Евг. Бузни

ТРАЕКТОРИИ СПИДА

Книга первая

НАСТЕНЬКА

До начала этого удивительного повествования хочется сделать пару небольших примечаний.

Вступая в эту историю, я ощущаю себя, пожалуй, так же, как если бы, находясь в открытом океане в воде рядом с пустой, но спасительной лодкой, наконец, решился отпустить руку, державшуюся за борт, чтобы теперь самому плыть в неизвестность, пробуя силы. Как только рука разжата, сразу понимаешь, что изменить уже ничего нельзя, поскольку лодку мгновенно относит в сторону, а сам ты, погрузившись почти с головой в зеленоватый тёплый соус океана, постоянно колышущийся какой-то неведомой силой, оказываешься с ним один на один без какой-либо опоры и уж вынужден плыть во что бы то ни стало, плыть пока есть силы, плыть в надежде добраться до берега, который пока не виден, но обязательно есть в какой-то стороне.

И вот как я доплыву, а что доплыву, не сомневаюсь, и как выберусь на сушу — то ли меня выбросит взбученной волной и опрокинет на скалы, то ли выкатит на ласковый жёлтый песок — этого я совершенно не знаю.

И второе примечание не менее важное. Со словом «СПИД» я впервые познакомился давно, ещё тогда, когда оно имело для меня, как и для многих, лишь одно английское значение — в переводе с английского это слово означает «скорость». Есть, правда, и другие значения, но это главное.

Впервые приехав в качестве переводчика в Африку и разъезжая по африканской саванне в лэндровере, мне часто приходилось просить водителей то увеличить, то снизить скорость движения в зависимости от обстоятельств и потому естественно употреблять выражения, относящиеся к слову «СПИД» — «скорость».

Однако где-то в 1984 году, находясь опять-таки за границей, правда уже в Азии, мне стало попадаться на глаза в советских газетах, которые мы получали хоть и с опозданием, но регулярно, слово «СПИД» на русском языке, но с очень зловещим смыслом. Оно, к сожалению, не имело моего любимого значения «скорость», являвшегося всегда основой моей стремительной, боящейся остановок, жизни, а напротив, грозило всем непонятной и, кажется, незаслуженной остановкой по причине откуда-то взявшегося на голову бедного человечества непознанного наукой синдрома приобретенного иммунного дефицита, обозначенного акронимом СПИД.

Очень скоро мне не стало казаться случайным это совпадение названия страшной болезни и английского слова «скорость», ибо распространение болезни, соответствуя значению его английского эквивалента, шло по планете с огромной скоростью.

Но одновременно со СПИДом — болезнью в нашем любимом обществе — Человечестве с большой буквы — рождались другие болезни не менее жестокие, не менее разрушительные, но развивавшиеся и развивающиеся поныне с ещё большей скоростью, но по своим собственным законам, то способствуя собой развитию других болезней, то своей жестокостью отвлекая временно внимание от других, может быть чем-то менее жестоких болезней, но никогда не устраняя ни одну из них. Если бы можно было построить на бумаге графики их скоростей, то траектории были бы совершенно разными, но со множеством точек соприкосновения и пересечения. Вот что меня беспокоит.

Однако в путь. Лодка отпущена, а берег ещё ой как далеко. Поплыли же.

Москва 1987 года

После обеда, ближе к вечеру, погода обещала оставаться хорошей. Светило солнце.

Летом тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года предатели ещё не предали открыто своих кормильцев, казнокрады и взяточники, волею случая попавшие в тюрьмы, ещё не знали, что скоро выйдут из них и возьмут своё сторицей, будущие тысячи и миллионы торговцы на улицах ещё не знали отчего у них чешутся руки и скрежещут зубы, Ельцин не стал пока господином и не успел ещё услышать в свой адрес поднявшей его популярность фразы Лигачёва «Ты не прав, Борис», которая расхохотала тогда многих, но по сути была пророчески верной, Ельцин тогда ещё только готовился выступить против Горбачёва, который тоже не успел к тому времени раскрыть все свои перестроечные карты, и потому великая могучая страна просто не могла знать о готовящихся катаклизмах и по-прежнему верила, что их партийный и государственный лидер Горбачёв действительно собирается осуществлять именно то, что, размахивая руками, любил провозглашать прилюдно то с трибуны съезда, то остановившись будто случайно на улице какого-нибудь центра индустриального региона. Так что в пятницу, с которой начинает развиваться наше повествование, Москва во второй половине дня начинала спокойно, как обычно, расползаться по пригородным дачам.

Во многих-многих столичных учреждениях за несколько часов до конца рабочей недели уже нельзя было практически решить почти никакие вопросы из-за того, что одни служащие уже уехали будто бы по делам, а на самом деле по направлению к своим дачам, другие уже собираются туда же, третьи ничего не могут сделать без первых и вторых. Но это отнюдь не значит, что жизнь останавливалась или ломалась в такие часы. Деловые люди давно привыкли к установившемуся издавна порядку (точнее беспорядку) и не назначали решение важных вопросов на столь неудачное время, хорошо получить продвижение в центре.

Служители бесчисленных министерств, главков, кабинетов, контор или офисов, как их теперь называют знающие и не значащие английский язык, творческая интеллигенция редакций, издательств, советов, комитетов, жёны начальников и мужья начальниц, их родные и близкие, друзья и знакомые, подпевалы и запевалы, словом, белая кость многомиллионнонаселённого сложнейшего механизма огромного тела государства с большим неудовольствием вспоминали то недолгое время, когда у руля страны вместо киселеобразного, шамкающего вставной челюстью, многолетнего пловца по течению, позволявшего расслабляться себе и всем на тысячи километров вокруг, вдруг появился совсем не такой, к каким привыкли, а именно совсем другой — спокойный, собранный, тихоголосый, но удивительно твёрдый человек с умными глазами, глубоко проникавшими острым взглядом через учёные очки, человек, который не стал выкрикивать лозунги, не начал демонстрацию жестов на трибунах в сопровождении пустых обещаний, а чётко и прямо, из кабинетной тиши дал указание всем работать, а не праздно шататься по улицам, делать дело, а не болтать языками, немедленно увольнять прогуливающихся беззаботно в рабочее время.

Как они испугались, привыкшие просиживать время в кафе и ресторанах и получать при этом зарплату чуть ли не с доставкой на дом. Как они забегали и засуетились, создавая немедленно видимость работы и беспокойства о народном благе, как заторопились в свои кабинеты к определённому графиком времени, как стали требовательны к своим подчинённым, смахивая пот со лба и едва справляясь с одышкой, вызванной неожиданной и потому непривычной трудовой нагрузкой.

Впрочем, милый мой читатель, такие описания могут показаться скучными и малоубедительными. Поэтому не вспомнить ли нам хотя бы один из многочисленных, как капли проливного дождя, эпизодов жизни того удивительного тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года, когда в страшно короткий (с точки зрения истории) промежуток времени одни люди как бы воспряли духом, тогда как другим пришлось несколько приупасть духом. Для многих этот мгновенный всплеск истории проскочил незамеченным, но не для героев нашего повествования. Думаю, что каждый или почти каждый, кто решится пробежать внимательными глазами по страницам истории, которая выплывает уже на страницы книги, вспомнит, а может даже почувствует всем своим существом, что именно нечто подобное довелось ему видеть самому. Почему я так говорю? Потому что как-то рассказал я эту историю своим друзьям, и вдруг одна из слушательниц воскликнула: «Боже, это чистая правда! По-моему, я сама это видела!».

Ну что ж, тогда в путь! К правде жизни!

Дворняга

Небо над Москвой набухло осенью, и, основательно промокнув, сочилось мелким дождем на ещё неяркие пелерины дневного света, косо спадающие на улицу Горького с высоко задранных голов уличного освещения. Неуловимо быстро капли скатывались одна к одной, свивались в струйки, ручейки, сбегали с тротуара, и вот уже мчится, широко растекаясь по асфальту шоссе, поток воды навстречу несущимся на него колёсам легковых машин, разбрызгивающим воду в разные стороны совершенно беспричинно, лишь потому, что она оказалась на пути их бешенного вращения.

Колёса, колёса. Всегда ли они могут справиться с беззащитной водой? А если её больше и дождь сильнее? Не провернутся ли они вхолостую, неудержимо скользя к аварии?

На площади Маяковского, торопливо стуча каблучками, к подземному переходу шла невысокая женская фигурка. Театр сатиры, слегка сощурившись от дождя, с любопытством смотрел на прохожих глазами реклам, запоминая их ускорившиеся в последние годы походки, меняющиеся привычки, запросы, тенденции, тесно связанные с ускорением развития века. Заметил он и юркнувшую в переход фигурку, из-под голубого полупрозрачного плаща которой явно излучалось счастье юной особы.

Нет, она не была расстроена дождём. Сказать, что она его не замечала, тоже нельзя, так как голова с высокой причёской аккуратно укрыта капюшоном, плащ застёгнут до самой шеи, а в правой руке весьма беззаботно болтается сумочка с весомым содержимым, которым могли быть вечерние туфли и соответствующая косметика. Её молодость угадывалась, даже скрытая дождевиком, и по лёгкой топ-топ-топ-походке, и по летающей как попало в руке сумочке, и, наконец, по тому, что молодость всегда прекрасна и оттого заметна, особенно когда счастлива, какими бы дождями её ни мочило.

Театр своим зорким взглядом с высоты положения, хоть и за мутной сеткой дождя, заметил девушку, вынырнувшую в опускающийся вечер на другой стороне улицы и проследил за нею до ресторана «София», где каблучки быстро несли хозяйку в обход собравшейся очереди прямо к закрытым дверям. Огромное стекло двери, заключённое в прочные тиски креплений, покачнулось и отодвинулось. Девушка сказала «Простите!» и скрылась.

Театр опустил глаза на других, спешащих укрыться в вечерние заботы или от них, ибо то, что произошло дальше за стеклом не могло быть в поле его зрения и он вздохнул, поёживаясь.

А девушка действительно была молода, красива и счастлива. Дело, конечно, не в том, что её впервые пригласили в ресторан, хотя и в этом тоже. Ну кто же в восемнадцать лет не полон сыпящихся со всех сторон надежд, одна другой лучше, ожиданий, одно другого краше, и любви чуть ли не к каждому встречному? А тут ещё произошла целая серия совпадений. Впрочем почему совпадений?

Судьба. Никто, правда, по-настоящему в неё не верит, но так хочется и так приятно и так уж принято у друзей фатально произносить «судьба» когда либо что-то не получается, либо, напротив, слишком легко удаётся. Сейчас, например, судьба явно улыбалась Настеньке.

Да-да, нашу героиню зовут именно так. Ну, во-первых, месяц назад Настенька поступила в институт и не просто в какой полегче, а куда хотела — в МГПИИЯ, то есть в Московский государственный педагогический институт иностранных языков имени Мориса Тореза. Такое длинное название, но все просто называют его институт Мориса Тореза. Настенька пошла по стопам своей старшей сестры, которая успела не только закончить учёбу, но и вторично поехать за границу. Первый раз практика в Англии, теперь работа в Африке. Жутко интересно, как она пишет.

Второе совпадение в том, что в первый же день занятий в институте у Настеньки начался роман. Правда, так ещё может рано говорить. Но ведь всё сегодня с этим связано. А тогда только Настенька вышла с подругами на улицу и они повернули в сторону метро Парк культуры, как сзади раздался голос:

— Девушка, можно вас на минутку?

Их было трое и все, естественно, оглянулись. Не доезжая метра два до девчат, у тротуара остановилась чёрная «Волга» и водитель, молодой парень, высунулся из окна дверцы и махал рукой.

— Вы нас зовёте? — Поинтересовалась Наташа, имея в виду всех троих. Она шла с левой стороны и оказалась ближе всех к машине.

— Да нет, вашу соседку.

— Меня? — Удивилась Настенька. — Но я вас не знаю.

— Так и я вас, — рассмеялся парень. — Подойдите, пожалуйста.

Вика, стоявшая по другую сторону от Настеньки, тут же схватила за плечо двинувшуюся было к машине подружку. Она ещё во время вступительных экзаменов была признана абитуриентами группы самой рассудительной и всякий раз доказывала это, как и теперь, сказав:

— А что вы сами ближе подъехать не можете? Чего мы будем к вам идти?

— Да я вас всех и не зову, но уж ладно подъеду, — ответил юноша и машина, слегка урча, подкатила ближе, остановившись так, что Настенька оказалась у передней дверцы, через открытое окно которой и продолжался разговор.

— Вы с какого курса, с первого?

— Да, — тихо проговорила Настенька, круглое личико которой приобрело цвет спелого граната. — А вы откуда знаете, что я на первом?

Хозяин «Волги», а может только её водитель, наклонился ближе к окну, опершись на правую руку, чтобы лучше видеть Настеньку, ответил весьма просто:

— Я уже три длиннющих года прошастал по этим путаным коридорам, а вас вижу впервые.

— Так ведь и мы на первом курсе, — отпарировала Наташа.

— Девушки, — увещевающим тоном, словно воспитатель детского сада, произнёс молодой человек из машины, — до чего же вы невоспитанны. Вмешиваетесь в разговор. Кроме того, вас я, наверное, видел в другом месте, а эту девушку впервые сегодня наблюдал в холле, теперь вот второй раз вижу.

— Так, — резко оборвала разговор Наташа, — с вами всё ясно. Девушку зовут Настя. Мы заняты. Она с вами никуда не поедет. Пошли, Настенька.

Девчата, как бы спасая Настеньку, подхватили подружку с двух сторон под руки и, не оглядываясь, быстро пошли вперёд. Напряжёнными спинами они ждали, что вот-вот их догонит машина, но её слышно не было и лишь издали донеслось:

— А меня зовут Вадик, Ва-а-дик.

Так они и познакомились. Хотя опять-таки это ещё нельзя назвать знакомством. Одни лишь имена. В институте они встретились раза два, не больше, да и то каждый раз на бегу, когда первокурсники летели с одной пары на другую да ещё в соседнее здание, через дорогу. Однако после лекций чёрная «Волга» ухитрялась преследовать Настеньку почти каждый вечер, но она всегда была в кружении подруг.

Обладатель машины, а девочки уже твёрдо решили, что Вадим её владелец, предлагал и подвезти их до метро, и развезти по домам, и в библиотеку подбросить, и просто покатать, да только мудрость Вики всегда была начеку, и отрицательный ответ девочек был постоянно твёрд и безапелляционен. Ни в какие разговоры даже не вступали.

Тут можно было бы вспомнить сколько угодно поговорок: «И капля долбит камень», «Сколько верёвочка ни вьётся, а конец найдётся» и другие, да все не подойдут. Просто в субботу не было одной пары, Наташа и Вика остались в институте доделывать первый номер стенгазеты, а Настенька побежала в магазин «Дружба» за новым учебником для всех троих. И в этот самый редкий момент она попалась.

Странный Вадим знал, что у них нет пары, и уже ждал в «Волге». Конечно, Настенька отказалась сесть в машину, но Вадим выскочил из неё, хлопнув дверцей, и пошёл рядом. И тут он предложил Настеньке для более приятного знакомства встретиться в воскресенье в семь часов вечера в ресторане. Настенька, помня подруг и предвидя их укоризненные взгляды, разумеется, не согласилась бы, но именно тогда случилось ещё одно совпадение. Вадим предложил ресторан «Софию». Назови он любой другой, она бы и ухом не повела, но, услышав этот, даже остановилась от неожиданности:

— Почему в «Софии»?

— Я там часто бываю, но ты можешь назвать любой другой, пожалуйста, — заговорил обрадованный Вадим, чувствуя, что девушка, наконец, сдаётся. — Для тебя нет ограничений. Куда хочешь?

— Нет-нет, только в «Софии», — выпалила Настенька и внутренне испугалась, поняв, что неожиданно для себя самой дала согласие встретиться.

— И если можно, без подруг, — торопливо добавил Вадим, — а то они меня съедят раньше, чем я успею заказать обед. Или я для них тоже приглашу друзей.

— Хорошо, без подруг, — сокрушённо согласилась Настенька, всем существом чувствуя, что пропадает и взбучки от подруг не избежать.

— Мне заехать? Встречать у входа, чтоб пропустили? Или упредить на вахте твоё имя?

Настенька оценивающе посмотрела на Вадима. Он был определённо красив. Курчавые светлые волосы, несколько продолговатое лицо, розовый цвет едва касался щёк, прямой нос, губы слегка открыты, на подбородке ямочка. Пугали глаза — этакие нагловатые, смеющиеся, повелительные и вроде бы уже победившие. Пожалуй, они привели к решению:

— Никаких встреч, никаких проводов, никаких предупреждений. Я прихожу сама, а вы уже ждёте за столиком. Уйду тоже, когда захочу.

— Так тебя ж не пустят, — возразил Вадим. Там полно людей.

— Это уж моя забота, — решительно сказала Настенька.

— О, мадам оказывается не так себе. Слушаюсь. Жду в семь.

Настенька засмеялась и побежала, бросив находу:

— Я тороплюсь. Идите к вашей машине, если она ваша.

Моя-моя, а то чья же. До встречи, Настенька! — прокричал Вадим и повернул обратно, не особенно задумываясь над тем, что позволило так легко уговорить студентку на встречу в ресторане после столь упорных отказов вообще говорить.

Итак, дверь ресторана отворилась и Настенька оторвалась от прилипчивого дождя, оставив его недовольно шуметь на улице вместе с толпой шумливого народа. Навстречу взроптавшим было посетителям, ожидавшим своей очереди за дверьми, донеслось неожиданно мягко, успокаивающе:

— Извините, товарищи, это ко мне моя внучка.

Об остальном разговоре им, оставшимся под моросью неба, приходилось теперь только догадываться, наблюдая сквозь стекло, как скользнувшая легко по ступенькам девушка скинула капюшон плаща, рассыпала одним движением длинные белокурые волосы, а руки взмахнула, обнимая широкую фигуру швейцара, голова прижалась к окладистой бороде. Сомнений не осталось — это была его внучка. Люди под дождём одобрительно закивали головами, а швейцар, едва не уронив от объятий свою важную фуражку, так что даже пришлось её поправить, выговаривал ворчливо, но определённо радостно:

— Ну ладно тебе, стрекоза. Чего стряслось-то? Прилетела в такую погоду. От дождя прячешься?

— Дедусь, — укоризненно отвечала Настенька. — неужели я не могу хоть раз посмотреть где работает мой любимый бородатый дед? Могу я, наконец, зайти к нему в гости? Ведь я уже взрослая и ресторан не возбраняется?

Откроем теперь маленький секрет происходящего. Наша студентка очень любила своего деда. Ещё в детстве она, бывало, рассудительно говорила:

— Люди бывают разные: злые, е очень злые, равнодушные и хорошие, которые добрые.

Её спрашивали:

— Настенька, а кто такие, по-твоему, равнодушные?

И она отвечала:

— А такие, ни не злые и не добрые. Они просто никого не любят. Им всё равно, нравятся они людям или нет. Как есть, так и будет. Это плохо. Людей надо любить.

— Значит, ты всех людей любишь? Даже злых?

Настенька вздыхала, морща лоб, и говорила:

— Нет, злых я не люблю, но мне их жалко. Ведь они злые потому, что у них что-то плохо получается. Или они не понимают других. Тогда ничего не поделаешь — приходится драться. Дедушка воевал с очень злыми людьми — фашистами. Он даже убивал их, потому что фашисты не понимали, что нельзя убивать других людей. Но когда им самим стало плохо, когда их победили, то многие из них в плену оказались добрыми весёлыми людьми. Так рассказывал дедушка.

Девочке задавали вопрос:

— А кого же ты считаешь добрыми?

Настенька подробно отвечала, как понимала сама:

— Добрые те, кто всех любят. Вот моя мама любит меня. Папа любит меня и маму. Дедушка любит папу, маму, меня и всех моих друзей. Он никого никогда не прогоняет, ни на кого не сердится, и все его любят. Он самый-самый добрый.

Так говорила маленькая девочка. Она выросла и по-прежнему любила деда больше всех на свете. Когда ему делали операцию на лёгком — вырезали поражённый участок, и нужна была донорская кровь, то Настенька, бывшая к тому времени ученицей десятого класса, заявила, что её кровь самая подходящая. Кровь и в самом деле подошла, и после выздоровления деда внучка гордо говорила всем:

— У моего деда моя молодая кровь течёт в жилах, а во мне его боевая.

Дед часто рассказывал о трудных военных буднях солдата. Не специально, а когда к слову приходилось, рассказывал. Посидеть просто, послушать истории бывалого человека в наши дни молодежи некогда. Столько у них дел: собрания, заседания, репетиции, походы — им не до стариков. Вон он сколько раз предлагал внучке зайти к нему, как он говорил, на работу не посидеть за столиком, а только глянуть, где он работает да что за люди приходят.

— Это тебе будет полезно, — уговаривал дед. — Разные люди у нас бывают. Целая энциклопедия жизни. И как они меняются! Входят такие чопорные, чистенькие, вежливые, а выходят порой такими, что смотреть тошно. Что выпивка делает? Глянь одним глазком и больше не захочешь.

Но Настенька всё отказывалась, резонно объясняя:

— Ну чего я туда пойду? Вдруг учительницу встречу или ещё кого — что подумают? Да и времени нет на пустые хождения.

А тут вот на тебе, сама прибежала.

— Неужели ты у нас поесть хочешь? — удивился дед. — Ой, да ты в вечернем платье, — продолжал он, изумлённо наблюдая, как его любимица расстёгивает свой лёгкий плащ, стряхивая движением плеч капли воды и раскрывая тёмно-синее шифоновое платье.

— Дедусь, что значит поесть? Дома что ли ничего нет?

Девушка остановилась, видимо, не решаясь сразу сказать самое главное. Гранат опять заалел на щеках и она, выпустив из рук края так и не снятого плаща, подняла ладони к лицу, чтобы попытаться скрыть огонь, и сумочка, висевшая на руке, слегка подскочила, задержавшись у локтя.

— Просто меня ждут здесь, то есть должны ждать, — поправилась она. — Только, дедусь, я ведь не знаю где всё это у вас и как. И может, он ещё не пришёл.

Дед, видя смущение внучки и поняв, наконец, ситуацию, засуетился, рассуждая вслух, сыпя словами и ища в то же время правильное решение:

— Ага, ну да, ну да. Стало быть, это не они, а он. Сейчас проверим, пришёл или нет. Ты пока раздевайся. То есть, давай я тебя раздену. Макарыч, возьми-ка плащец моей внучки. Далеко не вешай. Вот тут без номерка. Я сам её одену.

— Да как же, дедусь, — прошептала возмущённо Настенька, уткнувшись лицом в широкую бороду деда, распластавшуюся белым инеем по всей груди бывшего солдата, — а вдруг он потом выйдет проводить и захочет помочь одеться?

— Ах да, вот я дурень, — спохватился дед и не мало смутившись сам стал исправлять оплошность:

— Макарыч, давай с номерком. Я малость перепутал. — И повернувшись к внучке, уже построже:

— Но без меня не уходи. Кто он хоть? И что это ты надумала с ресторана начинать?

— Я не начинаю, дедусь, — спокойно ответила Настенька. Спокойствие пришло почему-то с этим вопросом, на который она хотела ответить, прежде всего, самой себе.

— Я ничего не начинаю. Так уж получилось, что мы учимся в одном институте. Он на четвёртом курсе. И он пригласил меня. Я бы, конечно отказалась, но он назвал твой ресторан, вот я и решила прийти сама, чтобы ты мне показал как и что. Когда-то ведь надо научиться. Лучше с тобой, чем без тебя. Настенька говорила всё как на духу. Перед нею был её дед, которому можно было почти во всём признаться. И он, конечно, всё понял и со всем согласился, как всегда:

— Вот это правильно, внучка. Очень правильно. Я всё расскажу. Ты пока приведи себя в порядок вон там, в дамской комнате. Туфли взяла, как я понял. А я тем временем гляну, есть он или нет.

— Не надо, дедусь. Я сама потом посмотрю.

— Ну иди, иди, готовься. Бабушка-то знает?

— Конечно. Не видно по мне? — спросила, уже смеясь Настенька, имея в виду, что без помощи бабушки разве могли состояться такие прекрасные сборы.

— Видно, видно, — ухмыльнулся бородатый вахтёр. — Иди уж.

Стоит ли говорить, что Настенька волновалась? Она стояла перед зеркалом уже несколько минут, хотя поправлять было решительно нечего. Но вдруг ей стало страшно выходить. До сих пор мысли все заканчивались дедом. Вот он её встретит и всё расскажет, и он будет рядом, и всё увидит: какая она красивая, какой красивый парень её пригласил. Да, любимый дед будет рядом.

Настенька посмотрела сквозь зеркало себе в глаза. Ну, зачем обманывать? Дед будет здесь в фойе, а там в зале, за дверью, она окажется одна с ним, с человеком, которого фактически совсем не знает. Вот когда сердце бешено застучало. Что он о ней думает? Вдруг решит, что раз она пришла, то ему всё позволено? А ведь это не так. Но груди. Под тонким шифоном их круглые очертания выглядят, наверное, вызывающе. Ну, зачем они такие большие? Хоть бы прижать чем. Дома всё казалось так прекрасно. Тут мама, бабушка и сестра с фотографии смотрит, смеётся и словно говорит:

— Давай-давай, малышка, что-то у тебя из этого получится?

Перед нею было легко и просто. Хотелось ответить:

— А что, я такая же, как и ты — взрослая и красивая. И талия не шире твоей. Даром что ли диету соблюдаю по науке? Калорий поглощаю ни больше, ни меньше. Одна беда: сдаётся, что все они пошли в груди.

И Настенька, хохоча, выгибалась, выдвигая груди ещё больше вперёд. Но то было дома, а то здесь. Критически осматривая в принципе вполне совершенную красивую фигурку юной девушки, Настеньке казалось теперь, что она чуть ли не порнографически вызывающе выглядит, и все вокруг сразу подумают, что она его любовница.

Разумеется, страх был напрасным. Красивое, благодаря хорошему покрою, платье не имело никаких лишних украшений, не кричало брошками или необычностью вырезов до живота и разрезов от пояса. В меру длинное, оно буквально сияло скромностью в тон красоте и скромности самой хозяйки.

Сложность заключалась совсем в другом. Настенька осознала, что совершенно не знает того, к кому идёт на свидание. Что он ждёт от неё? Почти каждый день встречал. Может, конечно, полюбил с первого взгляда. Наверное, так. Да что наверное? — Наверняка, иначе — зачем всё это? Отрезали же ему сразу, а он опять и опять. Уже и девочки говорили:

— Слушай, ты его и впрямь заколебала.

В данном контексте слово «заколебала» означало «заставила влюбиться». И самое главное то, что, как и всем девушкам такого возраста, очень хотелось Настеньке, чтобы кто-то полюбил её раз и навсегда, на всю жизнь, да так сильно, что ни уйти от этой любви, ни убежать, ни спрятаться не возможно, и самой бы влюбиться до беспамятства. Ах как легко жить, если рядом тот, кто действительно любит. Расскажешь ему всё-всё, даже самое-самое, чего, может, и дедушке не рассказывала, боясь, что не так поймет. А он улыбнётся, обнимет и прошепчет на ухо:

— Милая моя, любовь это искусство, которое даётся не каждому. С этим приходится мириться. А нам с тобой оно подарено судьбой. Мы оба гении любви и потому никогда не расстанемся.

И она ответит: «Да, никогда». Как счастливо будет жить, если он искренний друг, да ещё старший, с четвёртого курса. О, как много он ей поможет с английским. А может, и второй язык с ним легче начинать. Не сразу, естественно. Сегодня они просто поговорят об институте. Она спросит его, где он проходил практику. Скорее всего, в Англии. И он будет хвалиться успехами. Ну и пусть. Мальчишки все хвастуны. Так им полагается. Она тоже поедет после третьего.

Потом она спросит, любит ли он стихи. На губах его скользнёт снисходительная улыбочка, что, мол, он земной человек, а не воздушный, и тогда она будет без объявления читать Есенина. Нет, не читать, а рассказывать, и даже не рассказывать, а просто говорить, словно сама с собой: «Эх вы сани!.. — пауза — А кони!.. — пауза — Кони!.. — пауза — Видно чёрт их на землю принёс…»

Или лучше процитировать Жака Превера: «Три спички, зажжённые одна за другой. Первая — чтобы увидеть твои глаза. Вторая — чтобы увидеть твои губы…»

Ах, нет, это слишком откровенно. Впрочем, стихи есть стихи. Позже, когда станет ясно, что он не знает или не очень знает поэзию (Настенька была почти уверена, что не ошибается в этой части оценки Вадима) можно будет осторожно прочитать строки своих стихов и тоже без объявления. Интересно заметит ли он, что это стихи не поэта профессионала?

Думая так, Настенька незаметно успокоилась. Она решила, что в конце концов мир не рушится, земля под ногами держится, и жизнь только начинается. Они посидят, поговорят, выпьют немного шампанского, но очень немного, так как она всего два раза его пробовала и боится опьянеть, потанцуют, и Настенька неожиданно скажет:

— Всё. Спасибо. Ухожу. Не провожайте.

Впрочем, так не уходят. Пусть проводит и оденет. И, кстати, тут можно будет познакомить его с дедушкой. Вот будет сюрприз на прощание. Он обалдеет сначала, потом слегка поклонится с уважением и скажет:

— Ну, мадам, это удача. Отныне, как говорится в известном детективном фильме, место встречи изменить нельзя. Будем встречаться у дедушки.

Всем станет смешно, а главное действительно это удобно. Дедушка будет иногда оставлять им места и маме с бабушкой не придётся беспокоиться, как сегодня, тем более, если этот товарищ вообще не пришёл. Вот будет юмор.

Эта мысль совсем развеселила Настеньку. Взяв сумочку со снятой обувью, но без косметики — тут театр сатиры ошибся — Настенька не пользовалась искусственными наводками, как совершенно лишними, в её возрасте всё хорошо, что естественно — она повернула ручку двери и вошла в холл.

Перед нею оказался Вадим. Он прошёл из зала прямо к раздевалке, не замечая её, а она опешила от неожиданности. Знакомый по институту преобразился. В коричневой кожаной куртке и хорошо обтянутых по фигуре синих джинсах он выглядел бы элегантно для охоты или верховой езды, если бы не огромные ботинки на толстой подошве и высоких каблуках, напоминавшие скорее сапоги с обрезанными голенищами.

Настенькин дедушка стоял к нему спиной, помогая пожилому мужчине попасть в рукава чёрного плаща. Настенька хотела окликнуть дедушку, но решила подождать, пока тот подаст шляпу и зонт человеку, собиравшемуся уходить, и, быть может, только поэтому произошло то, что болью отзывается и сейчас в моём сердце.

Вадим опередил девушку и властным громким голосом произнёс:

— Эй, дворняга, открой дверь. Посмотри, не пришла ли моя девушка. Её зовут Настя.

Швейцар, только что почти торжественно помогавший надевать плащ другому человеку, словно получил удар по спине, гордая осанка которой вдруг сразу сникла, и к обидчику поворачивалось совершенно беззащитное старческое тело. Швейцар знал голоса своих постоянных клиентов, как их привычки и всю подноготную. Но он не мог предугадать будущее своих посетителей и, если рождались в голове перспективы и проекты, то даже на последнее место не попала бы мысль о том, что этот голос назовет имя его любимой внучки в качестве своей девушки.

Швейцар обернулся. Широко раскрытыми изумлёнными глазами на него смотрела внучка. Нет, не на него, а в спину парню, в его затылок.

— Вадим!

Этот крик девушки не был зовом влюблённой, не был зовом ищущего, не был зовом спрашивающего. Этот крик был хлыстом, которым дрессировщики заставляют опомниться зазевавшегося на арене хищника, хлыстом, стреляющим звуком рядом, но требующим скосить глаза на обладателя демонической плети и повиноваться ему, выполнять все приказы.

Вадим не узнал голоса, но сильным и твёрдым был оклик. Он нехотя повернул голову, но, увидев Настеньку, удивлённо развёл руки в стороны и обрадованно двинулся ей на встречу, говоря:

— О, пардон. Сэ трэ бьен, что означает — это прекрасно. Мадам уже здесь.

Однако движения его замерли, будто остановленные невидимой преградой. Взгляд его поймал ненависть в глазах девушки. Её губы были плотно сжаты и резкие складки злости опустились к подбородку. Щёки пылали огнём, а прекрасная грудь вздымалась частыми волнами.

— Что случилось, мадам? — Удивлённо спросил Вадим? — Вы сердитесь? Но я не опоздал у меня всё готово. Прошу. — и, театрально выдвинув вперёд ногу, широким жестом руки он пригласил в зал.

Настенька не слышала его слов. Она пыталась справиться с видимыми признаками своего волнения. Прежде всего, успокоить дыхание. Собраться с силами и успокоить. Да некогда. Успела только подумать: «Вот тебе и любовь с первого взгляда. Дурёха». Но это только мелькнуло. Остальные мысли были не о том. И не сумев до конца справиться с дыханием, она выдохнула слова:

— Ты что сейчас сказал?

— Кому, тебе? — изумился Вадим?

— Нет, ему.

Настенька хотела произнести «моему дедушке» и не смогла, прерванная глубоким вздохом, поэтому лишь подняла левую руку, показывая.

Вадим проследил за направлением руки и, удивившись ещё больше, выровнялся из своей театральной позы и небрежно протянул:

— Дворня-а-ге?

Удар маленькой ладошки поймал поворачивающееся лицо, развернув его с силой в другую сторону. Не смотря на её невысокий рост, Настенька была одной из лучших волейболисток школы и что-что, а удар правой по мячу при подаче был отработан.

Для всех и даже для самой Настеньки пощёчина оказалась неожиданностью, и первые секунды Вадим, Настенька и те, кто стоял вокруг, замерли в оцепенении.

— Ты что, рехнулась? — наконец, пробормотал Вадим. Хмель от выпитых нескольких рюмок коньяка внезапно прошёл. Щека горела, как обожжённая только что утюгом. — Это же шутка. Дверь закрывает, вот и называется дворняга.

Раз! И ещё одну пощёчину, теперь уже левой рукой так же мастерски влепила Настенька. Но ей сейчас было не до мастерства. Всё завертелось и расплывалось перед глазами в бешеной ярости. Голова раскалывалась от гнева. Грудь, накачиваемая изнутри частыми сильными рывками невидимого насоса, казалось готова была разорваться от напряжения, обиды, боли, и она выплёскивала их, крича в лицо ненавистному человеку:

— Не смей оскорблять моего дедушку. Он не дворняга. Он самый добрый, самый хороший, он человек, а ты щенок паршивый. Мой дед воевал на фронте. У него орденов и медалей больше, чем тебе лет. Подлец ты несчастный. Назвать так моего любимого дедика, — и она разрыдалась, всё же не выдержав, не устояв против закипевших слёз. Она была женщина.

А их уже разнимали. Первым обхватил свою внучку швейцар.

Распрямившийся, широкий, крепкий, становящийся всё сильнее с каждым словом внучки, он стеной вырос на пути её несчастья и, прижав к себе совсем ещё девчоночью голову, осторожно повлёк девушку в сторону, приговаривая:

— Ну будет, малышка, будет. Поволновалась и будет. Знаешь сколько грубых людей на свете? Если за каждого переживать, жизни не хватит.

Настенька, уткнувшись по привычке лицом в бороду, говорила почти шёпотом:

— Деда, разве ты за таких воевал? Разве за это?

Получив вторую пощёчину, Вадим взревел, можно сказать, и от боли и от невероятной злобы, рванувшейся изнутри. До него не сразу дошло, что сказала Настенька, и он закричал:

— Меня бить? Меняа-а? Да за всю жизнь ни единым пальцем никто не тронул, а тут какая-то…

Его держали под руки двое дюжих парней, молча, спокойно, крепко. Они вышли из зала почти сразу за Вадимом и стояли незаметно, оба в серых аккуратных костюмах, пока обиженный не пришёл в себя от первого шока и не рванулся к обидчице. Тотчас же он попал в их руки, как в тиски, но, казалось, не замечал этого и продолжал говорить, осознав с некоторой задержкой смысл сказанного ему Настенькой:

— Так это, значит, твой дед здесь служит? Прекрасно. Сейчас ты меня узнаешь. Он-то в курсе дела, кто я такой. А ты ошиблась, дорогая, ошиблась. Я тебя научу, как руками-то размахивать. Макарыч, ну-ка зови хозяина.

— Сейчас, Вадим Демьяныч, пригласим-с. Всё сделаем, будьте покойны.

Макарыч, почти такой же по комплекции, как и Настенькин дедушка, и с не менее пышной белой бородой, но с каким-то лисьим выражением лица, собрался выйти из-за стойки раздевалки, когда хозяин появился сам в сопровождении сержанта милиции.

Средних лет мужчина, молодцеватый и подтянутый, как гусар на параде, гладко выбритый, гладко причёсанный и, так хочется сказать, гладко одетый в коричневый костюм, с коричневой бабочкой на белой гладкой сорочке, высоко подняв голову и оглядывая всех как бы издали с горы, он деловито поинтересовался:

— Так, что тут происходит? Вадим Демьянович, слышу шумок. Только не волнуйтесь, всё исправим. Что? Кого? Где?

Лишь теперь Вадим заметил, что его держат. Он встряхнул руками:

— Да отпустите вы, кретины!

Двое так же спокойно, как брали, теперь освободили руки Вадима, но остались стоять рядом с тем, кто продолжал не замечать их, отдавая распоряжения:

— Сержант, составьте на эту цацу протокол — она меня оскорбляла и все слышали. В институте её, конечно, не оставят после этого. Можно и в вытрезвитель на ночь. Она, по-моему, пьяная. Не повредит проспаться с ночными бабочками. А Поликарпычу пора на пенсию. Засиделся малость старичок на моих чаевых. Пора и честь знать.

Сержант, невысокий, щупленький, но весьма решительный на вид, направился прямо к Настеньке со словами:

— Хулиганите, гражданка, нехорошо-о-о! Пройдёмте со мной. Хватит безобразничать.

Настенька испуганно прижалась к деду. Слёзы ещё сползали со щёк, оставляя серебристые светлые дорожки, хотя она уже не плакала. Если минуту назад было трудно, но понятно, как на фронте: вот враг и надо бить, то теперь с каждым новым моментом она всё больше теряла нить понимания. Всё, казавшееся очевидным, рвалось. Кто-то угрожает дедушке. За что? Что он-то сделал? Вот и, как его назвали, хозяин говорит:

— Поликарпыч, от тебя я такого не ожидал. Уж ты-то у нас опытный, заслуженный и вот…

«Что это он несёт? — думала Настенька. — Чего он не ожидал? И что надо сержанту, который идёт к ней такой строгий?» Она прижалась ещё крепче к деду и приготовилась отдёрнуть руку, если милиционер попытается её схватить. «Будь что будет, — решила она, — но деда она в обиду не даст. Пусть его увольняют. Они не пропадут. И нечего ему тут делать. Составят на неё протокол — ладно. Это не всё. Она расскажет на комсомольском собрании, как всё на самом деле было. И ей поверят. Ещё не известно кому попадёт. Хотя чёрт его знает, кто этот Вадим. Но она не сдастся. Ну и исключат если её из института, она в другой поступит. Но деда обижать не позволит».

Сержант подошёл:

— Так я говорю, пройдёмте.

Дед опять, словно стена, встал перед внучкой, отгораживая её от сержанта и увещевая его:

— Не стыдно, Костя, ты же меня знаешь.

Хозяин в коричневом костюме громко скомандовал:

— Поликарпыч, оставьте девушку, пройдите ко мне в кабинет.

И тут деда прорвало. Видимо, и в самом деле у него с внучкой была одинаково горячая кровь, которая страшна в закипании. Он повернулся к своему гладкому хозяину так резко, что сержанта словно сдунуло от этого поворота:

— Эй ты, чёртов молокосос, что это ты раскомандовался? Ведь не я на твоих чаевых, а ты на тех, что мне дают, живёшь. Забыл, кто тебе помогал сюда устраиваться? Так что иди в свой кабинет и помалкивай. А я уйду от вас. Давно опротивела мне ваша пьяная развратная свора. — Сейчас дед выглядел богатырём. Он сжал кулак и подняв руку, погрозил отутюженному гладко хозяину: Мне можешь говорить что угодно — я плюну и разотру, но внучку мою не тронь! — и, повернувшись снова к Настеньке, он обнял её и успокаивающе добавил:

— А ты не бойся, родная. Я хоть и стар уже, а эту гниль в один момент раскидаю. Даром что ли в разведке служил да за языками охотился? Кого-кого, а внучку у меня никто не обидит.

От вешалки донёсся голос Вадима:

— Макарыч, пойди, помоги сержанту забрать девушку, а то её дед разошелся больно.

Сержант опять направился к Настеньке, откашливаясь для солидности. Макарыч что-то забормотал, выходя из-за стойки. Оскорблённый хозяин вечерних часов ресторана начал свою тираду в адрес Поликарпыча, и вдруг над всем этим раздался резкий, властный и жёсткий голос:

— Прекратить безобразие! Отставить, сержант! Подойдите ко мне!

Каждый присутствовавший и даже появившиеся на шум некоторые посетители из зала почувствовали, что команды относятся ко всем и всеми должны исполняться. Все посмотрели в сторону входной двери. Человек в чёрном плаще, так и не надевший шляпу и не взявший зонт, протянул неторопливо идущему к нему сержанту раскрытое удостоверение, взглянув в которое издали, милиционер тут же сбился со своей ленивой походки, вытянулся столбиком, щёлкнул каблуками. Лицо его заострилось — всё внимание в глаза большого начальства.

А начальство говорило:

— Отставить протоколы. Учитесь разбираться в ситуации, если хотите служить людям, а не денежным мешкам. Идите к себе и думайте. За сегодня вам выговор.

— Слушсь! — только и проговорил застывший на месте сержант.

Вадим криво усмехнулся и снисходительно сказал:

— Не тянись, сержант. Что это ещё за шишка на ровном месте объявилась? Да вы знаете кто я?

Человек в чёрном плаще внимательно посмотрел на Вадима и спокойно сказал:

— Да, знаю. Вы, Вадим Демьянович, пока никто. Но мне известно кем был ваш отец. Вы, наверное, его имели в виду?

— Да, чёрт вас возьми, его. И не был, а есть.

— Нет, к вашему великому сожалению, не есть, а только был. Вы, Вадим Демьянович, всё за красивыми девушками охотитесь, что бы им жизнь портить, три дня домой не заглядывали, газет не читали, радио не слушали, телевизор не смотрели. А друзья ваши такие, что, если что и знают. то правду вам сказать боятся. А ведь отец ваш теперь только был тем, кем вы привыкли его видеть. Так что идите-ка вы домой. Сейчас самое время помочь ему справиться с переживаниями.

Настенька посмотрела на Вадима. Сказать, что он побледнел, было бы неправильно. Кровь отхлынула от лица, и оно стало серым. Его качнуло, словно хмель выпитого возвратился и ударил в голову.

— Проводите его в мою машину, — сказал человек в плаще. — Пусть отвезут домой. Мы пройдёмся пешком.

Двое, стоявшие рядом, подхватили Вадима под локти. Тот пошёл молча, не сопротивляясь. Макарыч торопливо подал им их плащи и кожаное пальто Вадима. Они оделись и, ничего не говоря, ни на кого не глядя, втроём вышли.

Человек, столь странно разрядивший обстановку, подал руку Настенькиному дедушке:

— Извините за то, что произошло. К сожалению, так пока ещё бывает. И спасибо за внучку. Настоящая, хорошая девушка.

Ночное небо продолжало сочиться мелким дождём. Осенняя морось бывает длинной. Театр сатиры, кряхтя, поёживался, выплёскивая зрителей на мокрую улицу. Спектакль закончился, а жизнь продолжалась и все разбегались, расходились, разъезжались. У каждого свои заботы, а у дождя свои. Ему надо, что бы везде всё было к утру свежо и чисто.

Москва 1987 года

Добрый-добрый читатель, я очень рад, что ничто в мире не исчезает бесследно, и потому надеюсь, что мы ещё встретимся с Настенькой, и она нам расскажет, чем закончилась эта история с нею и дедушкой. Может быть, нам удастся узнать что-то и о Вадиме. Понятно, что пути у них разные.

Неожиданность, оказавшаяся спасительной для одних, казалась катастрофой другим, которые так и говорили, качая головой и закатывая к небу глаза: «Ка-та-строфа-а!»

В самом деле, ну что делать тем, кто привык получать и тратить деньги, не считая их, кто называл купюры мусором лишь потому, что мог сорить ими, кто поступал в институты и университеты не по призванию, а в соответствии с престижем учебного заведения и не за знания, а за спасибо могущественным папам, мамам, тётям, дядям? Что же было делать им, не привыкшим зарабатывать хлеб трудом, когда появился Он, начавший почему-то ломать выстроенную за годы пирамиду?

Она — эта пирамида — вырастала постепенно на спинах людей, как горб, к которому привыкаешь и который даже не замечаешь, так как он появляется медленно и незаметно. Пирамида коррупционеров и взяточников росла из далёкого прошлого. Фундамент создавался веками и был почти раздавлен в семнадцатом году нынешнего столетия. По крайней мере, так казалось и народ было совсем разогнулся, да осколки оказались живучими. Они склеивались год за годом, обрастая мхом и плесенью, но росли и крепли, подпитываемые алчностью к сегодняшнему и дикой злобой к прошлому, разрушившему её основу.

Осколочная пирамида осваивалась в новых условиях, занимая всё более высокие ответственные вершины, пока не сформировалась окончательно, когда всем уже стало понятным, что правит теперь на самом деле не народ, а выросшая на его спине пирамида, которую скинуть-то стало почти невозможным делом, ибо все этажи пирамиды куплены, а кто и как платил неизвестно, хотя они есть, эти плательщики, и уж они-то готовы зубами грызть любого, кто попытается хоть пальцем тронуть могучую пирамиду их власти. А Он, очевидно, случайный остаток революционного прошлого, попавший к вершине власти, осмелился…

Словно умный опытный хирург, Он не стал пугать больного рассказами страшных историй, а мягко и спокойно стал готовить к операции, собираясь удалять наболевший горб.

Но пирамида поняла, почувствовала нутром опасность. Пирамида заволновалась. Не только те, кто сорил деньгами, но и те, кто жил их подачками, довольствуясь близостью к богатству, забеспокоились: Неужели всё изменится? Неужели придётся работать, а не воровать? Неужели теперь тебе будет хорошо лишь тогда, когда всем будет хорошо? Когда же это будет? А я хочу всё себе, сегодня, сейчас. Я хочу всё и сразу.

И потому легко себе представить, как все они эти Вадимы и прочие обалденно обрадовались, когда даже не успев втянуться в новый режим, с трудом поднимаясь пораньше с постели, чтобы, не дай бог, не опоздать на работу, они получили, наконец, сообщение о том, что Он, их мучитель, ушёл-таки из жизни. Для них не важно было, случайно ли оборвалось его бренное существование или кто-то помог продолжить цепочку страшно быстрой смены руководителей супер державы, чтобы самому стать поскорее в ряд властителей. В тот момент им это было неинтересно, ибо главным отложилось в сознании только то, что теперь можно снова расслабиться, газануть спиртными в кафе «Театральное» по такому случаю, а завтра по причине зарплаты, слегка оклимавшись к середине дня, позвонить кассирше и ласково попросить:

— Клавушка, у меня тут давление поднялось, видимо, от вчерашних переговоров. Ты уж отложи там мою долю, а я завтра подойду, занесешь сумму ко мне, как бывало.

Она поймёт. Она умница.

О, я очень виноват перед моим дорогим читателем, но всё вышеизложенное, прежде всего, не имеет никакого отношения к грустным историям о любви, которые я собираюсь рассказывать, и кроме того, конечно, никак не относится к тому огромному большинству людей, как рабочих, так и, естественно, интеллигентов, которые давно привыкли и любят работать, не торгуя совестью и не спекулируя вещами, людей, засиживающихся до позднего поздна в руководящих и творческих кабинетах, людей, не отходящих от станка, пока не отшлифована блестяще последняя на сегодня деталь, людей, ежедневно живущих честным трудом независимо от указов только потому, что иной жизни не представляют себе с детства.

К этому великому большинству людей я не то чтобы благосклонен, а искренне преклоняюсь перед ними всем своим существом и для них собственно пишу.

Если я отвлёкся немного в сторону, то явно не по своей воле. Так качнуло меня волной житейской, что рука сама заплясала, куда ей заблагорассудилось. За эту минутную неустойчивость я и прошу простить меня, дорогой мой читатель. И возвращаюсь к моим героям, которые не успели, как следует, и появиться на страницах, но я всё время помню, что они вот тут поблизости ходят.

Итак, после обеда, ближе к вечеру, погода обещала оставаться хорошей. Светило солнце. Была пятница, и были люди, которые даже в это время в Москве продолжали работать. Например, в метро.

Почти круглые сутки (с небольшим ночным перерывом) носятся поезда метрополитена то в одну, то в другую сторону, словно челнок гигантской швейной машины, что пытается заштопать прорехи человеческой жизни, которая то там, то здесь прорвётся. Вот и мечутся челноки-поезда, протаскивая нити человеческих судеб в разные стороны, сплетая, увязывая и разрывая их, стягивая вместе и расталкивая навсегда.

Сколько здесь, в клокочущем вареве, хаотично носящихся бесчисленных крупинок совершенно непохожих одна на одну жизней, сколько здесь трагедий, радостей, неожиданных встреч и столь же неожиданных расставаний? Миллиарды. Но кто подсчитывал?

Давайте опустим микроскоп нашего внимания на станцию метро «Новокузнецкая» и всмотримся в молодого человека, только что спустившегося по эскалатору, словно в преисподнюю, ибо там ему предстояло выбрать правильное направление дальнейшего движения — направо или налево — дабы не унестись в совершенно противоположную сторону, потеряв при этом драгоценнейшие минуты столь редкого для него пребывания в столичном граде Москве.

Да, молодой человек был и правда молод, лет около двадцати пяти, красив, для некоторых, может быть, даже обаятелен, но главное — очень стеснителен.

Мимо торопливо шли, бежали, быстро шагали люди с баульчиками, кашолками, пакетиками, рюкзаками, с цветами и без цветов, с улыбками и без оных, со смехом и озабоченно серьёзные, но все, казалось бы, разные одинаковы были в одном — их не интересовал молодой человек, отступивший как-то боком в сторону от людского потока, чтобы никому не мешать. И это было правильно то, что его никто не замечал.

Нет, разумеется, москвичей невозможно уличить в особом гостеприимстве и радушии к каждому приезжему. Гостей-то ого-го сколько! — со всего мира, а Москва-то она одна. И всё-таки, если бы молодой человек встал посреди зала метро, мешая собой всякому и не всякому, и начал бы беспомощно озираться по сторонам, ища подходящей надписи то ли на потолке, то ли между колоннами, так тут уж всенепременно кто-нибудь из столичников остановился бы и участливо так, ну может слегка лишь снисходительно, спросил бы: «Тебе куда, парень?» или «Вам какая станция нужна, товарищ?».

Но парень или товарищ не стал посреди зала, а, выйдя на платформу, скромно подождал, пока все восемь вагонов поезда (успел посчитать) насытятся новыми пассажирами, двери по невидимой команде дружно захлопнутся и, медленно набирая скорость, поезд-челнок с прощальным свистом унесётся в темноту тоннеля, открыв для всеобщего обозрения стену, на которой вытянулась длинная череда слов-названий следующих станций с повисшими на некоторых страничками наименований ответвлений, на которые можно перейти на узловых станциях-переходах, чтобы отправляться оттуда в любую другую сторону, где тоже можно перейти на какую-то иную линию с новым направлением, а там ещё и ещё. Так можно объехать всю столицу, если не надоест, и не запутаться.

Но наш путешественник, хотя и не был знаком с системой метро, поскольку в его родной маленькой Каховке такой вид транспорта не только отсутствует, но и не планируется, а в Москву он, честно говоря, приехал впервые, тем не менее, не собирался проводить последние часы до отъезда в свою провинцию в переходах и переездах по подземным дорогам, поэтому, глянув на стену, быстро сориентировался, решив, что ему можно проехать всего одну остановку, выйти на площади Свердлова и походить по центру страны, отдавшись на волю случая и интуиции ног. С этими мыслями он и зашёл, кажется, в третий вагон.

Иной любопытный и проницательный читатель, наверняка, начинает догадываться, что здесь закручивается детективная история и потому старается сразу запомнить время действия, названия станций, номер вагона и прочие детали, чтобы поскорее самому всё разгадать.

Должен сразу предупредить, что, если и есть некоторые предпосылки детективности в этой истории, то, во-первых, совсем не такие, какие ожидает мой исключительно дотошный коллега-читатель (я ведь не только пишу, но сначала читаю в своих скрижалях памяти всё, что было и что я хочу написать, так что я тоже читатель, а значит мы коллеги в этом смысле) и, во-вторых, читателю нет нужды всё запоминать, ибо с ним самим ничего не случится в книге, а вот нашему юноше кое-что следовало бы попридержать в памяти, но он-то как раз меньше всего об этом думал. Так складывалось всё, что было ему, как хотите, а не до тех деталей.

В такие часы пятницы со стороны Павелецкого вокзала к центру едет не так много людей, как в обратную сторону, так что вагон, впустивший в себя предмет нашего пристального внимания, оказался не совсем заполненным и молодой человек, или, как мы его пока окрестили, юноша, хотя имя у него, конечно, есть, Андрей, о чём мы узнаем позже, прошёл спокойно чуть вперёд и стал у противоположной, закрытой, двери. Он мог и сесть — места свободные были, но он и в своём городе всегда предпочитал ехать стоя, полагая, что всегда найдутся старички, старушки, пожилые люди, инвалиды, женщины с детьми и просто дамы, которым следует уступать место, а потому, думал он, пусть они сразу садятся, не ожидая пока он заметит или они попросят. Нет, пусть сами садятся кто где хочет, а то бывает уступишь кому-то место по той или иной кажущейся тебе важной причине и из самых лучших побуждений, а в ответ несётся вместо «спасибо» нечто вроде «Как-нибудь доеду без ваших услуг» или «Сиди, раз уж сел, а меня ноги ещё держат».

Напротив юноши, у только что захлопнувшейся двери, сидела девушка, попадающая немедленно в объектив нашего внимания, и чьё появление мгновенно меняет ход повествования, ибо теперь всё становится серьёзным. Прощай на время, милый читатель. Не хочу мешать течению событий.

Настенька сразу почувствовала буквально всем своим существом остановленный на ней взгляд. Едва-едва приподняв веки так, чтобы не было заметно никому, она глянула перед собой и сквозь бахрому длинных ресничек увидела высокого красивого парня. С некоторых пор она начала и теперь успела привыкнуть подвергать мгновенному анализу первые впечатления о незнакомом человеке и стараться угадать о нём максимум возможного. И сейчас анализатор заработал по привычке.

Одет как-то странно: тёмно-серый костюм, белая рубашка, чёрный галстук, как только что с официального приёма. Такой галстук любой нормальный давно бы скинул в такую жару. Чего шею парить в нём? И всё в парне кажется дико провинциальным, даже взгляд. Смотрит так, словно в вагоне никого кроме них двоих больше нет, открыто изучая тело, но не нагло, как делали бы арбатские лавеласы, а с явным любопытством и чуть ли не с испугом. А может с восторгом? — чёрт его знает. Тут сразу не поймешь.

Худой, стройненький. Если спортсмен, — продолжал анализатор, — то, скорее всего, волейболист или пловец. Нет, для пловца плечи, пожалуй, узковаты.

Не интеллигент. Правда, смотря что под этим иметь в виду. В наше время иной рабочий может оказаться значительно интеллигентнее другого министра. Во всяком случае, видно, что этот парень технарь, а не гуманитарий, и если инженер, что возможно, то не физик и не электроник. У тех глаза больше концентрируются и вроде напряжённее, как и у хирургов.

Лицо загорелое — может, с юга. Правда, в летнее время везде можно получить достаточную порцию солнца.

Руки тоже загорели. О, обручальное кольцо — женат. Кольцо тонкое и никакого лоска ни в одежде ни в чём другом — стало быть, не богат, не фарцовщик, не пройдоха, не спекулянт и так далее.

Что же он делает в Москве? Это загадка.

Между тем, глаза парня тоже путешествовали по телу девушки, но более открыто, и любой со стороны мог заметить, как взгляд их опускался вниз и, наткнувшись на максимально обнажённые колени, смутился внезапно от увиденного, в замешательстве виновато подскочил вверх и вдруг совершенно откровенно остановился на почти вполовину обнажённой груди.

Да, это Настеньке было вполне понятно. Он полагает, что она ничего не видит. Ну что ж, с ним, пожалуй, можно попробовать поиграть.

«Да-да, поиграть», — с грустью подумала Настенька.

Прошу прощения у читателя, но мне опять приходится вмешиваться. Следует, кажется, пояснить то, чего не сознаёт сама Настенька. Дело в том, что, как правильно догадался мой коллега-читатель, а я это чувствую, в поезде метро сидит та самая Настенька, с которой мы хотели встретиться, та самая юная особа, что каких-то три года назад была влюблена в жизнь и, беззаботно размахивая сумочкой, легко мчалась навстречу судьбе по подземному переходу одной из главных жизненных магистралей или точнее венозных артерий страны — улицы Горького. Но хоть та это Настенька, да уже и не та. Ведь вот в данный момент, глядя из-под опущенных ресниц на ничего не сделавшего ей плохого или хорошего человека, она рассуждала о нём, готовясь наложить тень своей жизни на его неизвестную ей жизнь, не задумываясь о том, что всеми её мыслями в это время руководило одно сильное мощное чувство, опасное, когда допущено к единоличной власти, своей непреодолимостью — это чувство злобы, переходящее порой в ненависть.

Злоба, правящая в мире всеми дурными делами, является болью человечества, возникающей то в одной, то в другой части его организма, который борется с нею очень часто совершенно впустую, если забывает или не знает вовсе простой истины, что лечить следует не болезнь — злобу, а причины, её вызывающие — эгоизм, корысть, зависть. Бороться со следствием невозможно. Перед ним мы в состоянии лишь поставить заслон, который всё равно будет преодолён, поэтому само сражение можно и нужно вести с причинами. Не будет причин, не появится и следствие. Последние три года Настеньки после памятного происшествия в ресторане «София» были жизнью цветка розы, только что раскрывшего свой бутон и выпустившего первые чудесные лепестки, но оказавшегося вдруг под колёсами трактора, ломающего бездушными колёсами кусты, сминающего безжалостно девственную красоту роз, однако позволяющего им потом медленно подниматься уже измятыми, измученными, обозленными, с едва теплящейся в лепестках жизнью и слабой надеждой расцвести вновь, привлекая к себе внимание своими лучшими красками.

Сидя в вагоне метро, Настенька не вспоминала свою жизнь и то главное, что сломало её, как трактор. Времени в тот момент для воспоминаний было мало. Мне же хочется помочь читающему эту жизнь суметь не то чтобы не осуждать девушку за её дальнейшие поступки, которые ей, разумеется, не следовало совершать, но попытаться понять её, посочувствовать и подумать ещё и ещё раз о причинах и следствиях. Поэтому мне придётся самому рассказать, что же случилось с нею всего год назад. Впрочем, начало всему лежало гораздо раньше.

Трагедия ломки

Врачи, особенно наркологи, и те, кто хоть краешком жизни касался вопроса наркомании, не говоря уже о тех, кто впрямую пристрастился к чуме нашего века — наркомании, прочитав название данной главы, поторопятся сделать для себя вывод о том, что наша героиня стала наркоманкой, стало быть всё ясно и главу можно пропустить, не читая. Но такое заключение было бы явно поспешным и полностью неверным.

Наша Настенька никогда не пользовалась наркотиками и не питала ни малейшего желания знакомиться с ними. Но русский язык чрезвычайно богат на омонимичные значения многих слов, так что слово «ломка» в данном тексте подразумевает не ломку после приёма наркотика, а совсем другое, хотя должен сказать, что адски, мученически, смертельно болезненная наркотическая ломка (научно это, кажется, называется трудным словом абстинеция) которая возникает в результате прекращения приёма наркотического средства, к которому организм настолько привык, что без дополнительной дозы яда отравленное уже существо впадает в безудержное расстройство, корчится и дёргается от боли, будучи готовым разломаться хоть на тысячи кусков и кусочков и даже умереть, лишь бы не ощущать ни секунды этой смертельно-страшной боли, и потому существо кричит и стонет только об одном — яду, ещё яду. Так вот эта физически невыносимая боль ничуть не страшнее фактически той духовной ломки, которая началась у миллионов людей в эти несчастные годы.

Если прежде уничтожали людей довольно часто совершенно незаслуженно (правда трудно себе представить, если поразмыслить, какая смерть может считаться заслуженной, когда каждый именуемый преступником является фактическим продуктом природы и окружающего общества, этаким симбиозом, в результате которого сам он вообще-то не виноват, по сути, словом вопрос дискуссионный), и об этих смертях и их виновниках давно трубят все, у кого есть мало-мальски хоть какая-то трибуна, то есть газеты, журналы, радио, телевидение и прочее и прочее, то теперь тысячи людей гибнут сами, бросаясь под колёса движущейся махины истории в метро, на автотрассах, срываясь инфарктами, прерывая течение душевных переживаний пулями навылет, судорогами в петлях, рвотами мгновенно действующих ядов.

Другие тысячи гибнут в неожиданно взорвавшихся межнациональных конфликтах, которые никогда бы и не возникли, не будь на то воля единиц вдохновителей, коим вражда эта выгоду приносит, и которую они и раньше пытались развязать, но не могли при прежних жёстких условиях, так называемой, диктатуры, и зато свободно развернули сегодня с молчаливого согласия, одобрения, а может и прямого подталкивания перестраивающихся структур.

Гибели в этих войнах (иначе их теперь не называют, а начинали с более лёгкого слова — конфликт) становятся просто статистикой теле и радио информаций, о них уже не кричат, как о катастрофах, на столичных площадях, как было при появлении первых таких смертей. Люди привыкают к гибели тысяч солдат во время пустяковых солдатских конфликтов разлагающейся деморализовывающейся армии, привыкают к растущему числу смертей на улицах городов и в собственных квартирах среди белого дня, а тем более, ночью во время разбоев и грабежей. Всё это стало привычной статистикой. Страшная привычка.

Виновников этих фатальных исходов, приводящих к ужасной привычке ощущения безысходности, найти труднее, ибо они так закрыты нескончаемыми ступенями пирамиды, завалены лозунгами и благими пожеланиями, так искренне блестят очками, улыбаясь с газетных полос, что никакой суд (кроме разве суда истории) не в состоянии привлечь их к ответственности за каждую, вызванную их деяниями, смерть. А ведь следовало бы судить поимённо за каждую гибель, каждую поломанную судьбу. Но кого же?

Женева 1984 года

Весной этого года Чрезвычайный и полномочный посол СССР Исраэлян находился в старинном европейском городке Женеве. Он предоставлял Советский Союз на конференции по разоружению.

Вряд ли кто-нибудь из тех, кто собирался обычно на эту конференцию, верил когда-либо в серьёзность переговоров, точнее, в возможность решить в конце концов положительно главный вопрос — разоружить землю. Ой, только не надо об этом их спрашивать. Конечно, они скажут, что верят и к этому стремятся. Они же дипломаты.

На самом деле проблема разоружения завязла с самого начала, как мясо в зубах, настолько, что к невозможности её завершения давно привыкли, как привыкает язык выталкивать сквозь зубы застрявшие напрочь кусочки мяса, понимая бесполезность, но продолжая толкать, получая удовольствие от самого процесса, а не от результата, так что, если даже мясо вдруг по случайности выскочит, то будет даже жалко языку и тогда придётся ещё что-то пожевать, чтобы застрял другой кусочек, и у языка будет вновь работа утомительно приятная, постоянная, в любое время, когда ему нечем больше заняться.

Понятно, что людям деньги напрасно не платят. Каждая сторона, участвуя в переговорах по разоружению, умела доказать устами своих полномочных представителей, что она не хочет никаких войн и готова разоружиться хоть сейчас, если разоружатся другие, а эти-то другие как раз и не хотят разоружаться. Но беда в том, что для каждой стороны все остальные всегда другие: Для Соединённых Штатов Америки — Советский Союз и страны соцлагеря, для стран Варшавского Договора, включая, конечно, Союз Советских Социалистических Республик, — все странны блоков НАТО, СЕАТО, СЕНТО, АНЗЮС и другие во главе их военного босса дядюшки Сэма. Для неприсоединившихся ни к какому блоку стран — те и другие. Одним словом, все договаривались о разоружении, продолжая вооружаться.

Исраэляну эта ситуация была ясна давным-давно, иначе он бы не работал здесь представителем. Понятно было и то, что основные вопросы решаются вообще не на конференции, а вокруг неё, и многие из них не имеют отношения не только к разоружению, но и к вооружению или просто оружию. Женева являла собой один из политических узлов мирра, где проходили, сплетались и разветвлялись многочисленные нити политических интриг, заговоров, переворотов, больших и маленьких событий.

Когда американский посол в Женеве Льюис Филдс сразу по возвращении из Вашингтона, куда ездил проконсультироваться по ряду вопросов, пригласил Исраэляна встретиться в одном из незаметных загородных ресторанчиков, то советскому послу трудно было угадать предмет предстоящей беседы. Не легче оказалась эта задача и во время обеда, который проходил легко, весело, непринуждённо.

Разговор носился вокруг самых разных малозначащих событий и совершенно ничего не значащих замечаний, по которым Исраэляну никак не удавалось склеить ответ на главный вопрос: зачем они здесь сегодня? Не устриц же есть, в самом деле. Но беседа, казалось, так и завершалась ничем в этот вечер, и Исраэлян начинал подумывать о расставании, откровенно жалея о потерянном ни на что времени, когда его собеседник по всем правилам детективного жанра предложил немного прогуляться на открытом воздухе.

Оба посла хорошо знали, что всё обсуждавшееся ими на улице тоже можно было издали подслушать и записать, используя высокочувствительные специально направленные микрофоны, принимающие чётко звук за сто и более метров, но всё же сделать это было труднее, чем в ресторане. Тема же разговора могла представляться крайне важной для любой страны, знай только они об этом заранее. Ведь результаты последовавших за тем событий коснулись так или иначе любого государства. Уж очень большое значение для всего мира имело состояние здоровья растущего супергиганта земли — Советского Союза.

Деревья безлюдной аллеи немо свидетельствовали тихий разговор двух.

— В Вашингтоне хотели бы установить серьёзный деловой контакт с кремлёвским руководством, — начал Филдс. — И вице-президент Буш готов встретиться с одним из новых советских лидеров во время своего визита в Женеву. Но встреча эта должна быть строго конфиденциальной.

Исраэлян задумался. Страна ещё не забыла внезапно ушедшего из жизни после непродолжительной болезни Юрия Андропова. Руль власти в его руках продержался совсем недолго. Сейчас на капитанском мостике страны Черненко. Что же и он недолог?

Вспомнился беззлобный анекдот, родившийся вскоре после смерти Брежнева.

Леонид Ильич, чувствуя, что скоро оставит этот мир, решил подготовить себе преемника. Имея в виду три кандидатуры, вызвал сначала Черненко и спрашивает:

— Вот если тебя назначим после моего ухода, как ты думаешь, пойдут люди за тобой?

На что Черненко ответил:

— Народ, уверен, пойдёт, а армия — не знаю.

Вызвал Брежнев Устинова и задал тот же вопрос.

Министр обороны ответил:

— Армия точно пойдёт за мной, а как народ — не знаю.

Третьим был вызван Андропов и на заданный вопрос ответил уверенно:

— Люди за мной пойдут. А кто не пойдёт за мной, пойдёт за тобой. Анекдот намекал на тот факт, что Андропов пришёл из органов госбезопасности и потому по прошлому опыту может начать репрессии. Фактически этого не произошло да и не могло произойти, поскольку именно при Андропове, стоявшем тогда во главе охраны самых главных секретов государства, производилось раскрытие дел незаконно репрессированных.

Зато сам Андропов действительно вскоре последовал за Брежневым. Неужели так быстро пришла очередь и Черненко, который ничем особенно новым пока не выделялся в своей деятельности? Или с ним и хотят наладить контакты, что выглядит абсурдным в таком случае? Подобные переговоры введутся по другим каналам. Нет, тут определённо имеется в виду кто-то другой, и Исраэлян спросил:

— Господин Филдс, имеет ли в виду американская сторона, то есть господин Буш, кого-то конкретно из кремлёвского руководства или…?

Но «или», оказывается, не было.

— Господин вице-президент Буш хочет встретиться с Михаилом Горбачёвым, — чётко и коротко ответил Филдс.

Имя не было особенно на слуху, и это озадачило Исраэляна. Конечно, секретаря Центрального Комитета партии он знал, как и то, что это самый молодой из членов Политбюро, появившийся в Москве не так уж давно из Ставропольского края и, кажется, по протекции самого Андропова. Но он не казался кандидатом номер один на пост Генерального. Правда, вспомнилось ему, что радиостанция Голос Америки предвещала Горбачёву блестящее будущее и вроде бы называла его в качестве наиболее вероятного претендента на высший пост страны, но то Голос Америки, у которого своя игра, а тут очень серьёзно.

Способствовать встрече сомнительного кандидата с Бушем да ещё конфиденциально могло оказаться делом не только нелёгким, но и чреватым увольнением, понижением и чёрт знает чем, ведущим к концу карьеры дипломата. Так что нельзя было сразу принимать просьбу, но и отвергнуть тут же не годилось, иначе какой же ты дипломат, поэтому он осторожно спросил:

— А почему вы не хотите сделать это важное предложение о встрече через наше посольство в Вашингтоне или через ваше в Москве? Официальные каналы в данном случае, наверное, лучше, чем действовать через меня?

— Нет, — возразил Филдс, — я привык выполнять данные мне указания. Мне платят за это. Меня попросили поговорить о деле с вами, и я делаю так, как просили. Видимо, так им удобней.

Филдс протеже Буша — об этом Исраэлян знал — и потому он точно выполнял волю хозяина.

Что же касается нашего полномочного посла, то разговор, происходивший за городом, долго не выходил у него из памяти, но зашифрован не был и Москвы не достиг в ожидании послом дальнейшего развития событий и они не заставили себя ждать долго.

В середине апреля в Женеву прибыл сам Буш. Его выступление на конференции по разоружению намечалось на восемнадцатое апреля. За два дня до этого поздним вечером на квартире Исраэляна в Женеве раздался телефонный звонок. Звонил старый знакомый Садрудин Ага Хан, состоявший, если так можно выразиться, на службе у международного сообщества, выполняя различные деликатные и просто ответственные поручения и просьбы дипломатического характера. Долгие годы находился в окружении Буша.

В потоке ничего не значащих фраз и вежливых приветствий, наконец, прозвучало что-то конкретное, хотя и не совсем понятное:

— Завтра вечером с вами хочет встретиться наш общий друг.

Кого он имел в виду, можно было легко догадаться, и встреча Исраэляна с Бушем и Ага Ханом состоялась.

Коньяк, виски, содовая вода, закуска, кофе — весь этот антураж, конечно, был, но как же мало это по значимости с темой разговора, начавшегося сразу после вежливого ухода из комнаты Ага Хана.

— Вашим следующим лидером в стране, — твёрдо без обиняков заявил Буш, — будет Михаил Горбачёв. Нам нужна неофициальная советско-американская встреча с ним. Мы просим вас организовать это мероприятие.

Через неделю предложение Америки было доложено Исраэляном лично министру иностранных дел СССР Громыко.

Искушённый во всех видах политических интриг, прошедший полувековую школу истории мировой дипломатии всех ступеней и уровней, постаревший не только от возраста, но и от тяжести переживаний от всего свершившегося при нём и на его глазах, глава советской дипломатии Андрей Андреевич Громыко слушал доклад, не задавая ни одного вопроса.

Ему, как компьютерной машине, куда помимо этого маленького доклада-информации со всех сторон стекались сотни и сотни других говорящих ручейков, подключались линии других источников новостей, приходилось ежедневно всё соединять, сопоставлять, сводить воедино для выработки определённого направления своего поведения, чтобы вдруг не ошибиться, не споткнуться, не оказаться в конце пути у разбитого корыта, и чтобы, как говорил покойный Климент Ворошилов, быть похороненным на Красной площади, а не на задворках истории.

Он молча слушал, глядя в сторону, и продолжал молчать долго всё в ту же сторону после того, как доклад был окончен.

Какие пружины приводились в действие в это время в сложном механизме человеческого мышления? Громыко был большим государственным человеком, но человеком же, а не машиной. Теперь от него зависело так много. Почему? Зачем?

А американцы, наверное, всё просчитали на своих компьютерах. Небось, не одну психологическую версию заложили, учли сотни вариантов возможных последствий такого предложения.

Как просто было в пятидесятом, когда подобную ситуацию даже придумать не пришло бы в голову. Где бы уже тогда искали не только Исраэляна, осмелившегося слушать и передавать такие предложения, но и Ага Хана с Филдсом? Достаточно было только шепнуть Сталину, что кто-то ищет повод за спиной и всё. Тут никаких сомнений не было и не о чем было думать. За его спиной, как за стеной. Боялись Сталина, но врагов — никогда.

А сейчас попробуй, скажи об этой информации только что взявшему бразды правления Черненко. Ну и что он сделает? Разве он хозяин в стране? Разве он властен вообще где-либо в чём-либо? Да он и сам понимает, что нет у него ни власти, ни доверия. Вот Горбачёв, молодой выскочка, тот уверен в себе и прёт в гору, как танк. Явно чувствует поддержку. Но чью?

Неожиданно компьютерная память оживила строки секретного документа, направленного в ЦК КПСС лет семь назад тогда ещё Председателем Комитета государственной безопасности СССР Юрием Андроповым. Строки фотографически проявились и поплыли перед глазами. Сначала название доклада:

«О планах ЦРУ по приобретению агентуры влияния среди советских граждан».

Затем поплыли строки текста, отпечатанного на специальной бумаге: «… американская разведка ставит задачу осуществлять вербовку агентуры влияния из числа советских граждан, проводить их обучение и в дальнейшем продвигать в сферу управления политикой, экономикой и наукой Советского Союза. ЦРУ разработало программы индивидуальной подготовки агентов влияния…»

Строки остановили бег. Громыко рассуждал про себя:

— Агенты влияния. Кому-кому, а министру иностранных дел не понять этот термин было невозможно. Сколько таких агентов влияния использовалось по всему миру дипломатией? Влиятельные люди всегда являлись источниками информации. Но делать на них ставку? Готовить специальную сеть агентов влияния? Это казалось новым. И эти слова вызвали тогда смешок среди своих при чтении доклада. Думали, что Андропов просто выдрючивается, напуская важность на свой комитет безопасности.

Впрочем, что значит «среди своих»? Кто из них был свой на самом деле? А те, что посмеивались, может, и есть эти агенты влияния и потому пытались всё обратить в шутку?

Перед глазами снова поплыли строки доклада:

«Руководство американской разведки планирует целенаправленно и настойчиво, не считаясь с затратами, вести поиск лиц, способных по своим качествам в перспективе занять административные должности в аппарате управления и выполнять сформулированные противником задачи. При этом ЦРУ исходит из того, что деятельность отдельных, не связанных между собой агентов влияния, проводящих в жизнь политику саботажа в народном хозяйстве и искривления руководящих указаний, будет координироваться и направляться из единого центра, созданного в рамках американской разведки.

По замыслу ЦРУ целенаправленная деятельность агентуры влияния будет способствовать созданию определённых трудностей внутриполитического характера в Советском Союзе, задержит развитие нашей экономики, побудит вести научные изыскания в Советском Союзе по тупиковым направлениям».

Громыко размышлял:

«Изложенные идеи поражают циничностью и бесчеловечностью. Ведь если всё так и планируется, то удар готовится не только по Советскому Союзу, но и по всему миру. Что значит направить научные исследования крупнейшей державы в тупиковые направления? Да это торможение прогресса целого человечества. Что значит развалить экономику и строй такого государства, как Советский Союз? Это, по сути, приостановить развитие всего мира, не только СССР.

Однако эти строки доклада писал Андропов, которого уже нет в живых. С ним можно было решить, можно было посоветоваться. А сегодня с кем? Агент ли влияния Горбачёв? Но его, кажется, сам Андропов тянул из глубинки. Однако там его могли хорошо представить министру, возможно даже с акцентом на то, что молодой растущий комсомольский в прошлом вожак всегда откликается на просьбы КГБ? Да он и сам мог проявить себя перед высокими чинами. Может, и ещё были причины? Но теперь важно не это. Важно знать известно ли ещё кому-то об этом американском варианте. Наверняка, известно, но кому?»

Компьютер головного мозга включился…

На календаре весенними красками проступал апрель тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года.

Лондон, конец 1984 года

Известие о смерти партийного лидера СССР Черненко будущий Генеральный секретарь мог получить, находясь вместе со своей супругой с неофициальным визитом в Великобритании в гостях у Премьер-министра госпожи Тэтчер, и в этом случае, если бы велось следствие по делу об очередной скорой кончине главы государства, то привлечь подозреваемого уже потому было бы трудно, что алиби было налицо — подозреваемый не находился в это время в стране, где кончалась в это время жертва. Но одно маленькое обстоятельство всё же могло бы уличить, если бы следствие велось — это поведение супружеской пары в Англии. Приглашённые далеко ещё не первые лица в своей стране супруги Горбачёвы в английском королевстве вели себя по королевски, будто хорошо знали, что уже держат всю великую Российскую державу в своих руках, а потому позволяли себе многое.

Выступая, к примеру, в качестве настоящих коммунистов и претендуя где-то на лидерство в мировом коммунистическом движении (всего какую-то неделю назад Горбачёв ярко прочитал доклад «Живое творчество народа» на крупной научно-практической конференции, посвященной вопросам совершенствования развитого социализма и идеологической работы партии) супруги коммунисты тем не менее позволили себе вместо запланированного программой посещения могилы основателя коммунистического движения Фридриха Энгельса направиться по просьбе Раисы Максимовны Горбачевой осматривать жилые апартаменты госпожи Тэтчер, чтобы, стало быть, примериться к западной роскоши, прикинуть, что можно будет сделать у себя, что б уж никак не хуже.

— Посмотри, Мишенька, какие богатые унитазы. А ванные с подводным массажем просто чудо. Это надо обязательно перенять, — волнуясь, говорила полушёпотом российская супруга.

О, а у Тэтчер, как на грех, такое изумительное колье на шее, что бедное женское сердце Раисы Максимовны опять затрепетало:

— Мишенька, ты видишь? Надо обязательно заехать в ювелирный шоп (что на английском языке означает «магазин») и купить такое же колье мне. Не могу же я выглядеть дурнушкой, когда мы будем у власти.

Просьба женщины — приказ для мужчины и не прошло много времени, как владелец лучшего ювелирного магазина Лондона показывал советским гостям прекрасной работы колье в точности такое же, что было у госпожи Тэтчер, но объясняя при этом, что продать его никак не может, поскольку в Великобритании с её древними, как мир, обычаями не принято продавать украшения такие же, как носит госпожа Премьер-министр.

— Да вы не спорьте, — настаивала упрямо миссис Горбачёва, — а позвоните ей.

На что только не шла в этот раз госпожа Тэтчер, чтобы ублажить все капризы привередливых гостей, один из которых должен был стать новым главой великой Руси. В ответ на звонок, разрешение продать русским колье, было незамедлительно дано.

Владелец магазина по инерции спросил, знает ли госпожа Российская принцесса, сколько стоит такое колье, но вопрос был явно неуместен. Когда оплата идёт не наличными и тем более не за личный счёт, вопрос о цене даже неприличен.

А в это время уже могло бы идти в Англию долгожданное сообщение о том, что место Генерального свободно, так что тут уж никак нельзя было отставать от Запада пусть сначала в безделушках, стоящих целое состояние, а позже и во всех остальных вопросах, чтобы Джордж Буш, которого мы уже вспоминали, мог смело сказать на пресс-конференции в том же Лондоне, но уже в 1991 году после встречи «Большой Семёрки»:

— Горбачёв дал необратимое обязательство, и я бы хотел, чтобы курс, на который вступил он и другие республики, был бесповоротным. И с нашей стороны существует решимость помочь дальнейшему осуществлению реформ всеми практически возможными способами. Поскольку эти реформы не являются только внутренним делом. Советский Союз продвигается в направлении демократии и действительно продемонстрировал реальную заинтересованность в ней. Это рынки, это капитализм… Я думаю, что он понимает, что у них в данный момент смешанная экономика, однако, откровенно говоря, мы разъяснили, что чем скорее произойдет переход к полной приватизации и частной собственности в сельском хозяйстве, тем лучше.

Однако эти слова с упором на «Горбачёв дал необратимое обязательство», «Это рынки, это капитализм», «Он понимает» и «мы разъяснили» были совершенно недопустимы для произнесения вслух и никак не могли прозвучать, хотя имелись в виду, в те дни, когда чета Горбачевых счастливая неслась, как на крыльях, из Лондона в Москву, согреваемая теплом драгоценного колье, навстречу своему звёздному часу.

Нет, Черненко к тому времени ещё не умер. Прошло ещё три с лишним месяца прежде чем это произошло.

Москва апреля 1985 года

На заседании Пленума ЦК КПСС с предложением об избрании нового Генерального секретаря партии выступил Андрей Андреевич Громыко:

— Товарищи! Мне поручено внести на рассмотрение Пленума ЦК КПСС предложение по вопросу о кандидатуре Генерального секретаря ЦК. Единодушно Политбюро высказалось за то, чтобы рекомендовать избрать Генеральным секретарём Михаила Сергеевича Горбачёва.

Разлившиеся в тишине шумящим потоком аплодисменты были эхом уходившей старой привычки (о чём ещё никто не догадывался) аплодировать всегда, когда радуешься тому, чему аплодируешь, и когда не радуешься этому, но аплодируешь потому лишь, что все так делают, и нельзя показать, что ты другой и думаешь иначе, и не хочешь выбирать того, кому сейчас аплодируешь, нельзя показать каков ты на самом деле, чтобы не убрали тебя с твоего поста, с твоей зарплаты и из насиженной тёплой комфортабельной квартиры.

Может так быть, что кто-то рядом — впереди, сзади, слева и справа — тоже так думают и тоже не хотят аплодировать, может даже все не хотят, а в тайне надеются на других, что те не станут вдруг хлопать, но ведь кто их знает — вдруг будут, а первым выскочить и проиграть никто не осмелится и потому под гипнозом власти одного аплодировали все.

А стареющий, пока министр и не более того, Громыко продолжал произносить заздравную речь, и его трудно было обвинить в неискренности, когда с несомненным знанием дела он пророчески излагал:

— Мы живём в таком мире, когда на Советский Союз наведены, фигурально выражаясь, разные телескопы, и их немало, — и большие и малые, и на близком расстоянии, и на далёком. И возможно, больше на далёком расстоянии, чем на близком.

Говоря это, Андрей Андреевич имел в виду Буша. Ему так хотелось закричать, чтобы всех проняло, чтобы все услышали и поняли, что это его, Буша, телескоп приблизился из-за океана к самому окну зала заседаний и теперь разглядывает именно его маленькие очки, очки Громыко, его нос и его губы, произносящие напечатанное крупными буквами выступление.

Хотелось кричать, но он молчал об этом и продолжал говорить прямо в телескоп о том, что делают эти наблюдатели. Говорил весьма осторожно, как и положено дипломату:

— И смотрят: как бы это в конце концов в советском руководстве найти какие-то трещины. Я заверяю, что десятки и десятки раз мы были ознакомлены с соответствующими фактами, наблюдали их. Если хотите, были свидетелями разговоров, гаданий шёпотом, полушёпотом: кое-где за рубежом жаждут увидеть разногласия в Советском руководстве. Конечно, это появилось не сегодня и не вчера. На протяжении многих лет наблюдается это явление. Единодушное мнение Политбюро: и на сей раз мы, Центральный комитет партии и Политбюро, не доставим удовольствия нашим политическим противникам на этот счёт.

«Мы были ознакомлены с соответствующими фактами», «за рубежом жаждут увидеть разногласия», «На протяжении многих лет наблюдается это явление», «и на сей раз мы… не доставим удовольствия»… Неужели многоопытный Громыко не поверил год назад Исраэляну? Или его переубедило выступление самого Горбачёва в декабре прошлого года, когда тот с запальчивостью комсомольца и жаром оратора обличал капиталистический строй:

— Рядясь в тогу защитников гуманизма и прав человека, идеологи капитализма пытаются навязать социалистическому миру нормы и стандарты чуждого нам образа жизни, подорвать возвышенные гуманистические идеалы, без которых сама жизнь и деятельность человека теряет свой смысл. Они хотели бы привить обычаи и вкусы, господствующие в буржуазном обществе, «разрыхлить» сознание людей, сделать его восприимчевым к мелкобуржуазным идеям и мелким пустым соблазнам, к индивидуализму, мещанскому накопительству, идейной и культурной всеядности.

Эти слова и гнев против капиталистов могли бы подкупить искренностью, если бы не то, что сразу после произнесения этой речи Горбачёв поехал в Англию, где ярко проявил свою полную восприимчивость к мелким пустым соблазнам, мещанскому накопительству и культурной всеядности.

Громыко не мог не получить об этом сведения. Стало быть, он не верил Горбачёву. Но тогда что? Испугался? Поэтому теперь лишь иносказательно говорил о телескопах из-за далёкого далека? Да, слова о них были пророческими. Телескопы оказались сильны, а трещины в партии слишком заметны. Как важно было самим их пораньше увидеть и говорить о них, не боясь потерять кресло под собой.

Но речь о том не шла. Всё ещё министр, но без пяти минут гораздо выше, Громыко, хваля Горбачёва, одобрил попутно, не замечая, действия Политбюро, а значит и самого себя, как его члена, и продолжал таким же ровным безэмоциональным голосом, подходя к концу:

— Так что вывод, который сделало Политбюро — правильный вывод. В лице Михаила Сергеевича Горбачёва мы имеем деятеля широкого масштаба, деятеля выдающегося, который с достоинством будет занимать пост Генерального секретаря ЦК КПСС. Хотелось бы выразить уверенность в том, что, как и Политбюро, Пленум ЦК единодушно поддержит и одобрит внесенное предложение.

И опять рассыпались, как горох из прорванного мешка, аплодисменты.

Выбор был сделан. Новая эпоха началась.

Через пять месяцев Громыко был назначен Председателем Президиума Верховного Совета СССР в знак признательности за правильный выбор. Но это назначение было последним и очень коротким. Выбор помог поднять зарплату и кресло на ступеньку выше, но не продлить жизнь. А что же важнее человеку?

Тем временем бездонный кувшин речистых выступлений нового главы государства пролился нескончаемым потоком длинных тирад на съездах и пленумах, совещаниях и встречах, обедах и приёмах, гипнотизируя миллионы слушателей повторением одних и тех же, но словно заряженных атомами, слов: «Вперёд!», «Всё по-новому», «Конкретно», «Хватит разговоров», «Пора наращивать», «Пришло время действовать», «Ускорение», «Перестройка».

Не важно, что все эти слова были давно известны, а слово «Перестройка» звучало ещё в двадцатые годы. Важно было повторять старые слова с такими эмоциями, с таким чувством, чтобы они казались впервые звучащими. И главное было повторять их как можно чаще.

Всего через полгода словесного творчества, называвшегося руководством страной, был готов и издан солидный сборник избранных речей и статей Генерального, куда не вошли почему-то многочисленные рекламные встречи на улицах, у проходных заводов, где как бы случайно остановленный народом лидер будто запросто беседовал с простым людом по одной схеме:

Горбачёв: Здравствуйте, товарищи! Ну, я вижу погода сегодня хорошая. А настроение как у вас? Как и погода, тоже хорошее? Это правильно. Это нормально. Главное, чтобы у народа настроение было хорошее, тогда всё получится.

Голос народа: Здравствуйте, Михаил Сергеевич!

Горбачёв: Я вот сейчас был у вас на заводе (совхозе, фабрике и так далее). Встречался с рабочими (соответственно колхозниками, ткачихами и так далее). Хороший у вас завод (ферма, фабрика, предприятие). И народ хороший. Важное дело делаете. Нужное. Есть, правда, трудности, но главное — это не снижать темпов. Ни в коем случае. Тут всё зависит от вас. Правильно я говорю?

Голос народа: Правильно, Михаил Сергеевич, а можно…?

Горбачёв: Я вот ехал сейчас и решил остановиться, поговорить с вами, посоветоваться. Мы сейчас там, у себя, разрабатываем программу перестройки нашей системы управления, хотим, чтобы всё было лучше, без излишней, знаете ли бюрократии. Сложное это дело — начинать по-новому, но, думаю, справимся. У нас там умные головы сидят — профессора, академики. Хотим, чтобы дело лучше пошло вперёд. Как вы считаете, правильно мы делаем?

Голос народа: Правильно, а если…

Горбачёв: Главное — это не отступать назад. Раз уж начали что-то, тут хочешь-не хочешь, а доводи до конца, иди вперёд. Как говорят в народе: «Взялся за гуж — не говори, что не дюж». Другого пути у нас нет — только вперёд. Правильно я думаю?

Голос народа: Правильно. Можно спро…

Горбачёв: Вот и я так думаю. Тут я с вами полностью согласен — отступать никак нельзя. Иначе мы будем не коммунисты. И никакого нам тогда доверия. А что мы будем за руководители, если нет доверия народа? А вы нам, как я понимаю, доверяете. Но, тем не менее, требуйте, требуйте от вашего руководства здесь на местах быть построже, не расслабляться. Ведь перестраиваться надо всем вместе, а не по отдельности. Вы ведь все за перестройку? За или против? Может, кто хочет назад к старому? Или всем хочется лучше жить? А? За новое или против?

Голос народа: За. Только вот…

Горбачёв: Это я и хотел услышать от вас, что вы нас поддерживаете. Спасибо, что согласны с нами. Рад был встретиться с вами. Это как дополнительный заряд бодрости. А сейчас, извините, надо ехать. У меня ещё серьёзный разговор с вашим городским руководством предстоит. До свидания, товарищи! Всё нормально.

Голос народа: До свидания, Михаил Сергеевич!

Схема разговора на улице видоизменялась лишь в случае дождя или снега, когда беседа начиналась с того, что дождь к добру и к хорошему урожаю, а снег весёлый и красивый, а стало быть, настроение всё равно хорошее, бодрое, то есть всё нормально.

Иногда кто-то из народа всё же успевал ввернуть неделю назад подготовленный и согласованный где надо вопрос, который доходил до ушей лидера. Если заданная тема укладывалась в рамки домашних заготовок, вписываясь в схему, то человек из народа, получал ответ и оказывался с этого момента замеченным прессой, как говоривший лично с Горбачевым.

Между тем народ, если бы его на самом деле хотели спросить и спросили, обязательно бы задал вопросы. Да попробуй, отойди на полшага в сторону и прислушайся к разговору:

— Ну, перестройка-то, ладно. Оно, конешно, нужно. А то воровства развелось на кожном шагу. Што ни начальник, большой али малый, а всё норовит под свою женю тянуть.

— Под какую такую женю?

— Под ту, на которой сидит. Нешто не знашь?

— А-а! Эт точно. Так кто сичас не ворует? Ты штоль не тянешь? Все, кто где может, берут. Это, говорят, Брежнев ввёл такую политику. Если, мол, мешки, к примеру, грузишь куда-то, так из двух один обязательно себе тащишь и так вроде бы правильно, вроде как всем своё достается.

— Ну, знашь, тут разница есть. Одно дело я шуруп в цехе взял, штоб полку дома к стене прикляпать, другое дело наверху миллион рублей сегодня слимонил, миллион завтра, миллион послезавтра и все в свой карман. Да рази он один там? Их оглоедов полно на верхах сидит. Алялякать-то мы все можем, а вот работать, штоб пот прошиб да совесть при себе оставить, так тут смелых и нетути.

— Вон вчерась нам информатор рассказывал, што Ленин говорил будто социализм — это советская власть плюс государственный контроль, и что без этого контроля никакой социализм не построишь. Так оно точно так и есть. Какой тут, к чёрту, социализм, если все друг у друга крадут, а кому скажи в тот же народный контроль, ты же в дураках и будешь, потому как они все друг другу лапы мажут. А ежели бы не воровали все где ни попадя, у нас бы жизнь совсем другая была.

— Так может он, Горбачёв, и хочет этого?

— Чего-о-о? Нешто он хоть раз сказал об этом? Нешто уже выгнал хоть одного негодяя за воровство? Ты погляди, какие его мордовороты встречают? Рожи от животов не отличишь — оплыли от жира. Но бог с ними, пусть плывут, ежели им своего здоровья не жалко, только давайте же и другим жить нормально. А то сами квартиры получают без очереди, ну и это ладно — они начальники, может других таких хороших голов для управления нету, так они же, гады, другим квартиры за взятки дают, а по очереди законной не пускают. Ты тут горбатишься двадцать лет на строительстве или на заводе и хрен тебе, а не квартиру. В лучшем случае что-то плохонькое, как свинюшке.

Нет, я человек справедливый и знаю, что многим рабочим дали квартиры, но сколько же кровей попили за них, не дай бог.

— По конституции, между прочим, всем квартиры положены.

— Так то ж по конституции. Я тебе скажу, а ты меня слухай. Конституция у нас прекрасная, если бы только исполнялась, как написано. Но эти алялякалы думают только, как хорошо выступить да всё, што происходит объяснить получше. А вот сделать так, штоб и правда всем лучше стало жить, так тут, брат, не то што кишка тонка, а просто не те люди стоят у власти. Не до того им.

— А ты бы чево сам сделал?

— Ты, знашь, меня этим вопросом не собъёщь. Не раз спрашивали. Я хотя што и не знаю, а только так тебе скажу, што если кто из этих алялякал чего-то пообещал, да не сделал, ну не сумел — так катись к чёртовой матери, а мы поставим другого. Этот соврал — ево в шею. Нашли бы тех, што раз уж говорят, то делают. А то вон лозунг у нас висит «Довольно политической трескотни…», а трещат же все, ажно уши вянут.

— А знашь, почему у нас на должностях хапуги и ворюги сидят, а не те, што о людях думают?

— Потому что все такие?

— Да нет. Хороших людей всегда много, только кто ж их на большую должность поставит? Подумай своей башкой. Если я начальник и ворую, нешто рядом с собой честного человека поставлю? Он же меня неправедного тут же в контроль заложит или просто скинет. Вот ежели бы мы действительно сами выбирали себе руководство, как записано в конституции или в уставе партии, тогда другое дело. Проштрафился — долой! Не получается и учится не хочешь — долой! А то, кого и когда мы по правде выбираем? Я уж столько лет на собраниях и выборах, а не помню, штоб проблемы какие были. Кого назначали сверху, того и выпихивали наверх. Система такая твёрдая теперь, што от нас вообще ничего не зависит. Вот в чём перестройка-то нужна.

— Так а вдруг Горбачёв этого именно и хочет?

— Ой нет, брат, нутром чую, что нет. Ты почитай, что он в своих речах говорит. Найди хоть слово из того, што мы тут с тобой разговариваем. Я человек, какой-никакой маленький, а грамотный, внимательно слежу за Горбачёвым по газетам, а ничего такого не вижу. Читаю, читаю, а всё одно — аля-ля и только.

Естественно, простой рабочий, может и недостаточно грамотный, мог не совсем разобраться в потоке речей первого года руководства Генерального секретаря. Может быть, внимательный читатель разберётся в них лучше.

Двадцать третьего апреля тысяча девятьсот восемьдесят пятого года на знаменитом апрельском Пленуме ЦК КПСС Горбачёв уверенно провозглашал:

— Страна достигла больших успехов во всех областях общественной жизни. Опираясь на преимущества нового строя, она в короткий исторический срок совершила восхождение к вершинам экономического и социального прогресса. Советский Союз ныне располагает мощной, всесторонне развитой экономикой, квалифицированными кадрами рабочих, специалистов, учёных. По многим направлениям развития производства, науки и техники мы прочно занимаем ведущие позиции в мире.

С этим тезисом нового Генерального вряд ли кто-нибудь даже из зарубежных наблюдателей мог поспорить. Тогда это было азбучной истиной почти для всех. Однако для самого Горбачёва это уже не было истиной первой инстанции. Сам он так не думал, а выступление было обычным камуфляжем. Никто не мог знать тогда, что этот тезис, как и многие другие, является всего лишь ширмой, за которой невозможно угадать настоящих мыслей осторожного шахматиста. И хорошо понимая это, Горбачёв продолжал в том же духе:

— Глубокие изменения произошли в социальной жизни. Впервые в истории человек труда стал хозяином страны, творцом своей судьбы. (А нам вспоминается разговор рабочих на улице). Гарантированное право на труд и его вознаграждение, забота общества о человеке от его рождения до глубокой старости… — всё это непреходящие ценности, неотъемлемые черты социалистического образа жизни. В них — важнейший источник политической стабильности, социального оптимизма и уверенности в будущем.

Запомним эти слова об уверенности в будущем и его основах. Хотелось ли Горбачёву сохранить эту уверенность людей, которая и правда была? Однако всем это известно и, сознавая это, новый лидер вставляет в свою программную речь будто бы новое философское «но»:

— Но жизнь, её динамизм диктуют необходимость дальнейших изменений и преобразований, достижения нового качественного состояния общества, причём в самом широком смысле слова. Это, прежде всего, — научно-техническое обновление производства и достижение высшего мирового уровня производительности труда. …Мы должны добиться существенного ускорения социально-экономического прогресса. Другого пути просто нет.

Горбачёв был мастером риторики. Каким-нибудь будущим исследователям будет интересно выяснить, кто именно и как обучал его этому искусству. Что же касается простого народа, то ему было никак не до исследований. Его гипнотически давили слова, повторявшиеся с тех пор почти на каждом углу соприкосновения Горбачёва с народом, слова, ничего не значащие сами по себе, но мощные в контексте потока других слов. Например, фраза, нанизанная на стержни всех речей — «Другого пути просто нет».

Никто решительно не понимал, о каком же пути идёт речь. Но самое страшное, что не понимал и не знал этого сам Горбачёв, однако, как заведенная машина он повторял снова и снова, давя на уши, на психику, на сердца — «Другого пути просто нет».

Впрочем, вполне возможно, да что там — даже наверняка — те силы, что подпитывали нового лидера всякими такими идеями, поддерживали его за ножки и спинку кресла, чтоб не упал не вовремя, те силы и разве что уж очень проницательные их оппоненты, пусть и немногие, понимали, что суть предстоящей ломки, катастрофическое изменение всего хода истории страны, выражались, казалось бы, совершенно безобидной фразой Горбачёва, которую он произнёс на Пленуме без особого акцента, но которая повернула всё.

— …Нужно смелее двигаться вперёд по пути расширения прав предприятий, их самостоятельности, внедрять хозяйственный расчёт…

Нет, конечно, это тоже не было новостью, и Америку тут никто не открыл, так как о хозрасчёте говорили и раньше. Новое оказалось подводным камнем, крывшимся в этих словах. О хозрасчёте, который поддерживался буквально всеми, предстояло на самом деле вскоре забыть, что и произошло, зато осталась «самостоятельность предприятий», перераставшая из, казалось бы, мудрого совета руководителям «думайте сами» в сначала частичную, а затем полную свободу делать, что хочется и как заблагорассудится, не глядя на других, думая только о себе. Это ли не анархия?

Жизнь — огромное море и, если хотите, безбрежный океан. Каждое государство в нём корабль, плывущий своим курсом. Хорошо, если все корабли будут идти в одну сторону, помогая друг другу, но ой-ой-ой как далеко миру до этого! У капитанов и лоцманов свои навигационные карты, свои большие и маленькие познания в искусстве мореплавания, своя мораль, свои принципы. Одни ведут суда медленно в одном направлении, другие быстро, но кидаясь то вправо, то влево, то возвращаясь назад. Одни идут своим ходом, порой задерживаясь, чтобы подобрать по пути терпящих кораблекрушение, другие пристраиваются к кому-то, третьи пиратствуют, грабя и обессиливая всех встречающихся, укрепляя свою мощь чужими силами.

Но все попадают рано или поздно в штормы и ураганы. Тут-то и проверяются корабли на прочность. Если верит команда капитану, знающему своё дело, если работают все части механизма корабля, как одно целое, если каждый винтик понимает, что хоть он и винтик, а без него не жить всему кораблю, то выплывет, выдюжит, справится судно с любыми тайфунами, любыми цунами и продолжит путь.

Если же на корабле десятки лоцманов, указывающих направление в разные стороны, если каждый матрос будет по-своему завязывать узлы и по-своему понимать указания, если каждый механизм будет работать, как хочется ему, а не всему судну, то даже маленькое волнение моря в несколько баллов развалит посудину или вышвырнет на рифы истории.

Сознавая или не сознавая эти нюансы, Горбачёв, выдвинутый судьбой или же чьей-то волей в капитаны, избрал себе этот последний вариант.

Когда мастерица рукодельница хочет заменить прогнившую нитку красивого ожерелья, она сначала готовит новую нить, а не режет мгновенно старую, позволяя жемчужинам рассыпаться. Она аккуратно удерживает в ладошке бусинки и не торопясь, но верно нанизывает их заново.

Горбачёв начал резать по живому без подготовки. Хорошо зная, что какой-никакой, а контроль в стране существовал и с ним трудно будет дать анархическую самостоятельность, он осторожно произнёс на Пленуме:

— Уж коли речь зашла о контроле, то хотел бы высказать и такое соображение. Проверять надо, контролировать необходимо, и каждая проверка должна приносить практическую пользу, служить интересам дела. Но едва ли оправданы проверки по одному и тому же, порою мелкому вопросу, многочисленные комиссии, которые организуются по формальным соображениям, отрывая людей от работы, создавая обстановку нервозности.

Кто-то мог подумать, что речь здесь идёт о благе народа, о том, чтобы он не занимался лишней работой, чтобы кого-то не мучили ненужные комиссии. А вышло так, что тот, кто хотел, воспринял сказанное, как команду к ликвидации контроля. Слова, прозвучавшие с самой главной трибуны, и последовавшие затем действия начали медленно, постепенно, но очень настойчиво съедать ржавчиной недоверия сложную систему контроля навигации, управления кораблём. И он запетлял в открытом океане.

Суета сует. Все эти словеса, напрочь закрывавшие истинные устремления заурядной, алчущей всего лишь славы и богатства души, выскакивавшие изо рта, чтобы уже не быть пойманными и спрятанными назад, разлетавшиеся с трибун и печатных полос газет, журналов, многочисленных книг, пришли чуть попозже. А сначала был довольно холодный обычный для Москвы мартовский день, когда на Красной площади по давно установившейся традиции хоронили очередного ушедшего из жизни руководителя партии и правительства Константина Устиновича Черненко.

Москва марта 1985 года

К центру города, но разумеется не к самой Красной площади, подъезжали большие преимущественно венгерского производства автобусы и, мрачно шипя раскрывающимися дверьми, выдыхали из себя рабочих и служащих, студентов и школьников, издавна привыкших к массовым мероприятиям, и одинаково весело относящихся как к очередным проводам в потусторонний мир давно состарившихся руководителей самого высокого ранга, так и к различного рода митингам протеста против агрессии американцев или китайцев в отдалённых уголках земли, о которых им мало что было известно, но к которым нужно было как бы неофициально выразить чувства народа, для чего участникам выдавались за ближайшим углом бутылочки с чернилами и другими красящими веществами будто бы случайно взятыми, чтобы в порыве народного гнева стихийно бросать их, разбивая о стены посольских зданий. Иногда процессии проходили без бутылочек, но с лозунгами, написанными тоже будто бы стихийно от всей души.

В этом отношении жители Москвы и ближнего Подмосковья бесспорно обретали совершенно уникальный опыт массовых выражений чувств состраданий и горя на похоронах, восторга (порой правда и негодования) при организованных встречах руководителей зарубежных государств, к которым необходимо было проявлять соответствующее отношение, отвечавшее определённому моменту политических баталий, в которых массовки на улицах являются не столько результатом политической активности народа, сколько одним из блюд закулисной кухни большой политики. Такого богатого опыта в объединении душ по разным поводам нет и не могло быть ни в одном городе страны советов. Это ещё одно из специфических условий, делавших москвичей несколько другими, отличающихся от всех остальных жителей гигантского государства.

По давно установленному порядку центральные станции метро в такие дни для выхода через них закрывались, и потому Настенька встретилась со своими подружками Викой и Наташей на Пушкинской площади у магазина «Наташа» по одной простой причине — всем было так удобней.

Вика жила на Комсомольском проспекте в том самом здании, в котором находился Салон красоты и откуда очень легко без пересадок можно было добраться до Пушкинской на троллейбусе.

Квартира Настеньки располагалась в Ржевском переулке совсем рядом с проспектом Калинина в старинном здании, от которого можно было, скажем, по улице Воровского добежать до Арбатской площади и сесть на тот же троллейбус, которым добиралась Вика, а можно было и проще — сесть почти у самого дома на автобус и прямиком на Пушкинскую. Настенька же предпочитала особенно в праздничные дни, как и в часы пик, ходить по возможности пешком, ибо пятнадцать минут пути для молодой девушки не казалось расстоянием.

Что же касается Наташи, то ей в этом смысле повезло куда больше, поскольку она жила почти у самого магазина «Наташа», почти у самой площади, а если совсем точно, то напротив библиотеки имени Некрасова, или Некрасовки, как её называют читатели, куда девочки часто забегали за книжками и посидеть позаниматься, потому что там было тихо, там можно было почти всё найти, там была рядом недорогая столовая, где имелась возможность быстренько перекусить, если не хотелось подниматься на третий этаж к Наташе и надолго расслабляться, попивая кофе в комфортных условиях небольшой, но уютной квартиры, доставшейся Наташе в наследство от бабушки.

Однако именно потому, что Наташа жила ближе всех к месту встречи, она выбежала к подружкам последней, заставив их прождать минут десять после назначенного времени, так что Вика и Настенька направились, было, к ней домой, чтобы силой поднимать вечную копулю (так называли её между собой подружки) когда она вынырнула из-за киоска союзпечати и на возмущённые возгласы подруг резонно заметила, что не на праздник собрались, а на похороны, куда спешить вообще не следует.

Организатором мероприятия являлась, конечно Вика, как и полагалось комсоргу студенческой группы. Она всем говорила, что пойти на похороны надо обязательно, чтобы не было неприятностей, которых и без того хватает.

Что ж, надо так надо, дело привычное, тем более в последнее время, когда что ни год, то проводы на Красной площади. Хотя в этот раз похороны ещё одного из старой гвардии, казались не совсем обычными, не такими как раньше. Удивительным показалось, что никакой прежней строгости со стороны руководства с привычными угрозами за неисполнение, неявку и так далее не замечалось. Так что Вика по инерции предыдущих похорон говорила о возможных неприятностях. Вообще же студентам разрешили самим добираться до Красной площади, не очень организовываясь, что выглядело весьма странным.

Люди шли по улице Горького не большими стройными колоннами, как раньше, а разрозненными небольшими группами, парами и поодиночке. Ещё больше девушки были удивлены, подойдя к Манежной площади.

— Любопытно, — проговорила Настенька, отрывая подруг от разговора о недавно открывшемся новом косметическом салоне, — неужели все просто так заходят на Красную площадь? Ни пропусков не видно ни у кого, ни кордонов милиции, ни колонн.

— Я тоже думала, что нас тут выстраивать будут, — согласилась Вика. — Нам так неопределённо говорили, что трудно было понять, как всё организовывается.

— Девчонки! — Возмущённо затараторила Наташа. — Тут вообще какая-то чехарда. Народу набилось, как на толкучке. Может, не пойдём туда вовсе? Рванём лучше ко мне, а? Что мы здесь потеряли? Кофейку попьём…

— Нет уж, пришли, так посмотрим. Всё-таки историческое событие. Как ни как, хоть и недолго, а был главой государства, — как всегда рассудительно и безапелляционно заявила Вика.

— Тем более, что реформу образования при нём начали, — довольно мрачно добавила Настенька. — Теперь детей будем не с семи лет учить в школе, а с шести. Вот уж спасибочки!

— А что тут такого? Сегодня и так многие стараются пропихнуть своих детей с шести лет в первый класс. Малыши такие умные пошли, что хоть с пяти лет начинай учить. А я бы с двух лет брала, — сказала Наташа и звонко рассмеялась. — Ау да уа — это они у меня быстро научатся писать. И по-английски сразу заговорят: Хэллоу, папа, дай жевачку.

— Вот именно «дай», — ещё недовольнее буркнула Настенька. — Ты думаешь, их в детском саду ничему не учат? Не знаешь что ли, что и английский там стали преподавать. Многие к приходу в школу уже читать, писать и даже считать умеют. Фактически детский сад — это та же школа, только называется иначе. И вместо того, чтобы вложить деньги и улучшить условия обучения в детских садах, усовершенствовать их программы, мы начинаем всё вообще переделывать. А зачем спрашивается? Чтобы ухлопать гораздо больше денег, а результаты получить с минусом.

Ты прикинь сама: теперь каждой школе нужно больше помещений, учителей, воспитателей, техники сколько новой и при этом добавляется учебный год. Отсюда элементарно сделать вывод, что часть работы детского сада, то есть целый год их жизни перекладывается на плечи школы. Но во имя чего, я спрашиваю, когда всё то же можно вложить в головы детей в старшей группе детского сада? Зачем, интересно знать, нам копировать зарубеж? У них несколько иная система, но суть-то та же. У нас даже во многом было лучше. Не случайно же американцы многое переняли у нас в вопросах обучения.

Наташа, смеясь, обняла Настеньку за плечи правой рукой, а ладонью левой зажала подруге рот, говоря:

— Всё-всё-всё. Поехала Настенька — не остановишь. На нас уже все смотрят. Сейчас ты тут целый митинг откроешь по своей теме, но в данном месте сегодня без тебя выступающие найдутся.

Вика шла чуть впереди, осматриваясь по сторонам, пытаясь найти в толпе идущих кого-нибудь из руководства института. Наташа с Настенькой едва поспевали за нею, пересекая Манежную площадь. На Красной площади пробиться к мавзолею Ленина уже было невозможно.

Да, всё казалось совсем не так, как в феврале прошлого года, когда хоронили Андропова, не так, как при других похоронах. Тогда все подходы к Красной площади перекрывались несколькими рядами милиции и солдат. Десяткам людей в штатском и военным нужно было показывать пропуск, если он был. Все остальные проходили только в колоннах, тянувшихся длинными ручьями и разделёнными между собой ровными двойными, тройными рядами служащих Министерства внутренних дел. Людские потоки могли соединиться лишь за пределами Красной площади. ГУМ и все учреждения поблизости закрывались в такие дни заблаговременно. У всех окон ГУМа, особенно выходящих на Красную площадь, у каждой двери выставлялась охрана из надёжных людей. Приходившие на площадь, не подозревая того, находились ежесекундно под пристальным наблюдением сотен глаз, видео, кино и фото камер. Ни одно подозрительное движение не могло ускользнуть от внимательного взора охраны.

Такой порядок отрабатывался годами отнюдь не только в целях безопасности одного человека — главы государства, живого или уже почившего, но и с целью обезопасить главную площадь страны от любых скандальных происшествий, недоразумений, непочтительности в любые дни, а не только во время крупных мероприятий. По жизни Красной площади весь мир судил о жизненной силе России. Площадь являла собой сердце, по ритму биения которого можно было определять здоровье страны, здоровье её народа.

В хаосе, царившем в этот мартовский день на Красной площади, в непонятной сутолоке и неразберихе виделся Настеньке символ чего-то нехорошего, грозящего всем и ей лично.

— Девочки, — почти прошептала она, — у меня такое впечатление, что дом, в котором мы живём, начинает рушиться. Это какой-то кошмар. Чем это всё для нас кончится?

— Да брось ты, Настенька, пугать. Как было, так и будет. Никто нас не согнёт, ничто нас не сломает. — Патетически произнесла Вика. — Стоял один человек во главе, теперь другой встанет. Какое имеет значение кто? Брежнев был вроде ни то ни сё, а смотри ж ты, почти два десятка лет просидел в кресле. А почему? Да потому, что от него мало что зависело. Он, по сути, не представлял из себя великую личность и, поводимому, мало на что влиял в политике. Другие работали, а он лишь предоставлялся. Речи читал он, а писали-то другие. Такова у нас система коллективного руководства. Думаю, что и теперь так будет. Выберут ещё кого-то, да уже и выбрали, наверное, а работать всем придётся.

— Вик, — Настенька с некоторых пор стала называть подругу либо коротко, как сейчас, либо ласковее — Викочка, но никогда не звала Викой, что казалось ей слишком официальным и сухим. — Вик, я понимаю, что будет кто-то другой, но посмотри, что делается. Разве когда-нибудь в серьёзных случаях такое творилось на Красной площади? И милиции полно, и кого хочешь, а порядка никакого не видно.

— Ну, всё, замолчи, — прикрикнула Наташа. Вон кто-то уже говорит в микрофон. Может, сейчас узнаем, кто стал главным.

Траурный митинг начался. Говорливая шумящая площадь постепенно стихла, настраиваясь на один голос, разносящийся десятками мощных динамиков до слуха каждого, стоящего на площади и далеко за её пределами.

Тысячи людей в этот момент практически впервые услышали этот голос, который будут потом узнавать не только по тембру, но и по характерным фразам, интонациям, сопровождающимся столь же характерными отрепетированными движениями рук, узнавать не только в исполнении обладателя, хозяина голоса, но и в интерпретации его многочисленных профессиональных и самодеятельных пародистов.

Но это потом, а сейчас его слушали на площади и многие даже не расслышали или не запомнили фамилию Горбачёв. Понимали лишь одно, что сильный моложавый голос не выражал искреннего сострадания, которое могло идти из глубины души, когда расстаёшься с действительно близким тебе по духу человеком, товарищем по партии, по совместной борьбе за общие идеалы.

Голос говорил дежурные фразы, от которых веяло, не смотря на артистизм произношения, холодом бездушия. Фразы, написанные кем-то другим, несколько лишь переделанные с других выступлений по таким же случаям, не могли звучать искренне. шедший всего два дня назад человек для говорившего с трибуны как бы не был человеком вообще, а лишь символом, о котором по этикету надо было сказать хорошо, поскольку о покойниках плохо не говорят.

Голос говорил об ушедшем символе, а другой, внутренний голос того же человека, словно пел уже о той жизни, которую начнёт завтра, нет, уже начал сегодня, вчера или…

Внутренний голос полагал, что его в микрофон не слышно, ведь он говорил глубоко внутри. Но люди, которые привыкли слушать голоса, научились распознавать за звонкими кричащими нотами лозунгов и штампов глухие низкие утробные внутренние голоса себялюбцев. Сегодня он ещё не говорил своих знаменитых потом фраз. Сегодня он говорил не о себе, а о нём, ушедшем:

— Как зеницу ока берёг Константин Устинович Черненко единство коммунистической партии, коллективный характер деятельности Центрального Комитета и его Политбюро. Он всегда стремился к тому, чтобы партия на всех уровнях действовала как сплочённый, слаженный и боевой организм. В единстве мыслей и дел коммунистов видел он залог успехов, преодоления недостатков, залог поступательного движения вперёд.

Настенька слушала сухие, как опавшие осенние листья, слова голоса коммуниста о своём товарище и вдруг вспомнила строки, написанные поэтом не коммунистом Есениным о создателе коммунистической партии Ленине после его кончины:

Застенчивый, простой и милый,

Он вроде сфинкса предо мной.

Я не пойму, какою силой

Сумел потрясть он шар земной?

Но он потряс…

Шуми и вей!

Крути свирепей, непогода,

Смывай с несчастного народа

Позор острогов и церквей.

— Странно, — думала Настенька, — почему это так, что прекрасные строки Есенина о Ленине почти никогда не слышишь с эстрады? Часто читают Маяковского, что, само собой, хорошо, но и Есенин написал по-своему чудесно, и она продолжала вспоминать строки из поэмы «Гуляй-поле»:

И вот он умер. Плач досаден.

Не славят музы голос бед.

Из меднолающих громадин

Салют последний даден, даден.

Того, кто спас нас, больше нет.

Его уж нет, а те, кто вживе,

А те, кого оставил он,

Страну в бушующем разливе

Должны заковывать в бетон.

Для них не скажешь:

«Ленин умер!»

Их смерть к тоске не привела.

Ещё суровей и угрюмей

Они творят его дела…

Нет, эти слова не были данью моде. Они не писались в стремлении получить Ленинскую или какую другую премию, а то и высокий пост в Союзе писателей. Это были стихи от сердца. Стихи человека, по-настоящему скорбившего о громадной потере для всего человечества и для него лично.

— О Ленине написано много, — думала Настенька, — и много искренне. О ком ещё так писали? Любимым пишут от всей души, поэты — своим друзьям, о народных героях складываются песни сами собой. По искренности написанного можно судить в значительной мере о предмете поклонения.

Например, о Сталине написано великое множество стихов и очень немало совершенно искренних. Верили и было во что. Даже сегодняшний знаменитый Евгений Евтушенко написал когда-то о Сталине хорошие стихи. Правда, сегодня он, кажется, извиняется за них или что-то в этом роде.

Зато о других руководителях Советской страны вообще никаких произведений вспомнить нельзя, кроме разве их собственных докладов. Обмельчали люди что ли? Ни при жизни о них не пишут, ни после. Да и что писать, если ничем они не жертвуют ради народа и думают-то скорее не о нём, а о том, как усидеть подольше в кресле и побогаче составить капиталец?

Настенька любила стихи. Глядя издали на мавзолей, с которого произносились слова, уже вовсе не доходившие до её сознания, она вспомнила ещё одного известного советского поэта Андрея Вознесенского, которого ей довелось целых два раза слушать, как говорится, живьём и который тоже вроде бы не коммунист, но очень интересно писал о Ленине в поэме «Лонжюмо».

Ей многое не нравилось в поэзии Вознесенского и прежде всего слишком частое отсутствие искренности в стихах, стремление писать ради сенсации, а не по велению души, любовь к архитектурным построениям стихов, что тоже делалось ради сенсационной формы, а не для лучшего выражения или понимания мысли.

Когда среди студентов возникали стихийные споры о Вознесенском, девчонки начинали возмущённо кричать:

— Да ты что, Настя, это же Вознесенский! А ты кто? Что ты его критикуешь?

А Настенька упрямо возражала:

— На меня авторитеты сами по себе не действуют. На меня может влиять искусство, его лучшие творения, а не имена. Да, я люблю стихи Вознесенского, его рифмы, фантастические сочетания образов, но всё принять не могу. Поэзия должна быть искренней всегда, а вы вспомните поэму Андрея «Лёд», которую он посвятил погибшей во льдах девушке. И что вы там видите? Вместо настоящей любви, вместо сострадания по юной душе, погубленной из-за чьего-то равнодушия, о чём и нужно было писать, вместо слёз, которые обязательно почувствовались бы у Есенина и передались бы читателю, мы наблюдаем, как поэт упражняется в составлении фигуральных льдинок из слова «лёд», повторенного бесчисленное множество раз. Ведь известно, что сколько ни повторяй слово «сахар», во рту от этого слаще не станет. И потому, читая поэму «Лёд», холодно становится не от повторений слова «лёд», а от холодного отношения к трагедии самого поэта, который в поэме думает не о погибшей девушке, а о себе, о своём стихотворчестве, будет ли оно сенсационным. Такую поэзию я принять не могу.

И всё же многое у Вознесенского Настеньке нравилось, а потому поэму «Лонжюмо», вернее отрывок из неё о Ленине, она даже читала на студенческом вечере. И сейчас эти строки наплывали на неё, растворяя перед глазами всё окружающее, оставляя лишь кучку спорщиков, которым она чётко и уверенно бросает восклицательными знаками слов Вознесенского:

Врут, что Ленин был в эмиграции.

(Кто вне родины — эмигрант.)

Всю Россию,

речную, горячую,

он носил в себе, как талант!

И финал — удивительно верный и, наверняка, искренний — не на публику, а выстраданный всей жизнью вопрос, который хотела бы и Настенька задать Ленину, если бы он был жив:

Мы движемся из тьмы, как шорох кинолентин:

«Скажите, Ленин, мы — каких Вы ждали,

Ленин?!

Скажите, Ленин, где

победы и пробелы?

Скажите — в суете мы суть не проглядели?..»

«Скажите, Ленин, в нас идея не ветшает?»

И Ленин

отвечает.

На все вопросы отвечает Ленин.

«Вот только что же он отвечает, поэт не написал. Видимо побоялся тогда в шестьдесят третьем году написать, что Ленине совсем таких нас ждал. А может написал, да не напечатали? Впрочем, почему нет таких? Может, много есть и таких, каких Ленин хотел бы видеть», — говорила себе мысленно Настенька, — я, например, не такая. Спросила бы я его, а он бы ответил: «Нет, милая девушка, вы ещё многого не понимаете и ничего ни для кого не делаете. Нет, вы не такая». И пришлось бы конечно согласиться. Дала, правда, раз по морде человеку за хамство, но и только.

Настенька вспомнила о Вадиме. Больше года он не появлялся в институте, и девушка думала, что уже никогда с ним не встретится после злополучного свидания в ресторане, а тут на тебе — объявился на зимней сессии.

Встретились случайно в коридоре, когда Настенька выходила из библиотеки. Увидев его, она от неожиданности выронила стопку книг, набранных для следующего семестра, а он естественно стал их поднимать. Не оттолкнёшь же.

— Извините, — говорит, — я помогу. Тут многие спотыкаются — темновато в коридоре.

Настенька и не спотыкалась вовсе, но спорить не стала, забрала книги, буркнула «спасибо» и ушла. Потом стала замечать, что время от времени он пытается к ней «подкатиться» и втянуть в разговор, но она всякий раз его обрывала, отвечая, что очень торопится. А перед самым восьмым марта в целях большей безопасности от притязаний Вадима Настенька попросила своих однокурсников Олега и Юру быть её телохранителями, что они выполняли с большой охотой, ибо сами давно мечтали об этом, и потому всюду следовали по институту за своей прекрасной дамой, готовые в любой момент силой оттеснить любого, кого она не хотела бы видеть рядом. Так что Вадиму не удавались попытки хотя бы просто поговорить с девушкой. Она была непреклонна.

С трибуны мавзолея кто-то продолжал говорить. Вика Наташа и Настенька стояли у самого угла ГУМа, откуда почти ничего не было видно из-за многочисленных голов, покрытых тёплыми шапками, которые далеко не все решались снимать на всё время митинга в такое холодное время. Начало марта в Москве редко радует тёплой весенней погодой. Не радовало и в этот день.

Но Настеньке не надо было видеть, что пряталось за головами. Она могла представить всё. Много раз она бывала здесь то с дедом и бабушкой, то с мамой и папой перед их отъездом в командировку за границу, то с приезжавшими время от времени гостями, показывая им столицу. Да и когда просто прибегала за чем-то в ГУМ, любила всякий раз хоть на минутку выйти на булыжниковую брусчатку Красной площади. И не уставала смотреть, если было время, на смену часовых у мавзолея. Красивые, стройные, с лицами, не реагирующими ни на какие внешние эффекты, как автоматы, но очень всё-таки живые при этом, часовые гордо печатали свои двести десять шагов, выверенных до секунды, чтобы встать на главный пост страны точно по ударам Курантов — главных часов государства.

Здесь, на площади, всё было главным, всё подчинялось строгому порядку, вселявшему уверенность в том, что пока этот порядок существует, гордое государство будет жить спокойно.

Нет, конечно, Настенька не была идеалисткой и прекрасно знала обо всех дырах в золотом кафтане страны. Она понимала, что много, ну очень много нужно ещё сделать, много ломать и строить, воспитывать и перевоспитывать, чтобы стало когда-нибудь так, как мечтается. Тысячи праведных идей проходят через неправедных исполнителей. Тысячи кривых зеркал искажают суть задуманного. Но миллионы и миллионы тружеников-муравейчиков миллиметр за миллиметром, исправляя искривления, строят свой муравейник. А раз строят, то конечно же построят наконец. Если бы не верили и начали расползаться в разные стороны, то тогда точно не построили бы ничего, и залило бы их ливнями, разнесло бы ветрами, и перестали бы жить муравьи на земле.

Красная площадь для Настеньки была верой, без которой невозможно было жить.

Часовые печатали свои двести десять шагов. Возможно, не Роберт Рождественский их посчитал первым, но это от него, из его поэмы Настенька узнала об этих двухстах десяти шагах, строки о которых не могила забыть:

Грохот сердца.

Квадратных плечей разворот.

Каждый час

перед глазами друзей и врагов

начинаются

прямо от Спасских ворот

эти —

памятные —

двести десять шагов.

Грохот сердца.

И высохших губ немота.

Двести десять шагов

до знакомых дверей,

до того —

опалённого славой —

поста,

молчаливого входа

в его Мавзолей.

Под холодною дымкой,

плывущей реки,

и торжественной дрожью

примкнутых штыков

по планете,

вбивая в гранит

каблуки, —

двести десять

весомых

державных шагов!

— Интересно, — спрашивала себя Настенька, — какие мысли приходили в головы тем, кто печатал двести десять шагов, когда хоронили Брежнева, над которым, если не издевались при его жизни открыто, то сегодня издеваются совершенно свободно? Что думали печатающие шаг солдаты, когда на площади прощались с прахом Андропова, чей ум и воля, кажется, просто не успели до конца раскрыться? Что думают ребята, стоящие на главном посту сегодня?

Думают ли они о том, что не все те, кому отдаются такие почести, заслужили их? Хотя, — спохватилась Настенька и как бы одёрнула себя, — можно ли так легко судить о том, в чём не достаточно разбираешься? Что ты политик что ли? Знаешь всю подноготную их работы? Нет же. Не знаешь совсем. Плохо ли, хорошо ли, но Брежнев, например, находился восемнадцать лет у руля могучей державы. И это уже история, которую никуда не денешь. Все люди, чьи останки захоронены теперь у Кремлёвской стены или в ней самой, тесно связаны были между собой видимыми и невидимыми нитями судеб, из которых складывается основная вязь истории, каркас её здания.

Настенька представила себя одним из часовых и, гордо припечатывая подошвы сапог к дорожке, не глядя по сторонам, не обращая никакого внимания на восхищённые взгляды парней, стоящих у самого ограждения, она мысленно отвечала на вопросы собравшихся:

— Я иду охранять не только Ленина. Я хочу сохранить на века не осквернённой память к истории моего отечества, ко всем тем, кто принимал в ней участие не пустым созерцанием, а активными действиями с одним желанием: осуществить вековечную мечту человечества — сделать жизнь каждого на земле счастливой, сделать жизнь всех, кто трудится, а только такие и должны быть повсюду, радостной.

Но тут Настеньке вдруг подумалось:

— А что же делать с тем, кто пришёл в этот мир с желанием ухудшить его? Ну, скажем, появился бы такой человек, что захотел бы рабочих и крестьян снова подчинить господам капиталистам? И вдруг ему это удалось, так что же его тоже хоронить на Красной площади после смерти?

Настенька сначала растерялась от своего собственного вопроса, но затем твёрдо заявила себе, что не следует фантазировать так сильно — историю вспять повернуть невозможно.

— Настя-а-а! — Прокричала театральным басом в самое ухо подружки Наташа и, перейдя на обычный голос, зачастила словами, — Вот задумалась. Зовём, зовём — не дозовёшься. Кончилось всё. Помчались скорее на Пушкинскую. Здесь народу тьма будет, а там, если успеем, сядем на автобус и в дамки.

— А тебе что, приспичило? Куда лететь-то? Пешком трудно дойти что ли? Тренируй ноги — здоровее будешь, — убеждённо возразила Вика.

— Ну-у, хоть из толпы вырвались бы, — протянула обиженно Наташа.

Но это было уже невозможно. Сотни и сотни людей ринулись по всем направлениям с Красной площади, торопясь главным образом к станциям метро, центральным универмагам, столовым и кафе. Потраченное на мероприятие время надо было возмещать возможностью что-то купить, что-то посетить, где-то посидеть.

Кабул 1985 года

Худощавый, подтянутый, уже в солидном возрасте, но по-прежнему чувствующий себя молодым, генерал армии Валентин Иванович Варенников поднялся из-за своего рабочего стола, лёгкой походкой подошёл к стене и раздражённо выключил дребезжащий кондиционер.

— Надо сказать, чтоб поправили, — подумал он.

Шум кондиционера мешал течению мыслей, а они были не весёлыми.

Ноябрь тысяча девятьсот восемьдесят пятого года оставался в Кабуле жарким во всех отношениях. Подходил к концу шестой год войны в Афганистане. Варенников не провёл здесь и года, но сегодня только понял, что застрянет в этих, как говорится, забытых богом местах надолго. Его, начальника Главного оперативного управления, первого заместителя начальника Генерального штаба Министерства обороны СССР, направили сюда разобраться с затянувшейся военной ситуацией и довести дело до разумного конца. Но каким должен быть этот разумный конец и как к нему подойти, если со стороны высшего руководства, от правительственных кругов исходят такие бездарные указания, что ему, видавшему виды генералу, улаживавшему сложнейшие конфликты в горячих точках чуть ли не всего земного шара, теперь приходилось всё чаще беспомощно разводить руками, с трудом сдерживая стремительное разматывавшие клубка военных событий, пытаясь хотя бы не наломать больше дров?

Он понимал, да понимал ещё тогда, шесть лет назад, что ввод в Афганистан войск был ошибкой. Но в Политбюро за этот ввод проголосовали все, кстати, и нынешний глава страны Горбачёв. А кто, интересно, был настоящим инициатором?

Рассуждая здраво, вмешательство Советского Союза в том семьдесят девятом году требовалось, но не в такой форме, не с таким шумом и помпой.

Подумать только! Советские войска или, как писалось, ограниченный контингент войск — пусть так, но всё же солдаты в строю — пересекали границу и первые километры по чужой территории шли, как на параде. О чём тогда думало руководство?

Кто-то, вероятно, поверил, что факт ввода войск, само присутствие военной силы могучего государства остановит разгоревшийся конфликт? Но был же, наверное, и тот, быть может, сам инициатор такого предложения, который подсовывал его не прямо в лоб, а сначала как бы возможный вариант, инициатор, который прекрасно предвидел или планировал дальнейший ход событий. Его ведь легко было предугадать по тому, что происходило в других странах в другие годы. Их опыт нельзя было не учитывать. Тем более, что принципиальная схема развития событий в горячих точках почти всегда была одинаковой.

Генерал сделал шаг к окну, глянул через него на шумную в дневное время улицу восточной страны и тут же отошёл к своему столу. По окнам могли стрелять снайперы муджахедов. Днём это было не так опасно, как в вечернее и ночное время, но всё-таки лучше быть осторожным. Отсутствие осторожности означает наличие безрассудства, а не смелости, что известно каждому опытному солдату. Но осторожность здесь в Афганистане говорила и о том, что страна стала в какой-то степени чужой.

Шесть лет назад об осторожности и думать не пришлось бы, когда каждый афганец при встрече с советским офицером обязательно улыбнулся бы. Да и сейчас им рады простые жители Кабула. Но теперь, когда у многих родственники воюют в горах против наших войск, далеко не каждый встречный улыбнётся. В стране есть оппозиция готовая убить каждого со звездой советского воина и любого, кто с этими воинами дружен.

Как возникла такая ненависть у части народа, прежде столь радостного и дружественного по отношению к русским? Почему?

Некоторые, подобно академику Сахарову, говорят, что главная причина — ввод советских войск в страну, что является великодержавным насилием. Сколько людей с подачи известного академика и при содействии многочисленной армии журналистов поддались внешне кажущейся правильной, но по существу абсурдной мысли. И кто-кто, а генерал армии Варенников понимал это прекрасно.

— Повидимому, — думал он, — надо было нашим издателям переводить и публиковать в Советском Союзе современные романы американских писателей, в которых сами американцы рассказывают о, так называемых, интрепидах, что в переводе с английского означает «бесстрашные люди», которых американская разведка по заданию миллиардеров военно-промышленного комплекса и за их деньги посылала и посылает в различные регионы мира в качестве наёмных убийц-профессионалов, что в английском языке имеет свой термин «месенэри» с ударением на второй слог.

Если бы любознательный, жадный до чтения и информации массовый советский читатель был знаком с этой литературой, то он бы знал не от партийных пропагандистов, которым в силу обстоятельств не верилось даже тогда, когда они говорили чистую правду, но от самих американцев принимал бы достоверные сведения о том, как эти бравые воины-интрепиды, отправляясь тайно в ту или иную страну, не обязательно имеют задание убивать, а частенько иную цель — расстроить в стране стабильность, вызвать разлад между отдельными группами, слоями населения, национальностями, партиями, найти желающих прийти к власти с помощью оружия.

Казалось бы, странное стремление. Зачем кому-то там за океаном нужен разлад и беспокойства в чужой стране? Спросите любого простого американца, и он откровенно и честно ответит, что ему это совершенно не нужно. И это будет чистейшей правдой. Да спросите любого человека в мире, добывающего себе хлеб честным трудом, и везде получите тот же ответ. Ибо простой труженик, в каком бы уголке земли он ни трудился, никогда не получает выгоды от того, что где-то проливается кровь во имя чьих-то амбиций, каких-то переворотов.

Однако интрепиды направляются во все концы земли, и работа таких посыльных оплачивается не дёшево. Да и не всякий раз она успешна. Но для боссов, для тех, кто платит и заказывает музыку, эта игра всегда стоит свеч. Промышленный комплекс выпускает оружие, а оно убыточно, как и всякий товар, если не имеет сбыта. Однако кому нужны снаряды, пули и пушки, если нет войны? Стало быть, войну нужно организовать. И она программируется, заносится в компьютеры с приближёнными и точными расчётами, сопровождается детально разработанными сценариями.

Например, идёт война между соседними африканскими или азиатскими странами. Погибают в войне негры и азиаты, а сказочные барыши от этих смертей идут на противоположную сторону океана.

Разумеется, владелец иной корпорации, производящей, скажем, стингеры, фонтомы или боинги, мог бы сказать да и говорил не однажды, что не может прекратить производство смертоносного материала не потому, что сам наживается на войне, а потому лишь, что миллионы людей на его предприятиях получают хорошую зарплату и не должны оставаться без работы. Однако он умалчивает и, несомненно, сознательно о том, что эти миллионы людей с удовольствием работали бы на другом производстве, где никто не выпускает уносящее жизни оружие, но платят ничуть не меньше.

Однако создание партизанских отрядов в чужих государствах, организация борьбы за власть и прочие перевороты нужны не только для продажи оружия враждующим сторонам с получением почти мгновенной сказочной прибыли. Зачастую военные спектакли по хорошо продуманным сценариям проводились для установления в том или ином государстве нового правительства лояльного политике помогающей супердержавы. Это требовалось супердержаве либо в том случае, когда в этой стране обнаруживались богатые запасы золота, урана, нефти и других более-менее ценных природных богатств, сулящих несметные прибыли в случае льготных концессий, либо же при наличии богатого рынка сбыта продукции, накапливающейся бесполезным грузом на складах производителей.

Кому-кому, а генералу Варенникову, горячие точки мира и причины их возникновения были известны очень хорошо. Это в Великую Отечественную войну он воевал в должности маленького командира взвода, да и то лишь в начале войны. А затем боевые ранения и звёздочки на погонах да награды за смелость сыпались почти одновременно.

Не случайно в сорок пятом по окончании войны маршал Жуков поручает лично ему, начальнику артиллерии полка Варенникову, сопровождать знамя Победы от Тушинского аэродрома в Генеральный штаб. Такую честь добыли воину его безудержная храбрость, решительность и умение всегда пользоваться здравым смыслом. Пригодились эти качества и в последующей службе Отечеству, когда Советскому Союзу, едва оправившемуся от тяжёлых ударов войны приходилось вступаться в защиту малых государств против острых зубов агрессора сначала на Кубе, затем во Вьетнаме, Сирии, Никарагуа, Анголе, Египте. Да мало ли было таких горячих точек как Гренада, Ливан, Эфиопия?

Шла серьёзная борьба между двумя системами: капиталистической и социалистической, во главе которых стояли непримиримые противники: Соединённые Штаты Америки и Советский Союз. Об этой борьбе в печати говорилось мало. Писали о конфликтах-неожиданностях, назывались имена генералов конфликтующих сторон. На первых полосах газет и обложках журналов появлялись фотографии лидеров партизанского движения с суровыми лицами, раненых бойцов с автоматами Калашникова у осколков сбитого самолёта американского производства, но никогда не появлялись снимки генерала Варенникова или его американского контрпартнёра. Эти люди оставались в тени, хотя каждый из них оказывал огромное влияние на ход событий.

Соединённым Штатам Америки принимать участие в этой борьбе было легче по нескольким причинам. Во-первых, не только не разорённая, но, напротив, значительно обогатившаяся в ходе Второй Мировой войны, американская держава могла позволить себе расходовать колоссальные средства на целую армию наёмников. Во-вторых, она всегда пользовалась преимуществом первого удара, ибо конфликты в разных концах земли планировались её экспертами, сценарии писались её авторами, выгоды от тайных операций подсчитывались на американских компьютерах. В-третьих, в любой стране, при любом режиме можно при желании найти недовольных и использовать их для организации массовых беспорядков. Ну и в-четвёртых, исходя из принципа «деньги не пахнут», финансовые воротилы никогда не гнушались любых средств для увеличения своих капиталов. Подкупы, шантажи, катастрофы, поджоги и убийства — считались подходящими средствами борьбы.

У Советского Союза ситуация была иная. Залечивая бесчисленные раны войны, опустошившей половину её территории, страна вынуждена была сразу же взяться за укрепление оборонной мощи, дабы предотвратить возможность ещё одного такого, подобно гитлеровскому, нападения. А угроза, что бы кто ни говорил, шла. И шла она со стороны Соединённых Штатов Америки, что было и понятно, так как её финансовым кругам совсем не выгодно существование социалистического государства, тем более целого лагеря социализма с несметными запасами природных богатств, с неограниченными потенциальными возможностями сбыта неходовых уже в капиталистическом мире товаров. К тому же этот социалистический строй всё больше и больше стал проникать своими товарами во все части мира, отвоёвывая себе лакомые рынки сбыта.

В Советском Союзе причину ненависти реальной, в отличие от газетного фарисейского стремления к добрососедству, понимали, как и то, что по этой причине Соединённые Штаты в случае захвата в политическом отношении любого участка земли поближе к территории СССР, немедленно начинали строить на нём военные базы, нацеливая ракеты на лагерь социализма. Вот почему с появлением атомного, а затем и ядерного оружия оборонную мощь приходилось укреплять не только на территории собственной страны, но и далеко за её пределами.

В далёкой древности, минули тысячелетия, когда воины схватывались друг с другом в рукопашном бою. Бумеранги и стрелы раздвинули полосу боевых действий между враждующими сторонами. Ещё более раздвинулись рубежи противников при появлении огнестрельного оружия: пистолетов, винтовок, пушек. Но во всех этих случаях люди ещё знали пределы недосягаемости оружия врага. С появлением мощной ракетной техники границы военных действий перестали существовать. Под огневым ударом может оказаться любой объект в любой точке земного шара. Техника военной угрозы противнику настолько выросла, что теперь не идёт речь об ответе удар на удар, как в кулачном бою, а о том, как успеть нанести удар по ракете, которая только начинает свой смертоносный полёт, едва оторвавшись от дна шахты или удерживающих её опор. То есть на каждую баллистическую ракету, нацеленную на твою страну, должна быть обязательно как минимум одна противостоящая ей. И потому приходилось учитывать каждую новую военную базу на суше или в океане, каждый новый ракетоносец, чтобы создать им противоядие в виде собственных баз.

На всё это действительно, как возмущённо стали писать газеты, уходили большие народные деньги, которые можно было бы использовать на строительство многих заводов по выпуску легковых автомобилей на самом высоком современном уровне по пять-десять штук на душу населения, музыкальных центров и видеомагнитофонов, превосходящих по качеству японские, великое множество супер красивых моделей одежды. Можно было бы, если бы не имели мы ранее навязанных нам войн.

И вот что поразительно, — рассуждал генерал, — когда внезапно началась война, и все увидели её разрушительную бесчеловечную природу, когда испытали весь ужас её на себе, то ругали на чём свет стоит руководство за то, что не были готовы, не оказались достаточно сильными. Когда же, благодаря неимоверным усилиям и гибели миллионов, победили и начали всё делать, чтобы не быть застигнутыми врасплох снова, но ради этого пришлось жертвовать комфортом бытия, то, забывая позор и горе поражений, закричали: зачем нам готовиться к войне, зачем нам делать танки вместо сверкающих на солнце кастрюль и зеркально великолепных унитазов?

Но где это было, чтобы сильный лев позволял слабому шакалу есть его добычу? В мире борьбы с чистоганом нельзя превращаться в пресмыкающихся шакалов и жизненно необходимо вырастать львом. Ради спокойного, пусть не очень быстрого, но уверенного и, главное, мирного развития страны требовалась сильная оборона, в задачу которой входило не только препятствовать Соединённым Штатам захватывать новые рубежи и строить новые военные базы, но и охранять советского человека повсюду, где бы он ни появился.

Плывёт, предположим, торговое судно (да простят меня моряки за не очень морской термин «плывёт» вместо «идёт») например, к берегам Кубы. И вот уже сутки осталось хода, близок берег друзей, да вдруг, откуда ни возьмись, американский военный корабль и сигналит «Приказываю остановиться!».

Капитан советского судна немедленно тревожно радирует в Москву, сообщая об угрожающей ситуации. А из Москвы генерал Варенников или кто-то другой спокойно отвечает: «С курса не сворачивать и не останавливаться!». Американский корабль приближается и, не смотря на ответ с советского судна, что это торговое судно и находится в нейтральных водах, приказывает вновь остановиться, угрожая применением силы.

Капитан советского судна вновь радирует в Москву и снова получает непререкаемую команду: «Продолжайте следовать своим курсом и не беспокойтесь!».

На американском военном корабле уже снимают чехлы с орудий, разворачивают жерла пушек, грозят выстрелами прямой наводкой. На торговом судне готовы паниковать, но тут вспенивается за бортом океанская вода, и рядом с беззащитным судёнышком всплывает мощная атомная подводная лодка советского государства. Преимущество явно оказывается на другой стороне, и американский корабль испуганно отворачивает в сторону, чтобы поскорее убраться восвояси.

Немало подобных историй могли бы порассказать советские моряки. Пиратские нападения американской авиации на рыболовецкие суда в открытом океане не были большой редкостью, когда пилотам высокоскоростных самолётов американских военно-воздушных сил доставляло большое удовольствие проноситься на бреющем полёте над сейнерами, танкерами, плавбазами, угрожая снести или повредить палубные надстройки воздушной ударной волной.

За тысячи километров от родной земли в таких случаях спасали только советские подводные лодки. Для этого пришлось развивать свой подводный флот так, чтоб он стал сильнейшим в мире. И на это уходили народные деньги.

Такую нелёгкую задачу защиты своих соотечественников и интересов социалистического лагеря приходилось осуществлять генералу Варенникову. Но сказать «нелёгкую задачу» ещё не значит сказать что-то о настоящих трудностях, о поразительных шарадах жизни, возникающих порой перед политиками и военными экспертами.

Африканский Рог 1977 года

Валентину Ивановичу вспомнился тысяча девятьсот семьдесят седьмой год. Неожиданно вспыхнул конфликт в отношениях между двумя соседними и прежде дружественными, и, считалось, просоветскими государствами Эфиопией и Сомали. Что было делить этим двум беднейшим африканским странам? О чём спорить?

И той и другой стране Советский Союз оказывал техническое содействие, помогая строить на их территориях заводы, гидростанции, больницы, посылая им своих консультантов по различным вопросам. Но разгорелся, зажжённый кем-то пограничный конфликт. Пресса всего мирра затрубила о событиях на Африканском Роге.

Генералу Варенникову не очень нравились журналисты. Часто, слабо разбираясь в существе происходящего, они умели так исказить события в своих статьях, что смысл их обретал диаметрально противоположное значение. Иногда это происходило случайно, а иногда и по замыслу. Поэтому при чтении газет и журналов любого толка он пытался проникнуть сознанием глубже строк и догадаться, что же кроется на самом деле за предложенными авторами цветистыми описаниями и простиранными комментариями.

Суть событий Африканского Рога мало чем отличалась от конфликтных ситуаций, возникающих почти во всех странах мира время от времени. Почти девяносто пять процентов пяти с половиной миллионного населения Сомали состоит из сомалийцев, остальные арабы и европейцы. Но около двух миллионов сомалийцев живут в Эфиопии и Кении. В Эфиопии они населяют главным образом район Огадена, расположенного на юго-востоке Эфиопии и граничащего с Сомали, правительство которого и выступило с требованием предоставления независимости этому району Эфиопии, предполагая последующее присоединение его к Сомали.

Медленно прохаживаясь по кабинету, Варенников представил себе большого неторопливого двугорбого верблюда с презрительно оттопыренной губой, важно тянущего за собой низкую четырёхколёсную повозку. Он как бы ассоциировался с Сомали, страной, в которой до сих пор нет ни одной линии железной дороги, но современные автомобили производства разных стран наводняют улицы. Однако большая часть территории этой небольшой страны занимает пустыня, тощая и пустая.

Эфиопия тоже не может похвалиться богатством своих плоскогорий и пустынь. Как и почти безжизненные накопители песков Сомали, подобные места Эфиопии заселены очень отсталыми в развитии племенами. Несчастные люди, о чём, впрочем, они могут не догадываться, жители пустынь и невысоких гор веками проводят дни и ночи среди разводимых ими верблюдов, коз, овец да коров, не интересуясь никакими политическими интригами даже в своей стране, а не только в чужой, иной раз не зная и границ между ними. Так было в давние времена, когда на этой земле господствовала Османская империя, так было в конце девятнадцатого века при разделе Сомали между Великобританией, Италией и Францией. Ничего почти не изменилось в их жизни после объединения частей страны в тысяча девятьсот шестидесятом году в Независимую Сомалийскую Республику и после военного переворота тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, которые жители пустынных кишлаков могли вовсе не заметить.

Поэтому говорить о независимости и об особом выделении народа, который в большинстве своём не умеет ни читать, ни писать и вряд ли представляет себе разницу между правительством Эфиопии и Сомали, требовать независимости для людей, не знающих, что с нею делать, не столько смешно, сколько преступно.

Позволить им лучше жить, не умирая от голода и засухи, дать им бесплатные школы и больницы — другое дело. Но манипулировать словами «независимость», «свобода» и «демократия», прикрываться лозунгами о народных интересах, а в действительности бороться за министерские кресла, жирные оклады и подачки от зарубежных боссов — это есть предательство того самого народа, чьим именем прикрываются корыстные интересы. Это именно предательство, ибо политические баталии, в которых амбиции политиков разжигаются и подогреваются со стороны, неизменно завершаются войнами, в которых, как ни странно, участвуют, теряя свои жизни и здоровье не эти политики и политиканы, а те бедные несчастные люди, во благо которых будто бы выступают люди с белыми воротничками и чёрными галстуками. Гибнут простые скотоводы и земледельцы, которым никак не понять, кто и почему втянул их в бойню, зачем они должны стрелять в тех, с кем совсем недавно вместе пили козье молоко и тягуче распевали тягучие песни. Солдаты Сомали и Эфиопии, молясь одному аллаху в одни и те же часы утра, дня и вечера, залегли в песках пустыни друг против друга, не понимая происходящего. Но война началась.

Советское правительство предложило мирно обсудить возникший спор и устранить разногласия по пограничному вопросу. Но возглавлявший в то время Сомали Сиад Барре обратился к Советскому Союзу с просьбой предоставить оружие для борьбы с Эфиопией. Создалась довольно сложная ситуация. Две дружественные Советам страны начали между собой войну и обеим нужно для этого оружие.

Помогать обеим странам — значит быть хладнокровным пособником уничтожения народов. Не помогать никому, но тут же найдутся у одной из сторон другие помощники, и тогда вторая сторона будет терпеть несправедливое поражение. Советский Союз отказал Сомали по причине несправедливости её территориальных притязаний, предложив мирное урегулирование вопроса. Что же произошло?

Если ещё тринадцатого ноября семьдесят седьмого года жители Могадишо — столицы Сомали весело кивали головами, приветствуя советских экспертов и экономических советников, а на таможне их вещи даже не раскрывались для просмотра, так как уверены были таможенники, что едут друзья и ничего запрещённого в их багаже нет, то на другой день четырнадцатого ноября глаза сомалийцев прежде приятно тёмные на фоне красивых восточноевропейских лиц с нежным каштановым оттенком теперь вдруг стали злыми при виде русских, а советский человек с фото или кино камерой в руках на улице мог оказаться и жертвой выстрела из-за угла.

В эту ночь в Сомали произошёл переворот. С важных постов сместили тех, кто был сторонником продолжения дружбы с Советским Союзом, и по приказу Сиада Барре у входов на важнейшие объекты, такие как морской порт, аэропорт и другие стали американские солдаты.

В эту же ночь кураторы советских специалистов бросились по тёмным улочкам Могадишо к домам, в которых временно проживали советские специалисты в области экономики, энергетики, пищевой промышленности, работники морского транспорта и Аэрофлота, сообщить им о том, что час назад правительство Сомали приняло решение о расторжении Договора о дружбе и сотрудничестве с Советским Союзом, и советским служащим предложено покинуть страну в трёхдневный срок.

Самолёты для эвакуации прибыли немедленно и теперь при прохождении таможенного досмотра у русских раскрывались и перетряхивались все чемоданы, словно за эту ночь они могли внезапно измениться и увозить с собой в багаже несметные богатства, будто бы наворованные в бедной стране.

Перед объективами налетевших на сенсационное выдворение русских репортёров разных стран таможенники демонстративно поднимали предметы женского туалета, джинсы и куртки с яркими этикетками, кухонную утварь и магнитофоны. Из фотоаппаратов вынимались недоснятые плёнки и тотчас засвечивались, словно все выезжавшие были шпионами и могли вывезти ценную военную или экономическую информацию.

Изымалось и откладывалось в сторону до прихода советского посла всё, что казалось награбленным. Таковыми для служащих таможни в тот день казались сомалийские шиллинги, полученные экспертами в качестве заработной платы, или морские раковины и кораллы, добытые во время купания в прибрежных водах или купленные у местных жителей.

В конечном счёте, всё потом возвращалось, ведь конечно не могло быть награбленным, но прецедент для репортёров оставался. Сенсация удалась.

Таможенников было много и, не смотря на полученные предварительно инструкции, среди них оказывались и те, кто, боязливо оглядываясь по сторонам, чтоб не заметил коллега, стыдливо пряча глаза, пропускал чемоданы почти без досмотра, лишь открывая и тут же захлопывая крышку. Им было неудобно за своё правительство, как и тем сомалийским инженерам, что вопреки запретам и угрозам приходили попрощаться с советскими людьми, порою роняя слёзы и уверяя, что всё случившееся явное недоразумение, и оно будет скоро поправлено.

На следующий год сомалийцы потерпели поражение в войне с Эфиопией, но от своих притязаний на их территорию руководство страны не отказалось. С тех пор прошло семь долгих лет. Конфликт с Эфиопией не улажен. Экономическая ситуация в стране по-прежнему не становится лучше.

Страна, которая наряду с торговлей скотом, шкурами, кожей поставляла на мировой рынок около двух третьих мирового сбора ароматических смол таких, как ладан, камедь, мирра, на чём можно было делать большие деньги, эта страна не может справиться с нищетой и голодом, покупая в долг оружие для борьбы с оппозицией и соседним государством. Кто и зачем начал семь лет назад эту борьбу, для большинства людей остаётся загадкой.

По аналогичным сценариям начинали развиваться события в Сирии и Анголе. Но там удалось остановить нараставшую агрессию. Были наши солдаты в Египте и Ливане, на Кубе и в Никарагуа, но это были добровольцы, о присутствии которых на рубежах сражений говорить никому не полагалось. Многие из них до сих пор залечивают физические и моральные раны, не имея никаких прав на получение льгот и пенсий, как участники войны, не имея права рассказывать о том, что видели и знали. В их документах даже скурпулёзные бюрократы кадровых служб никак не обозначили пребывание за границей. Но они знали и знают, что делали дело, в результате которого многие конфликты были погашены их незаметными для других руками, а иногда и жизнями.

Афганистан 1979 года

Наступила очередь Афганистана. Здесь сценарий имел свои специфические особенности, но те же племена, тоже соседние страны, тоже Соединённые Штаты Америки и Советский Союз, только фамилии главных действующих лиц были иными, да перевороты по-восточному оказывались более кровавыми.

Апрельская революция тысяча девятьсот семьдесят восьмого года влилась в страну началом настоящих социальных перемен: был создан профсоюз рабочих, в деревнях формировались крестьянские кооперативы, организовывались курсы по ликвидации неграмотности, курсы взаимопомощи. С января следующего года начал осуществляться первый этап земельной реформы, во время которого всего за полгода почти Триеста тысяч безземельных крестьянских семей получили шестьсот пятьдесят тысяч гектар отобранной у помещиков земли.

Пользуясь терминологией современных политиков, и учитывая их амбициозную уверенность, что последнее слово справедливости всегда за ними, можно было бы сказать, что всякий здравомыслящий человек прекрасно понимает правильность таких новых преобразований в Афганистане с точки зрения народа, ведь теперь значительно большая часть населения сможет лучше питаться, стать более грамотной и выше в своём культурном развитии, что в принципе важно не только для этой страны, но и для всего человечества.

Однако что значит термин «здравомыслящий человек»? Тот ли это, кому, наконец, дали свой клочок земли величиной в два с половиной гектара, благодаря чему он теперь может работать не на бая-помещика, выполняя все его указания и прихоти за мизерное вознаграждение, а на самого себя и семью, чему он разумеется бесконечно счастлив? или здравомыслящий тот, у кого отняли несколько сотен гектар земли, которую он получил по наследству от своих родителей, к которой он привык с детства, как и привык к тому, что все жившие на его земле тоже принадлежали ему и должны были работать на него, за что он имел право облагодетельствовать их, если они во всём его слушались, и если ему так хотелось?

Тот, кому дали землю, считает это справедливым, поскольку все на земле родятся одинаковыми, почему же одни должны сразу жить заведомо лучше, а другие обязательно хуже. Почему один может, не работая, получать всё, а другой, работая, — ничего? Он полагает, что справедливость всемирная в том и состоит, чтобы каждый на земле трудился в меру своих сил, и каждый получал в меру своих потребностей от этого общего богатства.

Но тот, у кого отняли землю, никак не хочет согласиться с такой постановкой вопроса. Ему кажется, что если у них в роду была земля, то с точки зрения разумности она у них и должна оставаться вечно. Его не интересует, была ли эта земля завоёвана предками, отнята у кого-то или им подарена. Он понимает только один принцип: «Моё было, есть и должно быть моим».

В связи с разным пониманием разумности и возникают конфликты. После апрельской революции семьдесят восьмого года появились недовольные бывшие землевладельцы. А так как их было меньше, чем довольных, то призвали они себе на помощь кого только могли. Потекли из соседнего Пакистана банды с оружием, которое в свою очередь поставлялось им Америкой.

Уже в марте тысяча девятьсот семьдесят девятого года крупным вооружённым выступлением вспыхнул город Герат, зачастили перестрелки и перепалки на границе с Пакистаном, зашевелилась, засверкала недобрыми глазами оппозиция.

Десятого сентября Председатель Революционного Совета и почти пятнадцать лет как Генеральный секретарь Народной демократической партии Афганистана Нур Мухаммед Тараки, возвращаясь с далёкой Кубы в свои родные места, остановился для краткого отдыха в Москве, где встретился с главой Советского правительства Леонидом Брежневым.

Обсудили они между собой первые результаты демократических преобразований и перспективы дальнейшего развития Афганистана, получил Тараки напутственные советы и обещание в помощи, но не успел ими воспользоваться для своего народа, так как менее чем через неделю после возвращения, шестнадцатого сентября оказался жертвой переворота, был смещён со всех постов, а, спустя три недели, то есть восьмого октября того же года, убит.

Тараки искренне любил свой народ и хотел сделать его счастливым, но был очень наивным, что характерно для творческих личностей, а Тараки был учёным и, несомненно, личностью. Председатель Комитета Государственной Безопасности СССР Крючков в одной из бесед с Тараки услыхал от него:

— Товарищ Крючков, передайте Москве, что вы строили социализм шестьдесят лет, а вот мы построим его за пять лет. Приезжайте, пожалуйста, к нам через год и вы увидите, что наши мечети будут пустыми: в них никто не пойдёт.

Как когда-то Ленин со своими соратниками верили в скорую всемирную революцию, которая установит всеобщую справедливость и сделает всех людей счастливыми, так и Тараки верил, что после победы апрельской революции дело осталось за немногим — понять народу своё счастье и полностью изменить жизнь. Не исключено, что уверенность такая была от ощущения могущества ближайшего соседа и друга — Советского Союза. Однако друг помочь вовремя не сумел, и мечтатель востока был убит.

А предугадать возможный исход событий следовало не только самому Тараки, но и его друзьям. Холодная война в этом регионе между США и Советским Союзом находилась на кульминационном пике своего развития. Непослушный боевой Иран грозил поднять всех мусульман против Америки. К Персидскому заливу приближался военный флот Соединённых Штатов Америки для усмирения востока. Угроза его мощных орудий простиралась не только на Иран, но и дальше к Афганистану.

Американские эксперты в различных областях будто бы народного хозяйства давно начали проникать в южные районы Афганистана под предлогом оказания помощи советами. И они советовали, но в своих интересах, а не в интересах бедного народа. В северную часть страны проникали с аналогичной целью эксперты Западной Германии, Франции, Великобритании.

В Пакистан для встречи с Зиёй Уль Хаком, палачом своего предшественника Зульфикара Али Бхутто, приехал главный советник — Государственный секретарь США господин Бжезинский. По его рекомендациям начали в Пакистане готовиться и переправляться в Афганистан миллионные тиражи антисоветских листовок и плакатов.

Для осуществления конкретного руководства будущими действиями Государственный секретарь далёкой заокеанской страны, не имеющей, казалось бы, никакого отношения к данному региону, выезжает на границу Пакистана с Афганистаном и, взяв в руки автомат, недвусмысленно направляет его на север, указывая направление предстоящих атак. Америке нужен был Афганистан без учёного и писателя Тараки.

А Тараки, упоённый начавшимися успешно переменами, не заметил ядовитую змею совсем рядом. Впрочем, можно ли его винить в этом? Не стало ли уделом почти каждого великого умирать от руки ближнего?

Так было всё устроено, что будто на самого верного соратника Тараки, его сподвижника Амина, сыпавшего словами верности делу революции и его вдохновителю, было совершено неудачное покушение. Обвинили в нём самого Тараки, и он был арестован.

Пока советское посольство и другие компетентные представители великой соседней державы предпринимали в Кабуле шаги по спасению арестованного главы Афганского государства, Амин действовал по рекомендациям другой более далёкой державы и действовал быстро.

Начальник правительственной разведки Афганистана Мухаммед Исбаль был вызван к командиру гвардии, который сказал:

— По решению Центрального Комитета партии Тараки приговорён к смертной казни. Приказываю осуществить данную операцию. Получите пятьсот афганей для приобретения материала на саван казнённому.

Группа отобранных головорезов-душителей прибыла в дом, где под охраной находился президент. Мухаммед Исбаль сообщил ему, что его переведут в другое место, попросил спуститься с ними вниз. Затем предложил президенту лечь на кровать отдохнуть и ни о чём не беспокоиться. По сигналу все бросились на лежащего президента и, удерживая его за ноги и руки, задушили подушкой. Так была осуществлена казнь по-восточному писателя, учёного, главы государства.

Его палач Амин не гнушался социалистических лозунгов, как и его предшественник, но поворачивал их по-своему так, что все идеи апрельской революции в новой интерпретации оказывались ложными и неправильными.

На помощь Амину поспешил заокеанский капитал и оружие. Только что обретённые народом небольшие пока, но блага оказались под угрозой ликвидации. Создавались условия появления в стране американских вооружённых сил с возможным строительством военной базы. В этих условиях и обратилась Народная демократическая партия Афганистана к Советскому Союзу за помощью.

Двадцать седьмого декабря тысяча девятьсот семьдесят девятого года Амин был свергнут, точнее захвачен группой советских солдат специального назначения, и расстрелян по приговору революционного трибунала. Двадцать восьмого декабря главой правительства и лидером Народной демократической партии стал Бабрак Кармаль, а в Афганистан торжественным маршем, стройными колоннами входили солдаты ограниченного советского воинского контингента с целью содействия афганскому народу в отражении агрессии извне на основании Договора о дружбе и сотрудничестве. Так, во всяком случае, сообщалось в официальных источниках информации. На самом деле всё было несколько иначе, но войска шли.

Если бы они не шли так торжественно? Если бы, как обычно, десантным порядком и без помпы? Если бы так, как и планировалось?

Генералу Варенникову была хорошо известна предыстория.

Восемнадцатого марта семьдесят девятого года в связи с тревожными событиями в Герате Председатель Революционного Совета Тараки срочно связался по телефону с Председателем Совета Министров СССР Косыгиным. Этот разговор записывался Косыгиным от руки и был зачитан на другой день на заседании Политбюро в присутствии секретарей Центрального Комитета партии. Беседа по телефону была краткой, но конкретной.

Тараки изложил свои опасения за судьбу апрельской революции.

Косыгин: Какие ваши предложения по этому вопросу?

Тараки: Мы просим, чтобы вы оказали практическую и техническую помощь нашей Родине и вооружением. Мы предлагаем, чтобы вы на своих танках и самолётах вошли к нам переодетыми, и никто ничего не узнает. Ваши войска направьте со стороны Кабула.

Косыгин: Я не хочу вас огорчать, но скрыть этого не удастся. Это будет известно всему миру через два часа. Все начнут кричать, что началась интервенция со стороны Советского Союза. Мы ещё вам позвоним и скажем своё мнение. До свидания.

Положительный ответ на просьбу Тараки был дан не скоро. Ситуация изучалась всесторонне. Рассматривались все возражения. Предложение Андропова и Огаркова, обсуждавшееся за три недели до ввода войск на заседании Политбюро, отличалось по своей схеме от реального воплощения. А они, как записано в протоколе, предлагали вариант, не однажды уже испытанный:

«С учётом сложившейся обстановки и просьбой о помощи считаем целесообразным направить в Афганистан подготовленный для этой цели специальный отряд групп Генерального штаба общей численностью около пятисот человек, не раскрывающих его принадлежность к вооруженным силам СССР.

Возможность направления его была предусмотрена решением Политбюро ЦК КПСС от 29 июня 1979 года. В связи с тем, что вопросы направления отряда в Кабул согласованы с афганской стороной, полагаем возможным перебросить его самолётами военнотранспортной авиации в первой декаде декабря сего года.

Товарищ Устинов согласен.

Просим рассмотреть.

Андропов, Огарков».

Осуществись всё таким образом, события развивались бы совсем иначе. Но кому-то это не понравилось. Кому-то нужен был шум.

Андрей Сахаров

Варенников расстегнул ворот рубашки, почувствовав, как стало жарко. Хоть и не лето, но жара здесь даёт себя знать достаточно быстро. Пришлось снова включить кондиционер и постоять минутку под холодными струями воздуха.

— Да-а, — если бы не так торжественно и официально, продолжал размышления генерал. — По крайней мере, хоть бы академик Сахаров не выступал бы столь напористо против советской армии и этой войны в Афганистане. А то, в первое время не придали особого значения его критическим замечаниям, но он — известный академик, сначала, правда, в определённых узких кругах, лауреат многих премий, обладатель бесчисленных наград и почестей, стал настолько привлекать к себе внимание журналистов, особенно зарубежных, своими пацифистскими речами и критикой действий советского руководства, что развернул вокруг себя целую бурю негативных настроений не только по отношению к афганской проблеме, но и к советской армии вообще и в целом ко всему советскому строю. Реакция от его выступлений напоминала термоядерную реакцию, вышедшую из-под контроля, хотя сам он работал над управляемой реакцией для водородной бомбы.

Сахаров казался личностью чрезвычайно парадоксальной. Будучи автором первой в мире водородной бомбы, испытанной в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году и по мощности превышавшей атомную, сброшенную на Хиросиму, в двадцать раз, что позволило ему стать академиком в тридцать два года, Андрей Дмитриевич между тем не посвятил этой науке всю свою жизнь, а давно отошёл от неё и стал апологетом, так называемой, конвергенции, то есть полного плюрализма мнений при совмещении капитализма и социализма, заявляя при этом, что единственным путём кардинального и окончательного устранения термоядерной и экологической гибели человечества, решения других глобальных проблем является глубокое встречное сближение мировых систем капитализма и социализма, охватывающее экономические, политические и идеологические отношения.

Мысль эта сама по себе не является такой уж новой, ибо ещё Ленин говорил, что, сбросив ярмо царизма и строя новое общество, мы не должны ни в коем случае пренебрегать всем тем хорошим, что есть у капитализма.

Генерал армии Варенников, всю свою жизнь посвятивший военному делу, не раз встречавшийся на войне со смертью лицо в лицо, знающий, что такое горе утрат родных и близких, готов был согласиться с Сахаровым в том, что, если объединить две враждующие сейчас системы — капиталистическую и социалистическую, сделать один общий мир, в котором нет бедных и богатых, то, конечно, тогда и партии не нужны будут, и армия останется лишь в истории, и люди перестанут враждовать, а станут думать только о мировом прогрессе да сохранении экологии.

Но вот ведь беда — никто пока не знает, где взять такую волшебную палочку, чтобы махнуть ею и все бы сразу объединились. Всё это пока из области фантастики. Сам Сахаров такой палочкой тоже отнюдь не является.

В мире правит и вызывает войны жажда наживы, а здравый смысл социалистической идеи на сегодняшний день ещё не охватил весь мир, чтоб победить.

Разве не известна Сахарову история возникновения ядерного оружия, в которой советские учёные, в том числе и Сахаров, вынуждены были гнаться за американцами и перегонять их с одной целью — не оказаться под ударом, как в сорок первом, не позволить народу страдать, как японцы Хиросимы и Нагасаки в сорок шестом, не быть раздавленными чужой, более мощной силой?

Варенников эту историю тоже знал.

— Смешно подумать, — рассуждал он, — что Сталина сейчас в средствах массовой информации иначе как извергом и не представляют читателям, а ведь он именно, Сталин, не хотел создавать оружие массового уничтожения до тех пор, пока ему не доложили об угрозе, что такое оружие будет сделано и уже делается другими.

Дело в том, что наши советские учёные сотрудники института химической физики Зельдович и Харитонов ещё в тридцать девятом и сороковых годах провели расчёты по разветвлённой цепной реакции деления урана как регулируемой управляемой системы. Уже тогда ими предлагалось использовать тяжёлую воду и углерод в качестве замедлителей нейтронов.

Над этой же темой успешно работали в довоенное время Флёров, Русинов, Петржак. Их исследованиями были фактически установлены условия возникновения ядерного взрыва. Поэтому директор института химической физики Семёнов в тысяча девятьсот сороковом году вышел с предложением создания ядерного оружия. Но Наркомат не дал на это своё добро.

Через два года, когда немцы ещё чувствовали себя уверенно на захваченных советских территориях и не потеряли надежду на победу, сотрудник лаборатории ядерной физики Курчатова академик Флёров направил письмо лично Сталину с предложением создания ядерного оружия. Но ответа не получил.

О, если бы случилось в истории так, что на нашу страну, а не на Японию сбросили бы атомную бомбу, то за это молчание Сталина, за его отказ производить смертоносное оружие невероятной разрушительной силы ему воздалось бы от сегодняшних журналистов в сотни раз больше, чем за ГУЛАГ. Но никто не публикует материалы о том, почему Сталин не хотел делать первым ядерное оружие. Таков, к сожалению, характер конъюнктурной прессы, стремящейся часто не столько к отражению правды, сколько к сенсационности на момент публикации. Когда придёт время сенсационности настоящей правды, вспомнят и этот эпизод о Сталине.

Между тем, в Соединённых Штатах Америки физик Сцилард в тридцать девятом году уговаривает знаменитого к тому времени физика Эйнштейна написать письмо президенту Рузвельту по тому же вопросу, и американский президент без долгих колебаний принимает решение по организации работ в этом направлении.

Созданием ядерного оружия занимаются в то же время и в Великобритании. Там работы ведутся немецкими физиками, сбежавшими от лап нацизма. Один из них, коммунист, Клаус Фукс передаёт сведения об этом советской разведке, которая немедленно докладывает новость Сталину. И только тогда по рекомендации академика Иоффе в Ставку был вызван Игорь Васильевич Курчатов и Сталин дал ему лично команду делать атомную бомбу, для чего появляется специальный научно-технический центр по созданию ядерного оружия.

По воспоминаниям Курчатова Сталин тогда сказал:

— Атомная бомба должна быть сделана, во что бы то ни стало.

А когда в тысяча девятьсот сорок девятом году двадцать девятого августа был произведён первый в Советском Союзе взрыв атомной бомбы, то позже при вручении наград отличившимся учёным Сталин заметил весьма прозорливо:

— Если бы опоздали на один-полтора года с атомной бомбой, то, наверное, «попробовали» бы её на себе.

Возможно, Сталин уже тогда знал об американской карте территории Советского Союза, где были отмечены наиболее крупные города и промышленные центры для предполагавшейся атомной бомбардировки.

Андрей Сахаров оказался в числе тех, кто противостоял в то время американской агрессии. Окончив Московский государственный университет в тысяча девятьсот сорок втором году, через три года он начинает работать в физическом институте Академии наук СССР и публикует первые свои статьи, не связанные впрямую с будущим ядерным оружием, но будучи к нему на подходе. Его интересуют проблемы генерации жёсткой компоненты космических лучей, взаимодействие электронов с позитронами, плазма газового разряда.

В это время в Америке венгерский эмигрант Эдвард Теллер разрабатывает свою идею водородной бомбы и в сорок шестом году считает, что доказал возможность её создания. Сведения эти опять же через Клауса Фукса попадают в Советский Союз. Через четыре года Фукса разоблачают, арестовывают и после суда в Лондоне сажают в тюрьму на четырнадцать лет.

В том же году математики Уламс и Эверетт доказывают, что схема водородной бомбы Теллера практически непригодна и его путь исследований ошибочен.

А в Советском Союзе, тоже уже зная об этом, над созданием бомбы под руководством академика Тамма с полной силой работает молодой талантливый учёный Андрей Сахаров. Он и явился автором первого ядерного заряда, испытанного в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году, на один год раньше американцев. Ещё через два года в Советском Союзе испытали другой заряд мощностью в миллион тонн тротила, основанном на принципиально новых физических идеях. Одним из авторов его был опять-таки Сахаров.

Сегодня родились новые идеи и новые заряды мощнее прежних в десятки раз, как у нас, так и у американцев. Венный паритет не позволяет ни одной стороне воспользоваться преимуществом и напасть на другую, ибо каждая понимает, что не только сама не останется безнаказанной, но и весь мир, весь земной шар погибнет, если начнётся глобальная война, в результате которой произойдёт ядерная катастрофа. Исчезнет навсегда во вселенной маленькая живая планета Земля с её миллиардами человеческих судеб.

Оставив научную деятельность, Сахаров оказался одним из центров борьбы за мир, независимость, демократию, конвергенцию. Но когда он трансформировался из человека, созидающего смертоносное оружие, в человека, борющегося с ним? И почему?

Потому ли, что осознал внезапно ужас разрушительной силы термоядерных реакций, как понял это пилот, сбросивший бомбу на Хиросиму и сошедший от этого с ума? Или причина в том, что обошли его на повороте истории другие, не менее талантливые, физики, заставившие тем самым искать иной способ самовыражения?

Чужая душа — потёмки, но, в конечном счёте, причины являются, хоть и важными, но деталями, а сам результат, то есть действия, направленные на сохранение человечества, по сути, конечно, заслуживают одобрения, если они искренни.

Однако как бывает в жизни? Бегут два человека по улице. Второй, что сзади, покрупнее и посильнее первого и вот-вот догонит его. А тут прохожий доброжелатель, решивший предотвратить несправедливость, как ему показалось, когда более сильный побьёт слабого, взял и подставил ножку догонявшему. Тот, зацепившись за неожиданное препятствие, естественно, упал, а первый, что убегал, счастливо успел завернуть за угол и был таков.

Сбитый с ног человек поднимается и говорит прохожему:

— Что же вы, дорогой мой, сделали? Ведь человек, которого я не схватил из-за вас, только что ограбил банк и убил двух охранников?

Тогда прохожий виновато отвечает:

— Простите. Откуда же я знал? Хотел доброе дело сделать. Ну так получилось.

Вот и выходит, что иной раз кажущееся доброе дело против человека же и направлено. Ясно, что не пойманный в тот раз грабитель может позже и того прохожего убить, не признав в нём своего случайного избавителя. Тут уж никакие извинения не помогут.

Сахаров, выступая против советских войск в Афганистане, вольно или невольно оказался в роли случайного прохожего, подставляющего ножку не только своей стране, но и простому афганскому народу, терпящему беды от наёмных банд и переворотов, организованных службами разведки США.

В мире всё время ведётся борьба за власть между теми, кто её имеют и теми, у кого её нет. В этой борьбе беднейшие, как правило, проигрывают. Но должно же прийти время и их побед?

Эту нелёгкую задачу поставил перед собой Советский Союз. Разумеется, сторонники сегодняшней демократии правы, говоря, что нужно решать спорные вопросы путём переговоров, исключая насилие. Но где же они были, когда Соединённые Штаты Америки вмешивались силой в дела Кубы, Вьетнама, Лаоса, Панамского и Суэцкого каналов, Ливии, Анголы и десятков других малых стран?

Мирное решение вопросов бесспорно лучше и необходимо, но оно возможно лишь при обоюдном желании сторон. А где оно?

Советские войска вошли в Афганистан в пожарном порядке, когда начавшееся строиться здание новой жизни запылало пожаром от кем-то разлитого бензина и им же брошенной спички. Затушить огонь можно было бы быстро, если бы в пламя не подливали новые порции бензина в виде боеприпасов и новой современной военной техники всё той же щедрой на оружие заокеанской рукой. Её следовало остановить. И этого ждали.

Женева, ноябрь 1985 года

Три дня с девятнадцатого по двадцать первое ноября тысяча девятьсот восемьдесят пятого года проходила в Женеве советско-американская встреча на высшем уровне. Сначала беседа наедине Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Горбачёва с Президентом США Рональдом Рейганом.

О чём они говорили? Беседа огласке не предавалась. Но может Горбачёв, пользуясь уединением, нахмурился и жёстко сказал?:

— Рональд, давай прекратим эту свалку в Афганистане. Вы даёте команду прекратить помощь душманам, а мы — вывести свои войска. И тогда продолжим переговоры. Иначе мы будем просто терять здесь время.

Но вопрос так поставлен не был. К беседе подключились другие члены официальных делегаций: с советской стороны Шеварднадзе, Корниенко, Добрынин, Яковлев, Замятин и Александров, а с американской — Шульц, Риган, Макфарлейн, Хартман, Риджуэй.

После многословных переговоров опять встреча глав государств наедине. Может сейчас?

Ответа на этот вопрос ожидали с нетерпением не только в Советском Союзе, Афганистане и США. В нём были заинтересованы десятки других стран мира и в частности особенно Пакистан.

Карачи 1980 года

На берегу Индийского океана, а конкретнее Арабского моря, буквально в каком-то десятке километров от исторического для Пакистана места, где в восьмом веке нашей эры мусульманские захватчики построили свою первую в Азии мечеть, теперь был построен при техническом содействии Советского Союза первый в Пакистане металлургический комбинат, что может оказаться для страны не менее эпохальным событием, чем появление некогда первой мечети. А рассуждать можно так, что с мечетью пришла новая религия, благодаря которой и существует нынешний Пакистан, отделившийся от индуистской Индии в тысяча девятьсот сорок девятом году на религиозной основе. Строительство же первого металлургического гиганта в практически аграрной до сих пор стране, почти не имеющей собственной промышленности, может послужить созданию крупной тяжёлой индустрии и вывести развитие страны на путь к подлиной экономической самостоятельности, которую она так и не смогла приобрести по одной причине: в отличие от Индии, которая после освобождения от английского господства сразу выдвинула лозунг «свадеши!», что означает по смыслу «Нет — иностранным товарам, да — всему своему», что и позволило хоть и с трудностями, но развивать свою собственную промышленность (не без помощи Советского Союза и других стран соцлагеря), Пакистан начал своё независимое существование после слишком раннего ухода из жизни его основателя Мухаммеда Али Джинны с крупнейших займов у Соединённых Штатов Америки, а это помогло лишь в образовании огромного валютного долга, по которому сейчас даже проценты платить не всегда удаётся.

Не зная таких деталей, трудно было бы понять, почему Пакистан является как бы правой рукой США в проведении американской политики в Азиатском регионе. А ответ очень прост: кто платит — тот и заказывает музыку.

Когда тридцать первого октября тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года в столице Индии Дели автоматной очередью была убита многолетний лидер партии Национальный конгресс, друг Советского Союза, Индира Ганди, в Пакистане все газеты известили об этом, а некоторые даже упомянули, что менее, чем за сутки до своей трагической гибели Индира Ганди, словно зная о планах убийц на следующий день, сказала в выступлении буквально следующее:

— Меня завтра может быть убьют, но дело борьбы за процветание Индии и её народа никогда не погибнет.

Многие в Пакистане с удовлетворением читали сообщение о смерти гордости индийского народа Индиры Ганди и не скрывали свою радость. Благодаря массированному нажиму на жителей Пакистана печати, радио и телевидения, Индия и её лидеры представлялись народу врагами пакистанцев. Поэтому народ Пакистана не знал в своём подавляющем большинстве, кто платил в данном случае за музыку смерти, не знал, что именно с территории Пакистана тайно поставлялось оружие американского производства в священный для одного из народов Индии сикхов город Амритсар, где оно складировалось в священном для сикхов Золотом храме, чтобы отсюда начать волнения сикхов по всей Индии.

Узнав о готовящейся операции по дестабилизации политической ситуации, Индира Ганди дала команду ликвидировать склад незаконно завезенного в Амритсар оружия. Правительственные войска окружили Золотой храм и несколько произведенных орудийных залпов повредили купола святыни. Оружие было немедленно вывезено, а повреждённые выстрелами участки храма немедленно реставрировались опытными мастерами.

Однако повод был дан, его широко разрекламировала печать, и по всей стране в сопровождении многочисленных террористических акаций развернулась борьба за выделение индийского штата Пенджаб в самостоятельное сикхское государство Халистан. Рукой сикха была убита и Индира Ганди.

Так с помощью Пакистана, валютного должника Америки, осуществилась хорошо спланированная далеко за океаном акция по дестабилизации положения в Индии, что явилось своеобразной проверкой возможностей и может даже начальным этапом последующих действий по дестабилизации положения в странах социалистического лагеря.

Обо всём этом газеты и журналы Пакистана не писали, как не писали они о том, что пакистанские «добровольцы» принимают участие в военных действиях в Афганистане против советских солдат. Печать не информировала, но народ кое-что знал по слухам и говорил об этом.

На металлургическом заводе возле крупнейшего в Пакистане города Карачи вместе с пакистанцами работало около тысячи советских инженеров и техников, консультантов и переводчиков. Работа на одном заводе представителей двух стран — это не только совместные совещания, инспекционные осмотры цехов, монтаж нового оборудования и выдача продукции. Совместная работа людей, принадлежащих к разным системам жизни в политическом, религиозном и экономическом отношениях — это, не только различия, но и совместные чаепития, спортивные игры, концертные программы и откровенные беседы друг с другом, когда кто-то из пакистанцев вдруг говорил своему советскому коллеге, понизив голос почти до шёпота:

— Не кажется ли вам странным, что мы вместе здесь делаем металл, а он идёт на изготовление оружия, которое отправляется в Афганистан, где, как я знаю, мой брат воюет против ваших солдат?

Русские специалисты в Карачи далеко не все знали об этом.

В один из осенних вечеров этого года на открытой киноплощадке посёлка возле Карачи, где жили советские специалисты, перед ними выступил Чрезвычайный и полномочный посол Советского Союза в Пакистане Абдул Рахман Халил оглы Везиров.

Пятидесяти пяти лет, сначала комсомольский, а затем партийный работник высокого ранга в прошлом, и вот уже десять лет на дипломатической работе в качестве Генерального консула в Калькутте, посла в Неаполе и теперь в Пакистане, Везиров прекрасно понимал всю сложность советско-пакистанских отношений на данном этапе и как много могут в них изменить переговоры в Женеве. Поэтому, выступая перед собравшимися, он говорил прямо без обиняков:

— Обстановка у нас с вами в стране пребывания чрезвычайно сложная. Я должен сказать вам об этом со всей прямотой, не боясь того, что нас с вами хорошо слышат, тем более, что говорю в микрофон. Пусть слушают. Мы наших мыслей не скрываем.

Да, нам не нравится, что Пакистан оказывает помощь душманам в Афганистане, где наши дети, братья, друзья, выполняя свой интернациональный долг в составе ограниченного контингента войск по просьбе правительства Афганистана, оказывают помощь в сохранении и поддержании народной власти. Мы знаем, что на территории Пакистана находится лагерь, в котором под усиленной охраной содержатся советские военнопленные, которые пытались, к сожалению, безуспешно бежать оттуда. Я делаю попытки прояснить обстановку и встретиться с нашими ребятами, но пакистанские власти не дают мне такой возможности, уходя всё время от обсуждения этого вопроса.

Сотни людей, сидевших на деревянных скамейках открытого кинотеатра, впились глазами и ушами в выступавшего, забыв напрочь о галдящих за оградой индийских сороках, не замечая летучих мышей, проносящихся почти над головами мрачными тенями. А посол продолжал говорить хорошо поставленным ещё на комсомольских собраниях и митингах голосом то, что предназначалось, может, не только или даже не столько собравшимся его послушать советским специалистам, сколько пакистанским служащим, находившимся здесь же неподалёку под видом продавцов и уборщиков территории, которые не вошли в кинотеатр советского городка, но пристроились где-то под пальмами, олеандрами, эвкалиптами или на плоской крыше одного из длинных двухэтажных домов с микрофонами и магнитофонами в карманах, чтобы всё сказанное послом было записано и донесено своевременно по инстанциям президенту Зия-уль-Хаку.

— Дело обстоит сейчас так, — продолжал Везиров, — что вы все можете в любой момент покинуть страну. Будьте, пожалуйста, готовы к такому варианту. Хочу напомнить, что, когда произошёл переворот в Чили, то наши люди покидали страну под дулами автоматов.

Это не значит, что нужно бояться. Наше государство никогда не бросит вас на произвол судьбы. Однако как всё может сложиться, если обстановка обострится, сказать трудно. Поэтому прошу вас на всякий случай иметь всегда наготове продукты на три дня, воду в термосах и вещи первой необходимости.

Мы могли бы давно уже разорвать отношения с Пакистаном и, конечно, тогда бы остановилась работа этого единственного в стране металлургического завода, но, откровенно говоря, нас сдерживает то, что представители демократических сил страны просят нас не идти на такой шаг. Они справедливо, очевидно, говорят, что их положение с нашим уходом станет гораздо сложнее, так как после нашего ухода сюда сразу же прийдут американцы. Мы понимаем это, поэтому прилагаем все силы для решения возникающих всё новых и новых проблем через дипломатические каналы и по-доброму.

Вы знаете, что на днях должна состояться советско-американская встреча на высшем уровне в Женеве. Мы ждём от неё многого. Если удастся Горбачёву договориться с Рейганом, чтобы Америка перестала поставлять оружие афганским душманам и поддерживать их другими способами, то и Пакистан не будет втягиваться всё больше в эту авантюру, что позволит прекратить войну.

Не все из присутствовавших слушателей разделяли точку зрения посла на войну в Афганистане. Некоторые слышали о выступлениях Сахарова, некоторые слушали регулярно Голос Америки по радио, некоторые вообще ничего не понимали и просто считали, что нашей стране никакие другие страны не нужны, но никто не хотел уезжать из жаркого Пакистана особенно под дулами автоматов, так как здесь помощь чужой стране сопровождалась хорошей зарплатой оказывающим эту помощь. Поэтому никто не возражал послу, а только слушал, как он говорил:

— Между прочим, хочу сказать, что самому Пакистану, то есть народу, эта война ничего, кроме неприятностей, не даёт. Беженцы из Афганистана создают в Пакистане совершенно новые проблемы. Эти люди, не имея возможности нормально устроить свою жизнь в чужой стране, начинают заниматься контрабандой, наркобизнесом, носятся по дорогам на грузовиках, не соблюдая никаких правил дорожного движения, значительно усиливают криминагенную обстановку.

Международная помощь беженцам Афганистана до самих беженцев почти не доходит, оседая в карманах многочисленных дельцов. Одежда и другие товары для беженцев, передаваемые из других стран, попадают на дешёвые городские рынки, что вы и сами видите здесь в Карачи, а мы в Исламабаде и других городах.

Решение этой проблемы лежит только в одной плоскости — прекратить войну в Афганистане, позволить людям вернуться в их родные места и самим делать свою судьбу без вмешательства извне. Мы за такую постановку вопроса.

Кстати сказать, я упомянул о наркобизнесе. Хочу пояснить для тех, кто не знает. Опиумный мак свободно произрастает на землях Афганистана и Пакистана. Он как настоящий сорняк, с которым почти невозможно бороться, особенно если этого и не хотеть. Его здесь специально разводят, а изготовляемые наркотики переправляют за огромные деньги в Америку. Это ещё одна из причин большого интереса мафиозных кругов Америки к данному региону и их стремления укрепиться здесь, во что бы то ни стало.

Но подождём, что скажут лидеры в Женеве, — заключил своё выступление Везиров. — Посмотрим, сумеют ли они развязать завязавшийся узел проблем.

Женева 1985 года

Однако из Женевы ответа на этот вопрос так и не последовало. Там в Европе было сделано советско-американское заявление, из которого все узнали то, что давно уже не вызывало сомнений. Всем позволено было прочесть как нечто совершенно новое то, что ядерная война никогда не должна быть развязана и в ней не может быть победителей, но при этом никто не мог дать гарантий, что такая война на самом деле никогда не начнётся.

На встречах в верхах говорили о нераспространении ядерного оружия, но в то же время не знали как остановить, например, Пакистан, Ирак или любое другое государство от изготовления своей собственной ядерной бомбы. Обсуждали вопрос о запрещении химического оружия так, словно он не поднимался ещё в первую мировую войну и столь же безрезультатно.

Что же касается больного афганского вопроса, решения которого ожидали истекающие кровью афганские и советские солдаты, народы Пакистана, Индии, Ирана, Китая, вовлечённые так или иначе в необъявленную войну, то этой проблеме в Заявлении было уделено несколько удивительно ничего не значащих фраз:

«Признавая полезность уже состоявшихся обменов мнениями по региональным проблемам, в том числе на уровне экспертов, они условились продолжать такие обмены на регулярной основе».

Вот, оказывается, что было главное — обмен мнениями, а не прекращение страданий людей.

Генерал армии Варенников был взбешён этим сообщением. Война должна была продолжаться.

Москва 1985 года

Ночь конца декабря тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, поёживаясь от небольшого морозца, вползала в Москву незаметно по-партизански. Сначала яркие краски белого дня постепенно тускнели и сменялись медленно просачивающейся повсюду серостью. Уже не искрился радостью недавно выпавший и окрепший на морозе снег. Становились почти одного цвета всего полчаса назад яркие красные, синие, белые шапки, шарфики и шубки детей и красующихся женщин. Не сверкали гордостью, потускнев до утра, преимущественно чёрные и белые автомобили — «Волги», «Жигули», старенькие «Москвичи» да маленькие «Запорожцы» различных ведомств и частных владельцев главным образом мужчин. Но поезда метрополитена, вырываясь неожиданно из подземелий на открытые пролёты мостов, пока продолжали гасить яркие глазницы фар, экономя электроэнергию на кажущихся ещё светлыми для них пространствах, тогда как самолёты, опускающиеся в то же время на аэродромные подступы Москвы с по-прежнему ярко освещённых солнцем небесных высот, уже включали мощные прожектора, чтобы не споткнуться о наступающую снизу мглу.

Да-да, именно снизу. Ночь не падала неожиданно, а вливалась очень медленно по самому асфальту столичного города сначала узкими переулками, затем осторожно выбираясь на широкие проспекты, захватывая серым, мглистым, а затем уж и совсем чёрным этажи за этажами, квартиры за квартирами, которые тут же испуганно начинали зажигаться огнями, если в них были хозяева.

Но, не смотря на всю осторожность, захватить город врасплох ночи не удалось. Почуяв опасность, улицы вспыхнули неоновыми лампами дорожного освещения, и дома один за другим начали выплёскивать ослепляющие яркостью огни реклам, витрин подъездов важных и не очень значительных зданий.

Вот когда ночь в страхе подскочила вверх и зависла над морем огней в ожидании всякого удобного случая упасть там, где то ли хулиганы разобьют камнями фонарь, то ли по другим причинам отключится источник света, и тогда чёрная темь напугает случайного прохожего да обрадует целующихся неподалеку влюблённых и неслышно крадущихся по своим неприглядным делам воров да грабителей.

Ночь могла быть радостью и горем, счастьем и бедой. Каждый распоряжался ею по-своему.

Настенька не знала, что принесёт ей сегодняшняя ночь. С наступлением темноты страхи всё больше охватывали её тело. Нет, она не боялась темени, это исключалось из её характера. Наоборот, ночью она любила готовиться к экзаменам и зачётам. Ночью писала стихи, так как днём всё мешало творчеству: и бесконечные вопросы бабушки, не устала ли, не хочет ли она поесть, не интересно ли глянуть телевизор, и постоянные телефонные звонки то самой Настеньке, то бабушке с дедушкой, то уехавшим за рубеж родителям, и стуки каблуков по потолку, и звуки города за окнами. Ночью было тихо. Ночью, засыпая, Настенька мечтала о счастье.

Но сегодня наступление темноты заставляло дрожать, будто от холода, хотя в квартире было, как обычно, тепло. И дело, опять-таки, не в том, что кончался очередной учебный семестр в институте, а со второго января начинались экзамены зимней сессии. Настенька не боялась экзаменов — это точно.

Причины… Ох уж эти причины. Если бы Настенька знала сама…

Ну да, пригласили её сегодня праздновать Рождество по старому стилю в общежитии аспирантов МГУ. В семье у Настеньки никто в бога не верил и Рождество ни по старому, ни по новому стилю не праздновали. Да и в стране этот праздник давно уже широко не отмечался.

Другое дело Новый Год. К нему всегда готовились заранее как к самому большому празднику. В Москве после первого декабря в универмагах появлялись ёлочные украшения и главное шары. Игрушки из картона, ваты и проволоки Настенька умела и любила делать с бабушкой, но шары из Германии всегда восхищали, и она любила приносить домой каждый год новые.

Ёлку домой всегда привозили высоченную от пола до потолка, а это целых четыре метра для их квартиры. И сегодня по просьбе папы, которую он передал по телефону из своего зарубежа, ёлку привезли его друзья. Еловый смолистый запах разливался по всей четырёхкомнатной квартире, хотя до пятницы, когда начнётся установка и украшение, прекрасную ель положили в пустующей пока комнате родителей. Сегодня же ещё среда.

В институте, конечно, никакого выходного дня завтра нет, как и сегодня. Поэтому возможно придётся денёк пропустить, что не совсем желательно перед сессией. Но что делать? Как говорит Вадим, Так уж вышло — не поперёк, так дышлом.

Да, Вадим. Всё дело оказалось в нём. Он всё-таки вошёл в жизнь Настеньки, как ни упиралась она, как ни отказывалась встречаться. Они всё же учились в одном институте и виделись чуть не каждый день.

Вадим казался странным. То цветы преподносил в самое неудачное время, когда никаким образом невозможно было отказаться из-за того, что рядом находился кто-то из преподавателей, и не хотелось устраивать сцену отказа при них. То попросил передать деду заграничные командирские часы в знак извинения за случившееся в ресторане. Настенька хотела, было, отказаться, но подумала тогда: «А в честь чего отказываться? Оскорбил — пусть расплачивается. Наверное, это и правильно».

Дед тоже, кстати, не отказался, сказав:

— Противно брать от подонка, да с паршивой овцы хоть шерсти клок. Буду носить. Небось, это генеральские. С отца, может, снял.

Ну, а раз цветы и часы взяла, то продолжать не разговаривать совсем теперь было неудобно. Пришлось иногда останавливаться и слушать его болтовню, рассказы о зарубежной практике, которую он, оказывается, проходил в течение года в Англии, почему и отсутствовал в институте.

Папашу его тогда с высокого поста сняли, но устроить своему сыну жизнь в Лондоне в порядке семейного обмена детьми бывшему большому боссу со свежими связями удалось без труда. Так что на английском Вадим говорил теперь с каким-то специфическим, по его словам, Лондонским акцентом и потому представлял из себя предмет зависти для девушки, мечтавшей об Англии, как о чём-то несбыточном. Ведь в такие страны, как США и Великобритания, можно было попасть на работу лишь детям самых-самых больших людей или очень отличившимся студентам.

Настенька относилась к последней категории и потому верила в мечту побывать на родине Шекспира и Байрона. Тем более, что если и не направят её на практику, то можно же будет съездить хотя бы по путёвке. Уж в этом плане родители да и сестричка старшая помочь смогут. В этом Настенька была уверена. Так что завидовала она Вадиму лишь в том смысле, что он уже там был и всё видел, а она только мечтала об этом.

Да, Вадим. Мысли о нём приходили сами собой безо всякого повода. Настенька старалась говорить себе, что он плохой человек, наверняка, обыкновенный бабник и волокита, доверять ему нельзя ни в чём, папенькин сынок, живущий на его деньги, и так далее. То, что она сама жила на деньги родителей, казалось естественным, но она хоть не транжирила их направо и налево, как делал по всей вероятности Вадим.

Но попытки настроить себя против плохого, как она считала, человека с тем, чтобы не обращать на него больше внимания и не думать о нём совсем, встречали какое-то внутреннее сопротивление. Мысленно ругая Вадима, она не могла заставить себя забыть о нём и быть к нему равнодушной. Более того, ей уже не то чтобы хотелось, но она ждала каждый день встречи с ним, чтобы тут же напружиниться и отвечать короткими фразами типа «Здравствуй и пока, до свидания. Некогда мне» или «Ну, ладно, изливай, что ещё у тебя было в Лондоне. Только не ври».

Двадцатилетняя девушка не понимала пока, что физиологическое состояние, внутренние силы молодого тела, жаждущие по законам развития всего живого любви, катастрофически не совпадали с силами сознания и начинали весьма серьёзно их побеждать. И быть может, под влиянием именно непознанных ею внутренних сил природы Настенька согласилась сегодня на встречу, то бишь на празднование Рождества.

Она, конечно, думала, что причина согласия в другом. Просто Вадима пригласили его друзья из аспирантуры физфака МГУ в связи с тем, что на вечере будет кто-то из Египта или Судана, кто ещё не говорит по-русски. Ну и хотели, чтобы Вадим был переводчиком. Только потом выяснилось, что араб этот не знает английского, зато хорошо владеет французским. Вадим же вторым языком изучал немецкий, потому помочь сам не мог и попросил Настеньку выручить, так как у неё второй язык французский и, как было ему уже известно, она этот язык тоже очень любит.

Повод для приглашения хоть и не казался очень убедительным, но вполне приемлемым. Вообще, если человек сам чего-то хочет, то любая зацепка кажется серьёзным доводом.

Настенька втайне от самой себя давно уже мечтала быть поближе с Вадимом. И вот уже внутренний голос начинал уговаривать:

— Что тут такого, если ты будешь с ним ближе? Он наверное ужасно влюблён в тебя.

— Нет, — возражала голосу Настенька, — вряд ли он может любить по-настоящему. Настоящая любовь — это талант, как, например, играть на скрипке, писать картины. Талант, который даётся далеко не каждому. А мне хочется иметь любовь талантливую, обоюдную. Такую, чтоб уж если загорится, то никогда не погаснет.

— Хо-хо-хо! — отвечал голос изнутри. — Да где она сейчас такая любовь? Кто в неё теперь верит? И кому она нужна? Ты посмотри, что сейчас пишут в газетах, о чём говорят по телевидению. Практицизм. Все твои революционные идеалы, воспитанные папой, мамой, бабушкой и дедушкой, обстреливаются тяжёлой артиллерией современных нравов, все твои ожидания романтической любви разбивает порнография, появляющаяся даже на улицах и перекрёстках Москвы под чьим-то внимательным оком, разрешающим всё то, что было прежде запрещено. Не будь старомодной, девочка, иначе проиграешь в этой жизни.

— Нет-нет, — не сдавалась Настенька, — чистое, светлое, настоящее должно оставаться. Если за него никто не будет бороться, то оно, конечно, исчезнет и тогда наступит мрак.

— Ну и борись. Кто тебе мешает? — Возмущался голос. — Но будь же реалисткой. Почему бы тебе не бороться за того же Вадима, чтобы сделать его чище, выше, добрее? Музыкантами ведь тоже не рождаются. Их делают хорошие преподаватели. А задатки любого таланта есть почти в каждом человеке. Важно увидеть их и пробудить к жизни.

С этим аргументом своего голоса Настенька спорить не стала. Собственно она потому и согласилась на празднование Рождества, что решила начать перевоспитывать Вадима. Это казалось вполне реальным. Раз уж он влюблён, то должен будет понять её и идти навстречу.

— Ах нет, только не должен, — подумала Настенька. — Как это такое слово пришло в голову? Сколько раз она возмущённо возражала против этого слова папе? Никто никому ничего не должен. А то привыкли с самого детства вдалбливать ребёнку, что он должен то, должен это. А почему он должен? Только родился и уже должен. Хочет человек и пусть делает. А если ему это не нравится, что тогда? Зачем из всей жизни делать обязанность?

Нет-нет-нет, Вадим тоже не должен, но, разумеется, захочет понять Настеньку и научится относиться к людям не наплевательски и свысока, как сейчас, а нормально по-человечески. Если любит, то поймёт. Хоть и не должен, — добавила себе почти вслух Настенька. — Перевоспитать человека — наша задача, — сказала она теперь совсем вслух и приступила к процессу одевания.

Всё это время, размышляя, она перебирала вещи то в шкафу, то доставая из чемодана платья, юбки и кофточки, присланные недавно родителями.

Что именно сегодня надеть имело принципиальное значение. Если бы вопрос был только в том, как выглядеть перед гостями, в чём танцевать и как не замёрзнут по дороге, то тут без проблем. Здесь, как говорится, всё накатано. Было у Настеньки голубоватое с цветами платье, любимые туфли, которые не жали пальцы во время танцев, были и украшения.

Но сегодня проблема состояла в другом. Настенька нутром чувствовала, что вечер кончится необычно. Ей представлялось, что разгорячённая шампанским, она будет танцевать и смеяться, а Вадим совершенно ошалеет от неё и украдёт свою пассию до конца вечеринки, увезёт к себе домой, где неожиданно упадёт на колени и будет умолять выйти за него замуж.

И вот тут, если он станет целовать её, то устоять она уже не сможет. Представление этого момента рисовалось в воображении настолько ярко, что вызвало в теле нервную дрожь, как если бы происходило на самом деле.

Нужно было решить одеться так, чтобы явно быть недоступной, или же, напротив, заранее устранить все могущие возникнуть сложности. Но в конце концов, должна же она когда-то стать женщиной, стать действительно взрослым человеком? Но это, конечно, при многочисленных «если» и «вдруг». А так, может, и не следует торопиться, как пишут родители и говорит бабушка, уверяющие, что сейчас главное для Настанька закончить институт, а не замужество. Но разве могут понять старшие, которые уже всё познали, возбуждённую душу девушки, для которой главной проблемой жизни является любить и быть любимой. Не это ли закон природы?

Настеньке казалось, как всем юным особам, что взрослые не понимают и никогда не смогут понять души своих детей. Переживая совершенно новые для себя ощущения жизни, входящей в тело через все органы чувств, ощущения, подогреваемые молодой горячей кипящей кровью, девушка даже не могла подумать о том, что всё то же самое и так же горячо могли воспринимать более старшие взрослые, тем более её родители, когда сами были молодыми. Почему-то думалось, что мама и папа всегда были большими и никогда маленькими.

Настенька знала, что все были детьми и подростками, но осознать, что они переживали те же чувства и потому теперешние их советы могут быть правильными с позиций прожитого их опыта, не представлялось возможным. Она даже написала об этом в письме маме и папе в Африку, где они работали сейчас в Посольстве в столице Судана Хартуме. Она так и отпечатала своими крупными девчачьими буквами, что они, её милые родители, уже никогда не будут молодыми и потому никогда не поймут переживаний молодых.

Пришлось, правда, в связи с этим извиняться в ответ на длинное папино письмо, в котором он объяснял своей любимой дочурке всю бестактность подчёркивания возраста родителей и утверждения, что они чего-то не смогут осилить своим умом.

Обмен такими посланиями произошёл совсем недавно. Очередной ответ Настенька написала два дня назад, торопясь заодно поздравить «дорогих африканцев», так она обращалась к своим родителям в письмах, с Новым Годом, и потому всё ещё была под впечатлением письменного разговора с отцом.

— Как жаль, — думала она, — что в письме всего не расскажешь и не докажешь, если мыслям настолько тесно, что словам никакой бумаги и тем более времени не хватит.

Однако не только эти переживания повлиять на Настеньку в вечер, оказавшийся поистине роковым в её судьбе. Не только кипение молодой крови и может вообще не оно было главным в принятии решения идти на вечер и возможную близость с не до конца понятым человеком, вызывавшем к себе и сильное влечение и неясный глубинный страх. В прежних, обычных условиях романтичная, но послушная по характеру девушка, разумеется, сдержала бы свои порывы, несомненно, устояла бы перед соблазном встретиться лишний раз с иностранцем в, так сказать, неформальной обстановке. В то время подобные мероприятия считались ещё предосудительными, но…

СССР 1985 года

Завершался ещё один годовой оборот колеса истории. Подошёл к концу тысяча девятьсот восемьдесят пятый год. Мало, очень мало кому было известно, что движение супердержавы с гордым названием Советский Союз пошло с этого именно года по траектории ускорения к катастрофической гибели. Маховик, выводящий страну на эту траекторию, только начинал раскрутку. Многолетняя подготовка его запуска позволила наконец приступить к осуществлению замыслов, таившихся долгое время не за семью печатями, а гораздо глубже.

Рукой Генерального секретаря Центрального Комитета коммунистической партии, той самой партии, что в семнадцатом перевернула мир, обратив бедных в гордых, а богатых в испуганных врагов, рукой этого человека была нажата кнопка и открыт люк в бездну, куда было решено сбросить с пути истории страну советов.

Это потом будут говорить, оправдываясь, что всё началось значительно раньше и что всё шло закономерно само собой. Отдельные головы ошалело будут утверждать, что развал начался ещё в семнадцатом, забывая в пылу спора о простом факте, что Союза в семнадцатом ещё не было, но была Россия.

Пользуясь таким методом спора можно заявить, что развал вообще начался с сотворения мира. Смех, да и только.

Союз образовался в двадцать втором, чтобы теперь к восемьдесят пятому году из некогда аграрной феодальной России, Украины, Белоруссии, Закавказья, Средней Азии и Казахстана, пройдя через голодные годы, воюя с целым миром на своей территории, борясь ежедневно и ежечасно за своё выживание, стать в конце концов единственной супердержавой, живущей ради своего и ради других народов на земле, державой, с которой нельзя было теперь не считаться при решении любых международных вопросов, державой, вокруг которой теснились, прижимаясь телятами к тёплым бокам матери, прося помощи и защиты, все малые и бедные народы мира.

Восемьдесят пятый год ещё оставался тому подтверждением. По инерции страна пока продолжала идти вперёд, хотя рычаг торможения и поворота на траекторию гибели уже был включен. И, как бывает при любом неожиданном нажатии педали тормоза, понеслись в воздух скрипы — это вопли сопротивляющегося тормозу механизма. Скрипы, как всегда, резкие, острые, пронзительные врезались в души людей, глушили слух, туманили зрение. Скрипы врывающихся перемен понеслись на людей сначала со страниц газет и журналов, постепенно, очень постепенно прорываясь на телевидение и радио. Людей нужно было приучить к скрипу, а затем уж и к самим переменам.

И вот уже по парторганизациям всем политинформаторам понеслась келейная информация: давайте своим слушателям материалы из еженедельника «Аргументы и факты». Там больше правды, чем в газете «Правда».

Об этом не говорилось в постановлениях, не упоминалось в официальных решениях, но еженедельная газета была создана для противовеса, контрудара, контрнаступления на газету «Правда» и правду вокруг неё, в которую продолжали ещё верить.

Поколебать эту веру, а затем сломать было задачей скрипа, сходящего со страниц «Аргументов и фактов». Его скрип должен был подхватить и подхватил, чтобы преобразовать его в визг и вой по поводу всего, что происходило в Советском Союзе до начала Перестройки Горбачёва, бывший апологет и организатор социалистического строя журнал «Огонёк», затем «Московские новости», «Московский комсомолец».

Нет, в восемьдесят пятом году журнал «Огонёк» был ещё овечкой, а его будущий главный редактор Виктор Коротич, в недавнем прошлом автор здравиц, воспевавших нелюбимого всеми Брежнева, ещё публикует в своём украинском журнале «Отчизна» статьи типа «Трава у порога» об интернациональной помощи в Афганистане, которую оплюёт и охает чуть позже с его приходом туда в журнал «Огонёк». Его звёздный час ещё не наступил, как и у его будущего соратника Юрия Черниченко, оттачивающего пока перо на статьях типа «Свой хлеб» или «Комбайн просит и колотит», чтобы потом стать одним из главных советников президента Горбачёва по вопросам сельского хозяйства, сменив рекомендации читать цитировавшиеся им широко мысли из произведений Ленина, на рекомендации свои собственные о необходимости отдать всю землю в частные руки. Слава к этим людям, готовящимся скрипеть, визжать и выть на луну социализма и коммунизма, ещё только подкатывалась. К концу восемьдесят пятого года держава по-прежнему оставалась ею, и скрипеть во весь голос пока не позволялось.

Со страниц газет страна рапортовала о досрочных пусках в строй новых линий электропередач Инта — Воркута, Зейская ГЭС — Хабаровск — Комсомольск-на-Амуре, на Байкало-Амурской магистрали, Экибастуз — Кокчетав в Туркмении, Азербайджанская ГРЭС — Апшерон а Азербайджане, сообщалось о пуске новых энергоблоков в Азербайджане, на Балаковской атомной электростанции, Чебоксарской и Саяно-Шушенской гидроэлектростанциях, Хабаровской теплоэлектроцентрали, в Таджикистане, Литве, Узбекистане, Молдавии, Украине. Более девятисот тысяч километров высоковольтных линий электропередач протянулись по огромной территории страны, объединившись в одну единую энергосистему.

Все ещё помнили слова Ленина: «Коммунизм — есть советская власть плюс электрификация всей страны». Все понимали, что энергия — это твёрдая валюта хозяйства. В соединенных Штатах Америки производилось в этот год энергии почти в два раза больше.

Вообще сопоставление успехов Советского Союза и Соединённых Штатов Америки представляло большой интерес не только для Настеньки. Об этом говорили по поводу и без повода почти все. Чаще всего обыватели восхищались заокеанскими успехами. Настенька, может быть, тоже была бы на их стороне, если бы не Николай Семёнович, живший в их доме этажом выше, частенько заглядывавший к бабушке и дедушке и любивший порассказать Настеньке об экономике, поскольку работал он не где-нибудь, а в Госплане, планирующим всю экономику хозяйства страны.

Николай Семёнович был большим специалистом в своём деле. Поглаживая небольшую седеющую бородку, хитро посмеиваясь, он легко мог сыпать многозначными числами, миллиардами киловатт-часов или квадратных километров. Но, беседуя с такими некомпетентными товарищами, как прекрасная, но очень юная Настенька, ему удавалось обходиться без большого количества вычислений, оставаясь в то же время убедительным. Например, по вопросам электроэнергетики он говорил так:

— Ну-с, моя прекрасная дама, позвольте объяснить вам всё просто и доходчиво. Хотим мы с вами сделать так, чтобы в каждом доме горел свет. И в Америке хотят того же. И вот одновременно начинаем над этим трудиться. Допустим, и рек достаточно в обеих странах и других ресурсов хватает. Но… Вспомним теперь, что численность населения в наших государствах примерно равная, а вот территория нашей великой многонациональной во сколько раз больше?

Тут Николай Семёнович делал небольшую паузу, вроде как ожидая ответа от студента, но, так и не дождавшись, слегка хихикал и продолжал, сам отвечая:

— Примерно в два и четыре десятых раза, что лучше округлить для удобства до двух с половиной. Это сейчас не так важно в разговоре. Так вот. Дома, которые нам следует осветить, будут находиться на существенно большем расстоянии друг от друга. Не будем забывать, что наша родина растянулась в длину на двадцать две тысячи километров. Значит, чтобы построить линии электропередач ко всем домам надо, по меньшей мере, в два с половиной раза больше проводов, столбов, изоляторов, промежуточных да и базовых станций, подстанций, пунктов, больше заводов для изготовления этих материалов, больше подвижного состава, то есть бульдозеров, самосвалов, ямокопателей и так далее.

Николай Семёнович вдруг хитро прищуривался и спрашивал опять как на экзамене:

— А какой, моя хорошая, самый главный ресурс я ещё не назвал?

И, чтоб не смущать Настеньку, сразу отвечал: — Человеческий. Для всего этого, несомненно, требуется больше и людских ресурсов как для строительства линий, так и для их обслуживания, а стало быть, если мы их возьмём сюда, то меньше останется для использования в других отраслях промышленности. Усекаешь?

Добавь к этому, что строительство линий сопровождается строительством дорог, а это, опять же, потребности в дополнительной технике и снова в два с половиной раза больше. Только представь, что на сегодняшний день у нас уже почти двести пятьдесят тысяч километров железнодорожных путей, более миллиона километров асфальтированных или бетонных шоссейных дорог. Да ведь всё это надо постоянно обслуживать, а сколько это требует людских рук, техники, заводов?

Если же вспомнить, что на таких огромных расстояниях и климат совсем разный — в одном регионе в начале пути очень жарко, а в другом, в конце пути — очень холодно. Поэтому машины и технологию работ надо разрабатывать как для одних условий, так и для других. Стало быть, перед нашими учёными и научных проблем стоит больше — кто-то занят жаркими регионами, кто-то холодными, значит, и учёных для этого необходимо иметь больше. Видишь, какая цепочка получается?

— Так что же тогда получается? — задумчиво спрашивала Настанька. — Мы никогда и не сможем жить лучше капиталистов, раз у нас больше территория?

— Э, не торопись с выводами. Ишь какая торопыжка, — смеялся Николай Семёнович и делал Настеньке козу двумя пальцами как маленькой, но потом серьёзно возражал:

— Тут-то и возникает другой фактор — система жизни. Представь только себе, что, скажем, сегодня в Америке позвали бы молодёжь строить железную дорогу в джунглях, но без большой зарплаты, а за копейки, так как денег на строительство почти нет. Сколько бы нашлось желающих? Да почти никого. Скорее всего позвали бы индейцев или негров из нищих стран.

А что делалось у нас? когда действительно средств на строительство не хватало? Тысячи молодых людей ехали в неизвестность создавать новые города, строить дороги, уезжали из обжитых городов в деревни поднимать грамотность. Ведь это всё было на самом деле и называлось энтузиазмом, который действительно делал чудеса. Вот они-то, эти глубоко верившие в светлое будущее люди, строившие не только для себя, но и для других, позволяли ускорять темпы развития, работая, конечно, не бесплатно, однако с такой самоотверженностью, которая у капиталистов должна была бы оплачиваться во много раз больше, чтобы заставить людей работать без жилья, без нормальных условий, в любую погоду, при любых климатических условиях.

Николай Семёнович вздыхал и задумчиво продолжал, словно разговаривая теперь сам с собой:

— Да-с, климат. Когда мы говорим, например, об урожайности в сельском хозяйстве, то и тут нельзя забывать о климатических разнообразиях. Благодаря климату, урожайность винограда в Италии и Испании гораздо выше, чем, скажем, на Украине или Молдавии, где солнечных дней в году значительно меньше, а порой и влаги не хватает, с чем гораздо лучше у них в южных странах.

И вдруг рассказчик начинал неожиданно смеяться и обращался опять к Настеньке:

— Я что сейчас вспомнил. Недавно мне председатель виноградарского хозяйства так экономику объяснил. Вы, говорит, что-то там планируете, считаете, рекомендуете и думаете, мы, сидя на земле всю жизнь, сами ни черта не понимаем. А того не знаете, что главное у нас — это погода. Будет вовремя дождь и ко сроку солнце, так мы тебе столько хорошего винограда дадим, что ахнешь. У нас, говорит, поговорка есть у виноградарей «больше дождичка в июне — председатель на трибуне», то есть если в июне виноградники хорошо дождём намочит, а в августе солнце прогреет ягоды, чтоб они сахар набрали, но не сгорели, так и без всяких рекомендаций получится такой урожай, что председателю придётся идти на трибуну за наградой. А будет в августе да сентябре дождь, так считай, что погибнет виноград от серой гнили. Тут тебе и вся экономика.

Так же и при производстве зерновых, — продолжал Николай Семёнович, — в Америке куда лучше погодные условия, чем скажем в нашем черноземье. Или взять знаменитые целинные земли. Площади гигантские, все распаханы, всюду ожидается урожай, а задул суховей — и полетело всё к чертям. Вот почему от нас и энергии требуется больше и головы лучше, но ведь это в одночасье не даётся. Так что не спеши с выводами у кого что лучше и чья система успешнее работает.

Опять же учти, что на территории Соединённых Штатов за всю их двухсотлетнюю историю ни разу не были чужеземные войска, ни один завод не был разрушен войной, ни один город не испытал и сотой части разрушений наших индустриальных центров — Сталинграда, Ленинграда, Севастополя и сотен других городов. Мы испытали. Мы прошли через много трагедий, но не только выжили, а и сумели стать сильнейшей державой.

— А Япония, — возражала, наконец, Настенька, вспоминая доводы, которые приводили в спорах девочки в институте. — У неё и война была, и трагедия городов Хиросимы и Нагасаки. Сорок лет прошло и Япония одна из передовых стран мира во многих вопросах.

Николай Семёнович зажимал бородку между большим и указательным пальцами левой руки, затем переводил указательный палец на кончик носа, слегка прижимая его, и спокойно отвечал, слегка растягивая звук «а»:

— Ты, ла-а-пушка, задаёшь стандартные вопросы и это понятнее, чем то, что происходит в Японии. Не случайно появился термин «японский феномен». Но тем не менее постарайся понять. Начнём всё с той же математики. Территория Японских астравов (он произносил именно так — астравов, почти специально делая упор на «а») всего триста семьдесят две тысячи квадратных километров. Это, если не ошибаюсь, раз в шестьдесят меньше наших двадцати двух с лишним миллионов. А население у них всего в два раза меньше чем у нас. То есть концентрация людей на единицу площади, грубо говоря, в тридцать раз выше. Вспомни теперь наши предыдущие рассуждения. Кому легче строить? Понятно, что условия жизни, характеры людей, культура в трудных условиях выживания совершенно иные. Они как муравьи, которые, если не построят вовремя муравейник, то обязательно погибнут. У них суперпотогонная конвейерная система человекороботов. Расслабляться и пускаться в запои и загулы, как бывает у нас на Руси, там просто невозможно. Оттого и результаты труда другие. Не забудем и их послевоенную политику скупания умов по всему миру.

Впрочем, в каждом государстве свои особенности. Для их понимания одними формулами и чёткими формулировками не обойдёшься. Нужны сложнейшие логарифмы в вычислениях и очень много построений графиков с различными кривыми. Необыкновенно трудно сказать, чего бы мы достигли за сорок послевоенных лет, если бы не тратили миллиарды и миллиарды на укрепление нашей самой длинной в мире пограничной линии, на создание самой совершенной оборонительной военной техники, на оказание технической и военной помощи множеству малых и слабых государств с тем, чтобы они нас поддерживали политически. Если бы мы не тратили на всё это деньги, то вполне возможно, да даже на сто процентов уверен, мы бы производили лучшие в мире унитазы, компьютеры, автомобили, телевизоры, но нам бы никогда не позволили это капиталисты, раздавив новой войной. А вот этого бы нам уже никто не простил, так что лучше будем пока без супер красивого умывальника, но живыми и свободными от угнетения другими державами. Хотя умывальниками, образно говоря, мы уже тоже начинаем заниматься.

Тысяча девятьсот восемьдесят пятый год шёл под лозунгом завершающего года одиннадцатой пятилетки. В этом году, помимо успехов в энергетике, была пущена в строй система газопроводов Уренгоя из Западной Сибири в Европейскую часть страны, газопроводы из Астрахани в Камыш-Бурун и из Хиви в Бейнец, из Вильнюса в Калининград, завершено строительство хлопкопрядильной фабрики в Чувашии и хлопкоочистительного завода в Азербайджане, горнообогатительных комбинатов в Кустанайской области и Карелии, крупной птицефабрики в Грузии, завода-автомата по переработке риса в Ташкенте, сахарного завода в Хмельницкой области, мельничного комбината в Приамурье, новых линий метрополитена в Ленинграде и Москве, фабрики модельной обуви в Таллине, получены первые тонны алюминия в Красноярске и первые тысячи метров материалов нового ткацкого корпуса хлопчатобумажного комбината в Ивановской области, отправился в первый воздушный рейс самолёт гигант «Руслан» и спустились на воду плавучий кран в Севастополе, автопассажирский паром в Риге, лихтеровоз «Индира Ганди» в Херсоне, рефрижератор «Бухта Русская» в Николаеве, пущены реакторы атомного ледокола «Россия» в Ленинграде, начали работать новый автовокзал на тысячу мест в Омске, телецентр в Ташкенте, пошли с конвейеров новые автобусы ПАЗ-320 в Горьком, новые комбайны «Енисей-1200» в Сибири, дизель-поезда новой конструкции в Риге, начал действовать в Ставрополье тепличный комбинат, укрывший под стекло более ста гектаров полей, открылись новые месторождения, новые шахты, школы, больницы, театры, клубы, делались новые открытия, изобретения, в космос уходили и возвращались оттуда корабли — страна с её необозримой географией жила в привычном трудовом ритме, но…

Понятное дело, что апрельская амнистия по случаю предстоящего сорокалетия победы в Великой Отечественной войне, которая и в малой степени не могла сравниться с последующими массовыми амнистиями жертв сталинского режима, осталась почти незамеченной на фоне более взрывного по своей сути постановления Совета министров и последовавшего за ним Указа Президиума Верховного Совета СССР «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения».

Это была, пожалуй, первая из шедшей затем нескончаемой серии, так называемых, благих идей в кавычках, таивших в себе в каждой мощные пружины разрушения. Спрятанные и до времени зажатые толстым слоем словесной шелухи пружины затем неожиданно распрямлялись, разрывая связки слов и впиваясь острыми концами в живое тело, заставляя его корчиться от болей, кровоточа, судорожно сжимаясь, чтобы зажать раны.

Что означал для страны этот указ? Что значили сотни раз повторенные вопросы Горбачёва, которые он бросал в толпу разрывными гранатами, не давая времени вдуматься в смысл спрашиваемого:

— Вот вы, женщины, разве хотите, чтобы ваши мужья были пьяницами?

— Ведь лучше, если муж придёт домой трезвым и с хорошей зарплатой да ещё подарок принесёт?

Ха-ха, кто же ответит «нет» на такие вопросы? Так зачем спрашивать, если заранее знаешь ответ? Вопрос состоял в другом, о чём и надо было говорить.

Веками люди боролись со злом, именуемым пьянством, и не победили пока. Тысячи способов перепробовали — и сухими законами, и палками, и позорными столбами да уговорами, и лекарствами да наговорами. Только напрасно всё было. Причины болезни этой не в вине и водке, а в самом человеке гнездятся.

Устремлённый, жаждущий, веривший в будущее никогда не спивался потому, как некогда ему было. А стоило споткнуться, потерять надежду на себя, друзей, страну, мир целый и вот уж готов утолить горе горькое водкой горькой да забыться в угаре, когда мучаешься животом, но не думами.

Кто в революционные годы спивался? Единицы разуверившихся, затерявшихся. Остальным было не до того. Кто-то сказал бы «и не с чего», но это не так. Алкоголику и капли самогона хватит, а уж самогонное зелье всегда находили из чего выпустить. Кстати, его-то и запретили делать после революции. Били самогонные аппараты вдребезги, били самогонщиков штрафами, крушили стремление к лёгкой наживе, основанной на слабости человека к питию ради забвения.

Обновлённая страна, начиная новую жизнь, предлагала народу жить трезво, но с праздниками, подогреваемыми по случаю хорошими напитками. Вино ведь ой как полезно при правильном потреблении. Да не случайно же древний философ говорил: «Всё вредно, всё полезно — важна мера». Пей в хорошее время нужное количество должным образом и сие питие всегда только радость доставит.

Русские виноделы в советской стране не были ретроградами, не предлагали запретами бороться с пьянством, а искали способы создания хороших вин, которые бы своими замечательными достоинствами отвлекали бы людей от низкопробных самогонов и сивух. Долго, например, они думали, почему в России нет своего хереса. Прекрасное вино, а сделать самим никак не удавалось. Какой виноград ни возьмёшь, с чем его сок ни смешаешь, а не получается вкус солнечного пламени, что так замечателен в вине Испании.

Гигант писательской мысли Илья Эренбург говаривал, что херес, как женщина, которая в глаза не бросается. Обычно девушка вольного поведения всегда сразу нравится своей внешностью. А настоящую женщину узнаёшь постепенно, и чем больше её знаешь, тем больше она нравится. Так и херес. Сначала его пьёшь — вроде бы он и не так вкусен. Зато потом, чем больше пробуешь, тем больше наслаждаешься.

И вот знаменитый русский учёный винодел Герасимов решил пойти на преступление ради того, чтобы получить у себя на Родине своё собственное вино херес. Знал он тогда, что для рождения этого непростого напитка нужны особые бактерии, живущие постоянно в грибной плёнке, под которой в течение нескольких лет выдерживается вино.

Уникальный для вина процесс. Не будет плёнки — не получится херес. Так вот этой самой плёнки со специфическими бактериями у нас в стране не было.

Поехал Герасимов в Испанию, положив в карман пиджака небольшую пробирку, простирилизованную предварительно женой, работавшей в его лаборатории.

Большой грех, но, оказавшись гостем на винзаводе, улучив удобный момент, когда испанского винодела отозвали к телефону, попросил учёный испанского рабочего зачерпнуть в пробирку немного таинственной плёнки. Привёз Герасимов плёнку с собой, прижилась она на наших прекрасных виноматериалах, и с той поры завёлся у нас свой собственный херес, дающий силу мудрому, храбрость слабому, нежность жесткому при небольшом, конечно, потреблении.

Веками люди наслаждались замечательным творением рук человеческих — вином, называя лучшие его марки божественным напитком и призывая в песнях, поэмах, легендах умело пользоваться ниспосланным ему судьбой благом.

Невозможно сказать, кто и когда изобрёл вино. Но из народных баек узнаём, что бог виноделия Бахус, будучи ещё молодым юношей, шёл как-то по дороге и увидел близ неё удивительно красивое растеньице. Вырвал он его с корнем из земли и положил в карман, чтобы принести домой. Но время было жаркое, и испугался Бахус, что растение погибнет по пути, высыхая. Увидел на дороге кость певчей птицы соловья, поднял её и вложил в неё корни найденного растения, которое вдруг стало так быстро расти, что корни оплели вскоре всю маленькую птичью косточку. Тут заметил Бахус у дороги кость льва, поднял её и поместил в неё корни растения. Но ещё быстрее стала расти чудная лоза, не умещаясь и в новом пристанище корнями. И попалась на глаза Бахусу кость осла. Он и её использовал, чтобы спрятать от жары корни.

Подойдя к дому, увидел юноша, что все кости накрепко оплетены корнями, потому так и посадил с ними свою находку в землю, обильно полив водой. Через некоторое время вырос на этом месте прекрасный виноградный куст и усыпали его крупные грозди солнечных сладких ягод.

Собрал Бахус урожай, выдавил из него сок и получился восхитительно вкусный напиток. Начал Бахус угощать им людей и вот что вдруг обнаружилось.

Выпив первую рюмку напитка, человек становился весёлым и начинал петь соловьём. Выпив вторую, ощущал необыкновенный прилив сил и присущее льву бесстрашие. А после третьей рюмки голова его опускалась на грудь, и человек уподоблялся теперь ослу, делаясь совершенно глупым.

Вот почему народная мудрость рекомендует пить вино, речь-то шла о нём, одну рюмку, чтоб веселиться на празднике, две рюмки, если предстоит тяжёлая работа, требующая сил и мужества, и никогда не пить третью рюмку, которая сделает глупым ослом с поникшей головой.

Указ, предполагавший будто бы борьбу с пьянством и алкоголизмом, не шёл стезёй народной мудрости. Мысль, заложенная на поверхности, казалась доброй и полезной, но фактические последствия имели дьявольски противоположное воздействие, которое и следовало ожидать, исходя из многовекового опыта борьбы с пьянством. Только теперь всё оказалось ещё хуже и не случайно.

На основе принятых правительством решений винодельческие заводы стали срочно перепрофилироваться на производство виноградных соков и других продуктов переработки винограда, не связанных с вином.

Разумеется, не смотря на множество подписываемых бумаг, вырастающих в горы при подготовке любого указа, тем не менее, выписывать бюрократические закорючки всегда легче, нежели перестраивать отрасль промышленности, которая всегда взаимосвязана с другими отраслями.

Резкое увеличение производства хороших натуральных виноградных соков требовало большого количества высококачественного сладкого винограда. Но существовавшая система производства винограда была настроена так, что девяносто процентов солнечных ягод, получавшихся с виноградников всей страны, шло на изготовление вина, преимущественно ширпотребного, дешёвого, но крепкого, способного ударять в голову быстро и надёжно, лишённого эстетики, которое часто пили не песни ради, а чтобы поскорее опустить голову по ослиному, да драться по звериному.

От продажи этого вина государство получало немалую прибыль, малая толика которой выделялась на лечение болезни — алкоголизм. Вот и думали некоторые, что Указ направлен на борьбу с этим злом. Незаметной строчкой прошли слова Указа о необходимости увеличения производства высококачественных марочных вин, которые знатоки пьют, уважительно привставая на ноги, подолгу любуясь игрой красок в бокале, втягивая в себя носом и оценивая ароматы, напоминающие то дыхание свежего ветра, то ароматы альпийских трав, и только потом осторожно пробуя, медленно перекатывая по языку, чтобы восторженно заметить, проглотив, привкус экзотического миндаля или ликёрные тона ананаса.

Эту строку указа виноградари почти не восприняли и не потому, что не заметили или оказались недалёкими, а потому, что им как раз было хорошо известно, что для производства отличных вин необходим супер отличного качества виноград, который был, но в очень небольших количествах. Беда в том, что всё хорошее всегда в дефиците, а плохое в избытке. Чем качественнее был сорт винограда, тем менее он был урожайным. Природа словно предлагала выбор: либо качество, либо количество.

Нельзя сказать, что люди у нас кругом были глупые. Специалисты своего дела эту дилемму знали. Учёные селекционеры не только виноградари, но и зерновики, овощеводы, садоводы, животноводы сбивались с ног, просиживали не одни брюки и платья в научных кабинетах в поисках и создании новых сортов и пород, которые и плодовитостью и высочайшим качеством отличались бы одновременно.

Но если у животноводов результаты экспериментов можно было видеть почти ежегодно, то у виноградарей на выполнение одного удачного сорта уходили годы, а его успешное размножение до промышленных размеров требовало ещё немало лет.

Стране между тем нужны были деньги и потому от виноградарей, как и от работников других отраслей требовали в первую очередь количество. И потому засадили, например, в Азербайджане обширные площади земли виноградом сорта Тер-Баш, который давал такие высокие урожаи, что республика заняла первое место по сдаче ягод государству.

А тут надо знать ещё одну хитрость. Если виноградный куст перед самым сбором урожая побольше полить водой, то грозди быстро наберут вес от наполнения ягод водой. При этом сахара в ягоде в процентном отношении станет существенно меньше и виноград из сладкого превратится в кислый, но кто об этом говорит, когда нужен вал для перевыполнения плана?

И посыпались награды всем, от маленького виноградаря до большого секретаря Центрального Комитета компартии Азербайджана Гейдара Алиева практически за воду в винограде, который кроме как на плохое вино никуда не годился. Ну и что же с ним было делать после Указа, когда винзаводы перестали принимать такую продукцию? Пришлось-таки срочно вырубать виноградники и засаживать освобождающиеся площади чем-нибудь таким, на что ещё не вышло уничтожающих документов и что бы дало колхознику хоть какой-то доход.

Но что значат слова «срочно», «спешно», «немедленно» в системе хозяйствования огромного государства? Это как, пытаясь снять с ноги зацепившуюся колючку, неаккуратная женщина случайно рвёт нитку на капроновом чулке, обтягивающим прекрасную ножку — сразу появляется, быстро увеличиваясь, уродливая дыра. А нужно идти на свидание или танцы. Ну, что бы ей не торопиться, снять осторожно чулок с ноги и отцепить колючку? Потеряется немного времени, но сохранится красота и хорошее настроение.

А что произошло у нас? Как у неаккуратной женщины. Заводы перестали делать плохое вино, когда оно всюду было свёрстано в планах. Торговля не получила свои заказы на пусть плохое, но продававшееся вино, а значит не получила и деньги, которые собиралась от продажи выручить, а это совсем не так мало в масштабах государства.

Прореха в бюджете оказалась солидной не только по этой причине.

Технология производства виноградных соков отличается от производства вина, поэтому на изменение заводских процессов пошли не запланированные ранее расходы. Даже замена винных бутылок специальными для соков требовало дополнительных затрат. А замена низкокачественных сортов винограда элитными не только требует многие годы, но в некоторых местах вообще невозможна по климатическим условиям, потому-то некоторые руководители виноградарских хозяйств отказались совсем от винограда и порой вырубали вместе с плохими сортами заодно и хорошие, говоря в сердцах на собрании или в руководящих кабинетах:

— Да ну его к чёрту совсем, этот виноград, от которого одна морока теперь и никакой прибыли!

Все эти издержки и потери больно ударили по экономике страны. Люди задавались вопросами, морща лбы:

— Может, жертвы не напрасны? Не поможет ли это оздоровить общество, сделать более культурным?

Нет, не помогло. Но система слегка затрещала. Партийный указ оказался с червоточинкой. И это увидели.

Настенька со всеми вместе наблюдала удивлённо как с появлением Указа люди стали больше пить, больше стоять в очередях за дешёвыми винами и брать их уже не по одной-две бутылки, как раньше, а ящиками, видимо боясь всякий раз, что вот уже после этой продажи такое вино больше не появится. А запасаясь впрок, они уже и пили чаще, не будучи в силах совладать с собой, если дома вина полно.

Появились лимитные талоны, ограничивающие возможности индивидуальных потребителей. Теперь даже те, кто обычно вином или водкой не интересовались, шли получать полагающиеся на месяц талоны и уж обязательно отоваривать их согласно норм.

В то же время торговля, как и полагается ей, была заинтересована в большей продаже спиртного, а с другой стороны были всегда и покупатели, которые хотели больше купить этого зелья. А в таком случае, раз желания обеих сторон совпадают, то никакими препонами и нормами не отгородить их друг от друга.

Времена изменились таким образом, что если прежде о водке вспоминали, когда шли или приглашали в гости, то теперь мысль о том, где достать водку и дешёвое вино охватывало почти каждого ежедневно. О выпивке всё время говорили, спиртное постоянно искали, момент пития ждали. На рабочих местах работали, но стоило кому-то сказать в полголоса или шёпотом: «Сегодня завезут в гастроном спиртное. Будут давать в обмен на пустую посуду и без талонов», как все уже думали не о рацпредложениях и выполнении плана, не о прибыли предприятию и повышении качества обслуживания, а о том, как сообщить домой пенсионерам родителям или детям, пришедшим из школы, что нужно срочно хватать пустые бутылки и мчаться в гастроном, занимать очередь за водкой.

Тем, кто не имел домашних помощников, приходилось в срочном порядке находить себе дело в другом конце города и под предлогом его неотложности мчаться не туда, куда сказал начальнику, а домой за бутылками.

Найдутся, конечно, такие, что скажут ехидно: — Да кто там думал о рацпредложениях, планах и прочем таком? Всё это реклама. На самом деле каждый только о себе всегда печётся.

«И это будет враньё, — думала Настенька. — Вот её сосед по дому Петька Ушастик даже не пытался поступать в институт, а пошёл работать на автозавод в токарный цех. Потом взяли в армию, откуда он снова вернулся на свой завод. Пару лет проработал и уже его называют там мастером золотые руки. И где бы они ни встречались возле дома или в городе, он всегда рассказывает Настеньке о своих рационализаторских предложениях, которые небрежно называет рацухами.

— Представляешь, — говорит восторженно, — то одно придёт в голову, то другое. Само лезет. Работаешь себе у станка работаешь, вдруг бац, словно откуда-то с неба мысль свалилась — можно небольшую насадочку сделать и скорость обработки детали вдвое возрастёт, а там резец добавишь, и вообще классно будет. И не в том дело, что за рацухи бабки, то бишь деньги, приплачивают, а то, что и самому легче работать и другие начинают мною придуманное у себя использовать. Понимаешь, приятно видеть, что твоя мысль помогла сделать сегодня лучше того, что было вчера».

Необходимость искать продукты питания, которые не всегда и не в достаточных количествах появлялись в магазинах, стояние в очередях за дефицитными промышленными товарами не способствовали творческой мысли. Теперь к этим помехам добавилась проблема выпивки, которая фактически обострилась, а не ослабла, как обещали слова. Так и вышел Указ наперекосяк всему и всем, оказавшись одним из первых и увы не последним ударом по системе.

Важно, очень и очень было важно, узнать являлось ли это событие случайным, непродуманным как следует решением, или закономерным звеном хорошо спланированной цепи разрушительных ударов. В тот момент это не только трудно было понять, но и вопрос такой никто не догадывался открыто задать. Кто же знал, что удары последуют чередой.

Когда в живой организм попадает вирус и начинается болезнь, симптомы могут проявляться совершенно разные. Не по всякому определишь суть недомогания, его причину и способ лечения.

Указ явился одним из первых симптомов начинающейся болезни страны, однако вникнуть, продиагностировать, предотвратить развитие специалистов не нашлось.

Впрочем, первым ударом и первым симптомом он был лишь для этого периода появления у власти Горбачёва. До его прихода были встряски и помощнее. И если об этом первом горбачёвском ударе Настенька ещё не могла рассуждать как о таковом, поскольку не могла понять происходящего в данный момент («Лицом к лицу лица не увидать» — писал её любимый поэт Есенин), то о предыдущих она имела представление, правда, больше по рассказам взрослых.

Ей не довелось жить при нашумевшем двадцатом съезде коммунистов Советского Союза, но она слышала от своего папы (только так она называла своего отца), что именно этот съезд оказался сильнейшим ударом по социалистической системе, ибо хорошее на первый взгляд желание донести до народа пусть горькую, но правду о культе личности Сталина и будто бы связанных с этим массовых репрессиях в стране, это благовидное внешне стремление, во-первых, на самом деле преследовало единственную цель создания Хрущёву, бывшего до этого незаметным, но верным исполнителем воли Главкома, ореола борца за справедливость, за народ и мир во всём мире. На практике тот же Хрущёв, выступив против культа личности своего великого предшественника, тут же создал новый культ, но уже собственной личности.

Это его портретами, круглощёкого лысого толстячка-добрячка, заменили портреты Сталина, скульптуры его личности заполонили сувенирные прилавки магазинов и лотков, его сияющая улыбка появлялась с экранов кинотеатров и телевизоров, источая лучи света, как от солнца, дарящего людям радость, его многословные речи, написанные учёными референтами, вытеснили миллионными тиражами многотомные работы, написанные Сталиным собственноручно в течение многих лет.

Выступив против репрессий сталинского времени, Хрущёв не прекратил многочисленные аресты, осуществлявшиеся по политическим соображениям в предыдущие годы. И во времена Хрущёва сажали, истязали в тюрьмах и даже убивали невиновных. Но была ли в этом его личная вина, если как и прежде, беззакония совершали карьеристые чиновники, старавшиеся вылезти из собственной кожи, но найти преступника, а не находя настоящего, представляли подходящего невиновного, кому можно было приписать вину?

Был ли Хрущёв лично виновен в том, например, что двадцать седьмого февраля печально знаменитого тридцать седьмого года на заседании комиссии Пленума ЦК ВКП(б) по делу Бухарина и Рыкова, проходившего под председательством Микояна, он, Хрущёв, будучи членом этой комиссии, голосовал за исключение Бухарина и Рыкова из состава кандидатов в Центральный комитет партии и из членов партии с преданием суду, хоть и с оговоркой «без применения расстрела», но суду, признавая тем самым их виновность в выступлении против народа? Виновен ли был сам Хрущёв в привлечении к суду и последующих расстрелах десятков других политических деятелей, происходивших при его участии, с его подписью? Винить ли его, если он был в то время искренне убеждён в полной правоте своих и соратников деяний? Но виноват ли тогда в подобном же Сталин? Словом, Хрущёв с трибуны съезда выступил против тех действий, от которых сам не отказывался. К чему же это привело?

Прежде всего, разоблачения, среди которых оказывалось много случайных или заведомо ошибочных, ударили по вере масс народа в своего вождя, в строй, которым он руководил, в возможность существования справедливости, честности, правды. От неожиданности удара покачнулась и вера в партию коммунистов и коммунистические идеалы. Заколебалась эта вера, но устояла, поскольку сила первого удара была направлена пока на одного человека, хоть и великого, но одного — Сталина.

От этого удара многие люди и прежде всего молодые усомнились в честности и порядочности, справедливости и гуманности того, кому хотели подражать, у кого учились жить, с кем мысленно советовались, заставляя себя преодолевать свои собственные слабости и недостатки. Они усомнились в одном человеке, но оставались ещё Ленин, Дзержинский, Киров и сотни их товарищей по совместной борьбе. Их продолжали воспевать, им посвящались книги, песни, кинофильмы. Им ещё можно было верить, на них походить.

Однако, поколебав одну веру в прошлое, Хрущёв не сумел завоевать и сотой доли подобной веры народа в себя, а вскоре своими потрясаниями башмаком с трибуны и размахиваниями кулаками перед своим и зарубежными народами в купе с несбыточными обещаниями скорого рая коммунизма на кукурузной основе он опрокинул и ту толику доверия, что была ему дадена людьми лишь по привычке доверять руководству.

Отторгнутый от кормила власти своей же собственной правой рукой в руководстве Брежневым, он был тут же им оплёван и ощутил теперь на себе горечь горькую этих плевков, чего не мог воспринять, ушедший в небытие великим, Сталин, чего и представить себе невозможно было при его жизни.

Настенька переживала неясное отношение к вождю, которого никогда не видела, и который покинул жизнь гораздо раньше, чем она в неё пришла. Она горячо спорила с друзьями, особенно с современной комсомолкой Викой, пытаясь убедить их да и себя саму в том, что каким бы Сталин ни был на самом деле, как бы он ни отличался от созданного народом образа, но раз в него верили, раз с его именем шли на смерть во время войны и раз при нём страна сумела не только победить в войнах, но и стать могучим государством, пусть даже с железным занавесом, а может именно поэтому, то никто не имел права разрушать веру миллионов в него, тем более после смерти. Надо уметь встречать противника открыто, в упор, в лицо и побеждать в споре, когда он может признать свои ошибки или отвергнуть их. А кричать о недостатках, ругать за них и плевать во след умершему — это Настенька считала подлостью трусов.

Она защищала Сталина, хотя понимала, что, в сущности, не знает его, но вступалась не за человека, как такового, а за символ. Сталин, по её мнению, был для народа символом всего справедливого, символом будущего счастья человечества, ради которого стоило сегодня жертвовать силами, здоровьем и даже жизнью. Не будь этой веры, этого символа, кто бы перенапрягался без палки за спиной, кто бы шёл на амбразуру без пистолета сзади?

Дело, конечно, не в самой личности, а в том, кого она представляла, кого олицетворяла. В Сталине видели защитника бедноты.

«Что же удивляться тому, — думала Настенька, — что через столько лет после смерти вождя, не смотря на миллионы плохих слов, сказанных в его адрес с того времени, на передних стёклах грузовых автомашин, автобусов и троллейбусов можно сегодня увидеть портрет человека с широкими усами и очень проницательными умными глазами? Портреты Хрущёва и Брежнева никто не клеит на стёкла почему-то».

Собственно по этим портретам на стёклах государственного транспорта, которым управляют рабочие, а не частного, которым владеет в основном интеллигенция, Настенька и знала лицо Сталина. И почему-то верила ему, а не Хрущёву, обвинившему своего предшественника во всех грехах, не Брежневу, сделавшему то же самое с Хрущёвым, не Горбачёву, при котором начали в печати обливать грязью всех, кто был до него, не Горбачёву, который утверждает, что только он знает, куда держать путь.

Сталин оказался единственным из руководителей страны Советов, кто не говорил плохо о своём ушедшем из жизни соратнике, а построил ему Мавзолей, чтобы помнили. Он продолжал его дело, не хуля за ошибки, если и видел их, а исправляя, как считал нужным. Такой подход Настеньке казался правильным. Не зря же говорят в народе, что нельзя говорить плохо об умершем. И пословица есть «Не плюй в колодец — пригодиться воды напиться». Из какого колодца теперь черпать воду Веры? Неоткуда.

Наверное таким же был бы и Андропов, если бы не его скоропостижный уход из жизни, а стало быть и их политики. Он тоже начинал (уж это Настенька помнила сама) без шума и крика, ни в кого не плюя, молча засучив рукава Генсека, спокойно давая свои указания, которые быстро и чётко выполнялись. Но, увы, успел очень не много на этом посту. Сделать большее кто-то не дал, не позволил.

Принимались, разумеется, и другие решения по сельским проблемам. Скажем, седьмого июня вышло Постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «О дальнейшем развитии и повышении эффективности сельского хозяйства и других отраслей агропромышленного комплекса нечернозёмной зоны РСФСР в 1986–1990 годах», в котором оптимистично отмечалось, что за предыдущие десять лет основные производственные фонды колхозов и совхозов возросли в два раза, электрические мощности — в один и семь десятых раза, построено автомобильных дорог с твёрдым покрытием протяжённостью более шестидесяти тысяч километров, сдано в эксплуатацию более двух с половиной миллионов гектаров осушенных и орошаемых земель. Только в предыдущем тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году для колхозов и совхозов промышленностью было выпущено тракторов с общей мощностью пятьдесят и семь десятых миллионов лошадиных сил, двести семь миллионов тракторных плугов, двести пятнадцать миллионов сеялок, почти сто миллионов косилок, сто восемнадцать миллионов зерноуборочных комбайнов, чуть более сорока миллионов хлопкоуборочных машин, около ста миллионов жаток.

Да с такой возросшей армией техники при увеличении обрабатываемых площадей и одновременном росте численности населения на два с половиной миллиона человек в год обьём поставок продукции сельского хозяйства должен был возрасти, несомненно, с большим процентом, чем численность населения. Фактически же год тысяча девятьсот восемьдесят пятый завершался снижением по сравнению с предыдущим годом производства и сдачи государству таких важнейших продуктов как сахарной свёклы, льна, картофеля, овощей, зерновых. Мяса произвели всего на сто тысяч больше, то есть на каждого вновь родившегося человека произвели двадцать пять килограмма мяса, что меньше того, что производилось на душу населения в предыдущие годы.

Такими результатами ответило сельское хозяйство на это июньское постановление Центрального Комитета партии и правительства. Правда, в этом постановлении предусматривались успехи в будущем, восемьдесят шестом году и позже. Может, всё дело было в этом? Во всяком случае, созданный только в ноябре Госагропром не мог ещё быть ответственным за такое крупное поражение. Каким же оно должно было явиться миру это новое создание, продукт творческой мысли чудо-реорганизаторов?

Много раз до этого в истории страны происходили слияния и разъединения структурных единиц управленческих аппаратов. То в целях улучшения общего руководства объединялись сельские и городские советы, горкомы и райкомы, то в целях улучшения руководства отдельными конкретно участками они разъединялись. То возникали крупные объединения по типу зарубежных концернов и синдикатов, то, преследуя большую самостоятельность, выделялись отдельные более мелкие предприятия и хозяйства.

Всякий раз при этом создавались новые кабинеты, должности, придумывались бланки для отчётов, печати и множество сопроводительной атрибутики, на что уходило немало денег. В народе поговаривали, что, наверное, из-за рубежа специально засылали своих людей в управленческие центры с одной лишь целью придумывать новые формы и бланки отчётов. Достаточно было внести в статистическую отчётность очередного года одной двух новых позиций для сверки, как это по цепочке вызывало лавину изменений внизу на местах, горы выброшенных старых бланков и появление гор новых, которые порой через полгода или даже раньше уже устаревали. Это приводило к полнейшей неразберихе в статистике, которая сама по себе была совершенно непонятной не только простым людям, но даже специалистам аналитикам по той причине, что разными людьми и организациями итоги подводились на основе разных параметров. Неужели устранение таких именно разногласий и преследовалось при создании управленческого монстра — Госагропрома?

Идея была простая, как песня — слить воедино такие министерства, которые и сами-то уже были гигантами, как министерства сельского хозяйства, плодоовощного хозяйства, мясной и молочной промышленности, пищевой промышленности сельского строительства и Государственного комитета по производственно-техническому обеспечению сельского хозяйства. Сообщалось, что воплощение этой идеи приведёт к резкому сокращению штатов, а значит и к снижению расходов на управленческий персонал.

И в самом деле, подумать только какая может произойти экономия, если вместо шести министерств с министерскими большими окладами, будет работать один только товарищ Мураховский с гораздо большим окладом в ранге заместителя Премьер-министра, но один. Правда, у него те же бывшие министры стали первыми заместителями с прежними окладами. Практически все слившиеся министерства оставались на прежних местах, занимая, как и раньше в основном высотные здания на знаменитом проспекте Калинина да у Садового кольца, но являли собой уже не самостоятельные управленческие единицы, а подразделения Госагропрома.

Настенька по своей наивности, как нормальный советский человек, привыкший верить всему напечатанному в газетах, полагала, что сделан ещё один крупный шаг в сторону улучшения работы государственного аппарата и даже пыталась хоть примерно подсчитать прибыль от предполагавшегося сокращения штатов. Но вот всего несколько дней назад приезжал в командировку в Москву её бывший одноклассник Володя Усатов и по обыкновению забежал к Настеньке в гости.

Володя успел к этому времени закончить сельскохозяйственный институт в Симферополе и поступить в аспирантуру научно-исследовательского института виноделия и виноградарства, расположенного в райском уголке Крыма — Ялте. Теперь он приезжал в родную Москву периодически поработать в библиотеках и заодно выполнить ряд поручений научного руководителя.

Настенька жила совсем рядом с Калининским проспектом, поэтому Володя прибежал чуть ли не через пять минут после телефонного звонка из бывшего министерства пищевой промышленности, куда входило управление винодельческой отраслью. Этому управлению относился их головной в стране научно-исследовательский институт, который, по словам Володи, определял политику виноделия и виноградарства всей страны. Так что Настенька смотрела на Володю с большим уважением, как будто он сам уже стоял за штурвалом большущего корабля.

Они с Володей были большими друзьями, если не сказать больше, так как вместе участвовали в школьной самодеятельности, только Настенька всегда читала стихи, а Володя пел и играл на гитаре. Настеньке нравился этот серьёзный невысокого роста и с красивым мягким баритоном парень, но они никогда не говорили о любви то ли по причине обоюдной стеснительности, то ли по причине увлечённости Володи учёбой.

И в это своё появление в доме Настеньки он, усевшись на диван в её комнате, с удовольствием попивая неизменный в доме чёрный кофе, рассказывал, смеясь и возмущаясь одновременно:

— Ты понимаешь, что у нас сейчас происходит? Я, например, ничего не понимаю. И никто, наверное, не понимает. Попросили меня подписать дополнение к плану тематических работ института. Ерунда, казалось бы. Всё уже было оговорено заранее по телефону. Раньше на это дело у меня ушло бы в худшем случае часа полтора. А теперь?

Согласовывать пришлось в одном здании, подписывать утверждение в другом, а печать на подпись ставить в третьем и всё в разных концах. Два дня мотался, как чумной, так как там одного человека не оказалось на месте, поскольку он уехал в другое здание, а в другом не было в этот момент женщины, у которой в сейфе печать. Нашёл её, так ушёл её начальник и тоже, оказывается, поехал в другое здание на совещание, а без его разрешения она не могла ставить печати. Ну настоящий цирк. Потом я вспомнил, что не отметил сразу своё командировочное удостоверение, и пришлось проделывать почти ту же процедуру с подписью и печатью вторично.

Вообще чёрте что происходит. Кто-то переезжает в другое здание, другие уже переехали и ничего не могут найти среди сваленных в углу документов. Одни ожидают сокращения и ничего не хотят решать, более счастливо устроившиеся думают, что их повысят, и тоже боятся принимать пока решения.

— Но ведь это сейчас в период реорганизации, а потом должно всё нормализоваться, — попыталась не согласиться Настенька. — Штаты ведь действительно были раздуты. Сократят лишних, и будет легче работать.

— О чём ты говоришь, девочка Настенька? — возмутился Володя. — Ты знаешь, что, например, делается в нашем институте сегодня? Доктор наук, профессор, заведующий серьёзной научной лабораторией, каждая минута рабочего времени которого стоит больших денег государству и, что ещё важнее, очень ценна для науки, вместо того, чтобы всё внимание, все свои знания направлять на решение научных проблем, занимается чуть ли не ежеминутно поисками канцелярских кнопок и скрепок, доставанием дефицитной копировальной бумаги для пишущей машинки и чуть ли не вопросами уборки помещений в лаборатории. А почему? Да потому, что постоянно сокращают штаты и в основном за счёт обслуживающего персонала. Какова же отдача от этого высокооплачиваемого учёного?

А знаешь, что у нас в главке делается? Я только что оттуда. Главный специалист, который нас курирует, должен был дать нам своё заключение на двух страничках. Но поскольку машинистку уже сократили, то он сел печатать на машинке сам. Нужно видеть, что это была за работа, когда его каждую минуту отрывал телефон или вызывали к шефу. Две странички он мне вчера целый день печатал, а сегодня полдня согласовывал.

Хорошо, что я приезжаю в Москву к себе домой и командировка вся, кроме проезда, за мой счёт, так что я могу ждать любое количество времени. Остальным командированным в столицу более пяти дней задерживаться в Москве не разрешается, а с такими темпами решений вопросов сделать что-то в несколько дней просто невозможно.

Я понимаю, что американские учёные тоже сами печатают на машинке или на компьютере, но у них достаточно много клерков, чтобы не бегать самим по кабинетам и не заниматься мелочёвкой. Им платят только за продукцию мозга, то есть за мысли.

Настенька пересела с дивана в кресло, посадив себе на колени большую белую собаку, сделанную из чего-то нежного как пух, подула ей на голову, распуская воздухом шерстинки, и спросила:

— Так кто же тогда и для чего придумал этот ваш Госагропром, если от него не будет пользы?

Володя рассмеялся: — Слушай, я расскажу тебе новый анекдот по этому поводу. Встречаются в Европе в одном из фешенебельных ресторанов три американских разведчика и делятся впечатлениями о том, кто что сумел сделать. Один говорит:

— Я в Африке президента ухлопал, теперь полгода нового выбирать будут.

Другой сообщает: — А я километровый мост через реку Ганг взорвал — года два будут восстанавливать.

Третий скромно так говорит: — Зачем же взрывать да убивать? Негуманно как-то. Я в Советском Союзе Госагропром создал. Лет двадцать разбираться будут со своим сельским хозяйством.

Шутка, а доля правды в этом есть. Ну разве нельзя было бы по принципу агропрома объединить вообще все министерства с той же целью сокращения штатов? Можно было бы и ещё больше денег потеряли бы на переделку аппарата, устранение неразберихи и отлаживание новой системы управления.

Кстати и сокращения штатов в нашем агропроме на самом деле не происходит. Просто убирают тех, кто не угоден начальству, а берут других, меняя только название должностей, чтобы уволенный по сокращению штатов не имел права вернуться на своё место.

— А что, разве уволенные могут иметь право вернуться? — удивленно спросила Настенька.

— Вот видишь, — назидательно с улыбкой ответил Володя, — что значит не трудиться в сплочённом профсоюзном коллективе? Ничего не знаешь о правах трудящегося советского человека. Законы у нас прекрасные и охраняют они права человека замечательно, если бы их некоторые обладатели власти не научились всякий раз обходить. Когда человека увольняют в связи с сокращением производства, то, во-первых, ему обязаны помочь найти работу в другом месте с такой же зарплатой, а, во-вторых, если его должность почему-либо сохранилась или была восстановлена в короткий срок, то он имеет право потребовать через суд своего восстановления в прежней должности с выплатой полной зарплаты за то время, что вынужденно не работал.

Но, — вздохнул Володя, — при реорганизациях типа нашего агропрома крючкотворы отдела кадров хорошо знают законы и, если надо кого-то уволить, то уволят, и не подкопаешься.

Такие разговоры Настеньку всегда обескураживали и расстраивали. Ей так хотелось, чтобы всё хорошее, чему учили в школе, все идеи и законы конституции, которые выглядели такими справедливыми и чудесными, когда их обсуждали в классе, были в реальной жизни. Так хотелось верить в доброе и самой быть всегда честной, чистой, справедливой. Она была уверена, что большинство людей хотят того же, только надо им помочь организоваться так, чтобы плохие люди не могли мешать им, не могли влиять на их жизнь, каверкать её, калечить. Ей не думалось, что плохих людей следует сажать в тюрьмы, убивать и так далее. Решение она видела в другом.

«Прежде всего, — говорила она себе, — нужно разобраться в термине «плохой человек». Что это такое? Одни люди во всю кого-то ругают, а другие с ним обнимаются, целуются и считают лучшим другом. В чём же критерий хорошего человека, если один и тот же человек может казаться одним хорошим, а другим плохим?»

Настенька была абсолютно убеждена, что главным определяющим свойством индивидуума (так, по-научному, она рассуждала мысленно) является его отношение к окружающим людям. Если он живёт и работает с желанием помогать другим, стараться делать их счастливыми, то этот человек хороший. Если же он живёт с мыслью о том, что весь мир для него, всё для него, то это плохой человек. А разрешение этого противоречия интересов Настенька видела в воспитании детей. Если бы все дети с раннего возраста привыкали к тому, что доставлять радость другому приносит радость и тебе самому, а горе другого — это твоё горе, то в конечном счёте постепенно перестали бы существовать люди, причиняющие вред обществу.

«В сущности, — думала Настенька, — каждый человек рождается эгоистом, то есть думающим о собственном благе. И пусть так, но, зная это, важно направить эгоизм ребёнка в нужную для всего общества сторону. Это значит, что ребёнок с самого начала должен видеть своё счастье в счастье других.

Разумеется, это не значит, что ты сам должен жить плохо, а другие хорошо. Фокус в том и заключается, — говорила Настенька, мысленно поднимая палец вверх, как профессор на кафедре, — что если все воспитаны таким образом, когда каждый думает о других, то, естественно, никто не позволит тебе жить хуже, ведь если они для тебя другие и ты думаешь о них, то и ты для каждого из них тот, о ком нужно думать. Это и есть закон мушкетёров «один за всех и все за одного!»

Такая уж философия была у Настеньки, и отказываться от неё она никак не хотела, хотя и понимала всю её идеалистичность. Споря на эту тему сначала в школе, а теперь в институте, она не раз слышала, да и сама не могла не знать, что как ты ни воспитывай детей в детском саду и в школе, сея в их душах светлое и доброе, но родители детей, их знакомые и друзья часто оказывают на них более сильное воздействие дурными советами жить для себя, думать в первую очередь о себе, плевать на общество.

Слушая подобные высказывания, Настенька соглашалась с тем, что это имеет место в жизни, но при этом твёрдо заявляла:

— Да это так бывает, но если мы тоже сломаемся и тоже будем учить плохому, если сами будем поступать так же плохо, то что же станет с миром?

— А тебе какое дело до мира? — спрашивали подруги.

— Странно, — поражалась Настенька, — просто странно. Если нет дела до мира, то зачем жить? Мы же не улитки — ползать в своё удовольствие? У нас головы на плечах, а не кубышки для денег. Мы люди и потому должны, обязаны по велению природы преобразовывать мир, причём в лучшую сторону. Таково наше предназначение на земле. Видишь что-то рядом плохо — твоё это дело исправить, улучшить. А ходить с умной головой ни для чего или только набивать желудок — это ужасное кощунство над природой, тогда это ошибка, что ты родился. Лучше вовсе не появляться на свет. А раз уж живёшь, должен быть действительно человеком.

Но тут рассуждение своё Настенька неожиданно прерывала, заметив, что сама сказала ненавистное слово «должен».

Нет, не должен, а что тогда? Кто спрашивал, когда рожал нас? Никто. А вот родились и сразу, пожалуйста, тебе указания: «Человек должен. Человек обязан».

А с другой стороны. Берём мы, например, щенка. Кормим его, ласкаем, бережом от опасностей и вырастает он в огромного пса. Теперь он сам понимает, что сильный и сам начинает нас охранять, догадываясь, что это его обязанность, его благодарность за то, что вырастили.

Взяли маленького жеребца, помогли стать на ноги, поили, холили, по шёрстке гладили и вот, смотришь, он нас уже возит и радуется.

Чем же человек отличается в этом смысле? Он такая же часть природы и подчиняется тем же законам.

Явился человек на свет. Сколько людей за ним ухаживают. Не только же мать, отец, бабушки да тётушки и другие родственники. А врачи, воспитатели, учителя, пахари, пекари, швеи, сапожники — тысячи специалистов что-то делают для малыша, чем-то радуют. И получается так, что когда он вырастет, то нужно всем долги отдавать за то, что вынянчили, одели, обули, человеком вырастили. Но чего же бояться этого? Никто же с ножом к горлу не пристаёт — отдавай, мол, долг? А говорят одно: работай, как все, для других, будь чем-то полезен, и будем квиты.

Настенька всегда думала, что эти её мысли абсолютно верны. Более того, она была уверена, что каждый это понимает. Да и в спорах, в конечном счёте, все соглашались, что теоретически это всё так, но добавляли:

— А в практической жизни каждый тянет одеяло на себя и старается всего себе побольше нагрести.

Настенька считала, что всё дело в слабости человеческого характера, которую надо преодолевать сообща, наваливаясь на эту слабость со всех сторон в школе, на работе, дома, в газетах, по радио и телевидению.

Но тут-то и крылось главное, что её буквально полностью обескураживало последнее время.

— Ну, хорошо, — соглашалась она покорно, — ввели, было, что-то вроде сухого закона. Разберутся, конечно, что никогда он не помогал народу. Ну, придумали глупость с организацией Госагропрома. Потеряет страна деньги и темп развития, но выкрутится, в конечном счёте. Ну, заколебали людей с верой в Сталина. Ладно, кто-то поддался, кто-то нет, но большинство понимают, что страна выросла и стала сильной при нём, словом, продолжают верить в главное — идею социалистическую и смысл жизни, который в служении людям. Стало быть, все искривления, все ошибки, так или иначе, преодолимы и поправимы.

Однако с появлением Горбачёва у власти, будто что-то сломалось в механизме мозга, и он начал постепенно крутиться в противоположную сторону, а стрелки часов пошли в обратном направлении. Такое именно складывалось впечатление, когда то в газете, то в журнале вдруг выскакивали статейки, сенсационность которых состояла в том, что в них пытались доказать диаметрально противоположное тому, к чему все давно привыкли и в чём были всегда уверены.

Начиналось как-то издалека. Никто не хвалил ещё кулаков, но задались вопросом на всю страну: «А хорошо ли с точки зрения морали то, что пионер Павлик Морозов предал своего отца кулака?» И отвечали: «Нет, не хорошо. Пусть, мол, отец и не такой хороший, и против других, но отец же. Как можно против родной крови? Семья должна быть крепкой. Дети должны уважать родителей. Неправильно до сих пор учили детей на примере Павлика Морозова».

Тысячи возмущённых откликов посыпались по этому поводу со всех сторон, доказывая, что рассказ о Павлике Морозове учит не тому, чтобы дети разрушали устои семьи, а тому, чтобы дети росли принципиальными, умея отстаивать справедливость в борьбе за всеобщее счастье с теми, кто хочет его лишь для себя, даже если этот эгоист, ставший настоящим врагом, живёт в твоей семье. Но эти возмущения почему-то мало интересовали редакции центральных газет и журналов. А местная печать не могла соревноваться с гигантами центра.

И опять читатели вдруг наталкивались на новые для этого дня, но вытянутые из далёкого прошлого мысли: «Зачем нам учить детей в пионерии муштре и шагистике с барабанами и горнами? Несомненно для того, чтобы они были Павликами Морозовыми и потом маленькими послушными винтиками в сталинском механизме репрессий. Зачем мы причёсываем всех детей под одну гребёнку? Пусть они будут разными».

Читая такие строки, Настенька вспоминала, как их, второклассников, принимали в пионеры в музее Ленина в самом центре Москвы. Вместе со всеми в музей пришла и бабушка Настеньки но не потому только, что хотела видеть как принимали её внучку в пионеры, а потому ещё, что работала раньше в той же школе, где училась Настенька, преподавала там в младших классах, и её всегда приглашали на важные мероприятия. Вот и тогда она пришла рассказать, каким был Ленин.

Настенька стояла в шеренге таких же малышей, выстроенной торжественно в просторном фойе музея, и, слушая, хоть и знала, что говорит её родная бабушка. Но сам по себе момент был настолько волнующим, всё вокруг было так незнакомо и так значительно, что и каждое слово бабушки, которую можно было не слушаться дома, тут казалось очень важным. А она умела говорить своим мягким спокойным голосом просто и убедительно:

— Ребята, вы все знаете, что Ленина называют вождём мирового пролетариата. И можно подумать, что это такой важный человек, что и подойти к нему было страшно. А знаете, как сказал об этом вожде один великий поэт Маяковский? — И бабушка, улыбнувшись, сказала, не продекламировала, а именно сказала как о своём хорошем знакомом неторопливо с паузами, слегка разведя перед собой руки:

— Он как вы и я, совсем такой же, только может быть у самых глаз мысли больше нашего морщинят кожу…

И остановившись на секунду, как бы всматриваясь в Ленина перед глазами, продолжала говорить:

— Очень много приходилось думать ему, много книг читать, много писал сам, чтобы всем рассказать, как сделать жизнь счастливой для всех.

Вы, ребята, сегодня станете пионерами. А ваша организация носит имя Ленина. Но это не значит, что все вы будете писать книги и делать революцию. Ваня, например, собирается стать космонавтом. — И бабушка посмотрела на мальчика, стоявшего рядом с Настенькой. И Настенька сразу посмотрела на него. Да и все повернули головы в его сторону. Как им, наверное, было завидно, что назвали его. А Настенька внезапно покраснела, так как бабушка назвала и её имя:

— Настенька говорила, что будет учителем. И это тоже хорошо. Кто-то из вас будет артистом, писателем, водить поезда в метро. Все вы будете разными людьми, но, наверное, когда вырастете, то все побываете в космосе. Но один человек в космос полететь не может. Нужно сделать ракету. Нужно её запустить. Да и на земле кто-то должен за нею следить, чтобы в случае чего помочь. Если хочешь полететь в космос, то должен научиться работать вместе со всеми. Вот для этого вы и вступаете в пионеры, чтобы научиться делать добрые дела вместе.

Быть членом организации имени Ленина — это значит любить своих товарищей, помогать им, помогать и старшим в их больших делах. Если ты что-то делаешь хорошо, а у твоего товарища это не получается, то не станешь же ты смеяться над ним, а подойдёшь и поможешь. Вот что такое быть пионером.

Потом старшеклассники, тоже пришедшие на линейку, повязали ребятам галстуки, и все давали клятву, и салютовали, полыхая розовыми щеками от радости, что на груди красный галстук, и пели горны, и звучали песни по пути в школу.

Всякий раз, когда Настенька вспоминала этот момент, ей казалось, что она физически ощущает теплоту рук юноши, слегка обнявшего её шею, надевая галстук, и как жарко стало щекам от сознания счастья, что теперь она тоже пионерка.

На всю жизнь запали в душу слова пионерской клятвы: «Я юный пионер Союза Советских Социалистических республик…», а когда пришла домой, то, подойдя к зеркалу, посмотрела на себя в алом галстуке и тут почему-то вспомнила слова бабушки о Ленине и, сделав лицо серьёзным, нахмурилась, пытаясь вызвать у глаз морщинки. Но они никак не появлялись, только морщился лоб.

— Нет, надо очень много работать, чтобы научиться так думать с морщинками, как у Ленина, — решила Настенька и отошла от зеркала.

И ещё запомнила она, как подозрительно смотрела после торжественной линейки на Володьку Усатова, любившего дёргать её за косички, интересуясь, будет ли он теперь так делать. Но в этот день он её не трогал. Видимо событие с появлением красного галстука на шее на него тоже подействовало.

Вообще период жизни в пионерской организации Настеньке всегда представлялся исключительно интересным. Постоянные заседания совета отряда, выпуск газет, линейки, сборы, выезды на природу с пионерскими кострами, сбор макулатуры, когда взъерошенные, взбудораженные они с тем же Володькой и будущим космонавтом Ваней бежали к газетным киоскам и даже в Дом Дружбы на Калининском проспекте в поисках ненужной бумаги, старых газет, тетрадей, чтобы притащить побольше в школу, стремясь занять первое место среди отрядов.

А игра «Зарница»? О ней вспоминалось, как о чём-то фантастическом, неповторимом, незабываемом.

Игра проводилась их школой в подмосковном лесу в районе Черноголовки. Делились на два лагеря, в каждом из которых были старшие и младшие классы. Разбивались на боевые отряды. Выдавались карты с обозначенными на них «вражескими» объектами. Их нужно было все разыскать прежде, чем подступить к штабу «противника» и захватить его. Естественно, чем быстрее отряды находили «военные» объекты, тем больше их подходило к штабу, и тем легче его было захватить, для чего необходимо было завладеть знаменем.

Но знамёна в обоих лагерях охранялись, и потому возле них завязывалась самая интересная борьба. У каждого бойца на спине находился легко пришитый тонкими нитками бумажный кружок определённого цвета. Для каждой команды свой цвет. Сорвут у тебя кружок — убит солдат. Ты сорвал у противника — ты и победил его.

Вот и боролись за победу кто хитростью и смекалкой, кто силой и ловкостью. И не было одинаковых ребят в отряде. Не требовалось от них быть истуканами с деревянными лбами. Вожатые отрядов сами увлекались игрой и учили детей изобретательности. Чего только не придумывали в этих играх? Нет, не муштровали Настеньку и её друзей в школе. Не оболванивали, как стали писать в газетах.

Но почему же теперь так пишут? Вот что поражало Настеньку. Неужели авторы этих опусов не бывали сами в пионерских лагерях? Неужели не видели восторженных глаз детей, бегущих толпой к морю в жаркие летние дни пионерских смен и слёзы расставания при разъездах? Почему всё это начали ругать? Что происходит сегодня?

Быть как Павлик Морозов. Этому действительно учили учителя, и бабушка, и мама. Учили, но не заставляли, объясняли, но не приказывали. Павлика Морозова, как пионера-героя, называли примером для ребят, но не только его, а и Володю Дубинина, гайдаровского Тимура, французского Гавроша.

И вдруг статья не то в «Литературке», не то в «Огоньке», пытающаяся перевернуть все предыдущие представления о пионере двадцатых годов. У автора получалось, что Павлика Морозова не только нельзя называть героем, но его даже следует презирать за то, что он выступил против своего отца, предал его.

Настенька, прочитав статью, была просто потрясена тем, что открыто опровергались хорошо известные истины, к которым не только привыкли, а в них беззаветно верили, ими было проникнуто всё сознание, ими дышали и жили. Перевернуть их означало остановить дыхание, заставить сердце колотиться чаще, преодолевая неожиданно встретившееся препятствие.

И правда, что неправильного было в этой истории? Сын кулака Павлик Морозов, быстро повзрослевший в бешеных скоростях революционных событий, нутром своим, душой и сердцем не принял характер отца, стремившегося всю жизнь к накопительству, к личному благополучию, к укреплению своего собственного хозяйства, ненавидевшего голытьбу.

Не по годам серьёзный мальчик полюбил идеи революции, поверил в то, что все люди должны жить общими интересами, помогать друг другу, спасать голодающих от смерти, жить и бороться не только ради себя, но в первую очередь ради других. Он вступает в отряд таких же, как он, смелых ребят, которые маршируют в алых галстуках на шеях, гремят барабанами, поют горнами, зовя всех в коммуны, в общее счастье.

Павлик не был согласен с отцом, который не верил в эти новые идеи, и не скрывал этого. Новая жизнь ворвалась в село, и мальчик окунулся в неё с головой. Ему нравилось помогать людям, в этой помощи он видел радость и смысл жизни.

Так случилось, что более опытный, познавший многое в жизни отец не понял этого нового, не смог одолеть инерции слова «моё» и принять только что появившееся «наше», не захотел делить своё добро с теми, кто, как ему казалось, был беден и нищ потому только, что не умел и не хотел работать.

Трагедия, великая беда исторического момента заключалась в том, что отцы и дети не только не понимали друг друга, но становились по противоположные стороны баррикад, свято веря в справедливость каждый своей позиции, и до смертного часа отстаивая их. Связанные прежде кровными узами, становились теперь кровными врагами, и летели пули детей в отцов своих, а пули отцов в плоть от плоти детей своих.

Не впервые это случилось в истории и не в последний раз, к великому сожалению. И сегодня то там, то здесь вражда в семье порой кончается смертью одной из её составляющих. Сколько мы знаем таких примеров?

Знаменитый Тарас Бульба, о котором так замечательно писал Гоголь, повстречавшись в бою со своим младшим сыном, крепко постыдился, что не смог воспитать достойного преемника славы воинской и тот в силу слабости характера переметнулся в стан врагов. Застыдился Тарас, не потерпел предательской натуры сына, и убил свою собственную кровь, прокричав в сердцах:

— Я тебя породил, я тебя и убью.

И важно не то, что сын пошёл против отца, а то, что он пошёл против своего народа. Именно за это лишил отец его жизни.

Трудная и неблагодарная штука судить историю. Да и нельзя над нею совершать акты возмездия, а понять её должно каждому. Безгранично жаль того, что отец Павлика Морозова не принял новой жизни и не мог, не хотел её понять, но достоин уважения и заслужил славы малыш, не побоявшийся открыто честно выступить против тайных замыслов отца уничтожить зерно, лишь бы оно не попало к голодающим односельчанам. Ведь каким надо быть негодяем, чтобы, видя голодного, вместо того, чтобы спасти его, продолжать действовать по принципу: раз это добро моё, то пусть лучше оно пропадёт совсем, чем достанется кому-то другому. Что это? Жить как собака на сене? Мальчик этого принять не мог.

Красногалстучные пионеры выступали против такой несправедливости.

Да грустно, когда дети идут против отцов. Конечно, семья должна быть крепкой ячейкой общества. Но рассказ о Павлике Морозове не призывал к вражде семейной. Он звал к справедливости и честности независимо от обстоятельств любых, в том числе и семейных.

Павлик не убивал отца. Напротив, в ответ на просьбу мальчика быть честным и добрым отец тайно и подло убивает своего сына. И пионерская организация прославила своего юного героя, не побоявшегося выступить открыто за правду. Вот какими учили быть пионеров.

Всё это казалось Настеньке таким понятным и таким незыблемым, что никакими доводами невозможно было объяснить появление статьи, обрушивавшейся на эти представления. Как и миллионы других людей необъятного и до сих пор казавшегося нерушимого, как пелось в гимне, Союза, Настенька не сознавала, что начиналась кампания по переосмыслению истории, кампания по перестройке умов, на которых держалось государство. Она не знала этого и потому происходящее обескураживало, приводило к растерянности, как бывает растерян человек, заблудившийся в густом лесу, идущий то вправо, то влево в поисках тропы или дороги и вдруг осознавший, что всё время кружит на одном месте. Потеря уверенности в правильности направления движения — худшее, что может встретиться у человека в пути. Он начинает метаться в разные стороны, способность видеть резко ослабляется, и в такой обстановке даже близко проходящая дорога может быть им не замечена. И погибнет у дороги растерявшийся.

Обескураживали Настеньку и события вроде похорон Черненко, проходившими вразрез с предыдущими порядками — без каких-либо объяснений, появляющиеся публикации, которые можно было в основной мысли свести под одну рубрику «Против», то есть против всего старого, в котором всё представлялось плохим и неправильным.

Обескураживали кулуарные разговоры, в которых всё чаще стали звучать фразы: «Брось ты, Настенька, кому нужны сейчас твоя честность, порядочность, принципиальность? Живи свободнее, не напрягайся. Вдруг начнётся ядерная война и мир рухнет, а ты и влюбиться не успела?»

Порой думалось, не стоит ли на самом деле плюнуть на всё и начать, как другие, шататься по барам и ресторанам, смотреть на проблемы жизни легче, не брать их в голову. В потоке таких мыслей забежали как-то с Наташей в кафе «Националь» хлопнуть по чашечке кофе, но не допили вкусный ароматный напиток, ибо тут же к ним начали привязываться какие-то хамы, видимо принявшие их за платных бабочек, ищущих романтики любви. Нет, они были не такими и пришлось сбегать.

Мысли охватывали Настеньку самые разные, поддаться их соблазнительной лёгкости, казалось, не составляло труда и, может, сдалась бы девушка, если бы не были рядом ежедневно бабушка и дедушка, которые не то чтобы словами, а всем своим благородством поведения коренных московских интеллигентов говорили, что порядочность, скромность и любовь к людям — это главное в жизни, да если бы не долгожданные и всегда неожиданные письма родителей и сестрёнки из-за рубежа, в которых все они думали о своей Настеньке и просили не делать глупостей.

Последнюю просьбу именно в таких словах высказывала только сестрица, на что Настенька с долей сарказма отвечала: «О каких глупостях ты, Верунь, пишешь? Не имеешь ли ты что-нибудь в виду из того, что сама совершала? Но если это так, то почему тебе можно было эти, как ты называешь, глупости совершать, а мне нельзя?» Что милая сестрёнка Вера незамедлительно парировала с не меньшим юмором и долей грусти в ответном письме:

«Дорогая, Настюша, глупости, что я имела в виду в своём письме, не те, что сама делала, ибо, как твоя старшая сестра, я вообще очень положительная, как ты понимаешь. Порой даже скучно от этого. Но тут никуда не денешься. Дело, правда, не только в том, что я старшая, а и в том, что нахожусь сейчас на переднем крае дипломатии, где нужно держать ухо востро, а не то быстро сгоришь. Вот, чтобы и ты не обожглась раньше времени, как мотылёк над свечкой, не торопись с глупостями, которые я стараюсь не совершать и тебе не советую.

Ты, чертяка, немедленно уцепишься за мои слова «чтобы и ты не обожглась», и будешь права. Конечно, мне уже приходилось обжигаться. Уверяю тебя — это больно и совсем не так весело. Так что мои глупости тебе лучше не повторять».

Были рядом с Настенькой и верные подружки Наташа с Викой. Где-то неподалёку работал целеустремлённый изобретатель Петька Ушастик, в Ялте выводил новые сорта влюблённый в Настеньку и науку Володя Усатов. Да мало ли было тех, кто хотел видеть в Настеньке порядочного человека? И потому только продолжала она оставаться сама собой, продолжала побеждать в себе лёгкие мысли. «Лёгкими» Настенька называла эти мысли не потому, что они в голове легче других, а потому, что звали они к лёгкой жизни, которая не требует серьёзного мышления. Такие мысли не нравились, но устоять против них становилось почему-то с каждым днём труднее.

Москва 1985 года

В этот вечер перед Рождеством, которое Настенька никогда прежде не праздновала, в вечер, от которого она ждала чего-то необычного и радостного, «лёгкие мысли» буквально атаковали её со всех сторон, не давая покоя. Она отмахивалась от них, говоря чуть ли не вслух:

— Да ладно вам, я же согласилась и еду на это ваше Рождество. Теперь предстоял ещё разговор с бабушкой и дедушкой, что было не совсем просто. Нужно было сказать им всё просто, не углубляясь ни в какие проблемы, не давая им ни малейшего повода догадаться, что она сама чего-то боится. Тогда всё пиши пропало. Поэтому Настенька выскочила из своей комнаты, впорхнула из коридора в гостиную, где перед телевизором в глубоких креслах, обитых голубым в цветочках материалом, сидели в полудрёме стареющие родители её отца, и нежно защебетала, вращаясь на одной ноге, слегка приподнявшись на носок:

— Дедуль, бабуль, как я вам нравлюсь? Только я сейчас убегаю. Меня уже ждут. У нас сегодня небольшая вечеринка по случаю рождества в МГУ. Думаю, что приду не очень скоро, но меня подвезут, так что вы не волнуйтесь. Оказывается, требуется моя помощь с французским языком.

Татьяна Васильевна, бабушка Настеньки, слегка полнеющая, с миловидным лицом, почти не тронутым морщинами, что было удивительно для её пенсионного возраста, тот час поднялась с кресла, критически осматривая внучку и строго говоря:

— Прежде всего, надо бы тебе знать, что на Руси рождество празднуют седьмого января, а не двадцать пятого декабря. Сегодня встречают Рождество католики, а в России церковь православная.

— Да, бабуль, откуда же я знаю? В бога я не верю, причащаться не хожу. Но ведь празднуют же сегодня и у нас в стране. Я слышала, что и другие отмечают, — заспешила с возражениями Настенька, боясь, что этот факт незнания обычаев может послужить препятствием сегодняшнему вечеру. — Мне сказали, что сегодня собираются с иностранцами.

— Так это понятно. Почти везде в Европе и Америке отмечают в декабре. То, что мы и ты неверующие ещё не значит, что не надо знать историю религии и её особенности. Ты же собираешься учить детей. Тут явный пробел в вашем образовании. Но сейчас не в этом дело. Что эт ты без предупреждения собралась? С кем? Почему? Кто эт так уходит в Маскве?

— Татьяна Васильевна произносила слово Москва, как и многие другие слова с чисто московским аканьем, а слово «это» не договаривала, произнося «эт».

— По какому телефону тебя искать?

— Да не надо искать, бабуль, — чуть не плача заговорила Настенька. — Собираемся в МГУ у какого-то аспиранта. Там просят помочь переводить с французского, а Вадим ни бум-бум в нём, вот и пригласил меня. А телефон, откуда же я знаю.

Голос Настеньки задрожал, и Татьяна Васильевна перепугалась. Последние несколько месяцев она стала замечать у внучки неожиданные нервные срывы. Не то от долгого отсутствия родителей, не то по другим причинам, но Настенька даже при пустяковых возражениях вдруг начинала плакать и потому бабушка и дедушка старались по возможности ни в чём ей не возражать. Татьяна Васильевна хотела даже написать об этом сыну, но не знала чем объяснить такие расстройства, не хотела пугать родителей, которые и без того в нервном напряжении на чужбине и решила не делать этого, а внучку не волновать по пустякам. Так что, услыхав слёзы в голосе, она тут же переменила тему и заговорила о красоте, похваливая свою любимицу за хороший вкус.

А она была, на самом деле, прекрасна в строгом, но нарядном английском платье из плотного голубого материала, облегавшего полную грудь Настеньки, приоткрывавшуюся лишь немного белым кружевным воротничком. Длинная молния, проходившая вдоль всей спины, почти полностью скрывалась складками, но представляла из себя именно ту лёгкость, о которой думала Настенька, выбирая наряд.

Каштановые волосы слегка золотились, рассыпаясь локонами по плечам. Чуть выше лба они были схвачены хайратником — так теперь называла молодёжь полукольца или пружинистые дужки для закрепления от рассыпания волос на голове.

В дополнение к голубым глазам Настеньки, голубому платью и голубому хайратнику на белом воротнике у самой груди пристроилась голубая брошка, напоминающая собой настоящий цветок незабудки.

Одним словом, всё было в тон молодости, которая сама по себе всегда восхитительна. Только щёки выбивались из праздника голубизны нежной пунцовостью, но тем самым как бы подчёркивали радость голубого цвета, добавляя в него свою собственную толику веселья и счастья.

— Ну, хараша, хараша, — бабушка опять делала упор на звук «а», чуть растягивая его почти на распев. Такое искажение правильного произношения было настолько привычным, что произнеси она то же слово чётко по писанному «хо-ро-ша», то вот это именно прозвучало бы совершенно искусственно и показалось бы неправильным.

— Да-а, — протянул восторженно Иван Матвеевич, — продолжая сидеть в кресле перед телевизором и поглаживая бороду, изрядно поседевшую за последние годы. — Ну-ка, Настюша, подойди ко мне. Дай хоть поцелую красавицу. Когда то мне приходилось таких обнимать? Уж и не помню, — проговорил он, озорно глядя на Татьяну Васильевну и многозначительно покашливая в бороду.

— Ой, некогда, дедуль, воскликнула теперь уже почти весело Настенька, но тем не менее подскочила к креслу и подставила для поцелуя щёку.

Дед обнял, осторожно притянув к бороде девушку, поцеловал и пробурчал почти в ухо:

— Так ты поосторожней, внучка, с этим обормотом. Настенька даже не рассердилась, а наоборот рассмеялась, отрываясь от деда и говоря:

— Дедуль, а если я за него замуж пойду, ты так и будешь его обормотом звать?

— Замуж — это другое дело, — проговорил Иван Матвеевич. — Тут, брат, и разговор другой.

— Какой я тебе брат, дедуля? — Совсем развеселилась Настенька. — Скорее уж сестра.

— Так говорят, — сердясь, вступилась за мужа Татьяна Васильевна. — А замуж ещё пагади сабираться. А то ишь ты, уж замуж невтерпёж, — заключила она назидательным тоном, вспомнив пример из грамматики русского языка со словами, оканчивающимися на «ж».

— Ладно, бабуль, — усмирительным голосом проговорила Настенька, — Что же я не знаю, что значит «брат ты мой»? Хороший переводчик, как у нас говорят, должен, прежде всего, в совершенстве знать родной язык, а во вторую очередь иностранный. Но в незнании русского ты меня вряд ли упрекнуть можешь. И всё же замуж не замуж, а бежать мне пора. В ожидании даже красивой девушки, каковой вы меня не одни, я надеюсь, находите, держать долго человека не следует. Тем более что стоит он с машиной аж на улице Воровского, где, сами понимаете, прокуратура, посольства, так что долго спокойно не постоишь. Правда Вадим есть Вадим. Ему всё почти можно.

Последние слова слетали с губ Настеньки в то время, как она натягивала сапоги, бросала снятые после показа туфли в сумочку, надевала белую шубку, вовремя снятую с вешалки и подставленную для надевания заботливой бабушкой, нахлобучивала на голову такую же белую шапку-ушанку.

Настенька не могла себя назвать модницей на сто процентов. Сама она за тряпками не бегала, ни у кого ничего не просила, но может потому, что в этом не было необходимости, так как родители и любимая сестрица старались во всю и присылали всего впрок, чтобы их младшенькая ни в чём не нуждалась. За модой они следили сами, Настеньке же оставалось только выбирать из присланного, что она и делала совершенно спокойно, раздаривая часть своим подружкам и не превращая одежду в культ.

При выходе из дома на пороге Настеньку захватил порыв ветра и неожиданно быстро залепил глаза снегом. Играла декабрьская метель. Настенька подумала, что хорошо, конечно, если бы Вадим ожидал с машиной здесь, в самом Ржевском переулке, у этого старинного дома, но ей не хотелось пока давать ему свой адрес, боясь назойливых встреч и проводов, потому теперь пришлось идти навстречу снегу до выхода на улицу Воровского.

По пути она задумалась над одним странным, как ей показалось, обстоятельством. Дед назвал Вадима, которого она считала уже почти своим женихом, обормотом, фактически оскорбив его, а Настенька почему-то совсем не обиделась? Почему? Неужели она сама себя обманывает? Может Вадим ей вовсе не нравится и ей лишь хочется иметь рядом с собой его богатство, связи, уверенность в себе или она просто уступает его явной настойчивости в стремлении к ней?

Может это и так, но разве этого мало? — возразила она своему голосу?

— Мало, очень мало, — отвечал он. — Должна же быть и любовь.

— Но она есть, по крайней мере, с его стороны. Говорят, обоюдная любовь — это великое счастье, однако она так редко встречается.

— А куда тебе спешить? — Сердился голос. — Вдруг встретишь, а не будешь уже свободна?

— Вдруг, вдруг, — передразнивая голос, тоже сердилась Настенька, — А если не встречусь и состарюсь? Да и кто сейчас в настоящую любовь верит? Где она? Ау, где ты? — ехидно звала Настенька прячущуюся от неё любовь. — Нет, не отзывается. Да и всё сегодня так быстро меняется, что не знаешь, чего ещё ждать. Нет, будь что будет. Кроме того, ничего я пока и не делаю. Только еду с ним.

— Ну-ну, — проворчал голос, — езжай. Посмотрим, что из этого выйдет. Но я предупреждал.

«Волга» Вадима стояла уже солидно припорошенная снегом, но с урчащим невыключенным мотором, чуть поодаль от ворот прокуратуры. Вадим заметил приближение девушки, вылез из машины навстречу и со словами «Прошу, мадам» открыл переднюю дверцу.

— Нет, я сяду лучше сзади, — решительно заявила Настенька.

Дистанцию в отношениях она решила пока сохранять. Вадим хмыкнул, однако спорить не стал: слишком трудно удалась ему их первая совместная поездка и предстоящий первый вечер, чтобы сразу испортить всё спорами.

Машина плавно тронулась и покатила к проспекту Калинина. Навстречу неслась Москва с обычной своей жизнью, по-вечернему устало мигая фонарями сквозь ветряные струи снега. Москва ещё не знала, что именно в эти дни, именно среди этих улиц, на какой-то древней Ямской рождались грядущие большие перемены.

Больше восьми месяцев к этому дню жил в столице и собирался начать новый стиль жизни, новый этап биографии, свою последнюю завершающую эпопею бывший совсем недавно первым секретарём обкома партии, а теперь буквально с сегодняшнего дня, то есть с двадцать четвёртого декабря, первый секретарь горкома партии Борис Николаевич Ельцин.

Это назначение могло бы показаться понижением в карьере. То командовал целой областью, а то лишь городом. Но невероятно огромна разница между далёкой Свердловской областью и городом Москвой. То, что совершенно недоступно было секретарю Свердловского обкома, что могло лишь сниться великому боссу на Урале и в Сибирской тайге, здесь в Москве и только здесь могло стать реальностью. А для этого край как нужно было стать именно секретарём Московского горкома. И какое же счастье для него, что самый главный пока человек-препятствие не раскусил, не догадался, не дотёпал в своём высоком кресле Генерального секретаря, не допонял генеральским своим умом таких простых вещей, которые простой народ с его вечной смекалистой мудростью назвал бы своими именами: пустили козла в огород; на груди змею пригрел; сунь палец — он и руку откусит; волк в овечьей шкуре и так далее.

Когда по прямому проводу из Кремля в Свердловск понеслись слова с предложением переехать в Москву на более высокую должность министра Союза, Борис Николаевич твёрдо дал отказ. Этот звонок не был неожиданностью. К чему лукавить? Перебраться в Центр входило в его программу, но не министром же. Кто из министров и когда становился главой партии, главой Советского государства? Да никто и никогда. Согласись на министра, и будешь всегда ходить под Домокловым мечом. Чуть не понравишься и слетишь — только тебя и видели.

А разве для того он баньки сибирские с девочками и мальчиками по вкусу высшим партийным боссам организовывал? Для того ли верхушку власти на охоту по привязанным кабанчикам да лосям возил? Ради этого ли служил и услуживал столько лет высшим чинам, как это делали для него низшие?

Да и советники не рекомендовали соглашаться. Говорили:

— Подожди, пока предложат секретаря ЦК. Этот путь в Политбюро партии прямее. Смотри, разве Горбачёв из Ставропольского края не пришёл в Москву сразу секретарём? А ведь Свердловская область не чета Ставрополью. Значительно крупнее и важнее. Так что соглашайся только на секретаря. Над этим уже работают.

А пока не пробился, приходилось продолжать пятки подлизывать и славу живущим наверху петь. То, что сам он, как и многие другие, перестал быть настоящим коммунистом, а может, и никогда не был им, было ясно ему давно. Достаточно было бы вспомнить самые первые обязанности коммуниста, записанные в Уставе о том, что коммунист должен быть честным и принципиальным. Ведь о какой принципиальности коммунистов можно говорить, судя хотя бы по выступлениям их, например, на двадцать шестом съезде партии, где каждый партийный лидер обязательно употреблял фразу «лично Леонид Ильич Брежнев», говоря о его вкладе в дело строительства социализма, или «лично дорогому Леониду Ильичу Брежневу», произнося слова благодарности.

Далеко ли ушёл от них сам Ельцин? С чувством неприязни к самому себе вспоминал он своё выступление с трибуны съезда в восемьдесят первом году. Что говорить, конечно, событие было волнующим. Почти пять тысяч делегатов со всей страны, больше ста двадцати делегаций из зарубежных государств, сотни кино и фото камер нацеленными объективами фиксируют каждое твоё движение для демонстрации всему миру. Тут любое неверное слово, каждый даже случайный жест, не так понятый выше, мог послужить причиной краха карьеры.

Ельцин был предельно осторожен. Речь была отточенной не хуже, чем у других выступающих. И начал её произносить тогда уверенно, будто не сомневаясь сам в правдивости произносимых слов:

— Товарищи! Минувшее пятилетие стало крупной вехой в героической летописи Страны Советов. Как демонстрирует очередной съезд партии, её сегодняшний день — это могучие производительные силы, которыми располагает наше общество, это — блага, которые реально даёт развитие социализма советским людям, это — мир и покой, хранящий их.

Пожалуй, в этих словах было немало правды. Во всяком случае, мир и покой были и есть в стране у людей. Но дальше:

— А всё это результат мудрого коллективного разума, титанического труда, несгибаемой воли и непревзойдённого организаторского таланта Коммунистической партии, её боевого штаба — Центрального Комитета и Политбюро во главе с товарищем Леонидом Ильичём Брежневым.

Вот уж последнее сказанное совсем смешно. Разве не знал он сколько в то время ходило анекдотов о Генеральном секретаре, который давно уже перестал быть действительно генеральным, а являлся фактически простой пешкой, не могущей больше никогда стать ферзём и делал только то, что ему подсказывалось, рекомендовалось, предписывалось. И на трибуне-то стоял с трудом, и смех вызывал откровенный в зале своими ремарками, когда не понимал напечатанный для него текст выступления, но продолжал руководить и против никто ничего не мог сказать, как и Ельцин. Но ведь никто и не заставлял петь лишнюю хвалу.

Скажем, Президент Академии наук страны академик Александров, выступавший как раз перед Медуновым, после которого шёл по списку Ельцин, на том же съезде сумел обойтись без славословия в адрес Брежнева, не назвав его дорогим и не определив его личного участия в помощи советской науке. Ельцин с его амбициями и с перспективами на будущее так поступить не мог и потому говорил, скрывая неприязнь:

— Каждый из нас постоянно ощущал, какой трудной и напряжённой была работа Центрального Комитета, его Политбюро, лично товарища Брежнева.

В порыве подобострастия и желания вырваться вперёд Ельцин тогда упоминал Брежнева, воздавая ему хвалу, даже чаще других областных партийных лидеров, но не забывая показать и свои собственные заслуги. Медленно, с расстановкой, весомо он говорил об успехах своего Среднего Урала:

— Область все годы пятилетки награждалась переходящим Красным Знаменем за победу во Всесоюзном социалистическом соревновании. Эта высокая оценка умножала наши силы, давала возможность полнее использовать экономический, научный потенциал, высококвалифицированные кадры рабочих и специалистов, которыми располагает Средний Урал.

Обком партии стремился наиболее эффективно использовать эти факторы, искал пути повышения действенности своего влияния на развитие экономики и социальных процессов присущими ему формами как органа политического руководства.

Одним из таких путей было усиление партийного влияния на связь науки с производством. С большой благодарностью восприняли свердловчане добрые слова, сказанные об этом Леонидом Ильичём Брежневым в докладе, и ответят делом на такую высокую оценку.

Ну вот кто тянул Ельцина за язык сказать в этой части речи о Брежневе? Какое имел отношение Брежнев к связи науки с производством на Урале? И когда это Ельцин успел узнать о том, что его земляки восприняли с большой благодарностью слова Брежнева, сказанные им в докладе съезду двадцать третьего февраля, если сам Ельцин был допоздна на заседании съезда, а вышел на трибуну с почётного места в Президиуме двадцать пятого?

Естественно, мнения земляков по этому поводу никто спешно не собирал, кроме разве газетчиков, и Ельцину не телеграфировал, да и само выступление его было написано и завизировано к произнесению задолго до начала съезда.

О какой принципиальности могла идти речь хотя бы в этом вопросе? Но этим его словам с упоминанием имени Брежнева аплодировали, как и тогда, когда, завершая выступление, сибирский партийный чиновник высшего ранга Ельцин давал обещания по своему краю, упоминая опять не всуе своего партийного босса:

— Предлагается увеличить выпуск товаров культурно-бытового назначения и хозяйственного обихода в полтора раза, к чему привлечь практически все предприятия. Это реально, так как после указаний товарища Брежнева на пленуме мы чувствуем заинтересованное отношение к этому вопросу практически всех министерств и ведомств. (Словно до этого указания министерства не интересовались своей работой).

Товарищи! Областная партийная организация будет настойчиво бороться за осуществление этих мер, за выполнение решений съезда, планов одиннадцатой пятилетки, ибо у нас нет иных целей, кроме целей партии (тут Ельцин скривил по обыкновению губы, явно кривя и душой) нет выше долга, чем отдавать все свои силы, знания и опыт процветанию любимой Родины. (Аплодисменты — ему поверили). Из документов же двадцать шестого съезда КПСС мы видим будущее нашей страны, будущее нашего края.

И коммунисты, все трудящиеся Свердловской области заверяют делегатов съезда, Ленинский Центральный Комитет, лично Леонида Ильича Брежнева, что за это грандиозное и прекрасное будущее они будут бороться со всей революционной страстностью и непоколебимой преданностью делу Коммунистической партии.

Продолжительные аплодисменты провожали Ельцина, кривившего душой, на почётное место в Президиуме.

Да, принципиальным коммунистом, а стало быть и честным, Ельцина назвать было нельзя, и он это прекрасно понимал. Однако Брежнев его так и не выдвинул выше, как ни восхвалял его Ельцин. Так ведь все хвалили, а переплюнуть по-настоящему заметно не удалось. Нужна была кропотливая многосложная скрытая от посторонних глаз аппаратная работа.

Вот, к примеру, Сергей Фёдорович Медунов оказался ближе к Генеральному. В ЦК из секретарей Краснодарского крайкома попал раньше Ельцина, хоть и имел за собой чёрный хвост с исчезновением секретаря горкома партии, слишком много знавшего о своём краевом начальнике. Тут сыграла, конечно, определённую роль история с пребыванием Брежнева на Малой Земле и публикация книги Брежнева, которую Медунов назвал в докладе шедевром, сопоставимым только с гениальным произведением далёкого прошлого «Словом о полку Игоревом».

Повезло человеку в этом смысле, то есть Медунову, что у него такая земля нашлась. Это как кусок золота нежданно-негаданно в руках оказался. Но хоть быстрее он попал на партийный Олимп, так зато и вылетел оттуда ещё быстрее да с исключением из партии, преданный своими же соратниками Горбачёвым и Разумовским. Так что тут глаз да глаз нужен, чтобы не повторить ошибок предшественников.

Каким сильным казался Романов в Ленинграде, а вот же тоже сбросили и не за то, что дочери хотел свадьбу организовать во дворце Эрмитажа, наподобие царя всея Руси, а за то, что оказался реальным претендентом на власть, прямой угрозой только что пришедшему Горбачёву.

И первый секретарь Московского горкома партии Гришин, чьё место занял теперь Ельцин, слетел с тёплого места по той же причине. Не промахнутся бы Ельцину теперь. Пришлось лавировать с самого начала, с памятного апреля восемьдесят пятого года, с которого началась московская эпопея.

Прежде всего, пришлось-таки согласиться переехать в столицу не на должность секретаря Центрального Комитета партии, а для начала заведующим отделом строительства. Ни за что не пошёл бы на это, если бы не заверения друзей, что это лишь небольшая ступенька. Друзья не подвели, и уже через два месяца вступил в должность секретаря ЦК. Заветная цель приблизилась.

Но прошло каких-то полгода, не завершилась ещё притирка с главным механизмом власти, как поступила команда Горбачёва принять к руководству Московский горком партии.

Это была удача. Оставаясь секретарём ЦК, Ельцин получал одновременно в подарок прямую власть над всеми браздами правления Москвы. Это было равносильно возможности оседлать вожака табуна лошадей, который всегда следует за лидером. Сумеешь направить вожака в нужную тебе сторону и весь табун за тобой.

Ельцин понимал это превосходно и сразу после рождественской ночи готовился начать проявлять характер.

Москва этого ещё не знала.

Кто в шутку, кто всерьёз, москвичи готовились к празднованию Рождества Христова. В этом году большая часть приезжих и жителей столицы собиралась за праздничным столом не по причине веры в святость дня, а по причине лишнего повода сесть за стол и выпить с друзьями.

Город засыпало мелкими снежинками. Мела порошей незлобная метель. Настенька ощущала всем телом, что судьба неотвратимо несёт её к большим переменам. Но к каким, когда именно и как — оставалось загадкой. Она молча сидела, вжавшись спиной в заднее сиденье машины, наблюдая, как от лобового стекла лихо разлетаются во все стороны белые мушки снега, разгоняемые невидимой силой. Иногда они всё же успевали прицепиться к стеклу и тогда по нему начинали плавно двигаться дворники, эти неутомимые чистильщики или подметальщики стекла, безжалостно сметающих всех на своём пути.

Настенька вообразила себя одной из опускающихся снежинок, брошенных порывом ветра на стекло автомобиля. Вот она прижимается к тёплой поверхности прозрачного поля и пытается разглядеть сквозь него лицо и глаза водителя. Они поразительны — эти живые глаза человека, в них океан жизни, а они пытаются увернуться от неё. Она мешает человеку, он сердится, нажимает какую-то кнопку, и вдруг огромная чёрная планка неудержимо несётся на Настеньку и со страшным щелчком сбрасывает её на капот, прижимая к тысячам других таких же беззащитных снежных комочков, которые все вместе тают и слезинками скатываются вниз на проносящийся под колёсами асфальт.

Настенька ёжится — падать ужасно. Нет, она снова снежинка и теперь не садится на машину, а пролетает над нею, вздымаемая ветром вверх вместе с миллионами других таких же, и они летят в одном направлении, и опускаются на крышу дома, где можно долго и беззаботно лежать, пока не придёт весна и не растопит их, превратив в весёлые ручейки.

Да, хорошо бы так, но тогда она не увидит этих больших живых человеческих глаз, а это ещё ужасней.

Уйдя в воображаемый мир, Настенька не заметила, как их автомобиль легко пронёсся мимо стоящего поодаль белого здания Верховного Совета Российской Федерации, где почти все окна продолжали светиться светом рабочего напряжения, миновал одно из самых высоких зданий Москвы — гостиницу Украина, свернул к Киевскому вокзалу и, пролетев как на крыльях по набережной, мчался теперь вверх к университету по Мосфильмовской улице.

— Настя, ты там не уснула? — раздался вдруг голос Вадима. — Я с твоего позволения сверну тут на минутку к одному другу. Он сядет за руль, проедет с нами до университета и потом отгонит к себе машину, а когда будем возвращаться, я ему звякну, и он заедет за нами. Окей?

— Окей, окей, — согласилась Настенька и отметила про себя, что будущее задерживается ещё на добрых двадцать минут, так как, проехав мимо территории киностудии, машина выбралась на середину улицы для разворота, стало быть будет разворот и затем поворот направо к группе высотных домов, расположившихся на холме над киностудией. Потом придётся спускаться вниз почти к самой набережной, чтобы снова развернуться. Потеря времени, но что же делать? — в большом городе и транспортные проблемы больше, чем в малых городах.

Настенька вспомнила, что верила когда-то, будто Москва самый большой город в мире. И, наверное, раньше, чем она узнала это из учебников, ей объяснил её ошибку всё тот же сосед Николай Семёнович, сообщив к её удивлению, что даже среди столиц различных государств Москва по числу жителей стоит только на восьмом месте, а ведь есть ещё нестоличные города, которые населены больше Москвы.

Николай Семёнович прикладывал палец ко лбу, как бы нажимая кнопку компьютера, и начинал сыпать числами:

— В Мексиканской столице Мехико численность населения достигает почти пятнадцати миллионов, а в Москве всего около восьми миллионов. В Индийском городе Калькутта, который по занимаемой площади, несомненно, меньше нашей прекрасной столицы, всё же проживает около одиннадцати миллионов человек. Я уж не говорю о городах Китая и Японии. Кстати, Токио стоит на втором месте по числу жителей, а Пекин на третьем.

— А самая маленькая столица, какая, вы знаете, — поинтересовалась тогда Настенька, и Николай Семёнович опять включал свою память:

— Так, конечно, такие столицы есть, а ты может и названий таких государств не знаешь. Если не называть Ватикан, как уникальное государство в Риме с населением менее тысячи человек, то, несомненно, это страны на островах, или как мы говорим, островные государства такие как, например, Мальвинские острова, Бермудские, где в столицах живут не более полутора тысяч человек. Это меньше, чем в каком-нибудь нашем посёлке, где мы имеем с тобой по нескольку тысяч сельчан. Правда, эти государства не обрели пока независимость, но борются за неё.

Настеньку рассмешило сначала выражение «мы имеем с тобой», но потом, подумав, согласилась, что, будь она в другой стране или даже здесь в разговоре с иностранцем, она обязательно сказала бы, что мы имеем такие большие сёла, где пять, а то и десять тысяч человек живут. Отождествление себя с целой страной казалось естественным. И всё, что находилось в стране, казалось принадлежащим лично ей, но в то же время и всем другим жителям.

А как же иначе? Ну, прийди она в любом городе, в любом посёлке в клуб, дворец культуры или дом пионеров, на стадион или в спортзал и, пожалуйста, занимайся, принимай участие, используй их площади, залы, оборудование. Кто запретит? Это всё твоё. Никто не спросит есть ли у тебя деньги и богаты ли твои родители. Люди всюду рады тебе, если ты не пришла мешать, если пришла к ним для них и для себя. Хочешь быть со всеми и будь.

Настенька знала, что в некоторых республиках страны ещё существуют старые обычаи, которые, может, не допустят так легко чужака в своё общество. Есть обычаи, заставляющие, например, женщин держаться в стороне от коллектива и слепо подчиняться воле мужчин. Но подобное воспринимается сегодня, как трудно искоренимые пережитки прошлого, которые всё же постепенно уходят навсегда.

А в целом всё-таки, в каком бы уголке страны ты не находился, ты знаешь, что всё принадлежит людям, всем и каждому, стало быть, и тебе. Никто не может сказать: «Это только моё и никак не твоё», не имея в виду, конечно, сугубо личные вещи. В любом городе, на любой улице ты такой же человек как все с точки зрения прав.

Это казалось бесспорным и наполняло Настеньку гордостью за свою огромную независимую страну и за столицу, которая хоть и не была, оказывается, самой большой, но всё же была велика настолько, что проехать из конца в конец требовалось немало времени, да если ещё с разворотами и объездами, так никаких сил не хватит ждать конечного пункта поездки.

Окна стоящей машины успело залепить снегом, когда к ней подошли двое. Передняя дверь открылась и высокого роста широкоплечий парень в белой дублёнке с большим белым меховым воротником, откинутым на плечи и потому успевшим покрыться снегом, ввалился в автомобиль, едва уместившись за рулём и, не оборачиваясь, пробасил:

— Здравствуйте, меня зовут Михаил. Если не возражаете, дальше машину поведу я, чтобы этот обалдуй не ухнул вас в самый большой сугроб.

— Здравствуйте, Михаил, — со смехом в голосе ответила Настенька и, видя, что Вадим открывает заднюю дверь, чтобы сесть рядом с нею, поинтересовалась, — А почему это ваш друг садится не впереди, а сзади?

— Об этом лучше спросить меня, — несколько обиженно сказал Вадим, стряхивая с плеч снег прежде, чем сесть в машину. — Во-первых, это не друг, а мой телохранитель и…

Вадим почему-то остановился, как бы подбирая очередное определение, но так и не дал его, говоря:

— Не буду продолжать о нём — это не так важно. Не сажусь рядом с ним, так как он очень толстый и мне с ним тесно. Кроме того, сидеть сзади безопаснее, особенно, когда за рулём Мишка. В сугроб, скорее всего, залетим с ним, но при этом стопроцентная гарантия, что он же нас и вытащит, так что можно не волноваться, если что. С ним можешь ехать с закрытыми глазами.

— Ой нет, только не сейчас, — почти зарычал басом Михаил. — Со мной-то можно закрывать глаза, но с Вадимом рядом нельзя. С ним не то что глаз да глаз, а тут ещё одно око недремлющее никогда не помешало бы.

Все дружно рассмеялись, а машина, управляемая Михайло Потапычем, как тут же прозвала нового знакомого Настенька, лихо и почти виртуозно вылетела с пригорка на шоссе перед самым троллейбусом, притормаживавшим у остановки, и стремительно направилась вниз к ближайшему развороту.

С третьим человеком в салоне обстановка явно повеселела. Разговор завязался о предстоящем вечере, где Настеньке предстояло выступить в роли переводчицы, о чём она только что вспомнила. Переговоры на французском с точки зрения знания языка её не очень беспокоили — не экзамен же и не официальный приём. Да и язык этот она любила, пожалуй, не меньше английского.

Для освоения разговорного английского она с удовольствием читала детективы Чейза и Шелдона, которые в изобилии присылал отец, но если что любила, так это романы Кронина, Оскара Уайлда, Драйзера, Хемингуэя, Сэлинджера и всё, разумеется, на английском.

Что же касается французского, то здесь она отдавала предпочтение Ромену Роллану, чью книгу «Очарованная душа» она любила больше всего, но которую читала на русском и совсем недавно взялась читать вновь теперь уже на языке оригинала.

Говорить по-французски Настеньке доводилось часто со студентами из Франции, изучавшими русский язык в Москве, так что барьер нерешительности, который часто существует даже у выпускников факультетов иностранных языков, не имевших достаточную разговорную практику, у Настеньки давно отсутствовал. Волновали её лишь ожидавшиеся отношения с Вадимом.

Проезжать на территорию университета машиной не было необходимости. У проходной Вадима и Настеньку уже ожидал парень невысокого роста, худощавый, лет двадцати пяти, в длинном сером пальто с таким высоким меховым воротником, что голова юноши тонула в нём, будто придавленная тяжестью большой мохнатой волчьей шапки, из-под которой совершенно не видно было лба, а сразу выступали огромные почти квадратные стёкла очков, обрамлённые толстой роговой оправой.

Настеньке при виде нового знакомого, представившего себя несколько странно «Юрий Палыч, то есть, извините, Юра», сразу пришла в голову мысль, что перед нею будущий академик то ли физики, то ли чего-то ещё. Определила она по глазам, казавшимся очень серьёзными и проницательными, что по мнению Настеньки было характерно для физиков и хирургов.

Будущий академик прошёл в проходную и, сказав сидевшей за столом пожилой женщине волшебные слова «Это со мной», остановился, чтобы пропустить гостей вперёд.

Настенька оглянулась, прощально махнула сумочкой отъезжавшему Михайло Потапычу и последовала за Вадимом…

Вестибюль корпуса «Д» университета выглядел удивительно громадным по сравнению с тесными коридорчиками института Мориса Тореза. Настенька бывала прежде в главном университете страны, когда сама собиралась в него поступать и потом то с экскурсией, то на студенческих конференциях. Но в этот корпус «Д» попала впервые.

Просторный, старой конструкции лифт поднял их троих на восемнадцатый этаж, где в чуть меньшем, чем внизу вестибюле, напоминающем большую гостиную, стояли кожаные кресла, круглые столики, что должно было нравиться ныне аспирантам, а вскоре светилам науки.

Сюда сходилось несколько коридоров, по которым, громко разговаривая, сновали в разные стороны молодые парни и девушки, степенно проходили преподаватели, величаво кивая в ответ на многочисленные приветствия аспирантов или желающих ими стать. Проходила со шваброй или, таща за собой пылесос и ворча на мешающую убирать молодежь, тётя Даша — уборщица. Торопливо пробегал электрик Володя. И как-то почти незаметно проходил худенький седоватый декан факультета.

По одному из коридоров чуть дальше справа за стеклянной дверью светился экран телевизора. Здесь была комната отдыха и место встреч. Пройдя ещё несколько дверей с четырёхзначными номерами на них, первые две цифры которых были восемнадцать соответственно этажу, Юрий Палыч или просто Юра остановился возле очередной двери, вставил в английский замок приготовленный заранее ключ, легко повернул его и широким жестом пригласил войти в небольшую прихожую, где однако сумела уместиться простенькая вешалка. Направо была дверь в одну комнату, напротив входа в другую, дверь налево вела в ванную.

Вадим услужливо помог Настеньке снять шубку и, не успев повесить её, застыл в изумлении, глядя на девушку и её голубое отражение в зеркале, усиливавшее ощущение сияния голубизны, как бы исходящее от смеющегося круглого личика.

— Oh, my God! You are so beautiful! — воскликнул он и тут же повторил по-русски, — Боже мой, как ты прекрасна!

— Спасибо, конечно, но переводить мне с английского совсем не обязательно, — ответила Настенька и добавила, — Не буду возражать, если вы, мальчики, разденетесь и пройдёте куда-нибудь, а я сниму сапоги. Всем вместе тут несколько тесновато.

Мальчики не возражали. Пальто будущего академика и коричневая кожаная куртка Вадима покроя летучей мыши, делавшая его фигуру значительно шире в плечах, повисли рядом с шубкой Настеньки. По отсутствию здесь же другой верхней одежды можно было подумать, что в квартире никого нет, но как только открылась дверь в комнату, что была напротив входа, как оттуда раздался дружный хор восторженных голосов, обрадованных появлению Вадима и Юры, который сразу закрыл за собой дверь, чтобы не смущать Настеньку во время переобувания.

А она, Настенька, остановилась, задумавшись. Ещё оставалась возможность уйти, снять с вешалки шубку, поднять упавшую на пол сумочку и спокойно уйти. Мысль ничего не начинать опять мелькнула в связи с одним жестом Вадима. Повесив свою куртку и положив на верхнюю полку серебристую соболью шапку, он направился в комнату и как бы случайно опустил правую руку так, что она прошлась по всей спине девушки и, на долю секунды задержавшись чуть ниже талии, оторвалась от вздрогнувшего тела.

Настенька вспыхнула от прикосновения и повернулась, чтобы увидеть глаза Вадима, уловить в них испуг, просьбу простить, ну что-нибудь, смягчающее поступок, но тот уже уходил, предлагая всем своим видом принять это за чистую случайность, которую он даже не заметил.

— Но это не могло быть случайным, — думала Настенька, оставшись одна в прихожей. — Предположим, вместо меня стояла бы здесь английская королева, произошла бы такая случайность или нет? Да ни за что на свете. Он бы за метр от её спины держал свою руку.

Ну хорошо, пусть не королева, пусть жена министра. Да что министра? Пусть любая замужняя женщина, когда рядом стоит муж, или та, к которой он относится с особым уважением. Вот оно то самое слово, подходящее к данному моменту — уважение. Позволил бы себе Вадим коснуться спины уважаемой им женщины? Или уж если случайно коснулся, то, наверняка бы, извинился, ведь так?

А тут, словно не заметил. Но не деревянная же у него рука. Прочувствовал же всю спину с изгибами. Будто волной тёплой прокатился. Стало быть, хотел этого.

Так может не при чём уважение и всё такое? Может, желал подать сигнал, что сегодня и для него главное не предстоящая вечеринка, а их личные взаимоотношения, их чувства? Не решался сказать прямо и подал знак?

Наверное, так и было, но не вязалось как-то у Настеньки такое объяснение с её представлениями о любви и уважении. Сколько раз подобные прикосновения чувствовала она в переполненных вагонах метро, троллейбусах, автобусах. И чаще летом, когда одежды все лёгкие да тонкие. Мужчины, именно они, хотя не всякий и не всегда, вдруг наваливались на спину, как бы от неожиданного толчка или давки сзади, а то просто касались, как вот сейчас Вадим, спины, ноги, груди, подразумевая чистую случайность.

В таких эпизодах о любви не могло быть и речи — элементарное хамство или болезнь рассудка. Но это там, с незнакомыми женщинами. А здесь? Профессиональный взмах рукой, будто невзначай, по спине и пардон. Стоп. Сказал он или не сказал это слово «Пардон»? Теперь Настеньке показалось, что он сказал его или выдохнул, кивнув головой. Ну конечно, в этом всё дело. Он несомненно извинился, но быстро, мимолетно, не придав тому большого значения. А может, всё же не извинился?

Настенька тряхнула головой, распустила на сапогах молнии, достала из сумочки голубые босоножки и начала переодеваться, придерживаясь рукой за вешалку и приговаривая себе мысленно голосом Наташи:

— Ну, всё-всё, Настенька. Брось ты эти рассуждения. Кто сейчас обращает внимания на такие мелочи? Не то время. Любит — не любит. Хороший — нехороший. Честный — нечестный. А кто сегодня честный? Ну, прикоснулся к тебе, так не убил же, не изнасиловал?

Хотя элемент насилия Настеньке в этом виделся. Разрешения-то не спросил можно ли погладить понравившуюся спину.

— Ах, чёрт, опять за рыбу грош, — пробормотала, сердясь на себя, Настенька, выпрямилась перед прикреплённым к стене зеркалом, окинула себя всю взглядом, слегка улыбнулась и пошла к двери, за которой всё это время слышались смех и возгласы:

— Так где же твоя красавица, Вадим?

— Когда явится к нам переводчица?

— Время не ждёт, шампанское может испариться.

На последних словах Настенька и вошла в комнату, едва не наткнувшись на стол, чего никак не ожидала. Она не представляла себе аспирантские общежития. Комната оказалась небольшой, и если в ней сегодня днём ещё находилось что-то из мебели, то всё было вынесено и оставлен или скорее внесен из другого помещения относительно большой стол, за которым уместилось уже пять человек. Настенька оказалась шестой. Место ей было приготовлено в центре между Вадимом и иностранцем, которому она пришла переводить. Не меньше удивило Настеньку содержимое маленькой комнаты.

Стол был заставлен яствами. В центре красовалось длинное узкое блюдо с осетриной под майонезом в обрамлении чёрных маслин, зелёного горошка и репчатого лука. Правее стояла круглая тарелка с гусём, торжественно фантастической горкой возвышающимся среди аппетитных печёных яблок. Его только что достали из гусятницы, и потому он был ещё горяч и распространял изумительный аромат, вызывавший желание есть немедленно.

Закуски восхищали разнообразием расцветок. Бледно-розовые тонко нарезанные ломтики сервелата рядом с тарелочкой жёлто-зелёных кружочков лимона, чашечка белых шампиньонов в сметане с соседствующими бледно-зелёными патиссонами, тёмно-синие фаршированные баклажаны, ярко-зелёные солёные неженские огурчики и спело-красные помидоры в томате, цвета слоновой кости цветная капуста в таком же белом соусе и чуть желтоватая от сока и подсолнечного масла квашеная капуста, расцвеченная как ёлка проглядывающими со всех сторон бордовыми глазками ягод смородины, нежно-розовые ломтики сёмги соперничали по красоте с ещё более нежными почти белыми, но чуток отдающими розоватостью, креветками, туманно-белые полосочки сыра будто хвалились собой перед плитками сыра Рокфора, усеянного чёрными точечками, пятнышками и полосочками, поставленного для любителей, тарелочки с маленькими кружочками хлеба, покрытыми маслом и слоем радужно-красной кетовой икры восхищали глаз не меньше, чем одна тарелка побольше с горкой чёрной паюсной икры, окружённой маленькими белыми голубиными яйцами.

Гвоздём же пиршества должно было быть другое. На низеньком журнальном столике возле единственного окна комнаты стояли вплотную друг к другу небольшие мангалы, на каждом из которых на четырёх вертелах дожаривались перепёлки, источавшие изумительный специфический аромат горячей дичи, который перебивался лишь вынутым минутой назад из сосуда не менее ароматным гусём.

А на тумбочке, которую слегка переоборудовали, сняв с неё дверцу и внутреннюю промежуточную полку, стояли сверху и внутри бутылки красных и белых вин, шампанского, коньяка, виски, минеральной воды, пепси-колы, пива.

На подоконнике, за окном которого уже в полную силу мела метель, гордой башней поднимался торт.

Настенька была потрясена обилием и разнообразием блюд, идеальной сервировкой стола со всеми необходимыми салфеточками, вилочками, ножечками, ложечками, шпажками для лимонов и бутербродиками-канапе, с приправами и специями на разные вкусы. Она готовилась к столу в аспирантском общежитии, а попала, как только сейчас поняла, на шикарный банкет, который ещё и обслуживался двумя официантами в стандартных белых сорочках и чёрных бабочках.

Вадим и иностранец поднялись одновременно при виде Настеньки и оба наклонились, чтобы отодвинуть стул гостье, едва не столкнувшись при этом лбами. Это вызвало всеобщий смех, и Настенька поспешила к своему месту, берясь за стул и говоря:

— Позвольте уж мне самой, а то вы ещё подерётесь, — и тут же перевела фразу на французский.

— О, вы прекрасно говорите по-французски, — восхитился иностранец. — Наконец-то я стану здесь человеком, а то ничего не понимаю. И я очень рад познакомиться с такой прекрасной мадам. Меня зовут Аль Саид.

— Спасибо, — ответила Настенька, — а моё имя Настя. Я буду помогать вам сегодня.

— Минутку, минутку, — вмешался Вадим, — тут есть и другие люди, для которых французский, как и китайский, плох тем, что непонятен. Что вы там разговорились сразу на французском? Давай всё по порядку. Я сначала представлю тебя гостям, потом их тебе, а дальше уж как получится.

Настенька на ходу переводила слова Вадима Аль Саиду, но уже вполголоса. Она не мечтала всю жизнь работать переводчицей. Её больше увлекал язык, как таковой. То есть ей нравилось говорить и читать на иностранном, встречать в книгах и разговоре новые для себя выражения, обороты, сочетания слов, неожиданные значения и сопоставлять их с родным русским языком, с интересными явлениями в нём. Она полагала, что станет, скорее всего, если не преподавателем, то научным работником или займётся литературным переводом.

Что же до устного перевода, то хоть и не очень ей он нравился, но в качестве этапного момента обучения, она считала нужным овладеть им в совершенстве. Поэтому Настенька частенько дома тренировала себя в, так называемом, переводе в вдогонку: включала магнитофонную запись с английским или французским текстом и начинала переводить каждое предложение до того как его закончит произносить диктор. Переводя, таким образом, почти синхронно.

Очень не нравилось Настеньке слушать работу переводчиков, которые ожидают окончания одного, а то и нескольких предложений и только потом начинают переводить, зачастую забывая и упуская часть сказанного в оригинале. Известно, что работа переводчика-синхрониста чрезвычайно трудна и потому более двух часов подряд они обычно не работают. Настенька и не собиралась им становиться, но учёба есть учёба и мастерство никогда не повредит, потому и работала, практикуясь.

— Насколько я знаю, Настя одна из лучших студенток курса, мы с нею учимся в одном институте, и она хороший человек, — сказал Вадим, представляя гостью, и дружески обнимая, положил правую руку на плечи Настеньки.

Она не стала дёргать плечами, не скинула руку, так как это было совсем другое, не то, что в прихожей.

— А наш гость, что рядом с тобой, Настя, очень большой человек в Алжире. Я не говорил тебе этого раньше, чтоб ты не волновалась напрасно заранее. Он знает уже немного и русский, но иногда всё же нужна будет твоя помощь. Пусть это не станет сюрпризом для тебя.

Слова Вадима действительно были неожиданностью для Настеньки. Она подумала, что сегодняшний вечер ожидает быть сплошным сюрпризом для неё с самого начала.

— Ну, а перед нами, — продолжал представление Вадим, — мой визави, один из помощников министра иностранных дел Борис Григорьевич Соков. Не так давно я ему помог из никого стать кем-то. Он не обманул наших надежд, так что, если тебе, Настя, нужна будет его поддержка, то, думаю, он не откажет.

Рядом с ним твоя визави, но её зовут Валя. Она тоже аспирантка МГУ, как и её сосед, визави Аль Саида, Юра, с которым ты уже успела познакомиться. Это наш будущий большой учёный, как мы думаем.

— Может вы теперь сядете, большой человек и маленькая прекрасная девочка? — улыбаясь, спросил Борис Григорьевич. — А то наш ряд сидит, а ваш визави ряд стоит. Неудобно как-то. Ты вообще, Вадим, сегодня в ударе.

Французское выражение «ви за ви», означающее «находящийся напротив», Настенька знала с детства. Когда домой приходили гости на торжество, бабушка будучи любителем массовых мероприятий устраивала шумные весёлые игры, одна из которых так и называлась «визави».

Детям да и взрослым нравилось садиться друг против друга и внимательно следить за ведущим, в чьи обязанности входило задавать сидящим любые вопросы, на которые отвечать следовало не тому, к кому обращался ведущий, а его визави, то есть тому, кто сидел напротив. Однако ведущий имел право мгновенно повернуться и к только что отвечавшему и попросить его уточнить ответ, чего тот уже не должен был делать никак, ибо теперь был черёд отвечать его партнёру. Тот, кто ошибался и отвечал сам на обращённый к нему вопрос, считался проигравшим и сам становился ведущим.

Эта игра всегда вызывала много смеха и приучала не только к вниманию, но и к изобретательности и остроумию, умению быстро придумывать вопросы, скоро отвечать на них, легко реагируя на шутки, не обижаясь в случае проигрыша.

Последнее было очень важно для Настеньки. Она часто обижалась на свою старшую сестричку Веру, которой легко удавалось обмануть Настеньку, когда была ведущей, тем, что задавала вопросы одному, другому, третьему игроку и вдруг, неожиданно остановившись перед сестрой, говорила укоризненно:

— Настюха, а ты чего сидишь молча и надутая? Настенька сразу забывала правила и отвечала: — Вовсе я не надутая, но ты же не спрашиваешь меня.

— Вот как раз и спросила, а ты ответила, — хохоча, говорила Вера и поднимала Настеньку на роль ведущей.

Слёзы у Настеньки выкатывались из глаз сами собой мгновенно, что заставляло бабушку немало потрудиться, успокаивая меньшую внучку и объясняя, что в игре обижаться нельзя, что надо учиться у старшей сестры умению артистично, будто случайно, задавать вопросы. И Настенька училась подражать сестре, уметь смеяться над шутками, не принимая близко к сердцу даже то, что на первый взгляд кажется очень обидным.

И всё же не брать совсем в голову, как говорила Вера, Настенька так и не научилась, но зато в совершенстве обучила себя не подавать вида, если чем-то расстроена или сильно задета. Благодаря Вере, вечно подтрунивавшей над своей младшенькой, но и очень любившей её, Настенька вырабатывала в себе стойкость, выдержку, умение владеть собой, скрывая истинные чувства, когда считала это необходимым. И в качестве девиза своей жизни она избрала строки из поэмы любимого поэта Есенина «Чёрный человек», которые часто любила цитировать:

«В грозы, в бури, в житейскую стынь, При тяжёлых утратах, и когда тебе грустно, казаться улыбчивым и простым — самое высшее в мире искусство».

Правда, где-то она читала, что выдержанный внешне человек переживает всё значительно сильнее внутренне и потому больше страдает. Вспыльчивый человек рассердится, раскричится, пар изнутри выпустит и успокаивается. А сдержанный всё в себе переживает, но долго и это даже сильнее ранит сердце. Однако думать, что ты больше страдаешь, а этого никто не замечает, было Настеньке даже приятно, поднимало в ней чувство собственного достоинства. Хотя понимала она и замечала иногда со страхом, что это сдерживание чувств, словно накапливало внутри какую-то непонятную энергию, которая потом вырывалась оттуда подобно магме из вулкана, все внутренние силы неожиданно отказывались или не в состоянии были сдержать этот поток, и Настенька взрывалась, как это произошло тогда с Вадимом в ресторане, или, например, сегодня, когда чуть не расплакалась, боясь, что бабушка захочет не пустить её на вечер. Ведь понимала, что плакать нельзя, а чувствовала — заплачет, если только бабушка скажет ещё хоть слово против. Но бабушка не сказала больше ничего против, и Настеньке удалось зажать ещё часть энергии в себе.

Тем временем застолье началось, и руководил им Вадим, что Настеньке казалось весьма приятным. Он предложил начать празднование с шампанского. Два официанта, как по команде, стали открывать бутылки с красивой надписью «Golden Shampagne» — Золотое шампанское, достав их из серебряных кувшинов со льдом. А может, Вадим и скомандовал кивком головы.

Пока по просьбе Вадима — вопреки ресторанным правилам открывать шампанское тихо, медленно выпуская газ — с шумом взлетали пробки, и бокалы наполнялись вечно живым, играющим пузырьками пенящимся напитком, Настенька вспомнила рекомендации своего бывшего соученика Володи Усатова и сказала, что хорошее застолье лучше начинать с аперитива, в качестве которого обычно за полчаса до приёма основной пищи пьют небольшое количество коньяка или хереса, считающегося королём аперитивов, и закусывают кусочком сыра, копчёной колбасы или же орехами.

— Это позволяет, — пояснила она, — как говорят виноделы, выработать в организме алкогольдегидрогиназу, которая способствует устойчивости против опьянения.

Краткая лекция Настеньки вызвала дружный смех и лишь Аль Саид смотрел непонимающе в ожидании перевода. Настенька поспешила перевести сказанное и как только закончила говорить, услыхала мягкий баритон Бориса Григорьевича:

— Приятно заметить, Настенька, что вы специалист в напитках. Среди девушек это встречается не часто. Но дело в том, что пока вы сюда ехали, мы успели пропустить то, что называется аперитивом, так что теперь не скоро опьянеем. А вот вам будет труднее.

Видя, что Настенька сразу переводит негромко на французский, Соков добавил:

— Скажите ещё нашему алжирскому другу, что по русской традиции вы с Вадимом, как опоздавшие, должны теперь вместо аперитива выпить штрафную. Не знаю появится ли у вас после этого алкоголь какая-то гиназа, не запомнил это слово, но если вы опьянеете, так мы возражать не будем. Мы же не поститься сюда пришли.

Возразить и сказать, что она вообще почти никогда не пьёт, Настенька не успела, так как поднялся Вадим и сказал, что шампанское налито и нужно пить. Он же произнёс первый тост за Рождество, о котором он практически ничего не знает, но готов выпить за него, как за прекрасный повод собраться вместе.

— И не буду много изливаться не потому, что нашей Настеньке трудно говорить, так как я вижу, что она переводит, чуть ли не быстрее, чем я произношу речь, а потому, что шампанское следует пить пока оно дышит, чтобы его энергия вошла в наши души и доставила радость желудку своей бодростью. Будем здоровы!

Вадим широко раскрыл рот и залпом опрокинул бокал, что выдавало в нём любителя водки, которую именно так залпом и пьют в отличие от шампанского, каждым глотком которого принято наслаждаться, не торопясь, смакуя, любуясь попутно игрой воздуха в вине и отражениями света.

Настенька по обыкновению отпила всего несколько глотков — она не любила пьянеть — и поставила бокал, нацеливаясь на бутербродик с икрой закусить, но стол бурно запротестовал, требуя допить первый тост до дна тем более, что она в числе штрафников.

Обычно все праздники Настенька отмечала у себя дома или у подружек, где всегда присутствовали чьи-то родители, бабушки, дедушки, следившие за тем, чтобы девушек не заставляли пить. Сегодня впервые рядом не оказалось ни родных, ни подруг. Поддержки не было. Показаться слабой не хотелось. Сидевшая напротив Валя лихо допила свой бокал до дна и требовала того же от Настеньки. Пришлось уступить.

Едва она сделала последний глоток и взялась за шпажку бутерброда с кетовой икрой, как Аль Саид поднялся произнести следующий тост. Понимая, что проглотить даже такой небольшой кусочек с аппетитными икринками она не успеет, Настенька переложила бутербродик на свою тарелку и тоже встала, хотя и сесть-то едва удалось.

Вадим и Борис Григорьевич чуть не хором предложили говорить сидя. Настенька немедленно перевела, собираясь сесть, но Аль Саид поднял ладонь, прося тишины. Затем он сложил ладони перед грудью, опустил над ними голову и певуче произнёс:

— Бисмилля-а-а ирахма-ан ирахи-им ассалям уалейкум!

Настенька выждала небольшую паузу и убедившись в том, что Аль Саид углубился в себя, видимо, мысленно говоря с аллахом, стала пояснять:

— Я не смогу перевести сказанное дословно, поскольку, как я понимаю, это произнесено на арабском, но мне писала сестра в письме, что в арабских странах все передачи по телевидению начинаются с этой фразы, как и любые официальные церемонии. Меньше всего я ожидала услышать это здесь. Мусульмане в этой фразе славят аллаха и просят его благословения начать мероприятие.

— Правилно, Настья, — сказал вдруг по-русски Аль Саид, твёрдо произнося звук «л» и с расстановкой выговаривая имя Настеньки. Затем он продолжил по-французски, говоря неторопливо с паузами, так что Настенька переводила спокойно, и почти не останавливаясь:

— Я хочу сказать этот тост стоя. Пока мы не очень пьяны, хочу выразить несколько философских мыслей. Сегодня мы собрались на христианский праздник. Вы, наверное, коммунисты и в бога не верите. Я мусульманин и верю в аллаха. Но это здесь не имеет значения. В вашей огромной стране, в вашей державе люди самые разные собираются, чтобы быть вместе. Я успел увидеть, что у вас нигде нет вражды между религиями, нет вражды между национальностями. Это нам кажется очень странным, но это хорошо. Я был во Франции, был в Великобритании. Там до сих пор человек с тёмной кожей не всегда может находиться рядом с белым. Я не чёрный, но немного цветной. И это уже там важно. Здесь нет. Хорошая у вас страна. Давайте выпьем за вас, за Советский Союз, за то, что вы всегда так добры к бедным странам, помогаете им. Это не всем нравится на Западе, но мы вам всегда говорим «спасибо!».

Пока Аль Саид говорил официанты разливали напитки, предлагая кому водку, кому коньяк, кому вино. Занятая переводом, Настенька не заметила, как перед нею уже стоял фужер шампанского и тюльпанообразный бокал, наполненный мадерой.

Закончив произносить тост, Аль Саид поднял рюмку коньяка. Все встали и начали чокаться. Настенька взялась за шампанское, но твёрдо заявила, что хоть и хорош тост, но пить подряд два бокала шампанского, не закусывая, она не будет. Всех её заявление развеселило, а будущий академик Юра заметил:

— Такая у вас, Настенька, работа сегодня — говорить за всех и за себя. Поесть вряд ли дадут.

— Нет, конечно, пусть поест, — согласился Борис Григорьевич и, улыбнувшись хитро, добавил, — но немного, а потом снова будем пить. А то знаете, как говорят на Украине: «Наливай, кум, а то едят, а как наедятся, то не упоишь».

Оценив украинский юмор, все расхохотались, а Настеньке естественно пришлось переводить, да ещё и объяснять суть шутки.

Услыхав смех Аль Саида, Борис Григорьевич продолжал:

— Судя по тому, что гость смеётся, он тоже понял юмор и в этом заслуга Настеньки. Вообще я уже сейчас хочу сказать, что Настенька приводит меня в восторг не только красотой, но и умением работать. Далеко не всегда наши шутки вызывают реакцию понимания у иностранцев. Юмор, как и литература, обычно теряет в переводе. Я уж начинаю подумывать, не взять ли мне Настеньку на работу к себе.

Если то, что Борис Григорьевич сразу стал называть Настю ласково Настенькой, её не очень удивило — это получалось как-то само собой и очень естественно — то его похвала и мысль о её работе в министерстве оказались совершенно неожиданными.

— Ну что вы, спасибо за комплимент, — смущённо ответила она, — я пока всего лишь на третьем курсе. А переводить мне легко, потому что ничего специфического в разговоре. Это каждый может.

— Э-э, не скажи, — возразил Борис Григорьевич, — меня удивило и то, как ты с арабским сориентировалась быстро.

— Ну это случайность, — сказал Вадим с ноткой зависти в голосе.

— Нет, Вадим, не могу с тобой согласиться. Элемент случайности тут присутствует, но важен ещё интеллект, который позволяет воспользоваться этой случайностью. Настенька очень интеллектуальна — это главное. И ещё, как мне кажется, она любит работать, что не менее важно.

— Борис Григорьевич! — возмутилась Настенька, — Давайте о ком-нибудь другом поговорим. Мне же переводить неудобно. Я, например, не могу понять, почему мы здесь такой компанией собрались.

— Не кипятись, Настя, — успокаивающе сказал Вадим. — То, что о тебе говорили, так это тебе же лучше. Попадаешь в струю, значит. Может, сегодня вся твоя дальнейшая жизнь определится. Лови момент удачи. А собрались здесь потому, что Аль Саид хоть и без пяти минут министр в своей стране, но учится у нас в аспирантуре, а Юра с Валей натаскивают его в русском языке и знакомят с русскими традициями. Мы с Борис Григоричем патронируем его и решили организоваться в тёплой компании без официоза и рекламы.

Картина вечера стала проясняться. Для большей убедительности Борис Григорьевич протянул Настеньке свою визитную карточку и попросил позвонить ему после Нового Года с тем, чтобы оговорить возможную летнюю практику Настеньки во Франции или Англии по её желанию.

Только тогда, когда в руках девушки оказалась белая карточка с тиснёнными золотыми буквами на русском и английском языках, она начала осознавать, что фортуна ей улыбается, и она реально всего через пять или шесть месяцев может оказаться на родине Шекспира, увидеть знаменитые английские замки, побывать на Трафальгарской площади и в разговорчивом Гайд-парке окунуться с головой в настоящую английскую речь, научиться отличать лондонское произношение от оксфордского и, чем чёрт не шутит, вдруг встретится там с великим современным писателем Олдриджем, чьи рассказы читает всегда с большим удовольствием.

Круглое лицо Бориса Григорьевича с детскими ямочками на щеках и несколько пухлыми губами теперь ей нравилось больше, чем в начале вечера. Оно уже не казалось таким приторно сладким и даже слащавым, каким оценила с первого взгляда.

— Нет, он вообще-то ничего мужчина, — думала она, — лет эдак тридцать пять, пожалуй. Одет, правда, протокольно — чёрный костюм тройка, чёрный галстук, белая сорочка с кончиками воротника на пуговицах.

Алжирец пришёлся по душе меньше. Широкие густые, но не длинные усы, крупные губы, крупный нос, большие почти глаза на выкате и кажущийся узким для такой большой головы лоб под густой шапкой вьющихся уложенных волнами волос. Одет Аль Саид в противоположность Борису Григорьевичу был в белый костюм из какой-то вафельной мягкой ткани. Яркий красный галстук выделялся на фоне тёмно-синей рубашки, а кожа лица на самом деле отдавала нежным каштановым цветом, что можно было бы и не заметить, не будь костюм подчеркнуто белым.

Но главное состояло в том, что Аль Саид оказался безудержно разговорчивым. С большим аппетитом налегая на закуску и выпивку, он, видимо, считал необходимым всё время что-то говорить. Валя и Юра старались отвлекать его внимание на себя и, когда им это удавалась, Настенька, пользуясь случаем, закусывала, пробуя шампиньоны, креветки и едва касаясь лакомого кусочка гуся с печёными яблоками, ибо поесть в своё удовольствие, наслаждаясь ароматными соусами и чудным мясом хорошо приготовленной птицы, у неё возможности не появлялось.

Как только она подносила кусочек пищи ко рту, Аль Саид вдруг поворачивался к ней с вопросом, звучавшим совершеннейшей абракадаброй на ломаном русском:

— Элен, я ходжел говори што укусны то пока можна нет ида.

И Настеньке приходилось просить сказать то же самое на французском, после чего она могла перевести ничего не понявшим Вале и Юре, что их собеседник хотел похвалить вкусную еду, которую нельзя не есть.

Худенькая, стройненькая, остроносенькая Валентина, слушая Аль Саида, часто громко хохотала, что нисколько не смущало иностранца.

Никакой зависти к сидевшей напротив девушке Настенька не ощущала. Во-первых, она не выглядела аспиранткой. На несколько вытянутом продолговатом лице большие круглые стёкла очков напоминали глаза очковой змеи, какие рисуют обычно мультипликаторы. И всё лицо её было похоже на картинку: тонкий, словно точёный, профиль, выделенные ярко-красной помадой губы, очерченные очень заметно карандашом брови, засинённые тушью веки глаз и остренький подбородок, который, если опускался вниз, то прямо впивался собой в узкий, но длинный вырез на бледно-розовом платье, под которым едва угадывались очертания грудей.

Настенька полагала, что аспирантки значительно серьёзнее и не станут так явно и безвкусно краситься. Во-вторых, как ни крути, но всё внимание за столом относилось явно к Настеньке, ибо ей приходилось говорить для всех и за всех.

В этот вечер Настенька положительно упивалась своим положением центра внимания. Ей ещё ни разу не приходилось сталкиваться со случаями, когда к переводчику относятся как к слуге, обязанному выполнять всё, что прикажут. Ей не пришлось пока работать с людьми, которые унизительно рявкают переводчице что-нибудь такое:

— Что ты там несёшь? Мой коллега явно не понял меня. Ты сама соображаешь о чём я говорю? Или это он такой дурак?

Настенька таких фраз, которые сразу выбивают переводчика из колеи грубостью, на которую не имеешь права ответить во время работы, ещё не слыхала, о них она не могла и думать. Всё ей сегодня казалось чудесным.

Ну и что с того, что не удаётся поесть, как хотелось бы, и приходится много говорить? Что плохого в том, что как ни отказываешься, а приходится понемногу пить то шампанское, то мадеру, то мускат, а то ещё удивительно вкусный кремовый ликёр, принесенный Аль Саидом? Была не была, — решила про себя Настенька, — напьётся она немного, но зато рядом чувствует постоянно руку Вадима, который сам не очень много говорит, но всё время следит за тем, чтобы у соседки бокалы и рюмки все были наполнены, а тарелка не пустовала, для чего он не забывал подзывать официантов либо кивком головы, либо щелчком пальцев.

Она была уверена, что Вадим восхищается ею, как и Борис Григорьевич и Аль Саид, не скрывавшие этого, и наверное Юра тоже, который нет-нет да и отключал своё внимание от Валентины, чтобы внимательно смотреть несколько секунд на Настеньку из-за толстых стёкол учёных очков.

Это был триумф, который мог иметь великолепное продолжение с летней командировкой в Англию. Помечтать об этом теперь не было времени, и всё же порой проскальзывала мысль, что завтра всё будет рассказано в подробностях Вике и Наташе, а они порадуются за неё и может слегка позавидуют.

Весь ход вечера Настенька не запомнила то ли оттого, что выпитые вина притупляли внимание, то ли по той причине, что последовавшие затем события перекрыли собою всё.

Произошло это совершенно неожиданно. Валя с Юрой собрались уходить, так как их будто бы ещё где-то ждали. Вадим бурно запротестовал, прокричав, что без того, чтобы вкусить дичь, никто не уйдёт. Тогда на стол поставили мангалы, и официанты сразу же стали возле Вадима, вопросительно глядя на него. Тот, видимо, по предварительной договорённости, ничего не спрашивая, сунул им в руки пачку купюр и сказал, что они могут идти, а завтра всё уберут.

Молодые люди в униформах ушли, а Вадим заявил, что под дичь каждый пьёт по желанию, что хочет, и виночерпием теперь будет он сам, после чего стал подходить к гостям и наливать запрашиваемый напиток. Настенька согласилась только на шампанское, поясняя, что для лёгкой летающей дичи нужно и лёгкое вино.

Вадим согласился, сказав, что это, безусловно, мудро, но себе налил водку. Повернувшись к Аль Саиду, Настенька перевела слова Вадима и все встали, так как Борис Григорьевич предложил выпить за настоящую дичь стоя.

И в самом деле, небольшие мангалы с перепёлками на вертелах, под которыми ещё теплились, посверкивая, угольки, являли собой поистине фантастическое зрелище на праздничном столе, и не оказать дань уважения кулинарии и в не меньшей степени, как сказал тостующий Борис Григорьевич, автору идеи, то бишь Вадиму, было просто нельзя.

— Так что, — заключил громко Вадим, — пьём все до дна. — То есть как? — возмутилась, было, Настенька. Но бокал уже в руках.

Трезвые мысли девушки давно улетучились за вечер. Всё шло так хорошо, так прекрасно. Ну, что такое ещё один бокал танцующего пузырьками шампанского, когда ждёт тебя такая экзотическая дичь на шампурах?

Правда в какой-то миг показалось, что шампанское почему-то не играет и не светится пузырьками. Может, выдохлось открытым? Но была команда пить. Мужики уже хлопнули свои рюмки, Валя тоже пила шампанское, и Настенька, тряхнув головой, решила, чтоб покончить скорей с неприятным ощущением принятия уже явно лишнего бокала, выпить его залпом до дна и тут же закусывать.

Первые глотки ей показались чем-то странными, но Вадим прижал руку ко дну её бокала, а все начали скандировать:

— Пей до дна, пей до дна, пей до дна! Бокал был пуст. Вадим освободил бокал от нажима. Настенька широко раскрытыми глазами, не закрывая рот, посмотрела на смеющегося Вадима и, с трудом делая глотательные движения, спросила:

— Ты что? Налил водку в шампанское? Вадим хохотал в ответ, приговаривая:

— Нормально, нормально, Настя. Ты умница. Скорей закусывай.

Настенька что-то положила в рот, что-то ела, но это было уже машинально и не откладывалось в сознании. В голове сначала зашумело, потом быстро появился нарастающий всё больше и больше звон. Она почувствовала, что всё начинает кружиться, уходить и если бы не сильные руки Вадима, она бы упала.

Он подхватил её и повёл, точнее поволок из комнаты. Она пыталась ещё идти сама, но это не удавалось. Странным казалось, что она всё видела и думала, что сознаёт, но не могла решительно ничего делать. Словно её сознание отлетело куда-то в сторону и теперь наблюдало оттуда за бессильным телом, как оно попадает в прихожую и затем буквально на руках Вадима переносится в другую комнату.

Здесь нет света, но при открытой пока двери видна деревянная кровать, накрытая простынью, и возле изголовья тумбочка, на которой стоит магнитофон. Вадим закрывает за собой дверь ногой. В комнате становится совершенно темно.

Настенька оттуда, издали, прячущейся в неизвестности душой или сознанием понимает, что с нею происходит не то, что она хотела, не так как думалось.

Да, Вадим легко нашёл молнию на спине, и она действительно легко раскрылась до самого пояса и ниже. Понятно, что он давно заметил эту молнию. Настенька не могла стоять и повалилась на кровать, но платье уже соскользнуло, обнажив упругое, почти невидимое в темноте тело.

Настенька хотела быть с Вадимом, но без звона в ушах, без кружения в голове, без этого почти бессознательного состояния. Она хотела покрутить головой в знак несогласия с тем, что он делает, хотела остановить его, но, раскружившись донельзя, голова утонула чугунным слитком в подушке и руки не могли противиться раздеванию.

Наконец звон настолько утомил её, и кружение стало таким сильным, что сознание совсем стало покидать Настеньку, зафиксировав в последнее мгновение лишь то, что Вадим оставил её в покое и вышел.

Однако это не принесло ей отдыха. Утонув во мраке, вскоре она стала видеть видения. Она оказалась на улице Горького, идя по самому центру её совершенно обнажённой. Вокруг появились люди и Настенька ужаснулась от того, что на ней нет одежды. Она побежала вниз, ища переулок без людей, но всюду был народ, удивлённо взирающий на неё. Ей было безумно стыдно, а укрыться было негде.

Внизу на Манежной площади она увидела высокую Египетскую пирамиду, на вершине которой сидел великан. Вот он спускается вниз по ступенькам, становясь всё меньше ростом, и, наконец, превращается в обыкновенного человека в сером костюме и направляется навстречу Настеньке.

Она в страхе застывает на месте, а лицо человека оказывается очень знакомым. А, это тот самый, что смотрит, улыбаясь, со страниц всех газет. И Настенька вдруг вспомнила, что хотела сказать ему нечто очень важное и, забыв о своей наготе, закричала:

— Так что же вы делаете со страной? Разве можно играть людьми? Как вы можете так много болтать? Вы же ведёте людей в никуда. Откажитесь. Люди же вам верят, а вы только жену и себя ублажаете.

А человек в сером костюме, улыбаясь по-газетному, так и заметила про себя Настенька, подходил всё ближе, говоря:

— Всё нормально, Настенька. Всё в порядке. Я и тебя сейчас ублажу.

И вдруг опрокинул её прямо на асфальт, навалился на неё и превратился в волосатого чёрта с рогами, вырастающими из лысины, и щекочущими губы усами. Настенька пыталась вырваться, но он был тяжёл, и резкая боль у ног пронзила её тело.

В страхе Настенька открыла глаза, не понимая, очнулась она или всё ещё продолжается кошмар. Чьи-то губы прижались к её губам, и усы щекотали нос.

Кто это? Что? Почему? Больно же! Что он делает? Вопросы плавали синими и красными кругами в глазах, но ответа не было. Только где-то совсем далеко, в случайно незамутнённом уголке сознания что-то подсказывало, что это Аль Саид, его усы, его крупные губы, волосатая грудь, тяжёлое тело. Но как это могло произойти? разве она звала его? Разве хотела быть с ним?

— Нет-нет, — думала Настенька, — это конечно сон, кошмарный, но всё-таки сон. Так бывает, когда человек болен. Она, скорее всего, больна. Сейчас подойдёт бабушка и успокоит. А сон пройдёт и всё будет снова хорошо.

Но кошмар не проходил. Вроде бы стало легче. Что-то отпустило тело. Стало свободно, и Настенька понеслась над широким лугом. Крыльев у неё не было, а летелось очень легко. Казалось удивительным, что до сих пор она не летала, когда оказывается это так просто — захотела и поднимаешься, захотела — опустишься. Здесь на лугу можно подышать воздухом и ничто тебя не сжимает, можно сесть в траву, и никто не увидит твоего обнажённого тела. Настенька опускается и тут же с ужасом замечает, что попала в грязь. Как же это? Тут только что была нежная зелёная трава и вдруг грязь.

На белой коже ног появились пятна и полосы расползающейся грязи. Это невыносимо. Они как живые ползут по коже. Нужно скорее в ванну, туда, домой.

Настенька отрывается от земли и летит к дому в свой переулок, а там полно народу и Настенька уже не летит, а бежит, продираясь сквозь толпу, которая тянется к ней руками, хватает её, кто-то прижимается к груди, другие к спине, хватают и обнимают шею. Настенька прорывается к крыльцу, вбегает в квартиру, запирается в ванной и открывает воду, но вместо неё из крана вырывается пар, клубится, заполняя всю ванную комнату, а сквозь пар проявляется постепенно, как на фотобумаге, положенной в проявитель, фигура того же знакомого по газетным портретам. Теперь он без серого костюма, раздет, но всё так же улыбается и повторяет те же слова:

— Всё нормально, девочка, всё в порядке. Теперь ты должна быть только со мной. Другого пути, ты сама это видишь, просто нет.

— Но ведь я не хочу вас, — зашептала испуганно Настенька. — Я хочу то, что хочу, а не вас.

Но газетно-портретный человек протягивает к Настеньке руки, прижимает её к себе, властно говоря:

— Ну, голосовать мы здесь не будем. Я сам знаю, что тебе нужно. Двери, как ты сама понимаешь, у нас закрыты, так что путь один — к пороку.

Настенька удивлённо видит, что они вдвоём находятся в длинном коридоре, по которому парочками идут люди и, никого не стесняясь, останавливаются, обнимаются, садятся, ложатся, где попало и занимаются любовью.

— Так значит все так теперь? — поражаясь всё больше и больше, спросила Настенька.

— Да именно, — ответил гладкий круглолицый человек, — так что всё в порядке. — И он обхватил её руками и стал целовать груди.

— Но я всё равно не хочу, — запротестовала Настенька и попыталась вырваться.

— Что ты, глупая? — раздался над ухом совсем другой голос. — Это же любовь, а не смерть. Надеюсь, мы с тобой ещё не раз будем вместе. Ты такая хорошая.

Открывшиеся внезапно глаза Настеньки сначала ничего не увидели. В комнате по-прежнему было темно. Человек, чьё тело ощущала на себе Настенька, высвободил одну руку из-под её шеи, потянулся куда-то в сторону, что-то щёлкнуло, и полилась негромкая музыка.

Мужчина удовлетворил уже своё желание и потому начал медленно подниматься. По неуверенным движениям его заметно было, что он сильно пьян. На некотором расстоянии от лица Настенька, привыкая постепенно глазами к темноте, начала различать фигуру и, с трудом решаясь подтвердить догадку, тихо спросила:

— Это вы, Борис Григорьевич?

— Я-а, — послышалось растянутое, — ничего, Настенька, как говорит наш общий босс, всё нормально. Всё в порядке. Ты мне очень нравишься, и ты поедешь со мной по всему миру.

Настенька терпеть не могла пьяных и пьяные голоса. Голос, звучавший только что у неё над ухом, а сейчас уже на краю постели, был супер пьяным, и Настенька не стала его слушать. Голова постепенно прояснялась, хотя продолжала лежать тяжестью на подушке.

Что же касается тела, то оно лучше не становилось, а буквально разваливалось от непонятной усталости. Руки и ноги, будто впаялись в постель и не могли пошевельнуться. Им — этим частям тела невозможно было переступить через наваливающееся на них равнодушие. Они не в состоянии были справиться с безразличием, разливавшимся по сосудикам и венам. Тело бездействовало, а голова, пусть медленно и лениво, но жила мыслями. Только невесёлыми они были.

Настенька пыталась безнадёжно вспомнить, чему она радовалась сегодня, вчера или… когда же это было? Что ей приходило в голову? О чём мечтала совсем, кажется, недавно… а может давно?

Когда в мозгах такая закрутень от выпитого, трудно сообразить что к чему. И почему от выпитого? Вообще ничего не понять. Причём тут Горбачёв, когда оказывается это вовсе не он, а Борис Григорьевич. А чёрт, откуда появлялся? Не из трубы же? Нет, конечно. Там и труб-то нет на улице Горького. И Горбачёв там же.

Настенька опять стала прокручивать в памяти сон, пытаясь заметить и понять, откуда что бралось, поэтому в этот раз она уже шла смело по улице, не обращая внимания на публику, широко раскрывающую глаза при виде её обнажённого тела.

— Пусть себе смотрят. Теперь всё равно. — Решила Настенька, но тут она подумала, что не стоит встречаться снова с человеком в сером костюме и решила повернуть назад к Белорусскому вокзалу и по дороге зайти к Наташе посоветоваться.

Но чёрт ждал именно этого. Сразу подлетели чёрные «волги», из одной протянулись руки, схватили Настеньку и прижали к заднему сидению машины.

— Да ну вас к чёрту! — хотела закричать Настенька, но вспомнила, как однажды летом ездила к двоюродной бабушке Ксении в деревню на Украину под Полтаву и там, если вдруг говорила фразы «Чёрт возьми!», «Ну его к чёрту!» или «Чёрт знает что!», баба Ксения всегда строго наказывала:

— Настенька, не згадуй рогатого, бо прийде и злякает.

Тогда Настенька, конечно, понимала, что на самом деле никакой рогатый не придёт и не испугает её, если она будет упоминать чёрта, как обещала бабушка, но тут во сне, когда она уже видела чёрта, ей не хотелось с ним вновь встречаться, и она послушалась бабушкиного совета и не стала называть рогатого. Но чёрт, повидимому, услыхал её мысли и отозвался ехидным смешком:

— А я и так здесь. Настенька опять увидела над собой улыбающееся газетное лицо и обратила внимание на то, что обладатель его снова в сером пиджаке, но надетым на голое тело, а из головы, как в первый раз, начали опять расти рога.

— Ну, чего же ты пристал ко мне, у дьявол! — Закричала Настенька, а человек, перерождающийся в дьявола, продирижировал в воздухе рукой, отчего музыка в машине стала играть громче и сказал:

— Вот так, Настя, только вперёд. Сама пойми, иного пути у нас просто нет.

Настенька отвернулась от нагло смеющегося лица, увидела мелькание деревьев за стёклами машины и упрямо проговорила:

— Ну почему же нет. Вы бы хоть спросили. Я и сама хочу любить, но не так же, не силой. — И она попыталась ещё раз вырваться, отталкивая чёрта в грудь, а тот замычал протяжно пьяным голосом:

— Ну-у-у, не балу-у-уй, крошка.

Глаза Настеньки в который раз открылись и опять ничего сначала не видели. Однако каким-то шестым чувством она поняла, что ею овладел Вадим. Да теперь это был он, о котором она столько думала весь вечер, сидя у себя в комнате в Ржевском переулке, о встрече с которым строила воздушные замки, которого ожидала увидеть перед собой стоящим на коленях.

Первая мысль, которая пришла в голову, что вот он, наконец-то, с нею и, конечно, не знает, что с нею произошло, иначе не пришёл бы. Да, может, это всё же был сон? И Настенька осторожно спросила:

— Вадим, ты разве не знаешь, что тут уже были до тебя?

Она ждала, что он скажет: «Да что ты выдумываешь, милая? Ты же крепко спала, а я сидел всё время рядом» и тогда она сильно-сильно обнимет его и расскажет о снах.

Но Вадим ответил совсем другое вялым пьяным голосом:

— Ну и что с того, что были? Ты не переживай, это нужные люди. Слушай музыку и расслабься.

Настенька не хотела плакать, она старалась изо всех сил сдержать слёзы, но те потекли ручьями, словно именно они поняли трагедию, состоявшую в том, что Настеньку, такую далёкую от всей этой грязи, пригласили к каким-то нужным людям, и Вадим, с которым она хотела связать всю свою жизнь, поверив в любовь, так спокойно говорит об этом. Глаза плакали, а губы торопились высказаться, пока слёзы не вызвали рыданий:

— Вадим, как же так? Я ведь не хотела этого. Зачем же ты…

Она не успела договорить, когда Вадим, чуть отжавшись на руках от её груди, вдруг совсем другим рассвирепевшим голосом рявкнул:

— Да-а? Не хотела? А я хотел, когда ты меня в ресторане при всех по щекам ляскала? Я хотел тогда?

И тут же успокоившись неожиданно, Вадим снова прижался к её груди и умиротворяющим голосом произнёс:

— Ну да будет об этом. Всё прошло.

Слёзы, катившиеся из глаз Настеньки, после упоминания Вадимом события в ресторане «София» мгновенно прекратили свой бег. Глаза сразу стали сухими и одновременно у неё пересохло во рту. Необычный жар ударил в щёки и пошёл по всему телу. В ушах зазвенело почти так же сильно, как после бокала с водкой, так что даже звуки музыки из сознания исчезли, оставив в ушах только звон, раскалывавший голову.

Но вот миг физического потрясения миновал, Настенька стала приходить в себя и, проглотив не то слюну, не то комок, застрявший в горле, она спросила твёрдым жёстким голосом:

— Так значит, ты всё это специально со мной устроил?

— А ты что думала, тебе это даром пройдёт? — ответил Вадим. — За всё отвечать нужно, голубушка. Я обиды не прощаю.

Настенька не знала, что по своей природе человек может быть фантастически сильным. Много ещё чего не разгадано учёными в человеке. Почему, например, в минуту смертельной опасности, спасаясь бегством, иной человек может совершить гигантский прыжок, какой никогда не повторит в обычных условиях? Почему в крайне критических ситуациях у него находятся силы удержать на себе непомерный для него вес, забраться высоко по гладкому как зеркало стволу дерева, продолжать стрелять по врагу, когда всё тело у самого давно изрешечено пулями?

Настенька не знала и не думала об этом. Просто внезапно в неё ворвалось и охватило всё тело то состояние, что было там, в ресторане, когда этот же человек обидел, нет — оскорбил горячо любимого ею человека, но теперь это состояние как бы усилилось мгновенно в сотни раз. Места для мыслей не осталось. Руки и ноги сжались пружинами и резко выпрямились с такой небывалой силой и скоростью, что тяжёлое тело Вадима взлетело в воздух и, перевернувшись по крутой траектории, шлёпнулось спиной на пол.

Кнопки магнитофона, стоявшего на тумбочке, были пойманы затылком падающего тела, хрустнули от мощного удара вместе с треснувшими костями и музыка, захлебнувшись в хлынувшей на пол крови, оборвалась.

Сказать, как быстро Настенька поднялась с постели, невозможно. Скорее всего, она начала стремительное движение к тому, чтобы покинуть это ненавистное теперь место, ещё до того, как отброшенное ею тело врага успело опуститься.

Занятая одной мыслью — уйти, она не заметила наступившей в комнате тишины. Перешагнув спинку кровати, Настенька наощупь находила одежду, автоматически одевалась, напрочь забыв о застывшем на полу человеке. Точнее она держала его в поле своего внимания, но другим седьмым или десятым чувством, которое радовалось тому, что он пьян и не скоро очухается, и, может, она успеет уйти до его пробуждения.

На первом же месте её сознания был ужас всего происшедшего с нею. Она поняла окончательно, что всё это не было сном, что она и правда теперь перестала быть той самой счастливой девочкой, которой была всего несколько часов назад, что теперь она женщина, по-настоящему взрослая, но опороченная, которой придётся самой расплачиваться за свои глупости. Да отвечать придётся за всё самой.

Найдя ногами туфли, оказавшиеся рядом с босыми ногами лежавшего неподвижно Вадима, Настенька быстро надела их и собиралась выйти, как взгляд глаз, присмотревшихся к темноте, упал на простынь.

Настенька ужаснулась мысли о том, что утром или, когда Вадим очнётся и включит свет, он начнёт смотреть на следы любви и, кто знает, что будет говорить или думать по этому поводу.

Не задумываясь долго, Настенька сдёрнула простыню, скомкала в руках, подошла к едва светящемуся за тяжёлыми шторами окну. Откинув половину занавеси, легко обнаружила форточку, за которой видны были струи снега, освещавшиеся светом следующего, а то и выше этажа.

Распахнув форточку, Настенька вытолкнула простыню и та, подхваченная порывом метели, распласталась по воздуху белым пламенем и понеслась вдаль, никем не замеченная среди белого снега, чтобы, будучи унесенной за сотни метров сильным ветром, потом всё-таки упасть на землю и продолжать перемещаться до ближайшего дерева, которое остановит её и отдаст значительно позже любопытному прохожему или водителю машины, убирающей снег.

Захлопнув форточку и не зашторивая окна, Настенька выбежала из комнаты, обрадованно заметила, что дверь в другую комнату закрыта и оттуда не доносятся голоса, быстро переобула обувь, схватила свою сумочку, шубку и шапку и осторожно, чтоб не шуметь, открыла дверь и вышла в коридор.

В голове происходящее вокруг отпечатывалось автоматически, но как с плохо настроенным объективом фотоаппарата — расплывчато, с неясными контурами.

Вот из соседней по коридору квартиры, чуть не сбив Настеньку с ног, высыпала ватага пьяной молодёжи. Двое или трое из них дрались, а другие либо пытались их разнять, либо помогали противникам. В пылу борьбы все ввалились в прихожую, из которой только что сбежала Настенька.

Сама она уже мчалась по коридору к лифту и не могла видеть, как один из дерущихся, получив сильный удар, отшатнулся к двери комнаты, что была справа, навалился на неё и она открылась под тяжестью фигуры, позволив ей упасть, увлекая за собой соперника прямо на лежащего Вадима.

В тёмную комнату ворвались и разнимавшие. Образовалась куча мала, в которой отягощённые выпивкой и жаром борьбы люди долго не могли разобраться, что происходит и кто кого колотит, пока кто-то не догадался нащупать выключатель и включить свет. Правда и он не сразу помог.

Участники драки начали подниматься и расходиться, продолжая спорить и кричать по поводу чьей-то измены, чьей-то чрезмерной ревности, когда один из последних, собиравшихся выйти из комнаты, вдруг обратил внимание на лежащего на полу Вадима.

— Эй, а это кто? — Спросил он, пытаясь поднять лежавшего за руку, но сразу сообразил, что тут что-то не то и позвал на помощь.

Пьяная компания, не успев уйти, вернулась. Поднялось волнение, прибежали ещё люди, вызвали скорую помощь. Никто не мог понять, как незнакомец (Вадима тут не знали) мог ввязаться в драку и что с ним случилось, как он мог так разбить голову и разорвать шею, почему он раздет?

Врачи увезли Вадима, но по пути он скончался. Позже сотрудниками милиции был составлен акт, из которого следовало, что во время пьяной драки при неудачном падении и будучи сам в состоянии сильного алкогольного опьянения погиб случайно оказавшийся участником драки студент пятого курса института иностранных языков имени Мориса Тореза Вадим Демьянович Постников.

У его отца была другая фамилия, но об этом в акте не указывалось.

Дело было быстро закрыто по нескольким причинам. Во-первых, случайность смертельной травмы была очевидна врачам, и делать подробную экспертизу никто не счёл нужным. Во-вторых, родители покойного, зная о многочисленных пьянках и самых разнообразных похождениях сына, восприняли происшедшее, как грустное, но естественное завершение жизни беспутного ребёнка, и не просили докапываться до деталей. В-третьих, тем, кто, как и положено, открыл уголовное дело, вскоре было дано указание то ли по просьбе министерства иностранных дел, то ли откуда-то ещё сверху о необходимости скорейшего закрытия этого дела с пьянкой. Но хорошую взбучку факультетскому руководству дали за коллективную пьянку, а некоторых аспирантов, участников пьяной потасовки, попросили из аспирантуры.

Фамилии участников застолья, центром внимания которого была в тот злополучный вечер Настенька, ни в одном документе по делу не фигурировали.

Ну а что с Настенькой? Она, покинув университет, долго шла пешком, обдуваемая метелью, не зная как появиться домой и что сказать, думая, что вся её жизнь оборвалась и, может быть, самое лучшее для неё — это уехать в глушь, в деревню, чтоб никого больше не видеть кроме коров, лошадей да птиц, которые никогда не предадут, не оскорбят, не обманут.

Она вспоминала, как долго пыталась отбиться от настырного Вадима и теперь ей казалось странным и невероятным, что она смогла уступить его уговорам. Она пыталась прокрутить в голове видео плёнку событий, связанных с их взаимоотношениями, и не смогла найти ничего такого, что заставило привлечь её внимание к этому хаму, подлецу и развратнику. Ничего достойного её внимания. Почему же она сдалась?

Вспомнилось лишь в качестве оправдания, что она хотела перевоспитать Вадима, затем то, что она решила, будто пора ей стать женщиной.

— Вот и стала, радуйся теперь, — говорила она горестно себе. — Повесь об этом объявление и посмотри кому это нужно.

Вопрос о том, кому это нужно, навёл Настеньку на мысль, что именно это её заботило — кому она нужна сегодня со своими идеалами чистой настоящей любви. И она горько спросила себя:

— А теперь ты кому будешь нужна, испорченная неизвестно кем и как? Что ты будешь говорить, если вдруг родится ребёнок?

Настенька застыла на месте от своего же вопроса. Ведь и в самом деле не исключено, что возникнет такая ситуация. Что делать, если она забеременеет? Кто будет отцом? И дело не в том, с кого спрашивать, с кого деньги брать. Есть такие женщины, которых только такая сторона дела волнует.

Для Настеньки главное было совсем другое. Если будет ребёнок, чьи гены он принесёт с собой в жизнь? Неужели Вадима? Или Аль Саида?

Нет, это просто невозможно и недопустимо ни под каким видом. Ни ген пьяницы и подлеца, ни курчавого ребёнка ей не нужно. Настенька не была никогда расисткой, но родить ребёнка, чтобы все увидели, что он африканского происхождения, когда у неё нет ни мужа, ни друга из Африки — это не просто нонсенс, это трагедия. Ведь иначе как девицей лёгкого поведения, попавшейся на иностранце, её никто не воспримет. И что же она скажет потом ребёнку, когда он вырастет? Нет, такого никак нельзя допустить.

А если будет ребёнок Бориса Григорьевича? Тут сложнее. Каков он вообще? Оказался в одной пьяной компании с Вадимом, да и что-то говорилось о том, что Вадим помог с устройством на хорошее место в министерстве. Тоже, стало быть, хлюст порядочный, если ему Вадим помогал.

— Стоп, — остановила себя Настенька. — Что ж так-то рубить с плеча по незнакомому человеку? Ну, помог тебе подлец, это же не значит, что и ты обязательно негодяй. Хотя кто его знает? Если тебе известно, что принимаешь помощь от негодяя, значит, становишься его соучастником, становишься пусть частично, но тоже негодяем.

К Москве приближалось утро. Мела метель. Настеньке не хотелось жить.

Москва 1986 года

Для Настеньки год тысяча девятьсот восемьдесят шестой начался в больнице. В ту злосчастную ночь, будучи в полном шоке от случившегося, не желая никого видеть, засунув руки в карманы, не замечая ни метели, ни очень редких в то позднее время прохожих, она прошагала пешком пол Москвы, едва взобралась на ступеньки крыльца, буквально проковыляла до своей квартиры и, не будучи уже в силах достать ключ или позвонить, прямо бухнулась головой в дверь. Этот стук и услыхала не спавшая всю ночь в тревоге бабушка. Она распахнула дверь и с испугом, вызвавшим немедленно слёзы и причитания, подхватила упавшую на неё и ничего уже не сознающую внучку.

Немедленные растирания спиртом и, конечно, скорая помощь. Сильнейшее двусторонне воспаление лёгких и вдобавок нервное расстройство надолго уложили Настеньку на больничную койку. Узнать что-то от неё в первые дни было совершенно невозможно — она металась в бреду, из которого нельзя было ничего понять.

В январе нового года она начала приходить в себя, но была настолько слаба, что лишь грустно улыбалась в ответ на вопросы и ничего не говорила. Значительно позже, когда под действием сильных лекарств, внимания врачей и благодаря сохранившимся ещё силам молодого организма, Настенька стала постепенно выздоравливать, приходившие к ней постоянно навещать подружки рассказали в числе многочисленных новостей и о том, что Вадим, которого она знала, попал в пьяную драку и умер.

Настенька не увязала это сообщение с тем католическим рождественским вечером, полагая, что речь шла о другой вечеринке и потому, продолжая стремиться быть мастером высшего искусства — казаться улыбчивой и простой, как у Есенина в поэме, она не подала виду, что сообщение о смерти Вадима могло её сильно взволновать.

Девочки весело щебетали, пытаясь развеселить Настеньку, но она лишь слабо улыбалась в ответ. Однако, как только они ушли, Настенька вдруг задрожала и, поднеся кулачки ко рту, закусила зубами пальцы. Уже несколько дней она мысленно рассуждала над тем, стоит ли вообще и каким образом можно будет отомстить обидчикам, и вот один из них, как она только что узнала, оказывается, сам успел уйти из жизни. То, что она была к этому причастна, даже не приходило ей в голову.

Всю эту ночь Настенька не могла уснуть, и на следующий день врач определил ухудшение состояния её здоровья и порекомендовал пациентке меньше волноваться, не думать о неприятностях. Но может ли раненая птица парить в облаках? Может ли сердце, только что задетое пулей, биться от радости? Может ли больная душа томиться от счастья? И могло ли сознание девушки, мечтавшей всю жизнь о светлой, настоящей, красивой любви, о радости бытия, связанного с жизнью для людей и ради них, оставаться прежним после града плевков во всё чистое, после этой катастрофической ночи предательства идеалов, ночи насилия, хамства и презрения ко всему, что казалось незыблемым, праведным?

Долго воде в колодце не оставаться кристально чистой, если вылить в него ушат зловонной грязи. Очень не просто успокоить страдающего душой человека. Тем не менее, пришло время, когда Настенька всё же поправилась и была выписана из больницы.

Вопрос с учёбой в институте решился однозначно — взяла академический отпуск. Чтобы не терять попусту время, пошла работать на телеграф сначала ученицей, а потом телеграфисткой. Телеграф приносил множество новостей, которые никого не радовали в этом году. Москва переживала изменения.

Январь для Ельцина выдался особенно напряжённым. Давно желанная вершина власти была теперь совсем близка. И как же ошибаются те, кто думают, что политикам легко живётся, что всё для них кем-то делается, а ключевые лица лишь пожинают плоды чьих-то трудов. Нет, чтобы взобраться на самый верх да стать на него ногой, нужно ой как много работать самому, ложиться попозже, вставать пораньше и бороться всё время, бороться без устали и с правыми и с левыми, и с теми, кого открыто называешь своими врагами, и с теми, кто думают, что являются его друзьями, бороться со всеми, но за себя.

Это как взбираться на горный пик. Пока подходишь к нему через лесистые холмы, речистые ущелья, сто потов сойдёт, но всё же не так трудно. А как очутишься у самого подножия пика с его манящей вершиной, глянешь на крутые склоны, где и зацепиться-то почти не за что, тогда только и понимаешь, что теперь вот понадобятся все твои силы, весь опыт и умение, вся воля, чтобы одолеть препятствие и оказаться-таки на самом Олимпе, где только и почувствуешь себя богом.

Январь был подготовкой к решающему подъёму. Тридцатого января Политбюро ЦК КПСС должно было рассмотреть итоги работы двадцать шестой конференции Московской городской партийной организации. И это крайне волновало Ельцина, но не потому, что его там могли ругать. Как раз напротив, ругать его ещё никто не собирался. Весь гнев на недостатки в работе московского аппарата необходимо было обрушить самому Ельцину, как новому секретарю, который всю работу будет вести по-новому. Стратегическая задача заключалась в том, чтобы показать всю пагубность работы аппарата бывшего секретаря Гришина, после чего и получить карт-бланш, то есть полное добро на замену его ставленников новыми людьми — людьми Ельцина, которые надолго станут верной опорой его и только его.

Это на производстве, на заводах и фабриках, где люди выполняют конкретные планы по количеству и качеству, трудно сказать, что, к примеру, такой-то токарь плохо работает, если его показатели лучше других, детали выпускаются им одна к одной без сучка и задоринки, как из автомата. Тут и хочешь, а не придерёшься.

Что же касается партийной работы, то тут любого сотрудника от самого маленького инструктора райкома, до самого большого секретаря ЦеКа легко можно за одно и то же либо представить к награде, либо снять навсегда с должности.

Такую особенность аппаратной работы опытный аппаратчик Ельцин знал прекрасно и пользовался ею весьма умело. Так что на январском разбирательстве в Кремле все неугодные ему работники аппарата горкома были представлены самым что ни на и есть неугоднейшим образом. И потому замена их в дальнейшем была делом техники нескольких дней, а в лучшем для них случае — нескольких недель.

Горбачёв, для которого Гришин и его команда стояли поперёк горла, поддерживал пока во всём своего, как он думал, человека Ельцина, и тот смело рубил с плеча. Так что ни связи, ни деньги, ни что другое не помогало остаться в кресле, если его решил вышибить из-под седока Ельцин. Летели одни головы, появлялись другие.

Отчётно-перевыборная конференция Московской городской партийной организации, как писали газеты, и затем подтвердило в своём постановлении Политбюро ЦК КПСС, прошла на высоком организационном и политическом уровне, в духе требований апрельского, в скобках тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, Пленума ЦК КПСС, отличалась деловитостью, обострённым отношением к недостаткам и упущениям в работе. Политбюро обратило внимание вновь избранного городского комитета партии на необходимость решительной перестройки стиля, форм и методов партийной работы, искоренения проявлений благодушия и парадности.

Обострённое отношение к недостаткам предшественников действительно было, а благодушие к ним и не предполагалось. Теперь ещё больше нужно было бить по их недостаткам. Прежде всего, нужно было найти компромат на самого Гришина, ну край как это было необходимо.

Конечно, легко сказать, что работа горкома развалена, кадры подобраны плохо и так далее. Давно испытанный приём. Но вот беда, обязательно закричат его соратники, что Виктор Васильевич ни много ни мало, а сорок пять лет на партийной работе, из коих восемнадцать лет руководит главным горкомом страны. Это о чём-то говорит. Тут трудно будет спорить. А найдись какая-нибудь пусть махонькая махинация с прикарманиванием долларов, квартир, дач или чего другого, так такой шум можно было бы поднять и так возвыситься в глазах москвичей, что авторитет Ельцина сразу бы взлетел, если не выше Горбачёва, то по крайней мере рядом.

Однако то ли слишком хитрым оказался Гришин и потому все улики против него своевременно уничтожались, то ли действительно не замешивал себя, проявляя честность и принципиальность, но найти доказательства получения взяток или совершения неблаговидных сделок при всей тщательности поисков никак не удавалось.

Пришлось ограничиваться безошибочными партийными обвинениями. И не важно как на самом деле работал тот или иной помощник Гришина, хороший он был сотрудник или плохой, честный или взяточник, но все они были убраны из аппарата в первую очередь только потому, что были людьми Гришина. Ельцину нужна была своя команда. Пользуясь словами классика литературы «торг тут был неуместен». И, если людей предшественника новый босс называл подхалимами и угодниками, за что вроде бы и изгонял их со своего пути, то тех кто теперь угодничал перед ним и ему подхалимничал, он называл друзьями и пока ещё товарищами.

Разумеется, всем коммунистам да и беспартийным известно было, что согласно устава партии руководящие лица избираются демократически путём тайного голосования. Но Ельцину, как никому другому, известно было и то, что этот принцип существовал лишь на бумаге, фактически же ключевые фигуры назначаются и лишь формально проводятся через голосование. Потому члены бюро горкома, секретари райкомов партии быстренько менялись по мановению всевластной руки Ельцина, которому пока не выгодно было говорить о демократии и свободных настоящих выборах на альтернативной основе. Всё это появится позже, а пока к чёрту старого председателя Моссовета, к чёрту опытных секретарей горкома, к дьяволу прежнего начальника управления КГБ — везде нужны свои люди.

И в первую очередь, да-да в первейшую — поставить своих людей во главе печатных изданий. Очень нужно, чтобы вся печать писала как можно больше плохого о прошлом и особенно настоящем. Чем хуже будет выглядеть в глазах читателей настоящее, тем лучше будет казаться перспектива будущих изменений и появление новых людей.

Поставил, например, главным редактором газеты «Московская Правда» Полторанина, и вот появляется прекрасная статья на злобу дня «Кареты у подъезда», где смело рассказывается о персональных машинах больших московских начальников. Какой же огромный шум она вызвала. Не только московские обыватели, а во всей стране с возмущением читали о том, как тому или иному функционеру подают к подъезду машину по первому его звонку. «Ах, какие они гады — эти партократчики, — выходил из себя обыватель. — Подумать только, мы тут в автобусах, трамваях да электричках давимся, а они наши народные деньги на персональные автомобили с личными водителями тратят».

Было бы смешно говорить, что до появления этой статьи никто ничего не знал о персональном транспорте начальства. Лет за тридцать до этого, когда старенькие ЗИМы ещё не были заменены на мощные новые ЗИЛы, а послевоенная советская бюрократия только-только набирала силы, уже тогда пелись частушки о начальнике конторы Главсметана, купившем на деньги конторы себе дом из восьми комнат, мебель и ЗИМ, на котором возил жену по магазинам, за что был в конце концов снят с работы и лишён всего после появления в печати фельетона. Известно было обывателю и то, что в развитых капиталистических странах, до уровня которых все стремятся дойти, наличие личного автомобиля является просто жизненной необходимостью. Но сопоставить эти факты и сделать вывод о том, что не за персональные машины у руководства следует его ругать, а за отсутствие личных у всех остальных людей. Но последнее было вполне понятно: промышленность страны ещё не в состоянии выпускать столько легковых машин, чтобы обеспечить каждого дешёвым личным транспортом. Потому ведь и пошли по пути развития общественного транспорта, что это было дешевле и выгоднее в конкретный период времени.

И Ельцин и Полторанин прекрасно понимали азбучные истины советской экономики и не раз сами объясняли своим подчинённым суть этого вопроса, но то было раньше, когда не шла борьба по-крупному. Теперь же курс резко изменился. Если раньше вся пресса старалась убедить людей в том, что Москва не сразу строилась и без труда не выловишь рыбку из пруда, а стало быть, нужно упорно работать для постепенного улучшения жизни, поскольку благополучие само по себе не приходит, то теперь предлагалось показать народу всю неприглядность его сегодняшней жизни, подводя постепенно к мысли о том, что нынешнее руководство страны да и вся система ведут людей не туда.

Секретарю Московского горкома партии Ельцину невозможно было не знать, что сам он ежедневно спешит через всю Москву, останавливая всё движение, летя на своём радиофицированном ЗИЛе с одного совещания на другое, что без этого никак нельзя было успеть всюду, где необходимо было присутствие крупного партийного руководителя. Он это хорошо знал, как и то, что об этом не должны были сегодня говорить другие. Для этих самых других пошла байка по Москве, будто новый секретарь горкома расхаживает по улицам столицы пешком, заходит в магазины, стоит в очередях и к своему удивлению не получает куска дефицитной телятины, которую по его сведениям в магазин завезли совсем недавно. Рассказывают при этом, кто пострадал за сокрытие мяса от покупателей и что вроде бы после этого дефицит в магазине появился. О том, что в других сотнях и тысячах магазинов от этого ничего не изменилось, никто ничего не говорил.

Впрочем, это не он первым изобрёл такое средство приобретения популярости. В маленьком южном городке Ялте, где покойному ныне Генсеку Никите Хрущёву, когда он ещё не был широко известен по портретам, довелось отдыхать в своём правительственном санатории. В перерывах между процедурами отдыха он тоже посещал магазины портового городка и в ответ на грубое обращение продавца к незнакомому ей покупателю неожиданно спрашивал:

— Что это вы так разговариваете? А вы знаете, кто я? Я Хрущёв.

Бедная проштрафившаяся продавщица, наверное, при этом падала в обморок, услыхав столь знаменитую фамилию, рядом с которой в подтверждение сказанного вырастали, как из-под земли, городские власти с многозначительными увольняющими с работы взглядами на лицах.

Тогда это очень радовало обывателей, страдавших иногда от подобного хамства продавщиц, на которое они сами не могли ответить ни своим бедным авторитетом, ни чем либо иным. Так что слух об этом факте немедленно разносился по всему городу. Конечно, об этом вскоре забыли, давясь от смеха над кукурузными потугами Хрущёва и его грозными потрясаниями башмаком с международной трибуны. Зато Ельцин этого не забыл и перенимал опыт предшественника, тщательно продумывая каждую деталь.

Известно, между прочим, что Гитлер, готовясь к выступлению перед народом, репетировал совой знаменитый взмах руки перед зеркалом, что весьма помогло ему в завоевании популярности и власти.

Другая байка пошла о том, что зарождающийся народный герой Ельцин ехал в трамвае весь долгий путь, чтобы проверить, как рабочий человек может успеть к началу смены на свой завод. То, что после этого на данном именно маршруте что-то изменилось, а в остальных местах очереди на остановках в ожидании трамваев, троллейбусов и автобусов нисколько не сократились, никем не обсуждалось, но факт появления секретаря горкома в общественном транспорте становился предметом разговоров.

Кто может усомниться в том, что добавить пару автобусов на маршрут, сняв их с других рейсов по приказу большого начальства значительно легче, чем решить проблему транспорта всего города, не говоря уж о целой стране? Но ведь новому боссу нужно было не решение проблем, а завоевание популярности. В лицо Ельцина, как некогда Хрущёва, знали ещё немногие, его душу не знал никто. Нужно было создать образ заступника народа, и он создавался.

Между тем, лишь единицы могли рассказать о том, как, будучи ещё секретарём Свердловского обкома партии, Ельцин уже проводил в жизнь будущие московские эксперименты. Только там это было полегче. Там он был полновластный хозяин и ему ничего не стоило однажды, готовя очередное крупное совещание, запретить руководителям всех рангов приезжать в областной центр на служебном транспорте. Всем пришлось ехать городским общественным автобусом, троллейбусом, трамваем, что и вызвало вполне естественно опоздание многих. Шума и смеха было много вокруг этого, но проблема транспорта в области тем самым не разрешилась, ибо и до этой истории всем было известно, что средств на снятие транспортных проблем не хватает и большой дефицит хороших водителей будет ещё долгие годы давать знать о себе.

Тем временем свои люди у Ельцина появляются в «Московском комсомольце», «Московских новостях», работающих на зарубеж, в еженедельнике «Аргументы и факты». Они первыми начинают серии публикаций, раскрывающих глаза обывательскому читателю на то, что в стране свирепствуют организованная преступность, наркомания, проституция, армейская дедовщина, беззаконие.

Система взглядов, укоренившаяся за десятилетия советской власти, привыкшая не выносить сор из избы, дабы не радовать им своих противников, приученная гордо нести своё знамя, пусть даже ступая босыми ногами по земле, привычная система говорить при народе, что всё хорошо, а в тиши кабинетов распекать за допущенные промахи, эта система не могла принять возникшее неожиданно прямо противоположное направление открытой для всех печати.

Нет, это не значит, что в прежние времена не было критики вообще. Она была и часто нелицеприятной. Однако ей никогда не позволялось, во-первых, подниматься выше допустимого уровня. Районная печать не имела права ругать районное начальство, областная — областное, центральная — руководство страны. Наоборот можно было. Поэтому, если хотели журить район, писали в областные газеты, область — в органы центральной печати, ну а выше вопрос ставился совсем иначе. Там была своя система критики и устранения недостатков, в которой массы почти не принимали никакого участия.

Во-вторых, никому не позволялось отдельно имевшиеся недостатки представлять в виде национальной трагедии и пугать этим население.

Начавшаяся же волна новой критики поразила прежде всего тем, что касалась и недвусмысленно святая святых — высшего партийного руководства. И элита власти взбудоражилась, возмущённо загрохотала: «Как так? До нас добрались? Кто позволил? Что это там за Полторанин выискался? Убрать немедленно!» И хотели, как обычно, к ногтю человека за нахальство, да, может, в Сибирь-матушку, ан не произошло, не получилось. Что ж такое?

А всё было почти просто. На пути карающего, не знавшего ранее промахов, меча партийной морали вдруг появился выскочка Ельцин и весьма твёрдо мрачным голосом чуть с хрипотцой заявил: «Не трожьте Полторанина». И дал понять: «Это мой кадр».

«Да ты-то кто?» — хотели, было, цыкнуть на него старые партийные зубры. — «Пришёл из глубинки, туда можешь и кануть навечно. Тоже ещё шишка на ровном месте».

Но за этой шишкой твёрдо встал Горбачёв, а за ним стоял ещё кто-то, и Полторанина не тронули, как затем и других смельчаков под крылом Ельцина.

Жаждавшие свободы пера и крови ради приобретения славы журналисты возликовали. Можно ругать, можно крушить, можно бить всякого — вот где знаменитым-то станешь. А как же? Плохое слышится всегда лучше хорошего. Похвалил кого-то большой красивой статьёй — прочтут люди, порадуются и скоро забудут, так как и других таких хороших не так мало, да и читатель себя тоже считает не хуже. Другое дело, когда ругаешь того, кого все считали хорошим. Тут не забудут ни того, кого обругали, ни автора. Вот и придёт слава, даже если обругал неправильно и потом выяснится, что совсем не того, кого надо было.

И как же хорошо драться, когда за твоей спиной такая мощная фигура, как Ельцин.

Тут вспоминается хороший старый анекдот из научной серии. Пришёл как-то заяц защищать кандидатскую диссертацию на тему: «Как быстро можно содрать шкуру с лесного зверя». Долго приводил расчёты, делал выводы. Когда закончил, стали звери задавать вопросы.

Лиса первая поинтересовалась, за сколько минут можно снять с неё шкуру. Заяц не растерялся, спокойно подошёл к лисе, замерил лапами примерно её рост и сказал, что минуты три хватит. Лиса говорит зайцу:

— А ну давай выйдем, косой.

Вышли они и через три минуты заяц появляется в дверях аудитории со шкурой лисы в руках.

Тогда волк спрашивает, сколько на него времени уйдёт. Заяц опять подходит, измеряет рост волка и говорит, что минут пять на него потребуется. Разъярённый волк щёлкнул зубами и тоже предложил выйти. Через пять минут заяц внёс на спине шкуру волка.

Теперь уже председатель комиссии медведь не выдержал и рявкнул:

— А с меня, заяц, за сколько минут можно шкуру содрать? Может тоже выйдем?

Заяц и тут не испугался и спокойно ответил:

— Вы, Михаил Иваныч, большой. Вас полчаса придётся обрабатывать.

Вышли вдвоём, а ровно через тридцать минут входит заяц и с трудом тащит в дверь за собой шкуру медведя.

Звери ошарашены способностями зайца, но тут в дверь просовывается голова льва и раздаётся зычное рычание:

— У кого ещё есть вопросы к моему диссертанту?

Вопросов после этого, естественно, больше не было.

И вот, как в анекдоте, многие зайцы кинулись критиковать, чувствуя за собой поддержку льва. Многие поверили, что Ельцин действительно борец за справедливость, борец за правду. Никто из них не догадывался, что все они мишура для их босса, что их руками ведётся лишь одна борьба — с властью за власть. У власти пока стоял Горбачёв.

Снова Москва 1986 года

О, мой терпеливый неутомимый читатель. Я сам закрутился в этих событиях, носясь по странам и континентам, попадая в разные годы, и чуть было не забыл о своём собеседнике, который тоже немало испытал в то же нелёгкое для всех время, даже не предполагая, что впереди ждут ещё более трудные времена. А между тем приятно и полезно побеседовать с умным человеком, что я и собираюсь сейчас сделать, чтобы немного отдохнуть, собраться с силами и получить поддержку от мыслящего читателя.

Нет, я не подлизываюсь и не подхваливаю моего читателя подобно кукушке, которая хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку. Я реалист и позволяю иногда спросить себя: «Ну что ты сам думаешь, будет ли всякий читать твои истории?» И тут же себе сам отвечаю: «Всякий не будет. Но тот, кто хочет что-то в этой жизни сделать полезное для других, тот, у кого душа болит за всё происходящее в мире, кто сам упадёт, но друга удержит от падения, кто не только не хочет, но и не может быть равнодушным, словом, умный читатель, он наверняка отодвинет в сторону все миллионы высыпавшихся на прилавки дешёвых выдуманных историй о душещипательных холодящих души убийствах и насилиях, чтобы погрузить себя в мир правды жизни, тот мир, которому нужно и ещё пока можно помочь».

Мне очень жаль мою Настеньку, и так хотелось, чтобы судьба её складывалась счастливее, но, что делать, если жизнь нас не спрашивает ни о чём, а ставит перед свершившимся фактом?

Солнце огибает парадоксально землю, заходя и выходя по кругу, когда на самом деле это мы с землёй носимся вокруг солнца и не можем остановиться. А и само солнце оказывается песчинка в огромном мире галактики и жителями других галактик вовсе не замечается, потому что все они, эти миллионы галактик может быть есть ни что иное, как молекулы или тельца кровеносной системы другого более гигантского организма, который сам живёт в ещё большем океане жизни, не подозревая о возможном существовании в его теле микроскопического создания — земли с её супер микроскопическими судьбами, которые одни портят эту землю, другие стараются её сохранить.

Он, этот сверх гигант для землян, в своём мире букашка и тоже занят решением своих собственных проблем и может даже чихнёт с досады. И тогда земля, оторвавшись вдруг от кровеносного сосудика, вместе с другими микробами вырвется на свободу в открытое пространство, продолжая всё так же вращаться вокруг солнца, а люди ничего не заметят. Вот ведь ужас!

Для кого-то Земля с миллиардами жизней пролетела незамеченной, а мы тут с вами беспокоимся об одной Настеньке. Стоит ли? А давайте подумаем?

Хорошо, пусть жизнь нашей планеты или галактики только мгновение чиха чьей-то другой огромной жизни. Пусть мы ничто и никакого не имеем значения. Так давайте ляжем все и сразу умрём.

Ан не видно желающих. Потому как любой скажет:

— Пусть жизнь будет мигом, но самым прекрасным.

То-то и оно. Сделать этот миг нашей жизни прекрасным и является назначением каждого, кто явился в этот мир. А родился бы ты в другой галактике, был бы тем самым гигантским организмом с землёй в кровеносном сосудике, то и там было бы то же предназначение, ибо нет более высокой цели у всего существующего, чем совершенствовать, улучшая, природу. А потому и жизнь Настеньки, и жизнь всего окружающего для нас представляет большущий интерес, поскольку позволит нам задуматься и может даже понять, что можно сделать и как для превращения её и нашей с вами жизни в прекрасный миг на Земле.

Это только благое пожелание, — с сожалением вздохнёт мой любимый читатель. Да, но кто не желает, тот не делает.

Возвратимся всё-таки к Настеньке. Тяжело она пережила трагедию рождественской ночи, но жизнь не кончилась. Родители, прервав служебную загранкомандировку досрочно, прилетели в Москву спасать свою дочь и находились теперь всё время рядом. Только им трудно теперь было понять свою любимицу, трудно было вызвать её на откровенный разговор. Бабушка, считая себя опытным педагогом, неотлагательно прерывала всякие беседы с Настенькой, как только видела, что внучка начинает волноваться, не желая говорить о случившемся.

Может быть, Татьяна Васильевна была неправа. Возможно, Настеньке стало бы значительно легче, если бы она в конце концов разрыдалась, уткнувшись в папины колени, не сдерживая силой слёзы, не зажимая себя в тиски страшных воспоминаний, не борясь с ними сама внутри себя, а рассыпав их горохом слов горьких обидных порой для окружающих и любящих, но облегчающих душу, выбрасывая со словами кусочки заржавевшего горя.

Так не произошло. Настенька замыкалась всё больше и больше, уходя в книги, не обретая новых друзей на работе, радуясь всё меньше и меньше появлению подруг Наташи и Вики, которым, конечно, невозможно было болтать долго по пустякам даже и о факультетских новостях и о впечатлениях Настеньки от её работы. Они учились в институте иностранных языков, а Настеньке хорошо было знакомо, какими муравьями-тружениками должны быть там студенты.

Вскоре после выхода из больницы Настенька почувствовала, что не переносит резкие запахи. От них начинало тошнить. Одна из новых знакомых телеграфисток, заметив реакцию Настеньки на открытый пузырёк лака для ногтей, заметила подозрительно:

— Ты случайно не беременна? Пришлось обратиться к врачу и подозрение подтвердилось.

Опять в голове пронеслись мысли о предполагаемом отце ребёнка, но решение теперь было принято бесповоротное — аборт. Сложность заключалась в том, что ей не хотелось никому говорить о случившемся, а врать Настенька не умела. Она понимала опасность нахождения врача на стороне, который может взять большие деньги и в то же время сделать что-то не совсем так как надо, что вызовет осложнения в будущем. Знала, что нужен муж, который взял бы на себя решение об операции. Нужно было два-три дня отпуска на работе, где ей ничего пока не было положено в связи с отсутствием стажа работы. Но делать что-то надо было срочно, пока не прошло три месяца беременности, когда будет уже опасно, да пока не все заметили, пока удавалось скрывать состояние. Настенька паниковала.

В это время из Ялты приехал в очередную командировку Володя и по обыкновению явился в тот же день к Настеньке с букетом самых первых февральских крымских подснежников. Он приехал утренним поездом, забежал к себе домой на Арбат и потом пошёл на Ржевский переулок без предварительного телефонного звонка, надеясь на удачу. И она, эта удача, была.

Настенька только что пришла домой после смены. Родители оказались на работе, а бабушка с дедушкой пошли на Калининский по магазинам. Так что сюрприз появления Володи стопроцентно вышел для Настеньки. Услыхав певучий соловьиный звонок, она раскрыла дверь, увидела прямо перед собой протянутый букет белоснежных подснежников, за которым не могло спрятаться круглое смеющееся лицо Володи, и вдруг неожиданно для себя разрыдалась.

Растерянно Володя вошёл в прихожую, закрыл за собой дверь, а Настенька, оторвала руки от плачущего лица, выхватила букет из рук своего школьного товарища и убежала к себе в комнату, откуда продолжали доноситься всхлипывания пока ничего не понимающий юноша снимал пальто, ботинки и по обыкновению без тапочек в носках шёл к Настеньке.

Когда он появился в комнате, Настенька почти справилась с собой, посадила Володю на диван, взяла маленькую вазочку для цветов и вышла наполнить её водой. Вернувшись, рассказала неожиданному гостю всё за исключением того, что насильников было трое. Сказала только, что не знает, как это произошло, потому что и правда ей всё ещё казалось, что, может, каких-то моментов не было на самом деле, а лишь привиделось. Рассказала и о том, что Вадим погиб в какой-то драке.

Володя предложил не делать никакой операции, так как, по его мнению, всякое операционное вмешательство может иметь негативные последствия для организма, тут же признался, что не только согласен выступить в роли отца ребёнка, но и вообще давно любит Настеньку и хочет жениться на ней.

Давно успокоившаяся Настенька стала обычной сильной и бескомпромисной, какой Володя и знал её и к какой боялся приставать со своими признаниями в любви всё это время.

— Мой милый Володя, — сказала Настенька в ответ на его признания, — я всегда знала, что ты добрый и благородный парень. Понимаю, что ты сейчас готов пожертвовать всем, чтобы спасти меня, но я не могу принять и не хочу никаких жертв.

— Да какие жертвы? — умоляюще произнёс Володя и опустился на колени перед Настенькой, сидящей в кресле. Осторожно положив руки на её колени, он стал просить её выйти за него замуж. — Ты пойми, — убеждал он её, — я всегда любил тебя. Ну, дурак был, что боялся сказать об этом. Это не жертва, Настюша. Ты сделаешь меня счастливым. Я очень прошу тебя.

— Спасибо тебе, Володя, — ответила Настенька, снимая аккуратно с колен руки Володи и оставляя их в своих ладонях. — Сейчас тебе трудно соображать. Ты в аспирантуре. Ты должен стать учёным. Не можешь ты бросать учёбу. Я не могу к тебе приехать в Ялту, хоть и хотела бы. Так что не судьба пока и не будем больше на эту тему, извини. Я сильно отстаю от тебя в развитии. Давай, подождём немного, пока догоню.

Володя вспомнил, как после школы сразу поступил в Симферопольский сельскохозяйственный институт, а не в Московскую сельхозакадемию потому, что отец его работал в ВАСХНИЛе, то есть Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина, был доктором наук, членом корреспондентом и, как думал Володя, будет постоянным предметом обсуждений, если он поступит учиться в Москве, поэтому поехал в Крым и, словно в шутку, звал с собой Настеньку. Но она как раз наоборот хотела учиться в Москве там же, где училась её сестра Вера, однако два года не могла пройти по конкурсу, и лишь на третий год, сдав все экзамены на отлично и имея уже двухлетний рабочий стаж, наконец, попала на факультет переводчиков, куда принимали в основном мальчишек, почему и трудно было поступить Настеньке. Но она была очень упрямой.

С Настенькой трудно было спорить, и Володя согласился со всеми её доводами. Он пошёл с Настенькой в больницу, не говоря ничего ни её, ни его родным. Рождение ребёнка было предотвращено, а Володя через некоторое время уехал в свой «Магарач» — так назывался научно-исследовательский институт, в котором он учился в аспирантуре, но перед отъездом продолжал говорить о своей любви и оставил предложение жениться открытым для Настеньки в любое время.

Именно в эти дни проходили заседания исторического двадцать седьмого съезда коммунистической партии, на котором принимались новая редакция программы и новый устав коммунистической партии Советского Союза. На этом съезде славу коммунистической партии и социалистическому строю воспевали в своём докладе Горбачёв и в плановом выступлении Ельцин.

А в стране вскоре произошла трагедия, ставшая первой в последовавшей вслед за ней цепи других трагедий. Двадцать четвёртого апреля на заседании Политбюро обсуждались итоги Всесоюзного коммунистического субботника, а двадцать шестого апреля в Центральный Комитет КПСС поступило чрезвычайное сообщение:

«При выводе энергоблока Чернобыльской АЭС в плановый ремонт в час ночи двадцать одну минуту произошёл взрыв в верхней части реакторного отделения. В три часа тридцать минут возгорание было ликвидировано. По мнению третьего Главного управления при Минздраве СССР принятие специальных мер, в том числе эвакуации населения из города не требуется».

Сообщение подписал заместитель министра энергетики Макохин.

На фоне этой оптимистичной информации высокого должностного лица чудовищно выглядели выводы правительственной комиссии о причинах и последствиях аварии, доложенные Центральному Комитету партии девятнадцатого июля:

«Установлено, что авария произошла из-за целого ряда допущенных работниками этой электростанции грубых нарушений правил эксплуатации реакторных установок. На четвёртом энергоблоке при выводе его на плановый ремонт в ночное время проводились эксперименты, связанные с исследованием режимов работы турбогенераторов (без согласования и без надлежащего контроля за безопасностью)».

Безответственность и халатность, недисциплинированность привели к тяжёлым последствиям. В результате аварии погибли двадцать восемь человек, нанесен ущерб здоровью многих людей. Проведено медицинское обследование нескольких сотен тысяч человек. Диагноз лучевой болезни в настоящее время установлен у двухсот трёх человек, из них тридцать человек проходят курс лечения в стационарных условиях. Разрушение реактора привело к загрязнению территории вокруг станции на площади около одной тысячи квадратных километров. Здесь выведены из оборота сельскохозяйственные угодья, остановлена работа предприятий, строек и других организаций. Прямые потери составляют около двух миллиардов рублей. Исключён из партии бывший директор атомной электростанции Брюханов, снят с работы председатель Госатомэнергонадзора Кулов, заместитель министра энергетики Шашарин, первый заместитель министра среднего машиностроения Мешков, заместитель директора научно-исследовательского и конструкторского института Емельянов.

Однако ни в постановлении ЦеКа, ни в других документах по Чернобыльской аварии не упоминалось, что за семь лет до случившегося, ещё во время строительства этой злополучной электростанции в Политбюро Центрального Комитета партии поступила записка председателя Комитета государственной безопасности Юрия Владимировича Андропова, в которой говорилось:

«По имеющимся в КГБ данным на отдельных участках строительства Чернобыльской атомной электростанции имеют место нарушения технологии ведения строительных и монтажных работ, что может привести к авариям и несчастным случаям».

В связи с этим у меня, дорогой читатель, возникает для начала два вопроса. Первый совершенно абстрактный — писало ли когда-нибудь Центральное разведывательное управление Соединённых Штатов Америки подобного характера записки своим президентам? И второй, более близкий нам — какова была реакция Михаила Сергеевича Горбачёва, работавшего к тому времени уже год секретарём ЦК КПСС, на предупреждение председателя Комитета госбезопасности? Ну, это я так спрашиваю, а про по, то есть между прочим.

Весь мир гудел по поводу Чернобыльской аварии, ибо неподвластные никому ветры, воды рек, ручьёв, талых снегов, весенних дождей и градов разносили во все стороны мельчайшие, до нельзя, песчинки, источающие смертельную для всего живого радиацию. Одни люди уже умирали от неё, другие только начинали чувствовать её губительное действие и мчались в больницы с мольбами сделать хоть что-нибудь для продления их сокращающейся на глазах жизни.

Телеграфные агентства всего мира начинали сообщения с новостей из Чернобыля. По стране создавались фонды пострадавшим во время трагедии. Добровольцы записывались для отправки в район аварии спасать людей, скот, землю, строить дамбы, сносить заражённую почву, возводить новые здания в безопасных районах.

Политбюро сохраняло спокойствие и деловую обстановку в своих стенах, как обычно собираясь раз в неделю для решения наиболее важных государственных вопросов.

Восьмого мая оно обсуждало меры по коренному повышению качества выпускаемой в стране продукции. Определило направления увеличения производства роторных и роторно-конвейерных линий, для чего должны были быть привлечены все ведущие машиностроительные ведомства. Обсуждено предложение Ленинградского обкома КПСС по ускоренному техническому перевооружению промышленных предприятий отрасли. Затем рассмотрело сообщение правительственной комиссии о ходе работ по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС.

Через неделю пятнадцатого мая оно рассмотрело вопрос о коренном улучшении использования сырьевых, топливно-энергетических и других материальных ресурсов в условиях интенсивного развития экономики СССР в тысяча девятьсот восемьдесят шестом тире девяностые годы и на период до двухтысячного года. Далеко смотрело Политбюро в этом вопросе. На этом же заседании были одобрены меры по развитию коллективного садоводства и огородничества, обеспечению прироста садовых участков в коллективных садах. Заслушали сообщение товарища Ельцина об участии делегации КПСС в восьмом съезде Германской коммунистической партии и товарища Зимянина о поездке делегации Верховного Совета СССР в Польскую Народную Республику.

Не менее важным в этом смысле было и заседание Политбюро двадцать второго мая, где поднимался вопрос о развёртывании Всесоюзного социалистического соревнования за успешное выполнение заданий двенадцатой пятилетки, одобрялись предложения о создании в стране центра по информатике и электронике, на который возложили проведение исследований по определяющим направлениям в области вычислительной техники, а так же комплексное решение вопросов создания для народного хозяйства перспективных электронных вычислительных машин, изделий электронной техники, оборудования и материалов. Тогда же рассмотрели сообщение Центрального статистического управления СССР о ходе работы по сокращению государственной статистической отчетности, обязательной для предприятий и организаций всех отраслей народного хозяйства. В сообщении отмечалось, что общий объём отчётности уменьшился примерно в два раза. А сколько появилось новых бланков? Сколько старых пошло в макулатуру? Сколько отчётов пришлось переделывать?

Только двадцать девятого мая очередное еженедельное заседание Политбюро началось с рассмотрения состояния дел по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской атомной электростанции.

Я предложил столь подробные описания повесток дня заседаний правящей верхушки лишь для того, чтобы мой умный, всё понимающий читатель мог попробовать самостоятельно разобраться в словесной шелухе, высыпавшейся из важных портфелей заседавших. Эта же шелуха засыпала потом уши слушателей радио и телевидения, застилала глаза читателей газет и журналов. На фоне этой шелухи, из которой трудно было выудить зерно, полезное для жизни, рекламные публикации о чиновниках и бюрократах, которые своими действиями мешали конкретно Ельцину или его пособникам, возникали на страницах газет революционными гранатами, взрывавшими застоявшиеся души москвичей.

Мне же хотелось рассказать о другом. Настенька, конечно, возмущалась вместе со всеми событиями в Чернобыле, вернее тем, что не смотря на кричавшую со всех сторон «гласность», вопреки широкому употреблению этого слова всеми, кому было не лень, каждый день можно было услышать или прочитать новую информацию о Чернобыле, которую оказывается можно и надо было узнать раньше и только тогда дела бы шли лучше.

Как и все Настенька отработала день бесплатно в пользу Чернобыля. Вместе с другими опускала рубль, пять или десять в многочисленные ящики с узкими прорезями для сдачи в благотворительный фонд помощи жертвам Чернобыльской трагедии, чтобы потом узнавать, как много прилипло к этим деньгам деятелей, обрадованных новой возможности поживиться за чужой счёт. Но фонды эти росли и ширились, каждый стараясь доказать, что именно он в отличие от всех остальных собранные деньги передаст из рук в руки тому кому нужно.

Настеньку поражало, что государство, которое, несомненно, виновно в происшедшей трагедии, не считает нужным полностью взять финансовое обеспечение пострадавших, перераспределив имеющиеся в его распоряжении средства должным образом. Она не разбиралась в экономике как сосед Николай Семёнович, но была уверена, что в социалистическом обществе государство обязано распоряжаться расходами так, чтобы не давать возможности преступным или склонным к преступлениям элементам развивать свою активность. Создание благотворительных фондов как раз шло вразрез с её представлениями. И это было непонятно.

Непонятным казалось распределение продовольственных товаров по предприятиям. В магазинах не хватало продуктов. Почти за любым товаром выстраивались огромные очереди. В одном магазине появлялось масло, и все бросались туда. В другом — выбрасывали на прилавок сахар, и другие толпы кидались к этому магазину. Для улучшения обеспечения продовольствием населения придумали выдачу по заказам. Все предприятия Москвы были закреплены за отдельными универсамами или универмагами. Продукты, поступающие в магазин, расфасовывались или только распределялись на бумаге по закреплённым предприятиям, соответственно представленным и утверждённым спискам сотрудников этих предприятий.

Теперь сотни, если не тысячи, москвичей занимались почти ежедневно составлением и утверждением списков, путешествием в рабочее время в магазин, где следовало либо получить готовые пакеты с расфасованными работниками магазина продуктами, либо самим получать и затем раскладывать, а то и развешивать продукты каждому своему сотруднику. Естественно, что работа в дни получения заказов из магазина почти или полностью останавливалась, так как продукты каждому нужно было просмотреть, отправить домой с кем-то из родных, вызванных из дома по телефону, или же, если это было невозможно, положить часть скоро портящихся продуктов в холодильник в случае его наличия, а при отсутствии такового за окно или в любое другое место, где масло не так быстро растает, а мясо не скоро испортится.

Интересный феномен этого нововведения, быстро распространённого по всей стране, заключался в том, что теперь никто не мог, придя в магазин, возмущённо спросить, почему тот или иной товар отсутствует на прилавке, но имеется в подсобном помещении в большом количестве, как это делал Ельцин, создавая себе ауру народного защитника в начале года. Теперь вам всегда бы ответили, что товар этот для заказов по предприятиям или для инвалидов и участников Великой Отечественной войны. Не важно, что половина этого товара на самом деле ни в какие заказы не попадёт, а будет на них списана, поступая же фактически в руки зарождавшегося активно класса спекулянтов. Доказать теперь это было крайне трудно и не всем хотелось. Тем, кому хотелось, не удавалось.

Настенька внимательно читала прессу. Как наиболее грамотную среди телеграфисток, её назначили быть политинформатором, и она вынуждена была просматривать как можно больше и выбирать самое главное и интересное. Она не хотела, чтобы кто-то мог засыпать во время её выступления. Но информации, отбивающей охоту ко сну, было предостаточно.

В августе говорилось о развитии новых кооперативных форм производства на добровольной основе. Зазвучало слово кооператоры. Заговорили о возможности частных кооперативных предприятий.

Объявили конкурс на главный монумент страны — памятник Победы на Поклонной горе в Москве.

В Чёрном море возле Новороссийска по расхлябанности капитанов в считанные минуты затонул океанский лайнер «Адмирал Нахимов», столкнувшийся через несколько минут после выхода из порта с грузовым судном «Пётр Васёв». Заговорили о дисциплине.

Московские газеты писали о концепции развития Москвы на период до двухтысячного года.

Сообщалось об октябрьской встрече Горбачёва с Рейганом в Рейкьявике.

Ежедневно обсуждалось во всей прессе и по телерадиовещательным каналам пока, наконец, не был принят Закон СССР об индивидуальной трудовой деятельности. Потенциальные спекулянты начали торжествовать победу, справедливо полагая, что теперь легко причислят себя к категории мастеров ручных дел, которые и раньше не пропадали, сдавая свои изделия в продажу через творческие объединения, кооперативы, товарищеские общества. Спекулянтам было труднее, ибо сами они не изготавливали, а перепродавали, пользуясь дефицитом, который зачастую и создавался для них. Но такая деятельность была долгое время вне закона. Ещё Сталин на восемнадцатом съезде партии торжественно объявил под бурные овации зала, что со спекуляцией в стране покончено. Теперь можно было сказать, но менее или совсем не торжественно, что спекуляция снова вводилась. А народ-то её не любил и не любит.

Ещё большую радость не просто спекулянтам, а таким же деятелям, но более широкого масштаба доставило решение о создании и развитии деятельности в СССР совместных предприятий и объединений с участием советских и иностранных организаций и фирм. Получал добро на ввоз в страну иностранный частный капитал. То, с чем боролись в семнадцатом революционеры, начинало победные шаги в восемьдесят шестом, но пока очень осторожно. Зубы частников уже скрипели, но ещё не грызли и не рвали по частям тело социалистического государства.

Так завершался год тысяча девятьсот восемьдесят шестой, переходя в следующий плавно, незаметно, но по обыкновению с шумными ночными застольями, где к удивлению всех, не смотря на пустеющие постепенно прилавки магазинов, столы продолжали ещё ломиться от обилия искусно разукрашенных закусок, томных молочных поросят, мочёных и печёных яблок, дымящихся пирогов с капустой, сверкающих белизной кремовых тортов и прочей снеди, предназначенной для долгого пирования у новогодней ёлки. Год завершался звоном бокалов, переходя с шампанским, винами, водками, песнями и плясками в неожиданный во многих аспектах тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год.

Страна 1987 года

К концу уходящего года многие уже начинали понимать, что болтовня Горбачёва только болтовнёй и оставалась, противореча на всех углах осуществлявшимся переменам, когда наперекор долгому славословию социализму и его незыблемым устоям начался пока ещё медленный крен в сторону капитализма, лидер которого Соединённые Штаты Америки готовились в наступившем году широко праздновать двухсотлетний юбилей Конституции, принятой семнадцатого сентября одна тысяча семьсот восемьдесят седьмого года.

Парадоксальное совпадение этого года можно было явно заметить в том, что всего через месяц и двадцать дней после столь знаменательного для капиталистической державы юбилея, другая, не менее сильная держава — коммунистическая готовилась отмечать не менее торжественно свой собственный, можно сказать, юношеский в сравнении с Америкой, семидесятилетний юбилей Октябрьской революции, когда народ России выступил с твёрдой решимостью действительно стать могильщиком капитала, провозгласив свободу, равенство и братство на всей земле.

Парадокс совпадений заключался и в том, что странно готовились обе страны к своим юбилеям. У обеих был общим внешний антураж.

В Советской России загодя объявили конкурсы и соревнования в честь предстоящего великого праздника. Тысячи и тысячи служащих писали характеристики на своих начальников и подчинённых, выдвигая одних на получение званий и орденов, других к медалям и почётным грамотам. Претенденты всё чаще посматривали на свои груди, предвкушая удовольствие от предстоящего прикрепления награды и готовя благодарственные речи о будто бы неожиданности такой чести. Готовились торжественные заседания и специально составлялись сценарии юбилейных торжественных концертов.

В Соединённых Штатах Америки соревнований на лучшего производственника не устраивали. Но гимны и славу Конституции пели повсюду, а в конце мая с самого Дня Поминовения начались по всей стране четырёхмесячные торжества, заполненные различного рода фестивалями, костюмированными шествиями, концертами, ярмарками, фейерверками. Всюду звучали первые слова Конституции «Мы, народ Соединённых Штатов…».

Но в той же самой Америке, в том же мае перед началом марафона торжественных празднеств спикер палаты представителей Конгресса США господин Джеймс Райт резко выступил с обвинениями против президента Рональда Рейгана, говоря:

«— Конституция обязывает президента обеспечить точное соблюдение законов. Фактически в этом и состоит главный конституционный долг главы исполнительной власти. Законы — это не препятствия, которые нужно обходить, но инструмент официальной политики, которую следует претворять в жизнь, нравится это президенту или нет.

Между тем, становится всё очевиднее, что представители исполнительной власти систематически нарушали целый ряд законов США.

Можно оспаривать мудрость каких-то законов, не соглашаться с ними. Но это не даёт права их нарушать. Конституция ясно говорит, что все полномочия законодательной власти принадлежат конгрессу. И требует, чтобы президент обеспечил исполнение законов».

Что имел в виду Джеймс Райт? Какие нарушения законов?

Может быть, он подразумевал знаменитое «Филадельфийское сожжение», которое потрясло весь свободный народ Америки и миллионы людей далеко за её пределами, когда тринадцатого мая тысяча девятьсот восемьдесят пятого года полиция Филадельфии расстреливала из автоматического оружия дом под номером шесть тысяч двести два двадцать один на Осэдж-авеню? Вся Америка, предупреждённая заранее, прилипала к стеклянным светящимся фарам телевизоров, впаялась изумлённым сознанием в прямой репортаж штурма дома, в котором не было террористов, не находились заложники, не прятались злостные торговцы наркотиками. Этим Америку удивить было трудно.

Но в обычном доме жили обычные американцы, только чернокожие и ставшие по несчастью членами радикальной негритянской организации «Движение», которая не давала покоя белокожим правителям города своими выступлениями за конституционные права. Их расстреливали на виду у всей Америки и наконец сбросили с полицейского вертолета, пролетевшего над самым домом, взрывное устройство, вырвавшее в небо дым и пламя.

Шестьдесят один дом сгорел в том пожаре. В негритянском огненном гетто погибло семеро взрослых и четверо детей.

Наверное, стрелявшие по неграм знали, что конституция, не менявшаяся в течение двух веков, была принята всего тринадцатью штатами тогдашней Америки и только белыми мужчинами-собственниками, составлявшими далеко не большую часть всего населения страны.

«Мы, народ Соединённых Штатов…»

Может быть, Джеймс Райт имел в виду, что к Конституции, состоявшей из семи частей, за два столетия приняли всего двадцать шесть поправок и только восемнадцатая из них по счёту дала право женщинам принимать участие в голосовании, что произошло лишь в двадцатом году нашего столетия, когда невозможно было уже устоять против яркого примера эмансипированного советского государства? И, тем не менее, до сих пор женщины Америки получают шестьдесят процентов зарплаты мужчин за одинаковую работу.

Или Джеймс Райт хотел напомнить о том, что в декабре тысяча девятьсот восемьдесят второго года нью-йоркский центр по конституционным правам представил в окружной суд Вашингтона иск по обвинению администрации США в деятельности, направленной на свержение сандинистского правительства Никарагуа?

Центр квалифицировал эту деятельность как противоречащую конституции США. Через два года тот же центр опубликовал заявление, в котором осудил пособничество Вашингтонской администрации бандам контрас в Никарагуа.

Хотел Джеймс Райт или нет сказать об этом, но всё это было, есть и не изменилось, не смотря на торжественные празднования двухсотлетнего юбилея американской конституции.

Не побеждала своих оппонентов и конституция Советского Союза, на которую начинали наваливаться все силы новой перестройки. Ругать в печати свою страну, ушедших из жизни лидеров, а заодно и принимавшиеся при их жизни законы, становилось делом престижным, как престижно было в Соединённых Штатах ругать живого президента. Однако этот факт уже нельзя было назвать совпадением и тем более пародоксальным.

Америка протискивалась в Советскую Россию сквозь толпы беснующихся в тяжёлом роке юнцов, вползала украдкой в щели, оставлявшиеся диссидентами, хлопавшими небрежно дверьми при расставании с Родиной, вдавливалась сквозь уши радиовещательными голосами, завлекала зелёненькими долларовыми купюрами, покупая проходы и проезды в страну, ненавидевшую капитал, обволакивала прохожих белыми майками с многозвёздными флагами Америки, натягивала на нижние части юных и не юных тел тугие джинсы с выделяющимися у самых выпуклых мест наклейками, на которых скачущие по прериям ковбои в широкополых шляпах или чернокожие индейцы с гребнями цветастых перьев рекламировали давно ушедшую в прошлое колониальную страну.

Правящая Америка, её всесильная верхушка, могла поздравить своего полномочного неофициального представителя в России с первыми победными шагами на пути превращения государственной собственности в частную.

На Руси всегда говорил народ: Пришла беда — отворяй ворота. Наряду с одним несчастьем надвигалось и другое, но так же незаметно, так же коварно, так же напористо и злобно.

Траектория СПИДа

В Гагаринском районном отделении госбезопасности начальник отделения начал очередное оперативное совещание как всегда сухо без преамбул и длинно, но тема оказалась совершенно новой:

— Вам известно из печати и по оперативной информации, что в США и некоторых других странах запада в последние годы свирепствует новая болезнь СПИД. Природа её пока не изучена. Но люди умирают, и врачи не могут спасти заболевшего. До сих пор нашей страны и нас с вами это не касалось, так как не было выявлено ни одного случая больного СПИДом в Советском Союзе. Однако причина может быть не в том, что у нас нет этой болезни, а в том, что наши врачи ещё не знакомы с этой штукой.

Два года назад у нас, правда, была принята программа борьбы со СПИДом, в связи с обнаружением у нас первого заражённого инфекцией, а летом того же года перед всемирным фестивалем молодёжи и студентов, о котором вы хорошо помните, поскольку он проходил в Москве, министерство здравоохранения издало приказ с целью информации наших врачей о СПИДе и мерах профилактики. Но наши специалисты тогда плохо ещё представляли себе, что это за зверь — СПИД, а потому и программа борьбы с ним практически не осуществлялась. Между тем, как мне сообщили вчера, уже сто тринадцать стран охвачено этой болезнью. Поэтому к нам приехали специалисты из других стран и начали помогать проводить медицинские осмотры. В результате, по имеющимся у меня сегодня сведениям, обнаружили одного, как нам сказали, заболевшего этой болезнью. К сожалению, это иностранец и из нашего района — аспирант МГУ.

Худой высокий полковник, который даже сидя казался стоящим, благодаря своей длинной прямой фигуре, внимательно посмотрел на собравшихся офицеров полуприщуренным взглядом глубоко посаженных глаз и заметил как бы в скобках:

— Я сказал «к сожалению» не потому, что мне было бы всё равно, если бы СПИД обнаружили в другом районе. Чувствую, что это такая зараза, которая нам всем не даст покоя. Но, к сожалению, нам первым надо начинать, когда почти ничего не известно. Лейтенант Поваров!

Молодой парень невысокого роста с короткой причёской, делавшей лицо ещё моложе и круглее по военному быстро поднялся и отчеканил:

— Слушаю, товарищ полковник.

— Сидите, — последовал немедленно приказ. — Вы только что пришли к нам, вот и принимайтесь за новое дело. Начните с врачей. Узнайте сначала всё об этой пакости, чем и как это нам грозит. Насколько я осведомлён, распространяется она половым путём. Стало быть, если этот аспирант любвеобильный, то не исключено, что многих уже заразил. Всех немедленно выявить. Но помните, что переспать с иностранцем не всегда преступление. Тут рубить с плеча не надо. Наша задача только найти цепочку распространения болезни и остановить её, если это возможно. За такой помощью к нам обратились.

Дело, прямо скажем, деликатное. Не каждый сознается, что был с иностранцем в интимной близости, потому нас и просят помочь. Не забудьте одну деталь. Возможно, СПИД распространяется только через мужчин, так как некоторые специалисты считают эту болезнь связанной с гомосексуализмом. Свяжитесь с министерством иностранных дел, с милицией, руководством МГУ и так далее. Словом, разберитесь и к концу недели доложите о результатах. Только…

Полковник сделал паузу и вдруг его крупный рот слегка раскрылся в улыбке, а довольно жёсткий обычно взгляд заметно смягчился:

— Олег Викторович, человек вы молодой и я хочу предостеречь вас от двух вещей. Во-первых, вдаваясь в подробности, не попадитесь сами на эту или другую гадость. И во-вторых, что не менее важно, не отбейте охоту у себя к женщинам, а то никогда не женитесь, а нам холостяки как-то ни к чему. Не все женщины такие, с какими вам придётся иметь дело в этой ситуации.

Офицеры рассмеялись, но полковник сразу посерьёзнел и сухо спросил:

— Лейтенант Поваров, задание ясно?

— Ясно, товарищ полковник.

— И поверьте, что дело это государственной важности. Нельзя допустить, чтоб люди умирали как мухи. От совещания освобождаю. Приступайте немедленно. Аспирант этот на днях покинет страну, так что поторопитесь из него выудить максимум информации. По всем вопросам обращайтесь к своему непосредственному начальнику. Нужна будет помощь — дадим.

Помощь потребовалась скоро. Круг контактов аспиранта МГУ Аль-Саида оказался очень велик. Впрочем, все в основном были известны. Некоторые специально направлялись для прощупывания иностранца самими органами, других легко можно было найти в его окружении. Но были и неизвестные, привязывавшиеся на улице. Не со всеми, конечно, Аль-Саид был в контакте. Но любовь к русским девушкам у него проявлялась довольно ярко. К мужчинам же он относился только как к деловым партнерам. Это определилось однозначно.

Сложность заключалась в том, что женщины, которых называл Аль-Саид в числе своих любовниц, оказывались часто весьма активными в использовании древнего искусства любви с целью заработка, а потому имели в своём активе и других партнёров.

Подозреваемые в заболевании проверялись врачами и всех спрашивали персонально о других связях, объясняя опасность сокрытия имён. Олег Поваров метался по Москве в разные концы города в поисках то одного, то другого. Любовные цепочки разветвлялись с необыкновенной скоростью. Пришлось подключать не только дополнительно людей своего управления, но и из других районов. Олег даже не представлял себе, что так много людей изменяют друг другу, и так много любят скрытую любовь.

Самому Олегу не довелось ещё влюбиться. После школы почти сразу ушёл в армию, затем в училище комитета безопасности. Постоянных знакомых девушек не удавалось завести. Он не выглядел суперменом. Скромное стеснительное лицо, хотя несомненно обаятельное и даже миловидное с ямочками на щеках во время улыбки, не очень броская фигура, но крепенькая от постоянных гимнастических упражнений в армии и обязательных тренировок в училище. Женщины ему нравились вообще, но времени как-то не хватало на них, уходя в основном на занятия и чтение книг, да воспитание маленького братишки, который без ума был от старшего брата и всегда ждал его появления дома. И вот теперь такая работа. Смущение приходилось скрывать за шутками.

Легко ли, трудно ли, но дело-таки двигалось. Несколько носителей вируса было обнаружено как среди женщин, так и среди мужчин. Они были тут же взяты под врачебное наблюдение. Естественно не все девушки сразу сознавались о своей интимной близости с Аль-Саидом, как не любили говорить и мужчины о связях с этими девушками. Приходилось привлекать друзей и знакомых, что-то знавших по этому поводу и после пояснений, что речь идёт о новой болезни и её предотвращении удавалось, наконец, направлять пострадавших в медицинские службы.

Неизвестная опасность, о которой начали широко писать в советской прессе и рассказывать по радио и телевидению, стала перебивать эмоциональным отношением к ней даже события в Чернобыле, которые продолжали будоражить общественность всё новой и новой информацией о растущем числе жертв радиоактивного заражения. Слово «СПИД» начинало пугать больше, чем радиация.

Однако Олег Поваров, расследуя цепь событий, связанных с Аль-Саидом столкнулся и с одной загадкой, которую никак не мог разрешить. В свой первый визит к алжирскому аспиранту в больницу, куда тот попал в связи с начальными признаками СПИДа, о чём он не догадывался сначала, как и сами врачи до проведения специальных исследований, Олег был вместе с представителем МИДа Соковым, который курировал этого аспиранта. По договорённости они встретились в приёмном покое больницы и прежде, чем идти в палату к больному, Олег изложил суть проблемы.

Услыхав, что Аль-Саид оказывается болен СПИДом и заразился им повидимому ещё в Африке или Америке, где побывал до приезда в Советский Союз, Соков явно перепугался, ибо лицо его неожиданно быстро покрылось мелкими бисеринками пота и собеседник начал притворно кашлять, доставая платок и говоря, что вспотел от приступа кашля, который иногда на него находит.

Молодой оперативный сотрудник госбезопасности не привык сразу реагировать на изменения в поведении человека, да и не мог он ни в чём подозревать Сокова, потому не обратил внимания на его испуг в тот момент, но, когда уже в палате во время разговора с Аль-Саидом почувствовал, что Соков нервничает, то решил, что тот боится за свою карьеру, которая, быть может, как-то зависит от Аль-Саида и его неожиданной болезни. Во всяком случае, странным ему показалось следующее обстоятельство.

Олег, представившись через переводчика, с которым пришёл Соков, Аль-Саиду сотрудником министерства здравоохранения, и объяснив опасность распространения СПИДа, попросил вспомнить с кем тот был в интимных отношениях и по возможности с самого начала его пребывания в Союзе.

Аль-Саид, как показалось Олегу, растерянно посмотрел на Сокова и начал, было, говорить о праздновании какого-то рождества, но Соков тут же вмешался, сказав на русском:

— О чём ты говоришь? Это же была мужская компания. Там не было женщин. А тебя спрашивают о любовницах, с которыми ты спал.

— О, правылно, то я забывал или не понял, — ответил он тоже на русском.

Олег удивился такому повороту событий, не ожидав, что аспирант знает русский. Он проклял себя внутренне за бестолковость, так как, конечно, обязан был сообразить, что Аль-Саид больше года учится и должен был знать русский. Поразился он и тому, что Соков позволил себе перебить больного и даже поправить. Поэтому он мягко, но настойчиво сказал:

— Борис Григорьевич, у меня к вам большая просьба позволить нашему другу самому отвечать. Если что-то будет ему непонятно, я сумею объяснить. И зачем мы тогда пригласили переводчика, если Аль-Саид владеет русским?

Соков выдавил из себя нервный смешок и сказал, извиняясь:

— Виноват, конечно, только вижу, что он не понял и хотел помочь. Ну пусть говорит. Русский он знает, но не настолько, чтобы всё понимать, поэтому придётся иногда переводить что-то.

Тогда-то, заметив нервозность Сокова, Олегу и вспомнился пот на его лице и неожиданный кашель. Пришла в голову мысль о том, что они могли быть гомосексуалистами и теперь Соков боится, что это раскроется. Однако дальнейшие беседы с Аль-Саидом и теми, кто его знал, исключили эту возможность, но тем сильнее оставили впечатление странности поведения Сокова.

То, что, лёжа на больничной койке, нервничал алжирец, не удивляло, ибо тому уже сообщили, что у него не просто пневмония, с чем его сначала положили в больницу, а СПИД, который пока не излечивается. Но почему занервничал Соков, узнав о том, чем болен Аль-Саид?

На следующий день Поваров разговаривал с аспирантами Юрой и Валей, которые обучали коллегу русскому языку. Они вспоминали многих, с кем был довольно близко знаком алжирец, но на вопрос, осторожно заданный Олегом, о праздновании рождества ответили, что в прошлом году рождество с ним не отмечали, а в позапрошлом не помнят точно, с кем он мог быть, поскольку Аль-Саид ведь мусульманин и ему ни к чему христианские праздники.

Поваров не знал, что Соков сразу после их беседы в больнице поехал в университет и, встретившись с Юрой и Валей, просил их не говорить о том, что собирались вместе в рождественскую ночь, чтобы не поднимать снова вопрос о драке и смерти Вадима. Поэтому прошло ещё несколько дней в раскручивании любовных цепочек, не только связанных, но и не связанных впрямую с алжирцем.

Поговорив с несколькими десятками в основном молодых знакомых Аль-Саида, убедив некоторых из них пройти медицинскую проверку, Олег решил теперь встретиться с научным руководителем Аль-Саида и заведующей аспирантурой. Они в целом хорошо отозвались об аспиранте, хотя и не высоко оценили его научные познания, говоря, что, пожалуй, женщинам он уделял больше внимания, чем науке, но больших неудобств он руководству не доставлял, если не считать трагедии позапрошлого года, с которой он был косвенно связан.

Поваров поинтересовался, что имеет в виду зав аспирантурой. И она рассказала, что дело было в конце года, когда Юра и Валя попросили разрешение организовать в одной из квартир аспирантского общежития празднование рождества специально для Аль-Саида, чтобы познакомить его с русскими обычаями, но так случилось, что после празднования, когда в квартире ни алжирского аспиранта, ни Юры с Валей не было, в их квартиру ввалилась компания пьяных драчунов, один из которых оказался сыном очень большого начальника и он совершенно случайно погиб в драке, упав затылком на магнитофон. Разбирательство оказалось хоть и не долгим, но неприятным, в результате чего кое-кого повыгоняли из аспирантуры, ну и влетело многим. Аль-Саид был тут естественно совершенно в стороне, но так совпало, что и это шикарное торжество и драка оказались в одном месте.

Этот рассказ сильно заинтересовал Олега, но прежде чем окончательно оформить в голове причину растущего интереса, он почти машинально, по привычке всё уточнять, спросил:

— А почему вы сказали «шикарное торжество»? Вы там тоже были?

— Ну что вы? — изумлённо ответила худенькая пожилая заведующая аспирантурой. — Кто я для них? Там были повыше меня, наверное, если угощения для стола привозили из ресторана на машине и обслуживали специальные официанты.

— Откуда вы знаете?

— Да что же мы, в лесу живём что ли? — Вмешался в разговор отошедший, было, в сторону Павел Николаевич Розов — крупная фигура внешне и в науке. — Вахтёры видели, как еду подвозили, аромат от жареной дичи на пять этажей вниз и вверх шёл, да уборщицам работа была на другой день порядок наводить, хоть и приезжали потом официанты всё убирать и увозить. Тут, я вам доложу, не одну сотню рублей уплатили за вечеринку. Это и мне, доктору наук, такое пиршество, как, рассказывают, там было, не снится.

— А кто же платил такие деньги? — Спросил Олег.

— Ну, это, батенька мой, не наше дело, — ответил довольно сердито Павел Николаевич. — Мы, видите ли, учёные, нам не до сплетен и обывательских разговоров. У кого есть деньги, те и платят.

Для Поварова загадка начинала принимать какие-то очертания, формироваться в нечто определённое, но не совсем пока ясное. Почему Валя и Юра не сказали, что сами организовывали этот праздник?

Олег стал мысленно рассуждать: Понятно, что раз там произошла неприятность в виде драки да ещё с наличием после этого трупа, то привлекать лишний раз к этому внимание не хотелось. Допустим, что так. Тем более, что сами они, как выяснилось, не причастны. Можно предположить, что и Соков, как куратор Аль-Саида, по той же причине не хотел вспоминать этот вечер и оборвал начавшего было говорить алжирца.

— Стоп! — остановил сам себя Олег. — Но ведь я не спрашивал об этом вечере. Я задал вопрос о том, с кем Аль-Саид встречался интимно, кто бы мог заболеть от него. И он начал говорить о рождестве, а Соков оборвал и потом сказал, что это была чисто мужская компания. Так. А как же Валентина? Она, получается, там тоже была? Может, она с ним любезничала и не хочет признаваться при Юре? Но он там тоже был. Может, выступал в роли сутенёра? Не похоже. Очень он наукообразный.

Тут Олег вспомнил про официантов и решил не идти снова к Юре и Вале, которые начнут оправдываться и выкручиваться, а сначала направиться в ресторан и поговорить с официантами. Найти их было делом техники. Собственно, один из них уже давно уволился, а второй рассказал, что хорошо помнит это неординарное рождество, на котором присутствовало две девушки и четверо мужчин, один из которых был иностранец, другой из министерства иностранных дел, а третий заказчик стола, письменный заказ которого можно и сейчас найти в бухгалтерии.

Заказ, естественно, Олег нашёл и прочитал фамилию заказчика. Всё теперь становилось на свои места. Можно было догадаться, почему Соков не хотел вспоминать этот вечер. Там погиб в драке тот, кто пригласил его.

Пожалуй, больше любопытства ради, а не столько для дела, Поваров поехал в отделение милиции, нашел материалы о смерти Вадима и узнал, что уголовное дело возбуждено не было, а в числе участников событий не фигурируют те, кто сидели за одним столом с Вадимом. Это казалось странным. Но в задачу Олега входило не расследовать причины гибели парня, а найти имя второй девушки, присутствовавшей на вечеринке. И он снова поехал в университет к Вале с Юрой, только в этот раз беседовать с ними он решил поотдельности.

Между тем у Настеньки дела стали идти на поправку. Осенью она вернулась в институт снова на третий курс, чем несказанно обрадовала свою преподавательницу английского языка Валентину Ивановну, видевшую в своей лучшей студентке будущую преподавательницу института с большим авторитетом в научном мире. Она сразу же предложила Настеньке взяться за научную тему для курсовой работы и намекнула, что интересно было бы, к примеру, рассмотреть в теоретическом плане вопросы модальности в английском языке, которые, довольно, по-разному раскрываются многими учёными. Можно было бы пополемизировать с ними.

Настенька, возбуждённая радостью преподавателя, активно включилась в обсуждение предложенной темы, согласившись, что она очень интересна, так как в школе они изучали всего несколько модальных глаголов, не подозревая, что эмоции можно выражать даже обычным вспомогательным глаголом «do», который ставится в предложении в этом случае казалось бы совсем не по правилам. Настенька восторженно стала рассказывать, что сначала не могла понять в чём дело, когда заметила это в одной из оригинальных книг не то Чейза, не то Шелдона, но потом уже поняла по смыслу, что глагол этот применяется в качестве усиления значения сказанного, что переводится на русский язык обычно частицей «же» в таких предложениях как «Ну ты же видел меня» или «Ты же знаешь его», что очень любопытно, так как получается, что английский глагол переводится на русский язык частицей.

— Очень любопытно, — говорила Настенька не останавливаясь, — что это особенность именно разговорного языка, на что мало обращают внимание в наших школах. Ведь вот есть же разница между обычным предложением «Come here» — «Иди сюда» или «Do, come here!» — «Да иди же сюда!». Последнее более эмоционально и чаще можно услыхать в разговоре.

Валентина Ивановна восхищённо слушала Настеньку и постоянно кивала головой. Но тут её собеседница вдруг улыбнулась виновато и смущённо проговорила:

— Только я, Валентина Ивановна, хочу взять немного другую тему для научной работы.

— Да-а-а? — разочаровано протянула преподавательница, вошедшая уже вся с головой в обсуждавшийся вопрос и прикидывавшая, что порекомендовать читать Настеньке по теме.

— Понимаете в чём дело? — не менее горячо и торопливо, желая поскорее ликвидировать разочарование любимого учителя, начала Настенька. — Когда я читала книгу Сэлинджера «Над пропастью во ржи»…

Настенька спохватилась, поняв, что дала русское название книги и тут же поправилась:

— «The Catcher In The Rye», Валентина Ивановна. Конечно я читала на английском. Прошу прощения за русский. Так вот там такой интересный разговорный язык у Колфилда, что мне очень хотелось поработать над особенностями речи тинэйджера, то есть юноши на основе этого романа и увязать это с характерами, с обстановкой, окружавшей его. Мы понимаем, что он является представителем потерянного поколения Англии, но мне он близок, как это ни покажется вам странным, тем, что и я, кажется, иногда попадаю в ситуацию потерянного поколения. Думаю, что у нас многие сегодня теряются.

Настенька на секунду задумалась и вдруг, осознав, что ушла в другую сторону, тряхнула головой, качнув волной распущенные волосы, и добавила уже повеселевшим голосом:

— Кстати, и о модальности можно будет здесь говорить, но это составит только часть работы.

Валентина Ивановна была просто потрясена своей студенткой. Никаких открытий, конечно, Настенька не сделала, но она только вернулась на третий курс, а уже такая широта подхода к научной теме, такая любовь к языку. И эту девушку они дважды не принимали в институт когда-то.

Валентина Ивановна Кравцова сама была фанатиком языка. Написала несколько учебных пособий, прежде чем защитила кандидатскую диссертацию. Усидчивости в научной работе способствовал её физический недостаток. В детстве она неудачно упала, повредив позвоночник. Рост у неё остановился, а на спине вырос небольшой горб. Это заставило с самого детства компенсировать внешнюю неполноценность умственным трудом.

В школе она была лучшей ученицей, в университете на факультете иностранных языков — лучшей студенткой. Закономерностью явилась и её учёба в аспирантуре. Теперь она преподавала язык, отдавая всю себя студентам, будучи очень строгой, требуя безукоризненных знаний, вздыхая и возмущаясь при каждой ошибке, но умея при этом и восторгаться прекрасными ответами. В институте всем было известно, что тройка, поставленная Валентиной Ивановной в зачётной книжке студента выше четвёрки, выставленной другим преподавателем.

Довольно молодая ещё женщина, она давно перестала, по крайней мере, внешне страдать от своего недостатка. Платья она умела носить так, что никто не замечал горбатости, которая скрывалась ещё и длинными чёрными волосами, спадавшими волнистыми прядями на плечи и спину. Рост ей тоже почти не мешал, так как она привыкла легко забираться на стул с ногами и садиться на его спинку, а, если уставала, то садилась на краешек стола или прохаживалась перед студентами. Всё это казалось странным лишь в первые дни занятий, а позже студенты так привыкали, что могли думать только о высокой требовательности Валентины Ивановны, боясь услышать от неё тяжёлый вздох неудовольствия и обязательное добавление «Shamy, shamy!», что в переводе подразумевалось «Как не стыдно делать такие ошибки!».

Настенька обожала Валентину Ивановну и, благодаря ей, вновь оживала в институте, становясь постепенно почти прежней весёлой энергичной студенткой. Правда, общественной деятельностью теперь она не занималась. Группа студентов была новая. Два года студенчества без неё и Настенька для них была сначала чем-то вроде Варяга. А тут ещё и особая любовь Валентины Ивановны. Поэтому с самого начала Настенька окунулась с головой в повторение того, что изучалось в прошлом году, и в подготовку материалов для курсовой научной работы. Даже на различные мероприятия типа вечеров отдыха она ходила чаще в свою прежнюю группу теперь четвёртого курса с Наташей и Викой, отношения с которыми начали возобновляться к радости всех троих. Опять часто сидели вместе в библиотеке, но уже больше в иностранке, где любили садиться в лингафонном кабинете, брать каждая свои кассеты, надевать наушники и углубляться в звуки английской речи.

Думала в эти месяцы Настенька и о Володе Усатове, о том, как по деловому он подошёл к её просьбе о помощи. Они пришли тогда вместе в женскую консультацию, и пока Настенька буквально умирала от страха Володя, словно действительно был её мужем, весь разговор взял на себя, сказав, что, к сожалению, в настоящий момент они не имеют возможности официально оформить свои семейные отношения по причине учёбы в разных городах, а ожидаемого ребёнка тоже никак не могут себе позволить. Поинтересовался, повлияет ли операция на дальнейшие возможности рожать и выразил большое желание, чтобы возможности обязательно сохранились.

После этого он дважды приезжал опять в командировку и как всегда они встречались, ходили в театр оперетты, который Настенька очень любила, и в театр Советской Армии на пьесу с участием Касаткиной, любимой актрисой Володи. Настенька всерьёз задумалась о том, чтобы выйти за муж за своего старого и несомненно надёжного друга, тем более, что в связи с таким глубоким вхождением его в судьбу Настеньки Володя уже не смущаясь говорил ей о своей любви и почти не сомневался в предстоящем её согласии на женитьбу. Но препятствием на самом деле была учёба в разных городах.

— Остынь, остынь, — хохоча, говорила Настенька, когда Володя разгорячённо пытался её обнять, уговаривая поскорее выходить за него, плюнув на все расстояния и преграды. — Прежде чем плевать, дай мне хоть третий курс закончить. Я сейчас тоже наукой занимаюсь, над курсовой работаю. И тема, между прочим, перспективная.

Так они и расставались, довольствуясь прощальными поцелуями в щёчку. И Настенька, сокрушаясь про себя, думала, что это скорее всего тоже пока не настоящая любовь. Полюби она кого сильно, так бросила бы всё без оглядки и полетела бы в ту же Ялту за любимым человеком. Да и он бы наверное сделал так, если б очень был влюблён. Но нравиться, конечно, Володя нравился. С этим она не спорила и, рассуждая философски, считала, что мужем он должен быть неплохим и даже выгодным в перспективе. А там, глядишь, и крепкая любовь придёт. Говорят же: стерпится — слюбится.

Январские экзамены зимней сессии сдала Настенька на отлично, короткие каникулы провела в Москве в походах по театрам и в библиотеке, занявшись вплотную написанием курсовой, составляя окончательный вариант из разрозненных кусков, написанных ранее. Встречаясь дома с родителями и бабушкой с дедушкой, сидя за большим обеденным столом, она активно ругала перестройку и вышедший в ноябре прошлого года закон об индивидуальной трудовой деятельности, в результате чего, как она считала, становится законной запрещённая прежде спекуляция, а, так называемые, индивидуалы воруют повсюду материалы и полуфабрикаты, делая, таким образом, свои изделия максимально прибыльными для себя и превращаясь в убыток государству.

Обрушивалась Настенька с резкой непримиримой критикой и на недавно вышедшее постановление о создании в стране совместных с капиталистическими странами предприятий. Она считала, что начинается прямое разграбление государства, так как капиталисты никогда не делают ничего себе в убыток и потому в совместном предприятии обязательно львиную долю прибыли заберут себе, превращая тем самым наших людей и наши природные ресурсы в новый для себя источник доходов.

Старшие с чем-то соглашались, с чем-то спорили, пытаясь удержать горячившегося ребёнка от не до конца продуманных оценок, но в то же время радовались, что период душевного упадка у Настеньки прошёл и на глазах её не появляются больше слёзы.

В это время Настенька и встретилась неожиданно в Елисеевском гастрономе на улице Горького с Юрой, который назвался при знакомстве Юрий Палычем, и которого она окрестила про себя будущим академиком. Она стояла в мгновенно образовавшейся длинной очереди за только что привезенными и выброшенными на прилавок сосисками, когда следом за нею, сказав автоматически «Вы крайняя? Я за вами.», стал высокий парень и Настенька по большим почти квадратным роговым очкам и устремлённому куда-то в глубь себя взгляду сразу вспомнила рождественскую ночь накануне восемьдесят шестого года, который старалась не возобновлять в памяти.

Хотя сам Юра не вызывал у неё никаких отрицательных эмоций и потому она спокойно и даже с долей иронии, памятуя как он сам себя представил, поздоровалась:

— Здравствуйте, Юрий Палыч, то есть Юра, если не ошибаюсь.

— Здравствуйте, — сказал, с трудом отрываясь от своих мыслей, Юра и, взглянув на девушку, изумился:

— О, Настя. А мы о вас только сегодня вспоминали с Валей.

— Надеюсь не злым тихим словом, — улыбнулась Настенька, цитируя строку из стихов Тараса Шевченко, к поэзии которого тоже относилась не равнодушно.

— Да нет, что вы. Правда, повод действительно не очень приятный. Раз вы меня узнали, то, значит, помните тот вечер, когда погиб Вадим? Я понимаю, что у вас много подобных встреч с иностранцами, но Аль-Саида вы можете вспомнить.

Опешив от неожиданности сказанного, Настенька остановила Юру:

— Подождите, не тараторьте. Какой вечер вы имеете в виду? Мне говорили о том, что Вадим ввязался в какую-то драку и случайно не то был убит, не то просто умер, но причём тут я? После того рождества я сильно заболела и больше Вадима не видела.

— Так он ведь в ту же ночь и умер, разве вы не знали? Ну да, вас там уже в тот момент не было и вы ничего не видели. К Вадиму ворвалась пьяная братва, кто-то его повидимому толкнул, он упал и ударился головой о магнитофон. Так странно, что от такой случайности умер. Но я не это хотел сказать. Дело в том, что наш Аль-Саид, которому вы тогда переводили, оказывается, был заражён СПИДом и сейчас лежит в больнице. Сейчас здравоохранение ищет всех, кто мог быть с ним в интимных отношениях, так как они тоже могут заболеть.

Настенька не вполне осознала последние слова Юрия. Её внимание остановилось на мысли о гибели Вадима от удара о магнитофон. В сознании сразу, как на экране телевизора проявилась картина: находящийся на ней ухмыляющийся Вадим, её дикая злоба, толчок всеми силами, удар плюхнувшегося тела и внезапная тишина. Да-да, наступила тишина, а до этого, кажется, играла музыка. Может быть, играла, она чётко не помнит, но тишина мёртвая точно появилась. Это ощущение внезапной тишины она никогда не забудет. И потом при откинутой с окна занавеске она, выходя, ясно видела неподвижное тело чуть ли не в сидячем положении. Возможно, под головой и правда был магнитофон? Неужели это она своими руками его убила?

Юра хотел рассказать Настеньке про посещение молодого человека, которому они ничего не сказали об этом вечере, но неожиданно заметил, что девушка его не слышит. Больше того, она вдруг тихо сказала «Извините», и оставив очередь, быстро стала пробираться к выходу. Юрий понимал, что нужно было бы пойти за Настенькой и выяснить в чём дело, но у него был чек на сосиски, и очередь подходила к прилавку. Поколебавшись несколько секунд, он всё же решил тоже выйти и, так же сказав «простите», ринулся к выходу. Однако было поздно. На Горького ни вправо, ни влево её не было видно. Он добежал быстро до угла здания и заглянул в Козицкий переулок — знакомой фигурки там не было. Хотел пробежать в противоположный конец до перехода, но понял, что это уже бесполезно. В Москве люди могли исчезнуть в толпе прямо на глазах, а в переходе с несколькими выходами на Пушкинскую площадь да к двум станциям метро и в часы пик увидеть отошедшего минутой раньше практически нереально. Он повернулся и пошёл по улице Горького к проспекту Маркса, забыв про очередь, задумавшись, чем мог так встревожить девушку, которую почти не знал.

А эта девушка бежала по переходу, стремясь поскорее добраться до квартиры своей подружки Наташи, которая сидела дома, зубря какой-то английский текст. Позвонив длинным звонком в дверь и ворвавшись в комнату, она выронила по пути сумочку и упала на кровать, стоящую посреди комнаты, уткнувшись в подушку и рыдая, что было заметно по трясущимся под рассыпавшимися волосами плечам.

У Наташи была короткая стрижка по мальчика. В отличие от Настеньки она любила косметику, ежедневно наводила брови карандашом, ресницы тушью, губы помадой. Фигурка у неё была чуть поскромнее, чем у подружки, но обтянутая в хорошо облегающие джинсы или лосины, аналогичную курточку и вставленная в высокие в тон брюкам сапоги, она, как магнитом, притягивала к себе взгляды парней, не все из которых могли считаться безнадёжными. Она и сейчас была так одета, не смотря на занятия английским, поскольку собиралась чуть позже «прошаландать», как она любила выражаться, по Арбату. Только сапоги были временно заменены на комнатные тапочки. Но теперь Арбат явно отпадал — её любимая Настенька плакала.

Наташа почувствовала, как от горя подруги у неё самой подступают к глазам слёзы. Она бросилась на постель рядом с Настенькой и, обнимая за плечи, гладя по волосам рукой, стала приговаривать:

— Ну что ты, Настенька, что ты, лапушка? Не надо. Что с тобой? всё будет нормально, не плачь только, а то я тоже сейчас разревусь.

И у неё действительно покатились слёзы из глаз.

— Вот, пожалуйста, — заговорила она обиженным плачущим голосом, — краска потекла. Да что с тобой, Настюха? — Прикрикнула она на продолжающую рыдать Настеньку и поднялась, вытирая слёзы ладонями и размазывая краску по лицу.

Настенька повернула голову и продолжая всхлипывать, улыбнулась сквозь слёзы, спрашивая:

— Ты-то чего плачешь, Натусь?

— Да-а, жалко тебя. Ты плачешь и ничего не говоришь — и Наташа разрыдалась во весь голос, упала снова на кровать и обняла Настеньку. Так они и плакали вместе, успокаивая друг друга, и Настенька рассказывала всё, что случилось с нею и как встретилась только что с Юрой, который обо всём напомнил, и что, оказывается, наверное, Настенька убила человека, хоть и не хотела этого.

Только когда они обе почти совсем успокоились, когда Наташа убедительно пояснила Настеньке, что судьба есть судьба и раз Вадиму назначено было погибнуть, то он и погиб, а Настенька совсем не виновата, тем более, что там на самом деле была драка, как и записано в протоколе.

Настенька не совсем соглашалась с такими доводами, говоря, что драка-то вероятно была, но дважды упасть головой на магнитофон Вадим не мог, а в том, что он упал первый раз при ней, она была почти уверена.

— Между прочим, — добавила Настенька, когда девушки совсем пришли в себя, умылись от слёз и сели в кресла. — Что-то мне Юра говорил ещё про этого Аль-Саида? Подожди-ка. До меня сейчас только начинает доходить. Он сказал, что Аль-Саид в больнице, так как был заражён СПИДом…

И подружки вдруг обе посмотрели друг на друга широко раскрытыми глазами, полными ужаса.

Тишину разорвал Наташин почти шепчущий испуганный голос:

— На-а-стя, ты же была с ним.

У подружек как по команде брызнули из глаз слёзы, и они обе снова зарыдали.

В тот момент девушки ещё не знали, заболела ли Настенька СПИДом, но за окном квартиры разразилась гроза, заливая Москву потоками воды, выливавшейся бесконтрольно из небесных бочек, и она казалась плохим предзнаменованием.

Иные двадцатитрёхлетние люди к этому возрасту успевали занимать положение в обществе, приобретали командные привычки, могли назидательно указывать пожилым людям, что и как делать, смело занимались государственными делами. Но это те, кому выпала доля чуть ли не с малолетства присовокупиться к командно-административной системе и втянуться в неё, рано выходя из романтики детства, чтобы очень скоро высохнуть и увять в ворохах бумажной волокиты. Их мало, чем можно испугать.

Настенька и Наташа давно оформились и выросли физически в молодых женщин, уже даже познали грубую мужскую любовь и скупые ласки, но по-прежнему оставались в глубине души девочками, жаждущими не покоя, но радости вечной любви, не тихой семейной пристани, а кипения страстной неугасаемой жизни. И они испугались, что вдруг это не успеет прийти, как всё кончится. Они боялись, хотя и не знали, что уже к концу этого тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года число больных СПИДом в мире достигнет почти ста тысяч, из которых практически все почти сто тысяч должны будут умереть в течение нескольких лет, ибо не найдено противоядие болезни. Не известно было им, что на одного заболевшего приходилось, по меньшей мере, десять заражённых, которым предстояло заболеть в ближайшие восемь десять лет.

Новая чума века разлеталась по странам и континентам, избрав в качестве побудителя будущей смерти самое светлое чувство — любовь, испокон веков существовавшую для продолжения рода человеческого. Почти половина больных жили и уходили из жизни досрочно в Америке, чуть меньше в Африке, остальные по другим континентам.

К этому времени уже три года Соединённые Штаты Америки бурлили чуть ли не ежедневной информацией о школьнике Райане Уайте, заболевшим СПИДом в четырнадцать лет. В родном городе Кокомо он стал изгоем, не успев никому причинить вреда, и вынужден был бежать от проклятий, насмешек, палок и камней, бежать со всей семьёй в другой город Цицеро.

СПИД убивал сначала морально, затем физически.

В аспирантском общежитии на Ленинских горах, в корпусе «Д», Олег Поваров снова встретился сначала с Валей, а потом с Юрой, но и, разговаривая с каждым в отдельности, он не много сумел узнать, хоть и пристыдил обоих за дачу ложной информации относительно празднования Рождества. Они в конце концов рассказали всё, что могли вспомнить, но оказалось, что ни один из них не знал Настеньку и тем более как её найти. Юра рассказал о случайной встрече с девушкой и странном эффекте от разговора с нею, но это не помогло узнать, где она живёт или учится. Помнили они по встрече, что Настенька училась там же, где и Вадим, то есть в том же институте, но возможно на другом факультете, так как Вадим не знал французского, которым хорошо владела Настенька.

Лейтенант вынужден был встречаться ещё раз и с сотрудником МИДа Соковым в его кабинете в министерстве, где снова заметил нервозность дипломата, который, как оказалось, тоже не знал на каком именно курсе и факультете учится или училась, что он особенно выделил, подруга или просто знакомая Вадима, что, опять же, было им подчёркнуто. С удивлением Поваров слушал, как Соков пытался втолковать ему, что по его сведениям, полученным от компетентных врачей, не каждый, побывавший в контакте с заражённым СПИДом, обязательно заразится сам, а потому не стоит комитету безопасности так много интересоваться персоной Сокова.

Поваров не мог не возразить на это и сказал спокойно:

— Но мы знаем, что вы вне опасности, вы же не являетесь гомосексуалистом.

Соков буквально взорвался негодованием:

— Мы же обсуждали раньше этот вопрос, и я вам говорил, что терпеть не могу мужчин в качестве партнёров любви. Зачем вы снова спрашиваете?

— Да вы не волнуйтесь, пожалуйста, Борис Григорьевич. Я как раз и сказал, что нам это известно. И мы интересуемся не вами, а подругой Вадима…

— Опять обращаю ваше внимание на мою фразу «или его знакомой», поскольку я не уверен, что она была его подругой, — с нотой протеста в голосе перебил его Соков.

— Прошу вас не нервничать, Борис Григорьевич, — спокойно, но настойчиво сказал Поваров. — Я не занимаюсь расследованием преступления, и вы не на допросе. Что вы отвечаете мне как на следствии? Меня интересует лишь девушка, о которой мне известно пока лишь то, что зовут её Настя, что она была приглашена Вадимом, который, как я понял, был вашим хорошим приятелем или другом и даже помогал чем-то в устройстве вас на работу. Но это к делу не относится. Важно то, что эта Настя, может быть, была в контакте с Аль-Саидом и в этом случае имела возможность заражения СПИДом, а это чревато, как вы знаете, другими заражениями.

Олег хотел поскорее успокоить собеседника и отвлечь от собственной личности, потому продолжал говорить, не останавливаясь:

— Я, занимаясь этим делом, узнал просто страшные вещи. Буквально на днях у нас получили дополнительные данные по одному больному, не просто заражённому, а уже больному СПИДом, который работал довольно долго в Танзании и занимался там гомосексуализмом. В Москву он возвратился пять лет назад и прямо из аэропорта попал в больницу. Представляете, пять лет назад, когда мы вообще ничего не слышали о СПИДе. И потому тогда его лихорадку, понос и увеличение лимфатических узлов отнесли к обычной болезни и поставили диагноз — железистая лихорадка. А как только снизилась температура, его тут же выписали из больницы. Только в этом году в марте у него определили саркому, вызванную СПИДом.

Между тем парень оказался чрезвычайно любвеобильным. Подумать только, что, будучи фактически больным, он имел двадцать четыре половых партнёра, пятеро из которых получили от него вирусы СПИДа. И вот на днях выяснилось, что один из этих пятерых успел заразить шестнадцатилетнюю девочку, которую называет своей невестой, а другой подарил вирусы своей жене и любовнице.

Вот и смотрите, какая быстрая и опасная получается цепь. Некоторые наши специалисты считают, что СПИД уже выходит из-под контроля и может погубить миллионы жизней, если будет так прогрессировать в своём развитии. Поэтому-то нам необходимо срочно найти вашу девушку.

— Это не моя девушка, — проговорил Соков охрипшим голосом и начал откашливаться, прочищая горло.

Олег, старавшийся не смотреть прямо на собеседника, тем не менее, заметил, что лицо его вновь начало покрываться крапинками пота при упоминании лейтенантом симптомов СПИДа. Это заставляло всерьёз задуматься о причинах такой реакции.

Соков вытер лицо белым носовым платком, отметив, между прочим, что в кабинете жарко, и сообщил, что сам недавно хотел найти Настю в институте, но не очень представляет, как это сделать, так как не знает на каком курсе она училась с Вадимом и продолжает ли учёбу. Её же могли и послать за рубеж на стажировку, а может, она уже закончила институт, если была на последнем курсе. Прошло ведь почти полтора года с того события. А имя Настя так популярно.

— Вы не пробовали пойти в институт и просто встретить её, если помните внешность? — Спросил Поваров.

— Нет, и боюсь, что могу не узнать в лицо. Мы больше не встречались с нею, а у меня столько проходит здесь людей, среди которых красивых девушек очень много.

— Вы считаете, что Настя красива?

— О, это несомненно. Я помню, что восхищался ею за столом.

— Ну, тогда вы её узнаете при встрече. Давайте, если хотите, съездим вместе в институт и посмотрим. Вдруг вы её встретите?

В этот день Настенька пришла в институт несколько раньше обычного с твёрдо принятым решением в голове. Прямо из прихожей, не сбрасывая весеннего плаща, она направилась в преподавательскую, где, как и ожидала, увидела Валентину Ивановну, сидящую за письменным столом на стуле, подложив под себя кипу толстых книг. Попросив её выйти на пять минут, она повела почувствовавшего что-то недоброе преподавателя в одну из немногих свободных в утренние часы аудиторий и, не вдаваясь в подробности, сказала, что пришла попрощаться, так как решила навсегда бросить учёбу, поскольку не верит, что сможет стать хорошим учителем, а научные изыскания в области языка при нынешней меняющейся к худшему обстановке в стране повидимому никому не будут нужны.

Валентина Ивановна была очень эмоциональным человеком и будучи сама всецело поглощена вопросами обучения, проблемами языкознания, английской литературы и культуры, находясь постоянно в среде себе подобных увлечённых иностранными языками людей, она даже представить не могла, чтобы кто-то кроме самых нерадивых лентяев, проскочивших в институт благодаря чьей-нибудь сильной протекции, считал себя ненужным и желал бы уйти из святилища науки добровольно. Она искренне верила, что здесь в стенах высшего учебного заведения руками учёных педагогов делается будущее страны и, когда в её группе оказалась совершенно бездарная студентка, которая не запоминала ни новые слова и выражения, ни даже самые простые временные категории, но имела очень влиятельную в Москве семью и потому оставалась в институте, то Валентина Ивановна стала умолять эту студентку самостоятельно покинуть институт, говоря ей как можно ласковее и убедительнее:

— Милая вы моя, поймите, что вы не сможете учить детей. Вы же будете их калечить. Вы им испортите жизнь. Ну, разве так можно? Я вас очень прошу, пойдите в другой институт, где после окончания вы не принесёте столько вреда.

— Да я и не собираюсь учить, Валентина Ивановна, — уверяла студентка. — Мне нужен диплом и всё.

— Но это же диплом учителя, — не сдавалась преподаватель. — Я не могу взять на себя ответственность за ваш диплом. Вдруг вы всё-таки пойдёте в школу. Ведь это будет ужас! Нет, я вам никакие оценки ставить не смогу, просто не имею морального права. Идите и жалуйтесь на меня куда хотите.

Студентка была вынуждена перейти в другую группу, а Валентина Ивановна, если встречала её в коридоре, то спрашивала, чистосердечно удивляясь:

— Вы ещё здесь? Ну как же вам не стыдно? Предупреждаю, у меня вы экзамен не сдадите.

Но та студентка так и закончила институт, получив нужный ей диплом, не имея нужных для этого знаний, и Валентина Ивановна только сокрушённо качала головой. И вот вдруг совершенно наоборот, её лучшая студентка, радость и гордость её, говорит, что решила бросить учёбу.

Валентина Ивановна сначала не могла поверить услышанному и так и сказала:

— Нет-нет, этого не может быть. Настенька, ты взрослый человек. Разве такими вещами шутят?

— Но я не шучу, — довольно сухо и резко ответила Настенька. — Я правда так решила и, к сожалению, уже ничего нельзя изменить.

— Да ты заболела, девочка. Это бывает. Пойди, отдохни. Я скажу, что отпустила тебя. А потом приходи, как отдохнёшь, со своей работой. Она же у тебя почти готова.

— Извините, Валентина Ивановна, но я ухожу совсем, — хмуро сказала Настенька, подняв кулачок правой руки к губам. Идя в институт, она была уверена, что справится с собой и не заплачет в разговоре со своим главным препятствием на пути принятия такого решения, но что-то внутри начинало сдавать, и она поняла, что надо уходить.

И тут маленькая женщина, сидящая на стуле без подложенных толстых книг и кажущаяся ещё меньше в большой аудитории, красивая женщина в элегантном чёрном с вышитыми розовыми цветами платье, удачно скрадывающем горб на спине, подняла снизу вверх на Настеньку свои огромные глаза полные слёз и прошептала:

— Что же ты со мной делаешь, девочка?

Валентина Ивановна заплакала, а Настенька, порывисто обняв её, сказала почти на ухо:

— Простите, Валентина Ивановна, не могу я. Нельзя мне.

И выбежала в коридор.

Тут вдруг её остановил групкомсорг Игорь:

— Настя! Хорошо, что встретил. Пока не началась пара, бегом в комитет комсомола. Я и не знал, что ты у нас комсомолка. Ты что же не сказала. Я взносы с тебя не брал. Нагоняй получил.

— Конечно-конечно, — ответила на ходу Настенька, — взносы великая вещь. Без них обо мне и не вспомнили бы. Но я разберусь, не переживай. — И помчалась к выходу из института.

Быстро пройдя наискосок скверик, характерный для купеческих домов старой Москвы восемнадцатого века, на улице она почти бегом направилась к метро «Парк Культуры», краем глаза заметив, как чуть позади остановились «Жигули» и из передней двери машины вылез человек, в котором было что-то знакомое, но думать об этом было некогда. Настенька спешила домой писать письмо в Ялту Володе. Это письмо, как она думала, должно было разрубить ещё одну нить, связывающую её с прошлым.

«Здравствуй, милый Володя!

Возможно сочинение сегодняшнее получится очень плохим, но прости меня заранее. Жаль, что моё первое и последнее письмо тебе пишется в таком состоянии, когда трудно всё продумать, но не это, пожалуй, самое плохое. Ужасно то, что всё так случилось.

Вах-вах, как, наверное, говорят грузины в таком случае. О чём я только не мечтала в детстве, кем только не хотела быть: и летать на самолётах, как Гризодубова, и умчаться в космос, как Терешкова, и изучать океанские глубины с аквалангом, как Жак Ив Кусто, и делать людям спасительные операции, как Амосов. А позже уже мечтала более реально ездить по странам, как моя старшая сестрица Верочка, рассказывая всем о нашем Советском Союзе, и ещё рожать и воспитывать детей может быть как моя мама, но не двоих, а лучше пятерых или шестерых. Да, такое будущее могло тебя ожидать.

Вот именно мне хотелось прожить жизнь так, как писал Николай Островский, то есть, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. А мне уже больно за то, что произошло. Понимаешь, уже больно!

И ещё я мечтала о настоящей любви. Ещё вчера мечтала.

Когда ты приезжал последний раз, думаю, ты помнишь, как мы поздно вечером поехали к Борисовским озёрам? Там шёл снег. Наверное, был мороз, стояла тишина и мне казалось, что каждая снежинка стучала по обмёрзшим деревьям, отчего у меня и родились стихи, которые дописала потом дома, но не решилась прочитать тебе. Вот они:

Ты слышишь, слышишь, снег стучит

деревьям в щёки, в их ресницы?

Давай немного помолчим.

Быть может, это только снится

и теплота раскрытых губ,

и рук подлунное свеченье,

и этот снежный тихий стук,

щемящий в так сердцебиенью?

Пока снега нам сыплют снежностью,

смешаем белый снег мы с нежностью.

Снега к лицу любой невесте…

Смешаем жар и холод вместе.

Снежинки падают под арку.

Снежинки падают в мой стих.

Любовь мне кажется подарком

дороже самых дорогих.

Ты слышишь, слышишь, снег стучит

по ледяным озёрным блюдцам?

Давай немного помолчим.

И можно только улыбнуться.

Возможно, Володя, такой подарок я могла получить от тебя именно в этот твой приезд, но что-то меня останавливало. Теперь только поняла, что судьба не хотела, чтобы я заплатила тебе за любовь чёрной неблагодарностью. А именно так могло случиться, если бы я приняла твою любовь.

Трудно сказать главное, но необходимо, иначе ты не поймёшь. Всё опять-таки связано с этой проклятой рождественской ночью. Ты уже всё знаешь об этом и очень помог мне, за что я всю жизнь, сколько бы она ни продлилась, буду тебе благодарна. Тебе неизвестен был всего лишь один факт, о котором и я узнала лишь вчера, но это именно то, что меняет всю мою жизнь.

Один из этих троих, что были в ту ночь со мной, иностранец, оказывается был болен СПИДом. Я так понимаю, что это слово тебе всё сказало. Я знаю об этой болезни пока очень мало, но, по-моему, самое основное, как и все, что она смертельна, неизлечима пока и передаётся при посредстве любви. Так что быть с тобой в любовных отношениях мне теперь никак нельзя.

Мой хороший Володя, я не могу писать иначе. Понимаю, что первое твоё желание будет сказать, что ты готов пожертвовать своей жизнью, чтобы только быть со мной. Сразу в ответ на это заявляю тебе: не надо!

Никаких жертв от тебя я не приму и сразу забудь об этом, если даже и подумаешь.

Я приняла решение жить оставшиеся мне годы только для себя, как сегодня рекомендуют многие в нашей современной печати. Ни к каким врачам я не пойду, ибо бесполезно, и никому больше говорить о своём положении не буду, особенно родным (имей это в виду и не вздумай говорить с ними на эту тему).

Институт сегодня бросила. Представляю себе преподавателя больного СПИДом в школе. Читала недавно об одном американском мальчике, который заболел СПИДом и когда об этом узнали, то вокруг началась такая травля, что ему с матерью и сестрой пришлось уехать из родного города. Меня такая перспектива совершенно не устраивает. Поэтому, очень прошу тебя, Володя, просто забудь обо мне. Этим ты облегчишь мою дальнейшую жизнь. Поверь, пожалуйста.

Найди себе девушку в Ялте или ещё где и, приезжая в Москву, не появляйся у меня, как раньше. Умоляю тебя, сделай так, если действительно любишь меня. Я пропала, но ничего теперь не поделаешь. Случись это несколькими годами раньше, когда я ещё верила во всё святое в нашей стране, наверное, я бы поступила иначе, но сегодня всё почему-то переворачивается вверх дном и я чувствую, что меня тоже переворачивает всю, прежде чем прихлопнуть.

И последняя просьба, Володя. Сожги это письмо, как прочтёшь, а если не сможешь, то во всяком случае никому не показывай до тех пор пока… Ну, ты понимаешь.

Прости, мой хороший. Не звони и не пиши мне ответ. Я сама знаю, что ты хочешь, и потому не нужно. Читать всё равно не буду.

Всё. Месть мужчинам, но не тебе — единственное, что мне осталось делать в этом мире.

Прощай.

Настя».

Нужно ли говорить моему всё замечающему читателю, что молодой лейтенант госбезопасности Олег Поваров и сотрудник министерства иностранных дел Борис Григорьевич Соков не нашли Настеньку в институте, где разминулись с нею буквально у входа в старинное здание?

Тысячи студентов занимались в этом бывшем барском особняке, вливаясь ежегодно в миллионную армию выпускников педагогических вузов страны. Среди них немало девушек были с именем Настя и все они кому-то казались красивыми. Так что по признакам красоты найти нужную Настеньку было невозможно. И всё же просчитать Настасий или Настён и вычислить одну из них можно было бы, если бы не маленькая деталь.

Настю при рождении родители назвали Сашей, то есть Александрой, в честь деда по линии матери. Но когда девочка пошла в детский садик, то там в группе оказалось сразу два мальчика с именем Саша и наша девочка Саша очень расстроилась. Когда же папа в шутку спросил, не называть ли её в связи с этим Настей, то она сразу потребовала, чтобы именно так теперь её и звали. Вот с того времени и произошла эта разница между официальным именем по документам — Александра и настоящим именем Настя. Так ведь эта история знакома многим женщинам и даже некоторым мужчинам.

Сначала Поваров и Соков не смогли найти даже группу, в которой учился некогда Вадим, так как это были выпускники прошлого года, и они разъехались. Пришлось долго копаться в кадровых документах, чтобы определить хотя бы, кто из выпускниц по имени Настя остались работать и жить в Москве. Читатель догадывается, что и встреча с этими Настями ничего не могла дать, поскольку они не знакомы были с нашей Настенькой и ничего о ней не знали.

Не мог Поваров расспрашивать о Настеньке преподавателей, так как не имел достаточных описаний её, чтобы объяснить, кого конкретно нужно найти и почему. Просматривая фотографии в личных делах студенток, Соков вроде бы увидел знакомое лицо, но имя девушки было незнакомым, и он решил, что ошибся.

Помощь Сокова не дала никаких результатов, поэтому вскоре лейтенант Поваров отказался от поисков, сосредоточившись на других лицах и порученных других делах, которых у госбезопасности было достаточно много, чтобы не отрывать сотрудников так долго на этом хоть и важном, но не совсем свойственном для них деле о СПИДе. Задача борьбы с болезнью возложена была всё-таки главным образом на эпидемиологические службы, а не на органы государственной безопасности, у которых в этом восемьдесят седьмом году появилось немало новых не менее серьёзных и более трудных проблем. У них самих начиналась борьба за выживание. Генеральный секретарь коммунистической партии Горбачёв их не очень жаловал, и внимательному глазу разведчика это должно было быть заметно.

Единственное, что оставалась Олегу в вопросе с Настенькой, это попросить Сокова и аспирантов МГУ Валю и Юру в случае возможной встречи с Настенькой узнать, где она живёт или работает и порекомендовать обратиться к врачам, если она ещё этого не сделала. К Сокову просьба относилась особо, учитывая то, что он дал Настеньке свою визитную карточку с приглашением позвонить ему при желании поехать за границу. Об этом Борис Григорьевич вынужден был всё же рассказать Поварову, для которого по-прежнему оставалось загадкой поведение Сокова при упоминании симптомов СПИДа и того рождественского застолья.

Между тем, мой уважаемый жадный поглотитель книжных строк, конечно, заметил, что мы неуклонно приближаемся в истории с Настенькой к той самой пятнице, когда Москва во второй половине солнечного летнего дня начинала спокойно, как обычно, расползаться по пригородным дачам.

Настенька сидела в поезде метро, наблюдая из-под прикрытых длинных ресниц за стоящим напротив неё парнем. Она была одета в привычную с некоторых пор одежду, которая максимально возможно раскрывала её прекрасные ноги и грудь, привлекая внимание почти каждого, так что оставалось только выбирать по своему вкусу.

Никто из родных так ничего и не знал о случившемся с их любимицей. Они горестно переживали её решение расстаться с учёбой, о котором она сообщила дома в присутствии всех весёлым бодрым голосом, уверяя, что так будет значительно лучше для нервной системы, чрезмерно расшатавшейся в последнее время, и что позже, может быть, она вернется в институт, потому и не забирает оттуда документы, а пока пойдёт работать. И поступила на курсы машинописи, где занятия отнимали первую половину дня. Вторая уходила на путешествия по магазинам и выставкам, где попутно Настенька время от времени знакомилась с иностранцами и приезжала с ними в гостиницу, не привлекая внимание портье, выдавая себя за иностранку свободным разговором на английском или французском. Она хотела мстить мужчинам, заражая их СПИДом, и получать за деньги то удовольствие, которое не могла получить от них по любви.

Словом, видит мой милый читатель, что Настенька в поезде метро — это уже совсем не та Настенька, что шла в ресторан «София» почти три года назад. Сейчас ей хотелось испытать своё актёрское мастерство.

Поезд подходил к станции «Горьковская». Настенька вдруг откинула голову назад и положила руку на лоб. В психологии она не ошиблась. Парень мгновенно оказался рядом, взволнованно спрашивая:

— Вам плохо? Помочь?

— Станция Горьковская, — громко объявил голос диктора, — переход на станцию Пушкинская.

Раздалось шипение, и двери вагона раскрылись.

— Да, если можно, помогите выйти, — слабым голосом произнесла Настенька, делая неуверенную попытку подняться.

Парень подхватил её тут же под руку, и Настенька позволила ему почти силой сделать несколько шагов, выходя из вагона, откуда донеслось вослед от сидевшей неподалеку старушки:

— Хорошую дубинку ей надо пониже спины, вот это будет помощь.

Настенька инстинктивно дёрнула плечами на эти слова, а сама подумала: «Права старушенция, надо бы меня отдубасить, да кто же её послушает?», но, уловив одно движение плеч, а не мыслей, парень сказал просящим голосом:

— Да ну её, не обращайте внимания. Я помогу. У меня есть время. Куда вам? Может, поискать врача?

Время от времени Наташа давала Настеньке ключ от своей квартиры, чтобы она могла уединиться, если хотела, а сама уходила к родителям. Сегодня был такой день. И Настенька сказала:

— Выйдем к Наташе.

Она имела в виду не свою подругу, а магазин «Наташа», расположенный на противоположной стороне от памятника Пушкину, у самого перехода. Для москвичей в сложных системах подземных переходов магазины часто служат ориентирами для направления к выходу.

— К кому идём? — Переспросил парень. (Собственно, мы-то знаем, что его зовут Андрей, но он пока не представлялся Настеньке).

— А-а, вы не местный, — всё так же слабым голосом протянула Настенька, поздравив себя мысленно с тем, что правильно угадала в нём приезжего.

— К сожалению, нет, но это не так важно. Я провожу вас, если хотите.

— Хорошо, — согласилась Настенька. — Пожалуйста. Тогда поднимемся здесь по эскалатору и направо, там ещё один эскалатор и выйдем куда надо.

Андрей шёл, ничего не запоминая не только потому, что впервые оказался здесь, но и по той причине, что ощущал сильное волнение от прикосновения к этой незнакомой девушке с восхитительно красивой грудью, кофточка на которой могла, как ему думалось, не выдержать напряжения совершенно белых холмиков и расстегнуться в любой момент. Ему даже становилось страшно от мысли, что это случится здесь прямо на людях.

Но всё пока было нормально. Они преодолели второй марш эскалатора, повернули и по лестнице вышли на улицу Горького. Настенька, продолжая опираться на руку добровольного помощника, тем не менее, сама вела парня в обход газетного киоска и вниз мимо высокой каменной арки с мемориальными досками, увековечившими имена знаменитостей, живших некогда в этом огромном престижном доме.

Любовь

Наташина квартира была в домике попроще. В нём не было парадного подъезда. Дверь с улицы вела в довольно тёмную прихожую, откуда по узкой цементной лестнице нужно было подняться на третий этаж с небольшой лестничной площадкой, на которой была всего одна дверь, что являлось большим удобством для жителей, так как не позволяла соседям наблюдать друг за другом ни в замочную скважину, ни через дверной глазок, ни даже по звуку цокающих каблуков. Соседняя квартира была на следующей площадке чуть выше.

По пути Андрей осмелился спросить свою спутницу о её состоянии и не нужна ли ей скорая помощь, но Настенька ответила, что чувствует себя неважно, однако живёт совсем рядом, и попросила пока ни о чём не спрашивать, так как ей трудно не только идти, но и говорить.

Андрей не был умудрён опытом подобно старушке в вагоне метро, которая сразу же верно оценила ситуацию. Он был совершенно молод и слабо разбирался в женской психологии. Но женщин любил, мечтал о близости с ними и сразу же попался к одной из них, худенькой, маленькой, с весьма невзрачной внешностью, изображавшей из себя несчастную никем не любимую и чувствующую свой скорый близкий конец. Андрей верил каждому её слову и пытался утешить, уверяя, что жизнь прекрасна, не надо только паниковать, и выполнял все её прихоти сначала из чувства жалости.

Он приходил к ней домой, выполняя роль патронирующего товарища, желающего наставить на путь праведный юную страдающую душу, но эта душа однажды в изнеможении упала на свою кровать в слезах о том, что любовь ей не светит, и тогда, чтобы успокоить девушку, Андрей опустился на колени и поцеловал свою неуёмную страдалицу. А та вроде сначала возмутилась наглостью, но потом милостиво согласилась, что раз уж он не мог сдержать свои желания, то пусть и дальше целует и принялась указывать места, где ей было бы особенно приятно чувствовать его губы.

Так она стала его первой и единственной пока любовью, позволявшей всё кроме главной физической близости, из-за которой мог родиться ребёнок, чего она никак не могла допустить раньше свадьбы. И Андрей, чувствуя внутренне, что не влюблён в невесту, в то же время не смог устоять против её уверений, что она уступает его сильному чувству к ней, не смог воспротивиться своему физическому влечению к первой женщине, раскрывшей перед ним таинство обнажённого женского тела, не смог и женился перед самым уходом в армию.

А возвратился уже в семью, где был его маленький ребёнок, и только тогда на самом деле понял, что совершил глупость с точки зрения осуществления своих мечтаний, поскольку жена к физической близости относилась теперь как к обязанности супружества, не испытывая всепоглощающего жара любви, когда в пылу страсти забывается слово «должен», а всё отдаётся на откуп слияния тел и чувств, касаний и вздрагиваний, взаимных ласк, когда на смену всяческим запретам приходят слова «всё можно», лишь бы только человек, которого любишь, был счастлив, обладая твоим и только твоим телом.

Жена не дарила подобной страсти, а напротив, когда он, под влиянием чисто физиологического влечения мужчины начинал целовать и обнимать спокойную, лежащую почти равнодушно жену, она вдруг заговаривала о необходимости покупки новой одежды для подрастающего сына, просила не забыть отремонтировать текущий на кухне кран и о других проблемах, которых всегда много в семейной жизни, но которые, как казалось Андрею, можно и нужно было бы обсуждать не в постели или во всяком случае не в моменты любви.

Боясь обидеть жену, он никогда не говорил ей о своих подобных мыслях, но эта физическая любовь с обсуждениями семейных проблем начинала всё больше и больше раздражать, вызывая не радость, а порой даже ненависть и к жене и к самому себе за то, что ничего не может предпринять. Бросить жену с ребёнком он не мог себе позволить из элементарного чувства порядочности и потому продолжал страдать внутренне, стараясь скрыть раздражение. Кроме того, он шесть лет учился заочно в политехническом институте, закончил его и теперь направлялся руководством в качестве специалиста в Пакистан на строительство ТЭЦ в совершенно незнакомом городе Гуду. И ехать туда нужно было с семьёй, у которой нет проблем во взаимоотношениях. Сыну исполнилось недавно восемь лет. Его можно было брать с собой. Так что о разрыве семейных отношений Андрей и не помышлял, приехав в Москву оформлять выездные документы.

Настенька привалилась спиной к парню, доставая из сумочки ключ и открывая квартиру. Затем она слегка качнулась. Он подхватил снова её под руку и они прошли вперёд по коридорчику мимо достаточно просторной кухни, ванной и туалета в большую комнату, где прямо по центру спинкой к противоположной стене стояла широкая кровать. Настенька подошла и буквально упала спиной на постель, закрыв глаза и простонав:

— Будьте добры, заприте, пожалуйста, дверь, намочите слегка в ванной полотенце и принесите сюда, если не трудно. Сейчас всё пройдёт, и мы попьём кофе.

Выскочив из комнаты, Андрей торопливо бросился к входной двери, захлопнув её, щёлкнул замком, кинулся в ванную и оторопело остановился, поразившись красотой отделки стен и самой ванны, голубой с цветочками плиткой, огромным зеркалом и несколькими бронзового цвета кольцами с львиными мордами, на одном из которых висело розовое полотенце. Андрей схватил его и хотел намочить, но у крана умывальника не оказалось привычных круглых ручек, а над носиком для воды торчал, выступая вперёд, какой-то рычажок.

Не растерявшись, проявляя свою техническую смекалку при встрече с любым новшеством, Андрей подвинул рычажок вправо. С любопытством и удивлением он заметил, что вода не пошла. Тогда он осторожно приподнял рычажок, и вода полилась, но горячая. Он испуганно нажал на рычаг, остановив струю, и, передвинув рычаг влево, снова поднял его — пошла холодная вода. Андрей хмыкнул одобрительно то ли по поводу своей сообразительности, то ли относительно технического прогресса, намочил быстро конец полотенца и побежал в комнату.

Влетев в неё он остолбенело стал, приковавшись взглядом к постели. Настенька лежала, раскинув руки, склонив на бок голову с закрытыми глазами. Прекрасные золотящиеся от падающего через окно солнечного света волосы рассыпались, накрыли собой плечи, как бы оберегая честь хозяйки. А кофточка на груди, не дававшая покоя Андрею с первого момента встречи, наоборот, наконец-таки не выдержала напряжения тугих холмов и расстегнулась, обнажив, словно выкатившиеся, тяжёлые белые шары грудей с ярко-красными сосками, призывно манящими к себе.

Но Андрей тут же перевёл взгляд на закрытые глаза и испугался, что девушка умирает, подскочил к кровати, опустился на колени и положил осторожно мокрый конец полотенца на обращённый от него в сторону окна лоб.

Настенька левой рукой взяла полотенце, прижимая его к лицу, а правой легким нежным движением сдвинула руку парня с полотенца вниз, и она как бы случайно упала на грудь девушки.

Андрей застыл от неожиданности, а потом медленно, боясь нарушить неожиданный момент счастья, стал передвигать пальцы руки по тонкой, удивительно мягкой коже, готовой прогнуться при самом лёгком нажиме, но в то же время упруго возвращающей пальцы на место. Это было фантастическое ощущение, какого Андрей никогда прежде не испытывал. Рука скользила осторожно и плавно, едва касаясь всех выпуклостей вершины холма, затем медленно, очень медленно опустилась к животу, а губы сами собой потянулись к белой коже холмов, которые отвечали вспыхнувшим жаром.

Поцелуй его был настолько нежным и осторожным, словно только дыхание губ коснулось груди, но рука Настеньки тут же опустилась на голову парня и внезапно прижала её к себе. Это был знак одобрения и Андрей не мыслью, не сознанием, а внутренней интуицией воспринял его, как снятие табу, устранение преграды, и начал неистово целовать грудь, руки, лицо, живот, приговаривая, почти бормоча:

— Боже мой, какая же вы прекрасная, боже мой!

Настенька счастливо смеялась, отвечая порой на поцелуи, прикасаясь к его щекам, ушам, шее, но всякий раз отводя губы от его губ.

Конечно, они оба заметили, когда его руки скользнули к пуговицам юбки, и та тотчас распахнулась, раскрыв всё тело Настеньки, но она не возражала, отдаваясь всецело пламени страсти. Он целовал ноги, а она смеялась радостно и сказала, наконец:

— Слушай, отдохни хоть немного, устал ведь, небось.

Он зажал в обеих ладонях ступню ноги, прижался к большому пальцу губами и отрицательно закачал головой. Потом вдруг приподнялся, оставив ноги, посмотрел Настеньке в смеющиеся глаза и выдохнул из себя вопрос:

— Слушай, а можно я разденусь?

Ах, если бы он действовал, не спрашивая, если бы всё шло неотвратимо. Но он спросил, и потому теперь Настенька отрицательно качнула головой, говоря:

— А вот этого делать не надо.

Бедный парень. Он ещё не знал натуры женщины, у которой слово «нет» отнюдь не значит, что она решительно отказывает, что в принципе это может даже означать просто «да», которое по её мнению должно быть угаданным влюблённым человеком. Но он не угадал и наивно произнёс вопросительные слова:

— Но почему?

Нет, Андрей не спрашивал. Его голос просил и умолял, но не спрашивал.

— Нельзя и всё, — коротко и резко ответила Настенька. — Я ведь даже не знаю, как тебя зовут… Но это мне и не надо, — добавила она быстро, заметив, что парень отрыл рот, собираясь ответить. — Я очень признательна тебе за ласки и этого достаточно. Вообще-то у меня была мысль тебя погубить, но теперь понимаю, что это было бы большим преступлением. Не надо. Иди уже. Я тоже устала. — И Настенька закрыла глаза.

Но Андрей, который до сих пор не мог поверить своему счастью, что он видит у своих ног такую красивую девушку обнажённой и при свете дня, чего никогда не случалась с женой даже в период медового месяца, ибо она всегда просила выключать свет, не в состоянии был так легко отказаться от неожиданного счастья.

— Любовь моя, а мне кажется, я тебя знаю тысячи лет, хоть ты тоже не говорила, как тебя зовут. Но я хочу это знать. Хочу быть с тобой и не уезжать. Хочешь, я кровью распишусь, что готов жениться на тебе?

Произнося эти слова, Андрей опустился снова на колени у груди Настеньки и, поцеловав её между холмами, продолжал:

— Меня зовут Андрей. Как ты могла заметить по кольцу на правой руке, я женат, но в конце концов это не важно. Я никогда не видел таких прекрасных девушек как ты. И я хочу быть с тобой и только с тобой. Меня посылают сейчас в Пакистан на работу, но я могу отказаться. Это всё ничто по сравнению с тобой. Я…

— Стоп-стоп-стоп, — остановила поток сыпавшихся слов Настенька. — Как это ты говоришь «неважно, что ты женат»? Это важно твоей жене, детям и тебе самому. Тебя посылают на хорошую работу, о которой ты, наверное, мечтал. Это тоже важно. А то, что ты думаешь, будто знал меня тысячи лет, так это вовсе не так, ибо к твоему сведению я замужем, что тоже имеет значение.

Почему Настенька отказывалась от начатой ею же самой игры, её тоже удивляло. Казалось бы всё шло по плану. Она ненавидела мужчин и мстила тем, что завлекала собой, и во время любовных игр заражала спидом ничего не подозревающего любителя запретного плода любви на стороне. Правда, до этого момента она имела дела лишь с иностранцами, с которых сначала к их удивлению не брала денег и не давала своего адреса для переписки, пока третий такой любовник не высказал догадку, что она не филантроп, а сотрудница КГБ, о чём Настенька не могла и подумать. Тогда она стала брать деньги, не устанавливая таксу, а по принципу Up to you, то есть сколько хотите.

Вторично она ни с кем не встречалась, да и происходило это не так уж часто. Сегодня, например, она возвращалась со своего вояжа ни с чем, ни капли не сожалея об этом, и тут встретилась с этим Андреем и хотела просто поиграть впервые со своим советским человеком. А он оказался таким красивым да горячим, что так и хотелось плюнуть на всё и отдаться на волю случая в его сильные руки. Она ведь тоже впервые почувствовала настоящую ласку ошалевшего от счастья человека.

Ей вспомнилась потрясшая её новелла Стефана Цвейга «Амок». Нечто подобное она ощущала сейчас с Андреем. Но вдруг ей стало жаль его. Она подумала, как он будет проклинать её, узнав о болезни, да и вообще как можно подвергать его тем же страданиям, что ожидают её. Она успела прочитать много статей о СПИДе и, не смотря на всю разбросанность и противоречивость мнений учёных об этой болезни, поняла, что ожидает её не просто неприятная штука, а очень страшная. Не хотелось, чтобы это произошло и с ним, неожиданным, но почему-то очень приятным любовником, и потому решительно отказалась продолжать игру.

Но так не думал Андрей. Она услыхала звук расстёгивающегося ремня, сразу же раскрыла глаза и, приподнявшись, схватила Андрея за обе руки:

— Не надо, прошу тебя. Уверяю, что для тебя это очень плохо может закончиться. Я верю, что ты хороший человек и потому не могу портить тебе жизнь. Не заставляй меня признаваться во всём, пойми — это очень трудно.

— Послушай, я не знаю, как тебя зовут. Это какой-то кошмар. Не могу с тобой так разговаривать. Скажи, пожалуйста.

Его руки лежали в её руках на её груди, поднимавшейся и опускавшейся от волнения подобно мехам огнедышащего горна.

— Ну ладно, меня зовут Настя, но всё равно ничего больше не проси. Иди, пожалуйста. Не мучь меня.

— Настенька, лапушка, — взмолился Андрей, — теперь ты мне поверь, что за всю жизнь я не испытывал большего счастья, чем вот здесь с тобой. И пусть я даже завтра умру, но сегодня хочу быть с тобой. Пусть будет хоть одно счастливое мгновение в короткой жизни, чем ни одного в длинной.

— Прямо афоризмами заговорил. Но я, представь себе, тоже думаю, что лучше короткая, но счастливая жизнь, чем длинная и несчастная. Только ты так думаешь потому, что сейчас тебя сжигает страсть, а завтра ты будешь думать совсем иначе.

— Нет, Настенька, нет и тысячи раз нет. Если бы ты знала, как я несчастен у себя…

— Ну нет, этого я вообще не терплю, — оборвала его Настенька. — Не надо мне говорить какая плохая у тебя жена и так далее. Это все говорят.

— Да я не собираюсь её ругать. Человек то она не плохой как раз, но не понимает и не любит любовь, а ведь это половина жизни, которая влияет и на всю остальную деятельность человека. Вот в чём трагедия.

— Так найди себе любовниц.

Не нужны мне любовницы, Настенька. Я о них и не думал никогда. Я хотел всегда встретить любовь. И впервые я вижу того, без кого больше не смогу.

С некоторым усилием освободив руки, Андрей принялся снова целовать Настеньку. Грудь её стала вздыматься и опускаться ещё чаще и, наконец, не выдержав напряжения (ведь тоже не машина), она произнесла тихо:

— Хорошо. Давай я тебя сама раздену. Судьба меня и так покарала, так пусть хоть это будет наградой. А ты, может, ещё и выкрутишься, в чём я сильно сомневаюсь.

Она поднялась с постели, подхватила его под руки, поднимая с колен, и сняла пиджак, говоря с улыбкой:

— В такую-то жару и в костюме. Упарился ж, небось, а тут и любовь ещё.

— Да я в ГКЭС ходил, а там принято по форме быть.

Развязывая галстук и снимая рубашку с Андрея, что было для него тоже совершенно новым ощущением, Настенька сказала решительно:

— Одно условие, Андрюша. Через полчаса ты исчезаешь без разговоров. Нельзя больше.

— А у меня поезд в восемь.

— Вот и хорошо. Успеешь спокойно добраться.

Но пролетело значительно больше времени, прежде чем обезумевшие от обоюдных ласк влюблённые смогли опомниться и глянуть на часы. До отхода поезда оставался час.

Настенька заторопила Андрея, попытавшегося было сказать, что опоздает на поезд и лучше вообще поедет завтра.

— Ты совсем обалдел, что ли? Сейчас мой муж придёт с тренировки. Он, между прочим, боксёр. Выскакивай скорее, а то точно не доживём до завтра. И помни, что больше мы с тобой никогда не встретимся. Заруби себе на носу. Взяли миг счастья и баста. Больше такого не получится.

Настенька придумывала на ходу про мужа, про бокс и про всё, только бы скорее отправить с глаз парня, западавшего всё глубже в душу. И чтобы он не нашёл её адрес, она, проводив его до выхода из дома, почти насильно выталкивая за дверь, направила парня направо вниз, сказав, чтобы он бежал до Чкалова, затем по ней на троллейбусе до площади Восстания, где пройти на станцию метро Баррикадная, откуда по кольцу легко добраться до Курского вокзала.

Такой сложный маршрут действительно запутал Андрея и, успев-таки за своими вещами в камеру хранения и на поезд, он никаким образом не мог бы вспомнить, как найти странную квартиру, в которой он провёл лучшие, в чём он был уверен, часы своей жизни.

А Настенька опять плакала и оттого, что она такая плохая, и оттого, что судьба могла бы подарить ей немного больше счастья, не заставляя идти на преступления из-за проклятого СПИДа.

Эпилог первой части

Но вскоре в стране произошло событие, заслонившее собой и всемирную трагедию Чернобыля, и всемирную трагедию СПИДа.

Соединённые Штаты Америки весло и без особых происшествий, которые бы откликнулись на весь земной шар, отметили своё двухсотлетие, утвердив тем самым незыблемость своего положения. Наступило время отмечать семидесятилетний юбилей советской власти в Советском Союзе. Ничто, казалось, не предвещало сенсаций. Но она пришла с совершенно неожиданной стороны.

Двадцать первого октября тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года в Москве состоялся очередной Пленум ЦК КПСС. Темой этого Пленума было обсуждение текста доклада Горбачёва, который он готовился произнести по случаю празднования семидесятилетия Октябрьской революции. И сенсации не было, пока с комментариями будто бы по докладу не выступил Борис Николаевич Ельцин — кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, первый секретарь Московского городского комитета партии.

Но прежде чем услышать его выступление почти без бумажки, позволю себе напомнить читателю ещё раз слова, произнесенные Ельциным на партийном съезде всего шесть с половиной лет назад. Приведу так, для сравнения, чтобы мой любезный читатель мог сопоставить одного и того же человека в двух разных периодах истории, между которыми почти ничего, всего каких-то шесть с половиной лет.

Так чем же начинал свою речь тогдашний первый секретарь обкома и член ЦК партии Ельцин, выступая перед делегатами съезда?

— «Товарищи! Минувшее пятилетие стало крупной вехой в героической летописи Страны Советов. Как демонстрирует очередной съезд партии, её сегодняшний день — это могучие производительные силы, которыми располагает наше общество, это — блага, которые реально даёт развитие социализма советским людям, это — мир и покой, хранящий их.

А всё это результат коллективного разума, титанического труда, несгибаемой воли и непревзойдённого организаторского таланта коммунистической партии, её боевого штаба — Центрального Комитета и Политбюро во главе с товарищем Леонидом Ильичём Брежневым».

Вот такое бравурное начало, к которому мне просто не хотелось отсылать читателя на предыдущие страницы. Послушаем же, что скажет тот же Ельцин в канун празднования семидесятой годовщины того самого строя, который он славил в восемьдесят первом году. Всмотримся внимательно в языковый стиль и в содержание.

«Доклады, и сегодняшний и на семидесятилетие, проекты докладов обсуждались на Политбюро, и с учётом того, что я тоже вносил свои предложения, часть из них учтена, поэтому у меня нет сегодня замечаний по докладу, и я его полностью поддерживаю».

Дорогой читатель, посмотри же внимательно на стиль речи. С первого предложения она поражает неграмотностью, неотредактированностью. Рубленные непродуманные до конца фразы. Слушаем дальше.

«Тем не менее, я хотел бы высказать ряд вопросов, которые у меня лично накопились за время работы в составе Политбюро».

Вопросы, как известно, не высказываются, а задаются. Высказываются лишь мнения, суждения. Что это с выступающим случилось? Почему на предыдущих форумах он говорил грамотно? Неужели только благодаря грамотным умным редакторам, вовремя причёсывавшим его выступления? Неужели эту довольно краткую речь в связи с необычайной секретностью не могли привести в порядок грамотеи языка из-за боязни, что текст будет преждевременно раскрыт, а потому его оставили без редакции? Так тогда куда же он лезет со своей безграмотностью? Но не станем надолго отвлекаться от смысла сказанного.

«Полностью соглашусь с тем, что сейчас очень большие трудности в перестройке, и на каждого из нас ложится большая ответственность и большая обязанность.

Я бы считал, что, прежде всего, нужно было бы перестраивать работу именно партийных комитетов, партии в целом, начиная с Секретариата ЦК, о чём было сказано на июньском Пленуме Центрального Комитета партии».

Тут уж неувязка логического характера. Он считал бы, что нужно делать так-то, как, оказывается, считали и другие, если об этом было сказано на предыдущем Пленуме. Зачем же якать в данном случае?

«Я должен сказать, что после этого, хотя и прошло пять месяцев, ничего не изменилось с точки зрения стиля работы Секретариата ЦК, стиля работы товарища Лигачёва».

После таких слов сразу возникает вопрос: «А разве Секретариат — это один Лигачёв?» Ну, допустим, не нравится вам работа Лигачёва или ещё кого-то, так и говорите конкретно, не обобщая всех, А коли не нравится работа всех сразу, так не персонифицируйте всех в одном лице. Иначе опять нет логики. Но углубимся в речь дальше.

«То, что сегодня здесь говорилось, Михаил Сергеевич говорил, что недопустимы различного рода разносы, накачки на всех уровнях, это касается хозяйственных органов, любых других, допускается именно на этом уровне, это в то время, когда партия сейчас должна как раз взять именно революционный путь и действовать по-революционному. Такого революционного духа, такого революционного напора, я бы сказал, партийного товарищества по отношению к партийным комитетам на местах, ко многим товарищам не чувствуется. Мне бы казалось, что надо: делай уроки из прошлого, действительно сегодня заглядывай в те белые пятна истории, о которых сегодня говорил Михаил Сергеевич, — надо, прежде всего, делая выводы на сегодняшний день, делать выводы в завтрашнее. Что же нам делать? Как исправлять, как не допускать то, что было? А ведь тогда просто дискредитировались ленинские нормы нашей жизни, и это привело к тому, что они потом, впоследствии, ленинские нормы, были просто в большей степени исключены из норм поведения жизни нашей партии».

Боже, какая тарабарщина! Неужели так говорили и говорят на самом деле наши лидеры, если не правят их редакторы? О какой грамотности в политическом плане может идти речь, если они неграмотны в языке? Неужели они действительно лишь марионетки в руках грамотных, но скрывающих свои лица и истинные намерения людей? Если так, то это страшно. Разве можно жить под властью кукол на верёвочках? Что если одна или все верёвочки порвутся, а кукла будет продолжать действовать не по разуму, которого нет, а под действием сил тяготения?

Но что же говорил ещё Ельцин на знаменитом Пленуме ЦеКа?

«Я думаю, что то, что было сказано на съезде в отношении перестройки за два-три года — два года прошло или почти проходит, сейчас снова указывается на то, что опять два-три года, — это очень дезориентирует людей, дезориентирует партию, дезориентирует все массы, поскольку мы, зная настроения людей сейчас чувствуем волнообразный характер отношений к перестройке. Сначала был сильнейший энтузиазм — подъём. И он всё время шёл на высоком накале и высоком подъёме, включая январский Пленум ЦК КПСС. Затем, после июньского Пленума ЦК, стала вера как-то падать у людей, и это нас очень и очень беспокоит, конечно, в том дело, что два эти года были затрачены на разработку в основном всех этих документов, которые не дошли до людей, конечно, и обеспокоили, что они реально за это время и не получили».

С большим трудом, словно в речи пьяного человека, можно догадаться о смысле, вкладывавшемся в эту вязь незаконченных предложений. Но всё же, если покопаться в этой сути, как в песке, где может быть кроется доброе зёрнышко, то становится ясно, что Ельцин не одобряет лишь тот факт, что до людей не довели своевременно те документы, которые долго разрабатывались вверху, что и послужило снижению энтузиазма людей. Но что же он предлагает в связи с этим?

«Поэтому мне бы казалось, что надо на этот раз подойти, может быть, более осторожно к срокам провозглашения и реальных сроков перестройки в следующие два года. Она нам дастся очень и очень, конечно, тяжело, мы это понимаем, и даже если сейчас очень сильно — а это необходимо — революционизировать действия партии, именно партии, партийных комитетов, то это всё равно не два года. И мы через два года перед людьми можем оказаться, ну, я бы сказал, с пониженным авторитетом партии в целом».

О, дорогие мои любители литературы и русского языка. Прошу вас, забудем на секунду весьма слабую грамотность оратора, зафиксированную стенограммой. Давайте вникнем в этот раз в смысл сказанного. Тут уже речь идёт о самом насущном — о политике во всей жизни народа. Почему бы это Ельцин определил здесь именно два года до потери партией авторитета, а не три года, пять лет или больше? Ведь, положа руку на сердце, такие руководители, как он, уже давно отторгли от народа уважение ко многим коммунистам. Ельцин хорошо знал это, но тем не менее обозначил двухлетний период, словно именно эти два года заставят людей потерять веру в партию. Не забудем же эту мысль, не только продолжая сейчас вдумываться в последующие слова неожиданного нарушителя спокойствия, а и в ходе всей дальнейшей истории.

«Я должен сказать, что призыв всё время принимать поменьше документов и при этом принимать их постоянно больше — он начинает уже просто вызывать и на местах некоторое отношение к этим постановлениям, я бы сказал, просто поверхностное, что ли, и какое-то неверие в эти постановления. Они идут одно за другим. Мы призываем друг друга уменьшать институты, которые бездельничают, но я должен сказать на примере Москвы, что год тому назад был тысяча сорок один институт, после того как, благодаря огромным усилиям Госкомитета, ликвидировали семь, их стало не тысяча сорок один, а тысяча восемьдесят семь. За это время были приняты постановления по созданию институтов в Москве. Это, конечно, противоречит и линии партии, и решениям съезда, и тем призывам, которые у нас есть».

Ладно уж, о стиле речи говорить не будем, но институты. Почему же их стало больше? Кого же ругает голова городской партийной организации, от которого не могло укрыться ни одно решение о создании новых научно-исследовательских или учебных институтов? Без ведома могущественного МГК можно было, предположим, пропихнуть решение о создании одного-двух — ну нескольких институтов, однако же не сорока? Ответ один — он никого не ругает персонально. Да и не это ему важно. Институты и прочее в выступлении лишь разминка, лишь ругательский разгон к последующему. Ну-ка глянем, что там.

«Я думаю ещё об одном вопросе. Он не простой, но здесь Пленум, члены Центрального Комитета партии, самый доверительный и самый откровенный состав, перед кем и можно, и нужно сказать всё то, что есть на душе, то, что есть и в сердце, и как у коммуниста».

Вот как заговорил. Вот как уважает партию, членом которой состоит. Не забыть бы и это.

«Я должен сказать, что уроки, которые прошли за семьдесят лет, — тяжёлые уроки. Были победы, о чём было сказано Михаилом Сергеевичем, но были и уроки. Уроки тяжёлых и тяжёлых поражений. Поражения эти складывались благодаря тому, что не было коллегиальности, благодаря тому, что была власть партийная отдана в одни-единственные руки, благодаря тому, что он, один человек, был ограждён абсолютно от всякой критики.

Меня, например, очень тревожит — у нас нет ещё в составе Политбюро такой обстановки, а в последнее время обозначился определённый рост, я бы сказал, славословия от некоторых членов Политбюро, от некоторых постоянных членов Политбюро в адрес Генерального секретаря. Считаю, что как раз вот сейчас это недопустимо, именно сейчас, когда закладываются самые демократические формы отношения принципиальности друг к другу, товарищеского отношения и товарищества друг к другу. Это недопустимо. Высказать критику в лицо, глаза в глаза — это да, это нужно, а не увлекаться славословием, что постепенно, постепенно опять может стать нормой, культом личности. Мы этого допустить не можем. Нельзя этого допустить.

Я понимаю, что сейчас это не приводит к каким-то уже определённым, недопустимым, так сказать, перекосам, но тем не менее первые какие-то штришки вот такого отношения уже есть, и мне бы казалось, что, конечно, это надо в дальнейшем предотвратить.

И последнее».

Тут Ельцин сделал приличную паузу в выступлении, чтобы сказать самое сенсационное, ибо всё предыдущее мямлилось по принципу: оно, конечно, да, но в то же время нет. И о славословии говорил, забыв о своём собственном Брежневу да и тут же подхваливая Горбачёва, что там-то и там-то он правильно сказал. Всё это было лишь преамбулой. Теперь же он бросал бомбу, говоря:

— Видимо, у меня не получается в составе Политбюро. По разным причинам. Видимо, и опыт, и другое, может быть, просто и отсутствие некоторой поддержки со стороны, особенно товарища Лигачёва, я бы подчеркнул, привели меня к мысли, что я перед вами должен поставить вопрос об освобождении меня от должности, обязанностей кандидата в члены Политбюро. Соответствующее заявление я передал, а как будет в отношении первого секретаря городского комитета партии, это будет решать уже, видимо, Пленум городского комитета партии.

Ельцин сошёл с трибуны. Заседание, которое вёл перед этим Егор Кузьмич Лигачёв, стал вести Горбачёв, учитывая, что именно Лигачёва и только его персонально критиковал предыдущий оратор.

Последние слова Ельцина оказались самыми существенными, ибо кто-кто, а Ельцин, конечно, знал, не мог он забыть, будучи менее двух лет назад утверждённым в этой должности, что вопрос о первом секретаре Московского городского комитета партии решается отнюдь не Пленумом городского комитета партии, а именно в Политбюро. Так что по-простому они могли сказать ему популярную фразу: «Что ты нам лапшу на уши вешаешь?».

Ельцин знал всё это и, тем не менее, сказал свои слова не без смысла и Горбачёв сразу понял это как угрозу и сконцентрировал своё внимание на этих именно словах, когда после тезисного изложения недовольств, высказанных Ельциным, он сказал:

— И, наконец, о возможности продолжить работу в прежнем качестве. Товарищ Ельцин считает, что дальше он не может работать в составе Политбюро, хотя, по его мнению, вопрос о работе первым секретарём горкома партии решит уже не ЦК, а городской комитет.

Что-то у нас получается новое. Может речь идёт об отделении Московской партийной организации? Или товарищ Ельцин решил на Пленуме поставить вопрос о своём выходе из состава Политбюро, а первым секретарём МГК КПСС решил остаться? Получается вроде желания побороться с ЦК. Я так понимаю, хотя, может, и обостряю.

Горбачёв предугадал будущую борьбу или знал хорошо о её планировании. Но именно с этого момента СПИД в политической и общественной жизни страны пошёл с ещё большим ускорением по новой траектории. Но об этом рассказ в следующей книге. Прощай на время, дорогой читатель. Не сетуй на меня, если что не так. Я по-прежнему люблю свою Настеньку и не могу сказать, что с нею произойдёт. Лодка моего повествования всё ещё в океане и до берега, кажется, так далеко.

© Copyright: Евгений Бузни, 2008

Content

Евг. Бузни
ТРАЕКТОРИИ СПИДА
Книга первая
НАСТЕНЬКА

Москва 1987 года

Дворняга

Москва 1987 года

Трагедия ломки

Женева 1984 года

Лондон, конец 1984 года

Москва апреля 1985 года

Москва марта 1985 года

Кабул 1985 года

Африканский Рог 1977 года

Афганистан 1979 года

Андрей Сахаров

Женева, ноябрь 1985 года

Карачи 1980 года

Женева 1985 года

Москва 1985 года

СССР 1985 года

Москва 1985 года

Москва 1986 года

Снова Москва 1986 года

Страна 1987 года

Траектория СПИДа

Любовь

Эпилог первой части