Хелен Браун

Боно. Удивительная история спасенного кота, вдохновившего общество

© 2018 by Helen Brown

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Отзывы на книгу «Клео» Хелен Браун

«Даже те, кто не очень любит кошек, будут тронуты».

Good Housekeeping, Великобритания

«Жизнеутверждающая история, душевная и откровенная».

Booklist, США

«Душевный рассказ о любви, утрате и верности… прекрасно написано».

Herald Sun

«Теплый, проникновенный рассказ о всепобеждающей силе личности кошки и о том, как она способна принести счастье и исцеление».

Australian Women’s Weekly

«Греющая душу и жизнеутверждающая история – нетрудно понять, почему она остается в списке бестселлеров с самого первого дня публикации».

NZ Herald

Хелен Браун родилась в Новой Зеландии. Писатель и журналист, лауреат многих премий, автор более десятка книг, в том числе «Клео. Как одна кошка спасла целую семью» – автобиографической истории о кошке и внезапной смерти девятилетнего сына Хелен, Сэма. Во всем мире продано уже 2 миллиона экземпляров этой книги. Более 22 миллионов человек прочли ее блог в Huffington Post[1]. Живет в городе Мельбурн.

* * *

Для Филиппа и моей сестры, Мэри Драйден

Не бойся полюбить меня.

Если я разобью твое сердце, оно снова раскроется.

И ты будешь еще более живой, чем прежде

Другие произведения Хелен Браун:

• Клео. Как одна кошка спасла целую семью

• Кошки-дочери

• Заброшенная усадьба

Глава 1

Клетчатая пижама

За свои девять жизней кошка должна успеть обнять всех

Насколько мне известно, не существует законов, запрещающих байковые пижамы. Однако именно эта пижама была в темно-зеленую клетку и точно такая же, как та, что носил папа в последние годы жизни.

Меня раздражало не только это. Пижама совсем не годилась для этого времени года. Стояло особенно знойное лето, и мы изнемогали от жары. Одежда из зимней ткани – это последнее, в чем он сейчас нуждался.

– Как тебе? – спросил Филипп, с важным видом входя в спальню, как модель, демонстрирующая новинки сезона.

Я повернула голову на подушке так, чтобы закончить кроссворд без помощи шейного корсета.

Как я могла сказать своему любимому мужу, что, сам того не осознавая, он превращается в моего отца?

Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что произошло. Филипп бродил по универмагу во время обеденного перерыва, когда какая-то продавщица распознала в нем легкую добычу.

Блондинка двадцати пяти лет, с зубами, которые наверняка разорили ее родителей, предложила ему пощупать ткань. Беспомощный, как терьер перед тарелкой вырезки, он засеменил к ее прилавку мимо стеллажей с бельем. С лучезарной улыбкой, она, должно быть, провела по залежавшейся с прошлой зимы байке своими наманикюренными коготками. Он, вероятно, был загипнотизирован движением, которым она указала на белую окантовку воротника, и охотно поверил ее комплиментам в адрес его ретростиля. Честно говоря, простодушным мужчинам нельзя разрешать ходить по магазинам в одиночку.

Мой муж, с которым мы вместе уже двадцать два года, – человек необычайно добрый и тактичный. Ни единого раза он не возмущался по поводу огромных футболок, в которых я ложилась спать (стопроцентный хлопок, единственный по-настоящему дышащий материал), или бабских панталон (гигантские трусы, заканчивающиеся на поясе, моя самая тщательно хранимая в мире тайна).

Разумная женщина перекатилась бы на свою сторону кровати и закончила кроссворд («10 по вертикали: кулинарный жир (4 буквы)»). Но здравый смысл никогда не был моей сильной стороной. Мне пришлось открыть рот и заявить, что новая пижама не очень меня возбуждает. Я ни в коем случае не смеялась над ним. Я просто говорила так, как говорят люди, когда им уже за пятьдесят. В тот самый момент, когда эти слова сорвались с моих губ, я уже пожалела о них. Он имел полное право в ответ напомнить мне о 10 килограммах, которые я набрала за время работы над последней книгой, или отметить, что в моем представлении идеальный способ хранения вещей – это разбросать их по полу.

Но он просто улыбнулся своей сдержанной улыбкой, которая всегда обескураживала меня. «Будь осторожна в своих желаниях, – сказал он, поднимая свой край одеяла и укладываясь рядом со мной. – Возбуждение имеет свою цену».

Эти слова обрушились на меня с силой чугунной сковородки. Я была благодарна за наш брак, за чудеса современной медицины, за наших взрослых детей и двух прекрасных внучек, но в последние месяцы я впала в странное состояние беспокойства. Наша совместная жизнь начала казаться немного, ну, вялой. Возбуждение, может, и имеет свою цену, но я была почти готова заплатить ее.

Моя жизнь не всегда казалась такой унылой. Ничто не может сравниться с блаженством, которое я испытала, впервые вглядываясь в лица своих четырех детей. Бесчисленное количество раз меня неожиданно охватывал прилив восторга от ощущения влажного кошачьего носика или прохладного щекотания травы под ногами. Но та жизнь, которую я когда-то вела в свою бытность журналистом, общаясь на короткой ноге с людьми вроде Мика Джаггера и Пола Маккартни, казалось, закончилась миллион лет назад. В те дни мне случалось поднять трубку и услышать, как очередной представитель по связам с общественностью умоляет меня взять персональное интервью у Паваротти или съездить на Аляску или Таити за несколькими строками путевых заметок.

В те дни я прибегала к поистине отчаянным мерам в поисках хоть какого-то развлечения, но они не помогали – ни мне, ни кому-то еще. Полоса пурпурного цвета, которую я убедила сделать на своей челке самого терпеливого на свете стилиста, Брендана, выглядела катастрофично. И хотя Филипп и все остальные члены семьи были слишком тактичны, чтобы делать мне замечания, я начала осознавать, что мои новые красные чулки в сеточку были темой для всеобщих шуток. Каждый новый день был более скучной копией предыдущего. Во время моего утреннего похода в торговый центр некогда радужное небо давило на меня, как стальной шлем. Сороки, которые раньше приземлялись у моих ног, с беззаботной свободой, доступной только птицам, упорхнули в какие-то другие края. Даже птицам я наскучила.

Можно было попробовать визит ко врачу, но я знала, что она достанет свой блокнот с рецептурными бланками и посоветует мне больше заниматься. У меня не было желания присоединяться к армии напичканных лекарствами женщин с фальшивыми улыбками и расширенными зрачками, скрывающими их нестабильное эмоциональное состояние.

Если бы я была героиней романа, я бы поехала во Францию и завела интрижку с фермером, выращивающим лаванду. Но даже если бы я могла поступить так с Филиппом, какому уважающему себя фермеру я была бы нужна? Он бы посмеялся над моим школьным уровнем французского и возненавидел за крошки от круассанов, рассыпанные по каменному полу, выполненному по его индивидуальному проекту.

Вместо этого, чтобы оживить свою жизнь, одним томным воскресным днем я разбила салатницу. Я никогда не была любительницей бить посуду. Она упала на землю с приятным грохотом в тот самый момент, когда я осознала, что на самом деле мне нравилась эта салатница. Немецкая, из белого фарфора, с нежными волнистыми краями и, наверное, неповторимая. Раньше я бы предпочла разбить что-то дешевое и не слишком нужное, например одну из мисок для кормления Джоны. Но та милая женщина с чувством собственного достоинства и слишком заботящаяся о чувствах других, чтобы бросать что-то тяжелее носка, исчезла. На ее место пришла истеричка.

Единственное, что шокировало меня больше, чем звук фарфора, раскалывающегося на напольной плитке, было лицо Филиппа. Он побледнел. Его губы сложились в трубочку. В звенящей тишине я была почти уверена, что он схватит ключи от машины и выйдет за дверь. Он имел на это полное право. Мне почти хотелось, чтобы он так и поступил, – я слишком устала переживать, что он оставит меня за то, что я слишком старая, слишком толстая, слишком зацикленная на себе и все в таком духе.

Глядя на осколки разбитого фарфора, я ждала. Несколько секунд спустя я со стыдом наблюдала, как он потянулся за совком и сгреб осколки на полу.

Без сомнения, наш брак висел на волоске. Как бы то ни было, связь между нами стала прочнее после недавней борьбы с раком груди. В течение нескольких месяцев после операции мы жили, прильнув друг к другу, как пара моряков после кораблекрушения. Тем не менее, как только ситуация наладилась и мы свыклись с мыслью, что я не собираюсь помирать немедленно, мы перешли в состояние доброжелательного нейтралитета. Как связанные между собой сомнамбулы, мы дрейфовали между повседневными совместными чаепитиями и посиделками перед камином с сопряженными айпадами.

Еще, конечно, был Джона. Наш неуравновешенный, сидящий на лекарствах сиамский кот, ожидающий, что каждую свою минуту я буду посвящать ему.

Прогнозы врачей были хорошими. Но, испытывая облегчение от того, что мне не нужно поспешно организовывать собственные похороны, я все же немного тосковала по этому острому чувству хождения по краю пропасти.

Если жизненный опыт и научил меня чему-то, так это остерегаться иррациональных импульсивных поступков. Несколько десятков лет назад подобный переизбыток гормонов привел меня к раннему браку и рождению ребенка в возрасте 19 лет. Тем не менее, после моего стремительного свидания со смертью, мне не удавалось справиться с чувством, что, хотя в моих песочных часах еще достаточно песка, мне хочется прожить жизнь так, как будто я вот-вот умру. Мне хотелось вцепиться в эту жизнь, со всей ее опасной красотой и драйвом.

Филипп снял очки и положил их поверх стопки книг на тумбочке с его стороны кровати. Он наклонился, поцеловал меня в нос и свернулся под простынями. По воскресеньям мы всегда ложились в полдесятого вечера из-за предстоящей Большой Недели. Он проснется на рассвете и наляжет на свой велотренажер, прежде чем нырнуть в душ. Побрившись и быстро натянув костюм, он принесет мне кружку чая с тостом и малиновым вареньем. Совместная жизнь – вещь приятная, но невыносимо предсказуемая.

Моя ручка застыла над номером 7 по горизонтали: скука (пять букв, начинается с «Т»). Мое внимание отвлекло отдаленное бряцанье, доносящееся из прихожей. Барабанная дробь лап, топающих по паркету, сопровождалась серией нетерпеливых, все более громких завываний.

– Начинается, – пробормотал Филипп из-под покрывала.

Вцепившись в сборник кроссвордов, я напряглась и приготовилась к атаке. Уже через мгновение сиамец с дикими глазами ворвался в спальню, пролетел по воздуху и шмякнулся на кровать у меня между ногами.

Муж без энтузиазма относился к зацикленности Джона на моих ляжках. Сколько бы я ни пыталась объяснить, что моя нижняя часть тела отличается упитанностью и мягкостью, неотразимой для любящего уют представителя кошачьих, казалось, его было невозможно убедить. Но я не оставляла попыток. Тем более с учетом того, что он и Джона были единственными мужчинами на земле, испытывающими интерес к моим телесам.

Умиротворенный и торжествующий от победы над воображаемыми драконами в его «котио», Джона испустил победное мяуканье. Он трижды повернулся вокруг себя, окопался между моими ногами и начал взбивать пододеяльник. Убедившись, что я достаточно надежно придавлена к кровати, кот свесил свой нелепо длинный хвост с моих колен. Я опустила руку и потерла его бархатный носик указательным пальцем. Мурлыча, как трактор, он начал тереться зубами об остальные пальцы, до которых мог достать.

Джона бросил на меня сапфировый взгляд из-под своей темно-шоколадной маски. С благодарностью фыркнул и зевнул. Я неподвижно лежала, ожидая, пока он задремлет. Когда мурлыканье превратилось в тихий грохот, я решила, что можно попытаться забрать руку. Я попробовала сдвинуть ее на сантиметр, но лапа собственника тут же обвилась вокруг моего запястья. Джона выпустил когти и надавил на кожу моей руки так, чтобы не проколоть ее, – таким образом он напоминал мне, что мой статус на несколько пунктов ниже его. Ничто так не льстит самолюбию человека, чем когда кот впускает его в свою жизнь, даже если тебе в ней отводится чуть более высокое положение, чем просто ходячей подушке.

С Филиппом под боком и Джоной, втиснувшимся между моими ногами, я чувствовала себя начинкой в сандвиче из альфа-самцов. Как бы я ни любила Джону, надо признать, что он был самым требовательным котом в мире. Кот-липучка, он впивался в мои колени, руки, шею и никогда не выпускал меня из виду. Он ревел как вол, когда события развивались не так, как нужно ему, то есть, кажется, почти все время.

Когда они устроились и начали погружаться в свои параллельные миры грез, я начала, сантиметр за сантиметром, отнимать свою руку. Придавленная всем весом Джоны к матрасу, я, тем не менее, смогла включить лампу на тумбочке. Мое тело непроизвольно испустило стон, часть той симфонии шумов, которое оно в те дни производило само по себе.

Всматриваясь в темноту, я задумалась о том, что происходит в голове у моего мужа. Казалось, от яркой страсти первых лет наших отношений он перешел к умиротворению среднего возраста без всякого сопротивления. А если это не так, то с такими актерскими способностями ему впору претендовать на «Оскар».

Я считала, что французские поцелуи неизбежно переходят в простое пожелание спокойной ночи перед сном. Любовь состоит из многих слоев. Секс может вызывать восторг, даже зависимость, но чтобы снова и снова хотеть только одного человека, требуется немало воображения.

В фильмах много внимания уделяется первым поцелуям и жарким объятиям в постели, за которыми следует (часа через полтора) отчаянная поездка в аэропорт, когда ему кажется, что она его бросает. Складывается впечатление, что Голливуд не сильно заинтересован в показе повседневной жизни и чудесной способности сохранить любовь, несмотря на все реинкарнации, которые двое проходят в течение совместной жизни.

Его дыхание становилось глубоким и равномерным.

– Чего бы тебе хотелось? – спросила я.

– Что-о-о? – спросил он, натягивая простыню на плечи и укутываясь, как гусеничка. – Неплохо было бы поспать ночью.

– Нет, я хочу сказать, – я прикоснулась к его плечу, – если бы тебе осталось прожить всего несколько дней, как бы ты предпочел их провести? Есть что-то такое, о чем ты всю жизнь мечтал, или место, куда бы тебе хотелось поехать?

В комнате воцарилась тишина. Он или уснул, или задумался.

– Антарктида, – сказал он после долгой паузы.

Ему была известная моя теория об Антарктиде. Некоторые места на Земле настолько заповедные, что людям лучше оставить их в покое. Кроме того, я не выношу холода.

– И?..

– Пикник у моря, и, может быть, небольшую лодку, в которой можно было бы поплавать.

Он всегда заводил речь о домике на пляже, но мне казалось, что на свете нет ничего хуже. Мыть две кухонные раковины, заправлять в два раза больше кроватей, убирать песок из дома – мне это напоминало рабство. Что касается лодок, то титул Блюющая Королева мне достался не просто так.

Джона повернулся и начал вылизывать себя, издавая чавкающие звуки. К горлу подкатил ком. Не то чтобы моя жизнь почти закончилась, но, возможно, я выбрала не ту жизнь. Может быть, мое беспокойство ничего общего не имеет со второй молодостью, но дает мне понять, что я зря трачу свои дни на приготовление обедов и уборку лотка кота-тирана. Может быть, моя душа – если, конечно, она у меня есть – подсказывает мне, что я не принадлежу полуразвалившемуся дому в глухом конце улицы центрального Мельбурна, что мой настоящий дом находится где-то в более гламурном месте?

Сначала этот голос в моей голове звучал просто как отдаленный шум, но чем дальше, тем громче и отчетливее становилось его послание:

Время бежит. Собери весь свой энтузиазм.

Я погрузилась в вихрь тревожных снов. С того момента, как я позволила себе мысли об энтузиазме, казалось, он начал врываться в мою жизнь с силой циклона. Сама я никогда не попадала в супершторм, но видела, как один из них, под названием «Сэнди»[2], охватил Манхэттен несколько месяцев назад. Меня глубоко потряс вид волн, поглощающих город, как показывали в теленовостях. В то время я даже не представляла, что сила урагана далеко не иссякла. Вскоре мне придется столкнуться с ураганом эмоций в своей жизни. Мне не нужно было беспокоиться о недостатке приключений. В приюте для животных, в другой части света, целый ком энтузиазма сидел в клетке, облизывая пушистые черные лапы… и взывая ко мне сквозь пространство и время.

Глава 2

Рай или ад

Кошка редко бывает такой, какой мы ее видим

На следующее утро я проснулась с идеальным планом, на основе которого можно было строить всю программу действий. Если правда то, что я проживаю не ту жизнь и не в том городе, я изменю это, по крайней мере ненадолго. А куда лучше всего поехать? Конечно, в Нью-Йорк.

В конце концов, у меня с Нью-Йорком не выяснены отношения. Хотя мне никогда не приходилось жить в каньоне городских небоскребов, я восхитительно провела там время несколькими годами ранее, отмечая выход в свет своей первой книги, «Клео». Вечеринки здесь были такими же роскошными, как мне представлялось в мечтах, а люди – доброжелательными и интересными.

Я была удивлена больше всех, когда «Клео» ворвалась в список бестселлеров New York Times. Хотя бы потому, что в книге шла речь о кошке, которая помогла нашей семье прийти в себя после того, как мой девятилетний сын Сэм попал под машину и погиб в 1983 году.

Кошка Клео казалась мне ангелом, пришедшим из другого мира в самые тяжелые дни моей скорби, но когда я послала ее историю литературным агентам и издателям, большинство из них отмахнулись от нее. Наконец, ее приняли, и вскоре она была переведена на множество языков.

Как раз тогда, когда я подумывала, что пора записываться на курсы садоводства, меня закружило по всему миру в невероятном счастливом вихре – волшебные вечеринки во Франкфурте и Вене, где писатели так же почитаемы, как и художники. В Варшаве, Польша, оказалось, что люди так любят читать, что заполняют футбольные стадионы, стремясь попасть на книжную ярмарку. Меня сильно поразил тур по регионам Японии, пострадавшим от цунами. Для меня было невыразимой честью, когда люди, столько потерявшие, хотели разделить со мной свое горе.

За изысканным обедом во время своей насыщенной поездки в Нью-Йорк я старалась унять дрожь в руке, держащей бокал с шардоне, и надеялась, что моя австралийская приземленность и нога слишком большого размера не выглядят чересчур смехотворно.

Взгляд женщины, сидевшей за столом напротив меня, излучал вполне земное тепло из-за копны пушистых светлых волос. Пестрый шарф на ее шее был сколот яркой эмалевой брошью в форме кошки. Фанатичная любительница кошек, она призналась, что в ее квартире с двумя спальнями их аж трое. Когда она улыбалась, казалось, ресторан озарял луч света. Ее звали Микейла Гамильтон, она была выпускающим редактором издательства Kensington Publishing и редактором «Клео» в США.

Теперь, когда в США готовилась к выходу новая книга, у меня была веская причина для возвращения в Нью-Йорк. В другое время я бы осталась подольше, погрузилась в этот город, на время забыв об однообразии своей провинциальной жизни. Если бы мне встретились знаменитости, я могла бы искупаться в лучах их сияния, и, возможно, часть их осела бы и на мне. Я бы пила шампанское с творческими людьми и (если бы выдержали колени) танцевала на Пятой авеню на рассвете. Возможно, я бы их так очаровала, что они предложили бы мне остаться там подольше. От такого предложения не отказываются. Все, что мне нужно было сделать, это связаться с Микейлой и сообщить своей второй половине эту блестящую идею.

Вторая сторона кровати была пуста. Я знала правило. Предполагалось, что я останусь в постели, пока он не принесет мне чай и тост. Сонный кот возмутился, когда я попыталась сбросить его с себя, чтобы выскользнуть из постели и надеть халат. Джона взвыл и попытался вцепиться в меня, чтобы снова затянуть в кровать для привычных утренних обнимашек. Я обошла его дергающийся хвост и бросилась в свой кабинет.

По моим расчетам, в Нью-Йорке был конец рабочего дня.

Мне повезло. Микейла была еще за своим рабочим столом.

Ее энтузиазм доносился до меня сквозь киберпространство. Если бы я приехала через пару месяцев, к концу марта, приурочив приезд к выпуску «Кошек-дочерей», мы бы могли хорошо провести время и, возможно, продать несколько книг. Она согласилась, что вместо того, чтобы останавливаться в отеле, мне лучше арендовать квартиру. Так будет проще продлить мое пребывание там и обсуждать с ней новые проекты.

Я уже представила, как буду ежедневно пересекать Таймс-сквер, чтобы попасть к ней в офис и обсудить мой обзор следующего сезона «Игры престолов», а потом объедаться завтраком в кафе на Бродвее за углом. А когда сумерки опустятся на Эмпайр-стейт-билдинг, я появлюсь в камео в Daily Show[3], а потом через весь город поеду пить коктейли со Стивеном Кольбером. Я чувствовала себя как наркоман, которому предложили заведовать лабораторией по производству амфетамина.

Попрощавшись с Микейлой, я впорхнула в кухню, где Филипп щедрыми жестами смазывал джемом тост.

– Что случилось? – спросил он.

Я еще точно не знала, как преподнести эту новость. Джона вился у меня под ногами и завывал, как Пласидо Доминго.

– Ты ему уже давал таблетки? – спросила я. Если кот не получит ежедневную порцию лекарства от психоза, он будет орать без остановки, разносить дом на куски и (если больше ничего не поможет) начнет истерически рыдать.

Филипп у нас домашний эксперт по раздаче лекарств. В его руках Джона лежит, как младенец, пока тот ловко засовывает капсулу глубоко в кошачий рот. Если же Филиппа нет дома и я вынуждена сама давать ему таблетки, пациент извивается, плюется и потом часами дуется на меня.

– Только что дал, – сказал он. – Тебе не холодно?

– Да нет, в общем-то, даже жарко. Было. Я вот подумала…

– Может, тебе лучше пойти лечь? Я принесу тебе еду.

– Я думаю… мне нужно поехать в Нью-Йорк.

Я произнесла эти слова с элегантностью кота, выкашливающего комок шерсти.

– Зачем?

– Они хотят, чтобы я занялась рекламой новой книги, – сказала я.

Муж взял желтое кухонное полотенце со стола и вытер красную слезинку, стекающую по стенке банки с джемом.

– Муравьи снова появились, – сказал он после долгой паузы.

Меня просто достали муравьи. Каждую ночь они залазили в миски Джоны. Он панически боится муравьев, что совершенно недостойно кота, который решительно нападает на крыс или даже на маленьких собак. Мы испробовали все возможные ловушки и яды, но наши муравьи игнорировали их в своих планах по завоеванию мира.

Топить муравьев было моей задачей. Я шла в прачечную комнату, где миски для еды за ночь наполнялись кишащими животными. Я наполняла желтое ведро холодной водой из-под крана и опускала туда миски. С тяжелым чувством вины я наблюдала, как их тельца образуют темные воронки, исчезая в сливной трубе.

– Ну, и как долго тебя не будет? – отозвался Филипп.

Я вернулась в кухню, где он вручил мне тарелку тостов.

– Точно не знаю, – ответила я, вгрызаясь в хрустящую корочку.

Филипп промолчал.

– Почему бы тебе тоже не поехать? – спросила я. – Ты мог бы взять отпуск на год.

Я знала, что он ответит. Вряд ли можно было ожидать, что его фирма оставит за ним рабочее место, пока он целый год будет выгуливать меня по всему миру. Он был слишком молод, чтобы уходить на пенсию, а наши сбережения не слишком-то увеличивались.

Я ожидала, что он будет настаивать на том, чтобы мое отсутствие ограничилось двумя, ну, может, тремя неделями. Но он просто поставил банку с джемом в холодильник, где до нее не могли добраться муравьи, и побрел наверх в свой кабинет.

– Куда ты пошел? – спросила я, чувствуя укол тревоги.

– Посмотрю, какие рейсы можно тебе подобрать, – обернулся он. – Сколько, ты говоришь, тебя не будет?

Сколько мне нужно времени, чтобы прошло это чувство опустошенности и растерянности? Месяц, год… вечность?

– Это зависит от того, сколько мне там понадобится сделать, – отозвалась я, стоя внизу лестницы. – Может, возьмем обратный билет с открытой датой?

Его реакция была такой сдержанной и покорной, что я подумала, может, он хочет показать, что в своей безусловной любви он готов помочь мне воплотить мои мечты в реальность. Или же, что было более объяснимо в данных обстоятельствах, вполне возможно, он просто ждет возможности отдохнуть от меня.

Дни перетекали в недели, и мое волнение поднималось, как лава. Мне столько всего хотелось посмотреть и сделать в городе, который никогда не спит. Не то чтобы я так низко пала, чтобы составлять список желаний, которые нужно успеть выполнить перед смертью. И Эмпайр-стейт-билдинг и Центральный парк ни в коем случае не входили в список покупок для похорон. И амбиций покорить Нью-Йорк у меня тоже не было. На самом деле, хуже, чем список предсмертных желаний, могут быть только люди, «покоряющие» города. Мне хотелось сдаться этому городу, позволить ему захватить меня своей бескомпромиссной энергией. Нью-Йорк должен «покорить» меня.

Я старалась не изливать переполняющие меня эмоции на всех попавшихся под руку слушателей. Бармен с собранными в хвост волосами из местного кафе однозначно одобрил мое решение, передавая мне стакан латте навынос. Мой друг Грег был менее впечатлен.

– Что произошло, дорогая моя? – спросил он с брезгливостью, которая, казалось, сочилась сквозь трубку телефона, когда я позвонила ему в Лондон. – Это что, такой заскок, как часто случается у людей в твоем возрасте?

Мы с Грегом познакомились в раздевалке еще в детском саду. Даже тогда я доверяла его суждениям. Он убедил меня, что костюм доярки очень даже подходит мне, таким образом добыв себе платье королевы эльфов.

– Но это же самый большой город в мире.

– Это просто лозунг, который ньюйоркцы выдумали, чтобы не признаваться себе, что живут в самой большой адской дыре в мире, – сказал он. – Как бы то ни было, держись подальше от желтых такси. Их водители убивают людей.

Сила его реакции удивила меня.

– А ты случайно не завидуешь мне? – спросила я.

– Как я могу? Я предпочитаю оставаться в том месте, где попрошайки не носят с собой оружия.

– А что, в Нью-Йорке попрошайки вооружены?

– Как бы то ни было, что же ты делаешь, оставляя своего роскошного мужа одного?

Грег всегда был влюблен в Филиппа.

– Пахнет разводом или мне кажется? – с надеждой добавил он.

У меня не было ответа ни на один его вопрос. Все, что я знала, – это что у меня болит колено и обострился шейный остеохондроз. С тех пор как дети покинули дом, мне уже не нужно было тщательно следить за ними.

Мой сын Роб и его жена Шантель были по уши в ремонте, в своей работе и в своих обожаемых дочерях. В роли бабушки я была верхом безответственности, судя по пустым стульям на дне бабушки в садике Энни и Стеллы. Все другие бабушки, приковылявшие на своих ходунках, воздержались бы от расспросов, почему меня нет, только если бы узнали, что я оказалась на кладбище по ускоренной программе. Наша младшая дочь, Кэт, обладала иммунитетом ко всем моим действиям. Она училась в колледже, жила не с нами, а в параллельной вселенной, где одеваются в эльфов и борются с орками в парке возле университета. Оставался только один человек, кому нужно было сообщить эту новость.

Наша старшая дочь Лидия казалась удивленной, когда я позвонила ей днем и предложила прогуляться по Виктория Гарденс, парку ниже по нашей улице, где люди выгуливают собак.

Наблюдая за мужчиной, бросающим мяч своей овчарке, страдающей от артрита, я боролась с желанием сказать ей, насколько симпатичнее она стала выглядеть, когда перестала брить голову, и как я рада, что она стала светской буддисткой и решилась попробовать быстрые свидания, чтобы найти себе молодого человека. Делить комнату с хипстерами ей явно шло.

– Как Рамон? – спросила я.

Она ответила сухим покашливанием. Но я, как мать, успела заметить, как она сжала руки в кулаки. Но ей не нужно было защищаться от меня. Я, в принципе, не собиралась предлагать ей организовать пикник или погуглить платье для невесты. То есть мне очень нравился Рамон. Наполовину шриланкиец, выращенный в католичестве, он обладал фантастическим чувством юмора, идеально контрастирующим с ее серьезностью.

– Хорошо, – ответила она, провожая взглядом скейтбордиста, едущего к выходу из парка поодаль от нас.

Мы обе еще не оправились от ударов, которые нанесла нам судьба в период моей мучительной борьбы с раком груди. Меня больно ранило и привело в ярость ее решение ехать на Шри-Ланку, чтобы стать буддийской монахиней, вместо того чтобы остаться дома и морально поддерживать меня при мастэктомии. В свою очередь, для нее стало непонятным и обидным мое непонимание ее потребности в духовном росте.

Поэтому, хоть наши взаимоотношения и наладились после ее возвращения в Австралию для изучения психологии, мы все еще общались на некотором расстоянии, как коты, встретившиеся на узкой тропинке.

Мы отыскали скамейку под деревом и устроились в тени деревьев.

– Я собираюсь в Нью-Йорк. – Это утверждение прозвучало неуклюже и странно шокирующе.

Мимо нас промчался золотистый ретривер, его язык болтался на ветру, как яркий платок. Птица выводила начальные ноты своего джазового номера. Лидия молчала.

– Я знаю, ты считаешь, что я сошла с ума, раз хочу туда, наверное, ты думаешь, что это глупо, но… – я поискала нужные слова. – Я на самом деле хочу увидеть «Книгу мормона». Знаешь, мюзикл о мормонах, которых отправили в Уганду обращать в христианство местных жителей? Это очень забавно.

Что я несу? Лидия ненавидит мюзиклы. Кроме того, в период ее радикального буддизма ей было запрещено переступать порог театра, что для нее не составляло труда.

– Ты серьезно? – спросила она тоном, который дал мне понять, что мне нужна серьезная профессиональная помощь.

– Они получили целую серию наград «Тони», – ответила я. – Пройдет еще много лет, прежде чем они попадут в Австралию. Я купила диск на Amazon. Ты слышала «Адский сон мормона»?

– Нет, ты серьезно собираешься в Нью-Йорк? – спросила она, устремив на меня взгляд профессионального психолога, который обжигал душу и не оставлял мне шанса на ложь.

– Ну да. Мои издатели считают, что это хорошая идея, сейчас, когда выходит новая книга.

Проклятие родиться дочерью писателя состоит, кроме всего прочего, в том, что ты обречена стать частью сюжета. Я до сих пор точно не знала, как Лидия отнеслась к тому, что я описала наши скандалы в «Кошках-дочерях». Несколькими месяцами ранее, наблюдая за ее торжественным выражением лица во время чтения рукописи, я ожидала, что она вот-вот швырнет ее на пол и запретит мне отправлять ее в издательство. Однако она оказалась невероятно снисходительной и великодушной.

– Надолго? – спросила она, отвернувшись; блики играли в ее рыжеватых волосах.

Да почему все спрашивают об этом?

– Я еще не решила.

Я знала, о чем она думает. Выбрать Нью-Йорк! Центр мирового капитализма, вопиющего материализма и тому подобной бездуховности. В парк вбежал фокстерьер и вцепился в пятки старой овчарке.

– Может, и тебе поехать? – спросила я, чтобы заполнить паузу.

Лидия повернулась ко мне. Ее щеки были румянее, чем обычно.

– Я бы с удовольствием, – сказала она.

– Правда?!

У меня увлажнились глаза. После всего, что мы пережили, Лидия добровольно согласилась провести время со мной в обстановке, враждебной всей ее системе ценностей.

– Я не смогу пробыть там долго… – начала она.

«Ну конечно, – подумала я. – Она передумала и теперь пытается выкрутиться из ситуации».

– Но я смогу побыть там, может, дней десять в начале твоей поездки, – добавила она.

Она была способна оглушить меня ароматической палочкой.

Глава 3

Возьмете котенка? – Нет

Кошки не любят, когда их загоняют в тупик

Лучше, чем возможность провести сколько угодно времени в Нью-Йорке, могла быть только возможность провести это время с Лидией, которая целых десять дней будет в моем полном распоряжении. Причем добровольно. Если я не нарушу ее личное пространство или не буду чересчур бестактной, возможно, нам удастся простить друг другу наше несходство и мы снова понравимся друг другу. Если она будет рядом со мной, город не будет таким сокрушительным. Справиться с новой свободной жизнью будет намного легче, если она будет рядом, готовая подхватить меня, если у меня подкосятся ноги.

К моей огромной радости, она предложила взять на себя поиски квартиры в Airbnb.

Микейла рекомендовала нам избегать районов Морнингсайд-Хайтс, Колумбийского университета, а также остальных, расположенных выше 96-й улицы. Она предложила нам найти безопасную, удобную квартиру неподалеку от ее собственной в Челси. Мы были разочарованы, когда поиски Лилии оказались безрезультатными. Нохо и Сохо также не рассматривались, равно как и Хай-Лайн и Флэтайронский квартал. Однако ей удалось раскопать два варианта в Вест-Виллидж. Я переслала адреса Микейле и ожидала от нее рекомендаций.

На следующее утро я выскочила из постели и наперегонки с Джоной помчалась к компьютеру. Джона отбивал чечетку на клавиатуре, пока я пыталась разобрать почту.

Привет, Хелен, думаю, вы не знакомы с нашим директором по маркетингу, Видой Энгстренд, но она тоже большая любительница кошек. Мы как раз на днях говорили о трагически большом количестве животных, оставшихся без дома после урагана «Сэнди», и нам пришла в голову мысль, которая, надеемся, очень вам понравится…

Хвост Джоны мелькал перед экраном, мешая мне читать. Я схватила его и бросила к себе на колени.

Как вам мысль взять на передержку котенка из приюта на то время, что вы проведете в Нью-Йорке?

У меня сжалось горло. Микейла и Вида что, напились?

Пока вы будете отдыхать и веселиться со своим американским комком шерсти, вы также будете помогать нашей общине. Что вы об этом думаете?

Котенок? Они не могли знать, что одной из причин, заставляющих меня ехать в Нью-Йорк, является потребность отдохнуть от кота, спящего на мне. А даже если бы и знали, я не могу представить себе, почему они решили, что я захочу убирать кошачьи лужи в то время, когда могла бы прогуливаться по Метрополитен-музею?

Джона издал свой царский вой и подмигнул мне, как будто говоря: «Ну все, ты попала!»

Читая письмо в третий раз, я чувствовала, как славный новый этап свободы в величайшем городе мира превращается в бесконечный круговорот уборки кошачьих туалетов.

– Что случилось? – крикнул из кухни Филипп.

Должно быть, мой вопль отчаяния донесся до него на первый этаж. Он возник на пороге моего кабинета с чаем в руках.

– Это теперь новая традиция? – спросил он, когда я рассказала ему о письме. – Ехать в новую страну и брать на передержку животное на то время, что ты живешь там?

Джона перескочил с колен ко мне на плечи и обвился вокруг шеи, как удав.

– Нет, и я не собираюсь ввязываться в новое безумие, – сказала я, выпутываясь из объятий Джоны. – Они больные.

Муж, который уже давно перестал рассуждать о душевном здоровье других, сунул руки в рукава пиджака, поцеловал меня в лоб и пошел на работу.

Оставался лишь один человек, к которому я могла обратиться. Я познакомилась с Оливией на мероприятии по сбору средств для неизлечимо больных детей. Обладая сердцем святой и логикой дипломата, она отличается необычайным чувством стиля. Если она не помогает непризнанным художникам, значит, она развлекает членов королевских семейств Европы. Коммуникативные навыки Оливии вошли в легенду. Она бы смогла разровнять Гималаи, если бы поставила себе такую задачу.

– Взять котенка в Нью-Йорке? – откликнулась она. – Это невозможно. Ты вообще зачем туда едешь? Хуже парижан могут быть только ньюйоркцы. Тебя держат за дуру.

– Но они же мои издатели, – ответила я. – Они посчитают меня аферисткой, если я им откажу.

Я слышала, как на другом конце провода скрипят мозги Оливии. Джона провел хвостом по моим ноздрям, и я с трудом удержалась, чтобы не чихнуть.

– Без паники, – сказала она. – В Нью-Йорке нелегко найти место, чтобы остановиться. И уже точно не найти места, где бы можно было остановиться с котенком.

Оливия всегда думала на три шага вперед.

– Потяни время, – продолжала она. – Сделай вид, что ты ищешь жилье, где разрешено селиться с животным. Обещаю тебе, скорее у стен вырастет хвост, чем это случится.

– Значит, я смогу признать поражение с чистой совестью?

– Абсолютно.

– А они не возненавидят меня?

– Как они посмеют? – ответила она. – Это беспроигрышный вариант.

Уже не первый раз блестящие идеи Оливии приводили меня в восторг. Она расточала свои таланты на решение моих проблем, в то время как могла бы возглавлять ООН. Я положила трубку и набрала в Гугле: «Аренда жилья с животными Нью-Йорк». Увидев результаты, я снова обрела способность улыбаться. На Марсе было больше мотелей, чем квартир, где допускается размещение с животными, в Нью-Йорке.

Отправив Микейле сообщение о том, что я буду рада взять котенка, я вышла на прогулку и позволила себе двойное латте с печеньем в глазури из белого шоколада. Как прекрасно снова оказаться хозяйкой собственной жизни.

На следующее утро на экране компьютера высветилось новое сообщение от Микейлы.

Дорогая Хелен, вы готовы к «своему» американскому котенку? Я получила восторженный отклик от «Байдеви» – одного из наших местных приютов с отличной репутацией.

Ее энтузиазм пугал меня. Я показала письмо Лидии, которая зашла, чтобы взять палатку, лежащую у нас на чердаке. Они с Рамоном собирались в поход на выходные.

– Я не буду этого делать, – сказала я.

Лидия была заинтригована.

– Котята такие милые, – сказала она, забирая Джону с моих колен и зарывшись носом в его шею.

– Я знаю, но помнишь, какой это был кошмар, когда он был маленьким?

Маленький Джона свалился на нашу голову с деликатностью водородной бомбы через неделю после моей мастэктомии. С другой стороны, он привнес свою порцию смеха и тепла, необходимых нам в то тягостное время.

– Я помогу присматривать за ним.

Материнский инстинкт моей дочери зашкаливал.

– Спасибо, но я изучила ситуацию, это дело безнадежное. В Нью-Йорке нет квартир, где допускается размещение с животными.

Лидия провела рукой по длинной шелковистой шерсти на спине Джоны.

– Можно я посмотрю в интернете? – спросила она.

Это была довольно безобидная просьба.

Спустя некоторое время я начала получать удовольствие от мысли о том, чтобы подать заявку на передержку котенка. Несомненно, мошенники получают не меньшее удовольствие от своих коварных замыслов, смешанное со страхом быть пойманными.

Вида сообщила, что в «Байдеви» есть временный приют для котят. Они надеялись, что их немного и всех разберут до Пасхи. Когда она спросила, не хочу ли я взять взрослую кошку, я почувствовала острый укол разочарования, когда образ милого круглоглазого комочка сменяется образом видавшей виды уличной кошки. Я не намеревалась забирать ничего крупнее пылевого клеща. Без зазрения совести я заявила ей, что взрослая кошка даже лучше котенка, хотя (вспомнив привычку Джоны метить все вокруг и исходя из того, что взрослый приютский кот обычно имеет проблемы с мочевыми путями) я бы предпочла девочку.

Через несколько дней Вида прислала письмо о том, что приют хочет проверить меня как потенциальную хозяйку. Я почувствовала себя польщенной тем, что они решили, будто у меня есть какое-то темное прошлое. И, конечно, хорошо, что они не отдадут кошку кому попало. Меня очень впечатлила эта мысль, а также то, с какой тщательностью «Байдеви» и мои издатели относятся к этому злополучному проекту. После этого наступило обнадеживающее молчание.

Через несколько дней оно было нарушено сообщением от Виды.

Привет, Хелен.

Надеюсь, у вас все хорошо. В «Байдеви» говорят, что у них на примете есть несколько кошек, но они надеются, что всех разберут к апрелю.

Они интересуются, рассматриваете ли вы идею взять взрослое животное с особыми потребностями? У них есть несколько ВИК-положительных животных (с положительным результатом теста на вирус иммунодефицита кошек), они содержатся в особом помещении. Они очень общительные и милые, но их нужно отдавать только в дом, где нет других котов.

За несколько дней до того как вы придете забирать животное, вам нужно будет встретиться с менеджером центра по пристройству, чтобы узнать, что будет входить в уход за животным, и подписать несколько документов.

Что вы об этом думаете? Вы не против взять животное с особыми потребностями?

Очень благодарна вам,

Вида.

В приступе паники я позвонила Оливии.

– Кошка со СПИДом? – воскликнула она. – Как они смогли попасть в Нью-Йорк 1980-х?

– Это не передается людям, – сказала я.

Оливия считала, что я должна отказаться, но я сказала да. Если бы они попросили меня взять трехногого бенгальского тигра с сифилисом, я бы сказала: да, несите.

Потому что это никогда не произойдет.

Однако я кое-что не рассчитала. Лидия – Телец по гороскопу, она родилась в год Быка и в час Быка. Решившись на что-то, она начинает рыть землю копытами и отказывается сдаваться. Лучший способ заставить ее что-то сделать – это сказать, что это невозможно.

Просидев неделю в интернете, она появилась у нас в дверях с сияющим лицом.

– Гляди! – сказала она, раскрыв ноутбук на кухонном столе.

Я села и начала внимательно изучать фотографии маленьких, но вполне приемлемых квартир-студий. На самой привлекательной фотографии был изображен черный, наверняка кожаный диван на сосновом паркете под плакатом с изображением Флэтайрон-билдинг.

– У этой квартиры прекрасное расположение в Мидтауне, – сообщила она. – Посередине между зданием ООН и Центральным вокзалом.

Это звучало как песня из фильма, но в Нью-Йорке все так звучит.

Цена была приемлемой, и, по чудесному стечению обстоятельств, квартира была свободна в апреле.

– И вот что самое лучшее во всем этом, – сказала Лидия, показывая на строчку, напечатанную под фото мелким шрифтом. Я приподняла ноутбук, всматриваясь в крошечные буквы. Когда все же мне удалось рассмотреть надпись, я почувствовала ужасную тяжесть в груди: «Допускается размещение с животными».

– Что, правда? – спросила я. – Этого не может быть. Не вижу на этой фотографии ни одной когтеточки.

Лидия обратила на меня свой профессиональный взгляд психолога.

– Тебе просто нужно набраться мужества и смириться с этой ситуацией с передержкой, – сказала она.

Глава 4

Любовь в пустоте

Кошка всегда готова обследовать новое место

К Нью-Йорку нельзя относиться равнодушно. Его считают либо помойной ямой, либо самым фантастическим местом на земле. Как бы то ни было, вас никогда не спросят, зачем вы едете в Нью-Йорк. И так понятно, что кто там не был, тот еще не жил.

Я прижалась лицом к окну, когда наше такси влилось в поток машин, направляющихся в Манхэттен. Сверкающие иглы небоскребов пронзали последние вспышки заката. Уверенные в своей красоте, они подмигивали нам, зная, что вскоре мы присоединимся к миллионам людей, не представляющих свою жизнь вдали от них. Лидия молча сидела на заднем сиденье, когда я указала на Эмпайр-стейт-билдинг.

– Видишь это? – сказала я, тыча пальцем в стекло. – Подумать только, это было самое высокое здание в мире в течение почти сорока лет.

Вздрогнув от ужаса, я внезапно осознала, что моя мама так же стучала указательным пальцем по стеклу в автомобиле, чтобы привлечь наше внимание к последним архитектурным новинкам в строительстве доильных залов. Опасность уподобиться моей матери для меня миновала. Я уже стала ею.

Мое отчаянное желание, чтобы Лидия полюбила этот город, было сравнимо только с моей надеждой, что она поймет меня и проникнется ко мне чуть большей симпатией в течение следующих десяти дней. Никто не виноват в том, что по типу личности мы находимся на противоположных концах спектра. Как и привычка тыкать пальцем, это было на генном уровне. Если бы мне удалось воздержаться от своей привычки читать лекции, возможно, еще остался бы шанс, что она перестанет убегать от меня в монашескую келью в своей голове.

В 28 лет бедной девочке нужно наверстать все упущенное в юности. В следующие десять дней я планировала погрузить ее во все, к чему она поворачивалась спиной в течение пяти лет увлечения религией: театры, галереи, покупка одежды помимо сандалий и балахонов. У меня останется полно времени на рекламу книги после ее возвращения в Австралию. Кто знает, что я вытворю после того, как она уедет?

Она провела так много времени, медитируя в азиатских храмах, что я переживала, что она не одобрит моего увлечения местом, где западная культура достигает своего логического завершения. Когда мы стремительно въезжали в Манхэттен, я приняла ее молчание за негодование. Город, излучающий столько пафоса, может вызвать отвращение не только у монахини.

Мне показалось, что сейчас самое время рассказать ей о ледовой вечеринке, организованной Микейлой.

– Ее что? – повернулась ко мне Лидия.

– Ну, ты знаешь, – сказала я, стараясь изображать уверенность. – Ледовая вечеринка. Ньюйоркцы постоянно их устраивают. Я не думала, что тебе будет интересно.

– Микейла принимает лед[4]?

– Конечно, нет. Это катание на льду… я думаю.

– Это значит, что нам тоже придется танцевать на льду?

Я так не думала.

– Мы будем сильно уставшие, – сказала я, думая, что, что бы люди на ледовой вечеринке ни делали, это будет для нее непосильной задачей. – Тебе не обязательно идти, если ты не хочешь.

К моему удивлению, она захотела.

Тед, хозяин, принимающий нас по системе Airbnb, сказал, что наша квартира будет готова только на следующий день, поэтому мы заказали номер в отеле около Таймс-сквер на одну ночь. К тому времени как такси свернуло на узкую улицу и покатило к стоянке возле ветхого, тускло освещенного здания, уже стемнело. Я всматривалась в надписи на входе, пытаясь найти знак, что это действительно отель.

– Это оно? – спросила я.

– Я стопудово уверен, что это оно, – сказал водитель, передернув плечами в сторону каркаса из лесов, подпирающих здание на другой стороне улицы.

Когда я путешествую с Филиппом, все идет как надо. Я плетусь за ним, как ребенок, по аэропортам и отелям. Билеты и паспорта появляются в мгновение ока из пластикового чехла, который он носит в нагрудном кармане. Чемоданы исчезают с лент конвейеров, чтобы таинственным образом появиться у моих ног. А отели всегда выглядят как отели. Я посмотрела в телефон. Мое последнее сообщение о такси, которые пахнут одинаково по всему миру, осталось без ответа. Он уже, наверное, в пути на работу.

Ночной воздух оцарапал мне горло, когда мы с Лидией выбирались из такси. Весна в Нью-Йорке ощущалась как самая глубокая австралийская зима. Мы схватили сумки и отважно вошли в дверь, которая все же вела в вестибюль. Хлипкий лифт поднял нас на седьмой этаж, где я воткнула пластиковый ключ в замок комнаты номер 74. Дверь открылась, и нашему взгляду предстала компактная двуспальная кровать, накрытая цветастым покрывалом в стиле 80-х.

Затхлый воздух ударил мне в нос, но Лидия осталась невозмутимой. Она уверила меня, что по сравнению со сном на полу в монастыре делить постель со мной будет просто роскошью. Кроме того, добавила она, если человек устал, он будет спать где угодно. Перед моими глазами предстало воспоминание, как я тряслась от холода в спальном мешке рядом с Филиппом в палатке на краю обрыва в горах Новой Зеландии. (Это было в самом начале наших отношений, когда я пыталась убедить его, что люблю кемпинг так же сильно, как и он.) Я была совершенно без сил после того, как мы целый день продирались сквозь мокрые заросли, но мне никак не удавалось уснуть из-за того, что у полога нашей палатки всю ночь фыркало какое-то огромное волосатое животное.

Я подняла трубку телефона цвета авокадо, стоявшего на тумбочке у кровати. Гнусавый голос на том конце провода сообщил, что все номера в отеле заняты. У нас нет никакой возможности поселить вас в комнате с двумя односпальными кроватями, ма-ам.

Администратор произнес это «ма-ам» таким тоном, что мне сразу стало понятно: это не комплимент.

Лидия исчезла в ванной. Судя по моим часам (которые все еще шли по австралийскому времени), в Мельбурне сейчас утро. Если Филипп в данный момент не на пробежке, то он как раз высыпает Джоне содержимое первого из 124 пакетиков с нарезанной курятиной, которые я оставила на дне морозилки, как своеобразную мозаику. Если коту повезло, то Филипп не забыл накануне вынуть один из пакетиков из морозилки, чтобы разморозить его. Хотя более вероятно, что он просто побросал куски замороженного мяса в миску Джоны, где бедный кот будет вынужден отвоевывать их у муравьев по мере размораживания.

Я откопала телефон в сумочке и набрала «Долетели нормально. Я тебя люблю хxx». Его ответ высветился через несколько секунд. Этот человек был стабилен, как пульс.

Я стянула с себя ботинки и плюхнулась на кровать. В ответ матрас возмущенно всколыхнулся. Какое облегчение – вытянуться на мягкой горизонтальной поверхности, которая не несется по воздуху с неимоверной скоростью. Я провалилась в долгожданный глубокий сон, и мне казалось, что если бы я могла выбирать себе смерть, то именно такая меня бы устроила. Безболезненная, глубокая, мирная…

Кто-то мягко коснулся моего плеча.

– Мы что, не идем на ледовую вечеринку? – спросила Лидия.

Немедленно проснувшись, я скатилась с кровати и рванула в ванную. Лидия передала мне полотенце и спросила, знаю ли я, где мы должны встретиться с Микейлой.

– Где-то в этом городе должен быть какой-то кусок льда, – ответила я, выжимая содержимое тюбика, как утверждалось на этикетке, с шампунем для волос и тела. – Я записала на обратной стороне желтой бумажечки с адресом. Где-то на нижнем этаже. По-моему, в подвале склада.

Присев на край кровати, чтобы вытереть волосы, которые в результате стали похожи на неуправляемые колючки, я отвечала на вопросы Лидии о том, что делают на ледяной вечеринке. Она расспрашивала так подробно, как будто готовилась к празднику в честь богини плодородия где-то в Новой Гвинее.

Мы раскрыли сумки и достали из них самую теплую одежду. О чем я думала, упаковывая футболку с короткими рукавами с узором из ананасов? Я снова втиснулась в ботинки, которые после отъезда из Мельбурна успели стать на размер меньше.

Естественно, голова шла кругом от смены часовых поясов. Еще пять минут назад поглощенная мыслями о смерти, теперь душа требовала кофе и праздника.

Я решила, что, когда мы пойдем смотреть, как кучка сумасшедших ньюйоркцев танцуют на льду, мы как раз выгуляем шапочки-бини, которые я собственноручно связала для нас. Перед отъездом из Австралии у меня был очередной период маниакального вязания шапочек – я дарила их всем, кому хотела показать свою любовь.

Я надеялась, что они оценят любовь, вложенную в каждую шапочку-бини. Каждый ряд состоит из петель и пропусков, где нет нити, но и нет отверстия. В эти пропуски вплетены серебряные частицы меня, чтобы защищать тех, кто носит вещь, и заботиться о них.

Год за годом я все больше осознаю силу, заключенную в пространствах вокруг вещей. В этих пространствах заключена истина и магия. Энергия, которую излучают вокруг себя люди, говорит мне о них больше, чем их слова или даже выражение лица. Наверное, так видят мир вокруг себя животные. Я уверена, что, когда мы были детьми, мы тоже обладали такой способностью, пока не растеряли ее в мире, переполненном тревогой и отупляющими технологиями. И через пространства, которые обычно называют пустотой, я могу общаться с любимыми людьми, теми, которые уже ушли, и чувствовать, что они всегда со мной.

Но оказалось, что далеко не все люди, которые мне дороги, хотят выглядеть, как разбойники с большой дороги. Кроме того, надо признать, что в некоторых моих творениях присутствовал кусючий мохер. Поэтому мой список потенциальных получателей шапочек сократился до тех, у кого уже была хоть одна.

По крайней мере, эти бини были теплыми. Я вынула желтую шапочку из своего чемодана и бросила ее Лидии. Шапочка незаметно исчезла в ее кармане. Она достала из рюкзака тонкую повязку на голову.

– В этом ты отморозишь уши, – сказала я, натягивая красную шапку на голову. Это придало мне деревенский, но никак не хипстерский вид.

Если верить инструкциям Микейлы, каток находился в десяти минутах ходьбы. Выйдя на улицу, мы были ошеломлены морем людей, заполнивших тротуары. Толпы театралов собираются к началу представления, решила я. Или, может, они идут на Таймс-сквер затем, зачем все туда идут. На лицах светились радость и ожидание, и доносились радостные фразы на десятках разных языков мира. Азиаты, европейцы, молодые или дряхлые – их всех объединяло чувство, что сегодня вечером они все являются почетными гражданами самого потрясающего города на земле. Мы с Лидией присоединились к этому потоку, в морозном воздухе наше дыхание превращалось в белые облачка.

Прибавив шагу, чтобы поспевать за толпой, я почувствовала, как отваливаются мои истертые ярлыки. Мать, бабушка, писатель и блудная жена – все это не имело почти никакого значения в этих человеческих волнах. Я была просто человеком, одним и миллионов, крошечная клеточка в огромном организме. Меня переполнял восторг.

Глава 5

Захватывающий танец

Кошка – это неразгаданная тайна. А не неразрешимая проблема

Следуя за Лидией на запад по 47-й улице, я имела возможность вдоволь полюбоваться стрижкой бобом на ее каштановых волосах. В молодости люди не понимают, насколько роскошно выглядят их волосы и как быстротечен этот период роскошного блеска.

Я была благодарна ей за то, что она не выказывала ни малейшего раздражения, когда я задерживалась у светящихся витрин.

Если бы она остановилась хоть на мгновение, я бы воспользовалась случаем показать ей великолепный мурал из камня. Пленительный модернизм стиля ар-деко покорил планету в период оптимизма, наступившего между Первой и Второй мировой войной. Стиль ар-деко зародился во Франции, но именно Нью-Йорк стал его духовной родиной, а Крайслер-билдинг – его верховным храмом.

– Уже должно быть недалеко, – сказала она через плечо.

Мы завернули за угол, и нашим глазам предстал впечатляющий ряд государственных флагов, свешивающихся с флагштоков. Над ними вздымались вертикальные линии семидесятиэтажного здания.

– Рокфеллеровский центр, – сообщила я Лидии, остановившейся, чтобы полюбоваться чудесным зрелищем.

Но она не слушала. Она смотрела вниз, на плазу – и на самый знаменитый каток в мире.

Нельзя было не узнать позолоченную статую Прометея. Красота его классических пропорций, известная по бесчисленным фильмам, где он обычно показан под огромной новогодней елкой, где люди находят свою любовь, на самом деле впечатляет.

С 1934 года Прометей почти горизонтально парит над площадью, излучая томное величие. Сохраняя впечатляющее равновесие, он держит огонь в правой руке, а на его бедра изящно наброшено покрывало.

Я посмотрела на сверкающий прямоугольник льда. Не считая одинокой заливочной машины, оставляющей позади себя блестящий след, каток был пуст. Возможно, мы опоздали на шоу.

Мы спустились вниз, где охранница провела нас через турникет возле катка. Небольшая группа людей стояла в полутемном углу. Черты лица различить было сложно, но по меньшей мере половина из них состояла из немолодых, приветливых на вид мужчин. Никаких признаков Микейлы не было.

Один из мужчин приветствовал нас в такт мелодии из «Унесенных ветром». Не выпуская камеру из обтянутой перчаткой руки, он взял меня за руку второй рукой и представился как Джин. Наши слова сопровождались ледяными облачками, зависавшими в ночном воздухе, как будто не желая уходить.

Я с облегчением заметила, что на Джине было надето что-то наподобие шапочки-бини, несмотря на то что она была значительно более тонкой вязки и элегантной формы, чем моя. Лидия подняла воротник и натянула повязку на уши.

– Вы как раз успели на сольный номер Микейлы, – сказал он.

Сольный номер?

Лед засиял волшебным светом. Из скрытого от глаз источника полилась мелодия Чайковского. На верхнем уровне площади собрались люди, они наблюдали за катком, перегнувшись через перила.

Во время крещендо на лед выехала женщина. На ней был малиновый плащ и традиционный русский головной убор, достойный царицы. Но это была не Микейла. Она была более высокая и статная. Когда она улыбнулась зрителям и протянула руки, ее плащ распахнулся, открыв нашим взорам короткое, отделанное золотом платье.

Женщина, по-видимому, была старше меня, но одного со мной телосложения. Однако она не куталась в свободные балахоны перед вечерним шоу. Глядя, как она ступает под музыку тяжелыми ритмичными шагами, я восхищалась ее грацией и физической формой. Я пыталась представить себя в ее теле, каково это – скользить по льду в полном костюме, улыбаясь и зная, что мне не грозит униженно свалиться на лед. Мое правое колено начало сочувственно ныть.

Она закончила кружиться, размеренно поклонилась и покинула каток; наша компания проводила ее аплодисментами.

После того как музыка затихла, на лед выплыл призрак в изящных белых ботинках. Ее пастельно-розовое платье складками свисало ниже пояса и заканчивалось чуть выше колена. Концы рукавов трепетали за ее спиной. Такая миниатюрная, с золотистыми вьющимися волосами, на фоне золотого Прометея она казалась гостьей из другого мира.

– Это Микейла, – прошептала я, толкнув локтем Лидию.

Наша компания замерла в благоговейном молчании. Джин поднял камеру, чтобы снять ее выступление, где она парила над поверхностью льда, как птица, оседлавшая тепловую волну.

Вечер завершился групповым выступлением, где каждое движение было исполнено безошибочно. Мы аплодировали, стоя в стороне, среди восторженных спутников выступающих дам. В компании не было никого моложе сорока, однако в объятиях, которые мы наблюдали вокруг себя, была видна неподдельная страсть. Возможно, гормоны в этом городе добавляют прямо в водопровод. Как бы то ни было, эти женщины и их спутники демонстрировали, что вторая половина жизни может быть захватывающим танцем.

Микейла шагнула нам навстречу, накинув плащ поверх костюма. Ее светящаяся кожа и блестящие глаза вызывали в памяти образ Мэрилин Монро. Но тому, кто примет Микейлу за ветреную блондинку, предстоит испытать жестокое разочарование. Мне пришлось наблюдать, как она разрезает рукопись с холодной точностью микрохирурга.

Следуя за ней и ее спутниками в ближайший бар, я чувствовала, что определилась с тем, как проведу оставшуюся часть жизни. Я перееду в Нью-Йорк и запишусь на уроки танцев на льду ДжоДжо. ДжоДжо Старбак, олимпийская чемпионка, работает с людьми любого уровня подготовки. За пределами катка ее ледовые принцессы торгуют недвижимостью, занимаются финансами, правом, работают в других сферах. Я вскоре научусь игнорировать любопытных зевак, перегнувшихся через перила под флагами, и буду плавать по льду с блаженной улыбкой опытной фигуристки.

По мере того как я буду осваивать езду назад, спирали, козлики и, может быть, даже прыжки, моя фигура приобретет идеальные формы античной статуи.

За бокалом вина Микейла рассказывала о том, как они с друзьями встречались на катке в семь часов утра три-четыре раза в неделю, в зависимости от погоды. Перед началом разогревочных упражнений они подкреплялись кофе и легким завтраком.

В декабре перед началом занятий они останавливались поболтать с дрессировщиками, выгуливающими своих животных, обитающих в Радио-сити-мьюзик-холле во время Рождественских шоу. Иногда их даже приглашали погладить верблюдов, потому что считается, что нью-йоркские дромадеры хорошо воспитаны и опрятны.

В январе занятия начинались, когда было еще темно. Белые огоньки сверкали в деревьях вокруг площади. Когда над универмагом Saks на Пятой авеню вставало солнце, ДжоДжо помогала своим студентам усовершенствовать их умения и воплотить в реальности их ледовые фантазии.

Я с нетерпением ждала, когда приступлю к занятиям. Все, что мне требовалось, это коньки и абонемент за 350 долларов, дающий право на неограниченное время пребывания на катке и собственный шкафчик.

Я провела там всего несколько часов, но энергетика этого места заставила меня снова почувствовать себя ребенком.

Общаясь с приятными незнакомцами в теплом баре, я смотрела, как рубиновое вино льется в мой бокал. У меня было ощущение, будто эти люди ждали меня, и я наконец-то была дома. Лидия тоже казалась счастливой. Эффектная блондинка представилась как Карен Ауэрбах, директор по связям с общественностью. Она отошла с Лидией в сторону, чтобы посвятить ее в хитросплетения нью-йоркской издательской деятельности.

Это была мечта автора, чтобы Вида, Микейла, Карен и вся их команда предприняла столько усилий для организации серии интервью и праздничного мероприятия в магазине кошачьих товаров. Я была признательна им за их усилия, но не могла не переживать о том, как «Кошки-дочери» будут встречены в США. Несомненно, они надеялись повторить успех «Клео».

Тот, кто считает, что только писатель несет ответственность за успех публикации, копает не в том лотке. Насколько мне известно, никто не сидит у окна с видом на цветущую долину, легким росчерком пера направляя бестселлер в лучшие магазины (у большинства моих знакомых профессиональных писателей письменные столы вообще повернуты к стене).

Требуется особая магия, чтобы вдохновить ряд талантливых людей инвестировать свои навыки и энтузиазм в проект. От агентов и редакторов до специалистов по рекламе, владельцев магазинов и рецензентов книга проходит через множество рук, прежде чем попасть в самые главные – руки читателя. Если говорить совсем честно, «Клео» обязана своим успехом уникальному сочетанию удачи и правильно выбранному времени. Счастливый случай. Я была всего лишь посредственной писательницей с другой стороны земного шара, склонной вечно спотыкаться о мебель.

Я почувствовала, как в кармане брюк вибрирует телефон.

«Рад вы долетели нормально. Дал таблетки Джоне. Иду на работу ххх».

Это было настолько взвешенное сообщение, настолько доверчивое и прямолинейное, что меня тут же охватило чувство вины. Хотя, если бы я была сейчас дома, я бы стояла перед стиральной машинкой и отделяла белое белье от цветного.

Я подняла бокал, хотя в алкоголе не было нужды. Я уже была отравлена, пьяна Нью-Йорком. К нам направлялась стройная длинноволосая женщина с грацией тигрицы. Ее широкая улыбка и темные глаза показались мне знакомыми.

– За кошку, которую вы собираетесь взять! – произнесла Вида, прикоснувшись своим бокалом к моему.

Хм. Кошка. Я уже понадеялась было, что они отказались от этого безрассудного плана. Но нет, Вида сказала, что связывалась с приютом, и они ждут нас в понедельник. Когда я объяснила, что к тому времени мы вряд ли успеем переехать в нашу квартиру, Вида и Микейла заметно приуныли, как будто бездомная кошка претерпевает страдания из-за того, что я оттягиваю время.

Я глотнула вина и сказала, что понедельник отлично подойдет. Лицо Микейлы осветилось счастьем, как Таймс-сквер в рождественскую ночь. Она пообещала зайти в гости, как только кошка освоится.

Два часа спустя я вернулась в отель настолько уставшей, что почистила зубы кремом для лица.

Добравшись наконец до кровати, я вспомнила Виду и ее тост за нашу будущую кошку. Единственное условие, при котором я смогу принять этот безумный план, – это если это будет животное, не требующее серьезного ухода.

Грег постоянно рассказывал мне о силе визуализации. Закрыв глаза, я попыталась представить над собой огромный черепаший панцирь. Очень спокойная кошка по имени, например, Мавис, должно быть, внезапно осиротела, прожив 18 лет со своим прежним хозяином – вдовствующим библиотекарем. Интерес к общению с человеком у Мавис будет ограничиваться наблюдением за тем, как я накладываю рыбные хлопья ей в миску. Она будет целыми днями дремать на карнизе, когда мы с Лидией будем уходить на сафари по бутикам Saks на Пятой авеню. В отличие от Джоны Мавис будет едва замечать наше возвращение по причине глухоты. Она будет отмечать наше присутствие небрежными взмахами хвоста. Мавис точно не будет агрессивной или вредной, только здоровенькой, тихенькой, чистенькой и благоразумненькой. Я погрузилась в мечты о Мавис, как в миску со сливками.

Глава 6

Секс, наркотики и фастфуд

Дворец или подвал – кошки могут жить где угодно

Рев дрели невиданной мощности разбудил меня. Я выбралась из кровати и отдернула шторы. Лидия тут же оказалась рядом со мной. На улице было еще темно, но страдающие бессонницей работники, занятые сносом соседнего здания, уже были на работе. Наши стены и окна ходили ходуном, поэтому пытаться уснуть было бессмысленно. Кроме того, мне хотелось повести Лидию на ее первый обед.

– Что-что вы хотите? – прокричала уставшая от жизни официантка.

– Два латте, пожалуйста.

Она погрузила карандаш в свой карман и поплелась в кухню. С трудом поднимая ноги, к нам вышел бледнолицый официант и попросил повторить заказ.

– Мы не готовим латте, – сказал он.

– А как насчет капучино?

Он раздраженно всплеснул руками:

– Здесь нет нормальной кофе-машины, леди!

Вернулась официантка, чтобы наполнить наши чашки субстанцией, которая вполне могла быть набрана в ближайшей канаве.

– Не переживай, – сказала я Лидии. – Эта бурда будет казаться нам нектаром после нескольких дней пребывания здесь.

Лидия улыбнулась, рассматривая свои блинчики, растянувшиеся, как пара тропических островов, на ее тарелке. Она полила их тонкой струйкой кленового сиропа. Я испытала секундную неловкость, когда принесли мою гору жареных яиц с картошкой на гриле, заваленную ярко-розовым беконом. Быстрый взгляд на другие столики убедил меня, что официантка не подняла на кухне тревогу по случаю нашествия великанов. По соседству с нами мужчина управлялся с тремя стейками и целым Эверестом картофеля фри.

Мы вливали в себя стаканы неоново-оранжевого сока с ледяной водой. Неважно, что на улице дикий холод: каждая уважающая себя закусочная подает воду с кучей кубиков льда.

Официантка бросила на стол пару тарелок тостов с маслом на случай, если мы еще не наелись. Я видела, что Лидия начинает испытывать симпатию к Нью-Йорку.

– Здесь всегда так? – шепотом спросила она через стол.

– Абсолютно.

– Тогда откуда здесь столько тощих людей?

– В этом городе есть место для разных парадоксов, – сказала я. – Если бы мы коллекционировали помет исландских лосей, на Манхэттене нашлась бы по меньшей мере пара десятков человек с теми же интересами.

– Ты хочешь сказать, здесь есть общество любителей лосиного помета?

– Возможно. Толпы людей ходят на обед в кафе, но при этом в Верхнем Ист-Сайде тысячи людей питаются одним воздухом и лебедой.

Лидия не прикоснулась ко второму блинчику. Я тоже не могла смотреть на свою картошку. Мы отодвинули в сторону тарелки и вышли на улицу.

В лучших традициях фильма «Секс и город» я подняла руку, но такси проносились мимо, как шершни. Плащ-невидимка женщины средних лет снова заработал. Примерно через двадцать минут Лидия заметила автомобиль со включенными шашками. Она подняла руку и шагнула вперед, поставив водителя перед выбором: переехать ее и провести несколько лет в тюрьме или ударить по тормозам и впустить нас.

Ключи были надежно спрятаны в карман. По дороге к нашему новому дому, сидя на заднем сиденье такси, я сжимала ее руку, когда машину бросало из стороны в сторону в районе Центрального парка. Она оказалась настоящей жительницей Нью-Йорка. Местные ожесточенно оспаривают тот факт, что они живут в мегаполисе. Они говорят, что это всего лишь ряд поселков, называемых пригородами. Все с восторгом отзываются о своем пригороде. Мне не терпелось увидеть наш. Из-за его близости к штаб-квартире ООН мне представлялось, что они населены сплошь двойниками Дэниела Крейга, вооруженными отравленными зонтиками.

Когда такси остановилось перед обшарпанным зданием в форме куска пиццы на углу 44-й Восточной улицы, я слегка опешила. Магистраль с односторонним движением, протянувшаяся от Ист-Ривер короткой лаконичной линией, мало напоминала аллею, засаженную цветущими деревьями, которую я нарисовала в своем воображении.

Мы вытащили сумки на тротуар. Уроженец Северной Африки в халате по щиколотку и национальном головном уборе продавал дамские сумочки с лотка на углу. Когда мы подошли к нему и спросили дорогу, он указал нам на скромное строение из красного кирпича, зажатое между двумя высокими серыми зданиями. Примерно шесть этажей в высоту, построенное лет сто назад, оно смотрело на улицу своими голыми окнами, как старуха, которая не может вспомнить, как оказалась в таком странном обществе.

К входной двери, выкрашенной в ярко-алый цвет, вели узкие стертые ступени. Я вскарабкалась по ступеням, нащупала ключи в сумочке и беззвучно взмолилась богам Airbnb. (Даже если Теда не существует и все это – развод, пожалуйста, впустите нас и дайте нам крышу над головой на эту ночь.)

Бронзовый замок имел форму сердца, хотя и весьма исцарапанного за годы использования. Так здание сообщало нам, что, несмотря на усталый вид, оно все же обладало душой. Когда ключ плавно повернулся и дверь начала открываться, я почувствовала слабость в коленях от переполнявшей меня благодарности судьбе.

Заскрипев, отворилась дверь, открыв моему взгляду крошечный коридор, ведущий к крутым, забрызганным краской ступеням. В лучах бледного света кружились пылинки. Застоявшийся воздух напоминал, что за долгие годы эти стены перевидали много живых и много мертвых.

Наша квартира находилась на четвертом этаже, то есть нам пришлось подниматься «всего» на три пролета вверх, и я решила, что если это не доконает мои суставы, то однозначно сделает их сильнее. Первая часть квеста заключалась в том, чтобы затащить мой огромный, как гроб, чемодан в наше будущее гнездо. Лидия предложила помочь мне с багажом, но мне не хотелось, чтобы она решила, будто ее пригласили ухаживать за гериатрическим пациентом. Чемодан был дико тяжелым. После двух пролетов мои легкие горели огнем. Я остановилась, чтобы перевести дыхание, делая вид, что любуюсь дверями в форме подковы, обрамляющими лестничный пролет. Они все были выкрашены в разные оттенки коричневого и так плотно закрыты, будто жители квартиры боялись запустить внутрь даже частичку внешнего мира. К этому времени запах вокруг нас усилился, и теперь напоминал микс гнилых овощей, сыра с синей плесенью и немытых ног.

Я сделала знак Лидии идти вперед и, как только мне показалось, что опасность инфаркта миновала, затащила чемодан на последний пролет.

– Думаю, это здесь, – сказала она с замешательством на лице.

Зловоние, которое к этому моменту стало невыносимым, исходило из приоткрытой двери перед нами. Изнутри доносилась какофония грохота и лязга. Квартира – наша квартира – была оккупирована полтергейстом с синдромом недержания.

– Э-эй? – позвала я тем самым тоном, который использовала моя тетя, заваливаясь в гости к ничего не подозревающим родственникам.

Ненадолго наступила тишина, за которой последовало сопение и мрачный вздох. Я инстинктивно подтолкнула Лидию вперед, чтобы узнать, что происходит. Даже древние полководцы знали, что конфликты легче решаются, если дать слово юным пажам.

Но обмен любезностями занимает слишком много времени. А мне отчаянно хотелось снять ботинки и где-то улечься – пусть даже посреди этого зловония. Кроме того, тот, кто был в нашей квартире, должен был знать, что мы заранее заплатили аренду за месяц.

Я осторожно шагнула через порог, и моим глазам открылась постапокалиптическая сцена. Пол был весь покрыт обертками от продуктов, пенопластовой посудой, пакетами и пустыми бутылками. Около камина валялось мусорное ведро, изрыгая клубок недоеденной лапши. С незастеленной кровати под окном на пол изливались скомканные простыни и одеяла.

Квартира ничего общего не имела со стильными снимками, которые мы видели в интернете. Узнать можно было только фиолетовые шторы и стеклянный кофейный столик. Лежанка с черной кожаной обшивкой («уютный диван-кровать») была похоронена под кучей чего-то, напоминающего рваное изношенное нижнее белье.

Напротив окна, в другом конце комнаты, над кухонной раковиной склонилась самая несчастная на вид афроамериканка. Когда я подошла к ней и спросила, что происходит, она закатила глаза и ответила:

– Некоторые люди – просто скоты.

В общем, это и была квартира, в которой разрешалось размещение с животными – на самом деле, судя по размерам, это была скорее комната. Не знаю, кто делал те фотографии, которые мы видели в интернете, но он использовал самый большой «рыбий глаз[5]» со времен Моби Дика. Я осмотрелась в поисках следов пребывания котов или собак, но увидела бардак, который способен создать только гомо сапиенс. Я человек неприхотливый, и в свое время мне пришлось повидать несколько диких студенческих квартир, но это была помойная яма, способная составить конкуренцию средневековой деревне. Открыв окно, я попыталась представить себе, как наши предшественники проводили время, укрывшись здесь на целый месяц: секс, наркотики, фастфуд, смотрите пункт 1.

Уборщица сказала, что работает здесь с 6 утра и уже отчаялась успеть вернуться к семье, чтобы приготовить им пасхальный ужин. Мое раздражение переросло в сочувствие. Я почувствовала себя ответственной за прошлых жильцов, которые оставили в квартире свалку, рассчитывая, что ее уберет тот, у кого нет другого выбора.

Мы с Лидией прислонили сумки к стене и расстегнули пальто. Я схватила веник и лихо взмахнула им. Лидия собрала пару плотно набитых мешков с мусором и отнесла их вниз, к бакам.

– Что они здесь делали? – спросила я, подходя к кровати, которая в этой комнате имела наивысший балл за зловоние. Как минимум, необходимо сорвать простыни и отнести их в прачечную.

– Не трогайте их! – закричала горничная через комнату.

– Правда? – спросила я, приподнимая край одеяла.

– Нет! – повторила она. – Вам не нужно туда смотреть. Поверьте мне.

Уборщица, хотя и поблагодарила нас за помощь, сказала, что сама лучше справится с работой. Она велела нам пойти прогуляться на пару часиков. В любом случае нам нужно было купить банные полотенца и одеяло для Лидии. К дивану-кровати прилагались только простыни. Я испытывала искушение пойти купить свежее белье для нас обеих, но женщина сказала нам не беспокоиться об этом. Она заправит кровать чистыми простынями.

Я выторговала у нее ведро и заглянула в ванную. Это было крошечное помещение с сантехникой образца примерно 70-х, но вполне пригодное к использованию. Край занавески для душа затвердел от облепившей его плесени.

С чувством собственной бесполезности в сочетании с облегчением, я натянула пальто и шапку, дала уборщице, как мне показалось, щедрые чаевые и прошмыгнула к выходу следом за Лидией.

– Помещение отлично подходит по размеру – для кошки, – сказала я, натягивая шапку на уши и шагая, по моему мнению, в сторону Блумингдейла.

Я ожидала, что Лидия скажет мне, что она подумала и решила, что идея взять кошку была глупой. Предложит утром перезвонить Микейле и Виде, чтобы объяснить ситуацию. Они поймут и отменят нашу встречу с приютом для животных. Но она галопом неслась по улице.

– Быстрее, – крикнула она, оглянувшись. – Там фестиваль Холи.

– Там что?

– Это из индуизма, – крикнула она. – Они празднуют торжество добра над злом.

В большинстве отношений есть один взрослый и один ребенок. В нашем с Лидией случае роли поменялись. Она думает, прежде чем сказать что-то, в то время как я сначала выдаю что-то, а потом сожалею об этом на досуге. Когда мы вместе, я полагаюсь на то, что она будет сдерживать меня в моем взбалмошном поведении. Если же ее взгляд становится слишком пристальным, а она сама – молчаливее, чем обычно, это признак того, что я слишком далеко отодвинула границы. Возможно, из-за этой границы я не видела, чтобы она давала себе волю, еще с ее трехлетнего возраста.

Я ускорилась и уже почти что бежала неуклюжей рысью, а затем остановилась. Мне с трудом верилось в это. Почти в двух кварталах от нас небо пронзало самое восхитительное архитектурное сооружение в мире. Крайслер-билдинг, с его сияющей короной, символизирует все, что я обожаю в Нью-Йорке. Я окликнула ее, чтобы познакомить ее с очарованием этого шпилевидного шедевра, возвышающегося на пересечении 42-й улицы и Лексингтон-авеню. В течение одиннадцати месяцев оно было самым высоким зданием в мире, до того, как в 1931 году его затмил Эмпайр-стейт-билдинг. Но мой голос растворился в шуме дорожного движения.

Когда я догнала ее, она стояла у входа в небольшой парк. Барабаны выстукивали мелодии индийской музыки, тела извивались, руки волнообразно колыхались. На лицах было выражение счастья, и на каждом – от младенцев до стариков – виднелись пятна неоновой пудры.

Я взяла ее за локоть и предложила уйти оттуда, но она была в трансе. Не обращая внимания на меня, она выскользнула из моих объятий и нырнула в толпу. Я встревожилась, потеряв ее из виду. Через несколько минут она попалась мне на глаза – смеющаяся, с запрокинутой головой, на правой щеке ярко-синее пятно. Я нырнула в толпу ей на помощь – в мою шапку тут же полетела ярко-желтая краска. Первый удар я восприняла как нападение, второй, зеленый шар, попавший в лоб, был воспринят уже скорее как поцелуй.

По мере того как музыка затягивала нас в гипнотический вихрь, мы все больше начали подставлять себя под обстрел красного, фиолетового и оранжевого цвета, умоляя попасть в нас.

Танцевать с сумасшедшими, бросающимися красками индийцами посреди Нью-Йорка – это как опьянеть без капли спиртного. Аутсайдеры в этом огромном городе, мы были приняты и раскрашены другими аутсайдерами, которые каким-то образом смогли внушить нам радостное чувство принадлежности. Заливаясь смехом под оранжевым душем, я позабыла о перспективе поселиться на пару месяцев в крысиной дыре. Усталость растворилась, и ноги наконец-то перестали чувствовать боль.

И, о чудо, меня больше не беспокоило колено. Мне подумалось, что западной медицине предстоит пройти еще долгий путь, чтобы вернуть моим бедрам болливудские навыки. У меня не было разрыва мениска, мне просто не хватало индийских танцев. Я трясла руками в воздухе, и мой список постоянных тревог начинал таять. Украден бумажник и паспорт – ну и что? Ограбили и бросили в Гудзон – зато я прожила хорошую жизнь.

Лидия развела руки и засмеялась. Я никогда не видела ее такой раскованной. Возможно, между нами было больше общего, чем я думала. Город имел на нас обеих странное влияние. Я видела рядом с собой лицо мужа, покрытое брызгами краски, как полотно Джексона Поллока. Кажется, это невозможно было стереть. Если бы мне удалось убедить его переехать сюда, разумеется, пришлось бы идти на компромиссы. Нам бы пришлось найти пригород, в котором не бросаются красками.

– Нам стоит зайти в магазин, пока он не закрылся, – сказала Лидия, появившись возле меня. Она снова вернулась к своему разумному «я» – не считая того, что она вся была покрыта сине-зеленой краской.

Через два квартала атмосфера радикально изменилась. Почти все лица были белыми, а одежды – традиционными. Перестал гудеть рог, вокруг больше не было единомышленников в ярких пятнах, которых хотелось приветствовать. Складывалось такое впечатление, что мы переехали из пригорода, в котором бросаются красками, в ту часть города, где люди никогда даже не слышали о фестивале Холи. Моя красная шапка, как и я сама, теперь была практически желтой. Поймав свое отражение в витрине, я увидела галлюциногенную Большую птицу.

Нам попался магазин товаров для дома, где молоденькие продавцы казались слишком уставшими, чтобы судить о нас. Когда мы расплачивались за полотенца (синие), одеяло для Лидии (искусственный мех) и штору для душа (в сине-желтую полоску), кассир, казалось, не заметил, что его покупатели напоминают пару ярко окрашенных попугаев. А даже если и заметил, то ничего не сказал. Это же Нью-Йорк.

Глава 7

Город, у которого есть сердце

Не бывает такого животного, как просто кошка

Фиолетовые шторы были первым, что попало в мое поле зрения, когда я вынырнула из глубины сна. Лидия тихо посапывала под меховым одеялом в паре метров от меня. Бедный ребенок. Так называемый диван-кровать оказался просто лежанкой, обтянутой искусственной кожей, но она настаивала, что ей удобно. В комнате было прохладно. Слава богу, что мы купили для нее одеяло. Я натянула покрывала до подбородка и попыталась сконцентрироваться на запахе свежевыстиранных простыней, а не на застарелом запахе кровати.

Когда большая часть следов пребывания предыдущих жильцов исчезла, наш новый дом предстал во всей своей красе. Единственными источниками естественного света были окна за моей кроватью. Входная дверь и мини-кухня в другом конце комнаты утопали во мраке.

Уборщица оставила записку о том, что она изменила код от дверного замка. Она нацарапала новые цифры тупым карандашом. Это, конечно, очень обнадеживало; кроме того, я была благодарна ей за дополнительный ряд болтов по внутренней поверхности двери.

Очень пригодилось то, что Лидия привыкла спать в замкнутом пространстве. Если бы во сне она перевернулась, то проснулась бы уже на стеклянном кофейном столике. Пустой экран маленького телевизора наблюдал за ней с противоположной части комнаты.

В углу возле моей кровати стоял столик, достаточно большой, чтобы на него можно было поставить ноутбук и рядом кресло. Я осознавала, что тормозящий Wi-Fi является проблемой «первого мира», но все же рассчитывала, что Skype сможет поддержать жизнь в нашем «удаленном» браке.

Когда из комнаты убрали мусор и выветрились самые жуткие из запахов, она приобрела некое дешевое очарование. Судя по его виду, камин около телевизора не использовался уже много лет. Какой-то предприимчивый ум решил освежить его с помощью белой краски и превратить в то, что агенты по недвижимости называют «приметой времени». Рядом с ним в высокой вазе желтым светом светились цветы нарциссов, которые мы купили себе в качестве подарка на новоселье накануне вечером.

Даже в самой маленькой квартире есть свои странности. Рядом с ванной мы обнаружили просторное помещение без вентиляции. Помещение было слишком пещероподобным, чтобы быть кладовой, но в нем присутствовало несколько вешалок для одежды, свисавших с трубы слева. После того, как мы закатили туда наши чемоданы, мы окрестили его бункером.

Скатившись с кровати, я отдернула шторы и издала возглас восхищения.

– Что там? – спросила Лидия, еще не вполне проснувшись.

– Там пожарная лестница прямо из «Вестсайдской истории», – ответила я. – Разве ты не видишь, как Тони поднимается по этой лестнице и поет «Tonight»?

Дочь тяжело вздохнула и отвернулась к стене. Пытаясь удержаться от пения, я чувствовала пульсацию в гайморовых пазухах.

На другой стороне бетонного колодца двора я рассмотрела силуэты служащих, скрючившихся над письменными столами с началом рабочего дня.

Они находились в другом здании, но на том же этаже, всего в нескольких метрах от меня. Если бы кто-то из них поднял голову, то увидел бы, что за ними наблюдает взлохмаченная женщина в ночной рубашке.

Я увидела высокого мужчину и хрупкую женщину, стоящих возле окна. Они были поглощены разговором, и интимное расстояние между ними дало мне повод заподозрить их в выяснении отношений. Но при более пристальном рассмотрении стало очевидно, что его внимание сконцентрировано на ее планшете, а не на ее бюсте.

А в Мельбурне сейчас Филипп натягивает пижаму после долгого рабочего дня. Джона ждет момента, чтобы атаковать нашу кровать. Интересно, как наш кот переживает тот факт, что в его распоряжении только один комплект ног, между которыми он может устроиться. Я снова попыталась выйти в Skype. После серии слабеньких гудков линия оборвалась. Я сказала себе, что вовсе не скучаю по ним, а просто хочу узнать, как у них дела.

Расправляя покрывало и взбивая подушки, я напевала «America»[6] (вполголоса, во избежание проблем со своей попутчицей). Наша квартирка была маленькой и замызганной, но она была нашей. Я уже влюбилась в нее.

Единственной отрезвляющей мыслью, пришедшей мне в голову, была мысль о том, что через несколько часов, если я не придумаю железную отговорку, мы будем делить ее с Мавис.

Я обошла Лидию и направилась в ванную. В ней едва хватало места для человеческого туалета, не говоря уже о кошачьем лотке. Смывая с рук остатки вчерашней краски, я посочувствовала младенцам в последние месяцы беременности. Когда я попыталась поднять мыло, я ударилась задом об стену. Наши новые шторы для душа прилипали к ногам, в то время как вода стекала на пол. Быть ньюйоркцем – значит экономить на движениях.

Когда я оделась, нанесла немного румян, чтобы скрыть остатки краски, и направилась в кухню, Лидия спросила, не открыт ли еще приют.

– Вряд ли, – ответила я, высыпая крупу в миску.

– Уже есть девять.

– Да, но мы не можем пойти и забрать кошку просто так, – сказала я, стараясь не скрипеть зубами.

– Почему нет?

Она слушала мои объяснения, что нам нужно будет приобрести лоток как минимум до того, как мы решим впустить кошку в квартиру, как судья Джуди[7].

– Какие проблемы? – ответила она, натягивая спортивные штаны. – Через дорогу есть зоомагазин.

Я убедила ее не торопиться. Сначала ей нужно принять душ и позавтракать. Затем, возможно, у нас получится выкроить время для похода в Музей современного искусства, а может быть, даже посетить Коллекцию Фрика.

Она быстро проглотила свою кашу, и мы вместе вышли навстречу яркому свежему дню. Продавцы сумок устанавливали свой прилавок на углу. Ряды ярких товаров теснились на прилавке, соревнуясь за наше внимание.

– Ух ты! Милые, правда? Ты, кажется, всегда хотела такую ярко-желтую?

Лидия сделала шаг назад, тактично игнорируя мой вопрос.

– Или вот эта, в красный горошек!

– А у тебя будет с чем ее носить?

И правда, мой обычный гардероб состоял из малосимпатичных туник и практичных туфель с самым маленьким каблуком. И все мои сумки были черными. Можно было подумать, что я состою в секте. Все это пора было менять.

– А как тебе эта роскошная голубая? – спросила я, протягивая руку, чтобы снять сумку с крючка и проверить подкладку.

Продавец бросил на меня ледяной взгляд. Я опустила руку, подхватила Лидию под руку и потащила ее за угол.

– Что случилось? – спросила она.

– Он подумал, что я собираюсь украсть ее!

На лавке под скульптурой из нержавеющей стали сидел, скорчившись, бездомный. Он протягивал руку перед двумя офицерами в длинных темных плащах. Погруженные в разговор, они прошли мимо него вниз по улице, по направлению к штаб-квартире ООН. Это был тот самый жестокий, безучастный город, о котором меня предупреждали Грег и Оливия. Возможно, с моей стороны было глупо вообразить, что я могу провести месяц среди людей, холодных, как бетонные дома, в которых они живут и работают.

Я завязала шарф на шее и взяла Лидию за руку, переходя дорогу. Если бы мы были туристами, мы бы прошли мимо маленького уютного магазинчика, зажатого между прачечной самообслуживания и хозяйственным магазином. В окне сидел старый рыжий кот и щурился на нас. Зазвенел колокольчик, и мы вошли в пещеру Аладдина, полную кормов и игрушек для животных. Некоторые марки были нам незнакомы, но аромат мяса, смешанный с ароматом опилок, нельзя было ни с чем спутать. Мы шли вдоль прилавков, а рыжий кот, мягко ступая, следовал за нами и наблюдал с небрежным интересом.

В городе, состоящем из острых углов, увидеть что-то настолько мягкое и близкое к природе было непередаваемым удовольствием. Мне хотелось схватить его в руки и обнять.

– В прошлой жизни он, наверное, был тигром, – сказала Лидия.

– Ну, привет, мистер, – сказала я, обернувшись и присев. – Ты красавчик. Как тебя зовут?

У кота дрогнули усы, когда он пытался оценить, стоит ли на меня тратить время.

– Блюбел, – донесся сиплый голос. – Ее зовут Блюбел. Это девочка.

Женщина смотрела на меня сквозь огромные круглые фиолетовые очки. Ее рыжие волосы были уложены экстравагантными локонами. Носовое произношение выдавало в ней уроженку Квинса.

– Рыжие кошки редко встречаются, да? – спросила я. Блюбел сделала шаг вперед и уткнулась в мой палец своим влажным носом.

– Не редко, – ответила она. – Но и не очень часто. Я могу вам чем-то помочь?

Она говорила резким тоном, но в глазах за огромными очками таилась слезливая грусть. Я подумала, что она может быть из тех людей, чей жизненный опыт научил их предпочитать людей кошкам.

– Д-да, я думаю, можете, – ответила я. – Мы приехали из Австралии.

– Я так и подумала.

– И мы хотим взять из приюта кошку на то время, пока мы здесь.

Ее лицо расплылось в улыбке, открыв нашему взору два крупных передних зуба и симпатичную щель между ними.

– Как это прекрасно! А какую кошку?

Мне показалось очень милым, что две женщины с разных концов земного шара могут подружиться благодаря кошке, которую они никогда не видели.

– Мы еще не знаем, но, наверное, тихую старую кошку, как ваша Блюбел.

– Блюбел не старая, – запротестовала женщина. – Ей только четырнадцать.

Продавец рассчитывала, что Блюбел еще долго будет рядом с ней.

– Вы правы, – сказала я после уважительной паузы. – Блюбел еще практически подросток. У нас была кошка, которая прожила двадцать четыре года.

– Нарцисс прожил у меня тридцать три года, – сказала она.

Мне никогда не приходило в голову соревноваться в долгожительстве кошек.

– Правда? – удивилась я. – Это просто чудесно для кошки.

– Нарцисс – это кот, а не кошка.

– Ой, извините, я подумала…

– Тюльпан, сестра Нарцисса, была девочкой. И Роза, их мать. А Нарцисс и Магнолия – мальчики.

– Они все были рыжими? – спросила я, доставая серый пластиковый лоток, стоящий в стопке поверх других.

– В основном, полосатые, – ответила она, следуя за мной к отделу кошачьих кормов. – Они все прожили очень долго.

Неизбежная трагедия владельцев котов или собак состоит в понимании, что рано или поздно их не станет. И тогда человек-долгожитель остается жить, убитый горем. Мы можем пытаться защитить себя, стараясь не привязываться к ним слишком сильно, но это все равно невозможно. Для многих людей боль от утраты животного не меньше, чем от утраты человека – друга или члена семьи. Наверное, есть смысл заводить черепаху или попугая, у которых есть шанс пережить нас.

Выбор кошачьих кормов был просто ошеломляющим. Кроме того, я не знала, что предпочитает наше будущее животное.

– Мы пока возьмем это, – сказала я, поставив лоток на прилавок.

– Пожалуйста, – попросила женщина, поставив туда пакет наполнителя для туалета, – возьмите это в подарок.

– Правда?

Женщина, такая раздраженная еще несколько минут назад, стала мягче шелка.

– Вы делаете прекрасное дело для Нью-Йорка, – сказала она. – Это всего лишь маленькая благодарность для вас. Приходите ко мне, когда у вас уже будет кошка. Если меня не будет, попросите позвать Дорис. Я буду неподалеку.

С трудом подбирая слова от удивления, я поблагодарила Дорис и еще раз погладила Блюбел перед уходом.

Хозяйственный магазин предлагал потрясающий ассортимент кухонной утвари и предметов домашнего обихода. Мы прошли в дальнюю часть магазина, где возвышались горы тарелок и мисок.

– Вы что-то ищете?

К нам подошла девушка. Бледность ее кожи подчеркивали салатово-зеленые волосы.

– У вас есть мисочки для корма? – спросила Лидия.

– Для людей или для собак?

Нью-йоркский юмор был восхитительно плоским.

– Вообще-то для котов.

Выражение лица девушки смягчилось.

– Я люблю котов, – сказала она. – Вы из Англии, да?

– Мы живем в Австралии, но обе родом из Новой Зеландии, – ответила Лидия.

– Это возле Голландии, да? – спросила девушка.

– Вообще-то нет, – сказала я. – Это там, откуда «Властелин колец».

– Давайте уточним, – сказала она. – Так вы хоббиты?

Мы засмеялись и ответили, что да, хоббиты, до кончиков пальцев наших волосатых ног.

– Так вы уже давно живете в Нью-Йорке?

Для нее было естественно предположить, что мы сюда переехали. А иначе почему мы завели кошку? Когда Лидия объяснила, что у нас миссия по усыновлению, девушка расплылась в улыбке.

– Софи, – позвала она. – Или сюда. Ты должна это слышать.

Появилась высокая девушка в оранжевой бандане.

– Эти дамы из «Властелина колец», и они хотят взять из приюта нью-йоркскую кошку, – объяснила девушка с зелеными волосами. – Им нужна миска для корма.

– Это чудесно! – воскликнула ее подруга.

Я не могла поверить, что будущая кошка из приюта могла настолько менять отношение людей к нам.

– У нас нет специальных мисок для животных, – сказала высокая девушка. – Подождите. У меня есть идея.

Она нырнула в кучу картонных коробок и выудила маленькое красное блюдце с выгравированной серебряной рыбкой.

– Какая красивая! – восхитилась я. – И отлично подойдет для кошки. Сколько?

Девушки переглянулись.

– Можете забрать ее, – сказала та, что повыше.

Они были очень милые, но я подумала, что им следует поработать над своими навыками общения.

– Да, я поняла, что вы ее нам отдаете. Но сколько я вам должна?

– Нисколько, – ответила та, что моложе. – Удачи вам и вашей кошке.

Нагруженные подарками, мы с Лидией возвращались домой, не успев отойти от изумления.

– Ньюйоркцы, должно быть, очень серьезно относятся к своим животным, – сказала Лидия.

– Возможно, это потому, что больше половины из них живут одни, – сказала я. – Для многих людей животные занимают место близких людей.

Как бы то ни было, мы были абсолютно не готовы к щедрости, с которой мы столкнулись. Жаль, что Грег и Оливия не видят этого.

Если бы мы были в Нью-Йорке только как туристы, мы бы никогда не повстречали этих добрых женщин и не увидели, как быстро смягчается их жесткость.

Наша спасительница Мавис творила чудеса.

Глава 8

Рок-звезда на четырех лапах

Забота о кошке – это первый шаг к исцелению

Лидия набирала скорость, как «Феррари». Она мчалась вперед по Восточной 38-й улице по направлению к «Байдеви». Я окликнула ее, чтобы мы смогли остановиться и полюбоваться зданием штаб-квартиры ООН. Балансирующее, как пачка сигарет, на берегу сверкающей Ист-Ривер, оно является архитектурным аналогом Дона Дрейпера[8]. Это здание, на вид произведение 60-х, на самом деле было построено в 1952 году, оказавшись еще одной достопримечательностью Нью-Йорка, опережающей свое время.

Мне было интересно посмотреть на приют для животных в большом городе, но, с другой стороны, я опасалась таких мест. В моем детстве приютом для животных служил мрачный загон для скота в пригороде. Никому не нужные животные проводили несколько тоскливых дней в загородке, а потом «гуманно» уничтожались; это место было пропитано запахом смерти.

Кроме того, я нервничала из-за кошки. Даже такое спокойное животное, как Мавис, может почувствовать мое нежелание принимать ее и решить наказать меня за это.

– Это оно? – спросила Лидия, остановившись перед современным многоэтажным зданием, улыбчиво глядящим на реку. Блестящий фасад как нельзя более противоречил моему представлению о приюте для животных. Из дверей вырвалась маленькая, исполненная энергии собачонка. Прижав уши и вывалив язык, она радостно промчалась мимо нас, как будто у нее только что началась прекрасная новая жизнь. Когда человек, бегущий за ней на поводке, встретился со мной взглядом, его лицо расплылось в улыбке.

– Это помесь фокстерьера, – крикнул он, оглянувшись, когда собака потащила его вдоль улицы. – Мы зовем ее Грейси.

Теплое просторное помещение прихожей было наполнено доброжелательной энергией. Охранник скромно стоял у двери. В воздухе не было ни намека на запах животных. На противоположной стороне комнаты с сияющим чистотой полом сидела молодая пара, держась за руки. Их взволнованные лица напомнили мне о родителях, ожидающих своего первого ребенка. При появлении женщины с кошачьей переноской в руках они с надеждой подняли глаза. Их улыбки сменились разочарованием, когда женщина прошла мимо них в другую комнату.

Я могла бы провести целое утро, наблюдая за людьми, впервые встречающимися со своими животными, но Лидия повела меня к ресепшену. Нас встретила улыбающаяся женщина чуть старше тридцати и представилась как Сьюзи. Ее длинные волосы были собраны в конский хвост, а глаза светились почти ангельской добротой.

– Мы ждем вас, – сказала она. – Вы пришли за Боно, да?

Я знала только одного Боно – рок-звезду в желтых очках, и, наверное, могла бы ответить более уверенно, если бы он находился где-то рядом. Я начала объяснять ей, что я не знаю, кто такой Боно, но мы пришли не за ним.

– Джон тоже волнуется, – продолжила она. – Это наш менеджер по оценке кошек.

Она подала нам знак пройти в маленький кабинет, где, согнувшись над столом, сидел мужчина. Его вытянутое лицо обрамляли длинные темные волосы. Мягкость его взгляда оттеняла печаль, или, возможно, знание того, что может преподнести жизнь. Его руки были по локоть покрыты чернилами. Люди с татуировками обычно любят поговорить о своих украшениях, и я часто использую эту тему, чтобы начать разговор. Но сейчас что-то не позволило мне забросать его дешевыми вопросами о значении его рисунков.

Люди, работающие с животными, часто бывают необычными, но в этом человеке я почувствовала что-то многогранное. Очень чувствительный и восприимчивый, он был уникальным человеком, переводчиком с кошачьего языка.

– Это лучшее, что когда-либо случалось с Боно, – сказал Джон Делилло, широко улыбаясь.

В «Байдеви» работали милые, но, очевидно, плохо информированные люди. Прокашлявшись, я повторила свою историю о том, что мы приехали из Австралии, чтобы взять древнюю черепаховую кошку.

Джон дал нам знак следовать за ним через фойе, сквозь два комплекта дверей в помещение, которое могло бы называться крытыми кошачьими джунглями. Трехуровневое дерево-когтеточка было все занято кошками – полосатой, рыжей и чисто-белой с глазами разного оттенка меди. Я остановилась перед крупным серо-белым джентльменом, дремлющим на матрасе посреди комнаты, чтобы поздороваться с зеленоглазой трехцветной кошкой, свернувшейся внутри коврового туннеля.

Затем я увидела ее. Мавис – нашу Мавис, вразвалочку бредущую к миске с едой. Пухленькая, едва способная двигаться, кошка уже почти вошла в мою жизнь.

– Она великолепна! – воскликнула я, но, казалось, никто меня не слушал. Я поняла, что сотрудники заведения так привыкли к людям, бурно реагирующим на своих питомцев, что уже были глухи к восторженным возгласам.

Боковым зрением я увидела еще несколько кошек. Пара крупных животных, похожих на Мавис, дремала на обтянутых ковровым материалом столбиках. Еще насколько наблюдали за нами, притаившись в уголке. Два полосатых подростка свернулись, как символы инь и янь.

В углу сидела молодая женщина с тощей черно-белой кошкой на коленях. Она представилась как Сэди, одна из армии волонтеров «Байдеви». Независимо от возраста, размера и цвета, все животные выглядели счастливыми. «Байдеви» точно был кошачьим раем.

Несмотря на то, что мне понравилась Мавис, я была готова к компромиссам. На самом деле мы можем взять любое из этих неинтерактивных животных. Мои мечты были прерваны пушечным ядром черного цвета, пронесшимся по комнате. Оно оттолкнулось от черно-белого кошачьего живота и вскарабкалось на когтеточку, чтобы схватить за хвост одного из своих соседей по комнате.

– Вы полюбите Боно, – сказал Джон.

– Это Боно? – спросила я, глядя на хаос, который это существо оставило на своем пути. Другие животные щурились, шипели и поджимали хвосты, когда оно пролетало мимо.

Я даже не была уверена, что это домашняя кошка. Это больше напоминало миниатюрного льва. У него была непропорционально огромная голова, мохнатые лапы и кисточка на кончике нелепо длинного хвоста, кроме того, оно было полностью выбрито.

Я мысленно записала, что нужно рассказать Грегу о бессмысленности визуализации. Этот первобытный сгусток энергии мало напоминал Мавис. Наблюдая, как Боно носится по полу, я не могла решить, уродлив ли он или невероятно красив. На плоском вдавленном лице, казалось, не было носа.

– Мы все без ума от него, – сказал Джон. – Вы тоже полюбите его.

Он мог говорить что угодно, но я не была в восторге от мысли, что моя нью-йоркская свобода будет разрушена распиаренным мини-львом. В моей голове уже формировался список оправданий. Я могла сказать ему, что у меня аллергия на кошек, названных в честь рок-звезд. Или что мои старческие суставы рассыпятся на части в погоне за гиперактивным маньяком. Или что я рассматривала только усыновление кота-вегетарианца, оказавшегося трансгендером.

– Он великолепен! – воскликнула Лидия, присев и пощелкав пальцами перед котом. – Посмотрите на эти глазки!

Со своего места я видела только косматую гриву на его затылке. Он склонил голову набок и осторожно сделал шаг по направлению к ней. Она мягко разговаривала с ним и протянула руку, чтобы прикоснуться к его лбу. В этот момент он отскочил назад через всю комнату, как будто его ударило током.

– Мы побрили его, потому что его шерсть сбилась, – объяснил Джон, нежно улыбаясь ему.

Когда я спросила, как они смогли обездвижить такое энергичное животное на время бритья, Джон признался, что груминг проводился под общей анестезией.

– Его жизнь здесь полна стрессов, потому что он самый маленький, – продолжал Джон. – Ему приходится проводить примерно пятнадцать часов в день в клетке. Оставшееся время он постоянно борется за свое место среди других кошек.

Мы наблюдали за тем, как мини-лев уворачивается от ударов более крупных кошек, прохаживаясь вдоль их клеток. Как старшие дети по отношению к назойливому младшему брату, они не стеснялись демонстрировать ему, как он надоел им своим буйным поведением. Расправив плечи, я начала объяснять, что я не такую кошку представляла себе. Но, глухой к моим протестам, Джон принялся рассказывать душераздирающую историю.

Как и тысячи других животных, Боно потерял дом во время урагана «Сэнди», обрушившегося на Нью-Йорк в октябре 2012 года. Истощенного и промокшего насквозь, его нашли на Лонг-Айленде и забрали в муниципальный приют. Джон не вдавался в подробности, но дал понять, что будущее кота будет ограничено этим местом. Когда я попросила его рассказать поподробнее, он сказал, что все, что ему известно, – это что Боно оставили или выбросили. Оба этих слова показались мне невероятно печальными.

Благодаря дружелюбному характеру Боно и необычному сочетанию персидских и мейн-куновских кровей ему дали второй шанс. Его перевели в «Байдеви» на Манхэттен, где у него было больше шансов найти себе постоянный дом. Джон напомнил мне, что Боно провел у них уже полгода, а это долгий срок для животного, проводящего большую часть времени в клетке.

– Но вы говорите, что он всем нравится, – сказала я. – Его же наверняка кто-то заберет?

Джон покачал головой.

– Люди обычно тянутся к нему, но когда узнают, что у него хроническое заболевание почек, они отступают.

Я почувствовала каменную тяжесть в груди.

– Разве это не у старых котов бывает? – спросила я, наблюдая, как Боно скользит по комнате. Едва касаясь пола своими словно обутыми в угги лапами, он плыл, как балетный танцор. Не может быть, чтобы этот кот умирал. Жизнь буквально била в нем ключом.

– Не обязательно, – ответил Джон, и его губы растянулись в горькой ухмылке. – По нашим предположениям, ему примерно 4 года. Как правило, это хороший возраст для кота, который ищет хозяев, но мы понимаем, почему люди не хотят его брать. Лечение стоит дорого и приносит много головной боли. Только святой решится забрать его.

Боно запрыгнул на когтеточку возле Лидии. Приняв на несколько секунд классическую позу, он напомнил мне скульптуру, возвышающуюся на Европейской площади. Я с облегчением обнаружила, что он способен сидеть спокойно. Он наклонил голову, приглашая Лидию почесать ему лоб. Я смотрела не столько на него, сколько на влияние, которое он оказывал на мою дочь. Воркуя и мурлыча над ним, она проявляла заботливую сторону своего характера, которую я в ней никогда раньше не замечала.

Сэди опустила на пол черно-белую кошку и присела рядом с Лидией. Девушки протянули руки в попытке погладить кота. На мгновение мне показалось, что Боно готов благосклонно отреагировать на этот жест, но он вскочил на лапы и ускользнул.

– Я прихожу сюда каждый день, просто чтобы повидать Боно, – с грустью сказала Сэди, глядя ему вслед. – У него отличный характер. Я бы его с удовольствием забрала, но медицинские расходы мне совершенно не по карману.

Когда я спросила, был ли у Боно раньше дом, Джон сказал, что кот слишком социализирован для животного, никогда раньше не жившего с людьми.

– Но у него долго не было близкого общения с людьми, – добавил он. – Сначала он будет вести себя с вами очень возбужденно. Первые пару дней подержите его в маленьком помещении, например в ванной. Не торопитесь. Не форсируйте отношения. Он может шипеть на вас.

Кажется, наши отношения с Боно будут сложными. И, как будто этого было недостаточно, Джон добавил, что кот, который и без того почти наверняка будет проблемным, должен принимать лекарства дважды в день. Он поднял Боно с пола и взял его так, как Филипп держал нашего кота. Не считая того, что у Джона была более крепкая хватка и лапы Боно были надежно зажаты. В его исполнении это выглядело совершенно простым делом, он запрокинул голову кота, разжал его челюсти и протолкнул в рот таблетку. Если у нас будут проблемы с этим методом, сказал он, все, что нам нужно сделать, это спрятать таблетку в ломтик сырой курятины, и Боно сам проглотит ее.

– Он может еще набрать пару фунтов, – добавил Джон, когда Боно вырвался из его хватки и умчался прочь. – Он привередлив в еде.

Конечно, Боно был тощим котом. Его ребра хорошо просматривались под бритой кожей. Шерсть имела тусклую, безжизненную структуру, напоминая щетку для чистки кастрюль. Глаза, на первый взгляд красивые, имели маслянистый блеск, выдававший проблемы со здоровьем. Такой маленький, находящийся в самом низу пищевой цепи этого приюта, кот сжигал много нервной энергии, сообщил Джон.

– Он никогда не уйдет отсюда, – продолжил он. – Все, что вы можете для него сделать, это подарить ему праздник, даже если он продлится только до конца недели.

Я спросила, сколько еще может прожить Боно. Когда Джон назвал три года, камень в моей груди покачнулся и превратился в масло. Это был слишком жестокий прогноз для такого энергичного кота. Все надежды отговориться от усыновления этого кота исчезли, как черная кошка в темной аллее. Кроме того, Лидия была очарована.

– Вы можете вернуть его назад через пару дней, если у вас с ним не сложатся отношения, – сказал Джон.

– Правда? – переспросила я, пытаясь скрыть свой энтузиазм от этой идеи. – Мне кажется, с ним не должно быть проблем.

– Конечно, не будет, – сказала Лидия, бросив на меня неодобрительный взгляд.

– Он просто немного волнуется, да, мальчик? Мы будем рады видеть его, – Джон попросил нас выйти из комнаты, пока он будет запихивать Боно в переноску. Это был плохой знак. Я подумала, не понадобится ли ему лассо.

Вернувшись на ресепшен, мы наблюдали, как Сэди складывает в сумку еду для Боно. Она объяснила, что, хотя он любит хрустящий сухой корм, для него важно есть рыбные консервы, потому что в них содержатся вещества, полезные для его почек. Она добавила флакончик с лекарствами и вручила мне мягкую кошачью лежанку с высокими бортами, выполненную в форме иглу. Я подумала, что это подходящий выбор для животного, которому может потребоваться спрятаться от внешнего мира. Джон показался из кошачьей комнаты с торжествующей ухмылкой.

– Звоните мне в любое время, – сказал он, передавая Лидии кошачью переноску, внутри которой сидел ее обитатель. – Позвольте ему руководить вашими отношениями. Что бы вы ему ни дали, в любом случае это больше, чем у него есть. Разговаривайте с ним. Звук человеческого голоса творит чудеса. Когда мы подбираем диких котят, мы часто читаем им.

Уже не в первый раз меня поражала преданность сотрудников заведений по защите животных. Надо же, читать для котят.

Казалось, Джон не хотел отпускать нас со своим любимцем. Я подумала, не окажу ли я услугу нам обоим, предложив оставить Боно. Но Лидия уже была на полпути к выходу с переноской в руках.

– И помните, – сказал Джон нам вслед – Это кот со странностями. Держите его в закрытом помещении не меньше суток.

Как сказала миссис Линкольн Аврааму по пути в театр, нам не придется скучать ни минуты.

Глава 9

С тобой или без тебя

Кошачьи лапки. Хрупкие, но сильные

Мы решили пройти пешком шесть кварталов, отделяющих «Байдеви» от нашей квартиры-студии. Лидия ласково разговаривала и гладила кота, проходя с переноской мимо здания ООН. Два желтых глаза пристально смотрели сквозь решетку. Он был расслабляюще спокойным. Пару раз я просила ее остановиться и проверить, жив ли он еще. Боно встречал нас настороженным взглядом. Возможно, он строил план бегства. Это было бы катастрофой. Хотя у Боно не было своего дома, несомненно, сотрудники «Байдеви» были глубоко привязаны к нему.

Когда он попал в «Байдеви» с почечной инфекцией, приют потратил значительную сумму на ветеринарные услуги. Его пятизвездочное лечение состояло из антибиотиков и жидких лекарств. Меня поразила неизменная преданность сотрудников «Байдеви» этому странному коту. Но в истории организации было немало случаев, когда забота о животных выходила за общепринятые пределы.

Сейчас, чтобы представить себе бредущих по Пятой авеню тягловых животных, требуется немалое воображение, между тем еще в начале ХХ века это было обычным явлением. Для облегчения жизни животных сотрудники Байдеви установили и наполняли водой поилки по всему городу. Фотография, сделанная в 1907 году, где изнуренная лошадь пьет воду, глубоко погрузив морду в бочку, установленную Байдеви, сегодня вызывает не меньше теплых чувств, чем в те дни, когда она была сделана.

И сейчас, когда мы несли Боно навстречу нашей совместной жизни, сложно было представить себе, что всего этого могло не случиться, если бы не выдающаяся путешественница, миссис Флора Д'Оби Дженкинс Кибби. Более ста лет назад, во время путешествия по Франции, ее вдохновила работа Баррона д'Эрпена, самоотверженно занимавшегося спасением собак. Вместо того чтобы уничтожать бездомных собак, как это было принято, он собирал их по всему Парижу и заботился о них, пока не находил им новые дома.

Миссис Кибби вернулась с этой идеей в Нью-Йорк, где к концу 1903 года начала ухаживать за брошенными животными в небольшом здании возле ее дома на Манхэттене. Она назвала его «Байдеви» (что в переводе с шотландского означает «останься ненадолго»).

К тому времени, как ее коллекция собак превысила двести штук, соседи начали жаловаться на громкий лай, и она была вынуждена перевезти животных в несколько временных приютов. И только когда стало казаться, что замысел миссис Кибби вот-вот сойдет на нет, ньюйоркцы проявили мудрость и выделили «Байдеви» дом, который приют занимает до сегодняшнего дня по адресу: Восточная 38-я улица, 410.

С тех пор организация расширилась и сейчас состоит из двух центров на Лонг-Айленде, а также территории кладбища, где покоятся тысячи любимых животных.

Через самоотверженную работу «Байдеви» миссис Кибби продолжает озарять своей улыбкой потерянные и нуждающиеся создания Нью-Йорка. Самая недавняя «жертва» ее политики, состоящей в том, чтобы никогда не усыплять животных, за исключением неизлечимо больных или страдающих, сейчас находилась внутри переноски, висящей на руке Лидии.

Сумки с продуктами и лекарствами были достаточно легкими для меня, но кошачью лежанку было очень неудобно нести. Я с облегчением остановилась, когда Лидия поставила переноску с Боно на тротуар, чтобы убрать волосы, упавшие ей на лицо.

Я предположила, что слезы, блестящие на ее глазах, были вызваны ледяным ветром, дующим с Ист-Ривер, и ждала, что она вытрет их. Но потом я поняла, что она на самом деле плачет. Уже много лет я не видела, чтобы моя самодостаточная дочь плакала. И несмотря на то, что она была взрослым человеком, с образованием куда лучшим, чем у меня, во мне была природой заложена роль матери-квочки, желающей накрыть ее своим крылом и унять ее боль.

– Что случилось? – спросила я, отложив кошачью лежанку и сумки с кормом на тротуар и обняв ее.

– Три года, – сказала она, всхлипывая. – Это нечестно. Он такой чудесный. Жизнь такая… хрупкая.

Такие животные, как Боно, слишком часто становятся неучтенными жертвами стихийных бедствий. Не так давно в моей родной Новой Зеландии город Крайстчерч был самым величественным и спокойным городом страны. В центре на красивой площади возвышался прекрасный каменный собор, построенный в английских традициях. Среди изящных зданий и парков вьется река Эйвон. Крайстчерч всегда казался таким же надежным, как сами камни, из которых сделан собор.

Все изменилось в полдень 22 февраля 2011 года. Сильное землетрясение обрушило шпиль собора, стерло с лица земли здания и унесло 185 человеческих жизней. Прошли годы, а город все еще не восстановился после физического и эмоционального разрушения.

Количество животных, погибших в руинах, никто никогда не считал, а на тех, кто выжил, землетрясение наложило огромный отпечаток. Коты целыми днями где-то скрывались; собаки в панике разбегались. Душевную травму получили даже мелкие животные. Птицы в клетках бились о прутья и выклевывали себе перья.

Некоторые люди рисковали жизнью, прорываясь в оцепленные районы, чтобы спасти животных из разрушенных зданий. Другие же были слишком удручены и сосредоточены на собственной жизни, чтобы думать еще и о четвероногих друзьях.

Когда паника улеглась, сотни растерянных котов и собак были подобраны на улицах и отправлены в приюты. К сожалению, не все животные воссоединились со своими владельцами. Некоторые люди, чьи жизни и дома были разрушены, были не в состоянии забрать животных назад. Многих пришлось усыпить.

Как и его собратья из Крайстчерча, Боно стал случайной жертвой катастрофических событий невероятных масштабов, которые человек не способен контролировать.

Это был кот-загадка. Казалось, никто в «Байдеви» не знал ни точных обстоятельств его спасения, ни происхождения его имени, но это очень даже шло к его щегольской гриве.

22 октября 2012 года его хозяин, должно быть, ничего не знал о зоне низкого давления, втягивающей воду из Карибского моря у берегов далекого Никарагуа.

Однако вполне вероятно, что Боно, как 14 миллионов других кошек восточного побережья, чувствовал малейшие изменения давления воздуха. Связь между кошками и климатом известна на протяжении многих столетий. Разработчик прививки от оспы, доктор Эдвард Дженнер, отдал дань кошкам – предсказателям погоды в своем стихотворении «Приметы дождя»: «У очага пригрелся кот, Усы пушистой лапой трет».

Задолго до того, как Дженнер написал эти строки, мореходы предсказывали погоду по поведению судовых кошек. Для них кошка на корабле была не просто крысоловом или напоминанием о домашних очагах. Видя, что кошка умывает лапой мордочку, они понимали, что надвигается ненастье. Существует очень много сообщений о том, что коты трут мордочку и ушки перед бурей; это связано с тем, что электромагнитные колебания и низкое атмосферное давление вызывают что-то вроде мигрени. Если это верно, то кошачье умывание кажется логичным.

Другие корабельные суеверия менее обоснованы. Если кошка пыталась покинуть корабль или отнести котят на берег, матросы начинали паниковать, так как это означало предстоящие неприятности. Если кошка чихает, то это к дождю, если играет – к ветру, а если облизывается против шерсти, значит, приближается град. Некоторые моряки считали, что кошка может вызывать шторм с помощью волшебства, спрятанного в ее хвосте. Несомненно, многие поколения котов никоим образом не могли повлиять на эти поверья.

Несмотря на то что многие европейцы сторонились черных кошек, потому что они приносят несчастье, английские матросы считали их хорошим знаком. Боно, с его изысканными манерами, мог послужить отличным корабельным талисманом.

Атлантические ураганы особенно неистовствовали в 2012 году. Многие ученые указывали на глобальное потепление. Ураганы подпитываются теплым воздухом, а у восточного побережья Соединенных Штатов температура на поверхности океана была гораздо выше, чем обычно.

Когда ураган мчался в сторону Ямайки со скоростью 80 миль в час, его окрестили «Сэнди» – ласковое имя, навевающее воспоминания о пляжных полотенцах и кремах для загара. Через два дня ураган промчался по Гаити, где более пятидесяти человек погибло от наводнений и оползней. Дальше он понесся в сторону Кубы и, наконец, покинул Карибские острова, унеся с собою семьдесят жизней.

Наблюдая эти разрушения с экранов своих телевизоров в уютных гостиных, большинство жителей Нью-Йорка наверняка решили, что шторм подуспокоится на пути к морю и уменьшится до обычного ветерка над суровой Атлантикой. Но когда «Сэнди» повернул к северу у берегов Джорджии и обеих Каролин, метеорологи заметили необычное сочетание атмосферных условий. Ураган сделал резкий разворот и превратился в супершторм, растянувшись на 1000 миль и накрыв на своем пути Балтимор, Вашингтон, Филадельфию и Нью-Йорк. И без того опасная ситуация усугубилась тем, что появление «Сэнди» совпало с полнолунием и необычайно высокими приливами.

Накануне шторма кошачьи датчики Боно наверняка зашкаливали. Инстинкт подсказывал ему убегать и прятаться. 29 октября, когда ураган «Сэнди» обрушился на Лонг-Айленд, рев ветра и дождя был слишком громким даже для человеческих ушей. Для такого чувствительного животного, как Боно, он был совершенно непереносимым. Его мир наверняка взорвался, превратившись в сюрреалистический кошмар.

А на другом берегу, в Нижнем Манхэттене, 14-футовые волны перехлестнули через волноотбойную стену в Бэттери-парке. Тоннель Хью-Керри (соединяющий Манхэттен с Бруклином) был затоплен, так же, как и часть городского метро. Примерно в четырех милях к северу от него, в Челси, здание, где находится квартира Микейлы, было затоплено и осталось без воды и электричества. Многие жители ее района покинули свои дома, чтобы укрыться у друзей в менее пострадавших районах города. Но Микейла отказалась оставлять своих котов.

Временами ее дом напоминал необитаемый остров, окруженный непригодной для питья водой. Однако на первом этаже имелось ограниченное количество питьевой воды. Несколько дней подряд Микейла и Джин поднимали ведра с водой на восемнадцать лестничных пролетов для трех самых любимых котов на свете.

Боно, который находился на Лонг-Айленде, повезло меньше. Просматривая видео с последствиями шторма, я пыталась представить себе, через что он прошел. Если он жил в одном из домов на побережье, его хозяевам наверняка удалось эвакуироваться. Они наверняка пытались забрать его с собой, но не смогли найти перепуганное животное. Как, должно быть, им было больно бросать его, спасая собственную жизнь.

Он, наверно, сидел, сжавшись, один в темноте, парализованный от страха, а вокруг тряслись стены и дребезжали окна. Когда вода вытеснила из дома воздух, волна высотой почти метр дошла до дома и смыла входную дверь. Затем она разлилась по дому, смывая столы и стулья, как игрушечную мебель, и Боно пришлось использовать всю свою кошачью изворотливость, чтобы спастись.

Я представила себе, как после окончания шторма спасатели пробираются по перевернутому вверх дном миру, где крыши автомобилей виднеются из-под воды, а лодки лежат на боку вдоль центральных улиц. Может быть, кто-то из женщин-волонтеров заметил маленькое замызганное существо, висящее на дереве. Животное было таким неподвижным, а темная шерсть такой свалявшейся и тусклой, что она сочла его мертвым. Но когда она протянула руки к хрупкому тельцу, его глаза раскрылись и уставились на нее янтарным взглядом.

Возможно, когда она опускала его в переноску, радио в машине спасателей играло «With or Without You» («С тобой или без тебя»). Это и поставило точку в споре о том, как назвать эту жертву шторма. Как бы его ни звали до шторма, теперь кот получил имя Боно.

Это был год многих переименований. Ураган, унесший не менее пятидесяти трех жизней и разрушивший тысячи домов в районе Нью-Йорка, оказался настолько разрушительным, что имя «Сэнди» было вычеркнуто из списка потенциальных названий будущих ураганов.

Благодаря огромной работе, проделанной организациями по защите животных, и развернутым в фейсбуке кампаниям сотни животных воссоединились со своими семьями. К сожалению, с Боно этого не произошло.

Глава 10

Быть такого не может!

Кот может быть как ангелом, так и дьяволом. Или и тем и другим одновременно

К тому времени, как мы подошли к лестнице, ведущей к красной двери, к Лидии вернулось самообладание. Вставляя ключ в замок в форме сердца, я продолжала недоумевать, как бездомному коту удалось вызвать у нее слезы. Будучи психологом – практикантом, дома она ежедневно имела дело с душераздирающими рассказами людей.

– Боно не знает, что ему осталось жить всего три года, – сказала я, когда она поднималась со своим драгоценным грузом по первому пролету.

Я вспомнила свой визит к врачу. Когда она сообщила мне, что раковая опухоль у меня в правой груди быстро увеличивается, кабинет наполнился свинцовым предчувствием смерти. У меня не хватило смелости задать тот вопрос, ответ на который боится услышать каждый: «Сколько мне еще осталось?» Но она прочла его на моем лице. Она выписала мне снотворное, чтобы помочь мне пережить следующие несколько дней, и сообщила, что потребуются дополнительные анализы. В тот день я замкнулась в себе и сконцентрировалась на выживании. И хотя мое тело после этого излечилось, с тех пор я пребываю в эмоциональной яме.

Животные обладают способностью легко и с открытым сердцем подстраиваться под каждый момент. Они не рассматривают свою жизнь как отрезок, имеющий начало, середину и конец. Их стоны и вздохи на закате жизни – не более чем проходящее неудобство. Как бы ни болел Боно сейчас, он проживет свою долю приключений сполна и без жалоб на судьбу, просто дойдет до конца. Мне следовало бы научиться этому у него.

– Три года – это много для кота, – добавила я. – Кроме того, всякое может случиться.

Я напомнила ей о ее друге-физиотерапевте, Стивене, и его собаке, помеси австралийской овчарки по имени Милли. Стивен был раздавлен, когда ветеринар сообщил ему, что Милли осталось жить два месяца. Но ветеринар упустил из виду тот факт, что Стивен испытывал особую нежность к нездоровым существам – как к людям, так и к животным. Благодаря диете из органического мяса и самоотверженной преданности Милли уже пять лет после постановки диагноза живет и здравствует.

– Если он найдет хороший дом, – сказала я, с сопением одолевая второй пролет, – он может прожить еще много лет.

«О да, – прокомментировал сидящий во мне циник. – В этом городе просто отбоя нет от святых, желающих взять домой кота, лечение которого будет стоить не меньше, чем гонорар Кардашьян, который записает всю квартиру, а затем сдохнет».

Мой внутренний критик (это всегда был мужской голос) обнаружился более сорока лет назад, когда я изучала журналистику. Он несколько раз оказывался мне полезным, особенно когда я работала в агрессивной сексистской среде отдела новостей. Остроумные замечания и насмешки казались защитной реакцией на более шокирующие аспекты поведения мужчин. При этом, как большинство хитромудрых засранцев, внутренний циник исчезал, когда приходилось по-настоящему туго. Он не смог предложить мне никакого утешения, когда умер мой ребенок, когда обнаружился рак, когда с отрезвляющей регулярностью стали уходить друзья. Конечно, мне удавалось на некоторое время подавить этот голос в девяностые, в период религиозности, но полностью избавиться от него не удавалось никогда.

Я остановилась на прохладной лестничной площадке, чтобы перевести дыхание и изучить надпись «НЕ ХЛОПАЙТЕ ДВЕРЬЮ!», нацарапанную злыми заглавными буквами красными чернилами и приклеенную изолентой к видавшей виды двери. Квартира находилась как раз под нашей студией. Не знаю, кто в ней жил, но он наверняка страдал в период всевластия предыдущих жильцов.

Набрав полные легкие воздуха, я подхватила кошачью лежанку и сумки с кормом, преодолела последний пролет и ввела код от дверного замка. Боно с интересом всматривался сквозь решетку своей переноски, когда Лидия поставила ее на пол. Он казался спокойным. Мы с Лидией переглянулись. Нам обеим ужасно хотелось позволить ему исследовать его временное жилище. Но Джон оставил нам четкие инструкции.

– Я думаю, ему придется пару дней посидеть в бункере, – сказала я.

– Но здесь так мало места, – возразила Лидия, разведя руки в стороны, и ее кончики пальцев почти коснулись противоположных стен. – И он такой пассивный. Может, мы выпустим его хоть на пару минуточек?

И правда, по австралийским стандартам, студия была не намного больше птичьей клетки. Несомненно, Джон давал одинаковые советы всем, кого он отправлял домой с котами. Сейчас Боно вовсе не был похож на того дикого подвижного кота, которого мы видели в «Байдеви», – казалось, он стал совсем другим животным. Он был мирным и расслабляюще спокойным. Заглянув в переноску, я встретилась со взглядом ангела.

«Ну что может пойти не так?» Я кивнула.

Лидия нажала на защелку переноски. Она открылась пугающе моментально, из нее вылетел ком черной шерсти и ураганом промчался по комнате. Кот пролетел мимо нас, прижав уши к черепу, с дикими глазами.

Лидия приготовилась броситься на него, когда он будет мчаться в ее сторону, но он выполнил хитрый обход по кофейному столику и снова вернулся в центр комнаты, развив скорость урагана.

– Стой! – бессмысленно крикнула я этому кружащемуся стихийному бедствию, которое и близко не было похоже на того игривого миниатюрного льва, которого мы забрали в «Байдеви». – Ты же должен быть больным!

Он несся по кругу все быстрее и быстрее, мимо кофейного столика, дивана, камина, столика, дивана, камина…

Я попыталась схватить его, когда он проносился мимо моих коленей. Я впервые прикоснулась к нему. Шерсть на его туловище оказалась грубой и теплой на ощупь, как овечья шерсть. Ребра были жесткими и острыми. Он выскользнул из моих рук.

Благодаря нескольким моим знакомым гиперактивным детям я знала, что если сохранять спокойствие и не позволять им увлекать тебя в их маниакальное состояние, у мелких существ иссякает энергия, и они успокаиваются – в конце концов.

Столик, диван, камин, столик…

Вот уже скоро Боно, обессиленный и измученный, превратится в скромный комок шерсти.

Диван, камин, столик, диван…

Кот все ускорялся, опрокинув вазу с нарциссами, которые рассыпались по полу. Затем, к нашему ужасу, он вскарабкался вверх по камину; мы не могли поверить своим глазам.

Мы с Лидией переглянулись в изумлении. Мы одновременно издали вопль, когда облака сажи и пыли посыпались в комнату из пустого камина. Единственным признаком Боно был черный львиный хвост, торчащий, как шнурок дверного звонка, в облаке пыли из дымовой трубы.

В комнате наступила сверхъестественная тишина. В тусклом солнечном свете кружились хлопья сажи и штукатурки. Мы с Лидией уставились на хвост.

– Думаешь, стоит потянуть за него? – спросила я.

Лидия не ответила, но ее щеки вспыхнули. Кошачий хвост – это скопление нервных окончаний. В нем до двадцати трех костей – это очень впечатляющая цифра с учетом того, что в шее жирафа их только семь. Потянуть за хвост, даже чтобы спасти его владельца, без сомнения значит совершить жестокость по отношению к животному. С другой стороны, это может спасти его жизнь.

Мы услышали какое-то движение внутри трубы. За ним последовало новое облако осыпающейся из камина штукатурки. У меня появилась надежда. Может быть, Боно пришел в чувство, и сейчас пытается развернуться, чтобы слезть.

К моему разочарованию, хвост стал короче. Мы стояли, беспомощно наблюдая, как кот поднимается вверх по пустой трубе, и вскоре единственным, что мы могли видеть, была взъерошенная кисточка на конце его хвоста.

Казалось невероятным, что ему удается протиснуться сквозь такой узкий вертикальный туннель. Но, к сожалению миллионов мышей, коты обладают знаменитыми «плавающими ключицами», которые позволяют им втиснуться в любое место, достаточно широкое, чтобы в него пролезли усы.

Тишина. Кажется, Боно наткнулся на преграду в трубе и дальше не может лезть вверх, да и вниз тоже. Он застрял. Я почти слышала, как с шумом поворачиваются его мозги. Лидия снова была на грани слез.

– С ним все будет в порядке, – заверила я ее. – Это уличный кот.

Что хорошо в кошке с загадочным прошлым, так это то, что ты можешь придумать для нее любую историю.

Согнувшись перед входом в трубу, я почувствовала приступ паники. Эти его проделки способны развалить весь дом. А если нет, то Боно ждет там ужасный конец – он умрет от голода, зажатый кирпичами со всех сторон. А мы будем ночью лежать в постели и слушать его жалобное мяуканье… пока оно не прекратится совсем.

Из трубы донеслись какие-то звуки. На мои ботинки посыпался свежий каскад мусора. Я отошла назад. Камни становились все крупнее. На пол обрушился крупный кусок кирпича, и кончик хвоста Боно дернулся из стороны в сторону, а затем исчез.

Спустя еще долю секунды, вместе с кучей камней, из камина вывалилось животное. Белый от пыли, с выпученными глазами и оскаленными зубами, Боно напомнил мне мифическое существо из индонезийских орнаментов. Мне удалось схватить его, когда он пролетал мимо моих ног. Удерживая его борцовским захватом, я отволокла его в бункер и заперла там.

Лидия смела мусор и затолкала в трубу пластиковые пакеты, а я открыла банку с кошачьими консервами. У нас не было возможности скормить ему лекарства так, как показывал Джон. Я перемешала белую таблетку с пюре и подкралась на цыпочках к дверям бункера. Изнутри не доносилось ни звука. Я на секунду открыла дверь, втолкнула миску в темноту и снова закрыла.

Нам всем нужен был тайм-аут.

Глава 11

Шопинг с матерью

Внутри каждого котенка притаился тигр

Предупреждение Джона о том, что «переходный период» Боно будет проверкой на прочность, можно считать недоговоркой года. Кот чуть не разрушил наш дом. Когда мы выходили на улицу, у меня все еще дрожали руки. Я посчитала про себя, сколько часов осталось до конца недели – ближайший срок, до которого, по мнению Джона, продлится «праздник» Боны. К тому времени мне потребуется лечение в санатории.

После долгих месяцев зимней спячки город готовился встречать весну. Мы остановились, чтобы полюбоваться ящиками с тюльпанами, с их тянущимися к небу розовыми и желтыми лепестками.

Женщины расстегивали пальто, демонстрируя яркие блузки. Даже продавец сумок на углу улыбался. Несмотря на то что у нас было очень мало времени, чтобы исследовать свой район, вскоре мы поняли, что в его микрокосме есть все, что нам нужно.

– Смотри, – воскликнула я, – магазин канцтоваров.

На углу, напротив продавца сумок, я заметила витрину с открытками ко всевозможным событиям.

– Сейчас люди отправляют все по электронной почте, – сказала Лидия, едва поспевая за мной, когда я рванула к магазину.

– Я знаю, но я все же считаю, что нет ничего лучше тщательно выбранной открытки, подписанной собственноручно.

О боже! Я занимаюсь нравоучениями. Мы задержались в отделе соболезнований, чтобы изучить впечатляющий ассортимент открыток для тех, кто потерял животное. Еще недавно кот был просто котом. Когда он умирал, вы за двадцать минут свыкались с этой мыслью. А теперь даже Hallmark признавал значение животных в жизни человека.

В глубине магазина целый угол был посвящен мультфильму «Холодное сердце». Лидия закатила глаза, когда я начала копаться в куче продукции с изображениями Эльзы и Анны.

– Девочкам это понравится! – сказала я, сгребая в кучу брелоки и карандаши.

– Ты уверена, что герои «Холодного сердца» – это хороший пример? – спросила она.

Я не имела понятия. Все, о чем я думала, – это как привезу домой Анни и Стеллу и буду горланить «Let It Go», пока окружающие не запросят пощады.

Насытившись «Холодным сердцем», мы погрузились в море уличного движения на 44-й улице. Нам обеим хотелось есть, поэтому мы зашли в огромный продуктовый магазин, половину которого занимало круглосуточное кафе. Нагрузив тарелки салатом, мы были слегка ошарашены, когда усталый кассир с испанским акцентом отправил нас взвешивать их. В Австралии никто не взвешивает еду, по крайней мере до тех пор, пока она не осядет в виде галифе на бедрах и ягодицах.

Коп с брюшком, размеры которого наводили на мысль о восьмом месяце беременности, склонился над чашкой кофе и смотрел на улицу, всем своим видом показывая, что его уже ничем не удивишь. За соседним столиком устроилась молодая пара, при этом каждый был увлечен разговором по своему телефону. Мне понравилась неприукрашенная будничность обстановки и посетители кафе.

После этого мы прошли мимо соседнего фруктового магазина. Индиец, обслуживавший нас накануне вечером, помахал нам из-за прилавка с цветами. Это место совершенно не напоминало пугающий, жестокий Нью-Йорк и было абсолютно дружелюбным.

– Пойдем поздороваемся с Дорис, – сказала Лидия, когда мы подошли к зоомагазину.

Блюбел дремала на окне, аккуратно прикрыв хвостом передние лапки.

– Не сейчас, – ответила я.

Дорис будет шокирована рассказом об исчезновении Боно в дымовой трубе. Она заклеймит нас как самых некомпетентных любителей кошек в мире.

Мы так же быстро прошли мимо магазина хозяйственных товаров. С этими девушками я тоже не могла встретиться. Я повела Лидию вниз по улице, мимо кафе и закусочных, в сторону Центрального вокзала.

Я начала понимать, почему многие ньюйоркцы выглядят так, как будто только что вышли из салона красоты – потому что они и впрямь выходили из салонов красоты. Повсюду было бесчисленное множество салонов, нейл-баров и химчисток карманного размера. На другой стороне улицы рядом с супермаркетом был неприметный магазин компьютерных гаджетов, где я надеялась однажды найти какого-нибудь двенадцатилетнего подростка, который поможет мне справиться с отсутствием Wi-Fi.

Еще более привлекательной казалась с виду аутентичная клиника, предлагающая иглоукалывание и услуги китайской медицины. Если мне повезет, то несколько искусно установленных игл и массаж смогут вернуть молодость моему колену.

– О, смотри, – сказала Лидия, останавливаясь перед витриной кондитерской лавки, заполненной роскошными пирожными.

– За эти малиновые торты можно полжизни отдать! – сказала я.

Но она едва замечала их.

– У них бесплатный Wi-Fi! – сказала она, указывая на неприметный знак.

– Ты что, не хочешь малинового торта? – спросила я.

– Ладно, наверное, нам придется что-то купить, чтобы воспользоваться Wi-Fi, – сказала она. И, не успев опомниться, мы уже сидели внутри, за чисто вымытым деревянным столом, и лихорадочно проверяли почту. Мне не терпелось позвонить Филиппу. Он не имеет ни малейшего представления о том, что нам пришлось пережить за последние двое суток. Но мои усилия оказались безрезультатными. Он уже спал крепким сном с Джоной, свернувшимся у его коленей, как круассан.

Единственным недостатком моего малинового торта была надпись над прилавком, сообщающая, что в нем содержится 510 калорий. У нас дома торты редко признаются в том, сколько лишнего веса они вам добавляют. Торт шлепнулся на стол передо мной, провоцируя жестокое чувство вины.

– Вкусно! – сказала я, вонзая в него вилку. – Хочешь напополам?

Как большинство стройных от природы людей, Лидия могла с легкостью съесть пирожное или отказаться от него.

– Пожалуйста, – попросила я. – Ну будь другом!

– Ну ладно, – ответила она и грациозно взяла ложечку.

Капучино был хорош, но я соскучилась по высокооктановому австралийскому латте, которое готовит парень с хвостиком на голове.

Я планировала повести Лидию на Центральный вокзал, чтобы показать ей огромный холл, похожий на собор, с потолками цвета яичной скорлупы и созвездиями в обрамлении элегантных золотистых листьев, но она исчезла в магазине женской одежды у входа. Мне было более чем приятно составить ей компанию, когда она наслаждалась примеркой юбок, топов и обуви. Она многие годы отказывала себе в шопинге.

– Как тебе это? – спросила она, появившись из примерочной в кремовой блузке с оборками на вороте.

У меня перехватило дыхание, когда я увидела глубокий вырез на груди. Это было последнее, что я от нее ожидала.

– Великолепно! – ответила я. – А с чем ты ее будешь носить?

– Ну, эти штаны подойдут, – сказала она, глядя на свои джинсы.

Я порылась в стопке юбок и вытащила одну:

– Как насчет этого?

Лидия презрительно скривилась. Юбка была до колена, то есть, наверное, слишком короткая на ее вкус, но мне казалось полезным расширить ее горизонты.

– Я думаю, лучше это, – сказала она, протянув руку за коричневым носовым платком, который позиционировался как юбка.

Я ждала возле кабинки, волнуясь, что у нее произойдет кризис самовосприятия. Но когда она отдернула штору, мне навстречу шагнуло прелестное создание, похожее на фавна. Кремовая блузка выгодно смотрелась на фоне ее кожи, а мини-юбка открывала большую часть ног.

– Ты прекрасно выглядишь, – сказала я. – Все, что тебе теперь нужно, это туфли.

Лидия попыталась отказаться, сказав, что уже достаточно потратила сегодня.

– Я заплачу, – решила я, приглашая ее к лестнице, ведущей в отдел обуви.

Для человека, который провел несколько лет, то уходя в монастырь, то выходя из него, моя дочь обладает хорошо развитым чувством вкуса. Она выбрала элегантные коричневые ботинки со скромной золотой цепочкой вокруг каблуков.

Она много раз поблагодарила меня, выходя из магазина в редком и прекрасном для нее настроении – со смесью восторга и возбуждения от покупок.

– Ты знаешь мою подругу Мегги, – сказала Лидия, когда мы влились в толпу на улице.

Уследить за друзьями моих отпрысков – непростая задача.

– У нее есть шагомер, – продолжала Лидия. – Мегги выяснила, что она делает больше шагов, когда ходит по магазинам с мамой, чем когда специально занимается спортом.

– Правда? – переспросила я. – Тогда лучше давай ходить. – Я была благодарна за любой повод отложить выяснение, что замышляет Боно.

Мы направились к «Мэйси» на Геральд-сквер, где я рассчитывала поразить ее масштабами одного из крупнейших универмагов мира.

Больше религия, нежели магазин, «Мэйси» ведет календарь праздников, среди которых самым знаменитым является парад на День Благодарения, отмеченный во многих фильмах и телешоу, от «Милой Чарити» до «Друзей». Более 8000 участников проходят, проплывают и пульсируют по улицам Нью-Йорка. Не менее волнующую картину можно увидеть в период Рождества, когда витрины светятся ослепительным светом и тысячи любителей шопинга поднимаются на лифте в «Санталенд» на восьмом этаже.

Во время нашего пребывания в Нью-Йорке весенняя выставка цветов была в самом разгаре; ее главным экспонатом была статуя слона в натуральную величину, увитая цветами, которую мы так и не нашли.

Когда мы переступили порог «Мэйси» и попали в отапливаемый лабиринт кожаных изделий, мне тут же захотелось развернуться и выбежать на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Но Лидия оставалась спокойной и невозмутимой, как хищник, выслеживающий свою добычу. Она мягко ступала между рядами ярких сумок всевозможных форм и размеров. Я покорно следовала за ней, пока она не остановилась перед прилавком с сумками анималистских расцветок, которые, как заметила моя экономная дочь, продавались с 30 %-ной скидкой.

Если бы я собиралась купить ей сумку, я бы выбрала что-то в соответствии с ее классическими вкусами – сдержанного бежевого цвета. Но Нью-Йорк оказал радикальное воздействие на мою дочь. Она пришла в восторг от сумки на ремне с рисунком под кожу жирафа и фурнитурой под бронзу. Ее лицо просияло, когда она сняла ее с крючка и, расстегнув молнию, увидела алую подкладку. Консервативная Лидия в нейтрального цвета балетках и кардиганах, купленных на благотворительных распродажах, превращалась в стильную тигрицу. Мы купили ее.

– Как ты думаешь, что сейчас делает Боно? – спросила она.

Я старалась не думать об этом.

– Наверное, отдыхает, – ответила я.

Мы поднимались и опускались по эскалаторам бесчисленное множество раз. К тому времени, как мы попали в отдел детской одежды, у меня болели ноги, голова шла кругом, как картошка в микроволновке. Несмотря на это, у меня еще хватило сил выбрать пару платьев для внучек.

– Ты не против забрать их с собой? – спросила я Лидию.

– А ты разве не хочешь привезти их сама и вручить девочкам?

Я не хотела сообщать ей, по крайней мере сейчас, что к тому времени, как мне надоест Нью-Йорк и я решу вернуться домой, мои внучки успеют закончить школу.

С чувством вины я направилась в отдел мужской одежды. Филипп всегда любил новые рубашки. Я перебрала стопку рубашек и выбрала щегольскую рубашку в красную клетку, отличный вариант для предстоящей австралийской зимы. Если я останусь в Нью-Йорке, ее будет невозможно передать лично. Однако ее можно легко упаковать и отправить ему по почте, которая как раз находится недалеко от Центрального вокзала.

– А как насчет Рамона? – окликнула я удаляющуюся Лидию.

Она непонимающе посмотрела на меня. Может, на самом деле между ними все было не так уж серьезно?

– Ты ничего ему не привезешь? – спросила я, показывая на светло-фиолетовую футболку. – Какой у него размер?

Лидия не знала.

– Может, такой, как у меня? – раздался голос цвета красного дерева.

Из-за футболки мне улыбался умопомрачительно красивый афроамериканец. Он приложил такую же футболку к своему атлетическому торсу.

– А какой у вас размер? – спросила я, разглаживая футболку на его мощной груди.

– ХL, – ответил он, мягко улыбаясь. – Но иногда просто L.

Я уже давно не думала о сексе. Странно, что не думать о нем может быть не менее привычным, чем думать о нем. Большую часть времени я не люблю думать о сексе. Это придает уверенности. Только с наступлением возраста, когда я на 99,99 % уверена, что никто не рассматривает меня в качестве сексуального объекта, я обрела свободу сохранять спокойствие в любой ситуации.

Всем привлекательным женщинам, которые боятся, что в один прекрасный день мужчины перестанут провожать их взглядами, я говорю: добро пожаловать. Водичка просто сказочная. Я не могу передать вам, какое это облегчение – узнать, что мужчина, который подходит ко мне, совершенно искренне просто хочет спросить дорогу. Или предлагает подобрать нужный размер футболки. С пяти лет, с того самого дня, когда я узнала, что детей не покупают в специальных магазинах, я не чувствовал себя так непринужденно.

Я могу честно сказать, что с тех пор как мир превратился в одно гигантское селфи, нет места лучше, чем на заднем плане. Отсутствие необходимости думать о сексе или о том, как бы произвести впечатление на кого-нибудь, освободило меня для жизни. Мой мозг настроен на дружбу, кроссворды, откровенные высказывания и разговоры с птицами (если они только пожелают их слушать).

Вот почему я была обеспокоена тем, какое физическое воздействие оказал на меня этот любезный молодой человек. У меня горели щеки. Я подозвала Лидию. Мы решили, что Рамон, наверное, носит L, поблагодарили парня и купили футболку.

– Слишком молод для тебя, да? – сказала Лидия, когда мы шли к кассе.

– Не говори глупости. Он воспринимает меня как мать.

Я не чувствовала себя такой до безобразия свободной с 1969 года. А затем я увидела Филиппа в отделе мужской обуви. Он стоял перед зеркалом, изучая модные ковбойские ботинки. Но экипировка в стиле Дикого Запада вряд ли была в его вкусе. Хотя, возможно, он тоже переживает кризис самовосприятия. Не то чтобы я переживала кризис. Если я и переживала что-то, то это было постраковое обновление человека, прожившего две трети жизни.

В порыве нежности я помчалась к нему и уже была готова обнять его, эти ковбойские ботинки и все такое. Пока не поняла, что он и близко не напоминал мужчину, которого я люблю.

Мы вышли из «Мэйси» и перешли дорогу, направившись в Victoria’s Secret. Еще недавно Лидия посоветовала мне ультракомфортные лифчики, которые она заказывает по каталогам. Бюстгалтеры из бежевого полиэстера с толстыми бретелями, способными выдержать грузовой контейнер, были комфортными, но явно не соблазнительными. Они отлично подходили мне, особенно ввиду того, что женщинам, перенесшим рак груди, не рекомендуется носить белье на косточках. Но меня беспокоило, что моя дочь – представительница поколения Y – также предпочитала их.

Сложнее, чем представить, что у твоих родителей тоже может быть секс, может быть только осознавать, что твои дети тоже могут заниматься этим. Но все же мне не хотелось, чтобы Лидия отказывалась от возможности испытывать наслаждение, – а у нее будет больше шансов на это, если она перестанет носить белье, предназначенное для престарелых училок музыки.

Доброжелательный продавец предложила ей несколько бюстгальтеров с леопардовым принтом, отделанных неоново-розовым кружевом (это был год животных принтов). Лидия немедленно померила их, и мы купили два бюстгальтера и трусики к ним. Бирюзовый бюстгальтер, который я купила себе, был не таким соблазнительным, но выглядел гораздо менее утилитарным, чем мои обычные бюстгалтеры-полотенца. Интересно, заметит ли Филипп разницу.

Пока моя дочь отвлеклась на ночную сорочку с оборками, которую моя мама назвала бы пошлой, я вертела в руках алый атласный бюстгальтер. Он был такого же размера и формы, как и бирюзовый. Вероятность надеть его в реальной жизни была ничтожной, но встреча в отделе мужской одежды «Мэйси» лишила меня душевного равновесия. О беглых женах, опьяненных свободой, написаны десятки романов. Они всегда заканчиваются тем, что героиня бросается под поезд или глотает лаунданум. С другой стороны, за окном Нью-Йорк двадцать первого века. И если я хочу быть шестидесятилетней сексуальной кошечкой, это мой выбор. Украдкой убедившись, что на меня никто не смотрит, я спрятала красный бюстгальтер в корзину, прикрыв его бирюзовым.

По мере приближения вечера становилось понятно, что нам не хватает рук, чтобы унести все пакеты. Я начала чувствовать себя виноватой за мусорный остров, плавающий в Тихом океане и превосходящий по размерам Техас. Даже если бы мы отдали пакеты на переработку, в итоге ими бы все равно подавилась рыба в океане.

У Лидии тоже иссякли силы.

– Я беспокоюсь о Боно, – сказала она. Ориентируясь на Крайслер-билдинг, мы направились на Вторую авеню. Отяжелевшими от плохих предчувствий руками я открыла замок в форме сердца и начала подниматься по ступеням с облупившейся краской.

Глава 12

Кошачий балет

Счастье – это носок

В комнате стояла пугающая тишина. Лидия позвала кота через двери в бункер, но ответа не последовало. Я подумала, может, похититель котов забрался в нашу квартиру и унес Боно, пока нас не было.

– Думаешь, он спит? – спросила я.

– Может, ты посмотришь?

Стоило мне взяться за ручку, как дверь в бункер распахнулась.

– О нет! – закричала Лидия, когда черная пуля промчалась через комнату и исчезла под моей кроватью.

– Выходи, – сказала я, присев, чтобы заглянуть под кровать.

Из тени на меня пристально смотрела пара золотистых глаз, отказываясь двигаться с места.

Лидия легла на живот и начала ползком пробираться к нему.

Ее интонация напомнила мне копа, отговаривающего самоубийцу прыгать с моста.

– Все будет хорошо, – говорила она.

Лидия с бесконечным терпением общалась с нашим беглецом.

Чувствуя себя ненужной во время их общения, я решила заглянуть в бункер. Я с облегчением рассмотрела темное пятно в лотке. Несмотря на кисловатый запах, это был признак того, что его почки работают. Увидев, что миска с едой также пуста, я почувствовала прилив счастья. Наш пленник чувствовал себя достаточно комфортно, чтобы поесть. Однако, увидев маленькую белую таблетку на дне миски, я не смогла сдержать стон.

– Что случилось? – отозвалась Лидия. Я отодрала таблетку от миски и пошла показать ей.

– Он даже не лизнул ее, – сказала я.

– Это плохо, – сказала Лидия, вставая и отряхивая штаны.

– Если мы в ближайшее время не всунем в него таблетку, он заболеет, – сказала я, бросив несъеденное лекарство в ведро.

– Он все еще осваивается, – сказала Лидия.

– Нам придется отнести его назад в «Байдеви». Джон решит, что мы шутим.

– Дай ему время, – Лидия снова прибегла к своим психологическим штучкам.

– Микейла и Вида решат, что я идиотка! Почему бы ему не выйти оттуда, чтобы я дала ему таблетку?

– Не беспокойся, – сказала Лидия. – Давай поужинаем. Я принесу еду из того китайского ресторанчика.

Оставшись одна в комнате, я не могла отделаться от чувства, что за мной наблюдают. «Может быть, это все, что ему нужно», – подумала я. Если мы будем заниматься обычными делами, он привыкнет к звуку наших голосов, нашим повседневным занятиям, и, возможно, ему будет интересно познакомиться с нами. Хотя было понятно, что прямо сейчас ему нужно, чтобы мы его игнорировали. У нас был только один выбор: уступить ему.

Я решила заняться установкой Skype на своем ноутбуке. Кажется, флешка для интернета, купленная в компьютерном магазине, работала.

– Привет, незнакомец, – сказала я.

Было приятно снова увидеть лицо Филиппа.

Он был еще в постели, только проснувшись, чтобы окунуться в утренний Мельбурн. На подушке рядом с ним завывал Джона. Где-то на заднем фоне, в нескольких метрах от нашего дома, вниз по Хай-стрит полз трамвайчик.

– Ты все еще в пижаме, – сказала я.

– Да, мне нужна пижама. И это, – сказал он, показывая мохеровое одеяло. – Без тебя здесь холодно. Что у вас новенького?

– Мы узнали, что Микейла – богиня фигурного катания, и ты не поверишь, какой бардак был в этой квартире. Честно говоря, это, наверно, были наркоманы. – Джона повел ушами при звуке моего голоса, а муж слушал меня так, как взрослый слушает восторженного ребенка.

– Да, а еще мы ходили на фестиваль Холи. Видишь? У меня до сих пор руки в краске.

– А что сейчас с квартирой? – спросил он.

Я покрутила ноутбук, чтобы показать ему всю квартиру, и провела репортаж с места событий, посвященный плану квартиры и попытке бегства через камин в духе «Вестсайдской истории».

– А где кот? – спросил он, когда я остановилась, чтобы перевести дыхание.

Я опустила компьютер на пол возле кровати.

– Там, внизу. – ответила я. – У него красивые глаза. Ты видишь его?

Филипп склонился к монитору своего компьютера.

– Слишком темно.

Было что-то сюрреалистичное в том, что я вижу своего мужа на экране в такой знакомой обстановке и чувствую себя неугомонной Алисой в Стране чудес. Я почти ощущала запах застоявшегося воздуха нашей спальни. Я сто лет не пылесосила за этой кроватью. Стену за ней не перекрашивали по крайней мере лет десять. Положа руку на сердце, наше жилище выглядело пресным.

– Ладно, я заскочу в душ и буду собираться на работу, – сказал он, мягко опуская Джону на пол.

Когда он закроет дверь, по дому пронесется гулкое эхо. Если бы я сейчас была дома, мы с Джоной двенадцать часов кряду разгребали бы домашние дела, иногда для разнообразия пытаясь писать. Я не торопилась назад. По крайней мере если бы у меня была возможность провести остаток своих дней, попивая шампанское на балконе маленькой квартирки в Сохо. Мы послали друг другу гигиенические поцелуи и попрощались, и как раз вернулась Лидия с ужином.

Сидя рядом на диване и ковыряя тушеную капусту в полистироловых контейнерах, мы пытались говорить о другом, но наши мысли были сосредоточены на недружелюбном госте, который сидел под моей кроватью.

– Нужно перенести его обратно в бункер, – сказала я, – иначе он никогда не привыкнет к жизни у нас.

– Тсс! – сказала Лидия. – Он подслушивает!

Трудно сказать, насколько коты понимают человеческий язык, но она была права. Пока мы тихо разрабатывали план, из-под кровати раздавался какой-то шорох.

Мы незамедлительно заняли позицию. Я скрючилась у одной стороны кровати, а Лидия, как коммандос, ползла по направлению к Боно с другой стороны. Однако кот был слишком юрким для нас. Он рванул от нас в комнату. Лидия – за ним. Она чуть было не поймала его, но он просто профессионально выскользнул из ее рук и прошмыгнул назад под кровать. Ловля Боно в укромных уголках комнаты была просто гонкой на выживание. Вскоре Лидия рухнула на диван, а я упала на кровать, надеясь, что просевший матрас не раздавит того, кто находится под ней.

– Это не смешно! – задыхалась я. – Почему он не может вести себя дружелюбно?

Глядя на фиолетовые шторы, я думала, как скоро мы примем предложение Джона вернуть Боно в «Байдеви». Кот явно был несчастен с нами.

Даже Лидия уже утратила свой энтузиазм. Она тихо постелила простыни и одеяло на свой диван. Я спросила, не хочет ли она лечь со мной на кровать, но она сказала, что все в порядке. Честно говоря, я не особо расстроилась. Кровать была настолько узкой, что ее сложно было назвать двуспальной.

Я взяла Time Out с прикроватной тумбочки, по совместительству служившей комодом, и стала, глотая слюнки, изучать список шоу и постановок, идущих всего в нескольких кварталах от нас.

– Слушай, Лидди, – предложила я, – на Бродвее идут какие-то «Чумовые ботинки», на них отличные отзывы. Посмотреть, может, мы еще успеем купить билеты?

Она или спала, или притворялась спящей. Отсутствие интереса к мюзиклам у моей дочери просто непреодолимо.

Проснувшись на следующее утро, мы обнаружили, что маленькая черная тень пританцовывает посреди комнаты, сражаясь с носком Лидии. Боно тряс его лапами, подбрасывал в воздух и был настолько увлечен этой битвой, что не замечал нашего интереса. Вчерашняя травма совершенно забылась, и сейчас он выглядел очень умилительно за этим простым актом борьбы с носком. Боно был брошен и смертельно болен, однако был способен получать удовольствие от того, что прямо сейчас он жив, и у него есть носок. Хотелось бы мне уметь так ловить каждый момент жизни. Мне, чтобы выйти на такой уровень, потребовались бы десятки лет терапии и духовных практик. Если бы я могла хоть чуть-чуть быть похожей на Боно и не терзать себя из-за вещей, которые я не могу контролировать!

Он замер и вытянул заднюю правую лапу в идеальном арабеске. Я никогда раньше не видела, чтобы кот совершал такие танцевальные движения.

– Какой же он милый! – воскликнула Лидия.

Он замер при звуке ее голоса.

– Все хорошо, – ласково произнесла она.

Боно выронил носок и тенью нырнул в пространство между спинкой дивана и стеной.

– Все, больше сегодня мы его не увидим, – решила я.

Лидия просунула руку в новое убежище Боно, продолжая ласково разговаривать с ним. К моему изумлению, оттуда появилась темная голова, и нос осторожно прикоснулся к ее пальцам.

Это была трогательная сцена, но если мы хотим, чтобы Боно выжил, он должен принять эту таблетку. Чувствуя себя злым полицейским, я схватила его, отволокла в бункер и закрыла за нами дверь. Присев на пол, я крепко сжала его и протолкнула таблетку в его горло. В этот ужасный момент я ощущала его (вполне понятную) неприязнь ко мне. Более того, я чувствовала, что навсегда теряю надежду на то, что когда-нибудь он начнет мне доверять.

Глава 13

Вселенная в янтаре

Нет более искусного шедевра, чем кот

Подсчитать было несложно. Джон разрешил нам вернуть Боно в «Байдеви» в конце недели. Сегодня среда. То есть нам оставалось провести с четвероногим отшельником еще три ночи. В этом не было ничего постыдного. Мы выполним свою миссию, устроив «праздник» больному животному.

А пока я решила удовлетворить его потребность в уединении и получить максимум удовольствия за ту неделю, что Лидия пробудет в Нью-Йорке.

– Как тебе идея сходить в музей? – спросила я.

Дочь прищурилась. В детстве ей больше нравилось карабкаться по дверной лутке, чем ходить в картинные галереи.

В период увлечения религией, в подростковом возрасте и когда ей уже исполнилось двадцать, она с неодобрением относилась к любым проявлениям художественного творчества.

– Какой музей? – спросила она таким тоном, как будто речь шла о походе к дантисту.

– Думаю, тебе понравится Музей современного искусства, – ответила я. – Он современный и не слишком большой.

Мне кажется, что каждая известная галерея была основана группой состоятельных патриотически настроенных идеалистов. В начале 1920-х такие личности, как Рокфеллер, Гудиер и Сакс, объединились идеей создания самого крупного музея современного искусства в мире. Эта мысль была с энтузиазмом воспринята общественностью, и коллекция быстро пополнялась. Галерея трижды переезжала в более крупное помещение, пока в 1939 году не обосновалась на нынешнем месте, в Мидтауне.

Лидия держалась отстраненно, когда мы встали в очередь на холоде вместе с сотнями других туристов, ожидающих, когда откроются двери. Любуясь сумочкой с жирафовым принтом, перевешенной через ее плечо, я помалкивала. Если это не сработает, мы всегда можем вернуться к шопинг-терапии.

Я наблюдала за множеством преображений Лидии – от круглолицей малышки, делающей первые неуверенные шаги, до молодой женщины, взбегающей на сцену для получения диплома. В тот день на пятом этаже Музея современного искусства я стала свидетельницей не менее знаменательного события, когда мы увидели три большие картины с лилиями Моне.

Загипнотизированная, она погрузилась в молчание и позволила себе погрузиться в великолепие пастельных прудов мастера. И хотя она ничего мне не сказала, я уверена, что в этот день она впервые поняла духовную красоту искусства. Наблюдая за тем, насколько глубоко она была тронута картиной, я с трудом удерживалась от слез. Если бы мы в тот же вечер сложили вещи и уехали из Нью-Йорка, путешествие бы того стоило.

Мне было понятно, почему Моне посвятил последние тридцать лет своей жизни рисованию водяных лилий. Природа поражает нас все больше по мере того, как мы становимся старше и готовимся передать ей свое тело. Он видел вселенную в своем волшебном пруду и рисовал ее около 250 раз.

Любоваться водяными лилиями Моне на календаре или салфетке – это одно, а стоять перед тремя картинами, каждая из которых имеет более 6 футов в длину, – это все равно что переноситься в другой мир.

Спускаясь на нижние этажи мимо экспозиций порождений двадцать первого века, Лидия спросила меня, что произошло с искусством. Я не чувствовала себя готовой ответить на этот вопрос. Сделав небольшую остановку в сувенирном магазине, чтобы набрать открыток с изображением наших любимых картин, мы поймали такси.

– Поехали в Музей Фрика, – предложила я, испытывая судьбу.

– А что это?

– Это небольшой музей с великолепной коллекцией старинных шедевров.

– Очень старинных? – с подозрением спросила она.

– Увидишь, когда мы приедем, – ответила я. – Мы можем уйти, если тебе не понравится.

Проезжая в такси между рядами цветущих деревьев на Парк-авеню, мы наблюдали, как небоскребы пронзали прозрачный весенний воздух. Наслаждаясь Нью-Йорком во всей его магической красе и обществом дочери, открытой для искусства, я чувствовала себя на седьмом небе.

– Я убью тебя! – заорал водитель «Хаммера» в открытое окно нашему водителю, который, очевидно, не перестроился, чтобы тот мог занять свою полосу.

Мы встревожились, будучи почти уверенными, что водитель «Хаммера» сейчас достанет револьвер и нам придется отмывать мозги таксиста от пешеходного перехода.

– Ублюдок, – пробормотал наш водитель, нажимая акселератор и резко вырываясь вперед с такой скоростью, что у нас клацнули зубы. Оказавшись на безопасном расстоянии от агрессора, водитель замедлил скорость и объяснил нам, что вообще он практикующий буддист и пацифист. Но он прожил в этом городе двадцать семь лет, поэтому имел право использовать местное наречие.

Лидия быстро преодолела свои опасения в отношении «старья». Кривая ухмылка на портрете Гейнсборо или озорной блеск в глазах женщины в парике по моде восемнадцатого века напоминают о том, что люди не изменились. Власть, секс, слава и смерть – вот непереходящие потребности человека.

Меня привлекли работы, изображающие животных. Коты, собаки и лошади вырисованы на картинах, которым более 300 лет, с большой нежностью. Понимание, что связь между людьми и их четвероногими друзьями вечна, очень обнадеживает. Но проблема была в том, что в каждой тщательно выписанной паре глаз я видела Боно, пристально смотрящего на меня. Как Моне любовался вселенной в своем пруду, так и я видела возможность понять каждое живое существо в янтарных глазах Боно. Я начинала проникаться нашим узником.

Мы входили в дом под звуки лап, царапающих паркет.

– Ну что ж, – сказала я, глядя, как помпон на кончике хвоста исчезает под кроватью. – Еще два дня пережить.

Что вытворял Боно, пока мы исследовали город, остается загадкой. Я приуныла. Было такое чувство, будто с нами живет призрак.

– А что потом? – спросила Лидия. Она открывала банку с кошачьими консервами.

Мы отказались от попыток удержать Боно в бункере. Это было бессмысленно. Стоило мне чуть-чуть приоткрыть дверь, чтобы просунуть туда миску с едой, как он вырывался, и его было невозможно поймать.

– Джон сказал, что мы можем принести его назад в приют в конце недели. Помнишь?

Лидия выглядела потрясенной.

– Но мы не можем этого делать! – возразила она.

– Давай будем честными. Он – просто катастрофа.

– Нет! Он великолепен!

– Он только прячется под кроватью и зыркает на нас оттуда, как будто мы – пара убийц.

Глаза Лидии наполнились слезами и стали похожи на пруды Моне.

– Ты же говоришь, что ты кошатница, – сказала она.

– Ну да, но…

– Мы нужны ему, – ее голос прерывался от переполнявших эмоций.

– Да, но у него нет никакого прогресса.

– Никто и не говорил, что это будет легко, – сказала она. – Мы не можем оставить его, по крайней мере пока я не уеду домой? Осталось всего семь дней.

Конечно, я не могла отказать ей. Неделя пройдет довольно быстро.

Любовь Лидии к Боно усиливалась день за днем. Она ложилась на пол возле кровати, разговаривая с нашим невидимым гостем с нескончаемым терпением, и между ними образовалась заметная связь.

Боно обладал хитростью уличного кота. Что бы ни произошло с ним, он выжил. Временами он мог быть настолько тихим и неподвижным, что мы забывали о том, что он есть в комнате. Он подслушивал наши разговоры, и казалось, что тень под моей кроватью знала все о нас. Интересно, что происходило в его голове?

Днем он отказывался приближаться к Лидии, однако ночью выползал и забирался на спинку ее дивана-кровати и спал над ее головой. Как только она просыпалась, он немедленно исчезал.

Все это было очень трогательно, однако у меня были более срочные заботы.

Когда я заменила его еду, поставив новую порцию, без лекарства, он отнесся к ней с тем же презрением. Кот сел на голодную диету, поэтому не оставалось никакой надежды подсунуть ему лекарство. Более того, после нашей жестокой борьбы, когда я пыталась пропихнуть таблетки ему в горло, я стала для него самым ненавистным человеком.

Оставался только один человек, который мог нам помочь.

– Привет! Как продвигаются дела у Боно? – голос Джона излучал тепло.

Это был один из тех вопросов, на которые можно дать полный или краткий ответ. Я не была настроена признаваться в инциденте с дымоходом.

– Нормально. Он много пьет, но перестал есть консервы, которые вы нам дали.

– Понятно, – в голосе Джона не было тревоги.

– Первый раз это было понятно, потому что я раздавила таблетку и перемешала ее с пюре, – сказала я. – Должно быть, он теперь ненавидит его вкус.

– А у вас получилось затолкать в него таблетки, как я вам показывал? – спросил Джон.

– Только один раз, – сказал я, борясь с подступающими слезами. – Он теперь ненавидит меня.

Я видела по телевизору экспертов по поведению кошек. Проблемы, которые возникают у людей с их котами, почти всегда бывают по вине человека. Я обычно свысока смотрела на одну пару, у которой кошка бросалась на ноги. Они что, не видят, что животному скучно? Сейчас я сама в такой же катастрофической ситуации, как те неудачливые владельцы котов, которых показывают по телевизору. Я чувствовала, что на другом конце провода Джон вслушивается в мои слова внимательно, как психиатр.

– Нет, конечно, он не ненавидит вас, – сказал Джон. Его слова были наполнены добротой.

– И я не могу поймать его, чтобы совершить еще одну попытку. Он слишком резвый.

Джон, очевидно, имел дело с намного более серьезными проблемами в отношениях между людьми и котами, чем у нас. Он был таким спокойным, что мне хотелось кричать.

– Я – приемная мать-неудачница, – добавила я, в глубине души надеясь, что он будет настаивать, чтобы мы немедленно вернули Боно.

Вместо этого он обнадеживающе засмеялся:

– Нет, конечно. Просто засуньте таблетку в кусочек свежей куриной грудки или индюшатины. Он съест с удовольствием.

– Вы уверены?

– У вас все идет великолепно, – сказал он. – Звоните мне в любое время. Если меня не будет на месте, вы всегда можете поговорить с другим сотрудником.

Уверенность этого заклинателя котов была так убедительна, что мне даже показалось, что я справлюсь – если бы только он предложил переехать к нам на неделю.

Глава 14

Любовь из укрытия

Кот дарит свою нежность только тогда, когда готов к этому

Любить кого-то несложно. Сложнее бывает завоевать ответную любовь. Ради нее люди дрались, умирали и создавали величайшие произведения искусства. По моему опыту, чем более отчаянно ты желаешь чьей-то любви, там быстрее от тебя бегут.

Я до сих пор не могу постичь, как Филипп и я влюбились друг в друга. Это было одно из тех редких, взрывоопасных событий, как столкновение астероида с землей. На восемь лет старше его, с грузом в виде двух детей, я вряд ли была желанной добычей. А он только-только вернулся из армии и обладал телом, словно вышедшим из-под резца греческого скульптора. Мы были настолько непохожи друг на друга, что множество раз нам было логичнее разбежаться в разные стороны. И я совру, если скажу, что не было таких моментов, когда мы были готовы это сделать.

Как мы умудрились пробыть, не разлучаясь, вместе более двух десятков лет, остается даже большей загадкой, чем начало наших отношений. За исключением моего нынешнего тайм-аута, когда мы оказались на разных сторонах земного шара. Он занимался бог знает чем в Мельбурне, в то время как я растрачивала свою свободу, добиваясь любви больного кота.

Будучи женщиной, я слышала бесчисленные правдивые истории отвергнутой любви. Любовь стала еще одним потребительским товаром. Людям кажется, что если они достаточно сильно желают чего-то и готовы заплатить достаточно высокую цену, то они это получат. Они прилагают слишком много усилий, слишком рано и слишком сильно раскрывая душу. И очень часто остаются с растерзанным эго и пачкой счетов от психолога.

Я считаю, что секрет в том, чтобы освоить навыки соблазнителей и укротителей животных. Если вы искренне желаете, чтобы кто-то увлекся вами, сначала покажите свое восхищение, затем создайте вокруг себя благоприятное пространство и немного отступите. Это позволит другом человеку – или животному – пронаблюдать за вами и решить, интересуете ли вы его. Это даст ему возможность двигаться вперед. Таким образом, он решит, что сам выбрал вас. Если же его отпугнуло ваше первоначальное проявление внимания, ну, тогда это значит, что вы не полностью унизили себя.

После ободряющих слов Джона я решила прекратить заниматься самобичеванием из-за Боно. Наши отношения начались плохо, но мы можем идти дальше. Когда кот сжимается от страха при звуке моего громкого голоса, я больше не буду принимать это близко к сердцу или стараться подражать мягкому воркующему тону Лидии. Ему придется привыкнуть к тому, что, несмотря на все мои провинности, я – это я.

В свою очередь, я не буду ждать от него многого, только принятия – и готовности проглотить еще одну таблетку. У нас обоих есть раны, слабые места и знаки вопроса в отношении нашего будущего. Теперь я позволю себе расслабиться, чтобы мы нашли возможность ужиться вместе, с Лидией в роли нашего посла еще по крайней мере на пару дней.

Кроме того, мы не могли отправить его обратно в приют до тех пор, пока Микейла не увидит его.

– Как ты считаешь, в квартире еще воняет? – спросила я, расставляя на каминной полке открытки, купленные в картинной галерее.

– Не могу понять, – сказала Лидия, превращая свою кровать обратно в диван. – Может, купим какой-нибудь освежитель?

– Лучше цветы.

Я побежала в магазин через дорогу и вернулась с полными охапками сильно пахнущей сирени. Мы установили ее в стратегических местах – у входа в бункер, у кровати и (чтобы отбить охоту к повторному представлению Боно) перед камином.

– И что теперь? – спросила Лидия.

– Наверное, ждем.

– Я имею в виду, как Микейла поднимется по лестнице без ключа? У нас нет ничего наподобие звонка?

К нам раньше никогда не приходили гости.

– Я не видела. Я спущусь вниз и подожду ее на улице.

Яростный звук звонка потряс комнату.

– Звонок! – сказала Лидия. – Должен быть какой-нибудь способ открыть дверь внизу отсюда.

Глядя на то, как она колотит по кнопкам на панели, у входной двери, которая выглядела так, как будто ею никто никогда не пользовался, я задала себе вопрос, почему она решила, что это должно работать. Должно быть, она пересмотрела «Друзей». Я поплелась вниз по лестнице, чтобы встретить нашу гостью.

– Не самая лучшая квартира в мире, – произнесла я, провожая Микейлу в нашу студию. – Но достаточно большая, чтобы обзавестись хозяйством.

Микейла, кажется, была поражена скромностью нашей обстановки.

– О… – сказала она, придя в себя. – Здесь… мило.

Кофе, который мы приготовили, оказался сносным. Органическое печенье с инжиром было хрустящим. Однако в комнате пребывал слон с янтарными глазами.

– А где Боно? – спросила Микейла, выжидательно взмахнув ресницами.

Я попыталась сформулировать социально приемлемый ответ или даже какую-нибудь безобидную ложь.

– Под кроватью.

– А.

– Он застенчивый, но выходит, когда нас нет дома, – ответила я, стараясь говорить небрежно. – По крайней мере, мы так думаем.

– Он просто волшебный, – вступила в разговор Лидия. – Пошли посмотрим.

Моя дочь опустилась на колени у кровати, легла на живот и предложила Микейле присоединиться к ней. Глядя, как редактор в элегантном костюме ложится на пол в такой же позе, я пожалела, что не протерла пол.

– О, он восхитителен! – сказала Микейла.

Встав и отряхнув с себя пыль, Микейла не выглядела разочарованной. Она была согласна с Лидией, что это прекрасный кот.

– У меня есть великолепные новости, – сказала Микейла. – Вида очень постаралась и выбила для вас портал в «Хаффингтон Пост». Это настоящий успех.

Конечно, я слышала о «Хаффингтон Пост», интернет-издании, основанном Арианой Хаффингтон в 2005 году. Ежедневно его страницы просматривают миллионы глаз. Но слово «портал» вызывало ассоциации со «Звездным путем». Мне было довольно сложно разместить пост в фейсбуке, не говоря уже о погружении в портал.

– Мы считаем, что будет прекрасно, если вы будете вести для них блог о Боно, – сказала Микейла, излучая мегаватты оптимизма.

– Если мы вызовем интерес, возможно, нам удастся найти для него постоянный дом.

В этот момент привычное напряжение в плечах сменилось настоящей болью.

– Вы имеете в виду кого-то, кто возьмет его? – спросила я.

Мы должны были не только временно приютить этого смертельно больного кота – предполагалось, что я буду вести блог в «Хаффингтон Пост», чтобы помочь ему найти настоящий дом. Что, по мнению Микейлы и Виды, я могу сказать о коте, который отказывается выходить из-под кровати?

– Я вообще-то не блогер, – сказала я. – На самом деле я не имею представления, как за это взяться.

– Вида – технический гений, – сказала Микейла. – Ее команда специалистов по маркетингу поможет вам зарегистрироваться. Или вы можете просто отправлять ей материал, а она будет выкладывать его для вас.

Я схватила еще одно инжирное печенье с тарелки, умяла его в два укуса и стала ждать, когда успокоительный эффект от повышенного уровня сахара начнет действовать. В мире существует примерно три человека, которые будут читать то, что я напишу для «Хаффингтон Пост». У двоих из них уже есть коты. Надеяться, что кто-то из них влюбится в нашего асоциального жильца и предложит ему дом, было бы просто верхом неадекватности.

– Не беспокойтесь, – сказала Микейла. – У меня хорошее предчувствие в отношении этой затеи.

Интересно, подумала я, генерал Кастер сказал то же самое, услышав, что его ждет вождь Сидящий Бык?

Глава 15

Похвальное слово меланхолии

Иногда кот ничего не желает так страстно, как уединения

Одна из причин, по которой Лидия хотела побывать в Нью-Йорке, – это желание пройти по тем же улицам, что и ее литературная героиня, Нора Эфрон. К сожалению, остроумная и скромная писательница, автор романа «Ревность» (а также многих журналистских работ), умерла в прошлом году. В одном из своих произведений Нора называла тридинг бровей «фантастическим и увлекательным» видом удаления волос. Однако эта практика еще не получила широкого распространения в Мельбурне. Моя дочь быстро отыскала салон неподалеку от кулинарного магазина возле нашего дома. Я знала, что она стремится пройти эту процедура в дань уважения Норе, и мне было любопытно. Кроме того, я не была расположена отговаривать ее от попыток исследовать самолюбование как концепцию.

Остановившись перед окном салона, мы наблюдали, как мастер зажимает белую хлопковую нить между зубами. Затем она наклоняется над клиенткой и переплетает ее, образуя что-то наподобие «кошкиной люльки». На лицах клиентки и мастера была написана величайшая сосредоточенность.

Эта древняя методика, зародившаяся в Азии тысячи лет назад, выглядела довольно приятной по сравнению с мучениями восковой эпиляции. Я часто задавалась вопросом, какой это садист выдумал нанести горячий воск на чьи-то веки, а затем сдирать его вместе с многочисленными слоями кожи.

Мы радостно вошли в салон, чтобы появиться из него через тридцать минут с красными и пекущими физиономиями. По сравнению с тридингом восковая эпиляция – это почти отпуск на Фиджи. Тем не менее я любовалась бровями Лидии, которые теперь имели идеальную, элегантную дугообразную форму.

Нам обеим хотелось наилучшим образом выглядеть в нашу веселую ночь в городе. Микейла пригласила нас и Джина на контрданс, представляющий собой, по ее заверениям, простую форму народного танца, пришедшую с Британских островов. Музыканты играли рил и джигу, а в это время распорядитель показывал танцорам ряд движений, заставляя их двигаться по залу, исполняя замысловатые, похожие на упражнения по аэробике фигуры. Я заметила, что танцоры много улыбались и смеялись и зажигательно флиртовали друг с другом.

Это мероприятие проводилось в подвале церкви в Челси. На первый взгляд это выглядело абсолютно нормальным по нью-йоркским стандартам сборищем – до тех пор, пока я не заметила атлетически сложенную женщину в синем бархатном платье в пол и с серьгами со стразами в ушах, которая при более близком рассмотрении оказалась мужчиной с красивой ухоженной бородой. Контрданс оказался набором энергичных и сложных упражнений. Вскоре выяснилось, что в танцах я просто безнадежна и мне ничего не остается, кроме как сидеть, отдуваясь, и наблюдать за танцующими со стороны. У Лидии же не было отбоя от кавалеров, желающих пригласить ее на танец. Она принимала все приглашения, и я в восторге наблюдала, как она наслаждается происходящим.

Все, что мне оставалось, это выпивать в обществе себя самой, и за этим занятием я едва заметила подошедшего мужчину. Он был необычайно низкого роста, с угольно-черными волосами, уложенными параллельными линиями.

– И вы тоже ненавидите танцы, да? – спросил он.

Сев рядом со мной, он словно излучал угрюмость. Меня это не беспокоило. В нынешнее невыносимо положительное время я нахожу компанию меланхоликов освежающей.

– Я бы любила их больше, если бы была в лучшей форме, – ответила я.

Мы погрузились во взаимоприятное молчание. Боязнь грусти превратилась в глобальную фобию. Если кто-то несчастен, окружающие посылают его за антидепрессантами вместо того, чтобы сесть рядом и поговорить – а ведь в большинстве случаев это все, что человеку нужно. Без грусти жизнь была бы пресной и примитивной, как билборд на обочине. Мы бы не смогли оценить радость. Кроме того, все великие художники находят наслаждение в реках печали.

– Откуда вы? – спросил он.

Я ответила.

– А я из Верхнего Вест-Сайда, – сказал он. – Мои предки приехали из Албании. Все в Нью-Йорке откуда-то приехали.

Я наслаждалась своим безалкогольным кордиалом, пока он поверял мне историю своей жизни, представляющей собой цепочку безнадежных романов. Прервав свой монолог, он повернул ко мне свое трагическое лицо и спросил, замужем ли я.

– Двадцать два года! – произнес он таким тоном, как будто я призналась в том, что держу в своем подвале десяток секс-рабов. – Как вообще можно быть замужем двадцать два года?

Мне не хотелось признаваться, что я сама размышляю над этим вопросом и что я взяла отпуск от собственного брака, чтобы найти ответ. Вместо этого я рассказала ему, что в основе длительного брака лежит надежда, что другой простит тебе твои ошибки. А взамен ты попытаешься не судить его слишком строго.

– Это меня бы не устроило, – сказал он, качая головой.

Я согласилась, что это подходит не всем.

– Я хочу страсти, секса и романтики на сто процентов, – сказал он, возвращаясь к своей теме. – Потому что, когда это все пройдет, вы двое просто пялитесь в свои телефоны за обедом…

Он презрительно всплеснул руками. В том, что он говорил, был смысл. Когда Микейла и Джин, кружась, проходили мимо меня, не отрывая взгляда друг от друга, мне показалось, что у них наверняка идеальные отношения. Они жили по отдельности, но были вместе уже пятнадцать лет. В их случае, по-видимому, это небольшое личное пространство обеспечивало приток кислорода в их романтические отношения.

– Хотите знать, в чем моя проблема? – спросил он и, не дожидаясь ответа, сообщил: – Я одинок.

Нью-Йорк – это магнит для одиночек. Я слышала, что некоторые переезжают туда именно потому, что нуждаются в уединении. Они уверены, что будут чувствовать себя гораздо спокойнее на острове, где на одну квадратную милю приходится 72 000 человек, чем на острове с одной кокосовой пальмой. И все же есть разница между уединением и одиночеством. Лично я не могу себе представить ничего более привлекательного, чем быть свободной наедине с собой в этом ослепительном городе.

– Мы все в какой-то мере одиноки, – сказала я. – Даже если вам удастся встретить своего человека и провести вместе с ним благословенные десятилетия, одному из вас придется умереть раньше.

Кажется, я его не убедила.

– Кроме того, если любишь кого-то, то всегда ставишь его на первое место, – добавила я. – Когда моя мать умирала от рака, она все время убеждала нас, что ей не больно и все будет хорошо.

– По крайней мере, это помогало ей отвлечься, – сказал он.

– Секс и страсть – это хорошо, но есть только один человек, с которым ты каждый день своей жизни будешь ложиться в постель, – сказала я.

– Да, я слышал об этом.

– Это хорошая страховка, – сказала я. – Если никто больше не проникнется к нам симпатией, мы, по крайней мере, можем нравиться себе самим.

– Но у меня есть любимое существо, – сказал он. – Хотите знать, кто это?

От меня не требовалось ответа, потому что он все равно собирался рассказать мне.

– Это моя собака.

Я почувствовала огромное облегчение. Я восприняла его счастливое признание как подтверждение того, что он не будет пытаться подцепить меня. Кроме того, тот факт, что у него хватает чуткости и мудрости, чтобы оценить любовь животного, означал, что у него все наверняка будет хорошо.

– Знаете, это такая потрясающая личность, – продолжал он. – Мы гуляем два раза в день, и она всегда ждет, когда я приду домой. У нее такое забавное грустное лицо. Когда в прошлом году у меня умер дядя, она знала об этом. Она каждую ночь спит на моей постели. Она готова ради меня на все…

Я похлопала его по руке и сказала, что очень рада за него. Затем я вернулась на танцпол, чтобы пройти еще один раунд до-си-до, свинга и аллеманда. Я получала удовольствие от танца со счастливыми незнакомцами, которые вовсе не были незнакомцами. Среди людей и в то же время одна в этом первичном бульоне – это как раз то, что мне было нужно в тот момент. И все же я не могла избавиться от вопроса, сколько же еще продлится эта эйфория.

Спустя пару часов, когда мы вернулись в свою квартиру, я проверила миску Боно. Курица была съедена начисто, но таблетка лежала в стороне, одинокая и никому не нужная.

Глава 16

Бергдорф: на грани допустимого

Коты и драгоценности находят общий язык

Пару раз я пыталась сесть за блог, но не видела в этом особого смысла. Через три дня, в ту самую минуту, как я распрощаюсь с Лидией, я верну нашего гостя в «Байдеви». Несмотря на все мои надежды, что он проникнется симпатией ко мне, Боно щурил глаза и убегал прочь при виде меня. Он все еще не простил мне эпизод с таблеткой.

Мне будет ужасно не хватать Лидии. Возможно, мои друзья из Австралии были правы и я совсем сошла с ума, если думала, что в Нью-Йорке меня ждет обновление. Каким бы манящим ни был этот город, жизнь в нем была не совсем реальной.

Когда мне поставили диагноз – рак, я не столько боялась, что умру, сколько того, что еще не успела по-настоящему пожить. Неужели правда, что то, что мне меньше всего нравилось в моей обычной жизни дома, на самом деле мне было больше всего нужно? Без Филиппа, Джоны и нашего рутинного существования дни утратили свой привычный ритм. Мне было не с кем поделиться новостями, у меня не было поводов дарить подарки. Если бы я упала замертво на Пятой авеню, приехала бы скорая помощь. Но до этого никому не было бы дела.

И все же я не собиралась покупать билет домой и умолять о прощении. Но и остаться тоже было непросто. После того как закончится месячный срок аренды, мне придется искать другую квартиру.

– Правда же, он очаровательный? – сказала Лидия, когда Боно выполз из-под кровати и начал тереться о ее ноги.

– Да, – ответила я, – но он уже два дня не ходит по-большому.

Зацикленность на горшках Боно стала моей компенсацией за невостребованную любовь.

– Он схрумкал ту курятину, – сказала Лидия, а кот, между тем, вспрыгнул к ней на колени и позволил ей провести рукой по его спине. Я почувствовала укол ревности.

– Я знаю, – ответила я. – Я просто не могу понять, сколько еды может входить с одного конца и не выходить с другого.

Боно не сводил глаз с Лидии, как будто видел в ней свою персональную богиню. Видно было, что у него доброе сердце. Она зарылась носом в его пушистую гриву.

– Ох, Боно, – сказала она тем особым тоном, который использовала только для Боно. – Я буду так по тебе скучать!

Он мяукнул в ответ, спрыгнул на под и своими мягкими шагами последовал за ней к холодильнику. С тех пор, как мы начали кормить его курицей, в нем развилась здоровая любовь к этому прибору. На каком-то этапе его таинственной жизни кто-то полюбит его, и он ответит на эту любовь.

А пока я отчаянно пыталась найти способ впихнуть в него эту таблетку. Внизу, в магазине зоотоваров, мелькнула шубка Блюбел, которая умывалась, сидя на окне. Дорис помахала нам и жестом пригласила войти.

– Я думала о вас, – сказала она. – Как дела у кота, которого вы приютили?

– Боно очаровательный! – сказала Лидия. – У него милейшая стрижка и такой приятный характер. Вы бы влюбились в него, Дорис.

– У него почечная недостаточность, – добавила я.

По лицу Дорис пробежала тревога.

– И насколько все плохо? – спросила она.

– Нам сказали, что болезнь прогрессирует.

– Не волнуйтесь, – сказала Дорис. – У всех моих котов была почечная недостаточность. При хорошем уходе они могут прожить много лет. Магнолия прожила с нами десять лет, пока ей не исполнилось семнадцать.

Блюбел вспрыгнула на прилавок.

– В том-то и дело, – сказала я. – Боно не принимает лекарства. У него боязнь таблеток.

– Вы пользуетесь паучами для таблеток? – спросила Дорис, проводя рукой по спинке Блюбел.

– А что это такое?

– Разве там, откуда вы приехали, нет паучей для таблеток? – возмущенно спросила Дорис.

Даже если и есть, я никогда о них не слышала.

– Вот смотрите, – сказала она, показывая на постер на стене за ее спиной. – Паучи делаются из специально обработанных пищевых продуктов. Все, что вам остается сделать, – это спрятать таблетку внутри, и кошка съест все вместе.

Я знала о таких специально обработанных продуктах. У нас они продавались в ярких пластиковых пакетах. Мне пришлось перестать покупать их, потому что для Джоны они были как кокаин. Однако мне захотелось попробовать.

Мы поблагодарили Дорис и поспешили назад, чтобы организовать приманку с помощью пауча особой обработки. Проблема самоуверенного Боно была решена, мы помахали ему и пошли на зов неотразимого города.

Тяга Лидии к потребительству еще далеко не исчерпалась. Я решила, что «Сакс» на Пятой авеню нам не по средствам, и мы направились к Центральному парку и более традиционному и не слишком фешенебельному универсальному магазину. Иногда незнание даже помогает. Если бы мне было известно о «Бергдорф Гудман», я бы, наверное, держалась от него подальше.

Магазин источал больше роскоши, чем лапа пантеры. Наверху я узрела магазин детской одежды.

– Глянь на это шикарное платьице! – воскликнула я. – Будет отлично смотреться на Энни. И стоит только 10 долларов. Обожаю магазины, где можно найти качественные товары по низкой цене!

Лидия склонилась над ценником и показала мне, что я не разобралась в количестве нулей.

– Вообще-то это 1000 долларов, – сказала она, забирая платье у меня из рук и вешая обратно.

Блондинка тридцати с чем-то лет в кашемировом пальто оттиснула меня в сторону.

– Никак не могу решить, – сказала она своему безукоризненно вышколенному спутнику, – «Гуччи» или «Берберри» подарить будущему ребенку Саманты?

Женщина держала две крошечные безрукавки одинакового размера и цвета.

– «Берберри» – это классика, – ответил ее друг. – Но «Гуччи» – больше в европейском стиле.

Между бровями блондинки пролегла морщинка. Должно быть, ее просмотрели во время ее последней инъекции ботокса. С момента вторжения в Ирак мир не сталкивался с таким сложным выбором.

– Ладно, – сказала она после долгой паузы. – Возьму обе.

В новой экипировке и прическе Лидия почти вписывалась в окружающую обстановку. Но моя дикая прическа и заляпанное краской пальто делали меня похожей на дворняжку, затесавшуюся на выставку собак. У меня и близко не было идеальной фигуры, дизайнерской одежды и профессиональной укладки. Однако, как и полагается благовоспитанным людям, продавцы деликатно отступили, позволяя аутсайдеру непринужденно выйти.

Мы пошли на запах, спустившись по эскалатору в отдел косметики в подвальном этаже, и обнаружили маленькое кафе, показавшееся нам очень милым. Пришло время пообедать, и цены в меню показались нам не очень шокирующими.

– Прошу прощения, мадам.

Голос принадлежал молодому человеку со светящимися глазами. Я была моментально загипнотизирована его темным костюмом и стильной прической. Пока, к своему ужасу, не увидела, что он вооружен огромной кисточкой для макияжа.

– Мадам желает тач-ап перед едой? – спросил он.

У нас в стране предложение в таких выражениях может закончиться вызовом в суд.

– Нет, не сейчас, спасибо, – сказала я, предполагая, что эта фраза имеет другое значение в США.

– Как ты думаешь, может, нам уйти? – прошептала я Лидии.

Я пыталась утащить ее оттуда, но она не отступала. Любезный официант помог мне выбраться из пальто и провел нас к диванчику в углу зала.

Я опустила свое мягкое место на предложенное место и стала делать вид, что изучаю меню. Заведение было оформлено в скромных традициях класса люкс. Дорого одетые женщины изящно клевали свои салатики.

– Это норка? – спросила Лидия, наблюдая, как официант несет пальто посетительницы в гардероб.

Я чувствовала себя неуютно в этой обстановке деликатной привилегированности, но Лидия отнюдь не выглядела смущенной.

– Это такое место, где мать с дочерью встречаются, чтобы обсудить организацию свадьбы в «Хамптонс», тебе не кажется? – заметила она.

Я не могла поверить, что, едва сняв буддистский наряд, она так легко впишется в эту напыщенную атмосферу.

Официант ободряюще не замечал мой подчеркнутый акцент.

– Давай возьмем по бокалу вина, – предложила Лидия.

– Ты имеешь в виду алкоголь?

– Ты, наверное, этого не знала, но в студенческие годы я частенько напивалась за обедом, – сказала она.

Официант улыбнулся и предложил легкое шардоне с цитрусовыми нотками.

– Это было в том шахматном клубе, куда ты ходила?

– Мы так это называли, – сказала она, поправляя волосы. Высветленные на днях пряди делали ее похожей на кинозвезду. А это что на ней, блеск для губ?

Перед нами появилось два бокала.

– Кажется, я узнаю что-то новенькое каждый день, – сказала я. – За удачное возвращение домой.

– И за Боно, – сказала Лидия, поднося свой бокал к моему. – И вот что, я хотела кое о чем с тобой поговорить.

– О свадьбе в «Хамптонс»? – спросила я.

– Нет, – засмеялась она. – Я знаю, что ты планируешь отнести его назад в приют в ту же минуту, когда я уеду.

– Почему ты так думаешь?

– Если бы ты на самом деле решила оставить его, ты бы уже принялась за блог.

Официант опустил наши идеальные салаты на стол.

– Это все равно что прийти в Букингемский дворец и попросить королеву поджарить тебе блинчики, – прошептала я.

Лидия устремила на меня свой взгляд психолога.

– Перестань спрыгивать с темы, – сказала она.

– Видишь ли, мне нравится Боно, но он ненавидит меня. Это будет похоже на неудачный брак.

– Это самый прекрасный котик в мире, – сказала она.

– Я знаю, но я провела всю жизнь, ухаживая за бездомными созданиями. Я устала от этого ухода.

Мою дочь это не впечатлило.

– Не всегда все получается так, как хочется, ты же знаешь, – продолжила я. – А что, если я не найду ему дом? Если он умрет оттого, что мне не удастся накормить его таблетками? Это будет ужасно.

Лидия подняла вилку и вонзила ее в салат.

– Если ты не хочешь делать это ради него, сделай это ради меня, – сказала она. – Пожалуйста, мам. Обещаешь?

Откуда-то из динамика доносилась музыка; я смотрела в свой бокал и пыталась понять, какие варианты выбора у меня есть. Похоже, никаких.

– Ладно, – сказала я. – Обещаю.

Мы поспешили домой, чтобы посмотреть, как Боно понравились специальные паучи. Но он не прикоснулся к ним. И курицу тоже не тронул.

Глава 17

Я рву на себе волосы

Коты – это тоже люди

Боно продолжал выглядеть как жертва голодовки. Его шерсть была еще более тусклой, чем раньше. Я переживала, его здоровье было подорвано из-за нашего беспорядочного ухода. Я надеялась, что через день-два он окажется в заботливых руках своих опекунов из «Байдеви». Джон и его помощники гораздо лучше справлялись с его лечением. Но Лидия положила конец этому всему. Если я хочу, чтобы Боно выжил у меня, ему нужен новый, реальный режим.

Я позвонила в приют. Трубку взяла женщина.

– Могу я услышать Джона?

– К сожалению, сегодня он не работает. Я могу вам чем-то помочь?

Не работает? Разве могут специалисты по котам брать выходные?

– Это по поводу Боно, – сказала я. – Черный кот с…

– Мы все знаем Боно, – в голосе женщины слышалась улыбка.

Из-под кровати раздался фыркающий звук. Боно слышал каждое слово.

– Э-э-э, я беспокоюсь о нем. Он отказывается принимать таблетки. Я испробовала все способы.

– Он пьет воду? – спросила она.

– Да. Но он не ходит в туалет по-большому. И он такой худой.

Я ждала, что эта милая женщина скажет мне немедленно вернуть его.

– Он всегда был привередливым, – сказала она. – В консервах, которые мы вам дали, содержится лекарство.

– Он их тоже не сильно любит.

– Он вообще ест что-нибудь? – спросила она.

– По чуть-чуть, время от времени.

– Ну, этого должно быть достаточно, чтобы поддержать в нем силы.

– А как насчет курицы?

– Если он больше ничего не хочет, вы можете попробовать свежую рыбу.

Я вспомнила, как когда-то Оливия говорила мне, что диким кошкам нужна более разнообразная диета, чем домашним. Если уличная кошка съест то ломтик крысиного филе, то кусочек таракана, она, скорее всего, получит все необходимые ей питательные вещества. Комнатная же кошка получает все требуемые ей питательные вещества в одной консерве (или в горсти сухого корма). Интересно, такая придирчивость Боно объясняется его бездомной жизнью или все же болезнью?

– А когда вернется Джон? – спросила я.

– Через пару дней. А пока расслабьтесь и получайте удовольствие от общения с Боно. Это прекрасный котик.

Расслабиться? Когда на мне одной лежит ответственность за больного кота?

Лидия пробудет со мной еще пару дней. Я решила, что пришло время вытащить ее в мою персональную Мекку – на Бродвей. Мне хотелось, чтобы она полюбила мюзиклы так же сильно, как и я. Когда я росла в своем маленьком городке в Новой Зеландии, мюзиклы были моей религией. Я впитывала любительские постановки «Юг Тихого океана» и «Король и я» вместе с молоком наших местных ферм. Для меня Роджерс и Хаммерстайн были философами, знающими все о любви, жизни и смерти. В мюзикле «Оклахома!» они даже доказали, что знают, каково это – жить в крошечной общине на краю земли. Я обожала мюзиклы за то, что они подтверждали, что все, что нужно бойкой девчонке, – это влюбиться, выйти замуж и жить счастливо.

Посетить место, где создавались эти работы, и пройтись по улицам, где ходили Джин Келли, Джули Эндрюс и Хью Джекман, было моей мечтой.

– Подумай только, – сказала я, сжимая ее руки в своих. – Мы дышим тем же воздухом, что и Сондхайм!

С таким же успехом я могла сказать, что у нас на завтрак будут тосты. Мы словно поменялись ролями после того, как я навещала ее в монастыре на Шри-Ланке. Возможно, это была кармическая месть за мое непонимание желания медитировать в течение двенадцати часов в условиях стопроцентной влажности в раскаленном от солнца храме, населенном скорпионами.

Когда мы сидели в Театре Юджина О'Нила, ожидая, когда поднимется занавес в «Книге мормона», мое оживление, наверное, казалось ей чрезмерным. Возможно, тема молодого, наивного белого народа, навязывающего свою религию жителям африканской деревни, заставляла ее чувствовать себя некомфортно. Но даже она громко смеялась, когда в предварительном акте актер протащил мертвого осла по сцене. Несомненно, это переплеталось с ее опытом пребывания в странах третьего мира.

Однако, при том, что мне нравилось все в «Книге мормонов», Лидия, казалось, только терпела ее. Каким образом семейные музыкально-театральные гены прошли мимо нее, остается загадкой. Ее бабушка играла роль Катиши в трех (пусть и аматорских) постановках «Микадо». Я не могла поверить, что в ее крови нет даже намека на гримировочные краски. Я считаю, что некоторые люди просто не понимают вкуса актерской игры, каждые пять минут прерываемой песней.

– Тебе не понравилось?! – спросила я, когда мы выходили из театра.

Ее ответ был коротким и невнятным. Она ответила просто: «Ну, так себе».

По пути домой она указала на афишу пьесы по Норе Эфрон, которая также шла на Бродвее. «Счастливчик» был последней пьесой Эфрон. Постановка с Томом Хэнксом в главной роли повествует о журналисте, жившем в Нью-Йорке в 80-е годы. Мне хотелось, чтобы наш последний вечер вместе был запоминающимся. Если мне не удалось изменить ее мнение о мюзиклах, то пусть она хотя бы получит удовольствие от пьесы. По счастливому стечению обстоятельств, не все билеты еще были распроданы. Я купила два билета на завтра, на ее последний вечер в городе.

Когда мы открыли дверь, Боно находился на своем обычном месте под кроватью. Если бы у нас жила крыса, она и то встречала бы нас приветливее.

Пока она была в душе, я открыла ноутбук. После нескольких жидких гудков на экране появился Филипп. Он сидел перед камином, укутав колени одеялом и Джоной.

– Как вы? – спросил он.

– Не очень. Мы только что пришли с «Книги мормона». Это просто фантастика! Тебе бы понравилось. Еще мы ходили по магазинам. Лидия купила такую сказочную сумочку и… – Мне нужно было изобразить, что нам очень весело. – А как дела на работе?

– Сумасшедший дом, как всегда. Нам пришлось кое-кого уволить.

Я знала, как он ненавидит делать это. За долгие годы я выучила, что корпоративная жизнь – это бассейн с акулами. Съешь, или тебя съедят.

– Мне очень жаль, – произнесла я.

Он выглядел старше, чем я его помнила. Конечно, я тоже была старше, но только снаружи. Джона подмигнул мне и зевнул.

– Здесь начинает холодать, – сказал он. – Нам нужно разобраться с отоплением до прихода зимы.

Я уже забыла, что наш дом представлял собой печку летом и холодильник – к наступлению осени. Я решила, что будет нечестно рассказывать ему о нарциссах в Центральном парке и о том, что столбик термометра здесь с каждым днем поднимается все выше.

– Как ваш кот? – спросил он.

– Боно? Это сплошное наказание. А как наш мальчик?

– Слишком часто вылизывает свою шерсть. У него одна нога почти лысая. Тебе видно?

Филипп поднял переднюю лапу Джоны так, чтобы я увидела бледную полоску на одной ее стороне. Джона бросил на меня несчастный взгляд.

– Это тот серый кот снова дразнит его? Ты не забываешь давать ему таблетку?

– Ветеринар считает, что это у него тревожное расстройство из-за разлуки. Она говорит, чтобы я уделял ему как можно больше внимания.

– Правда? – переспросила я, с трудом глотая. Бедный Джона. Честно говоря, из-за всех этих проблем с Боно я почти не думала о нем. Хотя Джона же в хороших руках.

– А где у нас простыни? – спросил он.

– В шкафу в прачечной.

– Они все слишком маленькие для нашей кровати.

– Ты их перебери, – посоветовала я. – Попробуй зеленые.

Когда они исчезли с темного экрана, я почувствовала почти облегчение. Я не намеревалась спешить домой на сафари за простынями. И все же я чувствовала вину перед Джоной. Переболев раком, я твердо решила говорить жизни да. Но эта беседа по скайпу заставила меня чувствовать себя более чем слегка эгоисткой.

Я подумала, а не является ли демонстрация лапы Джоны попыткой Филиппа сообщить мне, что я ему тоже нужна. Если бы он не заговорил о простынях, меня бы начало тянуть домой.

С другой стороны, за четыре десятилетия материнства я упустила так много. Я провела последние годы своего детства в 1970-х, рожая и воспитывая двух сыновей, Сэма и Роба. 1980-е ушли на траур после смерти Сэма, за которым последовало счастье от рождения Лидии. В 1990-х был второй брак и снова рождение ребенка, в этот раз Катарины. На каждом из этапов я не переставала работать, писать для газет, журналов и телевидения. Временами мне казалось, что я не переживаю по-настоящему события до тех пор, пока не переосмыслю их на бумаге, а позже – на экране компьютера. И если я сейчас, когда мне почти шестьдесят, не могу понять, кто я, и разобраться в себе, то когда же смогу?

Дома, в Мельбурне, все дни проходили для меня одинаково. Недели перетекали в годы. В Нью-Йорке каждый миг отличался интенсивностью. Каждую ночь, лежа под фиолетовыми шторами, я переживала детский восторг в предвкушении завтрашнего дня.

Как бы я ни любила Филиппа, я все же не была уверена, что смогу настолько ужаться, чтобы снова погрузиться в нашу старую рутину перед камином. Мои родители провели так свои преклонные годы, и мама чувствовала горечь за то, что ей приходилось идти на компромиссы. Она умерла практически с подносом в руках. Не знаю, как бы мне хотелось закончить свою жизнь, но точно не так.

Сначала ты влюбляешься и поешь свою лебединую песню, а затем начинается повседневность. Не так уж много мюзиклов посвящено рождению детей, мучительным ночам и тому, чья очередь мыть посуду. Жаль, что Роджерс и Хаммерстайн никогда не писали об этой стороне жизни.

Как только Лидия вернется в Австралию, никому не будет дела, подпеваю ли я актерам в мюзикле или выставляю себя полной дурой, притворяясь уроженкой Нью-Йорка. Конечно, я сдержу свое обещание присматривать за Боно, еще немного, и начну вести блог. Но даже если его прочтет тысяча человек, он все равно обречен попасть назад в «Байдеви». И как только это произойдет, мне больше не придется беспокоиться о чьем-то эмоциональном развитии или о том, сходил ли кто-то по-большому.

Как знаменитый персидский ковер, передо мной постирается жизнь, полная неограниченных возможностей.

Глава 18

Встреча со знаменитостью

Коты предпочитают, чтобы их обожали

Когда я перееду в Нью-Йорк, я поселюсь недалеко от Бродвея и буду ходить на каждое шоу. Я люблю, когда театры маленькие и старомодные. Запах пыли и дезинфицирующих средств служат напоминанием о том, что самые великие мечты выстроены на навозе и микробах.

Единственное, что мне не нравится, – это массовое нашествие в туалеты во время антракта. В мире что-то идет не так, если мы способны распечатать сердце на 3D-принтере, но не можем организовать достаточное количество мест в женских туалетах.

«Счастливчик» был просто фантастическим. Когда в конце актеры вышли на поклоны, я стоя аплодировала, пока не онемели ладони.

– Что ты думаешь об этом? – спросила Лидия, когда мы влились в толпу, хлынувшую в фойе театра.

– Том Хэнкс великолепен, – ответила я. – Некоторые актеры не умеют переходить от телевидения к театральной сцене, но от него я глаз не могла оторвать.

Лидия прижала к себе программку и улыбнулась.

– Тебе это понравилось больше, чем «Книга мормона»? – спросила она.

А как могло быть иначе? В этой роли журналиста таблоида Майка МакАлари Том Хэнкс практически вышел из моего прошлого.

– Редакция газеты была жестким местом для женщины в семидесятые-восьмидесятые, – сказала я, опуская руки в карманы. – Те ребята, с которыми мы тогда работали, в наши дни сидели бы в тюрьме.

Я рассказала ей, как в первую неделю моей работы младшим репортером меня, восемнадцатилетнюю девчонку, редактор повел в бар и заявил, что собирается поиметь меня на заднем сиденье своей машины.

– И что ты сделала? – спросила она.

– Я была настолько молода и наивна, что рассмеялась ему в лицо.

Нора Эфрон, очевидно, имела тот же опыт в тот же период в Нью-Йорке и мастерски применила его в искусстве.

– Как ты думаешь, он все еще там? – спросила Лидия.

– Кто, Том? Он, наверное, за кулисами снимает грим. Мы можем увидеть его, если подождем у актерского входа.

– Правда?

– Он же должен как-то выйти из здания. Он даже может расписаться на твоей программке, – сказала я, вручая ей ручку.

К нашему разочарованию, мы обнаружили, что актерский выход заблокирован фанатами, поэтому мы перешли дорогу, чтобы наблюдать со стороны. При появлении импозантного силуэта по толпе прокатился вздох. Мы с завистью наблюдали, как звезда останавливается поболтать с людьми и подписать их программки.

– На сцене он, наверное, надевает парик, – сказала Лидия.

Я сняла очки и протерла их рукавом пальто. Она была права. Актер был лыс, как барракуда.

– Это не Том, – сказала я, прищурившись. – Это другой актер. Ты поняла, тот старик.

Мы наблюдали, как он растворился в толпе, анонимный, как мы все.

Мы ждали… и ждали. Том уже точно должен был снять свой грим. Толпа перед театром вела себя мирно, но становилась все больше. По ней прокатился ропот. Я повернулась и увидела, как десятка полтора конных полицейских выстроились в конце улицы.

Это были не миловидные пони, которых можно разоружить, поманив морковкой. Кони были невероятно высокие. Одной поклоннице Тома Хэнкса с больным коленным суставом они показались откровенно пугающими. Из их ноздрей вырывались белые облачка пара и растворялись в холодном ночном воздухе. Вспышки неоновых вывесок отражались в полицейских щитах.

– Пойдем, – сказала я.

Но Лидия делала вид, что не слышит. Я с тревогой наблюдала, как она перешла улицу и присоединилась к группе особо ярых фанатов перед актерским входом. Я окликнула ее, но она была в трансе. Я прислонилась к столбу и попыталась наслаждаться спектаклем. Каждый раз, когда из театра появлялась какая-нибудь фигура, толпа замирала в едином вдохе – чтобы выдохнуть, когда становилось понятно, что это не Том, а другой актер, жаждущий осыпать их своим шармом, как блестками.

Теперь я уже была целиком уверена, что Том выскользнул через заднюю дверь и сейчас отмокает в джакузи в своем отеле. К моему ужасу, ряд коней начал двигаться по улице в нашу сторону, наклонив головы, как будто пытаясь вспомнить свой список покупок на сегодня.

Люди начали расходиться. Я не могла решить, следует ли мне бежать по улице, чтобы найти Лидию, или продолжать идти по своей стороне тротуара в надежде, что она потом найдет меня. Прилив материнского инстинкта взял верх, и, как истинная суфражистка, я бросилась под блестящие копыта. Сердце выскакивало из груди; я схватила ее за локоть и повела в более тихую часть города.

– Я хотела повести тебя в какое-нибудь особенное место в последний вечер, – сказала я, когда мы остановились перед скромным зданием на Западной 44-й улице.

– Я не люблю джаз, – сказала она.

Я упрашивала ее отнестись к «Бердленду» без предубеждения. Клуб, названный в честь Чарли Паркера, волшебного альт-саксофониста, известного под прозвищем Берд (Птица), завоевал репутацию всемирно известного центра джазового искусства.

Едва войдя в помещение, выполненное в темно-малиновых тонах, я приняла крещение кул-джазом. Мы сели за маленький столик и заказали себе выпить, а квартет вливал ноты расплавленного золота в наши уши.

Краем глаза я наблюдала, как выражение лица Лидии меняется от «я не люблю джаз» к «мне и правда очень нравится». Ее внимание было сосредоточено на темнокожем пианисте, игравшем так, словно у него было четыре пары рук. После того как он исполнил импровизированное соло, она начала яростно аплодировать. Моя дочь влюбилась.

Любовь имеет множество граней. Сильная и моментальная влюбленность в джазового пианиста может быть не менее мощной, чем другие ее проявления. После шоу пианист сел за барную стойку, чтобы поужинать в одиночестве.

– Почему бы тебе не пойти и не поздороваться с ним? – спросила я.

Лидии эта идея показалась унизительной.

– Это последнее, что ему нужно, – ответила она.

– Он артист. Такие, как он, живут восхищением людей. Для них это кислород.

Она отказывалась сдвинуться с места, но ее внимание оставалось прикованным к нему.

– Что я ему скажу? – спросила она.

– Просто скажи ему, какое удовольствие ты получила от шоу. Это сделает его вечер.

Мы начали собираться. Пока я расплачивалась, она преодолела смущение и направилась к музыканту. Он поднял на нее глаза и предложил ей присесть. Они обменивались фразами, склонившись друг к другу. Парень опустил глаза на свою грудь и сказал что-то, что насмешило Лидию. Они были так поглощены вечным искусством флирта, что я было решила извиниться и уйти.

Но через несколько минут Лидия встала и присоединилась ко мне в дверях. Идя домой по морозному ночному городу, я видела, как она временами краснеет и счастливо улыбается.

– О чем ты думаешь? – спросила я.

Еще недавно я бы не посмела задать такой нескромный вопрос. А если бы и посмела, то она ушла бы в свою ракушку, как улитка.

– Я думаю, – ответила она, глядя на сверкающие башни, – что однажды у меня тоже будет подобранный кот.

Я представила себе Лидию и Рамона с котом, распростертым у них на коленях. Кто знает, к чему это приведет? Сначала животное, затем ребенок. Если это произойдет, они пару раз в год будут привозить его ко мне в гости.

А время от времени я буду им петь песни, услышанные на Бродвее, по скайпу.

Потому что какая женщина в здравом рассудке откажется от возможности жить в Нью-Йорке?

Глава 19

Выполняю обещание

Для писателя нет лучшего компаньона, чем кот

Лидия стояла посреди квартиры, держа в руках постельное белье, на котором спала последние десять дней. Она вручила этот узел мне и спросила, не против ли я привезти одеяло, которое мы купили, с собой, когда буду возвращаться в Австралию. В ее рюкзаке нет места для него, а она к нему привыкла. Сейчас, когда ее диван-кровать был сложен, комната казалась какой-то острой и неуютной, как больничная палата. Мне не верилось, что она уезжает. Я спросила, не хочет ли она взять одну из открыток, купленных в картинной галерее и стоящих на каминной полке. Она взяла водяные лилии Моне – теперь уже ее водяные лилии – и положила в карман рюкзака.

Нью-Йорк преобразил наши отношения. Мы принимали разницу между нами, не делая поспешных выводов, принимая риски и смеясь вместе. Меня восхищало то, как город открыл ей глаза на искусство, моду, джаз и театр. После долгих лет религиозного воздержания Нью-Йорк пробудил в ней чувственность. От шопинга в Victoria’s Secret до разговора с джазовым пианистом, она поддавалась энергетике окружающей обстановки и позволяла себе расцвести.

И, что еще более важно, я никогда не видела, чтобы она так охотно открывала свое сердце для живого существа.

– Да, и вот это для Боно, – сказала она, доставая из рюкзака удочку для котов и вручая мне. – Не забывай играть с ним.

Чувствуя, что что-то происходит, кот вышел из-под кровати и потерся о ее ноги. Как всегда, не позволяя взять его на руки, он, тем не менее, подставлял спину, чтобы она его погладила.

– Ох, Боно, – сказала она, и слезы заструились по ее щекам. – Я буду так скучать по тебе.

Он уставился на нее своими янтарными глазами и уткнулся носом в ее пальцы.

– Ты найдешь ему дом, правда же? – спросила она, вынимая платочек из рукава.

Не важно, сколько лет твоему ребенку – четыре года или сорок лет. Ты готов вырезать себе аппендикс кухонным ножом, если это поможет уменьшить его боль.

– Я сделаю все возможное, – сказала я, провожая ее по лестнице и выходя на улицу.

В кои-то веки нам не пришлось ждать такси.

– Мы хорошо провели время, правда? – сказала я, обнимая ее. Я не люблю прощаться со своими детьми, но всегда стараюсь найти возможность порадовать их, на случай, если жизнь выкинет одну из своих ужасных шуток и это прощание окажется последним.

– Присматривай за Боно, хорошо? – сказала она. – Я жду не дождусь первого блога.

Забираясь на заднее сиденье, она не переставала плакать.

Я поднялась в квартиру. Боно уже вернулся в свое укрытие. Без Лидии комната была пустой.

Остаться одной в Нью-Йорке оказалось сложнее, чем я думала. Я чувствовала себя уязвимой, ненужной, с истекшим сроком годности – как бездомная кошка. Из-под кровати на меня светила пара прожекторов янтарного цвета. Я ему не нравилась. Если подумать, то он тоже был не тем котом, которого я бы выбрала. Но Лидия полюбила его, и у него была сила духа. Может быть, мы с котом сможем поддержать друг друга и построить новую жизнь вместе. Даже если ничего не получится, меня будет кто-то ждать дома.

– Что ты об этом думаешь, Боно? Ты, я и большой город. Попробуем?

Прожекторы подмигнули мне.

Я вынула ноутбук из чехла и поставила его на маленький столик у камина. Уже в который раз я задумалась, почему столько людей думает, что они хотят быть писателями. В плане общения в коллективе профессия писателя сопоставима с профессией смотрителя маяка. Во время работы над книгой хорошо, если мне удается пообщаться хотя бы с одним человеком в день, и, как правило, это бариста. Как только мой стакан, пригодный для вторичной переработки, наполняется необходимой смесью, я бегу домой, чтобы уставиться в пустой экран компьютера. Тогда я придумываю отговорки, чтобы не писать, например иду мыть холодильник, вынимать посуду из посудомоечной машины или охотиться на муравьев.

Писать – это гораздо утомительнее, чем думают многие. Обычно к обеду у меня уже заканчиваются силы, поэтому я иду поваляться в кровати и засыпаю под запись медитации. После этого я смотрю дневные передачи по телевизору с закрытыми окнами, чтобы наша соседка, Хедер, не услышала.

Работа, как правило, получается хуже всего в те дни, когда слова льются ручьем и мне кажется, что я в ударе. Лучшие предложения появляются на свет, простые, как ребенок, после бесчисленной шлифовки.

Ночью я иду спать, мысленно перерабатывая написанные в течение дня разделы. Многие идеи кажутся мне блестящими, но к утру я их забываю. Дружеские отношения временно приостанавливаются. Через несколько месяцев я забываю, как вести разговор. Когда книга наконец появляется на свет и требует рекламы, предполагается, что я внутренне преобразуюсь, превратившись в остроумную, хорошо одетую и общительную женщину.

Но, несмотря на все сложности, жизнь автора расширила мой мир так, как я никогда не могла подумать. Естественно, эти переходы от уборки мусора во дворе до приемов в австрийском замке, где со мной обращаются как с королевской особой, или прогулок по берегам озера Комо с моим переводчиком итальянского языка, не добавляют мне покоя.

На книжных ярмарках или во время поездок по разным странам со мной происходили такие знакомства, которые запомнятся на всю жизнь, – например, женщина в Варшаве, которая встала и через переводчика сообщила мне, что наша семья происходит из Польши, или встреча, переросшая в совместные рыдания, с жертвами цунами, которые просто хотели выразить свою боль. Я никогда не забуду чтения в Вене в элегантном зале, где играл Моцарт, или встречу со студентами в Португалии, где я узнала, что они сталкиваются с теми же проблемами, что и австралийские подростки. Куда бы я ни приезжала, я везде встречаю людей, чьи четвероногие ангелы-хранители помогли им пережить потери и боль.

Письма часто бывают очень трогательными. Я пытаюсь отвечать на все. Время от времени кто-то из читателей пересекает земной шар, чтобы встретиться с Джоной. Он принимал гостей из Италии, Канады, Швейцарии и Франции. Это были женщины, обладающие счастливой смесью ума и шарма. Пока Джона принимает поклонников, я подаю банановый пирог, который кажется такой мелочью с учетом того, какой путь им пришлось проделать.

Гудение компьютера сообщило мне, что он вернулся к жизни, и экран выжидательно засветился. Я набрала полные легкие воздуха и написала: «Блог для «Хаффингтон Пост». Писать заголовки всегда легко. Спустя две чашки кофе и кусок фруктового торта я оторвала пальцы от клавиатуры.

Боно был самым странным котом, которого я когда-либо видела…

Глава 20

Открытое окно, разбитое сердце

Лучший телохранитель женщины – это ее кошка

Я закончила первое сообщение для блога и нажала кнопку «Отправить». Слова, конечно, обладают силой и длительным воздействием, но я не была уверена, что их будет достаточно, чтобы изменить жизнь моего четвероного квартиранта. Как бы я ни старалась преуменьшить его болезнь и каким бы привлекательным я его ни описывала, сама мысль о том, что читатель «Хаффингтон Пост» пожелает забрать его домой, имела мало общего с реальностью.

Теперь, когда я обрела свободу, пришло время ею воспользоваться. Если шум большого города не сможет поднять мне настроение, то что тогда мне остается?

Обменяв с доплатой свои ботинки на пару кроссовок с подошвами, похожими на зефир, я оценила ходьбу пешком. Как большинство ньюйоркцев, я проходила, наверное, в среднем 4 мили в день, но ногам было тяжело ходить по тротуару. В этом городе, даже если бы у меня была тысяча пар обуви, я бы все равно каждый день носила сникеры с мягкой подошвой.

Я потопала вниз по улице, в сторону Центрального вокзала, и остановилась перед магазином одежды, который так понравился Лидии. Не было смысла заходить в него, чтобы посмотреть на одежду, которая мне не подходила или не шла.

Мне нужно было побыть среди людей, поэтому я направилась к Таймс-сквер. Голый ковбой приподнял шляпу. Строго говоря, он не был абсолютно голым, однако выставлял напоказ гору плоти. Помню, как восхищало Лидию стратегическое расположение его гитары. Я стояла под счетчиком национального долга, наблюдая, как с сумасшедшей скоростью сменяются цифры. Счетчик как будто предупреждал, что наши жизни стремительно проносятся, и пора об этом задуматься. На Таймс-сквер было интересно, пока здесь была Лидия. Сейчас это было просто переполненное людьми пафосное место.

Вспышки неонового света на вывесках причиняли боль глазам. Уличный зазывала в мятом костюме Элмо навязчиво предлагал сфотографироваться с ним. После того, как я его послала, он побрел к лавочке, снял голову и зажег сигарету. Человек под маской Элмо выглядел таким разочарованным и уставшим, что я подошла и бросила ему мелочь на кофе.

С Таймс-сквер я сбежала в относительно тихое место – кафе, где мы с Лидией впервые обедали вместе. Без нее я чувствовала себя уязвимой, стараясь идти в ногу с человечеством и в то же время преодолевая свой антиподный уклон влево.

Возможно, я ввязалась в эту авантюру с опозданием на тридцать лет. Что, если я споткнусь, уроню бумажник или потеряю паспорт? Перспектива ограбления не слишком пугала меня. На улице я была одной из многих кровяных клеток, пульсирующих по вене, – слишком анонимная, чтобы стать объектом нападения. Кроме того, было бессмысленно переживать из-за того, что невозможно контролировать.

– Пршу прщения, маам, – обратился ко мне мужчина, когда я остановилась на красный свет светофора. – У вас развязался шнурок.

Это было обычное проявление любезности, но оно очень ободрило меня. Возможно, однажды этот незнакомый иностранец будет чувствовать себя в Нью-Йорке как дома.

Однако я начинала чувствовать болезненное притяжение старой жизни. Листья в нашем саду за домом уже, должно быть, желтеют и начинают опадать. Джона, наверное, скрутился перед камином и, если все хорошо, перестал лизать лапу. Мне нужно было сказать Филиппу, как я скучаю по теплу его тела и нашим прогулкам, взявшись за руку, по утрам в воскресенье. Вернувшись в квартиру и открыв скайп на компьютере, я была поражена, насколько древней я выгляжу на экране. Я задернула занавески, чтобы смягчить свет, и расположила компьютер так, чтобы было меньше видно мою тощую шею. Я собиралась начать с романтической нотки. Однако вместо этого в моем голосе послышалось раздражение.

– Где он? – спросила я, когда появился Филипп.

Хотя он улыбался и, казалось, был рад увидеть меня, я видела, что его внимание было далеко отсюда.

– Кто, Джона? Спит наверху, наверное.

– А как та залысина на его лапе?

– Ну, так же, может, чуть хуже.

– Хуже?! Как хуже?

– С ним все нормально.

Я узнала эту небрежную безучастность мужа.

– Ты смотришь регби, да?

Его взгляд скользнул в сторону. Должно быть, какой-то упитанный игрок забил мяч.

– Я лучше не буду задерживать тебя, – сказала я.

Он принял мое приглашение слишком живо. С регби и стаканом пива он, казалось, вполне наслаждается жизнью без меня.

– Я думаю, после двадцати двух лет для мужчины естественно предпочесть регби, – сказала я, закрывая ноутбук.

Это был плохой признак. Я говорила сама с собой. Затем я вспомнила слова Джона о чтении сказок котятам. Один звук человеческого голоса может принести пользу. Поэтому я обратилась к невидимому жильцу, притаившемуся под кроватью.

– Боже, Боно, у меня болят колени. Ты поэтому вытворяешь все эти арабески задней лапой? У тебя артрит или что-то в этом роде? Как ты думаешь, ты бы смог когда-нибудь полюбить меня? Я не ем котов, ты же знаешь. Кроме того, мы оба уже не первой молодости. Кстати, неплохо бы тебе время от времени ходить по-большому. Что ты об этом думаешь, Боно?

Мне никто не ответил. Я закрыла глаза и попыталась настроиться на психологическую волну своего пушистого сожителя. Слова в моей голове прозвучали громко и отчетливо: «Ты сошла с ума!»

Когда начало темнеть, я пошла в бар неподалеку, где сидела приятная компания, поглощенная баскетбольным матчем, который шел по телевизору над головой бармена. Время от времени они разражались радостными криками. Хотя я и пыталась понять регби ради нашего брака, радость от спорта остается для меня загадкой. Я ценю красивые молодые тела атлетов и дисциплину, которая нужна, чтобы их приобрести, но, в какую бы игру они ни играли, это всего лишь стилизованная война. Я взглянула на напряженные лица, улыбающиеся за кружкой пива, – и почувствовала себя глубоко одинокой.

Позже, вернувшись в квартиру, я заперла все замки на входной двери. Убедившись, что я надежно закрылась от мира, я проверила окна. К моему ужасу, замок на окне над моей кроватью был совершенно сломан. Все то время, что мы с Лидией прожили здесь, кто-то мог взобраться по пожарной лестнице и попасть в квартиру.

Звонить Теду или кому-то еще в агентстве недвижимости было бессмысленно. В это время мне ответит только автоответчик. Филипп уже, наверное, быстро заснул с Джоной в коленях. Да и что он мог поделать на таком расстоянии? Звонок копам в такой ситуации будет выглядеть мелодраматичным. Обратиться мне было не к кому. Ежась от страха, я задернула шторы, выключила свет и забралась в кровать. Благодаря огням города, пробивавшимся сквозь фиолетовые шторы, ночью в нашей квартире наступал максимум фиолетовый сумрак. Я натянула на голову одеяло Лидии, обняла подушку и почувствовала сильное желание оказаться дома, перед камином.

Я мечтала о том, чтобы сон перенес меня в более дружелюбное и безопасное место, как вдруг что-то прыгнуло на кровать. Замерев от ужаса, я боролась с желанием закричать.

Еще через мгновение, к своему облегчению, я увидела, как маленькая черная кисточка на львином хвосте опустилась на покрывало, и Боно стал устраивать гнездышко у моих ног.

Глава 21

Одна, но не в одиночестве

Кошка видит красоту в каждом дне

На следующее утро я проснулась с помпоном на лице. Протерев глаза, я рассмотрела, что это не помпон, а пушистый кончик хвоста Боно. Он свернулся на подушке рядом со мной. Его совиные глаза сверлили меня немигающим взглядом.

Подавляя желание кричать от радости и заключать его в свои благодарные объятия, я снова закрыла глаза и притворилась спящей. Мне показалось, что прошло несколько жизней, прежде чем я почувствовала, как что-то лениво пощекотало мой нос. С помощью хвоста Боно подавал мне сигнал о том, что пора просыпаться.

Как бы мне ни хотелось протянуть руку и провести ею по его косматой гриве, кот ясно дал понять, какой будет динамика наших отношений. Он был рок-звездой, а я – скромной поклонницей.

– Доброе утро, сэр, – произнесла я. – И давно вы уже так сидите?

Он моргнул и наклонил голову – я уже видела, как он делал так, желая привлечь внимание Лидии. Улыбаясь, я медленно подняла руку, чтобы почесать его лоб указательным пальцем – любой другой жест был бы слишком навязчивым. Было сложно не заметить, насколько плоской и широкой была его голова по сравнению с головой Джоны.

Когда Боно поднял подбородок и позволил мне погладить его тощую шею, я услышала то, чего ни разу не слышала до этого, – легкое, но четко различимое мурлыканье. По сравнению с горловым урчанием Джоны это был мелодичный звон музыкальной шкатулки.

Не задумываясь, я села и протянула руку, чтобы погладить его по спине.

Его шерсть была тусклой и жесткой. Добавление свежей рыбы и курицы к его диете мало помогло улучшить состояние его шубки. Боно спрыгнул с кровати и упорхнул в укрытие под матрасом.

Хотя мне и не хватало Лидии, кажется, ее отсутствие позволило Боно попытаться предложить мне лапу дружбы. В последующие дни я обнаружила, что смотреть на город глазами, не затуманенными чужими желаниями и впечатлениями, может быть намного легче.

Бродя по улицам Нью-Йорка, я заново знакомилась с женщиной, которую не знала десятки лет. Она была старше и менее наивной, чем в прошлый раз, когда мы проводили время вместе. Я не возражала против ее компании и узнала о ней то, что уже успела подзабыть.

На поле подсолнухов всегда есть один цветок, который смотрит не в том направлении, в котором смотрят остальные, – не сопротивляясь группе, а имея другой угол восприятия. Это о ней.

Она была тем человеком, за которым не в меру ретивый охранник магазина непременно начал бы следить, потому что ее не волнует, как она выглядит. Она бесцельно бродит по магазину, задумавшись о своем, что охранник расценил бы как подозрительное поведение. Увидев, что она опускает руку в карман, он бы подошел и спросил, не нужно ли ей помочь. Однако в этом не было бы никакого смысла, потому что, если он только не намеревался обсудить образование облаков в утренний час или не считал, что они напоминают обнаженные фигуры с полотен Энгра, он не смог бы заинтересовать ее.

Когда люди набиваются в автобус или поезд, с ней рядом обычно садятся в последнюю очередь. Почему так – непонятно; возможно, из-за ее размеров или отстраненного выражения лица. Возможно, на ее лице написано неприятие. Хотя она и уделяет внимание своей одежде, ей иногда кажется, что ее принимают за уличную попрошайку. Ей все равно – она считает, что бездомные заслуживают больше уважения, чем им достается.

Она также из тех людей, которые всегда путают места в кинотеатре. У нее не раз случались инциденты с другими негодующими посетителями, требующими, чтобы она пересела. Если другие посетители были достаточно спокойными, чтобы проверить билеты, то обычно обнаруживалось, что она сидит там, где нужно, – но если они настаивали, то она уступала.

Она знакома с горем не понаслышке. Раны на ее сердце не заживают, но они не уродуют ее. Через них в ее сердце входят другие, желающие излить свои печали. Разделить грусть других людей – близких друзей или читателей с другого конца света – является для нее одной из величайших привилегий.

Она любит тишину. В ней столько можно услышать.

Если бы ей пришлось выбирать, она бы предпочла оказаться кошкой, а не собакой. Не потому, что она пишет о кошках. Просто собаки непосредственны. Они откроют все о себе в обмен на тарелку мяса. Кошка же поделится с тобой тем, что ты, по ее мнению, должен знать, оставив за собой право исчезнуть.

Цветы оказывают на нее сильное действие. Они напоминают о красоте и хрупкости жизни. Когда она идет с цветами по улице, будь то в Нью-Йорке или в Мельбурне, машины притормаживают, чтобы дать ей пройти. Человек с цветами показывает, что он влюблен или любим. Они могут быть выражением заботы о друге, попавшем в беду, или знаком чьего-то внимания. С цветами в руках вас окружает ореол любви.

Ее интересуют люди в начале или в конце жизни. Она любит, когда малыш смотрит на нее из коляски и поднимает пухленькие пальцы, приветствуя ее. Или когда во взгляде пожилого человека мелькает узнавание в обмен на мимолетный кивок. Люди, находящиеся на краю, ценят чудо пребывания в это мире. Их приоритеты просты. Они наслаждаются каждым моментом. У животных такое же отношение.

Она любит смотреть, как открываются и закрываются губы матери, когда она кормит младенца маленькими кусочками хлеба. Лица малышей очаровательны. На некоторых из них уже вполне взрослое выражение. Семейное сходство очень увлекает ее. То, как форма ушей или глаз переходит из поколения в поколение, завораживает.

Она потеряла ребенка, одну грудь, брата, родителей и многих близких друзей, но не опустила руки. Жизнь дала ей гораздо больше, чем забрала, и продолжает давать изо дня в день.

В наше время, когда столько людей зацикливаются на гиперреальном мире внутри смартфонов, она находит утешение во взглядах влюбленных. Еще нескоро роботы будут влюбляться друг в друга.

Она чувствует опасность не в том, что роботы становятся людьми, а как раз наоборот. Наблюдая за пассажирами в метро, она огорчается оттого, что все головы опущены над телефонами. Их взгляд стекленеет, когда они отключаются и погружаются в полугипнотическое состояние. Последняя вещь, которой касаются их пальцы перед сном, это холодное серебро технологий. Первое, к чему они тянутся, проснувшись утром, – это не тепло человеческого тела, а телефоны. Сколько еще понадобится людям, чтобы забыть, каково это – быть человеком, – одно поколение? Два?

Она понимает, почему так возросла популярность домашних животных. Людям больше, чем когда-либо, нужно тепло теплой шерстки, блеск доверчивых глаз. Зачастую это все, что их еще связывает с животным началом.

Она дорожит обществом друзей и близких, но не меньшее удовольствие получает, сидя в одиночестве в кафе, слушая, как другие пытаются разобраться в собственном мире.

Такой была женщина, с которой я возобновила знакомство. Поэтому, оставшись одна в Нью-Йорке, я была далека от одиночества. Я наслаждалась собственной компанией, и меня это устраивало.

Кроме того, у меня был Боно. Наслаждаясь оперой Вагнера в Линкольн-центре или уминая пиццу в «Ломбарди» в Нолите, я знала, что на третьем этаже не самого элегантного здания неподалеку от штаба ООН бьется маленькое сердечко, ожидая меня.

Как-то утром, перебирая белье в поисках одного из своих новых бюстгальтеров, я нашла мягкую розовую кошачью игрушку, которую привезла с собой из Австралии. Я положила ее на пол у кровати и ушла на весь день.

Вернувшись домой вечером, я увидела, что Боно носится с ней по квартире, как будто это лучшая игрушка на свете. И, к моему восторгу, он начал ходить по-большому.

Глава 22

Сказки

Кошка оказывает вам величайшее доверие, позволяя себя гладить

Я не дождалась никакого ответа от «Хаффингтон Пост» и уже начала волноваться, получили ли они мой первый блог. Беспокоясь из-за отсутствия их реакции, я позвонила Виде. Со своей фирменной энергией она ответила, что разговаривала с редактором и через несколько дней блог будет опубликован. После Микейлы Вида была величайшим человеком-все-в-порядке, которого я когда-либо встречала.

А пока, добавила Вида, издательство хочет, чтобы я принесла Боно на книжный ланч, который они будут проводить через несколько дней. Он будет проходить в магазине зоотоваров, поэтому Боно не будет одиноко.

Я попыталась объяснить, что Боно, принимающий книжный ланч, – это как Говард Хьюз в собственном песенно-танцевальном шоу. Это травмирует его и сведет к нулю прогресс, которого мы добились. Если его выставить напоказ перед незнакомцами, он свернется в клубок, и его шансы найти дом еще уменьшатся.

В итоге мы согласились принять решение позже.

Даже если по какой-то причине «Хаффингтон Пост» решил не использовать мои работы, я принялась за второй пост.

– Я просто пытаюсь помочь тебе, – сказала я своему соседу по комнате, который оставался таким же общительным, как истукан на Острове Пасхи.

«Никто не говорил, что это будет легко… – печатала я, как школьница, рассказывающая сказки. – Боно отказывался выбираться из-под кровати».

Пока я продолжала корпеть над текстом, из укрытия показались усы. Затем высунулся нос и пара глаз, горящих, как фонари. Кот с любопытством наблюдал за мной с безопасного расстояния у входа в свою пещеру. Я позвала его по имени, но он не отреагировал.

– Ты неблагодарное животное, которое дорого обходится, – сказала я, снова возвращаясь к клавиатуре. – И можешь оставаться там, сколько хочешь.

Покончив с половиной блога, я плюхнулась на диван и стала перебирать каналы телевизора. Странная разновидность стокгольмского синдрома, ожесточенная борьба американцев за свободу от Англии, казалось, привела страну к одержимости «Аббатством Даунтон» и «Акушеркой»[9]. Сначала их версия «Охотников за стариной»[10] заинтриговала меня, но вскоре вогнала в ступор. Я уже собиралась выключить телевизор, когда маленькая фигурка прошла ко мне через комнату.

Я замерла и притворилась, что с увлечением смотрю рекламу. Боно подошел ближе и уперся лбом в край моей туфли. Борясь с желанием с криком броситься обнимать его, я делала вид, что не вижу его, и продолжала смотреть телевизор. Боно сказал «мяу», и его голос прозвучал, как звоночек. Я сделала вид, что не слышу.

Когда он запрыгнул на диван и сел рядом со мной, мое сердце растаяло, как мороженое в неработающем холодильнике. Я наклонилась к нему. Он задумался, в любой момент готовый передумать и броситься в укрытие. Однако остался на месте и позволил мне провести рукой по его костлявой спине.

Рука человека идеально подходит для того, чтобы гладить кошачью спину. Их изгибы как будто специально созданы друг для друга. После нескольких движений я услышала, как вибрируют мышцы в кошачьем горле. По словам Оливии, десятилетние исследования Миннесотского университета доказали, что вероятность сердечного приступа у владельцев котов на 40 процентов ниже, чем у тех, у кого нет этой машины для мурчания. С каждым движением моей руки мурлыканье Боно становилось все громче, и я почувствовала, как мои мышцы расслабляются, а легкие наполняются воздухом медленными глубокими вдохами.

Он поднял лицо, и его взгляд прожег мне душу насквозь. В нем я увидела и дикое озорство сороки, и неприкосновенную красоту существа, не задающего вопросов о смысле своего существования и не переживающего из-за того, что его жизнь ограничена несколькими недолгими годами.

Мы с Боно узнали что-то друг в друге. Мы оба плыли по течению, слегка побитые жизнью и неуверенные в том, как проведем остаток наших лет. Мы были потеряны и искали что-то. Ни один из нас не знал, где наше место. В этот момент Боно покорил мое сердце. Неважно, что вокруг нас нет ясности, зато мы есть друг у друга.

– Не переживай, друг, – сказала я. – Я найду тебе дом.

Прикосновение к его шерстке заставило меня понять, что я скучаю по дому. С другой стороны, когда Боно положил свою изящную лапку мне на колено и уткнулся лицом в ладонь, я поняла, что кот объявил меня своей собственностью. Так же, как, по-своему, и Нью-Йорк. Мы оба начали чувствовать свою принадлежность. Город, который никогда не спит, – это, на самом деле, город, который никогда не умолкает. Каждое утро, еще до рассвета, я просыпалась от грохота и лязганья на стройке на фоне шороха шин об асфальт. Когда начинался рабочий день, гул кондиционеров прерывался сигналами такси, ревом сирен, визгом тормозов и писком сдающих назад грузовиков. На тротуарах многоязычный фоновый шум прерывался необычным звуком, когда полицейские лошади прочищали горло. Иногда город, с его шумом и энергией, казался мне монстром, опустошающим меня. Чувство облегчения и успокоения при возвращении в нашу квартиру, когда ключ проворачивался в замке в форме сердце, было непередаваемым.

На каждом этаже нашего здания стоял свой запах. На первом этаже стоял аромат выхлопного газа и капусты. Выше, на втором этаже, он уступал место запаху переваренной пасты, смешанной с сыром.

Я переживала, что на нашем этаже мясной аромат выдает присутствие нашего четвероногого жильца. Поспешные переговоры с Тедом оставили у меня некоторые сомнения относительно того, действительно ли наша квартира официально предназначена для заселения с животными. Я опасалась, что, если, принеся сюда Боно, мы нарушили некий коммунальный кодекс, в один прекрасный день жильцы могут появиться у наших дверей с вилами в руках. Уловив влажный, кисловатый запах, исходящий из общественного мусорного контейнера, я почувствовала облегчение, увидев там пустой пакет из-под наполнителя для кошачьего туалета. А потом поняла, что это был наш пакет.

На третьем этаже, под нами, воняло сигаретами и носками. Складывалось впечатление, что обитатели третьего этажа общаются друг с другом исключительно посредством надписей. Все коричневые двери были разукрашены надписями «Не курить», кроме той, что находилась непосредственно под нами. Тот, кто там жил, отплатил соседям надписью «НЕ ХЛОПАТЬ ДВЕРЬЮ!». На досуге я часто изучала эти исполненные негодования каракули, потому что именно здесь я обычно останавливалась перевести дыхание, поднимаясь наверх.

После успешного дня, посвященного покупке платьев, которые хорошо сидели на мне и были не черного цвета, я остановилась на третьем этаже для обычной передышки. К моему изумлению, надпись: «НЕ ХЛОПАТЬ ДВЕРЬЮ!» начала двигаться. Из приоткрытой двери показалась пара очков с линзами, толстыми, как стакан для латте.

– Шопинг в магазинах для женщин определенного возраста, да? – сказал владелец очков с сильным ирландским акцентом.

У него было узкое, изрезанное морщинами лицо и неестественно темные волосы на фоне бледной кожи.

– Откуда вы знаете? – спросила я, застигнутая врасплох.

– Один мой друг встречался с ней много лет назад, – ответил он, кивнув в сторону женского имени, написанного на моей сумке для шопинга. – Ее бренд пользуется большим успехом.

Мое негодование уступило место изумлению.

– Вы хотите сказать, чтобы я покупала одежду в другом магазине? – спросила я, подсознательно изучая его одежду. В сером кардигане, висящем поверх рубашки в гусиную лапку с открытым горлом, он мало напоминал воплощение Карла Лагерфельда.

– Нет-нет, – ответил он. – Я имею в виду, что это магазин для женщин постарше.

Одежда – это для меня постоянный источник беспокойства. Я всегда в поиске самопровозглашенного стилиста.

– Вы имеете в виду, что ее вещи предназначены для женщин старше меня?

– Как сказать… – ответил он. – Вам сколько лет?

Разговор начал принимать смешной оборот. Сначала я было решила, что он гей, но теперь начала переживать, что он вовсе не гей. Кроме того, во времена моего детства одним из самых предосудительных поступков считалась попытка пожилой женщины выглядеть как девушка. Конечно, такой девушке, как я, полагалось одеваться в магазине для старых кляч.

Он представился Патриком. Узнав, чем я зарабатываю на жизнь, он заверил меня, что знаком с каждым великим писателем, когда-либо жившим в Нью-Йорке. Артур Миллер был мрачным типом, а вот Фрэнк Маккорт, написавший «Прах Анджелы», был его лучшим другом. Конечно, Фрэнк уже умер. Кажется, все великие писатели уже ушли в землю, прихватив с собой свои «Ремингтоны».

Патрик спросил, есть ли у меня тараканы. Я ответила, что до сих пор мне не попадался ни один. Он захотел узнать, сколько я плачу за квартиру. Я сказала, что не помню, и это было правдой. Не важно сколько, в любом случае слишком много, заключил он.

– А скажите мне, вот о чем вы написали? – спросил он, вынимая сигарету из кармана и уставившись на меня лягушачьими глазами.

– М-м-м, о кошке, – ответила я, подавленная громкими именами его друзей.

Он втянул щеки, и я увидела в этом попытку скрыть разочарование.

– Понятно. Это детская книга?

Я объяснила ему, что нет, не детская, и кошка в некотором роде представляет собой метафору, на что он ответил, что не против прочесть ее. Я сказала, что как-нибудь занесу ему книгу.

– Хорошо, – ответил он, зажег сигарету и затянулся ею так, как будто от нее зависела его жизнь. – Значит, вы зайдете на чай.

В смущении и некотором раздражении я преодолела последний пролет, сжимая в руках свои новые платья для старых женщин. Я решила обязательно хлопнуть дверью. Все же было приятно узнать, что кто-то в Нью-Йорке пьет чай.

Глава 23

Я осваиваюсь

Кошке нравится принадлежать кому-то, при этом оставаясь независимой

Вместо того чтобы завтракать дома в одиночестве, я теперь питалась в буфете на Второй авеню. Было приятно находиться в дружелюбной компании людей, готовящихся к рабочему дню. Мне нравилось накладывать овсянку в бумажный стаканчик, затем посыпать ее орехами, ягодами и завершать блюдо шариком из сливок. Капучино также был весьма неплохим.

Когда коп в форме сотрудника ООН заказал омлет на беглом испанском, я почувствовала укол языковой зависти. Повар разбил в сковороду три яйца с непринужденностью, приобретенной с опытом, и повернулся ко мне.

– Терст? – спросил он.

– Терст? – переспросила я, почувствовав, как легкий дискомфорт опускается вниз по горлу.

Коп посмотрел на меня с изумлением.

– Si, – выкрикнул повар, наклоняясь к моему лицу. – Будете терст или нет?

Я никогда не слышала о терсте. Возможно, это такая разновидность тако.

– Тост, – сказал коп, расплываясь в улыбке. – Он говорит «тост».

Покраснев, я опустила глаза на оружие у него за поясом. Несмотря на его дружелюбный вид, я никогда не привыкну к полицейским с пистолетами. Тем не менее я не могла не оценить мужественную линию его плеч, когда он провел рукой по своим блестящим волосам.

– Спасибо, что помогли мне разобраться, – сказала я, когда повар передавал ему омлет.

– На здоровье, мадам. Вы не из здешних мест?

– Нет, но мне очень нравится в вашем городе, – ответила я, скорее чтобы избежать ареста, чем из других побуждений.

– Нью-Йорк, – произнес он, закатив глаза. – Я устал от этого города.

– Что вы имеете в виду? – спросила я.

– Здесь скучно.

Я могла представить себе, как утомляет, даже истощает жизнь в Нью-Йорке, возможно, из-за его профессии. Но если скучно в Нью-Йорке – это значит, скучно вообще в жизни.

– А где бы вы хотели жить? – спросила я.

– С удовольствием переехал бы в деревянную хижину.

Мне встречались люди, жившие в хижине, которые, скорее всего, были сделаны из асбеста, а не из дерева, но им отчаянно хотелось переехать оттуда.

– А где вы найдете такую хижину? – поинтересовалась я.

Его глаза приняли мечтательное выражение.

– Где-нибудь в горах.

Я не сказала ничего, чтобы не разрушать его иллюзии, но он наверняка давно не пытался жить в деревянной хижине.

Несмотря на то что я приехала из другой страны, я больше не чувствовала себя туристкой. Как те люди, что прогуливаются по тротуарам со своими собаками, я стала нитью в ткани города, почетным гражданином, которого дома ждет животное.

Такие местные, как я, выглядели по-другому. Мы не ходили, вцепившись в карты или путеводители, и не топтались растерянно, упуская все, что стоит увидеть, потому что были слишком заняты картами в своих телефонах. И, соблюдая осторожность, мы не сжимали судорожно сумки, ежеминутно ожидая ограбления.

Мы заслужили право жаловаться на погоду и переглядываться, услышав, как в метро пьянчужка громко что-то поет невпопад. Мы почти не замечали туристов, потому что они проплывали мимо в своих аквариумах, «осматривая» Таймс-сквер, Эмпайр-стейт-билдинг и статую Свободы.

Я вряд ли могла рассчитывать на ключи от города, но мой статус был подтвержден в тот день, когда ко мне подошла женщина средних лет с фирменным рюкзаком и в прогулочных туфлях.

– Извините, – обратилась она. – Вы не подскажете мне, к Центральному вокзалу в эту сторону?

Я едва могла сдержать эйфорию. Что-то внутри меня кричало, что в этом великом городе я у себя дома. Она приняла меня за местную. Акцент выдавал в ней жительницу Канады.

– Конечно, подскажу, – ответила я тем тоном, которым вежливо-доброжелательные ньюйоркцы говорят с теми, кому меньше повезло. – Идите все время прямо и поверните налево. Вы его не пропустите.

Она начала патетически благодарить меня. Я ответила: «Не за что» и пожелала ей хорошо провести отпуск.

Я выросла в деревне, а потом жила в разных городах и понимаю напряженные отношения между городом и селом. Эта разница тем более заметна, если речь идет о таком городе, как «Большое яблоко». Не секрет, что ньюйоркцы живут с чувством собственного превосходства. Жаль, что я не могу им сказать, что, по мнению фермеров, горожанам не выжить в сельской местности.

Туристы были почти незаметны, но я вскоре осознала, что местные жители узнают друг друга, и была благодарна за то, что они приняли меня в свою повседневную жизнь. Семья индийцев, продававшая цветы на рынке, махала мне, когда я шла по улице купить наполнитель для кошачьего туалета. В зоомагазине мы с Дорис могли убить полдня на обсуждение преимуществ когтеточек из шпагата перед ковровыми когтеточками, пока Блюбел хлопала хвостом на подоконнике.

Продавец сумок никогда не заговаривал со мной, зато я завела знакомство с несколькими нищими, особенно с тем, что почти каждый день сидел, уложив культю на ступеньках перед нашим домом. Памятуя о том, что сказал мне Грег, я бросила взгляд на карман этого парня. Но если он и носил пистолет, то очень маленький.

Даже люди из нашего дома начали здороваться. В большинстве своем это были одинокие работающие люди от тридцати до сорока лет. Они вели себя намного дружелюбнее, чем большинство моих соседей в Мельбурне, зацикленных на борьбе за парковку в конце улицы. Патрика я больше не видела и не слышала. Наверное, он обедал с Донной Тартт.

Впервые в жизни я пристрастилась к стирке – в хорошем смысле. Это началось, когда я понесла пальто в химчистку на Восточной 44-й улице, чтобы узнать, могут ли они удалить пятна от краски. Мне ответили, что с этим не будет проблем. Узнав, что эти приветливые ребята стирают и сушат одежду по 8 долларов за фунт, я каждые несколько дней стала приносить туда пакет стирки. Выглаженные и запечатанные в пластиковый пакет, мои вещи стали выглядеть так, как будто они принадлежали кому-то другому. Я больше не была королевой пятен от еды и приобрела внушительную коллекцию металлических вешалок для пальто, которые возвращала им обратно.

К жизни в городе, где каждому незначительному неудобству уделялось внимание и находилось решение по приемлемой цене, быстро привыкаешь. Как-то днем я пошла к иглотерапевту узнать, может ли он помочь мне с коленом. Он начал с перечисления всех знаменитостей, которых ему приходилось лечить, чем напомнил мне Патрика. Я подумала, что хвастаться знакомством со знаменитостями – это болезнь всех ньюйоркцев. Измерив мой пульс, он покачал головой и заявил, что во мне слишком много мужской энергии и ужасная печень – что совершенно не звучало как комплемент.

Я похромала назад вверх по улице, утешая себя тем, что в наше время для любой женщины передозировка мужской энергии – вещь полезная. Меня несколько шокирует, что феминизм так и не пошел на убыль с тех пор, как мы сжигали на костре бюстгальтеры. И если сегодняшние молодые женщины считают, что отправлять белфи (фотографии собственных ягодиц) своим мужчинам – это признак раскрепощения, мне отчаянно жаль их и их дочерей.

Открыв дверь квартиры, я замерла в изумлении, когда маленькая черная фигурка бросилась мне навстречу, приветствуя меня радостным «мяу». Я радостно вскрикнула и нагнулась, чтобы погладить его, но он, пританцовывая, понесся обратно.

Боно запрыгнул на кровать и стал наблюдать, как я щелкаю по клавишам ноутбука. Вышел первый блог в «Хаффингтон Пост». И не только он, но и стаи комментариев от читателей.

Привет, Хелен, Боно очарователен! Спасибо за то, что пишете о спасенных котах. Многие люди думают, что нужно покупать животных в зоомагазинах. И хотя я знаю, что вы не можете привезти Боно в Колорадо, мысленно я с вами.

Уважаемая миссис Браун, я живу в Москве, Россия, и ухаживаю за брошенными котами уже 17 лет. Они – мои лучшие друзья. Надеюсь, Боно найдет дом, которого он заслуживает.

Привет, я хочу такого кота, как Боно, но у нас их уже пятеро, и мама говорит, что больше не нужно. Когда вырасту, я буду работать в приюте, как «Байдеви». С любовью, Ник, Литл-Рок, штат Арканзас, США, мир, вселенная.

Дорогая Хелен, вся наша ветеринарная клиника влюблена в Боно! Нам бы хотелось, чтобы вы смогли выделить время для беседы на сайте по сбору средств, чтобы привлечь интерес к спасению животных. Арианна, Лос-Анджелес.

Привет, Хелен, спасенные животные – самые лучшие. У меня всю жизнь живут коты из приюта. Они такие благодарные и любящие. Иногда трудно понять, кто кого спасает! Море любви вам и Боно, Джина, Феникс, Аризона.

Уважаемая миссис Браун, мне нравится Боно, но я не могу взять его, потому что живу в Окленде, Новая Зеландия. Вместо этого я в выходные пойду в наш местный приют. Если я найду кота, похожего на него, или даже непохожего, я вернусь домой с ним. Продолжайте ваше доброе дело. Искренне ваша, Андреа.

Глава 24

Эмоциональная бухгалтерия

Любить кошку – значит, любить саму жизнь

– Похоже, у тебя появился фан-клуб, Боно, – сказала я.

Кот подмигнул мне со своей любимой подушки в черно-белый горох и сказал «мяу». Он всегда притворялся глухим, когда я называла его имя.

– Так ты, в конце концов, знаешь свое имя? – спросила я, закрывая ноутбук. – Есть хочешь?

Я направилась к холодильнику, и мой товарищ по комнате бросился за мной. Он двигался с такой грацией, как будто плыл на облаке.

– Ты не думал о карьере модели? – спросила я. – У тебя есть собственная кошачья походка.

Боно мягко прошелся по паркету через комнату и вытянул заднюю лапу в своем фирменном арабеске. Хорошо жить с котом, который ценит твое чувство юмора.

Он опустил свою пятую точку перед дверью холодильника и уставился на ручку немигающим взглядом.

– Чего мсье желает сегодня? Рыбку? Или, может быть, кусочек курицы?

Боно ответил резким «мяу». Когда я накладывала курицу в его миску, он издал одобрительное мурлыканье.

– Какой благовоспитанный кот, – сказала я, проводя рукой по его спине. В награду за свои усилия я почувствовала, что под его жестокой шерстью начинает образовываться тонкий слой жирка. Моя жертва голодовки начинала отъедаться.

После короткой остановки у лотка Боно засеменил ко мне и вцепился в шнурок моей туфли. Я вынула удочку, оставленную Лидией, и мы целых десять минут дурачились, как дети.

Для больного животного у него было много энергии, но спустя некоторое время он вернулся на свою подушку, продолжая мурлыкать. Это был приятный музыкальный звук – такой бы издавал Моцарт, если бы он был котом.

Я заметила, что в последние дни Боно стал мурлыкать громче и чаще. Гуляя по студии, он практически не переставал напевать себе под нос. Казалось, он не мог поверить, что ему повезло оказаться в таком месте, где с него сдувают пылинки и постоянно кормят. И да, теперь мне пришлось это признать, любят.

Я не собиралась влюбляться в Боно и теперь начала понимать, почему я так судорожно сопротивлялась этому. После рака я отгородилась от возможности полюбить что-то новое. Любить неизбежно означает терять, а я не была уверена, что вынесу новую боль. Но Боно постоянно учил меня, что жить – значит оставаться открытым для возможности любить. Неважно, сколько физической и эмоциональной боли перенес человек, сердце всегда должно оставаться открытым. Иначе тебя ждет горечь, изоляция и смерть заживо.

Город приобретает совсем другую окраску, когда в жизни появляется любовь. Лица на улице кажутся мягче. Весенний ветер больше похож на объятие, чем на острый нож. Закат над небоскребами становится розовым и блестящим, как пенал школьника.

Основная проблема любви состоит в том, что рано или поздно сердцу предъявляется счет. Боно был таким ярким парнем, что и речи быть не могло о том, чтобы вернуть его к жизни в клетке. Это оставляло мне выбор: 1) или найти ему приемных родителей с помощью блога, или 2) если не получится, организовать для него доставку в Австралию в надежде, что они с Джоной не выцарапают друг другу глаза.

Чем больше я думала над вторым вариантом, тем менее вероятным он мне казался. Перевозить здорового кота довольно сложно. Даже если бы Боно прошел ветеринарный осмотр, то его нервная система не вынесла бы карантин и мучительные перелеты. В любом случае прямо сейчас я и подумать не могла о возвращении к старой жизни.

Был еще и третий вариант. Но мне нужно было обсудить его с Филиппом. Дикий и потенциально опасный третий вариант предполагал, что я останусь в Нью-Йорке, оставлю себе Боно и буду надеяться, что муж и Джона присоединятся ко мне. Третий вариант необходимо было преподнести Филиппу с большой долей такта и стратегического мышления – две вещи, отсутствием которых я славилась.

Как бы то ни было, мне не нужно было переживать из-за варианта два и три, потому что благодаря блогу в «Хаффингтон Пост» в Боно влюбилась женщина по имени Анджи. Я позвонила Виде, чтобы сообщить эту потрясающую новость.

– Анджи хочет забрать его!

– Как это прекрасно! – закричала Вида. – Я так счастлива. В какой части Нью-Йорка она живет?

Я прокрутила текст на экране в поисках адреса Анджи.

– Берлин. Германия. Как ты думаешь, это проблема?

– Нет, если она действительно хочет забрать его, – сказала Вида. – У меня есть друзья, которые забирают котов в других частях света. Я узнаю все для тебя.

– Побудь на линии. Она написала постскриптум. «Хотя мне очень хочется забрать Боно прямо сейчас, боюсь, у моего мужа аллергия на котов».

– О! – сказала Вида. – Возможно, Боно придется продолжать поиски.

Спустя некоторое время тридцать с лишним человек с партнерами, имеющими аллергию на кошек, стали терять свое обаяние в моих глазах. Зачем они беспокоят меня, если не рассматривают возможность взять Боно? Мужчина из Флориды захотел прилететь, чтобы посмотреть на Боно. Я не расстроилась, когда его энтузиазм иссяк. Он напоминал одного из тех седовласых холостяков в вечном поиске, которые размещают свои портреты в фейсбуке с комментариями о том, что они «одиноки и хотят развлечься».

Все шло именно так, как я и предполагала. Поставить лайк под фотографией кота и сыпать прилагательными в интернете легко. А прийти и взять в свои руки дышащее, уязвимое существо – это совсем другое дело.

После того, как вышла вторая часть моего блога, и новая волна поклонников Боно нахлынула со всех концов света, я возложила надежды на Люси из Бруклина. Она показалась мне разумной молодой женщиной, искренне любящей животных. Она была в восторге от внешнего вида Боно, особенно от его стрижки. И, что еще более важно, ее не пугали его прогнозы.

В тот день, когда она собралась к нам в гости, я поспешила в цветочный магазин и накупила множество красных и желтых тюльпанов. Когда я проходила с ними мимо квартиры Патрика, дверь распахнулась.

– Она умерла! – ликующе воскликнул он.

Я замерла и чуть не выронила цветы. Я, конечно, знала, что Патрик крайне эксцентричный тип, но не относила его к категории убийц. Вспомнив свой журналистский период, я вдохнула и спокойным тоном спросила имя умершей.

– Мэгги Тэтчер! – ответил он, вращая глазами под стеклами очков.

– Вы имеете в виду женщину, которая была премьер-министром Британии? – уточнила я, почувствовав огромное облегчение от того, что он не стал просить у меня полотенца и помощи в проталкивании огромного мусорного мешка в мусоропровод.

– Слава богу, я говорю. Мы ненавидели ее в Ирландии, – сказал он, приглашая меня в свою берлогу. – За это стоит выпить виски.

Хотя я и не любила Маргарет Тэтчер, когда она была у власти, я не была склонна танцевать на ее могиле, как, впрочем, и на чьей-либо еще. Кроме того, как я ни старалась, я никогда не могла понять вкуса виски.

Должно быть, Патрик почувствовал, что меня смутил его восторг.

– Теперь промышляем в Центральном парке, да? – спросил он, смягчив тон и переводя взгляд на мои тюльпаны.

Я сказала ему, что поминки придется перенести на другой день, потому что у меня гость. В ту же минуту я пожалела о том, что сказала это слово.

– А что за гость? – спросил он, складывая руки и опираясь на дверную лутку, как будто пил весь день, – что он, несомненно, и делал.

– Друг моих друзей, – сказала я. Это не из литературного мира, так что он с ним не знаком.

Патрик не преминул напомнить мне, что я должна ему книгу, и, может быть, смогу занести ее завтра, когда приду на чай, в районе трех. Я кивнула и поспешила наверх, чтобы подготовить квартиру к приходу нашей важной гостьи.

Боно приветствовал меня у двери и бросился мне навстречу, распушив хвост.

– Это начало твоей новой жизни, – сказала я, ставя тюльпаны в вазу.

Вскоре квартира выглядела, как в шоу, посвященном дизайну интерьера. Чувствуя, что что-то должно произойти, Боно даже позволил мне расчесать кончик его хвоста.

Кот разлегся на подоконнике, как кинозвезда, пока я играла в «Скраббл» на своем айпаде и пила кофе чашку за чашкой. Дневной свет сменился сиреневым полумраком, а силуэты сотрудников в офисе напротив начали складывать бумаги на столе и собираться домой.

Еще час спустя я отправила Люси сообщение, но она не ответила. Моя надежда перерастала в разочарование, но я не сердилась на нее. Она не хотела подвести нас. Наверное, эта ситуация стала камнем, о который она споткнулась на пути к зрелости. Возможно, теперь она поняла, что бездна между хорошими намерениями и хорошими поступками на самом деле глубока, как Большой каньон.

Глава 25

Золотая башня

Кошке не чужда ревность

Боно стал королем нашей студии. Его животик округлился, а шерсть начала выглядеть более блестящей – конечно, о том, чтобы он позволил расчесывать себя, не было и речи, не говоря уже о стрижке когтей. И хотя он до сих пор не позволял мне брать его на руки, я никогда не видела такой счастливой и благодарной кошки.

Каждую ночь он спал на подушке рядом со мной. Каждое утро я просыпалась от осторожного прикосновения мягкой лапы к моим векам, как будто Боно хотел удостовериться, что я еще дышу. Затем он садился на свою подушку и наблюдал со смесью страха и интереса за тем, как его гигантская соседка по дому зевает и кряхтит, заставляя себя проснуться.

Когда ноутбук запищал, сообщая о входящем звонке по скайпу, я примяла волосы и понадеялась, что Филипп не умрет от ужаса от моего по-утреннему помятого вида. Он работал допоздна и выглядел безукоризненно в своем костюме.

– Отличный галстук, – сказала я. – Откуда он у тебя?

Боно издал счастливое «мяу» где-то в районе моей ноги.

– Ты же купила его мне, помнишь?

Компьютер Филиппа качнулся, и на меня уставилось сердитое лицо Джоны.

– Что случилось, мальчик? – спросила я.

– Он услышал другого кота, – сказал Филипп, поглаживая Джону и пытаясь усадить его к себе на колени.

– О, Джона, – сказала я. – Тебе не нужно волноваться из-за Боно. Ты такой красавец!

Джона навострил уши. Он всегда был падок на лесть.

– Посмотрите на эти глаза, – добавила я, пытаясь игнорировать Боно, который теперь вился вокруг моих ног. – Как они стали такими голубыми?

Когда Боно мяукнул во второй раз, Джона прижал лицо к экрану и зарычал, как медведь.

– Не глупи, Джона, – сказала я. – Боно твой друг.

Когда глаза Джоны сузились, превратившись в две узкие бирюзовые щели, я почувствовала, как второй вариант накрывается медным тазом. Никогда Джона не примет соперника в свою жизнь.

– Ты еще не нашла ему дом? – спросил Филипп.

– Я думала, что нашла. Одна девушка сказала, что хочет забрать его, – ответила я. – Но она не пришла.

– Как жаль, – сказал Филипп, качая головой. Его разочарование казалось искренним.

– У меня есть сумасшедший сосед, – начала я, чтобы поднять ему настроение. – Его зовут Патрик. Он из Ирландии и такой хвастун. Рассказывает, что знает всех писателей, когда-либо живших в Нью-Йорке.

– Он писатель?

– Я не думаю. Он просто пьет с писателями и спит с ними.

– Он живет под вами? – спросил Филипп сдержанным тоном, очень уместным на чаепитии у викария.

В каждых отношениях есть тот, кто любит, и тот, кого любят. В наших отношениях с Филиппом я всегда была тем, кто любит, – обожающей его, неуверенной в себе и постоянно переживающей, что его уведет за собой женщина, разбирающаяся в правилах регби, с подтянутыми бедрами. Подруги постоянно говорили, как мне повезло с мужем, и я была вынуждена согласиться. Он фантастический муж и отец, чья доброта и терпение почти не имеют границ.

Однако после рака я осознала это беспокойство. Жизнь слишком коротка, чтобы переживать из-за того, что может никогда не случиться.

Рак научил меня тому, что хуже смерти может быть только жизнь не на полную катушку. Как бы парадоксально это ни звучало, из-за болезни я чувствовала себя более живой, чем когда-либо. Перспектива остаться одинокой, брошенной или тому подобное больше не пугала меня. Я не просто жила в Нью-Йорке, я наслаждалась уединением. Мне не нужно было извиняться или объясняться перед кем-то. Никто не ждал, что я буду держать в кармане панадол на случай чьей-то головной боли. А с таким соседом по комнате, как Боно, я совсем не была одинока.

Впервые в жизни до меня дошло, что и Филипп тоже может чувствовать неуверенность, да еще какую. Если я шутила, что он может променять меня на топ-модель с обложки туристического журнала, он отвечал, что я могу сбежать от него с кем-то… литературным.

– О нет! – воскликнула я. – Это не то. Он, наверное, гей.

По правде, Патрик был не прочь пофлиртовать и почти наверняка натурал.

– На самом деле я уверена, что он гей, – добавила я. – Он интересуется моей одеждой.

Джона снова взвыл. Филипп положил его голову на бок.

– Не в этом смысле! – сказала я. – Ты же знаешь, как геи любят шопинг.

– Ты ходишь с ним по магазинам?

Джона издал несвойственное ему шипение, но это никак не подействовало на Боно, который лежал на спине, играя с кусочком бумаги.

– НЕТ! Чуть позже я спущусь к нему на чай, чтобы отпраздновать смерть Маргарет Тэтчер. И все.

– Я не знал, что тебя волнует Маргарет Тэтчер.

– Нет! Меня не… это они все тут, в Нью-Йорке, – соврала я. – Они все в данный момент это делают. Правда, большинство из них пьют виски.

Наступила неловкая тишина.

Он ослабил галстук и заговорил об ужине. На самом деле он выглядел уставшим.

Мы закончили разговор взаимными «Я тебя люблю», и Джона послал мне уничтожающий взгляд.

После обеда я спустилась вниз и постучалась в дверь с надписью «ДВЕРЬЮ НЕ ХЛОПАТЬ!». Если бы только Филипп увидел Патрика, он бы понял, что ему не о чем переживать. Я подождала пару минут, но ответа не последовало. Я с облегчением положила книгу на пол под надписью и на цыпочках поднялась наверх.

Мне предстояло множество дел по подготовке к книжному ланчу в зоомагазине. Как-то в провинциальной Новой Зеландии женщина, которая прождала в очереди двадцать минут, наклонилась и прошептала мне на ухо, что однажды она будет сидеть в кресле автора, а я буду выражать ей свое почтение. Я сказала, что буду счастлива поменяться с ней местами.

Первое, чего я боюсь, – это что читатели будут разочарованы, увидев меня вживую. Я вряд ли буду размещать свои самые уродливые фотографии в социальных сетях. Кроме того, я не всегда говорю остроумно или глубокомысленно и в последнее время бываю глуховата. Кроме того, следует продумать, сколько времени провести с каждым человеком. Если люди проехали верхом на лошади через зону военных действий, чтобы встретиться со мной, они заслуживают больше, чем мимолетная улыбка и подпись, нацарапанная в книге, которую они только что купили. Я беспокоюсь, что неправильно напишу имя. Или, в панике от всего этого, в какую-то минуту забуду имя подруги, пришедшей, чтобы поддержать меня. Я пыталась выйти из ситуации, спросив, для кого мне подписать экземпляр. Это не помогло мне, когда она положила руку мне на плечо и сказала: «Просто для меня».

Довольно часто люди хотят поделиться рассказами о своем горе, и это общение невероятно ценно для меня. Мы обнимаемся и иногда плачем вместе. Во многих случаях мне кажется, что им нужно понимать, что они не одиноки. В этом мире, где поклоняются успеху, смерть считается окончательной неудачей. Я никогда не смогу уделить этим душам достаточно времени. Мы вместе учимся, что без боли и потерь жизнь была бы бессмысленной праздничной каруселью.

С другой стороны, читатель может захотеть порадовать меня подробностями своего спора с соседом из-за воющей собаки. Если читатель оказывается из Польши, Японии или Германии, к делу подключается переводчик, и обмен информацией становится еще более запутанным. Тогда представитель издательства, если это достаточно внимательный человек, выходит и уводит их к столику с напитками.

Но, наверное, самое ужасное, что только может произойти при раздаче автографов, – это что никто не придет. Хотя в Нью-Йорке такого не должно было случиться благодаря тому, что все будет происходить в зоомагазине. В худшем случае поприсутствует несколько золотых рыбок.

По крайней мере, мне нравился мой новый наряд. Жакет цвета электрик был достаточно длинным, чтобы прикрыть мне зад, и черные штаны были подобраны безошибочно. Единственное, с чем предстояло разобраться, это мои волосы. Перед отъездом из Австралии я пообещала Брендану, моему мельбурнскому парикмахеру, что зайду в салон, от сайта которого он был без ума.

Я приехала рано (как обычно), поэтому я перешла Пятую авеню между 56-й и 57-й улицами и вошла в золоченые недра Трамп-тауэр. Здание возвышалось, как скала из сверкающего стекла, а фойе казалось современным эквивалентом гробницы фараона. Из невидимых динамиков лились душещипательные напевы Элвиса. Заинтригованная, я поднялась на эскалаторе в «Старбакс» на промежуточном этаже и заказала капучино.

Хотя я, конечно, знала этого олигарха в парике, эпатирующего телезрителей, было понятно, что никто и никогда не будет принимать этого человека всерьез. Несмотря на то, что ему принадлежит пятидесятивосьмиэтажное здание, верхний этаж которого носит номер 68. Эта нумерация похожа на утверждение подростка, что 6 дюймов на самом деле равны 8.

В парикмахерской усатый колорист Марселло накинул мне на плечи черное покрывало.

– В детстве у вас, наверное, были очень светлые волосы, – сказал он, проводя расческой по моим корням.

– Откуда вы знаете? – спросила я.

– Просто есть у меня это, – ответил он.

– Это как… невидимая сила?

– Можете назвать это так, – сказал он. – Я по волосам могу назвать даже национальность человека.

– Правда? Вы этому на курсах учились?

В моем городе Брендан всегда ходил на какие-то курсы.

– Нет, черт побери, – сказал Марселло, сверкнув в зеркале своими средиземноморскими глазами. – Я просто могу. И я никогда не ошибаюсь.

– Вау! Это поразительно, – сказала я. – А вы можете сказать, откуда я?

– Конечно, – ответил он, как волшебник, собирающийся произнести заклинание.

Затаив дыхание, я ожидала, пока Марселло изучал мой череп. Я не могла дождаться, пока он поставит точку в споре, который вели многие поколения моей семьи: шотландцы мы или французы.

– Немка, – объявил Марселло.

– Что? – удивилась я. – Вы уверены?

– Несомненно, – ответил он, подняв расческу и направив ее на меня, как волшебную палочку. – Вы немка.

Изящная канадка сушила мне волосы.

– У вас есть кошка? – прокричала она сквозь шум фена.

Я чуть не выпрыгнула из кресла. Кажется, в этом салоне все ненормальные.

– Как, черт возьми, вы узнали? – спросила я.

Она засмеялась и показала на клочья шерсти Боно на моем рукаве. Она приехала из Торонто, чтобы добиться успеха в Городе большого яблока, но ее новая жизнь была далеко не такой гламурной, как она надеялась. Из-за долгих поездок на работу и длинного рабочего дня она была вынуждена спать все меньше и меньше. Неудивительно, что ньюйоркцы все неврастеники или сидят на таблетках, сказала она.

Мне никогда раньше не приходилось раздавать автографы в зоомагазине. Благодаря пониманию издателей Боно остался спать на своей подушке в нашей квартире. Его роль играли пара черных красавцев-дублеров и одна черепаховая кошка. Как и Боно, они ждали нового хозяина. Но, хотя покупатели с интересом обходили их клетки, никто не желал выйти из магазина вместе с новым питомцем. Это послужило мне отрезвляющим напоминанием о том, как наивны мои надежды даже попытаться найти новую постоянную мать для кота с больными почками.

Мои книги были выставлены в глубине магазина. Я сидела за столом с ручкой в руках.

– А где Боно? – в голосе слышалась резкость, заставившая меня насторожиться.

– Он не смог сегодня прийти, – ответила я, подняв глаза и увидев немолодую женщину в сером плаще.

– Я читала о нем в «Хаффингтон Пост». Я видела фотографии, – сказала она.

– Вы хотите его усыновить? – спросила я.

– Нет, но какой смысл проводить это мероприятие без него? – в ее голосе появлялся угрожающий надрыв.

– Я уверена, что вы понимаете, что он не в идеальном состоянии здоровья, – ответила я.

– Не совсем! – закричала она.

Я осмотрелась по сторонам в поисках возможного спасителя, но Микейла была занята разговором с мужчиной, интересующимся, можно ли разлучать черных котов или их необходимо забирать вместе.

– Идите и принесите Боно прямо сейчас! – кричала женщина.

– Мне жаль, но…

К моему облегчению, Карен оттащила меня в кладовую, где я была в безопасности, а Вида увела женщину в сторону и успокоила ее.

Боно вошел во многие жизни, и даже так, как я не могла себе представить.

Глава 26

Машина страха

Кошка знает, когда нужны объятия

Неудивительно, что первобытные люди считали, что они живут на спине огромного, непредсказуемого монстра. Большую часть времени дракон спит, позволяя нам плыть по течению в полузабытьи. Поглощенные различными развлечениями, мы забываем о монстре. Но время от времени, даже спустя годы сна, монстр хлопает своим хвостом и переворачивает вверх дном в воздухе нашу повседневную жизнь.

15 апреля 2013 года началось, как и всякий другой понедельник. Я распахнула шторы, чтобы посмотреть на водянистое небо, обещавшее позже солнечный день. Наполнив миски Боно, я просмотрела кучу последних писем от его интернет-поклонников. Его обожатели из Германии, Франции, Италии, Австралии, Новой Зеландии и различных уголков Соединенных Штатов фонтанировали прилагательными в превосходной степени, но никто не проявлял интереса к потенциальному усыновлению. Мой месяц в квартире наполовину истек. Найти другое место, чтобы переехать с котом, было почти невозможно. Я переживала, что мы теряем время. Боно вскочил на стол возле меня, чтобы почистить зубы о край моего ноутбука.

Когда-то я решила, что неважно, какого размера дом, если я могу ходить в нем без одежды. В Нью-Йорке такая роскошь не укладывалась в мой бюджет, и мне приходилось одеваться, скрючившись в крошечной кухне. Однако эти попытки сохранить стыдливость были ни к чему. Хотя анонимные сотрудники здания напротив интриговали меня, они не проявляли никакого интереса к миру за окном их офиса. Кроме того, я считала маловероятным, чтобы кто-то захотел наблюдать, как тучная женщина не первой молодости втискивается в штаны.

После завтрака в кулинарном магазине я побрела на почту около Центрального вокзала, чтобы отправить очередную партию открыток с картинками из «Холодного сердца» Энни и Стелле. Даже если они их не читают, я хотела, чтобы юное поколение понимало, что когда-то была такая вещь, как бумага и марки. До сих пор реакция была умеренной. Интересно, их родители уже сыты по горло моими открытками, которые засоряют их почтовый ящик?

Днем, возвращаясь в квартиру, я заметила перемену в настроении города. Люди на улицах казались взвинченными и необычно подавленными. Я купила шаурму в магазине на углу, вставила ключ в замок в форме сердца и поспешила наверх, к Боно.

Сев на диван, я увидела президента Обаму на экране телевизора. Он увещевал людей оставаться спокойными и уверял зрителей, что виновные будут найдены.

Боно вскочил мне на колени и вцепился зубами в мою шаурму, остывающую нетронутой в своей упаковке из фольги. Я с недоверием смотрела, как трагические кадры сменяют друг друга. Вот толпа приветствует бегунов, пересекающих финишную линию. Страшный взрыв. Крики. Через мгновение ликование сменилось шоком, когда позади атлетов появился столб черного дыма. Еще через несколько секунд прогремел второй смертельный взрыв.

Еще с 1879 года Бостонский марафон проводится в День патриота, в первый понедельник апреля. Будучи самым старым ежегодным марафоном в мире, он привлекает около полумиллиона зрителей. Тридцать тысяч участников создают незабываемое представление, но 2013 год войдет в историю совсем по другим причинам.

Мое сердце пронзила боль за семьи трех погибших зрителей. Их потрясение невозможно передать словами. Помимо мучительных страданий, которые приносит внезапное горе, им также приходится бороться с собственным праведным гневом. В тот день были ранены еще 200 человек. Шестнадцать человек потеряли конечности, в том числе семилетняя девочка.

У некоторых людей трагедия вызывает чрезвычайное сочувствие. Просматривая видео снова и снова, я заметила, что после взрывов некоторые люди на самом деле бегут в сторону взрыва, а не от него. Эти герои, не задумываясь, рисковали жизнями, чтобы помочь другим.

На экране ноутбука появилось взволнованное лицо Филиппа.

– Ты в порядке?

– У нас все нормально. Они сделали бомбы из скороварок, – сказала я.

– Из таких, в каких мы тушили солонину? – спросил он.

– Да, их начинили шрапнелью и гвоздями, – ответила я. – Затем их спрятали в рюкзаки и оставили на месте события.

Филипп покачал головой.

– Такие самодельные приспособления впервые используются на американской земле, – сказала я.

– Уже известно, кто это сделал?

– Нет еще. Они могли прятаться где угодно. Кажется, копы считают, что они направляются в Нью-Йорк.

Я заметила беспокойство в его глазах.

– Мне кажется, это самое подходящее место для тех, кто хочет затеряться в толпе, – добавила я.

– Хочешь, я посмотрю, возможно ли тебе сейчас вернуться домой? – спросил он.

– Не беспокойся, – ответила я. – Со мной все будет в порядке.

И только вечером, когда я забралась в постель, мне вспомнился сломанный замок на окне, о котором я забыла сообщить. Эти дни были слишком переполнены событиями и впечатлениями, чтобы задумываться о звонке в агентство недвижимости.

Боно уткнулся носом в мои волосы и замурлыкал.

– Ты не одна, – казалось, хотел сказать он. – Я с тобой. Мы оба на этой планете ненадолго. Давай не будем тратить время на страх.

Боно впервые позволил мне обнять его. Его тепло перешло на мои руки. Я чувствовала, как под бритыми ребрами бьется маленькое сердечко. На каком-то уровне Боно понимал, что я нуждалась в утешении, таком, какое другая миниатюрная черная кошечка, Клео, давала мне несколько десятков лет назад в мучительные дни после смерти Сэма.

С тех пор я слышала от своих читателей множество историй о том, как в самые трудные дни животные проникались их горем и делали все, что в их силах, чтобы помочь хозяевам. Когда моему брату Джиму поставили ужасный диагноз – рак, его английская овчарка Таш почувствовала, что происходит. Месяц за месяцем Таш лежала у его постели. Они умерли с разницей в несколько дней, и их похоронили вместе на деревенском кладбище возле нашего родного города. Это хорошее место для могилы, неподалеку от паба и с прекрасным видом на горы, у подножия которых мы выросли.

Даже если какой-то злодей ночью откроет окно и убьет меня, это не будет иметь никакого значения по сравнению с невысказанными страданиями в других частях света, в том числе в Бостоне. Принятие собственной незначительности давало умиротворение и свободу. На большой картине мира я была всего лишь маленькой точкой. Боно спрыгнул с кровати и поковылял к бункеру.

Я обнаружила, что лучшим успокоительным после кроссворда является игра «Скрэбл». Я потянулась за айпадом. Слово «террорист» имеет минимальную стоимость. Каждая из его девяти букв в английском языке оценивается только в одно очко, в отличие, например, от слова «герой», где только буква «Г» дает три очка и которое в сумме дает пятнадцать очков.

Я впервые услышала слово на букву «Т», кажется, еще в 70-х, когда боевики ИРА закладывали бомбы на станциях лондонского метро. Мне никогда не нравилось, как выглядит это слово или как им мелодраматично злоупотребляют. Участники массовых убийств не заслуживают местоимения, подразумевающего, что у них есть более высокая миссия. Это бандиты, чьи попытки привлечь к себе внимание вознаграждаются жадными до рейтингов СМИ, стремящимися подогреть страхи доверчивой публики.

Для того чтобы обезоружить терроризм, люди должны действовать более жестко и реалистично смотреть на вещи. Согласно глобальному индексу терроризма, в том году, когда прогремели взрывы на Бостонском марафоне, восемнадцать тысяч человек во всем мире стали жертвами так называемых террористических актов (большая их часть пришлась на Ирак). В том же году Всемирная организация здравоохранения сообщила об 1,3 миллиона смертей в результате дорожных происшествий. Почти в каждом случае происходит гибель невинных людей, оставляя след в разбитых сердцах их близких. Я не предлагаю запретить дорожное движение, но если бы в мире правила логика, нас больше должны были бы пугать автомобили.

И если бы в ту ночь какой-то сопляк с безумными глазами, называющий себя террористом, попытался взобраться ко мне по пожарной лестнице, у меня бы нашлась для него пара слов.

Я убрала половину вещей с прикроватной тумбочки на случай, если группе по расследованию убийств понадобится осмотреть квартиру спустя несколько часов. Как только свет погас, Боно запрыгнул на кровать и устроился на подушке рядом со мной. Я заснула под его обычное тихое посапывание. Мы спали крепко, если не считать мои регулярные посещения ванной комнаты.

На следующее утро, выйдя на улицу, я вынуждена была наблюдать всеобщую утреннюю встревоженность. В кафе и магазинах физически ощущалось напряжение. При звуке сирен лица людей омрачались тревогой, все обменивались перепуганными взглядами.

В памяти многих еще были живы воспоминания о самолетах, врезавшихся в здания. Большинство людей шли, опустив голову, но каждые несколько секунд то рабочий на стройке, то женщина в костюме поднимали взгляд к небу.

На углу Второй авеню я остановилась на светофоре, когда испуганная женщина с кольцом в носу показывала на что-то над нашими головами.

– Что это? – спросила она.

Я подняла глаза и увидела что-то, похожее на дополнительный провод, натянутый между уличными фонарями. Было непохоже, что провод присоединен к какому-то источнику электричества. Я понятия не имела, что это такое, но иногда задача старшего человека состоит просто в том, чтобы успокоить кого-то.

– Наверное, это провод для эрува, – сказала я.

– Что? – не поняла она.

– Ну, вы знаете, когда ортодоксальные евреи не должны ничего делать по субботам, даже готовить еду или везти коляску.

Женщина непонимающе уставилась на меня.

– По-моему, если они остаются на территории эрува в субботу, им разрешено все это делать, – сказала я.

Кажется, ее не успокоила моя теория.

От паники тоже есть польза. Нашим предкам нужно было бояться диких животных, чтобы выжить. В двадцать первом веке большую часть времени тревожиться ни к чему, за исключением, может быть, случаев, когда мы попадаем в поток уличного движения. Это, однако, не отменяет того факта, что мы запрограммированы испытывать тревогу – хотя и не всегда это идет нам на пользу. Когда меня начинала нервировать напряженность в городе, я вспоминала Боно и старалась следовать его примеру. Он не переживал.

Страх отнимает слишком много энергии. Это инструмент манипуляции, используемый политиками, рекламщиками, так называемыми террористами и всеми, кто хочет управлять другими людьми. Когда человек напуган, он превращается в низкопоклонника без чувства собственного достоинства. Как-то в автобусе я наблюдала за человеком, который был вынужден пересесть из-за того, что боялся бабочки.

Меня обескураживает, когда я слышу, как взрослые великовозрастные люди используют слово «страшный» для описания разных вещей – от счетов за телефонную связь до сигаретного дыма. Эти эмоции перерастают в страх съесть вредную пищу, недостаточно много работать, слишком поправиться, быть недостаточно богатым или умным. Навязчивый страх перерождается в стресс. Я, конечно, до некоторой степени сочувствую таким людям, но им пора научиться жить, как кошки. Бездомный кот со стрижкой под льва и паршивыми прогнозами на будущее был для меня прекрасным примером того, как прожить остаток жизни полноценно.

Наступили дни паранойи. Черные лимузины проскальзывали за угол знания ООН, забаррикадированное, как средневековый замок. Было ли им что-то известно? На Центральном вокзале можно было наблюдать ряды мужчин в шлемах и черных бронежилетах, вооруженных штурмовыми винтовками. Мне казалась, что я попала в сюжет «Звездных войн».

Людей предупредили о том, что следует сообщать о подозрительных предметах, однако по вечерам улицы были по-прежнему завалены теми же горами мусорных пакетов, в каждый из которых могло поместиться несколько бомб. Они были настолько привычной частью ночного пейзажа, что ньюйоркцы их почти не замечали.

Вся страна вздохнула с облегчением после первой перестрелки, когда Тамерлана Царнаева, 26 лет от роду, переехал на угнанной машине и убил его младший брат, Джохар. Однако тревога снова вернулась в души людей по всей стране после объявления о том, что Джохар, 19 лет от роду, все еще был в бегах. Когда его нашли скрывающимся в лодке на заднем дворе частного дома в пригороде, сага подошла к завершению. Это были очень долгие четыре дня – и они были бы еще дольше, если бы братья-убийцы достигли своей цели и приехали в Нью-Йорк, чтобы подложить бомбу на Таймс-сквер.

Глава 27

Обняться и дышать

У кошки много жизней, из которых она может выбрать любую

Иногда я задумываюсь о том, как бы я справилась с последствиями Бостонского марафона без тепла и доверчивого сочувствия Боно. Когда вокруг царит хаос, иногда все, что тебе нужно, это успокоиться, обняться с кем-то, кого ты любишь… и дышать.

Нежась в лучах солнца на своей подушке, мой четвероногий друг напоминал мне о необходимости наслаждаться моментом. Наблюдая, как он носится по квартире, я училась тому, что максимально наслаждаться жизнью можно только с чувством благодарности. Он отпустил боль прошлого и просто наслаждался счастьем жить вдали от приюта с его постоянными стрессами.

Что касается будущего, достаточно было того, что я беспокоилась за нас двоих.

Вернуть Боно в «Байдеви», чтобы он прожил остаток жизни в клетке, было бы окончательным поражением. В каком-то смысле мы оба были беглыми заключенными. Я приехала в Нью-Йорк, чтобы сбежать из клетки, созданной моими собственными руками. Срок аренды нашей квартиры, где было разрешено жить с животными, истекал через десять дней, и для нас обоих время подходило к концу.

Я представляла себе, как несу его переноску обратно в «Байдеви» по берегу реки, и разражалась слезами. «Но это же Америка, – думала я, промокая глаза полотенцем. – История Боно должна иметь счастливый конец».

Когда я позвонила Микейле, от тепла в ее голосе слезы снова навернулись на глаза.

– Блог не помогает, – сказала я.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она. – Вида говорит, что твои посты читают более 22 миллионов человек.

Такое количество было даже трудно представить.

– Но этого не может быть, – сказала я. – Она, видимо, неправильно посчитала нули.

– Если верить Виде, это еще по самым скромным подсчетам.

Я попыталась представить все население Австралии, втиснутое в мою студию. Одно было понятно. Чашек на всех не хватит. Если эта цифра была верной – а Микейла заверила меня, что нет повода сомневаться, – то все, что я когда-либо слышала об интернете, подтверждалось. За нами следили миллионы глаз, но никто не желал сделать шаг в реальном мире и предложить практическую помощь.

– Но Боно это не принесло ничего, кроме известности, – сказала я. – Он ни на шаг не приблизился к новому дому.

На том конце провода наступила тишина. Моя подруга наверняка редактировала какую-то рукопись, которая должна была изменить мир.

– Не беспокойся, – сказала она.

Я просто восхищалась Микейлой. По сравнению с ней Полианна была пессимисткой.

– У меня есть подруга, которая интересуется им, – сказала она. – Я отправила ей фотографию Боно. Она не перестает охать и ахать.

Ее слова значили не более, чем перышко, упавшее на спину слона. Весь мир влюблен в него. А ему нужна любовь с закатанными рукавами.

Дни мчались как в фильме с ускоренной перемоткой по мере того, как город возвращался к старому ритму. Я носилась, как белка в колесе, перебегая от музея к театру, от одной достопримечательности к другой, при этом пытаясь принять какое-то решение. Как только срок аренды нашей квартиры закончится, мне придется вернуть Боно в приют и возвращаться в Австралию.

Или же я перейду к третьему варианту и арендую жилье, чтобы пожить где-то до тех пор, пока не найду другую квартиру, где допускается проживание с животными. Может быть, Микейла согласится приютить Боно на пару недель, или его можно будет временно отправить в «Байдеви» до тех пор, пока я не найду дом для нас.

Большие музеи оглушают меня, а библиотеки могут отпугивать, однако Библиотека и музей Моргана на пересечении Мэдисон-авеню и 34-й улицы была как раз идеального размера. Из нашей квартиры туда можно было пройти пешком, и музей стал одним из моих самых любимых мест.

Гуляя по его изысканно отделанным комнатам, украшенным оригинальными рукописями Марка Твена, Толкиена и Бетховена, я теряла всякое чувство времени. Музей Моргана – это вся культурная вселенная в миниатюре.

Как и многие другие прекрасные вещи в Нью-Йорке, библиотека обязана своим происхождением состоятельным людям. Пирпонт Морган был финансистом, помешанным на коллекционировании старинных манускриптов и рисунков древних мастеров. После его смерти в 1913 году его знаменитая коллекция вместе со специально выстроенным дворцом была передана в дар общественности. Музей продолжает пополнять свою коллекцию и расширяться, не теряя своей доверительной обстановки – и его великолепное кафе никогда не бывает переполненным.

Однажды, получив порцию удовольствия от посещения Моргана, я провела остаток дня в чудесном обувном магазине, где улыбающийся продавец не моргнул глазом, когда призналась в том, что ношу одиннадцатый размер. Он расставил у моих ног ряд летних мюлей ослепительных цветов. Все они были моего размера. Я почувствовала себя Дороти в Изумрудном городе. Я купила одну пару серебряного цвета, и они были настолько удобными, что мне пришлось вернуться за второй, темно-синей, парой.

– Что ты думаешь об этом? – спросила я, разворачивая ноутбук так, чтобы Филипп видел мои новые синие туфли.

– Они просто потрясающие, – сказал он, но я видела, что это говорится из вежливости. Мужчины никогда не понимают восторга от новой обуви.

– А как Энни и Стелле понравились их открытки из «Холодного сердца»? – спросила я.

– Я не слышал, – ответил он. – Но Лидия не переставая говорит о Боно и о том, как она прекрасно провела там время.

Мы погрузились в тишину. Охваченная порывом заполнить ее, я перешла к третьему варианту.

– Я не могу оставить Боно.

Молчание.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он.

– Я не уеду отсюда, пока не найду ему дом.

Эти слова прозвучали даже более впечатляюще, чем ранее в моей голове. Но я не собиралась забирать их обратно. Филипп распрямил плечи.

– Понятно, – сказал он после следующей долгой паузы. – А что будет, если ты никогда не найдешь ему дом?

Я схватила салфетку с тумбочки и высморкалась. У меня не было возможности обернуть вариант три в праздничную упаковку, обвязав ее ленточкой.

– Значит, мне придется остаться здесь, – ответила я.

– А как твой сосед? – спросил он, меняя тему.

– Какой?

– Ирландский писатель.

– Что?! Он не писатель. Он просто…

– О, извини. У меня звонок по второй линии, – сказал Филипп. – У нас важная сделка.

Я понимала, что не могу конкурировать с этим приоритетом. Мы обменялись воздушными поцелуями и попрощались. У меня не осталось возможности сказать ему, что в последнее время я не видела своего соседа. Экземпляр моей книги исчез из-под дверей Патрика, значит, он наверняка прочел ее и возненавидел. Я ничего о нем не слышала со дня смерти Мэгги Тэтчер. Конечно, Филипп понимал, что вариант три не имеет ничего общего с Патриком.

Глава 28

Зов предков

Иногда кошке нужен спаситель

Я нервничала, не зная, как преподнести свои планы Микейле. Она подумает, что я спятила. Но мне нужно было рассказать ей, как много Боно теперь значил для меня и что из-за него я собираюсь остаться в Нью-Йорке. Когда она предложила мне встретиться с ней в зоопарке Центрального парка, я подумала, что это отличная обстановка, чтобы сообщить ей новости.

Зоопарк был основан еще в 1860-е, когда он служил местом содержания слишком непредсказуемых существ, чтобы держать их в жилых домах, например, медведей и некоторых видов лебедей. Вскоре некоторые известные личности решили улучшить свою репутацию, добавив в коллекцию новых животных. Генерал Кастер подарил гремучую змею.

Когда такси остановилось у зоопарка, первое, что я увидела, была красная куртка Микейлы, сияющая, как маяк. Она тепло поздоровалась со мной, и мы торопливо прошли в ворота, как пара взволнованных школьниц. Зоопарк Центрального парка оказался меньше, чем я ожидала. Он занимал шесть с половиной акров и производил впечатление какого-то старомодного, но милого места. В 1980-х его модернизировали и добавили современных экспозиций, однако дух викторианского зверинца остался.

Остановившись ненадолго, чтобы полюбоваться морскими львами, резвившимися в бассейне, мы прошли в крытый тропический лес. Однако план Микейлы был очевиден. Кошатница до мозга костей, она хотела показать мне шоу леопардов.

– Вот он, – прошептала Микейла, показывая на величественного снежного барса, свернувшегося на скалистом уступе. – Разве он не прекрасен?

Если Бог существует, то Она – а это наверняка она! – должно быть, находилась на пике творчества, когда придумала комбинацию черно-белого меха и сапфировых глаз. Презрение в его пристальном голубоглазом взгляде напомнило мне о Джоне в одном из его снобистских настроений.

– Кто-нибудь еще интересовался Боно? – спросила Микейла.

– Да многие, – ответила я. – Но никто не надумал забрать его.

– Я надеялась, что ты так и скажешь, – сообщила она, поднимая телефон, чтобы сфотографировать барса. Он вытянулся, как фотомодель, и элегантно склонил голову перед ней.

– Это катастрофа, – сказала я, уверенная, что слух снова подвел меня. – Он такой великолепный парень, но я думаю, что нашла выход. Я решила…

– Помнишь, я рассказывала о своей подруге Моник? – прервала меня Микейла. – Она тебе понравился. Она необыкновенный человек. Она живет в моем доме и присматривает за моими котами, когда мы с Джином уезжаем. Она любит черных котов.

– Правда? – Я питаю слабость к людям, любящим черных котов.

– Ее любимый котик Оникс умер несколько лет назад, но она все еще держит его мисочки и туалеты на прежнем месте.

Снежный барс соскочил со скалы и исчез среди листвы.

– Она в восторге от фотографий Боно, которые ты выкладываешь. И я рассказала ей, какой он милый кот.

Я вспомнила, как Микейла лежала на животе, всматриваясь в темноту под кроватью. И я забеспокоилась, не перехвалила ли она очарование Боно.

– Она думает о том, чтобы усыновить его.

– Правда? А она знает, какой он больной?

– Моник – медсестра. Она специализируется на инфекционных заболеваниях, а ее муж Берри – терапевт-педиатр. Маленькая почечная недостаточность для них вообще не проблема.

– Должно быть, они потрясающие люди, – сказала я.

– Так и есть; и я была бы рада, если бы Боно стал моим соседом. Таким образом он бы остался в моей жизни.

Это все звучало чудесно, но если что-то звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, так потом обычно и оказывается.

– Я не могу ничего обещать, – добавила Микейла.

Заглядывая в кусты, чтобы еще раз мельком взглянуть на снежного барса, я почувствовала, как третий вариант начинает пошатываться на своем основании. Мне всегда казалось, что я буду более чем в восторге, если Боно найдет любящий дом. Но сейчас, когда это начинало осуществляться, я уже не была в этом уверена. Если его усыновят, у меня уже не будет повода оставаться и продлять эту восхитительную эйфорию свободы в Нью-Йорке. Я стану еще одним лицом в человеческом бульоне, текущем вниз по Пятой авеню.

Мне не хотелось впускать серьезных соперников в ту жизнь, которую мы с Боно обустроили в нашей обшарпанной квартирке. Тем не менее если бы мне пришлось выбирать, кому доверить его будущее, то медсестра и врач, скорее всего, возглавляли бы список.

– Ты же знаешь, какой он застенчивый, – сказала я.

– Моник и Боно должны будут сами принять решение относительно друг друга, – засмеявшись, ответила Микейла.

Мы побрели к трем кирпичным аркам, на которых установлены знаменитые часы Делакорте. Часы, современная версия средневековой европейской часовой башни, известны своей коллекцией причудливых фигурок животных, «танцующих» под разные мелодии, играющие каждый час.

– Она бы хотела как-то зайти и познакомиться с ним, – добавила Микейла. – Тебе подойдет завтра утром, примерно в половине одиннадцатого?

Это, конечно, шутка. Кто такая эта Моник и почему она не отзывалась раньше?

Я бросила взгляд на пару бронзовых обезьян на башне. Они отбивали час на большом колоколе. Мы отошли в сторону, чтобы пропустить перед собой семью. Два маленькие девочки, примерно того же возраста, что и мои внучки, болтали друг с другом по-французски. Заиграла музыка, и мы стали смотреть, как мимо нас проплывают животные, не замечая глупых человеческих проблем. Среди них был и кенгуру с детенышем в кармане, дующий в рог.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы узнать мелодию: «What the World Needs Now Is Love» – «Все, что сейчас нужно миру, это любовь».

Глава 29

Последний шанс

У кота иммунитет к ходу часов

Люди, живущие в старых домах, всегда мечтают о квартирах, в которых не дребезжат стекла. А те, кто проводит дни в многоэтажных домах с их элегантностью и функциональностью, тоскуют по дому с собственным характером и плетущимися по белому штакетнику розами.

Так почему же счастливая замужняя женщина под 60 воплощает свою мечту сбежать из дому в Нью-Йорк? Может быть, это погоня за юностью, которой у меня никогда не было, какой-то гормональный сбой, бегство от ответственности или попытка убежать от старой знакомой – смерти?

Я выросла у подножия покрытых снегом гор, в новозеландской деревне, и никогда не считала Австралию родным домом. Австралийские пейзажи казались мне слишком обширными и засушливыми, небо – слишком огромным. Озера и реки родины текли по моим венам. Кроме того, мало что раздражает новозеландцев больше, чем Австралия, претендующая на одного из них.

Но стоило мне увидеть этого кенгуру в часах Делакорте, как что-то шевельнулось во мне. Пять лет, которые мы намеревались прожить в Австралии, когда переехали туда в 1997 году, каким-то образом растянулись на шестнадцать лет. Мы приехали туда с маленькой черной кошкой Клео, которая оберегала наши жизни. Пять свечей, которые я вставила в именинный торт Катарины через несколько месяцев после нашего переезда, вдруг сменились десятью, затем их стало шестнадцать. Бессонные ночи перед школьными экзаменами сменились решениями о том, на какой специальности учиться. Слезы и молитвы перед операцией по случаю язвенного колита Роба сменились облегчением, когда он начал набираться сил во время долгих месяцев восстановления. К нему приходили подружки, а затем, когда дочери расцветали, превращаясь в красивых женщин, у нас на пороге стали появляться нервные молодые люди. Счастье от помолвки Роба с Шантель смешалось с печалью от ухода Клео.

Дети покинули дом, но он стал больше похож на озеро у океана, чем на пустое гнездо. Во время приливов пустые спальни заполняли внучки, пришедшие переночевать, родственники из Новой Зеландии и гости из разных частей света. Круглый год у нас с Филиппом почти не было времени замечать друг друга. Когда наступали тяжелые времена, мы просто цеплялись друг за друга. Были у нас и такие периоды, когда мы, поглощенные рутиной повседневности, забывали покрепче обнять друг друга, и между нами проскальзывали сквозняки. Конечно, мы тоже изменились. Он потерял большую часть волос, я – грудь, но эти поверхностные потери несравнимы с тем, что мы приобрели. За эти десятилетия мы научились прощать друг другу разницу между нами, принимать ее и, в некоторых случаях, даже ценить ее.

Когда-то вид бронзового кенгуру впечатлил меня не больше, чем бегемот и пингвин, кружащиеся под часами вместе с ним. Но шестнадцать лет спустя я осознала, что речь больше не идет о выборе – быть новозеландкой или австралийкой, – а о принадлежности к обеим странам.

Мы старались ездить в Новую Зеландию как можно чаще, чтобы проводить драгоценное время с друзьями и семьей, но самые важные и банальные вещи происходили с нами, когда мы жили в Австралии.

Наверное, самое большое чудо состоит в том, что в наш век мобильности все трое наших отпрысков со своими спутниками жизни и нашими внуками жили в одном городе с нами. Нью-Йорк очень притягателен, но перспектива провести долгие месяцы, не имея возможности случайно встретиться с Катариной за чашечкой кофе, посидеть на занятиях Лидии по медитации или ответить на повседневный звонок Роба, когда он возвращается домой с работы, это то еще счастье.

Как бы то ни было, я не собиралась бросать Боно. И, если быть честной с самой собой, Моник была его лучшим и, глядя правде в глаза, последним шансом. На следующее утро, в субботу, я сунула ноги в свои серебряные туфли и помчалась в цветочный магазин через дорогу. Продавец всегда казался удивленным, когда кто-то действительно хотел купить его цветы. Как будто он выставил их только для украшения. Его вазы с нарциссами излучали золотой оптимизм. Они выглядели более счастливыми, чем тюльпаны. Я принесла домой две охапки и затолкала в вазу около камина.

Боно озадаченно наблюдал, как я протираю пол и разбрызгиваю лавандовое масло перед бункером.

– Ты должен вести себя наилучшим образом, – сказала я, расправляя стопку газет возле ноутбука. – Не прятаться, хорошо?

Отчаянно желая произвести приятное впечатление, я пошла в ванную и нанесла второй слой пудры на нос. Из тусклого зеркала на меня смотрело встревоженное лицо. Я провела расческой по волосам, вставила пару придающих уверенность сережек и обвела губы помадой».

Один раз мы уже пережили разочарование. Даже если Моник появится, то, скорее всего, просто из любопытства. Чего она ждет? В моей голове раздались слова Джона: «Только святой решится забрать его.

Звонок раздался на десять минут раньше. К моему ужасу, мой сосед по комнате тут же нырнул под кровать.

Глава 30

Из прошлой жизни

Кошке, которая нашла своего человека, действительно повезло

Первое, что я заметила у Моник, – это ее нимб. Может быть, сейчас меня и подводит зрение, но я вижу нимб все чаще. Я считаю, что у некоторых людей он действительно есть. И это не какая-нибудь эзотерика. Еще в Средневековье художники рисовали нимб вокруг святых как нечто само собой разумеющееся.

Нимбы встречаются гораздо чаще, чем вы можете подумать. Я вижу их вокруг детей, стариков и птиц. У парня из магазина органических товаров есть нимб, как и у рабочего, который улыбается, встретившись со мной взглядом. Иногда я задумываюсь, не обращают ли животные внимание на нимб, – возможно, вместе с языком тела он помогает им определить, стоит ли доверять человеку.

В то же время я не вижу нимба вокруг человека, с которым говорю по телефону. Ничто так не перечеркивает магию ситуации, как безжизненный сигнал текстового сообщения.

Первым, кто показал мне силу света, был Его Святейшество Далай-лама. В мае далекого 1992 года я предположила, что моя начальница придет в восторг, если мне удастся взять у него эксклюзивное интервью.

Я был озадачена, когда она пожала плечами и сказала: «Далай… кто?» Основная сложность заключалась еще и в том, что в расписании этого великого человека оставался единственный свободный момент в конце его путешествия, когда он находился в Данидине, на южном побережье Южного острова. Я же находилась в другом конце страны, на севере Северного острова, в Окленде. И, помимо всего прочего, я была беременна, на грани семимесячного срока, после которого полеты запрещены.

Я взяла ежегодный отпуск и в один прекрасный зимний день полетела в Данидин. После беспокойных суток сидения в мотеле раздался звонок, и меня препроводили на встречу с ним.

Комната была залита сиянием, которое, казалось, излучал человек, называющий себя простым буддистским монахом. Я видела подобный свет в родильных залах, у постели умирающих и часто вокруг животных. Единственное название, которое я могу ему дать, – это чистая любовь. Он взял меня за руку и приветствовал меня, обратив на меня такой глубокий взгляд, как будто я смотрела в глаза дикой птице. Казалось, мы были знакомы уже много сотен лет. Познавший немало страданий, бывший лидер Тибета еще в молодости бежал из своей страны и жил в изгнании. Тысячи его последователей были убиты. Однако его глубокий махагогниевый смех берет начало из самого центра Земли. Я храню запись того интервью в ящике своего стола. И когда я нуждаюсь в утешении или просто в напоминании о том, что значит жить, я нажимаю кнопку на диктофоне и слушаю его смех.

Когда я спросила его, как женщины вписываются в его религию, он поправил одежду и устремил на меня взгляд своих пронзительных глаз. «От начала времен все в этой вселенной, – сказал он, – берет начало от чистого света. И этот свет, – заверил он меня, – и есть женщина».

И хотя я стараюсь принять тот факт, что в тот день солнце как-то необычно освещало лестничный пролет, тем не менее, насколько мне известно, у Моник был нимб. Более того, ее глаза светились волнением. С убранными назад темными волосами и широкой открытой улыбкой она чем-то напоминала Мишель Обаму. Я не просто немедленно прониклась к ней симпатией, я почувствовала, что знала ее во многих прошлых жизнях.

– Извините, Боно немного застенчив, – сказала я.

– Где он? – спросила Моник.

– Он не всегда такой, – ответила я, показывая на кровать. – Ему нужно время, чтобы привыкнуть к людям.

На ее лице промелькнуло разочарование. У нее были все причины развернуться и уйти. И я была благодарна ей, когда она приняла мое предложение выпить чаю. Сидя на диване, Моник рассказала мне, что всегда любила черных котов. Я сказала ей, что чувствую то же самое, и попыталась объяснить, какое влияние Клео оказала на нашу жизнь. Эквивалентом Клео в жизни Моник была ее обожаемый кот по имени Оникс. Он умер пять лет назад. Его смерть оказалась сокрушительным ударом. Она хранила прах Оникса в квартире и устроила в кухне его святилище.

Некоторые люди любят котов. У других есть родственные души, одетые в мех. Оникс однозначно попадал во вторую категорию. Моник не представляла, как можно раскрыть свое сердце для другого кота.

– Но, возможно, я уже готова, – сказала она.

Заливая кипятком чайные пакетики, я подумала, что пять лет – это долгий срок, чтобы горевать о кошке. Моник явно не была поверхностной в своем отношении к животным. Она точно была тем человеком, который нужен Боно. Ему невероятно повезет, если она предложит ему дом – если только он наберется храбрости, чтобы выйти и познакомиться с ней.

– Он не очень дружелюбный, да? – сказала Моник, когда я наливала ей вторую чашку чая.

Шансы Боно улетучивались так же быстро, как пар над нашими чашками. Мне уже хотелось схватить швабру и выгнать его оттуда. Но тогда все, что увидит Моник, – это злой и напуганный кот. Через некоторое время разговор стал увядать. Моник вздохнула и потянулась за сумочкой. Моя последняя надежда ушла в пятки.

– Вон он! – прошептала Моник.

Боно вышел из-под кровати с другой стороны с таким видом, как будто он прогуливался вдоль прилавка магазина и не имел с нами ничего общего. Он замер возле камина. Я затаила дыхание. Хотя он и потерял интерес к нему после того, как Лидия набила его пакетами, я волновалась, что он может решить внести оживление в наш день, совершив вторую попытку. Он любовался нарциссами, выгнув хвост изящной дугой.

– Посмотрите на эту стрижку! – воскликнула Моник. – Он прекрасен!

Мне еще не приходилось встречать кота, который бы остался равнодушным к искренней лести. Боно развернулся, распушил гриву и сверкнул глазами на Моник. Она мягко позвала его. Он выпрямил хвост и пошел к ней с важным видом.

К моему изумлению, он вскочил на диван между нами. Тихо мурлыча, он улегся вокруг руки Моник. Между женщиной и котом возникла моментальная мощная взаимная симпатия, как будто они оба ждали именно этого момента.

– Я не хочу показаться странной, – сказала Моник, когда Боно перескочил на кофейный столик, – но вы верите в реинкарнацию?

Я тщательно подбирала ответ. Конечно, Лидия безоговорочно верит, что души могут вечно переселяться.

– Он чем-то напоминает мне Оникса, – продолжила Моник.

Боно перепрыгнул со столика на ее колени. Уставившись на нее яркими, как прожекторы, глазами, он громко мяукнул.

– Я так и думала, – прошептала она в ответ.

У меня по рукам пробежали мурашки. Все мои помыслы о том, чтобы оставить Боно, рассеялись. Эти двое принадлежали друг другу.

– Когда я смогу забрать его? – спросила она.

Я ответила, что мне нужно будет связаться с «Байдеви», потому что потребуется заполнить кое-какие бумаги. Они, естественно, захотят проверить ее историю, как раньше проверяли мою.

Моник сказала, что ей это подходит. В любом случае сначала ей нужно будет поговорить с Берри. Боно лизнул тыльную сторону ее ладони. У меня по рукам пробежали мурашки. Что бы ни сказал об этом ее муж, эта женщина и этот кот были созданы друг для друга.

Глава 31

Пушистые целители

Кот входит в твою жизнь в самый нужный момент

После того как Моник ушла, Боно устроился у меня на коленях, свесив вниз хвост. Когда город становился слишком громким и суматошным для меня, Боно был моим оплотом безмятежности.

Я была ослеплена Нью-Йорком, но Боно пробудил меня для более важных вещей в жизни – доброты, любви, терпения, уважения. Он показал мне, что можно отпустить боль прошлого и с благодарностью наслаждаться каждым моментом, что даже смертный приговор не отнимет право вселиться. Я не могла представить себе, как бы я жила в Нью-Йорке, не имея его под боком.

Чем больше я думала о нем и Моник, тем меньше я верила в возможную мистическую связь между ними. В их истории была только одна добрая фея. Прокручивая в голове свой разговор с Микейлой, я осознала, что она несколько раз упомянула, что всему приходит свое время. По какой-то причине я просто отказалась слушать это.

Несмотря на то что меня переполняли надежды на будущее Боно, мое сердце болело при мысли о том, что придется его отпустить. Он вошел в мое сердце и останется со мной навсегда. Я была не готова попрощаться с ним, Нью-Йорком или Микейлой и ее друзьями, заражавшими своим энтузиазмом.

Я подумала, не получится ли так, что, остынув, Моник решит не рисковать еще раз своим разбитым сердцем. Несомненно, Оникс был целым миром для нее, и она дала понять, что он помог ей пережить какие-то тяжелые испытания.

Я постоянно слышу истории людей, которых морально спасли их животные. Мне кажется, что, когда человек раздавлен или испытывает физическую боль, четвероногие спасители на подсознательном уровне понимают, что они нужны ему.

Это очень трогательно, когда читатели пишут мне, чтобы поделиться рассказом о том, как особенные животные повлияли на их жизнь. Женщина, посвятившая свою жизнь уходу за глубоко парализованным сыном, рассказывала мне, что их кошка абиссинской породы – это единственное, что вызывает у него улыбку. Она сказала, что не знает, как бы она или ее сын справились с ситуацией без целительного присутствия кошки.

Еще одна женщина рассказала мне, какой трагедией стало для нее самоубийство ее сестры, которая любила кошек. На похоронах она была поражена, когда рыжая кошка вышла из-за рядов кипарисов и обошла вокруг могилы. Слезы сменились улыбками, когда кошка запрыгнула женщине на руки. Ей показалось, что кошка была посланницей из загробного мира. Она гладила кошку по шерстке и словно слышала голос сестры, утешающий ее, говорящий, что ее страдания уже позади и однажды они снова будут вместе.

Женщина, у которой умерла дочь, написала, что их кошка Лили – ее единственный источник утешения.

Положительное влияние котов чувствуют люди по всему миру. От Сеула в Корее до Атланты в штате Джорджия коты входят в жизнь людей и начинают свою целительную работу.

Глубоко на эмоциональном уровне и Боно помог мне. Он показал мне, как лучше прощать и отпускать раны прошлого. Как бы страстно я ни стремилась к новым впечатлениям от жизни в Нью-Йорке, этот котик служил живым доказательством того, что самое волнующее ощущение – это просто жить и входить в каждый день с открытым сердцем.

Я не была готова расстаться с ним. Однако все еще оставалась вероятность того, что Моник пойдет в «Байдеви» и найдет другую, менее несчастную кошку. Или ее муж откажется принимать кота, имеющего проблемы со здоровьем.

Сделка была далека от завершения.

Глава 32

Бренди и бахвальство

Иногда кошки сбивают с пути истинного

Автор «Истории любви» Эрик Сигал никогда не был дальше от истины, чем когда писал: «Любовь – это когда не надо извиняться». Любовь всегда требует извинений. Пару дней Филипп не появлялся в сети, уехав по работе, но я подсчитала, что теперь он уже должен быть на месте. Как только наши часовые пояса совпадут, я снова попытаюсь дозвониться ему по скайпу.

Оставаться супругами, которые «вряд ли останутся вместе», не всегда было просто, но это заставило нас еще более усердно работать над нашими отношениями. Мы научились оправдывать друг друга. Он перестал настаивать на моих тренировках для участия в благотворительных забегах. Я перестала пытаться заставить его петь в лад. Большинство наших размолвок решались с помощью смеха и умения идти друг другу навстречу. Несмотря на разногласия, мы научились доверять и идти дальше.

Я натянула куртку и пошла вниз.

– Разрази меня гром, да неужто это мисс Холли Голайтли?! – голос, который невозможно ни с кем спутать, эхом разнесся по подъезду.

Патрик стоял в своей обычной позе, прислонившись к дверной лутке. С желтых пальцев свисала сигарета. Медленно спускаясь к нему, я все ждала, что он сменит мое имя на Хелен Гохевили[11].

– А разве она не была чем-то вроде девушки по вызову? – спросила я, провоцируя его сразу же показать себя во всей красе.

Когда я впервые посмотрела «Завтрак у Тиффани», ветреный характер Одри Хепберн вызвал у меня раздражение. Наблюдая за своими дочерями, когда им исполнилось двадцать, я осознала, что в каждой молодой женщине, ищущей себя, есть что-то от Холли Голайтли.

– Вовсе нет! Она была американской гейшей, – сказал он, стряхивая на пол конфетти из пепла. – Она приехала из какого-то захудалого местечка, чтобы добиться лучшей жизни для себя в Нью-Йорке, прямо как вы.

Патрик не мог сдержать улыбку, восхищаясь собственной проницательностью.

– А вы тогда кто? – спросила я. – Трумен Капоте?

Автор «Завтрака у Тиффани» заявлял, что писал образ Холли Голайтли с нескольких женщин. Однако есть версия, что героиня больше была похожа на его мать или даже на самого Трумена.

Капоте долгие годы оставался для меня объектом тихого помешательства. На самом деле, если бы мне предложили возможность попутешествовать в машине времени, я бы поехала на Черно-белый бал, устроенный Капоте в нью-йоркском отеле «Плаза» 28 ноября 1966 года. Обретя огромную популярность после успеха книги «Хладнокровное убийство», он устроил праздник в честь издателя газеты «Вашингтон Пост» Кэтрин Грэхэм. Ни до, ни после этого никто не устраивал подобных мероприятий. В список приглашенных входили знаменитости от Фрэнка Синатры и Глории Вандербилт до Линды Берд Джонсон и королевы Джайпура – Махарани. Шампанское Taittinger подавалось на ужин, состоящий из омлета с сосисками.

– Я думал о более романтичной роли в этом фильме, – сказал Патрик. – Мужчина с блестящими голубыми глазами. Как его звали?

– Джордж Пеппард.

Пеппард великолепно сыграл в этом фильме. Он смотрел на Одри так, как может смотреть только мужчина традиционной ориентации. То, что впоследствии он стал сниматься во второстепенных ролях в малобюджетных фильмах, стало ужасной потерей. Однако, даже если Патрик таким образом пытался сообщить мне о своей традиционной ориентации, я не была склонна хватать гитару и петь ему серенаду на мотив «Moon River», сидя на пожарной лестнице, как Одри для Пеппарда.

Был не самый подходящий момент спрашивать его, получил ли он мою книгу. Мне хотелось надеяться, что нет. Вместо этого я рассказала ему, как моя мама пела «Moon River» на свадьбах.

– Вы хотите сказать, что люди просили ее спеть? – озадаченно уточнил он.

Неправильно рассказывать человеку, эмигрировавшему в Нью-Йорк из другой страны, о своем прошлом, если вы не являетесь неразлучными друзьями. У другого человека всегда есть история получше. Кроме того, сюда переезжают как раз для того, чтобы скрыть историю.

– О Нью-Йорке снято миллион фильмов, но ни один из них не сравнится с «Завтраком у Тиффани», – сказал Патрик.

– Мне нравится та сцена, где она стоит перед витриной магазина «Тиффани» и пытается жевать эту датскую булочку, – сказала я. – Должно быть, она в панике, переживает о том, как она втиснется в это черное платье от Живанши.

– Я как-то встречался с ним, – сказал Патрик.

– С кем, с Джорджем Пеппардом?

– С Труменом Капоте.

– Да не может быть! – если бы существовал закон, запрещающий хвастаться знакомством со знаменитостями, то Патрик уже получил бы пожизненный срок.

– Ну не то чтобы встречался, – добавил Патрик. – Я подавал ему кофе. Еще в семидесятые. Я работал на машине, обслуживающей бортовые кухни, когда они снимали «Энни Холл» в Центральном парке. Помните тот эпизод, где Вуди Аллен говорит: «Вон идет победитель конкурса двойников Трумена Капоте»?

Я не помнила, но кивнула, потому что негоже было прерывать излияния Патрика.

– Вы знаете, это был настоящий Трумен Капоте. И пока он прохаживался, ожидая кого-то, мне сказали подать ему кофе.

– И как он выглядел?

Патрик затянулся сигаретой и выдохнул дым через ноздри, напомнив мне маленького дракончика.

– Невысокий, – сказал он, помолчав. – А теперь вы зайдете на чашечку чая?

Я задумалась. Даже если у Патрика сомнительные намерения, он весьма щуплый, и я наверняка справлюсь с ним. Тем не менее однажды я чуть не была изнасилована очень щуплым мужчиной, который оказался необычайно жилистым. С другой стороны, многолетнее курение и пьянство оставили свой отпечаток на физическом состоянии Патрика. Однако же существовала вероятность, что у него есть ружье или, в самом крайнем случае, кухонный нож. «Если мне повезет, это произойдет быстро», – подумала я. Кроме того, я месяц прожила в Нью-Йорке с незапертым окном, что было практически равнозначно лежанию на рельсах в надежде, что поезда не будет.

Квартира Патрика оказалась такой же пыльной и потрепанной, как и он сам. Все предметы в ней были серого или коричневого цвета. Он пригласил меня присесть на ветхий диван, недостатки которого были скрыты под побитым молью клетчатым пледом. Возле кухонной раковины возвышалась гора посуды. Тяжелый воздух пропах сигаретами и застоявшимся виски. Я посмотрела на стены и не смогла сдержать восхищения перед рядами книг издательства «Пингвин». Их корешки, выполненные в знакомых оранжево-красно-желто-синих тонах, были замяты от частого использования. Сверху на стопке древних журналов стоял переносной проигрыватель, из которого доносилось протяжное пение Эллы Фицжеральд, исполнявшей «Апрель в Париже». Я отметила про себя, что ванной комнатой пользоваться не следует.

Он вручил мне кружку чая с позолоченной ручкой. Сама кружка была сделана из фарфора и украшена портретом королевы Елизаветы, что, как он объяснил, казалось ему весьма ироничным.

По моим наблюдениям, жизнь Патрика была похожа на лоскутное одеяло. Помимо работы в гостевом бизнесе (что, по его словам, было оксимороном с учетом его врожденного негостеприиимства), он немного занимался преподаванием. Он также пробовал себя в писательстве. При всем при этом трудно представить себе, как он изыскивал время, чтобы общаться со столькими знаменитостями. Возможно, это происходит само собой, если достаточно долго живешь в Нью-Йорке.

Когда он спросил, не интересует ли меня виски, я покачала головой.

– Тогда вы будете пить бренди, – сказал он таким естественным тоном, что я не смогла с ним спорить.

Я уже давно не пила бренди. Его тепло разливалось по венам, распутывая узлы напряжения и заставляя все мое тело расплываться в улыбке. Облокотившись на подушку сомнительного происхождения, я задумалась, почему я перестала пить бренди. Наверное, чтобы соответствовать Филиппу, которому не нравилось воздействие алкоголя.

Как будто читая мои мысли, Патрик спросил, что я думаю о муже из «Завтрака у Тиффани». Я считала, что это образ, очень доброжелательно сыгранный актером, впоследствии ставшим Джедом Клампетом в «Деревенщине из Беверли-Хилз».

– Но с его стороны было безумием пытаться утащить ее обратно в Техас, – сказал Патрик, подливая бренди в мой стакан. – Как будто она собиралась уезжать из Нью-Йорка.

Мой взгляд остановился на черно-белом снимке на пыльной каминной доске. Два темноволосых человека стояли, держась под руку и смеясь в объектив. Один из них точно был более молодой версией Патрика. У второго была более мягкая, почти капризная улыбка.

– Кто это? – спросила я.

– О, просто я и Фрэнк.

– Парень из «Праха Анджелы»?

– Да. А разве я не рассказывал вам о нем? Позвольте налить вам еще…

Глава 33

Нашествие любителей хлопать дверью

Коты не любят, когда их застают врасплох

Мой папа держал небольшой бар в углу гостиной. Закрыв глаза, я явственно вижу бутылки, поблескивающие на серебряном подносе. Мне нравился жизнерадостный лейб-гвардеец на бутылке бифитера и таинственная зелень танкерея. У него всегда были одна-две бутылки односолодового виски и, рядом со штопором, хрустальный декантер для шерри. В те дни пили много шерри. Больше всего я любила бутылку-сифон для содовой с надетым на нее рычажком, при нажатии на который тут же образовывались пузырьки.

Практически ни один вечер не обходился без распития джина или виски. Также родители устраивали вечеринки. Нас, детей, отправляли наверх, и мы спали во время большинства вечеринок, но иногда до нас доносились обрывочные слухи о тех временах, когда мама танцевала на столе или папе приходилось ехать в больницу, потому что он рассек себе руку, пытаясь отремонтировать туалет.

По сегодняшним стандартам их поведение кажется диким, но, судя по сериалу «Безумцы» и сцене вечеринки из «Завтрака у Тиффани», для 60-х это было нормой.

Для мамы и папы взрослая жизнь была весельем, и я ее с нетерпением ждала. К тому времени, как я поняла, что в большинстве случаев их хорошее настроение подпитывалось выпивкой, я осознала, что в жизни, наверное, есть более конструктивные формы радости, без обязательного наказания в виде похмелья.

Я иногда задумываюсь, а не потому ли у меня легкая аллергия на алкоголь, что мама и папа так много его употребляли?

Я склонна быстро пьянеть, стоит мне хоть немного выпить. После двух порций бренди мои щеки горели огнем. Квартира Патрика вращалась вокруг меня, сначала совсем незаметно. Меня так не мутило даже после обеда из трех блюд во вращающемся ресторане.

Бросив взгляд на часы, я отметила, что пришло время выходить в скайп.

– Ты не можешь уйти прямо сейчас, – сказал Патрик, когда я начала извиняться.

Я все еще боялась сказать ему, что у меня дома живет животное. За весь период проживания здесь мне пришлось лишь мельком увидеть хвост померанского шпица. Он, конечно, был весьма забавным, но имел длинный язык и склонность к сплетням. А последнее, что нам с Боно нужно на этом этапе, – это быть вышвырнутыми на улицу жильцами, страдающими фобией животных.

– Тогда позволь проводить тебя, – сказал он, проходя к двери шатающейся походкой.

Прохлада из подъезда подействовала на меня как целительный бальзам. Я услышала, как хлопнула входная дверь на первом этаже и невнятные голоса вошедших. В нашем доме никогда не бывало тихо.

– Хлопайте дверью, не стесняйтесь! – крикнул Патрик, свесившись с лестницы.

У него в голосе было столько злобы, что мне стало жалко того, кому это предназначалось. Но настроение Патрика быстро менялось.

– Желаю вам великолепной ночи, мисс Голайтли! – сказал он, помахав передо мной рукой старомодным жестом.

Его голос эхом разнесся по подъезду. Облокотившись на перила, я жадно глотала слегка зловонный кислород. И только тогда заметила, как кто-то поднимается по лестнице снизу. Человек был одет в черную вязаную шапочку и темное пальто. Несмотря на чемодан, который он тащил за собой, у него была очень целенаправленная, почти атлетическая походка.

– Смотрите, кто у нас есть! – прокаркал Патрик. – Новое поступление в нашем земном раю!

Мужчина остановился и поднял голову, чтобы посмотреть на нас.

Большую часть времени жизнь проносится мимо такой смазанной картиной, что к вечеру мы уже забываем большую часть событий дня. Но не в этот момент. Когда я взглянула на лицо человека внизу, время замедлило ход, пока совсем не остановилось, как замерзшее горное озеро.

И хотя шапочку я не узнала, сильная линия подбородка, широкий лоб и пристальные голубые глаза были узнаваемы с первого взгляда. Филипп улыбался мне снизу вверх в своей сдержанной манере. Я помчалась вниз по ступенькам и бросилась ему на шею.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я, не в силах скрыть своего счастья. – Я думала, ты в командировке.

Он притянул меня к себе и поцеловал в губы. Чувствовать тепло его тела было невыразимо прекрасно.

– Я решил, что они обойдутся без меня некоторое время, – ответил он.

Это было неслыханно. Он никогда не бросал работу. Когда я спросила, как он попал в здание, он ответил, что столкнулся в дверях с милой женщиной с первого этажа, и она впустила его.

– Я хотел сделать тебе сюрприз, – добавил он, отказавшись от моего предложения помочь ему с чемоданом.

– Тебе это, несомненно, удалось, – сказала я, следуя за ним по лестничному пролету, ведущему к двери Патрика. Я надеялась, что у Патрика хватит тактичности и хороших манер зайти в квартиру. Но он все еще стоял в проходе.

– Ты не говорила, что к тебе собирается в гости сын, – сказал Патрик, прищурив глаза за дымовой завесой.

Я поправила его. Филипп протянул руку, обхватил лапу Патрика и крепко пожал ее.

– Значит, вы муж, – сказал Патрик, оценивающе помолчав. – Приехали спасать мисс Голайтли, да? Удачи вам.

Если бы у меня под рукой была одна из бутылок Патрика, я с радостью треснула бы его ею.

Глава 34

Строим мосты

Взять кошку – значит впустить магию в свою жизнь

Боно с интересом приветствовал второго гостя за день. Он обнюхал чемодан Филиппа и уселся наблюдать за тем, как его распаковывают. Меня порадовало, когда он позволил Филиппу немного почесать его подбородок. Он отметил, насколько Боно меньше Джоны, который на время его отъезда остался в квартире Лидии.

– Но у Боно отличный характер, – сказала я, глядя, как его хвост исчезает под кроватью.

– Я вижу, – ответил он.

– Он будет более дружелюбным, когда узнает тебя получше, – сказала я, вновь обвивая его руками, чтобы убедиться, что это не сон. – Что заставило тебя проделать такой путь?

– Боязнь разлуки. У меня выпадают волосы.

Я засмеялась и погладила его по голове, которую он последние годы начал брить.

– Как лапа Джоны?

– Все так же. Он скучает по тебе.

– Я тоже скучала по тебе, – сказала я.

– По чему ты скучала? – спросил он, целуя меня в нос.

– По чаю и тостам в постель.

– И все? – спросил он, ближе прижимаясь ко мне.

– Может быть, по кое-чему еще, – ответила я, целуя его в губы.

На самом деле я скучала по всему в нем – по его спокойствию, доброте, по его запаху. Двадцать два года общей истории невозможно стереть за один месяц.

Как бы мне ни хотелось рассказать, что мы провели всю ночь в объятиях друг друга, кровать была слишком узкой, чтобы два взрослых человека могли лежать на ней рядом долгое время. Я забыла о его привычке дергаться и храпеть, в то время как я сплю, главным образом, в позе витрувианского человека да Винчи. Около полуночи я вынула простыни, оставшиеся от Лидии, и мы снова разложили диван.

Было ли дело в бренди или в искреннем восторге от воссоединения, но я спала крепче, чем все эти недели. Проснувшись на следующее утро, я обнаружила, что Боно наблюдает за Филиппом со спинки дивана, так же, как он наблюдал за Лидией.

– Как вышло, что ты до сих пор носишь свою шапку? – спросила я.

– Здесь прохладно, – ответил он.

Ему нужно было время, чтобы акклиматизироваться.

Сгорая от нетерпения поделиться всем, что мне нравилось в этом городе, я вела его по оживленной Второй авеню на завтрак в кафе. Но мне показалось, что он, в отличие от меня, не оценил очарования усталых копов и чернорабочих.

– Как ты думаешь, может быть, в следующий раз мы пойдем куда-то, где не нужно будет взвешивать еду, прежде чем заплатить за нее? – спросил он, складывая салфетку и накрывая ею полупустую тарелку, как будто в ней кто-то умер.

– Конечно, – ответила я, заглотив остатки овсянки и бросив скомканную салфетку в пустую миску.

Мне хотелось, чтобы день прошел для него идеально. Хотя он и терпимо относится к музеям, но в глубине душе предпочитает проводить время под открытым небом.

– Что, если мы прогуляемся по Бруклинскому мосту? – предложила я.

– Это звучит прекрасно, – сказал он. – Прогулка туда и обратно будет отличной разминкой для ног.

– На самом деле он чуть больше мили в длину. Кроме того, у нас будут разные упражнения для ног, когда мы будем подниматься и опускаться, – сказала я. – Как насчет того, чтобы пройтись пешком в один конец?

Когда мы ехали на такси в Бруклин, я подняла взгляд на готические арки, с которых свисали огромные стальные канаты. По сравнению с современными небоскребами мост может показаться весьма скромным. Однако после окончания строительства в 1883 году его башни затмили собой все другие сооружения в Америке, а мост стал самым длинным подвесным мостом в мире.

Атмосфера Бруклина оказалась более душевной и дружеской, чем я ожидала. Мы погуляли по спокойному району и остановились на ланч в хипстерском кафе. Весь смысл молодежного движения заключается в том, чтобы оскорблять стариков, и с этой точки зрения хипстерство обречено на провал. Я выросла в семье, где выращивали кур (органическое хозяйство, другого просто не было) и где мама учила нас шить себе одежду, поэтому хипстерсие идеалы знакомы мне, как украшение макраме на стене.

– Ты можешь себе представить, что ты мог бы жить здесь? – спросила я.

– Может быть, – ответил он после долгой паузы.

– Ты бы мог бегать на работу по утрам через мост. Или, может быть, плыть на пароме.

Я не имела представления, есть ли здесь паром, но он всегда любил лодки.

– Вот в этом-то и дело, – сказал он. – Мне бы пришлось найти здесь работу.

Мы шли, взявшись за руки, вдоль набережной, а солнце бросало золотые лучи на небоскребы на той стороне реки. Я думала о миллионах жизней, втекающих и вытекающих из этих бетонных шпилей. Здесь появляются и разбиваются мечты, а сам город остается вечным. Удивительно, что такое искусственное сооружение может быть настолько прекрасным. Если люди оказались способны создать Нью-Йорк, значит, у человечества есть надежда.

Нам потребовалось немало времени, чтобы найти лестницу, ведущую на сам мост. Мост – это символическая связь между мирами. Мне иногда снится Сэм, как он поворачивается и машет рукой, прежде чем взойти на мостик.

В этот раз, однако, переход по Бруклинскому мосту с Филиппом был похож на слияние двух моих жизней – с Боно в Нью-Йорке и с ним, Джоной и нашей семьей в Австралии.

– Ты серьезно подумываешь остаться здесь? – спросил он.

– Может быть, не навсегда, – сказала я, всматриваясь в башни. – Но…

– Я знаю. Тебя держит Боно. Что там?

– Сапсаны, – ответила я. – Я слышала, они гнездятся на Бруклинском мосту.

Любовь к птицам была нашим общим увлечением.

– Ты шутишь?! – воскликнул он. – Это же самые быстрые существа на земле. Они летают со скоростью двести миль в час. Они могут жить где угодно.

– Я знаю, – сказала я. – Они свободны жить где угодно в мире, но выбирают Нью-Йорк.

Я сравнивала себя с этими птицами, перелетающими через океан, чтобы поселиться здесь. Они были на грани вымирания, но после запрета ДДТ в семидесятые годы вернулись в город.

– Сапсаны селятся в Нью-Йорке повсюду – на высоких домах, на шпилях церквей…

– Ты их когда-нибудь видела? – спросил он.

– Еще нет. Все еще высматриваю их.

– Ты знаешь, что в Мельбурне они тоже есть? – спросил он.

– Сапсаны? Что, правда?

– Пара сапсанов угнездилась на крыше здания, где находится офис Рамона, в центре города, – сказал он.

Небо порозовело, подул колючий ветер, над Эмпайр-стейт-билдинг собрались облака. Филипп натянул шапку на уши и улыбнулся, как всегда улыбался, когда чувствовал себя в своей стихии. Он бывал в Нью-Йорке несколько раз, но только по делам. У него никогда не было возможности распробовать вкус этого города.

– Я понимаю, почему тебе нравится это место, – сказал он. – И этот кот очень необычный.

– Как ты думаешь, ты мог бы переехать сюда? – спросила я.

Муж погрузился в молчание. Он никогда ничего не говорит необдуманно.

– Мы могли бы что-нибудь придумать, – сказал он.

Засмеявшись от облегчения и любви к мужу, я бросилась на него – и толкнула его так, что он оказался прямо на пути у приближающегося бегуна.

В этот вечер пришло письмо. Моник хотела забрать Боно.

Глава 35

Самое счастливое прощание

Коту не нужны слезы

Я обычный человек. Не то чтобы я не ценила людей, прикладывающих усилия. Просто если что-то можно сделать с минимальными хлопотами, я предпочитаю поступить именно так. Моник хотела прийти в нашу студию как можно быстрее, чтобы забрать Боно, и я бы с удовольствием так и сделала. Но когда я позвонила в «Байдеви», чтобы сообщить им хорошие новости, они стали настаивать на том, чтобы мы соблюдали все правила усыновления животных, которые оказались переполненными формальностями, почти как вступление в брак.

Боно чувствовал в воздухе приближающиеся изменения. Он юркнул в свое старое укрытие и отказался выходить. Когда Филипп залез туда на животе, Боно выскочил с другой стороны. После нескольких минут погони он, кажется, все понял. Он перестал убегать и лег на бок, подняв лапы, как будто предлагая мне поднять его.

Мысль о том, как я буду запихивать его обратно в переноску, ужасала меня, но Боно сделал все, чтобы облегчить мне работу. Он расслабился в моих руках и позволил мне упаковать его.

– Все хорошо, – сказала я, пытаясь сдержать слезы. – Я не понесу тебя назад в тюрьму.

Филипп поднял переноску, а я начала укладывать еду и лекарства Боно в пакеты. Я надела на руку его лежанку-кокон. Боно не пользовался ею с тех пор, как стал спать на подушке рядом со мной.

С тех пор, как мы с Лидией впервые прошли вдоль здания ООН, цветы на деревьях вдоль Ист-Ривер приобрели густой красный оттенок. Ветер не утратил своей пронзительности, так что моя шапочка все-таки пригодилась мне. Кажется, еще только вчера мы несли свой драгоценный груз домой из «Байдеви». Тогда Лидия плакала из-за того, что Боно ждет печальное и недолгое будущее. Сейчас его ждала жизнь, полная любви.

– Это приют для животных? – спросил Филипп, когда мы подошли к элегантному зданию.

Мы тихо сидели в фойе, пока человек со всколоченными волосами ругался с Джоном из-за собаки, которую от намеревался забрать домой.

– Я наблюдаю за этой собакой уже четыре часа и хочу забрать его сейчас! – вопил он.

Джон спокойно объяснял посетителю, что проверка его истории показала не самые лучшие результаты, что на самом деле в прошлый раз, когда он брал из приюта собаку, она в итоге жила у его матери. И, плюс ко всему, он указал неправильный адрес.

– Что вы говорите? Там все правильно! – кричал он.

– Мы только что позвонили по номеру, указанному вами, и женщина, которая нам ответила, сказала, что вы там больше не живете.

Когда мужчина разразился новой тирадой, охранник переступил с ноги на ногу. Наконец, к всеобщему облегчению, он покинул здание.

– Прошу прощения, – сказал нам Джон. – Люди не всегда имеют нужные причины, чтобы забрать животное. Они хотят, чтобы их исцелили, ничего не отдавая взамен.

Меня поразила обыденность, с которой Джон признавал целительную силу животных. Вдумчивость и забота, которые он вкладывал в свою работу, не могла сравниться ни с чем, что мне приходилось видеть ранее. Наш разговор прервал звонок человека, горящего желанием забрать домой четырнадцатилетнюю собаку, страдающую недержанием. Терпение Джона, как всегда, было безграничным.

Боно из переноски наблюдал парад проходящих мимо людей, котов и собак. Интересно, узнал ли он это место? Если да, то он никак это не показывал.

Я вцепилась в ручку переноски и вытерла слезы. Все отношения заканчиваются прощанием. Это произошло даже быстрее, чем хотело мое эгоистичное сердце. Боно превратил Нью-Йорк в мой второй дом.

У меня в голове крутились тысячи «что, если».

– Пойдем, – сказала я, взяв Филиппа за руку.

– Что? – Он выглядел встревоженным.

– Давай возьмем Боно и выйдем отсюда, прямо сейчас.

– Ты уверена? – спросил он.

Слова Патрика пронеслись в моей голове: «Удачи вам». Но мой муж не был Доком Голайтли. Он вряд ли прилетел в Нью-Йорк, чтобы вернуть меня к деревенской жизни. Кроме того, меня было невозможно «вернуть». Даже если я вернусь в Мельбурн, это будет совсем другая женщина.

Когда Филипп наклонился, чтобы поцеловать меня в щеку, появились Моник и Берри. При виде их лучезарных улыбок мои фантазии о похищении Боно растворились в воздухе. Я представила их Джону, который утащил их в свой кабинет, чтобы подписать бумаги. Когда они вышли оттуда пару минут спустя, лицо Моник светилось. Берри имел слегка озадаченный вид человека, только что ставшего отцом.

– Я думал, мы берем кота на испытательный срок, – сказал он. – Она не сказала, что мы собираемся усыновить его!

Но, когда он увидел улыбку Моник, готова поспорить, он передумал устраивать серьезную дискуссию. Он был из тех мужчин, для которых счастье жены на первом месте.

– Все, вы можете идти, – сказала Моник, забирая переноску Боно.

Кто, я? Уже? Я боролась с желанием выхватить у нее переноску.

Я заглянула внутрь и потерла нос Боно сквозь решетку.

– Будь хорошим мальчиком, ладно? – прошептала я. – Я люблю тебя.

Этот небольшой черный котик со стрижкой под льва сделал мою жизнь в Нью-Йорке гораздо более полной. Благодаря ему я познакомилась с невероятными людьми и прочувствовала доброе сердце города. Его история тронула людей по всему миру. Я не могла попрощаться с ним.

– Ты плачешь? – спросил Филипп, когда мы шли назад вдоль Ист-Ривер.

– Это просто ветер, – соврала я.

Филипп обнял меня. Я плакала, уткнувшись в его шею. Мой хороший Боно. Это было самое лучшее прощание. Кроме того, я была не первой женщиной, плачущей из-за кота.

Глава 36

Перекрестки

Кошка навсегда остается в сердце

Прежде чем уехать из Нью-Йорка, Лидия заставила меня пообещать ей посетить Художественный музей Рубина, галерею, специализирующуюся на произведениях буддистского искусства из Тибета и соседних стран. К моему удивлению, музей Рубина оказался в Челси, на углу Западной 17-й улицы и Седьмой авеню. Галерея, заполненная скульптурами и гобеленами, с ее безмятежностью, казалось, находилась за несколько миров от суеты улиц.

У каждой семейной пары есть свой протокол, когда дело доходит до просмотра предметов искусства. Мы не из тех, кто переходит, взявшись за руки, от экспоната к экспонату. Филипп обычно уделяет каждому из них определенное количество времени и уважения, в то время как я перебегаю от одного к другому до тех пор, пока не найду тот, который заговорит со мной. Если рядом можно присесть, я с удовольствием впитываю этот шедевр минут двадцать. Во избежание разногласий мы с Филипом обычно расходимся в противоположном направлении, чтобы минут через сорок встретиться у выхода.

Я попала в комнату, в которой были выставлены десятки статуй Будды одновременно. Это место излучало такую силу, что, казалось, в нем замыкается временная петля. В углу сидел медитирующий человек. Мне очень хотелось присоединиться к нему, но я не была уверена, что мое колено благосклонно воспримет жесткий пол. Я закрыла глаза и попыталась уловить энергетику помещения, чтобы рассказать о ней Лидии, вернувшись домой.

После этого потребовалось некоторое время, чтобы приспособиться к изменению темпа на улице. Мы влились в стаю любителей шопинга и остановились перед светофором, ожидая своего сигнала.

Сначала мне показалось, что я выдумала голос, зовущий меня. Когда я снова услышала свое имя, в этот раз громче, я не отреагировала, решив, что в Нью-Йорке может быть миллион женщин по имени Хелен.

Кто-то схватил меня за плечо. Я испуганно оглянулась и увидела ослепительную улыбку Моник. Я не верила своим глазам.

– Как Боно? – спросила я, оправившись от шока при встрече с ней.

– Отлично! – ответила она, слегка запыхавшись после погони за мной.

– Он ест? Он нормально пьет таблетки? – спросила я, осознавая, что в моем голосе звучит тревога.

К моему облегчению, она кивнула.

– Он хоть не все время прячется? – уточнила я.

– Нет, он очень общительный, – ответила Моник.

Я слегка приуныла. Такое впечатление, что Боно по мне не скучает. Я слышала, как женщины после разрыва отношений говорят об интрижках с «временными мужчинами», которые помогают им обрести уверенность перед встречей с тем самым. В случае с Боно я была временной женщиной, а Моник – той самой. Я почувствовала легкую грусть, хотя знала, что так и должно быть.

Вероятность того, что наши пути вот так пересекутся, была тоньше кошачьей шерстинки. Наверное, наша встреча было подстроена на духовном уровне Лидией, Боно и статуями Будды.

Нас обходили толпы людей, пока мы с Моник обнимались на углу улицы. На секунду мне показалось, что мы находимся в сцене из какого-то фильма.

– Я ежечасно благодарю вас, – сказала Моник.

Это чувство было более чем взаимным. Эта женщина была той святой, которую искал Боно. Когда на светофоре сменился сигнал, мы с Моник попрощались.

– Поедем в какое-нибудь тихое место, – предложил Филипп, подведя меня к такси и сказав водителю ехать из центра.

Центральный парк утопал в летней зелени. Его встроенный компас привел нас к атласному пруду, где образцовые яхты любовались собственным отражением, скользя по воде. Если бы мы гостили у Аида, он бы смог найти лодку, которой можно полюбоваться. Мы сели на скамейку, а неподалеку молодой уличный музыкант выводил на скрипке сложные мелодии Баха.

– Красиво здесь, правда? – сказал он, сжимая мои пальцы.

Людям, наверное, мы казались старомодными с нашей привычкой держаться за руки после двадцати двух лет брака. Но мы делали это не для них. Я не представляю себе жизнь без ощущения его руки в своей.

– А Джон и Йоко жили где-то неподалеку? – спросила я.

– Я думаю, «Дакота»[12] будет нам не по карману, – ответил он, улыбаясь.

Йоко была старше Джона на семь лет, у них была такая же разница в возрасте, как у нас. Правда, у Йоко не было балласта в виде двух детей от предыдущего брака.

Чтобы принять и вырастить приемных детей, как это сделал Филипп, мужчине нужно иметь необыкновенное сердце. Не меньшую терпимость и понимание он проявил в отношении моего кризиса двух третьих жизни, если это был он.

– Мне не нужно жить в «Дакоте», – сказала я.

– Ты рассматриваешь район поближе к Микейле?

– Нет, – ответила я. – Я люблю Нью-Йорк, но когда ты приехал сюда, я осознала, что мне пора прекратить фантазировать о чужой жизни.

– Правда?

– Я очень дорожу той жизнью, которую мы создали вместе, – сказала я. – На нее ушли десятки лет нашего с тобой труда.

Скрипач довел себя до неистовства, все больше погружаясь в Баха. Филипп встал и подошел к нему.

– Было бы сумасшествием с нашей стороны оставлять детей, – сказала я.

Лицо музыканта просияло, когда Филипп заговорил с ним и бросил доллар в лежащий на земле открытый футляр.

– Я хочу, чтобы внучки знали нас и мы помогали им, пока они растут, как ты думаешь?

Филипп взял меня за руку.

– И мне нужно извиниться.

– За что? – спросил он.

– Я не знаю, что произошло, когда я заболела, – сказала я. – Стены давили на меня, и я эмоционально обледенела. Может быть, мне показалось, что я умираю. Затем я повстречала Боно.

Филипп улыбнулся.

– У него здоровье гораздо хуже, чем когда-либо было у меня, – сказала я, прищурившись. – Боно научил меня, что оставаться живым – значит любить, несмотря ни на что.

Филипп положил руки мне на плечи и притянул меня к своей груди.

– Я была такой поверхностной и эгоцентричной, – сказала я. – Прости меня, пожалуйста. У любви столько уровней. И мы не испытали и половины из них. Я бы хотела продолжать это делать с тобой, если ты мне позволишь.

– Я ничего не хочу сильнее, – сказал он, крепко обнимая меня. – Но с одним условием.

– С каким?

– Следующее приключение у нас будет совместным, – ответил он.

– Это звучит чудесно!

Мы поцеловались, и он увел меня в туннель из ивовых ветвей.

Глава 37

Переходим к танцам

Некоторые коты предпочитают танцевать в темноте

Наша последняя ночь в Нью-Йорке была окрашена грустью. Микейла и Джин пригласили нас потанцевать с ними в «Игуане», 204, Западная 54-я улица, совсем неподалеку от того места, где легендарная «Студия 54» сводила мир с ума в эпоху диско. Сейчас там находится театр, но в те времена, если вы достаточно роскошно выглядели, чтобы получить одобрение необычайно требовательного охранника, вы могли тусоваться с такими знаменитостями, как Энди Уорхол и Лайза Миннелли, Элтон Джон и Сальвадор Дали. На одной знаменитой новогодней вечеринке 4 тонны блесток были рассыпаны по полу, что было чересчур даже по стандартам диско. Люди жаловались, что они не один месяц выбирали блестки из своей одежды. После нашего опыта общения с индийскими любителями бросаться краской я могу им посочувствовать.

Микейла уверяла меня, что «Игуана» ничего общего не имеет со «Студей 54». Это будет обычный междусобойчик с музыкой в стиле шестидесятых без обязательных контрдансов – и никаких блесток. Кирпичные стены и приглушенный свет обеспечивали непринужденную атмосферу.

Другое дело – танцоры. Нью-Йорк полон людей, которые очень серьезно относятся к танцам. Днем они ходят на обычную работу, но ночью они преображаются в Джина Келли, Патрика Суэйзи или Майкла Джексона. На них приятно посмотреть, но я молилась, чтобы ни один из них не подошел ко мне. То, что все, что требуется от женщины, это следовать за своим партнером – это миф. Джинджер Роджерс согласилась бы со мной.

В детстве я ходила на уроки авторских танцев в течение восьми лет. Наш преподаватель убеждала нас, что мы должны танцевать для себя. Эта философия применима к многим вещам, и я благодарна ей за то, что она была рядом, когда я была всего лишь человеком-промокашкой.

Мне нравилось, как через движение музыка проходит по телу, но сама никогда не была танцором, на которого стоило посмотреть.

Я до сих пор танцую время от времени, обычно около шести вечера, когда жалюзи опущены, обед в духовке, а дома нет никого, кроме кота. Одна из моих любимых групп – это Lake Street Dive с их крунерским исполнением композиции «I Want You Back». Некоторым не нравятся ее слова, но, на мой взгляд, эта песня точно отражает одну из величайших слабостей человека – хотеть того, что тебе недоступно. Их ведущая вокалистка, Рэйчел Прайс, обладает таким чувственным низким голосом, что я помимо воли начинаю кружиться по комнате – хотя и в замедленном темпе лечебной гимнастики.

Танцевать с Филиппом весело, но рок-н-ролл с ним напоминает вращение в гигантском блендере. Я почувствовала облегчение, когда музыка замедлилась и мне удалось провести рукой по волосам и проверить, не пора ли изображать смущение от намокших подмышек.

Мотаун обладает чувственностью карамельного соуса на шарике мороженого. Он переносит меня в те времена, когда я была подростком, полусумасшедшим от гормонов. Не то чтобы я скучаю по этому чувству. Молодые люди прекрасны, но мне жаль, что им предстоит провести столько лет в этом состоянии. Если бы у меня был выбор – оказаться красоткой с бардаком в голове или ходячей развалиной, исполненной безмятежности и благостных мыслей, я бы выбрала последнее. Старение приносит свое вознаграждение.

Одним из лучших танцоров был потрясающий афроамериканец. Я с восхищением наблюдала, как он семенит по полу. К моему ужасу, он подошел и протянул мне руку. Его единственным мотивом для этого наверняка стала жалость ко мне с моими неуклюжими, приземленными движениями. Когда я объяснила, что не могу и близко танцевать так, как он, он ответил, что, конечно, я могу, и повел меня на танцпол. Он был безгранично терпимым, пока я топталась напротив него, пытаясь подстроиться под его ритм. И только мы начали приспосабливаться друг к другу, как я споткнулась об его ногу.

Если бы я только могла двигаться, как Микейла. Она покачивала бедрами, как пантера. Наблюдая, как они с Джином вливаются в рок-н-рольный номер, я вспомнила наш с Лидией первый вечер на ледяном представлении. Сейчас каток возле Рокфеллеровского центра уже, наверное, растаял. Там, где еще недавно работал ледовый комбайн, сейчас стоят зонты и столики. Я улыбнулась, вспомнив, как решительно я была настроена взять на передержку совсем незаметную кошку, а лучше вообще не брать. Сейчас мне трудно было представить себе Нью-Йорк без Боно.

Целуя Микейлу и Джина на прощание в конце вечера, я пыталась представить, что мы уезжаем всего на несколько дней. Думать, что я навсегда покидаю Нью-Йорк, было слишком тяжело. Я не могла выразить, как я благодарна ей за знакомство с Боно. Как ей удалось так махнуть своей волшебной палочкой, чтобы найти ему любящий дом и Моник, было выше моего понимания.

– Не беспокойся, – сказала Микейла. – Я буду регулярно присылать тебе новости о Боно.

На следующее утро, когда такси с ревом ползло в сторону аэропорта имени Кеннеди, я жадно всматривалась в очертания города, стараясь навсегда впитать их. Где-то в этой массе сверкающих башен Моник смотрит, как Боно входит в новый день. Проехав Таймс-сквер, я представила себе, как Микейла и Вида сидят за своими столами, обсуждая другую книгу, написанную другим автором. А вот в магазине зоотоваров на Второй авеню Блюбел умывается, сидя на прилавке, пока Дорис переставляет товары на полке.

А в это время продавец сумок, должно быть, расставляет свой лоток на углу, а одноногий нищий, возможно, задумчиво смотрит в сторону входа в неприглядное здание с красной дверью.

На берегу реки, в «Байдеви», Джон и его сотрудники, несомненно, принимают новую партию животных, попавших в беду. С потеплением наступит сезон новых котят.

У меня на глазах выступили слезы. Для меня было честью оказаться частью Нью-Йоркского сообщества любителей животных. Мне будет не хватать их всех. Благодаря решительности Виды и Микейлы мне удалось рассказать историю Боно всему миру.

– Ты еще вернешься, – сказал Филипп, нагнувшись ко мне через сиденье и погладив меня по голове.

В конечном итоге принять это решение оказалось несложно. Нью-Йорк и люди, с которыми я там познакомилась, были просто волшебными. Я обожала их, но ничто не могло превзойти обещание провести остаток моей жизни с чудесным человеком, который два десятка лет терпел мои причуды и, тем не менее, утверждает, что любит меня. Несомненно, я тоже любила его. Мы вместе построили дом и семью, которой, как ни странно, мы, кажется, тоже нравились.

– Джона будет рад видеть тебя, – сказал Филипп, когда мы садились в самолет.

– Надеюсь, он не будет наказывать меня за столь долгое отсутствие, – сказала я, застегивая на коленях ремни безопасности.

– Я уверен, что нет, – сказал Филипп.

Когда заревели двигатели, я почувствовала прилив волнения. В этот раз это было не предвкушение поездки в неизвестность, но мысль о возвращении к семье и коту, которого мы очень любили.

Сидя у окна и глядя на лес небоскребов, я представляла где-то там, внизу, маленького котика со стрижкой под льва.

Благодаря Боно часть меня навсегда останется в Нью-Йорке.

Глава 38

Пять стражей

Принадлежать коту – это тоже в некотором роде чудо

Котов, которые много значили в моей жизни, можно пересчитать по пальцам одной руки. У всех пяти были блестящие манеры (когда они решали их продемонстрировать), талант по-своему наслаждаться жизнью и восхитительная способность любить.

Сначала у меня был черно-белый кошак с такой длинной шерстью, что это причиняло неудобство. Как и многие коты персидских кровей, он ненавидел, когда его брали на руки, в особенности дети. И я едва ли могу винить его за это. Если бы у нас на теле росли волосы сантиметров тридцать в длину и какие-то великаны пытались схватиться за них, мы бы чувствовали то же самое. Мы назвали его Сильвестром, в честь кота из мультфильма[13], заклятого врага канарейки Твити. Сильвестр был достоин своего тезки. Он проводил все дни, лениво валяясь на клетке моего попугая. Бедный маленький Джои замирал на своей жердочке, все больше зеленея, когда кот хлопал хвостом по прутьям клетки. Сильвестру не требовались сверхъестественные способности, чтобы понять, что наша мама не любит кошек. В свою очередь, он при первой же возможности гадил в ее туфли на каблуках. Для того чтобы взгромоздить его зад на ее неустойчивые двенадцатисантиметровые каблуки, требовались немалые способности. Узкие носки требовали огромной точности попадания. Но он искусно прятал свои орудия мести, и каждый раз они обеспечивали желаемый эффект. Сильвестр научил меня тому, что при должном креативном подходе кот может добиваться много.

Папино отношение к котам отличалось от маминого. Однажды на газовой станции он нашел бездомного полосатого котенка, схватил его и привез домой на заднем сиденье нашего старого «Форда Зефир». Оказавшись в доме, котенок немедленно спрятался под кресло. Я очень ждала, когда же он почувствует себя в безопасности настолько, что вылезет оттуда. Когда же он наконец вылез, я заметила, что отметки на его голове образуют букву «М». Когда я начала просить назвать его Мики, родители были слишком растеряны, чтобы спорить. Позже мой брат обнаружил, что у Мики шесть пальцев на передних лапах. Говорят, в Европе многопалых кошек часто убивали за то, что те знались с ведьмами. Тем не менее они были популярны среди моряков, и Эрнест Хемингуэй их любил. Спустя много лет, когда мы посетили котов Хемингуэя во Флориде, мы нашли, что они весьма красивы и приятно ненавязчивы. Несмотря на свое происхождение от литературной аристократии, они заслужили право лежать на траве и вести себя, как обычные коты.

Мики стал моим первым близким по духу котом. Казалось, он знал, когда я нуждаюсь в теплом прикосновении его меха. Когда я возвращалась домой после очередного суматошного дня в школе (Зачем мне эта алгебра?), он ждал меня на верхней ступени веранды. Он все понимал и ничего не просил взамен. Мики научил меня тому, что не существует такого животного, как «просто кот».

После того как я почти повзрослела и выскочила замуж, наш старший сын, Сэм, уговорил меня взять маленькую черную кошку, которую он назвал Клео. Когда после его смерти она стала нашим стражем, я узнала о целительной силе котов и их связи с другими мирами.

Прожив с этими тремя котами, я научилась многому, в том числе тому, как ценить тонкие формы энергии. Они научили меня уважать язык тела, читать свет вокруг животных и людей. Требовать чего-то от кошки – значит накликать беду. Намного лучше смягчить свое сердце и позволить отношениям развиваться.

Я никогда не могла представить себе, что коты способны чувствовать судьбу, но, спустя годы после смерти Клео, когда я приходила в себя после рака, моя сестра Мэри привела меня в зоомагазин. Сумасшедший дурашливый сиамский котенок взобрался по прутьям, вытянул лапу и коснулся моей руки. В этот момент я поняла, что он просит меня забрать его домой.

Джона – писательский кот. Он уже десять лет выполняет эту работу и относится к ней серьезно. Приняв утреннюю таблетку, когда дома остаемся только мы вдвоем, он семенит за мной по пятам. Если я половину утра хожу по дому с кучей стирки или другими поводами не работать, он бросается мне под ноги и с ловкостью пастушьей собаки сопровождает меня в кабинет.

Как только я устраиваюсь перед компьютером с чашкой кофе, он издается довольное «мяу» и прыгает мне на колени. Там Джона дремлет до конца дня, время от времени вмешиваясь в мою работу, чтобы пройтись по клавиатуре или поохотиться на кабель от принтера. Когда я пишу, я предпочитаю отгородиться от всего мира, но Джона не хочет об этом слышать. Если кто-то стучится в дверь, он мчится вниз в прихожую, чтобы узнать, кто там. Он приветствует рабочих, соседей и проповедников с равным энтузиазмом. Менее приветливо от относится к младшим посетителям. Увидев ребенка краем глаза, он мчится как угорелый, чтобы спрятаться.

Мы ведем долгие и звучные разговоры. У него обо всем есть свое мнение. По вечерам Джона успокаивается, только если я сижу в коричневом кресле, а Филипп в красном. Если мы не соблюдаем это правило и меняемся местами, наш одержимый кот воет нам в лицо до тех пор, пока мы не пересядем. Он обожает смотреть телевизор, особенно шоу о животных, сидя на самых мягких коленях, которые находит, то есть обычно на моих.

Жизнь с Джоной научила меня пересмотреть концепцию реинкарнации. Он – человек, запертый в теле кота.

Пятый значимый кот в моей жизни – это Боно. Мои фантазии о передержке сонной старой черепаховой кошки оказались смехотворными. Мы нашли друг друга тогда, когда оба чувствовали себя слегка потрепанными и неуверенными в собственном будущем. Боно напомнил мне, что даже если у тебя латаное-перелатаное прошлое, важно приветствовать каждый новый день танцем и мурлыканьем. Он познакомил меня с необычными людьми и научил меня, что какой бы отчаянной ни была ситуация, всегда остается место для чуда.

От Боно я узнала, что иногда любить – значит отпустить кого-то.

Глава 39

В ожидании Боно

Кошка не может перейти одну и ту же улицу дважды

Микейла сдержала свое обещание и регулярно снабжала меня новостями о новой жизни Боно. Он больше не был приютским котом, а жил как султан, имея в своем распоряжении многочисленные игрушки и семиуровневую когтеточку. Благодаря обожанию и заботе Моник он пил только очищенную воду. Известно, что черных котов трудно фотографировать, но Микейла заверяла меня, что он набрал вес и обзавелся сияющей шерстью. Я с восторгом узнала от нее, что сейчас, когда в квартиру приходят люди, Боно ведет себя как полноправный хозяин. Кроме того, он обзавелся новыми обязанностями и стал котом-целителем, регулярно оставаясь с пожилыми родителями Моник, которые его обожают. Новый ветеринар Боно настаивает, что ему скорее 8, чем 5 лет. И, что гораздо важнее, у него великолепное здоровье. Кстати, у Джоны лапа тоже заросла.

Я была не единственным человеком, требующим отчетов от Микейлы. После нашего совместного пребывания в Нью-Йорке мы с Лидией стали гораздо ближе друг к другу. Они с Рамоном переехали в квартиру и выглядят очень счастливыми. Рамон завел целый лес из домашних растений – пока это максимально допустимая замена коту в связи с запретом хозяина квартиры. При каждой встрече с Лидией я вижу ее с сумочкой с жирафовым принтом. Я воспринимаю это как наш секретный код – что бы ни случилось, у нас всегда останется Боно и Нью-Йорк.

И, хотя Боно больше не нуждался во мне, мне ужасно хотелось повидаться с ним снова. Спустя два года после нашего прощания, в мае 2015-го, я нашла повод вернуться в Нью-Йорк. Я пыталась снять нашу старую студию, но она больше не сдавалась. После нескольких бесплодных попыток я согласилась на квартиру в Верхнем Ист-Сайде. Ее хозяином был Дэн, любитель водного спорта, а это в наши дни могло означать что угодно.

В этот раз, несмотря на позднюю ночь, водитель, казалось, точно знал, куда ехать. Он плавно притормозил перед старым зданием, окруженным террасой, в районе, который казался весьма цивилизованным. Я с грохотом затащила чемодан по ступеням к дверям квартиры, которой предстояло служить мне пристанищем в течение следующей недели. Выполненная в оттенках коричневого, квартира оказалась точной копией фотографий, которые я видела на сайте. В этот раз мне была доступна такая роскошь, как отдельная гостиная, а спальня выходила на маленький мощеный дворик. На кровати выстроился ряд подушек под огромной фотографией волны, угрожающей в любой момент вырваться из рамки и залить комнату. Я списала это на увлечение Дэна серфингом. В воздухе витал легкий аромат шампуня. Но я почти скучала по дешевому запаху нашей старой квартиры.

Я переоделась и проскользнула между простынями, и тут за стеной раздался мужской голос. Он разговаривал по телефону, перечисляя все подробности прошедшего дня кому-то, кого он называл «любимая». Складывалось такое впечатление, что его офис переполнен демонами и нарциссами. Корпоративная политика одинакова по всему миру. Мне казалось, что прошло несколько часов, прежде чем он сказал любимой, что он ее очень любит и скучает по ней, и мы все, наконец, смогли заснуть.

На следующее утро я проснулась под звук голоса соседа, снова разговаривающего с любимой. Он спал хорошо, спасибо, и надеялся, что она тоже. Он пожелал ей прекрасного дня, сказал, что каждую минуту будет думать о ней и что он ее очень любит. Чмоки-чмоки.

Сравнивать свои отношения с отношениями других бессмысленно. Другие пары могут казаться очень преданными друг другу, но это очень легко разыгрывать на публике. Опять же, если это не странное извращение – говорить в расчете на то, что их разговоры могут быть подслушаны, то, что я слышала, касалось только их двоих. Я улыбнулась, представив себе, что они проходят муки зарождающейся любви. Кольца с бриллиантами и свадебные торты… что может быть романтичнее?

После того, как мой сосед ушел на работу, я открыла французскую дверь. Это был далеко не самый роскошный внутренний двор, но я не хотела пропустить возможность насладиться им в это мягкое весеннее утро. Я обошла горшки с пожухлыми цветами и встала на цыпочки, чтобы исследовать соседский двор, но забор был, как Великая китайская стена. В нем не было ни трещины, в которую можно было бы подсмотреть. Я переставила хлипкий стул на солнце. На соседнем дереве птичка выводила робкую мелодию. С чашкой кофе и New York Times в руках я чувствовала себя практически в раю.

Чтобы убить время до встречи с Боно и Микейлой, я бродила по усаженным деревьями улицам. Верхний Ист-Сайд отделяет от Мидтауна целый мир. Няньки различных национальностей кричали что-то в телефоны, толкая большущие коляски с детьми, которые уже вполне могли бы идти на своих двоих. Крошечный швейцар провожал на улицу подростка в два раза выше его и помогал этому бугаю надевать рюкзак.

Я оторопела, увидев проезжающий мимо лимузин с бледнолицым мальчиком на заднем сиденье. В школьной форме и с волосами, аккуратно разделенными пробором, он показался мне клоном Богатенького Ричи[14]. Мне не показалось, что персонаж комического произведения был срисован с реально существующего мальчика.

Спустя еще два лимузина я поняла, что Верхний Ист-Сайд населяют сотни Богатеньких Ричи. Однако, при всей этой роскоши, мне показалось, что здесь имеет место некая разновидность апартеида. У меня сложилось впечатление, что прислуга воспринималась работодателями не только как нечто самое собой разумеющееся, но и как пустое место. А за углом кучка афроамериканских ребятишек окружила трейлер с бесплатным супом.

В Нью-Йорке можно жить по-разному, но я была благодарна за те недели, что провела с Боно в обшарпанной студии возле Центрального вокзала. Этот малыш с львиной прической открыл для меня душу этого города. И, хотя мне было известно, что Нью-Йорк – суровый город, благодаря ему я всегда буду считать его теплым и великодушным.

Как бы я ни любила этот город, для меня было правильнее жить с Филиппом, семьей и сумасшедшим Джоной. Как бы то ни было, в наши дни мир очень тесен. Я успокоила себя тем, что Нью-Йорк и Мельбурн находятся всего лишь в одном дне полета друг от друга.

Бредя мимо маленьких ресторанчиков и маникюрных салонов, я старалась отвлечься. Но не могла дождаться минуты, когда увижу Боно.

Глава 40

Насиженное гнездо

Кошка чувствует себя в безопасности, когда ее не видно

Мое сердце упало, когда Микейла сказала мне, что Моник и Берри уехали на пару дней. Встреча с Боно откладывалась в дальний ящик.

Что-то уловив своим шестым чувством, Микейла пригласила меня на вечер моей мечты – ужин в отеле «Алгонкин», после которого мы пошли на мюзикл «Американец в Париже». Я долгие годы с благоговением думала об «Алгонкине» и остроумном круге писателей, ежедневно обедавших здесь в 20-е годы. К счастью, в отеле сохранилось достаточно темного дерева и ковров, чтобы сберечь дух Дороти Паркер, Гарольда Росса, Роберта Бенчли и других.

Микейла и Джин ожидали меня в фойе. Когда мы протянули руки навстречу друг другу, мне показалось, что мы расстались всего пять минут, а не два года назад. Когда мои дети переживают из-за разлуки с друзьями, которые куда-то переезжают, я говорю им, что расстояние мало влияет на настоящую дружбу. Кроме того, моменты, проведенные с людьми, с которыми у вас было общее прошлое, – они как первосортный коньяк: чем реже, тем ценнее.

– Ты знакома с Матильдой? – спросила Микейла.

Мысленно сверив это имя со списком ее друзей и коллег, я не вспомнила Матильду.

Микейла указала на серую с белым кошку породы рэгдолл в другом конце зала, занятую приветствием гостей.

– Кошка из этого отеля, – сказала Микейла. – В «Алгонкине» живут Матильды, начиная с 30-х годов. Конечно, это разные кошки, но имя одно и то же. Если это не кот. Тогда его зовут Гамлет.

– Так по-шекспировски, – улыбнулась я.

– Ну, мы же в театральном квартале, – сказала Микейла. – Это имя предложил один актер.

Я прошла через комнату и склонилась перед Матильдой. Моя дань почтения была принята, доказательством чего служило прикосновение королевского языка к тыльной стороне моей ладони.

– У Матильды есть собственная страница в фейсбуке, – сообщила Микейла.

Естественно. У какого уважающего себя топ-менеджера отеля ее нет?

Мне всегда нравился Гершвин, а «Американец в Париже» оказался приятным коктейлем. Танцоры напомнили мне Боно, когда его лапки едва касались пола. Увидев, как молодой артист выгибает спину назад, я содрогнулась и понадеялась, что он не обрекает себя на артрит в недалеком будущем. Когда я была моложе, я считала, что танцы и акробатика – это позерство. Сейчас же я смотрю на них открыв рот и не понимая, как человеческое тело способно вытворять такое.

Я как раз вовремя поймала такси по пути домой, чтобы услышать, как мой сосед желает любимой спокойной ночи… Сначала ты клади… давай… люблю тебя… Ты все еще там?.. О! Нет, сначала ты клади!

Одно из качеств, которые мне нравятся в котах, это их умение оставаться невидимыми. В США примерно 75 миллионов собак – по сравнению с 85 миллионами кошек. Кошки прячутся по домам и квартирам. Они наблюдают за миром с садовых заборов или из-под ограды. Коты подсматривают за людьми, но мы редко их видим. Только хвост, исчезающий под забором, занавеска, качнувшаяся в окне. Осознавая чувствительность других, коты прилагают усилия, чтобы не оставлять следов. Собаки же требуют к себе повышенного внимания. Они гадят на тротуаре, уверенные, что кто-то другой будет разбираться с этим. Мне казалось, что на улицах Верхнего Ист-Сайда каждый третий человек шел в сопровождении крошечной собачки на поводке. Я остановилась перед окном груминг-салона, чтобы посмотреть, как собакам делают диковинные стрижки. В окне собачьего детского сада можно было видеть беспокойное море мопсов и померанских шпицев, миниатюрных пуделей и терьеров. Усталая женщина ходила за ними со шваброй. Она явно не претендовала на звание самого счастливого работника года.

В прошлый раз, когда я была в Нью-Йорке, мне не приходилось всерьез рассматривать метро. Но, живя в Верхнем Ист-Сайде, мне пришлось отнестись к нему по-другому. С учетом того, что в час пик я старалась держаться от него подальше, подземка показалась мне очаровательно устаревшей и почти просторной по сравнению с токийской.

Встав на Центральном вокзале, я прошла вдоль знакомых магазинов и ящиков с оранжевыми тюльпанами на Вторую авеню. В Нью-Йорке все время весна. Здесь было столько вещей, по которым я скучала: грохот поездов под ногами, пар, вырывающийся из решеток и люков, как будто город был готов взорваться в любую секунду. И пожарные гидранты. В любом другом известном мне городе тебе не придет в голову еще раз обернуться на пожарные гидранты, но в Нью-Йорке они представляют собой миниатюрные произведения искусства. Я сделала остановку в булочной, где мы с Лидией умяли пирожное с миллионом калорий. Я заказала себе такое же во имя былых времен, но чувствовала себя при этом преступницей из-за того, что разделить его было не с кем. Как призрак, вернувшийся на место былой любви, я совершила сентиментальную прогулку на пересечение с 44-й. Как только продавцы сумок поняли, что я не их потенциальный покупатель, они повернулись ко мне спиной. Возле нашего старого дома тот же старик-нищий грел свою культю на ступеньках и жевал что-то из бумажного пакета. Я пожалела, что мне не хватило смелости подружиться с ним, когда я жила там.

Стоя на тротуаре и всматриваясь через его голову в красную дверь с замком в форме сердца, я почти почувствовала себя снова дома. Но, хотя места и были до боли знакомыми, я снова стала чужой. Даже если бы мне удалось вычислить, какой из звонков принадлежит Патрику, он, наверное, уже забыл меня. Я не вызвала рябь на поверхности его существования. За два года не изменилось ничего и изменилось все. Нас с Боно больше там не было.

Глава 41

Жить, как кошка

Чему Боно научил меня

Надежда снова увидеться с Боно таяла. Я решила, что, наверное, это хорошо. Сейчас у него была новая жизнь, и он наверняка не вспомнит меня. Кроме того, я не имела права врываться в жизнь Моник и даже частично претендовать на него.

Микейла порекомендовала мне не пропустить выставку кошек в нью-йоркском Японском обществе на Западной 47-й улице, 333. Японцы – давние любители котов, и некоторым гравюрам по дереву было по несколько сотен лет. Уютные бытовые сценки изображали котов в разных настроениях – от яростных охотников до мохнатых игрушек. Мое внимание привлек кот-философ, сидящий на подоконнике и взирающий на Фудзи. Коты сопровождают людей на каждом этапе жизни.

Во время последнего визита в Японию я была совсем не готова увидеть разруху около Сендая, где в 2011 году пронеслось цунами и поглотило целую деревню. Годы спустя после происшествия я была потрясена тем, какой обширный участок прибрежной земли был до сих пор необитаем. Тысячи людей потеряли дома и горевали по погибшим. И, хотя масштабы потерь превысили все мои ожидания, я обнаружила, что многие люди ничего не хотят так сильно, как поделиться своими историями. Это такая базовая потребность, и я подумала, что, возможно, придавая трагическим событиям логическую форму, мы помогаем своему мозгу освоиться с травмой. На человеческом уровне я чувствовала, что удостаиваюсь высокой чести, когда незнакомый мне человек из этого утонченного и замкнутого общества хочет разделить со мной свою боль. Зачастую все, что нужно человеку, это быть выслушанным с глубоким сочувствием.

Одним из невысказанных ужасных последствий цунами стала потеря стольких животных. Возможно, имела место пара случаев чудесного спасения, как у Боно, но в большинстве случаев для их спасения не было времени, не было надежд. Люди, которые принимали меня, показали мне больше могил, чем мне приходилось видеть когда-либо. Над рядами блестящих черных надгробий стоял запах ладана. Над могилой склонился старик, чтобы возложить на нее желтые хризантемы. Небольшая семейная группа собралась вокруг другой в безмолвных слезах.

Многие люди, пережившие болезни или трагедии, напоминают мне котов. Как Боно в своей клетке в «Байдеви», они принимают тот факт, что могут провести долгое время в плену у своей скорби. Но это не мешает им время от времени бегать, охотясь за носком. Как будто их мучительные переживания дали им возможность наслаждаться вкусом жизни.

Будущее Боно было ограничено, но он не предался тревогам и не терзался из-за того, как могла бы сложиться его жизнь, если бы он не потерял дом во время урагана «Сэнди».

Кот с львиной гривой каждый день с любопытством встречал утреннее солнце. Для него каждое мгновение было наполнено приключением. Он не испытывал разочарования ни при виде таракана, ни при виде мягкой игрушки.

Для Боно каждый день был хорош просто потому что он жил в нем. Он мог загипнотизированно наблюдать за солнечным зайчиком на стене и часами охотиться за комком бумаги.

Боно умел ухаживать за собой. Он часами мыл и укладывал свою львиную прическу, а потом загорал на солнце на своей любимой белой подушке в черный горох.

Тем не менее Боно не утратил дикую сторону своей натуры. Он был очень подвижным и мог обогнать меня, стоило ему только захотеть этого.

Он медленно оценивал людей и, при необходимости, быстро исчезал.

И, хотя я не сразу обнаружила это, Боно умел любить. Еще он был смелым. Какие бы жестокости он ни пережил в прошлом, у него все еще был запас доверия, чтобы принять Лидию, а потом меня, с большой любовью.

Он умел слушать.

Боно хотел прощать и жить дальше. Он понимал, что жизнь все время меняется, и, в конечном итоге, тебе придется плыть по ее течению.

Он знал, что каждый день драгоценен, потому что все мы хрупки и наше присутствие на земле мимолетно. Он был слишком занят жизнью, чтобы беспокоиться о смерти.

В тревожные дни после бостонского теракта Боно знал, что я нуждаюсь в утешении. Мне не приходилось выпрашивать у него тепла и участия. Он сделал так, что я никогда не чувствовала себя одинокой. Он никогда не был «слишком занят», чтобы помочь другу.

Боно относился к каждому мгновению с благодарностью, что придавало ему сил и естественной грации. Благодаря этому люди чувствовали к нему симпатию. Затем люди, которым нравился Боно, начали проникаться симпатией друг к другу.

Ночью он сидел на подоконнике, смотрел на луну и удивлялся чуду жизни.

Как и все кошачьи, Боно обладал великолепным стилем. Что бы ни произошло, я буду стремиться прожить остаток жизни, как кошка.

Глава 42

Я хорошо тебя помню

Спасенный кот становится рок-звездой

Лишь тогда, когда я приняла тот факт, что нам с Боно не суждено больше встретиться, Микейла позвонила, чтобы передать предложение, от которого у меня перехватило дыхание.

Она сказала, что Боно будет в восторге от возможности предложить нам всем выпить, а затем и поужинать в квартире Моник и Берри. После аудиенции у Далай-ламы я не чувствовала себя такой счастливой и встревоженной одновременно.

В Челси, где жили Микейла и Моник, было много восхитительных вещей. Счастливая смесь из эмигрантов, геев и креативных типов порождает толерантный богемианизм. Как и любой другой уголок Нью-Йорка, этот район пользуется заслуженной славой. Достаточно взглянуть на здание из красного кирпича по адресу: 23-я Западная, 222, – отель «Челси». Здесь жил умирающий от пневмонии Дилан Томас в 1953 году. Спустя годы в одной из комнат было найдено тело Нэнси Спанджен, подруги Сида Вишеса. Марк Твен, Теннесси Уильямс и Чарльз Буковски проливали чернильный пот за его стенами.

Швейцар в доме, где жила Микейла, с улыбкой приветствовал меня.

– Мы ждали вас, – сказал он, указывая на удобное кресло в прихожей, пока сам пошел сообщать о моем приходе. Этот дом находился на расстоянии многих миров от обшарпанной студии, в которой обитали мы с Боно. Неудивительно, что Микейла выглядела несколько шокированно, когда пришла к нам в гости. Когда она вышла и повела меня к лифту, я с трудом справлялась с волнением.

– Он все еще боится посторонних? – спросила я, когда лифт со вздохом закрылся.

О котах можно спросить не так уж много. Мне было хорошо известно, что все отношения между человеком и котом строятся на том, хочет ли кот иметь дело с тобой или нет. А не наоборот.

Боно превратил для меня Нью-Йорк в дом с сердцем на двери. И если бывает так, что двое «предназначены друг для друга», то в этот волшебный месяц это можно было сказать о нас. Я любила его так же, как и тогда, но ни в коем случае не могла больше надеяться быть узнанной. В качестве своеобразной защиты я снова и снова повторяла про себя мантру: «Он не узнает тебя».

– Он всегда встречает меня у входа, – ответила Микейла.

Это было непохоже на того животного, которое сломя голову мчалось под кровать, едва заслышав клацанье дверной ручки. Когда мы вышли из лифта, я задержала дыхание. Дверь напротив скрипнула и приоткрылась. Я ожидала, что появится Моник. Но вместо этого внизу показалась голова импозантного черного кота. Он толкнул дверь с уверенностью хозяина. Приветственно подняв хвост, он направился к нам навстречу.

– Это не может быть Боно! – прошептала я, присев перед ним и протянув к нему руку.

К моему восторгу, он шагнул вперед и поприветствовал меня, грациозно толкнув головой. Если это на самом деле был Боно, он больше не щеголял львиной гривой. Его шерсть свисала вниз блестящим водопадом. Восхитительно ухоженный и сияющий здоровьем, этот кот удостоился бы голубой ленточки на любой кошачьей выставке.

Я растерялась. Это, должно быть, какой-то розыгрыш, придуманный этими женщинами. Скорее всего, у Моник был не один кот и настоящий Боно спрятался за углом где-то в квартире.

И только я хотела сказать Микейле, что разгадала ее обман, как кот поднял голову и устремил на меня взгляд пары желтых, как светофор, глаз. Глаза были ясными и чистыми. Нездоровая масляная пленка, которая беспокоила меня, исчезла. Это величественное животное издало музыкальное «мяу». Затем он развернулся и потянул заднюю лапу в ни с чем не сравнимом арабеске.

Возможно, Боно и не узнал меня, зато Моник и Берри узнали. Мы обнялись и рассмеялись, глядя, как их четвероногий хозяин вышагивает по квартире. Интерьер выдавал одержимость хозяев. Помимо семиуровневой башни для кота, о которой я уже слышала, в квартире то тут, то там встречались игрушки с кошачьей мятой и удочки. В квартире Моник и Берри можно было найти весь ассортимент целого зоомагазина – все для одного кота.

Мы все не могли отвести взгляд от Боно, когда он устраивался в картонной коробке.

– Он любит коробки, – сказала Моник.

Я почувствовала укол сожаления. Мы с Боно недостаточно долго прожили вместе, чтобы я узнала о его слабости к коробкам. Видит бог, если бы кто-то подсказал мне, я бы принесла ему хоть двадцать. С другой стороны, возможно, ему нужно было почувствовать себя под защитой любви Моник, чтобы перестать сдерживаться и проявить радость при виде коробок. Мои смешанные эмоции развеялись, когда я увидела произошедшие в нем изменения. Маленький агрессивный спасенный кот превратился в рок-звезду.

– Он такой дружелюбный парень, – сказала Моник. – И здоровье у него в отличном состоянии.

Моник, самая гордая мать на свете, улыбнулась Боно.

– Когда Моник и Берри уезжают, Боно иногда остается с моими тремя котами, – добавила Микейла.

– Это если мои родители отпустят его, – сказал Берри. – В медуниверситете нас не учили кототерапии. Но Боно определенно стал лечить моих родителей. Они всегда спрашивают, может ли Боно остаться с ними. Они обожают его. Это на самом деле открыло мне глаза на возможности кошачьей терапии.

Меня привела в восторг такая нескрываемая привязанность Берри, с учетом того, что его чуть ли не обманом заставили взять Боно. Возможно, как большинству мужчин, ему потребовалось немного больше времени, чтобы освоиться с положением отца.

После бокала вина мы оставили Боно, чтобы подняться на ужин к Микейле. Уже не в первый раз я подивилась тому, с каким комфортом ньюйоркцы приспособились к жизни в вертикальной плоскости. Джин поздоровался с нами и налил еще вина, пока я стояла, моментально лишившись дара речи от вида, открывшегося из окна гостиной.

Казалось, что Эмпайр-стейт-билдинг стоит так близко, что до него можно достать рукой. Сбоку от него торчала верхушка Крайслер-билдинг, как упитанная подружка. Облака, окрашенные в персиковый цвет, нависали над садами на крыше. Я улыбнулась, увидев забавные деревянные водонаборные башни, гнездящиеся почти на каждом здании. Построенные в стиле средневековых столбов, они придавали линии горизонта причудливый вид, но каждому жителю Нью-Йорка известно, что они выполняют самую современную функцию. Каждое здание выше шести этажей должно быть оборудовано башней и системой насосов для обеспечения давления воды.

Загипнотизированная потоком красных задних огней, ползущих вверх по Восьмой авеню, я спросила Микейлу, в какое время суток она предпочитает любоваться этим зрелищем. Она склонила голову набок, как будто никогда раньше об этом не задумывалась.

– Все эти огни изумительно смотрятся в темноте, – сказала она. – Но еще я люблю рассвет, когда в городе стоит тишина и люди еще не вышли на работу.

Я попыталась представить себе этот вид без света фар.

– Зимой это тоже волшебное зрелище, – добавила она. – Дома окутаны туманом.

Я начала понимать, что жить, любуясь панорамой, достойной того, чтобы ее изображали на пазлах, неплохо в любое время. И, что немаловажно, я отметила про себя, что ее квартира удовлетворяет моему требованию «чтобы можно было ходить без одежды».

Как только я смогла оторваться от окна, Микейла познакомила меня со своей пушистой семейкой – все трое были подобранными и едва могли поверить в свою удачу.

– Познакомься с Бель Эми, – сказала Микейла, протягивая мне белую кошку с серо-желтыми пятнам и очаровательным розовым носиком. – Я взяла ее котенком в 2003 году. Это моя королева обнимашек, правда, девочка? По ночам она спит у меня между коленями.

Я прошла за Микейлой в спальню, где в ногах кровати на одеяле растянулся белый кот с черными отметинами и пушистым хвостом, по имени Алькатрас.

– Вот Алькатрас, – сказала она. – Он попал к нам, когда ему было только шесть недель, еще в 2008 году. Это его личное одеяло. Он каждую ночь спит здесь у моих ног. Он очень легковозбудимый. Он у меня помешан на почесывании за ушком.

К нам несся маленький бело-рыжий тигренок.

– Смотрите, вот и Рейнджер!

– Она хозяйка в доме, правда, Рейнджер? – сказала Микейла, подхватывая кошку на руки. – Она считает своей обязанностью разорвать в клочья все бумажные полотенца и всю туалетную бумагу на своем пути, правда, девочка моя?

С тех пор, как Рейнджер переехала к ним в 2014 году, она все время спит у левого плеча Микейлы, достаточно близко, чтобы невзначай пожевать ее волосы.

Это заставило меня задуматься, как я смела жаловаться на то, что на мне спит один кот. Микейла просто закапывается в них по ночам.

За то время, что мы дочиста вылизали свои тарелки, небо потемнело, и город засверкал разноцветными огнями. Это был такой прекрасный вечер, наполненный любовью и счастьем, что мне даже захотелось схватить его и закупорить в бутылку, как мама закупоривала персики. Но я наконец начала понимать, что важной частью искусства жизни является умение с благодарностью отпускать чудесные моменты (а также не чудесные). Я поблагодарила всех и собралась уходить, когда Моник спросила, не хочу ли я остаться с Боно наедине на несколько минут. Я быстро согласилась и спустилась с ней вниз на лифте.

– Проходите, – сказала она, отпирая дверь. – Я подожду здесь.

Когда я вошла, Боно дремал в картонной коробке.

– Привет, дружище, – сказала я, наклонившись и медленно приближаясь к нему.

Он встряхнул сонной головой. Я спросила, помнит ли он Лидию и нашу потрепанную старую студию.

– Сейчас ты живешь как король, да? – спросила я, протягивая руку. Он поднял свой королевский подбородок, чтобы я смогла его почесать.

– А тот раз, когда ты залез в камин? – сказала я, и слезы неожиданно полились из глаз. – О чем ты тогда думал?

Боно опустил голову и звонко замурлыкал. Я провела рукой по пышной шерсти вдоль его позвоночника и с радостью обнаружила, что острые края его грудной клетки больше не выступают.

– Неважно, что ты не узнаешь меня, – всхлипывала я, утирая слезы с подбородка. – Я так счастлива за тебя.

Я поцеловала его макушку и встала. По пути к дверям, где меня ждала Моник, что-то заставило меня обернуться и бросить последний взгляд.

Некоторые говорят, что коты показывают свою любовь к людям, медленно прищуривая глаза, – это называется поцелуй глазами. Когда Боно поднял на меня взгляд и подмигнул мне своими совиными глазами, между нами пробежал электрический разряд. Он посылал мне золотые нимбы любви, и я поняла, что он не забыл время, которое мы провели вместе, и благодарен мне за свою новую жизнь. И тогда я услышала слова, которые не ожидала и не надеялась услышать, но они явственно донеслись до меня, произнесенные мягким голосом: «Теперь ты можешь ехать домой».

Глава 43

За тысячи островов

Рассказ двух котов

После моей второй поездки в Нью-Йорк стали происходить странные события. Прежде всего, исчезли муравьи. Не знаю, чем это объяснить, кроме того, что они пробыли с нами столько лет, что я даже забыла ненавидеть их, что доказывает мою теорию, что враги питаются ненавистью.

Во-вторых, благодаря сеансам физиотерапии и пилатесу мое колено пришло в норму.

А затем мы сделали то, на что я клялась никогда не соглашаться. Мы осуществили мечту Филиппа о покупке дома на пляже с моторной лодкой впридачу. Это покосившаяся лачуга, построенная еще в 1960-е, на острове Филлипа (с двумя «Л», в отличие от имени мужа). Остров находится в двух часах езды от Мельбурна, он никогда не был фешенебельным курортом, что я отношу к его достоинствам. Несмотря на то что размерами он превосходит Манхэттен, здесь постоянно живет только 11 000 человек. Как и Манхэттен, он соединен с материком – в данном случае одним мостом длиной 640 метров. Как и в Нью-Йорке, на этом острове приемлема некоторая степень эксцентричности. Можно смело утверждать, что на этом сходство заканчивается.

Пристанище серферов, фермеров, активистов «зеленого» движения и нескольких художников, остров обладает грубой красотой, напоминающей мне о прибрежной зоне Новой Зеландии, где я выросла. Дикие пляжи, подходящие для серфинга, сменяются укромными золотыми бухтами.

Мне нравятся прагматичные жители острова, прозрачный соленый воздух и то, как волны катятся из Антарктиды, чтобы разбиться о скалы. Но главное, за что я люблю этот остров, это то, что здесь одно из тех редких мест, где дикие животные удостаивают человека чести, оставаясь рядом с ним. Океан населяют тысячи тюленей и пингвинов. Куриные гуси с Кейп-Баррена с лимонно-зелеными клювами важно идут по дорогам, уверенные в том, что любой объект на колесах остановится, пропуская их. Кенгуру-валлаби регулярно заходят к нам во двор.

По утрам, просыпаясь под пронзительный крик черных какаду, я лежу, не вставая, и жду, когда до меня донесется звук намазываемого на тосты джема. Я осознала, что на свете мало что может быть романтичнее, чем муж, который два десятка лет подряд приносит своей жене в постель чай и тосты. Подумать только, сколько времени я потратила на то, чтобы спорить с его мечтой о хижине на пляже. Конечно, это означает, что иногда нужно застилать лишние кровати, но гости приезжают со своими простынями, и кто-то всегда оказывается рядом, чтобы достать полотенце для посуды. Лидия и Рамон щедро преподнесли нам робот-пылесос, который ходит по полу, собирая песок, из-за которого я переживала. Что касается Джоны, он рад сменить два часа переезда в своей переноске на заднем сиденье автомобиля на долгий уик-энд на спинке дивана на теплом солнечном пляже.

Складывается такое впечатление, что у нашего дома раздвижные стены, внутри которых, когда отец Филиппа приезжает из Новой Зеландии, прекрасно проводят время четыре поколения. Когда начинается черед рождественских праздников и дней рождения, я наблюдаю, как наши внучки впитывают в себя мгновения, которые будут вспоминать на закате жизни.

Мои любимые минуты – это когда мы остаемся только вдвоем (плюс Джона) и дом заключает нас в свои объятия. Филипп проверяет прилив, и, если море выглядит достаточно кротким, я помогаю ему спустить лодку. Там, на воде, отпечаток рабочей недели сходит с его лица, и я вижу мужчину, в которого была влюблена все эти годы – и влюблена до сих пор.

Когда дельфин поднимается на гребне волны и смотрит на меня своими любопытными глазами, я понимаю, что мне не нужно переживать о наступлении старости. Все, что сейчас имеет значение, – это продолжать взрослеть.

На острове по ночам бывает холодно. Выпив по бокалу красного вина перед пылающим камином, мы заваливаемся в кровать вместе с Джоной, греющим нам пятки. Укутавшись в простыни, я тянусь к пушистому теплу байковой пижамы Филиппа. Как бы то ни было, зеленая клетка отлично сочетается с островом. На самом деле, она настолько хорошо вписывается в эту обстановку, что я купила себе пижаму в красную клетку в пару.

Как-то один местный житель сказал мне, что люди оставляют за собой серебряный след, куда бы они ни шли. Даже после того, как человек переехал на новое место, остается след его души. Какая-то часть меня всегда будет принадлежать Нью-Йорку и Боно, а также Новой Зеландии и другим уголкам мира, которые я люблю. Если бы у меня была тысяча жизней, я бы посвятила себя каждому из них и каждый сделала бы своим домом. Но сейчас все, что у меня есть, это эта жизнь, этот момент.

Боно напомнил мне о том, что нужно жить с оптимизмом и большим сердцем. Как и он, я стараюсь не тратить время, думая о том, что я потеряла и как мало мне осталось. Страх не имеет значения. То место, откуда мы пришли, и то, куда уйдем, находятся не так далеко друг от друга.

Я иду босая по пляжу и наслаждаюсь волнами, омывающими мои ноги, как ледяное шампанское. Семья, дружба и надежный брак делают жизнь полной. Благодаря Боно я обрела покой. Иметь свой дом – это бесценно.

Выражение благодарности

Для создания книги нужен не один человек; в данном случае у «Боно» сотни ангелов-хранителей. Без неизменной преданности Микейлы Гамилтон и Виды Энгстранд делу спасения кота я бы никогда не встретила кота-рок-звезду или преданных людей, работающих в «Байдеви».

Филипп проявил невероятную настойчивость, поддерживая меня в написании этой книги. В течение всего года работы над ней он проявил бескрайнее терпение, каждый вечер читая вслух новые страницы. Это не только позволяло ему накладывать вето на мои худшие излияния, но и помогало мне поймать чувство ритма в предложениях.

Моя сестра, Мэри Драйден из Нью-Плимута, Новая Зеландия, также оказала мне великолепную поддержку, читая отрывки из книги. Как лучшая из старших сестер, она никогда не критиковала меня, но все время спрашивала: «А что дальше?»

Огромное спасибо моей дочери, Лидии Браун, за то, что она стала частью истории Боно. Я никогда не видела, чтобы ее так волновало животное, и, уверена, однажды она осуществит свою мечту и заберет к себе кота с улицы. Впервые я писала о ней, когда она только собиралась появиться на свет, так что за эти годы ей пришлось вынести многое.

Крепко обнимаю нашу младшую дочь, Катарину Джентри. Я высоко ценю ее бескрайний оптимизм в отношении всего, что я делаю, не говоря уже о ее проницательном редакторском взгляде. Я не знаю, как отблагодарить Кэт за ее доброту и заботу, которые помогли мне восстановиться после операции, пока я работала над этой книгой.

Моему сыну Робу, его жене Шантель и их дочерям Энни и Стелле, мне очень хорошо было с вами вместе (даже несмотря на то, что я не могу вставать так же быстро, как ты, Стелла). Вы наполняете мою жизнь гораздо больше, чем вы думаете.

Без моего необычайно талантливого австралийского редактора Джуд Макги я, скорее всего, до сих пор стояла бы в супермаркете, выбирая между розовой картошкой и белой. Десять лет назад, достав из стопки бумаг рукопись «Клео» и увидев в ней проблеск возможности, она изменила мой мир.

Я благодарна своему агенту, Энн Хокинс, за ее неизменную поддержку. Кроме того, я благодарна Карен Ауэрбах, директору отдела рекламы издательства Kensington Publishers. И большому количеству людей, которые, читая историю Боно в «Хаффингтон Пост», приняли близко к сердцу его проблемы. Их искренние слова много значили в те безрадостные дни, когда казалось, что он никогда не найдет дом.

И наконец, главные герои этой истории – Моник и Берри. Их доброта и сочувствие к неизлечимо больному животному вдохновляют. Эта книга – моя дань уважения им и всем святым, принимающим потерянные и сломанные души в свои дома.

Примечания

1

Huffington Post – американское интернет-издание, агрегатор и блог.

2

Ураган «Сэнди» (англ. Hurricane Sandy) – мощный тропический циклон, образовавшийся в конце октября 2012 года и затронувший Ямайку, Кубу, Багамские острова, Гаити, побережье Флориды и, впоследствии, северо-восток США и восточную Канаду.

3

The Daily Show – американская сатирическая телевизионная программа, транслируемая на канале Comedy Centra.

4

Лед – сленговое название наркотика метамфетамината (Прим. пер.).

5

Разновидность объективов, при использовании которых задний план кажется дальше, чем на самом деле (прим. перев.)

6

Музыкальная композиция из «Вестсайдской истории» (Прим. пер.).

7

Джудит Шейндлин (англ. Judith Sheindlin) – американский адвокат и судья, ведущая одноименного телешоу (Прим. пер.).

8

Главный герой американского телесериала «Безумцы» (англ. Mad Men).

9

«Аббатство Даунтон» (англ. Downton Abbey), «Вызовите акушерку» (Call the Midwife) – британские телесериалы (Прим. пер.).

10

«Охотники за стариной» (Antiques Roadshow) – британское телешоу (Прим. пер.).

11

Игра слов: а английском языке фамилия Голайтли (Golightly) буквально означает: легко ступать. Автор противопоставляет ей фамилию Гохевили (Goheavily) – буквально: тяжело ступать.

12

«Дакота» – фешенебельный жилой дом в Манхэттене

13

Кот Сильвестр – герой американского мультипликационного сериала «Сильвестр и Твити».

14

Богатенький Ричи – герой одноименного американского сериала 1994 г.

Content

Хелен Браун
Боно. Удивительная история спасенного кота, вдохновившего общество

Глава 1 Клетчатая пижама

Глава 2 Рай или ад

Глава 3 Возьмете котенка? – Нет

Глава 4 Любовь в пустоте

Глава 5 Захватывающий танец

Глава 6 Секс, наркотики и фастфуд

Глава 7 Город, у которого есть сердце

Глава 8 Рок-звезда на четырех лапах

Глава 9 С тобой или без тебя

Глава 10 Быть такого не может!

Глава 11 Шопинг с матерью

Глава 12 Кошачий балет

Глава 13 Вселенная в янтаре

Глава 14 Любовь из укрытия

Глава 15 Похвальное слово меланхолии

Глава 16 Бергдорф: на грани допустимого

Глава 17 Я рву на себе волосы

Глава 18 Встреча со знаменитостью

Глава 19 Выполняю обещание

Глава 20 Открытое окно, разбитое сердце

Глава 21 Одна, но не в одиночестве

Глава 22 Сказки

Глава 23 Я осваиваюсь

Глава 24 Эмоциональная бухгалтерия

Глава 25 Золотая башня

Глава 26 Машина страха

Глава 27 Обняться и дышать

Глава 28 Зов предков

Глава 29 Последний шанс

Глава 30 Из прошлой жизни

Глава 31 Пушистые целители

Глава 32 Бренди и бахвальство

Глава 33 Нашествие любителей хлопать дверью

Глава 34 Строим мосты

Глава 35 Самое счастливое прощание

Глава 36 Перекрестки

Глава 37 Переходим к танцам

Глава 38 Пять стражей

Глава 39 В ожидании Боно

Глава 40 Насиженное гнездо

Глава 41 Жить, как кошка

Глава 42 Я хорошо тебя помню

Глава 43 За тысячи островов

Выражение благодарности

Примечания