Джими Хендрикс, Предательство

Интимная история преданной музыкальной легенды

Шэрон Лоуренс

С точки зрения техники игры, я не гитарист.

Беря в руки гитару, я хочу только одного -

правдиво выразить свои чувства.

— Джими Хендрикс

Пролог, 9 февраля 1968 года

Невольно глаза уставились на копну тщательно взбитых и уложенных чёрных волос. Приятное лицо и взгляд, искрящихся чёрных глаз, направленный прямо на меня. Широкая улыбка, располагающий, даже я бы сказала, слишком тихий голос:

— Спасибо, что зашли сегодня.

Итак, это был Джими Хендрикс. Фотографии в экзотических позах из английских газет, которые я с опаской разглядывала прежде, предполагали что–то ужасное. Но этим вечером я познакомилась с застенчивым, очень предупредительным молодым человеком.

— Шарон, — сказал Лесли Перрин по телефону. — Я только что прилетел из Лондона и хотел бы тебя познакомить с одним очень необычным человеком, его зовут Джими Хендрикс, и сегодня он играет недалеко от Диснейленда.

Вот уже несколько лет как Лесли Перрин — известная фигура в прессе и в музыкальном мире Лондона, подобный Юпитеру, но очень подвижный и восприимчивый, крепко сбитый, вечно с сигаретой в зубах, среднего возраста эксперт в связях с общественностью, его клиентами были совершенно разные люди, от Франка Синатры до Камней. И вот теперь в свой реестр подопечных он включил Джими Хендрикса. Его девизом были слова на его визитке: "Звоните мне в любое время, будь то день или ночь!"

— Это было бы здорово, Лес, но не могли бы мы встретиться в другое время? Я, конечно, рада вас видеть, но, может быть, завтра? За ланчем? Ужасно тяжёлая неделя выдалась, я совершенно не в форме, да ещё этот дождь льёт, не переставая.

Так как меня только что приняли на работу в Международное Пресс–Агентство, ЮПИ, в Лос–Анжелесское отделение, в те годы самую мощную организацию, то я каждый день встречалась и брала интервью у знаменитостей и у известных кинозвёзд. В голосе Леса прозвучала растерянность и мне стало стыдно за свою минутную слабость, так как я знала, что Перрин был совершенно незнаком с тем, что происходит в Лос–Анжелесе тем более, что был полностью сражён непрекращающимся дождём в обычно солнечной Калифорнии. В мыслях пронеслось, что Лес близко знаком со всеми моими лондонскими друзьями–журналистами и вспомнилось, как он по–отечески отнёсся ко мне в прошлый мой визит в Англию:

— Где мне вас подобрать, Лес?

Вот так я познакомилась с Хендриксом, хотя ехать мне в тот момент никуда не хотелось.

Шины моего голубого Доджа–Дарта визжали по гладкому скользкому покрытию автострады на Анахейм, впереди было тридцать миль серого, мрачного ливня. Мы дымили сигаретами, и Лес веселил меня последними музыкальными новостями бурлящего Лондона. Наконец, прокрутившись по съезду с автострады, мы медленно свернули в сторону к Анахеймскому Дворцу Съездов. Он вмещает около восьми тысяч зрителей, поэтому стоянка была давно уже забита, и нам пришлось въехать чуть ли не за кулисы, остановившись у входа на сцену.

Я с трудом пробралась за спиной Перрина в переполненную артистическую, и он представил меня барабанщику Мич Мичеллу и бас–гитаристу Ноэлу Реддингу, двум довольно милым и любезными англичанам. Разговор зашёл о недавнем "Британском вторжении" — так называли возросшее в 60–х количество английских групп гастролирующих по Америке, и о пресс–конференции проведённой их группой на крыше одного из нью–йоркских небоскрёбов. Я смеялась, не переставая, над их шероховатыми шутками, особенно когда они прокомментировали наше "полетать".

Лес взял меня за руку и открыл дверь, там мы увидели Джими Хендрикса, на нём была шёлковая тёмно–фиолетовая рубашка, бархатные брюки и чёрная шляпа и бархатная же безрукавка, я никогда прежде не видела, чтобы поп–музыканты одевались с такой элегантностью. Хендрикс выглядел так, как если бы его только что снимали для обложки журнала Вог. Его лицо и его голос выдавали смущение:

— Всего лишь подстраиваю гитару, — произнёс он.

Не прошло и четверти часа, как вернулся улыбающийся Лес, который вышел поболтать с другими музыкантами Вторжения [кроме Опытов, которые возглавляли эти гастроли, там были Eire Apparent, Soft Machine и Эрик Бёрдон], и застал нас с Джими за оживлённой беседой. Я рассказала Джими, что уже видела Опыты вскоре после Монтерея, когда его трио открывало концерт Мам и Пап в Голливудской чаше.

— Я подумала тогда, что это отличная идея с Сержанта Пеппера начинать выступление, — сказала я ему. — Великолепная песня для сплочения толпы.

Глаза Джими загорелись, ему понравился этот комплемент и он, казалось, почувствовал, что я просто сказала то, о чём думаю. Мне нравилась музыка, и я знала её, я переслушала всё от Эллы Фитцджеральд до Чайковского, от Рэя Чарльза до Битлов. Мои самые ранние воспоминания связаны с родительским проигрывателем, в котором оживали удивительные голоса и пленительные мелодии, от негритянских религиозных гимнов до концертов Гершвина. В колледже у меня был приятель, заядлый коллекционер, он не пропускал ни одной новой поп–пластинки, и мне всегда скучны были люди, не слушающие музыку.

— Моя мама осталась в ужасе от выступления вашей группы, тогда в Чаше, — продолжала я. — Но ей понравились ваши песни и особенно как вы были одеты. "У этого парня отличный вкус", — сказала она мне. Ей всегда нравились красивые ткани.

Его глаза расширились от изумления:

— Послушать нас ты взяла с собой свою маму?

— В Калифорнии, — попыталась я ему объяснить, — наша Голливудская чаша — это место, куда обычно приходят семьями, устраивают пикники и слушают музыку под звёздами. Такая вот у нас летняя традиция.

Джими кивнул.

— Скажи ей, мне тоже нравятся разные ткани.

Мне показалось, что на этом он захочет завершить нашу беседу, но на самом деле он задумался, будто что–то вспоминая, и я продолжила:

— У мамы в шкафу полно всяких лоскутков, оборочек, кистей, кружев, она здорово шьёт.

Джими, похоже, понравилось слушать про всё это, потому что он сказал, задумчиво растягивая слова:

— Если бы у меня было место, где всё это хранить, я тоже собирал бы такие вещи.

— А я собираю пластинки, — сказала я, — их у меня — несколько сотен. Первую я купила, когда мне было всего десять. А теперь, благодаря своей работе, меня приглашают на предварительный просмотр каждого нового кино, а пластиночные компании присылают мне каждую новую пластинку.

— Да они все, должно быть, просто влюблены в тебя! — смеясь, ответил он.

— Что ты, они просто ждут от меня хорошей рецензии. Я была наивна, бросила колледж и увлеклась этой работой. Я совсем недавно поняла, что ничего тебе не дают просто так и рано или поздно приходит время за это платить.

Хендрикс посмотрел на меня как–то особенно серьёзно и произнёс:

— Нет, это не так.

Но тут вошёл Лес, посмотрел на часы и сказал:

— Джеймс, я думаю, тебе пора на сцену.

— Скоро увидимся! — улыбнулся мне Хендрикс.

Он поспешил в артистическую, оттуда как раз в этот момент выходил Эрик Бёрдон. Я уже видела его прежде, всего пару раз до этого, а он, схватив меня за руку, увлёк за собой:

— Скорее, пошли, нельзя пропустить игру Джими.

Эрик только что уже "разогрел" семь тысяч молодых сердец, пришедших в этот вечер посмотреть шоу. Большинство стояло в нетерпеливом ожидании выхода Опытов на сцену. Я не сомневалась, что многие из них уже видели незабываемый дебют Опытов Джими Хендрикса на поп–фестивале в Монтерее предыдущим летом.

Минуты не прошло, как Хендрикс был уже на сцене, только что очаровавший меня своим открытым сердцем молодой человек в мгновение превратился в самого развратного, возмутительного и одновременно приковывающего к себе внимание исполнителя какого когда–либо я видела. Оглядываясь назад, могу сказать, что его выступление, тогда в Голливудской чаше, больше походило на поведение дрессировщика, укрощающего дикого зверя. Только вместо зверя в руках у него была его гитара. Он укрощал её, играя на ней зубами, языком, он играл, держа её за спиной или даже лёжа на полу сцены, но всё это выходило очень гармонично и естественно. Я видела выступления и Битлов, и Камней, и Боба Дилана, но я никогда не видела, чтобы кто–нибудь так откровенно вёл диалог со своей гитарой. Как мы все, я привыкла концентрироваться на солисте, а в этот вечер на меня обрушился целый мир ярких, сдирающих кожу звуков, вырывающихся из этого белого Стратокастера, на котором Хендрикс играл, казалось, не прилагая никаких усилий. В какой–то момент я поймала себя на мысли, что гитара его — это просто часть его тела. Да, именно так это и было. Загипнотизированная им публика едва ли была способна заметить, что на сцене находились ещё два музыканта, пока Мич Мичелл не погрузился в соло на барабанах. Несмотря на то, что прожектор был направлен только на Хендрикса, это был настоящий ансамбль. И хотя с первого взгляда могло показаться, что играли ребята так, как если бы встретились здесь впервые, но на самом деле они работали в крепкой связке, что, в общем–то, можно редко встретить в выступающих поп–группах. Ноэл и Мич создавали крепкий фундамент для Джими и все трое хорошо понимали, как достичь волшебства. Продолжительные аплодисменты постепенно перешли в сплошной рёв одобрения. Толпа ловила каждое слово, пропетое этим тихим, трогающим за душу голосом, перемежающиеся стеснительными пояснениями, сказанными прямо в микрофон. Один парень, сидящий позади меня, сказал своему другу:

— Слушай, это же Хендрикс говорит нам с тобой!

Год назад я полагала, что всё волнение вокруг Опытов это чисто журналистская выдумка, работающая на рекламу. Теперь, на этом концерте я поняла, почему все британские гитаристы только и говорят, что о Хендриксе.

За кулисами после своего выступления Джими снова превратился в того приятного молодого человека, с которым я познакомилась всего пару часов назад. Меня поразила не его личность, меня поразил его дух. Не головой — нет, всем своим нутром я почувствовала, что передо мной стоит совершенно уникальный человек.

Голос Леса Перрина журчал всю дорогу пока мы ехали назад в Голливуд:

— Надеюсь, ты узнаешь поближе Хендрикса. Он может стать тебе хорошим другом.

Тем временем на заднем сиденье машины большой грузный Час Чандлер расплылся в блаженной улыбке, пересчитывая тысячи долларов налички, собранной с концерта. Наперекор ливню, опять сменившему этот бесконечный дождь, я гнала машину. Я нервничала, так как хотела, чтобы Чандлер скорее спрятал эти деньги в гостиничный сейф.

Я не знала, что Лес уже успел дать Джими мой телефон, и неделю спустя я была сильно удивлена, услышав на моём автоответчике, что "мистер Хендрикс звонил, чтобы поблагодарить вас, что вы посетили его концерт". Он оставил номер гостиницы, в которой остановился, и когда я перезвонила ему, он снова стал меня благодарить. "Вот так так!" — сказала я себе, должно быть Лес опять представил меня как знатока всего интересного в Лос–Анжелесе и что этот Хендрикс хотел бы посетить голливудскую фабрику грёз или ещё что–нибудь в этом роде? Обычно музыканты, которых я знала, приезжая из Англии, первым делом просили меня показать им, где жил Элвис или отвезти их на Бульвар, где перед китайским театром Граумана на тротуаре отпечатаны ладони и ступни разных звёзд. Но Джими заговорил со мною так, как если бы мы прервали разговор всего минуту назад, и я была несказанно удивлена, когда спросив о гастрольной жизни, вместо ответа услышала рассказ о трудностях, с какими он столкнулся став суперзвездой.

В его голосе звучала безнадёжность:

— Группа стала так знаменита и так быстро. Я всех, кто рядом со мной, делаю несчастными. Я не хочу никого затмевать собой.

Я не знала, что ему отвечать, как реагировать на его слова. Музыкальный мир вцепился в самоё сердце Джими. Его успех был абсолютен. Я бы даже сказала, что он находился на самой вершине.

Мне вспомнилась статья в ММ, напечатанная несколько месяцев назад, поздравления Трэк–Рекордс, объявление Джими королём. На первой странице портрет Джими, принимающего трофей — "Лучший в мире поп–музыкант", его голова несколько склонена, на лице выражение покорности Судьбе и я решила его поддержать:

— Это же неслыханная честь. Ты должен был ощутить себя счастливым!

— О, да! — со смехом воскликнул он. — Ужасно счастливым!

Мы говорили о новых пластинках, новых фильмах. Он сказал, что его восхищают Марлон Брандо, Джеймс Дин и Сидней Пуатье:

— У меня нет времени смотреть кино, но я очень его люблю. Последнее, что я смотрел это — Полуночную жару. Мне очень понравилось, смотрела?

— Да сильное кино, Пуатье замечательный актёр! Но скажи, почему Брандо, почему Дин? Хулиган, Бунтарь без идеала, ты в них видишь себя? — в шутку сказала я, смеясь. Он рассмеялся тоже и, вдруг, очень серьёзно:

— Совершенно верно, это я в этих фильмах. Они про меня. Я даже ношу красную куртку в память о Джимми Дине. Так грустно, что он умер таким молодым, а ты?

— Да…

В середине марта Джими позвонил мне из Нью–Йорка, сказал, что увидел мою статью в газете. Я подпрыгнула от удивления, услышать снова его голос, узнать, что он читает газеты! Большинство музыкантов, которых я знала, вообще никогда не читают газет, если только пишут не о них.

Голос Джими звучал уставшим:

— Наши гастроли и записи длились восемнадцать месяцев. С тех пор как я впервые выступил в Лондоне осенью 66–го, я познакомился с сотнями людей, не считая поклонников, многие из них оказались очень интересными людьми. Но стараться всем им уделить внимание, этим бизнесменам от музыкальной индустрии, вырастающим передо мной в каждом городе, этим импресарио, агентам, режиссёрам концертов, журналистам, а эти пресс–конференции с их бесконечными бла–бла–бла, это… о-о…. это…

— Тяжело? — прервала я его.

— Проклятье, ты права, это действительно чертовски тяжело. Я чувствую себя, как если бы жил в тележке, несущейся по русским горкам. Я не хочу, чтобы ты подумала, что я жалуюсь. Просто я устал. Все эти мелкие стычки внутри группы и с менеджерами, все эти взрывающие мозги юридические противоречия, всё это определённо мешает музыке. У меня даже трёх часов иногда не бывает, чтобы сконцентрироваться и написать песню.

И как всегда он поразил меня, мгновенно переменив тему:

— Ничто не может так привести в чувство как целая неделя сна! Я вот всё думал о нашем разговоре о кино. Когда мне удаётся отдохнуть, я могу посмотреть с десяток картин подряд!

— Почему бы не выкроить время и не навестить семью? Хотя бы ненадолго? — предложила я.

В голосе Хендрикса прозвучали металлические нотки:

— В Сиэтле мне делать нечего, — решительно произнёс он. — Это красивый город, но я не могу оставаться там. Они не понимали меня тогда, не поймут и теперь.

Тогда, во время этого разговора я не догадывалась насколько сильно Джими нуждался в собеседнице, которая могла бы выслушать его, понять, стать другом, в таком человеке, который бы не был заинтересован в его карьере. Я даже не предполагала, что в следующем году Судьба нас сведёт вместе в совершенно разных местах, разных ситуациях и, особенно, в разных настроениях — от безудержно радостного до панически беспокойного.

Джими всё не вешал трубку. Казалось, так много и так долго прятались чувства у него внутри, что когда он говорил, как будто какой–то внутренний механизм срывался на оборотах, пытаясь выплеснуть их наружу. Я оказалась хорошим слушателем, задававшим изредка вопросы, чтобы только проследить ниточку его жизни, почти не прерывающим своими комментариями его рассказ. Были моменты, когда я даже пугалась его искренности и чистоты. Нет, он не искал поплакаться у меня на плече, не ждал, чтобы я его пожалела, просто разматывался передо мной запутанный клубок. Меня заворожила его манера рассказывать, настолько много было вложено чувств в каждое сказанное им слово. Мы обменялись с ним парой–тройкой циничных смешков в адрес абсурдности деловой стороны его карьеры, так же как и бессмыслицы моей. Я впитывала каждое его слово и старалась всё запомнить, этот его длинный рассказ о трудных годах становления и разочарований, о его мечтах и предназначении, о его страсти к музыке, и какую радость она ему несла, я не понимала, но чувствовала, что должна была это всё запомнить. До сих пор я всё ещё нахожусь под впечатлением того телефонного разговора, не могу забыть это сильное и энергичное сердце и как же ему было выразить себя?

То, что я видела, слышала, ощущала радость, которую испытывал он от "общения и работы со словами и аккордами", это всегда приносило мне ощущение счастья, ощущение присутствия в той необычной эпохе.

Я намеренно оттягивала момент написания этой книги, но не потому, что по прошествии лет я хотела снова окунуться в "эру Хендрикса", мне хотелось посмотреть на те годы другими глазами и с высоты прожитых лет взглянуть на Джими с разных точек зрения. Но я жестоко ошиблась. Мой инстинкт подсказывал мне кем был на самом деле Джими Хендрикс и что он остался тем самым Джими каким он был тогда.

Шэрон Лоуренс

Лос–Анжелес, ноябрь 2004 года

Часть Первая. Рождение

1. Джонни/Джимми

Она любила жизнь. Но она ей досталась слишком короткой и несчастной, со всего несколькими моментами счастья.

Люсиль Джетер стряхнула с себя тёмный покров военного времени, беспокоящий всё взрослое население и вопреки предостережениям её семьи, она, пренебрегая нескончаемым вечерним сиэтловским дождям, убегала из дому и танцевала, танцевала, танцевала.

В семье она была самым любимым, "милым ребёнком", у Люсиль был брат и три старшие сестры. Родители, Перстон и Кларис — типичные представители чёрного населения Сиэтла 40–х годов, женщины и мужчины которого мигрировали на запад в поисках лучшей жизни, но находили здесь только одно разочарование. Родом из Виргинии, Престон Джетер хоть и получил образование, но учился, только когда была возможность. Работал и шахтёром, и портовым грузчиком. Его жена Кларис — из Арканзаса — зарабатывала на хлеб тяжёлым трудом уборщицы и служанки. Пятидесятническая религия помогала миссис Джетер не только найти выход её эмоциям, но и вести активную социальную жизнь. Её очень беспокоило хрупкое здоровье Люсиль и она много молилась за неё — Люсиль была предрасположена к быстрой переутомляемости.

Милое зрелище: тоненькую, бледную чёрную девушку, сверкающую пятками и заливающуюся звонким смехом, подбрасывает в воздух очарованный ею Эл Хендрикс. Казалось, никогда ей не наскучит яркий свет и живые ритмы джиттербага, ведь Люсиль влюблена в музыку!

Но проводимые за танцами весёлые вечера длились недолго — всего несколько недель прошло с их первой встречи, и Люсиль забеременела и спешно вышла замуж за 22–летнего Эла, привлекательного, если так можно назвать этого миниатюрного молодого человека едва 5 футов роста. Своей матери она объяснила своё решение, словами: "Ещё никто так весело со мной не смеялся".

Её молодой муж был американским гражданином, выросшим в Ванкувере и поселившимся в Сиэтле несколькими годами ранее, незадолго до того, как решил попытать счастье среди боксёров наилегчайшего веса в городских соревнованиях "Золотая перчатка". Отец Эла, Росс Хендрикс родился в штате Огайо и работал в Чикаго полицейским, но затем неожиданно для всех всё поменял и оказался в театральной труппе, играющей водевили, рабочим сцены. Он взял в жёны одну из танцовщиц, Нору Мур, дочь чероки и ирландца. Нора и Росс Хендриксы решили бросить бродяжнический образ жизни и осесть в Ванкувере. Очень быстро у них родились друг за другом два сына и дочь. Последним их ребёнком стал Джеймс Аллен Хендрикс, всем известный как Эл.

Поскольку его образование ограничилось семью классами, и он не мог стать квалифицированным служащим, Эл полностью отдался своему увлечению — танцам, унаследовав от своей матери умение заработать несколько долларов на танцевальных состязаниях. Его специализацией стали степ, джиттербаг и сольные импровизации.

Несмотря на то, что позже Эл посвятил всего себя тому, что называл "наиважнейшим семейным шоу–бизнесом", подростком он работал официантом в том ресторане, в котором на кухне работала Мама Нора, после того как покинула труппу.

Когда они с Люсиль поженились, у Эла, по крайней мере, было три общих черты со своей 16–летней женой: оба были младшими детьми в своих семьях, оба любили танцевать и, наконец, оба ждали своего первого ребёнка. Но не прошло и нескольких дней после свадьбы 31 марта 1942 года, Эл поцеловал Люсиль на прощанье и ушёл в армию. Его послали более чем за полторы тысячи миль от родного дома, сначала в Оклахому, затем в Джорджию.

Люсиль было всего семнадцать, когда 27 ноября 1942 года она родила своего первого сына, Джонни. Родила в доме Дороти Хардинг, лучшей подруги Долорес, сестры Люсиль. Родственники и друзья часто шутили над тем, как такие двое коротышек могли родить такого милого ребёнка с такими длинными ножками и ручками.

Но в воспитании ребёнка было уже не до шуток, а Люсиль ещё не готова была к превращению в мать из школьницы. Из–за неразберихи в армейских бумагах, она не получала денег от Эла. К тому же, вскоре после рождения Джонни от сердечной недостаточности умер Престон Джетер. В результате Кларис изводили денежные проблемы. Она любила ребёнка Люсиль, но заботиться о нём и одновременно работать пять дней в неделю она не могла. Кларис и её дочь Долорес очень беспокоило благополучие Джонни — он челноком курсировал между родственниками, друзьями и даже полностью незнакомыми людьми, которые иногда жили даже за пределами Сиэтла. Проходили недели за неделями, и Джонни не мог знать заранее кого "зарядят" следующим — выражение, которое вскоре прилипло к нему. То он спал на подушках, то в корзине, то в кроватях с чужими людьми. Настоящая детская кроватка оказалась для Джонни большой роскошью, а Люсиль то всплывала, то исчезала из жизни Джонни, но он обожал "маму" — даже если эта юная мать заботилась о нём всего несколько дней.

Когда ему было два с половиной года, его бабушка Кларис впервые взяла его в церковь. Но вскоре она тяжело заболела и все думали, что она скоро умрёт, и из Калифорнии в Сиэтл приехала её сестра. Она сразу же была очарована маленьким Джонни. Это была счастливая встреча и, хотя он забыл её имя, он никогда не мог забыть её самою. Она добровольно вызвалась заботиться о мальчике и в это неспокойное военное время увезла его к себе в Беркли в Калифорнию. Люсиль не возражала.

Джонни теперь жил в достаточно милом доме с верандой, расположенном всего в нескольких кварталах от университетского городка. Окружённый любовью, он чувствовал себя там в безопасности и рос под тёплыми заботливыми лучами этой женщины, которая решила спасти его, не говоря уже о заботе, которые проявили по отношению к нему её старшая дочь, которой в то время было около двенадцати, и двое соседских весёлых подростков. Позже он вспоминал, как он выучился читать и с нетерпением каждый раз ждал окончания, что бы скорее начать новую книжку. За время этой счастливой передышки от опасностей, подстерегающих его в Сиэтле, запас слов Джонни рос с невероятной скоростью.

— Они звали меня не иначе, как маленький болтун, — смеясь, рассказывал он мне, с любовью вспоминая те далёкие времена.

Во второй раз Эл Хендрикс задумался о своей женитьбе, когда услышал, что Люсиль встречается с другим мужчиной, и он решил дать развод своей молодой жене. Пару недель спустя после демобилизации из армии в конце 1945 года он отправился на Западное Побережье в Беркли с желанием впервые увидеть своего сына. Джонни никак не мог связать своего отца в униформе, смотрящего на него с фотографии, висящей в гостиной, с молодым человеком в штатском, пристально его разглядывающим. Эл остался погостить на несколько дней в семье ангелов, опекавших Джонни, и познакомился с двумя соседскими мальчишками, товарищами Джонни по играм, но когда Джонни стал понемногу привыкать к нему, запаковал вещи мальчика в небольшой чемодан. И эти двое одиноких людей, совершив утомительное путешествие длинною в восемьсот миль, вернулись в Сиэтл. Многие годы спустя Джонни вспоминал, как он плакал и рыдал, когда этот незнакомый человек, требующий называть его не иначе как "папа" всю дорогу пытался его усмирить и успокоить.

— "Я не хочу ехать в этом поезде! Я хочу домой. Оставь меня! Где моя семья!" — кричал я во всю глотку, — рассказывал он мне. — Я знал, что они любили меня, и будут скучать без меня.

Хотя многое из мелочей забылось, Джонни никогда не смог забыть тех людей, которые заменили ему семью.

— Они и то время всегда всплывают счастливым сном в моём сердце, — часто он говорил, когда уже стал большим.

Когда Джонни было около четырёх, отец решил официально записать мальчика под другим именем — Джеймсом Маршаллом Хендриксом. Элу не давала покою мысль, что Люсиль могла назвать ребёнка в честь своего дружка. И вот настал момент, когда пришлось сказать малышу, что отныне его будут звать Джимми, но никак не Джонни. Это взволновало и смутило Джонни, который это имя первым выучил произносить и читать по букварю, который ему купили в Беркли. "Ребёнок" — так часто стали называть малыша, нагруженного столькими именами. У его тётушки Долорес, сестры Люсиль, всегда приходящей ей на помощь, ещё раньше всегда было в запасе для него ласковое прозвище "Бастер".

Позднее Джонни/Джимми описывал первые годы своей жизни, как "полный конфуз" и ему было нелегко разобраться в своих воспоминаниях.

Перед школой, он, его мать и его отец, все жили в небольшом доме тёти Долорес, как члены её собственной семьи.

— Моя тётушка всегда старалась улучшить любую ситуацию, — часто говорил мне он.

Хендриксы снова были вместе — надолго ли? Подчас, чтобы избавить малыша от возрастающих вдруг трений в семье, его отправляли через границу в Ванкувер, где он ненадолго оставался с матерью Эла, Норой Хендрикс. В январе 1948 года, когда Джимми было шесть, у его родителей родился второй сын, Леон. Но не прошло и года, как Люсиль родила третьего сына, Джозефа.

Люсиль оказалась в ловушке. Слишком молода для одного ребёнка, ещё более для двух, а тут родился ещё один. С детства перегрузки ей были тяжелы, а Эл становился всё вспыльчивее и деспотичнее, прижимистее с деньгами, да, впрочем, всегда у него были проблемы с людьми, а в особенности с жителями своего района. В семье уже не осталось места ни романтике, ни танцам.

От отца Джимми часто слышал: "Не вставай ни у кого на пути" или — "Не возражай никому" или — "Не раздражай никого!" И мальчик быстро выучился быть тихим и послушным, подчас даже предупреждал ссоры и драки. Эл повторял Джимми много раз: "Где женщины — там беспорядок". Насколько он не переносил, когда отец грубо отзывался о матери, настолько с содроганием он видел её пьяную, опустившуюся и ослабевшую. Эл сам не был трезвенником, и его старший сын часто ревел в свою старую подушку, стараясь заснуть под вопли и брань, раздающиеся всего в нескольких шагах от его кровати.

— Иной раз, — рассказывал Джими много позже своему другу, — я лежал там и спрашивал себя ещё и ещё: "Кто я? Почему всё так? Что могу сделать я?"

В один из таких ночных кошмаров Люсиль ушла и больше уже никогда не возвращалась.

— Джимми, малыш, — сказала она своему сыну, — мне нужно бежать отсюда!

Для Джимми слова его матери, её слёзы остались неизгладимым воспоминанием.

Супруги развелись в декабре 1951 года. По просьбе Эла дети остались с ним. Для Джозефа он уготовил другую судьбу и оформил бумаги, устроив его в детский приют.

Эл предупреждал Джимми и Леона держаться подальше от Люсиль:

— Она — пьяница. Она — не хорошая!

"Не хорошая" — всего лишь два слова, но они преследовали, мучили ночными кошмарами этого маленького мальчика, который стал человеком по имени Джими Хендрикс, на протяжении всей его жизни.

2. Не оглядываться назад

Сиэтл щедр своей природой, но изменчивость погоды предугадать никак нельзя. В считанные минуты приятный ветерок и мерцающая панорама голубого неба может смениться мрачными серыми тучами, шквальными порывами ветра и потоками воды. "Изменчивая" — подходящее слово и для описания жизни юного Джимми, солнечные счастливые моменты сменяли голод, брань, драки и взаимные оскорбления, кричащих друг на друга родителей.

После того как Люсиль Джетер–Хендрикс ушла, вернулась скитальческая жизнь, которую вёл Джимми с самого рождения, они вместе с отцом меняли дешёвое жильё одно за другим, и чаще оно оказывалось простыми ночлежками. Маленького Леона отец отдавал родственникам и даже чужим семьям "на воспитание", только временами забирая его к себе. За период с трёх до шестнадцати лет Джимми жил в 14 местах и сменил целую дюжину школ. [За эти же годы, что и Джими переводчик сменил 15 мест и 6 школ.]

— С самых первых дней как я себя помню, у меня были мысли о побеге, — вспоминал он. — Но бежать в Сиэтле было некуда, дальше дома Долорес или тётушки Дороти мне убежать не удавалось. Она не была мне родной тётей, но я всё равно считал её своей, так она добра и внимательна ко мне была. Я понимал, что бежать не мог, иначе предал бы моего маленького брата.

Самым ярким из его ранних детских воспоминаний было путешествие на пароме в Ванкувер к родственникам отца.

— Я всегда с нетерпением ждал наступления лета — нас отвозили в Ванкувер к бабушке Норе, матери моего отца, — рассказывал он мне. — Помогая упаковывать мои вещи в коричневую сумку, она всегда подкладывала купленные специально для меня новые штаны и рубашки. Я быстро рос, и за лето моя старая одежда становилась мне мала, а ботинки — стоптанными до безобразия. Бабушка знала очень много индейских сказок, и я не мог дождаться, чтобы услышать новую. Она была чероки по крови, также как и бабушка Джетер и я очень гордился, что и во мне течёт индейская кровь.

— Многие гимны я выучил наизусть, — рассказывал мне Джими, вспоминая Кларис, которая по воскресеньям часто брала его с собой в свою церковь Пятидесятницы. — Теперь я не могу вспомнить всех слов, но мелодия их всё ещё звучит у меня в голове.

Также Кларис Джетер познакомила своего внука с ещё одним своим любимым занятием — походом в кино, или как называл его маленький Джимми — "хождением в концерт". Джимми был в восторге и долго не мог успокоиться, и не только потом, но и от предвкушения он становился сам не свой, представляя себя на месте главного героя.

Он любил слушать рассказы Кларис о своей матери, как она водила её маленькой в церковь или в кино: "Когда Люсиль была ещё в том же возрасте, в каком ты сейчас".

Джими с жадностью впитывал рассказы бабушки и про её детство, когда сама бабушка была тоже маленькой девочкой.

Я думал, что Джимми — мой отец

С тех пор как Люсиль родила Джими, жизнь её пошатнулась. Здоровьем она была с детства хрупким и болезненно эмоциональным и всё ждала, когда же она "вырастет" как её старшие сёстры. Люсиль не могла работать физически, как того требовала жизнь в Сиэтле, где вообще найти работу, которая могла бы прокормить, уже было целом событием. Она пробовала работать официанткой, но и подносы с едой и напитками, которые ей приходилось разность по залу, пробираясь через лабиринты столов и стульев, оказывались слишком тяжёлыми для неё. Миловидная и хорошенькая Люсиль не испытывала недостатка внимания мужчин, наперебой приглашающих её потанцевать и выпить с ними, а найти подходящее заведение в Центральном районе не представляло никакой трудности, музыки же всегда было вдоволь на Джаксон–Стрит. Люсиль была не особенно разборчива в мужчинах, они появлялись и исчезали на её пути, повторяя избитую фразу "забудь о семье, давай повеселимся".

Её мать и её сестра Долорес испытывали всё возрастающее беспокойство по поводу Люсиль и сколько могли, старались помочь ей.

— Когда меня они брали в церковь, бабушка всегда молилась за всех кого любила, в особенности за мою маму, — вспоминал Джими.

Чаще, чем видел свою мать, он слышал от отца о ней плохое — то она напилась, то ещё хуже. Он плакал в кровати, и прятался в шкафу, чтобы никого не видеть, и отчаянный страх за Люсиль путал его мысли. Ярки ещё были воспоминания о времени проведённом вместе и нервы его гудели: "С моей мамой всё будет хорошо, и она больше не будет пить".

Несмотря на то, что Джимми посещал этнически смешанную школу и что в Центральном районе располагался Йеслер–Террас, один из первых народных проектов в Америке с интегрированным населением, в Сиэтле в целом, как и всех городах Америки периода 40–х и 50–х годов, жизнь была изуродована расистскими законами. Юный Джимми не только знал слово "нигер", но именно так к нему обращались бесчисленное число раз. Но благодаря своему характеру, он на это только пожимал плечами. И хотя педагоги отмечали "у мальчика яркий интерес к искусствам", из–за своей медлительности он оставался среди посредственных учеников.

Часто он шёл в школу с чашкой молока вместо завтрака. Об обеде можно было только гадать.

— Эл пренебрегал воспитанием мальчика, — делится со мной своими воспоминаниями бывший житель проекта Йеслера. — Мы стали замечать, что он всё меньше уделяет внимание мальчику и, знаете, ребёнок часто вообще оставался один, а Эл, прихватив несколько бутылок пива, уходил из дома, поискать приключений с женщинами. Да, старина Эл был падок на них.

Другой сосед Хендриксов рассказал мне о сыновьях Эла:

— Леон тогда едва выучился ходить и мы с женой часто видели, как по вечерам, оставшись одни, дети играли при свете одной единственной лампочки. Мы тогда оставляли тарелку горячего и бутылку молока для них на крыльце. Не помню, чтобы хоть раз Джимми попросил покормить их, но уж точно, никогда не отказывался от нашей еды. Он говорил спасибо раза три–четыре подряд, он был очень застенчив. Из окна мы видели, как Джимми, посадив Леона к себе на колени, кормит его. Слёзы наворачиваются, вспоминая эту картину. Однажды я научил Джимми играть в бейсбол и подарил ему свою старую перчатку, видели бы вы, сколько радости было на его лице! В конечном счёте, они переехали на несколько кварталов от нас и до нас доходили слухи, что Эл кормит их кормом для лошадей. После того как Эл официально отдал Леона в чужую семью "на воспитание", некоторые из наших соседей брали иногда Джимми к себе на несколько дней, но Элу это страшно не нравилось. Казалось, что он не хотел, чтобы Джимми был дружен с соседями.

Его сын рассказал мне:

— Когда Эл выходил из себя или сильно напивался, он часто избивал меня или бил ремнём. Жестоко. Но я старался уберечь от отца Леона.

Одно время Джимми жил у брата Эла, Франка и его жены, Пёрл, у которых было двое своих детей, Диана и Боб.

— Постоянное питание, — такими словами описал мне это время Джими. — Диана была ещё совсем маленькой, но была большой умницей, и мы с ней здорово веселились.

Думаю именно тогда, в детстве, закалился его дух, вырываемый из моментов счастья и опускаемый рукой капризной Судьбы в состояние глубокой грусти и молчания. Но как бы там ни было, ни причуды матери, ни неуравновешенный вспыльчивый характер отца, ни постоянная бедность, ни, наконец, отсутствие своего дома не сделало Хендрикса "обыкновенным". С возрастом в нём всё более крепло убеждение, что большинство его педагогов, многие из его товарищей по играм и их родители считали его "особенным", что он не станет одним из тех, которых он сам много позже назвал "погрязших в грязном быту".

Джимми с Леоном жили и у Грейс Хэтчер, дочери сестры Эла, Пэт. У Хэтчеров были и свои дети. И хотя денег в их семье было от этого не больше, "они были очень добры к нам", — вспоминал Джими.

— Взрослые не представляли своей жизни, если бы в наших животах не было достаточно еды, — с улыбкой добавил он.

Среди таких "взрослых" также были и друзья Эла — Эрнестина и Билл Бенсоны.

— Эрни, — так Джимми нежно называл её, — очень полюбила нас с братом. Знаешь, очень привязалась к нам. Так получалось, что наш отец как какую–нибудь вещь оставлял нас "на хранение" разным людям, когда шёл на поиски приключений, выпивки и женщин. Ему патологически необходимо было чьё–то внимание.

Джеймс Вилльямс и Терри Джонсон — самые близкие с детства друзья Джими.

— Я никогда не жаловался им на родителей и ничего про них им не рассказывал, — сказал он мне.

Вместе они бродили по любимым местам, исследовали заросшие парки Сиэтла, сбегали с холма до самой кромки океана. С воодушевлением обсуждали бейсбол и футбол — игры, в которые сам Джимми очень любил играть.

— Мы смеялись до боли в животе. Мы были закадычными друзьями, и они во многом мне помогли, — сказал он, и мне было неожиданно узнать, что они иногда даже помогали ему чем–нибудь из одежды.

Как старший брат, Джими всячески оберегал и защищал Леона, всегда, когда они были вместе. Однажды в воскресенье он как мог респектабельней одел Леона и оделся сам из их небогатого выбора одежды и повёл его на воскресную службу в баптистскую церковь миссии "Добрая воля". Зина Джордан, работающая в этой церкви с 1947 года, не помнит, чтобы они ходили в церковь прежде, но много позднее она с улыбкой вспоминает:

— Думаю, раньше я не обращала внимания на этих мальчиков. Джимми мне понравился потом, когда он пошёл в среднюю школу. Недавно я разговорилась с одним из старейших членов нашей общины, и он рассказал мне: "Да, они жили в нескольких домах от церкви и мальчики постоянно туда ходили, хотя они и не посещали ни воскресную школу, и ни пели в хоре, они просто тихо сидели на хорах". Здание наше строилось как синагога, поэтому в ней и были устроены хоры.

Самое раннее воспоминание о старшем брате — это когда Леону было два года:

— Когда я был ещё совсем мал, я думал, что Бастер — мой отец. Он был моим защитником, он заботился обо мне. Но я любил и Эла. Всё же я знал его с самого рождения, и именно он нёс меня из родильного дома. Мне говорили, что он впервые увидел моего брата, когда ему было уже три года. У них сложились совсем другие взаимоотношения. Мне кажется, я был счастливым ребёнком, но когда я рассматриваю свои детские фотографии, я думаю, уж очень изношенный у меня был вид! На нас всегда не хватало одежды. Но Бастер обязательно находил способ накормить меня и одеть, и соседи помогали, и тётя Долорес тоже. Так может быть, и получилось, что я никогда не испытал чувство страха, хотя брат мне и рассказывал всякие страшные истории на ночь. Он заботился обо мне, он защищал меня.

И улыбаясь, Леон продолжил:

— Часто, когда ситуация становилась безвыходной мы с Бастером шли к нашей маме. Отец страшно сердился, наказывал нас за это и… выгонял из дому: "Ну и торчите у вашей мамы все выходные, если вы такие плохие мальчики!" Но это как раз то, что нам и нужно было! Иногда мы просыпались утром от запаха пирога или жареного бекона, и мы знали, что пришла наша мама, и это делало нас счастливыми.

Для младшего брата он был не Джимми — Бастер.

— Помню, я любил смотреть, как Бастер играет в футбол или бейсбол, — сказал мне Леон. — И мне нравилось, когда он рисовал для меня разные сценки. Бастер здорово рисовал. Где бы мы ни жили, он всегда рисовал. Ему нравилось рисовать цветными карандашами, он подолгу подбирал верный цвет. И, несмотря на то, что все считают его левшой, рисовал и писал он правой рукой.

Когда Джимми бывал у матери, они просиживали часы, слушая вместе радио.

— Иногда она даже пела мне, — рассказывал мне он. — И я уже тогда хотел научиться музыке. Я просил маму научить меня, но она только смеялась в ответ.

Люсиль уже знала, что Джимми "поигрывал" на венике и пытался оживить "полумёртвую укелеле". Он не рассказывал ей, что просил отца купить ему настоящую гитару. Акустическую гитару, которая валялась без дела у одного из пьяниц, приятелей Эла.

— В конце концов, он выложил за неё целых пять баксов, — сказал Джими.

Джимми было уже шестнадцать, когда в его город приехал Элвис Пресли и выступил на стадионе Стикс. Даже сидя вдали от сцены, на самых дешёвых местах, он был поражён его энергией и его движениями, но наибольшее впечатление произвели на него музыканты Элвиса.

— Эти музыканты были действительно что–то, — не находя слов, чтобы выразить свой восторг, сказал он мне. — Казалось, они делали музыку, как если бы в мире ничего кроме неё не существовало.

Не прошло и двух лет с того концерта, как Джимми стал обладателем своей собственной электрогитары, подержанной белоснежной Супро–Озарк, купленной после долгих уговоров Элом Хендриксом в музыкальном магазине.

— Я постриг неисчислимое количество кустов и газонов вместе со своим отцом, прежде чем мне удалось уговорить его купить мне эту гитару, — сказал он. — Бесконечные часы, проведённые под палящим солнцем.

Здоровье Люсиль резко ухудшилось. Два раза её увозили в больницу, и Джимми навещал её там, приносил ей свои рисунки, а однажды сделал настоящую открытку. В феврале 1958 года Люсиль сделалось особенно плохо, и с сильной болью её забрали в больницу Кинг–Каунти, она умерла почти сразу от разрыва селезёнки. Помимо Джимми и Леона она оставила ещё четверых детей — результат беспорядочной жизни, которые к этому времени уже находились в чужих семьях "на воспитании". Ей было тридцать два.

Эл Хендрикс не собирался брать на её похороны ни Джимми, ни Леона, он считал, что пятнадцатилетнему парню нечего делать на кладбище. Это глубоко ранило Джимми и предопределило на многие году вперёд его приоритеты в жизни, то, что ему запретили сказать последнее прощай матери.

Свою эмоцию он воплотил в музыку.

— Слова мало для меня тогда значили, — сказал он мне. — Чем больше подросток играет на гитаре, тем более возрастает его уверенность в себе.

— Моментами, — вспоминает Джими, — я чувствовал, что лечу, парю высоко в небе. Я чувствовал себя свободным, как если бы я был творцом всего. Я играл для самого себя.

Он рассказал мне, что в течение этого времени он часто играл с родным ему по духу Сэмми Дрейном, с которым сдружился в школе Лешего, начальные классы которой они вместе посещали. Школа, названная в честь отважного индейского вождя XIX века, была расположена на холме, возвышающимся над озером Вашингтон.

Все воспоминания Сэмми Дрейна о Хендриксе связаны с его страстью к музыке.

— Мы были тогда в бумажной бригаде, и нам обоим достался маршрут вокруг озера. Мне было тринадцать. Ему — пятнадцать. Естественно, всё кончалось посиделками на крыльце и мы джемовали, джемовали и джемовали часами. Мы менялись найденными аккордами и были счастливы в своём маленьком мирке. Нас никто не учил, мы оба были самоучками. Мы часто представляли себя звёздами, играющими для всего мира — обычное дело для подростков какими мы были. Его отец всегда возмущался, когда видел нас с гитарами и гонял нас. Он, знаете, был очень суеверен. Эл считал это "дьявольской забавой". Да и многие кругом избегали Джимми и смеялись над ним, видя, что он таскает гитару всюду с собой, куда бы он ни пошёл. Это сильно его задевало, но он молчал и ни слова об этом не говорил.

Заслуживал большего, чем имел

— Он был милым тихим мальчиком, сам не свой до музыки, — вспоминала мать Терри Джонсона, Флоренс, когда много лет спустя я рассказала ей, что Джими говорил мне о ней, как об "очень приятной даме, настоящей леди, умеющей выслушать и понять".

— Помимо всего Миссис Джонсон прекрасно готовила и когда мы с Терри репетировали у них дома, она никогда не отпускала меня как следует не накормив.

В своей мягкой вкрадчивой манере она описала жизнь семьи Джимми такими словами:

— Для всех это были тяжёлые времена, — тихим голосом произнесла она. — Но я всегда считала, что этот мальчик заслуживал большего, чем имел.

Более полутора лет Джимми постоянно играл в двух коллективах, Rocking Kings и Tomcats, но не только с ними. Человек по имени Джеймс Томас руководил этими группами, он решал, что им играть, где выступать и, как теперь бы сказали, был их менеджером. Джимми же, как вспоминая 50–е и начало 60–х, говорил Томас, был "тем парнем, которого можно было найти где угодно, куда он мог транспортироваться, играющего с какой–нибудь выступающей в данный момент группой. Помню, ему сначала не позволяли вести, и он играл бас. С ним можно было говорить на любую тему, если только она касалась музыки." Хендрикс играл на танцах, пикниках и даже просто на улице.

Джими особенно любил играть, как он мне рассказывал, "песни Рэя Чарльза и Чак Берри". Репертуар Rocking Kings и Tomcats в основном состоял из популярных ритм–и–блюзовых мелодий. Излюбленными их местами были клубы на Джаксон–Стрит — Black and Tan и Washington Hall, но несколько раз они даже выступили в клубе, расположенном по дороге в аэропорт, джазовой точке, известной под названием Испанский замок. (Здесь надо сказать, что вопреки общему мнению, он никоим образом не является вдохновителем известной много позднее написанной Хендриксом песни.) Также группы много гастролировали по военным базам в изобилии находящихся в штате Вашингтон.

— Лицо Джеймса Томаса превратилось в одну большую улыбку, когда Kings, сыграв на состязании групп нашего штата, добыли ему трофей, — смеясь, вспоминал Хендрикс.

Когда кто–то украл со сцены Птичника, клуба где часто он играл в основном с Rocking Kings, его Супро–Озарка, Джимми просто не находил себе места. Эл был ужасно недоволен случившимся и во всём винил самого Джимми, говоря, что ему следовало бы внимательнее относиться к своим вещам. Потеря гитары долго обсуждалась всей семьёй и новая жена дяди Франка, Мэри, настояла, чтобы для Джимми купили в рассрочку новую гитару, белую Дэнэлекторо, которую он вскоре перекрасил в красный цвет.

Нас учили уважать обычаи других культур

Кэрролл Коллинз — одноклассница Джими, вместе они учились в средней школе Гарфилда в 1960 году. Тогда она входила в состав популярного вокального ансамбля Hi–Fi. В наши дни Кэрролл Браун, энергичная образованная женщина, воглавляет две благотворительные организации, действующие на Восточном Побережье. Она всегда мечтала о возрождении школы Гарфилда и в 2000 году, к сорокалетию окончания школы, найдя адреса многих учеников, решила собрать класс.

— Разговор естественно зашёл о нашей школе, о том как много педагоги Гарфилда дали нам и, если бы мы сейчас не сделали ничего для восстановления былого величия нашей школы, которая так много сделала для нас, когда мы были совсем ещё юными, мне было бы стыдно за нас за всех. Нам не в чем винить нашу школу, какие мы есть сейчас, это только благодаря Гарфилду. Наши педагоги заботились о нас, хотя и не были на нас похожими. Только мистер Хэйес и мистер Гэри были как большинство из нас чёрными.

Миссис Браун продолжила свой рассказ:

— В Гарфилде всё было до педантичности аккуратным. Неизменно! Перед школой всегда цвели рододендроны. Нам не разрешалось есть на траве, только под деревьями нам разрешалось сидеть. Нас учили содержать школу в красоте. Учили уважению и бережливому отношению к имуществу школы. Существовал строгий этикет в одежде. Даже играя в футбол или баскетбол, девочкам не разрешалось надевать спортивные шорты. Мы должны были вести себя, как юные леди и одеваться соответствующе — носить только юбки или платья. Нас учили уважать друг друга, тем более что мы все были разные. Нас не развозил школьный автобус, мы все жили рядом, нашими соседями были и чёрные, и евреи, и китайцы, и русские. Вот какая была наша школа. Нас учили уважать обычаи других культур.

Школа Гарфилда

В своих воспоминаниях о школьных годах, проведённых вместе, она очень бережно подбирала каждое слово.

— Мы понимали, некоторые из нас, что у Джимми талант. Мы не думали, что он станет учиться дальше, пойдёт в колледж, но мы знали, что он обязательно достигнет успеха, занимаясь своей музыкой. Он ни на минуту не расставался со своей гитарой! Я хочу сказать, мы все уже были в классе, а он всё не шёл, сидел на крыльце. Один. Он часто уходил в себя, ничего не видя кругом, не замечая. Нам не разрешалось курить, по крайней мере, в десяти домах от школы. Некоторые всё же курили и мы все знали, кто из нас курит, а кто нет. Он курил.

Ещё один одноклассник Хендрикса по Гарфилду, Джерри Карсон. Сейчас Карсона уже нет в живых. После школы он окончил колледж и стал репортёром в Сиэтл–Таймс. Он очень тепло отзывался о гитаристе–самоучке. Вот как запомнился ему Джимми:

— Он приходил в совершеннейший восторг, когда ему удавалось послушать новую пластинку, которая ему понравилась. Он тут же подбирал её на своей гитаре и учил слова. Когда я слышу, как кто–то говорит про Джими Хендрикса, я тут же вспоминаю его, сидящего на уроке и перебирающего пальцами струны воображаемой гитары.

Эл Хендрикс никогда не приходил в школу, где учился его сын, не разговаривал с его педагогами, поэтому, когда Джимми перестал посещать занятия и решил полностью посвятить себя гитаре и с помощью неё зарабатывать себе на жизнь, отец почти ничего не сказал. С семи лет он усердно помогал отцу в его ландшафтном бизнесе, сгребал опавшие листья, стриг газон. Школьником он продолжал временами помогать отцу, но теперь он стал делать это постоянно, также как и остальные работы, которые приносили денежный доход, поскольку деньги, которые приносила ему его музыка были сущим мизером.

Со временем Джимми знали во всех клубах Сиэтла и на него стали обращать внимание девочки. Ему это, конечно, очень нравилось.

— Моей самой главной девочкой была Бетти Джин Морган, — признался он мне.

Скопив денег, работая вместе с отцом, он купил недорогое обручальное колечко. Достаточно реалистичный шаг, хотя в мыслях у него не было планов жениться и, более того, оставаться в Сиэтле, к тому же Бетти Джин оказалась очень привязанной к своей семье.

Весь 1961 год им обуревали страхи, не давали ему спать. Он не раз обещал себе не быть как отец, горбатиться из–за денег или поддавшись минутному настроению, идти и пропивать и проигрывать их все.

— Тебе не представить, сколько раз я клялся самому себе, что справлюсь, — и от мысли о короткой, глупо растраченной жизни матери слезами наполнились его глаза.

Свои восемнадцать лет и безумное желание вырваться — вот и всё чем он владел. Никаких планов. Хотя… Джимми совершил несколько необдуманных поступков.

— Я украл в одной лавке одежду, а, однажды, "заимствовал" машину. Я не проделал всё это в одиночку. Но схватили они меня, и я предстал перед судьёй, — рассказал он мне.

Действуя из лучших побуждений, адвокат, усадив Джимми перед собой, строго сказал ему, чтобы он хорошенько подумал о службе в армии, если он не собирается оканчивать среднюю школу.

— И голос где–то внутри меня сказал, — продолжил свой рассказ Джими, — что если я окончу свои дни в тюрьме, я не смогу играть на гитаре.

Он сильно переживал за своё будущее, не зная, что делать со своим прошлым. Джимми отправился на призывной пункт и подписался в армию, он надеялся, что подписал бумаги зачисления в 101–ю десантную дивизию ВВС США. Не прошло и нескольких часов, как он осознал, что он сделал. Он подписал бумаги на три года военной службы!

— Я запаниковал. Я сидел в растерянности на своей кровати и говорил сам с собой. Может быть, это был первый раз, когда я вёл себя как мужчина, а не бесправный подросток. И я поклялся себе тогда, никогда не оглядываться назад. Если что сделано, то сделано.

3. В небесах

31 мая 1961 года Джимми прибыл в Форт–Орд в Калифорнии. Одна из главных военных тренировочных баз, возникших во время Второй Мировой войны, Форт–Орд покрывает более 25–и тысяч акров (более 100 кв.км.) — больше чем центр Сан–Франциско. Появление на территории базы административных зданий, бараков и складских помещений было строго утилитарным. Большинство товарищей Джимми числом около трёхсот, выглядели такими же растерянными, какими были и его чувства в этом новом непривычном мире. Это не было местом для новых знакомств, здесь обучали воевать и защищать Америку. Также как Джимми, многие молодые люди записывались в армию от нищеты и безысходности.

Джимми испытывал на себе энергичный физический трейнинг и учился маршировать "должным образом" часто часами до самого конца. Выучился стрелять и с гордостью стал носить значок меткого стрелка. Его инструктировали всему, как носить униформу, как маршировать на плацу, как на марше и как на церемонии, и как салютовать. В гарнизонной лавке он и его товарищи по тренировкам могли купить почтовые карточки с привлекательными видами курортных городков, расположенных рядом с базой, но им не разрешалось покидать пределы базы, чтобы влиться в жизнь калифорнийского побережья.

Полуостров Монтерей, начинающийся сразу за Форт–Окдом, был местом, где совсем недавно стали расти прибрежные курортные посёлки, на нём расположен исторический город и порт Монтерей и умиротворённые живописные виллы Пасифик–Гроув и Кармел–у–Моря. Ежегодно, среди роскошных особняков с ошеломляющими воображение видами на океан, на зелёных бархатных склонах Пеббле–Бич проводят соревнования в гольф имени Бинга Кросби. Далее по шоссе номер один в 200 милях от Пеббл–Бич расположен эффектный, таинственный и волшебной красоты Биг–Сур. Для Хендрикса всегда красота природы имела важнейшее значение, и теперь, он чувствовал себя обделённым, согласившись променять её на строгие правила, запрещающие ему исследовать Калифорнийское побережье.

В четырнадцати милях восточнее форта раскинулись поля богатых ферм долины Салинас, покрывающиеся в летние месяцы замечательным зелёным ковром. Вдоль дороги на Салинас росли огромные дубы, чёрные грецкие орехи и эвкалипты, под ними стояли люди и продавали только что срезанные цветы. Именно эта местность была детально описана в романе Джона Стейнбека "К востоку от рая", хорошо знакомого Хендриксу, запоем прочитанного им на уроках в школе, и много раз пересмотренного им фильма, поставленный по этому роману. Джимми восхищался Джеймсом Дином, которого, кстати, также звали Джимми, и трагически погибшего в автомобильной катастрофе, почти сразу после окончания съёмок. Хендрикс идентифицировал себя с героем Дина, Кэлом, юность которого прошла в семье с неразрешимыми конфликтами.

На территории Форта–Орд не было ни деревьев, ни цветов — плац и бесконечные акры грязи, гравия, прибрежных отмелей и береговых тренировочных плацдармов. Быть готовым защитить свою родину значило выучиться спать на открытом воздухе, не обращая на непогоду и благодарить Бога, когда тебя, в конце концов, приказом возвращают в казармы на гнилые нары с клочковатыми матрацами, кажущимися после всего этого наивысшим разрядом комфортабельности.

В конце 50–х начале 60–х работал в Форт–Орд один инструктор, который говорил своим новобранцам:

— Если вы не возненавидите мои кишки к тому времени как уйдёте отсюда, я буду считать, что я не справился со своей работой!

Джимми так и не смог возненавидеть его кишки, но он и ни с кем не сдружился за это время. Одиночество, с которым он жил всю свою жизнь, последовало за ним и в Калифорнию, и он чувствовал всем своим сердцем, как он всегда при таких случаях говорил, что никому на свете нет до него дела.

— К девяти вечера я уже был совершенно разбит. Из–за этих бесконечных отжиманий и чистки картофеля, моё тело, мои руки болели так сильно, что едва мог заснуть.

У Джими никогда не было своего ножа, да и он вообще избегал даже прикасаться к нему своими длинными пальцами. Только что став гитаристом, он старался оберегать свои пальцы от любых ссадин и порезов.

В сентябре ему дали первую увольнительную и Джимми на автобусе приехал в Сиэтл, повидать Бетти Джин, Леона, кое–кого из его друзей–музыкантов и своего отца. Каждый спрашивал его о планах на будущее, и он отвечал неизменное — никаких идей. Он не хотел, чтобы друзья узнали, что он боится своего военного будущего. Прыгать с парашютом, парить в небе, то, о чём он всегда мечтал. Но осесть в какой–нибудь военной канцелярии — что может быть хуже? Никто в Форте–Орд, когда он вернулся на базу, не мог сказать ему, что им грозит в будущем.

На следующих неделях Джимми участвовал в учебном броске, продолжая ещё более жёсткие физические тренировки. В эти дни он окончательно выдохся.

— Как только моя голова касалась чего–то плоского, я отключался, словно во мне щёлкали рубильником, — вспоминает он.

Он начал получать жалование, 65 долларов в месяц, и ему было уже разрешено на четыре часа покидать базу. В одну из таких своих вылазок он съездил в Монтерей на ежегодный джазовый фестиваль.

Наконец, пришёл приказ для дальнейшего продвижения. Он получил предписание явиться 8 ноября 1961 года в Форт–Кэмпбелл, штат Кентукки, где дислоцировался 101–й ВВС США. Он торжествовал. Вскоре его униформу будет украшать знаменитый "Вопящий орёл" — гордый символ 101–й. И он будет прыгать с парашютом с самого неба. Как ему нравилась эта идея!

В январе Джимми написал отцу и попросил прислать ему его гитару "как–можно–скорее". Когда же, наконец, распечатав огромный пакет и взяв в руки свою красную Дэнэлектро, он перебрал пальцами струны, проверяя строй, то снова почувствовал себя счастливым. Невзирая на отсутствие усилителя, тут же сыграл один старинный блюз, напевая себе под нос. Если бы вы видели в этот момент Хендрикса, рядового I-го класса, то поняли, что единственное, что он хотел бы в жизни в действительности — так это играть на гитаре. Мыслями он был далеко в Сиэтле, рядом с Бетти Джин Морган.

— Она и слышать не хотела о том, что однажды я увёз бы её в Лос–Анжелес или Нью–Йорк, — рассказывал мне он. — Я бы заботился о ней, но чем дольше я оставался в армии, тем более я понимал, что я должен уехать оттуда, хоть на край света. Моя гитара — вот кто был на первом месте, и неважно, что кому я когда–либо обещал.

В Форте–Кэмпбелл он совершил серию прыжков.

— Было страшно и волнительно стоять на самой макушке учебной башни, — сказал он, — не решаясь сделать первый шаг в воздух и одновременно уговаривая себя, что через несколько мгновений окажешься на твёрдой земле.

Джими постоянно был на связи с отцом, спрашивая новости о Леоне и рассказывая о своих достижениях в прыжках с парашютом.

Однажды, в конце дня, проводя свои свободные часы в одном из клубов базы, где были в достатке и усилители и разные музыкальные инструменты, он глубоко погрузился в свою гитару. Вдруг входит, привлечённый звуками, доносящимися из клуба, другой рекрут также увлекающийся музыкой и первое, что говорит: "Да у тебя талант, парень!" Звали его Билли Кокс.

Никто никогда не говорил ему такое. Джими на всю жизнь запомнил и эти искренне сказанные слова, и лицо Билли, выражавшее одновременно и восторг, и уважение.

Именно Билли предложил ему создать квинтет, ставший вскоре известным среди армейских клубов, как King Kasuals.

— Немного блюза плюс много ритм–и–блюза, — подытожил Джими.

Помимо армейских баз только что созданный ансамбль выступал в Кларксвилле, старинном городе штата Теннесси, всего в сорока милях от Форта–Кэмпбелл.

Во время 26–го прыжка Джимми сломал лодыжку. Хотя это было и очень болезненно, он увидел в этом хорошее предзнаменование. При разговоре с докторами и особенно с двумя разными армейскими психологами, он пытался объяснить им насколько важна для него музыка и что без неё он не видит своего будущего, но что с армией порвать он не хотел бы ни при каких обстоятельствах. Они никак не могли понять меня.

— Наверное, они подумали, что я спятил, — сказал он, пожимая плечами.

Одному из докторов Джимми понравился и он написал в своём рапорте по поводу его лодыжки, что в будущем она может снова подвернуться во время очередного прыжка.

Хендрикс не участвовал ни в боевых действиях, ни в легендарной операции Юнит-187 101–й ВВС. Во время оккупации Японии после второй мировой войны, американским десантникам дали прозвище, которое часто можно услышать и теперь — ракка–сан. С японского это означает "падающие с неба зонтики". Этой причудливой кличкой звали и Хендрикса, но в итоге 101–я десантная дала Джимми даже более того, что он хотел — медицинскую непригодность.

4. Борьба

Одиночество сродни наркотику

Джимми повёл себя очень глупо. Он сказал мне о себе:

— Я опозорил моего вопящего орла в тот самый день, как я покинул Форт–Кэмпбелл, — сказал Хендрикс и весь скривился, когда начал вспоминать, как он провёл тот долгожданный день.

После тринадцати месяцев он, наконец, высвободился от условностей дисциплины армейской службы.

— Меня демобилизовали накануне 4 июля. Они дали мне всё моё жалование, чуть меньше четырёх сотен долларов. Я никогда до этого не держал в руках таких денег. И даже представить не можешь, с каким глупцом ты сейчас разговариваешь! Этот глупец спустил всё тут же, в этот же день. Этот мистер Удачный–Выстрел покупал выпивку людям, которых видел впервые, давал взаймы и деньги растаяли — ведь никто из них так мне никогда и не вернул ни цента.

Следующие несколько дней Джимми провёл в панике, стараясь выжить на оставшиеся восемнадцать долларов, считая с мелочью. И если кто–нибудь нечаянно, не заметив, ронял на тротуаре монетку, он не мог пройти мимо, чтобы не поднять её. Ему было всего двадцать. Здесь, в Кларксвилле перед ним встала та же проблема, когда он покинул Гарфилд.

— Снова искать работу, — сказал он. — Я не мог поверить, что снова сам себя загнал в тупик. Я играл то там, то здесь за пару долларов и ждал окончания службы Билли.

Но жизнь продолжала тащиться, даже после того как Кокса демобилизовали в сентябре. Двое музыкантов попытали своего счастья в Индиане, но и там им не везло. Они вернулись в Теннесси, в Нашвилл, и стали выступать в клубе Дель–Марокко. Они нашли себе работу среди ритм–и–блюзовых музыкантов.

— Конечно, мне нужны были деньги, но у меня было стремление учиться, повариться в общем котле. Лучшим, — вспоминает Хендрикс, — было участие в группе Куртиса Мейфилда, Impressions. Куртис был роскошным гитаристом, но он был звездой и посчитал меня обычным приглашённым музыкантом. За то короткое время работы с ним я многому научился. Возможно, из всех с кем мне пришлось играть тогда, он единственный, кто повлиял на меня — у него такое приятное звучание, знаешь.

В Нашвилле Хендрикс познакомился с Ларри Ли. Они подружились. Ларри оказался именно тем человеком, который сумел вовремя поддержать его талант и помочь в трудную минуту. Ларри был одним из немногих людей, с которыми, по словам Джими, он "мог говорить обо всём".

Осень незаметно сменилась зимой.

— Холод, голод и крыши над головой нет.

Джимми удалось пару раз на попутках и несколько раз автобусом через всю Северную Америку, покрыв почти две тысячи миль, побывать в Ванкувере у бабушки Норы и оставаться там у неё по нескольку недель. Там он зарабатывал совсем немного, играя в группе Vancouvers, выступающей в клубе под названием Ад Данте. Но именно там он решил "стать узнаваемым большим миром". И снова Судьба напомнила Джими его личный боевой клич: "Не смотри назад!"

Он не сел на паром до Сиэтла, чтобы встретиться с отцом — два телефонных разговора с Элом Хендриксом выбили его из колеи и ввели в депрессию. Эл ни ждал его домой, ни поддержал увлечение сына музыкой. Он дал ясно понять, что желал бы его видеть снова в армии.

— Он сделал всё, чтобы я почувствовал себя неудачником, — сказал мне Джими. — И конечно я им стал. Но я не собирался им оставаться!

Автобусом он снова возвращался в Нашвилл. Их с Билли Коксом всегда можно было послушать в клубе Дель–Марокко на Джефферсон–Стрит. Хендрикс вспоминает его, как их единственную самую постоянную работу.

Гитарист Джеймс Ник Никсон знал Хендрикса в те дни, и он рассказал мне:

— Джими играл в стиле очень похожем на дельта–блюз, немного разбавленном твистом. Знаешь, уже потом так стали играть многие. А тогда я этого не понимал. Многие не могли понять его. А Джимми думал, что мы избегали его. Но это не так. Это–было–потому‑что–мы–сами–не–смогли–бы-сыграть–так.

В наше время Никсон всеми уважаемый преподаватель класса гитары и участник имеющей долгую историю группы New Imperials. Обращаясь к тем дням, когда они с Хендриксом дружили, он продолжил:

— Да я и не слушал особенно, что там Джимми играл для себя. Мне и в голову не приходило, что он может однажды стать знаменит. Знаете, мы просто ходили вместе. Мы просто были молоды — Джимми, Билли, я — и нам хорошо было вместе.

Образование Джимми как сценического исполнителя продолжалось. Самое главное в те годы, по его словам, было "слушание, слушание и слушание".

— В Кентукки и в Нашвилле я более внимательно стал слушать игру блюзменов в клубах и по радио, чем живя в Сиэтле.

Но по–прежнему, находясь в Нашвилле, Джимми не мог устроить свою жизнь. Там они с Билли познакомились с Джорджем Оделлом, человеком, делающим деньги на гастролях, подбирая из местных — певцов и музыкантов — на одно–два выступления с его основной группой.

— Они звали его Эффектным Джорджем, — сказал Хендрикс. — Он выдерживал свой стиль с самого начала — носил эффектный серебристый парик и крикливые костюмы. Билли он не понравился с первого взгляда, мне же терять было нечего, и я нанялся к нему в группу. Шёл тогда 1963 год.

В следующие пару лет Хендрикс исколесил Америку вдоль и поперёк с разными ритм–и–блюзовыми группами, территорию известную как "читлин–круг", сеть клубов и театров для чёрных, имеющихся как в больших городах, так и в крошечных посёлках. (Читлин, или по–другому, потрошки — суп из свиных потрохов был очень популярен среди чёрного населения южных штатов.) Он играл не только у таких известных артистов как Джаки Вильсон, Сэм Кук, Кинг Джордж и Вильсон "Нечестивец" Пикетт, но и выступал со многими безымянными группами и музыкантами, имён которых теперь уже никто не помнит. В итоге Джимми пришёл к выводу, что в читлин–круге будущего у него нет.

— Денег там не было ни у кого, и я встречал многих музыкантов, успевших состариться, сводя концы с концами.

Более того, несмотря на — а скорее из–за — возросшего к нему внимания со стороны женского населения, он постоянно стал испытывать невыносимое одиночество. Он начал посылать отцу открытки, в надежде наладить контакт с ним, которого на самом деле не могло быть. Он безумно скучал по брату и интересовался, по–прежнему ли Леон находится "на воспитании" в чужих семьях.

— Если я понимал, что пробуду в каком–нибудь городе некоторое время, я посылал отцу свой адрес, — говорил он мне, — и бывало, я всё же получал от отца весточку, а однажды он даже прислал мне десять долларов и ещё пять несколько месяцев спустя. Но, ни разу он не предложил прислать мне билет на автобус до Сиэтла, чтобы я смог сделать небольшую передышку. Я с трудом доносил своё уставшее тело до кровати и гнал от себя мысль, что он хочет дать мне понять, что я для него уже давно отрезанный ломоть. Моим верным товарищем — моим самым надёжным другом оставалась моя гитара. Я занимался, пока не засыпал с ней на груди. Так я и спал с ней всю ночь, вполне разумно в моём положении — попробуй кто–нибудь её так украсть, ведь это было единственное, что у меня было — до того момента, как я заложил её, чтобы не умереть с голода.

В армии Джимми возмужал, набрал вес. На улицах он отощал и сделался "слишком худым", а желудок его уже никогда не был полон.

27 ноября 1963 года Джимми исполнилось двадцать один и он долго ещё вспоминал потом, какой безнадёжной показалась ему его жизнь в этот день рождения. За пять дней до этого в Далласе убили Джона Кеннеди.

— Только что не стало великого человека. Меня всегда восхищал Кеннеди, и он мне казался каким–то особенным. Я плакал, я чувствовал себя разбитым, никчёмным. Я плакал по нему, может быть, немного по себе. Кеннеди был рождён совершить великие дела. Я же не совершил ничего. Мне просто необходимо было что–то сделать.

Четыре месяца спустя, скопив несколько долларов, Джимми собрал все свои нервы в кулак и направился в Нью–Йорк. Он не знал, что его там ждёт, не знал, как ему удастся заплатить за проезд туда и когда автобус, проделав путь через всю страну, привёз его в Нью–Йорк, он направился прямиком в Гарлем.

— Меня охватил ужас, увидев впервые Гарлем. Крысы гигантских размеров. Дома огромные и холодные. Грубые голоса. Ужасающего вида люди, вопящие на улицах. Поблескивающие лезвия ножей в руках почти каждого прохожего.

Ему рассказывали о знаменитых средах в театре Аполло на 125–й улице — соревнованиях любителей–музыкантов. Легендарном театре, где вот уже более 25 лет многие, тогда уже ставшие знаменитыми исполнителями, представители разных этнических групп начинали свой сценический путь.

— Я занял первое место, — сказал Хендрикс. — Я был взволнован! Они все мне аплодировали! Они дали мне двадцать пять баксов. Счастье улыбнулось мне.

Но не сохранилось записи той музыки, что играл он тогда, в тот вечер.

Вскоре деньги были растрачены на ежедневные нужды. Приятель одного приятеля познакомил его с братьями Айли, и они взяли его к себе в группу. Братья очень бережно отнеслись к его таланту и записали с ним несколько песен, самой известной из которых стала Testify.

Эду Саламону, позднее ставшему известнейшей фигурой на радиовещании, было тогда всего четырнадцать, и он был завсегдатаем одного танц–клуба для белых подростков известного питтсбургского клуба Geiant. Было это приблизительно в 1964 году.

— Это место на Браунсвилл–Роуд носило название Брентвуд и там вечерами потанцевать под музыку Isley Brothers собиралось до двух сотен, таких же как я, подростков, — вспоминает Эд. — Мне нравился ритм–и–блюз и я приметил этого гитариста, он играл очень необычно. Ничего подобного, даже близко похожего, я не встречал — он превосходил в моих глазах самого Бо Диддли! Это не была его группа, и он не был звездой, но Ронни Айли разрешал ему делать всё. Этот парень, этот молодой гитарист — я поинтересовался как его звали, звали его Джимми Хендрикс — произвёл на меня такое впечатление, что на следующий день в школе я мог говорить только о нём.

На сорокапятке Дона Ковея Have Mercy также звучит гитара Джимми.

— Я в очередной раз был недоволен собой, — сказал он мне, — выглядело всё так, как если бы я никогда не смогу стать полноправным членом какой–нибудь группы.

Он впал в период глубокой депрессии — идея до конца жизни остаться неудачником разрывала его сердце.

— Я довёл себя до того, что ещё немного и сойду с ума. И тогда я напряг все свои силы, чтобы сделать что–нибудь.

— Когда я был подростком, — сказал он, — мне и в голову не приходило, что когда–нибудь я покину Сиэтл и столкнусь один на один со всем миром. И мне оставалось только молиться, чтобы соль на моих башмаках продержалась ещё немного.

Джимми был убеждён, что как только он покинет армию, его музыка приведёт его к славе, но всё оказалось совсем не так.

Два раза Хендрикс гастролировал с Малышом Ричардом и он раскалялся до бела, вспоминая эти гастроли.

— Он до сих пор должен мне одиннадцать сотен, — с горечью в голосе сказал мне Джими в 1968 году, — и мне очень бы пригодились эти деньги.

Несмотря на то, что его восхищал Малыш Ричард, как шоумен, и вклад его в рок–н–ролл, работа с ним привела к окончательному крушению иллюзий.

— Когда я надел на себя новую рубашку с, знаешь, с таким кружевами спереди, он подскочил ко мне и завизжал прямо мне в ухо: "Я и только я, кому разрешается здесь быть первым!"

Джими вдруг понесло, и он ловко симитировал визжащий голос рассерженного Малыша Ричарда:

— "Хендрикс, ты оглох? Мерзавец, сейчас же снимай эту рубашку, мальчишка!" Одни и те же проблемы! — подытожил он. — Я потребовал расчёт, и его брат решил спалить меня.

Музыкант Эллен МакИвейн вспоминает:

— Впервые я увидела Хендрикса в 1965 году в Атланте в Ройал–Пикок, играющим в команде у Малыша Ричарда. Мы прозвали его Чёрным Диланом, потому что только у Боба Дилана была в то время такая причёска. Волосы вились во все стороны этаким пушистым шаром.

Многоуважаемый 1965 год стал для Хендрикса самым плохим годом. Одно положительное в нём всё же было — Хендрикса увлекла идея самому писать песни, как музыку, так и слова. В отличие от многих чёрных исполнителей его заинтересовала современная белая музыка и, по его словам, он "врубился", особенно его привлекала манера исполнения одного белого — Боба Дилана. Впервые за долгие часы одиночества он почувствовал себя лучше, когда услышал его Like a Rolling Stone. Джимми купил пластинку и таскал её всюду с собой, чтобы послушать у приятелей, так как своего проигрывателя у него ещё не было.

— Она заставила меня поверить, что я не одинок в своих ощущениях. Помнишь, там есть такие слова.

И медленно, на память, он прочёл мне несколько строк:

How does it feel

How does it feel

To be on your own

With no direction home

Like a complete unknown

Like a rolling stone?…

Его голос начал дрожать. Он точно представлял чувства, которые стояли за этими строками.

— Мне стало страшно от этих откровенных слов.

Джими рассказывал мне, что он быстро обрастал набросками стихов, фраз и музыкальных тем, написанными им на листках из блокнотов в номерах мотелей, на оборотах чеков, на салфетках и засовывал их в тряпичную сумку, которую обычно носил с собой. Некоторые из этих написанных на ходу позднее обтёсывались в незабываемые песни.

Например, в годы изматывающих шатаний туда, сюда, вверх, вниз, пересекая всю страну, показавшуюся ему даже более обширной, чем нарисованной на карте, он написал на конверте от автобусного билета:

“Highway Chile…

You’d probably call him at ramp…”

Он стал обращать, что на него как–то с опаской поглядывают окружающие. Его странная почти истлевшая одежда, протёртые на коленях штаны и стоптанные башмаки.

— Я ловил на себе презрительные взгляды, — сказал он.

В тот момент, когда он произносил слово "презрительные" его глаза сузились, показывая насколько больно было ему вспоминать об этом. Бродяга? Нет, не об этом он мечтал.

В течение этого года Джимми познакомился с тремя людьми, которые затронули его жизнь в высшей степени негативно — Куртис Найт, Эдвард Чалпин и Девон Вильсон.

Куртис Найт, Куртис МакНир, невысокий, амбициозный молодой чёрный с хорошо подвешенным языком был бы хорош, если не был бы гитаристом. Он со своей группой Squires, давали разнообразные выступления во всех пригородах Нью–Йорка. Когда он столкнулся с Джимми в лобби небольшой дешёвой гостиницы, они разговорились на тему гитар и опыта гастролей Джими по Читлин–кругу, Найт там же и решил, использовать его в своей группе.

Один нью–йоркский барабанщик, хорошо испытавший на себе клубную жизнь музыканта 60–х, много позже говорил о Найте:

— Куртис любил музыку, но у него было слишком много других неприятных черт характера. Ни для кого не секрет, что он был сутенёром, ловко мог уговорить любого и, честно говоря, был бездарным артистом. Несколько музыкантов, которых использовал и спалил Куртис, были заменены им Джимми. Но у Хендрикса не было выбора. Он работал у Куртиса единственно из–за денег.

"Джагги" Мюррей, известная фигура в ритм–и–блюзовых кругах, заключил в июле 1965 года с Джимми двухгодичный контракт на запись пластинок на фирме Сью–Рекордс, но ни одной записи сделано не было. Проходили недели, и его так никто и не задействовал.

— Уверен, Джагги действовал из лучших побуждений, но они ни разу про меня не вспомнили, — сказал он.

Осенью 1965 года Куртис Найт познакомил Хендрикса с Эдвардом Чалпиным, сообразительным музыкальным импресарио, контора которого и небольшая студия с десятидорожечным магнитофоном находилась на углу Бродвея и 51–й, в самом центре музыкального бизнеса Нью–Йорка. Вечером 15 октября 1965 года Эд Чалпин прошёл пешком четыре квартала, отделяющие его кантору от того клоповника, в котором остановился Джимми, чтобы предложить 22–летнему Хендриксу — у которого не было ни средств, ни друга, который бы проследил юридическую сторону — соглашение на запись пластинок, уместившееся на одной страничке машинописного текста. За оплаченные Чалпиным расходы величиной в один доллар Хендрикс поставил свою подпись, соглашаясь, что всё, что будет им "спродюсировано, сыграно и/или спето за последующие три (3) года принадлежит исключительно PPX Enterprises, Inc." В контракте оговорено, что Джимми "будет получать один (1) процент с продажи всех записей и минимально установленный размер за всё им спродюсированное в будущем". В пункте 6 говорится: "Джимми Хендрикс будет пользоваться оборудованием РРХ бесплатно, в рамках проекта PPX Enterprises, Inc.” В соглашении не раскрываются составляющие этого "одного процента с продажи" предложенного ему Чалпиным. Этот "один процент" должен был бы принести Хендриксу меньше чем пенни с каждой проданной сорокапятки и, возможно, целых три цента с альбома, которые обычно продавались в те времена приблизительно по три доллара. За следующий год он не увидел ни одной монеты, выплаченной ему по этому соглашению, да и время, отведённое ему в студии Эдом Чалпиным, было минимальным.

— Записи, которые мы делали, все были сфокусированы на одном Куртисе, — пояснил мне он.

Куртис, говоря о Чалпине, называл его не иначе как "наш менеджер и советник". Однако у самого Хендрикса так никогда и не сложились отношения с Чалпиным, как клиента со своим менеджером.

Периодически Хендрикс играл с Куртисом в клубе "Гепард", большой дискотеки на углу Бродвея и 53–й, принадлежащем неким французам. В те дни он выступал под именем Джимми Джеймс, фамилию он взял в память о своём любимом блюзмене, Элморе Джеймсе.

Одиночество и отсутствие денег продолжало преследовать Хендрикса. Он был высок, худощав, застенчив, обаятелен, его гитарное мастерство окрепло и… Хендрикс продолжил своё образование среди молодых девушек, страстно желающих взять его под свою защиту и опёку, любыми доступными им способами. Джойс… Фэй… Роза Ли… Ким — вот некоторые из имён перечисленных им мне и описанных им как…

— Цыпочки, которые поверили в меня, кормили меня, давали мне денег, — голос его был обыкновенный, как если бы он перечислял ничего не стоящие для него вещи, глаза же он опустил, чтобы я не поняла, что ему было очень неловко вспоминать об этом.

Вот уже многие месяцы Джимми носил одно чёрное, "отчасти от того, что на нём меньше заметна грязь". По ночам он стирал свою одну единственную пару брюк. Рассказывая об этом, он шутил:

— Подворачивалось много возможностей, когда я не был в состоянии купить себе обновку.

В конце 1965 прекрасные девичьи глаза высмотрели его в одном из нью–йоркских клубов, и как он сам мне признался:

— Я утонул в её глазах.

Стройная, привлекательная и очень подвижная чёрная девушка. Говорят, Девон Вильсон было всего тринадцать, когда она убежала из дома. Её тянуло в гламурные места, к интересным людям и в свои 16 она стала вести жизнь богатой и обеспеченной девушки–по–вызову в самом Лас–Вегасе. Она переехала в Нью–Йорк после пары стычек с законом. Хендрикс говорил мне, что именно она ввела его в мир иллюзий LSD, а также познакомила с разными другими таблетками. Знакомство Джими с наркотиками было минимальным, пока увлечение им Девон не привело его к постоянному их употреблению.

— У Девон было множество знакомых среди и самых высоких, и самых опущенных, — описывая круг её знакомств конца 60–х, рассказывал мне он. — Она могла в любую минуту найти любой наркотик, который бы ты хотел приобрести. С её фигурой она могла бы с лёгкостью стать преуспевающей моделью, но у Девон не было желания работать. Она принесла много боли многим людям, включая и самою себя.

Для меня он был очередным нигером, которого Бог наградил великолепной улыбкой

В начале 1966 Джимми стал играть с Кингом Куртисом, с божьей помощью талантливым саксофонистом. Куртису необходимо было срочно сделать запись для Атлантик–Рекордс и у него была своя группа, Kingpins.

— Мне нужно было быстро понять, что от меня хочет Кинг, — вспоминал Джими, — и, думаю, я справился. Ведущей гитарой был отличный музыкант, Корнелл Дюпри. На ударных — Бернард "Претти" Пёрди, а Рэй Лукас на замене. Басс играл Чак Рейни, великолепный басист. С такими классными музыкантами я играл впервые. Тогда мы с ними сделали запись.

Наверняка, Хендрикс мог сказать себе теперь:

"Эта компания для меня огромный прорыв вперёд. Передо мной раскрылся путь к всеми уважаемым пластиночным продюсерам, которые, несомненно, должны обратить внимание на мои способности, на моё особенное звучание."

— Без хвастовства, — сказал он, имея в виду свои надежды, — я заметно улучшил свой стиль по сравнению с 1963 годом. Все те ночи, клянусь тебе, я всего лишь скворчал!

Несмотря на то, что все в Нью–Йорке знали, что Кинг Куртис работал с только лучшими музыкантами, и, несмотря на то, что успешные, многоуважаемые продюсеры слушали группу Куртиса со сцены и в студии в начале 1966 года, ни один из этих почтенных джентльменов не рассматривал Джимми как потенциальную звезду. Позднее Хендрикс весело смеялся, вспоминая их серьёзные лица:

— А я всегда знал, что стану!

Хотя в стране происходили социальные изменения, в большинстве штатов сегрегация удерживала свои права. В звукозаписывающей индустрии, как и во многих других, чёрных часто сбрасывали со счетов, преимущественно, когда это касалось денег, и в одночасье это не могло измениться. Только пятью годами позже ведущие граммофонные компании станут обсуждать возможность выступлений чёрных нигеров перед белой аудиторией. Но в начале 1966 года Хендрикс мог рассчитывать только на роль второстепенного музыканта и привлечь внимание опытных менеджеров, которых он мог бы заинтересовать, ему не представлялось никакой возможности.

— Я хорошо помню Хендрикса… в 66–м я видел его игру несколько раз, — вспоминает один белый продюсер. — Но я не представлял, как я смогу его продать, напечатав на моей массе. Я оценил его потенциал, как музыканта, хотя, я не видел возможности сделать из него звезду, и даже не думал о том, что он сможет писать успешные песни. Для меня он был очередным нигером, которого Бог наградил великолепной улыбкой. Я не расист. Я хочу сказать, что такое происходит и со многими белыми молодыми людьми, когда с ними заключаешь контракт. Для меня контракт означает только одно — успешную пластинку в ближайшем будущем и если Хендрикс напишет успешную песню, будьте уверены, я не лишу его прав, но я отдам её белому музыканту, чтобы сделать большие деньги.

Проиграв с Kingpins четыре месяца, Хендрикс ушёл от них. Просто это была не та ситуация, в которой он мог бы проявить себя, к тому же он всегда верил, что только вырвавшись вперёд, он сможет рассчитывать на признание, которого добивался с таким трудом.

— Я достиг точки, в которой я сдурею, если не сделаю что–то, — сказал он. — Большой риск быть другим, стараться догнать свою мечту.

Он провёл несколько выступлений со всегда обворожительным Куртисом Найтом и с Карлом Холмсом, певцом в стиле соул из группы Филадельфия. Эл Ароновиц, в то время у него была своя музыкальная колонка в газете Нью–Йорк Пост, вспоминает, как он видел игру Джимми в Гепарде в апреле 1966 года:

— Ничего подобного я не видел, — восклицает Ароновиц. — Я не мог оторвать от него глаз!

Джимми стал лучше ориентироваться на Манхаттане и пришло время перестать "глазеть в витрину" магазина Мэнни на Западной 48–й Стрит — все эти гитары манили его. Наконец, однажды, он зашёл внутрь, притворившись, что его не смущает обилие гитар. Продавцам, многие из них — прекрасные музыканты, он нравился, и нравилось его звучание и ему разрешили перепробовать многое из гитар. Поддерживаемый их одобрительными напутствиями он, выйдя от Мэнни, направился исследовать Гринич–Виллидж, расположенный в двух милях от магазина Мэнни, если идти по 6–й авеню. Именно богемский характер, а вернее, характеры Виллиджа вселили ему с новой силой надежду на преодоление барьера. Никто там не пялился на высокого худощавого бледного молодого чёрного человека с гитарой, переброшенной через плечо.

— Люди в Виллидже были со мной вежливы, — сказал он.

Сначала робко он обошёл узкие улицы, рассматривая витрины кафе с сидящими за столиками, расставленными снаружи, местными жителями, кто играл в шашки, кто читал стихи, обсуждая писателей–битников, кто просто болтал или слушал музыку folkies, так популярную здесь.

— Первым местом, где я решил присесть, — сказал мне Хендрикс, — было Кафе Ва?, Дилан играл здесь незадолго до этого. И у меня была надежда, что и мне разрешат здесь поиграть. Вот такая была моя маленькая мечта.

Вблизи его очередной наидешёвейшей гостиницы он познакомился с Майком Кваши, парнем с Тринидада, танцующим лимбо в одном из клубов на Западной 44–й Стрит — African Room. Кваши был известной фигурой среди нью–йоркских клубов.

— Майк — цветной до мозга костей, — сказал мне Хендрикс в 1969 году, — и по манере одеваться и по своей особенной манере говорить. Он был быстр и на то, чтобы дать мне взаймы и на то, есть ли мне сегодня где переночевать. Я всегда был рад, если находилась подстилка на полу или диван, чтобы упасть отдохнуть в Нью–Йорке — особенно, если это было где–нибудь поблизости от Виллиджа.

И Хендрикс добавил, понизив голос:

— Этот день настал, и я могу теперь вернуть его помощь и его доллар с лихвой.

Ещё одним "поверившим в Джимми" был саксофонист Лонни Янгблад. Хендрикс вспоминает:

— Я много нового узнал об игре на гитаре, слушая, как Лонни играет на своём тенор–саксофоне, особенно, когда он варьирует разными тональностями. Кроме того он стал мне отличным другом.

Янгблад описывает Хендрикса одним словом "вдохновлённый".

— Джимми — феномен, — сказал он. — Он обладал такой глубиной и мастерством, что оставлял далеко позади себя простых парней, вы понимаете, что я имею в виду? Глубину проникновения в ваше структурированное сознание, создающее различные образы и Джимми счастливо владел этим. Я хорошо помню один вечер, мы работали в Lighthouse, бродвейском клубе где–то среди Западных 70–х. Мне хотелось сыграть что–то особенное. Я решил сыграть Misty и очень надеялся, что у него это получится, потому что мне не хотелось ставить его в неловкое положение, так как мы до этого с ним играли в основном один ритм–и–блюз. А он произнёс только: "Начинай, дружище". И я сказал себе тогда, всё это становится интересным, и более того, могу теперь сказать, это стало интересным, потому что Джимми сыграл этот чёртов Misty! Мне пришлось поверить в невероятное — этот парень обладал такой преданностью и такой любовью к блюзу и такими возможностями, что он мог вот так, просто, взять да сыграть в любом другом жанре и создать такую неповторимую интерпретацию, что, уверен, всем, находящимся в тот вечер там, это запомнилось на всю жизнь!

Этот саксофонист относился к Джимми как к брату. Он не спускал с него глаз, купил ему усилитель и делал так, что вечно опаздывающий всюду Джимми вовремя являлся на выступления. Жена Лонни настояла на том, чтобы Джимми позволил им оплачивать его гостиничный номер. Янгблад был тем редким человеком, встретившимся ему на его жизненном пути, на кого он мог положиться и который от него ничего не ждал.

В 1966 году незадолго до того как Хендрикс ушёл от Куртиса Найта, он познакомился с Региной Джаксон (скорее всего это её ненастоящее имя), девочкой–подростком убежавшей из Миннеаполиса. Джимми узнал, что у шестнадцатилетней Регины, ещё неоперившейся проститутки с уже несколькими зафиксированными в её деле арестами, не было даже спичек, чтобы согреть свои руки в холодном зимнем Нью–Йорке. И подобно той заботе, какую выказывали его "цыпочки" по отношению к нему, его побитым мечтам и несчастной жизни, Джимми попытался совершить своё собственное благородное деяние. Он принял на себя роль заботливого попечителя, и если даже его карманы к концу дня оказывались опустошёнными нью–йоркской действительностью, то что говорить о девочке со Среднего Запада, для которой этот большой город был не тем местом, где бы ей следовало расти. Он рассказывал мне, что неоднократно пытался убедить Регину покинуть улицы:

— У неё была способность влипать в самые невероятные ситуации.

Некоторое время они вдвоём делили комнату в самых дешёвых гостиницах неподалёку от Таймс–Сквер. Проигнорировав все увещевания Джимми, она снова попалась, её арестовали, и она вскорости покинула Нью–Йорк, чтобы избежать тюрьмы. Эта своенравная Регина, беременная на ранней стадии, уехала настолько поспешно, что даже не успела найти Джимми–Деймса чтобы попрощаться.

Слоновий акцент Часа

— Временами меня сводила с ума идея своей собственной группы. Сперва мне пришла мысль назвать её Rainflowers, но позднее я остановился на Blue Flame.

Тем летом Джимми, этот злополучный жонглёр женским вниманием, поймал взгляд одной молодой англичанки, которая в будущем и оказалась тем недостающим звеном, которому суждено было привести его к всемирной славе. Впервые она увидела его игру в Гепарде, была им очарована и с того раза проводила все вечера в Гринич–Виллидже наблюдая за Джимми, играющим со всё время меняющимся струнным составом из только–что оперившихся музыкантов своей собственной группы Blue Flame. [Вот откуда это устоявшееся заблуждение, называть его группу Джимми Джеймс и Blue Flames — Блу–Флемов было много!] Близкая к совершенной красоте, с великолепными ногами и стильно одетая, с искрящимися, хорошо уложенными волосами, о Линде Кит мне рассказала одна бывшая официантка одного из кафе в Виллидже:

— Знаете, по одному взгляду на Линду, можно было понять, что она — модель и, казалось, она была знакома со всеми важными людьми. Вы, конечно, слышали, что она была девочкой Кита Ричардса, но определённо, сходила с ума по Джимми Джеймсу. Каждый раз как она заходила к нам, я слышала, как она разговаривала с разными людьми о нём, о том, как он талантлив, и как он собирался стать кем–нибудь. Её английский акцент был слышен во всех уголках нашего кафе. Из всех женщин, крутящихся вокруг Джимми, она была самая классная.

Линда Кит разбиралась в музыке, и она убеждала Джимми, что его судьба быть мировой знаменитостью. Она напевала каждому английскому музыканту о Хендриксе: "Вам надо обязательно посмотреть Джимми, он — сказка!" Она рассказала о Джимми мужу своей лучшей подруги Шейлы, Эндрю Лугу Олдхэму руководителю Камней, пытаясь заставить его поверить, что с этим новоиспечённым "повелителем вкуса" ему необходимо заключить контракт, но от него не последовало того рвения, какого она от него ждала. Зато сами камни 2 июля пришли в Ундину, популярную в то время дискотеку на Восточной 59–й Стрит, посмотреть выступление Джимми. Камни словно взорвались, когда увидели игру Джимми. И именно с этого вечера Брайан Джонс стал одним из самых горячих его поклонников, а Хендрикс стал первым и последним человеком в жизни Брайана, к которому он относился лучше всех. Возгласы одобрения ещё более утвердили чувство Линды Кит, что из Хендрикса просто необходимо сделать звезду.

5 июля Линда Кит встретилась с Час Чандлером, басистом Animals, одной из первых гастролирующих по Америке групп Британского Вторжения, скажем, более, чем высоким, ширококостным, с лицом похожим на пудинг со светло–голубыми глазами и короткими, гладко зачёсанными волосами. Он был более чем просто басист — он был одним из основателей Animals, на нём держалась не только вся гастрольная жизнь, но он и музыкальная канва всех их песен, включая, и House of the Rising Sun, и Bring It on Home to Me, и We Gotta Get Out of This Place.

Поговаривают, что Час стал причиной, что группа развалилась. Он первым стал говорить, что из него басист так и не получился. К тому же больших денег он так и не достиг, благодаря витиеватой деловой стратегии их менеджера Майкла Джеффери, который сам всегда выглядел на все сто. В те дни Час начал задумываться, что продюсирование может принести реальные деньги и вот именно в такой момент в его жизни появилась Линда Кит, которую он едва знал, со своей навязчивой идеей на счёт Джимми Джеймса.

И нескольких часов не прошло после встречи Часа с Линдой, как он уже переступил порог Кафе Ва? на углу МакДугал и Минетта, чтобы всё увидеть своими глазами. Также как и Камни, он тоже тотчас охарактеризовал Джимми как "очень особенного" и ему понравилась его интерпретация Hey Joe, песни, которую Час хорошо знал. И Чандлер посчитал всё это хорошим предзнаменованием.

Как только окончилось выступление Чандлер подошёл к Джимми и представился, разговаривая на сильном горди, с раскатистым "р", обыкновенном на севере Англии, в регионе Ньюкасла–на–Тайне, где он родился.

— Я старался сдержать свои эмоции, — вспоминал Хендрикс, — но я вспомнил о песнях Animals, которые мне очень нравились и подумал, что это могло бы стать хорошим знакомством. Я старался не показать виду, но Час рассыпался в комплиментах, знаешь, было забавно слышать такие приятные слова в мой адрес, сказанные с таким слоновьим акцентом как у него. Знаешь, чем больше он бредил, тем в более затруднительное положение он меня ставил, он просто сходил с ума, так ему понравилась моя медленная версия Hey Joe. Я никогда так долго не разговаривал ни с одним англичанином — я до этого не встречал англичан, увлекающихся блюзами и всем остальным. Он сказал, что я "услышу его", как только окончатся гастроли его группы. Увидел я его снова только через шесть недель.

Именно в эти полтора месяца в одном из клубов Виллиджа, там где Боб Дилан впервые исполнил свою Masters of War, в Gaslight на МакДугал–Стрит, нарисовался Джон Хаммонд. Несколько музыкантов с такой эмоцией в словах описывали ему Джимми Джеймса, что Хаммонд поспешил сам увидеть его своими глазами. Несмотря на свои двадцать с небольшим, Хаммонд уже был авторитетом среди блюзменов.

Хаммонд рассказал мне:

— Джимми поразил меня. Играя левой рукой на перевёрнутом Страте, он был великолепен. Вне сцены он оказался милым, по существу простым парнем, страстно увлекающимся музыкой. И я понял — он один из нас.

Почти тут же они стали репетировать, так как Хаммонд пригласил его выступить с ним в Кафе Au Go Go на Бликер–Стрит.

Лицо Хендрикса просветлело, когда он стал рассказывать мне о Хаммонде:

— В его игре и пении было много чувства, — сказал он. — Когда я лучше узнал Джонни Хаммонда, я понял, что он был не только обаятелен, но его руки, его пальцы, его душа были предназначены, чтобы играть блюз. Я не знал никого, в ком было бы столько человечности. Джон был настоящим джентльменом и относился ко мне как к джентльмену.

Когда Час Чандлер вернулся в Нью–Йорк в начале августа, будучи уже экс-Animal, он немедленно принялся разыскивать Джимми Джеймса. Обеспокоенный тем, что Джимми выехал из той дешёвой гостиницы и клерк там ничего вразумительного ответить ему не мог, Час рыскал по всему Гринич–Виллиджу, забегая в каждое кафе и каждый клуб. Кто–то ему сказал, что видел Джимми с Джонни Хаммондом. Час знал, что отец Джонни был известным продюсером, работавшим в Коламбии–Рекордс, Джоном Хаммондом, который уже раскрыл и воспитал многие таланты, среди которых был и Боб Дилан.

— Я проклинал себя, что мог упустить Джими, — сказал мне Чандлер.

И вот Час направился в Cafe Au Go Go.

— Я нервничал, и не находил себе места. Что если мистер Хаммонд опередил меня и заключил с Джимми контракт? У меня перехватило дыхание, когда я, наконец, нашёл его, и он спросил меня: "Так когда же мы поговорим о деле?"

На следующий день Час с компанией коллег направился в Cafe Au Go Go с деловым предложением. Час высмотрел Джимми, сидящим у одной из стен из неоштукатуренного кирпича и тщательно осматривающим чью–то акустическую гитару. Он познакомил Джимми с менеджером Animals и в будущем своим деловым партнёром, Майклом Джеффери, шатеном, "прямым–как–палка" — явным англичанином среднего роста, с колким взглядом прищуренных глаз, спрятанных за большими очками в неуклюжей толстой роговой оправе, которые он никогда не снимал. Джеффери, никогда прежде не слышавший игру Джимми, не стал просить сыграть ему — он просто проверил "как выглядит" этот необычный человек, которому Час возносил столько похвал. Минуты не прошло, как он прошептал Часу:

— Он мог бы стать Чёрным Элвисом!

Эллен МакИлвейн, которая приехала в Нью–Йорк из Атланты и позднее приобрела известность своей слайд–игрой на гитаре, ей случалось петь и играть на рояле в Cafe Au Go Go, где она недавно познакомилась с Джимми Джеймсом. Эллен хорошо помнит визит Час Чандлера в Au Go Go:

— Когда Джимми первый разговаривал с этим английским парнем, он познакомил и меня с ним. Я слышала, как Чандлер говорил ему: "Поехали со мной в Англию, и мы сделаем это и это и то". А Джимми спрашивал, сможет ли он взять кого–нибудь из Blue Flame'ов с собой. На что Чандлер ответил: "Тебе не нужны они. В Лондоне тебе я дам другую группу. А Blue Flame'ов оставим здесь. У нас уже есть свои собственные Blue Flame'ы в Англии".

Джимми слушал очень внимательно всё, что говорили ему Чандлер и Джеффери. Они обсудили его реальное имя и решили изменить его, чтобы написанное на афише или на конверте оно бросалось в глаза и лучше запоминалось. [Общими усилиями они Jimmy Hendriks заменили на Jimi Hendrix.] Хендрикс сказал им, что скоро уже год, как он заключил контракт на записывание пластинок с Эдом Чалпиным и ещё один с Сью–Рекордс.

— Ничего нелегального, — сказал Джеффери. — К тебе не будет с их стороны никаких претензий. Я позабочусь об этом.

Час не выказывал особого восхищения Джеффери, как личности, кроме того, группа вечно ворчала, что Майк с ними жульничает. Но он признал, что Джеффери довёл его жизнь до некоего совершенства — он стал состоятельным человеком, к тому же, Джеффери знал как разговаривать с чиновниками от музыки и адвокатами. В действительности Час не знал ни одного другого такого менеджера, которого бы он воспринимал серьёзно и, хотя он полагал, что многому смог научиться у Майка, но понимал, что без его участия он не сможет в одиночку "оторвать Хендрикса от земли".

В тот день Джимми не подписывал никаких бумаг с Чандлером или с Джеффери. Однако, в середине августа, по–прежнему так и не увидев игру Хендрикса, Майк Джеффери открыл счёт на имя Jimi Hendrix в налоговом предприятии на Багамских островах, известном под названием Ямета, которое он основал ещё в начале 1966 года. Хендриксу об этом не было сказано, также ему не дали подписывать никаких соответствующих этому бумаг.

— В то время в Виллидже, — рассказала мне МакИлвейн, — можно было много повсюду найти свободных музыкантов поигрывающих время от времени друг с другом. Джими многому меня успел научить за те три коротких урока, которые он дал мне тогда! И как заставить гитару говорить человеческим голосом, и как получать разные звуковые эффекты. Он сам всё это проделывал с помощью всего лишь одного усилителя! Ему действительно не нужны были всякие там электронные примочки, так широко используемые музыкантами нашего времени. Наблюдать за его игрой мне доставляло огромное удовольствие!

Насколько она оценила по достоинству талант Джимми, настолько она испугалась его, как конкурента:

— Я видела его выступление с Джонни Хаммондом — я думала, что он вознамерился опрокинуть его со сцены! А когда он захотел принять участие в моём выступлении, я подумала про себя: "Он, что, посмеяться надо мной решил? Я разве просила его всаживать мне нож в спину?" Но он всё это сделал так искренне, сделал только ради меня и, оглядываясь назад, я понимаю, что Джон был настолько хорошим ему другом, что позволил выразить ему себя целиком. Джон — благороден до мозга костей.

Часу понравилось наблюдать за реакцией публики во время выступления дуэта Хендрикс/Хаммонд, тёплый, возбуждённый приём усилил глубокую веру нового менеджера в талант его подопечного — звезду–готовую–родиться. Не имело значения, сколь долго Час не спал в тот вечер — его дни все были посвящены их будущему. Он выкупил контракт со Сью–Рекордс — меньше сотни долларов на это ушло — чтобы какая–то мелкая компания не заявила в будущем свои права на Хендрикса, как на записывающегося музыканта. Он был доволен, что его ещё ничего не обещающее предложение было так быстро удовлетворено. Чандлер совершил долгую утомительную поездку в Сиэтл. Он много раз обращался в бюро по записи актов естественного движения населения в надежде получить копию свидетельства о рождении Джимми, дело усложнилось тем, что Эл несколько раз менял имя своему сыну. Час связался с адвокатами, ища помощи в оформлении первого в жизни Хендрикса паспорта, и вступил в единоборство с легкомысленностью Джимми по отношению к следам оспы на его лице. Час буквально впихнул его в кабинет славного доктора Мейерхоффа на Западной 57–й Стрит, где Джимми закрыл глаза на то время, пока дело не было доведено до конца.

Прошло более четырёх лет с того дня как он покинул Форт–Кэмпбелл, годы, которые он вскоре в шутку называл "большим временным циклом". Такого ещё не случалось, чтобы он вот так просто вырвался из цепи разочарований, неудовлетворённости, пут бедности, бессонных ночей боли смятений и волнений от постоянного закладывания своей гитары, чтобы оставаться живым. Снова и снова он падал на колени и молился Богу. Каждый раз, сквозь силу поднимаясь с колен, рыдал в ожидании рассвета, и лучше Вилли Диксона никто ещё об этом не сказал — когда "мир узнает, о чём он мечтает". Джонни–Джимми–Джими.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Лондон, Париж, весь мир!

5. Волнительное время

Паспорт на имя Джеймса Маршалла Хендрикса был готов к утру 23 сентября 1966 года. Час понапрасну не тратил время, уже в конце дня он и его первый клиент, его открытие, были в аэропорту Джона Ф. Кеннеди на Лонг–Айленде и с нетерпением ожидали посадки на самолёт компании Пан–Ам. Летел с ними вместе Терри МакВей, роуд–менеджер Animals, работящий, серьёзный парень из Ньюкасла.

Час был возбуждён и сильно нервничал, но мыслями он был далеко впереди, он уже думал о том, как он представит Хендрикса, он был уверен, что любой из знакомых музыкантов в Лондоне будет в восторге от Джими и что не может быть, чтобы ничего не произошло. Первым делом было необходимо заключить контракт и навести порядок в делах, тогда, рассуждал он, откроется прямой путь к постоянной удаче. Если всё это разгрести, должны пропасть по мысли Часа и хаос в голове Хендрикса и всё то, что его так сдерживало. И он был одержим, идеи сыпались из него как из рога изобилия.

Сидя рядом с ним в самолёте, он будто читал его мысли.

Джимми Хендрикс и Джимми Джеймс — умерли. На веки вечные его имя будет Джими!

Хендрикс развлекал себя и смеющегося Часа тем, что писал и писал своё имя.

— Часу всегда нравилось верить, что он придумал его, — сказал мне Джими в 1968 году. — Но в действительности буквы моего нового имени давно уже вертелись в моей голове, и я даже несколько раз подписывался так в Нью–Йорке.

Летя над океаном, они всё говорили и говорили, говорили о том, как важно всё сделать быстро. Прежде, быстро происходило только плохое в жизни Хендрикса, и он успокаивал себя, что, по крайней мере, в одном ему повезло — лететь первым классом, одно это уже было большим событием в его жизни, а ещё шанс увидеть или даже познакомиться с великолепными английскими гитаристами.

МакВей за весь полёт не проронил ни слова, но оказал неоценимую помощь, очень обходительно разговаривая с таможенниками Её Величества и пронеся белоснежный Стратокастер Хендрикса через пункт досмотра. Джими же, как американца, он предупредил, что в Англию он едет исключительно отдыхать, но никак не работать — так в его новеньком зелёном паспорте появилась соответствующая печать.

Как только они выехали из аэропорта Хитроу и направились в Лондон, Час, помня слова Джими относительно того, "подойдёт ли он английским музыкантам", решил в первую очередь избавить его от опасений и повёз прямо к Зут Мани домой на Гюнтерстоун–Роуд в Западном Лондоне, благо это было им по пути. Зут (настоящее его имя Джордж Бруно) — человек редкой души, общительный и дружелюбный, был талантливым органистом, играющим в традиции Джимми Смита, со своей собственной ритм–и–блюзовой группой The Big Roll Band. Зут с радостью встретил Часа и Хендрикса, рассыпавшись в комплементах по поводу причёски Джими, которая возвышалась над его головой, как огромный, тёмный проволочный одуванчик — эффект, достигаемый завивкой. Час с гордостью объяснил Зуту, что Джими сам сделал себе такую причёску, когда увидел фотографию Боба Дилана.

Зут с порога предложил им по чашке чёрного английского чая с молоком. Хендрикс попал в гостеприимный белый мир, где большинство музыкантов были "хорошими друзьями". Зуту не терпелось услышать игру Джими, и он объявил:

— Все друзья Часа — мои друзья!

В его доме постоянно звучала музыка — они с женой Рони, сдавали небольшие квартирки музыкантам в своём большом доходном доме — и к полудню этого дня Джими уже играл на белом Телекастере, одолженном Зутом у Энди Саммерса, одного из его съёмщиков, гитариста Big Roll Band. (Того самого Саммерса, который позднее приобрёл известность, играя в группе Police.)

Час улыбался, наблюдая восторженное лицо Зута, пока Джими отыграв пару старых блюзов, плавно перешёл в мелодии, сочинённые Рэем Чарльзом. А сам Джими, улыбаясь самому себе, углубился в исследование музыкальных возможностей Телекастера. Блюзы были страстью Зута, и это был именно тот человек, который бы мог помочь рассказать всему миру о его поразительном американском открытии, и этим же вечером Час со своей невестой Лоттой, шведкой по национальности, привезли Джими в самое сердце Западного Лондона в один любимых Чандлером клубов, Scotch of St. James.

Открытый всего годом ранее, Скоч был самым гламурным из клубов Бурлящих 60–х, полуночной штаб–квартирой и общепризнанных поп–звёзд, и стремящихся ими стать, и хорошеньких девушек, старающихся привлечь своим видом состоявшихся парней. Волынки на стенах, клетчатые абажуры, официантки в жилетках из шотландки, накручивающие мили кругов с подносами скотча и коки, объявленными любимыми напитками битлов. Появляющиеся на пороге "Великолепная четвёрка" приходили отдохнуть за резервированными за ними местами со специальной дощечкой, на которой была скромная надпись: "Beatles". Никогда прежде Джими не был в таком замечательном месте.

— Там было классно, — вспоминал он, — и очень уютно.

Он чувствовал там себя свободно, несмотря на то, что считал себя самой уродливой личностью, когда–либо переступившей этот порог. Он хотел бы прийти туда в подобающей одежде и стеснялся пятен от угрей и рубцов, которые он с религиозной настойчивостью пытался вывести со своего лица с помощью специальной жидкости. Однажды, кто–то из Виллиджа сказал ему, что и Боб Дилан тоже страдал от угрей, после чего перестал так сильно переживать на счёт своих. В тот вечер Джими сыграл всего пару минут, как все затихли, перестали говорить, шутить и обернулись в его сторону, стараясь вслушаться внимательнее в его игру.

— Кажется, я им сильно понравился. Я был ошеломлён, что это, наконец, произошло, — рассказал он мне. — В те моменты в Нью–Йорке, когда на меня особенно накатывало отчаяние, я представлял себе именно такую картину. Но я никак не мог и мечтать о том, что это могло произойти в Англии, в Лондоне.

Час был уверен, что Джорджи Фейма (лидера английской группы Blue Flames) можно было застать в клубе, и хотел познакомить его с Хендриксом. Джорджи и Зут Мани, так же были хорошими друзьями и часто выступали вместе в лондонском клубе Flamingo, где ансамбль Фейма базировался вот уже несколько лет. Фламинго было местом, где проходили ставшие уже легендой, затягивающиеся до поздней ночи "отрывы" во время которых Джорджи с Зутом давали волю своим мощным голосам, своим талантам клавишников и льющейся через край энергии…

Тем вечером Зут с Рони взяли с собой девятнадцатилетнюю Кати Этчингем, одну из квартиранток их большого гостеприимного дома на Гюнтерстоун–Роуд.

— Она была хорошенькая, её волосы, её огромные глаза, и мне очень понравилось, что держалась она как–то независимо, — сказал Джими.

Они тут же вцепились друг в друга. Кати также была сравнительно недавно в Лондоне, но уже хорошо в нём ориентировалась, и было уже далеко за полночь, когда она, взяв такси, довезла Хендрикса до Гайд–Парк–Тауэрс, там для Джими был зарезервирован скромный номер, чтобы ему было, где временно остановиться, и не прошло и пары дней, как она освободила свою квартиру в доме Зута и Ронни и переехала жить к Джими.

Мне нравится твоя причёска, сказал он, и твои башмаки

29 сентября произошли два значительных события, с быстротою молнии сотворившие Джими Хендрикса. В этот день в одном из самых модных клубов в самом центре Пикадилли, Birdland, Час вместе с Джими устроили прослушивание. Слушали тощего, 21–летнего гитариста из Кента. Он только что вернулся с континента, и уже считался ветераном немецкого андеграунда, где играл в группе Burnettes, позднее ставшую известной как Loving Kind.

— Я думал, я смогу пройти по пути Beatles, — рассказывал мне Ноэл Реддинг, — как они начну в Германии, а затем, появится всё остальное. Но цыпочки бросающиеся на шею, бесконечная вереница выступлений, таблетки вместо сна — разве так становятся звёздами?

Он стал объяснять, что ищет место гитариста, Джими же ясно дал понять, что необходим именно басист.

— Джеймс пристально меня рассматривал и говорил таким тихим, переходящим почти в шёпот, голосом, но слова его звучали очень убедительно, — продолжил свой рассказ Ноэл. — Он показал мне несколько аккордов. И мы вместе замесили Hey Joe и пару вещиц в стиле соул. Я учусь довольно быстро. Вдруг Хендрикс рассмеялся, перестал играть и снова посмотрел на меня таким пристальным и в то же время мягким взглядом и произнёс: "Мне нравится твоя причёска, — сказал он и, помолчав, добавил, — и твои башмаки". А сам Джими выглядел, как только–что вышедший из ада чёрт, особенно из–за его взъерошенных кудрей. На нём была какая–то угрюмая, цвета загара, ветровка, какую даже Богарт бы не надел, но играл он незаурядно. Меня привлекло, что играл он левой рукой, но в тот день я ещё не понял, насколько он был хорош.

Выходя из Birdland, он ещё не был уверен, получил ли он работу. Но не прошло и получаса, как Джими уже знал, что Ноэл был совершенно прав, и это было большим плюсом, что он был гитаристом.

— Его волосы были немного чудные — светлые и вьющиеся как у меня. Это уже было хорошо, так как хоть кто–то должен быть такой же рядом, на кого бы другие смотрели также с опаской, чем если бы я вышел на сцену с англичанином с такой, их джентльменской, стрижечкой. Ноэл — очаровашка, он заставил меня рассмеяться. В его голосе столько новых мне интонационных нюансов! И на нём в тот день были такие весёлые тупоносые башмаки! Мне тут же захотелось себе такие же! Всегда, как правило, на Ноэле были высокие сапоги или ботинки, купленные почти всегда только в Лондоне. Люди не понимают, насколько важна обувь, когда ты выходишь на сцену. Не только для вида, но больше даже для удобства передвижения по сцене.

В тот вечер Джими сидел с Брайаном Огером и его группой Trinity в одном из обожаемых битлами клубов, а именно у Блейзи, занимающим подвальный этаж гостиницы Империал в Квинс–Гейте. Огер, помешанный на электрооргане музыкант, и его группа, среди которой Джими особенно заинтересовал гитарист Вик Бриггс, о котором, рассказывая мне позднее, он отзывался как об "одном из самых реальных добросердечных котяр" — поразили Джими. Огер тоже оказался очень открытым человеком и сказал Часу и Джими, что он всегда рад "посидеть" вместе.

Как раз тогда европейский поп–идол Джонни Холлидей — "французский Элвис" так его называли в Англии — обсуждал возможность участия группы Огера, как группы–разогрева в очень важном для него выступлении в парижской Олимпии. В добавление ко всему в клубе у Блейзи играл этот американский парень своим особенным взрывным звучанием гитары и необыкновенным духом, он играл даже зубами! Покидая клуб, Холлидей был вполне доволен собой, наконец, он нашёл то, что искал — двух волшебников сцены для разогрева, Брайана Огера с его группой Trinity и Джими Хендрикса, совершенно неизвестного и без своей группы. Пит Таунзенд и Джефф Бэк увидели выступление Хендрикса у Блейзи уже на следующий вечер.

— Это время было самым волнительным для меня, — вспоминал Джими, — очень волнительным. Джефф Бэк, по–настоящему великий гитарист, и он слушал меня. Помню, в самом начале, Пит приходил и в другие клубы, чтобы только послушать мою игру. Думаю, я им нравился, но возможно, я им казался полным идиотом, когда не играл. Мне нужно было многое успеть за то короткое время и к тому же, сыграться вместе с совершенно незнакомыми людьми, что меня очень нервировало и это вполне понятно, это же большое дело. Договориться, что играть, написать новый материал, выучить его, и репетировать, репетировать, репетировать. В какой–то момент я даже брал в руки бас–гитару. Ко всему у меня не было барабанщика.

Джими и Час не были одиноки в том, чтобы побыстрее составить Джими группу. Кит Ламберт и Крис Стэмп также с нетерпением ожидали стать неотъемлемой частью в запуске Джими Хендрикса на орбиту. Эти двое молодых англичан, соменеджеры группы Who, жаждали поучаствовать. Отец Ламберта — замечательный английский композитор Констант Ламберт, а брат Стэмпа, Теренс, стал успешным киноактёром. В музыкальных кругах Кит и Крис были очень популярными и уважаемыми фигурами и с их мнением считались самые большие воротилы Лондона.

Крис Стэмп стал мне разъяснять:

— Мы с Китом увидели Джими почти сразу, как он прибыл в Лондон. Час привёл Джими в один из лондонских клубов, очень возможно это был Scotch. Вообще–то Хендрикс не собирался играть, но он поднялся на сцену и присоединился к группе. У него был необычный вид, но мне понравилось его лицо и его причёска. В нём было что–то динамичное. Группа продолжала играть что–то своё, но вдруг произошло совершенно непредвиденное. Всё это заняло какие–то десять минут. Мы подскочили к Часу, которого мы знали как басиста Animals, и сказали: "Этот парень… ну, в общем… мы хотим его!" На что Час нам сказал: "Майк, наш менеджер уже подписал с ним контракт вместе со мной". Тогда мы сказали: "В таком случае мы хотим продвигать его записи!" Час сказал: "Я уже думал на эту тему…" Мы снова: "Мы как раз подумывали основать свою пластиночную компанию". "О, это было бы очень даже кстати, — сказал Час. — Так давайте перейдём сразу к делу!" Час отправился на поиски денег, но вот наша компания, которую мы собирались назвать Трэк–Рекордс, на тот момент ещё не существовала.

Джими хотел дать знать Элу Хендриксу, что, наконец, судьба повернулась к нему. Он набрал номер, который дал ему отец в последний раз, они иногда перезванивались, но редко. Но Эл отреагировал, как отреагировали бы многие из родителей, когда их ребёнок звонит им среди ночи, чтобы сказать, что находится за несколько тысяч миль от дома. К тому же он обвинил его за излишние растраты за билет первого класса до Лондона.

— Думаю, отцу Лондон казался другой планетой, — сказал мне Джими. — Позвонив, он заставил меня почувствовать, что я будто бы предал его, и я всегда сожалел о том, что позвонил ему тогда.

Ради большей известности Час очень хотел, чтобы Хендрикс побывал на концерте недавно сформированного трио Cream, 1 октября в Лондонском Политехническом. Трио составили всеми уважаемые музыканты — Джек Брюс, Джефф Бэк и Джинджер Бейкер. В тот вечер в университетском зале на Регент–Стрит Джими дал своё первое британское выступление на публике. Эрик уже был наслышан от Пита Таунзенда и Джеффа Бэка о Хендриксе и сказал, что ему следует играть музыку по своему выбору. И даже Джинджер и Джек смешались в своих чувствах.

С первого дня встречи с Часом в Нью–Йорке Джими мечтал о каком–нибудь счастливом случае, о возможности выступить в Лондоне. И вот теперь — полная неожиданностей ситуация и аудитория другой группы, люди, заплатившие за билеты, чтобы увидеть трёх знаменитых английских музыкантов, а не какого–то неизвестного американца. Хендрикс играл на своём белоснежном Страте, исполняя ослепительную удлинённую версию Killing Floor, легендарного блюзмена Воющего Волка, а Час, сияющий от счастья, стоял с Эриком Клаптоном в стороне от сцены.

— Эрик побледнел, настолько он был ошеломлён игрою Джими, — сказал мне Час. — Он ни слова не мог произнести.

Для Эрика, признанного лучшего гитариста Англии со времени его работы и в Yardbirds, и с Bluesbreakers Джона Майалла, слышать растягивание звука, так присущее Хендриксу, оказалось моментом жизни, поразительным и угрожающим его короне одновременно.

— Когда я вспоминаю прошедшие годы, — сказал Хендрикс, — они кажутся мне вереницей бесконечных чужих шоу, в которые толкала меня судьба. Разве я мог поверить, что встречусь с Клаптоном — моим героем — вот так запросто, как говорю с тобой. Я до сих пор помню, как уголками моих глаз я видел его в тот вечер, стоящего в стороне и наблюдающего за моей игрой. Знаю, играл я тогда грубо. Но у меня тогда не было времени, мне необходимо было действовать. И я действовал.

Его глаза блестели, он замолчал, потом продолжил:

— Знаешь, мне нравился Эрик Клаптон. И венцом счастья я считал однажды сыграть с ним час–другой! Играть любое, что пришло бы на ум, что сделали бы наши пальцы…

Дни после выступления Cream Хендрикс провёл, репетируя с Ноэлом Реддингом, а Час рыскал в поисках ударника. Эйнсли Данбар оказался очень сильным претендентом, однако, когда Час услышал, что его близкий друг Джорджи Фейм сменил состав своей группы и Джон Мичелл ушёл из Blue Flames, он позвонил Мичу, они ведь были из одного круга музыкантов. Ему — худощавому, светловолосому, с каким–то своим особенным шармом — было всего девятнадцать, но он уже был состоявшимся музыкантом, ветераном сцены. Ребёнком он посещал театральную школу, снимался на телевидении, и был талантливым чечёточником. Но теперь одна музыка полностью завоевала его сердце, стала его страстью.

И ни Час, ни Джими долго не могли выбрать между Эйнсли Данбаром и Мичем. Но времени на раздумья у них не было — на следующей неделе начинались гастроли вместе с Халлидеем. Час нервничал из–за репетиций, но не в его привычках было предаваться панике.

— Мы все думали, что Эйнсли хорош, да и Мич — тоже. Ничего кроме монеты мне на ум не пришло. Выпало Мичу.

— Час знал, что Джорджи Фейм никогда бы не расстался с хорошим ударником, и я не был уверен на все сто по поводу Мича, — рассказывал мне Джими. — Несколько раз он поиграл с нами, с Ноэлом и мною, и меня не покидало чувство чего–то упущенного. Но я глубоко ошибся на его счёт, потом только выяснилось, что Мич настоящий маленький монстр ударной установки. На наших первых концертах он выкладывался на полную. Помню, стою на краю сцены и, вдруг, мои уши поворачиваются на 180 градусов. Мич — король точного энергичного удара.

— Ещё, что хочу сказать о Миче, — сказал Джими, — это то, что он познакомил меня с Джимом Маршаллом, который был не только экспертом среди ударных инструментов, но оказался именно тем парнем, который конструировал лучшие в мире гитарные усилители.

Знакомство с Джимом стало для меня решающим. Всегда приятно поговорить с человеком, который болеет за качество звучания. В тот день Джим внимательно меня выслушал и ответил на все мучившие меня вопросы. Я люблю свои усилители Маршалла, я — ничто без них!

Район Сохо Западного Лондона — сердце музыкального бизнеса. Различные рестораны, стрип–клубы, частные игровые заведения, пластиночные магазины и пабы обслуживали разношёрстную клиентуру в своих старинных богемских помещениях. Контору Майкла Джеффери на Джеррар–Стрит можно было найти по небольшой табличке на входной двери — "Anim Ltd." Ещё с тех пор как там была основана штаб–квартира группы Animals. Именно там 11 октября 1966 года Джими, Ноэл и Мич собрались на необычную встречу с Джеффери и Чандлером.

В свои тридцать три Майкл Франк Джеффери, уроженец Южного Лондона, был на вершине своей успешной деловой карьеры. Он был владельцем клубов в Ньюкасле и Испании, и приличного количества недвижимости, включая дом в Лондоне, как менеджер Animals он составил капитал в несколько сотен тысяч долларов. Он знал, как быть обаятельным, когда необходимо немного припугнуть, его время всегда было рассчитано — в такие моменты он требовал безоговорочного подчинения. Временами можно было предположить, что он или был, и всё ещё находится на службе Британской разведки. Находились люди, которые наклоняясь над вами, шептали вам в ухо:

— Он шпион, знаете.

Конечно, так говорили или очень впечатлительные музыканты, или просто те, кто всегда крутится вокруг звёзд. Находились и такие, кто нашёптывал о его тайной "связи с гангстерами". Джеффери действительно служил в армии. Долгое время служил в Египте и, по его словам, бегло говорил по–русски, но в подробности, как и где он его выучил, не вдавался. И если разговор заходил о том, как он стал владельцем сети ночных клубов, Майк всегда уклонялся от прямого ответа и отказывался распространяться на тему, как ему удалось стать импресарио. Позднее талант Майка Джеффери проявился в умении находить самые уязвимые места у своих клиентов.

Но в тот день Майку не пришлось прикладывать особенно много усилий, чтобы прийти к победе: Джими, Ноэл и Мич сидели перед ним и благоговейно слушали, как он громко зачитывал им соглашение. Новоиспечённая группа жаждала поскорее начать записываться, гастролировать, делать деньги и жить на широкую ногу — как можно быстрее и всё самое лучшее. Контракт на семь лет давал Майклу Джеффери и Джеймсу "Час" Чандлеру полное право на будущие записи этого трио, на сочинённые в будущем ими песни и на любые их публикации. И если группа будет иметь успех, то прибыль с пластинок должна делиться приблизительно пополам между Часом с Майком и музыкантами. Даже несмотря на обсуждение подробностей участия новой группы в предстоящих больших международных гастролях, встреча и подписание бумаг заняло всего каких–то несколько минут. Со временем они подпишут и другие юридические бумаги.

Известие, что в тот вечер всё было совершенно официально и что Час стал партнёром Джеффери, мгновенно разнеслось по всем музыкально настроенным пабам района Сохо.

— Чёрт побери! — воскликнул один бармен, близкий друг Animals и хорошо осведомлённый о методах воздействия Джеффери на музыкантов.

Отошедший от звукозаписывающей индустрии, бывший партнёр Джеффери по клубному бизнесу рассказал репортёру одного из музыкальных еженедельников:

— Джеффери таким образом уже многих ягнят отправил на бойню. И Час, прожив много лет бок о бок с ним, должен был знать, что из себя представляет Джеффери. Видно туго пришлось ему, раз он принял это ужасающее решение допустить Майка до своего детища. Нет ему прощения.

Жёсткие слова, да, но одно вне обсуждения — именно Майкл Джеффери сделал для группы одну величайшую вещь, это он придумал группе название — Опыты Джими Хендрикса.

Музыкальный импресарио, Дон Арден, который обеспечил огромный успех в Англии, таким американским музыкантам, как Джин Винсент, Джерри Ли Люис, Малыш Ричард и Сэм Кук, тоже хорошо знал Майкла Джеффери. Его сын, Дэвид Арден, подытожил мнение своего отца о Джеффери довольно лаконично:

— Майкл Джеффери был задницей из задниц!

Многие юристы и менеджеры, связанные работой с талантами поп–музыки, были разного мнения о том, сможет ли Хендрикс со своей "постоянной группой" оторваться от земли и выйти на международный рынок, но когда Джеффери стал сравнивать себя с Брайаном Эпштайном, то и они оголили свои клинки.

— Брайан — человек честный и порядочный, — сказал один из исполнительных директоров EMI Records, — и эти два слова никогда не станут ассоциироваться с личностью Майкла Джеффери.

Позже Джими рассказал мне, что Джеффери говорил ему:

"У меня больше опыта, чем у Эпштайна. Вот увидишь."

И Хендрикс продолжил:

— Всё, что я знал о них, так это то, что они оба были деловыми людьми, а тебе необходимо было иметь представителя. Час познакомил меня с Джеффери, вот так это и было.

Несмотря на все их заверения, попытки Чандлера и Джеффери заинтересовать ведущие звукозаписывающие компании оказались безуспешными. Сначала они обратились к Декке, но там Хендрикса охарактеризовали как "не имеющего долговременного потенциала". Так совпало, что как раз в это время Крис Стэмп и Кит Ламберт решили основать свою собственную компанию, которую они собирались назвать Трэк–Рекордс.

— Если бы не настойчивость Часа и Майка наша идея, так бы и повисла в воздухе, — вспоминает Стэмп, — они сказали нам: "Вы сделаете нам кое–какие деньги". Никто из нас не предполагал тогда, в какие "кое–какие" выльются эти деньги. Но мы не хотели потерять Хендрикса, наскребли тысячу фунтов и пообещали Хендриксу, что Трэк представит его в программе Ready, Steady, Go!

В этой влиятельной телепрограмме, выходящей в эфир по вечерам пятницы, выступали не только английские и американские молодые талантливые поп–музыканты, но и разные представляющие интерес молодые люди, "появляющиеся на сценическом горизонте" — от Мухаммеда Али до Фила Спектора. Усилиями Вики Викхэм и Майкла Линдси–Хогга — близких друзей Стэмпа и Ламберта — эта программа диктовала моду.

— Мы также сказали Часу с Майком, — продолжил свой рассказ Стэмп, — что, а они знали, что это так: "На данный момент мы лучшие концептуальные импресарио".

К тому времени и Ламберт, и Стэмп были уже известны таким безошибочным чутьём, каким не обладал ни Чандлер, ни Джеффери.

— Час только что отставил в угол свою бас–гитару, а Майк, хотя и был очень удачливым и сообразительным бизнесменом, но его интересы были другого уровня, чем наши с Китом. У Джеффери были определённые амбиции и деловые качества, но он был совершенно обделён воображением. Возможно, с точки зрения успешного бизнесмена мы с Китом ему казались глупцами, и в его кругах наши имена ему ничего не говорили.

Реальность была такова, что ни Стэмп, ни Ламберт не оказались глупцами, как считал Джеффери. Не прошло и пары недель, как они смогли заинтересовать гиганта звукозаписывающей индустрии, Полидор, субсидировать их собственный проект — Трэк–Рекордс.

Эта новая группа начала свою карьеру в Новелти во французском городе Эврё, затем они выступили в Нанси. Французы, как тогда это было принято, спокойно сидели на своих местах и смотрели их выступление, до окончания концерта только изредка аплодируя. Многим понравилось это необычное трио и постепенно они срослись — группа Халлидея и Опыты, особенно после того, как, по словам Мич Мичелла, "пыхнули пару–тройку самокруток с марихуаной". На самом деле то был табак, в который чуть подмешали гашиш.

Оба ансамбля путешествовали в одном автобусе, а Халлидей, как и подобало звезде, передвигался отдельно в шикарном лоснящемся Астон–Мартине.

— Джонни был отличным профессионалом, с отменно отрепетированными номерами. Мы с Часом старались не пропустить ни одно из его движений или трюков. Мы пытались понять, когда, почему и зачем он вдруг замедлял свои шаги по сцене, зачем он вдруг подходил к краю сцены, ближе к публике, — вспоминая, рассказывал мне Джими. — Он никогда не выдавал сырой материал. Ни разу. Он был очень внимателен к своей аудитории и к ребятам из его группы. Было совершенно очевидно, какой путь он прошёл от полной неизвестности до звезды первой величины на французском небосклоне. Он очень много думал. Он очень много репетировал.

Опыты отыграли с Халлидеем в Вильрю, крошечном городке на границе с Люксембургом, затем, уже в следующем месяце, они добрались до Парижа. Для "большого шоу" в Олимпии, состоявшегося вечером 18 октября, им потребовалось время, чтобы отрепетировать свои действия на сцене. Джими рассказал мне, что изучил каждый дюйм её, прошёлся по рядам партера, чтобы почувствовать атмосферу зала, и в его голове зрел план выступления, который так долго перед этим они с Часом обсуждали. Через несколько часов он тихо вышел из театра. Его нервы были напряжены, и он хотел один, хотя бы несколько минут, побродить по городу, ощутить его.

Он пошёл по бульвару Капуцинов, примечая названия улиц, встречающихся на его пути, запоминая дорогу назад, в глубоко поразившую его Парижскую Оперу.

— Мне бы хотелось исчезнуть в утробе этого здания, так похожего на огромный деньрожденческий торт. И я никак не мог понять, как они допустили, чтобы какие–то гитаристы играли на его сцене.

Настало то, к чему страстно стремился он всю жизнь — Большое Время. Ребёнок Люсиль, малыш Джонни, во Франции, в Париже. Так непохоже на его мать — он вырвал у своей Судьбы шанс, насколько он ни был мал. Вспоминая тот день, в октябре 1966 года, Хендрикс так описал своё возбуждённое состояние и свои страхи:

— Никогда я, в самых отчаянных моих фантазиях, не представлял места столь прекрасного — города с такой громкой историей, о котором я хотел узнать каждую, даже незначительную, мелочь, произошедшую там, узнать о королях и о королевах, о революциях и о восстаниях, и о том, как строился этот город, и какие люди жили в нём в прошедшие века. Я хотел попросить Время остановиться ради меня, чтобы успеть изучить все эти фантастические и великолепные здания за ту неделю, как я там был.

Стоял холодный октябрь, небо — затянуто облаками. Дешёвая куртка не грела Джими. Но он всё шёл и шёл вперёд.

— Но тут, в какую–то долю минуты, словно по щелчку моих пальцев, серое растворилось и передо мной взвилась в небесно–голубую даль великолепная башня. Я вижу её, как если бы это было час назад. Волшебство ли это было — всё произошло так быстро. Я видел прежде Эйфелеву башню на открытках, но я не понимал, насколько она изящна.

Его поразили старинные фонарные столбы "украшенные золотыми прикосновениями":

— Мне захотелось слиться с ним, и я перешёл через реку по старинному мосту и, обернувшись, увидел вдали хрустальные фонтаны, источающие свет. Я полюбил каждую частичку этого невероятного города. С его суетой, с его толкотнёй. Со всеми этими визжащими и сипящими гудками нескончаемых машин. А его воздух, насыщенный ароматом роз… пряный запах жареных каштанов, которые готовят буквально на каждом углу на больших жаровнях… смешивающийся с табачным дымом и выхлопными газами парижских такси. И я подумал тогда, то, в чём я всегда уверял себя, наконец–то, должно было теперь свершиться.

Джими нервничал в ожидании этого 15–минутного прорыва, когда он, Мич Мичелл и Ноэл Реддинг выступят в качестве никому известного коллектива, вставленного в программу концерта в Олимпии в самое начало. Он готов был воспринять реальность одобрения, которое приготовили французы для такого Джона–Ни!

— Смогут ли они, по крайней мере, хоть немного понять его Опыты? — думал Джими. — Следует ли нам играть очень громко? Сможем ли мы слышать друг друга тогда, находясь на сцене?

Во время репетиции один рабочий сцены старался ему рассказать, насколько позволял его английский, о всех тех звёздах, которые уже выступали в Олимпии. Джими никогда не слышал их имён, которые перечислял ему этот француз, но почувствовал, что они были очень особенными по его возбуждённому голосу.

— Он напел мне многие из их песен и все по–французски, думая, наверное, что я пойму его. Было очень мило с его стороны, он так старался. Я сказал, что хочу поблагодарить публику со сцены, и он учил меня произносить ‘merci beaucoup’. Я был в восторге, когда он сказал мне, что Боб Дилан выступал в Олимпии всего за несколько месяцев до меня. Естественно, я воспринял это тогда благоприятным предзнаменованием. Знай я тогда, что буду снова выступать в Париже… что они снова захотят меня видеть.

Жан–Пьер Лелуа был на его первом выступлении, тогда в Олимпии. Лелуа, молодой фотограф, ставший уже известным, благодаря своим фотографиям Рэя Чарльза, Майлза Дэвиса и Чарли Мингуса, у него был пропуск — и за кулисы, и на сцену, и в артистические — чтобы запечатлеть переживания новой группы, момент их концентрации, возбуждение каждого перед выходом на сцену такого престижного зала.

Позже Лалуа рассказывал мне об этом октябрьском вечере:

— Меня поразила манера игры Джими, как он держится на сцене. Мне он напомнил Колтрейна, когда он впервые появился на сцене в 1961 году вместе с Майлзом Дэвисом. Музыка Хендрикса пробуждала в тебе неизведанные чувства. Это было нечто совершенно необычное. Он не обращал никакого внимания на то, что его снимают. И я в первую же секунду понял тогда, что он станет великим.

Ещё Лелуа сказал, что как только Хендрикс появился на сцене, какой–то нежный вздох пронёсся по аудитории. Что это было? Они вглядывались в него, и слушая его "пробуждающую" музыку, перешёптывались: "О, что это? Кто перед нами?"

Мич и Ноэл заняли свои места на сцене. Ведущий объявил: "Дамы и господа…" Публика услышала в этот момент визг гитарного аккорда, донёсшийся из–за кулис. Затем, когда ведущий произнёс: "Из Сиэтла, штат Вашингтон…" появился на сцене Хендрикс, одетый в голубой мохеровый жакет и белую рубашку — наряд, выбранный Часом — и эффектно поднял левую руку. Публика была в изумлении, гитара продолжала звучать, хотя всем было ясно видно, что сам он не начал ещё играть. Это был один из ранних "трюков" Хендрикса. Выступление началось. Сыграли Killing Floor, Wild Thing и Hey Joe.

— Он похож был на бабочку порхающую по сцене, — вспоминает Лелуа. — Весь в движении. Это было так естественно. Невероятно естественно.

Англия с её английским английским стала для меня открытой дверью в неизведанный мною мир

Лондонская Де–Лане–Леа–Студио в районе Кингсвей стала первой студией, где Джими Хендрикс, Мич Мичелл и Ноэл Реддинг 23 октября 1966 года вместе сделали свою первую запись. Работая постоянно на этой студии в составе Animals, Час смог легко договориться на изготовление демонстрационной записи, которая в будущем стала их первой сорокапяткой Hey Joe/Stone Free. Следующие шесть месяцев группа в перерывах между выступлениями записывалась на Регент–Саунд и Олимпик–Студиос, не забывая навещать и Де–Лане–Леа.

В те редкие свободные часы и когда погода была не такой холодной Хендриксу, нравилось гулять по улицам Лондона. Париж показался ему красивым, театральным, изысканным, а Лондон…

— Лондон — это как книга, которую читать и читать, — сказал он.

Ему нравились лондонские парки, старинные церкви, витражи с ангелами на их запылённых стёклах. Он внимательно рассматривал каждый памятник, каждую статую. Когда ему попадались на улице книжные развалы, он не пропускал ни одной книги. Среди них не так уж много было книг по научной фантастике, как ему хотелось бы. Книги в основном были по шиллингу, часто поэзия, попадался и Диккенс, и он купил себе потрёпанный экземпляр Дэвида Копперфилда.

— Я уже читал её в самолёте и слёзы текли по моим щекам, такая это печальная история. А витрины цветочных магазинов! Как много их в Лондоне. Даже зимой в них полно свежих цветов. Я наслаждался своим одиночеством, бродя по Лондону наедине со своими фантазиями, мыслями, распирающими моё тело. Музыка, должно быть, некая ночная штука, и в детстве я ощущал себя частью её. Ребёнком, проводя всё время на улице, ты сливаешься с природой, и другого ты не знаешь.

У Хендрикса был врождённый интерес к словам, звукам и ими наполнилась его лондонская жизнь.

— Слова рисовали картины в моём сердце. Теперь я понимаю, что я ничего не знал о стихах и поэзии пока не попал в Лондон. Там во мне стали рождаться идеи, целые фразы возникали в моей голове, но мне нелегко было связать их, оформить, чтобы написать песню. В Англии я узнал несколько дюжин новых слов и выражений из повседневного обихода, которые открыли мне путь к сочинительству. Час всегда был на моей стороне, даже когда не знал, что я собираюсь сделать. Он верил в моё творчество и вселял в меня эту веру.

Хендрикса даже вдохновляли новости Би–Би–Си.

— Я слушал новости по телеку, все эти значительные, произнесённые с выражением слова, сказанные на правильном английском. Я старался не пропустить передачу новостей, а однажды услышал, как диктор говорит о "неотмеченных на картах водах". И я загорелся использовать эти "неотмеченные на картах воды" в одной из своих песен. Жизнь в скорлупе ореха! Англия с её английским английским стала для меня открытой дверью в неизведанный мною мир…

Джими стал подмечать разные выговоры от мэйфэйер до кокни и горди и приходил в восторг от таких выражений как taking the mickey или are you daft? и даже bugger off! Его детская любовь к радиопостановкам вылилась в любовь к наиглупейшей, самой идотской и невероятно замечательной программе Шоу Тупиц.

— Думаю, этот Спайк Миллиген — гениален, — сказал мне Хендрикс.

25 ноября

Ноэл, Мич и Джими постоянно жаловались на тот мизер, который они получали в конце недели и на который они просто не в состоянии были прожить следующую, а Майк, как обычно вёл себя уклончиво, и, несмотря на то, что он продвигал вперёд их проект, он не предпринимал никаких действий на улучшение их финансового положения. Час договорился на гастроли по Германии. Несколько дней Опыты провели в Мюнхене, играя в основном для американских солдат вместе с парой других групп, играющих в стиле соул. Ноэл довольно бегло говорил по–немецки и ему всегда удавалось найти место, где можно было им всем троим недорого поесть.

Мюнхен Джими понравился, но что за чёрт, он оказался в таком же положении в каком был, покидая Штаты. Положение спас "кентский приятель Ноэла по выпивке" — Джерри Стикеллз.

— Стикеллз был хорошим механиком, — сказал Ноэл, — и у него был свой миниавтобус, который могла бы использовать группа, поэтому администрация Джеффери решила нанять его возить нас, заниматься нашим оборудованием и он быстро выучился всему, чем обычно занимаются роуд–менеджеры.

Помолчав, Ноэл добавил:

— Удивительно, но Джерри действительно ничего не понимал в нашей музыке.

Особенно сильно сжигала Часа одна идея, которая засела в его сознании с того самого первого момента, как он увидел Джимми Джеймса. Он мечтал устроить небольшой концерт, исключительно только для него, который бы никто из музыкального Лондона не смог бы забыть — этакий официальный запуск мистера Джими Хендрикса и его новой группы.

Приём в обеденное время записывающихся поп–групп стал лондонской традицией и Чандлер наскрёб последние фунты, чтобы в прессе напечатали шуточное приглашение на "попойку" 25 ноября в клуб Мешок гвоздей. Никто не понимал лучше Часа, как всё зависело от того, кто соберётся там в этот вечер. Но он шёл на риск, так как знал, что тесто не поднимется, если звёзды музыкального мира, на которых он рассчитывал — а они привыкли поздно ложиться и просыпаться не ранее полудня — вовремя не окажутся на месте. Ещё хуже, если они вообще не появятся. А если они перепутают число? Или забудут?

— Я потерял веру в Джими, Ноэла и Мича, — вспоминал он, — и нервы мои начали сдавать.

Превращение басиста в соменеджера, импресарио и продюсера одновременно слишком большим грузом ответственности легло на плечи Часа. Его обязательства перед Джими, его обещания, данные ему, обещания добыть ему положение и успех выступлениями самым лучшим образом и избежать тех многочисленных промахов, которые вдруг вспомнились ему, сделанных Майклом Джеффери в его управлении Animals.

Этот зимний день был не по сезону прекрасен. Морозный воздух искрился хрусталиками льда и природа подарила ему один из своих знаменитых английских солнечных дней с чистым прозрачно–голубым небом.

Но вот очаровательные юные принцессы начали стекаться в Мешок на Кингли–Стрит, в нескольких шагах от Карнаби–Стрит. Едва ли они вчера или в какой другой день в такое время, нарядившись, шли в клуб. Чандлер зря волновался. Эрик Клаптон. Битлы. Камни. Пит Таунзенд. И многие другие. Возвышающаяся над всеми ними громада Часа светилась от восторга, заметив представителей прессы, улыбающихся и подписывающие небрежно свои влиятельные имена — "крутые парни" — так думал про них Час. По его оценке, собралась вся журналистская лондонская когорта. Нет, не с самого верха. Только пара репортёров из "националки", как принято называть ежедневные газеты, но пришли обозреватели всех музыкальных еженедельников — и Нью–Мюзикал–Экспресс, и Мелоди–Мейкер, и Диск, и Мюзик–Эхо, и Рекорд–Миррор.

Пришли в тот день ещё двое других "крутых парней": 15–летний Дэн Кессел и его 12–летний брат, Дэвид. Оба яркие таланты, искушённые музыкально, сыновья американского гитариста Барни Кесселя, давно уже попавшего под влияние Чарли Кристиана — уважаемого не только в джазовых кругах, но и в поп–музыке, работавшего со всеми, от Фила Спектора до Рики Нельсона. Мальчики знали, что в Мешке гвоздей устраиваются такие особенные приёмы и они уговорили своего отца воспользоваться своими связями в Полидоре, чтобы получить приглашение в этот клуб.

— Это был самый невероятный день в моей жизни! — вспоминал Дэн Кессел. — Мы сидели буквально вплотную с самыми величайшими гитаристами Лондона. Нашими кумирами. Мы попали на самое первое выступление Джими Хендрикса. Мы не верили своим глазам, он играл фантастически! Все английские музыканты посходили с ума — они хлопали ему, кричали, аплодировали, выкрикивали слова восхищения!

Сорок минут длилось выступление, сорок минут взрывающего барабанные перепонки шквала звуков в небольшом клубном помещении. Без сомнения это было поистине мощное трио, а умение Джими привлечь к себе внимание поразило публику. Like a Rolling Stone, Everybody Needs Somebody to Love и Johnny B. Goode. Гитаристов, находящихся в публике, особенно поразило исполнение Johnny B. Goode. Уж не был ли это именно Джими Хендрикс, которого Чак Берри воспел в своих стихах? А ещё была и Wild Thing.

— Весьма круто, — вот всё, что мог произнести ошеломлённый Джон Леннон.

Однако наибольшее впечатление на всех в этот день произвела версия Джими Hey Joe. Все музыканты поняли, что в самое короткое время она станет невероятно популярной. Ноэл и Мич, уже находясь в артистической, были сильно поражены, что первым после выступления к ним зашёл сам Джон Леннон.

— Поздравляю! — сказал он.

Пол МакКартни вошёл за ним:

— Джеймс, ты нас удивил!

Джими расплылся в улыбке, внимательно впитывая каждое слово из произнесённого остальными "крутыми парнями" Часа.

Не надо говорить, что мальчики Кессел тут же познакомились с Хендриксом, как и влиятельный друг их отца с Полидора, с которым они пришли.

— Он был очень внимателен к нам, — сказал Дэн. — Все наши гитарные звёзды просто умирали, так хотели перекинуться с ним словом, а Джими нашёл время для нас и с интересом выслушал всё, о чём мы его спрашивали.

Их пути в будущем снова пересекутся, и Джими всегда будет говорить о них с теплотой.

К концу дня он светился от радости и как сам мне признался, был счастлив, как никогда.

— Джими, ты чертовски привлекателен, когда улыбаешься, — сказал ему Час, опять съезжая на горди, звонко выговаривая "р".

Никаких больше мохеровых кофт!

На свой 24–й день рождения, 27 ноября 1966 года, у него не было причин пессимистически относиться к своему будущему. Разрешение на работу в Англии было у него на руках, в Париже он себя зарекомендовал хорошо, а английские музыканты приняли его в свою семью и он начал работать над материалом своей первой долгоиграющей пластинки. Больше над ним не висело клеймо "приглашённого музыканта". За всего какие–то прошедшие два месяца жизнь его разительно изменилась.

Неделю спустя после того как Опыты ошеломили собравшееся в клубе Мешок гвоздей звёздное общество, Майк отвёз Хендрикса в Мейфеэр в контору адвоката Джона Хиллмана, творца налогового убежища Джеффери на Багамских островах, компании Ямета.

— Джеффери уже упоминал при мне и о нью–йоркских квартирах, — вспоминал Джими, — и о Роллс–Ройсах. Меня всё это сильно впечатлило. Они с Часом дали мне понять, что всё теперь принадлежит мне, ну и всей группе тоже, конечно. После того как мы отыграли в Париже, Майк, оставшийся довольным отзывами в газетах, сказал нам, что у него появилось на наш счёт несколько новых идей, а именно, что мы должны выступить в Лос–Анжелесе и более того, заснять наше выступление на плёнку. Но самое главное с чего он начал, это заключил большой американский контракт на запись пластинок.

В этот день Хиллман и Джеффери предложили Джими подписать ещё один юридический документ, по которому он выступал исключительно как исполнитель. Это означало, что Майку Джеффери будет отходить непомерно большая часть заработанных им концертными выступлениями денег — 40 %, величина невероятная по всем тогдашним стандартам шоу–бизнеса. Джеффери пояснил, что львиная доля из этих 40 % пойдёт на транспортные и прочие расходы предстоящих гастролей. Хиллман сказал Хендриксу, что эти "налоги окажутся гораздо меньшими, если деньги будут проходить через Ямету", при этом он упомянул имя сэра Гая Хендерсона.

— На Багамских островах он был очень уважаемой и известной личностью, — попытался мне объяснить его действия Хендрикс, — и Майк мне рассказал, как сэр Гай помог ему основать Ямету… Они также сказали мне, что если мне будет сопутствовать успех в Америке, то их Багамское предприятие сохранит мои деньги от чрезмерных налогов и, в конечном счёте, обеспечит мою жизнь в будущем.

Вот, что мне сказал Джими. В те первые недели существования Опытов Джими Хендрикса, он с благодарностью принимал любую идею, обращённую к нему. Слова "успех" или "гонорар", так часто произносимые Хиллманом или Джеффери делали его неимоверно счастливым.

— Всё это обещало быть высшим классом! — сказал мне Джими.

Джими рассказал мне, что Часа на этой встрече не было. Несмотря на то, что они с Джеффери были уже соменеджерами, у Часа сохранялись кое–какие обязательства перед Майком как басиста Animals, и время действия этого контракта ещё не истёк. Незадолго до того, как Час ушёл из группы, Джеффери предложил некий горящий сценарий для Эрика Бёрдона и отдельно для его группы, совершенно аналогичный Джими. Как и Джими, Animals также были в восторге от возможности избежать налогов с помощью этого "убежища" Яметы и были уверены, что деньги, отложенные на будущее, будут там в безопасности.

Джеффери не дал Хендриксу возможности обсудить это предложение с кем–нибудь на стороне или даже встретиться и переговорить с Часом на эту тему. Хендрикс снова напомнил ему о контракте с Эдом Чалпиным и Майк снова уверил его, что над этой бумагой, подписанной им и Чалпиным, "он работает".

Соглашение, подписанное в этот день, серьёзно повлияет на Хендрикса в последующие годы.

С другой стороны на этой же неделе на Хендрикса неожиданно свалилась огромная радость — Ринго Старр предложил свою квартиру на Монтегю–Сквер в полное распоряжение ему и Чандлеру.

— Это была большая квартира с двумя спальнями и хорошим освещением. А в Гайд–Парк–Тауэрс я сильно простудился, и Кати очень нервничала о переезде к таким классным соседям, — сказал Джими.

Он чувствовал, что Лотту, преданную подружку Часа, они бы стали стеснять, живя у них, и он не винил её за это. Лотта была очень добра к Джими, даже несмотря на их бесконечные разговоры о будущей его карьере.

— Лотта была очень мила со мной, знаешь, настоящая шведка, — сказал мне Джими. — Такая леди. И я думаю, немного личного не могло обидеть Лотту.

Подгоняемый своей подружкой, против своей воли Хендрикс нанёс визит своему бывшему работодателю Малышу Ричарду, который приехал в Лондон с концертом в театре Севилль. Настояла на встрече Кати.

— Знаешь, у Малыша Ричарда дела всегда шли хорошо в Англии, и я решил спросить у него денег, которые он мне оставался должен, но я стеснялся беспокоить его из–за пятидесяти баксов. Но это был один из таких случаев, когда такая маленькая сумма выручила бы нас, когда вообще нет капусты.

Первая сорокапятка Опытов, Hey Joe, песни, написанной Билли Робертсом, вышла только в 16 декабря. В тот же вечер, усилиями Стэмпа и Ламберта и их приятелями с телевидения Вики Викман и Майклом Линдси–Хоггом, Опыты появились с этой песней в Ready, Steady, Go! Одно упоминание этой песни уже собрало много зрителей, что создало музыкальную атмосферу, угрожающую помещению телестудии, плюс превосходная игра совершенно нового ансамбля.

Неповторимая зрелищность и взаимодействие между Хендриксом, Реддингом и Мичеллом сделали их центром внимания и предметом разговоров поклонников программы Ready, Steady, Go! по всей Англии.

— Уж не означает ли строчка "собираюсь пристрелить мою старушку", что он собирается пристрелить нашу королеву? — спрашивали они друг друга.

Несмотря на то, что "крутые парни Часа" были восхищены Hey Joe и что сочинённая им самим песня, Stone Free, оказалась на второй стороне, эта типичная по рок–н–ролльному звучанию вещь была по достоинству оценена всеми лондонскими гитаристами. Кто–то же первый сказал, что Хендрикс убедительно заявил о себе на рок–небосклоне, и эта насмешливая фраза накрепко привязалась к его имиджу — “Дайте Джими вступить в должность!”

В комментарии помещённом рядом со списком популярности Мелоди–Мейкер заявила:

Хендрикс оставил позади Камни в гонке популярных песен

26 декабря Джими, сидя в артистической лондонского клуба Upper Cut, перед своим выступлением завершил свою новую песню, озаглавив её — Purple Haze.

— Нечто подобное происходило в моей голове в то время, и я не был совсем уверен, что такое пройдёт, но Часу нравились открытые аккорды.

В последний день года Опыты предприняли рискованное путешествие на побережье в родной город Ноэла, Фолкестон. Несмотря на тихую скромную жизнь, протекающую в нём, выступление в клубе Стенз–Хиллсайд стараниями Ноэла принесло им 50 фунтов.

— Всё складывалось удачно для Джими, Мича и меня, — поделился со мной воспоминаниями Ноэл, — я обзвонил всех местных и сказал им, что всё это устроено ради меня одного.

Позже этим же вечером Ноэл настоял на том, чтобы все они, продрогшие и замёрзшие, навестили его дом, где Джими познакомился с бабушкой Ноэла и обожающей своего сына Маргарет, которые тут же устроили для всех импровизированный горячий ужин. Жарко натопленный камин, перед которым грелась огромная немецкая овчарка по кличке Ровер, растопил холод Новогоднего вечера и для Джими этот дом остался в памяти как "полный уюта и счастья". Воспоминания об этом вечере вылились позднее в песню, в которой есть строчка: "Подвинься, Ровер, дай Джими согреться!"

Джими наслаждался гостеприимством, которое называл "естественным для семейного счастья", и заботой со стороны Маргарет Реддинг. Они болтали и шутили, как если бы знали друг друга целую вечность.

— Мама благодарила его, что он принял меня в свою группы. И сказала, что очень счастлива, что встречаем Новый Год все вместе. Наш Джеймс весь вечер был очень мил и с большим вниманием отнёсся к коей матери. Я так и сфотографировал их весело болтающих у камина, и она стала одной из самых любимых маминых фотографий.

Этим вечером Час был в высшей степени воодушевлён.

— Фолкестон, Лондон, Париж, весь мир! — торжественно произнёс он тост за Джими. — Ты получил свою первую сорокапятку и она взлетела на самую вершину, да будет их ещё много! Я сдержал своё обещание, дружище!

И в этот момент растроганный до глубины души Джими обнял расчувствовавшегося Часа.

— Спасибо тебе, Час, — сказал он.

— Только вот, что я тебе скажу, Час, — продолжил он торжественно. — Никаких больше мохеровых кофт!

Сказал и рассмеялся своим обворожительным смехом.

Так, со словами "наше" и "мы" на устах встретили друзья свой первый Новый 1967 год.

6. «Лучший год моей жизни»

Он не хотел меня ударить или обидеть

— Хендрикс самый пробуждающий, самый сексуальный, самый сенситивный из всех исполнителей, которых я знаю, — сказал Мик Джаггер британским журналистам.

Он сказал это в начале 1967 года за всех музыкантов, которые, разинув рты от удивления, наблюдали Опыты в битком набитых лондонских клубах, и в Марки, и в Спикизи, и в Аппер–Кат, и 7 с 1/2 и, конечно же, в Мешке гвоздей. Джими Хендрикс был на пути к всеобщему признанию, к славе — быть узнаваемым по одному своему имени. В Лондоне, когда кто–нибудь говорил, "пошли, посмотрим Джими" — никому не нужно было объяснять, какого Джими собирается он идти смотреть. В клубах битлы, камни и другие "крутые парни Часа" испытывали чувство уважение, когда Джими соглашался принять их предложение присесть за их столик. Они были ослеплены его очарованием. Всё в нём их восхищало, его волосы, его скулы, его улыбка, его дешёвые, но совершенно невообразимые вещи, которые он надевал, его тихий, почти переходящий в шёпот, голос и то, как его глаза загорались, когда он смеялся над их британизмами.

Пенни Валентайн была одним из самых влиятельных обозревателей в разделе сорокапяток. Её статьи в журналах Диск и Мюзик–Эхо запоминались своими конкретными и сильными формулировками. Как написал позднее о ней в Гардиан Ричард Вилльямс: "Она — первая женщина, которая стала писать о поп–музыке, как о чём–то совершенно необходимом и значительном".

Её, молодую женщину с яркой индивидуальностью, регулярно видели все британские телезрители в шоу Jukebox Jury. По чтению её обзорных статей битлы и камни возглавляли список её поклонников.

В своих неопубликованных дневниках Валентайн пишет в начале 1967 года:

"Хендрикс появился в Мешке гвоздей на Кингли–Стрит. Мы все собрались. Пит Таунзенд был там, а Эрика Клаптона было не узнать. Только что вернувшийся из Парижа, он выглядел как худая французская модель, с копной волос на голове и в обтягивающем пастельного цвета шерстяном свитере. К тому времени как Хендрикс поднялся на сцену, в клубе стало так жарко и тесно, что на стенах выступил конденсат. И когда он заиграл Purple Haze, пот ручьями уже тёк по моей спине. "Мне его не видно", — закричала в отчаянии я. Была страшная теснота и я желала, только одного — чтобы в глазах не появились эти разбегающиеся яркие лучики — предвестники обморока. Кто–то схватил меня и посадил к себе на плечи, чтобы я могла лучше разглядеть сцену. Молодой, тощий, чёрный, с копной волос на голове, Хендрикс вращал своей гитарой вокруг себя, а она продолжала играть, хотя я не видела, чтобы он дотрагивался пальцами до струн. Окончил он, стоя на коленях и играя зубами. Мы все было потрясены. Я запаниковала, что он убьёт себя электрическим током. Пит и Эрик замерли и разинули рты, ни слова не произнося. Хендрикс кончил пышным фидбэком, завершившимся яростным воплем. Когда же он сошёл со сцены, переговорить с Таунзендом и Клаптоном, то поразил всех нас своей застенчивостью и внимательным отношением."

Крис Стэмп и Кит Ламберт протиснулись к 10–недельным Опытам с предложением выступить в театре Брайана Эпштайна, где Who возглавляли программу вечера. Группы Koobas и Thoughts выступали на разогреве, а Джими, Ноэл и Мич выступили с краткой программой, пообещав всем возглавить программу в "следующий раз". Это выступление стало своего рода дружественным турниром с Who.

По–прежнему ни признание известными музыкантами, ни успех сорокапятки Hey Joe, так же как и любовь к нему не требовала перевода на выступлениях Опытов за пределами Лондона. По–прежнему из–за борьбы за выживание на их чахлых заработках они согласны были на любые предложения, которые мог найти Час в Англии, в ожидании обещанных им ранее Джеффери "счетов в банках" и Опыты озадачили многих провинциальных слушателей.

Где такая земля, что заставила этих английских парней, Реддинга и Мичелла, вылезти на сцену в таких невероятных и странных одеждах? Что случилось с их костюмами, уж не потеряли ли они их по дороге? Почему на них бархатные штаны и цветастые женские блузки? И как эту беспощадную, волнующую музыку с жуткими стихами стали относить к поп–музыке? Что случилось с Love Me Do?

К этому времени уже некоторые газеты упорно назвали его "дикарём с Борнео".

Вот как сам Джими описал выступление Опытов в одном из клубов рабочего городка:

— Мы играли на самом севере Англии в клубе, где собирались простые рабочие, совсем непохожем на лондонский. Когда они увидели Ноэла, Мича, и в изумлении оглядев меня с ног до головы, они не знали, что думать, на их лицах было написано: "Какого чёрта они здесь делают?" Можно было подумать, что мы пришельцы с какого–нибудь Юпитера или Сатурна. Я слышал, как кто–то шептался, называя меня нигером и отпуская пошлые шуточки в сторону Ноэла и Мича. Но мы держались, в конечном счёте, эти парни пришли ведь отдохнуть и послушать музыку. Hey Joe им действительно сильно понравилась. После всего, когда мы кончили играть, один громила с красным лицом похожим на кусок мяса подошёл ко мне и сказал: "Слышь, негритёнок, а пальцы у тебя волшебные".

Джими замолчал и, глядя прямо на меня, рассмеялся.

— Видела ли бы ты сейчас выражение своего лица! Он не хотел меня ударить или обидеть. Он хотел высказать мне свой восторг, сказать мне комплемент!

Он опустил глаза, взглянул на свои руки. Видно было, что он очень горд за свои "волшебные пальцы".

— Я вообще против всяких ярлыков, за исключением этикеток на склянках с уксусом. Я понимаю так, человек — это просто человек, какого бы цвета ни была его кожа, зелёного, жёлтого, чёрного или белого. Я сам цветной, я — индеец, я такой, я этакий и если кто, обращаясь ко мне, зовёт меня нигером, и если в голосе его нет ни пренебрежения, ни злобы, я не обращаю на это внимания.

Одним из самых известных ярлыков, навешенных на Хендрикса в момент его растущей популярности, был ярлык "сексуального символа". Он делался больным, слыша его, но в первые дни это даже льстило ему. Сексуальные, интригующие фотографии привлекали внимание, а это как раз входило в намерение Часа заставить заговорить о нём прессу, радио и телевидение. На сцене Хендрикс действительно делал множество недвусмысленных телодвижений, дразнил языком и бросал многозначительные взгляды. И не только то, что в то время было редкостью, чтобы играли левой рукой, но его выступления в те ранние дни были наполнены разными его фокусами — игрой зубами, одной рукой, держа гитару за спиной, кувырками по сцене в середине песни. В те дни он рассматривал это всё как "составляющие зрелищности".

— Именно за это они платят, — говорил ему в своё время не только Малыш Ричард, но и руководители других групп, с которыми он выступал в Читлин–круге. Тогда они все держали Хендрикса на втором плане, теперь же он стал сам хозяином положения.

— В основном я играл в расчёте на толпу, но мне хотелось что–то сделать и для себя тоже. В конечном счёте, я выбрал музыку и забросил этот цирк.

Сорокапятка Purple Haze в Англии вышла 17 марта. Эта песня с запоминающимся вступлением и ни с чем несравнимым голосом Джими мгновенно магическим образом подействовала на всех любителей поп–музыки. От школьников и их родителей до фабричных рабочих и толп дебютанток. Purple Haze привлекли массу поклонников к Опытам и более того, по утверждению многих его сверстников, Хендрикс оказался одним из них. Эта сорокапятка открыла новую дверь в английскую поп–музыку.

Март отмечен началом бесконечной вереницы гастролей. Группа выступает по клубам и появляется на английском, голландском, французском и бельгийском радио и телевидении, даже пару вечеров ребята играли в бывшем прибежище битлов — да и Ноэла, тоже — гамбургском клубе Стар, перед самым возвращением их в Англию, где погрузились в свои первые официальные гастроли по Объединённому Королевству.

В 1967 году, когда один из газетных репортёров его спросил: "Вы действительно думаете, что вы сексуальны?" Джими съязвил:

— В точку, я же не Энгельберт Хампердинк!

Опыты и Хампердинк — что может быть общего? Их объединили в одних гастролях, после того, как Час потянул за все нити, чтобы это случилось. Возглавили гастроли братья Уолкер, обладавшие сумасшедшей популярностью, Кэт Стивенс также принял в них участие. Кит Альтхэм из NME забавно описал это сочетание на лондонском концерте, состоявшемся 31 марта в Финсбери–Парк–Астории:

"Энгельберт Хампердинк гладенький, обходительный и умудрённый следовал за Хендриксом, скорее как д-р Джекилл бы следовал за мистером Хайдом."

Альтхэм записал в своём блокноте:

"Опыты Джими Хендрикса — это музыкальный лабиринт. Вы либо находите путь к сплошной стене невероятных звуков, либо вы, сидя на своих местах и с трудом переводя дыхание, мучаете себя вопросом, что всё это значит… а сожжение гитары Хендриксом в конце представления — не является ли это "несчастным случаем"?

Час ликовал, прочтя это напечатанным в газете, и радовался другим журнальным и газетным статьям, описывающим этот "несчастный случай". Он смеялся вместе со своими товарищами над отчаянными попытками братьев Уолкер удержать внимание, "украденное" у них Хендриксом на этих гастролях. Несмотря на это со всеми участниками гастролей Джими вёл себя очень корректно. На одном из гастрольных выступлений он даже заменил гитариста в группе Энгельберта Хампердинка, когда тот не смог выйти на сцену. Он стоял в глубине и проиграл все его номера в стиле Хампердинка и соответствующей громкости.

Когда Джими не был занят на сцене, он никуда не уходил, а слушал и смотрел. Будучи в Лондоне, две вещи имели для него наибольшее значение — наблюдать за игрой других музыкантов, которых он никогда прежде не слышал, и по–возможности сыграть с ними джем. Английские виртуозы блюза, Джон Майалл и Алексис Корнер, рассыпались в комплементах по поводу его игры и Хендрикс был благодарен за проявленный ими к нему интерес:

— Думаю, я возможно никогда не узнаю столько, сколько они знали о том, как исполнять блюз, — сказал мне он.

Полной противоположностью блюзу был мультиинструменталист Рональд Кирк. Хендрикс услышал Рональда Кирка у Ронни Скотта, для него увидеть этого великолепного слепого артиста было сродни открытию.

— Роланд играл на всех из возможных типов саксофонов, — попытался объяснить мне Джими. — Он одновременно умудрялся петь и играть на флейте. Но должен тебе сказать, что ничего особенного в музыкальном плане там не было, а вот, что обязательно ты должна знать, и я никогда прежде ни про кого так не говорил, Роланд — посланник, чёрный ангел посланный Богом, чтобы пробудить уважение людей друг к другу.

Он перевёл дыхание, в его глазах вспыхнул огонёк, и он с азартом произнёс:

— Он совершенно уникален. И мы с ним вместе немного поджемовали. И ему понравилась моя музыка!

Он слушал, как никто из нас не умел слушать

Обе пары — Час с Лоттой и Джими с Кати — стали считать квартиру Ринго своим домом, но Час признал, что настало время оттуда переезжать. Соседи были досыта накормлены нескончаемым шумом и громкой музыкой, особенно по ночам. Этот период их жизни был заполнен плотном расписанием студийной работы и заботами о новых выступлениях. Вскорости Час нашёл новую квартиру по соседству, и они все переехали на Аппер–Беркли–Стрит. Час попытался уговорить Джими не проигрывать пластинки на полной громкости, а Кати — воздержаться от криков. Джими торжественно обещал ему всё выполнить и принёс извинения, сказав Часу:

— Она просто любит кричать, и на это ей не нужна никакая причина. Я всё время предлагаю сходить вместе в парк и там вволю повизжать.

Вспоминая те времена Крис Стэмп, отмечает "любимое Джими состояние", которое впервые он осознал, находясь у него в гостях на Беркли–Стрит:

— Мы тогда уже записали четыре из шести дорожек для Are You Experienced? Час с Лоттой, Джими, Кит и я сидели на квартире на Марбл–Арк. Не помню, чтобы в тот раз был там кто–то ещё. Мы болтали всякую чепуху, возможно перетирали новые наряды, пили и всё такое. Квартирка была небольшая, это на углу Эджвэар–Роуд. Включён был телевизор. На проигрывателе стояла какая–то пластинка. Мы с Джими играли в монополию и всё такое. Говорили все. Музыка играла. С улицы доносился шум машин. Сплошной гам. Уши закладывало, и каждый старался говорить громче. Пока мы сидели там и играли, Джими всё время оглядывал всё кругом и рассказывал мне про все эти звуки. Какие звуки исходят от телевизора… какие от проигрывателя… и как по–особенному издают звуки такси на улице. "Всё, что происходит, — говорил он, — производит свои звуки". Постепенно я начал понимать, что этот, сидящий напротив меня парень слышит все эти звуки иначе, не как мы все, он слышит в них что–то особенное. Он делает выжимку из этого хаоса шумов и собирает нектар в некую свою огромную кладовую звуков. Сказав, он спокойно вернулся к монополии. Он слушал, как никто из нас не умел слушать.

Для Джими звуки всегда представляли исследовательский интерес.

Увидеть электричество

Джек Ницше, один из настоящих новаторов аранжировки, лос–анжелесский композитор и продюсер, был, возможно, самым хиппиевским музыкантом, которого знал Мо Остин, президент Репрайз–Рекордс, молодой дочерней компании братьев Уорнер располагающейся в Бурбанке и специализирующейся на издании записей Франка Синатры. Джек работал с Филом Спектором и хорошо разбирался в звучании. Когда Остину, чей опыт ограничивался деловой стороной музыки, требовалась чёткая оценка музыкальной ценности того или иного исполнителя, он садился на телефон и набирал номер Джека. Так и в этот раз, в начале весны 1967 года он позвонил Ницше:

— Ничего путного кроме какого–то бреда мне не говорят о некоем Джими Хендриксе из Англии. Ты знаешь всех. Позвони, пожалуйста, Мику Джаггеру, может он что–нибудь сможет рассказать нам про этого парня?

Лос–анжелесский продюсер Денни Брюс, близкий друг Ницше, вспоминает, как Джек рассказывал ему:

"Мик сказал мне: "Хендрикс наиболее захватывающий рок–исполнитель способный уложить на обе лопатки не только Лондон, но и весь мир". То же Джек сказал и Остину. Он часто помогал Мо в 60–х, так как Репрайз тогда только–только набирала обороты.

Нью–йоркский адвокат, Джонатан Вигода, был в то время главным инструментом в обещающим быть очень выгодным деле, которое предпринял Майк Джеффери, аванс приблизительно в 125 тысяч долларов плюс приличная сумма на обычные расходы, чтобы вывести Опыты на американский рынок. Так соглашение между Репрайз и Яметой оказалось подписано.

12 мая Репрайз запустила сорокапятку Hey Joe в Штатах, а в это время в Англии Трэк–Рекордс выпустила первый альбом Джими, Ноэла и Мича, Are You Experienced? Провокационный и очень чувственный, и одновременно музыкальный и очень лиричный, этот альбом успокоил волнения Час Чандлера, Криса Стэмпа и Кита Ламберта по поводу долговременности потенциала Хендрикса. Музыкальные критики в один голос прочили Опытам замечательное будущее.

Почти сразу после выхода сорокапятки The Wind Cries Mary, 7 мая Опыты снова выступили в театре Севилль.

"Если вы хотите воочию увидеть электричество, вам необходимо увидеть Джими Хендрикса, — написала Пенни Валентайн в Мюзик–Эхо. — Хендрикс доказал, если, конечно, кому–нибудь было необходимо это доказательство, нет другой такой взрывной силы на британской сцене кроме него.

Великолепное телосложение. Высокий. В обтягивающих, словно змеиной кожей, алых брюках и приталенной рубашке. Копна чёрных волос — как гало вокруг солнца. Гитара чертила нимб вокруг его тела… В это воскресенье он возглавил программу, и впервые собрались исключительно его поклонники, многие выглядевшие более похожие на Джими, чем сам он на себя.

И все получили то, к чему так стремились. Наш герой изменился, стал увереннее, спокойнее… Шутит, болтает с публикой, как с родными братьями, с которым он долго не виделся, болтает о том, о сём…

Джими и его Опыты прошлись по Hey Joe, Stone Free, Purple Haze, Wind Cries Mary, Wild Thing и Like a Rolling Stone, как если бы играли их уже тридцать лет…

Брайан Эпштайн не стал тянуть и снова пригласил Опыты выступить в своём театре в воскресный вечер 4 июня. Билеты были распроданы за много дней вперёд. В концерте на поддержке были: Stormsville Shakers, новая, но ставшая уже популярной Procol Harum, а также Chiffons и Денни Лейн со своим Electric String Band. Публика в основном состояла из знаменитостей, всего двумя днями ранее вышел революционный Сержант и Эпштайн со своими подопечными подскочили до луны, когда Джими Хендрикс, выйдя на сцену, заиграл в честь них заглавный номер с их пластинки, сделав сюрприз "Великолепной четвёрке". Это и было то самое, что потом стали называть "Бурлящими шестидесятыми".

После концерта Брайан Эпштайн всех пригласил к себе домой на ужин. Когда прибыли Опыты МакКарни, сам открыл им дверь и проводил в гостиную. Группа существовала всего шесть с половиной месяцев, а уже аура возбуждения сопутствовала везде, где бы ни появлялись Джими, Ноэл и Мич, будь то студия, концерт или последовавший за ужином джем. Вечеринка у Эпштайна стала своего рода "Напутствием в добрый путь!", проводами Опытов в дальнее путешествие к неизведанным землям.

Фламбоянд

Устроители беспрецедентного калифорнийского музыкального фестиваля собирались пригласить и Beatles, и Rolling Stones возглавить этот музыкальный уикенд 16, 17 и 18 июня. Обе группы уже достигли пика своей популярности, однако, именно Пол МакКартни позвонил и предложил включить в программу Опыты и именно Мик Джаггер убедил устроителей пригласить Джими в Монтерей. Эти "крутые парни", как любил говорить про них Час, чувствовали, что лучшего времени вернуть "их" Джими Америке не найти, и вот почему они действовали сообща!

Фестиваль, несмотря на протесты местных властей, решили проводить на ярмарочной площади в историческом центре Монтерея, вмещающей всего три тысячи гостей, всего в 10 милях от Форт–Орда, того самого, где в 1961 году первые несколько месяцев своей службы в армии проходил Хендрикс.

Джими, Мич и Ноэл должны были выступать вместе с такими интересными музыкантами, как Отис Реддинг, Саймон и Гарфункел, Рави Шанкар, Эрик Бёрдон, Грейс Слик, Джерри Гарсия, Роджер Долтри и Пит Таунзенд, мама Касс Эллиотт и новой певицей по имени Жени Джоплин.

Пока Опыты готовились к перелёту в Нью–Йорк, а затем в Монтерей, Час принёс им радостную новость — их Are You Experienced? поднялся в Англии на втрое место. Джими возвращался на свою родину перевоплощённым — человеком, выполнившим своё намерение стать знаменитым. Продолжая свою удачу, он должен укрепить свой звёздный статус в этом небольшом, но очень важном для всех калифорнийском фестивале, а у удачливых Репрайз–Рекордс действительно оказалось в руках что–то, что сделало им имя.

Режиссёры фестиваля — Дерек Тейлор, Джон Филлипс, Лу Адлер, Донован, Мик Джаггер, Эндрю Луг Олдман, Пол Саймон, Смоки Робинсон, Джим МакГвинн (позднее — Роджер), Брайан Вильсон и Пол МакКартни — сообща придумали фестивалю девиз, вывешенный затем над сценой — любовь, цветы, музыка. Также они наняли Пеннебейкера, чтобы заснять на плёнку весь предстоящий уикенд. И это доказало их предчувствие великого момента — Пеннебейкер, снявший в 1965 году документальный фильм о Бобе Дилане, Don’t Look Back, был единственным из кинорежиссёров, кто смог бы воплотить Монтерей–Поп в ограниченный временем кинематографический шедевр. Никто из нас не мог и подумать тогда, что этот фильм станет бесценным историческим документом.

Пеннебейкер ничего не знал о Джими, кроме того, что ему сказал Джон Филлипс:

— Джон сказал мне, что в Англии он видел парня, который играл блюзы и чуть не сжёг себя на сцене!

Он сказал своей съёмочной бригаде, заснять один номер с ним, чтобы не выходить из бюджета фильма. Его красный огонёк горел на краю сцены.

— У нас операторы были по всем направлениям и, видя красный огонёк, они знали, что любой кадр, снятый ими, потом может войти в фильм.

Вспоминая выступление Опытов, он сказал:

— Мы все сразу поняли, что Хендрикс нечто выдающееся, и мы старались заснять все его действия.

Красная лампочка так ни разу и не погасла.

Майкл Лидон — один из общепризнанных знатоков музыкального бума 60–х. Первый редактор журнала Rolling Stone и пылкий и проницательный писатель, Лидон — автор многочисленных книг, сфокусирующий свой интерес на музыке и в особенности на ретроспективном взгляде очевидца рок–революции и на биографии Рэя Чарльза. За те дни (и ночи) он обследовал буквально каждый квадратный дюйм этой ярмарочной площади и вот, что он написал в своей статье о Хендриксе:

"Одновременно и необычайно прекрасен, и необычайно дик, этот дикарь с Борнео. Ярко–красные штаны, алое боа, розовая куртка, жёлто–чёрный жилет поверх белоснежной в рюшках рубашки… Тропический цветок в своей дикой первобытной красе… движения его — более чем Элвис. Настолько более, что казалось конца не будет этой оргии шума и вихрю страсти, и я испугался, что взорвутся внутри него все молекулы, и он разлетится на атомы. Не только рвал струны Хендрикс и ударял по ним со всей силой ладонью, но и тёр их о микрофонную стойку и пихал ими свой усилитель. Когда же он преклонил колени перед своей гитарой, как если бы она была живым существом принесённой в жертву — тонкой струйкой бензина воспламенил он её. Жертвоприношение. Приношение в жертву возлюбленной, её сжигание принесёт ему славу в дальнейшем."

— Публика была ошеломлена Хендриксом, — сказал Джоэл Селвин из газеты Сан–Франциско–Кроникал, всеми уважаемый обозреватель и поп–музыкальный критик, ходячая энциклопедия района Залива. — Это было эпическое, историческое выступление.

— Замечательно! Просто замечательно! Наша группа была на высоте! Ноэл и Мич порадовали меня как никто, я никак не ожидал от них такого воодушевления. После выступления их невозможно было успокоить, они всё говорили и говорили. Это был настоящий день рождения, о котором мечтаешь, ждёшь, хотя понимаешь, что никто его тебе никогда не устроит. Правда, у нас были некоторые бла–бла с Питом Таунзендом перед выступлением на тему, кто будет выступать из нас первым, но это обычное дело.

Говоря это мне, Джими имел в виду, что Те–Кто выступали перед Благодарным Мертвецом, а за Мертвецом выступили Опыты, но как раз на это и рассчитывали Час и Джими.

— Я понимал, и ребята из Who понимали, — сказал Час, — что безумие выходить на сцену после Джими.

Тому Донахью, ведущему музыкальных программ сан–францискской УКВ-радиостанции KMPX, благодарны многие радиослушатели за его роль в революционном преобразовании всего американского радио. Проигрывание разных вещей с альбомов, идея прямого эфира и использование радиоволн для служения своим слушателям — вот настоящий андеграунд, созданный Донахью в радиовещании. Его способность быть везде первым сыграла важную роль в карьере Джими Хендрикса, как до, так и после поп–фестиваля в Монтерее. Любители музыки региона Сан–Франциско, следящие за всем новым с нетерпением ожидали начала этого фестиваля и в особенности их интересовало одно из имён, заявленных в списке фестиваля — имя Джими Хендрикса. Однако среди публики было и много таких, кто ничего не знал о Хендриксе и их нетерпение сравнить было не с чем. Это во–первых.

— Опыты прибыли в Сан–Франциско на следующий же день после их выступления в Монтерее, — стал мне объяснять Джоэл Селвин. — Когда Бил Грэм пригласил Джими на разогрев перед выступлением Jefferson Airplane и Габора Сабо, он даже не мог предположить к чему это приведёт. Обычно он составлял программы, доверяясь слепой судьбе, интуиции и чужим советам. Группы играли два отделения за вечер по схеме 3–2-1 и 3–2-1, поэтому выходило, что группа, выступающая на разогреве, один раз выступала после основных исполнителей и такая схема привела к неожиданному результату. Хендрикс выступил и стёр Аэроплан с карты в первый же вечер, им даже не удалось выйти на сцену во втором отделении! Они выступали в Филморе уже шесть вечеров, с 20 по 25 июня, а в четверг 27–го Хендрикс оказался на разогреве. Его крутили по сан–францискскому радио ещё до фестиваля, поэтому Аэроплан никого уже не интересовал, все хотели увидеть Хендрикса, оказавшегося сюрпризом и для Била Грэма и для ребят из Аэроплана.

— Именно тогда вектор крутанулся в его сторону, и можно было встретить множество людей, у которых на устах было его имя. Такое сделал его первый альбом. Мы все сразу поняли, что это нечто совершенно новое и что планка поднялась, и перед нами открывается некий новый мир. Хендрикс в корне поменял наше представление о высоком. Мы все почувствовали это… мы же слушали всё, что издавалось в то время. Bluesbreakers с Клаптоном. Butterfield band. Каждая новая пластинка была внимательнейшим образом прослушана. Пластинка Хендрикса продавалась у нас как импортная. Она даже не издавалась у нас до августа. Такие вещи сконцентрированы были только в Сан–Франциско, который я бы назвал завязью соцветия музыкальной культуры. Так как Хендрикс подвинул с пьедестала Аэроплан, а Жени Джоплин с Большим Братом и Держателями Акций получили ангажемент на всю оставшуюся жизнь, ребята из Аэроплана неожиданно вспомнили, что им срочно необходимо уехать из города чтобы… э… поработать над материалом для следующей своей пластинки! Итак, воскресенье, бесплатный концерт в Панхендле, расположенном недалеко от Голден–Гейт–Парк, который отделён от основного парка одним кварталом. Три–четыре квартала, не доходя до Хайт–Эсбёри. Генератор и грузовик, арендованный вместе с кое–каким оборудованием у Аэроплана. В то воскресенье на сцене только Мич, Ноэл и Джими и 15 тысяч зрителей!

Вскоре Джими пригласили принять участие в торжественном открытии первого в Лос–Анжелесе магазина современной музыки, Groove Company, расположившегося на пересечении бульваров Сансет и Крессене–Хайт — во всегда переполненном клубе Ящик Пандоры. Выступление обслуживал звукоинженер Майкл Виллелла, талантливый и знающий молодой человек, который совсем недавно стал ещё и делать закупки пластинок для этого магазина. Впервые Виллелла услышал записи Опытов, когда приезжал по делам в Лондон, и он приехал в Монтерей увидеть Хендрикса на сцене:

— Джими оказался волшебником. Его аурой был наполнен весь фестиваль.

Вскоре во всю ширину фасада Грув–Компани был нарисован портрет всей троицы: Ноэл, Мич, напротив них — Джими и чтобы войти в магазин, посетители проходили через нарисованные на стене уста Джими. Когда авангардная радиостанция КРРС сообщила своим слушателям в какой день и час они смогут увидеть Джими Хендрикса в Грув–Компани, не только помещение магазина полностью наполнилось его поклонниками, но и прилегающая к нему автостоянка и все окружающие его тротуары, и хотя до Монтерея было 350 миль пути, толпа гудела и все были напряжены. Виллелла и ещё пара сотрудников магазина организовали торговлю первым его альбомом Are You Experienced? и это было ещё за несколько недель до официального выхода пластинки в Америке.

В эти дни славы можно было видеть проезжающих по Голливуд–Бульвару в лимузине Хендрикса, сидящего в окружении кукольных плейбоевских блондинок–двойняшек. Джими со своими цыпочками направлялся на вечеринку, устраиваемую Родни Бингенхаймером и Франком Цинном в честь Who в голливудском особняке Цинна.

Франк был другом и горячим поклонником Who. А миниатюрный Родни со своим Buster Brown bob приобрёл известность как заместитель Дейви Джонса в телесериале Monkees’. Родни нравилось быть знакомым с правильными, как он их называл, людьми и Хендрикс всегда относился к нему очень сердечно, а год спустя даже пригласил его покататься по Сансет–Стрип в своём новеньком Корветте.

Джими сидел на кушетке, буквально зажатый между своими блондинками и вскоре к нему материализовалась целая очередь из чуть не свихнувшихся от такой близости к знаменитости гостей Who, желающих получить автограф Хендрикса, и, решив не разрушать вечеринку, устроенную в честь его друзей, Джими подхватил своих блондинок и исчез.

Однако жизнь состоит не только из сплошных забав и развлечений. Даже после трагического убийства Джона Кеннеди политические беспорядки сотрясали "землю свободы и приют мужественных людей". В песне Blowin’ in the Wind Боба Дилана и Сэма Кука A Change Is Gonna Come отразились эти непростые годы. Совесть людей была шокирована неописуемыми актами жестокости и насилия, проявляемого по отношению к чёрному населению, и везде загорелись жаркие споры о том, как, и возможно ли вообще, безболезненно провести интеграцию. Многие белые всех возрастов предприняли марш свободы на Юг, и в особенности в Алабаму, марш поддержки д-ра Мартина Лютера Кинга Мл. Многие американцы даже в самой отдалённой части этой огромной страны начали чувствовать всё возрастающую ответственность за военные действия во Вьетнаме, развернувшиеся с особой силой летом 1967 года. Это оказалось единственным реальным выходом для многих молодых американцев, поскольку их родители не хотели видеть своих сыновей, уходящими на войну в чужую страну, о существовании которой многие даже никогда не слышали. Кому мы там нужны? Репортажи о демонстрациях, о маршах протеста, всколыхнувших всю страну, заполнили экраны телевизоров и первые страницы газет.

Затем, также ещё один элемент просочился в жизнь молодых американцев — наркотики. Два лозунга завоевали сердца юных — "Мир и любовь" и "Включись, настройся и устранись" — слова, которые часто повторял LSD-гуру Тимоти Лири. Сладковатый резкий запах марихуаны наполнил воздух. Народ, чтобы не произносить в открытую — LSD ввёл в свой словарь новое слово — кислота. Три года спустя Джими говорил мне:

— Они назвали его летом любви. Лето кислоты ему больше бы подошло! LSD ходила по рукам в Сан–Франциско и мне она открыла сказочный мир. Впервые попробовал я её в Лондоне, но та не шла ни в какое сравнение с этой, совершенно другая. И я увлёкся, она стала для меня бегством от реальности, убежищем. Всё время у кого–нибудь рядом находилась и для меня. И я переусердствовал. Теперь–то я понимаю, но тогда… Почти все музыканты, с которыми я был знаком, уродовали себя кислотой. Естественно, было много и таких кто не мог справиться с ней, и скоро они за это жестоко поплатились. Я был наивен, я думал, я единственный, кто открыл для себя этот сказочный мир. Теперь в подобное я уже не верю.

А что этот парень будет делать здесь? Он рад любой подработке

Майкл Голдштайн прилетел из Нью–Йорка в Калифорнию специально на поп–фестиваль, где он хотел подцепить парочку–другую музыкальных клиентов. Один из анекдотов, который родился на этом фестивале, звучит так:

"Приехал один парень их Нью–Йорка, весь из себя такой важный, и вот подходит он к Хендриксу и говорит: "Привет, Отис! Я твой большой поклонник!"" Но, не смотря на этот конфуз, "парень из Нью–Йорка" и Майкл Джеффери прекрасно поняли друг друга, и по возвращении в Нью–Йорк Майкл Голдштайн разродился большой статьёй о Джими, Ноэле и Миче, написанной так, как если бы их имена не сходили с газетных полос.

Тем летом Пэт Костелло, работающая на Голдштайна, занималась координаций действий рекламных компаний.

— Впервые я встретила Джими Хендрикса, если мне не изменяет память, в июле 1967 года. Я ещё не слышала ничего из того, что он играет. Я познакомилась с Джими в Нью–Йорке уже после фестиваля в Монтерее и сразу поняла, что там произошло нечто совершенно неординарное. Я почувствовала его уникальность и поняла, что он не из тех, кто приезжает к нам из Англии, и о которых мы тут же забываем, когда они уезжают обратно. В нём была какая–то особенная искорка. Он был очень тихий и стеснительный, говорил мягким спокойным голосом, обходительный и совершенно не похож на тот образ, который пытался навязать Майкл Джеффери всему миру.

Джими было легко с ней.

— Пэт очень мила, у неё такой мягкий, удивительный тембр голоса, — рассказал он мне.

Джими вообще всегда уделял особое внимание тому, какими голосами говорят люди. Его стесняли агрессивные нотки в голосе её босса, и Джими предпочитал иметь дело с Костелло, но никак не с Майклом Голдштайном. Журналисты также попадали под влияние её "мягкого голоса" и по первому же звонку Пэт они искали встречи с Джими, Ноэлом и Мичем, чтобы взять у них интервью для всевозможных журналов и газет. Пэт буквально спала с телефонной трубкой, прижатой к своему уху, так как у неё в руках были все сведения о времени интервью, выступлений, записей и она всегда следила за всеми обзорами новых пластинок и концертов. Костелло — одна из немногих верных солдат, кто долго и усердно служил Джими, одна из немногих из его окружения, кому не нужны были его деньги.

И как же реагировала журналистская общественность на этот уникальный ни с чем несравнимый талант, заявивший о себе в почти полностью белом мире поп–музыки?

— Думаю, многие журналисты также как и я, — сказала мне Костелло, — никогда не обращали внимания на цвет его кожи, когда видели его. Он был для всех нас просто Джими.

Она замолчала, словно вспоминая что–то, а затем добавила:

— Скорее многие опасались встречи с Джими, так как у них сложился его образ, смотрящий с обложек пластинок и фотографий, размещаемых в прессе. Хорошо помню, что когда Опыты должны были прийти на шоу Эда Салливана, один из сотрудников этой программы обратился ко мне с вопросом: "А что этот парень будет делать здесь?" Что я могла ответить? Я сказала правду: "Он рад любой подработке". Предполагалось посвятить всю программу Опытам, но в последнюю минуту, помнится, кто–то из конторы Джеффери позвонил и сказал, что планы поменялись. Так, к сожалению, Опыты никогда и не появились в шоу Эда Салливана. Я не могу припомнить ни одного из журналистов, кто бы боялся встречи с Джими, после знакомства с ним. Они только удивлялись, насколько он мил в общении и были случаи, когда авторы статей оказывались в затруднительном положении, когда заранее подготавливались к встрече с ним.

"В память о старой дружбе"

Эрик Клаптон всегда робел и не мог вымолвить ни слова перед журналистами, но в начале июля 1967 попал под чары Пенни Валентайн из Диска и Музыкального эхо.

"Сегодня группа Cream наслаждается возросшим к ней вниманием, — писала Валентайн. — Эрик особенно подчеркнул, что Джими Хендрикс вышел из самых низов."

— Это своего рада соревнование, — сказал Клаптон Валентайн. — Мы всегда с кем–нибудь соревнуемся, а когда Джими Хендрикс рядом, то мы оказываемся обезоруженными!

О своей страсти к игре на гитаре он сказал:

— В этом вся моя жизнь. Я ни о чём не могу думать и полностью погружён в неё все 24 часа в сутки, и когда ничто другое меня не отвлекает от неё — я живу.

Когда Хендрикса спросили, что он думает об этом интервью с Клаптоном, он был в восторге от каждого слова, сказанного Клаптоном и в особенности его развеселила фотография, на которой всегда с такой тщательной одевающийся гитарист был облачён в спортивный костюм, а на голове его — белая версия причёски а–ля–Джими Хендрикс — урок стилистики усвоенный им с такой лёгкостью, некий афро–английский стиль.

8 июля Джими, Ноэл и Мич состоялся первый из восьми вечеров гастролей с Абезьянами. Поговаривают, что Час был в бешенстве от решения Майка Джеффери отправить ребят на разогрев такой группе. Другие же из тесного круга, напротив, уверены, что именно Час в первую очередь увидел в этой идее удачную рекламу и развернул при поддержке Джеффери и Майкла Голдштайна бумажную кампанию с привлечением многих вымышленных действующих лиц, якобы недовольных тем, что "Опыты Джими Хендрикса не могут участвовать в шоу для невинных деток!"

— На наших глазах развернулась вся эта шумиха, когда Опыты гастролировали с нами, — сказал Мики Доленц. — Джими — один из тех редких людей, да я вообще не встречал никого, с кем было бы настолько комфортно на гастролях. В гостиницах мы все здорово веселились. Мы не испытывали недостатка ни в цыпочках, ни в выпивке, ни в траве, ни в чём либо более существенном, думаю, то же было у ребят и из его группы. Различие начиналось, когда Абезьяны появлялись на сцене, нам нужно было всего–то сыграть несколько аккордов "Последнего поезда в Кларксвиль", чтобы публика была уже нашей, мы особо не напрягались. Но только по возвращению в гостиницу начиналась самое интересное — мы все вместе джемовали, в особенности нравилось это Питеру Торку и Майклу Несмиту, потому что для этих двоих музыка всегда была на первом месте. Могу с уверенностью сказать, что более замечательных гастролей у нас не было. И когда Опыты покинули нас, у них в кармане были отличные предложения, поступившие из Нью–Йорка. Мы не старались их удержать, потому что публика, которую собирали мы, не могла по–настоящему оценить игру Хендрикса. Дико думать, чтобы Опыты могли понравиться такой публике, состоящей, в основном, из мамочек, пришедших на наши концерты со своими восьми- десятилетними детишками и это после того, что они там наделали перед подростками и совершеннолетними там, на Монтерее. Эти детки ещё не доросли до такой музыки. И самое интересное начиналось для всех нас после сцены!

В Нью–Йорке, будучи за сотни миль от Абезьян, Хендрикс провёл в конце июля два вечера с Клаптоном. Они оба искали встречи с Джоном Хаммондом в Газовом свете на МакДугал–стрит, в том самом, где так часто можно было увидеть Боба Дилана в самом начале его карьеры. Его небольшая сцена раскалялась, когда Хендрикс, Клаптон и Хаммонд джемовали над одним из любимых блюзов. Эти волнующие часы музыки, проведённые с такими особенными людьми, которые безостановочно выказывали ему уважение и дружелюбие означали только одно: мир повернулся к Джими Хендриксу лицом — так начиналось его настоящее счастье.

Вслед за успехом пришла зависть. В Лос–Анжелесе продюсер Джек Ницше возносил Хендрикса до небес, назвав Are You Experienced? "невероятно выдающимся", как рассказал мне Денни Брюс, "Джек не снимал эту пластинку с проигрывателя".

— У Нила Янга начали проявляться все признаки глубокой апатии, как только он услышал от Джека о Хендриксе. Жестокая ревность ослепила Нила.

В Нью–Йорке заболели, по крайней мере, ещё два человека, два ревнивца — Куртис Найт и Эд Чалпин. Им страстно захотелось разделить вместе с Хендриксом его успех. Куртис нарисовался в его нью–йоркской гостинице с грузом претензий. Хендрикс внял его настойчивости и отправился на студию к Чалпину сделать кое–какие записи "в память о старой дружбе".

— Куртису не давало покоя, что я "весело провёл время" в Монтерее, — сказал мне Джими, — к тому же я уже был наслышан о трениях, возникших между Чалпиным и Трэк–Рекордс. Я же хотел всего–лишь охладить пыл их обоих и сказал им, что запишу для Куртиса несколько дорожек, с одним условием — не упоминать моего имени. Куртис согласился.

"Вымпел чудака"

Когда в конце лета они вернулись в Англию, их встречали как героев, об Опытах, не просуществовавших ещё и года, не только в прессе говорили не иначе как о супергруппе, но и преданные английские их поклонники. 16 сентября состоялась ежегодный приём, устраиваемый в лондонской гостинице Европа газетой ММ в честь награждённых. Высшей точкой этого фестиваля стал момент, когда Джими Хендрикса объявили "Лучшим поп–музыкантом мира". Его личность стала предметом изучения общественности, так как за ним признали самого успешного получателя поздравлений от воротил английской музыкальной индустрии. Несколькими днями позднее Трэк–Рекордс выкинула лозунг: Да здравствует король Джими!

Барри Венцель, талантливый фотограф, снимки которого украшали обложки самых популярных лондонских музыкальных изданий, нащёлкал множество кадров с Джими, а снимки, сделанные им на приёме в гостинице Европа, он признал самым ценным трофеем за всю свою карьеру фотографа.

— Мы все в ММ полюбили его, — рассказал мне Венцель, даже не пытаясь сдержать улыбку от нахлынувших на него воспоминаний. — Крис Велч первым из нас увидел его, в клубе Мешок гвоздей. Вскоре мы все прямо заболели его музыкой, его артистизмом. Мы все искали случая побеседовать с Джими, этим лучшим парнем нашей планеты!

Пару лет позднее Джими в разговоре со мной поделился своим взглядом на это его награждение, устроенное газетой ММ.

- 1967 год оказался очень и очень напряжённым, мне ни разу не удавалось поспать более пяти часов. За те два дня после приёма, а мы были уже в дороге, я принадлежал самому себе всего три минуты, чтобы, чистя зубы, перевести дыхание и собраться с мыслями. Слёзы текли из глаз и, пытаясь смыть их, я только больше размазывал по лицу остатки зубной пасты.

Возвращаясь в Англию, он ещё не знал, что поп элита уже признала его, слишком быстро и слишком многое произошло за это короткое время.

— 1967 год был лучшим годом моей жизни, — сказал он мне.

— Нас хорошо приняли тогда, в Париже, в том октябре, и они по–прежнему любят нас, — сказал он мне с гордостью. — Стоя на сцене и смотря на первые ряды, мне казалось, что в зале сидят одни наши друзья, так тепло они нас встречали. Я всматривался в их глаза, и, казалось, мы понимали друг друга с полуслова. То было время, когда я хотел только одного — играть, как можно больше играть.

Он мечтательно улыбнулся и добавил:

— Если бы меня спросили, где бы я хотел жить, я бы, не задумываясь, ответил — в одном из этих старинных домов, окнами выходящими на Сену. Мне бы хватило совсем небольшого места, где я бы мог укрыться от всей своей оставшейся жизни. Где бы я мог проигрывать все свои записи, мог думать, мог мечтать и мог строить планы на будущее. И ещё — я брал бы уроки рисования там, в Париже.

Четыре человека — Час Чандлер, Майкл Джеффери, Мич Мичелл и Ноэл Реддинг — чьи жизни были вплетены в судьбу Джими, даже не догадывались насколько далеко устремлены были его мечты. Когда же они или журналисты, или мать Ноэла, или же родители Мича интересовались его детством, юностью, Хендрикс только слегка касался этой темы, скупо комментируя свои воспоминания о Сиэтле, о своей семье, о службе в армии, о Читлин–круге, непременно возвращаясь к предательствам, бедности, страхам, лишениям и одиночеству, неотступно следовавших за ним. Весь этот "печальный опыт" — так он характеризовал всю свою прежнюю жизнь — был глубоко запрятан в самом тёмном тайнике его памяти. Хорошее настало только здесь и теперь.

В то время как его "вымпел чудака" взвивался всё выше и выше, Чалпин размахивал своим, даже, может быть, поднимая его ещё выше — октябрьским 1965 года соглашением в одну–единственную страничку, подписанным Хендриксом тогда, в Нью–Йорке. Майкл Джеффери и Стив Вайсс, поверенный, с которым теперь вели дела Джими и Майк, объясняли своей звезде, что Чалпин, возможно, будет искать с ним встречи, чтобы продолжить студийные записи, может быть, даже сделать и концертные, пока не разрешится эта проблема. Джими с трудом переводил дыхание, внимательно слушая, как Джеффери и Вайсс обсуждали при нём всё возрастающую угрозу со стороны Чалпина. Со времени смерти матери давно его ничто так не волновало.

Но проблеме Хендрикс/Чалпин так и не суждено было никогда не разрешиться.

Быть чёрным и играть блюз

Час высоко ценил журналистов. Вполне уверенный в готовности Опытов, начать мировые гастроли, о которых Джими Хендрикс и его группа так мечтали и как бывший участник Animals, он знал не с чужих слов, каково верно вовремя направить прессу, в особенности основные национальные газеты и цветные еженедельники и журналы. Он заботливо сохранил свою коллекцию вырезок и объявлений, от самых незначительных — о выступлениях Animals в окрестностях родного Ньюкасла, до больших обзорных статей и интервью в лондонских музыкальных еженедельниках и фотографий в цветных американских журналах, ориентированных на подростковую аудиторию. Он рассчитывал заинтересовать Лесли Перрина, вдумчивого, широкой души человека средних лет, самого почитаемого в Бурлящем Лондоне музыкального пресс–агента. Как авторов статей Перрин знал ценность каждого журналиста во всём Объединённом Королевстве. Лучшие лондонские издатели и репортёры были его друзьями, и они все часто встречались на Флит–стрит в клубе "Парик и перо", пили, бузили, но от них зависели судьбы многих людей.

— Он знаком буквально с каждым, и он согласился представлять группу, — сказал Джими, Ноэлу и Мичу Час. — Лесли — наш талисман, наша счастливая звезда.

Другим их выигрышным номером стал Дик Кац, лучший из агентов Харольда Дэвидсона. Кац — респектабельный удачливый делец и воротила, обладающий невероятной способностью гарантировать наилучшее время важнейших концертов. Он накопил богатейший опыт в построении карьер. Агентство Дэвидсона представляет разнообразных по жанру певцов и музыкантов, включая и легендарных джазовых музыкантов, которые пользуются их услугами вот уже много лет. Джими с уважением относился к Перрину и Кацу и любил слушать их весёлые рассказы о музыкантах, которых он обожал с детства. Возможно, они были единственными из его делового окружения, кто был настолько одержим музыкальным бизнесом и настолько чувствующими и знающими, что понимали его прошлое. В их компании ему не было необходимости притворяться тем, кем он никогда не был или выслушивать расспросы, приносящие одну только боль — Дик Кац всегда старался уберечь Джими от излишних хлопот.

— Я сразу увидел в нём великого музыканта, ничего подобного я ещё не встречал, — сказал он мне. — Мне посчастливилось работать с человеком, кто был бы так молод и обладал таким безграничным потенциалом.

С успехом пришло и внимание к нему женской половины населения. Блондинки Калифорнии, хиппующие американские цыпочки, и сексапильные модели — все вздыхали по Хендриксу, и, забегая вперёд, скажу, он был более чем согласен услужить им. Для Опытов и для участников многих популярных групп Америки и Англии секс стал являться своего рода фаст–фудом — с быстрым обслуживанием. Имён своих вздыхательниц никто не запоминал, довольствовались кратким изложением: "рыжеволосая пианистка", "кудряшки из Нью–Джерси", "большие сиськи Детройта". Джими возглавлял "личные списки" многочисленных английских красавиц, многие из которых оказывались потом подружками его друзей–музыкантов. Высокие или миниатюрные, худышки или в теле, чаще без лифчиков и в кукольных мини — эпитет, созданный британскими газетами — с густо подведёнными глазами, с бледной в блёстках помадой на губах и длинными, шелковистыми прямыми волосами, все они сходили с ума от этого сексуального Джими Хендрикса.

— Даже проведя много времени в постели, я часто не догадывался спросить их имена, — признался он мне, и это не было с его стороны ни хвастовством, ни высокомерием — он просто честно рассказывал, как всё это было на самом деле.

Он также дал мне понять, что Кати Этчингем была в курсе всего этого и что это было их, так называемыми, "открытыми" отношениями — отношениями принятыми ими обоими.

Его близкие друзья–музыканты считали Джими сказочным героем.

— Мы все были уверены, что он своим сексуальным… э… аппаратом владел также изумительно, как и музыкальной техникой, — сказал мне один из известнейших британских гитаристов. — Мы завидовали ему. Что может быть лучше, чем быть чёрным, быть сексуальным, играть блюз и выбирать себе цыпочку по своему вкусу?

Той осенью Опыты совершили блиц–турне по Голландии — появились на телевидении и дали один концерт — и, по возвращении в Англию, немедленно отправились в большие гастроли по стране. Подняв на уши лондонский Альберт Холл, они всего за три недели дали тридцать концертов. И Джими, и Мич, и Ноэл полностью выдохлись к Глазго и после последнего шоу напились до беспамятства.

Вступая в новый год, Джими Хендрикс был благодарен Судьбе, подарившей ему такой взлёт в карьере, гордился успешными записями своей группы и особенно был счастлив мешкам писем, приходящих ежедневно на адрес Джеффери–Чандлера и Трэк–Рекордс. Эти письма много значили для Джими: они были осязаемым доказательством его успеха, уважением, выказываемым ему его поклонниками, и он старался сам отвечать на них, сколько позволяло время.

К тому же эти письма несколько оберегали чувства Хендрикса от всё увеличивающегося давления и угроз со стороны Эда Чалпина, не перестающего подливать масла в огонь своих юридических притязаний.

— Я был очень напуган, — рассказывал мне Джими год спустя. — Помню, как однажды я пришёл в Спикизи поджемовать, но был настолько взвинчен, что мне хотелось, чтобы кровь появилась на пальцах от игры, мне хотелось забыть всю эту юридическую бла–бла–бла. Я понимал, что так просто от этого не отделаться, но мне уже было неважно, сливал ли Джеффери на меня всю эту безумную рутину или нет. Многое уже получило свое завершение в 1967 году! Очень многое! Для меня успех говорил о том, что мои собственные мысли идут в правильном направлении и о том, что каждая вещь верно смикширована, спродюсирована и качественно записана. Каждая! Все эти чёртовы юридические угрозы меркнут, когда речь идёт о музыке. Всё это пустое! Корни их в людской жадности.

В Объединённом Королевстве 1 декабря вышел второй альбом Опытов — Axis: Bold as Love. Джими чувствовал, что Axis определил огромный шаг в его искусстве звукозаписи и написании песен; бессвязные, но наполненные любовью к его новым опытам восторги поклонников и музыкальных критиков, вселили в него чувство выполненного долга. Никогда он ещё не испытывал ни столько успеха, ни столько возрастающей опасности.

— Весь стиль Axis укрепил во мне веру, что следует двигаться ещё дальше вперёд, — сказал он мне, — и что слушатели не покинут нас в этом почине.

Правда гордость его вскоре оказалась несколько разбавлена. Его расстроило известие Майка Джеффери, и он сделался совершенно больным — американский выпуск Axis был задержан сутяжничеством Эда Чалпина, добившимся выпуска Get That Feeling, составленного из старых записей Куртиса Найта с участием Джими Хендрикса. Используя имя Хендрикса, Чалпин без особого труда изящно провёл эту сделку с Капитоль–Рекордс. Компания занималась исключительно качественной музыкой, и американский список популярности возглавили Beatles.

— Этим ты сам наказал и свой успех, и свой талант, — сказал Джон Леннон Хендриксу.

Леннон был глубоко огорчён, что успех его группы оказался бессилен перед деловой стороной Капитоль–Рекордс, и все его попытки защитить обожаемого им музыканта оказались тщетны.

Однако не во всём это оказалось наказанием.

— Мне позвонили с фабрики гитар Фендера, — сказал Джими Леннону, — и они предложили мне любые из Стратов, какие бы я ни пожелал, так они сказали. Веришь ли?

7. Ставящий опыты

Куропатка под зорким взглядом орла

Вечером 9 февраля 1968 года шёл дождь. За кулисами Анахеймского Конгресс–Холла Лес Перрин знакомит меня с Мичем и Ноэлом. Затем с Джими. У меня не было ни тени сомнения, что эти трое — профессионалы, обладающие исключительным шармом. Но музыка их оказалась выражением того, о чём мы все, не осознавая, мечтали. Все семь тысяч слушателей и я среди них, не могли не почувствовать величие этого вечера. Эта музыка действительно была чем–то совершенно новым, и с широко раскрытыми глазами, открыв рты от изумления, толпа ловила каждую ноту, каждое возбуждающее воображение движение Хендрикса по сцене. Я ощутила себя куропаткой под зорким взглядом орла, парящего надо мной высоко в небе.

— Никогда я не видел ничего подобного! — услышала я возглас подростка, сидящего прямо за мной. — Его группа творит чудеса!

Со своими друзьями громко приветствуя каждый номер, они даже не старались удержать свои ноги от того, чтобы не вскакивать каждый раз со своих мест. То же испытывала и я. Мы все превратились в "диких бестий". Улыбаясь до боли в мышцах, я обернулась и увидела сияющие лица этих подростков. Они были в таком восторге, что даже не замечали сидящего рядом со мной Эрика Бёрдона, признанную звезду. И хотя он уже много раз видел выступления Хендрикса, глаза его выражали восхищение и восторг, так же как и глаза этих ребят, устремлённых на сцену. Мне всегда нравилось наблюдать за реакцией публики, и я почувствовала в какой–то момент, что эти парнишки, сидящие позади меня, обязательно будут ещё долго, а, может быть, всю свою жизнь вспоминать этот вечер.

Обратно в Голливуд Леса, Часа и Лотту везла я в своей машине. Час всю дорогу говорил. Говорил о плотном расписании гастролей Опытов за прошедшие десять дней.

— Ты бы видела его в Париже, — с жаром говорил Час. — Джими теперь звезда, он полюбил выступать во Франции, французы его обожают. На двух шоу с Эриком на поддержке все билеты были проданы.

И Час, и Эрик Бёрдон хорошо знали друг друга не только потому, что оба были из Ньюкасла, они оба долго играли вместе в Animals, пока группа не распалась.

— Сразу после концерта в Париже они вылетели в Нью–Йорк.

Их самолёту долго не давали посадку, и они целый час кружили над Нью–Йорком. Наконец, Джими, Ноэл и Мич вышли с самолёта в международном аэропорту Джона Ф. Кеннеди. Таможенный досмотр прошёл без происшествий и на выходе они попали в плотное кольцо журналистов, интересующихся Британским вторжением, так разрекламированным Майклом Джеффери и его помощником по связи с общественностью Майклом Голдшайном. На самой вершине небоскрёба Пан–Ам в клубе Вертолёт их ждала разгорячённая толпа репортёров и фотографов, и как только они там появились, они были буквально ослеплены непрерывным потоком фотовспышек.

— Париж и Нью–Йорк, и всего за пару суток, не успеть и дух перевести, — заметила я Часу.

— О, это только начало длинного пути, — сказал он. — В Нью–Йорке были одни интервью — никаких концертов.

Через несколько часов Опыты уже сидели на борту другого самолёта и направлялись через всю Америку в Сан–Франциско. Район Залива был, я бы сказала, территорией Хендрикса, его "вересками".

— Как нам приятно слышать вновь ваши вопли! — радостно восклицал Джими, обращаясь к слушателям города, который стал для Опытов родной цитаделью со времён фестиваля в Монтерее. Вопли эхом пронеслись через весь долгий сан–францисский уикенд — два выступления в Филлморе и шесть в Винтерленде, все с Албертом Кингом, гитаристом, так обожаемом Джими, покупающим любую пластинку Кинга, которую только мог найти. Ещё больше гитарного звучания придавали шоу его лондонские друзья из группы Джона Майалла, а в Витерленде в последний вечер в программе приняла участие Жени Джоплин со своей группой Держателей акций. За кулисами Хендрикс разговорился с Джоплин, он рассказал, что хорошо знал эту часть города ещё задолго, как стал знаменитым.

— Я играл у Айка и Тины Тёрнер, — сказал он, — но недолго.

У Жени глаза расширились от удивления.

— Эта Тина Тёрнер — чертовски хороша, — сказала она, — но я слышала о её муже много плохого.

Новая американская мечта

День настал — день прошёл.

— Слишком много аэропортов, слишком много гостиниц, слишком много концертов, — начал объяснять мне Ноэл. — Сплошное расплывшееся пятно.

У Джими открылась боязнь летать, и потребовались валиум и сильный пинок, чтобы он ступил на трап самолёта. Но перелёты давали музыкантам до шести часов сна, скрючившись в тесных креслах. И вместо полноценного сна коробки с искусственными стимуляторами, и разного рода таблетками, пакеты с марихуаной становятся таким же неотъемлимым реквизитом группы, как кофры с усилителями, кабелями и микрофонами. Никакая из ведущих групп того времени — включая и Beatles, и Stones, и Cream, и Who — не могли бы выжить без этого в изнурительнейшем гастрольном режиме.

Для американских поклонников Опытов жизнь музыкантов представлялась вереницей ярких вечеринок, громких приёмов и ежеминутных предложений наркотиков и секса.

— Вы парни — что надо! — постоянно звенел хор голосов над ухом музыкантов.

Со сцены слушателям они представлялись мощным ансамблем, сексуальным, забавным и очень своим. Чем смелее и сильнее проявлял себя Хендрикс, тем больше его самые горячие поклонники внимали его застенчивости и уязвимости, когда он заговаривал с ними в паузах между песнями; им нравилось слушать его, и каждый воспринимал эти слова, обращёнными лично к нему. Все с огромным удовольствием пели вместе с ним наполненную лирической иронией его версию Wild Thing, и каждая из женской половины слушателей считала, что слова, Wild Thing, I think I love you… Sock it to me one more time, обращены именно к ней.

По всей Америке продавцы гитар подняли цены на свой товар — десятки, сотни тысяч школьников, к ущербу своим основным занятиям, с усердием взялись за изучение игры на этом инструменте, и особенно популярным среди них стали солнечно–яркие Стратокастеры. Для калифорнийской компании Фендер это оказалось хорошим и своевременным известием, так как они ко времени появления Хендрикса уже подумывали о прекращении выпуска Стратов. Импульсивная манера его игры, завоевав сердца не только городских, но и деревенских подростков, желающих обладать именно такой "как у Джими" гитарой, и неважно умели они играть или нет, взвинтила вчетверо продажу Стратов. Новой Американской мечтой стала мечта о своём ансамбле или хотя бы о возможности работать у таких музыкантов.

Если он не станет вас убивать, то вы сможете доделать свой фильм

Ранее Час Чандлер был средней руки музыкантом, не претендующим на звёздность, теперь же он — успешный продюсер и соменеджер. Он с удовольствием носил эти титулы и отдавался с наслаждением всё возрастающим престижу и власти. Обходительный и вежливый, он знал цену благодарности, но в то же время и мог быть непреклонным и смелым, как в случае с калифорнийской Reprise Records. Целью Чандлера было — и чем скорее, тем лучше — сделать деньги. В итоге либо по телефону, либо при личной встрече директоры этой звукозаписывающей компании оказались вовлечены в его идеи, и "стратегия" стало на этот момент любимым его словом. У Часа появились влиятельные друзья и в Штатах, и в Англии, ключевые фигуры, руководящие общественным мнением, способные реально помочь Опытам.

Одним из таковых стал Тони Палмер. Он узнал о существовании Часа и Хендрикса, благодаря стараниям Джона Леннона. В 1964 году Палмер был студентом Кембриджа, где на премьере A Hard Day’s Night познакомился с Ленноном.

— Леннон был там, — вспоминает Палмер, — и мы разговорились. Джон сказал мне: "Когда будешь в следующий раз в Лондоне, то почему бы тебе не позвонить мне?" И он дал мне номер, по которому я его смогу найти.

Но только спустя два с половиной года Палмеру по делам удалось прилететь в Лондон.

— К этому времени они были уже чертовски знамениты, но я всё равно набрал этот номер. К моему полнейшему изумлению трубку снял сам Леннон, и мы надолго стали хорошими друзьями.

Палмер был одним из тех двоих музыкальных критиков, работавших в Обзервере с 1967 по 1974 год. Его специализацией были джаз и рок–н–ролл.

— Помню, как я писал рецензию на Are You Experienced? Помню, пластинка мне не понравилась. В итоге у меня получился отрицательный отзыв, о котором я вскорости пожалел. Я сел и написал письмо Час Чандлеру: "При ближайшей возможности я перепишу рецензию на эту пластинку: я пришёл к выводу, что это совершенно гениальная вещь!" Но мне не удалось это сделать, и мне до сих пор стыдно вспоминать ту рецензию.

В то время меня пригласили на Би–Би–Си в отдел культуры и киноискусства, и я был занят кинорежиссурой. Джон сказал мне, что если я не сделаю фильм о том, что на самом деле происходило в рок–н–ролле с начала 1967 по 1968 год, то этого не сделает никто. Тогда я спросил его: "Прекрасно, но ты же мне поможешь?" Он составил список людей, которых я должен включить в фильм об эпохе цветов и музыки. Я хотел назвать фильм All My Loving, и Джон дал мне разрешение использовать название его песни. Этакое слово о музыкантах, не только о тех, кто появлялись на Британском телевидении, или других, о которых можно было сказать, что они профессионалы, но и о таких, о которых никто никогда бы серьёзно не стал говорить. Конечно, в фильм вошли и Cream, и Who, и Beatles. И Джон сказал мне: "Во что бы то ни стало, обязательно включи кадры с Джими Хендриксом".

Джими в это время был на гастролях по Северной Америке, я позвонил Часу и сказал: "Только не бросайте трубочку — и выслушайте меня. Я выполняю поручение Джона Леннона. Не могли бы вы разрешить мне заснять на плёнку следующее выступление Джими?" И он сказал: "Нет!" Тогда я сказал: "Хорошо, но прошу вас, подумайте. Я перезвоню через час." Спустя час я позвонил, и Час мне ответил: "Я переговорил с Джими, он был так рассержен, что готов вас убить. По этой причине, вам лучше приехать, и, если он вас не станет убивать, то вы сможете доделать свой фильм." Я застал его в Ворчестере, штат Массачусетс, одним очень холодным и снежным вечером февраля 1968 года. Часа не было, и меня представил Джими один из его роуд–менеджеров. Спасло меня то, что оказалось, у нас с ним был очень близкий общий друг — Марк Бойл, и Джими сказал, смеясь: "Я не стану тебя убивать, иначе Марк не захочет меня больше видеть, а мне он нравится." Я нонстопом заснял Джими — примерно два с половиной часа киноплёнки; из этого материала выжило всего пять минут — остальное на Би–Би–Си отрезали и выбросили, посчитав ненужным хламом.

Со временем Палмер купил один большой дом на Лэдброук–Сквер в самом центре Ноттинг–Хилл–Гейт:

— В то время мы здорово веселились. Джими часто участвовал в наших вечеринках. Он был застенчив и робок, как и многие творческие личности, которых мне пришлось знать; часто он так и просиживал всё время где–нибудь в углу. Почти всегда он был единственным чёрным среди нас.

Если мы не приедем, они подожгут город

Друг Палмера, глазговец по рождению, Марк Бойль, который позднее приобрёл мировую известность, как художник, был новатором конца 60–х в создании световых шоу. Они с Джими сблизились, когда Бойл со своей женой Джоан Хиллз создали сказочное световое шоу для Soft Machine во время их гастролей 1968 года Британия идёт.

— Soft Machine гастролировали по Америке с Опытами. Их истощающий все силы маршрут проходил через двадцать пять городов, где они дали в общей сложности пятьдесят концертов, выступив в пятидесяти различных местах, часто по два концерта за вечер.

— Одним апрельским днём мы сидели в этом баре в Виргиния–Бич, штат Виргиния, — вспоминает Бойль то замечательное время, свои первые и последние поп–гастроли, — просто тихо сидели. Джими, моя жена Джоан, был там и Майк Рэттледж из Soft Machine, который в будущем стал одним из ведущих клавишников мира, и Роберт Уайетт, их вызывающий трепет барабанщик, были там и Мич, и Ноэл. Вдруг, сгрудившиеся вокруг стойки бара начали неистово кричать, смеяться и откупоривать бутылки с шампанским и пить за здоровье какого–то убийцы. Официантка сказала нам, что только–что по радио сообщили, что застрелили Мартина Лютера Кинга Младшего. Даром, что я родился в Глазго, я инстинктивно схватил бутылку и дёрнулся для атаки. Обернувшись на наших, я увидел Джими, пытающегося выбраться на свежий воздух. Перед моим взором пролетели в две минуты все мои двадцать лет и мы, встав из–за стола, молча покинули бар. В этот же день мы все вылетели в Нью–Йорк. Улицы были запружены демонстрантами, многие машины перевёрнуты и горели. В тот вечер мы должны были выступать в Ньюарке, но ни один из нас не хотел туда отправляться. Джими рассказал нам, что в последний раз как он выступал в Ньюарке, на улицах были танки и город горел. Мы все собрались внизу, в холле гостиницы и ждали известия об отмене выступления. Затем позвонил, кто–то из полиции Ньюарка и сообщил, что огромная толпа ждёт и требует нас, и, если мы немедленно не появимся там, то он уверил нас, что они подожгут город. Водитель первого лимузина, вынув сигару изо рта, произнёс: "Пусть Джими сядет рядом со мной, или я никуда не поеду". Так Джими оказался на переднем сиденье, а мы все, белые, разместились внутри, и машина тронулась в путь. Когда мы въехали в город на улицах было зловеще тихо и пустынно, если не считать стоящих на каждом углу чёрных громил, видимо, следящих за порядком каждый в своём квартале. Зал был забит до предела, и меня охватила дрожь: что если они убьют Джими. В то время каждый задумывался о том, насколько реально стало быть устранённым, если кто–то посчитает, что он представляет угрозу спокойствию Америки, и кто следующий в этом списке? Мы перебрались в зал под прикрытием прожекторов для светового шоу, и подумали, что мы могли бы предпринять, окажись у кого–нибудь на нашем пути пистолет?

— Джими очень спокойно отреагировал на бурное приветствие. Затем тихо сказал в микрофон: "Этот номер посвящаю одному моему хорошему другу". И заиграл, импровизируя. Мызыка была настолько прекрасна, что всех привела в смятение. Каждый понял, что друг этот — это Мартин Лютер Кинг Мл., и музыка эта каким–то непостижимым образом передала ощущения всего чёрного населения. Все присутствующие рыдали. Даже у рабочих сцены слёзы лились по щекам. Гитара Джими оплакивала великого человека. Это были душераздирающие звуки, неподдающиеся человеческому пониманию. Когда он кончил играть, в зале стояла полная тишина. Никто не пошевелился, все рыдали, а Джими положил гитару на пол и тихо ушёл со сцены.

Не всегда нужное звучание проникает в пальцы

— Джими появлялся в моей нью–йоркской редакторской в 1968 году несколько раз, — вспоминает Пеннебейкер. — С Джими всегда было приятно иметь дела, он — очень предупредительный человек. Думаю, единственной причиной, такого частого появления был Дилан.

Хендрикс был убеждён, что Пеннебейкер должен лично с ним знаком, ведь он снял фильм о нём. Пеннебейкер так до конца и не понял, чем так привлёк Джими в юности этот фильм, он также не понял, что Джими привлекали талантливые, творческие люди, и он, как губка, впитывал новые знания и новые тенденции.

С апреля по июнь 1968 года по большей части мысли Джими были заняты заботами о новом музыкальном проекте: Electric Ladyland, несмотря на то, что пластинка уже была готова к выпуску, а сам Джими настроен на предстоящие гастроли. Начало мая группа встретила на студии и должна была выступить в Филлмор–Ист вместе с группой Слая Стоуна и ещё — возглавить поп–фестиваль в Майами. Ненадолго они вылетели в Европу с концертами по Италии и Швейцарии, причём в перерыве перед Швейцарией по настоянию Майкла Джеффери Хендрикс прилетел на два дня в Нью–Йорк, чтобы встретиться с юристами по поводу "ситуации с Чалпиным" и тут же вернуться обратно к Мичу с Ноэлом для продолжения прерванных гастролей. В июне Хендриксу позволили на несколько дней исчезнуть на студии для работы над Electric Ladyland.

Мич Мичелл написал в своей книге о Хендриксе и его Опытах:

"После завершения Axis и незадолго до окончания наших вторых американских гастролей, было сделано несколько записей на лондонской Олимпик, включая первоначальные четырёхканальные варианты Crosstown Traffic и All Along the Watchtower, которые были затем уже в Нью–Йорке переписаны на шестнадцатидорожечнике."

Мич особое внимание уделил тому, что…

… "к этому времени мы испытывали сильнейшее давление со стороны менеджмента, уже не требующего от нас успешных сорокапяткок. Рынок сильно изменился, и нам нужно было стать группой, записывающей успешные альбомы, в общем, к чему мы и сами стремились. Для нас запись на студии была совершенно другой работой, нежели игра вживую, и я горжусь тем, что нам удалось добиться успеха в столь различных направлениях."

Однако, сказанное верно только в отношении к Хендриксу и Мичеллу, но никак не к Ноэлу Реддингу.

Работа на студии делала Джими счастливым. Но временами и работа на сцене, ему приносила удовлетворение. Другие же, особенно Час и Ноэл, вечно ворчали — их утомлял его максимализм, который Мич называет "поиском Джими наилучшего звучания". Electric Ladyland получился сверх–альбомом. Может ли быть студийное время менее дорогим, а люди — более снисходительными? Бессомненно. Но факт остаётся фактом, и как Джими сказал: "Временами слишком много вокруг тебя сутолки, чтобы добиться хорошего результата. Ты не можешь просто прийти на студию, нажать кнопку и сказать: "Сегодня у меня всё получится!" Нужное звучание в голове, и я его вижу, но не всегда оно проникает в пальцы."

Гэри Келлгрен, звукоинженер и совладелец студии Рекорд–Плант, нравился Джими, Ноэлу и Мичу, поэтому почти вся Electric Ladyland и записана там. Группу и всё возрастающую компанию, сопровождающую её на всех вечеринках, можно часто было встретить неподалёку, всего в двух кварталах от студии, в клубе Стива Пола — Сцене, где Джими особенно любил джемовать. Тедди Слатус, управляющий клуба, помнит Хендрикса, как "одного из немногих джентльменов, которые посещали его заведение".

— Он был очень вежлив и обходителен со всеми, кем бы они ни были. Мне приятно было с ним иметь дело, побольше бы таких парней, как он.

Клуб, расположенный в подвальном этаже, был небольшим, но очень уютным, туда приходили различные музыканты в надежде, что Джими в городе и что удастся сыграть с ним джем.

— Каждый раз, как Джими приезжал в Нью–Йорк, — вспоминает Пэт Костелло, — первый его вопрос был: "Кто играет в городе?" Однажды я обронил: "О, всего лишь только Джефф Бэк." Как я и предполагал, Джими обрадовался: "Джефф Бэксон! Джефф Бэксон [так ласково звали его друзья]! Здорово, здорово, очень здорово! Сейчас же ему позвоню, договорюсь о времени поджемовать с ним."

Джими нравилось джемовать со своими английскими друзьями и можно подумать, что он тоже входил в музыкальную элиту, но сам он так не считал. Помню случай, это было в Гринич–Вилидже, в клубе известном как "Поколение" (позднее в этом помещении была построена студия Electric Lady). Мич куда–то пропал, его нигде не могли найти. С Джими пришёл Вуди Люис, обычный нью–йоркский школьник, и он усадил парнишку за ударную установку вместо Мича — Люис в жизни так не волновался.

В 1968 году журнальным подразделением корпорации Hearst был основан Eye, ориентированный на молодого читателя, следящего за новинками в мире музыки. Для этого журнала Майкл Томас написал эссе о Джими Хендриксе, остающееся и по сей день лучшей о нём публикацией в Америке.

"Хендрикс — гений общения с публикой со сцены, — пишет Томас. — Он двигается по сцене походкой буканьера Отелло, входящего в замок Камелот, в бархате, кружевах и сапогах испанской кожи, в шляпе с пером и золотой цепью на шее, шёлковая его блуза распахнута и блестящий золотой медальон сверкает у него на груди… Он, помимо всего, и Величайший Притворщик рок–н–ролльного бурлеска. Он — Кассиус Клей поп–музыки."

И ещё там же:

"На концерте в одном из колледжей Лонг–Айленда я видел, как толпа школьников обступила сцену, возбуждённые, с горящими глазами. Такое я видел только на концертах Камней, но здесь были школьники, ещё совсем юные. А на концерте в Центре Помощи Молодым (UCLA) на лицах взрослых я видел слёзы, толпа, казалось, готова была выползти на сцену и целовать ему ноги."

Он перестал слушать меня, он вообще никого не слушает

В ту весну Хендрикс звонил мне несколько раз. Он знал, что я со своими друзьями, компанией часто ходим в такие клубы, как Ясеневая роща, Трубадур и Виски и всегда расспрашивал меня о всех новинках, происходящих на лос–анжелесской музыкальной сцене. От моих безжалостных, но правдивых характеристик он просто сходил с ума. "Видела выступление такого–то в Troub, умильно, но скучно, ничего нового в историю фолк–музыки не внесли." Или: "Недавно была приглашена в офис Дверей, Моррисон убедил меня выслушать его новые стихи. Так, процентов на восемьдесят пять, но зато на нём были кожаные обтягивающие штаны. Они настолько блестели, что я подумала, не из винила ли они были сделаны." Хендрикс чуть не умер со смеха: "Винил!" Не помню, чтобы он был уж очень большим поклонником Моррисона.

Когда он звонил, я никогда не могла сказать с уверенностью, скучно ли ему или одиноко, или чувства захлестнули его, или же он улучил минутку из своей постоянной рутины записей, гастролей, вечеринок и джемов. В один из таких звонков, он сказал мне, что "сбежал с гастролей". Я слушала его внимательно, почти молча. "Не знаю, но мне просто необходимо было тебе позвонить, — продолжал он. — Я в замешательстве. Должно быть, ты думаешь, я — дурак."

Такое же я слышала и от Чандлера — картина невыносимых разочарований, которую он постоянно рисовал себе.

— Теперь вокруг Джими постоянно какие–то люди, которых он всюду таскает за собой, особенно в Нью–Йорке, — горди Часа проявлялся сильнее, когда он волновался или начинал говорить о Джими. — Я не в силах сдержать их! Ну и как ты думаешь, надо мне всё это? Это какой–то ад! Он перестал слушать меня, он вообще никого не слушает.

Час сражался за звёздность Джими, забывая, что звёзды всегда притягивают к себе разных людей, и не только поклонников, но и всякого рода авантюристов. Часу очень не хватало дружелюбия и коллективизма ранних дней. Более властный и опытный менеджер мог бы повлиять на Хендрикса, Ноэла и Мича и вместе и по раздельности, и на корню задушить развитие проблем. Но легче это сказать, чем сделать, Час же упустил время.

— Пожалуйста, прошу тебя, откровенно скажи, — попросил он меня, — много ли говорят в Лос–Анжелесе о том, что происходит между мной и Джими?

— Нет, — ответила я ему. — Ничего подобного я не слышала. Я обязательно дам тебе знать, если узнаю.

— Есть кое–что, — с трудом выдавил из себя Час, — из–за чего я готов с ним расстаться. Я потерял веру в него, я не смогу продвигать его и дальше. Это не та жизнь, о которой я мечтал.

У меня перехватило дыхание. Слова Часа поразили меня. Он много говорил о своём браке с Лоттой, он был по–настоящему семейным человеком. Он дал мне ясно понять, что у него на примете уже есть кто–то, не менее талантливый.

— Я уже давно в шоу–бизнесе! — может быть, немного слишком самоуверенно произнёс он. — И время показало, что я могу быть хорошим продюсером и менеджером.

28 июня Джими, Мич и Ноэл подписали несколько соглашений, которые обязывали их вместе и по отдельности. Джеффери преподнёс это, как некую свою новую идею, что–то вроде: "Час выбыл, я лучше позабочусь о вас". Уорнеры/Репрайс обязались выплатить Эду Чалпину значительный процент с пластинок группы, и таким образом в ближайшем времени должна решиться эта проблема. Соглашение между Джеффери и Чалпиным предусматривало "продажу" Джими Уорнерам/Репрайсам. Ранее заключённое (в марте 1967 года) соглашение с Репрайс было заменено новым, по которому Джими напрямую был соединён с этой компанией не только на записанное, но и всё спродюсированное им самим впредь принадлежало Уорнерам. В это соглашение был включён некий пункт, обязывающий Хендрикса нести ответственность за все выплаты каким бы то ни было подпродюсерам, певцам и музыкантам с ним работающим. Все остальные предыдущие соглашения были либо уничтожены, либо заново переписаны с тем, чтобы ввести деньги Ноэла и Мича в оборот Яметы — "налогового убежища".

Проведя несколько дней на студии Рекорд–Плант, Опыты в начале июля вернулись в Англию для участия в музыкальном фестивале в Уобурне. Счастливая толпа радостно приветствовала их возвращение домой после шестимесячного отсутствия.

— Джими был неописуемо восхитителен! — такими словами выразил общее настроение один из поклонников.

Но у Майка Джеффери не было никаких идей на продолжение выступлений группы в Англии — Америка позволяла заработать несравненно больше денег.

Перед приездом Джими в Лондон, Час ясно дал понять Кати Этчингем, что не потерпит больше её и Джими под одной крышей с Лоттой, и не только с ней, но с любой другой девочкой Джими. На гастролях Джими уже говорил ему, что хотел бы жить "в какой–нибудь уютненькой небольшой гостинице" поблизости от клубов.

Несмотря на то, что она была хорошо осведомлена о других женщинах Джими, Этчингем для Джими и для себя сняла на Брук–Стрит небольшую квартирку в четвёртом этаже, в одном из великолепных уголков Лондона, в двух шагах от гостиницы Кларидж и совсем близко от Спикизи, любимом клубе Хендрикса. Джими обрадовался идее переехать в "находку" Кати, и они тут же отправились за покупками на Оксфорд–Стрит. С некоторых пор он уже всегда платил за всё, и Хендрикс очень придирчиво отнёсся к обстановке нового жилья, которому вскорости пришлось выдержать не один шквал репортёров, журналистов, интервью и фотосессий. В соседней парадной в XVIII веке жил Георг Фридрих Гендель, и Джими был в восторге, когда узнал, что Гендель был очень уважаемой фигурой в мире музыки, и скупил все пластинки с органными концертами Генделя.

В течение шести с небольшим следующих месяцев большей частью они с Кати были разлучены, но воссединялись на Брук–Стрит каждый раз, как ему удавалось быть в Лондоне. Хендрикс сказал мне однажды, что они в конечном счёте "взаимно исчезли друг для друга".

Прошёл месяц после выступления в аббатстве Уобурн. для Опытов начались продолжительные гастроли по Америке, ставшие необыкновенными, и как любил говорить Джеффери Джими:

— Пока горячо — куй.

Назвать счастливой жизнь новопомазанных рок–звёзд было никак нельзя. И Ноэл, и Мич, оба тощие и бледные английские мальчики с огромными шевелюрами курчавых волос были в шоке от нравов в городах американского Юга и Среднего Запада — они не могли с Джими сходить поесть вместе и даже туалеты были для них раздельные — только для белых. Их глаза расширялись от ужаса, и рты раскрывались сами собой, видя таблички "Только для цветных". Сам Хендрикс давно это уже испытал на себе; и эти угрожающие таблички ничем новым не были для него.

На сцене с ним иногда происходили такие мощные и неожиданные музыкальные прорывы, что даже Ноэл и Мич иногда смотрели на него как на бога, и встреча с расизмом приводила их в замешательство — как смели они угрожать их Джими таким мерзким способом?!

— У меня кровь застыла в жилах, когда какая–то сильно потасканного вида белая официантка сказала ему однажды: "Здесь нигеров не обслуживают." Невежественная корова! — подытожил Ноэл.

Бывало часто, когда выдавалась свободная минута, Хендрикс, король мимов и прирождённый характерный актёр, угощал парней импровизациями, пародируя сцены расизма читлин–региона, пока все не падали, едва не умирая со смеха.

Ты могла бы повлиять на него, ты ему нравишься

14 сентября Опыты выступали в Голливудской Чаше, там, где всего немногим более года назад они выступали на разогреве у Mamas and Papas. В этот же день возглавлял афишу Джими, и тысячи его поклонников сидели под звёздным небом, зачарованные его присутствием.

— Мы с моими друзьями Ричардом и Биллом Тушкевичами ни о чём другом не могли думать в эти дни, — вспоминает Кирк Силсби, в настоящие дни известный лос–анжелесский обозреватель, который тогда, в 1968 году, был обычным подростком. — Помню, мы уже за несколько дней вперёд распланировали как подобраться ближе к сцене. Медленно, потихоньку, дюйм за дюймом мы спускались вниз со своих мест с самой верхушки амфитеатра. Минуя подлых билетёров и редких охранников, мы, в конце концов — радостные и ликующие — заняли лучшие места в нескольких футах от сцены. Наши глаза ловили каждое движение Джими, — эпоха невинности и счастья для таких, как Силсби и его друзья, времена, когда Джими был королём.

Спустя пару дней после этого концерта, я вернулась в Лос–Анжелес из Европы, где проводила свой отпуск. Час с Лоттой были в городе и пригласили меня пообедать вместе в одном из популярных в Голливуде мест — в японском ресторане Императорские сады.

— Ноэл хочет поработать самостоятельно, — сообщил мне новость Час. — У его старых друзей группа Fat Mattress, и он пропадает с ними всё свободное от выступлений Опытов время.

Мы заговорили о возможности сделать запись, и я поняла, что Час мог бы в этом им помочь, к тому же у Реддинга появились бы собственные деньги. Час говорил с возбуждением, Лотта его во всём поддерживала, я же высказала опасения, что это ослабит Опыты и что записи группы могут быть по угрозой. Я не настаивала, я только высказала свои опасения, ведь это Час, а не я был профессионалом в музыкальном бизнесе.

Так, постепенно, он подготовлял свой отход от Джими и Джеффери. Я почувствовала, что в тайне Час надеялся, что Джими будет его просить остаться.

Теперь, проводя много времени в Нью–Йорке, Майк забросил свои тупые английские наряды. Короткие куртки и свободные рубашки постепенно вытеснили "серьёзного бизнесмена". Он не снимал модных солнцезащитных очков и стал регулярно принимать LSD; Час Чандлер такого никак от него не ожидал, и это стало сильно его беспокоить.

— В один прекрасный день кислота их сблизит совсем, — высказал он мне своё мнение об отношениях между Джими и Джеффери.

На следующий день, хотя внешне это было незаметно, Джими был от него вне себя, потому что Майк имел второй смысл избегать плохих сцен с Хендриксом.”

Час рассказал мне, что Опыты поселились на несколько недель в одном современном особняке на Бенедикт–Каньон–Роуд — территории Беверли–Хиллз, занимаемой кинозвёздами. Он сказал, что дом этот — настоящий зверинец, поэтому Лотта отказалась там жить.

— Опасная дорога вьётся серпантином всё вверх и вверх, и каких только людей мы не встречали на своём пути!

Слово "люди" он произнёс с отвращением. Я выразила своё удивление по поводу того, что звукозаписывающая компания сняла целый особняк под эту вечеринку, длящуюся круглыми сутками. Ну ладно, ясно, это — рок–н–ролл, или я не права?

— Я очень хочу, чтобы ты позвонила Джими, — сказал он, — и вы бы пообедали вместе.

Я не вполне была уверена, что это была хорошая мысль, но он заморгал и добавил:

— Ты могла бы повлиять на него. Ты ему нравишься.

— У меня слишком плотный график. Сомневаюсь, что я смогу туда выбраться, особенно если учесть, что у музыкантов часы другие, — ответила я. — Но я обещаю позвонить Джими завтра или через день, раз ты думаешь, что это поможет.

Он чиркнул номер на салфетке.

Ноэл сводит меня с ума

С июля я не разговаривала с Джими и меня удивило, что он сам подошёл к телефону. Я представила этот дорогой особняк в каньонах Беверли–Хиллз, дворецких, прислугу. Из трубки доносилась музыка, чей–то смех и визг.

— Подожди, я только перейду к другому телефону, хорошо? — сказал Джими.

Прошло несколько минут.

— Привет, я рад, что ты позвонила. Я слышал, ты побывала в Лондоне.

— А я слышала, ты поселился в Беверли–Хиллз и хорошо там проводишь время! — не удержалась съязвить я.

— Это так заманчиво прозвучало, когда Час сообщил нам, что мы будем жить не в гостинице, а в настоящем доме, — сказал Джими. — Но теперь слишком много разных личностей узнало, куда нас поселили.

И он рассказал мне, что его удивило моё отсутствие на концерте в Чаше. Я оправдалась моей занятостью и свалила всё на босса, и поздравила его с хорошей группой.

— Ноэл сводит меня с ума.

Я подумала, что ослышалась.

В трубке послышалось его бормотание:

— Он возомнил себя английским гитаристом.

Затем, скороговоркой:

— Я не это имел в виду. Я не хотел бы никого затмевать.

Затмевать? Забавно, помнится, он уже говорил это слово мне ранее в этом же году. Во всех группах есть лидер. Лидеру достаётся всё внимание. Теперь Хендрикс бог рок–музыки. Этого ли он хотел, об этом ли он мечтал? Некоторое время я близко знала Ноэла. Он — удивительный человек и хороший гитарист. Больше я ничего про него не знала. Ещё он был большим ревнивцем. А может быть, Хендрикс всё преувеличивает? Но в голосе Джими слышалось напряжение.

— В группах всегда возникают разные проблемы, — попыталась я успокоить его, — но они рано или поздно решаются, не так ли? Думаю, славе всегда сопутствует что–то, по крайней мере, такое мне часто приходилось видеть в Голливуде.

— Слишком много этого чего–то стало сопутствовать нам! — с горечью в голосе перефразировал он мои слова.

А его никто не спросил даже, голоден ли он или не устал ли

Час рассказал мне, что одной из причин, почему группа остановилась в модной среди богатых сельской местности, какой является Бенедикт–Каньон, было то, что радио и пресса могли бы навестить их и стать друзьями Опытам "на дому".

Один мой приятель, ведущий рок–критик Западного Побережья, получил приглашение на обед. Позвонив мне на следующее утро, он, сгорая от стыда, признался мне:

— Знаешь, Шарон, я под впечатлением! Джими, Ноэл и Мич — сама гостеприимность. Я был поражён ещё больше, когда меня посадили прямо напротив Хендрикса. У меня затряслись колени, я весь покрылся испариной и мой голос перестал слушаться меня. Я вёл себя, как последний дурак.

Сепп Донахауэр, концертный импресарио, тогда, в конце 60–х, только начинающий свою карьеру, так же побывал в доме у Бенедикт–Каньона:

— Однажды я столкнулся с Джими в Виски, и он спросил меня, не мог бы я отвезти его домой. Когда мы туда приехали, мы не поверили глазам своим. Внутри стоял шум как в аду, кругом ползали толпами какие–то подозрительные личности, от вида которых меня бросило в дрожь. В клубе Джими немного обкурился, и я бы сказал, что ему в данный момент хотелось только тишины и покоя, здесь же толпы отвратительных лиц устроили чёрт знает что и, видно, чувствовали себя превосходно в доме, за который заплатил он сам. Он был самой популярной звездой в шоу–бизнесе, а его никто не спросил даже, голоден ли он или не устал ли. В итоге он взорвался. Наорал на них всех и отослал их ко всем чертям. Я был даже больше удивлён, чем разочарован, не ожидая от него такой резкости.

Мне нужно слышать твоё мнение

19 октября вместе с моим другим приятелем мы пришли послушать Эрика Клаптона, Джинджера Бейкера и Джека Брюса, выступающих в Форуме в Инглевуде, штат Калифорния, на концерте прощальных гастролей Cream. Слёзы умиления застилали мне глаза. Я оглянулась: в нескольких рядах от меня сидели Джими Хендрикс, Мич Мичелл и Джордж Харрисон. Возбуждение восемнадцатитысячной толпы, заполнившей всю арену, можно было сравнить только с кипящей смолой. Что за фантастический вечер был этот рок–концерт! Джими! Мич! Битл! И — Cream! Не много ли!

Клаптон — само обаяние, Джек Брюс — настоящий мачо, а рыжеволосый, с горящими глазами Джинджер Бейкер — сущий дьявол ударной установки. Несмотря на упорные слухи, что они больше не будут играть вместе, Cream выглядели единым целым, а их гипнотизирующие песни Sunshine of Your Love и White Room заставляли поклонников не раз вскакивать со своих мест.

Расс Шоу, искрящийся идеями молодой импресарио со звукозаписывающей компании Джими, приблизился ко мне и произнёс:

— Шарон, видела, как они все реагируют на Хендрикса? Даже когда он просто сидит. Разве это не волшебство!

Мы понимающе улыбнулись друг другу, потому что в конце 60–х, живя в Лос–Анжелесе среди такого количества звёзд, подобные чудеса случались на каждом шагу. Мы все были молодыми, недавно окончившими школу, и определённо были благодарны судьбе и особенной самоуверенности, присущей той профессии, что выбрала нас.

— Я хочу, чтобы ты зашла за кулисы после их последнего биса, — продолжил он. — Полагаю, ты уже знакома с Джими.

Я улыбнулась, но удержалась от комментария.

— Я прослежу, чтобы тебя пропустили, — пообещал он.

Джим Риссмиллер, один из концертных импресарио, высокий, с пышной шевелюрой молодой калифорниец, который в недалёком будущем стал одним из основных в Лос–Анжелесе устроителей концертов английских и американских рок–групп, протянул мне тонкую полоску бумаги, похожую на ту, какую вы обычно находите в печенье с предсказаниями. На ней было всего два слова: "cream" и "backstage". Это был мой первый в жизни пропуск за кулисы.

После кульминации этого, высокооктанового концерта, оставившего Хендрикса, Мича и Харрисона свистящими и хлопающими в ладоши, словно восторженные подростки, я робко протиснулась к краю сцены, у которого находился служебный вход с гостеприимно распахнутой шторой. Продолговатый зал вёл к просторной, хорошо обставленной артистической, смежной с раздевалкой баскетбольной команды Лейкерсы.

В ней высшие фигуры в иерархии лос–анжелесской звукозаписывающей индустрии с сигаретами и выпивкой в руках смешались с теми другими, таращимися на Cream, и ищущими повод познакомиться с Джими Хендриксом и Джорджем Харрисоном, оба одетые в наряды, купленные в модной лавке на Кингс–Роуд, и сидящие на диване, готовом вместить всю баскетбольную команду. Я пересекла гостиную, кивая и бросая короткие "привет" пластинычным издателям и местным музыкантам, каких знала, и пригубливая бокал шампанского, которым меня встретили у входа в артистическую.

— Эй, — сказал Джими дружелюбным шёпотом, мягко притягивая меня за полу моего голубого бархатного жакета. — Садись к нам.

Вскоре я обнаружила, что втянута в оживлённую беседу, происходящую между Хендриксом, Клаптоном и Харрисоном. Мы делились мнениями о любимых соул исполнителях. "Парни" были удивлены, что я оказалась хорошо осведомлена о стилях и песнях Джаки Вильсона, Бобби "Блу" Бэнда, Сэма Кука и всех других, которых передаёт лос–анжелесская радиостанция KGFJ, которую я слушаю с десятилетнего возраста.

— Шарон следит за всеми новинками, — с гордостью произнёс Джими.

Они не хотели отпускать меня, даже когда я сказала, что мне нужно к семи утра на работу.

— Каждый день, любовь моя? — поразила Харрисона такая перспектива.

— Только завтра, — соврала я, здесь правда звучала бы слишком дико.

Хендрикс сказал, что на ближайших неделях он собирается для своего следующего альбома сделать кое–какие записи здесь, в Лос–Анжелесе.

— Прошу тебя, приди в студию, мне нужно слышать твоё мнение, — попросил он меня.

Увидеть и услышать, как Джими сочиняет свою музыку?! Меня удивило его приглашение и… я испытала гордость.

Книги принесла?

На следующий вторник в 8:30 вечера я была у дверей студии TTG, расположившейся в одном из небольших строений на тихой улице промышленной зоны на юге Голливуд– и Сансет–бульваров, где в большом числе имелись всевозможные кино–лаборатории и склады оборудования. Поблизости от одной старой студии, где семья Рики Нельсона снимала телешоу "Приключения Оззи и Харриэта". TTG специализировалась на записи звука и была лишена удобств предназначенных для рок-звезд, например джакузи.

Один из роуди группы весело приветствовал меня и проводил сквозь узкую дверцу в аппаратную. В ожидании ауры серьёзнейшей концентрации, я ступала тихо и осторожно, и, боясь потревожить процесс записи, я присела на удобную скамью, расположенную немного ниже микшерского пульта прямо напротив огромного окна в соседнее помещение, где уже было расставлено оборудование Опытов. Вскоре один чёрный молодой человек присел рядом, улыбнулся мне и прошептал мне на ухо: "Книги принесла?" Я не была настолько современна, как, наверное, думал Джими, и понятия не имела, что он спрашивает.

Появился Джими, бледный, уставший. Улыбнулся, увидев меня.

— О! — только и сказал.

Он кивнул молодому человеку, сидящему рядом со мной, затем, меря шагами, прошёл в помещение за стеклом и стал настраивать гитару.

Небольшая волна девушек влилась потоком в тесное пространство аппаратной. Две лоснящиеся вычурные цветные с чудовищным самомнением презрительно окинули взглядом стаю длинноволосых белых цыпочек в мини и обтягивающих топиках. Толстый слой туши и белил, яркая блестящая помада — вот их вся боевая раскраска du jour.

— Чёрные дамочки — это Эмеретта и Винона, — прошептала одна блондинка своей подруге. — Они из Нью–Йорка!

Затем она, добавив нотки благоговения, произнесла:

— Они знакомые Джими!

Время шло. Его музыка мало интересовала большинство этих белых цыпочек, которые больше были заняты замечаниями на счёт музыкантов, с которыми либо они уже переспали, либо только хотят переспать.

— Не могу дождаться, когда Камни приедут в город! Ты только взгляни, Кит! — воскликнула одна из них.

Заскочили Ноэл и Мич, вызывав возбужденное хихиканье поклонниц, которые обменялись многозначительными взглядами.

Прошло более двух часов. Мне наскучило всё это и, отчаявшись услышать хоть какую–нибудь записанную мелодию, я тихо выскользнула в ночную прохладу.

Хорошими вечерами это работает

Был уже конец рабочего дня, когда я, полностью погрузившись в очередную статью, которую не успевала сдать к сроку, услышала звонок.

— Лоренс! — рявкнул начальник нашего отдела прямо мне над ухом. — Какой–то парень, назвавшись Хендриксом, спрашивает тебя.

— Я только что пришёл в себя, — услышала я голос Джими. — Прости за растраченное впустую вчера время. Мы будем ещё несколько вечеров на TTG, и я очень надеюсь, что ты присоединишься к нам.

— С удовольствием, — ответила я ему. — Может быть, завтра вечером.

Когда я добралась туда, Хендрикс работал над вокалом в узком как шкаф, скорее похожем на будку, помещении. Через небольшое окно в двери, я видела только его напряжённое лицо. Я прошла и села на прежнее место. В аппаратной были только Энджел, инженер, и я, и мы оба, затаив дыхание, ждали чего–то великого.

Но не прошло и пяти минут, как поток девиц, разодетых во всё модное, заполнили собой всё пространство. Они счастливо переглядывались, ежеминутно поправляя волосы и подводя глаза, с удовольствием рассматривали себя в маленькие зеркальца. Они напомнили мне чирикающих воробьёв, обсуждающих пойманного ими жирного дождевого червя. Когда вошёл Джими, они замолкли на мгновение, и их возбуждение взорвалось негромким шипением. По лицу Хендрикса скользнула незаметная улыбка — он был полностью занят стихами, которые в этот раз намеревался наложить на плёнку. Он коротко переговорил с Энджелом и снова исчез в кабинке. Пришли Ноэл и Мич и сразу же включились в воробьиный щебет.

Запись продвигалась с трудом. Джими очень нервничал, он буквально спрятался в своей крошечной будке, агонизируя в попытке выдавить из себя сильный звук, и упорно, снова и снова переделывал слова. Час говорил мне, что Хендрикс не верит в свой вокальный талант.

Девицы продолжали прихорашиваться, но теперь уже с тоской и злобой поглядывая на своих вздыхателей. Джими вышел из своей будки и направился к пульту, сказать что–то Энджел.

— Пошли в Виски! — скользнули по груди Джими пальцы одной из девиц.

Ноэл и Мич выглядели ещё бледнее рядом с их магнетическим лидером, но в этот момент по их лицам проскользнула улыбка. Все дни были похожи один на другой.

Виски — рок–клуб на Сансет–Стрип, и его ночное меню было данью Хендриксу: "Любимое блюдо Джими: сверх–сосиска в вау–вау тесте".

Наконец роуди удалось выдворить куколок. Ноэл и Мич исчезли вслед за ними. Джими остался прослушать сделанную запись. Ему ничего не нравилось и, очевидно совершенно недовольный собой, он стал искать свою зелёную куртку, нашёл, надел её и вышел в коридор. Он вернулся почти тотчас, снял куртку, и уставился на электрические провода и микрофонные кабели. Мы с Энджел переглянулись — ну, что теперь? Хендрикс взял в руки гитару, проверил строй, взглянул на нас через стекло и погрузился в один из своих классических блюзов — "There’s a red house over yonder…" Эта была длинная песня, и он играл и пел её с таким чувством, что Энджел не мог произнести ни слова.

— Дружище, это было великолепно, — сказал он, когда Джими присоединился к нам.

Песня эта стала самым дорогим для нас подарком.

Джими сиял. Его глаза смеялись. Экспромт этот был его извинением.

— Прости меня, что я перед этим впутал тебя в этот кошачий концерт, — обратился он ко мне.

— Спасибо, Джими, — сказала я, схватив свой ярко голубой кардиган и сумку со скамьи, где сидела всё это время.

— Я провожу тебя до машины, — сказал он.

Было уже далеко за полночь, мы стояли у края тротуара, всматриваясь в темноту.

— Ты и этот блюз — волшебно сочетаетесь, — произнесла я, задумчиво вглядываясь в туман, спускающийся на город.

Не в моей привычке рассыпаться в комплементах, я просто хотела словами выразить захлестнувшую меня эмоцию.

— Когда я был совсем маленьким, — начал он, — я услышал, как за углом в соседском доме играла пластинка. Я пошёл на звуки этой мелодии, сейчас я даже не могу вспомнить её. Я вышел со двора, пошёл по улице, и когда песня кончилась, я постучал в дверь и спросил: "Кто это играл?" "Мутные воды" — услышал я в ответ. Я не понял и переспросил. Парень повторил и, видя мою растерянность, повторил по буквам: "M–u–d-d-y". Потом я слышал много разных блюзов, когда пошёл в школу, глупец, я пытался сочинить свой собственный блюз, желание это не прошло и тогда, когда я стал гастролировать по читлин–циркуту, где я услышал много других блюзов, передаваемые южными радиостанциями. Когда мне удавалось оставаться одному, я подбирал аккорды, запомнившихся мне мелодий. Я считал их музыкой богов.

Мы сидели с ним некоторое время в машине, и он говорил мне о разнице между студийной и концертной записями.

— Здесь всё дело в оттенках. Это очень важно помнить: всё дело в оттенках.

Я попросила его объяснить подробнее. И он, с нежностью в голосе, сказал:

— Звук рождается в твоей голове, в сердце, ты его слышишь и посылаешь сигналы к своим пальцам. Вот и вся наука.

Он улыбнулся мне.

— Хорошими вечерами это работает.

Когда он вышел из машины, то обернувшись, сказал на прощанье:

— Никогда не забывай, всё дело в оттенках!

Ты заставила меня почувствовать снова себя счастливым.

Ещё Хендрикс сказал мне, что я приглашена на студию "в любое угодное мне время". В следующий раз я принесла все английские музыкальные газеты — Нью–Мюзикал–Экспресс, Мелоди–Мейкер, Диск и Музыкальное эхо — присылаемые мне регулярно лондонским отделом ЮПИ, в надежде, что лос–анжелесский отдел, наконец, поймёт, что поп–музыка всё более и более входит в жизнь и отодвигает всё другое на второй план. Я знала, что все они, и Джими, и Ноэл, и Мич, и Эрик Барретт, их преданный молодой гитарный техник, всем им было бы очень интересно узнать, что нового на лондонской музыкальной сцене.

Я протянула Джими страницу из Мелоди–Мейкер. Там был напечатана рецензия на его новою сорокапятку All Along the Watchtower, песню, написанную великим вдохновителем Джими Бобом Диланом. Его взгляд задержался на абзаце, где в восторженных выражениях описывалась его работа. Он явно приободрился — я увидела, как в его карих глазах зажглись огоньки — и он сказал:

— Спасибо, ты заставила меня почувствовать снова себя счастливым.

Такие моменты мне очень дороги; его реакция, его душевное волнение, они затрагивали самые дальние уголки моей души. Его всегда очень беспокоила его музыка, и эта рецензия имела для него большое значение и явилась полнейшим откровением. Я только много позже поняла, что Джими, возможно, более чем кто другой из сотен знаменитостей, с коими я была знакома, знал, насколько опасными могут быть нахлынувший успех или публичное мнение.

Говорил же я ему играть блюзы!

Стенли Бут, один из лучших американских обозревателей, известный своими хрониками Камней, вспоминает, что Electric Ladyland у него уже был в октябре 1968 года, ещё до выхода этой пластинки в Соединённом Королевстве. Первый его визит в Лондон совпал с пиком музыкальной жизни города, и Бут намеревался встретиться с Брайаном Джонсом, который предложил пообедать вместе в Кассероуле на Кингс–Роуд. С каре, модно одетый Джонс со своей подружкой Суки были очарованы южным выговором Бута, и этот "замковый камень" стал совершенно невменяем, когда услышал, что у Бута уже есть новая пластинка Опытов. Брайан потребовал подробностей:

— На что она похожа?

Стенли рассмеялся и вынес приговор:

— Ещё больше психоделического дерьма.

— Говорил же я ему играть блюзы! — вздохнул Брайан.

Electric Ladyland, третья пластинка Опытов, отражая талантливое сотрудничество разноплановых музыкантов, от Стиви Винвуда из Traffic до басиста Аэроплана Джефферсона Джека Касседи, оказалась более экспериментальной и новаторской, нежели предыдущие две. И поклонники, и музыкальные критики были ослеплены энергичной версией Джими All Along the Watchtower. Другими словами этот двойник — ясный намёк на то, что Джими Хендрикс уже был настроен на новое направление и что формат трио начал становиться тесным для него.

Владельцы Трэк–Рекордс, Крис Стэмп и Кит Ламберт, гордились, что Хендрикс достиг таких высот в своей карьере; их взаимоотношения продолжались к общей радости.

— Мы, да что мы — весь мир получил два шедевра с Electric Ladyland, — вспоминает Крис Стэмп. — Джими нас поразил своей прогрессивностью. Он первым начал рассматривать студию, как некий новый инструмент, причём Час этого так до конца и не понял. И либо Час намеревался полностью отстраниться от Джими, либо Джими собирался сделать это сам. Это было неизбежно; даже может быть, лучше было бы, если Час остался при своём мнении.

Их отношения с Джими оставались очёнь тёплыми, не в пример Ноэла и Мича.

— Я где–то допустил промах, что отдалило нас. Ещё более охладились они с выпуском Electric Ladyland, — признался мне Стэмп. — Это была первая большая работа Джими, подъём на некую высоту. Я поместил на обложку нагих женщин. Ты наверное слышала, что Джими это не понравилось, но это не так. У меня была одна замечательная фотография Джими, я не был связан никакими обязательствами и разместил её на всём внутреннем развороте.

В левом и правом углах Стэмп уделил место фографиям Ноэла и Мича. Фотография Хендрикса великолепно работала в контексте художественного восприятия конверта, несколько перкрывая изображения музыкантов группы.

— Ноэл и Мич высказали мне своё фэ, — сказал Стэмп, — что в общем я и ожидал. Тем более, что они к этому времени начали уже отдаляться друг от друга. Но я к этому уже не причастен.

Мелодия приходит чаще всего, когда чистишь зубы

Одним октябрьским вечером мы стояли перед TTG, курили. Джими нарушил тишину:

— Ты дружишь с Часом и Лоттой, ведь так, да?

— Час очень расположен ко мне, — ответила я, — и мне очень жаль, что вы не работаете уже вместе.

Джими слушал внимательно, как если бы моё мнение могло что–то ещё изменить.

— Я слышу звуки и мелодии, у меня есть идеи, у Часа этого нет, — сказал он. — Почему бы нам не сходить куда–нибудь поужинать? Мне нужно передохнуть.

Было уже поздно, и только одно место, которое, как я думала, могло быть открыто в это время и где нельзя было ни во что не влипнуть — это Никоделл, старый ресторан в двух кварталах от нас. Как только мы выехали на Мелроуз–Авеню, Джими сказал:

— Ты возможно уже знаешь, что Час не выносит большую часть тех, кто крутится около группы, около меня. За это время у меня образовалась целая армия так называемых друзей.

Так называемые друзья. Интересная характеристика, подумала я.

— Почему бы тебе не сказать им, убраться? — вот что я ему сказала.

— Трудно сказать, — вздохнул он.

— Кто они? — спросила я.

Джими пожал плечами, желания говорить об этом не было. Я не настаивала. Наконец он стал перечислять:

— Импресарио и считающие себя таковыми. Музыканты. Парни, которые хотят стать музыкантами или работать с группами. Девочки, которые хотят стать певицами. Торчки. Наркодельцы. Около сотни цыпочек, которым нравится крутиться у сцены. Дизайнеры. Модели. Парни, которым просто нужны деньги. Пара жуликов и несколько воров…

Пока он говорил, я представляла себя на его месте и как я воплю: "Убирайтесь ко всем чертям!" У киноактёров есть агенты, шофёры, телохранители, это они разбираются со множеством посторонних людей и оберегают своим подопечным лоск их имиджа. И мне стало непонятно, почему их менеджер не нанял телохранителя для Джими.

Публика Никоделла — профессионалы — работники близлежащих павильонов Парамаунта и Коламбии, пожилые эпизодических ролей актёры и местные завсегдатаи. Здесь они находили уют и отдых после тяжёлого трудового дня, одариваемые приветливыми улыбками много лет работающих здесь официанток, и, в некотором смысле чувствовали они себя здесь, в Голливуде, штат Калифорния, "кем–то". Этот ресторан не был гламурным местом, большие звёзды редко сюда заходили, если только ненадолго, выпить коктейль–другой. Главным достоинством Никоделла были уют и умеренные цены.

Мы вошли и сели в свободную кабинку у стены, несколько посетителей обернулись и стали разглядывать Джими. Заметив их любопытные взгляды, он дружелюбно улыбнулся, и они улыбнулись ему в ответ. Сомнительно, чтобы кому–нибудь из них была знакома его музыка, но было ощущение, что кое–кто из этих мужчин и женщин всё же поняли, что он действительно является "кем–то".

Джими заказал суп, гамбургер и колу. Я остановила свой выбор только на супе. Мы разговаривали о сорокапятках, передаваемых по радио; он заметил что KHJ, основная местная длинноволновая радиостанция, расположена почти рядом с этим рестораном. Потом он почему–то спросил меня, сколько времени мне необходимо, чтобы написать заметку из 350 слов или статью из двух тысяч слов. Меня же интересовал вопрос, что его привело к сочинению песен. Он сказал, что всегда испытывал желание писать.

— Помню, однажды я проснулся от того, что слова, целые фразы роились в моей голове. Я вскочил и стал метаться по номеру в поисках листа бумаги и карандаша. Первая вспышка мелодии или строчка всегда оказывались лучшими, если конечно ты успеваешь ухватить их. И я старался тренировать свой мозг так, что если я крепко сплю, я бы мог проснуться с уже готовой песней в моей голове; я ни о чём другом не хочу думать. Бывает это и когда спешишь в аэропорт; могу написать несколько строк в самолёте, но чаще — мелодия приходит, когда чистишь зубы.

Он откусил большой кусок гамбургера и заговорил о другом:

— Я ужасно голоден, — произнёс он. — Мне нужно больше есть. Когда всё время в дороге, трудно найти хорошую еду.

— А ты не думал навестить родных и пообедать день–другой домашней пищей? — спросила я.

— Только через шесть лет я снова попал в Сиэтл, — начал он. — Там оказалось всё лучше, чем я думал.

На несколько минут он замолк.

— Думаю, это случилось всего два или три дня спустя, как Лес Перрин нас познакомил.

Неожиданно, он почти вплотную приблизил своё лицо ко мне и рассмеялся:

— У меня очень острая память! Без хвастовста, просто я предупреждаю тебя!

Улыбаясь ему, почтенная официантка принесла ещё кока–колы, хотя мы её об этом не просили. Джими сделал несколько маленьких глотков и как бы случайно бросил:

— Мой отец никогда не думал, что я буду считать горы золота, и теперь он стремился сфотографироваться со мной. Вот почему так много с ним фотографий было сделано в тот приезд; помню, мне было так неловко, даже жутковато: слишком много разных людей в пару минут окружили меня и щёлк, щёлк. Потом другие сменили первых. И снова — щёлк, щёлк. Мой отец заважничал, чего никогда прежде не делал. У него всегда было много разных сердечных подружек и, полагаю, на одной из них он всё же женился. Она — азиатка, с кучей детей. Июнем все звали её, довольно милая, но, знаешь, слишком она благоволила к звёздам. Реальное преклонение перед звёздами. Все хотели, чтобы я звал её мамой. Я попробовал её так пару раз назвать, но оно комом вставало у меня в горле. Потому что, знаешь, в моём сердце живёт только одна мать. Каждый спрашивал меня, что я чувствую, став миллионером. Естественно я дал им немного денег, чтобы они купили себе что–нибудь по желанию.

Сладкая горечь повисла в воздухе. Я попыталась рассеять её, поддразнив его, драматизируя ситуацию:

— Миллионер? Да неужели! Дружище, ты никогда мне об этом не говорил! Ты так скрытен.

— И не забывай это! — рассмеялся про себя Джими.

И добавил:

— Я, возможно, так никогда и не стану миллионером, если все эти чёртовы адвокаты будут везде об этом говорить.

— Я читала в газете, что в школе ты получил какую–то награду.

— Хм, с возвращением в школу, в восемь утра после вечернего концерта. Я полагаю, парень, который у Джеффери занимается связью с общественностью, состряпал эту встречу. Очень странное ощущение опять очутиться в стенах школы Гарфилда, особенно если учесть, что я так её и не окончил, и они с радостью тогда от меня избавились. Это было всего пару недель назад, когда мы во второй раз приехали в Сиэтл с концертом.

Джими нахмурился, морщины отразили его отношение к родному городу.

— Наши пластинки были там хорошо приняты. Без восторга, но хорошо. Самым приятным было то, что я снова увидел мою бабушку, моих тётушек и двоюродных сестёр и братьев и несколько приятелей–музыкантов, с которыми играл там в группе.

Он взял последний кусок гамбургера и отодвинул тарелку.

— Но более всех из семьи меня беспокоит брат. Не думаю, чтобы он хорошо помнил нашу маму. Он был тогда совсем маленькими очаровательным малышом, и он по–прежнему сохранил своё детское очарование, но, похоже, накрутил себе на голову кучу неприятностей. Быть рядом со мной — это ещё более ухудшит его положение. Как ты думаешь?

Я кивнула.

Он оплатил счёт и положил пятьдесят долларов для официантки.

Я отвезла его обратно на студию.

— Всё было здорово, — тепло попрощался со мной Джими.

Здорово? Многое из сказанного им стало для меня неожиданностью, и мне взгрустнулось. Я попыталась сдержать зевок, и, посмотрев на часы, обнаружила, что через пять часов мне нужно уже быть на работе.

Через несколько недель я спросила Джими, слышал ли он, что говорит сам Боб Дилан о его интерпретации Сторожевой башни. Он тряхнул головой, что многие, видя это его движение, считали жестом пренебрежения.

— Боб Дилан — очень занятой человек, — произнёс он.

Никто не станет останавливаться ради меня

Влияние Джими распространилось на всю культуру Америки, не только в музыкальном плане, но и в манере одеваться. Взгляд Хендрикса на одежду был настолько интригующим и новаторским, что журнал Eye в 1968 году попросил дать им ещё одно интервью для эффектного раздела "Личный гардероб звёзд", вместе с другими популярными личностями, как Питер Фонда, Лайза Минелли и Баффи Сент–Мари.

— Они хотели только Джими, — вспоминает Пэт Костелло, — и это ему очень польстило, но он настоял на участии Ноэла и Мича.

"Ни одна группа со времён Beatles или любых других поп–звёзд так не повлияли на моду, как Джими. — пишет главный редактор модного журнала Донна Лоусон. — Его пояса из цепей, индейского серебра, шарфы–пояса на талии, разноцветные яркие платки, броши под старину, свободные блузы с цветочным рисунком и кольца, много колец."

— Помню, на груди у него, — начала Лоусон, — восточный зеленоватый jade медальон, золотой трилистник клевера, кентавр созвездия Стрельца — знак Джими — а иногда даже, висел нагрудный крест паломника. Девушки всё время, дарили ему на память о себе какие–нибудь сувениры, которые он тоже вешал себе на шею.

"Джими, Мич Мичелл и Ноэл Реддинг, все они одеваются в одних и тех же магазинах и в Лондоне, и в Штатах. Дэнди Фэшонс на Кингс–Роуд — это было прежде — в бутике Beatles "Яблоко" у дизайнера Джона Криттли. Теперь они запасаются в лондонских "Бабуля едет в путешествие" и "Крис Джаггер и Джей"… "Вороний камень" в Нью–Йорке, над дискотекой "Спасение душ". И лос–анжелесский "ДеВосс".

Крис Джаггер — талантливый поэт песенник и младший брат Мика. До того, как он начал записывать неплохие песни, он со своей другом Джеем открыли в Лондоне модную лавку, где настоящий знаток находил себе нечто особенное, чтобы надеть на себя.

— Мы знали девушку по имени Джулия, которая расписывала шёлк, но она делала это так, в своё удовольствие, — сказал Крис. — У нас с Джеем, моим партнёром, родилась идея, вот если бы она занялась этим серьёзно и стала бы расписывать жакеты и пиджаки. Именно эта Джулия придумала тот глаз спереди. Джими пришёл в полный восторг от этого, мы и раньше продавали ему разные наряды, цветные жакеты и рубашки. Куртка стоила 60 фунтов. Он был джентльменом и платил всегда за всё не торгуясь, но мы же не какие там торгаши, мы любили его блюзы и знали, что он тоже. Мы так никогда с ним вместе не сфотографировались, и у нас даже нет его автографа. Думаю, это было бы слишком примитивно! Но, эй, мы теперь самые модные!

Легендарный жакет–глаз был продан на аукционе несколькими годами позднее Hard Rock Cafe за двенадцать тысяч долларов.

Блэр Шабол, американский обозреватель мод, его колонка — наиболее читаемая в Нью–Йоркской газете "Глас Деревни" в конце 60–х — начале 70–х.

— Прежде всего, Хендрикс обладал исключительным вкусом в одежде, — вспоминает Блэр. — Джими это нечто! Его банданы. Его ремни. Его брюки. В начале своей карьеры он ходил в восточных тканях, которые ни один мужчина до него не носил: шёлковые свободные рубахи и яркие, расшитые кимоно. Он стал абсолютным законодателем в моде. Другие парни ходили вокруг в клешах, Джими — wore cut velvet и сказочные марокканские наряды. Даже его гитарные ремни были произведением искусства. Стелла вместе с Колетт держали в Восточном Виллидже небольшой забавный магазинчик, и они полностью одевали его.

В 1968 году, как и в предыдущем, свободные дни для Опытов были также редки, как редки совершенные жемчужины.

— Даже с этой сумасшедшей занятостью Джими всегда выделял время для пресс–интервью и фото–сессий, — вспоминает Пэт Костелло. — Он единственный из тех, кого я встречал в музыкальном бизнесе, кто не прошёл фазу примы. Помню, однажды я подобрал его замёрзшим на улице на одной из окраин, и мы доехали на моём такси до Восточного Виллиджа. Когда мы туда добрались, уже шёл снег, но по какой–то причине на Джими не было пальто. Возможно, он не хотел смять рубашку, которую надел для предстоящей фото–сессии. Когда, наконец, мы приехали на место, он уже сильно замёрз и, взявшись за ручку двери, ведущей вниз, он торопливо произнёс: "Пэт, пожалуйста, ты бы не мог найти мне потом такси? Если я буду стоять на улице, знаешь, никто не станет останавливаться ради меня."

Несмотря на всеобщее к нему внимание, Джими хорошо понимал по собственному горькому опыту, что этот успех не смог открыть ему всех дверей.

8. И принцы в башне на посту

Здесь должен быть подземный ход, —

Сказал воришке шут. —

От суеты и от забот

Пора бы отдохнуть.

— Боб Дилан

Тихий и приятный молодой человек

— Телевизионные программы Лулу были очень успешны, — сказала мне Мэриан Масси, — и очень милы, за исключением выпуска, посвящённого этому ужасному чудовищу — Джими Хендриксу.

У меня глаза расширились от неожиданности, и я потребовала объяснения.

— Он со своей группой были на нашей программе в январе. Они сыграли один номер и ему предложили сыграть ещё. Он начал, затем передумал, бубня что–то про Cream и Эрика Клаптона. Затем они стали играть их песню. Это только всё испортило — мы были очень ограничены временем. Джими Хендрикс — ужасный человек.

Масси бессменный менеджер энергичной с сильным голосом юной Лулу, Глазго–по–рождению певицы, чьи песни Shout и To Sir with Love до сих пор на слуху. Пока её менеджер отошла к телефону, я взяла интервью у Лулу и попросила рассказать о своей карьере.

— Всё было великолепно, когда Опыты пришли на программу. Я их большая поклонница! Джими исполнил Voodoo Chile и перешёл к Hey Joe, но его гитара не строила, затем они сделали Sunshine of Your Love. Потрясающе! Абсолютно потрясающе!

После самоудаления Час Чандлера Опыты в основном стали летать, что серьёзно изменило направленность группы. Майк Джеффери сконцентрировался на своих собственных интересах, а группа была занята плотным расписанием гастролей. Джими же, как только выдавалась возможность, терялся на студии. Всё это, вместе взятое, доводило Ноэла и Мича буквально до судорог; они долгими вечерами ожидали появления Хендрикса, часто окружённого фалангами так называемых друзей, крадущих его время, видимо решив, что он уже добился нужного звучания и принимая новую песню как должное. Для Джими звукозаписывающая студия заменяла ему весь мир, была его любимой вселенной. Молодые и склонные к праздности Ноэл и Мич наслаждались своим статусом американских поп–звёзд. В свои свободные дни в Лос–Анжелесе они спали до двух, неспешно готовились к вечерним развлечениям и тратили уйму времени на переодевания и примерку новых нарядов, прежде чем отправиться в клубы. Марио Маглиери, администратов Whisky A Go–Go, так охарактеризовал Джими: "Тихий и приятный молодой человек; он никогда не стремился привлечь к себе внимание".

Напротив, Ноэл и Мич по–юношески наслаждались, купаясь в лучах своей известности. Типичный пример: звонок Реддинга в Сам–Себе–Опыт, недавно открытый клуб на Сансет–Стрип, принадлежащий Маршаллу Бревицу и названный в честь их трио, он интересовался, когда будет выступать группа Рика Деррингера. Затем Ноэл разочарованно вздыхал, сообразив, что сам не сможет их посетить в ближайшем будущем.

— Не беспокойся, — уверял его Бревиц. — Неужели десять для тебя лучше, чем 9:15?

А случаи, когда Джими появлялся там лично? Новость распространялась со скоростью шаровой молнии, и клуб мгновенно наполнялся завсегдатаями.

— Стоило увидеть его вблизи, и от этого у нас у всех выносило мозги, — вспоминает бывший обитатель Сансет–Стрипа, — а если он ещё и начинал джемовать, то мы просто теряли рассудок!

Уродливым следствием возросшей популярности клубов стало повсеместная продажа наркотиков, в основном на автостоянках и в мужских туалетах, а заодно, и бесплатные "предложения" для VIP клиентов. Наркоторговцы со всей Калифорнии стекались на Сансет со своими портативными арсеналами новых пилюль, "Колумбийским динамитом" и Сан–Францискской чистейшей кислотой. Один ведущий с радиостанции, которого часто видели в Сам–Себе–Опыт, с нежностью отсылал всех к Ноэлу и Мичу, называя их не иначе, как "юные химики".

— Они проглотят всё, что им ни предложили бы, — сообщал он со смехом, — а то, что Хендрикс — наркоман, так это известно каждому.

Такие реплики типичны по отношению к Хендриксу, и, по большей части, говорящие даже никогда его не видели. Дикая музыка, дикий секс, дикие оргии — разве не об этом Джими Хендрикс всегда мечтает? Что за счастливчик! Ему можно всё, что чертовски приятно! Лишь махни своим “чудо–вымпелом” повыше, и — к чёрту мирскую суету!

Всего этого Хендрикс словно не замечал.

Всё время либо самому Майклу Джеффери, либо его юристам и бухгалтерам приходилось напоминать ему о себе. Когда у Опытов выдавался короткий отдых, наличные деньги тут же утекали бурной рекой, улучшая условия жизни многочисленным находчивым участницам "группы поддержки".

— Надо же заставить всех этих обезьян работать, — так цинично выражал Джими своё отношение к нескончаемому финансовому на него давлению.

Жить мечтами ему не давали; думаю, Хендрикса единственного волновало, откуда взять деньги, чтобы покрыть гастрольные расходы, или дорогостоящее студийное время, или выплатить жалование, или заплатить по счетам и комиссионные менеджменту.

— Мне хотелось только одного, — признался мне однажды Джими, — чтобы прежде, чем звонить мне и говорить про все эти денежные бла–бла, кто–нибудь из них спросил бы меня: "Как ты, Джими? Как здоровье?"

Он говорил, а я думала о насмешке Судьбы — ведь именно его имидж "клёвого кошака", достигшего небывалого уровня успеха, даёт ему свободу делать всё по своему усмотрению. Мир не знал, что давно–давно, в самом его детстве ему втолковали предостережения — "Не стой ни у кого на пути. Никому не мешай". И когда он вырос, его единственным желанием было делать всё, чтобы продолжать играть на гитаре.

У меня руки моей матери

В феврале 1969 года Опыты дали два концерта в великолепном викторианской эпохи Лондонском Королевском Алберт–Холле вместе с их приятелем Эриком Бёрдоном, выступающем на разогреве. Бёрдон с энтузиазмом воспринял съёмки концерта, именно он придумал название проекта — Этот последний опыт. Теперь, освободившись от Майка Джеффери, Бёрдон стал желанным клиентом для менеджмента, и его быстро уговорили стать "партнёром" Стиву Голду и Джерри Голдштайну; эти двое уже долго обкладывали Хендрикса, чтобы тот дал согласие на съёмку концерта именно их компании, так кстати названной ими издательством Дальновидные Проекты.

Пару недель спустя как фильм был уже сделан, Джеффери позвонил Джими из Нью–Йорка в Лос–Анжелес. Этот утренний звонок прервал творчество — Джими как раз работал над новой песней. Джеффери звонил, чтобы обесточить менеджмент Эрика Бёрдона и предсказать полный провал его фильму The Last Experience. Рассказывая обо всём этом мне, Джими сказал:

— История всегда одна и та же. "Мы любим тебя, мы все станем богатыми." И Голд, и Голдштайн, оба были на нервах и патетически рядились в клёвых парней, но им не достало мозгов; они грузили дурными вибрациями. Вместо мозгов я видел двух беззаботных хиппи, играющих какие–то свои роли. А что случилось с Эриком Бёрдоном? Ему бы следовало быть умнее! После того, как он вырвался из когтей Джеффери, попасться в сети этих двоих! И зачем Майк на меня скидывает все эти склоки? Он мнит себя непревзойдённым менеджером. Я тебе не рассказывал? Он купил себе дом под Вудстоком, превращаясь в ещё одного беззаботного хиппи…

Стоял один из прекрасных весенних дней. Я накопила столько неоплаченных сверхурочных, что взяла свободный день. Джими звонил мне накануне и, устав от назойливых гостиничных служб, предложил встретиться и совершить набег на пластиночные магазины. Сказал, что пришлёт за мной лимузин.

— Л.А. — мои родные верески, и здесь я сама поведу машину, — рассмеялась я в трубку.

И вот я сижу у него в номере, а он что–то бормочет и чертыхается. Я никогда прежде его таким не видела. С удивлением смотрю, как он перебирает свои листки со стихами и некоторые из них аккуратно прячет под диванную подушку: оказывается, что кто–то рыскает всё время вокруг группы, и постоянно крадёт что–нибудь у музыкантов из их номеров.

— Я готов идти, — сказал он, похлопав по диванной подушке. — Я больше не могу сидеть здесь, мне нужно пройтись.

Он рассмеялся и выключил свет.

— Пошли, Шарон, может, найдём какой–нибудь старый магазинчик, где ещё продают блюзовые пластинки.

Магазин этот оказался закрыт. Я развернулась и мы медленно поехали вдоль ранее гламурного, а теперь с осыпающейся штукатуркой домами бульвара. Когда мы подъезжали к экзотической архитектуры Китайскому театру Гомена, Джими произнёс:

— Давай когда–нибудь вернёмся сюда и взглянем на все эти отпечатки ладоней и ног кинозвёзд, хорошо? Давным–давно, когда я голодный бродил по задворкам Голливуда, мне всегда хотелось заглянуть внутрь этого театра. Я представлял, что там, должно быть, совершенно другой мир.

Я подъехала как можно ближе к тротуару прямо напротив Гомена — там не было машин, так как запрещено было парковаться, и с дороги были видны все эти отпечатки. Джими щурился, стараясь разглядеть надписи, затем положил свою ладонь на приборную доску и стал разглядывать её с нежной гордостью, как будто видел впервые.

— У меня мамины руки, она была худенькой, но у неё были длинные пальцы.

Из разговоров с ним за прошедшие месяцы я знала, что у Джими была мечта, одно сильное сокровенное желание. Он хотел, чтобы его мать каким–то чудом узнала, что он сделал то, чем может она гордиться, что он нашёл свой путь в большой мир и что его музыкальный талант оценен по достоинству.

— Я отдал бы всё, если бы моя мать смогла увидеть мою игру на гитаре, — сказал он мне.

Он всегда с теплотой отзывался о матери Ноэла и родителях Мича, которые всегда приглашали его к себе домой, когда они оказывались рядом, и относились к нему с искренним интересом и чистосердечием. Джими было не сдержать в благодарностях, когда моя мать прислала ему клубничный пирог домашней выпечки, выяснив по телефону, что Джими любил клубнику. Он очень нуждался в простом человеческом чувстве.

Когда я высадила его у гостиницы, Ноэл нас уже встречал на парковке.

— Шарон, я должен угостить тебя выпивкой! — крикнул он.

— Вот те на! — сказал Джими мне на ухо. — Это удивляет меня больше, чем его Толстый матрац!

Выпив водки, а мне — поставив скотч, Ноэл скороговоркой сообщил, что этот его Fat Mattress будет играть на разогреве на гастролях Опытов, включая и концерт в Сиэтле.

— Думаю, Хендрикс не захочет там больше выступать, — заметила я.

— Я об этом не знал, любовь моя, — сказал Ноэл.

— Ну, подумай сам, он избегает разговоров о доме. Может быть, ему больно от всего, что там происходит.

Ноэл хмыкнул.

— Ты должна знать, наш Джеймс — самый–самый из самых современных парней.

Ноэл, такой всегда чопорный и внимательный, превратился в Ноэла. Он искренне радовался, рассказывая мне о своих планах, но неизменно возвращаясь к теме денег. Обычно он расставался с ними легко, но всегда записывал все покупки в маленькую тетрадку.

— Счета за наркотики ты тоже туда вносишь? Я права, да? — шутила обычно я.

— Я их шифрую, любовь моя, — подмигивая, отвечал он мне.

Их товарищеские отношения проявлялись особенно в моменты опасности. Всякий раз, когда Хендрикс выражал мне беспокойство по поводу своей группы, я углублялась в риторику девочки–скаута, говоря ему примерно такое: "Почему бы тебе не поговорить об этом с Ноэлом и Мичем?" или "Вам, парням, надо собраться и обсудить всё вместе". Джими обыкновенно вздыхал и говорил мне что–то вроде этого: "Я ничто без Мича" или "Я не хотел бы, чтобы Ноэл улетал на планету Реддинг".

Джими писал письма — с уважением и от всего сердца — и Ноэлу, и Мичу, пытаясь, по его словам, "собраться с мыслями", и, несмотря на то, что он был невысокого мнения о музыке Fat Mattress и был против, чтобы Ноэл подсовывал свою группу Опытам в качестве группы разогрева на гастролях, Хендрикс соглашался с идеей "сохранить всё как есть", как он обычно всегда говорил.

Я же говорил тебе — всё дело в нюансах

Пластинку, которую он искал, я нашла у своих друзей.

Дверь в его номер была приоткрыта, Джими сидел на диване в гостиной, перед ним лежали кучи юридических и финансовых документов, которые он сортировал в три стопки.

— Привет, — сказала я.

Он оторвался от своих бумаг, лицо его было серьёзно.

— Ну, и кого теперь собираются назначить Новым Хендриксом? — спросил он. — Джеймса Тейлора?

"Ну и ну!" — подумала я. Я понимала, что его незащищённость была частью того, что сопутствовало его таланту, и эти его слова, сказанные таким тоном, сильно ранили меня.

Джими подвинулся, приглашая сесть рядом с собой на диван.

— Нам следует предупредить его! — произнёс он.

В те дни в звукозаписывающей индустрии циркулировали разноречивые мнения о потенциале поэта–песенника Джеймса Тейлора. Хендриксу нравился Тейлор; он услышал о нём ещё раньше от кого–то из битлов, это они нашли его и помогли заключить контракт со своей звукозаписывающей компанией Apple.

— Я вот здесь сижу и думаю, неужели я разобрался во всех этих бумагах и всё понял, но через секунду, чувствую, что всё надо начинать сначала, потому что забыл с чего начал, — сказал он.

— Но ты всегда останешься для меня одним из самых милых людей, — сказала я ему, — и это единственный комплемент, на который ты можешь от меня рассчитывать.

Я вытащила пластинку Стиви Вандера из сумки. Лицо Джими посветлело.

— Я встречался со Стивом в Лондоне, — сказал он. — У нас не было возможности поговорить, но мы чуть–чуть поджемовали. Он играл на ударных! И, конечно, то, как он играет на губной гармошке — это просто гениально.

Такими же словами многие современники Хендрикса характеризовали и его игру.

— Ты сам как считаешь, ты — гений? — вдруг, неожиданно для себя, спросила я, но в последний момент постаралась всё же, голосом как можно более смягчить вопрос.

Он потрепал меня за плечо.

— Не говори так. Нет, нет и нет. Технически я даже не гитарист. Своей игрой — правду и эмоцию — вот единственное, что я пытаюсь выразить.

Его гитара была ему домом. Его взгляд, его слух постоянно были обращены к этому инструменту, ради которого он и жил. Это могло случиться и на улице, играя задаром, на каком–нибудь стареньком Гибсоне, которого он собирался купить или в гостиничном холле на одном из древних Стратокастеров какого–нибудь музыканта.

Если кто–нибудь подходил к нему, держа в руках гитару, и набирался смелости задать ему вопросы, Джими всегда с интересом выслушивал и старался вместе найти решение, а если время позволяло, то и тут же демонстрировал.

Дело не в том, что он бы "прилежным покупателем пластинок", дело в том, что это всё приносило ему массу удовольствия.

— Естественно, я ежедневно стараюсь узнать всё больше о возможностях гитары, — рассказывал он мне. — Я много учился. И продолжаю учиться. Это именно то, что делает для меня музыку такой привлекательной. Без гитары я превращаюсь в старую курицу, не перестающую кудахтать!

Если Опыты останавливались в гостинице на несколько дней, Джими приносил в номер Страт, комбик и акустическую гитару. Он наигрывал мне фрагменты новых песен, над которыми работал или неожиданно брал классические аккорды, или играл в своей манере мне какую–нибудь песню из Beatles. Играя, он улыбался мне, и я была его единственной слушательницей.

Когда я думаю о том, каков был Джими на самом деле, мне приходят на память именно такие моменты. Вот он играет на своей гитаре две–три минуты, затем останавливается, чтобы прокомментировать сыгранное: "Ну, я же говорил тебе — всё дело в нюансах. Но запомни, когда ты пишешь песню, музыку или слова, нужно также помнить о цвете. Думай о взаимоотношении светов и теней на картине, которую ты создаёшь в своей голове и хочешь выразить в песне. Например, оранжевый — очень сомневающийся цвет, он никак не может решить кем ему стать красным или жёлтым." Он рассказывал мне, что когда он собирается написать новую песню, перед ним всплывают картины его прежней жизни, которые ему очень хотелось бы забыть.

— Когда мне удаётся воспоминания выразить стихами и музыкой, я чувствую огромное облегчение. Слова могут быть…

Он прервался, подбирая нужное определение, его глаза сузились.

— … вулканами эмоций, — тихо произнесла я.

— Да! Верно, ты совершенно права! — Джими взволновали мои слова, выразившие моё настроение.

— Слова могут быть и приятными, и хрупкими, и уродливыми, и удивительными, — продолжила я.

— О, да! — согласился он.

Его выгнали из старших классов, я ушла с диплома в колледже, но мы оба расцветали во время подобных бесед.

Часто стихи, которые мне доводилось видеть на исписанных листочках гостиничных номеров, фантастическим образом оживали, когда он накладывал их на музыку. Machine Gun, Izabella и Belly Button Window — вот некоторые среди тех, которые я видела тогда в гостиничных черновиках. Эмоциональная мощь его гитары, приобретала большую выразительность, когда он переносил её на плёнку. Джими любил наблюдать за мной, когда я читала его стихи. Он усмехнулся, когда я рассмеялась над "шоколадками" в Belly Button Window, но когда я начала обсуждать с ним личное этой песни, у нас получилась долгая серьёзная беседа. Конечно, я поняла, что это он был нежеланным ребёнком в этой песне, но сказала, что слова необычные, немного забавные и что много яда и горечи в них, и ещё многого ему наговорила, что сама про всё это думаю. Ещё я сказала, что она чертовски хороша, но совсем не годится для концертного исполнения. Джими же воспринял мои слова как комплемент.

Я была поражена, насколько важны были для Джими каждое слово, каждая буква его стихов, с какой тщательностью он их подбирал, Я видела работу преданного своему делу поэта, который проверял каждую букву и, правда не всегда, грамматику. Он хотел, чтобы его стихи звучали так же выразительно, как и его музыка.

Но вот чего бы никто никогда не сказали о нём, самом необычном в Старляндии: Джими нравилось, чтобы я рассказывала ему о своей работе: от сварливых начальников до интервью с киносъёмочных площадок, и совершенно неважно, находились ли мы в студийных аппаратных или в с претензией обставленных ресторанах, вроде Brown Derby или Скандии. Вы бы видели, как он, улыбаясь своей широкой улыбкой и попивая маленькими глотками свой зелёный чай или апельсиновый сок, заглатывал дюжинами клубнику и выпытывал из меня во всех подробностях о новых киноактёрах и режиссёрах, о которых мне приходилось писать. Сперва, я брала интервью у знаменитостей, потом — Джими с пристрастием интервьюировал меня. Я была настолько искренна и так язвительна, что Джими хохотал в полный голос над моими беззастенчивыми ремарками.

Для меня самой привлекательной чертой его характера была неудержимая страсть к учению. Он искренне хотел знать всё о других творческих людях — как они живут, как работают. Какие цели они ставят перед собой? Кто помогает им? Кто даёт советы? Счастливы ли они?

Я рассказала как мы с оскароносным режиссёром Джорджем Стивенсом встречали рассвет в пустыне Невада, так как он хотел мне объяснить, как он собирается поставить свет во время дневных съёмок. Я рассказала Джими о Фрице Ланге, почитаемом всеми режиссёре, поставившем такие фильмы как Метрополис и М:

— Фриц в свои почти восемьдесят лет носил чёрную повязку на глазу. Он бежал от нацистов в Америку, и первое, что он предпринял здесь: совершил путь в сотни миль, чтобы увидеть своими глазами индейцев Юго–Запада.

Ещё Ланг был научным фантастом, что особенно заинтересовало Хендрикса. И Стивенс, и Ланг — оба были одними из самых уважаемых во всём мире кинорежиссёров. Хендрикс с вниманием слушал, как я рассказывала ему, что такие, достигшие всемирного уважения творческие люди, смогли выдержать все трудности и лишения, выпавшие на их долю и испытали так же, как и он, нечто подобное любви и ненависти, сопутствующее славе.

Я рассказала, что мне посчастливилось побывать в Ницце, в студии Анри Матисса. Из посетителей я там была одна и, стоя у окна, передо мной расстилался тот же пейзаж, что и пятьдесят лет назад перед глазами художника — мерцающее море, деревья, розы — и я поделилась с Джими своими переживаниями, нахлынувшими на меня в тот момент.

— Обязательно мне тоже нужно побывать там! — воскликнул он.

Совершенно очевидно, что личный интерес, проявленный Джими к этим людям, был связан с их уникальной способностью творить и воплощать в жизнь своё мощное воображение на протяжении всей своей жизни.

— Я — такой же, и буду всегда играть на своей гитаре. Всегда, — подчеркнул он.

Однажды я поделилась с ним своим ощущением, не дававшим мне покоя в те дни — в этой жизни или в следующей — вот, если он бы вошёл в комнату, где собрались бы все великие музыканты, и Бетховен, и Моцарт были бы среди них, они все приняли бы его как своего. Наивная дура — возможно. Но я была уверена тогда в этом, как и сейчас. Ни для меня, ни для Джими это не было лестью. Он верил в преемственность, родство и непрекращающееся вдохновение, впитываемое поколениями музыкантов на протяжении веков. Насколько Хендрикс часто жил одним моментом, настолько значение его музыки простирается далеко за рамки рок–фестивалей и виниловых пластинок. Когда он погружался в свои размышления, его одухотворённость, его послания жгли языками пламени мою душу. И со сцены, и в жизни.

Это тот чёрный?

26 апреля Опыты сыграли в Форуме один из своих самых значительных концертов калифорнийского куста со времён Монтерея. Среди восемнадцати тысяч поклонников были и просто следящие моде молодые люди в окрашенных футболках и джинсах и девушки в полупрозрачных блузах и миниюбках. Но совершенно потеряли всякое значение, и те силы, и то время, затраченное на наряды, когда Джими, Ноэл и Мич появились на сцене. Были забыты все амбиции мод, и их глаза оказались приклеенными к группе. Хендрикс в этот раз был настолько наэлектризован, что даже быстро растущая толпа его лос–анжелесских поклонников не могла ему соответствовать. Сотни возбуждённых фанатов, опрокинув редкую цепочку охраны перед сценой, ринулись к сцене, чтобы насколько возможно быть ближе к Джими. Девушки и парни, рискуя быть задавленными и искалеченными, с надеждой поймать взгляд Джими, дотронуться до его ботинка, выкрикивали слова любви и готовность испытать на себе опыты!

В те дни, дни начала рок–извержения, Опыты были одной из первых групп, которые разбудили Форум внезапной, эмоциональной и яркой вспышкой. Добрая половина из сидящих рядом со мной на этих лучших трёх рядах прямо перед сценой на моих глазах превратилась в пандемониум вопящих и трясущихся! Мне всегда нравилось наблюдать за реакцией толпы на выступлениях, и в этот вечер было на что посмотреть. Привстав, чтобы лучше видеть Джими, я вдруг почувствовала, что кто–то уверенно, но и нежно схватил меня за руку и увлёк меня ещё ближе к сцене, вперёд от напирающей сзади толпы. Я хотела возмутиться… этот человек уверенно вёл меня к краю сцены с жёлтыми портьерами.

— Я боюсь за тебя! — услышала я сзади голос Расса Шоу, приятного молодого сотрудника Репрайз–Рекордс. — Здесь опасно находиться!

Он знал, что делал, но теперь, отсюда, к моему огромному разочарованию, мне видна была только часть электрического заряда действа. Я была счастлива видеть, как Джими, Ноэл и Мич переглядывались и, улыбаясь друг другу, купались в лучах своей популярности.

На следующий день меня вызвал начальник нашего отдела и сказал, что хочет от меня интервью с Джими Хендриксом "немедленно".

Нахмурившись, как если бы я была самым нерадивым сотрудником, он сказал:

— Я не понимаю, почему у тебя до сих пор нет готового о нём материала. Это тот чёрный, который всё время звонит тебе сюда, ведь так, да? Он стал очень популярен.

Я кивнула, не смея сказать, что я знаю о нём уже очень многое, но всё это почти не годится для журнальной статьи.

— Выясни, — сказал мой начальник, — что такого особенного в рок–гастролях, и почему они приносят столько денег. Напиши рассказ о его поклонниках. Кто они? Нью–Йорк хочет видеть твою статью уже на этой неделе.

Я позвонила Хендриксу и мы в конце дня встретились в лобби гостиницы Беверли–Родео. Было первое мая. Джими разволновался, услышав об интервью:

— Это было бы забавно! Мы сегодня летим в Детройт, а мне ещё нужно забрать кое–какие вещи из химчистки. Мы же сможем поговорить, пока я буду паковаться?

Ничего забавного я в этом не нашла, его номер был похож на зал ожидания железнодорожного вокзала, когда все поезда, вдруг, по какой–то причине отменили. В итоге я собрала материал, который вовсе не годился для статьи, которую от меня ждали в Нью–Йоркском отделе ЮПИ. Этот день остался навсегда в моей памяти, как один из немногих, когда я возвращалась на своё рабочее место сконфуженной и признающейся себе, что "интервью не удалось".

Красные кафтаны

3 мая 1969 года Королевская Канадская Гвардия спустила на Джими Хендрикса всех собак, когда он, Ноэл и Мич проходили таможенный досмотр в Торонто, прилетев из Детройта. Часть багажа Джими было досмотрено и найденное подвергнуто экспертизе, в итоге он был обвинён в провозе героина.

По словам очевидцев на лице Джими был изображён ужас, когда произнесли слово "героин". За него был внесён залог и потрясённых музыкантов препроводили в "Сад кленового листа", где в этот вечер должен был состояться их концерт.

Спустя несколько дней в Лос–Анжелесском отделе новостей, где я работала, раздался звонок из Канады.

— Эй, Ш.Л., ты знакома с тем парнем, который прокололся на героине? — раздался незнакомый голос в трубке.

Я быстро набросала весь разговор.

— Ты связалась с наркоманом? — поинтересовались мои коллеги.

— Нет, у меня нет причин назвать Хендрикса наркоманом, — сказала я, — но если это правда, я ни в каком случае больше с ним не буду встречаться.

Я такой человек, который доверяет только фактам, но в этот раз я самонадеянно думала, что произошла какая–то нелепая ошибка. Время от времени по телеграфу мы получали противоречивые известия.

Версию тяжёлых наркотиков я отвергла сразу. Многие из моих знакомых, которые сидели на дозе, говорили мне, что героин — это такая черта, откуда не возвращаются. Простое слово, но с ним не шутят, говорили они. Меньше двух месяцев до этого я с трудом выдержала интервью с одним популярным ведущим, он сидел на смаке, как мне позже сказал его менеджер, так он курил одну сигарету за другой, что называется паравозиком, обжигая при этом кончики пальцев. Разочарованная, если не сказать больше — шокированная, я не могла дождаться, чтобы скорее покинуть его кабинет, бормоча: "Спасибо, что уделили мне время!"

В лос–анжелесских газетах не печатали ничего об аресте Хендрикса, но вскоре я получила по внутренней связи известие от одного нашего лондонского сотрудника ЮПИ, в котором говорилось, что в Лондоне ходят упорные слухи, что кому–то было очень выгодно, чтобы у Хендрикса нашли героин, но кто и зачем это было сделано — остаётся тайной.

В моих глазах Хендрикс — талантливый и очень приятный молодой человек, на долю которого выпало слишком много горя и страдания. Почти каждый из музыкантов, которых я знала, употребляли кое–какие наркотики, но ни с одним из них я не стала бы поддерживать отношения, если бы они стали баловаться тяжёлыми наркотиками, не было бы исключения и для Хендрикса.

Через две недели, в выходные, мы всей семьёй, как делаем это несколько раз в году, ехали за сто миль от Лос–Анжелеса в местечко Ла–Хойю, курортный посёлок на берегу океана. Ведущий местной радиостанции, захлёбываясь от возбуждения, делился известием, что Опыты Джими Хендрикса будут играть в этот вечер на Спортивной арене в Сан–Диего. Я знала, что они всё ещё гастролируют, но не представляла даже, в какой части страны они могли бы находиться.

Итак, мы устроились на месте, и я отправилась дальше всего за двадцать миль. Погода в этот субботний вечер была чудесная — солнечная и нежаркая. Я думала, что ещё рано и Опыты ещё не успели приехать, и поехала прямо в арену узнать, остались ли ещё билеты. Но вот, удача, только я подъехала, как увидела на гостиничной парковке ярко раскрашенный грузовик с их оборудованием и улыбающегося водителя, машущего мне рукой:

— Привет, любовь моя. Рад тебя снова видеть!

Это был один из роуди Опытов. Рядом стояли Ноэл и Мич и широко улыбались, завидев меня.

Это не бутылочка с жёлтой крышкой?

Джими, пытаясь укрыться от вечернего солнца, завесил шторы и стоял у гладильной доски, натягивая джинсы и разглядывая шёлковое, расписанное цветами кимоно. Вид у него был серьёзен, и чувствовалось, что к разговору он был не расположен.

— Я совершенно без сил, — произнёс он. — Слишком долгий переезд.

— Тебе бы немного отдохнуть, — ответила я, пытаясь намёком пригласить его к себе. — Я собираюсь вернуться в Ла–Хойю пообедать.

Я поднялась со своего кресла:

— Увидимся на концерте.

— Извини за грубость, но сядь обратно, прошу тебя.

Он попытался изобразить что–то вроде улыбки, но лицо не слушалось, брови нахмурились и улыбка растворилась на уставшем лице. Я села и стала наблюдать, как он бережно гладит свою сатиновую рубашку, которую планировал надеть на выступление.

— Недавно, — начала я, — я слышала нечто и это сильно меня удивило, но я была так занята, что всё вылетело у меня из головы. Это правда, что вас задержали на Канадской таможне?

Джими опалил меня своим взглядом:

— Нет, не всех нас, — сказал он. — Это меня арестовали.

Его голос дрожал от унижения.

— Что я бы ни делал, — продолжил он, — героин не среди них. Я боюсь уколов. Я с детства их боюсь. Полагаю, наркотики могут забавлять. Я встречал настоящих наркоманов. Валяющихся по трущобам Нью–Йорка. Это вовсе не весело. Гм… я знаю людей, кто сидит на героине.

В отчаянии он рассматривал рубашку, местами дотрагиваясь до неё свистящим утюгом. Затем он её расправил и аккуратно повесил в шкаф, выключил утюг и вызывающе произнёс:

— Меня раздели, и я стоял там голый в досмотровой. Они искали на моём теле следы от иглы!

От напряжения у него брызнули слёзы.

— Проклятье! — Хендрикс направился в ванную и вытер лицо полотенцем.

Пока он приводил себя в порядок, я вспомнила… Несколько недель назад, когда мы мучились вдвоём над интервью, краем уха я слышала… и звук этого голоса снова всплыл в моей голове. Кто–то был рядом и что–то держал в руках. Кто? Что? Долгими тренировками у репортёров обычно вырабатывается боковая память на разговоры, а у меня ещё и от рождения хорошая память, которая часто выручала при моей работе.

— Я хочу задать тебе один вопрос, что нашли у тебя таможенники…

Он сделал резкое движение и оборвал меня на полуслове:

— Я не намерен говорить об этом.

— Это не бутылочка с жёлтой крышкой?

Я вспомнила ещё подробности, но сделала ударение на жёлтой крышке.

Он развернулся:

— А ты откуда знаешь?

Нотки подозрения зазвучали в его голосе, и мне показалось даже, что у него сейчас начнётся приступ паранойи.

Я пожала плечами и вышла из номера.

Мне запомнилась её нахальная манера говорить

Этим вечером Опыты нанесли удар отличным выступлением с группой Ноэла Fat Mattress на разогреве. Думаю, именно тогда я впервые услышала Little Wing, и она была одной из лучшей вещей за весь концерт.

За кулисами после выступления Ноэл меня спросил:

— Как тебе мой Матрац, любовь моя? — он улыбался и светился от счастья.

— Неплохо играют, Ноэл.

— Но…? — начал было он давить на меня, почувствовав отсутствие энтузиазма в моём голосе.

— Тебе не хватает пары по–настоящему хороших песен, — спокойно сказала я, краешком глаза наблюдая, как Хендрикс беседует с тремя представителями звукозаписывающей компании и кучкой местных музыкальных обозревателей.

Я поцеловала Ноэла в щёчку и направилась к Джими.

— У тебя будет для меня минутка… — начала я.

Он быстро распрощался с докучливым народом, и мы вышли в коридор из артистической. Я сразу перешла к делу:

— Когда в Лос–Анжелесе мы оба пытались работать над интервью, а ты укладывал вещи, я слышала чей–то разговор за дверью и кто–то втолкнул её в номер. В руках у неё была бутылочка с жёлтой крышкой.

— И ты это заметила? — удивился Джими.

— Какая–то цыпочка из хиппи… — сказала я.

— У дверей? — переспросил он.

— Да! Ты помнишь, как её зовут?

Он покачал головой.

— Я даже не знаю большинства людей, которые то входили, то выходили из моего номера. Был жаркий день, и я держал дверь открытой, чтобы легче было дышать.

— На ней было множество бус, они все раскачивались, когда она шла по номеру, — сказала я. — Думаю, в моей записной книжке я найду запись об этом, так как когда стало очевидно, что у нас не получается интервью и я начала описывать твоих поклонников и постоянные прерывания. И пока сегодня я смотрела группу Ноэла, я старалась вспомнить подробности, связанные с этой жёлтой крышкой. Скорее всего, этот разговор записан на плёнку. А ещё мне запомнилась её нахальная манера говорить.

— Совершенно верно! Я хорошо помню этот твой старый большой Сони! — на его лице отразилась радость облегчения. — Сейчас выходные, я позвоню своему адвокату в понедельник. Можно я расскажу ему о том, что ты вспомнила? И проиграть плёнку?

Эти слова буквально слетели с его уст.

Удивительное чувство свободы исходило от него

В то время, а именно 25 мая 1969 года, когда Джими, Ноэл и Мич выступили в Santa Clara Fayrgrounds, Стив Паркер был ещё студентом колледжа. Он вспоминает, что аудитория, фотографы и даже охрана были все загипнотизированы Джими, сконцентрированном на своей музыке. Как лошадь, первой приходящая к финишу, с мокрым от пота под жарким полуденным солнцем лицом, он был чемпионом, их чемпионом.

— Мы все понимали, что он для нас — всё, — сказал мне Паркер тридцать лет спустя, вспоминая всё ещё стоящий перед его глазами тот жаркий калифорнийский день. — Джими был великолепен, вне всяких сомнений.

Также Паркер рассказал, что "удивительное чувство свободы мы все почувствовали тогда… парни забыли про своих девчонок, которых привели на концерт, девчонки забыли про своих парней, все глаза были устремлены на него".

Сет Винстон, ныне оскароносный кинорежиссёр (короткометражка Session Man), тоже был там:

— Я ходил на подготовительные занятия в Калифорнийском университете в Беркли, и поехал в Санта–Клара с единственной целью, увидеть Хендрикса. У меня был билет в четвёртом ряду в самом центре. Хендрикс меня поразил. Я видел игру волшебника, его руки, они были везде. Я видел его всего раз в жизни, но до сих пор передо мной его выступление.

Генри Штайнгартен

Генри Штайнгартен, Нью–Йоркский адвокат, который всего несколько месяцев назад по совету Час Чандлера стал представлять интересы Джими в конторе Штайнгартен–Ведин–и–Вайс, позвонил мне через несколько дней после нашей встречи с Хендриксом в Сан–Диего.

Вот уже долгое время Джими, также как и Джеффери пользовался услугами Стивена Вайса в сомнительных ситуациях, которые, как я думала, определённо были выгодны менеджменту, но никогда их "исполнителю". Я прочла мистеру Штайнгартену заметки, набросанные мною тогда, 1 мая, в гостиничном номере Хендрикса; он предложил прислать по почте, причём немедленно и целиком всю записную книжку, где записаны интервью с двумя кинозвёздами, с которыми я также встретилась на той неделе. Я напомнила, что у меня имеется ещё плёнка с моими попытками взять то злосчастное интервью; голос Джими и, что особенно важно, голос той хиппи, также как и наша неудавшаяся беседа, был хорошо слышен на плёнке. Ещё мистер Штайнгартен попросил меня описать и по возможности назвать имена всех, кто был тогда в номере; я знала только двоих из всех визитёров Хендрикса, к тому же только их имена — одного молодого музыканта и одной миниатюрной брюнеточки.

Солнечный ясный день 20 июня был моим выходным. Джими попросил меня перед полуднем встретиться с Генри Штайнгартеном, приехавшим в Лос–Анжелес по делам.

По–моему мы проговорили обо всём, что казалось Джими, от его ареста в Торонто до предстоящих деловых шагов, которые хотел предпринять Джими лично. Хендрикс обращался со мной так, как если бы считал моё мнение определяющим, и это всегда заставляло меня нервничать.

— Джими, почему бы тебе не объяснить мне, что ты хочешь на самом деле?

Думая о том времени, я не могу припомнить, чтобы он вообще имел привычку кого–либо слушать. Джими осмелел и становился всё более и более разговорчивым и уже общался напрямую с мистером Штайнгартеном; казалось, я им вообще стала не нужна, они хорошо ладили и понимали друг друга с полуслова. В великолепном настроении возвращался Джими из гостиницы Уилшир–Бульвар, где остановился адвокат.

— Все дела улажены! — сказал он.

За кулисами меня встретили "плохие известия"

Мы кружили в лимузине по Лос–Анжелесу, так как его нужно было собрать в дорогу, закупить "стандартный набор", то есть три пары носок, свежую газету, жевательную резинку и несколько блокнотов. Мы неторопливо пообедали в уютном патио вегетарианского ресторана. Настроение у него было превосходно. В этот вечер предстояло большое выступление на закрытии трёхдневного рок–фестиваля Ньюпорт-69, проходящем в студенческом городке в пятнадцати милях от каньона в долине Сан–Фернандо, в местечке известном, как Девонширский провал. Среди участников фестиваля были Creedence Clearwater Revival, Steppenwolf, Эрик Бёрдон и Трёх–Собачья Ночь.

— Они обещали нам сто тысяч за вечер. Это больше, чем они платили Элвису, — с благоговением произнёс Хендрикс.

То был единственный раз, когда Джими заговорил со мной о финансовой стороне дела.

— Это самая большая сумма, которую мы когда–либо получали.

Он сказал "мы", он не сказал "я". Он гордился собой и с нетерпением ждал вечера.

На эти выходные в Лос–Анжелес приехал Джек Михэн. Это ещё один, помимо Леса Перрина, очень хороший друг Опытов по связям с общественностью. Михэн, известный ветеран журналистики, был моим лондонским коллегой по ЮПИ. Несмотря на свой "консервативный вид" и средний возраст, Михэн был одним из самых восприимчивых людей, которых мне приходилось встречать. После обеда я спросила Джими, не будет ли он возражать, если мы подберём Джека у его гостиницы; Михэн планировал вместе со мной и ещё несколькими своими друзьями сходить на концерт в Девонширском провале, и я тогда сама всех бы отвезла на шоу.

Джек с Джими мгновенно сдружились, но Хендрикса удивило желание Джека пройтись пешком до Долины:

— Это было бы ужасно неудобно, — сказал Джими. — Слишком много хиппи кругом!

Затем они начали говорить о музыке; Джими всегда тянуло к интеллигенции и ему очень понравилось насколько точны замечания Джека о работах таких разноплановых музыкантов как Аэроплан Джефферсона и Стравинский. Его заинтриговало, что Джек видел выступления и Камней, и Дверей, и даже the Nice, помимо многих других.

— Ты уверен, что тебе будет интересен сегодняшний концерт?

Джими всегда во всём старался разобраться сам. Но подумал ли он, что мне придётся вести машину? Почему он не отвезёт всех нас на лимузине? Он напомнил Джеку, что среди толпы может быть много обкуренных. Джек пожал плечами. В своей приятной манере он спросил Джими:

— Я уже слышал твою игру, тогда, в Лондонском вихре, и хочу послушать тебя теперь в этой дружелюбной Калифорнии.

Джими рассмеялся, похлопав Джека по плечу.

Это был великий день, и я с Михэном и ещё парой моих друзей пробирались по забитым пробками дорогам к Долине. Мы все были напряжены, его выступление обещало быть концертом года. Но не прошло и получаса, как нам всем понадобилось бы сделать искусственное дыхание — Джими был ужасен. Он отвернулся от слушателей и играл так почти всё время, которое оказалось к тому же очень кратким. Это не был тот человек, с которым я провела четыре часа ранее в этот же день. Я была ошарашена, я была раздражена. Победить все эти пробки на дорогах, и что взамен? Ничего! Позже этим же вечером я спросила его:

— Что произошло? Почему?

— За кулисами меня встретили "плохие известия", — сказал Джими вместо объяснения.

На следующий день один из его роуди рассказал мне, что "за кулисами какие–то чёрные верзилы напали на Хендрикса из политических соображений. Никто не знал, как от них отделаться. Всё было так… неясно. К тому же кто–то "проколол" пластиковый стаканчик, из которого пил Джими".

Джими вернулся на фестиваль днём в воскресенье. И все сошлись во мнении, что это был самый длинный и лучший джем из всех, которые он когда–либо играл, вся публика танцевала под музыку, подняв клубы пыли над полем.

Пожалуйста, это же мой дом!

Вскоре мы снова увиделись, но уже больше не обсуждали неудачу в Девонширском провале. Когда Джими поднялся навстречу мне, его взгляду попался заголовок одного английского еженедельника, лежащего поверх стопки остальных газет и журналов. Он подобрал его, посмотрел и протянул мне. Заголовок сообщал о распаде одной из групп.

Статья была об одной малозначительной английской группе, которая объявила о своём распаде.

— Становится грустно, — сказал он. — Некоторые группы рождаются только для того, чтобы умереть.

Я видела Джими и сияющим от счастья, и переполненным отчаянием, но я им восхищаюсь больше с музыкальной точки зрения, его полным отсутствием притворства и гордыни. Он был искренним, очень мягким человеком, и для мира шоу–бизнеса, где обманы гроздями свешиваются с каждого дерева, Джими слишком часто задумывался о реальности.

Так же как о музыке, он постоянно думал о том, что происходит в мире. Помню, увидев портрет Никсона в газете, он начал с негодованием бормотать: "Никсон. Ну, мы все знаем к чему он клонит! От этой статьи тошнит. Вот прочти только это! И он думает, что всех оставит в дураках."

У большинства рок–звёзд телевизор включён все двадцать четыре часа в сутки, создавая приятный фон. Если Джими смотрит мультфильмы, это длится недолго, обыкновенно, когда телевизор всё же включён, он рисует или делает наброски. Даже хорошие мультфильмы не могут заставить его смеяться, Джими больше интересует звуковое сопровождение, чем анимационная техника. Он предпочитает ежедневно просматривать газеты, чем тратить время на просмотр теленовостей. Газеты для Хендрикса — это новые идеи, новые слова, новые сочетания слов, новые концепции и взгляды. Однажды он показал мне статью о загрязнении вод.

— Они думают, что весь мусор могут сгружать прямо в океан, — заявил он мне, — но однажды Нептун возьмёт и выплеснет всё это обратно прямо им в лицо.

Его жизнь не замыкалась сценой, он устраивал уют в каждом своём гостиничном номере, и это шло ему лучше всего, удивительно скромно, но очень, как он говорил, удобно. Он был мистером Чистота–Во–Всём, и в том, что касалось его самого, и в окружении. Джими не мог сдержать вздох отчаяния, когда кто–нибудь из его, так называемых, друзей небрежно ляпнет кетчупом на ковёр, чавкая бургером, заказанным прямо в номер. Однажды я слышала, как он объявил всем входящим к нему: "Пожалуйста. Это же мой дом!" Наблюдая, как какой–нибудь гость тушит сигарету о недоеденный им кусок пирога, он скрипел зубами.

Когда его сотоварищи удалялись, Хендрикс принимался за уборку, чтобы не оставлять беспорядок для средних лет горничной–француженки, убирающей номера в Беверли–Родео.

— Месье Джими, я уберу это…

— Нет–нет, — обрывал он её, продолжая убирать недоеденные остатки еды, заказанной от жадности одним из так называемых, как я обычно их называла. — Я почти всё убрал уже.

Тогда она стремглав неслась сменить полотенца в ванной; Джими бросался помогать ей, и, улыбаясь, говорил:

— Merci beaucoup, — голосом изображая мелодию.

Она обожала его.

Джими вытряхивал пепельницы, сортировал журналы, отдельно — музыкальные, отдельно — политические и оттирал со стола мокрой тряпочкой липкие пятна от пролитой кока–колы. Я впервые видела Хендрикса с этой стороны, меня завораживало, как он аккуратно раскладывал на огромной постели свою одежду, отдельно — "особо важные" и отдельно — "требующие небольшого ремонта". Ему нравились и шёлковые рубашки, и бархатные и замшевые штаны, а свои шарфы и кашне сортировал по длине и раскладывал их по пластиковым пакетам.

То, как он выглядел со стороны, для него было также важно, как и его музыка — шёлковый шарф с небрежным изяществом повязанный вокруг его бедра (только на дневное время) или на предплечье, кожаный леопардовый шнурок на запястье и, всем хорошо известная — чёрная его шляпа с широкими краями. Дома на нём — в любое время — или какой–либо браслет, или брошь на экзотической рубашке, отважно провозглашающей, что владелец её не какой–нибудь соседский парень. Но, несмотря на все эти пышные наряды, впервые увидела я его — босиком и в голубых джинсах и скромной чёрной футболке.

И я сказала первое, что пришло в голову:

— Джими, ты великолепно выглядишь!

Он был доволен собой и, застенчиво улыбаясь, заморгал своими длинными ресницами, принимая это за комплемент:

— Это мой новый сценический вид. Я сейчас работаю над одной песней.

Прозаически, без чувства сожаления он рассказал мне, что в детстве у него была только одна смена белья и что теперь пытается восполнить это.

Хендрикс всегда замечал любое изменение в настроении своего гостя:

— Всё хорошо с тобой? — с волнением в голосе спрашивал он.

И в тот же момент твой наряд был тщательнейшим образом им обследован. Он был уверен, что цвет и детали одежды — это как картины величайших художников, ничего в них нельзя ни прибавить, ни убавить. Нежно–голубой цвет ракушек или острый, насыщенный — коралла, или небольшой серебряный предмет со старинной гравировкой всегда привлекали его внимание. Он хлопал в ладоши и стремился прикоснуться, будь то мужчина или женщина, он был лёгок на комплементы и одобрительно покачивал головой или говорил: "Вместе вы хорошо выглядите", имея в виду, что это тебе идёт.

Я изумлялась, какое уважение он проявлял к этой французской горничной, одновременно я думала, насколько Джими динамичен в беседе. В зависимости от своего отношения к собеседнику он изменчив как хамелеон.

Накануне я наблюдала, как к Джими подошёл один музыкант, который часто у всех "занимал" деньги. Джими выслушал его молча.

— Бро, — сказал ему этот парень, — знаешь, борьба, которую мы разделяем.

Всё это звучало, как революционный трёп и Джими тут же на моих глазах превратился в "запанибрата". Когда же его "товарищ" получил пять тысяч, вытащенные Джими из наволочки, одного из его любимых мест хранения денег, он со звоном шлёпнул по ладони Джими, и Хендрикс нерешительно шлёпнул ему в ответ. Когда, наконец, этот музыкант ушёл, Джими вернул себе спокойствие и весело предложил составить меню на обед.

— Ты работала весь день, ты должно быть очень голодна, — сказал он мне. — Думаю, тебе понравится небольшое филе миньон? Медиум — подойдёт? Я закажу себе такое же. И большую миску салата. Картофель печёный или жареный? И обязательно — десерт. Может быть, лучше всего будет butterscotch pie!

Он вполне мог бы стать хорошим актёром со своим умением перевоплощаться, забавной жестикуляцией, дико вращающимися выразительными чёрными глазами и необыкновенно глупыми позами. Я спросила, этот его друг, который пришёл занять денег, он их когда–нибудь отдаст?

— Чёрт возьми, конечно же нет! — с усмешкой, адресованной мне, воскликнул он. — Но как тебе понравился этот аккорд: "Борьба, которую мы разделяем"? Этот парень однажды заказал лимузин, чтобы приехать сюда занять у меня денег и теперь считает своим долгом заказывать лимо для меня!

С посторонними людьми он говорил на очень хорошем английском, подбирая слова и лучшие словосочетания, его впечатляющий словарный запас отразился в его стихах. Находясь рядом с Ноэлом и Мичем, его речь можно было спутать с речью истинного англичанина, использующего особенности разговорной лондонской лексики. Когда он робок, его голос понижался до шёпота. Когда ему нравился собеседник, который воспринимал его всерьёз и относился с уважением к его человеческому достоинству, не видя в нём навязанный ему всеми этот, так называемый, "имидж", его глаза начинали блестеть и вера в себя росла. За те годы, за годы его славы, Джими окреп, стал мудрее. Постоянные переезды, наблюдение разных культур, разных языковых сред и различного отношения к Богу, отложилось на его сознании более бережным отношением к своему собственному языку; он всегда стремился к гармонии между людьми. Невозможно перечислить его увлечения — живопись, история, научная фантастика, политика, футбол, шахматы, многие настольные игры, особенно те, которые требуют живого ума и быстрой реакции. Как много умещалось в его голове!

Моя жизнь — это русские горки

Чтобы навестить Джими в Лос–Анжелесе или Нью–Йорке, нужно было пройти через плотные ряды ревностно настроенных почитателей. Поклонники, представители всевозможных этнических групп, окружали гостиницу в надежде сказать Джими несколько слов, когда он будет входить или выходить. Солнечно–ликие белые студентки колледжей, застенчиво признающиеся, что плакат Джими висит над их изголовьем в спальне, сидели чинными рядами в лобби, оправляя свои мини–юбки, и приходили в невероятное возбуждение, когда Хендрикс проходил мимо, одаривая их благосклонной улыбкой.

— Я была сильно влюблена в Джими , — вспоминает Эллен Берман. — Я впервые рискнула пойти на рок–концерт, и попала на его выступление, это была фантастика! Я сохранила его чёрно–белый плакат и у меня до сих пор он висит в моей спальне. Помню, женщина, которая приходила к нам убирать дом, была очень огорчена. Она пошла к моей матери и сказала: "Знаете ли вы, что у вашей дочери в спальне над кроватью висит большая фотография чёрного мужчины?!"

Берман была одной из "прилежных девочек", которые никогда не посмели бы прийти в какую–нибудь лос–анжелесскую гостиницу в поисках Джими; такие только издали благоговейно почитали.

"Отважные девицы" тайком селились в закоулках гостиничных коридоров — что там лобби! Если везло, они дожидались там часами, если же нет — в крепких выражениях выдворялись гостиничными службами. Но, в конце концов, они всё же удостаивались улыбки Хендрикса или даже его автографа. Завершающим броском было рандеву. Его гостиничные номера были наполнены их хихиканьем и эмоциональным перевозбуждением. Они становились неотъемлемой частью его жизни. Когда же их щебет оказывался до нелепости невыносимым, он с широчайшей улыбкой звонил в лобби, там уже знали, что нужно прислать портье, который демонстративно объявит всем: "Мистер Хендрикс, пора освободить номер!" Однажды при мне он также прибег к такому же фокусу, и, обращаясь ко мне, смущённо промолвил:

— Ах, моя маленькая смущательница!

— Маленькая смущательница, — повторила я эхом. — Так вот, ты какого мнения обо всех этих девушках? Признайся, Джими!

Я готова была рассмеяться.

— Ну, определённо сюда слетаются все потаскушки, когда ты, Ноэл и Мич появляетесь в городе, — сказала я, — но я ещё заметила много хорошеньких девушек, которые искренне тебя полюбили.

Я напомнила ему о двух–трёх, которые всё время вились вокруг него.

Он кивнул.

— Да, они очень милы и добропорядочны, но меня не интересует мысль осесть где–нибудь в ближайшее будущее. И я не хочу лицемерить. Я хочу остаться чистым для такой одной из Англии, и ей всё это не понравится, если она узнает об этом. В данный момент она живёт своей жизнью, а я — своей. Я хотел бы завести семью, дом, но до этого мне нужно привести мою жизнь в порядок, а пока моя жизнь — это русские горки.

Вот почему Джими Хендрикс не хотел знать ничего о своих "цыпочках" — выслушивать о них нотации. Они жаждали эмоций, божественного ощущения себя женщиной в объятиях Джими. Сказать потом, что сделала это с Хендриксом, признанным всеми высочайшим рок–символом. Так много женщин. И все они неизменно оказывались у него в постели. Я была обманута, удивлена и, в конечном счёте, мне взгрустнулось, когда осознала, что насколько мощна была его репутация, одно терял при этом Джими — ощущение радости ухаживания.

— Я говорю им слова любви, но не вкладываю в них смысл, — быстро согласился он со мной. — Я не остаюсь настолько долго на одном месте, чтобы успеть влюбиться. Я никогда не любил. На свете был единственный человек, который любил меня по–настоящему — это была моя мама. Но она давно уже умерла.

— Любовь в наши дни — уже не любовь.

Сказав это, он как бы поставил точку, взял свою гитару и провёл рукой по струнам.

Мы думаем в одном направлении

Однажды, на кофейном столике я заметила стопку подношений, оставленных у его двери неизвестными, умудрившимися незаметно проскочить мимо стойки администратора и избежать зоркого ока коридорных. Я взяла в руки большую розовую морскую раковину. Развязав тесьму, внутри обнаружила пакет с марихуаной, таблетку LSD и небольшую записку с именем и номером телефона. Я посмотрела на раковину, затем перевела взгляд на него.

— Ну вот, у меня теперь есть друг–наркоман!

Я шутила, но мне ещё хотелось посмотреть и на его реакцию.

— Я найду этому лучшее применение, — сказал он и быстрым шагами направился в ванную и смыл подношения в туалет.

Вернувшись, достал пачку бело–зелёного Кулза, зажёг сигарету, выпустил клуб дыма и сухо прокомментировал:

— Конечно, мне следовало сделать это сразу, — и включил свой магнитофон на запись.

— Всё должно использоваться по назначению, — с убеждением произнёс он, — и поскольку это не используется в качестве поддержания жизни, постольку это не должно управлять тобою. Я об этом подумал после того, как мы отыграли фестиваль в Сан–Хосе [в действительности это было выступление в Санта–Клара, по воспоминаниям Стива Паркера и Сета Винстона]. Помню, был в приподнятом настроении. Я просто летал от радости. Я без страха смотрел в будущее. Я чувствовал что–то запредельное. Но мы ведь просто вместе поехали на выступление, а они оказались близкими мне по духу людьми — вот почему у меня было такое хорошее настроение. С ними я мог помолчать, такое редко бывает, ведь в словах соблазн, и они часто встают на твоём пути к Непознанному. Я понял тогда, что люди, окружающие меня, в особенности, когда я прислушиваюсь к тому, что они мне говорят, уводят меня от ощущений, которые я испытываю. Но одного такого урока мне хватило, чтобы иметь силы оставаться впредь самим собой. Я хочу сказать, уберечь себя от всего.

Это было настолько для него важно, что он продолжил:

— Понимаешь, я был в приподнятом настроении, я просто летал от радости. Немного поиграл в артистической — у меня никогда так хорошо не шло. Как всегда куча какого–то народа крутилось там, и прежде чем мне выходить на сцену, один из них, в знак любви и расположения, дал мне покурить травы. Любовь в наше время уже не любовь. Забудь о ней, правду и взаимопонимание — вот что нам оставили. И идея покурить дурь перед выходом оказалась не из лучших. Мне не следовало этого делать. Если бы я уже отыграл и, вернувшись домой, слушал музыку или отдыхал, это можно понять, но никак не тогда.

Потом Джими вдруг заговорил о крепких напитках, сказал, что не может пить их, что в бутылке сидит злой джинн, который вселяясь в него, несёт ярость и желание разрушать, которые ему не свойственны. А потом ещё почему–то начал говорить мне, что регулярно курит марихуану и гашиш, и что с LSD его познакомил один из Камней.

Я взглянула на него скептически:

— Ты всегда так откровенен со мной?

— Я верю в тебя, ты умница, — сказал он. — Ты понимаешь меня, и мы думаем в одном направлении.

Я отмахнулась — подумала, что говорить мне такие слова вынудило его желание просто выговориться.

— Ну, ладно, ладно, — сказал Джими, — я попробовал LSD ещё в Нью–Йорке, до того как я приехал в Лондон, из–за этой Девон Вильсон.

— А тебе не приходило в голову попытаться не поддаваться искушению? — спросила его я.

— Проклятье, много раз! — вспыхнул он. — Но у меня так сильно стадное чувство!

И, понемногу стихая, начал извиняться.

А потом почти шёпотом с гордостью произнёс:

— Во мне течёт индейская кровь, обе мои бабушки — полукровки–чероки. Об индейских законах рассказывала мне баба Нора. Я помню каждое слово из ею сказанных: "Если ты не сохранишь в себе гармонию, Природа принудит тебя заплатить. Ты не можешь бросать вызов Природе. Ты можешь только уважать её и трудиться в лоне её."

Я чувствую себя больше индейцем, чем чёрным

Майк Джеффери продолжал продвигать своего клиента как "чёрного Элвиса", даже несмотря на то, что хорошо понимал, что Хендрикс был против этого.

— Я не Элвис, а Элвис не я, — сказал он мне, — я давно понял, что Майк далёк от музыки. Я вижу, как он продаёт меня Чалпину, и мне не нужны его советы, когда дело касается расовых разногласий и политики. Он даже не понимает, насколько глуп он.

Джими был всегда осмотрителен в расовых вопросах.

— Я всего лишь музыкант, — часто он говорил мне.

Он не рассматривал себя, как лидера или популярного оратора по случаю”

Когда чёрные воинствующие лидеры из Нью–Йорка и Калифорнии разыскали его, они оказались из тех, кто только много говорит. Джими выслушал их внимательно, только изредка тихо поддакивая этим страстным молодым чёрным, он верил в ненасильственные идеи д-ра Мартина Лютера Кинга Мл. Этого они никак не ожидали от него услышать. Однажды, вспоминая этих чёрных лидеров, он сказал мне:

— Не понимаю чёрных. Я не чувствую их, думаю, больше похож я на индейца. Я всего лишь…

Однако, несмотря на это, он сказал, что у него есть пара идей как помочь чёрному обществу.

— У меня иногда бывают на руках большие суммы денег, и я собираюсь купить в Гарлеме одно из этих ужасных больших зданий и отремонтировать его. Надеюсь, это привлечёт внимание общественности к грязи и нищете улиц, и другие тоже что–нибудь начнут делать. Вместе мы сможем вычистить это гетто. Ты даже не можешь себе представить, в каком состоянии находятся там улицы!

— А где, Джими, где будут жить все эти люди, пока будут ремонтировать эти дома? — спросила я. — Где будут спать дети?

— Они переедут в общежитие на 5–й авеню, а потом вернуться в свои новые дома, — спокойно объяснил он. — Это должно привлечь богатых — если, конечно, бедные будут держать нос по ветру.

Единственное, что имеет значение — это душа

Хендрикс был занят самообразованием и поиском уверенности, ища ответы своею музыкой, которая без этого не могла бы родиться. Он всегда радовался возможности обменяться мыслями о Судьбе и Предначертании и о противостоянии их к человеческим желаниям. Несколько его ближайших "смущательниц" постоянно дарили ему украшенные драгоценными камнями его астрологический знак — Стрельца. Он читал свой гороскоп на будущее и не нашёл ничего достаточно убедительного, во что можно было бы поверить. Он получал письма от одного свихнувшегося на картах таро, с предложением бесплатно разложить их ему. Но что действительно я замечала — это его страсть к цифрам.

Как–то летом он мне сказал:

— Я долго искал книгу по нумерологии. Наконец, нашёл и ношу её в гитарном футляре. Я купил её в Лондоне и хочу, чтобы ты прочла её.

Джими вытащил потрёпанный зачитанный экземпляр одной из классических работ по нумерологии, изданной в начале века.

— Это очень важно. Я уже прочёл её дюжину раз. Тебе стоит почитать её. Думаю, твоя цифра пять.

— Моя цифра — девять, — негромко сказал Джими, как если бы делился со мной каким–нибудь редким и особенным секретом. — Это очень мощная цифра, она таит в себе или большую удачу, или очень большое несчастье. Девятка — это вершина нашего мира.

— Ты на самом деле думаешь, что можно достичь совершенства?

Он кивнул, и его лицо стало серьёзным.

— Даже когда она приносила мне горе, я чувствовал в себе силы двигаться вперёд. Это я о Нью–Йорке, ну и о детстве тоже, конечно. Но я всегда верил, что смогу достичь вершины.

Он закурил. Я тоже взяла сигарету. Мы молчали, слышно только, как он чиркал спичками. В этот момент я поймала себя на мысли, что думаю о бедных и неисправимых, заслуживающих сожаления неудачниках, которых встречала в центре Лос–Анжелеса, молодых людей и женщин, неспособных устроить будущее своих детей.

— Когда было особенно тяжело тебе? — спросила я.

— Думаю, когда я узнал, что моя мать попала в больницу, — произнёс он, смотря куда–то в пространство. — У неё открылся туберкулёз и много всяких других напастей. Почти как вся её жизнь. Если бы я не выразил своё горе в музыке, я точно сошёл бы с ума.

— Ты, наверное, почувствовал себя очень одиноким, — сказала я.

Молчание, казалось, длилось бесконечно, потом он произнёс:

— Со мной оставалось моё воображение.

Я спросила, посещал ли он могилу матери.

— Нет, — в его голосе прозвучали металлические нотки. — У меня болит сердце каждый раз, как я начинаю думать о том ужасном месте. Я точно знаю, что душа её далеко оттуда. А душа — это единственное, что имеет значение.

Неожиданно для самой себя я вдруг спросила, верит ли он в Бога. Он посмотрел на меня так, как если бы я в эту самую секунду потеряла рассудок:

— Конечно.

Небесная церковь

Я оказалась свидетельницей борьбы Джими за свою жизнь, за своё дело. Однажды он позвонил ко мне в отдел и сказал:

— Я снова в Беверли–Родео. Ты приедешь? Мне нужно сказать тебе что–то очень важное!

— Только после работы.

— Но это не требует отлагательств!

В начале пятого я уже ехала через самое сердце района магазинов Беверли–Хиллз. Пока я парковала машину у его гостиницы, невольно подслушала разговор двух посыльных об одном известном барабанщике — Бадди Майлзе.

— Он притащил в пентхаус Хендрикса огромную ударную установку и играет так громко, что слышно, наверное, даже на Уилширском бульваре! Я слышал, как один из роуди Хендрикса говорил, что Бадди приехал занять денег.

Поскольку Джими стал постоянно останавливаться в Беверли–Родео, почти все кто работал или делал покупки на Родео–Драйв знали, кем он был. Прибытие Хендрикса и его друзей всегда привлекало внимание и многие заключали пари, запретит ли на этот раз бдительный шеф полиции Беверли–Хиллз играть Бадди Майлзу на ударных или нет.

В небольшом лобби этой гостиницы пока я ждала лифт, я слышала, как телефонистка выражала недовольство менеджеру:

— Все эти бесконечные звонки Хендриксу перепутали все провода в коммутаторе. Причём, он каждый раз приносит свои извинения и говорит, что не знает почти никого из тех, кто ему звонит, — сказала она, размахивая толстой стопкой записок на розовых листочках.

Джими встретил меня у дверей своего пентхауса; его лицо излучало радость, глаза горели от волнения. Он усадил меня в кресло, а сам сел на краешек кровати, размахивая подшивкой юридических бумаг:

— Я думал об этом всё утро. Как улучшить условия жизни. Как двигаться вперёд. Я собираюсь основать Небесную церковь: куплю недвижимость за городом, может быть среди Холмов на берегу океана, повыше от Малибу… но только не в Топанга–Каньоне, слишком много людей там поселилось. Мы работаем над новым материалом. Любой, кто достаточно хорош, кого действительно волнует качество музыки, может принять участие в этом проекте. Это как семья.

— Семья?

— Да, это наш дом. Вдали от всех чужих — музыкальная семья, — сказал он. — Место, где всегда концентрировалась музыка. Мы поставим эксперимент. Продвинем музыку вперёд. Прогресс, вот единственное, ради чего стоит жить.

— Кого ты думаешь пригласить?

— Эрика К., конечно. И Стиви Винвуда. Майалла. И, обязательно, Бэка!

Он замолчал, затем добавил:

— Если, конечно мне удастся вытащить Джеффа из его машины. Потом — Вик Бриггс — я узнал о нём от него. Ещё Роджер Майер — у него много идей о новом звучании.

Джими засмеялся, глядя, как я всё это перевариваю. Я никогда прежде не видела его таким счастливым.

Он вскочил и, бормоча себе поднос, стал шагами мерить комнату, затем сел, схватил карандаш и начал писать что–то большими буквами, потом стал делать какие–то наброски, не переставая говорить:

— Да, и обязательно, совершенно обязательно Роланда Кирка. Я уже вижу, как мы все сидим и, слушая его игру, у нас взрываются мозги. Что–то вроде домашнего музицирования для своих. Пойми, домашний концерт тоже имеет место быть, и ещё: весь мир — это как большой оркестр. Конечно, во–первых, я думаю о гитаристах, потому что это то, что я лучше всего знаю. Но и на других инструментах есть много хороших музыкантов. Мне бы хотелось узнать их поближе и пригласить присоединиться к нам.

Он поднялся с кровати и протянул мне подшивку юридических документов со своими набросками и, стоя за моим плечом, стал пояснять:

— Две сцены, думаю, хватит. Основная — не очень большая — на воздухе у небольшой рощицы. И обязательно — малая, внутри помещения, на случай дождя.

Передо мной стоял Джими, собирающийся сейчас же броситься бежать за молотком и гвоздями, так он был возбуждён и страстно стремился воплотить свою мечту в жизнь.

— А где вы все будете спать? Возвращаться в город? — наивно спросила я.

— Нет–нет, конечно же, нет.

Он с удивлением посмотрел на меня, как бы говоря: "Разве непонятно?"

— Там что, будут спальные корпуса? — смеясь, поинтересовалась я.

— Ну, почему бы и нет? В форме буквы "п", с удобными кроватями.

— И кухня будет? — не унималась я.

— Огромная, и пригласим кого–нибудь, чтобы готовили. Какую–нибудь приятную пожилую женщину, может быть, вдову, но обязательно любящую музыку. Там будет очень уютная столовая.

У Джими Хендрикса, у человека, никогда ни жившего в сколько–нибудь приличном месте больше трёх–четырёх месяцев и, в лучшем случае, эскизной семейной жизнью — был свой план.

— Все мои детские мечты сбываются! — с гордостью произнёс он.

Он начал что–то быстро рисовать карандашом на чистом листе. Большими, украшенными цветочным орнаментом буквами он вывел — "Небесная церковь".

— А в городе у нас будет представительство! Оттуда мы будем руководить всеми нашими делами, и наконец–то у нас будет честный менеджмент!

Джими никогда не заговаривал о своем собственном доме или особняке, вроде Элвисовского Грейсленда; Небесная церковь — вот что было его мечтой.

Спустя два дня Хендрикс попросил меня подвести его на Сансет–Стрип. Его здесь узнавали буквально на каждом шагу. Он улыбался и махал рукой в ответ на приветствия, посылаемые ему хиппи и его поклонниками.

— Ну, теперь–то я хорошо знаю, что чувствует шофёр королевы Елизаветы! — посмеиваясь, подтрунивала я над ним.

— Ой–ой–ой, — погрозил он мне своим длинным пальцем. — Как нехорошо быть непочтительной к королеве.

Сказал и тоже рассмеялся.

Мы стояли на светофоре, долго не зажигался зелёный. Я покрутила радио; KHJ передавали только что написанную Suspicious Minds Элвиса Пресли; у него долгое время не было успешных сорокапяток, но эта звучала очень даже неплохо. Джими вывернул ручку на максимум и стал подпевать.

— Отличная песня! — произнесли мы в один голос, когда она кончилась.

Он сделал радио тише.

— Моей маме всегда нравилось слушать музыку. И когда мы появляемся на радио, я всегда думаю, как ей было бы приятно, что её малыш выступает по радио. Надеюсь, она это слышит. Как ты думаешь, ведь верно, она слышит меня?

— Конечно!

Разве я могла сказать иначе?

Джими сиял. В этом лучезарном настроении, отдохнувший, он казался мне добрым волшебником. Когда он говорил о своей матери или о музыке, в моей голове звучала всегда строчка из одной старой блюзовой песни, и я негромко произнесла:

— You got a boy–child comin’, gonna be a son of a gun.

— Ну, ты даёшь! — услышав слова Hoochie Coochie Man, выдохнул Хендрикс и расплылся в улыбке.

— Вилли Диксон! Люблю Вилли Диксона!

И он запел неожиданно сильным голосом:

“Gypsy woman told my mother ’fore I was born,

You got a boy–child comin’, gonna be a son of a gun,

Gonna make pretty womens jump and shout,

And then the world wanna know what this all about.

— О, как бы я хотел, чтобы моя гитара оказалась в эту минуту рядом со мной! Чувствую, я бы сейчас так заиграл, как никогда!

Солнечное королевство Фила Спектора

На юго–восточном углу Сансет–Бульвара и Кэрол–Стрит стояло огромное здание, собственность Фила Спектора, эксцентричного продюсера/поэта–песенника с совершенно невероятными ушами прорицателя. Спектор мог сам решать, кому сдавать в аренду помещения; и Хендриксу любезно предоставили возможность побродить по зданию. Нервничая, Джими обычно теребил своими длинными пальцами бока брюк, так и в этот раз он гладил пальцами свои обтягивающие зелёного бархата штаны, пока очаровательная ассистентка Фила бесцеремонно водила его по занятыми съёмщиками студиям.

Он с трудом дождался начала этой экскурсии по трём грандиозным этажам.

— У меня будет такой же однажды, — тихо произнёс он, увидев огромный холодильник на обследуемой им кухне.

Он не мог оторвать взгляда от этого успокаивающе–белоснежного чудовища, как если бы перед ним появился живой динозавр.

Оглядываясь назад, вспоминая минувшие дни, так часто всплывающие в моей памяти, передо мной возникают места, где он побывал и где он хотел бы побывать.

Джими подошёл к окну, выходящему на Сансет–Бульвар:

— Отсюда видно далеко за те холмы! Как прекрасна Калифорния в это время года, правда? Как некое сказочное Солнечное королевство.

Внимательно осматривая некоторые из помещений и, как в замедленном кино, проплывая из одного в другое, в карих глазах Хендрикса читалась сокровенная мечта.

— Я всё это хорошо вижу. Большой стол с телефоном. Знаешь, гостиная, может быть даже более просторная, чем обычно, и спальня для каждого музыканта, чтобы он мог отдохнуть там… поговорить с друзьями о делах… проиграть в студии новые, сделанные им записи. Наше, никому другому не принадлежащее пространство. И для Эрика К., и для Стиви Винвуда — всех наших английских друзей, когда они в городе.

Глаза Джими блестели, когда он говорил о своём потенциально возможном "королевстве". Он продолжал своё исследование с только ему присущей мягкой, кошачьей повадкой.

— Вдоль всех стен я построю полки для плёнок и пластинок, а рядом с дверьми повешу картины и рисунки. Как ты думаешь, Фил Спектор сдаст нам вот эту большую студию?

Его поразила вереница успешных сорокапяток и золотых альбомов, созданных Сперктором и развешанных им на противоположной стене, и он остановился в изумлении перед To Know Him Is to Love Him.

— Знаешь, он написал её, когда ему было всего шестнадцать! — с благоговением произнёс Джими. — И посмотри на всё это, что создано его руками.

— И у него даже собственное здание.

И добавил:

— Совсем как у Майкла Джеффери.

Джими настолько загорелся после посещения здания, принадлежащего Спектору, что поделился своими впечатлениями с Джеффери, но тот тут же скомкал его мечту.

— Он напомнил мне, что по контракту только ему предоставлено право, принимать какие–либо решения, — имитируя британский акцент Майка, сказал Джими. — И посоветовал сконцентрироваться на моих обязательствах, выполнение которых его очень беспокоило.

Мы сидели в ресторане Du–Par’s на Фармерс–Маркет, и, несмотря на то, что перед ним стояла целая тарелка вегетарианской еды, Джими зажёг сигарету; он нервничал, его мысли были о том затруднительном положении, о котором ему напомнил Джеффери.

Заботы Джеффери, о которых он вспомнил, были вокруг проектирования студии Electric Lady в Нью–Йорке.

— Место, где бы я мог играть и записывать всё, что я хочу, — сказал Хендрикс. — Совершенно свободно. Хорошее вложение капитала. Знаешь, что–то вроде пенсионного фонда. Меня всё это так завело, особенно вначале.

Затем он высказал свои соображения о том, как странно Джеффери ведёт дела, чтобы воплотить этот план в жизнь на 8–й улице Гринич–Виллиджа.

— Майк рассматривает мою музыку, как средство выплаты займа у Репрайз! Мы же на равных паях в студии — мне это совсем не нравится!! Заплатить архитектору, который стоит уйму денег, и чтобы она перешла в собственность кого–то ещё, это — то же самое, если бы я предложил сотни тысяч за место, которое снял бы в аренду у незнакомца! — воскликнул он в негодовании.

Затем он заговорил быстро–быстро:

— Он знаком с плохими людьми с очень подозрительными связями. Все говорят мне об этом. Шепчут кругом о мафии и всём таком.

Он скорчил страшную рожу и закрыл глаза, как если бы хотел сказать: "Мне бы хотелось, чтобы это оказалось неправдой".

— У меня нет сил оставаться в одиночестве.

Он открыл глаза и пристально посмотрел на меня:

— Чёрт! Неужели ничего не может произойти честно!

— А ты об этом говорил с Джеффери? — спросила я.

— Мне нужно защитить себя как–то, но я никак не могу застать его по телефону, когда мне удаётся собрать свои нервы в кулак, чтобы пригвоздить его к стене.

И внезапно, совершенно спокойным голосом добавил:

— Я не хочу кончить, как Джо Люис.

— Джо Люис?

Я не сразу сообразила, причём здесь этот бывший боксер. О! Ведь так оно и есть! Из этого любимого всеми экс–чемпиона его окружением были высосаны все соки.

Ноэл

Отчаянная жара стояла в Денвере. 29 июня на стадионе Майл–Хай Опытами был возглавлен Денверский Поп–Фестиваль.

Двадцать пять тысяч сильных, здоровых, вопящих и благодарных поклонников Джими, Ноэла и Мича. Толпа вопила так громко, что многие вообще не слышали, что Джими сказал в микрофон перед тем как группа покинула сцену:

— Это последнее наше выступление всех вместе.

Ноэл Реддинг выпал из Опытов, и волен теперь играть с Fat Mattress в любое время, которое сочтёт нужным.

Вот уже несколько месяцев между Ноэлом и Джими не было взаимопонимания. И ни от кого уже не секрет его встречи с Билли Коксом, его старинным армейским другом, другом с которым он провёл много трудных лет. Но никаких разговоров "о серьёзности" ситуации в группе не велось; Майкл Джеффери никогда не собирал их всех втроём и даже не собирался улаживать конфликт.

— Билли очень стабильный басист, — говорил мне Джими несколько недель назад, — и он слушает.

Было очевидно, что дружба и взаимопонимание среди членов Опытов ушло в далёкое прошлое. И ради продвижения вперёд Джими решил отказаться от Ноэла.

Памяти Брайана Джонса

Думаю, в Лондоне стоял самый душный жаркий день начала июля. Я прилетела из Лос–Анжелеса на длительный отпуск — спасибо всем тем сверхурочным часам, которые я накопила. Спустя всего два часа, как мой самолёт приземлился в Хитроу, я медленно продвигалась сквозь двухсоттысячную толпу, собравшуюся в Гайд–Парке, безбрежном зелёном пространстве в самом центре Лондона. Камни были "готовы были раскатиться" в их долгожданном бесплатном концерте. Для меня это было счастливое совпадение, но тремя днями ранее случилось несчастье: один из Камней, Брайан Джонс, отличный пловец, умер при таинственных обстоятельствах — поздно вечером он утонул в собственном бассейне. Несколькими неделями ранее погружённый в свои проблемы Джонс ушёл из группы, но наркотики были в этом только одной из причин. Его смерть стала первой в серии знаменитых рок–смертей, и любители музыки по всему миру продолжают чувствовать сильное оцепенение; ведь предполагалось, что герои не умирают.

Персональное приглашение, посланное мне в Калифорнию, было у меня на руках, и мне выдали бейджик и угостили ароматной английской клубникой из большой чаши, стоящей на столике в трейлере Камней.

Когда группа появилась на сцене, жара была уже невыносима. На Джаггере была длинная лёгкая хлопчатобумажная туника поверх джинс; но газеты вскоре запестрели огромными заголовками: "Джаггер надел женское платье!"

Он явно нервничал, объявляя, что концерт посвящается недавно умершему Брайану Джонсу. Пока он читал отрывок из Адониса Шелли, множество белых бабочек были выпущены в воздух; большинство из них, спасаясь от жары, исчезли в толпе. Газеты соревновались в иронии: "Джаггер так читал Шелли, что бабочки дохли".

Молодой, ангельского вида Мик Тейлор, уже репетировал с Камнями, хотя официально он только в этот день заменил гитару Брайана Джонса.

Следующие две недели я провела с другим музыкантом, тоже покинувшим свою группу — Ноэлом Реддингом. И он, и Час умоляли меня придумать, как лучше в дальнейшем продвигать Fat Mattress в Америке, я обещала сходить несколько раз на выступления группы в лондонских клубах, таких как легендарный Марки на Уордур–Стрит. Я была тогда ещё слишком молода, чтобы выступать в роли эксперта, что какой группе следует делать. Но уже одного того, что я приехала из места, известного как Сансет–Стрип, было для них достаточной "экспертизой" моему мнению.

Часу было крайне интересно всё, что я могла сказать о продюсерах, с которыми решил работать Хендрикс. Сглупив, я заверила его, что именно с Глином Джонсом Джими следовало бы познакомится. Я только однажды виделась с Джонсом и то мельком, но я была близко знакома с его работой для Битлз и Камней и его твёрдой репутацией инженера, любящего свою работу и хорошо разбирающегося в различных звучаниях — совсем как Джими.

Он оживился, глаза его заблестели:

— О!

Я говорила, а Час всё более надувался и, наконец, в сердцах выпалил:

— Этому никогда не бывать! Глин Джонс умрёт от страха перед Джими!

Я пожалела, что начала об этом говорить; я вовсе не хотела обидеть Часа. В любом случае Джонс и Джими так никогда и не работали вместе.

Как только я прилетела из Лондона, где провела отпуск, и вошла в свою лос–анжелесскую квартиру, зазвонил телефон. Звонил нью–йоркский адвокат Джими. Генри Штайнгартен стал сразу меня грузить плохими новостями — относительно случая в Торонто — не миновать следствия, и меня вызывают как свидетеля; заверенного нотариусом письменного показания недостаточно.

Он рассказал мне, что у Джими был короткий отпуск в Марокко с так называемыми друзьями.

— Его друзья хорошо подготовились к этому отпуску, — вздохнул Штайнгартен. — Этакое путешествие в страну наркотиков, и это в такое время, когда у него полно неприятностей! Он, правда, уже вернулся, снял дом и живёт в Шокане, утверждает, что репетирует.

— Что это за Шокан, где это? — удивилась я.

И Штайнгартен рассказал мне, что Майк Джеффери нашёл старую большую сельскую усадьбу в небольшом городке Шокан около Вудстока к северу от Нью–Йорка, и что Джими с Мичем поселились там и работают с восемью–десятью друзьями–музыкантами Джими, включая своего армейского друга Билли Кокса и своего товарища по Теннеси — ритм–гитариста Ларри Ли. Далее, что, по всей видимости, это версия Майка Джеффери Небесной церкви Джими, и что эта его новая группа теперь носит название "Цыганское солнце и радужные".

Всё, что рассказал мне Штайнгартен, заставило меня стиснуть зубы: Джеффери был в ужасе от такого количества цветных в группе, от призраков бедного образа жизни, уничтожающих часы усилий, разрушающих мир деревенской жизни в роскоши этих жирных свиней среди богатых безделушек, вроде новых телевизоров, купленных для Джими и затем благополучно выкинутых в окно.

Джими не отвечал на звонки.

— Это всё проделки Джими и его паразитов, — возмущался Штайнгартен.

Он был крайне разочарован в Джими.

— Всегда трудно звёздам интерферировать в одиночестве, мистер Штайнгартен, — сумничала я. — Если бы Майкл Джеффери хотел бы, чтобы паровоз тянул тяжёлый состав, если бы он проклял Джими, он бы поручил вам нанять гвардию, чтобы сохранить свои вложения и преданность делу.

Я знала, что никогда этому не бывать. Большинство из знаменитостей того времени стали нанимать одного или даже нескольких преданных человек, в чьи обязанности входило незаметно находиться всё время рядом и зорко следить за возможными неприятностями — или нарушителями спокойствия.

Хендрикс позвонил сразу после полуночи и спросил, как я провела отпуск, он поинтересовался, почтили ли Камни память Брайана Джонса в Гайд–Парке. Я же съязвила, что, по крайней мере, они могли бы прилететь из своего Марокко, чтобы в память о Брайане принять в этом участие. Но я прикусила язык. Похоже, что не один Штайнгартен чувствовал разочарование. Джими был на грани нервного срыва.

— Это совсем не Небесная церковь, о которой я мечтал, — согласился он с моими соображениями по этому поводу. — Я думал, что дикая природа поможет собрать всех воедино.

— Ну, и…?

Он колебался, но не хотел отказываться от своих новых музыкантов.

— Отличный дом, хорошая еда. Да ещё совсем рядом, в Вудстоке, через несколько дней состоится какой–то фестиваль, и я очень сомневаюсь, сможем ли мы с ними сыграть перед толпой.

Было четыре утра в Шокане; он был в депрессии, и из под ног уходила земля.

— В то время я жила в Вудстоке, — вспоминает Эллен МакИлвейн, старинная подруга Джими ещё по Cafe Au Go–Go. — Помню, он вошёл в одно из местных кафе. Я не видела его со времён Виллиджа. Я улыбнулась ему и сказала вполне дружелюбно, как если бы видела его всего–лишь вчера: "О! Рада видеть тебя. Хочешь сыграть с кем–нибудь?" Но он промолчал. Будто находился в какой–то прострации и, войдя, ни на кого не посмотрел даже. Здесь все друг друга знали, к счастью, он сел за мой столик. Он просто сел, не проронив и слова. Он не был под кайфом, нет. Восьмое чувство подсказало мне, что его что–то гложет. Очень и очень.

Эллен взгрустнулось, это не был тот Джимми, которого она хорошо знала, всегда переполненный музыкальными идеями, никогда не упускающий возможности сыграть с кем–нибудь джем.

Я приступила к работе раньше окончания отпуска, и у меня оставалось несколько неиспользованных дней, и мой, то исчезающий, то вновь появляющийся ухажёр, Рон, прислал мне билеты на поездку в выходные в Нью–Йорк. Он зарезервировал столик в одном причудливом французском ресторане и купил билеты на одну модную пьесу, идущую на Бродвее. Для меня это было целое событие: я никогда не попадала в самоё пекло Нью–Йорка. Мы с Роном познакомились, когда проходили курс писательского мастерства в Калифорнийском университете Лос–Анжелеса; в настоящее время он — один из ведущих журналистов Колумбийского университета и готовит студентов к работе в Ньюсуик. Я позвонила Штайнгартену сообщить, что буду в Нью–Йорке, и он предложил встретиться, попросив позвонить, как только прилечу.

Визитка Штайнгартена была в моём бумажнике и я направилась прямиком на Мэдисон–Авеню, 444, где располагалась контора адвокатской фирмы Штайнгартен, Ведин и Вайсс. Я не ожидала, что она располагалась в здании Ньюзуик–Билдинг, где нашли себе место многочисленные мелкие и крупные фирмы. По одной из непонятных случайностей, происходящих в нашей жизни, Рон работал несколькими этажами ниже Генри Штайгартена. Адвокат Джими провёл меня через несколько комнат и познакомил со своим партнёром, Стивенсом Вайссом, как я думала, "личным адвокатом" Майкла Джеффери. Этот известный в музыкальном мире делец показался мне дружелюбным и внушающим доверие. Уже годы спустя я повстречала в Нью–Йорке многих, кто ожёгся о его показное расположение и рассказал мне свои грустные истории, связанные с деятельностью Вайсса.

Проходя мимо одной небольшой тускло освещённой комнаты, выкрашенной желтовато–кремовой краской, во многих местах успевшей уже облупиться, Штайнгартен, жестом махнув в её сторону, сказал:

— Здесь хранятся документы Джими, накопившиеся за три года.

— О! Мой Бог! — воскликнула я, с напряжением всматриваясь в темноту.

Неужели такое всегда сопутствует успеху? Коробки, папки, кипами уложенные до потолка. Деловые бумаги, контракты, бумаги на "собственность" заполняли всё свободное пространство. На толстых папках, уложенных в большую коробку, стоящую прямо у двери, была зелёная наклейка фирмы Эда Чалпина — РРХ. Я закрыла на минуту глаза и попыталась представить, что значит быть Джими Хендриксом.

Вскоре я уже была готова бежать отсюда, от этой депрессивной цитадели юридических бумаг. Не удивительно, что Джими хотел забыть всё это. Мне срочно необходимо было пройтись по магазинам; я была наивной калифорнийской девушкой и думала, что стоит мне пройти через вертящиеся входные двери Ньюсуик–Билдинг и прогуляться по знаменитой на весь мир Мэдисон–Авеню, как всё исчезнет. Но не прошла я и пяти шагов, как человек в униформе окликнул меня:

— Это вы — Шарон?

В нерешительности я остановилась, но заметив его фуражку, сообразила, что он мог быть шофёром лимузина. Улыбаясь, он произнёс:

— С вами хочет увидеться Майкл Джеффери.

Моя нерешительность ещё более увеличилась, я слышала это имя сотни раз и от Хендрикса, и от Часа, и от Эрика Бёрдона, и от многих других, но у меня никогда не возникало желания знакомиться с прогнившими насквозь людьми. Всегда, когда Час или Эрик рассказывали какие–нибудь истории, связанные с Джеффери, их переполняло возмущение, и лица их выражали гнев и презрение. Я никогда прежде Джеффери не встречала, и желания видеть его у меня не было. Шофёр помог мне сесть на покрытые плюшем сиденье — я побоялась спорить, либо устраивать сцену посреди бела дня на Мэдисон–Авеню.

Снова меня обуяли сомнения, когда он припарковал свой Кадиллак напротив брандмауэра на Восточной 37–й улице. Но когда я увидела табличку с именами Джеффери и Чандлера у входной двери, мне стало любопытно, на что похожа святая святых Джеффери изнутри; я знала, что это было подвальное помещение, так как Джими рассказывал мне, что однажды ему пришлось там провести ночь. Интерьер оказался таким же безликим и коричневым, как и вид снаружи. Не было ни цветных плакатов, ни каких–либо картин или рисунков. Майк сидел за низким столом и уставился на меня пугающим тупым взглядом поверх солнцезащитных очков, какие обычно носят лётчики.

— Вы — репортёр, — сказал он. — Вы не думали заняться менеджментом?

Одним из его излюбленных приёмов был незаметно подкрадываться, внимательно слушая собеседника.

— Это — одна из тех вещей, которая никогда со мной не произойдёт, — парировала я. — Я слишком хорошо представляю механизм этого, к тому же меня увлекает больше писательское ремесло.

— Кажется, вы имеете большое влияние на Хендрикса, — сказал Джеффери, намеренно усиливая свою британскую интонацию.

Я пропустила его реплику, вообще–то я не была вполне уверена, что это так.

Когда же, как бы между прочим, он спросил о наших романтических отношениях, очень старательно подбирая каждое слово, я рассмеялась.

— Как я понимаю, вы можете быть важным свидетелем в его канадском деле, — продолжил он.

— Я была там, когда эта девица…

Мой голос осёкся. У меня не хватило смелости спросить его, верно ли, что героин был подброшен специально. Он не предоставил мне никаких подробностей. Это послужило мне предупреждением. Если бы я была чьим–либо менеджером, у кого были бы неприятности, я бы всё сделала, чтобы их ликвидировать. Я хотела разобраться во всём. Хотела узнать, откуда взялась эта хиппи. Может быть, он знал больше, чем знала я? Не могу сказать, что меня смущала берлога Джеффери, но ни тепла, ни уюта там не было, и я чувствовала опасность, исходящую от него. И что посоветовали бы мне Лес Перрин или Джек Михан в этой ситуации? Для себя я решила покинуть это место, как только предоставится первая же возможность.

До того как я покинула это помещение, Джеффери успел сплести целую сеть из сладких пассажей на тему о том, как он себе представляет Джими лидером сотен миллионов со всего мира. И что он мог бы составить серьёзную конкуренцию преподобному Билли Грэму или даже Ганди.

— У меня большие планы по поводу Хендрикса, — сказал он. — Он мог бы использовать своё влияние во многих направлениях.

На мгновение я представила Майкла Джеффери злобным директором кукольного театра марионеток. Час предупреждал меня, что Майк пристрастился к LSD. Вряд ли в тот момент он был под кайфом, но определённо он плёл совершенно бредовые фантазии. Меня раздражала мысль, что он полагал, что я впечатлюсь всей той лапшой, которую он нёс. Особенно если учесть, что реальность была такова, что Джими Хендриксу в данный момент грозила тюрьма, а не перспектива быть вторым Билли Грэмом.

— Знаете, мистер Джеффери, — сказала я, — я в Нью–Йорке пробуду совсем недолго. Рон, мой друг, и я собираемся пообедать вместе, а завтра ещё сходить в театр, а мне ещё надо успеть сделать кое–какие покупки.

Я поднялась, а он остался сидеть, стараясь переварить сказанное мною. Он возвышался за своим невысоким столом, как глыба, и он не поднялся ни со своего стула, ни проводил меня до дверей. Что за болван, подумала я. Болван, лишённый всяких манер. И куда делся этот знаменитый шарм Майкла Джеффери?

Много лет спустя кто–то упомянул при мне его имя, и мне от этого чуть не сделалось дурно. Я хорошо помню, насколько холодна я была с ним во время нашей недолгой встречи. Оглядываясь назад, я понимаю, что моя холодность была следствием животного страха перед этим человеком. Он бы чудовищно силён, и он навредил очень многим людям помимо Хендрикса.

Цыганское Солнце и Радужные

Немногие могли представить летом 1969 года, что некое событие, которое должно было состояться на пасторальных просторах фермы Макса Ясгура в Бетреле недалеко от Нью–Йорка войдёт в музыкальные анналы в качестве наиважнейшего уикенда всех времён. Устроители Вудстокской ярмарки музыки и искусств, назначенной на 15, 16 и 17 августа пригласили знаменитых исполнителей для "Трёх дней мира и музыки" — Жени Джоплин, Джо Кокера, The Who, Слая Стоуна, Десять лет спустя, Рави Шанкара, Кросби, Стиллз, Нэш и Янга, Аэроплан Джефферсона; не стану здесь перечислять всех участников, но среди многих других хочу выделить только ещё одну группу — группу Джеффа Бэка.

На этом фермерском поле ожидалось от десяти до двадцати тысяч поклонников музыки, но к неописуемому ужасу местных жителей это число возросло до четырёхсот тысяч.

Почти без сна, выдержавшие натиск дождя, заляпанные грязью многие участники уже покинули фестиваль, когда, наконец, Джими и Цыганское Солнце с Радужными поднялись на сцену завершить трёхдневный праздник музыки и искусств. Возможно, только около тридцати тысяч самых стойких поклонников дождались Хендрикса. Всеми уважаемый среднего возраста кинематографист Дейв Майер был среди них. Майкл Уэдли, режиссёр фильма о Вудстокском фестивале, был очень горд, что в его съёмочной бригаде был Майер. В течение всего этого изнурительного уикенда кровать Майера была рядом с трейлером, оборудованном под артистическую для Джими. Майер снял многие, ставшие теперь уже знаменитыми кадры этого уикенда (включая запоминающиеся кадры "уборки мусора"), но когда Джими со своей группой заняли сцену у него был перерыв.

— Я сидел на сцене, в двух шагах от Джими, — вспоминает Майер, — полностью зачарованный его игрой. Солнце, которого все так ждали, светило всё время, и оно оказалось прямо напротив Джими, когда он заиграл Национальный Гимн. Этот момент стал кульминацией всего фестиваля, и я понял, какое это счастье слушать и видеть Хендрикса.

— Он играл в камеру? — спросила я.

— О, нет, — воскликнул Майер, — он играл для себя. Такую концентрацию я никогда прежде ни у кого не видел! Всё было в его пальцах. В его великолепных волшебных пальцах.

9. Суд

27–й день рождения

— Я хотел бы переговорить с тобою с глазу на глаз, — сказал Мик Джаггер Джими Хендриксу. Был поздний вечер, 27–й день рождения Хендрикса, ноября, двадцать седьмое. Немного ранее, этим же вечером преданная нью–йоркская публика приветствовала визгами шумное выступление Камней в Мэдисон–Сквер–Гардене. Джими появился в их артистической встретить своих старых друзей, окружённых зверинцем, подражающих Камням в одежде диск–жокеев, перевозбуждённых представителей звукозаписывающих компаний, фотографов, эффектных девиц и ещё многих, кому всеми правдами и неправдами удалось получить пропуск за кулисы. Так как эта привилегированная часть толпы продолжала расти, представляя всё большую угрозу не только самим звёздам, но их гитарам, Камни отступили в достаточно тесное помещение, чтобы укрыться там и подстроить свои гитары. Хендрикс сразу же завёл разговор о гитарах с "новым" камнем, Миком Тейлором, им даже удалось сыграть небольшой джем в этом крошечном пространстве. Когда же Камни исчезли на сцену, Хендрикс вместе с другим их близким другом, музыкальным обозревателем Стэнли Бутом, удобно устроились там же, сразу за усилителем Кита Ричарда, принимая участие не только в шоу, но и в буйной реакции аудитории.

После выступления Камни откатились на вечеринку, которую вот уже несколько дней готовила Девон Вильсон, чтобы не только отпраздновать день рождения Джими, но и утолить своё желание закрутить роман с Миком Джаггером. Она убедила всех направить свои стопы в сторону его грандиозных манхэттенских апартаментов, занимающих два этажа, и это оказалось удачной идеей, так как было уже заполночь, когда обольстительная Девон Вильсон, болтая, улыбаясь, смеясь и хохоча, протиснулась через парадное со всем своим багажом близких друзей. Вечеринка уже подходила к концу, когда приехал Джаггер. Подружки Девон посмеивались, видя, как хозяйка мечется между Джаггером и Хендриксом. На Мике был изящный костюм, сшитый на заказ по его собственным эскизам, в то время как Джими был одет во всё чёрное, отражающее его настроение: через девять дней он должен быть в Торонто, чтобы встретиться с канадскими адвокатами, которых сам едва знал, и затем, ещё через два дня предстать перед судом.

Один из моих нью–йоркских знакомых позже рассказал мне, кто распустил слух, что "Джаггер и Хендрикс затеяли драку из–за Девон".

Но на самом деле было совсем не так.

Мик предложил Джими уединиться, он хотел обсудить с ним что–то особенное.

— Давай спустимся вниз, — согласился Хендрикс.

Поражённый Хендриксом с того самого дня, когда он впервые увидел его в 1966 году, Джаггер восхищался лондонскому взлёту Джими. Теперь же, три года спустя, Хендрикс — мировая звезда, а Джаггер по–прежнему продолжал петь свои куплеты. Но в этот необычный, особенный вечер он чувствовал, что от него ждут поддержки, симпатии и сострадания.

Смотри, Шарон, люди Джеффери могут навредить тебе

Шестое декабря, суббота. Мой перелёт из Лос–Анжелеса в Торонто прошёл без особых приключений. Несколько недель я не говорила с Джими и вот сегодня вечером нам предстоит обедать вместе с Генри Штайнгартеном в самом сердце Центрального района Торонто.

Днём в такси я обдумывала, что мне предстоит предпринять. За прошедшие шесть недель мне звонили оба мои нью–йоркских знакомых и даже совершенно чужие мне люди. Суть их по внешнему виду действий из лучших побуждений сводилась вот к чему: "Тебе бы лучше заняться своими делами. Берегись! Держись подальше от Хендрикса и его людей; он трётся в плохой компании." Мне было сказано, что я могу быть следующей. Прежде я никогда ещё не попадала в такие ситуации и не знала, что думать, что говорить. В итоге я начала быстрым шагом подходить к своей машине, чуть ли не подбегая к ней, запирать её и свою квартиру в любое время и… а что дальше? Я боялась дышать. Самое ужасное из всех этих звонков то, что я не обсуждала ни Хендрикса, ни его судебные дела ни с одной живой душой. Так кто же пустил слух, что я собираюсь выступить в суде свидетелем?

Но особенно нервоподрывающим звонком оказался звонок от одной знакомой одного моего высокопоставленного знакомого из одной нью–йоркской звукозаписывающей компании, которая сказала мне строгим голосом: "Смотри, Шарон, люди Майкла Джеффери могут навредить тебе. Он не хочет, чтобы ты или кто–либо другой выступили свидетелем на суде в Торонто. Майкл Джеффери — не руководитель, он — настоящая чума; у него проблемы с Хендриксом, и он хочет преподать ему урок. Я сейчас скажу тебе имя того человека, с которым знаком Джеффери…" И она назвала — никогда мне не забыть его. Я поинтересовалась, кто это мог быть у одной моей подруги из Нью–Йорк Таймс. Оказалось, что это — одно из имён крупного манхэттенского криминального босса. О! Иисус! У меня всё похолодело внутри от одной мысли, что будет с Джими Хендриксом из–за его неосмотрительности.

Я вспомнила разговор, услышанный мною в Бурбанке в компании Репрайз–Рекордс. "Как я слышал, — сказал тот человек, — это один из методов воздействия Майка Джеффери, чтобы удержать при себе как можно дольше своего клиента. Майк — никто без Хендрикса, и ни для кого теперь не секрет, что Джими хочет от него уйти. Очень может быть, что и сам Джеффери уже сыт по горло им, но он не хочет, чтобы какой–нибудь другой менеджер перехватил его себе… Если же Джими будет находиться в тюрьме, Майк сможет контролировать все неизданные ещё записи, плюс ещё и строительство нью–йоркской студии останется в его руках. Пока Майку всегда везло. Этакий хитроумный везунчик."

Я смотрела в окно такси — на машины, мчащиеся нам на встречу, на бескрайнее голубое небо.

Вдруг, таксист резко притормозил и засигналил.

— Вы видели? Хотел меня подрезать! Нигерское отродье! Слишком много их теперь бежит через границу из Детройта. Чёртовы нигеры…

Мне уже говорили, что в Канаде преобладающим политическим отношением к Хендриксу была формулировка — "да, нам необходим пример этого волосатого чёрного чудака; но мы не потерпим у себя наркомана–рокера". И я еле дождалась, когда, наконец, этот разжиревший трансплантат не высадил меня около моей гостиницы.

Мои мысли становились всё беспощадней:

"Жизнь полна неожиданностей. Вот я здесь. И всё в жизни Джими кажется мне таким неопределённым. Из того, что он мне рассказывал, нестабильность положения преследовала его с самого его детства, даже тогда, когда он гастролировал по Читлин–Циркуту. Всё было против него, но он достиг славы, и вот теперь его успех привёл его к страху за своё будущее, вместо того, чтобы защитить и укрепить его позиции. Тюрьма? Разрешат ли ему там записываться? Позволят ли ему вообще что–нибудь хотеть там? А играть? Будет ли ему там с кем играть? А его группа, принёсшая ему успех, распадётся ли она? И как долго будут помнить Джими Хендрикса его нынешние поклонники? Какой ещё ужасный сюрприз подготовил Майк Джеффери здесь, в Торонто?"

Это была настоящая ситуация "одного дня". И, как я и планировала, такси привезло меня в самый центр Торонто, мне не хотелось делать лишние поездки по этому городу. У меня никогда не вызывали уважения люди, считающие себя "недостойными общения со средним классом". Я всегда считала такое поведение бесхарактерным. Я понимала, что если я не расскажу в суде, чему я была свидетельницей в тот день в Беверли–Родео, хотя это и не обязательно могло повлиять на приговор, если я этого не сделаю, я буду ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь.

Ещё одна из игр Джеффери?

В последнюю субботу перед судом нью–йоркский поверенный Джими, Генри Штайнгартен, ждал телефонного звонка у себя в номере гостиницы Ройял–Йорк в Торонто. Суд над его клиентом должен начаться менее чем через сорок восемь часов, и Штайнгартен нервничал. Два известнейших канадских адвоката, которые были наняты для защиты Хендрикса, сказали ему, что они очень сомневаются в положительном исходе дела. Они были настолько дороги, что все наличные деньги Джими сразу уменьшились на несколько тысяч долларов.

Не прошло и часа, как я заселилась в Ройял–Йорк, я уже сидела у окна в номере Штайнгартена и наблюдала, как он вытаскивал серебристый шейкер из пухлого дорожного саквояжа.

— Моя жена постоянно даёт мне в дорогу шейкер для манхэттена, когда я уезжаю куда–нибудь, хоть на несколько дней, — стал он объяснять мне свои действия.

Он был одним из тех редких, внимательных людей, которых Джими называл "плюшевыми медведями", пытаясь объяснить мне своё к ним отношение. У этого плюшевого медведя был очень цепкий взгляд, очень подходящий его профессии, и старомодный, но очень дорогой костюм. Весь его вид внушал уважение.

Он предложил мне попробовать коктейль из своего шейкера.

— Нет, спасибо, — поблагодарила я его. — Мне всегда кажется, когда я пробую манхэттен, или мартини, что я пью бензин.

Однажды я спросила Штайнгартена, не кажется ли ему странным то, что Джими никогда, казалось, не был приглашён ни на один банкет, устраиваемый либо его партнёрами по бизнесу, либо его так называемыми друзьями. Или же, в отличие от меня, встречаемую везде довольно хорошо, у Джими всегда были проблемы с посещением хороших ресторанов Виллиджа или Центра. Что он, будучи звездой, не стал частью преуспевающего социума Нью–Йорка. А в Британии, напротив, его английские друзья предлагают ему свою дружбу и гостеприимство, что всегда ослепляло его. В то же время в Нью–Йорке он оставался вещью, которую покупали и продавали.

Осенью 1969 года, помня наш разговор, Штайнгартен организовал замечательный обед у себя дома и был несказанно шокирован и унижен в глазах своей жены, пригласив Джими не одного, как если бы это было свидание, а с несколькими его так называемыми друзьями. Они все были уже сильно нагружены перед тем как оказаться перед дверьми этого гостеприимного дома и продолжали нагружаться в течение всего вечера. Они принесли с собой кокаин и всё время бегали в туалет нюхать его. Штайнгартен не разобрал в чём дело и винил "незваных гостей" больше, чем Хендрикса. Тем не менее, он пришёл к выводу, что "Джими был в тот вечер полной задницей".

Однако, здесь, в Торонто, Штайнгартен был готов предоставить ему второй шанс и заказал на вечер столик в мясном ресторане для Джими, Час Чандлера, специально прилетевшего из Лондона на дачу показаний, и меня. Устроить ему приятный вечер, перед тем как предстать перед судом.

Этот вечно занятой адвокат вёл требующую от него всех душевных сил деловую жизнь и предпочитал проводить свои выходные в кругу семьи. Ему не верилось, что здесь, в это самое время он сидит и ждёт звонка о прибытии Джими из Нью–Йорка. Он ждал, ждал, поглядывал на свои часы и снова ждал, снова и снова подходя к окну, проверял, не улучшилась ли погода.

— Джими может быть таким приятным парнем, но его жизнь — сплошной кошмар, — тяжело вздохнул он.

Наконец, резкий звонок оборвал гнетущую тишину.

— Привет, Джими! — сказал и… поджал губы.

Голос на другом конце провода принадлежал одному из людей Майка Джеффери. Штайнгартен повернул трубку, так чтобы и я могла тоже слышать, привстав со своего стула.

От плохой связи голос то пропадал, то снова появлялся: "Гм, видите ли… Джими не в гостинице. Он всё ещё в аэропорту. На таможне его снова задержали, нашли наркотики."

— Задержали? Снова?

Лицо Штайнгартена выражало недоумение, он не мог поверить в услышанное.

Мой, Бог! Я — тоже. О, мой Бог!

Штайнгартен негодовал.

— Так, пакуемся и уезжаем! — рявкнул он и устремился к своему дорожному саквояжу.

— Нет! — воскликнула я. — Вы не можете оставить его сейчас в таком положении! Что здесь вообще происходит? Я должна знать! Эта снова одна из игр Джеффери? Или Джими — лунатик? Пойдёмте, Час, наверное, уже отчаялся нас дождаться в ресторане.

Как только Штайнгартен уселся за столик в Барберианс, мы все трое выпили по бокалу красного вина и набросились на жареное мясо, чередуя его с взрывами чувства тревоги, но без обычной для нас с Часом болтовни о музыкальных новостях Лондона и Лос–Анжелеса, до которой мы оба были так охочи. Штайнгартен ждал звонка, ему не терпелось услышать, что либо Джими уже "соскочил" с таможенного досмотра, либо он уже за решёткой.

Наконец, как только пробило девять вечера, мы услышали, что вещества, которого обнаружили в акустической гитаре было "недостаточно" и его было не идентифицировать прямо на месте, поэтому Хендрикс был освобождён и заселился в гостинице "Четыре сезона" до того как в лаборатории не сделают окончательное заключение.

Я сказала Штайнгартену, что через полчаса я проберусь в "Четыре сезона" "очень осторожно и очень тихо". Он был против категорически. Неожиданно меня поддержал Час:

— Знаешь, Генри, у нас с тобой деловые отношения с Джими, и очень может быть, что он скажет именно Шарон, что происходит, потому, что она единственный человек, которому он может доверять в данном случае.

— В действительности мне совсем не хочется туда идти, — сказала я. — И я вообще не уверена, что Джими вообще кому–нибудь доверяет, включая самого себя. И если там ведётся какая–то двойная игра, я, возможно, не смогу завтра сидеть среди всех этих адвокатов в суде. Мы обязаны знать, что думает сам Джими. Неужели он хочет погубить себя?

Оскорблён и унижен

Я назвала себя, и Джими открыл дверь ровно настолько, чтобы я могла войти. В комнате было сумеречно, горела только одна бра. Ни "привета", ни "как дела". Только я собралась присесть на деревянный стул у закрытой двери в соседний номер, как Хендрикс притянул меня к кровати, стоящей напротив и прошептал:

— Там два парня за дверью слушают всё, что происходит у меня.

Я вопросительно посмотрела на него. Он тихо назвал их имена; один из них работал техником в его группе, другой — из нью–йоркской конторы. Оба, как выяснил Джими, обо всём доносили непосредственно Джеффери.

Мы сидели на краю кровати.

— Что ты положил в гитару? — прошептала я.

— Что-то, что могло бы вычеркнуть все на время, если меня посадят. (Something to blot it all out for a while if I get sent away.)

— Ты же не глуп, Джими, — я говорила так тихо, что сама едва слышала свои слова. — Тебе нужно думать позитивно, как преодолеть всё это.

Его глаза налились кровью:

— Ты хотя бы представляешь, что люди в тюрьме делают с такими как я? Я не смогу вынести этого! Я умру в первую же неделю. Так или иначе.

— У тебя есть мистер Штайнгартен и ещё два местных адвоката. И Час здесь. И ещё Лес Перрин уже вылетел из Лондона.

— Пошли в ванную, — прошептал он, направляясь туда первым и, проходя мимо двери, находящейся напротив кровати, скорчил гримасу.

Мы склонились у тонкой перегородки и Джими, включив душ, уже нормальным голосом начал рассказывать мне, о чём они с Миком говорили на так и не отпразднованном своём дне рождения.

— Мы тогда спустились вниз и говорили достаточно тихо, — начал Джими. — Я был очень смущён, так как он действительно хорошо ко мне относился. Он очень за меня переживал. Мику всегда нравилась моя игра, но разговор был совсем не об этом. Я чувствовал себя ужасно неловко. Ты понимаешь, что я тогда чувствовал.

— Ты был оскорблён и унижен, — сказала я.

— Вот именно, ты чертовски права. Это то, что я чувствую и теперь. Он рассказал мне, как его и Кита препроводили в тюрьму, и это было по–настоящему. Никогда не стал бы привирать. Он рассказал, что помог им тогда Лес Перрин… об этом писала Лондонская Таймс, что именно он вытащил их из тюрьмы.

В феврале 1967 года полиция Суссекса совершила рейд на дом Кита Ричарда и обнаружила там, как говорится в рапорте "различные вещества подозрительной природы". Мик Джаггер был обвинён в хранении четырёх "стимулирующих таблеток", найденных в кармане его куртки, а в действительности принадлежащих его подружке, Марианне Фейтфул. Киту предъявили обвинение в том, что он позволил своим гостям курить марихуану в своём доме. Только в конце июня состоялся суд, и судья приговорил Джаггера к одному году тюремного заключения и штрафу в пятьсот фунтов. Ричард отделался тремя месяцами и сотней фунтов штрафа. На Мика надели наручники и препроводили в тюрьму города Льюис, графства Восточный Суссекс. Кита, также в наручниках отправили в Ворнвуд–Скрабс, старинную тюрьму постройки начала XIX века.

— Их обвинили, их преследовали, их унижали, — заявил Перрин.

Излишняя строгость приговора за такие мелкие правонарушения вызвали бурю по всей Британии и привели к тому, что Вильям Рис–Могг из газеты Таймс разразился, ставшей уже легендарной статьёй "Кто приговаривает бабочек к колесованию?" По его словам "такого незначительного количества наркотиков никогда прежде не было представлено ни в каком суде", — и далее, — "такой суровый приговор никогда бы не был вынесен мистеру Джаггеру, будь он безвестным молодым человеком".

Оба камня были вскорости выпушены под залог семи тысяч фунтов. В конечном счёте, Джаггер получил один год условно, а с Ричарда снято обвинение.

— Мик рассказал мне, как он плакал, когда зачитывали приговор, — сказал Джими. — Они с Китом были до смерти перепуганы. Но всё образумилось, так как это было вопиющей несправедливостью.

Джими вздохнул, с минуту он был мрачнее тучи.

— Они англичане, они были у себя дома, в Англии. Здесь — Канада и я для них враг. Я не могу даже…

Голос Джими осёкся. Он отвернулся, чтобы я не увидела его слёз.

— Лучше уж здесь я выплачу все слёзы, — сказал Джими, пытаясь собраться с мыслями. — Я не могу позволить себе плакать в суде. Ни в коем случае!

Мы покинули ванную комнату с её ослепительно–ярким верхним светом и остановились в узком коридорчике у входной двери.

— Мне, наверное, лучше уйти, — сказала я.

— Будь предельно осторожна, — предупредил он меня, — особенно на обратном пути.

В этот сумрачный, холодный и тяжёлый декабрьский вечер Джими Хендрикс был мрачен и, что на него не похоже, реалистичен. Все эти годы возвышенные иллюзии и талант вели его к славе, но в этот вечер воображение его покинуло.

— Если что–то со мной случится плохое, эти законники будут сражаться между собой ещё следующие двадцать лет.

Даже при тусклом освещении узкого коридора было видно, как его глаза блеснули, но голос оставался сух. Он говорил не о предстоящем суде. Он говорил обо всей своей жизни.

— Ты знаешь, о чём я. Ты знаешь это лучше меня, — сказал он. — И когда настанет время, расскажи им правду. Я не хочу, чтобы люди обо мне думали плохое.

Никаких слов не хватит описать, насколько несчастной я себя почувствовала, услышав такие слова.

Я потянулась к дверной ручке и напоследок обернулась увидеть лицо Джими:

— Завтра утром я увижу тебя снова.

Джими сжал мою руку.

— Будь предельно осторожна, — повторил он.

А как же гастроли — их не будет

Холодным воскресным утром Джими, Час, Штайнгартен и я в 10:30 были уже в юридической конторе Джона О'Дрисколла. Мы были тихой, внешне спокойной группой, сидящей на ничем не замечательных типовых современных стульях в продолговатом пустоватом помещении. О'Дрисколлу было за сорок. Не утративший следы привлекательности, в прошлом окружной прокурор, он вместе со своим коллегой были защитниками Хендрикса, и мы все ждали, какой же план защиты, над которым они предположительно работали вот уже несколько месяцев, они предложат.

Речь их была очень обстоятельна, но чувствовалось отсутствие веры в невиновность Джими. Никакой ясно–очерченной линии поведения предложено не было. Они смотрели на Часа, Джими и на меня, как на странных птиц и этот случай был для них чем–то диковенным, для двух респектабельных джентльменов из Торонто. Несмотря на это, Штайнгартен был полон энтузиазма, он был хорошим юристом. Беседа то заходила в тупик, то снова возобновлялась. Время шло и мы, трое, ждали, к чему приведут эти отливы и приливы.

Я вытащила свой тяжеленный Сони из сумки и поставила его на низенький столик, я спросила О'Дрисколла, не желает ли он послушать запись моих попыток взять интервью у Хендрикса в Беверли–Родео 1 мая. Комната наполнилась голосом Джими, и был ясно слышен голос девушки, которая вошла в номер. Но адвокаты не проявили никакого интереса к этой записи.

— Мы не можем использовать это в суде, — сказал мистер О'Дрисколл.

— Полагаю, вам было бы полезно прослушать её, чтобы иметь представление, что там происходило, — возразила я.

Они с интересом разглядывали Джими. Наконец, один из них изрёк:

— В показаниях вы упомянули, что не принимаете наркотики.

— Нет, принимаю. Как и все, как я знаю, все пользуются наркотиками, — тихо ответил Джими.

От такого ответа мистер О'Дрисколл пришёл в ужас.

— Вы их покупаете? — спросил он.

Джими и Час обменялись взглядами.

— Люди приносят их с собой всюду, куда бы мы… ни приехали, — последовал ответ Джими. — Иногда я принимаю их, иногда — нет.

Час храбро вступился, пытаясь объяснить тяжёлую гастрольную жизнь, с недостатком уединения, с бесконечными "подарками", приносимыми в каждом городе иногда совершенно незнакомыми людьми. И Джими, и Штайнгартен были восхищены, с какой страстью Час пытался дать понять этим законникам, как трудна работа Хендрикса, и что он — интеллигентнейшая личность, чья внезапная и безмерная слава не смогла превратить его в раздражительного монстра, пренебрегающего законами. Час буквально вцепился глазами в них, произнося заключительные слова своей тирады:

— И Джими, и Ноэла, и Мича проверяли множество раз по всему миру. И меня тоже! Вас бы в первый же раз взбесило то, как это делается. Все музыканты знают, что их багаж досматривают особенно тщательно. Джими — не глуп!

Если честно, эти адвокаты совершенно не представляли жизнь рок–звёзд, их имиджи и то огромное влияние, которое звёзды производят своей музыкой на молодое поколение. Мы все недоумевали, почему они за все эти месяцы ни разу не поинтересовались о том, какова личная жизнь звёзд. Хендрикс продолжал испытывать тревогу, казалось, этому дню не будет конца, и когда Штайнгартен и Час вместе с канадцами вышли из кабинета, его лицо выражало ужасную тревогу. Он сидел в большом зелёном кресле у стены. Я — в двух шагах от него в своём. Вдруг Джими вскочил, подошёл к окну и глубоко вздохнул.

А мне вспомнился один разговор с ним, произошедший несколько недель назад. Он снимал тогда скромную из двух спален квартиру на Западной 12–й улице в Гринич–Виллидже. Мне он позвонил на работу:

— Я знаю, нам не удастся встретиться до окончания дела в Торонто. Но я не могу не сказать тебе этого! — его голос выдавал радость и нетерпение. — Нипочём не угадаешь! Я встретил Дилана на улице! — Дилан был его абсолютным идолом. — Он вёл машину. Его маленькие ножки едва доставали до педалей.

— Как ты мог знать об этом?

— Я просто знаю, — его чудачества и очаровывающее чувство юмора было неразрывно с Джими, как и его гитара.

Но в этот день и юмор, и чудачества покинули его; единственно тревожное молчание наполняло комнату. Он мягко опустился обратно в своё кресло.

Дверь по правую руку от Джими, ведущая в другой кабинет, была приоткрыта. Время шло. Мы слышали как мистер О'Дрисколл впустил в соседнее помещение какого–то молодого человека, чей голос показался нам очень знакомым — он принадлежал одному из техников Опытов Джими Хендрикса, который всюду их сопровождал и на гастролях, и в студиях. Он прилетел в Торонто из Нью–Йорка с полным пакетом инструкций от Майка Джеффери. Адвокат сообщил ему, что если Хендрикса собираются посадить, то прокурор будет ходатайствовать, чтобы срок был не менее двадцати лет. Далее он добавил:

— Политическая позиция общества такова, что мы не потерпим наркомании среди подрастающего поколения, и этот чёрный идол белых подростков не должен пошатнуть наших устоев.

Далее ещё хуже:

— Ясно, что мы должны воспользоваться этой возможностью преподать всем урок. И тем самым мы избавимся от наркотиков в самое кратчайшее время.

— А как же гастроли? — спросил рабочий Джими.

— Их не будет, — заявил канадский адвокат.

Он попросил англичанина выступить свидетелем и засвидетельствовать на суде, что знает Хендрикса три года, и описать образ жизни на гастролях, так как группа путешествовала уже по всему миру.

— Нет, я этого делать не буду! — довольно жёстко отрезал рабочий Хендрикса. — Я не собираюсь садиться в тюрьму вслед за ним!

Джими заморгал, и его лицо стало непроницаемым.

Звёзды — мишень для определённого сорта людей

Здание Городского суда Торонто на Университетском авеню. Раннее утро понедельника, 8 декабря 1969 года. Пресса и фотографы с нетерпением ожидают прибытия лимузина Хендрикса. Поклонники запрудили улицу, приветственными криками подбадривающие свою звезду. Джими с усилием изобразил улыбку и помахал им в ответ рукой. На нём был голубой блейзер, сидящие на бёдрах серые фланелевые штаны, открытую блузу дополнял короткий широкий шарф, повязанный вместо галстука, на руке — кольцо с бирюзой и браслет.

Как только он вошёл в зал суда № 15, кто–то привлёк его внимание.

— Эй, привет! Как ты? — радостно сказал Хендрикс какому–то джентльмену, увлёкшему его за собой на короткий разговор. Тот не мог даже предположить, что минуту назад в лимузине не было более молчаливого и угрюмого человека, чем Джими.

— Кто это был, Джими? — спросил Штайнгартен с нескрываемым интересом.

— Это один из таможенных офицеров, кто досматривал мой багаж, — объяснил Джими. — Он попросил у меня автограф для своих детей. Он был добр со мной, когда меня арестовывали.

В зале суда Джими препроводили в, как её назвал один из канадских адвокатов, — "коробку" — клетку, обнесённую с трёх сторон проволокой и установленную по правую руку от судьи Джозефа Келли. Джими был хорошо виден всем — и присяжным, и всем кому удалось пройти в зал, который вместил не больше двухсот человек, по большей части его поклонников, многие в цветных хипповских нарядах, пришедших поглазеть на этот хеппенинг. Вопреки унизительному положению, Хендрикс был внимателен и одновременно величественен. Он не только выказал уважение к суду, но и потребовал того же и к самому себе. Едва ли верилось, что этот молодой человек опасен государственной системе и сеет заразу в сердца молодого поколения.

Как было метко подмечено тремя годами ранее его французским другом, фотографом Жаном–Пьером Лелуа, при первом их знакомстве, Хендрикс обладал "прирождённым презрением" к тому унижению, которое выказывали ему белые люди, и выказали ему теперь, посадив прекрасную бабочку в виртуальную клетку, пытаясь заставить её перестать порхать.

Штайнгартен наклонился ко мне и прошептал:

— Я восхищён, с каким достоинством держится этот молодой человек. У него манеры истинного джентльмена.

Любое судебное расследование в Канаде ведётся во славу Королевы Английской. Присягнув Короне, Джон Мэлоун засыпал Джими вопросами, возвращаясь снова и снова к началу, желая выяснить, знал ли Хендрикс, что ввозит в Канаду героин. Он также не единожды спрашивал о небольшой алюминиевой трубочке со следами гашиша, найденной в его полётной сумке.

Наконец, Джими сдался:

— Думаю, это была трубочка, с помощью которой дети обычно стреляют сушёным горохом.

Генеральный прокурор с трудом подавил смешок и перешёл непосредственно к карьере Хендрикса, его путешествиям, к его гастрольным планам и его поклонникам, чтобы возможно ближе приблизиться к теме наркотиков. Джими внимательно отнёсся к каждому вопросу, независимо от того сколько раз он был повторен.

Во время перерыва на обед адвокаты Хендрикса отвели нас в расположенный по соседству ресторан, часто посещаемый юристами. Нас проводили к длинному столу, где мы и разместились в удобных креслах, но к нашему удивлению с нами рядом оказались следователи по уголовным делам. Это были друзья наших канадцев, и они мило проболтали весь обед. Они обсуждали статью, напечатанную в последнем номере журнала Лайф, с фотографией Джими на развороте. (на обложке) (?) Они во всю веселились, обсуждая его дело. И я подумала, неужели и они тоже захотят взять у него автограф.

Самое хорошее, что принёс этот первый день слушания, это то, что он кончился, и мы, в конце дня, смогли спокойно посидеть с только что прилетевшим из Лондона Лесом Перриным. Как всегда, от Леса исходило ощущение тепла и устойчивости. Он был для всех, кто его знал, добрым дядюшкой, но в этот день Лес был серьёзен, как никогда.

— Звёзды обычно становятся мишенью для определённого сорта людей, — Джими, Час и я внимательно слушали всё, что он говорил Штайнгартену. — Всякий раз как Франк Синатра приезжает в Лондон, мы всегда следим, чтобы рядом с его гостиничным номером не было никаких незнакомых людей. Но наши поп–малыши, такие как Джими, не хотят казаться грубыми со своими поклонниками и становятся более доступными жертвами.

— Вот именно, такие свидетельские показания нам и нужны от вас завтра в суде! — радостно воскликнул Штайнгартен. — А ты, Шарон, возможно, тоже выступишь завтра.

Сразу после этого я попросила извинить меня и отправилась спать, так как ко вторнику я должна выспаться, отдохнуть и быть полной сил.

На следующее утро Час зашёл ко мне в номер и сказал, что Джими с вечера плохо себя чувствует.

— Перенапряжение свалило его, — сказал он.

Час протянул мне газету, в которой была статья, посвящённая первому дню суда. Заголовком была строчка из телеграммы:

"Я пользуюсь наркотиками, но героином — никогда — Хендрикс."

— Для меня всё это, как какой–то дурной сон, — сказал Час и добавил, — Поверишь ли, Джеффери не приехал на суд! Если это обвинение, то я думаю, Майк не хотел светиться и обвинять своего подопечного или оказаться под обстрелом звукозаписывающих компаний и прессы. Тем более, что ходят упорные слухи, что это с его подачи у Джими оказался в сумке героин.

— И, может быть, он хочет избежать окончательного разрыва с Джими, — сказала я.

— Джеффери, должно быть, в ужасе от всего этого, — согласился он.

— В ужасе ли? — повторил он эхом, но уже со своим северным акцентом.

— Ещё одно, Час, — сказала я. — Тебе не кажется странным, что Джеффери не предложил свою помощь в юридических бумагах Джими?

— Он — настоящая скотина, — сказал Час. — Майк очень коварен.

И я увидела, в его светло–голубых глазах испуг, что если на самом деле, всё это — затея самого Джеффери?

Вопросов больше нет

Присяжные, двенадцать белых мужчин, в основном среднего возраста, в дорогих костюмах. Я присягнула на Библии и с удивлением для себя обнаружила, насколько комфортно стало после этого отвечать на разные вопросы. В большой степени это было из–за того, что присяжные слушали меня очень внимательно, и нападали на меня, они показались мне достойными людьми, которые хотели быть справедливыми. Уважаемый судья Келли, почтенный канадец, с глубоким вниманием отнёсся к слушанию дела. Я отвечала на вопросы, казалось, целую вечность, по крайней мере, целых два часа. Джон О'Дрисколл расспрашивал меня подробности второй половины дня 1 мая. Я свидетельствовала, что всё время какие–то люди то входили, то выходили из гостиничного номера Хендрикса, чем бесконечно прерывали интервью, которое мне заказал мой босс, что дверь была открыта, что была девушка–хиппи, расспрашивал он и о привычках Хендрикса. Генеральный прокурор Джон Мэлоун интересовался моей жизнью, моей работой, моим отношением к наркотикам и к музыкальным поклонникам. Судья был краток, он спросил только о моей писательской деятельности и, наконец, разрешил мне вернуться на своё место:

— Вопросов больше нет.

Когда объявили перерыв, я поспешила в боковой неф, выбежала из зала и стала изо всех сил проталкиваться сквозь плотные ряды поклонников, представителей прессы и фотографов. За собой я услышала возгласы: "Здесь — Хендрикс! Забирайте его! Забирай кадр!" Пока они пытались заполучить его, я уже была далеко от этого места.

Я бросилась за угол, поймала такси и попросила отвезти меня в Ройял–Йорк, как можно скорее, и подождать меня там, пока рассчитаюсь за номер и вернусь со своим багажом. Такси мчало меня в аэропорт, а я думала, долго ли будут ещё опрашивать свидетелей и сколько времени потребуется присяжным, чтобы вынести решение. У меня было такое чувство, что многие из этих джентльменом симпатизировали Джими в его положении, иначе, зачем бы они так смотрели на него, так внимательно бы слушали его слова. Я скрестила пальцы. Джими был полон надежд, Час ему сказал, что он должен быть оправдан и посоветовал "начать всё сначала". Я настолько не переношу всевозможные стрессы и неопределённость, что не могла дождаться того момента, как приступлю к своей работе. Джими всегда сравнивал свою жизнь с русскими горками. Но это совсем не то, что я бы хотела для себя самой.

На следующий день я получила сообщение из нью–йоркской конторы Штайнгартена, в котором сообщалось, что они ждут вынесение окончательного решения.

"Здесь, в среду вечером с поп–певца Джими Хендрикса снято два обвинения в хранении наркотиков", — передали ЮПИ из Торонто, и это известие облетело все газеты всего мира.

"Двенадцать присяжных провели восемь с половиной часов, тщательно обдумывая все за и против, прежде, чем 27–летнего певца освободили. Против него было выдвинуто Канадским Наркологическим Контролем обвинение по двум пунктам: первое — в хранении героина, второе — гашиша. Хендрикс благодарит своих поклонников, что они не покинули его в трудную минуту. Многие оставались в здании суда все двенадцать часов среды в ожидании вынесения решения. Суд длился три дня."

— Когда решение было зачитано, лицо Джими озарилось светом, — рассказал мне Генри Штайнгартен по телефону. — Я хотел было крепко обнять его; он вёл себя благородно, он — мужественный человек! Но какой там! Все эти цыпочки окружили его плотным кольцом. В этом он весь!

— Помнишь, фотографы кричали: "Забирайте его!" Где это было? — спросила я.

— От этого их профессионального жаргона леденела душа, — согласился Штайнгартен с брезгливыми нотками в моём голосе. — Ну, они и получили его. Фотографы, телевизионщики, репортёры повыныривали из каждой щели. Джими — общественная фигура; думаю, сотнями измерялись "Ви", посылаемые ему после вынесения решения. Совершенно разные люди буквально шли ему вслед по улице, пока мы не впихнули его в машину. Джими был их Крысоловом из старинной сказки в своей красивой накидке из коричневой замши. Энергичный, стильный.

Я поинтересовалась у Штайнгартена, что если бы Майкл Джеффери всплыл бы на поверхность и предложил оплатить хотя бы часть стоимости услуг юристов.

— Ни разу не слышал о нём такого, — сказал он и добавил, — насколько мне известно, от этого субъекта одни неприятности.

Я услышала Джими на следующий день после Рождества. Как впрочем и всегда, он и не думал возвращаться в Сиэтл на праздники. Говорил мне о репетициях с Цыганским оркестром — его новым музыкальным проектом. Мич уехал на праздники в Англию, а Бадди Майлз так долго добивался Хендрикса, что Джими, по его словам, "уговорил себя согласиться", и Бадди стал частью трио. Билли Кокс по–прежнему, неизменно оставался его басистом. Но, как я поняла из его объяснений, Джими был недоволен собой, своим звучанием, и в голосе его я не услышала привычных искрящихся ноток и энтузиазма, обычных, когда он начинал говорить о своей новой музыке.

О Торонто мы не обмолвились ни словом.

10. Сдирание стружки

Ты потеряешь всё, если затеять процесс

В Новогоднюю ночь Band of Gypsys сыграли четыре концерта для Билла Грэма в Нью–Йоркском Филлмор–Ист. Первое из выступлений было сыровато, Джими играл неубедительно. В перерыве Грэм напал на Джими:

— Что за кашу ты играешь? Лучше разве не можешь? — и Джими был водворён обратно на сцену. Он был взбешён. Его гордость была уязвлена прямо перед выходом на сцену, и он зачаровал аудиторию в высшей степени виртуозной игрой.

Джими предложили участвовать в благотворительном Зимнем фестивале в защиту мира 28 января 1970 года в Мэдисон–Сквер–Гардене, который был организован Комитетом Вьетнамского Моратория. Только в три утра группе удалось появиться перед слушателями, которые ждали его уже несколько часов, но вскоре оказалось, что Джими не в форме, чтобы продолжить игру. Он бросал оскорбительные реплики в зал, у него начались судороги, и, наконец, он покинул сцену. Для самого Хендрикса это выступление завершилось настоящим бедствием.

В начале февраля я снова увидела Хендрикса.

— Девон сразила меня какой–то левой кислотой. И я потерял над собой контроль, там, в Саду.

Я поинтересовалась у него, что именно неправильного было в Цыганском оркестре, он ответил мне с горькой насмешкой, у него даже не нашлось для Бадди Майлза, ни как к человеку, ни как к музыканту тёплых слов:

— Мистер Майлз не слышит меня. Это видно на записи всех четырёх шоу в Филлморе. Ты сама можешь всё увидеть, купи только у Чалпина пластинку. Он собирается её издать для себя на Капитоле, а не на Репрайзе, как должно быть — спасибо мистеру Джеффери.

Никогда прежде я не слышала, чтобы Джими говорил с таким сарказмом, не в его правилах было иронизировать. Думаю, это было желание хоть как–то себя успокоить, и, чтобы переключиться, стал рассказывать мне, какие новые песни он задумал. Я искренне радовалась песням, над которыми он тогда работал, но я никак не могла сосредоточиться. Мысли крутились вокруг Чалпина и Джеффери. Мне вспомнились сложные задачки по математике, которые нам задавали в школе, и решать которые я так и не научилась, сколько над ними ни билась.

Как бы далеко Эд Чалпин не находился, он продолжал делать на Хендриксе столько денег, сколько сам Джими не имел. У Чалпина — быстрый ум, он и из самого Джеффери, и из всех тех юристов, которых тот нанял, с лёгкостью делал глупых макак.

— Эд Чалпин, — вспоминает один из вовлечённых в те годы в переговоры, — был коварен и цепок. Он был мастер раздевать людей. Чалпин напомнил мне бурундука среди желудей. Найдя один, он никогда не упустит другой.

Через два с половиной года из–за угроз Чалпина были задержаны издания пластинок Опытов, и он получил кругленькую сумму от Уорнеров (в конечном счёте, отразившуюся на финансовом положении Джими) и издал два номерных альбома на Капитоле, чем озолотил себя. Идея Джеффери отдать ему концертный альбом Band of Gypsys, в надежде, что Чалпин, наконец, отстанет, провалилась.

Многие годы Чалпин вёл жизнь процветающего издателя низкокачественных записей в дешёвых конвертах, сделанных нанятыми им за гроши совершенно неизвестными исполнителями, записей песен, принёсших известность своим авторам.

— У него были связи по всему миру по распространению того, что ты обычно называешь "уценённой музыкой", — сказал один видный нью–йоркский предприниматель. — Примерно того, что ты обычно видишь в витринах автозаправок, магазинчиков–на–углу и газетных ларьков.

Теперь, с последнего разрешённого, правда с большой неохотой, Хендриксом альбома, украшенном, чтобы весь мир им любовался, именем Чалпина и его РРХ-компании, он мог собирать львиную долю выручки. И, следовательно, для Чаплина он явился тем необходимым шагом, чтобы с гордостью вступить в высшую лигу. Но недовольство его продолжало расти. Почему только концертный? Почему бы не заполучить в свои руки один из этих больших, эффектных студийных альбомов, о которых толкуют музыкальные критики?

И конца этому видно не было, Чалпин приготовился укусить и от английского пирога — компании, записывающей Джими. В штатах на него имелся целый послужной список жалоб от многих американцев. Хендрикс оказался самым большим его козырем, и Чалпин сфокусировал свои усилия на тактике внезапного нападения и надёжных обвинений, чем на дорогостоящем и рискованном судебном процессе, чтобы окончательно урегулировать свои права по соглашению 1965 года, заключённому между ним и никому неизвестным и находящимся в бедственном положении Джимми Хендриксом.

Известно, что Чалпин и Джими Хендрикс, будучи уже звездой, никогда не представали вместе перед судьёй и присяжными.

— Ты потеряешь всё, если затеять процесс, — говорил Джеффери Джими.

Не верю, что нашёлся бы судья и/или присяжные, которые были бы настолько жестоки по отношению к Хендриксу.

Позвонил мне Джими снова — в феврале.

— Теперь у меня двое детей, — огорошил он меня.

Как и прежде, у него было полно новостей. Он рассказал мне, что совсем недавно узнал, что несколько месяцев назад в Швеции у него родился сын. Я промолчала. Что я могла на это ему ответить? Я только нашла всё это ужасно грустным и вспомнила, как в прошлом году он показывал мне фотографию маленькой девочки. По его словам это был ребёнок Регины Джаксон, молоденькой проститутки, с которой он делил тогда, далёким летом 1966 года своё скудное жилище. "Эта малышка очень похожа на меня, — сказал он мне. — Её глаза…" Я только кивнула головой. Всегда, когда он начинал говорить про незнакомых мне людей, я только слушала и поддакивала.

— Две девушки… две женщины, я их едва помнил, — продолжил он. — Но теперь я их уже знаю.

Окружённый стаей голодных волков

Через восемнадцать месяцев истекал срок контракта с Джеффери, и уже несколько месяцев известнейшие фигуры шоу–бизнеса искали расположения Хендрикса, чтобы занять освобождающееся место. Одним из них был влиятельный импресарио Билл Грэм.

Майк Джеффери всё чаще выдавал Девон Вильсон за "личного секретаря" Джими и даже ввёл её в свой штат сотрудников с твёрдым окладом. Она была его информатором, лицемерно донося о всех переговорах Хендрикса с возможными кандидатами на место менеджера. Джеффери долгое время давил на Джими, теперь же он стал испытывать подобное на себе. Другой колючкой на теле Джеффери стал музыкальный продюсер Алан Дуглас, честолюбивый и опытный, хорошо разбирающийся в различных музыкальных направлениях. Как и со многими другими именно Дуглас познакомил Хендрикса с Джоном МакЛафлиным, игру которого Джими уже до этого любил и обожал, позднее им удалось вместе поджемовать и даже сделать запись. У Дугласа, как говорил Джими: "Было всегда полно планов и идей на мой счёт; он умел говорить".

Он был белым, но манерами похож на чёрного, даже причёску носил в афро–стиле, у него была испанская бородка и всегда загорал до черноты. С его стороны Майк чувствовал реальную угрозу — он осознавал, насколько большое влияние имел Дуглас на Джими. Хотел ли Дуглас стать менеджером Джими? Его продюсером? Или тем и другим одновременно? И обыкновенно хладнокровный Джеффери скрипел зубами, выходя из какого–нибудь из нью–йоркских клубов.

— Алан Дуглас — мерзавец! Я не позволю ему заполучить Хендрикса в свои руки! — ответил он одному удивлённому работнику звукозаписывающей компании, когда тот спросил его, что было бы, если Дуглас занял бы его место.

Дуглас жил также в Виллидже, совсем рядом с Хендриксом; его жена и её сестра, талантливая дизайнер одежды, не только уже долгое время занимались гардеробом Джими, но и имели личное влияние на Джими.

— Много позднее я понял, что был окружён стаей голодных волков, — признался мне он как–то однажды по телефону, имея в виду "Дугласа и всю его свору".

Всё это звучало так, будто с него слетели злые чары. Джими, как он сам выразился, был доведён до "скотского состояния" борьбой за него соперниками шоу–бизнеса.

Майк никогда не делал секрета из того, что он против того, чтобы Хендрикс играл с чёрными музыкантами. Да и самому Джими очень хотелось, чтобы вернулся Мич, Джеффери даже объявление дал в прессе о воссоединении Опытов в прежнем составе. Джими рассказывал мне, что у них с Мичем были большие опасения на счёт возобновления работы с Ноэлом. В личных делах, денежных и на музыкальном поприще у Ноэла был полнейший хаос; в итоге, из–за его непредсказуемого поведения он был исключён даже из своей же собственной группы, Fat Mattress. Даже у Час Чандлера не было с ним связано никаких дальнейших планов, он так прямо и сказал Ноэлу:

— Дружище, посмотри на себя! Колёса вымыли из тебя все мозги. И ещё: бросай–ка ты пить, пока не поздно.

Вскоре Джими сказал Джеффери, что он хочет, чтобы Мич играл на ударных, а на бас–гитаре — Билли Кокс. Хендрикс также добавил, что не собирается сохранять прежнее название группы.

— Мы снова назвали себя — Цыганское Солнце и Радужные.

Это имя впервые прозвучало на фестивале в Вудстоке.

С самого 1967 года, когда они познакомились в Лондоне, с Джими работал звукоинженер Эдди Кремер и большинство записей сделаны именно им, но я часто слышала от него, что они с Кремером вибрирует на разных частотах.

— На новой студии я бы хотел попробовать других звукоинженеров, — сказал он. — Свежие мысли. Свежее звучание.

Как–то однажды я пришла, когда Хендрикс только что кончил перебирать недавние счета; стоимость гастролей была чудовищно велика, включая выплаты и суточные музыкантам и рабочей бригаде, плюс гостиницы, перелёты, перевоз сценического оборудования. Теперь ещё и новые расходы в связи со строительством Электрической леди. Всё это стало стеснять его — слишком многое в жизни начало зависеть от него одного.

От Девон у меня одни проблемы

Для Джими Хендрикса эта зима была не только слишком холодна — она оказалась и слишком тяжёлой и опасной. Весна 1970 года принесла небольшое облегчение. Его первый, собственный дом — снятая осенью 1969 года квартира в Гринич–Виллидже — был, как можно это было наблюдать, обставлен им самим в марокканском фантастическом стиле сказок тысячи и одной ночи. К несчастью, большинство гостей не были столь привлекательными, как обстановка. Всё возрастающим потоком так называемые друзья, торчки, подражатели и просто тусня нарезали тротуары Западной 12–й улицы, толпились в парадном и занимали лифт круглые сутки, независимо от часа дня или ночи. Хендрикс, как и многие новые рок–звёзды, всё чаще ощущал, что он обязан поделиться своим успехом и своим личным временем со своими обожателями.

— Впустив их в свой дом однажды, как я могу им запретить ходить ко мне? — в отчаянии спросил он одного нью–йоркского полицейского, который однажды вызвался помочь ему пройти сквозь ряды застоявшихся в ожидании приглашения завсегдатаев.

Среди них, конечно же, были и наркоторговцы и "наркодарители", многие — из нью–йоркского высшего общества, жаждущие слыть знатоками мод. Была там и Девон, присосавшаяся так прочно к Джими, как только возможно. Развязная и бесстыжая, она не только сама сидела на наркотиках, но и была поставщиком и, возможно даже, сотрудником Федерального бюро по наркотикам и опасным медикаментам, в чём были уверены в Нью–Йорке все, кто хоть сколько–нибудь был связан с рок–музыкой. Будучи туго завязана, на своём примере она всех предостерегала не попадать в конфронтацию с законом. Джими видел её насквозь, но так и не научился за всё это время не доверять ей. Он несколько раз упоминал её имя в рассказах о себе и соглашался, что это для него — разрушительная связь.

— От неё у меня одни проблемы.

Он хорошо понимал, что для того чтобы расчистить свой собственный путь, ему просто необходимо было держаться подальше от таких людей, которых, в разговоре со мной, называл "плохими известиями". Об этом он и сказал Девон, когда она, не предупредив, привела двоих таких "плохих известий". Джими только что вернулся со студии, а Девон и её друзья были уже нагружены, и один из них с такой силой плюхнулся в любимое антикварное кресло Хендрикса, что оно под ним разлетелось в щепы.

Находясь на орбите Хендрикса, Девон чувствовала самоуважение к себе. По–своему он заботилась о Джими, но более чем он в ней, нуждалась в нём она. Все в Нью–Йорке, чьё мнение хоть сколько–нибудь значило для неё, знали, что она была одной из девочек Джими. И она ни в коем бы случае не позволила бы ему выбросить себя из его жизни. Её решением было связать себя с ним.

В то время известный театральный режиссёр Кармен Капалбо возобновлял, впервые на американской сцене, лирическую оперу Возвышение и падение города Махагони, первоначально поставленную в конце 20–х годов Бертольдом Брехтом и Куртом Вейлем. Репетиции проходили в специально для Капалбо перестроенном театре Филлиса Андерсона на 2–й авеню, и Девон с радостью сообщила Джими, что её взяли на небольшую роль в Махагони.

Она считала дни до премьеры, хотела, чтобы Джими увидел её на сцене. Хендрикс рассказывал мне об этом событии, как о чём–то совершенно новом, поразившем его воображение.

— Я видел такое, что взорвало мне мозги, что в корне может изменить всю мою жизнь! Невероятная музыка! Декорации, костюмы! Только подумай, почему бы мне не начать писать для театра? — спросил он. — То есть, что–нибудь бродвейское, а?

— Безусловно, Джими. Безусловно!

Я была так рада, что прежний энтузиазм вернулся к нему. Я почувствовала себя фантастически рядом с ним в эту минуту.

Он сказал, что уже успел познакомиться с режиссёром:

— Мистер Капалбо сказал, что будет рад любой моей идее. И, не поверишь — он назвал меня самым замечательным чудаком на свете или хиппи, не принимающим наркотиков, — сказал мне он.

Джими не упоминал о Девон; разговор шёл о новых перспективах для него самого.

В подборе артистов для Махагони принял участие Джимми Джастис — пианист, поэт, композитор, певец и художник.

— Мы начали репетировать в феврале, а в апреле, почти сразу после премьеры, закрыли спектакль, — сказал Джастис. — Ужасно горько — всего восемь показов — но театр тут ничего не мог поделать, такова политика Бродвея. Девон была в числе тех прекрасных девушек, которые играли в опере уличных проституток. Им не нужно было петь или что–либо говорить, они создавали общее настроение. Меня все знают как знатока и ценителя вегетарианской еды, и мои кулинарные способности известны. Я приготовил кое–что из моих собственных рецептов и принёс за кулисы. "О, мой друг был бы счастлив, увидеть такое!" — и спросила у меня пару рецептов, вряд ли она много готовила, но она очень гордилась своим знакомством с Джими Хендриксом. "Не могли бы вы приготовить ему что–нибудь", — попросила она меня, и я понял из её разговора, что даже приготовить бобы она бы не смогла.

Джимми Джастису так никогда и не представился случай приготовить что–нибудь Хендриксу. Думаю, они бы понравились друг другу, разносторонний Джастис окончил как раз ту музыкальную школу Джуллиарда, о которой мечтал Джими.

— Очень сомневаюсь, что школа дала бы ему больше, — сказал Джастис. — Я всегда думал о нём, как об особенном божьем дитяти.

Своей идеей написать большую музыкальную пьесу для театра Хендрикс поделился с Джеффери.

— Он выслушал меня, но затем сменил тему разговора, — сказал мне Джими.

Интересы Майка ограничивались длиной поводка, на котором он держал Джими. Его самым большим соблазном — и едва ли он мог не посчитаться с ним — была студия Электрическая Леди. Джеффери знал, что Хендрикс будет вникать во все подробности строительства, не жалея своего времени — от размещения микрофонов до звукопоглощающих перегородок. Миллионы долларов, вливаемые в строительство, должны были покрываться из прибыли от музыкального продвижения вперёд Джими, чтобы выплатить заём у Репраз–Рекордс. Никакой другой аркан не мог быть более туже затянут, чем тот, который Джеффери набросил на свою идеалистическую звезду. Грандиозные планы Джими, озвученные несколькими месяцами ранее, тогда, в Лос–Анжелесе, и которые Майк называл не иначе как "детскими снами" исчезали один за другим как прекрасные мыльные пузыри.

Один из тех, кто обирает белую молодёжь

Джими появился в Лос–Анжелесском Форуме снова 25 апреля, и снова все билеты были проданы. Тем вечером несколько сотен молодых чёрных приготовились растерзать его в клочья, и мне было интересно наблюдать, как их ненависть постепенно перерастала в любопытство, а потом в гордость. Эта чёрная звезда белых поклонников их поразила! Они вскакивали со своих мест, кричали приветственные возгласы и аплодировали музыкантам, чьи пластинки никогда не проигрывались в эфире радиостанциями, ориентированными на чёрного слушателя.

— Он — это что–то, — услышала я, как один среднего возраста чёрный говорил своей жене. — Завтра же пойдём и купим его альбом, нет — купим два альбома!

Но у кого Джими действительно не котировался, так это у стариков — чёрных гитаристов. Они находили его игру "чересчур вульгарной", и они не могли с уверенностью сказать, что именно он выражает своей игрой или в своих песнях.

— Они негодовали, — сказал мне Денни Брюс, лос–анжелесский продюсер, работавший в те годы со многими талантливыми чёрными музыкантами.

Он слышал, как они отзывались о Хендриксе: "Джими — один из тех, кто обирает белую молодёжь".

— Многие мои чёрные музыканты считают его однодневкой, что платят ему незаслуженно, и что делает он деньги только, чтобы только кататься в лимузинах и всё такое.

— Жизнь может обойтись с тобой очень жестоко, — как–то в начале нашей дружбы сказал мне Джими о днях своего бедственного существования, днях проведённых в борьбе, обложенный со всех сторон не только нуждой, но и завистью, которую чувствовал от других чёрных гитаристов.

Единственным исключением в те годы стал Биби Кинг.

— Мы едва познакомились, и я уехал в Лондон, — рассказывал мне Джими. — Когда наши пути вновь пересеклись, было здорово, Биби дал мне поиграть на своей гитаре. Это многое для меня значило.

Прочёл ли он моё письмо?

Хендрикс звонил мне несколько раз, но каждый раз меня не заставал — я уезжала брать разные интервью; всё это походило на детскую игру в испорченный телефон:

"Он хочет знать, что ты думаешь о пластинке Кросби, Стиллз, Нэш и Янг? — информировали меня служащие компании, записывая сообщения, адресованные мне на клочках бумаги. — Ему очень она понравилась. Он сказал, чтобы мы передали тебе, что он ищет для тебя новый хороший портативный магнитофон."

Ближе к концу мая Джими, Мич и Билли сыграли два концерта в Беркли в Общественном театре. Беркли расположен в двух шагах от Сан–Франциско, ставшего с самого 1967 года его родными вересками. Между прежними поклонниками и студентами университета Беркли Хендриксомания разошлась не на шутку, на обоих концертах вой стоял такой, что должно быть слышали его в Лос–Анжелесе, что, впрочем, вы можете сами оценить, прослушав пластинку или посмотрев фильм Джими играет Беркли. В тот вечер Джими нашла Регина Джаксон — хотела поговорить о денежной помощи в воспитании их дочери — они уединились в туалете, подальше от любопытных и пагубных глаз Девон, которая умолила Джими взять её с собой на гастроли в Калифорнию. Регине никогда не забыть, как "мил и красив был её Джими в чёрных кожаных обтягивающих штанах".

20 июня я приехала навестить Джими в Беверли–Родео. Я была по горло сыта всякими рассказами о Джими и наркотиках, и они болью отзывались в моём сердце; в основном в них обсасывались кокаин, героин, Девон и её подружки. В этот раз, против обычного его пентхауса, Хендрикс остановился в небольшом номере. И он, и Мич, и Билли приехали буквально за минуту до меня.

Я легонько постучалась и назвала себя. Открыл сам Джими и, молча, впустил меня. Я пропустила это, видя его усталость. Возможно даже, что он был немного под кайфом, но скорее просто сказывался недостаток сна, так как вылетели они из Нью–Мехико глубокой ночью. Я тихо подплыла к нему, нагруженная по самую ватерлинию добродетелью.

— Меня убивает, что половина Нью–Йорка звонит мне и спрашивает сколько именно, ты и твои так–называемые заглатывают за раз. И делая вид, что нюхают кокаин, говорят мне затем о твоей высокой духовности. Мне надоело выслушивать всё это!

В глазах Джими усталость сменилась гневом. Он отошёл к окну и взялся за спинку стула, похоже было, что он собирался метнуть его в меня. Чуть–чуть, и он готов был поднять на меня руку.

— Не строй из меня дурака. Мне просто нужно поспать хоть восемь минут, — произнёс он.

Я отошла и спросила его, прочёл ли он моё письмо, которое я послала ему в Нью–Йорк — письмо полное слов поддержки и веры в него, уверенности, что он может и должен выправить свою жизнь. Он посмотрел на меня стеклянными глазами, видимо не понимая вообще, о чём я ему говорю и воскликнул снова:

— Не строй из меня дурака!

Никогда прежде я не слышала столь угрожающего тона в его голосе, и меня взбесило его отношение ко мне. Он меня бесил.

— Так ты и есть дурак, — взорвалась я. — Как, по–твоему, что о тебе все думают?

Никогда ещё я не была так жестока и так презрительна с ним.

Джими подошёл ко мне вплотную, взглянул мне в глаза и зло произнёс:

— К чёрту! Пошла вон!

Я повернулась к двери, его слова звоном стояли в моих ушах. Он не был тем Джими, которого я знала и любила. С этим человеком меня ничего не связывало.

Я стараюсь измениться, что скажешь?

Генри Штайнгартен всегда звонил мне, когда по своим делам бывал в Лос–Анжелесе.

— Полагаю, ты уже говорила с Джими, — в его голосе прозвучали металлические нотки.

Он был недоволен Хендриксом. Он пожаловался мне, что у Джими не было желания к серьёзному разговору (а ведь это было в его же интересах), и ещё, что когда он всё же соглашался на встречу, он уходил вскоре, так и не успев обговорить самое важное, или, что сидел с закрытыми глазами, и из него не выдавить было ни слова.

— Нет, только не сейчас, — солгала я.

Я не хотела признаваться ему в нашем с ним неприятном противостоянии.

— Он ведёт себя как безответственный ребёнок, — сказал мне адвокат.

Прошли те времена, когда Штайнгартен, бывало с любовью в голосе, говорил: "На этой неделе наш Джими забавлялся, играя с мячиком". Теперь же этот законник потерял остатки уважения к Хендриксу. Если он отвернётся от него — а я представила, что это может произойти очень даже скоро — Джими будет как никогда уязвим и обескуражен.

Всю свою эмоцию я слила в письме к Джеку Михэну, которому писала регулярно в Лондонское отделение ЮПИ, и перевела дух. Джими с Михэном также были на связи. Джеку было около пятидесяти, тогда для меня и многим, кто его знал, он казался умудрённым жизнью старцем, он был интеллигентен, мягок и проницателен. Мы с ним могли часами обсуждать всех, от Марианны Фейтфул до Джима Моррисона, и от Камней до Аэроплана. Джек ответил мне телеграммой: "Будь снисходительна по отношению к Джими. Не отворачивайся от него". Я и сама уже это почувствовала.

Не прошло и недели после нашего противостояния в Беверли–Родео, как поздно ночью позвонил Джими. Услышав его голос, я хотела повесить трубку, но он говорил серьёзно и разумно, так что я стала слушать. Слова: "Извини… Пожалуйста, если можешь, прости меня", — были повторены множество раз. Он сильно старался, и это причиняло мне дополнительную боль, мне была противна роль судьи, пытающегося защитить обвиняемого.

Он рассказал, что вернулся в свою нью–йоркскую квартиру.

— Я разбирал корреспонденцию и среди прочего нашёл твоё письмо! — сказал Джими. — Ты столько для меня делаешь. Я его перечитываю много раз, я храню его на груди.

Он искренне раскаивался и сожалел.

— Я не был тогда укурен, как ни странно могло тебе показаться, — продолжил он.

Я спросила его, почему он решил позвонить мне среди ночи.

— Потому что я хочу, чтобы… — начал он. — Я стараюсь измениться. Что скажешь? Я действительно стараюсь…

Его голос сорвался.

Я ждала, что он продолжит, но он замолчал. Что я могла сказать ему… рассказать ему о его собственном бесконечном внутреннем хаосе? Этакое жонглирование своими проблемами. Я чувствовала насколько запущено всё у Джими, старающегося изо всех сил удержаться на плаву. Наконец, я произнесла так тихо, что едва слышала сама свой голос:

— У тебя сейчас очень серьёзное положение. Не подпускай к себе близко всех этих бездельников, они вытрут ноги о твою жизнь.

Мы оба обливались слезами.

— В мире свет померкнет, если с тобой что–то случится, — я едва выговорила эти слова.

— Знаю. Знаю, — ответил он.

Понимает ли он, как ему повезло?

Что мне запомнилось более всего из наших встреч… деньги. Он был озабочен своим несчастливым финансовым положением, он не мог даже обеспечить своих детей, совершенно уверенный в том, что это его дети. Его "личные" деньги были истрачены за три года на одежду (сценическую и повседневную), одолжены виртуальным знакомым, истрачены на великодушные чаевые и благотворительность и на просьбы, так жадного до денег его отца. В разное время он купил два или три Корветта. У него не было собственного дома или недвижимости. Временами счёт за лимузин становился чудовищным, но и автомобиль и шофёр были также и неким залогом его спокойствия. Наркотики доставались ему в основном бесплатно, но не всегда. Основной его доход утекал в двух направлениях: в строительство студии Электрическая леди и тысячи тысяч долларов шли на оплату юридических бумаг. При подобающем и компетентном менеджменте большинства этих юридических бумаг можно было бы просто избежать.

В некотором роде, независимо от таланта или славы, Джими Хендрикс оставался "чёрной диковинкой". Звукозаписывающая индустрия к 1970 году уже имела долгую и пообносившуюся историю нечестного отношения к чёрным музыкантам. И это касалось не только белых пластиночных компаний, но и многих чёрных. Мне часто казалось, что чёрные исполнители, "уже и так наслаждающиеся своим творчеством", были жестоко обделены и унижены — "О, ему [или ей] достаточно и этого. Он должен быть доволен и тем, что у него есть работа!" И вот, появляется Хендрикс и уводит у них почву из–под ног; единственная в своем роде в глазах белой аудитории признанная чёрная звезда. Однажды на одном приёме два совершенно разных человека из Лос–Анжелеса, оба — занимающие высокие посты в звукозаписывающих компаниях, причём одной, принадлежащей самому Джими, задали мне, не сговариваясь, один и тот же вопрос: "Как ты думаешь, Джими Хендрикс понимает, как повезло ему?" Я не знала, что им и ответить.

Ещё меньше года назад Джими был весёлым, эксцентричным, безобидным идеалистом, полным идей и музыкальных проектов, с радостью смотрящим в будущее. Как мне хотелось тогда, чтобы это всё снова вернулось к нему!

Только для цветных

4 июля 1970 года Джими, Билли и Мич должны были выступить на поп–фестивале в Атланте. Они задержались в дороге в Байроне, штат Джорджия. Стоял такой зной, что их выступление перенесли с послеполуденного времени на полночь. Один подросток, который уже "стоял лагерем в грязи" на фестивале в Вудстоке предыдущим летом и который проехал автостопом сотни миль из Вашингтона в Джорджию только ради Хендрикса, описал такими словами выступление его в Атланте: "Джими в своём лучшем виде. Он показал высокий класс и был сосредоточен на своей игре. Мы все с нетерпением ждали Звёздно–полосатого в его исполнении, ведь было Четвёртое июля". Молодёжь со всего Юга собрались на этот трёхдневный фестиваль, который вобрал в себя около полумиллиона человек — достойное продолжение Вудстоку и наиболее впечатляющая демонстрация нарядов хиппи–нации. Дуан Аллман, вдохновитель и Его Светлость, король Южного саунда, играл и третьего, и пятого июля. Позже Хендрикс очень сожалел, что из–за ограниченности времени не удалось сыграть джем Дуан/Джими.

Видя в этот жаркий душный вечер сотни тысяч приветствующих Джими, свою звезду, я, вдруг, представила никому неизвестного парня, выходящего впервые на сцену в Атланте, ночующего в дешёвых мотелях и послушно следующему объявлениям Только для цветных.

Всё это лето урывками, когда позволяло расписание, Джими проводил долгие часы в студии Электрическая леди. Работая над новым материалом, проверяя студийный звук, Хендрикс не выпускал из рук свои гитары, и с, на первый взгляд безумным, неистовством исследовал различные ритмы и оттенки, звучащие в его воображении.

Как только разлетелась весть о новом жилище Хендрикса, обожатели толпами стали собираться у дома № 52 по Западной 8–й улице в надежде хоть краешком глаза увидеть Их Человека. Некоторые из них вспомнили, что почти пятьдесят лет до этого на этой же улице в доме № 18 в удобном многоэтажном старинном доме другой симпатичный молодой человек проводил субботние вечера, играя на рояле свои новые композиции перед завороженными светилами. Звали его Джордж Гершвин.

Даже музыка перестала слушаться меня

Когда Хендрикс открыл для себя Дилана, он узнал о Вуди Гатри, его вдохновителе.

— Этот человек знал всё о страданиях людей, — поделился со мной Хендрикс своими мыслями. — Ему досталось жить в тяжёлые времена Великой Депрессии. Вуди написал сотни песен, он был хорошим художником и рисовал мультфильмы. Он умер пару лет назад. Всё это шло у него из самого сердца; думаю, он был гением.

Это был один из тех немногих случаев, когда я слышала от Джими это слово. Через год, в июле 1970, Джими неожиданно прислал мне страничку со стихами Вуди Гатри:

I am out to sing songs that will prove to you

that this is your world

and that if it has hit you pretty hard

and knocked you for a dozen loops,

no matter how hard it’s run you down,

and rolled over you,

no matter what color, what size you are,

how you are built; I am out to sing the songs

that will make you take pride in yourself

and in your work.

Я пою песни, которые докажут вам

что это твой мир

и что, если он ударил тебя довольно сильно

и сбил тебя с дюжины петель,

независимо от того, как тяжело тебя сбить,

и перевернул тебя,

независимо от того, какого цвета, какого вы размера,

как вы построены; Я пою песни

это заставит вас гордиться собой

и своей работой.

В том же конверте Джими прислал копии нескольких контрактов и соответствующие документы. И никакой записки. Я подумала, что этим он хотел показать мне интриги, раздиравшие его на протяжении всей его жизни — некое противостояние чувства гордости и голого бизнеса.

Тем же летом Лонни Янгблад В Нью–Йорке после долгого перерыва снова встретился со своим старым другом:

— Он стал знаменит; у него завелись деньги и он оброс кучей проблем, — вспоминает Лонни. — Джими, сделав серьёзное лицо, сказал мне тогда: "Дружище, многое в моей жизни поменялось. Даже музыка ни в какую не собирается идти туда, куда я хочу, чтобы она шла".

11. Это уже утро, или конец времени?

Солнечный и жаркий день в Сан–Диего, он, Мич и Билли только что отыграли свой концерт, настроение у них было отличное, такое же как и у их поклонников, но когда Джими прилетел в Сиэтл на следующий день, 26 июля, он схватил простуду, так как с моря здесь дул сильный холодный ветер. Зная, как изменчива погода в Сиэтле, у него были плохие предчувствия по поводу предстоящего концерта на стадионе Сикс. Джими был уверен, что без дождя не обойдётся. Тучи медленно затягивали небо, и так же медленно портилось и его настроение.

— Вечером во время концерта лил дождь, — вспоминает друг детства, приятель–гитарист Сэмми Дрейн, — были проблемы с электричеством. Это очень опасно, когда провода мокрые. Я навестил Джими после концерта, он был в доме отца. "Сэмми, — сказал он, — это полный провал… провал". "Что ты, — сказал я. — Ты играл так, как не рвут задницу на датский флаг!" Джими был из тех парней, которые неважно как хорошо они ни играли, они всегда считают, что могли бы сыграть лучше. Я показал ему свою новую машину, и он сказал: "Дружище, у тебя отличная машина!" Он рассказал мне о своём белом Корветте… Он был неутомим, хотя… Я чувствовал, что что–то ещё помимо его концертов беспокоило его.

Пойла для свиней! — вот чего они достойны

Джими позвонил мне уже после Сиэтла, с Гавайев. Мы говорили коротко, из–за интервью об одном фильме, которое потребовало моего присутствия на месте съёмок вдали от города.

— У тебя мало времени? — спросил он. — У меня тоже. Мы сыграли концерт в Гонолулу, а перед ним я играл в долине меж кратеров двух старых потухших вулканов, знаешь, на Мауи, — стал рассказывать он. — Мы дали там два выступления, а теперь все эти общения, все эти бла–бла–бла по поводу съёмок этого Rainbow Bridge, фильма из–за которого Майк Джеффери обсосал меня всего, как если бы я был леденцом в его руках.

Мы уже прежде говорили о желании Майка Джеффери спродюсировать фильм, и как Джеффери, пользуясь именем Хендрикса, натянул струны на Уорнеров, чтобы покрыть его финансово.

— У меня смешанные чувства по поводу этого фильма, — сказал Джими. — Может, это Судьба, чтобы не сказать больше. Рехнувшиеся хиппи и всякие там бла–бла–бла. Это не настоящий фильм. Майк понадеялся на очарование, а действие парализовал. Он снял для меня очень приятный дом с прекрасным видом. Они там снимают, а я валяюсь в кровати и поправляю здоровье, я бы хотел с тобой провести это время.

— Поправляешь здоровье? Ты заболел? — спросила я.

— Ну, я поплавал в океане и поранил ступню об острые кораллы. Дружище, это чертовски больно! Колит, ты не поверишь! Я обратился к врачу, чтобы он вытащил одну из этих больших иголок, которая, по–видимому, осталась в ноге, эти занозы всегда меня пугали в детстве, я боялся умереть от инфекции. Врач сказал мне: "Ложись в кровать и не вставай с неё". Меня сильно лихорадит. Но у меня есть время подумать. И я много думаю. Реэволюцианирую, как ты всегда говоришь в таких случаях.

Я хмыкнула.

— Это хорошо, разве не так?

— Реэволюционировать — это больно! — возразил он мне. — Я увидел Джеффери с другой стороны, увидел всех этих пройдох, крутящихся вокруг моего отца, да и самого себя увидел, стоящим в стороне.

По его тону я поняла, что разговор может затянуться, и не знала как прервать его.

— Помнишь, я тебе рассказывал про двух малышей? Я показывал тебе фотографию маленькой девочки? Я обязан что–то сделать для них, что–то правильное, увлечь их, знаешь. Я не могу заниматься воспитанием, будучи всё время в дороге. Понимаешь, я должен видеть их, поддерживать их.

— Понимаю.

— Вот о чём я сейчас, находясь здесь, думаю и когда я был в прошлом месяце в Сиэтле, многое там переменилось, о многом было сказано…

Вдруг, он замолчал. Сначала я подумала, что прервалась связь. Но вот он снова заговорил, и голос его звучал тихо и тревожно:

— Там было наготовлено много всякой еды, много людей, старых моих друзей, родственников, людей, которых я никогда прежде не видел. Отец, его новая жена, японка, на дисплее — моя фотография, мои плакаты по стенам и всё такое. Да они все от одного моего аккорда в восторге. Затем отец подходит ко мне и говорит о деньгах. Как, что, да как мой бизнес. О Майке Джеффери он знал только, то, что когда нужны были деньги, достаточно было одного звонка ему в офис. И я тебя спрашиваю, если я ни чёрта не разбираюсь во всей этой требухе, какого чёрта он лезет в неё? И тысячи лет не хватит разобраться в этом.

— Дома можно отдохнуть, прийти в себя, — прервала я его.

— Да уж, — воскликнул он. — В точку! А знаешь ли ты, какой был первый его вопрос? Составил ли я завещание и если да, то не забыл ли я упомянуть его в нём! Сколько мне лет? Двадцать семь, не так ли? Он вдвое старше меня, и хочет быть моим наследником!

Здесь он остановился, вздохнул и продолжил:

— Я полагаю, они все хотят моей смерти.

— Пойла для свиней! — эхом откликнулся его голос в трубке, — вот чего они достойны…

Он рассмеялся, но это был горький смех. Это был грустный звонок.

У тебя будет, на что купить мне билет в кино.

Хендрикс покинул Гавайи ради нестерпимой жары душного августовского Нью–Йорка. Он позвонил мне рассказать, что его студия совершенно готова, что оборудована она новейшими микрофонами и все его технические идеи воплощены в жизнь.

— Должно быть, ты единственная рок… гм… звезда, у кого есть своя собственная студия, — сказала я, и тут же почувствовала ужасную неловкость, потому что я вообще избегаю понятия "звезда" по отношению к Джими, сам он никогда себя не соотносил с этим понятием.

— Если Эд Чалпин будет действовать в том же духе, я недолго останусь её владельцем. Он очередной раз подал на меня в суд. Временами я на седьмом небе от счастья, думая о своей студии, а временами это меня пугает. Я не могу успокоиться. Меня тянет на студию, а я привязан к Джеффери. Знаешь, совершенно не вовремя, но нам надо ехать на остров Уайт. Фестивали, — сказал он с отвращением, — это чья–то плохая шутка.

Раньше Хендрикс верил в девиз "мир, любовь и музыка" этих массовых ритуалов, теперь же иллюзии рассеялись и он рассматривал их как огромные денежные вложения, которые оборачиваются миллионами прибыли устроителям и сомнительным удовлетворением для участников. И тут же он с грустью признался:

— Мне самому следовало бы распоряжаться деньгами. Платить зарплату и делать миллион всяких других вещей. Я тебя не надоел? Я сам себе надоел!

Я сказала ему, что в отпуск собираюсь провести в Англии и Франции:

— Подумываю, не поехать ли и мне на остров Уайт, но Джими, ты считаешь, этого делать не стоит?

Он тут же меня поддержал:

— Лучше если мы встретимся в Лондоне, отошлём туда группу, а сами пойдём в кино и поедим попкорна!

Я прыснула и сказала:

— Нет, сперва ты поедешь туда, тогда у тебя будет, на что купить мне билет в кино.

— Вообще–то я собирался на остров Уайт.

В его голосе прозвучало, будто он стоит перед неразрешимой дилеммой.

— Видишь ли, я хотел им предложить что–то совершенно особенное. Они все ждут выступления моей новой группы, но она ещё совсем сыра. Я не должен об этом говорить в интервью. Я только что получил письмо от Леса Перрина о пресс–конференции, которую ждут от меня устроители фестиваля. Но я терпеть не могу все эти интервью–по–телефону.

— Стоп, стоп, стоп, что за нытьё, Хендрикс, — сказала я, пытаясь поддержать его. — Английские журналисты всегда любили тебя, они твои лучшие друзья. Они не собираются рвать тебя на куски. Ты для них лучший! Разве ты забыл?

Мы сошлись на том, что дадим Лес Перрину свои телефоны, где нас найти в Лондоне:

— Позвони Лесу и он скажет тебе, где меня найти, позвони, как только приедешь, — сказал Джими. — Не забудь позвонить.

— Не забуду.

26 августа Хендрикс присутствовал на вечеринке по случаю празднования открытия студии Электрическая Леди. Гости представляли разношёрстную компанию, журналисты, музыканты, друзья и так называемые друзья.

"Эдди Кремера успокоили, что из еды в студии будет только суши, — вспоминает Пэт Кастелло. — В то время суши были редкостью, и люди с удовольствием пробовали их весь вечер. Всем гостям понравилось, что можно бродить по студии и особенно, что можно быть так рядом с Джими."

Один из гостей, фотограф и поклонник Джими, всем известный как "Кликер" сказал:

— Это была отличная вечеринка, с небольшим количеством гостей.

Ему особенно запомнилось, что Джими всё время избегал Девон Вильсон:

— Он вёл себя, как если бы опасался её.

Несмотря на то, что у Джими был в запасе ещё час, чтобы остаться с друзьями, он уехал чуть раньше. Его ждал лимузин на Западной 8–й Стрит, чтобы отвезти его в аэропорт Кеннеди, где он должен Британской авиакомпанией прибыть в Хитроу, и Джими попросил Эрика Барретта поехать вместе с ним.

Те же четыре часа, когда он, никому неизвестный прилетел в первый раз в Лондон. Теперь в августовское утро 1970 года, вскоре после прибытия в Хитроу, он произнёс:

— Никто никогда не сможет понять, что Англия для меня значит. Всё, что со мной произошло, было здесь. Так много хорошего!

Аварийная пресс–связь на гастролях

Спустя некоторое время как я прилетела в Лондон, мне звонят из офиса Камней — не могла ли бы я приехать на Мэддок–Стрит встретиться с Миком Джаггером? Я мало была знакома с Камнями, мельком виделись в Лос–Анжелесе и только. Лес Перрин попросил меня быть повнимательнее к его клиентам и помочь им, если понадобиться, так как он очень ими дорожит. Лес знал, как сильно нравилась мне их музыка.

В атмосфере контролируемого хаоса — кто–то кого–то постоянно ищет, проверка сценических костюмов, непрерывные телефонные звонки, звуки рок–музыки в динамиках — среди всего этого Мик, как всегда, искрящийся и кажущийся беззаботным. Как неожиданную подачу в баскетболе он вдруг предлагает мне присоединиться к Камням в их ближайших европейских гастролях. Лес Перрин неважно себя чувствовал и не мог поехать с ними, а Мику необходима была "аварийная пресс–связь" на гастролях. В те дни Джаггер был не только солистом и соавтором песен, но также и менеджером, и гастрольным продюсером, прекрасно справляющимся с такой ответственностью. И вот я сижу, утонув в большом кожаном кресле, в офисе моей любимой группы и слушаю, как из Джаггера льётся обаяние и… чувствую, что таю. Идея видеть репетиции группы и быть свидетелем серии их жарких гастрольных концертов в Дании, Швеции, Финляндии и Германии казалась волшебной сказкой. Я колебалась. Эта возможность не оставит мне времени на отпуск, в котором я отчаянно нуждалась. Но Джаггер продолжал, ещё более завораживая меня:

— Мы вылетаем из Хитроу через два дня, — говорил он. — Шарон, я нуждаюсь в тебе. Мы нуждаемся в тебе. Пожалуйста, лети с нами.

— Мне бы очень хотелось полететь с вами, но…

— В конце нашего пути будет Париж, и, не поверишь, как замечательно побывать там, — добавил он, ещё сильнее соблазняя меня.

— Но, — возразила я. — Мне обязательно надо вернуться 21 сентября.

Всё это меня убивало:

— Дай мне пару часов подумать, и я позвоню тебе.

Но сперва я решила пройтись по магазинам — дело, которое считаю самым важным во время отпуска, особенно если ты в Лондоне — забежать в Фаули и Таффин, Либерти и Мэри Квон. Вернувшись, я сразу позвонила Хендриксу в Лондондерри, где только что он расправился с последним интервью.

— Я говорил и говорил, и говорил, и они сделали миллионы снимков, — сказал Джими. — Ты была совершенно права — они все, все ещё любят меня! Я так рад этому. Конечно, я чертовски устал и всё думаю о предстоящем выступлении. Нет времени даже репетнуть. Всё спрашивали меня об Электрической леди. На самом деле, коварный вопрос. Но я честно отвечал, что это не моя студия, а Майка, и что у меня никогда бы не хватило денег построить такую самому, и что я только плачу ему, чтобы ею пользоваться.

Он углубился в рассказ о том, какой он оказывается известный, и как оказывается, все здесь хотят его видеть, и как много репортёров пришло брать у него интервью, и как у него мало времени. Наконец, он перевёл дыхание и произнёс:

— Ты здесь! Я только сейчас сообразил, что ты звонишь из Лондона!

— Да, и меня всю трясёт от одной мысли, что я в Лондоне.

Теперь меня понесло:

— Джими, я решила последовать твоему совету и не ехать на остров Уайт. Весь этот грохот, да к тому же не хочу быть затёртой дикой толпой. Как бы там ни было… э… возможно ты уже знаешь, Перрин неважно себя чувствует и я вместо него, наверное, поеду вместе с Камнями на их гастроли, это займёт, как говорят, всего несколько дней.

При этих словах он напрягся:

— Тебе не следует ехать, — сказал он.

— Но, я никогда не была в Скандинавии, это хорошая возможность для меня.

— А-а, — голос его звучал ровно. — Будь осторожна.

Ему это явно не понравилось, но мне было всё равно.

Я сама составила букет, подбирая каждый цветок, я знала, что он это оценит, прикрепила карточку с пожеланиями хорошо выступить и попросила портье доставить букет ему в гостиницу. Через два дня я вместе с Камнями и их горами оборудования прибыла в Хитроу. Гору венчала большая коробка с игрушками, на которой было написано "Марлон". Белокурый сын Кита Ричарда и Аниты Палленберг был самым любимым членом весёлой гастрольной вечеринки Камней.

Остров Уайт

На острове Уайт все только и говорили, что о Хендриксе, беспрецедентное количество поклонников, почти полмиллиона, со всех уголков Британского Королевства и Европы собрались в ожидании "нашего человека". Джими был определённо, как он сам говорил "под прицелом", чтобы дать незабываемое представление.

Жан–Пьер Лелуа, фотограф и друг Джими, был там уже весь уикенд:

— Джими показался мне каким–то ослабевшим. Похудел, осунулся, штаны еле держатся. Громкоговорители хрипят. Я никогда не видел его таким несчастным. Он не был тем волевым парнем, каким я знал его прежде. Такое впечатление, что он где–то отсутствует.

Как Джими пожаловался мне, у них перед выступлением на фестивале не было даже времени порепетировать. Выступление они открыли гимном Боже храни Королеву, и несмотря на отвратительный звук и другие технические проблемы, развернули все паруса и иногда жидковато, но иногда с блеском пронеслись через Spanish Castle Magic, All Along the Watchtower, Foxy Lady, Purple Haze, Red House и даже вспомнили такое старьё из старых добрых времён, как Сержанта Пеппера Битлов. В один из моментов, когда накрылся его усилитель, Джими отошёл в сторону, а Мич углубился в длинное соло на барабанах, поддерживаемый гитарой Билли. Трио буквально из кожи вон лезло, стараясь сыграться и доделать начатое. Но, несмотря ни на что, толпа, как могла, поддерживала Джими, они любили его, так же как они любят его до сих пор.

Ты вылетаешь сегодня же

Прошла уже почти неделя на колёсах, развозя музыку Камней, неделя мелких ревностей и мини драм — обычных на гастролях вещах, как меня вырвал из тишины сна в шведской гостинице Фореста наш импресарио Скандинавских гастролей звонком среди ночи.

— Твой друг Хендрикс сорвал мой концерт в Архусе, — его голос гневно отзывался эхом в трубке. — Он чуть не упал, когда выходил на сцену. Он даже не сыграл и трети. Был полностью неспособен играть! Мне нужны мои деньги обратно. Я останусь без последней рубашки, если он провалит концерт в Копенгагене. Его карьере конец!

Неспособный? О, мой Бог… это слово испугало меня. Наутро я, совершенно спокойно, с серьёзным видом и с великим смущением, ввела Мика Джаггера в курс дела. Мне было страшно неудобно и казалось мне предательством с моей стороны говорить об этом ему, так что я была немногословна и взвешивала каждое слово, говоря Джаггеру о финансовых проблемах Хендрикса, хотя я знала, что никто не мог понять их так хорошо, как он. Мик мгновенно облегчил ситуацию:

— Ты вылетаешь сегодня же. Тебе с ним необходимо увидеться. Не беспокойся о нас. Но не оставайся слишком долго, хорошо?

Я приеду и найду тебя в Лос–Анжелесе

Гастрольный агент Камней, человек очень добросердечный и отзывчивый, без слов заказал мне билет до Копенгагена и зарезервировал номер в той гостинице, где остановились Джими, Мич и Билли. Как только я зарегистрировалась и переоделась, я взяла такси до КБ-Халлена. Толпа уже вливалась внутрь. Мой пропуск и билет, оставленные устроителями, уже ждали меня.

Дверь в узкую артистическую была широко распахнута. Она была полностью заполнена симпатичными девичьими телами, окружающими Джими, который восседал в кресле в глубине комнаты, как король в своём тронном зале. Не успела я войти, как глаза Джими расширились и он вскочил, направившись ко мне на встречу, и обнял меня. Он крепко меня обнял, горячо поцеловал и отошёл на полшага, с восхищением разглядывая моё новое платье и туфли на высоченных каблуках, которые я прикупила в своём недавнем рейде по лондонским модным магазинам. При любом удобном случае мы всегда поздравляли друг друга, и я должна сказать, что такое внимание с его стороны, означало только одно, он всегда рад был меня видеть. С июня, когда мы так сильно поспорили, мы не виделись. Привлекательная датчанка, проявляя явное недоверие и любопытство, подошла узнать, что за новый ингредиент влился в этот коктейль.

Хендрикс выглядел несколько похудевшим, но был вполне в отличной норме. Он был в порядке. Это единственное, что я должна была узнать.

— Познакомьтесь, — сказал он, обращаясь ко всем, кто был в комнате, — это Шарон, мой лучший друг, — сказал он с гордостью и несколько сентиментально.

— Я сильно за тебя переволновалась, — сказала я ему так тихо, чтобы никто не услышал.

Лицо Джими ещё более просветлело, видно, он был так тронут моими словами, будто слышал такое впервые в жизни по отношению к себе.

— Мне так приятно, это слышать от тебя, — сказал он.

Он, должно быть, понял, что я имею в виду вчерашнее фиаско, потому что сказал:

— Сегодня я буду в форме!

Я вернула его его "развлечениям" и пошла искать своё место в центре зала, возможно, вмещающего около 4 тысяч слушателей. Мне понравилось, как встретила его публика. Все эти мраморно–кожие датчане и, в особенности, блондинки с распущенными волосами, встретили его по–датски сдержанными аплодисментами. Джими выказал образчик здоровья, бодро выскочив на сцену и сразу включившись в работу. Джими играл хорошо, хотя, в общем, это не стало одним из лучших выступлений группы. Тем не менее, по людям видно было, что они получали массу удовольствия, несоизмеримого с ценою, заплаченной ими за билет. За барабанами — Мич, как всегда точен, с расплывшейся от счастья улыбкой на лице, час назад он вернулся из Лондона, куда летал на несколько часов, повидать только что родившуюся дочь. Билли Кокс, несмотря на приключившуюся, как рассказывают, с ним историю, был в хорошей форме и держал ритм, отлично чувствуя своего старинного товарища ещё по армии. Публика была готова вскочить со своих мест, когда Джими заиграл Purple Haze, Foxy Lady и All Along the Watchtower. Так же как и остров Уайт, Копенгаген просто любил своего Джими, готовые слушать всё, что бы он ни играл. Уставший от позёрства шоумена, он просто стоял, тихо ведя разговор со своей гитарой. Русские горки остались в прошлом.

Единственным облачком беспокоящим Джими был Билли.

— Он не может вынести всё это, — шёпотом сказал Хендрикс, когда мы вернулись в гостиницу. — То как он сейчас играл, сильно отличается от того, что он может на самом деле.

Неразбериха, беспрерывное внимание ко всем, кто вращается на орбите вместе с Хендриксом, плюс переезды по совершенно незнакомым странам, с чужим языком, да ещё злые языки упорно перемалывают дозу "плохого" LSD, полученную им, как говорят, в Швеции. Всё это привело к странным последствиям.

— Поговори с ним, прошу тебя, у тебя получится, — попросил меня Джими.

Пока Джими проводил время со своими скандинавскими обожательницами, мы с Билли тихонько сидели за столиком в гостиничном мезонине, разговаривая о новой студии и о том, как он уважает Джими.

— Где бы он ни был, он всегда приковывает к себе внимание, он заслуживает этого! — сказал Билли. — Не хочу быть ему помехой. Знаешь, многие, кто с ним связан, просто ненавидят меня. Они не хотят, чтобы я играл с ним, и я не хочу быть ему обузой. Мне бы хотелось, конечно, работать с ним, но я совершенно неприспособлен к этой сумасшедшей жизни. Не знаю, как он сам выдерживает всё это.

Он всё говорил и говорил, говорил о трудностях гастрольной жизни, а потом, вдруг, прервался и начал меня засыпать вопросами о Камнях, что именно мне нравится в них или, что они думают о Хендриксе.

Только в три утра мне удалось ретироваться в свой номер — ещё один длинный–предлинный день завершился. Но уже через шесть часов мы с Билли сидим в машине, которая мчит нас, вместе с небольшим караваном других машин, в которых едут Мич и Джими, в аэропорт, чтобы лететь в Германию. Они должны возглавить концерт в Берлине и летний фестиваль на немецком острове Фемарн.

Как только сдали багаж, Джими отделился от всех и увлёк меня в бесконечные мили лабиринта аэропорта Васт–Копенгаген. Я только и успела, что схватить свой паспорт. Он с изумлением взглянул на него:

— Как тебе удаётся сохранять его таким опрятным?

Он показал мне свой, потёртый и выцветший.

— Всё очень просто, — ответила я. — Каждый вечер я бережно мою его губкой с мылом для нежной кожи и затем, ставя фен на самую низкую температуру, его просушиваю.

Он взглянул на меня искоса, я же изо всех сил старалась не рассмеяться.

— Я только–что сделала себе новый! — прыснув, не сдержалась я.

Он тихо засмеялся и одарил меня одной из своих самых обворожительных улыбок.

— Так это что значит? — он схватил меня за руку. — Значит ли это, что ты летишь с нами?

Я объяснила ему мою роль:

— Они наняли меня.

— Сколько ещё концертов осталось?

Он нахмурился, но от этого глаза его ещё ярче засверкали.

— Эй, потише на поворотах, дружище, — воскликнула я со всей решимостью, на которую была способна, — я — вольная птица!

Я произнесла это с лёгкостью, но часть меня думала: "Может быть, тебе будет лучше поменять свои планы. Езжай в Германию на эти концерты — ты ничего Камням не обязана."

Но я настояла на своём, потому что я не могла руководить жизнью Джими или поменять в ней что–либо.

Внезапно, он поинтересовался:

— Как там Кит?

— Плохо, — сказала я. — Он скурил весь свой запас травы. Это провал. Мик в бешенстве.

Джими вздохнул.

— А как их концерты?

— Великолепно! Вяжут тугую нить каждый вечер! Несмотря ни на что, Кит держит каждое выступление до самого конца.

— Тебе там нечего делать, разве я неправ? — спросил он. — Разве ты мне не говорила, что тебе скоро надо возвращаться на работу?

— Мне нужно вернуться в Лос–Анжелес к двадцать первому сентября. Мне нужна эта зарплата!

Он рассмеялся.

— Отлично! Ты заслуживаешь большего, чем остаться на улице. Только не путайся с этими Камнями. Я приеду и найду тебя в Лос–Анжелесе, хорошо? И мы вместе сходим в кино!

Так мы стояли и разговаривали, затем он поцеловал меня.

— Одинокая вольная птица… — произнёс он. — Вздор!

Особенно не задумываясь, я бросила:

— Увидимся, когда придёт время, — и поспешила к стойке регистрации, чтобы успеть на посадку до Стокгольма.

Меня уже почти нет

Мне нравились репетиции Камней, любила стоять в боковой кулисе или, если удавалось, сидеть прямо перед сценой, когда они выступали. Высоковольтная музыка Камней оказывалась призом не только для гостиничного ночного ресторана — Кит обычно съедал горы ещё дымящихся блинов, — но и для целой вереницы просителей, состоящей из самовлюблённых репортёров и фотографов, которые, по их словам, выделили на "парней" свои драгоценные минуты. Трудно было уйти, но организм требовал своё. После ночи бодрствования, я раззевалась по дороге в гамбургский аэропорт и вылетела в Париж, где повидать друзей, сходить на выставки и на магазины у меня оставалось только каких–нибудь четыре часа. Предательские пробки на обратном пути в Орли и вот я лечу обратно в Лондон, где у меня снова есть четыре часа до моего возвращения в Лос–Анжелес.

Совершенно не возможно было оставаться вольной птицей в этот лондонский по–летнему жаркий вечер. Я бросила свои вещи на квартире у моих лондонских друзей и понеслась в сердце Сохо к Ронни Скотту. Эрик Бёрдон, в те дни поселившийся в Лос–Анжелесе, выступал в Лондоне у Ронни Скотта со своей новой группой War с понедельника всю неделю и готовился показать своим старым друзьям нечто совершенно новое. После первого отделения, которое всех оглушило и взволновало, в перерыве, Эрик познакомил меня со своими родителями. Они только что приехали с севера из Ньюкасла–на–Тайне, оттуда, где родился Эрик.

Бёрдоны оказались скромными, весьма милыми и любящими родителями, обожающими своё чадо, которого они называли не иначе, как "наш Эрик". Очень трудно было понимать их смягчённый, густоватый горди среди шумной толпы в таком маленьком клубе. В воздухе царило дружеское воодушевление и, так как я уже видела Эрика с его новой группой в Лос–Анжелесе, я поняла, что весь Лондон должен был уже быть взбудоражен его новым проектом и что Эрик, с его мощным голосом и сценической энергией, снова будет в центре внимания. По их оборудованию видно было насколько глубоко музыкальная индустрия пустила корни в Эрика и я уверила его родителей, что эта неделя станет незабываемой для "нашего Эрика".

Но вот по клубу пронёсся возбуждённый шёпот: "Хендрикс здесь!" Я знала, что это невозможно, так как его группа была всё ещё на гастролях. Все, кто был за нашим столиком, обернулись, ища глазами, где он может быть, и вот, в нескольких шагах от нас в проёме двери показалась высокая фигура в знакомой шляпе. Вся заштукатуренная, но с шикарным макияжем, в ужасно дорогих шмотках, явно иностранка, висела у него на руке. Её лицо светилось гордостью, так как он чуть ли не вминал её в себя своими руками. Джими двигался медленно, как если бы был поражён молнией. Я поднялась заговорить с ним, но потребовалась целая вечность, чтобы его взгляд сфокусировался на мне и он понял кто я.

И я почувствовала, что ему нужно помочь:

— Джими, это я, Шарон.

Лицо было пепельно–бледным, а его карие глаза потухли. Испуг прочла я в них. Никогда я ещё не видела его таким.

— Шарон…, — он сказал. — О, Шарон.

Он пристально посмотрел мне в глаза и пробормотал:

— Меня уже почти нет.

Такое бывает с тобой, если ты за чертой или под наркотой. Что–то очень и очень плохое происходило с Джими. Что–то ужасное. Я растерялась, не знала, что сказать, что сделать. Эта женщина потянула его за руку и я отошла в сторону, чтобы дать им пройти.

Возвратясь за свой столик, я схватила свою сумочку и быстро со всеми распрощалась. Я не могла оставаться здесь и спокойно досмотреть выступление Эрика. Я уже не могла просто радоваться происходящему. Мне срочно нужно было на воздух. Мне необходимо было пройтись. Я должна была побыть одной. Оказавшись на улице, я понеслась к одному моему знакомому репортёру, который работал в NME.

— Хендрикс отменил оставшиеся концерты своих европейских гастролей, — сказал он мне. — Из–за проблем с Билли Коксом, которые свели Джими с ума. По приезде Джими отвёл его к врачу, и теперь Билли улетел домой.

Я вспомнила свой разговор с Билли, тогда, в Копенгагене, и поняла, что его восприимчивая и слишком впечатлительная натура не выдержала постоянного цирка, происходящего вокруг.

Наутро мне позвонил Хендрикс, я была страшно удивлена, так как готовилась уже покинуть Лондон, чтобы приступить к работе. Ни я, ни он, ни словом не обмолвились о вчерашней встрече в клубе у Ронни Скотта. Не то что я не хотела — я просто не могла ранить его неловким словом.

Голос Джими звучал тревожно и в то же время сердито:

— Я не могу спать. Я не могу сосредоточиться, чтобы писать. Эти Чалпинские штучки сводят меня с ума. Я знаю, он прилетает на днях в Лондон.

— А ты говорил с ним?

— Чёрт побери, нет. Я делаюсь больным от одной мысли об этом. Что хорошего может произойти от этого разговора?

Эд Чалпин подал в суд на Трэк–Рекордс и Полидор, которые выпускают пластинки Джими в Англии, и решение Верховного суда — это вопрос только времени. Джими опасался, что его вызовут на разбирательство и боялся, что обязательства, наложенные законом, либо заморозят, либо создадут трудности в издании нового материала до того момента, как Чалпин не выжмет из каждого из заинтересованных лиц, хотя бы сколько–нибудь возможные финансовые вложения — снова. Артисты — любые великие артисты, неважно какого жанра — нуждаются в опёке и в бережном отношении к их творческому климату. Я, возвращаясь мысленно к фигуре Майка Джеффери, вижу полное отсутствие уважения к своему подопечному. Разве задача менеджеров не состоит в том, чтобы взращивать и оберегать своих клиентов? И сейчас, меня всегда подташнивает, когда упоминают его имя рядом с именем Джими.

Он заговорил об этом, как если бы прочитал мои мысли:

— Майкл Джеффери сказал мне ещё в самом начале, что разберётся с ним, но он продал меня. Пять лет прошло, а этот чёртов Чалпин всё ещё гоняется за мной, я становлюсь больным только при одном упоминании его имени. И Алан Дуглас только что прилетел из Нью–Йорка, но я уже не хочу, чтобы он мне помогал. Даже Девон здесь. Я говорил ей не приезжать, но она прилетела тоже. Каждый из них чего–то хочет, курятник какой–то, все наперебой кудахчут за моей спиной.

В трубке послышался грохот, видно Джими опять принялся крушить мебель. Я почти никогда не слышала, чтобы Джими сквернословил, но в этот раз четырёхбуквенные слова как мухи кружились вокруг него. Казалось, он пошёл в отрыв. Его перегрузили.

— Сейчас же прекрати! — прокричала я в трубку, внезапно вспомнив его рассказ о своём детстве, когда его мама говорила ему: "Никогда не возражай…. Никому не перечь…. Чтобы не было от тебя никаких беспокойств другим".

— О, прости меня.

Последовало долгое молчание. Наконец он произнёс:

— Мне всего–то только и нужен покой в моей душе.

— Я буду молиться, чтобы у тебя всё получилось, Джими.

Борясь со слезами, я сказала ему, что мне уже пора.

— Позвони мне, — произнёс он, — в Камберленд. Хорошо?

— Схвачено, — были мои последние слова.

— Похоже, все черти ада собрались вокруг Джими, — рассудил Джек Михэн, мой коллега по работе, пока мы с ним перекусывали у Виллера двумя часами позднее.

Я не только подробно рассказала ему о той ужасной встрече с Джими в клубе у Ронни Скотта, которая потрясла меня, но и передала его слова, сказанные мне по телефону. Обычно сдержанный и невозмутимый, он вдруг вздрогнул, как если бы нечаянно ожёгся сигаретой. Он сказал мне, что уверен, что если пришло время действовать Майку Джеффери по задуманному плану, то всё так и должно было быть. Я знала, что Хендрикс звонил Джеку несколько раз, после того, как они познакомились прошлым июнем, знала, что они обменялись несколькими письмами. К тому же, утром Джеку позвонил Лес Перрин и предупредил его, что Майк Джеффери взял себе отпуск и улетел на Майорку.

— Я просил Леса подыскать Хендриксу гастрольного менеджера, — сказал Джек. — Кто–то же должен за Джими присматривать. А то он может исчезнуть в момент нервного срыва.

Я полностью была с ним согласна. Я уже готова была поверить, что, в частности, Хендрикс рассматривал дружбу со мной и позже с Джеком, как своими защитниками, мы оба были трезвыми профессионалами, которые всегда знают, что необходимо предпринять в любой ситуации. Он нуждался в таких как мы, разговаривающих на его языке и понимающих какова должна была быть его жизнь, в противоположность той какой она была на самом деле. Пэт Кастелло, друг Джими и специалист по связям с общественностью, сказал мне перед самым моим отъездом из Англии:

— Им манипулируют, но едва ли кто–нибудь из его друзей это понимает.

Уже поздно вечером мои челсовские друзья затащили меня снова к Ронни Скотту послушать Эрика, который, казалось, наконец–то наслаждался моментом, которого так долго ждал. Но, несмотря на энергию, которую излучала его музыка, в этот раз я осталась в стороне. Я чувствовала опустошение и беспокойство, и снова ушла раньше обычного. Но Судьба сыграла со мной злую шутку — как только я ушла, пришёл Джими и сыграл с группой Эрика джем.

На следующий день газеты отзывались о "внедрении Хендрикса в группу" очень положительно — "Он был великолепен…. Играл превосходно".

У меня всё ещё было плохое предчувствие, и я никак не могла привести свои мысли в порядок. В начале вечера я позвонила ему в Камберленд. На коммутаторе оказалась очень приятная с мягким доверительным голосом англичанка, которая, видно почувствовала моё состояние тревоги.

— Я тоже беспокоюсь, — сказала она. — Это такой приятный молодой человек, днём он звонил, и по голосу я поняла, что он чем–то сильно огорчён. Он просил меня соединить его с Нью–Йорком, но когда соединение было установлено, его уже не оказалось в номере.

— Не могли бы вы попросить кого–нибудь сходить проверить в номере ли он, или нет и перезвонить мне? И, пожалуйста, не говорите никому о моей просьбе.

Голос мой дрожал, и я никак не могла успокоиться.

— Конечно, я пошлю коридорного, сейчас же.

Она перезвонила, и голос её звучал успокаивающе:

— В номере всё в порядке, он должно быть недавно вышел, дорогая.

Я стала обзванивать наших общих друзей, которые могли хоть чем–нибудь мне помочь и которым была небезразлична судьба Джими. Весь вечер мы перезванивались, и беспокойство наше росло. Вот уже больше года мы с тревогой наблюдали за Джими, как он спотыкается, собирается с новыми силами и снова падает, отчаянно ища выхода из сложившейся ситуации. Для всех нас он стал своего рода шекспировским героем, цепляющимся за жизнь и вызывающим на дуэль свою несчастную Судьбу, в то время как всёвозрастающий выводок жадных злодеев кружатся вокруг него, как коршуны.

Мы смотрели на часы и перезванивались каждый час, нервно вздрагивая при каждом звонке. Я снова позвонила в гостиницу и попросила оставить записку.

"Жду тебя в Спикизи!" или "Я собираюсь поджемовать с Эриком у Ронни Скотта, зайдёшь?"

Вот какие слова мне нужно было услышать, чтобы прийти в себя.

Но никто из нас ничего о нём не слышал. Тут я вдруг подумала, а не есть ли это мрачное предчувствие только следствием разыгравшегося воображения?

На следующий день в полдень в яркий безоблачный день, мои ноги занесли меня на Бонд–Стрит. Было самое начало второго. Витрины этой легендарной улицы блестели сладострастными соблазнами. День этот, однако, стал именно тем днём, когда одиноко стоящий уличный газетный киоск привлёк всё моё внимание. Дневные газеты уже поступили в продажу. Я мельком бросила взгляд на первую полосу. Над фотографией Джими во весь разворот надпись крупным шрифтом: рок–звезда мертва.

Мои ноги окоченели. Русские горки привели к роковому предначертанию.

12. В капкане

В полуобморочном состоянии, на трясущихся ногах я пересекла Бонд–Стрит, направляясь к гостинице Вестбери. В лобби я нашла телефон, нащупала в кармане монету и набрала лондонский отдел нашей ЮПИ, находящийся на Флит–Стрит. Я не могла определить по голосу, кто поднял трубку, но моё дрожащее "Алло?" немедленно было узнанным, потому что человек на другом конце провода крикнул кому–то:

— Это Шарон!

Голос Джека был тих:

— Мы ищем тебя по всему Лондону.

— Это правда? То, что я увидела в газетах? Они действуют здесь очень быстро.

— Да, правда. Мы пришлём за тобой такси.

— Нет, не надо. Я в порядке. Я в полном порядке. Где Джими?

— В Святой Марии. Не ходи туда.

— Я должна. Может быть, я чем–нибудь смогу помочь.

Также как и Джими, я ненавидела больницы. Я попросила таксиста остановиться и купить мне спички. Этот пожилой, соломенно–волосый человек оказался настолько добр ко мне, видно почувствовав моё состояние. Он вернулся, дал мне огня, а когда подъехали к больнице, сказал, что подождёт меня.

— Нет, нет, я в порядке, — попыталась уверить его я.

Она вышла купить сигарет

Всеми уважаемая больница при монастыре Святой Марии, крепкое XIX века строение в лондонском районе Паддингтон было переполнено роженицами, искалеченными и умершими в этот полдень — по словам одной сестры, которые я невольно услышала, пересекая быстрыми шагами холл по направлению к справочной.

— Я — подруга Джими Хендрикса. Я хочу спросить…

Я слышала, как женщина мне отвечала, но до моего сознания её слова не доходили, я услышала только ту часть, где она сказала: "Он уже был мёртв по прибытии".

Шок волнами вошёл в меня. Я не понимала, что ещё я должна сказать или спросить. В холле я заметила двух докторов, которые спокойно отвечали на вопросы о Джими, видно было, что стояли они здесь уже целый час, с тех пор как объявили по радио о его смерти. Высокая блондинка, по виду американка [Дебби Туми Штандер], в ярко красном пиджаке и в кукольном мини, похоже, что тоже только что вошла:

— Его здесь уже нет, — уставшим голосом твердил служащий справочной. — Он умер. Он действительно умер.

Борясь с предобморочным состоянием, я на ватных ногах пересекла холл, направляясь к телефонной будке. Я не вполне была уверена кому я собираюсь звонить и что собираюсь сказать. В конечном счёте во мне всплыло, что надо позвонить Эрику Бёрдону в гостиницу. Он уже знает? Мучительно было бы говорить ему об этом. Эрик сильно любил Джими и понимал его как никто другой.

До моих ушей донёсся из трубки его охрипший от волнения голос:

— О, мой Бог, конечно же знаю. Я почти не спал. Девочка моя, тебе лучше приехать. Тебе не следует оставаться одной.

— Я не знаю, что мне предпринять. Это всё так ужасно, как ты думаешь, Эрик?

— Ужасно, — подтвердил он. Голос его дрогнул от нахлынувших эмоций.

— Это не должно было случиться. Эта цыпа… Моника… звонит мне среди ночи, вся испуганная, что с ним что–то не так. Говорю ей, чтобы немедленно звонила в скорую, а она не сделала этого, — голос Эрика продолжал дрожать.

— Позже снова звонит… Она всё ещё ничего не сделала, чтобы помочь ему… Говорит, что выходила за сигаретами. Я на неё: чтоб немедленно звонила в скорую! — он явно задыхался от слёз. — Но уже было поздно.

— Она вышла купить сигарет, — повторил он. — Она потеряла слишком много времени… О, мой Бог… О, мой Бог!

Эрик не сдержался и зарыдал в трубку. Нашего обаяшки-Джими… уже нет.

Солнечные лучи проникая через больничное окно, играли зайчиками на стекле телефонной будки и пылающим веером расходились вокруг меня, так не соответствуя настроению этого неожиданно ставшим таким уродливым дня.

Выбежав на улицу и глотнув свежего воздуха, я почувствовала, что абсолютно не способна сдерживать захлестнувшую меня эмоцию. Мне просто необходимо было собраться с мыслями. Одна единственная мысль стучала кровью в моих висках: Мы обязаны выяснить, что всё–таки на самом деле произошло с Джими в эти часы перед его последним вздохом. Мы просто обязаны узнать правду.

Глупые придурки, понимают ли они вообще, что такое смерть?

В этот субботний день Лондон был необыкновенно тих. Джими уже нет 24 часа. Такси шуршало шинами, спускаясь с холма от Хайгейт к центру Вест–Энда. В витринах многих магазинов были выставлены большие фотографии Джими Хендрикса в память о герое этого города, этой страны, которая любила его, а теперь скорбит. Удивительная честь. Ему приятно было бы об этом узнать. Джими часто говорил о своём желании почувствовать, что его музыка достигла сердец "обыкновенных людей". И эти фотографии, вывешенные в этот день, ещё раз доказывают, что он совершил задуманное.

Впереди предстояла миссия, которой я страшилась. Я вся была поглощена мыслями, что же произошло в эти последние часы? Несчастный случай? Передозировка? Убийство? Эрик Бёрдон устроил мне встречу с Моникой Даннеманн в скромной старомодной гостинице, где остановился со своей группой.

В этом чёрном лондонском такси я набралась решимости услышать любое, что могла бы сказать эта женщина, которая видела как умирает Джими. Я думала о том звонке, который застал меня в доме моих друзей, перед тем как приехало такси. Один из приятелей человека, который был там, подумав, что мне это будет интересно, сообщил, что Джими был поздно вечером за несколько часов до своей смерти в одной компании на частной квартире и что Даннеманн заехала за ним туда на своей машине в 3 часа ночи. Мне вспомнились раздражённые слова Джими, сказанные мне неделей раньше о его так называемых друзьях, английских и американских, которые в погоне за ним должны были собраться здесь, в Лондоне. Эти, в полном смысле этого слова, "ублюдки" всегда плотным кольцом окружали Хендрикса, и независимо нравилось ли ему это или нет, их жизнь протекала вокруг него.

Музыканты Эрика все толпились в лобби, окружённые фотографами и разношёрстными репортёрами. Я услышала визгливый, требовательный голос одного из репортёров, спрашивающий:

— Скажите нам каждое слово, которое Хендрикс произнёс, будучи с вами в клубе у Ронни Скотта!

Я виделась с ребятами из War в Лос–Анжелесе и на студии и за кулисами, куда я приходила к Эрику. Многие из них ещё совсем юные и неопытные, непривыкшие играть за границей и ещё менее привыкшие к вспышкам камер и вниманию со стороны журналистов, которое встретили они здесь в связи со смертью знаменитости, которую едва только узнали. Парни были возбуждены, некоторые даже под действием LSD, которое, не задумываясь, раздавал коварный голливудский соменеджер Эрика, Стив Голд. Пара из них поприветствовали меня несколько жарче, чем следовало, думая, может быть, что мне это будет приятно, но вызвав во мне только отвращение. Глупые придурки, подумала я, вырвавшись из их объятий. Понимают ли они вообще, что такое смерть? Это им не ещё один сыгранный концерт и поспешила к лифту.

Узкая кровать, вот и вся мебель в небольшом номере Эрика. Полумрак и уныние. Пробивающийся через треснутые стёкла старых рам свет на всё отбрасывал тёмные полутени. Насколько я не хотела видеть эту женщину, настолько я требовала от Эрика, чтобы он устроил мне встречу с ней, я должна была увидеть эту Монику Даннеманн. Не прошло и пятнадцати минут, как сопровождаемая подружкой Эрика наштукатуренная блондинка, с головы до пят вся одетая в чёрное постучалась в его дверь. Я сразу узнала ту, с которой видела Джими в прошлый четверг в клубе у Ронни Скотта.

Оказалось, она тоже искала встречи со мной.

— Я столько наслышана о вас, — сказала она по–английски с ужасающим немецким акцентом, готовясь расцеловать меня в обе щёки по европейскому обычаю. Но я вовремя увернулась.

Последние её слова насторожили меня.

— Э… — начала я, полная сомнений.

— Вы же писательница и живёте в Лос–Анжелесе. Я хочу дружить с вами и навестить вас в Калифорнии.

От её слов я невольно вскрикнула… проклятье… чёрта–с–два! Друзья! Джими умирает в её квартире, а эта женщина думает о том, как бы с кем–нибудь подружиться! Сдержав свой гнев, я понимала, что должна быть с ней хладнокровна, чтобы вытянуть из неё все подробности. Эрик вышел, и я присела на краешек кровати, она сделала то же, одарив меня ещё одной улыбкой.

Её поведение озадачило меня. Ни слёз, ни чувства горя. Утром в газетах я видела, как Моника со страдальческим выражением на лице выходила из своей квартиры, поддерживаемая одним из роуди Джими. Эта фотография была напечатана во всех лондонских газетах. А теперь она светилась оптимизмом! Где–то в подсознании мелькнуло, что эта женщина страстно желает привлечь к себе внимание.

— Расскажите мне, что произошло в четверг вечером, — из последних сил сдерживаясь, сказала я как могла спокойным голосом, но внутри меня бушевала буря. Всё в ней было так противно, так странно.

— Был прекрасный вечер. Мы были счастливы в нашей квартире, — начала она. — Мы имели такой приятный ужин. Я готовила. Мы выпили вина. Немного. Он сел за стол, писал. Потом мы легли в постель.

Эти интимные подробности тихого скромного семейного вечера звучали совершенно неправдоподобно. Она даже словом не обмолвилась, что Джими позже куда–то уходил, и так как у Джими не было времени выпить много, я решила отбросить эту версию и спросила:

— Где именно он умер? — спросила я.

— В моей квартире.

— Вы давно в Лондоне? — полюбопытствовала я.

— Нет. Джими хотел меня быть здесь, так я сняла нашу квартиру несколько дней назад в гостинице Самарканд.

— Боюсь, я даже не слышала о такой гостинице. Джими там никогда не останавливался.

— Он хотел быть со мной. Так я сняла это специально для нас. Это в Ноттингхилле.

Всё это звучало как–то очень сомнительно. Он настаивал, чтобы я звонила ему в Камберленд.

— Что с ним произошло, Моника?

— Не знаю, — прошептала она, смотря прямо мне в глаза, и я поняла, что это останется единственной правдой, услышанной мною от неё.

— Я нашла его утром.

— Нашла его… — повторила я эхом. — Вы разговаривали с ним? Он был в сознании?

Она замялась.

— Ну…?

— Болезнь выходила из его рта, — произнесла она, — и он лежал там.

На несколько секунд я закрыла глаза, пытаясь представить эту картину.

— Он мог говорить? Вы говорили с ним?

— Он не мог говорить, — сказала она.

— Но он дышал? — попыталась я добиться от неё ответа.

Но ответа я не дождалась. Она забеспокоилась и вдруг произнесла:

— Я испугалась о что газеты напишут.

Неожиданный поворот.

— Газеты? — переспросила я. — Как бы они узнали? Вы же там были одни.

Я снова закрыла глаза. Горько осознавать, вот лежит Джими, нуждающийся в помощи, задыхающийся, а эта эгоцентричная особа рядом с ним думает, что напишут в газетах, и как она будет выглядеть.

— Я знала Джими бы не хотел, чтобы они узнали. Я не знала, что делать. Так я позвонила Эрику Бёрдону.

Я уже знала от Эрика, что она связывалась с ним дважды, знала, что прошло несколько часов прежде, чем Моника вызвала скорую.

Когда я попыталась добиться от неё временных рамок, Даннеманн занервничала и стала уклоняться от прямого ответа. Она стала рассказывать о том, как нарисовала с дюжину реалистичных картин "моему Джими".

— Он принимал какие–нибудь таблетки? — спросила я её.

Мой вопрос вызвал удивление у Моники. Она полностью сконцентрировалась на себе, на своей предстоящей карьере художницы. Она говорила и говорила, рассказывала о том, какими словами Джими говорил о её работах.

— Я буду писать ради него и выставлять мои работы посвящённые ему по всему миру.

Её глаза загорелись, сквозь пудру проступил румянец — как если бы все кругом подумали вместе с ней: "Прощай, Джими, привет, Моника, великая художница!" Она говорила о Джими так, как если бы он был вымышленным персонажем. Под этой маской макияжа, скрывалась жуткая личность, я испугалась — убегая от так называемых друзей, Джими попал в капкан ещё более опасный.

Невозможно измерить количество эгоцентричного дерьма, вылившегося из неё за эту сюрреалистическую встречу, и я молила Бога, чтобы скорее вернулся Эрик. Невозможно было дольше мне находиться наедине с ней. Кому нужны её чёртовы картины? Джим мёртв и я хочу знать, как и почему. Могла ли она чувствовать хоть толику ответственности или, по крайней мере, проявить интерес, почему он вдруг стал из очень живого в очень мёртвого за эти четыре или пять часов? Что за дрянь он принял? Или яд ему дала она?

Готовая увязать основные факты, я пыталась заставить её составить разрозненные кусочки в целостную картину произошедшего.

— Я была чемпионкой фигурного катания в Германии, — начала она снова. — Со мной произошёл несчастный случай, затем операция, было много боли.

— Какие таблетки он принял? — снова спросила я её.

— Прописанное мне лекарство было в квартире.

— Что за таблетки это были?

— Они называются весперакс.

— Вы дали их Джими? Вы говорили о них с Джими?

— Нет. Он мог сам найти их в шкафчике в ванной.

Это уже более походило на правду, но далеко неполную. Тем не менее, я действительно верила, что Хендрикс мог найти весперакс для себя.

— Сколько таблеток он взял?

— Я не знаю, — сказала и начала реветь.

— Возьмите себя в руки, — сказала я так спокойно, как могла, так как понимала, что ещё чуть–чуть, и я начну на неё кричать. — Это очень серьёзно. Сколько таблеток он принял?

— В упаковке было десять. У меня было четыре упаковки. У меня не было нужды их открывать тогда.

— Сколько их теперь осталось? — решила я зайти с другой стороны.

Мои опасения подтвердились, она призналась, что три пачки оставались не распакованными, а одну открытую она нашла на полу.

— Сколько таблеток оставалось в ней? — повторила я свой вопрос.

— Одна… только одна.

Она прервалась и снова заревев, сказала вполне осознанным тоном:

— Они очень сильные. Мой доктор предупреждал меня никогда не брать больше половинки.

Итак, девять таблеток. Девять — любимое число Джими. Число, про которое он всегда говорил, что "оно приносит либо большую удачу, либо большое несчастье". Итак, он сознательно принял девять.

— Девять, — вслух произнесла я, но лучше бы я этого не делала. Судя по её безразличному виду, было очевидно, что всё, что произошло, не имело ни малейшего значения для Даннеманн. Но, тем не менее, может быть, что–то было в моём голосе или что–то она увидела в моих глазах, что заставило её неожиданно оживиться, и она выказала явные признаки тревоги.

— Вам это что–то говорит? — сказала она, явно возбуждённым голосом.

— Это любимое число Джими, — сказала я коротко.

Она вцепилась в меня и не отстала, пока я не объяснила ей. Меня поразило её желание узнать всё, что я могла рассказать о Хендриксе. Это меня сильно докучало. Я хотела найти ответы, на свои вопросы.

— Теперь, я хочу знать всё про таблетки, — сказала я. — Вы рассказали полиции всё, что рассказали мне?

Она отрицательно замотала головой.

— Вам следовало рассказать им о каждой мелочи. Если вы этого не сделаете, это сделаю я.

— Если вы думаете, что я… — Даннеманн засомневалась.

— Вы сказали, что Джими сидел за столом и что–то писал. Что он писал? Где эти записи сейчас?

Моника поднялась с кровати. Она улыбалась.

— Я покажу вам.

Она вышла и тут же вернулась, сжимая в руке три листа бумаги, очевидно вырванные из блокнота, примерно тетрадочного размера.

— Вы — мой друг, — сказала она, протягивая мне эти листки, как если бы награждала меня величайшим сокровищем в мире.

— Это последнее, что написал Джими, — сказала она гордо. — Я нашла их на обеденном столе.

Я читала длинную, немного таинственную, но связную поэму, написанную его вьющимся, как лесной ручеёк, почерком. Она начиналась словами:

История Иисуса стара как мир

Его распяли, женщина одна

Рукою показала…

и оканчивалась -

Рассказ всей жизни — быстрее взгляда

Любви рассказ — привет–прощай

До встречи новой.

Больно видеть этот знакомый и милый почерк и осознавать, что это последнее, что написано его рукой.

Я уже слышала об этой записке от протрезвевшего Эрика. Он сказал мне:

— Джими оставил длинную поэму. В то утро, когда он умер я был там, и я нашёл эти три листка за кроватью, и я пытался расспросить о них Монику.

Многого же стоят её слова о находке этой поэмы на обеденном столе!

В последний год своей жизни, Джими стал бережно относиться к своим законченным работам и хранил их в кожаной цвета бургундского красного вина папке, "так они не порвутся", часто повторял он. Он, должно быть, хотел сохранить особо дорогие для него стихи для будущего. Это не были тексты новых песен, ничего из того, что Хендрикс бы хотел записать на пластинку. Это были слова — я бы сказала, мечтания — уставшего и взволнованного человека.

Эта поэма — крик его души в эти мрачные предрассветные часы 18 сентября 1970 года.

Для меня стало очевидным намерение Джими, выбор, который он сам сделал. Мыслями я возвращалась назад в те дни, когда мы вели разговоры о "днях девятки". Для него они очень значимы. Я уверена, что он умышленно противопоставил себя Судьбе и сделал осознанный выбор. И если не девять таблеток весперакса сделали это — именно, девять — то это не было бы смертью для него.

Вот он и обрёл покой в своей душе.

Кода

— Нет! Только не Джими! — страдальчески вскричал Эрик Клаптон. — Лучше бы взял меня, не его!

"Меня нет, я разбит вдребезги!" — Напечатали газеты крупными буквами слова Мика Джаггера.

В день смерти Джими Час Чандлер на поезде ехал на север в Ньюкасл, на платформе его встречал отец. При встрече с сыном первое, что сказал отец, что умер Джими. Так же как и Мич, и Ноэл Час испытал огромную боль. Дик Кац, лондонский агент Джими, который поверил в своё время в талант Джими, сказал мне:

— Это величайшая трагедия, свидетелем которой я стал.

Для поклонников Джими известие о его смерти стало переломным моментом в их жизни. Шок. Горе. Хендрикс? Нет, газеты ошиблись. Это должно быть какая–то дикая ошибка. Как если бы солнце вдруг исчезло с неба. Невозможно. Для всех молодых людей по всему миру эта потеря 27–летнего Джими Хендрикса 18 сентября 1970 года представилась ужасным, всёразрушающим концом эры невинности.

Сколько денег при нём было?

Было уже четыре часа дня, когда мой самолёт приземлился в Лос–Анжелесе. Меня встречала мама и отвезла к себе домой, чтобы возвратить меня утром в понедельник на работу после моего "отпуска". Когда я подошла к своему автоответчику, на меня хлынул поток сообщений — выражение грусти и симпатии и бесконечные вопросы. "Что произошло в действительности?" "Позвони мне, как только приедешь!" — взывали голоса. Я была поражена, когда услышала, что Бадди Майлз организовал, чтобы на дисплей в Мэдисон–Сквер–Гардене вывели портрет Джими, а вся выручка пошла на благотворительность.

Я колебалась звонить или нет отцу Джими в Сиэтл. Я не была знакома с ним. Он не знал кто я такая. Странно, но в прошлом году Джими зачем–то дал мне его номер, когда он отправлялся в Сиэтл провести там концерт. Я небрежно тогда нацарапала его на салфетке, не думая, что когда–нибудь стану туда звонить.

К телефону подошла женщина, полагаю, что жена Эла, Джун. Тихим голосом я рассказала ей, что я друг Джими, и что моё имя ничего не скажет мистеру Хендриксу, но что мне необходимо переговорить с ним. Меня удивил этот человек. Я понимала, что репортёры должны были атаковать его в любое время дня и ночи. И вот теперь, он взял трубочку и пробормотал:

— Алло… алло.

— Мистер Хендрикс, — начала я. — Я только что вернулась из Лондона и слышала всевозможные сплетни о том, что могло произойти с телом Джими. Пожалуйста, сделайте так, чтобы они не распространялись. Он был счастлив в Лондоне. Надеюсь, его быстро похоронят и похоронят там.

Меня трясло, и от этого я могла показаться бесцеремонной.

Отец Джими хрюкнул в трубку. Что это? Да? Нет?

Вдруг он заговорил голосом ясным и сильным. Если бы не ситуация, я бы сказала даже весёлым, он спросил меня:

— Сколько денег при нём было?

Возможно, Джими слова отца не удивили бы, но меня они повергли в штопор. Я стояла на кухне в доме моей матери, сжимала окоченевшими от боли пальцами трубку и не могла произнести ни слова. На том конце провода Эл Хендрикс ждал ответа, мне нечего было сказать. Я повесила трубку и медленно разжала пальцы.

Этот парень заслуживал большего, чем ему дала его жизнь

В понедельник я переговорила с печальным, убитым горем Генри Штайнгартеном. Он был один из немногих, с кем я могла обсудить действия Моники Даннеманн в последние часы Джими. Разговор получился долгим, он внимательно выслушал мои соображения о том, что могло произойти в ту ночь в подвальном этаже на квартире Моники Даннеманн. Адвокату пришлось много раз связываться с Джими по телефону в те дни и недели перед его смертью, он был посвящён во все мысли, намерения и опасения Джими и полностью разделял мои чувства по поводу отчаяния, в котором находился Джими. Штайнгартен согласился со мной, что Джими мог принять такое решение и отсчитать девять таблеток.

— Он взял свою жизнь назад, — сказала я. — Я убеждена в этом.

— Да, — ответил он.

Я услышала по голосу, я почувствовала, как его начинает переполнять грусть и с трудом сдерживаемая эмоция. Слова, произнесённые им, эхом отдаются в моих ушах даже сейчас, когда я пишу эти строки:

— Этот парень заслуживал большего, чем ему дала его жизнь.

Билли Кокс находился на полпути к выздоровлению и был ещё очень слаб, когда я позвонила ему.

— Это я виноват в том, что произошло с Джими, — сказал он совершенно разбитым голосом. — По–видимому, то, что он ввёл меня в свою группу, создало ему массу проблем.

— В этом нет твоей вины, Билли, — попыталась успокоить его я. — Это уже давно назревало.

— Он часто тебе звонил, ведь так, да? Что тебе Джими рассказывал? — спросил Билли. — Пытаюсь понять, когда мы с тобой познакомились?

Он хотел услышать от меня всё, любое слово, какое я могла сказать о его друге. Я чувствовала сострадание к этому человеку. Он переживал за него ещё с тех времён, как они впервые встретились в Форт–Кэмпбелл. Он мог сказать мне такое, что не мог сказать никто другой, ведь он помнил его ещё тогда, когда Джими был ещё просто Джимми. Он попытался осмыслить борьбу своего друга за жизнь, так как всегда восторгался его магией. Чувство потери для Билли не измерить никакими словами.

— Ничего подобного уже не повторится, — с грустью произнёс Билли.

В трубке слышно было, что он тяжело вздохнул, а я — на этом конце провода.

— Ты любила его, ведь верно? — спросил он.

— Да, верно, и сейчас люблю.

Он был вполне счастливым человеком

Американские музыкальные еженедельники Billboard и Cash Box по традиции комплектуются цветным приложением, уведомляющим о новых пластинках (о сорокапятках и об альбомах). Но спустя всего несколько дней после смерти Джими Хендрикса читатели нашли ещё две необычные страницы.

Одна полностью белая с чёрной окантовкой и всего четырьмя строками:

Чёрному цыганскому котяре

Кто потряс устои мира

Когда это было необходимо более всего

Покойся с миром.

Помеченная значком поп–фестиваля в Монтерее.

На другой — всего одна строка:

Спокойной ночи милый наш чёрный принц

28 сентября опубликованы результаты судебной экспертизы, проведённой профессором Дональдом Тиром, который руководил вскрытием неделей ранее. Установлена причина смерти — "вдыхание рвотных масс вызванных барбитуратной интоксикацией". Незначительное количество амфитамина и марихуаны — вот единственные наркотики, найденными в теле Джими.

Коронёр Гэвин Тёрстон категорически отвергает версии самоубийства или убийства. Он внимательно выслушал показания Джерри Стикеллза, гастрольного менеджера Джими и компаньона Майка Джеффери, который показал на следствии, что "он был вполне счастливым человеком".

29 сентября

Тёрстон воздержался от вынесения официального вердикта, ссылаясь на "недостаточную очевидность", требующую более подробного исследования причины смерти.

На следующий день Джек Михен имел беседу с д-ром Тёрстоном, которая длилась почти час, после того как был проведён консилиум других профессионалов обсуждающих профессиональную пригодность этого коронёра. Джек рассказал мне, что этот коронёр был "одним из ведущих и уважаемых" в своей области:

— Д-р Тёрстон заинтересовался более подробными деталями состояния тела Джими и содержимым его желудка. Он не нашёл следов иглы или признаков длительного употребления тяжёлых наркотиков. Он рассказал мне об огромном количестве красного вина, которое было "выпито". Мне показалось это странным, так как я хорошо помню по нашим с ним временам, проведённым в Лос–Анжелесе, как Джими говорил мне, что вино ему не нравится. В особенности красное.

Репортёр Варьете рассказал мне, что он уверен, что у Уорнеров и Майкла Джеффери были страховые полисы на Хендрикса в случае его смерти.

— Это не такая уж редкость, — сказал он мне, — когда в шоу–бизнесе "высокооплачиваемой собственности" страхуют жизнь. От этого они только выигрывают. Самоубийство лишает их денег по страховке. Никто из Уорнеров не хочет прокомментировать это.

Я всегда могу положиться на Мича

Похороны Джеймса Маршалла Хендрикса, по рождению — Джонни Аллана Хендрикса, прошли в холодный день 1 октября 1970 года в Данлопской баптистской церкви на Южной Райнер–Авеню среди "старых соседей". Эл Хендрикс принял решение, чтобы гроб был открыт, чтобы весь Сиэтл и весь мир убедился, что рок–звезда умерла от "случайной передозировки", а не была погублена опустошающей наркоманией. Джими, про которого его друзья и поклонники думают, как о человеке, который сильнее всех их любил жизнь, и который лежал здесь совершенно неподвижно, был изображён на дисплее. Как он бы не хотел увидеть никого в таком виде!

Несмотря на то, что один из команды Майка Джеффери по телефону сообщил, что я приглашена на похороны, у меня и в мыслях не было о моём присутствии. Я уже отдала дань уважения Джими, пока он был жив.

Для Ноэла и Мича это оказалось слишком сильно для их нервов. Они были молоды и несчастны. Они поддерживали друг друга как могли, взявшись за руки. Их единственная связь, их любовь, их обожание — мёртв. "Я всегда могу положиться на Мича" — любил говорить Джими, и вот теперь, реальный Джими лежит там, в то время как Мич с Ноэлом поддерживают друг друга.

Так много плохих людей приходило сюда

— Вот досада, — сказал мне Мо Остин, когда в октябре я пришла к нему в офис в Бурбанке. — Он так хорошо начал. Хендрикс продался бы ещё несколькими новыми альбомами, а тут всё кончилось.

Остин — деловой человек, реалист и у меня не было оснований сомневаться в его оценке.

На массе Трэк–Рекордс в Лондоне Крис Стэмп и Кит Ламберт выпустили специальный макси для убитых горем поклонников. На пластинке три его самых лучших выступления — All Along the Watchtower, Voodoo Chile, и Hey Joe — в простом чёрно–белом конверте, ценой всего 6 шиллингов.

Тогда же, в октябре, мне пришлось слетать в Нью–Йорк, для статьи о фильме, снимаемом в Бауэри, одном из самых безобразных и устрашающих районов города. По окончании интервью, вызвав из небытия всю свою смелость, я взяла такси до знаменитой исторической улицы в Гринич–Вилидже, где жил Джими в последний год своей жизни. Слёзы застлали глаза Фила, уважаемого средних лет привратника, когда он увидел меня. Мы встречались всего раз прежде, но он меня запомнил.

— Мистер Хендрикс всегда радовался, когда вы присылали ему коробки с пластинками.

Слёзы уже лились по его щекам, но это его не смущало.

— Он был так мил, и так много плохих людей приходило сюда, — многозначительно произнёс Фил. — Как только эти люди из конторы услышали о его смерти, они пришли и вынесли почти всё. Знаете, из той конторы…

Он явно имел в виду людей Джеффери.

— Рылись в его вещах, что–то искали. Ужасно, как могут так поступать люди.

Он спросил меня, не хочу ли я в последний раз побывать в квартире Джими. Я не была уверена, смогу ли я вынести это.

— Я пойду с вами, — сказал он, видя моё замешательство и провожая к лифту.

Теперь такой безжизненный дорогой стерео, цветастые пледы, шали, платки, марокканские подушки. Обычные здесь электрические и акустические гитары исчезли, вместе с десятками катушек плёнок с его песнями и джемами. Солнечными лучами было залито это покинутое жилище. Быстрыми шагами я пересекла скромно обставленную спальню и встала у окна и стала смотреть на тихую улицу. Я повернулась, и что–то блеснуло у входа в маленькую кухню. За эти последние месяцы своей жизни только одна его мечта смогла воплотиться в жизнь: наконец–то у Джими Хендрикса появился холодильник.

Я шла по 6–й авеню, я собиралась зайти в ещё одно место, в отчаянной попытке привести в порядок свои мысли. Я обошла груду мусора у перехода через Западную 8–ю улицу и остановилась перед гладкой, из новенького кирпича стеной, прямо у ступенек, ведущих к прочной двери, над которой был укреплён глазок телекамеры. Я назвала себя и увидела, как дверь стала медленно открываться. Я поймала себя но том, что ступая по этим ступеням, проходя через эту дверь, думаю, что именно так должен выглядеть вход в ад.

Я оказалась внутри его студии. Я не знала, кто сейчас работает здесь, я не знала, ждут ли меня здесь, но очевидно кто–то, кто впустил меня сюда, знал меня. Вдруг, последний человек, которого я предполагала встретить здесь, вышел мне на встречу — Майкл Джеффери.

На лице его отразилось страдание, если не сказать, ужас, он ринулся меня обнять. Джеффери захлёстывали эмоции. Я инстинктивно попятилась.

— Почему он сделал это? — спросил меня Майк, и впервые искренние нотки услышала я в его голосе.

Он старался собраться и стал бормотать, обращаясь ко мне и не утруждая себя притворством, что смерть Джими — это результат несчастного случая, передозировки. Сказал, подразумевая самоубийство. Я промолчала. Опять он не стал говорить прямо, опять он стал таким, каким я его знала.

— У Джими было так много всего, ради чего стоило жить, — сказал он.

Девон Вильсон

В феврале 1971 года сексуальная, вероломная, запутавшаяся Девон Вильсон, более чем когда либо погрузившаяся в наркотики, прыгнула, найдя свою смерть, с 8 этажа гостиницы Челси на Западной 23–й улице города Нью–Йорка. Старое кирпичное здание гостиницы с четырьюстами номерами известно было своей богемной атмосферой и претенциозными жильцами. Опустошённая смертью Джими, Девон испытывала вину перед ним за то, что она допустила его до этого, она звонила мне в ноябре и призналась, что мучила его и подставляла его много раз.

— Все знают, что эту гостиницу облюбовали наркоманы, — сказал один нью–йоркский полицейский, через несколько дней после того, как тело Девон отправили в морг. — Но в этом случае не всё ясно. Мы не можем с уверенностью сказать, что произошло на самом деле — выбросилась ли Девон Вильсон сама из окна или же ей кто–то помог выпасть.

В роли Санты он был великолепен!

По всей Британии во всех окнах были выставлены чёрно–белые фотографии Джими или весели плакаты с его изображением. Я видела их и в витринах магазинов и на фабриках, даже на кожевенном заводе. Эти изображения стали символом продолжающейся скорби, своего рода эмоциональным знаменем любви — напоминанием, что "нашим Джими" гордилась Англия, как своим сыном и где, как он часто любил говорить, "так много хорошего произошло со мной".

В конце лета 1971 года на одном из лондонских вокзалов я села на поезд, следующий в утопающий в лиственных лесах Сюррей, где жил Эрик Клаптон в красивом, со вкусом обставленном доме, из окон которого открывался прекрасный вид на зелёные кроны старых деревьев и чудесный сад. Хендрикс часто восторгался этим настоящим "домом мечты" и определённо был близок к обмороку, когда рассматривал коллекцию Клаптона блестящих итальянских спортивных машин, припаркованных прямо на улице.

Подружка Клаптона Алиса Ормси–Горэ, стройная с длинными вьющимися отливающими рыжим каштановыми волосами и красиво очерченным подбородком, тепло поприветствовала меня с большим чувством и оставила нас с Эриком наедине с нашими воспоминаниями о Джими.

Клаптон, как всегда обаятельный, если не считать бледности и грустных глаз. Голос его был мягок, и он обдумывал каждое сказанное им слово.

— Не могу поверить, что его нет. Когда я об этом услышал, я спросил Бога, правда ли это. Я спросил Его, почему Он не забрал меня, а забрал Джими. Я был разбит. Полностью разбит.

В его глазах была такая грусть, что я не могла сказать ни слова. В этом доме горе стало осязаемо.

Эрик сидел на краешке софы в гостиной и вспоминал, как впервые он увидел Джими и как он не знал, что и подумать, так как впервые встречал такого человека.

— Его игра была настолько восхитительна, что пугала меня. Чувство ревности говорило во мне. Мы все чувствовали угрозу, он внушал нам благоговейный страх! Поближе познакомившись, я нашёл в нём умного, занимательного, приятного и интересного собеседника и сверх того, полностью погружённого в игру на гитаре. Я любил Джими. Я уважал Джими. Я всегда чувствовал волнение, когда слушал его игру. Столько лет мы были знакомы, и ни разу он не дал мне повода скучать. Ни в музыкальном смысле, ни в человеческом.

Слова Эрика исходили от самого сердца, я была поражена до глубины души.

Спустились сумерки, я решила вызвать такси, чтобы успеть на поезд до Лондона, но Алиса и слышать этого не захотела и настояла на том, чтобы отвезти меня окружными дорогами, минуя забитую машинами автостраду. Она схватила ключи, лежащие на полке в кухни, проводила меня к машине и помогла мне забраться в низкую розово–лиловую Мазерати. Под шум ревущего двигателя мы мчались сквозь темноту и, наслаждаясь роскошью и скоростью, изливали друг другу души — музыка и мужчины, любовь и страхи.

Алиса была не старше двадцати, но казалась мудрее своих лет и была переполнена любовью и чувствами к Эрику, она очень переживала за него, видя как он страдает.

— Одним из самых ярких моих воспоминаний, связанных с Джими, — сказала она неожиданно, повернув голову ко мне и улыбаясь, как если бы хотела показать мне самое любимое своё сокровище, — это тот декабрь, когда мы решили, что он должен надеть костюм Санты, приклеить белую бороду и всё такое для детского благотворительного вечера. Он, не задумываясь, согласился — в роли Санты он был великолепен! Джими был так мил с ними, дети его обожали, впрочем, как и он их. Мне никогда не забыть тот день… никогда не забыть его. Джими был очень хорошим человеком.

Часть 3. Изобретение нового Джими Хендрикса

Наступит день, когда зачтутся тебе все деяния,

И не найдётся ни одного, ни одного праведника.

— Боб Дилан

Введение

В музыке Джими Хендрикс всегда первым прокладывал лыжню. Ныне рок–звезда мертва, а его пророческие слова, сказанные в декабре 1969 года, — "Если, что–либо случиться со мной, законники будут биться из–за меня следующие двадцать лет", — приобрели всё возрастающее и устрашающее значение.

Сегодня, 35 лет спустя, Джими Хендрикса всё ещё крутят по радио, и сумасшедшие коллекционеры продолжают скупать его записи, теперь уже изданные в цифровом формате, записи тех, скоротечных и волшебных лет, почти четырёх лет незаходящей звезды Джими Хендрикса. Сегодня Джими продолжает удерживать титул "Величайшего рок–гитариста" и он же — величайшая творческая фигура в современной музыке, продолжающая возбуждать в людях жадность — да–да, именно жадность, жадность адвокатов, сражающихся в судах за его деньги. Можно сказать, что предсказание это более чем оправдалось.

В части третьей я расскажу, как же развёртывались события после смерти Хендрикса…

13. 1971-1989: Новый режим

Становление империи Лео Брантона

Генри Штайнгартена Эл Хендрикс удивил — он не ожидал, что Джими так не похож на отца — Эла не интересовало ничего, что Штайнгартен пытался рассказать — ни мысли Джими, ни то, что многие вопросы необходимо было урегулировать. В начале 70–х соседи по Южному Сьюард–Парквей в Сиэтле поделились со мной своими наблюдениями насколько быстро, вдруг, Эл и Джун Хендриксы собрались и отправились в своё первое совместное путешествие в Нью–Йорк после смерти Джими, вызвав этим всеобщее удивление. Причём оба, помимо всего прочего, надели ковбойские шляпы. Супруги находились в состоянии крайнего возбуждения и, схватив свои бесплатные авиабилеты, воскликнули: "Мы вернёмся богатыми!"

Однако богатыми так скоро как хотелось Элу, они не стали. Ему не нравилось всё, что говорил ему Штайнгартен. Он не хотел слышать о выдвинутых претензиях на наследство, он не хотел слышать, что не было никакого завещания. Эл Хендрикс категорически не хотел слышать ни о каких долгах. Его не интересовал, ни Ноэл, ни Мич, ни причитающаяся им часть за их участие в концертах с Джими. Тем более он не желал слышать о правах Тамики Лорис Джеймс, юной дочери Джими, которую он никогда не видел, или чтобы ему напоминали о том, что где–то в Швеции у Джими есть маленький сын. У него подкосились ноги, когда ему сказали, что на момент смерти сына, у того на счету в банке была всего двадцать одна тысяча долларов.

— Я хочу, чтобы было по–моему и хочу по праву принадлежащих мне денег, — сказал он своим знакомым после менее–чем–победного возвращения.

В то время как Джими Хендрикс свято верил и проявлял такие качества характера, как справедливость и честность, отцу они были совершенно несвойственны. Позиция Эла была проста, раз его сын знаменит, значит, он должен быть миллионером. Его бесило, что, несмотря на все усилия, которые он приложил тогда, в конце июля 1970 года в Сиэтле, Джими так и не составил завещания на имя Эла, как основного наследника. Эл приходил в бешенство от одной мысли, что какие–то "заявители" уйдут с его деньгами.

Херби Прайс, чёрный молодой человек, который во время съёмок Rainbow Bridge был, как он сам себя называл, камердинером мистера Джими, именно он, из лучших побуждений, рассказал Элу Хендриксу о Лео Брантоне Младшем, лос–анжелесском адвокате, который представлял ранее интересы Дороти Дэндридж и шёлково–голосого Нат Кинг Кола. Брантон также был известен своим успешным участием в защите Анджелы Дэвис, чёрной красавицы, которая в конце 60–х — начале 70–х была чёрной пантерой и входила в ФБР-список лиц наиболее опасных для безопасности государству.

Брантон — один из первых чёрных адвокатов, практикующих в Лос–Анжелесе, хорошо известный в судебных кругах Центрального района. Белые коллеги Брантона рассказали мне в 1971 году:

— Высокий, немногословный, он думает как белый. Он мог сойти за белого, но надо отдать ему должное, он этого не делает. Мы очень сомневаемся, разбирается ли он в рок–н–ролле или в современном музыкальном бизнесе.

Думаю, он всё же разобрался, ведь покойный Джими Хендрикс через своего отца стал для Брантона клиентом номер один. С Элом Хендриксом Брантон долго не церемонился. Первым делом он освободил Генри Штайнгартена от обязательств перед Джими Хендриксом, пригрозив исключением из гильдии адвокатов.

— Делайте всё, что посчитаете нужным. Только чтобы я был уверен, что увижу деньги, — сказал Брантону Эл.

За год до смерти двое молодых чёрных адвокатов из Нью–Йорка, Эд Говард и Кеннет Хэгуд, сделали несколько предложений Джими, они хотели представлять его интересы. Мне об этом он сам рассказывал, один раз в 1969 и два раза в 1970 году, и под давлением некоего общего друга "с окраины" Джими встретился и беседовал с ними:

— Я поделился с ними кое–какими идеями. Они много говорили, я слушал. Я не хотел, чтобы они подумали, что я груб или высокомерен. Позже я сказал себе: "Проклятье, к чёрту всё это, тебе не стоит попадаться на крючок ещё одной банде законников".

Его всё же они уговорили сделать пару назначений, но позднее он их отменил.

Говард и Хэгуд связались с Лео Брантоном. На момент своей смерти Джими был жителем Нью–Йорка, и лос–анжелесскому Брантону могла понадобиться помощь нью–йоркских адвокатов. Так Эд Говард стал нью–йоркским доверенным лицом наследия, а его партнёр, Кеннет Хэгуд, также получил некий титул, которого он и добивался.

31 августа 1971 года Кеннет Д. Хэгуд, "администратор Наследия Джеймса М. Хендрикса", составил некую "Записку об отклонении" и представил её на рассмотрение помощнику судьи суда штата Нью–Йорк. Позиция Хэгуда была ясна как день: "заявитель или заявители" Ноэл Реддинг и Джон Грэм Мичелл "не в праве оспаривать наследие".

Эл Хендрикс и его новые адвокаты игнорировали контракт 1968 года, который Мич и Ноэл подписали с Джими, и перестали принимать от них претензии, как "не относящиеся к делу". В 1969 году Джими советовался со мной после того, как Ноэл покинул Опыты — он хотел понять, должен ли он следить за тем, чтобы им выплачивали за каждую запись, за которую им уже заплатили вместе с ним, включая все оговоренные поступления.

— Думаю, Ноэл, как каждый из нас, должен неизменно получать процент пока пластинка продаётся, — сказал мне Джими.

И добавил:

— В самом начале нашего пути мы заключили соглашение, что я буду получать 50 процентов, как руководитель группы, а Мич и Ноэл 25 процентов с каждого нашего заработка. Мы все вместе оплачиваем наши дорожные расходы, но я оплачиваю большую их часть.

Не было в характере Джими Хендрикса стремления жульничать, либо пренебрегать товарищами–музыкантами, тем более участниками его группы.

Относящиеся к делу документы и переписка между лондонской конторой Опытов и нью–йоркской бухгалтерией показывают, что не только контракт 1968 года, но слова Джими были ими полностью проигнорированы.

Записка об отклонении оказалась катастрофична и для Мича, и для Ноэла, как на личном плане, так и финансово.

— С ними обошлись так, как если бы они никогда не существовали, — сказал один нью–йоркский импресарио, — и ни у кого из них нет денег, чтобы обратиться в суд.

Да и какое надо иметь чёрствое сердце, чтобы подать в суд на своего мёртвого друга.

Эл и Джун праздновали победу в 1971 году, когда "произошли два ужасных события". Его новые адвокаты устроили так, что с 1 июня он будет получать каждый месяц 600 долларов, и квартальная выплата в конце года от Репрайз–Рекордс показала, что сумма возросла до 323 тысяч 622 доллара. Хотя Эл ещё цеплялся за свою идею стать миллионером, эти выплаты, по его словам, стали наиболее возбуждающим событием, какое с ним когда либо случалось в жизни.

Младшая сестрёнка Леона

После смерти Джими я перезванивалась и переписывалась с Леоном. Посылала фотографии и рассказывала, насколько ценил он своего младшего брата. В 1972 году, когда я была по делам в Сиэтле, мы встретились. Леон в его двадцать с небольшим только что демобилизовался и теперь как многие молодые американцы старался представить себе свою будущую жизнь. Он с жадностью слушал всё, что я рассказывала о брате и с каждым новым рассказом, с каждой новой мелочью или мыслью я начинала понимать, как во многом мы с Джими были схожи. Я напомнила Леону, как Джими любил играть с ним в слова, и его лицо расплылось в улыбке от нахлынувших воспоминаний.

Леон был всё ещё под впечатлением, что Джими всё же "сделал это" и стал звездой — он очень гордился братом. Про отца он говорил с любовью. Совсем не так, как, подмечая недостатки Эла, хотя и с пониманием, рассказывал мне Джими. Леон был очень вежлив и мил — один из таких людей, которым бы вам всегда хотелось пожелать удачи. Он рассказал мне, что жена отца, Джун, невзлюбила его и пытается прибрать деньги Джими. Говоря о её дочери, называл Жени не иначе, как "моя младшая сестрёнка" — снова с мальчишеской нежностью, что казалось таким для него естественным. Время от времени, после нашей встречи, Леон писал или звонил мне, чаще за мой счёт, спросить совета или просто поболтать.

Это дерьмо мы вырежем!

В Лондоне мне удалось посмотреть одну короткую и очаровательную ленту. Джими сидит на высоком табурете и играет, и говорит, будто сам с собой, в такой, только ему свойственной манере. На Айленд–Рекордс я познакомилась с одним молодым англичанином по имени Остин Джон Маршалл, который собрал этот фильм. Он отзывался очень тепло о Джими и объяснил, что уже несколько человек вложили свои деньги в этот проект. Рассказывая, он упомянул, что одним из них являлся Джо Бойд пластиночный продюсер. Я знала, что Бойд — американец и продюсировал Ника Дрейка и среди многих других — Incredible String Band и Fairport Convention и что совсем недавно он переехал в Калифорнию, где занимает высокий пост у Уорнеров в Бурбанке. Я договорилась с Бойдом о встрече, полагая, что фильм Маршалла будет показываться по всей Америке в качестве подарка Уорнер/Репрайз всем поклонникам, кто так грустит и которым так не хватает Хендрикса.

— Что мне особенно нравится в этой ленте, — сказала я Бойду, — это то, что она показывает реального Джими, парня от земли, такого, какого знали мы, его друзья. Там он сам собой. Никаких имиджей. Вот было бы здорово показать его на всех экранах по всей Америке, зарядив минимальную плату и сделать этот благотворительный шаг в память о Джими?

Бойд посоветовал мне встретиться с Лео Брантоном в его конторе на Вилширском бульваре недалеко от гостиницы Амбассадор. Ноэл Реддинг, который недавно приехал в Лос–Анжелес вызвался меня сопровождать на этой встрече, которая к слову сказать, уже переносилась три или четыре раза, но он очень нервничал и терялся в сомнениях, и в последний момент он затрясся как цыплёнок и сказал:

— Пожалуйста, сделай всё, что сможешь для нас, дорогая.

Контора Брантона имела неряшливый вид, сам он был одет в коричневую тройку, видно подобранную под коричневый цвет кабинетной мебели. Похоже, все сотрудники его фирмы — он и его секретарша — уместились в этой комнате. Я заговорила о документалке. Казалось, Брантон был полон энтузиазма. Я заикнулась о Ноэле и Миче и о причитающейся им доле и поинтересовалась, когда они смогут получить свои деньги. Брантон выслушал меня с явным удовольствием, но прокомментировать ситуацию не торопился. Я сказала ему, что–то вроде:

— Если вы хотите, чтобы они были в фильме, я полагаю, они должны получить деньги, которые им принадлежат. Это стоит не малых денег прилететь в Лос–Анжелес и остановиться в гостинице, к тому же они сейчас без работы. Совсем не просто играть с таким человеком, как Джими, а потом взять и начать с нуля. Разве вы не помните, слушатели любили этих парней и, думаю, они хотят их увидеть и услышать, что они скажут.

Вообще–то это меня мало касалось, но никто ещё никогда при мне не отсылал никого так далеко:

— Они полностью не по этому делу, — сказал Брантон.

Определённо я не могла передать эти слова Ноэлу.

Тем временем Бойд, который говорил с Элом по телефону несколько раз, сделал пару пренебрежительных замечаний в его адрес. Брантон поддержал его смехом. Последние десять минут встречи были посвящены комплементам в мой адрес:

— Шар в вашу лузу, — сказал Брантон.

— Мы с удовольствием заплатили бы тебе, — произнёс Бойд.

Единственное, что я могла сказать в ответ на это, что "моё время на автостоянке кончается через две минуты" и что мне пора.

Джо Бойд продюсировал отличные пластинки, в основном, по его словам, "вдумчивых" музыкантов, а я бы сказала даже больше — что он видит общее настроение и, как если бы прочёл мои мысли, хочет этим своим выбором выказать уважение Хендриксу. Со мной ещё такого никогда не случалось, чтобы мои идеи так быстро воплощались в жизнь — по словам Бойда, он не видит своего будущего без того, чтобы не стать продюсером этой ленты. Благотворительный аспект фильма стал основной идеей, но когда Бойд пригласил меня на просмотр предполагаемых фрагментов, я испытала поистине физическую боль в тот момент, когда на экране один музыкант и близкий друг Джими делился своими переживаниями, а двое придурков из монтажной заржали, и один из них бросил:

— Это дерьмо мы вырежем!

Забыли, наверное, о ком кино.

Реальность, с которой я столкнулась, обязывала всех нас теперь "платить деньги за Хендрикса". Хотя всем, кого мы выбрали для этой документалки, сама идея сделать такое кино очень понравилась, ведь кругом только и говорили о Хендриксе, и им очень хотелось высказаться.

Я была раздражена и собиралась пойти и взорвать там всё у этих великих моголов Уорнеров, но позвонил Бойд и своим льющимся, успокаивающим голосом попросился ко мне в гости:

— Я захвачу бутылочку отличного вина, мы посидим и послушаем твои записи бесед с Джими.

Внутри себя я уже решила выбросить из головы эту затею, так как я должна была бы вложить в дело шестизначную цифру, как "консультант".

"Фильм о Джими" Бойда получил смешанные отзывы, когда вышел на экраны в 1973 году. Кое–что, что можно посмотреть, было в нём. Но лучшее, конечно, это тот короткий эпизод, в котором Джими сидит на высоком табурете.

Рон Сол и Репрайз–Рекордс

Два года спустя после смерти Джими, в октябре 1972 года английская NME напечатала результаты голосования среди читателей по всему миру. Джими Хендрикс всплыл как "неоспоримый победитель" и принял титул "Гитариста номер один в мире". В то время как сам Джими недавно покинул этот материальный мир, уважение к его таланту не умерло вместе с ним. Репрайз–Рекордс с гордостью сообщила всей звукозаписывающей индустрии и широкой общественности, что их новая пластинка Хендрикса, War Heroes, уже на подходе, чтобы возглавить в первую неделю декабря 1972 года американский список популярности.

Рон Сол, который тоже, как и Хендрикс, но в другое время, учился в средней школе Гарфилда, занял пост главы рекламного отдела Репрайз–Рекордс в течение последних несколько месяцев жизни Джими.

— Мы любили его нежно, — сказал он в эти дни, как вышла пластинка. — Джими обладал невероятным талантом. Я никогда не встречал ничего подобного. Он продвинулся далеко вперёд. Он совершенно неповторим.

Сол добавил, что встречался с Джими только раз и всего два раза видел его игру.

— Как многие, я глубоко грущу и несказанно огорчён, что его нет уже с нами. Я хорошо помню, с каким чувством отчаяния мы сквозь слёзы выпускали через несколько недель его "Плач по любви".

Находящийся ныне уже на пенсии, Сол поделился со мной своими воспоминаниями:

— Я почувствовал тогда огромное разочарование. В компании была атмосфера любви к нашим музыкантам, и мы много с ними работали, чтобы выпускать отличные пластинки. У нас не было ни минуты свободной! То были великие дни для пластиночной индустрии, и каждый раз как я работал с Джими, я делал — мы все делали — невероятные усилия, чтобы добиться самого лучшего результата, и наш опыт работы с другими музыкантами только увеличивал радость, когда мы видели, как очередная пластика Хендрикса завоёвывает награды.

Ноэл и Ямета

Ноэл — был ещё молод, но уже сброшен с лошади и страшился будущего. Но страстно уцепился за предложение Природных ресурсов, нового "белого" ответвления Мотауна. Он и его английский приятель, Ле Сэмпсон, приятный, полный энергии, молодой барабанщик, вместе с американским гитаристом, Родом Ричардом, составили трио, которое назвали не вдохновляющим никого именем — Дорога. Ноэл переехал в небольшую съёмную квартиру в Голливуде и моя мать поддерживала его помимо китайской и разнообразной домашней пищей.

Тем временем Мич прилетел из Англии. Он там барабанил для Джека Брюса и уже договорился поиграть с новой американской группой Раматан, руководителем которой стала гитаристка Эйприл Лотон. Преданные поклонники Джими ринулись в клубы увидеть Мича, но группа очень скоро распалась.

Ноэл и Мич, особенно не общались, и я напомнила им, что если они хотят получить свои деньги, то они должны действовать сообща. Я пожертвовала ради них своим временем, деньгами и чувствами. Нью–йоркские адвокаты, которых знали Ноэл с Мичем, были очень дороги и не собирались заниматься их тяжбой с наследием Хендрикса. Поэтому Ноэл нанял амбициозных, сравнительно молодых адвокатов из Беверли–Хиллз, их ему порекомендовал один друг из журнала Биллборд. Ноэл попросил меня объяснить им, что он сейчас не в состоянии оплатить их услуги, вместо этого он хотел предложить им процент с получаемых в будущем денег от Уорнеров с наследия Хендрикса.

В итоге Ноэл, его адвокат и я вылетели в Лондон на встречу с людьми по поводу поиска таинственных денег Яметы. Ноэл надеялся, что эта компания на Багамских островах превратится для него в неиссякаемый горшок золота из известной сказки. Пиком нашего путешествия стал момент, когда мы втроём появились в обставленной старинной мебелью конторе Джона А. Хиллмана, в самом центре шикарного района Мейфэер Лондонского Вест–Энда. Хиллман, человек лет пятидесяти в очень дорогой, сшитой на заказ тройке, уверенный и обходительный, незаметно вовлёк нас в свою игру, уверив, что совершенно не знает, кто такой Ноэл Реддинг, я же, стараясь изо всех сил не смотреть на несчастное лицо Ноэла, делала вид, что восторгаюсь изысканным вкусом хозяина, рассматривая деревянные панели, которыми были обшиты стены этой святая святых. Мы все быстро сообразили, что под хорошими манерами мистера Хиллмана скрывается жёсткий, расчётливый делец и что даже совместными усилиями, мы от него ничего не добьёмся. Это был человек Майкла Джеффери — настоящий мистер Ямета.

Ноэл тяжело дышал, когда мы вышли на свежий воздух. Его трясло, и он судорожно сжал мне руку. Он так надеялся на помощь Хиллмана! Позднее адвокат Ноэла убедил Хиллмана связать его с сэром Гаем Хендерсоном, ещё одним из "директоров" Яметы, и вылетел в солнечный Нассау, прислав Ноэлу счёт. Также как и Хиллман, Хендерсон оказался настоящим знатоком искусства обольщения и обмана. Немногого же нами оказалось достигнуто!

Майкл Джеффери уходит со сцены

Тем временем нью–йоркская студия Майкла Джеффери, Электрическая леди, ни минуты не была свободна. Все хотели записать себе пластинку в одной из двух студий в доме на Западной 8–й улице — среди желающих — Kiss, Лу Рид, Карли Саймон, Deep Purple и Led Zeppelin. Если она была хороша для Джими Хендрикса, то должно быть она — лучшая! После смерти Джими Майк вошёл в период, правда, оказавшийся кратким, "самоанализа и медитации", как он потом говорил. Но когда на него обрушились проблемы, связанные с Ноэлом и Мичем, у него уже не оставалось времени на глубокие размышления и предложения помощи. Обоим музыкантам должны были деньги и сам Майк, и компания Ямета, и Репрайз–Рекордс. Как всегда, о чём подумал Майк в первую очередь?… — о себе любимом. За эти восемнадцать месяцев, прошедших со дня смерти Джими, Джеффери отошёл от дел. Он не нуждался в деньгах, но потерял власть и удовольствие быть в центре внимания. Мне звонили из разных пластиночных компаний, в том числе и с RCA Victor, чтобы узнать моё мнение о некоторых музыкантах и группах, которых пытался навязать им Джеффери.

— Он толкает всё, прикрываясь именем Хендрикса, — говорили мне. — Он говорит, что либо Джими просто нравились эти музыканты, либо, что он хотел их продюсировать, etc., etc. Вы не знаете, был ли Хендрикс с ними знаком или нет? Слушал ли он их до того как умер?

Имя адвоката Майкла, Стива Вайсса, тоже мелькало в их вопросах. Складывалось впечатление, что Джеффери снова вернулся к своим прежним трюкам — он стал ссылаться на мёртвого Джими, как если бы он был жив.

5 марта 1973 года реальность жизни и смерти дала о себе знать. 68 человек погибли, когда два испанских самолёта столкнулись в воздухе над Нантом. Один, Иберия DC-9 — развалился в воздухе, его обломки и тела пассажиров оказались разбросанными по территории площадью восемьсот квадратных километров. Одним из искалеченных до неузнаваемости тел был тридцати девятилетний Джеффери, которого опознали лишь по наручным часам, шейной цепочке и кольцам. Другой Spantax CV-990 благополучно приземлился на землю, не потеряв ни одной человеческой жизни. Все знали, что Майк боялся летать, часто, в последнюю минуту, меняя зарезервированные билеты, все знали, что последние годы ему приходилось часто летать на Майорку, где у него был свой интерес и приносящие ему доход клубы. Этими рейсами Майк и его сотрудники часто перевозили большие суммы денег. Забастовка французских диспетчеров, необоснованные обвинения пилота и "невидящий" радар, благодаря смерти менеджера Джими, стали пищей для многочисленных слухов. Поговаривали, что катастрофа была устроена врагами Майка или даже им самим (в чём всех уверял Ноэл Реддинг). Но годы его успеха, богатства и практичности остались в прошлом, теперь он — лишь вырезки из старых газет.

Эд Чалпин

Эд Чалпин выражал недовольство выплатами, полученными им с пластинки Band of Gypsys, и возмущался, что сам бы никогда себе не позволил так плохо организовать её продажу. Эта последняя пластинка, изданная перед самой смертью Хендрикса, на самом деле продавалась хорошо и до и после, и, как утверждают, Чалпин получил около 10 миллионов с неё за все годы. Но когда Лео Брантон Мл. взялся за Наследие Джими, эксперты звукозаписывающей индустрии с интересом начали следить, кто же из этих двоих окажется хитрее. Судебный процесс, который затеял Чалпин в 1970 году перед самой смертью Джими против Трэк–Рекордс и Полидора окончился в марте 1973 года новыми обвинениями, выдвинутыми им против Трэк–Рекордс, Час Чандлера, Майка Джеффери и Наследия Джими.

— Судья терпеть не может этого мистера Чалпина и считает его обвинения несерьёзными, — поделился со мной один из моих приятелей–журналистов с Флит–Стрит. — Он обязал Чалпина оплатить все судебные издержки, которые составили более двух тысяч американских долларов.

Спустя несколько месяцев после провала Чалпина в суде исполнительный директор Уорнеров сказал мне:

— Чалпин из тех ребят, которые живут игрой и его нелегко заставить замолчать. После всего, что произошло в лондонском суде, Брантон дал ему пинка под зад, он так и вылетел, продолжая нести "это старое РРХ-дерьмо".

Спор Ноэла Реддинга с Уорнерами/Репрайз окончился его отказом от прав с единовременной выплатой ему жалкой суммы в 100 тысяч долларов. Его американская карьера оказалась несчастлива, так же как и английская, где его постигла неудача, после того как он покинул Опыты. Он купил дом в Ирландии и проводил своё время в бесконечных подсчётах и расчётах возможных поступлений, обрастая со временем кипами юридических документов. Временами он приступал к написанию книги. В настоящее время он ввязался в бесконечные баталии с наркотиками, алкоголем и вечным недостатком денег, но всё же, не растерял своего обаяния, чувства юмора и привлекательности.

Алан Дуглас и его Crash Landing

Семидесятые — период беспрецедентной популярности наркотиков среди рок–музыкантов. Часто, когда я встречалась с друзьями или обожателями Джими в Англии и в Америке, я была потрясена сумасшедшим образом жизни этих молодых людей, и женщин, и мужчин, которые были так молоды, так прекрасны, но так быстро старились и тускнели. И это был Хендрикс, чей имидж наркомана своей популярностью сделал это!

От тебя потребуется вся твоя сила воли, если ты всего–лишь решишь пообедать с какой–нибудь звездой — обед остывает прежде, чем они начинают есть. Других вообще не волнует регулярность питания, они питаются исключительно пирожными. Что происходит, о чём они думают, проводя жизнь в наслаждениях и уверяя себя, что это круто? С другими ещё хуже, после этих агонизирующих обедов этому или этой, нагруженной наркотиками мисс или мистеру Знаменитости, вообще требуется помощь, чтобы выйти из–за стола и помочь добраться до лимузина или перейти улицу, произнося: "Теперь зелёный, мы можем переходить". На пике таких саморазрушительных образов жизни я была приглашена на вечеринку в один из самых чудовищно дорогих номеров нью–йоркской гостиницы Плаца. "Все из всех будут там", — предупредили меня. Одна из известнейших в те годы калифорнийских групп только что отыграла своё небрежное выступление в Мэдисон–Сквер–Гардене и пригласила всех к себе на бал; там собрались шишки разных звукозаписывающих компаний, которые сплетничали и безудержно ржали с этих полностью распоясывавшихся рок–звёзд.

В каждой из семи комнат этого номера на столах, либо на консолях под зеркалами стояли огромные чаши, доверху наполненные кокаином. Ничего похожего на домашнюю вечеринку среди своих, и этот декаданс сборища безумцев был не по мне. Я уже стала пробираться к выходу, когда услышала как две звезды из этой калифорнийской группы обсуждали с журналистом из одного музыкального журнала так называемого друга Джими Хендрикса, продюсера Алана Дугласа, который взял неоконченные записи Хендрикса, добавив приглашённых музыкантов — ударные и бас–гитару, — людей, которые никогда не играли с Джими, и сделал денег для себя, для Лео Брантона и для Эла Хендрикса.

— Дружище, это всего лишь мистификация! — сказал один из звёзд. — Хендриксу было бы наплевать на это.

Он наклонился над одной из дорожек и, вдохнув её, продолжил:

— Бизнес — жесток. Все знают, что Дуглас чуть было не стал продюсером Джими, но их дороги разошлись, ну а вот теперь он стал его продюсером. И ты действительно полагаешь, что Уорнеры издадут это дерьмо?

— Я слышал, что сын этого адвоката, Чип Брантон, тоже решил плотно заняться Хендриксом, — сказал этот репортёр. — У него есть все задатки, чтобы "продюсировать" музыку Джими.

Оба музыканта показались мне несколько обескураженными:

— Кто такие эти Брантоны?

— Отец — адвокат, — пояснил этот журналист из Биллборда, — и работает на старика Хендрикса. Полагаю, он хочет и своего ребёнка пристроить к кормушке.

Я чувствовала, как медленно меня переполняет негодование и желание выспросить подробности, но я сдержалась. Услышанного и увиденного мне хватило предостаточно.

Но все с радостью набросились от этого "заново открытого" Аланом Дугласом Джими Хендрикса. Пластинка Crash Landing, которую он спродюсировал методом наложения и наполнения в 1975 году взлетела в американскую горячую десятку, а второй такой же "продукт", Midnight Lightning, вышедший из–под ножа Дугласа, раскупался уже к концу года. В интервью Дуглас сказал, что "в настоящее время работает ещё над восемьюстами часами записей Джими, которые будут изданы в ближайшем будущем".

Лео Брантон и его клиент Эл Хендрикс должны были остаться очень довольными своим коллегой Аланом Дугласом.

Каждый хочет моих денег!

Для Эла Хендрикса настали лучшие времена. Денег, получаемых с Наследия Джими, было достаточно, чтобы купить довольно комфортабельный дом с пятью скромно обставленными спальнями и своим собственным полуподвальным этажом, в глубинах которого разместились, "были спрятаны от чужих глаз" — огромный биллиардный стол и специальный холодильник для запасов пива. Вокруг дома была большая территория с просторным гаражом и состоятельными соседями пригорода Сиэтла, Скайвей.

Именно там он познакомился со шведским сыном Джими, Джеймсом Хенриком Даниэлем Сундквистом, когда он со своей матерью, Евой, прилетел из Швеции с коротким визитом. Они сильно нуждались, как говорят, жили на пособие. Официально, шведским судом мальчик был признан сыном Джими и Брантон сообщил Элу, что ему тоже причитается некоторая доля.

— Каждый хочет моих денег! Даже если он не говорит по–английски! — вздохнул Эл, омрачённый этим известием и недовольный тем, что Ева и её сын всё время говорили по–шведски.

Когда Леон рассказывал мне о первой его встрече со своим племянником, голос его дрожал от волнения:

— Когда я впервые увидел маленького Джими, я воскликнул, о-о! Это же он! Так он был похож на брата — только уменьшенная копия. Даже походка у него была такая же особенная, как у Джими.

— Малыш был само очарование. Вылитый отец! — поделилась со мной воспоминаниями Линда, дочь Джун.

После месяцев копания и придирок со стороны Брантона/Хендрикса сыну Джими и его матери заплатили около миллиона долларов "подъёмных". С ними обошлись намного лучше, чем с дочерью Джими, Тамикой. Её обоснованные претензии, выдвинутые в нью–йоркском суде вскоре после смерти Джими, не были обеспечены достаточными доказательствами. Много позднее ей удалось всё же получить грандиозную сумму в одну сотню долларов — в подарок от её дедушки. Подростком она, набравшись храбрости, позвонила в Сиэтл и попросила позвать Эла Хендрикса к телефону. Трубку сняла Жени Хендрикс и, поняв кто звонит, завизжала: "Ты не имеешь никакого отношения к моему брату! Он тебе не отец!"

А дома все эти годы в семье Хендриксов шли сражения, соседи называли брак Эла и Джун "причудой двоих" из–за постоянных споров, ссор и пьяных драк. Джун беспокоили "другие женщины Эла". Джун грозила разводом. Но ни она, ни Эл разводиться не собирались — слишком много денег Хендрикса было поставлено на кон. После очередной стычки пресыщенный "пререканиями" Эл согласился выдать своей жене пособие. Она ушла из их дома в Скайвее, но дочь её, Жени, решила остаться с Элом. Эл купил Джун недорогой дом, но вскоре она перенесла удар и стала нуждаться в физиотерапии. Серьёзные недомогания преследовали её, и старшие дети решили нанять ей сиделку.

Рикодиск и воскрешение карьеры

Думаю, по крайней мере, в одном Алан Дуглас принёс пользу музыке Джими Хендрикса, именно он продал лицензию на издание ограниченным тиражом музыки Хендрикса Рикодиску, крошечной компании из Массачусетса, специализирующейся на лазерных технологиях, в частности, на разработках записи звука с помощью лазера. В 1987 году Рикодиск выпускает концертник Джими Хендрикса Live at Winterland. Высокое качество звука оглушило старых меломанов, влюблённых в свои коллекции виниловых пластинок в больших разноцветных конвертах, тогда как молодое поколение и новые музыканты, которые уже успели приобрести плеера компакт–дисков, включали Хендрикса на полную мощность. Этот компакт–диск продавался с невероятной скоростью и, буквально, парализовал звукозаписывающую индустрию, озадачив их печальным будущим виниловых пластинок. Следующим и последним компактом, выпущенным Рикодиском, стал Радио–Один, также мгновенно разошедшийся.

Остаётся сказать, что Рикодиск сыграл не последнюю роль в воскрешении карьеры мёртвого, но сияющего музыканта.

14. 1990-1999: Карты раскрываются

Бэлла Годива

24 июля 1990 года я позвонила Лео Брантону в его лос–анжелесскую контору. Меня давно уже просили многочисленные друзья и поклонники Джими написать большую статью, по–возможности в Лондонской Санди–Таймс, к двадцатой годовщине его смерти. Уже много лет в деловых музыкальных кругах шли разговоры о подпольной деятельности дуэта Лео Брантон/Алан Дуглас по отношению к Хендриксу; и теперь настало самое время задать несколько вопросов.

Напрасно секретарша Брантона тратилась на меня, рассыпая сладчайшим голосом о бесконечной занятости своего шефа, после того как я назвала себя и сообщила, что хочу написать очерк посвящённый памяти Хендрикса.

Это, должно быть, был один из неторопливых утренних часов адвоката, представляющего интересы Эла Хендрикса вот уже целых девятнадцать лет. Я думала напомнить мистеру Брантону о нашем знакомстве и телефонных беседах в начале 70–х, но он не дал мне такой возможности. Он с восторгом, не умолкая, говорил о своём маленьком королевстве. Я только слышала скрип его кресла, когда он отвлекался, отодвигаясь от солнечных лучей, льющихся через огромное окно его кабинета в этот спокойный летний день. За все двадцать минут нашей беседы я поняла только одно, что имею дело с человеком очень уверенным в своей непоколебимости, адвокатом, который прекрасно устроил свою карьеру. Теперь солнце светило для него, не в пример тому холодному и тусклому, каким я его запомнила в первую нашу встречу.

Я спросила его о продаже пластинок Джими за годы, прошедшие со дня его смерти.

— Мне постоянно со всего мира идут поступления, — с гордостью произнёс Брантон.

Но как только я спросила, не может ли он мне назвать хотя бы приблизительно количество пластинок Хендрикса, проданных за эти двадцать лет, он тут же сменил тему. Дай любому ребёнку калькулятор и тот мне скажет приблизительную сумму, которую Брантон получил с продажи этих пластинок. Он же выбрал путь более долгий, начав мне объяснять, что все издания Джими защищены авторскими правами, и соблюдение прав контролируются лично им и что существует лицензированный "каталог" Хендрикса у главных международных издателей, таких как EMI или Sony.

— Все его песни проходят через Бэллу Годиву Инкорпорейтед, — сказал Брантон и добавил:

— Я являюсь президентом этой компании.

Я вспомнила, что это название — Бэлла Годива — придумал сам Джими в конце 60–х для нью–йоркского издателя Аарона Шрёдера, управляющего его авторскими правами. И я поинтересовалась, почему Брантон, имея очень мало опыта на доходном поприще музыкального издательства, избрал себя, чтобы возглавить Бэллу Годиву.

Нечаянно Брантон проговорился, что он с менеджером Джими, Майком Джеффери, развил "дружественный рабочий союз", действующий во многих направлениях. Этот альянс меня удивил. Непременно любой адвокат должен был быть шокирован поведением Джеффери, если не сказать больше — с пренебрежением отнестись к такому менеджеру, он ведь не мог не знать о манипулировании не только заработанными Джими деньгами, но и самим Хендриксом.

— Ну, так теперь вы — главный всего, что касается Джими Хендрикса, — подытожила я.

— Да, я — главный, — согласился со мной Брантон.

— Вас не удивляет рост популярности Хендрикса?

— Это невероятно, — сказал он. — Ничего подобного мы не ожидали в те годы, после его смерти.

— Чем бы вы это объяснили, мистер Брантон?

Он рассмеялся и ответил довольно искренне:

— Очевидно, Джими Хендрикс оказался более лучшим музыкантом, чем я думал о нём. Подростки, которые ещё не родились, когда он умер, смотрят на него, как на одного из величайших гитаристов всех времён. Я сам никогда не играл на гитаре, да и не понимаю в этом ничего, но раз мир так считает, то так оно должно быть и есть.

Да, этот странный человек для реального Джими Хендрикса определённо много сделал, и я почувствовала благодарность к этому адвокату, что он посвятил ему столько лет своей жизни.

Женщина, позволившая Джими умереть

Позвонив мне в начале 1991 года, меня очень удивила Моника Даннеманн, о которой я не слышала с начала 70–х, когда она забрасывала меня письмами, ища моей дружбы и приглашая себя посетить мой дом в Лос–Анжелесе. Меня эти письма выводили из себя, и я обратилась к Генри Штайнгартену, который мне посоветовал просто их полностью игнорировать.

— Она пытается стать более значимой фигурой, чем есть на самом деле, — пояснил он свою мысль.

И вот теперь, спустя двадцать лет, она звонит мне и милым таким голосочком спрашивает:

— Вы помните меня?

Я не отвечаю. Разве я забуду когда–нибудь ту женщину, которая позволила Джими умереть?!

Три раза за этот разговор, в течение которого я с трудом сдерживала гнев, она настойчиво приглашала меня в свой "загородный домик" на южном побережье Англии.

— Мы можем говорить о Джими, — сказала она со страстью в голосе. — Я знаю у вас много чудесных воспоминаний. Так же как у меня, конечно. Мы можем ими поделиться. Мы попьём чаю и насладимся моим садом.

Лучше я суну свою голову в духовку, чем приму это предложение. Я поняла, к чему она клонит, очень возможно, ей потребовалась какая–то информация обо мне. Мои друзья из английской прессы сообщали время от времени все эти годы, что Моника при любом удобном случае старается записать что–нибудь для некой книги о "моём суженом" — так она всегда говорит о Хендриксе. Я хорошо помню, как она стала путаться с Куртисом Найтом, одним самоуверенным малозначительным нью–йоркским музыкантом, который первый употребил выражение: "Джими, каким я его знал".

Она поделилась с Найтом своей версией смерти Джими для его книги, полной его сумбурных, наполненных ошибками воспоминаний, изданной вскоре после этого трагического события, подтасовав туда и меня, якобы я встречалась с Моникой и рассказала ей об увлечении Джими числом девять.

Теперь, слушая щебет Моники, во мне всё более росло отвращение к её колоссальному спокойствию.

— Мне некогда, — сказала я ей. — Мне нужно уже уходить, я опаздываю на работу.

Я была горда собой, что справилась в глубине души со щемящими сердце воспоминаниями и, слава Богу! — отделалась от неё! И, конечно же, сильно ошиблась.

Спустя всего несколько месяцев я получила заказное письмо от английских адвокатов Моники Даннеманн, в сильных выражениях предупреждающих меня никогда не писать о смерти Джими и тем более даже косвенно упоминать их клиентку. Меньше минуты потребовалось мне просканировать эти два листка и отправить письмо по назначению в мусорную корзину. Чистой дороги вам в ад, подумала я, но меня сильно беспокоило то, что Даннеманн также легко нашла мой адрес, как и номер моего домашнего телефона, которым она и воспользовалась в недалёком будущем.

Проводник в царство Славы

Весной 1992 года Эл Хендрикс прилетел в Нью–Йорк для участия на одном очень необычном обеде по случаю введения Опытов Джими Хендрикса в Рок–н–ролльный Зал Славы. Впечатляющая толпа — более тысячи мужчин и женщин, была нашпигована воротилами звукозаписывающей индустрии. Они все повскакивали со своих мест, приветствуя умершую рок–звезду, и аплодировали и поздравляли Мич Мичелла и Ноэла Реддинга, которые стояли рядом с отцом Джими. Эл улыбался во всю ширину лица и, так как приветствия продолжалась, он обронил несколько слезинок. Нил Янг был официальным "проводником в царство славы" и сказал слово во славу Джими и затем выступил с All Along the Watchtower.

— Все эти аплодисменты, это что–то, — заявил Эл Хендрикс фотографам, позируя им после церемонии.

— Довольно пикантная маленькая фигура, этот Эл Хендрикс, — заметил исполнительный директор Атлантик–Рекордс. — Такой весь нарядный в своём смокинге. Вот уж никогда не ожидал, чтобы отец Джими так выглядел.

Брантона на помойку!

Эл Хендрикс, казалось, был удовлетворён 50 тысячами годовых, получаемых с наследия своего сына, помимо процента с дохода Лео Брантона и других пустячных поступлений, сопутствующих деловым операциям, когда ты — отец умершей рок–звезды; его же приёмная дочь, Жени, успевшая к этому времени родить четырёх, тоже хотела принять участие в потоке этих денег, так как карьера парикмахера, никогда бы ей не принесла такой доход и, хотя у неё не было никакого опыта в деловых операциях, именно Лео Брантон, не подозревая об этом, открыл ей дорогу на вершину бизнеса.

Помимо годовых 50 тысяч Элу, время от времени, по его просьбе Брантон высылал чек и Леону, и Жени. В октябре 1992 года они получили по письму от Брантона (а по существу от Эла) с просьбой выкупить их долю авторских прав на музыку Джими. Он объяснил им, что по закону о защите авторских прав в США, авторские права возвращаются автору по истечении 28 лет. Согласно резюме на толстое, наполненное многочисленными фактами судебное дело, составленному Робертом Каррэном, сиэтловским адвокатом Леона,

"Брантон информировал Леона и Жени, что Эл первоначально продал авторские права в обмен на ежегодную ренту, которая обеспечила ему стабильный доход. Теперь же период ренты истекает и Эл хочет снова продать авторские права с таким же расчётом, однако для того чтобы это сделать ему потребуется сначала купить у Леона и у Жени долю прав, которые они получат после смерти Эла, если она наступит перед следующим возвращением.

В письме Брантон обращается с просьбой к Леону и Жени отказаться от прав на свою долю авторских взамен на 300 тысяч наличной и 700 тысяч в Фонде, учреждённом Элом на "образование, здоровьё и заботу о молодом подрастающем поколении", потому что деньги от продажи Элом реверсивных авторских прав послужили стартовым капиталом этому фонду. В письме предлагалось создать доверительный фонд, связанный с наследством Эла, на случай, если авторские права окажутся отозваны до смерти Эла."

Перед тем как были посланы эти письма своим детям, Эл беседовал со своим адвокатом. Брантон несколько раз объяснял ему механизм действия реверсивных авторских прав, но его клиенту было трудно охватить все детали. Как говорится в записке Каррэна,

"Леон подписал соглашение о реверсивных авторских правах, поскольку полагал, что это просьба его отца. До этого момента Брантон один вёл все юридические и деловые операции в отношении к Наследию Хендрикса. Более того, Эл всегда отвергал сомнения Леона на счёт Брантона, говоря всем, что он "отлично заботится обо всём". Эл также уговорил Леона поверить, чтобы он согласился с планом Брантона, предложенным Леону несколькими неделями ранее, что "у Лео есть кое–что и для тебя"."

Жени не стала подписывать. Она обратилась к ведущему сиэтловскому адвокату Йейлу Люису из конторы Хендрикс и Люис, с просьбой разъяснить ей суть этого соглашения.

Люис собрал сведения о возможной величине доли авторских прав и пришёл к заключению, что Наследие Джими — "крайне значительно". Затем Люис встретился с Элом и обсудил с ним некоторые важные подробности. Жени подозревала, что Брантон в письмах, полученных ею и Леоном, намеренно не упомянул о тех возможных миллионах, которые на самом деле должны составлять Наследие Хендрикса.

Племянница Эла, Диана, позвонила ему из Нью–Йорка, чтобы сказать, что она прочла в газетах, что Брантон составляет новое соглашение о продаже прав Хендрикса, которые могут принести владельцу ни много ни мало — сорок миллионов долларов. Эл был несказанно изумлён:

— Лео никогда ничего подобного не говорил, — сказал он ей, а затем и Жени, когда позже узнал об этом от других.

Новость, что Жени подговаривает отца "выкинуть на помойку этого Брантона", мгновенно облетела весь Сиэтл. По просьбе Жени Эл встретился с Йейлом Люисом, чтобы его фирма провела расследование качества управления Брантоном Наследием Хендрикса. Для большего успеха этого предприятия Пол Аллен, майкрософт–миллиардер, предложил Элу Хендриксу заём в 5 миллионов долларов с таким условием, что только если "семья" победит, эти деньги вернутся Аллену. Если они проиграют — Аллен забывает о них.

Правое дело, за которое стоит побороться

В начале 1993 года Брантон получил из Сиэтла множество официальных писем. В одном из них, написанных Йейлом Люисом, говорится:

"Мистер Хендрикс уполномочил меня довести до вашего сведения, что вы более не занимаетесь ни его делом, ни любым другим действием, связанным с его именем или каким–либо другим именем ради его пользы без моего предварительного расследования. Такое заключение вынесла Ассоциация прав адвокатов."

В другом письме была выражена просьба выслать копии всех бумаг по делу Эла Хендрикса.

Немедленно последовала круговая оборона со стороны Брантона. По свидетельским показаниям Брантон попытался блокировать все претензии, напомнив Элу о том, как много он сделал для него и чтобы тот вспомнил о двадцати годах их дружественных отношений. Эл занервничал и испугался всех этих "движений", представив, сколько ещё предстоит пережить "этого ужаса". Адвокаты объяснили ему, что для свержения Брантона с трона ему придётся не только рассказать всё, что знает, но и дать свидетельские показания перед судьёй и присяжными. От этого у него расстроилось здоровье, но Жени и её муж, Трой Райт, не отставали от него, уговаривая его и рисуя перед ним картины "празднования победы" и, в конечном счёте, утолкали его тем, что это "правое дело, за которое стоит побороться!"

Почти двадцать лет назад Брантон вырвал наследие Хендрикса из рук его личного адвоката, Генри Шайнгартена, и завладел картой бланш, выданной ему Элом Хендриксом — "делать всё, что посчитает нужным". Настал для Брантона день унижения, когда его семья, его соседи, его коллеги, поклонники Джими Хендрикса — все прочитали 20 апреля 1993 года напечатанную в газете его родного города Лос–Анжелес Таймс статью, озаглавленную:

Вор ли Брантон?

В статье, написанной журналистом Чаком Филлипсом, говорится, что

"свидетели обвиняют лос–анжелесского адвоката Лео Брантона Мл. в продаже авторских прав на каталог песен умершей рок–звезды, не поставив в известность и/или не заручившись согласием отца, Джеймса (Эла) Хендрикса".

Защищаясь, Брантон заявил, что

"мистер Хендрикс отписал все права на так называемое наследство двадцать лет назад за очень весомую компенсацию. Он не только сам подписал все бумаги, но и сам в них разобрался. Теперь эти бумаги возросли в цене, и мистер Хендрикс пытается шантажировать владельцев, чтобы те дали ему денег, на основании его заявления, что "он не понимал, что делал".

Новости, факты, сплетни, слухи распространялись по Лос–Анжелесу со скоростью пожара и, выйдя за пределы города, разлетелись по всему миру.

— Бедняга Джими наверно ворочается сейчас в своей могиле, — комментируют ситуацию музыканты, которым посчастливилось видеть его на поп–фестивале в Монтерее.

Всех интересовал один вопрос, вор ли Брантон? К Алану Дугласу относились с меньшей симпатией, после всего, что он "намешал" в музыку гения, чтобы срубить на ней себе побольше зелёных, и Эл Хендрикс был тем единственным человеком, перед которым многим хотелось извиниться:

"Это же отец Джими, ради всех святых. Этот человек заслуживает уважения всего мира".

Звукозаписывающие компании отреагировали по–своему: это же бизнес. Джими Хендрикс — мёртв. И если отец сделал свой выбор, то так ему и быть.

Одно бесспорно с точки зрения профессионалов: если MCA Records или их родственная компания, Universal, хотела бы получить права на музыку Джими Хендрикса, она должна была изыскать путь, чтобы получить их, и каждый волен назначать свою цену. Вот так, статья в Лос–Анжелесской Таймс принесла грусть в сердца ветеранов музыкальной нивы, которые всегда считали имя Джими Хендрикса синонимом Репрайз–Рекордс, а Боб Мерлиз из Репрайза при каждом удобном случае любил говорить:

— Джими Хендрикс — замковый камень нашего благополучия.

Очевидно, Репрайз спутали свои чувства с заботами о новых возможностях относительно Наследия Хендрикса и никак не среагировали на цены, которые предложила МСА. Это могло произойти, возможно, потому, что Брантон не сделал ставку на Репрайз и много сил своих положил, чтобы наладить отношения с новыми издателями.

Родственники с обеих сторон семьи Хендрикс, знакомые, бывшие соседи по Центральному району — все только об этом и заговорили, когда увидели заголовок в Сиэтл–Пост–Интеллидженсе:

Отец рок–звезды обвиняет владельцев авторских прав

"Представьте себе, Эла Хендрикса и всех этих людей, с которыми он затеял тяжбу!" — вот такие слова чаще всего слышались среди его бывших соседей.

В статье говорилось:

"Судебные битвы — только часть войны, начавшейся в начале этого месяца против многомиллионного проекта компании MCA Music Entertainment Group, которая собиралась прикупить записи Джими Хендрикса и права на их издание."

Всё это очень удивило жителей Сиэтла, искренне полагавших, что Эл уже давно сам стал мультимиллионером, ведь он жил уже в большом доме вдали от трущоб Центрального района, а его сын был одним из самых известных музыкантов в мире.

14 июня 1993 года адвокаты Хендрикса, сгибаясь под тяжестью накопленных фактов, выдвинули подправленное обвинение "в двойной бухгалтерии, в брешах в финансовых документах, в мошенничестве, в искажении фактов, в должностном преступлении, в нарушении закона о гарантии, в нарушении RICO, в умышленном обмане, в нарушении закона об авторских правах, в пристрастной конкуренции, в незаконном использовании чужого имущества в личных целях, в нарушениях в рекламах, в игнорировании решений суда" и выдвинули требование "о возвращении утраченного на основании аннулирования контракта". Первая страница была посвящена участникам этой драмы:

Джеймс А. Хендрикс, истец

против:

Лео Брантон Мл. и Джеральдина Брантон, по отдельности и как супруги

Лео Брантон Мл., Калифорнийская юридическая корпорация

Бэлла–Годива–Мюзик–Инк., Нью–Йорк

Презентасионес Мюзикалес, Панама

Интерлит Би–Ви–Ай Лтд., Виргинские о-ва

Аутеурсрехтенмаатсхаппий Б.В., Голландия

Бюро Воор Мюзиекрехтен Элбер Б.В., Голландия

Are You Experienced? Ltd., Калифорния

Алан Д. Рубинштейн (Алан Дуглас)

и Джейн Доу Рубинштейн,

по отдельности и как супруги

Лео Л. Брантон III, подсудимые

Читая толстое 75–страничное дело с многочисленными приложениями, было любопытно узнать о существовании каких–то компаний, расположенных в других частях света и о неких налоговых управлениях, которыми Брантон пользовался или лично основал. Даже Майкла Джеффери и Джона Хиллмана он мог бы поразить размахом своих действий. Он затмил даже Ямету, и как стали говорить на Сансет–Бульваре: "Повсюду снова выросли миражи". Люди сожалели, что Джими умер не оставив завещания, "ни жены, ни детей", и хотя, отец его определённо знал о существовании двоих его детей, он не торопился с выводом их на сцену.

В марте 1994 года Эл Хендрикс в свои семьдесят с небольшим сидел в тесном кругу адвокатов — своих и представляющих интересы Брантона, его партнёра, пластиночного продюсера, Алана Дугласа и др. — и судебных репортёров, чтобы начать тяжбу, им приготовленную. Адвокат Кирк Холлэм, представляющий ответчиков, включая Бэлла Годива Мюзик, Интерлит, Элбер Б.В., Are You Experienced? и Алана Дугласа, задавал вопросы Элу Хендриксу.

— Знали ли вы в 1970 или 1971 годах, что стоимость наследия вашего сына в большой степени зависела от того, насколько успешно продавалась музыка Джими?

— Нет, я не знал, что с наследством можно вести дела.

— Значит ли это, что в период 1970–71 годов вы не думали, что может быть связь между стоимостью наследия вашего сына и тем, как хорошо могли бы продаваться пластинки Джими Хендрикса в будущем?

— У меня не было и мысли, что с этим делать. Всё, что я знаю, это то, что я вступил в наследство и что так оно и было.

Далее последовали вопросы, как именно наследство попало в руки Эла Хендрикса — формулировка "вступил" была достаточно хитроумным трюком, чтобы им не воспользоваться, так как Джими Хендрикс не оставил после себя ни каких–либо пожеланий, ни подписанного завещания, ни какого другого подобного письменного соглашения, которое давало бы его отцу возможность вступить в наследство в случае его смерти. Однако женщина, у которой Эл занял значительную сумму, видно хорошо подготовилась к даче свидетельских показаний и выступила в защиту Эла, так же как и то, что ей, как оказалось, были хорошо известны намерения Джими.

Несколько раз в различные дни слушаний для одних адвокатов Эл Хендрикс казался спящим, для других отсутствующим, для третьих уставшим. Многие родственники и друзья рассказывают, что Жени перед тем как идти в суд репетировала с отцом каждую фразу по многу раз. Однако всем им было запрещено присутствовать на процессе. Жени же всегда была под рукой, как моральная поддержка мистеру Хендриксу.

Многие из ответов Эла Хендрикса входили в противоречие с уже давно известными фактами и/или заявлениями, сделанными им же, но несколькими годами ранее. Его ответы относительно взаимоотношений и бесед с сыном были полны неточностей и несоответствий, а порою вообще откровенной ложью, как и его рассказы о детстве Джими или о его визитах в Сиэтл, когда он уже стал звездой.

Низвержение с трона превратилось в мыльную оперу внутри другой мыльной оперы, когда Эла Хендрикса попросили рассказать о телефонном разговоре с Джерри, женой Брантона, в котором она умоляла не увольнять её мужа.

— Она говорила, — сказал Эл Хендрикс, — о каких–то личных документах, что они… что они повредят Лео, поскольку навредят и мне самому, если они будут обнародованы…

Миссис Брантон, красивая представительная женщина, напомнила Элу, что они были хорошими друзьями, и просила приехать в Лос–Анжелес, и, поговорив, привести все дела в порядок.

— Она умоляла меня приехать… Она сказала, что "она доверяет мне". Она сказала, что "если что–то случится с Лео, то она с удовольствием будет помогать мне, ведя дела нашего наследия". Я посмеялся про себя, а вслух произнёс, что "я ничего не смыслю в адвокатских делах".

Ворошение грязного белья семьёй Хендриксов подняло облако юридических бумаг над Сиэтлом. Это облако переместилось за тысячу миль к югу и осело в Лос–Анжелесе, создав там такой резонанс, который вероятно мог бы разрушить все планы Хендриксов.

То, что у Джими есть сын стало широко известно лишь в июне 1994 года, когда один молодой человек из Швеции прилетел в Лос–Анжелес. Он изменил своё имя Джеймс Сундквист на Джими Хендрикс Мл., и у него оказалось много сторонников и в Швеции, и в Америке. Джими Младший, двадцати пяти лет, нанял адвоката и подал иск в Калифорнийский суд, объявив, что он законный наследник Хендрикса. Грустно, что такого скромного молодого человека, так сильно похожего на Джими, допрашивали эти, облачённые своими интересами, как если бы он был грязью под их ногами. Неожиданное появление Джими Младшего в Америке легло камнем страха на сердца Эла Хендрикса, Жени, Лео Брантона и Алана Дугласа. О нём заговорили и люди, совершенно незнающие, как если бы он был жадным и лживым искателем лёгких денег, и другие, кто понимал, что Джими Младший имеет законные права на наследство и что, в человеческом отношении, он заслуживает быть признанным сыном своего отца, человеком с чувством собственного достоинства, а не быть подопытной крысой, которой прививают инфекцию.

Независимый источник взывает:

"Для бедняги парня наступили кошмарные дни. Прошли дни рождественских открыток, поздравлений с днём рождения и подарочных конвертов с деньгами. Вот он стоит перед нами, необычайно похожий на нашего Джими. И теперь, именно Жени Хендрикс, а никто иной, начинает его поливать грязью. Ему надо остерегаться такой, так называемой, семьи. Он унижен и оскорблён."

В итоге калифорнийский суд отклонил иск Джими Младшего.

— Парень не имел ни единого шанса, — сказал мне один нью–йоркский адвокат, знакомый с сиэтловским делом и с делом Джими Младшего в Калифорнии. — Против него слишком много всего и всех.

Однако молодой человек всё же получил приблизительно полтора миллиона долларов от семейной компании по совету их адвокатов. Никто из них не хотел, чтобы этот "неудобный" сын Джими расстроил так хорошо налаженный ими механизм.

Я удочерил Жени в 1968 году

Даже многие музыканты теряются, когда им надо что–то сказать, со сцены перед огромной толпой, но Жени Хендрикс–Райт, как и её отец, радовалась каждой минуте, находясь в лучах прожекторов, когда она появилась в Нью–Йорке на сцене фестиваля Вудсток-2 в апреле 1994 года. Она попросила Карлоса Сантану представить её и отважно ступила на встречу с 300 тысячной толпой. В обычной жизни Жени, невысокая неприметная брюнетка, но на Вудстоке-2 она была великолепна. Услышав имя Джими Хендрикса, толпа взорвалась аплодисментами и Жени рассказала им, с каким трудом она и его отец "вырвали наследие её брата из когтей адвокатов!"

Большинство музыкальных обозревателей так и не поняли, что Жени не родственница Джими. Здесь самое время вспомнить, что адвокатов она пыталась убедить, что Леон — не сын Эла, и поэтому не является полноценным братом Джими, а про себя же она им говорила, что её отец — Эл, а следовательно, она — кровная сестра Джими, подкрепляя свои слова свидетельством о рождении.

Но это было не свидетельство о рождении, а свидетельство удочерения, выданное в 1968 году штатом Вашингтон её матери, когда Жени было уже шесть лет, и из него не следовало, была ли Жени при удочерении Элом его ребёнком.

Из–за её заявлений начали возникать серьёзные трудности у сиэтловских адвокатов, представляющих интересы Эла Хендрикса. В итоге одному из них пришлось с глазу на глаз поговорить с Элом Хендриксом, и задать несколько щекотливых вопросов по поводу заявлений Жени. Эл был прямодушен:

— Я удочерил Жени в 1968 году.

Женевьева Лиза Джинка Хендрикс–Райт, также известная под именем Жени Хендрикс, познакомилась и видела Джими Хендрикса за те четыре короткие встречи, когда он приезжал в Сиэтл с концертами. Дважды в 1968 году, один раз в 1969 и один — в 1970 году, в те годы ей было от шести до девяти лет. И трёх недель не прошло после первой встречи рок–звезды с новой семьёй отца, как Джун начала уговаривать Эла удочерить её младшую дочь, Жени.

Музыка Джими возвращается домой, где ей и должно быть

Дело Хендрикс против Брантона рассматривается в суде. Председательствует судья Томас С. Зилли. Обе стороны встали в позу, видимо от решения присяжных зависела их судьба. Судья Зилли попросил своего коллегу судью Вилльяма Л. Двайера вынести предварительное решение. В сложных делах всегда есть предварительный судья. И только судья Зилли вправе вынести окончательное решение.

Договорились, что соглашение между Элом Хендриксом, Лео Брантоном и Аланом Дугласом останется между ними. Но в итоге многие профессионалы и друзья в Сиэтле, Лос–Анжелесе и Нью–Йорке оказались в курсе основных положений их соглашения, что Брантону и Дугласу, как говорят, было разрешено удержать по миллиону долларов, которые каждый из них сделал на музыке Джими Хендрикса. Эл Хендрикс обязуется выплатить им оговоренную сумму за авторские права на музыку Джими, которые были приобретены Аланом Дугласом из различных источников за прошедшие двадцать лет. У Дугласа были коробки с плёнками Хендрикса, мастер–тейпы к неоконченным песням и кассеты с бутлегами. Он продолжал кроить карьеру Хендрикса, не будучи его продюсером при его жизни. Он делал наложения, микшировал, добавлял новых музыкантов и даже включал себя в список лиц, которым приносил благодарность на предоставленном международным компаниям и Репрайзу им материале. Что за восхитительная самонадеянность у каждого, кто объявляет себя "другом" Джими Хендрикса!

Здание Федеральное суда города Сиэтла, казалось, никогда не испытывало на себе длящейся свыше двух лет борьбы таких цепких команд с их клиентами в миллион долларов весом и дел, распухших от пожранных ими около 2 тысяч документов, каждый из которых будто стремился перепрыгнуть планку в 100 листов.

И вот теперь, летом 1995 года Эл Хендрикс восседал, как дрозд в своём гнезде. Эл, как всегда поддерживаемый под руку Жени, позировал перед камерами. Победа так сладка!

— Музыка Джими возвращается домой, где ей и должно быть, — сказала Жени.

Оба говорили восторженным тоном победителей — судья и присяжные единодушно приняли решение предать адскому пламени плохих парней и Бог поэтому торжествовал. Главное — было вынесено окончательное решение, и оно не подлежало оспариванию в дальнейшем. Много слов было сказано о Наследии и о том, как был бы рад Джими этой Победе.

Но на этом юридические прения не прекратились. После вынесения решения Жени и её муж, Трой Райт, наняли новых адвокатов, чтобы возбудить дело против Хендрикс–и–Люис, адвокатской конторы, которая все эти два года вела эту тяжёлую и беспримерную борьбу. Райтам, с благословения Эла Хендрикса, пришлось выложить приличную сумму. "Семье" — так теперь в прессе стали называть победителей — также потребовалось время, чтобы вернуть долг их благодетелю Полу Аллену, без помощи которого "эта победа" была бы невозможна.

Свободно распоряжаясь авторскими правами, вернувшимися в семью по решению суда, они смогут извлечь для себя большую выгоду, чем если бы ими по–прежнему распоряжался Брантон. Сначала ориентировались не на закупку всей музыки Джими, а на лицензирование, чтобы наладить постоянный приток денег. Для этого потребовалась огромная сумма, как говорят, около 40 миллионов для начала.

— Эл Хендрикс не представлял себе реальность, — рассказал мне бывший сотрудник MCA Records. — Старик едва мог читать. Он был деревянной фигурой на носу их корабля. Его дочь вынюхивала через адвокатов, где и у кого есть хорошо продаваемые его записи. Она даже наняла для этого одного друга по имени Рид Вассон из той юридической конторы, которая выиграла им дело в Сиэтле.

Жени назвала семейную компанию — Experience Hendrix, а Эла назначила председателем. В сентябре 1995 года Эла Хендрикса облачили в королевскую мантию и, надев на него золотую корону, водрузили на трон на концерте в память о его сыне, состоявшемся на стадионе Мемориал в Сиэтловском Центре в рамках Бумбершут–фестиваля. Многие посчитали излишним и мантию, и специально сделанную для этого случая точную копию британской короны, и сам трон, но Эл радовался как мальчишка и наслаждался ролью заместителя Джими. Эл смаковал каждую секунду этого спектакля, покачивая головой и широко улыбаясь, под одобрительные возгласы толпы. За все годы, прошедшие со дня смерти сына, он уже привык к всеобщему вниманию и встречам со знаменитостями, друзьями Джими, и его поклонниками, их частым звонкам и выражениям признательности и уважения его сыну, когда они приезжали по своим делам в Сиэтл. Он даже придумал некий диалог между маленьким Джимми и ним самим:

"Я сказал ему: "Джимми, если ты будешь играть на гитаре, то будь самим собой". Я давал ему очень много советов."

Те, кто хорошо знал Эла, ломали голову, откуда берутся у него эти воспоминания и пришли к выводу, что это Жени "помогает" ему вспомнить некие подробности, приписывающие ему "разные таланты." И, раз она была заинтересована в зачистке имиджа Джими, то это она решила, чтобы Эл спроектировал прошлое, в котором он, преданный отец–одиночка, растил своего сына, ввёл его в мир музыки и был добрым ангелом в музыкальной карьере Джими. Более того, она также наняла издателя, который бы ей помог уверить всех, что она кровная родственница и Элу, и его знаменитому сыну, Джими. Жени очень хотела, чтобы весь мир узнал, что "они с братом были очень близки".

На что способна одна маленькая женщина

Судьба благоволила семье в виде возобновлённого интереса всего мира к Джими и его музыке. Кабельный музыкальный канал VH1 начал во второй половине 90–х фокусироваться на Джими Хендриксе:

— Он величайший музыкант, которого когда либо создал рок–н–ролл, — подытожил общее мнение Билл Фланаган, в прошлом журналист, работавший в жанре популярной музыки.

Именно Фланаган, старший вице–президент и главный редактор VH1, предложил серию передач о Хендриксе в программе "Любимые легенды", эти передачи повторялись много раз и взволновали новое поколение любителей музыки и обратили их сердца к Джими. Фланаган выпустил в эфир Монтерей–Поп и старую ленту 1969 года — Шоу Дика Карветта с Джими.

— Музыка совершает круги, — сказал он. — Сейчас, в 90–х, я знаю многих подростков, кто увлекся рок–музыкой впервые в своей жизни и их взгляды устремлены на Сиэтл и электрогитару. А это значит Nirvana и Pearl Jam, и, конечно же, Джими.

Ларри Кинг, ветеран, более семнадцати лет своей жизни отдавший Музыкальной Башне, пластиночному магазину на Сансет–Бульваре в Западном Голливуде, и эксперт по продаже пластинок, компактов, видеоплёнок и DVD сказал:

— Две вещи в высшей степени удачны для долговечности Хендрикса, как музыканта, это, во–первых, его трагическая преждевременная смерть, а во–вторых, всё, что утрачено, но остаётся жить в воспоминаниях и сердцах каждого. В особенности, эти две ленты, которые мне раскрыли глаза. Я был поражён, когда впервые их посмотрел, настолько Хендрикс артистичен! Монтерей–Поп заставляет всех нас узнать о Джими всё! Несмотря на гигантское количество участников фестиваля в Вудстоке, Хендрикс остаётся среди них неповторимым гением — когда он вышел на сцену, у всех создалось впечатление, что они все пришли к нему в гости домой, настолько естественен он был. Многочисленные показы этих лент по телевидению, вместе с лазерной звукозаписывающей революцией сделали Джими навечно с нами. За Хендрикса продолжает говорить его талант.

В Вёрджин–Мегамагазине на Сансет–Стрип одна молодая женщина, начальница отдела продаж, сказал с восхищением о Жени Хендрикс:

— Она — это что–то! Только представьте, основать компанию ради Джими и принимать все решения самой! Она покажет всем, на что способна одна маленькая женщина в этом жестоком мужском шоу–бизнесе! Я вижу, что и как здесь всё продаётся, поэтому с полным правом говорю вам, она справится. И ещё, она большая умница, что запустила на телеэкраны ленты с Джими Хендриксом — они поднимут продажу компакт–дисков Хендрикса.

А вы, вы позволили ему умереть

В 1996 году Моника Даннеманн позвонила мне в последний раз. Каждый раз, как она набирала мой номер, я чувствовала прилив злости. Я приходила в ярость, когда слышала её мягкий вкрадчивый голосок: "Это я, Моника". Разве кто–нибудь в силах сдержаться, если его неожиданно возвращают мыслями к трагедии давно минувших дней? Ну, а сейчас, что ещё ей нужно? Неужели она забыла все инструкции своих адвокатов, которые предостерегали её от опрометчивых поступков? Или она, возможно, всё ещё думает, что я соглашусь стать её подругой?

Начала она, как обычно, предложив мне "навестить её и погостить… и, что ей действительно очень нужно поговорить со мной. И не могла ли я приехать на следующей неделе?"

Я не верила своим ушам. С меня довольно! и я не выдержала и взорвалась:

— Я не хочу вас видеть и, тем более, говорить! Вы уже достаточно наврали за эти годы! Ну и как вы после всего этого представляете нашу дружбу?

От неожиданности, услышав страсть в моём голосе, она стала заикаться:

— О, я п–п–позвонила не в–в–вовремя?

Я почувствовала, что у Моники, что–то не ладится и что–то её очень беспокоит, но мне было в этот момент наплевать, и я не хотела вникать в детали.

— Вы помогли моему другу умереть. Вы показали своё презрение к Джими Хендриксу. Он там лежал, его рвало, он задыхался, а вы, вы позволили ему умереть!

Эхом отдался в телефонной трубке мой крик, я сама была поражена, откуда во мне могло взяться столько гнева.

— Вам надо было вызвать врача! Звонить в скорую, в полицию! Менеджеру вашей гостиницы! Но вы ничего этого не сделали! На следующее утро мы виделись, вы рассказали мне, что произошло. Но не сказали мне всего! Чем он подавился? Почему перестал дышать? Это вы влили ему красное вино в горло?

Последовала долгая пауза. И тут я выхватила кинжал, вспомнив свою беседу с Джеком Михеном, после того как он переговорил с коронёром. И вот теперь, уже много лет спустя у меня в голове многие разрозненные части сложились в целостную картину:

— Я знаю, это вы его убили.

— Там был такой беспорядок. Он был весь испачкан. Я подумала, что одна не справлюсь, — начала было оправдываться Моника.

Я представила, как она побежала мыть руки, потому что умирающий человек был "испачкан".

— Худшего в своей жизни вы не могли сделать.

В трубке послышался истерический визг, но слова мои она не стала отрицать.

Я продолжала наседать на неё:

— Вы ничего не предприняли, чтобы спасти его. У вас был шанс, но вы предпочли лгать все эти годы.

В трубке послышались рыдания. Но они вдруг прекратились и уже спокойным голосом она произнесла:

— Прекратите! Вы доведёте меня до инфаркта.

— Это невозможно! — воскликнула я. — У вас нет сердца. Нет совести. Вы едва знали Джими Хендрикса и позволили ему умереть.

— Нет!

— Вы и ваше болезненное воображение, — уже спокойно сказала я.

Прежде я никогда ни с кем не позволяла себе разговаривать в таком тоне.

Она тоже затихла, рыдания прекратились.

— Никогда больше не звоните мне и не ищите связи со мной. Вы — жестокий, ужасный человек. К тому же и лгунья!

Моника захныкала прямо мне в ухо, слушать её было невыносимо. Наконец, она сказала:

— Простите меня. Поверьте, мне очень жаль.

Я повесила трубку, ещё одно её слово и я не знаю, чтобы со мной произошло.

Двумя днями позже по совету друзей я сменила номер.

Бригада по зачистке имиджа Джими

За все эти годы человеком, ни разу не купившимся на сладкие пирожки а ля "Джими, каким я его знала" и на сказки о его смерти, выпеченные по рецепту Моники Даннеманн, оказалась Кати Этчингем. В 90–х Этчингем провела своё личное расследование поведения этой женщины из Дюссельдорфа и в конце 1993 года по её просьбе адвокаты возобновили расследование обстоятельств смерти Джими. Запрос, посланный в Скотленд–Ярд, оказался неубедительным.

Моника продолжала распространять клеветнические слухи о всех, кто был рядом с Джими, даже и о Ноэле Реддинге. Очень глупо с её стороны, но она выступила перед журналистами с серией фантастических обвинений в адрес Кати Этчингем, и в апреле 1996 года состоялся суд, где Этчингем вызвала Монику для рассмотрения её голословных обвинений. Судья благоволил к Кати и нашёл, что Моника виновна также и в неуважении к судебным решениям. Статья с репортажем из здания суда вышла на первой полосе всех английских газет и карточный домик Моники рухнул. К тому же она оказалась публично униженной.

Моника прикрепила поливочный шланг к выхлопной трубе своего сверкающего Мерседеса, просунула свободный конец через окно, заклеив щель лентой, села за руль и включила двигатель. Очевидно, последнее, что она сделала в своей жизни — это выключила двигатель, когда начала терять сознание. Её нашли мёртвой 5 апреля 1996 года в её полностью наполненном дымом автомобиле.

Мне потребовалось несколько лет, чтобы заставить себя прийти в библиотеку и взять книгу Моники, но пятнадцати минут мне хватило, чтобы пролистать её всю, изданную в 1995 году, все 45 цветных репродукций её портретов Джими, якобы "вдохновлённые" им самим, снабжённые невероятными комментариями. А фотографии! Безутешная "суженая" на могиле Джими, а Моника с Элом и Жени Хендрикс? Настоящая бригада по зачистке имиджа Джими. Отец Джими даже сделал подарочную надпись на ней, в которой слово "суженая" определённо должно было распугать многочисленных молодых леди, которые познакомились с Джими за последний год его жизни. На одной из первых страниц — посвящение, написанное Элом:

"Той, кто утешила отцовское сердце… Мне приятно сообщить, что мой сын был обручён с Моникой Даннеманн и они собирались пожениться. Все те клеветнические слухи, о Монике относительно моего сына — ложь…"

Несмотря на то, что Эл Хендрикс никогда не слышал о ней, даже в последний приезд сына в Сиэтл в июле 1970 года, он согласился написать эти строки в книгу Даннеманн.

Определённое намерение заполучить плёнки брата

В июле 1996 года из Сиэтла в Лондон прилетели Эл Хендрикс с Жени. Впервые они прилетели в Англию вместе. Каждый из них ради этого путешествия прикупили себе новую одежду.

Ему всё не нравилось в этой чужой стране, от английской еды его воротило, и Жени большого труда стоило каждый раз отрывать его от стойки гостиничного бара. Они приехали с единственной миссией: Жени собиралась расставить все точки над i в отношении одного друга Джими, а в прошлом его менеджера и продюсера, Час Чандлера. Она намеревалась купить у Часа ранние плёнки Опытов, которые хранились у него. Но встреча не состоялась и миссия провалилась — Час умер 17 июля в Ньюкаслской Главной больнице, когда он проходил ежегодное обследование в связи с болезнью аорты. Брайан Джеймс "Час" Чандлер пользовался огромной популярностью в Англии, и его преждевременная смерть в возрасте 57 лет ввела всех его друзей в шок. Потерю очень тяжело переживала вся семья Часа — Маделина, его вторая жена, в прошлом королева красоты, и их трое маленьких детей, но в особенности смерть его ударила по Стеффану, самому его обожаемому сыну, от первого брака с Лоттой, той самой молодой женщиной, которая, когда Джими только приехал в Лондон, очень сердечно приняла его и много ему помогла, вплоть до стирки грязного белья.

Смерть Часа разрушила намерение Жени вернуться в Сиэтл с плёнками, и она решила, что ей с отцом совершенно необходимо присутствовать на похоронах. Понятно, что они оказались рыбами выброшенными на сушу, к этому прибавилось раздражение Эла, что он не понимал ни слова из того что говорили кругом из–за северного горди Ньюкасла. Жени же пришлось включиться, и она познакомилась с некоторыми из друзей Часа и дала им понять, что "определённо" намерена заполучить "плёнки её брата, так скоро, как это станет возможным".

После того как Час покинул Опыты, он пытался продвинуть несколько групп, но успешной оказалась только Slade, оретя в Англии колоссальную популярность в семидесятых. Позже он, вспоминая годы своей юности, говорил, что никогда "не вырисовывался перед ним" такой успех, как тогда, когда он играл на бас–гитаре в Animals и тот триумф определил всю его жизнь, сделав его состоятельным человеком. Мы с Часом были очень дружны, но много лет мы не виделись. И вот, однажды, в начале девяностых, мы встретились в Лондоне. Целых четыре часа мы не могли оторваться друг от друга, вспоминая прошлое за ужином в Мейфеэре. Час рассказал мне, что мечтает построить большой спортивно–концертный комплекс в Ньюкасле. Энтузиазм в его голосе и светящиеся верой его светло–голубые глаза говорили мне, что он обязательно добьётся успеха. Ещё он сказал, что теперь самое время построить такую арену, так как видел её в своём воображении до мельчайших подробностей и хотел осуществить этот проект вместе со своими старыми друзьями, и я искренне радовалась вместе с ним. Конечно, мы много говорили о Хендриксе. Час настолько был рад возможности вернуться, хотя бы мысленно, в те дни и вечера, когда он только познакомился с Джими, что его горди становился всё сочнее и сочнее. Не было за всю его музыкальную карьеру более яркого воспоминания, чем то время, когда он привёз никому неизвестного гитариста в Лондон и показал его своим друзьям–музыкантам, и то как они зауважали его сразу и "припали к его стопам". Он рассказал мне, как горько ему слышать о той крысиной возне, развернувшейся вокруг наследия Джими, ведь в нём много и его слёз, крови и пота. Прощаясь, он тихим голосом поблагодарил меня "за мою преданность" и крепко обнял. Как бы я хотела снова увидеть его!

Трансцендентальный артист

14 сентября 1997 года после кампании, развёрнутой Кати Этчингем, было сдёрнуто покрывало с мемориальной доски, повешенной на доме на Брук–Стрит, в котором в 1968 году жил Джими Хендрикс. Такие мемориальные доски вешаются в память о людях, внёсших значительный вклад в культурное наследие за многие века существования Великой Британии, и Джими стал первой рок–звездой удостоенной такой чести. Его горячий поклонник и друг, Пит Таунзенд, произнёс тёплую речь, назвав его "трансцендентальным артистом, потому что он нёс свет своею музыкой". Большая толпа музыкантов и поклонников, запрудив улицу, приветствовали умершего героя. Невдалеке стояли, наблюдая за происходящим, Эл Хендрикс и его дочь Жени, которая всячески обзывала событие и Кати Этчингем перед внимательно слушающими её представителями прессы — пощёчина друзьям и обожателям собравшимся поздравить Джими.

В 1998 году Жени Хендрикс напомнили, что она не единственная обладательница прав на музыку Джими Хендрикса. Вечно–бдительный Эд Чалпин со своим PPX Enterprises продолжал публично высказываться о своих правах. Он подал иск в нью–йоркский суд против МСА, Лео Брантона Младшего, Алана Дугласа, Are You Experienced? Ltd., Elber B.V., и Жениной Experience Hendrix, L.L.C. Чалпин хотел и для себя оставить кусок от лакомого пирога и, хотя сил у него было недостаточно, он вернулся.

Аяко Фуджита Джинка–Хендрикс, Сатоши Джинка, некий европеец и Жени

Жени продолжала работу над дезинфекцией имиджа Джими — продолжала скупать всевозможные фотографии и негативы и старательно заретушировывать на них сигареты и облака дыма вокруг него — а мать её в это время лежала при смерти. После серии приступов в присутствии домашних сиделок Аяко Фуджита Джинка–Хендрикс, всем известная как Джун, умерла 20 августа 1999 года. Ей было 79 лет. За несколько лет до своей смерти она говорила и друзьям, и незнакомым, что "много лет назад Жени была премиленькой девочкой, а теперь мне стыдно за неё".

Когда Джун ушла из семьи, Линда, её брат Вилли и её сёстры Марша и Донна остались со своим отцом, Сатоши Джинка. Затем Джун сошлась с одним европейцем и вне брака родила Жени. Старшие дети всё это время не видели матери и познакомились с Жени, когда ей уже было несколько лет. В 1966 году Джун и Эл Хендрикс поженились и, хотя реальный отец Жени был ещё жив, Джун настояла, чтобы Жени думала, что это Эл её отец, несмотря на то, что в семье начались ссоры и драки. В некрологах и сводках новостей, так же как в заголовках она фигурировала как "Джун Хендрикс, мачеха Джими".

Декорации поменялись в который раз, когда Эл Хендрикс победил. Несмотря на некоторые факты, просачивающиеся в прессу время от времени, Жени и её люди делали все усилия, чтобы написать портрет крепкой, дружной семьи, и, несмотря на то, что уже много лет Джун с Элом жили раздельно, и за это время он приобрёл, по крайней мере, одну "специальную подругу", он был выставлен убитым горем вдовцом. Леон Хендрикс, который в своей юности жил вместе со своим отцом, был забыт, но зато много внимания было уделено его брату Джими, хотя и жившим с отцом до того как в семье появилась Джун со своими четырьмя старшими детьми. Вспомнили, что Джун очень любила песню Джими Purple Haze и часто одевалась во всё фиолетовое с головы до пят, а на её похоронах сыграли Foxy Lady.

Ни в одном некрологе не упоминалось, насколько кратко виделся Джими с новой семьёй отца.

Изобретение нового Джими

Все провожали двадцатое столетие, а Жени проводила время в телефонных разговорах, деловых встречах и воплощала и воплощала в жизнь пёстрый ряд идей, как выгоднее преподнести имя Джими Хендрикса на рынке. Она настроила отца на написание книги "Мой сын Джими". Для этого, "соавтором" был нанят почтеннейший профессионал, журналист Джаз Обрехт, и пока воспоминания Эла Хендрикса всплывали из затуманенного алкоголем прошлого, Жени корректировала, причёсывала и приводила их в порядок, находясь всё это время за кулисами книги. По словам поклонников и некоторых членов семьи, книга полна вымыслов и ошибочных утверждений, в итоге, таким способом пересмотренная и исправленная история стала работать больше на Эла и его семью, чем на Джими.

Но издание этой книги принесло гораздо меньше прибыли, чем Рибок, которой Жени продала лицензию на использование Are You Experienced? в рекламе спортивных туфель. На музыкальном фронте её пришлось ещё тяжелее — чтобы приготовить и "спродюсировать" коробку из четырёх компакт–дисков ей необходимы были те самые плёнки, которые хранил Час Чандлер и она с большой неохотой выложила Маделине Чандлер 2 миллиона долларов. Но в итоге, она была счастлива, они казались ей тем сокровищем, которое она в душе сравнивала с "короной украшенной драгоценными камнями". Она была убеждена, что мир примет её коробку за шедевр и триумф группы Опыты Джими Хендрикса, и Жени пообещала представителям прессы, что находится на полпути к приобретению остальных записей Джими.

Ещё она намеревалась соорудить на кладбище большой фиолетовый склеп, который поклонники и семья смогли бы посещать.

Поклонникам не составляло труда найти могилу Хендрикса:

— Всё, что вам нужно — это идти вдоль пустых банок и окурков, — говорит музыкальный обозреватель Тони Парис, — и оставить лужу слёз в обожание Джими.

Надгробие крали несколько раз, и пока Эл Хендрикс копил деньги на следующий камень, эта лужа оставалась единственной приметой. Жени объявила собор пожертвований на ею придуманный фиолетовый мавзолей, но в городе многие воспротивились этому, и её идея рассеялась в воздухе.

В течение этих семи лет Жени непрерывно работала над изобретением нового Джими, над изобретением своего отца и впечатляющим изменением своей собственной истории жизни, и сегодня она одна из немногих женщин, кто очень крепко сидит на своём месте.

15. 2000–2004: Богатство, власть и блики славы

Неподдельный Хендрикс

Наступило новое тысячелетие, а музыка Джими Хендрикса продолжала продаваться по всему миру, несмотря на то, что со времени смерти музыканта прошло сорок лет. Историки и музыкальные критики, оценивая разные жанры музыки ХХ столетия, эпитеты "легендарный" и "бессмертный" постоянно примеряли к Джими.

Вместе с этими эпитетами росли и аппетиты Жени. Родственники и одноклассники стали замечать изменения в её поведении, в её голосе и её новом ощущении себя в редком и очень специфическом положении, положении "суперзвезды", если хотите. В документах она стала часто именовать себя продюсером "продукта" Джими Хендрикса, выпускаемого её компанией Экспириенс Хендрикс, за что и положила себе шестизначный оклад. После её развода с Троем Райтом Жени сделала официальное заявление, что фамилия её четырёх сыновей будет отныне — Хендриксы–Райты, а её деловые партнёры начали замечать, что Жени изменила свою подпись, теперь подпись её странным образом стала походить на подпись её покойного "брата".

Жени, президент и исполнительный директор, руководит из своего огромного обставленного дорогой мебелью кабинета на всём, принадлежащем её организации, престижном этаже здания бизнес–центра, расположенного неподалёку от главной автострады Сиэтла. Она руководит десятью подчинёнными. В этом ей помогает её правая рука — вице–президент компании, Боб Хендрикс, которого в городе все зовут "назначенным Жени неподдельным Хендриксом" и который прежде работал начальником склада в компании Костко. Боб — сын покойного Франка Хендрикса, брата Эла Хендрикса. Ещё один человек, с которым приходится считаться Жени — это Рид Вассон, её личный адвокат и консультант по делам компании, работающий на неё со времён победы в 1995 году. В добавление ко всему она положила твёрдый оклад своим адвокатам в Нью–Йорке, Лос–Анжелесе и Лондоне. Многочисленные собрания, проводимые Жени, проходят в зале заседаний вокруг большого круглого стола, накрытого скатертью из пурпурового бархата под зеркальным стеклом. По всему этажу развешаны фотографии Джими вместе с тщательно отобранными фотографиями Эла Хендрикса, а фотографии знаменитостей с дарственными подписями дополняют атмосферу величия и власти.

Несмотря на то, что "каталожный штаб" занимает ещё один целый этаж здания, Жени уверяет журналистов, что в Экспириенс Хендрикс "рынок является вторичным звеном". Исполнительский отдел руководит порядком распространения почти 650 наименований, содержащих на себе подпись, либо изображение Джими Хендрикса — от мячей для гольфа, боксёрских трусов и автомобильных ароматизаторов до книги стихов Хендрикса, подписанных самой Жени Хендрикс. Ограниченным тиражом она выпустила альбом детских рисунков Джими, под многозначительным названием "Молитва", хотя в этих детских цветных рисунках нет и намёка на связь с религией и тем более с молитвой. Эта небольшая книжечка продаётся за 600 долларов. Очень сильно с её стороны было выпустить футболки с факсимиле последних строк поэмы, написанной им в предрассветные часы того дня, когда он умер.

Листая этот безумный каталог видишь, каким способом Жени Хендрикс лично приумножает известность Джими Хендрикса.

Автобус компании Экспириенс Хендрикс Red House, курсирующий по всем штатам, задумывался как музей Джими на колёсах. Музыкант Дейв Рабинович встретил его в Бостоне:

— Я не мог дождаться войти внутрь, такая была длинная очередь. Внутри я увидел несколько фотографий Джими и пару золотых дисков в рамочках, всё же остальное — товары на продажу, по большей части всякий ненужный хлам. Никакого отношения к тому, что обычно называют музеем, типичная лавка на колёсах. Мне стало грустно от того, каких только способов не выдумывают люди, чтобы нажиться на Хендриксе.

Мне не представить, как бы разгневался сам Хендрикс, а его поклонники точно знают, что разгневался бы, если бы узнал, что некто выпускает его рабочие записи на компакт–дисках, с каким–то фанатичным рвением ставя на обложках золотой знак одобрения или, если хотите, санкционированных семьёй Хендриксов. Многие такие уже изданные записи содержат "отобранного" Джими, какого он сам никогда бы не только не разрешил выпускать, но и не стал бы ставить рядом со своими стандартами.

Издание семейной компанией в 2000 году Опытов Джими Хендрикса вызвало настоящий дворцовый переворот в музыкальном мире. Музыкальные критики и поклонники творчества Хендрикса с энтузиазмом (а многие посчитали — как и надеялась Жени — его настоящим "шедевром") встретили это издание, и коробка отлично продавалась по всему миру, вопреки тому, что сам Джими рассматривал эти записи только как промежуточные и пробные, работая над ними в студии. Жени решила стать продюсером их и поместила своё имя на обложке вместе с одним из своих сотрудников, музыкальным критиком Джоном МакДермоттом, который не только никогда не был на звукозаписывающей студии, но и никогда не встречался с Хендриксом. Эдди Кремер, звукоинженер многих, но далеко не всех записей, единственный из этого трио продюсеров представляет, о чём мог бы подумать и к чему стремился Джими, работая в студии.

Стив Родгем, главный редактор и издатель английского цветного журнала для поклонников Джими — Jimpress, полагает, что эта коробка — "один из тех самых моментов жизни, которые незабываемы", но добавляет, что "для сумасшедших коллекционеров лучшее, что сделала семейная компания, это познакомила их с фирмой Даггер, легально издающей бутлеги".

Кровь наша дешевле стоит, чем билет сюда

В июне 2000 года майкрософт–миллиардер Пол Аллен выделил 250 миллионов долларов на свой проект, поручив художнику Дейлу Чихули изготовить из стекла точную копию Стратокастера.

Он разбил этот стеклянный Страт, с улыбкой декларируя:

— Да будет Экспириенс!

Сиэтл гадал, чем будет для города этот Экспириенс–Музыкальный проект. Со стороны миллиардера он стал просто выражением восторга перед Джими Хендриксом. Он нанял модного всемирно известного архитектора Франка О. Гери спроектировать здание, которое намечал построить у подножия Спейс–Нидл. Когда конструкция была возведена, жители Сиэтла через местные газеты обменялись своими впечатлениям, в основном они сводились к следующему: "Гигантское фиаско". Многие видные деятели Голливуда и Нью–Йорка были приглашены на торжественное открытие Экспириенс–Музыкального Проекта, из них многие хорошо разбирались и в искусствах, и архитектуре и, казалось, были восхищены новым зданием или, по крайней мере, делали вид, что были восхищены.

Эл Хендрикс со своей приёмной дочерью присутствовали уже на другом открытии, открытии для всех. Их отношения с Алленом, по словам Жени, были "подчёркнуто любезными". Но газетчики, служащие "семейной компании" и многие из служащих Экспириенс–Музыкального Проекта понимали, что когда речь заходит о покойном Джими Хендриксе, она видит в Аллене сильного конкурента и, несмотря на огромную финансовую поддержку, которую оказал Аллен Жени и Элу во времена их судебных тяжб в середине девяностых, Жени отказалась одолжить Аллену какие–либо из многочисленных детских мелочей, связанных с Джими и сохранённых Элом в коробках, несмотря на бесконечные переезды в ранние их годы с квартиры на квартиру.

— Мой отец никогда ничего не выбрасывал, — сказал как–то мне Леон много лет назад. — Он как крыса, которая всё тащит к себе в гнездо. Он всегда собирал всевозможную рухлядь. Он сохранял всю одежду, из которой Джими вырастал. И мою, кстати, тоже.

Эл, однако, всё же продал разным безумным коллекционерам некоторые поношенные вещи Джими того периода, когда он был знаменит.

Когда, наконец, разрешили народу посетить здание, один приятель заявил, что внешний вид здания "напоминает ему сплющенную консервную банку". Другой поддержал его. В общем–то, нельзя угодить каждому и эта "ЭМП", как теперь называют это сооружение доставляет радость многим посетителям со всего мира, особенно тем, кто так любит Джими Хендрикса, или тем кто просто любит музыку, или, в частности, подросткам, которые увлекаются интерактивными технологиями, так широко представленными в его залах.

"Наш человек", — говорят многочисленные любители музыки, приезжающие в Сиэтл, чтобы посетить ЭМП ради Джими. "Клёвый из самых клёвых" — часто слышится там, особенно часто от гитаристов и от женщин, верящих в "патологическую сексуальность" Хендрикса. Они с благоговейным трепетом разглядывают его чёрную шляпу, украшенное вышивкой шёлковое кимоно и несколько экзотических браслетов из его коллекции. В фойе — множество гитар — невероятная башня из пятисот гитар, приковывающая к себе взгляды посетителей.

У Пола Аллена есть даже своя "Небесная церковь", ничем не хуже Небесной церкви Джими, но у Джими всё это было в его воображении, а Аллен воплотил идею в жизнь, у него всё это работает, и пространственная концертная сцена с невообразимо высоченным потолком, и примыкающее к ней фойе, способное принять в себя сотни посетителей. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что освещение и звук здесь должны быть высочайшего класса. Но билет стоит 19.95 и большинство жителей Сиэтла, особенно подростки из Центрального района, не могут себе позволить такую роскошь приходить сюда.

— Кровь наша дешевле стоит, чем билет сюда, — сказали мне четырнадцатилетние чёрные подростки. — Двадцатка баксов — слишком жёстко для нас.

Возможно, в конечном счёте Аллен и его администрация ЭМП учредят "день для местных" или даже два в год, следуя примеру такого популярного места паломничества как акватория залива Монтерей в Калифорнии.

Имела ли Жени хоть малейшее представление с какими профессионалами ей пришлось работать?

Календарь культурной жизни Парижа — осень/зима 2001 года — был очень насыщен и наполнен великолепными выставками. В Гранд–Палас проходили выставки Пабло Пикассо и Анри Матисса, а в двух кварталах от него на улице де–Риволи в музее Мод и Тканей Лувра посетители образовали длинную очередь, чтобы увидеть выставку, посвящённую Жаклин Кеннеди.

Всеобъемлющая выставка, посвящённая Джими Хендриксу была размещена непосредственно на авеню Жана Жоре, пересекающим весь Париж. Уверена, Джими воспринял бы это как нечто сверхъестественное, сфокусированное на Париж, одну из величайших столиц мира, которая изумилась им тридцати пятью годами ранее, несмотря на то внимание, которое было уделено в это время одновременно и Пикассо, и Матиссу, и Жаклин Кеннеди — всем, которыми он восхищался.

Именно Эмме ЛаВинь из Ля Сите де ля Мюзик, культурного комплекса в котором проходят концерты, как классической музыки, так и современной, пришла эта идея отдать честь Хендриксу — французы помнят, что именно из Франции стартовали Опыты Джими Хендрикса. Мисс ЛаВинь осведомилась у ЭМП в Сиэтла о возможности взять для выставки в Сите де ла Мюзик некоторые вещи Хендрикса. Кураторы ЭМП обрадовались возможности наладить отношения с таким престижным местом и решили действовать сообща с Жени Хендрикс, а заодно определить с ней границы влияния. В этом сыграли большую роль предоставленные Жени для Парижской выставки некоторые вещи Джими, хранящиеся до этого времени у его отца. Эти артефакты с благословения Жени затем вошли в постоянную экспозицию ЭМП в Сиэтле. Как президент и исполнительный директор Экспириенс–Хендрикс, Жени летала в Париж ранее, урегулировать некоторые вопросы по размещению экспонатов. Мой знакомый парижский тележурналист рассказал мне, что "эти люди прекрасно понимали, что они собирались сделать" и добавил, что "сгорает от любопытства — имела ли Жени хоть малейшее представление, с какими профессионалами ей пришлось работать, и понимала ли, сколько сил и умения французы вложили в создание экспозиции в память о Джими".

Пол Аллен, "большой босс" ЭМП, вложил значительную сумму в организацию выставки в Париже, в частности в огромные уличные стенды по всему Парижу. Заслуга Аллена не ограничивалась собственным трансформированием сознания "компьютерного зануды", но превращением застенчивых жителей Сиэтла в обладателей роскошных вилл, личных самолётов и яхт, наслаждающихся общением с кино- и музыкальными звёздами, устраивающих частые приёмы и банкеты, на которых можно встретить от Мика Джаггера до Клинта Иствуда. У Жени Хендрикс к этому всему — свой подход.

Я посетила экспозицию спустя несколько недель после открытия, одним холодным декабрьским днём, по пути к Ла сите де ла Мюзик разглядывая из окна такси парижан, восхищающихся афишами Джими. Я расчувствовалась и подумала, видел ли кто–нибудь из них ту бабочку с гитарой на заре своей славы в Олимпии "в те дни".

В фойе моё внимание привлекла книга отзывов — отзывы французских обожателей, как и посетителей из других европейских стран и Англии, нашедших время написать трогательные воспоминания и слова любви и благодарности Джими. Я вместе с группой школьников прошла по залам с "реликвиями Джими". За одной закрытой дверью слышался шум, видимо там шёл какой–то фильм. Я тихо проникла внутрь, единственно чего там не хватало для полноты картины представляющей 60–е это запаха марихуаны! Дети смеялись, так как на экране показывали некоторые детские рисунки, на одном из них был изображён юный Элвис Пресли в красном пиджаке.

Предметы одежды Джими выставлены в специальных стеклянных футлярах. В одном из них я узнала футболку, в которой видела Джими в последний раз. У меня похолодело внутри всё — жутким оказалось это ощущение, разглядывать его одежду.

В одну из долгих наших бесед по телефону, он сказал мне однажды:

— Знаешь, луна плохая советчица.

Почему эти его слова вспомнилась именно сейчас, когда передо мной лежали вещи Джими?

Но я не удержалась от улыбки, увидев дешёвые полосатые штаны, которые он купил в Лондоне в 1967 году. Джими возненавидел их и выбросил, как только был в состоянии купить новые. Впоследствии Пол Аллен выручил за них на аукционе несколько тысяч долларов.

По стенам — проекции чёрно–белых фотографий Джими — среди них и детские, и такие, где он полон энергии, а была здесь и такая, на которой фотограф поймал момент отвратительного чувства разочарования. Только на одной я нашла Леона, напротив, их отца, Эла — множество. И рядом, конечно, Жени, ещё малышкой. Но вот, как чудо — фотография его матери, Люсиль, с цветком в волосах.

Я никогда прежде не видела этой фотографии, однако Джими часто мне о ней рассказывал.

— Это моя любимая фотография, — говорил он. — Надеюсь смогу когда–нибудь раздобыть копию для себя.

Сердце забилось сильнее, когда я увидела исписанные его стихами листки, написанные гостиничным карандашом. Последний раз я видела их в Лос–Анжелесе и в Нью–Йорке, когда он мне протянул их и спросил:

— Что ты думаешь об этом? Только искренне! Они хороши?

Будучи в Париже, я от пяти совершенно разных людей услышала одинаковые слова в адрес Жени Хендрикс, все, не сговариваясь, отметили её высокомерие и властолюбие — дурацкие качества. Мне показали письмо, полученное преданным поклонником Джими, неким французом, который слишком молод, чтобы застать Джими, но который говорил о нём, как "о человеке, который изменил его жизнь". Он написал Жени письмо, что хочет сделать нечто в честь Джими, но ему нужно для этого участие МакКартни. Её едкий высокопарный ответ, в котором МакКартни несколько раз упоминается не иначе, как "сэр МакКартни" — по крайней мере, пять раз. Письмо в неопределённых выражениях давало понять, что поклоннику не следует иметь идеи и тем более, никому не позволительно пытаться связаться с "сэром МакКартни". Её слова, её тон — безжалостны и оскорбительны. Письмо написано на бланке компании, и я всматриваюсь в логотип в левом верхнем углу Экспириенс–Хендрикс и представляю лицо Джими. Я вспоминаю, насколько они оба, Джими и Пол, уважали друг друга, как добр был всегда МакКартни к Джими и его группе. Я вспоминаю, с какой радостью в голосе Джими рассказывал мне, как заметив, что он восхищается пиджаком МакКартни, сделанным по специальному заказу, все члены группы настояли на том, чтобы пиджак носил Джими.

— На подкладке даже были его инициалы! — заявлял с гордостью Джими.

Я хорошо помню, как высоко ценил Джими парижских слушателей, и с какой теплотой всегда они его встречали.

Через три дня я посетила выставку "Жаклин Кеннеди: Годы в Белом Доме", блистающую изяществом и неподдельной честностью, благодаря усилию замечательных кураторов под руководством и любящим оком Каролин Кеннеди–Шлоссберг, кураторов бостонского музея и библиотеки имени Джона Кеннеди. Экспозиция представляла милое сочетание показа мод, произведений изящных искусств и эскизов, писем и детализированного переустройства Белого дома, проведённого всеми любимой первой леди Америки. Экспозиция раскрывала её сердце, её душу, её неповторимый стиль. Французы, несмотря на дождь в это воскресенье, стекались толпами, пешком, или на машине, или на поезде до Парижа, с единственной целью посетить эту выставку. Две вещи роднили их с посетителями выставки, посвящённой Хендриксу: тишина и уважение, и книга отзывов, также была насыщена любовью. Как Джими, так и Жаклин сотни мужчин и женщин, вписывали в книгу свои трогательные чувства. Общее в них было: "Мы тебя никогда не забудем".

Состояние пограничного старчества

Жени Хендрикс влюбилась в привлекательного чёрного певца и гитариста, Шелдона Рейнольдса, известность к которому пришла, когда он работал с Commodores, а позже в Earth, Wind & Fire. Они поженились, относительно скромная церемония состоялась на Гавайях. В Сиэтле распространились упорные слухи, что Жени сделала своему жениху очень большой денежный свадебный подарок. Ещё до того, как он ушёл из Earth, Wind & Fire, новоиспечённая миссис Рейнольдс привела его в Экспириенс–Хендрикс и положила ему постоянный оклад.

Характерной чертой этого времени, стало замещение материнскими заботами деятельности Экспириенс–Хендрикс. Стал таять список выполняемых ею обязанностей, она уже не могла так много времени отдавать своему отчиму, и когда она находила время навестить его, разговор сводился в основном к юридической ситуации. Ни для кого не было тайной, ни для семьи, ни для соседей, что пристрастие Эла к алкоголю стало приводить к осложнениям на сердце.

— Временами он впадал в депрессию и никого не желал видеть, — вспоминает его сосед по Скайвею. — А бывали дни, когда поклонники Джими приходили к нему и встречали радушный приём. Когда Эл был в хорошем расположении, он приглашал их зайти и показывал им то, что он любил называть "спальней Джими" — что–то вроде выставки афиш и портретов Джими, большую кровать, даже пачку сигарет на ночном столике. Странная реальность, потому что, хотя дом и был куплен на деньги Джими, но сам он был уже давно мёртв. Как мне сказала, однажды, Джун, "рок–звезда Джими только единожды промелькнула на их небосклоне над Центральным районом у Сьюард–Парквей". Она также сослалась на многочисленных подружек Эла и сказала, что одна из них родила ему дочь:

— Эл никогда не отрицал отцовство и выделял достаточно денег на воспитание девочки.

Жени наняла сиделок, а медицинские аппараты следили за состоянием его здоровья не только в то время, пока он находился в больнице, но и дома, это подтверждают все, кто навещал его в феврале 2002 года. Как рассказал мне один из его сиэтловских друзей, у Эла, находящегося по его словам в состоянии "пограничного старчества", были и периоды ясного сознания.

— В такие моменты его интересовал оборот денег, он любил говорить, насколько он богат. Но, казалось, ему приятнее было рассказывать мне о тех старых добрых временах, когда он работал в своём ландшафтном бизнесе. Он сказал мне, что уже не может работать как прежде и тогда я поинтересовался, не скучает ли он по тем годам, когда полностью сам зависел от себя. Многие пожилые скучают по ушедшим годам, и я уходил от него, думая о нём, как об очень одиноком человеке.

В марте стало ясно, что Эл Хендрикс уже не поправится. Под главенством Жени было организовано посменное дежурство и по свидетельским показаниям и записям следствия видно, что Жени распорядилась, чтобы о ходе болезни не докладывали Леону и чтобы пресекались все его контакты с отцом. Только в день, когда умер Эл Леону выписали разрешение повидаться с отцом.

"Отец героя гитары умер в возрасте 82 лет"

Крупным шрифтом напечатала Сиэтловсая Таймс 18 апреля 2002 года. Также как это было в случае смерти его второй жены, Джун, в некрологе Джеймса Аллена Росса Хендрикса автор цитировал ставшее уже обычным для Жени "вышивание гладью": "Никто другой как мистер Хендрикс ввёл своего сына в мир музыки".

В разделе новостей напечатано, что "из–за слабого здоровья мистеру Хендриксу пришлось прекратить заниматься своим любимым делом — ландшафтными работами — в 1979 году" (и это за 23 года до своей смерти!) и что он "вспоминает как тяжела была эта работа, но что выполнял он её с религиозной фанатичностью". И опять, цитата из Жени: "Когда люди спрашивают меня, на кого был бы похож Джими в настоящее время, если бы был жив, я говорю им, посмотрите на моего отца [sic!]. Джими всегда был добр, ласков и умён, вточь, как мой отец [sic!]".

Если вникнуть в историю процесса, то окажется, что в 1995 году после дела Эл Хендрикс против Лео Брантона, Эл передал контроль за наследием Джими в руки Жени. Далее снова газета цитирует слова, сказанные Жени о своём отчиме: "Все, кто знал его были до глубины души тронуты его добротой".

Поражает меня другое: несмотря на то, что Эл отказывался публично признать Тамику своей внучкой и категорически был против "новомодного" ДНК-теста, эта, в то время уже 35–летняя женщина была приглашена на похороны, и все видели как Жени сверкала молниями в сторону дочери Джими. Поражает и то, что буквально на следующий день после похорон, Жени выступила перед журналистами со словами: "Все любили моего отца. Все со всех уголков мира! Могу сказать, он — настоящий вселенский дедушка!" Это заявление, более смахивающее на тезис, и её стремление обожествить своего отчима были и продолжают быть искренне отвергаемы простыми жителями Сиэтла, многие из которых хорошо помнят малыша Джимми, и многими другими, которые переживают из–за драматических событий, происходящих в семье Хендриксов и считают, что международная пресса пытается всё это превратить в сшитую на белую нитку мыльную оперу, что в конечном результате компрометирует всех жителей родного Сиэтла.

Младший брат, семейная компания и индейцы чероки

Местные газеты печатают после смерти Джими новости семьи Хендриксов, что называется, "в лайковых перчатках" (правда, находятся некоторые честные репортёры, которые продолжают держать всех в курсе на много лет затянувшейся этой истории). Эти авторы позволяют себе некоторое изящество "вышивок гладью" так любимой Элом Хендриксом и так ловко подхваченной его названной дочерью, Жени.

Хочу отметить всё же, что газеты в основном честны и не размазывают по тарелкам грязь и никогда не отклоняются в сторону от выявлений правонарушений преследующих "переосмысление" Джими и борьбу семьи за деньги. Политика основных сиэтловских газет не изменилась со времён смерти Эла Хендрикса. Они стремятся к объективности и публикуют только факты. И эти факты, особенно те, которые опубликованы в недавнем времени поражают воображение.

16 августа 2002 года Леон Хендрикс выдвигает обвинение против Жени в том, что она "воспользовалась доверием в личных целях" и повлияла на отца Леона, чтобы тот исключил младшего брата Джими из своего завещания, причём экспертиза подписи подтвердила подлинность руки Эла Хендрикса.

Ланц Лоузи, адвокат представляющий интересы Леона, заявил: "Мы верим, что Эл был в полном здравии и обладал всеми фактами… и он не мог лишить наследства Леона, как представлено в суде. Мы подчёркиваем, что уверены, что данное завещание составлено самой Жени, вместо прежнего, составленного Элом".

Леону по новому завещанию отходит только одна золотая пластинка, выбранная самой Жени.

В опровержении обвинения, выдвинутого Леоном, "семейная компания" заявила: "Это станет последней попыткой Леона, извлечь личную выгоду из наследия и славы Джими". Руководители "семейной компании" Жени Хендрикс и двоюродный брат Леона, Боб Хендрикс, так прокомментировали это обвинение: "Защита отражает печальную историю человека, который много раз в своей жизни выбирал ложный путь, она заведомо обречена на провал, являющийся следствием этих ложных путей, и продолжает ложно обвинять поступки других".

После того как Эл Хендрикс вместе с Жени стали скручивать в тугой рулончик доллары от продажи лицензии на издание музыкального материала Джими Хендрикса компании МСА — дело, которое обещало обернуться миллионными прибылями — Эл проявил великодушие по отношению к "своей семье" [читай, к "своей новой японской семье"], полностью проигнорировав членов семьи со стороны матери Джими, и в первую очередь — Долорес Джетер–Холл–Хамм, сестру Люсиль, которая всегда была внимательным другом молодой семье Эла, и тогда когда он был в армии, и после его возвращения, когда ему негде было даже остановиться. А когда у него не было работы, именно к Долорес он обращался за помощью. Она всегда его кормила, и много раз она присматривала за его двумя сыновьями, когда это было необходимо. [Именно она дала те пять долларов, чтобы купить первую в жизни гитару для Джими у хозяйки, у которой Эл снимал комнату — а не у "его шурина", который, по словам Эла, сказанным в интервью ещё в 1973 году, "запросил за неё пять долларов".] Дети Джетер, двоюродные братья и сёстры Джими, и другие родственники могли бы поправить своё существование, если бы им, как они надеялись, предоставили работу в "семейной компании". Но, ни малейшей благодарности не последовало, не было протянуто в сторону них руки помощи.

Каждый раз как Эл выказывал пренебрежение родственникам матери Джими, он тем самым унижал Джими.

В итоге, ни на устроенной в наше время в здании музея музыки в Сиэтле ЭМП экспозиции, посвящённой Джими, с многочисленными фотографиями и артефактами, отобранными Жени, семья Джетер совершенно не представлена, ни в завещании, составленным Элом, никто из членов семьи со стороны матери Джими не упомянут.

Жени продолжает распространять слухи [уходящие корнями в семью покойного брата Эла и поддерживаемые Бобом Хендриксом, его сыном], что Эл не является "биологическим" отцом Леону. Она поливает грязью непростую жизнь покойной Люсиль Джетер–Хендрикс. Какой бы ни была правда, Эл всегда говорил о Леоне как о своём собственном сыне [и более того, запрещал Леону задавать ему такие вопросы, когда в детстве Боб дразнил Леона тем, что их мама "прижила его на стороне"] и, конечно же, Леон был включён в его первоначальное завещание.

Опасения Джими подтвердились и Леон не смог достойно прожить в тени славы брата. Не прошло и нескольких лет после смерти Джими, как Леон стал наркоманом. Его жизнь прошла через серию взлётов и падений. С одной стороны, казалось, Леон пошёл по стопам отца, работая на случайных работах. Один из товарищей Леона по пиццерии рассказал мне, что среди них бытовала шутка:

"Где найти брата Джими Хендрикса? Позвони ему, и он тут же появится."

Леон женился, и жена родила ему шестерых детей, но семейное счастье омрачено было наркотиками, которые довели его до тюрьмы. В 1990 году Леон переломился, прошёл реабилитацию и стал учиться музыке и брать уроки игры на гитаре, но он был реалистом и не собирался идти по стопам Джими.

— Мне нравится музыка, и я практикуюсь каждый день, я хочу писать песни, — поделился Леон со мной своими мыслями. — Я чист и трезв вот уже целых шесть лет. Во мне всегда было сильно творческое начало, с самого раннего детства, но не всегда оно приводило меня к хорошему результату. Но теперь, клянусь, я собрался! Надеюсь, ты послушаешь мои записи и будь со мной откровенна, я знаю, что они хороши, может быть, не настолько хороши, чтобы стать пропулярными, но достаточно хороши, чтобы мне не было стыдно показать их тебе.

Многие музыкальные и другие проекты Леона финансирует Грег Диффенбах, который работает с ним с девяностых и является не только его менеджером, но близким другом–советчиком. Диффенбах — обаятельный, дружелюбный человек, после развода оставшийся с восьмилетней дочерью на руках, которую он обожает и всячески балует. Он как–то сказал мне несколько лет назад, что у него тоже как и у Леона были проблемы с "некоторыми порошками", но он много работал, чтобы вернуть свою жизнь в порядок и, в конечном счёте, смог превратить свои интересы в многомиллионный проект SeattleOnline.com., так как уверен, что это поможет развитию его родного штата Вашингтон. У Диффенбаха несколько больших зданий и его друзья про него говорят, что он никогда не откажет, когда возникают у кого–нибудь какие–нибудь проблемы, даже если они связаны с такими интимными и дорогостоящими операциями, как зубы.

Как он был наивен!

После смерти Джими я виделась с Билли Коксом всего пару раз, однажды мы встретились в Голливуде в Whisky A Go–Go, когда он играл там вместе с кантри–группой Чарльза Дэниельса. В другой раз, мне удалось с ним поговорить в январе 2003 года в Нашвилле, где он жил уже много лет.

— Я отошёл от всякой мысли участвовать в музыкальном бизнесе, — сказал он мне, — гастрольная жизнь не по мне. Мне она никогда не была по душе. После смерти Джими я даже не знал, куда себя деть.

В семидесятых Билли пошёл учиться в колледж:

— Мне нужно было как–то строить свою жизнь. И я вернулся в музыку.

Я сказала Билли, что никогда не забуду, с каким выражением на лице Джими рассказывал мне об их знакомстве в 1962 году в Форт–Кэмпбелле. Джими всегда вспоминал первые слова, которые произнёс Билли, обращаясь к нему: "Ты очень талантлив, парень".

Я напомнила Билли, что он однажды произнёс одну фразу и сказал её с таким видом, что не допустит, чтобы кто–нибудь усомнился в его словах: "Бог послал Джими к нам, как некоего специального посланника".

И я снова спросила Билли:

— Ты до сих пор веришь, что так это и было?

Билли замолчал, и я поняла, насколько больно ему говорить о Джими, мыслями возвращаться назад и выдёргивать из прошлого воспоминания, которые, может быть, он хотел глубоко похоронить в себе, чтобы обрести свой собственный покой, в своей душе.

— Да, я до сих пор так думаю, — произнёс Билли.

Мы вкратце обменялись переживаниями о той боли, которую приносит нам возня "некоторых людей вокруг Джими".

И в заключение Билли сказал:

— Джими был уверен, а, может быть, ему кто–то сказал в детстве, что чем ты лучше, тем лучше к тебе будут относиться люди. И он играл всё лучше и лучше. Как он был наивен!

В голосе Билли я одновременно услышала и грусть, и горечь.

Боль крушения надежд

11 мая 2003 года у себя дома в Клонакилти, в Ирландии, умер Ноэл Реддинг. В одиночестве. Его мать, Маргарет, умерла тремя неделями ранее. Ноэл очень тяжело переживал потерю, он всегда, и в хорошие времена, и в плохие чувствовал в ней непреклонного стоика, готового в любую минуту поддержать сына.

Месяцем раньше, после безуспешных требований и посылаемых запросов о причитающимся ему гонораре, империя Жени с огромной неохотой выплатила ему немногим меньше 30 тысяч фунтов (в которых он отчаянно нуждался), в то время как миллионы долларов непрерывным потоком лились в сейфы её "семейной компании". Когда Ноэл попросил выслать ему экземпляр изданной компанией коробки из четырёх компакт–дисков, ему сообщили, что уже послали её ему наложенным платежом, в который вошла стоимость не только доставки, но и каждого диска. Позднее представитель Жени отрицал это.

В тёплой и любящей атмосфере прошли в Ирландии похороны Ноэла. Десятки прекрасных букетов легли на его могилу. И как рассказывают очевидцы, "самым тощим и самым дешёвым из когда либо ими виденных букетов" оказался букет, присланный Жени Хендрикс.

Как и все поклонники Опытов всего мира, мне взгрустнулось, когда прочла об этом в газетах, и мне показалось, не мог ли Ноэл от отчаяния просто наложить на себя руки? Друг Ноэла, Ян Грант, нынешний глава современной версии Трэк–Рекордс в Англии, выразил надежду, что ирландский дом Ноэла однажды превратят в музей музыки.

Обожатели по всему миру встретили смерть Ноэла с печалью и делились драгоценными воспоминаниями об Опытах Джими Хендрикса ещё месяцы спустя после его смерти. Мне припомнился один из наших с ним последних разговоров, он говорил о том, как он бы хотел утешить и поддержать Джими, когда услышал, что Эд Чалпин возбудил против него дело.

— Знаешь, я раньше думал, что только любовь приносила ему столько проблем, но теперь вижу, что дешёвый вчерашний контракт на звукозапись может принести гораздо больше проблем и всем нам тоже, участникам нашей группы. Теперь только я познал всю боль крушения надежд… и разочарований. И я пожелал себе никогда не быть пойманным так глупо. Мне так крепко сейчас хотелось бы обнять нашего Джеймса!

Мы оба готовы были разреветься, когда я рассказала Ноэлу, насколько был сломлен и подавлен Джими в последние дни своей жизни предстоящим судебным процессом с Чалпиным.

Я нанимаю тебя

Неожиданно для себя, утро 11 июня 2003 года я провела за поиском одного телефонного номера, по которому могла бы позвонить в Нью–Йорк Эду Чалпину, тому самому музыкальному продюсеру и издателю, который так низко обошёлся со многими людьми. День начался с лукавства достойного перу Мольера. Я позвонила в контору Чалпина, и мне ответил очень приятный и вежливый женский голос, который произнёс, что она "только временно замещает секретаршу" и не знает, на месте ли мистер Чалпин, и далее — "точно не уверена, когда он будет". Я назвалась и дала её свой номер, сказав, что я пишу книгу и хотела бы переговорить с Чалпиным.

Спустя час я снова позвонила, и тот же вежливый голос в трубке снова стал мне нести рутину "про временного заместителя". Я слышала, как в трубке доносился откуда–то мужской голос, и вдруг поняла, что такая рутина — это, несомненно, стандартная отработанная процедура в Чалпинляндии. Должно быть, у него уже много накопилось посетителей, которых он не хотел бы видеть. Так как женщина снова попыталась погрузить меня в туманное небытиё фразой "Я ничего не знаю", меня разразил смех:

— Вы прекрасная актриса, — сказала я. — Вы не временный заместитель. Для временного заместителя вы очень здраво рассуждаете! И я уверена, вы проработаете у мистера Чалпина ещё много лет!

Теперь была её очередь смеяться:

— Ну, хорошо…, — воскликнула она.

Она попросила меня не вешать трубку и, спустя не более минуты, вернувшись на линию, спросила:

— Вы из Уорнер–Брос–Рекордс?

Вопрос меня удивил.

— Нет, я не от них.

— Вы уверены? — ещё более озадачил меня её вопрос.

— Я же вам уже сказала, я писательница. Номер, который я вам дала, это мой домашний номер, расположенный в сотнях миль от Братьев Уорнер.

Проявляя явное любопытство, Чалпин явно слушал наш разговор по другому телефону. Я тут же отправила им факс с моей биографией, чтобы он смог увидеть, что я никакого отношения к Уорнерам не имею. Видимо, он был удовлетворён, но он мне не перезвонил, как и не произнёс ни единого слова, хотя я слышала как он дышал в трубку. Меня заинтриговало, почему Чалпин так нервничает при упоминании Уорнер–Брос–Рекордс, поэтому я тут же позвонила им в Лос–Анжелес и в Нью–Йорк. Они рассказали мне, что Чалпин получает от Уорнеров "солидные деньги" с 1967 года и что, у них с ним продолжается война, длящаяся со времени смерти Джими.

В 3:40 дня по Горному времени, готовая взорваться от досады, что он мне не звонит, и, поняв, что никогда не перезвонит, как обещал, я вдруг вспомнила, что у нас с ним есть общий знакомый, крутой и властью обладающий человек, который часто мне жаловался, в то время как я пыталась сделать серьёзное лицо и не прыснуть от смеха: "Так одиноко, здесь, наверху. Ты не можешь даже себе представить. И когда я остаюсь в своём кабинете в конце дня один, я готов расплакаться".

Я набрала номер Чалпина — и о, бинго! Никакая не "временная секретарша", сам Чалпин ответил мне в конце своего рабочего дня по Нью–Йоркскому времени. Целых четыре часа мы разговаривали, вернее он говорил, говорил, говорил, а я слушала, слушала, слушала. Чалпин — прирождённый оратор и… бизнесмен. Он плёл свою сказку, и в какой–то момент я поймала себя на том, что решила, что он самый недооценённый человек в звукозаписывающей индустрии и что каким–то образом Джими перевернул всё это вверх дном. Тут я поняла, что меня дурят и подумала, насколько Чалпин был эффективен и дальнозорок, когда предложил молодому Джимми этот трёхгодичный контракт в 1965 году и вручил ему авансом один доллар! "Ты хочешь пользоваться моей студией? Я нанимаю тебя. Ты будешь приглашённым музыкантом. Будь уверен. Конечно! В любое время!"

— Уорнеры должны мне денег, а они даже слышать об этом ничего не хотят.

Он сказал мне, что терпеть не может бывшего адвоката Эла Хендрикса, "этого Лео Брантона, юриста".

— Этот парень напустил дыму и состроил из меня этакого злодея.

Ещё он сказал, что ещё худшего мнения о Жени Хендрикс, президенте и исполняющем директоре Экспириенс–Хендрикс.

— Звучит, как если бы она вам разонравилась, — сказала я, пытаясь перевести разговор на комический лад.

— Ну, вы же знаете, мы встречались с ней в Англии, в суде, — сказал Чалпин, как если бы весь внешний мир представлял для него сплошные судебные тяжбы.

Я уже была в курсе дела Экспириенс–Хендрикс/Чалпин-РРХ Enterprises, прогремевшего в Англии в прошлом году и выдвинутого против него обвинения, что он нарушил договор 1973 года, заключённый с Лео Брантоном, касательно издания студийных записей тех лет, когда Джими играл в группе у Куртиса Найта в середине 60–х. "Семейная компания" вырвала, хотя и частично, победу в английском Верховном суде и Чалпин был сражён решением судьи, обязывающим его заплатить львиную долю судебных издержек, несмотря на то, что за его РРХ были признаны права на эти записи.

— Я позвонила поговорить с вами о музыке, а не о судах, — попыталась я его остановить, потому что не хотела слышать ещё одну чёртову историю, в которую втянуто творчество Джими.

— Ещё только одно скажу о Жени, — продолжал Чалпин. — Эта хитрая бестия в секунду раскусила Брантона…

Это могло показаться комплементом с его стороны, если бы Жени Хендрикс не знала (а она, может быть, и не знала), что все, кто имеют дела с Эдом Чалпиным именно этими словами отзываются и о нём — "хитрая бестия".

Затем он надолго погрузился в воспоминания, насколько "тёплые отношения" сложились тогда у него с Джими. Точь–в–точь как Эл Хендрикс, постепенно начинающий говорить о себе, как о главном вдохновителе и наставнике Джими как музыканта, Чалпин заявил, что он познакомил Джими с передовыми звукозаписывающими технологиями. Он был сама обаятельность, когда заявил мне:

— Я научил Джими накладывать звук. После того как он стал знаменит, он пришёл ко мне на студию и сделал несколько записей, он должен мне был. Он не мог быть более щедр. Мы провели вместе отличное время! Он был полон идей. Он даже нарисовал на меня шарж.

"Бедняга Джими", — думала я, слушая щебет этого престарелого пройдохи и вспоминая, сколько усилий он прилагал, чтобы оставаться самим собой среди всех этих судебных тяжб и чтобы от них не страдала его музыка.

Он всё говорил о Джими, говорил, пока, вдруг, я не прервала его и не вставила:

— Джими не мог этого сказать.

Чалпин мгновенно среагировал, его голос, вдруг, стал пронзительным, как если бы он был близок к обмороку:

— "Джими не мог этого сказать!" О чём вы говорите? Вы, что, знаете Джими Хендрикса?

— Да, — сказала я вполне хладнокровно, — и даже очень хорошо.

Чалпин проявил интерес, и я вкратце рассказала ему, как нас познакомил Лес Перрин, сказав мне, что "Джими нуждается в близком друге".

У меня сложилось впечатление, что Чалпин мог знать, кто такой Лес Перрин и что теперь он будет со мною более откровенен, после того, что убедится, что я не шпион, подосланный Уорнерами.

— Так вы одна из подружек Джими?

— Подружки появляются и исчезают, — сказала я ему. — Я же… гм… ему друг.

— Друг…, — эхом прозвучал его голос.

И тоном неподдельного чувства, Чалпин произнёс:

— Да, он всегда нуждался в таком друге.

Как ему удавалось так быстро завладевать сердцем собеседника? Он рассказал о своей жене, о своих маленьких детях, которые живут в Швейцарии, где живёт ребёнок жены от предыдущего брака. Эд Чалпин хотел снять с себя маску злодея, надетую на него Брантоном, и сказал:

— Я хочу, чтобы мои дети гордились отцом.

Он спросил моего совета, не нанять ли ему специалиста по связям с общественностью.

Он сказал, что многие считают его характер "сутяжническим" и пытался объяснить свои бесконечные тяжбы "природой бизнеса". Он начал жаловаться как дороги стали теперь услуги адвокатов. Он даже прибавил, что "одних томов только по делам Хендрикса у него набралось около восьмидесяти".

И каждый раз я ловила себя на том, что сочувствую ему и понимаю. Но когда он начинал комментировать сказанное, это мгновенно отрезвляло меня, как скрип мела по школьной доске.

Чалпин рассказал мне, что они с Джими планировали урегулировать свои претензии друг к другу в сентябре 1970 года. Я знала, что это было не так, и напомнила Чалпину, что целый перечень претензий был им предоставлен в английский Верховный суд. Я спросила его, не мог бы он подробнее рассказать мне об этом своём разговоре с Джими. От прямого ответа он уклонился и в конечном итоге признался, что не было никакого разговора на эту тему с Джими. И что прилетел он в Лондон только в пятницу 18 сентября, в тот самый день, как умер Джими.

— Я просмотрел заголовки газет, и сказал себе: "Они его убили!"

Меня заинтриговала его уверенность и спросила:

— Не есть ли идея "Джими был убит" частью Теории Заговора, о которой так много говорят уже на протяжении нескольких лет, не называя мотивов?

Вот оказывается чем жил Эд Чалпин все эти тридцать лет! Как игрушечный кролик Банни на батарейках он оживился, и его было уже не остановить. Он успокоился только, когда я попробовала сменить тему и уйти от этого несчастного сентября.

Я попросила его рассказать мне о Куртисе Найте, который и познакомил Хендрикса с ним в 1965 году.

— Знаете, — начал Чалпин, — когда Куртис и Моника Даннеманн сдружились в 70–х, он привёз её ко мне в контору и она, вдруг, стала просить меня стать её менеджером.

"Ну, — подумала я, — это предложение могло быть с лёгкостью отвергнуто", — а вслух сказала:

— О, да, конечно, Моника, чемпионка по фигурному катанию…

Он засмеялся и удивил меня снова:

— Я тоже был чемпионом по конькам. Коньки научили меня, что глупо жульничать, идя к победе, — последние слова Эд Чалпин произнёс таким тоном, как если бы читал проповедь своим прихожанам.

Я попросила его разъяснить мне одну занимавшую моё воображение сплетню:

— Это самая дикая вещь, какую мне доводилось слышать, — начала я, — но мне рассказывали, что теперь вы стали наследником Майка Джеффери.

Он с гордость заверил меня, что это истинная правда.

— Когда погиб Джеффери в той авиакатастрофе 1973 года, его наследство перешло его родителям — мистеру и миссис Франк Джеффери. Мать умерла, а когда умер отец Джеффери, наследство перешло разным четырнадцати опекунским советам. Я отправился в эти благотворительные организации и сказал, что могу помочь им приумножить наследство. Так, эх, оно и попало мне в руки.

Теоретически Джеффери и Чалпин, пока был жив Джими, были заклятыми врагами и Майк с лёгкостью манипулировал страхами Джими перед Чалпиным, утверждая в глазах Джими свои позиции не только менеджера, но и "защитника". Джеффери пришёл бы в ярость, если бы узнал, что в финале кубок чемпиона достался Чалпину.

Слишком далеко от этой причудливой громадины

Лето 2003 года показало, что обвинения, приводящие к драматическим событиям в семье Хендриксов, не прекратились. История между Леоном Хендриксом и приёмной дочерью его отца, Жени, напечатанная в Нью–Йорк Таймс облетела не только всю Америку, но и весь мир. Прошло время, когда имя Джими Хендрикса вызывало только ассоциации с его талантом. Теперь говорят о торговле автомобильными освежителями воздуха Джими Хендрикса, о мечах для гольфа Джими Хендрикса и как много его "сестра" получила прибыли, и как брат его был вычеркнут из отцовского завещания. Теперь семейные склоки находятся под пристальным вниманием журналистов, и Жени Хендрикс, которая так много беспокоилась об имидже Джими, теперь полностью заботится о своём. На телевидении появляются Леон со своим адвокатом на одной половинке экрана, на другой показывается Жени Хендрикс со своим адвокатом, и, находясь в совершенно разных местах, между ними с помощью журналистов завязывается диалог, шокирующий поклонников Джими своей бесконечностью.

— Мне нравится Джими Хендрикс из–за своей музыки, — поделился со мной один из лондонских таксистов. — Я частенько стоял снаружи клубов, когда Джими жил здесь. Я слышал его игру всего три раза и очень рад, что он сейчас где–то, где не видно, как родственники его грызутся между собой.

"Новый Мемориал Хендрикса доказал всем, что рок–икона остаётся в движении"

"Участок, на который расщедрилось кладбище, близок к завершению"

Такие заголовки появились в начале 2003 года в Сиэтловском Пост–Интеллидженсере.

Жени тайно перезахоронила тело Джими, что ввело в шок его брата Леона.

— В нас течёт индейская кровь, — сказал Леон. — Индейцы не любят, когда их перевозят в другое место.

Жени также распорядилась перенести тела Эла Хендрикса, его матери, Норы, и своей матери, Джун, в изготовленный по специальному проекту склеп, украшенный десятиметровым (!) гранитным возвышением, поддерживаемым тремя массивными колоннами из искристо–серого гранита, которого она описала как "радужный мрамор". Жени не забыла оставить место и для себя, рядом с Джими, "когда придёт время".

Я принесу ей розы из моего сада

В октябре я ездила по делам в Сиэтл, выбегая из Нордстормз–Рэк, рая распродаж, я влетела в очень пожилую даму с толстенной клюкой. Она прощалась с другой очень пожилой дамой прямо у входа в магазин. Извинившись, я, пользуясь случаем, спросила эту даму с клюкой, не скажет ли она, где мне сесть на автобус до Пионер–Сквер. Она сообщила мне подробнейшую инструкцию. Ей было по дороге или она решила меня проводить, но мы медленно двигались вдвоём под лучами полуденного солнца, необычно жаркого для этого октябрьского дня на Северо–Западе. Мы познакомились.

— Меня зовут Рути, — сказала она. — Я живу здесь уже миллион лет! Ну, всего девяносто один, если быть точной.

Она рассказала, что они с подругой ходили этим утром "навестить друзей на кладбище Рентон".

Так как солнце нещадно пекло, я захотела пить и импульсивно спросила Рути, не составила ли она бы мне компанию выпить чего–нибудь холодненького. И вот мы уже внутри одного из многочисленных кафе. Моя новая подруга рассказала мне, как она росла в Сиэтле и сказала, что до сих пор живёт в том доме, где родилась, совсем близко от школы Гарфельда.

Мы говорили и о горе Райнера, и о Каскадном районе, и о местной архитектуре, но меня не покидало ощущение странности этой встречи, всего за каких–то десять минут, было перечислено всё, что связано в моей памяти с моим другом Джими. Эта белая женщина, возможно даже никогда не слышала о нём, но я дала свободу малюсенькой надежде и спросила:

— Может быть, вы знали кого–нибудь по фамилии Джетер?

Она подумала и сказала:

— Конечно. Но вы слишком молоды, чтобы знать ту, о которой я сейчас подумала. Она умерла уже много лет назад. Она помогала своим подругам из церкви ухаживать за моей матерью, когда та осталась одна. Клариса было её имя. Клариса Джетер.

Вот уж чего меньше я всего ожидала, так услышать это имя. Клариса Джетер. Бабушка Джими.

— Вот так–так, — продолжила Рути, — я как раз вспоминала её, когда мы были с подругой сегодня утром в Гринвуде. Гринвуд — это кладбище. Оно тоже изменилось. Люди умирают, кладбище растёт. Мы положили цветы на могиле подруги не так далеко от, может быть, вы знаете от того самого большого, бросающегося в глаза места. Не могу представить себе, как ему там лежится под такой глыбой мрамора, внуку Кларисы Джетер? Там даже подписано "Склеп Хендриксов". Я никогда не знала его, когда он был малышом, но знаю, что он стал знаменитым музыкантом.

— Да, он был очень талантлив, — вот всё что я и смогла произнести.

— У Кларисы было много детей, я полагаю. Я жила дома, так как так и не вышла замуж, я работала секретаршей пока не ушла на пенсию. Только потому я с Кларисой разговаривала, что пару раз подвозила её домой.

Рути и я маленькими глоточками попивали свои холодные напитки.

— Мне вы кажетесь очень милой женщиной, — сказала она, — и, может быть, вам это покажется забавным, но я скажу всё–таки вам, пока вы не ушли слишком далеко отсюда. Мы с подругой решили никогда не смотреть в сторону этого дорогущего монумента, чтобы не видеть его уродства.

Она выждала паузу, наблюдая, какое впечатление произвели на меня её слова, и продолжила:

— Мать мне рассказывала, что самая младшая из дочерей Кларисы была трудным ребёнком и что она умерла очень молодой. Звали её Люсиль, и я вспоминала сегодня утром её тоже, даже несмотря на то, что никогда не видела её. С ужасными вещами, творящимися теперь на кладбище, я вспомнила, что мать мне говорила, что Кларисину дочь, Люсиль, похоронили в самом неухоженном месте кладбища, где обычно хоронят бедняков и что для неё не нашлось даже камня, чтобы написать её имя. Слишком далеко от этой причудливой громадины, из–за которой мне даже не хочется ходить туда. Слишком далеко от её любимого сыночка. Не хватило места, видно, в склепе Хендриксов. В следующий раз как мы с подругой пойдём в Рентон, мы прихватим с собой кого–нибудь из наших и сообща обязательно отыщем место упокоения Люсиль, и я принесу ей розы из моего сада в знак нашего уважения.

То, что сделано истцом сделано им в спешке и с целью помешать планам другой стороны

Леон Хендрикс и совет директоров Фонда Джеймса Маршалла Хендрикса долго заседали, планируя церемонию вручения премий Джими и празднование юбилея, намеченную на 27 ноября 2003 года. Всего за день до события Жени попыталась сделать так, чтобы этого не произошло. По словам музыкального критика Джина Стаута, написавшего статью для Пост–Интеллиджент:

"Под руководством Жени Хендрикс Экспириенс–Хендрикс контролирует наследие Хендрикса, составляющее по приблизительной оценке от 150 до 240 миллионов долларов. Это — собственно имя, изображение и музыка Джими Хендрикса.

Компания изыскивает способы предотвратить использование названия Фонд Джеймса Маршала (Джими) Хендрикса и завладеть всеми деньгами этого трастового фонда. Экспириенс–Хендрикс также заявляет, что организаторы премии Джими не имели права ни на привлечение никакой сиэтловской компании, ни ссылаться на покойного Эла Хендрикса.

Но Леон Хендрикс, который подал иск в суд на Экспириенс–Хендрикс, на то, что они отрицают его право на наследство, утверждает, что Эл Хендрикс давал ему разрешение ещё в 1988 году на использование имени Джими Хендрикса в некоммерческих целях.

Более того, празднование 27 ноября дня рождения Джими Хендрикса увеличит Фонд, что позволит отремонтировать старый дом, где провели детство Джими и Леон, и несколько улучшить существование многих бедных семей…"

Окружной судья Томас С. Зилли отвёл предварительное решение, которым Жени пыталась сорвать это мероприятие.

— Истец не выказал уважение благоразумным заблаговременным действием и попытался помешать проведению благотворительного мероприятия в последний момент… Внимательно рассмотрев факты, я увидел, что то, что сделано истцом сделано им в спешке и с целью помешать планам другой стороны, которая задолго начала планировать эту благотворительную акцию. И мне очень горько осознавать, что разные части одной семьи не могут и не могли договориться мирным путём относительно наследия Джими Хендрикса.

Она — ведьма и место ей в аду!

Ещё двое присоединились 9 февраля 2004 года к Леону в одном из нескольких исков, которые он подал против Жени Хендрикс. По делу "об аннулировании Доверительного Фонда Джеймса Аллена Хендрикса" некое "общее дополнение и аналогичный иск" сестры Жени подняли настоящую войну. Они не получили ни пенни от Фонда Эла, за всё время его существования, и который, как он считал, дан ему чтобы делать "подарки" по своему разумению.

Иск, поданный в Верховный суд штата Вашингтон, включал в себя следующие требования:

• сместить Жени Хендрикс с должности доверительного собственника подлежащей аннулированию существующего Фонда Джеймса Аллена Хендрикса и назначить на её место профессионала

• сместить Жени Хендрикс с должности личного распорядителя Наследием Джеймса Аллена Хендрикса и назначить заместителя личного распорядителя на её место

• сместить Жени Хендрикс и Роберта Хендрикса с должности менеджеров компаний и фондов: Experience Hendrix, Authentic Hendrix, Axis Inc., Bodacious Hendrix и других относящихся к Хендриксу деловых предприятий

• обязать Жени Хендрикс и Роберта Хендрикса лично возместить подателям сего и другим бенефициариям Наследия Джеймса Аллена Хендрикса нанесённый ущерб и восстановление их прав, попранных многочисленными нарушениями должностных инструкций, и возместить полную стоимость понесённых ими судебных издержек.

Линда Джинка, мать, а теперь уже и бабушка, поделилась со мной, с грустью произнеся:

— У моей сестры сердце дьявола.

И рассказала об их "путанном" родстве с Жени, которую впервые увидела, когда той было уже три года, родстве по матери, которая ушла из семьи, бросив мужа и четырёх своих старших детей.

— Жени — моя младшая сестра и я любила её, — начала рассказывать Линда, стараясь говорить настолько позитивно, насколько это возможно, говоря о президенте и исполняющем директоре компании Экспириенс–Хендрикс, даже несмотря на то, что она для сестры "стала скомканным листком в корзине для бумаг" после попытки сместить Жени с её места в начале 2004 года.

— Знаете, — сказала Линда, — Жени верит, что всё, что создано, это создано её руками — она сражается за авторские права Джими Хендрикса, которые контролирует, она делает всё, что считает нужным сделать, сама, потому что этого не делает Эл, он совершенно на это не способен.

Линде было уже около двадцати, когда она в 1968 году впервые увидела Джими Хендрикса, но её воспоминания о Джими не более чем воспоминания шестилетней девочки, какой была Жени в то время.

— Мы только и думали, как это здорово встретить его всей семьёй и одновременно испытывали несказанное чувство восторга от такой неожиданности — звезды среди нас, — сказала Линда. — Джими показался нам очень милым молодым человеком, но никто из нас не знал его в действительности.

Братья Линды стали тем самым клином, которым были расколоты отношения между сёстрами, и в отличие от неё им нашлось место в Фонде Эла Хендрикса. Члены семьи Джинка стали "исполнительным комитетом" Жени и сидели на мизерной, но твёрдой зарплате.

Ещё Линда поделилась со мной своими переживаниями относительно Боба Хендрикса.

— Он него никто никогда не слышал доброго слова, — с грустью сказала она мне. — Не могу справиться с собой, но он вызывает во мне по отношению к себе только чувство негодования, он ведёт нечестную игру, используя своё положение.

В довершение всего Линда Джинка выразила свои опасения о сложившейся несчастной ситуации — ей было больно и это было видно, хотя она и избегала плохо говорить о Жени Хендрикс, своей младшей сестре.

Совсем другого характера была двоюродная сестра Джими, Диана — она всегда отличалась резкостью своих суждений.

Ребёнком Джими недолго жил со своими младшими кузенами Дианой и Бобом в доме их родителей, в доме Пёрл и Франка, брата Элла, и я прекрасно помню, как Джими рассказывал мне о "своей маленькой двоюродной сестре Диане". Диана рассказала мне о своей последней встрече с Джими, повзрослевшим и ставшим уже рок–звездой, когда он приехал с концертом к ним в Ванкувер в 1968 году. Спустя год с небольшим, или около того, Джими несколько раз звонил Диане. В один из таких звонков Джими сказал ей, что хотел бы на время приехать в Ванкувер и "спрятаться от всех".

Диана, проработав много лет в Нью–Йорке, вернулась в родной штат, где они с мужем работали служащими в министерстве. В разговоре с ней я упомянула, что многие боятся Жени.

— Я её не боюсь, — заявила она. — Всю свою жизнь я верю в правосудие, и у меня нет страха перед Жени.

Диана надеется, что когда, наконец, эта несчастная ситуация разрешится, она сможет продолжить работу со своим двоюродным братом Леоном в благотворительном фонде Джеймса Маршалла Хендрикса, в котором они оба являются директорами.

— Мой двоюродный брат Леон, очень, очень милый человек, — сказала она мне. — Ему за пятьдесят, но только сейчас он выправил свою жизнь и в некоторых вопросах он ещё совсем ребёнок, но я всегда могу на него положиться.

Представляет интересы Линды Джинка и Дианы Хендрикс Дэвид Озгуд, молодой сиэтловский адвокат. Коллеги его уважают и при разговоре с ним я поняла, почему они, говоря со мною о нём, описывали его, как "объективного, способного и честного юриста".

— Думаю, я смогу, — сказал мне Озгуд, — добиться для Линды и Дианы смещения Жени и Боба от управления трастовыми компанями и оградить их копанию от контролирования её Жени и Бобом.

Итак, если это произойдёт, кто же возглавит Экспириенс–Хендрикс?

— В идеале, — сказал Озгуд, — тот, у кого есть опыт такой работы, кто бы смог возглавить её для общей пользы всех участников и, в первую очередь, всех членов семьи.

Казалось, он был уверен, что правосудие восторжествует.

— И это не только желание одного судьи рассмотреть все факты и обсудить все очевидные моменты этого дела, — сказал Озгуд. — Это просто стандартная процедура при рассмотрении в суде. Все участники дела имеют полное право знать о своих доходах. Это называется превышение должностных инструкций и это только означает, что вы не сможете дальше использовать своё положение, чтобы обогащать себя. Долг каждого начальника заботиться о каждом человеке, включая и себя. И если вы ставите свой интерес превыше остальных, и ваша добродетель уходит на покой, то ваш долг подать в отставку вслед за ней. Долг также ясен, как ясен закон.

Тот февраль стал, возможно, самым беспокойным для имперски настроенной Жени Хендрикс. Общественное мнение было против неё, а её адвокаты из кожи вон лезли, чтобы как–то обезоружить Леона, её сестру Линду и сестру Боба Хендрикса Диану. Жени пришлось нажать на все кнопки, они с мужем, Шелдоном Рейнольдсом, даже организовали концертные гастроли по трём городам, озаглавленные "Праздник музыки и наследия Джими Хендрикса." Открывались гастроли концертом в Сиэтле, затем концерт в Портланде, штат Орегон, затем — Сан–Франциско, где Джими полюбили с того самого дня его Американского прорыва.

Я прилетела в Сиэтл за три дня до открытия. Накануне шоу я разговорилась с двумя музыкантами, которые знали и джемовали с Джими, когда были ещё подростками. Они сказали мне, что даже не собирались идти туда.

— Нам там делать нечего, — честно признался один из них. — Это всё её штучки.

— Она — ведьма и место ей в аду! — конкретизировал его приятель. — Всё что сделано Жени — сделано ради её обогащения, даже его добрую память она пользует ради власти над людьми.

Я полностью осознала их слова, только побывав на концерте, состоявшемся в Парамаунте, только что отреставрированном театре в центре Сиэтла. Воздух субботнего вечера был насыщен всеобщим возбуждением, Жени, в новой своей роли импресарио, установила в фойе длинный стол, за которым выстроились симпатичные молодые продавщицы, предлагающие различные безделушки от Экспириенс–Хендрикс жаждущим сувениров посетителям. Их, уже заплативших пятьдесят долларов за билет, обували ещё на пару–другую десяток. И вечер оказывался в итоге очень дорогим. Одна единственная вещь раздавалась бесплатно — каталог дорогих безделушек с символикой Джими от компании Экспириенс–Хендрикс.

С одной из продавщиц я познакомилась:

— От всего этого меня тошнит, — призналась она мне. — Мой отец без ума от Джими, и я слетела с катушек от радости, когда Жени меня приняла на работу. Я знала, что отец был бы горд за меня. Но насмотревшись на "работу" Жени…

— Вы давно работаете у неё? — поинтересовалась я.

— Нет, совсем немного. Она — нехороший человек. Она относится к нам, как если бы мы были грязью под её ногами. Но если кто–нибудь из посетителей занимает хоть сколько–нибудь высокую должность, она становится самой лживой и фальшивой личностью в мире — этакой миссис Радушие–и–Обходительность, бубнящей о том, как близки они были с её братом.

Не стоит говорить, что я не сказала ей, что знала Джими, это только увеличило бы её разочарование. Ведь я здесь только ради музыки и только для того, чтобы увидеть Мич Мичелла и Билли Кокса.

В этот момент к девушке подошёл её муж:

— Дорогая, я только сейчас с трудом припарковал машину, — сказал он. — И совершенно бесплатно!

Она усмехнулась и, обращаясь ко мне, пояснила:

— Сто долларов за два билета для нас — большие деньги. Но Джими стоит дороже этого.

Возможно, около полутора тысяч слушателей были оглушены более чем трёхчасовой, не считая антракта, невероятно громкой музыкой. Шоу открылось интерпретацией Шелдона Рейнольдса Foxy Lady. В конце которой, её муж объявил: "Посвящаю её Жени".

Я была очень удивлена, не увидев на сцене ни портрета Джими, ни цветов, ни тёплых слов, сказанных в память о нём. Играли его песни, и я вспомнила слова, которые он мне часто говорил:

— И запомни — всё дело в нюансах.

Но в этот вечер всё дело было не в нюансах, всё дело было в громкости.

Затем на сцену вышла сама леди — Женевьева Джинка–Хендрикс–Райт–Рейнольдс, а по–просту — Жени.

— Она напоминает мне короткую и толстую Минни, подружку Микки–Мауса, — произнёс среднего возраста мужчина рядом, который, не переставая, бросал меткие замечания на протяжении всего концетра. — Но она бесспорно счастлива иметь братом Джими Хендрикса.

Странно, но Жени, обычно не упускающая случая пространно распространяться о своём детстве, проведённом вместе с Джими, ни словом не обмолвилась о нём в этот вечер. Теперь же в свои сорок с небольшим она предпочла посвятить свою любовь Элу Хендриксу. Невысокая брюнетка, президент и исполняющий директор Экспириенс–Хендрикс, в этот вечер превратившаяся в импресарио, одетая в тёмные бриджи, едва прикрывающие ей колени, в высокие, остроносые сапожки с обвивающими её ноги кожаными тесёмками. С понтом одетым топике, с, по–видимому очень дорогим, шелкографическим портретом Джими. Боб Хендрикс, её вице–президент, одетый в футболку с подобным рисунком и периодически играющий с чрезмерным энтузиазмом роль танцевальной группы поддержки и поклонника рок–звёзд, которые сменяли друг друга на сцене — Вернона Рида и Living Color, и Double Trouble. Находящийся под явным влиянием Хендрикса и Стива Рэя, Кенни Уэйни Шеферд, сыграл страстного Джими и был по достоинству оценён аудиторией, состоящей на три четверти из мужского пола в возрасте от десяти до семидесяти лет. Как истые клакёры толпа визжала, кричала и аплодировала местным сиэтловским группам.

К моему огорчению только где–то в середине концерта на сцену вышли Мич Мичелл и Билли Кокс. Билли широко улыбался и по–детски был рад, что его узнали. Мич, по–прежнему такой же худой и светловолосый, стал критически осматривать ударную установку, оказавшуюся далеко от той какой она должна быть по его представлению. В замешательстве, он подошёл к краю сцены и, обратившись к слушателям, произнёс, что, к сожалению, времени на репетицию у них почти не было. Ко всем несчастьям добавилось, что его забыли представить и многие просто не поняли, кто он такой. Но он оказался не в одиночестве — никто не узнал присоединившегося к Билли и Мичу, чтобы спеть Angel, легендарного Пола Роджерса солиста знаменитых британских групп Free и Bad Company. Но всё же ему удалось расшевелить толпу, и они подпевали ему хором.

Несколько вещей в развязном чикаго–блюз искусно исполнил на акустической гитаре одетый во всё ярко–зелёное Бадди Гай.

Я ушла, так и не дождавшись Red House Blues. В завершение концерта, как писали потом газеты, на сцене собралось девять гитаристов, которые вместе исполнили Voodoo Chile.

Алчность пожирает самою себя

Празднование в трёх городах музыки Джими для Жени прошло с большим успехом, но вскоре трон под ней загорелся. Недели праздника превратились в месяцы осады с более чем сорока свидетелями, рассказывающими каждый свою историю. Один господин, идя по коридору, сказал репортёру, что видел как Жени выбежала из зала вся в слезах и повторяла своим адвокатам:

— Мне нечего бояться суда!

В 1994 году Жени Хнедрикс–Райт выступила перед огромной аудиторией Вудстока-2 и нарисовала портрет спасительницы музыки Джими, пытающейся вместе со своим отцом выиграть этот судебный процесс, сражаясь круглые сутки со всеми этими жадными адвокатами. Теперь, десять лет спустя, когда подробности льющихся через край щедрот Жени Хендрикс–Рейнольдс циркулируют по Сиэтлу, она не кажется спасительницей — а всего лишь барышником, который свято верит в благотворительность, ограничивающуюся своим кошельком. Теперь, десять лет спустя, оказалось, что Жени не потратила ни цента на попечительскую деятельность, как доверительный собственник Фонда Эла Хендрикса. За два года, прошедшие со времени смерти Эла, ни один из бенефициариев никаких процентов не получил.

Вскоре после перехода контроля над наследием Джими из рук Лео Брантона в 1995 году в руки Эла Хендрикса с Жени, всегда находящейся под рукой, она сказала журналистам:

— Сегодня Джими вернулся домой, и мы будем заботиться о нём. Он вернулся в свою семью, где ему всегда было уютно.

Финансовые документы "семейной компании" (до недавнего времени) сохранялись в строжайшем секрете, но экстравагантный стиль жизни Жени показывал лучше всяких слов её "заботу о нём" и о "семье".

"Аморальный судебный процесс о наследии Джими Хендрикса начинается"

Таков был заголовок в Сиэтл–Пост–Интеллиджесере от 29 июня 2004 года.

Одним из первых свидетелей был заслушан Йейл Люис, специалист по интеллектуальной собственности и концертной деятельности, который привёл Эла и Жени к их "победному заключению", он давал показания о своей работе с Жени с 1993 по 1995 год. Он рассказал судье Джеффри Рэмсделлу, что даже перед заключением, Жени была заинтересована исключением Леона из завещания Эла и сделала всё, чтобы брат Джими не был вовлечён в дела Наследия ни с какой стороны.

— Она — заинтересованное лицо, — сказал Люис, — и сделала так, чтобы наследство перешло к ней по прямой линии, так же, как, по её словам, переходит у Рокфеллеров или Фордов.

Жени хотела, чтобы её четверо детей, сказал он в суде, "получили свои проценты и свою долю наследства".

Слушатели дела вздрогнули, когда услышали, что даже до получения Элом и Жени прав на наследство, она мечтала, чтобы и о её сыновьях говорили с таким же придыханием, как говорят о старой Америке — пантеоне фамилий миллиардеров.

Краткое изложение дела Леона, уместившееся на сорока трёх страницах, и предоставленное в суд его адвокатами, Робертом Дж. Каррэном, Лэнсом Л. Лоузи и Джоном П. Милем, наполнено документами, лаконично передающими положение Семьи и вводит суд в финансовые лабиринты, возникшие после основания в 1995 году Элом и Жени компании Экспириенс–Хендрикс.

Начинается это изложение словами:

"Жадность — хитра, она находит себе место там, где её не узнают. Жадность — лицемерна, она под маской помощи другим обогащает себя. Жадность — магнетизирует, она рисуется перед теми, кому следовало бы лучше разобраться в её помыслах.

Но когда жадность наталкивается на сопротивление, то она неизбежно приводит к краху. Такова природа этого порока — алчность пожирает самою себя…"

Во время процесса, который длился несколько месяцев, Роберт Дж. Каррэн, главный адвокат Леона Хендрикса, предоставил суду материалы для подробного изучения обстоятельств "пожирания алчности". Он задавал вопросы веренице свидетелей, выступающих поодиночке и группами, и проводил перекрёстный опрос, чтобы подвести всех к общему положению:

"И прежде, и после смерти Эла Жени, как должностное лицо, пренебрегая всеобщим доверием, вела экстравагантный образ жизни рок–звезды. И, несмотря на то, что компания заработала за период с 1993 по 2002 год более 48 с половиной миллионов долларов, было растрачено около 49 с половиной миллионов, причём нуждающимся бенефициариям за все годы было выплачено всего 540 тысяч долларов. По крайней мере, 19,2 миллиона долларов из этого было упущено из–за растрат и неправильного управления."

Из предъявленных документов следовало, что при каждой деловой операции Экспириенс–Хендрикс исчезала некая сумма. Из бумаг предъявленных суду следовало, что

"не только суммы, исчезающие при каждой деловой операции и накапливающиеся из года в год, но и чудовищно–разбухшие конверты с ежемесячным жалованием Жени и её приближённые клали себе в карман, не считая даже более чем постыдных премий, выплачиваемых ими самим себе. К примеру, в 2003 году Жени выплатила себе жалованием и премиями 672 тысячи 800 долларов. Своему мужу Шелдону она ежемесячно переводила 4 тысячи долларов, в качестве "гонорара за консультации". Вдобавок компания расходовала ежегодно 34 тысячи 128 долларов на содержание Мерседеса Жени Хендрикс. В итоге за 2003 год Жени получила свыше четырёх миллионов ста тысяч долларов в премиях и "компенсациях", плюс 250 тысяч, полученных её супругом."

Жени, Роберт и племянница Жени, Аманда, также получили более чем один миллион долларов, постановив себе большинством голосов заём, чтобы оплатить свои долги по покупкам особняков. Каррэн заявляет, что такое использование Фонда подрывает финансовые устои компании и является прямой растратой денег всех членов данного доверительного фонда.

— Жени с самого первого дня использовала Экспириенс–Хендрикс, как банкомат, — сказал Дэвид Озгуд в суде. — Они скажут вам, что заработали за прошедшие несколько лет 47 миллионов долларов, но никогда не признаются, что растратили — 48. Вот какой огромный объём исчез в паутине денежных операций.

В зале послышались смешки, когда стали перечислять более ста замечательных должностей, каждая не менее 500 долларов, занимаемых Жени в Экспириенс–Хендрикс.

— Все их жалобы, — сказал основной адвокат Жени, Джон Вильсон, — сводятся к неудовольствию действиям Эла. Они, может быть, считают их неудачными решениями, но они все сделаны Элом.

Вильсон нарисовал печальную картину взаимоотношений Леона с отцом. Он рассказал суду, что требуемая у отца Леоном сумма денег с каждым разом возрастала, что он был наркоманом и что Леон каждый раз бежал, когда отец неоднократно возвращал его властям.

В то же время её адвокаты всё время особо подчёркивали, что Жени Хендрикс была "добропорядочной христианкой", регулярно посещающей церковь.

Леон, такой же худой и гибкий, как его брат, одним из первых каждый день, приходящий в зал заседания, присутствовал на всех и утренних и дневных слушаниях. Одетый соответственно случаю, с длинными тёмными с проседью волосами, аккуратно зачёсанными и убранными в хвостик — он выглядел моложе своих пятидесяти пяти.

Зал заседаний судьи Рэмсделла располагался в старинном историческом здании суда, много раз перестроенном. Белые стены, огромные окна, залитое солнцем пространство. Напротив кафедры — два длинных стола, друг напротив друга, за одним из них Жени и её сводный двоюродный брат Боб со своей командой адвокатов, за другим, немного меньшим — Леон со своими консультантами. Третий стол был поставлен так, что образовывал верхнюю перекладину буквы "П". За ним сидели Дэвид Озгуд, представляющий интересы большинства бенефициариев Фонда Эла, и Карен Бертрам, консультант детей Леона. Их было почти не видно за кипами переплетённых в папки документов и судебных протоколов. Зал не мог вместить всех желающих — всего 75 мест было предусмотрено для слушателей. Самым постоянным из этих семидесяти пяти оказался Шелдон Рейнольдс, высокий привлекательный мужчина — муж Жени — который на протяжении всего времени приносил жене либо кофе в бумажных стаканчиках, либо содовую, бросая одновременно обжигающие взгляды в сторону Леона и его адвокатов. На процессе присутствовали также сводный брат Жени, Вилли, и её сводные сёстры, Донна и Марша — единственные трое, кто не присоединился к остальным членам "семейной компании" и не высказался против Жени и Боба.

Перед самым началом слушания к Линде Джинка и Диане Хендрикс–Тител присоединились Джаки и Франк Хэтчеры, также встав под защиту Дэвида Озгуда. Хэтчеры — выросшие дети и наследники умершей к этому времени племянницы Эла, Грейси, ещё одной бенефициарией Фонда Эла. Под присягой Джаки Хэтчер показала судьям фотографии и подтвердила, что Джими вместе с Леоном жили некоторое время в их семье. Она говорила достаточно сухо — "Имущие и Неимущие". Не теряя достоинства, она дала понять, что бедность никогда не покидала её семью. Её мать состояла на содержании Фонда Эла, и Эл был так великодушен, что ежемесячно подписывал ей чек на 500 долларов, "на проживание". Когда у Грейси обнаружили рак, и не было возможности обратиться к специалистам и купить необходимые лекарства, Эл сказал Хэтчерам: "Расскажите об этом Бобу". Но никакой помощи от "семейной компании" Экспириенс–Хендрикс не последовало. В своих, разрывающих сердце показаниях сын Грейси, Франк, которому пришлось бросить школу, чтобы сидеть с матерью, рассказал о последних её днях.

— Мама умирала в нищете. У нас не было денег на больницу.

В семье Хэтчеров не было денег даже на похороны, и они снова связались с Бобом Хендриксом. Боб вместе с Жени согласились дать им "заём под расписку" в 10 тысяч долларов от "семейной компании" под 6 процентов годовых.

Мне всё равно, что ты там написал в этой книге, я люблю тебя, отец

В один июльский день Джо Аллан, старинный друг Леона, был вызван в суд по просьбе адвоката Жени Хендрикс, Джона Вильсона. Мистер Вильсон хотел узнать, не говорили ли они подростками о родителях Леона. Доходили ли до него слухи о том, что его мать "была с другим мужчиной" до рождения Леона? Вопрос этот одновременно и очень удивил Алана, и смутил. Он сообщил суду, что "все мы естественно считали Эла отцом Леона". А Жени Хендрикс и её сводный двоюродный брат Боб в это время наблюдали в четыре глаза за реакцией Леона, сидящего буквально в метре от них.

В этот день я находилась в зале и хорошо видела, с каким удовольствием они наблюдали за своим адвокатом, Джоном Вильсоном, проводящим перекрёстный опрос свидетелей. Но Леон проявил характер и сохранял спокойствие, несмотря на то, что Вильсон затронул личную жизнь его матери и со смешками пытался добиться от свидетелей признания, что Леон не является Хендриксом по рождению.

Каждый день судебного процесса поклонники Хендрикса, которым не нашлось места в зале суда, с нетерпением ожидали снаружи, спрашивая каждого выходящего о том, что нового произошло внутри. Я видела, как тридцати- сорокалетние люди подошли к Леону у лифта сразу после выступления Джо Аллана.

— Леон, как же так? — спросили они с участием.

Он только улыбнулся в ответ и произнёс:

— Всё хорошо, всё хорошо.

Впрочем, немного подумав и улыбаясь мне, сказал им:

— Со мною остались Джими и наша мать.

Он произнёс это, как если бы память о них служила ему талисманом, который сможет защитить его от всех напастей. И никакого значения для него не имело жестокосердие Жени и её адвокатов — он не чувствовал себя одиноким, всеми покинутым.

Мнение адвоката, участвовавшего в процессе, но не представлявшего интересы Леона, когда я спросила его, что он думает о брате Джими, поставило меня в тупик.

— Разве его унизили? Разве он узнал что–нибудь плохое, чего он не знал прежде?

Всё что угодно, только не такой ответ я собиралась услышать от этого реакционно–настроенного адвоката.

— Если честно, я не думаю, что у него могла бы иначе сложиться жизнь, ведь он прошёл через систему детских домов, — пояснил он свои слова. — Вот причина, почему ему досталась такая тяжёлая судьба. Полагаю, каждый взрослый ответственен за то, что с ним происходит в жизни и это может длиться много лет у многих из нас.

Рядом со зданием суда на холме располагался старый квартал застройки Йеслера, скорее навивающий депрессию, чем желание поселиться в нём. Именно там, как и во многих подобных им местах Центрального района прошло детство Джими Хендрикса. Однажды, в 1968 году, рассказывая мне о своей юности, он суммировал воспоминания такими горькими словами: "Ничего для меня там не было…" Никто из соседей не предполагал, что их Джимми сможет совершить столько за столь короткое время. Теперь, спустя много лет, его наследие вызвало войну, принёсшую многим столько боли, раздражения и унижений. Жестокая ирония заключена в том, что его талант превратился в деньги, растраченные в 2004 году на адвокатов представляющих интересы Жени Хендрикс, чтобы таким варварским способом дискредитировать и унизить его младшего брата, которого он так любил.

В четвёртую неделю слушания дела Джэс Обрехт, всеми уважаемый журналист, много лет занимавший пост издателя журнала Guitar Player, и старший преподаватель в Мичиганском общественном колледже, взял слово. Обрехт рассказал, с какой радостью он воспринял предложение Жени Хендрикс, когда она позвонила ему "18 сентября 1995 года в 25–ю годовщину смерти Джими". Жени призналась ему, что ей было бы приятно, если бы именно он помог написать биографию семьи, работая в соавторстве с Элом Хендриксом.

Обрехт сказал:

— Джими был героем моего детства, и я был счастлив и одновременно горд познакомиться с его отцом.

Он сказал ей, что предпочёл бы сделать, как говориться, полноценную книгу в твёрдом переплёте.

Далее он показал, что спустя несколько дней он прилетел в Сиэтл, где Жени лично встретила его в аэропорту Ситэк. Она также пригласила его на обед, где обсудила с ним все детали его участия. Жени хотела, чтобы он понял, что Леон не сын Эла и не брат Джими, и что эти двое в детстве не были близки. Также Жени рассказала ему, что она дочь Эла и сестра Джими и просила не спрашивать у Эла были ли у Джими дети.

В итоге, Обрехт семнадцать раз побывал у Эла Хендрикса дома и часто звонил ему ради книги, которую назвали "Мой сын Джими". Он рассказал суду, что в одну из первых встреч ему показали коробку с рисунками Джими и он был шокирован, когда увидел, как Жени не прекращая есть сандвич, этой же рукой перекладывала листы с рисунками, на которых тут же оставались масляные пятна.

Орехт засвидетельствовал, что в течение почти четырёх лет общения с Элом заметил большие изменения в его здоровье и поведении.

— Он медленно угасал, как если бы перенёс удар.

И с грустью добавил:

— Когда я ему звонил, в его голосе чувствовалась растерянность, казалось, он с трудом понимал, кто я. Книга отняла у меня много времени и сил, потому что Эл был не способен прочесть напечатанное с четырьмя и даже с пятью интервалами. В итоге рукопись начитала ему моя жена на плёнку, и Элу оставалось только её прослушать.

Помимо всего прочего Эл рассказал Обрехту, что приходил в офис Экспириенс–Хендрикс только по понедельникам и подписывал какие–то бумаги, которые приготавливали для него Жени и Боб.

— Я только ставил свою подпись, — сказал он Обрехту.

На лице Роберта Хендрикса было написано явное неудовольствие, когда он слушал показания Обрехта. В то время как по лицу Жени можно было прочесть, что она его словам не придавала Никакого Значения.

Обрехт рассказал суду об одном разговоре между ним и Элом, когда они ехали в Мерседесе Эла:

— Он сказал мне, что иногда Леон его разочаровывал, когда "выходил из строя". Но сказал, что никогда ни Леон, ни дети Леона, ни его внуки, никогда ничего не требовали от него. Он сказал мне: "Они хотели, чтобы я упомянул их в своём завещании. Я уверен, что Джими хотел бы того же". У Эла не было и доли сомнения, что они одной крови с Джими.

Позже в этот же день, уже после заседания, один из приятелей Леона, "Рейри" Голдман, рассказал мне, что несколько лет назад Леон приехал к нему в Южную Калифорнию, повидаться.

— Леон сказал мне: "Я слышал у тебя есть книжка, которую написал мой отец, я хотел бы полистать её", — начал свой рассказ Голдман. — Помню, мне было страшно неудобно, и я соврал, что у меня её сейчас нет. Леон стал настаивать, чтобы я показал ему "Моего сына Джими". В конце концов, я сдался и стал рассказывать ему некоторые фрагменты из неё. Он выхватил её у меня из рук, пролистал и сказал мне: "Очень многое в ней совершенно не соответствует действительности — все знают, что Жени была заинтересована в этой книге и во всей этой лжи, наполняющей её от имени Эла". Но Леон не хотел верить, что она была способна на такой поступок, и вечером Леон позвонил от меня отцу.

Голдман слышал, как Леон говорил отцу: "Мне всё равно, что ты там написал в этой книге. Я люблю тебя, отец".

— Леон сказал мне после того как положил трубку, что отец на это ответил ему только: "Я тоже тебя люблю".

Переполненный чувством долга

Элу Хендриксу, который раньше зарабатывал своим ландшафтным бизнесом 5 тысяч долларов в год, и который был счастлив, когда в 70–х благодаря Лео Брантону стал получать 50 тысяч ежегодно с наследия Джими, постепенно, мало–по–малу, стали помогать составлять многочисленные завещания. Но сразу после того как Жени в 90–х наняла адвокатскую контору Хендрикс–и–Люис, Люис набросал проект "отмены прежних завещаний", которые подписывал Эл. И чтобы избежать возможной конфликтной ситуации между Элом и Жени, контора Хендрикс–и–Люис поручила юристу Джонатану Ветцелю составить проект нового завещания Эла.

По словам Роберта Каррэна сказанным в суде:

"Основной целью этого нового завещания было замещение старого, 1987 года, завещания, которое оставляло почти полный контроль над наследием Джими Брантону. Леон, Жени и Джун по новому завещанию, подписанному Элом 29 января 1993 года, становились основными бенефициариями.

24 сентября 1994 года Эл подписал второе завещание, составленное за него Ветцелем. По этому завещанию 38% наследства Эла переходит по брачному договору Джун. Жени также получает 38 процентов, остальные 19 процентов и остаток — в ценных бумагах. Леон получает 24 процента в ценных бумагах…"

По смерти Джун её доля распределяется между детьми Джун — Линдой, Донной, Маршей и Вилли, и племянницей Эла — Дианой и его племянником — Робертом, а также женой брата Эла, Пёрл Браун, и его племянницей Грейс Хэтчер.

Джонатан Ветцель, как юрист, профессионально и очень терпеливо отнёсся к своему клиенту — Элу. Их разговор прошёл наедине, и он внимательно выслушал все пожелания Эла и ответил на все его вопросы, затем выслал Элу по почте подробно детализированные пожелания Эла. В итоге Эл остался довольным общением с Ветцелем.

После победоносного "возвращения Наследия Джими", уплывшего из рук Лео Брантона, адвокат Жени, Рид Вассон нанял юридическую фирму Стоэла Райвза и специалиста по вложению средств, Джорджа Стира, для составления проекта наилучшего использования наследства Эла.

В ноябре 1996 года, как сказано в стенографической записи опроса свидетелей,

"Эл оформил с помощью Ветцеля третий вариант завещания. Оно во всём в точности совпадало с завещанием 1994 года, за исключением, того, что в нём упоминалось об образовании Экспириенс–Хендрикс и её дочерних компаний и о рождении ребёнка, Корвины Притчетт, которую Эл посчитал своею дочерью.

Леон и его дети получат 24 процента в ценных бумагах. Другие бенефициарии Эла получат свой интерес непосредственно в семейных компаниях. В соответствии с завещанием 1996 года ни один из наследников не останется без внимания. Со своей стороны, Жени получит 38 процента с наследства Эла".

В соответствии со стенографической записью адвоката Леона,

"в конце ноября 1996 года Жени и Роберт устроили встречу Эла с Вассоном и Стирсом, чтобы обсудить судьбу наследства Эла… Ветцель не был не только не приглашён на эту встречу, но его даже не просили содействовать в разработке этого плана".

Составленный Стоэлом Райвзем план реализации наследства Эла сильно отличался от предыдущего завещания Эла. Он был далёк от идеи семейного бизнеса и предлагал многослойную структуру организации контролируемой неким "правопреемником". По существу этот план давал Жени полный контроль за Хендриксовскими компаниями и в гораздо меньшей степени Роберту, при этом никто из других наследников Эла не имел права голоса. В более раннем варианте этого плана, открывающем эти возможности для Жени (1996 года), 24 процента принадлежали Леону и его детям.

Джорджа Стирса из юридической фирмы Стоэла Райвза вызвали свидетелем 22 июля 2004 года. Судья Рэмсделл внимательно выслушал свидетельские показания юриста, подготовившего документы для составления последнего 2004 года завещания Эла. Стирс показал всем присутствующим высокий класс уклонения и обороны. В своих ответах он всё же признал, что юрист Рид Вассон присутствовал на известной встрече и принял участие в обсуждении нового завещания Эла. Адвокат Леона убедил присутствующих, что как нанятый Жени, Вассон был против своей воли вовлечён в конфликт интересов. И вот теперь, в залитом солнцем зале сиэтловского суда Жени Хендрикс не проявляла ни малейшего беспокойства на счёт решения суда. Она демонстративно жевала резинку, хихикала и шепталась с большим лысым Бобом Хендриксом, постоянно что–то записывающим на небольших голубых листках почтовой бумаги, как если бы кино для них уже кончилось и шли заключительные титры.

В 1968 году маленькая Жени и её мать, Джун, которых Джими охарактеризовал как "благоговеющих перед ним", впервые с ним познакомились. Он тогда на радость отцу передал ему наличных денег для его новой семьи. В последний же раз, когда они виделись, в 1970–м, он покинул родной дом с горечью в сердце и разочарованием, ведь они от него потребовали составления завещания! Думаю, после смерти Джими, и Леон испытал подобное чувство, так как однажды, в 1971 году, он признался мне, что "стал сильно раздражать Джун своим существованием, и что это ненависть, как он думает — вся из–за денег". История часто повторяется в своём развитии, но только в этот раз — он стал раздражать Жени. Во все годы в литературе и кинематографе описывались характеры жадных, манипулирующих людьми, неблагодарных дочерей. Но такова жизнь. Эл Хендрикс был очень добр к Жени, и недаром она и её компания оплачивали те шесть месяцев частных встреч со стаей юристов–советчиков, сфокусировавших все свои усилия на "подгонку" завещания Эла.

В конце концов, как это всё обычно получается в таких случаях, Эл переполненный чувством долга подписал лежащие перед ним бумаги. 16 апреля 1997 года он подписал первое дополнение к завещанию 1996 года. В нём шла речь о передаче Жени компании Axis Inc. и увеличении доли Корвины Притчетт, если будет доказано его отцовство. Её доля должна возрасти до 50 процентов. И чтобы завещать Жени пропорциональное количество на реверсивные права на издание музыкального наследия Джими, Элу было необходимо сократить долю Леона. Это привело к тому, что брат Джими, Леон, оказался наследником единственной золотой пластинки, а его дети и вовсе лишены наследства.

12 февраля 1998 года Эл на новых условиях повторно учредил свой доверительный фонд и были оформлены в этот день сопроводительные "переполняющие" завещание бумаги, а Жени позаботилась, чтобы момент подписания Элом этих бумаг был заснят на видео.

22 июля представляющая интересы шести детей Леона, Карен Бертрам, единственная из адвокатов присутствующих в суде, имеющая реальный опыт в работе в судебных процессах над завещаниями, внимательно слушала показания Джорджа Стирса. Она высказала мне надежду по отношению к своим клиентам, что "только завещание 1996 года должно иметь силу". Леон и его команда адвокатов просила суд обсудить следующие вопросы о защите прав:

• создание доверительного фонда для Леона и его детей, который бы составлял не менее 24 процентов Наследия Хендрикса и созданный из доли в настоящее время принадлежащей Жени

• обязать Жени возместить убытки, понесённые всеми бенефициариями Наследия (за исключением самой Жени и Роберта) в денежном выражении, за время чрезмерно расточительного управления ею Наследием Хендрикса

• отстранение Жени от единоличного представительства наследства Эла

• отстранение Жени и Роберта от должности распорядителя во всех других доверительных фондах созданных после 1996 года

• запретить Жени и Роберту любой вид кураторской деятельности, и участие в управлении Experience Hendrix, и выплатить компенсацию от Experience Hendrix всем остальным бенефициариям, как собственникам компании

• наложить штраф на Жени и Роберта в пользу Наследия с выплатой гонорара адвокатам в соответствии их доли участия в Наследии

• наложить штраф на Жени и Роберта в пользу Леона с выплатой гонорара адвокатам, погашение судебных издержек и возмещение морального ущерба Леону

В субботу 25 сентября 2004 года вышел долгожданный номер Сиэтловского Таймс с заголовком через всю первую полосу:

"Брат Джими Хендрикса ничего не получит из 80–миллионного Наследия"

В статье Кристины Кларридж, репортажи которой из зала суда регулярно печатались, начиная с июня, читаем:

"Сводная сестра Джими Хендрикса — женщина, которую он видел всего несколько раз — унаследовала всю массу наследия умершей рок–легенды по решению, вынесенному вчера Королевским Окружным Верховным судьёй.

Брат Джими, Леон Хендрикс, проиграл свой иск на обладание доли Наследия, оцененного в 80 миллионов долларов, после семи недель судебных баталий, из которых обе стороны вышли побитыми и не безгрешными.

Так как в той части судебного решения, зачитанного вчера судьёй Джеффри Рэмсделлом в безмолвной тишине, хотя и переполненном слушателями зале суда, говорилось, что Жени Хендрикс — введённая в семью Хендриксов, когда отец Джими, Эл, женился на её матери — лишалась права распоряжаться имуществом на началах доверительной собственности остальных бенефициариев, так как она превысила свои финансовые полномочия по отношению к ним."

Другими словами, не было ясно–очерченной победы ни у одной из сторон. Наблюдатели, находящиеся в зале суда, в один голос заявляли, что Жени плакала после того, как судья зачитал решение, и они особо подчёркивали, что "все её прихожане бросились к ней, предлагая свои носовые платки" со словами: "Бог хочет, чтобы ты победила!" Леон же, переживающий боль разочарования за свою семью, казалось, оставался невозмутимым.

Брайан Александер написал в Нью–Йорк-Таймс:

"Друзья и родственники обеих сторон, ожидавшие окончания суда снаружи, хлынули в зал. На всех, поддерживающих сторону Леона, были надеты белые футболки с надписями "Кровь Джими течёт во мне" и "Его наследие остаётся жить в сердцах его семьи и друзей"."

Юристы Сиэтла нашли решение судьи достаточно реакционным и оставляющим место для распространения дальнейших слухов о возможном сопротивлении остальных бенефициариев в будущем, так же как и других значительных финансовых операциях.

— Нельзя сказать, что судья симпатизировал Жени, либо симпатизировал Леону, — заявил один адвокат, участвовавший в процессе. — Он следовал фактам, и было ясно, что Эл дал Жени все те полномочия, которые она желала, независимо, касались ли её желания управления деньгами, его музыкой, либо перенесения останков Джими на новое место, ею выбранного.

Судья Рэмсделл выяснил, что "Эл полностью доверял Жени и обращался к ней за советами и рекомендациями" и что "Жени была привлечена к обсуждению возможности использования наследства" и что "доля наследства, получаемая Жени оказалась неестественно большой". В то время как эти факты были "достаточны, чтобы предположить неподобающее влияние с её стороны" суд выяснил, что Леон не обладает убедительными доказательствами. Поступки Леона — включая его бегство из реабилитационной программы, несмотря на свои обещания пройти её полностью, и его "неспособность обращаться с денежными массами" — показали, что его доля в завещании была бы "растрачена" и были, как решил суд, достаточны для его отца, чтобы лишить его наследства. Но в суде также выяснилось, что Жени и Роберт нарушали свои обязательства перед бенефициариями и что их следовало сместить с должности распоряжающихся имуществом на началах доверительной собственности.

В частности, после "рассмотрения и разбирательства представленных юридических документов" среди прочих тридцати пяти страниц решения, вынесенного судьёй Рэмсделлом, он определил следующие:

• В ходе судебного разбирательства обнаружилось, что у истца [Леона Хендрикса] не оказалось достаточно оснований, чтобы обосновать, что у Эла Хендрикса не хватило завещательного объёма, чтобы ввести его в своё завещание, составленное после 1996 года

• Столкновение интересов привело к разногласию по поводу того, преследовали ли юристы, составляющие завещание Эла, интересы самого Эла. При подробном рассмотрении имеющегося материала, у нас не было возможности обнаружить, что это утверждение подтверждается очевидными фактами

• Леону Хендриксу и его детям не удалось доказать нам существования чрезмерного влияния в высшей степени ясными, обоснованными и убедительными фактами. По этой причине их требования приходится отклонить

• Суд вынес решение сместить Жени и Роберта Хендриксов с поста доверительного собственника в фондах Дианы Хендрикс–Тифел, Линды Джинка и семьи Хэтчер. Также суд обязал Жени и Роберта выплатить гонорар адвокатам вышеуказанных бенефициариев, а также погасить издержки, связанные с процессом расследования и выплатить оговоренную сумму в качестве долга банку штата Вашингтон как сораспорядителя. Эти суммы возникли вследствие халатного отношения Жени и Роберта Хендриксов к своим должностным инструкциям и должны быть ими покрыты

• Требование сместить Жени с поста единоличного представителя завещания Элла отклонено как не вызывающее сомнений. Суд считает несвоевременным требование сместить её с данного поста. Однако суд удерживает за собой право в будущем пересмотреть решение по этому пункту. Жени и Роберт также вменяется в обязанность обосновать свои ежемесячные доходы и займы, а излишки должны быть законным образом возвращены компании Experience Hendrix

В ходе судебного разбирательства выяснилось, что всемирная компания Sony/ATV, которая управляла авторскими правами на песни Джими, ссудила Жени и компании Экспириенс–Хендрикс два с половиной миллиона долларов на судебные расходы. Такая любезность удивила многих в звукозаписывающей индустрии, которые посчитали это некрасивым, что Sony/ATV приняла одну из сторон в процессе, названном в репортажах из здания суда "рок–процессом века". В итоге, эта значительная сумма оказалась взятой из заработанных на музыкальном материале Хендрикса денег и потраченной на попытку нанести поражение брату Джими, которого так любил он, и защитить Жени, которую он едва знал.

— Это какое–то чудовищное недоразумение, — суммировал общее мнение сиэтловский студент юридического факультета. — Этот суд не имеет ничего общего ни с Джими, ни с тем, о чём он мечтал. Думаю, именно такого позора он и хотел избежать, тогда, 18 сентября 1970 года.

Мёртвыми рок–звёзды стоят дороже

Все эти годы, прошедшие после смерти Джими, шли постоянные споры между правообладателями на его песни, споры между противоборствующими группами, пытающимися удержать эти права, у себя в разных странах. А Жени, она истратила на адвокатов денег значительно больше, чем за всё время получили музыканты.

Один юрист из Сиэтла, кто знал, сколько сил вложил Лео Брантон в это дело, выразил своё удивление в разговоре со мной, что в процессе не было упомянуто даже его имя.

— Я хорошо знаю, — начал он, — что вопреки самому отвратительному судебному процессу 90–х, Лео Брантон продолжал помогать Элу Хендриксу в различных более поздних тяжбах и в попытках возвратить оставшуюся интеллектуальную собственность.

Когда я в свою очередь выразила удивление по поводу помощи Брантона Жени, ведь я знала, что она публично и в частных беседах отзывалась о нём в очень оскорбительных тонах, он усмехнулся и добавил:

— Жени даже послала Брандону письмо, принося ему свои извинения.

Я позвонила Лео Брантону, и он подтвердил, что 31 марта 2003 года Жени Хендрикс прислала ему длинное письмо, в котором она пишет, что его помощь в суде с Эдом Чалпиным/PPX, прошедшем в Англии, была для неё неоценима и благодарит за консультацию в вопросах с оставшимися контрактами. Она благодарит его за долголетнюю преданность её отцу и выражает сожаление, что во время судебного процесса 1993 года Брантон был несправедливо обвинён в мошенничестве. Этот адвокат в отставке признался мне, что Рид Вассон, теперешний главный адвокат Жени, посчитал, что этим письмом сможет заштопать прорехи в прошлом. По крайней мере, получив это письмо, Брантон почувствовал облегчение по поводу сложившейся ситуации и написал ответ, в котором он благодарил её за тёплые слова.

Он убеждён, что Жени никогда бы не стала настраивать против него своего отца, даже если бы на этом настаивал Пол Аллен.

— Необходимости обращаться в суд не было, — сказал мне Брантон.

— И вы считаете, что до сих пор бы управляли Наследием Хендрикса, если бы не тот судебный процесс? — спросила я.

— Несомненно! — воскликнул Брантон.

В течение нашей долгой с ним беседы Брантон упомянул о многих участниках саги о Джими Хендриксе, и о том, что рок–звёзды обычно повышаются в цене, если они мертвы, а относительно процесса Леона Хендрикса против Жени 2004 года, Брантон сказал:

— Сначала существовало завещание, по которому Леону отходил определённый процент, затем оно переписывалось несколько раз, и в итоге он оказался полностью исключён из отцовского завещания. Я не знаю, что послужило этому причиной. Думаю, это бесчестно по отношению к брату Джими, и я не понимаю, почему никто не вызвал меня свидетелем на этом процессе.

— Да, странно, — поддержала я его. — Я тоже думаю, что вы бы оказались очень кстати со своими показаниями, как один из важнейших свидетелей.

— Именно так, — сказал Брантон. — Но никто так мне и не позвонил.

Я не удержалась и полюбопытствовала, какого он мнения о Чалпине:

— В 2002 году вы помогли Жени Хендрикс в деле с Чалпиным, вам же все эти годы часто приходилось с ним видеться, ведь так, верно?

— Даже чаще, чем вы думаете, — сказал Брантон. — Когда меня спрашивают о Чалпине, я часто отвечаю, что создаётся впечатление, будто он испытывает какое–то сексуальное влечение к судебным процессам. Помню один случай в 1973 году — я приехал в Англию в связи с одним судебным процессом, который, кстати, он проиграл. Он попытался меня втянуть в тяжбу, но у меня не было никакого желания давать ему пятьдесят процентов, подобно Братьям Уорнерам, которые уже отстёгивали их ему по американским законам. Они уже почувствовали, что на материале Хендрикса можно делать миллионы и не хотели потерять такую возможность, и поторопились заключить с ним соглашение. В то время адвокаты Хендрикса не смогли добиться от него отказа от прав из–за различия в законах иностранного государства. Там решалось, либо подписываем множество соглашений, либо не подписываем ни одного. Решалось, соглашаемся ли мы с этим Чалпиным, с ним самим и с его условиями или нет. Разобравшись в бумагах, я сказал тогда ему: "От меня вы не получите даже доллара, чтобы купить себе кофе с рогаликом".

Нам зелёный свет!

— Предъявите ваши права. Докажите нам, что они у вас есть, — такие и подобные насмешки понеслись навстречу Жени Хендрикс, из далёкого от Сиэтла места, когда двух почтенных пожилых джентльменов заинтересовал процесс, на котором оказались закопанными глубоко в землю выдвинутые Леоном Хендриксом требования против неё. Из одного из живописных городков на южном побережье Англии Джон Хиллман, директор Яметы и автор всех основных её документов, и преданный ему, ныне уже покойный, ассистент, сэр Гай Хендерсон, внимательно следили за событиями, разворачивающимися вокруг компании Экспириенс–Хендрикс.

Также и Эд Чалпин неизменно находился рядом с телефонным аппаратом в своей нью–йоркской квартире, в которой он прожил большую часть своей жизни. В том же квартале находилась его небольшая студия, в которой он впервые увидел Джими Хендрикса в далёком уже теперь 1965 году. Он жил, что говорится, "отправил e-mail — день прошёл", всегда готовый пополнить свою коллекцию возможными связями относительно музыки Хендрикса.

Казалось, Чалпин и Хиллман подруживали, но со временем их разделили серьёзные разногласия.

Долгое время Чалпин уговаривал Лоренса Миллера, в прошлом известного британского импресарио, основать независимую звукозаписывающую компанию Purple Haze Records:

— У Жени права далеко не на все существующие плёнки Хендрикса, — заявлял он. — Вперёд! Нам зелёный.

Но вскоре и их дороги разошлись.

Позднее Хиллман и Миллер скооперировались и издали на массе Purple Haze четыре компакт–диска на материале Хендрикса, последним стало выступление Джими в Стокгольме в 1969 году. Миллер заявил журналистам, что он послал на имя Жени и её адвоката Рида Вассона официальное письмо Генеральному прокурору США и ещё одно в ФБР, в письмах он писал, что собирается подать иск против неё. Но Миллер не смог собрать достаточно доказательств, и обвинения так и остались голословными, поэтому реакции правительства не последовало.

Из документов Английской коллегии адвокатов, помеченных 2 ноябрём 1989 следует, что Джон Артур Хиллман был "отстранён" Дисциплинарным трибуналом (лишён права адвокатской практики). В те пятнадцать лет, прошедшие со дня смерти Майкла Джеффери в 1973 году, Хиллмана часто обвиняли в некорректном поведении и, более того, в использовании доверия клиентов в личных целях, в особенности это касалось "сбережений доверенных ему его клиентами".

Хиллману сделали сложную операцию на сердце, а позднее он перенёс обширный инфаркт и начал страдать потерей памяти. Хиллман несколько раз виделся с Джими Хендриксом, и уже в настоящее время, разговаривая с деловыми партнёрами и с прессой, приводит, по большей части, совершенно неправдоподобные беседы с Джими и даже с Моникой Даннеманн. Также Хиллман продолжает настаивать, что именно ему, но никак ни Жени, принадлежат права на номерные альбомы Опытов. При этом он не предъявляет никаких доказательств, относясь с пренебрежением не только к юридической стороне этого вопроса, но и к заявлениям о его банкротстве относительно, как говорят, его смещения с должности директора компании Ямета.

Благодаря своим двадцати с небольшим годам служению Элу Хендриксу Лео Брантон остаётся наиболее хорошо информированным относительно различных музыкальных прав на наследие Джими Хендрикса человеком, и он был очень удивлён, услышав такое заявление Хиллмана, сделанное в 2004 году.

— Правда состоит в том, — сказал мне Брантон, — что Джон Хиллман является одним из организаторов и основателей компании Ямета в 60–х, а в 70–х мы проводили ревизию Яметы и всего продукта, производимого ею.

И, помолчав, со вздохом добавил:

— Каждый день появляются всё новые и новые претенденты, предъявляя свои права на Хендрикса или требуя выплаты "компенсаций". Не думаю, что эта сага придёт когда–нибудь к своему логическому завершению.

Один из лондонских адвокатов, знакомый с подробностями дела Хиллмана, сказал:

— Он кажется мне очень умным человеком, и я думаю, он полагает, что знает, у кого спрятан скелет в шкафу. Возможно, он хочет подороже продать свои знания. Или, может быть, как и Эду Чалпину, ему просто нравится эта игра.

Вышедший уже на пенсию, а в прошлом занимавший высокий пост в звукозаписывающей индустрии, хорошо знавший самого Джими и продвигавший в Америке музыку Опытов, ньюйоркец, которому приходилось в своё время работать и с Хиллманом, и с Чалпиным, видит в Чалпине наибольшую угрозу империи Хендрикса.

— Чалпин всегда сидит в засаде, — поделился он со мной своими соображениями. — Думаю, у него заготовлено много фейерверков, и не всегда безопасных. Он готов на любую провокацию, когда разговор заходит о музыке нашего бедняги-Джими.

И мой дух возвысится

Против Жени Хендрикс выдвинут ряд серьёзных обвинений. Её, президента и исполнительного директора Экспириенс–Хендрикс, обвинила Vivendi/Universal, которой принадлежат музыкальные активы Джими Хендрикса в её подразделении — MCA Records. По слухам распространяемым в Сиэтле к концу 2009 года МСА должны прийти к некоему соглашению с Экспириенс–Хендрикс и что ещё до того как начался процесс 2004 года, Жени была рада всем объявить, что выручка составит 50 миллионов долларов. Однако, из надёжных источников в Сиэтле, в Нью–Йорке и в Лос–Анжелесе известно, что попытки Жени запустить механизм Экспириенс–Хендрикс в конце 90–х оставались минимальными. И никто не мог с определённостью не только сказать будет ли кто–нибудь заинтересован в Экспириенс–Хендрикс в 2009 году, но и то, что останется ли Экспириенс–Хендрикс к этому времени вообще в бизнесе.

— Печально, что с памятью и музыкой Джими Хендрикса связано столько грязи и возни, — сказал Харви Куберник, лос–анжелесский музыкальный обозреватель. — При жизни Хендрикс мог бы быть более успешным, если бы его менеджеры были бы профессионалами или просто честными людьми. Перед ним преклонялись, но им и пользовались. Прискорбно, но Джими мог доверять только маленькой горстке людей, и горько думать, что с его смертью ничего не изменилось.

Вскоре после моей встречи с Куберником, мне попался в руки листок Голливудского Репортёра, музыкального теле- и кинообозрения, с анонсом на всю страницу. Большая фотография Джими, играющего в Монтерее, и строчка над ней: "Всемирно известный гитарист". Под фотографией стояли такие слова:

Экспириенс–Хендрикс

Все права на имя, схожесть, изображения

и музыку Джими Хендрикса

Далее следовали номера контактных телефонов и адрес штаб–квартиры Жени в Сиэтле.

— Когда твою песню используют в коммерческих целях в телерекламе, вся ценность её пропадает, опошляется сама идея, — сказал мне однажды Джон Фогерти. — В лучшем случае, она просто превращается в пустое место.

И Джими бессомненно согласился бы с этим.

Но что может сделать мёртвая рок–звезда, когда его песни рекламируют печенье с ягодной начинкой, автомобили или спортивные туфли Рибок и, более того, когда на его схожесть и на его цитаты составлен семейный каталог цен.

Помню, как–то Джими с восторгом рассказывал мне исторю диккенсовского Дэвида Копперфильда и как обливался горькими слезами, когда в первый раз читал её. Однако он никогда не читал Холодный дом Диккенса, где описана бесконечная борьба нескольких поколений одной семьи, с вереницей адвокатов, сменяющих друг друга и насыщающихся кровоточащим наследством за проходящие перед читателем десятилетия.

Всё время со дня его смерти, а особенно в последнее десятилетие, творчество Джими Хендрикса было заложником жадности и эгоизма чужих людей, у которых фактически не было не только ничего общего с ним, его креативным видением мира и его бесконечной радости созидания, но и ни чувства смирения или человечности.

У Джими Хендрикса не было чековой книжки. Он не был миллионером. Не было собственного дома. Он жил своим талантом и своим ежечасным тяжёлым трудом.

Летом 1969 года он вёл со мной долгие серьёзные беседы о непрерывных препятствиях из юридических документов, выстраиваемых перед ним на всём его трёхлетнем пути успеха, при этом сам Джими казался мне невозмутимым, и на мой немой вопрос он ответил мне тогда:

— Я хорошо вижу этот день, когда всё материальное слетит с меня и мой дух возвысится.

Часть 4 Истинное наследие

Джими был первым

и, возможно, последним,

кого все мы любили так глубоко,

так искренне

— Бил Грэм

Вдумчивые гитаристы всегда интересуются медными духовыми.

Это я узнала от Джими, чьи уши были всегда открыты для звуков, будь то божественные или золотые, неожиданные или ранее неизвестные.

Все годы со дня его смерти, я слышала, как часто его сравнивали с Джоном Колтрейном, виртуозом тенор–саксофона, и с божественным альт–саксофонистом Чарли "Птицей" Паркером — ещё одним волнующим душу импровизатором. Но для меня Хендрикс был сродни выросшему в нищете чёрному молодому человеку из Нового Орлеана, который своей игрой на трубе добился всемирного уважения и любви — Луи Армстронгу. Много лет спустя, как родилась его Hello Dolly, Армстронг на вершине своей славы совершил прорыв, раздвинувший границы джаза и американской лёгкой музыки.

Помимо их жёсткого детства Хендрикс с Армстронгом имели много общего — свои больше–чем–человеческие жизни, личности, свой, особенный, подобный электрическому разряду лексикон и безудержную любовь к формулированию своих мыслей, быстрый, искристый ум и феноменальную памятью и одновременно врождённую скромность.

— Луи Армстронг говорил, что родился с талантом внутри себя, — сказал мне однажды Джими. — Чтобы поднять руку нужно сделать усилие. Заниматься, заниматься и ещё раз заниматься. Но когда ты родился с этим, тебе необходимо заниматься вдвойне. Думаю, и тебе это пригодиться тоже.

В тот небольшой период раннего детства Хендрикса всё могло повернуться по–другому. В те слишком короткие месяцы, проведённые им в Беркли, казалось, Судьба протянула к нему свои ласковые руки, благословляя его на то, в чём он особенно тогда нуждался — забота, воспитание, стабильность, но затем, без всякого предупреждения, грубо был отнят этот подарок Судьбы. Сильно раскрутившись, колесо Судьбы забросило в Беркли двух–с–половиной–летнего ребёнка из Сиэтла, одного, за восемь тысяч миль от родного дома. Не представить, что стало бы с ним, останься он в этой "уединённой семье", которая приютила его. Маленький "Джонни" навсегда запомнит, что они хотели бы оставить его у себя, но он так и не узнает никогда, что эта семья хотела усыновить его.

Только что возвратившийся из армии Эл Хендрикс подумывал им оставить сына, которого видел впервые, но в последний момент переменив решение, увёз его в Сиэтл. Этим милым людям не разрешили усыновить его мальчика.

— Никто никогда и представить не сможет, что я чувствовал, уезжая с этим чужим мне парнем, — вспоминал Джими Хендрикс двадцать три года спустя. — Я плакал и плакал и никак не мог остановиться. Думаю, мне никогда не было так плохо.

— Джими Хендрикс рождён быть Джими Хендриксом, — сказал мне его друг Тони Палмер, ныне известный во всём мире кинорежиссёр документальных музыкальных фильмов и крупный специалист о жизни небожителей от музыки всех столетий. — Великих музыкантов не делают, они рождаются великими. Джими было предначертано стать музыкантом.

Джек Джозеф Пюиж, лос–анжелесский пластиночный продюсер выразил эту мысль такими словами:

— У многих теперешних музыкантов нет того, чем обладал Джими — ощущения. Ощущение нельзя передать по наследству. Ощущение приходит из глубины души — этого Божественного дара, который делает личность единственной в своём роде. Думаю, Хендрикс несёт ответственность за популярность рок–гитары и её возвышение, которое, если честно, всё ещё не может в полной мере затронуть сердца слушателей.

Самое удивительное в Джонни/Джимми, что он смог переступить через своё стеснение и построить нечто редкое и совершенно неповторимое, благодаря своему глубинному чувствованию и фактически беспримерному ощущению звуков. Его устремлённость и абсолютная концентрация и, сверх всего, его воображение не дали ему свернуть с пути.

Летом 1967 квартиру на Эджвэар–Роуд, которую Джими делил с Час Чандлером, посетил один репортёр газеты Нью–Мюзикал–Экспресс, Кит Алтхэм. В комнате, где спал Хендрикс, к абажуру были подвешены две небольшие позолоченные фигурки херувимов, совсем недавно купленные Джими в антикварной лавке. У одной из фигурок было сломана рука.

— Вот те на! — со смешком воскликнул Алтхэм, обращаясь к Джими. — Рука сломана, а ведь парит над нами!

В моём гараже до сих пор стоит коробка Хендрикса с его газетными вырезками и только сейчас, перебирая их, я поняла связь той фигурки с Джими: несмотря на то, что душевные раны, нанесённые ему в детстве, так никогда и не зарубцевались, он парил над нами.

Его истинное наследие не может быть оценено ни многочисленными записями или выпущенными пластинками, ни миллионами долларов, ассоциирующимися сейчас с его именем. Для Хендрикса осью, вокруг которой вращалась Вселенная, была музыка, и он купался в мировом эфире знания, силы и радости, обладая даром, которым он щедро с нами делился. Даром жизни.

Несомненно, не только у нас, в Америке, но и во всём мире много поклонников Хендрикса, живущих в такой же нищете, какую познал Джими. Другие его обожатели обладают богатствами, но недостаток таланта не купить ни за какие деньги. Среди его поклонников много музыкантов, испытавших на себе его чары, и одним из таких — Пит Таунзенд, верный друг его ещё с тех далёких лондонских дней. Сентябрьский номер Роллинг–Стоун за 2003 год был посвящён ста лучшим гитаристам всех времён и Джими возглавлял их список. Статья о нём написана Таунзендом. В ней есть такие слова: "Мне жаль людей, кто судит о Джими Хендриксе лишь по его пластинкам и фильмам, потому что в жизни он был неповторим. Он великий алхимик, великий волшебник, на сцене он материализовывал ощущение, сам становясь невероятно прекрасным. Люди думают, что такое случается только под действием LSD, несчастные души! Он мог отрезвлять их, даже если те находились в далёком кислотном путешествии. Он был сильнее LSD."

Это Таунзенд сказал о Джими:

"Он сделал звучание электрогитары прекрасным."

В 1977 году Джон Леннон говорил мне, срывающимся от переполнявших его переживаний голосом:

— Меня до сих пор съедает тоска по этому искрящемуся светлому парню. Как бы мне хотелось записать или напеть с Хендриксом пластинку! Он вносил всюду вокруг себя волнение. Ему достаточно было просто присутствовать, а его музыка! Эх, Джими–дружище, мы будем любить тебя вечно!

Крис Джаггер, поэт–песенник, говорил о своём друге Хендриксе с обжигающим жаром любви в голосе:

— Спасибо тебе, Джими, за всё то счастливое время, которое ты подарил нам. Фиолетовый дым… да ты открыл нам глаза.

Глин Томас — школьный учитель в Юго–Восточной части Лондона. Родился и вырос в Южном Уэльсе, где, как он вспоминает "в 1966 году четырнадцатилетним мальчишкой был без ума от Битлов":

— И я стал сильнее интересоваться группами, играющими ритм–и–блюз, особенно играющими в более тяжёлом стиле, Yardbirds, например, или Rolling Stones. И, конечно же, мне понравилась Hey Joe, как только она вышла, но поворотным моментом в моей жизни стал Purple Haze, такой непохожий на всё что я слышал прежде. Он вобрал в себя все шестидесятые, всю эту психоделическую эпоху, с настроенческими стихами и тяжёлыми аккордами, и гитарой, какую я никогда не слышал прежде. И мне предстояло решить, потрачу ли я все с таким трудом заработанные карманные деньги на Сержанта или же я покупаю Are You Experienced? Я пришёл в пластиночный магазин Саунд–Центр в Тредегаре и смело расстался со своим одним фунтом и несколькими шиллингами. И не было ни одного дня за все эти годы, прошедшие с того дня, чтобы я пожалел о своём выборе.

Как и многих других, Томаса охватила растерянность, когда он узнал о смерти Хендрикса:

— Для меня это означал финиш групп с героями гитар, потому что я чувствовал — никто не сможет и близко приблизиться к Джими.

Он похвастался мне, что и его дочь, как и он сам в своё время, стала поклонницей Джими. Несколько лет назад она начала "одалживать" у него пластинки Джими и теперь у неё составилась коллекция собственного Хендрикса — "главные компакты", как она говорит.

— Музыка Джими продолжает жить, — сказал мне Томас, — и, как наследство, переходит от поколения к поколению.

Родители, бабушки и дедушки, родные дяди по всему миру, кто заботливо лелеет память о Джими Хендриксе, делают всё, чтобы передать свою любовь следующим поколениям.

— Сегодня Джими поистине всенародный герой, — сказал Дэвид Уиш, музыкант и педагог, в отчаянии от недостаточного ассигнования на образование, решивший в 1996 году попробовать свои силы в организации, известной сейчас как Рок–Малыши.

Теперь тысячи малышей калифорнийских, нью–йоркских начальных классов, малышей из Нью–Джерси и Теннесси могут получить бесплатное музыкальное образование и пользоваться музыкальными инструментами с помощью ставшей такой популярной этой внеклассной образовательной программы. Юные студенты изучают рок–музыку, фанк, хип–хоп и блюз.

— Детей знакомят с разными исполнителями и песнями, — пояснил Уиш. — Вы будете удивлены, если узнаете, с какой лёгкостью шести- и семилетние дети воспринимают стиль Джими и многие его песни. Для них его имя неразрывно со словом гитара.

Лес Пол, Биби Кинг, Бонни Рэйтт, Пол Саймон и Боб Уир среди других знаменитых поддерживают эту образовательную программу Рок–Малыши.

Другой подобной программой руководит Фил Леман, исполнительный директор музея музыки и изящных искусств Фендера в Короне, штат Калифорния, являющегося филиалом корпорации Фендер. Одна маленькая девочка, которая учится играть на барабанах, написала ему в письме: "Спасибо, что дали мне возможность заниматься тем, что я люблю", а её родители приписали: "С каждым уроком она всё смелее смотрит в будущее!" Подобное написал один юный гитарист: "Я выучился гораздо большему, чем ожидал от этой программы. Педагог учит нас всему, чему мы его ни попросим", а один из его родителей добавил: "Вы оказываете позитивное влияние на нашего мальчика не только в музыкальном смысле, он окреп эмоционально, и Вы научили его любить жизнь". Многие студенты Фендеровской программы изучают сразу несколько инструментов. И творчество Джими Хендрикса и его ближайших друзей занимает в обеих программах ключевую позицию.

Вот о чём это, чёрт побери

Есть детский рисунок, где Джими нарисовал Элвиса Пресли. Я видела его на парижской выставке в Сите де ля Мюзик, он его изобразил, как если бы заглянул в будущее и увидел американского парня в голубых джинсах, красной куртке и — о, не поверите — блондином а ля Помпадур!

Хендрикс с чувством называл Элвиса "Королём рок–н–ролла", зная, что Элвис поднялся с самых низов, как и он сам из корней нищеты на самую вершину.

Однажды один из друзей Пресли сказал мне:

— Элвис никогда не интересовался музыкой, разве лишь церковным пением. Помню, как–то его познакомили с одним английским музыкантом, и позже он мне и говорит: "Что за чёрт, этот свинцовый дирижабль?"

Мне стало интересно, в конце 60–х слышал ли Элвис Джими Хендрикса и если слышал, что думал он о его музыке? Я спросила об этом двух его близких друзей, Джерри Шиллинга и Джо Эспозито, ключевых фигур эпохи, с нежной любовью называемых Мемфисской мафией.

— Нам о Джими рассказал импресарио Том Хьюлетт, — сказал мне Шиллинг. — Том организовывал несколько концертов для Джими в одно время с концертами Элвиса. Он даже намеревался устроить им встречу. Но её так никогда и не было.

— Естественно, Элвис знал о Джими и говорил мне с восторгом, насколько сильным, по его мнению, артистом он был. Элвису нравилось, что он играл, как говорится, от сердца и с душой, хорошо помню, как он говорил мне об этом и не один раз. У Джими всегда был хороший контакт с публикой, а это для Элвиса было самым главным.

В прошлом пианист–вундеркинд, а ныне один из самых прославленных джазовых пианистов, Херби Хэнкок, в 60–х в возрасте двадцати трёх лет вошёл в квинтет Майлза Дэвиса вместе с Уэйном Шортером, Роном Картером и Тони Вилльямсом.

— Я был юн, — сказал мне Хэнкок, — но это совсем не означало, что думал я по–детски. Я уже был, как говорили про меня, "серьёзным музыкантом", и у меня и в мыслях не было сходить на концерт Хендрикса. Я мыслил туннельно, ориентировался на джаз и ни разу не взглянул в сторону рок–н–ролла. Вы можете сказать, что у меня был узкий взгляд на шестидесятые. Но я стал замечать, что у Майлза среди пластинок был и Хендрикс, и Джеймс Браун, и Cream и многие другие, имён которых я даже не слышал. Его интересовали все музыкальные направления, а Майлз для меня был этаким конспектом всего самого лучшего и я сказал себе: "Стоп, минуточку!" Раньше я думал, здорово быть погружённым только в джаз, но видя, насколько Майлз был открыт для всего, я решил, что это, должно быть, очень здорово быть таким открытым, и я понемногу втянулся в рок–музыку и фанк.

— Позднее, — продолжил Хэнкок, — наступил момент, когда я стал сожалеть, что не смог при жизни распознать талант Хендрикса, и понеслось. Я стал корить себя, что не слышал его игру — было уже слишком поздно, когда я понял, сколько в нём таилось музыки. Какой он великий импровизатор, сколько в нём свободы! О, да, он был в авангарде!

Подобно Хэнкоку, великолепный джазовый гитарист Берни Кессель также не обратил внимания на Хендрикса, поначалу он вообще считал, что ничего стоящего в рок–музыке нет. Его сын, Дэн Кессель рассказал мне:

— С того самого дня, как мы с братом Дэвидом увидели Хендрикса в лондонском Мешке с гвоздями, он для нас стал богом.

Парням было не объяснить отцу свою страсть к Хендриксу:

— Наконец, отец сдался и признал его креативность, мы были безжалостны и ставили ему одну за другой пластинки Джими. "Ну, ладно, ладно, — произнёс отец. — Он, возможно, самый продвинутый гитарист, из всех кого я слушал. Мне приятно, что корни его уходят в блюз, я бы назвал, его стиль рок–н–ролльным блюзом. Согласен, Джими — настоящий череп." Думаю, отец всё же понял, что Джими посвятил себя чистому искусству, и когда отец встал на нашу сторону — мы были на седьмом небе.

Джон Мейер — музыкальный герой нового поколения. Он слишком молод, чтобы, казалось, даже услышать о Хендриксе, но его перу принадлежит статья в апрельском номере RS за 2004 год, посвящённом "бессмертным", отражающая с каким восхитительным пониманием, какой редкой осведомлённостью пишет он о Хендриксе.

Мейер пишет:

"Джими Хендрикс — экстраординарная ступица, в которую сходятся спицы музыкального колеса. Каждый музыкант, в конечном счёте, проходит через Международный аэропорт Хендрикса — будь вы поклонники Оззи Озборна или Элмора Джеймса, или вы любители Хэнкока или Джерри Гарсии. Любой музыкальной стиль делится на Хендрикса без остатка — так много сторон в его игре на гитаре.

Был ли он блюзменом? Вслушайтесь в Voodoo Chile — вы услышите наижесточайший блюз, из всех доступных вам. Был ли он рок–музыкантом?

Он вырабатывал электричество, как электростанция. Именно такое явление мы называем рок–музыкой. Был ли он вдумчивым поэтом–песенником? А строчки из Bold as Love?

Моя трусость невелика

Просто хочу дать понять вам

это пугает таких как я.

Такое может сказать только человек, который знает возможности своего сердца.

Уверен, думающим музыкантам нравится стиль игры Хендрикса именно из–за его языка, не приукрашенного и простого, каким выражает свои чувства его сердце.

Он обладал неким тайным кодом, которым разговаривал со своей гитарой, выражаемым невероятной техникой, основанной на особой теории — его личной теории музыки.

И мне думается, это и было его религией."

Что за слог! Я просто таю! "Международный аэропорт Хендрикса"… "разные стили делятся на Хендрикса без остатка" — О, мой Бог! Мой, мой, мой Бог! Джими Хендрикс был тем парнем, чья искренность восхищала и трогала других музыкантов и поэтов–песенников, заставляя вдумываться в его полные смысла стихи и даже писать в его стиле — так сильно напоминающем мир, в котором нам приходиться жить, что Вилли Диксон выразил это словами своей песни: "Вот о чём это, чёрт побери".

Нам это не безразлично, поэтому мы настраиваемся

— Одна из многих вещей, которая поразила меня в Джими Хендриксе и его Опытах, — вспоминает своё подростковое детство лос–анжелесский обозреватель Кирк Силби, — это то, что группа всё время подстраивалась между номерами. У других групп мы этого не видели. Они плавно переходили от песни к песне, а Джими, напротив, подходил к микрофону и говорил: "Нам это не безразлично, поэтому мы настраиваемся".

Джими нравилось играть в Лос–Анжелесе, казалось, он был готов играть там бесконечно, и создавалось впечатление, что эти концерты приносили ему отдых. Вот как вспоминает Денни Брюс один из моментов выступления Опытов в Форуме:

— Хендрикс сыграл вступление к The Wind Cries Mary в совершенно деревенском стиле. Затем подошёл к микрофону и с этаким беспечным изяществом гордо произнёс: "Нашвилл, штат Теннесси, Соединённые Штаты Америки!"

Казалось, публика должна была бы быть удивлена, что психоделический мистер Хендрикс мог знать о столице кантри–музыки. Но известно, что Джими всегда считал Нашвилл тем местом, откуда он стартовал во всемирную известность. В течение 1962 и 1963 годов его постоянно можно было видеть на улицах Нашвилла, играющего на "неподключённой" электрогитаре. Там он получил прозвище Marbles, [которое по смыслу можно перевести как "Бирюльки"] — “The boy’s lost his marbles.” "Мальчик, а мальчик, где ты оставил свои бирюльки?" (Ему бы ещё играть и играть в бирюльки) Это прозвище не беспокоило его, так как гитара всегда была его другом, его центром внимания, его защитником.

В марте 2004 года в Зале Славы Кантри–музыки открылась отличная выставка под названием "Ночной скорый до Нашвилла: музыкальный город ритм–и–блюза 1945–70 годов".

На стенде у входа на выставку слова:

"В 1946 году Сесил Грант спел: "Nashville really jumps". Может быть, вы помните, что Грант был одной из многих звёзд, играющих ритм–и–блюз в только набирающей силу столице музыки кантри. Годы спустя, когда Налшвил вырос в титулованного Музыкального города Соединённых Штатов Америки, чёрные музыканты, такие как Малыш Ричард и Джими Хендрикс проводили часы, осваивая сцены его ночных клубов для чёрных. И пока большинство национальных радиостанций решало вопрос о табу на музыку, записанную в студиях Нашвилла, игнорируя закон о сегрегации, белыми музыкантами совместно с чёрными, нашвиллская радиостанция WLAC развлекала добрую половину американских штатов ритм–и–блюзом."

На этой приводящей в восторг выставке показывали клип из телешоу "Нашвиллский ночной" (предшественницу Чикагского ночного Соул–поезда, показанного через 5 лет) в который вклеены кадры, молодого Джимми с энтузиазмом играющего на гитаре. Это редкое видео любезно предоставил старинный друг Хендрикса, певец Франк Ховард. В небольшой рамке — газетная вырезка с анонсом одного из ночных клубов, расположенных на аллее Принтерс, Jolly Roger. Читаем:

Клуб Весёлый Роджер

представляет Билли Кокса и его группу Sandpipers

а также Джимми Хендрикса

и его Волшебную гитару

И до невероятия скрупулёзный и преданный своему делу Майкл Грэй, куратор этой выставки, рассказал мне, что Билли Кокс, почти всю свою жизнь проживший в Нашвилле, оказал неоценимую помощь в организации этого музея и предоставил многочисленные экспонаты из своей коллекции, среди которых был старый усилитель Гибсон, который он делил вместе с Джими.

Суббота. Июль. Юг. Нестерпимая жара. Внутри театра Форда, в прекрасно спланированном и отлично оформленном музее и Зале Славы кантри–музыки прохладно и уютно. Более двухсот преданных Хендриксу поклонников всех возрастов с нетерпением ожидали, что им поведает электронное табло о молодом человеке, который провёл год с небольшим, с 1962 по 1963 год, в их родном городе после демобилизации из 101 десантного отряда Американских ВВС.

Преимущественно белая публика. Но среди них и чёрные музыканты, люди старшего поколения. Они пришли высказать своё уважение этому парню, которого знали в те ранние дни, пришли поклониться артисту, которого позже уже никогда не встречали. Но ни один из них, воспользовавшихся этой великолепной возможностью встретиться снова с ним, любимым ими, ни один из них, его тогдашних друзей, не мог и предположить в начале шестидесятых, что парень, которого они знали как Марблз, станет одним из бессмертных в мировом пантеоне музыкантов.

Moderated by radio authority, Эд Саламон, который будучи четырнадцатилетним мальчишкой видел Джими, играющим у братьев Айли, и Джонни Джонс, и Франки Ховард, и Джордж Йейтс, и Марион Джеймс, и Билли Кокс, и Тедди Аклен Мл. — все они гордились этой выставкой. Вспоминая годы, в которые начинали, они искренне благодарили Майкла Грея.

Джонни Джонса, который начинал лидер–гитаристом чикагской группы Junior Wells, представили как "ведущую гитару Нашвиллской золотой эры ритм–и–блюза". Многие ритм–и–блюзовые музыканты рассказывали уже мне о Джонни — он играл с Imperials по разным клубам, расположенным на Джефферсон–Стрит и что Хендриксу он был не опасен. И вот сейчас, он снова, как в прежние времена, начал первым, уверенный как и все остальные, что это тот самый случай, чтобы сказать, что ещё тогда все подмечали, что Хендрикс был совершенно необычным парнем, напомнив всем, что даже манера говорить его была необычной.

Публика особенно горячо приветствовала Билли Кокса, которого представили "как одного из самых старинных друзей Джими и который играл с ним на Вудстоке и в Цыганском оркестре". Большинство из местных знаменитостей были одеты, как если бы собирались на воскресную службу, Билли же, как истый мотоциклист, был одет в кожаный мотоциклетный костюм со всеми соответствующими регалиями и как он объяснил, ему "предстояло позже возглавить мотоциклетное ралли".

— Харлей — нынешняя страсть Билли, — пояснил мне один из его друзей.

Певица Марион Джеймс, известная как Нашвиллская королева блюза, одна из тех редких женщин, которые возглавляли группы в шестидесятых, у неё в группе некоторое время играли и Хендрикс с Билли Коксом. Она поделилась воспоминаниями, как однажды, выезжая из города с концертами, заехала за Джимми домой. Они долго ждали его снаружи, сидя в машине, но он всё не появлялся, и когда, наконец, она пошла за ним в дом, то увидела, что он сидит на кровати и мечтательно перебирает струны своей гитары. Он сказал ей, что ему нужна "всего минута, чтобы собраться". Она вышла, села в машину и… безуспешно прождала неизвестно сколько. В конце концов, не выдержав, вернулась, Джими всё ещё сидел в той же позе на своей кровати, играя на гитаре.

Тэдди Аклен Мл. вырос среди музыки — его отцу принадлежал тот самый клуб Дель–Марокко. Музыканты звали его отца не иначе, как "дядюшка Тэдди". "Малыш Тэдди", а теперь мужчина средних лет, оказался приятным, весёлым и интересным собеседником. Как только день подошёл к концу, он посерьёзнел и, выступив вперёд перед посетителями, многозначительно произнёс:

— Джими Хендрикс был очень хорошим человеком.

Ещё один из уличных музыкантов, Джордж Йейтс, представленный Саламоном как "один из парней, которые играют на гитаре левой рукой и зубами… только не подумайте, что я имею в виду Джими Хендрикса". Оба левши познакомились в 1963 году, когда Хендрикс с Билли Коксом попали в клуб Новая Эра, располагавшийся на углу 12–й и Шарлотты. Позже, уже после открытия мы с Йейтсом разговорились:

— Что я и большинство уличных музыкантов вынесли из шестидесятых? То что люди в Нашвилле любили и разбирались в хорошей музыке. Тебе приходилось напрячь мозги, чтобы сообразить, что и как играть, чтобы за это получить горсть монет. Одну из важных вещей я вынес из тех лет — люди ждут от музыканта шоу. И я вовсю безумствовал, играя за ухом, держа её между ног, за спиной. Знаешь, это было необходимо, чтобы сделать доллар. Особо учиться играть хорошо было не обязательно. Необходима была зрелищность, и народ с удовольствием её проглатывал. В тот вечер, когда я познакомился с Джими, он меня долго обо всём расспрашивал, что, да как я делаю, особенно про песенку, которая называлась Lucky Lou. Казалось, он был в восторге ото всего, что я ему говорил, от моей манеры игры, от моего стиля, от моего сумасшествия, наконец. У меня сложилось впечатление, что он никогда не видел, чтобы кто–нибудь играл на гитаре, держа её за спиной. Там, откуда я родом, из Люисвилля, гитаристы именно так и играли, и я быстро перенял все их приёмы, я всё схватывал, буквально на лету. Первого, кто я тогда увидел, был парень по имени Артур Портер. Мы все звали его Эджи и он часто играл в группе у Хэнка Балларда.

— У меня была гитара под левую руку, но струны на ней переставлены как у правой — высокая сверху. У Джими же низкая струна была сверху. Тем не менее, он свободно играл и на моей гитаре. Это был совершенно новенький Фендер Стратокастер. А Джими принёс с собой свой блондинистый Фендер Телекастер. Джими был человеком Фендера!

Чувствовалось, что Йейтсу было приятно вернуться воспоминаниями в те дни, и он продолжил словами:

— Джими всегда стремился, чтобы на сцене всё выглядело как можно лучше. Он просто сходил с ума, если всё шло наперекосяк. Когда он стал знаменит, и я послушал All Along the Watchtower в его исполнении, я сказал себе: "Вот это настоящий Джими. Какова мелодическая нить! Каково звучание!"

Расчувствовавшись, Йейтс продолжил:

— Когда я услышал, что Джими умер, я много думал над этим, может это из–за того, что он всё, что наметил сделать, довёл до совершенства?

Моя дорогая гитара. Покойся с миром. Амен

В местности, расположенной рядом с Голливудом, известной как Юниверсал–Сити и имеющий долгую и впечатляюще–иллюстративную историю расположен комплекс Vivendi/Universal, который имеет свои законы на этой земле. Там, рядом со знаменитой административной чёрной башней гладкое современное здание, в котором помимо штаб–квартиры Стивена Шпилберга разместились тридцать пять громадных съёмочных павильонов, где завоёвывали свои Оскары Марлон Брандо, Пол Ньюман, Роберт Редфорд, Грегори Пек и многие другие великие. Четыре узких проезда ведут от главного входа в студии. Они названы в честь самых значительных фигур шоу–бизнеса — Альфреда Хичкока, актёра Джеймса Стюарта и Лью Вассермана, много лет возглавляющего студию Юниверсал, некоронованного короля Голливуда. Четвёртый проезд носит имя Джими Хендрикса. Такое признание изумило бы Джими, горячего поклонника кино.

Однажды, в 1967 году, в Лондоне, Лесли Перрин, беседуя с Джими, спросил, какие у него планы на будущее и что он хотел, чтобы было написано в его первой биографии, и каковы его профессиональные амбиции. Джими широко улыбнулся и торжественно произнёс:

— Быть кинозвездой и ласкать экран своими лучами, — сказал и покраснел до кончиков ушей.

Помимо улицы, носящей его имя, он мог бы гордиться существующей по соседству со студиями Юниверсал звукозаписывающей компанией Хендрикса.

Наступили дни, когда его друзья… пожелали невозможное — чтобы он сам увидел свою улицу, чтобы он смог бы насладиться "всеми этими фильмами", которые он мечтал посмотреть, когда у него будет время, чтобы он узнал остроумие, юмор и талант Эдди Мёрфи, Криса Рока и Джима Кэрри. Джими, который всегда по достоинству ценил юмор, был бы среди первых, кто распознал бы их артистизм.

Когда я думаю о том, что же упустил Джими в жизни, мне вспоминается мемориальная доска, повешенная в самом центре французского городка Эврё в Верхней Нормандии.

Здесь

Опыты Джими Хендрикса, Мич Мичелла и Ноэла Реддинга

провели свой первый официальный концерт

13 октября 1966 года

Джими был бы рад узнать, что французы не забыли это трио, которые едва были знакомы между собой в этот волнительный октябрьский вечер. В Париже на выставке "Джими Хендрикс, за кулисы, 2002" в Сите де ля Мюзик он был бы поражён, увидев на экране свой разбитый Стратокастер 1965 года, частично отремонтированный и всё ещё живой. Тогда 4 июня 1967 года в лондонском театре Севиль, взведённый Are You Experienced? Хендрикс разбил эту гитару и затем метнул останки её в публику. На передней деке им были нарисованы цветы, на задней — сердце полное чувств и слова: "Моя дорогая гитара. Покойся с миром. Амен."

Американцы, посетившие в период с 5 ноября 2000 года по 25 февраля 2001 года Бостонский музей Изящных искусств, могли видеть другую гитару Джими на выставке посвящённой 400–летию струнных инструментов "Изгибы бывают опасны… Искусство гитары". Куратор выставки Дарси Куронен писала:

"Гитара является музыкальной иконой вот уже более четырёх столетий — от европейских дворов до полей Вудстока. За все эти годы в отличие от всех остальных музыкальных инструментов её форма поразительно менялась в зависимости от места и времени. И неважно, брали ли её в руки или просто носили как талисман, гитара всегда была ближе к исполнителю, чем любой другой инструмент — более того, она была его партнёром. Здесь в Бостоне, рядом с изысканными барочными гитарами, лирами, мандолинами и гитарными арфами выставлен Гибсон Летящая Ви 1967 года, именно на ней играл и так любил её Хендрикс. В экспозиционных залах представлены убедительные доказательства одной из его самых прочувствованных им теорий — непрерывность и связанность музыкантов всех столетий. Все эти "партнёры" лежащие в витринах в ожидании волшебных пальцев своих владельцев… Джими впал бы в восторг."

Знаменитости не должны так стоять в одиночестве на лос–анжелесских перекрёстках

Вечером, в одну из благоухающей всеми ароматами калифорнийского лета пятниц 1969 года, я ехала по Вест–Голливуду, продвигаясь в направлении к Сансет–Стрип. Последние лучи заходящего солнца освещали небо. Впереди виднелся яркий выступающий угол Виски. Сидя в машине, я поймала себя на мысли, что хочу, чтобы этот красный свет светофора навсегда сменился бы зелёным.

На самом углу стояла высокая тощая фигура в светло–кремовых замшевых брюках и куртке с длинной индейской бахромой по рукавам, наряд завершал достойная виду сумка через плечо, её собственная бахрома колыхалась на лёгком ветерке — в точности Джими Хендрикс в профиль, вид абсолютной красоты в этом дорогостоящем наряде. Что–то было в его лице, в его позе, что говорило об одиночестве, о том, что его ничто не задерживало на этом месте. Но поскольку он продолжал стоять, тротуар стал заполняться молодыми людьми и девушками, которые шли в этот вечер в Виски, возможно, надеясь, что им найдётся местечко внутри. И узнавая Хендрикса, выражение недоверия на их лицах сменялось невероятным счастьем.

Когда, наконец, мне удалось переехать Сансет, я заметила, как один подросток резко остановился около моего открытого окна. "О!, — услышала я его возглас. — О… вот это да!" Я припарковала машину у заправки, расположенной в нескольких шагах от Виски и могла видеть продолжение этой сценки, как поклонники просто не верили своим глазам, находясь так близко со своим богом из созданного ими мира. Хендрикс оставался неподвижен, но теперь он улыбался окружившим его подросткам, почтительно державшимся на расстоянии.

— Привет, как дела? — услышала я его голос.

Его голос звучал приветливо и мягко, как тогда, когда он обратился ко мне в первый вечер нашего с ним знакомства. Подростки восторженно перешёптывались, продолжая не верить, что такое бывает.

Пять минут я уже сидела в машине и думала, почему бы мне не вылезти и не спросить Джими, куда его подвезти? Почему он здесь? Почему один? Знаменитости не должны так стоять в одиночестве на лос–анжелесских перекрёстках. Я всё ещё не решалась прервать эту сцену всеобщей радости. Джими был взрослым человеком, он вполне мог сам решать, что ему делать, тем более что здесь он стоял окружённый любовью и признательностью. И ещё, думаю, нет, я уверена, что каждый, кто был среди них в тот жаркий летний вечер, запомнил на всю жизнь эту случайную встречу.

Все эти годы для меня и остальных его друзей от Нашвилла до Лондона, от Лос–Анжелеса до Нью–Йорка наши воспоминания о нём остаются также свежи, как если бы 60–е окончились только вчера. Он был особенный, не найти в мире человека, на которого он был бы похож.

Всё было против него с самого его рождения. Успех, когда он пришёл к нему, предполагал жизнь ещё более шаткую и ненадёжную. Снова и снова Судьба предавала его.

Возможно, это не имеет значения в будущем. Для мощного таланта Джими Хендрикса и его раскалённого духа триумфальное шествие продолжается. Люди всех возрастов, в какой бы стране они ни жили, чтят музыку этого простого парня, который игрой, как он не раз говорил, пытался "правдиво выразить свои чувства".

Помните летучий корабль с золотыми крыльями, который заставил хромую девочку прыгать в одной из его самых замечательных песен, Castles Made of Sand?

— Оно не знает остановок, — прошептал Хендрикс. — Оно продолжает и продолжает свой бег.

Море давно уже смыло Песчаный замок. Но Слава, эта наикапризнейшая из богинь, остаётся верна ему.

Переводчик: sasikainen

Sharon Lawrence

Jimi Hendrix, The Intimate Story of a Betrayed Musical Legend

It Books; Reprint edition (April 25, 2006),

ISBN-10: 9780060563011

ISBN-13: 978-0060563011

Pan Books; Reprints edition (21 July 2006)

ISBN-10: 0330433539

ISBN-13: 978-0330433532

Content

Джими Хендрикс, Предательство

Пролог, 9 февраля 1968 года

Часть Первая. Рождение

1. Джонни/Джимми

2. Не оглядываться назад

Я думал, что Джимми — мой отец

Заслуживал большего, чем имел

Нас учили уважать обычаи других культур

Школа Гарфилда

3. В небесах

4. Борьба

Одиночество сродни наркотику

Для меня он был очередным нигером, которого Бог наградил великолепной улыбкой

Слоновий акцент Часа

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Лондон, Париж, весь мир!

5. Волнительное время

Мне нравится твоя причёска, сказал он, и твои башмаки

Англия с её английским английским стала для меня открытой дверью в неизведанный мною мир

25 ноября

Никаких больше мохеровых кофт!

Хендрикс оставил позади Камни в гонке популярных песен

6. «Лучший год моей жизни»

Он не хотел меня ударить или обидеть

Он слушал, как никто из нас не умел слушать

Увидеть электричество

Фламбоянд

А что этот парень будет делать здесь? Он рад любой подработке

"В память о старой дружбе"

"Вымпел чудака"

Быть чёрным и играть блюз

7. Ставящий опыты

Куропатка под зорким взглядом орла

Новая американская мечта

Если он не станет вас убивать, то вы сможете доделать свой фильм

Если мы не приедем, они подожгут город

Не всегда нужное звучание проникает в пальцы

Он перестал слушать меня, он вообще никого не слушает

Ты могла бы повлиять на него, ты ему нравишься

Ноэл сводит меня с ума

А его никто не спросил даже, голоден ли он или не устал ли

Мне нужно слышать твоё мнение

Книги принесла?

Хорошими вечерами это работает

Ты заставила меня почувствовать снова себя счастливым.

Говорил же я ему играть блюзы!

Мелодия приходит чаще всего, когда чистишь зубы

Никто не станет останавливаться ради меня

8. И принцы в башне на посту

Тихий и приятный молодой человек

У меня руки моей матери

Я же говорил тебе — всё дело в нюансах

Это тот чёрный?

Красные кафтаны

Это не бутылочка с жёлтой крышкой?

Мне запомнилась её нахальная манера говорить

Удивительное чувство свободы исходило от него

Генри Штайнгартен

За кулисами меня встретили "плохие известия"

Пожалуйста, это же мой дом!

Моя жизнь — это русские горки

Мы думаем в одном направлении

Я чувствую себя больше индейцем, чем чёрным

Единственное, что имеет значение — это душа

Небесная церковь

Солнечное королевство Фила Спектора

Ноэл

Памяти Брайана Джонса

Цыганское Солнце и Радужные

9. Суд

27–й день рождения

Смотри, Шарон, люди Джеффери могут навредить тебе

Ещё одна из игр Джеффери?

Оскорблён и унижен

А как же гастроли — их не будет

Звёзды — мишень для определённого сорта людей

Вопросов больше нет

10. Сдирание стружки

Ты потеряешь всё, если затеять процесс

Окружённый стаей голодных волков

От Девон у меня одни проблемы

Один из тех, кто обирает белую молодёжь

Прочёл ли он моё письмо?

Я стараюсь измениться, что скажешь?

Понимает ли он, как ему повезло?

Только для цветных

Даже музыка перестала слушаться меня

11. Это уже утро, или конец времени?

Пойла для свиней! — вот чего они достойны

У тебя будет, на что купить мне билет в кино.

Аварийная пресс–связь на гастролях

Остров Уайт

Ты вылетаешь сегодня же

Я приеду и найду тебя в Лос–Анжелесе

Меня уже почти нет

12. В капкане

Она вышла купить сигарет

Глупые придурки, понимают ли они вообще, что такое смерть?

Кода

Сколько денег при нём было?

Этот парень заслуживал большего, чем ему дала его жизнь

Он был вполне счастливым человеком

29 сентября

Я всегда могу положиться на Мича

Так много плохих людей приходило сюда

Девон Вильсон

В роли Санты он был великолепен!

Часть 3. Изобретение нового Джими Хендрикса

Введение

13. 1971-1989: Новый режим

Становление империи Лео Брантона

Младшая сестрёнка Леона

Это дерьмо мы вырежем!

Рон Сол и Репрайз–Рекордс

Ноэл и Ямета

Майкл Джеффери уходит со сцены

Эд Чалпин

Алан Дуглас и его Crash Landing

Каждый хочет моих денег!

Рикодиск и воскрешение карьеры

14. 1990-1999: Карты раскрываются

Бэлла Годива

Женщина, позволившая Джими умереть

Проводник в царство Славы

Брантона на помойку!

Правое дело, за которое стоит побороться

Вор ли Брантон?

Отец рок–звезды обвиняет владельцев авторских прав

Я удочерил Жени в 1968 году

Музыка Джими возвращается домой, где ей и должно быть

На что способна одна маленькая женщина

А вы, вы позволили ему умереть

Бригада по зачистке имиджа Джими

Определённое намерение заполучить плёнки брата

Трансцендентальный артист

Аяко Фуджита Джинка–Хендрикс, Сатоши Джинка, некий европеец и Жени

Изобретение нового Джими

15. 2000–2004: Богатство, власть и блики славы

Неподдельный Хендрикс

Кровь наша дешевле стоит, чем билет сюда

Имела ли Жени хоть малейшее представление с какими профессионалами ей пришлось работать?

Состояние пограничного старчества

Младший брат, семейная компания и индейцы чероки

Как он был наивен!

Боль крушения надежд

Я нанимаю тебя

Слишком далеко от этой причудливой громадины

Я принесу ей розы из моего сада

То, что сделано истцом сделано им в спешке и с целью помешать планам другой стороны

Она — ведьма и место ей в аду!

Алчность пожирает самою себя

Мне всё равно, что ты там написал в этой книге, я люблю тебя, отец

Переполненный чувством долга

Мёртвыми рок–звёзды стоят дороже

Нам зелёный свет!

И мой дух возвысится

Часть 4 Истинное наследие

Вот о чём это, чёрт побери

Нам это не безразлично, поэтому мы настраиваемся

Моя дорогая гитара. Покойся с миром. Амен

Знаменитости не должны так стоять в одиночестве на лос–анжелесских перекрёстках