Очарованная даль

КНИГА ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

Гога проснулся от заунывного крика:

— Сайдер! Сайдер!

Он выглянул в окно: вдоль состава прохаживался подросток-японец в не новой, но аккуратной коричневой форме, с деревянным ящиком, в котором в специальных гнездах стояли бутылки с фруктовой водой.

«Сидр! — догадался Гога. — Надо попробовать». О нем часто говорила мадам Люси как о несравненном напитке, но в Харбине сидр не изготовляли.

Гога поманил подростка. Тот подошел, протянул бутылку и бумажный стаканчик (тоже новинка!), получил деньги, отсчитал сдачу и, отвесив вежливый поклон, отошел.

Шел восьмой час утра, пассажиры еще спали. На перроне небольшой станции, кроме подростка и дежурного в красном кепи, никого не было, даже полицейских; и, как позднее убедился Гога, японскую полицию, пока вокруг все шло нормально, никто никогда не видел. Зато она видела всех. Стоило случиться какому-нибудь уличному происшествию, и немедленно, словно из-под земли, возникали молчаливые, настороженные люди в одинаковой форме и делали свое дело.

Поезд тронулся без привычного троекратного удара станционного колокола, но никто за вагонами не бежал, никто не опаздывал: все успели сесть вовремя. Впрочем, таких было очень мало. В окне на минуту появилась и уплыла назад низко кланяющаяся молодая японка в сиреневом кимоно, с ребенком за спиной: видимо, провожала мужа в Дайрен, до которого было уже недалеко.

Мягко подрагивая на рельсах и время от времени плавно поворачивая то вправо, то влево, поезд шел вдоль все сужавшейся оконечности Ляодунского полуострова, приближаясь к его крайней точке.

За окном почти ничего не менялось: однотипные домики вокзалов, дежурный в красном кепи, подросток все с тем же сайдером, на вкус оказавшимся напитком довольно приятным, но отнюдь не таким уж замечательным. Создавалось впечатление, что приезжаешь все время на ту же, первую станцию, — настолько однообразно-аккуратно, без всяких особых примет все выглядело, разве что народу на перронах становилось больше. Но все равно никто не бежал, не кричал, не толкался. Коренастые, низкорослые люди с портфелями в руках, очень опрятные — все при галстуках, многие с твердыми, крахмальными воротничками — деловито проходили к своему вагону, занимали места и тут же принимались читать газету. Порядок настолько безупречный, что делалось даже скучно. Здесь уже провожающих не было: с пригородных станций главы семей ехали, чтоб вечером вернуться обратно. И ни одного европейского лица, только японцы и совсем изредка китайцы: путевые рабочие, продавцы газет, сигарет, сладостей, носильщики. Все надписи, вывески, извещения — только на японском языке. Создавалось впечатление, что попал в Японию, на самом же деле это была Южно-Маньчжурская железная дорога, Мантэцу, нечто вроде японской автономной области внутри чужой страны. То, что Китайская Восточная железная дорога являлась такой же русской автономной областью внутри той же страны, Гоге никогда в голову не приходило. Он к этому привык с детства, и это было удобно.

По вагону прошел, опрятный как все здесь, сдержанно-предупредительный проводник и опять же по-японски известил, что поезд подходит к конечному пункту маршрута — Дайрену.

Гога высунулся из окна, с интересом глядя перед собой, но увидел лишь контейнеры, пакгаузы, вагоны, стоящие на запасных путях, — то есть все то, что составляет неаппетитную изнанку любого города.

Помня наставления отца, Гога поручил свой багаж комиссионеру (наконец-то русское лицо!), передал ему свой билет на пароход и освободился от всех хлопот.

— Вы на «Хотен-мару» едете? — спросил комиссионер. — В Шанхай?

— Да.

— Ваш пароход отходит в пять часов вечера. К четырем будьте на пристани. И ни о чем не беспокойтесь, я сделаю все, что надо. Паспорт у вас при себе или в чемодане?

— При себе.

— Правильно. Вы нашу таксу знаете?

Гога вопросительно посмотрел на расторопного мужчину в фуражке с броскими белыми буквами на околыше: «Отель Савой». Тот сказал:

— По пятьдесят сен с места и две иены за услуги.

Мест у Гоги было два. Всего, значит, три иены. Дороговато, но терпимо. Примерно так и предполагалось при подсчете дорожных расходов. Гога кивнул в знак согласия.

— Моя фамилия Котов, — продолжал мужчина в фуражке. — Я буду ждать вас на пристани около трапа второго класса.

— А где это?

— Ну, там найдете. Любой укажет. Теперь можете идти в город. Вы первый раз в Дайрене?

— Да.

— Погуляйте, посмотрите. Только не вздумайте ехать в Порт-Артур, не успеете. Зайдите в «Мицукуси» — там много товаров и все дешево.

— А до Порт-Артура сколько времени надо ехать? — Об этом историческом месте Гога последнее время и не думал, но теперь, когда Котов упомянул о нем, вдруг ощутил острое желание непременно побывать там. Кто знает, когда еще выпадет такая возможность?

— Часа полтора, не меньше, смотря как ехать.

Гога взглянул на часы — без четверти девять. Семь с лишним часов. Неужели не успеет? Он это и высказал комиссионеру.

— Так-то так, да ведь всякое может случиться. А вдруг машина испортится? У меня намедни был такой случай. Вот тоже молодой человек вроде вас ехал. Я ему вещи погрузил, бумаги все выправил, жду-жду, а его все нет. В последний момент пришлось все с парохода снимать. Билет пропал да и неприятности были с полицией: у тебя, мол, виза транзитная, зачем задержался на три дня? Иди да объясняй. Здесь вам не Харбин, здесь — строго. Хорошо, что у меня в паспортном столе знакомый нашелся. Десять иен обошлось…

Гога слушал и понимал, что комиссионер прав — лучше не рисковать. Но перспектива посетить знаменитый универсальный магазин с первыми в Азии эскалаторами все-таки мало прельщала его. Лучше просто погулять по городу.

— А какая здесь главная улица? — спросил он.

— Ямачата-Дори. Она как раз к порту ведет.

Расставшись с комиссионером, Гога прошел через просторный, безупречно чистый зал ожидания и вышел на привокзальную площадь. Необычайное, прежде никогда не испытанное чувство охватило его — ощущение полной своей независимости, свободы от всяких обязанностей: путешественник, думающий только о том, как бы поинтереснее провести имеющееся в его распоряжении время. Он постоял несколько минут, осматриваясь и решая, в какую сторону идти. Залитая прозрачно-золотыми лучами утреннего солнца площадь сверкала и переливалась чистыми красками погожего летнего утра. Прямо, как видно, к центру города, вела довольно оживленная, густо обсаженная деревьями улица. Гога решил двинуться по ней. Он шел по чисто выметенным, обильно политым тротуарам, мимо открывающихся магазинов, парикмахерских, пивных баров (которые здесь попадались часто), ресторанчиков, газетных киосков и вскоре вышел на большую круглую площадь… «Охироба» — прочел он написанное наконец латинскими буквами название. Отсюда в четыре стороны радиально расходились широкие улицы (по одной из них он пришел), а прямо перед ним высилось шестиэтажное массивное здание, явно еще русской постройки, с величественным подъездом и мощной колоннадой по фасаду, — «Ямато-отель». Гога знал, что во всех японских городах лучшие гостиницы называются так.

Обойдя вокруг площади и полюбовавшись на нее под всеми ракурсами, Гога остановился около лотка, в котором, как ему показалось, продавали мороженое, но это было «кори», японское летнее лакомство. Пожилой японец, выглядевший весьма щеголевато в рабочем комбинезоне и бело-красном бейсбольном кепи, быстро настругал ему в тарелку от глыбы льда целую снежную горку и полил ее из двух бутылочек красным и синим сиропами, взыскав всего пять сен. Яство выглядело очень привлекательно, но на вкус снег и оказался снегом, чуть подслащенным и подкисленным. Однако, не желая обижать вежливого продавца, Гога заставил себя проглотить всю горку.

И тут Гога вспомнил, что не видел еще моря — ведь нельзя же считать морем скрытые розовато-голубой дымкой пустоты, которые возникали вдалеке то справа, то слева при подъезде к Дайрену.

Рокотан, Хошигаура, Какагаси… Гога помнил названия приморских курортных мест в окрестностях Дайрена. И хотя первое привлекало больше своим названием, в самом звучании которого слышался шум морских волн, он все же решил ехать в Хошигаура, о котором ему много рассказывал Алеша Кокорев, проводивший там каждое лето. Гога даже знал, на каком номере трамвая туда добираться.

Гога стоял на берегу моря. Первый раз в жизни он видел его воочию. Говорить, обмениваться впечатлениями было не с кем, да он бы и не решился нарушить своей речью мудрую тишину, которая разливалась окрест и которой не противоречили ни звук проходящих время от времени трамваев, ни другие, улавливаемые слухом признаки присутствия человека. Теперь перед ним была не пустота, а простор — необъятный, безмятежный, веющий солоноватой прохладой синий простор, такой прекрасный и такой величественный, которого он и представить себе не мог.

Лишь одно бы принял я не споря,

Синий-синий, неземной покой,

Да двенадцать тысяч футов моря

Над моей пробитой головой…

Непроизвольно выплыли из памяти эти строки.

Правее виднелся пляж, там были люди, кабинки, яркие зонты, лодки, — все такое знакомое по Харбину, по яхт-клубу, но даже смотреть в ту сторону не хотелось, — все это было обыденным; а сейчас хотелось чего-то особенного, соответствовавшего тому необыкновенному, что расстилалось перед его глазами.

Подумать только, ведь эта масса синей, переливающейся золотом, как бы затканной солнечными нитями, воды тянется на добрую треть земного шара и противоположный берег — уже Америка! Разве может что-нибудь другое в природе дать подобное ощущение соседства с материком, находящимся в десятке тысяч миль от тебя?

Гога стоял ошеломленный, впервые в жизни почувствовав огромность и значительность окружающего мира и собственную микроскопичность в пространстве и во времени. Но, как ни странно, это осознание не подавляло и не унижало его. Наоборот, оно наполняло его ощущением сопричастности прекрасному, гармоническому целому, поразительной слитности и с этим необъятным морем, с этим теплым золотистым песком, с этой доброй зеленью деревьев и трав, с людьми — такими же частицами, как он сам, видимо, все же нужными для чего-то, раз им дано существовать.

Из этого состояния его вывел сигнал автомобиля. Гога вздрогнул, как человек, внезапно пробужденный ото сна, и обернулся. Да, сигналили ему. Крохотная машина, вмещавшая тем не менее четырех пассажиров, остановилась неподалеку, и шофер-китаец, высунувшись в окно, обратился к нему на довольно сносном русском языке:

— Хозяин! Порт-Артур — хочу ехать? Одно место есть.

Гога заглянул внутрь. Там сидели какие-то иностранцы, двое мужчин и женщина.

В Порт-Артур? Эх, конечно, надо бы съездить, да ведь вот, не советовал же комиссионер, настоятельно не советовал. Гога посмотрел на часы — половина двенадцатого. В его распоряжении четыре с половиной часа. Полтора туда, полтора обратно, полтора часа можно провести там. Неужели не хватит?

— А сколько туда езды? — спросил он на всякий случай.

— Один час, — ответил шофер с улыбкой, подняв указательный палец.

— Не больше? — усомнился Гога.

— От Дайрена больше. Здесь близко.

Шофер лукавил, проехал он всего треть расстояния, но на Гогу этот аргумент подействовал. Узнав, что шофер повозит в Порт-Артуре по всем интересным местам и доставит обратно в Дайрен прямо в порт, Гога решился. Правда, обходилась поездка в пять иен, но… где наша не пропадала!

Миновали живописные Черные Скалы, оставили справа огромное водохранилище. Дорога поднималась все выше и выше в горы. Наконец на лесистом склоне открылся небольшой поселок. Шофер повернулся к пассажирам:

— Порт-Артур.

Гога с жадным любопытством смотрел во все глаза, но нигде не видел фортов, отслуживших свой век, грозных бастионов, траншей, опоясывающих кручи. Где же здесь воевали? Автомобиль подъехал к одноэтажному, стоящему углом на две улицы дому и остановился. «Музей порт-артурской обороны» было написано на трех языках: японском, русском, английском. Такое название удивило Гогу. Оно звучало так, будто составлено было русскими, ведь это они обороняли крепость. Но музей-то принадлежал японцам. Еще больше удивился Гога, войдя в вестибюль. На почетном месте, на возвышении в самом центре обширного помещения висели два портрета совершенно одинаковой величины, симметрично расположенные: адмирала Того и адмирала Макарова. Оба украшены гирляндами живых цветов и перед каждым — большие вазы с живыми цветами. Под каждым — ярко начищенная медная дощечка с соответствующими надписями, опять же на трех языках. Гога был поражен уважением японцев к недавнему своему противнику и подумал о том, что, может быть, подлинная национальная гордость и заключается в том, чтоб стать выше мелких временных чувств, воздав должное храброму врагу.

И дальше в музее все было выдержано в том же духе. В правом зале по стенам висели портреты как японских, так и русских генералов, принимавших участие в боях за крепость. На одном из почетных мест находился портрет генерала Кондратенко, рядом — не меньших размеров — портрет генерала Стесселя. Русские не жаловали Стесселя, и Гога тоже привык считать, что тот не исчерпал всех возможностей обороны крепости. Некоторые чуть ли не в измене его обвиняли, а вот японцы относились к нему с равным вниманием. Надо думать, изменнику они бы почестей не оказывали.

В следующем зале за витринами были выставлены реликвии обеих сторон: боевые ордена, медали, формы солдатские и офицерские. Вот залитый кровью мундир русского солдата. Рядом такой же — японского. Пробитая пулей ряса православного священника…

После музея шофер подъехал к знаменитому 2-му бастиону, и тут уже Гога не особенно удивился, увидев обелиск, поставленный японцами. На рваном, живописном обломке скалы, окруженном массивными, чугунными цепями, провисавшими с четырех бетонных подпорок, по-японски было написано, что на этом месте пал смертью героя от осколка японского снаряда русский генерал Кондратенко, командовавший бригадой, защищавшей бастион. «Откуда же атаковали японцы?» — спрашивал себя Гога. Подход к этой крутой скале был только тот, по которому уже пешком они поднялись сюда, но он явно был в глубине обороны русских. Неужели с той стороны? Гога с опаской заглянул вниз: почти отвесная скала обрывалась в ущелье, покрытое лесом. Да, оттуда, подтвердил шофер, не раз возивший сюда туристов. Гога и сам видел, что больше неоткуда было.

Какая доблесть! Какими храбрецами надо быть, как презирать смерть, какой сноровкой обладать, чтоб взобраться по такому склону!

Глубоко взволнованный, покидал Гога Порт-Артур. В машине шла оживленная беседа, случайные спутники обменивались впечатлениями, разговорчивый шофер, как оказалось, умевший болтать и по-английски, сообщил кое-какие подробности, но Гога молчал. Ему нужно было время, чтоб впечатления поездки улеглись в нем и чтоб он смог осмыслить свою давнюю и в общем закономерную неприязнь к японцам и то уважение, которое они в нем вызвали сегодня.

* * *

На пристани он сразу увидел своего комиссионера. Тот стоял, как и обещал, у трапа, ведущего во второй класс, и махал Гоге рукой.

— Сюда, сюда! Я уж думал выносить обратно вещи. Каюта ваша восьмая, как войдете с палубы в коридор — направо. Вот ваш билет. Вещи все на месте, можете не беспокоиться.

Вокруг была масса народу: отъезжающие, провожающие, наблюдающие. Русские, иностранцы, японцы. Со всех сторон доносился разноязычный говор, было оживленно и даже весело, хотя немного тревожно, как всегда перед отходом поезда или парохода.

Большой двухтрубный «Хотен-мару», не такой эффектный, каким он выглядел на рекламных плакатах фирмы «Дайрен Кисен Кайша», но все же достаточно красивый, терпеливо попыхивал задней трубой, пока в его разверстый трюм быстро и деловито грузили последние тюки, мешки с почтой, ящики.

По нескольким трапам текли струйки пассажиров. Новичков было легко узнать по тому, как опасливо они держались за поручни и как неловко ставили ноги на зыбкие ступени.

Гога постарался пройти по трапу как можно более уверенно и спокойно, хотя на самом деле уверенности не чувствовал. Все-таки под ним, между бортом и причалом, оставалось пространство достаточно широкое, чтоб в него провалиться, а оттуда, вкрадчиво поплескивая, выжидательно глядела темная, маслянистая вода, совсем не такая добрая, спокойная и мудрая, какой виделась она сегодня утром с берега в Хошигаура.

«Укачает меня или нет?» — мучил Гогу навязчивый вопрос, который еще в Харбине приходил к нему и казался сейчас самым важным. Он знал, что женщины подвержены морской болезни сильнее мужчин, и счел бы унизительным, если б оказался среди не выдержавших качки.

Время отхода приближалось, суета усиливалась. Из толпы провожающих, с борта парохода полетели ленты серпантина. Гога глядел на оживленную, веселую толпу на берегу, и ему было немного обидно, что у него нет никого, кому мог бы он бросить моток яркой бумажной ленты. Расстояние от борта до причала неприметно, хотя и неуклонно увеличивалось, ленты серпантина все удлинялись, и было их столько, что казалось, они накрепко соединяют пароход с берегом и он не в силах будет уйти. Но постепенно то одна лента рвалась, то другая, и вот последняя, голубая, лопнула — и реально ощутимая связь с берегом оборвалась. Гоге вдруг пришло в голову, что нечто подобное происходит и с человеком: он жаждет одного, а жизнь движется своим путем, и все попытки остановить или хотя бы замедлить ее ход ожидает судьба этой жалкой бумажной ленты.

Между тем «Хотен-мару», отойдя от причала на порядочное расстояние, медленно, словно раздумывая, разворачивался на месте. Из-за носа стал выплывать противоположный берег бухты — гористый и безлюдный, с одинокой башней на отвесной скале, тоже воздвигнутой, наверное, еще русскими.

Судно вздрогнуло, почувствовалась мерная, хоть и не сильная вибрация: заработал винт. За кормой вода забурлила, заклокотала, из густо-синей и прозрачной превратилась в мутную и почти белую — и пошла разматываться бесконечной широкой лентой все дальше и дальше в сторону покинутого берега.

Гога стоял у борта и смотрел, как постепенно оседает в море берег, как все мельче и мельче становятся дома города. Вот уже осталась только полоса, она быстро истончалась, потом разорвалась и как бы растаяла.

Пароход вышел в открытое море.

Гога не раз читал эти слова в книгах, но впервые они относились к нему самому. Все-таки здорово! Он, Гога Горделов, — в открытом море! Плывет себе на пароходе, и хоть бы что! В эти минуты хотелось чувствовать себя бывалым, видавшим виды путешественником. А что же? Ведь оно почти так и есть. Все ребята остались в Харбине, только он едет (и спокойно едет, заметим!) в далекий Шанхай, пересечет два моря — Желтое и Восточно-Китайское. Правда, Алеша Кокорев уехал еще дальше, намного дальше, но Америка вообще что-то нереальное — не то сон, не то кинофильм: смотреть интересно, но с собой не соотносишь.

— Дельфины… — произнес рядом мужской голос.

Звук русской речи, после того как целый день слышалась только японская, а на пристани английская, показался Гоге очень приятным. Он обернулся. В двух шагах от него стоял молодой человек лет двадцати с небольшим, полный, рыжеватый, с крупным носом и покатыми плечами.

— Где? Где? — заинтересованно спросил Гога.

— А вон там, видите? — молодой человек показывал куда-то вперед и направо. — Ну вот… Видите, как играют?

Гога глядел во все глаза, но ничего не различал на поверхности моря. Кругом была ровная гладь, взгляду не за что было уцепиться. Но признаться в этом Гоге не хотелось: сразу станет ясно, что он человек неопытный; и Гога, солидно кивнув, стал смотреть в указанном направлении.

— Здесь их много. В Хошигаура на пляже в прошлом году… Вы бывали в Хошигаура? — перебил свою речь вопросом Гогин собеседник.

— Был, — односложно ответил Гога, не уточняя, что был всего один раз, и то — сегодня.

— Ну так вы видели, как близко они подплывают.

Гога помалкивал, но молодой человек оказался разговорчивым и знакомство завязалось.

— Вы куда едете? — спросил собеседник.

— В Шанхай, — не без гордости ответил Гога. — Учиться. А вы куда?

Молодой человек вздохнул:

— Я недавно похоронил отца. Мы с мамой перебираемся в Палестину. Моя фамилия — Гинзбург.

— Доктора Гинзбурга сын?

— Да. А вы ведь — Горделов?

— Да.

— Наши отцы были друзьями. Меня зовут Миша, — и рыжеватый молодой человек протянул Гоге руку. Они обменялись рукопожатием.

Услышанное озадачило Гогу: едут в Палестину. Навсегда уехали из Харбина. Разве можно навсегда покинуть город, где родился, вырос, где у тебя — все?

Гога знал, что многие уезжают: кто в Канаду, кто в Соединенные Штаты. Некоторые евреи собирались ехать в Палестину, создавать там свое государство. Мося Калиновский мечтал об этом, часто говорил, что непременно уедет. Но это все не относилось непосредственно к Гоге: разговоры Моси оставались пока только разговорами, а вот эти — Миша Гинзбург и его мать — уже едут.

Мадам Гинзбург вскоре появилась.

— Мишенька, ты проголодался? — заговорила, подходя, пожилая полная дама с густыми черными бровями — такими же, какие были у ее покойного мужа. — Пойдем, скушай кусочек курочки.

«В кого же он пошел? — думал в это время Гога. — И отец был брюнет, и мать темная, а он рыжий?»

— Я не голоден, мама. Мы же позавтракали в Дайрене.

— А яблочко хочешь? Я сейчас тебе очищу, — голос звучал почти умоляюще.

— Не хочу я и яблока, мама. Скоро обед будет.

— А тебе не кажется, что начинается качка?

— Нет, мама, мне не кажется, что начинается качка…

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно.

— А мне что-то не по себе.

— Ты пойди в каюту и приляг. Сразу станет легче.

Мадам Гинзбург последовала совету сына, и тот вздохнул с облегчением.

— Вы первый раз на пароходе? — спросил Миша.

Как хотелось бы Гоге ответить что-нибудь вроде: «Что вы! Я много плавал!» Но врать не хотелось и пришлось, скрепя сердце, признать, что да, он на пароходе первый раз.

— И я тоже, — спокойно отозвался Гинзбург, очевидно не усматривая в этом ничего зазорного, и тем принес Гоге облегчение. — Давайте обойдем все палубы!

Гога охотно согласился. Они сперва прошли на корму, где было много тросов, лебедок и еще каких-то приспособлений неизвестного назначения. Потом по крутой и узкой лестнице они поднялись на верхнюю палубу.

«Только для пассажиров первого класса» — прочел Гога написанную по-английски табличку. Его как ошпарило. Сам он ехал вторым классом, и, следовательно, ему здесь находиться не полагалось. Его охватило очень неприятное и непривычное ощущение. В Харбине такого места, куда бы ему, сыну Ростома Георгиевича Горделова, доступ был закрыт, не существовало. Он был везде вхож, везде желанный гость. А тут вдруг… Гога почувствовал себя уязвленным и обиженным на родителей: не могли взять ему билет первого класса!

Стараясь подавить в себе чувство растерянности, Гога показал на табличку своему спутнику и сказал:

— Я еду вторым классом.

— Я — тоже, — беспечно отозвался Гинзбург. — Ну и что?

Гога снова молча показал на табличку.

— Вот еще! — Миша пренебрежительно дернул плечами. — Что, у нас на лбу написано, что мы из второго класса? И вообще, что за ерунда!

Он говорил так безапелляционно, что Гога поддался и, не возражая больше, последовал за ним. А Миша расхаживал по верхней палубе так уверенно, будто уже неоднократно бывал здесь.

На палубе все было так же, как внизу. В шезлонгах сидели дамы-иностранки, укутав ноги пледами, — ветер дул все сильнее и было довольно свежо. Они болтали друг с другом, читали или вязали. Однако в салоне стала заметна разница. Здесь все было самого высшего сорта: и полированные панели, и парчовые гобелены, и массивные, но изящные японские фарфоровые вазы по углам, и удобные кожаные кресла, и резные курительные столики с красивыми медными пепельницами.

Сухопарый пожилой иностранец, по виду англичанин, оторвался на мгновение от своей газеты и бросил на вошедших взгляд, который, как показалось Гоге, выражал: «А этим что здесь надо?» И Гога снова почувствовал себя не в своей тарелке. Но Миша, не проявляя ни малейших признаков смущения, спросил его:

— Вы играете в шахматы?

И, не дожидаясь Гогиного ответа, он начал расставлять фигуры на доске.

— Я слабо играю, — ответил Гога нерешительно.

— Я тоже, — успокоил его Миша, но тут раздались удары гонга.

— Обед, — объяснил Миша, который, казалось, знал все на свете. — Потом сыграем.

После салона первого класса кают-компания второго выглядела куда более скромным помещением, но все же достаточно удобным и даже не без комфорта. Обед состоял из пяти блюд, на вид привлекательных, но на вкус посредственных. Только добротный кусок бифштекса спас положение, а то встать бы Гоге из-за стола голодным.

После обеда завязались новые знакомства, составилась компания, сплошь из харбинцев: некоторые ехали, как и Гога, в Шанхай, другие — в Гонконг, а две молоденькие девушки-француженки вместе с родителями — во Францию, и Гога отметил про себя, что он уже перестает удивляться самым неожиданным и отдаленным местам, которые называют его спутники. Шанхай теперь казался ему совсем близким и начинал частично утрачивать свой романтический ореол.

На следующий день в Циндао село много пассажиров, и второй класс заполнился говорящей по-английски молодежью, возвращавшейся в Шанхай после летних отпусков.

Эта молодежь очень отличалась от харбинской — был в ней какой-то иностранный лоск, но была и развязность, бесцеремонность. Все они разговаривали громко, все, казалось, были между собой знакомы, называли друг друга уменьшительными именами: Боб, Майк, Ник, Мэри, Энни и, быстро завладев положением, оттерли более скромных и деликатных харбинцев на второй план.

Прислушиваясь к их разговору, Гога, к своей досаде, убеждался, что понимает не больше половины, хотя прежде считал, что знает английский вполне прилично.

Харбинцы продолжали держаться вместе и проводили время тоже достаточно интересно, главным образом благодаря Мише Гинзбургу — самому старшему в компании, неутомимому организатору всяких затей и рассказчику разных забавных историй. Он по характеру и по природе своей был душой общества и чувствовал бы себя в совершенно родной стихии среди слушавших его с интересом и смеющихся его шуткам и остротам девушек и юношей, если б не раздававшийся время от времени голос:

— Миша, Мишенька! Где ты?

— Мама, мама, солнце меня не печет и за борт я не упаду, что ты еще хочешь? — страдальчески морщась, откликался Миша и, так как успокоенная мадам Гинзбург удалялась, возобновлял свой рассказ или затевал какое-нибудь новое развлечение.

ГЛАВА 2

Последние три часа пароход шел по мутной, желтой, густой воде, и бывалые путешественники говорили, что это уже устье Янцзы. Но берегов не было.

— А их и не будет видно, пока не войдем в Вампу, — отозвался на выраженное Гогой сомнение молодой человек, севший накануне в Циндао. Как и прочих, Гога принимал его за англичанина, тем более что звали его Майк, а оказался он русским, хотя говорил по-английски охотнее, чем по-русски. — Теперь уже скоро.

— Скоро в Шанхае будем? — спросил Гога с детской надеждой, что все произойдет так, как хочется, а не так, как должно быть. Он знал, что «Хотен-мару» прибывает в Шанхай в половине четвертого, а сейчас только четверть второго. Как всегда, последние часы путешествия — какое бы оно ни было интересное — томительны и тягучи. Не терпелось скорее ступить на берег.

— Нет, еще не очень, — ответил Майк и обстоятельно объяснил: — В Вампу войдем скоро. Вот с правого борта будут форты Вузунга и оттуда, считайте, полтора часа ходу до Шанхая, вернее, до той пристани, где мы пришвартуемся.

Приходилось запастись терпением.

Наконец на горизонте появилась как бы темная линия. Она становилась все отчетливее и толще, и уже не было сомнений, что это земля — низкий, пологий берег без всякой растительности, — ровная, словно по линейке проведенная, полоса суши. И такая же полоса, только гораздо ближе, оказалась с левого борта. Безлюдный, унылый пейзаж. Безжизненная местность, млеющая в раскаленном воздухе, под ослепительным, немилосердным светом, равномерно заливающим все вокруг и придающим земле и воде почти одинаковый желто-коричневый тон. И духота — влажная, плотная, словно тело обернули горячей простыней.

«И вот здесь мне придется жить?» — шевельнулось у Гоги тоскливое чувство. Каким милым показался ему сейчас прохладный Харбин, с его тихими улицами, сочной зеленью садов и скверов, с возможностью в любой момент встретить знакомого.

Но это чувство скоро прошло. Пейзаж менялся, точнее оживлялся.

Навстречу прошел пассажирский пароход, куда больший, чем «Хотен-мару». На корме его развевался британский флаг, пассажиры, густо заполнявшие борта на всех палубах, размахивали платками. Куда они плывут: в Америку? В Австралию? Гога ревниво смотрел вслед гиганту: обидно, когда видишь корабль большего тоннажа или идущий быстрее, чем тот, на котором плывешь сам.

С левого борта быстро и бесшумно обогнал «Циндао-мару» — американский миноносец — легкое, изящное судно об одну трубу, но с двумя парами пушек и на носу, и на корме. Гога, глядя на него, подивился, насколько похож он на суда этого же класса, которые он не раз видел в альбоме «Военные флоты мира» в библиотеке отца.

Движение по Вампу все возрастало. Навстречу беспрерывно попадались другие суда, большие и малые, нарядные и обшарпанные, военные, пассажирские и грузовые (эти последние имели самый неприглядный вид); британские, американские, японские, французские, норвежские, греческие и еще какие-то, шедшие под флагами самых неожиданных государств, вплоть до швейцарского, что было и вовсе уж непонятно.

— Где же форты Вузунга? — спросил Гога, когда с правой стороны явственно начал обозначаться город.

— А мы их прошли, — ответил на некоторое время отлучавшийся и теперь снова вышедший на палубу Майк.

— То есть как — прошли? — неприятно удивился Гога, ни на минуту, несмотря на адскую жару, не покидавший палубу именно из желания увидеть ту самую крепость, за которую полтора года тому назад шли такие ожесточенные бои между китайцами и японцами.

— А их с реки почти не видно. Они хорошо замаскированы, их немцы строили.

— Немцы? — удивленно протянул Гога.

— Ну да, — в свою очередь удивился Майк удивлению Гоги. — По заказу китайцев.

— Ааа… — протянул Гога, чтоб скрыть продолжающееся недоумение.

— Вы туда посмотрите. Вон там, видите? Много труб и серое здание… — Гога кивнул. Он действительно видел множество труб, изрыгающих густые, жирные клубы дыма. — Это «Шанхайская электрическая компания». Вторая в мире по мощности… Я там служу. — Последние слова Майк произнес медленно и веско, но видя, что они не произвели должного впечатления на неопытного слушателя, добавил: — Наш главный управляющий получает самое большое жалованье в Шанхае. Больше, чем Генеральный комиссар китайских морских таможен, больше директора «Джардин и Матисен» и Гонконг-Шанхайского банка.

Все эти факты и названия тоже мало что говорили Гоге, но он из вежливости кивал головой и время от времени издавал почтительные возгласы: «О!», «Правда?»

Майк довольный, что прошиб наконец собеседника, счел своим долгом рассказать ему все, что знал сам и считал важным сообщить.

— Этот район, мимо которого мы сейчас идем, называется Янцепу, здесь шли большие бои прошлой зимой. Но самые большие были в Чапее.

Гога оживился. Он вспомнил название китайской части города, полностью уничтоженной артиллерией японцев.

— А где Чапей? — спросил он.

— Там. — Майк кивнул головой куда-то левее. — Отсюда его не увидишь. Он в северной части города. А мы уже скоро будем на месте.

Гога и сам видел, что скоро. Вдоль одного и другого берега тянулись сплошной вереницей сухие доки, пакгаузы. Почти у каждого причала разгружался или, наоборот, грузился пароход. На самой реке было оживленно, как на улице. Туда и сюда сновали катера, замызганные буксиры, шлепали лопастями землечерпалки, углубляя дно, так как течение, видимо, несло с верховьев огромное количество ила, медленно и осторожно, подавая предупредительные гудки, проходили пароходы. Да, это было необыкновенное, величественное зрелище!

— Третий порт в мире! — словно угадав Гогины мысли, произнес Майк с гордостью, и стало ясно, что он патриот Шанхая и вряд ли захотел бы поменять его на какой-нибудь другой город. И сам Гога испытал сходное чувство, хотя даже не успел еще ступить на землю.

— Верфь Янцепу! Это наша. Мы сюда будем причаливать.

— Где? Где?

— Ну вот она! Где японский флаг висит. Видите?

Шедший очень медленно пароход еще сбросил скорость и теперь, казалось, стоял на месте. Все пассажиры высыпали на палубу и приникли к правому борту, вглядываясь в толпу встречающих, в которой пока узнать кого-либо было невозможно.

«Встречают ли меня? — резанула тревожная мысль. — Вдруг нет? Вдруг не получили телеграммы? Как добираться через весь город на французскую концессию? Майк говорил, что это очень далеко. Ничего, возьму такси». Гога, стараясь делать это незаметно, ощупал то место на брюках, где у него, с внутренней стороны, были зашиты триста иен — на первые месяцы.

Между тем люди на берегу становились различимыми, и было такое ощущение, что это пристань наплывает на пароход. Забегали матросы. В громкоговоритель время от времени раздавались отрывочные, снова казавшиеся сердитыми команды капитана. За спинами пассажиров быстро прошел стюард и громко, в такт шагам, объявлял:

— Русские, едущие из Дайрена, выгружаются с четвертых сходен, русские из Циндао — с третьих, иностранцы и японцы — с первых и вторых.

«Это еще почему такая градация?» — подумал Гога, поняв, что первая часть объявления относится к нему.

И снова Майк, будто догадавшись, о чем думает Гога, объяснил:

— У вас будет проверка документов и таможенный досмотр. Вы же из Маньчжоу-го едете. — И, сочувственно улыбнувшись, сделал дружеский жест рукой: — Ну, бай-бай. Мне — туда, — и Майк показал на место у борта, где была вывешена большая цифра «3». Там, к Гогиному удивлению, оказались севшие вчера в Циндао молодые люди и девушки, все эти Ники, Бобы, Мэри и Энни.

«Так, значит, они — русские? — подумал Гога. — Какого же черта они все время по-английски разговаривают?»

Но долго размышлять на эту тему Гоге не пришлось: в толпе встречающих, уже совсем близкой, он различил дядю Мишу. Тот был в легком синем пиджаке и кремовых шевиотовых брюках. Этот комплект хорошо помнил Гога по Харбину. Журавлев обычно надевал его, когда ездил на ипподром или в ресторан яхт-клуба. Рядом с дядей Мишей стояла, прикрываясь зонтом от солнца, тетя Оля. Этот яркий японский зонт Гога тоже хорошо помнил, и ему стало как-то особенно приятно от узнавания не только близких людей, но и вещей. Супруги Журавлевы Гогу еще не видели, хотя он кричал им и размахивал руками. Но так же кричали и размахивали руками десятки других пассажиров. Шум, однако, стоял только на нижней палубе, на верхней же, где ехали иностранцы, главным образом британцы, стояла чопорная и благопристойная тишина.

«Где же Кока? — спрашивал себя Гога. — Неужели он не пришел меня встретить?» Теперь, когда свидание со старым другом приблизилось вплотную, Гога чувствовал, что именно его хочется видеть больше всех.

И он увидел Коку в ту же минуту. Вернее, он понял, что невысокий, худощавый молодой человек, стоящий по другую сторону тети Оли, и есть Кока. Как он его не узнал? А впрочем, неудивительно — он так изменился. И прическа какая-то другая, и темные очки, и одет непривычно — белые парусиновые брюки с безупречной складкой, вишневая спортивная рубашка с короткими рукавами. Элегантно, ничего не скажешь, ну прямо иностранец!

— Кока, я здесь! Кока! — закричал Гога что было мочи и снова замахал обеими руками сразу, то сводя их над головой, то разводя в стороны.

Между берегом и пароходом теперь оставалось каких-нибудь пятнадцать метров, и Кока услышал друга. Он радостно встрепенулся, тоже замахал руками и, полуобернувшись к Журавлевым, показал им на Гогу. Они заметили, и Михаил Яковлевич, сняв шляпу канотье (которую тоже хорошо помнил Гога), помахал ею и заулыбался всем своим широким, добрым лицом с татарскими скулами. Тетя Оля тоже улыбалась.

Как приятно было видеть эти милые, родные лица, после того как Гога, впервые в жизни, провел целых четыре дня среди чужих!

— Что ж вы стоите? — тронул Гогу за плечо русский стюард. — Выносите вещи из каюты, занимайте место, а то последним сойдете.

И то верно! Гога заметил, что большинство пассажиров столпилось там, куда матросы подкатили лестницы-сходни. Тут уже стояли мадам Гинзбург с сыном, и Гога на мгновение задержался, чтобы проститься с ними и пожелать счастья в их новой жизни.

Пароход мягко ткнулся о причал, с борта полетели свернутые кольцами канаты, и матросы на берегу мгновенно закрутили их вокруг чугунных опор, напоминающих пни толстых деревьев.

— Мы будем ждать тебя там! — показал Кока рукой в неопределенном направлении. Теперь уже кричать не приходилось, их разделяло всего несколько метров.

— Где? Где? — тревожно спрашивал Гога, опасаясь потерять своих в этой толпе и суматохе.

— У выхода из таможни, — ответил Михаил Яковлевич. — Где выйдешь на улицу, там мы и будем.

Пассажиры первого класса уже спускались — их не задержали ни на минуту. Ни у кого не было в руках чемоданов — это считалось недостойным белого человека. К ним пропустили носильщиков-китайцев. Потом началась выгрузка пассажиров со сходен № 3, и те, ступая на берег, моментально растворялись в толпе встречающих. Вот мелькнул и тотчас пропал из виду Майк, и Гога пожалел, что не узнал его шанхайский адрес, — все-таки был бы один знакомый, к тому же симпатичный.

Только когда все другие пассажиры покинули судно, был открыт выход для русских, приехавших из Дайрена. Подняв свои вещи, Гога прошел по шатким ступеням сходен. Опять снизу поманила полоска темной воды с маслянистыми пятнами, но теперь она не страшила. Пробыв двое суток в море, Гога чувствовал себя уверенней.

Куда же теперь? Гога огляделся и увидел, что все направляются к двери, над которой висела вывеска с краткой надписью на английском языке: «Таможня».

Пройдя вовнутрь, Гога оказался в длинном помещении типа большого сарая. С потолка свешивались несколько вентиляторов, крупные лопасти которых, вращаясь, создавали движение воздуха, и потому здесь было не так жарко. Поперек зала стояли длинные столы, на которые для досмотра ставились чемоданы приезжих.

— Вон туда, пожалуйста, — вежливо сказал Гоге высокий молодой таможенник в ослепительно белой сорочке, таких же брюках и форменной фуражке.

Как приятно было иметь дело не с настороженными, вечно подозрительными японцами, за своей слащавой, никого не обманывающей улыбкой скрывающими недоверие и недоброжелательность, а с корректным, интеллигентным китайцем, говорившим к тому же на безупречном английском языке.

Гога поставил чемоданы на стол и раскрыл их.

— Что у вас там? — слегка приподнимая за угол лежавшую сверху сорочку, спросил таможенник.

— Разные личные вещи: костюм, белье.

Таможенный офицер оказался вполне удовлетворенным ответом и, кивнув, перешел к другому чемодану.

— А здесь?

— То же самое. И еще книги, обувь.

— Сигареты есть? Разрешается провозить не больше 250 штук.

— Я не курю.

— Алкогольные напитки? Не больше двух бутылок.

— Я не пью.

— Наркотики? Огнестрельное оружие? — продолжал задавать вопросы таможенник, улыбкой показывая, что сам понимает неуместность последних вопросов и задает их только для проформы.

— Что вы! — начал было Гога горячо и даже обиженно, однако, заметив улыбку китайца, тоже заулыбался. — Я учиться приехал.

— Можете закрыть чемоданы, — разрешил таможенник и цветным мелом поставил на Гогиных вещах закорючку. Гога даже легкое разочарование испытал: вот это и есть таможенный досмотр? Он представлял себе, что переберут все вещи, будут перетряхивать каждую тряпку, искать контрабанду.

— Пожалуйте за мной, — бросил таможенник и, пройдя несколько шагов, уселся за небольшой столик. Он снял фуражку, отер чистым носовым платком вспотевший лоб. У него были довольно длинные, блестящие от бриолина волосы, разделенные на боковой пробор. Он действительно был хорош собой: стройный, подтянутый, с тонкими чертами лица.

— Пожалуйста, предъявите ваши документы!

Гога достал из кармана желтую книжечку — паспорт и выездную визу Маньчжоу-го для российских эмигрантов и подал.

— Это что? — сухо спросил китаец, не беря книжечку в руки.

— Это мои документы, — растерянно ответил Гога и, как бы оправдываясь, добавил: — Других у меня нет. Вот здесь вклеен листок — это японская транзитная виза на проезд через Дайрен.

— Вы из Харбина приехали? — спросил таможенник.

— Да.

С брезгливой гримасой молодой китаец взял наконец в руки желтую книжицу. Он раскрыл ее и на первой же странице увидел желтый флаг с черно-бело-сине-красными полосами в верхнем углу, — флаг марионеточного государства Маньчжоу-го. Лицо китайца искривилось еще сильнее, и он медленными движениями, разделенными на недлинные, но четко обозначенные паузы, как бы подчеркивавшими его отвращение к тому, что он держит в руках, разорвал книжку пополам, потом еще раз и лоскутья презрительно швырнул на пол.

Гога чуть слышно ахнул: ведь целую неделю пришлось потратить, хлопоча об этом документе в Харбине.

— Как же я буду жить без паспорта? — вырвался у него растерянный вопрос.

Китаец поднял голову и, встретившись глазами с Гогой, сдержанно улыбнулся.

— Молодой человек, вы приехали в свободную страну! Никаких документов вам не надо.

Гога смотрел на офицера, слушал и ничего не понимал.

Молодой китаец встал, надел фуражку и, подойдя к Гоге, похлопал его по плечу:

— Вы учиться приехали? В добрый час! Учитесь. Живите спокойно. Желаю успеха!

С этими словами он открыл перед Гогой дверь, выводившую его на улицы Шанхая.

ГЛАВА 3

Подхватив свои чемоданы, Гога переступил порог и очутился на улице, один конец которой упирался в ту самую пристань, где пришвартовался «Хотен-мару».

После относительной тишины, порядка и прохлады таможенного зала ему показалось, что он попал в огнедышащую преисподнюю: дикая жара, надсадные выкрики снующих туда и сюда до пояса обнаженных, обливающихся потом кули, с немыслимого объема тюками на спинах, путаница прохожих, рикш, тачек, грузовиков, легковых автомобилей, мотоциклов, — все это производило ошеломляющее впечатление. Гога прижался к стене, словно опасаясь быть подхваченным и сметенным бешеным круговоротом, но тотчас отпрянул: стена была раскалена, как кухонная плита.

Ничего подобного Гога не только никогда не видел, но и представить себе не мог. В эти минуты он даже забыл, зачем и какими судьбами здесь очутился.

— Гога! А мы тебя там ждем! — услышал он высокий, резкий голос Коки, и в следующее мгновение друзья крепко обнялись. — А ты здорово вырос! Ух ты, какой стал! — Кока снизу вверх радостно разглядывал кузена.

— Кока! — только и мог выговорить Гога.

В это время рядом с ними оказались Журавлевы. Новые объятия, поцелуи, охи да ахи, встречные вопросы, на которые нет времени отвечать, потому что междометия лучше помогают выявить переполняющие душу эмоции. От тревожного чувства и растерянности первых минут не осталось и следа: он среди своих, среди давно и прочно любимых и любящих его людей. Все будет хорошо, потому что иначе и быть не может.

— Кока, надо спешить, а то уже почти пять часов, — первым опомнился Михаил Яковлевич.

Смысл этих слов стал ясен Гоге, как только такси, в которое они все уселись, выехало на главную магистраль восточной части Международного сеттльмента — Янцепу-род. Длинная, узкая, ломаной линией пролегающая в джунглях домов самого разного калибра, стиля и возраста, она была до предела забита всеми мыслимыми видами транспорта: начинался час пик, когда из неисчислимых контор, банков, учреждений выливались струйки служащих, чтоб на улице слиться в плотный, мощный поток, текущий в одну сторону — к западу, туда, где расположены резидентские районы.

Автомобиль ежеминутно останавливался, попадая в заторы. А поток людей на тротуаре все уплотнялся и, не вмещаясь в отведенное ему пространство, переливался на проезжую часть улицы, еще более осложняя и без того неразрешимую задачу регулировщиков — бородатых великанов индусов из отдела движения полиции сеттльмента.

Над магазинами, а шли они здесь подряд, один за другим на несколько миль, наподобие флагов свешивались красные, синие, желтые полотнища с черными или золотыми иероглифами — китайский вариант вывесок. Над дверями некоторых магазинов были прикреплены громкоговорители, из них неслась не слишком благозвучная для европейского уха музыка, в которой явно доминировали ударные. Между их разрядами извивались тонкими змейками визгливые звуки струнных инструментов.

Кока, явно упиваясь ролью местного старожила и знатока города, полуобернувшись с переднего сиденья, указывал кузену на то, что ему казалось достойным внимания:

— «Бродвей Мэншенс», тридцать два этажа, самый большой отель в городе, — возгласил он торжественным тоном, показывая на действительно огромное, полукругом обращенное к улице здание, закрывавшее, казалось, чуть ли не половину обзора.

«Как он быстро научился говорить по-английски! — подумал Гога не без зависти. — Наверное, лучше меня говорит». Это соображение пришло ему в голову потому, что он сам бы не догадался произносить слово «отель» без мягкого знака, как это сделал Кока, да еще с придыханием перед буквой «о».

А тот продолжал тоном опытного гида:

— Вот слева три консульства: это с куполом, видишь, — японское, потом германское, а вот это — советское… Одно из лучших мест в городе. Из него вид и на Вампу, и на Банд, — Кока говорил так, словно в том, что из советского консульства открывался роскошный вид, была в какой-то мере и его заслуга.

— Русские представительства всегда ставились на лучших местах. В любой стране, — не вынимая трубки изо рта, подал ревнивую реплику дядя Миша.

Проехали узкий мост через канал, настолько забитый сампанками, что воды не было видно, и перспектива сразу расширилась: слева открылась река, на несколько миль выше того места, где высаживался Гога, прямо перед глазами возникла широкая, сплошь запруженная бесчисленными автомашинами набережная — Банд, как ее здесь называли.

Набережная — гордость жителей Шанхая — действительно была очень красива, сплошь застроенная огромными зданиями европейского типа, с архитектурой если не всегда хорошего вкуса, то всегда импозантной.

— Вон тот дом, с башней и часами, видишь? — оживился и Михаил Яковлевич.

Гога кивнул.

— Таможня. По этим часам весь город живет.

Словно чтоб подтвердить слова Журавлева, башенные часы мелодично и густо пробили половину.

«Полчаса едем!» — отметил про себя Гога и спросил:

— Скоро уже?

— Половину дороги проехали.

«Ничего себе город!» — подумал Гога и, следуя приглашению Коки, резко повернулся вправо, едва успев разглядеть массивные колонны и белую мраморную лестницу какого-то здания.

— Гонконг-Шанхайский банк! — провозгласил Кока.

— Этот банк и у нас в Харбине есть, — отозвался Гога, которому становилось обидно за родной город.

— Здесь главное отделение. Четыреста служащих.

— А львов ты не заметил? — спросил с улыбкой Михаил Яковлевич.

— Львов? Каких львов? — не понял Гога.

— Это, можно сказать, главная здешняя достопримечательность. Медные львы в натуральную величину по обеим сторонам от входа в банк. Символизируют величие и могущество Британской империи. Существует поверье: если идешь по делу и погладишь лапу льва — дело выгорит.

— Да дайте вы ему вздохнуть хоть минутку! — вставила наконец слово тетя Оля, непрерывно обмахиваясь веером. — Насели на парня с двух сторон. Успеет еще все посмотреть, не на два дня приехал.

Михаил Яковлевич и Кока смущенно улыбались, сознавая, что Ольга Александровна права.

— Ты лучше вот что скажи нам, Гогошка: как мама? Очень волновалась перед отъездом?

Давно уже не слышал Гога свое имя в таком варианте и только от тети Оли терпел его — от своей любимой тетки, одного из самых близких людей на свете. И хотя само слово «Гогоша» очень ему не нравилось, сейчас, среди шума, спешки, невообразимого оживления чуждого ему города, слово это прозвучало приятно. Повеяло чем-то родным, увы, уже минувшим.

— Нет, — ответил он коротко, не желая вдаваться в подробности, потому что дело было не в том, что мама волновалась, а в том, что она тосковала, а он, Гога, был недостаточно внимателен к ее переживаниям последних недель. Сейчас он это понимал, а тогда… тогда он больше стремился на улицу — к друзьям, к развлечениям. Бедная мама, как горько ей должно было быть!

— А папино здоровье как? — продолжала расспрашивать намолчавшаяся Ольга Александровна. — Болеет?

— Нет, ничего, — сказал Гога, опять не уверенный, что отвечает точно, и, словно вспомнив, добавил: — Зимою болел, а сейчас ничего.

Машина в это время свернула в широкую, плавно загибавшую то в одну, то в другую сторону улицу, не менее оживленную и насыщенную транспортом.

— Авеню Эдуарда Седьмого. Справа — Международный сеттльмент, слева — французская концессия, — все в том же тоне заправского гида позволил себе вновь вступить в разговор Кока. — Это граница.

Гога с удивлением смотрел по сторонам. О границах он имел совсем другое представление. А тут — улица, как все остальные, только пошире, туда-сюда пересекают ее пешеходы, машины свободно сворачивают в обе стороны, никто их не останавливает, никто ничего не проверяет. И на тебе — граница! Но он был так переполнен впечатлениями — неожиданными и непривычными, — что уже утрачивал способность воспринимать еще что-либо новое. Ему хотелось одного: чтоб скорее кончилась эта поездка, чтоб оказаться в квартире, перевести дыхание, принять душ — ведь пот лил с него в три ручья. Да и поесть тоже не мешало бы: на пароходе он от последнего обеда отказался, предпочитая не покидать палубу.

Машина свернула налево в узкую боковую улочку, и Гога даже зажмурился: уж куда, казалось бы, больше народу, чем на Янцепу-род, а здесь было его столько, что и различить невозможно, где тротуар, а где проезжая часть. Прохожие как ни в чем не бывало двигались в нужную сторону, бродячие торговцы звонкими голосами приглашали покупать свой товар, резко выкрикивали рикши, прокладывая себе путь и порою подталкивая нерасторопных и зазевавшихся. Тут же шныряли шустрые ребятишки, а машина, не сбавляя скорости (правда, ехали не быстро), проникала в толпу, которая словно вода, раздвигаемая носом лодки, каким-то непостижимым образом раздавалась в последний момент, а потом, как вода же, немедленно вновь смыкалась за кормой. Надо было обладать железными нервами, чтоб сидеть за рулем в таких условиях, но шофер-китаец был невозмутим и даже не сигналил.

Впрочем, такая езда скоро кончилась. Проехав три квартала, такси свернуло направо и выехало на вполне благопристойную, обсаженную платанами, цивилизованную улицу с трамвайной линией, четко регулируемым уличным движением, ясно обозначенными широкими тротуарами и опять же магазинами, магазинами, магазинами, но уже иностранными: с витринами, оформленными эффектно и с хорошим вкусом, с вывесками на английском и французском языках. Стали попадаться русские фамилии и названия: «Григорьев и Компания», «Барановский и Сыновья», «Меха — Витензон», музыкальный магазин «Кантилена», кафе-ресторан «Ренессанс». Опять повеяло Харбином, хотя на Харбин в общем было похоже мало.

— Авеню Жоффр, — с какой-то нежностью в голосе объявил Кока, но Гога уже понял, что едут они по главной улице Французской концессии, о которой он еще в Харбине был наслышан.

Здесь движение на перекрестках регулировали не индусы в тюрбанах, а приземистые, невозмутимые аннамиты в конусообразных пробковых шлемах. Действовали они, впрочем, весьма квалифицированно, потому что порядок на Авеню Жоффр был образцовый. Правда, и транспорта здесь было меньше.

— Мы куда сейчас едем? — вспомнил наконец Гога немаловажное обстоятельство.

— Ко мне! — веско сказал Кока, и тут Гога сообразил, что ничего не спросил еще о тете Любе.

— Мама ждет нас дома, — ответил Кока.

— А Геннадий где?

— Разве ты не знаешь? — удивился Кока. — Геннадий в Маниле. Он там устроился.

Это была новость, но Геннадий в жизни Гоги большой роли не играл, и он принял известие спокойно. Гога постепенно осваивался и обретал возможность вести более нормальную беседу.

— Послушай, Кока, ты что, видеть плохо стал? Почему очки носишь? Ты в них на иностранца похож.

— Потому и носит, — подбросила иронически тетя Оля, но Кока, будто не расслышав ее реплики, кашлянул от смущения и пробормотал что-то малоразборчивое. Но тут его выручила необходимость показать шоферу двор, куда следовало свернуть, и дверь, у которой остановиться.

Приехали. Гога почувствовал, что волнуется. Еще бы! Первая квартира его новой жизни, первая крыша над головой после родительского дома. Поднимаясь по довольно крутой деревянной лестнице, поскрипывавшей под ногами, Гога на площадке четвертого этажа увидел свесившуюся через перила тетю Любу, заметно похудевшую, но выглядевшую веселой и оживленной. Еще не дав племяннику подняться, она стала ахать: «Как вырос, Гогочка! Как возмужал! Совсем мужчина!»

Когда поцелуи и объятия кончились и все наконец расселись, Гога получил возможность осмотреться. Он находился в большой продолговатой комнате, обставленной как спальня, но с круглым столом посередине. Тетя Люба, перехватив взгляд Гоги, заговорила в своей обычной манере, в которой не вполне убедительная бодрость мешалась с нотками неуверенности в себе — тон, характерный для неудачников, людей несчастных, но самолюбивых:

— Вот наши апартаменты. Тесновато, конечно, но что поделаешь? Здесь все по комнатам живут.

Это не вполне соответствовало действительности. По комнатам жили в основном русские — наименее обеспеченные из иностранцев в Шанхае.

— А я где буду жить? — поинтересовался Гога.

— Пока у нас остановишься, потом найдем тебе комнату где-нибудь неподалеку.

Гога с сомнением огляделся еще раз, но промолчал.

— Завтра же пойдем поищем, — поняв его, сказал Кока.

Но назавтра решено было идти в университет. Сопровождать Гогу взялся Михаил Яковлевич, у которого в середине дня были два свободных часа.

— Далеко это? — спросил Гога, когда они вышли из дома, где жили Журавлевы. В тот день он обедал у них.

— Нет. Ходьбы минут двадцать. Если хочешь, можем поехать на рикшах, — предложил Михаил Яковлевич.

— Лучше пешком.

Журавлев ухмыльнулся. Хотя рикши были и в Харбине, русские ими почти не пользовались, и ему понятны были чувства Гоги.

— Теперь придется тебе, Гога, привыкать к рикшам. Здесь все ездят. Дешево и удобно, — объяснял Журавлев, сам, однако, рикшами редко пользовавшийся.

Они шли по тихой, уютной улице Рю Массне, обсаженной тенистыми деревьями и застроенной небольшими — двух-, реже трехэтажными коттеджами. Тут люди явно жили не «по комнатам». Потом свернули на более оживленную, но тоже чистую и уютную — как большинство улиц французской концессии — Рю Лафайет, а с нее направо, на Авеню Дюбайль.

— Вот твой университет, — указал вперед Журавлев. — Вон за тем домом. Это музей, он тоже университету принадлежит.

За музеем улица делала поворот под тупым углом, и сразу открылись большие четырехэтажные корпуса университета «Аврора», стоявшие среди огромных, столетних деревьев. Университет принадлежал католическому монашескому ордену.

Гога ощутил холодок в груди: вот место, где он будет учиться. Вернее, хочет учиться. Примут ли его? Как отнесутся к его харбинскому диплому? И хотя вопросы эти были давно выяснены и ответы получены удовлетворительные, Гогу все же охватило сомнение. А вдруг, выясняя, чего-то не учли?

Сидевший в будке у ворот китаец, бегло говоривший по-французски (лицо явно не духовное), объяснил, что надо повидать отца-канцлера, и указал на первый корпус, к которому вела короткая тенистая аллея.

После шумных улиц здесь было непривычно тихо: никто не кричал и не суетился, не слышно было шарканья многих ног по асфальту, возгласов рикш и уличных торговцев, музыки из динамиков. Мир и покой царили тут. Они проявлялись и в неторопливости фигур в черных сутанах, расхаживающих с четками или молитвенниками в руках по крытой галерее между корпусами, и в прохладе фонтана, и в благочестивом достоинстве, с которым поклонился им монах, прошедший навстречу. Казалось, будто ты попал не только в другой город, но и в иную эпоху.

Гога и Михаил Яковлевич поднялись на крыльцо, пересекли темный коридор и оказались в небольшой приемной. Здесь было опрятно, тихо и прохладно — где-то жужжал вентилятор, а тянувший из раскрытого окна ветерок доносил слабый аромат цветов, как видно, росших где-то рядом.

Объявший было душу Гоги покой вновь покинул его: сейчас предстоял решающий разговор. Еще один китаец лет сорока, невысокий, стриженный бобриком, одетый в черную сутану, учтиво встал, выразив на лице внимание и готовность быть полезным. Выслушав сбивчивую речь Гоги, объяснявшего цель своего прихода, он слегка улыбнулся и пояснил:

— Я не отец-канцлер. Я его секретарь. Пожалуйте сюда.

С этими словами китаец указал на массивную дверь, на которой была закреплена табличка. Ее вполне мог бы вовремя заметить Гога, если б меньше волновался. Китаец предупредительно распахнул дверь, и, переступив порог, Гога оказался в узкой комнате, уставленной шкафами с книгами. У окна, за далеко не новым письменным столом, под Распятием на стене, сидел и читал книгу человек средних лет в монашеской сутане с черной жесткой бородой. Услышав, что в кабинет вошли, он поднял на посетителей свои круглые темно-карие глаза. Взгляд их был острый, живой, скептический, и у Гоги создалось впечатление, что монах сразу понял, зачем Гога к нему явился и видит мало проку от этой затеи.

Сделав над собой усилие, Гога заставил себя заговорить и объяснить цель своего прихода. Для подкрепления своих слов он протянул канцлеру аттестат зрелости. Тот без особого интереса взглянул на документ, в котором, поскольку составлен он был по-русски, все равно ничего не понял, и отложил в сторону. Он заговорил:

— Вы довольно хорошо говорите по-французски, но как вы пишете? Каковы ваши познания в грамматике? Я не знаю.

Теперь уже в скептическом отношении монаха можно было не сомневаться, и Гога растерянно молчал. Он даже забыл о присутствии Михаила Яковлевича, которому тоже не оставалось ничего иного, как молчать, — французского языка он не знал. Монах между тем продолжал:

— У нас в основном учатся китайцы. Это для них университет. Но иностранцев мы, в виде исключения, принимаем. Есть и ваши соотечественники. Вы ведь русский?

— Грузин.

— Ах так? Ну что ж, грузин вы будете единственный. Много ваших компатриотов здесь?

— В Шанхае — не знаю. Человек тридцать — сорок, наверное. Но я из Харбина приехал. Там больше двухсот человек.

— В Харбине разве нет высших учебных заведений? — спросил канцлер, не имея больше ничего в виду, но привел Гогу в еще большее замешательство, потому что создалось впечатление, будто за этим вопросом следовал другой, безмолвный: «Так какого же черта ты сюда лезешь?»

— Есть, — ответил Гога. — Но родители хотели дать мне европейское образование. Предполагалось, что я во Францию поеду учиться.

— Ну, и почему же не поехали?

И новый вопрос сильно смутил Гогу. В этих словах канцлера ему чудилось такое продолжение: «Ну и ехал бы себе с богом!» Что сказать? Гога помолчал, собираясь с мыслями, и ответил так:

— Пришлось бы уехать из дому надолго. Когда родители узнали про ваш университет… — тут Гоге показалось, что слова его звучат не достаточно уважительно, и он поправился, — про университет «Аврора», решено было, что я буду продолжать образование здесь.

— Если вас сюда примут! — назидательно вставил канцлер, у которого была не свойственная французам привычка говорить людям неприятные вещи… Но Гога о ней не знал, и последняя реплика канцлера вовсе поставила его на грань отчаяния.

Канцлер почувствовал, что переборщил, к тому же ему польстили слова о желании получить французское образование. Поэтому он добавил мягче и более обнадеживающе:

— Но я надеюсь, что экзамен по французскому языку вы сдадите. Ваших знаний, по-видимому, вполне достаточно, чтоб слушать лекции на первом курсе. А орфографию и грамматику, если потребуется, вы подтянете. Все зависит от вас.

Канцлер как в воду глядел. Принимавший экзамены отец Тостен, лысый старичок с голубыми глазами, которым он тщетно старался придать строгое выражение, сказал Гоге:

— Правописание вам надо выправить в течение одного семестра. Грамматику на первом курсе мы проходим с азов, и вам ее повторить никак не помешает. А так… что ж. Болтаете вы весьма прилично. Можете считать себя студентом. Желаю удачи.

Гога не вышел — выпорхнул из аудитории. «Послать телеграмму домой! — мелькнуло у него. — Сегодня же послать телеграмму!» Но по мере того как шли минуты, он начинал видеть, что оснований для восторга особенных нет. И напорол же он ошибок в диктанте — целых восемь! Недаром мадам Люси все время требовала, правда, безрезультатно, чтоб он больше писал. Как же все-таки получилось, что он выдержал?

Гога припоминал: под диктантом была выведена шестерка, по грамматике он получил двенадцать, по разговорной практике — пятнадцать. Сидевший рядом юноша-китаец объяснил, что система оценок здесь двадцатибалльная. Выходит, письменный он провалил с треском? Почему же его приняли? Ах, да! Средний балл. Вот что его спасло. Умная система. Как же выводится средний балл? Гога мысленно сложил 6,12 и 15. Получается 33. Все правильно: делим на 3 и получаем 11 — минимальный проходной балл, вроде нашей тройки с минусом. Ну и то хлеб, домой подробности можно не сообщать, главное, что все-таки принят.

Теперь предстояла еще одна процедура: представление ректору. Официально этого не требовали, но один русский студент, с которым успел разговориться Гога, сказал, что такова традиция среди иностранцев, поступающих в университет, ведь каждый из них здесь учится как бы в виде исключения.

Гога шел к ректору не без робости — само сознание, что это главное лицо в университете, от которого он целиком будет зависеть все предстоящие годы, — страшило. Но все обошлось наилучшим образом, мало того, даже с приятностью.

В большом кабинете, обставленном так же строго и скромно, как у канцлера, так же под Распятием, сидел человек лет пятидесяти с высоким овальным лбом и довольно красивым, умным лицом, которое почти не закрывала длинная рыжеватая борода, росшая от подбородка. Это был ректор университета, отец Жермен. Сделав три шага в его сторону, Гога выжидательно остановился. Ректор оторвался от бумаг, которые перебирал, и посмотрел в его сторону внимательными синими глазами. Потом он энергично и приветливо сказал:

— Входите, входите! Я вас слушаю!

Гога все еще несмело, но подбадриваемый улыбкой монаха, сделал несколько шагов вперед.

Улыбался тот фактически только глазами, но были они у него такие выразительные и доброжелательные, что Гоге показалось, будто улыбается все лицо. Ректор и не сказал больше ничего, а создалось впечатление, что он повторил свое приглашение. Смущение стало покидать Гогу, и он почувствовал себя так, словно видит этого человека не в первый раз.

— Мой отец, — Гога уже знал, что так надо обращаться к монахам священнического звания, — я ваш новый студент. Я пришел представиться и просить вашего благословения в моем предстоящем ученье.

Отец Жермен бросил быстрый и пытливый взгляд на стоящего перед ним юношу. Все приходили представляться, многие просили благословенья, хотя некоторые — ректор прекрасно понимал — делали это без глубокого внутреннего убеждения, а больше для проформы или чтобы произвести хорошее впечатление. А как этот?

— Вас уже зачислили?

— Да.

— На какой факультет поступаете?

— Факультет права, с тем чтобы потом изучать международные отношения.

— Вы избрали интересную специальность! — воскликнул монах с поистине французской живостью и так непосредственно, словно беседовал со старым знакомым.

И Гога уже совершенно избавился от скованности, хотя еще и не знал тогда, что умение создать непринужденную атмосферу составляет одну из характерных особенностей обаяния ректора.

— Я всегда интересовался этими проблемами…

— Всегда? — улыбнулся отец Жермен, намекая на юный возраст собеседника.

Улыбнулся и Гога.

— Ну с тех пор как стал понимать что-то.

— Какой был ваш любимый предмет в школе?

— История, — не задумываясь ответил Гога.

— О, значит у нас с вами общие интересы!

Гога не переставал удивляться: и это говорит человек, облеченный важными полномочиями, духовное лицо. И как свободно держится. Сказал: «У нас с вами…» так, будто я ему ровня. Совершенно светский человек. И никакой елейности, как, впрочем, и у несимпатичного канцлера и добродушного отца Тостена. Вот и газеты на столе, и не только местная французская, но и английские, и китайские. Широк, значит, круг его интересов. Все это было неожиданно и приятно. Напрасно пугали, что монахи будут стараться обратить его в католичество. Что-то не похоже, совсем не похоже.

— Как ваша фамилия? — тем временем спросил ректор.

— Горделов.

— Грузин? Мне о вас говорил отец Готье. — Гога понял, что речь идет о канцлере.

— Да.

— Храбрый и благородный народ!

Гога вспыхнул и, не зная что ответить, только благодарно смотрел на монаха. Отец Жермен был больше француз, чем Готье: он любил говорить людям приятное и умел из множества возможностей выбрать именно ту, которая больше всего соответствовала истине.

— Вы читали Дюма? — в своей энергической и несколько отрывистой манере продолжал расспросы ректор.

— Конечно!

— Что именно?

— «Три мушкетера» и всю эту серию, «Королеву Марго»… Еще «Графа Монте-Кристо».

— А «Путешествие по Кавказу»?

— Нет, — ответил пораженный Гога — он не только не читал этой книги, но даже никогда о ней не слышал. Больше того, он не подозревал, что Дюма-отец бывал в Грузии.

Ректор продолжал:

— О вашей нации он написал: «Это народ, который любит одаривать». Такие слова редко о ком можно сказать. Постарайтесь быть достойным своего народа!

Совершенно очарованный, вышел Гога от ректора. Какой человек! Какое обаяние, человечность, эрудиция. А главное — доброжелательность. Что я ему? Безвестный мальчишка, который неизвестно еще чего стоит. О, я-то знаю, я кое-чего стою, я еще себя покажу. И учиться буду хорошо. Оправдаю его доверие. Какое счастье, что с первых же шагов самостоятельной жизни я встретил такого человека!

Надо будет послать письмо маме, подробно описать встречу. Ей будет приятно, и она перестанет волноваться.

И, вернувшись домой, то есть в комнату Горских, Гога засел за длинное, восторженное письмо в Харбин, благо что ни тетки, ни кузена дома не было и его никто не отвлекал.

ГЛАВА 4

До начала занятий в университете оставалось больше недели, и Гога употребил это время на то, чтобы окончательно устроиться и осмотреться в городе, где ему предстояло долго жить. Комнату нашли на следующий же день в русской семье, совсем неподалеку от Горских и от Журавлевых. Столовался, однако, Гога на первых порах у Любови Александровны.

В эти предшествовавшие началу лекций дни Гога позволял себе подольше поваляться утром в постели, чего дома, в Харбине, Вера Александровна делать не разрешала. Потом он не спеша одевался и шел к тете Любе завтракать, наслаждаясь своей полной независимостью и возможностью заниматься чем заблагорассудится. Коки уже давно дома не было. Работа на табачной фабрике начиналась в восемь утра, езды туда было больше часу. Вот и приходилось ему вставать чуть не затемно.

Предоставленный в дневные часы самому себе, Гога много ходил по городу. Как все здесь было непохоже на Харбин! Город как будто чисто китайский, с бесчисленными рикшами, велосипедистами, уличными торговцами, с вереницами одноколесных, очень неудобных, по внешнему впечатлению, тачек, на которых по утрам окрестные крестьяне доставляют на рынки, напрягаясь и балансируя, чтобы они не опрокинулись, горы овощей, фруктов и зелени. Целые огромные районы застроены двух-трехэтажными домами чисто китайского вида с неизменными лавками, харчевнями, меняльными конторами, магазинами на первом этаже. И тут же вдруг небоскреб совершенно американский, откуда выходит надменный иностранец и, никого не удостаивая взглядом, садится в ожидающий его лимузин. Дверцу предупредительно распахивает шофер в ливрее. Иностранец едет в свою контору в деловом районе города, в котором нет ничего китайского: по виду нечто среднее между лондонским Сити и нью-йоркским Бродвеем, с огромными зданиями, вроде тех, мимо которых проезжали в первый день на Банде, с индусами-полицейскими, с моряками всех наций, веселыми стайками проходящими по улицам и озирающимися в поисках специфических развлечений.

Очень хороши были дорогие кинотеатры «Гранд» и «Мажестик» в центре Международного сеттльмента, «Катэй» и «Нанкин» — на территории французской концессии. Комфорт и чистота в них сочетались с безупречным порядком, сеансы шли с паузами, так что залы успевали освободить и проветрить, пускать публику начинали за полчаса, никакой давки, никакой путаницы. По местам зрителей разводили миловидные девушки-иностранки, обычно русские или португалки, одетые в строгую элегантную форму. В зрительном зале, чтоб не скучно было ждать начала сеанса, тихо играла музыка, причем — что особенно поражало Гогу, — если фильм был музыкальный, то мелодии исполнялись из этого самого фильма. Поэтому обычно в первые дни демонстрации таких фильмов на ранних сеансах, начинавшихся в половине третьего или в три часа дня, бывало много джазовых музыкантов, которые, записав шлягер по слуху, имели возможность в тот же вечер щегольнуть им у себя в кабаре.

В один из дней, бродя по улицам сеттльмента, Гога оказался у ворот Джессфильд-парка. Входной билет стоил безделицу, и Гога зашел. Парк был большой и очень красивый: зеленые, чисто английского типа лужайки с безупречным газоном перемежались рощами развесистых деревьев, дававших много тени. Вдоль некоторых аллей тянулись цветники — яркие, разнообразные. Причудливо извивалась серебристая лента пруда с бесшумно плавающими по зеркальной поверхности лебедями. Но великолепно ухоженный парк был совершенно пуст. За те полчаса, которые Гога провел там, он видел лишь несколько нарядных иностранных ребятишек, резвящихся под присмотром нянь или мирно посасывающих соски в колясках.

Вечером он рассказал Коке о странном впечатлении, которое произвел на него Джессфильд-парк своей без-людностью.

— Это потому, что туда китайцев не пускают, — объяснил Кока.

— Что? — не понял Гога.

— Китайцев туда, говорю, не пускают.

— Но няни же при детях были китаянки, я сам видел.

— Да, потому что с иностранными детьми. А так — не пускают.

Гога молчал оторопело. Он ушам своим не верил. Чтоб в Китае, в городе, где основную, подавляющую часть населения составляют китайцы, их, хозяев, не пускать в парк! Невероятно!

— Послушай, но это же черт знает что такое, — заговорил он, когда пришел в себя. — Ведь это же… возмутительно… — Гога слов не находил и от этого злился еще больше.

— Почему возмутительно? — спокойно парировал Кока. — Их пусти, они все затопчут, загадят. Очень правильно. Англичане — умный народ. Знают, как надо обращаться с азиатами.

Что за чушь? Откуда Кока набрался этого? Никогда в Харбине он не слышал ничего подобного… А впрочем, были ведь такие русские, которые китайцев иначе как «фазанами» не называли. Это воспоминание окончательно смутило Гогу, лишило аргументов, которые, как ему за секунду до того казалось, сейчас посыплются из него, словно из рога изобилия. Какой-то элемент истины был в том, что говорил Кока. Действительно, если представить себе, что вся эта никогда не иссякающая уличная толпа получит возможность заходить в парк, что останется от его бархатных лужаек, от тысяч и тысяч цветов, от тихого пруда и тенистых аллей, от этой атмосферы спокойствия и благопристойности, которая разливается по всей огромной территории парка? Известная логика в словах Коки, значит, есть?

Но сердце не принимало такой логики. Не будет он ходить в Джессфильд-парк! Не будет он пользоваться первым классом трамвая, раз в нем нельзя ездить китайцам!

— Да брось ты, Гога! — увещевал его двоюродный брат. — Что ты философию разводишь: неправильно, несправедливо. А где ты видел справедливость? Я вот заведую упаковочным отделом и получаю триста китайских долларов, а менее важными отделами заведуют американцы-мальчишки и получают по триста американских долларов, то есть в три раза больше. Это справедливо? И ничего тут не изменишь.

— Надо изменить! — зная, что слова его звучат неубедительно, упорствовал тем не менее Гога.

Кока только рукой махнул.

— Триста серебряных — тоже неплохо. А если хочешь справедливости, то вот тебе она: фабрика ведь американская? Американская, — сам себе ответил Кока. — Ну и платят американцам больше, чем нашему брату, русскому. Что, несправедливо?

Гога улыбнулся, но весело ему не было. Что же, значит, когда он окончит университет и начнет работать, ему тоже будут платить меньше, потому что он не американец, не англичанин, не француз? Нет, так он не согласен. И все же он не мог не чувствовать, что известная логика в словах Коки есть: своим платят больше, чужим — меньше, вот и весь сказ. Ты не свой. Для них ты не свой. А кому же ты свой? Гога задумался. Никому. Нету такой страны, для которой он был бы свой. Грузия? Где она? Она только мечта. Ее здесь нет. И там, за той чертой, через которую и переступить-то невозможно, ее тоже не видно…

Так что же делать? Может быть, прав был Алеша Кокорев, стремившийся в Америку. Он собирался стать американским гражданином, натурализоваться, как теперь говорят. Странное слово, оно происходит от «натура», «натурально», а как раз совсем не натурально русскому юноше или грузину вдруг взять и стать американцем. Американцы — неплохие люди: он и сам это успел заметить и все говорят: щедрые, энергичные, правдивые, бывают и отзывчивые среди них. Зазорного в том, чтобы быть американцем, ничего нет, но все равно, это противоестественно: менять национальность. Нет, он, Гога, родился грузином, им и останется. Черт с ними со всеми, пускай платят меньше! Еще неизвестно, что и как будет к тому времени, когда он окончит университет.

И все-таки Кока не переставал его удивлять. Он так переменился, сделался таким трудолюбивым и деловитым. Да, ему на редкость повезло с работой, он буквально вытащил счастливый билет в лотерее: попасть сразу на американскую фабрику, да еще заведовать там отделом! Этого другие и за десять лет работы добиться не умеют.

— Как это у тебя получилось? — спросил как-то Гога.

Кока хотел было поважничать, напустить туману, но потом, махнув рукой, рассказал, как было дело. Все решилось в те недели, когда в Шанхае шли бои между китайцами и японцами. Фабрика закрылась, и все иностранные служащие сидели по домам, благо жалованье им продолжало идти. А фабрика оставалась без присмотра, склады могли подвергнуться разграблению. Администрация дала объявление в газетах, что ищет человека на должность заведующего складами. Жалованье назначалось очень высокое, да и было за что, — ведь работа связана с риском для жизни, фабрика находилась на территории международного сеттльмента, но по соседству с зоной боев. Кока в полной мере этого не учитывал, хотя и понимал, что дело нешуточное. Но это был его шанс, тот шанс, который мог больше не представиться. Он откликнулся на объявление, его приняли, переправили к месту работы. Ему удалось, организовав охрану складов, предотвратить мародерство. На его счастье, военные действия в том районе вскоре прекратились, а склады для компании «Тобако Продактс Корпорейшн» он спас. Англосаксы таких вещей не забывают. Коке предложили постоянное место на фабрике, да такое, какое ему и не снилось, — заведующего отделом.

Некоторых снобов коробил его неправильный английский язык, его молодость (он выглядел много моложе, чем был на самом деле), его внешняя несолидность, но он проявил себя таким расторопным, сообразительным, трудолюбивым, что достоинства перевесили его минусы. К тому же он весьма прилично говорил по-китайски, чего никто из других иностранцев не умел. Рабочие-китайцы любили его за то, что в нем не чувствовалось высокомерия, которое исходило от других иностранцев. Он говорил с ними на их родном языке, шутил, входил в повседневные нужды. Правда, по работе он спуску не давал, но так как и сам работал не покладая рук, то рабочие не были на него в претензии. Зато премиальных ни в одном отделе не выплачивалось столько, сколько в упаковочном, а это для низко оплачиваемых китайцев было главное. Положение Коки на фабрике было прочное, и Кока жил не тужил.

* * *

— Слушай, Кока, а как здесь время проводят? — спросил однажды Гога.

Было около девяти часов вечера, и друзья шли по Авеню Жоффр. Тут и там попадались русские вывески, слышалась русская речь. И все-таки как это было непохоже на милую Китайскую улицу в Харбине, по которой в этот час густой толпой прогуливалась молодежь, чуть ли не половину гуляющих знаешь в лицо, и так легко познакомиться с девушкой, зимой — пригласить в кино, летом — покататься на лодке или сходить в городской сад.

— Как время проводят? Ты уик-энд имеешь в виду? — отозвался Кока и уточнил вопрос не столько для того, чтоб дать лучше понять его смысл, сколько чтоб ввернуть очередное английское словечко, из тех, которыми любил щеголять перед простодушным провинциалом-кузеном.

— Ну да… и вообще… — неопределенно ответил Гога.

— Вот будет суббота, пойдем в Эрсэо на танцы.

— А это что такое?

— Эрсэо? Русское спортивное общество. Это здесь не далеко, на Рю Мольер.

— Хорошо там?

— Я тебя в плохое место не поведу. Девчонки мировые бывают, из офисов. А можно в «Лафайет гарден» поехать или в «Амбассадор». Только там — dancing girls[1], это дорого.

Кока сыпал причудливыми названиями и все новыми словечками. Некоторые Гога уже понимал, другие старался угадывать, ему было стыдно выказывать свое невежество перед кузеном. Все-таки между изучением иностранного языка по учебнику и знанием живой разговорной речи — большая разница, и разницу эту Гога ощущал постоянно.

Кока упомянул о возможности посетить кабаре. Об этом и думать даже было страшно. Харбинские заведения подобного рода: «Фантазия», «Солнце» и другие — считались запретной зоной, о них Гога только слышал разные небылицы. Что бы сказала мама, если б узнала, что Кока собирается сводить его в кабаре? А впрочем, почему бы и нет? Мама — в Харбине, он, Гога, уже студент, а студентам можно все. Да, хоть и непривычно чувствовать себя взрослым, пора уже ему проникнуться сознанием этого факта. Ведь сколько мечтал о времени, когда ничто для него не будет запретно! Что ж, дожил. Теперь надо пользоваться. И все же, поддавшись психологической инерции, робея перед неизведанностью и сам досадуя на себя за это, Гога нерешительно высказался:

— Лучше в Эрсэо.

— Ну, раз тебе так хочется, — снисходительно согласился Кока тем охотнее, что для кабаре денег у него было мало.

Они шли сейчас по самым оживленным кварталам. Ярко светились витрины магазинов, неоновые рекламы отбрасывали багровые блики на тротуар и на ветви аккуратно подстриженных платанов, которые казались охваченными пламенем. Время от времени, дребезжа и надрываясь звонком, проносились трамваи, в этот час почти пустые. Поблескивая никелированными частями, бесшумно проплывали лимузины.

Навстречу попадалось немало иностранцев. Вот, громко переговариваясь по-английски, прошла веселая стайка молодых людей.

— Американцы? — спросил Гога, которому все было интересно и ново.

— Русские, — уверенно ответил Кока.

«Так чего ж они по-английски разговаривают?» — в который уже раз за эти дни спросил себя Гога с раздражением.

Явно прогуливаясь, но в то же время четко шагая в ногу, прошли рослые, статные военные в красивой форме: темно-синие мундиры, голубые, с широким красным лампасом брюки навыпуск, белые фуражки с синими околышками и белые же пояса.

— А это кто? — снова спросил Гога, оглядываясь им вслед.

— Вот это — американцы. Марины, — ответил Кока.

«Морские пехотинцы», — догадался Гога.

— А что они здесь делают?

Вопрос был не праздный, но Коку он удивил.

— Как что? Шанхай — международный город, здесь все есть: французы, англичане, итальянцы.

Французы, кстати, и появились тут же. Они вышли из небольшого бара, расположенного в глубине одного из дворов — те́ррас[2], как здесь говорили, ставя ударение на первом слоге и употребляя слово в мужском роде.

По сравнению с элегантными американцами, приземистые, одетые в скромную защитную форму, с обмотками на кривых икрах и нелепо большими синими беретами, французы явно проигрывали. И вместе с тем чувствовалось, что именно они — солдаты, армия, а те — нечто несерьезное, слишком парадное, почти опереточное.

— И много их здесь? — продолжал расспрашивать Гога.

— Французов целая бригада стоит. Иностранный легион.

«Это и есть знаменитый Иностранный легион?» — разочарованно подумал, а потом и вслух сказал Гога, желая услышать отрицательный ответ.

— Тот самый, в который вступили благородные братья из фильма «Бо-жест»?

— Ну да, Иностранный легион, какой же еще? — стараясь, чтоб его слова звучали уверенно, ответил Кока, но чувствовалось, что он и сам стал сомневаться. Ведь и он видел «Бо-жест» в свое время. Очень уж были непохожи прошедшие солдаты на кинокумиров — Гарри Купера и Рональда Кольмана. Не желая больше распространяться на эту тему, Кока продолжил: — А американцев здесь тоже целый полк стоит. 4-й маринский… — И с оттенком уважения и даже зависти добавил: — Лучшие девочки гуляют с ними.

— Да? Почему?

— Ну, во-первых, красивые ребята. Сам видел. И денег у них больше. Они ведь не по призыву, они по найму служат, им здорово платят.

«При чем здесь деньги?» — не понял Гога и спросил:

— Ну и что?

— Как — что? — в свою очередь не понял Кока. — Раз у него деньги, он все может: может пригласить в лучшее место, подарок сделать.

Гога слушал и плохо понимал. То есть слова он понимал, каждое в отдельности, но, сложенные во фразы, они давали смысл настолько необычный, настолько чуждый его пониманию отношений между молодыми людьми и девушками, что ему казалось, будто он понимает неверно. И он решил разговор не продолжать, а как следует все обдумать, когда останется один.

Клуб Русского спортивного общества, занимавший отдельный коттедж, оказался приятным местом. Несколько небольших гостиных были украшены серебряными кубками, вымпелами и прочими трофеями, завоеванными членами общества на разных соревнованиях. На стендах висели портреты знаменитых в прошлом русских спортсменов: борцов Поддубного и Заикина, летчика Нестерова, велосипедиста Панкратова и на особо почетном месте — большая фотография чемпиона мира по шахматам Алехина с его собственноручной подписью. Портрет этот был подарен Русскому спортивному обществу самим великим шахматистом, посетившим Шанхай за год до того.

Впервые за последние две недели Гога оказался в таком месте, где слышалась почти исключительно русская речь. Как выяснилось позднее, таково было неписаное правило клуба: здесь говорили только по-русски.

У Коки оказалось много знакомых, и вскоре они с Гогой уже сидели за столиком в небольшой компании. Эти молодые люди и девушки хорошо знали друг друга, держались непринужденно, перебрасывались шутками, ссылались в разговоре на какие-то имена и обстоятельства, ничего не говорившие Гоге, и потому смысл беседы он не понимал и участия в ней не принимал. Но скучно ему не было. Просто хотелось поскорее проникнуть в этот пока еще чужой ему мир, скорее стать в нем своим.

На легкой эстраде беспрерывно гремел малочисленный, но шумный джаз, исполнявший местные шлягеры, все усиленно танцевали, особенно Кока, не пропускавший ни одного танца. Ни одной из модных в Шанхае джазовых мелодий Гога не знал, и это казалось ему немалым упущением. В Харбине на вечерах и балах играли все больше фокстроты и блюзы на мелодии песенок Петра Лещенко, которого Гога терпеть не мог, или из кинофильмов, в Шанхае уже, видимо, позабытых.

Да и танцевали здесь по-другому. Гога вынужден был признать, более изящно и современно. В общем, Гога с грустью убеждался, что пока он — провинциал и ему предстоит немало работать над собой, чтоб избавиться от своего тусклого облика. Он уже начинал злиться на Коку, который, словно забыв о его существовании, порхал от столика к столику. С одним он пропускал по стаканчику какого-нибудь напитка, с другим обменивался шутливыми репликами, третьих непринужденно похлопывал по плечу, а с их спутницами танцевал. Гога тоже протанцевал два раза, но, хотя в Харбине он считался неплохим танцором, здесь чувствовал себя так неуверенно, что удовольствия от танца не получил, хотя партнерша была хорошенькая, шла в танце легко и явно ему благоволила. Он раздумывал, удобно ли будет пригласить ее еще раз, — ведь все-таки за столом у нее сидел кавалер, но тут Кока издали поманил его пальцем.

— Давай прощайся! — проговорил он вполголоса, когда Гога приблизился к нему. Глаза у Коки возбужденно блестели. На лице было выражение, как у человека, который приготовил какой-то сюрприз.

— Почему так рано? — удивился Гога. — Еще только двенадцать.

— Едем в «Парамаунт»! — выложил свой сюрприз Кока.

— То есть как? — приятно удивился Гога, немного робея в то же время.

— Вот так! Нас пригласили.

— Кто? — еще больше удивился Гога.

— Сережка Игнатьев. Он с сестрами… Знаешь какие? — И Кока заговорщицки подмигнул. — Они нас в машине ждут. В общем, плати по счету и выходи.

С этими словами Кока удалился. Гога с минуту стоял оторопелый. «Какой Сережка Игнатьев, какие сестры? Почему он приглашает меня, Гогу Горделова, которого никогда в глаза не видел, да еще в «Парамаунт»? Что за машина ждет?» — старался разобраться Гога.

Ну, скажем, о Сергее Игнатьеве он слышал от Коки — это его здешний приятель, говорит, очень славный малый. Сестры могут быть у любого человека, могут они быть и у Игнатьева. Хорошенькие? Тем лучше. Машина? Ну, это вопрос второстепенный. Чья-то машина, может быть, даже такси. Но все-таки я-то зачем им нужен, ведь никто из них меня не знает?

Однако раздумывать долго времени не было, да и не так уж важны все эти детали. Его ждет компания, судя по словам Коки, — приятная. Надо идти. Вот только хватит ли денег? У Коки — он знал — в кармане три доллара, у него самого — пять, из которых надо еще рассчитаться за выпитое здесь. Впрочем, брали они оранжад, это стоит недорого.

Попрощавшись с компанией, Гога вышел на улицу. У подъезда стояли несколько машин. Из темно-красного вместительного «доджа», ненового выпуска, ему посигналили, потом высунулась чья-то рука и помахала. Гога подошел, и задняя дверь открылась. Смуглый человек лет тридцати слегка улыбнулся, сверкнув крупными белыми зубами, и сделал приглашающий жест. Рядом с ним сидела эффектная блондинка, явно стремившаяся походить на какую-то голливудскую кинозвезду, что ей, по-видимому, и удавалось: платинового оттенка крашеные волосы, пышные формы, достаточно открытое платье. Сзади расположились Кока и сестры хозяина машины. Какое-то сходство девушек с братом улавливалось, хотя обе были намного лучше его наружностью, особенно младшая. К ней-то и пристроился Кока.

— Разрешите представить моего двоюродного брата, — произнес Кока торжественно и почему-то по-английски. «Наверное, эта впереди — иностранка», — подумал Гога без удовольствия, потому что в таком случае предстояло весь вечер говорить по-английски, а он еще не чувствовал себя вполне свободно в этом языке.

Сестры Игнатьевы мило улыбнулись и потеснились, насколько было возможно, чтоб дать Гоге место, а сидевшая впереди блондинка полуобернулась и кивнула.

— Ну что ж, в «Парамаунт»? — тоже полуобернувшись, спросил Игнатьев, переходя на русский.

— Как прикажут дамы, — совершенно светским тоном, будто таким и говорил всю жизнь, отозвался Кока.

— Да, да, — закивали обе сестры. Блондинка все молчала.

Когда поднимались по мраморной ярко освещенной лестнице, Гогу охватило чувство ожидания чего-то необычного, запретного. Сверху доносилось громыхание джаза, причем, как всегда на расстоянии, сильнее всего слышалось уханье барабана, звон медных тарелок и, моментами, резкий фальцет трубы.

В огромном продолговатом зале царил полумрак, горели только несколько бра. Лишь в дальнем конце зала, прямо против входа был ярко освещен помост для оркестра, состоявшего из двенадцати филиппинцев — приземистых, круглолицых, с разделенными на пробор жирно поблескивающими волосами и непременным коком. В своих светло-серых смокингах с черными атласными лацканами и черных брюках они выглядели элегантно, а играли очень хорошо. Это был знаменитый на весь Дальний Восток оркестр Фернандо Рамиреса. В центре зала, тесно уставленного столиками, оставалось свободное пространство, вдоль него, сбоку, сидели платные партнерши для танцев. Такого количества красивых китаянок Гога еще не видел. В своих изящных, плотно облегающих тонкие станы национальных платьях-халатах из дорогих шелковых тканей, с разрезами, намного выше колен, открывающими стройные ноги в ажурных чулках, они были грациозны, изысканны и казались Гоге какими-то нереальными существами. Держались они безукоризненно, легкой улыбкой или наклоном головы отвечали на приглашение, вставали и шли танцевать, после чего с достоинством возвращались на свои места. Публика состояла почти исключительно из китайцев — солидных, одетых в европейские костюмы и тоже державшихся джентльменами.

Вообще чем дольше находился Гога в зале, тем больше убеждался, что все здесь вполне благопристойно и даже выступление танцовщиц, исполнявших эстрадные танцы и гавайскую хулу-хулу[3], не развеяло этого впечатления. «Так это и есть — кабаре? — думал Гога даже с некоторым разочарованием. — Что же здесь  т а к о г о? Ну дансинг-герлс, ну выступают полуголые танцовщицы… Так ведь в Харбине в «Фантазии», как слышал Гога, выступления еще чище.

Вряд ли мама имела бы что-нибудь против, узнав, какая здесь обстановка. Это, с одной стороны, радовало Гогу: необходимость превращалась в добродетель, но, с другой стороны, было даже обидно: рискнул, разбежался, бултых с головой в омут, а там, оказывается, совсем мелко и вода теплая.

Оркестр играл беспрерывно, и компания все время танцевала. Дамой Гоги была старшая из сестер Игнатьевых, Зоя, с первого взгляда показавшаяся ему менее красивой, чем младшая Клава, но все же очень привлекательная: высокая, длинноногая, с ослепительным оскалом крупных, как у брата, зубов, хорошо оттенявшихся смуглой кожей, делавшей ее похожей на латиноамериканку. Кока подмигивал ему: «Не теряй, мол, времени!» — но Гога не чувствовал себя в состоянии ухаживать за ней, — ведь тут же сидел ее брат, — да и была она на несколько лет старше Гоги. Все усилия его сводились к тому, чтоб не наступить ей на ногу во время танца и развлекать какой ни на есть беседой. Первое ему удавалось, второе — меньше, но в целом вечер прошел приятно.

ГЛАВА 5

— «Закон един и обязателен для всех, равным образом и для самих законодателей.

— Закон обратной силы не имеет.

— Никто не может отговариваться незнанием законов.

— Человек, представленный в суд, считается невиновным, пока обвинение не докажет обратного».

— Таковы, господа, некоторые основные положения, на которых зиждется правовая структура современного цивилизованного общества.

Высокий монах средних лет сделал паузу, как бы спрашивая, не имеет ли кто-нибудь возражений. Несколько задержавшись проницательным взглядом карих глаз на Гоге, который был единственным европейцем среди слушавших, он продолжал:

— Сегодня мы остановимся на первом из упомянутых положений.

Голос лектора звучал ровно и уверенно, слова он выговаривал отчетливо, делая смысловой акцент на терминах и тем как бы вдавливая их в сознание студентов. Гога не без напряжения следил за плавно текущей речью, вслушивался в эти безупречно сконструированные фразы, и, может быть, потому, что хорошо их понимал, они казались ему особенно стройными.

Все было так непривычно: и этот изысканный французский язык, и эти сосредоточенные, серьезные лица студентов-китайцев, и эта сдержанно-ироническая улыбка человека в черной сутане в те редкие моменты, когда он уместной, как бы только чуть обозначенной шуткой разряжал монотонность лекции и тем давал понять слушателям, что они не бессловесная масса, а равноправные участники серьезного и содержательного разговора.

Как непохоже это было на гимназию по общей атмосфере, по настроению и всей обстановке в целом и каким наивным казался сейчас Гога себе, когда гордился тем, что стал десятиклассником, почти взрослым, почти ровней учителям. Что за нелепость!

А теперь он — студент французского университета в Шанхае, одном из крупнейших городов мира, слушает лекцию монаха-иезуита, рядом сидит бирманец, чуть дальше — уроженец Явы, студенты-кантонцы объясняются с другими китайскими студентами по-английски или по-французски, потому что гуандунского диалекта никто не понимает. С расположенного по соседству стадиона доносится мощный рев многих тысяч голосов… Это команда «Тун-хва», кумир местных любителей футбола, играет с итальянскими моряками. Чудеса да и только! Все-таки как хорошо, что он приехал сюда учиться. Разве увидел бы он в Харбине все то, что успел за первый месяц своей жизни здесь?

И в эти минуты, из его шанхайского великолепия, Харбин показался Гоге провинциальным родственником, — добрым и милым, но неуклюжим и пресноватым. И Гоге стало жаль товарищей, оставшихся в Харбине. Как странно все же: столько лет встречались каждый день, жили общими интересами, вместе радовались, вместе тужили, а пришел день — и рассыпалась эта общность, и выходит, ничто их не объединяло, кроме совместного ученья? Ведь Гога даже не знает толком, кто что собирается делать, кто будет учиться дальше, а кто работать. Неужели так непрочны человеческие связи? А Катя?.. Он даже не условился с ней о переписке и еще ни разу не взглянул здесь, в Шанхае, на ее фото. Как-то нехорошо получается. Кстати, где карточка, куда он ее положил? Кажется в портмоне, которое ему на прощанье подарила Лена. Гога полез в карман, стараясь, чтобы лектор не заметил. На него доверчиво, чуть исподлобья — неотразимая для Гоги Катина манера — смотрела девочка, еще недавно казавшаяся ему такой прелестной… Гога вспомнил, как они вместе возвращались из церкви в день причастия, он купил ей букетик фиалок, и она, по своей привычке посмотрев ему прямо в глаза, вспыхнула от смущения и еле внятно выговорила: «Спасибо, Гога!» — и слова эти прозвучали для него небесной музыкой. Какой счастливый шел он тогда домой, не шел, а парил, не чувствуя собственных шагов. Куда это делось? Неужели бесследно растворилось в этой новой, совсем еще непонятной жизни его чувство? Да и была ли в нем любовь к Кате? Гоге стало грустно, будто его обманул близкий человек. Желая вернуть себе прежние ощущения, он снова взглянул на карточку — украдкой, чтоб не видели соседи, а главное, этот непреклонный монах в своей черной сутане. «Что ж, Катя — очень хорошенькая девочка, это несомненно, — с удовольствием констатировал он, — но… немного простоватая. И потом, что за прическа? Разве так укладывают волосы? И к чему этот бантик на блузке?» Гога представил себе такую Катю на танцах в РСО и досадливо поморщился. Нет, сравнения с элегантными девушками, которых он видел там, ну хотя бы с сестрами Игнатьевыми, она не выдерживала… Гоге показалось, что Катя укоризненно смотрит на него с карточки, и он почувствовал, как его кольнуло в сердце. Да, Катя осталась в Харбине, в его прошлой жизни. Конечно, он никогда не забудет ее, ведь она — первая девочка, которую он поцеловал. Он заставлял себя так думать, но сам сознавал, что это неискренно. Забудет, забудет…

— Мсье Горделов, почему вы не записываете? Он смотрит на вас, — слегка тронув Гогу локтем, прошептал сосед слева, юноша-китаец в синем халате.

Гога очнулся. Лекция закончилась, а он и не заметил. Эх, неудачно получилось. Все писали что-то под диктовку монаха, но сейчас тот сделал паузу и холодно смотрел на Гогу. Поспешно раскрыв тетрадь, Гога присоединился к остальным студентам. Оказывается, монах диктовал список рекомендуемой литературы по своей дисциплине.

После окончания лекций обычно шли небольшой группой. В ту же сторону, что и Гоге, было двум русским студентам Олегу Скоблину и Александру Варенцову, тоже первокурсникам, с политехнического факультета. Гога познакомился с ними раньше, чем с другими, потому что лекции по французскому языку у них были общие.

Олег Скоблин, примерно одного роста с Гогой, года на два старше, с небрежно расчесанными на боковой пробор прямыми волосами, одна прядь которых упрямо падала ему на лоб, никогда в Харбине не бывал и с интересом расспрашивал Гогу об этом городе, главным образом о том, как идет общественная жизнь, какие там существуют русские организации. Гога перечислил некоторые, из тех, что вспомнились первыми, но Скоблина его ответы мало удовлетворили.

— Ты что, сам нигде не состоял? — спросил он.

— Почему нет? В Грузинском обществе.

— Есть и такое? — в голосе Скоблина слышались странные нотки.

— Конечно! Одно из старейших в Харбине.

— Чем же вы занимались? — тут уж звучала откровенная ирония.

— Чем? У нас общежитие, клуб, библиотека… Между прочим, лучшая в Харбине и бесплатная к тому же. Есть спортивная площадка, зимой каток.

— И это все?

— А что ж еще?

— Ну какая же это работа!

Гогу задело за живое, и он спросил довольно резко:

— А какая еще тебе нужна?

Скоблин хмыкнул, и нижняя губа у него оттопырилась, отчего лицо его приняло неприязненное выражение. И вообще, во всем его облике, в непослушных, хотя и не пышных русых волосах, в какой-то деревянной механичности походки, в постоянно сдвинутых темных прямых бровях, даже в его носе — прямом и неплохой формы, но с упрямо раздутыми ноздрями, виделось что-то агрессивное: нетерпимость и вызов. Впечатление это еще более усиливалось выражением глаз — темно-карих, смотрящих в упор, оценивающе и как бы осуждающе.

Скоблин так и не удостоил Гогу ответом. Некоторое время они шли молча, недовольные друг другом. Скоблину Гога казался обывателем, лишенным высших интересов, погруженным в свои мелочные, повседневные заботы, в свой будничный мирок, человеком ограниченным и заурядным, с которым вряд ли стоит сближаться, потому что нет общей цели. А цель, которой были посвящены все помыслы Олега Скоблина, заключалась в спасении России от большевизма. Привезенный родителями в Шанхай из Владивостока шестилетним мальчиком, выросший в городе, где было так мало русского, окончивший английскую школу, но ни на йоту не воспринявший — не в пример многим другим — английского духа, привычек и обычаев, он мыслями и сердцем находился по-прежнему в России, где, как он считал, продолжалась борьба, хотя в каких-то иных формах, с безбожной властью, состоящей в основном из инородцев и евреев. Он и себя готовил к борьбе, закалялся физически и духовно, хотя не представлял ясно, когда и каким образом вступит в эту борьбу.

Гоге Скоблин тоже не понравился. Неприятны были его манера говорить и держаться, колючая, априорно-непримиримая, какие-то не высказанные словами, но явственно ощущаемые претензии на знание абсолютной истины, обладание рецептами от всех зол и бед и, к тому же, плохо скрываемая нетерпимость к людям иной национальности. К этому Гога всегда был особенно чувствителен. Неприятна была в Скоблине и подчеркнутая небрежность в одежде, словно какой-то вызов, адресованный именно людям типа Гоги. И вместе с тем не могла не импонировать внутренняя сила Скоблина, его целеустремленность, явное умение отринуть второстепенное и сосредоточиться на главном. Сам Гога не чувствовал в себе сил для подобного образа жизни. Ему было далеко не безразлично, как он выглядит внешне, он любил хорошо одеться, вкусно поесть, ему хотелось нравиться, и он с нетерпением ждал часа, когда познает близость женщины. Все это он, однако, считал, по высшему счету, проявлением слабости духа, недостаточной твердости воли, и потому Скоблин возвышался в его глазах. Он его не любил, но уважал. Вот человек, считал Гога, который не задумываясь отдаст жизнь за идею. А только такие и достигают вершин.

И все же, утешил себя Гога, время у него есть.

Человеком иного рода был другой студент, с которым познакомился и общался Гога, — Александр Варенцов. Высокий, круглолицый, с коротким детским носиком, пышной ярко-рыжей шевелюрой, близорукими синими глазами и развинченной походкой, он выглядел неуклюжим, но был хорошим спортсменом. Он тяготел к Гоге, в котором ему импонировали начитанность и умение хорошо держаться — признак воспитания, полученного в семье, — качеств, которых самому Варенцову не хватало. И он был достаточно умен, чтоб это сознавать.

Гога чувствовал симпатию к Варенцову за его бесхитростность, чистосердечие и доброту. Гога с грустью вспоминал, как ухватился за Шуру монах, ведавший в университете спортом, когда узнал, что Варенцов в Тянцзине, где он окончил колледж, играл за команду первой лиги, а Тянцзин славился по всему Китаю своими футболистами. Сам Гога никакими спортивными достижениями похвастаться не мог.

Так, бескорыстно завидуя друг другу, Гога и Варенцов находили удовольствие во взаимном общении. Но все же тесной дружбы между ними не возникало, у них было мало общего. Дело в том, что Варенцов, как и Скоблин, никогда не жил в Харбине, что Гоге казалось просто невероятным, ведь у него самого все теснейшим образом сплеталось с Харбином. И потому Варенцов оставался для него каким-то полуиностранцем.

Еще десятка два русских студентов учились на других факультетах, общих лекций с ними не было, да и очевидных точек соприкосновения — тоже. Обращались они друг к другу на «вы», к фамилии прибавляли слово «коллега», что звучало искусственно, хотя Гога знал, что в дореволюционной России существовало такое обращение между студентами.

Что касается китайцев, то Гога еще с харбинской поры своей жизни привык считать, что они составляют особый, мало понятный и потому недоступный мир, которым он, сказать по правде, особенно не интересовался. Так в Китае жило подавляющее большинство иностранцев, воспринимая коренное население лишь как фон, обслуживающий персонал. Студенты-китайцы были сдержанно корректны, очень усердны в занятиях, скромны и дисциплинированны и в целом Гоге симпатичны. Но для того чтобы близко сойтись с кем-нибудь из них, нужно было обнаружить взаимные интересы, лучше знать их внутренний мир и культуру. А для этого требовалось знание языка, и не просто разговорного, а литературного. Тут неодолимым препятствием являлась письменность. Чтобы читать книги на китайском языке, нужно знать до сорока тысяч иероглифов, то есть посвящать языку не менее трех часов в день, что трудно выполнимо, даже при большом желании. У большинства же иностранцев, и у Гоги в том числе, такого желания не было, и каждая национальная группа жила как бы на собственном острове. Связь легче устанавливалась между островами, чем с океаном — китайцами. Только единицы среди иностранцев, люди особенно одаренные к языкам или решившие посвятить свою жизнь изучению культуры этого народа, оказывались в состоянии преодолеть национальный барьер.

На первых порах своей жизни в Шанхае Гога довольствовался обществом Коки и его друзей, из которых самым близким был Сергей Игнатьев. Человек простой, доверчивый и жизнерадостный, он работал старшим механиком в Шанхайской телефонной компании, принадлежащей англичанам, получал хорошее жалованье и жил бесхитростно и приятно, не ломая себе голову над высокими материями.

Игнатьевы занимали большую квартиру в самом центре Французской концессии. Комнаты на верхних этажах Дарья Степановна — мать Сергея — сдавала, а из двух спален на втором этаже одну занимала вместе с младшей дочерью, вторую отвела старшей — Зое. Сергей жил в небольшой комнате, примыкавшей к столовой. Первый этаж его вполне устраивал, потому что он часто возвращался домой поздно и не всегда один.

Старшая из сестер Игнатьевых, Зоя, была эстрадной танцовщицей и вела свободный образ жизни, младшая же, Клава, только в прошлом году окончившая колледж, пока нигде не работала, так как хотела непременно устроиться в какую-нибудь иностранную фирму секретаршей управляющего — место очень хорошо оплачиваемое.

Еще одна сестра — Валентина — самая старшая из детей Дарьи Семеновны, с мужем — состоятельным пожилым американцем, жила в Ханькоу и в Шанхае появлялась лишь наездами. Зятю и был обязан Сергей своим удачным устройством, на него же возлагала свои надежды и Клава.

Игнатьевы стали первыми шанхайскими знакомыми Гоги, их дом — первым, где он стал бывать. Гога понимал, что это не тот круг, который бы одобрила Вера Александровна, но она осталась в Харбине, а рядом находился Кока, считавшийся у Игнатьевых своим человеком. За ним поневоле тянулся и Гога — куда же деться долгими зимними вечерами? А у Игнатьевых всегда весело, всегда полно молодежи — Клавиных подруг и кавалеров. Дарья Семеновна, сама в прошлом актриса, была радушна и терпима к молодежи, старалась не мешать ей, и в доме царила свободная от многих условностей атмосфера флирта и легких, скоротечных влюбленностей. Для Гоги главной приманкой в доме служила старшая сестра Зоя, чему он вначале сам немало удивлялся. Он всегда считал, что ему нравятся блондинки, а тут смуглая, черноволосая Зоя с экзотической внешностью — прямым, но довольно широким как у таитянки носом, большим, плотоядного рисунка ртом и удлиненными к вискам глазами неожиданного для ее типа светло-серого цвета. А в глазах этих — очень выразительных и откровенных — то насмешка, то вызов, а иногда такое равнодушие, что даже не уверен бываешь, замечают ли они тебя. И каким смешным и жалким тогда кажешься себе, со своими нескромными, но неотвязными мыслями. Кто ты такой? Студент, которому еще учиться и учиться, без положения в обществе, без денег. А Гога уже начинал понимать, что в Шанхае деньги решают все. В Харбине так не было. Вот ведь не принимали в харбинские клубы миллионеров Карасевича и Булаева. Про первого ходили мрачные слухи, что начало своему богатству он положил ограблением и убийством купца, второй слыл безжалостным ростовщиком, владельцем ломбардов. А здесь, в Шанхае, целые династии богачей занимались ввозом опиума и других наркотиков, то есть, по существу, нажили свои миллионы на отравлении китайского народа, а им всюду почет. Один даже носит звание сэра, хотя британцем не является.

И, думая обо всем этом, Гога проникался гордостью за свой родной город и за то, что положение его отца, хотя был он состоятельным человеком, зиждилось отнюдь не на богатстве.

Но от всего этого сейчас ему легче не становилось. Здесь он бедный студент и мог лишь мечтать о Зое. У Игнатьевых часто танцевали под электролу или под радио, но Зоя не бывала вечерами дома.

— Приезжайте как-нибудь к нам в «Лидо». Посмотрите мой номер, — сказала она Гоге. — Я два раза выступаю, а в перерыве посижу с вами. Потом домой меня отвезете.

Гога вспыхнул и пробормотал в ответ что-то невразумительное и лишь с горечью посмотрел ей вслед, когда она, подгримированная, ослепительная, в меховой шубке и газовом платке, накинутом на голову, потянув за собою волну надушенного воздуха, прошла через переднюю, распахнула входную дверь и небрежно уселась в поджидавшую ее коляску рикши, которому платила помесячно.

«Лидо»! Как легко она произнесла: «К нам в «Лидо»!» Шутка сказать, там только за вход надо заплатить два доллара, да и пиво или оранжад ведь не закажешь. Надо брать дорогой напиток, скажем коньяк, который здесь почему-то называют брэнди. Тут и десяткой не обойдешься. Может быть, рискнуть? На чем бы сэкономить?

Гога задумался, и моментально заработало воображение. Вот он, элегантный, в строгом смокинге, входит с Кокой (с кем же еще?) в роскошный зал «Лидо». Бой № 1, или нет, лучше уж сам метрдотель-француз проводит его за один из самых удобных столиков, почтительно пододвигая стул.

— Что будете пить, сэр? Виски, брэнди, джин?

— Я, пожалуй, брэнди выпью сегодня, — отвечает в раздумье Гога. — Но только «Хэнесси». У вас есть?

— Конечно, конечно, конечно, — услужливо кивает француз. По правде говоря, Гога не знает, кто именно работает метрдотелем в «Лидо», но ему кажется, что эту должность в лучших местах должны занимать непременно французы.

— Настоящий? — строго спрашивает Гога.

— Помилуйте, для вас мы бы из-под земли достали! — всплескивает руками метрдотель.

Гога сидит, потягивает коньяк с лимонадом, лениво перебрасываясь короткими репликами с Кокой. Кругом немало красивых женщин, но они мало интересуют его. Наконец резкое форте оркестра на одной ноте возвещает выход Зои. В меняющем свои краски луче прожектора появляется она — высокая, безупречно сложенная — и под мяукающие звуки гавайской гитары танцует хулу-хулу. Стройные, длинные ноги — то одна, то другая выступают из-под пучков сухой травы, составляющих юбку, опущенную на самые бедра. Под ожерельем из экзотических цветов тяжело колышется грудь, не прикрытая больше ничем. Все мужчины в зале замирают от восхищения, но Зоя улыбается только Гоге, а он сидит, спокойный, даже равнодушный, и лишь чуть заметно делает легкий знак рукой — жест, понятный лишь им двоим.

Окончив свой номер под аплодисменты публики, Зоя возвращается в свою артистическую уборную и там на туалетном столике находит небольшой букет пунцовых гвоздик пополам с чайными розами, а в букете флакон французских духов. Записки или визитной карточки нет, но Зоя знает, от кого этот милый знак внимания… Спустя некоторое время она вновь появляется в зале, теперь уже в строгом, закрытом платье. Не обращая ни малейшего внимания на восторженные взгляды мужчин, она проходит к столику, где ей навстречу поднимается высокий юноша с черными усиками, как у Кларка Гэйбла. Гога заказывает два хай-бола (что такое хай-бол, Гога не знает, он его никогда не пил, но звучит это название красиво), они выпивают по бокалу, немного танцуют, и потом в собственном спортивном «бьюике» он увозит ее к себе…

Да, вот это жизнь… И ведь живут же так счастливцы. Когда он утром торопится в университет, навстречу ему часто проплывает такой синий спортивный «бьюик» с белыми колесами, и за рулем сидит как раз такой молодой человек, каким себя только что воображал Гога. Ему-то, наверно, ничего не стоит закатиться в «Лидо», дождаться, когда Зоя закончит свой последний номер, пригласить ее к своему столику, а потом… Может быть, она не поедет с ним? Может быть, но вряд ли. Почему бы ей не продолжить с ним вечер? Ведь у нее много богатых поклонников; что ж, они все за ней платонически ухаживают?

Тут Гога попытался оборвать свои мысли: нехорошо так думать о сестре приятеля. А впрочем, почему нехорошо? Я же не сплетничаю с посторонними, я про себя думаю, рассуждаю на основании того, что вижу. Да и Сергей сам не видит, что ли?

Вообще у них в семье на все смотрят сквозь пальцы. Клава — замечательно хорошенькая девочка, у нее отбоя от поклонников нет, напропалую флиртует с ними, целуется то с одним, то с другим, а Сергей только посмеивается, да и мать ведет себя чересчур уж снисходительно. Или, может быть, это он, Гога, смотрит несовременно, по-провинциальному, а правы Игнатьевы? Они славные люди, и не мне менять их жизненные правила, а бывать у них приятно. Конечно, будь жив отец, так бы не было. А впрочем, что известно об отце, кто он был, каков был? Известно лишь, что он давно умер.

ГЛАВА 6

Занятия в университете между тем шли своей чередой, и Гога с приятным удивлением убеждался, что учиться совсем не трудно. Надо только не запускать предметы, лекции слушать внимательно, некоторые — конспектировать. А при той системе, которая существовала в университете «Аврора», запустить предмет даже при желании было нелегко. Каждую субботу приходилось сдавать зачет, так что за семестр по любому предмету студент отчитывался не менее двух раз. Зачеты шли на оценки, которые вывешивались в вестибюле главного здания во вторник утром, и там, у витрины, всегда толпились студенты. Гога обратил внимание, что оценки выставляются очень строго. При двадцатибалльной системе два высшие балла вообще не ставились, получить восемнадцать, что соответствовало полной пятерке, считалось очень большим успехом, получившего семнадцать (пять с минусом) и даже шестнадцать (четверка с плюсом) поздравляли. Однако были такие лекторы, у которых и одиннадцать — тройку с минусом — заработать было трудно.

Самый плохой ответ оценивался не ниже шестерки, но в одном случае — если студент бывал уличен в нечестности — выставлялся нуль и это считалось позором. Отношение к нулю было одинаковое как среди преподавателей, так и среди студентов. Не в пример гимназии, здесь на пользование шпаргалкой смотрели не как на рискованную, лихую игру, а просто считали бесчестностью. Пришлось задуматься и Гоге, и, конечно, он не мог не прийти к выводу, что подобный подход серьезен, правилен, нравственен наконец. То, что еще как-то можно было объяснить в среднем учебном заведении, недопустимо в высшем, учиться в котором вовсе не обязательно, но уж если учишься — учись прежде всего честно. И Гога дал себе слово никогда не прибегать к шпаргалке.

Приближалась зимняя сессия, первая в жизни Гоги. В гимназии он обычно очень волновался перед экзаменами. Здесь он чувствовал себя спокойнее, потому что невозможно было не знать материала при существовавшей системе зачетов и отказавшись по внутреннему убеждению от надежды на шпаргалку.

Последние две недели Гога усиленно занимался и, для того чтобы быть подальше от всяческих соблазнов, олицетворением которых являлся Кока, сидел целый день в университетской библиотеке. Благоговейная тишина огромного зала, лишь изредка тревожимая шелестом переворачиваемых страниц, склоненные над столами силуэты студентов-китайцев, способных по нескольку часов не отрываясь и не меняя позы сидеть над книгой или записями, — все это создавало соответствующее настроение и делало невозможным, по крайней мере в такие часы, проявление интереса к чему бы то ни было постороннему.

Вон за той стеной, отделяющей читальный зал от книгохранилища, сосредоточена вся мудрость, накопленная человечеством и зафиксированная в бесчисленных фолиантах. Казалось, пройди в ту маленькую дверь с Распятием над ней, что за спиной у отца библиотекаря, и познаешь тайны жизни и смерти, любви и ненависти, справедливости и неправды и где-то там, на полке, найдешь ключи к решению всех терзающих тебя вопросов: как сделать, чтоб люди не мучили друг друга, чтоб сильный не обижал слабого, чтоб большой народ не угнетал малый, чтоб все стали свободными, равными и добрыми.

Кончались часы, предназначенные для занятий, закрывался читальный зал… Гога надевал плащ, берет, собирал книги, шел домой и уже на первом уличном квартале его втягивала в свое коловращение жизнь иная, жизнь повседневная и низменная, но реальная, необходимая и обязательная, со своими пусть мелкими, но неустранимыми проблемами, с такими же мелкими, но неизбежными огорчениями и радостями, и казалось непостижимым, что ему, всего полчаса назад возносившемуся духом в горние выси, предстоит вновь соприкоснуться с никчемной повседневностью, выслушивать Кокины рассказы о каких-то знакомых, о том, какой красивый костюм он видел на сослуживце, о том, что Клава Игнатьева скоро именинница, у нее будет вечеринка, и хорошо бы послать ей корзину цветов, да опять денег нет, а до получки еще не скоро.

Но тут Гоге вспомнились слова священника на последней исповеди в Харбине: «Только не считай себя лучше брата своего на том основании, что в чем-то поступаешь правильнее его. Он, может быть, лучше тебя во всех других отношениях».

И Гога подавлял чувство превосходства над кузеном, старался внимательно и понимающе выслушивать его жизнерадостную болтовню и незаметно вновь погружался в ту жизнь, отстраненным от которой, вернее, возвысившимся над нею, считал себя так недавно. Он не знал еще тогда, что сталкивается с одной из наиболее трудноразрешимых проблем, испокон веку стоявших перед подвижниками: возвысишься — возгордишься, возгордишься — совершишь смертный грех. Сочетание праведности со смирением всегда было трудноодолимым барьером даже для великих душ.

В большой, аскетически обставленной аудитории с белеными известкой стенами, длинными столами и скамьями для студентов, скромной кафедрой — сумрачно и промозгло. В старых корпусах отопления нет. В них, как установится с середины декабря густая, сизая прохлада, так и стоит, пока весенние лучи солнца не растопят ее. За окном сеет унылый январский дождь. Капли его прозрачными, холодными змейками стекают по стеклу, словно слезы по лицу человека.

Гога сидит, положив подбородок на ладонь, и почти без мыслей смотрит в окно. С его места сада не видно, да там сейчас никого и нет, разве что по крытой галерее, соединяющей корпуса, размеренно, словно маятник, туда-сюда расхаживает дежурный монах, читающий на ходу карманное Евангелие. И такое же Евангелие читает отец Тостен, сидя на возвышении. Лишь изредка он отрывается, чтобы бросить взгляд на склоненные над листами бумаги фигуры студентов. Идет письменный экзамен по французскому языку. Тема, как и ожидалось: Корнель, «Сид». Гога к ней хорошо готов. Ему импонируют чеканные, торжественные строки французского классического стиха с его силлабическим метром, в который мысль уложена плотно и удобно, словно скрипка в футляр.

Но вот не пишется… Никак не удается обратить мысли на тему сочинения. Думается совсем о другом: сегодня седьмое января — первый день Рождества. Впервые он проводит этот день вне дома, вне семьи. В Харбине сегодня мороз, снег устилает улицы, все празднуют. Рысаки, покрытые синими и красными попонами, мчат легкие, похожие на лебедей, сани на высоких стальных полозьях, в которых восседают тучные священники и дьяконы, объезжающие почетных прихожан и славящие Христа. В Коммерческом собрании, в «Модерне», в гимназиях объявлены святочные костюмированные балы, вечера, карнавалы…

А здесь и праздника-то никакого не чувствуется, все работают, даже некоторые русские магазины открыты. Да и какое Рождество, когда дождь на дворе, а покажется солнце, так в пальто и вовсе жарко станет? Хорошо хоть, что у тети Оли для Аллочки поставили елку. Вчера собрались у Журавлевых на традиционный сочельнический ужин, вспоминали харбинские сочельники в горделовском доме, и всем было грустно, хоть все улыбались, старались шутить, казаться веселыми. Да, прошло то время… Неужели больше никогда не вернется? И вдруг выплыли в сознании вещие слова бабушки Терезы: «Не разъезжайтесь, девочки мои, не разъезжайтесь. Разъедетесь — не соберетесь больше вместе». Слова эти прямого отношения к нему не имели, и тогда, когда произносились, Гога на них внимания не обратил, вернее, они его не задели, а сейчас звучали как роковое пророчество.

Неужели харбинское прошлое — невозвратимо? Конечно. Не может же он заставить себя снова верить в деда-мороза, не положит же он с собой в постель подаренное ему духовое ружье. Да, идет жизнь, проходит…

Гога вдруг ощущает на плече чью-то руку. Он поднимает глаза и видит над собой отца Тостена. Синие глаза со склеротическими прожилками смотрят на него с пониманием и сочувствием, морщинистое лицо, уместно завершающееся седой, полукруглой бородкой, выражает участие. Милый старичок, он все понял. Гога быстро встает, немного смущенный.

— Vous avez un air triste, Gordéloff[4], — говорит отец Тостен мягко. Он не любит околичностей и потому не делает вида, будто ему непонятна причина Гогиного настроения. — Я забыл поздравить вас с праздником. Ведь сегодня — греческое Рождество.

Вот в этом отец Тостен, несмотря на всю свою французскую учтивость и душевную тонкость, превозмочь себя не в состоянии. Слово orthodoxe — православный — звучит по-французски и как «правильный», то есть правильной веры, и отец Тостен предпочитает говорить на православие — греческий раскол. На эту тему у них была уже стычка, когда, впервые услышав это слово, Гога заявил, что он не схизматик, а православный, а отец Тостен, как бы не слыша его, повторял: «Да, да, греческий раскол». Та стычка осталась без последствий, так как отец Тостен не был мстительным и мелкодушным, а Гога скоро понял, что он очень добр, и прощал ему маленькие слабости. Да и как обижаться на этого милого старичка, который сегодня первым поздравил Гогу с праздником.

И потому Гога, не стараясь скрыть своей грусти, отвечает отцу Тостену, как на духу:

— Да, мне вспомнился дом, родные…

— Вы, кажется, из Тянцзина?

— Нет, я из Харбина.

— Из Харбина? Там ведь много русских живет.

— Да. Но…

— У вас большая семья?

— Да.

— А здесь вы совсем один?

— Нет. У меня здесь две тетки, дядя, двоюродный брат… — Гога недовольно обрывает себя на этом: ну понес, понес. Только Жучку и внучку не упомянул!

Но отец Тостен понимающе и сочувственно кивает и говорит удовлетворенно:

— Это очень хорошо. Значит, вы не одиноки. — Он делает небольшую паузу, продолжая смотреть Гоге прямо в глаза и ожидая, не имеет ли тот добавить что-нибудь к уже сказанному. Но Гога молчит, и отец Тостен заканчивает: — Ну что ж, пишите. Времени остается не так уж много.

Сочинение Гога написал, и неплохо, он сразу почувствовал это, и, как потом выяснилось, получил семнадцать — высшую оценку в своей группе.

На других факультетах тоже шли экзамены, можно было бы потолкаться на пятачке у ворот, дождаться кого-нибудь из русских студентов, с которыми он теперь уже со всеми был знаком, но хотелось побыть одному. После трогательного участия отца Тостена и особенно от сознания, что сочинение удалось, настроение Гоги улучшилось, в душе разливалась тихая, нежно-умиротворяющая грусть — состояние, которое редко владело Гогой и с которым не хотелось расставаться.

Мокрые от дождя тротуары жирно лоснились, с голых деревьев капало, пробегающие рикши с мощными, обнаженными до колен ногами сочно шлепали натруженными ступнями и, попадая в лужи, далеко разбрызгивали мутно-желтые, холодные струи. Это заставляло прохожих держаться подальше от проезжей части. Но народу на Рю Массне попадалось мало. Здесь был резидентский район, жили состоятельные люди — китайские бизнесмены и занимающие высокие посты французы.

Они жили в двух- и трехэтажных особняках в стиле английских коттеджей, не слишком эффектных снаружи, но очень удобных внутри. Окруженные небольшими участками с зеленой лужайкой посредине и старыми, развесистыми магнолиями и платанами по краям, дома эти являли собой обособленные мирки, где текла не совсем понятная непосвященному, благоустроенная, размеренная жизнь, в нерушимость и правомерность которой безмятежно верили обитатели этих оазисов благоденствия.

Пересекая Рю Мольер — такую же уютную, утопающую в зелени улочку, Гога, как всегда, посмотрел направо, на последний особняк перед парком Куказа. Там доживал свой век почетный полупленник центрального правительства, старый маршал У Пейфу, со своеволием которого, как и других провинциальных феодалов, покончила победоносная революция 1927 года. Только с коммунистами Чан Кайши решающего успеха добиться никак не мог, и Гога по газетам и рассказам студентов-китайцев с интересом следил, как, отбиваясь от наседающих со всех сторон отборных дивизий нанкинского правительства, китайская Красная армия, медленно и мучительно, но неуклонно пробивается на северо-запад, чтоб, упершись спиной в советскую границу, получить хотя бы обеспеченный тыл.

Дойдя до Рут Валлон, Гога свернул направо в сторону те́ррас, где жили Журавлевы. Сегодня он обедал у них. Это была самая русская из улиц французской концессии, и здесь царила уже другая атмосфера — праздник явно чувствовался. У ресторанчика «На огонек» стояло несколько мужчин навеселе, державшихся, впрочем, вполне прилично. Только их слишком румяные лица и более громкий, чем в обычное время, разговор свидетельствовали, что праздновать они уже начали. Прошла оживленная группа молодых людей, тоже русских, явно направлявшихся с визитами. Этот старинный русский обычай приезжие из Харбина старались поддерживать и в Шанхае — многие иностранные фирмы в этот день русских служащих освобождали от работы.

Гога вошел в узкий, далеко тянущийся проход, в самой глубине которого снимали большую комнату с балконом Журавлевы. Почти весь те́ррас был заселен русскими скромного достатка, и только в одной квартире жили две сестры Анкудиновы — партнерши для танцев. Обычно семейные люди старались такого соседства избегать, но сестры держались обособленно и пристойно — никто не помнил, чтоб какая-нибудь из них вернулась ночью с работы не одна, так что претензий к ним не возникало.

Старшая из двух волновала Гогу, вызывая те же ощущения, что и Зоя Игнатьева, хотя не была столь броско красивой.

Звучание фамилии намекало на татарское происхождение, но в ее внешности не было ничего азиатского: прямой крылатый нос, словно колонна подпирающий вертикального среза невысокий, но чистый лоб, каштановые волосы, красивого густого тона, и голубые, холодные глаза, смотрящие всегда прямо перед собой и не склонные замечать того, что не представляет интереса, в том числе — увы, увы! — и Гогу Горделова. Длинные, стройные, хотя и тонковатые ноги и достаточно явственные округлости везде, где им полагается быть. Хороша была Лида Анкудинова!

Гога даже ловил себя на том, что, встретив ее первый раз еще осенью в десятом часу вечера, когда она, одетая в светлое вечернее платье, очень открытое на спине и груди, садилась в коляску рикши, чтоб ехать в свое кабаре, он старался заходить к Журавлевым именно в это время.

Это, конечно, не прошло мимо внимания проницательной тети Оли, которая со своей обычной ухмылкой всезнания как-то спросила его:

— Ну что, встретил?

Гога растерялся от неожиданности: надо же! Чувствуя, что краснеет, смутился еще больше и ответил, как бы оправдываясь:

— Нет, не встретил.

— А ты откуда знаешь, про кого я спрашиваю? Уже познакомился? — засмеялась тетя Оля. Гога почувствовал себя пойманным в ловушку и только руками развел. Самое удивительное заключалось в том, что тетя Оля была домоседка и отнюдь не сплетница. Выходило, что сведения сами, по неизвестной причине и неведомым каналам, стекались к ней.

Но сегодня час был неурочный, и встретить Лиду Гога не предполагал. Тем сильнее была неожиданность, когда он чуть не столкнулся с ней у дверей ее квартиры. В этот ранний час она была одета скромно — в клетчатое пальто по сезону, почти не подкрашена, темно-каштановые волосы гладко зачесаны назад и собраны в узел. Она выглядела не столь эффектно, как вечером, но все же была волнующе хороша.

Не удостоив Гогу взглядом она с непроницаемым лицом, глядя прямо перед собой, быстро прошла мимо, звонко стуча высокими каблуками. Гога смотрел ей вслед, пока она не свернула на тротуар.

Тогда он огорченно покачал головой и подумал: «Хоть бы обернулась!» — и тут же вдруг, почти со злобой, добавил про себя: «Небось если б знала, что там на улице стоит моя машина, так обернулась бы!»

Подобные мысли последнее время все чаще приходили ему в голову, и потом он стыдился их, хотя чувствовал, что основания так думать имеются.

ГЛАВА 7

У тети Оли Гога застал стол уже накрытым, хотя ждать кого-либо с визитом было еще рано. Журавлевы жили в Шанхае скромно. Не владея английским языком, Михаил Яковлевич не мог рассчитывать на работу в какой-либо иностранной фирме, где платили больше, и ему пришлось довольствоваться местом бухгалтера в небольшом торговом предприятии, принадлежащем русскому еврею.

Но два раза в год — на Рождество и на Пасху — Ольга Александровна не скупилась принимать своих друзей и угощать их со всем возможным хлебосольством.

Кузина Аллочка, уже подросток, с простоватым, но миловидным круглым личиком и начинавшей формироваться фигурой, радостно бросилась на шею Гоге. Они очень любили друг друга и особенно сблизились в тот год, когда после отъезда Ольги Александровны в Шанхай отец и дочь Журавлевы переехали в двухкомнатную квартиру во дворе большого дома Горделовых и у них же столовались.

— А у нас в колледже завтра елка! Придешь, Гога? — оживленно обратилась она к двоюродному брату, забыв, что накануне уже сообщила ему эту новость и даже пригласительный билет вручила. — Танцы будут. Джаз будет играть!

— Подожди ты, стрекоза, дай человеку раздеться, — с улыбкой увещевала тетя Оля и, сразу став серьезной, спросила: — Ну, как экзамен?

— Написал, — коротко ответил Гога, не вдаваясь в подробности.

— Написать-то написал, да как? — продолжала интересоваться Ольга Александровна, хотя по тону племянника чувствовала, что у него все в порядке.

Ольга Александровна, обменявшись письмами с сестрой, решила взять Гогу под свою опеку, чтоб ослабить влияние Коки. Не то чтобы она считала, как это было в Харбине, что Кока  п о р т и т  Гогу, все-таки сам он очень изменился, работает не за страх, а за совесть, на своей фабрике на хорошем счету. Но все же Кокин образ жизни с упором на легкомысленные развлечения вовлекал и Гогу в эту орбиту и мог в конце концов отразиться на его занятиях в университете. А ему нужно было как можно скорее становиться на ноги, потому что сведения из Харбина поступали очень тревожные. На активы Объединенного Сунгарийского Пароходства был наложен арест. Японцы, как и опасался Ростом Георгиевич, докопались до подоплеки перехода предприятия в почти единоличное владение Горделова. В конторе пароходства сидели ревизоры и тщательнейшим образом проверяли всю документацию. Ростому Георгиевичу грозили большие неприятности из-за того, что его бывший компаньон, китайский генерал Ли-Яо, воюет против японцев.

Известив обо всем этом младшую сестру, Вера Александровна просила в эти обстоятельства Гогу не посвящать, чтоб зря не волновать его. Помочь он все равно ничему не может, пусть уж спокойно учится.

Ольга Александровна почувствовала себя вдвойне ответственной за крестника, ведь ему едва минуло семнадцать лет. Она, поскольку это было в ее возможностях, следила за его занятиями, часто звала то на обед, то на ужин и очень жалела, что Аллочка не ровесница Гоги. Тогда ее подруги могли бы составить круг Гогиных знакомств, вместо всех этих Кокиных, как она говорила, кабаретных девиц, о которых Ольга Александровна была достаточно осведомлена и, как всегда это бывает при заочном знакомстве с предметом, имела о них несколько искаженное представление.

Между тем Гога, при виде столь любезного его сердцу праздничного атрибута — рождественской елки, почувствовал, как грусть, целый день владевшая им, оттаивает, и пустился словоохотливо рассказывать о теме сочинения, о том, как он ее разработал, и о разговоре с отцом Тостеном. Тут вошел Михаил Яковлевич — его сегодня отпустили с работы на два часа раньше. Он успел зайти по дороге в церковь, перекрестить лоб, как он выразился, и принес освященную просфору. И у Гоги стало так легко и просветленно на душе, как не было еще ни разу за эти месяцы.

Еще через полчаса явился первый визитер — Кока, ему тоже разрешили уйти с работы пораньше.

Все уселись за стол.

— Ну, с праздником! — проникновенно произнес Михаил Яковлевич и, чокнувшись с племянниками, единым махом опрокинул содержимое рюмки. Ольга Александровна бросила неодобрительный взгляд на мужа, но промолчала: в такие дни с этой слабостью приходится мириться.

— Да, Гога, вот какое дело, — заговорил Михаил Яковлевич, благодушно прожевывая кусочек копченого балыка. — Ко мне на службу сегодня заходили два грузина. С одним я встречался у вас в доме. Фамилию запамятовал. Они просили передать, что ждут тебя сегодня в восемь часов вечера в ресторане «Дарьял». Ты знаешь, где это?

— Нет.

— Ну, это по Авеню Жоффр, в сторону Рут Сейзунг.

— Я знаю. Я там бывал, — отозвался Кока и, обернувшись к кузену, добавил: — Я тебя отведу.

— Удивительно было бы, если б не бывал, — усмехнулась тетя Оля. — Твоя специальность.

Смысл слов был довольно едкий, но произносились они беззлобно, в обычной манере тети Оли, и Кока не обиделся. Он к ее репликам привык, так же, как к ее всезнайству, тайну которого никак не мог разгадать.

— Моя специальность — кабаре с дансинг-герлс, — возразил он солидно и даже не без вызова, но и тетя Оля сегодня была настроена благодушно и перчатки не подняла. Вместо этого она сказала:

— Ешьте, мальчики, ешьте. Вот куриный салат попробуйте. Я сегодня по новому рецепту приготовила.

Племянники не заставили себя упрашивать и приналегли на еду.

— Кокоша и Гогоша — два мушкетера, — с ласковой усмешкой добавила тетя Оля.

Ресторан «Дарьял» оказался небольшим, но довольно уютным помещением, стены которого были расписаны пейзажами Кавказа так, как воображают себе художники, никогда воочию его не видевшие: с нависающими над туманным ущельем саклями, с грациозной фигурой горянки, глядящей с плоской крыши вслед удаляющемуся силуэту всадника в бурке и папахе, с неизбежным ревущим и пенящимся Тереком и конечно же с «башней царицы Тамары» на крутой скале. И надо сказать, что эти традиционные пейзажи свою функцию выполняли. Во всяком случае, Гога, войдя в зал с улицы, по которой шлепали по сырому асфальту рикши, посвистывал, переключая сигналы светофора полицейский-тонкинец и громкими голосами перекликались неугомонные американские матросы, вдруг почувствовал себя в ином мире. Что бы он только не дал, чтоб стоять рядом с этой, закутанной в чадру девушкой, а еще лучше — превратиться в того лихого всадника, которому она смотрит вслед!

А когда подошел к нему молодой, худощавый мужчина с широкими плечами и узкой талией, одетый в синюю черкеску с настоящими газырями и при кинжале, сердце Гоги замерло от восторга. Не сон ли это? Гога сразу узнал шедшего к нему с радушной улыбкой светловолосого, зеленоглазого человека — это был Луарсаб Пулария, действительно бывавший у них в доме в Харбине.

Пулария по-родственному обнял Гогу, приветливо поздоровался с Кокой и провел их к столику, за которым сидели трое — все грузины. Они были в обычных европейских костюмах.

— Что ж это ты, Георгий, уже сколько времени как приехал, а к нам не зашел? — с легкой укоризной спросил Пулария после того, как представил его и все расселись.

Гога почувствовал себя виноватым: незадолго до отъезда отец говорил ему, что в Шанхае есть грузины, есть грузинский ресторан и надо зайти туда, но в суматохе последних предотъездных дней он как-то не с должным вниманием отнесся к словам отца и забыл о них, что с ним произошло впервые в жизни. Сейчас Гога хотел ответить что-нибудь, объясняющее оплошность, но за него это успел сделать Кока:

— Мы собирались зайти. Но сейчас — зимняя сессия. После нее хотели… — Кока построил фразу так, что можно было понять, будто и у него зимняя сессия.

Гога кинул удивленный взгляд на кузена, но промолчал, давно привыкший к его мистификациям.

— Вы где учитесь? — спросил очень приятный и корректный старичок с седой щеточкой усов. Из четверых он меньше всех был похож на грузина, но говорил по-русски с сильным акцентом.

Гога коротко ответил. Поначалу нелегко было найти общую тему — Гога еще никогда не находился в компании совершенно взрослых, намного старше его людей, да к тому же трех из них он видел впервые. Однако по мере того как шел обильный ужин, вкусная грузинская еда и хорошее вино делали свое дело. Натянутость исчезла. Пулария, у которого осталось много знакомых в Харбине, расспрашивал про них. Седой старичок — батони Симон, как к нему обращались другие, интересовался тем, сильно ли изменилась жизнь города после прихода японцев. Темноволосый человек с шеей борца и пышными усами, хозяин ресторана, больше молчал, но слушал с интересом. Четвертый — самый молодой — налегал на еду и особенно на питье и вскоре осоловел. Встречаясь с Гогой взглядами, он ласково и бессмысленно улыбался. Чувствовалось, что человек он добродушный, но звезд с неба не хватает. Нить разговора вел Пулария. Его-то и спросил Гога, сам удивляясь, как этот вопрос давно уже не пришел ему в голову:

— Скажите, батоно Луарсаб, а где здесь общество?

— Какое? — не понял тот.

— Наше общество. Грузинское…

— У нас здесь общества нет, — ответил Пулария, слегка разводя руками и как бы принимая на себя вину за это упущение.

Чувствовалось, что вопрос сильно задел его, потому что он задумался. Разговор за столом велся по-русски, но сейчас пышноусый хозяин ресторана улыбнулся и сказал что-то по-грузински. Седой старичок и Пулария, тоже улыбнувшись, согласно закивали головами.

— Знаешь, что он сказал? — обратился Пулария к Гоге. Он лишь с легким акцентом говорил по-русски; перед самой революцией окончил юнкерское училище, был выпущен прапорщиком, а потом служил офицером в грузинской армии, дослужившись до чина майора за успешные действия против турок и добровольцев генерала Деникина. — Он сказал, что яблоко от яблони недалеко падает. Твой отец в свое время был одним из основателей Грузинского общества в Харбине. Приехал ты в Шанхай и вот подал нам хорошую мысль.

Гогу смутила эта незаслуженная похвала. У него и в голове не было  п о д а в а т ь  мысль. Он просто считал, что раз здесь есть грузины, то должно быть и Грузинское общество. Вот и все. Нечто само собою разумеющееся.

— А сколько здесь нас? Грузин, я имею в виду… — почему-то счел нужным пояснить свой вопрос Гога.

И эти слова застали врасплох собеседников. Переглянувшись уже откровенно смущенно, они начали подсчитывать, перебирать фамилии, вспоминать. Минут пятнадцать ушло на это, а набралось совсем немного: человек тридцать, да и не про всех известно было, где кто живет, находится ли сейчас в Шанхае или куда-нибудь уехал: город огромный, как разыщешь, где соберешь? Эти последние сомнения высказал батони Симон, явно самый рассудительный, даром что старший. Но Луарсаба Пулария мысль о создании общества захватила, чувствовалось, что он с ней легко не расстанется. Гога вполне ему сочувствовал: здесь, в этом чужом, равнодушном городе, так хорошо было сейчас среди земляков, время от времени переходивших на родной язык. Его Гога почти не понимал, но сами звуки были так милы, что вызывали трепетное чувство своей принадлежности к народу, на нем говорящему.

— Деньги нужны будут, деньги, — высказал еще одну трезвую и скептическую мысль Симон.

— Деньги соберем, — неожиданно нарушил свое молчание Джинчарадзе, хозяин ресторана. — Я дам, ты дашь. Еще человек пять-шесть могут дать. Купим большую квартиру. Нижние комнаты оставим себе, верхние будем сдавать. Расходы окупятся.

Гогу, мысли которого о возможном создании общества носили возвышенный характер, вначале немного покоробили слова Джинчарадзе, но он тут же понял: это — человек дела, и для того чтобы возникшая идея осуществилась, нужен именно такой подход. Вечер, неожиданно для всех, закончился тем, что присутствующие постановили считать себя инициативной группой.

Дали объявление в местную русскую газету умеренного направления, и в назначенный день и час в ресторане «Дарьял», в заднем зале, собралось свыше двадцати человек. Такого отклика инициаторы даже не ожидали. Выяснилось, что есть еще несколько человек. Они в тот день по разным причинам прийти не смогли, но через других передали о своем желании вступить в общество.

Из явившихся на собрание сильное впечатление произвел на Гогу высокий, пожилой человек с военной выправкой и строгим выражением глубоко посаженных, темных глаз, военным и оказавшийся — полковник Тодадзе. Он держался уверенно и немного властно — чувствовалась привычка командовать. Взяв слово в числе первых, он оставался в центре внимания до конца собрания. Его и выбрали председателем общества. Кроме него в правление избрали Пулария, Джинчарадзе, недавно приехавшего из Италии инженера Джавахадзе и Гогу. Этим обстоятельством Гога был немало смущен, хотя и чувствовал себя польщенным. Но Тодадзе, отвергая Гогины возражения, безапелляционно сказал:

— Вы нам нужны будете как представитель молодежи. Смотрите — сегодня из молодых почти никого нет.

Тодадзе был прав — к молодым, помимо Гоги, можно было отнести, и то с некоторой натяжкой, только Джавахадзе, а из разговоров и подсчетов выяснилось, что человек десять — пятнадцать юношей и девушек наберется.

В конце собрания пустили подписной лист и собрали сумму, хотя и недостаточную для покупки доходной квартиры, но все же довольно приличную.

— Ничего, я повидаю Долидзе, заставлю его раскошелиться! — усмехнувшись, сказал Тодадзе.

— Кто этот Долидзе? — вполголоса спросил Гога сидевшего с ним рядом Джавахадзе, с которым они сразу почувствовали взаимную симпатию.

— У него своя аптека. Человек весьма состоятельный, но скуповатый, — ответил тоже вполголоса Джавахадзе, чуть растянув губы в улыбке, отчего его узкое, как бы сплюснутое с боков смуглое лицо с длинным горбатым носом и черными глазами навыкате стало более привлекательным. — Ничего, Тодадзе его растрясет, он человек энергичный.

— И Кобиашвили даст, — подсказал кто-то. — У него сейчас есть деньги.

Назвали еще несколько фамилий, ничего не говоривших Гоге.

Через неделю, когда правление новообразованного общества собралось у Тодадзе, выяснили, что намеченную сумму собрать удалось, даже с небольшим превышением, а квартиру деловой и аккуратный Джинчарадзе уже подыскал. Она находилась в самом центре французской концессии, всего в одном квартале от Авеню Жоффр, что было всем удобно. Правда, стоила она дороже, чем первоначально предполагалось, но хозяйка ее — пожилая русская дама, которой стало невмоготу одной вести хозяйство, согласилась с последним взносом повременить.

Общество заняло две нижние комнаты. Меньшую отвели под канцелярию (она же — кабинет председателя), в большой решили устроить нечто вроде клуба.

Открытие Грузинского общества в Шанхае приурочили к дню Святой Нины, просветительницы Грузии, который удачно совпал с воскресеньем. Сперва в местном православном соборе отслужили молебен, а после него все пошли в общество. Дамы постарались и в считанные дни сделали большую комнату достаточно уютной. Конечно, отметил про себя Гога, это не зал харбинского общества, свободно вмещавший двести человек, но здесь такого и не требовалось. На стенах висели большие портреты царицы Тамары и Руставели, поменьше — царей Давида Строителя, Ираклия II, а также современных деятелей, и среди них Гога, к своей гордости, которую он постарался скрыть, увидел портрет отца.

Прежде чем сесть за стол, надо было что-то сказать. Эту роль взял на себя Тодадзе. Он говорил сперва по-грузински, а потом перешел на русский, потому что жены почти у всех были русские и грузинского языка не знали. И все же, как это бывало с ним и в Харбине, Гога ощутил себя так, будто находился в Грузии. Как милы были сейчас ему эти в большинстве своем еще незнакомые, носатые, глазастые, благодушные люди, никуда не спешащие, но всюду, когда надо, успевающие, обращающиеся друг к другу ласкательно: Шалико, Вано, Колиа, говорящие между собой на малопонятном, но вызывающем острый прилив теплых чувств языке, который он, Гога, постигнет же когда-нибудь!

Тамадой выбрали Джинчарадзе. Он был не из говорливых, но обычаи помнил твердо и вел застолье достойно. Когда дошла очередь пить за Гогу, слово попросил Джавахадзе. Он встал — худой, слегка сутулый, в профиль похожий на какую-то дикую птицу, но, когда он улыбнулся, впечатление это сразу рассеялось и выступила самая главная его черта — интеллигентность. Посмотрев на Гогу своими выпуклыми глазами, в которых из-за черноты зрачков и смуглости лица ярко выделялись белки, Джавахадзе заговорил:

— Если мне будет позволено, я бы хотел отступить от традиционной формы тоста. Мне бы хотелось обратиться к Георгию Горделава как представителю нашего младшего поколения. Вам надо взять на себя инициативу, Георгий, и собрать нашу молодежь в общество. Шанхай — город внешне привлекательный, даже захватывающий, но в некотором смысле это и опасный город. Это гигантский котел, в котором кипят нездоровые страсти: стремление к наживе, стремление не быть, а казаться и, что уже совсем неприемлемо, — высокомерное, даже презрительное отношение к коренному населению.

Джавахадзе остановился и пожевал губами. Была у него такая манера, когда он обдумывал то, что скажет дальше.

— Вы еще столкнетесь с этим, Гога. Здесь очень четко просматриваются ступени социальной лестницы по национальному признаку. На самом верху стоят англичане и американцы — у них больше всех денег, потом — французы, итальянцы, немцы… ну, там другие европейцы. Из иностранцев на самой низкой ступени стоят португальцы. Они здесь почти все — потомки спутников Васко да Гама — давно смешались с местным населением и отличить их от китайцев порой бывает трудно. Это и определяет их статус. Примерно на одной ступени с ними стоят русские.

Джавахадзе опять сделал паузу и обвел глазами присутствующих. Его речь, хотя красноречием он не отличался, таила в себе какую-то внутреннюю привлекательность, даже обаяние, делавшие его слова убедительными. Позднее, узнав его ближе, Гога понял, что дело не в мягкой вкрадчивости голоса и в солидности аргументов, потому что высказывал Джавахадзе порой и спорные мысли, а в том, что говорил он всегда искренне и серьезно и только тогда, когда имел сказать нечто важное и продуманное. Он, очевидно, не признавал разговора ради самого процесса разговора.

Он продолжил:

— А почему? Потому что русские — беднее всех, хуже всех устроены, не имеют тех несправедливых, но выгодных и удобных прав, которые присвоили себе другие иностранцы. Например, права экстерриториальности. Они — жертвы катастрофы и оказались здесь не по своей воле, вот ими и помыкают, платят меньше, смотрят на них свысока. Когда-нибудь англичане поймут свою ошибку, но будет поздно. Я говорю об англичанах, потому что именно они здесь делают погоду.

А между тем если кто и создал здесь культурную жизнь, так это русские. Я, конечно, имею в виду иностранную колонию. Русские — внутренне беспокойный народ. Русский, если он интеллигентный человек, никогда не удовлетворится просто сытой, благополучной жизнью. Ему всегда что-то надо, чего-то не хватает. Это их слабость, но это же и их достоинство. Оно помогло им создать великую литературу всего за один век. Если бы вы знали, какая здесь была мертвечина всего два-три года назад. Иностранцев вполне удовлетворял кинематограф. Ну и кабаре, конечно…

Джавахадзе улыбнулся. Улыбка у него была ироничная, но не злая, причем улыбались обычно его большие глаза.

— А потом поехали русские из Харбина, вообще из Маньчжурии — и вот вам, пожалуйста, и драматический театр, и спектакли опереточной труппы, и лекции, и библиотеки. Конечно, денег у них мало… не устроены. Хватаются кто за что может. Особенно тяжелое положение у женщин…

Гога слушал с интересом и удивлением. В Харбине случались трения между национальными группами, особенно с появлением фашистов, но тем не менее все говорили по-русски, жили в рамках русской культуры и быта. И если Гога, сознавая себя грузином, смотрел на русских несколько отстраненно, то все же смотрел изнутри и не замечал многого. А Джавахадзе, долго проживший в Италии, где русских почти не было, смотрел на них извне и разглядел то, чего Гога ни увидеть, ни понять не сумел. Это было и досадно (ведь всегда неприятно сознавать себя умственно ниже кого-то), но и очень интересно. Обо всем слышанном следовало хорошенько подумать.

А Джавахадзе между тем продолжал:

— Но вот это экономическое неравенство, о котором я говорил, необоснованное, но непоколебимое сознание иностранцами своего превосходства, губительно влияет на слабые души. Вы, наверное, уже заметили тенденцию некоторой части местной молодежи подделываться под иностранцев, даже выдавать себя за них? Вот от этого постыдного явления мы  с в о ю  молодежь должны уберечь. Пусть ее здесь горстка, но и эту горстку мы должны сохранить для Грузии, для ее будущего. Нельзя допустить, чтоб наша молодежь денационализировалась… — Джавахадзе опять пожевал губами, и глаза его, до того переходившие с лица на лицо, потому что все слушали внимательно, сейчас в упор уставились на Гогу. — Мы — малая нация, но мы с достоинством прошли свой исторический путь…

Да, такие вот мысли все эти месяцы туманно роились в голове самого Гоги, порой лишая душевного покоя, склоняя к неприятию окружающей действительности. Надо, непременно надо собрать всех молодых грузин, которые есть в Шанхае, надо помочь им сохранить национальный дух. «Мы не знаем грузинского языка — это очень плохо, конечно, — раздумывал Гога. — Но не это главное. Надо сохранить свое грузинское сердце, надо всегда помнить и любить землю, откуда мы пошли».

ГЛАВА 8

Сессию Гога сдал благополучно, еще до праздника Св. Нины, оказавшись в общем итоге пятым со средним баллом 15. Гога был вполне удовлетворен оценкой, она соответствовала ровно четверке, а он никогда не гнался за пятерками. Но в глубине души он не мог не осознавать, что обогнал некоторых китайцев за счет того, что лучше говорил по-французски. На устных экзаменах это давало ему определенное преимущество.

Теперь, в течение всего китайского новогоднего месяца, а месяц по лунному календарю короче общепринятого, шли каникулы, и Гога много читал. Еще в Харбине от сестры он слышал о русском писателе, живущем в Париже, Владимире Сирине. Известно было, что это псевдоним, а настоящая фамилия его — Набоков, и что он сын бывшего царского министра. Лена как-то приносила домой книгу Сирина, Гоге прочесть книгу не довелось, на Лену же она произвела большое впечатление. А в Шанхае книги этого писателя имелись, они были и у Джавахадзе, и Гога, начав читать роман «Камера-Обскура», не мог оторваться, пока не прочел его чуть ли не за один присест, хотя вообще читал довольно медленно.

«Да, вот это писатель! — думал Гога. — Какой стиль, какой язык… Как он находит эти удивительно меткие и вместе с тем неожиданные слова, с помощью которых одной фразой, одной, с поразительной зоркостью, подмеченной деталью, дает зримую… что там зримую! — осязаемую картину того, что хочет показать. Вот бы так писать!»

Так что же? Ты хотел бы стать писателем? — задал Гога самому себе вопрос, который впервые пришел ему в голову, и задумался. Да, если б  т а к  писать. Но  т а к, на таком уровне — разве напишешь? Никто так не пишет: ни Куприн, ни Бунин, ни даже Алданов.

Гога содрогнулся. Ведь это были его кумиры. Неужели они низвергнуты со своих пьедесталов? Гога раздумывал, сопоставляя.

Что же, «Камера-Обскура» выше чем «9-е Термидора»?[5] Нет, конечно, не выше. Ведь Алданов напоминает Толстого, самого Толстого! А «Камера-Обскура»… Какой смутный и мрачный мир, какие невероятные, почти нелепые и вместе с тем убеждающие ситуации!

Что значит талант! Он тебя вводит в свою сферу, в какую-то фантасмагорию искаженных человеческих характеров и отношений, парадоксальных положений, и ты, смятенный и очарованный, веришь всему, что читаешь, ты не смеешь усомниться! А повесть «Соглядатай», где такое стройное и прочное, хотя, как всегда у Сирина, замысловатое здание сюжета вдруг рушится от одной незначительной реплики второстепенного персонажа. Да, научиться бы так писать!

Но не только чтению предавался Гога в эти свободные недели. Книги были по вечерам, иногда и ночью. Утра же он посвящал новому своему увлечению — футболу. Эту игру он увидел впервые в Харбине, незадолго до отъезда, но там она мало привлекла его, хотя и показалась не лишенной интереса. В Харбине играли топорно и грубо, преимущественно в окраинных поселках: Корпусном городке, Чинхэ, Модягоу. И публика на эти игры ходила соответственная, и атмосфера была под стать. А в Шанхае контингент и футболистов и зрителей был совсем иной. В футбол здесь играли люди интеллигентные — студенты, школьники-старшеклассники, служащие. Были команды иностранных воинских частей, моряков, полиции, и хотя игра оставалась жесткой и бескомпромиссной, но сама атмосфера на поле и вокруг него, за редкими исключениями, сохранялась вполне спортивная.

Большое влияние оказало на Гогу и то, что Шура Варенцов, с которым на первых порах ближе всех сошелся Гога, был хорошим футболистом.

Гога долго с горечью вспоминал тот день еще в сентябре, когда всех первокурсников собрали в гимнастическом зале и провели опрос: кто каким видом спорта занимался? Одни оказались легкоатлетами, другие баскетболистами, третьи — их было немного — футболистами. А Гога скромно стоял и молчал. В каком виде спорта мог он быть полезен университету? В волейболе? Но этой игрой здесь никто не интересовался. Зато каждое уважающее себя учебное заведение имело футбольную команду, а университет «Аврора» похвастаться своей не мог: она играла в третьей лиге из шести, существовавших в Шанхае, играла через пень колоду. Назначенный ведать спортом молодой монах отец Пуасон поставил своей целью усилить команду и вывести ее в первую лигу. Ведь играет же в первой лиге Чинанский университет — извечный соперник «Авроры»!

Не мог забыть Гога впечатления от первой игры, которую он наблюдал не с трибуны, не как посторонний — так было в тот единственный раз в Харбине, — а как кровно заинтересованный в результате человек, или, как теперь бы сказали, — болельщик. Играла команда университета с сильным противником — британскими моряками. Гога стоял у самой кромки поля, почти рядом с боковой штангой ворот, которые в первом тайме защищала команда университета. С его места хорошо различались напряженные, суровые лица игроков, поглощенных борьбой, слышно было их учащенное дыхание. Запомнился мгновенный, острый взгляд голубых глаз английского центр-форварда, который тот бросил на ворота, чтобы оценить обстановку, после чего коротким взмахом ноги точно послал мяч в сетку. Так, вероятно, в мушкетерские времена пронзал искусный дуэлянт своего незадачливого противника. Врезались в память и короткий, сдержанный и вместе с тем воинственно-торжествующий вскрик героя эпизода и одобрительная реплика капитана моряков: «Good work, Willie»[6], с которой тот, пробегая мимо, потрепал центрфорварда по плечу.

Что бы дал Гога, лишь бы тоже участвовать в этой игре мужественных и стойких, потому что только такие способны играть в футбол, где тебя могут и больно толкнуть, и сбить на землю, и невзначай ударить по ноге. И все это надо вытерпеть, не пикнув, не теряя выдержки и достоинства, ни на секунду не выпуская из виду двуединой цели: поразить ворота соперника и отстоять свои.

Но самое сильное впечатление производила игра вратаря. Все, что требовалось от полевых игроков в смысле мужества, выдержки и стойкости, нужно было и вратарю, но требовалось и другое, это Гога понял очень скоро: нужна была безоглядная самоотверженность, особая интуиция, умение выбрать момент, когда выскочить из ворот и не то что бесстрашно — жертвенно броситься в ноги несущемуся на тебя форварду, умение угадать, куда противник направит мяч, и в последнюю долю секунды помешать ему пересечь роковую линию. Несомненно вратарь — самая важная фигура в этой удивительной игре, хотя бы потому, что ошибка любого полевого игрока исправима, ошибка вратаря — гол.

И Гога сказал себе, что будет вратарем. Игроком в поле ему не быть — техника игры ногами вырабатывается с детства. Тот же Шура Варенцов, отвечая на вопрос, когда он начал играть, ответил: «Сколько себя помню». И другие футболисты говорили примерно то же. Как жаль, что в Харбине почти не знали футбола! Послали бы родители Гогу учиться в Тянцзин, в какой-нибудь иностранный колледж — он бы тоже научился играть. А теперь у него выбора нет: или он будет вратарем или никем. Значит, надо стать вратарем. Тут начинать не с нуля. Ведь он прилично играет в волейбол, да и в баскетбол немного играл, знает, как летит мяч, как он отскакивает, как надо его ловить и когда выпрыгивать, чтоб он не пролетел над головой.

Да, говорил себе Гога, он будет тренироваться, он должен стать футболистом, он должен сопричислиться клану мужественных и стойких людей, которые умеют превозмогать и усталость, и боль, и неудачу, умеют продолжать борьбу даже тогда, когда на победу уже не остается никаких надежд, когда противник сильнее тебя по всем статьям.

«Till the bitter end»[7] — говорят англичане. Они не симпатичны Гоге из-за своего высокомерия, ограниченности, эгоизма, но у них есть чему поучиться. Это народ с чувством собственного достоинства. Вот так till the bitter end стояли они на поле Ватерлоо и додержались до подхода Гебхарда Блюхера. И победили. Самого Наполеона победили. Потому что победить может только тот, кто умеет сражаться и в безнадежном положении.

Каждое утро, наскоро позавтракав, Гога заходил за Варенцовым, и они шли на университетское поле тренироваться.

Кроме двух друзей на стадионе всегда находилось еще несколько человек, делились на две команды, и тогда Гоге приходилось играть в поле. Шура Варенцов доброжелательно и терпеливо помогал товарищу осваивать приемы игры. Но все, что у Шуры получалось легко и естественно, у Гоги на первых порах не получалось вовсе или так неуклюже, что иногда хотелось послать все к черту, уйти с поля и больше никогда сюда не возвращаться.

В воротах дело шло куда лучше, хотя именно здесь Шура не мог быть столь полезен Гоге своими советами, так как специфику игры вратаря знал поверхностно. И потому Гоге приходилось самому доходить до тех тонкостей, которые хорошо известны опытным вратарям.

Но настал наконец день, когда Гога вышел на поле не со случайными партнерами — такими же как он самозабвенными, но неквалифицированными энтузиастами, а в составе первой команды университета. Это случилось уже на втором курсе. К тому времени Гога чувствовал себя совсем привычно и в аудиториях, и на спортивном поле, и среди игроков первой команды все у него были знакомые. Он не раз тренировался вместе с ними, и они видели, что он подает надежды. И потому, когда основной вратарь-китаец внезапно заболел, общее мнение свелось к тому, чтоб в ворота поставить Горделова.

Это был незабываемый день. Накануне Гогу вызвал отец Пуасон. Он выдал ему форму, бутсы, вписал его имя в заявочный лист и в свою регистрационную книгу. Гога сделался членом первой команды университета. Теперь предстояло главное — не осрамиться в игре. Матч был не из самых трудных — с китайской командой служащих универсального магазина «Винг-Он», в первенстве стоявшей ниже команды «Авроры», но все же не настолько слабой, чтоб в победе над ней можно было не сомневаться.

Стоял теплый, даже чуть жарковатый день конца марта — сезон заканчивался. Какое блаженство, какую гордость испытал Гога, когда вместе с другими членами команды, сопутствуемый почтительными взглядами зрителей, в большинстве — студентов, выбежал на зеленое поле. На разминке ему били тремя мячами, и он старался отбивать все, ибо знал, что и среди зрителей и среди игроков все же есть сомневающиеся в его способности полноценно заменить основного вратаря — опытного, проверенного игрока.

Пока шла разминка, Гога не волновался — не было времени. Но когда судья свистком подозвал капитанов и товарищи разошлись по своим позициям, оказавшись к нему спиной, Гога почувствовал себя невероятно одиноким в этих больших (они сейчас казались просто огромными!) пустых воротах. Тревога, почти страх, охватили его: хоть бы не осрамиться!

Неподалеку сидели девушки, две из них — сестры придурковатого, но добродушного Фоменко — студента университета. Какой стыд будет, если он пропустит легкий мяч! Гога уже готов был даже на проигрыш, но почетный и чтоб гол ему забили неотразимый. Не дай бог оскандалиться в глазах зрителей! В толпе он заметил группу монахов-лекторов и среди них длинную рыжую бороду ректора. Гога даже зажмурился на мгновение, и у него похолодело внутри при мысли, что команда по его вине потерпит поражение.

Но этого, к счастью, не произошло. Аврорцы довольно легко переигрывали противника и через полчаса вели со счетом 2:0. Только после этого Гоге довелось вступить в игру. Прорвался, обведя двух студентов, центр нападения «Винг-Она», и Гога, сам не понимая ясно, что делает, ринулся ему навстречу. Это была явная ошибка, но обернулась она успехом, потому что китаец, стремясь убежать от гнавшегося за ним Варенцова, далеко отпустил мяч, и Гога, бросившись в ноги, перехватил его. Публика отреагировала одобрительным гулом, а девушки зааплодировали.

— Молодец, Горделов! — воскликнул громко Фоменко таким тоном, будто он-то и был главным из всех, кто мог по достоинству оценить маневр Гоги, и тот, хотя и поглощенный игрой, все же усмехнулся, — тоже знаток нашелся! Зато Варенцов, пробегая мимо, одобрительно потрепал его по плечу — совсем как в прошлом году сделал это капитан команды британских моряков. Гога вспыхнул от удовольствия именно при этом воспоминании.

— Bien joué, Gordéloff![8] — услышал он чей-то густой возглас, чуть ли не самого ректора.

Много играть Гоге в тот день не пришлось. Раза два ему ударили довольно сильно в створ ворот, но мячи были нетрудные, и он их легко поймал. При высоком навесе на ворота он один раз ошибся, не соразмерив прыжка с полетом мяча, но его подстраховал сзади защитник. А в середине второго тайма Боб Русаков забил еще один мяч и результат уже не вызывал сомнений.

Правда, за пять минут до конца настроение Гоге все же подпортили. Ему били пенальти. Он, хотя и угадал направление удара, до мяча не дотянулся и гол пропустил. «Аврора» выиграла со счетом 3:1.

— Ну вот, у нас теперь есть запасной вратарь, — удовлетворенно сказал отец Пуасон, входя после игры в раздевалку. Фраза эта ставила все на место, Чен остается основным вратарем, а Горделов будет его заменять, когда придется. Гога был доволен — для начала и это было неплохо.

Радостный, возвращался домой Гога. Шли они втроем — Шура Варенцов, Боб Русаков и Гога. Боб Русаков — восходящая звезда футбола, относился к Гоге доброжелательно, но чуть покровительственно. Это его отношение основывалось, во-первых, на том, что Гога в игре был новичком, во-вторых, недостаточно хорошо говорил по-английски, в-третьих, не знал наперечет всех голливудских кинозвезд, не читал «комиксов» и вечно болтал со Скоблиным и другими русскими студентами о каких-то совершенно неинтересных вещах: о судьбе России, о большевиках и белых, о японцах и китайцах, о Гитлере и Муссолини и, что уж вовсе было нелепо, даже смешно, с точки зрения Боба, о писателях — Достоевском, Толстом, Сирине, Алданове. Во всем этом Боб Русаков усматривал глубокий, труднопреодолимый провинциализм и прощал его Гоге лишь потому, что тот в поразительно короткий срок — всего за какой-то год — умудрился все же стать неплохим голкипером. Кроме того Гога, по наблюдениям Русакова, удачно играл в тотализатор в Аудиториуме, где проводились состязания в баскскую пелоту, или, как говорили в Шанхае, в хай-алай, и это импонировало Бобу: раз человек умеет выигрывать деньги там, где другие проигрывают, значит, он чего-то стоит. А Гога действительно выигрывал в хай-алай довольно часто, хотя и не помногу. Это была интересная, эффектная игра, заключавшаяся в том, что профессиональные игроки очень высокой квалификации — испанцы и баски — ловили в плетеную, серповидную корзину мяч, величиной в теннисный, — и бросали его об стену с таким расчетом, чтоб противник не мог поймать. Требовалось угадать, кто из шестерых игроков, выходящих на площадку в порядке номеров, первым наберет пять очков.

Успех Гоги основывался на том, что он, во-первых, всегда держал себя в руках, не зарывался и, проиграв доллар или два, не пытался отыгрываться, а тут же уходил. Во-вторых, проявив немалую наблюдательность, он заметил, что у игроков есть то ли любимые, то ли счастливые номера, выходя играть под которыми, они выигрывают чаще, чем под другими, а номера игроков менялись в каждой партии, которых за вечер проводилось шестнадцать. Требовались большое терпение и выдержка, чтобы дождаться, когда намеченный игрок выйдет под определенным номером, но у Гоги и того и другого хватало. Когда наступала нужная партия, он делал ставку, чаще всего выигрывал — долларов восемь или десять — и уж больше не рисковал, — он не был азартен по натуре, просто ему не хватало денег, которые присылали родители. А игра ему нравилась.

В этом и заключалось его отличие от других любителей делать ставки в тотализаторе. Те стремились ухватить счастливую талию, развить успех и обычно проигрывались дочиста.

— Как насчет хай-алая сегодня вечером? — спросил Боб Русаков, когда все перипетии футбольного матча были обсуждены. — Давай сходим, а?

— В хай-алай?.. — Вопрос застал Гогу врасплох. У него складывался другой план. Он рассчитывал, что, когда футбол кончится, ему удастся познакомиться с теми девушками, что сидели недалеко от ворот, но дурачок Фоменко, несмотря на предварительный уговор, увел сестер сразу после матча, а с ними ушли и другие. И план Гоги повис в воздухе.

Теперь вот Боб предлагал идти в хай-алай. Вариант не лучший, но не сидеть же в субботу вечером дома. Не хотелось отказывать Бобу. В сущности, неплохой парнишка, хотя и Public school boy[9]. Так пренебрежительно называл Гога молодых людей типа Боба Русакова — типичных воспитанников английских школ, ничего, кроме комиксов, не читавших, ничем, кроме джазовой музыки, спорта и голливудских фильмов, не интересовавшихся и говоривших между собой по-английски.

— Что ж, можно и хай-алай, — сказал Гога, опасливо косясь на угрюмо молчавшего Варенцова, который не одобрял Гогиного увлечения и все никак не мог поверить, что Гога не спускает там присылаемые из дому деньги. — Часов в девять заходи за мной.

— Послушай, а не поздно будет? — спросил с беспокойством Боб. Он настроился выиграть сегодня долларов пять на воскресные расходы, а игры начинались в восемь.

— Не поздно. Даже рано… — ответил Гога, не давая себе труда объяснять Бобу, что с восьми часов играет низшая группа, а ставку они сделают во второй половине вечера, когда выйдут игроки высшей группы. Когда дело касалось хай-алая, Боб и Гога менялись ролями, и уже в тоне Гоги слышались нотки покровительственные, а в тоне Боба — подобострастные.

Ровно без четверти девять у входной двери позвонили. Гога выглянул в окно и увидел приятеля.

— Я сейчас выйду, Боб, подожди меня.

За время, прошедшее после футбола, Гога успел отдохнуть, сходить к Журавлевым поужинать и, вновь придя домой, переодеться в недавно сшитый коричневый двубортный костюм. Галстук он повязал темно-зеленый: немного экстравагантно, конечно, но не без шика, в итальянском стиле, который ему был ближе, чем чопорная британская элегантность. Что касается Боба Русакова, то он был в темно-синем пиджаке и серых фланелевых брюках, при одноцветном темно-синем же галстуке и белой сорочке.

Короче говоря, если Русакову хотелось сойти в этом наряде за англичанина средней руки, ему это вполне удалось. Впрочем, подобного греха за ним не водилось, хотя он и говорил по-английски с большей охотой, чем по-русски, и ударение в своей фамилии ставил на первом слоге. Так его звали в школе, так ему было привычнее.

В Аудиториуме в этот субботний вечер народу было полно, все ряды кресел, амфитеатром поднимавшиеся в огромном зале почти до потолка, заняты, но приятели и не собирались сидеть. Настоящие знатоки, а Гога причислял себя к таковым, обычно наблюдали за игрой у самого барьера, возле сетки, предохранявшей публику от тяжелого и твердого мяча — пелоты.

Прежде чем пройти в длинный игровой зал, Гога направился к табло, на котором вывешивались результаты уже прошедших игр. Ну, так и есть, — Чато опять выиграл начальную игру под номером 1-м, уже третий раз за последний месяц. Надо, когда в первой игре Чато будет снова выступать под единицей, сделать ставку. Сегодня в ординаре за него платили 8 долларов. Не ахти какая сумма, но все же четыре к одному, жить можно. И ведь думал же прийти прямо к началу, так нет, пошел ужинать и прошляпил верный выигрыш. Подавляя досаду, Гога изучал табло, но больше никаких закономерностей не обнаруживал.

Вокруг сновали, толкались, толпились у касс сотни людей. Кассиры, ничем, кроме обычного конторского прилавка, от публики не защищенные, с характерной для китайцев сноровкой принимали деньги, выдавали билеты, отсчитывали сдачу — все это буквально в считанные секунды и всегда точно, аккуратно и даже лихо — ни разу Гога не видел, чтобы кто-нибудь замешкался у кассы, чтобы возникли какие-либо препирательства.

При этом кассиры умудрялись, не теряя темпа, проверять, не фальшивый ли доллар им подали, ловко швыряя его плашмя о прилавок и прислушиваясь, издает ли монета характерный приятный звон. Касс в зале было множество, проверялись одновременно десятки монет, и от этого в длинном помещении стоял звон, но не равномерный, а образуемый как бы взрывиками, столь частыми, что звуки их находили один на другой, сливаясь в сплошной. А где-то высоко, под самым потолком, жиденько дребезжал электрический звонок, слышимый, однако, во всех уголках огромного здания и напоминавший, что надо торопиться со ставками: как только он умолкнет, продажа билетов прекратится. Все это: и мелодичный звон серебра, и пунктирное дребезжанье звонка, и суматошная суета посетителей, их возбужденные азартом глаза и раскрасневшиеся лица — создавало нервическую атмосферу какого-то ристалища перед ликом идола.

Но этот идол над Гогой власти не имел, и он ощущал себя в Аудиториуме не участником общего психоза, а наблюдателем, заинтересованным, но вполне владеющим собой. Он ценил в хай-алае прежде всего блистательную и очень трудную спортивную игру. Стремительные рывки игроков, поразительный глазомер, сила и точность бросков, изящество движений, динамичность и кошачья грация прыжков — все это являло несравнимо эффектное, необычное зрелище. Да к тому же звучные, экзотические имена игроков: Альберди, Рамос, Арана, Ирригоен, Беррондо. За этими именами чудились выжженные солнцем суровые плоскогорья Кастилии, знойная и яркая Андалузия, лесистая Страна басков — народа, каким-то таинственным образом родственного грузинам.

Но не только это влекло Гогу сюда.

«Вы можете обирать всех этих людей, — мысленно обращался Гога к хозяевам заведения, — помешать вам я не в состоянии, но меня вы не оберете. Я сам использую вас в своих интересах».

Это сознание возвышало Гогу в собственных глазах и было ему очень нужно, потому что жил он в городе, где о человеке судили не по его уму, образованности, достоинствам сердца и характера, а по сумме банковского счета или важности занимаемого служебного положения. Ни того, ни другого у Гоги не было и быть не могло. И следовательно, надо было или признать себя стоящим на самом низу общественной лестницы, или бороться с этим положением теми средствами, какие ему были доступны. А в свои годы Гога пока иных средств не видел.

— Ну вот, Арана под вторым номером, — заговорил возбужденно Боб. — Надо ставить. Он стрэйт[10] сделает.

Гога прикинул в уме и согласился, что слова приятеля не лишены резона, и если б играть вообще, то стоило бы поставить на Арана. Но Гога  в о о б щ е  не играл, да и Боб ведь пришел не для этого, а чтоб, полагаясь на уникальное чутье товарища, сделать верную ставку. И поэтому надо было ждать. Через четыре партии Пруденцио будет играть под пятым номером, вот тогда и поставить. Любит Пруденцио этот номер. А платят за него хорошо: во-первых, в такой компании, какая играет сегодня, он не фаворит, а во-вторых, под пятым номером выигрывать трудно, ведь пока ты выйдешь на корт, у единицы или двойки уже три очка может быть. Так что за Пруденцио можно снять 15, а то и 20 долларов. Взвесив все эти обстоятельства, Гога ответил Бобу:

— Нельзя. Сколько за Арана под двойкой дадут? Долларов пять, не больше. А рискуешь двумя, и здорово рискуешь. Ведь под единицей кто выходит сейчас?

— Ну, Рамос, — отвечал Боб, ничего не понимая.

— Вот то-то и оно, что Рамос. А у него какая подача?

Боб молчал: откуда ему знать, какая у Рамоса подача, он в Аудиториуме бывал редко. Гога и не ждал, что Боб ответит, поэтому ответил сам, назидательно, словно растолковывая урок непонятливому ученику:

— Под левую руку. Высокая. Арана такую не любит. Может сразу смазать или пошлет пелоту наобум. А Рамос — вперед, примет мяч с налету и дуплета. Вот тебе и нет Арана. Понял?

Боб понял мало, но главное ухватил: ставить сейчас на Арана рискованно, Гога знает, что говорит.

Арана игру все же выиграл, но со второго захода, а первый мяч разыграли, в точности как предвидел Гога, и Боб лишний раз убедился, что товарища слушаться надо.

Шли игры, вечер близился к концу, и Боб все с большим нетерпением поглядывал на Гогу, но молчал, проявляя истинно британскую выдержку. Игроки еще раз переменили цвет своих рубашек, а с ними и номера. В желтой, соответствовавшей номеру пятому, появился Пруденцио — игрок опытный, но немолодой.

«Пора», — подумал Гога. У него было с собой три доллара, но ставить все или даже два он не решался: все-таки выиграть под пятеркой дело нелегкое.

— Ну, Боб, давай доллар. Ставим… — обратился он с улыбкой к приятелю.

Боб встрепенулся и полез в карман. Аккуратный во всем, он и деньги носил в маленьком кошельке, и только бумажные. Вытащив сложенный вчетверо банкнот, он протянул его Гоге.

— На кого играем? — спросил он, радостно оживившийся.

— На Пруденцио в ординаре, — категорично, чтоб сразу парализовать возможные возражения, ответил Гога.

— А он обязательно выиграет? — задал Боб наивный вопрос.

«Ох, Public school boy! — с усмешкой подумал Гога. — Ему гарантия нужна, иначе он не согласен».

— Послушай! Я сам ставлю доллар. Значит, надеюсь выиграть? Но какая тут может быть уверенность? Был бы уверен, сто бы поставил, — слова Гоги опять звучали в тоне учителя, объясняющего элементарные вещи.

— Может быть, по никкелю поставим? — заколебался Боб. «Никкель» на его энглизированном русском языке означало — пятьдесят центов.

— Можешь совсем не ставить, что, я себе мазчика не найду? — сказал Гога, уже раздражаясь.

— Да нет, что ты, no hard feelings, George![11] — сбиваясь от волнения на английский язык, виновато заговорил Боб.

Ему и боязно было расставаться с долларом и очень уж хотелось выиграть.

Гога молча принял доллар, добавил свой и, не глядя, следует ли за ним товарищ, направился в кассовый зал. Он чувствовал себя как полководец, двинувший свои полки в решительную атаку.

В узком проходе под трибунами в грудь лицом ему ткнулся старик Гурвич. Про него рассказывали, что когда-то он имел галантерейный магазин на Авеню Жоффр, но проиграл его здесь.

Денег на новое дело сородичи ему не давали, не без основания полагая, что Гурвичу давай — не давай, все равно путного ничего не выйдет.

Теперь он перебивался с хлеба на квас, делая мелкие ставки по все время разрабатываемой, но никак не складывающейся системе, и, кроме того, взял за правило, находясь в Аудиториуме, все время смотреть себе под ноги.

— Как вы не понимаете? — отвечал он, когда его об этом спрашивали. — Я ищу деньги.

— Какие?

— Как какие? Китайские! Искал бы американские, да их здесь нету.

— А китайские откуда берутся?

— Откуда берутся? — Гурвич с жалостью смотрел на собеседника. — Он спрашивает, откуда берутся китайские деньги! Мы что, во Франции живем?

— Ну в Китае, конечно…

— Вот оттуда и берутся. Вы видите, сколько их тут? Всегда найдется растяпа, который их выронит.

— Ну, знаете, надеяться, что кто-то потеряет деньги, а вы найдете! В такой толпе…

— Вот это вы дело говорите. Фокус не в том, чтоб кто-то потерял, таких сколько угодно. Я не говорю, сто долларов. Но доллар, два теряют запросто. Фокус в том, чтоб именно я нашел.

— И часто находите?

— Не так чтоб очень, — качал своей курчавой седой головой Гурвич. — Но, в общем, бывает. Бог не без милости, человек не без счастья.

Но судя по тому, как Гурвич был одет, и такое счастье не слишком часто улыбалось ему. И тем не менее завсегдатаи Аудиториума уважали Гурвича. Он хорошо играл в шахматы и был известен тем, что, когда Алехин в Шанхае дал сеанс одновременной игры на шестидесяти досках, чуть не выиграл у него. Впрочем, все же не выиграл, а проиграл.

— Как же это вы, Арон Исаакович, имея подавляющую позицию и лишнюю пешку, умудрились проиграть? — подтрунивали над ним, но Гурвич не злился.

— Что, я  в а м  проиграл? Я Алехину проиграл! Вот вы продержитесь с ним двадцать ходов. Хотел бы я посмотреть. А я на тридцать восьмом сдался.

— Так как же все-таки это было?

— Жадность фрайера губит, — грустно усмехался Гурвич, отчего крючковатый нос его еще больше приближался к верхней губе. — Он мне жертву коня предложил. Ведь надо же было понимать, что Алехин просто так, за мои красивые глаза, коня не отдаст. И подставок не делает даже в сеансах. Не надо было брать, так нет же, схватил, уж очень заманчиво было. Позиция у меня — хоть куда, и лишняя пешечка, но ведь еще играть и играть. А при таком материальном преимуществе — ему же сдаваться надо будет! Посмотрел я так и сяк. Что, если возьму лошадку? Как будто ничего не грозит. Ну, я и хвать ее! А там поле для скрытого шаха открылось и мат в три хода.

Гурвич рассказывал с грустным юмором, но охотно. Он понимал, что благодаря этой партии стал своего рода достопримечательностью.

Столкнувшись с Гогой, он оторвал взгляд от пола и поднял голову.

— Ах, это вы?

— Добрый вечер, — вежливо приветствовал его Гога.

— Что, на Пруденцио ставим? — спросил Гурвич с иронической улыбочкой, и Гога поразился его памяти: как-то раз, уже давно, Гога предлагал ему сыграть пополам на Пруденцио под пятеркой. — Ах вы оптимист, оптимист. Ничего, я в ваши годы тоже был оптимистом. А впрочем надеяться на лучшее будущее надо до последней минуты жизни… Но в последнюю минуту можно перестать…

И, снова опустив глаза долу, он проследовал своим путем. Пройдя шага три, он остановился и вдогонку Гоге прокричал:

— Это не я говорю. Это Дон-Аминадо так сказал.

У билетной кассы Гога установил, что на Пруденцио все-таки игра есть. Значит, не он один такой наблюдательный, некоторые дотошные китайцы, видимо, заметили ту же закономерность. Да и просто при любом тотализаторе имеются любители поставить на  ф у к с а.

Партия сложилась благополучно. Первый номер выбил второго, третий — первого, а четвертый третьего. К моменту, когда вышел 5-й, у первого, третьего и четвертого номеров было по очку. Пруденцио выбил четвертого, потом шестого и второго, прежде чем уступил вновь появившемуся первому. А там опять все делали по очку, так что вперед никто не вырвался, и вновь вступивший в игру Пруденцио, сделав два очка, закончил партию.

Боб Русаков за все время, пока шла игра, не проронил ни слова и только, сжав плотно губы, с жестким выражением следил за борьбой на корте. Такое лицо видел у него Гога, когда Боб, играя в футбол, боролся за мяч. «Интересно, у меня тоже бывает такое выражение?» — подумал Гога и поймал себя на том, что был бы не против — это лицо бойца. И в то же время Гога чувствовал, что с таким лицом Боб ему менее симпатичен.

Но стоило прозвучать свистку арбитра, возвестившему, что партия окончена, как Боб оживился, лицо его стало приветливым и открытым. Это снова был Боб Русаков — наивный, бесхитростный Public school boy и многообещающий футболист, славный парень. И только.

— Ну ты гигант! — сказал он с восхищением. — Фантастика!

Гога молча улыбался, чувствуя себя очень хорошо: не ударил в грязь лицом перед приятелем.

— Интересно, сколько заплатят? — возбужденно говорил Боб, протискиваясь с Гогой к кассам. — Двадцать дадут, а?

Гога с сомнением покачал головой:

— Пятнадцать — семнадцать — не больше.

И тут Гога определил правильно: выплатили семнадцать пятьдесят, выигрыш для ординара весьма приличный.

— Ну что, сыграем еще? — спросил Боб, блестя глазами.

— Не стоит, — коротко ответил Гога.

— Почему? Ведь осталась всего одна партия. Проиграться не успеем.

В этом Боб был прав, но важно было соблюсти принцип: выиграв, не ставить больше ни копейки, каким бы верным ни казался результат следующей партии. Только так можно оставаться в барыше. И к тому же это был acte de volonté[12], о котором говорилось на лекциях по психологии. Выработать силу воли можно вот таким произвольным и осмысленным ограничением себя в ненужных или греховных, а чаще — в бесполезных поступках.

— А я, пожалуй, сыграю, — немного виновато, но и настойчиво сказал Боб.

— Как знаешь, — сухо произнес Гога.

— На кого ставить? А?

— Советовать не берусь. Это дело неверное.

Боб понимал Гогу, но все же настаивал:

— Ну, если б ты сам играл, на кого бы поставил?

Гога посмотрел на табло с результатами игр.

— На Альберди.

Авторитет Гоги поднялся в глазах Боба так высоко, что он, ни слова больше не говоря, прошел к кассам и взял билет на указанного игрока.

«Может быть, и мне поставить? — шевельнулось искушение у Гоги. — Альберди под единицей, к тому же сегодня не выиграл ни разу. Верное дело. Не уйдет такой игрок, как Альберди, не взяв ни одной партии».

Гога стоял и боролся с собой. «Нет, не буду играть!» Acte de volonté, — эти слова, как магическое заклинание, звучали в его мозгу.

«Человек должен быть господином своих страстей, — говорил отец Де-Рокур, профессор по философии. — Иначе он не заслуживает этого высокого звания. Ведь из всего живого, что создано Творцом, только человеку дана способность отличать дурное от хорошего, дана высшая свобода — свобода выбора между добром и злом. Так делайте же этот выбор, руководствуясь тем верным компасом, которым владеет лишь человек, — своей совестью. И не ждите никакой награды. Добро ради самого добра. Награда ваша — в сознании правильно сделанного выбора».

ГЛАВА 9

После лекций, в предвечерние часы, прежде чем разойтись по домам, любили сидеть на скамейке между третьим и четвертым корпусами. Это было, пожалуй, лучшее место на всей территории университета, занимавшего два обширных городских квартала. Здесь росли магнолии с блестящими, словно лакированными, листьями на крепких, кривых ветвях и мощные столетние ели, а вдоль крытой галереи, соединяющей корпуса, — диковинные южные цветы, испускавшие пряный, дурманящий аромат. В отдалении приветливо желтели теннисные корты. Оттуда доносились равномерные тугие хлопки по мячу. И — странным образом — звуки эти не нарушали ритма неторопливой беседы, а, наоборот, хорошо согласовывались с ней, придавая какое-то дополнительное спокойствие и уют этому уголку.

Кроме Гоги здесь сиживали будущие инженеры — Скоблин с Варенцовым и медики — Стольников и Родин. Иногда подходили и другие. Не обходилось, конечно, без Фоменко.

Споры возникали часто и по самым различным вопросам. Центром компании был Виктор Стольников — плотный шатен с волнистыми темно-каштановыми волосами и внимательным взглядом умных серых глаз, человек сдержанный, ироничный, но доброжелательный, хотя для такой компании слишком уж серьезный. Он был старше всех года на три-четыре, учился не блестяще, но основательно, как все, что делал. Стольников пользовался большим авторитетом не только среди коллег-студентов, но и среди лекторов. Уже сейчас было ясно, что из него выйдет серьезный, хороший врач, а может быть, даже ученый.

Второй медик — Владимир Родин — обладал внешностью, которую принято называть поэтической, то есть был строен, изящен в движениях, изыскан в манерах, с одухотворенным красивым лицом и задумчивыми, всегда куда-то вдаль устремленными голубыми глазами. При всем том характер у него был вполне прозаический. Как и Гога, он был харбинцем и поведал столько любопытных историй об известных жителях родного города, так хорошо знал подноготную харбинского общества, что, слушая его, Гога спрашивал себя: да полно, в одном ли городе мы с ним жили?

У Родина была довольно неприятная привычка говорить людям то, что он о них думает, прямо в глаза, а так как думал он обычно не слишком лестно, а язык имел острый, то у многих после общения с ним оставалось неприятное чувство, а порой и обида. Как никто, умел он внушить человеку чувство собственной неполноценности. Особенно доставалось бестолковому, но незлобивому Фоменко, над которым Родин потешался безжалостно.

Родин хорошо играл в шахматы, Фоменко, разумеется, плохо. Но он почему-то не искал себе партнера по силам, а всегда стремился сыграть с Родиным. Тот уклонялся, сначала вежливо, но однажды, потеряв терпение, сказал тем высокомерно-снисходительным тоном, который обычно так больно ранил людей более тонких, чем Фоменко:

— Послушай, милейший. Шахматы — интеллектуальная игра. — Родин знал, что Фоменко не поймет этого слова, и потому нарочно его употребил. — Ты лучше в бирюльки с кем-нибудь поиграй.

— В бирюльки я не умею, — всерьез приняв слова Родина, ответил Фоменко, — давай лучше в шахматы. Коня даешь?

Родин, сохраняя непроницаемое выражение лица, слегка раздул ноздри. Это было верным признаком того, что он сейчас отмочит какую-нибудь штуку. И действительно, выдержав паузу, во время которой он в упор смотрел в глаза Фоменко, проговорил пренебрежительно:

— Что там коня! Я с тобой одной левой рукой сыграю. Но только на кофе с пирожными…

— Идет! — воскликнул Фоменко, восхищенный перспективой получить такую большую фору.

— На всех! — невозмутимо поставил новое условие Родин, сразу переведя на свою сторону присутствующих.

— На всех! — охотно согласился Фоменко и через час компания сидела в ближайшем кафе и уплетала пирожные за счет Фоменко. Только жалостливый и щепетильный Варенцов, хотя и любил сладости, ограничился одним пирожным и одной чашкой кофе, сославшись на то, что у него-де нет аппетита.

Но сегодня Фоменко поблизости не было, никто с глупостями не лез, и разговор шел серьезный. Резко обострилось политическое положение в Африке и Европе, назревал конфликт между Италией и Абиссинией. Гога с интересом следил за развитием событий, как и другие члены компании. Но и тут точки зрения не совпадали.

— Вот что значит сильная национальная власть, — говорил Скоблин. — За какие-нибудь двенадцать лет Муссолини сделал из Италии великую державу. У них сейчас первоклассная армия, а флот — самый современный в мире.

— Ну, какая у них военная мощь, пока мы не знаем. Боеспособность вооруженных сил проверяется только в боевой обстановке.

Эту реплику подал Стольников. Говорил он, как всегда, веско, рассудительно и обоснованно.

— Да уж итальянцам хвастаться не приходится, — усмехнулся Родин, глядя по своей манере не на собеседника, а в сторону, как бы предоставляя ему для любования свой действительно безупречный профиль. И добавил с гримасой пренебрежения: — Даже австрияки их били.

Гога при этом вспомнил слова, когда-то слышанные от дяди Миши: «Австрийцев только ленивый не бил». Австрийцы же всегда били итальянцев. Одно Капоретто[13] чего стоит. И все же Италия сейчас производила впечатление мощной и сплоченной державы. Муссолини… Сильная личность. Говорят, мало кто может выдержать его тяжелый взгляд, он подавляет человека, подчиняет его своей воле. Вот бы Грузии такого…

Гога слушал разговор коллег и вспоминал кадры кинохроники, частые фотографии в газетах и журналах: бесконечные стройные ряды чернорубашечников, восторженно приветствующих поднятой вверх правой рукой, на манер римских легионеров, своего вождя, стоящего на балконе дворца… А в Германии штурмовики, коричневорубашечники. И там свой вождь — Гитлер. Гога мысленно сопоставил и отдал предпочтение Муссолини: тот тверже, солиднее. Настоящий вождь. А в Гитлере что-то истерическое. Его Гога тоже не раз видел в кинохронике: кричит, заходится, дергается. И отклик вызывает такой же. Хотя и у него достижения большие: нищую, побежденную, задыхавшуюся в экономическом кризисе страну выводит в первые ряды, восстанавливает величие. Воссоздает армию, реоккупировал Рейнскую область, добился проведения плебисцита в Сааре[14]. Справедливо. Почему все имеют право держать большие армии, а Германия не имеет? А Рейнская область — это же германская земля. О Сааре Гога знал мало. Что ж, подождем плебисцита, посмотрим, за кого там люди выскажутся.

У Гоги никогда не было ни одного знакомого немца, и он сам не знал, любит он немцев или нет, но доблесть германского солдата ему импонировала. Германская армия — лучшая в мире. В мировую войну, фактически в одиночку (австрийцы — что за союзники?), Германия дралась со всем миром и била всех. Результат войны — несправедлив. Их задушили экономической блокадой и теперь национал-социалисты возрождают Германию.

Гога вспомнил, как три года назад, когда Гитлер еще не пришел к власти, он видел кинохронику: митинги, толпы отчаявшихся, жаждущих какой-то надежды людей, демонстрации, молодые национал-социалисты, разъезжающие на грузовиках и разбрасывающие листовки, вздымающие транспаранты с лозунгами: «Германия — проснись!», «Германия не проиграла войну — ее предали!», «Выше голову, немцы, — вы великая нация!» Уважая германский народ, питая к нему добрые чувства, невозможно было не сочувствовать им.

А вот Италии, пусть Муссолини и выдающийся государственный деятель, сочувствовать невозможно. Они хотят захватить Абиссинию, маленький, храбрый народ, уже однажды героически отстоявший свою независимость от тех же итальянцев.

Гога оторвался от своих мыслей и прислушался к разговору. Говорил снова Скоблин:

— Им нужны колонии. Почему у Англии и Франции есть колонии, а у Италии не должно быть?

— Но у них же есть Ливия, — возразил Варенцов. У него не было определенной позиции по этому вопросу, но чувство справедливости заставило подать такую реплику.

— Италии этого недостаточно. Муссолини хочет возродить Римскую империю…

— Ну уж, тоже мне римляне! — сдержанно усмехнулся Родин, опять смотря куда-то в сторону. Его русая густая шевелюра, открывавшая выпуклый лоб, волнисто колыхалась от легкого ветерка.

— Я говорю совершенно серьезно. Вот возьми здесь в библиотеке «Revue des deux mondes»[15] за ноябрь прошлого года. Там один итальянский профессор очень обстоятельно доказывает, что современная фашистская Италия — естественная преемница традиций и государственности Рима.

— Позволь, — Родин наконец удостоил собеседника взглядом, повернувшись к нему лицом, — да ведь это журнал французский, весьма прохладно относящийся к итальянским фашистам.

— Это ничего не значит, — вмешался в диалог Стольников. — Ты разве не знаешь французов? У них полная свобода слова, печати… Они вполне могут предоставить свои страницы для высказывания мнения, прямо противоположного их собственному.

Убежденный сторонник демократии, Стольников не преминул подчеркнуть объективность и широту взглядов издателей французского журнала.

— И очень глупо делают! — процедил сквозь зубы Родин.

— Не глупо, Вова, не глупо, — Стольников был близок с Родиным и называл его уменьшительным именем, чего другим Родин не разрешал. — Не боятся выслушать твое мнение тогда, когда уверены в правоте собственного. Свобода совести — свидетельство силы, а не слабости.

— Сила не в этом! — резко возразил Скоблин, и прядь волос, оттого что он тряхнул головой, упала ему на лоб. Привычно быстрым движением руки он убрал ее. — Сила в действии. Вот итальянцы действуют. Им нужна Абиссиния, и они ее возьмут.

— Ну, это мы еще посмотрим! — не выдержал наконец Гога. — Они забыли Адуа?[16]

— Ну, тогда было совсем другое дело. Тогда была слабая королевская Италия. А теперь у них Муссолини!

Всего несколько минут назад Гога и сам думал о Муссолини с почтением, но сейчас имя это стало ему почти ненавистно. Проклятые акулы! Их больше, они сильнее, так надо захватить маленький народ. В этом духе он и высказался.

— Время, когда греки могли победоносно противостоять несметным полчищам Ксеркса, давно миновало. Теперь история делается великими народами, — твердо чеканя слова, парировал Скоблин, который, догадываясь о подоплеке Гогиного настроения, почувствовал к нему неприязнь… — А малые народы пусть не путаются под ногами, если хотят уцелеть.

— Ничего, придет время и малые народы еще скажут свое слово! — воскликнул Гога с горечью тем большей, что сам чувствовал неубедительность своих слов, основанных лишь на эмоциях…

Скоблин пренебрежительно махнул рукой, словно от мухи отмахивался. Это окончательно вывело Гогу из себя, и он, с трудом сдерживаясь, сказал едко:

— Еще надо условиться, что понимать под словами «великий народ».

— Чего там уславливаться. И так ясно, — отрубил Скоблин. Он был достаточно хорошо воспитан, чтобы понимать, что хватает через край, и потому не говорил всего, что ему хотелось, чтобы не доводить дело до ссоры. Но вместе с тем он был слишком негибок в своих всегда крайних взглядах, чтобы, даже сознавая себя не вполне правым по форме, поступиться хотя бы на малую толику содержанием. А Гоге в последних словах собеседника почудился вызов, идущий от высокомерия, и потому он продолжал почти насмешливо:

— Ведь если исходить из твоей логики, Олег, то народ тем более велик, чем больше у него численности. История, однако, дает нам обратные примеры…

— Я же тебе говорю: времена Эллады миновали.

— Но наше время богато примерами. Я вижу больше величия в сербах, геройски сопротивлявшихся огромной Австро-Венгрии, чем в индусах, которых чуть ли не четыреста миллионов, а они подчиняются десяти тысячам английских колониальных чиновников.

Гога закончил фразу и победоносно посмотрел на Скоблина: первый раз за время беседы ему удалось найти убедительный аргумент. Раздражение его сразу улеглось. Это почувствовал тактичный Стольников, до того с интересом, но в последние минуты уже и с беспокойством следивший за спором, и нашел момент подходящим, чтобы закончить дискуссию:

— Да, это вообще вопрос сложный. Многое можно сказать и за и против каждого мнения. Я только хотел…

Но тут его в своей обычной манере перебил Родин, которому просто надоело слушать препирательства Скоблина с Горделовым:

— А какая красивая фамилия — Грациани[17]. Маршал Родольфо Грациани. Здорово звучит, черт возьми!

Бесцеремонность Родина на этот раз оказалась во благо, разговор гладко перешел в другую колею. Стольников, имевший вкус к русской старине и хорошо ее знавший, объяснил, что каждая фамилия что-то означает, а его собственная указывает на боярское происхождение предков.

— Стольником назывался человек, следивший за царским столом. Должность весьма ответственная.

— Наблюдал, чтобы котлеты не пережарились? — усмехнулся Родин.

У Стольникова было хорошее чувство юмора, и к тому же он научился не обижаться на выходки Родина, считая, что язык у него хуже сердца, но что в глубине души Родин не злой человек и к тому же склонный к резким перепадам настроения. Как всякий начинающий медик, Стольников был склонен придавать преувеличенное значение малейшим отклонениям от нормы в людях и потому видел в Родине как бы своего пациента. Он относился к нему с тактичной снисходительностью. Принимая шутку по поводу своей фамилии, он откликнулся:

— Если только котлеты были известны в допетровские времена.

Все заулыбались, и плотная атмосфера счастливо разрядилась.

— Действительно, у всех фамилии происходят от каких-нибудь слов, — удивился этой, по-видимому, впервые пришедшей ему в голову мысли Варенцов, а Гога испугался, как бы ему не задали вопроса, что означает по-грузински его фамилия, — этого он объяснить не мог и скрывал от коллег, что не знает родного языка. Но снова выручил Родин. На него напал один из тех приступов самобичевания, за которые ему многое прощал Стольников.

— Только у меня не фамилия, а недоразумение какое-то… — с горечью проговорил он.

— Почему же? — искренне удивился Гога, довольный тем, что Родин переключил внимание на себя, и потому почувствовавший к нему симпатию. — Родин — родина, чем плохо?

— Да нет же, это за уши притянуто, — грустно махнул рукой тот. — Что за фамилия: Родин? Это полфамилии, окончание. Фамилия без головы. Было бы, например, Природин — звучало бы полноценно. Или скажем… — он на мгновение остановился, подыскивая что-нибудь подходящее для примера, — ну хотя бы Огородин…

— Или Уродин! — как всегда некстати выскочил только что подошедший Фоменко. Никто не потеснился, чтобы выкроить для него место на скамье, и он с обычной своей бессмысленной улыбкой на некрасивом лице стоял, переминаясь с ноги на ногу и обеими руками держа за спиной портфель.

Родин, не удостоив его даже взгляда, процедил уничтожающе:

— Ну, такая фамилия больше бы тебе подошла.

Это было уже слишком. Смутились все, даже Скоблин — человек сам резкий и не из слабонервных. А Фоменко, все с той же улыбкой, словно забыв ее на лице, быстро заморгал глазами и пробормотал растерянно:

— Почему мне? Я так просто сказал. Ведь правда же похоже: Родин — Уродин, разве нет?

Родин поднял голову и наконец удостоил его пристального, насмешливого взгляда.

«Если он сейчас скажет: «Посмотри на себя в зеркало!» — я дам ему по физиономии», — подумал Гога. Но все обошлось. Продолжая насмешливо и холодно смотреть на переминавшегося с ноги на ногу Фоменко, Родин процедил:

— Что ты все прыгаешь? Тебе нужно куда-то? Сходи, освободись…

Все улыбнулись, а Фоменко промолчал и, помельтешив еще некоторое время перед глазами, наконец избавил сидевших от своего общества. В первый момент все испытали облегчение — можно было возобновить беседу. Но этого не получилось. Наоборот, установилось молчание — каждый в разной степени и по-своему испытывал неловкое чувство. Родин понимал, что переборщил, и опасался разноса со стороны Стольникова, которого он, не признаваясь в этом даже самому себе, побаивался, потому что уважал за трезвый и спокойный ум. Стольников действительно был недоволен другом, но еще больше самим собой за то, что вовремя не обрезал Родина, и еще больше за то, что сидит здесь и зря теряет время, тогда как дома лежит незаконченная глава будущей книги, дополнительный материал для которой он подобрал сегодня в библиотеке университета. У Скоблина настроение испортилось, еще когда Горделов высказал суждение об индусах и сербах, и сейчас он злился на Фоменко за то, что тот по своему обыкновению увел разговор в каком-то дурацком направлении. Скоблин при этом упускал из виду, что злополучная тема о фамилиях была поднята Родиным еще до появления Фоменко.

Гога упрекал себя за то, что не сумел обрезать высокомерного и самоуверенного Родина.

И только Варенцов искренне жалел Фоменко, просто жалел без всяких личных подоплек и потому сидел огорченный и растерянный.

Но постепенно разговор все же завязался, хотя первое время все избегали смотреть друг другу в глаза, будто совместно совершили какой-то некрасивый поступок.

Нашлась тема, в те дни не оставлявшая равнодушным никого: в Шанхае ожидался приезд Шаляпина. Его ждали не только с нетерпением — с трепетом. С Шаляпина разговор перескочил на другую русскую знаменитость — Вертинского, который вот уже несколько месяцев как приехал сюда и, видимо, решил здесь обосноваться.

— Не понимаю, что в нем видят такого замечательного, — говорил Скоблин, которому втайне песни Вертинского очень нравились. — Разные там «Кокаинеточки», «Лиловые Негры»… Разве бывают негры — лиловые? Негры — черные.

Аргумент был сильный, но только на поверхности. Почему-то никто не подумал, что толстые губы негров — действительно лилового цвета и это придает всему лицу лиловый оттенок. Но Родину пришла другая ассоциация, и он ее высказал:

— Послушай, Олег. Он, должно быть, имеет в виду лиловую ливрею швейцара. Ведь в песне негр подает манто…

Гога даже крякнул от досады, что не ему пришло в голову такое естественное объяснение эпитета, который и у них дома в Харбине в свое время вызывал немало споров между матерью и сестрой. Вера Александровна, признававшая только классическую поэзию, говорила примерно то же, что сейчас Скоблин.

— А, ерунда все это! — взмахнул рукой, словно рубанул по воздуху, Скоблин. — Россия вела тяжелую войну, армия на фронте обливалась кровью, защищая честь империи, а он о какой-то безноженке поет!

— Он ее жалеет. Ведь нельзя же запретить человеку жалеть.

Родин в тех случаях, когда забывал свою резкую иронию и отбрасывал прочь надменность, бывал почти симпатичен Гоге.

— Жалость надо направлять по правильному адресу! — упрямо наклонив голову, словно собираясь боднуть оппонента, проговорил Скоблин.

— Тогда это уже не жалость будет. Жалость идет от сердца, а такое, направляемое произвольно, порождаемое разумом чувство, это… не жалость… это что-то иное… — Родин помолчал, ища нужное определение, не нашел и, растерянно разведя руки, докончил: — Да, да. Что угодно, но только не жалость.

— А какая звучная рифма: «ладаном» — «не надо нам», — заметил Стольников, про которого было известно, что он сам грешит стихами, хотя никому их не читает.

— Разве можно так? Это разве рифма? — спросил простодушно Варенцов, чье ухо, больше настроенное на английский язык, не улавливало всех тонкостей русского.

— А тебе обязательно: «любовь — кровь», «грезы — розы»? — Родин снова был в своей стихии, но на этот раз не вызвал внутреннего протеста у Гоги, возмущенного глухотой Варенцова, не оценившего такую изысканную рифму. И вдруг в голову ему пришла мысль, которую он тут же, не успев обдумать, поспешил высказать:

— Послушайте, ребята! А что, если нам образовать кружок? Литературный… Ну там, читать доклады, обсуждать… Кто сам пишет — прочтет свое. — Гога явно имел в виду вариант харбинской «Чураевки», хотя в эту минуту не думал о ней. Он недавно написал рассказ — первый в жизни свой литературный опыт, и ему не терпелось прочитать его кому-нибудь.

Духовной жаждою томим,

Горделов к музам устремился, —

на ходу сымпровизировал Стольников, хотя Гогиной идеей заинтересовался.

И шестикрылый серафим

На Рут Валлон ему явился, —

тут же закончил строфу Гога и усмехнулся.

— Какие уж там доклады, — махнул рукой Родин, думая о том, что у него запущены конспекты, да и не все лабораторные работы приняты. — Сессия на носу.

Но неожиданная поддержка пришла со стороны Скоблина.

— А что ж… Это идея. Нужно формировать русское национальное сознание у нашей молодежи. Готовиться к будущей борьбе за Россию.

Гога, размечтавшийся о том, как соберется кружок и он прочтет там свой рассказ, который все одобрят, не слушал внимательно того, что говорил Скоблин. Он понял только, что тот его поддерживает. А Скоблин тем временем продолжал:

— Только надо не кружок. Нужно брать шире. Национальное Общество Русских Студентов. Вот так.

— Пожалуй, лучше Корпорация Русских Студентов, — уточнил Стольников. — Сколько нас здесь в «Авроре» будет, человек сорок?

— Меньше, — уверенно поправил Скоблин. — Человек тридцать пять.

— Ну, да это неважно, тридцать, сорок. Народ есть, — говорил Стольников, к которому, как только он вступил в разговор, сразу перешли председательские функции. — Список потом составим. Но только надо согласовать с ректоратом. Без этого неудобно.

Гога слушал, и у него создавалось такое ощущение, будто он сел не в тот поезд. Он говорил об одном, а получалось что-то другое. Он имел в виду узкий круг людей, интересующихся литературой, встречающихся регулярно раз в неделю, обсуждающих интересные книги, стихи любимых поэтов, собственные произведения, если такие будут. А тут говорят совсем о другом. Но поезд тронулся, и у Гоги не хватало решимости соскочить с него, да и оснований соскакивать он пока не видел, может быть, все-таки при корпорации литературный кружок образуется, — тогда дело стоящее.

По предложению того же Стольникова, было решено в ближайшее время созвать организационное собрание. Гоге, поскольку он подал мысль, поручили подготовить сообщение о целях и задачах задуманной корпорации. Гога начал отмахиваться. Он действительно не представлял себе, чем они будут заниматься.

— Ничего, ничего, мы еще не раз встретимся, каждый порознь и все вместе подумаем, а ты обобщишь все наши идеи и доложишь. Ну, а на общем собрании и другие могут предложить что-нибудь интересное.

Родин и Варенцов поддержали Стольникова: Родин не без едкой ухмылки, что сваливает ношу, которая могла достаться ему, на ближнего своего, Варенцов же считал, что Гога сделает такое сообщение лучше, чем кто-либо другой. Гога в конце концов согласился. Только Скоблин все время упорно молчал.

ГЛАВА 10

Очень любил Гога пройтись по Баблинг Велл род — улице Бурлящего колодца — главной магистрали Международного сеттльмента. Ее трудно было назвать красивой, но она имела свое очарование. Застроенная домами в два, три, реже четыре этажа, она плавно извивалась вдоль русла протекавшего здесь когда-то, а позднее засыпанного канала. Лишь изредка попадались на ней новые большие здания в том стиле, который в 30-е годы считался модерном. Более широкая, чем другие улицы Шанхая, не с таким напряженным движением транспорта, с нарядной, никуда не спешащей публикой, она жила размеренно и неторопливо, представляя возможность спокойно прогуляться человеку, имеющему досуг, — без толкотни, суеты, давки и как бы приглашая полюбоваться роскошными витринами своих иностранных магазинов, предлагавших любому, кому это было по средствам, любые мыслимые товары — от дорогих ювелирных изделий и лучших мехов до гарнитуров мебели из самых редких пород дерева, строго выдержанных в стиле любой эпохи. Ну и конечно в специальных салонах здесь можно было приобрести автомобили всех марок, от скромных «фордов» и «плимутов» до миллионерских «паккардов», «кадиллаков» и королевских «роллс-ройсов». Нужно ли добавлять, что ателье прославленных на весь мир шанхайских мужских портных тоже располагались здесь?

И хотя все это великолепие было недоступно для скромного студенческого бюджета, бывало приятно не спеша гулять по такой улице, неясно мечтая о том времени, когда она окажется в пределах твоих возможностей. Ведь впереди еще вся жизнь и она не может не быть прекрасной!

Чем дальше на восток, тем Баблинг Велл род становилась оживленней, народ шел гуще, ритм учащался. Справа открывалось огромное пустое пространство — Рейс-Корс[18], а слева начинались высокие красивые здания: кабаре «Лидо», кинотеатр «Гранд», Мраморный дом, здание Христианского союза молодых людей и наконец небоскреб в американском стиле — Парк-отель.

Эти два квартала, наряду с Бандом, по праву считались парадными, и публика здесь преобладала элегантная, потому что все эти места — кабаре, отель, кинотеатр и несколько ресторанов и кафе — были самые дорогие, самые роскошные, доступные только иностранцам и богатым китайцам.

Баблинг Велл род заканчивалась пересечением с Тибет род. Дальше она уже называлась Нанкин род и полностью меняла облик. Шли кварталы знаменитых универсальных магазинов: «Сун», «Сен-Сир», «Сан-Сан» и «Винг-Он», про которые шутили, что в каждый из них можно войти голым, а выйти одетым под любой климатический пояс, а то и выехать на только что приобретенном автомобиле, да к тому же и в статусе домовладельца: на верхних этажах универмага размещались торговые фирмы, в том числе и по продаже недвижимого имущества.

Да, интересно бывало на Баблинг Велл род в любой день и в любой час, но в тот вечер, о котором идет речь, — особенно, потому что в восемь часов в кинотеатре «Гранд» должен был начаться концерт Шаляпина. В городе с почти пятимиллионным населением имелось бесчисленное множество различных мест увеселения, но не нашлось приличного и достаточно вместительного концертного зала, где бы мог выступить великий артист. Поэтому импресарио Сток и выбрал кинотеатр, рассчитанный на полторы тысячи человек: ведь Шаляпин получал огромные гонорары.

Горделов и Родин приехали заблаговременно, взволнованные и празднично радостные. Ведь только представить себе: сейчас они увидят и услышат Шаляпина, самого Шаляпина, о котором, как о сказочном персонаже, слышали от своих родителей с детства!

Мраморный подъезд кинотеатра «Гранд» был ярко освещен, и к нему один за другим бесшумно подкатывали лимузины. Три великана индуса в парадных ливреях, три смуглых бородатых красавца едва успевали открывать дверцы машин, из которых выходили дамы в меховых манто и господа в вечерних костюмах. Сливки шанхайского общества съезжались в этот вечер в «Гранд»: весь дипломатический корпус, главы всех трех шанхайских муниципалитетов, командующие иностранными воинскими контингентами, президенты и главные управляющие фирм и банков, китайские миллионеры-компрадоры и финансисты со своими красавицами женами и дочерьми.

В зрительном зале передние ряды искрились бриллиантами, украшавшими декольтированных дам, а строгие фраки и смокинги их спутников оттеняли белизну обнаженных плеч и рук, создавая эффектный фон.

Начиная со средних рядов публика была скромнее, и Гога, смущавшийся вначале своего синего костюма — смокинга у него еще не было, — почувствовал себя свободнее. Задние ряды занимала публика и вовсе скромная, главным образом русские, заработки которых не могли сравниться с окладами иностранцев. Но как раз эта публика была настроена наиболее празднично, потому что для нее приезд Шаляпина выходил далеко за пределы просто культурного события. И выглядели русские в этот вечер так, как на первый день Пасхи.

Один старичок — с бородкой клинышком и лихо закрученными кверху усами, седой, но бодрый и подтянутый — был даже в военной форме и при орденах, среди которых Гога с восторженным трепетом увидел офицерского Георгия.

— Генерал Веснин, — вполголоса проговорил Родин, и здесь знавший все и всех. При этом он строго взглянул на товарища, словно приглашая его оценить важность услышанного.

Под руку с генералом шла величественная пожилая дама, которая, видимо, была очень красива в прошлом, да и сейчас еще достаточно хороша. Даже неискушенный глаз Гоги углядел, как не нов и не современен ее туалет и как побит молью соболий паланкин, с безнадежно поломавшимся мехом, который она, однако, умела носить лучше, чем многие из тех дам, что сидели в первых рядах.

Генерал Веснин с супругой медленно прошли по проходу и к великому смущению Гоги уселись на два ряда сзади него, сразу придав тем самым значительность скромным местам.

Прозвенел третий звонок, притушили свет, и в огромном помещении установилась такая тишина, что слышно было, как кто-то запоздало шелестит программой.

Из-за боковой кулисы быстрым шагом вышел невысокого роста, довольно молодой человек во фраке с черными лакированно блестящими, прилизанными волосами и длинным носом. Это был Жорж Годзинский, аккомпаниатор Шаляпина, сам незаурядный пианист. Его встретили и проводили, после того как он очень хорошо сыграл небольшую пьесу Шумана, вежливыми аплодисментами. Явно чувствовалось, что всем не до него.

Огромная, ярко освещенная сцена осталась выжидательно-пустой. В зале стояла абсолютная тишина. Все ждали. У Гоги перехватило дыхание.

Слегка заколыхался задний занавес: кто-то шел с той стороны, задевая его плечом. Все глаза устремились к одной точке, месту, где правая половина тяжелой ткани смыкалась с левой.

И вот он возник: высокий, статный, с гордо вскинутой головой и русым коком надо лбом. Крупным, энергичным шагом он пересек сцену и, остановившись недалеко от рампы, взглянул на зал. В нем было что-то от орла и от льва одновременно.

Зал, как один человек, поднялся на ноги и зааплодировал.

Это не была оглушительная овация, которой разразились бы, забыв обо всем на свете, экспансивные итальянцы, увидевшие перед собой гениального мастера искусства, ими же самими возведенного на недосягаемую для других народов высоту. В этом зале в большинстве находились люди от искусства далекие, к прекрасному — равнодушные, знающие себе цену — цену на фондовой бирже своим капиталам. И все эти люди, всегда холодные и равнодушные, не чуткие и не чувствительные, высокомерные и чопорные, тем не менее стоя аплодировали, потому что знали, что перед ними тот, лучше которого в его области нет никого на свете, он самый первый. И, склоняясь перед подобным величием, неподвластным ни их положению, ни их деньгам, они аплодировали не переставая.

А он стоял на авансцене и некоторое время оценивающе-снисходительно смотрел перед собой. Так царь, завоевавший провинцию, смотрит на толпу своих новых подданных. Потом он улыбнулся монаршей улыбкой, в которой строгость сочеталась с милостью, и поклонился, приложив правую руку к сердцу. У него была своеобразная манера делать это — он высоко поднимал локоть руки, и оттого кисть как бы спускалась на грудь, а пальцы, прижатые к сердцу, были обращены книзу. У другого это могло бы показаться вычурным, но раз так делал Шаляпин, — значит, так и надо.

Публика все аплодировала. У Гоги хватило присутствия духа засечь время. Прошло пять минут, восемь, десять. Аплодировали бы и двадцать, но тут Шаляпин, как видно решив, что этого достаточно для выражения верноподданнических чувств, перестал кланяться и сделал короткий властный жест рукой: благодарю, мол, я удовлетворен.

И, словно слаженный, дисциплинированный оркестр, досконально понимающий своего дирижера, зал мгновенно затих. Все сели, и снова установилась благоговейная, храмовая тишина.

Концерт начался.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Домой возвращались втроем — при выходе встретили Колю Джавахадзе, которому Гога представил Родина. Не сговариваясь, решили идти пешком, хотя до французской концессии было неблизко. Но после долгого сидения, после обилия впечатлений хотелось движений, хотелось физической усталости, быстрой, энергичной ходьбы, которые помогли бы улечься бушевавшим эмоциям.

Поначалу разговор не складывался. У Родина вдруг круто изменилось настроение, и он упорно молчал, насупившись и отвечая лишь невнятным бормотаньем на попытки Джавахадзе заговорить с ним. В конце концов тот оставил его в покое и перенес внимание на Гогу.

Оказалось, что Джавахадзе слышал Шаляпина в Европе лет десять тому назад и находил, что с тех пор голос певца несколько потускнел, хотя для его возраста — Шаляпину было уже за шестьдесят — еще звучал превосходно. Гогу покоробило это высказывание. Казалось невероятным, что можно осмелиться находить какой-то изъян у Шаляпина. Но он чувствовал, что в вокальном искусстве Джавахадзе толк знает, недаром прожил столько лет в Италии. Джавахадзе же, заметив огорчение Гоги, тут же добавил:

— Впрочем, возможно, такое впечатление создается из-за плохой акустики. Да и мягкие кресла влияют неблагоприятно. Гасят звук.

Гога удивленно взглянул на собеседника: при чем тут мягкие кресла? А впрочем, пожалуй, в этих словах есть резон. Джавахадзе тем временем продолжал:

— И все же — великий певец. Какое дыхание, как свободно льется звук. Дикция, фразировка — просто совершенство. А какой артист! Вы обратили внимание, Гога, когда в «Двух гренадерах» начала проступать мелодия «Марсельезы», как он с каждым тактом преображался на глазах? Мне показалось, что я вижу поле боя и где-то вдали за дымом — силуэт Наполеона.

— Да, у меня в это мгновение мурашки по телу побежали, — ответил Гога, чувствуя, что его снова охватывает трепет.

— А «Вдоль по Питерской»? Вы не почувствовали себя старомосковским купцом?

— Да, да, именно так. Будто я сам еду на этой тройке!

— А «Семинарист»?

— А «Блоха»?

Они теперь перебивали друг друга, раздробив связный разговор на отрывочные вопросы, восторженные междометия, удивленные восклицания. Они шли по безлюдным в этот поздний час узким китайским улочкам и заново переживали те чувства, которые возбудило в них искусство Шаляпина. Начал накрапывать дождик, перестал ненадолго, потом припустил сильнее. За ними увязались несколько рикш, предлагавшие воспользоваться своими колясками, но они ни на что постороннее не реагировали. Перед ними стояла царственная фигура в строгом фраке, с гордо поднятой головой, звучал голос, равного которому не было на свете, и ни о чем другом они были не в состоянии думать.

— А все-таки почему он не исполнил ни одной оперной арии? — неожиданно заговорил Родин, и вопрос этот, в общем вполне резонный, показался Гоге большой бестактностью. Сам Гога еще в театре спрашивал себя о том же, но вслух выразить не решался: ведь это Шаляпин, он лучше всех знает, что ему петь.

Джавахадзе, однако, не нашел в словах Родина ничего неуместного и, повернувшись к нему, сказал:

— А он в концертах арии из опер не поет.

— Почему же?

— Не поет, — развел руками Джавахадзе. — Наверное, потому, что концертное исполнение не создаст должного художественного эффекта.

— Это его-то исполнение не создаст! Бог ты мой!

Высказав свое умозрительное соображение, Джавахадзе теперь оказался вынужденным отстаивать его:

— Как всякий истинный художник, он очень требователен к себе. Это естественно. Разве можно создать в искусстве что-нибудь выдающееся, не предъявляя к себе самые высокие требования?

«Да, да, именно так: предъявлять к себе самые суровые, самые высокие требования», — думал Гога, простившись со спутниками и продолжая размышлять над словами Джавахадзе. До его дома было уже совсем близко. Он шел быстрым, четким шагом, не испытывая ни малейшей усталости. Звук шагов гулко отдавался в ночной тишине улицы и смущал его своей бесцеремонностью: на этой уютной, тихой улице даже днем не шумно, а сейчас почти все окна были темны. За ними спали люди, которых жалел Гога — ведь они не испытали такого счастья, которое выпало на его долю в этот вечер. Странные люди! Разве существует достаточно уважительная причина, чтобы не использовать такую уникальную возможность увидеть гения?

ГЛАВА 11

Вопрос со студенческой корпорацией наконец сдвинулся с места. Стольников поговорил с ректором и получил его полное одобрение.

— При условии, что вы там не будете заниматься политикой! — в заключение добавил отец Жермен, строго подняв палец и одновременно обворожительно улыбнувшись. Как никто, умел он даже неприятные вещи высказывать в необидной форме.

Стольников вышел от ректора окрыленный. Довольны были все, кроме Скоблина, который не мыслил себя вне политики. Выслушав Стольникова, он насупился и пробормотал:

— Ну, это мы еще посмотрим.

Но привыкшие к его характеру и бескомпромиссным взглядам товарищи не обратили внимания на эти слова.

— Готовь доклад, — обратился к Горделову Родин.

— Да ну, что я там буду докладывать? — отнекивался Гога. — И так все ясно.

— Далеко не все, — прежним тоном возразил Скоблин, но на него снова не обратили внимания — его скептицизм не увязывался с общим подъемом.

— Нет, правда, Гога, с чего-то мы же должны начать. Соберутся люди, надо им объяснить, зачем их позвали.

— Но почему я? — искренне недоумевал Гога.

— Ты подал мысль, ты инициатор, тебе и отдуваться, — с усмешкой, впрочем не столь едкой, как обычно, объяснял Родин.

— Да я о литературном кружке говорил, — упорствовал Гога.

— И литературный кружок в корпорации будет, — успокоил его Стольников.

— Ну ладно, литературный кружок. А что еще?

— Хорошо бы кассу взаимопомощи…

Началось обсуждение разных предложений, из которых одни были практичны и полезны, вроде той же кассы взаимопомощи и литературного кружка, другие нереальны, даже сумасбродны.

— Ты мотай, мотай на ус, — обернулся Стольников к Гоге. — Это все материал для твоего сообщения.

Гога и сам видел теперь, что говорить будет о чем, есть что вынести на обсуждение, а там пусть решают.

Организационное собрание решили провести у Фоменко, который жил на Авеню Жоффр и в квартире родителей занимал отдельную комнату, достаточно просторную, чтоб вместить человек двадцать. Родин было запротестовал, предвидя, что Фоменко в роли хозяина обязательно выкинет какой-нибудь фортель и может испортить всем настроение. Но Стольников объяснил ему, что хозяйские функции Фоменко ограничиваются тем, что он предоставляет свою комнату, а дальше становится рядовым участником собрания.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением качал головой Родин, но так как сам предложить ничего лучшего не мог, сдался.

Гога жил недалеко от Фоменко и в назначенное воскресенье, выйдя из дому в половине пятого, через четверть часа был уже на месте. К своему удивлению, он оказался далеко не первым. У Фоменко уже сидели Скоблин, Стольников, Родин и еще кое-кто. Из инициативной группы не было только Варенцова, но он подошел следом.

Гогу вначале удивила некоторая сдержанность, с которой с ним поздоровались сидевшие, но он отнес это за счет желания всех настроиться на серьезный, даже официальный лад.

Фоменко, оживленный и праздничный, чувствовал себя весьма польщенным, что собрались у него, и с увлечением играл роль радушного хозяина, противореча заверениям Стольникова и оправдывая иронические улыбочки Родина, как бы спрашивающего: «А что я говорил?»

Фоменко переходил к одной группе, вмешивался — как всегда невпопад — в разговор, вставляя свои нелепые реплики, и, сияя бессмысленной улыбкой, перепархивал к другой группе.

Народ постепенно подходил, но все же пришли далеко не все. Гога обратил внимание, что отсутствовали Школьник и Томашевский — еврей и поляк, которых он предлагал пригласить, но Скоблин возражал. «Ну что ж, пускай делают, как знают», — с досадой подумал Гога, чувствуя, как из этой затеи получается что-то совсем иное, чем он себе мыслил.

В половине шестого Скоблин встал, глазами пересчитал присутствующих и, обратившись к Стольникову, сказал с обычной категоричностью:

— Я думаю, больше ждать нет смысла. Давай начинать, Виктор.

— Что ж, — пожал плечами Стольников и, улыбнувшись, добавил: — Начнем, пожалуй…

Он слегка постучал ножом для бумаги о массивную чернильницу и, обведя своими внимательными глазами комнату, заговорил:

— Коллеги! Мы пригласили вас, чтоб обсудить вопрос о создании Корпорации русских студентов университета «Аврора». Я полагаю, что дело это — полезное и нужное. Вопрос согласован с отцом ректором, и могу вам сообщить, что он отнесся к нашей идее весьма положительно.

Стольников говорил, как всегда, не очень красноречиво, но веско и обдуманно. В нем удивительным образом сочеталась серьезность с умением и желанием остроумно и тонко пошутить при любой удобной возможности.

Гога слушал его, испытывая смешанные чувства. С одной стороны, он беззлобно завидовал его умению так складно и толково выражать свои мысли, не заглядывая ни в какую бумажку. С другой, в тоне Стольникова, в очень уж строго составленных и закругленных фразах чувствовалась какая-то нарочитость, даже как бы игра. Коробило Гогу и слово «коллеги», звучавшее искусственно в шанхайских условиях. «В парламенте так надо разговаривать, а не здесь, — думал Гога с раздражением. — Подумаешь, генеральная ассамблея Лиги Наций — полтора десятка человек, да еще этот дурачок!» А Фоменко как раз вскочил в очередной раз со своего места, с подчеркнуто озабоченным выражением лица обводя взглядом комнату. Сидевший поблизости Родин не выдержал и пустил вполголоса:

— Цып-цып-цып… Хозяйка пересчитывает своих цыплят.

Стольников, не поворачивая головы, бросил укоризненный взгляд в сторону приятеля, но видно было, что и сам он с трудом сдерживает улыбку. Он сказал еще несколько фраз, когда Боб Русаков, к удивлению многих тоже откликнувшийся на приглашение, в своей простодушно-бесцеремонной манере перебил его с места вопросом:

— А что делать будем в этой… corporation?[19]

Даже в короткой фразе он съехал на английский язык.

Явно почувствовав облегчение, что можно заканчивать свое выступление и переложить груз ведения собрания на другого, Стольников оживленно сказал:

— А вот об этом сообщение сделает Горделов.

Гога встал с нелегким чувством. После складно и солидно говорившего Стольникова читать сейчас по бумажке казалось ему унизительным. Он хотел было попробовать говорить свободно, но почувствовал, что толком не помнит, с чего надо начинать. Обращенные к нему лица мешали сосредоточиться, и, вздохнув, он вынул из кармана заранее подготовленный текст. Получилось неплохо. В сообщении были деловито и ясно изложены соображения участников инициативной группы, чем могла бы заниматься корпорация, упоминались и касса взаимопомощи, и литературный кружок, и намерение ежегодно отмечать студенческий праздник — Татьянин день. В заключение Гога заговорил о необходимости сохранять национальное лицо в этом, стирающем грани космополитическом городе, не денационализироваться, быть патриотами и уметь отстаивать свое достоинство перед иностранцами.

Гога кончил и сел. Ему сдержанно похлопали. И тут неожиданно грянула буря.

Со своего места, не вставая, Скоблин задал вопрос:

— Ты вот сейчас, Горделов, говорил о патриотизме. Какой патриотизм ты имел в виду?

Это был такой внешне нелепый, если учесть все сказанное в докладе, вопрос, что Гога оторопел. Раздражала явная неприязнь Скоблина, причину которой он себе не уяснил. Уверенный, что и другие разделяют его мнение о привычке Скоблина всегда стараться быть колким, Гога пожал плечами и ответил иронически:

— Уж во всяком случае, не о патриотизме голландском.

Гога считал, что этот саркастический ответ поставит Скоблина на место, но никто не засмеялся, никто не улыбнулся даже. Вместо этого среди собравшихся прошло какое-то неопределенное движение.

— Нет, а ты все-таки скажи, о каком патриотизме ты говорил? — настаивал Скоблин.

Гога все еще недоумевал: чего он привязался? Куда клонит? Впрочем, понимание, куда клонит Скоблин, начинало проступать в сознании Гоги, как отпечаток снимка на фотобумаге. Но для того чтобы снимок стал виден отчетливо, нужно иметь время обдумать услышанное, правильно оценив тон Скоблина, момент и место, им выбранные. Этих условий сейчас у Гоги не было. И потому Гога ответил самыми простыми, ближе всего находившимися в сознании словами, которые давали наиболее полный и точный ответ на поставленный вопрос и не включали лишь ту оговорку, которая касалась бы из всех присутствующих лишь его самого. Он сказал:

— О русском патриотизме, конечно. Неужели не ясно?

Гога ждал, что на этом неприятный диалог (неприятный из-за тона, взятого Скоблиным) закончится, и смотрел то на одного, то на другого товарища, ища поддержки. Но все молчали, избегая встречаться с ним взглядами. А Скоблин между тем продолжал свой допрос:

— А ты сам — кто?

— Я?

— Ну да, ты. Кем ты себя считаешь?

— Я — грузин, — все еще продолжая недоумевать, но уже с неприятным чувством отвечал Гога.

— Что значит — грузин? Разве это не все равно что русский?

Скажи такое Public school boy — Гога бы не удивился, но это сказал кто-то из окружения Скоблина, и Гога усмотрел здесь вызов. Но, не желая обострять обстановку, Гога ответил спокойно, стараясь улыбаться:

— То есть как: одно и то же? Русский — это русский, грузин — это грузин.

Подобно всем начитанным и темпераментным юношам, Гога любил спорить и спорил часто еще в гимназии. Но в такой плоскости вести дискуссию ему никогда не приходилось. Самое трудное в споре — быть вынужденным доказывать то, что самому тебе совершенно очевидно.

— А вот давай спросим Фоменко. Он ведь из Малороссии.

Фоменко вскочил со своего места и, ударив себя в грудь, с жаром воскликнул:

— Я хохол, но я русский!

Шумное, одобрительное оживление было ответом на это пылкое высказывание, кое-кто даже зааплодировал.

— Вот видишь… — раздался тот же вкрадчивый голос из окружения Скоблина. Теперь Гога разобрал, с какого места он исходит, но ему уже было не до установления личности говорившего, поскольку с каждым мгновением делалось яснее, что здесь все настроены одинаково и ни один голос не раздался в его поддержку.

— Вижу ли я? Да. Я, кажется, вижу, — проговорил Гога уже иным тоном, откликаясь больше на свое внутреннее состояние, чем на последнюю реплику. Удивление и растерянность первых минут начинали отступать. Все в нем твердело. Есть вещи, которыми никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах он, Георгий Горделава, не поступится. И он ответил:

— Я — грузин. Родился и умру им.

Новое общее движение и неодобрительный ропот на мгновение прервали его, но, уже больше не смущаясь, он тут же продолжил:

— Но русские мне ближе всего. Я считаю, что мы вместе… Вернее, я вместе с вами должен… бороться… — Он помолчал и заменил последние слова на более точные: — Мы все должны противодействовать, противиться иностранцам, которые задирают нос… имея больше денег.

Но Гогу слушали плохо, потому что, взволнованные предыдущими вопросами и Гогиными ответами, все хотели высказаться. И высказывания эти были не в пользу Гоги.

Скоблин встал и, повернувшись к Стольникову, сказал ему что-то вполголоса. Встал и Стольников и постучал тем же ножом сперва о чернильницу, но так как его не было слышно, то стал стучать о медную пепельницу. При этом он сделал свободной рукой увещевательный жест.

Гога с надеждой смотрел на него: наконец-то Виктор решил вмешаться, он сумеет утихомирить страсти, объяснит им то, чего сам Гога сделать не сумел. Но Стольников, дождавшись, когда шум несколько стих, сказал только:

— Коллеги! Не надо волноваться. Соблюдайте порядок. Коллега Скоблин просит слова.

— Я полагаю, что вопрос ясен… — заговорил Скоблин, так, как он делал это, когда говорил о чем-то важном. — Горделов нам ясно заявил, что русским себя не считает. Следовательно, ему не место в русской студенческой корпорации.

Как ни подготовлен был Гога ходом собрания, такого оборота он все же не ожидал. Он продолжал стоять и так, стоя, обвел поочередно глазами лица всех присутствующих. Теперь никто не прятал своего взгляда. Все смотрели на него и ни на одном лице не увидел он симпатии или хотя бы сочувствия. У Боба Русакова выражение было такое, какое бывало в момент отчаянной борьбы на футбольном поле, — жесткое, бескомпромиссное; красивое лицо Родина являло собой непроницаемую ледяную маску, и даже Стольников — умница и остряк — смотрел на него, конечно, мягче других, но тоже без проблеска поддержки, как бы говоря: «Да, брат, вот какое дело вышло!»

«Что они, ошалели, что ли? — пронеслось в мозгу у Гоги. — Ведь мы же товарищи. Ведь, в конце концов, я подал мысль, хотя имел в виду другое. Зачем же надо было заставлять меня с докладом выступать?»

— На голосование, на голосование! — слышались возгласы.

Стольников снова поднялся и выговорил внушительно:

— Ставлю на голосование: кто за то, чтоб Горделова не считать членом созданной сегодня Корпорации русских студентов университета «Аврора», — прошу поднять руку.

Руки подняли все.

«Единогласно! — пронеслась у Гоги горестная мысль. — Они с ума сошли! Разве так можно? Что я им — враг?»

Стольников между тем обвел глазами комнату и сказал вполголоса:

— Тринадцать — за. Кто против?

В поле зрения Гоги некому было поднимать руку, но он заметил, что взгляды устремились ему за спину, причем взгляды неодобрительные. Он обернулся. Там, в углу, прислонившись к большому резному буфету и широко раздвинув длинные ноги, сидел Шура Варенцов с высоко вскинутой рукой.

— Ты голосуешь против? — спросил Стольников с удивлением и досадой, которую не сумел скрыть.

— Да! — твердо ответил Варенцов.

Стольников чуть раздул ноздри и стал в это мгновение похож на Скоблина. Он тут же резюмировал:

— Тринадцать голосов — за исключение, один — против, воздержавшихся — нет. — И, повернувшись к Гоге, он сказал уже другим тоном, стараясь смягчить смысл слов: — Горделов, ты не член нашей корпорации.

Гога молчал в смятении. Ему все еще не верилось…

— Вот у нас всегда так, — вдруг громко и взволнованно заговорил Варенцов. — Еще организоваться не успели, а уже началось. Не можем мы иначе! Я тоже ухожу! Если Гоги не будет, я тоже не хочу.

Возникло общее волнение. Все встали и громко, перебивая друг друга, заговорили. Заметнее всех был Фоменко, он чувствовал себя героем, да, пожалуй, и был им: ведь это его пылкая тирада определила настроение нерешительных и равнодушных. Боб Русаков, видимо, только сейчас до конца понявший, что произошло, оказался около Гоги и говорил ему что-то, но Гога, поглощенный своими переживаниями, его почти не слышал, а что слышал, то плохо понимал, тем более что говорил Боб по-английски, как всегда съедая окончания. Потом к Гоге подошел Стольников, только что объявивший собрание закрытым.

— No hard feelings, old man![20] — тоже почему-то по-английски, что делал очень редко, обратился он к Гоге. — Но иначе нельзя было. Зачем ты упорствовал?

— Упорствовал? — удивился Гога. — Я просто сказал, что думаю. То, что есть.

— Надеюсь, мы останемся друзьями? — полувопросительно добавил Стольников.

Гога неопределенно пожал плечами. Он постепенно приходил в себя.

«Все же не все так враждебны, как Скоблин. А я жил без них, проживу и дальше. Черт с ними со всеми! Посмотрим, что у них без меня получится». Вспомнив, что Варенцов тоже вознамерился выйти из корпорации, Гога поймал себя на мысли, что ему хочется, чтоб ничего у Скоблина и его компании не получилось. Но на улице — они шли вместе с Варенцовым — он подавил в себе это чувство и уговаривал приятеля с товарищами не порывать. Говорил он убедительно, доводы находил веские, но сердце его, обращаясь к товарищу, кричало: «Не возвращайся к ним, Шура! Не оставляй меня одного!»

Они расстались на углу Рут Валлон и Рю Пэр Робер. Отсюда до дому Гоге оставалось всего полквартала. Однако ему страшно было думать о том, чтоб провести вечер одному в маленькой комнате. Что делать? Как хорошо было бы сейчас встретить Колю Джавахадзе, поговорить с ним! Именно Джавахадзе, больше никого не хотел он видеть сейчас. Но не идти же к нему домой — они домами не общались, да он и не знал точного адреса Коли. Куда же пойти? К Игнатьевым? Нет, и они сейчас не подходили: не та тональность. Сергея наверняка не застанешь — по воскресеньям он дома не сидит, Зоя в отъезде, да если б и была, что толку? У нее своя жизнь, свой круг. Клава? Она, если окажется дома, конечно обрадуется, будет чирикать на своем невообразимом полурусском-полуанглийском наречии так же оживленно и так же бессмысленно, как птичка, но о чем с ней говорить? О последнем фильме Кларка Гэйбла? К Журавлевым? Нет, и не туда. Тетя Оля тотчас заметит его настроение, начнет расспрашивать, а что ей расскажешь?

Гога постоял, подумал и вдруг решил идти в Аудиториум. Там всегда полно народу, там наверняка окажется кто-нибудь из знакомых.

ГЛАВА 12

Мысль оказалась удачной. В этот воскресный вечер народу в Аудиториуме было полным-полно, игры проходили оживленно, а в высшей группе заняты были Рамос и Арана, любимцы Гоги. Его подмывало сыграть, но верных ставок он не видел и решил воздержаться, просто с интересом наблюдал за играми, и его тягостное настроение почти развеялось.

Гога стоял, опираясь о барьер и сетку, отделявшие игровую площадку от мест для публики, и смотрел на центральную ложу. В ней сидела ослепительная жена хозяина Аудиториума, мадам Терьян, в небрежно накинутом на плечи паланкине из такого меха, какого Гога никогда не видывал и названия которому не знал. Про этот паланкин старик Гурвич говорил, что ему цены нет, а он в мехах толк знал. С того места, где стоял Гога, лицо мадам Терьян отчетливо видно не было, лишь отливали платиновой компактной массой ее роскошные волосы, да моментами вспыхивал, словно прожектор, переливаясь всеми цветами спектра, большой бриллиант на пальце. Мадам Терьян было не меньше сорока, но она являла собой объект вожделенных мечтаний всех молодых завсегдатаев хай-алая. Гога не составлял исключения, особенно после того как от того же Гурвича услышал, что она была вывезена своим нынешним мужем из какого-то каирского притона. Какой она была национальности, никто не знал, говорила она обычно по-французски и, как все в Шанхае, немного по-английски. Сзади нее в той же ложе безотлучно находился худощавый молодой итальянец, голубоглазый, со светлыми вьющимися волосами. Гога был с ним немного знаком и считал славным малым. Итальянец, однако, как утверждали, мог с расстояния в двадцать метров попасть из парабеллума на выбор в правый или левый глаз указанного ему человека. Ныне он работал телохранителем у четы Терьян, а в прошлом был членом шайки генуэзских контрабандистов.

— Гошка! Здорово! — услышал Гога радостный возглас у себя над ухом, и кто-то крепко хлопнул его по плечу.

Он обернулся. Перед ним стоял Абрикосов — харбинский приятель, с которым они когда-то вместе посещали секцию бокса. Крупный, белолицый, с ярко-красными толстыми губами, очень добродушный, Вовка Абрикосов всегда был симпатичен Гоге, хотя близко они не сошлись — жили в разных районах и круг друзей имели разный.

— Вовка! — искренне обрадовался Гога. — Какими судьбами? Давно приехал?

— Да я уж три месяца здесь. Вот устроиться все никак не могу.

— Куда думаешь?

— Да кто его знает! В Волонтерский корпус не хочется — кабала. А в офис без связей не устроишься. Пробовал к Моллеру, охранником на пароход, были вакансии, да опоздал. Когда пришел — уже набрали. Сам знаешь: свято место пусто не бывает.

— Ндаа… — протянул Гога, стараясь таким неопределенным звуком выразить сочувствие, но понял, что этого мало, и спросил: — А что, хорошо там платят?

— Да, неплохо: сто сорок в месяц, а в рейсе харч и бонус[21]. Жить можно.

Условия действительно были приличные, а риск небольшой. Пиратство в южно-китайских морях все больше уходило в прошлое.

— Ну как в Харбине? Ты оттуда? — переменил тему Гога.

— Нет, я из Тянцзина. Год там прожил. Да не понравилось мне там. Английский город. Скука. В десять часов вечера человека на улице не встретишь.

Гога был разочарован. Он надеялся услышать о Харбине, расспросить о знакомых. Абрикосов, однако, кое-какие новости имел.

— В Харбин теперь и не суйся. Японцы всех в бараний рог скрутили. Жандармерия, военная миссия. Ну, в общем, сам понимаешь.

Гога понимал не очень — только полтора года прожил при новом режиме в Харбине, но согласно кивал. Он и до Абрикосова был наслышан о новых порядках в Харбине. Представить себе, что говорить свободно, высказывать свое мнение по любому вопросу стало в Харбине опасно, ему из Шанхая, где даже документов не требовалось, чтоб жить, было трудно, и он, если и поругивал японцев, то больше за компанию, из солидарности с говорившим, в числе их Абрикосов был далеко не первым.

Когда игры закончились, они вышли вместе. Стоял промозглый вечер, вокруг уличных фонарей теплыми, мутными пятнами расплывались желтые ореолы, за углом, на Авеню Жоффр вагоновожатый задержал свои вагоны, чтоб впустить выходящих из Аудиториума, рослый француз-полицейский из отдела движения пытался как-то упорядочить разъезд, щедро раздавая подзатыльники рикшам, рискующим попасть под колеса автомобиля. Картина для Гоги привычная.

У него разыгрался аппетит, и он не прочь был заглянуть в столовую тети Сары на Рут дэ Сер, где за сорок центов можно было получить порцию сосисок с капустой, стакан чаю и кусок орехового струделя. Но и расставаться с Абрикосовым не хотелось — когда еще с ним встретишься. Пригласить поужинать? Хватит ли денег? В кармане лежит доллар, а кто его знает, что Вовке вздумается заказать. Правда, тетя Сара поверит в долг до первого числа, но задалживаться не хотелось.

Размышления его прервал Абрикосов.

— Послушай, Гога, ты куда сейчас? — обратился он и, не дожидаясь ответа, предложил: — Пойдем ко мне. Я тут недалеко, на Рут Груши. Покажу мировые стихи. Новые…

— Твои? — спросил Гога живо.

Он был высокого мнения о стихах Абрикосова, которые слышал в Чураевке, в свой последний год в Харбине. Они нравились ему тем, что напоминали Гумилева. Впрочем, как раз за это, помнил Гога, и раскритиковал тогда Абрикосова строгий Петеревский.

— Нет. Нового поэта. Ты о нем наверняка не слышал.

— Какой, как фамилия? — почувствовав себя немного задетым, спросил Гога.

— Не знаешь ты его. Наверняка не знаешь.

— Почему же не знаю? — совсем уж обиделся Гога.

— Советский поэт. — Абрикосов назвал фамилию, но Гога не разобрал, потому что его озадачил сам факт: советский поэт.

Советский поэт был Маяковский. С большой натяжкой — Есенин. А так, разве там есть еще поэты? Гога никогда не слышал о них, и сама мысль об этом казалась ему странной. Он уже начинал проникаться постепенно сознанием, что не все так плохо в СССР, как пишут газеты: спасли же генерала Нобиле, никто его не мог найти, а советские нашли. Вообще авиацию развивают здорово. Что-то там еще у них есть?.. Ах, да, Днепрогэс, какое-то сложное техническое сооружение. Газеты писали, что оно непременно обрушится, а вот не обрушилось. Но поэты… Как-то не согласовывалось это понятие в сознании Гоги с тем, как представлял он себе Советский Союз. Тем интереснее будет почитать советского поэта.

— Пошли! — сказал Гога, забыв про голод.

Абрикосов жил в те́ррасе, сплошь заселенном русскими семьями среднего достатка, но комнату занимал крохотную. Узкий диван, небольшой шкаф, правда с зеркалом, круглый столик и два стула — вся обстановка.

В комнате было нестерпимо холодно, — Вовка был сторонником закаливания и все время держал окно открытым. Так, во всяком случае, он объяснил Гоге. «Надо будет и мне начать закаливаться», — подумал Гога. В его глазах авторитет Абрикосова как спортсмена стоял высоко: тот как-то в четырехраундовом бою сделал ничью с самим Валло Спидом — чемпионом Маньчжурии в среднем весе.

— Садись, Гога, сюда, здесь меньше дует, — показал Вовка на диванчик. — Сейчас увидишь интересную штуку.

Говоря это, Абрикосов достал с полочки и развернул перед Гогой газету. Тот с удивлением уставился на нее. Это была московская «Правда», о существовании которой Гога знал, но никогда ее не видел. Сейчас он с отчужденным любопытством стал ее рассматривать. Формат больше, чем у местных газет, бумага плотнее, шрифт убористый, заголовки мелкие и какие-то скучные: «Хорошо подготовиться к севу яровых» (спрашивается, что такое «яровые»?), «Слет передовиков швейной промышленности», «Шире размах стахановского движения!» (что это такое — «стахановское движение»? Впрочем о Стаханове как-то писали. Это рабочий, который что-то там новое предложил. Но разве об этом стоит писать в газете?). А где же происшествия? Неужели у  н и х  ничего не случается? Никто никого не убивает, не грабит, не бывает автокатастроф или пожаров? Где спорт? Где политические новости? Хотя — вот что-то в этом роде: «Разгул реакции в Испании» — крохотная информация, строк на двадцать. «Ремилитаризация Рейнской области продолжается» — тоже не больше.

Гога перевернул лист. На третьей странице подвал: «Опыт передовых колхозов — в массы». Опять то же. Скучно. И такую газету люди читают и по ней судят о происходящем в мире?

Абрикосов между тем взял «Правду» из рук Гоги и перевернул так, что лицом к ним оказалась вторая страница. Она была занята поэмой. «Дума про Опанаса». Эдуард Багрицкий. Ничего не говорило это имя Гоге Горделову.

— Вот, читай, — с улыбкой, словно делая подарок, произнес Абрикосов.

Гога принял газету, будто тарелку с экзотическим кушаньем, во вкусовых качествах которого сомневался:

По откосам виноградник

Хлопочет листвою,

Где бежит Панько из Балты

Дорогой степною…

Первая и третья строки не зарифмованы, «листвою» — «степною» — рифма не ахти… И размер что-то не того… спотыкающийся.

Абрикосов внимательно смотрел на Гогу и видел, что тот не в восторге.

— Ты читай, читай дальше… — убеждал он с улыбкой гурмана, красноречиво говорившей о его собственном отношении к этим стихам. Гога читал. Первое, что понравилось ему — звучная составная рифма «Балты — попал ты». Она указывала на известное мастерство автора. Размер уже не коробил, Гога втягивался в этот перебоистый ритм, он начинал захватывать его. Впервые Гога встречался с таким: он еще не читал «Гайдамаков».

Абрикосову не терпелось. Он спрашивал:

— Ну как? Нравится? Здорово, а?

Гога медлил с ответом. Кое-что нравилось: свежо, необычно. Дух времени, колорит ощущаешь. Другое принять было трудно: слишком уж много мужицких словечек и, что хуже, — псевдомужицких, примитивных оборотов, жаргона. Вот что это, например: «хлобысть по сопатке»? Это псевдожаргон. Гога сказал об этом.

— Это фольклор, Гога, как ты не понимаешь? — убеждал Абрикосов. — Так говорят в народе.

Гога с сомнением качал головой. Вовка начал читать наизусть:

Где широкая дорога,

Вольный плес днестровский,

Кличет у Попова лога

Командир Котовский.

Он долину озирает

Соколиным взглядом,

Жеребец под ним сверкает

Чистым рафинадом…

— Да, вот это — хорошо, — согласился Гога, хотя, заглянув в текст, увидел, что у автора не «соколиным взглядом», а «командирским». Абрикосов, воспитанный на безупречной поэзии акмеистов, на ходу убрал обедняющее повторение. И тем не менее он продолжал восторгаться:

— Чистым рафинадом! Здорово, а! Эх, как здорово, — он просто расплывался от наслаждения и, произнося понравившееся ему сравнение, даже причмокивал, будто сосал кусок этого самого рафинада.

В общем, Гога тоже был под впечатлением прочитанной поэмы, хотя не только по форме, но и по содержанию не все в ней принимал. Вот, например, рефрен финала: «Опанасе, Опанасе, катюга, катюга!» — вызвал у Гоги сомнение. Да, Опанас расстрелял комиссара, но ведь и Коган, когда шел во главе продотряда, делал то же:

Ну, а кто поднимет бучу —

Не шуми, братишка:

Усом в мусорную кучу:

Расстрелять и крышка.

Выходит, Коган — тоже катюга? Однако ему автор расстрелы прощает. Значит, у автора две мерки: одна — для своих, другая — для чужих. Это негоже для литературы. Мораль едина, и требования ее одинаковы и для своих, и для чужих. Шла гражданская война, пощады друг другу не давали… Насколько справедливей и человечней на ту же тему у Алексея Ачаира:

Мы ведь умели поставить к стенке,

Значит, сумеем и сами встать!

Нет, чужд, далек был Гоге душевный мир Эдуарда Багрицкого. Но несомненно одно: там, в Советском Союзе, возникает новая литература, она взрастает на новой почве, в ином моральном климате, и семена, ее порождающие, выведены другими селекционерами.

Те два советских поэта, которых знал до сих пор Гога, — Есенин и Маяковский, — были оба очень талантливы, и оба кончили плохо: убили себя. На эту тему в русской зарубежной прессе писалось очень много, и все сходились на одном — оба разочаровались в том, во что верили, отвергли то, чему служили. Жизнь их зашла в тупик. И вот теперь дошли стихи поэта, который, как видно, разочарования не испытывает. Конечно, далеко Багрицкому до тех двух, но все же это настоящий поэт. Интересно, кто у  н и х  там есть еще? Андрей Белый, Ахматова, Пастернак — не в счет, они поэты прошлой эпохи. А каких еще своих поэтов создала новая жизнь, новая эпоха?

Гога спросил об этом Абрикосова, но и Вовка других имен назвать не сумел и вообще знал не больше Гогиного.

— А эта газета как к тебе попала? — спрашивал Гога.

— Очень просто! Я ее в магазине Флита купил.

— Да?! А я думал, там только английские книги продаются, — удивился Гога. Книжный магазин Флита находился в самом центре Авеню Жоффр, и Гога сотни раз проходил мимо, правда, почти всегда по другой стороне — так ему было удобнее.

Они еще долго сидели и разговаривали о только что прочитанной поэме, потом разговор перешел на харбинских поэтов, вспомнили Чураевку. Тут Гога с грустью подумал о том, что вышло из его попытки организовать нечто вроде Чураевки здесь, в Шанхае. И вдруг Абрикосов сделал неожиданный вывод:

— Да, вот в СССР литературная жизнь, наверное, бьет ключом. Ты бы поехал, если б пустили?

Этот вопрос застал Гогу врасплох. Сколько себя помнил, он всегда мыслил свою будущую жизнь на родине. Но это будет когда-то, в нескором будущем, когда Грузия добьется независимости. Тогда он приедет и включится в жизнь своего народа. Пока же этого нет, у него как бы тайм-аут. И то, что слишком уж затянулся этот тайм-аут, тревожило не очень. Гога и в Харбине, и в Шанхае жил полнокровной жизнью, как он ее понимал и ощущал: учился, занимался спортом, увлекался девушками, общался с друзьями, читал интересные книги, часто ходил в кино, интересовался мировой политикой. Правда, всегда не хватало денег, иначе в таком городе, как Шанхай, можно было бы позволить себе куда больше всяких развлечений и удовольствий. Но и так было неплохо.

А советская жизнь, такая, какой она представала со страниц газеты или из шедших изредка советских кинофильмов, мало привлекала: уныло, серо, казенно. Всюду одни простые лица, одеты плохо. А в местных газетах все время пишут про какие-то кампании в СССР: борьба за то, борьба за сё. И все время чистки, аресты, разоблачение то вредителей (какое странное слово! И зачем это надо кому-то вредить?), то контрреволюционеров, то уклонистов, то растратчиков. Нет, слишком непонятна, слишком чужда такая жизнь, мало в ней привлекательного.

Дав слово Абрикосову, что вернет газету в целости и сохранности, Гога забрал ее, чтобы показать Коле Джавахадзе, который любил поэзию и знал немало стихов парижских русских поэтов.

Именно от него Гога услышал такие имена, как Георгий Ива́нов, Георгий Адамович, Борис Поплавский, не говоря уже о Ходасевиче, о котором он знал еще в Харбине: у Лены имелся один его сборник, изданный в России.

Отношение к парижским поэтам было у Гоги особое. В его представлении они олицетворяли современный русский Парнас, с ними не могли тягаться доморощенные поэты Харбина. Те и сами смотрели на парижан, как на труднодосягаемую вершину. Только Нечаев стоял вровень с ними.

Так казалось Гоге Горделову, потому что чужое, дальнее всегда кажется лучше своего.

Гоге предстояла встреча с Джавахадзе на ближайшем заседании правления Грузинского общества. И когда оно окончилось, Гога спросил:

— Коля, вы располагаете временем сегодня?

Джавахадзе ответил не сразу. Боясь отказа, Гога быстро добавил:

— Хочу вам показать интересные стихи.

Смуглое, худое лицо Джавахадзе сразу оживилось, густые брови поползли вверх:

— Да? Чьи же? Сестры?

Гога знал, что Джавахадзе ценит стихи Лены, но сейчас упоминание о ней показалось ему неуместным — так далек и чужд был мир, изображенный в «Думе про Опанаса», от нежной музы Лены Горделовой.

— Нет… У меня советские стихи.

— Советские? — брови Джавахадзе еще круче вздернулись, и на лбу проступили три глубокие горизонтальные морщины. — Маяковский?

Гога знал, что Джавахадзе, признавая большой талант Маяковского, к стихам его равнодушен.

— Нет, другой. Эдуард Багрицкий.

Джавахадзе покачал головой и поджал свои губы таким образом, что концы их опустились. Эта гримаса выражала у него разные чувства: и недоумение, и сомнение, и неодобрение.

— Не слышал такого имени. Что, хорошие стихи?

— Мне хотелось, чтоб вы прочли, — уклонился Гога от собственной оценки, опасаясь попасть впросак. Он обычно не колеблясь высказывал свои мнения, но в данном случае мнение как-то не складывалось. И при повторном чтении впечатление было противоречивое.

— Что ж, это интересно. — Джавахадзе посмотрел на ручные часы. — Еще не поздно. Давайте выпьем по чашке кофе в «Гаскони».

Гога удивился. В кафе «Гасконь» бывать ему не доводилось, но любое кафе вообще, с обычной толчеей, музыкой из электролы-автомата, неожиданными встречами со случайными и не всегда интересными знакомыми, показалось ему местом, мало подходящим для чтения стихов. Однако Джавахадзе, привыкший в Европе посещать кафе совсем иного типа, и в Шанхае нашел и облюбовал такое.

На запад от Авеню короля Альберта Авеню Жоффр утрачивала свою шумную суетливость и оживление, постепенно превращаясь в благопристойную, спокойную улицу с частными резиденциями и роскошными жилыми домами, в которых жили состоятельные люди. В первом этаже одного из таких домов и помещалось кафе «Гасконь», небольшое, с уютными ложами, освещенными только настольными лампами, каждая — другого цвета, так что и ложи назывались соответственно: синяя ложа, малиновая, сиреневая, зеленая. В кафе царила интимная атмосфера, не было людно, а музыка играла тихая, мелодичная.

— Давайте сядем вот сюда, — предложил Джавахадзе, указывая на ложу в глубине. — Не возражаете?

Гога не возражал, и они уселись. Кафе в этот час было почти пусто.

— Милица Николаевна, нам по чашечке кофе по-французски, пожалуйста, — обратился Джавахадзе почтительно и вместе с тем по-свойски к интеллигентной даме лет сорока, восседавшей за стойкой. — Чем потчуете сегодня?

— Есть домашний пирог с капустой, Николай Илларионович, — тоже как доброму знакомому ответила дама, — есть птифуры с ромовым кремом.

Пирог с капустой! Это прозвучало так неожиданно и приятно. Повеяло далеким домом, семейным уютом, теплом бабушкиных рук. Там, в Харбине, пирог с капустой пекла всегда она. На мгновение Гоге остро захотелось вновь оказаться в большой квартире харбинского дома, окруженным самыми дорогими, самыми близкими людьми и свободным от всех забот и тревог самостоятельной жизни.

— Что будете есть? — спросил Джавахадзе.

Гога всегда был лакомкой и сейчас, проголодавшись, с удовольствием отведал бы и того, и другого, но было неудобно, и он, поколебавшись, ответил:

— Пирог с капустой, — а про себя решил в ближайшие дни прийти сюда и попробовать пирожное с ромовым кремом — это звучало очень соблазнительно.

— Два пирога, пожалуйста, — заказал Джавахадзе, и через минуту миловидная девушка, так же, как и дама за стойкой, одетая в строгое синее платье с кружевным белым воротничком и в кружевной наколке, принесла требуемое и тоже, как со старым знакомым, поздоровалась с Джавахадзе, назвав его по имени-отчеству.

— Ну, что там у вас, покажите! — со своей обычной сдержанной улыбкой обратился к Гоге его спутник, когда они управились с пирогом и кофе.

Гога вынул из кармана «Правду» и передал Джавахадзе. К удивлению Гоги, сама газета не вызвала особого любопытства — оказалось, что Джавахадзе ее иногда читает. Он лишь бегло — пока переворачивал страницы — пробежал заголовки и немногочисленные фотографии, но к поэме проявил интерес. Сгорбившись, склонив свою узкую голову над текстом, он начал читать, не отрываясь, не комментируя. Все то время, пока он был занят этим, Гога внимательно следил за ним, ощущая себя как бы автором какого-то открытия, которому сейчас производится оценка. Он испытывал по существу то же чувство, что и Абрикосов, когда поэму читал сам Гога. Хотя Джавахадзе был человек сдержанный и замкнутый, он, по мере чтения, проявлял свои чувства: то одобрительно покачивал головой, то недоуменно поднимал брови, то хмурился, то слегка улыбался. Улыбка у него была умная, ироничная и всегда чуть-чуть печальная.

Закончив, Джавахадзе сложил газету по сгибам, но оставил перед собой на столе. Некоторое время он сидел молча, все так же боком к Гоге, и его горбоносый профиль с длинной шеей и выпуклыми, полуприкрытыми, как у засыпающей птицы, глазами четко вырисовывался на серебристом шелке стены. Выражение лица было недоумевающе-грустное, как бы жалеющее, и это укололо Гогу, хотя он понимал, что подобное выражение вообще характерно для Джавахадзе, человека с идеалами и принципами, тонкого и щепетильного, но умеющего трезво смотреть в глаза обстоятельствам, которые редко бывают благоприятны к людям его склада.

Гога молчал, не решаясь задавать вопросы. Он уже знал ответ, и это его огорчало. «Выходит, я плохо разбираюсь в поэзии. Вовка Абрикосов восхищался, вот мне и показалось, что стихи хорошие. Нет у меня своего мнения», — подумал он с огорчением.

Джавахадзе повернулся к Гоге и слегка улыбнулся все с тем же выражением, но и подобную улыбку Гога не раз видел у него.

— Любопытно, — заговорил наконец Джавахадзе, — весьма любопытно…

В устах столь сдержанного человека эти слова можно было расценить как одобрение, и Гога воспрянул духом.

— Хорошо, правда? — более весело, чем он на самом деле чувствовал, спросил Гога, неосознанно стараясь своей категорической ремаркой повлиять на собеседника, но тот, словно не слыша слов Гоги, а как бы мысля вслух, заговорил:

— Что ж, поэма написана рукою опытного стихотворца. Есть места, поднимающиеся до уровня истинной поэзии. Но какая категоричность, какая фанатическая уверенность в своей правоте, какое нежелание, а может быть, неумение понять другую сторону. Неудивительно, что они победили.

— Почему же, Коля? Ведь поэма написана, по существу, от лица Опанаса. Ну не от лица, а как бы с его стороны.

— Нет, Гога, это лишь внешнее впечатление. Это прием, искусный прием. Когда сам Опанас думает про себя, что он «катюга», это должно лишь сильнее убедить читателя, что так оно и есть. Ловкий авторский ход, чтоб внушить свою позицию. А она непрочна… — Джавахадзе сделал паузу, и Гога, угадывая дальнейший ход его рассуждений, с удовлетворением, даже гордостью, понял, что Коля сейчас подтвердит его собственный вывод о глубинном смысле поэмы. И действительно, Джавахадзе продолжил:

— Ведь о чем здесь речь? О гражданской войне, а такие войны всегда самые жестокие, беспощадные. Происходит яростная борьба идей, или, как говорят большевики, борьба классов. В руки своих противников попадает командир продотряда. Вы знаете, что такое были эти продотряды? Они забирали у крестьян зерно, их кровью и потом взращенное, их сокровенное достояние. Забирали подчистую. Надо знать, что такое крестьянский труд, когда результат многих месяцев изнурительной, беспросветной работы зависит от какого-нибудь нелепого заморозка или града, надо понять психологию крестьянина. И вот является из города этакий фрукт во главе отряда, сам с двумя наганами за поясом, зачитывает какую-то бумажку, малопонятную, неизвестно от кого исходящую (вспомните, ведь прочно утвердившейся, всеми признанной власти тогда еще не было!), и ты изволь отдать ему все зерно, все, чем должна жить твоя семья до будущего урожая! А не отдашь, так он тебя тут же ставит к стенке, иногда в твоем собственном дворе, на глазах твоей семьи. Как это все в глазах крестьянина выглядит? Попробуйте поставить себя на место того же Штоля-колониста, про расстрел которого Коганом прямо говорится в поэме. А ведь Опанас — крестьянский сын, для него командир продотряда — злейший враг. Что ж удивляться, если, захватив Когана, он его тоже ставит к стенке? Удивляться здесь надо, что в нем все же находится капля благородства, и он предлагает комиссару бежать: «Промахнусь — твое счастье, попаду — уж не взыщи!» Хоть какую-то надежду ему оставляет. А ведь те, другие, единомышленники Когана, когда Опанас оказался в их руках, ему такого шанса не предоставили.

«Да ведь и я так считаю, только выразить логично не умею», — подумал Гога, а Джавахадзе вновь заговорил:

— Багрицкий пытается убедить читателя: мы расстреливаем — это правильно, это хорошо. Нас расстреливают — это плохо. Это, извините меня, мораль готтентотов… Так в цивилизованном обществе не рассуждают. Надо и за противником признавать какие-то права. Хотя бы право на собственное мнение, иначе… — Джавахадзе махнул рукой, — иначе мы видим, что получается. — И вдруг резко изменившимся тоном, как бы заметив что-то такое, чего раньше не различал, Джавахадзе добавил: — И ведь знаете что? Только такие и побеждают. Те, кто твердо уверен в своей правоте. Идут вперед без колебаний и сомнений, твердо знают, в чем заключается их цель. И не затрудняют себя выбором средств.

В словах Джавахадзе, в самом их тоне зазвучало уважение, и это поразило Гогу. Он знал, что Джавахадзе отрицательно относится к большевикам. В этом духе он и задал вопрос.

— Я не говорю вам, что они мне симпатичны, что я готов с ними примириться. Но надо уметь объективно оценивать факты. Если выносить суждения, основываясь на личных симпатиях и антипатиях, мы недалеко уйдем. Большевики умеют работать, умеют добиваться своего. Посмотрите, сколько у них делается, сколько заводов строится! Сталин выводит Россию в первые ряды держав. Еще десять — пятнадцать лет, и с ними все будут вынуждены считаться.

— А что же будет с Грузией?

Джавахадзе горестно вздохнул.

— Значит, нет никакой надежды, нет у нас будущего? Не могу с этим согласиться. Грузия была, Грузия будет! — вскричал Гога, сам, однако, чувствуя, что эмоции в нем звучат сильнее, чем здравый смысл.

— Надежда всегда есть, — не слишком веря себе, ответил Джавахадзе. — Мир стоит перед большими событиями. В Германии у власти Гитлер, они там мечтают о реванше, о перекройке карты Европы. В Италии Муссолини с его навязчивой идеей возрождения Римской империи. В России — Сталин… Это все несовместимые факторы. Столкновение неизбежно, хотя сейчас невозможно предугадать, как разложатся силы. Надо еще помнить Японию. Тоже большая сила.

— Отрицательная сила, злая сила, — с нажимом произнес Гога.

— Совершенно верно — злая сила, нам ли этого не знать. Но сила большая. И потом ведь есть еще демократические страны: Франция, Англия, Америка. О них тоже нельзя забывать. Особенно Франция. Это нация с большими традициями, с блестящей военной историей. У нее сильнейший в мире воздушный флот.

— Выходит, война неизбежна.

— Боюсь, что — да. Война — большое несчастье. Вы знаете, что сказал маршал Фош в своей книге воспоминаний? «Человек, увидевший воочию ужасы войны, никогда не будет к ней стремиться». Но увы, она неизбежна, слишком уж противоречивые силы вышли на авансцену истории. Тогда все и решится. И наша судьба — тоже.

Разговор, как это часто бывает, сойдя с четкой колеи, ушел постепенно и от первой, и от второй темы, так что собеседники этого и не заметили. Джавахадзе, знавший в Европе многих участников мировой войны, охотно рассказывал Гоге то, о чем слышал в свое время сам. У них, несмотря на значительную разницу в возрасте, была общая черта — оба выше всех качеств в мужчине ценили воинскую доблесть. И не было для Гоги большего наслаждения, как слушать рассказ о боевых подвигах знаменитого французского летчика Гинюмэ и особенно о том, что, когда хоронили этого безгранично храброго человека, с другой стороны фронта прилетел германский ас Рихтхофен, совершил круг над местом захоронения и, снизившись до предела, сбросил венок из живых цветов на могилу вчерашнего противника, а французы, зная, что это Рихтхофен, тем не менее дали ему спокойно удалиться.

В минуты, когда Джавахадзе рассказывал подобные эпизоды, худое, смуглое лицо его принимало выражение строгое и вдохновенное, глаза начинали светиться сдержанным восторгом. Чувствовалось, что рассказ о чужих подвигах и благородстве волнует его самого до глубины души. Это состояние передавалось Гоге, и он проникался любовью и уважением к Джавахадзе. «Не он ли тот человек, который приведет Грузию к независимости и свободе?» — не раз задавал себе вопрос Гога.

ГЛАВА 13

Занятия в университете между тем шли своим чередом. Гога продолжал общаться все с теми же товарищами. Мало что изменилось в его отношениях с ними, только со Скоблиным они сторонились друг друга и лишь сухо здоровались. С Варенцовым же Гога сблизился даже теснее, чем прежде, хотя тот не выполнил своего намерения выйти из студенческой корпорации. Это и огорчало Гогу втайне и вызывало удовлетворение: ведь он сам отговорил приятеля порывать с корпорацией. Ему не хотелось, чтоб Шура оказался в изоляции. Ему бы ухода не простили.

В ученье у Гоги в тот год произошли два события, своей полярностью уравновесившие одно другое. На экзамене по философии он получил «шесть» по русскому счету, полновесную единицу. Поскольку Гога учился довольно хорошо, на эту оценку обратили внимание многие студенты — как русские, так и китайцы — и сочувственно спрашивали, что случилось. Гога, сконфуженно улыбаясь, одним отвечал коротко и маловразумительно, что да, мол, сплоховал, слабо подготовился, другим же, которые были ему ближе и мнением которых он больше дорожил, объяснял все подробно. Лектор по философии — отец Граммон, человек суровый и требовательный, задав Гоге несколько вопросов по курсу, понял, что имеет дело со студентом довольно развитым, но склонным относиться к его предмету, который он считал основой человеческого познания, легковесно. Такого рода людей отец Граммон, в свое время ради религии отказавшийся от многих благ жизни, не любил. И потому, отринув учебный курс, отец Граммон затеял с Горделовым беседу, в ходе которой доказал, что Бога не существует. Монах на самом деле, конечно, так не считал и в цепи логических построений имелся серьезный изъян, который Гоге предстояло выявить. Сделать этого Гога не сумел — философия редко занимает интересы человека в ранней молодости. Гога знал о пяти доказательствах Аристотеля, слышал о теоремах Спинозы, но не дал себе труда ознакомиться с ними по первоисточнику. Для того чтобы прилично сдать философию, он считал достаточным добросовестно проштудировать записи аудиторных лекций. Где уж ему было тягаться в искусстве метафизической риторики с монахом, окончившим Духовную академию ордена иезуитов! И, поставленный в тупик рассуждениями отца Граммона, прекрасно понимая, что от него ждут опровержения в каком-то звене порочного доказательства, Гога молчал, впав в полное замешательство. Такого хода со стороны экзаменатора он никак не ожидал и ни о чем подобном не слышал. Он видел перед собой угрюмого седого старика, бескомпромиссно смотрящего на него сквозь стекла очков и, казалось, проникающего во все закоулки души, знающего все его греховные побуждения и поступки и дающего им безжалостную оценку. И Гога почувствовал себя не в силах вымолвить хоть слово.

— Ступайте. Ваши познания в философии совершенно неудовлетворительны, — сухо изрек отец Граммон, и Гога, не помня себя от стыда и отчаяния, вышел.

— Gordéloff! Qu’est се qu’y est arrive?[22] — остановил Гогу через несколько дней отец Жермен.

Гога готов был сквозь землю провалиться. Не хватает докучливых вопросов товарищей-студентов, так еще на ректора напоролся! Что за незадача! Чувствуя, что краснеет, и от этого краснея еще сильнее, Гога залепетал что-то маловразумительное, а ректор тем временем, участливо глядя на него своими проницательными глазами, мягко взял под руку и повел по коридору.

Встречные студенты почтительно кланялись и украдкою бросали удивленные взгляды на необычную пару. Очень деликатно и ненавязчиво ректор расспрашивал о злосчастном экзамене, и Гога, проникаясь доверием к доброжелательности этого человека, говорил все свободнее. От него не укрылась улыбка отца Жермена, когда тот услышал, как отец Граммон  д о к а з а л, что Бога нет, а Гога не сумел его опровергнуть.

— Но ведь это так просто! — воскликнул ректор с чисто французской непосредственностью и двумя-тремя фразами исчерпывающе объяснил Гоге, в чем именно заключался изъян в рассуждении отца Граммона. — Как же вы сами не нашли опровержения?

Синие глаза ректора смотрели на Гогу с добродушной укоризной, но Гога уже больше не чувствовал смущения и ответил так, как если б его собеседником был близко знакомый человек:

— Вы понимаете, mon révérend père[23], мне никогда не требовалось этого. Я верю в Бога, и мне не нужно никаких доказательств.

— Это делает честь вашему сердцу, — проникновенно сказал отец Жермен, — но обедняет ваш разум. Посудите сами. Мы живем в эпоху, зараженную бациллами неверия, попыток отрицания незыблемых духовных ценностей. Вы — образованный человек, христианин. Вам в жизни не раз придется столкнуться с людьми, которые злостно или по неразумению будут отрицать то, что для вас, да и для всякого серьезного человека с живою душой, составляет основу внутреннего существования. Разве вам не надо уметь разбить их в споре? Показать всю несостоятельность, наивность их доводов? Ведь не исключена возможность, что при вашем разговоре будут присутствовать менее образованные, не вдумчивые люди, которых вы, победив в споре, удержите от вступления на пагубную стезю.

«Да, да, он прав, — подумал Гога, слушая монаха. — Нужно больше заниматься философией, больше читать серьезных книг. Ведь это так интересно, в конце концов…»

И Гога тут же постановил себе в течение года прочитать и Спинозу, и Декарта, и Руссо, и Канта, и Гегеля. Ведь все эти книги имеются в университетской библиотеке. Надо развивать свой ум, надо больше интересоваться серьезными вещами — время идет, а сколько его уходит на всякие пустяки: спорт, кино, танцы, девчонок.

Но благие намерения Гоги оставались неосуществленными. Он брал книги великих философов, пытался вникнуть в них, но текст изобиловал специальной терминологией и не трогал его, да и понять все до конца было трудно. Абстрактное мышление было чуждо Гоге. Он искал в философских книгах конкретные, четко сформулированные ответы на конкретные вопросы, а вместо этого погружался в дебри умозрительных формулировок, игру абстрактных презумпций и постулатов. Откладывая книгу в раздражении — иногда на себя, за свою неразвитость, иногда на автора за невразумительность, порой на обоих, — он сознавал, что ни на йоту не приблизился к пониманию основных проблем бытия, разумению причин и целей жизни в высшем смысле. И тогда, раздосадованный и униженный, он говорил себе: «Ну и к черту! Буду жить, как живется! Наверное, никто ничего в этом не понимает, только делают вид!» Но он чувствовал, что это слабое утешение и что все же есть люди, пусть их немного, разумению которых и Кант, и Гегель доступны.

Ближе к концу года произошло другое событие, прямо противоположное первому. Был письменный экзамен по истории, тема: «Тридцатилетняя война». Профессор — молодой монах отец де Лэф, человек требовательный, необщительный, вечно погруженный в себя, объяснил студентам, что вопрос этот слишком обширен для письменной работы, на которую отводится всего четыре часа.

— Поэтому каждый экзаменующийся волен выбрать один какой-нибудь период и писать о нем, но уже обстоятельно, — говорил отец де Лэф, встав и обводя студентов взглядом, который был устремлен не из себя, а в себя.

Гога знал историю Франции очень хорошо, еще со времен близости с Калиновским в гимназии, но тут решил писать о шведском периоде. Причин было две. Во-первых, он не одобрял участия католической Франции в войне на стороне противников католического императора, а во-вторых, он и шведский период знал хорошо: как раз недавно прочитал книгу о блестящих кампаниях Густава-Адольфа и понимал, что может этим выделиться из общей массы экзаменующихся, которые наверняка все будут писать о действиях французских войск. Ведь именно эта сторона была лучше всего освещена в лекциях.

Отец де Лэф, знакомясь с работами студентов и дойдя до Гогиной, с удивлением обнаружил незаурядное знание предмета. Студенты ошибались, считая, что отец де Лэф никогда ничего не видит и даже вряд ли помнит их в лицо. У него была даже тетрадь, куда он заносил впечатления и мнения о своих слушателях, и если китайцев действительно не всех узнавал, то уж иностранцев помнил отлично. О Горделове у него мнение было среднее. Как и отец Граммон, он считал, что это студент не без способностей, неплохо развитый, но слишком поглощенный усладами жизни и большого рвения к наукам не проявляющий. Отсюда отец де Лэф делал вывод, что Горделов вряд ли серьезно интересуется его предметом и будет учиться достаточно хорошо, но и только.

Теперь же, перечитывая текст Гогиной работы, он сперва с удивлением, а потом с уважением и даже некоторой долей раскаяния убеждался, что был несправедлив к студенту. Работа указывала не только на хорошо освоенный конкретный материал и недурной стиль изложения, но и на основательные знания предмета в широком объеме, выходящем за рамки истории Европы XVII века. Например, при упоминании о странной пассивности Оттоманской империи в освещаемый период, в работе указывалось, что причиной тому была поглощенность османов борьбой с Персией за влияние в Закавказье.

«Откуда он это знает? — спрашивал себя отец де Лэф, который, как и все европейцы, допускал ту ошибку, что считал историю Европы историей всемирной, позволяя себе игнорировать события порой эпохальной важности, происходившие за пределами хорошо изученного, но малого материка. А без знания этих событий невозможно было понять многое из того, что происходило в самой Европе. — Надо будет проверить…»

И отец де Лэф отодвинул тетрадь Горделова в сторону. Вечером, обложившись книгами, взятыми из библиотеки, отец де Лэф с интересом перечитывал работу и убеждался, что приводимые сведения соответствуют действительности.

— Восемнадцать, — решил про себя строгий в оценках профессор, у которого и шестнадцать-то получить было трудно. Когда же он прочитал, что талантливый шведский генерал Торстенсен, поражавший Европу своими быстрыми переходами, благодаря чему ему удавалось одерживать яркие победы, был паралитиком и его переносили на носилках, — факт, о котором сам отец де Лэф не знал, — он развел руками и, посидев минуты две в размышлении, схватил перо, обмакнул его и решительно вывел под работой небывалую оценку: девятнадцать!

— Брат мой, не переоцениваете ли вы знания этого молодого человека? — с сомнением, но как всегда душевно, спросил молодого монаха ректор.

— Он знает вопрос лучше меня! — с необычайной для себя горячностью воскликнул отец де Лэф. Как многие, внешне невозмутимые и замкнутые люди, отец де Лэф обладал горячим темпераментом, но обычно держал его в узде. В тех же редких случаях, когда темперамент его прорывался наружу, удержу ему не было. Сейчас был как раз такой случай, и ректор, человек проницательный и тонкий, сразу понял это и решил больше не спорить.

— Ну что ж, раз заслужил — пусть получает.

— Но откуда у него такие знания по истории Ближнего Востока? — не успокаивался отец де Лэф.

— Ну, это очень просто. Он ведь грузин, — объяснил ректор.

— А, тогда понятно, — почти разочарованно протянул отец де Лэф. — Ничего удивительного.

— Тогда, может быть, все же восемнадцать поставим? — с улыбкой спросил ректор.

— Нет, почему же, — не заметив шутки, возразил историк. — Знания его значительно превышают требования программы. Именно девятнадцать будет справедливой оценкой.

— Быть по сему! — энергично тряхнул головой ректор, и длинная, рыжеватая борода его от этого жеста уперлась в грудь и даже переломилась в средней своей части.

Сенсация была большая, она затмила печально памятный конфуз с философией. У табло все время толпились студенты, показывая друг другу невиданную оценку. Китайцы с других факультетов, не знавшие Гогу в лицо, спрашивали, который это из иностранцев.

— А тот, что вратарем играет, — отвечали знающие.

— Gordéloff, je vous félicite de tout mon cœur![24] — немного напыщенно, хотя вполне искренне произнес на ближайшей тренировке Симон Чжу — правый защитник и капитан футбольной команды университета. — C’est un succès brillant![25]

— Merci, mon vieux![26] — растроганно ответил Гога, не преминув, однако, ввернуть недавно подхваченное словечко.

— Что такое ты там написал? — с обычной сдержанной улыбкой, но серьезными глазами спросил Стольников.

Группа русских студентов окружила Гогу на аллее между корпусами. Среди них Гога не без удовольствия заметил Скоблина, державшегося позади других.

— Да ничего особенного, — смущенно пожимал плечами Гога, в присутствии Стольникова всегда чувствовавший себя неуверенно.

— Ну, а все же? Какая была тема?

Это спросил Родин. Гога посмотрел на него и, убедившись, что вопрос задан без намерения пустить шпильку, стал с готовностью рассказывать.

— Вот видишь, вам уже в семнадцатом веке плохо было, — словно продолжая начатый спор, сказал Родин.

— Да, нам было очень плохо в семнадцатом веке, мы нуждались в помощи, но ниоткуда ее не получили! — с вызовом ответил Гога. — Потому мы и оказались на грани гибели в восемнадцатом веке.

Скоблин, хмыкнув, отошел своей деревянной походкой, которая ему самому казалась четким военным шагом, и двинулся один к выходу.

Вернувшись домой, Гога не удержался и засел за внеочередное письмо в Харбин. Он писал, испытывая неловкое чувство: «Расхвастался! Ведь когда по философии с треском провалился, небось не писал?» — «Да, но я на следующем экзамене исправил — получил семнадцать!» — «Ну и что же? Ведь шестерка-то была? А ты о ней ни гугу!»

Гога перестал писать и задумался. Был момент, когда он чуть не скомкал листок. В конце концов он оставил письмо недописанным и пошел к Журавлевым ужинать. Дело решил Михаил Яковлевич. Всегда молчаливый, не вмешивающийся в чужие дела, он, посасывая свою неизменную трубку, спросил:

— А ты матери-то написал?

— Нет, — ответил Гога.

— Напрасно. Напиши. Им ведь приятно будет.

В тот же вечер Гога дописал письмо и, уже не считая себя хвастуном, опустил в почтовый ящик.

ГЛАВА 14

Приближалась Пасха, в этом году она приходилась на середину апреля. Было довольно жарко. Как всегда на юге, переход от зимней погоды к летней совершился в несколько дней.

Сезон весенних скачек на Рейс-Корсе уже открылся, и, следовательно, согласно существовавшей в Шанхае традиции, мужчинам можно было надевать белые костюмы, женщинам — летние платья. Гоге тоже хотелось быть не хуже других, но у него не было белого костюма, и он начал носить свой единственный летний — светло-бежевого цвета. Кока убеждал его:

— George, тебе необходим белый костюм. Real gentleman ought to have one![27]

Называя кузена на английский манер и вставляя в свою речь английские фразы, Кока считал, что это придает ему в глазах окружающих больше солидности, и нельзя сказать, чтобы он был полностью неправ. Но Гогу эта манера раздражала, и хотя говорил он по-английски не хуже Коки, упорно отвечал ему только по-русски. Больше всего он боялся, чтоб его не приняли за одного из тех, кто пытается сойти за иностранца, а таких в Шанхае было много.

Но в отношении того, как одеваться, Гога с кузеном не спорил, тут он признавал его авторитет.

— Да, надо будет заказать белый костюм, — согласился он на убеждения Коки. — Сколько он может стоить?

— Смотря из чего. Из palm-beach[28] долларов сорок стоит.

— Ну, столько у меня нет.

— Так в рассрочку можно. Я тебя сведу к Конгу, — солидно сказал Кока, и даже лицо у него приняло соответствующее выражение. — Десять долларов даешь сразу, пять через неделю, когда костюм будет готов. Остальное — по пять долларов каждый месяц.

— А из сайгонского полотна нельзя?

— Из Saigon linen? — опять ввернул Кока, изобразив на лице задумчивость, и на самом деле размышляя над вопросом, который считал важным. — Что ж, можно и из Saigon linen. Будет стоить долларов двадцать пять.

— Вот это — другое дело! — обрадовался Гога.

— Да, но это второй сорт, second rate, — добавил он, будто Гога мог не понять того же выражения по-русски.

Гога вздохнул: что и говорить, костюм из палм-бич — высший класс, и денег у него достаточно: из дому как раз прислали ровно сорок долларов на костюм. Но Гога непременно хотел сэкономить половину, чтоб весело провести праздник. На русскую Пасху предполагалось party у Игнатьевых. Гога в мыслях употребил именно это слово, потому что русское «вечеринка» к дому Игнатьевых как-то не подходило: там всегда все на иностранный лад. Клава, приглашая, вскользь упомянула, что и старшая сестра будет дома в этот вечер. Присутствие Зои делало приглашение Клавы особенно заманчивым для Гоги. Он надеялся быть в этот вечер ее кавалером. Но это могло повлечь такие расходы, которые были для Гоги не по карману. Зоя, когда разойдется, удержу не знает. Она потащит всех в какое-нибудь дорогое кабаре, начнет заказывать дорогие напитки. К этому надо быть готовым, и Гога, прикинув в уме, решил, что двадцати долларов на его долю будет вполне достаточно. Такой суммы за один вечер ему еще никогда тратить не приходилось, но Зоя стоит того.

В Великий четверг Гога отправился в местный русский собор на чтение двенадцати евангелий, как каждый год, сколько себя помнил. Служба начиналась в семь часов вечера, было совсем светло и на Авеню короля Альберта происходила обычная суета. Никому не было дела, что для Гоги и еще для тридцати тысяч русских, греков, грузин наступает великий праздник, когда все низменное, обыденное, суетное должно отступить и дать место благостным движениям души, когда следует вспомнить о вечном и действительно важном. Должно отступить, но… отступает ли? Вот на рикшах проехали две сильно накрашенные девицы, явно dancing girls с привычным эскортом — американскими матросами в круглых белых шапочках, лихо сдвинутых на затылок, — признак того, что ребята при деньгах; в противном случае шапочки были бы надвинуты низко на лоб. Значит ли что-нибудь для этих девушек надвигающийся праздник, помнят ли они, что идет Страстная неделя? Да, Страстная неделя… Какого благолепия, величавой торжественности полны эти дни в Харбине! Гоге стало грустно. В Харбин, в Харбин! Остро захотелось ему в город своего детства, к отцу и матери, так легкомысленно покинутым милым улицам тихого, доброго города, где ты знаешь всех и все тебя знают, где тот факт, что ты сын Ростома Георгиевича Горделова, открывает тебе все двери, где к каждому можно обратиться по-русски, и каждый тебе ответит по-русски, где, чтобы тебя уважали, не нужно притворяться иностранцем или более богатым, чем ты на самом деле есть. Скорее бы лето, а там и поездка домой. Мама пишет, что вопрос о его приезде на два месяца решен, все дома по нему соскучились. А уж как он сам хочет их видеть!

В воскресенье вечером, вернувшись от Журавлевых, с которыми провел праздничный день, Гога принял душ, надел свежую сорочку и свой лучший костюм шоколадного цвета, повязал новый галстук и зашел за Кокой, чтоб идти к Игнатьевым. Заодно он поздравил тетю Любу с праздником.

— Ох, какой франт, ну прямо денди лондонский! — ахнула Любовь Александровна и засуетилась, чтобы угостить племянника.

— Тетя Люба, я ничего не хочу, правда же, не хочу, — отнекивался Гога. — Я прямо от стола…

— Ну хоть кулича кусочек съешь и рюмочку наливки…

От кулича, придя с поздравлением, отказаться было неудобно. Он был покупной и, хотя брали его в хорошей русской кондитерской, с харбинским домашним сравниться не мог. Но Гога этого, конечно, вслух не высказал. Наоборот, ел и хвалил, делая приятное тетке.

Кока между тем в третий раз перевязывал перед зеркалом галстук. Он изобрел какой-то особый узел, дававший предписываемую последней модой выемку посередине, но сегодня, как назло, она у него не складывалась, и он был огорчен. Наконец с четвертой попытки Кока добился своего и, очень довольный, повернулся к Гоге:

— Видал? — он большим пальцем указал себе на шею. — В точности, как у Кларка Гэйбла в «Красной пыли».

Фильм «Красная пыль» Гога видел, но не помнил, чтобы там у Кларка Гэйбла галстук был повязан подобным образом, да и смотрел он тогда не столько на знаменитого кинокумира, сколько на ослепительную  п л а т и н о в у ю  блондинку Джин Харлоу. Сейчас он об этом пожалел, ибо сознавал, что у него самого галстук, даром что дорогой, завязан не лучшим образом. Но кузен его успокоил:

— Я тебя научу, как надо делать, — с этими словами он затянул Гоге потуже слишком широкий узел, — так только французы носят.

Гога молчал и мотал на ус. Он уже знал, что французский стиль для мужчин — не лучший. Элегантнее всех одеваются итальянцы, потом американцы, потом немцы и англичане. Так, во всяком случае, классифицировал Кока.

У Игнатьевых уже было немало народу. Старшая хозяйка — Дарья Степановна — уехала к приятельнице на Вэйсайд, восточный район города. Там она собиралась заночевать. В гостиной, большой пустоватой комнате, пол которой был застлан тянцзинским ковром, свет не был включен. Горели в двух канделябрах витые декоративные свечи, колеблющиеся огоньки которых моментами выхватывали из полутьмы разные углы комнаты, и тогда видно было, что на диванах, в мягких креслах, а то и просто на полу, благо ковер пушистый, сидят небольшими группами девушки и юноши. Тут же на подносах стоят их стаканы с напитками и тарелки с крохотными — на один укус — сандвичами. Посмотрев на это угощение, Гога пожалел, что не закусил у тети Любы. Ведь провести здесь предстоит несколько часов, и сколько же надо съесть таких сандвичей, чтоб удовлетворить аппетит, который Гога уже начинал ощущать.

Да, английское угощение! Зато уж на выпивку хозяева не поскупились: на столе в смежной комнате стояли бутылки и с виски, и с джином, и с брэнди, не говоря уже о батареях «кока-колы», лимонада и содовой. Тут же, на подносах, горами лежали сандвичи, за которыми сюда и ходили из столовой.

Новопришедших Клава представила по-английски, очень лаконично:

— Друзья Сергея — Конни и Джорджи.

При звуке превращения имени кузена Гога вопросительно посмотрел на Клаву, которую в этой компании звали Клоди, потом искоса бросил взгляд на Коку. Но тот ничем не проявил ни неудовольствия, ни удивления. Клава, представив друзей своей компании, сделала короткий жест в сторону столовой и произнесла традиционное:

— Help yourself![29] — после чего, сочтя свой долг хозяйки выполненным, нырнула куда-то в полумрак.

Гога стоял у дверей, не зная, что делать, куда пристроиться, но никогда не теряющийся Кока сказал ему вполголоса:

— Нужно выпить для настроения!

С этими словами он уверенно направился к арке, за которой находилась хорошо освещенная столовая и там стол с угощением. Гога послушно последовал за ним, спрашивая себя, где же Сергей.

Он появился, едва друзья подошли к столу, из двери, ведущей на кухню. В руках у него была фаянсовая миска с кусочками льда и серебряными щипцами. Сергей сердечно приветствовал Коку и Гогу и, обратившись к темному провалу арки, громко возгласил:

— Эй, люди! Вот лед пришел. Кому надо — хватайте!

— That’s a good idea![30] — отозвался кто-то, и человека три подошли набрать льду в свои стаканы, не преминув долить их доверху кто джином, а кто виски.

Из гостиной доносились приглушенные звуки радио — оркестр Томми Дорси исполнял блюз, и одна пара, отогнув угол ковра, пошла танцевать. Ее примеру последовали еще две пары, ступая уже прямо по ковру. Впрочем скольжения по паркету им и не требовалось, поскольку танец был медленный, танцевали почти не сходя с места, тесно прижавшись друг к другу и лишь, ритмично покачиваясь, чуть переставляли ноги. Гога уже давно привык к такой манере танца и перестал ее считать нескромной: раз так танцуют все, значит, так и надо. Его тревожило другое: как ни вглядывался в полумрак комнаты, он не видел Зои, а ведь Клава говорила, что ее сестра будет.

Кока и Сергей о чем-то оживленно беседовали, время от времени добавляя себе в стаканы, и у Коки глаза уже начинали блестеть тем озорным блеском, который безошибочно указывал, что он на взводе. Сейчас он начнет танцевать. А танцевал Кока очень хорошо: легко, изящно, плавно, когда хотел — с замысловатыми па, когда хотел — просто и строго.

Наконец Сергей обратил внимание на Гогу и, поняв, что тот чувствует себя не в своей тарелке, толкнул его локтем в бок и сказал:

— А ты чего скучаешь? Давай выпьем! — С этими словами Сергей долил Гоге в его стакан и чокнулся с ним. Гога нехотя отпил несколько глотков. — Почему не танцуешь? Вон там у окна сидит, видишь? — Гога не видел, но на всякий случай согласно кивнул. — Дорис ее зовут. Пригласи, мировая девчонка. И кашу с ней сварить можно…

И Сергей заговорщицки подмигнул. Гога смутился и покраснел. Встречи с женщинами не были еще часты в его жизни и каждая приносила разочарование, вызывая недоуменный вопрос: как, только-то? И это все? Всякий раз, идя на вечеринку или в кабаре, он безмолвно спрашивал себя, не сулит ли судьба на этот раз такую встречу, которая откроет ему наконец тайну полноценного чувства любви во всей ее прелести, даст соприкоснуться с тем, о чем так много думалось и говорилось еще с гимназической поры, чем исподволь полны многие книги и уж вовсе откровенно кинофильмы. И даже эта музыка, которая слышится сейчас из полутемной гостиной, намекает на то же… И то, что Сергей о его предполагаемом общении с одной из присутствующих девушек говорил в столь недвусмысленной манере, тогда как Гога, идя сюда, думал… нет, словами не думал, не разрешал себе, но всем существом жаждал того же, но лишь в отношении Зои, заставляло его чувствовать себя нечистым и нечестным перед ее братом.

А Сергею и в голову не приходило ничто подобное. Он считал вполне естественным влечение молодого человека к хорошенькой девушке, и ему нравилось, что у Клавы много поклонников. Что касается старшей сестры, то образ ее жизни оставался на периферии его разумения. Эта жизнь протекала вне поля зрения, а на абстрактные рассуждения и догадки Сергей был неспособен. Для него реально существовало лишь то, что находилось в пределах восприятия пяти его органов чувств, воображения он был лишен начисто. И потому ничто не будоражило его безмятежное спокойствие и удовлетворенность собственным существованием.

Время приближалось к одиннадцати, и Гога уже начинал терять надежду на встречу с Зоей в этот вечер. Последовав совету Сергея, он пригласил на танец Дорис, но она оказалась совсем не так хороша, как ее расписывал Сергей, во всяком случае не в Гогином вкусе.

Вызвать ее на разговор было выше возможностей Гоги, потому что говорила она только по-английски, общих интересов не обнаруживалось, да и принадлежала она к тому кругу молодежи, у которого самая серьезная тема разговора — обмен мнениями о последнем кинофильме. В общем, она ему не нравилась, и, что было досаднее всего для Гоги, он чувствовал, что и ей неинтересно в его компании. Вечер для Гоги проходил нудно, и он ждал, когда можно будет откланяться и убраться восвояси.

Вдруг хлопнула наружная дверь — и в прихожей возникла Зоя. Словно ток пробежал по жилам Гоги. От вялости и сонливости не осталось и следа. Он во все глаза смотрел на стройный силуэт в элегантном платье цвета морской волны, который хорошо оттенял кремовую матовость ее лица и шеи, создавая эффектный контраст блестящей, словно кипящая смола, копне тяжелых волос.

Как ни был взбудоражен Гога, он не мог не подивиться, что ни один из находившихся в комнате молодых людей не реагировал на появление Зои так же, как он сам. Все были заняты своими девушками, из которых большинство были хорошенькие, но такие серенькие и гладенькие, что встретишь завтра — ни за что не узнаешь. Однако Public school boys продолжали заниматься своими Public school girls: обсуждали последние кинофильмы, танцевали, щека к щеке, сидели в обнимку в темных уголках, даже целовались, и дела им не было ни до кого и ни до чего больше.

Гога, мгновенно забыв о Дорис, будто поднятый посторонней силой, оказался возле Зои.

— А, и вы здесь, George, — смотря на него своими удлиненными к вискам светлыми глазами, от взгляда которых у Гоги начинала кружиться голова, приветливо протянула Зоя. Она была рада ему, потому что, возвращаясь домой, не ждала от Клавиной компании ничего интересного. Теперь же кавалер на вечер обеспечен — мальчик скромный, воспитанный, недурен собой. Танцует, правда, неуверенно — ну да не беда. Мало кто танцует хорошо.

— Можно вас пригласить? — сказал Гога, чуть наклонив голову и волнуясь сам не зная почему: ведь не откажет же она! Но он так долго ждал этого момента, что не мог справиться со своими нервами. Зоя улыбнулась:

— Так, с места — в карьер? Я и отдышаться не успела, — заговорила она, но, заметив, как изменился в лице и даже побледнел Гога, тут же добавила: — А впрочем, пойдемте!

Зоя только что поужинала в ресторане со своим последним поклонником-англичанином, служившим в таможне, но вечер продолжения не получил, так как ее спутник торопился домой: он заступал на дежурство завтра с восьми утра. Человек свободных взглядов, семейными узами не связанный, Зоя не могла понять этой наводящей тоску педантичности, приверженности к соблюдению внешних приличий и обязанностей по отношению к скучной, некрасивой жене и живущим своей жизнью, давно отдалившимся от родителей детям. За ужином в итальянском ресторане Зоя и ее спутник распили бутылку хорошего «кьянти», и сейчас Зоя чувствовала легкое опьянение — состояние, которое к ней очень шло, но обычно являлось промежуточным. Она или продолжала пить и тогда еще больше хорошела, становилась необузданно веселой и своим поведением порой шокировала даже видавших виды подруг, или, перестав пить, быстро трезвела, что бывало обычно в компании, где ее никто не интересовал. Тогда она становилась вялой, ее клонило ко сну, она рано возвращалась домой и ложилась спать.

Про сегодняшний вечер дома Зоя думала, что так и будет: посидит немного с Клавиными гостями, а потом поднимется к себе. Но присутствие Гоги изменило ее настроение: можно немного повеселиться. И Зоя, обхватив шею Гоги левой рукой и плотно прижавшись щекой к его щеке (они были почти одного роста), пошла танцевать.

От нее пахло духами, немного табаком и еще слабее, но вполне явственно — вином, и этот смешанный, сугубо плотский и даже казавшийся порочным запах волновал Гогу даже больше, чем ощущение прильнувшего к нему стана и округлостей ее бюста.

Теперь Гога перестал ощущать время. Он все время танцевал с Зоей и один раз, когда они оказались в особенно темном месте, рискнул даже коснуться ее щеки губами. Зоя ничего не сказала, не отстранилась и лишь слегка повела плечами. До этого они — каждый раз по ее инициативе — подходили к столу с напитками. Зоя и сама пила и Гогу заставляла.

— Какой же вы мужчина, если пьете меньше вашей дамы? — спрашивала она с насмешливой, но ласковой улыбкой, устремляя ему прямо в глаза свой диковатый, нескромный взгляд.

Гога пил, почти не пьянея, чувствуя прилив тех токов, которые вызывает в мужчине общество красивой, готовой поддаться женщины. Поняв, что Зоя не рассердилась на него за первый поцелуй, Гога во время следующего танца — это опять был тягучий, истомный блюз — поцеловал ее теперь откровенно и смело и уже не в щеку, а в губы, которые она сама подставила ему. Они не заметили, как остановились и стояли так, тесно прильнув друг к другу.

— That’s a stuff![31] — вполголоса проговорил кто-то, и это заставило Гогу отпрянуть и оглянуться: где Сергей? Видел ли он? Но того нигде не было, и Гога облегченно вздохнул, тем более что, как он заметил, Зоя отнюдь не смутилась и, как только вновь заиграла музыка, сама возобновила танец.

Время между тем перевалило за полночь, и самые благоразумные стали собираться домой: ведь предстоял рабочий день.

— All right![32] — сказала Зоя и, подойдя к выключателю, зажгла свет, тем самым как бы подводя черту. — Кто хочет, пусть идет, а мы поедем в «Парамаунт». Я еще танцевать хочу!

Некоторые ее поддержали, и начался спор, куда лучше ехать. Появившийся из своей комнаты вместе с хорошенькой девушкой скандинавского типа Сергей уговаривал ехать в «Холливуд боллрум» — там открыто до трех. Зоя, обычно любившая настаивать на своем, неожиданно согласилась. Когда часть гостей ушла, а оставшиеся обсуждали, кто с кем поедет (кроме машины Сергея была еще одна), Зоя вдруг заявила:

— Вы поезжайте, я приеду позже!

— Как? Почему? — раздались голоса.

— Мне надо переодеться. Не в этом же ехать.

Гога удивился: чего же переодеваться, когда такое красивое платье, но девушки Зою поддержали: платье на ней было дневное.

— Но как же ты одна потом поедешь? — простодушно спросил Сергей.

— Почему одна? Кто-нибудь из мальчиков останется, — Зоя обвела глазами присутствующих, как бы ища, кто бы это мог быть. — Ну вот, хотя бы Джорджи. Вы подождете меня?

Гога вспыхнул, польщенный.

— Конечно!

Когда все столпились около выходных дверей, около Гоги оказался Кока. Слегка потянув его за руку вниз, он пробормотал так, чтоб больше никто не слышал:

— She is giving you a break. Hell of a break! Don’t miss that chance![33]

Гога с удивлением взглянул на кузена. Он не то чтобы не понял его, но смысл слов был так неожидан, что не сразу дошел. Его сознание было, как промокательная бумага, которой нужно чуточку времени, чтоб впитать чернила. Но когда это случилось, Гога понял, что Кока прав.

Все уехали. Зоя и Гога вернулись в комнату, где только что было так много народу, стоял шум и гам, ярко горела люстра. Сейчас было тихо, свет вновь погашен, лишь две свечи догорали в ближнем канделябре, оставляя большую часть гостиной во мраке, из которого, словно чей-то внимательный глаз, следил за ними щиток радиоприемника. Его забыли выключить, и по комнате вновь плыла заунывная, сладострастная негритянская мелодия, которую вел саксофон, а ему вторила гавайская гитара.

Зоя, вошедшая в комнату первой, некоторое время стояла к Гоге спиной, как бы прислушиваясь к чему-то. У него глухими, сильными толчками билось сердце, пульсировала в висках кровь. Нервы были напряжены так, что он видел, как через пелену, слышал, словно через стену. Подумать только — они вдвоем во всем доме! Гога понимал, что долго так стоять нельзя, надо что-то делать, ну хоть сказать что-нибудь, ведь он же мужчина. Но он не чувствовал себя в состоянии даже пошевелиться.

Быстрым и плавным, каким-то танцевальным движением Зоя повернулась к нему и снова посмотрела прямо в его глаза с пугающей откровенностью. Он все еще стоял неподвижно. Тогда, на мгновение овладев собой, Зоя, чуть улыбаясь, на этот раз только своим белозубым большим ртом, сказала:

— Потанцуем?

Гога шагнул к ней. Но танцевать они не стали. Едва он коснулся ее талии, Зоя вскинула обе руки и, обхватив за шею, притянула к своему лицу.

Гога почувствовал, что погружается в эти широко раскрытые, дикие, страшные своей откровенностью глаза, ощутил у себя во рту ее гибкий, беспокойный, словно живое существо, язык и больше уже ничего не запомнил.

Потом, когда отбушевал неистовый первый порыв, она увела его к себе в комнату, и он остался у нее до утра.

ГЛАВА 15

Весь следующий день Гога провел в смятении чувств. Он не в состоянии был ни слушать лекции, ни сидеть в читальне, боялся встречи с тетей Олей, которая с ее проницательностью непременно обо всем догадается. Ни о чем думать не мог он — только о Зое. Какая женщина! Только теперь открылась ему тайна, заглянуть в которую он так давно и страстно жаждал. Он осознавал, что вчера ночью сделал шаг — крупный, необратимый шаг на стезе мужественности, и моментами его охватывало чувство, близкое к ликованию. Ему хотелось, чтоб все узнали о его триумфе, но он понимал, что это невозможно по многим причинам. Вокруг были скучно-корректные студенты-китайцы, с обычной дотошностью конспектирующие все лекции подряд, строгие, безулыбчивые монахи, эти лекции читавшие. Встречать их взгляд Гоге было тягостно. После лекций предстояло остаться в университете еще на два часа — был сбор футбольной команды. Тренировки доставляли Гоге большое удовольствие и не только потому, что бег, прыжки, удары по мячу, даже взаимные толчки давали выход естественным инстинктам молодого здорового организма, но и потому, что льстили самолюбию. Ведь это тренировалась первая (первая!) команда университета, полноправным членом которой он теперь стал. А ведь всего два года назад он с завистью и грустью смотрел на тех счастливчиков, которым выпала честь защищать спортивные цвета университета. Но сегодня даже тренироваться не хотелось и он отпросился у капитана.

Но домой он не пошел. Невозможно было сидеть сейчас среди четырех стен маленькой комнаты, хотелось увидеть Зою сегодня же. Как она его встретит, к а к и м и  г л а з а м и  посмотрит на него? А сам он — какими глазами встретит ее взгляд? Ну, как-нибудь да будет. Но удобно ли сегодня? А почему бы нет? Теперь уж все удобно. Ведь они теперь — не посторонние люди. При этой мысли у Гоги даже голова закружилась. По уличному телефону он набрал номер Игнатьевых. Трубку сняла Клава, что оказалось неожиданностью. Собственно, этого и надо было ожидать. У Игнатьевых чаще всего трубку берет именно Клава, она вечно перезванивается с подругами и своими мальчиками.

— Хэлло! — сказала Клава и нетерпеливо повторила: — Хэлло!

Гога растерянно молчал. «Как дурак молчал», — добавил он мысленно, злясь на самого себя за недогадливость и ненаходчивость, но говорить было уже поздно, и он дождался, пока Клава положила трубку.

Словно совершив что-то противозаконное, Гога с сильно бьющимся сердцем стоял у аппарата. Позвонить еще? Опять Клава трубку снимет, что ж — снова молчать? Надо подождать немного: отойдет же она когда-нибудь от телефона. А может быть, позвонить и этаким солидным  п о ж и л ы м  голосом (человека, которому уже лет сорок!) попросить Зою? Да, но тогда надо говорить по-английски, и Клава сразу распознает русский акцент. Ну и что же? Может быть, звонит какой-нибудь Зоин русский знакомый. Но тогда почему же по-английски? Тьфу, совсем запутался! Гога уже взялся было за трубку, но тут же убрал руку. Еще не хватало — подделываться под иностранца! Ну, тогда вызывай по-русски. Так ведь узнает, кто говорит. Ну и пусть узнает, большое дело! Что я, и поговорить по телефону с Зоей не имею права? Имеешь-то имеешь, да ведь… почему в «Холливуд боллрум» вчера ночью не приехали? Где были, что делали? Да, положеньице.

Гога посмотрел на часы: начало шестого. Через полчаса вернется с работы Сергей. Вот уж на него напороться было бы весьма некстати. А Клава еще полбеды. Итак — звонить! Поболтать с Клавой, а потом, как бы невзначай: «А Зоя дома? Можно ее к телефону?»

Гога набрал заветный номер.

— Хэлло! — произнес низкий хрипловатый женский голос: Зоя!

Теперь это оказалось неожиданностью, ведь Гога подготовился к разговору с Клавой. И он снова растерянно молчал.

— Хэлло, — повторила Зоя.

Гога пересилил себя и выдавил несколько слов:

— Зою можно к телефону?

— Это я.

— Зоя, здравствуйте, это Гога говорит, — не решаясь обращаться на «ты» и понимая, что тем самым утрачивает это право до новой  т а к о й  же встречи, произнес Гога. Он очень волновался в эти мгновения: ну как Зоя возьмет и повесит трубку, возмущенная его навязчивостью? Но Зоя трубки не повесила.

— А, это ты, Джорджи? — ласково и даже  и н т и м н о — так, во всяком случае, прозвучали для Гоги ее слова — заговорила она. — А я недавно только встала…

Зоя, конечно, просто констатировала факт, но Гоге почудился в ее словах намек, даже напоминание. И он почувствовал себя так, как если б Зоя была в эту минуту рядом с ним.

— Я все время думаю о вас, — выпалил Гога совсем не то, что собирался сказать.

Слышно было в трубку, как Зоя тихонько и не без удовольствия рассмеялась.

— А почему ты меня на «вы» зовешь, Джорджи?

Гога покраснел от удовольствия, но молчал. Такой разговор, какой он замыслил, не получался: непринужденный, полушутливый, однако с нотками  м у ж с к о й  заботы и нежности с его стороны. Да он и не знал, что, собственно, нужно говорить женщине  н а  с л е д у ю щ и й  д е н ь. Что говорил бы на его месте опытный мужчина? И тогда, перескакивая через какие-то упорно не приходящие в голову промежуточные фразы, он выпалил:

— Хочу тебя видеть! Давай встретимся… — Он хотел сказать: сегодня вечером, но почему-то не решился и осекся, а Зоя все так же приветливо и даже нежно, однако с какой-то дополнительной интонацией, значение которой Гога пока не улавливал, проворковала:

— Да, надо будет, как-нибудь…

Понимая, что ответ Зои предрешен, Гога по инерции договорил то, что хотел сказать:

— Сегодня встретимся? Давай в «Парамаунт» поедем!

Приглашением в кабаре Гога хотел косвенным образом показать Зое, что ему важно не только  э т о, ему нужно ее  о б щ е с т в о.

— Сегодня не могу, Джорджи, — ответила Зоя все так же приветливо, но совершенно безапелляционно. — I have a date tonight[34].

Гогу словно ведром холодной воды обдали: у нее сегодня вечером свидание, и она ему так прямо об этом и говорит. И это после вчерашнего? Что ж, она его совсем за мужчину не считает?.. Гога мгновенно утратил всю уверенность, которую вселил было в него ласковый тон Зои. Но автоматически, уже не веря в успех, он все же сказал:

— Ну тогда завтра?

— И завтра я занята… — Зоя продолжала говорить в прежнем тоне, но теперь Гога улавливал в нем равнодушие. — Позвони мне на следующей неделе, Джорджи.

На следующей неделе? Она с ума сошла! Ведь сегодня только понедельник. Семь дней ждать? Гога был не в силах вымолвить ни слова. Ему казалось, что он выслушал свой приговор. Да, то, что произошло вчера, для него — событие, для Зои же лишь эпизод. Он тут же отринул эту мысль, потому что смысл ее получался оскорбительным для обоих. Как бы то ни было, но Зоя этого не заслужила, она подарила ему такую радость…

Стараясь, чтоб голос его звучал как ни в чем не бывало, Гога сказал суховато:

— Хорошо, я позвоню в понедельник.

— В понедельник рано, Джорджи. — Ах, это «Джорджи»! Как нежно звучит оно в ее устах! — В среду или в четверг позвони. Я постараюсь выкроить вечер для тебя.

Последние слова снова звучали нежной и обещающей музыкой, и Гога немного воспрянул духом.

— Хорошо, в среду, — сказал он, называя более близкий день. — До свиданья.

— Don’t you want to kiss me? — уже совсем райским пением прозвучали новые слова Зои. — Well, I want[35], — в трубке послышался характерный звук.

* * *

Закончив разговор с Гогой, Зоя потянулась всем телом. Она действительно почти весь день проспала и встала незадолго до телефонного звонка. «Славный мальчик, — думала она. — Конечно, опыта никакого, но это даже интересно: свежесть, непосредственность, темперамент и… неуклюжесть. Так забавно. Но данные есть. Как жаль, что наши мальчики все так плохо устроены…» И не давая себе труда доискиваться причин такого положения, Зоя пошла принимать ванну. Вечером предстояла встреча с человеком, который предлагал ей шестимесячный контракт на выступления в Маниле на очень выгодных условиях. Упустить такую возможность нельзя.

* * *

А Гога, поговорив с Зоей, медленно побрел куда глаза глядят. Смешанные чувства владели им. С одной стороны, ему дали ясно понять, что на частые, регулярные встречи рассчитывать не приходится. С другой, ведь Зоя говорила с ним так нежно, так интимно, ведь не померещились же ему последние слова и особенно тон, с которым они были произнесены. Значит, он ей не безразличен. Почему же она не захотела видеть его сегодня? В чем дело?..

«В деньгах!» — вдруг явился неожиданный и грубый ответ, отозвавшийся болезненно, и Гога сразу понял: ответ верный. Черт бы их взял, эти деньги! У одних они есть, у других нет. Почему? Что это за порядок такой? Что я, глупее какого-нибудь иностранца, что ли? Мне еще грех жаловаться, мне из дома присылают, дают возможность учиться. А вот Вовка Абрикосов гимназию окончил с медалью, пишет стихи, прекрасный спортсмен и никак не может устроиться. Даже охранником на пароходе не смог: опоздал. Хотел бы я посмотреть, какие стихи напишет тот, с которым сегодня встретится Зоя. Гога усмехнулся. Сама мысль о том, что кто-нибудь из этих лощеных, высокомерных, разъезжающих на собственных автомобилях иностранцев может не то что написать, прочитать стихотворение, казалась нелепой. Они и мы — два разных мира, никаких точек соприкосновения. Впрочем, есть. Есть такие точки. Вот окончишь университет и, если повезет, найдешь прилично оплачиваемую работу в иностранной фирме… И получишь себе в начальники такого — поверх твоей головы смотрящего типа, который знает в десять раз меньше твоего, а в сто раз больше имеет. Но он знает такое, чего ты не знаешь: как делать деньги! И это определяет все… Тьфу, опять деньги! Неужели это главное в жизни? Действительно, как их зарабатывают? Ну, скажем, у человека контора. Что-то там продают, что-то покупают. Откуда они знают, что надо купить и как продать, чтоб заработать? Ведь все покупают, все продают, и ничего такого не придумаешь, чего бы другие не придумали раньше тебя. Мистика! Вот бы иметь шапку-невидимку, прийти в Аудиториум и забрать так много денег, чтоб на всю жизнь хватило. Хозяев не жалко — они ведь не жалеют тех, кто у них в заведении проигрывает свои кровные. Да, но тогда уж нужно было бы раздать эти деньги тем, кто проиграл. Но как их найдешь, проигравших, да и тебе-то что за корысть тогда? А взять себе, не вернув проигравшим, — это стать на одну доску с хозяевами Аудиториума. Нет, не годится.

Тут Гога прервал себя и в сердцах плюнул: совсем в детство впал: шапка-невидимка. Что тебе, десять лет?

Он медленно брел по Рут Валлон, приближаясь к те́ррасу, в котором жили Журавлевы. Он сделал немалый круг, даже не заметив этого. Сгущались стремительные тропические сумерки, в китайских лавках уже горел свет, но уличных фонарей еще не зажигали: французы народ экономный.

«Пойду к тете Оле!» — решил Гога. Там он всегда чувствовал себя дома, был членом семьи. А сейчас ему особенно хотелось видеть кузину Аллочку. Еще час назад именно встречи с ней он страшился больше всего: как выдержать наивный, чистый взгляд милой девочки, любимой двоюродной сестренки, когда душа твоя в таком чаду? Но сейчас он чувствовал, что почти отрешился от владевшего им целый день наваждения. Сам не заметив, в какой именно момент это произошло, но он освободился от того искушения, источником которого была Зоя.

Да, к Журавлевым! Именно к ним непроизвольно привели его ноги. Он давно обещал Аллочке сводить ее в кино. Сегодня уже поздно, а завтра непременно они пойдут в «Катей» на «Полет в Рио». Фрэд Астэр и Джинджер Роджерс. Танцуют как боги. «Катей» — самый дорогой кинотеатр, Аллочка еще там не бывала, ей будет приятно. И куплю ей мороженое «Хэйзелвуд» — она его очень любит.

Гога находился уже почти у входа в узкий журавлевский те́ррас, когда случилось маленькое происшествие: ехавший на велосипеде китаец, по виду, мелкий служащий или рассыльный магазина, резко вильнув в сторону, чтоб не столкнуться с выскочившим с неожиданной стороны рикшей, потерял равновесие и упал. Раздался смех уличных мальчишек, озорные возгласы по адресу неловкого велосипедиста. Но тот, упав, продолжал лежать, и Гога, находившийся к нему ближе всех, разглядел на его лице кровь. Гога бросился к упавшему. Китаец лежал не двигаясь, но глаза его были открыты. Гога присел на корточки, достал из кармана платок и стал обтирать им лицо лежащего. Оказалось, что у него разбит нос, но больше никаких повреждений заметно не было.

— Ну как ты? — спрашивал Гога. — Ничего не сломал? Где ушибся?

Китаец отрицательно помотал головой, удивленно и даже не без опаски глядя на Гогу.

— Встать можешь? Может быть, «скорую помощь» вызвать? — Гогин китайский язык, тем более шанхайский диалект, был далек от совершенства, но примерно о том же спрашивал пострадавшего пожилой прохожий, тоже подошедший оказать помощь, и его-то велосипедист понимал слово в слово.

— Не надо, не надо! Мне уже хорошо. Я поеду. Где мой велосипед?

С помощью Гоги он поднялся на ноги и стоял, опасливо озираясь: не увели бы его машину. Гога сделал знак подростку, подобравшему велосипед. Тот подошел, и велосипедист облегченно вздохнул.

Гога пошел своей дорогой.

— Хо! — раздались сдержанные возгласы ему вслед. — На го нин — холеши![36]

Сколько раз случалось Гоге, правда, не по своему адресу, слышать эти слова в ином варианте: «На го нин — валеши!»[37] Гоге даже не по себе стало в первый момент. «Что ж, если я чужестранец, так для них и не человек вовсе? Помочь пострадавшему не могу?» — думал он. Стоявший на пороге одной из квартир китаец дружески улыбнулся ему и показал большой палец. На сей раз Гога уже почти не смутился, приняв жест одобрения как должное: приятно сознавать себя хорошим, даже если основания для этого ничтожные.

Гога шел по длинному проходу, очень довольный собой. Теперь ему легче будет окунуться в строгий и скромный, чистый мир семьи Журавлевых, где на счету каждая копейка, где не могут себе позволить ничего лишнего, и тем не менее все… ну не счастливы, конечно, счастье — это что-то сверхъестественное, но пребывают во взаимной приязни и уважении, живут с достоинством, довольствуясь тем, что имеют.

Да, но китайцы… Как странно они отнеслись к только что случившемуся эпизоду! Ну что я такого сделал?

Какими же обездоленными надо чувствовать себя, какими бесправными и униженными, чтоб так растрогаться от проявления пустякового, совершенно естественного человеческого участия. Какая странная, какая неправедная жизнь! Ведь они — хозяева этой страны, этой земли, почему же к ним так плохо относятся? Ими помыкают, словно они не люди, а какой-то атрибут нашего быта. Так не может долго продолжаться, не должно…

ГЛАВА 16

Колеса стучали в дробном мажорном ритме, в обратном порядке шли станции, словно разматывался моток памяти и открывались узлы на ее нескончаемой нити: Куаньченьцзы, Яомынь, Лаошаогоу. Когда миновала последняя — Шуапченпу, за которой остановок уже не было, Гога нервно встал и начал собираться. Собственно, собирать было нечего — оба чемодана закрыты, из них в поезде ничего не вынималось, да и езды до Харбина еще около часу.

Но сидеть на месте Гога не мог. Он начал перекладывать чемоданы с места на место, проверял, заперты ли они, переходил от окна в купе к окну в коридоре и беспрерывно поглядывал на часы. Время шло так медленно, что казалось, оно просто стоит. Гога даже поднес часы к уху: нет, тикают, да вот и секундная стрелка движется.

— Мы не опаздываем? — в третий раз, с тех пор как утром в Чаньчуне пересел в этот поезд, спросил Гога кондуктора.

Тучный, усатый железнодорожник, прежде чем ответить, немного насмешливо посмотрел на нетерпеливого пассажира; поезда на КВЖД ходили минута в минуту.

— Не извольте сомневаться, в четырнадцать десять будем на месте.

Как приятно было после узких японских вагонов снова ехать в просторном пульмановском, слышать русскую речь поездной бригады, читать расписание на русском языке. Отложись поездка на год, и ничего бы этого Гога уже не застал: Китайская Восточная железная дорога продана японцам, часть служащих — советские граждане — эвакуируются в СССР. Скоро дорога полностью перейдет под контроль новой администрации и утеряет свой прежний облик. Говорят, собираются колею перешить, чтоб пустить составы с Южно-Маньчжурской дороги.

Но сейчас думать обо всем этом Гоге недосуг. Вот промелькнул разъезд Югович. Это уже фактически Харбин. Не пропустить бы момент, когда покажется вокзал!

Вот пошли какие-то домики полудачного, полудеревенского типа; рыжая корова на выпасе подняла голову и, продолжая тупо жевать, уставилась ничего не выражающими черными глазами на пролетающий поезд; вот молодые японские солдаты, в одних майках, бросили копать и, опершись о лопаты, явно довольные возможностью сделать минутную паузу, с улыбками перебрасываются репликами, одновременно провожая глазами вагон и тут же возвращаясь взглядом, чтоб проводить следующий; вот промелькнула и пропала из виду подбоченившаяся водокачка. Поезд ощутимо замедлил ход, дельтой растекались рельсовые пути, погромыхивало и подталкивало в ноги на стрелках. Вот и перрон. «Боже мой, неужели я в Харбине?» — захолонуло сердце у Гоги. Какой-то подросток в гимназической форме резко вскрикнул и пустился бежать за вагоном. Да ведь это Владик! Неужели? Гога сильно высунулся из окна и обернулся. Да, сомнений нет, это братишка. Как он вырос!

Состав медленно втягивался в дебаркадер харбинского вокзала. Вот и часы, Гога сразу вспомнил их. Они показывают два часа десять минут. Как много народу на перроне, и едва ли не все — японцы. Поезд почти остановился, и Владик догнал вагон. Он даже не бежал, а шел вровень с окном, улыбаясь и что-то спрашивая, но Гога не слышал его. Он лихорадочно искал глазами родителей. Да вот же они! Отец и мать стояли чуть поодаль, ближе к зданию вокзала, и Ростом Георгиевич, увидев сына, заулыбался и помахал рукой. Вера Александровна в темно-синем легком платье и летней шляпке из лакированной соломки смотрела в правильном направлении, но, конечно, Гогу не видела, и потому на лице ее не было улыбки. Оно выражало напряжение. Поезд незаметно остановился, и Владик повис на шее брата.

— Ну, давай твои чемоданы! — оторвавшись наконец, сказал он ломающимся голосом. — Я понесу, а то ты устал, наверное.

— На вот, возьми этот, — указал Гога на меньший размером, но Владик схватил большой и явно с натугой, но желая скрыть это, потащил к выходу. Гога, усмехаясь, взял более легкий и двинулся за ним.

Сидя между отцом и матерью (Владик поместился рядом с шофером и был этим очень доволен), Гога ехал в открытой машине, рассеянно отвечая на не слишком многочисленные вопросы матери и с любопытством оглядывая хорошо знакомые места. Нарядная площадь с памятником русским солдатам, павшим в русско-японскую войну; вокруг него все тот же сквер с цветником — бархатный ковер анютиных глазок, и среди них, как пылающие факелы, стройные, багровые канны; виадук, Офицерская улица, Диагональная. Все было до мелочи памятно и в то же время выглядело как-то по-иному. Народу на тротуарах мало, движение на проезжей части редкое и какое-то сонное. И тишина, непривычная тишина: ни гомона экспансивной шанхайской толпы, ни свистков полицейских, ни резких выкриков рикш, ни оглушающей музыки из репродукторов над входом в магазины. Разве что с обычным железным громыханием промчится трамвай. Даже скучно как-то…

Свернули направо, на Китайскую улицу, и на втором квартале остановились. Интересно, какова новая квартира? Что большой дом продан, что квартиру, в которой он жил, сколько помнил себя, пришлось освободить, Гога знал по письмам матери, но из шанхайского далека это как-то мало трогало. Гораздо важнее было, что Лена теперь живет отдельно, она вышла замуж. Это представить себе трудно: в доме нет Лены. Гога еще на вокзале заметил ее отсутствие и спросил о сестре, но мать ответила коротко и маловразумительно:

— Она не могла прийти.

Гога удивился, но раздумывать времени не было, решил позднее узнать, в чем дело.

Квартира, хотя и скромная по сравнению со старой, оказалась уютной и веселой: кабинет, столовая и две спальни: родителей и бабушки Терезы. Все комнаты — небольшие, но очень светлые, удобно расположенные. С теплотой в груди, как от встречи со старыми, добрыми знакомыми, узнавал Гога предметы обстановки: большой буфет все с теми же японскими вазами на каждой из двух башенок, обитый темно-красной кожей диван со вмятым дальним углом — это он, Гога, в свое время продавил его, облюбовав для ежедневного вечернего чтения.

Бабушка Тереза, совсем маленькая и заметно поседевшая, долго обнимала и целовала Гогу, шепча по-польски какие-то нежные слова и благодарственные молитвы. Милая старушка! Как мог он так редко вспоминать ее все эти месяцы?

— Ну, Гогочка, иди мой руки, будем обедать! — как всегда, первая опомнилась от наплыва чувств Вера Александровна. — Владик, покажи, где ванная комната.

Владик поспешил выполнить приказ.

— Ну что, хорошо быть дома? — с улыбкой спросил сына Ростом Георгиевич, расправляя накрахмаленную салфетку. В этой небольшой, скромной квартире отец казался ближе и доступней. — Здесь садись! — Ростом Георгиевич показал по правую руку от себя.

Место старшего сына… Гога расплылся в счастливой улыбке. Да, вот его дом, его семья. Вот и обед, к которому он привык и был уверен, что именно такой ждет его: грузинский сыр с зеленью, редиска, хачапури, шпинат с орехами, сациви, грузинское белое вино, которого отец наливает ему полную стопку. А на второе — куриные котлеты с зеленым горошком — тоже любимое блюдо. Но внес это блюдо незнакомый пожилой китаец весьма респектабельного вида — новый повар. Увы, Василия уже нет. Он скончался минувшей зимой от разрыва сердца, и вместе с ним ушла частица — очень дорогая — старого дома, привычного и любимого быта. И деда Александра Ивановича нет за столом — он болеет и ест у себя. Еду ему носит Владик, благо живет дед совсем рядом.

Но все эти грустные мысли и наблюдения лишь на мгновение задевают душу Гоги. Когда тебе восемнадцать лет и ты после двухлетнего отсутствия вновь находишься в кругу самых близких людей, невозможно не быть веселым и счастливым. Для полноты счастья не хватает лишь сестры, и, вспомнив о ней за мороженым (очень хорошим мороженым, но у Василия оно было… ну не то что лучше, куда уж лучше, чем это! — но каким-то более привычным), Гога спрашивает:

— Где же Лена? Почему она не пришла меня встретить?

— Она в положении, — кратко и со значением отвечает Вера Александровна, и лицо ее принимает то теплое и понимающее выражение, которое всегда появляется у семейных женщин, когда они говорят о чужом материнстве. Гога, конечно, понимает, что это значит, но соотнести с Леной не в состоянии, и внимание его перескакивает на то, что рассказывает о своей жизни Владик. Он учится в той же гимназии, которую окончил Гога, и старшему брату интересно слушать сообщения Владика о знакомых учителях. Мнения Владика не всегда совпадают с установившимися воспоминаниями самого Гоги, но главная новость его поражает: сменился директор. Старый был советским гражданином, и японцы и те люди, которых они насажали в Департамент народного просвещения, его выжили. Он перебрался в Тянцзин, а его место занял историк Полянинов.

Гога не любил прежнего директора и выслушал новость без сожаления, но все же не мог согласиться с тем, что человека лишили места лишь потому, что у него такой, а не другой паспорт.

Вообще как много перемен произошло за то время, что он отсутствовал! Ведь прежде как было? Жил себе Гога в большом доме, в кругу семьи, в привычных условиях, и казалось, что все это незыблемо: так есть, так и всегда будет. И очень хорошо. Зачем что-либо менять, когда все так славно, так удобно? Но вот, вдруг, все сдвинулось, поехало вкривь и вкось, и, оказывается, не столь уж незыблемы устои жизни, к которым привык Гога. Чувство какой-то неуверенности овладело им, проступало понимание, что обстоятельства, среди которых живет человек, от него не зависят и подвержены внезапным и нежеланным переменам. Вот, например, отец. Как он постарел! Борода совсем седая, щеки, и раньше впалые, ввалились еще заметнее, хотя зубы все сохранились. Даже как будто ниже ростом стал отец — Гога теперь с ним сравнялся. А этого не надо — отец должен быть выше во всех отношениях, даже ростом. Так всегда было, так и должно остаться. Но нет этого. Ростом они сравнялись.

Вечером пришла Лена с мужем. Она была на последнем месяце беременности, и ее огромный живот, изменивший походку и даже манеру держаться — ходила теперь Лена несколько откинувшись назад — производил удручающее впечатление. В фигуре ее чувствовалось что-то сугубо земное, никак не вязавшееся с возвышенным, одухотворенным образом сестры.

Но Лена была весела и оживленна (как может быть она счастлива, когда папа так постарел? — пронеслась у Гоги ревнивая мысль), она поцеловала брата, принесла ему в подарок две книги — томик Брюсова и последний сборник Аркадия Нечаева. И Гогино ощущение хотя и не исчезло разом, но отступило куда-то в сторону и в этот день уже не проявляло себя.

И все же Гога, разговаривая с Леной, старался смотреть ей только в лицо, не опуская взгляда, чтобы в поле зрения не попадал ее живот.

Муж Лены — Алексей Леонидович внешне Гоге понравился: высокий, стройный, красивый. Он был из потомственной военной семьи, отец его — полковник Садовский был убит на германском фронте, и это дополнительно возвышало Лениного мужа в глазах брата. Сам Алексей Леонидович офицером стать не успел — годами не вышел. Революция застала его воспитанником Хабаровского кадетского корпуса, а в Харбине он, изучив бухгалтерию, служит в крупной фирме и неплохо зарабатывает.

Чай пили со свежим клубничным вареньем и специально к Гогиному приезду испеченным его любимым пирогом.

Разговор поддерживали в основном дамы. По тому, как держался Ростом Георгиевич, лишь изредка вступая в беседу и натянуто улыбаясь, даже малонаблюдательный Гога понял, что брак Лены доставляет ему мало радости. О другом муже мечтал он для своей дочери. Впрочем, родители редко бывают удовлетворены выбором своих отпрысков.

На следующее утро, едва дождавшись одиннадцати часов (такое время он заранее определил себе для выхода из дому), Гога сказал матери:

— Я пойду пройдусь, мама. Хочу повидать ребят.

— Иди, конечно, иди. Что тебе сидеть с нами, Гогочка, — согласно закивала Вера Александровна, и по этим словам и по тону их Гоге сразу стало ясно, насколько изменился его статус в доме: он вполне взрослый человек, студент, и никто не оспаривает его права распоряжаться собою по своему усмотрению.

В радостном и немного тревожном настроении вышел Гога на Китайскую улицу. Будь это их прежняя квартира, он, лишь ступив на тротуар, оказался бы в самом центре. Теперь же до него надо было идти несколько кварталов. Кого он встретит первого? Кто в городе? Вчера вечером на его вопрос мама ответила, что давно никого не видела. Оно и немудрено — при ее зрении и встретила бы, да не узнала. Владик тоже ни о ком толком ничего рассказать не мог.

Как Катя? В этом году она должна была окончить школу. Гога почувствовал себя неловко — только сейчас ему пришло в голову, что ведь мог же он написать ей хоть раз из Шанхая. Но ничего. Встретимся, и там видно будет. К чему думать об этом, когда так приятно шагать сотни раз исхоженными тротуарами, узнавать знакомые дома, магазины. Почти с каждым из них связано какое-нибудь воспоминание. Вот красивый четырехэтажный дом Бычковых — тех самых, у которых Горделовы снимали дачу в Эрценцзянцзы; вот крохотный «Буфет восточных сладостей», там он часто угощал ребят бузой и баклавой, вернувшись с ипподрома, где обычно выигрывал. И вот наконец «Модерн» с его нависающими над тротуаром часами, по которым живет вся Пристань, а напротив наш дом…

Уже не наш… Первый раз у Гоги при мысли об этом защемило сердце: такой красивый, такой удобный, в самом что ни на есть центре Пристани. А сейчас Гога вспомнил и о том, о чем никогда не думал, пока жил здесь: ведь отец построил его в тот самый год, когда Гога родился… А теперь этот дом принадлежит чужим людям — мама говорит, что его купили какие-то китайцы. Все осталось на месте: и лучшее в городе кафе «Марс» в первом этаже, и бельгийское консульство во втором, и большая, роскошная квартира — на третьем. Но в квартире теперь живут другие. Как странно… Ведь вся жизнь прошла в этой квартире, сколько пережито, сколько радости испытано… Все-таки странная штука — жизнь.

— Горделов! Когда приехал?

Гога обернулся. Перед ним стоял, улыбаясь от уха до уха и облизывая свои толстые губы, Мулик Гринблат.

— Ну, ты здорово изменился. Совсем как иностранец стал! — Мулик говорил с явным одобрением, имея в виду твидовый пиджак и серые фланелевые брюки, которые были на Гоге. В Харбине так не одевались.

Бывшие одноклассники обменялись рукопожатием, с улыбками оглядывали друг друга, задавали встречные вопросы, на которые из-за их одновременности не успевали отвечать. Постепенно разговор принял более упорядоченные формы, но тут раздался новый приветственный возглас: подошел Алимджан Дяушев. Тем и хороша была Китайская улица: только выйди — всех встретишь.

И пошло, и поехало… В течение ближайших дней Гога перевидал всех оставшихся в Харбине старых товарищей, узнал их новости, поведал свои. Но когда отстоялись первые впечатления, он с удивлением и даже горечью почувствовал, что прежней близости нет. Да и сами товарищи в большинстве отдалились друг от друга, у каждого появилась своя компания, не имеющая отношения к прежним гимназическим связям. У многих проступали новые черты характера, казавшиеся неприятными, потому что были непривычными. Больше всего огорчило Гогу, что Санька Житомирский уехал из Харбина — вот кого хорошо было бы встретить. Уж с ним-то нашлись бы общие интересы. Но он уже больше года в Тянцзине, работает там у какого-то пушнинника.

И еще об одном навсегда выпавшем из его жизни человеке узнал Гога, встретив Зину Кокореву: Кати в Харбине нет. Она уехала в СССР вместе с родителями, ведь ее отец служил на КВЖД. Гоге хотелось спросить: «Она мне не передавала привета?» — но он не осмелился, а Зина молчала.

Вот так. Еще одна утрата. Но жизнь отнимает, она же и компенсирует. Неожиданно возникла новая компания, появились другие приятели. На той же Китайской, на четвертый или пятый день после приезда, Гога встретил Жорку Кипиани. Обаятельно красивый, бесшабашный и веселый, шалопай и буян, он был года на четыре старше Гоги, что в прошлом составляло большую, решающую разницу в возрасте. Гога издали с почтением следил за его городскими подвигами: за Кипиани давно утвердилась слава непобедимого драчуна и покорителя женских сердец. Его образ жизни не одобряли старики грузины, и Ростом Георгиевич в их числе, и он не допустил бы, чтоб сын сблизился с таким пусть милым, но бездельником и повесой. Поэтому в прежние годы встречаться с Кипиани Гога мог только в дни праздников в Грузинском обществе.

Теперь, однако, острота всех этих обстоятельств значительно сгладилась, да и Жорка немного остепенился, начал работать, хотя и не слишком усердно.

Завидев Гогу, Жорка еще издали стал улыбаться. Они радостно обнялись.

— Ну? Шанхаец! Нашанхаился? Совсем приехал? Или на гастроли? — Кипиани говорил в своей обычной отрывисто-грубоватой манере, которая, однако, никого не обманывала: добродушие сквозило во всех его чертах, особенно в очень выразительных глазах. Они были у него разного цвета: один серо-зеленый, другой — ярко-голубой.

— Нет, я на два месяца. Каникулы… — ответил Гога, очень довольный встречей.

— Каникулы… — Кипиани повторил это слово таким тоном, будто видел что-то предосудительное в том, что у Гоги каникулы. — Чего на площадку не приходишь?

— На площадку? На какую?

— На какую… Ты француз, — Жорка ткнул Гогу пальцем в живот. — При обществе. Что, не знал? Приходи сегодня в пять. Тренировка.

И, хлопнув Гогу по плечу, Жорка удалился, широко и быстро ступая своим размашистым шагом. Он двинулся с таким озабоченным видом, словно его действительно ждали неотложные дела.

Разговор с Кипиани длился минуту-другую, а размышлял над ним Гога добрые четверть часа. Оказывается, при Грузинском обществе есть спортплощадка! Гоге даже обидно стало: пока он жил в Харбине, никакой спортплощадки не было, уехал — вот тебе, пожалуйста! Жорка сказал, что в пять тренировка. По какому виду?! Как же это я не спросил? Гога обернулся вслед Кипиани: куда там, его и след простыл. Все равно, надо пойти. Хорошо, что кеды с собой захватил.

Ровно в пять Гога был в Грузинском обществе. В палисаднике и на крыльце взрослые играли в нарды, вели неторопливые беседы. Сурмава — худой старик, довольно мрачного вида, летом всегда ходивший в полувоенном кителе, сапогах и сванской шапочке, с неизменным стеком в руке, которым наводил страх на окрестных мальчишек, заметив Гогу, молча поманил его к себе. Гога подошел и, сделав общий поклон, учтиво приветствовал старших:

— Гамарджвеба!

— Гагимарджос! — ответило несколько голосов.

Сурмава слегка сдвинул брови, как бы в раздумье, и обратился к Гоге:

— Ты где был? Долго тебя не видел.

Прожив четверть века в Харбине, Сурмава не то что по-китайски, — по-русски говорил плохо и даже по-грузински с заметным мегрельским акцентом.

— Я в Шанхае теперь живу.

— В Шанхае? — как бы с сомнением повторил Сурмава. — Что там делаешь?

— Учусь.

— Где?

— Во французском университете…

Услышав это, Сурмава сделал жест, означавший крайнее неодобрение, и на лице его появилась пренебрежительная гримаса.

— Хм… Пранцузи, — Сурмава конечно же не выговаривал букву «ф», которая в грузинском языке отсутствует, — разве это нациа?..

Гога вспыхнул.

— То есть как: не нация? — воскликнул он обиженно. У него уже были на языке и Наполеон, и Жанна д’Арк, и блистательные победы Тюренна и Кондэ… Но Сурмава не дал продолжать. С несвойственной ему экспрессией, сделав энергичный жест рукой снизу вверх, он воскликнул:

— Нэмци — вот это нациа!

Много что было у Гоги сказать в ответ, но, взглянув на старика, он увидел, что тот погрузился в свою обычную мрачную задумчивость и все равно ничего не услышит. Поймав чей-то сочувственный взгляд, сопровождаемый украдчивой улыбкой, Гога пожал плечами и отошел. Он обогнул угол дома, направляясь к спортивной площадке. Там уже играли в волейбол, и, как успел заметить Гога, играли довольно прилично, но не больше. В последний момент, на ходу снимая рубашку, прибежал Кипиани.

— Ну, чего стоишь? Раздевайся. Играть умеешь?

Гога в волейбол играл средне, но не хуже тех, кто сейчас был на площадке, и место ему нашлось.

Возвращался вечером домой Гога с чувством какого-то особого внутреннего удовлетворения: наконец-то он оказался среди своих, безоговорочно своих, от которых его ничто не отделяет, а все только роднит. Никто здесь ему не скажет, что он — не свой, что в чем-то он им не подходит. «Почему я раньше так редко бывал в Грузинском обществе?» — вдруг спросил Гога себя с укоризной.

Потянулись легкие, приятные дни отдыха и законной праздности. Гога почти каждый день бывал на спортплощадке, гулял по Китайской улице, ходил в кино, знакомился с девушками. В первой декаде июля установилась сухая, жаркая погода, и Гога начал каждое утро ездить на пляж.

Многое в Харбине было мило сердцу Гоги, но он не мог не видеть, насколько провинциален и сам родной город, и его жители по сравнению с бурным, блестящим, грешным Шанхаем.

Внешне Харбин изменился мало, да и могло ли быть иначе, ведь прошло всего два года. Ну, привели в порядок набережную — обсадили деревьями, поставили скамеечки и развесили на столбах столь любезные сердцу японцев фонари, некоторые улицы заасфальтировали, добавили целый участок к городскому саду, созданному еще русскими. Новая часть сада носила чисто японский колорит, — с кривыми карликовыми соснами, с искусно прорытым извилистым прудом, через который в нескольких местах были переброшены горбатые мостики. Играла японская музыка, были воздвигнуты изящные циновочные павильоны — японские бары и ресторанчики, где завоеватели пили сакэ[38] и пиво, ели скияки и коротали время в обществе гейш, которые в своих пестрых кимоно и с громоздкими, причудливыми прическами напоминали фарфоровые статуэтки. И везде по городу появилось много японских баров и ресторанчиков. Оттуда денно и нощно доносились берущие за сердце грустные песенки, вызывающие недоумение по поводу того, что эти трогательные мелодии созданы народом, так плохо проявившим себя здесь, в Маньчжурии, наложившим тяжелую лапу на огромную территорию, ему не принадлежащую, и установившим порядки, которые никому не по душе. Впрочем, некоторые русские были настроены иначе: одни надеялись, что японцы помогут им свергнуть советскую власть и восстановить в России прежние порядки, другие просто примитивно приспосабливались. Так они бы повиновались и восхваляли представителей любой другой страны, окажись те хозяевами Маньчжурии. После умеренного и пристойного тона шанхайской прессы тягостное впечатление производили харбинские газеты с их льстивостью и раболепием. Удивляло, как умные люди среди японцев могут верить этим нескончаемым уверениям в любви и дружбе, которые всегда фальшивы, ибо истинная дружба не нуждается в громких словах. Она очевидна и разумеется сама собой.

Сеанс закончился в десять часов, картина была интересная, но Гога ее уже видел в Шанхае и сейчас снисходительно объяснял спутницам — двум хорошеньким девушкам, с которыми его в тот день познакомил Жорка Кипиани, что исполнительницу главной роли надо звать не Джен, а Джин и фамилия ее не Харлова, а Харлоу и что ее фигура считается лучшей во всем Холливуде. Девушки слушали очень польщенные. Им достались завидные кавалеры: Жорка Кипиани, признанный красавец, местная знаменитость, и этот залетный гость, почти иностранец, одетый так элегантно и необычно.

— Ну, мы пошли. Проводишь ее! — безапелляционно бросил Жорка, когда они дошли до угла Китайской улицы, и, взяв свою девушку под руку, увел куда-то.

— Вы где живете? — вежливо осведомился Гога у своей спутницы.

— В Модягоу, — ответила та. И совсем уже виноватым тоном добавила: — В конце Дачной улицы.

Модягоу, Дачная улица… Что и говорить — район не из самых приятных, особенно для жителя Пристани. Запросто можно наскочить на шпану, и тогда «обломят»: не ходи с нашими девчонками! Надо брать машину. Припасенная на сегодняшний вечер иена лежала нетронутой в кармане: за билеты Жорка Кипиани платить не дал. Гога поднял руку — и медленно проезжавшее мимо такси остановилось.

— В Модягоу! — бросил Гога шоферу. Машина была с поднятым фордеком, чем Гога остался доволен: надо попробовать обнять девушку. Чем черт не шутит, — может быть, разрешит и поцеловать?

Видя, что шофер продолжает вести машину очень медленно, чтоб подобрать еще двух пассажиров, Гога сказал ему:

— На Дачную! — и тем показал, что оплачивает весь рейс. Машина сразу прибавила ход. Кончилась Китайская улица, выехали на Диагональную, а Гога все сидел, не решаясь проявить инициативу, и даже не знал, с чего начать разговор. Мученье, да и только! Будь на его месте Кока или тот же Жорка, они бы не сплоховали! Девушка молчала и, казалось, ждала чего-то. У нее при свете мелькнувшего мимо фонаря Гога разглядел даже обиженное выражение лица.

Когда уже поднимались по Новоторговой улице, вдруг заговорил шофер:

— Что, Гога, давно приехал?

Гога вздрогнул от неожиданности: кто это? В темноте да еще со спины Гога, как ни вглядывался, ничего различить не мог, но что-то знакомое было и в силуэте, и в голосе. Шофер это понял и добавил:

— Не узнаешь? Я Морозов, Валентин.

— Валька! — вскричал Гога, искренне обрадовавшись. — Я тебя не узнал!

— А я тебя сразу. — У Валентина голос и всегда был глубокий, а сейчас стал еще ниже — бас — Думаю, что ж это он молчит?

— Темно, вот и не разглядел, — оправдывался Гога.

— И то правда. Ну что, надолго ты?

— Да еще больше месяца пробуду. На каникулы приехал. А ты как?

— Как видишь. Работаю.

— И давно?

— Да уж второй год.

— Ну как? Ничего? — Гога старался, чтоб в его голосе не прозвучало разочарование: ведь и Валентин мечтал когда-то продолжать ученье. И Гога почему-то чувствовал себя виноватым перед приятелем.

— Ничего. Заработок приличный.

Спутница Гоги сидела, чувствуя себя забытой и ненужной, и досадовала на шофера, оказавшегося так некстати знакомым ее кавалера. Она была не прочь, чтоб Гога назначил ей свиданье и, пожалуй, не стала бы противиться, если б он попытался ее поцеловать, ведь ее кавалер — шанхаец, он из города, о котором столько разговоров ходило среди харбинской молодежи и который отсюда, из Харбина, казался чем-то вроде Парижа. А Гога, не проявляя ни малейшей галантности, продолжал с увлечением разговаривать с Валентином.

Проехали мост через речку Модяговку, миновали Питомник, и Валентин свернул влево:

— Вам в какой номер?

— В семьдесят девятый.

Валентин слегка присвистнул:

— Да, не близко живете!

Оправдывалась старинная харбинская примета: чем лучше собой девушка, тем дальше она живет. Когда машина, ныряя на ухабах немощеной улицы, наконец остановилась у домика с палисадником, Валентин обернулся к Гоге и сказал, указывая рукой куда-то назад:

— Я там тебя подожду.

Он деликатно отъехал подальше, оставив Гогу наедине с его спутницей, но та, раздосадованная Гогиным невниманием, сухо кивнула головой и взбежала на крыльцо. Не солоно хлебавши Гога направился к машине.

ГЛАВА 17

Издали слышались тугие удары по мячу, отрывистые восклицания молодых голосов, порой вспышки споров. На площадке за кабинками и циновочным ресторанчиком «Привет» играли в волейбол. Играли очень сильно, как вообще в Харбине. Команда Валентина Морозова и Гоги уже проиграла, члены ее, собранные с бору по сосенке, разбрелись по пляжу, а Валентин и Гога, освежившись купанием, лежали на песке и загорали. Приятная истома разливалась по телу.

Солнце пекло во всю мочь, слегка поскрипывая уключинами, с мягким шелестом раздвигая носом тихую воду протоки, проплывали лодки. Приятели лежали с закрытыми глазами, открывая их лишь на голоса проходивших мимо девушек.

Поехать за Сунгари Гога с Валентином договорились накануне. Встречавшиеся прежде лишь случайно, на этот раз они почувствовали большое влечение друг к другу, словно то обстоятельство, что они учились в разных гимназиях и классах, воздвигало прежде какое-то препятствие между ними.

Они сговорились встретиться у «Модерна», первым пришел Валентин и удивился, увидев, что Гога подходит со стороны Диагональной.

— Ты что, не из дому? — спросил он, обменявшись с Гогой рукопожатием и поглядывая на трехэтажный дом через улицу.

— Из дому, — ответил Гога и, перехватив взгляд приятеля, объяснил: — Мы теперь в другом месте живем.

— Да? — удивился Валентин. — Почему?

— Это больше не наш дом.

Валентин не сказал ничего и, показалось Гоге, сочувственно посмотрел на него.

Как было принято в Харбине среди хороших пловцов, они переправились на левый берег в оморочках[39], оставив свою одежду у лодочника. Перевернуться они не боялись, так как оба владели этими утлыми суденышками в совершенстве, а если б один и перевернулся, то сумел бы прямо на глубине вновь поставить оморочку дном книзу и взобраться на нее. У Гоги в носовом платке была завязана все та же иена, которую ему накануне никак не удавалось истратить: Валентин за рейс с него не взял, и сегодня Гога намеревался пригласить его пообедать в каком-нибудь засунгарийском ресторанчике.

О многом уже было переговорено. Гоге хотелось спросить про Женю, но он почему-то откладывал. Наконец он почувствовал, что тянуть дальше просто невежливо и, как бы только сейчас вспомнив, сказал, стараясь, чтоб в его голосе не чувствовалось особой заинтересованности:

— Да, как сестра?

— Она в Тянцзин уехала, — коротко ответил Валентин и вдаваться в подробности не стал, а Гога по его тону понял, что это не самая приятная для него тема разговора. Гога не ошибался. В жизни Жени Морозовой за эти годы произошли важные события.

После того, что произошло между нею и Перовым, Женя чувствовала себя не вправе продолжать отношения с Гартвигом, носившие совсем иной характер. Когда Сергей вернулся из своей злосчастно затянувшейся поездки, она дважды не явилась на свиданье, а потом послала ему записку, умышленно холодную и категоричную, в которой уведомляла, что дальнейшие их встречи невозможны.

Человек другого склада бросился бы выяснять, что случилось, постарался бы встретиться. Но Сергей, уязвленный до глубины души, сам себя не помнивший, однако держался. Положение его было тем тягостнее, что он не имел близкого друга, того единственного человека на свете, к которому можно прийти с любым горем, с самой сокровенной исповедью и на груди которого даже пролить тайные, мучительные мужские слезы. И человек этот все поймет и будет страдать с тобой до конца. Но не было такого друга у Сергея Гартвига. Он сам, своей вечно поднятой бровью, своим высокомерием и больше показным, чем естественно присущим чувством собственного превосходства над окружающими, отталкивал от себя людей. Всю остроту боли и унижения, причиненных ему Женей, Сергею предстояло вытерпеть в одиночку. В эти тяжелые дни с ним были только стихи любимого поэта, так кстати всплывшие на поверхность из глубины памяти:

И если женщина с прекрасным лицом,

Единственно дорогим во вселенной,

Скажет: — Я не люблю вас! —

Я учу их, как улыбнуться

И уйти и не возвращаться больше…

Он твердил и твердил эти строки про себя и однажды почувствовал их не просто как прекрасную поэзию, а как твердую руку, положенную ему на плечо и выводящую из того холодного тупика, в котором он очутился. И он понял, что кризис миновал, и что он выйдет из него не слабее, а сильнее, чем был доселе. Да, он вновь двинется своим путем. Ведь у него есть цель, есть идея, есть вождь, верным соратником которого он останется до победоносного завершения их борьбы. А личные чувства — только мешают. Настоящий мужчина должен уметь их превозмочь. И он отшвырнул прочь мысли о Жене.

Сергей с головой окунулся в политическую работу. Из него выработался хороший оратор, и его часто посылали по городам и крупным железнодорожным поселкам, где жили русские. Он выступал там с докладами, проводил диспуты и, если набиралось достаточное количество сторонников, открывал отделения своей организации, которая теперь стала называться Всероссийской фашистской партией. Изменено было название по инициативе Маклаевского для того, чтобы привлечь в ряды организации не только русских, но и представителей других народов, входивших в состав бывшей Российской империи. Но ожидаемых результатов достичь не удалось. Ни один грузин, ни один татарин или осетин не вступили в фашистскую партию, и лишь единственный армянин, да и то такой, который никогда не жил на Кавказе, стал носить значок с двуглавым орлом и свастикой. Впрочем Маклаевского это не смутило, и на одном из митингов в Русском клубе, полностью перешедшем теперь под контроль фашистов, выступила никому не известная женщина с грузинской фамилией, выразившая от имени  н а р о д о в  К а в к а з а  поддержку фашистскому движению.

— Папа, кто эта Маргания, — спросил Гога отца. Митинг, на котором выступала женщина, как раз совпал с его пребыванием в Харбине.

Отец досадливо поморщился и сделал пренебрежительный жест:

— Вдова одного грузина. Он до войны умер. Утонул в Сунгари. Она с тех пор еще два раза замужем была.

— А в Грузинском обществе она состоит?

— Да нет, какое там! Другие мужья ее были не грузины, и сама она не грузинка.

— Так что же она от нашего имени выступает?

— Э, что ты, фашистов не знаешь?

КНИГА ВТОРАЯ

ГЛАВА 1

Как показывает опыт истории, самое опасное в международной политике — это осознание агрессором своей безнаказанности.

Прочно закрепившись в Маньчжурии и мимоходом прихватив еще одну обширную провинцию — Жэ-Хэ (Внутренняя Монголия), Япония в 1937 году посчитала, что наступило время перейти к решительным действиям в Китае. Момент в самом деле был выбран удачный.

СССР, вынужденный за бесценок продать Китайскую Восточную железную дорогу, был занят внутренними делами.

В Европе восходила звезда Гитлера. Уже была ремилитаризована Рейнская область, воссоединен Саар. Наступил час Австрии. Канцлер Дольфус, мужественно противившийся попыткам и слева и справа ликвидировать демократию в его стране, был убит. Приближался черед Чехословакии.

Франция и Великобритания, оказавшиеся перед лицом растущей мощи тоталитарных режимов — итальянского фашизма и германского нацизма, — растерялись. Вдвоем против Германии они и прежде ничего поделать не могли. На Россию, которая, словно сухая губка, впитывала и поглощала во время первой мировой войны добрую половину германской мощи, теперь рассчитывать не приходилось. Новая Россия в дальней перспективе была для них не менее, если не более опасна, чем Германия Гитлера. Не было с ними и Соединенных Штатов, которые только-только оправлялись от жестокого кризиса, потрясшего до основания их экономическую систему. В США были традиционно сильны изоляционистские настроения, еще усиливавшиеся оттого, что ни одно из европейских государств, за исключением Финляндии, не рассчиталось с ними в срок по долгам, сделанным во время первой мировой войны. Американцам нужен был шок, чтобы выйти из состояния пассивности, беспечности и благодушия.

Учитывая все эти обстоятельства, правители Японии приступили к осуществлению своих замыслов. Для начала применили испытанный способ: 7 июля 1937 года недалеко от Пекина, в местечке Лу-Кяо-Чао, у моста Марко Поло «кто-то» (сами же японцы) обстрелял японский патруль. Это дало повод японским подразделениям напасть на китайскую воинскую часть, расквартированную в данной местности.

Хотя центральное китайское правительство в Нанкине, как всегда неготовое и как всегда склонное идти на компромисс, предлагало уладить конфликт путем переговоров, японцы выставили такие условия, что их не мог принять даже Чан Кайши, явно больше опасавшийся собственных коммунистов, чем японцев. Его немедленно смело бы всеобщее возмущение.

Этого только и надо было японцам. В ряде стратегических пунктов китайского побережья они высадили крупные десанты и начали открытое вторжение. Но полагая, что все обойдется так же легко и просто, как с захватом Маньчжурии, японцы просчитались. Даже не получая ясных указаний из Нанкина, китайские командующие на местах, за малыми исключениями, оказывали сопротивление агрессии.

Упорные бои развернулись в провинции Хэбэй, в Шаньдуне и наконец в Цзянсу, где японцы попытались, как и в 1932 году, внезапным ударом овладеть Шанхаем. Не вышло тогда, не вышло и на этот раз.

Китайские войска были плохо вооружены, еще хуже обучены и организованы, не имели единого командования, и тем не менее на сей раз японцам пришлось преодолевать серьезное сопротивление.

На севере части генерала Тан Энпо с винтовками и пулеметами старых образцов больше месяца удерживали Нанькоуский перевал. На стыке провинций Шаньдун и Цзянсу молодой генерал Ли Цзунжен, не традиционный милитарист-феодал, а патриотически настроенный выходец из интеллигентной семьи, даже одержал над японцами победу местного значения под Тайерчуаном, где ему удалось окружить и уничтожить одну за другой две далеко продвинувшиеся японские дивизии.

В Шанхае, как и за пять лет до того, разгорелись яростные бои.

Когда речь идет о военных действиях в Шанхае, следует помнить, что этот гигантский город не представлял собой единого целого в административном отношении. Вытянутый с запада на восток на много километров, он был продольно разделен на четыре части. Две внутренние полосы — Международный сеттльмент и французская концессия — оставались нейтральными зонами, и японцы, которым было бы совсем некстати сейчас вступить в конфликт и с западными державами, строго соблюдали неприкосновенность этих районов. Южная, китайская часть города — Нантао и менее густо населенные западные предместья большого интереса в военном отношении не представляли, и все усилия японцев сосредоточились на захвате северных и восточных районов — Чапея и Янцепу, где пролегали важнейшие коммуникации, находились военные аэродромы, арсенал и военно-морская база Вузунг. Тут-то и шли кровопролитные бои в течение многих недель. На стороне китайцев была численность, на стороне японцев — техника, выучка, организация, опыт командиров. Эти факторы не могли не сказаться.

У Гоги Горделова и всех, кто разделял его чувства, сердце обливалось кровью при виде того, как под градом артиллерийских снарядов и авиабомб гибли тысячи китайских юношей, нанося лишь незначительный урон агрессорам.

Зная, что имеют дело с плохо подготовленным противником, японцы вели боевые действия, не соблюдая многих канонов военного искусства, а сообразуясь лишь с возможностями момента. Операции разворачивались по принципу: захвати как можно скорей и больше, все равно противник не сумеет воспользоваться благоприятными обстоятельствами. И действительно, китайцы не воспользовались.

Японская эскадра во главе с флагманским крейсером «Идзумо» прорвалась по Вампу мимо фортов Вузунга, почти не понеся потерь. Бросив якорь на траверзе Международного сеттльмента в том месте, где одно за другим располагались советское, японское и германское консульства, и укрывшись за этими неприкосновенными дипломатическими зданиями, «Идзумо» повел обстрел китайских позиций с тыла. Правда, посылая снаряды через нейтральные городские кварталы, японцы не могли вести прицельную стрельбу, но они к ней и не стремились.

Орудия японского крейсера причиняли разрушения многострадальному Чапею, жители которого не забыли еще ужасов 1932 года. Психологический эффект был сильный: обстрел вызвал панику среди населения и замешательство в воинских частях обороняющихся. А китайцы, в руках которых оставался противоположный берег Вампу и которые из Путунга[40] могли бы прямой наводкой расстрелять «Идзумо», почему-то этого не делали.

Существовали разные мнения по этому поводу. По одной версии, у китайцев на правом берегу просто не было артиллерии, по другой, они опасались в случае промаха попасть в одно из консульств (боялись попасть даже в японское!) и тем самым нарушить нейтралитет Международного сеттльмента, что даст основание японцам сделать то же самое, то есть «временно» оккупировать сеттльмент под предлогом необходимости обеспечить безопасность его жителей. «И будет последняя весть горше первыя».

Так или иначе, но «Идзумо» (бывший русский крейсер, захваченный японцами во время русско-японской войны) продолжал наносить чувствительные удары по защитникам Шанхая, оставаясь в то же время сам целым и невредимым.

Но японцы не были бы японцами, если бы не попытались прощупать на крепость нервы и военно-политические позиции западных держав. Ведь в природе всякого агрессора, даже будучи занятым на основном направлении, попытаться прихватить то, что плохо лежит на обочине. В самый разгар боев японский адмирал, командующий эскадрой, пригласил своих американского, британского и французского коллег и сделал очень характерное заявление: он сообщил, что так как у него на кораблях орудия устарелых образцов, а команда недостаточно опытная, то возможны  с л у ч а й н ы е  попадания в нейтральные объекты, о чем он заранее глубоко сожалеет.

Американский адмирал в простоте душевной понял слова японца буквально и ответил, что на войне, мол, всякое случается, тут ничего не поделаешь. Британский адмирал, отнюдь не столь простодушный, но воспитанный в традициях, согласно которым следует быть решительным и даже беспощадным, когда имеешь абсолютное превосходство в силах, в противном же случае приходится быть гибким и уступчивым, не гнушаясь даже унижения, с кислой миной заявил, что принимает сообщение своего японского коллеги к сведению. Последним поднялся французский адмирал Ле-Биго со своей седой бородкой и очками, похожий скорее на университетского профессора, нежели на матерого морского волка. Адмирал Ле-Биго, однако, довел до сведения своего уважаемого японского коллеги, что у него-то на тяжелом крейсере «Примоге» орудия самые современные, моряки подготовлены отменно, и потому он выражает твердую уверенность, что ни один японский снаряд не заденет французских объектов.

Тут уж кислая мина появилась на лице японского адмирала.

Дальнейший ход событий показал, что соответствующие выводы из этого совещания японцы сделали. На следующий же день два японских снаряда  н е н а р о к о м  попали в расположенное на Банде здание британской газеты «Норс Чайна Дэйли Ньюс». Произошли, правда, менее серьезные, с л у ч а й н ы е  попадания в американское имущество, но ни один снаряд не задел французских объектов.

Сражение в городе шло уже месяц, а японцам так и не удалось добиться сколько-нибудь существенных успехов. И тут у китайцев появилась авиация — самолеты, полученные в качестве помощи из Советского Союза.

У китайских летчиков не было ни опыта, ни выучки. У них была только смелость и готовность отдать жизнь за свою родину. Но как неумело они это делали!

В пятницу 13 августа китайская авиация предприняла отчаянную попытку нанести удар по японской эскадре, имея задание во что бы то ни стало вывести из строя флагманский крейсер «Идзумо». День был пасмурный и душный. Желтовато-серые облака закрывали небо, сквозь их ватную пелену лишь изредка и ненадолго просачивались к земле тусклые солнечные лучи.

В центральных районах французской концессии слышались разрывы бомб, рвавшихся на Вампу, и лающие звуки зенитной артиллерии. Это японская ПВО поставила сплошную огневую завесу над своим флагманским крейсером, пытаясь пробиться сквозь которую шлепались в мутные воды Вампу китайские боевые машины. Некоторым, однако, удавалось прорваться, и они сбрасывали свой смертоносный груз на вожделенную цель. Вода вокруг «Идзумо» кипела, струи взмывали фонтанами, но крейсер, словно заколдованный, оставался неуязвимым.

В одиннадцатом часу утра в воздух поднялись японские истребители, и над Вампу разгорелись яростные схватки. Наблюдавшие за ними с крыш высоких зданий сеттльмента военные атташе иностранных держав подсчитали, что на каждый сбитый японский самолет приходится три китайских.

В это самое время на границе между французской концессией и Международным сеттльментом на площади, образованной пересечением широкой Авеню Эдуарда VII и не менее широкого бульвара Де-Монтиньи, против китайского театра Та-Сы-Ка, сосредоточилась огромная толпа беженцев из горящих районов Чапея. Эти люди находились там уже несколько дней, потому что разместить их было негде. И без того население иностранных районов Шанхая за последние недели увеличилось вдвое.

Площадь Та-Сы-Ка представляла собой как бы огромный табор. Люди там успели обрасти бытом: спали, готовили пищу, обменивались новостями, плакали, а порой и смеялись, потому что без смеха человек не может жить даже в самых трагических обстоятельствах. А дети — те и вовсе не унывали: они бегали, путаясь под ногами у взрослых, играли, обижали и развлекали друг друга. Словом, жизнь продолжалась и в этих условиях.

Около одиннадцати утра в китайский легкий бомбардировщик попал осколок снаряда японской зенитки, и почти в то же мгновение японский истребитель выпустил очередь в него. Китайский летчик был ранен в грудь, но сознания сразу не потерял.

Положение было безвыходное: пилот понимал, что поврежденный самолет до Киангванской авиабазы не дотянет, да и сам он вряд ли сохранит сознание дольше, чем на несколько минут. Аппарат с двумя крупными бомбами был уже над кишащими толпой узкими улицами делового района сеттльмента.

И тут летчик, видимо, вспомнил, что совсем неподалеку, если взять по прямой, находится огромное поле Рейс-Корса. Туда! Там он сможет посадить самолет, и его бомбы, не принесшие ущерба врагу, хотя бы не взорвутся над его соотечественниками. Слабеющей рукой китайский летчик — сам шанхаец, в недавнем прошлом студент, бросивший ученье и поступивший в военно-летную школу в предвидении неизбежной войны, — направил свой самолет к центру города.

Никто не знает, что произошло в самолете дальше, только когда подбитый бомбардировщик пролетал над площадью Та-Сы-Ка, от него отделилась тяжелая бомба, а через несколько мгновений — вторая… Видимо, пилот уже не сознавал, что делает, и нажал не тот рычаг.

Первая бомба упала в самый центр человеческого муравейника. Взрыв огромной силы потряс не только-площадь и прилегающие районы, но был слышен даже в дальних кварталах. Вторая бомба от детонации взорвалась в воздухе и накрыла всех, кто уцелел от первой.

Площадь в одно мгновение превратилась в месиво искромсанной человеческой плоти, плавающей в своей же крови, которая, как вода во время сильного дождя, булькающим густым потоком стекала в коллекторы. В первые минуты это был единственный звук, потому что потом над площадью повисла мертвая тишина: кричать было некому. В прилегающих улицах тоже несколько минут царило молчание: те, кто поняли, что произошло, онемели от ужаса, другие просто испугались. Один иностранец, выходивший в момент взрыва из подъезда, но не успевший сделать того самого шага, который оказался бы для него последним, потом рассказывал, что к ногам его упала человеческая рука, оторванная по локоть, пальцы на которой то сжимались, то разжимались.

А бомбардировщик все же совершил сравнительно благополучную посадку на поле Рейс-Корса. Когда к нему подбежали, пилот был уже мертв.

В то утро Гога проснулся позже обычного — заканчивал читать «Идиота», потом попробовал записать свои мысли, рожденные книгой. Впечатление было потрясающее, в голове и в душе все бурлило, с записями ничего не получилось. Слова, выходившие из-под пера, были все какие-то приблизительные, немощные, никак не выражавшие тех чувств, которые вызвала эта книга.

Раздосадованный, Гога принял прохладный душ, чтоб немного успокоиться, и лег, но сон не шел. Было очень душно — ни малейшего движения воздуха. Тягостен август в Шанхае. А над крышей противостоящего дома по небу разливалось зловещее, багровое зарево: горел Чапей. Угнетало сознание своего полного бессилия, невозможности прекратить это преступление, хоть как-то помочь жертвам.

Гога знал, что там гибнут люди, теряют свое достояние и богатые и бедные, превращаются в груды развалин дома, приютившие в своих стенах мужчин и женщин, детей и стариков, с их горестями и радостями, заботами и отрадами, — словом, всем тем, что составляет человеческую жизнь, которую каждому дано прожить всего один раз. А мир смотрит на это как на действие, разворачивающееся в театре. Не совсем равнодушно, конечно, ведь и в театре зрители редко остаются совершенно равнодушными, но и без содрогания, как на нечто неизбежное и прямо никого, кроме самих жертв, не касающееся.

Неужели ничего нельзя сделать, чтобы помочь китайцам?

Коля Джавахадзе говорит, что они сами виноваты: многочисленный народ не имеет права быть таким слабым. Сам себе не поможешь, кто тебе захочет помогать? И все же разве можно спокойно смотреть на это злодейство? Это и есть политика?

Что делать?

С этим вопросом Гога заснул, с ним же и проснулся. Со стороны реки доносился гул артиллерийской канонады, приглушенные расстоянием, но явственные взрывы авиабомб. Вчера кто-то рассказывал, что китайцы переправили пушки на правый берег Вампу. Вероятно, сейчас бьют прямой наводкой по «Идзумо». Теперь-то уж, наверное, потопят. Хорошо бы! И самолеты у китайцев появились. Говорят, советские. Молодцы большевики, хоть они помогают!

Гога прервал ход своих мыслей. Как странно… Первый раз в жизни он подумал о большевиках с одобрением. До сих пор все, что приходилось слышать о них, читать в газетах, было только плохое: голод в СССР, аресты в СССР, расстрелы. Так и привык считать. А ведь если вдуматься, как-то очень уж несуразно получается: такая огромная страна, а, кроме голода и арестов, нечего о ней сообщить? Ведь что-то же там делают. Вот пятилетки какие-то. Строят заводы. Догоним и перегоним Америку! Это Гога еще в Харбине слышал. Теперь у китайцев — советские самолеты. Дядя Миша говорит, что у большевиков авиация очень сильная. Летчики у них хорошие. Интересно, пришлют они на помощь китайцам своих летчиков? Какая-то газета писала, что как будто уже прислали. Вдруг среди них есть грузины! Как было бы интересно встретиться, расспросить обо всем. В Батуми живет двоюродный брат Автандил. Может быть, и он летчик. По возрасту вполне может быть в армии, он старше Гоги на пять лет.

Однако надо идти — есть хочется. Уже поздно — скоро одиннадцать часов, тетя Оля будет ворчать.

Михаила Яковлевича дома не было. В центральных и западных районах французской концессии все учреждения работали. Лишь ближе к Банду чувствовалось, что в городе чрезвычайные обстоятельства, а дальше улицы Марко Поло и бульвара Де-Монтиньи не пускали. Там было опасно: шальные пули и осколки залетали сюда, среди прохожих имелись жертвы.

— Ты только на Банд не рвись, Гогоша, ради бога, — увещевала Ольга Александровна. — Это опасно. Думай о маме.

— Да нет, я не собираюсь туда, — успокаивал тетку Гога. — И все равно не пускают. Полиция стоит.

— Значит, пытался-таки, — укоризненно качала головой Ольга Александровна.

— Но вчера же тихо было…

— Какое там тихо. Вот почитай, что в газете пишут. Я тебя так не отпущу. Дай слово, что дальше Авеню Дюбай шагу не сделаешь.

Гога улыбался, но давать слово воздерживался. Тетка настаивала.

— Ей-богу не пущу! Нечего тебе на улице делать. Скоро Миша придет, обедать будем.

— Да я же поел только что! Какой там обед? Я домой пойду, читать буду.

— Домой? — Ольга Александровна пытливо заглянула племяннику в глаза, пытаясь определить, правду ли он говорит. — Ну хорошо. Иди. Но только прямо домой. Вечером приходи пораньше, а то я волноваться буду.

В это время раздался сильный взрыв, за ним сразу же второй. Стекла задрожали, балконная дверь скрипнула и раскрылась пошире, в стакане задребезжала ложечка. Стало тревожно.

— Ничего себе! — с почтением выговорил Гога. — Наверное, в «Идзумо» попали.

— Ну вот, а ты хочешь идти! — нашла новый аргумент тетя Оля.

— Да я не туда, я домой, — возразил Гога, и тут ему пришла в голову идея, как отделаться от тетки. — Где Аллочка? Я за ней пойду!

— Да, да, сходи, приведи ее. Она тут недалеко, у Комаровых, — заговорила не на шутку обеспокоенная Ольга Александровна. — Зачем я ее выпустила из дому сегодня? Это все Миша: ничего, мол, опасного нет. Сюда осколок долететь не может. И вот на тебе пожалуйста.

Последние слова Ольга Александровна произнесла так, будто прямо перед ней на столе лежал долетевший сюда осколок.

Далеко идти за кузиной не пришлось. У входа в те́ррас он увидел ее вместе со стайкой подруг, быстро перебегавших улицу. С тем радостно-возбужденным видом, который всегда бывает у подростков, являющихся свидетелями чего-либо необычного, Аллочка заговорила:

— Ты слышал, Гога, какие взрывы сейчас были? Я так испугалась, так испугалась.

— Слышал, слышал. Иди скорей домой, мама волнуется.

— А мы в кино хотели пойти. Как ты думаешь — пустит?

— Не знаю. Лучше дома оставайся, — ответил Гога, испытывавший в отношении сестренки то чувство, которое сам возбуждал в Ольге Александровне. — Не надо сегодня никуда ходить. Так лучше будет.

Дойдя до угла Рю Массне, Гога невольно остановился. Мимо него на большой скорости промчался низкий, мощный «ситроен» начальника французской полиции Фабра. За ним, на такой же скорости, вторая машина — заместителя начальника полиции Бланше. Еще два или три «ситроена» и «рено» проследовали в ту же сторону. Все французское начальство мчалось к Банду.

«Что-то важное случилось», — подумал Гога и вспомнил про раздавшиеся несколько минут тому назад взрывы. Тревога еще сильнее захолодила сердце, повеяло неведомой бедой, и стала очевидной иллюзорность относительного благополучия, в котором текла жизнь здесь, в стороне от несчастий, обрушившихся на китайские районы.

Гога вышел на Авеню Жоффр. Там все шло как обычно: торговали магазины, ходили трамваи, сновали туда-сюда пешеходы. Гога даже разочарование испытал от подобной обыденности, но и сам начал настраиваться на будничный лад. В кино пойти, что ли? В «Париже» идет «Полет в Рио». Джинджер Роджерс и Фрэд Астэр. Хорошие артисты, замечательно танцуют, но смотрел уже два раза. И охладительной системы в «Париже» нет. Лучше уж в «Катэй». Что там? Кажется, какая-то ерунда. Да нет, и вообще не время сегодня идти в кино…

Гога свернул на Рю Пэр Робер к Коке, которого уже несколько дней не видел. Он-то наверняка будет дома — их фабрика не работает с начала военных действий, она расположена в самом пекле. Даже толком неизвестно, уцелела ли она.

Гога уже подходил к Рю Лафайет, когда его обогнал грузовик. Занятый своими мыслями, Гога, бы не обратил на него внимания, но его словно толкнуло что-то, и он поднял глаза.

Содержимое грузовика было прикрыто сверху то ли брезентом, то ли рогожей, но за машиной стлался влажный след. Кровь…

Почему льется кровь с грузовика? В это мгновение его обогнал второй грузовик, и в нем, под рогожей, не очень аккуратно наброшенной на содержимое, уже подготовленным взглядом Гога различил голову женщины с широко открытыми глазами. Голова лежала как-то странно — сама по себе, а не составляла часть человеческого тела. Рядом виднелась нога по колено и тут же, перемешанный с клочьями одежды, просто как бы кусок мяса, свежая краснота которого резко подчеркивалась белизной неровно обломанной кости. Из этого куска густыми, крупными каплями шлепалась на мостовую темная кровь. Попадая на раскаленный асфальт, она начинала куриться, и это почему-то было страшнее всего. Словно дым просачивался из преисподней. Гога закрыл глаза и остановился… Он почувствовал острый приступ тошноты, на лбу выступила холодная испарина.

Что же это, боже мой? Ведь это везут куски людей… Не может быть! Ему померещилось…

Гога заставил себя открыть глаза. Его миновал третий грузовик, за ним четвертый, а там пятый, шестой…

Это очищали площадь Та-Сы-Ка от того, что осталось от трехтысячной толпы беженцев из Чапея. Службы французского муниципалитета работали исправно.

ГЛАВА 2

Несколько дней Гога ходил сам не свой. Что бы он ни делал, чем бы ни старался заняться, перед его глазами стоял этот дымный след подсыхающей кровяной дорожки, тянущейся за грузовиками.

— Пойдем в кино, — предложил Кока, видевший, что кузена надо как-то развлечь, вывести из состояния депрессии.

— Пойдем, — пассивно откликнулся Гога, даже не поинтересовавшись, на какую картину.

Они вошли в прохладный, уютный зал театра «Катэй». Миловидные девушки в темно-красных форменных платьях разводили зрителей по местам, лучом ручного фонарика указывая каждому его место. Тихо играла музыка. Зал постепенно заполнялся. Все было чинно, очень благопристойно и даже чуть-чуть торжественно, как в церкви перед началом богослужения. Кому хотелось разговаривать, делал это вполголоса, чтоб не беспокоить соседей.

Интеллигентные китайцы — самые интеллигентные люди на свете, хорошо воспитанные — воспитаннее и деликатнее всех. Можно быть знакомым с таким китайцем десять лет и ни разу не увидеть его спины. Даже уходя из вашего дома, он сумеет сделать так, чтобы все время быть обращенным к вам своим учтиво улыбающимся лицом.

Правда, прослойка эта очень немногочисленная.

Но здесь в зале были такие. Безупречные джентльмены, изысканные леди. В прошлом Гога с почтением взирал на них, восхищаясь их манерами, умением с достоинством держать себя. Но сегодня они вызывали иные чувства. Ну хотя бы вот этот: утонченно-красивый, стройный, элегантный, с двумя девушками под стать ему во всем. Прошли в средние, самые дорогие места, непринужденно уселись, непринужденно беседуют вполголоса, не замечая никого вокруг. Неужели им невдомек, что в каких-нибудь десяти километрах отсюда в эти самые минуты гибнут их соотечественники, защищая их общую землю от жестокого врага? Неужели они не знают, что произошло около Та-Сы-Ка?

Начался фильм. Он оказался не таким уж плохим, и Гоге удалось отвлечься, но едва свет зажегся, он снова вспомнил о том, что терзало его все эти дни, опять увидел того молодого китайца с двумя изящными китаянками и снова испытал к ним, особенно к мужчине, странное, чуть брезгливое чувство. И еще он ощутил себя лично менее виновным в своем неуместном, даже аморальном благополучии. Словно эти трое стали между ним и тем ужасом, который происходил у всех на глазах, и как бы оттеснили его с переднего края ответственности каждого за все, куда-то в глубь необозримого человеческого болота, где можно затеряться, надежно прикрывшись успокоительными (если очень уж хочешь быть спокойным в такое время) рассуждениями типа: «А что я могу сделать?», «Не я же виноват во всем этом!» и даже: «Ко мне это не имеет отношения. Это чужая беда». Человеку, поступающему вопреки своей совести, всегда бывает утешительно сознавать, что кто-то поступает еще хуже.

По мере того как текли дни, отодвигавшие все дальше воспоминание о тех грузовиках, все больше обстоятельств, эпизодов, забот и людей становились между Гогой и  п е р е д н и м  к р а е м, все гуще делалась толпа середины, в которой так удобно и покойно было чувствовать себя.

Как-то в конце августа на Авеню Жоффр Гога вдруг лицом к лицу столкнулся с Жоркой Кипиани. Это была приятная неожиданность.

— Ну, здорово, француз! — приветствовал его Жорка и сперва ткнул пальцем в живот, а потом обнял.

В Шанхае, где принято было выражать свои чувства более сдержанно, это выглядело немного провинциально, хотя и трогательно.

— Как ты тут? — спрашивал Жорка в своей обычной, грубовато отрывистой манере. — Воюешь?

Гога, знавший, что слова Жорки не следует понимать буквально, ответил о своем:

— Университет закрыт. Неизвестно, когда начнутся занятия.

— Да ну его, твой университет! Ты что делаешь?

— Я же говорю — ничего не делаю. Университет закрыт.

— Да я не о том. Сейчас что делаешь?

— Сейчас? — Гога и сам не знал, что он сейчас делает, и ответил, лишь бы что-нибудь сказать: — К приятелю собирался зайти.

— Завтра зайдешь! Поехали!

— Куда? — удивился Гога.

— Там увидишь, — не давая себе труда объяснить, бросил Жорка и, подхватив Гогу под руку, усадил в такси.

Пока они ехали, Гоге удалось получить кое-какие отрывочные сведения о Харбине. Как и следовало ожидать, хорошего там было мало. О Гогиных родителях Жорка сказал кратко:

— Мама твоя — ничего. Я перед отъездом заходил прощаться. А отец сдал. Совсем седой, болеет часто.

Об этом Гога и сам знал из писем матери, но слова человека, недавно лично видевшего отца, и особенно их тон произвели тягостное впечатление. Но Жорка быстро отвлек Гогу, без всякого перехода заговорив совсем на другую тему:

— Мы сейчас в гости едем. На именины. Поздравим, пропустим пару стаканчиков и махнем в «Дарьял» обедать. Понял? А потом к деду!

Гога не понял ровно ничего: чьи именины? Почему его везут куда-то в незнакомый дом? Какой еще дед? Жоркиному отцу — за семьдесят. Со стороны матери, что ли? Но Гога никогда не слышал о нем. Первое, что пришло в голову, не самое важное, но неотложное, Гога поспешил высказать:

— Послушай, Жорка. Мы к даме едем? Да? А я — с пустыми руками. Неудобно… Тут недалеко цветочный магазин. Надо хоть букет взять.

— Есть, есть. Все есть. Все будет… — невразумительно, хотя и очень уверенно откликнулся Жорка. — Вот. Приехали. Стоп! — последний возглас относился к шоферу, который успел затормозить.

Жорка быстро вышел из машины, на ходу бросил на сиденье два доллара, хотя конец, включая чаевые для водителя, стоили всего доллар двадцать центов, и прошел в вестибюль нарядного жилого дома, из тех, что в Шанхае назывались apartment. Дом стоял на фешенебельной Баблинг Велл род.

Поднявшись в лифте на седьмой этаж, Гога с Жоркой оказались перед дверью, на которой была приколота визитная карточка: «Мр. Джереми С. Парнелл». А внизу, как принято, название какой-то фирмы, ее адрес и телефон, владельцем или служащим которой был хозяин карточки. Ничего не говорила Гоге эта фамилия, а название фирмы и тем более. Его удивляло только, что у Жорки уже завелись близкие знакомые, даже среди иностранцев. Но все оказалось проще.

Открыл им бой-китаец в белом халате. Из смежной с холлом комнаты, по-видимому гостиной, слышались звуки радио, оживленные голоса, смех. Говорили по-русски. С бокалом в руке навстречу им вышла смуглая женщина, очень эффектная, хотя и некрасивая. Она кого-то напоминала Гоге своими широкими скулами и узкими, азиатского разреза глазами. Бог ты мой, да это же Дальская, харбинская знаменитость! В гимназии столько о ней говорили, целые легенды ходили о ее вольном поведении. Мог ли он тогда мечтать о знакомстве с ней? Только любовался из зрительного зала, когда она исполняла вставной номер в оперетте или в эстрадном концерте между киносеансами.

— Жорочка, где же ты? Мы ждем тебя, ждем. Уже все надрались, а тебя все нет, — заговорила Дальская и расцеловалась с Кипиани.

— Ничего, сейчас догоню… — успокоил Жорка. — Вот, Тонька, привез пижона. Надо привести его в христианский вид! А то все сухари сушит. Заучился совсем. Пропадает парень.

Голос Жорки звучал озабоченно и строго. Он словно команды отдавал.

— Приведем, приведем, — успокоила Дальская и, подойдя к Гоге, протянула ему руку. — Проходите, очень рада…

Тон был любезный, но скользнула она по нему таким беглым взглядом, что Гога засомневался, запомнила ли она его лицо. Чувствовалось, что, будь сейчас на его месте кто-нибудь другой, она и того приветствовала бы так же любезно только потому, что он пришел с Кипиани.

Вслед за хозяйкой и Жоркой Гога вошел в просторную комнату, обставленную мягкой, удобной мебелью, и с удовольствием отметил, что в квартире действует охладительная система. В комнате находилось не так уж много народу, как это слышалось из холла: трое мужчин и две молодые женщины. В одной из них Гога, к своему приятному удивлению, узнал Лиду Анкудинову, бывшую соседку Журавлевых по те́ррас. Вторая — тонкая, изящная блондинка с очень выразительными, лучащимися карими глазами и большим ртом, который она в улыбке скашивала набок, открывая крупные, белые зубы, была явно душой компании. Когда Гога вошел, она читала стихи.

Страсть? А если нету страсти?

Власть? А если нет и власти,

Даже над самим собой.

Что же делать мне с тобой?

Только не смотри на звезды,

Не грусти и не влюбляйся…

«Чьи это стихи? — спрашивал себя Гога. Он их никогда не слышал. — Кто автор? Стихи хорошие». Раздумывая над этим, Гога пропустил строку. А читавшая между тем продолжала:

…И за счастьем не гоняйся.

Счастья нет, мой милый друг.

Счастье — выпало из рук,

Камнем в море потонуло,

Рыбкой золотой плеснуло.

Льдинкой уплыло на юг.

Счастья нет, и мы не дети,

Вот и надо выбирать.

Или жить, как все на свете,

Или умирать.

Она кончила и, взяв со столика стакан, сделала большой глоток. Кто-то зааплодировал. Лида повернулась к читавшей и, тоже держа в руке стакан с каким-то напитком, капризным тоном протянула:

— Биби, прочти то, мое любимое…

— Смоленского?

— Ну да…

«Она-то что в стихах понимает?» — удивился про себя Гога.

Биби колебалась — она терпеть не могла, когда чтению стихов аплодировали, хотя читать умела и любила. Но здесь не та компания, где стоит читать стихи. Поддалась на уговоры, прочла одно, и хватит с них. Но просила Лида, и отказать ей в чем-либо Биби была не в состоянии. С ней у Биби были особые отношения, и не знал об этом только Гога. Выручил Жорка Кипиани. Ни к кому в отдельности не обращаясь, он заговорил:

— Вот, сидите пьянствуете среди бела дня, антимонию разводите. Работать надо! С меня пример берите…

— От работы кони дохнут, Жорочка… — томно проговорил человек лет тридцати с безлико-красивым лицом манекена и эффектной седой прядью в русых волосах, и Гога моментально вспомнил его. Это же Карцев, Юрий Карцев — тот самый, который когда-то в Бариме единственный мог составить в волейбол конкуренцию несравненному Ковалю. Как давно это было, сколько воды утекло! И какой странный день! Одновременно, в одном и том же месте встретил трех человек, которых давно знал и про которых трудно было предположить, что они имеют отношение друг к другу.

— Проходите, садитесь, где вам удобнее, — обратилась Дальская к Гоге. — Вон там напитки, наливайте и пейте. Help yourself![41] Здесь все свои.

«Но я-то не свой», — подумал Гога, огорченный тем, что Дальская не представила его своей компании и, следовательно, не познакомила с Лидой. Он быстро нашел глазами свободное кресло и, больше всего боясь споткнуться о край ковра, задеть что-нибудь или совершить другую неловкость, прошел и сел, желая одного — чтоб о нем скорее забыли.

И хозяйка действительно забыла о нем тотчас же. Она уселась на диван между Карцевым и третьим мужчиной, выглядевшим старше всех, к которому, однако, все обращались просто: Гришка.

— Биби, а ты знаешь, дед новую песню написал.

— Не написал еще. Пишет. Слова уже есть, а музыки нет. Ходит и мурлычет себе под нос. Рожает.

— А слова знаешь? — обратился к ней Гришка, смуглый, длинноносый человек с заметным брюшком, которое, однако, шло к нему, создавая облик бесшабашного, любящего пропустить лишний стаканчик весельчака и славного малого, каким он и был на самом деле.

— Ты что, смеешься? Дед меня убьет! Проклянет на веки вечные! Из дому выгонит! — почти всерьез ужаснулась Биби, и только по ее глазам, в которых заискрились смешливые брызги, можно было догадаться, что все это говорится не всерьез.

— Да, у деда строго, — в тон ей подтвердил Карцев, и лицо его приняло соответствующее выражение.

«Опять дед, — подумал Гога, понимая уже, однако, что слово это не следует воспринимать в его прямом смысле. — Кого они имеют в виду? Не Вертинского ли?»

Гога вспомнил, что года полтора назад, когда Вертинский решил обосноваться в Шанхае, он в компании с какой-то женщиной открыл роскошный ночной клуб «Гардения». У женщины было странное имя, под которым все ее и знали, никогда не упоминая фамилии. Как ее звали? Не Биби?

Да, кажется, так. Значит, это она и есть. «Гардения» скоро прогорела, потому что каждую ночь после закрытия накрывался стол «для своих», которых всегда набиралось человек двадцать, если не больше, и дым стоял коромыслом до утра. Тут уж Вертинский — натура широкая, платить не давал никому, тем более что «Гардению» субсидировала его компаньонка на средства своего покровителя, французского банкира-миллионера.

— Почему вы ничего не пьете? — услышал Гога обращенный к себе голос.

Он вздрогнул и поднял глаза: это говорила Биби. Она повернулась к нему со своего места и смотрела на Гогу ласково и ободряюще. Она, казалось, единственная понимала, что чувствует здесь этот скромный, неопытный молодой человек.

— Да нет, я так… я сейчас… — словно оправдываясь, забормотал Гога. — Я вообще… — он чуть не выпалил «не пью», но сказать такое в этой компании было неуместно и прозвучало бы даже комично. В последний момент Гога нашел более подходящее продолжение, — пью коньяк с лимонадом.

— Ну и прекрасно! — с готовностью одобрила Биби и заулыбалась своей скошенной в сторону улыбкой, которая, впрочем, ей шла. — Здесь есть «мартель». Сколько вам налить?

— На два пальца, пожалуйста, — стараясь говорить уверенно, ответил Гога и тут же пожалел, что не сказал «на три», — так бы вышло солиднее.

Биби налила ему на два пальца и, слегка прищурившись, заговорщицки спросила:

— А может быть, добавим?

Гога в ответ тоже улыбнулся и кивнул. Под влиянием дружеского тона Биби он начинал избавляться от своей скованности первых минут.

Биби долила коньяка, добавила лимонада и, потянувшись вперед, передала стакан Гоге. При этом она внимательно заглянула ему в глаза, и Гога удивился, что у этой женщины, о вкусах, привычках и образе жизни которой столько говорили в городе, во взгляде читается не то, что соответствовало бы пересудам, а прежде всего дружелюбие и простое человеческое расположение. Чувствовалось, что она может быть хорошим другом, что всегда выручит и поддержит в трудную минуту.

— Ну, давайте выпьем для знакомства, — сказала Биби, явно беря Гогу под свое покровительство.

Он был ей симпатичен: с каким интересом слушал, когда она читала стихи, остался стоять в дверях, пока не кончила.

Ей хотелось читать еще, но не в этой компании. Может быть, послать всех к черту, увезти его к себе и провести тихий, благопристойный вечер под сенью поэзии? Нельзя — Лида обидится, да и неудобно перед Тоней, ведь у нее сегодня день рождения, а муж застрял в Ханькоу, и теперь жди, пока кончится эта дурацкая война.

Гога сделал несколько глотков и при этом заметил, что Биби выпила свой стакан до дна, а ведь у нее было чистое виски. Да, пили в этой компании крепко, но, вопреки словам хозяйки, никто не был пьян, разве что Гришка, да и тот находился в стадии, когда человек веселеет, становится более шумным и развязным, но еще отнюдь не тягостным для окружающих, а, наоборот, забавным.

— Скажите, чьи это стихи вы читали? — заставил себя спросить Гога. Ему было действительно интересно, и к тому же нельзя все время молчать, когда с тобою так любезны.

— Георгия Ива́нова. Вам понравились?

— Да. И вы очень хорошо читаете.

Гога говорил это вполне искренне. Биби читала так, как читают стихи поэты, — с упором на музыку стиха, на его ритм, а не так, как профессиональные артисты, которые, пытаясь донести смысл читаемого до слушателя, делают это порой в ущерб музыкальности, напеву. К тому же очень шел к чтению подобных стихов голос Биби — хрипловатый, но теплый и задушевный, а главное — искренний.

— Правда? — огоньки в глазах Биби вспыхнули еще ярче. Она чувствовала, что это не пустой комплимент.

— Конечно! Но, знаете, я его ничего не читал. Только фамилию слышал.

— А у меня его два сборника есть.

— Что вы? Откуда?

— Один так где-то достала. Уже сама не помню. Второй — дед подарил.

— Это Вертинский?

— Ну да.

Наконец-то загадка разъяснилась. Гога даже облегчение почувствовал. Но почему же все-таки — дед? А Биби между тем спросила:

— А вы с ним незнакомы?

— Нет, — вздохнул Гога.

Биби поняла смысл этого вздоха и сочувственно улыбнулась:

— Вот сегодня имеете возможность познакомиться. Мы отсюда к нему едем. Вы ведь с нами?

Гога вспыхнул. Как расценить эти слова? Как приглашение? Как пожелание? Это было бы весьма лестно, хотя, положа руку на сердце, Гога предпочел бы, чтобы внимание ему оказывала Лида. Но та и не посмотрела в его сторону ни разу. Пока Гога раздумывал, что ответить, Жорка Кипиани, перекрывая шум общего беспорядочного разговора, да еще и звуки джаза из радио, закричал:

— Ну, народ, собирайся! Я с голоду умираю. Поехали!

— Что же ты не сказал, Жорочка. Я Дуну велю бифштекс тебе изжарить, — забеспокоилась Дальская.

— Бифштекс… Ваши дела… Ростбиф с кровью, ростбиф без крови. И две картофелины. Англичане… Это ты своего Джерри так корми, он привык. А я отощал совсем, мне настоящую еду нужно, — ворчал Жорка. — Пять минут на сборы, и чтоб внизу все были. Я пошел такси ловить.

— Так по телефону вызовем.

— Ну пусть так, но чтоб мне в два счета. И ты, — Жорка обернулся к Гоге, словно угадав его мысли, — не вздумай смыться. Все равно поймаем. Тогда хуже будет — водку заставим пить!

— Куда едем? — спрашивал всех Гришка, фамилия которого, как оказалось, была Полонский. — В «Дидис»?

— Какое там «Дидис»! К Шалико! Там уже стол накрыт.

— К Шалико, к Шалико! — поддержали Дальская и Биби. Все повставали с мест.

Лида Анкудинова держалась обособленно и, выйдя в переднюю, поправляла волосы перед зеркалом, подкрашивала губы.

— А вы разве не с нами? — нашел предлог заговорить Гога, вышедший следом.

— Нет, мне к восьми на работу. Заеду домой, отдохну, переоденусь. — Лида говорила деловито и категорично и только сейчас в первый раз посмотрела на Гогу. В ее холодных синих глазах невозможно было прочесть, узнаёт она его или нет, — ведь все же не раз лицом к лицу встречались в те́ррас, когда она жила там же, где Журавлевы.

— А вы где теперь работаете? — спросил Гога, словом «теперь» давая понять, что ему известно, где она работала прежде.

Лида обратила внимание на это слово-и через зеркало, в которое в этот момент гляделась, посмотрела на Гогу. Проблеск какого-то воспоминания мелькнул в ее глазах.

— В «Джессфильд-клубе». Приезжайте как-нибудь, — ответила Лида, но ни в словах, ни в тоне ее не слышалось, что она действительно хотела бы видеть там Гогу. Вероятно, она говорила так всем, — чисто профессиональная черта, с которой Гога уже сталкивался. Но он был доволен и тем, что теперь, по крайней мере, она его запомнит, значит, можно поздороваться при встрече. А там видно будет. Эх, денег бы свободных хотя бы долларов двадцать! Ведь «Джессфильд-клуб» — место дорогое, туда на студенческие коврижки не закатишься. Что ж, подождем лучших времен.

В «Дарьяле» за Жоркиным столом, накрытым на двенадцать персон, с одного края сидел и закусывал Володька Чижиков и с ним двое еще каких-то мрачных субъектов. Между ними стоял запотевший графин водки, к которому все трое усиленно прикладывались.

Чижиков — крохотный человечек с пьяными голубыми глазками и плутоватой ухмылкой, был известный репортер — звезда скандальной хроники, про которого говорили, что он больше зарабатывает с того, что не пишет, чем с того, что пишет. Со своими торчащими клыками (у него симметрично недоставало на верхней челюсти по одному зубу с каждой стороны) он был похож на веселого чертика.

— Ааа! Жора! — закричал он радостно, нимало не смущаясь, что ест и пьет за чужим столом, да еще друзей привел.

— Ну здорово, Влас Дорошевич, — обнажив в улыбке свои ослепительные, некрупные зубы, приветствовал его Кипиани, и тут же, нахмурившись, но явно не всерьез, спросил: — Что, все грибы небось успел сожрать?

— Что ты, Жорочка, что ты. На кухне еще есть, я спрашивал.

— Ну то-то. Счет пусть мне дадут…

— А как же, Жорочка, как же! Твой стол — тебе и счет. Не обижу, — успокоил его Чижиков. — Ну, я побежал. Надо… Дела, — добавил он так, будто Кипиани его удерживал. Мрачные субъекты ретировались еще раньше.

Ужин затянулся часа на два с лишним, так что, когда закончили, времени ехать в «Ренессанс», к Вертинскому, уже, по существу, не оставалось. В городе действовал комендантский час и все бары, рестораны и прочие ночные заведения на иностранных территориях работали только до десяти вечера. Но компанию это не смущало.

— Ну, к деду, к деду! — скомандовал Жорка.

— Уже десятый час, — показал на часы Гога.

— Ну и что? Не утра же?

— Так пока дойдем — закроют.

— Не закроют! — уверенно отмахнулся Жорка и добавил назидательно: — А прикроют. — И, заметив, что Гога его не понял, пояснил: — Двери прикроют. Для посторонних. А мы еще поканителимся и дальше двинем.

Гога с сомнением покачал головой, но спорить не стал. Все было удивительно в этот вечер, все складывалось как-то не по правилам, но приятно: и знакомство с Лидой и Биби, и перспектива знакомства с Вертинским, и, что было уже совсем поразительно, — Кипиани был при деньгах, при больших деньгах. Лишь немного позже Гога узнал, что Кипиани зарабатывал их способом, до которого охотников находилось немного.

Вниз по Вампу, на правом берегу реки, на много километров тянулись склады крупных шанхайских фирм. С возникновением военных действий склады эти оказались отрезанными от города и остались по существу без всякой охраны. Не известно было, есть ли там какая-нибудь власть, не разбежалась ли полиция. Страховые компании потери от военных действий не компенсировали, и владельцы товаров рисковали многомиллионными убытками. Однако нашлись смельчаки, которые за очень большое вознаграждение брались вывозить товары со складов буквально под огнем враждующих сторон. Жорка Кипиани был одним из них. Самым трудным считалось найти кули[42], которые согласились бы рискнуть жизнью. Но когда вечно нуждающемуся грузчику за два-три дня работы предлагалась сумма, превышающая его трехмесячный заработок, он не мог устоять перед соблазном. Команда для буксира и барж набиралась легче: моряки, «севшие на мель» в Шанхае, забубенные головушки, которым все трын-трава, были бы деньги да выпивка, шли охотно.

Но в тот вечер Гога обо всем этом не знал и глазам своим не верил, видя у вечно ходившего без гроша, вечно всем должавшего Жорки Кипиани толстые пачки банкнот.

«Ренессанс» находился в трех кварталах, но поехали на рикшах. Там было полно народу, но Вертинский усадил компанию за свой столик, и все разместились, хотя и впритирку. Первый раз Гога видел знаменитого певца так близко. В тот вечер на Вертинском был обыкновенный синий двубортный костюм, но выглядел он не менее элегантно, чем во фраке. Красивым его нельзя было назвать, но сразу привлекали несомненный артистизм и барственность, а острый взгляд небольших темных глаз в сочетании с крючковатым носом делали его похожим на колдуна, от которого того и жди чего-нибудь необыкновенного. Колдуном он и был, а необыкновенным — его искусство поэта, композитора, исполнителя в одном лице.

— Вот, Саша, познакомься. Это Гога… — Биби споткнулась и вопросительно посмотрела на своего протеже.

— Горделов, — подсказал Гога.

— Да, да, Горделов, — будто знала фамилию, но случайно запамятовала, договорила Биби. — Стихи любит и, кажется, понимает.

Гога смутился и покраснел.

— Вот как? — с любопытством вглядываясь в юношу с высоты своего роста, отозвался Вертинский и протянул свою мягкую, крупную руку. Гога с благоговением ее пожал. — А сами не пишете?

— Нет, что вы, — испугался Гога и хотел добавить, что у него сестра поэтесса, но почему-то застеснялся и промолчал.

Вертинский засмеялся.

— Нет за вами такого г’еха?

— Нет, — преодолевая смущение, принял шутку Гога.

— А я вот — г’ешен, — грассируя, вздохнул Вертинский и принял сокрушенный вид. У него были странные отношения с буквой «р». В одних случаях он ее почти не выговаривал, в других, обычно на ударном слоге, наоборот, раскатывал очень звучно, по-вороньему, будто деревянный шарик пускал по ступенькам.

Вертинский между тем сменил тему и обратился к Биби:

— А где же Лида?

— Она на работу поехала, — ответила та.

— Ты ведь обещала мне Лиду на сегодняшний вечерр, — укоризненно протянул Вертинский.

— Уговаривала. Не удалось. Не могу, говорит, третий день подряд на работу не выходить. Хозяин сердится.

Вертинский грустно покачал головой.

— Что же это ты, д’уг мой, е’ундовину споррола… Я так надеялся…

— Ничего, Сашенька, тебя сегодня Тоня утешит, — улыбнулась своей косой улыбкой Биби и весело посмотрела на Гогу.

— Ну, конечно, утешит… Там Жорка зубами вцепился. Он ведь как пес, кото’ый г’ызет кость. В такие минуты к нему не подходи, укусит!

Но долго горевать по поводу отсутствия Лиды Вертинский не стал.

— Ну, что пить будете? — обратился он ко всем.

— Дед, ты… — Жорка сделал выразительный жест. — Сегодня я хозяин. Варечка, — схватил он за руку проходившую мимо официантку. — Принеси нам, милая, горло промочить.

— Как всегда? — спросила официантка.

— Как всегда, — ответил Кипиани, но, спохватившись, обратился к спутникам, — а может быть, что-нибудь другое?

— Нет, нет, — раздались возгласы, — как всегда.

— Совсем от ррук отбился младший любимый, — покачал головой Вертинский. — Своевольничает. Ста’иков не слушается. Прросто беда с ним.

Гога в присутствии знаменитого певца снова почувствовал себя скованным и сидел молча, слушая и наблюдая. Через несколько минут вернулась официантка с подносом. «Как всегда» оказалось водкой, в которую каждый доливал по вкусу кока-колы и накладывал кубики льда.

Вертинский в этот вечер свою программу уже закончил, но оставались еще цыгане Петровы. Вскоре они и вышли.

Гога никогда не считал себя поклонником цыганского искусства, вероятно, потому что не пил и состояние опьянения было ему неведомо. И сейчас он не понимал тех, кто так оживился при нестройных звуках резких, порою просто грубых голосов цыган. Ему даже казалось, что у некоторых из присутствующих это все напускное: известно, что в свое время русская знать увлекалась цыганами, вот и считается хорошим тоном восхищаться ими. Но когда пошел танцевать Шурка Петров — вожак группы, маленький, жилистый цыган, Гога понял, что не все у них «липа». Шурка танцевал великолепно: пластика, легкость, техника и — главное в цыганском танце — превосходное чувство ритма подымали его выступление до уровня настоящего искусства. Больше всего импонировала его собственная неподдельная увлеченность танцем. Чувствовалось, что сейчас он не  р а б о т а е т, а получает удовольствие.

— Ээх! Иих! — взвизгивали цыганки, убыстряя ритм аккомпанемента. — Пошевеливай, ромалэ!

— Сапожек не жалей, Шурра! — в тон им воскликнул, улыбаясь, Вертинский. — Князь новые купит!

Шурка осклабился и, продолжая выбивать четкий ритм вместе с вскочившей со своего места молодой партнершей, тоже шедшей в чечетке, подплыл к столику, за которым сидела компания.

Кипиани полез в карман и, достав из пачки крупную банкноту, сжал ее в комок, чтоб лучше летела, и швырнул под ноги танцорам. «Так, наверное, кутили в старое время у «Яра», — подумал Гога, начиная проникаться общим настроением. Он даже налил было себе водки почти полстакана, но вкус ее, вместе с пахнущей целлулоидом кока-колой, оказался настолько противным, что он не сумел заставить себя выпить стакан до дна, хотя ему вдруг захотелось слегка захмелеть.

— Вы делаете успехи, — одобрительно улыбнулась с другого конца стола Биби, а Дальская, словно заметив его впервые, повернулась к нему и спросила:

— Вы танцуете? Давайте разомнемся немного, а то от этих пропойц толку не дождешься.

Кипиани, услышавший ее, сделал страшное лицо и показал кулак, а Карцев все с тем же серьезным выражением лица, с которым он пускал свои реплики, проговорил, сокрушенно покачивая головой:

— Вот вам, пожалуйста. Пустили козу в огород. У нас тут тихий, семейный вечер, а он Тоню совращать вздумал.

Несмотря на то, что веселье было в разгаре, ресторан в половине одиннадцатого все же закрыли: с одиннадцати вечера движение по улицам разрешалось только по пропускам и на этот счет у французов было строго. Гога с сожалением выходил из «Ренессанса» — время прошло быстро, и когда еще он попадет в такую компанию? Но не тут-то было. Никто и не собирался расходиться.

— Ну, куда теперь? — спрашивал Жорка.

В этот момент к нему подошел молодой цыганенок и пытался что-то передать. Жорка царственным жестом отвел его руку:

— Не надо, не надо. Я сегодня богатый, — бросил он небрежно.

Оказалось, что это Шурка Петров прислал обратно ту купюру, которую Жорка бросил ему под ноги. Так иногда делалось  с в о и м и  людьми, для того чтоб подхлестнуть постороннюю публику делать то же.

Стоя на тротуаре, компания обсуждала, куда ехать дальше. Назывались места, находящиеся в западных, китайских районах города, где комендантский час соблюдался не так строго.

Кто-то, очевидно, желая угодить Вертинскому, назвал «Джессфильд-клуб», но он неожиданно отверг эту идею. Он же отклонил и «Фаррен» — самый дорогой ночной клуб со стриптизом, причем выдвинул своеобразный довод:

— Я люблю, когда женщина рраздевается для меня. Когда же она делает это для всех однов’еменно, я не нахожу в этом ничего инте’есного.

К огорчению Гоги, еще не видевшего стриптиза, «Фаррен» сорвался.

Поехали в «Аризону» — уютное место, где играл небольшой оркестр, составленный из европейских музыкантов.

— Те’петь не могу аме’иканский джаз, — говорил Вертинский. — Он меня выводит из ррравновесия. Я глохну от него.

Пока на двух такси доехали до «Аризоны», Гришка Полонский, совсем захмелевший еще в «Ренессансе», где-то потерялся, зато уже на месте компания пополнилась двумя эффектными блондинками и сопровождавшим их мужчиной неопределенного возраста и национальности. Чьи это знакомые, разобраться было трудно, да никому и в голову не приходило. Уже в третьем часу ночи появилась Лида. Вертинский оживился, повеселел, стал рассказывать анекдоты, разыгрывал сценки в лицах. Все смеялись и пили, пили и смеялись, иногда танцевали. Потом — Гога не заметил, в какой момент, потому что танцевал с одной из приблудившихся блондинок — Вертинский ушел, уведя с собой Лиду и Биби. Исчез, словно растворился, Карцев. Тут выяснилось, что все проголодались, и компания, больше чем наполовину обновленная, поехала куда-то, где можно еще было сносно поесть. Оттуда Кипиани уехал с Дальской, блондинки вывели под руки совсем осоловевшего кавалера, усадили в такси и увезли, и Гога остался один. Он расплатился из денег, оставленных ему Жоркой, и вышел на улицу.

ГЛАВА 3

Был тот час суток, когда уж светло, но на всем вокруг еще лежит серый безжизненный колорит.

— Taxi, master?[43] — услужливо сунулся индус-швейцар.

Гога ничего не ответил и зашагал прочь. Поздние ночные рикши волокли за ним свои утлые коляски, наперебой предлагая воспользоваться их услугами. Гога досадливо отмахивался. После ночи, проведенной в душных, прокуренных, шумных помещениях, хотелось быстро двигаться, вдыхать пусть не слишком благовонный, но все же более свежий воздух шанхайской окраины, сосредоточиться и рассортировать впечатления.

Гога понимал, что сегодня он был не такой, как обычно. Что-то мешало ему веселиться вместе со всеми, лишало его непринужденности, словно внутри недоставало пружины, приводящей в движение механизм хорошего настроения. То ли она сломалась, то ли ее совсем вынули. Да, конечно, он попал не в свою компанию, но разве кто-нибудь дал ему это почувствовать? Да, было неожиданно и немного шокировало вначале знакомство с Биби — королевой шанхайского полусвета, но каким обаятельным, симпатичным человеком она оказалась. Да, Лида Анкудинова отнеслась к нему холодно, вернее, с полным безразличием, но он и не ожидал ничего иного. И она все же пригласила его заходить к ней на работу, а ночью, вновь появившись в их компании, несколько раз охотно танцевала с ним. Вертинский? Да, конечно, присутствие знаменитого артиста, которым он восхищался еще с отроческих лет, сковывало вначале. Но Вертинский был с ним так мил, и вообще — какой это интересный человек! Как тактично и просто он держится, хотя все время находится в центре внимания. Так что же? Может быть, то, что в этой компании все много пили, а он, Гога, не пил? Но и это не совсем так. Очень мало пил и Карцев, а Гоге не привыкать быть в компании пьющих, и он умеет заражаться общим настроением, сам оставаясь трезвым. К тому же остальные, хотя и пили много, пьяными не были, разве тот тип с блондинками, но он никакой роли в компании не играл. Как явился незнакомым (во всяком случае, для Гоги), так и ушел незнакомым. Кстати, Гоге ничего не стоило увезти у него одну из его дам — младшую, более хорошенькую. Она бросала на него выразительные взгляды, во время танцев прижималась. Гога сам понимал, что в другое время он бы подобный шанс не упустил, а сегодня оставался пассивным. В чем же дело?

Уже полчаса шагал Гога по узкой, извилистой Ю Юэн род. Стало совсем светло. Все чаще попадались первые пешеходы, идущие к ранним сменам рабочие, первые домохозяйки, бог весть по какой причине вышедшие из дому ни свет ни заря. С натугой балансируя, катили свои невероятно неудобные, одноколесные тачки, нагруженные зеленью и всякой иной снедью, крестьяне из пригородных деревень. Они торопились занять на базаре бойкое место. За последним поворотом открылось массивное здание отеля и кабаре «Парамаунт». Верхушка его уже слегка золотилась. Еще через минуту-две из-за крыш ветхих лачуг показался краешек солнца. Лучи его тугим золотым пучком прянули в лицо и Гоге и всем, кто шел в одну с ним сторону. Все ожило, потеплело, краски улицы засверкали яркими тонами. Но если других эти животворные лучи приветствовали, то Гогу корили. Так, во всяком случае, ему чувствовалось. Ведь все люди на улице направлялись на работу или по своим насущным делам, и только он возвращался восвояси после разгульной ночи. И развлекался он, и пил (ведь пил же все-таки, мало, но пил!), и танцевал в те самые часы, когда на Янцепу, в Чапее и около Киангванской базы переводили дух, погрузившись в ненадежный, фронтовой сон, защитники города, китайские солдаты, которым с утра снова предстояло стать лицом к лицу со смертью.

И, словно подтверждая это, вдалеке раздался взрыв, потом еще один, еще…

Наступал новый день обороны Шанхая. Новый день безделья для Гоги, день постыдного неучастия и непричастности. И тут к нему пришел ответ на вопрос, который занимал его всего несколько минут назад. Ответ не озарил внезапно, как бывает, а просто Гога незаметно перешел от непонимания к пониманию. Оно как бы влилось в него так же естественно, как воздух при вдохе проникает в легкие, как вода заполняет впадину. И теперь все разумелось само собой. Разве возможно было чувствовать себя свободным и беззаботным, даже в такой интересной компании, когда еще курится в глубинах сознания кровавая дорожка за грузовиками, когда не подсохли под палящим летним солнцем холмы над ямами, куда свалили куски человеческого мяса — то, что осталось от людей, искавших убежища на площади Та-Сы-Ка?

Гога вдруг сразу почувствовал усталость и физическую, и моральную и, хотя идти уже было не так далеко, подозвал рикшу и остаток пути до своей комнаты проехал, бессильно откинувшись на сиденье. Дома он опустил штору, разделся и, наскоро освежившись душем, улегся и проспал до двух часов. Потом он сходил к Журавлевым, пообедал, не вступая в долгие разговоры о текущих событиях, и вернулся в свою комнату, где ждала его новая книга В. Сирина — роман «Защита Лужина», о котором он много слышал, но прочесть еще не успел.

Поднимаясь к себе по лестнице мимо телефона, он подумал: не позвонить ли Биби? Вчера она дала ему свой телефон и сказала:

— Позвоните, непременно позвоните. Хочу с вами поближе познакомиться. У меня есть хорошие стихи.

Нет, решил Гога, сегодня звонить еще рано, получится навязчиво. Пусть пройдет несколько дней, и как-нибудь, словно невзначай, можно позвонить, напомнить о себе. Но сделать это надо, когда в кармане будут деньги: вдруг она не к себе пригласит, а назначит встречу где-нибудь в кафе или ресторане.

Гога улегся на своей кушетке, раскрыл книгу и начал читать. Но на этот раз талантливая проза Сирина, с ее изумительно точным, метким языком, причудливым движением мысли не захватывала. Фантасмагорический мир книги был так далек от жизни, от тревожной, нервно пульсирующей действительности, вся атмосфера была какая-то неживая, герои не вызывали ни симпатии, ни антипатии. Даже несравненное стилистическое мастерство писателя оставляло равнодушным. Сегодня Гоге нужно было что-то другое. Он в растерянности отложил книгу. Что делать, чем заняться? Пойти к Коке? Но и тот не соответствовал настроению: начнутся разговоры о всякой всячине, но только не о главном. Игнатьевы? Но они давно выпали из числа людей, встречи с которыми необходимы: Сергей женился и отошел от холостяцкой жизни, Клава наконец осуществила свою заветную мечту — устроилась в иностранную фирму и у нее составился соответствующий круг знакомых, Гоге совершенно чуждый, Зоя опять в отъезде. Где, Гога даже не знает. Они не виделись уже давно, потому что Гога в конце концов обиделся, что встречи их происходили только тогда, когда того хотела она. Последний раз — около года назад — Гога позвонил ей, пригласил поужинать. Зоя безапелляционно, как всегда, хотя, как всегда же, очень нежно и обещающе отказала — занята. А через час сама позвонила и предложила встретиться.

— А теперь я не могу! — ответил Гога резко и положил трубку.

Тем и закончились отношения с Зоей.

Вот бы Колю Джавахадзе повидать, поговорить с ним о событиях. Узнать, что он думает обо всем. Но его нет в городе: уехал отдыхать в Циндао и там застрял. Там многие застряли: и Шура Варенцов, с которым приятельские отношения сохранились, не переходя в близкую дружбу, и Боб Русаков.

«Пойду к Стольникову!» — сказал себе Гога, чувствуя, что не в состоянии больше выдерживать одиночества.

Стольников жил на Рю Мольер, совсем недалеко. Рассудительный и последовательный во всем, он и тут поступил соответственно: поселился поближе к университету. Стольников оказался дома.

— Здравствуй, старик, — сдержанно, как всегда, но вполне приветливо встретил он гостя. — Ну, что скажешь?

Стольников улыбался, готовый в удобный момент ввернуть какое-нибудь острое словцо или шутку. Они не виделись с тех пор, как начались военные действия, и Гога только сейчас подумал, что ему ведь не известно, как Стольников относится к событиям. Если он за японцев — ссоры не избежать. Но этого не произошло. Стольников был спокоен, ироничен, как обычно, но первыми же фразами все-таки не оставил сомнения, на чьей стороне его симпатии, правда, весьма умеренные.

— Не понимаю, чего великие державы смотрят! — возбужденно говорил Гога, когда разговор пришел-таки к волновавшей его теме. — Ведь это же форменный разбой.

— Англичане говорят, что с японцами лучше не воевать, в них попадать трудно, — с тонкой улыбкой отозвался Стольников и сквозь очки внимательно посмотрел на собеседника, чтобы понять, оценил ли тот его шутку.

Но Гоге было не до того, хотя он и понял, что Стольников имеет в виду малый рост японцев. Вообще Гогу порой раздражала эта манера товарища сохранять шутливый тон, даже рассуждая о самых серьезных вещах. Гога промолчал, но, по нервному пожатию плеч и по нахмурившемуся лицу, Стольников видел его состояние. Желая развеять недовольство товарища, он, однако, прибегнул к новой шутке.

— Говорят, Фоменко назначают главным советником в штаб китайцев…

Первое мгновение Гога даже не понял, что говорит Стольников, но, взглянув на его лицо и увидев нарочито серьезную мину, расхохотался.

— Ну, тогда уж япошкам несдобровать! — воскликнул он.

Напряженная атмосфера смягчилась, и тема разговора иссякла. Они заговорили о другом.

— Как же у нас будет с занятиями? — спрашивал Гога озабоченно, сам удивляясь, что подумал об этом едва ли не впервые за последние недели. Стольников был одним из тех людей, которые знают ответы на подобные вопросы. — У меня ведь последний год.

— Не знаю, — покачал головой Стольников. — До начала осталось меньше двух недель, но не думаю, что занятия возобновятся в срок. Ведь большинство студентов разъехалось по домам. Да и аудитории заняты.

— Кем заняты?

— Как кем? В них палаты.

— Какие палаты? — не понял Гога.

— Больничные. У нас в университете ведь оборудован военный госпиталь.

— Да что ты говоришь? Когда?

— С первых дней боев. Ты не знал?

— Первый раз слышу!

Гога замолчал, пораженный. Вот они так близко, участники героической обороны, а он болтается без дела, развлекается, благоденствует (да не очень-то благоденствует, осадил он сам себя. Из дому давно нет перевода, и он сидит без копейки), в общем живет как ни в чем не бывало. Стольников что-то сказал, но его слова до Гоги не дошли. Спохватившись, Гога обронил:

— Ты уж извини, Виктор, я задумался и не расслышал тебя.

— Ты не задумался. Ты сам с собою разговаривал. У тебя даже выражение лица менялось.

— Правда? — смущенно улыбнулся Гога, подивившись про себя проницательности приятеля. — Пожалуй, ты прав, так оно и было.

— Я не спрашиваю, о чем. Но если я правильно тебя понимаю, то не казнись. Мы ничего сделать не можем. Неправое дело опять торжествует. Так было уже много раз в прошлом, так еще не раз будет в будущем. И тут ничего поделать нельзя.

Ошеломленный этими словами, а главное — их тоном, Гога внимательно посмотрел на говорящего и увидел такого Стольникова, какого не видел никогда прежде. Тот был совершенно серьезен и даже грустен. Ни следа не оставалось от его обычного иронического выражения лица. И все же сердце Гоги отвергало такие доводы, хотя разум был не в состоянии противопоставить им свои. И потому Гога снова занервничал. Он был еще в том возрасте, когда личной обидой воспринимается несогласие с твоим мнением, особенно если оно обдуманно, выстраданно, достаточно хорошо обоснованно. Не вступая в спор, что с ним редко случалось при подобных обстоятельствах, Гога поднялся и протянул Стольникову руку:

— Ну, спасибо, Виктор! Я пошел.

— В «Аврору»? — снова угадал Стольников.

Гога ничего не ответил и, сделав рукой прощальный жест, вышел.

Уже около месяца работал Гога в госпитале, открытом администрацией университета «Аврора» для раненых китайских солдат и офицеров. Первые две недели он выполнял обязанности санитара, потому что больше ничего делать не умел.

У него не было привычки к такой работе. Самому Гоге в больнице лежать никогда не приходилось, и, хотя он теоретически знал, что значит уход за неподвижным больным, столкнувшись с реальными больными, которые были не в силах пошевелиться, которых надо и подмывать, и менять под ними белье, и выносить за ними сосуды, — он моментами приходил в отчаяние. Его охватывала слабость, тошнота подступала к горлу, и преодолеть все это, превозмочь самого себя помогали лишь удивительная выдержка и терпеливость самих раненых. Изувеченные, лишившиеся кто рук, кто ног, кто зрения, они стойко выносили свои страдания, и, глядя на них, Гога и в себе находил силы выдерживать свои трудности. И все же его грызли сомнения — за то ли дело он взялся? Ведь он — единственный мужчина, выполняющий такую работу. Остальными были католические монашки, послушницы и просто молодые китаянки. Им приходилось, вероятно, еще тяжелее. Но женщина создана для жертвы, и есть женские натуры, находящие высшую радость в том, чтобы облегчать страдания своим ближним. Мужчина же создан для активной борьбы, для риска, и не смешон ли, терзался моментами Гога, молодой человек, выполняющий, и притом очень неумело, женскую работу?

Гога уставал до изнеможения — дежурить приходилось порой по двенадцати часов в сутки, потерял аппетит: он все время ощущал тяжелый, сладковатый запах гнойных ран, гангренозных осложнений. В ушах стояли стоны раненых, подвергавшихся операциям, анестезирующих средств недоставало. Китайское военное ведомство своевременно не позаботилось о снабжении госпиталей, и монахи «Авроры» сами изыскивали способы доставать нужные медикаменты. Все врачи госпиталя Святой Марии, принадлежавшего, как и университет «Аврора», ордену иезуитов, работали днем и ночью, и все равно смертность среди раненых была высокой.

Журавлевы знали, где проводит племянник столько времени, но если Ольга Александровна беспокоилась о том, как бы Гога не подхватил какую-нибудь заразу, и огорчалась, что он за эти недели сильно похудел, то Михаила Яковлевича тревожило иное:

— Гога, а ты не боишься, что у отца могут быть неприятности? — посасывая свою неизменную трубку, спросил он Гогу.

Михаил Яковлевич был исключительно мягок и тактичен, что давало основания Ольге Александровне считать его бесхарактерным. Он никогда не вмешивался в дела Гоги, никогда не читал нравоучений. Тем большее впечатление произвели сейчас на Гогу его слова. Действительно, как он не подумал о семье, оставшейся в Харбине? Кто знает, как это может отразиться на отце, если японцы узнают, что Гога работает в китайском военном госпитале. Ведь у них везде свои глаза и уши. Но вместе с тем Гога точно знал, что работать с ранеными не перестанет — это было бы дезертирством. А малодушия ему как раз бы отец и не простил в первую очередь. Да к тому же работа эта, как бы мизерна она ни была по сравнению с масштабом событий, все-таки приносила какое-то моральное удовлетворение. Он наконец ощутил себя  у ч а с т н и к о м, выйдя из постыдного состояния стороннего наблюдателя, которое считал аморальным. Упрекать себя можно было скорее за то, что его роль в этой борьбе правого дела со злом слишком незначительна, слишком безопасна, но тут уж его вины действительно  н е т! И потому, адресуя ответ больше Ольге Александровне, которая, отложив в сторону свою штопку, озабоченно смотрела на него, но обращаясь к Михаилу Яковлевичу, Гога ответил достаточно уверенно, хотя на самом деле уверенности не чувствовал:

— Какие могут быть неприятности? Ведь госпиталь при нашем университете. Фактически — филиал Святой Марии.

— А другие студенты тоже работают? — поинтересовался Михаил Яковлевич, имея в виду иностранцев.

Лгать Гоге было всегда трудно, а тут приходилось говорить неправду Михаилу Яковлевичу, который сам был абсолютно правдив и потому доверчив. Но и сказать правду было невозможно. Поэтому Гога ответил уклончиво:

— В моей смене — нет…

Тем не менее разговор этот все же успокоил Ольгу Александровну, и, почувствовав облегчение, она особенно ласково обратилась к крестнику:

— Гогоша, Гогоша, не за свое ты дело взялся. Ну как ты там перевязки делаешь, когда и себе-то палец, если порежешься, перевязать не умеешь?

— Я перевязки не делаю, тетя Оля, — улыбнулся Гога, довольный тем, что разговор вышел из опасной зоны. — Я только помогаю…

— Какой уж из тебя помощник, — потрепав Гогу по щеке, вздохнула тетя Оля, но разговор на этом благополучно завершился.

Положение на фронте резко обострилось: форты Вузунга пали, Чапей и Янцепу еще частично удерживались китайскими войсками, но ясно было, что в ближайшее время их оттуда вытеснят. Теперь основные усилия командование на шанхайском участке сосредоточивало на том, чтоб удержать район Дацанга, с падением которого участь Киангванской военной базы, а следовательно и всего города была бы решена. Китайские части остро нуждались в подкреплениях и боеприпасах, но центральное правительство ничего не слало, потому что тяжелая обстановка сложилась и на севере — пал Баодин. Создавалась угроза, что северная группировка японцев соединится с той, которая действовала на стыке провинций Шаньдун и Цзянсу, и тогда агрессор создаст сплошной фронт тылом к морю, на котором безраздельно господствовал японский флот.

Несмотря на такое положение на фронтах, настроение медицинского персонала в лазарете университета «Аврора» улучшилось. Здесь был свой фронт, и на этом фронте дела шли успешнее. К концу сентября жара заметно спала, и это не замедлило сказаться на состоянии раненых. Раны заживали быстрее, количество гангренозных осложнений сократилось, резко понизилась смертность. Из разных источников стали поступать необходимые медикаменты.

Агрессор на ранней стадии всегда получает преимущество инициативы и одерживает победы, но если жертва сумеет выдержать внезапные удары, то совесть мира постепенно просыпается, со всех сторон начинает стекаться помощь, которая, в конечном итоге, может решить исход борьбы в пользу правого дела. Но это лишь при условии, что сторона, подвергшаяся нападению, держится стойко и даже в первый, самый неблагоприятный момент достаточно сильна, чтоб сопротивляться в одиночку. Ибо невозможно спасти того, кто сам не способен идти на жертвы. Никто не поможет тебе, если ты сам себе не помогаешь.

Как-то вечером, уже заканчивая свою смену, Гога в коридоре столкнулся с отцом Жерменом.

— Ah, Gordéloff, vous voilà! — с обычной приветливой живостью воскликнул ректор, оглядывая местами забрызганный кровью халат Гоги. — Il y a longtemps que vous travaillez ici?[44]

Хотя монах и задавал вопрос, у Гоги создалось впечатление, что для него не была неожиданной эта встреча.

— Больше месяца, отец мой, — ответил Гога.

— Работа для вас непривычная, я полагаю, — угадывая Гогино состояние и улыбкой стараясь подбодрить его, сказал отец Жермен.

— Да. Но это ничего. Я только сомневаюсь, стоило ли мне сюда определяться…

Гога хотел продолжать в том смысле, что работа эта — не мужская и что ему, молодому, сильному человеку, следовало бы найти какую-нибудь другую форму участия в борьбе, но ректор понял его слова и особенно заминку по-иному и заговорил:

— Вы правильно поступили, Горделов, придя сюда, а поступив хорошо, никогда не жалейте о сделанном, даже если потом ваш поступок обернулся не в вашу пользу.

В начале этой тирады Гога хотел было объяснить, что он имеет в виду совсем другое, но, дослушав ректора до конца, поразился высокому смыслу его слов и мысленно повторил их, чтобы запомнить на всю жизнь. Поэтому вслух он ответил:

— Oui, mon père!

— Bon! Je vous souhaite beaucoup d’énergie et du courage. Au revoir, mon brave![45]

С этими словами ректор, что делал крайне редко, подал Гоге руку, потом благословил его и удалился своей бодрой, но прихрамывающей походкой, заметно волоча правую ногу, которая у него была на протезе. Свою собственную, до колена, он потерял в 1916 году под Верденом.

ГЛАВА 4

Закончились военные действия в Шанхае, город был взят японцами. Второй раз за пять лет китайская армия, оставленная своим правительством без поддержки, потерявшая убитыми и ранеными половину личного состава, отступала в глубь страны.

Все отчаянные усилия, все жертвы рядовых бойцов и офицеров оказались напрасными. Но если в 1932 году агрессоры, добившись существенных привилегий, из города все-таки ушли — ведь шанхайская операция тогда являлась лишь диверсией для отвлечения внимания от направления главного удара — Маньчжурии, то теперь японцы в Шанхае и в прочих районах Китая, которые им удавалось захватить, устраивались надолго. Дело шло о подчинении всей страны, к замене пусть недееспособного, пусть бездарного, но все же пытавшегося сохранить независимость правительства гоминьдана режимом, во всем покорным Японии, во главе которого стояла бы не личность, какой все же был Чан Кайши, а марионетка. И такая марионетка вскоре нашлась, причем даже с именем — Ван Цзинвэй, видный член ЦК гоминьдана, лидер его левого крыла, видимо придя к выводу о бесперспективности сопротивления, переметнулся к японцам. Это произошло в 1938 году, после того как пала столица Китайской республики Нанкин и Чан Кайши со своим правительством переехал сначала в Ханькоу, а потом еще дальше в глубь материка — в Чунцин.

Под Нанкином и в самом городе развернулось ожесточенное сражение. Китайские войска яростно отстаивали каждую улицу, каждый дом своей столицы, когда они наконец были выбиты из города, победители устроили там невиданную резню. Были перебиты сотни тысяч мирных жителей.

И вот в этом обезлюдевшем городе — призраке, мостовые которого еще не обсохли от крови жертв, а воздух, казалось, еще звучал криками ужаса и отчаяния погибающих людей, собирался основать свою столицу глава «национального правительства Китая» предатель Ван Цзинвэй.

В Шанхае, в бывших китайских районах, начала действовать марионеточная администрация. В этих районах и в мирное-то время порядка было меньше, чем на сеттльменте или французской концессии, а теперь они открыто стали прибежищем уголовных шаек, вертепов азарта и разврата, притонов наркоманов.

Последнее время Гога работал в госпитале не санитаром, а в регистратуре, и хотя он подозревал, что произошло это не без участия ректора, ему было приятно сознавать, что сам он о переводе на другую работу не просил и на тяжесть прежней никому не жаловался. Все совершилось без его личного участия.

Два раза в неделю Гоге приходилось дежурить ночью, но это не было так трудно, а после двух часов ночи обычно имелась возможность даже поспать до шести утра. На ночные дежурства Гога брал с собой книги и, если его не отвлекали, запоем читал. Читал он без разбора, что попадется — и стихи, и прозу. Как раз в это время, благодаря Вовке Абрикосову, он открыл для себя Блока, его лирику, потому что до того знал только «Скифов» и «Двенадцать».

Нельзя сказать, чтобы Блок потеснил в Гогиной душе Гумилева. Он просто занял в ней свое собственное место, словно в давно обжитом доме обнаружилась вдруг доселе неизвестная дверь, а за нею — просторное помещение, хранящее в себе какие-то важные вещи, без которых теперь, когда они обнаружены, обойтись невозможно. Эти два поэта, не противореча друг другу, взаимно не исключаясь, существовали в Гоге равноправно, как бы в разных измерениях.

Один — понятный, близкий по духу, земной, осязаемый, звонкий, восприятие которого воплощалось зеленым и золотым цветом с пурпуровыми прожилками. Так хотелось быть похожим на него, имевшего все основания сказать о себе гордо и просто:

Знал он муки голода и жажды,

Сон тревожный, бесконечный путь,

Но святой Георгий тронул дважды

Пулею не тронутую грудь!

Другой — недосягаемый, отстраненный не только от тебя лично, но и от всего земного, плотского, парящий, словно облако, пронизанное лунным светом, завораживающий душу и растворяющий ее в колдовском кружении слов-снежинок, таких простых и естественных, что, кажется, возьмись за перо, и сам так напишешь. И вместе с тем понятно, что  т а к  ни ты сам и никто другой не скажет, что это придумать нельзя, это надо  у с л ы ш а т ь  в себе и, вероятно, даже не сознавая, что делаешь, перенести на бумагу. Это — нечто иррациональное — выше человеческого понимания, и воспринималось оно серебристо-серым цветом.

Но обрел Гога в эти дни и ночи и кое-что другое. Он открыл для себя китайцев.

Хотя его отношение к ним всегда — такова была семейная традиция — основывалось на лояльности, уважении, симпатии, они представляли для него, как и для подавляющего числа иностранцев, непознанный мир. Индивидуальности среди них не различались. Так для близорукого все лица сливаются в одну туманную полосу. У китайцев шла своя жизнь, малопонятная, потому что не привлекала интереса, хотя интересной несомненно была, у иностранцев — своя. К тому же Гога всегда чувствовал себя отчужденным от тех, кто говорил не на одном с ним языке. Ему бессознательно казалось, что раз человек говорит на другом языке, он и мыслит и ощущает окружающий мир как-то иначе. Даже общение с коллегами-китайцами мало что изменило. Они были очень корректны, терпимы, прилежны, но общих интересов, кроме ученья, не обнаруживалось, потому что они не знали и десятой доли того, что знал Гога. Правда, Гога тоже не знал почти ничего из того, что было известно им, но это он обнаружил значительно позже. Поначалу же китайские юноши казались Гоге (и были в действительности) очень наивными, а понять, что наивность эта от внутренней чистоты, Гога был еще не в состоянии.

Как-то Гоге довелось дежурить вместе с Вэй Лихуаном, студентом-медиком с четвертого курса, исполнявшим обязанности врача. Хрупкий и низкорослый, словно вьетнамец, с интеллигентным лицом и высоким, чистым лбом, Вэй носил очки в роговой оправе, отчего глаза его, смотревшие на собеседника застенчиво и вопросительно, казались больше, чем были на самом деле. Гога с Вэем познакомился раньше, им уже приходилось сталкиваться по работе, но они только раскланивались или обменивались короткими деловыми репликами.

Ночь выпала спокойная, больные спали, и была надежда, что попозже можно будет и самому прилечь. Пока же Гога сидел в своем закутке и выписывал в тетрадь стихи Ходасевича — завтра сборник надо было вернуть Абрикосову.

Тихо скрипнула дверь, и в проеме блеснули очки Вэй Лихуана.

— Не желаете ли освежиться чаем? — в обычной для китайцев, говорящих по-французски хорошо, но не в совершенстве, несколько высокопарной манере спросил он.

Гога с трудом подавил улыбку. Он до сих пор не мог привыкнуть к китайской манере даже в жару (а ночь, несмотря на то что стоял уже октябрь, была душная) пить только горячее, даже если это просто вода. Вэй смотрел на него со своей застенчивой улыбкой, и хотя Гога настроился дописать стихи, а потом поспать, он не счел возможным отклонить любезное приглашение:

— С удовольствием. Только… — он растерянно огляделся вокруг, как бы ища что-то. — Я не могу отлучиться. Могут позвонить…

— Тогда, если разрешите, я принесу сюда.

— Да, да, это будет очень хорошо, — обрадовался Гога. Теперь, когда он оторвался от пленительного мира поэзии, ему действительно захотелось чаю, но он предвидел, что придется пить без сахара. И к этой манере китайцев он никак привыкнуть не мог, даже признавая, что сладость приглушает аромат и вкусовой букет напитка. Но оказалось, что у Вэя есть кусковой сахар, который, судя по тому, что пачка была непочатая, а сам он, без сомнения, вкус чая сахаром не портил, припас специально для Гоги.

Они сидели в регистратуре, доливали себе из фарфорового чайника чистой заварки, потягивали сдобренный жасмином ароматный, терпкий напиток и вели неторопливую и не очень оживленную беседу, вначале касавшуюся лишь университетских тем. Оба чувствовали себя несвободно, потому что Вэй испытывал по отношению к своему ночному собеседнику примерно те же чувства, что Гога к нему.

Но Вэю давно хотелось разговориться с этим странным иноземцем, который ни с того ни с сего пришел в госпиталь и работает так тяжело, да еще не на командной должности, какие они обычно занимают, а на самой низшей, да к тому же, как доподлинно знал Вэй, — без вознаграждения. Ну был бы еще он монахом, тогда понятно, а то — нет, да еще русский, белый русский, а они все за японцев. Таково было общее мнение, так считал и Вэй Лихуан. И преодолевая природную застенчивость, сам себя упрекая в неделикатности, но будучи не в силах противиться давно владевшему им желанию выяснить, в чем тут дело, Вэй задал наконец свой вопрос:

— Скажите, пожалуйста, мсье Горделов, что заставило вас прийти сюда и помогать нам? Я надеюсь, вы не сочтете мой вопрос праздным любопытством.

— Нет, почему же? — ответил Гога спокойно. Ему захотелось сказать многое, но, встретив этот наивный, чистый взгляд, доходивший до него сквозь толстые стекла очков, он решил, что многословие будет звучать фальшиво, и потому ответил только: — Я считал, что должен это сделать.

— Почему?

— Когда дом горит, долг гостя помогать хозяину тушить пожар.

Гоге хотелось развить эту мысль, но снова что-то удержало его. Не словами надо выражать свои чувства, сейчас не для слов время.

Хотя Вэю следовало ждать в ответ на свой вопрос чего-нибудь подобного, он все же был немало удивлен. И потому он сказал:

— Но ваши соотечественники на стороне японцев. Вы ведь русский?

— Я грузин. Кавказец.

— Но Кавказ — это же Россия? — простодушно спросил Вэй.

— Не совсем так, — ответил Гога с улыбкой и вдруг испугался, как бы Вэй Лихуан не принял его за одного из тех русских, которые здесь, в Шанхае, стараются, чтобы их принимали за иностранцев. И потому, оставляя вопрос о своей национальности в стороне, ответил на тот, который сейчас был важнее. — Вы ошибаетесь, если думаете, что все русские за японцев. Такие есть, их немало. Но больше тех, кто за вас. Поверьте мне, это так…

Вэй молчал, но лишь из деликатности, потому что слова Гоги не убедили его. Трудно расстаться с давно сложившимся мнением. Чувствуя это, Гога добавил:

— Вот, пожалуйста, вам пример. Вы ведь знаете Стольникова? Он ваш коллега, медик.

— Мсье Стольников прекрасный студент, — учтиво откликнулся Вэй.

— Ну так вот, его симпатии безоговорочно на вашей стороне. Мне приходилось разговаривать с ним на эту тему.

— Он что, русский красный?

— Нет. Он русский белый. — Гога уже привык к подобной классификации. — Но он на вашей стороне.

Вэй тактично промолчал, но было похоже, что и на этот раз он не убежден. А Гога продолжал:

— Вот еще Варенцов. Знаете такого? Высокий, рыжий. За первую команду играет.

— Да… знаю… — сперва неуверенно, а потом, действительно вспомнив, даже обрадовался этому Вэй.

— Его мнение мне тоже известно, — продолжал Гога и, видя, что Вэй начинает колебаться, добавил: — У меня здесь родственники со стороны матери. Они все жалеют… — Гога запнулся, покраснел и тут же поправился: — желают победы китайцам. А дядя мой, бывший царский офицер, воевал против большевиков. Он говорит, что Китай мог бы иметь хорошую армию…

Гога опять запнулся, чувствуя, что допустил бестактность. Ведь из его последних слов явствовало, что нынешнюю китайскую армию хорошей считать нельзя. Но Вэй отнюдь не обиделся, наоборот, заинтересовался.

— А что нужно, чтоб иметь хорошую армию?

Гога не знал, что конкретно думает об этом Журавлев, но, вспомнив разрозненные замечания его, а также других бывших военных, и сопоставив их с более ранними высказываниями отца, решил, суммировав все, изложить Вэю без обиняков, даже рискуя задеть самолюбие собеседника. Пусть китайцы знают мнение сведущих лиц, это пойдет им на пользу.

— Нынешней китайской армии не хватает организации, выучки, дисциплины. Солдаты вооружены плохо, нет танков, нет авиации. Вас опять застали врасплох, а ведь ясно было, что японцы снова нападут. Правительство Китая за эти пять лет ничего не сделало.

Единственное, чем Гога смягчил смысл своих слов, это добавлением «нынешняя», тем самым давая понять, что считает такое положение временным. Но Вэй слушал очень серьезно и с интересом. При последней фразе он встрепенулся и бросил поверх очков испытующий взгляд на собеседника. Но Гога этого не заметил, потому что был слишком увлечен тем, что говорил, и утратил способность следить за тем, как реагирует на его слова Вэй. В подобных случаях возражения собеседников обычно заставали его врасплох и вызывали раздражение, он выходил из себя и начинал говорить резко. Однако сейчас возражений не последовало. Вэй, как-то странно усмехнувшись и чуть понизив голос, хотя беседа и без того велась негромко, сказал с горькой иронией:

— Люди из Нанкина все эти годы были больше заняты борьбой с народной революцией. Им было не до внешних врагов.

Гогу поначалу несколько удивили слова Вэя. Он знал, что в Китае идет гражданская война, центральное правительство борется с коммунистами, но происходящее не ассоциировалось у него с революцией. Революция — это баррикады, массовые манифестации, уличные беспорядки, митинги, речи с импровизированных трибун. Ничего такого он не видел, ни о чем подобном в газетах не читал. Какая же это революция? А впрочем, коммунисты, говорят, отбирают землю у помещиков, поднимают на борьбу крестьян — элементы революции налицо. А она в данное время совершенно несвоевременна, стране угрожает внешний враг.

Поэтому Гога сказал:

— Сейчас надо прекратить распрю и объединиться всем китайцам!

Вэй усмехнулся:

— Так ведь как это сделать? Чан Кайши и слушать не хочет, чтоб допустить коммунистов в правительство.

Гога опешил. Допустить коммунистов в правительство? Разве о том речь? Он имел в виду, что все китайцы должны прекратить борьбу против центральной власти в Нанкине и подчиниться Чан Кайши. В этом духе он и высказался.

— И отдать нанкинской клике все, что завоевано с таким трудом? А в освобожденные районы вернутся реакционные феодалы, снова заберут землю у крестьян, а японцам будут низко кланяться и уступать провинцию за провинцией?

Гога молчал, пораженный. Под таким углом положение в Китае представало перед ним впервые. Ну, шла гражданская война. Так в Китае, сколько он себя помнит, все время идет гражданская война, и у Гоги бессознательно сложилось убеждение, что таково естественное состояние страны. С детских лет оставались в памяти имена Чжан Цзолина, Фын Юйсяна, У Пэйфу, Янь Сишаня, Сун Чуанфана. Некоторых из этих деятелей называли маршалами, других — генералами. Эти звания звучали весьма внушительно, однако вызывали иронические улыбки отца, дяди Миши и других опытных людей. Потом Чан Кайши и его кантонские войска одолели всех. Гоге было тогда десять-двенадцать лет, и он чувствовал себя уязвленным: южане победили северян, а он-то жил на севере, его китайцы были северяне. Но долго он не тужил. Война велась где-то далеко, его лично никак не задевала, а вокруг было много разных обстоятельств, более интересных для его возраста. Теперь же все вдруг предстало в ином свете, и ясно, что Вэй Лихуан прав, должен быть прав, хотя бы потому, что гораздо лучше осведомлен в китайских делах.

— Разве возможно, чтобы коммунисты вошли в состав правительства? — спросил он после продолжительного молчания, которое Вэй Лихуан деликатно не прерывал.

— Почему же нет? Ведь и те и другие — китайцы.

— Вот и надо объединиться! — довольно непоследовательно повторил Гога. — Вокруг центрального правительства. Что им мешает?

— Классовые позиции. Чан Кайши — ставленник эксплуататорских классов. Его антагонизм к партии рабочего класса сильнее патриотических чувств.

Гога слушал, и к его недоумению начала присоединяться досада.

Смешиваясь, эти два чувства вызывали странный, неприятный осадок. Какие там к черту классы, когда самому существованию страны грозит опасность! В его сознании слово «класс» назойливо ассоциировалось с гимназией, хотя он, конечно, знал другое значение этого слова. Есть китайский народ, и он должен сплотиться вокруг своего правительства, а правительство в Китае одно — нанкинское, и дать отпор японцам, а то худо будет. Вот и вся премудрость. А Вэй бубнит что-то о борьбе классов, о классовом сознании. Гогин интерес к беседе утрачивался, потому что разговор отклонился от главной проблемы. Вэй заметил, что собеседник слушает его невнимательно. Он огорченно замолчал, и некоторое время слышалось только торопливое тиканье стенных часов. Но молодой иностранец все же внушал Вэю симпатию и доверие, и он спросил:

— Вы читали Маркса?

Гога Маркса не читал. В университетской библиотеке он как-то взял «Капитал», перелистал, не заинтересовался и через час вернул. Но признаваться в этом не хотелось, и Гога уклончиво ответил:

— Так ведь он касается только экономических вопросов, а я больше интересуюсь политикой.

— Экономика и политика тесно переплетены. Экономика — ключ к решению политических вопросов.

Слова Вэя порознь были понятны, но, составленные в фразу, мало что говорили Гоге. Все это было и очень чуждо, и просто неинтересно. Поэтому, не вдаваясь в дальнейшие обсуждения, он только плечами пожал.

Тут очень кстати появилась санитарка и взволнованно обратилась к Вэю на малопонятном Гоге диалекте. Вэй вскочил и быстро направился к дверям, не преминув, однако, учтиво объяснить причину своего ухода:

— Простите меня, пожалуйста. Больному плохо.

Тем и закончилась их первая беседа, но в целом они друг другу понравились.

ГЛАВА 5

К ноябрю госпиталь при университете закрыли. Бои теперь шли далеко в глубине страны, новые раненые не поступали. Из старых — некоторые поправились, их выписали, иные умерли, третьих распределили по другим госпиталям. Помещения были продезинфицированы, заново побелены, и занятия в университете возобновились.

Для Гоги это имело особое значение, он был на последнем курсе и, когда думал о предстоящих финальных экзаменах, ему становилось не по себе. В университете «Аврора» была принята совершенно особая система: выпускникам гуманитарных факультетов предстояло сдавать все устные предметы в один день. Подразумевалось, что должен быть такой момент в жизни студента, когда все знания, полученные за годы обучения, должны быть при нем. Конечно, система среднего балла облегчала ему эту на первый взгляд непосильную задачу: каждый заранее рассчитывал, на какую оценку может надеяться по той или иной дисциплине и, следовательно, каковы шансы на средний бал «11» — т. е. минимальный проходной.

Гога делал ставку на исторические, политические и дипломатические науки, зная, что в экономических он слаб. Они ему казались скучными, и он всегда уделял им мало времени и внимания.

В оставшиеся месяцы заниматься приходилось много, и Гога просиживал вечера в читальном зале университетской библиотеки, чтоб иметь под рукой все необходимые материалы. Да и атмосфера там располагала к сосредоточенности и серьезным размышлениям.

Но вне стен университета шла другая жизнь, суетная и грешная, богатая впечатлениями и событиями жизнь огромного, сложного города. И противостоять ее жарким соблазнам Гога был не в силах, да и не очень старался. Он все-таки не сомневался, что университет окончит, а раз так, то и работу найдет. Это казалось само собой разумеющимся.

Он плохо знал жизнь.

Больше всего он любил бывать в «Ренессансе». Там всегда можно было встретить знакомых, и прежде всего Жорку Кипиани. Деньги у него уже кончились, новые шальные заработки, подобные тем, которые другого обеспечили бы на несколько лет и которые он умудрился просадить за считанные месяцы, не подворачивались, но Жорка не унывал. Это был человек, для которого не существовало таких понятий, как «мое» и «твое». Он брал деньги налево и направо, ни на минуту не задумываясь, как будет их отдавать, и ему охотно давали, не ожидая возврата: помнили его щедрость в тот короткий период, когда он платил за всех. Но зато ему и в голову не пришло бы требовать с кого-нибудь, кто был должен ему. Он обычно и не помнил, кому дал и сколько, а если какой-нибудь щепетильный должник лез в карман, чтобы рассчитаться, Жорка, смерив его жалостливым взглядом, выпаливал что-нибудь вроде:

— Ты что? С ума сошел? Вот псих! — и мог при этом еще и по лбу хлопнуть. Но на эту напускную грубость никто не обижался, и друзей у Жорки был весь русскоязычный Шанхай. Немало завелось у него приятелей и среди иностранцев, особенно американцев, которым импонировал этот бесшабашно смелый, щедрый и красивый Caucasian prince[46].

Вертинский любил его как родного, баловал и прощал такие проделки, за которые другого прогнал бы с глаз долой. Вертинский любил молодежь. Гога испытал это на себе. Как-то днем он издали увидел артиста на Авеню Жоффр. Это была их первая встреча после знакомства. Статный, элегантный, Вертинский неторопливо шел навстречу с задумчивым видом и, казалось, ничего вокруг не замечал.

«Не буду здороваться, — решил Гога. — У него таких знакомых, как я, — тысячи по всему свету. Вряд ли он меня запомнил».

Но когда они сблизились, Гога попал в поле зрения Вертинского, и тот очень приветливо поклонился. Гога страшно смутился и, покраснев, пробормотал:

— Здравствуйте, Александр Николаевич. Простите меня, я вас не заметил… — Эта неловкая фраза еще больше усугубила неловкость Гоги, он готов был сквозь землю провалиться, но Вертинский, снисходительно и ободряюще улыбнувшись, ответил:

— А я вас заметил еще издали. Почему вас не видно?

Что было сказать Гоге? Что он бы рад бывать в «Ренессансе» хоть каждый вечер, да это не по карману? Сделав озабоченное лицо, Гога ответил:

— Я очень занят. Много заниматься приходится. Я ведь в этом году кончаю.

Вертинский всегда проявлял полное равнодушие ко всему, что находилось вне сферы его интересов, и потому на ответ Гоги прореагировал только коротким:

— Да? — И тут же, явно понимая истинную причину редких посещений Гогой «Ренессанса», добавил: — Вы по’аньше заходите, когда на’оду мало. И п’ямо за мой столик. Стихи почитаем. Вы Поплавского знаете что-нибудь?

— Нет, — готовый провалиться сквозь землю, ответил Гога. Когда-то, еще в харбинской Чураевке, он слышал доклад об этом поэте, о его трагическом уходе из жизни. У Лены были его стихи, мог бы переписать, а вот не удосужился. Теперь Вертинский о нем говорит, значит, стоит того Поплавский. А он, Гога, никого из парижских поэтов не знает, ни Поплавского, ни Георгия Иванова. Только недавно прочел впервые Ходасевича. Куда мне общество Вертинского!

— Ну вот, видите, — сказал артист как бы с легкой укоризной. — Очень талантливый был поэт.

— Вы его знали?

— Он меня знал, — определил пропорции Вертинский с выразительной улыбкой и внимательно взглянул на Гогу: понял ли? Тот понял, Вертинский это отметил с удовлетворением.

Ему нравился этот юноша, столь явно благоговевший перед ним. Как ни привык Вертинский к поклонению почитателей, он никогда не в состоянии был оставаться равнодушным к внешним проявлениям своей славы. Его уникальное творчество, не имевшее предшественников ни в России, ни где-либо еще, складывалось почти в равной мере из актерской, поэтической и музыкальной одаренности. Богатых вокальных данных у него никогда не было, пению он не учился и даже нот не знал, а считался певцом. И хотя, как всякий истинный художник, Вертинский внутренне был убежден в подлинности своего искусства, было оно столь необычно и беспрецедентно, что ему требовалось непрестанное подтверждение извне. И вот для этого артисту гораздо нужнее было мнение скромного юноши, робевшего от одного его взгляда и допускавшего неловкости, чем долгие и бурные аплодисменты, цветы и подарки богатых коммерсантов и отнюдь не платонический успех у их холеных, сверкающих бриллиантами жен.

…Однажды они сидели в заднем зале «Ренессанса» и пили: Вертинский — коньяк, Гога — густое и терпкое марокканское вино. Гога, как и советовал Вертинский, зашел совсем рано. Они были одни в зале, и никто не мешал их беседе.

— Вы какую из моих песен больше любите? — спросил неожиданно Вертинский?

Гога растерялся. Вопрос показался бы ему кощунственным, если бы не был задан самим артистом. Что нравится больше? Как ответить? Все нравится, все волнует, окутывая душу каким-то особым состоянием возвышенной грусти, очищающей и возносящей над повседневностью.

Гога так и ответил:

— Мне все нравится, Александр Николаевич. Все, что вы поете.

— Ну, а все же? — настаивал Вертинский. Он сам понимал, что на подобный вопрос ответить Гоге трудно: ведь этот мальчик, ценитель хоть и чуткий, но безоговорочный. Таких знавал по прежней своей жизни, по более ранним встречам Вертинский. И все же ему почему-то хотелось услышать конкретный ответ.

Гога на минуту задумался.

— «Игуменья», «Бал Господень», «Концерт Сарасате», — выговорил он наконец не без опаски: не упускает ли что-нибудь важное, не обидит ли своим ответом артиста.

Вертинский всегда очень серьезно и строго относился к своему творчеству. Ни разу в жизни он не позволил себе исполнить вещь, которую считал не полностью завершенной и отделанной во всех деталях (что не мешало ему продолжать отделывать их по мере нового исполнения), которая не прозвучала бы внутри него так, чтобы удовлетворила его самого. И потому у него не было песен, которые он бы считал слабыми или неудавшимися. Те, что у него не выпевались, он просто не исполнял и никому о них не рассказывал. Но все же некоторые его самого трогали больше, и все три названные были из их числа. Услышав Гогины слова, он внимательно посмотрел ему в лицо своим острым взглядом колдуна. Потом слегка усмехнулся и сказал со вздохом:

— Умное у вас се’дце, Гогочка!

Гога вспыхнул. Он ведь не старался угодить, он действительно очень любил эти песни, и то, что Вертинский одобрил выбор, наполнило его гордостью. А Вертинский помолчал немного и вдруг, словно спохватившись, спросил живо:

— Но позвольте. Я ведь никогда не пою тепе’рь «Бал Господень». На пластинке это не то…

— Я  п р е д с т а в л я ю  себе, как бы вы ее исполнили, — сказал Гога просто.

Вертинский с изумлением посмотрел на собеседника. «В нем что-то есть, — подумал он. — Какая странная и вместе с тем естественная фраза. Конечно, «Бал Господень» можно петь только  т а к, а не иначе, и он, видите ли, п р е д с т а в л я е т  это себе. Ну и ну!» И несколько неожиданно для самого себя Вертинский сказал:

— Я вам спою «Бал Господень»…

— Сегодня? — обрадовался Гога.

— Нет. Здесь это петь нельзя. В конце’те. В ближайшем конце’те. Обещаю.

Гога не ответил ничего и только благодарно посмотрел на артиста. Вертинский же через несколько минут уже пожалел о своих словах. Он давно не пел песен прежнего репертуара, тех самых, которые принесли ему славу в предреволюционной России, такие, как «Ваши пальцы пахнут ладаном», «Безноженка» и тот же «Бал Господень». В свое время они находили наибольший отклик у слушателей в созревшей для крушения империи. Когда же эти круги русского общества, потерпев окончательную катастрофу, оказались за пределами России, они стали искать причины своего несчастья вовне, что всегда проще, чем подняться до осознания собственных ошибок. И среди виновников они числили Вертинского, обвиняя его в упадничестве, аморальности, пессимизме, одни не желая, другие будучи не в состоянии понять, что истинный художник всегда в той или иной форме выражает свою эпоху и что винить Вертинского в упадничестве это все равно что уроду злиться на зеркало или больному — на врача за поставленный диагноз.

Эти нападки эмиграции Вертинский в свое время воспринял очень болезненно, постепенно создал новый репертуар, а старые песни перестал исполнять, хотя его об этом нередко просили. Он также никогда не выходил на сцену в костюме Пьеро и даже вспоминать об этом не любил. Он был слишком тонок, чтоб говорить прямо, но всем своим видом, манерой держаться, строгим фраком, в котором неизменно появлялся перед публикой на концертах, давал понять, что с прошлым в своем творчестве покончил бесповоротно. Но это была лишь вынужденная позиция, потому что Вертинский не мог не понимать, что прежние песни неотъемлемы от его искусства и без них невозможно оценить его творчество в целом.

Гога не забыл обещания артиста и на ближайший концерт — Вертинский выступал раз пять в год — пришел в радостном ожидании. Уютный, небольшой зал «Лайсеума» — театра в самом центре французской концессии, — как всегда, был полон. Гога успел заранее приобрести билет в первых рядах, чуть сбоку: именно так он любил наблюдать за артистом, которого надо было не только слушать, но и видеть. Пластический облик Вертинского тоже влиял на восприятие его искусства: лоб очень высокий, суживающийся от висков к темени и потому не давящий на лицо, не нависающий над ним, а как бы скользящий кверху; волосы, не пышные, блекло-рыжеватые, гладко прилизанные, не играют никакой роли в наружности артиста и лишь четкой линией завершают его облик сверху так же, как по бокам силуэт его очерчивается изысканными линиями безупречно сидящего фрака; необычайно выразительные руки с живыми говорящими пальцами, не такими длинными и красивыми, как многим кажется на расстоянии, но умеющими передать тот зрительный образ, который артист хочет донести до зала.

Песня следовала за песней, и каждая исполнялась с тем совершенством, на какое только был способен артист такого дарования. Но Гога ждал обещанного. Неужели Александр Николаевич не выполнит обещания? Или забыл о нем?

Гога знал, что в концертных программах Вертинский поет лишь то, что сам хочет, и просить его возгласом с места бесполезно. Даже в ежевечерних выступлениях в ресторане он редко откликался на такие заказы. И тем не менее Гога очень надеялся, что Вертинский сделает для него исключение и споет «Бал Господень». В этом состояло Гогино честолюбие: ему хотелось чувствовать себя на особом положении среди поклонников певца, хотя он сознавал, что оснований для этого мало. И по мере того как концерт шел к концу, Гога волновался все больше. Вот уже спета последняя вещь, и артист ушел за кулисы. Надежда еще оставалась: публика аплодирует, никто не встает с места. Гога знал, что Вертинский вернется и еще споет. Так и получилось, но это были другие песни. Вертинский опять удалился за кулисы, аплодисменты продолжались. «Хоть бы не начали вставать!» — думал Гога. В каждой аудитории находятся такие, спешащие невесть по какому делу и портящие всем остальным вечер. Вертинский снова появился из-за кулис, но, увы, без аккомпаниатора, просто вышел отвечать на приветствия публики. Гога смотрел на него с вопросом и упреком, как будто тот мог это заметить. И тут Вертинский бросил взгляд через плечо. Вышел пианист с нотами в руках и быстро прошел к роялю. У Гоги ёкнуло сердце.

— По прросьбе моего юного д’уга я спою «Бал Господень»… — негромко и так интимно, будто находился в гостиной, произнес Вертинский.

По залу прокатился сдержанный, удивленный гул, и тут же установилась хрупкая настороженная тишина. Знатоки, а их было немало в зале, приготовились слушать песню, которую Вертинский не исполнял уже лет пятнадцать.

В этом го’оде сонном, где вы жили рребенком,

Из Па’ижа для вас, вд’уг, п’ишел туалет… —

раздались первые слова песни, в которой рассказывалось о драме романтической души, заживо погребенной в убогом захолустье. Гога слушал и словно сам погружался в эту уездную тоску, эту беспросветность жалкого быта, чувствовал, что его собственная душа, как плененная птица, бьется о неумолимую стену равнодушия и духовной глухоты окружающих, для которых жизнь сводится к удовлетворению элементарных запросов тела.

В этом го’оде сонном балов не бывало… —

пропел артист, и последние два слова, произнесенные с пронзающей сердце интонацией горечи и безысходности, сопровожденные жестом усталым и покорным, не оставляли никакой надежды.

После них как неизбежность воспринимались строки:

Шли года, вы поблекли и платье увяло… —

и дальше мелодия слов, повествующих о конце этой жизни, пропевалась с грустной иронией, умеряющей надрыв заключительных строк.

Вертинский умолк, и некоторое время в зале царила полная тишина. А он стоял, оставаясь в образе, скорбный и строгий, потом сдержанно поклонился, как кланяются друг другу люди на похоронах близкого человека, круто повернулся и пошел за кулисы.

И только тогда раздались аплодисменты, но сдержанные. Бурные были бы сейчас неуместны, и самые толстокожие это понимали. Чем-то иным хотелось выразить свою благодарность артисту. Вертинский и тут проявил вкус: он больше не вышел раскланиваться. Погасли огни рампы, и сцена погрузилась во мрак. Лишь на рояле, никем почему-то не замеченная раньше, светилась маленькая лампа под малиновым абажуром, бросавшая мягкие блики на снежно-белую клавиатуру инструмента и оставленные на пюпитре ноты.

Как из церкви выходил Гога с концерта. Кругом было немало знакомых. Люди окликали друг друга, шутили, делились впечатлениями, сговаривались, куда ехать дальше, но ему не хотелось ни самому говорить, ни слушать кого-либо. Хотелось подольше удержать в себе ту возвышенную чистоту и благородство чувств, которые вызвало в душе соприкосновение с истинным искусством.

Машинально Гога двинулся в сторону Авеню Жоффр, но вскоре остановился в нерешительности. Домой сейчас идти он не мог: остаться одному в маленькой холостяцкой комнате? Нет, это не подходило для его настроения. Гога испытал неодолимую потребность увидеть Вертинского сегодня же. Только увидеть, взглянуть на него издали, больше ничего. Где он сейчас? Наверное, еще переодевается, переводит дух. Зайти к нему? Но пропустят ли? Пропустить-то пропустят, да удобно ли это? Вокруг него сейчас, наверное, близкие люди. Но я ведь тоже с ним знаком… И он так приветлив со мною. Мало ли что приветлив, он хорошо воспитан и потому приветлив, как со всеми… А впрочем, не со всеми. Когда ему кто-нибудь не по душе, Вертинский не дает себе труда скрывать — лицо его принимает брезгливое или скучающее выражение. Со мною у него такого выражения не бывает. И все же это не значит, что надо навязывать ему свое общество.

Придя к такому заключению, Гога стал неподалеку от артистического выхода с тем, чтоб только кинуть взгляд на артиста, когда тот выйдет. Гога выбрал место в тени, чтоб его заметно не было. К нему привязались возницы-рикши, но Гога досадливо отмахивался. Ночь была сырая и прохладная, упали две-три капли дождя, но дождь, словно тут же передумав, прекратился, не успев даже намочить тротуар. Прямо против боковой двери театра стоял низкий, широкий «рено», за рулем которого восседал важный шофер-китаец в форме и фуражке. «Уж не французского посла ли машина?» — подумал Гога. Но нет, если посол был на концерте, это не прошло бы незамеченным. Наискосок от театра «Лайсеум» возвышалось массивное белое здание Французского клуба, наверное, посол сейчас там. И опять же нет. Для машины посла нашлось бы место поближе.

Пока Гога размышлял об этом, дверь артистического выхода открылась и в освещенном проеме показалась изящная женская фигура в черном вечернем платье и коротком жакете из чернобурых лисиц. Гога узнал Биби. Ее светло-золотистые волосы были затейливыми кольцами уложены на голове. Прическа не шла к ней, особенно к вздернутому, пуговкой носу, а глаз — главного украшения ее лица — сейчас видно не было. Гога с досадой подумал: неужели сама не видит, что такая вычурность — не ее стиль?

Биби, держа между пальцами длинный мундштук из слоновой кости с дымящейся сигаретой, на минуту задержалась на пороге и, обернувшись вглубь, позвала:

— Ну, где же ты, Саша? — своим грудным, слегка хрипловатым голосом, составлявшим, как считали многие, одну из главных особенностей ее своеобразного обаяния.

Гога еще глубже отступил в тень, но его движение как раз и привлекло внимание молодой женщины. Она заметила и узнала его.

— А, Гога! Что вы там прячетесь? — сказала она оживленно и нараспев, делая два шага в его сторону и тоже попадая в тень. Едва только Гога различил взгляд ее выразительных, с веселыми искорками глаз, увидел эту скошенную вбок улыбку, которая другую бы портила, а Биби делала особенно привлекательной, он забыл и ее неудачную прическу и собственное намерение остаться незамеченным. Наоборот, он почувствовал себя легко и свободно.

— Я не прячусь, — ответил он, шагнув ей навстречу и, когда она протянула ему руку, склонился и поцеловал, стараясь, чтоб движение это получилось непринужденным, что, впрочем, ему удалось не вполне. Однако Биби, оценив его галантность, с одобрением посмотрела на него и, заметив вышедшего наконец Вертинского, весело заговорила:

— Смотри, Саша, кто тут! Еле поймала… Прятался вон за тем столбом!

Биби явно преувеличивала, и Гога со смущенной улыбкой только отрицательно качал головой.

— Так вы все-таки были в конце’те? — спросил Вертинский, поздоровавшись. Гога и раньше замечал, что в сочетании со словом «концерт» он упорно ставит предлог «в», а не «на».

— Был, конечно, Александр Николаевич… — сказал Гога, не зная, уместно ли будет благодарить сейчас за «Бал Господень».

— А ты разве со сцены видишь, кто есть, кого нет? — спросила Биби.

— Я все вижу! — многозначительно подняв палец и остро сверкнув глазами, ответил Вертинский, и непонятно было, говорит он серьезно или продолжает игру в великого, мудрого, всеведущего деда, от которого ничто не укроется. Потом, обращаясь к Гоге уже другим тоном, он спросил: — Почему же вы не зашли ко мне в антрракте? Я бы вас с хоррошенькой женщиной познакомил.

«Эх, свалял дурака, оказывается, можно было зайти!» — подумал Гога.

— Гоге не нужны хорошенькие женщины, — не без ехидства произнесла Биби. — Он любит умных женщин. Правда, Гога?

Гога не знал, что ответить, и только улыбался, сам в это время, однако, думая: «Все-таки хорошенькие нужнее». А Биби, уже забыв про свой вопрос, продолжала:

— Вы куда сейчас?

«Действительно, куда я сейчас?» — повторил про себя этот вопрос Гога, а Вертинский предложил:

— Поедем с нами!

— Куда? — машинально вырвалось у Гоги.

— Мы ко мне едем, — объяснила Биби. — Вот покормлю деда, а то он совсем отощал на казенных харчах. Потом стихи будем читать.

Гога ушам своим не верил: можно ли было мечтать о лучшем завершении вечера? Вертинский тем временем с уморительной серьезностью подтвердил:

— Голодом сижу. — Лицо его приняло соответствующее выражение. — Меня хозяин в че’ном теле де’жит.

В первый момент Гога, не привыкший еще к манере Вертинского и его окружения говорить с серьезным видом заведомо неправдоподобные вещи, принял слова артиста за чистую монету и поразился, но уже в следующую минуту понял, что это обычная игра: на голодающего Вертинский никак похож не был, да и кормили в «Ренессансе» отлично.

— Ну так что? — задал вопрос Вертинский и, уже не слушая ответа, добавил: — Так, значит, едем. Вы впе’ед садитесь, а то втрроем сзади тесно будет.

Вертинский указал на «рено» с важным шофером.

— Да, да, поехали с нами! — оживленно присоединилась к приглашению Биби. — Не только стихи будут. Ганна Мартинс будет…

Ее лучащиеся дружелюбием и веселым озорством глаза смотрели на Гогу заговорщицки, она слегка щурилась. Так мог бы смотреть очень близкий друг, мужчина, знающий твои слабости и сочувствующий им, потому что сам их разделяет. «Но она ведь женщина, откуда же такое понимание того, что я чувствую», — думал Гога.

Они подошли к машине. Важный шофер в ливрее уже стоял на тротуаре, почтительно придерживая открытую дверцу. Все уселись, и «рено» французского банкира плавно тронулся и бесшумно поплыл по затихающим к ночи улицам.

ГЛАВА 6

У Биби был сервирован холодный ужин: телятина, паштет из гусиной печенки с перцем, артишоки и, великолепно венчавший трапезу, острый французский сыр, название которого Гога не знал. Биби и Вертинский пили коньяк, причем Вертинский, по своей привычке, обсасывал после каждого глотка ломтики лимона, Гога предпочел прохладное «Шабли».

Кончали ужинать, когда в прихожей раздался звонок. Биби уже отпустила боя и сама пошла открывать дверь. Через минуту она вернулась в сопровождении высокой молодой женщины с широко раскрытыми синими глазами и черными волосами, волнисто струящимися к плечам. Ганна Мартинс — узнал Гога, видевший ее прежде на собрании Чураевки в Харбине. Сейчас она показалась ему еще красивее.

«У тебя глаза удивленные, синие-синие», — вспомнилась ему строка из ее же стихотворения.

— Ганночка, где же вы? Мы уже надежду поте’яли, — заговорил Вертинский, целуя ей руку. — А меня так и не собррались послушать…

— Не удалось вырваться. Только что репетиция закончилась, — ответила Ганна, бросив вопросительный взгляд на почтительно вставшего Гогу.

— Это наш приятель, Гога… — Биби хотела назвать и фамилию, но не вспомнила и вместо этого добавила, — любит и хорошо чувствует стихи.

Ганна любезно подала Гоге свою довольно крупную руку. «Поцеловать? — мелькнул у Гоги вопрос. — Нет, неудобно!» — ответил он сам себе и неловко, пожалуй, слишком сильно пожал ее.

«Кого он мне напоминает?» — думала в это время Ганна Мартинс, не догадываясь, что перед ней брат ее приятельницы Лены Горделовой.

— А что готовите? — спросил Ганну Вертинский.

— «Цветок Гаваев», — ответила Ганна. — У меня там эффектный номер. Приходите на премьеру!

— А вот возьму и не п’иду, не п’иду! — капризно тянул Вертинский. — Назло вам не п’иду.

— Ганна, вы ужинали? Догоняйте нас, мы уже кончаем, — вспомнила о своих обязанностях хозяйки Биби. — Что вам положить?

— Это что — телятина? Ломтик, но только один, пожалуйста, я не голодна. И… нет, не коньяк, а вот это. Вино. Но только немного. Да, да, вот так… Спасибо.

Пока заканчивали ужинать, Биби несколько раз с улыбкой поглядывала на Гогу: как-то он реагирует на Ганну? Но Гога не откликался. В Ганне Мартинс он видел прежде всего талантливого, многогранного человека, а не просто красивую женщину. Это не Лида Анкудинова. С ней и Вертинский подчеркнуто почтителен, говорит ей «вы». К тому же ее близкое знакомство с сестрой Леной, всегда стоявшей для Гоги на невидимом пьедестале, возвышало и Ганну.

После ужина перешли в гостиную, уютную комнату с мягким светом торшера, выделявшим лишь часть широкой тахты, одно кресло и курительный столик с медным китайским прибором на нем. Большая же часть комнаты оставалась в тени. Здесь в кресле и поместился Гога, в то время как обе женщины, скинув туфли, уселись с ногами на тахте, опираясь о вышитые атласные подушки, а Вертинский, пододвинув к себе курительный столик, поставил на него недопитую бутылку коньяка и блюдечко с ломтиками лимона.

— Ну что же, почитаем? — спросила Биби, наклонившись вперед, чтоб поставить свою рюмку на столик. Она глубоко затянулась сигаретой в мундштуке. — Саша, прочти что-нибудь свое. Непетое…

— У меня ничего нового нет. И я устал. Лучше послушаю. Вот вы, Ганна. Вы так рредко печатаетесь.

— Я и пишу редко. Так, балуюсь.

В устах другой эти слова прозвучали бы кокетством, но Ганна — это успел заметить Гога — говорила просто, порой не очень складно, зато искренне и серьезно.

— И напррасно, и напррасно, — укоризненно качал головой Вертинский. — Я помню у вас описание ррассвета:

Потянул соленый свежий ветер.

Будет ясно. Все светлей вдали,

Словно кто-то дымчатые сети

Стягивает медленно с земли…[47]

— Ой, какая прелесть! — закричала Биби и даже в ладоши захлопала. И тут же погрузившись в задумчивость, повторила:

Словно кто-то дымчатые сети

Стягивает медленно с земли…

Гога смотрел на Ганну из полумрака; как она воспринимает такие лестные отзывы? Но Ганна сидела спокойная и серьезная, ее ничуть не смутила похвала собеседников. Она была неспособна фальшивить и не стала отнекиваться, так как сама считала эти строки удачными. И в ней теперь возникло желание прочесть одно свое стихотворение, которое она еще никому не показывала. И потому, когда Биби обратилась к ней:

— Ну, что же, Ганна?..

Она ответила:

— Хорошо. Вот. Это у меня последнее… Не знаю… Вот… «Северное племя»… так называется…

Она стала читать не очень выразительно, не заботясь об эффектах. Впечатление было такое, будто она старается лишь не споткнуться, забыв какое-нибудь слово, и вместе с тем чувствовалось, что сама прислушивается к стихотворению:

Мы не ищем счастья, мы не ищем,

Это не отчаянье, не страх.

Пусть в степи безглазый ветер свищет,

Пусть заносы снежные в горах.

Пусть в холодном, сумрачном рассвете

Видим мы — занесены следы,

В наших избах все ж смеются дети,

Все ж над избами струится дым.

Пусть за все тернового наградой

Нам не рай обещан голубой,

А тоской пронизанная радость

И охваченная счастьем боль.

Снег… Ветра… Коротким летом — травы.

Все мы грешны, нет средь нас святых.

Но мы знаем, знаем — наше право

Протоптать глубокие следы[48].

Ганна кончила. Все молчали. Гога, которому стихотворение очень понравилось, не считал себя вправе высказываться первым. Он не завидовал Ганне, но с горечью думал, что сам никогда не сможет так написать, и что здесь, среди людей творческих, он находится не по праву. Вертинский сидел, ушедший в себя, видимо, повторял какие-то строки из только что услышанного стихотворения. Потом он встал, приблизился к Ганне и, взяв ее руку, поцеловал:

— Вы настоящая поэтесса. Почему вы так мало пишете?

Ганна спокойно выслушала новую похвалу и, смущенно улыбнувшись, ответила:

— Я — лентяйка.

Вмешалась Биби:

— Дело не в этом, Саша. Ганна много работает. Утром сама занимается, вечером репетиции.

— Ну зачем же еще ут’ом? — удивился Вертинский. — Рразве ррепетиций недостаточно?

— Нет. Я ведь только недавно снова начала… Танцевать… Когда-то училась в Харбине, потом бросила. Теперь вот вспоминаю. Трудно. Приходится восстанавливать…

— Но у вас же хоррошо получается. Многие только из-за вас ходят…

Вертинский преувеличивал, давая такой пренебрежительный отзыв об оперетте. Труппа в Шанхае была сильная. Но он не любил там некоторых артистов, особенно премьера Купавина, обладавшего прекрасным баритоном и эффектной внешностью, и в таких случаях бывал несправедлив. Ганна ответила, как всегда именно то, что думала, без доморощенной дипломатии:

— Ну, это не так… Там есть хорошие артисты… Простак Толин, например. Соколовская — тоже… Другие.

Только на этом месте она заставила себя остановиться, чтоб не назвать Купавина. Она знала, что это будет неприятно Вертинскому. Острый момент был счастливо избегнут, и Вертинский вернулся к прежней теме:

— И все-таки вам надо писать, Ганна. И книжку нужно издать. Я вам дам название… — Вертинский на минуту задумался. — Вот, есть: «Le vin triste»[49]. Здо’ово я п’идумал, а?

Было что-то детски наивное в этом восхищении собственной выдумкой, но именно оно и вызывало сочувственный отклик: ведь книги еще не существовало, да и будет ли она? Хватит у Ганны стихов на сборник? Восхищение Вертинского было такое искреннее, что и Биби поддержала, и сама Ганна заинтересовалась. А Вертинский оживился и начал строить планы:

— У вас, наве’ное, денег нет на книгу. Я достану. Скажу кому-нибудь из купцов: пусть рраскошеливаются. Сколько надо, Биби, как ты думаешь?

— Понятия не имею, — с особым распевом на звуке «я» протянула Биби, улыбаясь. — Нашел кого спрашивать. Я сколько чулки стоят не знаю.

— Ничего. Выясним. С того места, куда я поставлю ногу, выйдет легион. Ну, не легион, так сто долла’ов.

Все засмеялись. Это опять был Вертинский, которого успел узнать Гога: артист до мозга костей, душа общества и центр любой компании, все время иронично играющий в им же самим придуманную игру, но, в отличие от плохих актеров, верящих в принятую на себя роль, а порой и не замечающих ее, все время остававшийся как бы и в стороне, давая тем самым понять, что это игра — не больше.

Еще некоторое время обсуждали вопрос о книжке, но так как никто ни на один конкретный вопрос ответить не мог, то разговор иссяк.

— Ну что же, почитай еще что-нибудь, Ганна, — заговорила Биби, меняя тему.

— Нет, нет. Я не умею. У меня нет ничего больше. Лучше ты…

— Биби, прочти Георгия Иванова. Последнее, — подсказал Вертинский.

Биби оживилась. Вертинский попал в точку: ей хотелось читать, и компания была подходящая.

— Хорошо, — сказала она, кладя мундштук с сигаретой на пепельницу.

От того и томит меня запах травы,

Что листва пожелтеет и роза увянет,

И твое несравненное тело, увы,

Полевыми цветами и глиною станет.

Даже память исчезнет о нас, и тогда

Оживет под искусными пальцами глина,

И, журча, потечет ключевая вода

В золотое, широкое горло кувшина.

И другую, быть может, обнимет другой

В час назначенный, в тайном углу у колодца,

И с плеча обнаженного прах дорогой

Упадет и, звеня, на куски разобьется.

Биби читала своим хрипловатым голосом, как всегда больше заботясь о музыкальности стиха, но не забывая и о смысле, и это делало ее чтение проникновенным и выразительным. Закончив, она взяла с пепельницы длинный мундштук с непогасшей еще сигаретой и сделала глубокую затяжку. При этом она почти закрыла глаза, и Гога, следивший за ней, подумал, что так, наверное, затягиваются наркоманы. Он был недалек от истины, потому что Биби случалось баловаться опиумом, особенно когда она оставалась вдвоем с Лидой Анкудиновой.

— Давайте прикончим коньяк, — заговорила, оторвавшись от сигареты, Биби. — Гога, что это вы там спрятались и голоса не подаете? А ну, придвигайтесь ближе! Вот, вот. Еще, еще. Где ваша рюмка?

Гога не без смущения, но и с удовольствием от того, что о нем все-таки не забыли, вдвинул свое кресло в освещенный круг.

— Я знаю, вы не пьете, вы спортсмен, — снисходительно говорила Биби, прощая ему по доброте душевной такую слабость, как воздержание от спиртных напитков. — Но одну же рюмку можно выпить? Вот как раз на одну рюмку только и осталось. Прекрасный коньяк. Ласкает горло.

Видя, что Ганна с улыбкой наблюдает за ним, Гога почувствовал себя задетым:

— Нет, почему же? Я могу выпить не меньше других. Но просто я не люблю. Мне не доставляет удовольствия. — Выговорив последние слова, он осекся. Получалось не очень вежливо — его угощают, а он заявляет хозяйке, что ее угощение ему не нравится. И, желая исправить свою оплошность, он взял рюмку и отпил глоток.

— Вот это — другое дело! — одобрила Биби. — Ну что вам почитать еще?

Гога задумался. Он так мало знал парижских поэтов, только фамилии слышал и сейчас боялся попасть впросак, назвав кого-нибудь не в духе сегодняшней компании. Гога уже пришел к пониманию, что каждый человек хорош на своем, ему присущем месте, и что вещи, уместные в одной обстановке, оказываются иногда совсем некстати в другой. Такое понимание и есть чувство стиля.

— Прочитайте Смоленского что-нибудь. Помните, тогда Лида о нем говорила, — ответил он неуверенно.

— Смоленского? — задумчиво и как бы с недоумением протянула Биби. Она явно не помнила, когда и что могла говорить Лида о Смоленском. — Я помню наизусть только одно его стихотворение: «Ближнему». Вы это хотите?

Гоге не оставалось ничего иного, как подтвердить.

— Хорошо.

Биби сделала паузу, не то припоминая строки стихотворения, не то стараясь проникнуться соответствующим настроением.

— Ну вот:

Какое дело мне, что ты живешь?

Какое дело мне, что ты умрешь?

Ты для меня совсем чужой, совсем,

Ты для меня невидим, глух и нем.

И чем ты жил все дни и как ты жил,

Я никогда не знал или забыл.

И если завтра провезут твой гроб,

Моя рука — не перекрестит лоб!

Но странно мне подумать, что и я

Вот так же безразличен для тебя,

И что любовь моя, мои мечты и сны

Тебе совсем не нужны и смешны.

Что я везде, — и это видит Бог! —

Так навсегда, так страшно одинок…

Биби замолчала, и вдруг Вертинский продолжил:

И если завт’а провезут мой грроб, —

Твоя ррука — не пе’ек’естит лоб!

— У Смоленского этого нет, — удивленно сказала Биби. — Он что, потом добавил?

— Это я добавил, — сказал Вертинский очень просто.

Гога мысленно только руками развел: действительно, как нужны эти строки, как они опоясывают мысль. Будто в венке сонетов.

Ганна Мартинс сидела некоторое время молча, опустив глаза. Потом, стряхнув с себя оцепенение, задумчиво покачала головой.

— Страшно, — только и произнесла она.

— Что страшно?

— Жить. Жить страшно, — повторила Ганна и повела плечами, будто чувствуя озноб.

Домой возвращались вместе, так как всем было в одну сторону. Шли пешком, идти было недалеко. Вертинский был по-прежнему непривычно молчалив, но уже лишь по инерции, так как, проведя вечер у Биби, отдохнул.

— Александр Николаевич, вы сегодня не в духе, — заговорила Ганна. — Вы, наверное, очень устали в концерте.

— Это вот он виноват, — уже в своем обычном тоне иронической игры ответил Вертинский, указывая на Гогу. Тот вздрогнул от неожиданности и посмотрел: всерьез ли говорит это дед? А тот продолжил: — Заставил спеть «Бал Господень».

У Гоги отлегло от сердца, а Ганна с огорчением воскликнула:

— Как? Вы сегодня пели «Бал Господень»? Я всегда мечтала послушать… Не на пластинке… а чтоб видеть. Чтоб вы сами…

— Вот и надо было п’идти!

— Если б знала…

— А, значит, была возможность? — поймал Ганну на слове Вертинский и хитро улыбнулся. — А вы не п’ишли. Так вам и надо!

— Нет, я хотела сказать… Я бы как-нибудь. Я действительно не могла. Но… в общем пришла бы, — окончательно запуталась Ганна.

Оба ее спутника рассмеялись. Гоге было приятно, что и Ганне, оказывается, очень нравится эта песня. К тому же он явно видел, что Вертинский отнюдь не в претензии на него, скорее — наоборот. Публика хорошо приняла очень давно не исполнявшуюся вещь из репертуара, о котором Вертинский не любил напоминать, но сам ценил высоко. Значит, ничего страшного, можно будет иногда вставлять в программы концертов то одну, то другую из старых песен.

А у Гоги выплыла на поверхность сознания мысль, вернее — мечта, давно лелеемая, но казавшаяся несбыточной. А сейчас он почувствовал, что момент благоприятный и надежда на осуществление есть. И, внезапно остановившись, он непроизвольно взял Вертинского за руку, повыше локтя, и выпалил:

— Александр Николаевич! Дайте концерт в костюме Пьеро! Ведь мы, молодые, столько слышали об этом…

Вертинский замахал руками:

— Нет, нет! Что вы такое п’идумали? И слышать не хочу!

Для него и в самом деле явилась полной неожиданностью просьба Гоги. Но Ганна присоединилась к ней:

— Действительно, Александр Николаевич, ведь это же классика! Классика Вертинского. Старики видели, а мы — нет. Это несправедливо. Хоть один раз!

Как и все артисты, Вертинский был тщеславен, и больше всего на него подействовало слово «классика». Он сам еще не знал, поддастся ли пылким убеждениям Ганны и Гоги, но с этой минуты мысли его обратились к давнему прошлому, и он подумал, что, может быть, напрасно так огульно отверг он свой былой репертуар. Мало ли что не нравится людям «ничего не забывшим и ничему не научившимся». А вот — поколенье, выросшее в зарубежье, приемлет его всего целиком. И, наверное, стоит прислушаться к ним.

Человеку всегда кажется обоснованным мнение, которое для него лестно.

ГЛАВА 7

Гога получил письмо от Валентина Морозова. Оно пришло на университет и явилось полной неожиданностью. Хотя они всегда были симпатичны друг другу, хотя во время последнего приезда Гоги в Харбин не раз общались и вместе проводили время, все же они не были настолько близки, чтоб переписываться. Постоянно писал Гога в Харбин только матери, иногда отдельно — Владику и обменивался поздравлениями с сестрой, недавно переселившейся с мужем и дочерью в Дайрен.

Валентин сообщил, что решил перебраться в Шанхай, потому что в Харбине никого не осталось, жить становится все тяжелее, перспектив — никаких. В Шанхае, писал Валентин, все же возможностей больше.

Гога не знал, действительно ли в Шанхае больше возможностей. Он не отличался практицизмом, но если бы его спросили об этом, подтвердил бы: да, возможностей больше. Раз все так считают, по-видимому, так оно и есть.

На самом же деле для русского молодого человека легко устроиться можно было только в полицию Международного сеттльмента или французской концессии на низшие должности, то есть занимать промежуточное положение между англичанами или французами, с одной стороны, и китайцами, индусами, вьетнамцами, с другой. На сеттльменте этот русский контингент при полиции назывался Русский полк, хотя насчитывал всего три роты, на французской концессии — Русский вспомогательный отряд. Русским молодым людям, во множестве прибывавшим в Шанхай из удушаемого японцами, совместно с их приспешниками, Харбина и других городов Маньчжурии, не знающим английского языка, не имеющим специальности, ничего не оставалось делать, как пополнять ряды Русского полка или вспомогательного отряда, во главе которых стояли бывшие царские офицеры. Эти люди старались утвердить в своих подчиненных монархический дух под сенью трехцветного знамени. Но так как уезжала из Харбина молодежь, настроенная антияпонски, хватившая лиха и от новых хозяев Маньчжурии и от собственных эмигрантских деятелей крайнего толка, то постепенно и полк, и отряд на концессии стали прибежищем молодежи, сперва неосознанно, а позднее все более и более осмысленно тянувшейся к родине и проникавшейся доверием к утвердившемуся в России строю. Особенно заметно это было в отряде при французской полиции, где и с самого начала не было никаких знамен и куда, поскольку французы в своих отношениях с японцами держались очень твердо, не допускались прояпонские элементы.

Валентин Морозов просил Гогу подыскать ему недорогую комнату и встретить на пристани.

«Ты понимаешь, Гога, — писал он, — ребят знакомых в Шанхай уехало много, но ничей адрес не знаю. А ты там — старожил, потому и морочу тебе голову. Уж не взыщи!»

Найти комнату на деле вышло совсем непросто. После разрушения японцами китайских районов, особенно северного — Чапея, население сеттльмента и французской концессии как минимум удвоилось, комнаты и квартиры резко подорожали, свободных почти не оставалось. Снять комнату было невозможно, приходилось как бы покупать, платя хозяину «деньги за ключ», что, конечно, таким людям, как Морозов, было не по карману. Потратив два дня на поиски, Гога махнул рукой на это дело и решил, что Валентин может остановиться на первых порах у него, благо хозяева не возражали и даже обещали поставить раскладную кровать. А потом Валентин осмотрится, познакомится с городом — сам поищет. На Вэйсайде — в восточной, более бедной части сеттльмента, может быть, и снимет. Но пусть решает сам.

Через две недели, получив телеграмму о дне прибытия, Гога поехал встречать старого приятеля. Та же пристань, то же помещение таможни, те же истошные крики рикш и кули, гудки автомобилей, та же суматоха узких улиц прибрежного района, только встречающих меньше, и толпа не так нарядна, как несколько лет тому назад, когда он сам впервые ступил на шанхайскую землю. Оно и неудивительно. Тогда с фешенебельных курортов — Циндао, Дайрена, Пей-тай-хо прибывала обеспеченная, отдохнувшая за летние месяцы публика, среди которой терялись озабоченные новички, менявшие местожительство и весь образ жизни. И тех беспечных, веселых дачников встречали радостные мужья, отцы и друзья. А сейчас и сезон не курортный, и обстановка не располагающая к беззаботности и веселью. Ехали те, кого события оторвали неожиданно от семей, или подобные Валентину, решившие искать счастье в иных широтах. Фактически это была новая волна русской эмиграции, на этот раз исход от японцев и всего, что с ними связано. И этому поколению русской эмиграции было суждено завершить полный круг скитаний, обретя в конце концов родину, утраченную не по своей вине.

Но в тот день, когда Гога встречал Валентина на пристани Хонкью-Уорф, о таком завершении жизненных блужданий если и думали, то лишь наиболее прозорливые. Большинство же просто плыло бездумно, куда нес их общий поток жизни.

Гога появился на причале, когда «Хотен-мару» уже пришвартовывался. Он сразу увидел приятеля, потому что Валентин отделился от сплошной шеренги приникших к борту пассажиров и стоял отдельно, несколько в стороне и на каком-то возвышении. Гога сложил руки рупором и громко позвал его. Тот услышал, поискал глазами и быстро нашел Гогу, усиленно размахивающего руками. Высадка и таможенный досмотр заняли немного времени, и приятели встретились у той самой двери, возле которой молодой таможенный офицер пожелал Гоге когда-то счастья. Где он теперь, этот стройный, красивый китаец? Сложил ли свою голову, защищая родной город, или по-прежнему роется в чужих чемоданах? Тут же упрекнув себя, Гога поправился: нет, нет, не надо, чтоб погиб, но чтоб был среди сражающихся — обязательно!

Гога и Валентин сели в такси и поехали на французскую концессию, тем же точно маршрутом, которым несколько лет тому назад везли самого Гогу Журавлевы и Кока. Теперь уже Гога обращал внимание Валентина на то, что считал достойным внимания. И при этом в голосе своем Гога уловил покровительственные нотки, с какими всегда говорит старожил с новоприезжим.

— Вот здесь будешь пока жить, — сказал Гога, вводя Валентина в свою небольшую комнату и с удовольствием убедившись, что хозяева даже превысили свое обещание: вместо раскладной кровати поставили еще одну тахту. Правда, стало тесновато, но это не беда. Все же лучше, чем укладывать гостя на походную койку.

— Ну, иди умывайся, — обратился Гога к Валентину. — Потом ужинать пойдем. Наверное, проголодался с дороги.

— Да нет, не особенно… — начал было тот, но сам же со смехом оборвал себя и признался, что да, голоден, как черт.

Гога рассмеялся:

— Я же знаю.

— В третьем классе кормили японской жратвой, — объяснял Валентин. — Что это за еда, сам знаешь. Пища святого Антония.

— Ну так давай, скорее управляйся. Я тоже проголодался.

Хотя Гоге это было совсем не по карману, он решил шикануть ради приезда приятеля и угостить его ужином в «Дидис», в самом центре Авеню Жоффр, недалеко от «Ренессанса».

За те два года, что Гога не видел Валентина, тот изменился мало, разве что раздался в плечах. В нем чувствовался уже зрелый мужчина, и сходство с сестрой стало меньше. Гоге хотелось узнать о ней, но он начал издали:

— Как мама, Валентин? Где она?

— Пока в Харбине осталась. Вот, даст бог, устроюсь — выпишу ее. В Харбине — тоска. Кто может — уезжает.

— Да, знаю. Здесь что ни день, кого-нибудь из харбинских ребят встречаешь.

— И как они тут? Что делают?

— Кому как повезет. Большинство в Русский полк идет или во вспомогательный отряд.

— Да, я об этом слышал, но мне неохота. Надо поискать что-нибудь интереснее.

— Конечно, надо. Только без английского языка здесь ни тпру ни ну. Как у тебя с ним?

— Да не особенно. Ходил четыре месяца на курсы. Кое-что успел, шло вроде неплохо.

— Ну и что же?

Валентин с досадой махнул рукой.

— Закрыли!

— Что закрыли?

— Ну, курсы!

— Почему? — удивился Гога. — Кому они мешали?

— Ты лучше спроси: кто закрыл? Тогда и «почему» поймешь.

— Действительно, кто?

— Японцы, кто же еще? И фашисты руку приложили. Говорят, эти курсы — рассадник англосаксонского и масонского влияния.

— Что за чушь? При чем тут масоны?

— Что ты меня спрашиваешь? Спроси их!

Гога слушал и мысленно представлял себе, как должно быть противно жить там, где все за тебя решают какие-то люди и официальные инстанции, к которым ты ни доверия, ни симпатии не испытываешь. Тут он вспомнил, что ведь в начале разговора хотел исподволь узнать о Жене, а вон куда свернула беседа. И тогда он, не придумав ничего лучшего, спросил напрямик:

— А как Женя? Где она?

— Все там же, в Тянцзине.

Гоге хотелось спросить, не вышла ли она замуж, но почему-то показалось, что такой вопрос будет бестактным. От Жорки Кипиани он знал о ее истории с Сергеем Гартвигом и про то, как Гартвиг кончил. Поэтому Гога спросил другое:

— Как она? Хорошо устроилась?

— Всё танцует. В «Форуме».

Гоге случалось бывать в Тянцзине, ездил туда с командой, когда разыгрывалось университетское первенство Китая, и он знал, что «Форум» — лучший ночной клуб в этом городе. А Валентин сказал:

— Скоро здесь будет.

В первый момент Гоге показалось странным, что Валентин не дождался, когда сестра — старшая по возрасту и более опытная, давно уже живущая самостоятельно, — приедет в Шанхай. Ведь не с бухты-барахты она сюда переезжает, вероятно, имеет выгодные предложения. Тогда бы и Валентину приехать. Но чуть позже Гога понял, что Валентин именно из-за стремления к самостоятельности, болезненного отношения к тому, как складывается жизнь сестры, поторопился приехать первым, чтоб к моменту, когда появится Женя, быть уже устроенным.

На следующий день, махнув рукой на лекции, Гога предложил Валентину прогуляться, посмотреть на город, но тот, к его удивлению, отказался, сославшись, что надо в первую очередь повидать кое-кого.

— Ты мне скажи, как попасть на… — Валентин достал записную книжку и не без труда прочел: — Баблинг Велл род. Знаешь такую улицу?

— Конечно, знаю, — ответил Гога. — А зачем тебе?

— Дело есть.

— Это совсем несложно. Выйдешь со двора, сверни направо. Вторая поперечная улица будет Авеню короля Альберта. Там идет троллейбус. Пятая остановка в северную сторону — как раз Баблинг Велл род. Понял?

— Чего ж тут не понять? Все ясно. Ну, я потопал.

— Когда тебя ждать?

— Сам не знаю.

— Ну хорошо. Ключ будет у хозяев. Вечером с восьми до девяти я у тетки. Запиши телефон.

Когда Гога вернулся в свою комнату около одиннадцати вечера, Валентин уже лежал в постели, но еще не спал. Гогу немного задело то, что приятель утром не поделился с ним тем, куда и зачем идет, и решил сейчас ни о чем его не спрашивать. Захочет — сам расскажет. Но в последний момент Гога не выдержал характера и спросил:

— Ну, как твой поход? Нашел кого искал?

— Квартиру нашел, но дома не застал, — опять не уточняя, ответил Валентин. — Завтра снова пойду…

«Что за тайна такая?» — подумал Гога, недовольный, и промолчал. Валентин заговорил сам, но на другую тему:

— Ну и город же! Конца-краю не видно! И народу, народу. И все сплошь китайцы, аж в глазах рябит.

Гоге не понравились эти слова, и он сказал едко:

— Да уж не испанцы. Ведь город-то все-таки китайский.

Но Валентин, не уловив намека в тоне Гоги, продолжал оживленно:

— Я прошел до самого конца улицы, там еще справа ипподром был. Как странно: ипподром в самом центре города!

— Рейс-Корс, так здесь называют. Видимо, когда-то это была окраина.

— Во-во, так и мне сказали — Рейс-Корс. А потом дальше все по той же улице и до самой реки дошел. Но только там улица уже как-то иначе называется.

— Ну да. Нанкин род. А в универсальные магазины заходил? Сен-Сир, Винг-Он? — спрашивал Гога ревниво. Ему было досадно, что не пришлось показать новичку интересные места. Это старожилу всегда приятно делать.

— Нет.

— Как же ты? Надо обязательно побывать. Таких ты еще не видел, целые города.

— Успею еще, — сказал Валентин твердо. — Мне скорее устраиваться надо. У меня денег — сто долларов, китайских, конечно. Ведь матери тоже надо было оставить.

«А что же сестра?» — хотелось спросить Гоге, но он удержался. Валентин многого недоговаривал, и становилось понятно, что умолчания эти так или иначе связаны с Женей. Гога почувствовал, что больше не обижается на приятеля. Видимо, есть у них в семье такие обстоятельства, о которых Валентину говорить неприятно. Поэтому Гога заговорил на более насущную тему:

— Ну, ста долларов тебе на пару месяцев хватит. Конечно, в обрез, но хватит.

— Нужно, чтоб хватило, — озабоченно ответил Валентин и вдруг, в давно знакомой Гоге манере, упрямо тряхнул головой, отчего упавший было ему на лоб клок волос лег на место, и добавил, уже почти весело: — Ну да, устроюсь я за два месяца!

Гога в этом уверен не был, но спорить не стал.

А основания для оптимизма у Валентина были. Дело в том, что на Баблинг Велл род он искал Дальскую, теперь миссис Парнелл, которой написала из Тянцзина Женя, прося помочь брату устроиться. Муж Дальской — Джереми С. Парнелл состоятельный бизнесмен, давно живущий в Китае, имел обширные связи в деловых кругах. Человек это был уже немолодой, добродушный, не дурак выпить, а главное, без памяти влюбленный в свою жену, влюбленный настолько, что закрывал глаза на такие ее проделки, которые другой бы не потерпел. Но он был на двадцать пять лет старше жены и, как со смехом однажды выразился Гришка Полонский, «предпочитал иметь 50 % в хорошем деле, чем 100 % в плохом».

Валентин, никогда не принимавший материальной помощи от сестры и не разрешавший матери делать это, даже когда им бывало очень туго, не счел возможным обижать сестру отказом от такого рода содействия, тем более что шло оно косвенно, через Дальскую, а не через личных знакомых Жени. Да и выхода иного не виделось: Валентин был гораздо практичнее Гоги, лучше его знал жизнь и прекрасно понимал, что сам, без помощи и авторитетной протекции прилично устроиться не сможет.

Валентин с утра уходил в город, не объясняя, куда именно идет, Гога шел завтракать к Журавлевым, потом слушал лекции в университете, играл в футбол; он теперь был основным вратарем команды «Аврора». Вечерами Гога много занимался в читальном зале университета, экзамены неумолимо приближались. Вот так и получилось, что, живя в одной комнате, друзья встречались только поздно вечером.

Однажды, когда подходил уже час закрытия читального зала, Гога заметил сидевшего наискосок Вэй Лихуана, того самого студента-медика, с которым познакомился и разговорился во время ночного дежурства в госпитале. Они два-три раза встречались на территории университета, но только здоровались. Теперь же обоих потянуло друг к другу.

— Вы скоро заканчиваете? — шепотом, как только и разрешалось разговаривать в читальном зале, спросил Вэй.

Гога улыбнулся в знак приветствия, развел руками и показал на часы: и рад бы, мол, еще посидеть, да сами видите — четверть часа до закрытия зала. Вэй тоже улыбнулся и спросил:

— Вы один возвращаетесь?

— Да.

— По Рю Массне?

— Да.

— Тогда я вас подожду. Не возражаете?

— С удовольствием!

— Вы не торопитесь, — сказал Вэй Лихуан, видя, что Гога начал складывать книги и тетради. — Я вас дождусь там.

Когда Гога вышел в тускло освещенный вестибюль, в котором еженедельно вывешивались отметки, полученные студентами на зачетах, Вэй был не один, а, к удивлению Гоги, с его товарищем по футбольной команде Чжан Тайбином — высоким, красивым южанином, всегда одетым в европейский костюм и хорошо говорившим не только по-французски, но и по-английски. Гога не знал, на каком факультете учится Чжан. В команду тот пришел лишь в этом сезоне, а до того играл в «Тун-Хва» — лучшей китайской команде города. Своим приходом он заметно усилил нападение «Авроры». Все члены команды безоговорочно признавали его лучшим игроком, «звездой», но Чжан держался скромно, со всеми приветливо, хотя среди футболистов у него близких друзей, как заметил Гога, не было. Гога отнес это за счет того, что Чжан старше всех в команде и, вероятно, сохраняет дружеские отношения с игроками «Тун-Хва». Это было немного досадно, но обиды не вызывало. Гога и сам с восхищением думал о знаменитых футболистах, каждый выход которых на поле встречался бурными приветствиями толпы.

Увидев Гогу, Чжан издали дружески кивнул, а потом, на французский манер, обменялся с ним рукопожатием. Рука у него была тонкая, но крепкая.

— Вы являете собой пример величайшего усердия, — пошутил Чжан, произнося Гогину фамилию, как и все в университете, опять же на французский лад, то есть делая ударение на последнем слоге и вместо «в» выговаривая «ф».

Гога улыбнулся:

— Ничего не попишешь. Скоро экзамены.

Они вышли на улицу. В лицо им пахнуло сырой свежестью. Чуть накрапывал дождик, но было тепло — середина апреля.

Вначале разговор не складывался. Гога чувствовал себя несколько непривычно в компании двух китайцев не со своего факультета. То же самое, очевидно, испытывали Вэй и Чжан. Но постепенно языки развязались. Прямым толчком к этому послужило сообщение Гоги, что к нему недавно приехал с северо-востока приятель. Начиная фразу, Гога имел в виду сказать просто «из Харбина», но подумал, что его спутникам будет приятнее услышать из его уст не название города и конечно же не «Маньчжурия», как называли эту область Китая все иностранцы, слово, которое теперь, при обостренном национальном чувстве китайцев, ассоциировалось у них с ненавистным «Маньчжоу-го», а именно так, как говорили они сами: северо-восток, дун-бей.

Вэй и Чжан, конечно, заметили эту тонкость и оценили ее. Чжан Тайбин — уроженец Гонконга, хорошо овладевший родным языком только в Шанхае, куда несколько лет тому назад перебралась его семья, подумал: «А ведь Мышонок (так звали Вэй Лихуана его близкие друзья), пожалуй, прав. Этот иностранец относится к нам дружественно. Он может когда-нибудь пригодиться».

Вэй и Чжан были членами подпольной левой студенческой организации. Чжан Тайбин для того и поступил в «Аврору», чтоб помочь Вэю и еще нескольким его единомышленникам наладить работу среди студентов университета, считавшегося наименее политически активным.

— Что рассказывает ваш приятель о положении на северо-востоке? — спросил Чжан Тайбин.

Гога невесело пожал плечами:

— Японцы все к рукам прибирают. Устраиваются надолго.

— Да уж это так. Колонию создают, как в Корее.

— Вряд ли им это удастся, — волнуясь и потому начав заикаться, вступил в разговор Вэй Лихуан. — Им не одолеть Китай.

Гога тоже так считал, вернее — ему хотелось верить в это. Но пока японцы все продвигались вперед. Бои шли уже на ханькоуском направлении, центральное правительство эвакуировалось в Чунцин, западнее отступать было некуда. И это меньше чем за год войны! Непростительно. Не имеет права большой народ быть таким слабым — безотчетно повторил он про себя слова Коли Джавахадзе. И, как бы отвечая на собственные мысли, Гога заговорил, даже не особенно стараясь скрыть свое раздражение:

— Я все-таки не понимаю. Почему нельзя добиться, чтобы все ваши войска дрались так, как шанхайская армия или солдаты Ли Цзунжена и Тан Энпо?

— Ли Цзунжен и Тан Энпо — реакционеры, — сказал, как отрезал, Вэй Лихуан, не замечая, что слова эти никак не ответ на Гогин вопрос.

«Опять он за свое! — с досадой подумал Гога. — Неужели не понимает, что лишь в единстве их спасение?» Он хотел высказаться в этом духе, но снова заговорил Чжан. С улыбкой кивнув в сторону едва доходившего ему до плеча Вэя, он произнес:

— Вэй Лихуан — великий теоретик. С ним трудно спорить. Но жизнь иногда не укладывается в рамки теории, правда? — В этих словах явно слышался отголосок споров между друзьями.

Гога охотно согласился с Чжаном.

— Меня вот что интересует, мсье Горделов, — вернулся к интересующей его теме Чжан Тайбин, — Как у них отношения с СССР?

— Вы японцев имеете в виду?

— Да, конечно. Что в прессе пишут, я знаю. Но что известно тем, кто еще недавно жил на северо-востоке? Вашему приятелю, например?

— Там неспокойно, — ответил Гога, стараясь припомнить больше из того, что рассказывал Валентин. — На границе часто происходят столкновения.

— Да? — оживился Чжан. Вэй тоже поднял голову и, повернувшись в сторону Гоги, пристально вглядывался ему в лицо. Теперь они шли по Рю Лафайет — здесь было гораздо светлее.

— Да, — подтвердил Гога и не без гордости добавил, — и, знаете, японцам крепко достается.

— Вас это радует? — спросил Чжан не без удивления.

— Конечно!

— Но ведь вы, насколько я понимаю, из числа противников Советского Союза. Вы русский — белый?

— Я не сторонник большевиков… но и не противник, — ответил Гога неожиданно даже для самого себя и сам же удивился. Первый раз в жизни у него выговорились такие слова. Он задумался, проверяя себя. Что ж, все правильно, именно так он чувствует.

Китайцы удивленно молчали, и Гога решил, что необходимо объяснить им свою позицию. Он счел нужным начать с основного:

— Я ведь не русский, я грузин. Уроженец Кавказа, — добавил он, видя, что слово «грузин» мало что говорит его собеседникам. — И к тому же я не эмигрант. Мои родители живут в Харбине с начала века.

Китайцы слушали с явным интересом, и Гога продолжил:

— Я со многим не согласен, что делают большевики, но многое одобряю. Все-таки там пытаются создать более справедливую жизнь. Только слишком уж крутые меры принимают. Так тоже нельзя.

— А если иначе не получается? — запальчиво спросил Вэй.

— Тогда совсем не надо! — ответил Гога не менее запальчиво, но чувствовал, что этот ответ его самого не удовлетворяет. Ведь благая цель оправдывает средства… Или все же нет? Трудный вопрос. Видимо, не всякие средства. Интересно, что бы сказал в таком случае Коля Джавахадзе?

Расставшись с Гогой, китайцы обменялись своими впечатлениями.

— Он — честный человек, — говорил Чжан, — ему можно доверять.

— Я тоже так считаю, — сдержанно и, продолжая раздумывать, откликнулся Вэй. — Но спешить не стоит. Идеологически он далек от нас. Типичный буржуазный интеллигент либерального толка.

Чжан, прагматик по всему складу своей натуры, усмехнулся, но оспаривать мнение товарища не стал: все же с Вэем надо считаться, он человек начитанный и серьезный. Будущее покажет, кто прав.

А Гога, вернувшись домой, застал Валентина в радостном возбуждении.

— Ты где, Гошка? Я тебя уже часа два жду!

— Я прямо из университета, — объяснил Гога.

— А у меня, брат, хорошие новости.

— Да? Работу нашел?

— Вот именно.

— И где же?

— У «Баттерфилд энд Свайр».

Гога знал, что это одна из крупнейших пароходных компаний. Попади туда в иностранный штат, и ты обеспечен на всю жизнь, только работай как следует: и ежегодная десятипроцентная прибавка, и раз в пять лет девятимесячный отпуск с оплаченным кругосветным путешествием, и хорошая пенсия. Но попасть в иностранный штат для Валентина было бы чудом. Чуда и не произошло. Валентин устроился охранником на пароходе: не китайский штат, но и не иностранный. Русский штат.

— Ну и какие условия? — поинтересовался Гога.

— Условия что надо: сто пятьдесят долларов в месяц и во время рейса питание. Плюс бонус два раза в год.

Гога вспомнил Вовку Абрикосова, которому не удалось устроиться точно на такую работу и пришлось поступать в русский отряд при французской полиции. Вот что значит в Шанхае протекция!

— Да, недурно, — подтвердил Гога. — Ну, Валька, с тебя магарыч!

— Вот я и жду тебя. Одевайся. Пойдем куда-нибудь в кабак.

Говоря «кабак», Валентин не имел в виду какое-нибудь низкопробное заведение, просто у него была такая манера выражаться. Долго уговаривать Гогу не пришлось.

ГЛАВА 8

В мае прошли последние письменные экзамены. Их было четыре, и Гога все сдал успешно. Теперь оставалось главное — финальный устный экзамен в один день по всем предметам, которые не закончились на предыдущих курсах. Как ни готовил себя психологически Гога к этому необычному испытанию, как ни убеждал, что большую часть дисциплин знает достаточно хорошо и благодаря системе среднего балла вытянет весь экзамен в целом, все же было боязно. А вдруг неудача, провал? Тогда оставайся в университете еще на год — ведь пересдача не допускается. А есть ли у него этот год? Известия из Харбина говорили о неблагополучии семьи. Вера Александровна писала сдержанно, стараясь не тревожить сына, но все же не могла скрыть собственной тревоги.

«Я надеюсь, Гогочка, ты с полной ответственностью относишься к предстоящему экзамену и подготовишься добросовестно. Папино здоровье все хуже, и тебе, как старшему сыну, предстоит принять на себя обязанности главы семьи».

Многое стояло за этими словами, столь многое, что обдумывать их сокровенный смысл, расшифровывать завуалированное и досказывать себе недоговоренное — было страшно. Хотелось зажмурившись ринуться вперед, авось судьба улыбнется, потому что пути назад не было. В жизни никогда не бывает пути назад, бывает только иллюзия такого пути.

Накануне экзамена Гога отправился ужинать к Журавлевым.

— Ну как, Гогоша, готов к бою? — ласково улыбаясь, спрашивала тетя Оля. — Аппетит есть?

— Есть! — стараясь придать голосу бодрость, ответил Гога. Но аппетита не было, и ел он через силу.

Михаил Яковлевич, попыхивая трубкой, оторвался от газеты и ободряюще посмотрел на племянника.

— Самое главное — не поддаваться панике. Знания у тебя есть и никуда от тебя не уйдут.

«Хорошо рассуждать!» — подумал Гога, стараясь тем не менее непринужденно улыбаться. Как завидовал он в эти минуты пожилому дяде, которому уже никогда не придется держать никакого экзамена!

— А где Аллочка? — не видя своей любимицы, спросил Гога.

— Ее Кока в кино взял. Они сейчас придут, — ответила тетя Оля, продолжая накрывать на стол и не глядя на племянника.

Это был тонкий маневр с ее стороны: она специально подстроила так, чтоб Аллочка в тот вечер пошла на шестичасовой сеанс с Кокой и потом они вместе вернулись. Ольга Александровна была суеверна и считала, что Кока приносит Гоге удачу. Когда-то в детстве именно он отвел Гогу на первый в его жизни экзамен, он же провожал Гогу в гимназию в первый день занятий, и все оканчивалось благополучно. Завтра утром Кока сопровождать Гогу на самый важный экзамен в его жизни не сможет, на работу не опоздаешь, так пусть хоть нынешний вечер они проведут вместе. Кока с его неуемной жизнерадостностью и оптимизмом сумеет отвлечь кузена от тревожных мыслей. Да, и Кока иногда бывает полезен.

На деревянной лестнице раздались шаги, дверь без стука распахнулась, и в проеме показалась тщедушная, но не без претензий на элегантность фигура Коки.

— Леди и джентльмены! Я вас приветствую! — важно проговорил он и, не выдержав тона, обратился к Гоге: — Ну что, бакалавр, как дела? Всю науку превзошел?

Из-за плеча Коки выглядывало круглое, улыбающееся личико Аллочки.

— Почему бакалавр? — удивился Гога.

— А разве не бакалавром станешь?

— Лиценциатом, — внушительно поправил его Журавлев.

Ольга Александрова замахала руками:

— Миша, Миша, зачем говоришь! Не надо заранее…

— Чтоб не сглазить? — улыбнулся Журавлев.

— Не надо, и все! Еще будет время, а сейчас — не надо, — не успокаивалась Ольга Александровна и, желая переменить тему, обратилась к дочери: — Ну что, хорошая была картина?

— Ах, мамочка, такая смешная, такая смешная. Я хохотала до слез.

— Я ее взял на Лоурелла и Харди, — пояснил Кока солидно.

— И потом мы мороженое ели. Хэйзелвуд. Такая прелесть, мамочка. Ты не можешь себе представить.

— Ну, значит, ужинать не будешь. Перебила аппетит…

— Нет, нет, что ты! Я так проголодалась…

— И я, признаться, не прочь перекусить, — добавил Кока, отличавшийся, несмотря на свою худобу, завидным аппетитом.

Все уселись за ужин, во время которого Кока успевал и есть больше всех и вести нить разговора. Как всегда, он был начинен самыми разнообразными городскими новостями, хотя трудно было сказать, какие из них достоверны, а какие — досужий вымысел. Но дело свое Кока делал: обстановка складывалась непринужденная, и Ольга Александровна мысленно хвалила себя за идею привлечь Коку в этот вечер.

— Да, между прочим, встретил вчера Сергея, — сообщил Кока. — И знаете что? Он развелся!

— Это Сережка Игнатьев? — удивился Гога.

— Он самый.

— Вот уж не ожидал. Такая любовь была.

— Была да сплыла. Я давно чувствовал, что так будет, — убежденно подтвердил Кока, хотя вчера сам удивился, услышав новость. Но сейчас ему действительно казалось, что он все предвидел.

— Ну и что теперь?

— Что теперь? Он снова холостяк. В нашем полку прибыло.

— Да уж ваш полк больших потерь не несет, — покачав головой, вступила в разговор племянников Ольга Александровна. — А все-таки что у них произошло?

Кока пустился в объяснения, но они были столь путаные, что всем стало ясно: он и сам толком ничего не знает. Потеряв надежду услышать что-нибудь вразумительное, Ольга Александровна перебила его:

— А как его сестрички? Зоя все порхает? — При этом Ольга Александровна, глотая улыбку, бросила беглый взгляд на Гогу. Тот покраснел и опустил глаза в тарелку, будто вопрос этот никоим образом его не затрагивал.

Последнее время Гога о Зое и думать перестал, но так как обида тоже давно испарилась, то сейчас, когда речь зашла о ней, он почувствовал, что был бы не прочь возобновить прежние отношения, и, видя, что тетя Оля догадывается об этом, еще больше смутился и совсем перестал принимать участие в разговоре.

Поужинав и посидев еще немного, Кока и Гога в начале одиннадцатого часа вышли вместе. Им было по пути.

Прохожие почти не попадались, немногочисленные китайские лавчонки — своеобразные универмаги, где можно купить все, от коробки спичек до копченого окорока или велосипеда, уже закрылись. Рано отходила ко сну эта улица, населенная небогатым служилым людом.

Но Коку оживление не покидало и здесь. Они с Гогой общались последнее время реже, чем прежде, но давняя дружба давала о себе знать. У Гоги характер был скорее пассивный, и Кока всегда умел растормошить его и подбить на какое-нибудь мероприятие увеселительного и легкомысленного свойства. А Коке импонировала серьезность кузена, его начитанность и образованность, как он ее понимал, — добродетели, которые он начал высоко ценить с того самого момента, как сам освободился от необходимости учиться и читать то, что его не интересовало.

— Завтра сдашь свой экзамен и надо устроить хороший разворот! — внес очередное предложение Кока. — Я познакомился с двумя португалками. Знаешь какие? — Кока звонко чмокнул кончики своих пальцев. — Ты бывал когда-нибудь у них в клубе?

— В «Лузитано»? — удивился Гога: эк куда занесло неугомонного Коку! — Один раз был. Мы с ними как-то играли в футбол. Потом они чай устроили. Здорово братья Розарио играют…

Последнее Гога добавил, с досадой покачивая головой и вспоминая, как старший Розарио забил ему неотразимый гол. Но Коку неудача команды «Аврора» в матче с португальцами трогала мало, да он о той игре и не помнил. Он гнул свою линию:

— Там вечером надо бывать. У них по субботам танцы. Девчонок полно. Приглашай, кого хочешь. Я там в прошлую субботу приз взял.

— Да? За что?

— За блюз.

— Молодец! И что дали?

— Бутылку виски мне. Флакон духов ей.

— А кто она была?

— Молли да Суза! — воскликнул Кока, удивляясь непонятливости кузена и забыв при этом, что имя девушки упоминает впервые.

— Хорошенькая?

— А когда у меня страшные бывали? Вот с ней и с ее подругой — тоже мировая — будем праздновать твое окончание.

— Сперва надо окончить, — вздохнул Гога, и при воспоминании о завтрашнем дне холодная струйка скользнула у него под ложечкой.

— Выдержишь, выдержишь! — уверенно убеждал его Кока.

— Надо выдержать, — меланхолически отозвался Гога, отчетливо понимая, что от «надо» до осуществления того, что надо, — дистанция огромная, и ее-то и предстоит пройти завтра.

— Я обещал сводить их в «Лидо»? Ты бывал там когда-нибудь? — спросил Кока.

— Нет, не довелось, — ответил Гога, а сам подумал: зачем он спрашивает? Там ведь только за вход надо платить два доллара. Откуда у меня такие деньги?

— Обязательно надо побывать. Лучшее место в городе. Там сейчас новая танцовщица — Дженни Фрост. Слышал?

— Нет. Что, американка?

— Да… Кажется, из «Бриллиантовой подковы». Хулу-хулу знаешь как выдает? Глаза на лоб полезут!

Кока с таким воодушевлением расписывал новоприезжую актрису, даже попытавшись изобразить некоторые телодвижения гавайского брачного танца, что у Гоги создалось впечатление, будто Кока сам видел ее выступления. На самом же деле в словах Коки мешались чужие рассказы и собственное воображение.

Они дошли до те́рраса, где жил Гога, и остановились. Прекратился легкий разговор, словно оборвался провод, по которому подавался ток хорошего настроения, оптимизма, беззаботности.

— Ну, в общем, так, — произнес Кока после некоторого молчания, уже совсем другим тоном: серьезным и значительным, — завтра, даст бог, сдашь… я уверен, что сдашь, — это повторное утверждение нужно было ему самому не меньше, чем Гоге, — и… вечером встретимся. Ты где будешь: у себя или у Журавлевых?

— Сам не знаю, где я буду, — чувствуя, что наступает та минута, которую он непроизвольно оттягивал весь день, ответил Гога.

— В общем, я тебя найду! — тоном, в который ему хотелось вложить как можно больше оптимизма и уверенности, произнес Кока.

Друзья обменялись рукопожатием, и Гога хотел было уже направиться в глубь двора, как двоюродный брат, не выпустивший еще его руки из своей, слегка дернул за нее:

— Подожди минуту. Дай я тебя благословлю.

Гога почтительно склонил голову, и Кока трижды осенил его крестным знамением. Направляясь к своей квартире, Гога думал растроганно: «Какие они все хорошие!» Он вспоминал, как тетя Оля старалась быть все время веселой за ужином, Михаил Яковлевич, скупой на внешнее проявление своих чувств, обнял и дружески потрепал по голове, приговаривая: «Все будет хорошо. Не боги горшки обжигают!» Аллочка бросилась ему на шею и расцеловала, говоря: «Я свечку за тебя сегодня поставила. Ты обязательно выдержишь! Вот увидишь — выдержишь!» А теперь Кока мгновенно выкинул из головы всех своих португалок, американских танцовщиц и прочее и так истово простился. «Какие они все хорошие, — повторил Гога. — И как мало внимания я им уделяю. Больше думаю о Лиде Анкудиновой, чем о них. Я недостоин такого отношения, такой любви с их стороны». И Гога почувствовал, как слезы не то умиления, не то раскаяния выступили у него на глазах. Он боролся с собой, чтоб не расплакаться прямо здесь, во дворе, но больше всего на свете ему сейчас хотелось, сжавшись в комок, как бывало в детстве, лечь около матери, положить ей щеку на колено, ощущая, как она своей крупной, мягкой рукой нежно поглаживает его по волосам, приговаривая: «Все будет хорошо, сынок мой дорогой, все будет хорошо!»

Утром Гога шел по Рю Массне — золотистой от солнца, благоухающей ароматом цветущей магнолии, подметенной, свежеполитой и такой чистой, какими редко бывали улицы Шанхая. Он только что зашел в русскую церковь на Рю Корнель, где поставил свечку перед образом святого Георгия Победоносца. Молитва внесла некоторое успокоение в его душу. Он шел и пел вполголоса грузинскую военную песню, которой в свое время научил его отец, пел так, будто ему сейчас предстояла схватка с врагами родины. Закончив и поняв, что пение бодрит его, он подумал, что бы еще запеть, и вспомнил про «Марш веселых ребят» из только что прошедшей в Шанхае кинокартины. Это была та самая музыка, которая сейчас была нужна: бескомпромиссно оптимистичная, легкая — и слова были хорошие, внушавшие уверенность в себе. Так, напевая попеременно то военную песню давних лет, то современный марш, Гога дошел до университета.

Солнце уже поднялось довольно высоко, но утро было свежее, не грозившее удручающей жарой. Прозрачно-янтарные лучи равномерно обливавшие и зеленый газон футбольного поля, и громаду собора, и массивный новый корпус, куда Гога сейчас направлялся, сообщали всему окружающему вид приветливый и жизнерадостный.

«Солнце Аустерлица или солнце Ватерлоо? — спросил себя Гога, откинув голову назад и подставляя лицо лучам, струившимся с неба. — Нет, не может быть провала, ведь все так прекрасно вокруг, так хороша может быть жизнь»… «Если все сойдет благополучно», — едко добавил непрошеный голос изнутри. Опять из глубин существа всплыло упорно удерживавшееся там сомнение.

«Я сейчас резко повернусь в сторону собора и, если сразу же попаду взглядом на крест, значит, выдержу», — загадал Гога.

Он чуть замедлил шаг, мысленно уточнил, где в данный момент относительно его движения должен находиться купол, и быстро повернул голову влево, вскинув взгляд кверху. На фоне густо-лазурного, как бы изнутри сияющего золотым свечением неба отпечатался темный католический крест. Всё! Больше не может быть никаких вопросов! Он сдаст. Сомневаться сейчас было бы просто грешно. Ты просил знамения, ты получил его. Гога действительно почувствовал если не полное освобождение от тяжести, то, во всяком случае, огромное облегчение. Да и волноваться больше не было времени, он уже поднимался по ступенькам. Вместе с ним шагали двое китайцев-студентов с его курса, тоже сегодняшние мученики. Обмениваясь незначительными репликами, стараясь улыбками, всем видом своим подбодрить друг друга, все трое вошли в вестибюль и вместе поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Времени до того момента, когда их пригласят в конференц-зал, оставалось совсем немного.

ГЛАВА 9

Ровно в девять часов широкая двустворчатая дверь раскрылась, и возникший на пороге отец-канцлер дал знак экзаменующимся войти. Голос его, всегда суховатый и неприязненный, сегодня звучал особенно официально и отчужденно, как бы напоминая, что настал час для каждого получить по заслугам.

Небольшой зал был залит лучами солнца, и это действовало благотворно. За столиками, расставленными на достаточном расстоянии один от другого, сидели по двое-трое: экзаменатор и его ассистенты. На каждом столике специальная табличка указывала предмет, который здесь принимают. Одинокие стулья с противоположной от экзаменующих стороны зияли своей выжидательной пустотой.

Студенты не спешили заполнять эти пустоты. Только Кан Сышин, стипендиант-католик, все годы шедший первым, сразу взял быка за рога — уселся за столик, на котором стояла табличка: «Политическая экономия», коэффициент 3! Гога невольно позавидовал его уверенности и спокойствию, во всяком случае, внешним. Сам он, как и другие, в нерешительности прохаживался между столиками, не зная, с какого начать. Их никто не торопил, впереди было шесть часов времени.

В тот момент, когда Гога проходил мимо столика с табличкой «Дипломатическая история», он встретился глазами с ректором — главным экзаменатором по этому предмету. Отец Жермен, ободряюще улыбнувшись, сделал приглашающий жест, как бы говоривший: «Вам-то чего бояться по моему предмету?» Гоге не оставалось ничего иного, как принять приглашение. Это было удачное начало. Экзамен напоминал скорее беседу на исторические темы. Ассистировавший ректору незнакомый пожилой монах, судя по произношению, не француз, а скорее бельгиец, тоже задал несколько вопросов и, сменив суровое выражение лица на приветливое, несколько раз одобрительно кивнул.

— Je crois ça suffit, mon père? — обратился к нему ректор. — Tout est clair?[50]

Монах в знак согласия наклонил голову. Совещание было коротким: Гога получил высший балл — 18.

Теплая волна разлилась по телу. По дипломатической истории, коэффициент был 2, следовательно он уже имеет 14 очков сверх минимума. Такой задел почти обеспечивал ему проходной средний балл. Провала Гога ожидал только по торговому праву — скучному, сухому предмету, который он никогда не мог заставить себя изучать добросовестно. Опасения вызывала и политическая экономия. Знал ее Гога неплохо, но отношения с профессором — молодым, недавно приехавшим из Франции человеком недуховного звания у него сложились натянутые. Гога на курсовых экзаменах имел привычку высказывать иногда собственные взгляды, как он сам понимал сейчас, далеко не всегда достаточно обоснованные, и это раздражало мсье Шатлена, хорошо знавшего свой предмет и считавшего его очень важным, что и соответствовало действительности.

Пока Гога раздумывал, куда бы сейчас направиться, Кан Сышин как раз поднялся со своего места. Уже стоя, он продолжал непринужденно беседовать с экзаменаторами, которых кроме Шатлена было еще двое — один монах и один светский, оба незнакомые. Кан Сышин улыбался, и у Шатлена лицо было такое, какого никогда не видел обращенным к себе Гога: выражавшее симпатию и удовлетворение.

«Ну, по крайней мере, настроение у них сейчас хорошее», — подумал Гога и поспешил туда, боясь, как бы кто-нибудь его не опередил.

— Permettez?[51] — спросил он, обращаясь к профессору.

— Mais bien sure![52] — слегка пожав плечами, ответил мсье Шатлен.

Уже из самого ответа и недоуменного жеста экзаменатора было видно, что от предстоящего опроса он не ждет для себя удовольствия. Гога был к этому готов, но смущало то, что в последний момент незнакомого монаха сменил канцлер, отец Готье, человек тоже малосимпатичный, уже не одному Гоге, а всем студентам. «Подобралась парочка», — подумал Гога неприязненно, но на лице старался сохранять выражение почтительное и спокойное, давая понять, что он и мысли не допускает, будто старые счеты могут повлиять на отношение уважаемого профессора к экзаменующемуся студенту. «Я понимаю, что я порой бывал неправ, — как бы говорило Гогино лицо, — но я не сомневаюсь, что такой достойный человек станет выше личных чувств».

На первый вопрос о меркантилистах и физиократах Гога ответил вполне прилично, хотя раза два густые, подвижные брови мсье Шатлена поползли вверх. Второй вопрос задал отец Готье: об учении Сен-Симона. Тут Гога немного напутал, но все же выбрался. Третий вопрос снова задал мсье Шатлен: «Теория прибавочной стоимости Маркса». Вот когда Гога возблагодарил судьбу, что последнее время сблизился с Вэй Лихуаном! Как раз на днях, следуя настойчивым советам товарища, Гога взял в библиотеке том Маркса и с интересом ознакомился именно с этим разделом, который, по словам Вэй Лихуана, представлял собой основу основ экономического учения.

Отпуская Гогу, мсье Шатлен проговорил с соответствующей миной:

— Легковесно, как всегда, но что ж… с материалом вы знакомы… — И, пошептавшись с канцлером, добавил: — Мы вам ставим 13.

«Ну и черт с тобой!» — мысленно ответил Гога, считавший, что заслужил как минимум 14, но заставил себя слегка поклониться и с облегчением отошел. Большая гора с плеч спала! Теперь складывалась ситуация, когда можно идти проваливать торговое право. Там старшим экзаменатором был тот же, кто и лекции читал — древний старичок, профессор де Готт, считавшийся одним из крупнейших знатоков своей дисциплины не только в азиатском, но и европейском масштабе. Гога толком не ответил ни на один вопрос, но все-таки какие-то проблески знаний в его ответе проявились, и вместо запланированной восьмерки, профессор де Готт великодушно оценил его ответ девяткой. Балл ниже удовлетворительного лишь на два очка, что при коэффициенте 2 снижало общий запас на четыре очка. Стало ясно, что экзамен в целом Гога выдержит.

Совершенно успокоившись, он решил теперь сдать предмет, в своем знании которого не сомневался, но которого очень боялись студенты-китайцы и даже Кан Сышин. Это было общее международное право, а боялись его, потому что экзаменатором являлся не кто иной, как французский посол. Про него знали, что он никакой программы не придерживается, вопросы задает свободные, по всему объему этой обширной и не слишком строго укладывающейся в конкретные рамки науки и оценки ставит очень скупо. У него редко проваливают, но амплитуда оценок варьирует от 11 до 13, максимум 14-ти. Посол явно отдавал предпочтение общему развитию студента, широте его кругозора, способности самостоятельно оценивать события и обобщать факты, и здесь Гога имел явное преимущество перед прилежными, все вызубрившими, но в целом менее развитыми китайцами. Ассистировал послу лектор — первый советник посольства Польши, доктор Крысинский, добродушный, невероятно толстый человек лет пятидесяти, обладавший большой эрудицией и свободно владевший восемью языками, в том числе китайским и японским. Он хорошо относился к Гоге и вообще к грузинам. Крысинский, видимо, успел что-то сказать послу, потому что тот встретил Гогу легкой улыбкой.

— Что вы можете сообщить нам, молодой человек, о Декларации Вильсона? — задал посол вопрос, заключавший в себе необъятное количество вытекающих тем.

Гога вздохнул с облегчением: Декларацию он знал назубок. Не делая даже короткой паузы, чтоб собраться с мыслями, Гога начал:

— Президент Соединенных Штатов Вудро Вильсон в 1918 году опубликовал свою Декларацию, которую рекомендовал положить в основу предстоящих мирных переговоров с Германией. Декларация состоит из четырнадцати пунктов…

— Из четырнадцати, говорите? — переспросил посол, словно чему-то обрадовавшись.

— Из четырнадцати, — спокойно подтвердил Гога, испытав даже некоторое разочарование: что ж он меня на таком вопросе поймать собирается? По международному праву Гога был готов к куда более серьезной дискуссии.

— Ну что ж, — сказал посол, и на лице у него появилось какое-то странное выражение, он как бы предвкушал удовольствие. — Перечислите эти четырнадцать пунктов.

— Пожалуйста, — ответил Гога недоуменно. Он не помнил, в каком точно порядке изложены в Декларации эти пункты, да никто этого и не требовал, и стал называть так, как подавала их память.

Посол между тем пододвинул к себе лист бумаги и по мере того, как Гога называл пункты, наносил палочки карандашом. Гога закончил перечисление, и посол, демонстративно тыкая острием карандаша в каждую, пересчитал их:

— Тринадцать! — объявил он. — Вы назвали тринадцать пунктов, а где же 14-й?

Дипломат с иронической улыбкой смотрел на Гогу. Улыбался и Крысинский. Гога и сам чувствовал, что упустил назвать какой-то пункт, но какой? Он ведь все их знает.

— Вот, молодой человек, — улыбаясь заговорил посол назидательно. — Я ведь вас за язык не тянул, не спрашивал, сколько именно пунктов в Декларации Вильсона. Вы сами напросились и пропустили один. И вы думаете, я знаю какой? Нет. Я тоже не могу его припомнить. Но разница та, что отвечать на вопросы приходится не мне, а вам.

Гога тоже заулыбался: он был уверен, что сейчас вспомнит.

— Что ж, начинайте снова, — предложил посол.

Гога охотно начал перечислять, уверенный, что сейчас злосчастный пункт выплывет в памяти. Так и получилось: «право наций на самоопределение», просто непостижимо, как он мог не назвать такой пункт, самый важный, как он всегда считал. Гога продолжал перечисление, а посол продолжал отмечать палочками названные Гогой пункты. Когда Гога закончил, посол опять пересчитал палочки, и снова их оказалось тринадцать. Что за наваждение? Не названный в первый раз — вспомнился, но зато выпал другой, ранее упомянутый.

— Опять тринадцать, — развел руками посол, — и опять помочь вам не могу. Не помню, какой вы упустили на этот раз.

Крысинский, а вслед за ним посол и даже Гога рассмеялись.

— Впредь будет вам наука! — назидательно сказал посол. — Ну, бог с вами. Говорите, я вас слушаю.

Дальше пошло как по маслу. Курс Гога знал твердо, но знания его выходили далеко за пределы, обусловленные программой, и это становилось главному экзаменатору все очевидней. На любой сопутствующий или уточняющий вопрос Гога отвечал обстоятельно и спокойно. Напоследок Гога оставлял пункт о праве наций на самоопределение, говоря о котором, хотел коснуться своей больной темы — независимости Грузии. Он сейчас чувствовал себя совершенно свободно и говорил так, будто находился в гостиной и беседовал с интересными людьми, а не держал экзамен. Но, когда он дошел до последнего пункта, посол оборвал его:

— Достаточно. Не сомневаюсь, что вы — сын малой нации — с этой проблемой знакомы хорошо.

Гога даже огорчился. Он ведь предвкушал, как сейчас, получив возможность говорить с полномочным представителем великой державы-победительницы, скажет все, что накопилось у него в душе, и при этом выскажется обоснованно, со ссылками на международные документы. В его словах будет явно слышен упрек в сторону Европы, самонадеянной, благополучной, эгоистичной Европы, бросившей грузинский народ на произвол судьбы.

Дипломаты обменялись короткими фразами… по латыни, и посол сказал:

— Мы весьма удовлетворены вашим ответом. Вы получили 18. Желаем успеха в жизни!

«Сколько он сказал? Восемнадцать?» — Гога своим ушам не верил. Неужели возможно такое: получить восемнадцать по международному праву у посла?

А тот в это время думал: интересно было бы послушать, что скажет этот молодой грузин о праве наций на самоопределение, попранном с самого начала. Посол был немолодым, много повидавшим и пережившим на своем веку человеком, дипломатом с большим стажем, давно утратившим всякие иллюзии, жившим и действовавшим велениями текущего момента, но своей молодости, когда и он верил в право и справедливость, еще не забыл.

Гога еще только отошел от стола, а уже по залу словно электрический ток пробежал: каким-то непостижимым образом все узнали о небывалой оценке. Около Гоги оказался Кан Сышин, мягкий, деликатный, сдержанный, он, улыбаясь, поздравил его. Они никогда не были особенно близки — Кан Сышин, далекий от всяких увлечений и соблазнов, свойственных молодежи, был старше других года на четыре, но Гогу сейчас особенно порадовало именно его искреннее поздравление, потому что Кан пользовался всеобщим уважением и авторитетом.

Даже ректор, со свойственной ему непосредственностью, сделал со своего места приветственный жест.

После подъема духа, продолжавшегося несколько минут, во время которого он ни о чем связно думать не мог, Гога ощутил вдруг такую слабость, что с трудом удерживался на ногах. Где бы присесть? Просто присесть на чем-нибудь мягком и перевести дух.

Он заметил, что двое его коллег вышли из зала, но не в коридор, а в дверь, которая могла вести только в соседнюю аудиторию или в туалет. Он заглянул туда. По соседству, как оказалось, была оборудована комната отдыха. Стояли кресла, стулья и низкие китайские столики. Двое служителей разливали желающим горячий чай. Подкрепившись двумя пиалами крепкого, душистого напитка, Гога почувствовал, что силы возвращаются к нему. Он еще посидел немного, приводя свои чувства и мысли в нормальное состояние, потом поднялся, бросил благодарный взгляд на Распятие, висевшее на стене, и вернулся в экзаменационный зал. Ему оставалось еще три предмета, но сомнений в том, что общий экзамен он сдал, уже не было. Он был спокоен, но сосредоточен: биться до последней секунды и не считать себя победителем, пока сражение не закончится совсем. Так учил его отец. Впрочем, и проигравшим не признавать себя, пока осталась хоть капля сил для сопротивления. И это завещал отец.

Экзамен завершился к двум часам дня. Все выпускники и кое-кто из посторонних, сумевших просочиться сквозь строгий контроль, толпились в коридоре и вполголоса обменивались впечатлениями, обсуждали шансы на ту или иную отметку. По общему мнению, экзамен прошел в целом благополучно. Сомнения сохранялись только в отношении двух человек, но это были слабые студенты, ничего неожиданного в их неудаче не будет.

Совещание экзаменационной комиссии длилось недолго. Минут через сорок дверь зала открылась, и всех пригласили войти. Отец-канцлер, держа в руках лист бумаги, выступил вперед.

— Я сейчас прочитаю список выдержавших экзамен, — студенты тревожно переглянулись: значит, есть и не выдержавшие! — И средний балл, ими полученный.

Отец Готье слегка откашлялся и начал:

— Горделов — 14,77, Кан Сышин — 14,25, Ли Куайпен — 14,10, Яо Юнхва — 13,80…

Канцлер назвал шестнадцать фамилий. Не выдержал только один. Гога стоял, слушал и еще не понимал главного: он не только окончил университет, он выдержал государственный экзамен первым! Это было невероятно. Он никогда не стремился первенствовать в учении, ведь еще в гимназии в его компании считалось, что быть сплошным пятерочником — несерьезно, знать равно хорошо все предметы значит по-настоящему не интересоваться ни одним. Конечно, университет — не гимназия и ни о каких круглых пятерках здесь и речи быть не могло, здесь оценки стоили очень дорого, да и знания приобретались совсем иного свойства. Но как же все-таки получилось, что он оказался выше Кан Сышина, который с первого курса учился лучше всех? У Гоги было такое чувство, что он подставил подножку коллеге, что он применил нечестный прием. Гога поискал глазами китайца. Тот стоял, как всегда спокойный, и, разговаривая с кем-то из товарищей в своей обычной манере, доброжелательно улыбался и учтиво наклонял голову, как бы говоря: «Я весь внимание и вполне с вами согласен». Так он всегда разговаривал со всеми, и Гога не видел никакого нового выражения на его лице. А ведь имел все основания быть раздосадованным, неприятно удивленным. Гога старался встретиться с ним глазами и, когда это удалось, изобразил на своем лице гримасу недоумения и сделал соответствующий жест: «Извини, мол, меня, дружище, я тут ни при чем». Кан Сышин мягко улыбнулся ему и сделал легкий приветственный жест рукой: «Все, мол, в порядке. Ни о чем не беспокойся».

В этот момент ректор пригласил всех перейти в соседнее помещение, где присутствующим и экзаменаторам, и новоиспеченным лиценциатам — было предложено по бокалу легкого, слегка играющего анжуйского белого. Ректор поманил Гогу и, когда тот подошел, обнял его одной рукой за плечи.

— Ну вот, Горделов, и все. Университет вы окончили. Я вас от души поздравляю с блестящим успехом… — сказал отец Жермен, глядя на Гогу своими умными, внимательными глазами. Встречая такой взгляд, невозможно было фальшивить, утаить что-то в душе, и Гога, опустив слегка голову, произнес, словно оправдываясь:

— Я не заслужил быть первым, отец мой! Кан Сышин знает больше меня.

Отец Жермен пристально заглянул Гоге в лицо.

— Ваше чувство справедливости делает вам честь. Но у жизни свои законы. Вам еще предстоит познать многое. Будьте мужественны!

Этими словами ректор простился с Гогой.

Гога шел к Журавлевым, и чувство ликования в его душе мешалось со смущением. Кан Сышин первый из коллег подошел и поздравил его, видимо, вполне искренне, хотя и чувствовалось, что он немного озадачен. Он не стал слушать Гогу, уверявшего, что произошла случайность, а Гога не стал углубляться в эту тему, так как уже понял причину относительной неудачи товарища: Кан Сышин был заикой, причем заикался он тем сильнее, чем больше волновался, в спокойном же состоянии говорил почти нормально. К его дефекту речи университетские профессора привыкли, но приглашенные со стороны экзаменаторы, в их числе посол, о нем осведомлены не были. Этим, и только этим можно было объяснить, что по международному праву Кан Сышин получил всего 12.

«Не буду никому говорить, что окончил первым!» — решил Гога и, принимая поздравления Варенцова и Боба Русакова, пришедших узнать, как прошел экзамен, не стал вдаваться в подробности.

У Журавлевых дома была одна Ольга Александровна. В ожидании племянника она стояла на балконе и по тому, как он шел, как держал голову, даже не разглядев его лица, поняла, что все в порядке. Журавлевы уже отобедали, но Гогин прибор ждал его, и, едва кончились неизбежные расспросы, тетя Оля усадила его за стол. Только покормив племянника, она решила, что наступило время узнать подробности:

— Сколько же ты в общем получил?

— Я же сказал: 14,77.

— А по-нашему сколько это будет?

— Немного выше, чем четыре с минусом.

— А лучше ответить не мог?

Гогу эти слова задели, и он, глядя в тарелку, выговорил:

— Более высокой оценки ни у кого нет!

Но Ольга Александровна как-то не уяснила себе, что это значит. Она была рада: экзамен выдержан, Гога университет окончил. И впору. Ольга Александровна знала о положении семьи в Харбине больше, чем Гога. В последнем письме, которое Журавлевы скрыли от Гоги, чтоб не волновать его перед экзаменом, Вера Александровна сообщила, что муж совершенно разорился, лишившись последнего своего достояния — двух доходных домов. Они были заложены в японском банке, и под нажимом военных властей банк не дал Ростому Георгиевичу отсрочки. Дома пошли с молотка, и Горделовым достались лишь крохи после покрытия задолженности и высоких процентов. Это так повлияло на Ростома Георгиевича, что он слег, болезнь его обострилась, и врачи считают, что положение его очень серьезное, так как психологическая сопротивляемость недугу подорвана.

— Гогоша, отдохнешь немного, и надо сегодня же послать телеграмму в Харбин. Для родителей это большая радость будет. Им ведь сейчас не сладко приходится.

В тоне тети Оли слышалось что-то значительное и тревожное, и тут Гогу прорвало. Посмотрев на тетку с улыбкой, какая бывает у человека, держащего за спиной руку с подарком, он сказал:

— Тетя Оля, я ведь выдержал первым! У меня самый высокий балл из всех!

— Так что же ты сразу не сказал? А то какие-то четырнадцать с чем-то, четыре с минусом. Скорее поезжай на телеграф и сообщи все обстоятельно, не экономь на словах. У тебя деньги есть? А то я добавлю, — говорила радостно взволнованная Ольга Александровна. — И не откладывай ни минуты. Это подбодрит папу…

Она осеклась, искоса поглядев на племянника, но Гога на радостях не уловил трагического смысла ее слов.

— Я просто сообщу, что экзамен выдержал. А то как-то неудобно получится. Будто хвастаюсь.

— Почему же хвастаешься? Ведь это же правда? Так почему же не порадовать родителей, которые столько усилий приложили, чтоб дать тебе высшее образование? Стесняться надо было бы, если б ты экзамена не сдал или сдал его посредственно.

Гога ехал на велосипеде по жарким июньским улицам, лавируя между автобусов, автомобилей, рикш. Высокое солнце ясно светило с неба, и ясно было в его душе, и все вокруг казалось привлекательным и благосклонным, и все люди милыми и добрыми, и даже перебранка уличного торговца бананами с покупателем не воспринималась как проявление взаимной неприязни, а как обычная примета уличной жизни. Сомнения больше не мучили его. Тетя Оля права — почему не порадовать родителей, сообщив им о своем успехе? Ведь если положить руку на сердце, то и здесь, в университете, как и прежде в гимназии, он учился не на полную мощность. Мог учиться лучше, а шел середка на половинку. Но судьба оказалась благосклонной к нему. Там, в гимназии, был блистательный успех на выпускном экзамене по русскому письменному, и тут — опять успех, блестящий и неожиданный… И неоправданный… Но ведь он все же есть? Так радуйся же удаче и порадуй родителей, кто знает, как дальше сложится жизнь твоя и отца с матерью?

Не знал в эти счастливые минуты Гога, что это будет последняя радость, которую он доставит своему отцу — дни жизни Ростома Горделава были уже сочтены, да и собственной беспечной жизни Гоги пришел конец.

ГЛАВА 10

Странное состояние постепенно овладевало Гогой. Первые дни радости, почти энтузиазма, когда все его поздравляли, когда сам он ощущал необычайную легкость не только в душе, но и в теле, когда, казалось, не надо делать никаких усилий, чтобы ходить, и лишь незначительного достаточно, чтоб взлететь и парить над землей, постепенно заменялось сперва тоже приятным сознанием, что главное дело жизни сделано и теперь можно перевести дыхание. Но постепенно прояснялось, что главным это дело было для отрезка жизни уже минувшего, а теперь начинается новый период, в котором не сделано еще ровно ничего и все предстоит сделать, а как оно делается, никто объяснить толком не может. Все говорят: надо искать работу. Но как ее ищут? Ну, есть много разных учреждений и торговых фирм — английских, американских, французских, японских, шведских, голландских, еврейских, греческих, русских и еще каких только нет. Наверное, во многих из них требуются работники, есть вакансии: ведь кто-то же умирает, увольняется, уезжает, меняет место работы, и, следовательно, нужны новые люди. Все это так, бесспорно. И все же, как нужно действовать в каждом конкретном случае? Как узнать, в какую именно фирму или учреждение и кто именно требуется? И даже узнав, как можно явиться тебе, человеку с улицы, никому в этой конторе не известному, и заявить: «Хочу работать у вас!» И кому, собственно, это говорить: управляющему? Неудобно беспокоить высокопоставленного человека по такому пустяку. Секретарше? Она все равно ничего не решает. Ну вот Клава Игнатьева работает где-то секретаршей. Так что же, к ней обращаться? Смешно. Ну хорошо, предположим, ты это сказал кому нужно, а тот спросит:

«Что вы умеете делать?» Что ответишь? Что знаешь на зубок четырнадцать пунктов декларации Вильсона? А зачем какой-нибудь торговой фирме или пароходной компании эта декларация? Скажешь: я окончил университет, а тебе ответят: а зачем нам ваш университет? И ведь правы окажутся! Ну, будь я врачом или инженером, тут все ясно: узкая, четко очерченная специальность. А то — лиценциат политических и экономических наук. Что это, собственно, такое? Какую именно специальность дает? Будь у меня родина, моя страна, как у французов — Франция, у голландцев — Голландия, тогда ясно. Можно искать работу по дипломатической линии или по министерству экономики. А такому, как я, куда обращаться? Родина-то у меня есть, но как до нее добраться? Она для меня, для таких, как я, — призрак, мечта, идея. А мне сейчас не до мечты, надо жить, следовательно, надо начинать работать. Уже сейчас надо начинать, завтра, через неделю, самое позднее — через месяц. Зачем я выбрал эту специальность (вернее, отсутствие специальности)? Как я раньше этого не понимал? Благо был бы в Харбине. Там папа, который все может.

У Гоги как сложилось когда-то еще в детстве такое мнение, так и сидело в нем незыблемо: трудно человеку избавляться от укоренившихся представлений детства. Для этого нужны большие, мучительные потрясения, которые Гоге как раз и предстояли, но он об этом не догадывался, хотя уже ощущал смутно их приближение.

А пока он томился от бездействия, от незнания, что конкретно предпринять. Ведь еще никогда в жизни не приходилось ему действовать самостоятельно, по собственному разумению. И здесь, в Шанхае, на который влияние отца не распространялось, не было никого, кто мог бы ему помочь.

Его уже начинали спрашивать — это значило торопить — и Кока и тетя Оля, а Михаил Яковлевич, выбрав момент, когда они остались с глазу на глаз, открыл то, что до сего времени от него утаивалось.

— Георгий, — уже само обращение это было необычным, — я должен тебе откровенно рассказать о положении твоей семьи.

Обычно очень мягкий, Михаил Яковлевич на этот раз выглядел не то чтобы суровым, но весьма озабоченным. Он даже трубку отложил в сторону.

Журавлев продолжал:

— Отец сильно болен, Гога. Положение очень серьезное.

Гога удивленно вскинул голову: в самом последнем письме Вера Александровна сообщала, что в состоянии здоровья отца наступило улучшение. Это писалось для того, чтобы подбодрить сына перед экзаменом, но тот со свойственной молодости склонностью к оптимистическому восприятию хода жизни и неспособностью понять немощи старости, проникся уверенностью, что отец вот-вот совсем поправится. Человек создан для того, чтобы жить, а болезнь — ведь это отклонение от нормы, разве не так? Гога и сейчас, услышав из уст дяди нечто прямо противоположное, не в состоянии был до конца проникнуться смыслом произнесенных слов.

Гога молчал, потому что ясно видел — немногословный, деликатный, никогда в его дела не вмешивавшийся Михаил Яковлевич имеет сказать еще немало. И действительно, Журавлев продолжал:

— Тебе надо быть готовым… — Он сделал паузу, стараясь найти слова, не такие жестокие, как тот смысл, который они будут содержать, — к тому, чтоб принять на свои плечи весь груз ответственности за семью…

— Я это понимаю, — растерянно ответил Гога. Понимать-то он начинал понимать, но как это у него получится — не представлял.

— Тебе известно, что дома на Водопроводной улице вам больше не принадлежат?

— То есть как не принадлежат?

«Как может перестать принадлежать то, что составляет твою собственность?» Это не укладывалось в голове. Правда, он знал, что у отца затруднения с японскими банками по закладным, что имуществу семьи грозит опасность, но что она осуществится, представить себе не мог: ведь надо же им как-то жить? И теперь, услышав об этом от дяди, а тот словами никогда не разбрасывался, он почувствовал, как в нем оборвалась какая-то нить, еще связывавшая его с безмятежным, благополучным прошлым, над которым, как безоблачное небо, простиралась уверенность, что все, как было, так и всегда будет, и что ничего плохого с ними случиться не может, потому что иначе — как же?

Сознание непоправимого темным холодным потоком вливалось в него, как вода в борт получившего пробоину корабля. Какой непростительной казалось теперь пассивность, с которой он провел эти две недели со времени окончания университета!

Видимо, погруженный в эти тягостные мысли, он пропустил что-то из слов дяди, потому что следующие его слова, которые он услышал, были уже на другую тему:

— Ты уже наведывался куда-нибудь?

«О чем это он? Ну да, конечно, о поисках работы», — догадался Гога и почувствовал, что не в состоянии ответить правдивым категорическим «нет»! И потому, чувствуя, что краснеет, опустив взгляд, пробормотал:

— Да… заходил… кое-куда…

Михаил Яковлевич, сразу понявший, что Гога говорит неправду, но не желавший ему это показать, не стал расспрашивать о подробностях, а достал из кармана бумажку и заговорил:

— Вот я тут выписал из отдела объявлений в «Норс Чайна Дэйли Ньюс» несколько адресов фирм. Им нужны служащие. Сходи, попытайся. Может быть, что и найдется для тебя подходящее.

Гога машинально принял из рук дяди бумажку и бездумно уставился в нее. «Моллер и К°», «Амэрикен Трэйдинг Компани», «Шанхай Телефон Компани», «Чайна Траст энд Инвестмент Корпорейшн». Первое и третье название еще что-то говорили ему, два других ровно ничего, и он сразу решил, что к ним даже не сунется.

Михаил Яковлевич внимательно смотрел на племянника. Он и сам был до крайности застенчив, сам, приехав в Шанхай несколько лет тому назад, прошел через подобное испытание и прекрасно понимал, что чувствует в эти минуты племянник. Как ему помочь? Как облегчить его задачу? И тут его озарила одна мысль, и он поспешил ее высказать.

— Ты вот еще куда сходи… К Шапиро. Он очень богатый человек. Крупными делами ворочает. Ему твой отец в свое время помог: спас от больших неприятностей. Я думаю, он тебя встретит хорошо.

«Вот это легче», — подумал Гога, испытывая огромное облегчение. Идти к бывшему харбинцу, разговаривать по-русски с человеком, который знает отца, — это еще куда ни шло.

— Завтра же пойду! — решительно ответил Гога и благодарно взглянул на дядю.

Михаил Яковлевич ободряюще улыбнулся и впервые за время разговора, словно вспомнив, взял со стола трубку и занялся ее разжиганием.

— Но эти адреса, что я тебе выписал, тоже не теряй! Американцы, англичане — они лучше платят. Хорошо бы тебе к Моллеру устроиться, солидная фирма.

Разговор закончился на мажорной ноте, чем Журавлев был очень доволен. «Что с него взять? — думал он про племянника. — Ведь он еще не жил самостоятельно, никакого опыта. Ну, даст бог, устроится, начнет работать. А опыт — дело наживное. Все-таки не совсем правильно его воспитывали. Ограждали от живой жизни. Вот теперь ему и трудно…»

Гога вернулся к себе в комнату в приподнятом настроении. Завтра же он отправится к Шапиро. Он знал, где находится его контора, и тот факт, что она была на французской концессии, а не в деловом районе — сугубо иностранном, тоже облегчало задачу, делало Шапиро как-то ближе и доступней.

Гога сейчас смутно припоминал что-то об этом человеке и о какой-то нехорошей истории, случившейся с ним в Харбине. Помнил, как однажды вечером к ним домой вся в слезах прибежала жена Шапиро — Эсфирь Павловна, младшая сестра которой дружила с тетей Олей, тогда еще незамужней, и умоляла Ростома Георгиевича спасти ее мужа. Отец звонил куда-то по телефону, что-то выяснял, с кем-то договорился о встрече. По дому, как веяние недобрых крыл, шелестело малопонятное тогда маленькому Гоге, но явно грозившее бедой слово «арест». На следующее утро, спозаранку, появился сам Шапиро — невысокий, худой человек с волнистыми черными волосами, длинным носом и бледным лицом, долго ждал отца в кабинете, курил папиросу за папиросой, задымив всю комнату. Потом, когда отец собрался, они вдвоем уехали куда-то, а за обедом на вопрос Веры Александровны, удалось ли что-либо сделать, отец, пожав плечами, ответил:

— Удаться-то удалось, но и он тоже хорош. Разве можно так вести дела? Выдавал векселя без покрытия.

При этом лицо отца скривилось в гримасе неодобрения.

И вот теперь Гоге предстоит идти к этому самому Шапиро и просить помочь устроиться на работу. И сидеть, и ждать его в приемной, и томиться ожиданием, и волноваться, как тот когда-то волновался, сидя у отца в кабинете. Ну, ждать это еще куда ни шло; если Шапиро окажется свободен — долго ждать не заставит, если же занят — отчего и не подождать? Но вот то, что самим фактом своего прихода он, Гога, напомнит Шапиро об услуге, когда-то оказанной ему отцом, получается некрасиво. «Когда делаешь добро, пусть твоя правая рука не знает, что делает левая». А тут, выходит, пришел как бы требовать возвращения долга.

Гога задумался и сидел так несколько минут. И за это время, пересмотрев ход своих рассуждений еще раз, он понял, что к Шапиро не пойдет. Уж лучше искать удачи в иностранных фирмах, где никто его не знает. Откажут в одной, откажут в другой, но где-то же найдется вакансия? Фирм так много.

На следующее утро Гога встал раньше обычного — ему с рассвета не спалось, да и ночью часто просыпался, все думал о предстоящем дне. В десять утра он был уже в прибрежной части города, Down-town, деловом районе. Он решил в первую очередь зайти в «Шанхай Телефон Компани». Тут уж по крайней мере название определяло род деятельности. К тому же учреждение — огромное, возможностей больше. Он вошел в помпезное четырехэтажное здание, какие строили в начале века, и оказался в холле, из которого широкая мраморная лестница вела на верхние этажи. Был и лифт, но Гога не стал им пользоваться, потому что общий отдел, как он выяснил у швейцара-индуса, находился на втором этаже. Пройдя немного по коридору, он с неровно бьющимся сердцем открыл тяжелую дубовую дверь и очутился в просторной, ярко освещенной голубоватыми неоновыми трубками комнате, почти зале, в которой за тянущимся вдоль всего помещения барьером сидело, переходило от стола к столу, писало, читало разные бумаги и разговаривало с посетителями и между собою несколько десятков мужчин и женщин, в основном — молодых.

Среди них большинство были португальцы и другие лица смешанной крови, евразийцы, как их еще называли, из чего Гога сделал безошибочный вывод, что важных должностных лиц здесь нет. Гога постоял минуты две, осваиваясь с помещением и атмосферой, очень довольный тем, что по сю сторону стойки находилось тоже немало народу и потому он сам не привлекает ничьего внимания. От непрерывного движения человеческих силуэтов, шелеста бумаг, жужжания и верчения свисавших с потолка широколопастных вентиляторов, приглушенного говора, пулеметного тарахтенья пишущих машинок и дребезжащего позванивания каких-то настольных приборов, не то автоматических касс, не то счетных машин, у него закружилась голова, но зато почти исчез страх. Однако скованность, недоумение остались. Ну как тут определишь, к кому надо обратиться? Каждый взгляд, брошенный в его сторону, приводил в смущение. Гоге казалось: всем ясно, что он пришел в поисках работы, и все считают его затею слишком самонадеянной и обреченной на неуспех. И, думал Гога, они правы. Действительно, что он понимает во всех этих бумагах, покрывающих письменные столы, печатаемых, прочитываемых, передаваемых от одного сотрудника к другому и уносимых куда-то в другие помещения, в самые дебри этого непонятного и сложного организма на подпись или резолюции невидимым и недоступным начальствующим лицам? Разве возможно во всем этом разобраться, понять, для чего все эти бумаги и как вообще этот механизм действует?

Однако не для того же, чтоб жаться к стене, укрываясь за чужими спинами, явился он сюда, проведя почти бессонную ночь! Надо решаться. И, по оставшейся еще с детства привычке, Гога, мысленно просчитав до трех, сразу же подошел к сидевшей у самой стойки и не занятой ни с кем из посетителей девушке.

— Доброе утро, мисс, — начал он заранее приготовленную фразу, стараясь говорить непринужденно. — Вы не укажете, к кому мне обратиться? Я пришел по объявлению. Насчет работы…

— Насчет работы? Дальше по коридору, третья дверь направо. Мистер Мак-Интайр, — звонким, но совершенно лишенным индивидуальности голосом пропела девушка, даже не дав себе труда поднять глаза на спрашивающего, чему, впрочем, Гога был рад: хоть не увидела его смущения.

Гога поблагодарил со всей возможной вежливостью, хотя и понимал, что его судьба ни в коей мере от этой девушки не зависит, и двинулся в указанном направлении. В просторном, хорошо освещенном коридоре сновали деловитые, нарядные девушки и самоуверенные (так Гоге казалось), подтянутые молодые люди, почти все с бумагами в руках, и Гога невольно спросил себя, неужели от циркуляции этих бумаг во всех направлениях зависит исправная работа телефонной сети в городе?

Перед дверью, на которой была прикреплена табличка «Staff Department»[53], Гога на минуту остановился. У него было такое ощущение, будто он стоит в футбольных воротах и ему сейчас будут бить пенальти. Как и на спортивном поле, он, чтобы унять прерывистое дыхание, сделал глубокий вдох, на мгновение задержал воздух и, выпустив его, сразу открыл дверь. Ступив через порог, он попал в небольшую комнату, в которой сидели две молодые евразийки. Обе печатали и не обратили ни малейшего внимания на то, что кто-то вошел. Гога постоял молча и, дождавшись, когда одна из девушек стала менять лист, обратился к ней:

— Могу я видеть мистера Мак-Интайра?

Девушка на мгновение подняла глаза и, кивнув на дверь в боковой стене, бросила:

— Он там. Можете войти.

В кабинете скромного размера за письменным столом сидел плотный, очень рыжий мужчина средних лет с багровым квадратным лицом и белыми бровями.

— Мистер Мак-Интайр? — спросил Гога, чувствуя, как его снова охватывает расслабляющая робость.

Человек за столом сделал недоуменное движение, как бы говоря: «Ну, а кто же еще?»

Сколько вариантов первой фразы, которая казалась ему очень важной, ни придумывал заранее Гога, ни один его не удовлетворял. Может быть, потому они сейчас все вылетели у него из головы, и он выпалил:

— Я хотел бы работать у вас!

Мак-Интайр в упор уставился на Гогу своими васильково-голубыми глазами, казавшимися еще ярче оттого, что и ресницы у него были белые. Перед ним стоял юнец, явно неопытный, какой-то неловкий и чрезмерно застенчивый, что в глазах Мак-Интайра являлось недостатком. Не внушал ему доверия этот соискатель вакансии. Кто он: русский? Как будто непохож — темный, носатый. Еврей? Итальянец?

— Кто вам сказал, что у нас есть место? — спросил Мак-Интайр, не приглашая сесть и продолжая взглядом изучать стоявшего перед ним.

Вопрос смутил Гогу, потому что в нем ему слышался другой: «Какого черта морочишь мне голову? Тебя только здесь недоставало!»

— Я пришел… по объявлению, — ответил Гога, запинаясь и чувствуя себя виноватым в чем-то перед этим рыжим.

— Вы инженер? — не скрывая сомнения, спросил Мак-Интайр.

— Нет… — совсем уж растерялся Гога.

— Нам нужны инженеры. Вы что, не читали объявления?

Гога молчал, не зная, что ответить. Из-за своей растерянности он упустил из виду, что слово «инженер» по-английски может означать «механик». Но и механиком он не был и вообще ничего не понимал в моторах, механизмах, никогда в жизни не починил даже электрического звонка. Сейчас он досадовал на Михаила Яковлевича, который, давая ему этот адрес, не предупредил, что телефонной компании требуются инженеры. Но ответить что-то надо было, и Гога пролепетал:

— Я сам не читал. Мне сказали.

— Вам сказали… — повторил Мак-Интайр не то насмешливо, не то докучливо, а про себя подумал: недотепа какой-то — и уже окончательно решил, что для работы в конторе он не подходит. А место младшего клерка имелось.

Но Мак-Интайр был по-своему добросовестным служащим и помнил еще о некоторых вакантных местах. Для этого следовало выяснить, кто по национальности этот юнец. Не всякому иностранцу предложишь низкооплачиваемую, неквалифицированную работу.

— Вы эмигрант из России? — спросил Мак-Интайр.

— Да, — коротко ответил Гога. Ниоткуда он не эмигрировал, но ведь не начнешь же сейчас рассказывать этому несимпатичному человеку историю своей семьи, начиная от царя Гороха. А формально он, увы, эмигрант.

— Так… — протянул Мак-Интайр и, как бы уточняя для самого себя, определил, но уже вслух, — значит, человек без национальности. Ну что ж, могу вам предложить место ночного сторожа на одном из наших складов оборудования в Хонкью.

Несмотря на оскорбительный смысл самого предложения, Гога пропустил его мимо ушей, потому что взорвался от первой фразы.

— То есть как это — без национальности? — воскликнул он.

Мак-Интайр вовсе не имел намерения обижать посетителя. Он просто говорил о деле и давал интересующемуся необходимую справку, а как тот ее воспримет, было ему в высшей степени безразлично.

— Так это у нас оформляется, — ответил он вполне миролюбиво. — Ведь подданства у вас нет? Паспорта? Страны нет?

Гога уже отошел от первой вспышки, но чувство, что ему нанесено оскорбление, даже усилилось.

— Паспорта у меня действительно нет. Но страна — есть. И национальность есть. Я грузин. И, сказать вам правду, мистер Мак-Интайр, я не хотел бы иметь никакой другой.

Мак-Интайр мало что уразумел в Гогиной тираде. О Грузии он никогда не слышал. Слово Georgian понял как «уроженец штата Georgia» в Соединенных Штатах. Но посетитель явно не был американцем, да еще южанином — выговор не тот, да и паспорт тогда у него был бы американский. И разговор с ним был бы тогда совсем другой. Кто же предложит американцу в Шанхае место ночного сторожа? А в общем, вопрос о какой-то странной национальности этого странного типа Мак-Интайра мало интересовал. Он видел только: посетитель обиделся, видимо, из-за того, что ему, белому, предложили столь мизерную работу. Но это Мак-Интайра трогало очень мало, и он, пожав плечами, проговорил сухо:

— Больше у нас ничего нет.

— Благодарю вас. Прощайте, — сказал Гога, чувствуя, что гнев новой волной поднимается в нем и может привести в такое состояние, в котором он способен на какой-нибудь резкий, опрометчивый, а главное — совершенно бесполезный поступок. Гога чуть кивнул головой и вышел, довольно сильно хлопнув дверью, чего не хотел: просто у него так получилось оттого, что ему не удалось полностью взять под контроль свои нервы.

А Мак-Интайр, уже уставившийся было в лежавшие перед ним бумаги, посмотрел на дверь, покачал головой и подумал: «Сумасшедший какой-то!» — после чего уже окончательно переключил внимание на дела.

«Рыжая образина! — продолжал кипеть Гога даже на улице. — Я для него — человек без национальности. Значит, иди сторожем на склад. Сам дурак дураком, неуч, невежда, а сидит в кабинете. Как же, британец! Подданный его величества! А ты охраняй их склад, и они тебе от щедрот своих долларов восемьдесят отвалят! Великие нации, державы-победительницы! А где было это величие, когда всех ваших рыцарей-крестоносцев султан Саладин вышвырнул из Иерусалима, а мы этого самого Саладина били, и грузинские войска входили в Святой Город с развернутыми знаменами? Да и к русским не мешало бы вам относиться с бо́льшим уважением. Вот этими ночными сторожами служат у вас офицеры царской армии, той самой, которая спасла Париж в 1914 году. Остановили бы вы немцев на Марне, если бы не русское наступление в Восточной Пруссии!»

При всем том, что эти рассуждения имели весьма отдаленное касательство к его сегодняшней незадаче и были слишком запальчивы, они постепенно успокоили Гогу. Сам того не сознавая, он нащупывал единственно верную линию поведения при столкновении с чужим высокомерием: отвечать на него собственным высокомерием. Но для того чтобы это собственное высокомерие было обоснованным, нужно иметь веские основания. И тут Гоге помогало хорошее знание истории. Прошлое, славное прошлое доблестных предков — вот его щит против унизительного положения, в которое он ввергнут объективными, жестокими обстоятельствами. Не покоряться им, не признавать их закономерность, бороться за свое достоинство, национальное и человеческое, — вот единственный выход.

ГЛАВА 11

В тот день Гога больше никуда не пошел — ему надо было прийти в себя. Он просто бродил по оживленным, бурлящим непонятной жизнью улицам делового района со спешащими, озабоченными, точно знающими, куда и зачем идут, людьми. Здесь было много иностранцев, так много, как, пожалуй, ни в одном районе города. И китайцы здесь были другие — одетые на иностранный лад, хорошо говорящие по-английски. Все эти люди так или иначе принадлежали к тому миру, который определяется столь часто повторяемым словом «бизнес», над точным смыслом которого Гоге, хотя он тоже много раз произносил его, никогда не приходилось задумываться и который теперь, когда пришло время соприкоснуться с ним, оказался таким малопонятным. А ведь именно от бизнеса в той или иной степени зависело все население города. Гога всматривался в лица встречных, стараясь понять, что они знают такое, что ему неведомо. Неужели все дело в том, чтоб разбираться в таблицах курса акций, ежедневно помещаемых на последних страницах иностранных газет, ценах на тюки хлопка, баррели нефти и еще чего-то уж совсем непонятного? Наверное, не так уж трудно постичь все это. В университете приходилось осваивать вещи посложнее — философские учения, их критику, экономические доктрины, тугие переплетения исторических судеб народов. И вот поди ж ты, в который раз за последние недели являлась мысль, что все это, оказывается, было не нужно, во всяком случае, здесь, в этом странном городе, где всё или продается или покупается и где, если и есть люди, стремящиеся проникнуть в суть событий, понять нынешнее направление исторического развития, то их не видно, не знаешь, как их отыскать, как войти с ними в контакт.

Вот будь у тебя  т в о я  с т р а н а — ей бы понадобились твои знания. Но у тебя своей страны нет. Ты — человек без национальности.

Гога горько усмехнулся: вздорная чепуха, нелепость! Но иди объясни это  и м! «Так у нас это оформляется», — сказал тот рыжий, и напрасно я его ругаю. Что он, виноват, что ли? Тоже ведь не бог весть какая персона. Не он же установил такой взгляд, такое отношение к нам. Тогда кто же? Никто. Так само сложилось: нет паспорта, значит, нет родины, нет национальности. Просто и ясно, хотя и нелепо. И спорить не с кем.

Но разве можно с этим примириться? Разве можно так жить? А если не так, то как же? Ведь от тебя ровно ничего не зависит.

Хоть бы Колю Джавахадзе встретить, поговорить с ним, думал Гога, как всегда, в минуты сложных раздумий обращаясь мыслью к этому человеку. Он с облегчением вспомнил, что как раз сегодня — заседание правления Грузинского общества. Какая удача! Ничто ему сегодня не было так нужно, как побыть с соотечественниками, ощутить себя  к е м - т о, знать, что ты, твоя жизнь, твоя судьба этим людям небезразличны.

Туда, туда, к своим!

Ровно в восемь вечера Гога уже был в Грузинском обществе. Аккуратность и точность — не самые типичные черты грузинского характера, и на месте не оказалось ни одного члена правления. Но Гоге все равно было приятно находиться в этом помещении. Со стен смотрели на него портреты царей, полководцев, писателей, политических и общественных деятелей более поздней эпохи и среди них — портрет отца: в черкеске, еще не старого, бодрого, красивого. Таким отец выглядел, когда Гога был еще ребенком. А посредине стены два портрета — сурового воина и государственного мужа — царя Давида Строителя и ослепительной, добродетельной царицы Тамар, которой Лермонтов, по незнанию грузинской истории, легкомысленно создал в России сомнительную репутацию. Два царя[54], между началом деятельности одного и концом жизненного пути другой пролег блистательный золотой век Грузии, увенчанный солнцем грузинской истории — Руставели. И ни одного завоевательного похода, ни одного акта агрессии! И как всегда — полное равенство в правах всех национальностей, населявших обширное по тем временам государство — от Никопсии до Дербента. Страна, которая за всю историю не знала притеснений национальных или религиозных меньшинств, где никогда не было погромов, гетто, дискриминации, страна, культурный ренессанс которой больше чем на столетие опередил ренессанс европейский, где великий поэт еще на стыке XII и XIII веков провозгласил равноправие женщины и поставил чувство дружбы выше национальных рамок. А отвоевание у сельджуков северо-восточной части малоазиатского полуострова и создание там Трапезундской империи для византийских императоров, изгнанных из Константинополя объединенной армией западноевропейских рыцарей, и через семьдесят пять лет помощь тем же византийцам в восстановлении их империи на прежнем месте? И все это без малейшей попытки навязать кому бы то ни было свои порядки, влиять на внешнюю или внутреннюю политику зависящих от мощи Грузии народов. Действительно бескорыстная, братская помощь, а не экспансия под предлогом помощи. Ведь тех же армян грузинское государство не раз спасало от прямого физического уничтожения турками. Недаром Ованес Туманян во всеуслышание заявил: «Ни один народ не обязан стольким другому народу, как армяне обязаны грузинам». А восемь походов на Грузию Тамерлана, из которых каждый оканчивался его изгнанием?

Да, нам есть чем гордиться. И, уж по крайней мере, не склонять головы перед этими набитыми деньгами невеждами, сидящими в своих конторах и знать не знающими, что есть такая страна — Грузия, да и не интересующимися знать. И тут, как когда-то в детстве, Гоге пришла в голову наивная, но — увы — не лишенная резона мысль, что будь он, Гога Горделов, не выпускником университета, а, скажем, чемпионом мира по боксу, уж тогда бы все эти рыжие, красномордые и иже с ними дали бы себе труда поинтересоваться, что это за нация такая — грузины, а не путали бы их с уроженцами американского штата Джорджия. Но ничего, придет время, еще узнают!

Все эти мысли и эмоции переполняли Гогу в те минуты, когда он находился в помещении Грузинского общества, с еще не улегшимся чувством уязвленного национального самолюбия.

В коридоре раздались твердые, быстрые шаги, дверь за спиной раскрылась, и Гога, обернувшись, увидел полковника Тодадзе.

— Что, никого, кроме вас, нет, Георгий? — спросил он. — А я-то спешил!

Тодадзе посмотрел на часы и укоризненно покачал головой по собственному адресу — он тоже опоздал на четверть часа. И тут же заговорил бодро и оживленно:

— Да, я вас еще не поздравил с окончанием курса в университете. Очень, очень рад. Это важный шаг в жизни.

И Тодадзе с широкой улыбкой размашисто протянул руку Гоге, потом притянул его к себе и обнял.

— Ну, что думаете делать теперь? Чем заняться?

Гога улыбнулся, стараясь скрыть горечь:

— Буду устраиваться.

— Есть что-нибудь на примете?

— Пока нет. Кое-куда заходил, но безрезультатно.

— Да, дело это нелегкое. Ну, да с вашими знаниями устроитесь.

Как всякий человек, стоявший далеко от того мира, с которым в тот день соприкоснулся Гога, Тодадзе считал, что университетский диплом открывает перед его обладателем все двери. Сам Тодадзе был неплохо материально устроен — работал управляющим в ресторане, принадлежавшем грекам.

В этот момент подошли еще двое и сразу вслед за ними запыхавшийся, смущенный Коля Джавахадзе. Он тоже обнял и поздравил Гогу.

— Ну, подождем еще пять минут и будем начинать, — сказал, оглядывая присутствующих, Тодадзе.

— Я думаю, уже сейчас можно, — отозвался Джавахадзе. — Шалико звонил мне и просил передать, что сегодня прийти не сможет. А Пулария болен.

— Да, я слышал, что он в госпитале. Что у него?

— Скверная штука, — озабоченно ответил Джавахадзе. — Мокрый плеврит.

— Как же это мимо нас прошло? Кто за ним ухаживает? — огорчился Тодадзе.

— Он в госпитале Святой Марии, там монашки, уход прекрасный. Ну и Шалико с Евдокией Степановной почти каждый день его навещают. Я был два раза.

«Как же так, в нашем госпитале лежит человек, а я и не знал!» — думал Гога, продолжавший считать университет «Аврору» и принадлежащий тому же ордену госпиталь — своими. Гога питал особое уважение к Пулария из-за того, что тот служил когда-то офицером в грузинской армии, участвовал в боях против турок и деникинцев. Гога знал также, что значит для Пулария его отец, Ростом Горделава, и это вызывало в Гоге ответное чувство.

— Я завтра навещу его, — сказал он, адресуясь ко всем. — Что ему можно отнести?

— Да, да, сходите, узнайте, не нужно ли чего. А отнести… что ж, думаю, фрукты ему можно. Ну хотя бы бананы.

Пулария последнее время сильно нуждался. Из ресторана «Дарьял» он ушел еще года три назад, сохранив с Шалико Джинчарадзе добрые отношения. Устроился он начальником охраны на пароход одной британской компании, совершавший каботажные рейсы вдоль китайского побережья. Жилось ему материально неплохо. Но однажды с ним приключилась неприятная история. Он повздорил с молодым офицером, который, будучи нетрезвым, в пылу ссоры назвал его «грузинской свиньей». Пулария, несмотря на свое среднее сложение, отличался незаурядной силой и на глазах у матросов-китайцев схватил обидчика за ворот и сзади за брюки и, подтащив к борту, выкинул в воду. Будь это в открытом море, Пулария бы несдобровать. Но корабль стоял пришвартованным к причалу в Гонконге. Офицер благополучно выплыл. Капитан парохода Симпсон, человек пожилой, видавший виды и не лишенный чувства справедливости, вызвал к себе Пулария и сказал:

— Я понимаю вас, мистер Пулария. Старший механик Бромвелл не имел права оскорблять, но и вы совершили тяжелейший проступок и спасает вас только то, что вы — не член команды парохода. Ибо в таком случае я передал бы вас гонконгским властям и тогда плохо было бы. Спасает вас и то, что пароход стоит у причала, иначе ваш поступок квалифицировался бы как бунт в открытом море и было бы еще хуже. Вы понимаете, что после того, что произошло, вы оставаться на борту не можете. Я списываю вас на берег.

Так Пулария остался без работы по графе dishonourable discharge[55] и, конечно, с таким документом никуда устроиться не мог. Об этом случае Гога в общих чертах слышал и раньше, но подробности узнал только сейчас, и они, как нельзя лучше, соответствовали его сегодняшнему настроению. «Вот это человек! Вот так надо реагировать, когда задевают твою национальность. А я сегодня слушал этого рыжего, как баран…» У Гоги было в характере в минуты депрессии заниматься самобичеванием, иногда не вполне обоснованным.

Заседание в тот день длилось недолго, повестка была небольшая. Решили оказать материальную помощь Пулария в размере пятидесяти долларов. Эти деньги тут же передали Гоге.

К его большому огорчению, закончить вечер с Колей Джавахадзе не удалось. Он спешил куда-то и сразу после окончания заседания откланялся и убежал.

Но сейчас, после того как он узнал во всех подробностях историю Луарсаба Пулария, общение с Джавахадзе было уже не столь необходимо. Он получил заряд твердости и самоуважения, который ему — в повышенной дозе — нужен был в предстоящие дни. И, возвращаясь в свою холостяцкую комнату, он решил, что завтра же продолжит поиски работы. Чего ему робеть? Кто они и все такие, чтоб иметь право смотреть на него свысока?

Но Гога переоценил свои силы и едва очутился перед дверью солидной конторы с медной доской, на которой по-английски и по-китайски значилось: «Амэрикен Трэйдинг Компани», как снова почувствовал неуверенность в себе и, что было хуже всего, сознание своей ненужности тем, кого он собирается просить о работе.

Контора оказалась гораздо меньше и не такая шумная, как «Шанхай Телефон Компани», но, обставленная новенькой, с иголочки, элегантной мебелью, производила впечатление процветающей фирмы. Вместо старомодных вентиляторов чуть слышно жужжал кондиционер, нагнетавший не просто прохладный, но освежающий воздух с легким запахом хвои. Во всем чувствовался комфорт, которым любят и умеют обставлять свой быт американцы. «Вот бы здесь получить работу!» — пронеслось в голове у Гоги, сразу проникшегося симпатией к этой фирме. Но, увы, безупречно корректный и даже приветливый молодой человек, не намного старше самого Гоги в ответ на его слова, что он пришел по объявлению, слегка развел руками, улыбнулся и ответил сочувственно, даже как бы по-приятельски:

— Опоздали… Только вчера мы приняли на работу нового… — И он назвал какую-то конторскую должность, о значении которой Гога представления не имел и потому счел очень сложной, такой, с которой ему бы не справиться.

— Try some other time[56], — добавил молодой американец, видимо, желая подбодрить соискателя.

Гога вышел из конторы со смешанным чувством огорчения и облегчения, как будто дело для него заключалось не в том, чтобы найти работу, а в том, чтобы ежедневно совершать хоть одну попытку найти ее. Но настроение от неудачи сегодня не испортилось: отказ отказу — рознь, и он тут же решил идти к Моллеру. Это была одна из старейших и солиднейших шанхайских фирм, поступив куда, можно было проработать в ней всю жизнь и уйти в отставку обеспеченным человеком. Фирма располагала своим торговым флотом, владела в городе огромным недвижимым имуществом, имела многочисленные дочерние предприятия — словом, целая империя. Известно было и как курьез передавалось из уст в уста, что владелец всего этого несметного богатства Моллер — старый венгерский еврей, давно получивший британское подданство, в незапамятные времена переселившийся в Шанхай и разбогатевший, как и большинство шанхайских супермиллионеров, на торговле опиумом, — человек суеверный. Когда-то цыганка предсказала ему, что он умрет, как только закончится «то, что у тебя сейчас строится», и с тех пор во владениях Моллера строительство не прекращалось: заканчивался жилой дом в резидентском районе, начинали строить какой-нибудь склад, потом перестраивали верфь, причал или еще что-нибудь. Поэтому было принято считать, что у Моллера работа всегда найдется. Все дело в том — какая.

Главная контора Моллера помещалась на Банде, в одном из величественных, массивных зданий с колоннами и парадным фронтоном, которые составляли своеобразную красоту знаменитой шанхайской набережной. И снова, едва Гога оказался внутри, в огромном холле с полированным мраморным полом и опять же колоннами, неуверенность охватила его. Но он уже начал привыкать к этому ощущению и, частично подавив его в себе, поднялся на указанный ему этаж.

Тут его ждала неожиданность. На лестничной площадке, на которую выходили коридоры из обоих крыльев здания, стояли несколько молодых людей, все русские и двое из них даже знакомые. Оказалось, что они тоже пришли в надежде получить работу, правда, претендовали на любую: охранников на пароходах, ночных сторожей, прорабов или десятников на какой-нибудь стройке. У тех, которые знали Гогу, при виде его на лицах выразилось удивление — ведь им было известно, что он получил высшее образование, значит, имеет основание претендовать на лучшую работу. Он и претендовал, но ему казалось неудобным пройти прямо в контору, когда все эти молодые люди стоят здесь. И Гога тоже остановился и вступил с ними в разговор. Выяснилось, что они ждут кого-то, кто должен объявить, есть ли свободные вакансии и какие именно. Ясно было, однако, что это не те места, которые могут интересовать Гогу. Поэтому, постояв еще немного, он все же прошел в левый коридор, где у первой же двери столкнулся со своим знакомым по футбольным соревнованиям неким Осетровым, который, однако, чтоб его фамилия звучала менее по-русски, писал ее через латинское дубль-ве и произносил соответственно: Осетроу. Гога таких терпеть не мог, и потому они, хотя не раз играли друг против друга, приятельских отношений не установили, а лишь раскланивались при встречах. Сейчас Гога вспомнил, что Осетров занимает у Моллера важный пост и мог бы оказаться весьма полезным, если б захотел. Но захочет ли? Выбора не было, и Гога, улыбнувшись (и казня себя за эту улыбку), поздоровался с ним. Осетров — человек лет тридцати, чопорный, очень подтянутый, с рыжеватыми усами щеточкой, на манер английских военных, ответил сухо и почти не задержавшись выслушал Гогин вопрос о работе.

— No, I don’t think we have anything for you, — отрицательно покачав головой, проговорил он, продолжая двигаться в глубь коридора. Он шел, глядя прямо перед собой и больше ни разу не взглянул на Гогу. — You should apply to this department[57]. — И он коротким кивком указал Гоге на дверь, мимо которой они как раз проходили.

Гога остановился в растерянности, чувствуя, что кровь приливает ему к лицу и оно буквально пышет жаром. «Опять мордой об пол», — мысленно повторил он где-то слышанное выражение. Для того чтобы получить такой ответ, совсем не обязательно было услышать его от знакомого.

— Ну что? Что он сказал? — окружили Гогу молодые люди на площадке, но Гога чувствовал себя, как в тумане. Ему было стыдно, словно он совершил какой-нибудь недостойный поступок, хотя ни в чем перед ними не был виноват, а перед Осетровым тем более. Он стоял, никого не слыша и ничего не замечая, и лишь старался взять себя в руки. Когда ему наконец это удалось, он решительно сказал себе: «Все! Больше никуда не пойду! Хватит унижений!» И эти категоричные, беззвучные выкрики, хотя в глубине души он понимал их вздорность, вернее, невозможность осуществить, немного успокоили его. Он сел в трамвай и поехал на французскую концессию.

Путь был неблизкий, занимал около часу, и за это время Гога совсем остыл, но, пытаясь выдержать марку, продолжал говорить себе, что больше никуда не пойдет. Но теперь уже он хотя бы признавал, что и сидеть сложа руки невозможно. Надо найти какой-то другой вариант. Он перебирал все возможности и вдруг наткнулся на одну, действительно стоящую: Крысинский! Вот к кому надо обратиться, вот кто может помочь и захочет помочь. Как это раньше не пришло в голову?

Крысинский — видная фигура в местном обществе, занимает крупный дипломатический пост, человек, как говорят, очень состоятельный и с большими связями. К нему обратиться не стыдно, тем более после такого успеха именно по его предмету.

На следующий день, выждав, когда жара чуть-чуть спала, Гога отправился к своему бывшему профессору. Для такого случая он надел свой лучший летний костюм из недавно вошедшего в моду белого до голубизны shark-skin’а. Крысинский жил не близко, в фешенебельном резидентском районе концессии, занимая небольшую виллу, окруженную садом. Поскольку никакой общественный транспорт туда близко не подходил, Гога взял у соседа велосипед.

Меньше чем за полчаса он был на Рут Фергюссон. Тихая, чопорная улица утопала в зелени. По тротуарам китаянки-няни, амы, как их здесь называли, за ручку вели холеных, хорошо ухоженных иностранных ребятишек в ближайший сквер. Китайцы-слуги, в безупречно белых куртках, прогуливали на цепочках и, как полагалось по муниципальным правилам, обязательно в намордниках собак самых диковинных пород, вымытых так чисто, что и человек мог бы позавидовать. Все было так чинно, так благопристойно, что даже дети не плакали и не проказничали, даже собаки не лаяли, хотя собаки, как известно, не любят велосипедистов. Скучно было на Рут Фергюссон!

Гога подъехал к зеленой калитке, на которой белой краской было аккуратно и даже не без лихости выведена цифра «16». За невысокой светло-бежевой стеной из тесаного камня виднелся двухэтажный дом того же цвета, с плоской крышей и открытыми террасами. Гога любил такой стиль: смесь модерна и субтропической архитектуры.

Прислонив велосипед к стене, Гога стал приводить себя в парадный вид: снял с брюк зажимы, надел и одернул пиджак, который всю дорогу висел у него на руле, подтянул галстук и пригладил волосы. За всеми этими манипуляциями с улыбкой наблюдал стоявший у калитки высокий, представительный китаец средних лет в белоснежной ливрее и темных брюках европейского фасона — явно повар или старший слуга этого дома, вышедший подышать свежим предвечерним воздухом.

Когда Гога закончил и, сделав глубокий вдох-выдох, чтоб дыхание стало равномерным, направился в его сторону, китаец, еще шире улыбнувшись, изобразил на лице легкую, но вполне дружескую гримасу и помотал отрицательно головой. Гога остановился.

— Monsieur n’est pas chez lui, — неожиданно на довольно приличном французском языке ответил китаец на Гогин немой вопрос. — Monsieur reviendra dans un mois[58].

Гога опешил: что за невезение!

— Il n’est pas à Changai?[59] — пытался уточнить Гога.

— Oui, oui. Parti. Touts les deux parti. Reviendront dans un mois[60].

Гога стоял не столько огорченный, сколько удивленный. Ему даже смешно стало: а он-то вырядился, стоял на тротуаре, охорашивался. Выходит, все это для китайца-повара? Что же теперь делать? Ну, прежде всего возвращаться восвояси, отдохнуть, потом пойти в кино. Идет хорошая картина «Кровь и песок» — Рита Хэйворт, Линда Дарнелл и Тайрон Пауэр. А завтра будем думать, что дальше делать. Утро вечера мудренее.

ГЛАВА 12

Но завтра пришлось думать о другом. Когда Гога пришел утром к Журавлевым, Ольга Александровна молча протянула ему полученную ночью телеграмму из Харбина. Текст ее гласил:

«Гогочка, папа опасно болен. Мама».

Содержание не оставляло никаких сомнений, да к тому же тетя Оля смотрела на него так, как еще никогда не смотрела: столько грусти и нежности было в ее взгляде.

Гога стоял молча, держал в руке бланк и даже думать связно не мог. Михаил Яковлевич был на службе, Аллочка у подруги, они были вдвоем с теткой, крестной матерью, почти сестрой, — она ведь выросла в том же доме, в той же семье, что и он сам.

— Как ты думаешь… — начал Гога и не договорил.

Тетя Оля стояла и все так же снизу вверх ласково смотрела ему в лицо.

— Я думаю, Гогочка, надо быть готовым ко всему.

Ей нелегко давались эти слова — будто приговор выносила. Она очень любила Ростома Георгиевича. Долгие годы он заменял ей отца, он воспитал ее, из его дома она вышла замуж… Ей сейчас ярко вспоминалась сцена прощания с ним: как они остались вдвоем в его просторном, немного сумрачном кабинете, как в высокое венецианское окно сверху, сквозь тюлевую занавеску косо пробивался махровый солнечный луч, смягчавший и согревавший строгую атмосферу этой комнаты, в которую, в отсутствие хозяина, было даже как-то боязно заходить, как Ростом Георгиевич достал из ящика письменного стола и надел ей на шею золотой медальон со своей карточкой, как обнял и крепко прижал ее голову к своей груди и веки его при этом покраснели. Знал этот мудрый, добрый человек, что они больше никогда не увидятся. Он это понимал, а она — нет. Не до того было — она спешила на вокзал, навстречу новой, неизведанной жизни, и вот она живет этой жизнью и много ли радости видела? Скромное существование — изо дня в день, изо дня в день, при котором считаешь каждую копейку, не столько шьешь новые платья, сколько перешиваешь старые, а если ходишь с мужем в театр, то лишь на самые дешевые места. «Если бы молодость знала, если бы старость могла» — Верино любимое выражение, смысл которого только сейчас дошел до Ольги Александровны во всем своем горьком значении. Слезы выступили у нее на глазах, но не пролились, и, желая скрыть их от племянника, она поднялась на цыпочки и обняла его за шею. Так они стояли несколько мгновений. Потом Ольга Александровна оторвалась от крестника и сказала ему так тихо, как будто умирающий лежал где-то рядом:

— Пойди, Гогочка, поставь свечку за папу. Может быть, Господу будет угодно продлить его дни.

Но сама она в это не верила. Если уж Вера прислала такую телеграмму, значит, надежды нет. И никого из нас около нее в такие часы! Когда нам бывало трудно — мы все жались к ней, хотя порой она казалась суховатой, слишком непогрешимой и непрощающей. И всю помощь, исходившую от их дома, мы были склонны приписывать доброте и великодушию Ростома Георгиевича, забывая, что все мы  е е  родственники, а не его, что если б она не хотела, нас не было бы около Горделовых. Да, слишком поздно приходит иногда понимание самых простых истин!

Гога ушел уже давно, а Ольга Александровна все сидела, пригорюнившись, опершись локтем о стол и ладонью подперев щеку. В дверь постучали, и вошел сосед Журавлевых — полковник Сидамонидзе, обрусевший грузин, монархист, единственный грузин, не состоявший в Грузинском обществе.

Среднего роста, очень прямой, подтянутый, с явно проступавшей военной выправкой, он смотрел сквозь пенсне своими строгими, серыми глазами человека, привыкшего посылать других на смерть, а когда надо, ставить на карту и свою жизнь.

— Ольга Александровна, я слышал, у вас дурные новости?

В голосе Сидамонидзе, несмотря на то что никто не слышал, чтобы он говорил по-грузински и, вероятно, забыл родной язык, явно звучал грузинский акцент.

— Да, — только и ответила Ольга Александровна.

Сидамонидзе стал по стойке «смирно» и склонил голову. Постояв так минуту, он расслабился и выговорил со вздохом:

— Незаурядный был человек…

А Гога в это время медленно шел по Рю Массне в сторону Рю Лафайет — так, как еще совсем недавно ходил в университет. Он только что побывал в церкви Св. Николая, построенной на средства русских военных, поставил свечку и постоял в том благостном и сосредоточенном молчании, которое было для него всегда лучшей молитвой. Он любил заходить в пустую церковь, когда ничто не отвлекает, когда физически ощущаешь внимательные и суровые, прямо в душу проникающие взгляды святых с икон, когда в тебя изливаются высшие доброта и правда и какое-то стоящее вне пределов человеческого разума понимание, что ты состоишь не только из своей плоти и не плотью единой живо твое существо. И это понимание обычно помогало успокоиться, если сердце бывало в смущении, или возвыситься до способности искренно простить обидчика, если бывал обижен.

Дойдя до Рю Лафайет, Гога свернул направо, потом через квартал повернул на Рю Пэр Робер — ту самую улицу, на которой около года тому назад обогнал его грузовик со стлавшейся сзади курящейся дорожкой. Как много еще крови пролито с того душного августовского дня! И — чего греха таить! — острота ощущения трагедии притупилась, и он уже не стыдится весело проводить время, искать и находить развлечения, уже не так болезненно воспринимает продолжающееся насилие и даже страшная нанкинская бойня ранит больше разум, чем сердце.

Гога продолжал медленно брести по Рю Пэр Робер к югу и вдруг понял, что ноги несут его к госпиталю Святой Марии, где лежит Луарсаб Пулария. В тот раз, когда Гога посетил его по поручению Грузинского общества, Пулария чувствовал себя плохо, но бодрился, старался даже шутить. С тех пор прошло больше недели.

Как странно все же, думал Гога, ведь не такой уж близкий человек, а что-то привело к нему именно сегодня, в тот самый час, когда стало известно, что умирает отец. И подумав, Гога понял, что именно это и влекло его сюда, к другому умирающему. Неосуществимая потребность быть около отца в эти роковые часы тянула его к человеку, на котором он видел отблеск последней доблести грузинского оружия, человеку, так чтившему его отца и тем в эти минуты становящемуся как-то по особому близким.

Пулария изменился неузнаваемо. Он лежал на спине, обросший рыжеватой щетиной, с глубоко запавшими щеками и заострившимся носом, который у него и до болезни был длинный и хрящеватый. Увидев Гогу, он с усилием улыбнулся и хотел что-то сказать, но дежурившая при нем почти безотлучно Евдокия Степановна — жена Шалико Джинчарадзе — жестом велела ему молчать. В груди у Пулария булькало и переливалось, и он время от времени, с трудом привставая на локте, сплевывал в специальный сосуд, после чего в изнеможении вновь откидывался на спину и закрывал глаза.

Гоге стало жутко: неужели и папа сейчас лежит вот такой же изможденный и беспомощный и уже ни у кого нет ни сил, ни средств ему помочь? И сына, старшего сына, нет около него, а, может быть, нет и дочери. Успела ли Лена приехать? Из Дайрена до Харбина поезд идет ровно сутки, но давно ли папа заболел? Гога не знал, чем отец болен на этот раз. Чаще всего у отца бывал бронхит, последнюю зиму он два раза тяжело болел воспалением легких. А что сейчас?

Пулария еще раз с усилием приподнялся на локте и сильно откашлялся, пытаясь прочистить горло. Потом он снова откинулся на подушку, но глаза не закрыл. Видно было, что он хочет что-то сказать и собирает силы.

— Георгий, — заговорил он негромко, но вполне внятно, устремив на Гогу свои серо-зеленые, глядящие уже  о т т у д а  глаза.

— У меня в чемодане… завернуты… в наш флаг… погоны… Возьми их себе… сохрани…

Он хотел сказать что-то еще, но, как бы чувствуя, что договорить до конца не удастся, только слабо повел рукой.

— Вы сейчас идите, Гога, — вполголоса проговорила Евдокия Степановна, наклонившись к Гоге, — а то он волнуется.

За суровой, даже грубоватой внешностью этой женщины скрывалось отзывчивое и щедрое сердце. Сама она была из-под Тамбова, за Шалико Джинчарадзе вышла замуж в Сибири, но местные грузины называли ее «грузинской мамой», хотя некоторые были не младше ее. И стол на праздники она накрывала чисто грузинский, и хачапури пекла, как никто.

Повинуясь Евдокии Степановне, Гога встал. Что-то надо сделать. Он наверняка видит Луарсаба Пулария в последний раз. Гога смотрел на него. Больной снова закрыл глаза. Грудь его высоко вздымалась и опускалась. Одна рука была вытянута вдоль тела, другая лежала на груди, непроизвольно поднимаясь и опускаясь вместе с нею. Гога смотрел на эту руку со смешанным чувством отчуждения и боязливости — это не была нормальная человеческая рука: кожа туго обтягивала фаланги пальцев и на выпиравших суставах — побелела. И все же это была рука, державшая когда-то оружие и защищавшая Грузию. Сделав усилие над собой, Гога шагнул в сторону кровати и, наклонившись, поцеловал ее — сухую и неожиданно горячую, но уже не имевшую силы двигаться. Она слегка дрогнула, пальцы на ней выпрямились, и Гога заметил, что Луарсаб Пулария на несколько мгновений открыл глаза. Потом он их снова закрыл и, как рассказывала впоследствии Евдокия Степановна, больше уже не открывал.

На следующее утро Гогу разбудил стук в дверь. Из-за жары спавший в одних трусах, Гога накинул халат и выглянул в коридор. Там стоял хозяин квартиры.

— Сейчас звонили ваши родственники. Просили немедленно прийти.

— Хорошо, спасибо. А который теперь час?

— Половина девятого.

Хозяин удалился, а Гога вернулся в комнату и остановился посреди. Только сейчас в него стало проникать сознание того, что он услышал. Тетя Оля и Михаил Яковлевич просят немедленно прийти. Значит важные новости из Харбина. Дальше думать не хотелось. Не надо. Еще успеется. Нарочито не спеша он прошел в ванную, побрился, принял душ, так же тщательно, как всегда, разделил волосы на боковой пробор, все время стараясь думать о каких-нибудь пустяках. Он оттягивал встречу с Журавлевыми. Только одежду Гога выбрал построже: надел белую сорочку, бежевые брюки. Ничего кричащего.

Через полчаса он был на месте. Хозяйка квартиры — пожилая русская дама — открыла наружную дверь почти в то же мгновение, когда Гога позвонил, — словно ждала его. Она и всегда была приветлива, а сегодня поздоровалась с особой сердечностью, но тут же ушла в кухню.

Гога поднялся по узкой лестнице — каждый шаг давался с трудом, словно на эшафот поднимался — и открыл дверь к своим. В комнате, помимо Журавлевых, находилась жена Сидамонидзе — Мирра Тимофеевна, дружившая с Ольгой Александровной. Женщины сидели рядом на кушетке. У тети Оли глаза были красные. Михаил Яковлевич у обеденного стола с каким-то ожесточением тянул дым из трубки. Аллочка жалась к отцу и выглядела испуганной.

На столе перед Журавлевым лежал телеграфный бланк, на который он молча указал.

«Гогочка, папа скончался сегодня в пять часов утра. Будь мужественным. Благословляю. Мама».

Гога сел на стул и заплакал. Плакать он стеснялся и в детстве, но сейчас слезы текли помимо его воли, он даже всхлипывал. Он просто не думал ни о чем в эти минуты, он забыл, что в комнате находятся еще четыре человека. Потом тихо вошла хозяйка и присела на краешек стула, как будто этим неловким положением хотела сказать: «Куда уж там думать сейчас об удобствах!»

Постепенно молчание перешло в сдержанный, носящий скорбные тона разговор. Ольга Александровна передавала отрывочные эпизоды из жизни семьи Горделовых, Михаил Яковлевич рассказывал о роли Ростома Георгиевича в общественной жизни Харбина. Все было, как всегда в подобных случаях, и все уже не имело никакого значения.

Потом Ольга Александровна спохватилась и стала накрывать на стол, — оказалось, что и Журавлевы еще не завтракали. Следя за тем, как крестная привычными движениями ставит на стол тарелки, раскладывает вилки, ножи и прочее, Гога с обидой подумал: как она может заниматься пустяками в такие минуты. Обе гостьи ушли, а Журавлевы уселись за стол. И несмотря на свое горе, Гога тоже что-то ел, чем-то запивал, вероятно, это был кофе. А в сердце стучала и в мозгу отдавалась всего лишь одна мысль, вернее — не мысль даже, а констатация факта: папа умер, папа умер, папы больше нет.

Вывел его из этого состояния Михаил Яковлевич. Закончив завтрак, он встал, привычно перекрестился на образ (только в этот момент Гога заметил, что перед иконой теплится лампада) и, обращаясь к племяннику, сказал:

— Мне нужно на работу. — Он и так опаздывал на час, если не больше, чего с ним никогда не случалось. — Надо решить вопрос с панихидой, с объявлением в газету.

Эти слова вернули Гогу к действительности. Да, папы нет, а жить дальше надо, и первые шаги жизни связаны с ним же. Нужно заняться вопросами, которые уже ничего не изменят и, однако, подлежат решению.

Гога встал, поцеловал Ольге Александровне руку, как всегда это делал, перенеся на нее привычку, которую выпестовала в нем мать, и сказал почти спокойно:

— Я пойду в Грузинское общество.

В тенистом палисаднике двое членов общества, оба пожилые и не очень хорошо знакомые Гоге, играли в нарды и пили турецкий кофе. Шалико Джинчарадзе, удобно устроившись в шезлонге и потягивая холодное пиво, благодушно наблюдал за игрой.

Гога подошел, поздоровался и остановился в нерешительности. Но Джинчарадзе сам обратился к нему:

— Что нового, Георгий?

— Папа умер.

— Что?! — Джинчарадзе резко выпрямился в кресле и уставился на Гогу. — Когда?

— Сегодня. В пять утра.

Старики прекратили игру. Они вопросительно и сочувственно смотрели на Гогу. Потом один из них резко захлопнул полированный ящик. Сухо затрещали внутри ссыпавшиеся шашки.

— От чего? Что случилось? — с грузинского переходя на русский и снова сбиваясь на грузинский, спрашивал тот, что постарше.

— Пока не знаю. Последнее время папа сильно болел.

Гога говорил и сам удивлялся своему спокойствию, будто о ком-то чужом шла речь. Старшие быстро и возбужденно заговорили между собой по-грузински. Из их разговора Гога понял, что Шалико объясняет другим обстоятельства последнего периода жизни Ростома Горделава. Потом один из них встал, подошел к наружным дверям, приспустил до половины развевавшийся над входом флаг. И только в эту минуту, увидев этот символический жест траура и скорби, относящийся к его отцу, Гога почувствовал, что к горлу подкатил комок и слезы, выступившие на глазах, вот-вот прольются, чего он всеми силами старался не допустить. Кругом кипел и шумел обычной жизнью гигантский город, шла, не нарушаясь и не сбиваясь со своего ритма, жизнь, взад и вперед сновали люди, которым не было и не могло быть дела, что в четырех днях пути отсюда на север не стало самого близкого для Гоги человека.

Он бездумно опустился на подставленный ему стул и, опершись локтями о колени, погрузил в ладони лицо. Он слышал, как в прихожей Шалико звонил по телефону Тодадзе, Коле Джавахадзе, еще кому-то, договаривался с ними о чем-то, спрашивал самого Гогу, когда и в какой церкви служить панихиду, в какую газету давать объявление. Гога, кажется, отвечал что-то, со всем соглашаясь.

Потом он осознал себя сидящим на тахте в парадной комнате общества, как раз под портретом своего отца, уже увитым траурной лентой и убранным белыми лилиями. Почему-то здесь же оказался Михаил Яковлевич и долго отвечал на вопросы неизвестного голубоглазого человека, как потом выяснилось, сотрудника местной русской газеты либерального направления, собиравшего материал для некролога. Чуть позднее приехали Тодадзе и Джавахадзе, что-то говорили Гоге, обнимали его. Запыхавшись, прибежал Кока и сидел рядом с ним и плакал, а потом увел к себе, а там плакала уже тетя Люба, все время приговаривая: «Как-то там бедная Веруся!»

На следующий день в церкви на Рю Корнель высокий чернобородый митрофорный протоиерей отец Михаил отслужил панихиду. Небольшой храм был полон. Пришли все грузины, много русских, украинцев, армян. В ограде стояли евреи и татары. Отец Михаил говорил трогательно и проникновенно, после уже, в притворе, подошел и благословил Гогу.

Подходили и пожимали ему руку многие знакомые и незнакомые, и Гоге было приятно, что так много людей явилось почтить память его отца, хотя тоска невыносимым грузом давила на сердце. Подошел к нему неожиданно оказавшийся тут же старик Гурвич и, сжав обе его руки повыше локтей, сказал тихо, как будто поверял сокровенную тайну:

— Я знал вашего отца. Это был человек. Для него не было ни эллина, ни иудея.

«При чем тут эллины?» — подумал было Гога, но вспомнил, что это слова из Священного Писания. И из всего, слышанного в тот день, они запомнились Гоге лучше всего.

ГЛАВА 13

Навеки ушел отец. Снесли на кладбище Луарсаба Пулария. Уплыл в безвозвратное прошлое университет. Переворачивалась страница за страницей, и хотя были эти страницы далеко не равноценны по своему значению и не одинаковы по содержанию, все вместе они выводили Гогу в иную сферу жизни. Начиналась ее новая глава.

Последняя ниточка, связывавшая с прошлым, проявилась в виде короткой официальной повестки из ректората университета, предлагавшей явиться за получением соответствующих документов.

Совсем другим человеком подходил Гога к воротам, на которых золотыми буквами по-французски и по-китайски было написано: «Университет «Аврора» и чуть ниже девиз — «Per Auroram ad lucem»[61].

Гога даже привычный маршрут изменил: не через калитку, выходящую на Рю Массне, которой, к неудовольствию администрации, упорно пользовались студенты, а через главный вход вошел он на территорию. Было приятно узнать, что в связи с ремонтом административного корпуса ректорат вернулся в прежнее помещение, то самое, в которое пять лет тому назад, сопровождаемый Михаилом Яковлевичем, входил он с таким благоговейным трепетом.

И в затененной мощными елями небольшой канцелярии стоял все такой же умиротворяющий полумрак, и все так же, словно шмель, жужжал невидимый вентилятор, и даже как будто в открытое окно доносился все тот же слабый и нежный запах цветов с недалекой клумбы. И — главное — за барьером сидел тот же круглоголовый, коротко остриженный китаец-секретарь в очках и монашеской рясе, которого Гога когда-то принял за отца канцлера.

Со странным чувством смотрел Гога на этого человека. Подумать только, пять лет миновало, целая эпоха! Он, Гога, явился сюда совсем мальчиком, вчерашним гимназистом, а сейчас он уже взрослый, многое познавший в жизни человек.

Сколько событий произошло в его жизни, да и вообще в мире, а монах даже не изменился ничуть и все так же сидит на своем месте. Какую же веру — незыблемую, неподвластную ни сомнениям, ни искушениям, надо иметь, чтоб вот так, не требуя ничего для себя лично, посвятить жизнь маленькому, незаметному, но полезному людям делу! И Гога почувствовал, как в нем поднимается какая-то лучезарная волна уважения к этому тихому, смиренному брату Луи.

Оказалось, что монах помнит фамилию Гоги, и в несколько минут все документы: диплом об окончании университета, гимназический аттестат зрелости, эти годы хранившийся здесь, и какие-то еще бумаги, на которые Гога не взглянул, были аккуратно уложены в красивую картонную папку с тисненым гербом университета и переданы Гоге вместе с пожеланиями счастья и благополучия.

— Отец ректор сейчас у себя. Вам не угодно будет зайти проститься с ним? — учтиво осведомился брат Луи.

В который раз Гога упрекнул себя в недогадливости, в том, что упускает из виду само собой разумеющиеся вещи.

— Да, конечно! — ответил он оживленно, чтоб создать впечатление, что и без напоминания сделал бы это.

Отец Жермен принял Гогу очень приветливо и впервые пригласил сесть, как бы подчеркивая этим, что теперь они переходят на равную ногу.

— Вы приходили за документами? — спросил ректор.

Хорошо было бы ответить, что пришел нанести прощальный визит и поблагодарить за все, но, как всегда, Гога не чувствовал себя способным кривить душой перед этим проницательным и благородным человеком. И потому Гога ответил так, как было на самом деле:

— Да, отец мой.

— Получили все?

— Да, отец мой.

Ректор бросил быстрый, но внимательный взгляд на Гогу.

— У вас грустный вид, Горделов. Что-нибудь случилось?

— Да. У меня большое несчастье. Я потерял отца.

— Потеряли отца? — живо откликнулся ректор, и на лице его выразилось искреннее сочувствие. — Он долго болел?

— Да.

— Бедный мой мальчик. Это действительно большое несчастье… — Ректор на минуту склонил голову, сохраняя молчание. Гога с благодарностью смотрел на него. Он был признателен за то, что не услышал ни одного из тех немощных и потому бесполезных, даже фальшиво звучащих слов утешения, которые высказывают порой самые искренние и добрые люди.

— У вас большая семья? — спросил отец Жермен после паузы. — Кажется, мать и сестра?

— Сестра замужем. Но есть еще младший брат и бабушка.

— Они все в Харбине живут? Вы ведь из Харбина?

— Да, отец мой. Теперь, наверное, сюда переедут.

Опять установилось молчание, и снова его нарушил ректор:

— А как у вас с работой? Нашли уже что-нибудь?

— Пока нет. Кое-куда обращался, но… — Гога не стал вдаваться в подробности.

— А в экономический отдел муниципалитета не обращались? Нет? Напрасно. Там начальник — мсье Тесмар, наш лектор.

Гога опять упрекнул себя за недогадливость. Действительно, как было не попробовать счастья во французском муниципалитете.

— Вот что вам следует сделать… Я сегодня… — ректор на мгновение задумался, — нет, завтра его увижу. А послезавтра утром вы зайдите к нему в отдел. Впрочем, лучше сперва позвоните сюда, брату Луи. Он будет в курсе.

Гога слушал, словно зачарованный. Неужели больше не придется ходить по конторам, искать понимания у незнакомых, в лучшем случае равнодушных людей? И когда у тебя спрашивают, что ты умеешь делать — не знать, что отвечать.

Через день брат Луи продиктовал по телефону Гоге название и адрес, куда ему следует обратиться. Это была крупная фирма «Дюбуа и К°».

— Отец ректор рекомендовал вам обратиться там к мсье Элару от его имени. Это заместитель главного управляющего. Вас будут ждать в четверг в 11.30 утра.

— А как насчет мсье Тесмара? — спросил несколько удивленный Гога. За эти дни он уже привык к мысли, что придется иметь дело с ним.

— Об этом ничего не могу вам сообщить, — все так же учтиво ответил брат Луи.

Поблагодарив монаха и положив трубку, Гога мысленно упрекнул себя за последний вопрос: бестактность! Раз брат Луи больше ничего не сказал, значит, больше ничего и нет. Значит, ректор нашел, что вариант с «Дюбуа и К°» лучше или у Тесмара мест нет.

Дальше все устроилось с поразительной легкостью, в которую даже не верилось после стольких безуспешных обращений в другие места. Мсье Элар, светловолосый, какой-то весь в серых тонах, мужчина средних лет, одетый со спокойной элегантностью человека, всю жизнь носившего дорогие, хорошего покроя костюмы и удобную, изящную обувь, принял его сдержанно и корректно. Он задал ему несколько общих вопросов, видимо, больше желая убедиться, насколько хорошо Гога владеет французским, чем выяснить, что он знает, что умеет. Заканчивая короткую беседу, Элар сказал:

— Пойдемте, я представлю вас мсье Ледюку, — и по этим словам Гога понял, что дело выгорело. Неужели правда? Он устроен? Ведь его ведут представлять главному управляющему.

Мсье Ледюк оказался живым, приветливым французом лет пятидесяти или около того, своей общительностью, непосредственностью и даже какими-то внешними чертами напоминавший отца Жермена, хотя глаза у него были не синие, а карие, и бороды он не носил. Улыбка не сходила с его лица.

С ним разговор был еще короче. В конце его мсье Ледюк сказал:

— Работать будете в экспортном отделе. Мсье Элар вас представит вашему непосредственному начальнику мсье Гийо. Жалованье ваше для начала — триста пятьдесят долларов, потом будет видно. Завтра же и начинайте. Bonne chance![62]

В оптимистическом пожелании удачи и в энергичном жесте рукой опять что-то напоминало ректора. Это было приятно и действовало обнадеживающе. С ректором у Гоги связывались самые хорошие воспоминания.

Если суховатая деловитость мсье Элара производила впечатление, если мсье Ледюк просто обворожил его, то мсье Гийо с первого же взгляда показался мало симпатичным. Неприветливый взгляд узких черных глаз, вечно хмурое, смуглое и некрасивое лицо, маленькая голова с седеющими, стриженными бобриком жесткими волосами на массивном теле делали его и внешне непривлекательным. В наружности его было что-то азиатское, и если б не его огромный рост, можно было бы предположить, что в жилах его течет немалая доля индокитайской крови. Он выглядел пожилым не столько по возрасту, сколько по наружности и характеру. Трудно было представить, что он когда-нибудь с вожделением посмотрел на женщину или, наоборот, что женщина одарила его благосклонной улыбкой.

Экспортный отдел находился в дальнем углу весьма обширного, неуютного зала, который не мешало бы отремонтировать. В нем занималось непонятными пока Гоге делами несколько десятков служащих, главным образом китайцев. Письменные столы, шкафы, секретеры, стулья, пишущие машинки — все было не новое и не слишком высокого качества. Внешний вид конторы не шел ни в какое сравнение со служебными залами телефонной компании, не говоря уже об «Амэрикен Трэйдинг Компани». А между тем фирма «Дюбуа и К°» вела крупные торговые операции, считаясь одной из солиднейших компаний во всей Азии.

Когда Элар представил Гогу Гийо, тот молча кивнул головой, даже не подав руки.

— Вот ваше место, — указал он головой на свободное кресло за боковым письменным столом.

Элар ушел. Гога сел, куда ему указали, не зная, что делать, и чувствуя себя очень неловко. Гийо подозвал одного из китайских служащих и тихо сказал ему что-то. Молодой китаец снял с полки две толстые папки и с вежливым полупоклоном положил их перед Гогой.

— Что я должен с ними делать? — спросил Гога.

Китаец молча улыбнулся и глазами указал на Гийо, после чего удалился.

— У китайцев не спрашивают, что надо делать, им говорят, что делать, — глухим, точно из колодца доносившимся голосом промычал Гийо. — Вы что, вчера только в Шанхай приехали?

— Нет, мсье Гийо, я уже пять лет живу здесь, — со всей возможной вежливостью ответил Гога, хотя слова начальника его покоробили.

— Это переписка с нашими контрагентами, — пояснил Гийо более чем кратко.

«Что такое контрагенты?» — спросил себя Гога, но вслух задавать этот вопрос не решился. Ему вообще хотелось как-нибудь выпасть из поля зрения Гийо.

Гога открыл первую папку и начал листать подшитые страницы. Это были копии деловых писем разным фирмам во Франции, Голландской Индии, Бельгии и даже Португалии, а также ответы на них. Гога читал письма, часть из которых была написана по-французски, часть по-английски, и мало что в них понимал. «Ничего, — утешал он себя, — постепенно втянусь, пойму». Пока же он уяснил только одно: что такое контрагенты. И на том спасибо.

Два дня ушло у Гоги, чтоб перечитать обе папки, и за эти два дня Гийо не обмолвился с ним ни единым словом. На третий день, окончательно одолев обе папки и подозвав жестом того самого китайца (он хотел было сам отнести папки на место, но вспомнил первое наставление Гийо и остался за столом), он вернул их ему. Что теперь делать? Сидеть сложа руки за пустым столом в нескольких шагах от угрюмого начальника в то время, как все вокруг чем-то заняты, было сущей пыткой, и Гога выдержал ее не более получаса. Наконец он придумал себе занятие. Взяв несколько листов чистой бумаги, он записал по памяти, с какой фирмой и какими товарами ведет торговлю «Дюбуа и К°». Такая памятка несомненно пригодится в будущем. Но этого дела хватило всего на час с лишним. А дальше что? Гога украдкой посмотрел на свои ручные часы: 11.40, приближалось время обеденного перерыва. Слава богу!

Вернувшись в контору в два часа дня, Гога уже решительно не знал, за что взяться. Пока не было Гийо (тот появился только около трех часов), Гога успел познакомиться и переброситься несколькими фразами с сидевшими по соседству китайцами, от которых узнал для себя мало полезного.

Показывать им, что он ровным счетом не знает, чем заняться, Гога стеснялся, откровенничать же с новым иностранцем китайцы не решались.

Протопав своими плохо сгибающимися в коленях тяжелыми ногами, Гийо уселся в кресло, которое заскрипело под ним, словно напоминая о своей ветхости, и закурил сигарету. Потом он вызвал звонком одну из машинисток, миловидную, белокурую девушку славянского типа, и дал ей перепечатать письмо, затем довольно долго и маловразумительно (для Гоги, во всяком случае) говорил по телефону с какой-то фирмой, говорил на том ужасном английском, ставя все ударения на последнем слоге, на котором говорят только французы — народ, неспособный к иностранным языкам. За все это время он ни разу не взглянул в сторону Гоги.

А тот сидел, чувствуя себя совершенно ненужным. Моментами ему хотелось вскочить, убежать и больше уже не возвращаться сюда.

«Ну что мне делать, Боже мой, что мне делать? К кому обратиться? Ведь не могу же я сидеть так все время, словно истукан какой-то? Или это я сам так бездарен, что не в состоянии понять, что от меня требуется? Ведь чем-то же заняты все другие, только я один так сижу!»

И, поймав наконец на себе взгляд начальника, Гога обратился к нему:

— Monsieur, voulez vous bien m’expliquer quels sont mes devoirs?

— Vous n’êtes pas à l’école. Vous travaillez ici. Quand on aura besoin de vous, on vous le dira…[63] — ответил Гийо и, не договорив еще, перевел взгляд на лежавшую перед ним бумагу.

«Когда я понадоблюсь», — мысленно повторил Гога. Значит, все же этот момент когда-нибудь наступит». Даже такой ответ принес облегчение.

Домой он ехал с более легким чувством. «Все будет в порядке, все придет в норму», — убеждал он себя, хотя уверенности в этом не испытывал. «Не глупее же я всех этих людей». Он глядел и с завистью, и с надеждой на сотни людей — иностранцев и китайцев, вытекавших после окончания рабочего дня из бесчисленных контор и заполнявших тротуары, автобусы, трамваи. «Не боги горшки обжигают», — повторил он выражение, часто слышанное от Михаила Яковлевича.

У Журавлевых тетя Оля нетерпеливо обратилась к нему с вопросом:

— Ну как?

— Ничего, — односложно ответил Гога и, видя, что ответ его не удовлетворил крестную, добавил, — знакомлюсь, вхожу в курс…

— Трудно? — продолжала расспрашивать Ольга Александровна.

Гога хотел ответить что-нибудь по сути, но, подумав, понял, что отвечать нечего. Он посмотрел на тетку и вдруг рассмеялся:

— Сам не знаю! — Нервное напряжение нелегкого дня разрядилось в нем этим смехом.

Но Ольга Александровна, видя, что он смеется, успокоилась: значит, вернулся с хорошим настроением и, следовательно, все в порядке.

А Гогина надежда, что все постепенно войдет в свою колею, подтверждалась. Мало-помалу дело для него находилось, хотя большая часть той писанины, что велась в общем зале, оставалась для него непонятной. Но он постепенно перестал задумываться об этом, а когда получил первое жалованье, с гордостью рассчитался с тетей Олей за питание уже собственными, а не родительскими деньгами, а кузине Аллочке принес в подарок ее первые недорогие, но все же духи. В эти минуты он чувствовал себя совсем счастливым.

ГЛАВА 14

Гога ходил на работу, высиживал положенные часы, иногда бывал действительно занят, иногда имитировал занятость, чему научил его симпатичный китаец-клерк, сидевший за соседним столом, и довольно быстро втягивался в типичную жизнь молодого конторского служащего.

Впервые у него завелись деньги, по шанхайским масштабам скромные, но все же достаточные, чтоб чувствовать себя уверенно, бывая на людях. Теперь он мог пригласить девушку не только в кинотеатр, но и в ресторан или кабаре, не рискуя, что не хватит заплатить по счету. И когда миновал сорокадневный траур, Гога предался этой легкой и приятной жизни того разлива, из которого полными чашами черпал Кока и, после развода с женой, вновь вернувшийся в компанию Сергей Игнатьев.

Если кому бы захотелось понаблюдать извне за жизнью Гоги, тот наверняка сказал бы: везет же этому Горделову! Устроился быстро, зарабатывает прилично, фирма солидная. Живи и наслаждайся жизнью.

И такой вывод был бы правилен, но только на поверхностный взгляд, потому что смерть отца, хотя боль потери постепенно смягчалась, создала трудновосполнимую пустоту в душе и поставила перед Гогой проблемы, к решению которых он был еще не готов и потому ему предстояло брести по тропам жизни почти ощупью.

Очень тяжело складывались у него отношения со своим непосредственным начальником — Гийо. К его угнетающему молчанию, к его вечно угрюмому и недоброму выражению лица Гога уже начинал привыкать, хотя вполне безразличным оставаться не мог. Но была область, в которой Гога оказался не в силах уступить и смириться с характером Гийо.

Фирма «Дюбуа и К°» ввозила из Франции парфюмерию и предметы дамского обихода, экспортировала же каменный уголь (в Индокитае ей принадлежали шахты), а непосредственно из Шанхая — яичные желтки, китайские специи и кишки крупного и мелкого рогатого скота.

Впервые услышав об этом предмете экспорта, Гога был немало удивлен, но мсье Шен — китаец-компрадор, через которого у «Дюбуа и К°» велись дела с местными заготовителями, — объяснил, что кишки употребляются как оболочка при изготовлении колбас. Почему европейским колбасникам требовалось покупать кишки в Китае, оставалось для Гоги загадкой, которую он и не пытался решить. Хотят ввозить из-за тридевяти земель — пусть ввозят.

Как и во всяком деле, здесь была своя специфика. Оказалось, что кишка тем дороже, чем она меньше в диаметре. Всего существовало пять степеней толщины. Для определения ее имелись стандартные приборы с пятью полукружиями разной широты, сквозь которые пропускался взятый наугад, наполненный водой отрезок кишки. Представитель фирмы следил, как из каждой бочки доставался указанный им моток и проверялся на диаметр. Тут же по шкале устанавливалась цена всей бочки. Дело считалось ответственным, потому что каждая бочка вмещала несколько сот мотков.

Вначале инспектировать прием товара ездил Гийо и брал с собой Гогу, чтоб тот усваивал систему проверки. Иногда Гийо — хотя любая работа руками считалась недостойной иностранца — сам становился к прибору и проделывал всю операцию собственноручно. При этом он так бесцеремонно завышал диаметры, что Гога краснел и опускал глаза, — стыдно было встречаться взглядом с китайцами-заготовителями. А те лишь сокрушенно головами качали и горестно цокали. Но порой они не выдерживали и начинался спор и торг, как на базаре.

Наступило время, когда Гийо счел, что его помощник достаточно подготовлен для этой процедуры, и предложил Гоге стать за прибор. Дело было действительно несложное, и Гога с ним справлялся, но каждый раз, когда он называл категорию кишки, Гийо поправлял и заставлял записывать другую, более дешевую. Гога смущался, но возражать не смел. Но когда Гийо понизил один образец сразу на две категории, Гога не выдержал:

— Извините, мсье, но эта кишка первой категории! — заявил он твердо.

Гийо мрачно посмотрел на него и переправил тройку на двойку. Пришлось и Гоге уступить единицу. Через некоторое время повторилась та же история и, когда Гога снова попытался внести поправку, Гийо промычал:

— Вы что? Меня учить собираетесь?

— Нет, что вы, мсье Гийо! — стараясь говорить как можно мягче, отозвался Гога.

— Ну так делайте свое дело, а в мое не суйтесь!

Если б Гийо выразился помягче, Гога, может быть, и спасовал бы. Но грубые слова начальника да еще в присутствии компрадора Шена и представителей фирмы-поставщика вывели его из себя.

— Я и делаю свое дело, определяю диаметр кишки по стандарту, и прибор ясно показывает, что это кишка первой категории, — ответил Гога, бледнея от сдерживаемого гнева, который уже не считал нужным скрывать. — Вот смотрите, она легко проходит в полукружие!

— Отойдите от станка, — не затрудняя себя аргументацией, приказал повысив голос Гийо. — Вы ни на что не способны!

Резким движением Гога скинул белый халат и, ни слова не говоря, направился к выходу. Он еще не знал, что будет дальше, но оставаться здесь не хотел больше ни минуты. Гийо почувствовал, что хватил через край и успел бросить ему вслед примирительно:

— Садитесь и записывайте. Я сам буду определять стандарты.

Гога повернулся и молча сел за столик. Китайцы сочувственно смотрели на него.

Когда возвращались в контору, Гийо, как обычно, всю дорогу молчал и только перед тем, как машина затормозила у конторы, бросил сухо:

— Вы служите в компании «Дюбуа». Потрудитесь защищать ее интересы.

«Да, но только честными путями», — хотелось ответить Гоге, но он не нашел в себе достаточно сил и промолчал.

Вот после этого случая и последовавших за ним аналогичных Гога впадал в состояние тяжелой депрессии.

«Что это за жизнь? — спрашивал он себя. — Каждый день унылая контора, противная физиономия Гийо, перед которым надо угодничать (тут Гога по своей привычке впадал в преувеличение), какие-то дурацкие желтки, какие-то кишки, неизвестно кому и зачем нужные, бесстыдное обмеривание китайцев, в котором я вынужден принимать хоть и косвенное, но все же участие. Это и есть вожделенная работа в крупной иностранной фирме? Осуществление мечтаний? Ради этого я учился пять лет в университете? А с другой стороны, по какому человеческому праву я занимаю должность заместителя начальника экспортного отдела, работаю без году неделю и даже не знаю толком, как оформляются документы отправки грузов, в то время как сидящие здесь по двадцать лет китайцы числятся моими подчиненными и получают вдвое меньше моего, а я, в свою очередь, получаю меньше тех мальчишек-французов, которых приняли позже меня? Что это за положение такое, при котором я — сын народа, имеющего более чем двухтысячелетнюю историю, — считаюсь человеком без национальности?»

Когда мысли его доходили до этого места, у Гоги неизменно происходила вспышка. Рыжая образина! В лице Мак-Интайра для него концентрировалось все ненавистное в укладе местной жизни, чего он ни сердцем, ни разумом принять не мог. Правда, здесь, в «Дюбуа», человеком без национальности его никто не называл, даже Гийо. Все-таки это — французы. Но вот ведь служит во французской полиции на низшей офицерской должности бывший русский генерал Захаров, и любой субинспектор может отдавать ему приказания только потому, что он француз и у него на лычку больше… На лычку и… на страну. Да, и на страну, ибо у генерала Захарова страны нет. Есть Россия, но она не для Захарова, есть Грузия, но она не для Гоги Горделава. Когда Гога думал о себе в этом плане, он всегда мысленно называл себя своей настоящей фамилией.

Какой же выход? Невозможно так жить. Не могу я так и не хочу. Эта жизнь не достойна уважающего себя человека. А ты уверен, что имеешь право на самоуважение? Что ты такого сделал в жизни, чтоб претендовать на уважение? Гога погрузился в раздумье. Он старался как бы извне оценить себя, перебирая события, эпизоды, разные обстоятельства своей жизни. Набиралось немало положительных «не», и только. И что же, разве то обстоятельство, что он никогда не доносил, не предавал друзей, не воровал, не обольщал чистых девушек, не трусил (а вернее, умел не проявлять внешне своего страха, когда случались такие обстоятельства), не интриговал — делает тебя таким человеком, что уж и почет тебе и уважение? А где же твои добрые дела? Где проявления доблести, активной доброты, сострадания к несчастным, внимания к старшим?

Гога продолжал перебирать мельчайшие детали своей жизни и мало, очень мало находилось таких фактов, которые можно было бы засчитать себе в актив. Да и столь мелки были эти факты, что стыдно было даже засчитывать их по ведомству добродетели. Тут ему пришло в голову соображение о том, как нелегко совершить какое-нибудь доброе дело.

Он мысленно оглядывал и перебирал возможности. Ну вот улица, вот я иду по ней. Повсюду люди. Среди них есть счастливые (но есть ли? скорее — удовлетворенные, временно удовлетворенные своим минутным положением), есть — несчастные. Большинство же вроде меня, ни рыба ни мясо. Итак, иду я по улице и хочу совершить доброе дело. Я дал себе зарок ежедневно совершать хотя бы одно доброе дело. Какие же возможности у меня? Вот сидит нищий — подай ему! Но дальше сидит другой нищий, а потом еще и еще. Разве возможно подать всем нищим в Шанхае? И сколько же ты можешь им уделить? У тебя ведь и у самого не густо и надо подкопить денег, скоро приезжают мама, бабушка, брат. И к тому же разве своим подаянием ты можешь вывести этого несчастного из его бедственного положения? Другое. Вон идет старушка и несет что-то тяжелое. Помочь ей донести тяжесть до дому? Но тогда опоздаешь туда, куда сам направлялся. Да и как посмотрит старушка, если к ней вдруг подойдет иностранец и захочет взять из ее рук тяжелый тюк, даже объясняя ей, для чего он это делает? Ведь китайцы, особенно простые, не без основания привыкли считать, что в их бедах виноваты иностранцы. Третье. Вот полицейский дал затрещину рикше. Заступиться? А полицейский скажет: «Ступай, любезный, своей дорогой и не суйся не в свое дело!» И ведь прав будет! Потому что если б не он, быть бы бестолковому рикше вместе со своим пассажиром под трамваем…

Да, не слишком богатый ассортимент предоставляет жизнь человеку для проявления его добродетелей. Выбор злых, неправедных дел куда разнообразней.

Гога оборвал ход своих мыслей. На что я трачу время? Разве это добрые дела — те, о которых я сейчас думал? Это вроде лузганья семечек, бойскаутизм. А где же большие дела? Где геройство, подвиги, самопожертвование? Их не видно. Они есть, ведь идет же война, она переместилась в глубь Китая — там и совершаются подвиги, там люди могут проявить героизм. Но эти возможности — вне пределов твоего достижения, ты для обеих сторон — чужой. Хотя твои симпатии безраздельно на стороне тех, кто защищает свою землю, им ты тоже не нужен. Ты и для них — чужой. Приди к китайцам и скажи, что ты хочешь помогать им в их праведной борьбе, на тебя посмотрят с удивлением и недоверием и, наверное, скажут: благодарим за добрые чувства, но нам ваши услуги не требуются. Ну как-нибудь помягче скажут, китайцы — народ учтивый.

Идут столкновения и в Приморье. Бои на высоте Чанкоуфын[64]. Там советские, кажется, хорошо обломили япошкам. Молодцы! Хоть кто-то им набил морду. Вот быть бы командиром Красной Армии и взять в плен японского офицера… Какая странная мысль! А впрочем, такая ли уж странная? Двоюродный брат Автандил, тот, что в Батуми живет, вполне может оказаться в Красной Армии и служить в Приморье.

Да, но он родился на родине, у него своя страна есть, а у тебя?

Последнее время, о чем бы серьезном ни задумался Гога, он неизменно возвращался к этой мысли. Грузия оставалась мечтой, прекрасной и недоступной, как всякая мечта. Еще в Харбине Грузинское общество с его бородатыми стариками в черкесках, ведущими размеренную беседу по-грузински, с традиционными вечерами в день Святой Нины могло казаться уголком Грузии на чужбине, а здесь и два-то раза в год всем вместе собраться трудно. Один живет в одном конце города, другой — в другом, кто работает днем, кто — вечером, а с работы здесь не отпросишься, это тебе не патриархальный Харбин. Здесь на американский лад: платят хорошо, но уж и работу подавай.

Постепенно мысли Гоги перешли на предметы более близкие. Скоро должна приехать мама. Привезет с собой бабушку и Владика. Брат только что окончил гимназию. Как хорошо, что я устроился. Захочет Владик учиться дальше — смогу помочь. Я теперь глава семьи, мне и воз тянуть. Сказать-то легко…

Вера Александровна писала Гоге, чтоб он присмотрел подходящую квартиру. После ликвидации остатков имущества набрались жалкие крохи, однако на покупку квартиры и на то, чтобы ее обставить — хватит. Да, теперь приходится квартиры покупать — иностранные районы после событий прошлого года перенаселены до крайности, чем не преминули воспользоваться домовладельцы. Что и говорить — проблем не оберешься, а решения принимать приходится самому.

Так обычно кончались приступы депрессии у Гоги: насущные заботы отвлекали от более важных, но не столь безотлагательных вопросов. А потом настроение вообще выравнивалось. Молодости не свойственно долго сокрушаться, какими бы вескими ни были причины для плохого настроения.

А жизнь города, всегда бившая ключом, становилась все разнообразней, напряженней, интересней.

В предвидении возможных новых событий и конфликтов великие державы старались охранить свои интересы и обезопасить своих подданных вместе с их имуществом. На рейде стояли военные суда традиционных для китайских вод государств — Великобритании, Франции, США, но появились и новые: пришел итальянский тяжелый крейсер «Коллеони». Муссолини ни в чем не хотел отставать от других крупных держав. На сеттльменте высадился полк савойских гренадер, одна из лучших частей итальянской армии — все рослые, подобранные один к одному, в элегантной зеленой форме, черноглазые красавцы, покорители если не стран, то женских сердец. Диктаторским режимам свойственно воздвигать пышный фасад, чем они стараются прикрыть неприглядность своей сущности и жалкую судьбу своих народов.

И на другом конце Старого Света происходили важные события. Стремительно набирала силу Германия, возрождавшаяся из праха и пепла поражения. Правда, про Германию говорили разное: режим там жестокий, народ живет в страхе, некоторые слои населения — евреи, коммунисты, католики — подвергаются преследованиям. Но то, что Германия вновь заняла достойное место в ряду великих держав, было несомненно, и внешние успехи перекрывали темные стороны внутренней жизни. Чужие раны не болят. В этом — трагедия человечества. Если б человек был способен хоть на миг почувствовать ту боль, которую он причиняет другому, насколько лучше стали бы относиться друг к другу люди!

А Гогино чувство справедливости получало удовлетворение: он всегда считал, что Германия, четыре года сражавшаяся против многократно превосходивших ее численностью и природными ресурсами сил Франции, России и Великобритании, а потом еще и Соединенных Штатов Америки, проиграла войну незаслуженно. Немцы — храбрые солдаты, они достойны лучшей участи.

В мировой прессе много писали об агрессивных намерениях Гитлера, о стремлении к реваншу, но те шаги, которые предпринимались до сих пор германским правительством, в глазах Гоги выглядели вполне оправданными. И восстановление армии, и ремилитаризация Рейнской области, и присоединение Саара. Ведь во время плебисцита девяносто процентов населения проголосовало за воссоединение с Германией. О чем же тут спорить? Некоторые сомнения вызывало поглощение Австрии — аншлюс, но, поразмыслив, порасспросив Колю Джавахадзе, который в Австрии бывал, Гога пришел к выводу, что и эта акция оправдана. Огромная Австро-Венгерская империя после мировой войны развалилась, от нее остались рожки да ножки. Все народы, входившие в лоскутную империю, получили независимость, и совершенно справедливо. А то, что сохранилось — сама республика Австрия, малое, экономически слабое, а в военном отношении совсем беспомощное государство с населением, говорящим по-немецки, — разве не лучше ей было войти в состав сильного и родственного государства?

Правда, не могли не вызвать возмущения методы, примененные Герингом, руководившим осуществлением аншлюса, да ведь известно, что политика в белых перчатках не делается. Газеты, даже антигермански настроенные, помещали фотографии, показывавшие вступление германских войск в Вену и шпалеры жителей вдоль тротуаров, приветствующие их. Значит, думал Гога, население Австрии за аншлюс.

Теперь возник судетский кризис. Гитлер претендует на некоторые пограничные территории Чехословакии. Гога насторожился. Это уже действительно было похоже на экспансию, о которой давно писали газеты, особенно — левые. Гога внимательно следил за возникшим между двумя странами конфликтом, который мог разрастись в общеевропейский. Ведь у Чехословакии договор о взаимной помощи с СССР, союз с Францией. А за Францией стоит Великобритания.

Но и тут Гога обнаружил факты, оправдывающие позицию Германии. Оказалось, что в Судетах население на девяносто процентов состоит из немцев. Глава их — Гейнлейн требовал плебисцита, который не мог не привести к тому же результату, что и в Саарской области. Гога вспомнил, что когда года три тому назад в Шанхае, проездом из Японии, дали показательную игру чехословацкие теннисисты Менцель и Хехт, они разговаривали между собой по-немецки. Гога тогда этому обстоятельству очень удивился, а теперь стало понятно: видимо, они тоже были судетскими немцами. Кстати, и фамилии звучали скорее как немецкие, нежели чешские. Словом, хотя Чехословакию и было жаль, какие-то основания для германских претензий выявились.

Симпатии  о б ъ е к т и в н ы х  наблюдателей, каким считал себя Гога, могли бы и вовсе склониться на сторону Германии, если б не беспрецедентно вызывающее поведение германских руководителей.

По мере того как западные державы проявляли все бо́льшую и бо́льшую уступчивость (за счет чехословаков), речи Гитлера становились все агрессивнее и злобнее. Он уже открыто грозил самому существованию Чехословакии, если его требование о Судетах не будет удовлетворено. Гейнлейн вторил фюреру в еще более наглой форме, а гейнлейновцы в самой Чехословакии, пользуясь растерянностью властей, все еще надеявшихся умиротворить Гитлера своей уступчивостью, устраивали провокационные инциденты.

— Как вы думаете, чем кончится эта заваруха? — спросил Гога Колю Джавахадзе, когда они после очередного заседания правления Грузинского общества сидели в кафе «Гасконь». На этот раз с ними был и полковник Тодадзе.

Коля в раздумье покачал головой.

— Боюсь, добром это не кончится… — смуглое лицо Джавахадзе выражало озабоченность, и он крепко сжал губы, отчего концы их немного опустились. — Французы и англичане явно трусят. Советские готовы действовать, но их никто не поддерживает. Чехи остаются с глазу на глаз с немцами, а с теми шутки плохи.

— Чехословацкая армия прекрасно вооружена, — вступил в разговор Тодадзе, — По огневой мощи их стрелковая дивизия в полтора раза превосходит немецкую. Да и дивизий у чехов не меньше, чем смогут против них выставить немцы. Ведь им необходимо оставить значительные силы для прикрытия своей западной границы.

— Но ведь у них линия Зигфрида?

Тодадзе улыбнулся. У него было редкое умение здраво оценивать свои возможности и при общении с Гогой, да и с Колей Джавахадзе он сознавал свою недостаточную осведомленность в литературе и даже в истории. Именно потому, хотя его порой тянуло провести с ними время за чашкой кофе, он обычно этого не делал: молодые люди заведут разговор на литературные темы, да еще не о классиках, которых Тодадзе все же знал неплохо, а о каких-то новых поэтах, и тогда сиди и хлопай ушами. А это всегда неприятно, да и скучно, тем более что у Тодадзе не было и другой дурной привычки, — отрицать то, чего не понимаешь, привычки, дающей более ограниченным людям какое-то подобие самоутешения.

Но в военных вопросах Тодадзе чувствовал себя гораздо компетентнее своих собеседников, и ему доставляло удовольствие объяснять им разные специфические детали, которые они не учитывали.

И потому он с удовольствием заговорил на хорошо знакомую тему:

— Что такое линия Зигфрида? Цепь укреплений, состоящая из бетонированных огневых точек, связанных ходами сообщения и прикрытых с фаса противотанковыми надолбами и проволочными заграждениями. На этой линии сидят люди. И чем они лучше вооружены, тем сильнее такая линия обороны.

— Вы забыли упомянуть о боевом духе, — с легкой улыбкой подсказал Джавахадзе.

— Ну, это само собой разумеется! — живо согласился Тодадзе. — Без духа — нет армии. Посади туда итальянцев — все равно разбегутся или лапки кверху подымут при первом же хорошем артобстреле.

Гога украдкой взглянул на Колю — как-то он воспримет подобный отзыв о народе, среди которого прожил более десяти лет и который любил. Но Джавахадзе, если и почувствовал себя задетым, ничем этого не выказал.

— Чехи, я полагаю, будут защищаться отчаянно, — продолжал Тодадзе. — У них граница тоже хорошо укреплена.

Гога решил наконец высказать то, что его тревожило:

— Как-то трудно представить себе, чтобы чехословацкая армия смогла успешно противостоять германской.

— Да, пожалуй, вы правы. Нет у них традиций, у командного состава нет боевого опыта. Если дело дойдет до войны, скорее всего они будут быстро разгромлены.

Тодадзе не замечал, что сам противоречит тому, что говорил вначале. Впрочем, у него это часто случалось.

— И все равно сопротивляться надо, — сказал твердо и даже не без жесткости Джавахадзе. — Армия для того и существует, чтобы, когда настанет час, стать грудью и, если обстоятельства так сложатся, — умереть. Только в таком случае ее существование оправдано.

Слушая эти слова, Гога вспомнил, что когда-то слышал-то же самое от своего отца. Ростома Горделава уже нет, но словно душа его пролетела сейчас над этим местом.

А Тодадзе задумался, и глаза его приняли то отрешенное выражение, которое бывает у человека, воскрешающего давнее, редко тревожимое, но надежно сохраняющееся в кладовых памяти прошлое.

— Нелегко это… — заговорил он наконец, — стоять насмерть. Или заведомо идти на смерть. Нелегко… Но уметь надо. Только та нация будет жить, чьи сыны обладают таким умением.

Голос Тодадзе звучал задумчиво. Чувствовалось, что он еще что-то имеет сказать. Потому Коля и Гога выжидательно молчали.

— Вот, помню я один случай, — продолжал Тодадзе, все смотря куда-то мимо и как бы поверх голов своих слушателей, — в пятнадцатом году это было, под Варшавой. Наступлением немцев руководил Макензен. Мы оборонялись из последних сил. Народу у нас хватало, а вот боеприпасов оставалось по две обоймы на винтовку. Я тогда штабс-капитаном был, ротой командовал. Залегли мы в ржаном поле, правда, уже скошенном. Позади река, железнодорожный мост, который нам надо во что бы то ни стало отстоять. Можно сказать — ключ позиции в масштабах дивизии. В течение двух дней немцы несколько раз поднимались в атаку, но безуспешно. Мы держимся. И вот, на третий день — это как раз когда у нас по две обоймы осталось, — двинулись они снова. Ну, сперва, как водится, провели они артподготовку, мы понесли потери. Правда, небольшие — хорошо окопались. У нас командир полка был в этом отношении большой дока, труда людей не жалел, зато жизни их жалел. А к немцам — разведка донесла — ночью пополнение прибыло. Гвардейский полк вюртембергской пехоты. Одна из лучших частей германской армии. И вот, кончилась артподготовка, — а окопы их в полуверсте от наших, не больше, — видим: поднялись и пошли. Подошли поближе — различаем: в полный рост идут, в ногу, четко равнение держат, шаг печатают, как на параде, только немцы так умеют ходить. Каски сверкают. Зрелище! Тогда у них еще каски с острым шишаком были. Да. А впереди офицер, такой молодой фендрик, я уж и в лицо его различаю: тонкий прямой нос, щегольские усики и высокомерная улыбочка. На руках лайковые, лимонного цвета перчатки. Легким кавалерийским стеком помахивает, в зубах — дымящаяся папироса. Ну, словно у себя в Берлине по Унтер ден Линден прогуливается. Я передаю по линии: «Без моей команды — не стрелять!», а у самого мурашки по коже забегали: психическая атака! Страшная это штука, скажу я вам. Не выдержат нервы — пропал! А тот офицерик со стеком идет себе, спокойно этак, да еще, озираясь, проверяет — правильно ли строй держат, и покрикивает: «Ein, zwei! Ein, zwei!»[65] — как на ученье. Вот это его «Ein, zwei!» едва меня не сломило. Чувствую, холодный пот на лбу выступил. Повернул голову, смотрю на солдат, как-то они это терпят? Вижу, лица у всех бледные, напряженные. Каждый — словно до предела натянутая струна. Чуть подтяни еще — лопнет. А те уже совсем близко. Ну, думаю, пора. Снял фуражку, перекрестился и командую: «Ну, ребята, за веру, царя и отечество! Залпом… Пли!» Первым офицер упал, и вообще многих скосило. Но офицер тут же поднялся — прямо наваждение какое-то! — что-то скомандовал, они ряды сомкнули и все тем же шагом идут на нас, как ни в чем не бывало.

Тодадзе замолчал и все продолжал смотреть поверх голов своих слушателей. Его крупная голова с коротко остриженными, разделенными на косой пробор жесткими седыми волосами была чуть откинута к спине, открывая жилистую старческую шею, хотя в целом он был еще бодр, всегда ходил быстро, держался энергично и рука у него была твердая, а рукопожатие крепкое.

— И чем же все кончилось? — не выдержал Гога.

— Отбили мы их атаку. Второй залп дали — у них больше половины полегло, и тогда я своих сибиряков в штыковую атаку двинул. Немцев уже мало оставалось, и они не выдержали, смяли мы их.

— А офицера взяли?

Тодадзе усмехнулся:

— Не так-то просто взять живьем германского офицера. Не любят сдаваться.

— Значит, убили?

— А он первым залпом был смертельно ранен и только… как бы это сказать? По инерции, что ли, встал. Тело его на месте осталось. Мы его похоронили с отданием воинских почестей… А стек я себе на память взял. Долго с собой возил. Потом уж, после февральской революции, когда развал начался, чемодан мой куда-то пропал, а в нем и стек был. Жалко. Храбрый был офицер.

— Да, ведь и вы не сплоховали, — заметил с почтением Джавахадзе.

— Что ж, и это правда, — ответил Тодадзе, просто и без рисовки. — Он идет на меня, а у меня мороз по коже, но, чувствую, что не сдвинусь с места. Шалишь, думаю. У тебя был Фридрих Великий, Мольтке, а у меня Давид Строитель, Ираклий Второй. Ведь стойкость в бою что такое? Это самоуважение, самолюбие. Он на тебя идет во весь рост, а ты в окопе сидишь. И ты же убежишь? А как после этого людям в глаза смотреть будешь? Да что там людям — самому себе!

Тодадзе снова откинулся назад и смотрел куда-то в одну точку. Потом закурил сигарету и отпил из чашки простывший кофе. Джавахадзе и Гога тоже молчали, раздумывая над только что услышанным.

— Но стойкость… это… как вам сказать? — Тодадзе положил сигарету в пепельницу, не гася ее, и некоторое время смотрел на струящийся причудливыми зигзагами сизый дымок. Чувствовалось, что он пытается ухватить мысль и поточнее выразить ее. — Стойкость — это низшая, так сказать, форма мужества, его первая ступень. Выстоять — это значит не убежать, не сдаться. А есть еще храбрость. Это вот такая способность выйти из укрытия и двинуться навстречу почти верной смерти. Это потруднее.

— Да, но бывает, человек — храбрый, а стойкости ему не хватает, — заговорил Джавахадзе, и стало сразу ясно, что он не раз задумывался над этим вопросом. — Под влиянием порыва человек способен ринуться навстречу смертельной опасности, а вот усидеть в окопе под ураганным огнем противника не сможет. Дрогнет.

Тодадзе усмехнулся:

— И так бывает.

— Получается какой-то заколдованный круг, — заинтересованно и несколько растерянно вступил в разговор Гога. — Стойкость, выходит, — еще не храбрость, но храбрость может сочетаться с нестойкостью. Так разве?

Тодадзе улыбаясь развел руками:

— Выходит, что так.

— Но ведь это несуразица какая-то… — В голосе Гоги слышался протест.

— Не ищите простых ответов, Гога. В жизни много несуразного. Нелепого даже.

— Как же жить тогда?

— А вот так и жить. Как живется. — Тодадзе снова улыбнулся, на этот раз невесело.

— Но я не понимаю…

— А вы думаете, я понимаю? Но я смирился с тем, что понять ничего нельзя, а вы до этого еще не дошли. — И как бы испугавшись, что Гога может обидеться, поспешно добавил: — У меня перед вами в этом отношении только одно преимущество… — и он показал рукой на свои седые волосы. — Но видит Бог, как я хотел бы лишиться этого преимущества и быть на вашем месте!

ГЛАВА 15

Положение в Шанхае снова обострилось, и это было тем неожиданней, что внимание японцев, казалось, должно было быть целиком сосредоточено на сражении за крупнейший город Центрального Китая — Ханькоу, исход которого к этому моменту отнюдь не был предрешен.

Видимо, японские власти решили вновь прощупать крепость нервов у западных держав и при благоприятных для себя обстоятельствах попытаться захватить Международный сеттльмент и французскую концессию. Применен был старый, испытанный способ: нападение на японского гражданина с тем, чтоб обвинить местную администрацию в неспособности поддержать порядок, что, мол, ставит японскую сторону перед необходимостью  в р е м е н н о  ввести свои войска. А слово «временно», как известно, понятие растяжимое.

Но одно дело убить какого-нибудь пехотного капитана, обстрелять собственный патруль или казармы где-нибудь в глубинке, другое — сделать то же самое в городе мирового значения, где действует хорошо организованная иностранная администрация.

Сам замысел был не лишен остроумия: подвергся нападению японец — видный шанхайский резидент, старожил города и член муниципального совета сеттльмента, человек умеренных взглядов, не одобрявший, как говорили, захватнических действий своей страны и предостерегавший правительство, что все это может плохо кончиться. Таким образом, организаторы покушения собирались одним выстрелом убить сразу двух зайцев: убрать неугодного военным экстремистам деятеля и вызвать крупный инцидент.

Но план, составленный по шаблону, в шанхайских условиях дал осечку. Открывшего стрельбу по автомобилю муниципального советника задержали на месте преступления случайно проходившие мимо американские морские пехотинцы — отпускники и сдали с рук на руки подоспевшим полицейским-англичанам. Террорист, одетый в китайскую одежду, оказался японцем.

На допросе нападавший показал, что совершил покушение, доведенный до исступления коварством англосаксов, гоминьдановцев и коммунистов — всех вместе! — будто три эти политические фактора составляли некое единое целое, а не три антагонистических угла политического треугольника.

Несмотря на явную неудачу и даже конфуз (а вернее, именно вследствие их), японская пресса повела бешеную кампанию против иностранцев, стараясь сыграть на расовых чувствах китайцев. Обстановка накалилась до предела, но заинтересованные державы отреагировали быстро и энергично: американцы усилили батальон морской пехоты, постоянно расквартированный в Шанхае, еще двумя, переброшенными с Филиппин. Французы, с присущей им в те времена решительностью, доставили из Индокитая целую бригаду иностранного легиона, итальянцы тоже пополнили свой воинский контингент.

А что же англичане? Ведь в общем-то из-за них разгорелся весь сыр-бор.

А они, державшие в Шанхае всего один полк, и тот увели от греха подальше в Гонконг, правильно рассчитав, что коль скоро французы, американцы, итальянцы и другие будут защищать иностранцев, проживающих в городе, то защитят и британцев. Зачем же проливать собственную драгоценную кровь, когда есть кровь друзей? Метод тоже не новый и давно испытанный…

Увидев, что иностранцы держатся твердо, китайское население на антииностранную расистскую кампанию желательным образом не реагирует, и что ни малейших оснований обвинить власти сеттльмента в неспособности обеспечить порядок нет — ведь покушавшийся был задержан на месте преступления, — японцы шумиху вокруг ими же созданного инцидента постепенно прекратили. Некуда было деться от факта, что покушался на жизнь японца — японец же.

Однако пока агрессор не сокрушен, угроза агрессии всегда остается. Кто мог поручиться, что вскоре не произойдет аналогичный инцидент, но лучше организованный?

Особенно трудное положение создалось для властей французской концессии. Все-таки в случае попытки захватить Международный сеттльмент ущемлялись интересы и права многих держав, в случае же захвата концессии — только Франции.

Обстановка для французов усугублялась еще и тем обстоятельством, что многие китайские деятели, не успевшие осенью 1937 года уйти вместе с отступившей китайской армией, укрылись именно на французской концессии, власти которой держались тверже в отношении японцев. И тогда кому-то из французского начальства пришла в голову счастливая мысль организовать на концессии вооруженное формирование наподобие Волонтерского корпуса, уже много лет существовавшего на сеттльменте. Это подразделение назвали «Вспомогательная полиция», и ей поручили патрульную службу на южной и западной границах концессии, там, где она смыкается с китайскими районами, ныне попавшими под контроль японцев и марионеточной администрации. Суть этого мероприятия, его изюминка, заключалась не в боевой силе добровольного формирования, а в его интернациональном составе, потому что на призыв французских властей вступать в ряды Вспомогательной полиции откликнулись представители самых различных национальностей: японцы сумели всех настроить против себя.

Ситуация для них поэтому складывалась тоже весьма сложная: стоит на границе концессии чин Вспомогательной полиции. Он не служащий французской администрации, не профессионал, жалованья не получает. Днем он работает у себя в конторе, банке или еще где-нибудь, раз же в неделю, жертвуя своим свободным временем, облачается во французскую форму, приезжает в полицейский участок, получает пистолет и в течение четырех часов несет наряд на глухой улице, северная сторона которой — французская концессия, а южная — Нантао. Убей такого — и не знаешь, с какой страной получишь конфликт, ведь у него на лице не написано, кто он: русский или итальянец, голландец, бельгиец или американец.

Все отлично поняли ловкий ход французов и ехидно подсмеивались, представляя себе, как рвут и мечут японцы.

Гога тоже записался. Наконец-то нашлось конкретное мужское дело, участие — правда, очень косвенное — в борьбе против японцев.

Он с большим рвением занимался строевой подготовкой, учился ездить на мотоцикле, разбирать и собирать пистолет и стрелять из него. Впервые в жизни он имел дело с оружием, испытывая чисто мужское чувство уверенности в своих силах, сознание значительности, принадлежности к лагерю, противостоящему злу, которое в то время сильнее всего олицетворялось для него японцами. Да, теперь он не безоружен перед ними, не беспомощен. Пусть только попробуют сунуться на концессию. Это им не Харбин!

Теплым, осенним вечером он впервые отправился на дежурство. Он сам себе нравился в форме, особенно, считал он, к лицу ему высокая французская каскетка. И это еще более поднимало его настроение. Выглядеть молодцом всегда приятно мужчине, особенно молодому.

Подъехав к полицейскому участку, он оставил велосипед — тоже казенный — внизу и, войдя в помещение, лихо козырнул дежурному инспектору-французу, который оказался знакомым. Это был завзятый игрок и, часто бывая в Аудиториуме, немало проигрывал там в тотализаторе.

— Mon vieux Gordéloff, c’est vous que je voix?[66] — воскликнул инспектор Мартэн, тоже никак не ожидавший встретить Гогу в своем участке.

— Oui, monsieur Martin… mon inspecteur…[67] — поправился Гога: сейчас он несет дежурство, и личные отношения отходят в сторону, обращаться нужно официально. Ему даже нравилось чувствовать себя военным (ну, не совсем военным, но все же: вот ведь на нем форма, и он при оружии), соблюдать субординацию, отвечать короткими точными формулировками.

Но Мартэн чувствовал по-другому. Слишком интеллигентный человек для службы в полиции, не имевший друзей среди своих коллег и только из-за несчастливо сложившейся личной жизни уехавший из Франции, он был рад появлению Горделова, славного, благовоспитанного молодого человека, к тому же так хорошо говорившего по-французски. Он сразу решил, что ни в какой наряд его сегодня не пошлет, а оставит при себе. Через час начальник участка уйдет, он сам останется хозяином, и тогда можно будет скоротать часть скучных ночных часов беседой.

А Гога, узнав, что ему предстоит дежурство при участке (так это сформулировал Мартэн), испытал некоторое разочарование: он-то рассчитывал на нелегкую, суровую службу где-нибудь на канале Зи-Ка-Вей, в западной зоне или около резиденции какого-либо видного китайского деятеля, на которого в любую минуту можно ожидать нападения террористов, нанятых японцами.

Через полчаса из своего кабинета вышел начальник участка Бонишон. Трудно было представить себе двух людей более непохожих друг на друга: Мартэн — худой, высокий, с черными волосами, обрамляющими совершенно голое, лоснящееся темя, с тонкими, нервными чертами лица, постоянно сохраняющего выражение как бы незаслуженной обиды, и приземистый, грузный Бонишон с остриженными бобриком волосами какого-то неопределенно-светлого цвета, серыми глазами, оценивающе смотрящими из-под насупленных бровей, и вечно прилипшей к нижней губе — по привычке многих простых французов — дымящейся сигаретой.

Мартэн представил ему Гогу. Бонишон сухо кивнул: он видел мало проку в этих молодых людях, каждый вечер появлявшихся в участке, которым надо объяснять элементарные вещи, да еще и уважение оказывать: вот ведь какие хорошие — добровольно и безвозмездно помогают охранять концессию! А случись что-нибудь серьезное, вроде той перестрелки с японцами, которая вспыхнула в декабре прошлого года, так небось ни одного из них и в глаза не увидишь. Ну разве что на русских да на бельгийцев можно положиться, все же союзники (Бонишон продолжал мыслить категориями мировой войны), а этот смуглый, белозубый, наверное, итальянец. Он-то чего сюда полез? От этих итальяшек всегда мало толку было. Однако Бонишон заставил себя протянуть руку новобранцу и даже выдавил легкую улыбку, после чего, обратившись к Мартэну, коротко распорядился:

— Ознакомьте мсье с планом нашего участка!

После этого, еще раз кивнув, он направился к выходу.

Как всегда, после ухода начальства, все почувствовали облегчение. Дежурный сержант-француз расстегнул верхнюю пуговицу кителя, переводчик-китаец вынул газету и уткнулся в нее, инспектор Мартэн позвонил куда-то по телефону и заказал кофе и сандвич.

— Не присоединитесь ли ко мне? — обратился он к Гоге.

— Спасибо, я только что поужинал.

— Ну, чашечку кофе все равно можно выпить, — возразил Мартэн тоном гостеприимного хозяина. — Пока вот разберитесь в этой карте. Границы нашего участка проходят вот здесь, по Рут Дюфур, потом по Авеню Хейг и отсюда — вдоль канала.

Гога следил за движениями его пальца, а когда Мартэн отошел, погрузился в изучение внутренних районов и проходных дворов, по которым, как он воображал себе, возможно, когда-нибудь придется гнаться за террористами.

Через пять минут принесли две чашки кофе и сандвич для Мартэна. Кофе оказался превосходным — французы пить плохой не станут.

Пока Гога изучал план района и потягивал кофе, сержанта-француза вызвали на какое-то мелкое происшествие, и они с Мартэном остались вдвоем, если не считать не проронившего за все время ни слова китайца-переводчика.

— Как тихо у вас, — заговорил, оторвавшись от плана, Гога.

— Вы, наверное, представляли себе, что каждую минуту раздаются звонки, приводят и уводят задержанных, — улыбнулся Мартэн.

— Да, мне как-то пришлось побывать на центральном участке, правда, днем. Там как раз так и было: шум, крик, суета…

— Днем — другое дело. Днем и у нас бывает суета. А сейчас самое спокойное время суток, если не считать предутренних часов. К тому же район у нас, сами знаете, резидентский, публика живет респектабельная. Везде ночные сторожа, воришкам не разгуляться. Ни ломбардов, ни меняльных контор — их чаще всего грабят. Ни ночных кабаков — там чаще всего скандалы, драки.

Гога слушал с интересом. Город открывался под каким-то новым ракурсом, хотя ничего такого, чего бы Гога не знал раньше, в словах Мартэна не было.

— В общем, служба спокойная?

Мартэн с сомнением покачал головой.

— Как сказать. Мелкого беспокойства действительно немного. Зато самый неблагополучный район в отношении террористов. На прошлой неделе задержали трех корейцев: околачивались у резиденции Фу Гоханя. У одного под халатом маузер оказался, а разрешения нет. И, заметьте, — в китайской одежде были.

— Ну и что с ними сделали?

— Что сделаешь? — развел руками Мартэн. — Преступления никакого не совершили. К тому же японские подданные. Револьвер отобрали, оштрафовали за незаконное ношение оружия и отпустили. А позавчера опять одного из них там же видели. Покушение готовят.

— Охрану дома усилили? — заинтересованно спрашивал Гога. При рассказе Мартэна он оживился. Вот это действительно что-то настоящее.

— Охрану-то усилили, да ведь подстерегут где-нибудь в другом месте. Лишь бы не на концессии… — и Мартэн сделал жест рукой, как бы говоривший: «А там пусть хоть все друг другу горло перегрызут».

— А он сам знает об опасности? — сказал Гога, не желая прямо спрашивать, кто же это такой Фу Гохань, что его хотят убить японцы. Гога надеялся, что в разговоре это как-нибудь выяснится. Так оно и получилось.

— Знает. Ему, что ни день звонят, угрожают. Упрямый старик. Держится.

— А чего от него хотят?

— Хотят, чтобы возглавил новый муниципалитет в Нантао. Все-таки фигура. В свое время был близок к Сун Ятсену. Японцам нужно какое-нибудь имя. А Фу Гохань — человек известный, пользуется авторитетом.

— Наверное, не согласится, — выразил Гога не столько мнение, сколько надежду. — Раз такой человек…

— Не согласится, — тоном, в котором слышалось и утверждение и недовольство, подтвердил Мартэн. — Не согласится. А у нас здесь будет масса неприятностей. Уже имеем. Вот я дежурю ночью, а ведь мне по должности и званию ночное дежурство не положено. Это дело старшего сержанта, а не заместителя начальника участка. А завтра сам Бонишон будет здесь торчать всю ночь.

Гога молчал, не зная, что отвечать. Желание Мартэна спокойно проспать ночь в своей постели было настолько несоизмеримо со стремлением старого Фу Гоханя остаться верным своей родине, что об этом и говорить вслух было неудобно. Однако по-человечески и Мартэна можно было понять. Он и сам, видимо, сейчас думал о том же, потому что лицо его приняло еще более обиженное, даже страдальческое выражение, густые черные брови сдвинулись к переносице.

— Вечно нам, французам, приходится отдуваться, — вновь заговорил он. — Вот теперь эти чехи. У них там нелады с немцами, а мы из-за этого чуть в войну не втянулись.

Тут уж Гога не вытерпел: трусливое поведение Чемберлена и Даладье, отдавших Чехословакию на растерзание Гитлеру, вызывало чувство презрения. Но от Англии чего ожидать? Она всегда старалась воевать чужими руками и при малейшей опасности бросала своих союзников. А вот Франция с ее славной историей обесчестила свои знамена. Сказать это так прямо невозможно, но и промолчать Гога не мог. Поэтому, делая над собой усилие, чтобы не говорить лишнего такому в общем симпатичному человеку, как Мартэн, Гога произнес всего несколько слов:

— Но вы же в Мюнхене уступили по всем пунктам…

— И правильно сделали! А что же было? Воевать за чехов? За Судеты? Англичанам хорошо, они у себя на острове. А нам…

В отношении Судетов Гога спорить не мог — раз население там немецкое, значит, область эта должна принадлежать Германии. Но все же чехов жалко. У них не только отобрали территорию, их унизили. Бенеша даже не пригласили участвовать в совещании, на котором решалась участь его страны. Так тоже нельзя. Это неблагородно. И к тому же раскололи страну.

Об этом Гога и сказал вслух.

— Ну и правильно! — как-то слишком уж убежденно воскликнул Мартэн. — У чехов теперь свое государство, у словаков — свое. Почему словаки должны подчиняться чехам?

Это было больное место Гоги, и он не мог не согласиться с таким аргументом. И все же то, что произошло в Мюнхене, претило ему. Никто не заботится о справедливости, это очевидно. Ну Германия, та, понятное дело, стремится объединить всех немцев в одном государстве. Но Франция, Англия… Нет, не о справедливости пеклись они, а стремились сохранить собственное благополучие, собственную безопасность…

«Я привез вам мир на 25 лет», — заявил очень довольный собой Чемберлен, сойдя с самолета в Кройдоне и размахивая бумагой, подписанной в Мюнхене. Гога совсем недавно видел эту сцену в кинохронике, и его поразило тогда выражение тупого самодовольства на лице британского премьера. И вот такой стоит во главе всемирной империи? Показывает документ о собственном унижении, о капитуляции и хвастается! — тогда же подумалось Гоге. Уж лучше Даладье: у того на аэродроме по прибытии в Париж был просто растерянный, пристыженный вид. Не глядя по сторонам, Даладье быстро прошел к автомобилю, юркнул в него и скрылся от наседавших журналистов.

А Мартэн, видимо, сочтя тему исчерпанной, бросил взгляд на стенные часы и, словно вспомнив о работе, обратился к Гоге:

— Вотье что-то задерживается. Вы умеете ездить на мотоцикле?

— Умею, но не очень хорошо. Недавно научился.

— Это ничего, я вам дам опытного китайца: сейчас движение небольшое. Берите мотоциклет и совершите объезд по приграничным улицам. Там у нас тонкинцы дежурят, небось половина спит.

ГЛАВА 16

Приезд родных мало отразился на жизни Гоги, разве что стала она более упорядоченной. Ему теперь не приходилось оставаться в деловой части города и обедать в одном из бесчисленных ресторанов или кафе, или утром довольствоваться наскоро выпитой чашкой кофе и каким-нибудь бутербродом. Перерыва в конторе с полудня до двух часов вполне хватало, чтоб приехать домой, где его ждал обед, и после обеда еще соснуть добрых полчаса.

Вера Александровна не очень внешне изменилась за те годы, что Гога ее не видел — все такая же прямая, с величественной осанкой и непроницаемым выражением лица, которое люди, поверхностно ее знавшие, приписывали высокомерию. Только внимательнее вглядевшись, можно было заметить горестные складки по обеим сторонам плотно сжатого рта.

Хотя Вера Александровна не была счастлива в семейной жизни, она очень тяжело переживала кончину мужа. Но она умела трезво смотреть на вещи и понимала, что свой зенит Ростом Георгиевич миновал еще несколько лет назад и, может быть, даже лучше, что он не дожил ни до откровенной бедности, ни до дряхлости. Такому человеку надо уйти вовремя, и он ушел, лишь немного задержавшись.

Теперь все надежды Веры Александровны на возрождение фамилии были связаны со старшим сыном, и хотя она чувствовала, как трудно будет ему на жизненной стезе, она не сомневалась, что Гога в конце концов пробьет себе дорогу. Но доживет ли она сама до этого времени?

После харбинской квартиры, даже той, в которой они жили последние годы, купленная Гогой показалась Вере Александровне слишком уж скромной: она состояла из двух больших комнат, одной поменьше, прихожей, кухни и ванной.

— Как мы здесь разместимся? — не скрывая своего неудовольствия, спрашивала Вера Александровна, ни к кому конкретно не обращаясь.

Ольга Александровна, которая вместе с Гогой нашла квартиру, почувствовала себя задетой и потому ответила суховато:

— Разместитесь как-нибудь. Ничего более подходящего за эту цену не было, — говоря так, она с досадой на сестру думала: «Вера все не может забыть свои харбинские хоромы. А надо… Пора понять, что здесь не Харбин, да и Ростома Георгиевича больше нет».

Гога тоже успокаивал:

— Разместимся, мамочка, прекрасно разместимся. Посмотри, какие комнаты светлые, как удобно расположены. И улица хорошая, публика живет очень приличная…

Улица, где поселились Горделовы, называлась Рут Груши, и Гога никак не мог взять в толк, кому пришло в голову назвать улицу в Шанхае именем самого неудачливого из маршалов Наполеона, а других сколько-нибудь примечательных людей с такой фамилией французская история не числила. Но улица действительно была опрятной, тихой и притом совсем близко от Авеню Жоффр, без которой, живя на концессии, никак невозможно было обойтись.

Владик, только что окончивший с грехом пополам гимназию — при хороших способностях прилежанием он никак не отличался — и пребывавший в состоянии постоянного восторга от самого факта, что он наконец тоже стал жителем Шанхая, убеждал мать, что все будет отлично.

Владик был теперь очень красивый юноша, чертами лица похожий на отца, а расцветкой больше на мать. Он еще не вполне оформился физически — был узкоплеч и угловат и не без зависти смотрел на спортивно сложенного старшего брата. А Гога, вглядываясь в точеные черты Владика, думал: «Ну и красивый же парнишка! Куда мне до него!» Но зависти Гога не чувствовал, потому что вырос в сознании, что наружностью ему не сравниться ни с Леной, ни с Владиком. Так всегда считалось в семье, и Гога к этому привык, тем более что сестру обожал, а к Владику испытывал горделивое, но и требовательное чувство старшего брата. Эту черту он унаследовал от Веры Александровны: за свою любовь она ничего не прощала, наоборот, чем больше любила человека, тем больше требовала от него.

В отношении квартиры Ольга Александровна оказалась права — в конце концов разместились вполне сносно: спальную — большую комнату — заняли Вера Александровна и бабушка Тереза, в столовой (она же и гостиная) спал Владик, разделяя участь всех младших братьев, а в самой маленькой Гога устроил себе кабинет. Тут же он и спал.

Главным событием первого дня Веры Александровны в Шанхае было появление Коки. Правильнее было бы назвать это явлением, так он все обставил. Кока подкатил к окнам квартиры — она помещалась в бельэтаже — на машине Игнатьева и посигналил два раза. Владик, бросившийся к окну, кузена не узнал, а Кока, поднявшись, преподнес Вере Александровне букет цветов и, склонившись, галантно поцеловал ей руку. Ту же процедуру он проделал с бабушкой, а Владика обнял тепло, но покровительственно.

Вера Александровна из-за своей близорукости тоже не сразу поняла, кто это, но даже если б она видела хорошо, нелегко ей было бы узнать своего шкодливого и шустрого племянника в экстравагантно, на американский манер одетом молодом человеке в больших роговых очках, которыми Кока пользовался только в особых случаях вроде нынешнего. Говорил он по-русски с легким акцентом (для чего Коке приходилось быть все время начеку и прилагать немалые усилия) и попыхивал ароматной сигарой. Солидный иностранец, да и только!

Одним словом, желаемого эффекта Кока добился, тем более что иронической усмешки, не сходившей с лица младшей сестры, Вера Александровна опять же из-за плохого зрения не замечала.

Но причиной успеха Коки у Веры Александровны в первый вечер явилось отнюдь не то, что он был одет и держался «под иностранца», — Вера Александровна об иностранцах всегда была, может быть огульно, несколько скептического мнения, считая, что манеры их оставляют желать лучшего и что далеко им в этом отношении до русских из хорошего общества, — а как раз манеры Коки: букета, который он ей преподнес, и руки, которую он ей поцеловал. Прежний Кока сделать всего этого бы не догадался. Правда, немного коробила сигара, которой он беспрерывно дымил, впрочем, предварительно испросив на то разрешения у дам. А как он был одет, Вера Александровна хорошо и не разглядела, а если б и сумела это сделать, то сочла бы его одежду крикливой, опять же на американский манер, что в ее устах не было комплиментом.

Вера Александровна порой бывала необъективной в своих суждениях, составляла мнение, не всегда имея для того достаточно оснований, и поколебать ее точку зрения, а тем более заставить изменить было очень трудно.

В свободное время Гога брал с собой Владика и показывал ему город. Он делал это с удовольствием, потому что именно приезд родных открыл ему то, чего он раньше в себе не замечал: он полюбил Шанхай, стал его патриотом, и когда новичку что-то нравилось (а Владику здесь нравилось все), Гога испытывал гордость, бессознательно ощущая себя причастным к достоинствам города, в котором жил.

Да, теперь Харбин уже окончательно отодвинулся в далекое, безвозвратное прошлое. Если что и притягивало Гогу к милому городу его детства, так лишь могила отца. А его настоящая жизнь была здесь, в Шанхае.

Владик рассказывал то же, что и все. Харбин пустеет, кто может, уезжает. Больше двадцати тысяч советских граждан эвакуировались в СССР после продажи Китайской Восточной железной дороги. Среди них — немало знакомых, в том числе гимназические товарищи Гоги — «профессор» Сидоров, Сема Шиманович, еще кое-кто.

А здесь Гога, что ни день, встречал новых приезжих из Харбина. Им всем Шанхай казался городом непочатых возможностей.

И молодых грузин за последнее время приехало несколько человек. Как-то на Авеню Жоффр Гога встретил братьев Лабадзе. Он не был с ними близок в Харбине, но здесь они встретились как приятели. Оба брата хорошо играли в волейбол и, увидев их, Гога сразу подумал: а не создать ли нам при Грузинском обществе волейбольную команду?

— Вы уже были в обществе? — спросил их Гога.

— Вот мы как раз хотели тебя спросить, где оно помещается. У нас письмо к Тодадзе. Знаешь такого?

— Конечно! Это наш председатель.

— Как его найти?

— Где живет, точно не знаю, где-то на Вэйсайде, и там же работает в греческом ресторане.

— А Вэйсайд это где?

— Это не близко. Вы сами где остановились? На концессии?

— Да. На Рут Валлон.

— В каком номере?

— В тридцать восьмом.

— Ну, это совсем рядом с обществом. В четверг в восемь вечера у нас заседание правления. Я вас представлю ему. Запишите адрес.

Старший Лабадзе достал из кармана клеенчатую книжечку и аккуратно записал. Эта книжечка вызвала теплые чувства у Гоги — такие продавались в Харбине, здесь люди пользовались блокнотами с отрывными листочками.

— Послушайте, ребята, — заговорил Гога, — а что, если нам организовать при обществе команду? А?

— В волейбол?

— Ну да. Хотите?

— Конечно! Покидаем мячик, — улыбнулся старший Лабадзе, Вахтанг, лучший игрок из братьев, а Гога вспомнил, что так когда-то говорил про волейбол великий Ко́валь. Где-то он сейчас? Об этом он и спросил у братьев. Ко́валя они, конечно, знали.

— У него были большие неприятности. Чуть в жандармерию не попал.

— Да? За что?

Вахтанг Лабадзе усмехнулся. Черные, навыкате глаза его излучали удовольствие, крупный толстогубый рот растянулся улыбкой.

— Он там одному японцу морду набил. К его девчонке на пляже пристал. А японец оказался из военной миссии. В общем, шухер вышел — будь здоров! Еле ноги унес.

— Куда?

— Куда-то сюда, а может быть, в Тянцзин. У него где-то сестра старшая живет. К ней и смотался.

На Гогу так и пахнуло атмосферой того Харбина, который он застал при последнем приезде. Набил морду нахалу, пристававшему к его девушке. Кажется, все ясно. Здесь бы в худшем случае доставили в полицию и оштрафовали, а там — из всего надо сделать политику. Противно! Нет, не мог бы теперь Гога жить в Харбине. Этот этап жизни закончен. Как ни плох Шанхай, а здесь живешь свободным человеком. Говори что хочешь и можешь никого не бояться. Вот денег бы только побольше зарабатывать, так можно совсем хорошо жить.

Поболтав еще немного, они разошлись, но, чуть двинувшись в свою сторону, Гога остановился и окрикнул:

— Да, ребята! А кто еще приехал из наших? Кто играть умеет?..

Братья вопросительно переглянулись.

— Церодзе, например, он ведь здесь.

Церодзе Гога знал. Тот был старше его лет на пять, разносторонний спортсмен, человек большой физической силы, но играет ли он в волейбол?

— Он все умеет, — с почтением, которое всегда вызывает у молодых людей сила и ловкость, ответил старший Лабадзе.

«Как хорошо, что я их встретил», — думал Гога, продолжая свой путь.

И еще один человек возник словно из небытия, как ни странно, через Владика. Сико Илуридзе, сын близкого приятеля Ростома Георгиевича, тоже находился вне поля зрения Гоги. По годам он был ближе к Владику, и они в детстве дружили, а Гога его просто не замечал, как это бывает с входящими в возраст юношами, не дающими себе труда обращать внимания на младших. Теперь Сико был рослый, красивый юноша с каштановыми волосами и синими глазами, всегда прекрасно одетый и, подобно Коке, которого он и характером напоминал, всегда полный планов, касающихся веселого времяпрепровождения. Он окончил английскую школу, служил в британской фирме и прилично зарабатывал, но в дом не давал ни копейки, пользуясь тем, что был общим любимцем и баловнем семьи, состоявшей кроме него из одних женщин: матери, бабушки и двух теток, причем бабушки зажиточной. Жили они в том же те́ррасе, где помещалось Грузинское общество.

Узнав о приезде друга детских лет, Сико тотчас разыскал Владика, и теперь они были неразлучны, чему Гога был рад, так как отпадала необходимость самому опекать младшего брата, подыскивать ему развлечения, из которых сам Гога уже вырос. А о том, что Владик содержится на полудетском режиме, недвусмысленно дала понять Вера Александровна, да Гога и сам считал, что еще не время посвящать Владика в соблазны шанхайской жизни.

А эта ночная жизнь, всегда очень интенсивная в Шанхае, за последний год приобрела немыслимый размах. Беспрерывно открывались новые кабаре, ночные клубы, бары. В китайских районах, попавших под власть марионеточной администрации и прозванных теперь горожанами bad lands[68], — название нелестное, но вполне заслуженное, — расплодились игорные дома и притоны с непристойными аттракционами, шокировавшими даже бывалых людей. И все эти заведения каждую ночь бывали переполнены, ведь в городе были расквартированы тысячные воинские контингенты иностранных держав, стояли эскадры, с которых ежевечерне получали увольнительную на берег сотни моряков: американцев, англичан, итальянцев, французов.

Среди определенной части иностранного и китайского населения наблюдался бурный всплеск деловой активности специфического свойства. Неразборчивые в средствах люди наживались на поставках оружия, медикаментов и прочих, порой неожиданных и непонятных, категорий товаров враждующим сторонам, возникали и тут же лопались сомнительные предприятия.

Очень разнообразной стала спортивная жизнь города. Часто устраивались вечера профессионального бокса, в которых принимали участие военнослужащие разных держав. Обстановка на них бывала весьма напряженной, ведь соперниками на ринге зачастую оказывались представители тех самых держав, интересы которых сталкивались и на политической арене.

В рядах савойских гренадер оказался бывший олимпийский чемпион в легком весе Гаспаре Алессандри, выступления которого вызывали особый интерес, но и сопровождались повышенно нервозной обстановкой в зале из-за неумеренно патриотических чувств его поклонников и необузданности их поведения.

Из Харбина приехал чудо-мальчик — семнадцатилетний Андрей Шиляев, обладавший феноменальным по силе ударом обеих рук. Русские любители бокса, а их тоже было немало, ликовали: Шиляев сокрушал одного соперника за другим.

Но спортивная жизнь города со всеми ее бурными проявлениями все же была более благополучной, чем жизнь политическая. В Шанхае усилили активность террористы. Патриотически настроенные китайцы расправлялись с предателями, пошедшими на службу к японцам, а те, в свою очередь вербуя разных подонков и уголовников (китайцев и корейцев), развернули террор против китайских деятелей, сохранявших верность своему правительству. Но иностранцев эта яростная борьба затрагивала только по касательной, и европейский островок Шанхая — небольшой, но активный и шумный — жил своей жизнью, столь же недоступной и неприемлемой для основной массы населения, сколь непонятна и неинтересна была жизнь коренного населения для непрошеных и бесцеремонных пришельцев.

Общественная жизнь иностранной колонии била ключом, но состояла она из приемов в дипломатических представительствах, балов в лучших клубах города: Французском спортивном, британском Загородном, Шанхайском клубе, известном тем, что его хозяева-американцы, падкие до всевозможных рекордов, оборудовали там самый длинный бар в мире, чем и гордились. Более скромное Русское общественное собрание тоже старалось не отстать от других, и танцы по вторникам и субботам привлекали много народу, хотя автомобилей у подъезда стояло не в пример меньше.

И в частных резиденциях состоятельных жителей приемы и вечера следовали один за другим. На один такой великосветский вечер попал и Гога.

Генеральный директор «Дюбуа и К°» имел обыкновение на Рождество устраивать большой прием, на который приглашал весь европейский персонал своей фирмы. Это не было в традициях города, но мсье Ледюк, выбившийся из низов, слыл в обществе и сам считал себя социалистом и принципиальным противником британского снобизма. Он упорно придерживался раз заведенного обычая, превратив его в традицию.

Получив приглашение, Гога был польщен, но и ввергнут в немалое затруднение. От сослуживцев он знал, что на рождественском приеме у Ледюков следует непременно быть в вечернем костюме, а смокингом он еще обзавестись не успел. До приема оставалось десять дней — срок вполне достаточный, чтоб портной успел выполнить заказ, да расход был непредвиденный. Хороший смокинг обойдется в сто китайских долларов — около трети того, что получал Гога в месяц. Выход был найден в том, что портной согласился на рассрочку платежа и выдал смокинг по уплате четверти суммы.

Гога с нетерпением ждал приема. Помимо лестности самого приглашения была для него еще одна приманка — дочь мсье Ледюка Жаклин.

Он как-то видел ее вместе с отцом. Жаклин была хороша собой — высокая, стройная, с льняными волосами до плеч, очень заметная среди черноволосой шанхайской толпы, состоявшей почти сплошь из людей желтой расы. Сослуживец Гоги — молодой Гриньон, славный малый, острый на язык, как многие французы, человек, знавший все и обо всех, говорил о Жаклин с двусмысленной улыбкой, хотя и в осторожных выражениях.

— Скажи ей, что ты князь, она не устоит. Грузинский князь — это произведет впечатление. Жаклин обожает экзотику и, как всякая простолюдинка, падка до титулов.

Гога, слушая приятеля, улыбался, но скептически качал головой. Ему ненавистна была всякая хлестаковщина, даже если б такой ценой удалось добиться благосклонности столь привлекательной девушки. Видя, что Гога не склонен следовать его совету, Гриньон сказал:

— Тогда я сам скажу ей. Так даже лучше будет.

— Да не надо. Что ты, Ксавье!

Разговор на том закончился, и Гога о нем тут же забыл.

…Со смешанными чувствами ехал Гога в назначенный день к Ледюкам. Ради такого случая он не поскупился на такси: как подъедешь к роскошной резиденции на рикше, когда другие будут в собственных лимузинах? Противоречивые же чувства вызывались тем обстоятельством, что ему еще не доводилось бывать на подобных приемах, и он не знал, как они проходят. Почти все гости ему незнакомы, люди совершенно иного круга, иных интересов и материальных возможностей. Не будут ли на него смотреть свысока?

Но все обошлось благополучно. Одет был Гога не хуже других, а на лбу у него не было написано, что он тут, пожалуй, беднее всех.

У входа в большую гостиную, скорее — даже зал, мадам и мсье Ледюк ласково, как, впрочем, и других гостей, приветствовали Гогу, чокнулись с ним, но коктейль лишь пригубили. Мадам Ледюк, такая же высокая и белокурая, как дочь (она была шведка), блистая обнаженными плечами, бриллиантовым колье и обворожительной улыбкой, передала Гогу попечению дочери и тут же, забыв о нем, повернулась к пожилой супружеской паре, с которой уже вел беседу ее муж.

— Пойдемте выпьем шампанского для знакомства, — заговорила очень мило и просто Жаклин. Гога был выше среднего роста, а Жаклин, правда на высоких каблуках, была не ниже его, и это Гогу немного коробило.

Но Жаклин взяла его под руку, как старого знакомого, и провела в следующую комнату, несколько меньших размеров, где сбоку стоял длинный стол, уставленный закусками и напитками. Слуга-китаец в белой ливрее налил им по бокалу из бутылки, стоявшей в серебряном ведерке со льдом.

— Это «Вдова Клико», — объяснила Жаклин. — Или вы, может быть, предпочитаете «Луи Редерер»?

Гога понятия не имел, какую марку он предпочитает, — шампанское ему довелось пить всего несколько раз в жизни и всегда на встрече Нового года, и тогда, конечно, он не обращал внимания, какой фирмы напиток ему подали. Но чтобы не показать виду, что он профан, Гога ответил уверенно, хотя и маловразумительно:

— Нет, почему же?

— À votre santé![69] — провозгласила Жаклин, глядя прямо в глаза Гоге.

— À la vôtre![70] — ответил Гога, встречая ее взгляд и пытаясь определить, прав ли Гриньон в своих намеках на ее поведение.

При близком рассмотрении Жаклин оказалась не такой красивой, как на расстоянии — прямой нос ее был несколько коротковат и широк, рот — большой (впрочем, Гоге нравились такие) и грубоватых линий, но глаза — ангельски голубые и наивные — смягчали общее впечатление и делали все лицо в целом весьма привлекательным. На ней был туалет из изумрудно-зеленого бархата с толстым золотым кушаком, оставлявший плечи и часть спины открытыми, и вокруг шеи три раза обмотана нитка жемчуга. В общем, первое впечатление от Жаклин подтверждалось — она весьма эффектна, ее невозможно не заметить в любом обществе.

— Выпьем еще? — осушив свой бокал, спросила Жаклин явно только из вежливости, но Гога, неожиданно почувствовавший себя раскрепощенным, ответил весело:

— Выпьем!

Жаклин понравилась такая непринужденность гостя, хотя она и удивилась немного. «Вот что значит аристократ! — подумала она. — Как естественно, как просто держится!» Гриньон — любитель шуток и мистификаций, успел-таки шепнуть ей, что у них сегодня в гостях будет le prince Géorgien[71].

А Гога не знал, чему приписать столь любезное внимание дочери хозяина. «Может быть, так и надо, так у них принято, — думал он. — Французы — галантная нация. Что ж, тем лучше».

Вошедший из зала Гийо, увидев Гогу беседующим с дочерью хозяина, очень любезно с ним поздоровался, и такая метаморфоза с вечно мрачным и недружелюбным начальником окончательно настроила Гогу на благодушный лад.

«Видимо, такова у них подлинная форма отношений, а там, на службе, все условное и не настоящее», — думал Гога.

Но, хотя считать так было приятно, сомнение все же перевешивало. Что-то всё слишком уж легко и хорошо складывается.

Жаклин, чокнувшись с Гогой еще раз и выпив одним махом свой второй бокал, поставила его на стол и, обратившись к Гоге, проговорила:

— Ну, я побежала. Надо помочь моим старикам. А вы help yourself! — указала она на стол с яствами и напитками и с улыбкой добавила: — Потом туда идите. Там не так скучно… Есть хорошенькие девушки! Потанцуйте!

И, уже отойдя, обернулась и с обворожительной улыбкой добавила:

— Я вас еще найду!

Из внутренней анфилады комнат доносились негромкие звуки блюза.

ГЛАВА 17

В полутьме комнаты, размеров которой Гога с первого взгляда определить не сумел, раздавался сладенький тенорок Руди Вале, исполнявшего «I never had a chance»[72], душещипательная мелодия которой не оставляла равнодушной ни одну Public school girl. А, судя по начальному впечатлению, они-то и были подругами Жаклин. Несколько пар, тесно прильнув друг к другу, танцевали.

Глаза Гоги начинали привыкать, и он переводил взгляд с одной группы гостей на другую в поисках знакомых. Тщетная надежда! Откуда у него могли взяться знакомые в этом кругу? Хоть бы Гриньона увидеть, а то и подойти не к кому. Не стоять же так одному все время. Гога чувствовал себя волком в овечьей шкуре, вернее овцой в волчьей. Впрочем, зачем утрировать? И он — не овца, и эти молодые люди и девушки — не волки. Просто они — сами по себе, он — сам по себе. Есть среди них и симпатичные. Вот, например, этот толстячок, кажется, уже порядком наклюкавшийся. Он, видимо, все никак не может найти себе ни собеседника среди мужчин, ни партнерши, чтоб потанцевать, потому что переходит от группы к группе и нигде не бросит якорь. Но у него, по крайней мере, здесь все знакомые: то его кто-то треплет по плечу, то сам он кого-то тискает.

«Сколько же можно так стоять?» — спрашивал себя Гога. Хорошо еще, что никто на него не обращает внимания. Ему казалось, что это длится добрых полчаса, но Руди Вале как раз допел свою жалобную песенку — прошло, значит, минуты три-четыре, не больше.

Агрегат с автоматической сменой пластинок щелкнул, и теперь из него донесся мягкий, грудной звук тромбонов. «Томми Дорси», — определил Гога и тотчас узнал мелодию: «South of the border»[73]. Эту вещь Гога очень любил и никогда не упускал возможности потанцевать под нее. Он еще раз оглядел комнату и направился в противоположный конец. Там сидели, курили и болтали две молодые особы. На расстоянии обе выглядели привлекательными, и Гога пригласил ту, что сидела ближе, — худощавую, коротко остриженную шатенку. Девушка мило улыбнулась, отложила длинный мундштук с сигаретой в медную пепельницу и встала.

«Эх, свалял дурака!» — пронеслось у Гоги, потому что сейчас он определил, что та, которая осталась сидеть, была гораздо лучше. Танцуя, Гога лихорадочно перебирал все возможные темы для беседы и счастливо вспомнил иронический совет Коли Джавахадзе: «Если не о чем говорить с дамой, заговорите о последнем кинофильме. Всегда встретите отклик!»

Разговор завязался, хотя и не слишком оживленный. Но Гога и не ждал большего. Партнерша его была француженка и, судя по случайным репликам, близкая подруга Жаклин.

— Вы не желаете чего-нибудь выпить? — благодаря за танец и подводя девушку к ее месту на диване, осведомился Гога.

— Спасибо. Я, пожалуй бы, выпила оранжаду, — ответила она.

— Только и всего? — улыбнулся Гога. — А если чего-нибудь покрепче?

— Нет, я уже выпила два сухих мартини. Больше пить не буду.

— Тогда я покину вас на минуту…

— Хорошо. Да, и вот еще… Простите, я не знаю, как вас зовут…

— Меня зовут Гога.

— Какое странное имя. Первый раз слышу такое…

В ее произношении, с ударением на последнем слоге, имя действительно звучало странно, даже для самого Гоги. Ему это не понравилось, и он ответил напрямик:

— Если мое имя перевести на французский, то будет George, но, откровенно говоря, в таком варианте оно мне не нравится.

— А вы разве не француз?

— Нет. Я — грузин.

— Грузин? Как интересно! Я никогда не встречала ни одного грузина. Грузия это на Кавказе, не правда ли?

— Да, — ответил Гога.

— А почему вы улыбаетесь? — спросила девушка.

— У вас блестящие знания в географии!

Она восприняла эти слова всерьез и подтвердила:

— Да, я очень люблю путешествовать.

— И много стран вы объездили?

— Ну, пока еще не так много. Но непременно повидаю многие страны. Кстати, вы так и не поинтересовались, как меня зовут.

— Моя вина, — с комической миной развел руки Гога. — Как же?

— А вот и не скажу! Сперва принесите оранжаду. Да и для моей подруги тоже принесите.

— И вам оранжаду?

— Нет, мне чего-нибудь более существенного, — улыбнулась вторая девушка, очень хорошенькая блондинка американского типа, но для американки слишком хорошо говорившая по-французски. — Пожалуй, виски с содовой будет лучше всего.

«Нет, все же американка, — решил Гога. — Кто же еще может пить это пойло?»

Гога направился в соседнюю комнату. Там в глубоком кресле, нелюдимый и мрачный, как всегда, сидел и курил Гийо. Он и здесь, где у него было все же немало знакомых, умудрился оставаться в одиночестве.

Свободных слуг не было, и Гога, поставив на поднос бутылку оранжаду, небольшое ведерко с кусочками льда и все прочее, осторожно понес в полутемную комнату. В проеме двери он лицом к лицу столкнулся с Жаклин и посторонился, чтоб пропустить.

— А вы не хотите воспользоваться своим правом? — лукаво улыбаясь и показывая наверх, спросила она.

Гога посмотрел, куда она указывала, и увидел ветку омелы, укрепленную на косяке двери. По французскому обычаю, молодой человек, заставший девушку под этим рождественским символом, имел право поцеловать ее.

— Но у меня же заняты руки! — пошутил он.

— А вы руками целуетесь?

— Нет, но знаете… руки тоже не мешают.

Жаклин расхохоталась и двинулась в свою сторону, бросив кокетливо:

— Хорошо. Оставляю право на один поцелуй за вами!

— Только один?

Жаклин не обернулась и только погрозила ему пальчиком.

Время теперь шло легче. Гога танцевал то с Мони́к, то с Глэдис (все-таки американка!), болтал с ними о какой-то чепухе. Подходили другие молодые люди, приглашали его собеседниц, подсаживались и присоединялись к разговору, потом отходили. Появился наконец и Гриньон. Он тоже подошел, легко влился в беседу и попыхивал своей трубкой, которую курил явно лишь для того, чтоб казаться солидней. Но с его нежно-румяными щеками младенца, стрельчатыми ресницами и совсем юными серыми глазами ему это плохо удавалось. Поглядывая на Гогу, он улыбался себе под нос и порою хмыкал. «Чего это он?» — думал Гога и даже незаметно проверил, на месте ли у него галстук-бабочка, который он сегодня надел первый раз в жизни, все ли пуговицы застегнуты. Но улыбка и даже хихиканье Гриньона были настолько добродушны, что подвоха ожидать не приходилось.

А впрочем… Гога заметил, как, танцуя с Гриньоном, Моник вдруг резко обернулась и заинтересованно посмотрела на него. Но Гога не успел задуматься, почему бы это, — его отвлекли, а потом он забыл.

Тут как раз появилась Жаклин. Она уселась рядом и, отдуваясь, сказала с видимым облегчением:

— Ну, отделалась! Всех встретила, всех напоила, всех накормила. Дочерний долг выполнила с честью.

— Поздравляю вас!

— В сухомятку не поздравляют. Теперь вы позаботьтесь обо мне. Принесите… — она задумалась, — джин, кока-кола. Да. Именно джину. И побольше льду, а то я совсем запыхалась. Мне душно.

— А поесть что-нибудь?

— Поесть? Я не голодна. А впрочем, один клаб-сандвич.

Гога поразился: воистину нет пророка в своем отечестве! В собственном доме, где столы ломятся от изысканных французских закусок, предпочесть вульгарный американский бутерброд, в котором наворочено всего в таком количестве, что и в рот-то не лезет.

После того как они потанцевали два раза, Жаклин взяла Гогу за руку и сказала:

— Давайте перейдем туда! И захватите наши стаканы.

Третья комната тоже тонула в полутьме, была еще меньше и уютнее. На одной тахте сидели двое молодых людей и одна девушка, беседовавшие по-английски, но вторая тахта, полускрытая комнатной пальмой и потому сразу не замеченная Гогой, оказалась свободной.

— Вот здесь и сядем! — показала на нее Жаклин и уселась. Гога последовал за ней и умышленно поместился вплотную. Жаклин не отодвинулась, наоборот, плечом облокотилась ему на грудь, как о спинку стула.

— Ну, расскажите мне про своих предков! — тоном, не терпящим возражений, потребовала она.

— Про кого? — не понял Гога.

— Про своих предков! — повторила Жаклин, повернувшись и вглядываясь в его лицо своими смеющимися глазами.

— Каких предков? — простодушно удивился Гога. — У меня нет предков.

— У всякого человека есть предки, — наставительно и немного насмешливо протянула Жаклин, — а у вас и тем более.

— Почему же «тем более»? — все еще недоумевал Гога.

— Ну, вы ведь князь. У вас должны быть знаменитые предки.

«Что за чушь? Откуда она взяла, что я князь?» По-французски слово «князь» звучит «prince» — принц. Совсем уж нелепо!

— Жаклин, я не князь.

— Знаю, знаю! Почему вы скрываете? С этим связана какая-нибудь тайна? — говорила Жаклин убежденно и заинтересованно.

— Да нет же, уверяю вас. Я — простой смертный…

Гога так растерялся, что ответ на его недоумение, напрашивавшийся сам собой, пришел к нему не сразу. Но постепенно он начал догадываться. Это, конечно, Гриньон. Его штучки. Давеча он прямо заявил, что скажет Жаклин, будто у ее отца служит le prince Géorgien. И сказал-таки. Что за тип!

А Жаклин продолжала настаивать на своем и даже немного сердилась. В эту минуту она была похожа на ребенка, у которого пытаются отнять игрушку.

— Я вам серьезно говорю, Жаклин, я не князь, — убеждал Гога и сам чувствовал себя чуть ли не обидчиком ребенка. И, как бы предлагая компромисс и утешение, добавил: — Я дворянин, но не князь.

Но по-французски это прозвучало gentilhomme — опять какое-то напыщенное, нелепое слово. Да и русское «дворянин» ему никогда не нравилось, что-то от «двора», от «дворового». Лучше всего по-грузински — «азнаур». Но произнеси при этой восторженной птичке такое звучное слово, она за него уцепится и тебя же еще станет уверять, что это пышный титул, что-нибудь вроде маркиза. Нет, уж лучше больше ничего не добавлять. Надоест же ей, в конце концов, разве больше не о чем говорить?

Последнее соображение оказалось резонным. Отнюдь не изменив своему убеждению, что ее собеседник prince, но то ли решив, что по каким-то соображениям он это скрывает, то ли исчерпав интерес к теме, Жаклин заговорила совсем о другом.

— Знаете что? Мне здесь надоело. У нас сегодня так много скучных людей. Поедем куда-нибудь?

Гога удивился, но и обрадовался. Перспектива провести с Жаклин вечер tête-à-tête в каком-нибудь ночном клубе была весьма заманчива.

— А удобно? — спросил Гога неуверенно.

— Никто не заметит. Все мальчики и девочки уже разобрались попарно. Все уже навеселе.

— Но все же… — еще колебался Гога.

— А, ерунда! Эти будут думать, что я — там, те — что я здесь. Хорошо, когда дом большой.

— А ваши родители?

— Папа́ и мама́? — Жаклин весело засмеялась. — У папа́ свое занятие — мадемуазель Савицки, она ведь здесь. Чего же ему еще надо?

«А, вот оно что!» — подумал Гога. Мадемуазель Савицки, личную секретаршу генерального директора, не столько красивую, сколько всегда очень элегантно одетую молодую женщину, Гога долгое время принимал за француженку. Несмотря на свое особое, как только что выяснилось, положение в фирме, она была неизменно любезна и приветлива со всеми служащими, что указывало на ее ум.

Гога молчал, а сам в это время думал: но ведь кроме мсье Ледюка есть еще мадам.

— Вы хотите спросить: а мама́? — угадала Жаклин его мысль.

Гога смутился и покраснел, но не смутилась Жаклин.

— Мама́ тоже скучать не любит. Здесь достаточно высоких, смуглых молодых людей. Это ее тип… — Жаклин сделала небольшую паузу и добавила с легкой иронией в голосе: — Вы под эту категорию тоже подходите, вам ведь не больше двадцати пяти? Так что еще не поздно. Может быть, останемся? Никуда не поедем?

В последних словах, наряду с иронией, слышался и вызов. Гога совсем растерялся. Жаклин ему нравилась, но трудно было приноровиться к ее манере вести себя и говорить, к этой смеси наивности и цинизма.

— Как принцесса прикажет! — Гога неосторожно упомянул спорное слово. — Паладин покорен ее воле!

И, желая все превратить в шутку, Гога отвесил галантный поклон.

— Это вы, вы — принц. А я Золушка. — И, меняя тон, тут же решила: — Так едем!

Но как ни взбалмошна была Жаклин, у нее все же сохранялся здравый смысл, присущий француженкам. Она добавила:

— Мы выйдем не с парадного входа, там нас могут заметить. Идите сюда!

Она провела его через третью комнату, и, пройдя в занавешенную портьерой дверь, они оказались во внутреннем коридоре, выводившем на узкую лестницу. Ступеньки поскрипывали под ногами, когда они поднимались. У Гоги сильно стучало сердце и было такое ощущение, будто он без спросу забрался в чужую квартиру и рискует напороться на хозяев.

— Вот мое логово! — объявила Жаклин, вводя Гогу в очень уютную комнату, обставленную не то под будуар, не то под интимную гостиную. В открытую дверь в противоположной стене была видна другая комната — вроде кабинета. Дверь налево вела, видимо, в спальную и ванную. «Ничего себе! — не без зависти, правда, беззлобной, подумал Гога. — Одна в трех комнатах!»

— Вы здесь подождите! — между тем скомандовала Жаклин. — Я переоденусь. Терпеть не могу тяжелых тканей. Это мама заставила меня сшить. Говорит, бархат в этом сезоне в моде. А по-моему модно то, что идет. Верно?

У Гоги на сей счет не было своего мнения, и он, на всякий случай, кивнул в знак согласия, но потом все же нашел нужным добавить:

— Но вам это платье очень идет.

— Оно вам нравится потому, что оставляет плечи и спину открытыми. Я знаю, мужчины любят обнаженное женское тело.

— А как же иначе! — непроизвольно вырвалось у Гоги с такой непосредственностью, что Жаклин расхохоталась. Она посмотрела ему прямо в глаза, как бы говоря: «Я знаю, что у тебя на уме, но не сержусь». Гога так и понял этот взгляд и потому, вспомнив эпизод, когда они столкнулись в дверях, сказал, пытаясь непринужденно улыбаться, но с трудом превозмогая неуверенность:

— За вами остался должок. Я бы хотел его сейчас получить.

Жаклин снова посмотрела ему в глаза, уже совсем откровенно, потом шаловливо улыбнулась и спросила:

— Именно сейчас? Потому что руки свободны?

«Ну и язычок!» — подумал Гога. Он шагнул к ней, обнял и поцеловал прямо в губы. Жаклин ответила ему, и поцелуй получился долгим и волнующим. Под рукой у него была голая спина девушки — нежное, надушенное тело, прохладное и гладкое, как атлас. Божественное ощущение, с которым невозможно было расстаться.

Жаклин первая взяла себя в руки. Упершись обеими ладонями ему в грудь, она мягко, но решительно отстранилась.

— Хватит! Хорошего понемножку!

Гога, не владея собой, сделал движение, чтоб снова ее обнять, но она гибко увернулась.

— No, no, no! Нельзя! — совсем не сердито говорила Жаклин, отступая. Она продолжала улыбаться, пристально глядя на Гогу своими потемневшими глазами. — Сюда в любой момент могут подняться. Глэдис и Моник оставили свои пальто у меня.

— Ну еще один раз! — словно ребенок, выпрашивающий новую конфетку, бормотал Гога, надвигаясь на нее.

— Не сейчас. Не здесь, — улыбалась Жаклин и пятилась к спальне. — Будьте пай-мальчиком. Садитесь вон там и подождите. Я пять минут, не больше.

Пришлось Гоге повиноваться. Он сделал два шага в сторону и уселся в кресло. Жаклин скрылась в спальне, но дверь за собой не притворила.

«Что она, нарочно меня дразнит? Проверяет мою выдержку? Подстрекает?» Из спальни слышались легкие шаги Жаклин, шуршание ткани, шелест, позвякивание флаконов, шипение пульверизатора. Нервы Гоги были напряжены.

Встать, войти в спальню и сделать то, на что она дала ему право, оставив дверь открытой? Допустимо ли такое? Совсем недавно, в примерно схожей ситуации с Биби, Гога не поколебался — вошел. Потом Биби сама говорила, смеясь: «И правильно сделал! Мужчина не должен быть размазней». Но то Биби, опытная женщина, прекрасно понимающая, что делает, и делающая то, чего хочет. И потом Биби, при всей симпатии, которую она внушает к себе как человек, все-таки дама полусвета. А здесь девушка из высшего общества, совсем юная, не знающая многих сторон жизни… Впрочем, это последнее — сомнительно. Уже то, к а к  она целуется, говорит обратное.

Жаклин действительно не заставила себя ждать. Она вышла из спальни освеженная, заново расчесавшая свои блестящие, мягко стелющиеся по плечам льняные волосы, сияющая невинной улыбкой, будто ничего и не произошло.

Неожиданным оказался ее туалет: на ней был изящный китайский халат из серебристой, с крупными черными цветами парчи кантонского покроя — то есть совершенно закрытый и даже со стоячим воротничком на два пальца, но подчеркнуто облегающий фигуру, выявляя и округлость бедер, и гибкость стана, и, благодаря разрезу сбоку, открывающий ногу выше колена. Жаклин выглядела необычайно стройной и грациозной в этом наряде.

Гога от восхищения слова не мог вымолвить, а Жаклин смотрела на него победительно и слегка насмешливо. Так всегда смотрит красивая, но по молодости лет еще не привыкшая к своему успеху женщина.

— Вот я и готова… — произнесла она, как бы не замечая произведенного впечатления.

— Как вам идет… — обрел наконец дар речи Гога. — Я не представлял себе, что блондинка может так выглядеть в китайском халате.

— Я его нарочно надела, чтобы вас не смущать, — кокетливо откликнулась Жаклин. — А то открытые плечи мешали вам сохранять самообладание.

Из дому, с какого-то бокового подъезда, удалось выскользнуть незамеченными.

— Куда поедем? — спросил Гога, останавливая проезжавшую мимо машину.

— К «Фаррену», — ответила Жаклин.

— К «Фаррену», — приказал Гога шоферу. Называть улицу не приходилось, это был один из самых популярных и дорогих ночных клубов города.

В такси они сидели, тесно прижавшись друг к другу. Гога обнял Жаклин за плечи и потянулся было поцеловать, но она мягко отстранилась:

— Не надо, George, вы мне помнете халат. А я хочу быть красивой сегодня. Я ведь с князем!

«Опять этот prince!» — с досадой подумал Гога. Ей не я нравлюсь, ей титул нравится. Что за вздорная девчонка: ведь ясно же сказал, что никакой я не князь! Но на этот раз Гога счел за благо промолчать, чтоб не вносить расхолаживающей ноты в их отношения. Жаклин нравилась ему все больше и больше, и, как всегда в подобных случаях, Гоге не хотелось думать ни о ее чересчур уж свободном поведении, ни о нравах ее семьи, если то, что говорила Жаклин об отце и матери, соответствовало действительности.

У «Фаррена» народу было полно. Рождественский вечер иностранцы в Шанхае проводили в местах развлечений. Обычай этот казался Гоге странным, но в чужой монастырь со своим уставом не ходят, а канун своего Рождества Гога проводил совсем иначе.

— Сейчас я вам найду столик! — предупредительно обратился к вошедшим метрдотель. — Будьте добры, присядьте пока здесь.

Он указал на диван и кресла, стоявшие в фойе. Найти свободный столик в переполненном зале было вряд ли возможно, но и о том, чтобы отпустить клиентов ни с чем, не могло быть и речи. Положение спасла Жаклин.

— Я не хочу сюда. Здесь такая толкотня. Поднимемся наверх, там стриптиз.

Гога встрепенулся: действительно, как он упустил из виду! Ведь у «Фаррена» выступает Кэй Дэвис, звезда бурлеска из Сан-Франциско. Так ее рекламировали в объявлениях. А Гоге до сих пор не удалось посмотреть это соблазнительное зрелище, о котором он был немало наслышан. «Вклад американцев в сокровищницу мирового искусства» — как иронически выразился однажды Вертинский.

Наверху народу тоже было немало, но все же свободный столик нашелся. Здесь только за вход надо было бы платить два доллара, да и цены на все напитки были вдвое дороже. Зал был меньше, чем внизу, но красиво отделан, обстановка интимней, оркестр небольшой, но все музыканты очень высокой квалификации: трое русских, два филиппинца и двое беженцев из Европы. Уже начинался исход евреев из Германии, Австрии.

Гога и Жаклин уселись в уютной ложе, рассчитанной только на двоих. Перед ними почтительно склонился статный молодой китаец в белой ливрее и черных брюках с лампасом.

— Что прикажете подать? — обратился он к Гоге.

— Что будете пить, Жаклин? — повернулся Гога к своей спутнице. Он еще в Харбине знал, что разговор с официантом ведет только кавалер, являясь как бы посредником между дамой и обслуживающим лицом.

— Я хочу шампанского… — протянула Жаклин. — Только непременно полусухого.

— Бутылку полусухого, — заказал Гога и для пущей важности добавил: — Какая у вас марка?

— Какая вам будет угодна, — с непроницаемым лицом и даже как будто обидевшись ответил официант, тоном своим словно желая сказать: «Неужели вы думаете, что в таком месте, как у нас, может не оказаться чего-нибудь?»

— Какое будем пить? — спросил Гога Жаклин. Та пребывала в своей стихии: ей нравилось привередничать в ситуациях, когда с ней кавалер, явно влюбленный в нее.

— «Луи Редерер»… — протянула она, раздумывая. — Или нет, лучше «Аи». Оно тоньше.

— Принесите «Аи», — повернулся Гога к официанту и, чтобы показать, что и он не лыком шит, добавил строго: — Только не переохладите!

Он отнюдь не был уверен, что «Аи» не следует переохлаждать, сказал наобум, зная, что его тон произведет должное впечатление. Официант только наклонил голову, причем с таким достоинством, точно говорил: «Сами знаем!» Потом, выждав немного, спросил:

— Что-нибудь еще, сэр?

Гога вопросительно посмотрел на Жаклин.

— Нет, нет, ничего больше. Шампанское надо пить ничем не закусывая. Только англосаксы берут к нему икру. Это вульгарно, это портит букет. Разве что устрицы идут, но я их терпеть не могу. Они пищат, когда их глотаешь.

Гога сдержанно кивнул в знак того, что разделяет ее мнение, хотя о том, что устрицы поглощаются живыми, прежде не знал.

Важный официант, вполне удовлетворенный компетентностью клиентов, не заставил себя ждать. Установив ведерко на столике, он через салфетку потянул бутылку за горлышко и, вынув, предложил Гоге убедиться, что вино охлаждено ровно настолько, сколько следует. Гога приложил руку к бутылке и удовлетворенно покачал головой.

— Разрешите откупорить? — спросил официант.

— Да.

В зале притушили свет, и оркестр заиграл негромко и мелодично, на европейский лад. «Soft jazz»[74], — определила Жаклин.

— Потанцуем? — предложил Гога.

Жаклин допила свой бокал и встала. Гога невольно любовался ею: необычайное сочетание изысканного китайского туалета с блестящими льняными волосами делало ее не просто очень эффектной, но незаурядной. На нее обращали внимание, и это льстило Гоге. А устремленный на него невинный взгляд голубых глаз лубочного ангелочка вытеснял из сознания то, что противоречило этому взгляду и с чем Гога сегодня уже соприкоснулся.

Оркестр играл тихо и тактично. Гога обхватил Жаклин за талию, крепко прижал к себе, и они начали ритмично переступать ногами в такт музыке. Жаклин прижалась щекой к его щеке, и он ощутил легкий аромат духов, которыми пахли ее волосы. «Бог ты мой, да она без лифчика!» — мысленно ахнул Гога, чувствуя, как в грудь ему упираются тугие и острые кончики ее бюста, и то чувство, которое овладело им при встрече с ее наивными, полудетскими глазами, моментально испарилось, уступив место другому, владевшему им с той самой минуты, когда Жаклин уселась рядом с ним на диване еще у себя в доме, а особенно когда он поцеловал ее.

Они вернулись на место, выпили еще по бокалу, и Гога, не заботясь об окружающих, обнял ее. Да никто и не смотрел на них. Здесь преобладали пары, и каждая была занята собой.

— Я хотел бы видеть вас часто-часто, — тихо, со значением проговорил Гога, не целуя, но касаясь губами ее щеки.

— Часто нельзя, — ответила Жаклин почти огорченно.

— Почему? — уже готов был обидеться Гога.

— У меня есть жених.

Голос девушки звучал спокойно и без всякого вызова: она просто сообщала своему сегодняшнему кавалеру то, чего он еще не знал.

А на Гогу эта новость подействовала ошеломляюще. Сам он о браке никогда не думал, не представлял себя в роли жениха и ни одну из своих знакомых не мог вообразить своей невестой. Но эта девушка чужого народа и чуждого круга, при всем своем неотразимом обаянии, настолько не вязалась с понятием «невеста», что он не в состоянии был вымолвить ни слова.

Жаклин, однако, поняла его молчание иначе.

— Вас это огорчает? — спросила она, не сомневаясь, что именно так он чувствует, но понимая, что он вряд ли это признает сразу.

— Не огорчает… — через силу выговорил Гога и хотел добавить «но удивляет», однако, поняв, что это может обидеть Жаклин, промолчал.

— Да, жених, и очень ревнивый, — продолжала она тоном, в котором слышалось и сожаление об этом стесняющем обстоятельстве, и гордость, что ее так сильно любят. — Он итальянец.

— Да? — почему-то удивился Гога.

— Да, — подтвердила Жаклин значительно. — Он морской офицер. С крейсера «Коллеони».

— И, конечно, очень красивый?

— Откуда вы знаете?

— Догадаться не трудно. Я пока не видел ни одного некрасивого моряка-итальянца. Да еще офицер. — Гога говорил вполне искренне, без сарказма, хотя удовольствия ему признание этого факта не доставляло.

— Вы знаете, папа не одобряет мой выбор, — беззаботно рассказывала Жаклин, нимало не задумываясь, приятен этот разговор ее спутнику или нет. — Он говорит: моряк уйдет в плавание, а ты будешь месяцами одна.

— Ну что ж, ваш отец прав, — сказал Гога. Ему не хотелось разговаривать, ему хотелось обдумать только что услышанное.

— А я говорю: и очень хорошо! Значит, я буду часто свободна… Ведь правда? — и Жаклин, ища подтверждения, снова наивно взглянула в глаза Гоге.

Тот не знал, что отвечать, он не совсем понял ее, а она продолжала:

— Быть все время с одним — это так банально. Я люблю разнообразие.

Гога и шокирован был, и поощрен. Сомнения отпали. Он увезет ее отсюда на Тибет род. Там есть отели — очень дорогие, роскошные, где можно снять комнату на одну ночь. Надо пользоваться случаем, она ведь предупредила, что частые встречи невозможны.

И тут же сомнения вновь охватили его. Мало ли что она говорит. У нее такая манера. Может быть, она нарочно эпатирует его, чтоб показаться сверхсовременной, или просто посмеивается над ним. Ведь это же не какая-нибудь dancing-girl, не девушка из бара. Она из лучшего общества, из респектабельной семьи… И к тому же дочь его хозяина. Ну как ей предложишь: поедем со мной в отель? Немыслимо! Еще будь у меня холостяцкая квартира — тогда другое дело. Впрочем… там видно будет. И Гога, пользуясь тем, что в зале почему-то стало совсем темно, повернул Жаклин к себе и крепко поцеловал в губы. И опять она ответила ему.

Оркестр неожиданно и громко взял какую-то бравурную ноту. Один из музыкантов, на которого направили луч прожектора, подошел к микрофону и объявил:

— Леди и джентльмены! Мы с гордостью объявляем наш очередной номер: звезда американского бурлеска Кэй Дэвис!

На середину танцевальной площадки пал другой луч прожектора, и в его махровом свете появилась быстро вышедшая из какой-то боковой двери женщина, не первой молодости, одетая в меховое манто и широкополую шляпу. У Гоги усиленно забилось сердце. На минуту он даже о Жаклин забыл. Сейчас наконец он увидит strip-tease — дразнящее раздевание, последнее достижение show-business. До этого даже французы не додумались.

Оркестр с какой-то, не свойственной своему стилю, лихостью заиграл «My heart belongs to daddy»[75], шлягер, получивший известность потому, что под него раздевалась в Америке знаменитая звезда стриптиза Мэри Мартин.

Женщина начала прогуливаться взад и вперед, пританцовывая в такт музыке, и потом запела. Голос у нее был не ахти какой, но все же петь она умела. Так, продолжая напевать и проходя мимо специально поставленного столика, она сняла и положила на него шляпу, открыв тщательно уложенные светло-золотистые волосы, потом туда же небрежно швырнула снятое как бы мимоходом манто. На ней оказалось вечернее платье черного цвета, расшитое бисером, зерна которого, попадая под яркое освещение, искрились и преломляли лучи. От этого Кэй Дэвис сама вся как бы светилась. Зрелище было эффектное. Потом, все так же разгуливая по центру площадки, она скинула кружевную накидку, и открылись ее действительно роскошные, покатые плечи и красивые, ослепительно белые руки в черных перчатках выше локтя.

Барабан пустил тревожную дробь, как бы призывая к вниманию. Женщина первый раз улыбнулась чарующей, заговорщицкой улыбкой, такой интимной, что каждому смотрящему на нее казалось, будто улыбается она только ему, и тогда стало видно, что женщина все же красива красотой зрелости, пожалуй, уже тронутой преждевременным увяданием. Кэй Дэвис прикоснулась к одному плечу, потом к другому, и платье вдруг упало к ее ногам, как будто с банана ловким движением сняли кожуру. Теперь она стояла перед переполнявшими зал людьми (народу заметно прибавилось) в короткой, полупрозрачной комбинации из черных кружев, открывавшей ее изумительно красивые ноги.

Кэй Дэвис больше не пела, потому что все равно никто бы не слушал ее. Оркестр сменил мелодию, исполняя теперь какое-то аргентинское танго, томное и сладострастное. Актриса, снова пританцовывая, прошлась взад и вперед, предоставляя зрителям возможность полюбоваться собой в дезабилье, потом все так же, одним прикосновением, освободилась от кружевной комбинации. Все жесты ее, повороты, наклоны, движения рук и ног были грациозны и эстетичны, во всем чувствовался подлинный профессионализм: завязки, застежки, кнопки повиновались одному ее прикосновению и потому действия, которые она производила, точно укладывались в ритм музыки. И несмотря на спорность самого жанра, все, что делала Кэй Дэвис, было действительно изящно, и сама она была очень хороша собой.

Луч света чуть пригасили. Теперь на актрису лилась малиновая струя, ее сменила фиолетовая, потом густо-оранжевая.

Еще несколько тактов музыки, еще два-три прохода взад и вперед, и Кэй Дэвис, остановившись прямо в центре площадки, сперва открыла грудь, а потом сняла с себя последнее.

Она стояла, абсолютно обнаженная в свете направленной на нее яркой струи белого света и, вскинув руки в скульптурной позе, улыбалась, уверенная в неотразимости произведенного впечатления. Линии ее тела были действительно безупречны.

Раздались шумные аплодисменты, с какого-то столика послышались хмельные возгласы. Кэй Дэвис, отвечая на приветствия, несколько раз поклонилась, совсем так, как если б это был обычный эстрадный номер, послала в разные стороны воздушные поцелуи, два раза повернулась, как бы благодаря оркестр и тем самым предоставляя публике возможность полюбоваться собою и со спины, и, сопровождаемая ярким лучом прожектора, выскользнула из зала. Только тут Гога заметил — она пробегала как раз мимо их столика, — что улыбка у нее не столь влекущая, сколь напряженная, и на висках поблескивают капельки пота, хотя ей, раздетой, никак не могло быть жарко. Нет, нелегко давался актрисе рискованный номер! Это была работа, тяжелая, изнурительная, не столько физически, сколько морально.

И ненароком подсмотренные детали сняли с Гоги значительную часть того эротического возбуждения, которое вызвал в нем сам номер. Но Жаклин таких мелочей не заметила. Она сидела вся под впечатлением только что увиденного, с потемневшими зрачками, впервые за все часы знакомства совершенно серьезная, и нервно курила, делая затяжку за затяжкой. Это была первая сигарета, которую Гога видел у нее за весь вечер.

Включили полное освещение, оркестр заиграл жизнерадостную мелодию, один из музыкантов, надев сомбреро, подошел к микрофону и запел по-испански. Многие пошли танцевать. Наваждение постепенно рассеивалось. Но Гога и Жаклин сидели молча, тесно прижавшись друг к другу. Было приятно просто сидеть так, не думая ни о чем и лишь ощущая близость и теплоту тела того, кто в эти минуты был желаннее всех на свете.

— Налейте, — нарушила наконец молчание Жаклин. Голос ее звучал сдавленно, даже надтреснуто.

Гога протянул руку за бутылкой, не без труда вынул ее из ведерка, и не без труда же — рука у него сильно дрожала — налил дополна бокалы.

Они молча чокнулись, поглядели друг другу в глаза и прочли в них одно и то же. Не сговариваясь, оба выпили до дна. В бутылке оставалось еще немного. Гога налил и снова поднял бокал.

— Нет, давайте сперва потанцуем, — отстранила его руку Жаклин.

Снова игрался медленный блюз, снова в зале было полутемно, и Жаклин, танцуя, приникла к нему всем телом и обеими руками обхватила его за шею. Так продолжаться больше не могло.

— Пойдем отсюда, — сказала Жаклин, когда они вернулись к столику. Не садясь, она порывисто взяла свой бокал и молча выпила.

Гога расплатился, подал ей меховой жакет, и, все так же не говоря ни слова, они вышли на улицу. Сырой, промозглый воздух приятно освежал разгоряченные лица. Дородный портье-индус козырнул им и осведомился:

— Такси, сэр?

— Куда мы едем? — спросила Жаклин в машине, и этот вопрос явно показал: она понимает, что Гога не собирается везти ее домой, и согласна на это.

Еще не решившись ни на что определенное, но уже твердо зная, что  т а к  п р о с т о  с ней не расстанется, Гога ответил:

— Ко мне.

— А вы разве один живете? — простодушно спросила Жаклин.

И тогда внезапно переходя на «ты» — Гога знал, как действует на женщину такой резкий, но подготовленный предшествующим развитием отношений переход, — он спросил интимно и нежно:

— А ты хотела бы остаться со мной вдвоем?

Вместо ответа Жаклин еще теснее приникла к нему и, найдя его руку, крепко сжала.

Откинув последние колебания, Гога приказал шоферу:

— На Тибет-род. Отель «Южных морей»!

ГЛАВА 18

Когда в первый день после рождественских праздников Гога пришел на службу, он испытывал немалое смущение: как отнесся мсье Ледюк к тому, что его дочь вернулась домой лишь под утро? Знает ли он, с кем уехала Жаклин из дому? Как будет реагировать, если знает?

Но генерального директора он в этот день не увидел, что, впрочем, не представляло ничего необычного. Мсье Ледюк был из тех начальников, которые умеют руководить большим предприятием, не выходя из своего кабинета. Что касается его личной секретарши — третьего по значению человека в фирме, как уверял всезнающий Гриньон, — то мадемуазель Савицки, встретившись с Гогой в общем зале, ответила на его поклон той же очаровательной и ничему не обязывающей улыбкой, что и всегда. Из этого факта Гога, начинавший немного разбираться в местной дипломатии, сделал вполне уместный вывод, что в его положении никаких сдвигов в худшую сторону не произошло. Пока, во всяком случае.

И он был прав. Мсье Ледюк знал, что с рождественского приема Жаклин уехала, бросив гостей на произвол судьбы. Это было, конечно, не очень красиво, но вполне в духе и характере его взбалмошной дочери. А молодые гости и без нее не скучали, тем более что Моник Руссель — свой человек в доме — приняла на себя обязанности хозяйки и справилась с ними отлично. Это было не впервой.

Не оставалось для мсье Ледюка секретом и то, с кем уехала Жаклин, правда, ему было невдомек, к о г д а  она вернулась, потому что, если она приходила домой очень поздно, то пользовалась боковым подъездом.

Мсье Ледюк был человек наблюдательный и заметил повышенный интерес дочери к своему молодому служащему, интерес, как он не без основания считал, вызванный его пышным титулом. Мистификация Гриньона дошла и до него. И хотя сам мсье Ледюк не придавал никакого значения таким вещам, он добродушно посмеивался, слушая, как его дочь еще до вечера увлеченно рассказывала матери, что на приеме у них будет настоящий грузинский князь. Жена Ледюка — Ингрид не очень хорошо понимала, что значит «грузинский», но зато хорошо поняла слово «prince» и приняла известие с явным удовлетворением. Она тоже была не лишена тщеславия.

«Хорошо бы, чтобы Жаклин увлеклась этим Горделовым, князь он там или не князь, — думал мсье Ледюк. — Юноша скромный, хорошо воспитанный, внешне выглядит неплохо. По работе, кажется, особых талантов не проявляет. Так, во всяком случае, его аттестует Гийо, но Гийо человек злой, он ни о ком хорошо не отзывается. Да это и не важно, сделает Горделов служебную карьеру в «Дюбуа и К°» или не сделает. Покажет себя хорошо — выдвинем, нет — останется на прежнем месте. А сейчас он нужен для другого».

А другое заключалось в том, что мсье Ледюк был настроен против предполагаемого брака его дочери с капитан-лейтенантом итальянского военно-морского флота Луиджи Чевенини. Он не любил итальянцев вообще, как многие французы, не принимал их всерьез, считая прощелыгами, людьми безответственными, и, кроме того, будучи человеком хорошо осведомленным, ясно видел, что в Европе дело идет к войне, и Муссолини все больше и больше сближается с Гитлером. В войну Италия наверняка окажется втянутой, и что тогда прикажете делать с зятем-итальянцем, да еще военным? А ведь мсье Ледюк был не только генеральным директором «Дюбуа и К°», он состоял вице-президентом совета старейшин Французского клуба и входил в узкий круг лиц, с которыми регулярно совещался французский посол по вопросам дальневосточной политики.

Короче говоря, мсье Ледюк очень хотел, чтобы брак его дочери с Чевенини расстроился, и Горделов мог оказать ему в этом отношении услугу.

Правда, мсье Ледюк не подозревал, как далеко зашли отношения Жаклин с Горделовым в первый же вечер, но если б и узнал, вряд ли уж очень бы сокрушался. У него не было никаких иллюзий в том, что касалось дочери. Подозревал он, что и отношения с женихом у Жаклин намного обогнали законный ход событий, но смотрел на это с философским спокойствием. Что поделаешь, Жаклин вся в мать, которая начала свой путь в жизни с того, что была натурщицей на Монпарнасе, потом танцовщицей в «Фоли-Бержер», а вот закончила же благополучно свою бурную молодость, сумев женить на себе делавшего быструю карьеру мсье Ледюка. Пусть уж и Жаклин поживет в свое удовольствие, коль скоро уберечь ее от соблазнов не удалось. А хорошую партию она все равно сделает. С ее приданым и его положением в обществе всегда найдутся вполне подходящие молодые люди, готовые закрыть глаза на многое.

Обо всем этом Гога, конечно, не подозревал, да и не очень задумывался. Обошлось благополучно, и ладно. На службе у него дела шли ни шатко ни валко, да и работа интересовала лишь постольку, поскольку давала средства к вполне приличному существованию.

Гийо по-прежнему смотрел волком. Он, хотя тоже заметил повышенное внимание дочери патрона к своему заместителю, не мог преодолеть собственную натуру, тем более что видел в этом никудышном молодом повесе соперника. Гийо был уже весьма немолод, отдавал себе отчет в том, что его никто не любит (хотя не понимал, что любить его не за что), и считал, что Горделова готовят на его место. Поэтому он не допускал его ни к какой документации, стараясь, чтоб Горделов поменьше разбирался в операциях экспортного отдела.

Гриньон, работавший в другом отделе, часто захаживал из соседнего крыла здания, сосал свою трубку, стараясь придать себе больше солидности, приносил разные новости, главным образом внутрифирменные слухи и сплетни, смотрел испытующе на Гогу своими карими детски ясными глазами добродушного пройдохи и посмеивался, делая разные намеки, но прямых вопросов не задавал. От Моник Руссель, с которой был на короткой ноге, он знал, что рождественскую ночь Жаклин провела с Гогой, но где они были и как закончили ее, точно не знал, хотя и догадывался. Несколько дней Гога плавал в фимиаме неожиданного и стремительного успеха. Его мужское тщеславие было не просто удовлетворено, он ликовал. Но и недоумевал тоже.

Еще ни одна женщина не доставалась ему так легко, как Жаклин Ледюк. Пришел, увидел, победил. Впрочем, признавал он, еще надо разобраться, кто кого победил. Жаклин сама заинтересовалась им и поступила так, как ей хотелось. И это — высшее общество? Девушка из респектабельной семьи? Невеста?

Ведь и со своим итальянцем она…

Гога вспомнил, как во время одной из тех пряных, распаляющих бесед, которые ведутся между мужчиной и женщиной в паузах, он прямо задал ей вопрос:

— А с Луиджи вы… — у него все же не хватило духу закончить, но Жаклин это сделала за него:

— Ты хочешь спросить, ложусь ли я с ним в постель? Конечно! Что ж мы, ждать свадьбы будем?

Ответ ее звучал так естественно и убежденно, что, казалось, и не может быть иного. А Жаклин вздохнула и сказала огорченно:

— Бедный Луиджи! Он такой ревнивый, так меня любит, а я ему изменяю…

Лицо ее приняло опечаленное выражение. Гога с любопытством смотрел на нее, пытаясь понять, шутит она или говорит всерьез. Но уж чего не было в Жаклин, так это лицемерия. И сейчас она была несомненно искренна.

Дразня себя, Гога спросил:

— И часто?

— За этот месяц — третий раз, — грустно констатировала Жаклин.

Гогу словно кипятком ошпарило: ведь с ним самим она была в этом месяце всего два раза. Значит, нашелся еще кто-то третий, совсем уж мимолетный!.. Ну и девчонка!

И вот о такой девчонке он часто, слишком часто думает последнее время, — вдруг пришло Гоге в голову. И не только о том, как в очередной раз остаться с ней вдвоем… Увы, не только об этом. Ему хочется проводить с ней все больше времени, бывать с ней на людях, ему приятна ее компания, несмотря на то, что у них так мало общих интересов.

Все. Надо с этим кончать! Недостает еще влюбиться в Жаклин! И, говоря себе так, Гога понял, что уже влюблен. И от этого некуда деваться.

Что же делать? Теперь, когда он осознал свое состояние («Признал себя проигравшим», — горько усмехнулся он), Гога не мог мириться со своей ролью тайного любовника, которому достаются лишь урывки ее времени и нежности. К черту итальянца! Он, Гога, хочет играть первую скрипку. Но как? По какому праву? Итальянец — жених, лицо официальное, его статус будущего родственника признан родителями. А ты кто такой? Ну, предположим, он заставит Жаклин порвать с женихом. Гога чувствовал, что Жаклин сильно увлечена им и, возможно, пошла бы на разрыв с Луиджи. Но сам-то он готов занять его место? Готов он назвать Жаклин своей женой? Даже оставляя в стороне огромное неравенство в материальном и общественном положении (как это все-таки получилось, что он, сын Ростома Горделава, стоит ниже кого-то в общественном положении? — мелькнула горькая мысль), возможное противодействие ее родителей, почти неизбежные возражения своей матери, готов ли он жениться на девушке, в каждом знакомом которой будет видеть ее бывшего любовника? Или будущего?..

Нет, о женитьбе на Жаклин не может быть и речи, и, следовательно, благоразумнее всего довольствоваться тем, что имеешь. Ведь в конце концов в дураках ходит итальянец.

Однако так легко было рассуждать, но не чувствовать. И, как всегда в подобных случаях, сердце пыталось влиять на рассудок. А может быть, она не такая, за какую выдает себя? Может быть, она сама на себя наговаривает из какого-то глупого молодечества, стремления выглядеть современной, эмансипированной девушкой, для которой не существует никаких условностей, никаких запретов. Есть сейчас в Европе такое направление…

Но и разум не сдавался и говорил ему, что зря он пытается себя обмануть: Жаклин — это Жаклин, и не надо прятать голову в песок, как страус. Нужно или брать ее такой, какова она есть, или целиком отвергнуть. Ведь какой опыт в любви она проявляет… Конечно, Жаклин — не Биби, но куда до нее девчонкам, с которыми за последние годы бывал близок Гога. Только Зоя, стоявшая в начале его пути, выдерживала с ней сравнение. Но Зое — и карты в руки.

И снова вопрос: что делать с Жаклин, с собой, с их отношениями — сверлил и сверлил мозг. Одно Гога точно чувствовал — порвать с ней он не в состоянии, слишком уж большую радость (да, да, греховную, порочную, но все же радость) доставляла ее близость.

С кем посоветоваться, поговорить с полной откровенностью, рассказать все, не утаивая ни малейшей детали, и спросить, что делать? Никого такого не было возле Гоги. Как это получилось, что у него нет настоящего друга, с укором спрашивал он себя. Ведь в Харбине были верные, испытанные друзья: Санька Житомирский, Алеша Кокорев, Алимджан Дяушев. Где они сейчас? Как все же устроена жизнь: ни одного дня друг без друга провести не могли, и вот окончили гимназию, пути разошлись и, вероятно, навсегда. Да что там вероятно — наверняка. Алеша Кокорев в своей Америке, быть может, уже и русский язык забывать стал. Санька и Алимджан ближе, но разве мог бы он сейчас рассказать кому-нибудь из них о Жаклин, о своих переживаниях, связанных с ней.

А кто у него здесь? Кока, старый друг детства. Он меня любит, он искренен, он хороший парень, но разве он поймет, что я чувствую? Для него все очень просто. Он скажет: она ведь не отказывает тебе ни в чем? Чего же ты еще хочешь? А если она надоела или, наоборот, дала тебе отставку, то могу познакомить… и вытащит свою знаменитую записную книжку с десятками телефонных номеров хорошеньких и покладистых девушек.

Да, для Коки все просто… Как и для меня было до сих пор, — сверкнула вдруг обжигающая поздним сожалением мысль. Ведь есть хорошие девушки, скромные и чистые, почему же их так мало среди твоих знакомых? Тебе всегда было скучно с ними, они казались пресными. Тебе нужны были острые ощущения. Вот и получай эти ощущения: Зоя, Биби, Жаклин. Правда, Жаклин, казалось бы, из того круга, которым ты пренебрегал, а на самом деле, видишь, что получается? Как разобраться во всем этом? С кем? Ответ был один, и человек был один — старше Гоги, умнее, опытней — Коля Джавахадзе. К нему всегда тянуло, когда что-то было непонятно, от него Гога узнал столько важного, у них было так много общих высших интересов. Но дружба с Колей почему-то не складывалась. Конечно, разница в возрасте весьма ощутимая — десять лет, но разве это такое уж неодолимое препятствие? Гога чувствовал, что Коле тоже не скучно с ним, сам же он готов был подчиниться, признать превосходство старшего, лишь бы тот одарил его своей близостью, своим доверием. Но Коля держался на расстоянии, не открывая Гоге свою душу. У него шла какая-то своя жизнь, в которую Гоге доступа не было, и общение сводилось к встречам на заседаниях правления Грузинского общества и в кафе «Гасконь» после заседаний.

Бывшие коллеги по университету? Шура Варенцов — лучший из них, самый искренний, добрый, но он слишком наивен, недостаточно интеллигентен. Воспитанник иностранного колледжа. Потому и не стали они близкими друзьями, хотя Гога всегда помнил, что Шура был единственный, кто не оттолкнул его в тот злосчастный день, когда создавалась студенческая корпорация. Боб Русаков — тоже неплохой парень, но это уж совсем примитив.

Тогда на собрании он голосовал против Гоги по глупости. Просто все подняли руку — и он поднял. Это он сам потом признал. Неловко чувствовал себя все последующие годы и Виктор Стольников. Вот кто умен, серьезен, развит, и Гога, конечно, простил бы ему его роль на том собрании — ведь формально они были правы, но Виктор слишком рассудочен, суховат, у него до сердца не доберешься, а для дружбы сердце нужнее, чем разум. И потом, эта его вечная ирония. Гогу часто коробила манера Стольникова шутить даже тогда, когда бывало явно не до шуток.

Оставался Родин, но он совсем не подходил для роли задушевного друга, хотя в известной тонкости ему не откажешь. Гога не мог забыть его непроницаемо-холодное, даже безжалостное лицо все на том же собрании, когда, ища поддержки или хотя бы сочувствия, Гога остановил свой взгляд на нем. Как странно, что сейчас, по прошествии стольких лет, воспоминания о том дне так ярко ожили в тяжелую минуту. Значит, рана еще не зажила? Урок не забыт? Что ж, это и правильно, нельзя забывать столь важные уроки.

Кстати, Родин недавно встретился на Авеню Жоффр. Он остался самим собой: был едок, холодно остроумен, знал всех и вся, как Гриньон. С легкой усмешкой на своих красивых, но недобрых губах, резко оборвав обычную для подобных встреч беспорядочную беседу, в которой вопросы явно преобладают над ответами, Родин внезапно спросил в своей обычной манере — глядя прямо в глаза, словно следователь, выкладывающий подозреваемому решающую улику:

— Говорят, ты женишься на дочке Ледюка? — И, якобы не расслышав недоуменной реплики Гоги: «Откуда ты взял?», продолжал все с той же усмешкой: — Что ж, поздравляю. Партия блестящая. Теперь тебе остается получить французское подданство.

Слова насчет блестящей партии Гогу не задели: Родин несомненно так и считал, тут не было намека или насмешки. Да вряд ли он знал что-либо о личной жизни Жаклин, о ее поведении. Но упоминание о французском подданстве взорвало Гогу. Едва сдерживаясь, он произнес сквозь зубы:

— Кем я родился, тем и останусь всю жизнь. Кому-кому, а уж тебе бы это следовало хорошо знать!

Расстались они очень холодно.

И Гогу неудержимо потянуло в Грузинское общество. К своим, к своим! Там никто не заподозрит, что он хочет стать французом, никто не скажет, что он князь, когда он не князь, никто не намекнет, что он хочет жениться по расчету.

«Я не хочу быть никем иным, только самим собой. Я — сын Ростома Горделава, мне есть чем гордиться. Я унаследовал безупречно честное имя человека, которого еще долго будут с благодарностью вспоминать люди, и лучшее, самое правильное, что я могу сделать в жизни, это не запятнать такое имя. Вот мой первый, мой главный долг».

Тут мысли Гоги приняли другой оборот. Отец умер (он даже в мыслях не в состоянии был употребить другое слово) всего как полгода, а он уже успокоился, веселится, развлекается, даже влюбиться успел. Только мама, кажется, все время помнит о нем. Бедная мама. В пятьдесят лет осталась вдовой. Гога содрогнулся, вспомнив застывшее в скорбной неподвижности лицо матери, эти только теперь появившиеся горестные складки около сухих, всегда плотно сжатых губ. У мамы всегда было неприступное выражение лица, но сейчас в нем больше тщательно сдерживаемого горя, чем гордости.

А я так мало внимания ей уделяю. Все вечера она одна, вернее — с бабушкой Терезой, но ведь ей нужно общение с разными людьми. В Харбине каждый день кто-нибудь заходил, по воскресеньям к пятичасовому чаю съезжались дамы-приятельницы. А сейчас только тетя Оля забежит ненадолго или тетя Люба, но с ней скучно. Ни о чем, кроме своего «котика» Геннадия, говорить она не может: Геннадий редко пишет, Геннадий, наверное, тоскует в своей Маниле, там ведь русских почти нету, Геннадий одинок, ему уже за тридцать, а он все еще не женат, Геннадию вреден климат Филиппин. Слушая эти набившие оскомину сетования, Гога обижался за Коку. Вот кто внимательный и нежный сын. Другого обращения, кроме «мамочка», тетя Люба от него не слышала. А она все «котик» да «котик», будто и нет у нее второго сына, будто Коке не нужны внимание и нежность матери.

И вспомнив, что сейчас как раз то время, когда тетя Люба может сидеть у них, Гога изменил свое намерение идти домой и провести вечер с матерью, а направился в Грузинское общество. Надо все-таки организовать хотя бы волейбольную команду, думал он. Начнем с этого, а там посмотрим. Нужно влить жизнь в кружок молодежи, а то мы только два раза в году собираемся.

ГЛАВА 19

Гоге повезло. В большой комнате общества было шумно и весело: собралось несколько человек, расставили стол для настольного тенниса, играли на выбывание. Гога сам был силен в этом виде спорта и с первого взгляда понял, что оба брата Лабадзе, особенно младший, — игроки незаурядного класса.

Неплохо играл и великовозрастный Церодзе, Васо, как его все звали, — спортсмен разносторонний, в недавнем прошлом чемпион Харбина в беге на коньках и в некоторых видах легкой атлетики.

Тут же оказался Юрий Карцев, зашедший в общество, чтоб повидать Жорку Кипиани, с которым они дружили. Карцеву любой вид спорта давался легко, и он почти на равных играл со всеми, кроме младшего Лабадзе. Именно его присутствие навело Гогу на мысль, что для организации волейбольной команды людей уже достаточно: братья Лабадзе, Церодзе, сам Гога, Жорка Кипиани. Пятеро… Вот бы Карцева еще привлечь! Ведь пять-шесть лет тому назад он соперничал с самим Ко́валем. Правда, говорят, что он решил бросить спорт, — во всяком случае, из команды Русского спортивного общества ушел. Скорее бы пришел Жорка, ему можно поручить уговорить Карцева. Могла бы получиться весьма приличная команда.

Но обошлось и без Жорки. Церодзе, как оказалось, тоже был на короткой ноге с Карцевым, да и уговаривать Юрия не пришлось. Когда Гога заговорил о команде, он сам сказал, обращаясь к Церодзе:

— А что, Васо, давайте, действуйте. И я за вас сыграю. Я как раз в РСО разругался. Найдется для меня место? — и, как было принято в его компании, тут же перешел на шутку, внешне сохраняя, однако, невозмутимо-серьезный тон. — Чем я не грузин? Крестили меня Георгием, служить не люблю, баб обожаю, нос у меня длинный. Чистый грузин!

Здесь Карцев несколько погрешил против себя: нос у него был средний, с изысканной горбинкой. И вообще, седой в свои тридцать лет, но сохранивший юношескую гибкость безупречной фигуры, Карцев был очень хорош собой.

Церодзе, человек деловитый и серьезный, тут же, не откладывая, провел первое собрание команды, и, как Гога ни отнекивался, его выбрали капитаном. Он был этим немало смущен, так как считал, что все ее члены, кроме, может быть, Церодзе, — играют сильнее его.

— Да, но нас всего шестеро, — рассудительно сказал Церодзе, когда первый энтузиазм миновал. — А ведь нужны запасные.

— Сико Илуридзе, кажется, играет. Рост у него подходящий. Можно потренировать.

— Сико — воздух, — отмахнулся старший Лабадзе. — Сегодня придет на тренировку, завтра не придет. Вот у нас на Вэйсайде живет — тоже недавно приехал — Гогичайшвили. Его надо позвать, он играть умеет.

— Послушайте, ребята, — заговорил Карцев, — есть один грузин в ХСМЛ[76]. Фамилия какая-то странная, вроде итальянской.

— Джаяни? — спросил Гога.

— Вот-вот, Джаяни. Мы с ним тренировались как-то. Он легкоатлет, но и в волейбол играет прилично. Ростом не вышел, но разыгрывает хорошо, соображает. И техника есть.

— Ну что ж, — согласился Церодзе. — Надо и его привлечь.

Гога скептически молчал. Этого Джаяни он немного знал, когда-то приглашал заходить в общество. Тот и зашел, но держался отчужденно, посидел, помолчал и вскоре ушел. Ему, видимо, было здесь неинтересно, и он сам внимания не привлек. «Ничего в нем грузинского нет, — решил тогда Гога про себя. — Типичный Public school boy. Но сейчас, поразмыслив над словами Карцева, пришел к выводу, что все же надо попытаться еще раз привлечь Джаяни. Ведь для чего существует наш кружок, для чего мы формируем команду? Чтобы объединить грузинскую молодежь, чтобы отвратить ее от денационализации.

Главные вопросы были решены, оставалось получить санкцию правления и деньги, чтоб заказать форму. Это Гога взял на себя. Название возникло как-то само собой — команда Святого Георгия. Подобного рода названия были приняты в Шанхае. В первой лиге играли футболисты колледжа Святого Франсуа-Ксавье. Их команду все называли, опуская слово колледж.

— Да, а где тренироваться будем? — вспомнил наконец о самом главном все тот же Церодзе.

— Ну, это можно устроить, — ответил Карцев. — Я поговорю в РСО. У них две площадки.

— Да ведь ты же там разругался, — напомнил Гога.

— И то верно. Совсем упустил из виду.

— Может быть, снять зал в Христианском союзе молодых людей? — спросил младший Лабадзе. — В Харбине они свой зал сдавали обычно по часам.

— И здесь сдадут, да в неудобное время. Вечерние часы у них все заняты. Своих спортсменов полно.

— Вот что сделаем, — заговорил Церодзе. — Попробую поговорить в Морском ХСМЛ. Я как раз там рядом работаю. Каждый день обедаю: хорошо кормят и недорого. Это на Сычуань род, около канала Сучжоу. Не очень близко, зато наверняка удастся получить удобные часы. Моряки — сами понимаете: придут в порт, им не до спорта. Им другие игры нужны…

— Тоже спорт в своем роде, — философски заметил Карцев.

Все засмеялись.

Дело пошло на лад. Собирались аккуратно, тренировались с большой охотой, даже Джаяни стал ходить регулярно и постепенно втягивался, хотя по-прежнему еще держался особняком: едва кончалась тренировка, он принимал душ и, вежливо попрощавшись со всеми, уходил один. Сблизиться с товарищами по команде ему больше всего мешало то, что он не привык разговаривать по-русски. Отец у него умер, мать была немка, и дома у них говорили по-немецки, а на службе и в ХСМЛ по-английски. Да и компания была у него соответствующая.

Начиналось первенство города. В Шанхае оно проводилось впервые так организованно, потому что игра эта была менее популярна, чем футбол и даже баскетбол. Игры проводились в Христианском союзе молодых людей, и записалось на удивление много команд — двадцать четыре. Их разбили на две подгруппы. Регламент был такой: команды, занявшие первые места в своих подгруппах, разыгрывают между собой звание чемпионов, занявшие вторые места, встретятся для выявления третьего места. Команде Грузинского общества повезло — она попала в более легкую подгруппу.

Как передать чувства Гоги, когда он, осуществив наконец мечту своей жизни, вышел на площадку в составе грузинской команды? Про себя он давно решил, что отдаст все силы, все свое умение игре. Каким бы искусным ни был противник, он будет бороться до последней секунды. Till the bitter end, если уж поражение окажется неизбежным. И проигрыш может быть почетным, но может и бесчестие принести.

— У нас нет своей страны, нет своей армии, в которой мы могли бы проявить себя в настоящем деле, — говорил он взволнованно на последнем, перед началом соревнований, собрании команды. — Мы должны себя проявить хотя бы в спорте. В названии нашей команды звучит имя нашей страны!

Гога и раньше произносил такие пышные тирады, но его слушали сдержанно: кто скептически, кто равнодушно: волейбол это спорт, иногда выиграешь, иногда проиграешь, а он разводит какую-то антимонию. Все равно на первое место мы не тянем. Но после того, как в соревнованиях по настольному теннису (и эта команда была сформирована и принимала участие в городском первенстве) Гога, проигрывая очень сильному китайцу 4:19, в решающей партии взял подряд семнадцать очков и спас не только свою личную встречу, но и принес победу команде в общем зачете — авторитет его неизмеримо вырос. И его призыв теперь воспринимали всерьез, а Джаяни, может быть, потому, что услышал привычную английскую речь, а еще больше оттого, что, воспитанный в английской школе, усвоил скрываемую под личиной суховатой выдержки свойственную этому народу тягу к романтике, повторил:

— The knights of St. George fight till the bitter end![77]

Его начинало заражать Гогино настроение, ему импонировало звучное название команды, ему становились симпатичными экспансивные, жизнерадостные, щедрые, хотя и плохо обеспеченные товарищи по команде — его соотечественники. Ведь немцем он все-таки себя не чувствовал.

А Гога и его товарищи недооценили свои силы. Не без труда, но команда Святого Георгия выигрывала встречи и постепенно обретала уверенность. Когда же победили, да еще в двух партиях сильную китайскую команду Чинанского университета, то поняли, что и за первое место в своей подгруппе можно побороться.

Но также успешно, без единого поражения, шла команда итальянского флота. Гога, Васо, Церодзе, Джаяни и даже Карцев несколько раз ходили смотреть на игру соперников, приглядывались к их сильным и слабым сторонам и единодушно пришли к мнению, что этот орешек им по зубам. Состав у моряков был ровный, команда хорошо организована и физически подготовлена (чего нельзя было сказать про собственную, в которой Жорка Кипиани часто нарушал режим), но игроков класса Карцева и старшего Лабадзе в ней не было.

Холодным глазом опытного бойца всматриваясь, словно прицеливаясь, в капитана итальянцев — красивого, стройного офицера, Карцев процедил:

— У них все на нем держится. Его хорошо заблокировать надо, и мы их разгвоздаем. Его я беру на себя. А подачу — вот смотрите, видите, как он подкручивает. Надо потренировать ребят на прием такой. Я покажу, как это делается.

Гога и остальные внимательно прислушивались к словам Карцева, чувствуя, что он говорит дело, а Джаяни, наклонившись к уху Гоги, спросил вполголоса, что значит «разгвоздаем», и остался очень доволен, когда Гога перевел ему целой фразой, но вполне точно:

— We shall give them a good kicking.

— Yeah, yeah, a good kicking. I bet we will![78] — кивал он головой и, улыбаясь, удовлетворенно потирал руки.

Встреча с итальянцами ожидалась в апреле, в самом конце чемпионата. Но прежде чем состоялся этот матч, произошло одно событие, решающим образом повлиявшее на Гогу и, правда не сразу, пустившее его жизнь по новому руслу.

Навсегда запомнил Гога этот теплый, ясный предвечерний час середины марта, когда он вышел из конторы «Дюбуа и К°», как обычно, вместе с Гриньоном. Но на этот раз они не поехали вместе на французскую концессию — у Гриньона было какое-то дело на сеттльменте, и, дойдя до Нанкин род, он свернул направо. Дальше, к Рю дю Консюля, где ему предстояло сесть в трамвай, Гога шел пешком.

На углу Авеню Эдуарда VII находился газетный киоск, где Гога обычно покупал вечерний выпуск местной русской газеты «Заря». Он кинул газетчику пятачок, взял свежий номер и на первой странице, напечатанный крупными буквами через всю полосу, прочел заголовок: «Германские войска вступили в Прагу».

Гога остановился, будто ноги ушли по колено в землю. Последние недели, всецело занятый своими отношениями с Жаклин и спортивными делами кружка молодежи, он как-то меньше уделял внимания политическим новостям. Пробегая заголовки в газетах, он знал, что положение в Европе обострилось, Германия опять чего-то требует, западные демократии привычно виляли и колебались, Советский Союз, предложение которого о совместных действиях мюнхенцы отвергли, молчит. Польша занимала двусмысленную позицию. Но как-то не верилось в самое худшее, не хотелось верить, не до того было — так насыщенно, интересно, хотя и небезоблачно складывались обстоятельства собственной жизни.

И вот перед ним сухой, деловитый, равнодушный отчет агентства Рейтер:

«Сегодня на рассвете моторизованные и бронетанковые колонны вермахта в составе нескольких дивизий вступили на территорию Чехии и к полудню оккупировали Прагу. Чешское правительство во главе с президентом Бенешем за полчаса до падения своей столицы погрузилось на самолеты и перелетело в Лондон. На Кройдонском аэродроме чешских беженцев встретил второстепенный член кабинета министров Великобритании, а также небольшая группа журналистов.

Германским комендантом Праги назначен генерал-майор войск СС Гейдрих. Введен комендантский час, расклеены прокламации, предписывающие членам социал-демократической и коммунистической партий, а также евреям зарегистрироваться в районных отделениях гестапо.

В городе сохраняется порядок, но настроение жителей скорбное. Многие, особенно женщины, плачут, не скрывая слез. В течение второй половины дня происходило разоружение частей чешской армии. Инцидентов не отмечалось».

Гога стоял, и у него даже мыслей связных поначалу не было — так, какие-то клочки растерзанного сознания. Что же происходит? Боже мой, что же это происходит?! Господи, как Ты допускаешь такое?!

Мысли постепенно начали складываться, но какие мучительные! В центре Европы, в этом светоче христианской цивилизации, на глазах у всех, при полном попустительстве народов и государств, убита страна, растоптано достоинство народа, среди которого уже двести лет нет неграмотных, народа с самым высоким уровнем жизни в Европе, народа, первым оценившего гений Моцарта…

Ноги механически несли Гогу по Рю Чу-Пао-Сан — знаменитой на весь мир улице, где за каждой дверью был матросский кабак, аллее кровавых побоищ и ночных скандалов.

Несмотря на ранний час, уже подкатывали на рикшах размалеванные девицы, уже стайками слонялись моряки, уже усиливались наряды полицейских, которые здесь дежурили в стальных касках и с дубинками в руках. Но Гога ничего этого не видел. Ноги продолжали нести его к Рю дю Консюля. Подошел трамвай. Гога поднялся, сел, приобрел билет. Кондуктор дернул за веревку, колокольчик над ухом вагоновожатого звякнул два раза. Трамвай тронулся.

За окнами вагона текла обычная жизнь одной из самых оживленных шанхайских улиц. На километры по обеим сторонам тянулись китайские магазины, маленькие конторы, портняжные мастерские, химические чистки и прачечные, рестораны и харчевни. На уровне вторых этажей, словно флаги, свешивались ярко-красные полотнища с нашитыми на них золотыми или черными иероглифами — названиями фирм и добрыми пожеланиями клиенту…

Все шло, как всегда. Уличные торговцы бананами, мандаринами, жареными орехами и дешевой китайской снедью, пристроившись в уголках и подворотнях, распевными голосами рекламировали свой товар.

Будьте вы прокляты! Не о восстановлении справедливости вы заботитесь, не о попранном достоинстве Германии. Вы такие же, если не худшие, поработители, как все, каких только знала история. Едва позволили обстоятельства, вы надругались над достоинством другого народа, который не причинил вам никакого зла. Будьте же вы прокляты! Пусть постигнет вас та же участь, что и всех поработителей и завоевателей. Поднявший меч — от меча и погибнет.

Но эта евангельская фраза сейчас не приносила утешения. Зачем столько горя, несправедливости? В чем тут мудрость? Господи, помоги мне постичь Твой промысел!

Некоторое время Гога сидел без дум, ничего не видя и не слыша вокруг себя. Потом, словно желая убедиться, что ему не померещилось, он развернул газету, которую продолжал держать в руках.

Нет, ему не померещилось. Он снова прочел все то же:

«…на рассвете вступили… комендантом Праги назначен… женщины плачут… разоружение… чешской армии…»

И все изложено сухим, деловым, равнодушным языком. «Преступно равнодушным! — мелькнуло в мозгу. — Да, да, преступно, потому что бывают такие положения, когда оставаться равнодушным, безучастным равносильно преступлению!»

Слезы катились у него из глаз, на него с удивлением поглядывали другие пассажиры, но Гога не замечал их. Он оплакивал не только Чехословакию. Он, сам того не сознавая, оплакивал свою мечту о независимой Грузии, проникаясь мыслью, что в этом неправедном, нечестивом мире независимое существование малого народа невозможно.

И не знал Гога, смятенный Гога, счастливый Гога (счастливый своей молодостью, здоровьем и главное — неведением того, каких новых ужасов в жизни предстоит ему стать свидетелем и жертвой), что еще не раз по аналогичным причинам выступят слезы у него на глазах, но только проливаться уже будут не наружу, а внутрь.

КНИГА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА 1

Вера Александровна сидела у окна в столовой и читала «Анну Каренину». Каждой весной она перечитывала этот роман, каждый раз находила в нем что-то новое для себя, погружаясь в те неясные ощущения молодости, которые тревожат людей весной.

Она сидела прямая, подтянутая внешне и внутренне. Мало что изменилось в ее характере, в облике. Вера Александровна по-прежнему не позволяла себе расслабляться ни на минуту, с утра аккуратно причесывалась, весь день ходила в платье, только перед утренним туалетом пользуясь халатом, не признавала мягких домашних туфель — их она пренебрежительно называла «шлепанцы», — никогда не ложилась днем подремать. И сейчас, хотя рядом было удобное кресло, она сидела на стуле, поставив его так, чтобы свет из окна падал ей на книгу. Зрение у Веры Александровны становилось все хуже, но она старалась не пользоваться очками.

— Очки — признак старости, — говорила она сдержанно и даже улыбаясь с вызовом (вызов адресовался времени, судьбе, возрасту), — а я в старухи записываться не хочу.

Войдя в столовую, Гога поздоровался, как обычно — поцеловав матери руку, а она поцеловала его в лоб, — и тут же прошел в свою комнату. Там он остановился между письменным столом и диваном, на котором спал, постоял некоторое время, размышляя сам не зная о чем, и направился в ванную комнату. Он мылил руки, смывал пену водой, вытирал полотенцем, и все это без всяких связных мыслей. Какая-то пустота образовалась в нем еще в трамвае, и пустота эта разрасталась, создавая ощущение нехватки существенного, чего-то такого, что всегда находилось в нем и было вдруг вынуто и ничем не заменено.

— Гогочка, ты будешь пить чай? — подала голос Вера Александровна. — Я свежие булочки от «Крафта» принесла.

— Нет.

Вера Александровна сразу заметила, что сын пришел в каком-то необычном настроении, а сейчас, когда он к слову «нет» не добавил «мама», — поняла, что с ним что-то неладно. Она отложила книгу на подоконник, встала и направилась к Гоге, но он успел раньше вернуться в столовую.

— Почему ты не хочешь чаю, Гога? Тебе нездоровится?

«Что она говорит? Нездоровится? Почему мне должно нездоровиться?» — думал Гога, но молчал, не замечая, что не отвечает матери на вопрос. Сознание его было занято другим. Это другое было нечто очень важное, хотя его и трудно было выразить словами.

— Почему ты молчишь? — спрашивала уже озабоченно Вера Александровна, не привыкшая к такому невниманию сына. — У тебя неприятности на службе?

Гога наконец вышел из своего состояния. Он взглянул на мать, у в и д е л  ее и выпалил:

— Мама, нацисты оккупировали Чехию!

Прежде, сочувствуя Германии, Гога всегда называл ее правящую партию национал-социалистами, так, как они сами себя официально называли. По правде говоря, ему нравилось это название: социалисты — значит, справедливость, забота о народе, равноправие всех граждан; националисты — значит, патриоты, верность родине, — свойства, которые он, наряду с воинской доблестью, ставил выше всего на свете.

Но сегодня все разлетелось вдребезги, и вместо строгого лика возрождающейся нации выявилась отвратительная морда кровожадного дракона. И это чудовище не заслуживало ни понимания, ни сочувствия и уж конечно менее всего уважения. Поэтому Гога и назвал сейчас властителей Германии так, как называли те, кто раньше его понял их действительную цену.

Вера Александровна, не в пример многим женщинам, всегда интересовалась политикой, правда, выборочно. Азиатские дела, хотя они зачастую непосредственно касались ее семьи, интересовали Веру Александровну меньше. Этим грешила не только она — люди жили в Китае, как пассажиры, которым совершенно не интересно, как составлены вагоны, из чего они построены, какой принцип заложен в основу их движения — доехать бы, и только.

Но за событиями в Европе Вера Александровна следила. Поэтому известие, принесенное сыном, не оставило ее равнодушной:

— Что ты говоришь! — воскликнула она живо. — Когда?

— Вот, читай! — протянул ей Гога вечернюю газету. — Вчера на рассвете. А к вечеру все уже кончилось.

Для такого случая Вера Александровна все же надела очки.

— Да, — вздохнула она, прочтя сообщение. — Этого можно было ожидать…

— А я не думал… Не думал я… — повторил Гога горестно, — что они пойдут на такое… — он не договорил, не зная, какое слово употребить. На языке висело «преступление», но оно было слишком слабое и не отражало масштаб содеянного. Преступление — это когда обворуют, ограбят, ну даже убьют кого-нибудь. А здесь не кого-нибудь, целую нацию убивают.

— Все к этому шло, — с грустью в голосе проговорила Вера Александровна и, помолчав, добавила: — Теперь очередь за Польшей.

— Ты так считаешь? — высказал было сомнение Гога, но тут же понял, что мать права. Конечно, наступает очередь Польши. Речь о «польском коридоре», уродливом детище Версальского договора, уже возникала. Гога вспомнил Крысинского, своего профессора в университете. Как-то он сейчас себя чувствует? Но «коридор», надвое разрезающий Германию, это действительно несправ…

Гога резко оборвал свою мысль, буквально не дав себе договорить ее даже в уме: опять справедливость?! Ты опять о справедливости? Вот показали они тебе справедливость: заняли Прагу. Что, там тоже девяносто процентов немцев живет? Как в Судетах? С ненавистью к себе самому, тому, который в свое время соглашался в душе с поглощением Австрии, оккупацией Судетской области и даже примирился с мюнхенским разделом Чехословакии, он казнил себя так, будто непосредственно участвовал в тех событиях и способствовал им.

Вера Александровна заметила его состояние и догадалась о причине.

— Не надо так волноваться, Гогочка. Что ты можешь сделать? Видишь, даже великие державы проглотили эту пилюлю. В мире много несправедливости, и тут ничего не поделаешь.

Гога, до этого нервно шагавший по комнате, резко остановился и сел, положив локти на стол. Подперев ладонями лицо, он затих, уставившись в одну точку, и некоторое время молчал. Молчала и Вера Александровна, хотя и знавшая сына, но не уловившая главной причины его отчаяния.

В тот вечер Гога дежурил на участке Фош, и это оказалось очень кстати. Там будут люди, будет конкретное дело, можно оторваться от терзающих душу мыслей.

Поужинав, Гога надел форму, вывел казенный велосипед и двинулся в путь. В восемь часов происходила смена бригад полицейских офицеров-французов, среди которых у Гоги теперь было немало знакомых.

Гога вошел, козырнул дежурному инспектору и, подойдя к стоявшей в стороне группе, горячо обсуждавшей последние события, стал прислушиваться к тому, что говорилось.

Буазанте, довольно интеллигентный молодой человек, своими мягкими серыми глазами и еще чем-то неуловимым напоминавший Гриньона, возмущался своим правительством.

— Эти радикал-социалисты… Они ни на что не годны. Даладье дал себя обвести вокруг пальца. Во всем следует за Чемберленом. Куда Англия, туда и мы. У нас нет своей политики.

— Почему же нет? — движением губ переводя влажную сигарету из одного угла рта в другой, возражал Госсюрон — желчный, самоуверенный парижанин. — Мы стараемся избежать конфликта, мы маневрируем. Это и есть политика…

— Умная политика… — поддержал кто-то.

Гоге стоило труда, чтоб удержаться от резкой реплики.

Ему помогло то, что это сделал Буазанте.

— Какая там умная! — вскричал он. — Оставлять в беде своих союзников — это умно?

— А что же, воевать за чехов? — язвительно спросил Госсюрон, щурясь от попадавшей ему прямо в глаз струйки дыма. — Англичанам хорошо, у них кругом море. Сильный флот. До них не доберутся. А нам что, опять кровь проливать? В четырнадцатом году за сербов, теперь за чехов. Пропади они все пропадом!

— А вот покончат с чехами и на нас полезут. Что тогда?

— Не полезут! У нас — линия Мажино. Боши лбы себе расшибут об нее! — раздались голоса с разных сторон. — Прав Даладье, нечего нам за чехов умирать! Пусть сами со своими делами справляются.

— Нам нужно сильное правительство, чтоб поставить на место бошей, — продолжал свою линию Буазанте. — Если бы у нас был сейчас Клемансо, он показал бы этому каналье Гитлеру его место.

— Клемансо! — насмешливо протянул Керн, грузный, приземистый эльзасец, самый старший по возрасту в этой компании. — Ты бы еще Кадудаля вспомнил!

Керн — человек неразговорчивый, себе на уме, вспомнил Кадудаля не столь уж неожиданно, как показалось некоторым. Он намекал на роялистские настроения Буазанте, которых больше никто не разделял. Буазанте вызов принял.

— А что ж, Кадудаль был бы сейчас очень кстати, вместо всех этих слюнтяев Рамадье, Сарро, Блюма, Рейно, Бонне. Они все масоны, им не дорога честь Франции.

Буазанте — истовый католик, в разговорах с Гогой не раз обращался к теме о разлагающем влиянии масонов на политическую жизнь Франции. Помнил Гога, что весьма неодобрительно относились к масонам и святые отцы в университете, но так как в том же духе, с обычной резкостью и огульностью высказывались по адресу масонов и харбинские фашисты, то тема эта была в глазах Гоги скомпрометирована.

Лишь одно из всего, что он сейчас услышал, вызывало в нем одобрение — слова Буазанте о чести Франции. Наконец кто-то произнес это слово, а ведь оно, вернее — это понятие, играло такую важную роль в истории Франции! «Что с ними со всеми происходит? — думал Гога, обводя глазами французов. — Ну англичане — там все понятно. Они всегда воевали чужой кровью, и та роль, которую они сейчас сыграли, бросив чехов на растерзание Гитлеру, им привычна.

Но французы — народ Жанны д’Арк, Баярда, Гоша… Что с ними сталось? Вот стоят, зубоскалят и, кроме Буазанте, все довольны, что обошлось без драки. А ведь будь у них сейчас Наполеон, послал бы он какого-нибудь Ожеро или Бессьера во главе хорошего армейского корпуса и посадил бы Гитлера в лужу».

И, утратив интерес, вернее, испытывая брезгливое чувство к разговору французов, Гога отошел от них. Сегодня напарником он имел нового добровольца. Ни имени, ни национальности его он еще не знал. Обход предстояло делать вокруг резиденции какого-то важного китайца, которому тоже угрожали террористы.

Напарник появился. Это был высокий молодой человек евразийского типа, из тех, кого обобщенно называли португальцами, хотя сами они считали себя англичанами, французами, немцами, — смотря по тому, какой национальности был отец. Матери же у всех таких метисов были китаянками.

Гога шел за старшего, и напарник, назвавший себя Морисом (фамилию Гога не разобрал), козырнул ему по всей форме. Французы и от добровольцев требовали дисциплины и соблюдения субординации. Гога, хорошо знавший французский, английский и русский языки, свободно болтавший по-китайски и умевший с грехом пополам объясниться по-японски, оказался для них очень полезным человеком. Ему поручались при дежурстве субинспекторские функции и даже соответствующие лычки на рукав нашили, чем сам Гога был немало смущен. Среди добровольцев преобладала молодежь, но были люди и в возрасте, солидные, занимавшие видное положение у себя на службе. И вот теперь они на время дежурства попадали под его начальство. Тут-то Гога обнаружил, что командовать не любит. Не по душе ему было приказывать так же, как беспрекословно подчиняться. Не было в нем военной жилки. И как раз именно эта черта характера — несклонность подчиняться не рассуждая, подвергла его в ту ночь серьезному испытанию.

Морис Батлер — такова оказалась фамилия напарника с британским паспортом — воспринимал свое участие в охране концессии легкомысленно. Ему нравилось носить красивую форму, иметь при себе пистолет, нравилось, когда ему козыряли низшие чины регулярной полиции, но трудно было представить, что он может вступить в перестрелку с террористами и уж тем более попытаться воспрепятствовать проникновению на концессию японской воинской группы. Несерьезный это был человек — Гога сразу его раскусил.

Зато именно от него — люди такого типа обычно бывают всезнайками — Гога узнал поразительную новость: охранять они сегодня будут Ван Цзинвэя!

Этого еще не хватало! Предатель Ван Цзинвэй, только что исключенный из гоминьдана, несколькими неделями раньше бежавший из неоккупированного Китая, безуспешно пытался склонить к переходу на сторону японцев генерал-губернатора провинции Юнань — Лун Юня, с тем чтобы, произведя переворот, образовать в тылу, в двух огромных смежных провинциях, Юнани и Сычуани, капитулянтское правительство. Нигде, ни в чем не преуспевший Ван Цзинвэй позорно бежал в Гонконг. Но и там британцы отнюдь не восторженно встретили его, и он неожиданно объявился в Шанхае, где давно владел большим домом на французской концессии. В нем он теперь и обосновался, к явному неудовольствию французов, которые, однако, запретить ему жить в собственном доме не имели права. Не было на то у них юридических оснований, поскольку судебное преследование против Ван Цзинвэя китайским правительством не возбуждалось.

Меньше чем через четверть часа Гога и Батлер подъехали на мотоцикле к двухэтажному особняку колониального типа, стоявшему среди обширного, хорошо ухоженного сада. Уже цвели магнолии и крупные, белые цветы их с мясистыми лепестками и желтым, опушенным густой пыльцой пестиком, источали назойливый, сладкий аромат, вызывавший, если долго его вдыхать, головную боль.

У наглухо запертых ворот перед Гогой вытянулся сержант-китаец, в отсутствие европейца — старший по охране. Он протянул свою служебную книжечку, в которой Гога сделал отметку: пост проверен в такое-то время, сержант № 419 на месте, несет службу исправно.

— Где еще посты? — спросил Гога по-китайски, но сержант ответил хотя и на ломаном, но французском.

Как полагалось по инструкции, Гога спешился, оставил мотоцикл перед воротами (если за домом наблюдают террористы, в чем можно было не сомневаться, пусть видят, что в охране участвуют европейцы) и, сопровождаемый Батлером, двинулся по тротуару в западном направлении. Сад за оградой был ярко освещен прожекторами, специально установленными французами, но в доме все окна, за исключением одного, углового, на втором этаже были темные.

«Невесело ему живется, — злорадно подумал Гога. — Небось не окружен избранным обществом и преданными сторонниками».

Тут мысли его круто повернулись, и он подумал: «Но я-то, я! Какого черта я охраняю эту сволочь? Убьют его — туда ему и дорога. Зачем французам надо так беспокоиться о его безопасности?»

И Гога испытал желание, чтоб именно сейчас, в эту минуту было совершено нападение. Он, Гога, и пальцем не пошевельнет, а там — будь что будет. Что с него спросишь? Он дилетант, растерялся, мол… Все поймут правильно… А вдруг подумают, что он просто струсил?

Лучше, чтоб нападения не произошло, во всяком случае, не в его дежурство. Сегодня, конечно, сделать ничего нельзя: не явишься же в участок и не заявишь Бонишону: помогать вам охранять концессию от японцев я считал своим долгом, но охранять Ван Цзинвэя не считаю не только нужным, но и возможным. Бонишон, вероятно, предложил бы ему сдать оружие и возвратиться домой, а сам бы на следующий день доложил по начальству. И могло создаться впечатление, что Георгий Горделов отказался нести дежурство на самом опасном участке именно потому, что он опасен. Нет, это не годится, надо поступить как-то иначе. И Гога, продолжая обходить порученный ему квартал и проверять китайцев и тонкинцев, все обдумывал, что скажет инспектору Бонишону, вернувшись в участок.

Но такой разговор состоялся раньше. Когда Гога с Батлером, закончив очередной обход квартала, в третий раз появились перед главными воротами, они увидели «ситроен» заместителя начальника полиции французской концессии Бланше, человека совсем молодого, но державшего всю наружную полицию, которую возглавлял, в ежовых рукавицах. Некоторые чины — французы, прослужившие по двадцать лет, в два раза старшие по возрасту, да и по должности не намного младшие, испытывали панический страх перед Бланше. Рядом с ним стоял, без привычной сигареты во рту, подтянутый и всем видом своим выражающий готовность выполнить любое распоряжение старший инспектор Бонишон.

Гога подошел, отдал честь и, остановившись, ждал, не будет ли каких-нибудь распоряжений. Бланше — высокий блондин с никогда не улыбающимся, некрасивым лицом и неподвижным взглядом жестких серых глаз — закончил фразу, обращенную к Бонишону (трудно было поверить, что он просто разговаривает, а не отдает приказания), и только тогда обернулся к подошедшим:

— Вы проверили все посты? — спросил он сухо, указывая головой в ту сторону, откуда Гога подошел.

Гога, отнюдь не испытывавший перед Бланше страха, ответил только утвердительным кивком, подчеркнуто штатским, давая этим понять, что Бланше — сам по себе, а он, Георгий Горделов, — сам по себе. В глубине души Гога испытывал к Бланше ревнивое чувство: такой молодой и такой авторитет! И хотя сам Гога отнюдь не стремился к высоким административным должностям (может быть, тут играло роль непроизвольное сознание, что ему и  н е г д е  занимать какой-либо высокий пост), он не чувствовал ни малейшей потребности тянуться перед этим человеком. Перед пожилым начальником он был готов стоять навытяжку, а перед Бланше — нет.

Но, заметив страдальческое выражение на лице Бонишона, чувствовавшего себя ответственным за такое разгильдяйство и, вероятно, опасавшегося получить нагоняй от Бланше, Гога подтянулся и добавил уже по всей форме, бодрым воинским тоном:

— Rien à signalez, mon lieutenant!

— Bon! Continuez la ronde![79] — коротко откликнулся Бланше и вновь повернулся к Бонишону.

Но Гога не спешил выполнять приказ. Он постоял с минуту и, дождавшись, когда Бланше с недоумением вновь повернулся в его сторону, обратился:

— Permettez moi de vous poser une question, mon lieutenant?[80]

Бланше посмотрел Гоге прямо в глаза, и в его твердом, неподвижном взгляде мелькнул проблеск какой-то эмоции. Он знал, о чем спросит сейчас этот молодой человек, и не испытывал ни малейшего удовольствия. И Гога спросил как раз то, что ожидал лейтенант Бланше:

— Почему мы так охраняем эту каналью? — Гога говорил уже без всякого соблюдения субординации. Он забыл о ней. Он ощущал себя сейчас просто человеком и обращался к другому человеку, отнюдь не близкому, не слишком симпатичному, но стоящему с ним по одну сторону баррикады.

Смотря куда-то в сторону, Бланше ответил сухо и официально:

— В наши функции входит поддержание порядка на концессии. Любой ее житель пользуется правом защиты с нашей стороны.

Гога молчал, но не двигался: оспаривать то, что сказал заместитель начальника полиции, было трудно, и все же Бланше его не убедил. Есть чувства, которые сильнее доводов разума: не хочет он защищать гнусного предателя!

Бланше прекрасно понимал, что чувствует Горделов. Не меняя каменного выражения лица и продолжая смотреть не на Гогу, а мимо, он добавил:

— Если вы желаете получить более ясные объяснения о функциях вашего подразделения в сложившейся ситуации, зайдите завтра к старшему инспектору Шарлё, в отдел сношений с прессой. Он принимает с пяти до шести. Я его предупрежу.

Бонишон слушал и ушам своим не верил: грозный лейтенант Бланше, даже мысль о котором вызывает трепет у старых служак, в том числе у самого Бонишона, восемнадцать лет беспорочно прослужившего в полиции концессии, снисходит до объяснений с мальчишкой-иностранцем, готовым бросить добровольно принятые на себя обязанности только потому, что ему, видите ли, не хочется охранять Ван Цзинвэя! Как будто не все китайцы одинаковые бестии, и черт бы их всех взял вместе взятых!

Но старший инспектор Бонишон напрасно удивлялся. Он не знал, что только к лейтенанту Бланше за последние два дня поступило восемь запросов от чинов вспомогательной полиции, и всё по тому же поводу: никто не хотел охранять Ван Цзинвэя, эту самую одиозную фигуру китайской политической жизни того периода. В директорате французской полиции не на шутку встревожились: если брожение умов среди чинов вспомогательной полиции не уляжется, самому существованию этого нужнейшего формирования создастся угроза: разойдутся добровольцы.

Назавтра старший инспектор Шарлё — пожилой человек, в очках больше похожий на лектора университета или бухгалтера солидного учреждения, чем на сотрудника полиции, — очень вежливо принял Гогу и, сразу взяв доверительный тон, но тщательно выбирая слова, разъяснил:

— Ваши чувства, мсье Горделов, делают вам честь. — (Гога вспомнил, что когда-то почти точно такие слова слышал от ректора.) — Поверьте, я сам их разделяю. Но вы упускаете из виду одно важное обстоятельство. Кому было бы выгодно, чтоб с лицом, о котором идет речь, что-нибудь случилось? Только тем, кому он намеревается служить. Они в таком случае получили бы возможность во всеуслышание, и при этом не без основания, заявить, что власти территории, на которой это произошло, не в состоянии обеспечить порядок и безопасность ее жителей. Тому, что следует за такими заявлениями, мы все являемся свидетелями. Конечно, у властей данной территории достанет мужества и решимости оказать сопротивление. Но предположим худшее: им удалось завладеть хотя бы на короткое время данной территорией. Что стало бы тогда с теми видными резидентами той же самой национальности, что и столь несимпатичная вам фигура, которых уже и вы и я считаем достойными защиты и покровительства?

Старший инспектор Шарлё тонко улыбнулся, этой улыбкой выражая уверенность, что имеет дело с человеком, способным понимать недосказанное. А Гога внутренне восхитился подобным умением сказать все, что надо, не произнеся ни одного слова, которое могло бы быть обращено во вред говорящему и той стороне, которую он представляет. «Вот что значит дипломатический язык! — подумал Гога с почтением. — Недаром его назначили иметь дело с прессой!»

Но я-то хорош! Простофиля, да и только. Мне все нужно черным по белому, а умения вникнуть в сложность ситуации, в переплетение противоречивых интересов — никакого. Да, кончить курс в университете — это еще только начало, отнюдь не конец. Хочешь что-то понимать, учись, учись и учись беспрерывно, слушай умных и опытных людей и, главное, не выноси скоропалительных решений.

— Вы поняли нашу позицию, мсье Горделов? — между тем спросил старший инспектор Шарлё, со всей присущей французу любезностью, которой он как бы расплачивался с Гогой за недостаток любезности со стороны Бланше.

— Вполне, мсье Шарлё.

Они обменялись дружеским рукопожатием.

ГЛАВА 2

Дежурство на участке Фош, так кстати пришедшееся на вечер того дня, когда Гога узнал о судьбе Чехословакии, действительно помогло ему немного отвлечься и вывело на некоторое время из состояния обостренной угнетенности. Он чувствовал себя кому-то нужным, он делал какое-то дело, совсем небольшое, но правое, и это смягчало душевную боль, вызванную сознанием своего бессилия перед совершающимся злом.

Зло побеждало, зло находилось в наступлении как здесь, на крайнем востоке Азии, так и в Европе. Его потоки перехлестывали непрочные барьеры справедливости и разума, а кое-где и крушили их. Однако там и здесь на пути этих потоков вставали разрозненные, но стойкие препятствия, которые если и не в состоянии были остановить злобный вал, все же не давали ему залить и покрыть окончательно всю поверхность жизни. Так прибой разбушевавшегося моря накатывает и заливает прибрежную полосу суши, но где-то в тылу его мутных валов торчат острые неподатливые кончики скал, напоминая, что и там есть земля, и что они только потому удерживаются, не сломленные стихией, что основа их глубоко ушла в твердую почву и подпирается ею.

Как-то в конторе Гогу вызвали к телефону.

— Я слушаю, — ответил он заинтересованно, полагая, что услышит голос Жаклин. Они не встречались уже две недели: крейсер «Коллеони» стоял на рейде, и Жаклин почти все время проводила с женихом.

— Мсье Горделов? — раздался далекий голос, явно принадлежавший китайцу.

— Да, это я, — ответил Гога разочарованно.

— С вами говорит ваш бывший коллега по университету. Помните, мы однажды долго беседовали ночью, во время дежурства в лазарете?

— Вэй Лихуан! Конечно, помню! Как живете? Где вы?

— Меня не было в городе, — ответил после небольшой паузы голос на том конце провода, и от Гоги не укрылось, что его собеседник чем-то смущен и не подтвердил, что, мол, да, это я, Вэй. Гога понял, что называть его имя не следовало.

— Как вы узнали мой служебный телефон? — спросил Гога и по тому, что с той стороны не ответили на вопрос, догадался, что совершил новую оплошность.

— Хотелось бы с вами встретиться, — говорил голос Вэя, — если, конечно, вы располагаете временем и у вас есть желание…

Вот эта сугубо деликатная, несколько витиеватая манера говорить и безуспешное стремление сухо, по-парижски, произносить букву «р» убедила Гогу, что все-таки с ним говорит Вэй.

— С удовольствием, — ответил Гога, гадая, зачем бы он мог понадобиться бывшему коллеге. — Заходите ко мне. Я живу…

— Я знаю, — быстро перебили его на том конце линии. Гога понял, что Вэю нежелательно, чтоб он называл свой адрес по телефону. — Сегодня в девять вечера не затруднит вас?

Дни стали уже заметно длиннее, стоял конец апреля, но в девять часов было уже совсем темно. Кое-что начинало проясняться для Гоги и, желая исправить свою первую ошибку, он громко, стараясь придать голосу беспечность и оживление так, как если бы речь шла о приятном времяпровождении, сказал:

— Хорошо. В девять часов в кафе «Мэйфляуэр».

Теперь удивились на том конце линии. Там помолчали и повторили с сомнением:

— В кафе «Мэйфляуэр»?…

— Да нет же, нет, — с досадой на непонятливость собеседника ответил Гога.

— Я понял вас. Я буду против гаража ровно в девять, — ответил Вэй. — Всего хорошего.

Гога жил как раз напротив прокатного гаража такси фирмы «Джонсон», и он понял, что ждать Вэя нужно дома.

Гога положил трубку и усмехнулся: конспираторы мы с ним никчемные и если нас слушал профессионал, он, конечно, все понял. Но почти невероятно, чтоб телефон у «Дюбуа и К°» прослушивался. Скорее всего Вэй не хотел, чтоб мои сослуживцы-китайцы знали о нашей встрече. А случайного человека, слышавшего наш разговор, мы наверняка запутали.

Весь этот день на службе было много работы. Принимали очередную партию кишок. Давно уже не ездивший на склады Гийо на этот раз почему-то поехал и, хотя сам не проверял сортность товара и даже не вмешивался непосредственно, стоял тут же, презрительно хмыкая всякий раз, когда Гога четвертую категорию записывал четвертой, и вторую — второй. Гога не сомневался: вернувшись в главную контору, Гийо в очередной раз выскажет если не самому Ледюку, то Элару мнение, что этот Горделов больше заботится об интересах китайцев-поставщиков, чем о собственной фирме. Но теперь Гоге это было безразлично. Его положение на службе укрепилось, он больше не стажер, а главное — ничтожными казались ему эти интересы по сравнению с тем, что происходит в мире.

Явно было, что надвигается война, должны решиться вопросы общемирового значения, и на фоне грядущего катаклизма какое значение могло иметь, сделает Гога Горделов карьеру в фирме «Дюбуа и К°» или не сделает и что думает о нем его непосредственный начальник Гийо или даже Элар.

Однако мелочи эти занимали и время, и внимание. Поэтому Гога за весь день не нашел момента обдумать странный звонок бывшего товарища по университету, а возвращаясь домой вместе с Гриньоном, заболтался с ним о всяких пустяках. С Гриньоном беседовалось всегда о пустяках, но, остроумный и незлобивый, хотя порой и циничный, Гриньон и такую беседу умел сделать увлекательной.

Ровно в девять вечера у входной двери раздался звонок. Гога открыл. На пороге стоял Вэй Лихуан, «мышонок», как ласково называл его стройный и рослый Чжан Тайбин. Вэй, как и прежде, был одет в европейский костюм. Над большими очками в роговой оправе в полутьме прихожей белел его выпуклый, почему-то казавшийся мягким лоб. Вэй неуверенно улыбался.

— Здравствуйте, Вэй! — с несколько преувеличенной любезностью, чтоб рассеять его сомнения, приветствовал гостя Гога. — Что же вы стоите? Проходите. Вот сюда, пожалуйста.

Гога указал на дверь направо. Вэй молча улыбался и кланялся. От Гоги не укрылось, что, войдя в столовую, он бросил взгляд на открытое окно и постарался сесть так, чтоб его снаружи не было видно.

Гога опустил плотную штору, после чего Вэй почувствовал себя свободнее.

В Китае при встрече со знакомыми задается много вопросов: о здоровье, о делах, о родственниках, даже если вы не знаете, из кого состоит семейный круг вашего собеседника, но переходить сразу к главному вопросу, послужившему причиной встречи, не принято. Это должно сделать то лицо, которое явилось инициатором встречи, или старше по возрасту.

По такой схеме и развивалась беседа Гоги с Вэем. Лишь за третьей пиалой чая (Гога козырнул перед гостем и соответствующей сервировкой, и умением заваривать) Вэй, сделав предварительно небольшую паузу, чтоб дать понять, что именно сейчас он перейдет к делу, заговорил:

— Вас, наверное, удивил мой сегодняшний бесцеремонный звонок. Я чувствую себя очень виноватым.

— Нет, почему же, — не совсем искренне ответил Гога. — Я очень рад встрече, а то я как-то растерял всех своих университетских друзей.

— Я больше в университете не учусь, — сказал Вэй и, в ответ на удивленный взгляд Гоги, добавил: — Да, всего год мне оставался.

«Почему?» — едва не вырвался у Гоги естественный вопрос, но что-то его удержало. В тоне Вэя слышалось сожаление.

— Пока обстоятельства не позволяют. Может быть, когда-нибудь позднее…

Гога слушал и, не зная, что сказать, кивал головой просто из вежливости. Вэй все не переходил к делу. Наконец после еще одной паузы он заговорил полувопросительно и вкрадчиво:

— Вы, кажется, несете дежурства на участке Фош?

— Да, — ответил Гога и с улыбкой добавил: — Вношу свою лепту в оборону французской концессии.

— Вы друг китайского народа. Мы помним вашу самоотверженную работу в госпитале.

«Кто это: «мы»?» — хотелось спросить Гоге, но он снова воздержался, тем более что слова «самоотверженная работа» покоробили его. К чему такое преувеличение? Просто помогал, чем мог. А мог очень мало. Так он и сказал вслух.

— Но другие ваши иностранные коллеги и этого не сделали, — настойчиво возразил Вэй.

«И ведь верно! — первый раз пришло в голову Гоге. — А могли бы. Хотя бы тот же Стольников. В госпитале тогда так не хватало врачей».

А Вэй продолжал, по-прежнему осторожно, однако оставив свой приподнято-куртуазный тон:

— Мне поручили выяснить, могли бы вы оказать нам услугу. Пожалуйста, не стесняйтесь, если найдете, что не можете. Будем тогда считать, что разговора не было. И моего визита к вам — тоже…

— Что именно я могу для вас сделать? — спросил Гога, сам не зная точно, кого именно представляет Вэй, но догадываясь.

— Пропустить двух человек на французскую концессию из западной зоны.

— Но для этого я вам не нужен. — Гога даже разочарование испытал. — Все улицы на границе с зоной днем открыты.

— Совершенно справедливо. Но многих подвергают обыску. И порой задерживают.

Гога понял, что те двое будут иметь при себе оружие, потому что французы, заботясь о спокойствии на концессии, искали у подозрительных лиц только оружие, да еще опиум, другое их не интересовало. Гога, усмехнувшись, вспомнил основной принцип работы старшего инспектора Бонишона: «Pas d’histoires!»[81]

— К тому же было бы желательно, — все тем же вкрадчивым тоном продолжал Вэй, — пройти ночью.

— Вот это сложнее. — Гога задумался.

На ночь улицы, соединяющие концессию с оккупированной японцами зоной, переданной ими под контроль марионеточной администрации, перегораживались козлами из колючей проволоки. Там бессменно дежурили низшие чины французской полиции — китайцы или тонкинцы, а на главных пунктах — и чины вспомогательной полиции. Проскользнуть незамеченным было невозможно. А сделать что-то надо, не отпускать же Вэя ни с чем.

— Когда им надо пройти? — спросил Гога наконец.

— Чем скорее, тем лучше.

— Так. Тогда послезавтра. Я как раз дежурю. Только надо не очень поздно, пока есть еще пешеходы. К тому же мое дежурство заканчивается в полночь.

И Гога посвятил Вэя в несложный, но вполне эффективный план.

На прощание, желая разрядить напряжение этой встречи, Гога, уже в передней, сказал ему полушутливо:

— Только Ван Цзинвэя не убивайте. А то будут у нас у всех большие неприятности.

Но Вэй воспринял эти слова всерьез. Уже переступая порог, он обернулся и твердо сказал:

— Ван Цзинвэй своей участи не избежит. В должное время.

Эти слова в устах всегда мягкого, деликатного Вэя Лихуана прозвучали приговором, не подлежащим обжалованию.

При осуществлении трудных планов случается так, что главные, представляющие основную сложность вопросы находят простое решение, но появляется какая-нибудь мелочь, которая едва не сводит насмарку все дело.

Такая мелочь возникла, когда Гога через два дня ехал на очередное дежурство.

Для того чтоб осуществить обещанное Вэю, Гоге было необходимо в обусловленное время, а именно — ровно в одиннадцать вечера, — оказаться на Рут Коэн, угол канала Зи-Ка-Вей. А какая гарантия, что его не назначат снова дежурить у резиденции Ван Цзинвэя или не ушлют куда-нибудь дальше?

Размышляя об этом и досадуя на себя, что лишь сейчас такой естественный вопрос пришел ему в голову, Гога мчал на велосипеде к своему участку, до которого было недалеко.

«Кто сегодня за главного? — старался вспомнить Гога. — Если Мартэн, то уже ясно, что делать; но если сам Бонишон или другой его заместитель — придется что-то придумывать похитрее». На Гогино счастье, ночным дежурным оказался Мартэн.

Поздоровавшись с присутствующими, Гога подошел к листу нарядов, вывешенному на специальной доске. Так и есть! Пешее патрулирование отрезка границы концессии по Авеню Хэйг от резиденции французского посла до кабаре «Дельмонтэ» — диаметрально противоположный конец участка Петен. Гога подошел и сел рядом с Мартэном в пустовавшее в этот момент кресло китайца-переводчика.

— Фу, — произнес Гога, как бы отдуваясь. — Чертовски устал сегодня!

— Что, опять тренировка? — оторвавшись от книги записей происшествий, повернулся к нему Мартэн.

— Ну а как же! Ведь у нас скоро решающий матч с итальянцами!

— Да, — посочувствовал Мартэн, — а наряд у тебя сегодня тяжелый. — С недавних пор они стали говорить друг другу «ты», что у французов вообще принято, даже при заметной разнице в возрасте.

— Да вот в том-то и дело… — протянул Гога и вдруг, словно эта мысль только что пришла ему в голову, заговорил, понизив голос, чтоб не слышали другие: — Послушай, Эмиль, а нельзя ли мне сегодня переменить наряд на что-нибудь полегче? Еле на ногах держусь. А следующий раз оттарабаню где угодно, а?

Мартэн на мгновение задумался.

— А что ж… Это можно… На Авеню Хэйг сегодня пошлем… — он пробежал глазами лежавший перед ним список фамилий, — ну вот, хотя бы Симпсона. Пусть погуляет четыре часика, ему не мешает весу немного сбавить. — Мартэн был в хорошем настроении: вероятно, накануне выиграл в хай-алай. — А ты оставайся здесь, после десяти возьмешь мотоцикл и объедешь участок, проверишь посты.

В объезд участка Гога двинулся загодя, с тем чтоб не ехать сразу к нужному пункту на Рут Коэн. С ним в пару опять назначили Батлера, который не внушал особой симпатии. К тому же у Гоги сложилось впечатление, что Батлер не полукитаец, а полуяпонец, а это коренным образом меняло все дело. Он-то сам называет себя британцем, но кто знает, что у него на душе? Вероятно, все же соплеменники матери ему ближе, чем китайцы.

В половине одиннадцатого Гога подъехал к той точке Рут Коэн, где она пересекается с каналом Зи-Ка-Вей, давно утратившим право так называться. Вместо сплошной водной линии он представлял собой пунктирную цепочку полувысохших заросших водорослями водоемов, кое-где и вовсе засыпанных землей, кое-где еще сохранявших отвратительную черную, жирную влагу, распространявшую тошнотворный гнилостный дух. Отдежурить четыре часа в таком месте было сущей пыткой, и на этот пост из числа кадровых служащих назначали провинившихся в чем-либо, а из числа добровольцев — только самых безответных и податливых, да и тех меняли через два часа.

Из азиатского персонала здесь обычно дежурили всего двое: один китаец и один тонкинец — перекресток был малолюдный. Гога сделал пометки в их служебных книжечках и слез с мотоцикла. Батлер удивленно взглянул на Гогу и, пожав плечами, сделал то же самое.

Тонкинец кое-как объяснялся по-французски и доложил, что за время дежурства никаких происшествий не случилось. Задержан и доставлен в участок один прохожий, имевший при себе несколько пакетиков опия, а больше ничего.

В одиннадцать вечера, по инструкции, полагалось перекрыть улицу козлами из колючей проволоки, оставив лишь узкий — на одного человека — проход, и усилить надзор за переходящими из зоны китайцами и особенно — корейцами. В отношении этих последних рекомендовалось делать вид, что принимаешь их за китайцев. В противном случае, они, подданные Японской империи, обыску не подлежали: на них распространялось право экстерриториальности. А как раз среди корейцев контингент террористов был весьма значителен.

Гога стоял, наблюдал за работой нижних чинов, и хотя в присутствии европейца они начали проявлять повышенное рвение и обыскивали почти каждого проходящего, Гога делал вид, что недоволен их действиями.

Назначенный час приближался. Через несколько минут должны появиться те, кого предстоит пропустить. На случай их опоздания Гога заранее, еще в участке перевел свои часы на десять минут назад, чтоб иметь запас времени.

Еще через пять минут Гога, сделав вид, что потерял терпение от нерадивости низших чинов, сам стал обыскивать некоторых прохожих, якобы казавшихся ему особенно подозрительными. Этого от европейских чинов — безразлично, кадровых или добровольцев — никто не требовал, но и возражений подобное рвение вызвать, конечно, не могло.

К сожалению Гоги, поток проходящих через контрольный пункт все редел, и сейчас они шли только время от времени. Все знали, что улица закрывается ровно в одиннадцать вечера и кому надо было пройти на концессию, сделали это заблаговременно.

Наконец без трех минут одиннадцать со стороны зоны показались двое. Оба были в синих халатах, которые носят простолюдины, хотя молодой имел вид вполне интеллигентный. Второй — крепыш средних лет с широким лицом — походил на крестьянина или рабочего низшей квалификации. Чуть ближе их, с другой стороны ярко освещенного перекрестка, приближался, не имевший по виду к ним отношения, юноша в белой куртке с большим коробом мороженщика.

Не доходя до контрольного пункта шагов десяти, более молодой из двух шедших вместе остановился, нагнулся и стал завязывать шнурок. Второй тоже остановился и положил ему руку на голову. Это был условный знак: они! У Гоги екнуло сердце — теперь не оплошать! Внутренне подобравшись, Гога строго сказал тонкинцу, указывая на мороженщика:

— Отведи-ка его в сторону и хорошенько обыщи!

И потом, обращаясь к Батлеру, уже совсем другим тоном, добавил:

— Проследите, Морис, чтоб он хорошо проверил ящик. В таких часто проносят оружие.

Батлер охотно направился выполнять приказание. Это было, с одной стороны, не опасно, с другой — интересно. Как раз в этот момент подошли двое других. Но оставался еще китаец-полицейский. Гога демонстративно взглянул на ручные часы и крикнул ему сердито:

— Ну, чего стоишь? Подтаскивай козлы. Пора закрывать. А вы чего стоите? — стараясь, чтоб голос его звучал неприязненно, прикрикнул Гога по-китайски на двух подошедших. — А ну, руки в стороны!

Молодой китаец, сделав как было приказано, настороженно и пытливо вглядывался Гоге в лицо, но внешне был спокоен. Гога провел руками по его бокам. С каждой стороны у китайца явственно прощупывалось по пистолету. Встретившись с ним взглядом, Гога подмигнул, глаза того засветились затаенной улыбкой. Усиленно пошуровав по его спине, груди и животу, где не было и не могло быть оружия, Гога резко гаркнул:

— Проходи! — Проделав ту же процедуру со вторым (и у того было по пистолету под мышками), громко, чтоб Батлер слышал, приказал полицейскому-китайцу: — Всё! Больше никого не пропускаем!

В это время Батлер возвращался от своего мороженщика.

— Ну, что у него там?

— Да ничего, — разочарованно махнул рукой Батлер.

— Я вам советую, Морис, никогда при обыске не стоять вплотную к обыскиваемому и прямо перед ним. Оружие у него может оказаться в рукаве, и он выпустит вам пулю прямо в живот. Такой случай был на участке Жоффр. Надо держаться сбоку и чуть-чуть сзади, подстраховывая того, кто обыскивает.

Необычайный подъем ощущал Гога в эти минуты. Он был горд собой (а это чувство так редко доводилось ему испытывать, и оно так было ему нужно особенно в эти недели острой неудовлетворенности собой). Как жаль, что о его сегодняшнем приключении (эх, не то слово! Но какое другое будет правильным?) нельзя никому рассказать: ни Коле Джавахадзе, ни Жорке Кипиани, ни Коке. Может быть, маме или Владику? Нет, Владик слишком молод, он может поделиться с Сико, а что знает Сико, знает весь город. Маме? Та, конечно, тайну сохранит, но это ее очень обеспокоит и, однажды потеряв уверенность в безопасности сына, уже не успокоится. Нет, не надо тревожить маму, ей и так несладко после смерти отца. Да и несолидно как-то. Ведь то, что он совершил сегодня, никакой не подвиг — просто мужской поступок.

Но душевный подъем продолжал клокотать в нем, он чувствовал прилив энергии. Вот такое бы настроение, когда будем играть с итальянцами!

Легко и весело довел он до конца свое дежурство, составляя разительный контраст с растерянным Батлером, который все не мог прийти в себя от полученного предостережения.

Гоге теперь было даже жаль его, и он в последний час дежурства стал особенно любезен с Батлером — чтоб сделать ему приятное, позволил расписываться в служебных книжечках постовых полицейских, возвышая его тем самым в глазах азиатского персонала.

ГЛАВА 3

Когда Гога приехал домой, Вера Александровна уже спала. Она по-прежнему ложилась рано, а бабушка Тереза и того раньше. Владика еще не было — пошел, наверное, на последний сеанс в кино. Жаль. О том, чтобы самому лечь спать, и речи быть не могло. Хорошо было бы посидеть, поговорить с братом. Все-таки очень уж велик соблазн рассказать ему о сегодняшнем.

До сих пор в жизни Гоги не было никаких секретов, и он не знал, умеет ли их хранить, но считал такое умение обязательным для мужчины.

Притворив дверь в спальню, чтобы не побеспокоить спящих, Гога зажег свет в столовой и под термосом с горячим кофе, который вместе с бутербродом всегда оставляла ему Вера Александровна, увидел бумажку. Крупным, прямым почерком Коки, с нажимом и не без орфографических ошибок было выведено:

«Гога! Куда ты пропал? Забыл, что у Сергея день рождения? Мы — в «Лидо». Ждем тебя. С нами very pretty girls[82]. Приезжай!»

Гога бросил взгляд на часы: четверть первого. В другом случае он бы не подумал откликнуться — поздно. Однако сегодня призыв неугомонного Коки заставил его задуматься. Устать он сегодня не устал, а жажда активности, подъем продолжали владеть им.

Переодеться, взять такси — и к часу можно быть в «Лидо». К тому же сегодня суббота, все кабаре работают до трех ночи, а некоторые и позже. И завтра — спи сколько влезет. Решено.

Быстро сменив форму на элегантный бежевый костюм, повязав темно-коричневый галстук (подарок Жаклин!), слегка опрыскав себя одеколоном (водилась за ним такая слабость), Гога через четверть часа уже мчался на Баблинг Велл род. Тротуар у «Лидо» был освещен неестественным багровым светом неоновых трубок. Представительный красавец-индус, швейцар заведения, в расшитой золотым позументом ярко-синей форме, делавшей его похожим на опереточного генерала, беседовал с индусом-полицейским в тюрбане.

Рикш, вечно толкущихся около подъездов ночных баров и кабаре, не было. Публика, посещавшая «Лидо», ими не пользовалась. Сюда приезжали или, как Гога, на такси, или на собственных машинах. Они и стояли, растянувшись вдоль тротуара вереницей до самого кинотеатра «Гранд».

Гога расплатился с шофером и, кивнув распахнувшему перед ним широкую дверь швейцару, опустил ему в карман серебряную мелочь. Индус браво козырнул и осклабился.

Подымаясь по лестнице, Гога не преминул взглянуть на себя в зеркало и, что редко с ним случалось, в целом остался собой доволен. В новом, хорошо сшитом костюме он выглядел более стройным, чем был на самом деле. Вот бы росту еще сантиметра три прибавить! Но сегодня никакие недостатки собственной внешности не могли испортить Гоге настроения.

Из зала доносились звуки громкой музыки, здесь играл один из лучших джазов города, составленный из русских музыкантов. Лидер оркестра — Серж Эрмолл, а попросту — Сережка Ермолов, лысый, некрасивый, но по-своему привлекательный, вытягивая из трубы немыслимую ноту, тем не менее заметил Гогу и дружески ему подмигнул.

— Hey, George! Here we are![83] — услышал Гога откуда-то слева пронзительный, различимый среди любого шума голос Коки. Он посмотрел в ту сторону.

Из полутьмы зала ему весело махал рукой Сергей Игнатьев. Довольно неожиданно для Гоги за столом оказался и Жорка Кипиани.

Тут же кудахтал на своем птичье-английском языке целый выводок девушек, хорошеньких и даже разномастных, но каких-то таких, что их трудно было отличить одну от другой. Кокин стиль: «pretty, slender and willing»[84].

Гога подошел. Его весело приветствовали и усадили рядом с миловидной евразийкой. Назвала она себя не то Нелли, не то Долли, но это было неважно. Позднее выяснится. Именинник Сергей в белом смокинге («Рановато, — подумал Гога, — но допустимо — сезон весенних скачек уже открылся») и черных брюках с атласными лампасами пребывал в своем обычном благодушном настроении. Кока был слегка навеселе, но притворялся сильно выпившим, а Кипиани, в этой англоязычной компании чувствовавший себя явно не в своей тарелке, обрадовался появлению Гоги и тут же, налив джину себе и ему по полной стопке и чокнувшись с ним, свою опорожнил до дна.

— Что же ты так поздно? А мы тебя дома ждали, — спрашивал Игнатьев.

— Я же дежурил сегодня.

— А нельзя было перенести?

— Ну как перенесешь? Неудобно.

— Да, правильно. Знаешь, и мне надо записаться. Как это делается?

— Очень просто. Зайди в секретариат на Рут Фрелюпт — и все. Ну и справки от доктора принеси, что у тебя нет порока сердца, ты психически нормален и не подвержен эпилепсии.

— Только и всего?

— Только и всего.

— Да бросьте вы! Нашли о чем говорить, — вмешался Кока. — Лучше занимайте девушек. А ты, — обернулся он к Гоге, — опоздал к хорошему номеру. Канкан был. Знаешь, как отрывали?

— Да? — Гога искренне огорчился. Канкан в хорошем исполнении он бы с удовольствием посмотрел. — Какая группа?

— Девчонки Грюбеля. Класс!

— И его дочка тоже танцевала? — Гоге нравилась эта высокая, белотелая, пышная блондинка.

— А как же!

Оркестр снова заиграл, и все, кроме Кипиани, пошли танцевать. Нелли (все-таки Нелли, а не Долли) танцевала очень легко, держалась непринужденно, и компания ее была приятна. Не приходилось придумывать темы, чтоб поддерживать беседу, она сама охотно болтала и при этом не порола большой чепухи.

Джаз замолк, танцующие пары разошлись по местам, и Серж Эрмолл, подойдя к микрофону, торжественным голосом, будто сообщая, что сейчас выступит Карузо, объявил:

— Леди и джентльмены! Предлагаем вашему благосклонному вниманию «Аргентинское танго». Исполняют Дженни Фрост и Мануэль Родригес!

Как недавно у «Фаррена», в зале почти совсем погасили свет и на танцевальную площадку пал дымный луч прожектора, в центре которого, непонятно откуда появившиеся, неподвижно застыли два стройных силуэта: женский и мужской. Оба были в черном, одеты строго и выдержанно. Родригес, видимо, действительно был Родригесом, то есть, всамделишным испанцем или аргентинцем. Высокий, тонкий в талии и широкий в плечах («Вот такую бы фигуру иметь!» — вздохнул Гога), он не был красив, но смуглое лицо с длинными бачками и плотоядная улыбка большого, крупнозубого рта делали его несомненно весьма привлекательным для женщин, любящих подобный тип.

Зато его партнерша была так хороша, что у Гоги, и не только у него одного, перехватило дыхание: высокая, с удивительно гибким станом и длинными ногами — под стать партнеру, — она была вызывающе красива: черные, блестящие волосы тяжелой, крупно вьющейся копной падавшие на плечи, прямой нос с тонко вырезанными крыльями, в меру крупный и яркий рот и, главное — диковатые (так, во всяком случае, показалось Гоге), зеленые, словно электрические искры, глаза. И при том очень светлый и нежный цвет лица и шеи — единственного, что у нее было открыто. Впрочем, открытой из-за разреза на платье и немного выше того места, где кончался черный, ажурный чулок, у нее оказалась и нога, но это стало заметно только во время танца.

Ннда… Прав был Кока, ничуть не преувеличивал, когда расписывал Дженни Фрост. Кто она? Судя по фамилии — американка, но мать, вероятно, у нее испанка. В Калифорнии много таких. Счастливый Родригес!

Выведенный из равновесия Гога не столько смотрел на танец, сколько на Дженни Фрост. Таких красивых женщин Гога еще не видел, так ему, во всяком случае в те минуты, казалось. И притом Дженни Фрост ему кого-то напоминала. Кто-то из его знакомых был на нее похож. Отдаленно, конечно. Куда им всем, даже Лиде Анкудиновой!

Разве что Ганна Мартинс выдерживала сравнение, но Ганна совсем иная категория, иная сфера.

Танцевали они хорошо, с чисто испанской изысканной и вместе с тем вызывающей грацией, ритмично, темпераментно, сохраняя умеренную дозу эротики, без которой немыслимо танго, но вполне пристойно.

Танец заканчивался. Родригес, все с той же плотоядной улыбкой смотря прямо в глаза партнерше, опустил ее навзничь к себе на колено. Лицо Дженни Фрост оставалось серьезным и неприступным, и это составляло некий психологический контрапункт, производивший дополнительное впечатление.

Раздались громкие аплодисменты. Лакей в ливрее вынес и подал танцовщице букет белых гвоздик. Оставаясь в образе, она без улыбки, лишь скупым наклоном головы поблагодарила неведомого поклонника и, отделив один цветок, передала его партнеру. Тот низко склонился, принимая, и картинно поднес к губам. Этот маленький эпизод составлял как бы единое целое с танцем, и Гога понял, что он лишь часть продуманного, хорошо поставленного номера.

— Ну, что я говорил? Мировая баба, а? — нетерпеливо спрашивал Кока так, словно только что сделал Гоге ценный подарок. — А ноги какие? Это же с ума сойти можно!

«Можно!» — мысленно соглашался Гога, но молчал. Ему не хотелось пустым обменом мнениями развеивать впечатление.

Эх, все-таки хорошо быть богатым! Подарить ей кольцо с бриллиантом — не устоит. Забрать ее от этого Родригеса и увезти куда-нибудь: в Париж, в Ниццу, в Майами…

— Эй, парень, очнись! — теребил Гогу со смехом Сергей. — Посмотрите на него! Словно провалился куда-то.

— Не провалился, а воспарил, — поправил Кока.

Гога уже отходил. Он улыбнулся и, повернувшись к двоюродному брату, сказал:

— Да, ты был прав. Мировая эта Дженни Фрост. Мировая… И номер — первоклассный.

Жорка Кипиани тоже не остался равнодушным, хотя и был не в духе. Он уважительно произнес:

— Перовская школа.

— Что? — не понял Гога.

— Школа Перова, говорю.

— Какого Перова? — удивился Гога.

— Как какого? Димки Перова. Что, не помнишь? Есть такой балетмейстер в Харбине.

— При чем тут Перов? — недоумевал Гога.

— Ну, это же его ученица, Женя Морозова. В оперетте у нас танцевала, потом в «Фантазии». Ты ее брата должен знать — Валька Морозов. Тоже красивый парень.

— Позволь, позволь, но ведь Женя — блондинка, — еще споря, но уже понимая, что Кипиани прав, говорил Гога. Ему надо было освоиться с неожиданным открытием, привыкнуть к мысли и определить, доволен он или нет, что эта ослепительная красавица оказалась не калифорнийской американкой, не испанкой, а просто его, Гоги Горделова, знакомой харбинской девочкой Женей Морозовой, с которой он когда-то катался на качелях на даче Бычковых в Эрценцзянцзы. Как сон, мелькнуло то время — и вот он, уже кое-что знающий о жизни, уже немало вкусивший и от ее сладких, и от ее горьких плодов, взрослый человек, сидит в самом дорогом кабаре одного из величайших городов мира и смотрит на нее — зрелую женщину, яркую, как невиданный экзотический цветок.

И желая выгадать время, чтоб собраться с мыслями, Гога повторил:

— Но ведь Женя Морозова блондинка. Я ее с детства знаю.

Жорка Кипиани сделал страшные глаза и слегка хлопнул его по лбу:

— Ты, голова! Что, покрасить волосы трудно? Она уже давно перекрасилась. Ей этот цвет очень идет. Еще когда в «Фантазии» работала… Отбою от мужиков не было.

«Но почему такой псевдоним? — думал Гога. — А впрочем, Женя — Дженни, простой перевод с русского на английский. А Фрост?.. — Тут Гога уже сам хлопнул себя по лбу, правда лишь мысленно. — Фрост по-английски — мороз. Как просто и как банально: Женя Морозова — Дженни Фрост». От ореола экзотической красавицы ничего не осталось. Дженни Фрост сошла с пьедестала, куда вознесла ее неумеренная восторженность Гоги, но от этого не сделалась менее привлекательной. Она стала доступнее, понятнее, ближе.

Когда-то в Харбине, проходя на улице мимо нее — взрослой девушки, танцовщицы кордебалета оперетты, а себя сознавая ничтожным юнцом гимназистом, Гога избегал встречаться с ней взглядом, чтоб не напоминать о детском знакомстве, которое ей совсем не нужно и не интересно. Но теперь положение изменилось. Он как бы догнал ее, оба взрослые, они сейчас на равных («Почти на равных, — мелькнула ехидная поправочка. — Хорошо бы, чтоб тебя на улице ждала собственная машина. Тогда уж совсем на равных были бы». Но Гога сердито оттолкнул от себя эту низменную мыслишку). Можно, не только можно, обязательно нужно напомнить о прежнем знакомстве, возобновить его.

Может быть, еще вчера Гоге недостало бы смелости, но сегодня, после эпизода на границе концессии и удовлетворения собой, которое он продолжал испытывать, Гога, не колеблясь ни минуты, вырвал листок из записной книжки и, достав из кармана авторучку, быстро набросал:

«Здравствуйте, Женя! Не уверен, помните ли Вы меня. Я — Гога Горделов, дача Бычковых, Эрценцзянцзы. Вы разрешите подойти к Вам?»

Гога подозвал официанта и, указав на полускрытый от зала колонной столик, за которым, переодевшись после номера, только что уселись Женя и ее партнер, а еще раньше находились две девушки из группы Грюбеля, велел передать записку.

Кока и Сергей с удивлением наблюдали за непривычно уверенными действиями обычно чрезмерно щепетильного и застенчивого Гоги. Таким они его еще не видели.

А Гога наблюдал за Женей. Прочтя записку, она обернулась к залу, даже слегка высунувшись из-за колонны, спросила о чем-то официанта и, выслушав его ответ, прошлась взглядом по ближним столикам, в том числе и по тому, за которым сидел Гога. Она явно не узнала его и обратилась к Родригесу с улыбкой. Тот сидел к Гоге спиной, и не видно было, как он реагировал на слова партнерши. Потом Женя взяла карандаш, протянутый ей официантом, и быстро черкнула что-то на Гогиной записке.

Официант принес бумажку. На ней крупным, размашистым почерком стояло лишь одно слово:

«Конечно!»

«Эх, где наша не пропадала!» — радостно подумал Гога и, с несвойственной ему бесшабашностью, велел официанту подать к столику артистов бутылку шампанского. Даже подумать было страшно о том, сколько мог стоить миллионерский напиток в таком месте, но деньги в тот вечер у Гоги были.

Он встал, чувствуя легкое посасывание под ложечкой, заговорщицки подмигнул Коке и, обратившись к Нелли, виновато объяснил:

— Вы меня простите, пожалуйста. Я встретил старых друзей. Мне нужно подойти к ним. — А обернувшись к Сергею, добавил: — Я, может быть, там задержусь, так что вы уж без меня обходитесь.

С этими словами он направился к столику за колонной. Женя сидела к нему в профиль и не видела, как он подходит, а лицом к нему находилась та самая Лора Грюбель, пышнотелая и синеокая, с которой Гоге давно хотелось, но все как-то не удавалось познакомиться. Но какое это сейчас могло иметь значение?

Когда Гога был уже в двух шагах, Женя, видимо предупрежденная кем-то, повернулась в его сторону и подняла голову. Гога заулыбался, стараясь сделать встречу непринужденной, но чувствовал, что нужная улыбка не складывается.

— Здравствуйте, Женя! Это я, — заговорил Гога.

Женя смотрела на него с явным любопытством и вполне благосклонно, однако видно было, что облик его ничего ей не говорит. Слегка улыбнувшись, она протянула ему руку. Гога, стараясь быть возможно более галантным, почтительно ее поцеловал. Еще через несколько мгновений Женя заговорила:

— Неужели это и есть тот самый Гога Горделов, с которым я в первый же день знакомства разругалась когда-то на даче?

— А вы и это помните? — уже легче улыбнулся Гога.

— Конечно! Не всякое же знакомство начинается с ссоры.

Оба засмеялись.

— Давно это было. Лет десять. Пожалуй, даже…

Женя предостерегающе подняла руку:

— Только не считайте! Никогда не считайте годы при женщине, которая старше вас.

— Теперь уже не старше.

— И теперь, и теперь, — с легкой грустью покачала головой Женя. — Да что вы стоите? Присаживайтесь. — Обернувшись к своей компании, она представила его: — Это мой старый друг детства. — Фамилию она не нашла нужным называть, и потому Гога ограничился общим поклоном и уселся на указанный Женей стул, рядом с нею. В этот момент подошел официант, неся на подносе шампанское в серебряном ведерке со льдом. Вид у него был торжественный, потому что подобные заказы даже в «Лидо» случались не столь уж часто.

— Что это? — спросила Женя официанта. — Откуда?

— Это я заказал, — стараясь говорить как можно скромнее, ответил Гога. — Надо же отметить встречу… Вернее — возобновление знакомства.

— Нет, нет, ни в коем случае! Что за безумные траты! Несите обратно, — обратилась она к официанту. — Несите, несите, — добавила она, видя что тот вопросительно смотрит на Гогу. — Да нам и нельзя пить на работе. У нас еще номер, а у меня от шампанского сразу голова кружиться начинает.

Женя была непреклонна, и Гоге пришлось отменить заказ. «Главное, однако, — утешал он себя, — было достигнуто: он искренне  х о т е л  открыть бутылку самого дорогого напитка».

Когда официант удалился, наступила неловкая пауза и, чтобы прервать ее, Гога спросил:

— А какой у вас еще номер?

Лицо Жени изобразило недовольную гримасу, и она сделала соответствующий быстрый жест рукой. Гога мгновенно вспомнил, что в точности такое движение она делала, когда ей что-нибудь не нравилось еще тогда, в Эрценцзянцзы.

— А, ерунда! Хула-хула. Вертишь бедрами — вот и все искусство. — И со смехом добавила: — Чем сильнее вертишь, чем ниже опустишь набедренную солому, тем больше успех. У мужчин, конечно. Вам тоже нравится?

— Нравится, — не стал кривить душой Гога.

— Все вы, мужчины, одинаковы!

Гога с удовольствием отметил слово «мужчины», относящееся к нему. Да, теперь уж он не мальчик, на которого можно смотреть свысока, теперь они на равных. Кстати, и тон разговора начинал принимать оттенок, которого в первые минуты не было.

«Попробовать поухаживать?» — подумал Гога и тут же понял, что все эти годы, где-то в глубине, в нем жила неутоленная детская влюбленность в Женю и обида за ее пренебрежение к нему — дерзкому мальчугану, которому она предпочла Толю Бычкова.

Беседа, непоследовательная, в которой другие участие не принимали, с перескоками от Харбина к Шанхаю и наоборот, шла весело, и Гога не сводил глаз с Жени.

— Что вы на меня так смотрите? Сильно я изменилась? Постарела? — спросила вдруг, резко оборвав себя на полуслове, Женя, но в глазах ее, устремленных на Гогу, читался вызов и ласковая насмешка женщины, сознающей силу своего обаяния и уверенной в том, что вопрос ее кажется собеседнику просто кощунственным.

Сейчас они были за столиком одни. Родригес, не понимавший по-русски и не желая вообще быть лишним, куда-то отошел, девушки пошли переодеваться к очередному номеру.

— Бог с вами, Женя, что вы говорите! — точно так, как она и ожидала, отреагировал Гога.

Эта простодушная горячность лучше всякого комплимента льстила Жениному самолюбию, и хотя, по инерции прошлых отношений, она все же не воспринимала Гогу вполне как мужчину, ей не могло не импонировать его откровенное восхищение. «Какой милый мальчик!» — думала она.

— Вы находите, что я неплохо выгляжу? Мне идут черные волосы? — опять же наперед зная ответ, спрашивала Женя.

— Дух захватывает!

Таких слов она все же не ожидала. «Сколько в нем темперамента!» — и, впервые взглянув на Гогу уже как на мужчину, поняла, что, пожалуй, он мог бы ей понравиться… если б чуть постарше был. Ну, хотя бы ее ровесником. Гога перехватил ее взгляд. Оттенки возникшего в ней настроения были ему недоступны, но главное он уловил: она смотрела на него так, как смотрела когда-то на Толю Бычкова. «Неужели возможно?»…

За столиком установилось молчание — очень значительное для Гоги, не оставлявшее равнодушной и Женю. Она сама недоумевала: что в этом вынырнувшем из детства человеке импонирует ей? Ну, внешне он недурен, но есть многие куда лучше. Мало ли красивых мужчин было в ее жизни? Умен? Может быть, и умен, но, во-первых, ум его пока ни в чем не проявился, а во-вторых, Женя достаточно пожила, чтоб сознавать: не за ум влюбляется женщина в мужчину. Ее влечет только сила. Сила того влечения, которое он испытывает к ней и которое сам в ней вызывает. Все остальное — литература, тургеневские романы. И вот именно эту силу Женя безошибочно ощущала в Гоге и почувствовала, что почва заколебалась у нее под ногами. Это длилось всего минуту-две, но за это время она, по привычке говорить то, что думает, и поступать, как хочется, успела сказать:

— А все-таки надо отметить нашу встречу. Мне скоро одеваться к номеру. Вы дождитесь меня и, если хотите, можно поехать на часок в «Джессфильд-клуб» или «Аризону». Не возражаете?

Вопрос был праздный, Женя сама понимала это, просто ей хотелось услышать еще какую-нибудь пылкую реплику.

— И вы еще спрашиваете? — и потом, испугавшись, не забыл ли он о важном обстоятельстве, с наивностью ребенка, боящегося, как бы у него не отняли конфету, Гога спросил: — А ваш партнер не будет ничего иметь против?

— Он только мой партнер по танцам, больше ничего, — ответила Женя очень спокойно и естественно. Это была правда, но не вся правда. Женя и сама не знала, почему ей нужно было скрыть от Гоги, что раньше, еще в Тянцзине, Родригес был для нее отнюдь не только партнером по совместным выступлениям.

«Что мне этот Гога Горделов? — спрашивала себя Женя с досадой. — Ревнивый любовник? Муж? Чего мне бояться?» И сама же отвечала: «Я и не боюсь. Я свободный человек, что хочу, то и делаю. А он славный мальчик, видимо, неплохо устроен. С ним можно будет иногда провести время, потанцевать где-нибудь в свободный вечер. И больше ничего. Бывают такие пустые вечера, когда хочется просто по-хорошему посидеть в кафе, поговорить по-русски о чем-нибудь близком, интересном, сходить в кино или послушать цыган. И не ждать, что кавалер непременно будет добиваться тебя. Это так надоело. Какая-то вечная война, в которой то успешно отражаешь натиск, то сдаешься. Война, которая не может быть выиграна».

Но, раздумывая об этом в ожидании своего номера, Женя понимала, что сама себя ведет по неверной тропе, убеждая, что с Гогой будет как-то иначе, чем со всеми. Все будет так же. Какими глазами он все время смотрел на нее, не пытаясь даже скрыть свое восхищение. Отнюдь не платоническое… Ведь именно этим, не высказанным до конца, но столь очевидным напором он и побудил ее проявить инициативу.

Ну и что? Ну и предложила, ну и поедем, посидим, потанцуем. А потом он проводит меня домой. И все. Ничего больше. То состояние, когда, встретившись с Гогой взглядом, она заколебалась, уже прошло, и Женя была уверена в себе.

В «Джессфильд-клубе», на удивление, народу было немного и удалось получить уютную ложу на достаточном удалении от оркестра. Впрочем, грохота здесь и не предвиделось — оркестр состоял из беженцев из Австрии и Германии и был по-европейски негромким: пианино, скрипка, саксофон, гитара и ударные. Как водится у хороших музыкантов, каждый играл еще на чем-нибудь: саксофонист иногда брал кларнет, гитарист умел играть на скрипке, скрипач становился за контрабас, а ударник мог заменить пианиста, так что на однообразие музыкальных номеров сетовать не приходилось.

За баром, как всегда, царила Лида Анкудинова, с ней работали еще четыре девушки.

«Какая она сегодня блеклая, — подумал Гога. — Нездорова, что ли?»

Лида издали улыбнулась Гоге, и, когда увидела, с кем он, лицо ее выразило почтительное удивление: уж если Дженни Фрост не брезгует его компанией, значит, он чего-то стоит.

— Что будете пить? — обратился Гога к своей спутнице.

«Вот сейчас я бы выпила шампанского», — подумала Женя, но пожалела Гогу и спросила:

— А вы что будете?

— Я здесь обычно пью коньяк с лимонадом, — ответил Гога тоном завсегдатая, — у них коньяк очень приличный.

— Ну и я буду коньяк с лимонадом.

Они выпили, официант повторил, но Женя больше почти не пила.

— Я не люблю много, — объяснила она. — Когда у меня хорошее настроение, мне и трезвой хорошо. А когда плохое, опьянение не помогает.

— А у вас сейчас хорошее настроение?

— Ну, конечно! Как же ему не быть — встретила друга детства.

«Только не друга, только не надо дружбы!» — с комическим страхом думал Гога, вспоминая совет Вертинского: «Никогда не устанавливайте с женщиной, с которой хотите быть близки, дружеских отношений. Нет ничего труднее, чем, числясь в ранге друга, заставить женщину посмотреть на себя как на мужчину. Уж лучше поссорьтесь с нею, вызовите ее гнев. Помириться будет куда легче». И в духе этого наставления Гога полушутливо заметил:

— Мы не были друзьями. Мы были врагами.

— Ну уж тоже, скажете!

— Правда-правда! — выскочило у него откуда-то детское выражение. — Я ревновал вас к Толе Бычкову.

— Неужели?…

Она задумалась. Гога вызвал из глубоких недр памяти давно забытую тень детства. А впрочем, почему странно? Он и сам явился из туманного Зазеркалья той ее прежней жизни, о которой она уже давно и жалеть перестала, как невозможно долго вспоминать приснившийся сон, каким бы приятным он ни был.

А Гога все говорил, рассказывал, что однажды видел, как она целовалась с Толей Бычковым на малиновой аллее, и, придя в негодование, хотел тут же рассказать обо всем ее брату, Вальке.

— А «всего» и не было! — со смехом объявила Женя. — Только то, что вы видели. Ах, нехороший мальчишка, еще и подсматривал! — И тут же в своем обычном стиле, с резко изменившимся настроением, добавила: — А ведь могло быть и больше, будь он посмелее.

Женя тряхнула головой совсем так, как делала это в те далекие годы. Сейчас перед Гогой снова была Женя Морозова, озорная, вызывавшая смутные, тревожащие ощущения золотоволосая девочка его детства, а не ослепительная дива полусвета с копной антрацитово-черных волос, звезда ночной жизни «Дальневосточного Вавилона» — Дженни Фрост. И он снова почувствовал себя не опытным покорителем женских сердец (каковым на самом деле и не был, но хотел себя считать), а влюбленным мальчишкой: неуверенным, теряющимся от взгляда ее тигрино-зеленых глаз и от манеры в разговоре рубить с плеча. «А ведь могло быть и больше!» — так только Женя Морозова могла сказать!

И Гога подумал: «Куда мне до нее! Она и сильнее, и умнее, и опытнее меня». И он сразу утратил всю свою уверенность и апломб, порожденные удачным вечерним эпизодом с китайцами.

И еще он почувствовал, что первое за вечер упоминание о Валентине разом перевело их отношения в иную плоскость. Как можно смотреть с таким вожделением на женщину, мечтать о близости с ней, когда ее брат — твой друг? Да, но ведь была же Зоя, и ты не посмотрел, что она сестра Сергея? Нет, там совсем иное. Сергей прекрасно осведомлен о Зоином образе жизни и смотрит на это спокойно. Ему было абсолютно безразлично и тогда, когда отношения сестры с его приятелем не могли больше быть для него тайной. Ведь Зоя сама не находила нужным их очень скрывать.

Совсем другое дело — Валентин. И его отношение к тому, как складывается жизнь сестры, — совсем другое. Теперь, когда Гога задумался об этом, ему многое стало понятно в поведении Валентина: и то, что он остановился у него, а не у каких-то Жениных знакомых, что никогда сам не упоминал о сестре, что избегал рассказывать, как ему удалось так удачно и быстро устроиться на работу, и что в последнее время — как раз тогда, когда в Шанхае начали выступать Дженни Фрост и Мануэль Родригес — совершенно исчез из виду, хотя знал новый адрес Гоги.

Примерно о том же думала и Женя.

До того момента, пока не было упомянуто имя брата, она, хотя и чувствовала себя хозяйкой положения, отнюдь не была уверена, как поступит.

Можно и уступить. Чьи это слова: лучший способ избавиться от искушения — это поддаться ему? Женя усмехнулась: сказано со знанием дела.

Но теперь, когда в их разговоре возник брат, все менялось. Валентин и Гога — друзья. Ну, не друзья, но давние приятели. Женя знала, что брат с большой теплотой относится к Гоге: вот ведь не захотел остановиться у Тони Дальской, хотя она и приглашала его, а приехал прямо к Гоге. Вспомнилось Жене и то, как ревниво оберегал Валентин ее от контактов с Гогой, когда она хотела позвонить и поблагодарить его за гостеприимство, оказанное брату.

— Не надо, Женя, я тебе говорю: не надо ему звонить! Не такой это человек, чтоб ждать благодарности за услугу. Ему будет неприятно.

Почему должно было быть Гоге Горделову неприятно, если б она позвонила? Тогда она не стала задумываться над этим, а просто уступила брату. Теперь же она понимала: Валентин боялся их встречи… Бедный Валька, он все никак не может понять, что мы люди давно взрослые, надзора нам не требуется, и живем мы по собственному разумению. Дальше, в глубь этой темы, ей погружаться не хотелось, и обычно это удавалось.

Гога Горделов явился, неизвестно зачем, из той ее жизни, в которой она была не Дженни Фрост, а Женей Морозовой, глупой, самонадеянной девчонкой, жившей бездумно и беспечно, ничего не знавшей о жизни и потому — счастливой. И сейчас, сидя в дымном, душном зале ночного клуба, в полутемной ложе, располагающей к интимности, она, сама этому удивляясь, воспринимала себя как ту самую девчонку, которая каталась на гигантских шагах на даче Бычковых, стараясь ни в чем не уступать дерзкому мальчишке. А этот мальчишка, сидевший сейчас рядом с ней, жизнью и временем превращенный в зрелого, элегантного молодого мужчину, тоже уже, видимо, многому научившийся, был ей приятен, и она не прочь была бы продолжить их новое знакомство. Но отношения их пойдут не так, как со всеми, или сегодня же закончатся. Вот и все!

— Гога, расскажите же мне, как вы жили все эти годы! Я ведь почти совсем потеряла вас из виду. Знаю лишь, что вы учились в университете, закончили его. Так ведь?

Эти слова и тон, каким они были сказаны, сразу дали понять Гоге, что легкомысленного и острого приключения не получится, и он покорился такому исходу, ибо тоже уже не воспринимал Женю так, как в те минуты, когда смотрел на ее танец с Родригесом. И она явилась ему из его прошлой жизни, а ту, прежнюю Женю Морозову он побаивался за ее острый язык, резкость неожиданных решений, способность постоять за себя. И было даже что-то приятное в том, чтоб предоставить ей вести линию их будущих отношений. А в том, что их сегодняшняя встреча не последняя, он не сомневался.

ГЛАВА 4

Причудливый клубок разнохарактерных и неравноценных интересов сплелся в душе у Гоги: Вэй Лихуан и его китайцы, волейбол, затянувшаяся неопределенность отношений с Жаклин и вот теперь, возникшая столь неожиданно, Женя Морозова.

Странно устроен человек! Бывает так, что обстоятельству, заведомо менее важному, он придает значение большее, чем оно того заслуживает.

В последние дни больше всего думал Гога о предстоящем матче с итальянцами, который должен решить вопрос, кто станет победителем в их подгруппе и тем самым займет второе место в первенстве города. На первое место рассчитывать не приходится. В другой подгруппе участвовали две такие сильные команды, что о выигрыше у любой из них не могло быть и речи. Обе эти команды были русские. Одна эмигрантская, Русского спортивного общества, другая — Советского клуба, называвшаяся «Веселые ребята». Первая выглядела сильнее: из Харбина, признанной волейбольной столицы Дальнего Востока, все ехали и ехали молодые люди. Их антияпонские чувства сглаживали противоречия с советской молодежью, и предстоящая встреча двух команд не сулила какой-нибудь конфликтной ситуации: ведь и те и другие были русскими, а многие и знакомы между собой еще по Харбину.

К матчу с итальянцами грузинская команда готовилась тщательно. Тренировались каждый день. Даже Жорка Кипиани последнюю неделю не брал спиртного в рот, ложился спать не позже одиннадцати часов, а встав утром, до завтрака делал пробежку.

Неожиданность перепутала все карты в день матча. Утром Гоге на работу позвонил старший Лабадзе и сообщил, что у Карцева вчера вечером произошел приступ аппендицита, и он в больнице.

— Что же будем делать? — растерянно спросил Гога.

— Да что-нибудь придумаем, — постарался успокоить Лабадзе, сразу понявший, что в отсутствие Карцева он становится главной надеждой команды. — Знаешь что, Гога? Обязательно предупреди Васо, чтоб пришел на час раньше, а я вызову Гогичайшвили. Соберемся заранее, обмозгуем, какую расстановку сделать.

Спокойный, деловитый тон Лабадзе подействовал на Гогу благотворно, но полностью тревога за исход сегодняшней встречи не исчезла. Поскольку Карцев отсутствует, роль главного атакующего, естественно, переходила к Вахтангу Лабадзе, умение которого наносить сильные и точные удары следовало использовать во всех трех нападающих позициях.

Гога, с его точной подачей и умением разыгрывать первый мяч, должен в это время занимать защитные позиции. А остальные? В раздевалке вопрос был у каждого.

— Когда Вахтанг уйдет на заднюю линию, — говорил Кипиани, — у сетки окажутся Гога, ты, — он кивнул в сторону Васо, — и вот он, — новый кивок, на этот раз в сторону Джаяни. — Так ведь?

— Так, — спокойно подтвердил Церодзе. — Кто атаковать будет? Ни одного гасящего…

— Да, вот именно, — согласился Гога, которого эта ситуация больше всех затрагивала. Будь это второстепенный матч, он бы рискнул выступить в непривычном амплуа, но в этом, решающем, боялся подвести команду.

Джаяни неожиданно положил Гоге руку на плечо:

— Гога, постарайся, а? Ребята подачу отберут, а там к сетке выйдет Жорка.

— А на подаче-то у нас в это время Вахтанг будет. А таких подач они не любят… — заметил Лабадзе-младший.

Подавал старший Лабадзе так, как Ко́валь: пушечным ударом сверху, заставлявшим противника часто ошибаться. Так и договорились. Пора было выходить в игровой зал.

Гога вспомнил, наконец, о своих обязанностях капитана и подозвал товарищей к себе:

— Ну, ребята, отдадим все. Мы сильнее их и должны выиграть. Мы знаем, за что играем… — Он оглядел все лица по очереди. Гога помнил, что примерно такие же его слова в начале сезона вызывали у некоторых иронические улыбки. Но сегодня лица товарищей были серьезны, никто не улыбался, и Гога видел: все поняли его, прониклись единым настроением. Тогда он произнес давно заготовленную фразу, которую, однако, готов был задержать, если б считал, что она не вызовет соответствующего отклика: — Рыцари «Святого Георгия» — вперед!

В ответ на эти слова Джаяни даже крякнул от удовольствия: как выяснилось, ему была не чужда патриотическая романтика.

Георгий выбросил вперед руку со сжатым кулаком. Он придумал этот жест утром. Товарищи откликнулись — накрыли Гогин кулак сверху своими ладонями, образовав на мгновение крепкий узел, распределявший среди всех поровну силу одного, волю другого, надежду третьего, мастерство четвертого, решимость пятого, хладнокровие шестого. Настроение было единым.

Когда «Святой Георгий» появился в игровом зале, сверху, с балкона, опоясывавшего зал, раздались аплодисменты, довольно жидкие, правда, но все же показавшие, что поддержка есть. Это собрались посмотреть игру своей молодежи члены Грузинского общества, среди них было даже несколько седоусых старцев, наверняка раньше не видевших игры в волейбол, а может быть, даже не знавших, что такая игра вообще существует. Большая же часть балкона была заполнена моряками с крейсера «Коллеони» и эсминца «Лепанто».

Едва итальянцы появились, как весь балкон взорвался аплодисментами и приветственными возгласами. Почти у всех в руках оказались флажки, которыми они энергично размахивали.

В небесно-голубых майках и белых трусах, с гербом на груди соперники выглядели весьма эффектно, Squadra azzurra[85] — называли они себя. Гога не знал в лицо всех игроков команды противника, но искал глазами их капитана и лучшего игрока. Да, он был здесь. Примерно одного роста с Гогой, но значительно старше, с тонкими усиками над верхней губой, холеный, с гладко прилизанными черными волосами, он был несомненно красив, но сохранявшееся на лице несколько надменное выражение (вероятно, потому, что он был единственным офицером среди членов команды), делало его мало симпатичным.

В тот момент, когда Гога наблюдал за итальянцем, того кто-то позвал с балкона, и он поднял голову. Лицо его сразу приняло совсем другое выражение, глаза как бы осветились изнутри. Гога невольно последовал за его взглядом и там, на балконе, среди темно-синих матросских форм, увидел белевшую своими льняными волосами Жаклин Ледюк.

Улыбаясь так, как она это умела, когда смотрела на того, кто ей нравится, Жаклин переговаривалась с итальянцем. В руках у нее был флажок. «Луиджи Чевенини! — догадался Гога. — Так вот он, жених Жаклин!» Несмотря на ревнивое чувство, Гога не мог не признать, что вкус у Жаклин недурен. Понимая, что он неправ, что жених, естественно, ближе, чем кто-либо другой, Гога тем не менее вспыхнул.

«Ах, ты так? Я для тебя никто? Ну что ж, посмотрим…» В этот момент к уху Жаклин склонилась Моник Руссель (и она здесь!) и сказала ей что-то. Жаклин оторвала взгляд от жениха и очень мило, как ни в чем не бывало, улыбнулась Гоге. Но он был так возмущен, что, едва кивнув в ответ, сделал руками выразительный жест, стараясь изобразить сперва макаронину, а потом, как он наматывает ее на палец. Жаклин поняла и с улыбкой, в которой был вызов, покачала головой, как бы говоря: «Посмотрим, посмотрим!»

Прозвучал свисток судьи, и команды вышли на площадку. Новый шквал выкриков и приветствий прокатился по балкону.

— Avanti, italiani![86] — перекрывая шум, раздался чей-то хорошо поставленный тенор.

Гога последний раз поднял голову, нашел глазами брата и по его открывающемуся рту понял, что тот кричит. Но куда там, разве итальянцев перекричишь? Стоило, однако, шуму несколько утихнуть, как Гога услышал:

— Come on, «St. George»![87] — кричали не очень мощно, хотя и слаженно, откуда-то снизу, то есть не с балкона, а с уровня площадки.

Гога с удивлением обернулся и увидел молодых людей — членов ХСМЛ. Это дружки Джаяни — американцы, англичане, португальцы собрались в компактную кучку и кричали разом, поддерживая его команду. Вот откуда пришла неожиданная помощь! Ай да Public school boys! Первый раз Гога почувствовал к ним симпатию.

Игра началась. Гога умел направлять подачу в желательное место с большой точностью, но решил пока не выкладывать этот козырь, а приберечь его до решающих минут. Он просто послал мяч в неудобную для итальянцев точку — на стоящего в средней позиции у сетки игрока, которому пришлось навешивать мяч своему капитану прямо с подачи. Он и сделал навес, но неточный, и Чевенини, не отличавшийся высоким прыжком (что было определено еще при просмотре прежних игр итальянцев), угодил мячом в сетку. Очко! Почин сделан.

Вторую подачу итальянец, уже готовый к ней, принял точнее, но не навесил капитану для атакующего удара, а просто дал ему удобный пас. Чевенини переправил мяч через его голову игроку, стоявшему с противоположной стороны у сетки, и тот, выпрыгнув, не резко, но точно приземлил его левой рукой на грузинской половине. Это была явно заранее подготовленная новинка. Не ожидавший такой комбинации Кипиани, стоявший с той стороны сетки, не успел сблокировать удар. Балкон бурно отозвался на первый успех своей команды.

Гога, подняв голову увидел, что аплодирует и Жаклин. Ну хорошо же!..

Дальше игра пошла очко в очко, и старший Лабадзе ушел с передней линии при счете 5:5. Это была явная неудача, потому что сейчас у сетки в грузинской команде не было атакующих игроков. Там находились Гога, Церодзе и Джаяни. Правда, Лабадзе вышел на подачу. Одна пушечная подача, вторая, третья, и счет стал 8:5. Итальянцы взяли минутный перерыв. Гога сказал Лабадзе-старшему:

— У них сейчас задняя линия выдвинется немного вперед. Подай им свечой, подальше, за головы.

Но Лабадзе пренебрег советом Гоги. Он считал, что наступил решающий момент: если сейчас, после тайм-аута, итальянцы не сумеют принять его подачу, они будут сломлены и можно выиграть первую партию с ходу. Соображение было резонное, но, желая сделать свою подачу совершенно неотразимой, он послал мяч слишком низко и угодил в сетку. Мяч перешел к соперникам, а расположение игроков на грузинской стороне — самое невыгодное.

Итальянцы подали незамысловато — просто на заднюю линию, со второго паса Гога выпрыгнул, но слишком рано, а Церодзе навесил ему высоковато. Гога достал мяч, уже опускаясь, и запустил в аут. 8:6.

Гога готов был сквозь землю провалиться: первый же его удар дал очко противнику. И Жаклин там, наверху, смотрит и небось радуется, будь она неладна совсем!

— Ничего, ничего, Гога, это моя вина, — успокоительно сказал опытный Церодзе, понимавший, что чувствует Гога.

Следующая подача была такой же незатейливой. Грузины снова разыграли ее на три паса, и Гога на этот раз послал мяч довольно и сильно и точно. С той стороны мяч приняли, но атакующий удар сделать не сумели. Игра снова пошла с переменным успехом. Два раза подряд неудачно гасил Кипиани — и счет сравнялся: 12:12, а потом итальянцы вышли вперед на очко. Момент был критический, но на следующем переходе уже выходил к сетке Вахтанг Лабадзе. Важно было отобрать подачу во что бы то ни стало.

Как это случилось, когда обе стороны занервничали, начался суматошный, малоосмысленный переброс мяча, лишь бы переправить его на сторону противника. Тут все решало, кто первый возьмет себя в руки. Это удалось Гоге. Когда в очередной раз мяч со стороны итальянцев еще только перелетал через сетку, раздался его громкий и властно звучащий голос:

— Спокойно! На три паса! Рраз, два…

Третий шел к нему. Сжав зубы и весь подобравшись, чтоб выпрыгнуть повыше, он разбежался, вложил всю силу в прыжок и резко послал мяч прямо в ноги стоявшему в центре Чевенини:

— На, держи!

Гога сам не знал, кому адресовал свой возглас: итальянцу или Жаклин. Чевенини не успел среагировать, и мяч ударился о землю: гейм! 19:17. Это был рекордный счет, и зал, забыв, кто за кого, разразился аплодисментами по адресу обеих команд.

Во время перерыва Гоге предстояло принять нелегкое решение. Двое в команде были сегодня явно не в ударе: Кипиани и Церодзе. Поскольку в запасе находился только один игрок — Гогичайшвили, предстояло решить, кого из двух снять. Тут сомнений не было: вывести запасного вместо Кипиани — значит опять остаться только с двумя нападающими.

— Кто отдохнет? — спросил Гога.

— Я, — сказал спокойно Васо Церодзе, вытирая пот. — Джаяни должен остаться, у него сегодня игра идет. У тебя тем более.

Наступила недолгая, но нелегкая пауза.

— Ну что ж, пожалуй, ты прав, Васо, — в тоне Гоги слышались и облегчение, и благодарность. И, повернувшись к Гогичайшвили, он сказал: — Разогрейся, Ираклий, будешь играть.

Тот чуть побледнел, но глаза его из-под густых черных бровей вспыхнули радостно.

— Да, и вот что еще, ребята, — сказал Церодзе. — Надо каждый раз ставить блок этому… номеру третьему. Капитану. А то он в конце партии разыгрался.

— Да черт его знает, как ему ставить! — откликнулся недовольный собой Кипиани. — Никак в темп попасть не могу.

— Его дайте мне! — сказал Гога таким тоном, будто хотел добавить: «Я ему сейчас голову оторву!» — Расстановку изменим.

Раздались голоса, выражавшие сомнение в целесообразности такой меры. Доводы звучали справедливо, но Гога был не в состоянии совладать с собой: он должен хотя бы через сетку помериться с ним силами и рассчитаться.

— Вот посмотрите, я его съем, — уверенно и с такой мрачной решимостью произнес Гога, что многие поколебались. К тому же Гогу поддержал присутствовавший тут же Карцев.

— Пусть Гога играет против него. У Гоги получится.

Так и решили.

Послышался свисток судьи, вызывавшего команды на площадку.

— Не спешите, ребята, пусть они раньше станут, а мы потом, — предупредил Гога и обернулся к Джаяни: — Ты меня подстраховывай на случай, если он бить не будет, а обманет. А мы с тобой, — эти слова были обращены к Гогичайшвили, — когда он выйдет на первую позицию у сетки, как только подача будет произведена, рокируемся. Ты меня понимаешь? Ну, местами меняемся: ты — на мое, я — на твое.

Гогичайшвили кивнул головой, но не особенно уверенно, и Церодзе, показывая руками, кто где стоит, объяснил ему дополнительно замысел Гоги, который сам вполне одобрял. Но для того, чтобы этот маневр успешно осуществить, требовалась синхронность действий, а ее-то как раз команде недоставало: ведь комбинация с рокировкой у сетки не была отработана заранее, а родилась на месте. Поэтому проход Вахтанга Лабадзе вдоль передней линии не дал грузинам преимущества. К тому же итальянцы тоже ввели нового игрока: рослый, мощный № 12-й выпрыгивал высоко и наносил удар по мячу с высшей точки. Заблокировать такой удар было трудно. Правда, два раза Джаяни и один раз Гога сумели не только принять мячи после его ударов, но даже дать приличный пас — и уж тут Вахтанг Лабадзе не сплоховал. Но и у итальянцев Маинетти — вратарь футбольной команды — творил чудеса на задней линии.

Перелом наступил, когда Чевенини и Гога вышли к сетке. Гогичайшвили наконец разобрался, что от него требуется, и действовал безошибочно. Только одно очко с первой позиции удалось Чевенини добавить к счету своей команды, а дальше последовала серия удачных блоков, которые ему ставил Гога, и команда «Святого Георгия» начала набирать очко за очком.

Чевенини был сам не свой. Ему бы взять тайм-аут, передохнуть, успокоиться, попытаться трезво оценить складывающуюся обстановку и, перестав играть напролом, перейти к обманным ударам. Но он был капитан, признанный лучший игрок, единственный офицер среди членов команды и привык к никем не оспариваемой ведущей роли. И он колотил и колотил по мячу, вкладывая в удар всю силу, и сила эта обращалась в пользу противника: мяч с удручающей закономерностью опускался у него за спиной, и даже великолепный Маинетти со своей поразительной реакцией был бессилен что-либо сделать. Ведь мяч после удачно поставленного блока стремителен и непредсказуем. Да еще этот проклятый georgiano каждый раз нагло улыбается ему прямо в лицо. Чевенини еле владел собой.

Балкон затих. Лишь с того места, где сидели члены Грузинского общества, раздавались восторженные восклицания, да внизу неистовствовала клика Джаяни. Грузинская команда вышла вперед — 16:15, затем каждая сторона выиграла чужую подачу и при неизменившемся счете на первую позицию к сетке вышел Вахтанг Лабадзе, а на подачу Гога — лучший вариант расстановки грузинской команды, и к тому же матч-болл.

И тут Гога почувствовал, что силы — и моральные и физические — оставили его. Вот теперь бы подать мяч так, как он это умел: с точностью до десяти квадратных сантиметров в какую-нибудь плохо прикрытую точку площадки. Но, взяв мяч и направившись к углу, откуда производится подача, он почувствовал, что ноги его плохо держат, колени подгибаются. В зале словно темнее стало. Он поднял глаза и впервые за вечер увидел гимнастические кольца, подтянутые к потолку, чтоб не мешали волейболистам. Веревки свешивались дугой, но были так высоко, что ни разу мяч не задел за них.

А сейчас эти проклятые веревки, словно магнит, притягивали его взгляд. Только бы не задеть мячом — это будет считаться за потерю подачи. Только бы не попасть в них! О большем Гога и не мечтал. Плохо повинующимися, какими-то мягкими руками Гога сделал подачу и точно попал в веревку. Видимо, понимая его состояние, Вахтанг Лабадзе тут же взял тайм-аут.

— Ничего, Гога, бывает! — говорил он, похлопывая по плечу товарища. — Ты сегодня играешь как Бог! Еще одно усилие. Сейчас мы подачу отыграем. Я тебе говорю: отыграем!

— Pull yourself together, George! We’re about to win![88] — перейдя на более привычный ему английский, обратился к Гоге Джаяни и ободрительно улыбнулся.

Гога закрыл глаза и несколько секунд держал их так. Что случилось? Ничего особенного: я смарал подачу, но счет сохранился 16:15 в нашу пользу. Товарищи со мной, я их капитан. И я должен подавать пример. Вахтанг прав: я сегодня играю удачно. Еще несколько минут, последние усилия — и мы победим. Гавимарджвебт — перевел он сам себе на грузинский это слово. Он открыл глаза и заставил себя улыбнуться. На него смотрели милые лица товарищей по команде. Мои соотечественники. Грузины. И не было такой жертвы, которую он не был бы сейчас готов принести ради них, нет таких усилий, которые бы он пожалел. Когда-нибудь он будет стоять не среди пяти человек — среди трех миллионов соотечественников. И то, за что он борется сейчас, — это и для них. Гога чувствовал, как силы возвращаются к нему — и моральные и физические, — и он улыбнулся шире, свободнее. Он вновь почувствовал себя капитаном.

Минутный перерыв закончился, игроки возвращались на свои места.

— Итак, ребята, внимательно! На три паса!

Все получилось как по писаному.

Джаяни — вот когда пригодилась его способность ни при каких обстоятельствах не терять самообладания! — приняв подачу, дал ювелирный пас младшему Лабадзе, тот хорошо навесил брату, и Вахтанг (опять же школа Ко́валя!), видя, что два итальянца ставят ему сплошной блок, ударил наотмашь мячом об их руки, в результате чего мяч улетел в аут. Подача была отыграна, и теперь ее должен был производить Кипиани. Но и моряки удачно приняли мяч и тоже аккуратно разыграли его на три паса, выводя на завершающий удар своего грозного № 12-го. Гога, стоявший в центре на второй линии, пригнулся и весь напрягся, как в футбольных воротах, когда ему били пенальти. В последний момент он перехватил взгляд № 12, разбегавшегося для удара. «Будет бить вправо! — мелькнуло у Гоги. — Туда!» Удар итальянца был сильный и точный, но Гога в броске, достойном Маинетти, мяч отбил. Зал ахнул. Сильно вращаясь, мяч свечой взвился вверх и стал опускаться в зоне Вахтанга Лабадзе. Мяч шел ему под левую руку, бить было неудобно, но Вахтанг — опытный боец, понял, что наступил тот момент, когда надо рискнуть. Пущенный косо и довольно сильно, мяч застал итальянцев врасплох и приземлился на их половине.

«Господи! Вот она, победа! Вот она!» — еще не успев подняться с полу, прошептал Гога. Он встал и перекрестился.

Слезший со своей вышки судья-американец, выжидательно улыбаясь, смотрел в его сторону. Гога ответил ему улыбкой, подошел и пожал руку, благодаря за судейство, потом огляделся, ища глазами капитана итальянцев, с которым тоже хотел обменяться рукопожатием и поблагодарить за честную борьбу. Но капитан — лейтенант Чевенини, не дождавшись Гоги, ушел в раздевалку. Тогда Гога догнал медленно удалявшегося Маинетти и протянул ему руку. Тот в ответ дружески обнял его за плечи, и так они, бок о бок, направились к выходу из зала.

ГЛАВА 5

Как и предполагали, завоевать первенство города не удалось — слишком уж сильны были обе команды, лидировавшие в группе «А». Команда РСО выиграла у «Веселых ребят», но оказалось, что в ее составе выступил незаявленный игрок. РСО засчитали поражение. Таким образом, команда «Святого Георгия» встретилась с «Веселыми ребятами». Будь в строю Юрий Карцев, можно было надеяться даже на выигрыш, но без него в составе грузинской команды имелся только один нападающий высшего класса — Вахтанг Лабадзе. Поэтому всю психологическую и чисто спортивную подготовку Гога и его товарищи свели к тому, чтоб не потерпеть разгромного поражения, проиграть достойно.

В команде «Веселых ребят» половина игроков была знакома еще по Харбину. Двое в свое время учились в 4-й железнодорожной гимназии, которая находилась на той же Коммерческой улице, только тремя кварталами дальше. Они оба улыбнулись Гоге, как бы оправдывая название своей команды. Гога сделал им приветственный жест рукою. И тут кто-то крепко хлопнул его по плечу:

— Гога, здорово!

Гога обернулся:

— Ванюшка! Черепанов! Ты откуда взялся? — вскричал он радостно. Встретить одноклассника, с которым несколько лет ежедневно общался, было действительно очень приятно.

Черепанов сильно изменился за эти годы: из простоватого добродушного увальня, не хватавшего звезд с неба в учении, превратился в довольно красивого молодого человека. Он отпустил усики, которые шли ему, а форма Советского клуба — белая майка с небольшой красной звездой с левой стороны груди и красные трусики — делала его стройным и подтянутым.

— Вот уж не думал, что встречу тебя здесь, — говорил Гога оживленно. — Ты разве советский? С каких пор?

— Всегда был.

— Да? А я не знал…

— А ты не спрашивал.

— И ты давно в Шанхае? — продолжал расспрашивать Гога. — Почему раньше за своих не играл?

— Играл, а потом уезжал по делам конторы. Вот к решающей игре приехал.

— А где ты работаешь?

— В «Юнион Стимшип Компани», — Черепанов назвал местную фирму, принадлежавшую советскому гражданину и занимавшуюся обслуживанием советских пароходов.

— Послушай, надо встретиться. Запиши-ка мой телефон. — И когда Черепанов хлопнул себя по бокам, этим жестом показывая, что записывать нечем, Гога сказал: — Так запомни. Я работаю у «Дюбуа». Слышал такую фирму? Да? Ну, так звони в экспортный отдел.

В это время раздался свисток судьи, вызывавшего команды на площадку.

— Ну, что ж, сразимся, — еще улыбаясь, но уже становясь серьезным, сказал Черепанов.

Гога в сердцах махнул рукой:

— Первое место ваше. У нас не весь состав…

2:1, с таким счетом закончилась встреча.

«Веселые ребята» получили большой серебряный кубок, команда «Святого Георгия» кубок поменьше, тоже серебряный.

* * *

Кончились соревнования, радость от достигнутого успеха стала привычной, а потом и вовсе отошла в область прошлого, и вновь в душе образовалась какая-то пустота.

Совсем недавно много мыслей занимала Жаклин, мыслей неспокойных, порою мучительных. На той игре с итальянцами второстепенность его в жизни Жаклин выявилась со всей жестокой очевидностью, но тогда упоение спортивной победой перевешивало, а теперь Гога, к собственному удивлению, убеждался, что больше не чувствует ни обиды, ни ревности.

Сразу после игры он еще обижался на Жаклин, именно обижался, резко ответил ей по телефону, когда она вздумала позвонить и предложила встретиться. Но и тогда обижался он скорее разумом, а не сердцем, а сердце раны уже не чувствовало. И с каждым днем обида становилась все слабее и слабее, как бы истончалась и в конце концов растворилась совсем. Так незаметно для глаза, но неуклонно расплывается и тает под лучами солнца пелена утреннего тумана и обнажает ясное сиянье расцветающего дня. Как-то, обратившись мыслями к Жаклин, Гога вдруг понял, что она ему совершенно безразлична. Ровно никаких чувств он больше не испытывает к ней. Что это? Куда все делось? Или, может быть, он все выдумал и создал какой-то миф о своих чувствах к этой девчонке?

Гога не знал, что обладает одним из редких и счастливейших свойств, каким может быть одарен человек: он был неспособен любить безответно. И в дальнейшем он не раз увлекался, но стоило убедиться, что ему не отвечают взаимностью, как собственное нарождающееся чувство легко, без всякого усилия с его стороны как бы испарялось, оставляя лишь удивление.

Но в те дни он не знал, чему приписать свое равнодушие к Жаклин. Женя Морозова? Конечно, вечер, проведенный в ее обществе, оставил сильный след, и Гога очень надеялся, что знакомство с ней продолжится, но все же ясно осознавал, что тут дело не в Жене.

Гога и рад был освобождению, и ощущал незаполненность своей жизни. Так, наверное, лошадь, выпряженная из телеги, удивленно оглядывается, не чувствуя больше тяжести, которую долгое время тащила, ей первое время не хватает чего-то, и она не знает, как распорядиться той легкостью, которую ощутила.

А Жаклин через две недели позвонила снова.

— Ты все еще сердишься? — спросила она тем нежным, воркующим тоном, перед которым еще недавно Гога бы не устоял.

Разум — он всегда злее — подталкивал Гогу сказать что-нибудь едкое, обидное, но голос сердца оказался сильнее. Там не оставалось никаких жестоких чувств к Жаклин, но не осталось и нежности, и прежней теплоты. И Гога ответил с вполне искренним равнодушием:

— Нет, почему же…

Он больше не добавил ничего, а Жаклин ждала еще каких-то слов. Она была готова выслушать укоры, даже оскорбления, которые бы показали, что его ревность уязвлена, но он молчал…

— Que tu es méchant, George![89] — сказала наконец Жаклин. — Я никогда не думала, что ты можешь быть таким.

— Почему же злой? — искренне удивился Гога.

— Ты не хочешь видеть меня? — в голосе Жаклин звучали нотки, дававшие понять, что она-то встретиться с ним хочет.

— Да какой смысл, Жаклин? У тебя есть жених. Кстати, он очень красив. Зачем я нужен?

— Раньше ты так не рассуждал…

— Ну, мало ли что было раньше.

Опять наступила пауза. Гоге сказать было нечего, и он сам удивлялся, насколько спокойным остается.

Жаклин же молчала не потому, что ей было нечего сказать, а по причине прямо противоположной. Но прежде чем сообщить самое главное, ей необходимо было услышать от Гоги хоть какое-нибудь теплое слово. Но так как он его не произносил, то она, ошибочно приписывая его настроение еще не прошедшей обиде, решилась наконец:

— Я порвала с Луиджи!

Она понимала, — и Моник Руссель — ее лучшая и более опытная подруга советовала ей то же, — что сообщить об этом надо при личной встрече, но Гога, вопреки ее ожиданию, не проявлял желания видеть ее. И, растерявшись, она выпалила свою новость по телефону. Она ожидала, что реакция будет иной.

— Да? Что так?

— Папа настоял.

Если Жаклин хотела вернуть себе Гогу, то слова эти были решающей ошибкой, что она и поняла, едва произнесла их. Она тут же собиралась добавить, что если б сама того не хотела, ни отец, ни мать не смогли бы ее заставить. Но прежде чем Жаклин успела снова открыть рот, она услышала:

— Ну вот видишь. Значит, я тут ни при чем.

Даже не сами слова, достаточно обидные, а их тон — совершенно спокойный и равнодушный, в котором так и слышалась непроизнесенная фраза: «Так чего же ты от меня хочешь?» — дал Жаклин понять с полной очевидностью, что Гогу не вернуть.

И тогда в отчаянии она выложила последнюю карту, остававшуюся у нее после того, как бита была та, которую она считала козырным тузом:

— Но я хочу тебя… видеть. Ты понимаешь? Я хочу тебя!

Тут уж Гога смутился. Никогда еще женщина не предлагала ему себя так прямо и откровенно.

— Ну что же… Позвони как-нибудь.

Попрощавшись с Гогой, Жаклин положила трубку и тут же у телефона расплакалась.

Чутье редко обманывает женщину, и Жаклин чувствовала, что в отношении Гоги к ней произошла необратимая перемена. Сознавать это было больно: еще никто не смел пренебрегать ею так, как этот мелкий служащий ее отца. И, запутавшись в собственных переживаниях, она теперь считала, что любит и прежде любила только Гогу, тогда как на самом деле в ней остро звучало лишь раненое самолюбие.

Зачем она дала убедить себя отказать Луиджи? Папа вечно со своей политикой: Италия, Франция, этот противный Гитлер, никому не дающий покоя. Война вот-вот начнется. Какое ей дело до отношений Франции с Италией, которые находятся на противоположной стороне земного шара, и какая еще там война, когда здесь, в Шанхае, все шло так славно, жилось весело, близость с двумя мужчинами и вечное лавирование между ними приятно щекотало нервы. Теперь ищи обоим замену, а вокруг как назло — никого интересного.

ГЛАВА 6

Гога с Черепановым встретились через несколько дней и вместе пообедали в Морском ХСМЛ, от которого оба работали недалеко. Они так довольны остались этой первой встречей, что совместные обеды вошли у них в привычку: они созванивались не меньше двух раз в неделю.

Черепанов оставался все тем же простым, бесхитростным, добродушным пареньком, но если раньше они не сходились близко из-за отсутствия общих интересов, то сейчас разговаривать им было о чем: дорогие сердцу каждого человека воспоминания о детстве, о гимназических товарищах, о милом, ласковом городе, где оба родились и выросли.

От Черепанова Гога услышал много интересного о клубе советских граждан в Шанхае. Что такой клуб существует, Гога знал и раньше, но Гоге казалось, что это какое-то очень замкнутое место, членами его состоят лишь сотрудники советского консульства, Московского Народного Банка и других советских учреждений в Шанхае, люди, временно командированные из СССР, с которыми нет никаких контактов и не может быть ничего. Он иногда видел их в кафе «Дидис» или в «Ренессансе», куда они заходили слушать Вертинского, и хотя враждебных чувств к ним не испытывал, но и завязывать с ними знакомство у него желания не возникало: держались они обычно своей компанией, отчужденно, чтоб не сказать — настороженно, и Гоге это претило. Правда, Гога давно решил, что если среди них увидит грузина, непременно подойдет, представится и постарается подробно расспросить о Грузии, о жизни своего народа. Гога даже мысленно предусматривал, что тот может поначалу не захотеть с ним общаться, или совсем уклонится от знакомства, или будет до обидного сдержан и недоверчив. На этот случай Гога заранее приготовил слова, которые скажет этому воображаемому соотечественнику.

«Я не враг вам, поймите. Я здесь родился, в этом моей вины нет. Вот здешние газеты пишут, что у вас все время аресты, чистки, нехватка самого необходимого. Раньше я всему этому верил. Теперь начинаю сомневаться. Так расскажите же мне, как вы там живете. И не смотрите, что я не говорю по-грузински, так уж мои обстоятельства сложились. Но сердцем я грузин и для меня нет ничего дороже, чем Грузия».

Так, думал Гога, скажет он грузину, приехавшему  о т т у д а, но его не было, такого грузина, и вопрос, который все больше и больше места занимал в душе Гоги, оставался без ответа. А вот теперь, из бесед с Ванюшкой, выяснилось, что членами Советского клуба являются многие знакомые по Харбину и общение с ними вполне возможно. Конечно, сами они в СССР никогда не жили и знают об этой стране только из книг и советских газет, но все-таки что-то же они знают? Черепанов рассказал, что в Советском клубе есть библиотека, и впервые Гога услышал фамилии: Фадеев, Гладков, Панферов. До этого из советских писателей ему были известны лишь Шолохов, Эренбург, Пантелеймон Романов, ну и, разумеется, Маяковский с Есениным.

— И что — интересные у них книги? — спрашивал Гога.

— Интересные, — подтвердил Черепанов, но по его тону и по тому, что, кроме «Разгрома» и «Брусков», он ничего назвать не смог, Гога понял, что Ванюшка, еще в гимназии не отличавшийся любовью к чтению, таким и остался.

— И советские газеты у вас в клубе есть?

— Конечно!

— О спорте пишут?

— Мало. Но есть специальная газета.

— Да что ты говоришь? — радостно удивился Гога. О советских футболистах среди русской молодежи в Шанхае ходили целые легенды, тем более что местная русская команда «Сокол» успехами не блистала. Некоторые утверждали, например, что в Советском Союзе запрещены одиннадцатиметровые штрафные. Там, мол, некоторые футболисты бьют с такой силой, что это опасно для жизни вратарей и даже бывали несчастные случаи. Гога знал о двух советских командах: обе назывались «Динамо» — одна из Москвы, другая из Киева. Об их встречах с французскими профессионалами он читал во французских газетах, обе они, сыграв в Париже, оставили хорошее впечатление. Но существует ли грузинская команда? И вообще, есть ли хорошие спортсмены среди грузин?

И вот, оказывается, есть специальная спортивная газета, из которой все можно узнать.

— Послушай, Ванюшка, а как бы мне ее почитать? Ты не можешь достать для меня?

— Да понимаешь, на руки газеты не выдают, она в подшивке. «Красный спорт» называется.

— А мне нельзя зайти к вам в библиотеку?

Черепанов замялся.

— Думаю, что нельзя. У нас вход только для членов. Ты ведь эмигрант?

— Формально — да, — развел руками Гога. — А так, какой же я эмигрант? Родился в Харбине, сам знаешь.

Черепанов молчал. Ему не хотелось огорчать Гогу, но и обнадежить его он не мог. Вдруг он вспомнил:

— А ты в ТАСС зайди. Там можно почитать. У них подшивки всех газет имеются.

— А где ТАСС?

— Да совсем недалеко отсюда. На Банде. По Пекин род выйдешь, сверни направо. Дом в первом квартале. Там медная доска висит. Сам увидишь.

— А пустят?

— Пустят, почему же нет. Газеты прямо на стойке лежат. И спрашивать никого не надо. Бери и читай.

Несколько дней понадобилось Гоге, чтобы психологически подготовиться к посещению шанхайского отделения ТАСС. Как его там встретят? Не попросят ли удалиться?

Но все оказалось просто. Он вошел в просторное помещение на четвертом этаже, в котором находилось человек десять сотрудников, из них трое китайцев. Дробно стрекотали пишущие машинки, из ритмично постукивавшего телеграфного аппарата выползала, змеевидно извиваясь, узкая бумажная лента.

На одной стене висел портрет Сталина, на противоположной — Ленина, в простенке еще портрет, поменьше, — кажется, Ворошилова. На широком барьере, разделявшем комнату на две неравные половины, лежали подшивки «Правды», «Известий», еще какие-то издания. Но «Красного спорта» Гога не заметил. Он начал перелистывать «Известия». Из глубины комнаты к нему приблизился невысокий человек средних лет в темно-синем, не по жаркому сезону костюме:

— Вы кого хотите видеть?

Гога смутился, но не очень: он был готов к подобному вопросу.

— Никого. Я только хотел почитать газеты. Можно?

— Пожалуйста, — ответил человек, сделав легкое движение рукой и плечами, и, больше уже не проявляя интереса к посетителю, отошел в глубину комнаты.

Как и в ту ночь, когда Вовка Абрикосов дал ему читать «Думу про Опанаса», газета производила странное впечатление: мелкие спокойные заголовки, много внимания вопросам, о которых в местных газетах вообще никогда не писали: об урожае, о промышленном производстве и еще на какие-то совсем уже скучные темы. «Что у них, никаких происшествий не бывает? — недоумевал Гога. — Не грабят, не убивают, дома не горят, люди не разводятся? А может быть, так и есть. Там ведь жизнь совсем другая. Богачей нет, значит, и грабить некого. Да, но все остальное?..»

Самой интересной была четвертая страница. Там печатались политические новости, тоже очень коротко, сухим, казенным языком, но строго и деловито. Такой тон вызывал доверие.

«Интересно, что они пишут о столкновении на Номохане[90]?»

Японцы каждый день сообщали, что сбивают десятки советских самолетов. Гога догадывался, что это преувеличение, но все же было неприятно. Ведь советская авиация в последнее время достигла таких успехов. Даже «Шанхайская заря» и «Слово»[91] писали о замечательных перелетах Громова, Чкалова и вот совсем недавно Коккинаки. Фамилия, похожая на грузинскую — Канделаки. Вот бы оказался грузином! Коля Джавахадзе говорит, что среди грузин обязательно должны быть хорошие летчики. Авиация — в характере грузин. И такие неудачи в Монголии. Где же сообщение о Номохане? А, вот оно. Но у них здесь говорится: Халхин-Гол. Странно, а впрочем, какая разница, ясно, что речь идет о номоханских столкновениях. Небольшая информация на две колонки. Тут цифры совсем другие: японских самолетов сбито или повреждено семь, своих потеряно четыре. Это больше похоже на правду. Стало как-то легче на душе.

Гога стал регулярно заходить в ТАСС и уже обменивался поклонами с человеком в синем костюме. Тот носил теперь светлые брюки и белые сорочки: шла вторая половина июня, жара была в полном разгаре.

Как-то, перелистывая подшивку «Правды», Гога на той же четвертой странице наткнулся на малоприметный заголовок: «На первенстве СССР по футболу» — и в тексте прочел следующее:

«Тбилиси, 13 мая. Вчера здесь состоялся календарный матч в счет розыгрыша первенства СССР по классу «А» между местными динамовцами и их московскими одноклубниками. Со счетом 4:1 победу одержали тбилисцы».

Бог ты мой! Тбилисцы! Выиграли у московского «Динамо», у чемпионов страны! В Грузии есть первоклассная футбольная команда! Какое счастье, какая гордость! А мы киснем здесь в Шанхае черт знает для чего. Живем — ни Богу свечка, ни черту кочерга. Как бы узнать подробности игры? Где у них этот «Красный спорт», никогда его нет на барьере! Гога огляделся и встретился глазами со своим знакомым. Выражением лица Гога дал понять, что хочет что-то сказать. Тот подошел.

— Вы меня извините, пожалуйста, что я вас отрываю… Я только хотел спросить, нет ли у вас «Красного спорта»? За май месяц…

Человек за барьером улыбнулся:

— Что, болеете за своих?

Гога впервые услышал этот термин «болеть за …», но сразу его понял, он был в духе русского языка. И потому Гога лишь спросил с удивлением:

— А откуда вы знаете, кто для меня свои?

— Знаю. Я вас видел, когда вы играли с нашей командой.

— С «Веселыми ребятами»?

— Ну да.

Гоге все стало ясно. А человек за барьером продолжал:

— «Красный спорт» у нас имеется. Он должен быть здесь, — он начал перебирать руками подшивки. — Да, что-то нет… Вероятно, его директор забрал. Он у нас тоже болельщик. Приходите на той неделе, я его для вас отложу.

— Большое спасибо!

Как на крыльях вылетел Гога из ТАССа. Была суббота, работа в учреждениях и конторах кончилась в полдень. Нужно было возвращаться на концессию. Но не домой. Владика сейчас дома не будет, а нужно с кем-то поделиться своей новостью. В Грузинское общество!

Ехать сорок — сорок пять минут на трамвае было бы невыносимо, и Гога раскошелился на такси.

Но в Грузинском обществе в этот неурочный час никого из молодых не оказалось. Только два старичка, вынеся стулья в палисадник и пристроившись в тени, вели неторопливую беседу о чем-то своем. Им рассказывать?

Соседнюю квартиру с таким же палисадником занимала семья Сико Илуридзе. Гога заглянул через ограду. Дома была одна бабушка, женщина суровая и строгих правил, которые ей, однако, никак не удавалось распространить на своего непутевого внука.

— Сико дома нет, — не ожидая вопроса, сказала она, едва увидела лицо Гоги над кустами живой изгороди. — С твоим Владиком ушли. Минут двадцать тому будет.

— Куда, не знаете?

Старуха пренебрежительно пожала плечами:

— В кино, наверное. Куда же еще им, двум лоботрясам, идти об эту пору?

Что делать? Радостное возбуждение, не получавшее выхода, продолжало клокотать в Гоге. Он позвонил Коле Джавахадзе. Вот уж кто не останется равнодушным к такой новости. Но из квартиры ответили, что Николай Илларионович еще с работы не возвращался. Наверное, остался обедать в деловом районе.

В «Ренессанс»! Вот куда надо идти. Там может оказаться Жорка Кипиани, на худой конец — Карцев. Они часто там обедают вместе с Вертинским. Однако в «Ренессансе» друзей не было. В полутемном и по дневному неуютном зале Вертинский обедал один, обедал добротно, как всегда, с закусками, с графинчиком коньяка. Увидев Гогу, он сделал приглашающий жест.

— Спасибо, Александр Николаевич. Спешу. Вы младшего-любимого не видели?

Гога выражался терминами той игры, которая была принята в компании Вертинского. Согласно этой игре Биби числилась «мамой», Карцев — «старшим-любимым» внуком, Кипиани «младшим-любимым». «Папы» в компании менялись в зависимости от того, кто в данный период был главным меценатом компании.

— Забегал на минуту и исчез. Вы вече’ом п’иходите. Я с вами кое-что хочу обсудить, — ответил артист.

— Обязательно приду, Александр Николаевич!

Гога вышел на улицу. Жорка где-то здесь, поблизости. В «Дидис»! Вот где он может быть! По субботам многие обедали в «Дидис», совсем рядом с «Ренессансом».

Там было полно народу, почти все знакомые, но не из тех, с кем можно было бы поделиться своей радостной новостью, — русские, евреи, многие очень симпатичные люди, некоторые даже приятели, но какое им дело, что где-то в Тбилиси, оказывается, есть первоклассная футбольная команда?

По крайней мере, с двух столиков Гоге махали руками: сюда, мол, у нас есть место, но Гога руками показал, что занят.

Кельнерши — хорошенькие, в нарядных фирменных платьях — тоже были все знакомые, и Гога обратился к одной:

— Аня, Жорка не заходил сюда?

— Был с Юрием. Пообедали и минут десять тому назад уехали.

— Ушли?

— Именно уехали. За ними кто-то на машине подъехал.

Теперь ищи ветра в поле. И, потеряв надежду встретить до вечера кого-нибудь, Гога подозвал рикшу и поехал домой.

Мать и бабушка поджидали Гогу — по субботам он в городе не задерживался, а если собирался пообедать где-нибудь в ресторане, сообщал об этом по телефону. Обедали, как когда-то в Харбине, в половине третьего.

Когда Гога вошел, Вера Александровна бросила взгляд на часы, стоявшие на камине, и сказала суховато:

— Ты что-то задержался сегодня. Уже без четверти три.

Вера Александровна ни в чем не изменила своим привычкам, любила точность и аккуратность. Того же она требовала от других. Гога, посмотрев на часы, убедился, что они показывают только сорок минут третьего, но спорить не стал.

Ел Гога с аппетитом. Новая ама[92] под руководством бабушки Терезы научилась хорошо готовить сациви, а варить гоми ее и учить не надо было, у китайцев есть такое же блюдо из пшена.

— Знаешь, мама, — заговорил Гога оживленно, — я сегодня интересную новость узнал.

— Да? Что-нибудь в Европе?

Вера Александровна по-прежнему интересовалась политикой.

— Нет, я не о том. Я сегодня был в ТАССе, читал газеты. И знаешь что? — он сделал паузу для вящего эффекта. — Оказывается, в СССР есть сильная грузинская команда. В футболе. «Динамо» называется.

— Может быть, и Автандил там играет.

— Мама, они же в Батуми живут.

С семьей Парнаоза, брата Ростома Георгиевича, переписка оборвалась года два назад, и даже ответа на свое письмо, извещавшее батумских родственников о кончине мужа, Вера Александровна не получила.

— Могли же они переехать в Тбилиси, — возразила Вера Александровна, не столько парируя возражение сына, сколько непроизвольно подыскивая оправдания батумцам за молчание, которое обижало ее.

— Вот на той неделе я снова зайду в ТАСС. Один сотрудник мне обещал подшивку «Красного спорта». Может быть, найду состав команды.

— У тебя уже там знакомые завелись?

— Один. Очень симпатичный.

— Знаешь что, Гога? Надо бы выписать «Новости дня» — там и советские сводки печатают. А то в «Шанхайской заре» только японские. Читать противно.

— Я «Новости дня» почти каждый день читаю. На улице покупаю.

— Ну вот, а домой не приносишь. А то мы все время только одну сторону слушаем. Там, в России, я уверена, не все так плохо, как пишут. Огромная страна. Наша страна.

— Я иногда читаю «Правду», «Известия», мама. Скучные газеты.

— Это потому, что не привык к их стилю. А картины русские я люблю. «Волга-Волга», например, — разве плохая картина? А какие картины мы в Харбине смотрели! Помнишь, шла такая: «Бабы рязанские». Какие артисты, какая игра! Куда там твоим американцам!

— Нет уж, мама, тут ты не права. Американцы играют так, что и не замечаешь, что играют. Будто в щелку настоящую жизнь подсматриваешь. А у русских актеров именно игра. Как в театре. Я такую игру не люблю.

— А сам два раза ходил «Веселых ребят» смотреть!

— Ну, это действительно хорошая картина. Но все равно видно, что играют. А я люблю, чтоб было как в жизни.

— А какие песни у них, — перескочила, сама того не замечая, Вера Александровна на другую тему. — Настоящие голоса, настоящие певцы. А у твоих американцев — разве это пение? Один — сипит, другая, словно пьяная девка в кабаке, — гнусавит что-то.

Гога улыбнулся. Мать была из той породы людей, которым трудно отказаться от устоявшихся привычек и неизменных вкусов. Убеждения такие люди меняют редко и лишь после сложной внутренней ломки привычных понятий. Легко меняют свои убеждения люди, у которых их, по существу, нет.

ГЛАВА 7

Вера Александровна недаром интересовалась событиями в Европе — положение там складывалось все более и более тревожное. Покончив с Чехословакией, Гитлер тут же предъявил территориальные претензии к Польше. Советское правительство обратилось к Англии и Франции с предложением договориться об организации совместного отпора агрессору, в случае если одна из этих стран подвергнется нападению.

Но давняя и стойкая неприязнь и недоверие к СССР британских консерваторов, и особенно — возглавлявшего кабинет мюнхенца Невиля Чемберлена, оказались непреодолимым препятствием.

Несмотря на то что дело явно шло к войне, удержать от которой жаждавшего реванша и новых территориальных приобретений Гитлера можно было только объединенными усилиями трех держав, англичане тянули и юлили. Гога это видел и понимал.

В Британском комитете по внешней политике поговаривали, что вся Чехословакия не стоит костей хотя бы одного английского гренадера. Не было ни малейшего сомнения в том, что и Польша стоила не многим больше. Но, думал Гога, Англии придется считаться с общественным мнением. Круглый дурак и тот понимает, что бесконечные уступки только разжигают аппетит агрессора.

Поэтому в поисках «того иностранного солдата, который бы пролил свою кровь в войне с Германией», правительство Великобритании, скрепя сердце, вынуждено было начать переговоры с СССР. Франция, полностью утратившая собственную внешнюю политику и уповавшая на линию Мажино, плелась на поводу у англичан и поэтому тоже присоединилась к переговорам. Но даже неискушенному в вопросах международной политики Гоге Горделову было ясно, что ведутся эти переговоры неискренне. В Москву был направлен второстепенный чиновник Министерства иностранных дел Великобритании Стрэнг, не имевший полномочий принимать никаких решений. Французский представитель был примерно того же ранга. Между тем советскую делегацию возглавлял Председатель Совета Народных Комиссаров и по совместительству народный комиссар иностранных дел Молотов — второй человек в государстве.

Это вызывало раздражение даже у людей, отнюдь не относившихся к числу сторонников СССР, таких, например, как Коля Джавахадзе, а о Гоге и говорить нечего. Его бесило высокомерие иностранцев, проявлявшееся даже на таком уровне.

— Ну, хорошо, — говорил он как-то матери за вечерним чаем. — Они пренебрегают нами здесь, в Шанхае, потому что мы бесправны, нам некуда деться и нет выбора. «Или получай меньшее жалованье и довольствуйся низшей должностью, или ступай на все четыре стороны. На твое место всегда найдем другого. У нас здесь — все, у тебя — ничего!» Это понятно. Неблагородно, низко даже, но понятно. Но как они смеют так держать себя по отношению к СССР? Они что, собираются справиться с Германией без советских?

По вопросам политики, а они в эти месяцы не могли не привлекать внимания, между Гогой и Верой Александровной существовало полное единство взглядов, и это их очень сближало. Возрождалось то взаимопонимание, которое когда-то оказывало столь благотворное влияние на духовное развитие Гоги.

Присутствовавшая при разговоре бабушка Тереза, несмотря на свой преклонный возраст сохранявшая ясность мышления и чутко реагировавшая на происходящие в мире события, спросила о том, что ее затрагивало ближе всего:

— Як ты мыслишь, Веруся, цо бендзе доперо? Я бардзо боеше за Жечь Посполиту.

— Я тыж боеше, мама, — отвечала Вера Александровна. — Бардзо велька сила у тэго Гитлера.

— То ниц, то ниц, бабушка, еще Польска нэ сгинела![93] — бодро успокоил старушку Гога и, так как знаний польского языка ему не хватало, то, перейдя на русский, добавил: — Это им не чехи, которые выстрела не сделали в свою защиту. Поляки будут биться до последней капли крови!

— О то я тэго боеше![94] — тяжело вздохнула бабушка Тереза.

Гога знал, что в польской армии служит немало его соотечественников и что грузины — единственные неполяки, которые в польской армии имеют право на офицерские звания. И снова мучительная мысль: «А я здесь торчу, без смысла, без цели» — пронзила его сознание. Что делать с собой? Как найти путь в жизни, который приносил бы удовлетворение?

В душе зияла голодная пустота, которую нечем было заполнить. Тянуло к Жене Морозовой, но тут Гога испытывал внутреннее торможение. Женя с первого момента, когда он совсем еще ребенком увидел ее на даче в Эрценцзянцзы, вызывала в нем чувства, природу которых он сперва не понимал, потом стыдился, потом считал греховными.

Прощаясь в первый вечер, Женя дала ему свой телефон, сказала, чтоб звонил, и Гога не раз подумывал об этом, но что-то его сдерживало.

Но однажды Женя проехала мимо него в рикше на Авеню Жоффр и приветливо помахала рукой, а потом руками показала, чтоб позвонил. Но Гога даже не обрадовался — это случилось в один из тех дней, когда свет ему был не мил, сам себе он представлялся никчемным и ничтожным и в нем моментами даже возникала мысль: «А не покончить со всем этим раз и навсегда?» В такие дни Гога поглядывал на свой казенный браунинг, как бы у него ища ответа. Но эти мгновения слабости были непродолжительны, потому что Гога по натуре был слишком жизнелюбив, и какая-нибудь приятная встреча, интересная новость или благосклонная улыбка красивой женщины мгновенно возвращали ему жажду любить и негодовать, мыслить и чувствовать, словом — жить.

Неожиданно для него самого у Гоги начали писаться стихи. Чем более смутно было у него на душе, тем сильнее тянуло его к бумаге, тем непроизвольнее складывались в нем строки, иногда прямо на улице. И каждый раз он оставался неудовлетворенным. Не знал еще тогда Гога, что почти никогда ни одно занесенное на бумагу слово не удовлетворяет человека, серьезно относящегося к своему творчеству, а объяснить ему это было некому. Не явишься же со своими стихами в Чураевку, которая, прекратив существование в Харбине, возродилась в Шанхае, в Чураевку, где сидят такие поэты, как Ганна Мартинс, Петеревский, Шопотов. Кто ты такой, чтоб отнимать у них время? Прочесть Коле Джавахадзе? Тот хорошо чувствовал и любил русскую поэзию. Именно поэтому Гога был не в силах открыться ему. Коля всего Гумилева знает наизусть, Блока боготворит, а ты со своими беспомощными строками полезешь?

Вот кому бы он прочел свои стихи без колебания, так это Вовке Абрикосову — человек добрый, понимающий, сам пишет хорошо. Но Вовка совершенно пропал из виду, и Гога даже не знал, в Шанхае ли он.

Большинство своих стихов Гога, записав и перечитав, тут же рвал и выбрасывал, но некоторые, отлично видя их слабость, все же почему-то жалел уничтожать, а продолжал хранить в ящике стола, никому не показывая. Что это было? Столь ли свойственная неискушенному литератору приверженность к собственному тексту? Или тайная, даже самому себе не раскрываемая надежда, что, может быть, это не так уж бездарно?

Однажды вечером, когда он в очередной раз дежурил на границе концессии, в районе глухом и спокойном, и вследствие этого время тянулось особенно медленно и тоскливо, у него сложились такие строки:

Каждый день все так же сер и скучен,

Каждый год — короче и трудней.

Ничему я жизнью не научен,

Ничего не понимаю в ней.

Да, я знаю: «умирать не ново»,

Да, я знаю: «счастья нет нигде»

И вообще нет ничего такого,

Что бы не встречали мы везде.

Но всегда одной мечтой неясной

Я пленяюсь на закате дней, —

О святой, таинственной, прекрасной,

О далекой родине моей.

Стихотворение, пока звучало внутри, казалось сносным, но стоило записать его на бумагу, как немедленно резанули недостатки. Никуда не годились третья и четвертая строки второй строфы, особенно третья. Ну что это: «И вообще нет ничего такого»? Вопиющий прозаизм, особенно это «вообще». А рифма: «везде — нигде»? Черт знает что! Чем бы заменить? Смысл надо сохранить, он подводит к мысли, которая суконно, конечно, но хоть понятно выражена в четвертой строке. А дальше, что это за «закат дней»? Надо сказать как-то иначе. Последняя строфа недурна. В ней есть напев, есть настроение, и, главное, она точно выражает то, что хотелось сказать.

Гога сидел за письменным столом, тупо уставившись в листок бумаги, где торопливым, корявым почерком была записана его очередная стихотворная попытка. Опять неудача… Покушение на поэзию! Нет, всё! Больше никаких стихов! Он не поэт и нечего соваться со свиным рылом в калашный ряд.

Но кто же он тогда? «Заместитель заведующего экспортным отделом фирмы «Дюбуа и К°», — насмешливо ответил он сам себе. Гога усмехнулся с неприязнью, словно разговаривал с недругом. Блестящая карьера! Успех у женщин! Дочь самого генерального директора, и та побывала с тобой в постели. Осчастливила…

А на родине строится новая жизнь, на каких-то иных основаниях, непонятная, во многом чуждая, но там, по крайней мере, люди знают, для чего живут, видят какую-то ясную цель. Как это у Вертинского?

А она цветет и зреет,

Обновленная в огне,

И простит и пожалеет

И о вас и обо мне.

Вот это стихи, ни к чему не придерешься. Именно: «Цветет и зреет».

Гоге вспомнились фамилии грузинских футболистов, которые он разыскал-таки в «Красном спорте»: Пайчадзе, Джеджелава, Шавгулидзе, Харбедиа. Есть в тбилисской команде и русские: Дорохов, Фролов. Ну что ж — и очень хорошо. Вот так и нужно жить — уважая, помогая друг другу. Там меня бы не исключили из студенческой корпорации за то, что я считаю себя грузином. Гога вспомнил фотографию Пайчадзе в одном из номеров «Красного спорта» — красивый смуглый молодой человек с вьющимися волосами и белозубой улыбкой. Какие у них открытые улыбки, у тех людей, которых видишь на фотографиях. Они не могут принадлежать несчастливым, голодным, запуганным людям. А тут газеты все пишут про аресты, расстрелы, чистки…

Если б все время арестовывали да расстреливали, давно бы уже никого не осталось. Ведь сколько живу, столько читаю об этом. Враки всё, иначе быть не может. Вот в «Новостях дня» — совсем другое печатают: о каких-то передовиках производства, о стахановцах, о трактористах. Правда, не очень интересно. Работают? Ну и надо работать, что ж тут такого? Хорошо работают? Так ведь за то и деньги получают. Какой-то у них иной счет к людям. К нему, видимо, надо привыкнуть. Конечно, любопытнее почитать о разводе Бэтти Грейбл с Джекки Куганом. «Введение в заблуждение при вступлении в брак», — так написала Бэтти Грейбл в своем заявлении в суд. Основание: выходя замуж, считала, что Джекки Куган миллионер, а он оказался не миллионером. Вот такая мотивировка. И ведь развели! Признали довод основательным. Два разных мира, два полюса. Там живут бедно, но чисто и честно, засучив рукава создают свое будущее. Здесь — богаче, сытнее, наряднее, веселее. Впрочем, это мы, иностранцы, так живем, а китайцы — думать даже страшно… Тысячи гибнут от военных действий, другие тысячи — от наводнений, засух. Сколько нищих в одном Шанхае! Профессионалы — те выколачивают себе на существование, а настоящие бедняки, из разорившихся крестьян — умирают прямо на улицах. Иной раз едешь утром на работу и видишь — лежит человек, замерзший ночью. И ведь никакого мороза здесь не бывает. Умер от переохлаждения организма в центре города. А кругом дома, тысячи домов, миллионы людей, а для этого не нашлось теплого уголка, теплого сердца.

В СССР нищих наверняка нет. Володька Чижиков говорит, что там есть такой закон: каждого должны обеспечить работой.

Володька Чижиков — веселый, шустрый малый, репортер скандальной хроники «Новости дня», тот самый, что в свое время сидел и угощал двух приятелей в «Дарьяле» за счет Жорки Кипиани, относился к Гоге с симпатией, причин которой Гога сам не понимал.

Володька часто захаживал, вернее — забегал в кафе «Дидис», опрокидывал чашечку кофе, а иногда и чего покрепче, и бежал дальше, быстро-быстро семеня своими короткими, не знающими усталости, ножками. Он был вездесущ, знал всю подноготную обо всех (это и было главным источником его доходов) и неизменно, подобно Коке Горскому, пребывал в наилучшем расположении духа — этакий оптимистический чертик с востренькими пьяными глазками и неизменной замусоленной сигаретой в углу рта, дымок которой заставляет его щуриться. Он много знал об СССР (вернее, ему казалось, что он знает) и охотно делился своими сведениями с теми, кому была охота его слушать. Гога был одним из самых внимательных слушателей. Может быть, именно поэтому между ними возникли если не дружеские, то приятельские отношения.

«Эх, и угораздило меня родиться в Харбине! — думал после таких импровизированных лекций Гога, по простоте душевной принимавший в рассказах Чижикова все за чистую монету. — Родился бы я  т а м, совсем по-другому пошла бы жизнь». Гога сам не представлял, кем бы он стал, родись в СССР, но кем-то да был бы же. Мало ли интересных специальностей, мало ли к чему можно приложить руки в стране, где все работают во имя единой цели, где все, от наркома до простого рабочего или колхозника, равны в правах и обязанностях. А то, что одеты они плохо, так это дело наживное. Сейчас им не до одежды, они развивают тяжелую промышленность, усиливают армию. Вот на Номохане положение изменилось: япошки уже не кричат о десятках сбитых самолетов. Володька назвал фамилии знаменитых советских военных летчиков, которые прибыли в Монголию: Грицевец, Смушкевич. Хоть бы их фото в газете увидеть. Надо почаще заходить в ТАСС. Разгвоздали бы они японцев как следует! А то уж очень они распоясались. Здесь, в Китае, совсем никакой управы на них нет. В Тянцзине на мосту через Таху поставили своих часовых и подвергают иностранцев унизительному обыску под предлогом борьбы с террористами. Просто смешно: кто это видел террориста-иностранца? Ими бывают только китайцы или корейцы. Будет тебе какой-нибудь Смит — управляющий конторой или высокопоставленный чиновник муниципалитета — бомбы бросать! Чего ему не хватает? Гога даже усмехнулся при подобной мысли. И больше всего достается британцам. Недавно газеты писали, что какого-то пожилого англичанина прямо на мосту заставили раздеться почти догола, несмотря на холодную погоду. По-своему японцы правы: британцы всегда держались с наибольшим высокомерием; вот их и унижают больше всех. Показывают китайцам, что нечего их бояться, они сами боятся, когда наталкиваются на силу. А то был и вовсе безобразный случай: японский жандарм остановил какого-то сухопарого джентльмена и предложил ему подвергнуться обыску. Тот отказался, сославшись на свой иммунитет, и предъявил британский дипломатический паспорт. Японец взял документ и, даже не заглянув внутрь, им же отхлестал дипломата по лицу. Скандал вышел большой, но японцы отделались отговоркой в своем классическом стиле: «Very sorry. Mistake!»[95]

Гога никогда не был расистом, и ему диким казалось презирать людей за то, что у них иной цвет кожи. Но уж и желтый расизм, а его явно старались всколыхнуть японцы, был для него неприемлем, и к тому же затрагивал непосредственно. Все-таки сам он был человеком белой расы, и унижения, которым подвергали британцев в Тянцзине, вызывали в нем протест, хотя в глубине души он не мог не сознавать, что если б расизм этот исходил от китайцев — для него имелись основания. Слишком много пришлось им вытерпеть унижений от белых, и особенно — от британцев.

Да, но я-то не британец, черт возьми, я никогда не унижал китайцев. За что же плюнул на меня из проезжавшего трамвая какой-то подросток?

Что за судьба! Для иностранцев я не свой («без национальности» — вдруг мучительной вспышкой обожгли слова, которые никак не удавалось выкорчевать из памяти), для азиатов — все-таки иностранец, «на-го-нин», заморский дьявол, от которого все беды. И нет страны, которая бы считала меня своим… Для Пайчадзе разве я — свой? Он, наверное, даже не знает, что где-то в Китае доживают свой век несколько сот его соотечественников, а у этих стариков есть дети, которые хотя и считают себя грузинами, но даже говорить по-грузински не умеют.

Что делать? Невозможно так жить, невозможно. Эта жизнь не имеет никакой цели, никакого смысла. Умереть? Но и умереть не могу. Гога содрогнулся. Мысль о смерти была настолько противоестественна, что вызвала протест не только разума, но и сердца. Каждая клетка его существа — живого, здорового, жаждущего активной деятельности и радующегося любой радости, — восставала против.

Гога схватил карандаш и записал давно сложившиеся в душе строки:

Без страха, без любви, без радости, без веры.

С улыбкой мертвеца презрительно застыть.

Калеку — подтолкнуть, пророку — не поверить,

И в черный океан бестрепетно уплыть…

Перечитал. Да, тут сказано все, не надо ничего менять. Пусть одни глагольные рифмы — какое это имеет значение, когда сказано то, что хотелось? Гумилев, Блок написали бы лучше, а я лучше не могу. Да и не надо. Все равно никто никогда не прочтет этих строк. Никому они не нужны, твои стихи.

Гога немного подумал и сверху быстро написал: «Отчаяние».

И — странное дело, излив свое состояние в этих строках, он ощутил не облегчение, нет, но какое-то смутное чувство, что ниже уже опуститься невозможно, и в этом, как ни странно, заключалось что-то утешительное. Это — дно, а он еще жив, мало того — он хочет жить, значит, на что-то надеется. И как тело, погрузившееся в воду и, коснувшись дна, отталкивается от него и чуть поднимается, так и он испытал некоторое просветление, в котором еще ничего пока нельзя было различить. Уже не глухая тьма обволакивала его, не черный океан. Отчаяние осталось на том клочке бумаги, который даже не хотелось брать в руки.

ГЛАВА 8

— Вы клевещете на себя, Гога, — сказал Вертинский на следующий день.

Гога сам не мог понять, как у него хватило смелости прийти со своим стихотворением к Вертинскому. Он снова зашел в «Ренессанс» днем, когда во внутреннем зале не бывало посетителей, чтоб застать артиста одного. Вертинский действительно обедал в одиночестве за своим обычным столиком налево от входа и снова пригласил Гогу разделить с ним трапезу. На этот раз Гога не отказался.

— Жизнь не так уж бесп’осветна, — продолжал Вертинский. — Она очень жестока, жизнь, вы с этим еще столкнетесь, но и очень инте’есна. Пове’те мне, жить стоит. Я много испытал, много ошибок сове’шил, но ни о чем не жалею, потому что инте’есно пррожил жизнь. — И вдруг, резко меняя тему, потребовал: — Пррочтите что-нибудь еще!

Гога ужасно смутился, будто его уличили в неблаговидном поступке.

— Пррочтите, пррочтите! Я всегда был уве’ен, что вы пишете. И Биби то же самое гово’ит. У нее умное се’дце. Она вас любит, а она в людях никогда не ошибается.

Гога потом сам удивлялся, но в эти минуты не смог отнекиваться. Это было бы фальшиво. С Вертинским же фальшивить нельзя, тем более что в эти минуты тот был серьезен и откровенен, что, в общем, редко с ним случалось. «И это большая честь, — говорил себе Гога, — что он сегодня так серьезен в разговоре именно со мною». И потому без всякого смущения, как перед священником на исповеди, Гога прочел еще одно свое стихотворение:

Это так теперь, пока мы молоды,

В жизнь распахнуто широкое окно,

От мирского сумрака и холода

Бродит, бродит новое вино.

Обольщаемся, живем надеждами,

От грядущих дней чего-то ждем,

И останемся всю жизнь невеждами,

А потом — умрем.

Вертинский чуть помолчал, как бы проговаривая мысленно только что услышанные строки — у него была удивительная память на стихи, — и потом заговорил:

— Ну вот видите, вы сами нашли оп’еделение. Это вино, молодое вино в вас брродит. У фрранцузов есть такое вы’ажение…

Да, да, — он говорил уже как бы с самим собой. — Печальное вино. И его надо выпить до дна. Оно вас не погубит. Оно вас ук’епит. Только надо ве’ить в себя.

И опять, резко меняя тон, словно проводя черту под тем, что только что сказал, добавил:

— Но у вас там, во вто’ой стрроке, лишняя стопа. Я бы ее написал так: «Настежь в жизнь рраспахнуто окно». Так лучше будет. Настежь — сильнее, вы’азительнее, чем «ширрокое».

Гога сидел и молчал. Он был как револьвер, в котором только что использовали все патроны, и теперь, ни для кого не опасный, опустошенный и бессильный, он лишь отягощает руку держащего.

— Пррошлый рраз я прросил вас зайти вече’ом, а вы не зашли, — заговорил Вертинский укоризненно. — Вы мне были нужны.

Гога вспомнил день, когда он в поисках Жорки Кипиани метался между Грузинским обществом, «Ренессансом» и «Дидис» и действительно обещал Вертинскому зайти попозже, но, переполненный другим настроением, не сдержал слова.

— Вы простите меня, Александр Николаевич, я забыл. Не хочу врать — просто забыл. Такие у меня были обстоятельства.

— Пррощаю и рразрешаю ррабу Божию Гео’гию тяжкие п’ег’ешения его, — с пафосом возгласил Вертинский уже в тоне привычной игры, — буде вп’едь оный от’ок подобного сове’шать не вознаме’ится.

И тут же, снова переходя на серьезный тон, продолжил:

— Вот что, Гога: я ррешил дать конце’т в костюме Пьерро. Все меня об этом прросят. А вы как заст’ельщик несете главную ответственность. Ну и отдувайтесь. — Вертинский положил перед Гогой листок бумаги и добавил: — Вот, пишите пррогррамму.

И видя, с какой радостной жадностью Гога схватил карандаш и не задумываясь начал писать названия старых, еще дореволюционных песен, строго сказал:

— Эээ, батенька, да вы, я вижу, с зарранее обдуманным наме’ением действуете. Это усугубляет вину. Только одно отделение. Восемь песен и — ни одной больше.

Гога почти не слушал и не отрываясь писал, словно боялся, что если не успеет быстро составить весь список, то Вертинский передумает и вообще откажется от своего намерения.

— Вот. Кончил, — сказал Гога, кладя карандаш и чувствуя себя так, будто пробежал трудную дистанцию, уложившись в рекордное время.

Вертинский протянул руку, взял листок и попробовал читать, но в помещении было темно. Неохотно полез он в карман, достал футляр и надел очки. Первый раз Гога видел Вертинского в очках и первый раз подумал, что ведь ему уже много лет. Сколько? Он точно не знал. Тема возраста была табу в компании артиста. Он был «великим, вечно юным дедом». Безоговорочно…

Вертинский читал вполголоса «Ваши пальцы пахнут ладаном», «Безноженка», «Пес Дуглас», «Бал Господень», «Попугай Флобер» и кивал в знак согласия. Тут он остановился, подумал немного и, взяв в руки карандаш, вычеркнул одно название, потом другое. Даже не глядя, Гога знал, что он вычеркнул «На смерть юнкерам» и «Кокаинеточку».

— Но, Александр Николаевич, — начал было Гога…

Движением руки Вертинский остановил его:

— Дрруг мой, не п’евышайте своих полномочий. Только восемь, я сказал, а вы тут написали на весь конце’т.

Он снова склонился над листком.

— Ну вот, «Лиловый негрр»… Прравильно. Шесть. Что еще? «Серроглазый корроль»… Вы хорошо выбррали, Гога. А что это? «Классические ррозы»? Вещь более поздняя, но так и быть. Спою. Пользуйтесь моей добрротой!

* * *

Чуть в стороне от центра французской концессии, на пересечении пяти опрятных, тихих улиц, густо обсаженных платанами и застроенных уютными особняками, находилась небольшая безымянная площадь и на этой площади — кабаре «Аркадия», лучшее русское заведение этого типа, принадлежащее бывшему полковнику царской армии, не в пример другим сумевшему быстро приспособиться к местным условиям и давно благоденствовавшему.

В «Аркадии» все было на русский лад и все первоклассное: оркестр, составленный из русских музыкантов, хорошая эстрадная программа, превосходная кухня и никаких партнерш для танцев, — этого чисто иностранного явления шанхайской жизни. Сюда приезжали не для того, чтоб танцевать всухомятку под беспрерывно гремящий джаз, а чтобы в спокойной обстановке вкусно поужинать, побеседовать с друзьями, посмотреть и послушать хороших актеров и, между прочим, под настроение, размяться в танце со своей дамой. Здесь же ежегодно устраивались выборы «Мисс Шанхай», уже вошедшие в традицию.

Именно в «Аркадии», в саду, где имелась открытая эстрада, Вертинский и устроил свой концерт в костюме Пьеро — первый и единственный за все время его жизни в Китае. При шанхайском климате давать летом концерт в закрытом помещении невозможно.

Вечер выдался тихий и не очень душный — главная жара была еще впереди. Гоге не пришлось заказывать столик заранее, он был гостем Вертинского. Жил Гога буквально в двух шагах от «Аркадии» и, как это бывает в подобных случаях, пришел позже всех. За столом уже сидели гости артиста на этом вечере. Все они были хорошо знакомы между собой: Ганна Мартинс, Жорка Кипиани, Юрий Карцев и последнее увлечение Вертинского, — Галя Гайченко, милое, беспечное существо без определенных занятий, с безупречной фигурой и простоватым, однако не лишенным привлекательности личиком, которому вздернутый носик придавал своеобразную пикантность. К удивлению Гоги, за столом он не увидел Биби, но она сверкнула ему улыбкой из-за недальнего столика, за которым сидела со своим французским банкиром и еще двумя парами, тоже, по-видимому, французами. Гога давно заметил, что кроме тех, для кого русский язык являлся родным, Вертинского могли слушать только очень интеллигентные французы и китайцы. Остальным недоставало тонкости восприятия.

Поздоровавшись со всеми, Гога уселся рядом с Ганной Мартинс и обратил внимание, что на столе только стаканы с напитками. Как выяснилось, решено было ужинать после концерта, когда к компании присоединится сам великий дед. И еще кое-что привлекало внимание Гоги: посредине стола лежал как бы щит из головок белых гвоздик с большой литерой «Г» из гвоздик пунцовых.

На такую тонкость был способен только Вертинский: имена всех сидевших за столом начинались с буквы «Г», ведь Карцева лишь в разговоре звали Юрием, а крещен он был Георгием.

— Ну что, разве не гениален наш дед, сам скажи? — обратился к Гоге Карцев так, будто ожидал услышать возражения. — Какую штуку отмочил, а?

— Да уж, — только и мог выговорить Гога, мысленно упрекая себя за то, что не догадался послать Вертинскому корзину цветов. «Дубина я, — и больше никто! Теперь уже поздно, концерт вот-вот начнется».

Гога посмотрел на часы: без пяти минут девять. Некоторые цветочные магазины еще открыты. Он быстро встал и направился к вестибюлю.

— Куда вы, Гога? — услышал он недоумевающий возглас Ганны Мартинс. Она в тот вечер была в синем платье, повторявшем глубокий тон ее широко раскрытых, как бы всегда чему-то удивляющихся глаз.

— Я сейчас. Через две минуты буду.

Ближе всего к «Аркадии» находился цветочный магазин «Блюэ», лучший в городе. Он принадлежал сестре Коли Джавахадзе и ее подруге. Они обе специально ездили в Японию и там, у известного профессора, изучали знаменитое «икебана» — искусство подбирания цветов в букеты.

К счастью, магазин еще был открыт. Трубку взяла сама хозяйка. Гога в двух словах объяснил ей, в чем дело.

— Мы уже закрываем, Гога, — ответила Тамара Джавахадзе, — но ради Вертинского, так и быть, задержусь. Голубая орхидея на фоне белых роз вас устроит?

— А если пунцовых роз еще добавить?

— Нет, это будет грубо. Уж положитесь на меня. — В голосе Тамары слышались нотки неудовольствия. Она как-бы говорила: «Вы  м е н я  учить собираетесь?»

Гога спохватился: не с ученицей же профессора Кавасаки спорить о цветах.

— Да, да. Вы правы.

— Только вот что. Наших рассыльных я уже отпустила. У вас есть кого прислать? Корзина будет готова через двадцать минут.

— Хорошо. Через двадцать минут у вас будет бой из «Аркадии». Сколько я вам должен?

— Ну, это неважно. Потом зайдете.

— Я завтра зайду.

— Завтра, послезавтра. Когда хотите. Счет будет в кассе.

— Большое спасибо, Тамара. Вы меня очень выручили.

— А вам не спасибо. Не могли пригласить на такой концерт?

Гога смутился: знакомство с Тамарой Джавахадзе у него было поверхностное, и ему бы не пришло в голову приглашать ее куда-нибудь, тем более что она была значительно старше. Несмотря на свою очень привлекательную внешность, Тамара никогда не была замужем и, как многие старые девы, любила поязвить.

Дав доллар одному из ливрейных подростков, дежуривших в вестибюле, объяснив ему, куда надо ехать и что сделать, Гога спешно вернулся к столику, и как раз вовремя, потому что тут же занавес раздвинулся. На сцену, встреченный аплодисментами, вышел Вертинский. Было странно видеть его не в привычном строгом фраке, который он умел носить, как никто на свете, а в нелепом одеянии шута, с лицом-маской, на котором густо наложенный гротесковый грим, казалось, скроет те тонкие движения души, которые он так мастерски умел передавать легким поднятием бровей, грустной или саркастической улыбкой или даже выражением глаз. Гоге стало совестно, что он уговорил артиста на такой маскарад. Искоса бросив взгляд на своих спутников, он понял, что и они чувствуют то же, особенно — Ганна Мартинс. Но это длилось только секунды.

— «Пес Дуглас», — объявил Вертинский негромко. — «В эту комнату вы часто п’иходили», — пропел, почти проговорил артист…

Что в этих словах? В устах другого исполнителя даже глагол, поставленный в прошедшем времени, еще ни о чем бы не говорил. Но в интонации, которую нашел для этого слова Вертинский, в печальном, чуть заметном покачивании головой ясно звучала фраза-приговор: приходила и уже больше не придет. И Гога сразу оказался мягко подхваченным и унесенным в какую-то иную сферу, где и невозможное — возможно, и уже не замечал необычного одеяния артиста, которое теперь выглядело не только естественным, но единственно уместным, а грим, как выяснилось, не только не скрывал мимики, а, наоборот, в некоторые моменты даже четче выявлял ее, создавая атмосферу минувшей эпохи, которую никто из сидевших за столом не застал и все знали только по рассказам старших и в которую искусство Вертинского погружало их с такой естественностью, что чудилось, будто где-то тут же сидят Блок с Ахматовой.

Песня шла за песней, а Гога даже не аплодировал: разве можно было вульгарным хлопаньем в ладоши выразить свои чувства? Ганна тоже не аплодировала. Обычно неразговорчивая, она и сейчас сидела молча, устремив взгляд своих чудесных синих глаз как бы в тот мир, который творил своим искусством Вертинский…

— «В ресницах спит печаль», — произнесла Ганна свои первые после начала концерта слова, когда артист ушел с эстрады и был объявлен антракт. — Вы только подумайте, Гога. Ведь сказано «спит», а понимаешь, что нет, не спит, а витает вокруг и в нас вливается, а спит та, у которой ресницы смежены и никогда уже больше не разомкнутся.

И подумав, Ганна добавила:

— Нет, всё. Больше писать не буду! Сто лет проживи — так не скажешь. Волшебство!…

— Что вы, Ганна. Вам-то как раз писать надо! — горячо запротестовал Гога. — Кому же еще, как не вам?

Ганна бросила благодарный взгляд в его сторону. На нее подействовала искренность слов, горячность тона, и она немного смущенно опустила глаза («Словно потушила свет прожектора», — подумал Гога) и сказала, покачивая головой:

— Не знаю, не знаю…

— Послушайте, — обратился к ним совершенно серьезный, тоже в эти минуты забывший о привычном ироническом тоне Карцев. — Чем спорить тут, сходите лучше к деду. А то все сидим здесь. А ему надо, чтобы кто-то был с ним в эти минуты. Он очень волновался сегодня.

Гога вопросительно посмотрел на Ганну и встал. Поднялась и она.

— И ты тоже, Галя, пойди, — добавил Карцев. — Поцелуй его за всех нас.

Галя молча повиновалась.

— Ну как? — обратился к ним Вертинский, лишь только они, постучав, вошли в его артистическую уборную.

Он сидел уже наполовину разгримированный, но еще не снявший костюма Пьеро, и пышное жабо не противоречило его лицу колдуна с острым взглядом небольших, темных глаз. На подставке перед зеркалом стояла наполовину опорожненная бутылка с крепким кофе, куда Вертинский добавлял изрядную порцию коньяка. Из нее он, уходя между песнями за кулисы, отпивал, чтоб взбодрить себя. Ведь он пел концерты всегда один, без всяких промежуточных номеров, и двухчасовое творчество на эстраде требовало огромной затраты физических и духовных сил.

— Ну как? — повторил он, переводя попеременно взгляд с Ганны на Гогу и обратно. Галю он сейчас в расчет не принимал, даже как бы не заметил.

Гога молчал, считая, что первое слово принадлежит Ганне.

— Александр Николаевич, я не знаю, что это… Вы сами не знаете, что это…

Вертинский ласково улыбнулся, но явно чувствовал себя польщенным. Всем было известно, что Ганна не умеет говорить складно, но ее суждения о поэзии, о театре, о живописи, среди знавших ее близко, считались абсолютной истиной. Никто не умел так безошибочно определять, что настоящее и что нет, как Ганна.

Вертинский молчал. Он услышал то, что хотел, а мнение Гоги было выражено на его лице.

— А как публика восп’инимала? — все-таки задал он новый вопрос. — Что гово’или?

— Что можно говорить? — сказал Гога. — Когда вы поете, надо не говорить, а слушать. — И понимая, чье именно мнение Вертинскому не безразлично, добавил: — Биби в восторге.

Теперь артист окончательно успокоился и оживился.

— Вы знаете, ведь «Безноженку» я последний раз пел в К’ыму гене’алу Слащеву. Он не прропускал моих конце’тов.

— А ее и нельзя часто петь, — заметила Ганна задумчиво.

— Почему?! — как ужаленный, обернулся к ней Вертинский. Подобно всякому истинно талантливому человеку он был легкораним и никогда до конца не уверен в себе.

— Потому что… это такая жестокая вещь… мучительная. Вам должно быть очень больно ее петь. А нам больно слушать.

В это время в дверь заглянул аккомпаниатор, тщедушный человек, всегда сохранявший печальное выражение на некрасивом, интеллигентном лице:

— Александр Николаевич, через десять минут — выход, — напомнил он, выразительно посмотрев на посторонних. С Ганной он был знаком и поклонился ей.

— Хоррошо, Г’ишенька. Спасибо. Буду готов.

Ганна, Галя и Гога встали.

— Да, д’узья мои, идите. Мне надо пе’еодеться. — И когда дверь за пианистом закрылась, Вертинский сказал уважительно: — Г’иша Рротт — лучший аккомпаниато’, кото’ого я когда-либо имел. Он все понимает, ему не надо ничего объяснять. И знаете почему? Потому что он очень несчастливый человек. — И уже совсем для себя тихо произнес: — Да, вот так это в нашем деле. Вот такой нужен импульс. Я не ве’ю в оптимистическую поэзию. Она всегда фальшь или недомыслие. Мелкость.

Потом неторопливо, основательно и трезво ужинали. Как всегда после концерта, Вертинский вначале был молчалив и задумчив, внутренне оставаясь еще в том мире, который сам создал на эстраде. Но мало-помалу он начал входить в привычную роль души общества. И по мере того как к нему возвращалось его обычное расположение духа, он все больше внимания обращал на Галю Гайченко. Ему, знавшему на своем веку так много femmes raffinées[96], на склоне лет начала импонировать безыскусственная свежесть и непосредственность таких простушек, тем более что у Гали хватало сообразительности в присутствии Вертинского не болтать вздора, а умного сказать она ничего не могла.

— Александр Николаевич, вы говорили, что генерал Слащев был вашим поклонником. Вы его близко знали? — улучив удобный момент, вернул разговор к прерванной теме Гога.

— Постольку-поскольку, — ответил Вертинский. — Он был не из тех, с кем можно близко сойтись. И потом, знаете… это была стррашная фигура. Не столько жестокостью даже, сколько об’еченностью, кото’ую он ясно сознавал. У него была любовница. Ее звали Катька-бешеная. Гово’или, что она из хоррошей семьи. И хорроша собой была, бесспо’но. Она всюду соп’овождала Слащева и, наве’ное, была единственным на свете человеком, кто его не боялся…

— Куда она делась?

— Не знаю. Не помню. Но что-то с ней ст’яслось. Кажется, ее убили. Подобные люди иначе не кончают. Там, в К’ыму, была такая сумятица, такое столпотво’ение. Вы встрречали самых неожиданных людей и тут же те’яли из виду. Поррой навсегда. А поррой они выны’ивали где-нибудь в Прраге, в Па’иже, в Бе’лине. И п’итом совсем в ином обличье. Полковник рработал шофе’ом такси, какой-нибудь десятистепенный чинуша или вообще неизвестно кто вдрруг делался богачом. Полное смещение всех ценностей. В Ха’бине у вас люди такое не пе’еживали. Ха’бин ведь пострроен ррусскими. Это и есть, по существу, ррусский го’од, и беженцы оказались, с одной сто’оны, за п’еделами Рроссии, но с д’угой, как бы и в Рроссии. Помню, уже здесь, в Шанхае, Шаляпин как-то сказал мне: «Ты знаешь, Саша, если б не японцы, то стоило бы поселиться в Ха’бине. Купил бы я дом с садом и тихо, миррно, с’еди ррусского колокольного звона, с ррусскими извозчиками, слыша к’угом ррусскую рречь, дожил бы свой век. Надоело скитаться».

Вертинский замолчал и задумался. Исчезло обычное выражение лицедея, колдуна, charmeur[97], остался пожилой, немало проживший и очень много переживший, усталый человек.

— Да… Рроссия… — вновь заговорил он, глядя поверх голов своих собеседников — Мы сами от’езали себя от нее… Но с д’угой сто’оны, как мне было там оставаться? С моей «Безноженкой», когда сотни тысяч людей остались без ног. Кого могла трронуть моя «Кокаинеточка», когда у миллионов людей хлеба не было? Помню, в Москве, когда я спел «На сме’ть юнкеррам», меня вызвали в ЧК. «Вы что, симпатизи’уете контрр-рреволюции? Вы на сторроне этих бу’жуазных выкоррмышей?» — спрросили меня. Что мне было сказать? Я ответил, что я прросто их жалею, что они отдали свои жизни за безнадежное дело, а их жизни могли бы п’игодиться Рроссии. «Новая Рроссия обойдется без них», — ответили мне. «Но я их жалею. Мне прросто по-человечески их жаль. Вы же не можете зап’етить мне жалеть?» Мой собеседник, помню, это был человек лет со’ока, с усами щеточкой, тип интеллигентного ррабочего — тогда были такие, — посмотрел на меня из-под насупленных б’овей. Я до сих по’ не могу забыть этот взгляд. На меня смот’ели как бы из д’угого ми’а, где существуют иные ценности, а не те, на кото’ых я был взрращен. Он медленно сжал рруку в кулак, слегка стукнул им по столу и, склонившись впе’ед, прроизнес рраздельно и негрромко, но так стррашно, что я обме’: «Дышать зап’етим, если найдем нужным!» Я был не в силах п’оизнести ни слова. Уж и не знаю, сколько длилось это молчание. Потом мой собеседник сказал: «Пока можете идти. Но если повто’ится что-либо подобное, пеняйте на себя!» Вот тогда я и понял, что для меня места в новой Рроссии нет. Прросто я им не нужен. И я уехал в К’ым. А там был Слащев, до’огие кокотки, рразжи’евшие спекулянты и обнищавшие, ррасте’янные а’исток’аты. А потом нас всех вышвы’нули и оттуда.

За столом установилось тягостное молчание. Самая чуткая из компании — Ганна Мартинс поняла, что надо переменить тему.

— В Европе у вас был бешеный успех, Александр Николаевич.

— Да, успех был. До меня там не было такого исполнения. Во Фрранции были шансонье, но это д’угое.

Вертинский заметно воспрял духом. Как всякий актер, он был не лишен тщеславия.

— Где вас принимали лучше всего? — продолжала развивать спасительную тему Ганна.

— В Тифлисе, — ни мгновения не задумываясь, ответил Вертинский.

Гога вздрогнул от неожиданности. Оживился и молчавший весь вечер, бывший явно не в ударе Кипиани.

— Когда вы там были? — спросила Ганна.

— В пятнадцатом году. Я выступал в опе’ном теат’е. И знаете что? На вторром конце’те мне выкатили на сцену автомобиль из цветов. П’едставляете? Не автомобиль, ук’ашенный цветами, а именно — автомобиль из цветов. А какие п’иемы устрраивались! Там был губе’нский п’едводитель дво’янства князь Нижаррадзе. Красавец, остррослов и п’итом очень тонкий человек. Он мне закатил пирр в О’тачальских садах. Слышали о таких? Где-то за банями. Мы ехали на фаэтонах. Впе’еди небольшой о’кестрр: зуррна, тамбу’ин, дудуки, еще какие-то азиатские инст’ументы. Нижаррадзе в че’кеске, с кинжалом. Кррасавец, хоть ка’тину пиши! Д’угие тоже под стать ему, все в че’кесках. Кутили всю ночь. Тосты, песни, танцы. Сколько было выпито, уж и не знаю. Потом катались на плотах. Ве’нулись под утрро. Я еле на ногах де’жусь. Молю Нижаррадзе: «Князь! Отпустите мою душу на покаяние!» Куда там! Ве’нулись в сад, а там уже «ахали супрра», — Вертинский так и произнес эти слова по-грузински, — стол накррыт заново, и все пошло сначала. Мне за какую-то застольную п’овинность вкатили штррафной ррог. Опо’ожнил я его и… лег костьми. Что дальше было — не помню. Под вече’ только прроснулся в своем номе’е. Хоррошо хоть, конце’та в тот день не было. А у меня — полно на’оду. Скоррее собиррайтесь, гово’ят, Александр Николаевич. Нас у — …назвали какую-то фамилию, видимо, очень известную, — ждут. И главное — со всеми будто давно знаком, чуть ли не рродственники. Удивительный го’од, удивительный на’од. Мужчины смелы и благорродны, женщины п’ек’асны и целомуд’енны.

Гога чувствовал себя на седьмом небе. Никогда еще не слышал он таких слов о своем народе. Вертинский посмотрел на него острым, понимающим взглядом и добавил:

— Не думайте, пожалуйста, что я гово’ю это, чтоб сделать вам п’иятное. Я действительно так думаю. Если я снова когда-нибудь женюсь, моей женой неп’еменно будет г’узинка.

— Откуда мы тебе ее возьмем? — в своей грубоватой манере заговорил Жорка Кипиани таким тоном, будто ему предстояло тотчас приняться за поиски невесты для Вертинского. — Все замужем. А так — одни девчонки.

— Сам найду, Жоррочка, сам. Я пока не то’оплюсь.

— Рано нашему деду жениться. Не созрел для семейной жизни, — совершенно серьезным тоном произнес Карцев. — Не перебесился еще.

Разговор опять перешел в привычную для компании колею, когда с самым невозмутимым видом говорились невероятные вещи.

ГЛАВА 9

Положение в мире все ухудшалось. Словно какая-то злая сила неотвратимо сталкивала человечество в пропасть катастрофы.

Один безумец стремился к войне, другие безумцы не умели или не хотели ему противодействовать.

В Монголии шли бои между Красной Армией и японцами, и хотя сведения поступали преимущественно из японских источников, явно чувствовалось, что там наступил перелом. Гога продолжал захаживать в ТАСС, но сведения в советских газетах были чрезвычайно скудны. Иной принцип подачи информации проявлялся и в военных сводках. А люди, привыкшие читать в газетах подробные, занимательно составленные описания любого события или происшествия, делали из краткости и сухости советских сообщений неверные выводы. К тому же «Известия» и «Правда» получались в Шанхае на десятый — двенадцатый день. Их мало кто читал.

Но однажды, было это уже в конце июля, Гога наконец прочел в московских газетах то, что давно ждал. Оказалось, что еще 3 июля 57-й Особый корпус Красной Армии начал операцию против вторгшихся в пределы Внешней Монголии[98] японских войск и 5 июля нанес им сокрушительное поражение у высоты Баин-Цаган, отбросив противника на территорию Маньчжурии.

Наконец-то! Обломилось японцам, обломилось! Это им не с китайцами воевать. На мгновение захотелось даже в Харбин — посмотреть, как они там себя чувствуют.

Гога перечитывал сообщения о боях в Монголии. Так хотелось среди отличившихся увидеть грузинскую фамилию. Не знал Гога, что как раз в те дни командование стрелковым полком на границе с Маньчжурией принял майор Чанчибадзе, которому суждено было закончить величайшую войну из всех, какие знало человечество, в звании генерал-полковника, командуя 2-й гвардейской армией.

В конце лета военные действия в Монголии завершились невиданным разгромом японцев. Была окружена и уничтожена 6-я армия и ее командующий генерал Комацубара взят в плен. Такого конфуза с японцами еще не случалось.

Но это событие прошло сравнительно малозамеченным в мире, потому что в конце августа в Европе развернулись события, далеко превзошедшие по важности военное столкновение в Монголии.

Гром грянул, когда пришло известие, что в Москве заключен договор о ненападении между СССР и Германией. Для подписания договора в Москву прилетел Риббентроп, Газеты приводили такой курьезный факт: для того чтобы лучше понять психологию Сталина, иметь с ним больше тем для беседы, германский министр иностранных дел перед поездкой прочитал поэму Руставели «Витязь в тигровой шкуре» в немецком переводе.

Коля Джавахадзе недоуменно разводил руками:

— Что общего имеют герои Руставели с современными государственными деятелями и политикой, которую они вершат?

Тодадзе был более краток и конкретен. Он, явно имея в виду Англию и Францию, сказал:

— Допрыгались. Теперь воевать придется самим.

А Вера Александровна, видимо воскрешая в памяти терминологию 20-х годов, сказала с довольной усмешкой:

— Вот так… Лордам по мордам! Наше вам с кисточкой!

Гога тоже был доволен и тоже усмехнулся. Стремление Англии во время бесконечных и бесплодных переговоров в Москве уклониться от всяких конкретных обязательств и одновременно возложить на СССР все бремя борьбы с Германией было столь очевидным, будто являлось иллюстрацией к чьему-то горько-ироническому высказыванию о том, что Англия всегда воюет до последней капли крови последнего союзного солдата.

Но французов Гоге было жаль. На работе они ходили бледные, потрясенные, не могли говорить ни о чем другом. Даже всегда беспечный, благодушный Гриньон в тот день ни разу не улыбнулся:

— Ah! On nous a eu. C’est la guerre, c’est la guerre![99] — повторял он.

В конторе «Дюбуа и К°» мгновенно исчезли все иерархические ступени. Элар, как с равным, разговаривал с Гриньоном и другими молодыми французами-служащими, которых в обычное время едва удостаивал кивка. Даже мсье Ледюк, пребывавший постоянно в заоблачных высотах директората, вышел из своего уединения и вместе со всеми горячо обсуждал последние новости.

Гога не решался присоединиться к этой большой группе, считая, что он там будет лишним; но когда ему пришлось пройти мимо, Ледюк поймал его за руку и остановил.

— Mais c’est un homme terrible, votre Staline. Quelle perfidie!

— Pourquoi «mon»? — смутился Гога.

— Il est votre compatriote, n’est ce pas?[100]

— Oui, mais…[101] — Гога хотел добавить: «Я-то какое отношение имею к нему?», но пришло в голову, что подобная фраза может быть истолкована как малодушное отступничество, и в последнее мгновение он произнес те слова, которые выражали его действительное мнение: — Что же ему было делать? Вступать в войну с Германией без союзников, а в тылу имея Японию?

— Но ведь шли же переговоры… — Это сказал Элар. — Мы договаривались о совместных действиях, о союзе.

Гога понимал, что и без того сказал слишком много, что его собеседники возбуждены до крайности и лучше не обострять спор. Но его подхватила и несла волна скопившейся в душе горечи и обиды за очень многое, что приходилось терпеть в Шанхае людям «без национальности».

— Мсье Элар, вы знаете, кто такой генерал Думенк?

— Генерал Думенк? — удивленно переспросил Элар. — Не знаю… При чем тут генерал Думенк?

— Действительно, кто такой генерал Думенк? — раздался чей-то недоумевающий голос.

— Так не знаете? — повторил свой вопрос Гога. — И я не знаю. А он возглавлял французскую военную делегацию на переговорах в Москве. А британскую миссию возглавлял адмирал Дракс. И его ведь тоже не знаете?

Слушавшие переглянулись. Кое-кто начинал понимать, куда Гога клонит. А он между тем продолжал:

— Не думаю, что в Шанхае найдется британец, который знал бы, кто такой адмирал Дракс. С советской же стороны переговоры вел маршал Ворошилов, министр обороны. Одна из самых видных фигур в стране. Как вы считаете, уважающее себя государство могло долго мириться с таким положением? Тем более что воевать в случае войны пришлось бы советским. У англичан, как выясняется, сухопутной армии фактически нет. А они претендуют на ведущую роль в Европе…

Очень хотелось добавить: «А у вас есть линия Мажино, за которой вы и отсидитесь», но он сумел удержаться.

— Il a raison, — вполголоса проговорил кто-то. — C’était une politique stupide.

— C’est toujours ces anglais… Ces salauds![102]

Мсье Ледюк укоризненно посмотрел на бросившего эту реплику — и тот стушевался.

Разговор, как и можно было предположить, окончился ничем, но Гога про себя отметил и воздал должное французам: ни один из них не посмотрел на него косо, ни один не изменил своего отношения к нему. Только Гийо глядел волком, но он и прежде смотрел так, к чему Гога уже привык. На его положении в фирме это, по-видимому, не отражается, а на Гийо Гоге наплевать.

И в дальнейшем отношения со всеми остались прежние. Люди, с молоком матери воспитанные в демократических традициях, признавали за каждым право на собственное мнение.

А события нарастали. Обеспечив нейтралитет СССР, Германия в ночь на 1 сентября вторглась в Польшу.

Хотя, поколебавшись еще двое суток, Англия и Франция объявили все-таки войну Германии, они пальцем не пошевелили, чтобы помочь своей союзнице. Ни одного выстрела не раздалось на западной границе Германии!

В течение двух недель, несмотря на личный героизм солдат и офицеров, польская армия была разгромлена. Под Варшавой польская кавалерия пошла в самоубийственную атаку на германские танки. Это был героизм отчаяния. Убедившись в своем бессилии, польские кавалеристы предпочли погибнуть, но не видеть, как гибнет их столица.

17 сентября польскую границу с востока перешли части Красной Армии. Было объявлено, что делается это с целью освобождения западных белорусов и западных украинцев и воссоединения их с братьями, живущими на территории СССР.

Первый момент известие о вступлении советских войск на территорию гибнущей Польши сильно покоробило Гогу, но сообщение о белорусах и западных украинцах, оказывается, населяющих граничившие с СССР земли Польши, успокоило его. Не оставлять же их на съедение Гитлеру. Еще один важный аргумент высказал полковник Тодадзе. Он сразу ухватил то, что при всей своей заинтересованности событиями не разглядели ни Гога, ни даже Коля Джавахадзе.

— Что ж, это правильно, — сказал Тодадзе хмуро. — Они отодвинули границу верст на двести к западу. С военной точки зрения — совершенно оправданно, а главное — целесообразно. Сталин вообще показал себя очень умным, дальновидным политиком. Он ведь шел на союз с западными державами. Кто виноват, что союз этот не состоялся? Теперь пусть пеняют на себя. А полякам можно только посочувствовать. Они все не могли решить, кто им страшнее, и вот что получилось…

«Не может, не может малый народ жить спокойно в этом волчьем мире! — с горечью думал в эти минуты Гога. — И ведь поляков — тридцать миллионов, а нас в десять раз меньше. Видимо, единственно возможный выход для нас — это быть в составе Советского Союза. Там все народы равноправны. К тому же Сталин — грузин. Не даст он нас в обиду…»

А на западе Европы происходило что-то странное. Между Англией и Францией, с одной стороны, и Германией, — с другой, существовало состояние войны, но военные действия не велись.

Так продолжалось семь месяцев, но в апреле грянул гром: под носом у всего британского флота метрополии немцам удалось пересечь пролив Скагеррак и высадить десант в Норвегии. Попытка помешать вторжению привела к первому в истории столкновению между морским флотом и авиацией, и в этом сражении германская авиация одержала победу над британским флотом.

Впоследствии, уже на Тихоокеанском театре, превосходство военной авиации над флотом неоднократно подтверждалось в столкновениях американцев с японцами.

Норвегия как независимое государство была ликвидирована за несколько часов, не успев оказать заметного сопротивления. По пути немцы, не встретив вовсе никакого противодействия, оккупировали Данию.

При захвате Норвегии впервые всплыло и впредь стало заметным фактором международной политики и военной стратегии явление, не имевшее доселе прецедента: «пятая колонна», то есть, наличие внутри страны, подвергающейся нападению, контингента организованных и активных предателей, оказывающих помощь агрессору. В Норвегии «пятую колонну» возглавил никому дотоле не известный майор Квислинг, тут же поставленный немцами во главе марионеточного режима. Повешенный впоследствии, он получил от истории то, что заслужил: имя его стало нарицательным, как синоним предателя.

Еще через месяц Германия нанесла удар на западном фронте.

«Странная война» кончилась, началась настоящая, но не менее странная война. Ее необычность заключалась в том, что в две недели была разгромлена Франция — великая держава с блистательной военной историей и воинскими традициями, обладавшая не меньшим количеством военной техники (артиллерии, танков и самолетов), чем ее противник, а численностью личного состава превосходившая его и к тому же поддержанная внушительным экспедиционным корпусом другой великой державы и полумиллионными армиями двух, в первую очередь подвергшихся нападению малых стран. Об экономическом потенциале противоборствующих сторон и говорить не приходится — они были несоизмеримы… В пользу потерпевшей поражение стороны!

Победа далась немцам так легко, что оказалась неожиданной для них самих.

Ударив в обход линии Мажино, германская группа армий «А» под командованием генерала Рундштедта, имея на острие танковомеханизированную группу генерала Клейста, менее чем за трое суток прорвалась через Арденнский горный массив, преодолев 120 километров. Выйдя к Маасу в районе Седана, она создала угрозу как войскам, занимавшим «линию Мажино», так и основной группировке франко-британских войск, которая в составе 45 дивизий, поставленных под команду генерала Бийота, в первый же день военных действий, то есть 10 мая, двинулась через северную границу Франции в центральную Бельгию, с тем чтобы там, совместно с бельгийской армией, развернувшись по линии Намюр — Антверпен (так называемая «позиция Диль»), остановить германскую группу армий «Б», которой командовал генерал фон Бок.

Здесь-то и выяснился поразительный, непостижимый здравым смыслом факт: оказалось, что «линия Мажино» была доведена только до бельгийской границы! Чем руководствовались французы, оставляя весь север своей страны — наиболее уязвимое направление — совершенно неприкрытым, понять невозможно. Ведь всего двадцать пять лет тому назад, а именно — в 1914 году, Германия не посчиталась с нейтралитетом Бельгии и через нее вышла на кратчайшую дорогу к Парижу. Трудно предположить, чтобы французы, видя, как в последние пять лет Гитлер только и делает, что нарушает соглашения и обещания, могли полагаться на уважение с его стороны к нейтралитету маленькой Бельгии.

Еще через сутки танки Клейста форсировали Маас и, поскольку верховное командование германской армии, оценив значение этого успеха, передало Рундштедту все моторизованные и танковые части из группы армий «Б», путь к внутренним районам Франции был открыт.

Но Рундштедт (и его можно понять) оказался не в состоянии представить себе, что между ним и Парижем нет сколько-нибудь значительных французских сил, и решил сделать паузу для выяснения обстановки и некоторой перегруппировки частей. В результате он лишь потерял время.

А французское командование, не сумев преодолеть комплекс «линии Мажино» и все еще считая свой правый фланг неуязвимым, продолжало усиливать группировку, втягивавшуюся все глубже и глубже в бельгийский мешок. Нет сомнения, что к этому моменту (на пятые-шестые сутки после начала военных действий!) французское верховное командование утратило связь с отдельными участками фронта и, не имея ясной картины происходящего, не могло контролировать положение.

Однако пассивность союзников приводит к тому, что немцы, подтянув тылы, возобновляют наступление, и 20 мая (на одиннадцатый день войны!) танки генерала Клейста выходят к побережью Ла-Манша. Огромная масса союзных войск в Бельгии — отрезана.

Британский экспедиционный корпус, как и можно было предположить, бросается к побережью, чтоб попытаться унести ноги с континента, где становится слишком жарко. Тут уж не до сушки белья на «линии Зигфрида»[103].

И в этот момент происходит поразительная вещь: вместо того чтобы раздавить прижатые к побережью в районе Дюнкерка сильно потрепанные и утратившие боеспособность британские войска, Гитлер неожиданно отдает приказ остановить наступление (знаменитый «стоп-приказ»). Высшие германские генералы, видя, что упускаются плоды блистательного успеха руководимых ими войск, рвут и мечут. Происходит беспрецедентная в истории германских вооруженных сил вещь: ОКХ[104] принимает решение, противоречащее директиве Гитлера, приказывая Рундштедту продолжать наступление, то есть делать то, что подсказывает самая элементарная логика и для чего не требуется какой-то особой военной мудрости.

Но командующий группой армий «А» игнорирует распоряжение своего прямого начальства и стоит на месте. Наиболее близкий к Гитлеру в тот период военачальник не смеет ослушаться своего фюрера и дает британцам возможность эвакуировать живую силу на острова.

Так или иначе, но десант на Британские острова не осуществился, личный состав британской армии эвакуировался, Англия спаслась. Зато Франция погибла. Ничтожные люди, стоявшие у руководства страной и армией, не были способны организовать отпор противнику.

Попытки нового главнокомандующего генерала Вейгана установить фронт на Сомме, как и следовало ожидать, успехом не увенчались.

14 июня в Париж, объявленный открытым городом, вступили германские войска. Еще через неделю Франция официально капитулировала.

Кампания на западе закончилась.

ГЛАВА 10

Сложные, противоречивые чувства владели Гогой в эти недели. Он считал СССР своей родиной, хотя далеко не все в его отношении к этой стране было ясно даже ему самому. Но симпатии безраздельно принадлежали народу, строившему новую жизнь: справедливую, чистую и честную. Что это так, он был убежден твердо.

И вот СССР заключил договор о ненападении с Гитлером. Германия — почти союзник. Правда, в Германии — Гитлер, фигура одиозная, и все его окружение — птицы одной породы. Но с ранних детских лет Гога выше всех достоинств народа ставил воинскую доблесть, и действия германской армии не могли не вызывать восхищения.

По другую сторону были малосимпатичные англичане — высокомерные и безжалостные с обездоленными и слабыми, но при первом же серьезном кризисе бросившие своих союзников. Зато союзниками этими были французы — народ, с детства близкий Гоге. В самом имени — Франция заключалось для него какое-то магическое очарование, нечто благородное, доброе и прекрасное.

За годы жизни в Шанхае, в университете и на работе, Гога проникся уже не из книг почерпнутой, а приобретенной в личном общении симпатией и уважением к французам, к их терпимости, демократичности, тонкости, чувству юмора, незлобивости. Открылись ему и отрицательные черты этих людей, но они никак не перевешивали достоинств.

Теперь Франция повержена. Разгромлена за какой-нибудь месяц. Непостижимо! В последний момент еще представлялась возможность спасти ее честь: прилетел Черчилль и предложил слияние двух государств, с правительством, составленным на паритетных началах. Эта необычайная идея, не имеющая прецедента в истории, была достойна выдающегося человека, каким несомненно являлся британский премьер-министр. Но среди руководящих деятелей Франции не нашлось никого, кто мог бы по достоинству оценить смелость подобного решения, его спасительность именно для чести Франции. Деморализованные пигмеи, собравшиеся в Бордо, бормотали свое: «Мы разбиты. У нас не осталось сил. Мы должны капитулировать…» Сил не оставалось только моральных. Впрочем, их у этих людей никогда и не было.

Черчилль уехал ни с чем. Но вернулся он в Англию с твердой решимостью продолжать борьбу. И такую же твердую решимость и спокойное мужество, достойные великого народа, проявили все британцы. Ведь величие народа проявляется не в дни побед, а в годину суровых испытаний.

Когда Черчилль выступил в парламенте с речью, которую начал словами: «Я привез очень плохие новости из Франции…», а закончил ее: «Я ничего не могу предложить вам, кроме программы крови, пота и слез», парламент единогласно выразил вотум доверия своему правительству.

Такой парламент был достоин своего народа.

Весь мир был в ожидании — высадятся немцы на Британских островах немедленно или будут кончать с Францией.

Гогу тоже занимал этот вопрос, но в день, когда пришло известие о падении Парижа, он был слишком потрясен, чтобы думать о чем бы то ни было другом.

Еще в конторе Гога услышал эту весть как слух от одного китайского служащего. Хотя все явно шло к тому, Гога не поверил — не мог поверить — и, едва увидев Гриньона, бросился к нему. Гога говорил вполголоса, как в квартире, где лежит умирающий человек.

— Ксавье! Что слышно из Франции? Как Париж? — язык просто не поворачивался сформулировать вопрос точнее.

Гриньон мрачно развел руками. Вот уж неделя, как на его лице не появлялась привычная улыбка. Такого в его жизни еще не бывало.

— Il parait que les boches sont là…[105]

И вдруг в разговор вмешался неизвестно как оказавшийся тут же Гийо.

— Vous autres vous êtes contents, j’en suis sure, Gordéloff…[106]

Первый раз в тоне Гийо не слышалось угрюмого недоброжелательства, а только горечь. Именно это обстоятельство помешало Гоге ответить какой-нибудь резкостью. Слова Гийо пронзили его сердце незаслуженностью упрека, но не вызывали обиды.

— Au contraire, monsieur Guillot, tout au contraire[107], — ответил Гога так искренне и с такой болью, что старый француз смутился и первый раз посмотрел на своего помощника другими глазами.

«Почему нужно было совершиться такой трагедии, чтоб в тебе наконец проявился человек?» — грустно подумал Гога.

Работы в тот день никакой не велось. Французы, у которых все валилось из рук, бродили из комнаты в комнату как неприкаянные. Встречаясь, они останавливались, чтобы переброситься одной-двумя фразами, и шли каждый в свою сторону. Китайцы шушукались, но не злорадствовали: из всех привилегированных иностранцев лучше всех к ним относились именно французы.

Для Гоги этот день был томительным. К французам подходить он не решался: что скажешь? чем утешишь? Из китайцев он здесь ни с кем не сблизился. Воспользовавшись тем, что Гийо в половине пятого уехал, Гога тоже на четверть часа раньше ушел из конторы. Он двинулся, как обычно, по Сычуань род и по лицам прохожих старался определить, что они чувствуют. Но подавляющее большинство встречных были китайцы. У них текла своя жизнь — со своими тревогами, горестями и бедами, о европейских делах они думали мало.

Гога пересек Авеню Эдуарда VII и направился к газетному ларьку. Там он купил обе вечерние газеты — русскую и американскую. Разворачивая «Вечернюю зарю», он еще надеялся, что, может быть, конторские слухи не подтвердятся. Но на первой странице довольно крупными буквами, хотя и не такими, которые соответствовали бы масштабу события (проявление сочувствия и лояльности по отношению к французам, на концессии которых находилась редакция «Зари»), прочел заголовок: «Германские войска вступили в Париж».

Да, сомнений больше не было. Уже чисто механически он бросил взгляд на «Шанхай Ивнинг Пост». Там тот же заголовок был дан через всю первую полосу.

Гога стоял задумавшись. Нельзя сказать, чтобы он был удивлен, что сведения подтвердились. После того как выяснилось, что фронт на Сомме французам не удалось удержать даже двое суток, судьба столицы была предрешена. И все же что-то оборвалось в нем, какая-то нить, связывавшая его нынешнего с тем Гогой, который когда-то беспечно жил в отчем доме и совсем еще в недалеком прошлом был бездумно убежден в незыблемости окружающего, в том, что все как было, так и впредь будет.

Уж сколько, казалось бы, переменилось вокруг него и в нем самом: уплыл в прошлое Харбин, ушел из жизни отец, кончилось ученье, появилось новое ощущение родины уже не как идеи и прекрасной мечты, а как чего-то вполне реального и конкретного, к чему теперь неудержимо стремилось все его существо, а все же какие-то основы мироощущения стояли незыблемо. Но вот настало время распроститься и с ними. Немцы — в Париже.

Рухнуло здание Гогиного восприятия истории.

Тут ему пришло в голову, что вот так же, горестно потрясенный, стоял он на этом самом углу, купив в этом киоске газету с сообщением о вступлении немцев в Прагу. Ведь это было так недавно… Гога подсчитал в уме: всего один год и три месяца тому назад.

Подумать только! А в промежутке между этими триумфальными вступлениями немцев в две, без единого выстрела павшие к их ногам столицы, уместилась гибель Польши. Но там уж столица не сдалась без боя. Варшава сопротивлялась, Варшава билась до конца, из каждого окна смерть грозила ворвавшимся врагам. Польша погибла, но честь свою сохранила.

«Лучше гибель, но со славой, чем бесславных дней позор».

Да, именно так, Руставели прав. Человек только тогда достоин такого звания, когда он способен поставить моральные ценности выше материальных, тогда чувство чести в нем сильнее того, что называют «здравым смыслом». Опасное слово! Как часто за ним укрываются трусы и предатели.

«Париж — светоч мировой культуры с его бесценными памятниками искусства и архитектуры!..» Какая банальная фраза, какие затасканные слова… Нужный смысл-то они выражают?» Разве можно подвергнуть Париж риску разрушения, ведь он принадлежит всему человечеству!.. Опять банальность.

Так или иначе, но домой он добрался. В столовой Вера Александровна и бабушка Тереза сидели и пили чай со свежими булочками. Вера Александровна, по-прежнему легкая на подъем, каждый день после обеда сама ходила за ними в излюбленную кондитерскую.

Последних новостей Вера Александровна еще не знала. К неприятному удивлению Гоги она отнеслась к известию довольно хладнокровно.

— Что ж, сами виноваты! Хотели Россию втянуть в войну, пальцем не пошевелили, чтоб помочь Польше, вот теперь пусть расплачиваются.

Бабушка Тереза при упоминании Польши горестно вздохнула. Она, как всегда, пила чай из блюдечка, вприкуску и больше молчала, но слушала разговаривающих внимательно. У Веры Александровны чувства к Польше и России делились поровну, каким-то непостижимым образом не вступая в противоречие даже тогда, когда сталкивались интересы этих двух стран, когда обострялись исконные противоречия двух народов.

— Это англичане, — попытался возражать Гога, больше по привычке, чем из убеждения.

— И французы тоже хороши! Россия спасла их в четырнадцатом году, а они чем отплатили? Тоже союзнички…

Беседа начинала напоминать разговоры, слышанные Гогой еще в детстве. Бывают мнения, которые, раз укоренившись в человеке, прорастают в нем такими мощными корнями, что их не выкорчевать за всю жизнь. Хорошо, когда эти мнения справедливы, но и тогда их неколебимый ствол и густая крона мешают росту других саженцев-мнений, которые засевает в сознании человека неутомимый садовник — жизненный опыт. У Веры Александровны, к счастью, свободное место для новых всходов оставалось, но только для тех, которые не полностью противоречили прежним, а как бы развивали и дополняли их. Сад Веры Александровны состоял из деревьев родственных пород.

Желая быть объективным, Гога попытался еще что-то возразить, но делал это слабо, без внутреннего убеждения. Действительно, чего спорить: мама права. Как это так, великая держава, главная победительница в первой мировой войне дала себя раздавить за какой-нибудь месяц?! А теперь все валят на англичан. Их повадки были заранее известны, о чем вы раньше думали?

«Что же нам — воевать из-за чехов?» — вспомнилась Гоге язвительная реплика, услышанная от сослуживцев в день взятия Праги. «Пусть сами со своими делами справляются!» Да, не думали тогда мюнхенцы, что так обернется дело. Самим со своими делами справляться, оказывается, не так-то просто.

«Я уже начинаю злорадствовать, — оборвал Гога ход своих мыслей. — Это низко, это неблагородно».

Почему-то перед ним возникло лицо отца Жермена. Своими внимательными, умными глазами он смотрел прямо в душу Гоге, безмолвно спрашивая: «Ты провел в наших стенах пять лет. Мы учили тебя наукам, которые ты сам избрал, мы взращивали в тебе семена добра и справедливости. С нами ли ты в эти часы скорби?» «С вами, с вами!» — кричало сердце Гоги.

Гогу неудержимо потянуло из дому, хотелось общения с кем-нибудь, кто разделяет его чувства, но так как он никого определенного не имел в виду, то решил зайти к Горским.

Коки дома не было.

— Кто-то ему звонил, он с кем-то договаривался о встрече, — сообщила тетя Люба.

«Вот кому все — трын-трава, — усмехнулся Гога. — Счастливый человек! Занят своими интересами и в ус себе не дует, а мне до всего дело».

С Любовью Александровной сидеть было скучно, она опять завела свою привычную песню: от Геннадия долго нет писем, как-то он там? Ведь никого близкого возле него нет.

— Ты знаешь, Гога, я очень беспокоюсь за его здоровье, — говорила Любовь Александровна, так же, как говорила при прошлой встрече. — Ведь Манила, пишет Гена, это уже тропики. Там такой жаркий климат.

О том, что столица Филиппин находится южнее тропика Рака, Гога знал и без Геннадия. Он иронически посмотрел на Любовь Александровну, но счел нужным сказать ей несколько утешительных слов:

— Тетя Люба, для слабых легких климат Шанхая — хуже, чем Манила. Уверяю вас.

— Ты так думаешь? — с надеждой и желанием дать себя убедить спросила Любовь Александровна.

— Спросите кого хотите. Там не так сыро зимой, как здесь.

— Правда? — Любовь Александровна выглядела немного успокоившейся, хотя то, что сказал сейчас Гога, слышала не первый раз и от более сведущих лиц, чем племянник.

От Горских Гога прямо по Рут Валлон направился к Журавлевым. Аллочка — уже взрослая барышня, очень стройная, с миловидным круглым личиком — рассказывала, что в конторе, где она служит, хозяин-француз — добродушный, но скуповатый старик сегодня плакал, не скрывая своих слез перед служащими, и ругал англичан.

Ольга Александровна была обеспокоена больше всего тем, как бы дочь не потеряла место.

— Не закроет он свою контору, как ты думаешь, Алла?

— Нет, что ты, мамочка! Мы торгуем с Австралией. Нас война в Европе совсем не затронула.

Михаил Яковлевич, как всегда, молча сосал трубку и пил дочерна крепкий чай без сахара. Дверь на балкон была открыта, и легкое движение воздуха парусом надувало тюлевую занавеску. От нее по комнате беззвучно переползала взад-вперед сетчатая тень. Несмотря на то, что троим было тесно жить в одной комнате, у Журавлевых было очень уютно, и Гога, после треволнений этого дня, чувствовал себя умиротворенно и покойно. Хотелось неторопливо попивать чай и обсуждать с Михаилом Яковлевичем события и перспективы, но разговор не получался. Журавлев был задумчив и сосредоточен. Он сказал только:

— Очень низкую боеспособность показала французская армия. Так нельзя воевать. Третью войну подряд немцы их бьют.

— Но ведь в прошлую войну… — начал было Гога и сам замолчал, предвидя, что скажет дядя, и понимая, что это будет справедливо.

— В четырнадцатом году их самсоновское наступление в Восточной Пруссии спасло. А теперь России нет.

Гога знал, что последние слова в устах Журавлева следует понимать в буквальном смысле, но спорить сейчас не хотелось. Все дальше и дальше расходились взгляды племянника и дяди, однако Гога был уверен: что бы ни случилось, капитан русской императорской армии Журавлев не будет служить никому, кроме русской власти. Но право на власть в России он признавал только за династией Романовых. Ей он в свое время присягал, и для него слово «присяга» не было пустым звуком.

Допив свой чай, Гога посидел для приличия еще немного и простился с Журавлевым. Он шел по узкому те́ррасу и, проходя мимо знакомого крыльца, подумал: «Вот здесь когда-то жила Лида Анкудинова. Какой далекой, какой недоступной она тогда казалась! Пройдет — взгляда не удостоит. А теперь все переменилось — Лида — на расстоянии протянутой руки… Так протяни же руку и возьми! Чего ты медлишь? — И сразу перед ним встала Женя. — Вот от чего я медлю. Мне Женя нужна. Никого сейчас мне больше не надо. Да, но ты и тут тянешь…

Эти размышления, при всей их невразумительности, сослужили Гоге добрую службу: отвлекли от событий, так потрясших его сегодня.

Он вышел на Авеню Жоффр. И если у Журавлевых за чаем царила обстановка позднего вечера, здесь чувствовалось совсем иное: вечер только начинался.

Как всегда, неистово звонили, мелькая желтыми окнами, полупустые в этот час трамваи, беззвучно катили лакированные лимузины, шустро шныряли рикши. Магазины уже закрылись, но витрины были ярко освещены, и еще ярче светились окна кафе и ресторанов, неоновые трубки рекламных вывесок бросали подрагивающий багровый отблеск на тротуар, и это создавало ощущение какой-то зыбкости и тревоги.

К девятичасовому сеансу в кинотеатре «Катэй», где шел новый американский фильм, съезжалась шикарная публика. Все шло как обычно в этом столько перевидевшем за свою недолгую историю городе.

У Гоги настроение выровнялось. Он почувствовал голод. Где бы поужинать?

В кафе «Дидис» он эти вечерние часы не любил — там интересно в пять, шесть, семь вечера, когда завсегдатаи собираются пить кофе. Подниматься на второй этаж в ночной клуб не хотелось: тесно, шумно, слишком, громко играет оркестр, а сегодня не до танцев. Гога решил зайти в «Ренессанс». Тоже еще рано, конечно, но пока он поужинает, народ подойдет, вероятно, появится Жорка Кипиани, а с ним скучать не будешь. Гогой подспудно все же владело желание сегодня не быть одному, не оставаться наедине со своими раздумьями.

В «Ренессансе» в первом зале — длинном и узком — были заняты всего три ложи. Задние двери, настежь распахнутые, выводили в сад, куда из второго зала вынесли столики.

Тут вообще еще никого не было, и кельнерши — русские девушки — в голубых формах, все хорошенькие и почти все знакомые, еще только заканчивали накрывать.

Гога заглянул во второй зал — пусто и неуютно. Он даже не сразу заметил, что за единственным столиком, на своем привычном месте слева от двери, сидит Вертинский, в полном одиночестве, весь какой-то поникший, обмякший, с глазами, безжизненно устремленными в одну точку. Перед ним, в серебряном ведерке стояла бутылка вина и наполовину опорожненный бокал. Таким Вертинского Гога еще не видел. Исчезло всякое лицедейство, а ведь Вертинский прежде всего был актер, актер par excellence и всегда носил ту или иную маску. А сейчас сидел пожилой, усталый, пригорюнившийся человек — не знаменитость, не кумир своих почитателей, не «Великий дед» своей молодой свиты, а просто человек и больше ничего — одинокий и, по-видимому, очень несчастный.

«Что с ним?» — подумал Гога. Он размышлял: подойти — не подходить? «Нет, не стоит навязываться в такой момент, ему не до меня», — решил Гога и на носках, словно боясь потревожить спящего, повернулся и сделал шаг к двери.

— Куда же вы, Гогочка? — раздался голос у него за спиной. — Что вы бежите, брросаете меня одного? Мне так худо сегодня, и никого около меня нет…

Голос Вертинского звучал даже не обиженно, а жалобно, и Гога с чувством самому себе непонятной вины резко вздрогнул, будто застигнутый за чем-то нехорошим.

— Что вы, Александр Николаевич! — только и мог растерянно пробормотать он.

— Сядьте, побудьте со мной… — теперь в голосе артиста звучали капризные нотки, но за ними, словно оркестровый фон за солирующим инструментом, проступали звуки совсем иные — подлинно скорбные и глубокие.

«Что с ним?» — снова спросил себя Гога и только тут, усевшись, заметил, что Вертинский плачет. Слезы, редкие, скупые и потому особенно мучительные, время от времени выкатывались у него из глаз и струились по лицу, но он не вытирал их, потому что, поглощенный переживаниями, не чувствовал их.

— Вы слышали, вы слышали? — неожиданно отрешившись от своей оцепенелой подавленности, заговорил Вертинский. — Какой ужас! Па’иж занят немцами. Как это пе’ежить?

И тут он снова заплакал. Гога растерянно молчал. Сам испытавший немалое потрясение сегодня при этом известии, он не предполагал, что оно вызовет такую реакцию у всегда ироничного Вертинского, предельно откровенного, беспощадно-искреннего в своем творчестве, но в жизни никогда не раскрывавшегося до конца, немного играющего и чуть-чуть холодновато-отстраненного.

— Этого можно было ждать, Александр Николаевич, — сказал Гога, словно наугад вытащив из мешка первое, что попало под руку, и уж раз двинулся по такой колее, покатил по ней и дальше, — когда они прорвали фронт на Сомме…

— Ах, не знаю я, не знаю никакой Соммы, — перебил его Вертинский, поморщившись. — Это вы, политики, в этом что-то смыслите. А для меня Па’иж это святыня… И вот сейчас мне эту святыню топчет гррубый сапог геррманского солдафона!

Он резким движением схватил бутылку и налил себе доверху. Потом взял второй бокал, словно ожидавший того, кто им воспользуется, налил Гоге и сказал:

— Пейте, что же вы не пьете?

При этом Вертинский сам выпил свой бокал одним духом.

Хорошее вино он никогда так не пил. Тут только Гога заметил, что Вертинский нетрезв… Сколько же ему надо было выпить этого вина, чтоб опьянеть? Ведь под настроение Вертинский мог выпить бутылку коньяку и остаться совершенно трезвым.

Угадав мысли Гоги, Вертинский сказал:

— Я уже четве’тую бутылку допиваю. Это «Шабли» — лучшего вина на свете нет! Но оно меня не пьянит. А я хотел бы сегодня напиться, чтоб забыть все… Но коньяк не идет… Не идет у меня сегодня коньяк.

На лице Гоги выразилось сомнение, но относилось оно к утверждению, что лучше «Шабли» вина нет, а Вертинский, разглядевший это выражение, понял его иначе.

— Вы что так смот’ите на меня? Думаете, я пьян? Я был пьянее после вторрой бутылки, сейчас уже отхожу. Такое это вино — легкое, нежное, как поцелуй невинной девушки. От него сильно опьянеть нельзя. Оно только вначале действует. А мне хотелось… Когда я узнал о Па’иже… Но вот… не пошел коньяк… — повторил он, грустно качая головой. При этом он смотрел куда-то вбок, наверное, воскрешая перед своим мысленным взором милые сердцу картины города, который он так любил.

— Вы думаете, я его внешние кррасоты люблю? — продолжал Вертинский. — Да, конечно, он очень кррасив: Place Étoile[108]. Т’иумфальная А’ка, Елисейские поля, ансамбль Тюильрри, Луврр… да что там пе’ечислять? Это всем известно. Нет, конечно, они п’екррасны, но, может быть, еще лучше узкие улочки Монпа’наса… И все же не это — главное. Вы понимаете, Гогочка… улицы, дома, дворрцы — это тело го’ода. А душа — его люди. Там и люди особенные какие-то, особая национальность — па’ижане, и все особенное, неповто’имое, несрравнимое, вся атмосфе’а жизни, даже воздух такой, какого нигде нет. Я ведь объездил весь свет. Нет, нигде нет такого воздуха, как в Па’иже.

Вертинский снова замолчал и смотрел куда-то мимо. Гога тоже молчал, тщетно пытаясь представить себе, воплотить в зрительные образы услышанные слова. Ничего не получалось, а он чувствовал, что как-то отозваться надо, и выдавил из себя:

— Да, конечно, Париж… — и замолчал, потому что избитыми словами говорить не хотелось, а своих слов о Париже у него в эту минуту не находилось.

Но Вертинский, явно не слушая его, а просто мысля вслух, вновь заговорил:

— Па’иж… это го’од… — он на мгновение задумался, чтоб точнее выразить то, что чувствовал, — где любая уличная девчонка может назвать де’ьмом п’езидента рреспублики.

Гога с удивлением выслушал эти слова: неужели ничего другого не нашлось сказать Вертинскому о Париже?

Только через много лет понял Гога глубокий смысл этих слов.

Между тем ресторан стал оживать. Пришли музыканты, начали вынимать из футляров и пробовать свои инструменты, в саду уже были заняты несколько столиков, там пили и ели, громко разговаривали, смеялись и шутили в предвкушении приятного вечера.

А он действительно был приятный: теплый, но не жаркий, тихий, веявший откуда-то сладким ароматом цветущих магнолий.

Еще одна компания — богатые коммерсанты со своими холеными, раскормленными женами в сверкающих бриллиантами кольцах и серьгах прошли в сад через передний зал. Им сдвинули вместе три столика и вокруг пчелиным роем засуетились кельнерши.

— Вот п’ишли слушать Ве’тинского, — почти с ненавистью указал на них артист. — И дела им нет ни до чего. У этого магазин сегодня то’говал хоррошо, тот заключил выгодную сделку. Все пррекррасно, не жизнь, а сплошное удовольствие. — И вдруг, с изменившимся настроением, резко повернулся к Гоге и спросил: — Вы имеете п’едставление, как заключаются сделки? И вообще, что это такое? Как получается, что и одному выгодно и д’угому?

Вертинский уже почти улыбался и немного играл. Он вновь входил в образ доброго волшебника и мудрого, Великого деда, все видящего, понимающего и все прощающего непутевым внукам и прочим членам семейного клана, в котором Гоге недавно была определена должность воспитателя внуков, преподающего им хорошие манеры, французский язык и фехтование.

Да, маска вновь вернулась на лицо Вертинского. Он был на работе, и работать надлежало добросовестно. Только глаза, остававшиеся неприкрытыми, выдавали его чувства, но это различал Гога, знавший, что у артиста на душе, другие же этого не видели, да им и не интересно было. Они пришли весело провести время.

Вскоре все столики в саду «Ренессанса» оказались заняты. Уже выступили цыгане со своим навязчиво-крикливым весельем, уже отплясал, озорно и жуликовато сверкая черными глазами, Шурка Петров, собрав урожай брошенных ему под ноги смятых купюр, а Вертинский еще не показался публике.

— Не буду я петь сегодня, не могу, — несколько раз повторил он, нервно поднося бокал к губам, но больше не пил, лишь смачивал горло.

Он действительно трезвел на глазах, и настроение у него вновь менялось. Он уже не плакал — нельзя артисту плакать по-настоящему при публике, плакать ему сейчас можно было бы только в образе, исполняя песню. Именно потому он был не в состоянии петь. Он несколько раз вставал, выходил куда-то, потом возвращался. Последний раз он вернулся приободрившийся, поговорил о чем-то с музыкантами и, сев за столик, облегченно сообщил Гоге:

— Ну, все устрроено. Со ста’иком догово’ился. — Он имел в виду хозяина «Ренессанса» — прижимистого и крутого грека. — Сейчас выйду к ним, — он указал острым подбородком в сторону сада, — один рраз спою, и мы уедем. А вы пока позвоните Биби. Если она дома — поедем к ней.

Биби оказалась дома и ответила, что ждет.

— Ну вот и отлично. Прроведем тихий, семейный вече’, — отреагировал Вертинский.

Он вышел в сад на небольшую, эстраду. Все сразу стихло. Публика заждалась этого момента.

— Д’узья мои, — сказал Вертинский своим обычным чуть надтреснутым, тихим голосом, доносившимся, однако, до каждого: — Я должен вас ого’чить. Я не могу петь сегодня… В такой день…

Он сделал выразительную паузу, не досказав, но Гога, вглядываясь из полутьмы пустого зала в лица людей в саду, чувствовал, что все поняли и не в претензии, хотя и разочарованы.

Вертинский продолжал:

— П’иходите завт’а, п’иходите послезавт’а. Я буду вам петь все, что вы захотите, я буду много петь. А сейчас я спою вам всего одну песню. Только одну. Единственную, кото’ую я в состоянии сегодня петь.

И, повернувшись к оркестру, Вертинский дал знак начинать. К полной неожиданности для Гоги и для всех, оркестр заиграл «Марсельезу». Но музыканты играли ее на русский лад — замедленно и монотонно. Вертинский недовольно обернулся и руками, головой, притоптыванием ноги дал нужный бравурный темп.

Allons enfants de la patrie,

Le jour de gloire est arrivé![109] —

зазвучали слова бессмертной песни, ставшей гимном великой нации, и вокруг словно запахло порохом, словно послышался шелест овеянных славой, победоносных знамен Франции. Песня не подходила к стилю Вертинского, к его человеческому и актерскому темпераменту, но исполнял он ее с таким глубоким чувством, так проникновенно, что Гога ощутил, как спазма сжимает ему горло.

Aux armes, citoyens!

Formez les bataillons![110]

Фанфарный звук этих строк всегда особенным образом действовал на Гогу. Ему хотелось почувствовать себя среди добровольцев, идущих сражаться за свободу всех народов, за равенство и братство людей. С такой музыкой, с сознанием правоты и святости своего дела и смерть не страшна.

«Марсельеза» кончилась. Вертинский поклонился, резко повернулся и ушел с эстрады в зал. Там, подойдя к Гоге, он обнял его за плечи и сказал:

— Пойдем!

ГЛАВА 11

У Биби, к удивлению Гоги, они застали Женю Морозову. Биби, открывшая им дверь, заговорщицки улыбнувшись, сказала Гоге:

— Сейчас я тебя познакомлю с очень красивой женщиной!

К Вертинскому эти слова не относились: всем его близким людям было известно, что у него роман, — причем платонический! — с молоденькой девушкой-грузинкой. Вертинский был всерьез влюблен, и для него другие женщины перестали существовать. Такого, как он сам признавался, в его жизни еще не бывало. Конечно, тут было еще немного и от игры, но чувство он несомненно испытывал серьезное.

Женя Морозова, опершись о локоть, полулежала, поджав под себя ноги. Между ней и тем местом тоже на тахте, где сидела Биби, помещался лакированный китайский поднос с чашечками кофе и хрустальный графин. Коньяк в нем поигрывал золотистыми лучиками, выпархивавшими из коричневого нутра.

— Вот, Женя, познакомься — Гога Горделов, член нашей семьи, — сказала Биби, делая жест в сторону вошедших. От Гоги не ускользнуло, что Вертинского она не представила. Значит, они знакомы. Это почему-то было неприятно Гоге.

Женя тоже немного удивилась, увидав Гогу, но лишь на мгновение и тут же, приветливо улыбнувшись, отозвалась:

— Ну, с Гогой мы — друзья детства!

Она протянула ему руку, которую Гога, немного смутившись (целовать — не целовать?), все же поцеловал.

— Ах, даже друзья… — подняв брови и слегка наклонив голову, с многозначительной улыбкой проговорила Биби.

— Именно друзья, — делая упор на втором слове, повторила Женя. — Разве не так, Гога?

— Конечно, конечно, — поспешил тот подтвердить.

— Ну и тем хуже для тебя, — насмешливо констатировала Биби. — Саша! Как тебе нравится этот альтруист, неоплатоник? Он, видишь ли, водит дружбу с красивыми женщинами. Чему он может научить внуков?

— «Он был д’угом Магдалины, Только д’угом, не мужчиной», — меланхолически процитировал слова собственной песни Вертинский и тут же, без всякого перехода, потребовал: — Бибка, я голоден. Целый день пью и ничего не ем. Если ты меня не поко’мишь, до ут’а не дотяну. Умрру от истощения.

— Сейчас, Сашенька, сейчас, миленький. Ван еще не ушел. Через десять минут все будет готово. А пока — пейте коньяк. Луи мне презентовал полдюжины «Наполеона». Пятидесятилетней выдержки.

— Не может быть! Где он достал? Это такая рредкость, — удивился Вертинский.

— Ему из Франции прислали. Ты же знаешь Луи, он себе ни в чем отказывать не любит.

— А ну, покажи бутылку!

— Ты что? Сомневаешься?

— Нет, но все же… П’иятно в рруках поде’жать.

Биби подошла к бару, открыла створку и сняла с полки темно-зеленую, причудливой формы бутылку с выдавленным изнутри вензелем «N». Вертинский бережно взял ее в руки и подержал, оглаживая взглядом, потом повернул к свету так, чтобы прочесть то, что написано на этикетке.

— Рразлив 1891 года, лучший за столетие! — воскликнул он и замолчал, покачивая головой и продолжая любоваться бутылкой. Потом с грустной улыбкой, с какой люди вспоминают безвозвратно минувшее, проговорил: — Последний рраз я пил этот рразлив десять лет назад с п’инцем Уэльским. Он меня угощал, хотя вообще был скуповат. Когда наезжал в Па’иж, он неп’еменно п’иходил слушать меня в «Альгамбрру».

— И понимал что-нибудь? — спросила Биби с иронической улыбкой.

— П’едставь себе… Хотя по-ррусски не знал ни аза — был моим поклонником. И вообще слыл большим чудаком. В тот рраз — я это хоррошо запомнил — был в смокинге, а под смокингом се’ый свитерр. П’едставляете себе? Он ррасказывал, что в «Мулен Рруж» его в таком виде не пустили.

— Наверное, был взбешен? — спросила Женя заинтересованно.

— Ничуть. Сказал, что они прравы. Он вообще был славный малый, но со стрранностями. Чудил во всем. Это стоило ему п’естола.

— Ну да, брак с разведенной американкой, — кивнула головой Женя. — Как ее?…

— Миссис Симпсон, — подсказал Гога.

— Ну, этот бррак был только для п’офо’мы, — небрежно махнул рукой Вертинский.

— Ах, вот оно что… — протянула Биби, единственная из присутствующих сразу понявшая, что имеется в виду.

— А ты не знала? — удивился Вертинский.

— А потом вам еще приходилось его встречать?

— После от’ечения? Один рраз. Он гово’ил, что теперь чувствует себя горраздо лучше, что нет ничего п’иятнее свободы… От всех условностей, от светских обязанностей.

Подали ужин, но ел один Вертинский и то вяло, хотя и грозил перед тем, что съест все без остатка и никому ничего не достанется. Он был явно не в форме, хотя при дамах старался крепиться и не заговаривал о том, о чем болела в тот вечер его душа. А Биби бросала жадные взгляды на Женю, и Гога, заметивший это, почувствовал себя здесь лишним. У него испортилось настроение, и он решил, как только наступит удобный момент, — откланяться и уйти. Он был зол на Биби, зол на Женю, зол на Вертинского за то, что тот притащил его сюда и поставил в глупое положение.

Дождавшись, когда ужин наконец закончился, он демонстративно взглянул на часы и сказал:

— О, уже второй час! Мне пора… Завтра тренировка.

— Посиди еще немного, — без большой убежденности произнесла Биби.

— Нет, не могу. Надо идти, — ответил Гога, вставая.

Неожиданно встрепенулась и Женя.

— И я тоже пойду. Пора. Завтра утром рано вставать. Гога меня проводит.

Ее Биби принялась уговаривать остаться куда более энергично:

— Ты же говорила, что завтра свободна… — голос Биби звучал даже обиженно.

— Днем — да. А утром — репетиция. Мы с Мануэлем новый номер готовим. — Женя выворачивалась, и это было ясно для всех.

— Ну, когда же мы увидимся? — не отставала Биби.

— Я сама тебе позвоню.

— Завтра? В какое время?

— О, специально не жди. Как-нибудь на днях. Когда будет время.

Это был только чуть припудренный, решительный отказ, но природная незлобивость и чувство юмора возобладали у Биби над обидой, и она заговорила, обращаясь к Вертинскому:

— Вот, пожалуйста. Пускай его после этого в приличный дом, — она сделала жест в сторону Гоги. — Ну сам скажи, Саша, чему он может научить внуков?

— Да, надо будет обсудить этот вопррос на семейном совете, — в тон ей отозвался Вертинский, но весь вид его показывал, что привычная игра его сегодня не тешит.

Несмотря на то что Биби все обернула в шутку, Гога чувствовал себя неловко: получалось так, будто он уводит с собой Женю, чего, увы, на самом деле не было.

— Биби меня усиленно обхаживает, но никак соблазнить не может, — со смехом говорила Женя и при этом упрямо встряхивала головой, как делала это когда-то еще в детстве. Она и похожа сразу стала на ту встреченную на даче длинноногую, угловатую, строптивую девочку, несмотря на перекрашенные в ярко-черный цвет волосы и внешность креолки.

Они сидели у нее в комнате на диване и пили только что приготовленный, на какой-то особый латиноамериканский манер, кофе, варить который Женю научил Родригес.

— Могу тебя пригласить взглянуть на мое обиталище, — сказала Женя, когда они подъехали к дому, где она жила, неожиданно переходя на «ты». Гога вспыхнул от приятного смущения и не сумел скрыть его от своей спутницы. А она, заметив это, добавила, улыбаясь, но серьезно: — Только чтобы мне — ни-ни! Без глупостей! Ты меня понял?

Гога поспешил ответить:

— Что вы, Женя, что вы!

— Не «вы», а «ты»! Сколько нам еще жеманничать? Сто лет друг друга знаем.

Комната у Жени была большая, обставленная хорошей спальной мебелью цвета слоновой кости, с отдельной ванной и балконом. Но порядок в ней был небезупречный: одно платье брошено на кровати, другое — не то платье, не то халат — висело на спинке стула. Большой, плюшевый медвежонок с растопыренными лапами обиженно таращил свои круглые стеклянные глазки из-под туалетного столика, куда его столкнула небрежная рука хозяйки.

Выслушав тираду о Биби, Гога вспомнил, что Женя всегда прямо все говорила, что думала, и постановил себе больше не смущаться, куда бы ни зашел их разговор.

— Вы давно знакомы? — спросил он.

— Да уж с месяц. Приехала к нам в «Казанова» — мы теперь там работаем — с компанией каких-то французов. «Давно о вас слышала», — говорит. Пригласила меня к ним за столик. Я имела неосторожность согласиться. Она и повела атаку. Я там выступаю очень раздетая, так она сразу: «Ах какая у вас грудь, ах то, ах сё». А мне ее комплиментов не надо. Я сама знаю, что у меня какое.

Женя снова засмеялась и, вынув из пачки сигарету, закурила.

— Там один француз был. Кажется, ее покровитель. Интересный такой. Уже немолодой. Он понимает по-русски, даже говорит немного. Так он слушает Бибку, посматривает на меня: дескать устою — не устою. Вот тут-то я все и поняла… И меня смех разбирает. Думаю: пой, ласточка, пой!

Гога внимал настороженно. Он боялся, что сейчас Женя расскажет о чем-нибудь таком, чего уже не исправишь. С нее станется выложить все, как на духу. Если отношения Биби с Лидой Анкудиновой Гогу совершенно не трогали и, пожалуй, даже подогревали интерес к Лиде, то здесь — совершенно другое. «Почему другое? — спрашивал Гога сам себя. — Ведь у Жени прошлое не менее бурное, чем у Лиды. Что изменится, если?..» Но тут Гога резко оборвал себя: изменится! Но почему же? Изменится — и всё! Гога, как это часто с ним случалось, одной частью своего существа вознегодовал на другую.

Но, прислушавшись к дальнейшим словам Жени, он понял, что оснований для опасений нет, и у него отлегло от сердца. Настроение сразу поднялось, и одновременно исчезло ощущение некоего, довольно привычного, противостояния: мужчина — женщина. И для того чтобы установить атмосферу такого перемирия, доказать отсутствие задних мыслей (а ведь были они, были, когда он переступал порог этой комнаты!), Гога круто изменил тему разговора:

— Послушай, Женя, где Валентин? Куда он делся? Раньше изредка заходил, а вот уже год, как пропал. Я на прежней квартире оставил свой новый адрес.

— Разве ты не знаешь? Он переехал в Сватоу. Получил повышение.

— Да? — обрадовался Гога. — Что же он там делает?

— Там у Баттерфилда есть отделение. Валька заведует складами. Условия очень хорошие. Его зачислили в иностранный штат.

— Молодец! Как это ему удалось?

— У меня есть один знакомый. Он сделал.

Гогу что-то кольнуло, но он постарался не погружаться в новые размышления, которые могли оказаться горше прежних. И это ему удалось.

Они посидели еще некоторое время, болтая о том о сем, и Гога стал собираться.

— Не уходи еще, Гога, — сказала Женя так искренне и просто, что он сразу же вновь уселся на свое место.

— Но ведь у тебя утром репетиция, — слабо возразил он.

— Да никакой репетиции, я наврала ей, чтоб отделаться, — махнула рукой Женя. — Я с тобой хочу посоветоваться…

Гога удивленно повернулся к ней.

— У нас контракт в «Казанова» заканчивается. Нам предлагают работать у «Фаррена» наверху. Но знаешь… Туда я не хочу. Там гвоздь программы — стриптиз. Значит, мы будем на затычку. Промежуточный номер. Это — дешевить. А в нашем деле главное — марку держать. Продешевишь — на первые роли больше не вылезешь.

— Ну и что же ты думаешь делать?

— Есть еще два предложения, но оба на выезд. Одно — в Циндао, в «Эджуотер Отель». Заманчиво лето провести в Циндао, но там контракт только на три месяца — летний сезон. А с сентября снова ищи ангажемент. Есть второе предложение. В Макао. Очень выгодное… Очень. Столько нигде не дадут. Мануэль уговаривает. Говорит: полгода поработаем, приедем с деньгами. Я бы поехала, но тоска там будет смертная. Ведь захолустье. Русских раз-два и обчелся. Одни джазисты.

— Почему же захолустье? — возразил Гога. — Макао — португальская колония. Там рулетка.

— Ну да, рулетка. Она как раз в «Казино», где будем работать. А мне-то что за прок с нее? И потом… — Женя запнулась. Чувствовалось, что ей надо сказать что-то важное, но нелегко это сделать. Такое с ней редко случалось. — Там белых женщин совсем почти нет, а мужиков полно. Проходу давать не будут. И ведь не всегда устоишь…

Женя нервно затянулась сигаретой.

— А я не хочу! Понимаешь? Не хочу, и все! Мне вообще надоело вертеть задом перед пускающими слюни мужиками. Ты думаешь, я не понимаю, какие это танцы, те, что я танцую? Это так… эротика. Настоящая танцовщица в Шанхае одна — Ганна Мартинс. Вот это искусство: пластика, артистизм. Ею даже женщины восхищаются. Именно ее танцем, я хочу сказать. Нормальные женщины, не такие, как Бибка.

Женя снова нервно затянулась сигаретой, причем так сильно, что щеки у нее глубоко ввалились, подчеркнув выпуклость скул, а сигарета на конце засветилась малиновым огоньком.

— Хочешь выпить? — неожиданно предложила она. — У меня есть виски.

Гога счел неуместным отказаться. Он видел, что Женя очень взволнованна и ей нужна разрядка. Словно разжатая пружина, Женя вскочила со своего места и, достав из шкафа бутылку, разлила по стаканам.

— Ну давай, до дна… — сказала она, чокнувшись с Гогой, но, сделав глотка три, отняла от губ стакан с брезгливой гримасой. — Черт знает что! Гадость какая-то! Как его пьют?

Гога промолчал, так как был вполне согласен с подобной оценкой.

Все же виски оказало некоторое действие на Женю. По крайней мере, внешне она успокоилась.

— Ты знаешь, Гога, — заговорила она уже другим тоном: задушевным, доверительным — и даже села совсем близко, так, что он чувствовал у своего плеча ее плечо и ощутил легкий запах духов. — Я вообще хочу переменить свою жизнь. Довольно с меня этой Дженни Фрост, хочу быть той, кто я есть, — Женей Морозовой хочу быть. Мне уже под тридцать. Сколько можно задом вертеть?..

«Далось ей это выражение!» — подумал Гога с неудовольствием и тут же, к удивлению своему, обнаружил, что эти так резко и цинично звучащие слова его волнуют.

— У меня подворачивается возможность устроиться совсем по-другому. Тоня Парнелл предлагает мне работать у нее в салоне. Ты знаешь, кто это?

Гога перебирал в уме воспоминания. Он был уверен, что слышал такую фамилию. Да еще русское имя.

— Ну это же Дальская. Тонька Дальская. Помнишь такую танцовщицу в Харбине? Ну да, она в «Фантазии» работала. Мы ведь с ней давно знакомы. Я еще девчонкой была.

— Знаю, знаю, — закивал Гога, даже обрадовавшись. — Я у нее как-то был в гостях. Жорка Кипиани затащил.

Женя усмехнулась.

— Ну, с Жоркой Кипиани и к английской королеве на чашку чая в узком кругу немудрено попасть. Да, так вот. — Женя сделала небольшую паузу, чтоб поймать нить мысли. — Тонька, между прочим, хорошая баба. Вот она и предлагает мне работать у нее. Стоит, как ты думаешь?

— А что за место?

— Ну, у нее в салоне. Хороший салон, один из лучших в городе. У нее ведь вкус есть, чувство стиля. В Гросвенор Хаузе. Клиентура солидная.

— Но делать-то что тебе предстоит?

— Модели показывать. Она говорит, у меня фигура подходящая, нет лишнего веса. Говорит, вещи на мне смотрятся. Ну и вообще помогать ей, а то сама она не справляется. Так что ты думаешь?

Гога неопределенно пожал плечами. У него не было привычки рассуждать о вещах, в которых он мало разбирался.

— Видишь ли, Женя, мне трудно судить. Я не знаю главного, — Гога говорил, подбирая слова и обдумывая каждое. Ему хотелось дать Жене хороший совет. — Сколько ты сейчас зарабатываешь? Сколько она тебе будет платить?

— Об этом мы с ней еще не говорили. Но она не обидит, она не дешевка… Конечно, столько, сколько я зарабатывала в «Лидо» или «Казанова», она платить не сможет. Ну, а про Макао и говорить нечего. Но мне главное — не это. Я больше не хочу ночной жизни. Я хочу жить нормально, ложиться спать не в четыре часа утра, а в одиннадцать вечера. И всегда с одним и тем же…

Она усмехнулась, но шутка вышла невеселой, и Гога, не зная, как реагировать, сделал вид, что не понял последних слов.

Женя допила свое виски и налила еще, но к губам не поднесла. Она опять начала волноваться.

— Я хочу иметь мужа, я хочу ребенка. Почему ты не старше лет на пять? Вышла бы за тебя… Ты бы женился на мне? Я была бы верной женой!

Гога от неожиданности и слова выговорить не мог Вон куда заехал разговор.

Вдруг Женя, каким-то кошачьим неуловимым движением пересела к нему на колени. Обеими руками взяв его за щеки, она приблизила свое лицо к нему. В ее пронзительных, цвета электрической искры, глазах он читал и внезапно вспыхнувшее неукротимое желание, и как бы даже насмешливый вопрос: ну, покажи, на что ты способен! Это длилось несколько мгновений, а потом, нагнувшись, Женя прильнула губами к его губам. Под своей ладонью он ощутил упругую, как теннисный мяч, грудь Жени.

«Что мы делаем? Валентин…» — пронеслось у Гоги. Но когда его рука коснулась атласной кожи ее колена и выше, он легко, совершенно не чувствуя веса Жени, подхватил ее на руки и перенес на кровать.

ГЛАВА 12

Утром Гога заехал в «Блюэ» и послал Жене корзину пунцовых роз и белых гвоздик. Это было неосознанным порывом, желанием проявить внимание и нежность к подарившей ему такие яркие часы женщине. Обдумав свой поступок, он понял, что этот его жест оказался удачным. Гога не был уверен, как будут дальше развиваться их отношения. Он не чувствовал себя хозяином. Уже давно, при подобных эпизодах с другими женщинами, все шло так, как он хотел. Но с Женей все было иначе. Инициатива исходила от нее и потом, после первого порыва, она не превратилась в покорную, нежную и податливую партнершу. Она все время оставалась такой, какой ее с детства знал и побаивался Гога: своевольной, умеющей и даже любящей перешагнуть через привычные барьеры, острой на язык и на поступки. И потому, даже в минуты близости, Гога все время чувствовал, что он младше ее, хотя, казалось бы, теперь эта разница в годах не должна была ощущаться так сильно.

Ему было боязно позвонить ей по телефону. Он не знал, какой тон взять. Обычный в подобных случаях ласково-покровительственный тон победителя явно не подходил, а другого он не мог придумать. И вот поэтому цветы оказались очень кстати. С одной стороны, проявлено внимание и сам выбор цветов не мог не сказать Жене о его чувствах. С другой стороны, никакой навязчивости. Все оставляется на ее усмотрение. Он как бы намекал Жене, что предоставляет ей решить, какие будут дальше между ними отношения.

Как она положит, так и будет.

Целый день Гога ждал звонка, но его не было. Правда, часы не тянулись так томительно, как могли бы в обычное время. Вчерашние сообщения из Европы, дополнявшиеся свежими подробностями о вступлении немцев в Париж и о дальнейших событиях, в которых военный элемент все больше вытеснялся политическим, настолько занимал внимание и переполнял душу сумятицей чувств, что порой Гога даже забывал о Жене. Но стоило прозвучать телефону, как он вздрагивал: не его ли зовут? Звали не его.

В какой-то момент он задумался: почти одновременно произошли два события, несоизмеримые по своему значению, а все же — как много места занимает в его душе событие личной жизни! Даже, может быть, не событие — эпизод… Нет, не лги себе — это событие. Ни для кого другого, может быть, а для тебя — да.

Неужели она так и не позвонит? Может быть, ему самому стоило бы сделать это? Ведь он мужчина, инициатива должна исходить от него. Но он же послал ей цветы, могла бы она поблагодарить его за внимание, а она молчит, ждет, чтобы он позвонил. А возможно, и не ждет вовсе, а занята своими обыденными делами и думать забыла о нем. При случае снова подарит встречу. В свободное время… Так было когда-то с Зоей. «Везет мне на танцовщиц!» — пришло ему в голову, и он усмехнулся, хотя весело ему не было. Но нет, Зоя — одно, Женя — совсем другое. Тогда с Зоей он был мальчишкой, и с ее стороны близость с ним была просто капризом, мимолетной прихотью. А теперь он — зрелый мужчина, и Женя не могла не оценить хотя бы этого.

Вечером он наконец решился и набрал номер. Ответил немолодой женский голос.

— Попросите, пожалуйста, Женю, — сильно волнуясь, но стараясь говорить как можно солиднее, произнес Гога.

— А Жени дома нету, — ответили ему как-то очень по-домашнему, что было почему-то приятно. Тем не менее Гога растерялся и, пробормотав: «Извините», — повесил трубку.

Он тут же разозлился сам на себя. И чего, спрашивается, так теряться? Надо было узнать, скоро ли вернется, и попросить передать, что звонил такой-то. А что ты думал? Что она целый день будет сидеть у телефона? У нее свои дела, своя жизнь. Хотел застать, надо было позвонить утром.

Тем не менее какое-то неуловимое чувство вызывало неудовлетворенность, даже как бы обиду: все-таки, если бы очень хотела, сама могла бы… А вот не сочла нужным. Значит, он оставил ее равнодушной?

А Женя пребывала в смятении. Как она боялась именно того, что произошло! Как она теперь посмотрит ему в глаза? Ведь она знала его ребенком, когда и сама была совсем другая — еще до Перова, до Сергея… Когда поцелуи с Толей Бычковым в беседке казались ей верхом распущенности и потом вызывали угрызения совести. Зачем возникло теперь перед ней это видение чистого, ни о чем не ведающего детства? И хотя она давно уже не жалела о той жизни, которую вела все последние годы, хотя сама себе в свой доперовский период казалась смешной и до глупости наивной простушкой, было в этом далеком прошлом что-то сокровенное, неприкасаемое, таившееся, как оказалось, в каких-то ей самой недоступных глубинах, которые своим появлением оживил Гога Горделов.

И вот вчера ночью она сама все это враз осквернила, и озорная, но чистая девочка, еще жившая в дремлющих воспоминаниях, утонула, растаяла, растворилась в слишком хорошо изведанном настоящем. Осталась только та Женя Морозова, которая из соображений коммерческого успеха своих танцев превратилась в какую-то нелепую Дженни Фрост, а если бы потребовалось, то и еще какое-нибудь экзотическое имя приняла бы. Ведь уговаривал же ее Родригес переменить для Шанхая псевдоним на Мерседес Гальего, и она всерьез раздумывала над этим.

— Так ты сойдешь за чистокровную аргентинку! — убеждал Мануэль.

А зачем ей быть аргентинкой? Чтобы убедительнее выглядело в ее исполнении танго, главный успех которого прямо пропорционален высоте разреза на платье?

Была еще одна тема в тот день, которую, как она ни гнала, все время упорно возвращалась: брат Валентин.

Как он отговаривал ее звонить Гоге и благодарить за оказанное ему гостеприимство. Она сразу догадалась, почему Валентин не хочет возобновления ее знакомства с Гогой, но тогда ее это лишь забавляло: какую опасность мог представлять для нее мальчик, с которым они во время оно катались на качелях на даче?

Но мальчик неизбежно превращается в мужчину, это так естественно, а вот же не приходило в голову!

Тень Валентина вставала над Женей. Она почти воочию видела его, и глаза его смотрели на нее так, как когда-то в Харбине, когда он узнал о ее отношениях с Гартвигом и, взбешенный, прибежав домой, чуть не с кулаками набросился на нее. Слава богу, что хоть о Перове он так ничего и не узнал.

Приедет он в отпуск, и как она встретит его? Удастся ли скрыть то, что произошло? Он стал таким проницательным последнее время.

А что делать с Гогой? Вот он прислал цветы. Надо признать, что подбор удачен, вкус у него есть, хотя пунцовые розы слишком уж в лоб. Надо бы позвонить, поблагодарить, простая вежливость того требует. Но  ч т о  и  к а к  говорить? Какой тон взять? Разговаривать, будто ничего не произошло? Фальшь! А Женя больше всего на свете ненавидела фальшь. Из-за этого в разговорах она иногда бывала циничной, в поведении рискованно-свободной. Разговаривать нежно, интимно? Да, моментами ей хотелось именно этого, потому что именно такие чувства владели ею, когда удавалось забыть, вернее вытеснить из сознания, кто он, что собой олицетворяет. Но тогда она даст ему повод, нет, даже не повод — право на себя, признает его победителем в извечном поединке между мужчиной и женщиной. А она этого не хочет. Точнее было бы сказать: она убеждала себя, что не хочет. Мало того, она говорила себе, и даже моментами верила, что  э т о  не должно повториться. Произошел срыв, тут уж ничего не поправишь, но больше — никогда… Надо вернуть все к тем отношениям, которые существовали до вчерашнего злосчастного вечера… Но почему злосчастного? Не фальшивь, Женька! Что ты врешь себе? До ночи, принесшей тебе такую радость, такое наслаждение…

И все же не надо, чтоб  э т о  повторялось. Может быть, удастся вновь вызвать к жизни то сокровенное и неприкасаемое, что таилось на дне все эти годы. Но для чего? Чтоб оно вновь погрузилось на дно? Удастся ли? Раз всплыв, оно должно остаться здесь, под солнцем и на свету. Ведь заброшенный пруд покрывается иногда кугой и плесенью, превращаясь в гнилое, затхлое болото, но бывает, что такой же пруд прорастает, непонятно, по чьему произволу, нежными цветами лотоса, прилетают белоснежные лебеди, и в этом зачарованном озере люди мечтают найти чашу святого Грааля.

Да, но для этого необходимо, чтобы на дне такого озера бил кристально чистый ключ, а не расстилался холодный и вязкий ил. Надо, чтобы Гога понял всё и, поняв, тут же все и забыл, навсегда. Вот это был бы тот живительный источник, который не даст возникнуть болотистой трясине, а превратит душу в зачарованное озеро.

Но способен ли на такое Гога? Да и можно ли от него этого требовать? Кто я ему? Случайная любовница, которых у него, судя по многим признакам, было немало. К тому же старше его чуть ли не на пять лет. И ведь у него мать.

Женя вспомнила, что в Харбине Вера Александровна Горделова считалась дамой надменной, весьма разборчивой в знакомствах. Конечно, харбинская эпоха канула в Лету. Здесь Шанхай — город с иными мерками, другими критериями. Горделовы разорились, мать Гоги овдовела, но все равно что-то же в ней осталось от прежнего польского гонора.

«И чего ты расфантазировалась, Женька? — вдруг резко и насмешливо оборвала она самое себя. — Он что, предложение тебе сделал? Разве  э т о  в первый раз с тобой случилось? Чего ж философию разводить? Он тебе понравился? Понравился. Ну и прекрасно. Значит, время не пропало даром. Можно и дальше встречаться так же, не давая ему слишком много прав на себя, не предоставляя монополии. Вот это и будет второй вариант: никаких лебедей и лотосов, никакого волшебного озера. Таких озер вообще не существует. А чашу святого Грааля, если она и существовала когда-либо, давно затянуло илом. Жить надо, как живется: ни шатко ни валко. Главное, чтоб не скучно. И надо позвонить ему сейчас же. Он славный мальчик. Пусть пригласит сегодня куда-нибудь поужинать, а потом можно привести его к себе.

Но уже взявшись за телефонную трубку, Женя положила ее обратно на рычаг. Как говорить с Гогой, она так и не решила.

Всё! Больше никаких размышлений. За текущие дела! Что там предстояло сегодня? Во-первых, на примерку к портнихе. Во-вторых, позвонить Мануэлю: что нового с Макао? Это был бы лучший выход. Уехать на полгода, а может быть, и дольше — и делу конец. Потом надо зайти сегодня к Тоньке в салон. Этот вариант не стоит полностью отбрасывать. Салон — тоже озеро, правда не волшебное, но все же и не гнилое. А вечером — к маме. Я уже три дня ее не видела. Надо подбросить ей денег. Молодец Валька, что выписал ее из Харбина, она, бедная, там отчаянно тосковала. И теперь тоскует по Вальке, но как было ему отказаться от такого места? Хорошо, еще не догадался, что это я через Барноа его туда устроила, а то ни за что бы не принял предложения. У него болезненное самолюбие… Надо, непременно надо, чтоб он ничего не узнал о Гоге.

Мысли Жени вновь обратились к минувшей ночи, но она не дала себе углубиться в размышления, подобные тем, от которых так удачно удалось отделаться. О  т о м, думай не думай, все равно ничего не придумаешь. Да и ни к чему. А причина позвонить есть, и разговор будет ясный, жесткий и короткий: мы остаемся знакомыми, просто знакомыми, и больше ничего. Не согласится — пусть идет на все четыре стороны. Жила до сих пор без него, прекрасно проживу и дальше.

Но говоря себе это, Женя чувствовала, что так поступить будет трудно. Было что-то в Гоге Горделове, чего не было в прежних ее мужчинах: какая-то внутренняя цельность чувств и нежное, бережное отношение к ней даже в такие моменты, когда мужчина бывает груб, вульгарен или циничен.

Не без волнения ехал Гога к Жене. На второй день она наконец позвонила на службу, суховато поблагодарила за цветы и просила зайти вечером, сказав, что нужно поговорить. Эти последние слова Гога приписал просто желанию найти предлог для встречи и решил пригласить Женю куда-нибудь потанцевать или поужинать в «Ренессансе». Ему было лестно показаться с известной танцовщицей, почти знаменитостью в таком месте, где его все знают. Уверенный, что Женя согласится, он, хотя вечер выдался душный, оделся соответственно: в новый костюм из ослепительно белого шарк-скина, только что входившего в моду. В пиджаке было жарко, зато он чувствовал себя элегантным. Когда появляешься в обществе такой красивой женщины, надо стараться хотя бы отдаленно приблизиться к ее уровню.

Гога позвонил. Дверь открыла немолодая дама, видимо, та самая, с которой он накануне говорил по телефону.

— Я к Жене, — сделав легкий поклон, объяснил Гога.

Дама посторонилась, смерила его оценивающим взглядом, в котором было что-то профессиональное. Чувствовалось, что она давно владеет boarding-house[111], имела много одиноких жильцов обоих полов, и, как человек благожелательный, испытывает что-то вроде материнских чувств к своим постояльцам. Поэтому ей небезразлично, кто к ним ходит, с кем они знаются.

— Второй этаж, левая дверь, — бросила она вслед, тем самым делая вид, будто считает, что Гога здесь впервые. На самом деле хозяйка квартиры, женщина не только тактичная, но и весьма любопытная, видела, как он выходил вчера от Жени рано утром.

— Здравствуй, Женя! — сказал Гога, входя в ее комнату.

Женя стояла у трельяжа в легком, по погоде платье с открытыми руками и плечами и расчесывала щеткой волосы. Она обернулась через плечо на звук его голоса — этот ракурс ей очень шел — и ответила без улыбки:

— Здравствуй, Гога! Я ждала тебя немного позже.

— А мне хотелось скорее видеть тебя.

Он подошел к ней, обнял сзади и поцеловал в шею. Потом повернул к себе лицом и поцеловал в губы. Она не противилась, но не ответила на его поцелуй.

— Садись там! — указала Женя на диван, но сама уселась не рядом, как он надеялся, а на стул напротив и заложила ногу на ногу. От того, что платье было коротковато, ноги ее открылись выше колен. Гога впился в них взглядом, и Женя, заметив это, не замедлила переменить позу и до предела натянула платье пониже.

— Пить хочешь? — спросила она. — У меня есть холодный оранжад. Есть и кока-кола. И вообще, Гога, я хочу тебе кое-что сказать… — она сделала паузу и впервые посмотрела ему прямо в глаза. — То, что произошло, никогда не повторится. Ты меня понял? Никогда!

Гога молчал, пораженный. Он не знал, что и думать.

— Это была просто случайность. Я была пьяна.

Тут уж смолчать было невозможно.

— Не была ты пьяна, Женя, — сказал Гога с горечью. — Мы оба были трезвы.

Женя как-то странно взглянула и опустила глаза.

— Ну, не знаю там… пьяна не пьяна, но только это получилось так… помимо моей воли. Случайно.

Будто бритвой по сердцу резали его эти слова, хотя он сознавал, что далеко не все в них справедливо. Перед ним сидела женщина, которая нравилась ему больше, чем кто-либо на свете, о которой он мечтал всю жизнь, и она объявила, что отдалась ему случайно. Гога тогда еще не знал о свойстве женщин говорить порой прямо противоположное тому, что они думают и чувствуют. И потому, понурив голову, молчал. Такого унижения он еще не испытывал.

А Женя, со странным выражением во взгляде, продолжала жестоко, даже грубо:

— Ты взял меня, воспользовавшись моей минутной слабостью… Ты мне не нравишься… я… не хочу тебя! Понял?

Довольно! Гога вскочил. К черту! Больше его ноги здесь не будет! Он ненавидел Женю в эти мгновения, готов был ее ударить. Он бросился к двери.

В этот самый момент Женя быстро встала со стула, и получилось так, что он сильно толкнул ее, но даже не смог заставить себя извиниться.

— Гога! — позвала она. Сейчас голос ее звучал совсем по-другому, но он, если бы и различил это, не остановился бы. — Гога, куда ты? Ну, погоди же…

Но Гога уже был у двери и взялся за ручку. Неожиданно между ним и порогом оказалась Женя. Она загораживала ему путь и смотрела на него потемневшими глазами, в которых читалось совсем не то, что всего минуту назад он слышал.

Теперь, чтобы выйти из комнаты, ему пришлось бы оттолкнуть ее. Они стояли вплотную и продолжали смотреть друг другу в глаза.

Да, взгляд Жениных глаз говорил совсем иное, но в ушах еще стояли незаслуженно-обидные, унизительные слова, и Гога не знал, чему верить. Гнев уже схлынул, но обида еще звучала.

Неожиданно Женя закинула обе руки ему за шею и приникла так, будто хотела слиться с ним.

Уже ничего не оставалось в Гоге от недавних чувств, лишь удивление, а Женя, приблизив свои губы к его уху, шептала так нежно, так ласково, как это умеют делать только любящие женщины в особые минуты:

— Ну что ты сердишься, дурачок? Я наболтала глупостей, а ты и поверил. Разве не чувствуешь, что ты для меня значишь? Я же люблю тебя! Да, да, люблю и никуда не отпущу. Я хочу, чтоб ты был со мной все время. Ты слышишь? Все время!

Она чуть отстранила свое лицо и вновь взглянула ему в глаза.

Еще несколько мгновений он находился в нерешительности, не зная, что думать, желая и боясь верить тому, что услышал сейчас. Но если у него и были еще основания сомневаться в ее словах, то он не мог не верить ее телу, да и своему тоже.

…Никуда они в тот вечер не поехали.

ГЛАВА 13

Все закрутилось в каком-то вихре, подобного которому Гога еще не испытывал. На несколько дней он даже о войне забыл. Ничего для него не существовало, кроме Жени. Он посылал ей цветы из «Блюэ» каждое утро, по нескольку раз звонил с работы, и она звонила ему. После конторы, придумав для матери какой-нибудь предлог, он ехал не домой, а прямо к Жене, где его уже ждал обед, приготовленный ее руками и потому казавшийся очень вкусным, хотя мастерицей в этом деле она не была. Но еще не сев за обед, они бросались друг к другу так, будто не виделись долгое время. Все вечера они проводили вместе: часто ходили в кино, обязательно на американские картины. Советские Женя не любила, и это огорчало Гогу, если только что-то могло огорчать его в эти дни.

Ездили они в лучшие ночные клубы и кабаре, — к «Фаррену», в «Казанова», «Лидо», «Дельмонте», несколько раз ужинали в «Ренессансе» вместе с Вертинским и слушали его пение. Женя не была его восторженной поклонницей (и это опять же огорчало Гогу), но ей импонировало его общество.

Один раз в их компании оказалась Биби. Она приехала откуда-то сильно навеселе, с неожиданным спутником — Володькой Чижиковым. Тот был совсем пьяненький, скалил свои клыки и все время заговорщицки подмигивал Гоге, потому что говорить ему было трудно — язык плохо слушался. А Биби, вялая и бледная, как всегда, когда бывала пьяна, но неизменно добродушная, все повторяла с уморительно-жалобной интонацией:

— Отбил у меня Женю, отбил. Все! Нашей дружбе конец. Кому теперь верить? Скажу Саше, чтоб принял меры, — и время от времени порывалась обнять и поцеловать Женю, но та с улыбкой, не сердясь, но бесповоротно отклоняла ее попытки и со свойственной ей рискованной прямотой рубила с плеча:

— Бибка! Я нормальная женщина. Поняла? Мне мужик нужен. Я его имею. Будем с тобой просто друзьями.

Биби, опустив голову и меланхолично ею покачивая, повторяла:

— Будем друзьями… Легко сказать. На друзей положиться нельзя. Друзья видишь что делают. — Тут следовал укоризненный жест в сторону смущенного, но счастливо улыбавшегося Гоги. — Ну, давай хоть выпьем. Я угощаю. За ваше счастье!

Первый раз Гога оторвался мыслями и чувствами от Жени, когда из Лондона прозвучал призыв генерала де Голля:

«Франция проиграла кампанию, но не проиграла войну. Борьба продолжается…»

Этот призыв был обращен ко всем французам по всему свету.

Гога почувствовал словно толчок: вот он наконец, голос настоящей Франции, голос, достойный Жанны д’Арк. Недаром и лозунгом своего движения де Голль избрал ее гордую фразу, когда, отвечая на слова отчаявшегося, потерявшего мужество короля о том, что во Франции одна Лотарингия не завоевана англичанами, Жанна упрямо ответила: «France quand même!»[112] И символом своего движения генерал де Голль избрал Лотарингский крест.

Первый из французов, с кем заговорил Гога о де Голле, был Гриньон. Но, вопреки ожиданию, тот не выказал никакого энтузиазма:

— Никто не знает этого де Голля. Кто он такой? У нас есть маршал. Вот человек, вокруг которого мы должны сейчас сплотиться!

— Но он же капитулировал…

— Ну и что? Мы разбиты. Нас раздавили. Теперь то, что нам нужно, это единство. Маршал Петен — наша надежда. Он спасет честь и восстановит величие Франции.

Гога слушал Гриньона и думал: «Как можно сохранить честь, став на колени перед противником, прекратив борьбу, когда силы и ресурсы далеко не исчерпаны?»

Стараясь говорить как можно мягче, Гога возразил:

— Послушай, Ксавье, но ведь де Голль ясно сказал, что Франция в состоянии продолжать борьбу. У вас остались колонии, есть союзник, который не собирается сдаваться. И Америка обещает помочь…

— Кто знает этого де Голля? Может быть, он просто английский агент.

— Но он же был заместителем министра в последнем кабинете.

— Да, и бежал в Англию!

— Он уехал в Англию, чтобы продолжать бороться.

— Вместе с англичанами? С этими канальями, которые бросили нас и драпанули на свои острова при первой неудаче? Нет, хватит! Не надо нам никаких авантюристов. Маршал — вот наше знамя. Он спасет Францию. А де Голль — просто дезертир.

Гога пожал плечами и хотел прекратить разговор, не желая ссориться, но не удержался и сказал с язвительной улыбкой:

— Я всегда понимал так, что дезертир это тот, кто бежит с поля боя, а не тот, кто бежит к полю боя.

Теперь промолчал Гриньон и, тоже пожав плечами, махнул рукой, пробормотав:

— Ты — не француз. Тебе не понять нас.

Новые язвительные слова были на языке у Гоги, но на этот раз ему удалось удержаться, и они разошлись каждый на свое рабочее место. Гриньон сразу упал в глазах Гоги. Он славный малый, но человеком оказался мелким.

Ну хорошо, это Гриньон. А как другие? Элара спрашивать было неудобно — они и двух слов с ним никогда не сказали. С Ледюком тем более не заговоришь, особенно после разрыва с Жаклин. Да его и не видно. Мадемуазель Савицки на месте, но в кабинете ли генеральный директор? Вот Гийо — тот на работе. Сидит, курит, молчит, хмурый и насупленный, как всегда. Но не с ним же разговаривать! А впрочем, что он за цаца? Все-таки хочется знать, что они думают.

Гога подошел к начальнику и сел в кресло рядом. Гийо никак не прореагировал.

— Мсье Гийо, вы слышали выступление генерала де Голля?

Не поворачивая головы, тот издал мычащий звук, который следовало понять как «да».

Гога подождал немного — не добавит ли Гийо еще что-нибудь, но тот молчал, курил и смотрел мимо. Тогда Гога задал новый вопрос:

— Что вы об этом думаете?

— Вам-то что до его выступления? — по-прежнему не поворачиваясь проговорил Гийо.

Кровь бросилась Гоге в голову. Хотелось крикнуть, что если есть французы, которым наплевать на честь Франции, то есть нефранцузы, которым она небезразлична. Но он сдержался.

— Вы однажды сказали, что я рад несчастью, постигшему Францию. Как видите, я совсем не рад. Наоборот…

Гога сделал паузу, ожидая, что Гийо заговорит, но тот снова промолчал. Тогда, встав (это была единственная возможность смотреть на высоченного Гийо сверху вниз), Гога произнес громко и отчетливо:

— Если вам нечего сказать мне, то позвольте уж я скажу вам: будь я французом, ни минуты не задумываясь последовал бы за ним. Во всяком случае, речь де Голля — единственные слова, достойные истории и прошлого вашей страны.

И, не дожидаясь ответа, да и не надеясь на него, Гога вышел из комнаты.

«Как низко они пали! — думал Гога с горечью и негодованием. — Что случилось с нацией?»

Но Гоге было все-таки суждено встретить в тот день француза, рассуждавшего иначе.

На Авеню Жоффр он столкнулся с Буазанте, который когда-то, единственный из всех, негодовал по поводу того, что западные державы предали Чехословакию.

Они давно не виделись, потому что Гога после одного инцидента вышел из состава вспомогательной полиции. Было так: зимой 1939—1940 года, приехав на очередное дежурство, Гога застал оживленный обмен мнениями между французами о шедшей тогда советско-финской войне. Госсюрон, с неизменной дымящейся сигаретой в углу рта, своим безапелляционным тоном говорил, что надо помочь финнам, нанеся удар по Закавказью и разбомбив бакинские нефтепромыслы и Батуми. Гога вспыхнул и вмешался в разговор. Рана польской трагедии еще была свежа, и он сказал, мало заботясь о том, как прозвучат и как будут восприняты его слова:

— Финляндии вы помочь не успеете, да и не сможете. Уже поздно. Надо было помогать Польше, а вы и выстрела не сделали!

Вспыхнул и Госсюрон и ответил резкостью, Гога отпарировал не меньшей. Большинство слушавших поддержали Госсюрона, а Гогу заело и, как это случалось с ним еще в детстве, он не сумел вовремя остановиться. В результате отношения его с большинством французов участка Петен если не испортились окончательно, то стали прохладными. В таких условиях Гога не счел возможным продолжать нести дежурства и подал соответствующее заявление. Он хорошо запомнил, что лишь инспектор Мартэн тепло простился с ним, когда он приехал сдавать форму и пистолет, да Буазанте, не присутствовавший при инциденте, но осведомленный о нем, обнял его и тихо, не желая все же вступать в конфликт со своими сослуживцами, сказал:

— Ты был прав, старик, ты был прав.

И вот теперь они встретились с Буазанте у входа в кафе «Дидис».

Первые мгновения были нелегкими: накануне Франция подписала капитуляцию. Говорить сейчас что-нибудь французу было все равно что пытаться утешать человека, у которого только что скончалась мать. Таких слов нет. Но не о погоде же говорить, не о новом фильме, не о девчонках.

Буазанте не прятал головы в песок равнодушия или мнимого здравого смысла. Он заговорил о самом болезненном честно и откровенно.

— Я часто вспоминал тебя, Горделов, все это время и особенно — в последние недели. Ты был прав… — сказал он, одной рукой крепко пожимая Гоге руку, а другой, по своей привычке, теребя его по плечу. — Вот до чего мы докатились…

Гога молчал, не зная, что отвечать.

— Эти ничтожества бормочут сейчас о маршале. — Гога тут же вспомнил Гриньона и усмехнулся, но Буазанте не обиделся, правильно оценив его усмешку. — А он просто выживший из ума старец. Я не хочу умалять его прошлых заслуг. Но сейчас… — Буазанте горестно махнул рукой. — Подумать только! Победитель Вердена ставит свою подпись под капитуляцией!

Гога продолжал молчать, стараясь, чтобы молчание это выглядело сочувственным.

— Ты знаешь, где мы подписали капитуляцию? — продолжал Буазанте, находясь в том порыве самобичевания, когда человеку доставляет горькое удовлетворение вытаскивать на поверхность мучительные подробности, бередя тем самым и без того нестерпимо болящую рану.

— Не надо, Мишель, — оборвал его Гога. — Я все знаю. Но не надо говорить об этом. Это еще совсем свежо, но уже прошлое. Теперь надо думать о будущем.

— Ты имеешь в виду выступление генерала де Голля? — спросил Буазанте с такой надеждой в голосе, будто ожидал услышать от Гоги какой-то конкретный план спасения Франции.

— Именно это. Что у вас говорят ребята?

— Да кто как. Большинство талдычат свое: маршал, маршал. — Буазанте в сердцах сплюнул. — Но есть и такие, для которых выступление де Голля не пустой звук. Мы ждем, что он еще скажет…

— Он зовет к борьбе.

— Но что можно теперь сделать?

— Ну, сделать можно много чего. И сейчас еще не поздно.

Это был конек Гоги. Он часто размышлял над тем, как быть французам, когда окончательно выявилась неизбежность поражения, но некому было высказать свои соображения. Джавахадзе опять уехал куда-то, говорить об этом с Тодадзе он стеснялся, боясь выглядеть в его глазах дилетантом-фантазером. Но Буазанте был как раз человеком, с которым можно было поделиться тем, о чем он много думал в эти дни. И потому он заговорил так бегло и гладко, будто доклад по бумаге читал:

— Прежде всего не надо было подписывать капитуляции. Надо было собрать Национальное собрание в Бордо или где-нибудь еще и принять закон, провозглашающий какую-нибудь вашу африканскую колонию, лучше всего Алжир, частью метрополии.

Видя, что у Буазанте лицо вытянулось от удивления, Гога пояснил:

— Ты понимаешь меня? Законодательным актом провозгласить Алжир департаментом Франции. Алжирцы — все без исключения — становятся полноправными французами. Правительство эвакуируется туда, Национальное собрание — тоже. Вывозится золотой запас Банка Франции. Он ведь у вас едва ли не самый большой в мире. Военно-воздушные силы перебазируются в Северную Африку. Все военные корабли уходят в Рабат, в Дакар, прихватив как можно больше сухопутных частей и техники. А ведь флот у вас очень мощный. От Марселя и Тулона до алжирских портов, если не ошибаюсь, морем — сутки. Можно было бы совершить не один и не два рейса, прежде чем боши добрались бы до Лазурного берега. Всех, кого только возможно из гражданского населения, — в Африку. На военных судах, на пассажирских и торговых, на всем, чем возможно. Как в Дюнкерке. Нет сомнения, что британский флот, базирующийся в Гибралтаре и на Мальте, оказал бы вам помощь…

Здесь Буазанте, до того слушавший внимательно и с острым интересом, сделал движение, желая что-то сказать, но Гога, увлекшись, не дал ему перебить себя.

— Я знаю, что ты думаешь. Поверь мне, я знаю им цену. Но тут они помогли бы вам в собственных интересах, чтоб сохранить союзника. Можешь быть уверен — помогли бы. Черчилль — умный человек, он знает, что им выгодно.

— А итальянцы? Ведь они объявили нам войну 10 июня? — все-таки вставил Буазанте.

— Да куда они годятся? Они бы и не пикнули. Что они сделали за эти две недели? «Активность патрулей в Альпах», — насмешливо процитировал Гога итальянскую сводку.

— Ну и что же было бы дальше? — спросил Буазанте.

— Французское правительство из Алжира, конечно, реформированное правительство, без пораженцев и уж конечно без Петена, объявляет, что Франция продолжает войну.

— Но тогда боши оккупировали бы всю Францию, а сейчас они остановились на Луаре.

— Неужели ты думаешь, что для Гитлера значит какая бы-то ни было бумажка, даже ваша капитуляция? Когда надо будет, он пойдет дальше. Он займет всю Францию.

Буазанте молчал. Он долго выбивал прогоревший табак из трубки, ковырял в ней узким стальным стерженьком, достал кисет, набил трубку свежим, пахнущим медом табаком, уминал его большим пальцем, потом тщательно раскуривал, — словом, делал все, что в моменты волнения и раздумий делал обычно Михаил Яковлевич Журавлев. Гога молчал, удовлетворенный тем, что удалось в конце концов излить кому-то свои соображения.

Наконец Буазанте нарушил молчание:

— Не знаю, Гога, это так необычайно — то, что ты говоришь… Переезд Франции в Африку. Необычайно…

— А разве то, что случилось с Францией, не необычайно? Критические моменты требуют чрезвычайных решений. Когда безграмотная деревенская девочка повела французские войска к победам, это разве не было необычайно?

— Но риск ведь, огромный риск…

— Оправданный риск. Ведь война же. А какая война без риска?

Буазанте развел руками:

— Ты прав. Какая идея! Фантастическая и великолепная!

Гога был польщен. Он сам понимал, что в его идее есть немалая доля фантастики да, вероятно, и дилетантства. И все же, будь он там, в Бордо, и таким человеком, голос которого мог быть услышан, он бы выдвинул этот свой план. Все что угодно, только не становиться на колени перед врагом. «Лучше гибель, но со славой, чем бесславных дней позор».

Буазанте опять долго молчал, усиленно потягивая дым из трубки. Его красивое, мягкое лицо с прямым носом, ясными, синими глазами и нежно очерченным подбородком выражало напряженную работу мысли.

— Ну хорошо, — наконец оторвался он от курения, от молчания, от раздумий. — А что нам здесь делать? Как нам бороться?

Гога развел руками. Действительно — что скажешь? Легко давать советы, но как их выполнять? Наступила долгая пауза. Они сидели в кафе «Дидис», куда машинально зашли еще в начале разговора. Час пик уже миновал, народу было немного, что устраивало Гогу: любой знакомый из его компании оказался бы сейчас некстати. Незаметно Гога посмотрел на часы — он сильно опаздывал к Жене, но не чувствовал себя в состоянии сказать, что ему пора идти. Пусть это сделает Буазанте.

И тот, со свойственной французам деликатностью, почувствовал перемену в настроении собеседника.

— Ну что ж, Гога, пожалуй, надо заканчивать. Кофе выпито, Париж сдан, правительство в Алжир не переехало. — Буазанте шутил, но шутил невесело.

Надо что-то сказать, подумал Гога, и ему пришло в голову, что и он хорошо бы сделал, если бы закончил встречу шуткой.

— Знаешь, Мишель, что мне сейчас пришло в голову? — заговорил он. — Через несколько лет мы с тобой встретимся в Париже — ведь Париж всегда был моей мечтой! — и ты меня сводишь в какой-нибудь кабачок с хорошими девчонками. А?

Буазанте с сомнением покачал головой, но все же улыбнулся: это было и его слабое место.

— А о бошах, — Гога не любил этого слова, но в такой беседе счел нужным употреблять его, — останутся только воспоминания, как о дурном сне. Ей-богу!

Они вышли на улицу и обменялись рукопожатием. Уже двинувшись в свою сторону, Гога вдруг остановился и окликнул:

— Послушай, Мишель!

Тот остановился и обернулся.

— Если я чем-нибудь смогу быть полезен вам, — Гога сделал усиленное ударение на последнем слове, — я буду счастлив. У тебя есть мой телефон?

— Есть! — кивнул Буазанте. — До скорого!

ГЛАВА 14

Между Гогой и Женей произошла первая ссора. В тот вечер, когда Гога явился к ней с полуторачасовым опозданием из-за встречи с Буазанте, она сидела в эффектном вечернем платье из черного «лаке» — легкого летнего материала, очень шедшего к ней, потому что выгодно подчеркивал линии ее безупречной фигуры. Волосы у нее были расчесаны до плеч (Женя знала, что Гога не любит вычурных причесок), глаза лишь чуть-чуть подведены, зато на губы густо положена карминная помада. Очень хороша была Женя в эти минуты, и Гога почувствовал себя вдвойне виноватым, так как видел, что настроение у нее испорчено. А ведь это для него она постаралась выглядеть так празднично: они собирались поужинать сегодня в китайском ресторане «Сун-Я» на Нанкин род, а потом немного потанцевать в «Лидо», в том самом ночном клубе, где они впервые встретились год тому назад.

Женя сидела спиной к двери у туалетного столика, курила и даже не обернулась, когда Гога вошел. Он приблизился к ней, наклонился и хотел поцеловать в шею ниже уха, но Женя резко отстранилась:

— Оставь меня!

— Женечка, ради бога, прости. Я опоздал. Так уж вышло. Я тебе все объясню. А сейчас я только приму душ и через пятнадцать минут буду готов.

— Никуда я не поеду!

— Но почему же?

— Уже поздно!

Было совсем не поздно, чтобы ехать ужинать. Все равно, если бы Гога пришел вовремя, они не сразу бы вышли из дому, но Женя была сердита и слышать ничего не хотела. Все же, надеясь, что она сменит гнев на милость, Гога снял пиджак, рубашку и, продолжая раздеваться на ходу, направился к ванной комнате.

— Что ты делаешь? Ты что — у себя дома?

— Я душ хотел принять, — растерялся Гога.

— А ты у меня разрешения спросил?

Гога, как остановился посреди комнаты, так и остался стоять.

— Ты просто свинья — вот ты кто! Субботний вечер мне испортил.

— Да не потерян еще вечер, Женечка, ну сама посмотри — только начало десятого. — Тут Гога покривил душой — была уже половина десятого, и Женя не преминула его этим пырнуть.

— Мне звонил один знакомый, приглашал, а я, как дура, ждала тебя!

Тут уж Гогу задело, и серьезно.

Он был не настолько наивен, чтобы питать какие-то иллюзии на сей счет, но поскольку кроме своего партнера Родригеса Женя никогда ни о каких других мужчинах не упоминала, создалась какая-то условная завеса между Жениным прошлым, о котором Гоге не хотелось и удавалось не думать, и настоящим, которое безраздельно принадлежало ему. И вот непрочность этой завесы выявилась при первом же испытании.

— Нету у тебя никаких знакомых! — закричал Гога, теряя самообладание.

— А вот и есть! — со злой усмешкой сказала Женя, упрямо тряхнув головой. Ей импонировала так внезапно и бурно проявившаяся ревность Гоги. Она уже почти не сердилась, но ей хотелось проучить его, то есть позлить и отказать сегодня во всем. Пусть идет домой всухомятку. Будет ему урок. — Да, есть у меня знакомые. Есть и будут! Ты что думаешь — на тебе свет клином сошелся?

Гога прекрасно понимал, что свет клином, действительно, на нем не сошелся и что отношения, приносившие только радость, опирались на добрую волю Жени и ее способность противиться всяким соблазнам. Именно потому он разъярился еще больше:

— Не будет у тебя никаких знакомых! Поняла? К черту всех! — кричал он, не помня себя.

Словно бес вселился в Женю, она чувствовала буквально физическое удовольствие, видя такую ревность Гоги. Быстро вскочив, она бросила вызывающе:

— А вот я сейчас тебе докажу. Он еще дома. Позвоню ему и скажу, что свободна. И поеду с ним. Что ты сделаешь?

С этими словами она решительно направилась к двери, но Гога поймал ее за кисть руки и сжал так сильно, что она вскрикнула от боли и остановилась, как вкопанная.

— Никому ты звонить не будешь… Ни сейчас и никогда. Пока ты со мной, для тебя больше никого нет! Ты меня поняла?

Гога уже не кричал, а говорил сквозь сжатые зубы, говорил даже тише обычного, но таким тоном, с таким искаженным лицом, что Женя, человек не из робких, не на шутку испугалась.

— Пусти, мне больно, — сказала она просяще. — Ну пусти же, Гога.

Первый раз она почувствовала в нем хозяина, ощутила себя слабой и готовой подчиниться во всем.

Гога все еще держал ее кисть, но уже легче. Движением своей руки он обвел ее вокруг себя, и она оказалась около кровати. Теперь он стоял между ней и дверью и отпустил ее.

— Сними платье! — приказал он.

Женя молча повиновалась.

— И это тоже!.. И это…

Когда она выполнила все, он сделал шаг к ней, крепко обнял и поцеловал в уже ожидавшие его губы.

Утром Гога счел себя обязанным объяснить причину своего опоздания. Он рассказал ей, как встретил знакомого француза, как они зашли в «Дидис» и там проговорили добрых два часа.

«Он там болтал с приятелем, а я тут ждала, волновалась», — пронеслась у Жени раздражающая мысль и снова придала ей воинственности.

— Ты знаешь, Женечка, он чудесный человек. — Гоге казалось, что такая оценка Буазанте сделает его объяснения еще более весомыми. — И мне так жаль его. Он один из тех французов, кто воспринимает то, что случилось с Францией, как личную трагедию.

Женя слушала его скептически и без большого интереса, но пока ничем не проявляла своего отношения.

— У меня на работе Гриньон — я тебе о нем рассказывал — и другие французы совсем раскисли. Я Гриньона спрашиваю, что он думает о выступлении де Голля, а он говорит: «Откуда я знаю? Может быть, это авантюрист какой-нибудь». Представляешь?

— А кто это — де Голль? — спросила Женя.

— Ну, это французский генерал. Я сам о нем мало знаю. В последние дни, говорят, был заместителем министра.

— Так, может быть, авантюрист?

— Но он призывает французов к продолжению борьбы. Разве авантюрист стал бы это делать?

— Они же проиграли. Подписали там что-то.

— Да, капитуляцию. Но де Голль…

Женя усмехнулась, и усмешка ее была недобрая, что неприятно поразило Гогу. Он остановился на полуслове и вопросительно посмотрел на нее: в чем дело? Или он сказал что-нибудь не так? Меньше всего хотелось сейчас Гоге обидеть Женю. Он был уверен, что если подробно расскажет, сколь важен был вчерашний разговор с Буазанте, Женя его поймет, и все сгладится. На самом же деле он только вновь растревожил ее уязвленное самолюбие. И Женя, которую с первых же минут раздражал этот разговор, потому что, помимо всего, тема нисколько ее не интересовала, проговорила:

— Я тебе удивляюсь, Гога. Ты просто блаженненький какой-то. Тебе больше не о чем думать, как о французах?

В словах Жени звучали и раздражение и насмешка. Особенно покоробило слово «блаженненький». Тут уж и до «дурачка» недалеко. Неужели она действительно считает его таким? Французы говорят, что нет ничего хуже, чем выглядеть смешным. Что ж он — смешон?

Он заговорил недоуменно:

— Но почему? Мне кажется, никого не может оставить равнодушным то, что случилось с Францией. — В тоне Гоги слышались и убежденность, и растерянность. Он совсем не был похож на того решительного, уверенного в своих силах и праве мужчину, который так круто и эффектно обошелся с ней накануне.

И Женя ответила:

— Мне, например, в высокой степени наплевать.

Она понимала, что говорит слишком грубо, что такие слова будут неприятны Гоге, и потому выбрала их.

— Зачем ты так говоришь, Женя, ведь ты так не думаешь.

— Я думаю именно так и всегда говорю то, что думаю. Уж тебе-то это известно! Кого мне бояться?

Это уже был прямой вызов, возвращение на тропу войны, но Гога, не имевший вчерашнего стимула, перчатки не поднял. Он сказал примирительно:

— При чем тут — бояться? Я просто хотел сказать, что не может же тебя не огорчать…

Но Женя вновь не дала ему договорить:

— Совершенно не огорчает. Очень твои французы огорчались, когда мне бывало худо? А мне бывало плохо, ой как плохо.

Подав первые реплики исключительно из желания потягаться с Гогой, досадить ему и хоть в чем-то поставить на своем, она незаметно втянулась в серьезный разговор и почувствовала, что еще немного — и начнет ворошить те пласты своей жизни, которые сама же решила не трогать. Нет, не надо этого, пусть себе лежат там, где покоились все эти годы. Так спокойнее.

А Гога молчал, огорченный.

Ни одна женщина не значила для него так много, не была такой желанной, как Женя, хотя он видел, как мало у них общего и как трудно им понимать друг друга в самых важных вопросах.

Любил ли он ее? Он не раз спрашивал себя, но не знал ответа. Да и кто может ответить точно на подобный вопрос, кто знает, что такое любовь? О женитьбе на Жене он не думал, не из-за ее прошлого, а просто потому, что мысль о браке не приходила ему в голову. У него бессознательно росло ощущение временности своего пребывания здесь. Оно неизбежно должно смениться чем-то постоянным и стабильным. А такой могла быть только жизнь на родине. Там он встретит девушку, с которой соединит свою судьбу до конца дней, иначе Гога брака себе не представлял. Она станет матерью его детей, продолжателей рода Горделава.

Но пока он — вне родины, и никто не может сказать, сколько времени такое положение продлится. Ведь когда человек молод, собственное существование кажется ему не имеющим конца. И вот в этой жизни — ныне текущей — Женя ему необходима. Ему хотелось все время быть с ней, он стремился заставить ее изменить образ жизни, бросить кабаретные танцы, порвать со всеми прошлыми знакомыми. Об этом он думал часто и не сознавал, что, осуществись его намерение, они с Женей, вероятно, все же стали бы мужем и женой, ибо человек, даже внутренне сильный, далеко не всегда способен контролировать и направлять ход событий, касающихся лично его.

Гога пытался втянуть Женю в круг своих интересов. Потому он и рассказывал обстоятельно о встрече с Буазанте, считая, что ей это должно быть интересно, потому что близко затрагивает его. И, встретив не только непонимание, но даже насмешку, он был искренне огорчен и растерян. Неужели не установится у них духовная общность, хотя бы приблизительное единство идеалов и целей?

У них и раньше случались споры, причем на более близкую и важную тему — об отношении к Советскому Союзу, а теперь они стали возникать все чаще и чаще.

С недавних пор в Шанхае начали регулярно демонстрироваться советские фильмы. Гога не пропускал ни одного. «Человек с ружьем», «Волга-Волга», «Дети капитана Гранта». Нельзя сказать, чтобы фильмы эти нравились безоговорочно. Техника съемки была устарелая, фотография нечеткая, игра артистов слишком театральная.

Но было что-то в советских фильмах, что не могло оставить равнодушным человека, не хлебом единым сытого: какая-то внутренняя чистота, скромность героев, их преданность идее, жизнь нелегкая, трудовая, напряженная, лишенная многих удобств и удовольствий, которыми изобиловал быт героев американских фильмов, но явно более справедливая и праведная. И это неотразимо влекло Гогу и многих других молодых и не очень молодых людей, оказавшихся вне родины, но никогда не расстававшихся даже не с мечтой, а бессознательной уверенностью, что настанет день, и они вновь обретут свою страну, перестанут быть бесправными иностранцами, незваными и нежеланными гостями среди народа, пусть и великодушного, но чужого и по духу, и по традициям, и по культуре.

«О нас и о Родине» пел Вертинский, и слова эти вызывали отклик в сердцах у очень многих, хотя были и такие, у которых они рождали бурный протест и расценивались как измена идеалам эмиграции, идеалам «белой борьбы», с воспоминаниями о которой никак не могли расстаться эти люди.

Но Гога и всегда был далек от этих эмигрантских кругов, а теперь и вовсе смотрел на них, как на людей какого-то иного мира, как бы даже другой национальности, хотя и говоривших на одном с ним языке.

Неотразимо действовали советские песни, раздававшиеся с экрана. Как хороши они были своими простыми и трогательными, свободно проникающими в душу мелодиями, как искренни, задушевны и трогательны их слова! Как выгодно отличались они от банальных и убогих по смыслу джазовых песенок, где, казалось, слова существуют лишь для того, чтобы вставить какое-то сочетание букв в ноту и дать возможность певцу все-таки что-то выговаривать, а не просто мычать.

Нет, туда, только туда, на родину, там люди живут совсем иначе, там о человеке судят не по сумме его банковского счета, а по сумме той пользы, которую он приносит людям, а значит, и стране, там не надо внушать понравившейся тебе девушке, что ты богаче, чем есть на самом деле, там никто не смотрит, какой ты национальности, а смотрят лишь, какой ты человек. Вот ведь Сталин — грузин, а стоит во главе государства. Разве такое возможно в Англии, Америке, Японии? А вокруг него соратники: Молотов, Ворошилов, Калинин — русские, Микоян — армянин, Каганович — еврей. Это же прекрасно! И все — как одна семья, все — как братья. Конечно, очень приятно, очень лестно, что Сталин — грузин, но он не вечен, как всякий человек, и если потом его место займет кто-нибудь другой, он, Гога, с таким же уважением будет относиться к нему.

А когда на экраны вышел фильм «Трактористы», среди русскоязычной молодежи Шанхая произошел буквально патриотический взрыв. Явно антияпонская направленность этого фильма как нельзя более соответствовала настроениям молодежи, особенно той ее части, которая прибывала из Харбина, из Маньчжурии, хватив полной мерой лиха от японцев и тех, кто им служил. Песню о трех танкистах пели везде: на улицах, в ресторанах, на домашних вечеринках, ее играли оркестры в ночных заведениях. Откуда-то сразу стало известно, что строка: «В эту ночь решила вражья стая», как она звучала с экрана, на самом деле читается так: «В эту ночь решили самураи». Так именно ее и пели. И другая песня из того же фильма: «Броня крепка и танки наши быстры» — тоже приобретала особое значение. Ведь было известно, что именно танковые части сыграли решающую роль в разгроме 6-й японской армии. И это при том, что в Китае японцы одерживали победу за победой, что они держали себя крайне вызывающе, и все им сходило с рук, даже беспрецедентные унижения, которым они подвергали британцев в Тянцзине.

Впервые у русской молодежи в Китае заговорила национальная гордость, основанная не на исторической ретроспекции, а на самой что ни на есть горячей современности.

Русский юноша-эмигрант, находившийся даже здесь, в свободном и безопасном Шанхае, на каком-то полутуземном положении, имел все основания мысленно говорить, обращаясь к иностранцам: «Да, вы лучше нас устроены и на этом основании считаете нас неполноценными людьми, вы занимаете командные должности, а мы у вас в подчинении, вы соблазняете наших сестер и жен своим богатством. Но посмотрите на этих людей на экране. Вот они — русские. И ведь это они набили морду японцам, при виде которых у вас поджилки трясутся. А мы такие же русские, как они, мы их братья…»

И Гоге, хотя он комплексом неполноценности перед иностранцами отнюдь не страдал, все же иногда вспоминался тот рыжий британец из телефонной компании, который когда-то сказал ему: «Вы — человек без национальности». Эти слова и тогда показались ему вздором, хотя он не мог не признавать, что какие-то тупо-чиновничьи, формальные основания для них имеются. Но теперь сердцем своим Гога уже обрел родину, он шел к ней неуклонно, и удерживало его от окончательного шага только незнание того, что конкретно надо сделать, чтобы выйти из того бесправного состояния, в котором он пребывал, да инерция прежней жизни с ее сутолокой мелких, но неотложных дел и личные переживания, связанные с Женей. Ему так хотелось, чтобы и она почувствовала свое единство с родиной, чтобы и она одновременно с ним сделала решающий шаг. Но Женя и слушать об этом не хотела.

— Ехать туда? Ни за что на свете!

— Но почему, Женя? Ведь это наша родина. Неужели тебе не надоело вечно чувствовать себя среди чужих? — снова и снова затевал он разговор, надеясь рано или поздно убедить ее в своей правоте.

— Советские мне тоже чужие. Что у меня с ними общего? Какие-то пятилетки, ударники, стахановцы. Вечные чистки.

— Чистки кончились. Сейчас все спокойно. — Это была тяжелая тема, но Гога не хотел уступать. — Шла классовая борьба. Остатки недобитых классов бешено сопротивлялись. — Гога чувствовал, что говорит не своими словами, но собственных не имел.

— И потому надо было уничтожать всех, кто не согласен?

— А что было делать? Если враг не сдается, его уничтожают. — Гога как раз недавно прочитал эту фразу, и теперь в споре с Женей она пригодилась.

Тут ему помогла Женя, с чисто женской непоследовательностью перескочившая на другую тему:

— А как они одеты? Ты посмотри их картины. Это такая серость. Эти их кепки, носочки на женщинах — что за безвкусица? И ведь так одеваются киноартистки, можно сказать, звезды. Просто стыдно. Не то что перед иностранцами, перед китайцами стыдно.

Гога начал раздражаться, тем более что кое в чем признавал правоту Жени: действительно, одеваться можно было бы менее безвкусно. Но он понимал, что согласиться с ней нельзя ни в чем, иначе она ухватится за этот пункт и будет считать себя победительницей в споре, где в главном она неправа. Он заговорил:

— Я удивляюсь тебе, Женя. Неужели тебе не известно, что Россия была отсталая страна. К тому же разрушенная и разоренная шестью годами воины мировой, гражданской… Все приходилось начинать сначала. И посмотри, как много они уже сделали. Сколько заводов построено, какая авиация создана. Советские летчики — лучшие в мире. Ты же читала о перелете через Северный полюс, о беспосадочном перелете в Соединенные Штаты…

— Кому нужны эти полеты? Показуха одна. Ты лучше накорми свой народ досыта. Одень их так, чтоб они на людей были похожи. Чтоб стыдно за них не было!

— Подожди немного. Вот закончится третья пятилетка…

— Да брось ты это! Пятилетка, пятилетка! Повторяешь, словно попугай, а сам толком не знаешь, что говоришь.

Гога взорвался.

— Ты рассуждаешь, как злобная мещанка! Откуда у тебя эта вражда к собственному народу?

— Не ври! — прервала его Женя почти криком. — Не смей передергивать! Я родилась русской и умру русской, но твоих советских я ненавижу. Сколько людей они лишили родины. Кто им дал это право?

И тут Гога не выдержал и сделал то, что потом долго не мог себе простить. Он гневно вскричал:

— Ты так ненавидишь советских из-за Сергея Гартвига!

Женя резко вскинула голову и пристальна посмотрела ему в глаза. Взгляд ее, обычно очень женский, всегда выражавший чисто женские эмоции, как бы противоречивы они ни были: нежность, гнев, призыв, раздражение, насмешку, покорность, вызов, на этот раз выражал просто человеческие чувства, которые могли владеть в равной степени как мужчиной, так и женщиной. Он был грустный и понимающий и содержал в себе сознание непреложности законов жизни. И смысл слов, которые она произнесла в ответ, был соответствующий:

— Сергей Гартвиг тут ни при чем, Гога, — в голосе Жени не слышалось больше ни едкости, ни раздражения, рождающихся в запале спора. — Я его любила — да. Они его убили — да. Но он знал, на что идет, сам не раз говорил об этом. И он не мог рассчитывать ни на что другое с их стороны. Тут они правы. И ты напрасно затронул эту тему.

Гоге стало стыдно. Зачем он напомнил ей о том, что было самым болезненным, самым трагическим в ее жизни? Это неблагородно с его стороны, это низко.

— Ты прости меня, ради бога, Женя. Я не должен был напоминать тебе… Я не хотел… Я сам не знаю, как у меня вырвалось. Я не хотел сделать тебе больно.

— Давай условимся, Гога: не будем больше никогда об этом говорить. Ты оставайся при своем мнении, я буду при своем. Только не старайся меня обратить в свою веру. Это бесполезно. Мы только снова будем ссориться.

И, немного помолчав, она добавила:

— А сейчас — иди. Я буду занята в ближайшие дни. Я сама тебе позвоню. Хорошо? — И, видя, что он изменился в лице, добавила уже почти нежно и, во всяком случае, очень искренне: — Только не думай ничего  т а к о г о. Ты понял? Пожалуйста, не думай. Можешь поцеловать меня.

Но подставила она ему не губы, а щеку.

ГЛАВА 15

Первые дни Гога не находил себе места. Он так привык видеть Женю каждый день, что ему нечем было заполнить пустоту вечеров. Даже чтение не шло, хотя он достал интересную книгу.

Каждый день, придя на работу, Гога с первого момента ждал звонка, наперед зная, что раньше десяти Женя позвонить не может — вставала она поздно. Но и в одиннадцать звонка не было, не было его ни в двенадцать, ни после обеденного перерыва.

Неужели это все? Нет, она любит меня, говорил он себе. Этот взгляд, которым она проводила меня в последний раз, — он говорил красноречивее всяких слов.

Гога скучал, томился, но одного, самого мучительного чувства для человека его склада и характера — ревности — не испытывал. Он верил ее последним словам. Ведь она могла их не говорить, а сказала. И как сказала, с каким выражением! Так не лгут. Нет, видимо, она действительно чем-то занята в эти дни. И не только занята. Она хочет, чтоб затянулась та рана, которую он столь бесцеремонно и жестоко ей нанес.

«Я не с той стороны к ней подхожу, — говорил он себе. — Что за бессмыслица спорить с женщиной о политике? Узнали бы Вертинский, Жорка Кипиани, Кока — засмеяли бы. И правы были бы. Надо помочь ей вырваться из кабаретного омута, а это нелегко, это засасывает, определяет ее мироощущение, настраивает на обывательские рассуждения. Ведь у нее успех, выгодные ангажементы, а она все равно тяготится этой жизнью. Значит, есть у нее потребность отринуть все, значит, рано или поздно поймет она, что я прав, что надо искать иные формы жизни, и они существуют только на родине. Здесь их нет и быть не может. А я с ней затеваю споры, и она, при ее характере, только ожесточается и говорит такое, чего наверняка не чувствует. Не может чувствовать. Ведь и ее народ там живет, не только мой. Не может она чувствовать такую вражду к созданному им государству.

Это дело первостепенной важности, но не первостепенной срочности. А пока что надо непременно воспользоваться предложением Тони Парнелл. Такой шанс упустить нельзя.

Он вспомнил, что на днях Женя все же склонялась к тому, чтобы уехать в Макао.

— Ты понимаешь, Гога, Мануэль прав. Поработаем там с полгода, приедем с деньгами. Я смогу тогда не просто поступить на службу к Тоньке, а войти в дело младшей компаньонкой. Она говорила, что хочет снять соседнее помещение, чтоб салон имел две витрины, так будет солиднее. Но у нее нет наличных денег, а Джерри ей больше не дает. У него какие-то неприятности на работе. Тоньке тысяча долларов нужна. Я их сумею скопить в Макао, — говорила Женя, и чувствовалось, что она очень заинтересована этой идеей.

Гога помнил разговор, но помнил он и другие слова Жени о Макао. Нет, надо удержать ее от поездки туда. Проклятые деньги, как много от них зависит!

И тут ему пришло в голову одно обстоятельство, о которой он раньше почему-то не думал. У него было отложено 650 долларов на машину. Иметь автомобиль было его мечтой с детства, и сейчас мечта была близка к осуществлению. Он уже приценивался и выяснил, что подержанную, но в хорошем состоянии спортивную машину второго класса, что-нибудь вроде «плимута» или «доджа», можно купить долларов за восемьсот. Осенью будет два года, как он работает у Дюбуа, его ждет ежегодная прибавка. На этот раз она может составить долларов сто. В общем, заветная сумма, а с ней и приобретение машины не за горами. Как было бы здорово, ничего не говоря Жене, не предупреждая, подъехать к ее дому на собственной машине (бордового цвета с белыми колесами!) и прокатить по Ханьчжао род!

Но теперь это придется отложить. Надо дать ей деньги, пусть вложит в дело и остается в Шанхае. К черту Макао и все, что с ним связано. Углубляться в подробности не хотелось…

Но как уговорить Женю принять от него помощь? Да, характер у нее нелегкий, что и говорить!

Правда, с тех пор немало воды утекло, отношения их стали иными, они постоянно оказывали друг другу небольшие знаки внимания. Женин последний подарок — красивый французский галстук — как раз в эти минуты был на Гоге. Он тоже не оставался в долгу, а о цветах и говорить нечего: каждое утро, открыв глаза, Женя обнаруживала новый небольшой букет от «Блюэ».

Все это так, но подарки — одно, деньги — совсем другое. Особенно — после того крупного разговора. Не воспримет ли Женя такой жест как желание купить ее расположение? Как бы опять скандала не вышло.

Но сперва надо дождаться звонка. Самому звонить нельзя, это было бы капитуляцией, а с Женей только прояви слабость! Ну, а когда они помирятся, вернее, когда встречи возобновятся, тогда он найдет момент и возможность предложить ей необходимую сумму.

И вдруг все рухнуло. Собственно, это можно было предвидеть, если трезво глядеть на окружающие и вновь возникающие обстоятельства, но Гога был поглощен личными переживаниями и не сумел разглядеть того, как события мирового значения могут отразиться на его собственной судьбе.

В последней декаде августа его вызвал к себе Элар. Это случалось крайне редко, потому что если нужно было передать какое-нибудь распоряжение, заместитель генерального директора делал это через Гийо. А совещания с пустопорожними, длящимися часами словоговорениями у Дюбуа были не приняты. На этот раз предстоял личный разговор.

Элар вежливо привстал со своего кресла, подал Гоге руку и пригласил сесть. «Ему нужно сказать мне что-то неприятное, но это его тяготит», — пронеслось в голове у Гоги и, усевшись на край стула, он молча, с напряженным вниманием, смотрел на высокое начальство.

— Горделов, — как и все французы делая ударение на последнем слоге, начал Элар, не глядя на Гогу и без видимой надобности передвигая бумаги на столе, — я должен сообщить вам неприятную новость…

У Гоги екнуло сердце. Неужели Гийо рассказал о разговоре насчет выступления де Голля? За это время многое произошло во Франции: генерала объявили дезертиром, произошла трагедия в Мерс-эль-Кабире, правительство Петена порвало дипломатические отношения с Англией. А местные французы солидаризировались с правительством Виши, боясь японцев, стремясь сохранить свои конторы, дома, положение.

Но чем бы ему лично это ни грозило, подумал Гога, если придется, он повторит, что лишь де Голля считает истинным патриотом Франции, человеком, достойным ее прошлого. Однако дело оказалось куда прозаичнее, мельче и — увы — чувствительнее для Гоги.

— Несчастье, происшедшее с Францией, поставило нашу фирму в крайне затруднительное положение, — начал Элар, то взглядывая на собеседника, то вновь опуская глаза. — Мы не знаем, сможем ли продолжать экспортировать наши традиционные товары в Европу. Кое-какие рынки мы уже потеряли, вам это известно. В связи с такой ситуацией мы оказались перед необходимостью резко сократить расходы нашего шанхайского отделения…

Гога все уже понял, но в первые мгновения ему стало жаль не себя, а Элара. Тот никогда не внушал ему особой симпатии, со всеми подчиненными, то есть со всеми вообще, кроме мсье Ледюка и, пожалуй, мадемуазель Савицки, держался холодно и строго, на официальной ноте, но сейчас — это было видно и по тому, как тяжело давались ему выговариваемые им слова, и по выражению его лица — Элару было не по себе. И Гога пришел ему на помощь.

— Я понимаю вас, мсье Элар. Трагедия Франции, поверьте, это и наша трагедия. — Гога не сумел бы точно объяснить, кого он имеет в виду под словом «наша», хотя говорил искренне.

Элар с облегчением, почти с благодарностью поднял на него свои светлые глаза из-под рыжеватых бровей.

— Я очень рад, что вы нас понимаете. Мы вынуждены значительно сократить штат наших сотрудников и вы… как один из новых… попадаете в их число.

«Что же будет с Женей? — было первое, что пронеслось в голове у Гоги. — Как я теперь дам ей деньги?» И только потом выплыла и, как густой туман, расползлась по всему сознанию, вытеснив все остальное, новая мысль: «Как же теперь жить? Как воспримет мама эту ужасную новость? Неужели придется опять ходить по конторам, встречать равнодушные, пренебрежительные взгляды и выслушивать холодные небрежные отказы?» Но, думая об этом, он все еще жалел Элара и бормотал довольно нелепо и бессвязно:

— Да, да, я вас понимаю…

— Мы вам выплатим пособие в размере трехмесячного оклада, — продолжал Элар уже явно с облегчением и оттого, что главное сказано, и от такой неожиданной реакции увольняемого. — Это поможет вам продержаться на первых порах. Ну и, конечно, вы получите рекомендательное письмо. Его подпишет сам мсье Ледюк.

Элар произнес последние слова таким значительным тоном, будто сообщал, что в дальнейшей судьбе Гоги примет участие президент республики.

Итак, через неделю Гога стал безработным. Кроме него из «Дюбуа и К°» уволили шесть китайцев, двух русских, одну машинистку-португалку и, что было уж совсем удивительно, однако и утешало немного, — одного, недавно принятого, молодого француза.

В последний день Гога демонстративно попрощался за руку сперва со всеми китайцами своего отдела и лишь потом подошел к Гийо. К его удивлению, этот последний был сама любезность. Он не только улыбнулся — впервые за все время знакомства, — но даже встал и протянул руку.

— Bonne chance, bonne chance, Gordéloff. Je suis sure que vous ne resterez pas sans travail long temps[113], — глядя на Гогу с высоты своего огромного роста, более внятно, чем обычно, мычал Гийо. За все время общения он не сказал подряд столько слов, сколько произнес сейчас, и Гога с грустью подумал: неужели он не мог всегда быть таким? Но если бы Гога был опытнее и проницательнее, он понял бы, что Гийо, все время видевший в нем своего возможного преемника, приложил руку к тому, что Гога сейчас остался без работы.

Вера Александровна приняла известие довольно спокойно. Долгие годы замужества прожившая под опекой и покровительством мужа, а последние два года — сына, обыденную жизнь она знала плохо. Ей казалось само собой разумеющимся, что Гога, получивший высшее образование, непременно вскоре устроится не хуже, чем в первый раз, а то обстоятельство, что знания, полученные им в университете, неприменимы к местным условиям, Вере Александровне в голову не приходило. Но и она рассматривала пребывание в Китае как временное. Еще больше, чем Гога, она думала об СССР, о том, что путь их семьи лежит только на родину. Что это за работа у Дюбуа для такого молодого человека, как ее старший сын? У иностранцев он вечно останется на вторых ролях. Только на родине сумеют оценить его способности по достоинству. Там нужны образованные, знающие иностранные языки люди. Ее давняя мечта, восходившая еще к детским годам Гоги, о том, чтобы сын стал дипломатом, начинала обретать, мыслилось ей, более реальные очертания. Ведь Гога так хорошо разбирается в политике, прекрасно знает историю, умеет держаться в обществе, способен поставить себя на равную ногу с кем угодно. Это как раз все то, чем должен обладать, по мнению Веры Александровны, дипломат. Да, ему место только в СССР. Там сейчас все стабилизировалось, чистки кончились. Во всяком случае, о них даже в эмигрантских газетах писать перестали. Конечно, материально там нелегко. Что ж, будем жить, как все. Во всяком случае, люди не голодают, а то, что жизнь там улучшается, несомненно. Ростом завещал, это были его последние слова: «Возвращайся с детьми на родину. Там их место. А потом перевезешь мой прах в Грузию». Да и Владику тоже нужно туда. Здесь он совсем разболтался — учиться не хочет, работу ему, видите ли, нужно высокооплачиваемую, да и не ищет он ее, а только отговаривается, когда заходит речь. А что он умеет делать? Целыми днями болтаются где-то с Сико Илуридзе… А в СССР бездельничать не дадут: или учись, или работай. Там для молодых открыты все дороги, но и разгильдяйства не терпят.

На первых порах Гога оказался обладателем довольно крупной суммы. Вместе с выходным пособием и тем, что у него было отложено на машину, это составило больше двух тысяч.

Велика сила денег! Они дают ощущение собственной значительности, внушают уверенность и оптимизм. А у Гоги, мало искушенного в тяготах жизни, проявилась еще и беспечность, вообще ему несвойственная. Он решил пока не говорить Жене, что потерял место, деньги все же ей дать и тем предотвратить отъезд в Макао. Остальное он отдаст матери, чтоб протянуть месяца четыре или даже пять, а за это время что-нибудь да найдется же! Вовсе не обязательно стучаться в двери иностранных фирм. У него теперь немало знакомых среди коммерсантов — евреев, русских. Может быть, удастся устроиться к кому-нибудь из них.

Или попробовать заняться коммерцией самому? Не боги же горшки обжигают. Сейчас многие так живут — что-то покупают, что-то продают. Как-то изворачиваются. Вот Васо Церодзе, говорят, недавно немалые деньги заработал. Как это получается: не было ничего и вдруг алтын? Надо будет с ним посоветоваться.

Женя наконец позвонила, и встретиться договорились в тот же вечер. Не без волнения положил Гога тысячу долларов в конверт, проверил, хорошо ли застегнута пуговица внутреннего кармана пиджака, и поехал к ней.

Женя приняла его приветливо, но первые минуты держалась скованно, как, впрочем, и Гога. Но прошло полчаса, ледовая корочка растаяла. И все же в поведении и разговоре Жени чувствовалась какая-то недоговоренность. Гога же, которому предстояло сегодня скрыть такое важное обстоятельство, как потеря работы, наоборот, старался держаться непринужденно.

Последние три из посланных им небольших корзин — он посылал их и в те дни, что они не виделись, — с еще неувядшими розами и гвоздиками стояли в разных местах комнаты. Это с удовлетворением отметил про себя Гога. Перехватив его взгляд, Женя сказала:

— Зачем ты тратишь столько денег на цветы, Гога? Ведь они от «Блюэ», там страшно дорого. — В ее тоне слышались какие-то нотки, которых Гога прежде не улавливал. Он старался понять, что они означают.

За время близости с Женей Гога потратил по своим возможностям немало, но она никогда не останавливала его, не призывала к экономии, и отнюдь не потому что, как многие женщины в Шанхае, считала для себя лестной подобную расточительность кавалеров, а потому, что вообще не умела вести счет деньгам, собственным тоже. Если бы когда-нибудь в ресторане Гога сказал ей, что у него нечем заплатить, она спокойно полезла бы в сумочку и расплатилась своими. Но, конечно, этого никогда не было.

Сейчас, в ответ на Женины слова, Гога только небрежно рукой махнул: стоит ли, мол, говорить о таких пустяках?

— Ты лучше скажи, почему ты так долго не звонила? — спросил он, стараясь, чтоб его улыбка выглядела как можно более естественной. — Почти две недели прошло. Тебе не стыдно?

— Я звонила, — неожиданно ответила Женя, внимательно посмотрев ему прямо в глаза. — Я звонила первый раз… дай вспомнить. Да, во вторник. В прошлый вторник. Тебя не было на месте. Потом позвонила в четверг, и мне сказали, что ты там больше не работаешь…

Гога густо покраснел: вот тебе и утаил новость! Как он сразу не подумал, что она ведь всегда звонила ему на работу и лишь в крайнем случае — домой. А сегодняшний утренний звонок был именно домой.

— В чем дело, Гога? Тебя уволили? Почему ты это скрыл от меня?

— Я не скрывал, Женечка. Просто мы говорили о другом. Я бы сказал… потом.

Женя с сомнением покачала головой.

— Что случилось? — голос ее звучал озабоченно и сочувственно.

— Ну что… Сокращение штатов. Двенадцать человек уволили. Ты же понимаешь, какое теперь положение у французов…

Жене очень хотелось сказать: «И не пожалели тебя, как видишь. А ты так переживаешь за них», — но не хотелось ранить чувства Гоги. Она ведь так соскучилась по нему, а ей предстояло сообщить то, что огорчало ее самое и очень опечалит его. И потому она спросила только:

— Что ты думаешь делать?

— Кое-что есть на примете, — стараясь не встречаться с ней взглядом, ответил Гога. — Мне дали большое выходное пособие.

И решив, что раз уж зашла о том речь, лучшего момента сегодня может и не представиться, заговорил так беспечно, как только умел:

— Мы с тобой должны сегодня как следует отметить наше… — на языке было «примирение», но в последний момент он выразился иначе, — нашу встречу. Пойдем поужинаем в «Ренессансе» или куда хочешь.

Эта фраза пришла к нему внезапно, и он использовал ее как переход к главному.

— Кстати, Женечка, я сейчас при деньгах и могу тебе дать то, что нужно для Тони. Тысячи долларов хватит?

С этими словами, стараясь действовать небрежно, он полез в карман пиджака (проклятая пуговица, как нарочно, сразу не расстегнулась, что вызвало томительную задержку) и, делая невероятные усилия, чтоб подавить смущение, положил конверт на курительный столик.

Реакция Жени не была бурно отрицательной, чего больше всего опасался Гога. В первый момент она даже подумала: «Вот он, мой шанс. Боже мой, как много иногда зависит от столь малого!»

Но тут же она вспомнила о том, что Гога без работы, и как бы он ни бодрился, а найти новую сейчас ему будет очень трудно. Особенно с его характером, который она достаточно изучила за эти месяцы.

Женя снова пытливо посмотрела на Гогу, стараясь поймать его взгляд, но он этого упорно избегал.

Женя медленно покачала головой.

— Спасибо тебе, Гога, милый, но я не могу принять эти деньги.

— Но почему же? Это заимообразно, — выговорил Гога заранее приготовленную фразу. — Отдашь, когда сможешь. Можно по частям, так даже лучше. А то у меня все равно они разойдутся без всякого толку.

Женя слушала, и ей очень хотелось верить, но верить было бы наивно: она достаточно хорошо знала жизнь.

— Спасибо, дорогой мой, — сказала она так нежно, как никогда еще не говорила ни с кем, и Гога понял, что больше настаивать не стоит.

Женя пересела к нему на колени и, обхватив его голову, прижала к своей груди.

В другое время Гога не остался бы пассивным. Но сейчас между ними возникло нечто более высокое, чем естественное влечение мужчины и женщины, и это новое чувство нельзя было низводить до обычной близости.

И он только взял ее руку с длинными, тонкими пальцами, перевернул ладонью кверху и молча прижал к своим губам.

ГЛАВА 16

Уехала Женя.

В последние дни они почти не разлучались. Гога сопровождал ее повсюду, где ей надо было побывать перед отъездом, главным образом — в магазинах, в которых она совершала обычные, связанные с поездкой и переменой местожительства женские покупки. И как Гога ни старался, ни разу она не дала ему заплатить за себя.

В последний вечер Гога надел ей на палец золотое колечко с небольшим изумрудом — недорогое, но изящное. И хотя Женя все время твердила, что Гоге нельзя теперь тратиться, доказывала, что найти приличную работу нелегко и потому следует быть очень экономным, она не стала упрекать его за этот расход и приняла подарок беспрекословно и с благодарностью. Она понимала Гогу, потому что сама испытывала те же чувства.

На прощанье, уже на пристани, она ему сказала:

— Ты не очень жди меня, Гога. Не считай себя связанным. Восемь месяцев — большой срок для человеческой жизни. Многое может случиться, а хорошее — случается редко. Живи, как живется. Я буду помнить тебя, но я ничего тебе не обещаю. Слишком поздно мы встретились.

Пароход медленно отвалил. Это было довольно неказистое грузо-пассажирское судно каботажного плаванья, которому требовалось трое суток, чтоб доползти до Макао. На корме — для сведения японских подводных лодок — развевался огромный британский флаг.

Женя долго стояла у борта, улыбалась через силу и время от времени махала рукой. Родригес деликатно держался подальше, и Гога был благодарен ему за это.

Потом пароход развернулся носом к устью, винты заработали, и желтая, мутная вода Вампу стала выстилать все новые метры между Гогой и Женей. Прошло несколько минут, и они потеряли друг друга из виду.

Первые дни Гога был словно орех, из которого, не сломав скорлупы, сумели вынуть сердцевину. Только теперь он понял, как много значила для него Женя, какую яркость вносила она в его жизнь. Даже когда они ссорились и, выдерживая характер, не звонили друг другу и не встречались, само сознание, что она здесь, близко, и что, в крайнем случае, если уж совсем невмоготу станет, можно снять трубку и услышать ее голос, — приносило облегчение.

Теперь к Гоге возвращалась привычная жизнь. Его снова обступил тот круг интересов, которые составляли ее внутреннее содержание. К этому прибавилось неприятное сознание неопределенности положения, неуверенности в будущем, необходимости найти какое-то занятие, которое обеспечит материально и его самого, и семью на то время, которое остается до возвращения на родину. Что это будет, Гога теперь не сомневался. Вопрос лишь в том, когда и как это осуществить, какие шаги предпринять. А пока надо жить здесь.

Получая хорошее жалованье в «Дюбуа и К°», Гога втянулся в такой образ жизни, при котором не считают копейки и не отказывают себе — в разумных масштабах — в развлечениях.

Гога все время обращался мыслями к своему положению. Что-то надо делать, надо найти какой-то источник существования, пока не израсходованы все деньги. О том, чтобы обращаться в иностранные фирмы, Гоге и думать не хотелось, хотя он все же заставил себя кое-где побывать. Безуспешно. Без связей трудно было надеяться «человеку без национальности» получить приличную работу. А на низкооплачиваемую, полутуземную работу он идти не хотел. Да и все укреплявшееся сознание временности своего пребывания в Китае лишало его необходимой энергии и настойчивости.

Попробовать играть в хай-алай? Ведь в студенческие годы он нет-нет да и выигрывал небольшие суммы, не лишние для скромного бюджета тех лет. Но одно дело, когда этот выигрыш сваливается неожиданно и дает возможность совершить какую-нибудь незапланированную покупку или закатиться в кабаре с очередной девчонкой, другое, когда от такого выигрыша будет зависеть, пообедаешь ты завтра или нет. Да и какая гарантия, что Пруденцио непременно выиграет под 5-м номером, или Чато под номером 1-м? К тому же за это время в Аудиториуме появились новые звезды, повадки, манеры, стиль игры и любимые номера которых еще надо изучить. Нет, этот вариант не годился.

Но однажды с какой-то шальной компанией, в которой не обошлось, конечно, без Биби и Жорки Кипиани, Гога попал в игорный дом, в районе, управлявшемся марионеточной администрацией. Власть, не избранная свободно народом, а навязанная ему силой и сознающая, что никому не угодна, помимо жестокости бывает особенно склонна к политическому разложению и моральной деградации. Игорных домов, притонов для курения опиума, ночных клубов со стриптизом, а также заведений, укрывавшихся под вывесками «Массаж» или «Турецкая баня», вывесками, которые никого не обманывали, становилось все больше, особенно в западных районах, не так густо населенных китайской беднотой и на этом основании считавшихся более чистыми и удобными.

Недалеко от центра города, на Авеню Хэйг, занимая целый квартал особняков, открылся «Клуб шести наций». Какие именно нации подразумевались под столь претенциозным названием, сказать трудно. Несомненно было только, что главную роль здесь играли японцы.

Дело было поставлено на широкую ногу. Вряд ли где-нибудь еще в мире любой посетитель игорного дома мог заказать себе ужин и сытно поесть за счет заведения. Мало того: можно было сесть в такси в любом конце города и приехать в клуб, не заботясь о расчете с водителем, — платил клуб. Все условия создавались для желающих оставить свои деньги за игрой в рулетку, chemin de fer, американскую seven-eleven или китайскую та-сё[114]. И залы были переполнены.

Гога с компанией оказался на втором этаже, где велась игра в рулетку. Он с интересом наблюдал за делающими ставки и за общей обстановкой. Этот зал был более дешевый — фишка стоила доллар. На верхних этажах такие же фишки стоили два, пять и даже десять долларов, и народу там было меньше. Подавляющее большинство играющих составляли китайцы, но попадались и японцы. Иностранцы тоже мелькали там и сям.

Проиграв в общей сложности долларов сто, Гогина компания решила ехать дальше — к цыганам, в кабачок «Черные глаза». Но Гога незаметно отделился. У него было с собой мало денег, да и те он не имел права тратить на дорогостоящее и неинтересное для него времяпрепровождение. Позволить же малознакомому человеку платить за себя, а таким, по всей видимости, был пожилой, очень богатый пушнинник, приехавший по делам из Тянцзина, Гога не хотел.

К тому же имелась и вторая причина, побуждавшая его остаться. Гога хотел внимательно приглядеться к игре. Оказалось, хотя Гога знал это и раньше, но как-то упустил из виду, что кроме номеров от единицы до 36, можно ставить еще и на цвет. Половина номеров были красные, половина — черные. И если при игре на номер шанс выиграть был мизерный, то при игре на цвет было почти 50 % на выигрыш. («Почти» — потому что на диске имелся еще «нуль», когда все ставки проигрывали. В этом и заключался доход клуба.) Конечно, игра на цвет давала выигрыш, равный ставке, тогда как игра на номер приносила 35-кратный выигрыш. Но разве можно надеяться, что из 37 лунок шарик попадет именно в твою? Для этого надо было иметь натуру азартного игрока, а Гога азартным не был. Просто ему нужны были деньги, и он углядел, как можно их выиграть, памятуя об одном незыблемом правиле: разбогатеть здесь нельзя, здесь можно только выиграть совсем немного, крепко держа себя в руках и не зарываясь.

Система, которая пришла в голову Гоге, была очень проста: все выигравшие номера, равно как их цвет, фиксировались на специальном табло, то есть результаты как бы протоколировались. Следовало выждать, когда три раза подряд выйдет какой-нибудь цвет, например красный, и тогда поставить на черный. По закону чисел за вечер каждый цвет должен выиграть примерно равное количество раз. Значит, был большой шанс, что четвертый раз подряд красный цвет не выиграет. Если он все же выпадал, то тем меньше шансов, что он выпадет и пятый раз кряду. Ставку против этого цвета надо удвоить. Ну, а если красный цвет вышел и в пятый раз, то почти невероятно, чтобы он выпал в шестой раз, и тогда, учетверив начальную ставку, все-таки выигрываешь тот доллар, который поставил вначале.

Конечно, надо было иметь очень крепкие нервы и огромное терпение, чтобы дождаться серии из трех выигрышей подряд одного цвета, но у Гоги и то, и другое было. К тому же вновь возникло настроение, которое когда-то владело им в Аудиториуме. Он как бы бросал вызов владельцам клуба, мысленно говоря: «Вы можете обирать всех этих людей, но меня — не сумеете. Наоборот, я сам отберу у вас нужную мне сегодня сумму!»

Гога стал захаживать в «Клуб шести наций» довольно часто и всегда ставил только на цвет. Все шло согласно открытой им закономерности, и за два часа удавалось наиграть когда пять, а когда и десять долларов. Себе на личные расходы он оставлял очень немного, остальное откладывал, чтоб к моменту, когда закончатся отданные матери деньги, дома имелась какая-то сумма.

Но однажды произошел случай, который показал ему несостоятельность его системы. Выждав в очередной раз, чтобы три раза подряд вышел один цвет — это был черный, — Гога поставил на красный. Вышел черный. Нимало не смущаясь, Гога удвоил ставку. Вышел опять черный — пятый раз подряд! Преодолевая огромное искушение поставить на красное не четыре доллара, а значительно больше и тем сорвать хороший куш, Гога поставил все же столько, сколько предписывала система. И шестой раз вышел черный цвет. Только подумать, что было бы, если бы он поддался соблазну и отступил от собственного правила: не зарываться!

Гога заволновался. Да, конечно, с каждым выигрышем черного цвета неизмеримо возрастала вероятность того, что выйдет наконец красный, но ведь он проиграл уже семь долларов. И опять вышел черный. Гога похолодел: вот сейчас он купит фишек на 16 долларов и поставит их все и, если, не дай бог, и в восьмой раз выйдет черный цвет, то не останется больше денег, чтобы продолжать игру против черного цвета, ведь нужно будет ставить тридцать два доллара. А в кармане лишь какая-то мелочь. И, что самое обидное, в девятый-то раз черный цвет уж не выйдет, а денег нет, чтоб забрать тот проклятый доллар, из-за которого началась эта пытка.

Когда костяной шарик, запущенный опытной рукой крупье, начал замедлять свое движение, Гога не выдержал и закрыл глаза. Щелкнув последний раз, шарик перескочил через перегородку, разделявшую секторы. Раздался нестройный гул голосов. Гога открыл глаза: выпал «нуль»! Крупье спокойно сгребал фишки длинным инструментом, отдаленно напоминавшим мотыгу: все ставки биты.

Гога сидел бледный, ослабевший, бессмысленно глядя перед собой. Вот он — тот случай, о котором его предупреждали опытные игроки, в том числе старик Гурвич. Он с некоторых пор изменил хай-алаю и стал бывать здесь, объясняя при этом: «Тут я, может быть, и не найду доллара, так хоть поужинаю досыта! И на такси домой вернусь». Так вот Гурвич, опытным глазом быстро определив, по какой системе играет Гога, как-то сказал ему:

— А если на серию нарветесь? Знаете, какие бывают? В тридцать втором году в Макао четырнадцать раз подряд красный цвет вышел. Чтоб мне с этого места не сойти!

А кругом все шло своим чередом. Крупье, очистив стол, снова механическим голосом предлагал делать ставки. К Гоге наклонился какой-то невзрачный немолодой китаец и на довольно приличном английском языке заговорил вполголоса:

— Не прекращайте игры, сэр! Ставьте побольше. После «нуля» цвет обязательно меняется — это закон!

Оказывается, китаец следил за его игрой. Да, надо бы ставить, Гога и сам слышал про такой неписаный закон рулетки: после «нуля» цвет меняется, но что ставить? Своих у него больше не было, но во внутреннем кармане пиджака лежали деньги, выданные ему Верой Александровной для уплаты за квартиру, коммунальные услуги и расчета с бакалейщиком, у которого Горделовы брали товары в кредит. Надо ставить, иного выхода нет!

Стараясь, чтоб окружающие не заметили, как у него дрожат руки, Гога отстегнул пуговицу внутреннего кармана пиджака, вынул неприкосновенную сумму и, приобретя фишек на все шестьдесят пять долларов, поставил шестьдесят четыре на красный цвет и доллар (все равно все летит к черту!) на девятку, свою любимую цифру.

Опять неумолимый шарик, равнодушный к чужому горю и счастью, пошел по кругу, а потом, теряя силу движения, поскакал через низкие никелированные перегородки. Гога следил за ним и с удивлением обнаруживал, что страха не испытывает. Видимо, есть предел волнению, и когда запас его исчерпывается, оно больше себя не проявляет. Так уже с Гогой бывало: при большой, серьезной опасности он оставался спокоен. Волновался он больше по пустякам.

Шарик перескочил через последнюю перегородку, ткнулся о другую, но в нем уже не оставалось инерции движения, и он бессильно замер. Красный цвет выиграл! Гога закрыл глаза и вздохнул глубоко и медленно: все-таки он остался победителем! Не клуб, обирающий людей, а он. Крупье придвинул к нему сто восемь фишек. Гога начал складывать их стопками по десять. Сейчас он подойдет к кассе и обменяет все на деньги. Ни одной лишней минуты он не останется здесь. Он будет действовать по своему, а не по  и х  плану. Потом он пройдет в ресторан, закажет хороший ужин (обычно он гнушался пользоваться этой возможностью), поест за счет клуба, а потом поедет домой на оплаченном  и м и  такси: горе побежденным! Он чувствовал личную ненависть к безвестным владельцам клуба. Он словно говорил им: «Вы хотели у меня, безработного, отобрать последние деньги? Но я все-таки выиграл. Так оплачивайте все мои прихоти!»

Видимо, задумавшись, Гога сидел довольно долго, потому что из этого оцепенения его вывел вопросительный взгляд крупье. Гога сперва не понял, в чем дело, но ведущий игру, видя, что клиент не в себе (чего только не навидался этот человек за время своей работы!), спросил его учтиво, но и не без искусно скрываемой насмешки (так, во всяком случае, показалось Гоге):

— Девятка выиграла. Вы желаете повторить, сэр?

Бог ты мой! Оказывается, он выиграл еще тридцать пять долларов за один! Гога был так захвачен своей борьбой против черного цвета, что даже не заметил выигравшего номера.

Смысл слов крупье наконец дошел до него. Оставить все тридцать шесть долларов на «девятке»? Он что, меня за сумасшедшего принимает? И, приняв спокойно-высокомерный вид (это ему за насмешку!), Гога коротко приказал:

— Пододвиньте фишки ко мне!

Гога сгреб и этот выигрыш, подошел к кассе и получил наличные деньги. Он обернулся, ища глазами китайца, советовавшего продолжать ставить на красное. Это не заняло много времени, ибо тот стоял рядом и выжидательно смотрел в его сторону. Гога протянул ему пять долларов, и китаец, угодливо улыбаясь и кланяясь, принял дар, но не поблагодарил: в таких случаях благодарить у игроков не принято — удача изменит. Зато китаец подобострастно зашептал:

— Господин придет завтра? Я буду здесь. Я каждый вечер здесь. У меня есть система. Господин обязательно выиграет.

Внешний вид китайца, однако, отнюдь не свидетельствовал, что его система действует безотказно.

Плотно поужинав в ресторане клуба и даже выпив два брэнди, Гога вышел на улицу и вдохнул свежий ночной воздух. Свежим его, правда, можно было считать только с большой натяжкой, потому что пахнул он перегаром бензина: во двор клуба беспрерывно въезжали такси, из них выходили люди, жаждущие попытать счастья, другие, наоборот, садились в такси и уезжали, уже изведав превратности судьбы. Китайцы — народ, умеющий не выдавать внешне своих чувств, и по лицам выходивших нельзя было понять, выиграли они сегодня или проиграли.

Гога стоял в раздумье: что делать? Нервы были слишком взвинчены, чтобы ехать прямо домой: все равно не заснешь. Нужна какая-нибудь разрядка. Вот сейчас бы хорошо вернуться в компанию Биби и Жорки Кипиани, но где они? Вряд ли долго задержались в «Черных глазах».

Он посмотрел на часы. Половина третьего. Самое время, чтобы подъехать в «Джессфильд-клуб», пропустить пару стаканчиков того же брэнди с лимонадом, посидеть часок с Лидой Анкудиновой, а потом отвезти ее куда-нибудь, где они останутся одни.

Поедет она с ним? Поедет! Еще недавно, встретившись на улице, она сказала:

— Почему вы перестали у нас бывать, Гога? Или вы больше не хотите меня видеть?

Гога отнюдь не был уверен, что сама Лида так уж хочет видеть его, но она, конечно, знала о его отношениях с Женей, и ее задело за живое, что она потеряла поклонника. И Биби как-то недавно намекала, что теперь он может взять Лиду «голыми руками». Биби так и сказала: «голыми руками». Но Гога чувствовал, что сейчас не сможет получить удовольствия от встречи с Лидой. Еще свежа память о Жене, еще саднит эта рана.

Нет, сейчас — домой, никуда, только домой. Он подозвал ночного рикшу и поехал к себе этим медленным способом. Пытаясь разобраться в своих чувствах, он понял, что где-то в глубине его теплится надежда, что, может быть, и Женя поступает так же, что и ей пока еще никто не мил.

ГЛАВА 17

Гоге неожиданно повезло. Позвонили из университета «Аврора» и от имени ректора передали, чтобы он зашел в такую-то контору по такому-то адресу и спросил мистера Крюгера.

Гога сперва удивился, но, пораскинув умом, понял: ректор, видимо, узнал о том, что его бывший питомец остался без работы, и теперь пытается ему помочь найти другую. Такое рассуждение было достаточно условно, но поскольку от отца Жермена всегда исходило только хорошее, полностью отвергать подобную догадку не приходилось.

Именно так и оказалось.

Мистер Крюгер, немолодой американский джентльмен, худой, подтянутый и очень корректный, принял Гогу любезно. Оказалось, что в молодости он изучал французский язык и теперь решил вспомнить его. Отец Жермен рекомендовал ему мистера Горделова.

Гога подивился, что общего могло быть у ректора с этим преуспевающим бизнесменом, но когда позднее узнал, что мистер Крюгер — католик, все стало ясно.

«Хоть бы долларов сто предложил», — думал Гога, слушая Крюгера и заранее соглашаясь на меньшую сумму. Но опять приятная неожиданность — Крюгер за три часа в неделю предложил помесячное вознаграждение в двести долларов! «Бог ты мой! Почти половина того, что я получал у Дюбуа! Действительно американский размах». Гога поспешил согласиться. Он чувствовал себя просто счастливым. Ведь работая у Дюбуа, он давал в дом именно столько, и этого вполне хватало. Правда, цены все время растут, сказывается война, идущая в глубине Китая, надвигается инфляция, но все же двухсот долларов на жизнь должно хватить.

А в Европе, после бурных событий весны и лета и крушения Франции, после трехмесячной «битвы за Англию», во время которой британский воздушный флот героически отстоял свою родину и ликвидировал угрозу вторжения, вновь наступило затишье.

Военные действия велись только в Африке, где итальянцы и англичане то наступали, то отступали, и все это напоминало мышиную возню. Британские командующие сменяли один другого, но ничего добиться не могли, несмотря на то, что на Средиземном море господствовал британский флот. «Островной комплекс» продолжал проявлять себя. Ведь только что английский народ стойко, с большим мужеством и достоинством выдержал осаду своего острова со стороны сильного и беспощадного врага, но стоило англичанам оказаться вне родной почвы, как боеспособность их вооруженных сил падала настолько, что они ничего не могли сделать с итальянцами, боевые качества которых, как известно, близки к нулю.

В Китае, в военных действиях японцев обозначился некий тупик. С одной стороны, они захватили огромные территории и чуть ли не все главные города страны: Пекин, Шанхай, Нанкин, Тянцзин, Ханькоу, Кантон. С другой, им не удалось достичь главной цели: заставить китайское правительство признать себя побежденным и сложить оружие. Мало того, войска коммунистов осенью 1940 года попытались вырвать стратегическую инициативу, развернув наступательную операцию в Северном Китае — так называемую «битву ста полков». Хотя, в конечном итоге, она не привела к решающему успеху и вызвала большие потери среди китайских войск, битва эта все же показала японцам, что воля к сопротивлению у китайцев не сломлена. Правда, продолжавшиеся раздоры между гоминьданом и Китайской коммунистической партией играли на руку агрессорам, и они неосмотрительно решились на вторжение в Индокитай, пользуясь бессилием Франции, только что потерпевшей поражение и выбывшей из борьбы. Это имело необратимые последствия для всего комплекса международной обстановки в бассейне Тихого океана, потому что в ответ Соединенные Штаты и Великобритания наложили секвестр на японские капиталы за границей.

Введя свои войска в беззащитный, как ей тогда казалось, французский Индокитай, Япония предопределила свои дальнейшие военно-политические шаги, выбрав из двух направлений: северного — против СССР и южного — против западных держав — последнее. Так стало неизбежным крупное военное столкновение на Тихом океане, а Советский Союз оказался избавленным от войны на два фронта — против Германии и против Японии.

А между Верой Александровной и Гогой все чаще возникал разговор о необходимости сделать решающий шаг. Всезнающий Володька Чижиков как-то раз на вопрос Гоги о том, как возбудить ходатайство о советском гражданстве, ответил, вздернув плечами:

— Очень просто! Идешь в советское консульство. Тебе дадут заполнить анкету, напишешь автобиографию, ну и там еще разные мелкие формальности. Подашь — и жди ответа. Но только скоро не жди. Я уже полтора года как подал.

Полтора года! Гога был озадачен.

Придя домой, он рассказал о разговоре матери, но Вера Александровна приняла известие спокойно.

— Конечно, для этого потребуется время. Ты что думал? Такие вопросы в неделю не решаются.

— Да, но не полтора же года!

— Ну, у одного полтора, у другого может быть скорее, а подавать заявление все равно надо. «И вернуть себе свою настоящую фамилию, — думал Гога, — Горделава. Ведь жить нам в Грузии». Да, именно фамилией Горделава он подпишет свое заявление в консульство. Это будет его первым шагом к родине.

Но прежде Гога все же хотел поговорить с Михаилом Яковлевичем. После смерти отца, а затем и деда тот остался самым близким старшим родственником. Гога не ждал легкого разговора — ведь ему были известны непоколебимые убеждения Журавлева. Но Гога надеялся, что Михаил Яковлевич поймет и его точку зрения. В последние месяцы отношения между Горделовыми и Журавлевыми не то чтобы испортились, — все-таки очень уж многое их связывало, — но семьи несколько отдалились друг от друга. Трудно было избегать скользких тем, а затевать спор, могущий привести к размолвке, никому не хотелось.

И все же Горделовы с Журавлевыми виделись достаточно часто, а уж по большим праздникам — обязательно.

В том году пасха была ранняя. На первый день праздника, к вечеру, собрались у Горделовых все Журавлевы, Любовь Александровна и Кока Горские и две пожилые дамы-грузинки, приятельницы Веры Александровны еще по Харбину, одна из них — мать Жорки Кипиани. С букетом цветов забежал поздравить Веру Александровну и сам Жорка, со всеми похристосовался, рассказал какую то забавную историю и убежал, обещав вернуться к ужину, чего, конечно, и в мыслях не держал.

В этот вечер Гога, улучив момент, когда остался с Михаилом Яковлевичем в своей комнате с глазу на глаз, обратился к нему без предисловия:

— Дядя Миша, я решил возбудить ходатайство о советском гражданстве. Мы с мамой хотим уехать в СССР.

Журавлев в этот момент сидел, склонившись у радиоприемника, и настраивал его на нужную волну, чтоб прослушать вечерние новости. Услышав слова племянника, Журавлев резко выпрямился, вынул трубку изо рта и посмотрел на него долгим, пристальным взглядом.

— Ты хорошо подумал? — спросил он наконец.

— Да, — твердо ответил Гога.

Журавлев еще некоторое время смотрел Гоге прямо в глаза. Потом пододвинул пепельницу и стал выбивать в нее прогоревший табак, очищать трубку, засыпать свежий и уминать его. Затем чиркнул спичкой и стал раскуривать трубку.

Больше ничего между дядей и племянником сказано не было.

Для посещения советского консульства специально был избран вторник — счастливый день.

Свой летний бежевый костюм Гога надевал сегодня второй раз. Он достал его из глубины шкафа. На лацкане пиджака сверкал бордовым глянцем с черной и белой полосой в углу у древка эмалированный значок — флаг независимой Грузии. Сколько лет он носил его?! Пожалуй, с того самого дня, когда вместо гимназической формы надел взрослый костюм. Два года назад он расстался со своей заветной мечтой. Сегодня настал час расстаться с ее символом.

Гога отцепил значок, задумчиво посмотрел на него и, выдвинув ящик письменного стола, положил в шкатулку, в которой хранились отцовские реликвии: мешочек с землей с могилы деда, похороненного в родной мингрельской деревне, медаль Ростома Горделава за участие в русско-японской войне, его золотой крестильный крест, обручальное кольцо и прядь волос умершей в юности старшей сестры.

Поездка предстояла долгая — трамваем около часу. По дороге Вера Александровна с сыновьями зашла в православный собор, поставила по свечке перед иконами Божьей матери и святого Георгия Победоносца. Все преклонили колени, молясь, чтоб Господь благословил шаг, который они совершали. Ранняя обедня уже отошла, храм был почти пуст, лишь у свечного ящика перешептывались старушки да из алтаря прошел, крупно и уверенно шагая и сдержанным кашлем прочищая горло, дородный местный протодиакон, обладатель великолепного баса-профундо. Со стен на мать и сыновей строго и вопрошающе глядели темные лики святых.

На Банде Вера Александровна с сыновьями оказались в одиннадцать часов и решили не пересаживаться в другой трамвай, а пройти оставшийся путь пешком.

Мощно возносились громады таможни, банков, огромных фирм-империй, подавляя воображение своей величественной и пышной архитектурой. Сплошными вереницами, в три ряда, стояли роскошные автомобили, звоня и лязгая на стыках, мчались трамваи, шмыгали неугомонные рикши. Величавый и великолепный, словно памятник самому себе, высился над толпой бородатый индус в тюрбане — регулировщик уличного движения. Справа ослепительными бликами поигрывала полноводная, желтая Вампу с бесчисленными джонками, сампанами, катерами, шнырявшими вокруг невозмутимых пассажирских и грузовых пароходов и серых, хищно вытянутых в длину, военных кораблей Японии, Великобритании, Соединенных Штатов.

Пересекли Сучжоуский канал по мосту Гарден-Бридж, напоминающему железнодорожный, и вот нужный дом — импозантное, серое здание, воздвигнутое еще в начале века.

Вера Александровна с сыновьями свернули в переулок. Здесь было тихо и малолюдно. Массивная дубовая дверь, сбоку медная доска с надписью на русском, китайском и английском языках: «Генеральное Консульство СССР в Шанхае».

Гога нажал на кнопку электрического звонка. Дверь открыли. Человек среднего роста, с пышными каштановыми волосами, одна прядь которых свешивалась ему на лоб, выжидательно смотрел на посетителей. На нем был темно-синий, гладкий костюм.

— Мы хотели бы видеть генерального консула, — сказала Вера Александровна.

— По какому вопросу?

— Мы хотим возбудить ходатайство о советском гражданстве и разрешении нам въезда в Советский Союз.

Темные глаза человека, открывшего дверь, внимательно и оценивающе смотрели на пришельцев.

— Вы — эмигранты?

— Формально — да, — ответила Вера Александровна. — Но фактически я живу в Китае с 1912 года, а мои сыновья родились здесь.

— Понятно.

Человек сделал шаг вбок и шире приоткрыл дверь:

— Проходите. Прямо по коридору, последняя дверь направо. Генеральный консул у себя.

Примечания

1

Платные партнерши для танцев.

2

Те́ррас — двор, застроенный однородными жилыми домами с приходом посередине (шанх. диалект).

3

Танец живота.

4

— У вас грустный вид, Горделов (франц.).

5

Роман М. Алданова.

6

«Хорошо сработано, Вилли» (англ.).

7

До горького конца (англ.).

8

— Хорошо сыграно, Горделов! (франц.)

9

Мальчик из общественной школы (англ.). Местная английская школа.

10

Стрэйт — выигрыш пяти очков подряд.

11

— Не обижайся, Джордж! (англ.)

12

Проявление силы воли (франц.).

13

Селение на северо-востоке Италии. Во время первой мировой войны австро-германские войска разгромили возле этого селения две итальянские армии.

14

Земля, в 1919 г. переданная в управление комиссии Лиги Наций. После плебисцита 1935 г. отошла к Германии.

15

Название французского журнала.

16

В 1896 г. эфиопские войска разгромили итальянскую армию при Адуа.

17

Грациани Родольфо — в 1943—1945 гг. военный министр в марионеточном «правительстве» Муссолини в Северной Италии.

18

Ипподром.

19

Корпорация (англ.).

20

— Не сердись, старик! (англ.)

21

Премиальные.

22

— Горделов! Что случилось? (франц.)

23

Достопочтенный отец мой (франц.).

24

— Горделов, я вас поздравляю от всего сердца! (франц.)

25

— Это — блестящий успех! (франц.)

26

— Спасибо, старина! (франц.)

27

Настоящему джентльмену следует иметь такой! (англ.)

28

Палм-бич — название материала.

29

— Угощайтесь! (англ.)

30

— Хорошая мысль! (англ.)

31

Одобрительный возглас по-английски.

32

— Хорошо! (англ.)

33

— Она предоставляет тебе удобную возможность. Чертовски удобную! Не упусти этот шанс! (англ.)

34

— У меня сегодня вечером свиданье (англ.).

35

— Разве ты не хочешь поцеловать меня? Ну, а я хочу (англ.).

36

Хороший иностранец! (кит.)

37

Плохой иностранец! (кит.)

38

Японская водка.

39

Крохотная лодка, типа каноэ.

40

Город на правом берегу Вампу, прямо против Шанхая.

41

Угощайтесь! (англ.)

42

Грузчики (кит.).

43

— Машину, сударь? (ломаный англ.)

44

— А, Горделов. Вот и вы! Вы давно здесь работаете? (франц.)

45

— Да, отец мой!

— Хорошо. Желаю вам много энергии и мужества. До свиданья, мой хороший! (франц.)

46

Кавказский князь (англ.).

47

Из стихотворения Ларисы Андерсен.

48

Стихотворение Ларисы Андерсен.

49

Печальное вино (франц.).

50

— Я полагаю, что достаточно, отец мой? Всё ясно? (франц.)

51

— Позвольте? (франц.)

52

— Ну, конечно! (франц.)

53

«Отдел кадров» (англ.).

54

В Грузии супруга царя носила звание «дедопали» — царица. Та же, которая по вдовству или иной причине сама правила государством, носила титул царя — «мэпэ».

55

Непочетная отставка (англ.).

56

— Как-нибудь еще раз заходите (англ.).

57

— Нет, я не думаю, что у нас есть что-нибудь для вас. Вам следует обратиться в этот отдел (англ.).

58

— Мсье нет дома. Мсье вернется через месяц (франц.).

59

— Его нет в Шанхае? (франц.)

60

— Да, да. Уехал. Оба уехали. Через месяц вернутся (франц.).

61

Через зарю к свету (лат.).

62

Желаю успеха! (франц.)

63

— Мсье, будьте добры объяснить мне, каковы мои обязанности.

— Вы не в школе. Вы здесь работаете. Когда вы понадобитесь, вам скажут… (франц.)

64

Китайское название высоты у озера Хасан.

65

«Раз, два! Раз, два!» (нем.)

66

— Старина Горделов, вас ли я вижу? (франц.)

67

— Да, мсье Мартэн… мой инспектор… (франц.)

68

Плохие земли (англ.).

69

— За ваше здоровье! (франц.)

70

— За ваше! (франц.)

71

Грузинский князь (франц.).

72

«Мне всегда не везло» (англ.).

73

«К югу от границы» (англ.).

74

«Мягкий джаз» (англ.).

75

«Мое сердце принадлежит папочке» (англ.).

76

ХСМЛ — Христианский союз молодых людей.

77

— Рыцари Св. Георгия бьются до последнего! (англ.)

78

— Мы им устроим хорошую взбучку.

— Да, да, хорошую взбучку! Пари держу, что устроим! (англ.)

79

— Происшествий нет, мой лейтенант!

— Хорошо. Продолжайте обход! (франц.)

80

— Позвольте задать вопрос, мой лейтенант? (франц.)

81

«Чтоб без всяких историй!» (франц.)

82

Очень хорошенькие девушки (англ.).

83

— Эй, Джордж! Мы здесь! (англ.)

84

Хорошенькие, миниатюрные и податливые (англ.).

85

Голубая (лазурная) команда (итал.).

86

— Вперед, итальянцы! (итал.)

87

— Вперед, «Св. Георгий»! (англ.)

88

— Возьми себя в руки, Джордж! Мы выигрываем! (англ.)

89

— Какой ты злой, Георгий! (франц.)

90

Так в Китае назывались события на реке Халхин-Гол.

91

Эмигрантские газеты.

92

Служанка.

93

— Что ты думаешь, Веруся, что теперь будет? Я очень боюсь за Польшу.

— Я тоже боюсь, мама. Очень уж большая сила у этого Гитлера.

— Ничего, ничего, бабушка, еще не погибла Польша! (польск.)

94

— Вот этого я и боюсь! (польск.)

95

«Очень сожалеем. Вышла ошибка!» (англ.)

96

Утонченных женщин (франц.).

97

Обаятельный мужчина (франц.).

98

Так в Китае называли Монгольскую Народную Республику.

99

— Да! Нас перехитрили. Это война, это война! (франц.)

100

— Это ужасный человек, ваш Сталин. Какое вероломство!

— Почему «мой»?

— Он же ваш соотечественник! (франц.)

101

— Да, но… (франц.)

102

— Он прав. Это была глупая политика.

— Это из-за англичан… Эти канальи! (франц.)

103

Песня Британской экспедиционной армии в 1939 г. — «Мы повесим свое белье сушиться на «линии Зигфрида».

104

Верховное командование сухопутных сил.

105

— Похоже, что боши уже там… (франц.)

106

— Что касается вас, то вы довольны, я в этом уверен, Горделов… (франц.)

107

— Наоборот, мсье Гийо, совсем наоборот (франц.).

108

Площадь Звезды (франц.).

109

Вперед, сыны отчизны!

День славы настал! (франц.)

110

К оружию, граждане!

Формируйте батальоны! (франц.)

111

Доходная квартира (англ.).

112

«Все-таки Франция!» (франц.)

113

— Желаю удачи, желаю удачи, Горделов. Я уверен, что вы недолго будете без работы (франц.).

114

Азартные игры.

Content

Очарованная даль

КНИГА ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

КНИГА ВТОРАЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

КНИГА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

Примечания