А л е к с е й. Не могу я сейчас.

Д я д я  К о с т я. Его человек ждет. Не видели разве?

В а с я. Так это Леля внизу стоит? А я не узнал… Ну, беги тогда.

Алексей уходит.

А ты, Тимофеич, погоди!

Д я д я  К о с т я. Электричка у меня…

В а с я. Успеешь.

Д я д я  К о с т я. А в чем дело-то?

В а с я. Все в том же. Кузнецов мы прижали, а конструкторы артачатся: «Неинженерно обосновано».

Д я д я  К о с т я. Бросьте вы, ребята, крохоборством заниматься. На сто граммов больше стружки, на сто меньше. Не за буфетом стоите.

Ш у р а. Кому бы про крохоборство говорить!

А н а т о л и й. Брось, Шура!

Ш у р а. А что, не так?

Д я д я  К о с т я. Так, да не так. А в общем, что нам с тобой толковать: чужая душа потемки! Я тебе, Вася, вот что скажу: мне чертеж дают, я выполняю. На большее мне ума не отпущено. Можешь ты им хвост прижать — доказывай свою силу! (В дверях.) Что касается крохоборства, то в универмаге шапки ондатровые продают. У меня деньги в кубышке, пока откапывать буду, расхватают. А вам близко. Правду говорю. Хорошие шапки! (Уходит.)

В а с я. Как он тебя насчет кубышки! А, Шур?

Ш у р а. Носитесь вы с ним…

В а с я. А ты думала как? Раз-два — и человека слепила? Мы не боги, он не Адам! А шапки купить надо… (Идет к шкафу, открывает ящик. Не найдя денег, медленно задвигает его и отходит к окну.)

А н а т о л и й. Давай деньги! Мы сходим.

В а с я (после паузы). Да ну их к шуту, шапки эти! Опять у всех одинаковые будут. Помнишь, как с плащами?

А н а т о л и й. Точно! Ходим, как в цирке эти… ну, как их?

Ш у р а. Униформа.

А н а т о л и й. Вот-вот! (Помолчав.) Ты никуда вечером не собираешься?

В а с я. Вы, ребята, на меня не обижайтесь, но я сейчас за расчеты сяду. Слушай, Толь, а почему ты заявление на комнату не подаешь?

А н а т о л и й. Не хочу. Принципиально!

В а с я. Смотри, гордый какой! А ты, Шура?

Ш у р а. Успеется. (Анатолию.) Идем?

А н а т о л и й (вздохнув). Идем.

Анатолий и Шура уходят. Василий задумчиво стоит у окна. Потом опять подходит к шкафу. Открывает ящики, задвигает обратно. В комнату входит  П а р е н ь  в  к у р т к е  н а  м о л н и и.

П а р е н ь. Малинин!

В а с я. Ну?

П а р е н ь. Одолжи денег до получки.

В а с я. Нет у меня.

П а р е н ь. Жмотишься?

В а с я. Говорю — нет.

П а р е н ь. Отдам ведь в получку!

В а с я. Слушай, ты… Тебе русским языком говорят: нет денег! Были и все вышли! Понял?

П а р е н ь. А чего ты заводишься? Жалко тебе, что ли? Шапки ондатровые выбросили!

В а с я. Уйди отсюда! Слышишь? Уходи по-хорошему, пока я тебя не изувечил. Шапка ему понадобилась!.. Я из тебя самого сейчас ондатру сделаю!

П а р е н ь. Да ты что?!

В а с я. Ну?!

Парень скрывается за дверь. Василий закуривает, ложится на кровать. Звучит фортепьянный концерт Рахманинова. Василий слушает. В комнату входит  А л е к с е й. Увидев лежащего Василия, убавляет радио.

Не надо… Рихтер это.

А л е к с е й. Что?..

В а с я. Рихтер, говорю, играет.

А л е к с е й. Я думал, ты спишь…

В а с я. Нет. Не сплю…

А л е к с е й (после паузы). Ничего я в этой музыке не понимаю… Джазик — дело другое.

В а с я. Я тоже таким был. Тоня меня в Филармонию привела, а я заснул.

А л е к с е й. Какая Тоня?

В а с я. Практику у нас проходила. Тоже из Кораблестроительного. Только она на дневном была.

А л е к с е й. А сейчас где?

В а с я. В Николаеве работает.

А л е к с е й. А ты здесь?

В а с я. А я здесь…

Молчат. Отзвучали последние аккорды рояля. Диктор объявил: «Вы слушали передачу: «Играет Святослав Рихтер». Перерыв до двадцати часов».

А л е к с е й. Свет зажечь?

В а с я. Не надо.

А л е к с е й (после паузы). Вот… деньги я у тебя взял.

В а с я. Знаю.

А л е к с е й. Для Лельки…

В а с я. Не взяла?

А л е к с е й. Побоялась, что чужие. Мать у нее умирает. А в больницу не берут.

В а с я. Как это не берут?

А л е к с е й. Говорят, тревожить нельзя. А я так думаю, что не хотят себе показатели портить. Они ведь тоже перед начальством отчитываются. Ты понимаешь, Вась, ко мне она пришла, не к кому-нибудь! А я сделать ничего не могу! Плачет она все время…

В а с я (после паузы). Пойдем! (Решительно идет к двери.)

Алексей растерянно стоит посреди комнаты, потом бежит за Василием. Пауза. Затем в комнату входит  З и н а. Увидев брошенные на кровать рулон чертежей и боксерские перчатки Василия, горестно вздыхает. Потом натягивает перчатки и принимается избивать подушку. В дверях показывается  т е т я  Ф е н я.

Т е т я  Ф е н я. За что ты его?

З и н а (растерянно). Кого?

Т е т я  Ф е н я. Ваську.

З и н а. Здрасьте! Я не его вовсе… Тренируюсь.

Т е т я  Ф е н я. Неужели на бокс записалась?

З и н а. Ага!.. (Продолжает «бой».) Слева… Справа… Апперкот… Хук… Крюк… Нокдаун!

Т е т я  Ф е н я. Виданное ли дело — девчонке кулаками махать! Да еще в трусах! Тьфу!..

З и н а. Я в дружине состою. Пригодится…

Т е т я  Ф е н я. Знаешь, что я тебе скажу: злость любви не помощник.

Зина хочет возразить, но только взмахивает руками в боксерских перчатках и плачет.

Не плачь… Может, и наладится у вас… Откуда ему письма-то приходят?

З и н а. Из Николаева.

Т е т я  Ф е н я. Не убивайся ты так…

З и н а. Больно нужно! (Вдруг поет.) «Город Николаев, Французский завод…»

Т е т я  Ф е н я (басом). «А мне, мальчишечке, двадцать первый год…»

З а н а в е с.

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Проходная завода. Металлические, потемневшие от времени стойки образуют от дверей до дверей коридор. У стены стоит стол, светится лампа под зеленым колпаком. На стене круглые часы и коробка радио. П о ж и л о й  в а х т е р  в аккуратном полушубке с пистолетной кобурой у пояса сидит за столом, слушая трансляцию хоккейного матча.

Г о л о с  к о м м е н т а т о р а. К воротам прорывается Альметов. Бросок! И… Наши радиослушатели не могут видеть светового сигнала, но по восторженному гулу зрителей вы, очевидно, уже догадались, что шайба в воротах! Счет стал пять — четыре. Пять — четыре, товарищи!

Открывается дверь, ведущая на улицу. В проходную заглядывает  м о р с к о й  с т а р ш и н а, в бушлатике с надраенными пуговицами, в мичманке с лакированным козырьком.

С т а р ш и н а (с трудом шевеля посиневшими от холода губами). Забросили?

В а х т е р (перекрикивая гул стадиона). Что?

С т а р ш и н а. Воткнули шведам, спрашиваю?

В а х т е р. Пять — четыре! Наши ведут!

С т а р ш и н а. Добро! (Трет перчаткой нос, поглядывая на батарею центрального отопления.)

В а х т е р (перехватив его взгляд, бурчит). Не положено посторонним, товарищ старшина!

С т а р ш и н а. Есть! Понятно! (Выходит.)

Г о л о с  к о м м е н т а т о р а. Вперед проходит Юхансон! Силовой прием! Еще!.. Точная передача Локтева, но шайба опять у Юхансона! Вот он прорывается вперед и оказывается один на один с Пучковым… Бросок!

Гул стадиона.

С т а р ш и н а (в дверях). Кому?

Вахтер тычет пальцем в грудь, старшина хватается за голову.

Г о л о с  к о м м е н т а т о р а. Итак, пять — пять! А главный судья этой интереснейшей международной встречи показывает, что время соревнования истекло! На этом мы заканчиваем трансляцию товарищеской встречи по хоккею с шайбой между…

Вахтер сердито дергает шнур, радио замолкает.

В а х т е р. Дает, вообще-то, этот Юхансон!

Старшина хочет что-то сказать, но губы его не слушаются и он поднимает большой палец.

Здорово ты, видать, закоченел!

С т а р ш и н а (с трудом). …Ак обака!

В а х т е р. Как собака, что ли?

С т а р ш и н а. Точно!

В а х т е р. А нечего форсить! Ишь, бушлатик нацепил, мичманку… Ты кого ждешь-то?

С т а р ш и н а. Зину Капкову. Из девятого цеха. Знаете?

В а х т е р. Я всех знаю. И ты полагаешь, что такая сосулька ей в радость? Садись, грейся. Курить хочешь?

С т а р ш и н а. Можно подымить.

В а х т е р (расстегивая кобуру, достает оттуда пачку папирос). Держи.

С т а р ш и н а. Спасибо, товарищ начальник! (После паузы.) Исключительно высокий уровень жизни у этих шведов.

В а х т е р. Разве?

С т а р ш и н а. Точно установленный статистический факт. Но целиком за счет грабительских военных поставок.

В а х т е р. Лекцию, что ли, слушал?

С т а р ш и н а. Вчера. А откуда вы знаете?

В а х т е р. Говоришь не по-человечески. Сам-то за границу не плавал?

С т а р ш и н а. Не приходилось. Я ведь — ВНОС.

В а х т е р. Кто?

С т а р ш и н а. Воздушное наблюдение и связь. На берегу служу.

В а х т е р. По сухопутью, значит, плаваешь?

С т а р ш и н а. Так выходит. (Спохватывается.) Только вы Зине не говорите!

В а х т е р. Про тропик Рака небось заливал?

С т а р ш и н а. Было такое дело. (После паузы.) Она ведь ничего обыкновенного признавать не хочет. В человеке, говорит, все должно быть прекрасно!

В а х т е р. Скажи на милость!

С т а р ш и н а. Точно! Она, думаете, меня за что отметила? За чечетку! На танцы в матросский клуб пришла, а я на ее глазах приз получил. Ну, чечетку я бью классно! Это общеизвестный факт!

В а х т е р. Да?

С т а р ш и н а. Точно! Познакомились мы с ней. Ну, туда-сюда, пятое-десятое… Полгода я за ней хожу, а она мне душу наизнанку выворачивает! На красоту испытывает! Гагарина, говорит, или Титова Германа узнавать нечего — они всему миру свою красоту доказали. Не в смысле внешности, а в смысле внутреннего содержания.

В а х т е р. Понятно.

С т а р ш и н а. А ты, говорит, для меня еще загадка. Все равно что кроссворд. Какой, говорю я, кроссворд, когда у меня все на виду, что по вертикали, что по горизонтали. Так нет, подвиг ей нужен!

В а х т е р. А ты пожар потуши или кожу свою кому-нибудь пожертвуй.

С т а р ш и н а. Разве что… Вася какой-то покоя ей не дает. Нет-нет да проговорится.

В а х т е р. Может, Анатолий? Есть у них в бригаде орел. В газете его портрет напечатали.

С т а р ш и н а. Да нет… Вроде Вася.

Слышен приглушенный длинный звонок.

В а х т е р. Смена!..

Открывается дверь на улицу. В проходную заглядывает  Н ы р к о в.

Н ы р к о в. Привет, папаша! Лапин не выходил?

В а х т е р. Какой-такой Лапин?

Н ы р к о в. Новенький. Из колонии.

В а х т е р. Я к твоему Лапину караульщиком не приставлен! Давай отсюда. Посторонним воспрещается!

Н ы р к о в. Это я вижу. (Закрывает дверь.)

В а х т е р. Шныряют тут всякие…

С т а р ш и н а. Шабашкой тут пахнет! Лапин ему инструмент какой-то передавал.

В а х т е р. Не врешь?

С т а р ш и н а. Собственными глазами видел!

В а х т е р. Как, значит, волка ни корми, он все в лес смотрит!

С т а р ш и н а. Всякая гуманность имеет свою противоположность.

В а х т е р. Скажи пожалуйста!

С т а р ш и н а. Точно!

В а х т е р. Проверим. Давай-ка в сторону, сейчас народ пойдет. (Поправляет пояс с кобурой и, расправив усы, занимает место у дверей.)

Первыми, как обычно, выбегают девушки из заводоуправления. Затем появляется  П а р е н ь  в  к у р т к е  н а  м о л н и и.

П а р е н ь (сунув вахтеру пропуск, спрашивает). Как со шведами сыграли, дядя Кеша?

В а х т е р. Ничья…

П а р е н ь. Вмазать им надо было! (Уходит.)

В проходную входит  А л е к с е й. Показав пропуск, толкает ногой дверь, но вахтер удерживает его.

В а х т е р. В раскрытом виде надо предъявлять.

А л е к с е й. Ну, раскрыл… Пожалуйста!

В а х т е р. Ты мне одолжение не делай. Я на работе!

А л е к с е й. Да некогда мне. В больницу тороплюсь…

В а х т е р. Заболел, что ли?

А л е к с е й. Заболел! (Открывает дверь.)

В а х т е р. Погоди! Что в карманах?

А л е к с е й. Может, обыскивать будешь?

В а х т е р. Надо будет — обыщу!

А л е к с е й. Это за что же мне внимание такое?

В а х т е р. Ты мне зубы не заговаривай! Показывай, что несешь!

А л е к с е й На, смотри! (Вынимает из кармана полупальто большой апельсин.)

В а х т е р. А в другом?

А л е к с е й. Ну, инструмент у меня там… Вот! (Вынимает обернутые промасленной тряпкой резцы.)

В а х т е р (переглянувшись со старшиной). Так… На толкучку тащишь?

А л е к с е й. Что?!

В а х т е р. Что слышишь!

А л е к с е й. Собственный это инструмент!

В а х т е р. А зачем ты его с завода выносишь? Инструмент для работы дается!

А л е к с е й. Мое дело!

В а х т е р. Нет, парень! Это дело уже не твое! Вынос государственного имущества — это, по-твоему, что?

А л е к с е й. Я не вор! Слышишь ты? Не вор я! (Сжав кулаки, наступает на вахтера.)

В а х т е р (пятясь). Ответишь за хулиганство! Предупреждаю! Держи его, старшина!

В проходную заглядывает  Н ы р к о в. Видит, как старшина пытается скрутить руки Алексею.

Н ы р к о в. Беги, Лапа! Я его придержу!

С т а р ш и н а. Не выйдет!

В проходную входит  З и н а. Увидев Алексея, вырывающегося из рук старшины, кричит:

З и н а. Димка, не смей! Ты что, с ума сошел?

С т а р ш и н а. Не волнуйся, Зинок! Я самбо изучаю!

Алексей, извернувшись, бьет старшину головой в челюсть. Охнув, тот отпускает Алексея. Распахнув дверь, Алексей останавливается на пороге, хочет что-то сказать, но Нырков толкает Алексея в дверь.

В а х т е р свистит.

З и н а. Брось свистульку! (Вырывает свисток.)

В а х т е р. Ты что?

З и н а. А то! Дали вам цацку, так вы, как малые дети, в рот ее тянете! Убил он кого-нибудь? Ограбил?!

С т а р ш и н а (держась за челюсть). Инструмент вынести хотел!

З и н а. Ты бы помолчал! Самбист!.. Какой инструмент? Не может этого быть!

В а х т е р. А это что? Семечки? (Показывает на стол, еде лежат резцы.)

Зина, пораженная, замолкает. В проходную входит  В а с и л и й. За ним, в дверях, н е с к о л ь к о  р а б о ч и х.

В а с я. Что у тебя за шум, дядя Кеша?

В а х т е р. Кражу обнаружил. Хотел задержать парня, а он сбежал… Никуда не денется. Пропуск у меня.

В а с я. Кто же это отличился?

З и н а. Лапин!

В а с я. Лешка?! Бросьте! Не может этого быть!

З и н а. Я тоже не поверила… Вот! (Указывает на инструмент.)

В а х т е р. Вдвоем работают. Один не наш.

В а с я. Неужели он на инструмент позарился? Да нет! Тут что-то не то!

П е р в ы й  р а б о ч и й . Своего выгораживаете?

В т о р о й. Сажать их всех надо, а не нянчиться!..

В проходную входит  Ш о х и н.

Д я д я  К о с т я. Что это вы тут столпились?

В а х т е р. Вор у вас в бригаде!

В а с я. Полегче насчет воров!

Д я д я  К о с т я. Кто?

В а х т е р. Лапин. Вот!.. (Показывает на резцы.)

Д я д я  К о с т я (рассматривает резцы). Где он?

В а х т е р. Сбежал!.. Сейчас буду в милицию звонить.

Д я д я  К о с т я. Мои это резцы. Подарил я ему.

В а х т е р. Кто же знал! Обнаружен при нем инструмент? Обнаружен!

Д я д я  К о с т я (распахнув дверь, вглядывается в уличный сумрак, потом кричит). Алеха! Сынок!.. Вернись!

В а с я. Не кричи, дядя Костя! Горло застудишь…

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Метет поземка. Ветер вырвался из-за высоких новых корпусов и гуляет по пустырю, засыпает снегом кучу щебня, бочки с раствором цемента, стучится в тускло светящееся окно деревянного, доживающего последние дни дома, швыряется колючей крупой в стекла одинокого фонаря. Под ним — В а с и л и й  и  Л е л я. Сквозь шуршание поземки слабо доносится назойливая слезливая мелодия.

В а с я (взглянув на часы). Полтора часа стоим…

Л е л я. Не может он не прийти! Случилось, наверное, что-нибудь…

В а с я. Что с ним сделается? Пьяный небось в дым! Из-за стола выползти не может.

Л е л я. Зачем вы так?

В а с я. Как?

Л е л я. Человеку ведь плохо!

В а с я. А мне хорошо? Удовольствие, думаешь, тут мерзнуть?

Л е л я. Ну и уходите! Никто вас не заставляет. Я считала, что вы ему друг, а вам наплевать!

В а с я. Это ему наплевать! На меня, на тебя… на всех! Гордость свою показывает! Обидели, так приди к людям, объяснись… А он из себя «живой труп» изображает! (После паузы.) Где записка?

Л е л я. Вот.

В а с я. Читай сама. Я его пьяные каракули не разбираю.

Л е л я. «Приходи часов в девять на пустырь за новыми домами».

В а с я. Так… Ну и что теперь делать?

Л е л я. Не знаю. Вы идите, а я ждать буду.

В а с я. До утра, что ли?

Л е л я. Хоть до утра!

В а с я. В одну палату с матерью лечь хочется? (После паузы.) Как она?

Л е л я. Лучше. Спасибо.

В а с я (прислушиваясь к мелодии). И где они эту пластинку выкопали? Ладно! Подожди меня здесь. Если долго не будет, беги за милицией. Хотя черта лысого их здесь найдешь. Они где посветлей прогуливаются.

Л е л я. Неужели туда пойдете? И не боитесь?

В а с я. Боюсь.

Л е л я. Правда боитесь?

В а с я. Что я, не человек, по-твоему?

Л е л я. А может, не ходить вам?

В а с я. Я не пойду, другой не пойдет… А он, дурак, увязнет по уши. (После паузы.) Ладно! Ушел! (Скрывается в темноте.)

Вытянув шею, напряженно смотрит ему вслед Леля. Медленно гаснет фонарь. Освещается комната в доме. Самая обыкновенная, ничем не напоминающая воровскую «малину». Занавески на окнах. Выцветший абажур над столом, покрытым клеенкой. На кровати под вытертой беличьей, шубой прикорнула  с е д о г о л о в а я  ж е н щ и н а  с усталым лицом. На столе несколько бутылок, скудная еда. За ним сидят  А л е к с е й, Н ы р к о в  и  п а р е н ь, которого мы видели у ворот колонии и в садике у Дома культуры. На нем малиновая шелковая пижама. Алексей в нижней рубашке и ватнике. Он очень пьян, но это заметно только по его глазам, почти стеклянным. Крутится патефонная пластинка, парень в пижаме подпевает ей.

П а р е н ь. «Студенточка — вечерняя заря, студенточка…»

А л е к с е й. Идти мне надо.

П а р е н ь. Рано еще.

А л е к с е й. Сколько?

П а р е н ь (подмигивает Ныркову). Восемь… Разливай, Нырок!

За дверью слышен грохот упавшего ведра. В комнату входит  В а с и л и й.

В а с я (после паузы). Здравствуйте!

Все оторопело смотрят на него. Алексей пытается подняться, но Нырков удерживает его за полу ватника. Женщина испуганно вскакивает и замирает у кровати. Первым приходит в себя парень.

П а р е н ь. Садись, гостем будешь… Мать, подкинь-ка жратвы.

Ж е н щ и н а. Нет ничего. Все подчистили.

П а р е н ь. Как то есть нет? В магазин сбегай!

Ж е н щ и н а. Мне на работу надо.

П а р е н ь. В ночную, что ли?

Ж е н щ и н а. Будто не знаешь. Это тебе все гулянки!

П а р е н ь. Иди, не отсвечивай!

Ж е н щ и н а. Постыдился бы при чужом-то человеке! Господи, был бы отец жив.

П а р е н ь. Слыхали!

Ж е н щ и н а. От людей бегала, праздников не замечала, куски от себя отрывала: «Сыночек, сыночек!» Вырастила!..

П а р е н ь. Денег ты от меня не видела? А шубу чью носишь?

Ж е н щ и н а. Кабы знать, чья она…

П а р е н ь (угрожающе). Разговорилась!

Женщина замолкает и, торопливо обмотав голову платком, уходит. Парень наливает стакан до краев и пододвигает его Василию.

Вон студня еще ошметок остался… За что пьем?

В а с я (взглянув на Алексея). За него!

П а р е н ь. За Лапу, значит, желаешь выпить? Нырок, плесни ему.

А л е к с е й (глухо). Не буду я…

П а р е н ь. Неудобно. За тебя пьют… Будь здоров!

Василий, глядя в глаза Алексею, выпивает свой стакан до дна. Алексей, отхлебнув из своего, закашлялся и отставил стакан в сторону.

П а р е н ь. Не в то горло, что ли? (Василию.) А ты, я вижу, употребляешь! Закусывай.

В а с я. Покурю…

П а р е н ь. С чего это тебя к нам занесло?

В а с я. Решил поглядеть, как гуляете.

П а р е н ь. Ну и что, увидел?

В а с я. Не богато.

П а р е н ь. Сегодня не богато, завтра в красном вине ноги мыть будем.

В а с я. Без мыла?

П а р е н ь. Как пожелаем! А ты за кусок мыла восемь часов в день вкалываешь! Или теперь семь?

В а с я. Семь… Только мы на мыло не считаем!

П а р е н ь. Миллион у тебя на книжке?

В а с я. А зачем мне миллион? Как Остапу Бендеру, с ним мучиться?

П а р е н ь. Это какой же чудак с деньгами мучился?

В а с я. Был один такой…

П а р е н ь. Лапоть! Дали бы мне миллион!

В а с я. Ну и что бы ты с ним делал?

П а р е н ь. Жил бы! По потребностям.

В а с я. Разбираешься…

П а р е н ь. А ты как думал?

В а с я. Не выйдет у тебя.

П а р е н ь. Не пустите, значит, в коммунизм?

В а с я. Нет.

П а р е н ь. Пролезем! На вашем горбу!.. А вообще-то я ждать не расположен. Мне в молодые годы охота в свое удовольствие пожить.

В а с я. Разве ты живешь?

П а р е н ь. А что же я делаю? Прозябаю, да?

В а с я. На чужого дядю работаешь. В шестерках ходишь.

П а р е н ь. Я?!

В а с я. И ты, и он… и Алешка! На Зубка работаете. За него и сроки отсиживаете.

П а р е н ь. Ты Зубка не тронь! Он тебе не чета!

В а с я. Это точно! Я с вами за одним столом сижу, а он брезгует.

П а р е н ь. Замолчи, гад! (После паузы.) И лекторий тут не устраивай! Я этих лекций за пять лет вот как наслушался!

В а с я. Где?

П а р е н ь. Тебе не доехать!

В а с я. А я в ту сторону не собираюсь. Мне юг больше нравится.

П а р е н ь. Короче! Зачем явился?

В а с я (указывая на Алексея). За ним!

П а р е н ь. А на что он вам теперь? Замаранный-то! Ну, раньше вы под его марку делишки свои обделывали. Звонили, как балаболки: «Перевоспитываем, доверяем!» А как до дела дошло, так за грудки, руки ломать, в свисток свистеть? Где же ваше товарищество хваленое?

Н ы р к о в. За премию человека продают! У них это просто.

В а с я (парню). В «три листка» играешь? И передернуть толком не умеешь!

П а р е н ь. В чем я соврал? Суд над ним будет?

В а с я. Поговорим. По-товарищески…

П а р е н ь. А это бара-бир! Условно навесите — будет всю дорогу под участковым ходить. А за что? Свой инструмент вынес! Сами в руки сунули, а потом подловили! Это называется — он вам друг, товарищ и брат, да?

В а с я. Да! И горишь ты, как твоя пижама, малиновым пламенем! Судить мы его будем не за то, что он эти резцы вынес, а за то, что сменщику их не оставил!

А л е к с е й. Что?!

П а р е н ь (растерянно). Погоди! Это как так?

В а с я. А вот так! Почему он должен хорошим инструментом работать, а товарищ его плохим?

П а р е н ь. Ну, это ты брось! Такой и статьи нет, чтоб за это судили.

В а с я. А тебя по ней никто судить и не будет. Рылом не вышел. Твои статьи все в уголовном кодексе помещаются!

А л е к с е й (с трудом). Вась… ты почему раньше не приходил? Вась… Я всю подушку зубами изорвал. Вась… (Плачет.)

В а с я. Не надо, Алешка. Не надо при них. Пойдем!

Н ы р к о в (парню). Уйдет ведь… Слышишь!

П а р е н ь (заложив руки за спину, подходит к Василию, тупо бормочет). Не уйдет… Никуда он не уйдет! (Коротко размахнувшись, бьет Василия бутылкой по голове.)

Глухо застонав, обхватив рукам» голову, Василий оседает на пол к ногам парня.

И все! Концы!

Алексей непонимающе смотрит на лежащего Василия, потом медленно поднимает тяжелый табурет и идет на парня. Разбивается и гаснет задетая табуретом лампа.

З а н а в е с.

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Комната в заводоуправлении. Стол, покрытый кумачовой скатертью, на стенах плакаты, в углу свернутое знамя. За окном мокрые, словно отлакированные, ветки молодого деревца и по-весеннему прозрачное небо. У стола сидит  З и н а  и сердито выговаривает кому-то в телефонную трубку.

З и н а. Ты подожди… Это вторая хирургия? Да подожди, слушай! Что ты заладила: в справочное, в справочное… У нас непосредственно с вами контакт установлен. Ты недавно тут, что ли? Из терапии перевели? Оно и видно! Записывай телефонограмму… Больным не передаешь? Слушай, подружка, ты что, обратно в терапию хочешь? Или куда пониже! Из горздрава говорят! Ну, давно бы так! Пиши: восьмая палата, Василию Малинину… Нет такого? Слушай, переводись в психиатрию! Ладно, ладно! Пиши: наша технология пошла! Технология! Слушай, ты в ухе-горле-носе не работала? Тех-но-логия!.. Наконец-то! Слушай, иди в родилку работать. Твое призвание! Ладно, пиши: технология пошла… Куда пошла? Он знает куда! (Вешает трубку.)

Входит  К о н с т а н т и н  Т и м о ф е е в и ч  Ш о х и н. В руках у него банка варенья.

Д я д я  К о с т я. Ты сегодня в больницу пойдешь?

З и н а. Шура. У меня занятия вечером. Чего принесли?

Д я д я  К о с т я. Черная смородина. Самый витамин!

З и н а. Своя?

Д я д я  К о с т я. У нас в доме вся закуска своя. Что к чаю, что к водке. Осуждаешь?

З и н а. С одной стороны — осуждаю, с другой — завидую.

Д я д я  К о с т я. Это как же?

З и н а. Приятно, наверно, когда у тебя дом настоящий, гостей позвать можно… А с другой стороны — мещанство это и пережиток!

Д я д я  К о с т я. Так ты за или против?

З и н а. Я мыслю диалектически! Понятно?

Д я д я  К о с т я. Нет.

З и н а. Формулировать научилась, объяснить еще не могу. В общем, сама с собой борюсь.

Д я д я  К о с т я. Теперь понятно. Вроде выпить охота и совесть не велит.

З и н а. Вот-вот!

Смеются. В комнату входят  А н а т о л и й, Ш у р а  и  А л е к с е й. Они в рабочих костюмах. В руках у Анатолия бутылка молока. Он дожевывает бутерброд, время от времени прикладываясь в бутылке.

А н а т о л и й. Давайте, братцы! Скоро обеденный перерыв кончится. Шура, бери бумагу, пиши.

Ш у р а. Не понимаю я! Ну как можно писать: обязуюсь быть добрее, чище, бескорыстнее?

А н а т о л и й. А кто тебя заставляет так писать? Пиши про показатели.

Ш у р а. А если я хочу лучше стать? Человечески! Вот говорят — злая я, гордая, сухарь в юбке… Может быть, мне легче надо к людям относиться?

А н а т о л и й. Не мешало бы.

З и н а. Не про тебя речь, между прочим. Она вообще говорит. Верно, Шура?

Ш у р а. Конечно! Вот как об этом написать?

А н а т о л и й. Так и пиши: обязуюсь улучшить свои производственные показатели, а также отношение к людям.

Ш у р а. До чего мы к словам казенным привыкли!

Д я д я  К о с т я. Приучили нас, вот и привыкли. Мы тут с моим напарником помозговали и решили за новые станки встать. Так, Алеха?

А л е к с е й. Так.

А н а т о л и й. Вот это обязательство! Это я понимаю!

З и н а. А у меня, как у Шуры… не запишешь.

А н а т о л и й. Ну вот! От тебя-то я никак не ожидал!

З и н а. А я — как торт «Сюрприз». Меня сразу не угадаешь.

А н а т о л и й. Ладно! Давай записывай, Шура.

З и н а. Жить красиво мечтаю.

А н а т о л и й. Что? Шура, зачеркни!

Ш у р а. Почему?

А н а т о л и й. Ну что это за обязательство? Красиво жить!

З и н а. А что? Я вот свариваю обшивку, а потом в углу плиты электродами расписываюсь. Как художник на картине! Поплывет наш танкер по морям, а на его обшивке две буковки: З. К. — Зина Капкова! Маленькие! Не увидит их никто, а все равно красиво!..

А н а т о л и й. Ну и какое же ты берешь обязательство?

З и н а. Ты что, нарочно?

Ш у р а. Не понял он ничего, Зина!

А н а т о л и й. Все понял! Не такой уж тупой, как ты думаешь. От меня-то бумагу требуют, а как это все запишешь?

Ш у р а. Да не надо записывать! У нее, может быть, в сердце это записано.

З и н а. Вот!.. Точно сформулировано!

А н а т о л и й. Да согласен я!.. Но требуют ведь!..

В комнату входят  к о р р е с п о н д е н т  р а д и о  и  з в у к о о п е р а т о р.

К о р р е с п о н д е н т. Разрешите? Здравствуйте! Привет, товарищ Бобров! Опять мы с вами встретились. Что-то вы давно к нам на радио не заглядывали? Как успехи?

А н а т о л и й. Спасибо. Ничего.

К о р р е с п о н д е н т. Скромничаете! Мне сказали, что вы здесь обязательства обсуждаете. Давайте мы быстренько вас запишем. На раз! Вы ведь старый радиоволк… Как у тебя, Юрик?

О п е р а т о р. Порядок.

К о р р е с п о н д е н т. Минуточку тишины, товарищи! (В микрофон.) Мы находимся сейчас в прославленной бригаде, которой руководит Анатолий Бобров…

А н а т о л и й. Я не руковожу.

К о р р е с п о н д е н т. Что? Сотри, Юрик.

А н а т о л и й. Не бригадир я, говорю.

К о р р е с п о н д е н т. А кто?

А н а т о л и й. Старший рабочий…

К о р р е с п о н д е н т. Ага… Понятно… Давай, Юрик! (В микрофон.) Мы беседуем сейчас со старшим рабочим прославленной бригады Анатолием Бобровым. Скажите, пожалуйста, товарищ Бобров, какие обязательства взяла ваша бригада в канун международного праздника трудящихся Первого мая?

А н а т о л и й. Вообще-то это не моя бригада… Но я, в общем и целом, скажу… Значит, так…

К о р р е с п о н д е н т. Сотри, Юрик… Я вам сейчас текстик набросаю, товарищ Бобров.

Ш у р а. Не надо ему ничего набрасывать! Хватит с него текстиков! Что вы из человека магнитофон делаете! Всю жизнь мне с ним по бумажке жить?!

К о р р е с п о н д е н т. Позвольте…

Ш у р а. Не позволю!.. Был парень как парень, а его на витрину, за стекло, как образцово-показательную куклу! Ярлык с ценой еще приклейте на какое-нибудь место!.. Ох, бумажки эти… Не зря, наверно, когда по ней читают, глаза от людей закрыты. А нам стыдиться нечего! Если и не так что — разберемся. Сами себе хозяева! А за бумажку прятаться — человека потом не найдешь. Не будет он ничего говорить! Все! Кончились его речи!..

К о р р е с п о н д е н т. Но позвольте же…

З и н а. Давайте я скажу. Вы не бойтесь, я все слова знаю, какие нужно.

К о р р е с п о н д е н т. Прошу вас! Ваше имя, фамилия?

З и н а. Капкова. Зинаида. Сварщица.

К о р р е с п о н д е н т. Можно, Юрик?

О п е р а т о р. Порядок.

К о р р е с п о н д е н т. Мы попросили сказать несколько слов члена прославленной бригады сварщицу товарищ Капкову. Пожалуйста, товарищ Капкова!

З и н а. С чувством законной гордости и радости, с небывалым трудовым подъемом, принимая эстафету, возрождая славные традиции, плечом к плечу шагают рабочие нашего завода навстречу великому празднику!.. Слушайте! Мы же все разные! Зачем вы говорите о нас такими скучными словами и так одинаково? И обязательства у нас разные! Вот танкер новый на месяц раньше хотим спустить, к Первому мая. Тогда и приходите!.. Стирать будете?

К о р р е с п о н д е н т. Подмонтируем. Пошли, Юрик! Фончик запишем…

Корреспондент и оператор уходят.

В а с я (в дверях). Молодец, Зина!

З и н а. Вася!..

Как обычно бывает в таких случаях, говорят все разом: «Выписали?» — «Сбежал?» — «Похудел как!» — «Поправлюсь!» Василия ласково ощупывают, хлопают по плечам.

В а с я (смеясь). По голове только не хлопайте, ребята. Это у меня пока самое слабое место.

Слышен продолжительный звонок.

А н а т о л и й. Обед кончился! В цех придешь, Вась?

В а с я. А как же! Я уже был, мне ребята сказали, что вы здесь.

Все уходят. Остаются только Алексей и Василий. Алексей молча стоит у стены и влюбленно смотрит на Василия.

В а с я. Что смотришь?

А л е к с е й. Так…

В а с я. Я Лельку твою видел. Бегает по заводу как угорелая. К нам, что ли, оформляется?

А л е к с е й. К нам…

В а с я. А ты что? Говорить разучился?

А л е к с е й. Рад я очень…

В а с я. И я рад, Алешка! Ну, здорово! (Протягивает Алексею руку.)

Алексей стискивает ее обеими руками и неуклюже тычется головой в плечо Василия.

В а с я (отворачиваясь). Нервный ты стал…

А л е к с е й. Ничего я не нервный.

В а с я. И шевелюру отрастил. А у меня вот! (Снимает шапку. Голова его коротко острижена.)

А л е к с е й. Самая мода! «Назад на каторгу».

Смеются.

Похудел ты…

В а с я. А мне все равно вес надо было сбрасывать. В другую категорию перехожу.

А л е к с е й. Опять боксом будешь заниматься?

В а с я. Думаешь, силенок не хватит? (Бьет Алексея кулаком в грудь.)

Алексей охает и зажимает ушибленное место руками.

Ты что? Больно?

Алексей распахивает спецовку. Грудь его перебинтована.

Кто тебя, Лешка? Неужели эти?

А л е к с е й. Сам. Татуировку сводил.

В а с я. Чем?

А л е к с е й. Наждаком.

В а с я. С ума сошел! Мясо, говорят, сырое прикладывать надо. Да, тебе письмо в проходной оставлено. (Передает Алексею конверт.)

Алексей вскрывает его, молча передает Василию.

В а с и л и й (читает). «Если на опознании расколешься, не жить тебе». Ишь ты! А Зубка взяли?

А л е к с е й. Ушел…

В а с я. Ну, и как решаешь?

А л е к с е й. Выходит, не жить.

В а с я. Дудки! Мы еще поживем! Беги в цех, а то прогул запишут.

А л е к с е й. Не запишут… (Уходит.)

Василий провожает его глазами, потом сильным ударом распахивает окно. В комнату врывается звонкий перестук капели. Жадно вдохнув весенний воздух, Василий оборачивается и видит в дверях  З и н у.

З и н а. Жарко стало?..

В а с я. Совсем весна на дворе… Здравствуй, Зин…

З и н а. Здоровались уже…

В а с я. А я, может быть, с тобой отдельно хочу.

З и н а. Ну, здравствуй тогда…

Молчат.

В а с я. Ты в Николаев написала?

З и н а. Я…

В а с я. Зачем?

З и н а. Думала, тебе лучше будет, если она приедет. Так и не приехала?

В а с я. Я телеграмму дал, чтобы не приезжала. Мне отпуск дают после болезни.

З и н а. А-а!.. Значит, без тебя танкер спустим? Ну, я пошла. Работать нужно. (Идет к двери.)

В а с я. Подожди. Я с тобой…

З и н а. Мне в другую сторону! (Уходит.)

Василий рванулся было за ней, но остановился в раздумье.

З а н а в е с.

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Теплый ветер полощет флаги, укрепленные на заводской стене. Из-за стены доносятся звуки духового оркестра. У калитки проходной стоит  А л е к с е й. На нем светлая куртка «непромокайка», легкие брюки. Появляется  Ш у р а.

Ш у р а. Толька не проходил?

А л е к с е й. Нет еще…

Ш у р а. Где он болтается? Сейчас митинг начнется.

А л е к с е й. В парикмахерской его видел. Я уходил, ему еще голову мыли. Укладку, наверное, делает.

Ш у р а. Я ему покажу укладку!

А л е к с е й. Смотри!.. Враги твои закадычные!

Входят  к о р р е с п о н д е н т  и  з в у к о о п е р а т о р.

К о р р е с п о н д е н т. Доброе утро!

Ш у р а. Здравствуйте. Фончик пришли записывать?

К о р р е с п о н д е н т (сухо). Спуск корабля.

Ш у р а. А чего там записывать? Вода плещет, народ кричит.

К о р р е с п о н д е н т. А речей разве не будет?

Ш у р а. Вы директору завода текстик подбросьте. Авось что получится!

К о р р е с п о н д е н т. Пошли, Юрик.

Корреспондент и оператор уходят.

А л е к с е й. Не выполняешь ты свое обязательство.

Ш у р а. Это какое?

А л е к с е й. К людям добрее быть.

Ш у р а. Да нет! Кое-какие сдвиги имеются… (Увидев кого-то.) Идет!.. Слушай, он, кажется, и вправду укладку сделал. Ну, все! Горит мое обязательство!

А н а т о л и й (входя). Привет!

Ш у р а. Ну-ка, наклонись!

А н а т о л и й. А в чем дело?

Ш у р а. Укладку делал?

А н а т о л и й. Что ты! Сушил после мытья этим… как его…

Ш у р а. Феном.

А н а т о л и й. Вот-вот!

Ш у р а. А волна?

А н а т о л и й. Какая волна?

Ш у р а. Вот эта?

А н а т о л и й. Откуда я знаю? От чистоты, наверно…

А л е к с е й (великодушно). Бывает так. Правда, Шур.

Ш у р а. Да? А голову зачем одеколоном облил?

А н а т о л и й. Надо же людям план выполнять!

Ш у р а. Только за план и болел?

А н а т о л и й. Фотографировать нас должны…

Ш у р а. Идем! Голову под краном смоешь!

А н а т о л и й. Шура!..

Ш у р а. Идем, идем… (Тащит Анатолия в проходную.)

Слышен голос по радио: «Техническая проба! Раз, два, три, четыре…» Затем появляется  с т а р ш и н а  в мичманке с белым чехлом.

С т а р ш и н а (козырнув Алексею). Здравия желаю!

А л е к с е й. Привет.

С т а р ш и н а. Слушай, друг… Ты на меня не очень в обиде, а? Я ведь человек военный, на меня приказ, как на павловскую собаку, действует. Условный рефлекс! Не обижаешься?

А л е к с е й. Да нет… У меня ведь тоже кое-какие рефлексы имеются. Так что квиты!

С т а р ш и н а. Это точно! (Уныло.) Зину не видел?

А л е к с е й. Нет. Плохо твое дело?

С т а р ш и н а. Крушение всех надежд. Она ведь с тех пор со мной разговаривать не хочет. Палачом называет! Я говорю: какой же я палач? Я представитель советских военно-морских сил! Это, если хочешь знать, политически неправильно! Пусть, говорит, неправильно, но ты все равно палач! В зародыше! Представляешь, какие слова?

А л е к с е й. Если до зародыша дошло, то полная хана!

С т а р ш и н а. А если я осознал?

А л е к с е й. Все равно. В этом деле на поруки не берут.

С т а р ш и н а. Идет!.. (С душевной мукой.) Красивая какая!

Появляется  З и н а. На ней платье из тафты, модная прическа. Постукивая острыми каблучками, она проходит мимо старшины и протягивает Алексею руку в нейлоновой перчатке.

З и н а. С наступающим!

А л е к с е й. Тебя также! (Негромко.) Зин!.. Юбка пенопластовая?

З и н а. Спрашиваешь! (Так и не взглянув на старшину, уходит в проходную.)

С т а р ш и н а. Видал ситуацию?

А л е к с е й. Считай себя в бессрочном отпуске.

С т а р ш и н а. Эх!.. (В отчаянии махнув рукой, направляется прочь от проходной.)

Столкнувшись с  В а с и л и е м, отворачивается от него.

В а с я. Чего это он? На губу собрался?

А л е к с е й. Хуже! От ворот поворот получил.

В а с я. Врешь?!

А л е к с е й. Сам видел!

В а с я. Где она?

А л е к с е й. Кто?

В а с я. Зина!

А л е к с е й. В проходную пошла. Отвальную-то устраиваешь?

В а с я. Какую отвальную?

А л е к с е й. Уезжаешь ведь ты… в Николаев…

В а с я. Никуда я не уезжаю! (Убегает в проходную.)

За стеной заиграл духовой оркестр. Появляется  д я д я  К о с т я  с женой.

Д я д я  К о с т я. С праздничком.

А л е к с е й. Спасибо. Вас также!

Д я д я  К о с т я. Знакомься, Клавдия Васильевна.

Клавдия Васильевна молча кивает.

Ты, Кланя, иди насчет пропуска. Мы перекурим пока…

Клавдия Васильевна уходит.

Слышь, Леш… Ты как все-таки думаешь: есть бог или нет?

А л е к с е й. Нет, конечно, дядя Костя.

Д я д я  К о с т я. А шут его знает! Если он там где-нибудь притулился, то крышка мне сегодня. Громом поразит. Или молнией!

А л е к с е й. За что?

Д я д я  К о с т я (показывая горлышко бутылки). Видал? Нераспечатанная! В таком виде и с танкером чокнется. А я ни глотка! Разве он такое кощунство простит?

Смеются.

Лельку ждешь?

А л е к с е й. Долго она что-то.

Д я д я  К о с т я. Красоту наводит. Приходите к нам на пирог сегодня. Чего у тещи не отнимешь, так это пирогов! Придешь?

А л е к с е й. Не выйдет сегодня, дядя Костя. В театр идем. Давайте после праздников сразу.

Д я д я  К о с т я. После праздников! Я если сегодня от божеской кары уцелею, то после праздников наверняка в гробу буду лежать. Задушенный!

А л е к с е й. Кто это вас задушит?

Д я д я  К о с т я. Теща с Кланькой.

А л е к с е й. Как же это?

Д я д я  К о с т я. А очень даже просто! По технике безопасности: одна на ноги садится, другая на голову. И пока не дрыгнусь в последний раз, не встанут!

А л е к с е й (смеясь). За что же они вас?

Д я д я  К о с т я. Мелкокалиберку я купил. Бертолетовой солью стреляет по одному месту. Сад буду охранять!

А л е к с е й. От кого?

Д я д я  К о с т я. Как ягода поспеет, всех детишек с поселка созову. Ешь в свое удовольствие. Что останется — наше! Представляешь, как мои бабоньки взовьются? А я их из мелкокалиберки! Не трогай детишек! Десять суток отхвачу, принесешь маленькую?

А л е к с е й. Принесу!

Смеются. За стеной — туш оркестра, аплодисменты.

Д я д я  К о с т я. Начали вроде… (Вдруг.) Эх, Алеха! Не любитель я всякие слова говорить, но по случаю такого дня, ладно, скажу. Как родной сын ты мне стал! Как самый близкий человек! Веришь?

Алексей молча кивает головой.

И давай я тебя поцелую! И черт с тобой! (Целует Алексея. Удивленно.) А я ведь тебя первым встречным называл. Это надо же! (Уходит.)

За стеной опять взорвался медью оркестр. Он словно приветствует вбежавшую  Л е л ю.

Л е л я. Опоздала я здорово! Да?

А л е к с е й. Ничего…

Л е л я. А ты что такой, Леш?..

А л е к с е й. Какой?

Л е л я. Ну… встрепанный… внутри!

А л е к с е й. Да нет… Все хорошо, Лель!

За стеной вдруг прорвался голос по радио: «И особо отмстить приказом по заводу товарищей Шохина Константина Тимофеевича… (Аплодисменты.) Малинина Василия… (Аплодисменты.) Боброва Анатолия… (Аплодисменты.) Тимофееву Александру… (Аплодисменты.) Капкову Зинаиду… (Аплодисменты.) Лапина Алексея… (Аплодисменты.)»

Л е л я. Лешка! Слышал? Лапина Алексея… Это про тебя, Лешка?!

А л е к с е й. Про меня… Ты мне мяса сырого можешь купить? Граммов триста.

Л е л я. Зачем?

А л е к с е й. Надо. Можешь?

Л е л я. Могу. (Отворачивается.)

А л е к с е й (растерянно). Ты что, Лель? Что с тобой?.. Ты почему плачешь?

Л е л я. Не знаю…

За стеной включили радиолу и знакомый голос запел:

Я люблю тебя, жизнь,

Что само по себе и не ново…

Я люблю тебя, жизнь,

Я люблю тебя снова и снова…

Вытирая слезы, Леля смотрит на Алексея. Он стоит, не замечая ничего вокруг, и губы его беззвучно шевелятся, повторяя за невидимым певцом слова песни.

К о н е ц

ЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

Пьеса в 2-х действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

А л е к с е й  А л е к с а н д р о в и ч  К о р з у н о в, бригадир комсомольско-молодежной бригады.

А н а т о л и й  К л е ц к о }

К е ш а  Н и к и ф о р о в }

С е р г е й  Л е д н е в }

В и к т о р  Л а в р и к о в } — члены бригады.

З и н а  Л а в р и к о в а — его жена, контролер ОТК.

С е р а ф и м  Т и х о н о в и ч  Н и к и ф о р о в.

А н т о н  С т е п а н о в и ч  К л е ц к о — сменный мастер.

А н д р е й  А н д р е е в и ч  Т к а ч е в — партгрупорг цеха.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а  Л е д н е в а — хирург.

К и р и л л  А ф а н а с ь е в и ч  С и к о р с к и й — профессор.

С о ф ь я  Г р и г о р ь е в н а — его жена.

Л я л я  О г у р е н к о в а — медсестра.

И р а  Е п и ф а н о в а — актриса балета.

В а л е р и й  П а в л о в и ч — тренер на мототреке.

Н а ч а л ь н и к  ц е х а.

К о т о в  из литейного.

М о л о д ы е  р а б о ч и е, д е в у ш к и  на свадьбе.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В лучах прожекторов мелькает плакат с силуэтом гонщика, пригнувшегося к рулю мотоцикла, и мы словно ощущаем всю немыслимую скорость, с которой мчится он по кругу трека. И вдруг обрывается рев мотора, исчезают в темноте плакаты, а в освещенном пятне, запрокинув голову, стоит седеющий уже человек в модном костюме и белой рубахе с галстуком. И сначала издалека, а потом все ближе и ближе слышится прерывистый гул теряющего высоту самолета — и потом взрыв! И, будто сраженный этим взрывом, падает человек.

Темнота. Вестибюль больницы. Диван в белом чехле, стулья у стен. Одна дверь на улицу, другая, застекленная, в приемный покой. На стульях — В и к т о р  Л а в р и к о в, К е ш а  Н и к и ф о р о в, А н а т о л и й  К л е ц к о. По вестибюлю расхаживает  С е р г е й  Л е д н е в. Из дверей приемного покоя выходит  Л я л я  О г у р е н к о в а. На ней короткий белый халатик, шапочка.

С е р г е й. Что, Ляль?

Л я л я. Коматозное состояние.

С е р г е й. Тебя по-человечески спрашивают.

Л я л я. Ну, без сознания он.

С е р г е й. Почему?

Л я л я. Откуда я знаю.

С е р г е й. А еще на врача учишься.

Л я л я. С тобой поучишься! (После паузы.) Что ты ему сказал?

Сергей молчит.

Ты ему что-то сказал, и он упал.

С е р г е й. Ты что? Совсем уже?.. Что же он, из-за этого?

К е ш а (в руках у него футляр с электрогитарой). Я своему бате такое врезаю — стоит, не падает.

А н а т о л и й. Сравнил.

К е ш а (цепко). А что?

А н а т о л и й. Да так… Ничего.

С е р г е й (Ляле). Иди, узнай толком. У матери спроси.

Л я л я. У твоей мамочки спросишь! (Уходит.)

В и к т о р (после паузы). Кеш… Ты где джинсовый костюм отхватил?

К е ш а. Места надо знать. (Распахнув куртку, показывает ярлык.) Фирма!

В и к т о р. А Зина моя в Доме мод тебя видела.

К е ш а. Ну и что?

В и к т о р. Сидит, говорит, модели рисует.

К е ш а. Что мне там рисовать? Прошлый век.

В и к т о р. Ничего костюмчик. Для машины хорошо.

К е ш а. Пешком тоже не кисло!

Из приемного покоя выходит  Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а  Л е д н е в а. Тоже в белом халате и шапочке.

С е р г е й. Мама, ну что там?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Ты на мотоцикле?

С е р г е й. Да.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Профессор Сикорский звонил. Что-то у него с машиной… Может быть, съездишь?

В и к т о р. Я съезжу.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Он у «Сатурна».

В и к т о р. В крайнем случае я его на своей привезу.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Пожалуйста. Мы очень его ждем.

В и к т о р. Что с Алексеем Александровичем?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Предположительно смещение инородного тела в области аорты.

В и к т о р. Будете оперировать?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Если удастся. Поезжайте, пожалуйста.

В и к т о р. Все. Еду. (Ушел в дверь на улицу.)

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а (присела на диван. Сергею). У тебя сигареты есть?

К е ш а (быстро). Вот!

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. О!.. «Пелл-Мелл»… (Прикуривает от Кешиной зажигалки.) Шли бы вы по домам.

А н а т о л и й. Подождем.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Дело хозяйское. (Кеше.) Спасибо за сигарету.

К е ш а. Еще возьмите.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. У меня наверху есть. (Ушла.)

К е ш а (завидуя). Мать у тебя…

С е р г е й. А у тебя отец.

К е ш а. Отца не трогай.

С е р г е й. Живой.

К е ш а. Толку-то?

С е р г е й. Ты на рыбалку с ним ходил?

К е ш а. Было когда-то…

С е р г е й. А в цирк?

К е ш а. И в цирк. Все было.

С е р г е й. А у меня не было.

Молчат.

А н а т о л и й. Какое у него там инородное тело? Осколок?.. Он разве воевал?

К е ш а. Непохоже. Ему лет сорок… Меньше даже… В войну мальчишкой был.

А н а т о л и й. Может, на заводе? Стружка или еще чего?

С е р г е й (помолчав). Летчик он.

К е ш а. Кто?

С е р г е й. Алексей Александрович. Штурманом летал.

К е ш а. Брось!.. Не говорил он никогда.

С е р г е й. Сам недавно узнал…

Медленно гаснет свет. В луче прожектора только лицо Сергея. Вот и оно уплывает в темноту, и высвечивается комната в квартире Ледневой. Из прихожей слышен голос Екатерины Васильевны: «Проходите, Леша… Я только еду в холодильник суну!..» В комнату входит  А л е к с е й  К о р з у н о в. Осматривается. Увидел висящие в простенке летный шлем, ларинги, потертые кожаные перчатки. Взял в руки шлем, и мы вновь вдруг услышали прерывистый гул теряющего высоту самолета и взрыв!.. В комнату вошла  Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Зашиваюсь с хозяйством! Дежурство, две плановые операции, «скорая» еще подкинула… Есть хотите? А кофе?

А л е к с е й. Спасибо. Нет. (Повесил на место шлем.)

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Убрать хотела, Сережка не разрешил.

А л е к с е й. Ему сколько тогда было? Года два?..

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Три. (Помолчав.) Я вас с Митей почему-то все время курсантами вспоминаю. Как в волейбол играли… Потом мороженым объедались… А потом вы меня вдвоем до дому провожали. Помните?

А л е к с е й. Я все помню.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Как вчера было… Неужели уже восемнадцать лет, как Митя…

А л е к с е й. Летчики не умирают, Екатерина Васильевна, они просто улетают.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Уж очень надолго… А что вы меня по отчеству? Тогда и я буду.

А л е к с е й. Вам можно без отчества.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. А вам нельзя?

А л е к с е й. Наверно, можно. Но трудно.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. По-моему, без отчества легче.

А л е к с е й. Мне нет.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Почему?

А л е к с е й. Вы знаете.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Ничего я не знаю.

А л е к с е й. Тогда тем более.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а (неловко меняет разговор). Как там у вас Сергей? Никогда про завод не расскажет. Один ответ: «Нормально».

А л е к с е й. Разговорчивый парень.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Вы тоже.

Алексей промолчал.

Почему вы не хотите, чтобы я рассказала Сережке, что вы летали с его отцом?

А л е к с е й. Незачем.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. А все-таки?

А л е к с е й. Ну… Сейчас я для них такой же рабочий, как и они, только стажа побольше. А узнают, и начнется: «Летчик, штурман, летал, погибал…» Лишнее.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Что-то вы недоговариваете.

Алексей опять промолчал.

А к нам почему не заходите?

А л е к с е й. Вот, зашел.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. А если бы я вас на улице не встретила? (Не получив ответа.) Как здоровье?

А л е к с е й. Нормально.

Оба рассмеялись.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. В армию уходил мальчишкой, вернулся взрослый… и чужой. Он ведь летчиком мечтал стать. Как отец. Не прошел в училище по зрению… В институт не захотел… Ну и загремел в армию. Хорошо еще тут, поблизости… Кирилл Афанасьевич помог… Профессор Сикорский. Устроил в летную часть, в караульную роту.

А л е к с е й. С земли на самолеты смотреть?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Очень уж хотелось, чтоб поближе… Потом на БАМ рвался… Теперь вот мотоциклом увлекся…

А л е к с е й. Что ему на БАМе делать? Там специалисты нужны. Потаскать, подержать и в палатку с гитарой — это в четырнадцать лет еще можно, а в двадцать или ты человек, работник, или — «а я еду, а я еду за туманом!».

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Двадцать — не так уж много, Леша.

А л е к с е й. Возраст декабристов.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Разве? Никогда не задумывалась… (Помолчав.) И с девочками этими… Что у них там происходит? Ничего не понимаю. Старая я, наверно. Да, Леша?

Алексей молчит. Слышно, как отворилась входная дверь. Вошел Сергей. В руках у него мотоциклетный шлем и перчатки. Увидел Корзунова. Остановился удивленный, потом прошел в другую комнату.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Сережа, а здороваться?

А л е к с е й. Мы сегодня уже виделись.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Все равно! (У дверей.) Сергей!..

С е р г е й (выходит). Ну?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Не нукай! Что с ногой?

С е р г е й. Упал на тренировке.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Пойдем посмотрю.

С е р г е й. Уже смотрели. Обыкновенный ушиб.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Перед сном покажешь. Есть будешь?

С е р г е й. Если мясо.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. А рыбу?

С е р г е й. Тогда лучше молока с батоном.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Ладно. Будет тебе мясо.

А л е к с е й. Я пойду, Екатерина Васильевна.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Нет, нет! Посидите!.. Я сейчас. (Ушла.)

С е р г е й. Матери жаловались?

Алексей промолчал.

В школе классный руководитель был, в армии — старшина, теперь — бригадир! У вас других забот нет — по домам ходить?

А л е к с е й. Ты почему смену не отработал?

С е р г е й. Я свои детали в ОТК сдал, пошел к мастеру, Клецко мне: «Нет для тебя работы, подожди». Часа два проболтался, опять к нему. «Отстань, говорит, не до тебя». Ну, не до меня, так не до меня. Я и ушел!

А л е к с е й. Почему меня не дождался?

С е р г е й. А вы на парткоме заседали. В рабочее время, между прочим.

А л е к с е й. Завтра выйдешь на работу.

С е р г е й. Приказываете?

А л е к с е й. Не в армии. А с Клецко разберемся.

С е р г е й. Как же! Разберетесь! У него расценки в кармане. Захочет — по высшей заплатит, не захочет — будете до зарплаты трешки стрелять! Не так, что ли?

А л е к с е й. Бывает и так.

С е р г е й. Ну и все! Я ПТУ не кончал, к рабочей династии не принадлежу, найду, где заработать.

А л е к с е й. На мотоцикле по вертикальной стене не пробовал?

С е р г е й. Захочу — попробую.

А л е к с е й. Большие деньги, говорят, можно зашибить. По базарам.

С е р г е й. А вам-то какое дело? Вы мне кто? Дядя?.. Тетя?.. Близкий родственник?

А л е к с е й. Да нет… В родство не набиваюсь… (После паузы.) А еще в летчики хотел…

С е р г е й. И буду.

А л е к с е й. Не будешь. Себя очень любишь. А с этим и на земле-то жить страшновато, а уж в небе…

С е р г е й. Что вы в небе понимаете? И вообще! Наставляйте своих петеушников. Смотришь, в герои выбьетесь!

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а (в дверях). Замолчи! Как тебе не стыдно?

С е р г е й. Подожди, мать! У нас разговор мужской.

А л е к с е й. Мужским что-то не очень пахнет. До свиданья, Екатерина Васильевна. (Ушел.)

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Как ты можешь? (Подошла ближе.) Да ты выпил!

С е р г е й. Бутылку сухого вина с тренером.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Хорош тренер!

С е р г е й. Мы после трека.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. До, после! Какой же это режим?

С е р г е й. Да брось ты, мама!

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Как ты разговариваешь? Ну, со мной ладно. Я ко всему привыкла. Но с Алексеем Александровичем?

С е р г е й. А что он мне? Подумаешь!

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Он летал с твоим отцом.

С е р г е й. Как летал? Да ты что, мама?..

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. На одной машине. Штурманом. И в тот день они были вместе.

С е р г е й. Как же так? Отец разбился, а он…

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Отец велел ему катапультироваться.

С е р г е й. И он оставил отца?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Он отказывался, но отец приказал.

С е р г е й. Оставил одного?!

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Ты служил в армии и знаешь, что такое приказ.

С е р г е й. Знаю. Все я знаю! Отец погиб, а он… И ты его пускаешь в дом?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Он тянул до последнего и катапультировался с горящего уже самолета. И спасся чудом!

С е р г е й. Такие всегда спасаются! И совесть его не мучает… Или мучает?.. На завод забрался, от летунов подальше!

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Ему запретили летать врачи.

С е р г е й. Диспетчером мог пойти! Штурманом наведения! Мало ли!

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Нельзя ему ни диспетчером, ни штурманом.

С е р г е й (не слушая). А я еще подумал: чего это мать меня на этот завод сует? А тут, оказывается, вот что! Старый знакомый… Ну, наставничек!

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Какой ты недобрый, Сергей. В кого ты такой?

С е р г е й. Если я твой сын, то в тебя.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Не паясничай, ради бога! Ну, откуда у тебя эта бесцеремонность, эти непомерные требования к другим, особенно к старшим, и абсолютное неприятие всякой критики? Откуда?

С е р г е й. Понеслось! Монологи эти твои… Мне не пять лет!

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. К сожалению. Где не надо, ты взрослый, даже слишком, а решить что-нибудь действительно серьезное в жизни — на это тебя не хватает.

С е р г е й. За меня решают. Ладно! Он у меня сам на стену полезет!

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. На какую еще стену?

С е р г е й. На вертикальную! (Почти без паузы.) У тебя свободные деньги есть?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Что значит свободные?

С е р г е й. Мне советуют на другой мотор пересесть. Помощней. «ИЖа» толкну, куплю «Яву». Продает тут один… Только добавить нужно.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. У меня нет денег.

С е р г е й. А моя пенсия за отца?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Ты ее всю выбрал.

С е р г е й. Да? Вот черт!.. Возьми у Кирилла.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. У кого?

С е р г е й. У Кирилла Афанасьевича.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Да ты что?! Как я у него возьму?

С е р г е й. Как все берут. Скажи — в долг. А там разберетесь.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Что ты говоришь? Опомнись!

С е р г е й. Да что я, маленький? Не понимаю? Нормальные отношения.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Знаешь что… Уйди… Или я уйду…

С е р г е й. Лучше я. Меня человек ждет. (Вышел и тут же появился в дверях.) Я у тебя из сумочки пятерку взял. До получки. (Ушел. Хлопнула входная дверь.)

Екатерина Васильевна, сгорбившись, стоит у окна. Потом подошла к телефону, сняла трубку, но положила ее на рычаг. Смяла в пепельнице сигарету и набрала номер.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Здравствуйте, Софья Григорьевна. Да, это я… Кирилл Афанасьевич дома?.. Нет, спасибо. Передавать ничего не надо.

Повесила трубку, потянулась за новой сигаретой, но, так и не закурив, обхватила голову руками.

Гаснет свет. Когда он зажигается вновь, в вестибюль больницы входят  К и р и л л  А ф а н а с ь е в и ч  С и к о р с к и й  и  В и к т о р  Л а в р и к о в.

С и к о р с к и й. Ловко вы управились.

В и к т о р. Чепуха! Зажигание.

С и к о р с к и й. Я бы сутки под машиной лежал. Скажите, а это противоугонное устройство действительно надежное?

В и к т о р. Электроника. Я вам телефон запишу.

С и к о р с к и й. Буду благодарен. А колпаки для колес он не может?

А н а т о л и й. Слушайте! Там все-таки человек.

С и к о р с к и й. Не понял.

А н а т о л и й. Ждут вас, а вы тут с колпаками своими!

С и к о р с к и й. Кто вам дал право так со мной разговаривать?

А н а т о л и й. Да никак я с вами не разговариваю. Сказал, и все!

С и к о р с к и й. Прежде чем говорить, следует подумать.

А н а т о л и й. А я что думаю, то и сказал.

С и к о р с к и й. Очень содержательная беседа. Благодарю вас. (Ушел в приемный покой.)

В и к т о р. Ты что на него кинулся?

А н а т о л и й. Кинулся и кинулся.

С е р г е й. Он всю ночь здесь был. Под утро ушел.

А н а т о л и й. Обязан.

С е р г е й. Да он хирург главный! Профессор! Кафедрой заведует!

А н а т о л и й (упрямо). Его собаки боятся.

С е р г е й (развел руками). Ну, слушай!..

А н а т о л и й. А в детстве кошек на деревьях вешал.

С е р г е й. Да что ты про него знаешь?!

А н а т о л и й. Знаю.

К е ш а. Тебя в какие части определили?

А н а т о л и й. В танковые.

К е ш а. Вот ты и прешь!

С е р г е й. В отца.

А н а т о л и й. Ниже пояса запрещено.

С е р г е й. А сам?

А н а т о л и й. Кто он тебе, этот профессор? Очень за него переживаешь?

Сергей молчит.

А отец — он… отец.

К е ш а (вдруг). Вам что? Делать больше нечего? Завели тут… отец, мать… Хватит!

В и к т о р. Кеша, Кеша… Сними напряжение. К чему эти стрессы?

К е ш а. Чего?

В и к т о р. Спокойнее, говорю… Жить надо четко, а эти твои эмоции… (Махнул рукой.)

К е ш а (смущенно). Вообще-то я заводиться стал последнее время… страшное дело!

С е р г е й. Не ты один.

А н а т о л и й (после паузы). Я, когда с Иркой познакомился, каждый вечер ее после спектакля ждал. Она оттанцует и выйдет. А я в сторонке. Смотрю, будет искать или ей все равно… В один не лунный вечер выходит, открывается дверца у «Жигулей», и пижон какой-то ей ручкой: «Садись, поехали!» Она подошла, поговорили, он уехал. Знаешь, кто был? Профессор твой!

С е р г е й. Врешь! Не мог он!..

А н а т о л и й. Все он может. (Помолчав.) А с отцом сам разберусь.

Гаснет свет. Освещается застекленная стенка конторки мастера в заводском цехе. За столом — А н т о н  С т е п а н о в и ч  К л е ц к о. Он углубился в наряды. Вошел  А н а т о л и й.

А н а т о л и й. К тебе можно?

К л е ц к о. Конечно. Остальные где?

А н а т о л и й. Обедать кончают.

К л е ц к о. А ты?

А н а т о л и й. Уже.

К л е ц к о. Быстро… Опять всухомятку?

А н а т о л и й. Почему? Суп ел, котлеты.

К л е ц к о. А я не успел. (Развернул сверток с бутербродами.) Яблоко хочешь? Мать положила.

А н а т о л и й. Давай.

К л е ц к о. Не вижу тебя совсем.

Анатолий промолчал.

Все с этой своей?

А н а т о л и й. У нее имя есть.

К л е ц к о. Есть, конечно… Как же без имени… (После паузы.) Ты что ж? Всерьез жениться задумал?

А н а т о л и й. В шутку разве женятся?

К л е ц к о. Говорят, бывает… На танцах познакомятся, бутылку разопьют — и в загс, заявление подавать. Месяца два в женатиков поиграют и на развод. (Помолчав.) Твоя вон тоже танцует.

А н а т о л и й. В балете.

К л е ц к о. Все равно.

А н а т о л и й. Вот не думал, что ты такой.

К л е ц к о. Несовременный?

А н а т о л и й. Да нет… хуже. Непробиваемый.

К л е ц к о. Не так уж плохо. Нервы дольше сохраняются. (После паузы.) Тебе в армию идти, а она по гастролям…

А н а т о л и й. Ну и что?

К л е ц к о. Маленький, не понимаешь?

А н а т о л и й. Об этом мне думать, а не вам с матерью.

К л е ц к о. Не чужой ведь… Ну не лежит у нас к ней сердце. Бывает ведь, ничего с этим не сделаешь! Нынче у родителей согласия не спрашивают, но спохватишься — поздно будет. И себе, и ей жизнь искалечишь! Вернешься из армии — женись, если приспичило!

А н а т о л и й (не сразу). Я ее потерять боюсь.

К л е ц к о. Невелика потеря.

А н а т о л и й. Вот что… Не был бы ты отцом… (Пошел к двери, потом вернулся, сел в углу.)

В конторку вошли  А л е к с е й  К о р з у н о в, В и к т о р  Л а в р и к о в, К е ш а  и  С е р г е й.

К л е ц к о (взглянув на часы). Рассаживайтесь по возможности.

А л е к с е й. Андрей Андреевич обещал подойти.

К л е ц к о. А без партгрупорга не обойдемся?

А л е к с е й. Вы что, против?

К л е ц к о. Нет, почему же? Только разговор у нас, насколько я понимаю, о взаимных претензиях. У меня к бригаде, у бригады — ко мне. Может быть, сначала сами разберемся?

А л е к с е й. Андрей Андреевич обязательно хотел присутствовать.

К л е ц к о. Хотел — придет. Но ждать не будем. Давайте, слушаю…

А л е к с е й. Для начала о расценках.

К л е ц к о. Не ко мне.

А л е к с е й. А к кому же?

К л е ц к о. Как минимум в министерство.

А л е к с е й. Бросьте, Антон Степанович. Не маленькие!

С е р г е й. Заказ размещают, а расценок не знаем. Спрашиваю у мастера, говорит: «Сколько заработаешь, столько и получишь». А такие, как Лавриков, кумекают: выгодный заказ или нет. Не выгодный — отпихнутся!

К е ш а. Точно! А мы от мастера зависим. А ему как станку — нужна ласка, любовь и смазка!

А л е к с е й. Поаккуратней, Кеша.

К е ш а. Не так, что ли? А потребуешь расценки заранее — крик поднимают: «Шкурник, несознательный!» Я лично пока одно осознаю: у нас в цехе не государство зарплату платит, а мастер. Одним завысит расценки, другим — занизит!

К л е ц к о. Весь разговор о деньгах пойдет? Ты чему их учишь, Корзунов?

А л е к с е й. А что они особенного требуют? Элементарного порядка, точных расценок, внимания к своим деловым замечаниям.

К л е ц к о. Да уж… мимо рта ложки не пронесут!

А л е к с е й. А вы хотите, чтобы они ели и давились?

К е ш а. Вот-вот! А над нами бы стояли и приговаривали: «Ешь, миленький, апельсины, ешь! Мы про них только в книжках читали. Если бы не мы, не видать тебе этих апельсинов! Мы тебе всей своей жизнью эти апельсины заработали. Ты ешь, ешь, не отвлекайся!» И пошлю я вас с этими апельсинами знаете куда?

К л е ц к о. Догадываюсь. Только не так уж это смешно. Завод этот в лаптях строили, на мерзлой конине сидели.

С е р г е й. Ну и поставьте памятник этой кобыле!

Т к а ч е в (в дверях). А это уже откровенное хамство. (Проходит к столу, садится.) Виделись сегодня, Антон Степанович?

К л е ц к о. Виделись… Вот ведь философия: вынь да положь, а меня не трожь! Ты им слова не скажи, а требовать — это они пожалуйста! Замши всякие, «Жигули», квартиры…

С е р г е й. Да вы сами за квартиру горло ближнему перервете! Будете в завкоме свое право на первоочередность доказывать. А потом в квартире этой деньги считать сядете: хватит на «Жигули» или добавлять надо из заначки. А чуть что: «Это все для вас, для детей, нам ничего не нужно». Все вам нужно!

В и к т о р (неожиданно). И правильно. Невыгодно позволять мне мучиться в переполненном общественном транспорте, стоять в очередях за дефицитом, жить в коммунальной квартире.

Т к а ч е в. Кому невыгодно?

В и к т о р. Государству невыгодно. Избавьте меня от этого — я вдвое больше отдам.

Т к а ч е в. Вы мне — я вам? Как-то ты все на взаимовыгодные условия сворачиваешь.

В и к т о р. Никуда я не сворачиваю. Об этом в пятилетнем плане записано. А вы хотите, чтобы я сутками на заводе вертелся! Добейтесь оптимальной организации производства, двухсменной цикличной работы. Пожалуйста! Хоть трехсменной. И все равно: восемь часов отработал — остальные отдай.

К л е ц к о. Вона как! У тебя чирей на заду, а все кругом стоять должны?

В и к т о р. Ну, Антон Степанович… В таком тоне я разговаривать не умею и не хочу.

К л е ц к о (Ткачеву). Слыхал?

Т к а ч е в. Да… Ужасная молодежь пошла. (Вынул из бумажника потертую газетную вырезку.) Ты послушай, что про них пишут. «Я утратил всякие надежды относительно будущего нашей страны, если сегодняшняя молодежь завтра возьмет в свои руки бразды правления, ибо эта молодежь невыносима, невыдержанна, просто ужасна».

К л е ц к о. Сильно! Это в центральной прессе?

Т к а ч е в. Гесиод. Семьсот двадцатый год до нашей эры! Дальше: «Наша молодежь дурно воспитана, насмехается над начальством и нисколько не уважает стариков».

К л е ц к о. Это-то сегодня написано?

Т к а ч е в. Сократ. 470—399 годы до нашей эры.

К л е ц к о. Далеко смотрел!

Т к а ч е в. А вот эта цитата обнаружена совсем недавно.

К л е ц к о. Ну-ну?!

Т к а ч е в. «Молодые люди злокозненны и нерадивы. Никогда они не будут походить на молодежь былых времен». Надпись на глиняном горшке, найденном среди развалин Вавилона. Возраст горшка — три тысячи лет! Ну как?

К л е ц к о. Упорные ребятишки… Сколько веков с ними борются.

Т к а ч е в. Вот именно… Ну, с горшками ладно… Что у вас с Лавриковым?

В и к т о р. Ухожу из бригады.

Т к а ч е в. Почему?

А л е к с е й. Мы решили работать на один наряд. Хозрасчетным методом.

Т к а ч е в. Так… (Виктору.) А тебя этот метод не устраивает?

В и к т о р. Против самого метода возражений нет.

Т к а ч е в. Люди не те?

В и к т о р. Работники, вы хотите сказать? Да. Я сдаю свои изделия без предъявления ОТК. Доверяют, как рабочему высокой квалификации. Поэтому и заказы получаю высшей сложности и по соответствующим расценкам. А теперь что же? Я буду мясо крутить, а они котлеты жарить?

Т к а ч е в. У Корзунова тоже шестой разряд.

В и к т о р. Вот пусть он и тратит свое рабочее время на исправление чужих недоделок.

К е ш а. Какие недоделки? Нам хоть раз такой заказ дали? Всю дорогу на подхвате!

К л е ц к о. Я тебе сложную деталь доверю, а ты мне брак?

А л е к с е й. А вы доверьте.

К л е ц к о. А отвечать кто будет?

А л е к с е й. Говорим о чувстве ответственности, говорим! А на чем его воспитывать! Вы им не доверяете, они вам. И все высокие слова впустую!

К л е ц к о. Ты думай, что говоришь… Макаренко!

А л е к с е й. А что Макаренко! Он-то доверял! Воспитал коллектив и сделал огромное для своего времени дело. А сейчас пора воспитывать личности.

К л е ц к о. Вон куда! Да ты что?..

А л е к с е й. Страшно стало? Так нас этой личностью напугали, что стали и слово это забывать. Нет личности. И не было. И не надо. Ну ее к шуту, связываться еще с ней! (Помолчав.) По-вашему, объявили пятилетку качества и, пожалуйста, — пошло качество! Начинать-то надо сегодня, сейчас… С людей начинать, а не с плакатов!

Т к а ч е в. Что предлагаете?

А л е к с е й. Заказ на изделие ПФТ-5 отдать моей бригаде.

К л е ц к о. Ты соображаешь чего-нибудь или нет? Там точность какая! Микроны надо ловить.

К е ш а. Поймаем!

К л е ц к о. Ты поймаешь! Кота за хвост!

Т к а ч е в. А может, отдадим?

К л е ц к о. Конец квартала, Андрей Андреевич. И Лавриков от них уходит. С кем там работать?

А л е к с е й. Ребята и без Лаврикова справятся.

К л е ц к о. Ты это в бане не скажи!

Алексей встал. И вновь мы услышали прерывистый гул теряющего высоту самолета и взрыв.

А л е к с е й (с трудом). Я, Антон Степанович, в деревне родился. У нас даже сестрам «вы» говорят, матери и отцу тем более, а если уж на «ты», то или пьяный, или при смерти.

Тяжелая пауза. В своем углу встает со стула Анатолий и, стараясь не смотреть на отца, идет через всю комнату к дверям.

В и к т о р. А обед-то кончился… Я вам заявление после смены принесу. Только одна просьба, Антон Степанович: станок за мной оставьте.

Клецко молча кивнул. Виктор вышел. За ним — Кеша и Сергей.

Т к а ч е в (неуверенно). А может, нам Лаврикова на участок поставить? Как, Антон Степанович? (Не получив ответа.) Высшее образование у человека… (Алексею.) Ваше мнение?

А л е к с е й. Не пойдет.

Т к а ч е в. Почему?

А л е к с е й. Он сейчас свой диплом прячет, ему так выгодней. А придет время, шмякнет его на стол и попрет — не удержите! Потом только удивляться будете, откуда такие волевые руководители берутся.

Т к а ч е в (взглянув на Клецко). Интересно… Ну ладно… У меня дела. (Вышел.)

А л е к с е й (после паузы). Антон Степанович… я, наверно, резковато…

К л е ц к о. Ладно… Не надо… (Не поднимаясь из-за стола.) Сын у меня. Жениться хочет. А она старше… И вообще… Поговорили бы…

А л е к с е й. А если он ее любит? Ведь он на всю жизнь запомнит.

Клецко молчит.

А он любит. Понимаете? Любит!..

Гаснет свет. И опять в освещенном вестибюле больницы сидят  А н а т о л и й, К е ш а, В и к т о р  и  С е р г е й. Открывается дверь с улицы. Входит  И р а  Е п и ф а н о в а — худенькая, некрасивая, с маленьким чемоданчиком в руках.

И р а. Ну что, мальчики?

А н а т о л и й. Ждем…

И р а. А я прямо с репетиции.

А н а т о л и й. Что в чемодане?

И р а. Тапочки, трико.

А н а т о л и й. Покажи.

И р а. Не веришь?

А н а т о л и й. Тебе верю. Ляльке нет. Задурит тебе голову с этими тряпками! Уйду в армию — в долги влезешь.

И р а. Да не мне этот костюм. Чудак ты! Мне-то зачем, если ты уезжаешь. И не ей. Профессор их просил достать.

А н а т о л и й. Ему-то зачем?

И р а. Откуда я знаю?

Из приемного покоя выходит  Л я л я. В руках у нее штатив с пробирками, шприц, вата.

С е р г е й. Как там, Ляля?

Л я л я. Из шока вывели… Теперь сердце, кровь… Прямое переливание надо. У тебя какая группа?

С е р г е й. Что я — донор?

Л я л я. Серый человек.

К е ш а. На Западе у каждого с собой карточка: имя, фамилия, группа крови.

Л я л я. Тебе откуда это известно?

К е ш а. Зарубежных авторов надо читать.

А н а т о л и й. Из кинофильма «Не промахнись, Асунта!». Так, Кеша?

К е ш а. Все равно из английской жизни. (Засучивает рукав.) Бери.

Л я л я. Что ты мне локоть суешь? Мне палец нужен.

К е ш а. А чего из пальца возьмешь?

Л я л я. На анализ беру.

К е ш а. Так бы и сказала!

И р а (они стоят с Анатолием в стороне). Я, Толик, наверно, из балета уйду.

А н а т о л и й. Почему?

И р а. Так… Меня из самодеятельности в мюзик-холл взяли. Сначала нравилось. А теперь… как на строевой: «Раз, два! Ножку!» Да и то… девятая с краю.

А н а т о л и й. Для меня первая.

И р а. Ну, спасибо.

А н а т о л и й. Честно.

И р а. Я знаю…

Вошла  С о ф ь я  Г р и г о р ь е в н а  С и к о р с к а я. В руках у нее обеденные судки. Ни на кого не глядя, она проходит в приемный покой.

Л я л я. Здравствуйте, Софья Григорьевна.

С о ф ь я  Г р и г о р ь е в н а. Здравствуй, Ляля. (Скрылась за дверью.)

К е ш а. Это кто?

Л я л я. Жена профессора Сикорского.

Анатолий переглянулся с Ирой.

Л я л я (Виктору). Вы тоже своей группы не знаете?

В и к т о р. Представьте, знаю: четвертая.

Л я л я (с уважением). Редкая группа.

Ира подошла к Кеше. Протянула пачку заграничных ярлыков.

И р а. Просил ты.

К е ш а (рассматривая ярлыки). Сила! Где взяла?

И р а. У парней наших с джинсов срезала.

К е ш а. А они что?

И р а. Плевать им.

К е ш а. Не скажи! «Ли»… «Супер»… (Помолчав.) А вообще-то больше не носи. Не надо.

И р а. Перебор?

К е ш а. Вроде.

И р а. Таинственный ты человек, Кеша.

К е ш а  (нараспев). Это точно!..

В луче прожектора только его лицо. Он будто вспоминает что-то. Медленно гаснет свет, и освещается комната Никифоровых. У стены раскрытая швейная машина, лоскуты материи, выкройки из газет. На самодельной полке магнитофон и проигрыватель с двумя колонками, большая фотография Армстронга, вырезанная из журнала «Америка». За покрытым клеенкой столом сидит  С е р а ф и м  Т и х о н о в и ч  Н и к и ф о р о в. Перед ним пустой граненый стакан. Он ест, зачерпывая ложкой прямо из кастрюли. В дверь постучали.

Н и к и ф о р о в. Чего стучать? Не запираемся.

А л е к с е й (входя). Здравствуйте.

Н и к и ф о р о в. Корзунов вроде?

А л е к с е й. Он самый.

Н и к и ф о р о в. Проходи. Ты к Кешке, что ли?

А л е к с е й. Нет его?

Н и к и ф о р о в. Со смены вместе шли. Он меня на работу и с работы водит. Под конвоем. Поел, взял бандуру — и ходу!

А л е к с е й. На репетицию?

Н и к и ф о р о в. А я не спрашивал. Ты садись. (Вынул из-под стола пивную бутылку.) Выпить хочешь?

А л е к с е й. Пиво?

Н и к и ф о р о в. Спирт.

А л е к с е й. С завода тащите?

Н и к и ф о р о в. Тяжесть тоже… Пузырек.

А л е к с е й. Если у всех пузырьки слить — цистерна наберется.

Н и к и ф о р о в. Наглядно говоришь.

А л е к с е й. Вам говори не говори — без толку.

Н и к и ф о р о в. Разговоры они и есть разговоры. А если слить — это действительно. Эффект! Только эту сольешь, другую вынесут.

А л е к с е й. Почему?

Н и к и ф о р о в. Как бы тебе попроще объяснить. Ты газеты читаешь?

А л е к с е й. Читаю, конечно.

Н и к и ф о р о в (со вкусом). Ну вот… Раскрываешь ты газеты, а там про помидоры. Читал?

А л е к с е й. Это про хищения, что ли?

Н и к и ф о р о в. Вот!.. Два с половиной миллиона хапнули у государства. Сколько они сил и времени положили, чтоб такую кучу деньжищ в карман положить? А когда хватились?

А л е к с е й. Это к чему же разговор? Что до вас, мелкашей, не скоро очередь дойдет? Дойдет, не волнуйтесь.

Н и к и ф о р о в. А я особо и не волнуюсь. Пить из принципа не будешь?

А л е к с е й. Почему? Выпью.

Н и к и ф о р о в (наливая). Разведенный уже… А что тебе Кешка понадобился? Набедокурил?

А л е к с е й. Да нет.

Н и к и ф о р о в. Он вроде тихий. Поет только громко. Соседи жалуются.

А л е к с е й. А что поет?

Н и к и ф о р о в. Не по-нашему. Пластинку поставит — тот поет, и Кешка с ним. Или под магнитофон.

А л е к с е й (указывая на фотографию). Это Армстронг?

Н и к и ф о р о в. Не запомнил. Негр и негр! Кешка мне его заводил. На трубе у него получается, а поет как с похмелья.

А л е к с е й. У него манера такая.

Н и к и ф о р о в. Вот и я про то… Еще налить?

А л е к с е й. Нет. Спасибо.

Н и к и ф о р о в. Ну и я не буду. А то попадет.

А л е к с е й. От жены?

Н и к и ф о р о в (после паузы). От жены не попадет.

А л е к с е й. Привыкла?

Н и к и ф о р о в (он долго смотрел на Алексея, потом сказал). Жены у нас нет.

А л е к с е й. Вы извините… Я не то что-то?..

Н и к и ф о р о в. Ничего. (Помолчал, потянулся за бутылкой, но убрал ее под стол.) Умерла жена. Пять лет уже скоро будет.

А л е к с е й (не сразу). Не знал…

Н и к и ф о р о в. А откуда тебе знать?

А л е к с е й (кивнув на машину). Я думал, это она шьет…

Н и к и ф о р о в. Кешка шьет.

А л е к с е й. Кешка?! Что шьет?

Н и к и ф о р о в. А все! Эти… джинсы себе сшил. Пиджак. Ярлык заграничный пришьет — и как из комиса.

А л е к с е й. Откуда?

Н и к и ф о р о в. Из комиса.

А л е к с е й. А это что такое?

Н и к и ф о р о в. Комиссионный магазин так называется. Не слыхал?

А л е к с е й. Нет.

Н и к и ф о р о в. Что же ты?..

А л е к с е й. Ну, Кеша!

Н и к и ф о р о в. А деньги все на пластинки тратит. Мне все грозится костюм сшить. А куда мне в нем ходить?

А л е к с е й. Найдем куда.

Н и к и ф о р о в (насторожился). Ты о чем это?

А л е к с е й. Вас как по отчеству?

Н и к и ф о р о в. Имя-отчество у меня длинное — Серафим Тихонович, а фамилия еще длинней — Никифоров.

А л е к с е й. Фамилию-то я знаю… (После паузы.) Почему вас в разнорабочие перевели? (Повертел в пальцах стакан.) Из-за этого дела?

Н и к и ф о р о в. А тебе знать зачем?

А л е к с е й. Нужно.

Н и к и ф о р о в (усмехнулся). Смотри-ка! Сразу я всем нужен стал.

А л е к с е й. А кому еще?

Н и к и ф о р о в. Это дело мое.

А л е к с е й. Не настаиваю.

Н и к и ф о р о в. И правильно делаешь. А в разнорабочие почему? (Помолчав.) Все думают, что я после того, как жена умерла, запил. Привычней им так… А я долго после этого не пил. Потом с мастером у меня не заладилось.

А л е к с е й. С Клецко?

Н и к и ф о р о в. С ним. Я пока деталь не оближу — не сдам. Хоть ты меня убей! Зато сдам — из других цехов прибегают смотреть. А тут поток, нормы другие, молодые за прогрессивкой гоняются, за сверхурочными… А я все по-старому. Картину ему порчу с выработкой. Он мне детали попроще, чтобы я скорее. А мне неинтересно! Раз сцепились, два сцепились… Я и ушел! Я как рассуждал: революция техническая, но все равно революция. А раз революция — значит, для человека. А у Клецко она против!

А л е к с е й. В разнорабочие-то почему?

Н и к и ф о р о в. По дурости. (Помолчав.) Если бы не Кешка, совсем бы с круга сошел. Держит меня в ежовых! По возможности, конечно.

А л е к с е й. Да… невесело…

Н и к и ф о р о в. Веселого мало…

Молчат. Слышен стук входном двери. Потом в комнату врывается  К е ш а.

К е ш а. Фазер! Гуд ивнинг! (Увидел Алексея.) Здрасьте…

А л е к с е й. Еще раз.

Н и к и ф о р о в. Ну, чего как неживой встал? К тебе пришли!

К е ш а. А что такое? Вроде у меня все в норме… (Прошел в комнату, положил футляр с гитарой на машину, прикрывая выкройки, ногой затолкал подальше обрезки.)

А л е к с е й (пряча улыбку). А я ведь больше к вам, Серафим Тихонович.

Н и к и ф о р о в. Потолковали уже, кажется…

А л е к с е й. Дело у меня.

Н и к и ф о р о в. Какие со мной могут быть дела? Ну давай.

А л е к с е й. Лавриков от нас ушел. А нашей бригаде заказ передали. Сложный. Шлифовщик нужен, Серафим Тихонович.

Н и к и ф о р о в. И ты… вы… мне, значит?

А л е к с е й. Кто же лучше вас?

Никифоров растерянно молчит. Кеша смотрит то на него, то на Алексея, потом не выдерживает.

К е ш а. Батя, соглашайся! Как человека тебя прошу… Соглашайся, батя!..

Н и к и ф о р о в. Погоди ты, погоди… (Алексею.) А не боитесь, что я того…

К е ш а. Я тебе дам «того»!.. Не согласишься — из дома уйду! Пропадай тут к чертовой матери!

Н и к и ф о р о в. Да не шуми ты… Не кричи, говорю… У меня и так голова… (Встал, пошел к вешалке, вынул из кармана пиджака бумажку, положил на стол, разгладил ладонью.) Ежели так обернется… наладится ежели у меня… тогда смогу я пойти… А, сынок?

К е ш а. Ну?! А я о чем? (Алексею. Торопливо.) Ему из военкомата уже три повестки. Орден не идет получать.

А л е к с е й. Орден?

К е ш а. Ну?! За войну еще орден! За войну, понимаете? А он не идет!

Н и к и ф о р о в. А как я пойду? Он меня тридцать лет искал, орден этот… Его не мне дали, а тому… каким я был… Как я за этим орденом пойду? Ты бы пошел?

А л е к с е й. Не знаю… Нет, наверно… Или пошел бы.

Н и к и ф о р о в. Никуда бы ты не пошел. (Долго молчит.) Ладно. Давай попробуем.

К е ш а (почти шепотом). Батя… Ну, батя… (Вдруг.) Алексей Александрович, я вам сейчас пласт поставлю! «Роллингстоунз» хотите? «Биг-бойз»! Пресли! Джо Хампердинг! А?..

Включает проигрыватель, звучит музыка, Кеша пританцовывает, кричит: «Как поет, а?! С коня упасть!» Алексей задыхается от смеха, и оба они не видят, как, отвернувшись от них, неумело и некрасиво плачет Никифоров.

Медленно гаснет свет.

Освещается уголок цеха. Автомат с газированной водой, противопожарный щит, табличка: «Место для курения». Две скамейки, одна против другой. На них — А л е к с е й  К о р з у н о в, А н а т о л и й, К е ш а, чуть в стороне — С е р г е й. Сидят, молчат. Появляется  В и к т о р  Л а в р и к о в.

В и к т о р. Вы что без обеда сегодня?

К е ш а. У нас разгрузочный день.

В и к т о р. Ну-ну!.. Худейте на здоровье. (Ушел.)

К е ш а (после паузы). Бригаду собрал. Ниже четвертого разряда — нет. Асы!

А н а т о л и й. Зачем ему ученики? Под ногами путаются!

С е р г е й (резко). Могу не путаться!

К е ш а. Не о тебе разговор.

С е р г е й. Видел я, как вы за меня деталь переделывали.

А н а т о л и й. На ней написано, что она твоя? На один наряд работаем.

С е р г е й. Вот вы мне этот общий наряд в нос и тычете!

А л е к с е й. Побереги нервы, Сережа… Пригодятся.

И опять все замолчали. Подошел  Н и к и ф о р о в. Сел рядом с Алексеем.

А л е к с е й. Как, Серафим Тихонович?

Н и к и ф о р о в. По верхнему слою не видно, а снимешь… раковина в металле.

А л е к с е й. А остальные заготовки?

Н и к и ф о р о в. Всех не угадаешь. Выборочно брал.

А н а т о л и й. Куда же они там смотрели?

Н и к и ф о р о в. А тут смотри не смотри. Брак-то скрытый!

А н а т о л и й (после паузы). Думал, на свадьбу заработаю…

С е р г е й. У отца возьмешь.

Анатолий обернулся к нему, но ничего не сказал.

К е ш а. Если по закону, должны нам заплатить. Как, Алексей Александрович?

А л е к с е й. Нам все должны.

К е ш а. Не наш брак, литейный!

Н и к и ф о р о в. Деньги — ладно, получишь ты деньги. А потом что? Пойдет деталь, а раковина эта себя покажет. Как это тебе?

К е ш а. Ручками махали, кричали: «Мы справимся! Вы нам доверьте!» Как теперь людям в глаза смотреть?

А л е к с е й. У литейщиков брак случайный, мы будем гнать заведомый. Так или не так?

А н а т о л и й. Получается, так…

А л е к с е й. Что будем делать?

А н а т о л и й. Вы — бригадир.

А л е к с е й. А вы — бригада.

А н а т о л и й (после паузы). Все детали в отходы… Не было еще такого…

А л е к с е й. Ну да! Детали с дефектом подсунуть привычней. Авось проскочит!

К е ш а. Такой заказ получили! Обидно!..

А н а т о л и й. И брака-то нашего нет. Вот что главное.

Н и к и ф о р о в (не сразу). Главное тут в другой плоскости. Рубль или совесть? Мне на это никак идти нельзя. Такие у меня обстоятельства. А вы для себя решайте. Не маленькие!

А н а т о л и й. Конец квартала.

Н и к и ф о р о в. Кешка меня в универмаг водил — ботинки покупать. Повертел одну коробку, вторую и говорит: «Не бери… в последней декаде делали». Было такое?

К е ш а. Было…

Н и к и ф о р о в. Вот! А если на глобус смотреть — подрыв политики партии и правительства.

К е ш а. Ну, батя!

А н а т о л и й. Какая же это политика? Экономика.

Н и к и ф о р о в. На твою продукцию в конце квартала торговое соглашение подпишут? Нет. Вот тебе и политика!

А л е к с е й. Как все-таки решать будем?

А н а т о л и й (вздохнул). Решили уже…

Появился  К л е ц к о.

К л е ц к о. Вот они где… Обед кончается, а вы все раскуриваете? Почему нарядов не сдаешь, Корзунов?

А л е к с е й. Сдавать нечего, Антон Степанович.

К л е ц к о. Полторы нормы у вас записано.

А л е к с е й. Вычеркните.

К л е ц к о. Не до шуток, Алексей Александрович.

А л е к с е й. Какие шутки… Отливки с браком.

К л е ц к о. Скрытый?

А л е к с е й. Да.

К л е ц к о. Много?

А л е к с е й. Кто это знает? Может быть, вся партия.

К л е ц к о. Спасибо, обрадовал… А учтенная продукция?

А л е к с е й. Ставьте в графике — ноль.

К л е ц к о. Погоди… Дали же выработку?

А л е к с е й. А если на последующих операциях брак выявится?

К л е ц к о (растерянно). Да ты понимаешь, что делаешь? Наряды надо закрывать, валовку учитывать…

А л е к с е й. Понимаю. Доложите начальнику цеха. Хотите, я скажу…

К л е ц к о. Нет уж!.. (Сел.) Что же они в литейном так промахнулись?

А л е к с е й. У них тоже конец квартала. План гонят!

К л е ц к о (устало). А как его не гнать? Ты сядь на место начальника цеха или хотя бы на мое… Побегай, поймешь! (Помолчав.) Песочные часы видел когда-нибудь?

А л е к с е й. Видел. А что?

К л е ц к о. Минутки там сыпятся, сыпятся… А на электронных выскакивают как бешеные… И каждая тебя в спину!

А л е к с е й. Так и согнуться можно.

К л е ц к о. А что ты думаешь! (Доверительно.) Слушай, Алексей Александрович, работайте вы спокойно дальше, выработку учтем по высшей, за брак средний выведем… А с литьем разберемся! Месяц закончим как люди, а?

А л е к с е й. Я читал где-то, что двое из каждых трех живущих сегодня людей встретят двухтысячный год. (Кивнув на ребят.) Это про них.

К л е ц к о. Ты Сухомлинского изображаешь, а мне сейчас идти к начальнику цеха и график ему ломать. А начальника цеха завтра директор вызовет! У нас не интернат. Не ПТУ. У нас — производство. Со всеми вытекающими! (Жестко.) Я докладываю, что вы оставили работу без согласования с мастером. Учитываете последствия?

А л е к с е й. Учитываю, Антон Степанович. Но иначе поступить мы не можем. К сожалению.

К л е ц к о. Сожалеть вам придется, Корзунов. Это я вам обещаю. Но будет поздно! (Уходит.)

С е р г е й (нараспев). Интересно…

К е ш а. Не в кино.

С е р г е й. Не скажи!..

Все молчат. Только Сергей негромко напевает: «Ах, это так интересно! Ах, это так интересно!»

А н а т о л и й (не выдержал). Замолчи!

С е р г е й. Петь нельзя? А если мне без работы скучно?

А н а т о л и й. В затейники иди. Сергей. Это мысль!

Входит  В и к т о р  Л а в р и к о в.

В и к т о р. Алексей Александрович, требуется опровержение! Ходят слухи, что вы самолично заказ с производства сняли?

А л е к с е й. Сильно преувеличено. Как всякие слухи.

В и к т о р. Но бригада простаивает?

А л е к с е й. Пока не дали другой работы.

В и к т о р. А заказ?

А л е к с е й. Приостановили.

В и к т о р. Сами?

А л е к с е й. Сами. Литейный брак.

В и к т о р. Не во всех же заготовках?

А л е к с е й. Никто этого не знает, кроме лаборатории литейного цеха.

В и к т о р. Всю партию на ультразвук проверять? Или на меченые? Да вы что, Алексей Александрович!

А л е к с е й. Они обязаны были это сделать раньше. Пусть делают теперь.

В и к т о р. Не все же отливки с браком. Определенный процент всегда учитывается.

А л е к с е й (вдруг). Сколько вы дали выработки?

В и к т о р. Какое это имеет значение?

А н а т о л и й. Брось, Виктор… Заказ поделили между нашими бригадами, металл идет тот же. У нас скрытый брак, а у вас нет? Так не бывает!

К е ш а. А он без предъявления ОТК сдает!

В и к т о р. Хотите простаивать — ваше дело, но если актировать всю партию металла — значит, будем простаивать и мы, и те, кто занимается последующими операциями. По существу — цех!

А л е к с е й. Да. Это серьезно.

В и к т о р. Как же вы можете брать на себя такую ответственность?

А л е к с е й. Я ставлю вопрос. Но от ответственности не уклоняюсь.

В и к т о р. В первый раз обнаруживается скрытый брак?

А л е к с е й. К сожалению, не в первый.

В и к т о р. Выходили из положения?

А л е к с е й. А сколько процентов списывали?

В и к т о р. Но выход все равно был!

А л е к с е й. Вот именно — все равно. (Помолчав.) У тебя в бригаде рабочие опытные, у меня — нет. С трудом, но мы добились этого заказа. Ты не знаешь, как они работали! А я видел. Им разряд за такую работу повышать надо. Легко мне, думаешь, останавливать заказ?

В и к т о р. На сегодняшнем уровне отношений на производстве это какая-то доисторическая выходка. Охота на мамонтов! Прикажет вам начальник цеха… ну, главный инженер… и будете вы, извините, вкалывать как миленькие! А с браком без вас разберутся. Есть кому, слава богу!.. Чудак вы, Алексей Александрович!

А л е к с е й. Наверно!.. (Не сразу.) Кстати, насчет мамонтов. Ученые считают, что их исчезновение вызвало необратимые, до сих пор не разгаданные изменения в биосфере нашей планеты. А если исчезнут вдруг чудаки? Естественно, в самом широком смысле… Что тогда будет, а?

В и к т о р. Порядок наконец будет!.. Без этих ваших комплексов!

К е ш а. А у тебя их нет?

В и к т о р. Обхожусь.

А н а т о л и й. Ты диплом инженера получил?

В и к т о р. Ну?

А н а т о л и й. А стоишь за станком. Почему?

В и к т о р. Станочников не хватает.

К е ш а. Идешь навстречу государству?

В и к т о р. Если хочешь.

А н а т о л и й. Забот меньше, денег больше, почета — во! Деловой ты человек.

В и к т о р. Деловой человек — это плохо?

А л е к с е й. Если деловой, да еще человек — куда лучше.

В и к т о р. А если не делить?

А н а т о л и й. А если делишься?

В и к т о р. Без остатка?

А н а т о л и й. Не проверял.

В и к т о р. Попробуй. А то все перепутали: здоровое честолюбие и карьеризм, деловитость и эмоциональный дефицит. Слыхал такое выражение?

А н а т о л и й. Не приходилось.

В и к т о р. А что касается комплекса рационализма, то знаешь… В книжках я это читал, в театре мне представляли… Извини, однозначно как-то… (Уходит.)

С е р г е й (неожиданно). Нам в армии лекцию читали: «Добро должно быть с кулаками».

К е ш а. Кулаки у него будь здоров!..

Появляются  К л е ц к о  и  н а ч а л ь н и к  ц е х а.

Н а ч а л ь н и к  ц е х а. Здравствуйте.

А л е к с е й. Здравствуйте, Николай Борисович.

Н а ч а л ь н и к  ц е х а. Мне Антон Степанович доложил о вашем решении. Вы на нем настаиваете?

А л е к с е й. Да.

Н а ч а л ь н и к  ц е х а. Я могу приказать вам продолжать работу. Вы это знаете?

А л е к с е й. Знаю. Но буду вынужден отказаться.

Н а ч а л ь н и к  ц е х а. Что вы предлагаете? Конкретно.

А л е к с е й. Лабораторный анализ.

Н а ч а л ь н и к  ц е х а. А вы представляете, что за этим? Всю производственную линейку? Кто нам позволит ждать?

А л е к с е й. Мы не собираемся простаивать. Дайте нам любую нужную цеху работу.

Н а ч а л ь н и к  ц е х а. Заводу нужна именно эта программа. Попробуйте мыслить инженерно: детали идут на определенный заказ и он в первую очередь обусловливает выполнение плана по нашему цеху.

А л е к с е й. Представьте, понимаю. Но это не дает нам права рисковать качеством продукции.

Н а ч а л ь н и к  ц е х а. Продолжать работу с этой партией отливок отказываетесь?

А л е к с е й. Не считаю возможным.

Н а ч а л ь н и к  ц е х а. Так. Ну что же… Я докладываю на пульт.

Гаснет свет.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Коридор хирургического отделения. За столиком медсестры — Л я л я, рядом, на диване — С о ф ь я  Г р и г о р ь е в н а. Она сидит не касаясь спинки дивана, очень прямо, на коленях — обеденные судки.

Л я л я (листая историю болезни). С тридцать шестого года он, оказывается.

С о ф ь я  Г р и г о р ь е в н а. Сорок всего.

Л я л я. Мало, по-вашему? И неженатый.

С о ф ь я  Г р и г о р ь е в н а (не сразу). Наверно, никого не любил. Или любил так, что до сих пор один.

Л я л я. Господи! Эту бы любил, на другой женился.

С о ф ь я  Г р и г о р ь е в н а. Это непорядочно, Ляля.

Л я л я. Почему? Жили бы как миленькие!

Появились профессор  С и к о р с к и й  и  Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Здравствуйте, Софья Григорьевна.

С о ф ь я  Г р и г о р ь е в н а (очень ровно). Здравствуйте. Распорядись подогреть себе обед, Кира.

С и к о р с к и й. Я же неоднократно просил тебя… Зачем это?

С о ф ь я  Г р и г о р ь е в н а. У тебя скверный желудок. Ты знаешь.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Ляля, отнесите, пожалуйста, судки в буфет. И надо кровь ставить.

Ляля взяла у Софьи Григорьевны судки. Ушла.

С о ф ь я  Г р и г о р ь е в н а. Благодарю вас.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Ну, что вы… Не за что.

С о ф ь я  Г р и г о р ь е в н а. У тебя операция?

С и к о р с к и й. Да.

С о ф ь я  Г р и г о р ь е в н а. Сложная?

С и к о р с к и й. Как всякая операция.

С о ф ь я  Г р и г о р ь е в н а. Ты раздражен. Извини. До свиданья, Екатерина Васильевна.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. До свиданья.

Софья Григорьевна уходит.

С и к о р с к и й. Там для тебя пакет. Ты видела?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а (после паузы). Ты извини, но я не возьму этого костюма.

С и к о р с к и й. Отчего же?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Такие подарки дарят женам или…

С и к о р с к и й. Кому?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Или дорогим любовницам. Я и без того в достаточно ложном положении.

С и к о р с к и й. Ты знаешь, как я к тебе отношусь.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Уже не знаю.

С и к о р с к и й. Хочешь, чтобы я развелся с женой? Я это сделаю.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Нет. Не хочу.

С и к о р с к и й. Ты говоришь неправду.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а (грустно). Правду, Кирилл…

С и к о р с к и й. Кажется, это серьезно.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а (усмехнувшись). Как ты догадался?

С и к о р с к и й (с горькой иронией). Профессор был мудр, но он был человек.

Появляются  Л я л я  и  В и к т о р  Л а в р и к о в.

Л я л я. Вот, Екатерина Васильевна… Четвертая группа.

В и к т о р. Я думал, у меня имя есть.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а (не принимая шутки). Четвертая? Вы проверили?

Л я л я. Вот анализы.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Хорошо. Идемте готовить больного.

Екатерина Васильевна и Ляля уходят.

В и к т о р. Рискованная операция?

С и к о р с к и й (думая о своем). Переливание крови?

В и к т о р. Да нет! У Алексея Александровича.

С и к о р с к и й (пожал плечами). Что значит риск? Умение, уверенность, точный расчет. (Помолчав.) И все-таки риск! Даже в вашем случае.

В и к т о р. Понимаю…

Медленно убирается свет. Луч прожектора задержался на задумчивом лице Виктора, но вот гаснет и он, а когда вновь освещается сцена, мы видим — технический кабинет цеха. Стол, стулья, плакаты техпропаганды, на стене под надписью «Наши рационализаторы» — фотографии передовиков производства. У стола  А л е к с е й  К о р з у н о в  и  Т к а ч е в.

Т к а ч е в. Пришел бы, посоветовался… Подумали бы вместе, как выходить из положения. Поставили бы вопрос перед руководством.

А л е к с е й. Мы и поставили.

Т к а ч е в. Очень уж категорично. Трудовая-то дисциплина должна существовать?

А л е к с е й. Сознательная. Если по Ленину. А у нас есть директива — пошла механика исполнения, нет — сиди и не высовывайся!

Т к а ч е в. Упрощаешь.

А л е к с е й. Так получается.

В дверях появляется  К е ш а.

К е ш а. Бати моего здесь не было?

А л е к с е й. Не приходил… А что случилась?

К е ш а (зло). У Клецко спросите! (Ушел.)

Т к а ч е в. Что там еще?

А л е к с е й. Не знаю… Я эту кашу заварил, а они расплачиваются.

Т к а ч е в. Почему?

А л е к с е й. А Клецко нам самую завалящую работенку кинул.

Т к а ч е в. Собственного сына рублем бьет? Ну характер!

А л е к с е й. Жалко мне его иногда.

Т к а ч е в. Вот уж в чем он не нуждается. Железный мужик.

А л е к с е й. Всю дорогу в ногу шагать — собьешься… Никакой оркестр не поможет… А он за временем вприпрыжку!

Т к а ч е в. В консерваторах нынче никто ходить не любит.

А л е к с е й. А где они, консерваторы? В «Крокодиле» о них и то уже не пишут. За научно-техническую революцию спрятались.

Т к а ч е в (смеется). Ты скажешь!

Входит  Н и к и ф о р о в. Он весь как-то обмяк. Сел у стола, положил лист бумаги.

Н и к и ф о р о в. Николай Борисович где?

Т к а ч е в. Начальник цеха сейчас подойдет. Что у вас, Серафим Тихонович?

Н и к и ф о р о в. Заявление у меня. Ухожу.

А л е к с е й. Выпили?

Никифоров молча развел руками.

Т к а ч е в. Почему вдруг уйти решили?

Н и к и ф о р о в. Я не вдруг. Меня Клецко в заточную поставил — лерки точить. Ладно… Настоящий рабочий не доверит, сам заточит, а молодым почему не помочь? Секретов не держим. Точил… Потом отливки в лабораторию грузили. Надо. Сами потребовали. Отгрузили… А сегодня он меня стружку убирать послал, а станок мой другому отдал. Обратно, значит, в разнорабочие? Вот… выпил… И заявление… Не потому, что выпил…

А л е к с е й. В лаборатории поднесли?

Н и к и ф о р о в. Не обязательно. Раз спирт на производстве есть — его везде выпить можно. Да я и выпил-то… так, на занюх… Не отказал себе — вот что страшно. Раз принял — все! Нет у меня к себе больше веры.

Т к а ч е в. Вот что, Серафим Тихонович… Вы сейчас идите домой, а заявление мне отдайте. Не нужно вам уходить с завода.

Н и к и ф о р о в. Думаешь, не нужно?

Т к а ч е в. Нет.

А л е к с е й. Домой не ходите.

Н и к и ф о р о в. Я дойду, не бойся… Не дышать — никто и не заметит. А вот если дружки перехватят по дороге…

А л е к с е й. Садитесь. Разговор и вас касается.

Н и к и ф о р о в. Ладно. Сяду. (Садится в углу.)

А л е к с е й. Вот вам и Клецко.

Т к а ч е в. Да… Жестковато.

А л е к с е й. Жесткость тоже нужна. Когда борешься за. А он все время против. Без волевых усилий ему работа не в радость!

Т к а ч е в. Тоже проблема… соответствие профессии качествам личности. А с другой стороны, где мастеров взять? Ты пойдешь?

А л е к с е й. Расширят права — пойду. А в погонялках ходить!

Т к а ч е в. Вот то-то и оно!..

Молчат. Вошел  К е ш а. Увидел отца. Заулыбался. Подошел к нему.

К е ш а. Ну вот… А мне говорили!.. Я Селиванова чуть гаечным ключом не пришиб… Врали, значит… Вот люди, а? (Тревожно.) Ты чего молчишь?

Никифоров пожал плечами.

Ну-ка, дыхни…

Никифоров опустил голову.

Эх, батя…

Кеша сел на стул рядом с отцом. Пытается справиться с собой, кусает губы. Никифоров смотрит на него, часто моргает, отворачивается. Входят  А н а т о л и й  и  С е р г е й.

А н а т о л и й (беззлобно). Видали ребеночка? По заводскому двору на мотоцикле гоняет!

С е р г е й. А что еще делать? Плоское таскать, круглое катать? Я лучше на своих колесах! (Подошел к Кеше. Весело.) На «Яву» пересел. Слышишь, Кеша?

Кеша не отвечает.

Перчатки фирменные достать можешь?

К е ш а (вскочил). Я тебе что — доставала? Фарцовщик? Иди ты… (Сел.)

С е р г е й. Ты что? С приветом?

А л е к с е й. Оставь его, Сергей.

С е р г е й. Да что я ему сказал? Тоже мне…

А н а т о л и й. Хватит!

С е р г е й. А ты, комсорг, отвыкай командовать. В армию идешь. Для тебя теперь самый главный маршал — старшина! Выучит.

А н а т о л и й. По тебе видно.

С е р г е й. Что ты про меня знаешь? До проходной всем до меня дело, а вышел — как на свете не было!

Т к а ч е в. Бедный! Все кругом виноваты, а ты в свои двадцать чистенький — только что пеленок не мараешь! Да в твои годы…

С е р г е й (перебивая). Гайдар полком командовал.

Т к а ч е в (растерялся). Предположим.

С е р г е й. Поновей чего-нибудь нет?

Т к а ч е в. А ты, братец, нахал!

С е р г е й. Мама тоже говорит.

А л е к с е й. Прекрати сейчас же!

С е р г е й (вытянувшись). Слушаюсь.

А н а т о л и й. Сережка… самому тебе не противно?

С е р г е й (не сразу). А что я?.. Кто я?.. Армейская специальность — «Караул, смирно!». Ты в армию с четвертым разрядом уходишь, а я из армии — в учениках бегаю. «Спасибо маминым знакомым» — кино называется… (Замолчал.)

Входят  К л е ц к о, В и к т о р  Л а в р и к о в, н е с к о л ь к о  м о л о д ы х  р а б о ч и х . Клецко, увидев Никифорова, нахмурился, но промолчал.

Т к а ч е в. Время, Антон Степанович…

К л е ц к о. Николай Борисович задерживается.

Вошла  З и н а  Л а в р и к о в а  с папкой в руках. Она взволнована, но пытается скрыть это.

З и н а. Я не опоздала? Здравствуйте.

Т к а ч е в. Начальника цеха ждем.

В и к т о р (Зине). Тебе обязательно присутствовать?

З и н а (сдержанно). Обязательно.

В и к т о р. За ребенком опоздаешь.

З и н а. Я Люсю Кострову попросила. Она за дочкой пойдет и Вовку прихватит.

В и к т о р. С таких лет пацана по чужим домам таскать? Могла бы и отпроситься!

Зина ничего не ответила. В комнату вошел  н а ч а л ь н и к  ц е х а.

Н а ч а л ь н и к  ц е х а. Прошу простить за опоздание. Вызывал главный инженер. По вашему вопросу. (Сел. Положил перед собой папку с бумагами.) Давайте начинать.

К л е ц к о. Вам слово, Николай Борисович.

Н а ч а л ь н и к  ц е х а. Выводы администрации потом. Суть того, что произошло в бригаде Корзунова, всем известна. Прошу мнения.

А н а т о л и й. Я член бригады, но сейчас говорю по поручению комсомольской группы качества. Мы проверили браковочные документы в ОТК. По положению должны платить те, кто этот брак гонит. А на всех ведомостях резолюция сменного мастера: «Издержки берем на себя». Кто у нас такой богатый? Антон Степанович Клецко? Или государство?

К л е ц к о. Ты попробуй заставь эту браковочную подписать! А без подписи рабочего удерживать не имеем права.

А н а т о л и й. Списать, конечно, легче! А когда мы… то есть бригада Корзунова… не сдали продукцию, которую считали не до конца качественной, сами знаете, что получилось!

К л е ц к о. Если бы не ваша бригада — цех был бы в графике.

А л е к с е й. Какой ценой?

К л е ц к о. О цене я бы на вашем месте не говорил.

А л е к с е й. А мы из своего кармана платим!

Начальник цеха постучал концом карандаша по столу.

А н а т о л и й. Мы не знаем результата лабораторной проверки, но вот здесь сидит представитель литейного цеха. Мы смотрели отливки, забракованные нашей бригадой. Скажи, Котов.

К о т о в. Что говорить? Скрытый брак. Технологию литья нарушили… Зато мы в графике. У нас совместное предложение есть. Не знаем, что скажет руководство.

Н а ч а л ь н и к  ц е х а. Слушаем вас.

К о т о в. Чтобы избежать таких вот случаев, хотим организовать в литейном цехе обдирочный участок. Будем сами делать первичную обработку заготовок.

К л е ц к о. Что такое номенклатура, знаете? Ни людей вам на это не положено, ни станков. Я уж не говорю о фонде зарплаты, о нормах, о расценках!

А н а т о л и й. Удобная какая позиция: положено, не положено!

К л е ц к о. В главке такие вопросы решаются, а не в вашей этой группе. Детский сад, честное слово!

А н а т о л и й. А что нам в главк, дорога заказана?

К л е ц к о. До секретаря директора сначала дойдите.

В и к т о р. Компьютеры считают, научно-исследовательские институты работают, Госплан заседает, а тут, пожалуйста, — комсомольско-молодежный метод!.. Смех!..

А л е к с е й. В компьютер, между прочим, что заложишь, то и получишь.

К л е ц к о. Мне за пятьдесят — возраст для вас, молодых, непостижимый. После войны на завод вернулся — почти одни мальчишки с семилеткой работали. Шли за станок, потому что нужда заставляла. Семья без кормильца осталась, пить-есть надо, вот и работали — будьте-нате! А теперь чему Корзунов молодежь учит?

Т к а ч е в (он все время молчал). Ответственности, наверно…

К л е ц к о. Бригада Лаврикова работает с тем же металлом. И выход есть! А Корзунов?.. Скрытый брак — кончай работу! Какая же это ответственность? Распустил людей… Где не надо, он добрый!

А л е к с е й. А что, уже есть директива: где надо быть добрым, а где злым? Вы по ней и действовали, когда сняли Никифорова со станка?

В и к т о р. Добрый, злой… Не надоело вам это доброхотство, Алексей Александрович?

Н а ч а л ь н и к  ц е х а (раскрыв папку. Очень негромко). Вот результаты лабораторного анализа. Цифры еще не уточнены, но все равно неутешительно. (Помолчав.) Скрытый брак — семьдесят пять процентов.

К л е ц к о (растерянно). Как же… Это ошибка, Николай Борисович. Получается, что у бригады Лаврикова выработка превышает невыбракованный процент металла? Тут какое-то недоразумение!..

Н а ч а л ь н и к  ц е х а. ОТК получило задание перепроверить всю готовую продукцию. Что у вас, Лаврикова?

З и н а (не сразу). Явного брака нет. Но из ОТК смежников поступили сведения, что при последующих операциях металл не выдерживает.

Н а ч а л ь н и к  ц е х а. Бригада Лаврикова работает по общему наряду?

В и к т о р. Нет. И за свои детали я отвечаю.

Н а ч а л ь н и к  ц е х а. Вы ведь сдаете свою продукцию без предъявления?

В и к т о р. Да.

З и н а. Я отобрала детали, сделанные Лавриковым. Скрытый брак.

В и к т о р. Ты что?.. Соображаешь, что говоришь? Этого не может быть!

З и н а (очень тихо). Витя, я ведь твои детали на ощупь знаю. (Помолчала.) И личное клеймо твое.

Гаснет свет. И когда зажигается вновь, мы видим фойе заводского Дома культуры. Из-за квадратной колонны видна часть буфетной стойки, стоят два столика, стулья. Откуда-то слышны звуки электроинструментов, кто-то из музыкантов проходит свою партию, к нему присоединяется другой, потом третий. Иногда пробегают девушки с цветами.

Появляется  А л е к с е й  К о р з у н о в. В модном костюме и белой рубахе с галстуком он выглядит очень моложавым. Постоял у столика, поглядел на часы, повертел в пальцах колечко с ключами, сунул обратно в карман. Обернулся на стук каблуков. Из глубины фойе идет  Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а  с тяжелым портфелем в руках. У нее очень усталый вид.

А л е к с е й (удивленно). Екатерина Васильевна?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Добрый день.

А л е к с е й. Вечер уже… Какими судьбами?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Призывная медкомиссия. (Взвесив на руке портфель.) Медкарты, заключения, годен, негоден, ограниченно, к строевой… Рука от этой писанины отнимется!

А л е к с е й. Я думал, только терапевты такие графоманы.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Хирургам тоже достается! Вы на концерт?

А л е к с е й. На свадьбу. Посаженый отец! Наш Толик у вас на комиссии был?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Смешно у вас вышло… Толик! Нолик!

А л е к с е й. Да нет… Он не нолик. С характером парень.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а (вздохнула). Все они с характерами.

А л е к с е й. Разве плохо?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Хорошо, наверно. Но трудно. (Помолчав.) Мы пытаемся им дать то, чего нам самим не хватало. А то, в чем была наша сила, передается им это или нет?

А л е к с е й. Начнут своих детей растить — узнаем.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Дождаться бы!.. У меня в Сережкином возрасте были те же проблемы. Выросла — и они исчезли сами собой. А теперь вырос он, и они опять появились. Только неизмеримо сложней!

А л е к с е й (осторожно). Откуда у него деньги, Екатерина Васильевна?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Какие деньги?

А л е к с е й. Мотоцикл новый купил… Железки к нему импортные… для гонок.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а (не сразу). Одолжил.

А л е к с е й. У кого?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Это важно?

А л е к с е й. Я не из простого любопытства.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Самое плохое думаете? Нет, Алеша… Я знаю, где он взял деньги. У профессора Сикорского.

А л е к с е й (сухо). Извините.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. За что?

А л е к с е й. Мне не надо было спрашивать.

Молчат.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Кстати, профессор видел вашу рентгенограмму. Очень заинтересовался.

А л е к с е й (угрюмо). Ничего там нет интересного.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Каким образом вас ударило о хвостовое оперение?

А л е к с е й. Встречным потоком… Скорость была большая.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. При катапультировании?

А л е к с е й. Да. Довольно об этом, Екатерина Васильевна. Я жив, здоров, подробности вашему профессору ни к чему!

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. На кого вы сердитесь?

А л е к с е й. На себя.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а (после паузы). Вам надо беречься, Алеша.

А л е к с е й. Слышал.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. А вы этого не делаете.

А л е к с е й (нарочито). Живу по заветам советской классики. Все отдаю людям. Как всякий безнадежно больной.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Не надо, Алеша… У вас такие шутки не получаются.

А л е к с е й. Не буду. А вообще-то, в каждой шутке… Вы что, не читали, не видели? Как только человек беззаветно, так сказать, сгорает на любимом поприще, у него обязательно рак. Здоровый на работе гореть не может. Дураков нет.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. А вы злой, оказывается.

А л е к с е й. Я разный.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а (помолчав). Я пойду…

А л е к с е й. До свиданья.

Екатерина Васильевна медленно уходит. Алексей смотрит ей вслед. Вновь послышалась музыка, теперь уже играет весь ансамбль. Алексей опять вынул из кармана колечко с ключами, повертел на пальце, сунул обратно. Увидел идущих по фойе  В и к т о р а  Л а в р и к о в а  и  З и н у, ушел туда, откуда доносятся звуки оркестра.

В и к т о р. Тебя пригласили, ты и иди.

З и н а. Пригласили нас обоих. И ты должен пойти. Должен, понимаешь?

В и к т о р. Кому я должен?

З и н а. Себе в первую очередь! Ты не имеешь права считать себя оскорбленным, а пытаешься убедить себя в этом. И лучшее, что ты можешь сделать, — прийти и поздравить товарища.

В и к т о р. А все, что ты могла сделать худшего, ты сделала.

З и н а. Я не могла поступить иначе.

В и к т о р. Не говори лозунгами.

З и н а. Вот-вот!.. Ты искренне убежден, что у меня нет своей, внутренней веры во что бы то ни было, своих, пусть маленьких, но своих жизненных принципов. Я для тебя вещь. Уже давно! Тебе нужны мое умение стирать, стряпать, шить, мои руки, иногда мое тело… А чувствовать себя вещью больно!

В и к т о р. Ну, знаешь… Это уже какие-то брызги! Нечто из области отвлеченных эмоций.

З и н а. Почему ты стараешься казаться хуже, чем ты есть?

В и к т о р. Ничуть. Какой есть, такой есть.

З и н а. Неправда! Я выходила замуж не за такого.

В и к т о р. Разведись. Но ты не предупредила меня за две недели о своем уходе, так что изволь исполнять свои супружеские обязанности еще пятнадцать дней. И ночей. Или найди замену.

З и н а. Ты что? Издеваешься? Или у тебя такие шуточки?

В и к т о р. Вполне серьезно.

Зина повернулась и ушла. Виктор невесело усмехнулся, сел за столик, что-то засвистел. Появился  К е ш а с электрогитарой в руках.

К е ш а. Батю моего не видел?

В и к т о р. В норме твой батя. В шахматы играет.

К е ш а. Не врешь?

В и к т о р. Честное пионерское.

К е ш а. Ну, спасибо! (Помялся.) Там Зина…

В и к т о р. Ну?

К е ш а. Плачет.

В и к т о р. Это оттого, что я ее люблю.

К е ш а. Плачут от этого?

В и к т о р. Обязательно. (Не сразу.) Иди, Кеша. А то ансамбль твой заскучал. Иди, иди.

Кеша внимательно смотрит на него. Виктор отвернулся. Кеша постоял над ним, вынул пачку сигарет.

К е ш а. «Пелл-Мелл» хочешь?

В и к т о р. Ух ты! (Взял сигарету.) А ты?

К е ш а. Я «Памир» курю. (Ушел.)

Виктор сидит, курит. Подошел  А л е к с е й. Сел напротив.

А л е к с е й. Задерживаются молодые…

В и к т о р (очень серьезно). Церемония не продумана. Там два потока организовать можно.

Алексей смеется.

Смешно разве?

А л е к с е й. Конечно.

В и к т о р. Странно. Нормальная инженерная мысль.

А л е к с е й. Теорию Тейлора хочешь во Дворец бракосочетаний протащить?

В и к т о р. А что? Конвейер в наших загсах налажен, сигналы не проблема: невеста зазевается — свадебный марш Мендельсона, жених по сторонам начнет глазеть — «Трус не играет в хоккей»!

А л е к с е й. А высота момента? На всю жизнь ведь!

В и к т о р. Опять… Тормозить надо эмоции, Алексей Александрович… А то занесет при нынешних скоростях!

А л е к с е й. Где уж за тобой угнаться! Ты тоже поаккуратней, а то сшибешь кого-нибудь.

В и к т о р (очень грустно). Все может быть…

Алексей удивленно взглянул на него, но промолчал. Послышались голоса, смех, появились  А н а т о л и й  с  И р о й  в окружении группы молодежи. Среди них — С е р г е й  и  Л я л я. Позади всех  Н и к и ф о р о в. Алексей пошел им навстречу.

А л е к с е й. Ну… поздравляю. (Поискал в кармане, вынул колечко с ключами.) Тебе в армию через неделю?

А н а т о л и й. После Ноябрьских.

А л е к с е й (отдавая ключи). Вот, поживите… Бери, бери… У меня друг — полярный летчик. Полгода отсутствует. Я у него за сторожа.

А н а т о л и й. Спасибо. А то мы уехать куда-нибудь хотели. Да с гостиницами знаете…

А л е к с е й. Знаю, знаю… (Обняв за плечи Анатолия и Иру.) Пошли, шампанское выдыхается!

Все уходят. Виктор идет за ними. Остаются только Сергей и Ляля.

Л я л я. Ресницы потекли.

С е р г е й. С чего это?

Л я л я. Обревелась, вот с чего!

С е р г е й. А ревела чего?

Л я л я. Ничего. (Всхлипнула.)

С е р г е й. Да ты что, Ляль?

Л я л я. Непонятно?

С е р г е й. Нет.

Л я л я. Ну и иди! Пей шампанское! «Горько» не забудь крикнуть!

С е р г е й. В вашем институте медицинском специализация уже была?

Л я л я (озадаченно). Нет. А при чем тут…

С е р г е й. На психиатрию просись! (Ушел.)

Ляля опять всхлипнула, прикрыла глаза ладонями, ушла в противоположную сторону. Некоторое время сцена пуста, только слышны неясные голоса, хлопанье пробок, аплодисменты. Появляется  К л е ц к о. Стоит у колонны. Слушает. Потом уходит к буфетной стойке и тут же возвращается с бутылкой вина и фужером. Присел к столику, Налил себе вина, но так и не притронулся к нему. С дымящейся папироской в руке вышел из глубины фойе  А л е к с е й. Увидел Клецко. Остановился в нерешительности. Клецко поднял голову.

К л е ц к о. Здравствуй.

А л е к с е й. Здравствуйте, Антон Степанович… Что вы здесь-то? Идемте.

К л е ц к о. Не звал ом меня. Мать позвал, а меня нет.

А л е к с е й (не сразу). Но ведь вы сами…

К л е ц к о. Что я сам? (Долго молчит.) Хорошего хотел, как себе… На завод его привел. Как меня мой отец, его дед приводил. Самостоятельный он в кого? В меня. Только так и я не рубил. По живому.

А л е к с е й. Вы тоже не по мертвому.

К л е ц к о. Знаю. Но через себя не переступишь.

А л е к с е й. А надо бы…

К л е ц к о (не сразу). Говорят, ты мастером согласился на участок? Сработаемся ли?

А л е к с е й. Попробуем.

Клецко встал, пошел к стойке, вернулся с пустым фужером, налил вина, подвинул к Алексею.

К л е ц к о. Сын все-таки женится. За него.

А л е к с е й. Он в порядке. За вас. (Помолчав.) Антон Степанович, вы никогда не задумывались, что пришло время, когда заинтересованный коллектив требует от своего руководителя, без всяких скидок на занимаемое им положение, на его научные или административные знания, самого главного — умения быть человеком.

К л е ц к о (после долгой паузы). Ладно… Пойду на воздух.

А л е к с е й. К ребятам идемте… Жена у вас там…

К л е ц к о. На улице ее подожду. (Ушел.)

Алексей отодвинул фужер, задумался, подошла  Л я л я, села напротив.

Л я л я. Вы им кто?

А л е к с е й. Кому?

Л я л я. Толику с Ирой.

А л е к с е й. Работаем с Анатолием вместе.

Л я л я. А-а!.. Я думала — родственник.

А л е к с е й. Нет.

Л я л я. Жалко.

А л е к с е й. Почему?

Л я л я. На свадьбе должно быть много родственников. Одни сидят по одну сторону, другие по другую, а в середине — жених и невеста… И цветы, и все кричат: «Горько!», и они целуются. (Всхлипнула.) Опять ресницы потекут!

А л е к с е й. Плакать-то зачем?

Л я л я. Все подружки замуж повыходили… Я думала… А он…

А л е к с е й. Кто?

Л я л я. Сережка…

А л е к с е й. Куда ему замуж?

Л я л я. Да не ему замуж! Мне за него замуж!

А л е к с е й (вдруг рассердился). В «Комсомольскую правду» напиши. Посоветуйся! Дискуссию организуют. «У всех юбка замшевая и у меня будет замшевая? Все замуж и я замуж?» Так, что ли? Любишь ты его до безумия?

Л я л я. Да при чем тут любовь? Я с вами не про любовь говорю! Я про свадьбу! (Вдруг.) Это ваше вино?

А л е к с е й. Нет.

Л я л я. Все равно. Мне выпить надо.

А л е к с е й. Раз надо, что делать… Будь здорова!

Пьют. Появляется  С е р г е й.

С е р г е й. Кейфуете? Что так бедно? Вы, Алексей Александрович, в ресторан ее сведите. Ужин, коньячок… Она отработает.

А л е к с е й (встал). Извинись.

С е р г е й. Перед вами?

А л е к с е й. Ты не меня оскорбил.

С е р г е й. Перебьется.

Алексей наотмашь бьет его по щеке.

С е р г е й (с трудом). Ну… Были бы вы помоложе…

Поворачивается, уходит. Ляля кричит: «Сергей! Сережа!» — бежит за ним. Алексей стоит опустив голову и крепко, до боли, трет ладонью лоб, а тишина взрывается вдруг музыкой, аплодисментами, веселыми криками: «Горько!»

Гаснет свет.

Освещена только стеклянная двухстворчатая дверь операционной и за ней просматриваются силуэты людей, размеренно и привычно готовящихся к предстоящей операции. Изредка только звякнут о стеклянный столик инструменты, кто-то скажет: «Аппарат проверили?» — или: «Прокипяти еще раз!», — а здесь, в предоперационной, стоят низкими спинками к зрительному залу стойки с дезинфицирующим составом и, лицом к нам, «размываются» профессор Сикорский и Екатерина Васильевна.

С и к о р с к и й. Доктор, по-моему, вы волнуетесь?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Да.

С и к о р с к и й. Не замечал за тобой.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Не зря же говорят: не стоит хирургу оперировать близких ему людей.

С и к о р с к и й. Даже так?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Я знаю его очень много лет.

С и к о р с к и й. Ну, ну… (Помолчав.) Скажи… что тебя не устраивало в наших отношениях?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Именно это.

С и к о р с к и й. Что?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Постановка вопроса. Устраиваться можно удобно или неудобно… Но всегда на время. (После паузы.) Прочности у нас не было, Кирилл.

С и к о р с к и й. Я тебе уже предлагал…

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Я не об этом… Я с тобой разучилась даже думать, что бывает что-то настоящее. То, что было когда-то с каждым, а если не было, то оставалась надежда, что это должно прийти! Ты заставил меня забыть об этом! А если я и вспоминала, то уговаривала себя: «Поздно, поздно!» Какое уж тут настоящее… Оно всегда со страхами, надеждами, смятением… А у нас было все так легко и удобно. Так уж ты сумел устроить! (После долгой паузы.) А этот человек… Он столько молчал… Столько лет берег в себе это настоящее… что заставил меня поверить: нет! Не поздно! (Отвернулась, скрывая слезы.)

С и к о р с к и й (очень негромко). То, что он тебя любит, — он мне сказал сам. Но я думал, что слишком хорошо знаю тебя… Ту, прежнюю… И был уверен… (Помолчав.) Да. Тебе нельзя его оперировать.

И уже в темноте слышен нарастающий гул мотоциклетных моторов, и, когда зажигается свет, на сцене — мототрек. Задняя стена деревянной трибуны, плакат с силуэтом гонщика, полураскрытая дверь в раздевалку. Слышен рев моторов, выкрики болельщиков. На скамье у дверей  А л е к с е й  и  Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а.

А л е к с е й. На самолеты похоже…

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Не очень.

А л е к с е й. Похоже… когда на форсаже… Давно его нет дома?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Третий день.

А л е к с е й. Вчера был на заводе. Заявление подал.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Уходит?

А л е к с е й. Да.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Как вы могли его ударить?

А л е к с е й. Не знаю… (Вдруг с болью.) Я могу научить их обращаться с фрезой, читать чертежи, различать металлы… А учить их жить… В небе помахал крыльями: «Делай, как я!» А на земле?.. Да и сам-то…

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Говорят, если слаб один, то силен другой, тот, кто рядом, кто учится на твоих ошибках. Тогда это уже достоинства обоих.

А л е к с е й. Если бы…

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Я когда-то тоже хотела независимости.

А л е к с е й. А теперь?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Не знаю, куда от нее деваться.

А л е к с е й. Вы не путаете?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Что?

А л е к с е й. Независимость и одиночество.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Возможно… Как вы прямо обо всем.

А л е к с е й. Не обо всем.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Вы очень честный человек, Леша.

А л е к с е й. Очень честных людей нет. Очень подлые люди встречаются, а очень честных нет. Человек или честный или нечестный.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Жесткие у вас мерки.

А л е к с е й. К себе?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. И к другим.

А л е к с е й. У нас в детстве игра была… Дужку куриную пополам ломали.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. «Бери и помни»?

А л е к с е й. Вот-вот… (Помолчав.) А мне не косточку куриную на память оставили. За двоих живу…

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. У вас своя мера отсчета, у них своя. А перевоспитание силой?.. (Пожала плечами.)

А л е к с е й. Да не хочу я их перевоспитывать! Не умею! И незачем! Сохранить бы в них то хорошее, что есть… Что они? Трудные подростки? Хотя с теми легче…

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Почему?

А л е к с е й. Все на виду. А тут разглядеть бы каждого! (Помолчал, негромко.) И чтобы тебя разглядели.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а (улыбнулась). Ох, Леша… Знаете, кто мы с вами? Трудные взрослые.

Молчат. Из дверей раздевалки выходит  В а л е р и й  П а в л о в и ч, не очень уже молодой, в потертой кожаной куртке и свитере, совсем не похожий на спортсмена.

В а л е р и й  П а в л о в и ч. Вы меня ждете?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Да. Я мать Сергея Леднева.

В а л е р и й  П а в л о в и ч (Алексею). А вы ему кто?

А л е к с е й. Это неважно.

В а л е р и й  П а в л о в и ч (взглянул на него, на Екатерину Васильевну). Неважно, так неважно. Что у вас ко мне?

А л е к с е й. Сергей живет у вас?

В а л е р и й  П а в л о в и ч. Ночует.

А л е к с е й. Вы не поинтересовались почему?

В а л е р и й  П а в л о в и ч. Очевидно, ему так нужно.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. У него дом есть!

В а л е р и й  П а в л о в и ч. Раз пришел — значит, нет.

А л е к с е й. Вы и с ним так?

В а л е р и й  П а в л о в и ч. Как?

А л е к с е й. Четко.

В а л е р и й  П а в л о в и ч. Не в теннис играем.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Простите?..

В а л е р и й  П а в л о в и ч. Спорт мужской. Скорости.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а (не уловив связи). А-а!..

В а л е р и й  П а в л о в и ч. Больше вопросов нет?

А л е к с е й. Есть.

В а л е р и й  П а в л о в и ч. Давайте.

А л е к с е й. Выйдет из него спортсмен?

В а л е р и й  П а в л о в и ч. Он уже спортсмен.

А л е к с е й. Я имею в виду классность.

В а л е р и й  П а в л о в и ч. Злости хватает, сила — дело наживное, упорства маловато. На самолюбии выезжает. Вы против спорта?

А л е к с е й. За. Я против самоутверждения в спорте.

В а л е р и й  П а в л о в и ч. На заводе не выходит. Здесь — пробует.

А л е к с е й. Скорости большие. Не боитесь, что сломается?

В а л е р и й  П а в л о в и ч. А у вас не ломаются?

А л е к с е й. Бывает.

В а л е р и й  П а в л о в и ч. А скорости, что ж… Главное — на вираже удержаться. (Взглянул на часы.) Извините… (Направился к двери.)

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Скажите, пожалуйста, что я его жду.

В а л е р и й  П а в л о в и ч. После заезда. (В дверях.) Там с ним девушка. (Помедлив.) И мужчина. В летах. (Ушел.)

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Ляля… С кем же она?

Алексей не ответил.

Неужели Кирилла Афанасьевича вытащила?

А л е к с е й (резко). Она вытащила, или вы просили приехать?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Как вы сейчас на Митю похожи.

А л е к с е й. Не нужно… Очень вас прошу.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Что с вами?

А л е к с е й. Я всегда этого боялся… Все эти годы…

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Не понимаю… Чего вы боялись?

А л е к с е й. Что вы будете меня сравнивать с Дмитрием. И что догадаетесь обо всем.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Леша!

А л е к с е й. Да, да… Еще в училище… и после… когда Митя был еще жив… И сейчас!..

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Нет, Леша!.. Нет, нет!

А л е к с е й. Да. (Упрямо.) Да, да!.. Ну вот… Извините.

Сел на скамью, закурил. Из дверей раздевалки вышел  К и р и л л  А ф а н а с ь е в и ч  С и к о р с к и й.

С и к о р с к и й (Екатерине Васильевне). Сережин тренер сказал, что ты здесь? (Увидел Алексея. На секунду смешался.) Довольно увлекательное зрелище. Никогда не думал… (Подождав ответа.) Я прямо после лекции. Сережа очень просил приехать. (После паузы.) У него что-то случилось?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Да.

С и к о р с к и й. На заводе?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. И на заводе тоже.

С и к о р с к и й. А где еще?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Очевидно, и дома, раз он не считает нужным туда являться.

С и к о р с к и й. Мне он ничего не говорил.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Странно!

С и к о р с к и й. Не понимаю иронии.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. У вас с ним такая дружба.

С и к о р с к и й. Это плохо?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Не знаю.

С и к о р с к и й. Вот как? (После паузы.) Надо зайти к нему.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Сейчас?

С и к о р с к и й. Да. Меньше будет волноваться.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Хорошо. (Ушла в раздевалку.)

С и к о р с к и й. Судя по всему, нам пора познакомиться.

А л е к с е й. Мы знакомы.

С и к о р с к и й. Простите, не помню.

А л е к с е й. Я у вас в госпитале лежал. В гарнизоне.

С и к о р с к и й. О!.. Сколько же это лет?

А л е к с е й. Порядочно.

С и к о р с к и й. Какой городок был!.. Весь деревянный, вместо улиц мостки, кругом скалы, внизу море… (Вдруг.) Слушайте, давайте напрямую.

А л е к с е й. Лучше всего.

С и к о р с к и й. Нас с Екатериной Васильевной связывают давние и прочные отношения. Это я к тому, чтобы вы не оказались в неловком положении.

А л е к с е й. А ставить в такое положение Екатерину Васильевну вы считаете возможным?

С и к о р с к и й. Не очень понял.

А л е к с е й. О вас говорят как о выдающемся хирурге… Так оно, по-видимому, и есть. Но как это у вас… Боретесь за жизнь больного, отдаете все силы, идете на риск, но спасаете! И вы же не замечаете, не хотите замечать, как рядом мучается близкий вам человек.

С и к о р с к и й. А если отбросить излишние эмоции?

А л е к с е й. Они мешают?

С и к о р с к и й (пожал плечами). Весь пафос вашего высказывания сводится, насколько я понимаю, к одному: знает ли моя жена о наших отношениях с Екатериной Васильевной? Знает. Я сам ей сказал об этом.

А л е к с е й. Благородно с вашей стороны.

С и к о р с к и й. Вы бы предпочли скрывать?

А л е к с е й. Вот что, профессор… Жена моего товарища близкая подруга Софьи Григорьевны. Уже много лет. Я знаю всю вашу историю. Не хотел, но знаю.

С и к о р с к и й. И что из этого следует?

А л е к с е й. А то, что двадцать лет назад она полюбила и хотела уйти от вас. Вы уговорили ее остаться, обещали все забыть, великодушно простили! Ничего вы не забыли! И не хотели забывать. Двадцать лет вы берегли для себя эту лазейку, чтобы жить в свое удовольствие.

С и к о р с к и й. Кто вам дал право…

А л е к с е й. Вы! У Софьи Григорьевны сейчас кроме вас никого нет и быть уже не может. Даже детей нет! А тогда могло быть все!.. Но вы испугались скандала, испорченной репутации и уговорили ее остаться. Так вам было удобней. Нужней. Рациональней! А теперь благородно рассказываете ей о своих отношениях с другой, а она все терпит, молчит, думает, что за все надо расплачиваться, и ждет, когда вы постареете.

С и к о р с к и й. Если вам доставляет удовольствие рыться в грязном белье, делайте это в мое отсутствие. Почему бы вам не произнести этот монолог перед Сергеем? Или перед Екатериной Васильевной?

А л е к с е й. Ничего вы не поняли, профессор… (Помолчав, твердо.) А Екатерину Васильевну я люблю. И женюсь на ней. Если она этого захочет.

С и к о р с к и й. Это немаловажно!

А л е к с е й. Да. Это важно. Очень.

В дверях раздевалки показалась  Л я л я.

Л я л я. Кирилл Афанасьевич! Сережкин заезд!..

С и к о р с к и й. Что?

Л я л я. Сережа сейчас поедет!

С и к о р с к и й. Да-да… Иду! (Медленно пошел к дверям.)

А л е к с е й. Здравствуй, Ляля.

Л я л я. Здравствуйте.

А л е к с е й. Уже помирились?

Л я л я. С кем?

А л е к с е й. С Сергеем.

Л я л я. А мы и не ссорились! (Уходит.)

Алексей невесело усмехнулся, присел на скамью, слушает доносящийся с трека нарастающий рев моторов, крики, невнятный голос по радио. Из дверей раздевалки выходят  С и к о р с к и й  и  Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а.

С и к о р с к и й. Ничего страшного… Занесло на повороте…

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Так и разбиться можно… Разве это спорт?

С и к о р с к и й. Бледная совсем… Посиди в машине.

Уводит Екатерину Васильевну. Она оглядывается на ходу, ища глазами Алексея. Появляется  Л я л я. Садится на скамью.

Л я л я. Выгнал!

А л е к с е й. Да?

Л я л я. Я хотела ему колено перевязать, а он не дал. Медпункт, говорит, есть.

А л е к с е й. Ну и правильно.

Л я л я. А где Екатерина Васильевна?

А л е к с е й. В машине, наверно.

Л я л я. Пойду успокою… (Ушла.)

Алексей вынул сигареты, закурил. Из раздевалки, прихрамывая, вышел  С е р г е й. Увидев Алексея, хотел пройти мимо.

А л е к с е й (встал). Подожди, Сергей.

С е р г е й. Ну что еще?

А л е к с е й. Извиняться я перед тобой не буду. Что заслужил, то и получил. Хотя это и не метод, конечно.

С е р г е й. А чего же пришли? Посмотреть, как проигрываю?

А л е к с е й. Проигрывать тоже надо уметь. А ты вон все бросил, два дня на заводе не показываешься, ребята волнуются.

С е р г е й. Пусть не переживают. Я бегунок взял. Считайте, ушел по собственному желанию.

А л е к с е й. Насильно тебя, конечно, никто держать не будет. Уходишь — значит, мы виноваты. Но понимаешь!.. Есть свободный выбор. По призванию, по мечте, по ожесточенности, что ли… Это одно. А выбирать, где лучше, где хуже, это меня устраивает, это не устраивает… Довольно невзрачная позиция.

С е р г е й. Какая есть. Да что вам-то? Одним ученичком меньше, одним больше… Невелика потеря!

А л е к с е й. Первым сразу хочешь быть? Так не бывает.

С е р г е й. Вам-то какая печаль? В мастера выбились. Сначала участок, потом цех, и пошел, и пошел! А мы, значит, так… как трамплин… Оттолкнулись и прыгнули! Вы и с матерью моей так хотите?

А л е к с е й. Замолчи!

С е р г е й. Ударите? Попробуйте только!.. Вы что думаете, мать до вас в гордом одиночестве прозябала? Да у нее таких, как вы…

В тишине вдруг слышится прерывистый гул теряющего высоту самолета и взрыв. Медленно оседает на землю Алексей. Сергей подхватывает его, кричит: «Мама! Кирилл Афанасьевич!»

Медленно гаснет свет.

Когда освещается сцена, в вестибюле больницы в напряженном ожидании сидят  В и к т о р  Л а в р и к о в, К е ш а, А н а т о л и й  и  С е р г е й. Открывается дверь приемного покоя. Медленно выходит  Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а.

С е р г е й. Что?!.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Все. (Протягивает ладонь.) Вот…

К е ш а (после паузы). Это что?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Кусочек дюраля. Маленький такой осколочек…

А н а т о л и й. Алексей Александрович?..

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Спит еще. После наркоза… (Неожиданно опускается на диван.)

С е р г е й. Мама!

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Голова что-то… Переволновалась.

С е р г е й. Ты?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Что же я, не человек? Дай сигарету.

К е ш а. Вот! Возьмите всю пачку!

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Не жалко?

К е ш а. Да я их так таскаю… для представительства.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а (смеется). Ох, Кеша, Кеша…

К е ш а. Ладно. Пойду. (Берет футляр с гитарой.) У меня батя без присмотра. (Помолчав.) Вы скажите Алексею Александровичу, что он в военкомат сегодня идет.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. В военкомат? Зачем?

К е ш а. Алексей Александрович знает. (Ушел.)

В и к т о р. Мне тоже пора. Техосмотр пропущу. До свидания, Екатерина Васильевна. Спасибо.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. За что?

В и к т о р. За человека. (Низко склонившись, целует ей руку. Быстро уходит.)

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а (растерянно). Какой он у вас… не нынешний…

А н а т о л и й. Виктор-то? Самый современный. (Помялся.) Вы извините.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Уходить надо?

А н а т о л и й. Ира ждет. Мне ведь в армию после праздников.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Желаю тебе… самого хорошего… Возвращайся таким же.

А н а т о л и й. Спасибо вам. (Уходит.)

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Ну вот… Разбежались. Как будто ничего не было.

С е р г е й. Нормально. (После паузы.) Где он?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Кто?

С е р г е й. Осколок.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Вот.

С е р г е й (не сразу). Отдай мне.

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Ну… если ты хочешь… Алексей Александрович будет рад… (Замолкает.)

Сергей вскинул голову, смотрит на Екатерину Васильевну, она улыбается сыну, счастливая и смущенная. Сергей резко поворачивается и уходит.

Входит  Т к а ч е в. Увидел лицо Екатерины Васильевны.

Т к а ч е в. Что?!

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Все хорошо.

Т к а ч е в. Лицо у вас… Что-нибудь личное?

Е к а т е р и н а  В а с и л ь е в н а. Теперь разве поймешь? Все личное…

Темнота.

Ревут моторы мотоциклов, мелькает в луче прожекторов силуэт гонщика, пригнувшегося к рулю, а в пятне света стоит  Л я л я  и зажимает ладонями уши, не в силах вынести немыслимую скорость рвущих воздух моторов.

К о н е ц

Content

Всадник, скачущий впереди

НА УЛИЦЕ СЧАСТЛИВОЙ Драматическая история в 2-х частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ДЕВЯТАЯ СИМФОНИЯ Драма в 2-х частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВСАДНИК, СКАЧУЩИЙ ВПЕРЕДИ Пьеса в 4-х действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ПЕРВЫЙ ВСТРЕЧНЫЙ Лирическая комедия в 3-х действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ Пьеса в 2-х действиях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ