Катэр Вэй

По дорогам Империи

Глава 1

Первый вдох самый тяжелый, будто пакет из синтетики на голове: вдыхаешь, вдыхаешь, а нечто незримое, тонкое не дает вздохнуть свободно, заграждает путь воздуху. Паника и тревога враз заполнили рассудок, заставив повторять попытку снова и снова, пока наконец-то не прорвало преграду. Кислород ворвался в легкие, заполняя их и обжигая болью. Яркой, нестерпимой, острой, но такой оживляющей. Выдох принес неимоверное облегчение, блаженство, больше ничего не хотелось, но вновь нарастающая боль заставила сделать новый вдох, чтобы обновить блаженный миг.

Вдох – выдох, вдох – выдох… я дышу… я… а кто – я? Какая тяжесть… будто плитой придавило все тело… плитой. Точно, плитой, бетонной. Ася… Аленка… Батя… Ба-а-атя-а-а?!

Взрывнику казалось, что он кричит во все горло, но с губ бледного мальчишки сорвался лишь слабый стон.

– Сынок? – прозвучал дрожащий женский голос на гране слышимости, эхом прозвучал, словно из бочки. – Сыночек! – и грудь придавило еще сильнее, что-то мягкое, теплое и вздрагивающее.

Запах, такой знакомый, родной… мама… Мама? Откуда мама? Какая мама?

Мысли все смешались в одну кашу, выдавая картинки знакомых и незнакомых людей, короткие кадры, связанные с этой женщиной, которую подсознание упорно считало родной матерью, и с той, казалось бы, уже напрочь забытой жизнью.

Мгновенно в голове подростка промчался яркий калейдоскоп живейших воспоминаний из обоих миров…

Он, Котов Артемий, одиннадцати лет от роду, сирота, детдомовец, волею судьбы попавший в совершенно иной мир, где выживают лишь сильнейшие и счастливчики, где жизнь человека ни стоит и ломаного гроша. В тот раз ему повезло, он умудрился выжить в жуткой мясорубке, обзавелся семьей, друзьями и новым именем Взрывник, получил опыт выживания в одиночку и сражения с мутантами. Люди, принявшие его в свою семью, обучали мальчика военному ремеслу, потому как без этих навыков и знаний было не выжить в суровых условиях нового мира. Но судьбе показалось мало тех испытаний, через которые пришлось пройти мальчишке, и она решила еще немного поиграться с ним, убив его там и воскресив тут. Воскресив, неизвестно где «тут», даже в другом теле, в теле умершего минуту назад двойника.

«Нет, я точно не знаю ее, – думал мальчик, копошась в своих воспоминаниях, – но чувствую, что люблю эту женщину всем сердцем. Остаточная память занятого тела? Да, скорее всего. Тем более, меня предупреждали, что такое возможно», – вспомнил он наставления ученых перед переносом души.

– Уйди, дура! – раздался грубый мужской бас и снова так знакомый.

Память тела услужливо показала зверообразного бородатого верзилу со смутно знакомым лицом.

– Воздуху, воздуху дай ему! Отлипни!

И тут же тяжесть практически исчезла. Дышать стало легче, легкие болели заметно меньше. Привыкли, почти.

В нос ударил запах перегара и пота. Губ коснулось что-то твердое, холодное: – «Сталь? Лезвие ножа? Да, похоже, и запах характерный…»

– Дышит, – дрогнул бас. – Точно, дышит, – повторил он уже более уверенно. – Кхе-х! Мое семя не сломить! Ну, что ты встала, как вкопанная, воды подай быстрее!

Торопливые шаги удалились, послышались возня и грохот посуды, что-то упало, разбилось, плеснуло водой, и, поспешно шлепая явно босыми ногами, шаги вернулись обратно. Широкая ладонь бережно приподняла голову, и сухих губ мальчишки коснулся край посудины, по горлу потекла прохладная, живительная влага.

О, как же хорошо… Вода… какая же она вкусная…

Попытался открыть глаза.

«Нет, пока не могу, сил не хватает, очень тяжело… устал… как же хочется спать…»

Засыпая, на остатках сознания Взрывник услышал грохот и всплеск, но он уже не видел, как в комнату вошла девочка лет двенадцати и, выронив деревянный таз с водой и лоскутом ткани для обмывания тела, заскулила на одной ноте, зажимая рот обеими ладошками. В спину ей ткнулась вторая, такая же на вид, девочка, шедшая следом с опущенной головой и сложенным саваном в руках. Вытаращив из-за плеча сестры большие синие глазищи, она, не веря тому, что видит, наблюдала, как отец поит умершего брата, а мать, комкая руками передник, стоит рядом, покачиваясь и обливаясь слезами, с глуповатой улыбкой на лице.

* * *

Инала сидела на полу у лежанки спящего сына, поджав под себя истоптанные за ее нелегкую деревенскую жизнь босые ноги, по привычке прикрыв их краем серой самотканой юбки. Голова была настолько тяжела, что все время клонилась вбок, и так хотелось уложить ее хоть как, хоть куда-нибудь, лишь бы на чуток сомкнуть свинцовые веки, уже третьи сутки не знавшие отдыха. Сон так и окутывал крыльями, тянул в мягкий омут, но женщина держала теплую руку своего воскресшего чада и боялась уснуть. Она опасалась, что, задремав, вдруг проснется и обнаружит своего мальчика холодным, безжизненным телом. Нет, она не допустит этого вновь, и если воскрешение – лишь чудесный сон, то она будет охранять его, пока хватит сил. Уже двое суток, как он спит, изредка просыпаясь, в бреду произнося странные слова и незнакомые имена, и снова засыпая. В эти краткие моменты она успевала влить в него немного теплого бульона, сменить подстилки и напоить ключевой водой из Священного источника. Все хозяйство она переложила на хрупкие плечи своих юных дочерей, которым и двенадцати-то еще нет, но они умницы, справляются и даже уговаривали мать лечь отдохнуть, обещая глаз с Калина не спускать. Но где там, разве она могла такое себе позволить.

Когда сердце ее мальчика перестало биться, Инала не хотела этому верить, принять и отпустить эту утрату, как завещали предки. Она медленно умирала вместе с ним, день за днем, час за часом, видя, как болезнь пожирает его, и корила себя и мужа за бессилие, молилась Богам, обещала им все, что они пожелают, лишь бы вернули ей сына, и Боги ее услышали. Они вернули Калина к жизни, но что захотят взамен? Эта мысль мелькнула лишь однажды и ушла, на данный момент она волновала женщину не очень сильно, так, лишь неприятным червячком копошилась на задворках души. Но как бы ни храбрилась женщина, сон все равно победил ее, и уже через несколько мгновений она сама не заметила, как мирно спала, прислонившись щекой к ладошке сына.

Открыв глаза, мальчик уже достаточно четко увидел дощатый потолок, балку. А на ней, зацепившись хвостом, вниз головой висел маленький дымчатый зверек и, не моргая, глядел большими овальными глазюками на пробудившегося.

Взрывник улыбнулся.

– Привет, мохнатый, – прошептал он сухими губами.

Зверек дернул ухом и склонил голову чуть вбок, все так же таращась на мальчика, и вдруг, расправив кожистые, перепончатые крылья, широко зевнул, показывая довольно большие острые зубки. Он чем-то напоминал летучую мышь и кота, словно скрестили двух животных и добавили еще что-то незнакомое, ранее невиданное.

– Сынок, сыночек, – тут же проснулась Инала и принялась ощупывать лоб и щеки больного. – Как ты, милый? Водички принести? – засуетилась, захлопотала, даже не поняв, что мгновение назад она крепко спала.

Напившись, Взрывник попытался немного приподняться. Мать правильно поняла потуги сына и, приподняв подушку, уложила его повыше.

Взору мальчишки открылись новые детали. Да, он совсем не помнил и этот дом, и это семейство. Это теперь было не так важно. Главное: он может дышать, он жив! Смутные обрывки мыслей, связанные с переносом чего-то в хитрой лаборатории, в которой столько всего было накручено… Да, он помнил и Дока, и маму Асю, и сестренку… Как они? Что их ожидает?

«Вот это меня занесло… – подумал мальчик, разглядывая примитивную, самодельную обстановку без намека на лакокрасочные покрытия. – Кажется, я попал в прошлое», – расстроился он и, решив разобраться с этим чуть позже, так как голова и без того раскалывалась от боли, принялся ощупывать себя: все ли части тела на месте.

– Болит что-то, сыночек? – тут же обеспокоилась мать мальчика. – Ну, не молчи, говори: где болит, что?

Будучи сообразительным ребенком, Взрывник прекрасно понимал, что женщина принимает его за своего сына, но разубеждать ее в этом так и не решился, да и то, что он оказался именно сыном, а не дочкой, порядком обрадовало. Мало ли, какие накладки могли произойти во время переноса, вроде как в параллельный мир отправляли, а очутился вон где. Во, дела…

Теперь нужно узнать собственное имя и куда это его занесло. Память бывшего хозяина тела упорно молчала, не желая отвечать на такие простые вопросы.

– Кто я? – хрипло произнес мальчик. – Как меня зовут?

Женщина схватилась руками за лицо и тихонько ойкнула, но быстро собралась, присела на край лежанки, взяв ребенка за тонкую кисть, тихо произнесла с улыбкой:

– Калин. Тебя зовут Калин, сынок, а я – твоя мама, – слезы, навернувшись на глаза, дорожкой побежали вниз по лицу, оставляя мокрые следы на щеках. Крупная теплая капля упала на руку Взрывника.

Мальчику стало безумно жаль эту женщину, захотелось ее успокоить, но он не знал, как.

– Я помню тебя, мама, не плачь. Себя забыл, немножко, ну, может, еще чего-то забыл, не знаю, но тебя я помню, не плачь.

Инала улыбалась сквозь слезы. Она плакала и улыбалась, и казалось, что волны счастья, исходившие от нее, освещали комнату ярче ста свечек.

Неожиданно и резко распахнулась дверь, и в помещение широким, быстрым шагом ворвался косматый рыжий мужик, похожий на медведя-шатуна.

– Что? Что с ним? – проревел обеспокоенный отец и, увидев почти сидящего сына, расплывшись в улыбке, застыл на месте.

– Фух! – громко выдохнул он. – Слава Богам! Я, дурак, плохое подумал. А ты чего ревешь, людей пугаешь? – обратился он к супруге. – Во, дура! – и рассмеялся, да так громко, что даже с потолка что-то посыпалось.

Взрывник глянул вверх.

Не, это не от смеха счастливого главы семейства – просто перепуганный зверек, улепетывая стремительно, мимоходом скинул мусор с потолочной балки.

«Кого же он мне напоминает? – подумал мальчик, разглядывая мужчину… – Базиль! Точно, Базиль!»

Сердце свалилось в желудок глыбой льда, распустив холодные щупальца по всему телу. Даже волоски на руках встали дыбом. Этот человек выглядит точь-в-точь как тот бандит, который выставил его на арену биться с кровожадными мутантами. Хорошо, что хоть нож дал, и на том спасибо. Тогда мальчику пришлось впервые убить человека-мутанта, чтобы выжить. От всплывшей картинки вмиг стало плохо. Лицо побелело, и тело все пробил озноб.

– Ты чего это? – ринулся к больному отец. – Снова плохо? Инала, окно открой.

Взрывник, вжавшись в подушку всем тощим тельцем, таращился на того, кто называл его сыном, и не верил ни своим глазам, ни своим ушам.

– Безумие… – прошептал он еле слышно. – Как? Не может такого быть…

– Чего? – не расслышав, спросил взволнованный мужчина, поправляя подушки.

Тихо подойдя сзади, Инала приобняла мужа.

– Юр, наш мальчик, кажется, потерял память, – она постаралась сказать это как можно тише, на ухо супругу, но Взрывник все равно услышал.

– Калин, ты помнишь своего отца? – спросила Инала, ласково глядя на испуганного ребенка.

Тот отрицательно мотнул головой.

Широкая тяжелая ладонь коснулась взъерошенных волос мальчишки.

– Ни-че, главное – жив, а память вернется. Инала, шла бы ты спать, на тебе лица нету. Я подежурю.

– Но… – она собралась было возразить мужу.

– Иди, говорю.

Напоив сына теплым молоком, уставшая женщина ушла отдыхать, а Юр взял деревянную заготовку, уселся на лавку напротив кушетки с засыпающим мальчиком и принялся стругать ее здоровенным, кривым ножом, точно таким же, какой был у Базиля.

Глава 2

Разбудил его спор громким шепотом. Скосив в сторону глаза, Взрывник увидел двух одинаковых на лицо девчонок.

– А я говорю: не вспомнит он тебя.

– Дура ты, Доня. Если он меня не вспомнит, то как же тебя узнает, а?

– А спорим?

– Не буду. Отстань. Мать сказала, что это Боги у него память отняли в обмен на жизнь. Надо ему все сызнова рассказывать и знакомить со всеми, как пришлого.

– Умная ты у нас сильно, Анятка. Картофлю вон лучше чисть, а не болтай.

– Проснется, да поглядим.

Взрывник усмехнулся.

«Ну, Боги так Боги, все проще будет тут торчать, – думал он, озабоченно разглядывая тощую, цыплячью кисть, кожа на которой просвечивалась, обтягивая каждую косточку. – Мда, Калин… че ж ты хлипкий-то такой мне достался?»

В прошлой жизни Взрывника гоняли по полигону, не жалея, и мальчишка выглядел вполне прокачанно для своего возраста.

«Ну, ничего, были бы кости, а мышцу нагоним и мясо нарастим. Сил вот только чуть наберусь и займусь я тобой, Калин», – чуть улыбнулся, радуясь новому телу, новой жизни… почти забытым ощущениям.

Стараясь изо всех сил, Взрывник полностью сел, сам, без подушек, свесив ноги с лежанки. В голове зашумело, белые круги поплыли в глазах, и сильно захотелось пить…

– Ой! – взвизгнула одна из сестренок. – Да что ж ты!

Всплеск воды, грохот табурета, и тут же тело его подхватили в четыре руки, ойкая и приговаривая, что он бестолочь, и вставать нельзя, и мамка заругает. Его снова уложили в постель.

– Пить, – прохрипел он слипшимся горлом.

* * *

Калин сидел на деревянном крылечке, греясь под лучами вечернего солнца. Две недели прошло с тех пор, как он очнулся, а тумана все нет. Воняющего химией, того самого, который предшествует переносу в его прошлый мир. Неужели там стряслась беда? Не мог отец обмануть, он обещал вернуть его, перебросив обратно. Видимо, что-то с аппаратурой случилось; нужно просто подождать, папа найдет способ забрать его назад, домой…

– Эй, Калин! Ты жив, придурок?! – насмешливый звонкий голос раздался из-за частокола, и над заостренными деревянными пиками показалась вихрастая голова белобрысого мальчишки.

Взрывник всматривался в веснушчатое лицо голубоглазого паренька, но память Калина молчала. Кто он? Вот, черт!

Тот, долго не раздумывая и не дожидаясь приглашения, перемахнул через двухметровую изгородь и, отряхнув широкие штаны, подвязанные куском веревки, уверенно направился к крыльцу.

– У-у-у-у, ну ты и страшный стал, как в тех сказах про черные времена, – приветственно хлопнув Взрывника по плечу, мальчишка плюхнул свой зад рядом, на ту же ступеньку, и, опершись сомкнутыми в замок руками на свои колени, уставился взглядом себе под ноги. Вздохнул. – Я… я думал, все…

Уголки губ медленно расползлись в улыбке, и тут же повеселев, белобрысый добавил:

– Но ты живуч, как глот.

– Г-л-о-т? – медленно проговаривая каждую букву, переспросил Взрывник.

– Ну, да, эти бесовские выкормыши пустошей. Ты чего, Калин?

Взрывник виновато пожал плечами и приложил руку к своей голове:

– Не помню. Я теперь много чего не помню.

– Как это? Ага, еще скажи, что и меня не помнишь, – не поверив, усмехнулся паренек.

Взрывник еще раз внимательно всмотрелся в черты лица и, не дождавшись никаких былых воспоминаний, отрицательно покачал головой.

– Во-о-о, трепло! Ага, бреши да не забрехивай!

– Ничего он не брешет, – раздался из недр дома голос одной из сестер. – Он себя-то не помнит, не то, что тебя, – Анята вышла на порог и строго посмотрела на мальчишек.

– Как это?

– А вот так. Боги отняли память в обмен на жизнь, – объяснила девочка с серьезным видом.

– Ого… Так ты чего, с Богами виделся, что ли? И как они? Вправду такие, как нарисованы в Храме?

– Не знаю, я не помню.

– Митек, топал бы ты со двора, пока мамка не пришла, а? Ему покой нужен, а ты с вопросами своими лезешь, болезный он еще, слабый, не донимай.

– А то ты лекарка будто. Ишь, важная какая. Ладно, и вправду пойду. Меня, ва-аще-то, батька за смолой к Буру заслал, а я тута рассиживаюсь. Ну, ты это, выздоравливай давай, – и тихонько шепнул: – Я тебе Богов покажу потом, на Священном камне Предков, глядишь, и вспомнишь чего, – и хитро так подмигнул.

– Иди, иди, подговорщик, – деловито проворчала сестрица, напустив на себя взрослости. – Вот вечно он тебя во всякую всячину втягивает. Не любит его мать, говорит, что он бедовый и дурной, а ты вечно с ним таскаешься, как малек с Мурайкой нашей, и всегда по шеям потом получаешь.

Взрывник непонимающе посмотрел на девочку, та наигранно тяжко вздохнула со словами:

– Ну, что ж с тобой, болезным-то, поделать.

Анята уселась рядом на ступеньку.

– Мурайка, – начала она просвещать братца, – это домашняя животина, плаксунья, она же нава, потому как голову затуманить может, и глаза у нее печальные, но ты не обольщайся, морду ее не тронь, иначе руку отъест, и моргнуть не успеешь. Не любят они, когда им морду трогаешь. А вон, гляди, тетка Арна свою плаксунью гонит, значит, скоро и мамка придет с нашей дурой.

Взрывник вытянул шею, но роста, все равно, не хватило, и тогда он, держась за перила, поднялся на слабые, еще непослушные ноги.

Переселиться в новое тело – полбеды, попробуй еще научись им управлять: все происходит, как у младенца, с самого начала. Ходить мальчика учили всей семьей.

По узкой улочке шествовала… корова. Почти корова. Уши длинные, как у спаниеля, широкие, рога здоровенные, острые, угрожающе направлены вперед, морда гораздо шире коровьей и плоская у носа, как крокодилья с торчащими вперед нижними клыками, видать, в пасти не поместились, а глаза большие, овальные, на полморды и такие несчастные, что так и захотелось пожалеть, погладить бедное животное именно по морде, даже несмотря на зубки, потому как эта единственная часть тела была покрыта шерстью, а не шипами и костяными наростами. Хвост у «коровы» извивался, как змея, и на конце виднелся шип с зазубриной. Удар таким оружием гарантированно нанизывал жертву без шансов вырваться. Зад, как у бегемота, брюхо знатное, а вот копыта вроде как и не изменились, но с такого расстояния видно плохо. Как доить этот бронированный «молокоход», мальчик даже и представить побоялся.

Вскоре на улице появилась еще одна и еще. Животные шли спокойно, мерно покачивая широкими боками, а рядом их сопровождали женщины с корзинами, висящими на ремнях, как рюкзак, только на груди. Время от времени погонщицы брали из корзин и кидали им какие-то овощи. «Коровы» ловили подачки, как собаки, на лету, не сбавляя шага, пережевывали с отрешенным, несчастным видом.

– Чего это они им кидают такое?

– Морковку.

– А зачем?

– А как иначе их в стойла загонишь? Да и молоко чтоб не горчило, тоже полезно. Морковка-то, она дикой не бывает, только в огородах, а огороды – за забором. Плаксуньи, знаешь, как любят ее. Они-то и приручились, наверное, только из-за морковки этой, да картофли с семянником. Люди им вкусные овощи и крышу от непогоды, дождь плаксуньи не любят, а особо грозы боятся. В стойле им хорошо, спокойно, да и зимой не так голодают, сено жрут да зерно, а не одно мясо, как дикие. А людям за эту заботу они молоко дают, иные и добычей делятся, это уже как приучишь, да и от характера навки зависит.

– Подожди, как это – мясо жрут? Какой добычей? – опешил Взрывник от таких новостей.

– Своей, естественно, какой еще. Или ты думаешь, что люди за них еще и охотиться будут? – усмехнулась девочка. – Ну, уж нет, это они пусть сами делают.

– Они что, хищники?

– Хищники? – теперь уже удивилась сестренка, смешно вытянув лицо. – Кто это?

– Ну, те, кто мясо едят – плотоядные, хищники. А те, кто траву да овощи, те – травоядные. Коровы – они травоядные, а ты говоришь, что они мясо едят. Значит, эти коровы, ну, то есть, плаксуньи, хищники.

Глаза сестры стали серьезны, она поднялась, убрала прядь волос со лба брата и приложилась губами, проверяя температуру.

– Не, жара нет, – хмыкнула озабочено, – может, в постель уже пойдешь? Устал ты. А вообще, Калин, не знаю, где ты таких странных слов набрался, но, чтобы знал: все живое должно питаться всем подряд, чтобы выжить. И травой, и мясом, а иначе как? Иначе – никак. Поешь одной травы хоть один лунный оборот и с голоду ослабеешь. А если ты слаб, значит, ты – доступная, легкая добыча для всех остальных.

– Получается, что все животные, как и люди – всеядны? Это что же выходит, что даже коза может схряпать на обед кролика и закусить ромашками?

– Калин, ты так странно говоришь, что мне аж не по себе делается, словно ты – это и не ты вовсе. Даже дед наш такого никогда не рассказывал, а он знает поболее многих, и научиться, кроме как от него, у нас-то и не от кого больше. Ты, наверное, просто бредишь, утомился, видать. А ну, пойдем, я тебе отвару сейчас дам, и ляжешь отдыхать, пока не свалился.

– Вот же идиот! – обругал сам себя Взрывник за излишнюю болтливость.

От постельного режима спасло своевременное возвращение матери с их «коровой» Мурайкой. Мать задержалась у калитки, продолжая разговор с соседкой, а животное, все еще жуя, вошло во двор и вдруг остановилось, уставилось своими печальными глазами на мальчика, даже жевать перестало, длинные уши мелко завибрировали, хвост заработал маятником.

– Мам, чего это она?! – воскликнула испуганно девочка. – Мама! – Завопила она уже совсем громко, когда рогатое существо стало подходить к крыльцу, гипнотизируя мальчишку своими глазищами.

Взрывник стоял неподвижно и смотрел в бездонные, словно космос, омуты… зараз увидел Дока, Аленку, Аби, Лешего и почему-то Базиля, который с жуткой тоской смотрит на фотокарточку с изображением маленького Артемки из детского дома. Взрывник больше не ощущал отрицательных эмоций к этому человеку, он смутно начал вспоминать, где еще его видел, и вспомнил, как много лет назад очень похожий дядька практически каждый день наблюдал за ним из-за забора во время прогулок детишек. Он замечал его так часто, что даже привык, и когда дядька перестал появляться, малышу сильно взгрустнулось. В душе он надеялся, что этот человек приходит не просто так, что он выбирает себе сына и, кажется, выбрал его, Артемку. А может, это даже настоящий папа, его, родной… Но эти мысли он старался гнать подальше, от них становилось очень больно в груди и грустно до слез. Сердце наполнилось такой тоской по близким, что слезы так и навернулись на глаза, потекли двумя ручейками. Большой, горячий и очень шершавый язык тихонько коснулся мокрой щеки подростка, и стало спокойно на душе, хорошо, как дома. Когда наважденье спало, он увидел, как обезумевшая от страха мать несется на «буренку», замахнувшись невесть откуда взявшейся увесистой палкой, а сестренка стоит рядом столбиком с широко распахнутыми от ужаса глазами и только хлопает ртом в беззвучном крике. Видимо, голос пропал на нервной почве. С виду неповоротливое и медлительное животное неожиданно резво бросилось к сараю, заскочив внутрь в несколько прыжков, и там замерло, непонятно как захлопнув за собой дверь.

– Сынок! Сыночек! Анята, деточка! – подлетела встревоженная мать. – Целы? Во, дура! Что это она?! Вот и сиди там, гадина! Чтобы глаза мои тебя не видели! Вернется Юр – пустит тебя на мясо! – Крикнула она в сторону сарая, потрясая черенком от лопаты. И где только взять успела?

– Мам, не ругай ее, она хорошая, – Взрывник утирал слезы кулаком и рукавом рубахи. – Она ничего плохого не хотела, мы просто познакомились, – подумав чуть, добавил, – заново.

– Сынок, так она же приманивала тебя, как на охоте. Они же добычу так ловят: навь напускают и жрут потом. Скажу отцу, и впрямь пусть прибьет скотину. Ничего, малька у соседки возьмем, потом и воспитаем. Еще не хватало, чтобы она на детей нападала. Ох, говорила я Юру, зря он взрослую с воли притащил, нет им доверия. Во, дура рогатая!

– Да не нападала она, мама, – возразил Калин, уже входя в дом следом за сестрой, защищая животное. – Она просто меня не узнала после болезни, вот и подошла посмотреть. Она меня пожалела. Не говори отцу, не надо на мясо.

Мать остановилась, недоверчиво посмотрела на сына.

– Сынок, ты уверен в том, что говоришь?

– Да. Я хорошо ее понял. Это ментальное общение, мы с Умником… – и тут же прикусил себе язык. – «Вот же болван!»

– С каким таким Умником? – тут же навострила уши сестренка.

– Да с Митьком, – Взрывник принялся отпираться. – Это я его так называю иногда, умником.

– Снова этот прохвост тут был? – женщина моментально переключилась на новую тему. – Вот же вылупень бесовский! – бурчала, но совсем не зло, а скорее по-доброму. – Ладно, придет отец, разберемся, что с этой дурой делать. Пожалела она его, как же. Какое, ты там сказал, общение?

– А? – закосил он под дурачка. – Не помню уже, мам.

– Ай, ладно, отец вечером воротится, поговорим, – махнула она рукой и принялась хлопотать на кухне.

Анята тоже что-то там колдовала у печи. Взрывник расстроился, присел на лавку, местами отполированную до блеска. Сразу видно, где обычно сидели. Стол так же сколочен из досок и затерт почти до глянца. Глиняная и деревянная посуда, видавшая виды самодельная мебель, говорившая своим видом, что служит людям далеко не первый десяток лет. Пол глиняный, застланный самоткаными ковриками, которые близняшки вытряхивали каждое утро, наводя порядок в трех небольших комнатках.

По местным меркам семья Калина жила довольно зажиточно, и дом их считался чуть ли не особняком. Хоромы, почти равные барским. Многие жилища ограничивались одной единственной комнатой, служившей и кухней, и спальней, и топилась по-черному. Никаких печей, простой очаг. Дом этот строил еще пра-прадед и искусство печной кладки унес с собой в могилу. Сын его на тот момент был слишком мал для постижения этой науки, а подобных редких специалистов на всю округу так больше и не нашлось. Кому успел он тогда построить печи, у тех они и были, если сохранились. И дома раньше почему-то строили на несколько комнат. Теперь же подобной блажью люди давно уже не страдают. Обо всем этом ему рассказывала Анята, пока поила отварами и помогала улечься в постель, но сон совсем не шел. В голове крутились всплывшие воспоминания из далекого детства и невольное общение с животным. Отец с Доней вернулись поздно, но семейный совет все же состоялся.

Взрывник все еще играл в гляделки с ушастым зверьком, свисавшим с потолочной балки прямо над его кроватью, когда услышал разговор взрослых.

– Давайте, ужинать скорее садитесь, голодные, небось, в дороге-то весь день. Ну, как, сдали? – суетилась мать возле стола.

– Сдали, сдали, да с лихвой вышло, как и говорил. Полей-ка на руки, доча.

Звуки, доносившиеся с кухни, отчетливо рисовали картину, как отец мыл руки и умывался, довольно фыркая. Вот скрипнула лавка под тяжестью хозяина дома, разлилась похлебка по плошкам, и застучали ложки. Пару минут все молчали. Ели.

Инала, не дождавшись окончания ужина, начала волнующий ее разговор:

– Юр, ты знаешь, у нас, кажется, с Мурайкой проблемы. Говорила я тебе: не надо взрослую, давай малька возьмем, ручного уже. Знаешь, чего она сегодня вытворила? На детей кинулась, представляешь?

Стук ложек прекратился.

– Нет-нет, все в порядке, просто напугала всех. Хотя, нет, Калина она ничуть не испугала, наоборот, он защищает навку. Ты представляешь, он сказал, что у них с Мурайкой какое-то там лейное общение было.

– Ментальное! – крикнула из своей комнаты Анята, поправляя мать.

– Во, блаженная, – зашипела на нее Инала, – чего орешь, Калина разбудишь.

– Я и не спал еще.

– В таком случае, оба сюда, – скомандовал отец. – Ну, чего стряслось у вас тут, рассказывайте, а то мать мне тут сказы сказывает, что ты к Кардиналам захотел.

Мальчику стоило огромного труда уговорить обеспокоенную мать не убивать «корову». Он бы и не смог, если бы не отец. Инала уперлась, что животное опасно, и все тут. Юр вел себя довольно странно. Как только услышал от жены про якобы общение сына и нави, не произнес больше ни слова, только слушал жену и дочь и наблюдал, как мальчик защищает Мурайку.

– Юр, почему ты молчишь? Скажи же ему, наконец, что нельзя с живностью-то разговаривать, не бывает такого, и в доме такую плаксунью держать опасно. Признаю, погорячилась я, что на мясо зарубить предложила, привыкли к ней за три года, конечно, но и оставлять… а вдруг чего, а? Юр? Давай ее в лесу оставим? Жила же она раньше дикой, пусть и дальше живет сама по себе, как прежде.

Но супруг словно и не слышал слов жены, он мял свой подбородок, задумчиво глядя на сына.

– Пойдем-ка со мной, – сказал он Взрывнику и поднялся с лавки, направился к выходу из дома. Вся семья гуськом двинулась следом.

Дверь в сарае оказалась нараспашку, а Мурайки и след простыл.

– Сбежала, скотина! – Всплеснула руками женщина. – Вот же я, растяпа, прикрыть надо было.

Юр посмотрел на жену и усмехнулся.

– Будет она ждать, как же, – повернувшись к овину, он крикнул: – Ну, выходи, выходи, не бойся!

Из-за угла выглянула зубастая морда, рога и один глаз.

– Тут стойте, – приказал он женской половине семейства, да таким тоном, что ослушаться те и не подумали, ухватил сына за рукав рубахи, повел к овину.

Жена сзади только тихо пискнула:

– Калина-то зачем?

Отец и сын зашли за угол строения, скрывшись от любопытных глаз. Мурайка стояла, понурив голову, и косилась одним глазом на людей.

– Ну-ну, успокойся, Мурачка, – Юр вытянул вперед раскрытую ладонь, и Мурайка ткнулась в нее мокрым пупырчатым коричневым носом. Тут же завибрировала ушами.

Юр стоял сначала расслабленный, как в трансе, даже заулыбался, но вскоре лицо стало удивленным, а потом и гримаса страха исказила его, демонстрируя, что видит этот человек что-то очень нехорошее. Вскоре черты лица смягчились, разгладились, Юр явно успокоился. Открыл глаза и посмотрел на Калина. Серьезно так посмотрел.

– Ты… – прохрипел он севшим голосом.

Горло пересохло, слиплось, Юр попытался сглотнуть, но не вышло. Лунный свет на миг пробился сквозь облака, и Взрывник заметил, как у отца дрожат руки и на лбу выступили крупные капли пота. Внутри все похолодело.

– Ты – не Калин, – все же выдавил из себя Юр и дрожащей рукой взял мальчика за подбородок, пристально всматриваясь в его глаза.

Глава 3

Ни свет ни заря мальчика разбудила сестра:

– Калин, батя сказал поднять тебя. Одевайся, к Люту поедете.

– Кто это?

– Дед наш. Собирайся скорее, отец не в духе чего-то, смурной ходит, рычит, как бы ни прилетело зазря.

Мальчишка поспешно натянул штаны, лежавшие рядом на табурете, рубаху и был готов. Вышел в общую комнату. Отец молча посмотрел на него и вышел во двор. Мать переминалась с ноги на ногу и нервно теребила край передника. Ей явно хотелось что-то сделать или сказать, но она не решалась, с трудом себя сдерживала.

– Иди, сынок, иди, – прошептала Инала и закусила губу.

Взрывник поспешил вслед за Юром.

– Мам, а че теперь будет? – услышал он голос сестры, уже сбегая вниз по ступенькам. В душе кольнуло холодком.

Юр шагал широко и быстро, так быстро, что мальчишке пришлось бежать трусцой, иначе было не поспеть. Бежал долго, казалось, что целую вечность. Дыхание сбилось, и силы стали стремительно покидать тощее, не привыкшее к таким нагрузкам тельце Калина. В боку закололо, язык прилип к небу, пот катил градом, заливая глаза. Взрывник бежал за мужчиной уже на одном упрямстве, спотыкаясь практически на каждом шаге.

Вдруг Юр остановился и резко развернулся лицом к ребенку. Увидев это, остановился и Взрывник, уже хрипя, как загнанная лошадь. Зрение поплыло, мерцая белесыми всполохами на темнеющем фоне. Не в силах стоять, он согнулся, упершись руками в колени и вдыхая носом, попытался выдыхать как можно медленнее через рот, восстанавливая сердечный ритм и дыхание – его так учили, когда гоняли на полигоне. Звон в ушах, белые круги в глазах – все потихоньку прошло. Утерев рукавом пот с лица, мальчик, наконец, поднял голову, огляделся: они стояли в лесу.

Куча нехороших мыслей вихрем пронеслась в голове. Взрывник вопросительно посмотрел на хмурого мужчину.

– Что, отдышался? Силен, молодец. Калин давно бы пощады запросил и рухнул бы, даже до края деревни не добежав, а ты вон скока отмахал, и ни звука. Ну, рассказывай, кто ты такой и где мой сын.

Отпираться, притворяясь и дальше тем, кем не являлся, Взрывник не захотел, смысла не видел. Интуиция подсказывала мальчику, что с этим Юром не все так просто, и нужно говорить правду, иначе…

Взрывник долго рассказывал историю своей короткой, но столь бурной и полной опасных моментов жизни. Рассказал он и про двойников, и про параллельные миры, про переносы, про вонючий туман и монстров. Еще про Дока, который его усыновил, и про остальных ребят-бойцов, ставших ему семьей, ну и про свою смерть, естественно, и сам процесс переселения в тело их сына, который скончался буквально за несколько часов до этого.

Юр рассеянно огляделся, осел на ствол поваленного старого дерева. Впился руками в косматую голову.

– Мой мальчик… умер, – произнес он хрипло и после надолго замолчал.

Взрывник тоже молчал. Присел рядом на корявый ствол.

– Я не виноват, что так вышло… – спустя длительное время произнес мальчик, – тело было свободным, ваш сын его покинул. Но в нем осталось немного памяти и чувства к родным… Если от этого легче вам с…

– Не смей! Ни в коем случае не смей говорить ей правду!

– Но…

– Не губи мне семью, не надо, пожалуйста. Пусть они будут счастливы, хотя бы до твоего этого переноса.

– Ну, как бы я тут с вами и после него останусь, вообще-то, – пожал плечами мальчишка. – Дело в том, что они делают копию, а оригинал остается на месте, ну, или наоборот, я толком не знаю этой их системы.

Еще полчаса Взрывник объяснял и без того ошарашенному человеку, что такое копия и клонирование.

– Ну, тогда, может, ты уже там, в этом твоем Стиксе?

– Нет. Когда происходит перенос, всегда вокруг вонючий туман, а его пока не было.

– Так вот почему ты в тот раз рванул на улицу и так внюхивался. А мы-то подумали, что головой ты после болезни трохи повредился… – Юр глянул на ребенка, прищурив глаз, и с грустью усмехнулся.

– Ага, но то обычный был, простой туман. К сожалению. Юр, а что тебе Мурайка показала, как ты понял, что я не Калин?

– Себя увидел, тебя, глотов и жутких огромных монстров. Много чего увидел из того мира. Что успела она в твоей голове подглядеть, то и мне показала.

– Но я не понимаю, как это она делает?

– Кхым… вообще-то, об этом никто не знает и знать не должен. В нашем мире, Ка… – мужчина осекся на полуслове, так и не договорив имя сына, поправился быстро, – Взрывник, тоже есть свои монстры-мутанты, и люди их очень боятся. Таким, как я… и ты… не место среди людей. Мы – мутанты. Пусть не корявые внешностью, но все же не такие, как все. Боги зачем-то даровали нам способности, из-за которых первый же встречный, если не попытается убить, то точно расскажет в Храме, и тогда на нас откроют охоту. Плаксунья же, она залезает человеку, да и не только человеку, в голову и будоражит память, заставляет видеть даже давно забытые моменты из жизни. Если она охотится, то жертва видит что-то очень хорошее, приятное и наслаждается зрелищем, пока ее не сожрут, а если она знакомится, то тогда вытягивает из твоей памяти все подряд. Плаксуньи, они вообще очень любопытные животные и очень умны, почти как человек.

– Так это же телепатия! – воскликнул Взрывник, аж подпрыгнув на месте.

– Тс-с! Не ори. Всех людей даже с малейшим отклонением от нормальности сдают Кардиналам, и это в лучшем случае, если не убьют при поимке. А что те делают с несчастными, никому неизвестно, но от них еще никто не возвращался. Если станет известно про эту телепатию, быть беде. Даже своим близким нельзя говорить.

– Мама не знает? – спросил мальчик, даже не заметив, что вновь назвал матерью ту, к которой он вроде как не имеет никакого отношения.

А вот Юр заметил, но не поправил.

– Я жутко боялся, что мои дети унаследуют эту способность, и как в воду глядел. Плаксуньи чувствуют тех, кто не прост, вот она и подошла к тебе, заметила что-то, но, порывшись в твоей голове, признала за своего. Калина эта способность, переданная мной по наследству, или твоя личная, принесенная каким-то образом с собой, я не знаю, но раньше мой сын такое делать не умел.

– А если бы не признала?

– Ну, тогда бы случилась беда.

– Брр… – зябко передернул мальчик плечами.

Юр внимательно рассматривал ребенка.

– Но почему она меня признала, как? Я же чужой для вас.

– Сам не знаю. Видимо, не совсем и чужой, раз признала. Думаю, она не зря мне двойника показывала и тебя, маленького совсем, на бумаге и в этом твоем доме для сирот. Неспроста это, неспроста. Мыслей много у меня… Знаешь, все же пойдем к Люту, может, он и сможет разобраться во всем этом.

– Ты же сказал, что нельзя никому говорить.

– Моему отцу можно, он знает про все. Проклятье-то семейное.

– Это не проклятье, Юр. Это – генетика. Видимо, просто мутация передается в роду от отца к сыну, вот и все.

– Ох, молчи лучше. Не доведи Боги, твои слова чудные кто посторонний услышит.

– В лесу?

– Да, хоть бы и в лесу. Ляпнешь подобное на людях, и что потом?

* * *

Взрывник сидел почти час на пороге, в дом его не пускали. Юр разговаривал со своим отцом наедине, о чем, догадаться было несложно.

Сначала Взрывник очень волновался, но к тому времени, как во второй раз отсидел на жесткой ступеньке пятую точку, волнение переросло в сонливость, и появление в дверях вмиг постаревшего Юра моментально выдернуло его из расслабленной дремы. Тряхнув головой, Взрывник скинул остатки сна и увидел, что это вовсе не Юр, а более мощная его версия: лохматый, седой, с хитрыми глазами дед. Высокий, косая сажень в плечах и, в общем, устрашающий вид, но вид этот не пугал, даже наоборот, располагал к себе. За этой мудрой, седой мощью хотелось спрятаться, как за каменной стеной. Последнюю каплю в чашу расположения к деду добавлял округлый живот, отсутствующий у Юра, со скрещенными на нем мозолистыми, огромными ладонями. Этому человеку хотелось верить и не просто верить, а даже доверять свою жизнь. И что-то в его образе, совсем неуловимое, выдавало в нем очень умного и по-житейски мудрого человека.

– Ну, чего застыл, заходи что ли, а то расселся тут, словно не родной. Выспался? – усмехнувшись, поинтересовался дед, пропуская мальчика вперед.

Взрывник растерялся.

– Ну, заходи, заходи, внучек, будем знакомиться, – Лют закрыл двери и задвинул засов. – Ну-ка, глянь-ка на меня…

Взрывник поднял голову и уставился в бездонные глаза, которые утягивали сознание, словно в глубокий омут, подавляя волю…

Очнулся он уже в сидячем положении, опираясь спиной на стену, и, еще не открывая глаз, услышал:

– Верно говорю тебе, Юр, это кровь от крови, он нашего рода. В том мире тебе сын он, значит, выходит, что это и есть наш Калин, только чуточку другой. А ты глянь, хитрец, подслушивает, – усмехнулся Лют и, поднявшись, пошел к кадке с водой. – На-ка, попей, полегчает. Болит голова?

– Болит, – буркнул мальчик в ответ и взял ковш из рук деда. – Что это было? Что вы со мной сделали?

– Ну, ты уж извиняй, но мне надо было немного покопаться у тебя в голове. Не нервничай, с тобой все в порядке, а головная боль скоро пройдет.

Взрывник потер виски.

– Ну и как, нашли чего интересного?

– Нашли, Калин, нашли. Я всегда подозревал, что наш мир не сложен, и Боги любят пошутить, но и представить себе не мог, что они создали несколько миров и людей в них одинаковых, а вот с условиями жизни разными.

Не считая телепатического воздействия в самом начале, знакомство с дедом прошло нормально. За день плотного общения он вполне понравился Взрывнику, и даже какие-то чувства настоящего внука шевельнулись на задворках подсознания, тем более, как выяснилось, он действительно им не чужой.

– Вот такие вот, внучек, пироги у нас, так что не свезло тебе с семейством, порченый род, с изъяном. Как ты там назвал это – генетическая мутация рода? Эх, жаль, обучить тебя уже не успею, да и расспросить о многом охота, особенно о смерти. Но ничего, Юр многое умеет, сам справится. Ты мне вот чего скажи, как там, на Том свете, чего ты видел?

– Ты так говоришь, дед, словно завтра помирать собрался.

– Ну, надеюсь, не завтра, но вскоре – да. Дела у нас скверные, и отвечать за упущение надо. Так что рассказывай, внучек, все рассказывай.

При этих словах Юр насупил брови и, звучно вздохнув, опустил голову, уткнувшись тяжелым взглядом в пол. Взрывник понял, что дела действительно плохи, что быть беде.

– Дед, может, возможно что-то придумать и избежать смерти? Зачем принимать ее так покорно, не понимаю? За жизнь бороться надо до последнего вздоха.

– Верно ты мыслишь, мальчик, но не в этот раз. Бывают ситуации, где приходится идти добровольно на смерть, осознанно, ради чего-то более важного, нежели твоя собственная жизнь. Видишь ли, ты многого теперь не помнишь, и то, что твой дед – Глава старейшин, тоже, видимо, позабыл, так же, как и законы наши. Многое тебе разъяснять придется, чтобы понял и принял ты новые правила этой жизни, этого мира, – Лют медленно прошелся по комнате тяжелой поступью, ссутулившись и заложив руки за спину. Размышлял.

– Скоро у нас будет большой праздник, – продолжил он, собравшись с мыслями. – Завершен сбор урожая, собран общий налог, подросло новое поколение. Все – год закончен. Надобно поблагодарить его, проводить с почестями и принять новый. В первый день Нового года все мальчики и девочки, достигшие тринадцати годов, проходят обряд инициации и вступают во взрослую жизнь. Ты обязательно должен присутствовать, видеть это, потому как правил не помнишь, а их знать надобно. Хотел бы я принять твою инициацию, но, не будем о грустном. Ты нашего роду, а значит, не посрамишь отца. Это важно. Тот, кто сумел пройти обряд, более не считается мальчиком – мужчина он отныне. А провалившему – позор большой. Мой внук не должен род Котовых позорить. Наш род настолько древний, что уходит корнями в Темные времена и аж оттуда несет свое название. Мало ныне сыщется таких.

Юр при этих словах гордо приосанился и, положив ладонь на ножны с ножом, бережно и как-то благоговейно их погладил. Это не укрылось от цепкого взора старика. В глазах блеснула искорка счастья, одобрения.

– Мужчина, Калин, – продолжил он поучать внука, – не живет с родителями, если в семье есть еще дети, и родители способны прокормить себя и внести свою долю в общину. Каждому повзрослевшему новому мужчине наш князь выделяет место для сева и постройки своего дома. А коли сеять не хочешь, так охотой промышляй, рыбалкой или любым другим ремеслом, которому обучен. Налог сдать можно чем угодно, главное – сдать. Дом строить молодежи помогают, но основную работу все же делает новый хозяин. Дом и то, что в доме: стол, лавки, кровать, очаг – мужчина делает своими руками, и только после этого он вправе привести себе жену. Ну, а там и люльку плести можно, – усмехнулся старик по-молодецки, – детки, это, хех… и оглянуться не успеешь, а уже пищат.

– Так что, я могу в тринадцать лет жениться? – опешил мальчуган.

– Хех, скорый какой он у нас, глянь только, – улыбаясь, Лют посмотрел на своего бородатого сына. – Ну, ежели ты сумеешь все сделать до четырнадцатой своей весны, то да – получится, что в тринадцать женился.

– А жена? Как жену выбирать? Сколько лет ей должно быть? Я не хочу на старой жениться.

Мужчины ухнули, враз покатившись от приступа хохота. Молодой гоготал словно конь, а старый смеялся, как простывший ворон, хрипло каркая и ойкая.

Калину стало не по себе, мальчик покраснел и, потупив взор, принялся старательно выковыривать грязь из трещины на углу лавки.

– Ну, ладно, ладно, будя хохотать, – Сквозь смех и слезы сказал дед. – Девочки, они ведь тоже проходят подобный обряд, но морока там у них своя, бабья: показать, чему обучена, может ли быт вести самостоятельно, да созрела ли. Ну, обычно в тринадцать-четырнадцать лет почти все проходят, редко кто дольше сидит. Засватать можно в тот же год, но пока жилья своего не отстроишь и не обставишь, жениться ни-ни. Коли любит – будет ждать, а нет – так за другого пойдет, кто шустрее или старше.

– И что, сразу вот так и замуж?

– Ну, одним прямо не терпится, да и женихи уже поджидают с новым хозяйством, сватают-то многих тут же, по окончании испытаний. Другие же сидят с родителями долго еще. Девок из дому не гонят – когда захотела, тогда замуж и пошла.

Мальчик задумался.

– Дед, я вот чего понять не могу, если мужчина каждый сам себе дом строит, то почему тогда мы в родовом живем, а ты – вообще отдельно где-то?

– Пытливый ум – похвально… Потому, Калин, что пришлось мне пост принять Главы старейшин, а оно, как водится, обязательства свои тянет определенные. Жить Главе надлежит в центре поселения, у площади, где люди на общий Совет собираются. А дом свой я сыну отдал, потому как родовой он, и нечего чужакам там селиться. Вот свое строение Юр князю вернул, а тот привез новую семью да там поселил.

– О, как… понятно. Деда, а чего со школами? Митек сказал, что школы тут есть. После женитьбы учиться не надо уже, все?

– Ты что, школы боишься? Да не может того быть, чтобы ты неучем был. Видно же – умен, – но в глаза мальчишке все же заглянул и, удовлетворившись увиденным, довольно сам себе угукнул.

– Ниче я не боюсь, просто спрашиваю. Просто не люблю я школы, – Калин шмыгнул носом, опустив в пол глаза.

– Спрашивает он, угу… Надо, милый, надо. У меня и взрослые ходят, а не то, что сопляки вроде тебя. Князь наш очень мудрый человек, даже не глядя на то, что молод, не зря он ввел грамоту и обучение истории в нашем регионе. Другим наукам тоже учим и неспроста, потому как образованный человек – умный человек. А это значит, что наши люди будут на голову выше и на шаг впереди других, и он это прекрасно понимает, вот и повелел в своем княжестве обучать всех подряд.

– Подожди, не понял, а школы что, только у нас?

– Ну да. И то сравнительно недавно ввели это занятие. Вот как молодой князь из столицы вернулся на место отца своего помершего, так и повелел людей обучать наукам разным. Говорят, что он в Пустоши ездит, знания древних там ищет. Рисковый человек, жаль будет, если погибнет, не оставив наследника.

– Вот же фартануло… – буркнул себе под нос Взрывник, горько усмехнувшись. – А кто же учит-то, если все безграмотны?

Дед, чуть подавшись вперед, внимательно посмотрел на мальчика, с прищуром так, изучающе, словно пытался разглядеть внутри чего-то, ранее неведомое.

– Молодец, – кивнул он одобрительно, – хорошо голова твоя работает. Каждый седьмой день приезжает человек от князя, он грамоте всех и учит, иногда и сам князь сзывает к себе особо смышленых и рассказывает им интересные вещи, которым они потом обучают односельчан. А вот остальному всему служитель Храма учит, я да другие старейшины и люди мастеровые, несущие в себе знания предков, тоже наукой делятся, дабы не затерялись знания в веках, как прежде. Эх… нынешнего князя да в те бы времена… Мой прадед такие вещи делать умел, а мне лишь крохи тех знаний достались. Да вот нож этот в наследство, – указал взглядом на перевязь отца.

Потом почему-то испуганно оглянулся на входные двери, встал, прошел медленно по комнате, прислушиваясь, заглянул в окно, за дверь. Вернулся, сел на свое место и, посмотрев на мальчишку просто убийственным взглядом, тихо, вполголоса сказал:

– Ляпнешь кому о том, что сейчас скажу, и весь род погубишь. Понял?

Взрывник кивнул, при этом громко сглотнув.

– Нож этот не простой, это – артефакт древний, а артефакты мы обязаны сдавать в Храм, те же, в свою очередь, передают Кардиналам. Люди они или нет, доподлинно неизвестно, но то, что с Богами общаются, как я с тобой, это точно. Оружие сие неприметное, на вид обычное – нож да и нож, потому и не всполошился никто доселе, не отобрали. Так вот, оружие это подарил нашему предку знатный воин. Были такие в древности, не знаю, как звались, затерялись они в веках. В одном сражении наш пращур спас жизнь этому воину, и тот в знак благодарности подарил свое оружие, сказав, что отец его – колдун умелый, и клинок этот не прост, вязь на лезвии заговорена. Убил врага этим ножом, и душа вражья навечно в рабстве у него, и питает вечно силой и знаниями того, кто ножиком владеет. Сколько кровушки сталь его испила, мне неведомо, но, думаю, много, особенно во времена Хаоса. Одно скажу: сила от него такая исходит, что простого человека делает совсем не простым. Кровь как почует, словно оживает в руке, и не ты им, а он тобой управляет, отражая неожиданные удары, защищает от смерти. Живуч хозяин клинка глотам на зависть, хотя эти твари самыми живучими считаются, но и плату за защиту отдавать надо кровью. Я, Калин, мутант старый, – усмехнулся Дед, – опытный и умею видеть в чужих головах не только то, что было, но иногда и то, что будет. Было время, когда этот клинок передали мне; пришло время, когда я его отдал твоему отцу; теперь же я увидел твое будущее, посоветовался с сыном, и мы решили, что пришла пора отдать его тебе. По возрасту рано, слишком рано, но мой внутренний голос говорит, что так надо. Отцу твоему сон вчера приснился, как в незнакомом месте при большом скоплении галдящего народа ты выходишь на арену сражаться с глотами. В прошлом тебе уже приходилось убивать и не только монстров, – старик тяжело вздохнул, но заметив, как при его словах с лица мальчишки схлынула вся кровь и на лбу заблестели бусины холодного пота, а губы паренек закусил чуть ли не до крови, ободряюще похлопал внука по плечу. – Ты сильный. Справишься.

Тяжелой тучей под крышей повисло угнетающее молчание.

– Мда… не к добру все это, ох, не к добру, – продолжил дед после размышлений. – Да еще и очередной недоим приключился… Сын, я хочу, чтобы ты занял мое место. Когда придет мытарь, я назову твое имя.

– Нет, – буркнул Юр, не поднимая глаз на Люта. – Нет, отец. Я не стану этого делать.

– Успокойся. Это уже свершилось, и чуда не произойдет. Я доживаю последние дни и хочу быть спокоен, что этими баранами есть кому править.

– Но, отец…

– Не нокай. Я сказал свое слово, сын. Просто мне не повезло, слишком много народилось у нас мальчиков. Три года кряду больше двух десятков молодняка в каждой деревне, а на Озерске в том годе аж двадцать семь человек было за раз. Жениться всем охота, женилки-то, небось, чешутся, вот и строят, стругают, а до сева и добычи дела нет, где же тут свою норму в общину сдать? Да и непривычны еще, из-под батькиного крыла токо. Охо-хо… Но, ничего, эти-то уже почти оперились, а год-другой, так и вовсе на крыло встанут. Так что, сынок, ты долго жить будешь, если сам дров не наломаешь от дурной головы. Но Котовы скудоумием не страдают, – и подмигнув внуку, он улыбнулся. – Справится твой батька, не боись.

– Не смогу я, Бать. Пойми.

– Сможешь! Не перечь мне!

Поглядев на недоумевающее лицо мальчишки, дед пояснил:

– Староста, трижды не сдавший имперский налог, обязан покинуть свой пост… через казнь. Казнь приводит в исполнение тот, на кого староста перекладывает свой пост. Вот так-то, внучек… Пять человек в обмен на полтыщи.

В душе у Взрывника словно что-то вырвали, словно кус мяса из тела. Он готов был уже заплакать.

– Но… но, как же так? Так ведь неправильно, так нельзя! – хоть и старался сдержаться, но слеза выступила, и мальчишка быстро смахнул ее рукавом, при этом шмыгнув носом.

– За все надо платить, запомни. И всему есть своя цена.

Снова повисла тяжелая тишина. Лют, облокотившись о стол, задумчиво уставился в стену.

– Дед, почему размен пять на полтыщи? Не понимаю.

– Во-от, а ты в школу ходить не хочешь, жениться спешишь, – Лют усмехнулся, слегка похлопывая себя по животу. – У нас княжество Варламское, рода Варламовых, что тоже древние, как и мы, но богатые. Так вот, в княжестве пять деревень с населением довольно большим. В каждом – по двадцать отроков, в среднем сколько получается?

– Сотня, – даже не задумываясь, выпалил пацан. Седые брови деда взлетели вверх, напомнив снежные вершины гор.

– Так, а теперь на три это увеличь, что получается?

– Триста.

– А теперь представь, что все эти триста по деревням переженились и дети у них, да хоть, по одному.

Взрывник чуть задумался и выдал:

– Девятьсот человек получается, деда, это, если в среднем брать, потому как у кого-то двое, или даже трое уже за три года, а у кого-то ни одного еще.

– Ага, правильно мыслишь. Вот, Юр, гляди, как счет вести надо. Даже я так лихо не умею.

– А ты сказал пятьсот, ну, то есть, полтыщи.

– Угу… Полтыщи… Потому как не все еще переженились. Вот то на то и выходит, что за три года у нас полтыщи новых семей в княжестве.

– Богато живет князь. Что же он выручить не может и недоим перекрыть? – возмутился Взрывник.

– Чем он будет его перекрывать, если все пять деревень с недосдачей третий год?

– Ну, сбережения там какие, деньги, ценности. Не нищий же он, в конце концов, должны же быть запасы на черный день?

– Ну, не знаю, Калин, может, и перекроет. Человек он умный, считать умеет получше меня, думаю, понимает причину и выгоду в происходящем. Авось и минует нас смерть, как знать.

– Может, не ждать чуда, а сходить, поговорить с ним?

– С кем? – усмехнулся дед. – С князем-то? Да нема его уже как третий месяц, видать, снова по Пустошам лазает, артефакты долбаные ищет.

– Понятно. Археолог чертов, – разочарованно буркнул мальчик.

– Как ты сказал? Кто?

– Ученые это такие, которые ищут и изучают всякие древности.

– Кхм, значит, охотники Пустошей – это археологи чертовы?

– Да нет, деда, – звонко рассмеялся мальчишка, – просто археологи. Второе слово – это я так, со зла добавил.

– Сквернословим, значит? – сощурил дед глаза, глядя на внука, и лучики морщинок залегли еще глубже.

– Ну, это не сильно плохое слово…

– Ну-ну, ты мне еще расскажи, кто такие черти.

– Ну, мало ли, а вдруг вы тут не знаете, кто это.

Дед рассмеялся, даже угрюмо сидевший Юр немного улыбнулся, но в глазах его грусть так и осталась.

– Ну, что, сынок, давай обряд проведем? Уж очень хочется еще раз на это чудо посмотреть.

Юр степенно поднялся с табурета, подошел к отцу, поклонился в пояс, выпрямившись, глянул на сына. Тот лихо соскочил со своего места и повторил церемонию, поклонившись деду, а потом и отцу. Великого ума тут не нужно, чтобы понять, чего от него требуется. Юр вынул кривой широкий нож с затейливой, непонятной вязью на лезвии, и чиркнул им себе по левой ладони.

– Запомни, сын, эти слова – отдаю добровольно, – и, взяв окровавленной левой рукой рукоять, полоснул лезвием по левой же ладони сына, вложил ему в руку измазанный клинок. – Теперь он твой. Владей.

Струйка крови побежала по лезвию, и вязь полыхнула огненным свечением, заворожив своей красотой. Калин обомлел, а старшие мужи уже видели эту картину и с благоговением наблюдали вновь. Дед любовался, наслаждаясь зрелищем. Несколько мгновений, и все исчезло, словно и не было ничего. Мальчик аккуратно провел пальцем по надписи, погладил сталь клинка.

– Теперь ты – мой, – тихо сказал он ножу. – Ты голоден, я чувствую. Отец, почему ты его не кормил?

Мужчины серьезно переглянулись.

– Сынок, я не воин, живем мы мирно, а просто так убивать нельзя. Мне нечем было его кормить.

– А охота? Охота – тоже ведь хорошо. Он так давно не пил крови, что даже сивучу облезлому будет рад.

– Ну, так тому и быть, как домой вернемся, укажу тебе сивуча – лови и корми свой нож.

– А поймаешь ли? – с хитринкой в глазах спросил дед.

– Поймаю!

Глава 4

После судьбоносной беседы прошел почти месяц. Лют старался как можно больше времени провести с семьей. Боги даровали ему двух сыновей, но вскоре после рождения второго болезнь забрала младенца и еще неокрепшую после родов жену. Он женился во второй раз и в третий, но Боги упорно оставляли его вдовцом. Больше испытывать судьбу и рисковать чужими жизнями он не захотел – так и остался сам, с единственным сыном. Но вскоре мальчик вырос, женился, появились внуки – не радость ли? Известие о смерти Калина, конечно, же печалило, но внук вроде как и не умер. Вся эта история с переносом души не укладывалась в голове, Лют не спал ночами, все думал, прокручивал увиденное и услышанное, анализировал. А мальчишка ему нравился: бойкий, смышленый, целеустремленный. Как хотелось узнать его получше, но уверенность в том, что времени почти не осталось, в душе сидела крепко, и то видение на арене с глотами говорило, что вскоре все изменится – жизнь даст здоровенную трещину. Знать бы еще, откуда ждать беду. Все эти мысли кружили и кружили, не давая старику покоя. Да, нынешний Калин кардинально разнился с прежним, благо все вопросы невестки и соседей насчет странного поведения ребенка списали на последствия болезни, Дар Богов и лечебные процедуры. Мало того, что постоянно сыпал странными, неизвестными словечками, так еще и каждое утро начинал с обливания водой из колодца, зачем-то размахивал руками, ногами, приседал и бегал вокруг дома, потом вновь обливался ледяной водой и только после этого шел завтракать. Но все бы ничего, если бы вскоре к нему не присоединился и Юр. Теперь они занимались этой дуростью вдвоем, что не осталось незамеченным соседями. Люди посмеивались уже в открытую. Юр повсюду ходил с сыном, даже на охоту взял с собой, не посмотрев на негодование супруги. Опасное это занятие – охота. Детям там не место, только после инициации, и то не в первый год. Но они-то не знали, что Даром морочить голову обладала не только их Мурайка, но и сам хозяин, да и мальчишка далеко не промах. Юр рассказал, как паренек ходит по лесу и метко швыряет нож в добычу – Лют не поверил своим ушам. Решили мальца отвести к Степану, обучить стрельбе из лука, глядишь, и пригодится, раз у него такие склонности к подобным наукам.

В счете малец оказался разумнее самого княжьего человека и чуть не поплатился за это, но сообразил, вовремя опомнился и умело вывернулся, списав все на случайность. Впредь мальчонка притворялся глупцом, хотя в письменности он действительно ничего не понимал, даже того, что знал прежде, позабыл. Буквы учил заново, но писал красиво, умело. Нет, писать-то он умел лихо, но когда Лют увидел эти письмена, то чуть не помер раньше времени от изумления и страха за жизнь внука. Мальчик писал на языке Древних, и дед строго-настрого запретил кому-либо показывать эти знания.

В ту ночь, когда, как обычно, мучила бессонница и лезли разные мысли, Лют прозрел: если малец знает письменность Древних, может, и еще какие-то давно позабытые в этом мире знания известны ребенку? Еле дотерпел до рассвета, так хотелось ворваться в дом сына и, разбудив мальчонку, засыпать вопросами, и старик не ошибся – ребенок действительно знал многое. Но, к сожалению, в этом мире большинство его знаний были бесполезны. Сотворить такое реально не представлялось возможным. Его рассказы про тамошний быт больше походили на байки шутников-сказочников, нежели на правду. Ну, как может человек летать средь звезд? Это же немыслимо, там ведь Боги живут. Что же получается, вот так просто можно было слетать в гости к Богам? Понятно тогда, почему те Боги наказали наглецов, уничтожив все их творения, и почему после Черных времен все знания Древних стали под запретом, вплоть до смерти – люди боялись повтора напасти. Эх, сколько полезных знаний утеряно из-за этого страха…

* * *

– Вставай, лежебока, сивучи проорали давно, а ты все спишь и спишь. Вставай, Калин, мне скучно. Батя затемно еще ушел куда-то, Анята с матерью, я на хозяйстве, а ты валяешься. Кстати, а чего это ты не с отцом сегодня, че валяешься-то? Ну, вставай же, ленивец!

Доня ловко бросила в дремавшего брата свою подушку.

– Дела у них там с дедом какие-то, не взяли меня сегодня. Дай поспать, зануда, в кои-то веки дома остался, совести нет у тебя, хуже сивуча горланишь, – пробурчал сонный, недовольный мальчишка и, скинув с себя брошенную подушку, перевернулся на другой бок, натягивая одеяло до самой головы.

– Прятаться, значит, ага, ну, ща я тебе…

Взрывник выглянул из-под одеяла в приоткрытую щель и состроил сестре рожу. Вновь затем спрятался. Девочка обиженно засопела.

«Ну, не отцепится же», – подумал мальчик и сладко зевнул, развернулся, потянувшись, и почувствовал, как зудят все мышцы – нарастают.

Болеть от ежедневных занятий мышцы уже неделю как перестали. Открыл глаз. Слегка курносая, злая и обиженная мордаха Дони с двумя рыжими косичками, закрученными по бокам в нечто, напоминающее сдобную выпечку, насторожилась.

В желудке заурчало.

– Вот, тебя не разбуди, так голодом заморишься. Я ему каши сготовила, а он обзываться. Нормальные люди скоро обедать пойдут, а ты завтрак еще в глаза не видал. А как же твои занятия лечебные перед едой, ась? Че, не будешь сегодня вокруг дома бегать? Обедать пора давно, а ты завтрак в глаза даже не видал, – повторила с нажимом, – поднимайся сейчас же, кому говорю!

– Нет, сегодня я – лентяй, с утра уж точно.

Тут же полетела вторая подушка, видимо, Аняткина.

– Все, встаю, не рычи, – и мальчик нехотя вылез из мягкой, теплой постели. Сел, почесался, зевнул и посмотрел вверх на потолочные балки – там было пусто.

Неспеша натянул штаны и пошлепал босыми ногами по прохладному полу в общую комнату, служившую кухней, столовой и, видимо, гостиной, уселся за обеденный стол, на котором уже стояла миска с кашей, испуская аппетитный мясной аромат. Втянул носом воздух и зажмурился от предвкушения вкусной пищи.

Из спальни за спиной раздалось шутливым тоном:

– Спасибо, Доничка, какая ты заботливая сестричка!

– Спасибо, Доничка, ты – самая лучшая на свете! – смеясь, ответил Взрывник, уже примериваясь, с какой бы стороны почерпнуть горячую еду.

Над головой сразу зашебуршало.

«Ага, явился, обжора», – подумал мальчик и потянулся за угощением для друга, уже свисающего вниз головой, зацепившись хвостом за перекладину.

– Мрук-мрук, – прозвучало тоненько, но с хрипотцой, – мрук.

Когда он «мрукал» вот так, два раза подряд, то получалось очень похоже на лай.

– О, привет, мохнатый! Че, есть хочешь? Ну, лови, – приветливо ответил Взрывник, подкидывая вверх кусочек лепешки.

Зверек ловко поймал угощение передними лапками, проворно запихал весь кус в пасть, напомнив довольно упитанного хомяка, и торопливо заработал челюстями.

Смешного, необычного зверька мальчик подкармливает уже не в первый раз. И тот, улучив момент одиночества мальчишки, тут же дает о себе знать. Анята рассказала, что это тоже животина вроде как домашняя, но не ручная. Часто селится на крышах, любит тепло и ворует еду, но люди особо их не гоняют: где живет мрякул домашний, он же баюн или крысоед, там не водятся грызуны, а они – вредители похлеще довольно скромных, крылатых зверьков. Ну, стянул лепешку или кусок мяса, а не бросай на ночь не прибранным – хозяйке наука. Взрывник решил приручить зверька и начал на ночь оставлять кусочки еды около своей кровати. В итоге, спустя неделю Мрякул уже сам просил новую порцию лакомства, но шел он на контакт, только когда Взрывник был один.

Пока мальчик болел, находился в родительской спальне, подальше от суеты и шума, так как комнату детей перегородили на две части плетеной полкой для вещей. В дальнем углу Взрывник и расположился после выздоровления, видимо, то была часть Калина, всю остальную площадь небольшой комнатки занимали девочки. Пусть и номинальная, но собственность, а это уже хорошо, и мрякул по ночам даже спускался к Взрывнику на кровать, позволяя себя гладить.

– Как же тебя назвать, живчик? – мальчик легонько чесал зверька пальцем за ухом, как кота.

Мрякул издавал очень схожие вибрирующие звуки, вольготно растянувшись на всю подушку.

– Может, Мурзиком? Знаешь, твоих очень далеких предков часто так называли, а еще Барсиками.

Мрякул отвернулся от Взрывника, подставляя второе ухо.

– Не? Не нравится? Ну, ладно, а как насчет имени Брут? Был такой дядька, хотя нет, не стоит, история гласит, что оказался Брут предателем.

Зверек тихонько чихнул и проворно взметнулся по деревянной стене вверх, на балки.

– Хех, ну, бегай пока без имени.

Семья Взрывнику попалась добрая, заботливая, хотя, строгости, конечно, хватало, но без нее в нормальных семьях нельзя – никакого порядка иначе не видать.

Пока Калин болел, спрос с него был невелик: спал да ел, гулял по двору под присмотром одной из сестер. Девочки оставались в няньках посменно, за калитку больному выходить не разрешалось. Он и не горел особым желанием воочию столкнуться с реальностью нового мира. Информации хватало с избытком и в закрытом пространстве, а ослабленному организму лишние нервные потрясения ни к чему. Доня с Аняткой просвещали его усердно, рассказывая иногда такие вещи, которые просто не укладывались в голове. Митек также не забывал больного и регулярно лазал через изгородь, навещая товарища. Так что и от него информации шло с избытком, только успевай переваривать.

Год на дворе стоял две тысячи четыреста восемьдесят второй от Второго сотворения мира.

– От Второго сотворения мира, – тихо повторил ошарашенный новостью Взрывник, – как это, от второго? – спросил он у Митька.

– Э-э-э… – полез тот пятерней в свои вихры чесать затылок. – Ну, это… когда наступили темные времена и мир пал прахом, прежний отсчет кончился, потому как люди сказали: «И настал конец света, и поплатились мы за грехи наши, за непокорность…» – забубнил он явно заученный текст. – Знаешь, Калин, давай лучше к деду твоему сходим, он тебе все и расскажет, как предки завещали. А я… Ну, это, ты же знаешь, плохо слушаю его рассказы. Короче говоря, когда-то давно был другой мир, и наши предки жили все богачами, и даже умели летать по небу и многие другие штуки умели делать, в том числе и страшное оружие. И вот две богатые империи поссорились и стали воевать друг с другом, убив очень много людей. Боги сильно разгневались из-за того, что дали людям все, сделав их себе подобными, а они повели себя, как глупые, жадные животные, которым вечно всего мало. Разгневались Боги и наслали кары небесные на все человечество, сотворив Конец света. Разрушили они все жилища, отняли у людей все их способности и загнали оставшихся в живых жить под землю, как демонов – в ад. Говорят, что глоты как раз из них и получились. Но не всех людей Боги так сильно покарали. Тех, кто жил скромно, праведно, отдаленно от огромных городов, они оставили в живых, правда, наслали множество испытаний в виде разных болезней. Люди рождались страшные и уродливые, и многие убивали свое потомство, чтобы не переродился род человеческий в монстров из Преисподней. Но большинство матерей не хотели убивать своих детей, пусть те и выглядели иначе, и молили они Богов о спасении. Тогда Боги и послали слуг своих, Кардиналов. Они приходили и забирали кривых детей. С тех пор много времени прошло, но и сейчас, бывает, что родятся проклятые, и тогда их отдают в дар Богам.

– Убивают?

– Нет, ты что! В каждом крупном святилище есть человек, служка Кардиналов, а бывает и сразу несколько, если святилище крупное. Детей отдают им, а они уже относят их в город Богов. Артефакты, кстати, найденные людьми, тоже им отдают. Грешно это, вещи Древних у себя держать, Боги покарают. В храме об этом на каждом уроке говорят. Надоели, зануды.

Взрывник в недоумении приподнял брови:

– В город Богов, значит, детей и найденные артефакты?

– Угу. Там Кардиналы и живут. Говорят, что им Боги даруют чудеса и способности разные, как и раньше, как Древним когда-то, и только им позволено пользоваться магией. Но я не верю. Разное болтают, даже такое, что они мертвых воскрешать могут и вынимать болезнь из нутра, не убив при этом, а наоборот, вылечивают, а еще мысли читать могут и повелевать животными и даже людьми, – мальчишка воровато оглянулся, словно боясь, что кто-то его услышит, и, махнув рукой, добавил. – Ай, чепуха все это, Калин, не бывает такого! Не верь, это для детей малых россказни да пугалки, чтоб слушались да были покорны, а иначе придут Кардиналы и заберут. А совсем неслухов глотами пугают. Лют говорит, что если бы люди не отдавали порченое потомство Богам, то все бы в глотов превратились, потому что те не почитают Высших, Правителя Светлейшего и не чтут Империю, Богов не признают и власти их. Живут, как животные, в своих норах под землей в проклятых пустошах, уродливые, тупые пожиратели человечины. Тьфу! – передернувшись всем телом, он брезгливо плюнул на пыльную землю.

Взрывник задумался. Получается, что он попал совсем не в прошлое, как предположил изначально, а в далекое будущее, где, судя по рассказам, случилась Третья Мировая и наступил Великий Писец на всей Земле. Как цепная реакция раненной планеты – изменение климата, затем полная деградация человечества и новая попытка развития на остатках былого величия и знаний. Спустя века погибший мир выполз из пепла и, встав на карачки, наплодил новых существ, подобных этой корове-мутанту. А люди, жившие в мегаполисах, таких, как Москва, Нью-Йорк, Лондон и Токио, спасшиеся во время бомбежки в метро и других подземных укрытиях, со временем превратились в мутантов-каннибалов, скатившись к самому низу интеллекта. Сохранили человеческий род люди из глубинок, дальних деревень, отшельники-староверы и те, кто сумел уйти как можно дальше от зараженных земель. Спустя века язык тоже мутировал и стал помесью привычных для мальчика слов с режущими ухо старыми и совершенно незнакомыми новыми звуковыми образованиями.

– М-мда… – Взрывник потер вспотевший лоб и рассеянно окинул взглядом двор.

Добротный бревенчатый дом, два сарая, овин-сеновал, колодец в дальнем углу и вытоптанный пятак посреди всего этого, и это – зажиточные люди по местным меркам… Мрак. Спустя две тысячи лет в этой Вселенной даже электричество не придумали, хотя, какое, к черту, электричество, они позабыли все те знания, которые несли в себе их цивилизованные предки.

Товарищ беспардонно прервал полет размышлений младого аналитика.

– Тебя долго еще дома-то держать будут? Праздник скоро, ярмарка будет, гулянья. Отпустят родители-то тебя?

– Отпустят. Я уже нормально себя чувствую, так что сходим с тобой, поглядим на эти гулянья.

Одна из сестренок наводила порядок во дворе, пока мальчики беседовали, как обычно сидя на ступеньках.

– Шел бы ты уже домой, Митек, – остановилась она у крыльца с охапкой соломы. – Скоро мамка вертается, и всем влетит за то, что ты снова тут ошиваешься, да батька твой, наверно, давно потерял сына-лентяя.

– Заботливая сестрица у тебя, Калин, вот если бы яд с языка не капал так густо, то цены бы ей не было.

– А ты будто свататься собрался, прицениваешься. Что дела тебе до языка моего? Как хочу, так и капаю.

– А может, и собрался. Гляди не прикуси, а то так и отравишься, придется мне на Доньке жениться, а она еще хуже тебя будет.

– Тоже мне, женишок сыскался. Мал ты к нам с Доней свататься. Тебе еще три года до обряда, а мы уже в следующем пройдем, – насмешливо фыркнула девочка и показала язык претенденту.

Щеки мальчика покраснели то ли от злости, то ли от смущения, или даже от всего вместе взятого. Он опустил голову и посмотрел на Анятку исподлобья, засопел носом.

– Иди, иди, женишок, даже каплименту нормально сказать не умеешь.

– Больно мне надо еще комплименту тебе говорить, – надулся совсем уже разобиженный мальчишка. – Ладно, бывайте, – махнул он Калину на прощанье и ловко сиганул через забор.

– Вот чего ему, как человеку, в калитку не ходится, а? Скачет, словно сивуч, по изгородям.

– Кто это – сивуч? – Взрывник впервые тогда услышал это незнакомое, новое для него слово.

– Так вон же, – усмехнувшись, Анята показала на одного из десятка копошащихся во дворе чешуйчатых мини-птеродактилей, которые явно вышли из мутировавших кур.

Полноценно летать, как птицы, эти «птеродактили» так и не научились, но скакали через двухметровые заборы очень лихо, точно, как Митек. Взрывник хихикнул. Анята, поглядев, на брата тоже захихикала.

– Правда, похоже, да? – и, не сдержавшись, захохотала во весь голос, заливисто и чисто.

Взрывник тоже рассмеялся. Давно, ох, как давно он так не веселился.

* * *

Утро началось еще до рассвета. Мальчика подняли, искупали, причесали и одели во все нарядное, яркое, с вышивкой, и даже сапоги напялить заставили, хотя до этого за все время он даже захудалых тапок не видал. Думал, что обуви у людей тут не предусмотрено вовсе. Есть обувь, у всех есть: и у отца высокие кожаные сапожищи, и у матери с сестрами закрытые туфли с нашитыми сверху побрякушками. Дополнительно – разноцветные ленты в волосах, бусы, браслеты.

– Ну, ничего себе, – разглядывал мальчик свое преобразившееся семейство. – Мы, никак, на праздник идем?

Отец дочищал и без того блестящий сапог.

– Урожай собрали, общину сдали, сегодня сход старейшин с дальних селений Совет держать будет и главному старосте отчет давать. День важный, сынок, не до гуляний мне. А ты погуляй, погляди, считай, в первый раз все увидишь уже, да денег на сладости не жалей. На, вот, держи, – и, сняв с пояса маленький мешочек, отсыпал всем троим по пять невзрачных, кривеньких монеток.

– Юр, – укоризненно покачала головой Инала, – не много ли раздаешь?

– Не много. Заслужили. Пусть вдоволь нагуляются.

– Ох, и балуешь ты их, Юр. Анята, спину выпрями. Доня, опять растрепалась, а ну косу поправь, – потом перевела взгляд на сына, обсмотрев с ног до головы, но промолчала, видимо, все в норме оказалось.

Взрывник сел на лавку уже прилизанный, одетый и переваривал услышанную информацию. Бесцеремонно сдвинув его в сторону, рядом плюхнулась Анята.

– Чего ты мрачный такой? Да не грусти, это дела для взрослых, для мужчин, а бабы и дети на Сход не ходють.

Доня добавила:

– Мы на ярмарку пойдем. Сегодня будет большой торг. Карусель, сладости, украшения всякие, ленты красивые. Ух, и накатаемся!

Анята заявила:

– А я все деньги тратить не стану, цацек у меня и без того хватает. Отложу половину, только на карусель пойду и погляжу, чего пришлые привезли.

– Ага, поглядит она, конечно, а главное – там Бадуг будет, важный, как сивуч брачующийся, – хихикнула вторая сестрица. – Хотя, почему, как? – хитро зыркнув на уже злющую Аняту, пискнула и проворно спряталась за широкой спиной отца.

– А ну, не баловать мне! – рявкнул тот. – Раз готовы, на выход, – скомандовал глава семейства и, поправив перевязь с новым, недавно купленным тесаком, размерами не уступающим прежнему, посмотрел на все еще хлопочущую супругу.

– Какая же ты красивая у меня, – тихо промурлыкал он в бороду и, обняв за талию, нежно погладил живот, поцеловал в губы.

– Ах, бесстыдник, – шепнула Инала, бросив застенчивый взгляд на детей.

Доня покосилась на живот матери и захихикала.

– Кажется, у нас скоро будет еще один братик, – веско заявила рядом сидящая Анята, – или сестра.

– Две! Девочки в нашей семье по двое родятся, – не заставила себя долго ждать и Доня, вставив свое мнение.

Глянув с укором на дочек, Инала покачала головой:

– Болтушки.

* * *

Мужчины на площади толпились и гомонили, что-то орали, махали руками, но Калин наблюдал за этим из соседнего проулка, и о чем шел спор, так и не расслышал. На карусели с сестрами он не пошел, в торговые ряды с матерью – тоже. Сказал, что Митька найти должен – договорились, и направился к дому деда.

Его, как еще не прошедшего инициацию, на совет, естественно, не допустили.

– Детям тут не место! – рыкнул один из «взрослых», у которого даже щетина на лице еще не успела пробиться.

Прослонявшись с четверть часа вокруг да около и толком так ничего и не поняв, подросток расстроился. Митька он тоже не нашел, хотя тот и обещал ждать у колодца.

«На ярмарку, что ли, пойти», – думал он, все же пытаясь хоть что-то разглядеть из-за спин столпившихся, как вдруг резкая боль в плече заставила грубо выругаться и по отработанной еще в той жизни науке уйти в перекат из опасной зоны.

Что произошло, Взрывник понял спустя миг после того, как увидел троицу ухмыляющихся подростков, подбрасывающих в ладонях камни. Изображая из себя крутых наглецов, просмешники, которые хорошо запомнили субтильного пацаненка еще с праздника Посевной, в ухмылке скалили зубы. Компания молодых обормотов во главе с Бадугом решила оторваться по прежнему сценарию…

– Ба! Кого мы видим! – театрально раскинув в римском приветствии руки, вперед шагнул белобрысый подросток с наглым и очень неприятным выражением лица. – Да никак наш несостоявшийся покойничек объявился! Ну, здравствуй, сродственничек.

В мозгу пролетели картинки, связанные с этим упыренышем, который вместе со своей шайкой уже не раз донимал Калина, и подсознание завопило тревогу, подсказывая, что нужно бежать, потому как сейчас его будут бить.

– Глянь, Бадуг, да этот пришибленный у батьки ножик стянул, – развязно вытолкнул сквозь зубы «помощничек» главбанды.

– Это он мне подарочек принес, как будущему мужу своей сестрицы, да, Калин? Ты же для меня его у батьки украл? Ну-ка, давай сюда мой подарочек скорее.

– А если он отцу расскажет? – забеспокоился третий, самый упитанный, чем-то похожий на мопса.

– Ну, про паука же не рассказал? – парировал наглый главарь. – Хотя, с пауком, конечно, перебор вышел, признаю. Но кто же знал, что ты так загнешься от его укуса. Меня Желтоспин тоже кусал, и ничего, жив, ток полихорадило немного, а ты, видать, хлюпик совсем, что чуть не сдох.

До Взрывника стало доходить, по чьей вине умер мальчишка Калин, и кто принес столько горя и переживаний этой семье. Семье, к которой за два месяца с небольшим он успел проникнуться сыновними чувствами. Выходит, именно этот Бадуг брачуется перед сестрой того, кого он вместе со своей шайкой тупых выродков нечаянно убил. Злость начала бурлить в душе мальчишки, разогревая кровь и подкачивая в нее адреналин.

– А если бы я умер, то что тогда? – выдавил он сквозь зубы.

– Ой, ну, подумаешь, неудачная шутка. Не умер же, – нагло заявил подросток и смачно плюнул Калину под ноги, у самого носа начищенного новенького сапога.

Вот только теперь перед ними стоял не совсем Калин, не тот деревенский, видимо, изрядно затравленный мальчуган, а человек, которому уже приходилось убивать, защищая свою жизнь, пусть и юный, но боец, прошедший азы боевой подготовки.

– Ну, че стоишь, бегом, сказал, я жду! Подобру отдавай, иначе сам знаешь, что хуже будет, – оскалившись, захихикал предводитель гнусным шакалом, и стайка поддакнула в тон вожаку. – А батьке скажешь: «Потерял».

– Ага, потерял, – хихикал, подхрюкивая «мопс».

Взрывник сделал испуганное лицо, при этом стараясь не заржать от осознания, в какое печальное положение попали эти деревенские, необученные увальни, привыкшие шугать мелких и слабых. И впрямь, шакалье. Очень захотелось их наказать.

– Много чести, – слегка склонив голову вбок, явно издеваясь, заявил вроде как напуганный мальчишка, ростом едва дотягивающий до уха самому низкому из троицы. Изобразил вяло трясущуюся руку.

Бадуг приоткрыл рот, удивленно хлопнул ресницами раз, другой.

– Сам иди, – продолжил Взрывник тем же тоном. – Возьми, если сможешь, женишок.

И все же, не удержавшись, оскалился улыбкой довольной акулы, увидевшей серфингиста – вот тебе и еда на блюдечке, с салфеточкой в придачу.

– Бей его, ребяты! – крикнул Бадуг, неожиданно для себя дав петуха.

Первым ринулся стриженный под горшок, самый высокий и плечистый, с туповатой рожей. Подойдя к Калину, он взял его за грудки и как бы нехотя потянул на себя. Калин немного напрягся, чуть выставив вперед левую ногу. Бугаю пришлось приложить больше усилий, чтобы притянуть к себе мальчишку, и не заметно для себя сделать шаг навстречу правой ногой, тем самым подставляя ее. Калин тут же ступил навстречу, подсекая опорную ногу. Бугай отшатнулся, зацепился и полетел спиной вперед, увлекая за собой захваченную жертву, которая в полете со всего маху еще и бычка врезала.

«Ух, не рассчитал, – подумал в это мгновение Взрывник. – Аж искры из глаз посыпались».

Мельком взглянув на разбитую харю противника, он незаметно подхватил с земли камешек. Калин уже стоял на ногах, а здоровый детина в пыли валялся, потеряв сознание. Его друзья, опешив, хлопали глазами. Со стороны все выглядело как нелепая случайность. Взрывник резко сократил дистанцию, и «мопс» почувствовал, что его колокольчики звонят похоронную мелодию в районе горла. Еще больше выпучив глаза, несчастный схватился за пах, тоненько заскулил, кулем оседая на землю.

– Нож тебе еще нужен? – усмехнувшись, спросил Взрывник, стоя уже в метре от растерянного Бадуга. – Ну, лови, – он подкинул при этих словах вверх подобранный камень.

Бадуг задрал голову, наблюдая за полетом предмета, а когда опустил ее, почувствовал острие холодной стали у себя на лбу, прямо промеж бровей. Собрав глаза в кучу и подняв их вверх, Бадуг громко сглотнул.

– Ну, что, дать? – участливо поинтересовался Взрывник и слегка нажал на рукоять. Острый кончик впился в кожу.

– Хочешь, я из тебя Гарри Поттера сделаю? – усмехнулся мальчишка и заметил, как маленькая капелька крови покатилась по лезвию, исчезая на глазах. Впиталась.

Раньше, на охоте, кровь животных так не впитывалась. Нож загудел и завибрировал в руке Взрывника, прося еще и еще.

Снова сглотнув, Бадуг заорал и кинулся бежать, постоянно озираясь по сторонам безумным от ужаса взглядом.

– Охренеть, – пробормотал Взрывник, разглядывая подарок главы семейства. – Так вот какой ты, Северный олень… и правда живой.

Глава 5

Когда брат явился к каруселям на ярмарке без своего закадычного дружка, Анята шутливо поинтересовалась:

– Каким таким чудом, младшенький, ты умудрился потерять свою тень?

Но Калин на шутку отреагировал странно, ответив, что тени исчезают в полдень. Аняту такой ответ поверг в растерянность, но отставать девчонка вовсе не собиралась: странно это очень, чтобы Калин да без Митька гулял в праздник такой, один. Хоть она и третировала вечно этого оборванца, но в душе всегда жалела прыгуна.

Митьку, в отличие от товарища, не очень повезло с семьей, а вернее, очень не повезло. Мать его вновь ходила с животом, в одиннадцатый уже раз, практически каждый год у паренька появлялись то брат, то сестра, он же был четвертым по счету. Двое старших уже ушли из отчего дома, Федун тоже скоро уйдет на вольные хлеба, инициация у него в этом году, а вот старшая сестрица замуж не пошла, так и осталась сидеть с родителями. Нет, она вовсе не придирчива в выборе мужа, просто никто не позвал в новый дом. Скорее всего, подобное ожидало и остальных девочек: семья-то слишком бедная, приданного нет вовсе.

От постоянного шума, детского плача, криков и ругани Митек частенько сбегал и отсиживался у них дома, бывало даже, в овине пару раз ночевал, секретно, без родительского дозвола. А в это лето и вовсе стал неведомо куда исчезать из деревни, а с ним и Калин заодно. Ох, сколько Анятке стоило трудов и уговоров хоть немного разузнать, где же это они носятся. Оказалось, что совершенно случайно ребята нашли годную прятанку, в которой, по словам Калина, и жить можно сносно. Они себе там оборудовали тайное укрытие, но сестру, прознавшую о прятанке, брать с собой Калин отказался наотрез. Надувшись ненадолго, Анятка продолжала прикрывать от родителей брата и исчезновение из дома старых вещей, которые мальчишки перетянули в свой секретный домик. Хитрый братец тягал товарищу и еду, когда тот отсиживался там по несколько дней.

Митек – мальчишка неплохой, но мечтательный, любил задуматься, грезил приключениями да всякими геройствами и небылицами, о которых сказочники рассказывают на торгу. Бывало, словно засыпал на ходу с открытыми глазами, потому слыл растяпой, неумехой да лентяем, и влетало ему гораздо чаще, чем остальным, причем влетало от всех: и от старших сестры с братьями, и от матери с отцом.

Вот только Взрывник всего этого не знал, и когда товарищ не пришел к колодцу в день ярмарки, и вообще нигде не появился в тот день, обеспокоилась именно Анята, а не он, сказав, что такое гулянье этот прохвост пропустить добровольно ну никак не мог. Явно дело нечистое, что-то стряслось. Потому, позабыв про гулянья, брат и сестра отправились к Митьку домой.

Покосившийся забор, низенькая почерневшая хата с маленьким окошком у самой земли, двускатная крыша, крытая непонятно чем – Мурайкин сарай выглядел и то краше. Посреди неубранного двора сидели трое чумазых ребятишек, увлеченно ковыряя землю руками да палочками, четвертый же ползал неподалеку, подбирая мусор и засовывая в рот. Такая заброшенность озадачила приятеля, но не сестрицу. Взрывник ошарашенно встал у калитки, но быстро сообразил, получив толчок в спину…

– Нарьянка! – позвала Анята малую девчушку в драном коротеньком платьице, – Митька кликни-ка!

– А нема его. Как убег еще с утла, так и не являлся. Мало Алдына ему всыпала, больсе надо было. Вот явится, батька ему всю скулу спустит, будя знать, как бегать по ялмалкам, когда сталшая дома казала с нами сидеть.

Анята хотела было еще что-то спросить у мелкой, но ко двору, важно шагая, то и дело подтягивая одной рукой сползающие штаны далеко не его размера, уже приближался мальчишка постарше, ранее оголтело бегавший с другими детьми по пыльной улице. Они пинали скрученное в подобие шара старое тряпье.

– Дарова, – протянул постреленок руку Калину, состроив очень «взрослое» выражение лица, посмотрел на Аняту, коротко кивнув. – Че, поди Митька ищите? – попытался цикнуть сквозь зубы, но сконфуженно утер рукавом с подбородка повисшую слюну. Лицо мальчугана, сплошь покрытое слоем пыли и грязных разводов, украсилось еще одним атрибутом отрочества. – А нема его. Я, ваще-то, думал, он с тобой на ярмарке гуляет. Че, потерялися?

– Нет… – имени сорванца Взрывник не знал, поэтому на миг запнулся, – не видал я его сегодня, потому и пришел узнать, чего случилось-то, почему не явился, как мы уговаривались.

– Та он с Ардынкой с утра разругался. Отец наказал одному из них с нами остаться, а сам с Федуном ушел, обряд же у него вскорости, вот к старосте повел, на смотр. Ардынка же вслед засобиралася, как только батька с глаз долой скрылся, прихорашиваться начала, а Митек втихаря ушмыгнуть хотел. Не вышло. Сестрица его за патлы оттрепала и наказала за нами глядеть, ну, он ей и сказал, что толку с нее в доме больше будет, потому как ее, дуру голожопую, ни один жених замуж не возьмет. Ой, че было потом! Страсти-мордасти…

– Мало она ему дала, – вмешалась малявка. – Вот велнется батька…

– А ну, брысь отседа! Че лезешь, когда старшие говорят, вот я тебе ща! – потянулся шкет обдирать прутик с рядом растущего кустарника.

Малая скривила брату рожицу, показав язык, но замолчала и отошла чуть дальше, на пару шагов лишь, опасливо поглядывая на процесс, как с сорванной лозины обдираются лишние веточки и листики. К чему бы?

– Да, отец коды вернется, влетит Митьку, – постреленок между делом продолжал разговор «взрослых». – Ардынка полдня ревела да на нас орала, теперь вот такого она батьке наговорит. Хотя, можа и не наговорит. Тут пойди разбери, чего она ревела, то ли оттого, что Митяя в кровь отколотила, и кабы я водой с ковша в рожу ейну не плесканул, то и пришибла б вусмерть совсем. А можа, и оттого, что Митек ей правду сказал злую, да на гулянье дура пойти не смогла из-за мелких.

– Вот и пусть лассказет, а не она, так я лассказу! – снова в разговор встряла мелкая.

Анятка заметно разозлилась:

– Да, что ж ты злыдня такая? Маленькая, а злости в тебе больше, чем росту.

Малявка насупилась, опустила голову. Обиженно запыхтела.

– Да старшая ей ленту обещалась подарить, если она за Гегой присмотрит, вот дуреха и таскается с ним сегодня весь день, а на Митька злая, потому как боится, что Ардынка в плохом настроении про подарок передумает.

– А где же мать ваша? – задала девочка вопрос, мучивший и Взрывника по ходу всего разговора.

– Да к бабке поехала, рожать ей скоро. У прошлый раз чуть не померла, вот отец ее и отвез заранее, так что теперь, пока не выродит, не вернетси.

Анята тяжело вздохнула, вновь окинув неряшливый двор хозяйским взглядом.

– Мда… Ну, а куда убег-то Митек, знаешь?

– Да откуда. Вот кабы брали меня с собой погулять, можа, и знал бы.

– Ладно, пойдем, так поищем, сами, – Анята потянула брата за рукав.

Выйдя за калитку, пошли снова в сторону площади, разыскивая потеряшку.

– Ну, вспомни, Калин, ты мне говорил, что у вас есть место тайное, где Митек от своих отсиживается. Только меня брать не схотел к нему. Ты сказал, что это великая тайна. Помнишь? Я тогда еще еды тебе собрала для него. Че, не помнишь, да?

Грустный, он отрицательно покачал головой.

– Эх… Вот где теперь искать, а? – горестно вдохнула Анята, в который раз окинув улицу взглядом.

Сегодня на улице очень мало попадалось спешащих по своим делам селян, все были на празднике – у въезда в деревню, где располагался большой торг. Там, да на самой площади и настроили каруселей. А остальные улицы деревни словно вымерли – теплый ветерок, гоняющий пыль на дороге, хрипло брешущий старый дворовый пес да сивучи на заборах, выжидающие очередное мимо пролетающее насекомое.

Взрывник плелся рядом с сестрой, угрюмо глядя себе под ноги, и думал-думал. Напрягал мозг изо всех сил, аж до ломоты в висках, пытаясь вспомнить хоть немного, хоть крохотные детали из жизни подлинного Калина.

Но вот в одном глазу потемнело, промелькнули стремительно всполохи, вызывая калейдоскоп виртуальных эпизодов из обрывков памяти того Калина… Замелькали слайды: Лес… Поваленный сушняк… Овраг, довольно большой, внизу речушка. Темные стены и отблески огня на них, корявые рисунки, выхваченные быстрыми бликами, тряпье на полу, костер. Митек смеется, что-то рассказывает, размашисто жестикулируя руками.

– Пещера… – сказал паренек тихо, задумчиво.

– Чего? – спросила Анята, не расслышав.

– Пещера, говорю, костер… Он в пещере!

– В какой такой пещере? Нема у нас пещер тута.

– А овраг-то в лесу есть, с речкой там, на дне самом?

– Есть, кажись…

– Вот там и пещера есть.

– Да нет там никаких пещер, путаешь ты, верно.

Калин описал увиденный пейзаж, и Анята признала это место. Они в прошлом году там дрова собирали на продажу, все четверо, он с Митьком и они с Доней. А в этом году не пошли – отец запретил, потому как река в половодье ого-го каких дел натворила, и опасно стало в той стороне.

Анята остановилась с видом сивиллы, познавшей все таинства этого мира.

– Да… а после посевной вы и стали из деревни пропадать шустро. Точно! – изрекла она, восстановив в памяти уже забытое, и уставилась на брата.

До дому шли очень быстрым шагом, иногда переходя на бег. В поход собрались второпях. Анята положила два больших, уже вареных яйца сивучей. До страусиных по размеру не дотягивали, но были близки к тому. Форма яйцевидная, но хаотично искривленная, скорлупа – гораздо прочнее, потолще, в мелкую, разнокалиберную пупырышку, цветом серо-желтые. В мешок отправились несколько лепешек, бутыль с молоком и картофля из печи, а также и сырой немного. Картошка за две тысячи лет ни видом, ни вкусом так и не поменялась, оставаясь прежней бульбой.

– А это тебе зачем? – смотрела девочка в удивлении, как брат притянул моток веревки из сарая и ворох старых тряпок, затем принялся драть их на лоскуты.

– Надо, – буркнул он серьезно. – Мази лечебные есть какие? Вонючка та, которой мы с отцом руки мазали, где?

– В леднике в крынке стоит. А зачем тебе?

– Думаю, может пригодиться. Малой что сказал, не забыла? Что сестра их Митяя аж до крови отходила, а, значит, раны у него. Замазать не помешает. Попадет зараза в кровь, и кирдык. Ну, че встала, тащи мазь скорее, а то не успеем, и масла прихвати.

Девчонка развернулась и стремглав бросилась из дома во двор.

Ледник – штука хорошая, наподобие штатного холодильника, исправно ту же роль и исполнял. Выкапывали в земле погреб, зимой выкладывали полки и пол льдом – ледяными блоками, поставленными друг на друга и пересыпанными тонким слоем опилок. Если пользоваться по уму, не хлопая лишний раз дверьми туда-сюда, и лето не сильно жаркое, то отрицательная температура в такой морозильной камере держалась практически до следующей зимы. В этой комнате хранили мясо, рыбу и другие скоропортящиеся продукты.

Торбу в поход дети собрали быстро, но задержались из-за спора.

Взрывник не хотел втягивать в эту заведомо наказуемую затею сестру, а та прицепилась, как лист банный, и все тут. Помозговали. А действительно, как он найдет дорогу до оврага, если даже понятия не имеет, в какую сторону от деревни нужно идти. Вытянув уголек из печки, мальчик сдвинул в сторону крынку с молоком и принялся карябать прямо на столешнице:

«Ушли к оврагу спасать Митька», – подумав немного, дописал: – «Дрова там собирали в прошлом году».

– Ох, это еще зачем? – воскликнула Анята, увидев записку родителям. – Батька же запретил ходить туда, опасно, говорил.

– Вот потому и пишу. Увидит – пойдет следом. А вдруг с нами случится чего, или с Митьком? Ты думаешь, мы сможем сами его до деревни дотянуть?

– Ох, и влетит же нам. Ладно, пошли скорее, а то погляди, солнце уже где.

* * *

Исполинские деревья тянули свои кроны к небу, откидывая мрачные тени на густой подлесок. Чем дальше продвигались в лес, тем больше они походили на сказочных чудовищ. Тихий шелест листвы и хвои разбавлялся назойливым жужжанием мошкары. Кожа от, казалось, тысячи укусов нещадно зудела. Через поле идти тогда было куда веселее – ветром, нет-нет, да и сдувало летучих кровососов.

Спустя час в пути Анята стала все чаще останавливаться и осматриваться.

– Ух, как тут поменялось все. Вот если бы не то дерево со сломанной вершиной, то и не признала бы, точно, – указала она на здоровенную ель, макушку которой будто срезали ножом. – Да, точно, во-он там и собирали, а там вон – овраг. Идем.

Следующая часть пути заняла втрое больше времени и стоила больших затрат энергии по сравнению с прежней. Прошли они около километра по жуткому бурелому, когда, выйдя к оврагу, заметили, что солнца-то уже и не видно совсем – почти село.

Анята устроилась на скалистом выступе, неровным треугольником торчащем из земли, и, болезненно скривившись, рассматривала ободранные руки и ноги, красоты пейзажа ее мало волновали, сейчас девочку заботило другое – будущие шрамы на гладкой коже.

Подобные скальные глыбы различной величины и формы торчали то тут, то там вперемешку с обычными круглыми камнями и корневой системой вывернутых вековых исполинов. И что самое странное, плоские, с довольно ровной поверхностью каменные пласты под разными углами выглядывали и из внутренних склонов оврага.

V-образный разрыв земной коры, в ширину около сорока и глубиной примерно пятнадцать-двадцать метров, выглядел, словно гигантская рана, разорвавшая плоть планеты. На самом дне большого разлома мирно вихлял светлый, тоненький ручеек, беззаботно журча между камнями и обломками минералов…

Какой же силы должен был быть поток, чтобы натворить такое?

По обоим берегам на границе леса валялись поваленные, уже сухие деревья, изломанные бушевавшей стихией весеннего паводка, сильно усложняя дальнейший маршрут вдоль этого разрыва. Надо спускаться вниз, к речушке – иного выхода мальчик не придумал.

Взобравшись на широченный вывороченный комель, паренек с опаской поглядел вниз и сделал первый шаг вдоль по стволу в сторону обрыва.

– Там лесного мусора гораздо меньше. Интересно, сколько же мы по этому бурелому лазали? – прозвучали мысли Взрывника вслух. – Как бы туда спуститься и шею себе не свернуть?

Над обрывом огляделся, внимательно выискивая наиболее пологий, безопасный спуск, и, ничего не найдя поблизости, развернулся к сестре… От неожиданности подросток замер… За ее спиной стоял карликовый саблезубый тигр. Нет, то был не котенок, у котят таких клыков не бывает, но ростом зверь не удался, видимо, вся биоэнергия пошла на его зубы. Звереныш, размером не выше колена взрослого человека, уже взобрался на ближайший камень и явно готовился к смертоносному прыжку на двуногого. Тело мальчишки сработало рефлекторно, вмиг вспоминая выучку Взрывника. Зверь прыгнул, и в то же мгновенье подросток удивился алмазному росчерку узорного лезвия. Невероятно! Булатный защитник сработал: острие летящего клинка жадно впилось в глаз хищника. Анята даже ничего не поняла и только испуганно вскрикнула, когда об ее спину ударилось уже мертвое животное, сбивая девчушку наземь с полутораметровой высоты. Распластавшись вниз головой, Анята очень быстро сориентировалась, проворно отползая подальше от неведомой опасности, перебирая руками и ногами, но вскоре уперлась спиной в валяющееся дерево и замерла, уставившись широко распахнутыми от ужаса глазами на свисающую лапу. По камню побежал тоненький ручеек крови, собираясь в лужицу.

– Живая?! Не ранена?! – Калин подлетел к сестре, быстро ее развернул и осмотрел спину. На рубахе алело несколько пятен крови. Задрал ткань. – Блин! Потерпи, я ща! – отпустил и кинулся к походному мешку.

К удивлению Взрывника Анята так и сидела молча, с задранной на спине рубахой и просто смотрела перед собой в землю, прижимая ушибленные ладони. Даже когда мальчик обработал, как оказалось, неглубокие царапины, Анята и не пискнула.

– Все, готово, даже перевязка не нужна, – заключил он по окончании процедуры, опуская на место одежду. – До свадьбы заживет, вот, а ты в сарафане собралась в лес идти, видишь теперь, как хорошо, что переоделась. Сверкала бы сейчас задом голым, – попытался он вывести девочку из ступора, инстинктивно сообразив, что с ней не все ладно. – Ну, что, посидишь тут или со мной пойдешь зверя смотреть?

И тут ее прорвало…

Истерика началась незаметно, с тонкого скулежа, но очень быстро переросла в рев со всхлипываниями. Калин задумчиво почесал макушку, глядя на этот концерт, и не нашел, что сказать или сделать, поглядел по сторонам, словно ища кого-то, кто бы мог помочь, в итоге просто развернулся и пошел смотреть свой трофей, оставив девочку в одиночестве. Ну, почти в одиночестве. Теперь Взрывник втройне приглядывал за сестрой и за округой, ругая себя последними словами за то, что расслабился и прошляпил зверя.

Нож засел крепко, пришлось упереть ногу в голову звереныша, наступив на нее и тянуть двумя руками изо всех сил. Еле вынул. Осмотрел свой трофей, недотигра. Хвост короткий, шерсть густая, и по ней рассыпаны продолговатые пятнышки, а не полосы, как оказалось. Кисточки на ушах.

– Ха! Да это же обычная рысь, только зубищи себе отрастила знатные, – пришел он к выводу после внимательного визуального изучения. – Ну, ничего себе. Мда. Не-е, крылатые котомыши мне нравятся больше, чем вы, – слегка пнул труп ногой и посмотрел на Аняту.

Та сидела уже молча и очень внимательно смотрела на своего младшего, субтильного братика, которого вечно опекала и даже с мальчишками старшими разборки учиняла, чтобы те не обижали слабого Калина.

– Успокоилась? Ну, и хорошо. Тебя колотит от нервов, воды попей да идти надо. Домой засветло мы уже не поспеем, а потому нужно искать скорее это место в пещере или какое-то другое, для ночлега, а то, гляжу, тут не очень-то и безопасно.

Анята долго шла молча, тайком рассматривая Калина, такого вроде бы родного, но в то же время и чужого. Что-то в брате изменилось после болезни, сделало его не таким, как прежде. Теперь уже не возникало мыслей, что его снова поколотят, и что она опять найдет младшенького рыдающим в сарае или за овином. Нет, теперь самой хотелось спрятаться за его узкой, но необъяснимо сильной спиной. Надо же, убил мягколапого хокби ножом. Кому скажи – не поверят.

«Сама бы не поверила ни за что», – размышляла Анята, поглядывая на пятнистый труп коварного звереныша.

Калин спросил, можно ли есть их и, получив ответ – «Да», твердо решил забрать убитого зверя.

– Нечего мясом раскидываться, – заявил он на то, что зверь тяжел, и тащить его неудобно.

Брат и сестра шли уставшие. У Аняты израненные ноги, руки и особенно спина, жутко болели, на брате же не было и царапины. Как он так умудряется, для нее оставалось загадкой. Неужели отец обучил за столь короткое время?

Неожиданно Калин прервал ее размышления.

– О! Гляди, вон там, кажется, спуск. Пойдем, посмотрим.

– Можно, я тут посижу? – глаза Аняты были очень жалобны, а вид жутко уставший.

– Нет, – твердо заявил Калин, – насиделась уже сама, достаточно.

Девочка обреченно вздохнула в голос и, вновь подхватив мягколапа за задние конечности, поплелась вслед за братом.

С трудом перебравшись через очередную валежину с корявыми, царапучими ветками, дети оказались на довольно свободном, пологом пятаке.

– Посиди-ка тут, пока я осмотрюсь, – раскомандовался младший, – и по сторонам гляди внимательно, если что – ори.

Анята недовольно сощурила глаза, но Калин не обратил на этот, обычно срабатывающий, взгляд ни малейшего внимания, просто ушел быстро вниз, к спуску.

«И походка у него стала странной, мягкой, плавной, как у зверя, – вновь принялась она за размышления, – раньше такой не замечала. А как глядит-то по сторонам… Во, присел, разглядывает чего-то в траве. Нюхает пальцы. Зачем? Вот, дурень, еще бы лизнул. Снова головой вертит, зыркает по сторонам… точно, прям, что тот хокби. Еще и кулак мне показал. А че это он? В кусты зачем-то полез, приспичило, видать», – тут Анюта тихонько хихикнула.

– Бу! – неожиданно раздалось по правую руку от девочки.

Анята взвизгнула, подпрыгнув на месте, и шарахнулась в сторону, вновь оцарапав теперь уже руку.

– Калин! Вылупень ты бесовский! Ах, я тебе, – и подобрав обломок ветки, со злостью кинула его в брата.

Но мальчишка не хохотал от того, что удалось так удачно напугать сестрицу. Напротив, был очень серьезен и, ловко увернувшись от летящей деревяшки, приближался быстрым шагом.

– Я тебе чего сказал, когда уходил?! Ты почему по сторонам не глядела? А если обратно зверь какой или человек плохой, чего тогда?

Весь Анятин запал поквитаться с обидчиком тут же опал, так и не обрушившись на шутника. До нее дошло, что Калин прав, и она действительно крупно опростоволосилась. Девочке стало стыдно.

– Идем, не дуйся. Просто нельзя быть такой беспечной. Тут же опасно, – он примирительно кивнул, слегка наметив улыбку, подхватил хокби под лапы и ожидающе глянул на сестру.

Девочка нехотя сползла с насиженного места и, прихрамывая, последовала за командиром похода, подняв свою часть ноши. Теперь она больше не хотела командовать, а почему – и сама понять не могла.

– Темнеет уже, – пролепетала она в спину Калину.

– Не сцы, лягуха, болото рядом.

– Чего?

– Следы, говорю, нашел. Был он тут, правильно мы пришли. Ща спустимся, и я внизу погляжу, в какую сторону нам идти. Так, давай эту тушу скинем, а сами аккуратно по насыпи сползем. – Калин уже примеривался, как удобнее сбросить зверюгу, а девочка хлопала ресницами, пытаясь увязать только что услышанное со своим загадочным братцем.

Тушка саблезубого кота глухо шлепнулась на камни, а мальчик уселся на попу и съехал по осыпающемуся спуску, как с горки, притормаживая пятками сапог.

– Ну, чего ты, не бойся, тут не сильно высоко.

Но сестра топталась на месте, не решаясь съехать вниз.

– Ну, долго тебя еще ждать или ты хочешь стать чьим-нибудь ужином?

– Обувку жалко, – пискнула она сверху.

– Да чтоб тебя… – буркнул мальчишка и уселся стягивать с себя сапоги. – На, надень, – кинул он ей один, а следом и второй, – а свои сюда бросай. И быстрее давай, я не сова, в темноте не вижу.

Девочка торопливо сменила обувь и почти так же скатилась на дно оврага. Уселась снова переобуваться. Взяв свою туфлю, она чуть не заплакала, но закусив нижнюю губу, все же, надела.

– Че, туфли так жалко?

– Обувку, что ли? Да, жалко, конечно, красивые были, и мамка ругать будет, но я не из-за того, просто ноги растерла, болят сильно. Может, я лучше босиком пойду? – но поглядев на острые камешки, молча скривившись, обула и вторую.

– Я тоже растер, в кровь. Потерпи, думаю, тут рядом уже.

– С чего ты так решил?

– А вон, гляди, пятна бурые видишь? Это кровь… Митек-то босый, вот и побился, а тут еще добавил.

– Ну, он как бы привычный, у него обувки никогда не было. Даже зимой.

– Как же зимой босиком?

– В обмотках.

– Че это такое?

– Забыл? Тряпье на ноги наматываешь и дощечку или коры кусок, да веревочкой привязываешь, это и будут тебе обмотки.

Калин крепко выругался.

– Не сквернословь, Боги того не любят.

– Ладно, пошли, а то я и есть уже хочу.

– Я тоже. А тут холоднее, чем наверху, – зябко поежилась сестра, передернув плечами. – Вон, гляди, еще пятно.

– Угу, вижу…

Подобрали зверя и гуськом двинулись по следам Митька. То, что это точно Митек, ребята убедились, найдя полный отпечаток маленькой ноги.

Темнело стремительно, а дети все шли. На сколько километров тянулся их путь, неизвестно, никто его не измерял.

– Гранд-каньон какой-то, а не овраг, – бурчал раздосадованный мальчишка себе под нос.

– Калин, я устала, не могу больше, и мне холодно очень. Давай хоть гада этого бросим, а? Нет больше сил моих его тянуть.

– Смотри! – Калин указал на мерцающий слабый огонек, отблески которого метрах в пяти над головой метались по камням.

– Ой! Что это?

– Надеюсь, что отблеск от костра в пещере.

Калин свистнул в два пальца. Тишина. Он повторил еще дважды и только примерился для четвертой попытки, как слабый свист в ответ раздался сверху.

– Точно он! – радостно воскликнула Анята. – Митек! Мить, это мы!

– Тщ-щ! – зашипел на нее брат. – Не ори ты так громко, звери услышать могут.

– Ой! – с опаской девочка осмотрелась, вглядываясь в кромешную темноту. – Но как нам взобраться туда? – спросила она уже шепотом. – Высоко же.

Наверху зашебуршало, и нечто гибкое полетело вниз. Негромко шлепнулось о стену.

– О, веревка. Отлично. Вот по ней и залезем, – подергал командир висящий конец, проверяя на прочность. Перевел взгляд на неуверенно мнущуюся девочку.

– Не залезешь? – правильно понял он ее замешательство.

Анята отрицательно мотнула головой, перетаптываясь и подпрыгивая на месте в попытке хоть немного согреться. Она дышала на озябшие ладошки, растирая их, постоянно шмыгая носом. Постукивающие зубы при этом лязгали еще сильнее.

Мальчишку тоже давно уже колотило от холода, но не так сильно – ежедневные утренние водные процедуры у колодца все же оказались полезными.

По нашим названиям месяцев, сейчас на дворе стоял сентябрь, но с учетом уральской местности, а примерно туда Взрывник и попал, и изменений климата, днем на улице было довольно жарко, но с заходом солнца резко холодало. В лесу и в светлое время суток дети не особо спарились, а ночью в овраге и вовсе окоченели. Над речушкой клубился легкий туман, изо рта ребят шел пар.

– Высоко, а я рук вовсе не чую, и ноги болят сильно, да колено, что ушибла, когда с камня свалилась. Не смогу.

Калин задумчиво посмотрел на сестру.

– Знаю один способ, но… В общем, помочиться надо на руки и в ляжках погреть, быстро отойдут. Веревкой я тебя обвяжу, той, что из дома взяли, и поднимусь туда. Как скажу, лезь следом, а я подстрахую. Но, руки согреть надо, иначе не влезешь.

– Не смешно, Калин.

– Я и не смеялся. Хочешь тут остаться?

– Ты что, серьезно?

– Еще как. Если не можешь, давай я, ток ты глаза зажмурь и не подглядывай.

– Нет уж, спасибо, я как-нибудь сама справлюсь. Отвернись.

Анята подошла впритык к стене, поглядела вверх, не видно ли ее оттуда Митьку, и, потянув за шнурок, играющий роль резинки и завязанный обычным бантиком в два уха, присела на корточки.

– Ты точно не пошутил? – еще раз переспросила она Калина. Но услышав, как зажурчал повернутый к ней спиной брат, приступила к отогреву рук.

– Ой, как же холодно, – засунула она все еще ледяные ладошки себе между ног. – Не поворачивайся, я еще не все.

Тем временем уже и Калин начал прыгать на месте, махать руками, приседать и кланяться. Руки, и в самом деле, быстро отогревались, вновь обретая чувствительность. Пальцы начали слушаться.

– Кажется, все, согрелись, – сообщила она брату о своей готовности к подъему.

– Так, видишь узлы…

– Да знаю я, как подниматься, сколько раз лазали на деревья по таким веревкам, просто руки сильно замерзли.

– Тогда тут постой, я быстро.

Он дыхнул пару раз на руки, растер их, разгоняя кровь, и, уверенно вцепившись в веревку, пошел прямо по стене.

Именно пошел, быстро перебирая ногами и руками. Девочка уже устала удивляться новым способностям Калина, она просто хотела тепла, поесть и спать. Все остальное было пока неважно.

* * *

Митяя обнаружили в очень плачевном состоянии. Бедняге стоило геройских трудов доползти до выхода из пещеры, чтобы скинуть другу веревку. Поэтому Калину пришлось еще раз спускаться вниз, чтобы обвязать окоченевшую тушу животного и, поднявшись обратно, затянуть ее наверх, но до этого ее пришлось тянуть к воде и вынимать потроха, чтобы мясо не испортилось. Это следовало сделать еще раньше, но мальчик не думал, что их путь настолько затянется. Кое-как, но вдвоем с Аняткой справились. Дров в пещере оказалось – кот наплакал, догорали последние, и Калин с ужасом представил, как ему вновь предстоит спускаться вниз, в кромешную тьму, наполненную жуткими звуками леса и эхом, разносящимися по «каньону». Но горящий огонь детям был очень нужен, и пока мышцы окончательно не отказались работать от усталости и холода, мальчик пошел вниз в третий раз. Анята затягивала на площадку очередную небольшую вязанку дров, когда Калин влез обратно и распластался ковриком прямо на пороге.

– Все, я трупик, – буркнул он еле слышно и, раскинув в стороны руки, пролежал так пару минут. Он бы так и уснул, если бы не пинки и уговоры с угрозами заботливой сестры.

Обмазав все раны вонючей, но лечебной мазью, трое ребят полулежали у огня дожевывая небогатый ужин.

– Отец утром придет и заберет нас отсюда, – сообщил Калин с набитым ртом.

Митек перестал жевать и с укором уставился одним глазом на друга.

– Ладно еще, Анятку притянул, ее хоть можно уговорить не рассказывать никому, а батька твой… он же моему все скажет, и что тогда? Не пойду никуда. Я тут жить буду. А нет, так вообще уйду, куда глаза глядят.

– Не дури. Видел бы ты себя… – чуть не сказал «в зеркале», но вовремя прикусил язык. – У тебя глаз заплыл полностью, а второй еле видит, морда вон синяя вся, и ухо одно больше другого, да красивое такое, фиолетовое.

– Очень смешно.

– Больно надо. Ты губу свою не видишь, потому что фингалы мешают, а то таким вареником ток сметану в самый раз черпать из общей плошки.

Митек, смутившись, украдкой глянул на Аняту, но та уже давно спала. Так и уснула на боку, с недоеденной картофлей в руке.

– Зачем ты ее с собой взял? Глянь, как изранилась вся.

– Да я и не хотел брать, но только места этого не помню, а она, как оказалось, знала про овраг.

– Получается, ты рассказал ей про нашу прятанку?

– Нет, она умная, сама догадалась, что ходим куда-то. Подумав, поняла, где примерно находится это место. Вот и пошли вместе.

– А че без батьки сразу?

– Нема их было, но я записку на столе оставил. Прочтет и придет. В ночь – навряд ли, а поутру – так точно.

– А как же он нас найдет?

– Так же, как и мы – по следам.

Митек удивленно посмотрел на товарища.

– Ага, ты еще похвастай, что следы читать умеешь.

– Умею. Но на твои ума много не надо: ты всю дорогу кровищей заляпал.

– Странный ты стал, Калин, прежде не был таким. Хм… – он скосил глаз на труп мягколапа. – Права наша бабка, ты точно с Богами видался. Кстати, вон там и они. Пойди, глянь, можа, вспомнишь чего, или они напомнют.

Калин посмотрел в указанном направлении и только сейчас обратил внимание на саму пещеру. Странная она, слишком ровные стены для пещеры, как покосившийся короб с обгрызенным углом и сдавленной крышкой в той, дальней стороне.

Калин широко зевнул и протер лицо ладонью.

– Посмотрю, чуток вот только полежу… – снова зевнул, удобнее устраиваясь у костра в позе эмбриона, – и… по-смотрю…

Глава 6

Утро

Взрывник проснулся от того, что кто-то тихонько дернул его за пояс раз, другой. Приоткрыв один глаз, увидел косматый силуэт на светлом фоне. Сердце сжалось, дыхание замерло. Мозг взбодрился, моментально вывалив сразу несколько вариантов действий и тут же – вероятных последствий. В то же мгновенье мальчишка подсек стоящего ударом ноги и, перекатившись в сторону, вскочил в стойку, уже готовый биться, зажимая в руке оголенный клинок. Сердце колотилось о грудную клетку.

Противник вскрикнул голосом его сестры и, неуклюже взмахнув руками, шлепнулся в давно потухший костер. Заныл тонким, девчачьим голосом.

Ошарашенный таким пробуждением, Взрывник, как только понял, чего натворил, бросился к жертве несчастного случая.

– Прости! Прости меня, пожалуйста! Я не хотел. Спросонья померещилось просто. Прости, Анятка, – вытянув из костровища плачущую сестру, мальчик принялся усердно ее оттирать от угольной сажи, размазывая еще больше черноту по лицу, приглаживая растрепанные волосы, ненароком пачкая и их. – Ты сейчас похожа на Кузьму из мультика. Прости меня, Анята, я нечаянно.

– Нема у нас деревни такой в княжестве, и не выдумывай, – громко шмыгнув носом, всхлипнула Анята и утерла лицо краем старой отцовской рубахи, которую вытянула из ночной подстилки брата.

Натянули барахла они сюда изрядно, и все из их сарая. Ох, и влетит же Калину, когда отец все это увидит. Девочка обиженно посмотрела на младшенького.

– Ну, я правда не хотел, прости меня. Сон дурной приснился, а тут ты меня дергаешь, вот и стукнул. Больно? – поинтересовался он участливо с крайне виноватым видом.

– Как ты так ловко научился? Где?

– Лют научил, – тут же соврал Калин, даже не моргнув глазом. Врать за последние месяцы ему приходилось часто.

– Брешешь. Чего тогда он нам не показывал этой науки?

– А того, что не женское это занятие – бой. И еще, эта наука секретная, передается от отца к сыну. Не для чужих, и не для девок.

– У, как… Я и не слыхала даже о таком. А меня научишь? Я – никому, сам знаешь. Хочешь, пред Богами поклянусь. Научи, а. И ножик ты метко кидаешь. Я тоже так хочу.

– Ладно, научу, только это – секрет, и никому ни слова.

– А меня научишь? – спросил Митек, до этого вроде как спавший.

– И тебя научу. Но только ты же тикать собрался, куда глаза глядят. Забыл?

– Один глаз, – весело добавила Анята. – Второй-то пока не глядит…

– Смейтесь, смейтесь. О-ох, весь бок отлежал, – застонал несчастный Митек, поднимаясь со своей лежанки из тряпья и тонких веток.

– Ну, ты простишь меня за то, что стукнул, Анятка?

– Ай, да куда мне деваться, прощу, конечно. Вот только мясо ты теперь сам нарезай, а я, так уж и быть, сготовлю. Ну, где тут у вас посуда, показывайте, пока я добрая.

Пока Анята исследовала аскетичное жилище мальчишек в поисках нужных ей вещей, заодно попутно наводя хоть какое-то подобие порядка, Митек разжег огонь.

Выпотрошил зверя Калин плохо – уставший да в темноте на ощупь, но лучше так, чем вовсе никак. Мясо к утру совсем бы испортилось.

Пока он возился с хокби, Анята запалила костер и поставила крынку с водой. Так велел ей брат. Зачем, не понятно, но перечить не стала.

– Калин, а воды тут больше нету, зря ты эту греешь. Что пить потом будем?

– Будет, что пить, не боись, – ответил малец, орудуя подаренным тесаком, почти как заправский мясник.

Разделывать недавно бегающий обед ему уже приходилось, и не раз, как в этой новой жизни с отцом Юром, так и в той, прошлой, с отцом Доком и наставниками.

Одно только мальчику мешало – болели руки, натертые неоднократным лазаньем по веревке вчера ночью – это тебе не в том мире регенерация, где такая мелочь, как мозоли, заживают буквально на глазах. Тут ничего подобного не происходило, и царапины воспалялись, если их вовремя не обработать, и раны болели и заживали неделями, а не за пару дней, как в Стиксе. Мальчик часто вспоминал эту способность своего организма и крайне сожалел о ее утрате, особенно сегодня, когда предстояло столько дел, а руки и ноги горят огнем и дергают острой болью. Анята тоже вчера содрала на ладошках всю кожу, пока тянула веревку, и теперь шипела змеей каждый раз, как ненароком задевала поврежденные участки.

Закончив с мясом, Калин обтер руки о тряпку и деловито осмотрел раны сестры и Митька. Колено Аняты посинело и заметно распухло, некоторые ссадины и царапины слегка воспалились, особенно сильно те, которые нанес хокби в своем последнем прыжке. С Митьком же дела обстояли еще хуже. Калин заметил в ногах товарища несколько заноз, довольно серьезных. Мелкие порезы были практически неразличимы под слоем грязи и запекшейся крови. Фиолетовые синяки на плече и во множестве на спине и лице – следы сражения с Ардынкой, особо Калина не беспокоили, сами пройдут, а вот ноги… Митек не мог на них подняться, и даже по нужде пришлось передвигаться на четвереньках и писать вниз, стоя на коленях у самого края.

– Если тебе серьезнее приспичит, тогда труба дело, – покачал угрюмо головой Калин, глядя на мучения товарища.

Митек шикнул в ответ, скривив устрашающе-грозную рожу, и украдкой глянул на порядочно отвернувшуюся Аняту.

– Вода начала закипать, – сообщила она из недр укрытия.

– Хорошо, – ответил ей Калин, – помоги Митьку раны промыть, как следует, а я мясо сейчас вниз спущу, в ручье промою и воды еще наберу. Сможешь поднять?

Та растеряно посмотрела на свои руки и неопределенно пожала плечами.

– Я смогу, – заявил Митек, косясь на девочку. – Ты меня только подстрахуешь, Анятка, а я подыму, угу?

– Угу, – кивнула та в ответ, и явное облегчение отразилось на чумазом, но, все равно, симпатичном личике.

Калин достал из походного мешка рулон ткани, заготовленной еще дома и, намазав свои ладони и ладони сестры лечебной мазью, обмотал их на боксерский манер. Такую обмотку показал ему Чинук, один из наставников, преподававших боевое искусство в прошлом мире.

Солнце только проснулось и еще не показалось даже сквозь кроны деревьев, не говоря уже о низине в расщелине земной коры. Молочный туман клубился кучевыми облаками, поднимаясь от воды, и стелился тонкой дымкой, расползаясь по каменистому берегу.

Мальчишка зябко поежился. Заходить в воду вовсе не хотелось, но достаточно глубокого места для промывки мяса у берега не нашлось. Калин решился чуть пройти вдоль воды, поискать. Над головой громко, словно ружейный выстрел, треснула старая ветка. Хрипло каркнул крупный ворон и, совершив круг почета над головой юного человека, уселся на горизонтально торчащий из высокого, крутого берега штырь. Снова громко каркнул, переступая с лапы на лапу и выворачивая шею, с любопытством воззрился на двуногого. Птица с живым интересом разглядывала утреннего гостя.

Подойдя ближе, Калин убедился: да, это действительно металлический, ржавый штырь, кусок строительной арматуры, и выходил этот кусок не иначе, как из скола самой натуральной бетонной плиты, край которой слегка виднелся снаружи.

Сделав в уме зарубку, Калин переключил свое внимание на первоначальный интерес и пошел дальше в поисках удобного места. Ворон каркнул вслед. Мальчишка остановился и, немного поразмыслив, посмотрел на птицу, вытянул нож и, отрезав шмат мяса, кинул вверх. Угощение, крутанувшись в воздухе, ударилось о штырь и звучно шмякнулось на камень. Испугавшись, ворон подпрыгнул, коротко взмахнув крыльями, но сообразив, что опасности нет, уселся на прежнее место. Вывернул голову, покосился вниз.

Калин усмехнулся:

– Ешь, пернатый, это завтрак бесплатный.

Подхватил мешок с мясом и пошел дальше, пытаясь хоть что-то разглядеть в белесом тумане. Ноги скользили на мокрых камнях. Впереди показался размытый корявый силуэт, довольно массивный…

Калин замер, во все глаза всматриваясь вдаль. Нож он уже крепко сжимал в руке – как достал, и сам не заметил. Время тянулось, словно смола, корявый силуэт стоял неподвижно, мальчик не шевелился.

– КР-РА! – раздался над головой голос недавнего знакомца.

Ворон пролетел так низко, что обдал воздушным потоком от взмаха крыла, уселся прямо на голову неведомому существу, так напугавшему ребенка. Несмотря на наглую птицу, силуэт все так же был неподвижен, укрываясь в тумане.

– Ладно, – буркнул Калин и, собрав всю смелость в кулак, сделал шаг вперед, тихо, как учили.

Мальчик приближался метр за метром, видимость прояснялась.

– Чтоб тебя! – выдохнул он с облегчением, когда наконец-то удалось разглядеть монстра.

Обломок от дерева исполинских размеров, здоровенный фрагмент ствола, сплошь покрытый густым и бархатистым мхом, застрял между двух валунов в наклонном положении. Толстенные кривые ветви по бокам издалека, действительно, походили на руки мутанта-переростка.

По спине пробежал озноб, и мальчишка нервно захихикал, оседая на влажный, холодный камень. Напряжение спало. В этом месте ручей промыл довольно глубокую ямку. Мелкие водовороты, периодически появляющиеся на поверхности темной воды, предупреждали о коварности тихой заводи.

Можно было еще поискать, но его ждали, а он прошел уже прилично. Время поджимало, вода в крынке давно закипела и остыла, а ему еще нужно ободрать так кстати попавшийся мох и наломать тоненьких, свежих веточек для чая. По пути сюда как раз встречались подходящие.

Калин приступил к работе. Птица внимательно наблюдала за процессом. Мальчик тоже иногда поглядывал на ворона и даже начал с ним беседу, предложив помочь, ну, хотя бы в сборе мха, что ли. Он, конечно же, шутил, всерьез не рассчитывая на то, что птица хоть чуточку понимает человеческую речь. Но каково было его удивление, когда ворон стукнул пару раз довольно грозным клювом, отколупнул мшистый край и потянул с конкретной целью – отодрать его от дерева. Пара минут возни, и на камни рядом с мешком упал первый пласт мха. В две руки и в один клюв работа шла споро.

– Ну, дружище, ты прям, гений рода пернатого. И откуда ж ты такой умный взялся-то? Может, ты еще и говорить умеешь? Не? Молчишь… эх, ну, ладно.

Мох пришлось складывать в импровизированный мешок, сделанный из собственной рубахи, а раздеваться жуть как не хотелось. Надрали разного: и сухого, и зеленого. Мох – это не только мягкая подстилка для ночлега, удобная подушка, но еще и природный антисептик, кровопретворяющее средство и перевязочный материал. Кроме того, в нем можно готовить, так что много его не бывает.

Уложив всю ношу в мешок, Калин достал кус мяса и оставил на соседнем валуне.

– Держи, пернатый, это тебе. Спасибо, дружище, и за общение, и за помощь тоже спасибо.

Ворон, спикировав с ветки, приземлился рядом с едой, деловито поставил на нее лапу, клюнул.

– Ну, ты, это, прилетай, если хочешь, мы там, в пещере пока живем. Ладно, пока, птичка. Надеюсь, еще свидимся.

* * *

Отец не явился ни к обеду, как рассчитывали дети, ни к закату. На следующий день за ними также никто не пришел.

– Чего делать будем? Еще пара дней, и у нас мясо закончится. Все, есть нечего, – убитым голосом заявила Анята.

– Как же нечего, а рыба?

– Рыба? И как ты ее ловить собрался, голыми руками? Или ты с собой и снасти прихватил?

– А давай тебе волосы обрежем и скрутку сделаем, – хихикая, предложил Митек. – Гля, какие они у тебя длиннющие, как раз то, что надо.

– Себе обрежь язык лучше.

– Анятка, торжественно клянусь любить тебя и лысую до самой смерти. Брат твой свидетелем пусть будет этой клятвы.

– Вот не погляжу я на немочь твою да как врежу сейчас, на всю жизнь запомнишь.

– Эх, да было б там, чем запоминать, всю голову уже и без тебя давно отбили.

Анята сокрушенно выдохнула, подкатив глазки. Митек довольно захихикал.

– Калин, – переключился он на товарища, – ты вот лучше нам расскажи, вспомнил ли чего про Богов-то?

– В смысле?

– Ну, там которые, – махнул он головой в сторону дальней стены. – Или ты не глядел?

– Вот черт, да я позабыл про то совсем, замотался, блин.

– Вот чудно ты говоришь, все привыкнуть не могу. Замотался он, – прыснул смехом Митек. – Ну, тогда назад разматывайся да пойди, погляди.

– И я хочу! – тут же заявила Анята, готовая прямо сейчас стартануть с места.

Калин посмотрел на друга, ища помощи, но тот лишь неопределенно-растерянно пожал плечами.

– Куда же я без тебя. Пошли, лист ты мой банный, – обреченно сказал он своей сестрице, медленно поднимаясь с места.

После того, как Взрывник обнаружил на берегу кусок бетонного перекрытия с торчащей арматуриной, вернувшись в пещеру, обратил внимание на стены, пол, потолок их укрытия, и закрались к нему в душу очень сильные подозрения, что это вовсе и не пещера. Потом бытовые дела вновь утянули мальчишку, отвлекли от размышлений и изучения жилища. Ребята ведь и одной сотой не знали из того, чему был обучен их странный с недавних пор друг и брат, и все тяготы дикой жизни легли на плечи Калина, а к вечеру ослабленный организм, вымотанный непривычными для этого тела нагрузками, просто отключился. Ни мыслей, ни снов…

В дальнем конце пещеры чернел неровным треугольником маленький лаз.

– Туда? – спросил Калин товарища.

– Ну да. Осторожно ток, голову не зашибите. И это, возьми чем посветить.

Подпалив свечу, Калин поднес ее к отверстию внизу стены, явно разрытому до размеров, в которое мог пролезть некрупный подросток.

Пламя даже не колыхнулось, значит, сквозняка нет. Глухо.

– Ну, идем, али что? – подпихнув брата в плечо, поинтересовалась Анятка, сгорая от любопытства и азарта.

Калин выдохнул и полез первым. Ему почему-то очень не хотелось залазить в черное, неизвестное Ничто. Нахлынувшее чувство тревоги заставило сердце колотиться в районе горла. Пару раз сглотнул. Вроде, полегчало. Протиснувшись в «кроличью нору», дети оказались… в пещере Аладдина. Свеча горела уверенно, и метров семь, а то и все десять открылись взору.

Множество вертикальных и горизонтальных тумб расположились рядами по комнате, не имеющей ни единого окна – ровные, глухие стены с массивной на вид, единственной дверью. Возле стен – до самого потолка стеллажи-каркасы, в одном из углов охапка странных копий. Калин неуверенно шагнул вперед, обернулся к сестре. Первое, что бросилось ему в глаза – вовсе не вытянутое, с приоткрытым ртом, лицо Аняты. Он увидел дверной проем. Самый натуральный дверной проем, заваленный бетонным крошевом, и лишь в самом низу – ниша, образованная благодаря куску бетонной плиты, косо стоящей под углом, примерно, градусов тридцать. Она-то и держала всю гору строительного мусора, не давая полностью законсервировать помещение. Стоило представить, как оно все осядет вниз, и по позвоночнику неприятно пробежались холодные насекомые. За этой бывшей дверью когда-то располагалось подсобное помещение музейного подвала, которую мальчики и приняли за пещеру. То, что это именно музей, Взрывник догадался по хранящимся экспонатам, многие из них находились в стеклянных, наглухо закрытых аквариумах – тех самых кубах и гробах. Подойдя к одному из них с уже очищенной поверхностью, видимо, в прошлый раз почистили, мальчик обнаружил бюст Сталина, в другом – Дзержинского, уменьшенные до человеческого роста, а некоторые и того меньше, статуи: «Серп и Молот» – рабочий и колхозница, «Баба с веслом» – девушка с веслом, «Защитник отечества с младенцем на руках» – воин-освободитель, «Пионер-горнист» – пацан с трубой, «Чебурашка и Гена», Олимпийский Мишка и многие другие из старинной эпохи СССР. Были там экспонаты и из других исторических эпох и территорий. Взрывник нашел там представителей Древнего Рима, Египта и Эллады. Статуи, чеканки, женские украшения, вазы, амфоры и другая бытовая утварь, представляющая музейную ценность – это, скорее всего, были копии-новоделы для проведения экскурсий, хотя, как знать, мир-то другой, из параллельных. Были и картины в рамах, но время их не пощадило; металлы, гипс, фарфор, янтарь, стекло и мрамор – все же материалы намного прочнее древесины и тканей. Даже некоторые виды пластика уцелели – спасибо герметично запечатанному помещению, иначе не простояли бы столько времени и они – окислились бы, рассыпались в прах, истлели…

Он медленно бродил среди этого наследия прошлого, заглядывая то в один аквариум, то в другой, совсем позабыв про сестру. И лишь только взяв в руки один из экспонатов – миниатюру куклы Чебурашки, выполненную в керамике – услышал испуганное:

– «АХ!!!».

Сестра стояла бледнее мела, схватившись ладошками за щеки, и таращилась во все глаза.

– Поставь… на место… скорее, – выдохнула она еле слышно.

Калин приподнял одну бровь и искоса посмотрел на сестру.

– Чего?

– Поставь сейчас же, – зашипела она, – не гневи Богов. Не смей руками трогать! Ты в своем уме?! – и, упав, на колени запричитала: – О, Ахамми, прости моего брата безумного! Пощади, не гневайся. Не со зла он, а от неразумности своей. Памяти лишен волей одного из вас. Будь милостив ты к роду нашему! О, Ахамми, не наказывай безумца, тебя умоляю!

Лицо Калина перекосило от недоумения и несерьезности происходящего, очень захотелось заржать, но мальчик благоразумно сдерживал себя, силясь все же понять, что сейчас происходит. Он тихонько вернул ушастую статуэтку туда, где взял и даже сделал шаг в сторону, от греха подальше.

– Круто… – подумал мальчик, наблюдая за сестрой, усердно вымаливающей прощение за нечаянное беспокойство и оскорбление, нанесенное прикосновением руками не посвященного и не принявшего сан священнослужителя к изваянию Божества.

Брови его как взлетели к затылку, так там и остались… Что-либо уточнять и расспрашивать Калин не решился. Из молебна сестры и так было все более, чем понятно. А еще нашлось объяснение, почему из этой сокровищницы любознательные мальчишки до сих пор ничего не растащили.

– Нельзя трогать руками то, что принадлежит Богам. Это дозволено только имеющим сан священника или самим Кардиналам и их прислужникам.

Отбив лбом несчитанное количество поклонов, Анята ухватила нерадивого братца за рукав и потянула к лазу, пятясь задом вперед и продолжая приносить свои извинения за беспокойства и за то, что посмели вторгнуться в Хранилище с их изображениями.

Взгляд Калина упал на статую мальчика с широко расставленными ногами и зажимающего трубу с подвешенным к ней знаменем.

«Вот! Вот кого он мне напоминал – Зарю! Младший брат Бога Солнца! – завопило в мозгу у Взрывника. – „Горнист!“».

Да, это был именно он. Только нынешнее поколение, а может даже, скорее всего, позапрошлое, изображало его немного иначе, чуток коряво, смазано, выполняя статуи из камня, глины или дерева.

После ядерной войны природа еще долго отчищала планету от различного шлака, в том числе, и человеческого. Люди выживали разрозненно. Разбившись на маленькие колонии, они долгие годы жили практически в полной изоляции, не имея возможности надолго покидать укрытие. Человеку по природе своей надо во что-то верить. Вера укрепляет дух, помогает выжить и дает надежду в тяжелых ситуациях. Прошло время, и воздух на планете стал более чистым, прекратились смертоносные дожди, вихри, землетрясения и другие природные катаклизмы, люди начали изучать теперь уже новый для них мир и находили другие подобные поселения, но со своим жизненным укладом и своей верой. Вновь начались завоевания. К сожалению, всегда найдется несколько алчущих большей власти людей, которые, прикрываясь благими намерениями и криками про нехватку ресурсов, сподвигнут часть мирного населения на нужные им действия. Более сильная колония подминала под себя другую, насаждая там свои правила и свою веру, но и прежняя оставалась средь людей. В итоге получалось смешение.

Прошли века. Возникла Империя, которой подчинялась обширная территория Земли. Образовался общий язык и общая вера, но в каждом регионе со своим «наречием». Имена Главных Богов, общепринятых в Империи, были одинаковы во всех, даже самых отдаленных частях ее владений, но вот Младших… это уже осталось у каждого свое. Так вышло, что люди этого региона приняли найденные и чудом сохранившиеся статуи далекого прошлого за изображения Богов. Судя по тому, что видел мальчик в Храме, статуи были различными, и каждой предписывалась своя роль в покровительстве. Фигурки, изображающие не людей, относились к покровителям леса и дома – Домовым и Лесовикам. Статуэтка «Рыбак и золотая рыбка» – Покровитель рыбаков, Мужчина с мечом – один из Младших Братьев Бога войны.

Про Богов Взрывнику рассказывал Лют, а вот обо всем остальном он догадался сам, размышляя полночи о найденной «пещере Аладдина» и реакции сестры и друга. Митек, когда услышал, что Калин осмелился взять в руки статуэтку Домового, чуть не поколотил товарища и тоже принялся на коленях просить прощения за нечаянное оскорбление и не наказывать больного на голову Калина. В тот вечер часть и без того скудных запасов еды была отнесена в древнее Хранилище. Взрывник молча сидел в дальнем углу, держась за голову. Он думал о том, какой же бред несут бурным потоком Анятка и Митек. В ту ночь мальчику долго не спалось.

– Митек, а чего мы в Храме обо всем этом не рассказали? – спросил поутру Калин у еще сонного товарища.

– А? Что? – уселся тот, покачиваясь и растирая глаза.

– Про пещеру ту, про статуи почему мы старшим не рассказали, спрашиваю?

– Ты – дурак? Ты знаешь, что тогда с нами сделают?

– Что?

– Ничего хорошего. А главное, мы лишимся нашего секретного места. Нет уж. Лежали они там от второго Сотворения мира, так пусть еще чуточку полежат. Главное, их не оскорблять неправедными действиями, ну и дары мы им можем приносить, а взрослым говорить об этом не обязательно, – и глянул на Анятку.

Та, соглашаясь, так активно закивала, что в шее ее очень громко хрустнуло.

– Это будет нашей тайной, – шепотом сказала Анята. – А давайте клятву принесем, на крови.

Митек эту идею поддержал горячо, а вот Калин скептически, но отказываться не стал.

Полдня думали над обрядом. Пока Анята и Митек размышляли над грандиозностью речи, и что да как надо делать, Калин тихонько мастерил странную приспособу из шнурка, гибких веточек и мяса. Собрав конструкцию, молча спустился вниз к реке и, дойдя до коряги-мутанта, установил рыбью ловушку.

– Ну вот, ловись, рыбка, большая и маленькая, – произнес он, поднимаясь с камня и отряхивая штаны от мелкого крошева.

– Ворон, ты тут? – позвал Калин вчерашнего знакомого. – Ну, каркни же, птичка!

Прислушался: умиротворяющее журчание воды, заливистые трели лесных птиц, похрустывание старых, высохших ветвей, шелест листвы и никакого намека на присутствие ворона.

– Не? Не хочешь? Ну, ладно, улетел, значит.

Отсутствие птицы мальчика немного расстроило. Всю дорогу он высматривал ворона и, дойдя до коряги, все же надеялся его тут повстречать.

Огляделся. Куски плит торчали повсюду, нашлось даже несколько глыб от кирпичных стен. Да, теперь Взрывник различал их отчетливо. Анята рассказала, что, когда они с Доней были еще младенцами, гневались Боги, и так их гнев был велик, что сотрясалась земля. После тех событий появилась новая река с крутыми берегами. К концу лета река обмелела до нынешнего ручейка, а весной снова наполнялась, и лишь два раза на ее памяти вода выходила в лес и творила бесчинства, круша все на своем пути. После таких наводнений люди часто находили различные предметы из прошлого – земля выплевывала их из своих недр, как застрявший кусок из горла. Все найденное нужно относить в Храм, оставлять себе нельзя. Люди их региона иногда находили старинные предметы, но кары Господней никто не испытывал. Одни утверждали, что тут народ набожный и найденного не утаивает, а другие – что князь их договор заключил с самими Кардиналами и даже сына своего единственного отдал им в услужение, и до самой смерти ему теперь надлежит странствовать по Великой Пустоши в поисках артефактов, обогащая Орден. За это Боги хранят его и его народ. В других же местах, чаще всего, обиженные сокрытием найденного, Боги лишали радости быть родителем. Но иногда такого настигала страшная кара: кожа покрывалась струпьями и язвами, сыпались волосы, по нужде ходили кровью – человек гнил заживо, некоторые превращались в глотов, бросались на всех и каждого с целью сожрать. Те, кто пытался помочь несчастному, зачастую тоже были наказаны той же болезнью. Увидев подобного больного, надо было тут же бежать в Храм и докладывать священнику. После чего приходили служители Ордена, обыскивали дом. Они обязательно находили сокрытое. Всех больных забирали с собой, опаивали деревню святой водой, а землю засыпали священным порошком и строго-настрого запрещали приближаться к проклятому участку.

Распад ядерных частиц обычно происходит в течение пары сотен лет, хотя Радий держится до полутора тысяч, но кто знает, каким ядерным оружие пользовались в этом мире, и сколько времени потребуется для полного разложения составляющих элементов заряда их боеголовок.

Взрывник не знал о сроках распада, но о том, что дело тут вовсе не в карах господних, догадался, однако это не остановило мальчика от любопытства, и он твердо решил вернуться сюда в гордом одиночестве для более детального исследования музейного склада.

– «Раз в этих землях не случалось „проклятых“, значит, тут чисто, не дошла сюда радиация в таких крупных масштабах», – подумал Взрывник, в предвкушении мысленно потирая ладони. Очень хотелось найти что-нибудь полезное.

Пройдя еще немного вдоль ручья, мальчик решил вернуться. Нависшие над лесом свинцовые тучи обещали скорый дождь, к тому же он продрог до костей, а вновь слечь в постель с очередным заболеванием не входило в его планы. Беспокоило то, что до сих пор их не нашел отец, и эти тучи… Если река начнет подниматься, то они окажутся в ловушке. А если уровень поднимется выше пяти метров? Тогда они покойники. Эта мысль неожиданно ужалила паренька, и он стремглав бросился к «пещере». Словно в подтверждение догадки, вдали пророкотал раскат грома.

– Калин, но у Митька ноги еще до конца не зажили, – возразила Анята на предложение немедленно возвращаться самим и больше не ждать взрослых.

– Сапоги мои наденет. Все, не спорь, собирайтесь.

– Но Калин? Под ливень? Мы же простынем!

Митек, хромая на обе ноги, подошел ко входу и, простояв там пару минут, развернулся с очень встревоженным выражением лица.

– Вода, она стала мутной, и, кажется, прибавилась.

Анята замерла на месте, хлопнув пару раз ресницами. Видимо, в ее голове происходил стремительный мыслительный процесс. Вдруг ойкнув, она сорвалась с места и кинулась торопливо собирать походный мешок. Калин подошел к товарищу и, посмотрев вниз, почесал затылок.

Дождя еще не было, а вода уже начала прибывать. В стороне гор мелькнул всполох молнии, и спустя мгновение эхом раскатисто прозвучал гром.

– Семь, – тихо сказал Калин.

– Чего семь?

– Секунд. Увидел молнию и считаешь, пока гром не бабахнет. Если в следующий раз больше насчитаешь, значит, гроза уходит, а если меньше…

– Ага, понял, понял, – перебил его Митек, и тут снова сверкнуло.

– Пять! – заявил он и посмотрел озабоченно на небо.

Тучи сгущались, подул ветер. До дна расщелины он не доставал, но колышущиеся кроны деревьев явственно об этом сообщали. Калин снял сапоги и сунул их в руки друга.

– Надевай, – сказал он и пошел собираться.

Спустились по веревке быстро, только Анята немного задержалась, руки еще болели. Закинув за плечи походные мешки, дети двинулись к месту подъема из этого оврага, который вот-вот превратится в бушующую реку.

– Три! – сообщил Митек после очередного всполоха.

– Чего это вы считаете? – заинтересовалась и Анятка.

Митек с видом бывалого знатока объяснил новую науку девочке.

Та, глянув на ребят, хмыкнула:

– И откуда вы, такие вумные, набираетесь только.

До осыпавшегося берега с наиболее низкой точкой дети добрались, когда дождик уже моросил вовсю. Ручейки хоть и не бежали по склону, но земля уже достаточно промокла.

Калин озадачено посмотрел, отер рукавом лицо и, звучно шмыгнув носом, изрек:

– Кажется, мы влипли.

Анятка топталась рядом.

– Что, думаешь, не поднимемся?

– Не-а… слишком скользко. Надо возвращаться.

– Или еще один поискать, – предложила Анята.

Калин покосился на бурлящую муть реки:

– Можем не успеть.

Митек сидел на камне, вытянув ноги и скривившись от боли, слегка покачиваясь, тер колени.

– Я смогу, – вдруг заявил он твердо. И сомнений не возникло – сможет.

Митек очень серьезно посмотрел на Аняту.

– Калин давно знает, ну, может, и забыл сейчас, но он видел уже и молчал, всегда молчал, потому как не предатель. Если об этом узнается, то туго придется всей моей семье, а меня… – мальчик судорожно выдохнул. – Возможно, ты больше никогда не захочешь со мной общаться, но только никому не расскажи о том, что сейчас увидишь.

Он бросил еще один взгляд на девочку, такой печальный, словно прощался с ней навсегда, и, подойдя к обвалу, сиганул вверх с места, как кузнечик, вынул веревку из своего мешка и сбросил друзьям. Анятка стояла каменным изваянием с распахнутым ртом…

– «Мутант, – подумал Калин, – еще один», – усмехнулся он своим мыслям и пихнул сестру в плечо.

– Проснись и пой, шевелись скорее, пока нас тут не затопило. Ну, же. Потом удивляться будешь, лезь быстро вверх.

Девочка, повинуясь приказу, ухватилась за веревку и поползла вверх, скользя ногами по мокрой склизкой земле. Следом забрался и Калин.

– А я-то все думал и гадал, как это мы с тобой умудрились впервые в пещеру влезть, да веревку там зацепить. Там же метров пять от земли. А оно, вон в чем секрет, – хохотнув, Калин стукнул угрюмого товарища по промокшей спине.

– Я так и думал, что ты забыл, – пробурчал Митек и снова скосил глаза на ошарашенную Анятку.

– Дай ей время…

Митек коротко кивнул и быстро зашагал вперед по уже давно знакомой, не раз пройденной тропе.

Глава 7

Первые полчаса крупные капли, летевшие с неба, монотонно разбивались о листья, превращаясь в каскады сверкающих брызг – смотрелось красиво. Теперь же вода лилась сплошным потоком, и не была ливню преградой густая листва чащобы. Нижние ветви гнулись к земле от водяного напора, сильного и шумного, словно водопад, а верхние мотало и гнуло мощными порывами ветра, испытывая на прочность сцепление со стволом. Исполинские гиганты скрипели и трещали, оглушая окрестности своим стоном, почва двигалась, колеблясь в такт, как живая. С нежданным наступлением темноты картина не поменялась, но появился один плюс – всего этого кошмара не было видно.

– Мне страшно, Калин, а вдруг оно вывернется?

– Не боись, Анятка, мы – удачливые, – проорал ей в ответ Митек. – Не зря же я его нашел.

Когда-то величественная секвойя уже пострадала от попадания молнии, и ее широченный ствол расщепило надвое. В ту же, а возможно, и в другую непогоду соседнее дерево свалилось аккурат в готовую рогатину. Деревья, хоть, и увечные, но жить не перестали – так и росли в обнимку, тянулись к солнцу, как могли, а внизу, под широкими ветвями исполинов получился своеобразный природный шалаш.

Митек как-то раз сбился с пути, когда шел к реке, вот тогда он и нашел это место, облазил его, исследовав да припоминая к нему дорогу – мало ли, когда пригодится. Вот и пригодилось. Когда Калин сказал, что такую грозу лучше переждать в лесу и желательно построить укрытие, чтобы не промокнуть и не заболеть, Митька вспомнил про свой шалаш, найденный не так давно, и повел туда друзей.

Калин действительно стал очень странный. Когда пришли к обещанному сюрпризу, и радостный Митек поспешил вперед, чтобы занырнуть под ветви «домика» с уже заготовленной восторженной фразой «Гляньте, как тут здорово!», его вдруг резко ухватили за шкирку и грубо отдернули назад, прижав к шершавому древесному стволу.

– Сдурел? – зашипел на него Калин. – Куда ты ломишься, как лось? Жить надоело?

Ошарашенный мальчишка таращился на товарища и не знал, что тому нужно ответить, растерялся, и почему-то стало так обидно, аж до слез.

Анята тоже хороша: не заступилась, а стояла за спиной брата, молчала, только настороженно зыркала по сторонам.

– Ты знаешь, кто там сидит? – задал странный вопрос Калин.

Откуда же Митек мог знать, кто там сидит, если он пришел сюда только что, вместе со всеми. И тут до него дошло:

– А, действительно, там что, кто-то есть?

И отрицательно помотав головой, шепотом спросил:

– Кто?

– Конь в пальто, – грубо ответил Калин и отпустил друга. – Тут стойте и хоть палки возьмите, мало ли. И это, если вдруг чего, бейте прямо в морду, желательно по носу. Нос почти у всех зверей – одна из самых болючих точек.

Пока растерянный Митек, раскрыв рот, хлопал ресницами, Анятка уже подобрала пару удобных, увесистых палок, одну из которых сунула Митьку в руки. А Калин, пригнувшись, с ножом в руке еле слышно, переставным шагом обошел вокруг укрытия и только после этого решился подкрасться ближе и заглянуть внутрь.

– Чисто! – прозвучало из-под раскидистых лап упавшего дерева, и оттуда же показалась взъерошенная голова Калина. – Можете подойти, тут нет никого, – сообщил он своей команде и вновь скрылся с глаз.

* * *

– Не обижайся, Митек, просто, в таких местах очень любит селиться дикий зверь. Ты мог погибнуть, понимаешь.

Митек дулся очень сильно.

– А по-человечьи сразу сказать нельзя было об этом? Обязательно так: за шкиряк и головой об ель?

– Ну, прости, случайно вышло, сам не ожидал, что так резко дерну. Но и ты молодец – «сюрприз-сюрприз»… Заранее сказать надо было, тогда и я бы предупредил, а то привел и ломишься вперед, как лось. А если там Хокби или еще кто похуже лежку себе облюбовал, не подумал? Что потом родным твоим говорить? «Извините, я не успел» или «простите, ваш сын хотел сюрприз нам показать, но его вдруг зверь сожрал»?

Митек, уткнувшись подбородком в колени, угрюмо ковырял палочкой природную подстилку.

– Ну, и хорошо… Знаешь, а они только рады будут. Избавились, наконец, от урода. Они все ненавидят меня за то, что я такой…

Тут он засопел, обхватив голову руками, и спрятал лицо. Слышно было, как мальчик борется с нахлынувшими слезами и старательно пытается унять жгучую обиду, которая неожиданно нашла выход и желала быть услышанной.

Если бы не Анята, ох, сколько бы он сейчас рассказал другу: какие обидные слова ему говорили старшие братья и сестра, а какой разговор он однажды нечаянно подслушал ночью. Оказывается, все эти годы его родители сомневаются, а правильно ли поступили, оставив проклятого в доме? Может, из-за этого их Боги и наказывают вечными неудачами да такой нищетой? Они хотели дара, а люди посмели скрыть младенца и не отнести его в Храм, как полагалось. Но еще не поздно ведь исправить, загладить старые грехи? Отец был против. Но и его «НЕТ!» звучало с сомнением и неуверенностью в своем решении. Он всего лишь предложил повременить в надежде, что все выпрямится, и в этом году урожай соберут хороший, и сын пройдет обряд. Вот и выходит, что урожай снова с недоимом, а кто виноват? Митька виноват. Федун обряд провалит – опять Митька виноват, сивучи не снеслись, или Гейга в штаны нагадил – тоже Митька виноват. Он хотел дождаться своей инициации и спросить дозволения у графа пойти с ним в Великие Пустоши. Он будет таскать походные вещи, выполнять все приказы, а еще он очень быстро бегает и высоко прыгает – граф должен оценить эти достоинства и применить их по уму в своих путешествиях. Он, наверно, не захочет терять такого полезного, верного слугу и ни за что не сдаст его Кардиналам.

Мальчик непроизвольно шмыгнул носом и судорожно выдохнул, унимая беззвучно текущие слезы. Ему вновь привиделось, как он бравой походкой шагает по Мертвой земле…

– Ты – не урод, – вдруг подала голос Анята. – Не надо так говорить.

– Мне виднее, – пробурчал Митек себе в колени. – Уйду я, сам уйду. Если Федун обряд не пройдет, то мне тикать надо, а если сдаст, то после своего я и уйду, потому что делать тут мне нечего.

– Глупости ты говоришь, Митька. Как это – нечего. Всем, значит, дело находится, а как ему – так нет? И тебе найдется.

– Ага, и жена в придачу, – горько усмехнулся мальчуган, украдкой обтерев нос рукавом. – Нет, Анятка, никто за меня замуж не пойдет, потому что я – урод, и места мне здесь нету.

Анята сорвала вблизи торчащую веточку и медленно, листок за листком, начала ее оголять, сосредоточенно пялясь в одну точку.

Тут в разговор вмешался Калин.

– Он прав, Анята, даже если тайна и будет храниться, то жениться он все равно не сможет. Жена колени его увидит – и все, пишите письма мелким почерком.

– Но я же знаю… – вновь встряла Анятка.

– И что с того? – парировал Митек. – Будто ты замуж за меня пойдешь, ага, трижды…

– А, может, и пойду!

– У-у… – Калин вытянул лицо, переводя округлившиеся глаза с друга на сестру и обратно, и прикинулся мебелью.

Повисла неловкая тишина. Трели птиц раздавались по всему лесу.

– Кажется, дождик кончился, – Калин ляпнул первое, что пришло на ум, и полез на выход.

Ни единого лучика солнца, серое небо проглядывало высоко в кронах уставших деревьев, вдали все еще отчетливо слышалась грозовая канонада. Внезапно наступившая ночь покинула лес, уступив смену сумраку. Перезвон капели разносился по всей округе, соперничая с пением птиц.

– Ну, что, домой? – высунулась рядом растрепанная голова Анятки с застрявшей сухой веточкой в волосах и каплями воды на лице. – Я ночь тут сидеть не хочу.

– А я лучше тут останусь. Вода схлынет – вернусь в пещеру, а вы идите, вас небось отец обыскался уже. Ох, и влетит же вам из-за меня, е-мое.

Анята задумчиво потерла попу, не заметив своего движения, на что Калин заулыбался во все чумазое лицо.

– Ладно, дурилка картонная, идем домой. Там и разберемся, а в обиду мы тебя не дадим. Если вдруг чего, то сбежим вместе, одного тебя не пущу – пропадешь, а меня отец поймет.

– И я с вами, – смело заявила Анята. – А Донька пусть с родителями остается да малого нянчит.

– Какого малого? – опешил Митек.

Так, всю дорогу до самой деревни дети шли и болтали, строили грандиозные планы на свое совместное будущее, весело смеялись, подшучивая друг над другом.

* * *

– Идут! Идут! – закричал пострел лет восьми, сидевший на крайнем заборе, и лихо скатившись по подпорной балке, с такими же криками бросился вглубь деревни.

– Ох, и попадет нам, – озвучила свои мысли Анята, наблюдая, как со всех сторон выходят на улицу соседи.

Многие крестились, словно увидали покойников, любопытные детишки выглядывали из-за околицы и шушукались меж собой.

Идти по деревенской улице, подвергаясь столь странному всеобщему вниманию, ребятам было крайне неуютно, они не понимали, что происходит и отчего у соседей такое поведение, а все неизвестное, как правило, пугает. Дойдя до забора Митька, дети остановились. Мальчик топтался на месте, не решаясь войти. Он не в первый раз сбегал из дома и по нескольку дней не появлялся, но такого внимания со всей деревни никогда не было, а тут…

– Ну, это, пойду я, что ли, – мялся парнишка у калитки, взявшись за ручку.

– Может, к нам сначала? – предложил Калин. – Не пришибли бы тебя твои, а?

Не успел Митек ответить, как распахнулась калитка, и на улицу выскочил тот самый «взрослый» шкет.

– Живой! – кинулся он на шею брату и, крепко вцепившись в нее, разревелся.

– Да живой, живой я, че мне сделается-то. Уймись, Мишка.

– А бабка Взора сказала, шо померли вы, – всхлипывая, сквозь слезы ответил постреленок. – Вот же ведунья проклятая… – еще раз всхлипнув, громко шмыгнул носом, – ты домой не ходи, Мить, ты к Котовым сразу иди. Батька там…

Странная реакция соседей на встречу и общение братьев сильно напрягла Калина, вплоть до того, что он, вроде как невзначай, положил руку на рукоять ножа. Они явно собирались кинуться на защиту Мишки, но, похоже, страх их останавливал, и пока ничего ужасного с ребенком не происходило, видимо, решили понаблюдать, повременив с защитой. Калин спинным мозгом ощущал всю напряженность ситуации и видел: одно резкое движение, и быть беде.

На дорогу вышли мужики с вилами и лопатами, угрюмо взирая на троицу и мелкого Мишку.

Все вместе под любопытными, настороженными взглядами соседей так и пошли к Котовым. Малой увязался следом. Людей на улице собралось уже изрядно.

– Ох, и устроит Лют Взоре, – шепнула Анятка мальчишкам. – Все, допророчилась старая. Дед ей этого не простит.

То, что недавно объявленные покойниками всем составом вернулись в родные пенаты, естественно, знала и последняя блоха, не то, что собака, и на удивление деревенских жителей, да и самих «покойничков», так горячо любящие родители и ближайшая родня совсем не спешили, не бежали навстречу своим чадам. Даже мать Калина и Аняты не вышла за калитку встретить своих любимых деток. Только Мурайка выглянула из своего сарая, когда дети вошли во двор.

Калин на миг прикрыл глаза и отослал «корове» картинку, как он ее гладит по носу. Посмотрел на входные двери.

– Ну, что, идем, – сказал он и твердо шагнул на ступеньку крыльца.

Во главе стола сидел хмурый Лют, по правую руку от него – Юр, по левую – Сава, отец Митьки. А мать Калина и Аняты стояла рядом с мужем. От нетерпения и нервного напряжения скомкав свой передник у самой груди, она глядела на детей глазами, полными любви и слез, закусив нижнюю губу, но кинуться и обнять не смела. Видимо, запретили.

Калин стоял впереди всех, закрыв собой от родительского гнева сестру и друга.

Первым не выдержал Сава – дернулся в порыве подняться с лавки, но широкая ладонь Люта легла на его запястье, сжала. Глаза же деда сверлили Калина, и был в них не гнев, не злость, а скорее, гордость с долей недоверия.

– Уберег? – тихо спросил дед.

Мальчик молча кивнул, играя со старшим родственником в гляделки.

– Привел?

Снова кивнул.

– Ну… чего стоите? Садитесь, ужинать будем.

Подростки сели на лавки, а малый остался в дверях, неуютно стало ему до жути, но как поступить, он не знал.

Лют добродушно улыбнулся, глядя на постреленка.

– Сходи-ка, Мишаня, сивучам водицы налей да за двором приглянь, чтобы зеваки лишние в окна не лезли. Только вперед бревнышком двери подопри, понял?

Малый бойко кивнул и шустро шмыгнул на двор.

– Доча, ты б детей накормила, что ли. Голодные, небось, с дороги-то, – продолжил Лют тем же добродушным тоном, но глаз своих с подростков не сводил, особенно часто и внимательно смотрел на Калина, а руки Савы он тоже не отпустил, сжимал так же, если не сильнее.

Инала, ахнув, захлопотала с посудой, откуда-то у печи появилась Доня, принялась споро помогать, не приближаясь к столу. Юр переводил взгляд с сына на дочь молча, но шквал эмоций на лице мужчины говорил громче голоса.

Плошки с горячей похлебкой совсем не аппетитно дымили перед детьми, испуская резкий, дурманящий запах. Те сидели неподвижно, взирая то на странное варево, то на старших, уже больше с любопытством, нежели со страхом быть наказанными. Такой еды они ранее никогда не видели и не ожидали.

– Ешьте, ешьте, – предложил с нажимом в голосе Лют, внимательно следя за каждым движением детей.

Сава и Юр заметно напряглись, а Доня, вцепившись в мать и замерев, глядела во все глазища, со страхом чего-то ожидая, так же, как и сама Инала.

Дети переглянулись, медленно взяли со стола ложки, по куску лепешек и нерешительно приступили к трапезе, косясь на взрослых, но после пробы варева их жуть как перекосило, аппетит пропал окончательно.

Вкус оказался под стать запаху, кислый, с горьким послевкусием.

Доня тонко затянула на одной ноте, как собачка, еще сильнее вцепившись в мать.

– Цыц! – рявкнул дед, не поворачиваясь в ту сторону и пуще прежнего сверля глазами троих едоков.

Дети кривились, но глядя на реакцию родителей, продолжали есть, инстинктивно понимая, что если не станут, то случится что-то очень плохое. Кривились, давились, но доели все до дна.

– Спасибо, мама, – сказал Калин, первым окончив ужин.

– Спасибо, – закончил Митек.

– Спасибо, мама, – еле выдавила из себя Анята, с трудом проглотив последнюю ложку варева.

Губы деда разъехались в улыбке, Юр облегченно выдохнул, блеснув слезой. Лют, наконец, отпустил Саву.

– Сынок! Сыночек! – заголосила Инала. – Родненький! – бросилась она к детям. – Анята, милая моя, кровиночка, – причитала женщина, ощупывая, приглаживая, обцеловывая обоих своих детей и даже Митька за компанию.

Доня смеялась, умываясь слезами, и только Сава как-то странно посмотрел на своего сына и поднялся с лавки.

– Сиди пока, – остановил его Лют, – мы говорить еще будем. Ну, все, хорош, хорош тут сырость разводить, Инала. Давай-ка, доча, накрывай на стол нормально, по-человечески, да выпить нам чего поставь, сегодня можно.

– Угу, – кивнул счастливый Юр, трепля сына по макушке, – даже нужно дюже…

* * *

Берегиня Лудунь лунная. Если ты не человек, а дух дурной, призрак или какая другая нечисть в человеческом обличье, то варево из этой травы есть ни за что не станешь, потому как по поверью – это верный яд для любой нечисти, похлеще святой воды будет. Пучки этой травы клали под каждым порогом, но особо сильную нежить это могло и не остановить, а вот похлебка… Вот все и ждали – съедят дети это варево или нет. Ждали не просто так, а готовые к отражению атаки со стороны демонов, до смерти их или своей.

Так объяснил Лют детям, когда Калин спросил, чем это таким веселеньким их накормили, и не грозит ли это бессонной ночью в нужнике. Правда насчет нужника дед ответил вскользь, двояко отшутившись.

– Отец, я оставил на столе записку о том, куда и почему мы ушли. Я ждал, что ты отправишься вслед. Почему не пришел?

Юр покосился на Аняту.

– А молоко кто оставил на столе?

– Ой, – взвилась девчонка, – я, видать, позабыла убрать второпях. Что, скисло?

– Нет, доча, не скисло. Не успело. Мрякулу спасибо скажи и за молоко, и за записку вашу. Перевернул он кувшин да лапами своими истоптал все. Как ты, сынок, говоришь – «и все, пишите письма мелким почерком?». Вот только «… ушли в» и осталось. Мы с дедом и Савой три дня по лесам шастали, да соседи помогали – кликали, искали вас, а на четвертый, на рассвете, пришла Взора да сказала, что видение ей было ночью, как погибли вы.

Рассказывала она про людей черных со змеями в руках да на чудищах страшных верхом, что детей они наших покрали и в рабство вечное увезли. Видела она скорбь и слезы, и реки крови. Картины эти ей сумбурно мерещились, а вас четко видала, а главное – Калина. Говорит, что вышел Бог Мести из крови пролитой и слез скорбных и вселился в тело твое. Загорелись глаза алым, и письмена древние на коже стали проступать, кровоточить, словно резал их кто невидимый, и каждый шаг оставлял след кровавый в траве. Ушел ты сам за черными людьми, но сказал, что обязательно вернешься и не один. Лют ей на то ответил, что грибов ести меньше надо да дурман-травой хату не окуривать. Мы собрались вновь на поиски идти, да такая непогода страшная разразилась, что остались в хате пережидать, а Взора все твердила, что это Боги на деда твоего прогневались за оскорбление их оракула и за недоверие к словам пророчицы. На силу выпроводили ее восвояси. Гроза ушла, и мы вновь собрались на поиски, да тут Лют присел на лавку и сказал, что нам идти уже никуда не надо. Лицом он сделался каменный и приказал лудунь варить да в подпол напихать изрядно. Вот и подумали мы, что это не вы вернулись, а нежить в вашем обличье. Потому проверку и учинили.

* * *

С того вечера минуло уже недели две, но так много значимых событий случилось, что и не в каждый год столько наберется. Народ, узнав, что с детьми все в порядке, и что это вовсе не нежить, успокоился. А вот бабка Взора сильно осерчала на Люта и всю его родню – клиенты-то к ней ходить перестали с тех пор, потому как прослыла она обманщицей и старухой, выжившей из здравого разума. Дочь ее, Марта, форменной змеей шипела на Иналу везде, где встречала, и всячески оскорбляла детей ее, подзуживая подружек, и пыталась пускать разные сплетни у центрального колодца.

Лют и Юр поговорили с Савой, о чем, подростки, конечно же, не знали. Разговор тот состоялся строго в мужском кругу без лишних ушей, но отношение к мальчишке изменилось заметно. Ему даже новые штаны купили и башмаки на осень, чего ранее в его жизни еще не случалось. А еще произошло чудо: засватали Ардынку. Буквально на третий день после сватовства молодые отгуляли скромную свадьбу, и новоиспеченная супруга наконец-то покинула родительский дом. Откуда Сава взял денег на свадьбу и приданое дочери, никто не догадывался, подумали – накопил. Никто, кроме Калина. Сам же Калин сгорал от нетерпения и любопытства, ожидая удобного момента, чтобы в одиночку сходить в «пещеру». Он уговорил Митька рассказать Люту про найденные сокровища Древних, объяснив, что после весеннего паводка все эти вещи погибнут, и надо их достать оттуда раньше, чем поднимется вода. Но прежде хотел поорудовать там сам, без свидетелей, поэтому с признанием просил друга повременить, сославшись на то, что, возможно, еще разок захочется сгонять в пещеру, пока есть время. Митек, естественно, согласился.

Близился День великого обряда взросления.

Глава 8

Десятник Крам

Командир группы совсем недавно получил повышение, встав во главе десятка особого назначения Имперской гвардии. Семь лет обучения, начиная с щенков, дались ему тоннами пота и крови, и кровь та по большей части была не его. Мальчик из знатной семьи был наделен многими полезными чертами: прирожденный убийца, талантлив и схватывал все на лету, умен, попал в детский корпус по собственному желанию, до тринадцати лет обучался дома самыми лучшими учителями. После выпуска военной Академии взлетел по карьерной лестнице без помощи знатной родни, оставляя за собой сотни трупов; все задания выполнены на отлично. За три года на воинском поприще из рядового в десятники личной тысячи охраны Императора – это немыслимо, но как показал Крам, вполне стало реальным.

После повышения новоиспеченный командир получил очередное задание. На самой границе завелась шайка, которая грабила Имперские обозы. Прозвучал строгий приказ:

«Найти и уничтожить грабителей, а на обратном пути заодно забрать налог в приграничном княжестве, с хозяином которого это уже оговорено».

Крам злился: почему он, элитный воин, должен собирать какой-то налог. Уже давно следовало приучить этих заплывших жиром князей самим отвозить все, куда положено по закону. Вечно они прикрываются отговорками: то разбойники шалят на дорогах, то везти некому, то ограбили. Наглецы!

Нет, как вернусь, обязательно схожу в Святилище и передам в дар Богам десятую часть платы за этот поход. Неужели я чем-то обидел их, разозлил нечаянно?

Он просто негодовал:

«Всегда милостивы к своему любимчику и неожиданно наказали таким изощренным способом, обязав нудным, ничтожным заданием, словно он мытарь какой-то, юнец на побегушках или простой гвардеец. Отряд специального назначения личной Имперской гвардии – и так унизить!»

Злость буквально перекатывалась по всему телу, как магма в недрах земли, ища выход наружу.

В то время сам князь находился в отъезде, потому Крам, остановившись в имении виновника всех этих неудобств, предоставил управляющему разрешительную бумагу и вольготно устроился со своими людьми, ожидая сбор обоза с податью. Ужинал Крам отдельно от гвардейцев, в главной зале, бойцы же – в людской, выгнав оттуда всех холопов.

В приоткрытую дверь в самый разгар трапезы тихонько постучали.

– Господин командир, – в щели показался могучий крючковатый нос, а потом и сам хозяин «шнобеля».

Крам в который раз за сегодняшний вечер удивился, как этого тощего, сухого старика не разворачивает по ветру, подобно флюгеру, и не тянет к земле столь огромная часть тела. Зычный командирский голос также не соответствовал внешнему виду управляющего. Еще Крам обратил внимание на его глаза: взгляд цепкий, такой, что заметит даже, насколько поутру поправился вчерашний назойливый комар.

– Тут, понимаете ли, такое дело… – старик слегка замялся и ссутулился.

Крам с раздражением глянул на управляющего, и тот сгорбился еще сильнее, опустив голову, но зыркать по комнате не перестал:

– У нас недоим, господин, третий год к ряду.

– И чего ты хочешь от меня? – голос Крама был холоден и звучал опасно.

– Ничего, господин, простите, я просто обязан донести это до вашего сведения и вот, – хитрый старик положил на изукрашенный красивой резьбой низенький столик несколько исписанных листов грубой, серой бумаги, – документы, тут все указано. Разрешите послать гонцов по деревням для сбора людей?

Императором был издан такой закон, в котором прописано, что, ежели в один год была недостача, то во второй накладывался десятипроцентный штраф на основной долг. Ежели и в третий год «неурожай», то старейшин казнили, а в погашение долга забирали девочек от двенадцати до пятнадцати лет. Казнить же провинившихся старейшин предстояло новым, в тот же день выбранным из населения.

Десятник промокнул салфеткой губы и с неудовольствием придвинул к себе исписанные ровным мелким почерком листы, бегло прошелся взглядом по строкам.

– Хм… а это уже интересно, – подумал он. – Кажется, Боги услышали его обещание о десятине в дар Храму и милостиво решили устроить своему любимчику небольшое развлечение.

Десятник гвардейцев бросил старому туину:

– Отсылай. На смотр я сам поеду, а то насуете всяких корявых, знаю я вас, – заявил он скривившему недовольную гримасу управляющему, уже предвкушая сценарий завтрашнего дня.

* * *

Главная приграничная площадь, если ее можно так назвать, имела унылый, скорбный вид, и, глядя на нее глазами столичного жителя, десятник преисполнялся непонятной брезгливостью к местным жителям и к их быту. Про каменные дороги и мостовые тут, похоже, и не слышали никогда. Убогие прилавки в покосившихся одноэтажных строениях, которые являлись, как он понял (о, Боги) торговыми лавками, больше напоминали свинарники, и то, как в них можно было найти что-то приличное, так и оставалось загадкой. В центре площади размещался колодец с множеством желобов, расходившихся в стороны от него наподобие солнечных лучей, размером каждый из них по двенадцать шагов и глубиной – в локоть. Эта деталь крестьянской смекалки его заинтересовала, и, чуть поразмыслив, он нашел ответ на вопрос, для чего все это нужно. Оказывается, эти желоба позволяли напоить одновременно несколько вьючных животных, не создавая очереди, и более того, имели еще уйму практических применений: стирка, мойка, и банально могли заменить в знойный день фонтан. Подойдя к ним и устроившись в непосредственной близости от открытой колодезной воды, вполне можно отдохнуть и освежиться. Оставив заметку себе в голове, как можно больше узнать про это, десятник «вернулся на землю» и перешел к решению государственных дел.

Заложив за спину руки с зажатой в одной из них искусно сделанной нагайкой, Крам медленно шел вдоль неровного строя, хлюпающего носами и местами подвывающего.

– Эта, – остановившись напротив высокой, стройной и белокурой девушки годов четырнадцати, указал на несчастную скрученным хлыстом и так же неспеша двинулся дальше. За спиной раздались жалобные стенанья, грубый окрик его солдата и резкий звук хлыста, ударившего вхолостую оземь.

– Голову подыми, – велел командир, пытаясь рассмотреть очередную жертву закланья.

Низенькая, возраст непонятен, на вид ей можно дать как десять, так и тринадцать лет, но довольно миловидная. Медленно подняв голову, она уставилась исподлобья на человека, решающего ее дальнейшую, судьбу сухими, злыми глазами, полными ненависти и желания вцепиться в горло.

– Хм… – Крам задумался, прокручивая в уме: – «Интересная штучка. Взять? Ломать придется. Будет ли с нее толк после этого? Не возьму – вспоминать буду… Может, себе оставить на забаву, как дикую зверушку?» – и, все-таки, решив, кивнул девчонке в сторону своих бойцов: – Сама пойдешь, или тащить волоком?

Та только сжала крепче губы, фыркнула, расправила плечи и, вскинув голову, гордой походкой пошла в указанную сторону. В толпе заплакала женщина. Крам ухмыльнулся. Настроение у него заметно улучшилось, процесс отбора пошел веселее.

– Это что? – указал он на предпоследнюю девчушку в рваном, грязном сарафане, явно намеренно истоптанном в дорожной пыли.

Та усердно размазывала слезы и сопли по зареванному лицу со следами грязи и сажи.

– Почему в таком виде? Умыть!

По толпе прошел тихий ропот о том, что какая-то Марта умышленно измарала свою дочь перед смотром. Тут же подлетевший боец ухватил ребенка за плечо и потащил за собой к колодцу, неподалеку от которого и разворачивалось все действо. Долго не церемонясь, служивый взял за растрепанные волосы и обмакнул девчушку головой в ведро, затем грубо протер ее лицо своей ладонью, растирая грязь, и молча притащил всхлипывающее создание обратно.

Командир отряда недовольно кривил губы, осматривая незаурядной внешности дрожащую девочку.

– Раз твоя мать такая умная, то будешь на кухне у печей работать, на большее ты непригодна. Пошла! Бегом!

Девочка заревела в голос, озираясь на односельчан, и тут же, распихивая впереди стоящих людей, как ледокол, из толпы вылетела дородная баба. Упав лицом в ноги командира, она, причитая, слезно взмолилась пощадить ее дитя.

– Богами тебя заклинаю, не тронь мою деточку! Муж погиб, она одна у меня осталася! Да что ж, девок-то краше нее нет разве? Да вон, у Котовых хоть, их аж две, да красавицы обе, лицом одинаковы! А он на смотр-то своих не выставил, видать, потому как старостой сделался, а нам куда ж до него-то, простым-то!

Народ зашумел:

– Малы на смотр те девки! – заорали из толпы.

– Чего ты, дура, мелешь! Рот закрой!

– Да заберите ее кто-нить!

– Где ж малы?! Где ж! На три денечка-то всего от моей младшие! Ах, что ж я ее, дура проклятущая, позже-то не родила, хоть на денечек-то-о-О-О!!!

Крам развернулся к старосте. Юр стоял, скрепя зубами от злости, явно желая свернуть шею языкастой, истеричной соседушке. Командир отряда, сверля старосту недобрым взглядом, неспеша подошел ближе, постукивая рукоятью скрученной плетки о свою ладонь.

– Правду она говорит?

– Правду, – пробасил Юр, нависая горой над довольно худощавым парнем, почти вдвое моложе. – Вот только по закону все, им двенадцати не исполнилось, три дня еще как не будет. Не положено им на смотр по возрасту.

– Пока доедем – будет, – веско заявил командир, совершенно не смутившись ростом и шириной плеч оппонента. – Девки где твои?

– Не по закону то! – повысив и без того громкий бас, медведем рыкнул Юр.

Глаза парня сузились, бледные, тонкие губы превратились в две белесые нити.

– Кто ты такой, чтобы МНЕ-Е на закон указывать, деревенщина?! – и без замаха, но как-то хитро, исподнизу ударил здоровенного мужика рукоятью плети в лицо.

Послышался хруст, глаза закатились, и староста, не издав ни звука, кулем завалился на землю, брызнув кровью из разбитого носа.

– Папочка! – пронзительно раздалось из-за спин собравшихся.

Командир коротко кивнул в ту сторону, и четверо бойцов ринулись за добычей, как хищники, стремглав исполняя приказ вожака.

– А-а-а!!! Пусти!

– Пусти! Не-е-ет!

– Да что же вы творите! Да будьте вы прокляты!

В окружении людей еще продолжала кричать, плакать и сыпать проклятья мать, удерживаемая односельчанами, а перед Крамом уже стояли бойцы, зажав болевым хватом двух упирающихся, растрепанных девчонок.

– Папочка! – пискнула одна из них на грани плача.

Обе с ужасом взирали заплаканными синими глазами на отца, распластанного на пыльной земле, и лужицу крови у его головы.

Командир довольно оскалился, поигрывая хлыстом. Близняшки всегда пользовались спросом в высшем свете, а такие прелестные – и подавно. Император будет очень доволен. Крам уже не сомневался, что Светлейший пожелает оставить их у себя. Эта парочка стоила всех мучений нудного похода. Хорошая награда и недельный отпуск гарантированы. Да, Боги любят его, они мудры, а он посмел усомниться в их мудрости. Нет, не десятую, пятую часть от оклада он отнесет в Храм.

– Уводи, – Крам сухо отдал приказ и вдруг сделал рукой неимоверно быстрое движение. Раскрыл ладонь – на ней лежал маленький камешек.

Лицо Крама не выражало ничего, оно было неподвижно, как маска.

– Кто? – спросил он холодно и не громко.

Среди людей пошел волнительный ропот. Крам терпеливо ждал.

Матерно выругался один из местных, люди зашевелились, оборачиваясь и пытаясь разглядеть, что же там происходит, и расступились…

Среднего возраста мужик стоял, зажимая рот брыкающемуся мальчишке, пытаясь того удержать. Паренек колотил всеми конечностями, пытаясь при этом еще и укусить. Заметив, что он привлек всеобщее внимание, затравленно озираясь, мужик испуганно уставился на десятника. Тот стоял в свободной позе, заложив руки за спину, и с интересом наблюдал за происходящим.

Мужик нехотя выпустил из захвата мальчишку и сделал шаг назад, пацан же наоборот рванул вперед, едва ощутив свободу, и чуть не врезался в Крама. Остановился. Взъерошенный, как весенний воробей, в ободранных обносках, он утерся рукавом, облизнул разбитую губу и уставился на десятника.

– Я. Это я камень кинул, господин, – без капли страха заявил оборвыш.

– Что же такой маленький? Не нашлось крупнее?

– Какой попался. Я не вреда ради, а чтобы заметили меня.

– Что же ты не вышел?

– Ага, так меня и пустили. Даже крикнуть не успел – спеленали, гады, и отцу сдали.

– Ты хотел за кого-то из них просить? – кивнул командир в сторону отобранных девочек.

– Хотел, но только ты же не отдашь, поэтому прошу за себя, – и мельком глянув на притихших близняшек, выпалил: – С вами хочу. Заберите меня с собой.

– О мальчиках указа нет, а на девицу ты не очень-то похож, рабов в столице и так хватает. Ответь, зачем я должен брать тебя?

– Я хочу служить Императору, как вы!

– Как мы? – усмехнулся Крам кривым подобием улыбки. – Отборный экзамен ты не пройдешь, нет шансов. Максимум, на что можешь сгодиться – на учебное пособие, на мясо.

Окинув мальчишку презрительным взглядом, Крам собрался уходить, но мальчик был упрям.

– Тогда слугой возьмите.

Крам развернулся к своему «коню».

– Тогда на мясо! Я согласен! – буквально крикнул в спину назойливый оборванец.

– Ступай в повозку, – даже не поворачиваясь, ответил десятник, зацепился взглядом за мокрую девочку, которая, все еще всхлипывая, так и висела на руке у бойца. – И эту тоже в обоз.

– Да как же! Да я же… Пощади деточку мою-у-у-у-у! – залилась слезами баба, ползая по сухой и пыльной земле, царапая в кровь свое лицо и выдирая растрепавшиеся волосы из головы.

– А эту казнить за обман, – бросил он уже на ходу, но вдруг остановился и с гаденькой ухмылкой на губах добавил: – Хотя нет, оставь, они сами ее накажут.

И одарив бабу презренным, насмешливым взглядом, лихо запрыгнул на спину жуткому животному, заменяющему в этом мире боевых коней.

Когда-то, видимо, они ими и были, но теперь это – страшные твари, больше похожие на Гончих смерти из Преисподней, нежели на прежних грациозных животных. Черные, как смоль, аж лоснятся шкурой, ушей нет, только дыры, как у рептилий, морда стала гораздо длинней и шире, украшенная набором острых треугольных зубов, передние копыта раздвоились, вытянулись, превратившись в когти, сбоку торчал третий отросток, дополняя уже полноценную лапу, которая вполне способна хватать. Задние ноги так и остались прежними с копытами, но обзавелись острой, зазубренной шпорой. Смотрелись «коники» жутко и название носили под стать внешности – Ночные Мары.

Позади раздался душераздирающий крик и тут же смолк после щелчка плетью. На этот раз «Черный змей» – так назвали эти плети, которые имели изукрашенную костяную рукоять и семь змеящихся, металлизированных жил – нашел свою цель. Удар был точный, профессиональный, жертва тут же потеряла сознание.

Обоз с несчастными девочками, которым волей злого рока выпало стать платой за недоим, медленно удалялся в сторону княжеского дома, сопровождаемый цепными псами Крама и плачущими родителями, бегущими следом не в силах расстаться со своими чадами. Дети, вцепившись руками в прутья клетки для перевоза рабов, жалобно смотрели, как их отцы и матери, глотая дорожную пыль, падая, сбивая колени, пытались растянуть миг расставания хотя бы на малость…

– Поднажми! – приказал Крам и припустил вперед отряда с головной тройкой.

Скорость обоза увеличилась, и вскоре бегущие люди выбились из сил и отстали, исчезая из поля зрения заплаканных детей…

* * *

А тем временем на площади откачивали новоиспеченного старосту.

Открыв осоловелые глаза, Юр сипло произнес:

– Калин. Где Калин?

Глава 9

На обряд взросления девочки надевали белые рубахи с узорчатой вышивкой красного цвета по рукавам и такого же цвета, как и вышивка, сарафаны, алые и белые ленты в волосы. Белый цвет символизировал невинность, а алый – распустившийся цветок женского начала.

Еще до обряда в течение года, как только началась первая менструация, девушка вместе с матерью или другой ближайшей родственницей шла к местной знахарке, и та уже являлась свидетелем созревания и включала отроковицу в список инициируемых на этот год. И пусть тебе хоть все семнадцать, но, если не ходила к знахарке на осмотр в Красный день, то не видать тебе обряда – ни за что не допустят. Подкупать врачевательницу люди не смели, потому как клятва давалась перед Богами, а разве можно обмануть Бога и не быть наказанной за это?

Обряд начинался с клятвы верности Богам, потом комиссии Старейшин предоставлялись на обозрение и пробу хлеб и другие блюда, приготовленные лично испытуемой. Строгой комиссией оценивались и различные рукоделья, после чего девочка отвечала на ряд вопросов о домоводстве и, если комиссию все устраивало, то она отходила в сторонку и ждала финального обряда, который не разделялся на девочек и мальчиков и проводился совместно.

Ребятам же доставалось испытание куда серьезнее. Так же, как и у девочек, обряд начинался с того, что испытуемый зачитывал наизусть трактат из Святого писания – клятву верности Богам.

С самых древних времен считалось, что путь мужчины усеян опасностями и сложностями. Для того, чтобы он был подготовлен и смог их преодолеть, проводился обряд инициации, как правило, включающий в себя испытания на силу, мужество и борьбу со страхом. Только после этого юные мужчины становятся взрослыми с точки зрения религии и общества и могут сами нести ответственность за свои поступки, до этого же вся ответственность лежит на их родителях. Смелость испытывали прыжком с высоты. Юноша, привязанный за ноги веревкой, должен был сигануть вниз с многометрового обрыва. Веревка та – не просто веревка, и вообще, то была вовсе не веревка, а лоза из семейства дальнего родича плюща. Растение обладало неимоверной прочностью и эластичностью. Второе же испытание проверяло мальчика на силу, выдержку и целеустремленность, несмотря на боль. На тонкой, но прочной веревке крепился тяжелый груз, и испытуемый обязан протянуть, а лучше пронести, не касаясь этим грузом земли, расстояние не в один десяток метров, при этом веревка больно впивалась в ладони так, что резала их в кровь.

Те, кто уже прошел все испытания, с нетерпением дожидались остальных. Последним испытанием был обряд – Очищение огнем. Разводился здоровенный костер, и каждый участник с разбегу перепрыгивал через него. Подбегали к костру еще дети, а приземлялись за ним уже зрелые, полноправные члены общины. Каждый такой прыжок сопровождался яростным боем церемониальных барабанов и возгласами радости. Тут же, с пылу, с жару многие ребята повязывали выбранной девочке синюю ленту чуть выше локтя – сватали. У большинства это было уже давно обговорено, но для некоторых являлось сюрпризом, и не всегда приятным. Ленты девчатам повязывали не только свежеиспеченные мужчины, но и те, кто уже давно вступил во взрослую жизнь и дожидался, когда, наконец-то, подрастет его избранница.

Митек очень сильно переживал, что его старший брат не сдаст экзамен на страх, потому как тот до жути не переносил высоты и даже по деревьям не лазал. Поднявшись однажды с отцом латать крышу, он не смог спуститься самостоятельно вниз, так и застрял там, пока его насильно не стянули. В итоге над ним очень долго смеялась вся деревня. Односельчане частенько подшучивали над Федуном, что ходить тому в мальчишках до третьего Сотворения мира.

Федун оттараторил заученное Святое писание, своеобразную клятву Богам служить им верой и правдой, и, обмахнувшись знамением, на непослушных ногах направился к обрыву. Лица на нем не было вовсе – белая, застывшая маска. Казалось, что вся кровь исчезла, испарилась из этого человека. Чем ближе он подходил к краю, тем чаще вихляли ноги, подгибаясь в коленях. Видно было, с каким трудом давался ему каждый шаг.

Сава взирал на сына, зажав кулаки и шепча сухими губами молитву-прошение Богам дать отпрыску смелости и сохранить жизнь.

Не дойдя до точки прыжка каких-то три метра, Федун застыл на месте.

«Закрой глаза и слушай мир вокруг себя», – вспомнил он то, что говорил ему пришибленный на голову дружок его младшего, не менее придурковатого братца.

Федун не переносил обоих, получая ответку от них, но почему-то перед обрядом Калин пришел на вечерние посиделки и начал рассказывать, как он избавился от страха высоты, и именно эти слова сейчас вплыли в памяти, заполняя собой все сознание… В голове звучал голос мальчика:

«Закрой глаза и слушай ветер, пение птиц, слейся с миром, который вокруг тебя, почувствуй его… Вдохни медленно и глубоко, успокаивая свое сердце, и ощути силу внутри себя…»

Проведя несколько таких глубоких вдохов, Федун действительно ощутил странный прилив бодрости и твердости духа. Сердце перестало трепыхаться подбитой птицей, а ноги вопреки ожиданиям, сделав шаг вперед, не подогнулись, позорно уронив тело оземь.

Шаг, еще шаг. Все, вот она, та самая вытоптанная многими поколениями лысая, глянцевая площадка скального утеса. Служитель Храма обвязал его ноги лозой и, не проронив ни слова, отошел в сторону, оставив подростка наедине со своими страхами и перед выбором – сделать шаг вперед, в бездну и во взрослую жизнь, или назад, в отчий дом, снова под отцовское крыло, неся позор на всю семью.

Федун вновь закрыл глаза…

– Прыгнул! Неужто прыгнул?! – не поверил увиденному отец, ошалело глядя, как быстро разматывается сложенная кольцами веревка.

Лиана размоталась, натянулась и подпрыгнула назад, отправив новое тело в полет. Почти все испытуемые орали, как оглашенные, но Федун не проронил ни звука. Люди переполошились, подумали даже, что у парня не выдержало от страха сердце, и он помер… Стравив веревку вниз, тихонько опустили висящее тело на камни. Спустя небольшой промежуток времени оно зашевелило руками, неуверенно ощупывая почву вокруг себя.

– Жив… – выдохнул отец и, подбросив в воздух сорванную с чьей-то головы шапку, прыгая и подскакивая, словно молодой архар, заорал во всю глотку: – Жи-и-ив! Мой сын жив!!

Распутал свои ноги Федун самостоятельно, сам же и вернулся к людям – так было положено по законам ритуала.

Тянуть тяжелый груз за тонкий шнурок парню показалось далеко не так уж и сложно по сравнению с первым испытанием. Работать ему приходилось много и с очень раннего детства, помогая отцу в поле, да и кругом по хозяйству, так что ладони у мальчика не были нежными, и силой Боги его не обделили, правда, на уме немного все же сэкономили.

– Сила есть – ума не надо, – любил он повторять как-то раз услышанное изречение Люта.

Отерев слегка кровоточащие руки о траву, Федун нащупал в своем кармане скользкую шелковую ленту. Дорогущую. Ох, и попотеть ему пришлось в этом году, собирая деньги на это сокровище. Даже у Котовых девок таких лент не водилось, а он своей Марьяне купил. Украдкой глянул на чернобровую раскосую девицу с не по годам пышной грудью и сильнее сжал в кулаке свое сокровище.

«Как ей идет алый», – подумал он, любуясь девочкой, которая вроде как щебетала с подругами, а то нет-нет да бросала коротенькие взгляды в его сторону.

«Голубой, наверно, тоже к лицу будет», – любовался он девочкой со стороны.

Служители Храма разжигали ритуальный костер…

* * *

Вечером, как и полагалось, были массовые гулянья, огромный общий стол и жертвы Богам, самостоятельно принесенные новыми членами общества, сделанные или добытые своими руками. Мужики пили спиртное, пили и бабы, но не все на радостях. Не у всякого мальчика хватило духу, терпения и смелости пройти обряд от начала до конца, нашлись и те, кто провалил свою инициацию с треском и позором для себя и всей своей родни, и родичи их теперь заливали зельем свое горе, с завистью поглядывая на счастливчиков.

Пир горой, вино, а точнее, брага рекой, песни и пляски до рассвета – спать нынче никого не гнали, даже малых, но многие сомлели, кто где. Радости досталось даже наивным сивучам. Какой-то умник намочил выпечку в алкоголе и накормил «птеродактилей». Зачем, спрашивается? А просто так, ради смеха. Бесперая почти птица ходила по деревне, пошатываясь, путаясь в собственных лапах, и тщетно силилась вспорхнуть на забор – то перелет, то недолет со смачным «приветом» об некрашеные доски.

Народ хохотал, подкидывая несчастным еще угощенья. В конце концов, они даже крякать перестали, а один из мужиков резонно заметил, что яиц нам не видать теперь целую неделю.

Послышался звук струнного инструмента и заунывное пение. Сивучи стали уже неинтересны, хохмачи отправились слушать барда.

– Ты, прелестная девица, мое сердце ты пленила, ночью лунною украдкой я принес тебе цветы. Но ты норов показала, затворившись в хате отчей, и меня отвергла ты. О-ой, да течет моя слеза-а-а, О-ой, да разверзнется гроза-а-а-а-а…

Уши заворачивались в трубочку от такого пения, но люди бодро аплодировали. Балладу исполнял молодой русый паренек, удачливый участник сегодняшнего обряда инициации.

Сияющий от счастья Федун сидел рядом с поющим товарищем и буквально поедал взглядом свою избранницу. Та сидела за столом рядом с родителями, бросая застенчивые взгляды на жениха, иногда оглаживая яркую, голубую ленту, повязанную на руку. Оба ее предка были мрачнее тучи, но молодых это ничуть не волновало. Теперь все зависит только от Федуна – к весне он должен построить дом и вспахать выделенный участок земли самостоятельно. А потом ему еще надо отловить плаксунью-малька, потому как на покупку животины денег у него нет. Плаксунья в хозяйстве очень необходима: и пахать на ней, и охотиться с ней, если приучить, конечно, ну, и молочные продукты в доме постоянно. Самцов плаксуньи никто не держал, уж больно опасны они, норов слишком крут, и самки «огуливались», самостоятельно выходя на природу, с дикими. Для этой цели животное уходило из любимого сарая в лес на несколько дней, иногда и неделями пропадала, бывало, что и вовсе не возвращалась – значит, погибла или нашла место, где ей лучше. Можно, конечно, наняться в помощники и подкопить деньжат, как он поступил, чтобы собрать средства на покупку ленты, но когда в таком случае заготавливать материал для постройки жилья? Отец научил многому, да и двум старшим братьям Федун помогал, так что опыта у него уже изрядно набралось – справится, не переживал, вот только сил бы хватило да времени. Не поспеет за этот год – Марьяна осерчает…

Размышляя над грядущими трудностями взрослой жизни, Федун наткнулся взглядом на своего братца с его дружком. Как всегда вместе, будто приклеенные друг к другу. Парню было немного завидно – у него такого верного друга никогда не водилось.

– Че, малой, нравится? – обратился он к Калину, указав на потомка семиструнной гитары.

Настроение у Федуна сегодня было просто великолепное, хотелось сделать чего-то доброе, хорошее, да и Марьяна наблюдала, и гонять малых на ее глазах парнишка не захотел, подумав, что ей такое поведение придется не по нраву. Наоборот, хотелось козырнуть перед девицей, показать, каким он может быть хорошим.

– Ага, прикольная гитара, – ответил Калин.

– Это тембал, придурок, – добродушно хохотнул Федун. – Где ты такие чудные слова только берешь постоянно? Гитара… хм, вот смешное словечко. Хош подержать? – спросил он, широко улыбаясь, и тут же покосился в сторону невесты – видит ли?

– Яр, – пихнул он локтем певца, который уже закончил свою руладу и задумчиво перебирал струны, размышляя, чего бы еще такого исполнить.

Столпившиеся вокруг слушатели просили наперебой то «Очи голубые», то «Трава-трава», но певец погряз в своих раздумьях.

– Че? – очнулся он, наконец, от очередного тычка Федуна. – Ты че пихаешься? Ошалел?

– Тембал, говорю, дай, да не боись, ща верну, – и, выдрав, считай, силой из рук товарища инструмент, снова глянув на девочку, протянул его Калину.

Митек стоял с отвисшей челюстью.

«Это, точно, мой брат? – думал он, наблюдая за совершенно не характерным поведением старшого. – И впрямь, Боги всемогущи, и обряд из мальчишек мужчин делает».

Калин, взяв в руки «гитару», пальцами легонько провел по струнам, прислушался, неопределенно хмыкнул и чуть подкрутил костяные колки на грифе.

– Э-э-э! Не тронь! – тут же взвился бард, обеспокоившись, что пацаненок сломает его любимый, дорогостоящий инструмент.

Но Калин и не собирался отдавать назад, а увлеченно, со знанием дела принялся крутить колки и «трынькать».

– Звук плохой. Подожди, я настрою, – и снова коснувшись струн, прислушался. – О, так получше будет.

Яр удивленно покосился на Федуна, мол, малой серьезно разбирается в музыке? И теперь уже с любопытством уставился на Калина, внимательно наблюдая за дальнейшими его действиями.

– Че, можа, и сбацаешь нам чего? – вполне серьезно поинтересовался бард.

Настроив инструмент, мальчик наиграл мелодичный мотивчик, тихонько мурлыкая слова себе под нос.

– Чего ты там мямлишь? – крикнул один из слушателей. – Взялся петь – пой или верни тембал Яру!

– Да, давай, малой, сбацай нам чего-нить такого, чтобы душа развернулась.

– Ага, давай «Ясны очи, темны ночи!».

– Не-е-е, лучше, геройскую! – крикнул кто-то из-за стола.

Калин начал уверенно перебирать струны и запел одну из своих любимых песен – «Прекрасное далеко».

Галдеж за столом плавно прекратился, люди развернулись на звук новой для них песни и звонкий мальчишеский, не слышанный ими ранее голос.

– Это кто? Калин? – зашептался народ, таращась на парнишку.

– Гля, чего внук Лютов выдает-то. Ничего себе, певун.

– Красиво-то как… – прошептала одна из женщин. – Точно, ангел небесный…

– А слова-то, слова-то какие, – ответила ей соседка по лавке.

– Давай еще чего-нить, малой, – загалдели взрослые мужи, когда песнь закончилась.

Мальчик задумался, чего бы такого исполнить, чтобы без «чудных слов» было, понятное местному населению, да чтобы текст песни помнился до конца, а то кусочков-то он знал много, а вот чтобы полностью… Припомнив ночные посиделки у костра со своими наставниками, Калин спел односельчанам: «Я свободен» из репертуара Кипелова, «Невесту полоза» из фильма «Он – дракон». Очень ему этот фильм понравился, и даже песнь заучил наизусть – пел ее уже не раз. Потом вспомнил «Небо славян» и несколько потешных частушек. Почти охрип и хотел уже отдать тембал обратно Яру, но люд заволновался, начали упрашивать спеть еще, ну хоть одну. Мальчик с надеждой в глазах посмотрел на деда.

– Спой, внучек, уважь старших. Крайнюю…

Обреченно вздохнув, Калин попросил попить. Пока пил, пытался вспомнить еще чего-нибудь такого, подходящего, негромкого, потому как голосовые связки уже ныли, в горле першило, и громко орать он просто был уже не в силах, да и хотелось закончить свой концерт эффектно, и не придумал он ничего лучшего, чем исполнить самую любимую песнь Лешего. Из той, прошлой жизни. Перенастроив инструмент на нужный лад, мальчик запел:

Я березовой корою оботру кровавый след.

Что со мною, что со мною – плачу я, а слез и нет.

Зарыдает черный ворон надо мною в облаках.

Что со мною, что со мною – нету силушки в руках.

Я очнусь на поле боя, прикоснусь рукой к кресту.

Что со мною, что со мною – смертью веет за версту.

И я вспомню вечер боя, роковой тот взмах меча.

Что со мною, что со мною – переломлен, как свеча.

Небо тучи перекроют, обольют святой водой.

Милая, тебя я помню, любая, а что с тобой?

Что ж с тобой, коль силу вражью пропустил я сквозь себя?

Что ж с тобой и домом нашим, не испугано ль дитя?

Братец ворон, братец ворон, улетать ты не спеши.

Расскажи, что там с семьею, только правду мне скажи.

И прокаркал мудрый ворон: – Богатырь, ты тихо спи,

Целы все, дитя спокойно, волноваться не спеши.

И заснул упрямый воин, перестал траву грести,

А могилой стало поле, небо – домом для души.

Мудрый ворон, мудрый ворон, в поле воина пожалел.

Не сказал: – Семью убили, погребальную лишь спел…

Песнь закончилась, и Калин услышал, какой бывает гробовая тишина, даже сивучи больше не трепыхались: обожравшись алкогольного корма, они или сдохли, или спали – кто их там разберет, валяются себе в пыли, молчат.

Лют медленно поднялся со своего почетного места, подошел к внуку, погладил по голове, приглаживая торчащие в разные стороны непослушные вихры, вынул из рук внука инструмент, вернул хозяину.

– Идем, внучек. Идем за стол… заслужил.

Утро было тяжелым. Голова хоть и не болела, но пить хотелось ужасно. Брага – не водка, но Калин не помнил, как встал из-за стола, как попал домой. Наверное, отец или дед отнесли на руках да уложили в постель. Видимо, так оно и было, потому что лежал он в своей кровати, заботливо разутый и укрытый.

– Что, алкаш, проснулся? – услышал он насмешливый голос Дони.

– Фу-у, ну от тебя и разит, прям как от батьки, – посмеивалась сестрица, протягивая несчастному ковш с темной, пенящийся жидкостью. – Пей, пей, хвороба, это квас с травками лечебными. Батька его всегда после этого дела требует.

Выпив действительно животворящий напиток, Калин поинтересовался – где все? Чего это такая тишина в хате?

– Как где? – удивилась Доня. – А после гулянья раскордаш сам собою уберется, что ли, по-твоему? Порядки в деревне наводят, естественно, столы с лавками разбирают, посуду да заборы починяют соседям.

– Заборы? А заборы-то зачем?

– А кто знает, зачем это вы с Митьком на самоходке кататься удумали средь ночи. Ты все орал про какой-то трехколесный велик-переросток да про ралли париш даскар.

– Париж – Дакар, – на автомате поправил ее брат.

– Угу, да хоть омут зеленый, – буркнула Доня. – Затянули его на гору, с которой мы зимой катаемся, да как дали оттудова вниз – самоходка на кочку наскочила да так шибко высоко подпрыгнула, аки птица по воздуху, а вы орете радостно, руками машете. Мы с мамкой да Аняткой думали – все, поубиваетесь! Ан нет, грохнулись оземь да дальше покатились и прямо деду Богдану в забор – трах! Доски в дребезги, телегу дедову в дребезги, а сами валяетесь у евойной навки в сарае и хохочете, как полоумные, а сарай-то нечищенный, а вам смешно. Даже навка его на вас, как на идиотов, посмотрела, и вид у ней такой был, что умела бы она говорить по-человечьи, Боги мне в свидетели, срамно бы выругалась на вас, это уж точно. И как живы остались, чудо просто. Бабы за головы да причитают, а мужики-то смеются да хвалят вас. И ладно, если бы на этом все и закончилось, так нет, они и свои самоходы повыгоняли, и давай лихачить по дороге, кто быстрее да ловчее.

Калин сел на кровати, болезненно морщась, потер ушибленное место чуть ниже спины.

– Ой, чего-то я не припомню никаких телег, – сказал он, явно пытаясь восстановить в памяти вчерашний вечер, и вид у него при этом был довольно виноватый.

– А ты во дворе поди глянь, – с укором посмотрела она на братца и вышла из комнаты, прихватив с собой пустую посудину. И из общей комнаты прокричала: – Ты подымайся давай, поешь да иди помогать, не отлынивай, алкаш несчастный! Да матери скажи, что воды я уже натаскала и у Мурайки прибралась, корму на вечер ей ща запарю да вертаюсь!

Загремела печной заслонкой, и послышались звуки кресала – огонь разжигала. Над головой зашебуршало.

– О, привет, ушастый. Что, тоже будешь меня ругать за вчерашнее? Не? Ну, иди сюда, пузо почешу.

Мрякул расправил крылья и плавно опустился на кровать, проворно вскарабкался на плечо мальчишки, ткнулся мокрым носом в шею, щекотно фыркнул в ухо, запрыгнул на голову, потоптался, кружась на месте, вспорхнув, приземлился, вернее сказать, «прикроватился» и принялся усердно тереть мордочку лапками, то и дело фыркая.

– Да, кот, от меня сегодня воняет хуже, чем от скунса, согласен. Иду мыться.

Нехотя поднялся на ноги и, слегка прихрамывая, поплелся к колодцу. Обливаться сейчас уже довольно холодно – лето-то закончилось, но сегодня эта процедура была просто необходима.

Выйдя на крыльцо, Калин увидел остов той самой несчастной самоходки, кучкой изломанных деталей покоящейся прямо посреди двора. Хоть и неисправная, но все же очертания действительно трехколесного велосипеда в ней отчетливо угадывались. Ранее как-то не доводилось видеть местный, самоходный транспорт. В обычные телеги запрягали все тех же навок, но были еще и самоходные, раза в два меньше обычных, но с вместительным багажником, с удобной лавкой на два человека. Они водились не в каждом дворе и обычно использовались для поездок в соседние деревни. Большие, широкие колеса обеспечивали почти вездесущую проходимость, а малые габариты позволяли протиснуться между деревьев в лесу, если те не совсем тесно росли, конечно, и не было густого подлеска да кустарника. Вместо покрышек на деревянных дисках красовалась все та же резиновая лоза, местная родственница плюща, намотанная в несколько слоев и залитая скрепляющим веществом янтарного цвета.

– Че, любуешься? От-то, теперь новую деду покупать придется, эту отец уже не починит, все, отъездилась, – усмехнулась, выглядывая из-за спины брата Доня. – Ироды, что еще сказать, – заключила она деловито и, размахивая пустым ведром, вприпрыжку поскакала к овину.

Почесав ноющий затылок и обнаружив там внушительную шишку, Калин снова вздохнул, еще раз окидывая взглядом результат вчерашних гуляний, сплюнул с досады и направился к колодцу.

* * *

В третий день после праздника ни свет ни заря на порог их дома явился Сава и спросил у отца взять на время самоходку. Он собирался отправиться к матери в Озерск: проведать жену, разузнать, не родила ли, да сообщить родне гордую весть о том, что Федун теперь мужчина, ну и узнать у сестры, прошел ли такой же обряд ее сын. Разница в возрасте у их детей ведь всего несколько дней. А так как Ардынка, выйдя замуж, сменила не только хату, но и деревню, а Федун едет с отцом, то за старшего в доме теперь остается Митек, и на попечении его шесть младших братьев и сестер-погодок. Сава очень нервничал и хотел побыстрее добраться туда и вернуться обратно, поэтому и пришел просить транспорт. Своего-то подобного отродясь не было: не по карману его семейству подобная роскошь. Отец, естественно, дал свою самоходку, которая, в отличие от дедовой, почти не пострадала в ночных гонках, а мать заверила соседа, что пошлет дочерей в помощь Митьку да и сама к вечеру наведается с проверкой, посмотрит, все ли у детей в порядке, накормлены ли, да и вообще, для успокоения души своей – все же, не совсем они ей чужие, соседи, как-никак.

Не успел Сава выехать со двора, как явился помощник Люта и позвал отца. Сказал, что явился человек от князя, и дело дюже важное, просил поторопиться. Вот и выходило, что Митяю сегодня, да и завтра, не до гулек с закадычным дружком, мать вся в хлопотах домашних, потому как девочек дома не будет, а отец, несмотря на выходной день, ушел на важный Совет, и даже погода с утра обещала быть теплой, солнечной. Ну, вот и как не воспользоваться таким подарком судьбы и не сгонять по-быстрому в «пещеру»? Калин сказал отцу, что хочет ненадолго сходить в лес для отточки охотничьих навыков, которые получил от их лучшего охотника Степана, к которому его уже давно пристроил Лют в ученики. Отец уже в дверях дал на то разрешение и быстрым шагом устремился вслед посыльному.

– Посидел бы ты дома, сынок, – вздохнула Инала, закрывая за мужем двери. – Вот, неймется тебе, шальному, все по чащобам этим рыскать. Ладно, еще со Степкой когда, али с батькой, но одному… А вдруг, зверь какой, а?

– Мам, ну, что ты переживаешь, не боись, я же обучен, умею себя в лесу вести, а коли зверь какой встретится, так это же хорошо.

– Чего же тут хорошего?

– Ну, как чего? – усмехнулся мальчишка, натягивая уже второй сапог. – Свежатина к ужину будет, а коли с шерстью мягкой, так воротник тебе к зиме!

– Ой, дурень-то, дурень! – всплеснула Инала руками. – Да не дай Боги, мягколапа тебе встретить, ты даже не представляешь, как этот зверь коварен и опасен! Знаешь, что, прежде чем в лес идти, зайди в Храм и поставь лучину зажженную у ног покровителя вашего. Да вот, – она полезла в сундук и достала пару цветных платочков. В маленький насыпала соль со специями (больших денег в деревне она стоит, и купить можно только на великом торгу или в городе), а в платок побольше она положила краюху хлеба, также от души посоленную, пустую плошку и глиняную бутыль с молоком. – А это – лесовичку в подарок, ток молока в плошку налить не забудь, понял?

– Понял, мам, спасибо, – он сложил подарки в походную суму вместе со своим обедом. – Ты у меня сама лучшая, – чмокнул он мать в щеку и был таков.

Инала, стоя на крыльце, прижала к груди висевший на шее родовой оберег и зашептала охранную молитву в спину сына.

Калин не придал значения тому, что на площади несмотря на столь ранний час уже собралось изрядно народу. Также он не видел, как с восточной стороны уже после обеда над дорогой в деревню поднялся столб пыли от копыт отряда десятника Крама, потому что в это время он уже вовсю орудовал в подвальном хранилище бывшего музея, увлеченно ковыряясь в древних экспонатах. А вот Сава, который почти доехал до Озерска, почуял неладное и, не раздумывая, рванул назад.

Вернулся Калин затемно и был сильно удивлен и не на шутку встревожен вечерней, нездоровой суетой в родной деревне. Некоторые калитки стояли нараспашку, горели факелы во дворах, то и дело из хат слышались женские рыдания и стенанья. Люди то тут, то там толпились кучками, тихо переговариваясь, и, завидев мальчика, подозрительно замолкали, провожая его очень странными взглядами. Домой он уже не шел, а бежал, даже летел на всех парах и, уже подбегая к своему забору, увидел толпу людей, скорбно опустивших головы при его появлении. Сердце сдавило с такой неистовой силой, что аж в глазах потемнело. Калитка и двери в хату были открыты нараспашку, кругом факелы, люди в застывших позах.

Дед лежал на обеденном столе, накрытый белой скатертью с черными птицами и ликами Богов. На лавке, у изголовья покойника, сгорбившись, сидел позеленевший и вмиг постаревший Юр, с обвязанной головой и расплывшимися темно-фиолетовыми синяками под обоими глазами.

– Отец, что случилось?

Глава 10

– Вот так все и было, – тяжело вздохнув, закончил свой рассказ о минувших событиях Юр и в упор посмотрел на Калина. В глазах читался вопрос: осуждает или нет?

Мальчик сидел, молча опустив голову, а по щекам его текли слезы, капая у ног крупными кляксами на потемневшие от времени половые доски.

– Мама где? – еле выдавил он сквозь слезы.

Юр посмотрел на дверной проем, ведущий в родительскую спальню.

– Спит она, – тяжело вздохнул. – Бабы там, соседки, хлопотали над ней, настойками успокоительными да отварами всякими отпаивали. Не дайте Боги, опростается раньше срока… еще и это дитя потеряем.

Калин так и сидел недвижимой куклой, ничего не видя вокруг, только слушал отца, корил себя и лихорадочно размышлял над тем, как все исправить.

– Я… верну… их, – борясь со спазмами, давившими горло, просипел Калин. – Верну. Клянусь, отец…

Юр молча опустил свои тяжелые, широкие ладони на мелко дрожащие, такие хрупкие плечи сына.

Лучины над телом покойника догорали. Служитель храма, не переставая бубнить молитву, периодически заглядывая в здоровенную книгу, недобро зыркнул на своего служку. Тот встрепенулся, словно ото сна, и поспешно сменил в светце лучины. Монотонный басовитый голос чтеца заполнял собою все пространство помещения, будто туман, такой густой, что его, казалось, можно было потрогать.

* * *

Люта похоронили на следующий день, подпалив погребальный костер на закате. Собралась вся деревня. На похороны главы пяти Старейшин приехал Княжеский управляющий. После ритуальной церемонии он подошел к Юру.

– Здрав будь, многие лета тебе, – приветствовал он нового главного Старейшину, виновато опустив глаза в землю.

– И тебе не хворать, Стривор, – нехотя, сквозь зубы прорычал Юр, наградив старика испепеляющим взглядом.

– Не мог я… – проблеял тот, прекрасно понимая, в чем его винят, а главное, он и сам себя чувствовал виноватым.

Не только Юр, все селяне недобро косились на управляющего, и в их взглядах явственно читалось желание поднять его тщедушное тело на вилы, разорвать на куски и скормить скотине. Стривор нехотя поежился от привидевшейся картины. В горле запершило, захотелось пить. Старик прокашлялся.

– Не мог я скрыть от имперского десятника недоим, не имел права по закону.

Юр горой навис над управляющим, играя желваками.

– По закону? – прорычал он пуще прежнего, до хруста сжав кулаки. – Значит, это законно – забирать детей, не достигших уговоренного возраста? Троих! Ты слышишь меня, троих увезли! – Возвышался он над стариком, как разгневанный Тор над врагами своими. – Я – деревенщина, чту законы Империи, а они, представители этого закона, клали на него с горы высокой в собственную выгоду! О каком законе ты мне теперь говоришь?! Зачем явился на тризну?!

Старик отступил на два шага назад от разгневанного Старшего селений.

– Роду вашему уважение выказать да с тобой поговорить хотел, новый Старший. Согласен, нарушили они закон нашего светлейшего Императора, и о том я доложу князю в обязательности, как только он вернется, и о бесчинствах сиих в подробностях поведаю ему. Я очень надеюсь на то, что не спустит князь этого просто так, все же лично с Императором знаком, и накажет Светлейший псов своих за превышение власти. Боги мне в свидетели, от всей души того желаю. И еще я хотел спросить, чем могу хоть немного утешить скорбь вашу? Может, средства на что-то выделить?

Юр недобро усмехнулся и угрожающе оскалился:

– На недоим нужно было средства выделять, чтобы беды этой не случилось, а теперь засунь упомянутые средства себе знаешь, куда?

Сделал шаг вперед, но вовремя остановился, нервно повел плечом, борясь с желанием придушить этого человека, отвернулся от греха подальше, и отошел в сторону, все так же сжимая кулаки и громко сопя, как бык.

К нему подошел Калин.

– Батя, пусть вольную мне даст или что там делается, чтобы со счетов человека списать. Не хочу, чтобы у вас проблемы были после моего ухода.

Юр зажмурился на миг, скрипнул зубами – решение это давалось непросто, с болью на сердце, и, не поворачиваясь, заговорил со Стривором:

– Ты слышал, о чем мой сын попросил? Выпиши ему вольную, Стривор.

Глаза старика удивленно округлились, он стоял и переводил взгляд свой то на мальчишку, то на его отца.

– Ну… а… э… – замялся управляющий. Подобное никак не входило в его планы – потерять еще одного человека. Да князь точно с него шкуру спустит по приезде. – Зачем это еще? Куда это он собрался уходить? Нет, не пущу!

Юр стоял все так же спиной к старику и говорил не громко, но слышно, потихоньку набирая обороты:

– Хочешь помочь, так помоги! – пробасил он. – А если нет, так на эту тему и говорить тогда не о чем больше до приезда князя. И еще. С семьей Савы разберись: у него сына забрали, которому двенадцати лет отроду не исполнилось, – не спеша развернулся к Стривору и уперся в несчастного тяжелым взглядом, – так же, как и моим дочерям.

Но старик недаром занимал свое место, и сломить такой характер было сложно.

– Крут ты, Юр. Да, род твой древний, фамильный, понимаю, что по крови ты выше меня, но управляющий тут пока что я, и ты мне не указ. Как сам решу, так и будет. Не дави басом своим, – ответил он не менее властным и командирским голосом, одарив Юра сердитым взглядом человека, знающего себе цену.

Юр выдержал «обратку» и, усмехнувшись ядовито, продолжил:

– За язык тебя не тянули, сам с помощью вызвался. Тебе сказали, в чем она надобна, так помогай, а нет – так на нет и суда нет. Князь вертается, тогда все и порешает: и как обиду загладить, и как дело уладить. Да и ему виднее, чего ты мог сделать для сохранения его народа, а чего – нет.

Управляющий заметно побледнел. Сухо закашлял в кулак.

– Водички бы, – выдавил он хрипло, – чего-то в горле пересохло.

Девочка лет семи, видимо, подосланная родителем, поднесла Стривору деревянный резной ковш с колодезной водой. Дед благодарно кивнул, принимая посудину, и жадно приложился к краю, капая себе на рубаху.

– Угу, испей, испей водицы, – недобро улыбнулся Юр, – полезно. Не дай Боги, помрешь раньше времени, кто потом перед князем ответ держать станет за тебя.

Услышав такие речи, Стривор подавился, надсадно закашлялся, обливаясь еще больше и утираясь рукавом. Еле отдышался.

Юр продолжал буравить старика тяжелым взглядом.

– Ох, и шутки у тебя, Юр, – вернул ковш, обтер ладонью лицо, стряхнув лишние капли в сторону. – Недобрые шутки, злые.

– Я и не шутил. Ну, так что, будет от тебя обещанная помощь, али как?

Управляющий тяжко, в голос, вздохнул, покачал головой.

– Куда же мне деться-то, коли обещал. Я слов на ветер не бросаю. Так и быть, отпишу мальчишку. И Саве уплачу за горе. Все или еще чего есть?

– Все, – буркнул Юр, взирая на еще дымящееся погребальное костровище, тяжело выдохнул в бороду.

Народу вокруг столпилось много, но никто не смел подать голоса, внимательно слушая разговор главы Старейшин и управляющего, проникаясь к первому уважением и не так уже сильно ненавидя второго. Селяне сгорали от любопытства – куда это собрался Калин и сколько заплатят Саве за «горе» – нелюбимого сына-лентяя, от которого те и рады были избавиться. Мыслей у людей хватало, как светлых, так и алчных, завистливых. Стривор уехал, за поминальный стол не сев, а люди поели, попили и, отгуляв тризну, разбрелись по домам. У каждого были дела, хозяйство ожидало… несмотря ни на что, жизнь продолжалась…

* * *

Стривор, как и обещал, убрал мальчика из списка. Буквально, на второй же день, к вечеру, от него прикатил на самоходке посыльный и привез вольную на ребенка и кошель монет Саве.

На эту сумму можно было нанять помощников, снести старую хату и выстроить новую, просторную, да еще и на сарай просторный, да на вторую навку хватило бы. Но он одел и обул на зиму жену и всех оставшихся шестерых детей. Седьмому, новорожденному, приобрел мягкой ткани на пеленки, поэтому о сарае и второй навке пришлось позабыть, но строительство новой хаты начал – нанял людей. Старшие сыновья помогали и отцу, и брату, а вот соседи косились с завистью и осуждением. Бывало, и поговаривали, что Сава попросту продал мальчишку, чтобы вылезти из нищеты. Будто бы он виделся с десятником в дороге до того, как тот въехал в деревню, для этого и мотался на Котовой самоходке ни свет ни заря.

Калин давно был готов отправиться в путь. Отец не хотел его отпускать, хотя и наотрез не отказывал. Все же и у него тлела в душе надежда, что этот новый сын неспроста пришел в тело его умершего мальчика, и Боги далеко не глупы: кому знать будущее, как не им, Великим. Но отеческое сердце ни в какую не хотело расставаться с оставшимся единственным ребенком – отрадой израненной души. Да и жена как перенесет еще одну утрату? Не станет ли ей еще хуже? Не повредится ли рассудком? Вот он и тянул время, не отпускал сына в дорогу, хотя тот и сам все видел и не менее отца боялся за здоровье матери и не рожденного младенца, потому и сидел дома.

Уже первый, тонкий лед сковал лужи, а Инала все лежала с того самого дня. Она даже в последний путь свекра провожать не вышла.

В день похорон, застав бледную женщину в дверях, знахарка Веда сказала ей:

– Лют простит твое отсутствие, а вот потерю внука – нет, – и снова уложила в постель.

Время шло. Народ шептался, косясь на Калина, поговаривали про Бога Мести и про пророчество Взоры, которое все же сбылось, правда не там и не так, как они ожидали изначально. К всеобщему удивлению Взора вновь перешагнула порог дома старосты и, упав на колени, молила о прощении за поступок своей дочери. Марта же все это время даже во двор не выходила – боялась, а может, и совесть мучила, кто знает. Юр не стал ее трогать и людям запретил, но она все равно не показывалась, затворившись в темной хате, и, если бы не старая мать, то верно померла бы с голоду.

Тогда же бабка сказала, что вновь ей было видение: узрела она воина странного да страшного, и были у того воина такие же письмена кровавые на коже, потому как и в него дух вошел, как в Калина ранее. Но утухли те письмена уже давно, а воин сам укрылся от людей в месте потаенном, непроходимом. В болотах он живет, и Калин должен обязательно идти к нему в болота те…

Услышав эти речи, Инала, из последних сил приподнявшись на локтях, слабым, надрывным, но яростным голосом начала высказывать старухе все, что накипело:

– Ах же ты, гадина старая, под корень род извести захотела! Карга трухлявая, да я тебя сейчас сама в эти топи сведу и притоплю там к бесам глотовым. Вон! Пошла вон из дома моего, проклятая! И твоего духу, дурью обкуренного, чтобы рядом с сыном моим не было!

Знахарка Веда, которая на удачу оказалась в этот час у пациентки, кинулась к разнервничавшейся женщине с отваром в крынке.

– Тише, ты тише, полоумная, успокойся. Дитя побереги! Пей сейчас же! – сунула она отвар Инале под нос. – Пей, говорю!

Старуха вжала голову в плечи, сгорбилась еще больше и шмыгнула в двери, пока цела и дело не дошло до членовредительства. Юр вышел вслед за ней.

– Постой, – негромко окликнул он незваную гостью. – Расскажи мне все, что ты видела, подробно. И впредь, если чего еще привидится тебе, к жене моей не ходи, мне лично рассказывай, без свидетелей.

Бабка насторожено покосилась на мужчину.

– Ты веришь мне, Юр? Веришь? Я видела его в болотах, – зашептала хриплая старуха скрипучим голосом, постоянно оглядываясь по сторонам. – Он единственный, кто способен помочь сохранить мальчишке жизнь и дать сил для задуманного. Твой сын не прост, и воин тот не прост, у них есть таинственно схожее… Они должны встретиться. Так хотят Боги. Они меня послали указать Калину путь его.

– И ты знаешь, где этот воин?

– Известно мне только то, что живет он в непроходимых болотах, но Боги покажут путь, когда придет время. Они покажут дорогу, покажут… – бабка закачалась, кажется, войдя в транс. – Я сама пойду с твоим мальчиком, – шептала она с закрытыми глазами. – Я отведу, отведу его домой…

Юр уже услышал все, что было нужно, а на плохо слышимое бормотание внимания не обратил. Слегка тряхнув бабку за плечо, возвратил ее на землю обетованную и, вглядевшись в ее открывшиеся глаза, убедился – уже вернулась.

– Я верю тебе, Взора, но сына с тобой не пущу, – сказал он, глядя в лицо ведуньи.

Взора нахмурилась.

– Ты претишь Богам, Юр, – проскрипела бабка, потирая сухонький костлявый кулачок ладонью и разминая пальцы.

– Нет, Взора, не права ты. Кто я такой, чтобы им претить. Калин увидится с этим воином, раз того желают Боги, но только я пойду вместе с сыном.

– Да будет так, – проскрипела старая женщина и, почтенно кивнув на прощанье, поковыляла к калитке, переваливаясь, как утка, с ноги на ногу.

Когда уснула Инала и ушла врачевательница, Юр усадил сына за стол, пересказал все то, что узнал сегодня от Взоры, и еще раз вспомнил прошлое ее пророчество.

Мальчик сидел, задумчиво глядя в одну точку и не замечая того, как крутит на столе пустой глиняный стакан.

Он не разделял религиозных страхов отца, потому что не верил в Богов, особенно после того, как узнал их в лица, найдя статуэтки и многое другое в ящиках музейного склада. Он даже прихватил оттуда несколько полезных вещей, но как рассказать об этом отцу и объяснить, что те, кого они считают младшими Богами, вовсе ими не являются? Как? Это знание убьет в отце веру. Великую веру в силу, в чудо, в защиту. Ведь все происходящее вокруг можно объяснить наукой? Или нет? Тогда как же разобраться с предсказаниями этой противной старухи? Кто и зачем в таком случае посылает ей странные видения? Боги? Какие Боги тогда?

Мальчик застонал, взялся за голову. Мысли терзали его разум и душу.

Юр молча наблюдал за сыном. Не мешал.

В мире происходит много необъяснимых вещей, и все, что невозможно объяснить наукой, сваливают на высшие силы и, чем народ темнее в знаниях, тем больше он приписывает Богам, тем самым интуитивно защищая себя. Все эти запреты под страхом кары небесной и геенны огненной в итоге хранят людей от множества страшных ошибок и жутких поступков. Если у человека не было бы страха, что его покарают в любом случае, и как не прячь дурное – Боги всевидящи, то в мире было бы гораздо больше зла. В таком случае, получается, что нет никаких Богов, и люди придумали себе запреты и кары для сдерживания. Но, в таком случае, кто тогда творит чудеса? А призраки и колдовство откуда? Как это объяснить? В колдовство Калин тоже не верил, до недавнего времени, пока не стал обладателем семейного клинка.

Рука мальчика сама собой потянулась к ножу, крепко сжала рукоять, почувствовав мягкие толчки пульсирующего тепла.

«Идти с полоумной бабкой-наркоманкой к чертям на задворки ради сомнительной встречи с возможно и не существующим воином-отшельником, рискуя своей жизнью и жизнью отца?» – ум заходил за разум, голова начала болеть, мальчику просто хотелось взвыть и забиться в темный угол от всего и от всех, но ему нужно принять какое-то решение – отец ждал ответа.

Размышления прервал голос матери, неожиданно поднявшейся с постели.

– Чего вы тут сидите, полуношники? – Инала вышла из спальни, слегка пошатываясь, растрепанная, в длинной ночной рубашке. Глаза ее, воспаленные от слез, все никак в норму не приходили потому, что плакала женщина ежедневно, почти постоянно. – Идите спать, – сказала она слабым, дрожащим голосом, растеряно блуждая взглядом по комнате, – Калину столько дел ведь на завтра, да и тебе не меньше.

Юр подхватил жену под локоть, усадил на лавку, налил в стакан молока.

– На, испей. Теплое.

Она ничего не выражающим взглядом посмотрела на места, где обычно сидели девочки, и слезы вновь двумя дорожками потекли по щекам.

– Мам, меня Стривор в ученики берет, – вдруг ни с того ни с сего соврал Калин. – Я должен уехать, ты не против?

– Что? Что ты, сказал, сынок? – посмотрела она растерянным взглядом на сына, медленно повернула голову в сторону мужа. Говорила она медленно, будто вспоминала каждое слово. – Ты это слышал, Юр? Как это, к Стривору? Чему он нашего мальчика научить сможет?

Юр с болью в сердце смотрел на еще недавно прекрасную супругу. Теперь же перед ним сидела, казалось, чужая, бледная, изможденная женщина, на вид гораздо старше, чем его Инала. Красные глаза и черные круги под ними, лицо осунулось, глубоко залегли морщины, волосы спутанные, и только сейчас Юр заметил, что почти седые, а на белесых щеках блестели две мокрые дорожки от не просыхающих слез.

Он опустил взгляд в стол и принялся врать, чего ранее не делал никогда:

– Пусть поедет, не держи его, Инала, не всем же в нашем роду быть деревенщинами. Выучится и станет наш Калин важным человеком. Уж, слава Богам, род наш позволяет даже в столице на обучение поступить, не то, что у ключника безродного. Денег у нас на такую учебу нет и связей тоже, а вот фамилия есть, и этого не отнять. Приглянется наш сын князю, глядишь, и поможет в люди выбиться.

Инала, насмешливо вскинув бровь, криво улыбнулась одним уголком иссохших губ.

– Неужто ты сына нашего в бояре пророчишь? – прошелестела она севшим до шепота голосом.

Слова супруги почему-то так задели Юра, что вдруг, неожиданно даже для себя самого, он слегка вспылил:

– Не быть ему боярином, – басовито пробурчал он, не поднимая глаз на жену, – и даже счетоводом не быть, коли ты его от юбки своей не отпустишь. Есть таланты у ребенка, есть и люди, что помочь могут, а ты держи его дома, пусть сидит, охотой промышляет, это у него тоже неплохо выходит.

Калин сидел, уткнувшись подбородком в грудь и положив руки на колени, скрупулезно вычищал грязь из-под одного ногтя другим, до боли закусив нижнюю губу.

Инала посидела молча пару минут, потом тихо поднялась с лавки и нетвердым шагом ушла в спальню. Стакан с молоком так и остался стоять на столе не тронутым.

Юр прокашлялся и изрек:

– Ну, вот и поговорили. Права мать – завтра вставать рано, работы много, иди, укладывайся спать. А этот вопрос мы позже порешаем. Не боись. Уж коли ты решился, я уговорю ее.

* * *

Калин еще долго не мог уснуть, все лежал и слушал тяжелые, мрачные шаги отца, который бродил под окнами во дворе, нарезая очередной круг. Отец медленно вышагивал под перекличку звезд уже не один час и все думал, думал, думал… Бывало, и вслух рассуждал, а еще говорил с Мурайкой, что Калин тоже слышал, вернее сказать, видел, нечаянно поймав ментальную волну, как в радиоэфире. Вот и не спалось мальчишке, а рассвет все близился, скоро вставать…

Юр все разложил уже по полочкам: и кому за женой приглядеть в его отсутствие, пока он с сыном по болотам бродить будет, а это неделя, наверное, никак не меньше. И на кого хозяйство оставить – тоже придумал. Не мог он придумать лишь одного: на чьи плечи переложить свой пост Старейшины на время похода. И еще одна мысль сильно терзала его душу – а правильно ли он поступит, если отпустит сына в столицу за девочками? Не сгинет ли там его мальчик вместе со всеми? Вернется ли? Нет, навряд ли он исполнит задуманное и вернет сестер и друга, да и сам, верно, погибнет. Каким бы непростым он ни был, обученным и умелым, но как ни крути, Калин всего лишь ребенок – мальчишка одиннадцати лет от роду, и переть против имперской системы у него никаких сил не хватит. Выходит, что как ни крути, а силенок-то маловато у подростка для задумки этой. Ему бы подрасти, подучиться искусствам боевым… но что он может дать сыну? Чему научит, если сам наукам военным не обучен. Деревенщина…

Сильно задел его тот недомерок в черных кожаных одеждах, с плетью в руках. Лет-то пареньку едва ли двадцать наберется, да весу в три раза меньше, чем у него самого, а как врезал… Вырубил с одного тычка… а мог бы и убить с неменьшей легкостью. Вот бы Калина к такому в ученики отдать на годик-другой, но где сыскать подобного человека? Может, и права Взора, надо сходить в эти болота… первое же ее пророчество сбылось, глядишь, и тут правду сказывает, а не бред после дурман травы несет. Тут еще и Мурайка маслица в огонь подлила, показав в виртуале картинку – в позапрошлом году она видела, как человек на самой границе у болот охотился на грюма, мутанта-медведя. Нормальные люди этого зверя десятыми тропами обходят и, лишь завидев след, в ужасе бегут подальше от тех мест, а он в одиночку и завалил. Мда… Возможно, вполне возможно, это и есть тот самый воин, о котором Взора сказывает.

Юр уселся на ступеньку, крутя в пальцах вынутую из шерсти на Мурайкиной морде сухую травинку, размышлял:

«Ну, ничего, времени пару дней еще есть, погоды днем пока стоят вполне себе терпимые по холоду – ночевать в лесу можно, вот только, жену уговорю да, наверно, схожу в Храм и попрошу Сергия подменить меня по долгу службы, ну и жертву Богам перед дорогой дальней принесу…»

– Ну, вот и хорошо, ну, вот и порешали, – бубнил он себе в бороду чуть слышно. – Ну, что, Мурочка, сама походишь пока до лесу и обратно? Молодца. А доиться Марьянке дашься? Ну, умница ты моя, ну иди, иди – поглажу.

Животное, сделав к Юру пару шагов, опустило рогатую голову, подставляя морду, и довольно зажмурило свои овальные глазища.

– Ты тут присматривай за всеми, – говорил Юр навке, нежно проводя кончиками пальцев по волоскам над носом. – Иналу мне береги.

Мурайка отослала Юру ответ, как она с палкой в зубах скачет перед Иналой и виляет от счастья своим мощным тазом, мотая хвостом в разные стороны и распугивая несчастных сивучей.

Юр рассмеялся.

– Нет, Мурачка, ты лучше собаки. Давай, милая, я тебе водички подыму из колодца, испей да поди, погуляй. Глянь, светло уже, и солнышко скоро подымится, а я Калина сейчас разбужу да схожу-ка к Сергию, побеседую с ним трохи, глядишь, и придет еще какая мысля путная в голову мою дурную. Ох, батька, батька, что же ты так рано меня одного-то оставил…

От воспоминаний о казни у Юра так сильно защемило сердце, что потемнело в глазах. Он застонал, прижав ладонью грудь, лицо исказила гримаса боли, как физической, так и моральной, и которая из них терзала яростней – не разобрать. Очень хотелось закричать во все горло, но с губ сорвался лишь глухой стон. Юр кулем завалился набок.

Мурайка ткнула притихшего человека мордой в лицо, лизнув один раз, и бросилась к окну, ведущему в комнату детей. Высадив его мордой, хрипло заорала:

– Му-у-у-у-у!

Калин взлетел с кровати, как ошпаренный, и ничего не соображая, первым делом схватил нож, но получив от навки визуальную картинку, кинулся на улицу. У дверей он столкнулся с перепуганной матерью – Инала тоже проснулась от шума и поспешила узнать, в чем дело, только она на всех парах неслась в детскую и чуть не сшибла сына.

Что знал Калин о сердечных приступах? Да практически ничего кроме того, что человеку нужно немедленно дать свободный доступ к дыханию – убрать все то, что мешает, и напоить таблетками, предназначенными специально для этого. Но нужных лекарств у него нет, зато они должны быть у Веды. Перевернув отца на спину, мальчик оголил грудь, приложил ухо – сердце бьется, но прерывисто и с нарушением ритма. Бросился в хату за водой, спотыкаясь об половики… Попытался напоить отца, немного удалось. Кинулся обратно в помещение, снося по пути неудачно попавшийся под ноги табурет, в полумраке нащупал разделочную доску и, вынув из печи уголек, едва различая, написал:

«Юру плохо с сердцем! Срочно! Помоги!».

Перевернув попутно еще какую-то посуду, сломя голову вылетел во двор и заорал во всю глотку:

– Мурка! К Веде! Бегом!! – сунул доску в пасть навке и ломанулся открывать ей калитку.

Больше мальчик не знал, что делать, и бессильно взирал на распластанного отца, постоянно поглядывая в сторону улицы – время тянулось смолой…

Инала как встала столбам с распахнутыми в ужасе глазами, так в растерянности и стояла, сжимая свое лицо ладонями и бормоча одно и то же:

– Силы небесные, мамочки, Юрочка, что с тобой? Что с тобой…

Калин стянул с себя рубаху и принялся ею размахивать над лицом отца, нагоняя свежего воздуха, периодически смачивая его губы водой. Просто так, без действий он не мог сидеть и ждать.

Веда явилась босая, в ночной сорочке с накинутым поверх пуховым платком, но с корзиной со снадобьями, а следом прибежала и растрепанная, запыхавшаяся Марьянка, приемная дочка врачевательницы.

Своих детей Боги им с мужем не дали, а когда случился мор в округе, они взяли себе на воспитание сиротку. Прошло с тех пор много лет, девочке недавно исполнилось четырнадцать, и в этом году она прошла обряд взросления. Даже жених нашелся ей, и Веда сильно переживала, что с семьи он с неудачной, что лучше бы и не находился такой вовсе, но Марьяна уже взрослая, и родители не в праве запретить дочери идти замуж за этого голодранца. Хотя засватал он девочку как Императрицу – шелком. Вся деревня в тот вечер диву далась, а подружки дочкины слюной от зависти изошли, иные и ядом подавились. Дочь же, хоть и внешностью от местных сильно отличалась, но характером была послушна, работящая, а главное, что больше всего Веде нравилось, тяга у ребенка была к врачеванию, и получалось у нее это дело очень хорошо. Вот и в этот раз она не осталась досыпать в теплой постели, а побежала на помощь к человеку вместе с матерью.

Юра отпоили микстурами и кое-как затащили в хату. На кровать мужчину поднять не смогли: больно тяжел он оказался для двоих подростков и женщин, одна из которых сама еле на ногах стояла, и тяжести поднимать в ее-то положении вообще категорически запрещалось. Потому волокли мужчину трое, а Инала только настелила на полу одеял – туда его и уложили.

Юр ненадолго пришел в сознание, окинул всех блуждающим мутным взглядом и уснул.

– Это действие лекарства, – поспешила втолковать обеспокоившейся родне лекарка. – Он спать теперь где-то до обеда будет, а потом я ему других снадобий дам. Ничего, скоро поправится, не переживайте. Вовремя вы меня позвали, а главное, как верно болезнь-то подметили. Не знай я, чего случилось, могла бы не то взять, а бегать туда-сюда – это время, а время в этом случае ох как дорого. Мурайка-то ваша меня саму чуть к праотцам не отправила, напугав до полусмерти. Калитку вынесла напрочь, окно сломала да как взревет своим голосищем на всю хату. Ох, и переполоху натворила. А мужу теперь на сегодня задачка будет – починить разруху, – усмехнулась женщина. – Ну, ничего, пущай, а то калитка давно уже скрипела, а ему все некогда да некогда, заодно и окно сменит на новое.

– Ага, а я Феденьку кликну, пущай батьке поможет, заодно, глядишь, и сдружатся, – добавила Марьяна, тихонько хихикнув. – Навка ваша такая умная, удивительно просто. Наша дура ни в жизнь бы не сообразила, куда бежать и чего нести, а эта доску из пасти маме прямо в руки дала и топталась на месте, мычала и головой указывала в сторону вашего дома. Даже отец, не читая записки, понял, что у вас беда и надо к вам срочно поспешать. Вот бы и наша такая была, но где там, своенравная, да еще и куснуть может. Выдрессировал бы ты ее, как и свою, Калин. Смогешь?

Мальчик не успел ничего ответить, потому что в этот момент в хату вошел невысокого роста коренастый мужичок с аккуратно стриженой бородкой и длинными волосами, стянутыми кожаным ремешком на лбу.

– Здоровья у хату, – поздоровался вошедший.

Марьяна тут же подскочила к мужчине.

– Ой, папа. Да мы управились уже, вовремя успели. Видишь, спит дядька Юр.

– Вижу, хорошо управились, что человек у вас на полу валяется. Дюже хорошо, – и посмотрев на свою жену, спросил у нее: – На койку покласть али так надобно?

– Да можно и переложить, давай, подсоблю тебе, – поднялась Веда с лавки и принялась помогать мужу.

Калин тоже кинулся на помощь, но его отослали быстренько подготовить постель, что он с усердием и исполнил.

Отец проспал до вечера. Веда приходила несколько раз, поила обоих родителей настоями из трав – каждому от своего заболевания, и, в очередной раз объяснив мальчишке врачебные предписания, вновь уходила. Пару раз забегала и Марьяна глянуть, все ли в порядке и не нужна ли Калину какая помощь: поесть сготовить, больных накормить, но мальчик справлялся со всеми делами самостоятельно. Чему-чему, а кашеварить в своей жизни он научился уже давно, тем более, сейчас мама подсказывала, чего да как надо делать, а почистить, нарезать и сунуть в печь – это он и сам мог.

Вечером Инала лично кормила мужа с ложки и вообще, как только слег супруг, она заметно взбодрилась, взяла себя в руки и даже перестала без конца лить слезы. Калин не давал ей особо перетруждаться, но женщина прямо-таки рвалась в бой. День пролетел незаметно, так же минул и третий, и шестой… Оба родителя шли на поправку, а на седьмой день явилась бабка Взора.

Глава 11

С юга и востока высились скалистые горы, с западной стороны – тайга, а посреди этих скал и лесов раскинулась огромная территория непроходимых туманных болот; туда-то путники и направлялись.

Первый день по лесу идти было привычно вполне – места-то знакомые, но дальше суточного перехода Калин ни с отцом, ни со Степаном не ходил, а вот старая ковыляла неторопливо, но целеустремленно по давно известной тропе. К вечеру второго дня путешественники вышли к одинокому скалистому камню, сплошь поросшему ярко-зеленым и голубым мхом с крохотными белыми и желтыми цветочками. Заприметив издалека это растение, бабка алчно оскалилась, причмокнув почти беззубым ртом, слюну, видимо, подбирая, и заметно прибавила ходу, радостно кряхтя и покрякивая при каждом шаге. Интуиция подсказывала мальчику, что мох этот совсем не простой, не зря же старая так припустила к нему, чуть ли не вприпрыжку. Не секрет, что бабка славилась на всю округу любительницей галлюциногенов, потому Калин предположил, что «паслась» старушка на подобном камне не впервые.

– Ты, дитятко, передохни пока, мне тут травок лечебных трохи подсобрать надобно. Аккурат в цветение попали, вот удача-то какая, – бормотала она, проворно работая костлявыми, кривыми пальцами, а лицо при этом прямо-таки светилось от радости. – Ты посиди пока, подыши вволю, я тут быстро управлюсь.

Калин одарил старушку взглядом бывалого скептика, криво ухмыльнувшись, и побрел прогуляться вокруг этого куска скалы.

С восточной стороны у каменюки он обнаружил следы небольших копыт, ведущие к кустарнику с красными, на вид сочными, ягодами.

– Что, хрюшка, ягодку кушать сюда ходишь? – вслух подумал Калин и ближе подошел к кустарнику, чтобы рассмотреть его внимательнее и самому поживиться так удачно найденным десертом.

Под ногой громко хрустнула веточка. В кустах хрюкнуло, и полуметровый живой снаряд, визжа, торпедой ломанулся в сторону леса, чуть не сбив мальчишку с ног. Калин еле успел в один прыжок отскочить в сторону. Нервно выдохнул, смахивая тыльной стороной ладони мгновенно выступившую холодную испарину со лба, и тут подлетела не на шутку перепуганная бабка.

– Ты чего наделал-то, злыдня!? Зачем ты сюда полез, ирод проклятый!? Ох! Что ж делать-то теперя? – причитала старая, с ужасом озираясь вокруг. – Ай-я-яй! Ох, бяда, бяда…

Калин быстро сообразил, что это была явно не взрослая особь представителей кабаньего рода, и сейчас это нечаянно напуганное дите позовет маму или папу, а может, и все семейство – хрюшки-то существа стайные.

«Блин, бежать по лесу, да еще и с хромоногой старухой, бессмысленно», – подумал Калин, потому трусцой припустил вокруг обросшего камня, выискивая более удобное место для подъема наверх.

Влезли с грехом пополам.

Сам-то он быстро вскарабкался, а вот бабку еле затянул. Взора кряхтела, скрипела, охала и нецензурно бранилась. Мальчик в своей насыщенной опасными приключениями жизни слышал многое, но так лихо отпускать матерные эпитеты даже бывалым рейдерам не удавалось. Калин старательно тянул бабульку за клюку все выше и выше, мало ли какая прыгучесть и рост у этих кабанчиков вдруг определятся, а сам прилежно наматывал на ус услышанное. В жизни все может пригодиться, и даже такая вербальная наука полезна, если применить ее по уму.

Родитель пожаловал, не утрудив обидчиков родного чада долгими ожиданиями, оповестив свое приближение громким треском ломающихся веток и валежин. Заслышав стремительное приближение зверя, бабка охнула, с проворством макаки вскарабкалась выше Калина, на самый дальний выступ и, несмотря на остроту ребер, вцепилась в него мертвой хваткой всеми конечностями, задрав предварительно длинную юбку выше колен, чтобы не мешалась при движениях.

Посмотрев на бабульку с восхищением, Калин эпично изрек:

– Взора, теперь я буду называть тебя Джек Воробей! – и, усмехнувшись, добавил: – Нет, капитан Джек Воробей! – сам же и рассмеялся своей шутке.

Бабка открыла уже рот, чтобы в ответ выдать очередную словесную загогулину, как из глубины леса стремглав вылетело нечто страшно массивное и очень сердитое.

О том, что это представитель «отряда свинорылых», говорила лишь морда и характерное для этих животных усердное хрюканье, как, впрочем, и гон.

Трехметровая в длину туша, упакованная в шкуру с иглами, возвышалась над землей метра на полтора. Морду, всю в шипастых наростах, украшал бурый пятак не меньше блюдца размером, из пасти торчали загнутые вверх резцы длиной с руку Калина. Желтые свирепые зенки и костяной гребень по позвонкам зверя дополняли жуткую картину.

С налипшими на шкуре обломками веток и листьями хищник яростно уставился маленькими, злыми глазками на людей и, злобно хрюкнув, бросился к камню.

Эволюция сделала этих животных гораздо опаснее и сильнее прежних, но, к счастью, не умнее. Кабан с разгону треснулся лбом о камень и, забуксовав задними копытами, попытался сдвинуть препятствие с места, а после он принялся бегать вокруг, грозно хрюкая и подрывая землю у подножия скалистой глыбы. Калин наблюдал сверху эти скачки спокойно, чувствуя себя в безопасности, чего нельзя было сказать о Взоре. У старой женщины, видимо, истощились силы, и она отчаянно цеплялась руками, сдирая кожу в кровь, скребла ногами в попытке удержаться, но, все равно, съезжала вниз. На землю и на голову беснующегося зверя посыпались мелкие камешки. Кабан зашевелился еще активнее и, найдя самый пологий край глыбы, попытался вскарабкаться к вожделенной еде.

Вот теперь и Калин занервничал и от души позавидовал Взоре: она-то находилась на полметра выше, чем он. А кабанчик уперто подбирался все ближе и ближе, в раскорячку скользя копытами по голому камню, он все же находил опору и, помогая себе бивнями, покорял очередной отрезок «Эвереста».

Невнятное бурчание Взоры с каждым новым рывком животного становилось все громче и набирало скорость произношения. Теперь Калин отчетливо слышал молитву-скороговорку о спасении и защите от страшного вепря.

«Молитвы Богам – это, конечно, здорово, но надо и что-то делать, ну, хоть что-нибудь», – думал мальчик, уже изрядно нервничая, и, ободрав с камня пласт мха, в бессильном отчаянии швырнул его в животное.

Боги помогли или удачная случайность, но так совпало, что мох ляпнулся на глаз вепрю именно в тот момент, когда тот в очередной раз рванул свое тело вверх, и инстинктивно мотнув головой, зверь врезался бивнем в камень, оступился и… повис.

Визг мгновенно раздался такой пронзительный, что заглушил даже бабкины мольбы. Бивень застрял в расщелине, и кабан, неистово колотя всеми конечностями, надсадно оглушал округу воплями боли и паники, дрыгаясь и пытаясь нащупать опору.

Вдруг глухо хрустнуло, и вепрь как с горки скатился вниз. Грохнувшись задом о землю, перевернулся на спину и закружил волчком, визжа еще громче и богато орошая зеленую траву бурыми брызгами. Кусок его бивня остался торчать в скале, а из места слома под самым пятаком, фонтаном хлестала кровь. Секач кувыркался и оглушительно визжал от боли, а бабка уже во все горло верещала свою молитву. От такой какофонии у мальчика уши свело в трубочку. Совсем скоро хрипели и сипели оба: и бабка, и кабан. Первая – от усталости, а второй от кровопотери. Успокоился первым, а затем и упокоился кабан. Старуха же, перейдя на сиплый шепот заядлого спившегося бомжа, благодарила Богов за спасение и обещала им богатые жертвоприношения, как только доберется до Храма. Дождавшись, когда жестокая агония прекратится, Калин лихо съехал вниз уже с ножом наизготовку, а Взора, упершись в выступы ногами и спиной, попыталась вынуть бивень, дергая его и раскачивая в расщелине.

Калин обошел вокруг бездыханного тела на почтительном расстоянии, подобрал бабкин посох, оброненный в панике, и пару раз тыкнул им в вепря. Реакции ноль – животное сдохло.

Еще раз глянув на бабку, усердно дергающую клык из камня, Калин негромко сказал:

– И сдался он тебе. Да брось, не видишь, что намертво засел.

– Эдакий ты вумный, – заскрипела Взора охрипшим голосом. – «Брось!» Нормальные люди таким сокровищем не разбрасываются. Неужто не знаешь, какова цена ему на торге? Вепрятина сама по себе вообще крайне редкая добыча, и мясо это довольно дорого, зубы и шкура еще дороже, а бивни так и вовсе золотой монете равные! Убить этого зверя очень сложно потому, что кожа прочная да игольчатая. При ударе от них все отскакивает, что от застывшего варева из прыгучей лозы, но есть слабое место у вепря – бивни. Они крепче шкуры, но, если удастся обломить, то зверь изойдет кровью и очень быстро издохнет, потому что жила жизни у них именно в бивнях запрятана, а шкуру ты можешь попортить ему не раз и не два, но не убить, а лишь разозлить еще больше.

Сокровище свое Взора все же выдернула из камня и с охами, ахами и матерной бранью спустилась на землю.

Второй зуб она тоже попыталась сломить: и клюкой своей с размаху колотила, и даже прыгала, взобравшись на бивень с ногами и держась за плечи Калина. Тщетно. Прочная кость поддаваться и не собиралась, а люди потратили свое время впустую. Тогда, раздосадованная, она велела бросить тушу и поскорее убраться подальше, пока не пожаловали на шум родственнички или кто-нибудь еще страшнее. Но Калин просто не смог уйти с пустыми руками, особенно, после бабкиного просвещения о ценности их добычи – жаба не дала. Под заковыристые выражения и угрозы старухи он наскоро расчленил хрюшку и, закрутив в широкие листья, впихнул самые хорошие куски мяса в свой мешок, срезал пару широких полос игольчатой шкуры, а остальное оставил на поживу лесным жителям.

Нагруженный, как ишак, Калин двинулся в путь.

Очень жалко было покидать это место, довольно удобное для ночлега, но оставаться тут действительно стало опасно. Сумерки опускались на лес, близилась ночь, а более или менее годного ночлега им не попадалось. В итоге Калин просто остановился и твердо заявил своей неутомимой спутнице, что идти дальше он не намерен.

– Все, ночуем тут, – сказал он бабке, удивившейся такой наглости ребенка. – Если хочешь идти дальше, иди, а мне дров еще собрать нужно и поесть сготовить. Еще полчаса ходу, и фига с два чего видно станет, а я тебе не сова в потемках лазать и голодным, да без огня ночевать не намерен. Все, привал.

Он скинул тяжелый мешок на землю и устало опустился рядом, растирая натруженные плечи.

Старуха бурчала, но вернулась, сбросила на землю свою походную суму и полезла за бурдюком с водой. Напившись вдоволь, Взора удобно умостилась под деревом, достала курительную трубку, мешочек с травами для курения и, задымив, оперлась спиной о ствол, блаженно зажмурилась, скрываясь в клубах дыма. И вообще, создавалось такое впечатление, что верхняя ее часть попала под перезагрузку, окутавшись сизым туманом, а нижняя подергивалась, скорее всего, от усталости, но Калина передернуло от подобного, навеяв дурные воспоминания о прошлой жизни.

– Тьфу ты, наркоманка старая, – плюнув в сторону, буркнул мальчик себе под нос и отправился собирать сушняк.

* * *

Когда гуляешь в дикой, незнакомой местности, всегда нужно следить за тем, что находится под ногами, ведь существует огромный риск угодить в болотную трясину.

До этого почти ровная, пружинистая почва сначала сменилась на небольшую холмистость и частые, но неглубокие овраги, теперь вот попался этот остроугольный каменюка размером с Мурайкин сарай, и зеленая трава все чаще и чаще пробивалась, иногда, словно ковер, стелясь под ногами. Местами слегка пожелтевшая, местами и вовсе уже сухая, но трава. В их лесу ни подобных скальных глыб, ни островков травы не водилось – очень толстый слой прелой листвы и хвои, но мало-мало солнца. Здесь же деревья были не такие величественные и густые. Чем дальше они продвигались к намеченной цели, тем больше лес мельчал и редел, и когда впервые под ногой влажно чавкнуло, растительность в округе виднелась уже и вовсе скромная, тонкая и какая-то кривая. А горный хребет, видневшийся вдалеке, сильно сужался и уже вполне граничил с лесом. Камней встречалось все больше, как очень огромных, метров по пять-семь в высоту, так и острых, мелких прямо под ногами.

Весь третий день шли по скальному плато и заночевали в расщелине между нагромождениями нескольких громадных глыб. Холод до костей пробирал такой, что по ночам не согревал и костер. Усугубляла настроение еще и старая ведунья со своими видениями после очередного приема взвара из мшистых беленьких и желтеньких цветочков. Калин, в очередной раз поев так удачно доставшейся вепрятины, укладывался на отдых, а Взора, обкурившись и напившись отвара, устраивала дикие танцы и пляски вкруг костра, общаясь с Богами. Но Калину казалось, что она просто пьяная, и ее собеседники известны только ей одной. Очень похоже отплясывал их сторож в детском доме два раза в месяц: в день аванса и в день получки. Мальчик повернулся спиной к своей беснующейся спутнице и попытался уснуть. Ежедневные изнурительные переходы отнимали много сил, и если еще и не спать, то путешествие грозило окончиться летально. Невнимательный, рассеянный, ослабленный путник – это легкая добыча для несчастного случая или зверя. Калину об этом постоянно талдычил Леший – запомнилось. Насильно отключив свое сознание, мальчишка погрузился в липкий полудрем-полубред с калейдоскопом лиц родных и знакомых людей, кровавыми сценами, мутантами и каруселями с детских площадок. Видения всех трех миров перепутались, слепились и перемешались, перетекая из приятных воспоминаний в жуткие и обратно…

Вот он видит, как играет в карты с Умником на щелбаны и нещадно проигрывает. Каждый раз мутант щелкает его по лбу так сильно, что голова отрывается и улетает в кусты, откуда ее без устали притаскивал Борзя и водружал на место. После очередного щелбана, когда вновь отлетела голова все в ту же сторону, из кустов Борзя не появился, а послышалось аппетитное чавканье. Торчащий из-под веток зад мутанта радостно вилял тазом…

Калин почувствовал, как его спину обдало вдруг холодом, и в ужасе открыл глаза, невидяще уставившись в ночную мглу. Костер давно потух, в расщелине царили мрак и холод. Сон мгновенно ушел, но чавканье осталось.

В полуметре от него явно кто-то кого-то ел, и это уже точно был не сон.

Калин затаил дыхание и тихонько потянул из ножен свой кукри, прислушиваясь и ловя каждый звук. Справа от него всхрапнула бабка, чмокнув беззубым ртом, неразборчиво пробурчав, завозилась, закряхтела, переворачиваясь на другой бок.

«Ага, старуха жива и спит, – подумал Калин, – значит, жрут не ее и не она…»

Едок замер, но стоило вернуться тишине, как звуки поглощения пищи тоже вернулись с удвоенной силой. Вдруг недовольно мрукнув, ночной гость с шипением отскочил в сторону.

Все сразу поняв, Калин сделал дурацкую физиономию и тихонько позвал:

– Крыси, крыси… тьфу, блин! Кыси, кыси…

В ответ тоненько прозвучало знакомое и такое родное:

– Мрук-мрук!

Прошелестев крыльями, на грудь мальчика опустилась пушистая зверюшка, сильно пахнущая сырой вепрятиной.

– Ты бы хоть зубы почистил, – улыбнулся Калин, почесывая Мрякула за лопухами-«локаторами».

Зверек счастливо заурчал и принялся топтаться на месте, выписывая круги, прямо как настоящий кот, и каждый раз то тыкаясь своим мокрым носом в лицо мальчика, то задевая его хвостом.

– Пфу-у! – выплюнул Калин хвост, нечаянно попавший ему в рот. – Да не мне, себе почисть, ворюга ненасытный.

Ссадив с себя мрякула, Калин нащупал в кармане кресало и вновь разжег костер.

– Ну, и что ты мне тут натворил? – наигранно сердясь, произнес мальчик, глядя на вытянутое из мешка мясо и сверток вепрячей шкуры с торчащими иглами.

– Ах, вот на кого ты шипел, – усмехнулся мальчишка. – Вот так тебе и надо, нечего по сумкам лазать. Где укололся? А ну, иди, посмотрю.

Не дожидаясь, когда мрякул подойдет, Калин подхватил животное под округлое, тугое пузо и, поднеся ближе к огню, внимательно осмотрел: у носа и под глазом шерсть темнела от выступившей крови.

– Ничего страшного, царапины. Затянутся быстро, – размышлял он вслух. – Вот не будешь больше свой нос совать, куда не попадя. И вообще, чего ты тут делаешь? Ты же должен быть дома.

В ответ мальчик ощутил чувство сильной тоски и беспокойства, а после – азарт погони и радость встречи.

– Ну, ты засранец, котяра. Надо было дома сидеть. Вот что я теперь с тобой делать буду, а? Ну ладно, раз прилетел, тогда сторожи лагерь и мясо, а я спать лягу.

* * *

Утро началось с бабкиных визгов и яростного шипения мрякула: зверек, растопырив крылья и выгнув спину коромыслом, мало того, что шипел, так еще и клацал острыми зубами в попытке испугать противника, и, судя по всему, ему это удавалось. Взора, вереща, размахивала увесистой лесиной, взятой из заготовленного на ночь хвороста, в тщетной попытке если и не пришибить тварь этакую на месте, то хотя бы отпугнуть. Зверь, стоя боком к женщине, но не сводя с нее глаз, лишь нервно подергивал хвостом, всем видом своим показывая презрение к тому, что происходит.

– Полундра, – шепотом произнес Калин, – ко мне, Полкан!

Мрякул резко сложил крылья на спине, юркнул к ногам мальчика и, развернувшись носом к перепуганной старухе, снова зашипел, показывая свой кусательный набор.

– Ничего себе, отозвался! Ну, и быть тебе Полкашей, – улыбнулся мальчик, радуясь, что наконец-то удалось дать мрякулу достойную кличку.

Старушка, приходя в себя и успокаиваясь, подала голос:

– Откуда эта тварь тут взялась? Выкинь ее сейчас же! Выкинь, кому говорю!

Мальчик сел, потянулся и, сладко зевнув, ответил:

– Угу, уже, ток шнурки вот ща поглажу. Не бойся, бабка, не тронет он тебя, это мой мрякул. Из дома прилетел. Ты лучше скажи, сколько нам еще топать? Четвертый день в пути уже. Сколько еще? Может, нет вовсе никакого воина, и лучше вернуться домой?

Старушка с опаской поглядывала на Полкана, который уселся между мешком с мясом и мальчиком, внимательно следил за каждым движением Взоры и, стоило ей только потянутся к еде, тут же вновь встал в боевую позу. Калин хихикнул и, погладив мрякула, сказал бабке, что теперь у припасов есть сторож, и без его разрешения ни один кусочек не пропадет.

Бабка шутки не поняла и вполне серьезно осерчала.

– Ты мне тут еще покомандуй, сопля зеленая! – злобно проскрипела она в ответ, палкой подтягивая к себе мешок с едой. – От-то тебя я еще спрашивать должна, когда мне есть и сколько. А ну, убери его сейчас же отседа, иначе как возьму лозину да как угощу обоих, али посохом вот этим по горбу оглажу, – ворчала она, угрожающе тряся своей палкой в воздухе.

Калин обиженно фыркнул, подхватил мрякула на руки и вышел из укрытия. Бабка все еще продолжала сердито ворчать в спину ребенка бранные слова и угрозы.

Полазав немного по скалистым глыбам, мальчик не нашел ничего достойного внимания или съестного и в конце концов, вернулся к месту стоянки, уселся у входа в расщелину и, опершись спиной о камень, грустно разглядывал унылый пейзаж. Полкаша давно уже вывернулся из рук и улетел по своим мрякулиным делам. А из временного жилища аппетитно потянуло запахами готовящейся еды. Желудок свело от голода, рот наполнился слюной.

– Ну, иди, иди, охальник, не серчаю я более, – раздалось из недр пещеры. – Похлебка стынет. Ток ты зверя своего там оставь, уж больно злобный он у тебя.

Дважды уговаривать мальчика не пришлось. Ноги сами внесли его растущий и очень голодный организм в созданное природой помещение и усадили у ароматно парящей миски.

Подчерпнув в очередной раз густой бульон, заправленный толченой крупой, похожей на привычную по детскому дому сечку, мальчишка дул на ложку и, обжигая губы и язык, нетерпеливо совал ее в рот. Еда исчезала просто на глазах, несмотря на то, что была еще довольно горячей. Бабулька ела медленно и, поглядывая на ребенка, украдкой улыбалась.

– Ты, дитятко, не серчай на старую, я сгоряча за лозину-то взялась. Но вот за мрякулом своим следи, шибко вороваты они. А куды, кстати, этот супостат ушастый подевалси?

Калин с набитым ртом просто пожал плечами – мол, понятия не имею.

– Мы сейчас поедим и отправимся в путь, если зверюга твоя к тому времени не вернется, то пусть не обижается, что похлебки ей не досталось.

Проглотив горячую еду, Калин спросил:

– Долго идти нам еще, Взора? Что там тебе Боги говорят? И говорят ли вообще хоть чего-то?

– Говорят, говорят… – старуха застыла на месте и уставилась в пространство перед собой, не моргая. Вдруг сиплым, загробным голосом прошелестела: – Обретшего вторую жизнь в теле чужом Кардиналы отметят короной. Багряный закат Нового мира откроет дорогу домой…

Калин поперхнулся до слез.

– Чего? – спросил он, наконец, откашлявшись и все еще хватая ртом воздух, кое-как совладав со своим голосом. – О чем это ты?

Бабка встрепенулась, будто ото сна, и удивленно посмотрела на мальчика. Именно сейчас его пробрало понимание того, что он стал свидетелем мистического пророчества Взоры, вещающей голосом одного из Богов. По спине побежали мурашки, и волоски на руках стали дыбом. Есть расхотелось вмиг.

– Ох-хо-хо-о, – старчески заохав, бабка поднялась на ноги, растирая поясницу. – Что-то мне в спину вступило. Не в том я уже возрасте так долго по лесам гулять. Ох, не в том. Так о чем ты там спрашивал, не расслышала я?

* * *

Еще полдня пути, и скалистый ландшафт резко сменился на реденькую лесостепь, а под ногами все чаще и чаще начало хлюпать. Отчетливо потянуло болотными испарениями.

Отыскав на возвышенности сухую площадку для ночлега, да еще и родник неподалеку, Калин уже привычно принялся готовить лагерь. Старая пророчица стояла на краю холма лицом к закату и раскинувшемуся болотному простору, проворно перебирала сухонькими пальцами разноцветные бусины своих четок, раскачивалась, как кривая береза на ветру, монотонно и невнятно бормотала себе под нос молитву. Окончив, она немного помолчала, вглядываясь вдаль, вздохнула в голос и, не поворачиваясь лицом к ребенку, который уже давно все устроил и разводил огонь, заговорила:

– Ну, вот и все, Калин. Дальше мне ходу нет, Боги не дозволяют.

Мальчик удивленно посмотрел на горбатую спину Взоры, позабыв о своем деле.

– Что, все, нагулялись? Домой идем? – спросил он не без доли иронии в голосе.

– Нет, милый, это я иду домой, а твой путь вон туда, – указала она дрожащей рукой, сплошь покрытой пигментными пятнами и морщинами, на багряный полудиск заходящего солнца. – Думала я до конца с тобой пройти, но Боги мне велят возвращаться в деревню. Беда идет, предупредить Веду надобно. Коли не поспею, много народу поляжет. Потому далее тебе самому идти придется. И к зверю своему ты прислушивайся, неспроста его к тебе Боги приладили, явно в помощники.

– Плохие шутки у тебя, Взора. Завела меня в болото и теперь одного тут бросить собираешься. И как мне этого воина искать прикажешь? Эй! Воин! Ау! – не на шутку разозлился и даже обиделся мальчишка.

– Не переживай, найдешь. Только будь осторожен и помни все, что я тебе о болотах рассказывала.

Этот вечер выдался на удивление мирный, без уже привычных споров, ругани и подколок друг друга. Дружно сготовили ужин, дружно ели, говорили. Взора еще раз повторила Калину правила поведения в болотистой местности и «технику безопасности»:

– Если ты наперед знаешь, что тебе придется пробираться через непроходимые места, то обзаведись слегой – это палка такая, крепкая и длинная на пол тела выше тебя, можно и еще длиннее. Палка та – твое спасение и твой проводник. Передвигаясь по болоту, всегда прежде ощупывай ею путь, а только после делай шаг, иначе рискуешь ухнуть в глубину или попасть в трясину. Болото опасно всегда, запомни это, мальчик мой, и никогда не доверяй глазам своим – обманет болото, затянет, засосет. Особенно оно опасно по осени и по весне, когда нечисть вся со сна али перед сном – больно злобная она в это время, пакостная. Самое хорошее для путника время – зима, когда все спят, а кто не спит, того лед не пущает. Но и он не везде прочен, а в некоторых местах так и вовсе не берется за берег. Поговаривают, что там сам Император болотный живет. Досталась тебе на дорогу самая дурная пора – середина осени, потому не зевай. Старайся идти по кочкам, но и их ощупывай, прежде чем ступить – обманом могут оказаться. Ну, а коли, все же, оступишься, то старайся упасть на поверхность плашмя, раскинувшись, как лист, и не вздумай барахтаться – затянет ко дну тут же. Палку держи посередине, и тогда при падении, возможно, она тебе опорой послужит или дотянуться ею да зацепиться сумеешь. Для того с сучками слега хороша.

Взора долго рассказывала Калину про хитрости хождения по болоту и про то, что и кого он там может повстречать, и как следует себя вести при этих встречах. Мальчик после сытного ужина сидел, осоловело глядя на огонь, а после очередного зевка во весь рот прилег, свернувшись калачиком и слушая монотонный бубнеж старухи, заснул…

* * *

И вновь Калина разбудили яростное шипение Полкаши и звуки возни за спиной.

Не открывая глаз, мальчик улыбнулся, обрадовавшись от всей души тому, что Взора все же осталась, но тихая, молчаливая борьба с мрякулом показалась Калину странной: не характерно подобное поведение для старой любительницы крепкого словца. Желудок свело от дурного предчувствия.

«С кем это он там воюет?» – дубиной стукнула по голове тревожная мысль, и, развернувшись, Калин увидел картину отчаянной битвы.

Его Полкаша храбро сражался со здоровенной черной птицей за съестные припасы. Пернатый ворюга, схватив когтистой лапой за одну лямку походного мешка, тянул его к себе, при этом отбивался крыльями и клацал клювом, стараясь побольнее тюкнуть шипящего мрякула, который за другую лямку тянул мешок с мясом в свою сторону и точно так же лупил птичку своими крылами, уворачиваясь от грозного оружия, пытаясь укусить в ответ.

«Надо прекращать это единоборство», – подумал Калин, подобрав с земли камень, и, замахнувшись на птицу, заорал:

– Кы-ыш-ш-ш!!

В самый последний момент его что-то остановило от броска. Складывалось такое впечатление, что птицу эту он знает. Ворон, заметив подоспевшую упрямому мрякулу подмогу в виде опасного человека с камнем в руке, отпустил свою добычу и, вспорхнув на ветвь, обиженно каркнул.

Калин внимательно посмотрел на птицу, то же самое делал и ворон, выворачивая свою шею то в одну сторону, косясь правым глазом на мальчика, то в другую – разглядывая его уже левым глазом.

– Кр-ра-а! – раскинув черные крылья с сине-фиолетовым отливом, переступил он с лапы на лапу. – Кр-ра-а! – хлопнув своими крылами пару раз, деловито сложил их за спину и почистил клюв об ветку, на которой сидел.

Мрякул, взобравшись лапами на мешок, встал на задние, как суслик, и, оскалившись, зашипел на птицу, тоже грозно хлопая своими кожистыми крылами.

– Тихо, Полкаша, тихо, – усмехнувшись, сказал Калин и уже с улыбкой, хитро щурясь, посмотрел на ворона. – Кажется, я этого любителя мяса знаю. Ну-ка, дай-ка мне кусочек, – и, вынув из ножен свой кукри, отмахнул кус вепрятины размером со свою ладонь и подбросил вверх, в сторону птицы.

Шмат мяса смачно плюхнулся на ветку, повис.

– Кр-ра-а! – ворон хлопнул крыльями и, покосившись на подарок пару секунд, подобрался к нему поближе, недоверчиво клюнул.

Мясо, уже не первой свежести, птичке пришлось по вкусу. Прижав его к ветке лапой, ворон отрывал кусочки, заглатывая их с завидной скоростью. Мрякул, глядя на такое расточительство, незамедлительно напомнил о себе.

– Мрук-мрук! – уже стоял он на всех четырех лапах и, вопросительно глядя на мальчика, подцепив одним когтем край мешка, тянул его на себя, тем самым раскрывая доступ к еде.

– И тебя ща покормлю, и себя тоже не мешало бы, – разговаривал мальчик с животным, уже отрезав тому кус, и раздувая еще тлеющие угли в очаге.

Мрякул с аппетитом уплетал свой завтрак, периодически поглядывая на занятого тем же делом ворона, и глухо порыкивал.

Пламя весело разгоралось, согревая подвешенный походный котелок, в котором уже аппетитно булькало, а мальчик сидел рядом и утирал рукавом со щек холодные слезы.

Разобравшись с утренними скандалистами, Калин заметил прислоненный к дереву бабкин посох и неожиданно для самого себя очень обрадовался, что старая все же никуда не ушла. А на стоянке ее нет – ну, мало ли, может, карга по нужде ухромала или грибы опять какие собирает. Радостный он быстренько настругал картофли, кинул жменю сушеных трав, крупы и мяса, приправил все это солью с перцем, заботливо положенными отцом в походный мешок при сборе в дорогу, и принялся собирать спальное место. И тут он понял, что «спальника-то» Взоры нет. И мешка ее нет. Кинулся проверять вещи, и только сейчас обратил внимание на то, что и продукты тоже ополовинились. А клюка стоит…

– Ушла-таки, старая, – опустошенно пробормотал мальчик, поняв, что остался совершенно один черт его знает где, на краю туманных болот, от которых сейчас поднималась легкая белесая дымка. Он, медленно и бездумно присев на голую землю, уставился на огонь. Потекли непроизвольно слезы…

Так мальчик просидел до тех пор, пока из котелка не потянуло горелым. Есть не хотелось, но он понимал, что надо, потому как силы нужны, а попирать навыки в этом жутком месте Калин совершенно не собирался.

– Ну, что, Полкаша, и тебе не нравится мой суп? Ну, извиняй, зверюга, чего-то я расслабился, прошляпил наш с тобой завтрак. Хотя, тебе-то грех жаловаться, вы-то с пернатым уже поели.

При упоминании птицы мрякул бросил презрительный взгляд в сторону сидящего на той же ветке ворона и, тихонько мрякнув, демонстративно обтерся мордой и боком об руку человека, выпрашивая ласку и получив ее незамедлительно.

Калин грустно улыбался, почесывая мышекота, и тешил себя мыслями, что он все же не один, у него есть Полкаша.

– Что, зверюга, нравится? Давай пузо почешу, да собираться пора, глянь, как солнышко уже вылезло, скоро совсем подымется, а мы тут с тобой все мух ловим…

* * *

– Кр-ра-а! – громко раздалось в спину уже в третий раз подряд. – Крра! Крра! – снова повторилось.

– Да чего ты разорался так? Что тебе нужно-то?

Птица полдня сопровождала путников, перелетая с ветки на ветку и дожидаясь, пока Калин с мрякулом дойдут до него. Ворон странным образом угадывал выбранный мальчиком маршрут. Сейчас же он не полетел вперед, как обычно, а оставшись позади, яростно каркал во всю глотку.

– Стой, Полкаша. Кажется, наш пернатый друг не хочет, чтобы мы шли в этом направлении, глянь, как разорался. Ну-ка, давай проверим, прав ли я.

Вернувшись к беспокойно скачущей на голой ветке птице, Калин, почесав затылок, спросил:

– Ну и? Вот, я вернулся. Что дальше?

Ворон вспорхнул и, отлетев вправо от выбранного мальчиком маршрута, уселся на корягу и призывно каркнул.

– Видал, Полкаша, кажется, я прав. Не по нраву птичке та дорога оказалась. Ну, ему, наверное, видней сверху, а может, он просто живет тут и знает, где опасно, а где – нет. Что, пойдем за нашим проводником? – хохотнув, спросил он у мрякула, который уже вовсю вылизывал морду и лапы, умостившись на сухом пятаке темной почвы. – Зря чистишься, Полкан. Нам еще часа два топать до привала, измажешься еще и не так…

Глава 12

Калин никогда вживую не видел всполохов северного сияния и, заприметив в вечернем небе нечто подобное, залюбовался. Разноцветные волны мягко перетекали одна в другую, играя радужными разводами, закручивались в спираль и снова выворачивались в замысловатые узоры. Мрякул, до этого спокойно лежавший на коленях мальчика, согревая продрогшего ребенка своим телом, приподнял голову и принялся водить из стороны в сторону своими богатыми «локаторами» и принюхиваться, всем своим видом показывая, что он обеспокоен и нервничает.

– Кр-р-а! Кр-р-а! – разорался и пернатый спутник, вспорхнув с ветки, где он до этого самозабвенно чистил перья, сделал два круга над стоянкой и улетел в неведомые болотные просторы.

Мрякул чихнул, мотнув головой, и потер лапой нос, снова чихнул. Прижал уши к сложенным на спине крыльям и жалобно посмотрел на Калина.

– Мрук.

– Уф… что-то мне все это не нравится, – задумчиво произнес Калин, уже с опаской поглядывая на блистательное небо.

– Кра-а! Кра-а! – пронзительно раздалось над головой мальчишки вдруг.

– Хм, а мы с Полканом думали, что ты слинял.

– Крр-а! – птица, заложив еще один круг, полетела в восточном направлении. – Кра-а! – призывно раздалось издалека.

Проведя в компании с вороном чуть больше двух суток, мальчик настроил волну понимания, как с мрякулом и Мурайкой. Мыслеобразами, как с «буренкой», перекидываться не получалось, но чувства Полкаши и ворона он воспринимал отлично. Вот сейчас птица его звала за собой и сильно нервничала. Мальчик торопливо засовывал все вещи в мешок – судя по всему, ночевать они будут точно не здесь. Поведение обоих друзей мальчишку сильно насторожило. Мрякул заполошно метался по островку, хлопая крыльями от нетерпения, намереваясь не бежать, как он передвигался почти всю дорогу, а лететь, и лететь отсюда немедленно. Закинув мешок за плечи, Калин побежал, прихватив и бабкин посох. Старуха специально оставила его мальчику, в подарок, и подарок такой дорогого стоил: до Калина это дошло, лишь когда он, оступившись, по пояс ушел в топь. Не будь в руках этого посоха – на том бы его путь и закончился. Очень удобная, многофункциональная и удивительно легкая палка оказалась чрезвычайно крепкой и прямо-таки незаменимой в заковыристой дороге.

«И как же теперь бедная Взора доковыляет до деревни без своей чудо клюки?» – подумал мальчик, когда уже на привале после несчастного случая и счастливого спасения анализировал произошедшее.

Бежать с тяжелым мешком, больно бьющим острым краем котелка и другими походными принадлежностями в поясницу, по ребрам и по позвоночнику, да еще и держать посох не в одной руке, на манер копья, как удобнее всего, а горизонтально, строго посередине прижав его обеими руками к груди, было крайне нелегко. Под ногами болотистая почва почти каждый раз проминалась и чавкала, выпуская черную воду, но, все же, удерживала бегущего мальчишку. Ощущение было таким, что наступаешь на очень мягкий, упругий ковер, лежащий в широченной луже. Идти по такой «живой» почве невероятно тяжело – мышцы напрягаются вдвойне, а еще очень страшно: вдруг «ковер» прорвется и… Вода-то ледяная-ледяная – Калин уже узнал это на собственном опыте. Да.

– Кра-а-а! – ворон, потерявшийся из виду, возвращался назад.

Мрякул, поначалу пролетев чуть вперед, приземлился и, дождавшись Калина, предпочел бежать снова рядом, а не лететь. Слишком быстро он летал, стремительно закладывая очень крутые виражи и смену траектории, в точности так, как летучие мыши. И даже не в меру отъев себе бока на домашних харчах, он продолжал успешно маневрировать в воздухе.

Мальчик перешел на шаг. Что бы ни произошло, но бежать он больше был не в силах. Казалось, сам черт подымись сейчас из трясины, Калина бы даже это не заставило превозмочь усталость и прибавить скорость. Идти тоже скоро сил не останется – Калин часто останавливался, чтобы перевести дыхание. Ноги гудели, икры горели огнем. Вдруг неожиданно за спиной ярко полыхнуло и загрохотало так, будто на пьяной пирушке один из Богов упал с лавки и потянул за собой со стола скатерть со всем убранством и закусью.

От такого грохота мальчишка враз присел, вжав голову в плечи, прикрывшись руками, а мрякул взвизгнул, как та девица, завидевшая мышь, и, споткнувшись, закувыркался вперед футбольным мячом.

И откуда взялось второе дыхание? Калин припустил вперед, обгоняя прихрамывающего Полкашу. В спину жестко били порывы ветра, с каждым разом набирая силу. Заметив боковым зрением, что котомышь снова закувыркался, мальчик подхватил его под брюхо и поддал скорости. Маячившее на горизонте пятно увеличилось, стали отчетливо видны очертания удивительного для этих мест большого, сухого дерева, вырванного из земли вместе с корневищем и надломленного с одной стороны. Оно лежало, темнея полой сердцевиной, и походило на огромную, зубастую пасть чудовища. Получив от бушующей природы очередной увесистый пинок, Калин буквально рыбкой влетел в разлом и чуть насмерть не придавил мрякула, ударившись о стенку. Немного придя в себя, осмотрелся, насколько позволяло зрение в полумраке.

– Не знаю, чей дом мы заняли, Полкаша, но, надеюсь, хозяин не вернется, пока у него гости кашеварят. А где птица?

– Мрук?

Калин отчетливо чувствовал ментальный страх и даже панику, исходившие от невидимой птицы. Пришлось снова вылезать из укрытия.

С трудом выбравшись из этого логова, на четвереньках, вплотную прижавшись к стволу, мальчик шустро пополз вдоль комля, чтобы осмотреться и с другой стороны. Были у него подозрения, что птицу просто унесло шквальными порывами.

Так оно и оказалось. Ворон давно мог бы укрыться от непогоды, но его беспокоило, что человек собьется с верного пути, и он уже два раза возвращался, показывая перелетами дорогу. В итоге не поспел совсем малость. Уже держал курс на посадку, когда его вдруг подхватил резкий порыв ветра и, пронеся над вожделенным укрытием, потянул прочь. Насилу развернувшись против ветра, он старательно замахал крыльями, стремясь вперед, к поваленному дереву, но оно стремительно уменьшалось. Тогда, заложив крутой вираж, ворон опустился на землю и, поплотнее сложив крылья, прижав к телу, чтобы не парусило, вприпрыжку двинулся пешком, нагибая голову и уберегая глаза от летевшего навстречу мусора. Над головой гремело и сверкало. Неподалеку молния ударила в одиноко стоявшую высокую сушину, великая дрожь прокатилась по почве, отдалась в лапы. Сухое дерево ярко вспыхнуло свечой, и тут хлынул дождь. Плотный ливень, как из ведра. Спасительное укрытие было близко, но намокшие перья отяжелели, а все силы ушли на полет и борьбу со стихией, вода давила к земле. Идти дальше под водяным потоком с неба и против ветра возможности уже не было, и ворон лег, но продолжал двигаться к цели, переползая по «ковру».

Кое-как перебравшись на другую сторону, Калин, сильно беспокоясь о судьбе птицы, внимательно осмотрелся. Ворон, раскинув крылья, в буквальном смысле полз, с трудом перетаскивая вперед то одно крыло, то другое, подтягивая по сантиметру свое тело. Ветер завывал и ревел оглушительно, грозя начисто вымести землю ото всего, что плохо держалось. Ничего подобного Калин никогда не видел, и то, что прежде он считал ураганом, теперь же, по сравнению с этим природным безумием, ему показалось просто легкой непогодой. Летевший по воздуху мусор: вырванные с корнем чахлые деревца, обломанные ветки – кувыркаясь, летел на восток, иногда больно попадая и в мальчика. Одна коряга чуть не прибила ворона, упав, практически, на него. Калин, одной рукой держась за ветвь, другой торопливо сдернул с пояса «хитрый ремень». По сути, это была практически бельевая веревка длиной метров пять с крюками на концах, но достаточно прочная для того, чтобы выдержать усилие в шестьдесят килограмм. Это проверено лично мальчиком при тестировании совсем недавно. Он плел ее вместе с Лютом…

После того, как Арман, друг его приемного отца и член их отряда из той, прошлой жизни, был загнан мутантом в ловушку на карнизе многоэтажки и едва там не погиб, не имея возможности выбраться без посторонней помощи, Леший, командир отряда, придумал и обязал всех ребят своей команды постоянно носить эти пояса. Многим вот такая веревка спасла жизнь, и даже не раз. Вот и сейчас, накинув один конец себе на пояс, а другой – закрепив на толстой ветке, Калин натянул рукава вязаного свитера на ладони, чтобы не порезать их, и отправился спасать друга. Огромных усилий стоило стравить себя по ветру, а уж против ветра, да еще и с вороном за пазухой, постоянно уворачиваясь и защищаясь от летящего природного шлака, хватая ртом воздух вместе с грязной болотной водой, приправленной тиной, и вовсе сравнимо с подвигом Геракла. Было не понять, то дождь летит или болотная жижа. Наверное, все вместе. Еле живой Калин вполз в логово. Руки, на которые он опирался, сильно дрожали, сильнее, чем все остальное тело. Мальчик тихонько прилег набок, поджал ноги и попытался дыханием отогреть хотя бы ладони. Колотить начало еще сильнее. Его трясло так, что казалось, он подпрыгивал, отрываясь от земли. Птица, засунутая под свитер, пошевелилась, но так там и осталась по неизвестной причине. Калин же достать ворона не мог чисто физически – руки не слушались совершенно. Так они и лежали, мокрые, продрогшие и еле живые.

А ветер все выл, радуясь неестественно частым и мощным раскатам грома. Земля то и дело вздрагивала, словно от ударов плетью. Чужаки оказались тут лишними…

* * *

Пробудившись ото сна, Калин почувствовал тепло на своих груди и спине. И запах. Очень неприятный такой запах, тошнотворный. Полумрак, узкое пространство, ощупал руками стены и потолок, не поднимаясь, с места – «шершавое все, где это я?»

– Полкан?

– Мрук-мрук, – радостно послышалось из-за спины, в самое ухо мальчика.

Под свитером тут же активно зашевелилась птица, царапая острыми коготками живот.

– Жив, разбойник! – тут же все вспомнив, обрадовался мальчишка, доставая «помятую» птицу из-под своей уже высохшей одежды.

– О! Вот и имя тебе хорошее: Разбой, Разя. А что, был у меня друг один, мутант, правда, но это неважно, главное, он другом был замечательным и даже человеком, человечнее некоторых, но не будем о плохом. Как тебе имя, нравится?

Ворон никак не отреагировал на слова мальчика, только едва «обретя свободу», распушил перья, принимая форму шарика и встрепенувшись несколько раз, принялся приводить их в порядок, усердно работая клювом.

Выглянув наружу, Калин тут же вернулся назад.

– Как гласит народная примета, если на улице птицы летают жопами вперед, значит, там – сильный ветер. Так что, ребята, погода сегодня нелетная, зимуем тут.

– Мрук, – котомышь уже сидел на мешке с едой и многозначительно глядел на мальчика.

Погода его, вроде как, и вовсе не волновала – желудок сейчас был важнее каких-то там полетов и разных кульбитов.

– Что, ушастый, оголодал? Ну, давай посмотрим, чего у нас там можно без огня пожевать, хотя, вам с Разей сырое даже вкуснее.

Мрякул покосился на птицу, занятую личной гигиеной, но промолчал, ни рычания, ни шипения не произведя.

Калин усмехнулся.

– Ну, вот, так, глядишь, и подружитесь. Разбойник – не еда, Разбойник – друг, – и вновь вспомнив свою прошлую жизнь и рассказы Дока у костра, слегка загрустил.

Комок сдавил горло, и мальчик достал бурдюк с водой. Колыхнул.

– Хм, меньше половины, это плохо, будем экономить. С припасами тоже у нас более, чем скромно, так что придется обойтись легким перекусом и надеяться, что этот кошмар не продлится слишком долго, иначе… – Калин тяжело, совсем не по-детски вздохнул. – Все будет хорошо, – грустно улыбнувшись, он подмигнул мрякулу. – Не переживай.

* * *

Мрякул кусал мальчика за нос, за ухо, тянул за рубаху, тихонько мрукая, и всячески пытался не только разбудить, но и поднять ребенка. Непогода все еще продолжала бушевать, и было неясно: утро уже или все еще глубокая ночь. Полумрак то и дело озарялся вспышками частых молний, яростные порывы ветра швырялись проливным дождем, капли которого иногда летели строго горизонтально и даже исподнизу вверх. И показалось, где-то очень далеко, на пределе слышимости прорезался еще один звук, и от него кровь, теряя градус, густела, медленно превращаясь в лед. У Калина зашевелились на затылке волосы…

* * *

Поваленному дереву удалось в расцвете достичь своих размеров благодаря тому, что находилось оно на возвышенности, открытой со всех сторон. Бугром торчащий остров не вписывался в общий болотный ландшафт и казался чужеродным в этом безбрежном месте. Когда-то очень давно, более двух тысяч лет назад, на месте этих болот стоял город, не мегаполис, но обычный, с населением не более трехсот тысяч человек. Располагались в нем и небоскребы, правда, не богато, раз-два и обчелся. Город однажды полностью затопило, со временем воды зацвели, загустели, на века зафиксировав здания и все остальные предметы в своих объятиях, а все, что осталось торчать над тихой водной поверхностью, постепенно обросло дикоросами, затянулось и превратилось вот в такие острова. Этот теперь сильнее других возвышался над всеми, ранее встреченными Калином в пути, да и вообще во всей округе, демонстрируя величественность своего положения. Наслоений почвы и площади острова вполне хватило для того, чтобы взрастить такой огромный дуб. Но время берет свое, и ничто в этом мире не живет вечно, упал вот и он, но дал жизнь молодой поросли. Возможно, одному из этих деревьев повезет, и оно достигнет таких же исполинских размеров или даже больших.

Мальчик вылез из укрытия, устроенного в дупле огромного дуба, и огляделся. Тревога давила душу, но бежать отсюда пока не было ни малейшей возможности: вода, кругом одна вода простиралась, насколько хватало обзора, скрывая под собой всю шаткую почву…

– Блин, сейчас бы батькина лодка ох как пригодилась, – говорил он себе под нос, напряженно всматриваясь в даль, обложенную клубящейся неизвестностью.

Неведомое существо снова взревело. Теперь не оставалось уже никаких сомнений – рядом кто-то есть, и этот кто-то довольно крупный.

Звучно сглотнув ком в горле, мальчик прошептал как бы заклинание:

– Надеюсь, ты не умеешь плавать, зверюга.

* * *

Когда-то давно они назывались лосями. Эволюция изменила в них не так уж и много, оставив вполне узнаваемыми. Самую большую метаморфозу претерпели морда, пасть и грудь зверя, ставшая клинообразной, как таран. Попутно приобретя всеядность, животное теперь было оснащено измененными зубами и сознанием, копыта стали другой формы, еще более удобной для передвижения в топких болотах, рога поменяли конфигурацию, сделались гораздо опаснее, став грозным оружием, а вот рост некогда крупного украшения лесов уменьшился. Теперь животное весило не более ста килограммов и ростом дотягивало едва ли до двух метров. Самки-лосихи были и того мельче, но зато обзавелись крутыми рогами и нравом.

Молодого неопытного самца-двухлетку непогода застала в самом неподходящем месте – в коварных болотах. Был бы зверь старше, знал бы, что, завидев накануне кровавый закат, необходимо срочно искать укрытие, но лосенок еще слишком молод, чтобы обращать внимание на багровые всполохи в вечернем небе, и теперь несся со всех ног к спасительной суше. Кода ветер усилился настолько, что уже не было сил сопротивляться, животное залегло на первом попавшемся островке, так и не добравшись до «материка», но воды вокруг стремительно поднимались. Маленький кусочек суши быстро затопило. Не оставив зверю выбора, природа заставила его среди ночи отправиться вплавь в поисках надежного, безопасного места. Непогода разбушевалась не на шутку, плыть было сложно, мешал злой ураганный ветер, силы стремительно истощались, и голодное брюхо, не видевшее уже третий день ничего, кроме сухой травы, тому способствовало. Лось барахтался всеми копытами, все чаще и чаще ныряя с головой, хлебая при этом вонючую жижу. Сил совсем не осталось, и, почуяв верную смерть, он взревел. Мимо проплывала внушительных размеров коряга. Животное тут же постаралось на нее влезть. После нескольких безрезультатных попыток сообразив, что это невозможно, лосенок, зацепившись кое-как копытами, повис, полностью отдавшись на волю судьбы. Канонады над огромным болотом бушевали одна громче другой – Боги, верно, устроили местный рок-фестиваль со светомузыкой и огненным шоу в сопровождении немыслимых децибел драйва. Молнии били в затопленное, безбрежное болото, поднимали в воздух столбы воды с торфом, вздымая их как при форменном взрыве. Какое-то время в месте попадания огненной стрелы вода еще бурлила, выпуская клубы пара. Оказаться живности в этот момент даже рядом означало если не погибнуть от мощного разряда, то свариться заживо.

Молодой лось снова взревел, но его зычный, оперный голос казался ничтожно тихим и даже жалким по сравнению с природной какофонией звуков. При очередной вспышке разряда он заметил вдали темное очертание явно спасительной суши. Не раздумывая, лось оттолкнулся от верной коряги и активно заработал копытами, продвигаясь в сторону острова.

* * *

Что подтолкнуло Калина выйти под порывистый ветер с проливным дождем? Дурные предчувствия? Ноющая тревога, тихонько грызущая душу? Или поведение друзей? Вероятно, все вместе, иначе он ни за что бы не полез снова мокнуть и ловить лбом незнакомый летящий предмет. А молнии-то как били? По их острову за трое суток уже раз пять шарахнуло, и слава Богам, что все – мимо старого дуба, но однажды почти попало. Под стрелу подвернулось промокшее молодое деревце, которое не захотело заниматься ярким пламенем.

Прикрывая голову и лицо руками, сильно щурясь, Калин, отслеживая каждую вспышку молнии, настороженно осматривал окрестности. Тревога не давала покоя, давила на душу еще сильнее, чем час назад.

«Может, зря я себя накручиваю, а живность нервничает, глядя на меня, чувствуют же все?» – подумал Калин, не заметив снова ничего опасного сверх того, что уже давно творилось вокруг.

«Идиот, только зря вымок. Вот сушись теперь, придурок», – ругал себя мысленно мальчишка, уже подходя к разлому дубового ствола, как вдруг периферическим зрением заметил нечто быстро летящее в его сторону.

«Ветвистое, здоровенное бревно?» – мелькнула стремительная мысль в голове, а тело на рефлексах уже уходило от столкновения. Отпрыгнув в сторону, еще в полете Калин почувствовал сильный удар, и ногу обожгла жуткая боль. Приземлившись, он уже знал, что точечного столкновения с летящим предметом избежать не удалось – он ранен.

Во тьме сквозь звуки непогоды мальчик отчетливо расслышал мощный топот и хриплое, надрывное дыхание.

Здоровенное, ветвистое бревно, грозно фыркнуло и встало в угрожающую позу, роя копытом почву. Ветви опустились к земле, и мальчик понял, что сейчас его атакуют, насадив на эти штуки, как шашлык на шампуры. Нож уже в руке. Но куда бить? В кого? Тело напавшего животного во тьме не разглядеть, а молнии, как назло, взяли кратковременную передышку. Видимо, пиротехника у Богов закончилась, перезаряжают небесные трубы с петардами. Темная вода, приправленная болотным мусором, порциями больно лупила по лицу, но мальчишка сейчас не обращал на это внимания, все его тело превратилось в один сплошной комок напряженных нервов, готовое выстрелить собой, как из пращи. Неведомое существо устремилось в атаку, норовя поддеть жертву своими рогами, оно неслось вперед, пыхтя паровозом с низко опущенной головой. Всего три прыжка их отделяло друг от друга. Три лосиных прыжка. Раз… два… и на третий, зайдя рогами исподнизу, лось резко махнул головой вверх и в сторону, поддевая свою добычу, но вместо того, чтобы ощутить, как его рога с хрустом привычно входят в плоть, он почувствовал дикую боль в брюшине.

Как мальчишка умудрился поднырнуть под острыми рогами зверя, вонзить в брюхо лезвие, он и сам ни за что бы не ответил – сработал инстинкт выживания и вбитая выучка. Видимо, жить хотелось очень-очень, и иногда, чтобы не быть съеденным, нужно самому прыгнуть в пасть и сразить противника изнутри, если получится, конечно. Он слышал подобные рассказы от своих наставников, говорят, что однажды один рейдер таким образом убил матерого мутанта, переродившегося из крокодила в жуткое чудовище. Возможно, потом скажут, что какой-то полутораметровый лось – это вам не крокодил-переросток, но эти люди явно не знают, что даже медведи стараются обходить лося стороной, опасаясь его гнева. А если учесть, что это травоядное стало универсальным хищником, то и Ниагарский крокодил, возможно, задумается, а стоит ли будить лихо?

Не видя тела противника, но помня по собственному опыту, что оно вполне может оказаться бронированным, Калин предположил, что наименее защищенной частью должно быть брюхо. Клинок, почуяв близкую добычу, страстно желая крови, хотя бы такой, очнулся ото сна, ведя руку хозяина.

Калин, скользя спиной по мокрой земле, вонзил клинок в пролетающее над ним тело, а инерция зверского прыжка доделала начатое – горячие внутренности плюхнулись на мальчишку, закрывая доступ к воздуху, а лось, еще не сообразив, что уже мертв, но ощутив боль, яростно взбрыкнул, что-то пиная, копыта дрогнули разом, и он оступился. Зверь стоял на коленях, уперев рога в землю, и пьяно шатался, неловко переступая задними копытами, которые наступали на собственные внутренности и разъезжались в стороны. Животное хрипло мычало, до последнего мгновенья не желая умирать, оно пыталось еще поднять голову, но, сделав пару приставных шагов в сторону, завалилось, захрипело. Из пасти на землю струйкой потекла кровь…

Боги словно ожидали эту жертву, сразу прекратив бурю. Ветер стих, моросил лишь легкий дождик, смывая с лица распластанного ребенка темную кровь и мерзкую жижу. Бурая лужа расползалась вокруг двух тел – мальчика и лося…

* * *

Очнулся Калин от заливистого щебета птиц и припекающего полуденного солнца. Губы слиплись коркой, сильно хотелось пить, но стоило шевельнуться, как нестерпимая боль обожгла все тело. Мальчик мучительно застонал сквозь зубы, из уголка глаза выкатилась крупная слезинка и побежала вниз, к уху, оставляя влажный след на залитом кровью лице. Мокрый нос мрякула тут же ткнулся в щеку мальчишки, и кожа на лице ощутила прикосновение шершавого языка. Животное вылизывало лицо ребенка, тихонько поскуливая и мурча, как трактор.

«Полкаша… – подумал мальчик, не открывая глаз. – Привет, дружище», – но сказать что-либо сил не хватало, да и боль терзала все тело просто невыносимая.

Калин проговорил в своих мыслях: – «Лучше бы я не просыпался. Пить…»

Мрякул прекратил вылизывать ребенка, удрал неизвестно куда. Но спустя пару минут он вернулся, глухо, словно с закрытым ртом, мрукая и натужно пыхтя. Калин все же рискнул открыть глаза, опасаясь, что даже от этого движения стоигольная боль снова ужалит.

Оказывается, сообразительный зверек притащил баклажку с остатками воды и сейчас, прижав ее лапами к земле, зубами пытался вынуть пробку. Губы мальчика чуть дернулись в улыбке. От радости предвкушения глотка воды в иссохшем горле душа возликовала.

Мрякул принес воду, вынул из сосуда пробку, но напоить мальчика он не смог. Калину все же пришлось шевелиться самому, и эти намеченные движения едва не стоили ему потери сознания.

Извечная плата: чтобы что-то получить, нужно чем-то расплатиться. Ничто не бывает само по себе… Сегодня вот боль в обмен на единственный глоток воды…

Жажда чуть притупилась, боль – тоже. Мальчик лежал на спине, раскинув руки и ноги в разные стороны, и смотрел в чистое небо. И только сейчас, заметив пролетевшую мимо мелкую пичугу, мальчик вспомнил про ворона, но нигде поблизости птицы он не ощутил.

«Улетел, наверно, – подумалось ему, – жаль… Надеюсь, еще увидимся. Вот только боль чуть уймется, и надо глянуть, что там с этим, который напал на меня. Черт, кто же это был? Я убил его? Ну, если я до сих пор жив, значит, он мертв. А может, ранен, как и я, и тоже ждет, когда станет полегче, чтобы добраться до меня для дальнейшей разборки?» – эти страшные мысли заставили мальчишку, сжав зубы, шевелиться.

Нужно было срочно убедиться в том, что дикий враг действительно сражен и безопасность гарантирована, а иначе, он сильно рискует совсем скоро стать мертвым и съеденным. При мыслях о еде желудок тут же свело, напомнив о том, что поесть совсем бы не помешало.

Калин подтянул руки и ноги, кое-как перевернулся на живот. Он ругал себя последними словами, вспомнив весь бабкин репертуар присказок, он мысленно орал на себя за немощь, за трусость перед приступом боли, за то, что он не может ее превозмочь, эту заклятую боль. Заставлял, несмотря на помутневшее сознание, шевелиться раз за разом, сантиметр за сантиметром двигать руками, пока не достиг цели. А нужно-то было всего лишь развернуться корпусом и посмотреть чуть левее.

Когда это ему удалось, наконец, Калин увидел рогатое животное с широкими копытами, не такое уж и огромное, как показалось ночью. Над тушей кружила мошкара, а по вывалившимся внутренностям скакали маленькие птички, усердно ковыряясь в них лапками, клювиками и иногда конфликтуя между собой за оторванный кусочек.

Подумав: «Мясо надо разделать, пропадет же, блин», Калин потянулся к ножу.

– Хм, – вздернул брови мальчишка, заметив, что нож лежит в траве абсолютно чистый, а вокруг него пятак в несколько дециметров диаметром тоже без следа крови, хотя, дальше ею было изрядно забрызгано. Дождь смыл большую ее часть, но далеко не все, и такая явная разница сильно бросалась в глаза.

* * *

Калин, полулежа, разглядывал черно-фиолетовые синяки на своем торсе. На бедре красовался точно такого же отлива отпечаток копыта. Вещи, пропитанные кровью, пришлось снять, сменные штаны и рубаха имелись в походном комплекте, но надевать их мальчик не торопился, нужно было закончить осмотр, оценить серьезность ранений и принять срочные меры.

– Сапоги жалко, – негромко шипя, говорил он с мрякулом, стягивая вместе края разорванной кожи на голени, – зашить бы. Блин, лишь бы не воспалилось. Подай мох, Мрякул.

Зверек в один прыжок с места подскочил к походному мешку и подтянул его ближе к мальчику.

– Угу, спасибо, друг, – поблагодарил Калин своего помощника и, вынув требуемое снадобье, продолжил врачевать себя.

Да, левый сапог пришел в негодность, но он уберег ногу от более серьезного повреждения. Лось задел сапог лишь вскользь, разорвав все голенище до пятки, и только слегка поранил плоть. Главное, сухожилия и мышцы остались целыми, а кожа с мясом затянутся – не беда.

«Стянуть бы еще ребра», – думал он, осматриваясь в поисках чего-нибудь подходящего, но так ничего и не нашел. Небольшой рулон ткани, взятый из дома в качестве бинта, мальчик использовал на перевязку ноги. А ребра ныли сильно, особенно при вдохе, отдавали острой болью в боку. Правое бедро, на которое пришелся самый мощный удар копыта, дергало пульсирующей болью, почернело, опухло сильно, и было очень горячим. Оно-то и беспокоило мальчика больше всего. Разбитая губа, царапина от щеки до уха были маленьким бонусом, не стоившим даже внимания. Очень повезло, что лосенок не треснул копытом по голове – хоть без сотрясения мозга обошлось и на том спасибо.

На островке прошло четыре дня.

Несмотря на серьезные ранения, из туши лося удалось вырезать достаточно мяса и даже подкоптить его, чтобы продлить срок хранения. Воду Калин брал из болота, кипятил, процеживал через самодельный фильтр и только после этого пил. Фильтр его научили делать в прошлой жизни. Если нет для процеживания подходящей посуды, то можно просто взять кусок ткани, примерно, двадцать на двадцать сантиметров, на него уложить слоями обычный древесный уголь из костра, песок, мох, снова уголь, песок и мох, собираешь края ткани на горлышке емкости с грязной водой таким образом, чтобы это горлышко упиралось в верхний слой мха. Привязываешь бечевкой «слоеный пирог» к посудине. Получается емкость, перевернутая вниз горлышком, а внизу – мешочек с фильтром, вода проходит сквозь слои и капает уже очищенная. Можно держать все это в руках и ждать, пока вода профильтруется, но лучше придумать, как подвесить эту конструкцию где-либо, потому что процесс довольно долгий и нудный.

Калин придумал способ. Теперь он больше не испытывал нехватки ни в питьевой воде, ни в еде. Проблема была совсем в другом: рваная рана на ноге воспалилась, и мальчика начало лихорадить. К обеду пятого дня Калин впал в беспамятство от очень высокого жара во всем организме. Он лежал на подстилке внутри старого дуба, и лицо его, сплошь покрытое испариной, искажалось от кошмарных видений в подсознании и грызущей боли в бедре, а с сухих губ срывались сбивчивые, не всегда понятные слова. Мрякул чувствовал, что другу очень плохо, суетился, но ничем не мог помочь. Единственное, что было в его силах, это сторожить еду. Этим он и занимался, лежа на краю разлома ствола так, чтобы быть поближе к Калину, но и запас мяса не упускать из виду. От пронырливых наглых пичуг еду закрыли ветками с листвой, но вдруг на их временную территорию пожалует кто-то крупнее этих шустрых птичек, и тогда он, Полкан, вступит в бой, защищая еду, а главное, своего любимого двунога.

– Кр-ра-а!

Глава 13

Кряжистый рослый мужик, похожий на скалу, подплывал к берегу острова на суденышке. Лицо его, хоть и грубое, словно вырезанное из красного дерева затупившейся стамеской, да к тому же еще и пьяным подростком, не выражало ничего, кроме решительности и внутренней неиссякаемой силы. Руки, сжимавшие единственное весло, которое одновременно служило и правилом, и средством для гребли, были покрыты узлами мышц: крепкие даже на вид, они переплетались между собой в замысловатый узор, и становилось понятным, что природа при всей своей фантазии сама сотворить такое не способна – это результат долгих тренировок и накачки. Все кругом чувствовало эту недюжинную силу и покорно отступало под ее натиском. Казалось, даже сверчки стали петь на полтона ниже, а трава под его ногами становилась мягче и сама укладывалась в удобный ковер и даже стряхивала с себя росу, чтобы, не дай Боги, не промочить этих ног и не позволить им поскользнуться. Только Полкан остался верен себе: он не собирался ни уступать, ни, тем более, бежать. Мрякул встретил гостя яростным шипением, всем своим видом показывая, что он будет стоять на защите до последнего мига, но поведение ворона изменило его боевой настрой.

– Кр-ра! – ворон вспорхнул с ветви и привычно уселся на плечо мужчины, потоптался немного там и, слетев, приземлился прямо у входа в логово. – Крра! Крра! Крра! – разорался он, прыгая рядом со входом и поторапливая человека.

Тот неспешно пришвартовался к острову и вытянул плоскодонку на берег.

– Да иду, иду уже. Не ори ты так, – пробасил путник, быстро шагая наверх пригорка.

Мрякул юркнул в логово и, выгнув спину, встал у изголовья мальчика.

– Да что тут у вас? – согнувшись вдвое, чуть ли не на карачках мужчина пролез в недра старого дуба.

Из сумрака догорающего вечера оказавшимся во тьме дупла глазам требовалось время для привыкания, чтобы хоть что-то разглядеть, но этого не понадобилось, гостю достаточно было и слуха – судя по стонам и бормотанию, там лежал больной человек. Подросток.

– Не шипи, зверь, не со злом я. Помочь хочу, – буркнул человек мрякулу и аккуратно вынул из укрытия тело мальчика наружу.

Закат давно прошел, и ночь постепенно подбиралась с восточной стороны, зажигая в высоком небе звезды. Пришедший на лодке человек прижал тощее тело к своей груди, с сосредоточенным видом ощупал позвоночник, бережно положил мальчика на траву, задрал рубаху, осмотрел набухшие раны, негодующе качая головой и цокая языком. Принюхался, глянул на перевязанную ногу, развернув грязные бинты.

– Ох, же-е, черт! Ну, малой, как же тебя так-то, а? Ну, ничего, ничего, потерпи еще немного, – при этих словах он подхватил мальчика на руки, словно пушинку, и понес к лодке.

Мрякул, круживший поблизости, тут же заскочил в плоскодонку и улегся рядом с ребенком. Положил свою голову другу на грудь, замурчал. Весло опустилось в воду, оттолкнулось от суши. Лодка шла быстро. Потом мальчика долго несли, что-то приговаривали, но он плохо понимал происходящее и не мог отличить явь от бреда.

Калину казалось, что он говорит то с Лешим, то с Лютом, то убегает от грузной поварихи, которая перекинулась в зомби и теперь хочет его сожрать… То вдруг эта повариха превращается в Базиля, сожалеющего о том, что его не оказалось рядом, и подхватившего Калина на руки, уносящего его в неизвестном направлении. Потом привиделись жуткие личины и призраки, один из них, очень страшный, поил его животворным напитком, раздевал и клал в естественный, природный колодец, но вода в нем не была ледяной, как ожидалось, она была теплой и даже приятной по ощущениям. Боль, грызущая все тело, утихала, отступала, и становилось так хорошо и спокойно, что хотелось петь, но из горла раздавалось лишь мурчание, схожее с кошачьим. Калин не успел расслабиться, как вновь увидел толстую повариху. Она, глядя белесыми глазами в пространство перед собой, резала морковь, не замечая, как та закончилась, и в ход пошли уже собственные пальцы. Мрякул вдруг запрыгнул на стол, ухватил кругляш и приступил к трапезе, мурча.

– Не ешь это! Выплюнь! Плюнь, говорю! – орал Калин Полкаше, который с аппетитом уплетал фаланги женщины-зомби.

Мрякул повернулся к мальчику и вполне человеческим голосом, мужским таким, с хрипотцой, ответил:

– Не кричи, малой, успокойся. Это кошмары, скоро они тебя отпустят. Все будет хорошо. Потерпи…

И в груди вновь замурчало, сладко так, приятной, согревающей вибрацией разливаясь по всему телу. Стало хорошо, солнечно… И правда, кошмары больше не приходили на ум. Калин видел сестер и своего друга Митька, они весело резвились в реке, а отец стоял на берегу, обняв со спины маму, поглаживая ее круглый, как шар, живот. Они оба счастливо улыбались. Улыбался и Калин. И вновь он почувствовал прикосновение рук к своему затылку, и край кружки на губах. Отец зачем-то поил его горьким отваром, приговаривая не своим голосом, а тем же, что и ранее Полкан, грубым, хриплым, будто простывшим, о том, что страшное уже все позади.

* * *

Странные пищащие звуки резали, терзали слух, будто кто-то нещадно изгалялся над резиновым утенком со свистком. Эти-то звуки и разбудили Калина впервые в полном сознании, без ментального бреда, но мальчик все еще не понимал, где он, и кто мучает утку.

«Почему именно утку? – подумал он, явственно представив себе яркую желтую игрушку с оранжевым клювиком. – Почему утенок, а не собака резиновая, к примеру?»

Нет, именно желтая игрушка стояла перед глазами. Стало любопытно: – «Что это? Откуда?»

Он помнил, что находится в мире, где подобных вещей не существует, а значит, либо он снова перенесся в новый мир, либо это все же чертовы галлюцинации. Но тогда ведь ничего страшного не произойдет, если он сходит и посмотрит?

Калин попытался подняться.

Он сидел на кровати и разглядывал помещение: очаг, стол, единственная лавка, на стене висели рога, подобные тем, какие были у напавшего на острове зверя. Одежда тоже развешена по стенам, никаких шкафов или сундуков, как у мальчика дома, на глаза не попалось. На полу – спальное место из сена и тряпок, а еще кровать, которую он и занимал. На этом – все убранство. Обстановка более чем аскетична. Калин машинально пощупал бедро – почти не болит. Ребра – тоже чуть-чуть. Посмотрел на раненую ногу: забинтована чистой тканью, сквозь которую просочилось темно-зеленое пятно от мази. В голове чуть шумело, но без кружения, и Калин рискнул встать на ноги. Тихонько, боясь снова укола дикой боли. Было как-то неприятно, больно, но вполне терпимо и совершенно ни в какое сравнение не шло с тем, что пришлось испытать ему на острове с дубом.

Не спеша, прихрамывая на обе ноги и держась двумя руками за бабкину клюку, которая услужливо ожидала его у кровати, прислоненная к стене, мальчик доковылял до двери. Открыл ее. Крохотные оконца, затянутые полупрозрачным, желтоватым пузырем, держали комнату в полумраке. После болезни такое освещение было вполне нормальным, но вот яркий, дневной свет даже и в пасмурную погоду больно резанул по глазам. Калин зажмурился, словив солнечных зайчиков, проморгался быстро и сквозь прищуренные веки попытался рассмотреть, что же там такое происходит и откуда эти душераздирающие, пищащие звуки.

А происходило следующее: ворон своей когтистой лапой прижал к земле странное бронированное существо, размером не больше обычного ежа, и методично тюкал того клювом, внимательно рассматривая и вслушиваясь после каждого удара в жертву.

– Пи! Пи! Пи! – пронзительно раздавалось каждый раз, когда броню испытывали на прочность клювом.

После нескольких подобных нападений ворон выпустил из плена и пнул существо клювом, то немного прокатилось и, встав на маленькие лапки, проворно рвануло в сторону кустов. Тут среагировал мрякул – прыгнул, прямо как барс на добычу, схватил и принялся гонять лапами по земле, подбрасывая в воздух и тут же хватая зубами снова скрутившегося в шар животного. Пыль стояла столбом.

– Пи-и-и! Пи-и! – истерично заливался костяной мячик, пытаясь вывернуться, выскрестись из когтей игривого мрякула.

Ворон же скакал следом за мрякулом, щелкая клювом в попытке отобрать «игрушку».

– Гамлет, ты показываешь дурной пример нашему гостю. Твои вредные привычки должны остаться с тобой. Если еще раз я увижу тебя с бронекрысом, свяжу крылья и положу перед его норой, пусть он с тобой позабавится, а я погляжу.

Прозвучало это так, что даже Калин поверил: свяжет ворону крылья и будет смотреть.

Мальчик повернул голову в сторону говорившего. Перед ним стоял мужчина из его видений, и голос был тот самый, низкий, простуженный и хриплый. Стало как-то не по себе, неуютно, что ли, и очень неловко. От ощущения исходящей от этого человека силы у мальчишки по спине пробежали мурашки. Судорожно сглотнув, он выдавил:

– Здрасьте…

– Здравствуй, здравствуй… Здоров же ты спать, парень, семь дней кряду. Я уже подумал, ежели не проснешься сегодня, сам тебя будить стану.

– Нет, не надо, я, кажется, уже проснулся.

– Угу, вижу. Молодца. Пошли в хату, а то ногу натопчешь, и все мое лечение мрякулу твоему под хвост пойдет. А ты, – посмотрел он строго на Полкана, – отпусти бронекрыса сейчас же.

Котомыш во время беседы людей стоял на одном месте с зажатым в пасти животным и внимательно слушал их разговор, не обращая внимания на барахтающегося в зубах зверька. После приказа грозного человека челюсти мрякула сами разомкнулись, и Полкаша буквально выплюнул несчастного бронекрыса на землю.

К великому изумлению мальчика тот не рванул сейчас же наутек, как следовало ожидать, а уселся на месте, где шлепнулся, и принялся поправлять зубами и лапками сбившиеся чешуйки своей брони, при этом раздраженно фыркая и тихонько попискивая от процедуры.

Калин приподнял брови, глядя на такое странное, безрассудное и даже, в какой-то мере, наглое поведение бронекрыса.

– Его же чуть не сожрали только что, почему же он не убегает? – спросил Калин все с тем же дурацким выражением на лице.

Мужчина усмехнулся, пожав плечами:

– Вот и я думаю, зачем это он приходит каждый день и дразнит птицу? Наверное, мазохист.

– А разве они его не съесть пытались?

– Нет, это уже давнишняя забава Гамлета – изловить бронекрыса и довести до истерики. Нравятся ему звуки эти, видите ли, вот и мучает, чтобы тот пищал бесконечно. А как наиграется, выпускает. Ну, ты проходи, не стой на пороге, иди вон, присядь, пока я поесть сготовлю.

Калин дохромал до лавки, неспешно сел.

– Давайте, я картофлю почищу, – предложил он после недолгого молчания, наблюдая за спорой работой мужчины.

– Держи, – не стал тот отказываться от предложенной помощи, тут же поставил перед мальчиком наполненный туес из бересты и глиняную объемную миску.

– А нож? – спросил Калин.

– На, – протянул ему хозяин самодельный, грубо сработанный небольшой ножик. – В твои годы каждый приличный мальчишка имеет свой «скребок». Пальцы не порежь только.

Калину стало немного обидно. Нож-то у него был и отличный, да только, видимо, на острове остался вместе со всеми вещами, потому как походного мешка своего он так и не нашел, а вот кукри картофлю чистить, значит, оскорбить боевое оружие. Не для того оно создано. Покрутил он самоделку в руках, скривился, но промолчал. Да и вообще, все тут было каким-то неопрятным, неухоженным, без любви, хоть и сделано добротно, но выглядело мрачно, сурово. Посмотришь на дом и не ошибешься, сказав, что место это в болотах, и никак иначе. В доме у Калина каждая ложка носила затейливую резьбу, узор в виде птички или цветочка какого-нибудь. А про ножи да прихваты и вовсе говорить-то не стоило – произведения искусства настоящие, хоть, прямо на выставку, красота… Но у этого хозяина все строго и скромно, да и сам он был угрюм, не особо разговорчив. Так и приготовили обед в полном молчании, поели тоже без слов.

– Спасибо, – поблагодарил Калин за еду. – Давно так вкусно не ел.

Мужчина, глянув на мальчишку одним глазом, скептически усмехнулся. Парень ему нравился. Спокойный, вдумчивый, не болтлив и не ленив, не задает лишних вопросов и, взяв в руки тупой ножик, не попросил другой, а молча наточил этот. Молодец.

– Откуда же ты такой, в стряпне не искушенный, взялся в наших местах гиблых? – глядя из-под густых бровей и продолжая доедать обед, поинтересовался мужчина. – Вот до сих пор удивляюсь, как вообще дойти-то умудрился и не утоп по пути. Места-то непроходимые, если тропки узенькой не знать, а ты, верно, знал проход? Не так ли? – продолжая жевать, уставился на ребенка, с любопытством разглядывая его лицо. – Интересный ты фрукт, малой, вот и Гамлет всполошенный примчался да давай панику тут разводить, с охоты меня сорвал, повел черт-те куда… Зачем, спрашивается? Не помню я за ним раньше подобного поведения.

Мальчик хотел сказать, что ему легко с живностью общий язык находить потому, как чувства их улавливает. Мурайка научила. Но вспомнив строгий наказ отца с дедом да страхи Митька, сразу же прикусил себе язык. Хороший человек или плохой, а мутантов тут все на дух не переносят, потому что боятся гнева Богов, и если ты не такой, как все, то, значит, проклят. Калин вздохнул, потупил взгляд, уткнувшись им в пошарпанную, грубо выскобленную столешницу.

– Ну, чего молчишь? Сказывай, как пройти умудрился и какого лешего тебе в этих Богами забытых местах понадобилось?

– Взора меня привела в болота. Ведунья наша, – начал мальчик свой длинный рассказ.

Он поведал и про воинов имперских, которые сестер его и друга увели насильно, тем самым законы нарушив, и про смерть деда, и о желании мстить, и про видения, бабке приходящие, что она воина в болотах узрела и сказывала, что Боги желают встречи этой. Вот он и пришел.

– А бабка, в таком случае, куда подевалась? Утопла, что ли?

– Нет, она обратно в деревню ушла. Сказала, что привиделась ей беда какая-то жуткая, и что предупредить срочно о том надобно всех, в особенности врачевательницу нашу.

– Хм… Боги, значит… Ну, встретились мы. И что дальше?

– Не знаю, – пожал Калин тощими, еще больше похудевшими за дни болезни плечами.

Рубаха на нем теперь висела, словно на колу, косточки остро выпирали, вычерчиваясь на ткани, щеки впали, и под глазами залегли темные овалы, а подбородок стал острым, хоть дыры в холсте коли не хуже, чем носом деревянным.

– Ну, оклемаешься немного, да так уж и быть, провожу тебя до леса, а там, уж извини, малой, сам до дому потопаешь. Я в тех краях не ходок. Не люблю людей, – последнюю фразу хозяин жилища буркнул еле слышно, уже больше себе, чем мальчишке, сгребая пустую посуду со стола. – Ты, это, отдыхай, давай. Ногу береги, а я дела свои пойду доделаю. Угу.

И вышел, а Калин так и остался сидеть за сиротливо пустующим столом со следами недавней трапезы. На душе сразу стало тоскливо и очень обидно.

– Неужели все зря было?

* * *

Прошла зима, да и большая часть весны пролетела незаметно, и солнце припекало уже почти по-летнему. Птицы щебетали на разные голоса, пением своим встречая новый день. Калин, зачерпнув из ручья два ведра воды, нес их на вытянутых руках, хотя, до дому было не менее пятидесяти метров. Так он забавлялся каждое утро уже вторую неделю к ряду. Если бы ему кто-то еще полгода назад сказал, что он с такой вот легкостью сможет проделать подобный трюк, то Калин бы точно рассмеялся этому человеку в лицо. Но теперь руки его стали похожи на руки Борга – такие же жилистые, подобные скрученному канату. Натаскав воды, мальчик принялся колоть дрова – тоже своего рода развлечение. С недавних пор он не рассматривал это как работу – легкая разминка перед тренировками.

Борг стоял рядом с колодой для разделки туш и методично точил короткий клинок, наблюдая за мальчиком.

– Ну, что, долго там тебе еще до нормы? – поинтересовался Борг, придирчиво оценивая остроту лезвия.

Оно не должно быть слишком острым, но и тупым, как учебный, тоже не должно быть. Сегодня он собирался показать Калину новый урок – бой с коротким, широким мечом и доработать хитрый удар ворона.

– Нет. Закончил уже, – ответил мальчишка, крутя и подбрасывая в воздух топор на длинной ручке. – Борг, а Борг, так ты мне ответишь, все-таки, чего видел тогда про меня?

– А че, ответь да ответь… Что видел – то и видел. Узнаешь, когда тому время придет. Не нравится чего, так я не держу.

Калин уже повторял приемы боя с топором: шаг, уклон, удар, разворот, блок, шаг, удар, при этом он разговаривал с учителем, не сбивая дыхания:

– Все мне нравится, просто, вопрос этот гложет, покоя не дает.

– Ну-ка стой! Ну, что ты творишь?! Вправо бери и снизу. Тьфу ты, идиот! Чтоб тебя! Давай, наступай, смотри сюда, – отложив меч, он встал напротив мальчика, показывая тому раскрытые пустые ладони.

Калин пошел в наступление. Так они тренировались до обеда, после обеда, а иногда и среди ночи. Борг гонял мальчишку по лесам и по болотам, обучал хитростям боя и работе с арбалетом и холодным оружием. Многое рассказывал о луке: как и из чего его изготавливают, и даже несколько раз дал подержать в руках.

– Боевой лук, малой, это тебе не твоя охотничья тренькалка. Этому искусству годами обучаются, а у нас ускоренный курс, потому это оружие мы с тобой пропустим. На, лучше, вот эту штуку опробуй, – протянул он изумленному мальчику большой боевой арбалет.

Калин пыхтел, краснел, но взвести в тот раз его так и не сумел. Теперь же это не составляло ни малейшего труда.

Под домом оказалась настоящая оружейная комната. Вот где все было сделано с любовью и заботой, каждая стрела, каждый нож или кинжал, несколько луков и арбалетов – все сияло, и было готово к применению прямо сейчас, сию минуту.

– Ого! – восхищенно выдохнул тогда мальчишка, впервые спустившись в «святилище» воина. – Ты все это сам сделал?

Борг криво усмехнулся:

– Нет, далеко не все. Но люди часто делятся со мной своим добром.

Заметив на себе набыченный взгляд мальчишки, Борг искренне расхохотался.

– Неужто ты подумал, что старый вояка промышляет грязным разбоем? – смеялся он, хлопая парня по спине. – Не, малой, не из тех я, а вот бандитов погонять, что б на дорогах не шалили да людей мирных не обижали, это да, это я завсегда рад развлечься. Оттуда и накопилось столько. Жаль, перевелись разбойники на моем пути, а далеко куда-то ходить – лень. Дальше пятидневного перехода не гуляю, неохота мне. Старею, наверное, – Борг хитро подмигнул мальчишке, заметив, как смягчился и заблестел его взгляд. – Нравится мой арсенал, да? А ты вот на это глянь, – показывал он одно оружие за другим, словно гордый отец – своих сыновей.

Вечером того же дня мальчишка сидел у очага с крайне угрюмым видом. Борг подбросил в огонь чурку, спросил:

– Чего нос повесил? Передумал оставаться?

– Нет, что ты, – тут же встрепенулся Калин. – Просто дом вспомнил, родителей. Переживают, наверное, нервничают… особенно отец. Нам с ним пришлось маму обмануть, сказать, что к князю нашему на обучение пошел, а батя-то не хотел меня одного пускать с пророчицей нашей, думал вместе идти, но болезнь его свалила, и лекарка строго-настрого запретила любые нагрузки. Боюсь, он Взору придушил, наверно, когда та без меня в деревню вернулась. Я только сейчас об этом подумал. Не поверит же старой батя, что я жив.

– Кхм… – Борг поскреб ногтем лоб свой. – А писать ты умеешь?

– Умею, – тут же ожил мальчик и с надеждой посмотрел на воина.

– Ну, тогда думай, на чем записку накарябать, – взяв кочергу, Борг пошевелил угли в очаге. – Бумаги-то у меня нет. А я, так уж и быть, – широко зевнув, он потянулся, хрустнув суставами, – Гамлета попрошу, отнесет он отцу твоему известие, – и, вытянув ноги, вновь невидящим взглядом уставился на огонь.

– Но как? Он же не знает, где я живу и кто мой отец.

– Он не знает, а твой мрякул на что? – лениво промямлил Борг на грани между сном и бодрствованием. – Вот вместе пусть и слетают. Им-то не пешими через болота шлепать, быстро по небу обернутся.

Спустя несколько дней «посыльные» вернулись и принесли обратные известия о том, что родители были крайне счастливы, получив от сына весточку. Отец и вправду думал о плохом и чуть не убил старуху, но после получения письма вымолил у нее прощение и обещал впредь относиться с доверием к ее словам. К тому же Взора по возвращении из болот всем наказала воду без кипячения не пить. Страшная болезнь поселилась в их реках и колодцах, и те, кто ослушался, сильно маялись животом, рвало их и лихорадило. Многие в округе померли. Вымирали целыми семьями, дворами, как люди, так и домашняя живность. Но в их деревне только троих схоронили, остальные же все прислушались к наказам Веды и Взоры, исполняли все указания лекарки и ведуньи в точности. Мыли руки алкогольными настойками, особо при купании младенцев добавляли, и даже живности воду давали только с огня, остудив.

Теперь же Взора пророчила новую беду, грядущую с юга: голод. Юр с этим известием пошел к князю.

«… так что мать даже рада, что не дома ты, сынок… – писал отец. – Учись прилежно, старательно и спроси Учителя своего, чем я могу его отблагодарить», – дочитал Калин вслух полученное письмо и вопросительно посмотрел на Борга.

– Ничего мне не надо, – пробурчал тот в ответ и, поднявшись с лавки, вышел из комнаты.

Борг явно обиделся, задели его эти слова за живое. Калину стало не по себе, стыдно. Больше к этой теме не возвращались никогда.

Почтальоны теперь летали в деревню каждый месяц, и весной Калин узнал, что у него родился братик. Назвали в честь деда Лютом. Появление младенца окончательно выдернуло мать из лап болезни. Она стала почти прежней, только волосы поседели.

Как-то Калин спросил у Борга, почему тот предложил ему остаться, если изначально хотел проводить восвояси.

Борг нахмурился, собираясь с мыслями.

– Да знал я, что ты придешь. Это я так, проверял тебя просто. Еще задолго до твоего прихода сны мне снились интересные, и когда Гамлет прилетел после долгой отлучки весь всполошенный и чуть ли не волоком меня потянул с охоты в дорогу, не дав даже домой завернуть, я так и подумал, что к тебе. Только, я видел тебя не таким… постарше ты был в моих снах. И при встрече я сильно удивился. Потому и проверял: ты ли то, а, может, и не ты вовсе, потому как юношу я ждал, а не ребенка… – Борг с задумчивым видом смотрел себе под ноги, почесывал небритую щеку с глубоким шрамом до самой скулы.

Калин бездумно потянулся к своей щеке – подобная отметина теперь красовалась и на его лице.

– Борг, ну, расскажи, что ты видел?

– Нет! – отрезал воин. – Не надо тебе этого знать. Одно только скажу, гонять я тебя буду нещадно и заранее предупреждаю, что нытья не потерплю. Хочешь исполнить задуманное – тренируйся, а нет – проваливай к чертовой матери и не трепли мне нервы.

Вот и тренировался Калин и день, и ночь, и в дождь, и в мороз, не зная ни отдыха, ни послаблений уже более, чем полгода кряду.

– Слева, слева заходи, афелок криворукий. В колено бей. Подсекай… – звучало уже на закате.

Солнечный диск лениво заползал за линию горизонта, окрашивая все вокруг в багряные тона, резко очерчивая контуры пейзажа. С пригорка, на котором сегодня проходили занятия, перед глазами раскинулся унылый вид бескрайнего болота, к тому же окрасившийся в кровавый тон мох придавал ему сходство с поверхностью Марса. День умирал, чтобы завтра, подобно Фениксу, возродиться вновь.

Глава 14

Узнав о том, что обучение его подходит к концу и вскоре придется расставаться с учителем, Калин передал слова отца с предложением, чтобы Борг переехал к ним в деревню. Как оказалось, князь прекрасно знал о том, что на его землях проживает отставной вояка-отшельник, а Туманные болота были его территорией, и он, как оказалось, не раз уже приглашал воина в свою личную дружину, предлагая очень выгодные, как казалось князю, условия. Когда Юр испросил у него дозволения о возможном новом жильце и объяснил, кто это, князь, рассмеявшись старосте в лицо, сказал:

– Этот болотный демон ни за что не покинет своих болот. Нет, Юр, я, конечно, рад буду, если тебе удастся неведомым чудом поселить его у нас, и я со своей стороны дам ему дом и даже жалование, и Боги мне в свидетели, никакого налога с него не стану брать. Пусть только мне мальчишек да мужиков обучает, и в случае вот таких визитов, как в тот раз, будет залогом моего спокойствия и вашей сохранности.

После того разговора с князем Юр и написал сыну, дождавшись очередного прилета крылатых посыльных. Письмо мальчик получил как раз перед известием об окончании своего обучения.

– Ну, так что, Борг, может, переселишься все же к людям поближе, – спросил с надеждой в голосе Калин, нарушая повисшую тишину.

Борг ковырял острой рыбьей костью, служившей ему иглой для штопки, крупную занозу в своем пальце. После слов мальчика он прекратил процесс, замер, уставившись в пространство перед собой, и тихо, с расстановкой, заговорил:

– Нет, малой, не пойду я никуда. Тут мое место. Десять лет я тут живу, тут и останусь. Нечего мне средь людей делать, не для того я от мира ушел, чтобы вновь вернуться к прежнему. Хватит, навоевался.

Мальчик не стал настаивать, нет, так нет. Характер Борга он уже изучил достаточно, чтобы понимать, где можно слово сказать, а где лучше и не отсвечивать даже. Вот сейчас как раз и был тот самый момент, когда прикинуться ветошью было наилучшим вариантом. Борг продолжал молча расковыривать кровоточащий палец, натужно пыхтя. Вытянув, наконец-то, проклятую щепу, он высосал из ранки «дурную» кровь, сплюнул в сторону колоды.

– Знаешь, малой, – вдруг неожиданно для Калина заговорил учитель, – когда-то очень давно, даже мне уже иногда кажется, что было это и не со мной вовсе, был у меня замечательный друг, учились мы вместе, покуда меня за разгильдяйство и пропуски не выперли в армию. Так вот, был он молод, моложе меня, но суть человеческой натуры и мир этот понимал, словно прожил не девятнадцать, а все две тысячи лет, и сказал он мне однажды: «Род наш людской ничтожен, гадок и, хуже того, неисправим. Желаний собственных не знает, а требует к ногам своим весь мир». Но при этом он очень любил людей, в целом. Твердил часто, что человечество прекрасно, и нельзя терять в них веру… в людей, я имею в виду. И так мне эти слова его в душу въелись, что потом, спустя много лет, я попытался понять, осмыслить, что есть добро, а что зло, и действительно ли так плох человек.

Борг крутил в грубых пальцах костяную иглу, разглядывая следы недавней операции, погружаясь в пучину своих воспоминаний. И судя по выражению лица, очень тяжелы они были для него, болезненны.

– Когда… – тихо начал он свою исповедь, – когда я сюда попал… Нет, не так, – Борг тряхнул головой, собираясь с мыслями, отер ладонью лицо, словно убирая невидимую паутину, вновь начал: – Отслужив положенный в моей стране срок, я остался и дальше топтать сапоги, уж больно по душе мне пришлось военное ремесло. Но однажды со мной произошло нечто необъяснимое… Не иначе, то была шутка Богов. Очень злая шутка. Я вместе со своими бойцами не пойми как очутился на неведомом острове. На очень странном, страшном острове… – по лицу его прокатилась волна боли, сожаления, дрогнула щека, и челюсти сжались, скрипнув зубами. – Погиб я там, в общем, – выдохнул он, наконец. – Я так думал, что погиб, но, как оказалось, нет. Очнулся я на поле боя с мечом в руке и первое, что увидел, это перекошенную от ужаса рожу, всю в брызгах крови, и занесенный над моей головой клинок. Как в тот день меня не убили, ума не приложу, но выжил. Чудом каким-то выжил… Так я и пробыл в качестве солдата, бойца, еще с десяток лет. И все пытался наладить свою новую жизнь, как-то устроиться, привыкнуть, но не смог. И чем дольше я жил среди тех людей, тем чаще вспоминал те слова вещие и тем больше ненавидел людей. Но прежде всех я ненавидел себя. Я бросил службу, хотя и достиг уже немалого чина. Семьи у меня не было… – помолчал немного. – Была… но… – Борг вновь прервал свое повествование, сглатывая образовавшийся ком в горле, – и… я ушел. Хотел умереть тогда, но, схоронив половину свою, в дом больше не вернулся. Я просто шел и шел по земле, куда глаза глядят. Мне нужно было думать, а ничто не располагает к глубоким размышлениям лучше, чем дорога и одиночество. И вот, спустя столько лет, я нашел свое место в этом мире. Тут, на этом самом болоте. И с каждым прожитым годом я все больше и больше обретаю себя… Я наконец-то понял, что добро и зло – понятия относительные, понимаешь, малой, сам по себе человек не может быть плохим или хорошим. Являются некие факторы, склоняющие его к тем или иным решениям, которые впоследствии становятся для него нормой. Улавливаешь? Что есть хорошо, а что – плохо? Вечная дилемма и вечный спор, с самим собой в первую очередь. Что может быть прекраснее рождения человека? Этот пропитанный божественным благословением момент… но выглядит, коль беспристрастно посмотреть на этот самый миг, он чудовищно: разорванная плоть, некий жгут-пуповина, связывающий орущую женщину с комком розовой, визжащей плоти… Уж извини за такое сравнение. Или смерть взять, к примеру. Вот лежит умерший человек, красив в своем покое, отринувший суету… а, если перед смертью он тяжко болел, трясся в лихорадке, харкал кровью, то смерть после этого всего – как избавление, как прекрасная богиня выглядит. Но смерть – это уродство, неотвратимое и безжалостное разрушение венца творения. Тлен и прах. Где красота? Где уродство? Сиюминутно на эти вопросы отвечать не просто нельзя, это преступно и глупо. Каждый прав в своем решении, ибо, приняв его, человек проносит это решение по жизни своей и живет сообразно ему. Для одних – преступно, для иных – допустимо. Понимаешь? – посмотрел Борг на мальчишку.

Калин сидел с приоткрытым ртом, широко распахнув глаза, не моргал и, кажется, даже не дышал. Борг поводил указательным пальцем перед носом паренька, щелкнул пальцами, спросил:

– Че, малой, грузанул я тебя, да? Вот же, пень старый, – ругнулся он сам на себя за излишние откровения.

Глаза Калина так и продолжали таращиться в пространство перед собой, мальчишка застыл куклой с ошарашенным выражением на лице, а рука сама потянулась к поясу и принялась там шарить в поиске, видимо, фляжки: пальцы механически сжимались и разжимались, надеясь ухватить несуществующий предмет. Борг, удивленный своей догадке, скосив глаз, наблюдал за этими движениями недолго. Быстро поднялся, принес пацану воды, сунул кружку в руку.

– Пей. Неужто спекся? – сокрушенно, скорее сам себе, сказал он, глядя на, кажется, потерявшего здравый рассудок Калина. – Вот же черт! – выругался он в сердцах и пнул ни в чем неповинную чурку, заменявшую ему табурет во дворе.

– Борг, – тихо позвал мальчик.

Старый вояка тут же кинулся к ребенку, заглянул в глаза, кошмарно боясь увидеть в них безумие.

– Борг, – мальчик уставился прямо глаза в глаза. – Ты… откуда? Из… какого мира?

Крякнув, воин уселся там же, где стоял, сунул пятерню в шевелюру, крепко ее сжав.

– Мда… – изрек теперь уже он, тоже с ошарашенным видом.

Эта ночь оказалась неимоверно короткой, незаметно пролетевшей для двух людей, которые говорили, говорили и говорили, до самого рассвета вспоминая свои прошлые жизни, другие миры, изливая друг другу душу свою…

– Не, малой, я не знаю, что такое этот твой Улей, но, если он был таким же, как и мой Остров, то мы с тобой верно оба побывали в аду, – говорил Борг Калину, попивая горячий отвар из веточек и ягод болотных растений и грея вечно ноющие колени у открытого огня. – Знаешь, я вот только сейчас понял, почему мне с тобой так легко общаться было и откуда у тебя столь богатые изначальные знания. А то все удивлялся, где это деревенский пацан таким хитростям обучиться умудрился: и тактика укрытия, и уход с огня противника, да! Точно! Вот же я, дурак старый, все позабыл. А оно свербело в подкорке, что знакомое, а что это, я все вспомнить не мог. А словечки эти твои, так и веяло от тебя моей былой, прошлой жизнью. Позабыл, ты представляешь, я почти напрочь позабыл… прошлое свое…

* * *

Всегда трудно сделать первый шаг. Трудно и боязно. Кажется, что не просто ногу передвигаешь, а наступаешь на что-то эфемерное, но в то же время чувствительное до боли, на душу свою. Но стоит сделать этот шаг в неизведанное, как с удивлением замечаешь, что не можешь остановиться, и все идешь и идешь, и все реже оглядываешься назад, пока, наконец, вовсе не забываешь то, что осталось позади. Прав был Борг: идешь и думаешь… Обо всем на свете, и в то же время ни о чем. Поразительно, что такие разные вещи, как дорога и мысли, дополняют друг друга, подпитывают. Вот она – пыльная и кривая, прямая и удобная, ложится километрами под уставшие ноги, и вместе с ней невидимой ниточкой вьется мысль… Воспоминания или мечты – не столь важно, но примечательно то, что дороги без мыслей не бывает… Дорога, по которой шел Калин, не отличалась ни красотой, ни удобством, но это нисколько не мешало ему думать.

Борг проводил своего ученика до границы Туманных болот. Переночевав, на рассвете они распрощались. Навсегда ли? Как знать. Гамлет сопровождал мальчика с мрякулом еще несколько дней, до самого дома.

Повидавшись с родителями и младшим братом, Клин вышел из дома и сделал тот самый, свой первый шаг, в сторону Николота, столицы Империи.

Деревня давно уже скрылась из поля зрения, и даже немалые земли князя остались далеко позади, а Калин все шел и шел. В дороге ему часто встречались люди, как пешие, так и на транспорте, копытном или самоходном. Одни проезжали мимо, а иные предлагали подвезти. Нечаянные попутчики частенько расспрашивали, куда это столь юный отрок держит свой одинокий путь. Приходилось отчасти врать, рассказывая о добром дядюшке, ожидающем его в столице. По пути, если была возможность поохотиться, Калин никогда ею не пренебрегал, если же он заходил в какую-то деревню или провинциальный городок, то просился на ночлег, а взамен предлагал помощь по хозяйству. Борг рассказывал ему про дни своих странствий и научил, как выбрать для ночлега подходящее жилище с одинокой женщиной – это самый удобный вариант. Такие хозяйки на постой часто примут и мужчину, и мальчишку, потому как, ежели к первым тянет женское начало, то ко вторым – материнский инстинкт.

«Если есть корчма – хорошо, – поучал Борг Калина премудростям дальних дорог, – но они не во всех деревнях встречаются, да и мест иногда там не бывает, а тебе так и вовсе комнату могут не выдать или обмануть, ограбить попытаются, почуяв в сопляке легкую поживу. Так что монетами не свети, придерживай их на самый крайний случай, старайся найти ночлег за труд свой. Тебе дела хозяйские – лишняя тренировка, только польза от того, а за работу и тарелку каши дадут, и переночевать пустят».

Так мальчик и делал. Если в населенном пункте имелся в наличии общий колодец или святилище, то Калин околачивался там, высматривал очередную вдовушку, и, состроив жалобную мордаху, подходил к женщине с предложением наколоть дров или еще чего сделать по хозяйству в обмен на ночлег и ужин. Определить, которая из женщин схоронила супруга, труда не составляло – все они в обязательном порядке носили ленту черного цвета в волосах или на лбу, повязав ее как ободок. Работала наука Боргова безотказно, даже несколько раз мальчишке предлагали остаться насовсем. На этот раз он нацелился на небольшой городок, называвшийся Хаббардом, о котором слышал от встреченных людей. По объясненным ориентирам городок уже должен был показаться, но вместо его стен мальчик видел лишь степь да холмы.

– Вот, черт! – выругался Калин, осматривая местность с макушки придорожного дерева. – Ни города, ни даже деревеньки захудалой. Все, Полкаша, ночуем тут. Иначе без огня и без ужина останемся. Давай-ка лучше, пока светло, место нормальное для ночлега подыщем. Ну, и чего ты тут еще висишь, есть не хочешь? Лети давай, морда ленивая, ищи, где нам спать сегодня.

Мрякул, зацепившись задними лапами и хвостом за ветку, делал вид, что спит, завернувшись в свои крылья с головой. Только два кончика ушей торчали из этого кокона.

– Ну, спи-спи, в таком случае тот кусок колбасы – весь мой, – с усмешкой сказал Калин и полез вниз.

Не успел он ступить на землю, как мрякул, демонстративно заложив крен, дал круг в воздухе и упорхнул.

Калин хихикнул:

– Желудок крылатый, за кус колбасы и Родину продаст.

Подхватив свой рюкзак, который они вместе с учителем сшили из шкуры болотного лося, того самого, которого он завалил на острове, мальчик бодро пошагал к дороге.

По проторенным дорогам он ходил не всегда. Были места, где чутье подсказывало, что лучше людям на глаза не попадаться, и тогда он долго продирался сквозь чащобу, прятался в траве или, если чувствовал от прилетевшего мрякула беспокойство, то вообще сворачивал подальше от тех мест.

Сегодняшний день не отличался ничем интересным. Ни единого путника, только птички да грызуны. Несколько длинноухих зверьков, похожих на кроликов, мальчик подбил из арбалета. Нет, не того, боевого. Борг подарил на прощание своему ученику маленький, складной, собственной сборки. Носил его Калин сзади на поясе, всегда можно рукой дотянуться. Заприметив пыльное облачко над дорогой, Калин поспешил скрыться с глаз путников. Мимо лихо промчались четыре всадника на марах, местных конях, очень куда-то спешили. Калина это насторожило, и он продолжил свой путь дальше, углубляясь в степь. На ночлег устроились на берегу мелкой речушки.

– О-о! Классно, а тут и глина есть, – говорил Калин с мрякулом, ковыряя носком сапога глинистый берег, – значит, сегодня на ужин у нас с тобой будет запеченный кролик, или как тут они называются. Не важно, главное, чтобы вкусный был.

А ночью разразился дождь. Весенний, проливной. Ручеек быстро превратился в речку и выгнал путников из сооруженного шалаша, изломав и снеся строение из веток своим бурным потоком.

Никакого подходящего укрытия Калин не нашел, и, чтобы хотя бы не околеть от холода, решил продолжить путь в полутьме. Мрякул семенил рядом, но вскоре ни идти, ни лететь зверь не смог: слишком высокая трава, мокрая, налипающая на лапы земля, а полету ливень мешал, да и своего человека он боялся потерять в такой непогоде. Мрякул, недолго думая, вспорхнул мальчику на плечо, обдав того холодными брызгами, и пристроившись задом на заплечной сумке, поехал верхом.

– Ну, ты и нахал, – добродушно бурчал Калин, чавкая тяжелой обувью по грязюке.

Голову прикрывал глубокий капюшон, но мальчишка все равно уже промок до нитки.

– Надо было тебя не Полканом назвать, а Харей оборзевшей.

Время перевалило уже далеко за полночь, когда Калин разглядел во мраке тусклый, одинокий огонек. Подойдя ближе, понял, что перед ним несколько жилых строений, и в окошке одного из них теплится желтоватый свет от лампады. Несказанно обрадовавшись и воспылав надеждой провести остаток ночи под крышей, в тепле, мальчик постучал в двери.

– Кто там? – сонный женский голос прозвучал по ту сторону дверей.

– Тетенька, пустите, пожалуйста, обсохнуть чуток. Мокро тут очень и холодно. Я и на полу могу подремать, не стесню вас. А утром уйду.

Хозяйка медлила. Калин собрался уже перейти к другой хате и попытать счастья там, но вдруг послышался звук открывающегося засова, и дверь, противно скрипнув, цепляясь краем об порог, открылась. В проеме стояла сутулая женщина неопределенного возраста, с головой закутанная в безразмерный платок, и, подслеповато щурясь, пыталась рассмотреть, кто это перед ней стоит.

– Ну, что встал, полуночник, проходи, проходи, а то сырости напустишь в хату, – пропустив мальчика в свой дом, она выглянула на улицу и, закрыв двери, спросила: – Ты что, один?

– Ага. Здрасьте, – протер мальчик ладонью лицо от воды и виновато улыбнулся, глядя, как под его ногами расплывается лужа.

Вода с одежды стекала ручьями. Хозяйка на миг застыла, наблюдая, как эта лужа расползается по ее полу, и, всплеснув руками, бросилась стягивать с ребенка вещи.

– Ах! – вскрикнула она, схватившись за грудь, когда спрятавшийся под свитером мальчика мрякул ляпнулся к ее ногам и, разбрызгивая во все стороны грязь, бросился под лавку, чем-то там громыхнув. – Ох, батюшки! – шарахнулась она в сторону и, не сводя глаз с той самой лавки, под которой укрылся Полкаша, потянулась за кочергой.

– Простите! Извините! Я не хотел вас напугать! Это мой мрякул, ручной. Он не тронет вас, не бойтесь.

– Ох, и бедовый ты парень, как я погляжу, – поставила она свое оружие на место. – Ладно, сымай давай мокрятину свою, а я пока погляжу, чего тебе переодеться выдать.

Калин дотирал пол, когда тетя Люба позвала поесть. Полкан уже вовсю лакал молоко из миски, пристроившись у очага.

Наполнив Калину глубокую плошку вкусно пахнущей похлебкой до самых краев, женщина уселась напротив, сложив руки на коленях.

– Сиротка, небось? – спросила она с жалостью в голосе и во взгляде.

Мальчик жевал очень шустро и охотно отвечал с набитым ртом.

– Не. Я к дядьке иду, на обучение, а батька есть и матушка тоже, но у них хватает забот, не до меня там пока. Мелкий родился, а отец болен, так что я сам дойду, не маленький уже.

– Неужто обряд уже прошел? А на вид и не скажешь.

– Не-е, не прошел, в следующую осень только.

– Негоже-то в двенадцать годков по ночам шастать, да без старших. Хоть бы кого взрослого с тобой отправили.

– Да мне скоро тринадцать будет.

– Все равно, не дело это. Сбежал, небось, а мне тут брешет, сидит. Эх, не доведет вас эта тяга к приключениям до добра. Только до гроба, – покачала она головой, вспомнив что-то свое, печальное, и невзначай поправила черную ленту, стягивающую волосы. – Ты доедай давай, да вон, на сундук ложись, я те там постелила. И смотри, чтобы Полкаша твой окаянный не шалил и к еде не лазал, иначе я его не молоком, а метелкой угощу, – улыбнувшись, она посмотрела на мрякула, пристроившегося у еле тлеющего очага и, кажется, уже спящего без задних ног.

– Не-е, теть Люб, он не тронет. Спит он, устал за день, да и без спроса чужого никогда не возьмет, я приучил.

– Но как же это? Они же ночные твари.

Мальчик пожал плечами:

– Днем ему спать некогда, днем нам идти нужно.

– Любопытная вы парочка. Я бы такого мрякула приветила в хате; вредителей гоняет, не шкодит, послушный, а ласковый-то какой. Жил у меня как-то один, да такой бедовый попался, даже покусал меня раз. Насилу прогнала, чуть и вовсе не пришибла. Ох, ладушки, доел? Давай спать ложись. До рассвета еще далеко, а ты небось притомился с дороги.

Утром за окном все еще слышался звук дождя, и в обед шумел, и лишь к самому вечеру небо распогодилось, а к ночи даже прорезались звезды в рваных облаках.

За день сидения в доме Калин починил дверь, табурет, спинку кровати и еще много чего. Этот дом давно не видел мужской руки. Приютившая Калина тетка все ахала и охала на радостях и засыпала мальчика похвалой.

– Калин, может, останетесь с Полкашей у меня, а? Ну, на что тебе этот Николот сдался? Ну, нет же у тебя никакого дядьки там, врешь ведь. Оставайся, сынок. Хата у меня просторная, да и вон, аж три штуки еще стоят, хочешь, занимай любую. Хозяина, как такового, у нас тут нет, князь сгинул в походе вместе с большей частью своих воинов. Родни у него нет, пришлый был, а жениться не успел. Император эти земли ему наградой выписал, а он взял да помер вскорости, и снова мы бесхозные. Наместник городской-то присматривает, но без твердой руки хозяйской, сам понимаешь, разлад да бардак. Люди тащат все, что плохо лежит, и бегут туда, где лучше жить, а мне и тут сытно. Хутор-то наш у дороги почти, и путники, бывает, захаживают – все какая-то прибыль. Хозяйство у меня хорошее, плаксунья есть, хрюньки, сивучей двадцать голов, кроли, да огород. Рук на все не хватает. А если постояльцы заселяются, так и вовсе не поспеваю. Помощник мне нужен справный, такой вот, как ты, да и паренек ты хороший, добрый, по сердцу мне пришелся. Так что оставайся, жить в достатке будешь, в тепле и сытости.

– Спасибо, теть Люба, хорошее предложение, очень, но я слово дал. Дело у меня есть, срочное. Не спрашивайте, не отвечу, просто я поклялся, что верну их, и я должен их вернуть.

Женщина с грустью смотрела на мальчишку, а в мыслях сильно сожалела о том, что Боги не дали ей дитя. Сейчас она готова была усыновить кого угодно, а пообщавшись с парнем всего сутки, так сильно к нему привязалась, что ну ни в какую не желала отпускать.

– Калин, ну ты хоть еще денек-другой погости у меня, не обижай отказом, а я покуда вещи мужнины на тебя подошью, чтобы совсем уж в пору были, а то глянь, халашины подкатаны да рукава спадают. Глянь, какую курточку я тебе справила, тяжелая, правда, она, но прочная, с защитой на груди. Муж мой завсегда ее в походы надевал. А в тот раз дома оставил… – вздохнула, – вот если бы надел… Так что, ты носи, на здоровье, пусть она хоть тебя убережет в пути-дороге.

Калин подумал да остался еще. Вытянув из своей сумки свернутые полосы уже выделанной вепрячей шкуры, мальчик попросил приспособить ее на подаренную куртку. За два дня он подправил загон для скотины, сарай, крышу, переколол все имеющиеся дрова, сложил в поленницу. Предупредил тетю Любу заранее, что на рассвете они снова двинутся в путь.

Среди ночи раздался громкий стук в дверь. Спавший в ногах мальчика мрякул тут же подскочил на месте, и, выгнув спину колесом, зашипел. Калин первым делом схватился за кукри и только потом – за штаны.

– Кто там? – громко спросила тетя Люба, неспешно поднимаясь с постели.

Маслянистая лампада, стоявшая на подоконнике, горела каждую ночь – это был своеобразный маяк для заплутавшего во тьме путника.

– Люб, Любонька, это я – Варвара. Ты Сережку моего не видала? – прокричал взволнованный женский голос с улицы.

Тетя Люба, отодвинув засов на двери, впустила в комнату молодую девушку, лет двадцати, не больше. Калин поспешил спрятать свой тесак и смущенно улыбнулся.

– Здрасьте, – поздоровался он с ночной гостьей, но та словно и не заметила мальчика, продолжала тараторить.

– Любонька, Сережку моего не видала? Не заходил сюда?

– Успокойся, на вот, попей, присядь. Ты чего, от самого хутора сюда бегом бежала?

Девушка жадно глотала воду, капая себе на пышную грудь. Калин застыл на месте, выпав из реальности и приоткрыв рот, уставился на стекающие в глубокое декольте капли. Он впервые почувствовал в себе некую загадочную силу. Не физическую – иную и от нахлынувших мыслей вдруг залился краской. Покраснев, как рак, мальчик отвернулся. Утерев подбородок, гостья плюхнулась на табурет и, переведя дыхание, вновь продолжила, уже чуть ли не плача:

– Сережка мой пропал. Он позвал его из хаты, я жду-жду, а никого нету, я туда-сюда, пусто, ушли. А Сережка-то так никогда не уходил, не сказавши. Я кричала, кричала, а никого. И соседи не видели. Варлам сказал, что вроде как в эту сторону ушел кто-то, он видал. А больше никто не видал. Да и ночью кто ж увидит-то, а тот по нужде ходил вот и увидал.

– Тихо, тихо, ты не тараторь, успокойся, по порядку все говори.

– Ну, я же и говорю, он Серегу моего позвал и все, и нет никого, – завела девушка все ту же пластинку.

– Да, постой. Кто, он? Кто приходил-то?

– А я откуда знаю. На улице-то ночь, лица не видать. А в хату он не заходил, ток голос и слышала с улицы.

– Нашенский?

– Не, не нашенский. Голос незнакомый, чужой совсем. Я еще удивилась, кто такой, а Сережка-то мой его знает, поздоровкался да вышел, ток мне кулак показал и строго так шикнул, чтобы я в хате сидела, носа не казала. Ну, я посидела-посидела, а его все нет и нет, я и пошла глянуть, чего это он там долго так, а нет никого. Я давай звать, кричать, всех соседей разбудила. Так что, видала ты кого-нибудь? Проходили они тут?

– Нет, милая, не видали мы никого. Спали уже.

Девушка захлюпала носом:

– Был бы муж твой живый, вмиг бы отыскал, – и разревелась уже в голос.

Тетя Люба стояла рядом, прижав к себе плачущую девушку, и, приглаживая ей волосы, приговаривала:

– Тихо, тихо, не плачь. Найдется Сережка твой, никуда не денется.

– Ой, беду чую-ю. Не вернется он!! – взвыла та еще громче.

– Во, дура! А ну, не каркай! Ну, мало ли, куда мужик вышел, не неделю же его нет. Мой, вон, и месяцами пропадал…

– Вот-то ты и вдовая теперь. А я не хочу. Мы поженились только. Дитя я жду. А как я теперь сама? У-у-у-у…

– Да что ж ты его хоронишь-то! – психанула женщина. – Не успел мужик со двора выйти, а она уже по нему, как по покойнику, воет. А ну, возьми себя в руки!

– Не знаешь ты, Любонька, ничего. Он в пустошь собирался, как и твой, все же, отроком будучи, в рот твоему смотрел, мечтал таким же стать, а как узнал, что дите у нас вскоре случится, так и начал с палкой своей по огороду прыгать, биться учился, все уроки Глеба твоего повторял. Я говорила, не доводит наука боевая до добра, а он уходить стал, все чаще и чаще, и подолгу пропадал, бывало и неделями. Возвращался весь избитый, изодранный, но почти всегда с прибытком разным, даже с монетами, случалось, приходил, счастливый такой. Говорил – заработал. Вот только мне счастья этого не понять. Где же так работают, скажи мне, чтобы с ранами домой приходить? Я молила его, Богами заклинала, чтобы он ту работу бросил. Жили же охотой да огородом и прекрасно жили, вот чего он сунулся на этот приработок, скажи, зачем оно ему надо? Душой чую, Люба, беда придет в наш дом из-за этой его работы.

Пока женщины разговаривали, Калин тихонько оделся и молча вышел на улицу.

Звездное небо над головой, свежий ветерок дул в лицо. Калин взобрался на крышу, внимательно оглядел округу, насколько позволяла ночь. Кругом все, как обычно, тихо, мирно, никого не видно…

Мальчик крепко задумался: стоит ли помочь этой девушке, пышный бюст которой так и стоял перед глазами, и поискать ее супруга-бандита, или ну этого разбойника в пень, и земля ему кирпичами? Девушку жалко. Но стоит ли оно того, чтобы рисковать своей жизнью и своими планами ради непонятно кого? То, что ее муж подался в разбойники, Калин понял из рассказа гостьи, и как она сама до сих пор это не поняла, как минимум, странно. Тетя Люба, кажется, тоже догадалась, где и кем ее Сережка работает и откуда у него прибыток да ранения странные.

– Полкан, сделай-ка кружочек по небу, глянь сверху – нет ли людей поблизости, – попросил Калин мрякула.

Мрякул сорвался с места, словно огромная летучая мышь, вмиг понесся к звездам.

– Мрук-мрук, – вернувшись, засуетился Полкаша, указывая мордой на север.

– Там люди?

– Мрук.

Калин чувствовал исходящее беспокойство от зверька, но сколько он ни всматривался в том направлении, так ничего подозрительного и не смог разглядеть.

– Ну, ладно, пошли, поглядим, кто у нас тут ходит, – сказал он Полкану, при этом так тяжко вздохнув, что даже мрякул засомневался, а стоит ли идти.

Может, лучше вернуться в такой хороший и вкусно пахнущий дом, в тепло? Пока Мрякул размышлял, мальчик уже спустился вниз и отправился в указанном направлении, но не лоб в лоб, а слегка в сторону заложил маршрут поиска.

Больше часа парень шел по грязи, пока не заприметил вдали непонятные отсветы. Подкрался ближе. Люди толпились и галдели внизу под невысоким взгорком, величины которого вполне хватило, чтобы укрыть сборище от лишних глаз. Калин залег под чахлым кустиком. Он только-только обзавелся новенькой листвой и еще даже не успел достаточно распушиться, лишь кое-где голые веточки торчали. Укрытие не ахти какое, но учителя у мальчика были хорошие, в итоге ему наступили на руку, но, не заметив лишнего слушателя, двое яростным шепотом заспорили о чем-то своем на непонятном диалекте. Наступивший на руку, как назло, топтался на одном месте. Калин, сцепив зубы, прокручивал в голове всю матерную брань, услышанную за свою недолгую жизнь, и молил Богов о том, чтобы этот индюк наконец-то отошел в сторонку хотя бы на шаг. Когда люди загомонили еще громче и активней, бритоголовый с татуировкой на висках поспешил куда-то и, уходя, жестко бросил своему собеседнику:

– Но!

– Кор'башшто, – ответил тот в спину, словно прошипел, и, пробурчав явное ругательство, смачно харкнул в сторону кустарника. Еще немного постояв, удалился и он. Мальчик, наконец, поддернув к себе руку, начал ее растирать.

– Ы-ых, слон равнинный, козел толстоногий, – шипел он, разминая пострадавшую конечность. – Чтоб ты копыто себе сломал, потрох собачий.

Люди расступились в стороны, образуя круг, в центр которого вышло два человека. Что там происходило, Калину было видно очень плохо, а то, что там началось нечто крайне увлекательное, стало понятно по возгласам мужиков. Выставленная охрана праздно таращилась по сторонам, время от времени бросая любопытный взгляд за спину, туда, где, судя по шуму и выкрикам, было интереснее, чем то занятие, которое им отводилось, а именно – смотреть за тем, чтобы никто посторонний не приблизился. Калину не составило большого труда обойти этих увальней, и, окончательно обнаглев, он совершенно открыто втиснулся среди зрителей.

«Хочешь спрятаться от барана – стань бараном», – поучал его недавно Борг.

Калин смешался с толпой зевак.

– Хех, вот оно, чем вы тут промышляете, едрит компот налево, – тихонько, себе под нос, изрек мальчик, наблюдая, как самозабвенно один парняга мутузит другого.

– Ставки приняты. Ставки больше не принимаются! – раздалось откуда-то слева. – Сказал же: нет! Все. Охрана! Заберите этого пьяного идиота!

Калин развернулся, чтобы посмотреть, кто и кого сейчас отшил. Вдруг чья-то крепкая рука ухватила его за шиворот и, дыхнув крепким перегаром в щеку, заплетающимся языком спросили:

– Эй, а ты кто такой? Чей ты, малец?

– Юров сын я, – первое, что пришло на ум, ляпнул Калин. – Пусти, шкварка безмозглая, а то батя мой тебя в пельмень закатает и сожрет на ужин! – и, крутанув плечами, вырвался из захвата, с яростью посмотрел прямо в глаза невысокого мужичка с затуманенным алкоголем взглядом.

– Ко-о-го?

– Того, лузг позорный, пропусти, пока отца не кликнул.

– Эт из новеньких, похоже, – сказал подвыпившему мужику рядом стоящий. – Там один такой, здоровенный, как бы не он батька-то его. Гля, щегол борзой какой. Не тронь лучше, а то и в самом деле будет из тебя пельмень, – хохотнул сосед и шутливо хлопнул товарища по хребту.

– И-и-и вот! Он! Наш победитель!! – прозвучало с «ринга».

Калин, наконец, добрался до первого ряда стоявших кругом.

Один парняга, пошатываясь, сидел на земле, утирая из-под носа юшку, а второй стоял в самой середине, рядом с ведущим, который, задрав левую руку победителя к небу, орал во всю глотку:

– То-о-о-ррррр-на-до!! Впервые вышедший сегодня на бой и одолевший матерого противника! То-о-о-о-ррррр-на-до!! Запомните это имя, ибо вы еще о нем услышите не раз!

Пока первая пара бойцов освобождала место следующим, зрители громко переговаривались, спорили, делали ставки, но вскоре ведущий вновь заорал:

– А теперь на бой выходит Гло-о-о-тов ужас! И-и-и-и Мастер!

На поляну вышли два парня, которые совершенно не выглядели ни как ужас, ни как мастер. С самого начала боя было понятно, что это обычные деревенские трактирные забияки, чем-то они напоминали Бадуга с его шайкой, только уже выросших. Таким не на ринге выступать со столь звучными именами, а мелочь у подростков выколачивать. Этот бой стал мальчику не интересен, и он переключил свое внимание на зрителей и других участников, готовившихся к выступлению. Народ стоял разношерстный, от явных толстосумов до среднего достатка охотников за приключениями. Отъявленной голытьбы и простых зевак тут не водилось. И не удивительно, клуб-то закрытый, да еще и среди ночи, где-то в степи работающий. Просто так сюда не попасть.

Услышав, что победителем стал Глотов ужас и сейчас схлестнутся Вепрь и Шатун в кровавом, но отнюдь не смертельном поединке, потому как граждане устроители почти законопослушные господа и никаких смертей на своих игрищах не приемлют, Калин вновь воспылал интересом. Как слышал он краем уха, можно применять и оружие, но по обоюдному согласию, и бои проходили до первой крови, до потери сознания, либо до увечья, но никогда – до смерти. Анонс был красочней, чем сам бой. Калин даже не хотел его обдумывать и уже начал терять всякий интерес, как услышал, что в следующем бою будет участвовать местный, который выйдет на замену искалечившемуся сегодня днем Глыбе. Рядом с мальчиком стояли двое, неплохо осведомленные обо всем происходящем и отлично знающие всех бойцов, они-то и просвещали третьего, который, судя по вопросам, являлся тут нечастым гостем. Калин пристроился поближе к этой троице и активно грел уши.

– На кого поставил?

– На Хищника, естественно.

– А я – на Барсука. Слышал, он боец отменный.

– Э-э, брат, плакали твои денежки. Не выстоять Барсуку против Хищника, не тот это уровень. С Глыбой еще возможно было, потому как наука бойцовская схожа у них, а этот иначе дерется. Проиграет. Я точно уверен.

– Ох, а может, успею ставку сменить?

Первый цокнул языком:

– Не-а, поздно. Вон, Нюша уже объявлять пошел.

Услышав имя, Калин тихонько хихикнул. Горластый, бородатый детина с мясистым носом картошкой и высоким лбом, светящимся двумя залысинами, ну никак не походил на Нюшу.

Когда объявили бойцов, на полянку вышли двое. Крепкий, высокий молодой парень, оголенный по пояс, шел, медленно поводя плечами, разминая суставы. Выйдя ближе к середине, он остановился и, плюнув себе под ноги, уставился со скучающим видом в небо, изучая затухающие звезды, всем своим видом показывая, что ничего не боится и нового тут ничего не увидит.

Соперник его выглядел гораздо мельче, но по тому, как он вышел, по походке, по неуловимым движениям, Калин понял, что Барсуку – кранты. И эти кранты наступят очень быстро и мало кому будут понятны. Калин сам с собой поспорил, что это будет бой трех шагов. Так оно и вышло.

– Бой!! – объявил «крикун» и скрылся с глаз.

Хищник сделал шаг вперед, Барсук выкинул руку навстречу, целя тому в голову. Чуть пригнувшись, сухопарый боец сделал второй шаг, подныривая под удар и одновременно с третьим своим шагом, резко и точно, с громким выдохом вонзил свой кулак в печень противника. Мир в глазах Барсука потух, и он рухнул на землю. На секунду или на две над поляной воцарилась гробовая тишина.

– Три шага, – прошептал Калин, кивнув самому себе.

Раздался душераздирающий вопль, преисполненный боли, и, как послышалось Калину, обиды. Барсук корчился на земле, поджимая под себя колени, пытаясь подняться, и тут же падал обратно. Его рвало. Калин понял, что с боями для этого парня покончено. С такой пробитой печенью без современной медицины не возвращаются на ринг. Хищник ходил вокруг поверженного, победно вскинув руки. Тяжело дышал. Калин видел, что победитель с трудом сдерживает ярость. Такая короткая схватка не дала даже выплеснуться адреналину. Пнув поверженного противника, Хищник с издевкой спросил:

– Ты чего, вообще, выходил-то, придурок? Заблудился? Может, к жене твоей сходить, чтобы она узнала, как выглядит настоящий мужчина?

Барсук, превозмогая боль и выплюнув остатки блевотины изо рта, с неподдельным напряжением в голосе, ответил:

– Если ты так же быстр с женщинами, то она встретит тебя с ухватом.

Весь круг людей заржал.

Калин увидел, как поменялся цвет глаз у Хищника и тот метнулся к ближайшему человеку, одной рукой отталкивая того в грудь, второй выхватывая нож с пояса. И так же стремительно, с изяществом барракуды, направился к Барсуку.

У Калина на раздумья было полторы секунды, и как только Хищник начал движение к поверженному врагу, Калин начал свое движение, на ходу снимая куртку, и оказавшись прямо за спиной, кинул вещь вправо, отвлекая внимание, а сам замахом сверху, в развороте выходя к лицу противника, нанес удар в ключицу основанием ребра ладони, где стараниями Борга за эти месяцы наросла изрядная мозоль. Кость Хищника хрустнула, и рука повисла плетью, выронив нож.

Нюша, который выскочил на ринг одновременно с Калином, но из-за габаритов торса уступал в скорости, подоспел уже к развязке и, схватив мальчишку, поднял его над своей головой.

– Отдай его мне! – прорычал Хищник, шагнув навстречу, но, получив удар ногой в живот, отлетел в сторону. Тут же вскочил на ноги и ринулся к Нюше.

В то же мгновение над рингом прозвучало громогласное:

– Ша!

Хищник замер на месте. Головы у всех присутствующих, как по команде, враз повернулись и уставились в одну точку. Калин, вися в руках Нюши, посмотрел туда же, куда и все. Взору его открылась интересная картина. Он увидел «трон», на котором сидел безногий старик, и внешность его совершенно не вязалась с громоподобным голосом. Лицо его было худощавое, но глаза – цепкие, и сразу стало понятно, что этот человек в жизни своей прошел через очень многое.

Глава 15

Калин стоял перед троном, на котором сидел безногий старик, и ожидал приговора. На то, что отсюда уйдет просто так, безнаказанно, он и не рассчитывал, а просто надеялся обойтись малой кровью и не быть убитым.

– Чей отрок? – старик громогласно задал свой вопрос, медленно проводя холодным, острым взглядом по лицам столпившихся людей.

Калин услышал тихий ропот: народ переговаривался, спрашивая друг у друга и делая предположения.

– Юров сын это, – раздался уже знакомый мальчику голос. – Вон того, здорового, – мотнул головой комментатор.

Все уставились на бугая с подвернутыми по локоть рукавами косоворотки.

– Не! Не мое! – отрицательно замотав давно нестриженной гривой, возразил крайне удивленный мужик. – Ганом клянусь, не мой это отпрыск. Я и не женат пока. Если вру, пусть удача отвернется от меня.

– Неудивительно, – пошутил кто-то в толпе. – Какая тебе жена, если отбили давно все, а мальца заделал еще до того и не признаешь теперь незаконнорожденного.

Не обращая внимания на хохот, старик уставился на Калина.

– Ну, тогда откуда ты тут взялся? Отвечай!

– Мама родила…

Вокруг послышались редкие смешки.

– А сюда попал, – продолжил мальчик, – потому что заблудился. Огни увидел, вот и подошел посмотреть.

Дед поддался чуть вперед, оперев локти о свои обрубки и в упор глядя мальчику в глаза, поманил узловатым пальцем. Калин подошел, готовый в любой момент спружинить.

– Ближе, – сказал дед, показывая на свое ухо.

Калин сделал еще шаг и подставил ухо.

– То, что заблудился, ты кикимору расскажешь, – изрек дед тихим голосом. – Еще скажи, что случайно мимо охраны прошел, не заметив, – щелкнул Калина по носу и откинулся на спинку своего трона. – Ты вот лучше мне ответь, кто за тебя теперь долг выплатит?

– Не помню я, чтобы занимал у тебя.

– Ну, как же? Ты бойца мне покалечил? Покалечил. А это урон делу моему, плюс лечение. К тому же, сколько боев он пропустит, пока восстановит здоровье? Сколько я из-за тебя денег потеряю? Так что должен ты мне, и немало. Как отдавать станешь? Чем?

– Долг я тебе отдам после того, как ты мне сперва отдашь, – заявил Калин, не моргнув глазом.

Вновь послышались смешки и что-то, похожее на аплодисменты.

– Если я хоть что-то понимаю в этом мире, – продолжил мальчишка, глядя в глаза старику, – то я только что спас твой бизнес.

– Чего спас?

– Дело твое, – поправился Калин, – клуб бойцовский, или как этот ваш мордобой называется?

Старик озадаченно посмотрел на мальчика и, что-то для себя решив, кивнул другу:

– Нушик, проводи нашего гостя до моей кибитки, а я, как управлюсь, подъеду, там и порешаем этот вопрос.

Нюша положил тяжелую ладонь на плечо Калина и взглядом указал, в какую сторону идти.

* * *

Много лет тому назад на побережье большой реки в хилом сарае тужилась и, кусая до крови губы, рожала молодая девушка. Она делала это в полном одиночестве и до смерти боялась быть обнаруженной. Будь ты хоть знатная дочь, хоть портовая шлюха, но за то, что выкинула младенца, закон покарает. И если первой даме помогут отмыться деньги и власть родни, то второй смертная казнь гарантирована. Всю беременность она страдала от своего положения – мало кого привлекает брюхатая девушка, и заработка в последние месяцы едва хватало на еду и оплату жилья. Оставить ребенка себе? На что тогда жить? Кто будет обеспечивать юную мать пропитанием? Ей самой поесть не каждый день удавалось в последний месяц, а с орущим ребенком хозяин прогонит из комнаты. Ему нужны деньги, а не крики младенца по ночам. И когда она почувствовала, что настал срок, забилась в самый дальний угол самого хилого сооружения и, стараясь не издавать лишних звуков, стоически переносила тяготы схваток, сжимая челюсти. Что делать с новорожденным, девушка не знала и просто мечтала родить мертвого ребенка, это ведь так часто случалось, но вышедший из нее комок розовой плоти предательски запищал, привлекая к себе такое ненужное внимание. Девушка хотела прикрыть ему ротик, чтобы тот замолк, но брезгливо отдернула руку, лишь коснувшись слизи, окутавшей тело малыша. Сидя на земле с задранной юбкой и с широко раздвинутыми ногами, она отползла назад, стараясь отодвинуться подальше от того, кто, причиняя адскую боль, только что явился на свет из ее утробы. Упершись спиной в ворох старых сетей и канатов, девушка поджала к себе ноги, уперев колени в грудь, и дрожащими руками натянула подол, спрятав голые, грязные бедра. На улице загрохотали колеса по деревянным настилам. Испугавшись, что портовые работники сейчас услышат плач младенца, она собралась с силами и, поднявшись на колени, вытянула из себя тот самый пузырь, в котором развивался малыш и к которому до сих пор он был присоединен пуповиной, обтерла руки о попавшийся хлам, подтянула ворох спутанных сетей к недавнему месту родов, навалив воняющую протухшей рыбой спутанную «глушилку» на ребенка. Звуки плача заметно убавились в громкости. Стало почти не слышно. Довольная своей сообразительностью, девушка обтерла промежность платком, посмотрела на испачканный красивый лоскут ткани, который она благополучно стянула у своего недавнего клиента – «наверно, подарок жене вез или невесте», – подумалось в ту минуту – сморщила носик, скомкала тряпицу и швырнула на кучу, накрывшую дитя. Поспешно собрала выбившиеся из прически волосы, торопливо уложив их обратно, поправила кружевную кофточку и, предварительно глянув наружу в щель приоткрытой двери, вышла на улицу.

Вскоре в сарай зашел матрос. Его внимание привлекло яркое пятно на темном фоне сетей, и тут он услышал под ворохом рыбацкого хлама странный звук. Полез посмотреть. Найденного там младенца парень принес своему капитану. Так сложилось, что несколько месяцев назад у старпома там, на Родине, умер новорожденный сын. Решив, что этот мальчик – дар Богов, он нанял кормилицу и захотел отвезти младенца домой, к жене. Но судьба сложилась иначе, и малыш остался на судне, как талисман удачи. Лаки – так назвали мальчика в честь древнего Бога…

Минули годы, и сейчас седовласый мужчина, с обветренным морскими ветрами лицом, сидел в резном кресле на колесах, искусно сделанном одним из очень дорогих мастеров, и наблюдал за тренировочным боем своего приемного сына и странного мальчишки. А рука по привычке сжимала лоскут когда-то яркой, цветастой ткани, скрученный и повязанный на запястье вместо напульсника. Этот платок – единственное, что оставалось у него от матери и как напоминание о том, что, если ты в этой жизни ничего не стоишь, то тебя в этой жизни и не будет…

Отчаянный, дерзкий, не знающий страха в юности, он бороздил и реки, и моря с океанами. Повидал много стран и узнал множество интересных, полезных вещей и увлечений, одно из которых сейчас его и кормило. Кормило его и целую прорву народа. Оставшись на старости лет без судна, без команды и даже без ног, Лаки, чтобы выжить в новом для него положении, начал устраивать в порту, где бомжевал, бои за деньги, аналог тех боев, которые встречал когда-то в жарких странах. Дело со временем набирало обороты, появились доверенные люди, богатые клиенты, прикормленные чиновники и даже приемный сын. Семьей за долгие годы странствий он так и не обзавелся, хотя подозревал, что пара десятков собственных детей по миру у него наберется. Но, оказавшись на обочине жизни и у разбитого корыта, обнаружил руку помощи, что протянул лишь один человек, который, подставив свое плечо, шел рядом по жизни уже более десятка лет. Да, немолод Нушик, давно не мальчишка, но вернее друга и преданнее человека Лаки не встречал уже многие годы. В последнее время, после смены Императора и многих прикормленных власть имущих, дела Клуба шли скверно. Приходилось часто менять места, чтобы проводить тайно игрища и по максимуму соблюдать законы. Случись оказия нечаянного убийства, и все – пиши, пропало. Ранее даже с запланированными, что происходило неоднократно еще года три-четыре назад, никаких проблем не возникало. Ну, убили и убили, всяко бывает на подобных мероприятиях, а начинали-то, так вообще, с рабов, и мерли они пачками. Но теперь его кто-то подсиживает, хочет выпихнуть из созданного им дела, подмять под себя «золотого теленка». Любое серьезное нарушение закона тут же приведет к полному краху клубной идеи. Старый морской волк шкурой чувствовал: за ним пристально следят, и на каждом бою находится «стукач». Как ни прискорбно признавать, но мальчишка прав: он своим поступком сохранил гораздо больше, чем просто бизнес. И слово это – бизнес – Лаки отлично знал, не тут, но за морем часто его употребляют, да и в портах тоже. Но откуда его знает этот малец, если говорит, что ничего крупнее двухместной плоскодонки не видал в своей жизни?

Старик наблюдал и размышлял. Он сразу заметил, что мальчишка обучен оружейному бою, но совершенно не знает местного, кулачного. Хитрые приемы одновременно из нескольких заморских школ тоже проскакивали, а чужака своему искусству ведь мало кто согласится обучать. Складывалось такое впечатление, что в этом отроке собраны все бойцовские знания, которые Лаки выуживал по крупицам всю свою жизнь. Двигался мальчонка недурно, и вполне можно выставить его разок-другой в начале игрищ для затравки интереса. Главное, чтобы не покалечился. Против обученного бойца он, конечно, не потянет, да и массу тела надо учитывать. Даже если поймает выписанную плюху в блок, то его просто снесет с ног и, скорее всего, вырубит напрочь.

Лаки смотрел на Калина с прищуром, как бы прицениваясь, будто собирался сделать покупку, которая в дальнейшем принесет немалую прибыль, но мальчик оставаться не захотел, отказавшись от хорошего предложения, а насильно удержать было нечем. Запугать не получилось, обмануть – тоже: слишком ушлым парень оказался, чем еще больше разжег интерес и желание привязать его к Клубу в качестве сивуча, несущего золотые яйца.

Тем временем Калин в очередной раз юрко проскочил под летящей в него волосатой ручищей Нушика и, смекнув, что эти пляски скоро для него окончатся невесело, решил завершить их сам. Зайдя за спину противнику, он нацелился пнуть того в коленный сустав, но пнул лишь воздух. Мужчина слишком быстро двигался. И в то же мгновенье почувствовал жгучую боль чуть ниже поясницы. Нушик стоял, довольно скалясь, а в руке у него на веревочке покачивался мешочек, наполненный, видимо, песком. Мужчина, довольно улыбаясь, начал двигаться по кругу, раскручивая свое оружие.

– Сдавайся, – все так же, с насмешливой улыбочкой сказал он мальчишке, перетекая, как ртуть, из одного положения в другое.

Неуловимое движение руки, и боль вспыхнула уже в районе бедра.

– Так нечестно, – возразил Калин, скривив лицо. – Я безоружен. Дай мне хоть палку взять.

– Пойди, возьми, – хитро щурясь, предложил Нушик и кинул короткий взгляд на старика.

Тот едва заметно кивнул в ответ. Эти переглядки Калину не понравились, и он решился пойти в наступление. Поддев носком сапога сухую дорожную пыль, швырнул в лицо противнику и, нырнув в перекат, подхватил рукой камень, который тут же метнул в грудь Нюши.

– Ох! – выдохнул тот сдавленно, схватившись за ушибленное место. – Ну, сученок…

– Стоп! – рявкнул дед, тормозя вмиг покрасневшего от боли и гнева бойца. – Ты снова мне людей калечишь? – строго глядел он на Калина. – Высеку я тебя, Ган мне в свидетели! Мы о чем с тобой уговор заключили? У меня Гриня еще подбитый, с одним крылом ходит, а ты тут уже за второго взялся?

– Да ну его к глотовым детям, – с досадой плюнул Нушик, протирая глаза. – Я с ним шучу, а он булыгами швыряется, звереныш какой-то, а не отрок. Тебя где так биться научили, а, не на жизнь, а на смерть? Что ты за выродок такой?!

– Научили, – обижено буркнул мальчик, глядя на мужика из-под нахмуренных бровей. – От твоих шуток у меня синяков не счесть, а ты еще и этой штукой биться начал.

Сидевший на своем колесном троне старик засмеялся в голос:

– Ты это слыхал, Нушик? Бою военному он, значит, обучен, а что такое биток, не ведает. И какие сюрпризы ты нам еще откроешь, а, Калин? Ладно, дозволю я тебе биться на игрищах, но только твоей одна треть от боя будет и, если помнут, я не в ответе. Согласен?

– Конечно же, нет! Нашли дурака. Ты мне обещал половину, а теперь одну треть даешь, – возмущенно возразил Калин.

– Если устроишь, – хитро щуря глаза, старик откинулся на спинку и сложил изрезанные множеством шрамов руки на своей груди. – Двигаешься ты хорошо, не спорю и, если встанет вопрос о жизни, тут я скорее на тебя поставлю, чем, к примеру, на Крона, но у нас зрелище, а не жизнь или смерть. А зрелище ты не покажешь, потому как не умеешь. Бегать кругами по рингу от противника или быстро его обезвредить – вот все, что ты можешь, а этого мне не надо, за это никто не заплатит. Вот потому Гриня так редко бьется, что за пять лет ему в башку его дурную вдолбить науки этой мне так и не удалось, а еще одного подобного в команду мне и даром не надо. Одни убытки от вас, не умеющих в узде себя держать. Так что ты получаешь обучение и одну треть от своего выхода. Ну, на прокорм я тебя тоже за свой счет возьму, добрый я сегодня. И вещи выдам. Эти в непригодность придут после пары тренировок. Но только однажды выдам, а следующие ты уже сам купишь. Мои ребята не ходят, как оборванцы, потому следи за своим внешним видом. Уяснил?

– Что же это он такого сделал, что целых пять лет ты эту несдержанность терпишь?

– А потому терплю, Калин, что, если бы не Гриня, то и руки одной у меня сейчас бы не было. Ну, не везет мне с конечностями, такие, брат, дела.

* * *

В ту ночь, когда Калин попал на подпольную игру и, вмешавшись в ситуацию, выдал себя с потрохами, Нюша отвел его в передвижной дом на колесах, похожий на вагон длиной метров шесть и в ширину – три. Внутри обстановка мальчику показалась царской, такого в этом мире он еще не видел. Одна половина объединяла прихожую и кухню с раскладным столиком и шкафами, а другая – кабинет и спальню с двумя кроватями-трансформерами. Отделка стен и компактной мебели выполнена на высоком уровне. Обнаружив внутри какой-нибудь девайс, парнишка внутренне даже не удивился бы. Но он вынужден скрывать свои эмоции. На крыше торчал бак с водой. Сквозь деревянные стены послышался голос другого крикуна: бои продолжались. Нюша указал мальчику сесть к столу, а сам включил «примус», поставил кипятиться чайник. Из шкафчика достал фарфоровую посуду, вазу со сладостями и поставил перед подростком.

Нушик внимательно наблюдал за реакцией парня здесь. Да, малец удивился невиданным диковинным вещам, но удивление его было иным, не таким, как обычно у других людей, да и что-то его отличало от других, Нушик не мог этого понять. Заварив ароматные листья, редкие и довольно дорогие, разлил чай по чашкам.

Втянув носом такой знакомый аромат, Калин аж зажмурился от удовольствия и нахлынувшей ностальгии. Подув на горячий напиток с янтарным оттенком, он отхлебнул маленький глоток, обжигая губы, и блаженная улыбка расплылась на его лице.

Нюша задавал много вопросов, но тон его голоса выражал скорее любопытство, чем угрозу. Когда явился дед, мужчина замолчал, оставшись лишь сторонним слушателем и свидетелем договора. А вот разговор с хозяином бойцовского клуба перетек в натуральный допрос с элементами прессинга и запугивания. В конце концов, старик рассказал, что их клуб сейчас находится в своеобразном турне по Империи, и вскоре они будут выступать в Николоте, а до этого заедут еще в пару городов, и предложил уже на добровольной основе занять место бойца в его команде за оплату в половину от выигрыша за бой. На таких условиях Калин согласился, но с оговоркой, что в столице они расстаются. Деду это не понравилось, но с мелкими оговорками все же руки они пожали, скрепляя договор.

Выйдя на улицу тогда, Калин не ожидал, что его встретит уже солнечное утро, окон в доме на колесах он не замечал, слишком напряженная беседа велась, и сейчас, разминая поясницу, затекшую от долгого сидения, стоял, жмурясь на солнышке, и пытался сориентироваться, в какую сторону ему идти. Люди суетились, сновали туда-сюда, жгли костры, ели, неспешно сворачивали лагерь. Каждый занимался своим делом, не обращая внимания на гостя.

– Мрук, – подал голос мрякул с верхней ветви раскидистого дерева, говоря тем самым, что он тут и у него все под контролем.

– Кхе-кхе, – раздалось с другой стороны.

Калин повернулся. На оглобле примостился Барсук. Держась за бок и припадая на ногу, он подошел к мальчику и, приветствуя, протянул руку.

– Сергей.

– Калин, – ответил мальчик, пожимая конечность.

– Я тут дожидался тебя, спасибо хотел сказать, и тут такое дело, в общем, возьми, – вложив в ладонь своего спасителя тощий мешочек с монетами, боец продолжал удерживать его руку между двух своих. – Это за тот бой плата, но она твоя. По правде, я больше тебе должен, мой долг перед тобой – жизнь, но деньги они лишними никогда не бывают. Прими эту малость, не обидь отказом.

– Знаешь, Серега, тебе оно сейчас нужнее, – сказал в ответ Калин и, взяв кошель, вложил его обратно в ладонь бойца. – Домой тебе надо: жена извелась вся, белугой рыдает, а мне как раз с тобой по пути, вот и проводишь до дома тети Любы.

Калин глянул на парня и усмехнулся. Лицо Барсука сейчас стало похоже на удивленную лошадь: морда вытянулась, челюсть отвисла и глаза большие-большие.

– Да не таращи ты так зенки свои, – хлопнул мальчик бойца по предплечью, добродушно улыбнулся. – Я на постое у тетки был, а тут средь ночи девушка прискакала, да давай панику разводить, что мужа у нее украли. Ну, я и пошел поглядеть. Так и попал сюда, случайно, можно сказать, а пока шел-то, темень была, и дороги обратной теперь не знаю.

Челюсть у мужика медленно подтянулась, встав на место, и уже глядя более осмыслено, но все еще не до конца понимая, Сергей кивнул.

– Ну, тогда чего стоим? – спросил Калин. – Идем, или у тебя дела тут еще какие остались?

– Не, нету. Давно ушел бы, да тебя дожидался. Идем.

Повернувшись к дереву, Калин негромко свистнул. Мрякул вспорхнул и уселся мальчику на плечо, настороженно поглядывая по сторонам.

* * *

Забрав свои вещи, мальчишка попрощался с тетей Любой и поспешил в лагерь, пока тот еще не двинулся в путь. Женщина долго стояла на дороге, махала вслед и вытирала краем наплечного платка нечаянные слезы…

Глава 16

Свистун Витька, как всегда, сидел на крыше крытой телеги и, покачиваясь в такт повозке, насвистывал веселый мотивчик. Повозку тянули ворлы – крупные, широкоспинные животные на очень толстых, трехпалых ногах, морды у них тупые, как по самой форме, так и по выражению на ней. Это было пока что первое животное, встреченное Калином в новом мире, которое всем своим видом говорило: я – травоядное. Но нет, и ворлы были абсолютно всеядны. Они с удовольствием жевали как траву и любые овощные очистки, так и мясо, хоть сырое, хоть вареное – такой себе утилизатор пищевых отходов и тягловая сила. Грубая серая шкура, полностью лишенная волосяного покрова, напоминавшая наждачную бумагу, и костяной нарост во весь широченный лоб делали из этих животных не очень привлекательную добычу. Мальчику рассказали, что во время брачных игр самцы с разгону идут на таран лоб в лоб и, если у жениха нарост слабее или шейные позвонки, хотя, шеи самой как таковой нету, то он выбывает из соревнований за самку по естественным причинам – по причине смерти. Калин представил, как эти две громадины размером с саму телегу бегут по полю и врезаются со всего маху друг в дружку, и от увиденной мысленно картинки его всего передернуло. Не, добряки ворлы довольно опасны в гневе, а когда однажды один из них зевнул, раскрыв пасть, как бегемот, Калин инстинктивно спрятал руки и отошел на пару шагов назад. Устройство пасти животного ужаснуло мальчишку…

Гриня скакал верхом на маре, их в караване держали всего три. И сейчас он вместе с Нушиком умчался далеко вперед, чтобы договариваться, как и всегда.

Вообще, караван этот не считался большим: одна телега со всяким скарбом, дедов с Нюшей вагон и два подобных ему, но гораздо проще и меньше – это для бойцов. В каждом таком передвижном коробе с узкими оконцами и дверью проживало по три человека, и Калина подселили четвертым. Сейчас мальчик сидел на козлах рядом с Норгом, который правил неспешно бредущей животиной, сонно глядел по сторонам, бормоча:

– Поле, поле, поле уже второй день один и тот же пейзаж…

Словно они и не едут никуда, а просто стоят на одном месте.

Норг, тот самый бритоголовый парень с вытатуированными узорами на висках, который тогда ночью о чем-то спорил с бородатым человеком в капюшоне. Лежа в ту ночь на земле, под листьями, мальчик хорошо видел эту бороду, но больше ничего, кроме нее. Некоторые незнакомые слова из их разговора мальчику хорошо запомнились, но как разузнать их значение, не навлекая на себя подозрение?

– Интересное у тебя имя, Норг, – как-то завел Калин беседу. – Не слышал никогда такого. Ты не из этих земель?

– Верно, не из этих. С севера я. Нордланд, слышал, может, когда-нибудь?

– Не-а, не слышал. Я вообще мало где был и о дальних странах совсем ничего не знаю. Лаки – моряк, ты, наверное, с ним плавал?

– Нет, – мгновенно и резко ответил Норг. – Я к морю никакого отношения не имею.

Но сказано это было так, что мальчик понял – имеет, и еще какое. Внимательнее присмотрелся к собеседнику. На мочке правого уха след от серьги, но самой серьги нет и, судя по равномерному загару, давно уже нет.

– Норг, а научи меня своему языку, – вдруг прямо и без затей попросил Калин.

Мужчина удивленно глянул на паренька:

– Зачем это тебе?

– Ну, ты же наш язык знаешь, значит, выучил когда-то, а вот теперь ты тут и говоришь свободно. А вдруг меня в вашу страну занесет. Пригодится. Знаешь, мой дед всегда говорил, что знания лишними не бывают. Ну, так что, научишь?

– А, давай, – махнул боец рукой. – Один демон, я от этой дорожной скуки взвою скоро, а так хоть какое-то развлечение будет.

Так дальше и ехали с пользой, постигая новую науку. Помимо изучения языка велись и другие беседы, в частности, о «шалостях» – грабежах соседних с Империей земель и жителей Пустоши. Да и друг у друга, бывало, пошалить охотники находились. А про разбойников обычных вообще разговор отдельный. Их в последние три года развелось, как бронекрысов в поле. Так что, хоть Империя официально и не находилась ни с кем в состоянии войны, ухо в дороге все равно нужно было держать востро, а руку – на рукояти меча. Но вот кроме ножа и арбалета у Калина больше ничего не было. Точнее, было, но по мелочи. Пара швырковых лезвий, несколько сюрикенов и топорик. Звездочки они с учителем смастерили, когда узнали, что оба попали сюда из другого мира. После этого Борг еще больше привязался к мальчику и, вспомнив интересные вещи, которым тут никто не обучит, показал их своему ученику.

«Твоя сила, Калин, в скорости, расстоянии и смекалке…» – поучал Борг, но теперь эта наука только вредила. На новых тренировках нужно было работать совершенно иначе. «Забудьте все, что вы знаете: все это – говно! Все говно и вы – говно!» – вспомнил Калин отрывок из фильма про муштру солдат, прибывших после «учебки» на место службы, когда в очередной раз, получив по лицу, поднимался на ноги, утирая кровь из разбитой губы – это было обещанное Лаки обучение «правильному», показному бою на ринге. Тренировки проводили не только Калину. Все члены команды занимались, кроме деда. Этот катался вокруг на своей коляске, как акула вокруг добычи, и указывал на недоработки, почти всегда приправляя свои слова матерной руганью.

Бои проводились в разных местах: на ярмарках, под стенами, в поле, в лесу или даже на главной площади – это смотря где, с кем и как получалось договориться. Годами отработанная, отлаженная система работала безотказно. Вперед уезжали посыльные, подготавливали почву, если надо было, то платили чиновникам или просто приглашали их на бой в качестве бесплатных зрителей. Рекламировали предстоящее событие и набирали желающих поучаствовать в мордобое, чтобы подзаработать, и тех, кто хочет сделать ставки. Сутки, двое, редко трое, сами игры, и снова в путь. Через неделю Калин начал интересоваться, а скоро ли столица? Когда, наконец-то, они до нее доедут? Но в ответ всегда получал непонятное бормотание, или его просто посылали подальше, говоря при этом, чтобы не мешался.

– Блин, да я пешком уже давно бы там был! – как-то вечером у костра, после очередного такого вопроса и, как обычно, неопределенного ответа, уже окончательно психанул и разозлился Калин. – Да ну этот вояж, к чертовой матери! Я завтра утром ухожу. Сам пойду.

– Хех, прыткий какой, – усмехнулся старик, с хитрым прищуром глядя на мальчика. – Нушик, – окликнул он своего наследника, – ответь, Нушик, у нас с этим отроком договор был?

– Был, – кивнул тот.

– О чем договор был?

– О том, что он обязан выполнять все правила, поставленные тобой, отдавать две трети от боя…

Не дожидаясь окончания тирады, дед перебил говорившего:

– И на сколько мы этот договор заключили, до каких пор?

– До тех пор, пока не въедем за стены Николота. А там – оставаться с нами или идти своей дорогой – уже дело его. Там договору конец.

– Был ли такой уговор? – ввинчиваясь взглядом в глаза опешившего мальчишки, спросил старик. – Подтверждаешь ли ты эти слова?

– Подожди, а если мы год будем вокруг города кружить, то что, я год должен на тебя пахать?

– А мы и не кружим, – буркнул недовольный Крон. – Восьмой день, как свернули в сторону и ушли к Перешейку, – и бросив злой взгляд на деда, добавил: – А меня, вообще-то, жена в Николоте дожидается.

– Остынь, Крон, – положив свою ладонь на плечо бойца, негромко сказал Нушик. – Отослал я Настюше твоей весточку о том, что задержишься ты, и денег на пожить отослал, за неудобства, так сказать. Так что не кипятись. Работай спокойно.

– А о сроках, в какие мы до Николота дойдем, уговорено не было, – продолжил дед с насмешливой улыбочкой на лице. – Так что это уже мое дело, когда мы туда зайдем: завтра или через год, – и, глянув на уже вполне спокойного Крона, подмигнул.

Калин буквально задохнулся от возмущения, но ничего не ответил, он просто поднялся с бревна, служившего скамейкой, и ушел в темноту. Отойдя от лагеря на пару десятков метров, сел на землю, обхватив колени и закусив до боли нижнюю губу, беззвучно заплакал. Было до ужаса обидно, так глупо попасться на обман. И что теперь ему делать? Может, сбежать? Это он может запросто, но что потом? Что будет за нарушение договора? А не все ли равно? Хотя, с другой стороны, Лаки знает, где его искать, и он придет за ним, обязательно придет – мальчик это понимал. Лил слезы Калин недолго. Утерев рукавом лицо, он зло сплюнул на землю вязкую слюну. Глубоко втянул носом прохладный ночной воздух и, выдохнув медленно, сам себе сказал:

– Ну, что же, раз так, значит, попробуем от него взять побольше, а отдать – поменьше, ну, и обеспечить старому козлу «веселую» жизнь, чтобы поскорее появилось желание добраться до столицы. Я те устрою, гад…

* * *

Солнце палило нещадно, заставляя Ворлов активно потеть, потеть нещадными, сальными и вонючими каплями, медленно катившимися по их бугристой и крепкой коже, изрешеченной порами. Запах при этом стоял такой силы, что не привыкший к подобному Калин даже отказался от обеда, мучаясь рвотными позывами.

Ветра не было – ну, не считать же за него осторожный и почти невесомый бриз, стелившийся у земли и ворошивший пыль? Запахи, жара, а кроме того, небо, яркое, синее – все это говорило только о том, что этот бесконечный переход только затягивается. Колеса телег жалостливо поскрипывали под тяжестью, которой их нагрузили; ворлы, позевывая и потея, лениво волочили груз за собой.

И все же что-то в атмосфере происходящего вокруг Калину не нравилось: какой-то внутренний нерв, интуиция, говорили ему о необходимости оставаться наготове, словно бы этот безветренный, жаркий день, продолжавший его страдания, был только началом чего-то еще большего.

Несмотря на мрачное предзнаменование, дальнейший путь оставался спокойным: жаркий, долгий, но донельзя ленивый. Даже уроки северного наречия были не в радость, а скорее даже в тягость, и постоянно хотелось пить.

Когда солнце окрасило небо в закатную радугу, Калин и его новые знакомые прибыли к месту проведения боев: к небольшой палаточной ярмарке с ристалищем по центру, расположенным вблизи от высоких стен города.

Общая атмосфера праздника, витающая над ярмаркой, согнала хмурость с лиц караванщиков, и впервые за долгую дорогу они заулыбались.

Разноцветные ряды тянулись в разные стороны, а возле них хлопотали торговцы всех сортов и видов, гадатели, фокусники и даже «циркачи», как бы их охарактеризовал сам Калин. Наперсточники, предлагавшие сразиться в «самой честной игре на свете», различные увеселительные палатки, предлагавшие игры и небольшие призы… Для особенно смелых, одаренных и умелых предлагались более серьезные развлечения, вроде того, чтобы забраться на деревянный кол без помощи рук или же удержать на вытянутой руке пивной бочонок.

Калину правда было не совсем до того; конечно, как и всякий мальчишка, он вертел головой, с интересом разглядывая незнакомое ему место. В одной из палаток он заметил юную девушку со смуглой кожей, разодетую в восточные одеяния и с укрытым паранджой лицом. Загадочная девушка сидела на небольшой табуретке перед низким столиком, ее синеватые глаза внимательно вглядывались в лица проезжающих. Перед ней лежал набор гадальных карт с дорогими картинками; справа от нее стоял пузатый и дурно пахнущий мужчина, который во все свое хриплое горло голосил с упоением:

– Гадалка прямиком из Зуравии! Всего за пять монет вы сможете узнать будущее, прошлое и вообще все, что захотите!

Норг, сально улыбнувшись, изучающе пробежался по ней взглядом. Мальчишка не отставал от него, но в отличие от плотского интереса товарища, он сразу обратил внимание на несчастный вид девушки, который подкреплялся цепью, тянувшейся от ее ног куда-то вглубь палатки.

Между тем их путь продолжился в сторону ристалища, где ближе к полуночи разгорится основное действие.

Гадалка, провожая парня взглядом, внезапно дернулась, после чего отделила от колоды одну из карт. Калин, мимолетно бросив взгляд, увидел на ней изображение двери, окруженной черепами… впрочем, большего увидеть он не успел.

* * *

Языки ночных костров лениво колыхались на ветру, поднимая в воздух смесь жара, дыма и пепла, которая веером расходилась во все стороны. Факелы, кострища, фонари на масле, установленные и тут, и там – все это давало невероятную игру пятен света и теней, представляя в образе многоголовой гидры беспокойную толпу, которая мельтешением своим перекрывала источники света. Блики на стенках цветных шатров отражали страшные изогнутые фигуры, таким зловещим казалось их колыхание в зареве ночных вспышек… А в небе над головами – бездонная мгла, усыпанная колючими иглами звезд…

– А сейчас талантом двуручного боя на палках нас порадует в своем выступлении молодой боец по прозвищу Куница! Ему всего двенадцать лет…

Толпа зароптала с негодованием.

– Но! – с нажимом продолжил Нушик, перекрикивая многоголосый гомон возмущенного народа. – Парень полон сюрпризов! Соперником ему будет местный боец, назвавший себя Ветром! Итак, Ветер против Куницы! Спешите!!

Заслышав знакомое имя, люди радостно закричали, приветствуя своего бойца, послышались редкие аплодисменты и свист.

Кто-то крикнул:

– Не зашиби малого!

– Бейся одной рукой, чтобы по-честному!

Люди смеялись, выкрикивая советы бойцу, улюлюкали и свистели.

На арену вышли двое: худощавый, высокий парень, возрастом не более двадцати лет, и Калин, босой в ярко-синих шароварах с широким «золотым» поясом, прикрывающим два нижних ребра. Завидев щуплого вида мальчишку, народ разорался и заволновался еще больше.

Слишком упитанный, лощеный господин из высшего сословия, восседавший на выделенном специально для таких, как он, высоком месте, зло фыркнул:

– Да вы бы еще младенца выставили! Я сюда пришел на бой посмотреть, а не на детскую забаву! Давай нормального бойца выставляй!

– Делаем ставки, господа! Делаем ставки! – вновь послышался голос ринг-анонсера, который громко призывал, не обращая внимания на недовольные вопли самых разных любителей острых ощущений.

Одни возмущались, другие откровенно ржали, но ставки делали.

– Эй, Ветер, я на тебя семь монет поставил! Смотри, не проиграй!

Толпа взорвалась хохотом, а парень слегка покраснел и, сжав от досады и злости челюсти, заскрипел зубами. Такого позора по отношению к себе он не ожидал, когда подавал заявку на участие в серьезных играх. Он-то думал, что его поставят с нормальным бойцом, и победа будет честной, а увидел перед собой мелкого сопляка с нахальным взглядом, который, посмеиваясь, начал крутить своими короткими палками.

«Вот сейчас как тресну, чтобы неповадно было, и сразу сотрется с рожи эта его улыбочка», – думал Ветер, с ненавистью глядя на мальчишку.

– Ставки приняты, господа! Ставки окончены! Да будет победа за сильнейшим! – продолжил орать Нюша. – Бой!

Калин шустро закрутил двумя палками, как тому обучал его Борг и, перетекая, словно ртуть, из позиции в позицию, как научил Нушик, двинулся по кругу, дразня и разжигая нешуточную злобу в сопернике. Ветер в руках зажимал двухметровый шест и, играя желваками, примеривался, как бы треснуть наглеца так, чтобы и больно, и не зашибить нечаянно эту мелочь насмерть.

«Идиоты – эти устроители боя, – размышлял молодой боец, – мало того, что такое неравенство в противниках, так еще и палки эти коротенькие ему дали. Что они против моего шеста? Он ведь даже подойти не сумеет. Кранты малому. Сейчас я ему задам», – и, шагнув вперед, нанес первый удар с целью «отсушить» руку.

Неведомо как, но шест отшвырнуло в сторону, а наглец, перестав крутить свою мельницу, расставил руки в стороны и все с той же улыбочкой приглашающе поманил противника пальцами. Ветер, недолго думая, тычком нанес удар, целя шестом прямо в живот, и снова промах. Пацан не сходил с места и не опускал рук, а просто хитро изогнулся, и конец шеста ушел в никуда.

– Ну, что ты, биться сюда пришел или баловаться? – прорычал Ветер. – Бейся, трус!

Калин весело усмехнулся.

– Ну, так я же не убегаю. Бей, если сможешь! – с вызовом ответил мальчик и, демонстрируя полное безразличие, повернулся к противнику спиной.

Разрезая со свистом воздух, шест устремился к ребрам наглого мальчишки, но был принят и отбит коротенькой палкой, а пацан, крутанувшись, ловко ушел за спину Ветра, при этом очень больно, но больше того, обидно, хлестко треснул по тому месту, на котором сидят. Секунда тишины, и зрители взорвались хохотом. Вновь послышались аплодисменты, но адресованные уже не своему бойцу.

Калин снова поманил на себя парня.

– Ну, что ты встал, как вкопанный, нападай!

Лицо того покраснело, лоб покрылся холодной испариной, руки сжали шест так крепко, что вот-вот и из него сок закапает, даже пальцы побелели. И с резким выдохом, так же резко шагая вперед, пошел махать удар за ударом.

Калин крутился, как волчок, уходил и отбивал удары, и люди видели, с какой легкостью мальчишка это делает, играючи, словно танцует. Вскоре Ветер выдохся, а пацан даже не запыхался, все так же нахально скалясь, нарезал круги вокруг противника и что-то тому говорил, от чего парень вновь озверел и ринулся в бой.

– Ох, не на того я поставил, – посетовал тот самый лощеный толстосум, глядя на это представление. – Вот же Лаки, вот же, сукин сын, и где только он таких бойцов находит. Все, плакали мои денежки.

И так думали уже все, кто поставил на Ветра, и начался порицательный ор, приправленный свистом, нецензурными эпитетами, адресованными своему бойцу.

Калин поймал взглядом Лаки, тот сидел в своем кресле довольный, как кот на масленице, и, заметив, что мальчик вопрошает, как поступать дальше, повернул большой палец вниз.

– Ага, значит, пора заканчивать этот концерт, – понял мальчишка и пошел в наступление.

Удары короткими палками на Ветра посыпались серией, один за другим, он пытался отбиться, увернуться, но не понимал, как это так удается пацану быть сразу повсюду. Вот уже выронил шест, прижал к груди отбитые, набирающие фиолетовый оттенок, кисти рук.

Калин отпружинил назад, дав несчастному передышку. Подцепив ногой шест Ветра, подкинул его в воздух и ударом все той же ноги отправил к хозяину со словами:

– Ну, что встал, поднимай, я с безоружными не бьюсь.

Ветер посмотрел на упавшее к ногам свое оружие и отрицательно качнул головой.

– Хватит, я сдаюсь, – заявил Ветер. – Все, Куница. Победа – за тобой.

Люди засвистели еще громче и заулюлюкали.

– Подстава! Не может того быть!

– Бейся, трус, я на тебя все деньги поставил!

– Слабак, отрока победить не можешь!

Красный, как рак, парень повернулся к толпе и выдавил из себя:

– А ты попробуй сам, раз такой умный. Ну, что, не хочешь, да? Тогда заткнись! Мальчишка – профи! И я признаю его победу!

На середину площадки вышел Нюша, заорал самозабвенно:

– И-и-и, вот наш победитель – Ку-у-у-ни-ца-а-а!!

– Постой, постой, – ломанулся сквозь толпу неопрятного вида мужик, лет под сорок, тот самый крикун, поставивший все деньги на Ветра. – Подстава то, нечестный бой. Обманщики! А ну, пацан, давай со мной помахайся, раз ты такой мастер.

Нюша вопросительно глянул на деда, тот отрицательно качнул головой.

– Ты заявки на бой не подавал, уйди с ринга! – рыкнул на вышедшего Нушик, преграждая тому дорогу к мальчишке.

Люди зароптали, засвистели, затопали.

– Э-э-э, точно, подставной бой!

– Обманщики, верните наши деньги! Верните деньги!!

– Нушик! – окликнул Калин своего «сотрудника». – Я справлюсь с ним. Гляди, как разорались. Надо бить, иначе кипиш будет.

Лаки внимательно наблюдал за происходящим, и когда Нушик вновь посмотрел в его сторону, кивнул и, глянув на Калина, опустил большой палец вниз.

– Сразу вали, – тихо сказал Нюша, – ток не насмерть, смотри.

Калин кивнул и, шагнув навстречу вышедшему мужику, закрутил свою мельницу.

Мужчина довольно оскалился, закатывая рукава своей одежды.

– Шо, сопляк, сцыкотно, когда бой настоящий? Ну, иди сюда. Не боись, сильно не зашибу.

Калин не стал дожидаться, когда тот доведет свою речь до конца, а, сиганув с места, кувыркнулся вперед, и, когда приземлился у ног мужика, тот схватился за свое лицо: из-под пальцев побежала струйка крови. Последовали два неимоверно быстрых удара палками в корпус и уход в сторону. Мужик охнул и осел кулем на землю.

Отойдя в сторону и посмотрев на подвывающего «борова», Калин понял, что продолжения не будет, «оно» уже не подымется. Нушик ухватил скрюченного мужика за шкирку и выволок за пределы ристалища.

– Бой окончен! – провозгласил он, вернувшись на арену. – Победитель – Куница!

Калин получил от Лаки одобрительный кивок и вышел из круга.

Люди провожали его громко, восторженно…

Зайдя в вагончик, мальчик растянулся на своем спальном месте. Он был первым в этих играх, и помещение сейчас пустовало, все остальные ждали на улице своей очереди и смотрели выступление других, но Калину не хотелось смотреть. Грустная девушка с закрытым лицом так и стояла перед глазами, и эта карта, зловещая такая, с черепами – что бы это могло значить?

«Завтра обязательно схожу в палатку. Не пожалею денег и схожу».

В груди вновь защемило, неприятно, беспокойно. Закинул руки за голову и прикрыл веки, попытался расслабиться, стараясь не обращать внимания на внешний шум. Задремал.

Через какое-то время проснулся – снова крики, свисты, гомон.

«Все тот же бой или другой уже?» – сонно подумал мальчик, широко зевнул, переворачиваясь набок, поджал ноги и вновь уснул.

Глава 17

Жуткий сон: снова бой, снова смерть и много крови. Вроде бы и проснулся, но все равно, слышится лязг железа, крики, вопли, топот копыт и хриплое, леденящее кровь ржание ночных мар. Не простых ездовых, а именно ночных, тех самых с крутым норовом, которые состоят на службе в имперских войсках. Никто, кроме Имперского воина, не имеет права сесть на мару угольно-черной масти. Если у обычной мары рождался чернявый детеныш, то его за символическую плату «дарили» на благо Великой Империи.

Дыхание замерло комом в груди, остатки дремы слетели мгновенно, как только до мальчишки дошло, что все эти звуки реальны, и они рождаются за стенками вагончика. Спустя миг он уже стоял у стены и всматривался в узкое окошко, пытаясь сообразить, что происходит на улице. Недавние зрители и участники игрищ отбивались от имперских наездников: часть сражалась, а часть металась в панике, как крысы на тонущем корабле, и пыталась выскользнуть из ловушки, спасая свою шкуру. Беглецов отлавливали силками и тащили во тьму. Что там с ними дальше происходило, Калин не видел, но верещали они очень громко, а потом визг один за другим резко обрывался. Калин заметил, что имперцы стараются не убивать людей без лишней необходимости, живьем берут. Никого из своей новой команды мальчик на этой стороне вагончика не нашел и бросился к противоположному окошку.

А вот и они! Собрались в круг, прикрывая друг другу спины, а в центре – Нушик с Лаки на закорках. Они поспешно отходят во тьму, стараясь быстрее скрыться с глаз долой во всей этой суматохе. И было понятно, что именно с этими людьми у воинов империи возникли первые проблемы. Товарищи Калина с успехом отражали атаки, даже несмотря на то, что были пешими против конных. Сети упорно не хотели накрывать их и ложились туда, где мгновение назад находились люди, но каким-то образом исчезали в последний миг. Секундой позже Калин сообразил, как так выходило. Беда имперцев заключалась, как это не смешно, в исключительной выучке мар. Судя по всему, их муштровали не только на бесстрашие, но еще и на то, что необходимо спасать наездника и себя. Именно этим и воспользовался Лаки, которого Нушик развернул лицом к двум наездникам отряда с сетями, и тот перед каждым броском плетеных ловушек метал ножи в их сторону, либо под копыта мар. Лошадки действовали согласно выучке, спасали свое и наездников драгоценное здоровье, и за долю секунды до броска сети отпрыгивали в сторону, меняя тем самым траекторию полета ловушек.

«Бегут, значит, гады, а про меня забыли», – зло подумал мальчик, сжав плотнее зубы. Глубоко вдохнув и очень медленно выдыхая, он попытался сосредоточиться и привести мысли и тело в боевую готовность, как и учил его Борг. Сознание прояснилось, и все встало на свои места. Они не бросают его, они спасают себя, и это правильно. Никто из его друзей не знает, что с ним и где он. В этой суматохе как-то не остается времени ни на поиск, ни на мысли, только на выживание. После, Калин уверен в этом, они приложат все усилия на его поиски. Сейчас главное – выбраться, а то искать будет некому и некого.

В вагончик вихрем ворвался Норг, тут же затворив за собой двери. Он тяжело дышал, в одной руке была зажата сабля, а на предплечье зиял широкий разрез, который бывалый рубака, не раз получавший в стычках подобные раны, тут же прижал ладонью.

– Уходим! – рыкнул он хрипло и, приоткрыв щель, выглянул наружу: отлов участников игрищ продолжался.

Калин в считанные секунды подхватил свой, всегда собранный (спасибо Боргу, опять-таки, за науку) мешок, накинул куртку и перетянул рану на руке Норга тонкой полоской чистой ткани. Подобные «бинты» были всегда под рукой, профессия обязывала.

– Ты биться-то сможешь? – спросил мальчишка во время перевязки у раненого, пока тот выглядывал в дверную щель, следя за происходящим.

– Шевелись! Прорвемся.

– Готово! Постой, это еще возьму, – сказал Калин, уже вытягивая из-под кровати сумку Крона. – В двери пойдем?

– Нет. Запри их. Пусть постучат вволю, – ответил Норг и, откинув ногой половик, открыл крышку люка.

Хороший вагончик, удобный для боя и осады. Толстые стены, узкие оконца с нахлестом. Двери открываются на улицу, а не вовнутрь, так что снаружи их не высадить. И скрытые люки в полу да в крыше, по два. Кожаная бахрома, обрамляющая понизу «дом», как оказалось, тоже не для красоты приделана. Сейчас они лежали на земле, выжидая удобный момент для рывка во тьму, и их никто пока что не замечал, а вот они видели все.

– Готовьсь! – негромко скомандовал Норг и сам весь подобрался, словно пантера перед прыжком. – Пошли!

Калин стартанул не хуже спринтера, выкатившись из-под укрытия, Норг бежал рядом. Накатила какая-то злая веселость, азарт.

– Куда? – бросил на бегу Калин. – Куда рвем?

– На волю, – перепрыгивая через чье-то тело, гаркнул северянин.

– А наши?

– Сейчас узнаем, – сказал Норг и свернул интуитивно по направлению к отступающим товарищам.

Огибая возникающие на их пути препятствия, они смогли приблизиться к Лаки и компании на расстояние в тридцать шагов и остановились. Дальше пути не было. Как минимум, десяток копий смотрел своими острыми, как лезвие сабли, наконечниками в их сторону. И не обойти этих имперцев, и не перепрыгнуть.

– Сдавайтесь! – крикнул облаченный в доспехи человек. – И останетесь живы… и, возможно, здоровы.

Раздался смех остальных воинов, отчего наконечники их копий «закивали» вверх-вниз в такт с «весельем».

Норг огляделся по сторонам и, незаметно подмигнув Калину, со вздохом сказал:

– А куда тут денешься? Сдаемся на милость Императора, да будут дни его жизни бесконечны.

Калин от такой покорности северянина оторопел и не поверил во все происходящее, но скинул всю поклажу к ногам точно так же, как это чуть ранее сделал Норг.

И тут произошло то, во что поверить, а тем более ожидать чего-то подобного, было совершенно немыслимо: враз потеряв к ним всяческий интерес, все воины дружно развернули своих мар и помчались преследовать беглецов. Все, за исключением одного единственного человека, который, спрыгнув с «лошади», подходил к ним. В руках имперца Калин увидел нечто, походившее на пару наручников.

– Это он нас арестовывать идет, – шепотом пояснил мальчишке Норг.

Все встало на свои места и объясняло готовность Норга «сдаться». У имперских воинов, привыкших к безоговорочному подчинению, и в мыслях не было заподозрить подвох в действиях этих двоих. Калин посмотрел за спину идущему, в попытке отыскать Лаки и друзей. Но те, судя по всему, благополучно скрылись, вырвавшись из кольца.

– Руки вперед! И не двигаться! – рявкнул служивый, подойдя к друзьям вплотную.

Северянин, положив ладони на плечи Калину, подтолкнул его на один шаг к воину. Оказавшись между двумя здоровыми мужиками, мальчик выставил вперед руки, приглашая имперца нацепить на них оковы, что тот и попытался тут же проделать. В следующий миг ладони Норга слетели с плеч Калина и оказались на шее противника. Еще мгновение, и голова, облаченная в шлем, устремилась на рандеву с чугунным лбом Норга. Калину показалось, что он услышал звон. Сложившись, как тряпичная кукла, имперский всадник рухнул к ногам мальчика, и Калин с ужасом и восторгом одновременно обнаружил, что металлический головной убор теперь имеет изрядную вмятину над переносицей его обладателя. Норг, как отметил про себя Калин, даже лба не почесал.

– Наши-то ушли, – сказал он. – Где их теперь искать?

– Я знаю, где. В город надо пробраться. Есть там норка одна, там и встретимся.

– Почем знаешь? – поинтересовался Калин.

– Пока ты копья считал, я на Лаки смотрел. Он и крикнул, что в норе увидимся. Это наше условное укрытие в том городишке. В каждом есть нечто подобное.

– Как? – спросил мальчик. – Как ты мог услышать в этом шуме что-то?

– После научу, – отмахнулся Норг и влез на перевернутую телегу, осматривая поле боя.

Все уже почти закончилось. Отряды по пять-шесть человек еще сновали по округе, отлавливая нарушителей имперского порядка, но люди уже устали, и пройти незамеченными сквозь такие разъезды было вполне реально, более того, как мог видеть Калин, городские ворота никто не охранял. Городская стража, пользуясь неразберихой, покинула свой пост и промышляла банальным грабежом, отмахиваясь от причитающих и заламывающих руки торговцев, пытавшихся сохранить хотя бы ту часть товара, которая не пострадала. Перевернутые торговые ряды и разрушенные лавки местами схватились огнем и весело потрескивали, выбрасывая снопы искр в безмятежное черное небо, добавляя к россыпи звезд еще и свои, пусть и не настоящие…

Пробираясь вдоль городской стены, Калин и Норг ежеминутно натыкались на группы таких же беглецов, но в отличие от них сохраняли спокойствие и точно знали, куда двигаться. И все бы хорошо, если бы не одно «но». Совсем уж незаметными им быть не получалось, и виной тому оказался мар поверженного Норгом всадника. Вот привязался за ними, и все тут. На все попытки прогнать его мар отвечал оскаленными зубами и нервным постукиванием копыт.

– Оставь ты его, черт с ним, – прошипел Норг после очередной попытки Калина отогнать «лошадку».

– Спалит нас, зверюга, как пить дать, – возразил тот.

– Ты ему еще войну объяви, может, это подействует? – хмыкнул Норг. – Пусть его, идет и идет. Забудь. В городе отстанет.

Так втроем и шли: Калин, Норг и мар. Когда до ворот города оставалось шагов двадцать, Норг, чертыхнувшись, остановился.

– Что?

– Да наступил на кого-то. Вот, дьявол задери, девчонка какая-то, – изумленно сказал северянин и отступил в сторону, давая возможность юному товарищу убедиться в том, что он не шутил и не сошел с ума. – Сам глянь…

Нагнувшись к лежащей у самой стенки шатра девочке, Калин с изумлением обнаружил, что это – загадочная гадалка, встреченная им накануне. Выглядела она очень скверно, разорванная одежда, пропитанная кровью, кое-как скрывала ее хрупкое тело. Множественные ссадины и порезы кровоточили, и, как понимал Калин, здоровья ей это не прибавляло.

– Эй, – позвал он, осторожно касаясь израненной. – Очнись. Мы поможем тебе.

Девочка, застонав, открыла мутные глаза. Взгляд ее ничего не выражал, и Калин осознал, что помочь ей не смогут даже Боги.

Норг, похлопав его по плечу, протянул флягу.

– Дай ей напиться, и уходим. Мы не сможем ничем помочь.

По голосу его можно было понять, что ему действительно жаль ее. Но выше головы не прыгнешь, и единственное, что, как понимал Калин, северянин мог предложить для облегчения ее страданий, так это кусок металла в область сердца.

Мальчик поднес к губам гадалки фляжку с водой и дал напиться. Девочка сделала несколько глотков и закашлялась. Откинувшись на его руках, она посмотрела ему прямо в глаза и, узнав его (о, чудо!), сказала:

– Та карта… с черепами. Ты помнишь?..

– Да, я помню. Что она значит?

Гадалка не спешила с ответом, видимо, уже не понимая, что времени на то, чтобы делать трагические паузы, у нее попросту нет. Жизнь из нее вытекала стремительно и неотвратимо, капля за каплей. Но что-то решив про себя, собравшись с силами, она все-таки сказала:

– Тебе суждено ступить на землю мертвых… Чтобы понять все, ты должен быть там, где очень многие все потеряли. Мертвый город – вот что говорили карты. Тебе нужно…

Что нужно – Калину узнать было не суждено. Девочка с картами пророчеств перестала жить, тем самым подкинув ему еще одну загадку, которых и без того попадалось очень уж много в его жизни.

– Пора, малыш. Пойдем.

Калин опустил уже неживое тело на место и, поднявшись, пошел за Норгом.

Пройдя через городские ворота и тут же свернув налево, Норг с Калином отправились прямиком в трущобы. Как объяснил товарищ, если хочешь спрятаться в любом городе, то убежище необходимо устраивать только в трущобах. Тут и любопытных нет, да и с властями легче договориться. Перепрыгивая через зловонные лужи, они двигались по узким, заваленным хламом переулкам, все ближе и ближе подходя к условленному укрытию.

Глава 18

Пустошь – великая, образовалась она не одна. Выжженных ядерными бомбами земель во множестве разбросано по планете. Сколько в том мире, до войны, было крупных и не очень крупных городов? Вот почти столько же теперь пустошей. Раньше – язвами в зеленом покрове материков, а теперь уже проплешинами красовались по всей территории Великой Империи проклятые, мертвые земли – царство глотов, жутких существ и необъяснимых явлений.

В этом месте две пустыни соединялись узкой горловиной, минимальная ширина которой примерно пятьдесят километров. Специально никто не измерял, но за ночь, если очень постараться, то пройти ее можно. Днем температура воздуха раскалялась до плюс шестидесяти, а иногда и выше, по ночам опускалась до минус пяти-восьми градусов. По этим землям при свете солнца мог идти лишь безумец или тот, кто там родился и живет, но столкнуться с местными – это верная смерть. Многие пользовались этим коротким, но очень опасным путем, чтобы за сутки попасть из северной части Империи в южную, или наоборот, а живущие там существа не упускали лишней возможности поесть. Со временем появились проводники – отчаянные рубаки, отставные солдаты и другие наемники, не раз уже пересекавшие «горловину», и драли они с путников три шкуры за свои услуги. Или плати, или иди сам, но дойти, не зная местности и ее особенностей, шансов было очень мало. Можно пойти окружным путем, а это, считай, месяц дороги. Многие предпочитали заплатить, но и боевитое сопровождение не являлось гарантом безопасности. Группы путников набирались по три, шесть, девять человек и так далее. Почему так, никто не знает, но бывалые проводники приметили, что с подобным числом путников редко случаются потери, хотя, пустошь часто брала свою кровавую дань. К тому же, проводники прославились своим суеверием, и в группе с ними считались. Зачастую люди вынуждены были оставаться вблизи опасных мест по нескольку дней в ожидании своей очереди или определенных сопровождающих лиц, с кем уже имели дело и были уверены в качестве их умений. Чтобы себя хоть немного обезопасить, наемники и наниматели строили укрепленное жилье – так образовались небольшие «казармы» по обе стороны перешейка. Перерожденные иногда выходили из пустыни поохотиться на живые земли, и люди сражались, отбивались и вновь строили стены крепче и выше прежних, разрушенных глотами. У северян дела обстояли, куда как выгодней: река спасала, а вот южан не единожды выедали подчистую. Но, как говорится, хлебное место всегда найдет хозяина. Так появилось два города: Южный Перешеек и Северный Перешеек.

Воды с тех пор много утекло, и первые посадники давно упокоились, а города, ими заложенные, продолжают расти. Многие оседают в этих местах: охотники, наемники, проводники и те, кто просто скрывается от закона. Императоры редко чистят эти два города – за них это делает естественный отбор. Год от года народа становилось больше, а места всем не хватало, и начали возводить снаружи еще одну стену, а за ней – следующую. Каждые несколько десятилетий появляется новая городская стена, но и старую рушить никто не собирался. Так и получились два города соответственно в семи и в девяти кольцах, вложенных одно в другое, словно матрешки. Чем ближе к центру, тем богаче район и зажиточней население, а имперский наместник, разумеется, ныне живет в самом центре, полностью заняв первое кольцо, где на месте старой «казармы» давно уже стоит настоящий дворец с дивными садами. Пройти к центральным районам мог не каждый – только строго по пропуску. Эти пропуска, вообще-то, были у всех, кроме обитателей самого крайнего кольца от входа. Там обитал весь сброд, а гостевые дома слыли самыми настоящими притонами трущоб. Местные стражи порядка предпочитали в тех местах не появляться, но если все же приходилось, то не иначе, как целым взводом.

* * *

Калин с Норгом долго шли вдоль узких, мрачных улиц и переулков, приблудный мар упрямо топал следом. Мальчик первое время старался прикрывать нос рукавом, но спустя полчаса немного привык к зловонию и, перехватив поудобнее сумку, просто смотрел внимательнее под ноги, чтобы никуда не провалиться и ни на кого не наступить. Грязь, хлам, во множестве гнилые отходы, фекалии и даже, как показалось мальчику, полуразложившийся труп – все это валялось посреди улицы. Но проходя мимо, Калин с ужасом понял, что этот человек жив, но настолько весь покрыт корками, струпьями и открытыми язвами. Грязные обрывки ткани, когда-то бывшие одеждой, едва прикрывали обнаженное, тощее тело неопределенного от грязи и болезни цвета. Сидящих во тьме полуголых, истощенных людей Калин тут увидел много, и это несмотря на глубокую ночь и тревожную суматоху за городской стеной.

По ощущениям мальчика они пробрались в самую глубь этой человеческой клоаки, когда Норг наконец-то условным стуком громыхнул в двери одного из домов.

– Идите лесом! – крикнула из-за дверей, судя по голосу, немолодая женщина.

– Сидели стоя, – ответил Норг деловито.

Калин удивленно уставился на товарища. Тот подмигнул. Послышались шоркающие шаги, и дверь отворилась. На пороге стояла бабища в три обхвата шириной и, держа в руке кривенькую серую свечку, подслеповато щурясь, пыталась разглядеть лица, затем спросила:

– Чего ты там сказал?

– Дурында ты проклятая! – шагнул вперед Норг, одним толчком отпихнув со своего пути упитанную женщину. – Ты условный стук слышала? Так какое «Идите лесом»?! Попутала, мандатра драная?! Я тебе что тут, пойло паленое покупать пришел? Стук услышала, значит, хозяева вернулись, на задние лапки прыгнула и галопом двери открывать. Я тебя обменяю, к чертовой матери, идиотка! Был бы Лаки на месте, не позволила бы себе такого хамства. Расшишела в край! – самозабвенно орал северянин, по-хозяйски развалившись на топчане.

К концу его пылкой тирады масляная лампада уже дымилась на столе, который очень быстро заставлялся разными крынками и плошками. Грузная тетка, несмотря на свою немалую массу тела и далеко не женский рост, под два метра, порхала с завидной скоростью по помещению, при этом бесконечно извиняясь и ссылаясь на то, что была спросонья и не расслышала, что стук был условным.

– Норг, а как ты понял, что Лаки еще нету?

– Да хрен бы она тут мне эти загадки загадывала, коли кто из наших в доме был бы. С каждым годом эта клуша все наглее и наглее становится. И жопу себе отъела, вон, в двери скоро боком входить станет.

– Да я же не ем почти ничего, господин, – жалостливо подала голос от печи, как понял мальчик, рабыня. – Это у меня кость просто такая широкая.

– Не ест она, как же, – усмехнулся Норг.

– Норг, а чего наших так долго нет? – обеспокоился Калин. – Может, случилось чего? Может, поискать их?

– Сиди. Придут. Их много, приметные они, вот и задерживаются.

– А мы с этим маром, ну прям… Вот, черт! – подскочил Калин со скамьи, но тут же был схвачен за рукав.

– Сядь, сам погляжу, – и, уже выходя в дверь, гаркнул служанке: – Запрись!

Норг ругал себя: и как же он, старый идиот, сам не догадался, что, если имперский мар торчит под дверью, то Лаки с ребятами не подойдут, расценив это как опасность, засаду, да все, что угодно, но носа своего уже не покажут в этом месте. А мальчишка вперед него это понял.

Калин сильно нервничал, оставшись один в незнакомом месте, с незнакомым человеком, разглядывающим его, не скрывая своего любопытства. На стол она накрыла, но к еде пока никто так и не притронулся. Женщина уселась в дальнем углу напротив парнишки и широко зевнула, показав свои желтые с червоточинами зубы и даже розовые гланды. Мальчик отвернулся, но зевота почему-то всегда такая заразная… Захотелось спать. Веки налились тяжестью и под собственным весом буквально слипались, не желая подниматься. Несколько раз тряхнув головой, Калин встал и, отгоняя дрему, принялся нарезать круги по комнате, мерно вышагивая от стенки к стенке. В дверь постучали, снова так же, как до этого стучал Норг, условным кодом. Женщина распахнула рот, собравшись что-то крикнуть, но наткнулась взглядом на остановившегося мальчика и, захлопнув рот, проворно соскочила со своего места, шустро переваливаясь с ноги на ногу, ринулась открывать двери.

– Здравствуйте, господин, – тут же затараторила она с порога, кланяясь и пятясь. – Долгие лета вам, господин.

– Уйди прочь! – натужно рыкнул Нушик, занося деда.

Следом ввалились Гриня и Норг, неся на себе Крона. Торс раненого был перевязан рубахой Грини, потому как тот был в одних штанах, но кровь все равно просочилась сквозь ткань и обильно капала тяжелыми бусинами, разбиваясь в бурые кляксы на дощатом, давно не чищеном полу. Замыкали процессию Витька-свистун и незнакомый Калину мужик с перепачканной по самую рукоять здоровенной дубиной. Видом он походил на отъявленного бандита-вышибалу, только что побывавшего в драке. Вся его одежда и лицо сплошь покрыты бурыми брызгами и, кажется, даже кусочками мозга, которые отчетливо выделялись светлыми пятнами на запыленной экипировке.

Раненого уложили на кровать, Лаки ссадили на топчан.

– Силана, воды мне подай, – устало попросил старик.

Сейчас в свете лампады он выглядел еще старше, чем есть. Впалые щеки и длинные тени, глубоко залегшие от самых глаз, казались темными продольными шрамами на его лице. Недоставало только нарисованной широкой улыбки, и получился бы настоящий печальный клоун. Калин плотно сжал веки, до белых вспышек в глазах, и, как мокрая собака, мотнул головой. Видение исчезло.

– Пи-и-ить, – послышался слабый голос Крона.

Громыхнув посудиной, мимо мальчишки, слегка задев, пронеслась Силана, неся в руках ковш с водой. Калин ринулся следом, хватая ее за руку, чуть ли не завопив:

– Нет! Нельзя!

Все присутствующие уставились на ребенка.

– Нельзя ему пить, если он в живот ранен. Куда его? Рану смотрели?

– Нечего там смотреть, лекарь нужен, – мрачно ответил Витя.

На миг уйдя в свои воспоминания, Гриня, кивнув, тихо произнес:

– Правильно мелкий говорит, если кишки порвали, то пить нельзя. У нас многие от того померли, хотя могли бы и выжить. Пику он брюхом словил, но насколько серьезно, в горячке боя я не приметил, и что там ему повредило, разве узнаешь теперь. Рану лишний раз лучше не тревожить, и без того кровища вон как хлещет. Лекарь нужен, но где его сейчас взять-то.

– Мда, еще и зачистка эта… – задумчиво пробормотал незнакомец, устало присев на лавку. – Гори оно адовым пламенем, вот же вляпался-то, а… – и, иронично усмехнувшись, добавил, – везучий я, сукин сын.

Калин не слушал, о чем говорят мужчины, он, тяжело приложив свою ладонь на свой же лоб, впился пальцами в череп и лихорадочно вспоминал всю медицинскую науку, которую успел получить от своих многочисленных учителей, а главное, от Дока. И, видимо, нужное начало всплывать в памяти мальчика: глаза его забегали по помещению в поиске нужных вещей, а губы беззвучно шевелились, проговаривая нечто крайне важное.

И, наконец, глядя все так же в пространство перед собой, он выдал:

– Мне нужно много кипяченой воды, нож, ножницы, нити, лучше шелковые, тряпки чистые. Рви простыни! – это он уже повернулся к служанке и, повысив голос, – воду на огонь поставь!! – вышел из себя, потому что женщина столбом стояла на месте и глядела на него бараньим взглядом, вопросительно поглядывая на Лаки, а время стремительно утекало, забирая жизнь человека.

– Делай, что он велит, бегом! – отдал приказ старик, и баба, охнув, кинулась исполнять повеление хозяина.

– Чего это ты тут раскомандовался, пострел? – недовольным тоном спросил Витька и сердито, с долей презрения поглядел на мальчика.

Худощавого телосложения, неказистый лицом, обычной такой внешности, каких тысячи, абсолютно ничем не приметный парень этот, Витька. Болтун, балагур и любитель посвистеть песенки. Как непобедимый боец, он тоже не показывал себя на ринге, дрался средне, по заученной программе. Калин не раз наблюдал за этим парнем, и все думал: зачем, на фига он нужен Лаки? Ведь этот старый лис не станет держать человека просто так, из доброты душевной, и раз он тут, и с ним все считаются и относятся уважительно, значит, есть на то серьезная причина. Пару раз мальчик замечал очень пластичные, быстрые движения, но все это происходило вроде как по случайности. Однажды Лаки нечаянно толкнул локтем дорогой стеклянный бокал во время празднования очередного удачного завершения выступлений, и мимо проходящий Витька его успел поймать. То мар взбрыкнул, заупрямился, а парень всего лишь одним касанием в районе ушных раковин привел животное в надлежащее расположение духа. А раз даже влез на высоченное дерево посмотреть дорогу, и так быстро и тихо это проделал, что Калина даже зависть взяла. Но малька Витька невзлюбил с первых дней. В отличие от остальных, он избегал с ним прямого общения и не упускал случая, чтобы тыкнуть носом в совершенную ошибку или подкусить обидным словцом. В спарринг с ним тоже не вставал, да и Лаки на том не настаивал. Калин не понимал, за что к нему такая неприязнь у этого парня, ведь они никогда ни в чем не пересекались. Вот и сейчас он впился в пацана взглядом, полным недоверия и злости. И двинувшись в сторону Калина, с каждым шагом цедил сквозь зубы:

– Кем ты себя возомнил, сопляк? Лекарем? А может, самим Богом?

– Цыц! – рыкнул Лаки. – Рот закрыл! А ты, – он посмотрел на Калина, – давай, говори шустро, чего удумал.

– Если ему сейчас рану не зашить, то до утра он умрет. Как я понимаю, нормального, да хоть какого лекаря вы сегодня ночью не найдете, а к утру он уже и не понадобится. Глянь, из него сколько натекло уже, – кивнул мальчик в сторону раненого.

На скорую руку перетянутый живот и край постели уже пропитались алой кровью.

– С чего ты взял, что сможешь ему помочь? – спросил Лаки, пытливо всматриваясь в лицо мальчика.

– Кровь у него алая. Была бы черная… а так свезло, значит, надо быстро промыть рану от грязи и сшить. Возможно, ничего серьезного, я много раз видел подобное и знаю, как это сделать. Но только, если там не очень плохо все. Серьезно оперировать я не умею, но по мелочи заштопать могу, учили меня. Я думаю, что справлюсь, только время сейчас терять нельзя, он и так уже крови много потерял и еще потеряет.

– Думает он, – вновь подкинулся Витька-свистун, – а если нет, то хрен с ним? Так?

Лаки серьезно посмотрел на парня:

– Уймись. Ты что можешь предложить? Ну? Говори… Нет вариантов? Вот и помолчи пока. Потом поговорим.

Парень потупил взгляд и, скрипнув зубами, промолчал.

– Так, – Лаки вновь вернул свой хмурый взор на Калина, – делай все, что надо, и постарайся не убить этого сукина сына раньше срока… он мне еще пригодится. – И уже тихо, для себя, добавил: – И жене его потом говорить о смерти…

В доме собрали все имеющееся спиртное и постельное белье – повезло, что у Лаки была тяга к роскошному комфорту, и дорогие, выбеленные простыни пошли на операционные нужды. Множество свечей расставили вокруг больного. Велев прижать больного к столу в три пары рук, Калин приступил к врачеванию. Он заметно нервничал и перед тем, как что-либо сделать, тихо проговаривал вслух все предстоящие действия:

– А теперь сшить вот это. Нет, не так, сначала зацепить… ага, отлично… – так и бормотал, колдуя долго, старательно, с закусыванием губы…

За окном начало светать, но в этом доме никто не спал, а на обеденном столе вместо еды лежал Крон. Бледный, как полотно, но живой. Сильно он наорался.

– Все, – наконец-то произнес Калин и, отступив назад, пошатнулся, – ох, черт, голова закружилась.

Мальчишку тут же подхватили крепкие руки Норга и усадили на скамью.

– Ну, малыш, силен ты в науке. Не думал я, что справишься. Не иначе, как сам Ган сегодня рядом с тобой стоял.

– Да, благоволят тебе Боги, я тоже приметил, – добавил Гриня.

Дед прокашлялся в кулак, видать в горле запершило, и отвел в сторону глаза, задумался.

Мужчины хотели перенести раненого на постель, но мальчик возразил:

– Не троньте его пока, пусть так полежит. Я не уверен, что сделал все верно и не пропустил чего-то. Ему сейчас лучше, чтобы тело вот так, ровно лежало. И еще, антибиотики бы какие-нибудь найти заранее. Температура поднимется, как пить дать, а гасить нечем. Нужны лекарства, отвары из трав, вытяжки, настои. Тут знахарки или ведуньи водятся?

– Водятся, Калин, водятся, – задумчиво произнес дед. – Откуда же ты умный-то такой на мою голову взялся. Нушик, приведи себя в должный вид и отправляйся к нашему знакомцу за снадобьями нужными. Денег где взять, сам знаешь. И передай ему, если станет драть втридорога, сам шкуру с него спущу.

Нюша кивнул и отправился на второй этаж по деревянным ступеням, слегка поскрипывающим под его весом.

Калин посмотрел на свои окровавленные руки, бездвижно лежащие на коленях, и подумал, что надо бы их вымыть, пока не засохло. Но, наверно, он это подумал вслух, потому что спустя миг дородная служанка уже поставила табурет у ног мальчика, водрузила на него корытце и принялась бережно, кусочком ткани в теплой воде отмывать от крови правую, затем и левую руку. Разомлев от приятных ощущений, Калин вновь погрузился в спасительную сонливость и, не дождавшись окончания процедуры, так и уснул сидя, уткнувшись подбородком себе в грудь.

Норг дернулся в сторону мальчика, но вожак остановил его жестом.

– Спит. А ну, ребятки, снимите-ка меня, а малого сюда уложите, пусть отдыхает.

* * *

«День сейчас, или ночь? Сколько я проспал? Как там Крон, воспаление уже началось?» – поползли сонные мысли в голове Калина.

Открыв глаза, он уперся взглядом в стену, а за спиной полушепотом бубнили голоса. Мальчик хотел уже подняться, чтобы посмотреть, как там раненый, но услышанная фраза, брошенная Свистуном, заставила его передумать и сделать вид, что он продолжает крепко спать.

– Да от пацана давай избавимся, и число ровное выходит, – предложил голос Вити.

Ответом ему было молчание, и лишь тяжелое дыхание Нушика послышалось громче остальных.

– Да не зыркай ты так на меня, дыру прожжешь, – ответил Витя с долей иронии в голосе. – Ну, шутки шутками, а теперь давайте серьезно. Только я один понял, что мальчишку готовил Мастер смерти?

Кто-то сдавленно крякнул. Шорох одежд, скрип мебели – сидящие люди шевелились, меняли позы.

– Ну-у… – подал голос Гриня, – я подозревал что-то, но чтобы Мастер смерти? Не, Вить, ты гонишь. Какой идиот станет ребенка этому обучать, да еще и отпустит потом вот так свободно по Империи гулять? Видал я императорскую элиту и скажу тебе, мелкому до них срать и срать еще. Там такие звери…

– Не о том я, – перебил его Витя. – Странный он, знает слишком много для простого человека, а как для деревенского мальчишки, так и вовсе тут говорить не о чем. А слова эти его? Ты вот знаешь, что такое «антибиотики»? Вот то-то. И я не знал. Понимаешь теперь? И еще, к примеру, ты вот, бывший гвардеец, начнешь махаться с таким же гвардейцем, выучку одинаковую заметишь?

– Еще бы, – тут же ответил Гриня.

– Ну, вот и я замечаю раз за разом, что этого пацана учил наемный убийца. И, Лаки, ты уж прости, но я не удивлюсь, если этот сопляк не просто так к нам прицепился, и не ты его наколол, а он тебя. Думаю, что тут мы оказались не волею случая, а по четко спланированному умыслу. Короче, я предлагаю, пока этот глотов отпрыск спит, спеленать его и допросить, как следует, а после…

Калин услышал характерный щелчок языком.

– Не торопись с выводами, – начал Лаки. – Зачем ему было тащить нас в эту дыру, если его цель – я? Я правильно тебя понял?

– Возможно, не только ты, а все мы, – ответил Витя. – Брать нас приказано живьем. А до Николота отсюда рукой подать.

– Так все же ему нужно в Николот? – спросил Нушик.

– Нужно, – продолжил излагать свои подозрения и наблюдения Витька, – но после нашей поимки. Вспомни, когда в последний раз на Перешейке проводили зачистку? Лет семь назад. И тогда действительно чистили все трущобы, весь сброд, больных и отъявленных нарушителей, а вчера что было? Это не зачистка, Лаки, это самый натуральный отлов конкретных людей, а именно нас и тех, кто так или иначе участвовал в играх. И еще мар этот чертов. Он же так и стоит у дверей, и не отогнать. А за кем ночной мар пойдет, кроме своего хозяина?

– Только за тем, кто подобен его хозяину – за имперским воином, – глухо, как бы нехотя, признал Гриня. – Твоя правда, Витька, я тоже удивился, когда этого зверя у наших дверей увидал, но есть у меня другой подозреваемый в наших бедах. Нушик, ты помнишь, когда мы к Главе уговариваться о проведении игр пожаловали, как он потел и трясся весь?

– Ну, так лихорадило его, – ответил Нушик, – сам же он нам сказал, что болен. Потому и от приглашения отказался, хотя обычно завсегдатаем сидел.

– А мне вот кажется, что не лихорадка тому виной, а обычный страх, – вновь заговорил Гриня, припоминая все детали того дня. – Глаза у него сильно бегали, и все на занавеси свои поглядывал, словно ожидал оттуда чудища кошмарного. А нас спровадил как лихо, припомни? И торговаться, как обычно, не стал, взял сразу то, что первое предложили, и в двери нас пихать, мол, устал он очень. Покой лекарь прописал, уходите, гости дорогие.

– Хм… и верно, – начал вспоминать и Нушик. – Вот сейчас только понял, что меня так напрягало. Там еще кто-то был, точно тебе говорю, и я это почувствовал, но не понял тогда. Вот же, болван я.

Лаки, тяжело вздохнув, удрученно произнес:

– Эх, Бадр, Бадр… Продал, значит, нас, старый прощелыга. Ну, что ж, вот тебе и задание нарисовалось, Витенька. Сходи-ка ты к другу нашему ненасытному, да порасспрашивай его со всем своим умением, кому и зачем мы так сильно понадобились, но только после, когда Крона выходишь. В Николоте ждать вас будем. Думаю, дней через десять загляни к нему на огонек, Крон к тому времени на ноги подымется, уходить проще будет. А про мальчонку ты правильно заметил, я тоже эту выучку вижу, но не мы его цель. Тот несчастный находится в столице, вот парень и рвется туда. И да, Гриня, ты верно подметил, благоволят ему Боги. И нам заодно, покуда мы с ним рядом будем. Так что, советую тебе, Витя, еще раз все обдумать и более внимательно глядеть впредь на происходящее.

И тут раздался стук, торопливый и громкий. Словно стучащий очень спешил войти.

– Кто там? – вежливо спросила служанка.

– Это я – Гобла! Открывай же скорее эту проклятую дверь.

Судя по голосу, Гриня, посмеиваясь, хрюкнул и предположил, что проголодавшийся за сутки мар, видимо, примеривается, с какой части тела несчастного Гоблы начать свой долгожданный обед. Дверь открылась и тут же с грохотом захлопнулась.

– Уберите эту тварь с улицы! – заявил ворвавшийся гость вместо приветствия. – Он мне чуть руку не отъел!

Недавние собеседники заржали все хором. Калин, пользуясь удачным моментом, сделал вид, что проснулся от шума. Поднявшись, он увидел, что у дверей, прислонившись к ним спиной, стоит тот самый ночной незнакомец и испуганно, с примесью злобы таращится на от души веселящуюся компашку.

– Проходи, проходи, – махнул рукой Лаки, приглашая гостя к столу.

Калин сначала забеспокоился, что, пока он спал, эти идиоты все же переложили раненого. Но увидел, что Крон спокойно лежит все на том же столе, только сам предмет мебели перенесли в дальний угол просторной комнаты, а больного заботливо укрыли там одеялом. Мальчик облегченно выдохнул. Себе же они поставили другой стол, точнее, столик – нечто среднее между обеденным и журнальным, и, нагрузив его различной едой, обедали.

– Как он? – первое, что спросил Калин, кивнув в сторону Крона.

– Спит, – ответил Нюша. – Ты молодец, все сделал как надо. Мне все же удалось притащить лекаря, и тот только развел руками, сказав, что так мастерски даже он бы не справился. Настойки вон дал, – взглядом указал на несколько темных пузатых бутылочек, кучно стоящих на табурете у стола с больным. – И просил сказать имя того человека, кто проводил лечение.

– А вы не сказали, что это я сделал?

– Нет, конечно. Тебе нужна эта огласка?

Калин отрицательно махнул головой. Зевнул.

– Я есть хочу.

– Ну, так иди, пока эти ворлы все не пожрали, – и, повернувшись к остальным, Нушик поинтересовался: – Ну, так что мы с маром делать будем?

– Я разберусь с ним, – тут же, не задумываясь, предложил Калин. – Мне все равно еще Полкана искать. Он же не прилетел?

Гриня отрицательно махнул головой.

– Не, не было, – сказал он и продолжил жевать. – Видать, след твой потерял, ищет, а найти не может. Людей много, и воняет тут жутко. И как ты его теперь сыщешь?

– Свистом позову. На крышу только влезть надо, повыше, или за стену выйти. Но я стражу боюсь, вдруг арестуют или не выпустят, или еще чего хуже, обратно не впустят. Вот думаю сейчас, чего делать, как быть. А ночного мара я выведу к стражникам и привяжу. Они найдут его и заберут.

Мужчины переглянулись.

– Ну, Калин, если справишься, хорошо будет, – кивнул Лаки. – А то нервирует он всех тут, внимание привлекает. А оно нам не нужно сейчас.

До этого молчавший Гобла, кашлянув, спросил:

– Э… А вы не боитесь мальца одного отпускать? Трущобы – не место для прогулок таких вот детишек, как бы не обидели.

– Не обидят, – вместо Калина ответил Норг.

– Кстати, – вдруг вспомнил Калин, что он после вчерашних событий одного бойца из их команды так до сих пор и не видел, – а Лазарь что, не появился до сих пор?

В комнате повисла гробовая тишина. Мужчины переглянулись.

– И не явится, – вмиг посерел лицом Лаки. – Нет его больше…

Нушик молча разлил мутную, неприятно пахнущую жидкость по кружкам. Все, кроме Лаки, встали со своих мест.

– За упокой, – произнес вожак и опрокинул в себя содержимое посудины.

– За упокой, – повторили собравшиеся один за другим.

– Славно бился, – кивнув, добавил Нушик.

Выпив, вновь сели и принялись закусывать, а Калин так и остался стоять столбом у стола – оторопел.

Глава 19

После обеда Калин спросил у Лаки разрешения взять еду для приблудного мара и отправился на поиски своего Полкаши.

С коником мальчик разобрался на удивление просто: угостил того овощами и лепешками, чуть ли не с силой отобранными у рачительной служанки, наладил мыслеобразный контакт и ментально показал мару, что они уходят из города, и ему надо возвращаться к своим. Животное доело угощение, развернулось и медленно пошло в сторону городских ворот. Ни ответных картинок, ни попыток остаться или поупрямиться – ничего похожего копытная животина не изобразила.

«Странный коник, – думал Калин, глядя на удаляющийся, лоснящийся на солнце черный круп мара. – Что ему было нужно, зачем ждал? Почему не захотел общаться? Ничего не понимаю», – пожав плечами и хмыкнув при этом, мальчик огляделся и, запомнив важные приметы местонахождения секретного дома, направился в противоположную от ворот сторону искать подходящее место для того, чтобы взобраться повыше и свистом позвать мрякула.

* * *

Заприметив пустующее здание с заколоченными окнами и без дверей, Калин решил позвать своего крылатого друга именно с этой крыши и вошел внутрь в надежде найти ход на чердак, а оттуда, соответственно, на саму кровлю. Грязное помещение воняло затхлостью и мочой, кругом валялся различный хлам, но то, что тут кто-то обитает, мальчик приметил сразу. Первой мыслью было развернуться и уйти. Не хотелось конфликтовать с местными. Но он прошел всего несколько минут от дома Лаки, а поймал на себе уже не один заинтересованный алчный взгляд.

«Нет уж, лучше тут и сейчас „познакомиться“ с хозяином этого жилища, чем с несколькими и неизвестно где», – подумал он и осторожно зашагал вверх по скрипучим, шатким ступеням. К великому облегчению мальчика хозяев сразу было видно по спальным местам: их было, как минимум четверо, на месте не оказалось, и, найдя лаз на крышу, он, наконец-то, выбрался на относительно свежий воздух.

Свистнув несколько раз, призывая своего мрякула, Калин расстроился и не на шутку разволновался, что не сможет его дозваться. Обождав какое-то время, с нетерпением всматриваясь по сторонам, он набрал полную грудь воздуха, чтобы разразиться новой трелью, как вдруг услышал свист, доносившийся откуда-то снизу.

– Гляди, Гнус, какую птицу в нашу обитель ветром задуло! – услышал затем Калин, сидя на коньке хлипкой крыши.

– Сапоги чур мои! – загнусавил второй голос.

– Ага, ща-аз. Твои вчера были, а это как раз мой размерчик.

– Че ты гонишь, не было ничего вчера, да и малы они тебе, а мне – в самый раз, – с обидой в голосе ответил гнусавый, но настаивать не стал.

Калин понял, что драки ему не избежать, но он и не хотел мира. Его кукри давно жаждал настоящей пищи – человеческой крови, а лучше сразу – жизнь. Именно убивать мальчишка не собирался, но немного подкормить свой нож очень хотел, к тому же выпала такая удачная возможность – кто будет преследовать его из-за каких-то оборванцев? Такого отребья здесь полно. Даже больше, чем надо, и Калин подозревал, что, если вдруг он перестарается, то их мало кто может хватиться. Тем более, через день или два он покинет этот город и навряд ли сюда еще вернется когда-либо.

Все так же не видя противника, Калин крикнул в ответ:

– Кто там смелый такой, пусть поднимется и возьмет мои сапоги! – усмехнулся с чувством превосходства и добавил: – И куртку! И пятки мне поцелует!

В ответ тут же полетели камни, дробно затарабанив по крыше.

Поняв, что шутки закончились, Калин нырнул в люк. Оказавшись на чердаке, где, кстати, и находилось само логово, он услышал, как по ступенькам уже бегут несколько пар ног, и ломанулся к единственному, затянутому чем-то непонятным, мутному окну. Выбил ногой этот «пузырь» и, выбравшись наружу, ловко перескочил на крышу рядом стоящей пристройки. Спрыгнув с нее на землю, забежал за угол дома. Кровь в жилах весело играла сладким азартом, подстегивая на рисковые глупости, а во рту почему-то появился привкус железа. Хотелось движения, сражений и выплеска адреналина, бурным ключом бьющего в стремительный ток крови. Взяв в руки кукри, мальчик ощутил его голод и жажду боя. Прижавшись спиной к стене, Калин сделал несколько глубоких вдохов, приводя себя в надлежащее состояние и загоняя мальчишеский азарт как можно глубже. «Подобные эмоции губительны для воина», – говорил Борг во время тренировок. Спустя миг в засаде у стены стоял уже не взъерошенный мальчик, но подлинный зверь, холодный и расчетливый, вышедший на охоту.

Первую свою добычу он скрал тихо, не издав лишнего шороха. Оставленный на улице «на стреме» напарник топтался у входа, явно желая тоже участвовать в погоне и отлове «залетевшей птицы», и видимо, боясь пропустить саму дележку, в нетерпении покусывал нижнюю губу, весь погруженный в представление того, что происходит наверху. Он даже не заметил, как сзади к нему подошел мальчик с большим ножом в руке. Приблизившись почти вплотную, Калин хлопнул парня по плечу, от чего тот вздрогнул и развернулся. Один короткий взмах ножа… глаза, полные непонимания и страха взирали на мальчика с лицом, застывшим каменной маской, холодным, бесстрастным. Руки парня в бессильной попытке исправить непоправимое тщетно скользили по горлу, стараясь зажать широкую рану, из которой с толчками бурой жидкости выходила сама жизнь. Кровь, попавшая на лезвие ножа, тут же жадно впиталась, по ажурной вязи тоненькой молнией пробежал алый всполох. Рукоять налилась живым теплом, нож просил еще жертвы, еще, вводя своего обладателя в истинный боевой транс…

– Один, – эхом прозвучало в голове у Калина. А по ступеням уже слышался торопливый топот двух пар ног, спускающихся вниз, еще одна пара бежала, громко топая, вдоль наружной стены дома.

Все трое увидели Калина почти одновременно. Тот, кто спустился на улицу так же через чердачное окно, выскочил из-за угла на две секунды раньше, чем его товарищи показались в дверном проеме. Этих двух секунд с запасом хватило для выбора следующей жертвы. Всадив свой нож в икру первому нападавшему, Калин пригнулся, и дубинка второго, просвистев над макушкой мальчишки, врезалась в лицо орущего от боли подростка с кукри в ноге. Крик оборвался. И без того уже перебитый в драках в нескольких местах нос с хрустом свернулся набок, сочно брызнув кровью. Мужик с дубинкой растерялся. Оставшись без ножа, Калин выбил «биту» из рук противника и, чувствуя себя хозяином положения, решил испробовать на практике удар «Ворон», на изучение и отточку которого было положено более всего труда, сил и терпения, но еще ни разу не пришлось испытать его на деле. Для этого нужно было добыть тот короткий меч с широким лезвием, по внешнему виду напомнивший Калину акинак[1]. Его, расставив широко ноги, двумя руками сжимал третий напавший, годов двадцати с небольшим. Этот стальной экземпляр, практически, не отличался от своего прародителя, если только качеством изготовления. Грубая, кустарная работа выдавала дешевизну оружия и «рукожопость» здешнего мастера.

Калин держал в поле зрения всех противников и выжидал удобного момента для воплощения своего замысла. Мужик, потерявший дубину, попытался вынуть кукри из ноги лежащего подростка и дергал с такой силой, что тело паренька билось о землю, но нож засел крепко, не поддавался.

В это же время обладатель меча кинулся на мальчишку, сделав несколько, довольно умелых выпадов, но сопляк каждый раз уходил от удара. Верткий попался. На Калина вновь накатил боевой задор и, рассмеявшись в лицо противнику, отбив очередной колющий удар, он перехватил меч, при этом шагнув навстречу и заступая чуть за спину противнику, плашмя, хлестко нанес свой удар в область надбровных дуг. Расчет этого удара крайне сложен и тонок. Малейшая ошибка – и ты сам в зоне поражения. Калин рискнул, уж больно хотелось испытать этот «красивый» удар на деле. Итог удался как надо: глазные яблоки противника болтались, свисая на ниточках нервных окончаний, а сам «подопытный» задохнулся в крике и, упав на колени, дергаясь словно в приступе, завалился боком на землю. Умер мечник от болевого шока, а, может, просто потерял сознание, Калин разбираться не стал. Мужик, который так и не смог вытянуть кукри из своего подельника, увидел, что случилось с третьим, первого он тоже видел мирно лежащим неподалеку в луже собственной крови, и в ужасе бросился бежать. После секундного замешательства сообразив, что оставлять свидетеля в живых лучше не надо, мальчик метнул в широкую спину засапожник – не промахнулся. Небольшой ножичек по самую рукоять вошел ровно в область сердца, прямо у левой лопатки. Мужик вскрикнул, выгнулся дугой, пытаясь достать из своей спины смертоносный предмет, и, сделав еще несколько шагов, так и упал лицом вперед. Какое-то время он был еще жив и шевелился, но недолго.

Калин стоял во дворе старого дома с покосившимся забором и с растерянностью озирался на деяния рук своих. Он много видел смертей, и самому однажды пришлось убить именно человека, а не человекоподобного мутанта, но вот так, расчетливо убить четверых… Ноги дрогнули, желудок свело жестоким спазмом, и, упав на четвереньки, Калин изверг из себя все съеденное после пробуждения. По спине пробежал озноб. Утерев рот рукавом, мальчик поднялся и на не совсем послушных ногах, деревянной походкой подошел к трупу подростка.

То, что лежащий паренек упокоился, сомнений не оставалось. Его тело иссыхало, уподобляясь мумии, кожа на глазах темнела, обтягивая по силуэту кости. Не тронутыми изменениями остались лишь раскрытые глаза – светлые, голубые, обескураженно смотрящие в такого же цвета небо. Калин взялся за рукоять, зная, что нож крепко засел в теле жертвы, но тот поддался на удивление легко и вышел, как из куска мягкого сыра.

– Хм… – мальчик с интересом разглядывал свой клинок, – кажется, ты переел, – задумчиво произнес он, чувствуя, что нож заметно потяжелел и начал искриться, будто икая, при этом покалывая в ладонь теплыми, мягкими иголочками.

Как только кукри оказался у него в руках, Калину заметно полегчало. Накативший после убийства «отходняк», почти прошел, бледность лица сменилась более здоровым, естественным оттенком. Обыскав трупы в поисках чего-то интересного – сработала привычка из прошлой жизни – он, так ничем и не разжившись, почти до слез расстроенный тем, что не удалось отыскать мрякула, отправился к дому Лаки, стараясь поскорее скрыться с места преступления. Видел кто-нибудь все произошедшее или нет, мальчик не знал, но от всей души надеялся на отсутствие или, хотя бы, молчаливость случайных свидетелей.

Двери ему открыл Гриня.

– Ну, чего не весел, нос чего повесил, – спросил он с порога, пропуская мальчика в дом. – Оу, да ты с приключениями? – хохотнул бывший ратник, заметив на одежде Калина следы крови – Ну, что, с почином. Раз пришел и рожа цела, значит, наши победили. И с кем схлестнулся?

– Не знаю, – буркнул хмурый мальчишка, нервно отдернув плечо от Грининой руки, которую тот собрался зачем-то туда водрузить. – Где тут руки вымыть можно?

– Да хоть тут, – указал тот на приколоченный к стене рукомойник. – Чего ты нервный такой? Я к тебе по-человечески, а ты… эх, – изобразив на лице нечто похожее на обиду, он повернулся к Калину спиной и, отойдя вглубь комнаты, развалился в кресле Лаки.

В этой комнате кроме Грини и больного Крона больше никого не было видно. И кто куда делся, мальчика в этот момент не интересовало, он полностью погрузился в свои мысли.

Вымыв руки, Калин подошел к столу с раненым, приложил ладонь ко лбу, проверил, не поднялась ли температура. Поднялась, но не больше тридцати восьми с копейками – такой результат вполне устроил юного лекаря. Могло быть и хуже. Перевязка уже подходила к концу, когда в двери постучали. Гриня, до этого молча наблюдавший за процедурой врачевания, пошел открывать.

В дом вошли Нушик, Витя и Норг. У последнего наискось через все лицо алела свежая полоса, а под левым глазом расплывался, наливаясь цветом, знатный синяк.

– Вижу, ты уже вернулся, – проходя мимо, сказал Норг и сунул в руки Калина свой заплечный мешок, – молодец. Дай-ка угадаю, мрякула своего ты не нашел.

Мальчик стоял молча, настроение у него было очень плохое. Вдруг в мешке что-то дернулось, зашевелилось.

– Мрук, – послышался совсем слабый голос мрякула.

Просияв, Калин тихонько опустил мешок на пол и аккуратно раскрыл его.

– Полкаша…

– Осторожно, – поспешил предупредить Норг, – раненый он, крыло перебито и, кажется, еще что-то там. Смотреть времени не было, я его в мешок, и сюда.

– Нушик, с тебя имперский рубль, – усмехнулся Витя.

Нушик без возражений достал из кошеля крупную монету и протянул Норгу со словами:

– Твоя правда.

– Че это вы? – спросил Гриня, разжигая огонь под котлом с водой и поглядывая, как мальчик бережно возится со своим питомцем. – Это он тебя так? – указав взглядом на следы сражения, украсившие лицо товарища, кивнул в сторону мрякула.

– Не-а, то его ратник плетью приголубил, – вместо Норга ответил Витя, – кабы не зверь мальчишкин, то, наверно, и убил бы. Не ожидали мы на базаре их встретить, на разъезд нарвались. Еле ноги унесли.

– Так это ратники мрякула так уделали?

– Да, – кивнул Норг. – Злополучный удар плетью мы с ним на двоих разделили. Вернее, почти весь на себя Полкан взял, а мне лишь концом отлетело. И откуда он, только, взялся на торгу?

– А поспорили на что? – с интересом продолжал расспрашивать Гриня.

Витька усмехнулся, посмотрев на Нушика.

– Да Норг сказал, что это пацана мрякул и он специально кинулся на защиту, а Нушик об заклад побился, что не может того быть и это просто случайно так вышло: пролетал мимо какой-то чужой. Типа, удачное совпадение. Малый, тебе там помощь нужна? – обратился он уже к Калину, заметив, что тот пытается удержать бьющего крыльями мрякула.

– Не помешает. Шить надо, а он не дается.

– А ты микстурки ему капни, – подошел Витя к мальчику, – враз отрубится. Крон дрыхнет вон уже сколько и не просыпается. Эх, жаль, что не было этого снадобья, когда ты у него в кишках ковырялся.

– Да, хорошая идея, кстати, – подошел уже и Норг, прихватив нужный пузырек с табурета. – И вообще, раз у нас в компании появился свой собственный лекарь, то надо и нужных вещей ему прикупить.

С этим предложением все согласились охотно и даже обещали скинуться на такое дело. Пока разговаривали, помогали мальчику с лечением животного.

В самый разгар врачевания в дверь снова заколотили и так сильно, что та, буквально, заходила ходуном. Мужики переглянулись. Витя метнулся к креслу, стоявшему как раз напротив входных дверей и, вытянув из-под него арбалет, спрятался за высокой спинкой. Норг и Гриня с двух сторон затаились у стены.

– Кто? – спросил вроде как сонным голосом Нушик.

– Это я, господин, Силана. Откройте скорее, пожалуйста!

Волна облегчения, прокатившаяся по лицам всех присутствующих, тут же сменилась всплеском гнева, даже у Калина. Этих долгих полминуты он стоял рядом с ранеными весь в напряжении, сжимая в руке свой кукри, готовый вступить в бой.

Дверь ей открыли, но лучше бы она не заходила. Бедная служанка услышала столько матерной брани в свой адрес, сколько она не слышала за всю жизнь, а всего-то нужно было постучать в двери условным стуком, как все пришедшие до нее, но она просто забыла уговор.

– И кто бы сомневался, что ты забыла! – все еще орал на нее Норг, когда все, уже выпустив пар, успокоились. – Как ты имя-то свое до сих пор помнишь! – не унимался его нордический взрывной нрав.

– Остынь, Норг, хватит, – Нушик попытался взять товарища под локоть и увести от уже до предела зашуганной женщины.

Норг резко отдернул локоть.

– А ты меня не успокаивай, не надо! Вот бесит она меня, понимаешь, бесит! Харя, как у плаксуньи, а зад больше, чем у ворла, отожрала, и натурой такая же тупая!

– Остынь, остынь, – похлопал Нушик Норга по спине. – Была бы такой дурой, Лаки давно бы другую нашел, но раз она еще тут, значит, чего-то да умеет.

– Жрать за четверых она умеет, – уже более спокойно рыкнул Норг.

Гриня рассмеялся.

– Не боись, твоего не сожрет, – сказал он и, все так же посмеиваясь, развернулся к служанке. – Ну, рассказывай, чего это тебя так напугало, что ты даже уговоренный стук забыла.

– Демоны! Демоны, господин, – ответила бледная, заплаканная женщина. – Вся улица о том говорит, что демон из Пустоши явился и банду Выпивохи убил. Всех четверых, представляете. Сразу гоп, и нету.

– Прямо-таки, гоп? – не веря ее словам, с ироничной улыбкой на лице спросил Гриня.

– Ага. Говорят, демон тот в обличье ребенка явился, в куски всех изрезал и души позабирал в Преисподню глотову.

Витя скривил лицо, подкатив глаза к потолку и вздохнув, изрек:

– Очередные трущобные байки. Сколько их было и сколько еще будет. Одни сявки порезали других и пустили страшилку про демона, – хихикнул. – Видать, снова дележка кормовой территории у мелких ворюг.

Гриня скосил глаза в сторону Калина и задумчиво почесал подбородок, но промолчал…

* * *

Сборы прошли суматошно и нервно. Те проводники, на которых рассчитывал Лаки, наотрез отказались от сделки, единственный кто знал путь и очень просился вступить в бойцовский клуб – Гобла. Этого прохиндея, как назвал его старик, ребята знали давно, он не первый год уже просится к ним, но Лаки каждый раз отказывал. Парень промышлял мелкими махинациями и карточной игрой, к тому же прославился как дебошир, гуляка и повеса местного пошиба. Обдумав все за и против, на этот раз Лаки взял его в группу, но строго предупредил, что, если хоть одна проблема, они тут же расстаются. Никаких игр на деньги он не потерпит, а тем более, обман среди своих. Гобла обладал исключительной зрительной памятью и, пройдя несколько раз через перешеек, запомнил все приметы и особенности пути. Нушик договорился с хозяином лодки о ночной переправе, заплатив тому тройную цену – из города уходили тайно, через черный ход, боялись «хвоста». Нагрузив увесистые баулы себе на плечи, глубоко после полуночи двинулись в путь, оставив в доме с облегчением выдохнувшую Силану в компании Крона и Витьки-свистуна. Мрякула Калин забрал с собой, смастерив для него переноску – нечто вроде люльки, прикрепив ее ремешками к своей груди. Для деда тоже смастерили переноску-рюкзак с сидением, лямки которого Нушик накидывал на плечи и таким образом нес Лаки. Получалось так, что старик двигался затылком вперед, от чего постоянно ворчал. Недовольство его распространялось на всех. Не так идешь. Не так носом шмырганул. Тише кашляй. Ты не бряцай… Доставалось всем и по полной. Из города еще не вышли, а путешествие уже обещало быть «веселым».

Глава 20

Переправившись через реку, группа из шести человек и одного мрякула, покинув лодку, шустро взобрались на крутой осыпающийся берег, втянули наверх заплечную поклажу и вошли в лес. Практически все пустоши окружены лесом, и мало кто хочет селиться в непосредственной близости от опасных, проклятых Храмом земель, вот растительность и разошлась, сыграв роль природной границы между живыми землями и мертвыми. Вольный лес раскинулся очень близко от зараженной земли, потому мутации в нем попадались частые и сложные. Многочисленные путники давно протоптали не тропу – натуральную дорогу среди вековых секвой от города до самого начала Перешейка, но группа Лаки, зная, что на них открыта охота, решила идти по бездорожью. Тайной тропкой их вел Гобла, не один раз сбегавший по ней от своих преследователей; ею же ходили и контрабандисты, и те, кто давно действовал совсем не в ладах с законом.

– Всем стоять! Пришли, – подняв руку вверх, вдруг скомандовал проводник и, сняв со спины свой рюкзак, привычно полез в него доставать вещи.

Гобла заранее написал список того, что может понадобиться в походе через проклятый лес и мертвую землю. Так в том перечне оказался странный набор, очень схожий с комплектом вещей для воров или наемных убийц: глухая вязаная шапка-маска с дырочками для глаз, перчатки, длинный плащ с глубоким капюшоном. У Калина, как раз, такой был. И палка-слега – с бабкиным посохом мальчик так и не расстался. Он пытался вредной ворожее вернуть посох, когда добрался домой после обучения у Борга, но старая ведунья ответила, что посох мальчику нужнее, а себе она уже новый нашла.

За поляной виднелась нереально красочная картина, представляющая собой подобие ивового подлеска перед стеной мощных стволов. Задником картины природа изобразила далекие горы, окруженные дымкой сфумато. Путники застыли в изумлении, с восторгом разглядывая увиденное.

– Одевайтесь, чего стоите, – поторопил всех Гобла, с безразличным видом посматривая на уже привычный пейзаж и натягивая длинные перчатки на руки. – Красиво, да? – усмехнулся он, глядя, как его спутники, приоткрыв рты, любуются красотами местной флоры. – Это – щуп, жуткая пакость. Любая ветка коснется кого живого – сработает ловушка. Он на повышение температуры реагирует, потому закрывайтесь плотнее так, чтобы они до кожи не дотронулись.

Пользуясь недолгой передышкой, Калин достал фляжку с водой, налил себе в ладошку и принялся поить мрякула.

– А если дотронется, то что случится? – спросил он, не глядя на Гоблу.

– Да ничего хорошего. Схватит тебя, утянет и опутает. А потом сожрет, медленно и мучительно вытягивая все соки из твоего тела. Итак, идем осторожно, смотрим под ноги. Наступать на него тоже не советую. И дышать вниз, себе в грудь. Попадет на этот щуп теплое дыхание, и он сработает враз. Хорошо, если не зацепит. В общем, смотрите в оба, а с пути ветки-щупальца палкой убирайте, только легонько, без резких движений, – и посмотрев на мальчика, видимо, специально для него добавил, – и, естественно, руками не цапать. Все понятно?

Калин посмотрел на Гоблу с недоверием к его словам, но маску, перчатки и свой плащ из дорожного мешка достал, надел, а капюшон на голову накинул. Посмотрел на сказочно яркий лес с ярусами «плачущих» деревьев и, вытянув из рюкзака свой запасной свитер, накинул его на переноску со зверем.

Растение «щуп» представляло собой родственника мшистого плетня: с ветвей раскидистых голых деревьев (листья на них отсутствовали) свисали длинные, пушистые нити всех оттенков серо-белого, желто-коричневого и сине-голубого цветов. Словно распущенные косы девицы, мягко покачиваясь от легкого ветерка, они образовывали шевелящийся натуральный лабиринт из коридоров фантастической красоты. В некоторых местах длинные нити касались земли и даже стелились по траве разноцветными яркими змеями.

– А другой дороги нету? – спросил недовольный Норг. – Мне этот путь не нравится что-то.

– Ты что, приятель, через Перешеек никогда не ходил?

– Ходил, но не такими околицами. Там, где нормальные люди ходят, нет подобной дряни.

– То нормальные, – пробурчал дед, натягивая шапку-маску на свое лицо по самое горло. – Вот как разберемся с тем, кто нам жизнь подпортил, так и мы нормальными станем, а пока делай то, что велено и не выпендривайся.

Облачившись так, что виднелись лишь глаза, группа двинулась через опасный участок пути. Гобла шел первым, тихонько убирая с пути «живые» змеевидные веточки, которые на прикосновение палки реагировали легким, ощупывающим движением. Свисающие пушистые лианы тянулись к людям сразу, когда путники проходили слишком близко от них, и коснувшись одежды, наверное, теряли гастрономический интерес, возвращались на прежнее место. У Калина в голове крутилась бредовая мысль, чтобы дать этой веточке пощупать свой палец и посмотреть, что же будет, но здравый смысл и персональное предупреждение Гоблы удерживали любопытного мальчишку от столь глупого поступка. Они уже почти вышли на свободную от «щупа» территорию, как стали свидетелями его охоты. Пролетавшая мимо птичка уселась на ветку и, видимо, прикоснулась лапкой к «лозе». Щуп среагировал молниеносно, как удав обвил тело жертвы и утянул вверх, в густую, не просматриваемую крону дерева, будто пружина сработала. Миг – и птичка исчезла. Лишь несколько перьев, кружась в воздухе, падали вниз, напоминая о недавнем присутствии птахи. Калин звучно сглотнул ком, ужавшись сам в себя как можно плотнее, и с неподдельным страхом посмотрел на тянущуюся к его лицу лозу. Сердце екнуло. Затаив дыхание, он плавно отстранился от пушистой пакости и поспешил скорее покинуть это жуткое место.

Дальше шли тоже молча, внимательно глядя себе под ноги, стараясь не наступать на всякие подозрительные веточки, листики и корешки, часто торчащие из-под травы. Чем дальше шли, тем величественней и крупнее становились деревья. Таких исполинов Калин не встречал даже в своем лесу. А в нем попадались экземпляры, в стволе которых можно было сделать себе дом и жить там. Тут же сама корневая система разрослась наподобие водопроводных труб, диаметром от нескольких сантиметров до двух-трех метров. Корни эти были настолько гладкими, что, если достигали слишком большого размера в высоту, то взобраться наверх не представлялось никакой возможности. Приходилось идти вдоль до более тонкого по диаметру места, чтобы там вскарабкаться.

– Эх, жаль, кошек у нас нету, – с досадой в голосе вздохнул Калин.

– А что это за кошки? – заинтересовался дед, который ехал, как раз лицом к ребенку.

– А это металлические крюки такие, с веревкой. Раскрутил, зашвырнул, крюк там где-то зацепился, и ты спокойно поднимаешься по веревке. Или еще на ножах так можно, втыкать и подтягиваться. Главное, одному взобраться, а остальным веревку скинуть. Я могу. Давайте? – предложил мальчик, с надеждой посмотрев на Лаки.

Идти в очередной раз лишний километр ему не хотелось. Натруженные за долгий переход ноги уже давно гудели от усталости и горели огнем. Хотелось сесть у огня, выпить горячего отвара и, наконец-то, стянуть эту тесную, грубую обувь и хламиду.

– Умный ты, молодец, – усмехнулся старик, мерно покачиваясь на спине Нушика, – только вот не знаешь, что кору хондра протыкать нельзя. А это даже малые дети должны знать.

– Почему? – удивился Калин и провел рукой по гладкой поверхности корня, на ощупь схожей со стеклом.

– А потому, что сок у него ядовитый. Эта дрянь даже вещи разъедает и кости, да и вообще все, куда бы ни попала. Железо для нее тоже не преграда, только на его растворение времени больше уходит.

– Верно, – вмешался Гобла, идущий перед Нушиком, – и не дай Боги, тебе в это дерьмо вляпаться. Мы как-то в ураган попали, и ветром деревья валить начало. Во страху-то натерпелись, мне до сих пор снятся кошмары того дня. Смотри, – он остановился и задрал свою одежду.

Темный бугристый шрам, как после сильного ожога, расплылся уродливым пятном на полторса.

– Я – счастливчик. Меня тогда от пакости отмыть успели, а вот двоим парням в тот раз повезло меньше. А одного бедолагу знаю, так ему брызги на лицо попали. Тоже жив остался, но лучше бы помер. Он таким красавчиком стал, что, когда даже глоты его видят – молиться начинают.

Дед усмехнулся:

– Не знал, что они у нас набожные такие. Однако…

Слушая очередные жуткие рассказы о смертельно опасных растениях, Калин ощущал, что ему все больше и больше не нравится в этом лесу.

– А что-нибудь не смертоносное у вас тут случайно не растет?

– А как же, растет, конечно, – ответил Норг. – Грибы вот, к примеру. Они даже иногда съедобные. Весной и осенью. И вкуснючие, – расплылся северянин в мечтательной улыбке. – А вот летом и зимой их лучше не есть.

– Ну-ну, ты их еще собери попробуй, – усмехнулся Гриня. – Легче белку голыми руками поймать, чем к ним подобраться.

– Это как? – вновь удивился Калин и посмотрел на бывшего военнослужащего.

– Видят далеко и прячутся шустро, чуткие.

– Как это – видят? – совсем уже изумился Калин и даже остановился, хлопая ресницами. – Грибы с глазами?

– Ну, не то, чтобы именно с глазами, – задумчиво протянул Гриня, почесывая небритую щеку. – Самих глаз-то нету, но вот каким-то образом они все же видят. Не знаю, как. А еще общаются меж собой.

– Да ничего там сложного нету, – вновь влез Норг, перебив товарища. – Ты вот, к примеру, один увидал, а он тебя засек, и тут же вся грибница под грунт нырнула. Вот если успел приметить, где они торчали, то иди и копай. Найдешь – твои. Ну, а нет, так сделай вид, что ушел, а сам спрячься и жди. Через какое-то время они снова повылезают, а ты примечай, где, а потом копай. И никаких белок гонять не надо, – это он уже Грине, – а слепым и забывчивым на грибной охоте делать нечего.

– Вы сейчас прикалываетесь надо мной, да? – поинтересовался Калин, не веря только что услышанному.

– Чего? – переспросил Норг.

Калин поправился:

– Ну, шутите?

– Не, – хохотнул, – не шутим совсем.

– Ага, – улыбаясь, кивнул мальчишка, – грибы с глазами. Еще скажите, что они с ногами и бранно ругаются. Ну-ну. Будем считать, что я вам поверил.

– Да не верь. Кто тебя заставляет. И нет глаз у них, сказал же тебе Гриня, я вот тоже не знаю, как они видят. А сбор их – очень увлекательное занятие, действительно, настоящая охота.

– Ой, фу-у, что это? – вдруг прошипел Калин, вступив подошвой в склизкую и вязкую, прозрачную субстанцию.

– Вот же, черт! – ругнулся Норг. – Ящерица… – и так скривился при этом, что Калину даже стало смешно.

– Ящерица? – хихикнув, спросил он у друга. – Ты такой большой и боишься ящериц? – усмехнулся мальчик, обтирая сапог о траву.

– Ничего я не боюсь. Я люблю ящериц… на ремнях и сапогах.

– Ага, и я тоже, – поддержал приятеля Гриня. – Пошли скорее отсюда. О, черт! – ругнулся теперь и он, с брезгливой гримасой поднимая ногу.

От земли за подошвой тянулась противная на вид слизь.

– Тс-с, мужики, – шикнул на всех Гобла, встревоженно озираясь вокруг. – Кажется, мы на гнездо напоролись.

– У-у… – лицо Грини вытянулось, а глаза стали большими и заметно испуганными.

– Уходим, – шепнул проводник. – Тихо и быстро. У этих тварей невероятный слух и очень хорошее обоняние, – обрадовал он напоследок, и при этих словах все посмотрели на Нушика.

– Что? – спросил тот и, подняв руку, принюхался.

Глаза его расширились, с лица схлынула кровь. Кажется, он понял, кто будет первым блюдом в сегодняшнем меню рептилии. Двойным блюдом, с дедом на закуску.

– Не дрейфь, сынок, прорвемся, – подбодрил его Лаки и, плотнее вжавшись в сидение, ухватился за узкие подлокотники.

За все время знакомства с этими людьми Калин впервые услышал, чтобы Лаки назвал Нушика сыном. Старик заметно нервничал и внимательно всматривался в каждый куст.

– А вот и кладка, – прошептал он сухими губами. – Ходу, ходу, мужики, пока мамаша не пришла.

Но мамаша никуда и не уходила.

Стремительная, как стрела, она молча вылетела на людей из зарослей кустарника и понеслась обедать теми, кто так неосмотрительно посмел посягнуть на ее территорию. Глядя, как ловко и пластично движется это трехметровое существо, буквально, парящее над землей, Калин мгновенно понял, какую опасность собой представляют эти ящерицы, и почему Норг с Гриней их любят только в качестве кожизделий. Мальчик мгновенно разделил их любовь и, придерживая переноску, ломанулся вслед за удирающими мужиками.

Частый топот и звуки ломающихся ветвей за спиной быстро приближались. Мальчик уже затылком ощущал давящую опасность, а тут еще и оступился. Нога почти по колено ушла под землю, и мальчишка шлепнулся на четвереньки. Рядом бежавший Норг ухватил пацана за шкирку, тут же из норы выдернул, поставив ребенка на ноги, и потянул вслед за собой. Мельком Калин заметил, что вся его нога по самое колено в бурой слизи. Инстинктивно обернулся и тут же пожалел об этом. Из той самой дыры, в которую он провалился миг назад, метнулось щупальце в поисках того, кто только что его, или ее, побеспокоил. Преследующая людей ящерица, буксуя, попыталась увернуться, но не успела. Подземное существо мгновенно схватило попавшуюся жертву прямо посередине туловища и тут же попыталось утянуть под землю. Ящерица зашипела, суча лапами и вертя хвостом. Раздался громкий хруст позвоночника, тело рептилии сложилось вдвое и вертикально ушло под землю. Все произошло настолько быстро, что люди, только пробежав еще несколько минут, наконец, остановились.

– Дойдем до первого святилища, и я всем Богам принесу дары, – сказал бледный, как полотно, Лаки, таращась в ту сторону, где миг назад произошло жуткое чудо.

– Калин, ты – счастливый сукин сын, – хрипло дыша, произнес Гобла, обессилено прислонясь к стволу дерева.

– Это же надо было так удачно провалиться. Или ты намеренно пнул жруна, чтобы тот ящерицу сожрал? – нервно посмеиваясь и явно подшучивая над мальчиком, спросил Гриня.

Калин посмотрел на мрякула, закрытого в переноске на груди, убедился, что тот в порядке, и молча опустился на землю, пребывая в легком шоке.

– Я не люблю ящериц, – тихо сказал он вроде как сам себе. – Нет, больше не люблю. И жрунов ваших не люблю, и лес ваш тоже, – шмыгнув носом, обтер рукавом пот с лица, – домой хочу, – немного помолчал, погрузившись в свои мысли. – Норг, спасибо…

Оторвавшись от фляги, Норг посмотрел с высоты своего роста на сидящего, обессиленного физически и морально мальчишку.

– Да не за что, малыш, – ответил он. – Сочтемся, – подмигнул и продолжил пить свою воду.

Немного передохнув, путешественники отправились дальше.

Как сообщил проводник, до выхода из леса идти осталось всего ничего, а там есть место, где обычно останавливаются на отдых и дожидаются ночи товарищи контрабандисты.

Солнце клонилось к закату, надвигались сумерки.

* * *

– Что это? – раздался вопрос проводника. – Вы слышите?

Прислушались.

– Кажется, кто-то орет.

– Точно. Орут. Двое.

– Да, там.

Гобла сказал, что узнал эти голоса, и группа Лаки поспешила на звуки душераздирающих воплей.

– Стойте! – предупредил проводник. – Тут разойдитесь на пять-семь метров друг от друга. Идите вот так, выставив вперед палку. Кажется, я знаю, куда эти придурки угодили. Надо поспешить, пока они еще живы. Смотрите внимательно: тут паутина. Она прозрачная, пока не влипнешь, а как влипнешь, хрен оттуда самостоятельно выберешься. Поэтому и идти надо с дистанцией, чтобы один мог успеть вырезать из паучьей растяжки другого, пока пауки не набежали. Эта хрень иногда от солнца поблескивает, так что, мужики, глядите в оба.

Калин глядел по сторонам, до рези в глазах всматривался и, зажав двумя руками посох, водил им перед собой по ходу движения. Один раз он эту паутину увидел и обошел. Два раза наткнулся на нее палкой. Еле выдрал из паутины свою слегу, настолько та оказалась клейкой и прочной. Стоило лишь чуть задеть, как паучье изделие тут же схлопывалось, словно цветок мухоловки, и белело, буквально, на глазах застывало, становясь жестким коконом. И тут со всех сторон по тонким белесым нитям к сработавшей ловушке сбегались мелкие, не больше семечка подсолнуха, черные паучки. Особого страха они у Калина не вызвали, только неприязнь, но ровно до тех пор, пока он не дошел до орущего человека.

Попавший в беду мужик, завидев людей, заголосил еще активнее, задрыгался, а вот второй уже молчал, мелко дрожа, весь облепленный пауками. Третье тело уже валялось в траве прямо под ловушкой кучкой костей и одежды – выпало из капкана.

– Гобла! Дружище! Как я рад! Как рад! Вынь меня отсюда! Вынь, Богами тебя заклинаю! Скорее! Скорее, братишка! – слезно тараторил мужчина.

Паутину начали стремительно резать в четыре ножа, поддавалась она плохо, постоянно липла, а мелкие «живоглоты», почуяв, что у них из-под носа уводят законную добычу, ринулись ее отвоевывать. Растерявшийся было Калин достал свой кукри и ринулся на подмогу. Лаки тем временем, сидя на спине у Нушика, который тоже с остервенением пилил и рвал почти застывшие нити, пытался палкой сбить как можно больше пауков. Мужики матерились, орали, шипели и стряхивали с себя вгрызающихся в плоть насекомых, но, все же, довели спасательную операцию до конца совместными усилиями.

Испытав на себе несколько десятков укусов, Калин с содроганием во всем теле понял, какой смертью умирают попавшие в эту паутину. Мальчику стало плохо. То ли от укусов, то ли от переизбытка впечатлений за сегодняшний день, а может, от той слизи, которая осталась на ноге и уже давно жгла кожу. В голове зашумело, в глазах все поплыло, и он, пошатнувшись, ухватился за ближайшее дерево, осел на землю. Голоса слышались эхом, набором звуков, не несущих в мозг никакой смысловой информации. Калин размыто видел, что вокруг него столпились все члены группы, слышал, что те что-то говорили, но не понимал ни слова. Он смотрел на них бессмысленным взглядом, медленно моргая, и в этот момент его не волновало абсолютно ничего. Навалилось полное безразличие ко всему…

С него сняли рюкзак, напоили горькой, вяжущей дрянью и взяли на руки. Норг бережно нес мальчика, всю дорогу что-то тому говоря. Калину сильно хотелось спать, но этот бубнящий голос постоянно выдергивал из дремы. Спустя недолгое время он даже стал понимать смысл некоторых слов. Мозг начал работать, впитывая и переваривая уже доступную информацию.

– Ты не спи, не спи, малыш, – говорил северянин мальчику. – После выспимся, в старости… – и с каждой минутой Калин понимал все больше и больше.

Когда группа расположилась на стоянке, обещанной Гоблой, Калин уже сидел, привалившись спиной к чьей-то объемной сумке, и вполне осмысленно наблюдал за приготовлением ужина, слушая, как Гобла распекает спасенного мужика.

– Вы, кретины, какого дьявола в липучку поперлись? Если бы не знал вас, то принял бы за зелень первоходную.

Спасенный зыркнул на Гоблу из-под густых бровей и ответил:

– Может, и кретины, не спорю… Однако мы этим путем только утром проходили, когда туда шли, а на обратном пути попались. Скажи, о мудрейший, – явно издеваясь, продолжил он, – как долго паучата липучку свою ваяют? День, два?

– Почем мне знать? – пожав плечами, ответил проводник. – Никто не замечал времени-то. Зачем?

– Верно. Потому, как необходимости в этом нет. Туда идешь, так неделю пьешь… Обратно – так лес уже и поменялся, все заново разведывать надоть… Засада на выходе, вот и вернулись мы. Не пройти там никак. Уж не знаю, кого ловят, но заслон такой, что и мышь не проскочит. Вот и пошли обратно мы так же, как и до этого шли. А ты как бы поступил?

– Да так же. Извини. Братьев твоих жаль, поверь. Не один год знал их.

– А что за засада?

– А мне почем знать. Три взвода имперцев на Ночных марах насчитали, да в лежках – с десяток, а, может, и больше. У Рожли зрение, сам знаешь, какое… Было, – вздохнул, мелко передернув плечами, – да упокоятся души их с миром…

– Слыхал? – спросил Гобла, посмотрев на Лаки.

– Слыхал.

– И что делать будем? Обратно переться?

– Нет. Нельзя нам обратно, – задумчиво глядя перед собой, отрицательно качнул старик седой головой. – Ты иди, тебя это не касается, а я со своими ребятами окольным путем пойду, через Прозрачный город.

– Призрачный, – бездумно, просто на автомате поправил мальчик Лаки.

– Нет, мой милый, именно прозрачный, – проскрипел дед. – Сам увидишь.

Гобла ковырял палкой угли под котелком с беспечным видом.

– Лаки, – не поворачиваясь, обратился он к старику, – так все же, ты определись, с вами я или нет. Ты же вроде принял меня в группу? Так в чем дело тогда? Как веселиться, так вместе, а как дерьмо разгребать, так я сам со своими ребятами, а ты, Гобла, иди? Ну, спасибо, Лаки, уважил. А подскажи-ка мне, дурному, за три разбитые башки имперских воинов, находящихся при исполнении, чего мне светит? А? Молчишь? Поздно задний ход давать, я теперь с вами, нравится тебе это или нет.

– У-у, брат, тебя угораздило как никогда, – выпучив глаза, схватился за свою голову растопыренной пятерней спасенный мужик. – Так это они, значит, тебя там ловят? А что не в Северном? Ой, погодь, так это же переполох недавно был, тоже ловили кого-то, – мыслительный процесс отобразился на лице, и мужик, окинув взглядом небольшую компанию, с интересом наблюдавшую за ним, остановился на Лаки. – Вас ловят? – Наконец, выдал он результат своих соображений и весь напрягся, подобрался и тихонько положил ладонь на рукоять ножа.

– Угу, – кивнул старик. – Верно. И думаю, что тебе теперь лучше не возвращаться в Северный.

– Почему это? – нахмурился тот еще больше и подсевшим голосом спросил прямо: – Убивать будете?

– Зачем же тебя убивать, – усмехнулся Лаки. – Мы ведь не душегубы. Побудешь с нами, пока это дело не прояснится, а там пойдешь потом куда хочешь. Не виноваты мы ни в чем, а чего на нас облава такая – и сами не понимаем. Вот и узнаем вскорости, дай только до столицы дойти. Ты не нервничай, нормально все будет. Считай, мы тебя к себе в команду взяли, на временную.

Мужик выдохнул и даже немного расслабился, но руку с ножа не убрал, продолжая настороженно зыркать по сторонам из-под густых бровей.

– Вы – психи, – тихо произнес он, вновь почесал голову, вздохнул. – Там же чертовщина всякая творится и глоты. Вы – ненормальные. Лучше сразу убейте. Я в город не пойду.

– Да не сцы ты так, – не выдержав, вмешался Норг. – Прорвемся. И не в таких передрягах бывали…

Глава 21

Солнце давно зашло за горизонт, и вечерний сумрак сменился звездной ночью. Температура воздуха заметно упала, подул холодный, пронизывающий до костей ветер. Калин зябко поежился, подтянул к подбородку горло свитера и плотнее запахнул куртку, застегнув ее на все пуговицы. Казалось, что звезды в небе над мертвыми землями горели ярче и даже были крупнее, а может, это просто само небо стало ближе? Примерно час назад они покинули алчный лес и, ощетинившись оружием, шли в сторону от Перешейка – вглубь царства глотов, не встретив за это время ни единой души, даже маленькой зверюшки. Калин уже столько слышал про глотов за время пребывания в этом мире, что даже желал их увидеть, хоть, и побаивался, но издали, со стороны, очень хотелось посмотреть, что они собой представляют. Однако вокруг царила бескрайняя пустота и почти глухая тишина. Если бы не ветер и не звуки, издаваемые его спутниками при ходьбе, то мальчик, наверное, подумал бы, что оглох совсем. Сомнение в собственном слухе добавлял Гобла, беззвучно дуя в черную трубку с дырочкой каждые пять минут. Мальчик подумал, что это устройство похоже на собачий свисток, но мрякул сидел спокойно, хотя, по идее, на его «локаторы» высокочастотный свист подействовал бы, как минимум, неприятно.

Поразмыслив, Калин счел нужным предупредить об этом товарища.

– Гобла, у тебя свисток, кажись того, не работает.

– Сплюнь, дурачина! – ответил парень. – Оно так и должно быть: не слышно, а кому надо – тот слышит.

– Ты что, зовешь кого-то или отгоняешь?

– А как же, конечно, зову, – усмехнулся Гобла, – поужинать. Есть тут у нас один маленький…

– Гобла, не дуркуй, – окликнул его Лаки, – разве не видишь, что не знает пацан, для чего свисток нужен. Ночных тварей он отпугивает, – пояснил дед Калину. – Так что, не дай Боги, ежели эта штука сломается. Понял?

Калин кивнул, но подумал, что все же странно, что Полкаша не реагирует на свист.

Сухая, потрескавшаяся земля постепенно все больше и больше походила на настоящую Сахару. Идти стало гораздо сложнее. Ноги постоянно проваливались в вязкий песок, а поднятые ветром песчинки попадали в глаза, за шиворот и даже скрипели на зубах. Куда ни глянь, кругом одно и то же: бескрайняя песчаная равнина, передуваемые с места на место барханы и уходящая во мрак неизвестность. Как Гобла ориентировался в этой абсолютно единообразной местности, Калин не понимал, но всем сердцем надеялся, что тот действительно знает, куда идти, и ведет людей верно. И этот беззвучный свисток все же заставлял нервничать. Изо рта пошел пар, стали мерзнуть пальцы рук. Калин потер ладошки, подышал на них, заглянул в переноску проверить, как там Полкаша. Зверек лежал спокойно, замотанный в сменный свитер мальчика, словно куколка бабочки, и только моргал своими большими, черными глазюками, слегка светящимися в темноте. Мальчик молча погладил его по носу, улыбнулся.

Высокочастотный цокот иголками кольнул мозг раз, другой. Мрякул забился в переноске с такой силой, что чуть не вывалился из нее.

– Что это? – скривившись от неприятных ощущений, спросил Калин. – Свисток заработал?

– Где? – обернулся Гобла. – О чем ты?

– Звуки. Вы что, не слышите их?

Гобла посмотрел на мальчика, который морщился, словно от кислого фрукта, и пытался удержать зверька, занервничал. Его состояние тут же передалось всей группе.

– Что ты слышишь? – встревоженно спросил проводник у пацана.

– Цокот или треск, как в… – запнулся, потому как хотел сказать, что на радиоэфир похоже, но вовремя опомнился, – не знаю даже, с чем сравнить, но такой тонкий, что скорее, я его не слышу, а чувствую, как иглами в мозг бьет, пульсирует.

– Чем? – еще не понимал Гобла и явно уже злился.

– Какая разница, чем, и так понятно, что это – стрекуны, – заявил Лаки, вертя головой, как сова, уже приготовив свой кистень. Орудовал он им просто мастерски.

– Кто? – не переставая кривиться от поступающих импульсов и удерживать мрякула, переспросил Калин.

– Проклятье! – ругнулся Гобла и, схватив пацана одной рукой за воротник, притянул его лицо к своему, негромко прорычал: – Ну, что, накаркал?! – и тут же, отпустив, зло добавил: – Сломался, сломался. Тьфу на тебя! – плюнул в сторону с досадой. – Доволен теперь?!

Тут Норг вступился:

– Э-эй, – он шагнул, задвигая мальчика себе за спину, – а ну, брось на пацана наезжать. Кто тебе виноват, что твоя свистулька неисправной оказалась? Он тебя предупредил о том, а ты не внял. Выбирать лучше надо было! Или слушать, когда говорят.

– Да я с ней больше года хожу, и ничего, а тут вдруг сломалась?

– Ну, не он же ее сломал! – раздраженно фыркнул северянин. И тут же, дернувшись в сторону, выбил из рук рядом стоящего Жеки факел, который тот пытался поджечь.

– Ты совсем очумел?! – со всей силы Норг тряхнул растерявшегося мужика за грудки.

– Огонь нужен, Норг, стрекуны огня боятся, не подойдут, – испуганно зачастил словами Жека, зыркая по сторонам. – Зажжем факелы, и они не подойдут близко.

– Они-то боятся, а глоты? – спросил Норг, сверля того тяжелым взглядом. – Идиота кусок! Ты нас всех на тот свет решил отправить? Встань вот тут, чтобы я тебя видел, и не вздумай дурить.

Лаки, всматриваясь в ночную темноту, спросил, обращаясь к мальчику:

– Калин, откуда звук и как часто?

– Да отовсюду уже, по кругу обошли нас и приближаются.

– Так, хорош сраться, спинами друг к другу становись, готовьсь к бою! – скомандовал дед, вынимая еще и нож.

Люди быстро сгруппировались, приготовились к отражению атаки.

– О-о! Теперь и я их слышу, – тихо сказал Норг, прикрыв собой спину Гоблы, без лишней суеты вытягивая свой клинок, словно миг назад и не было между ними словесной перепалки.

И вот появился первый стрекун. На расстоянии около десяти метров Калин заметил нечто среднее между собакой и обезьяной, кажется, без шерсти и довольно светлого окраса. Мутант, а это был именно мутант, двигался на четырех конечностях, не спеша, боком обходя людей по дуге. Цокающие звуки стали редкими, но более отчетливыми, и слышались уже именно как цокот языком. Стая из шести особей акулами кружила вокруг добычи, но напасть пока не решалась, чего-то выжидая.

– Почему они не нападают? – спросил нервный Жека, в нетерпении переступая с ноги на ногу и терзая свой меч. Нервное напряжение искало какой-то выход.

– Боятся, наверное, – предположил Гобла. – Нас больше, и мы крупнее. Был бы один или два человека, они бы не раздумывали.

Один из стрекунов, сделав круг, немного приблизился. Безоблачное звездное небо и почти полная луна давали достаточно света, чтобы с такого расстояния хорошо рассмотреть это существо: худое, скорее, поджарое, длинноногое, светлое тело, голое, сильно схожее с человеческим. Передвигается мутант на четырех лапах, передние сильно похожи на руки с когтями росомахи, голова лысая. А вот морда ничего общего с человеческим лицом не имела: глаза отсутствовали от природы, на их месте – просто кожа, уши расширены и вытянуты вверх, как у овчарки, челюсти выдвинуты вперед, вместо носа – две каплевидные дыры, вдоль по хребту шишкообразные наросты. Мутант остановился напротив Калина, застрекотал.

– Чего это он? – испуганно шепнул мальчишка, не сводя с монстра взгляда.

– Влюбилась, видать, – так же шепотом пошутил Гриня, – ишь, песни поет, самочка, на свидание приглашает.

– Что там у вас? – спросил Нушик. – Долго мы еще так стоять будем?

Кому-кому, а ему стоять без движения было неудобнее всех – с Лаки-то на плечах.

– А может, они уйдут? – с надеждой в голосе поинтересовался пританцовывающий на месте Жека.

Норг криво усмехнулся.

– Не думаю, – ответил он, наблюдая за своей частью территории.

Мутант изогнулся надкусанным бубликом и в такой странной позе сделал несколько шагов к мальчику.

– Ты глянь, она жопу тебе подставляет, – хохотнул Гриня, – точно, самка. Может, выпьешь и айда…

– Не, Гриня, тут столько выпить надо, что смерть, – поддержал шутку Норг.

А Калин, скривившись, словно от зубной боли, ответил:

– Не, мужики, эта девочка настолько не в моем вкусе, что тут либо выпивки не хватит, либо у меня – здоровья. Я, пожалуй, еще воздержусь от свиданий.

Лаки прихрюкнул и тоже добавил, что надо бы пацану телом окрепнуть, а, главное, психикой, рановато пока ему по девкам.

– Да что там у вас? – снова не выдержал Нушик.

Он смотрел в противоположную сторону и то, что происходило за его спиной, видеть не мог, но разговоры ребят слышал. Отвернись на миг – и можно прозевать атаку. Вот он и пялится вперед, а любопытство-то гложет мозг.

– Да тут малого стрекуниха охмуряет, – весело ответил Лаки, словно и нет всей той смертельной опасности вокруг, – приглянулся ей парнишка наш.

– А, может, это отвлекающий маневр, – снова предположил Гобла, – мужики, не расслабляйтесь.

– А, может, они подмогу ждут? Странное поведение. Не похожее на них, – вставил свое предположение и Жека.

Гобла его поддержал, ответив, что согласен полностью.

– Если боятся, то не подошли бы так близко, – заключил он, – а раз вышли, то напасть должны обязательно. Что-то тут, действительно, не то творится.

Время шло, а люди и мутанты все так же играли в гляделки, не предпринимая никаких действий. Люди обсуждали ситуацию, предлагая версии одна бредовее другой. Мутанты тоже общались между собой, если издаваемые ими звуки были общением.

– А ну, малой, – окликнул мальчика Лаки, – напряги-ка свои уши, не слыхать ли чего еще?

Калин попытался вслушаться.

– Да, вроде нет, только эти… – ответил он и застыл на месте.

Пытаясь прослушать округу на уровне ультразвука или его подобия, которое он уловил до появления стрекунов, Калин случайно настроился на волну общения этих тварей. Мутант, стоящий напротив мальчика, словно понял это и, сделав еще пару шагов вперед, застрекотал, обращаясь именно к человеку.

Бомбардировка мыслеобразами буквально завалила мозг парнишки ворохом беспорядочных картинок. Он зажмурился, схватившись за голову, застонал и, не в силах больше терпеть этот напор, выставил вперед руку в останавливающем жесте, попросил мутанта заткнуться.

– Подожди, не так быстро, – сообщил он самке.

Поглощенный разбором полученной информации, он позабыл о том, что надо скрывать подобные способности, и не замечал того, что стал объектом интереса всей группы. Мозг Калина выстроил из полученных картинок логическую цепочку, и мальчик в тот момент, не задумываясь о последствиях, выдал людям перевод того, что ментально понял:

– Она – вожак стаи, и это ее дети. Подобных семей в этих землях великое множество, их ячейка – лишь малая часть, а это – ее охотничьи угодья.

– Что значит – великое множество? – прервал перевод Лаки.

– Ну, как я понял, пять-шесть семей. Для нее – это очень много, – ответил Калин и продолжил пересказывать виртуальные картинки. – Меня приняла за своего, пожалела, потому что я такой страшный уродец, чужой детеныш, без стаи, заблудился, но умудрился добыть еду. Еда, кстати, это вы, – усмехнулся мальчик, – и она предложила идти с ней. Много еды – это хорошо. Хоть, я и уродлив, но удачливый охотник. Ей нужны такие в семье. Хороший охотник – это сильная стая, – завершил свой перевод Калин и растерянно спросил: – Блин, и чего делать-то?

– Что делать, что делать: глоту хрен приделать, – задумчиво ответил Лаки. – Врать будем, может, и прокатит. Короче, малой, говори этой заботливой мамаше, что мы – другой вид, а не твоя еда, просто, неполноценные, недоношенные, больные родились. А ты – один у нас умный такой, и ищешь со своими братьями мать, которая потерялась. Мы знаем, что она где-то в той стороне, и нам нужно пройти через город, а если это – ее территория, то не будет ли она столь любезна и не пропустит ли нас?

Калин напрягся, зажмурив глаза, и выдал самке очередной ворох картинок с легендой, предложенной Лаки. Тут же получил обратный рой мыслеобразов. Калин, негодуя, взмолился: столь путаное общение массой картинок выводило его из себя. Тяжко вздохнув, он принялся выстраивать логическую цепочку:

– Говорит, что в той стороне она не встречала нашей матери, она не проходила через ее территорию. Там есть только другая стая, но они охотятся на ее детей, и такую неполноценную семью, как наша, уж точно сожрут, как только учуют. Но она сегодня в хорошем расположении духа, прошлая ночь была сытной, поэтому отдайте самого слабого и можете проходить.

– О как, и кого же из нас она собралась сожрать? – спросил старик.

– Тебя, Лаки.

– Ну, тогда предложи ей поединок. Пусть самый сильный ее сын выйдет против меня один на один. Если сумеет загрызть, то так тому и быть – плата отдана, а если же нет, то, значит, я не настолько слаб, как она думает, и в таком случае, либо они нас пропустят, либо будет бой. А оно ей надо?

Мальчик перевел слова деда матери стаи. Та застрекотала, и из темноты появился крупный, жилистый самец темно-серого окраса, с множеством бугристых шрамов на теле. Он шел к людям, уверенный в победе, спокойно, вальяжно перекатывая своими мышцами под шрамами.

Он шел не биться – убивать. И если Калин правильно понял то, что «услышал», то от этого самца исходил хохот. Жуткий кобель шел и хохотал.

Лаки сняли с переносного сидения и, усадив на землю, отошли в сторону. Люди все так же стояли, сгруппировавшись, с оружием в руках, готовые в любой миг вступить в бой. Лаки сидел спокойно и даже расслабленно, положив руки на культи. В одной руке он сжимал нож, большой, с широким лезвием. Когда между ними осталось всего лишь пара метров, дед зачем-то переложил нож в левую руку, хотя, сам являлся правшой. Калин сильно беспокоился за судьбу Лаки и, видя, что противник ему достался действительно матерый, не понимал, зачем старик урезает свои шансы на победу.

Подойдя на достаточное расстояние, мутант прыгнул, разинув в полете пасть и одновременно делая замах лапой для удара. Лаки упал на спину еще до того, как острые когти коснулись его плоти. Мутант промахнулся совсем чуть-чуть и, грохнувшись всем телом на безногого старика, так и замер, лишь мелко подрагивая скрюченными лапами. Мать обеспокоенно застрекотала, но ответом ей была лишь забористая матерная брань старого моряка, просоленного морского волка.

– Уберите эту тварь с меня, – прохрипел он из-под мертвого тела, – тяжелый, падла, дышать нечем.

Нушик, с опаской озираясь по сторонам, шагнул вперед и, ухватив мутанта одной рукой за заднюю лапу, стянул его с деда. Лаки, по-старчески охая и кряхтя, уселся разминать плечо.

– Ну, что, будем драться или пропустишь? – спросил он у матери семейства.

Калин перевел ей слова предводителя похода и тут же получил ответ:

– Она говорит, что наша мать вырастила хорошую стаю, сильную и хитрую. Она спрашивает, может ли забрать тело своего сына, или мы сами его съедим?

– Да пусть, на хрен, забирает, – отмахнулся Лаки, – не жалко.

– Она прощается с нами, – продолжил толмачить Калин, – и предупреждает, что в той стороне есть Лоно. Оно опасно.

– Что такое Лоно?

– Не знаю, – пожал мальчик плечами, – как понял, так и пересказал.

– Ладно, доживем – увидим, чего она там тебе талдычит. Сажайте меня обратно, да поехали, пока эта мамашка не передумала.

Пройдя немного вперед, Калин обернулся. Самка стояла, провожая людей незримым «взглядом», а чуть в стороне ее дети шустро поедали поверженного брата.

* * *

– Рассвет скоро, – недовольно бурчал Жека, шагая вслед за Гоблой. – Если в ближайший час не дойдем до укрытия, то превратимся в жаркое.

– В жаркое мы превратимся ближе к полудню, а до него еще достаточно времени, так что топай, Жека, и не наводи смуту, – ответил ему проводник, не прекращая хода.

Но Жека словно не слышал старого знакомца и продолжал ныть:

– Зря я в этот рейд отправился, вот как чувствовал, что надо было остаться. И мужики, наверно, целы бы остались, и с вами бы не столкнулся. Рисковые вы, психи, а пацана и вовсе Кардиналам сдать надо, а не таскаться с проклятым, пока Боги не покарали. Может, все ваши беды как раз из-за него. Сколько вы катались по Империи, и никогда с властями особых проблем не возникало, а тут…

– Слушай, – остановился Гриня и в упор посмотрел мужику в глаза, – заткнись, а.

– Да, Жека, завали хавальник свой, пока тебя самого не сдали, куда положено.

– И ты с ними заодно? Ты, Гобла, умный мужик, и как только вляпался в это де…

Договорить Жека не успел: кулак Норга коротко стукнул говорившего в лицо, и тот, охнув, «поплыл», оседая на песок. Ухватившись обеими руками за разбитый нос, гундосо пробурчал нечто нечленораздельное, но явно матерное. По его руке поползла кровавая дорожка, медленно затекая в рукав.

– Дайте ему что-нибудь, пусть прикроется, пока на запах крови глоты не пожаловали.

– Норг, ты – кретин, – сказал Гобла, вскинув брови и со вздохом закатив глаза. – Ветер у нас куда дует?

Путники, не сговариваясь, облизнули указательный палец, принялись определять направление ветра, и только Лаки с Норгом выставили не палец, а кончик языка, и повернули головы, улавливая легкое дуновение местного самума.

Обратив на это внимание, Калин сделал еще одну заметку себе в уме.

– Везуха, блин, – с облегчением выдохнул Гриня, – восточный.

– О, поменялся, точно везуха, – хмыкнув, Гобла скосил взгляд на Калина.

Мальчик, пользуясь временной передышкой, снова возился со своим зверем.

– Кажется, сегодня нам Боги благоволят, – расплылся Нушик в счастливой улыбке. – Если это не обман зрения, то там, впереди, строение и даже, кажется, с крышей.

Калин всмотрелся в указанном направлении и тоже увидел многоквартирный дом, столбом возвышающийся посреди песков.

«Странно, – удивился мальчик, – откуда тут взяться дому? Кругом пустыня, и вдруг одинокий дом, да еще и почти целый».

Но подобная мысль, видимо, пролетела только у мальчика в голове, потому что мужчины, подхватив свои вещи и радуясь, как дети, рванули к укрытию от солнца.

Звезды погасли, на горизонте зарождался новый день.

* * *

Внутрь влезли через оконный проем, съехав вниз по песчаной насыпи, почти полностью заполнявшей комнату; оказались в узком коридоре. Общались меж собой только жестами, не произнося ни звука. Двигаться старались как можно тише. Именно эта квартира для дневки не подходила, если только туалет. Как ни странно, но он сохранился почти полностью, пострадал лишь внешний вид, но сам санузел был цел. Для одного, пусть даже трех человек – отличное место, чтобы переждать пекло, но не для семи. Если только, в самом крайнем случае, набиться, как сельдь в бочку, лишь бы выжить, но не отдохнуть. А хотелось нормальной, горячей еды и хорошего отдыха. Считай, сутки целые на ногах, и столько нервотрепки – устали все, вымотались почти под ноль. Разбившись на пары и одну тройку, разошлись на «зачистку» строения.

Вскоре все собрались снова в кучу, сообщив, что место для дневки чистое – ни души. Кроме них никого тут нет. Выбрали для отдыха комнату, и пока готовились к завтраку, рассказали, кто что видел.

– Странное это место, – начал Гобла. – Я два раза ходил этим путем, но не замечал его. Хотя, могли и проглядеть. Если бы со стрекунами не задержались, то прошли бы тут еще в ночь. А в потемках пройти мимо – это запросто.

– А вещи? – поддержал разговор Нушик. – Ты ведь тоже шмотки чьи-то нашел?

– Да, – кивнул Гобла, – нашел. И этот тоже, в сумках чьих-то ковырялся, – махнул небрежно головой в сторону Жеки.

– Ну, и что с того? – Жека моментально встал в позу. – Ну, выели людей тут, а шмотье осталось. Кто первый взял, тому и принадлежит.

Калин с долей презрения глянул на Жеку:

– Ты, вообще, видел, сколько тут всего валяется? Глянь, и спальники разложены, и котелок висит над холодными углями. А крови нет нигде. Если бы выели, кровь, следы борьбы остались бы. А тут, словно сидели люди, и не стало их. Исчезли. Не было тут боя. Нападения не было, а люди исчезли.

– Не гони волну, малыш. Не нравится, так вали наверх и сиди под солнцем, – возмутился Норг и так злобно посмотрел, что мальчик предпочел замолчать и больше не нарываться на грубость.

Но душу кольнули жгучая обида и злость на Норга, да и на всех остальных почему-то. Калину показалось, что каждый из них желает его смерти. Хочет завладеть его волшебным ножом, монетами, вшитыми в подкладку куртки, а самого – прирезать или сдать Кардиналам.

– Ага, так он и пошел, – с ненавистью глянув на Калина, пробурчал Жека. – Он же специально нас всех шугает, чтобы мы ушли, а сам все найденное барахло к своим рукам прибрать хочет.

– Да нужно мне ваше барахло?! – не выдержал мальчишка такого обвинения.

– Вот, уже и наше? А тебе, значит, ничего и не нужно? – прищурив глаз и чуть подавшись вперед, елейным голосом поинтересовался Жека, – может, ты специально нас сюда привел, чтобы своим тварям скормить?

– А ну, хватит сраться! – рявкнул дед. – Успокоились все!

Голос Лаки немного отрезвил горячие головы, но не все вняли его приказу. Жека, оскалившись, бросился на Калина, намереваясь пырнуть того ножом в бок.

Мальчик ловко увернулся, а Жека, споткнувшись об выставленную ногу Нушика, грохнулся на пол.

– Поучите его немного, ребята, – отдал приказ Лаки, глядя на поднимающегося мужика, – только до смерти не зашибите.

Калин стоял в сторонке и смотрел на всех затравленным волчонком.

– Сядь, Калин, – приказал Лаки, и в голосе его чувствовался металл. – Смуту в семье я не потерплю и подлости подобной, – глянул горящими глазами на уже валяющееся и стонущее от побоев тело Жеки, – тоже. Уберите отсюда этот мешок дерьма и садитесь есть. Отдыхаем до заката и выходим. Смена караула, как обычно. Калин, ты четвертым будешь.

Приказ деда выполнили. Ели молча, но друг на друга поглядывали с недоверием. После трапезы разошлись спать, оставив караульного. Каждому казалось, что на него вот-вот нападут, и каждый держал наготове свое оружие и вслушивался в малейший шорох, делая вид, что спит.

Калин тоже лежал, ожидая подлого нападения, но не заметил, как задремал. Резко проснулся он оттого, что Полкаша куснул за руку. Ночной зверек уже настолько привык к ритму человека, что перешел на дневной образ жизни. Мальчик сел на своем спальнике, вынул мрякула из переноски, погладил. Пока гладил зверя, окинул взглядом спящих людей и подумал, что что-то тут не то, что-то не так. Назойливая мысль жужжала в мозгу, но так и осталась неуловимой. Мрякул вел себя беспокойно, нервничал, посылая Калину волны страха. Так ничего и не поняв, Калин напоил зверька, дал еды и все же решил осмотреться, заодно и отлить. Войдя в уборную, он привычно встал возле унитаза. К журчанию вдруг добавились странные звуки, тихий шорох, словно волоком чего-то подтягивали, и влажное чавканье на грани слышимости. Не прекращая своего дела, мальчик медленно повернул голову в ту сторону и посмотрел в коридор, достаточно сильно залитый дневным светом, исходящим сверху, с лестничной площадки.

Двери отсутствовали, ни одной не было нигде, окна нижних этажей полностью находились под песком, и сдерживало этот песок мутное подобие стекла. Никто не обратил на него внимания, хотя, видели все, и даже то, что на стенах сохранились обои и кое-где стояла мебель, тоже никого не удивило. Выглядело все так, будто трагедия произошла всего пару лет назад, и даже домашний уют еще до сих пор не выветрился. В самих комнатах было мрачновато, но достаточно хорошо все видно, особенно, когда глаза привыкнут к сумраку. Калин пошел на звук. Жеку унесли недалеко, всего лишь в соседнюю комнату, и бросили там под стеночку приходить в себя.

Калин остолбенел, когда разглядел, что тело постепенно затягивается в ожившую стену, и судя по звукам, стена его ест. Ужас!! Калин приложил ладонь к дверному косяку и почувствовал, как тот пульсирует. Нет, это не стена его ест, это дом сжирает плоть. «Лоно опасно», – вспомнил он предупреждение мутанта.

– Вот же, черт! – выругался Калин и кинулся к своей группе с намерением срочно, немедленно всех будить.

– Это – дом!! – выкрикнул Калин, ворвавшись в комнату, где спали все вповалку, и даже дежурные. – Вставайте! Проснитесь! – трепал он ребят в попытке разбудить, но они были словно не в себе, будто пьяные. – Да очнитесь же!! – орал пацан, поднимая то одного, то другого. – Он Жеку сейчас жрет! Там! Гляньте сами. Да очнитесь же вы, наконец! – и только после пощечин люди начали «просыпаться». – Посмотрите вокруг! Это все нереальное. Это – Лоно! Сваливать надо, пока оно и нас не сожрало!

Первым пришел в себя Лаки.

– Где мы? Что это? Чего кричишь?

– Это хищное Лоно, – продолжая приводить в чувства остальных, ответил Калин. – Сваливать надо, пока оно и нас не сожрало!

Кое-как достучавшись до сознания людей, Калин кинулся второпях собирать свои вещи, как вдруг его позвал откуда-то голос Дока:

– Взрывник! Ты слышишь меня, Взрывник? Не уходи, постой! Я наконец-то нашел тебя. Идем домой, сынок, теперь все будет хорошо…

Глава 22

Когда Калин увидел, что стена дома поглощает Жеку, всплеск его эмоций был настолько силен, что ненароком сбил наведенный Лоном морок. Перед глазами предстала совершенно иная картина: комната, в которой ребята устроились на дневной отдых, теперь выглядела как полусфера, неровная, склизкая, в темно-бордовых тонах с синими прожилками венозной системы и отдавала гулкой пульсацией в ушах, подрагивая в такт звуку. Коридор-отросток в виде кишки, ведущий, судя по увиденному там, в желудок. Мальчик с ужасом понял, что они находятся внутри живого организма, и его тут же вырвало – таким образом отреагировала его нервная система на потрясение.

Все члены команды валялись в бессознательном состоянии, и мальчишка с остервенением принялся их приводить в чувство…

Лоно

Движение… Куда угодно, в любом направлении, но с неизменно медленной скоростью. Нести это огромное тело быстрее невозможно, да и необходимости нет никакой. Кто способен в этом мире причинить вред и боль этому организму? Никто. Рождаясь бесполым, это существо двигалось беспрерывно на протяжении всей своей не такой уж и скоротечной жизни. Тридцать, а иногда и сорок лет для существа с зачатками разума и ментальными способностями такой мощи, как у Лоно, вполне достаточно.

Охота и движение…Вернее будет сказать, охота в движении. Как только Лоно могло дотянуться незримой сетью мысли до своей жертвы, оно еще больше замедлялось и готовилось к встрече. По мере приближения обреченных оно все больше и больше знало о них. Мозг Лоно подсказывал, чем и как привлечь еду.

И так изо дня в день, не зная усталости, двигалось оно к заветной цели. А цель у него и всех его сородичей была одна – продолжение рода. Хотя свойственный им процесс родами назвать можно было только с большой натяжкой. Примерно за два года до естественной кончины в задней части тела появлялся нарост, который с каждым днем все больше и больше разрастался и тяжелел. И вот наступал момент, когда нарост этот отваливался от спины Лоно и повисал на чем-то смутно схожем с пуповиной. И еще на протяжении шести месяцев болтался за «мамой», питаясь через эту самую пуповину. Но не только питательные соки попадали таким образом в дитя, но и все знания и память прошлых поколений…

И вот эта гроза земли, наводившая ужас на всех обитателей этих мест, впервые за свою жизнь – да что там, свою, если покопаться в памяти предков, то и в ней не сыщешь ничего подобного – осталась без добычи. Мало того, еще и бита была своим же оружием. Некто, очень похожий на глота, не только посмел сопротивляться его воле (так и глоты пытались, и стрикуны), но еще и вырвался из ее сетей. Вдобавок ко всему еще и остальных жертв сумел пробудить, чем привел ее в смятение. Растерявшись и не зная, как поступить, Лоно не попыталось остановить и вновь заманить в сети сбежавшую еду, нет, оно собрало всю свою мощь ментального воздействия и обрушило его на голову этого странного и пугающего существа. Именно поэтому людям удалось выбраться из ее ловушки и сбежать, очень уж сильно существо было обескуражено первым своим промахом. Об этом никто не должен узнать, а значит, и рожать Лоно не станет, и все знания ее и прошлых поколений канут вместе с ней. Лоно остановилось.

* * *

Выбравшись из нутра неведомого существа, люди, к своему великому удивлению, оказались не посреди пустыни под палящим солнцем, как ожидали, а на окраине города, среди многоквартирных прямоугольных домов. Чудом избежав смерти, они бежали без оглядки, петляя узкими проулками, ведомые Гоблой, который и тут ориентировался так, словно знал каждый закоулочек. Спрятавшись в тени широкой арки, группа остановилась перевести дух.

– Что за черт?! Где мы?! – часто дыша, спросил Гриня и поудобнее поправил перекинутое через плечо тело мальчишки.

Легким Норга досталось не меньше, он, опустив на землю сумки, уперся руками в колени и, согнувшись, пытался восстановить сбившееся дыхание.

– В городе, не видишь, что ли, – сказал он, как только чуть пришел в себя.

– Тс-с! – шикнул на них Гобла. – Глоты!

Говорившие выглянули из своего укрытия: длинная, широкая улица, видимо, центральная, с на века застывшими силуэтами строений, дорожных знаков, машин и других атрибутов цивилизации.

Какое оружие массового уничтожения использовали далекие предки этой параллельной вселенной, неизвестно, но, помимо радиационного заражения, оно еще имело и эффект остекленения. Судя по увиденному, взрывной всеразрушающей волны тут не было – все стояло на своих местах, словно застывшее и замороженное, как статуи. Транспорт с распахнутыми дверцами, столики уличных кафешек, светофоры, и даже осколки проводов кое-где виднелись, но ни людских фигур, ни животных не было. Скорее всего, этот эффект возымел действие исключительно на неорганику. Время над получившимся от взрыва материалом оказалось не властным. Разрушилось лишь то, что было разбито уже вручную выжившими и мутировавшими жителями города и зашедшими сюда «гостями». Растительности также нигде не было: на глаза не попалось ни единой травинки. Мертвая… совершенно мертвая земля.

Метрах в трехстах от выглядывающих наружу людей на противоположной стороне улицы у разбитой витрины два существа, очень похожих на человека, ожесточенно дрались, что-то отнимая друг у друга и не замечая уставившихся на них путников.

Резко захлопнув рты и глянув в указанном Гоблой направлении, Норг и Гриня аж присели от испуга.

Нушик держал деда на руках. Усадить его на прикрепленное к спине сиденье времени не было, поэтому, подхватив безногого на руки, он так и ломанулся, спасая себя и своего названого отца. Остальные члены команды были нагружены рюкзаками, кто – чьими, не понять, в панике бегства похватали то, что первое попалось под руку, и дали деру.

Гобла быстро сориентировался на местности и, призывно махнув товарищам, пригибаясь, припустил трусцой вдоль стены длинного здания.

Передвигались короткими перебежками от укрытия к укрытию, постоянно останавливались, прячась, осматривались. Гобла точно знал, куда ведет группу.

– Сюда, скорее, – шепнул он, указывая на парадный вход в полуразрушенное здание.

– Думаешь, не попалили нас? – взбегая по ступенькам, решил поболтать Гриня.

Норг пыхтел рядом, не отставал.

– Не-а, норм, – ответил он товарищу. – Слышали бы уже их. Шустрые же, твари. Догнали бы. Фух, сил уже нет.

Нырнув в мрачный со света вестибюль, они тут же притаились у стены недалеко от входа, давая глазам привыкнуть к сумраку.

– Вроде чисто, – всматривался Норг в мрачные силуэты былой обстановки.

– И я никого не вижу, – подтвердил Лаки. – Нушик, ссади меня, передохни.

– Не, норм пока, – ответил тот, сдув свисающую с кончика носа каплю пота.

– Опусти, говорю. У тебя руки дрожат.

Нушик молча опустил Лаки на пыльный пол и, фыркнув, как конь, обтер лицо ладонью.

– Куда теперь? – тихо спросил он у Гоблы, глядя тому в спину.

– Наверх. Я знаю это здание. Там место есть. Надежное. Было, по крайней мере, когда-то.

– Может, лучше в подвал? – предложил Гриня.

Гобла улыбнулся с такой иронией, что и слова были не нужны, и так все понятно, но он все же не удержался от подколки.

– Угу, давай. Тебя там с радостью встретят.

– Тут кто-то есть?

– Везде может кто-то быть, это город.

– Харе пиликать, – шепнул Норг. – Нушик, давай сменю?

– Да не, я сам.

Лаки вздохнул:

– Норг прав, перекидывай на него это чертово седло, а сам вон поклажу пока потягай, все легче, чем я.

– Не гунди, старый, справлюсь.

– Не спорь.

Нушик, более не пререкаясь, начал отстегивать многочисленные ремешки на своей груди.

– Ну, что вы там копаетесь, шустрее давайте, – поторопил их проводник, то нервно всматриваясь в темноту, то выглядывая на улицу.

Раскаленный воздух колыхался маревом, искажая пространство, и создавалось впечатление, что все неодушевленные предметы ожили и шевелятся.

– Идем, идем, обожди чуть, ща, переседлаемся.

Пока они «переседлывались», Гриня аккуратно положил бессознательного Калина на пол и, присев рядом на корточки, прощупал у мальчика вену на шее.

– Жив, засранец. Вот не думал не гадал, что буду обязан тебе.

– Что там? – поинтересовался Норг, заглядывая через плечо друга.

– Вроде как спит.

Гобла мельком глянул на мальчишку.

– Не сон это. Может и не очнуться.

– Очнется, – кивнул Лаки, уже сидя в своей переноске на спине у Норга и застегивая последний ремешок. – Натура у мальца крепкая. Все, готовы мы.

Гобла окинул взглядом всю команду и остановился на Лаки, словно сомневался, размышлял, а стоит ли… Лаки смотрел в ответ, ожидая, что за этим последует. Гобла медленно полез за шиворот и молча извлек оттуда небольшой мешочек и полупрозрачную палочку с жидкостью двух цветов.

– Итак, – начал он, – я иду первым, Норг с Лаки за мной, Гриня малого тянет, Нюша, ты замыкающим будешь. Держи, – протянул он Нушику мешочек. – Щепоть берешь и вот так кидаешь. Это что бы запах следа отбить. Понял?

– Угу, – кивнул тот, принимая туесок, и при этом покосился на Лаки.

В воздухе повисло напряжение, но никто ничего более не сказал.

Путники подобрали всю свою поклажу, разместив ее на себе как можно удобнее, приготовились к дальнейшему передвижению.

Опытный глаз Лаки заметил, что парень сильно нервничает, украдкой поглядывает, следит за всеми, за каждым движением, словно боится нападения.

– Готовы, – отрапортовал Норг.

– Ну, да пребудут с нами боги, – тихонько шепнул Гобла и повернул маленький ключик, вмонтированный ровно в середине этой палочки, встряхнул, перемешивая цвета.

О, чудо! Она стала светиться. Неярко, но вполне хватало, чтобы видеть, куда ступаешь, и не убиться в потемках. Глядя в темноту, Гобла судорожно передернул плечами и, обмахнувшись священным знамением, двинулся вперед, стараясь не наступать на вездесущие осколки.

Чем выше они поднимались, тем было светлее. На душе стало немного спокойнее. Все же биться, когда хоть что-то видно, намного приятнее, нежели в кромешной темноте. Невидимый враг хуже, чем просто враг.

– Сюда, – шепнул Гобла, заходя в глухой кабинет без окон.

Воздействие неизвестного излучения тут оказалось минимальным и, чем ближе к закрытым дверям, виднеющимся в дальнем краю комнаты, тем меньше было остекленения материалов. Поковырявшись немного с замком, Гобла, натужно крякнув, слегка приоткрыл тяжелую дверь и закатил в темное помещение свой «фонарик», обождал, внимательно всматриваясь в тени, и только после этого вошел.

– Чисто, – раздался его голос из комнаты. – Заходите. И дверь заприте.

Гости встали у порога, не уверенные, стоит ли заходить. Из коридора послышались звуки, где-то на лестничных пролетах что-то грохнуло. Ребята влетели мигом и тут же заперли за собой двери.

– Гобла! – позвал Лаки. – Ты куда нас притащил, сукин сын?

– Нора это. Тут можно укрыться, переждать опасность, отдохнуть и зализать раны. Так что располагайтесь и будьте как дома.

Лаки усадили на одно из нескольких спальных мест, на соседнее положили Калина. Старик рассматривал обстановку внимательно, так как что-то его настораживало. Стол, две длинные лавки, табурет, несколько спальных мест, оборудованных прямо на полу, полки на стенах, пара больших коробов, похожих на домашний сундук. Вроде все и обычно, но мебель непривычная, немного иная. Пока мужчины разбирали принесенные сумки, а среди них оказались и совершенно чужие, прихваченные в панике в утробе Лоно, их проводник по-хозяйски исследовал содержимое полок и ящиков, при этом вид у него был донельзя счастливый, словно домой вернулся после длительной отлучки и теперь проверяет, а все ли тут на месте. Лаки наблюдал за парнем с задумчивым видом.

А мальчику, тем временем, становилось все хуже. Лоб покрылся потом, лицо искажалось различными гримасами. Он то счастливо улыбался, то стонал, то плакал. Около ребенка хлопотал взволнованный Норг.

– Да бесполезно его будить, – заявил Гобла, словно точно знал, что происходит с мальчиком. – Тут по-другому надо. Мы ему не поможем.

– Ну? Говори, – буквально буравил его Лаки тяжелым, не предвещающим ничего доброго взглядом.

– Нечего мне говорить, – отмахнулся парень.

– Да неужто? А мне кажется, что есть. Говори, как пацану помочь?

– Да не знаю я ничего, – дал Гобла задний, поняв, что и так уже сболтнул слишком много.

– Говоришь, ты всего пару раз через перешеек ходил? Память просто хорошая? И в город только разок попадал? А штуки эти твои светящиеся и пыль в туеске, чтобы след скрыть, завалялись у тебя совершенно случайно и вообще неизвестно откуда взялись. Так? Правильно я тебя понимаю?

Взгляд у парня был донельзя печальный и даже немного безразличный. Он прекрасно видел, что у всех нервы на грани, и каждый желает слышать ответ, но какова будет их реакция на правду? Возможно, его сейчас убьют, а может, и нет. Не зря же он напрашивался в их команду, понимал, что там ему самое место.

Лаки продолжал вопросительно смотреть на парня.

– Гобла, кто ты?

– Ну-у… протянул тот и задумчиво почесал давно небритую щеку, – скажем так, ты верно подметил. Но сейчас я ничего говорить не стану. Тут либо вы мне верите, либо он умрет, – глянул он на Калина. – Да и вы тоже, потому что навряд ли самостоятельно выберетесь из города. Нет-нет, я вам не угрожаю, просто занесло нас в очень нехороший район. Пацан ваш, как вы уже заметили, с Божественным сюрпризом оказался, и тут клин клином надо. Непонятно объясняю, да?

Все стояли молча, набыченно взирая на рассказчика, и души их терзал гнев. Лаки вздернул бровь, тем самым приказывая Гобле продолжать.

– Он не спит. Я видел уже такое. Мальчишка сейчас будто в другом мире и воспринимает его, как реальную жизнь. Погибнешь там – умрешь и тут. Надо проникнуть в его голову и убедить, что все вокруг нереально. Только так он проснется. Чем дольше тянуть, тем тяжелее потом будет его вернуть обратно. И я знаю, кто способен его вытащить из этого дерьма. По крайней мере, он может попытаться. Но тут уже вам решать, довериться мне, или нет.

– Да кто ты, черт возьми? – подскочил с места Норг, намереваясь ухватить парня за грудки и тряхнуть, как следует, но был остановлен взглядом Нушика.

А Лаки напряженно размышлял.

Печальная ирония так и не сходила с лица странного парня, его сверлили взглядами, но его это не беспокоило. Нервничал он по другому поводу – мальчишке с каждой минутой становилось все хуже, а дорога туда и обратно некороткая и далеко не безопасная. Успеет ли?

Наконец, Лаки отмер:

– Где гарантия, что ты нас не подставишь?

– Нет гарантии, Лаки. Тут либо пан, либо пропал. Игра ва-банк. Я уже поставил на кон свою жизнь, когда решил укрыть вас тут, и теперь вынужден выставить жизнь еще одного человека, дорогого для меня. Так что, все по-честному. Решайся, пока не поздно, мне еще на дорогу время нужно, а вы тут резину тянете.

– Чего мы тянем? – удивился Гриня.

– Не важно. Время идет. Решайте, верите вы мне, или нет.

* * *

После ухода Гоблы напряжение у мужчин не спало, наоборот, только возросло. Они долго спорили: уйти или остаться, и кто такой на самом деле этот Гобла. Предположения выдвигали разные: и что он в рабство их продать хочет, и что имеет отношение к облаве и собирается их сдать заказчику, поэтому, когда к ним стукнули условной комбинацией, все вздрогнули и уставились на дверь.

– Открой, – сухо приказал Лаки Нушику.

Нушик поднялся с лавки, неуверенным шагом подошел к дверям, взялся за задвижку и, обернувшись, вопросительно посмотрел на друзей. Все уже стояли в полной боевой, при случае готовые защищаться до последнего вздоха. Лаки кивнул.

Нушик убрал задвижку, встал наизготовку. Дверь медленно приоткрылась.

– Нас двое, – раздался знакомый голос Гоблы. – Заходим.

Первым вошел проводник, следом – невысокий мужчина в длинном, темно-сером плаще с накинутым на голову капюшоном, закрывающим все лицо.

– Добра вам, – поприветствовал незнакомец приятным баритоном. – Разрешите осмотреть мальчика?

Нушик задвинул засов на место, внимательно следя за вошедшими.

– И тебе добра, – ответил за всех Лаки. – Проходи, – указал он неизвестному мужчине в сторону Калина.

Не мешкая, тот подошел к ребенку и присел рядом. Разомкнул мальчику веки, посмотрел в глаза, взял его ладонь и так замер. А Гобла спокойно уселся за стол, напившись воды. По нему было видно, что дорога далась нелегко, он принялся жевать с завидным аппетитом, не обращая внимания на напряженное настроение окружающих. Прошло минут десять, Гобла, уже наевшись, отвалился от стола, а мужик в плаще так и сидел, будто статуя. Ребята за это время немного расслабились, поняв, что убивать их действительно никто не собирается.

Первым не выдержал Норг.

– Почему он ничего не делает? Что это, шутка?

– Он сказал, что поможет, – Гобла ковырялся в зубах кончиком узкого ножа, в простонародье прозванного «чистилкой». – Я не вмешиваюсь и вам не советую.

Гриня тихо подошел к ложу больного и, присев на корточки, попытался заглянуть под капюшон. Видимо это ему удалось, потому что парень мгновенно побледнел и шарахнулся назад, завалившись на пятую точку, тут же подхватил выпавшее оружие и направил его в сторону неизвестного. Тот как сидел, так и сидел, не шелохнулся даже.

– Не сметь! – тут же рявкнул дед, останавливая всех остальных от нападения на странного человека, и Гоблу заодно, потому что проводник уже встал на защиту того, кого привел, сжимая в руке боевой нож, а не «чистилку».

Вперив разъяренный взгляд во встревоженного проводника, старик грозно приказал, не приемля отказа:

– Говори! Говори или, Ганом клянусь, ни ты, ни он отсюда не выйдите.

– Убьете нас – сами погибните. Вам самостоятельно город не покинуть. Сейчас вы даже из этой постройки выйти не сможете, потому что вас тут же разорвут на куски. Мы не смогли оторваться и притащили на хвосте парочку тварей, так что стоит вам покинуть укрытие, – нервно хихикнул Гобла, – веселье гарантировано.

– Кто это? – указал дед на странного лекаря.

– Мой отец.

– Ни-ни-нихрена, эт-то глот! – заикаясь, выдавил Гриня, поднимаясь на ноги.

– Ну, да, – пожал Гобла плечами, слегка улыбаясь, – есть немножко.

– У-у-убери его нахрен от-тсюда!

– Да поймите же, никто вас трогать не собирается. Не думал я, что так выйдет. Хотел по южному краю быстренько пройти, передохнули бы там в одном укромном местечке, да и через пригород ушли бы. Оттуда до деревни рукой подать, там тоже нора безопасная есть, день отдыха и еще один переход до леса. Все должно было быть быстро и четко, как и всегда, но эта тварь решила нами пообедать и сломала весь план. Вы себе даже не представляете, как сильно она изменила поворот истории. Все должно было быть иначе.

Гобла вздохнул, сутуло сгорбив спину, опустил голову. Присев на край лавки, окинул всех глубоко печальным взглядом, продолжил уже более тихим голосом:

– Мы, глоты… Да, да не смотрите так на меня, я тоже глот, так вот, мы, глоты, делимся на две категории: на нормальных и на сдвинутых. Сдвинутых глотов вы видели, и это далеко не все их представители. Вариаций уродства очень много, но дело тут не только во внешности, но и в разуме. В поведении. Тут долго объяснять, скажу только: одни ведут себя, как дикие животные, едят сырое мясо, не стесняются наготы и вообще ведут себя крайне скверно, вплоть до того, что пожирают друг друга. А есть другие, которые живут нормальной жизнью, воспитывают детей, читают книги, изучают историю предков и пытаются жить нормально, по-человечески, соблюдая свои законы и традиции. В вашем мире, мире людей, принято избавляться от необычного потомства, и даже если человек внешне вполне нормальный, но у него вдруг открываются странные умения, вы называете его проклятым и устраиваете травлю и отлов с последующей сдачей Кардиналам, если, конечно, он доживет до этой сдачи, – Гобла иронично усмехнулся. – А у нас не принято убивать своих детей, какими бы они ни рождались. Наши предки многие столетия жили в подземельях и сейчас там живут, а на поверхность поднимаются за пропитанием. Вы топчете живую землю, не задумываясь о ее ценности, а мы рискуем жизнями, чтобы натаскать ее для посадки растений, проходя через пустыню туда и обратно. Мы охотимся на диких, но не для еды, а безопасности ради, а вот стрикунов и других подобных им тварей кушаем с удовольствием. Это основная наша пища, и мясо их очень вкусное, особенно, если повар умелый. Гриня, умоляю, не делай ты такие глаза, не едим мы людей и даже сырым не питаемся, ну, только если нужда совсем припрет, а так готовим, так же, как и вы.

– Ты не похож на глота, – усомнился Лаки, внимательно слушая рассказ парня.

– А много ли ты встречал нормальных глотов до меня? – усмехнулся Гобла, явно наслаждаясь моментом. – Не, ну вообще-то да, я не похож на большинство своих сородичей. Мне посчастливилось родиться чистым. В последние годы у нас все чаще и чаще начали появляться малыши, как обычные люди, с такой же внешностью, как и у вас.

Лаки вопросительно изогнул бровь.

– И ты спокойно живешь среди людей?

– Ага.

– Бред.

– Почему это, бред? Нормально все. Я никому вреда не наношу. Ну, не считать же пару разбитых носов и пьяные драки, – улыбнулся парень. – У нас недавно родилось сразу аж четверо условно человеческих детей. Что же им, так и сидеть под землей, если есть шанс на нормальную, безопасную жизнь под солнцем? У тебя есть дети, Лаки? Нету? А у меня есть. И я сделаю все, чтобы хоть дочь жила лучше, чем ее брат и дед. Так же поступил и мой отец в свое время, отдав меня в приемную семью, и тем самым даровал шанс на другую жизнь.

Лаки удивился.

– У тебя? Дети? Да ты же образец разгильдяйства. Оболтус.

– Да, двое. Сыну девять, а дочке трех еще нету.

– И она такая же, как и ты? Ну, в смысле, нормальная?

– Да, – кивнул Гобла. – Внешне да. Но внутренне мы все равно наделены Божьим даром, тем или иным. Одни умеют двигать предметы взглядом, другие – замораживать воду. А кто-то вот так, как мой отец, может залезть в твою голову и увидеть в ней все то, что ты скрываешь. Страшно? Вот потому-то вы, люди, и уничтожаете всех тех, кто умеет больше, чем вы. Потому что боитесь. Тех, кого Боги наградили, а не прокляли, как преподносят ваши адепты, вы выискиваете и уничтожаете. Вот скажи, Нюша, разве твое умение – проклятие? Разве оно не выручало тебя и твоих близких?

При этих словах Нушик вздрогнул и с нескрываемым страхом вопросительно посмотрел на Лаки.

Гобла подмигнул ошарашенному мужику и улыбнулся.

– Да не коситесь вы так на меня, – вздохнул, – давно я понял, еще в лесу, когда ты ломился с Лаки на закорках впереди всех и такую скорость набрал, что, думаю, если бы ящера не схарчили, то и он бы за тобой не угнался, не то, что мы. А по пескам как вы чешете, так заглядеться можно. Все еле тащатся, сдыхая от усталости, а ты прешь и прешь, и пофиг тебе, что на спине пристегнуто семьдесят килограммов.

– Почти сто, – кивнул дед с гордостью.

– А, ну точно, еще же и седло это, и барахло впридачу. Вот о чем я и говорю, разве такое обычному человеку под силу? И мальчишка у вас необычный очень. Никто не задумался, когда с маром случай был? Не? А я задумался. Вы просто не знаете, что эти животные, как и многие другие, умеют влезать в голову и чувствуют подобных себе. Вот и привязался к Калину, приняв его за своего. И стрикуны парня за своего приняли, а они общаются так же, как и мары – картинками. Мне отец рассказывал. Он тоже так умеет. Когда нас пленило Лоно, Калин сумел сбить ее морок и вытянуть нас, а сам принял весь ее удар на себя. Так что это, дар или проклятье? Молчите? – он ухмыльнулся. – Да и не отвечайте, я знаю ответ. Тех детей, кому предстоит выходить к людям, мы учим прятать свои способности, потому что у нас не принято скрывать дар, это часть нас, нашей обычной жизни, и дети не понимают, почему им грозит смерть.

– Почему вы их младенцами не отдаете в семьи таким же, как вы?

– Отдаем. Но не все родители согласны расстаться со своим чадом. К примеру, моя жена ни в какую не согласилась отдать Юми в приемную семью. Моя супруга тоже чистая внешностью, и мы жили среди людей почти четыре года, пока сын не родился. Роды я сам принимал, без посторонних, потому что младенец может быть не такой, как его родители. Я хотел отнести сына своему отцу, но она не смогла расстаться с ребенком. В итоге вернулась в город. Снова в подземелье, – лицо Гоблы при этих словах исказила боль, злая улыбка, скорее печальная насмешка над злодейкой-судьбой. – А вот второй ребенок получился чистый.

Молчание в помещении затянулось, тишина стояла звенящая до тех пор, пока ее не нарушил сильно севший голос глота в капюшоне:

– Гобла, воды.

Парень тут же подскочил, прихватил со стола кружку и, на ходу наполнив ее водой из фляжки, протянул отцу. Из-под широкого рукава виднелись лишь серого цвета пальцы… Глот принял посудину дрожащей рукой. Выпив, попросил еще, а потом сообщил всем, что с мальчиком дело очень плохо. Он сейчас находится в том мире, из которого не хочет возвращаться, и чтобы убедить его в нереальности происходящего, нужно время. А это не один день.

* * *

Гобла сидел в сторонке и с иронией наблюдал за спором. Гриня ни в какую не хотел верить в то, что не все глоты каннибалы.

– Лаки, ты сдурел? Да они его сожрут! – с пеной у рта твердил он старику. – Не может вот такая образина не жрать людей. Точно жрет! – уверял он и остальных. – Видели бы вы его рожу! – не без страха косясь на капюшон, добавлял, звучно сглатывая и неосознанно проверяя наличие меча на поясе.

Махнув Грине, чтобы тот умолк, Лаки, не моргая, уставился на пару глотов, сидевших в стороне от основной компании.

– Гобла, поклянись самым святым, во что вы там верите, что с головы этого мальчика и волоса не упадет.

– Клянусь, Лаки, я всем своим родом клянусь, что мы не причиним зла Калину, ни ему, ни его мрякулу, хотя зверь он и вполне аппетитный. Да шучу, шучу я. Полкана мы тоже заберем, отец сказал, что сейчас это единственная тонкая нить с реальностью, так что без мрякула никак. Калин пусть тут остается, отец за ним присмотрит, а вас я доведу до реки, которая за лесом, там и разойдемся.

– А не боишься, что мы твою тайну разболтаем?

– Не боюсь. Я ведь тоже проклятый. Мой дар – предвидение. Правда не всегда, падла, срабатывает. Но в карты играть помогает здорово.

– И что же нас ждет?

– А вот не скажу. Иначе жить неинтересно будет. Зная свою судьбу, вы можете ее изменить. Вообще, судьба крайне непостоянна. Любое, даже маленькое происшествие может изменить историю целого народа, не то, что одного человека. Боги, Боги…Не знаю, кто мне эти картинки вещает, Боги ли, Демоны, но, если Боги, то они крайне жестоки. Потому что они показали мне, что наши люди обучатся боевым искусствам, и благодаря этим знаниям мой клан сможет выжить в войне с другим кланом. Да, да, у нас и кланы есть, не удивляйтесь. Но вот же падла судьба, послала на мой путь это проклятое Лоно и все… А я так старался к вам влиться и все зря. Обучите ли вы теперь меня своим секретам боя? Сомневаюсь. Не убили сразу, и на том спасибо. Теперь уже не убьете, вижу, а до этого я по краю прошел, тоже видел. В дороге я вам еще многое расскажу – времени в пути будет достаточно, а сейчас нужно бы и отдохнуть. Все устали, а день будет нелегкий, набегаемся завтра вдоволь, – Гобла широко зевнул и потянулся, ища глазами место, где бы примоститься.

Стянув два матраца вместе, улегся с краю, а глот, все так же наглухо закутанный в свой плащ, лег лицом к стене и, кажется, тут же уснул.

– Д-да, ложитесь, ложитесь, я п-подежурю, – активно закивав, торопливо протараторил Гриня, косясь на глотов.

Гобла расхохотался от души. И даже Лаки усмехнулся и сказал, что, раз он так хочет, то так тому и быть – первая смена его.

Эпилог

«Когда-то люди считали, что их судьбы определяют звезды, движение планет, космические события и ветер перемен. Человечество и его колыбель – лишь песчинки в этом бесконечном пространстве вселенной. Но можно ли звезды воспринимать как нечто божественное и записывать их в создатели всего сущего? Легенды описывают сотни случаев, когда кто-то, вознесясь до небывалых высот, становился яркой и пылающей звездой.

Но Боги – не звезды. Боги… Кто они? Всего лишь выдумка, порождение человеческой фантазии или они все же… Боги? Древние греки верили, что Боги – это воплощение тех сил, событий и понятий, которые управляли миром еще задолго до появления Человека. Нам не дано понять божественности; мы можем лишь наблюдать, задумываться, делать выводы… просить их о помощи, покровительстве и защите, приносить жертвы и молиться, но даже все вышеперечисленное не делает нас ближе к пониманию существования, так не похожего на наше.

Подобно суровому урагану, который налетает без предупреждения, высшие силы врываются в наши жизни, чтобы разорвать ее на самые мелкие куски, разрушить подобно карточному домику, который с таким упорством мы, человечки, складывали. Боги жестоки. Они наказывают людей за проступки. Или это они просто так развлекаются? Но если вся наша жизнь – лишь тихое существование меж бесконечных ударов Судьбы, то что мы можем? Мы, люди? Мы, маленькие, жалкие существа, которые, всматриваясь вдаль, не замечают опасности у своих ног…

Но даже на смертном одре, даже разбившись вдребезги и потеряв все самое дорогое, мы боремся за жизнь. Мы даем отпор Судьбе, противимся чьей-то злой Воле или недоброй Случайности. Люди готовы грызть землю, ползти на руках и драться до тех пор, пока в них есть хоть малая капля крови и тепла. И пусть они Боги, пусть они могут разбросать нас по сторонам, словно ветер – кучку опавшей листвы, но пока мы живы, мы боремся.

Кто управляет судьбой, ходом событий, смыслом нашего существования? В конечном счете, это неважно. Потому что ведь пока есть те, кто будет сражаться, кто не отступится перед трудностями, не станет пасовать перед бедами и терять голову в самых нелегких обстоятельствах – Человек будет жить. И как бы жестоки не были Боги – Человечество не канет в Лету».

Закончив писать, Калин еще раз пробежал глазами по строчкам и, удовлетворенно кивнув самому себе, закрыл толстую, самодельную книгу, положил карандаш на место и, устало потянувшись, широко зевнул.

Конец первой книги

Примечания

1

Акинак – короткий одноручный меч, им пользовались скифы и другие народы Северного Причерноморья и Ближнего Востока. Длина лезвия – шестьдесят сантиметров, ширина – до восьми, весил около двух килограмм, обладал прекрасными колющими и режущими свойствами. Перекрестье этого меча, гарда, имело сердцевидную форму, а навершие напоминало брус или полумесяц. – Примечание автора.

Content

Катэр Вэй
По дорогам Империи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

Примечания