ЕВГ. БУЗНИ

Зивелеос

(Роман)

Странный посетитель казино

— Моё имя Зивелеос.

Это прозвучало так громко, словно голос разносился со всех сторон и, оттолкнувшись от стен, сошёлся в одном месте звуком мощного рупора. Музыканты, потевшие от напряжения на маленькой сцене, тут же прекратили отбивать ритмы, под которые исступлённо отплясывали полуобнажённые женские фигуры. Они застыли теперь в изумлении, глядя на молодого человека, поразившего всех небывалым голосом.

Убедившись в том, что всё в помещении казино внезапно смолкло и обратило на него внимание, странный молодой человек ещё раз прогремел необычно звучным голосом, но только медленнее, с расстановкой произнося каждое слово:

— Моё имя Зи-ве-ле-ос. Прошу запомнить.

— Вы грек? — оторопело спросил крупье, глядя изумлёнными глазами на незнакомца.

— Нет!!!

— Прибалт?

— Нет!!!

Отвечая всё тем же громовым неизвестно откуда возникавшим голосом, незнакомец стал натягивать на руки перчатки такие же чёрные кожаные, как и его костюм, состоявший из кожаных брюк в обтяжку и кожаного весьма короткого пиджака нараспашку, под которым виднелся застёгнутый на все пуговицы такой же чёрный жилет, оттенявшийся лишь изумительно белой сорочкой, едва выглядывавшей из-под жилета и чёрного галстука с обычным небольшим узлом, но странно широким на шее, которая фактически полностью им скрывалась. Эта часть галстука скорее напоминала поднятый широкий ворот, казалось, подпиравший собой подбородок.

Лицо странного человека трудно было разглядеть не только по причине полумрака в игровом зале казино, но и потому, что оно почти полностью скрывалось за небольшими чёрными усами и совершенно огромными очками, которые никого бы не удивили на пляже при выходе из воды охотника с подводным ружьём, но здесь… в казино?

В дополнение ко всему на голове назвавшегося Зивелеосом находился необычный головной убор, напоминавший собой походный котелок, плотно пригнанный к голове, обрамлённый короткими, но толстоватыми полями. Уши были прикрыты внушительными наушниками, также соединёнными с головным убором, что в совокупности создавало впечатление шлема.

Весь этот антураж человека не позволял угадать возраст, но голос, хоть и усиленный явно каким-то образом, звучал всё-таки молодо, и в нём можно было бы заметить даже волнение, присущее обычно актёрам, впервые выходящим на большую сцену перед зрителями.

Между тем крупье, быстрее всех начавший приходить в себя от неожиданности появления странного незнакомца, быстро спросил:

— Кто вы такой?! У нас играют только члены клуба. Это всем известно. Кто вас пустил?

— Не тараторьте попусту, — загремел голос. — Я пришёл не играть. А кто я не имеет значения. Смотрите.

С последним словом Зивелеос подошёл почти вплотную к столу, направившись как раз между двумя сидевшими к нему спиной игрокам, и те при его резком приближении разлетелись в стороны, как мячики вместе со своими стульями, хотя их явно никто не трогал. Между тем игроки по комплекции не принадлежали к тощим или сухощавым, в отличие от крупье, и не носили на себе официальной униформы. Это были солидные денежные мешки, которым позволительно было тратить на удовольствия не одну сотню или тысячу долларов за вечер. Их солидность откладывалась не только на счетах различных банков, но и в телах, добревших от вкусной обильной пищи, обычно сдабриваемой добрыми порциями спиртных напитков разных сортов неизменно самого высшего качества.

Теперь они внезапно оказались на полу, и эта самая внезапность действия, которой никто, конечно, не ожидал, их ошеломила, как, впрочем, и всех остальных присутствующих. Дальше произошло ещё более удивительное. Одетый в чёрное человек вытянул перед собой руку, повёл ею над столом, и в оказавшийся довольно широким и длинным рукав пиджака с поразительно большой скоростью полетели лежавшие на столе долларовые купюры, сложенные до сих пор стопками различными по толщине в зависимости от азарта, осторожности и возможностей каждого игрока за столом. Рука птицей пронеслась по кругу, и веерный полёт зелёненьких купюр с дальнего и ближнего краёв стола тут же прекратился. Поверхность его была чиста, если не считать застывшей рулетки и разноцветных фишек.

— Вот это фокус! — раздался чей-то восторженный голос.

Зивелеос резко развернулся и пошёл ко второму игорному столу. Он стоял вовсе недалеко. Участники стола прекрасно видели, что произошло у соседей. Кто-то, было, попытался схватить свои деньги со стола, но Зивелеос вдруг рявкнул:

— Сидеть!

Вскочившие тут же упали на свои места. Это психология. Можно даже сказать, своего рода гипноз, хорошо известный всем знатокам восточных единоборств. Громкий резкий окрик шокирует так же, как само неожиданное явление. И опять двое только что севших на свои места игрока разлетелись в стороны, и в считанные секунды стол очистился от долларов, улетевших таким же веером в левый рукав Зивелеоса.

Но за первым столом уже шок прошёл. Упавшие звали своих телохранителей, развлекавшихся за соседней стойкой бара. Крупье кликнул охранникам. Те слегка замешкались: таких ситуаций ещё не было. Случалось утихомирить слегка набравшихся боссов, но то ж другое дело. Взял начальничка под руки, пошептал что-то на ушко, провёл куда надо освежиться — оно и дело с концом. А тут…

Зивелеос развернулся вовремя. К нему уже шли трое.

— Не советую приближаться, — предупредительно прогремел он.

Трое были специалистами высокого класса. Широки в плечах, устойчивы на ногах, крепки в лобных костях и жилисты в мышцах. Разговаривать не входило в их обязанности.

Тот, что шёл по центру, чуть выдвинулся вперёд и безо всякого предупредительного движения с резким криком «Й-я-а!» выбросил вверх правую ногу, целясь каблуком лакированного ботинка в подбородок нарушителя порядка. Движение было чётким, натренированным, но тут произошла осечка — телохранитель сам упал неудачно на плечо, словно промахнулся со своим ударом. Так и не поняв, в чём причина промаха, он вскочил, потирая машинально плечо, и наблюдая, как второй телохранитель пружинисто подпрыгнул и выбросил обе ноги перед собой, направив их мощным ударом в грудь незнакомца.

Будто ударившись неожиданно в стену, тело нападавшего кубарем откатилось назад. Не будь он профессионалом боевого самбо, такой прыжок мог окончиться падением на голову и хрустом шейных позвонков. Но, провернувшись по полу колесом, он вскочил и с удивлением посмотрел на противника. Тот по-прежнему стоял, казалось, совершенно спокойно без каких либо движений.

Третий телохранитель не терял времени. Однако он не собирался прыгать. Этот стиль был не для его массивного тела. Вовремя отклонившись, пропустив отлетевшего назад товарища, он приближался к Зивелеосу, напоминая собой древнего питекантропа. На крупном массивном теле низко сидящая голова. Из-под узкого лба зло и решительно смотрели спрятанные в глубь глаза. Такие трудно было повредить ударом. Широкие ноздри слегка подёргивались, раздуваясь от напряжения в ожидании боя. Ладони сжаты в огромные кулаки. Иная гиря казалась бы менее опасной в сравнении с ними. И не смотря на всю тяжеловесность фигуры, ноги перемещали её легко, что свойственно только хорошо натренированным боксёрам тяжёлого веса. А он и был боксёр-мастер — этот телохранитель. И теперь он шёл только на прямой удар, от которого уйти просто было невозможно непрофессионалу.

И вот она, рука с кулаком-гирей, выпрямилась мгновенно, неся с собой вперёд сокрушительный удар… Но он скользнул в воздухе, не дойдя и половины пути до цели, то есть до лица человека, смотревшего на боксёра в упор сквозь огромные очки подводника.

Скользнув кулаком мимо, боксёр по инерции развернулся и, не удержавшись от неожиданного пируэта, тяжело рухнул спиной на пол.

За боем наблюдали все. Сидевшие за соседними столами успели вскочить и отодвинуться на приличное расстояние. Находившиеся за более дальними игорными и питейными столами, напротив, подошли поближе, образовав собой нечто вроде полукруга. Женщины взвизгивали при каждом падении телохранителей. Они, конечно, быстро встали, но не решались на новые попытки, сообразив, что их мастерству тут нечего делать.

Зивелеос повернулся к собравшимся за его спиной, не обращая ни малейшего внимания на телохранителей.

— Вы всё поняли?

К громовому голосу начинали привыкать.

— Попрошу всех быстро достать из кошельков и сумочек деньги и положить перед собой на пол. Кошельки оставляйте себе. В них ваши карточки и ключи. Мне они не нужны. Тех, кто не согласен, ожидают большие неприятности. Смотрите на этот предмет.

В правой руке Зивелеоса оказалась небольшая чёрная трубка, которую он достал из-за пояса. Трубка выходила из аппарата, напоминавшего пульт дистанционного управления. Рассмотреть лучше не представлялось возможным, поскольку устройство почти полностью скрывала рука в перчатке. Но догадаться о его назначении было не трудно.

Рука повела трубкой. Все следили за её направлением. Маленькое отверстие необычного дула уставилось на голубоватое настенное бра, изливавшееся мягким лунным светом. Раздался хлопок, но не выстрела, а разлетевшегося вдребезги светильника, который тут же погас.

Трубка обратилась снова на людей, и те стали поспешно доставать деньги. Вскоре почти перед каждым на полу лежали купюры, преимущественно долларовые. Только теперь, когда странный грабитель оказался у денег на полу, жертвы происходящего обратили внимание на обувь человека, ступавшего вдоль исчезавших в рукаве рублей и долларов. Чёрные ботинки, плотно охватывавшие ноги повыше щиколоток, сливались с брюками вверху, а внизу были словно приклеены к толстым танкеткам, немного схожим с теми, что используются коротконогими девушками. Однако танкетки нынешнего обладателя хоть и поднимали его сантиметров на десять, но при этом создавали устойчивость, заметно расширяясь к низу.

Один из телохранителей не выдержал и попытался снова, подскочив сзади к собирателю денег, опрокинуть его приёмом подсечки правой ногой и захватом рукой, но вместо этого будто споткнулся обо что-то и упал, не будучи замеченным Зивелеосом.

Тем временем в дверь казино наконец-то ворвалась милиция. Сбор денег с полу завершался. Последние бумажки исчезли в рукаве, и это успели заметить блюстители порядка. Обстановка прояснилась для них не сразу, но действовать нужно было мгновенно, так как информация поступила об ограблении.

— Всем ни с места! Милиция! — Закричал майор от самой двери и сделал прыжок в сторону от предполагаемого выстрела.

За ним с автоматами в руках вбежали остальные члены группы захвата. Впрочем, в зале никто и не двигался. Майор, присмотревшись и быстро привыкнув к полумраку, заметил исчезновение последних купюр, не понял, конечно, как это происходило, но догадался, кто является причиной вызова. Направив свой короткий автомат на повернувшегося к нему Зивелеоса, коротко скомандовал:

— Лицом на пол! Живо!

Двое других с автоматами в руках, уловив едва заметный сигнал майора, бросились на Зивелеоса, чтобы ударами в спину положить человека. Но от этих попыток автоматы выскользнули из рук, словно наткнулись на препятствие при ударе.

— Не кипятитесь, товарищ майор, — загремел Зивелеос. — Моё имя Зивелеос. Здесь меня уже все знают теперь. Деньги, которые я взял сегодня, награблены у народа и будут ему возвращены. Так что вы не волнуйтесь. Мне пора идти. Стрелять в меня не советую. А то невзначай убьёте кого-то из присутствующих. Я крови не хочу, хотя многие, наверное, из здесь находящихся недостойны того, чтобы жить. Однако никто ими не занимается. Вот пришлось мне. Извините.

С этими словами Зивелеос направился к выходу мимо майора.

— Стоять! — заорал офицер, отскочив назад и продолжая угрожать дулом автомата Зивелеосу.

Но тот продолжал идти прямо на него.

— Та-та-та-та-та, — грохнула очередь, пущенная в ноги Зивелеоса.

— Тиу-тиу-тиу-тиу-тиу, — просвистели пули, разлетаясь в разные стороны и исчезая в полу.

— Ну вот, видите? — прогрохотал Зивелеос и рассмеялся.

Хохот раскатился по залу, заставив вздрогнуть каждого.

— Прошу вас, майор, не стреляйте. Честное слово, убьёте кого-то. Вам же и отвечать. До свидания!!!

Зивелеос скрылся за дверью, поднялся по лестнице и, выйдя на улицу, облегчённо вздохнув, вдруг слегка приподнялся буквально на пол сантиметра над землёй и легко заскользил крупными, будто летящими шагами. Поворот за угол… и в ожидавшее такси… В Москве их великое множество. Поди узнай, какое с фальшивым номером. Ни на один вопрос нет ответа. Шум в казино становился то громче, то тише, но не прекращался ни на минуту. Все были очевидцами, но никто ничего не понял. Все обсуждали детали, но каждый видел их по-своему. Сначала говорили только очевидцы, но постепенно в казино прибывали официальные лица — начальник управления внутренних дел, начальник отдела борьбы с терроризмом, более мелкие начальники и эксперты УВД и ФСБ и неофициальные — журналисты газет «Московская вралька», «Московская невралька», «Вралька сегодня», «Независимое враньё», «Враньё за рубежом» и даже «Эротическая Вралька» (У последней газеты слово «Вралька» писалось с большой буквы, подразумевая, очевидно, что так зовут женщину или, извините, девушку. Впрочем, может ли девушка быть связана с эротикой?)

Очевидцы разбились по группам, распределившись для взволнованных разговоров с не очевидцами, но, как говорится, первыми поглощателями информации по свежим следам. Майор докладывал генералу о смелых попытках взятия грабителя и показывал места исчезновения пуль в полу. Телохранители отчитывались перед своими хозяевами, а затем и правоохранительными органами о причинах неудачи с захватом, поясняя применённые приёмы и высказывая несмелые предположения о возможных способах их отражений.

Бармен в отутюженном голубом костюме, исключительно белой сорочке и с чёрной бабочкой под самым кадыком спокойно и методично описывал картину происшедшего, которую он неотрывно наблюдал из-за стойки, корреспонденту журнала «Итоги вранья».

Игроки, сидевшие во время происшествия за столами, а теперь восседавшие в креслах для отдыха, поскольку все они были весьма влиятельными в Москве людьми, принимали вопросы от органов и прессы, сидя, и требовали немедленного принятия решений, правда, не знали сами каких.

Полуобнажённые танцовщицы окружили молодого, с веснушками на круглом лице корреспондента газеты «Эротическая Вралька» и, постоянно наседая на него надутыми для красоты специальным составом грудями, восторженно описывали восхитительную внешность и сексуальную привлекательность современного Робин Гуда.

Остальные корреспонденты разговаривали с остальными посетителями и работниками казино.

После доклада майора, генерал выслушал управляющего казино, которого не было в момент происшествия, но который должен был за всё нести ответственность, принял сообщения вахтёров, не позволявших входить никому из тех, кто не был привилегирован называться членом данного клуба просаживателей денег, но которые всё же допустили неизвестного по своей халатности, хорошо оплаченной, как видно, пришельцем.

Краем уха генерал слушал и возмущения в его адрес со стороны высокого рыжего предпринимателя, развалившегося слева на диване, и плач справа известной эстрадной певицы, у которой кто-то украл кольцо с бриллиантом, то самое, что она удачно сняла с пальца, чтобы его не заметил пришедший бандит, и спрятала в сумочку, оставленную недалеко от стойки бара. Было ясно, что кольцо украли уже после ухода бандита, а, значит, возникала версия, не связано ли одно с другим. Генерал тут же поручил кому-то разобраться, но не запомнил кому, так как весь этот бедлам в казино его быстро утомил, и он начал действовать по привычке быстро и решительно.

Тяжело поднявшись на маленькую сцену, подошёл к микрофону и привычно постучал по нему пальцем, проверяя, работает ли, затем кашлянул для надёжности и скомандовал:

— Всем тихо! Молчать прошу минуту!

По интонации последней фразы не было понятно, приказал ли он молчать, а потом попросил минуту для себя, или просил всех минуту помолчать. Но голоса смолкли. Присутствовавшие выжидающе смотрели на большие погоны и решительный вид генерала.

— Никому не выходить, пока не скажу — это понятно.

Кто-то тут же подумал, смеясь мысленно: «Он что, собирается сначала говорить о выходе непонятно? Вот ведь дурак». А внутренний голос другого человека ответил ему мысленно с сарказмом: «Сам дурак. Он же имел в виду, что тебе должно быть самому понятно: пока он не скажет — никто не выходит». Первый мыслитель стал озираться по сторонам, пытаясь сообразить, откуда пришёл ответ, а генерал между тем продолжал, сжимая в кулаке микрофон:

— Майор, запишите всех свидетелей происшедшего. Составьте список прибывших сюда корреспондентов. Я не понимаю, кто их вообще сюда пустил. Публикации чтобы нет завтра, как и потом до окончания расследования.

В зале раздался смешок то ли от понятной, но смешной фразы «Публикации чтобы нет», то ли потому, что кто же будет слушать генерала во времена полной свободы. Да кое-кто уже прилепил к уху свой мобильный телефон и диктовал срочно в номер сенсацию.

Генерал вздохнул. Он и сам понимал, что от сенсаций уже не уйти. Но сказать надо было, что бы отчитаться перед ещё более высокими начальниками о том, что всё необходимое и возможное делалось.

— Подробный разговор состоится в управлении, куда всех вызовем.

Откуда-то из темноты вынырнул юркий худенький молодой корреспондент и, протягивая генералу свой микрофон, затараторил:

— Телевидение, канал ВТТ, программа «Враньё и только враньё». Скажите, пожалуйста, какие будут приниматься вами меры. Дайте нам ваше эксклюзивное интервью.

Канал «Вот Так-Так», или коротко «ВТТ», славился сенсационными разоблачениями, репортажами с мест событий, громкими передачами, в правдивость которых можно было бы и не верить, но смотреть хотелось. Человек по природе любитель не столько правды, сколько сенсации.

Генерал третий раз тяжело вздохнул, заметив, что за корреспондентом вынырнула и камера. Конечно, как же могло обойтись без телевидения? И он рявкнул:

— Я сказал интервью нет! Уберите вашу камеру. Лейтенант! Стоявший рядом офицер взял под козырёк.

— Это мой канал, — прозвучал вдруг спокойный голос из полумрака. — А вы, генерал, не имеете права убирать телевидение. У нас, как-никак, демократия.

— Господин Утинский, — возразил генерал, подумав расстроенно: «И этот чёрт здесь», — я не выступаю против демократии, но нельзя же говорить о том, что никому пока неизвестно. Вы взбудоражите всю страну. А кто будет её успокаивать?

— У каждого своя работа, генерал, — ответил спокойный голос.

Генерал пошёл к выходу. В голове роились вопросы: «Неужели опять не высплюсь? Кто же это здесь наделал шуму? Может просто фокусник какой-то? Но ведь взял несколько сот тысяч долларов. Хороши фокусы. Как это его никто не мог взять и даже застрелить? Почему никто не заметил, как он ушёл из казино? Почему водитель оперативной машины милиции тоже ничего не понял, заметив только, что вышедший человек очень легко и быстро шёл, как на коньках, но скрылся за углом. А ночью прохожие не так часты, так что никто и не видел, как исчез странный посетитель казино. Как с этим разобраться? Кто остановит прессу, которая уже утром наделает шума на весь мир? Придётся не столько заниматься делом, сколько отвечать на тысячи вопросов, каждый из которых так и не ясен. Что же делать?»

Газетный бум

Утром следующего за ночью дня свежие газеты долго не появлялись в киосках, переходах и на станциях метро. Люди спрашивали, а газет всё не было.

Ожидалась сенсация.

Слухи о том, что произошло нечто необыкновенное, уже ходили, и все ждали пояснений. Говорили о появлении инопланетян, о массовом психозе, о террористической банде, о подпольной группе и даже о надвигающейся революции.

Такого давно в городе не наблюдали. У газетных киосков, точнее, полугазетных, так как чисто газетных уже давно не было — во всех продавалась и всякая всячина — выстроились очереди в ожидании подвоза газет.

Сначала появилась и в считанные минуты была распродана, как ни странно, «Эротическая Вралька».

На первой полосе красовался нарисованный наскоро громадный мужчина с обнажённым торсом, но в джинсах и высоких сапогах. Усы, раскинувшиеся чуть ли не на половину страницы, гармонировали с такой же широкой улыбкой. А улыбаться ему было отчего. Мышцы широкоплечего гиганта так и играли силой. Правой рукой он обнимал за шею обнажённую девушку (это уже был не рисунок, а фотография), эротически изогнувшуюся таким образом, что широкобёдрая часть её, переходившая в ноги, упиралась в самый край газетного листа, и потому казалось — стоит отвернуть загнувшийся краешек и можно будет увидеть недостающую верхушечку этой пикантной части тела. Грудь девицы, своей сексуально взбодрённой пуговкой смотрела в нижний край страницы, на которой стояла её же красивая ножка. Лицо счастливо вытягивало губы для поцелуя, глаза томно прикрыты. Словом, вся эта фото рисованная композиция вызывала только желание единения.

Текста оказалось совсем немного. Рассказывалось, что сегодня ночью одно из самых фешенебельных казино города, что на Тверской улице, посетил никому не известный до сих пор молодой человек с фигурой Аполлона, который восхитил своим галантным поведением, красотой и могуществом всю женскую половину находившихся в зале. Одно событие несколько омрачило его появление. После ухода красавца у звезды эстрады (фамилия умышленно не называлась) пропало очень ценное кольцо. Предполагалось, что Аполлон взял его себе на память в связи с неожиданно ворвавшейся в его сердце любовью к актрисе. Кольцо, несомненно, будет вскоре возвращено вместе с признаниями в любви.

Очереди у киосков, рассосавшиеся было при покупке «Эротической Вральки», снова восстановились в ожидании следующих газет. Массовые опоздания на работу в этот день легко оправдывались важностью события. В процессе ожидания иногда покупались и те газеты, редакции которых ничего не знали о ночном скандале в казино, а потому писали только о политических и криминальных сенсациях, мало кого интересовавших в настоящее время.

Но вот появились и другие «Вральки».

«Московская вралька» подробно и красочно, как только позволяла журналистская фантазия, описала интереснейшее шоу, предложенное сотрудниками казино своим почётным гостям (имена очень важных персон не разглашались). Говорилось о большой подготовительной работе и сложности осуществления проекта, связанного с большими денежными затратами. Высказывалась большая благодарность посетителям казино, пожертвовавшим немалые суммы в валюте, которая пойдёт на благотворительные цели. Сообщалось также, что все казино в городе будут временно закрыты для реконструкции общей системы их работы, которая тоже потребует немалых средств, а потому желающим оказать помощь в столь важном деле и приобщиться к игорному бизнесу в будущем в качестве будущих акционеров предлагалось перечислять посильные валютные вклады на указываемый банковский счёт. Имя героя шоу не называлось, но утверждалось, что артист потряс публику своим талантом.

«Вралька сегодня» поместила на первой полосе большое фото генерала и в большой сопроводительной статье рассказала о том, как бессменный часовой Москвы, ни днём, ни ночью не знающий покоя, вынужден был вчера оставить свою очень приятную жену в постели и мчаться на помощь другой женщине, известной эстрадной звезде, у которой украли драгоценную вещь — память о прабабушке, передаваемую из поколения в поколение. Генерал, якобы, поклялся, что семейная реликвия будет найдена, даже если из-за этого придётся развестись с собственной женой, ревниво относящейся к каждому ночному выезду супруга, тем более в казино, где играют в любовь знаменитые певички.

«В этом одна из многочисленных трудностей работников милиции», — заявлял корреспондент, добавив, что, по словам генерала, проблема частной собственности каждого человека для него как представителя государственной власти является его личной проблемой, и потому он для её разрешения не пожалеет собственных зубов, если придётся драться.

В конце статьи, описавшей жизнь генерала, с сожалением добавлялось, что генерал не успел на интересное представление, которое предлагалось в ту ночь посетителям казино на Тверской улице. Оно могло бы хоть как-то скрасить тяжёлую жизнь военного человека.

«Независимое враньё» писала совершенно другое, и газету стали расхватывать с ещё большим энтузиазмом. Первая полоса была отдана под портрет рыжего коммерсанта, чешущего себе затылок. Крупными буквами через сам портрет шла надпись: «Новый удар по бизнесу нового президента или…?». Дальше шло интервью с бизнесменом, в котором говорилось о проблемах страны с развитием частного предпринимательства, о стремлении бизнесменов упрочить приобретенную ими в пылу политической неразберихи частную собственность, о том, что они никогда не согласятся на передел того, что им так легко досталось, но так трудно будет сохранить и приумножить, если будут иметь место случаи подобные ночному шоу в казино на Тверской.

Понятно, говорилось в газете, что государство и новый президент испытывают определённые трудности в сборе налогов, но означает ли это, что для решения каких-то собственных, пусть и называемых государственными, проблем нужно подсылать кого-то в казино, где собираются на отдых от мирских забот приличные люди, и насильно собирать с них деньги? По этому случаю рыжий бизнесмен припомнил, как уже однажды его людей почему-то арестовали при выносе через проходную суммы в полмиллиона долларов. Дело давнее, урегулированное, однако вспомнилось. В этот раз из казино тоже ушли немалые деньги, но позволительно спросить, куда и по чьему указанию? Не является ли это попыткой своеобразного передела собственности? Бизнесмены не потерпят насилия и примут все меры к недопущению проведения такой политики в государстве.

«Враньё за рубежом» в последнее время не пользовалось особой популярностью читателей, однако в этот памятный день было раскуплено полностью, как и другие газеты, освещавшие события в казино. Причина в том, что зарубежные средства массовой информации узнали о случившемся в Москве чуть ли не в те же минуты, что и журналисты Москвы, если не раньше. Так что их радио и телевизионные агентства вещали о появлении Зивелеоса практически всю ночь, называя его имя открытым текстом. Поэтому газета «Враньё за рубежом» единственная в стране назвала имя пришельца. А именно пришельцем из космоса и определили все зарубежные информационные службы Зивелеоса. Газета «Враньё за рубежом» успела даже поместить мнения крупных учёных, поднятых в ту ночь с кроватей тревожными телефонными звонками. Те, спросонья не понимая о чём идёт речь, поясняли, что пришелец, явившийся в Москву, есть не что иное, как знак небесных сил о совершенно неверном курсе, предпринятом Россией в последнее время. Стремление снова стать сильным государством явно противоречит всеобщим космическим устремлениям. Собственный большой бизнес, крупные нефтяные, газовые, и золото-алмазодобывающие компании должны быть только частными. Именно это подтверждает исчезновение золотого кольца с бриллиантом у эстрадной артистки. Если Россия этого не поймёт, она будет раздавлена окончательно космическими силами.

Еженедельный журнал «Итоги вранья», естественно, не успел высказать своё суждение. Оно готовилось к концу недели.

Только одна газета «Московская невралька» высказала совершенно отличное от всех мнение. Эту газету с момента появления её на прилавке — а она пришла позже всех газет — расхватывали, забывая взять сдачу, хотя цена на это издание была самой низкой. Хватали по одной причине — с первой страницы на читателя смотрело через огромные очки фото человека, вызвавшего такую сенсацию своим появлением в казино. Подпись под фото была лаконичной, но многозначащей:

«Редакция газеты не знает, что именно произошло, но получила информацию о том, что сегодня ночью в печально известном своими транжирами денег казино на Тверской улице города Москвы неизвестным человеком была произведена частичная экспроприация экспроприаторов. Как нам стало известно, отобранные деньги поступят в народную казну. Публикуем фото экспроприатора».

«Невралька» не врала

Только Николай вошёл в квартиру, как зазвонил телефон. Положив у зеркала принесенный конверт, пройдя прямо в обуви к стене, на полке которой стоял старенький телефонный аппарат, он снял трубку:

— На проводе.

— Николай, срочно летим в редакцию! Я уже на пути к тебе. Старик собирает летучку. Такое дело, брат, расскажу, как встретимся. Ты не спишь, надеюсь? Звонил тебе пол часа назад, тебя не было. Минут через десять машина у подъезда. Спускайся, что б я не ждал, и погоним в редакцию. Очень срочно.

Это звонил ответственный секретарь редакции «Московская невралька» Олег Пригоров. Николай усмехнулся, слушая пулемётную речь ответственного, и устало ответил:

— Ладно, только не гони. Дай хоть умыться. Я только вошёл. Через пятнадцать минут буду внизу.

Для встречи в редакции ему нужно было переодеться. Времени в обрез. Пятнадцать минут не так много, но армейская привычка делать всё быстро сохранилась. Вернувшись в прихожую, отстегнул липучки, снял ботинки и спрятал их в шкаф. Туда же, но на верхнюю полку пошли усы, шлем, ларингофон с галстуком, пояс. Всё быстро отстёгивалось, разъединялось и аккуратно укладывалось.

Спрятав кожаный костюм, не снимая белой сорочки, пошёл в комнату и положил в нижний ящик комода небольшие технические устройства. Заскочил в ванную, смыл раствором клей с верхней губы, плеснул холодной водой в лицо, вытерся, посмотрел на часы. Ушло семь минут с момента разговора по телефону. Вбежал в комнату, надел джинсы. В прихожей обул кеды, набросил на плечи курточку, взял конверт, сунул его за пазуху. Прошло ещё четыре минуты, оставшиеся на лифт и выход из дома. Машина Олега уже ждала.

Помещения редакции находились на седьмом этаже огромного здания, на других этажах которого располагались редакции многих газет и журналов. При входе в большой прихожей стояла невзрачная деревянная этажерка, на полках которой были названия редакций. Здесь складывались письма, которые приносились частными и официальными лицами, не имеющими либо времени, либо пропуска, чтобы подниматься на этажи. Это позволяло многим читателям, желавшим обратиться к своей газете с жалобами на то или иное начальство, класть сюда письма на соответствующую полку, минуя возможные заградительные кордоны, существующие на некоторых почтовых отделениях. Такая система передачи писем позволяла редакциям получать правдивую информацию непосредственно от жалующихся и в то же время избегать долгих разговоров с теми, кто являются просто графоманами, приносящими свои рукописи кажущихся им бессмертных творений во все редакции, или профессиональными жалобщиками, обращающимися в редакции по самому незначительному пустяку. Всем им, если они звонили по телефону с предложением материала или письма, отвечали: «Оставьте на этажерке у входа. Наш сотрудник обязательно спустится и заберёт, а мы рассмотрим ваше послание и ответим всенепременно».

Когда Олег с Николаем подъехали к редакционному центру, или как ещё его называли, комбинату, Николай вышел из машины первым и, пока Олег запирал дверцы машины, вошёл в здание, подошёл к этажерке положил взятый дома конверт на полку «Московской невральки» и тут же отошёл в сторону, словно ожидая Олега, чтобы вместе идти к задремавшему на стуле охраннику.

Олег торопливо появился в дверях и хотел, было, бежать дальше, но по привычке глянув на этажерку, заметил конверт: О, надо взять.

— Да мы ж торопимся, — неуверенным голосом возразил Николай.

— Секунда дело не меняет, а письмо лежит. Я уходил из редакции вечером — всю почту забрали.

Он говорил это набегу, забрав конверт и вчитываясь в адрес. Проходя мимо пробудившегося от голосов милиционера, заметил:

— Смотри ты! Я оказался прав. Это срочное и лично старику. Пухлый конверт-то. Не иначе как новая романа от графомана, — рассмеялся он. — Но сдадим, как положено.

В кабинете главного редактора все ожидали появления Олега с информацией о событии, свидетелем которого он сам не стал, так как узнал о нём от подруги работавшей на кухне ресторана казино. С дрожью в голосе она позвонила ему домой, как только услыхала сначала громкий голос Зивелеоса а затем и выстрелы в зале. Поняв от девушки только то, что происходит нечто чрезвычайное, он не медля ни секунды, схватил диктофон, ручку, блокнот и успел побывать на месте событий в момент разбора ситуации. То, что ему удалось услышать и понять, он и начал наскоро излагать, после того как, положив на стол редактора конверт, проследовал на своё обычное место в углу комнаты.

— Значит так, — начал Олег, не ожидая предоставления ему слова. Понятно, что все были в нетерпении. — Случилось что-то непонятное. В казино шла обычная застольная игра. Девицы плясали, ансамбль играл. Вдруг в зал прошёл какой-то человек не из членов клуба. Как ему удалось, никто не знает. Я, Семён Иванович, — обращаясь к редактору, говорил Олег, — с большим трудом туда дважды попадал, когда вы поручали мне писать материал. Сегодня, как я думаю, парень просто заплатил стоявшим на вахте, иначе его бы не пустили.

— Он молодой этот парень? Как выглядел?

— Да я не видел. Но один из вахтёров признался мне, что какой-то парень проходил в странной обуви и чёрном костюме, но без перчаток и головного убора. Они, наверное, были у него в сумке, потому что, когда начался скандал, то он вбежал в зал и узнал того парня только по обуви. Всё остальное изменилось: появились усы, очки, то ли шлем, то ли котелок на голове. Брюки и ботинки были те же.

— Ну, так. Что было дальше? — нетерпеливо потребовал продолжения редактор, заметив, паузу в рассказе.

— Я просто пытаюсь сообразить. Очевидно, этот парень зашёл в туалет и надел всё остальное там.

— Возможно, — согласился редактор, — но ты давай пока факты, которые узнал, а рассуждать будем позже. — Надо готовить срочную информацию в утренний номер. Я уже дал стоп типографии. Там всё зависло. Ждут команду.

— Понимаю, — поспешно сказал Олег и продолжил рассказ. — Человек этот, оказавшись в центре зала за игорным столом с рулеткой, назвал себя не то Зивлесом, не то Зевлесом. Все по-разному говорили. Одно ясно, что голос был громовой. Предполагают, что он использовал ларингофон, хотя такой силы звука он не мог дать, как говорят. Впрочем, некоторые считают, что это был либо космонавт, либо инопланетянин. Кто-то полагает, что это шутка владельцев казино. Тут действительно было что-то мистическое, не похожее ни на шутку, ни на реальность. Люди падали со стульев, но никто не видел, чтобы пришелец кого-то трогал руками. Потом он собрал деньги со столов и тоже к ним не прикасался. Мог, конечно, использовать пылесосное устройство, но ведь оно бы забилось мгновенно бумажками.

Олег виновато посмотрел на всех и добавил:

— Вы извините, что я рассуждаю попутно. Я говорю то, что слышал только что от очевидцев.

— Да ладно, Олег, продолжай, не останавливайся.

— Всё это, говорят, было очень быстро. Пришелец…

— Что ты его пришельцем называешь? Неужели мы должны ещё верить в пришельцев из космоса? — возмутился заведующий общественно-политическим отделом, полный мужчина с очень крупным одутловатым лицом. — Обыкновенный бандит, наверное, придумавший какую-нибудь хитрость.

— Погодите Василий Валентинович, — остановил своего зава редактор, недовольно прихлопнув рукой по столу. — Мы ещё ничего не знаем. Пусть Олег продолжает.

— Хорошо, — согласился Олег, — пусть не пришелец. Я-то сам его не видел. Пусть будет бандит. Забрав деньги с одного стола, он подошёл ко второму, за которым сидел наш известный рыжий предприниматель, и свалил его и соседа. Собрал там деньги, тоже не притрагиваясь к ним. Потом приказал всем выложить деньги из кошельков.

— А что же никто ему не мешал в этом? — возмутился редактор. — Охрана-то у них что делала?

— Ах да. На него напали телохранители. Но, говорят, он их разбрасывал каким-то странным способом. То есть все утверждают, что он вроде не дрался с нападавшими, но все почему-то падали. А когда пришла милиция, не то ОМОН, не то «Альфа», то и они ничего не могли сделать, даже стреляя из автомата. Тут вообще какая-то фантастика. Никакой фокус не может заставить пули лететь рикошетом в пол. Это же пули. Майор стрелял по ногам парня, чтобы тот не мог уйти, а он, будто бы просил не стрелять, чтобы никто случайно не пострадал.

— Так, может, майор стрелял холостыми? — поинтересовался самый опытный работник редакции Воробьёв, занимавшийся вопросами военной политики.

— Нет, я сам видел пол, изрешеченный пулями.

— А что там мне звонили перед твоим приходом ещё о пропавшем кольце? Тоже факт?

— Да. Дело в том, что парень, собрав деньги со столов, приказал всем достать деньги из кошельков, пригрозив не то пистолетом, не то просто стволом, никто не понял чем. Но для острастки он выстрелил из этого орудия по лампочке. Правда, выстрела никто не слышал, но лампочка на стене разбилась и погасла. Все перепугались и стали выкладывать, что было. Одна наша краля эстрадная побоялась, что парень увидит её кольцо с бриллиантом, и пока деньги собирались в противоположном конце, она сняла своё украшение с пальца и сунула в сумочку, которая висела на стуле, но вынула оттуда пятьсот баксов и положила перед собой, чтобы от неё ничего больше не требовали. Потом, когда парень собрал деньги и ушёл, она взяла сумочку, но кольца там не было. Вот, собственно, и всё.

— Так сколько ж он грабанул? — поинтересовался редактор и, неожиданно вспомнив о лежащем перед ним конверте, начал его раскрывать в ожидании ответа.

— Между прочим, мне кто-то сказал, что грабитель тот пояснил своё поведение, заявив, что берёт только то, что было награблено у народа. То есть он действительно выступал в роли своеобразного Робин Гуда.

— Так мог сказать каждый, — заметила Нина Владимировна, заведовавшая отделом экономики и социальной политики. — Каждый вор оправдывает своё поведение благородными целями, но остаётся вором.

— А не может такого быть, что всем показалось это по пьянке? — спросил редактор, доставая из конверта какое-то чёрный пакет. — Ведь все там были выпившими.

— Так-то оно так, — согласился Олег, — но потом приехала трезвая милиция. Майор стрелял абсолютно трезво. И всё же…

— Погоди-ка, — прервал его неожиданно редактор. — Посмотрите, что было в конверте.

На развёрнутом чёрном листе плотной бумаги лежали аккуратные пачки стодолларовых купюр.

Кто это принёс? Олег откуда это? Это же ты мне дал?

— Я, — промямлил тихо Олег, изумлённо уставившись на пачки денег. — Этот конверт лежал на нашей полке в вестибюле. Я только взял…

— Минутку, — снова прервал его редактор. — Тут ещё конвертик лежит.

Он надорвал конвертик поменьше оказавшийся под одной пачкой денег и достал листок бумаги. В нём было написано:

«Эти деньги часть из реквизированных мною в казино. Вы, мне кажется, самая правдивая газета и выступаете за народ. Используйте деньги на его благо. Продолжайте говорить правду людям. Повышайте тираж. Помогайте изменить жизнь народа к лучшему, а я буду помогать вам и дальше. С уважением. Зивелеос».

Редактор прочитал записку по себя затем вслух. Минуту никто ничего не говорил.

Затем редактор поднялся и сказал:

— Это действительно любопытно. Значит, кто-то на самом деле обладает непонятной силой и хочет обратить её на помощь людям. Я думаю, мы должны его поддержать. Я не знал о таком повороте событий и нашего бухгалтера на совещание не приглашал. А он, оказывается, нужен. Но ничего. Владимир Владимирович, — обратился он к Воробьёву, — пересчитайте, пожалуйста, сколько здесь долларов, составьте скоренько акт о приёме и положим деньги в сейф, а мы пока составим информацию о случившемся для читателей.

Но тут он снова взял маленький конверт.

— Тут что-то ещё, кажется, лежит. Да, точно, — и он достал фотографию. Все вскочили и кинулись смотреть. На снимке было фото Зивелеоса в той самой одежде, которую описывали свидетели.

— Это потрясающе, — воскликнул редактор с несомненной радостью в голосе. — Давайте поместим это фото и дадим краткую подпись. Только какую?

Николай, давно готовившийся к этому моменту, предложил написать об экспроприации экспроприаторов и получении денег.

Все согласились без обсуждений. Николай и раньше отличался ценными предложениями, так что это не оказалось неожиданным. Информация пошла в печать. Редакция разошлась по домам только после выхода номера.

Текучие мысли

У Николая была смешная фамилия Самолётов. В школе, а потом, когда ещё в третьем классе он потерял родителей, погибших в авиакатастрофе, и попал в детдом, то и там его называли Лётчиком. Возможно вполне, что это каким-то образом отразилось на его дальнейшей жизни. Что ни говорите, а имя и фамилия оказывают влияние на судьбу человека. По крайней мере, в детстве это важно для каждого, а на некоторых то, как их кличут, воздействует всю жизнь. Да это легко заметить, если сравнить, например, судьбы людей с фамилиями Жизнев, Жизневский, Жизник, Жизницкая, Жизненко или Жизняков — понятна идея? — с судьбами тех, кто носит фамилии с противоположным по смыслу корнем, то есть Смертин, Смертьева, Смертенюк, Смертенко и далее в том же духе.

Понятно, что на застолье у какого-то вполне приличного товарища Смертина никто не поднимет тост «За твою фамилию, друг!». Это ведь всегда будет звучать двусмысленно с плохим подтекстом. Зато в гостях у Жизнева обязательно какой-то весельчак скажет: «Желаю тебе, дорогой, чтоб фамилия твоя оправдывалась и жил бы ты долгие годы!». А теперь представим себе, что эти две фамилии оказались за столом рядом. За одну фамилию пьют, а за другую нет. Вроде бы никто и не хотел обижать второго, но у того в душе червячок зависти уж зародился: «Что же это за напасть на меня такая? За что мне такая фамилия?». Нет, не скажите, имя и фамилия многое значат в жизни каждого.

Николай Самолётов не стал лётчиком, хоть и было у него такое прозвище. Однако…

Впрочем, об этом потом. В это утро, набрав по пути всех газет и прочитав, стоя в метро, все описания событий в казино, приехал он домой, забежал наскоро в ванную, плеснул в лицо водой, чтоб освежиться, и плюхнулся на диван, не раздеваясь. Его начала колотить дрожь. Нужно было успокоиться.

Какую-то неделю назад вся жизнь была совершенно другой, а именно не такой, какой начиналась с сегодняшней ночи. Теперь все газеты будут писать о нём. А хотел ли он такой славы? Это не вопрос. Лучше спросить себя, хотел ли славы вообще? Другое дело. Но и такой прямо поставленный вопрос не мог получить однозначного ответа.

Став профессиональным журналистом, Николай никогда не забывал о стихах, которые пописывал время от времени. Но в своей газете их не показывал и тем более не публиковал. Стало быть, к славе и не стремился? Вот ведь, бывая время от времени в Доме литераторов или в Союзе писателей, ему часто приходится встречаться с поэтами. Сидя за стаканом водки, без которой не обходилась почему-то ни одна встреча, какой-нибудь мало-мальски известный в узком кругу любителей поэт начинал вдруг бить себя в грудь кулаком и утверждать, что именно он самый гениальный поэт сего времени, поскольку за последние пару десятков лет не родился, все подтвердят, ни один более талантливый сочинитель, чем он.

Через день какой-то другой поэт, пусть даже без стакана водки, совал Николаю в руки книгу стихов, которые предварялись предисловием, написанным самим автором, и утверждающим, что именно этот автор совершенно гениален и не сравним ни с кем из существующих стихотворцев.

Слушая их, Николай улыбался, робко говоря, что тоже пишет стихи, но не для того, чтобы заработать или поразить кого-то своим гением, а только тогда, когда строчки сами рождаются. Значит, он не гнался за славой? Но в то же время он журналист. А кто из журналистов не мечтает стать известным? Кому не хочется, чтобы его статьи читали запоем? И всё-таки нет. Николай писал то, что считал нужным. Ему хотелось изменить мир — это да. Изменить к лучшему. Вот что действительно хотелось. И всё, что писал, предполагало именно попытки объяснить, что и как, помочь разобраться. Стало быть, слава тут не при чём. Пожалуй, так.

И сегодняшняя ночь, и то, что ей предшествовало, конечно, связано было с желанием помочь и только.

Слава. Она придёт обязательно теперь, вернее, уже пришла. Но нужна ли она? Нет, однако никуда не деться. И хотя это было предусмотрено, приход её вызывал дрожь в теле. Нужно было успокоиться. Николай закрыл глаза. И всё, что было в казино, прокручивалось снова и снова. Там он держал свои нервы. Чувствовал себя совершенно спокойным.

Оно — спокойствие в самые ответственные минуты — стало привычкой, воспитанной в воздушно-десантных войсках, где отслужил полный срок, положенный солдату. А, может, оно родилось ещё до детского дома со словами отца, как бы завещавшего сыну: «Помни одно, если уж решил что-то делать, то делай, не отступаясь. Самое опасное — это сомнение во время действия. Оно помешает выполнить задуманное». Так он говорил, когда нужно было перейти ручей по бревну или прыгнуть в море с казавшегося высоким камня. «Сомневайся до того, как начал, — учил он, — но не после». Эти слова отца Николай нёс через всю жизнь. И сегодня, он понимал, нет уже места сомнениям. Дело начато на всю оставшуюся жизнь. Какой она теперь будет, короткой или долгой? Счастливой или несчастной? Да это ли важно? Главное, что сегодня удалось заявить протест тем, кто привык, что им никто не возражает, удалось щёлкнуть и сильно по носу тех, кто думал, что они самые сильные и могут делать с людьми всё, что им взбредёт на ум. Он сделал первый шаг, и это заставит их задуматься, заставит почесаться. Но то ли их ещё ожидает? А он молодец. Решился-таки. То ли ещё…

Сон захватил Николая как всегда неожиданно. Сутки переживаний утомили.

Силы безопасности в тревоге

Генерал Казёнкин приехал домой, но уснуть так и не смог. Почувствовал, что успешной карьере пришёл конец. Разгадать сегодняшнюю шараду вряд ли удастся до того, как его снимут с должности. Уж эти бизнесмены постараются.

Эти воротилы могут тысячи просаживать в карты и в рулетку, но чтобы отдать вот так за фу-фу даже рубль по чьему-то приказу — это они не переживут. И что же произошло в самом деле? Появился какой-то супермен? Фантомаса нам ещё не хватало. В него стреляют, а он себе спокойно уходит. Нет, тут что-то не то.

Явно кто-то сделал фокус-покус. Похоже на массовый гипноз.

Эта мысль и обрадовала, и расстроила. Точно — это гипнотизёр. Найти-то мы его найдём. И не таких находили. Но неприятностей принесёт — всю жизнь отмываться будешь. С должности-то меня потеснят. Шутка ли, самого Рыжего грабанули? Но если быстро развернуться, так ещё посмотрим кто кого. Может, наоборот удастся в министры выйти.

Между прочим, говорят, что гипнотизёра Вольфа Мессинга нельзя было удержать в тюрьме. Он мог легко загипнотизировать охрану и выйти в любое время. Если и этот такой же, то не очень-то просто будет с ним сладить. Но человек есть человек.

Генерал вспомнил, что на эту тему есть народная пословица, но никак не приходило в голову, как она звучит — не то на всякую телушку своя полушка, не то на всякую полушку своя телушка. Во всяком случае, он почувствовал, что дело всё-таки должно иметь реальную почву, а потому будет иметь решение. Но скандала с утра не избежать.

И как в воду смотрел. Утро для генерала началось очень рано. Позвонил сам министр.

— Ты что же это там спишь? Ничего себе! Москва на ушах ходит, а ты в постели валяешься.

— Так я же там был, Валериан Валериевич.

— Знаю, что был. Толку-то. Где этот проходимец? Взяли его? Знаешь, кто это?

— Нет пока.

— А нет, так нечего в постели валяться! Быстро в кабинет! Президент уже знает. Ищите!

Трубка загудела рассерженными короткими гудками. Генерал понял, что не ошибся в худших своих предположениях. Жизнь давала трещину. Можно и погон лишиться. Вот ведь беда.

Только что прильнувшая было к мужу жена, услыхав короткий разговор по телефону, недовольно отвернулась, свернувшись калачиком и бурча в подушку:

— Вот уж и министр ни свет ни заря звонит. Делать им что ли нечего?

Нормального утра дождаться не могут.

— Замолчи ты! — рявкнул генерал. Тут увольнением пахнет. Потеряю всё, будешь тогда бурчать.

— А что случилось, дорогой? — испугалась жена.

— Что-что? Гад какой-то казино ограбил. С пол миллиона долларов хапнул. Да ты скоро всё из газет и по телевидению узнаешь. Они набрешут больше, чем я. Им сенсация, а меня турнут так, что не скоро поймаешь, если не раскрутимся быстро. Думал до утра ещё не будут беспокоить, так нет же, уже нажаловались.

— А кто?

— Кто-кто? Скорее всего, Рыжий наш. Он там играл и оказался среди ограбленных. Ну и другие не мельче. Утинский был. Может, он брякнул президенту? Но ничего. Спи пока. Сейчас будем разбираться.

У входа в министерство стояла толпа корреспондентов. Этого следовало ожидать. Генерал вышел из машины, не отвечая ни на какие вопросы, расталкивая самых назойливых. В кабинете министра запестрели генеральские звёзды.

Заседание началось. Доложить предложили Казёнкину.

Описав кратко, что было ему известно, генерал сделал акцент на том, что он сам лично прибыл на место происшествия, разобрался с ситуацией и, по его мнению, причиной скандала является человек, скорее всего, с ненормальной психикой, но обладающей способностью к массовому гипнозу.

Говоря последнее, генерал мысленно поздравил себя с ещё одним открытием о том, что грабитель был с ненормальной психикой. Однако это сразу вызвало вопрос у министра:

— Почему вы решили, что у него ненормальная психика?

Надо заметить, что на совещаниях и вообще в официальных встречах министр мог сказать генералу и «ты», когда был рассержен. Поэтому то, что он сказал сейчас «вы», означало, что выступление генерала охладило министра. Значит, линия выступления была выбрана правильно.

— Свидетели говорили, — продолжал Казёнкин уже более решительно, — что преступник заявил, будто взятые им деньги пойдут народу, поскольку он считает их награбленными у народа. Я думаю, что это типичная идея маньяков, воображающих себя Робин Гудами.

Сидевшие за столом генералы согласно закивали головами.

— Как собираетесь действовать?

— Выявим круг лиц, знакомых с гипнозом. Они обычно известны. Узнаем, кто из них, где был сегодня ночью. Получим так же информацию из психоневрологических диспансеров на эту тему. Узнаем, не сбежал ли кто из психиатрической больницы. Такое тоже возможно. Думаю, найдём быстро.

— Что ж, — одобрительно сказал министр, — ваша версия кажется разумной. Полагаю, мы можем так и объяснить всё средствам массовой информации. Кстати, не могло ли быть там применение каких-либо специальных средств типа газа, влияющего на психику людей?

— Такая мысль не приходила в голову.

— Проверьте, — сказал министр. — Возьмите пробу воздуха. И пригласите для беседы специалистов по части психиатрии и гипноза. Пусть они оценят ситуацию. Что касается всех остальных служб, то необходимо принять меры для информации всех сотрудников о возможном повторении подобной акции. Необходимо раздать всем постам описание внешности, составьте портрет, благо он хорошо представлен свидетелями. Рекомендуйте в случае задержания немедленно завязать преступнику глаза и рот. Это должно предотвратить возможность гипноза. Желательно подходить к нему сзади. Всем приступить к исполнению немедленно. Я иду к журналистам. Всё. Совещание окончено. О любых новых подробностях докладывать немедленно.

И пьяница бывает полезным

Ближе к вечеру того же дня, когда жара всё ещё захватывала выскочивших на улицы людей и тащила к самым разным питейным заведениям, как то: бочкам с квасом, тележкам с водой, ларькам с пивом, а то и к более серьёзным заведениям, куда стремились не столько пития ради, сколько утоления томления души, в такой вот именно час возле одного из пивных ларьков оказался плюгавенький с виду несчастно одетый в старенькие брюки и отнюдь не новую и не стиранную давно рубашонку мужичок. Он явно страдал жаждой, как и подошедший только что солидно одетый вполне приличный мужчина, успевший купить большую кружку пенящегося напитка. Разница была лишь в том, что один уже утолял свою жажду, не обращая внимания на проходящую мимо жизнь, уткнувшись в развёрнутую на выносном столике газету, придавив её кружкой с пивом, и держа в руке мобильный телефон, что подтверждало состоятельность гражданина, а другому хотелось пива, но у него не было возможности его купить в силу простого отсутствия каких-либо денег в немногочисленных карманах, то есть всего в двух брючных — так уж делают брюки, что в них всегда есть карманы, даже когда нет денег. На рубахе, например, никакого кармана не было, если не принимать светящиеся дыры за карманы. Но дело не в этом.

Подошедшему плюгавенькому (ах, да, я это уже говорил) мужичку так и не удалось бы, наверное выпить именно в данный момент, не найди он неожиданно прекрасный повод для интересного разговора. Помогла чистая случайность, а может несколько сразу. Суть в том, что половина газеты, которую читал пьющий уже пиво джентльмен, свисала с высокого круглого столика. На свисающем листе был ясно виден портрет человека, на который и уставился пока ещё трезвыми глазами плюгавенький мужичок.

А надо сказать, что когда очень хочется пить, и особенно выпить, аппарат головного мозга работает очень быстро в нужном направлении. Портрет в газете, которую читает человек с достатком рядом с пивным ларьком — это, конечно, предмет для разговора и плюгавенький человек начал:

— Ха-ха! Я этого чудака сегодня видел, а он уж и в газету попал.

— Какого чудака? — настороженно спросил мужчина, очевидно, оказавшимся не простым служащим.

— Да вот у тебя в газете. Ну, точно я его встречал. Правда, какой-то он…И мужичок многозначительно сделав паузу так и не прервал её.

Зато джентльмен сразу перестал пить пиво и нетерпеливо спросил:

— Какой-то — это какой? Необычный что ли?

Ну да, необычный, — подтвердил мужичок, глотая жадно слюну и глядя на не опустевшую ещё кружку пива.

— А где ты его видел?

— Дак тама, во дворе.

— Показать можешь? — оживился мужчина.

— Сейчас што ли?

— А когда же? Это далеко отсюда?

— Далеко не далеко, а только жарко, — философски заметил мужичок. — Я бы и показал, но, сам понять должен — жарко нонче. А у меня, вишь, карманы есть, но пустые, не то что, значит, у тебя. Я костюм с деньгами дома оставил, а домой жинка не пущает…

— Да ладно врать-то, — оборвал его интеллигентного вида мужчина. — Я тебе пиво куплю, покажешь, где этого чудака видел?

— Это другой разговор. Покупай, посудачим, покалякаем. Я человек слова, если душа не горит от жажды.

Не прошло и минуты, как плюгавенький мужичок приободрился, медленно со знанием дела сдувая пену с края большого бокала и со счастливым выражением на лице пригубливая вожделенный напиток. После двух больших глотков, почувствовав как приятная влага стекает в истомившийся желудок, он начал рассказ:

— Ну, стал быть, вчерась повезло мне с Колькой, сожителем моей тётки.

Он получил башли, и мы прилично погудели у него. Так я не помню, как и вышел. До дому свого не дотяпал и осел отдохнуть. Там есть такой закуток удобный меж двомя домами. То ранише один дом стоял, а потом большущий рядом отгрохали. Так удобно, сядешь и никто тебе не мешает.

Мужичок прервался и стал жадно пить пиво, резонно полагая, что одной кружки за рассказ будет мало. Но слушатель оказался понятливым и вполне деловым. Догадавшись о намерении мужичка потребовать ещё кружку пива, сказал:

— Вот что, ты давай быстрее рассказывай и пойдём посмотрим, где ты видел чудака, а потом, если не врёшь, поставлю тебе бутылку.

— О! — Воскликнул обрадовано мужичок. — Да ты деловой. А я не вру, ей бо! Допью и сразу туда. Это рядом.

Опустошив одним непрерывным глотком бокал, мужичок вытер рукой губы и бодро сказал: Ну, тронули! По пути доскажу.

Они пошли переулками, а мужичок теперь уже заговорщицким тоном, будто боясь быть услышанным кем-то другим, говорил:

— Проснулся я оттого, что кто-то вроде шмыгнул мимо меня. Глаз открыл, а этот вот, что у тебя на фото, остановился меж стен, значит, и как рванёт вверх. У меня аж второй глаз открылси и оба на лоб полезли.

— По лестнице что ли?

— По какой лестнице? Отродясь их там не было на стенах. Полетел он.

— Что ты мелешь, пьянчуга несчастный! — взорвался негодованием мужчина интеллигентной наружности и остановился, решив, что бездарно попался на удочку пьянице-фантазёру. — Ты что меня за дурака принимаешь? Кружку пива выпил и уж давай врать? Я тебе шею-то намылю за враньё.

— Что ты такой нервный? — спокойно ответил мужичок. — Вот те крест, что не вру, если ты верующий. Сам-то я безбожник. Идём, не стой осреди путя. Два шага осталось. Говорю, что видел.

— А не померещилось спьяну-то? — продолжал сомневаться мужчина, но за мужичком пошёл.

— Я-то споначалу тоже так думал. И, можа, никому не стал бы говорить, штоб не осмеяли, так вот увидел как фотку в твоей газете, то враз вспомнил того, что полетел.

— Как же он летел то? На крыльях что ли?

— Да нет, крыльев вроде не было. Шут его знает, как. Подошёл осеред стен, говорю, стал и полетел столбиком вверх. Вот, смотри.

Действительно мужичок привёл к высотному дому, недавно возведенному рядом с пятиэтажным кирпичным домом довольно старой, может даже довоенной постройки. Простенок был нешироким и мрачным. В него не выходили окна, и место было бы действительно идеальным для исчезновения.

Мужчина, случайно оказавшийся сотрудником ФСБ, подумал, что, если пьяница и соврал относительно полёта, который ему, скорее всего, померещился, то, во всяком случае, это хоть какая-то, но зацепка. Тут можно искать возмутителя спокойствия, о котором говорилось сегодня на разнарядке. И он опять взялся за мобильный телефон, чтобы доложить начальству.

Двадцать минут спустя к майору Скорикову прибыла целая бригада начальников во главе с генералом Казёнкиным. Ещё через десять минут после повторного рассказа свидетеля прибыла группа оперативников для выяснения всех личностей, проживающих в стоящих рядом домах. Надежд было мало, так как вполне допускали, что пьянице привиделся полёт, но всем хотелось верить, что преступник здесь был и здесь же скрылся. Если бы его видели в другом месте, но такого никто пока не сообщал.

След взят

Генерал Казёнкин торопился назад в кабинет. На встречу пригласили главного редактора газеты «Московская невралька». С ним Марат Игнатьевич хотел говорить с глазу на глаз. Да, его лично в казино ночью не было. Там побывал их сотрудник Пригоров, которого тоже пригласили на беседу, но тот, якобы, тоже не видел этого проклятого Зивелеоса, а фото его всё же опубликовали. Казёнкин нутром чувствовал, что попадает на след. Какая-то ниточка к газете тянется, главное ухватиться за неё и не порвать. Потянуть осторожненько и добраться до канатика, а уж этим-то негодяя вытащить сил хватит. И важно, что не только газета со своими правдолюбивыми писаками может полететь ко всем чертям из-за этого, но и вся их компания, ставшая поперёк горла новым течениям, на страже которых и стоял генерал. Для этого нужно было прижать редактора газеты, заставить его расколоться и, возможно, засадить по подозрению в сговоре, пока не включились большие силы противостояния. А там доказывай свою правоту, сидя за решёткой. Глядишь и всю их партию под удар поставить можно будет вместе с лидером Горюшкиным.

Казёнкин почувствовал характерный зуд в руках и потёр ладони, предвкушая гигантский шум по поводу ареста Никольского. Водитель едва заметно покосился на босса. Он давно возил своего начальника и знал, что означают эти потирания ладоней. Шеф готовил очередную операцию.

Сюрприз ожидал генерала Казёнкина в приёмной его собственного кабинета. Вместо ожидавшегося Никольского с кресла поднялся Горюшкин собственной персоной.

— Что к нам? — не скрывая изумления, спросил генерал, протягивая руку и вежливо улыбаясь высокому гостю. — Признаюсь, ожидаю другого вашего представителя, но не такого большого ранга.

— Я знаю, — ответил Горюшкин, как обычно спокойно, словно всегда уверенный в победе, крепко сжимая протянутую руку генерала. — Семён Иванович с минуты на минуту будет здесь. А ранг у него не такой уж и маленький. Главный редактор газеты, он ведь и член нашего политбюро, почти на равных со мной правах.

— Понимаю, — согласно кивнул головой Казёнкин и широким жестом пригласил Горюшкина в кабинет.

Пока пили принесенный незамедлительно чай с лимоном и обсуждали ночное событие, появился и ожидавшийся с нетерпение Никольский. Главный редактор нёс в руке дипломат, вызывавший у дежурных всех промежуточных постов подозрение, но все знали, кто, к кому идёт и зачем идёт, так что не задерживали лишними вопросами и подозрениями.

А Никольский с порога, не здороваясь, лишь глянув скорым взглядом на Грюшкина, который слегка кивнул головой, бросил:

— Вот принёс, смотрите!

— В чём дело? — удивлённо спросил генерал.

— Смотрите, что я принёс, — коротко ответил редактор и, положив на стол дипломат, открыл его.

— Что?!

Генерал то ли не знал возмущаться ему и вызывать немедленно охрану то ли не смог сдержать порыв любопытства и потому вскочил со своего кресла, передёрнув погонами на плечах, но Никольский не заставил себя ждать с пояснениями:

— Здесь сто тысяч долларов.

— Молча-а-ть! — заорал вдруг Казёнкин, перекрывая голос редактора и как-то странно повёл головой, многозначительно обводя глазами кабинет, но испугавшись своей же несдержанности, тихо добавил:

— Не надо подробностей. Я всё вижу сам.

Редактор и его партийный шеф переглянулись, и поскольку, видимо, так и не поняли мысли генерала, вновь вопросительно воззрились на него, а тот в свою очередь, заметив бестолковость собеседников, снова обвёл глазами кабинет и приложил палец к губам, что должно было недвусмысленно сказать лишь одно: «Нас слышат и всё записывают».

Опытные политики, прошедшие не один коридор власти, партийный лидер и его главный журналист, вдруг всё поняли и захохотали в один голос. Генерал хмуро насупил косматые брови. Смех ему ещё больше не понравился, когда Горюшкин сказал, едва сдерживая улыбку:

— Вы что же думаете, Алексей Фомич, мы вам взятку принесли что ли? Да за кого вы нас принимаете? Эти деньги сегодня ночью подбросили в редакцию газеты «Московская невралька». Мы возмущены провокацией и принесли эти деньги вам для проведения экспертизы ну и дальнейших следственных действий.

— Вот и акт о приёмке денег, — добавил Никольский, доставая из бокового кармана дипломата лист бумаги. — Здесь всё подробно изложено и подписано свидетелями.

Генерала охватила тоска разочарования и досады на самого себя, но потому он и занял свой высокий пост, что умел быстро перестраиваться в зависимости от менявшейся ситуации. Поняв, что, как сказали бы друзья, лопухнулся с первоначальной мыслью о возможности использования взятки, он тут же мысленно поздравил себя с тем, что дело может представить неплохой оборот для раскрытия тайны происшедшего ночью, потому молча взял акт и начал читать.

Чтение постоянно прерывалось телефонными звонками. Секретарша, молодая красивая девушка в элегантной офицерской форме с шалью волос, падающих на плечи, чуть не полностью пряча погоны, поминутно соединяла генерала то с теми, кто сообщал о поступившей информации, связанной с поисками ночного грабителя, то с теми, кто этой информацией интересовался.

Наконец генерал отложил акт в сторону со словами:

— А где само письмо?

Никольский достал листок и положил перед генералом, который продолжал спрашивать:

— Я вызывал и того, кто обнаружил письмо. Он с вами?

— Да, в приёмной.

Генерал нажал кнопку на пульте.

— Таня, пригласите журналиста из газеты. И лейтенанта Петелькина ко мне с диктофоном.

Пригоров, привыкший входить в любые кабинеты спокойно, сегодня волновался. Он догадывался, что теперь его могут подозревать в связях с Зивелеосом, которого он и в глаза не видел. Неприятен в таких случаях сам процесс разбирательства, когда нужно доказывать, что ты не верблюд. Это когда ты на суде, то прокурор обязан подтвердить доказательствами твою вину, а до того всё бывает как раз наоборот.

Генерал хмуро посмотрел на вошедшего и вежливо поздоровавшегося со всеми одним словом «здравствуйте» журналиста.

— Присаживайтесь, — сказал он и указал на стул возле двери. Голос стал сухим и резким, сугубо официальным, как в разговоре с будущим подследственным. — Значить так. Я вызвал сюда вас не на допрос. Дело о грабеже уже возбуждено прокурором, а нам важно сейчас как можно скорее поймать грабителя. Так что мне нужны ваши показания о том, как у вас в руках оказался конверт с письмом и деньгами.

Олег посмотрел на своего шефа. Тот уставился глазами в стол, словно ничего не слышал или был занят своими мыслями.

В кабинет вошёл молодцеватый лейтенант с небольшим диктофоном в руке и, щёлкнув каблуками, чуть ли не гаркнул, так громко прозвучало:

— Вызывали, товарищ генерал?

Казёнкин поморщился:

— Тише ты, громило! Пиши, о чём мы говорим. — И, снова обращаясь к Пригорову, пояснил: — Мы будем писать всё на диктофон не потому, что это допрос, а для экономии времени. Подписывать вы ничего пока не будете. Это чисто оперативная работа, а не следственная. Так что не переживайте и расскажите, как и что. Кстати, где он?

Олег сразу обратил внимание на то, как генерал сказал «значить» с мягким знаком в конце слова и «возбуждено» с ударением на второй слог. Его раньше удивляло обыкновение больших начальников неправильно говорить, а теперь, когда даже дикторы телевидения и радио стали плясать с ударениями в словах, чуть не каждый день изобретая новые способы произношения знакомых слов, это перестало поражать, но всегда вызывало неприятные ощущения. Теперь он видел, как пыжится генерал, стараясь говорить казённым языком, и хотелось рассмеяться, но обстановка того не позволяла. Он стал размышлять об этом и невнимательно слушал, о чём говорил генерал, так что вопрос «где он?»

застал его врасплох, поэтому пришлось переспросить:

— Кто?

— Что кто? — спросил теперь генерал.

— Я не знаю. Вы спрашиваете, где он, а я спрашиваю, кто.

— Тьфу ты, чёрт, начал раздражаться генерал. — Я не спрашиваю, где кто, а спрашиваю, где конверт.

— Какой?

— Я вас сейчас прикажу арестовать! — взорвался Казёнкин. — Вы что мне тут комедию разыгрываете? Я спрашиваю о конверте, который вы принесли в редакцию. Где вы его взяли? И где он сейчас?

— Прошу прощения, — ровным голосом, не терпящим возражений, — начал говорить Пригоров, — но я не знал, о чём у вас тут шла речь, и о конверте слышу впервые от вас, так что подумал будто вы спрашиваете о Зивелеосе. Но его я сегодня не видел.

— А раньше? — обрадовано подхватился Казёнкин. — Раньше вы его встречали?

— Да вы что, товарищ генерал! Я узнал о нём, как и вы в казино, сегодня ночью. Только вы приехали в казино раньше меня.

— Это мне известно всё. И кто вам звонил, доложили. А вот где вы конверт получили?

— Я его не получал, а взял при входе в наш издательский комбинат и отдал Семёну Ивановичу.

— Кто это видел?

— Так вся редакция там была, когда мы вошли.

— Я спрашиваю, кто видел, как вы взяли конверт, а не как вы его отдали, — снова раздражаясь, спросил генерал.

— На вахте был, как всегда, дежурный. Можно его спросить. Кроме того, мы были вдвоём с Самолётовым.

— Вы вместе увидели конверт?

— Нет, наверное, он не видел. Он вошёл в холл раньше и ожидал, пока я закрою машину.

— Почему же он не видел конверта?

— Не знаю. Он прошёл сразу вперёд. Мы торопились.

— А вы таки заметили конверт?

— Заметил. Привычка такая: забирать сразу почту.

— Ну, и где же теперь этот конверт?

— А разве Семён Иванович не принёс?

В воздухе повисла тягучая пауза. Все смотрели на главного редактора. Он удивлённо пожал плечами и задумчиво сказал:

— Да, вот о конверте мы как-то не подумали. Наверное, он там в редакции. Дело в том, — заметил он, как бы оправдываясь, что в большом конверте был чёрный пакет, в котором лежали деньги, вот его я принёс, так как мы сосчитали доллары и положили их обратно в пакет. Про конверт как-то и не подумали. А зачем он, собственно нужен?

— Вы что, — прошипел Казёнкин, — придуриваетесь или на самом деле такие бестолковые?

— Ну, ну, Алексей Фомич, поаккуратнее с выражениями, — вступил, наконец, в разговор Горюшкин, сидевший всё это время молча.

— Что значить, поаккуратнее? — начал кипятиться генерал. — Конверт — это улика. Кому адресован, чьей рукой написан адрес, отпечатки пальцев — всё имеет значение. А они не знают, где теперь этот конверт. Я сейчас всю вашу редакцию перетряхивать буду, если сами не найдёте конверта.

Никольский и Пригоров посмотрели друг на друга. Только теперь им стало ясно, в какую неприятную историю они попали. Никольский в который раз вспомнил это ночное совещание. Сразу по окончании его, когда в типографию передали текст информации о ночном скандале, предложенный Самолётовым, доллары были сосчитаны и спрятаны в сейф. Никольский не знал, что будет дальше делать с деньгами. Он подумал, что если этот неизвестный Зивелеос действительно станет помогать газете, то можно будет увеличить её объём и тираж, купить новое оборудование, сделать многокрасочную печать. Словом, в голове рисовались радужные картины прекрасного будущего. И только под самое утро он решился позвонить своему партийному лидеру, чтобы поставить в известность о случившемся.

Реакция Горюшкина оказалась совсем не такой, какой ожидал Никольский. Хоть и со сна, но партийный босс сразу сообразил, чем может кончиться история, если власти узнают о полученных деньгах от кого-то со стороны, а избежать этого было невозможно. Поэтому он тут же предложил встретиться в редакции и всё обсудить детально. Так было принято решение о том, чтобы самим принести деньги, как подброшенные в провокационных целях. Но в газету эта информация попасть уже не успела.

О конверте, на котором чьим-то размашистым почерком был написан адрес редакции и фамилия Никольского, как-то совершенно не подумали, а он вполне возможно лежит себе спокойно на столе, если уборщица не сочла возможным выбросить его с мусором.

На столе генерала опять зазвонил телефон, на пульте замигала лампочка.

Звонил кто-то из своих сотрудников. Казёнкин снял трубку, и через несколько секунд лицо его сначала вытянулось, а затем губы расплылись в саркастическую улыбку.

— Немедленно привезти его, только аккуратно! — скомандовал докладывавшему информацию по телефону и отключил связь.

— Вот такие дела, значить — заговорил Казёнкин, улыбаясь и глядя по очереди на каждого из присутствующих. — Сейчас привезут ещё одного газетчика из всё той же «Московской невральки». Посмотрим, что он нам будет врать. Думаю, что дело приближается к завершению, и мы будем с вами свидетелями того, как оно закончится.

— А что там случилось, Алексей Фомич? — поинтересовался Горюшкин.

Из всех, кто был в кабинете, только он позволял себе называть генерала по имени и отчеству.

— Да что там, — начал было уклончиво генерал, но потом вдруг решил сразу объяснить. — Тут вот что. Сегодня нашёлся свидетель…

Генерал вдруг прервался и нажал кнопку на пульте. Сняв телефонную трубку, скомандовал:

— Майор, захватите с собой и того… — он хотел было сказать «пьяницу», но спохватился, поняв, что сидящие могут всё переиначить потом, и закончил, — случайного свидетеля, а так же прикажите привезти кого-то из бара, ну, крупье и бармена хотя бы. Проведём очную ставку сразу.

Заметив возросший интерес на лицах его слушателей, продолжил свои пояснения:

— Да нашёлся человек, который видел этого бандита сегодня на улице, точнее возле дома, в который тот скрылся. Я дал команду проверить список жильцов двух домов. Так вот в одном из них, как только что мне сообщили, живёт и ваш сотрудник. — Генерал многозначительно посмотрел на Никольского и теперь уже не сводил с него глаз, говоря как бы специально для него: — Сопоставляем факты. Именно ваш этот Пилотов приезжает ночью с присутствующим у нас здесь Пригоровым и откуда-то достают письмо с деньгами, только что изъятыми у уважаемых людей, отдыхавших в казино. Мы, правда, ещё проверим, те ли это деньги. Я подозреваю, что ограбление, совещание у вас в редакции и исчезновение бандита у самого дома, где живёт ваш сотрудник — это одна цепь, за которую мы сейчас и потянем. Подозреваю также, что не случайно и лидер ваш появился в моём кабинете заблаговременно.

Говоря всё это, генерал настолько увлёкся родившейся внезапно идеей, что готов был, как на духу, рассказать о том, что подозревает хорошо продуманный заговор партии о свержении правительства с помощью террора и о том, что вот именно сам генерал всё теперь разгадал и может практически всех арестовать, не выпуская уже из кабинета. На минуту он забыл, что партийный лидер обладал иммунитетом неприкосновенности. Ему уже виделись все гости в наручниках.

Но всё-таки какое-то внезапно появившееся шестое чувство в виде чегото щемящего внутри остановило его, и он искусственным смешком рассмеялся, поправляя себя:

— Нет, Григорий Гаврилович, относительно вашего появления — это шутка. Однако я надеюсь, что вас интересует конец спектакля?

— Хотите сказать, Алексей Фомич, что мы сейчас увидим этого странного незнакомца?

— Да, так я думаю. На след напали.

Концы в воду

Николай проснулся, когда услышал резкие звуки приближающейся сирены спецмашины. Проснувшись, глаза не раскрыл, пытаясь опять уснуть. Однако вскоре снова послышалась сирена — приближалась, видимо, другая машина специального назначения. Это уже встревожило. Не такая уж центральная у них улица, чтобы поминутно носились машины скорой помощи или милиции. Одна, понятно, может в любом месте появиться, но что б две кряду — это, извините, редкость.

Юноша откинул одеяло, поднялся и подошёл к окну. Всего пару часов назад он проснулся, увидел, что спал одетым, разделся, постелил, крепко заснул и вот подишь ты, разбудили сирены. Отодвинув тёмную портьеру, увидел в окно, как из машины милиции выходили сотрудники в форме и направлялись к подъезду дома, нет, не к одному, а, к нескольким подъездам, разбившись на пары. Значит, точно, кого-то ищут. Мелькнула мысль: «Неужели так быстро вышли на него?» Но тут же появилось возражение: «Не на него — это точно. Пошли ведь во все подъезды зачем-то. В чём же дело?» Однако нельзя было терять время. Если шла проверка всего дома, то нечего сомневаться — он где-то что-то упустил и его видели.

У него было три варианта: надеть костюм и скрыться через крышу тем же путём, что и пришёл сюда, во-вторых, мог в том же костюме вообще никого не бояться, а просто уйти, раскидав всех по дороге. Но в обоих случаях он практически раскрывал бы себя, а это не желательно было пока делать. Третий способ был — спрятать улики на случай обыска.

Накинув халат, включив попутно телевизор, дабы он создавал обстановку нормальной жизни, Николай вытащил из-под дивана небольшой рюкзак и стал укладывать в него, носясь от шкафа к комоду, шлем, перчатки, аппаратуру, ботинки, а поверх всего костюм. На сборы ушло пять минут. Николай жил на пятом этаже. Он прикинул, что, если милиция заходит в каждую квартиру на три минуты, а квартир в этом подъезде всего пять, на каждом этаже по одной (такой уж странный был этот дом), то гости будут у него в лучшем случае через восемь минут — остаток от двенадцати, а вероятнее всего не ранее чем через десять, если учесть проходы по лестнице. Можно ещё многое успеть.

Рюкзак по всему верхнему клапану быстро заклеивается широкой клейкой лентой скотч, затем укладывается в чёрный полиэтиленовый пакет для мусора, тоже заклеивается скотчем, делая упаковку совершенно непромокаемой, затем кладётся в ванную, и оба крана холодной и горячей воды открываются на полный напор. Сюда же ванну выплёскивается большая порция шампуня, который мгновенно превращается под сильной струёй воды в пушистую пену, скрывшую через три минуты чёрный мешок.

Когда в квартиру Николая позвонили, он сидел в ванной, поливая себя ручным душем. Услышав звонок, прикрыл воду, чтоб не шумела, и закричал:

— Кто там? Входите! Не заперто!

Дверь открылась. Милиционеры вошли, окидывая беглым взглядом обстановку.

— Я спрашиваю, кто там? — раздалось из ванной. — Женщин нет?

— Нет, мы только мужчины, — смеясь, ответил офицер средних лет с погонами капитана, а что?

— Ничего, я просто купаюсь, не хочу выходить мокрым. Можете подождать пару минут, пока я закончу, если у вас ничего срочного?

— А мы вас не будем долго отвлекать, успокаивающе сказал капитан. — Пару вопросов зададим, и купайтесь себе на здоровье.

С этими словами капитан заглянул в ванную и увидел молодого человека, вернее только его голову, так как вся остальная часть тела утопала в горах пены.

— О, как вы любите нежиться, — восхитился милиционер.

— Не могу отказать себе в удовольствии расслабиться в ванне, — согласился Николай, а то всё носишься как угорелый.

— А вы кем работаете?

— Журналист. Такая моя профессия. Тут, как у нас говорят, волка ноги кормят. Хочешь побольше интересного читателям — больше бегай.

— Пока молод — это хорошо, — согласно кивнул капитан. — Если можно, не скажете, в какой газете вы работаете и где вы были сегодня ночью?

— Чего ж не сказать? — философски ответил Николай. — Работал в редакции, готовя сегодняшнюю сенсацию о событии в казино. Вы её определённо читали, так как только наша «Московская невралька» рассказала о главном и поместила портрет интересующего вас человека. А что весь город опрашивают сегодня?

— Может и весь, не знаю. Нам поручили спросить здесь. А вы, стало быть, как раз из этой газеты. Приятно познакомиться.

Над головой послышались звуки шагов по чердаку. Николай поднял голову.

— Вы и крыши проверяете?

— Не знаю, — уклончиво ответил капитан. — Мне поручили квартиры. А как ваша фамилия?

— Самолётов.

— Имя?

— Николай Степанович.

— Собственно, меня больше ничего не интересует. Вот только скажите на всякий случай, вы ничего не слышали ночью? Может, кто по крыше лазил? У вас оказывается хорошо слышно.

— Нет, у меня не было слышно, потому что, как я вам уже сказал, ночью я работал в редакции, а это в другом районе города.

— Ой, извините! Всё понял. Купайтесь, пожалуйста. Я только с вашего позволения свяжусь по рации с руководством, доложу, что всех обошёл.

— Это уж ваши проблемы. Можете это делать и на ходу. Или подождите меня чуток, и я возьму у вас интервью для следующего номера газеты.

— Вот уж нет, — испуганно возразил капитан. — За интервью мне голову намылят. Как-нибудь в следующий раз.

Но тут же, выйдя с напарником из квартиры, прямо на лестничной площадке капитан достал рацию и стал докладывать, сообщая, кто в какой квартире проживает, и что там делали ночью. Рассказав о последнем визите, собирался спускаться вниз, как из рации донеслось:

— Уточните ещё раз, этот Самолётов работает в «Московской невральке» или «вральке»?

— Он работает в «Московской невральке», делая упор на «не», — повторил капитан. — Та самая газета, в которой портрет поместили.

— Понятно. Тогда постойте на месте, не уходите от квартиры. Я созвонюсь с руководством.

Через несколько минут рация включилась и из неё послышалось:

— Двадцать второй, где вы находитесь?

— Я двадцать второй. Стою на лестничной площадке пятого этажа.

— Оставайтесь там. Объект на месте?

— Да, моется в ванной.

— Хорошо. Буду через пять минут. Никого и ничего.

— Понял. Слушаюсь.

Николай стоял за дверью и слушал. Волнение охватило тело. Начал быстро рассуждать. Через пять минут опять придут. Зачем? Что им известно? Перепрятывать вещи нет времени, да и вряд ли можно было найти что-то лучше? Но вдруг его заберут? Опять же почему и зачем? Они не могут ничего знать.

Сейчас важно сделать одно.

Он подошёл к телефону и набрал номер.

— Маша! Это я. Слушай очень внимательно. Тут какой-то юмор. Ко мне приходили только что в связи с историей. Не знаю, чего они хотят, но ведь это наша газета дала портрет. Их может обеспокоить. Если через пол часа я не позвоню, то забери, пожалуйста, мои материалы для газеты. Поняла?

— Да, а я найду?

— Пойми меня правильно, я сейчас в ванной, говорить некогда, купаюсь и весь в пене.

— Всё поняла, иди.

Когда майор Скориков вместе с капитаном и его напарником лейтенантом входили в квартиру Самолётова, Николай как и прежде лежал в ванне, а пены стало в ней ещё больше. Голова парня вся была в мыле.

Подняв голову на вошедших теперь без звонка, он сделал удивлённое лицо:

— Что-нибудь ещё случилось? А, и капитан снова здесь! Решили всё-таки дать интервью? Это приятно. Сейчас я закончу.

— Да уж, пожалуйста, заканчивайте и поскорее. Мы хотим пригласить вас для беседы в управление. Там и ваше руководство уже сидит в ожидании. Так что вытирайтесь, а мы с вашего позволения оглянем квартирку вашу.

— Хотите сказать, произведёте обыск, что ли?

— Да нет, какой обыск? Зачем? У нас и ордера нет. Просто интересно, как живут холостые журналисты.

— Вы знаете, что я холостой?

— Служба такая. Должен знать.

— Да вы смотрите, что хотите. У меня ничего кроме черновиков опубликованных статей и книг нет. Ничего запрещённого, тем более, что сейчас у нас ничего не запрещают.

Через десять минут все выходили из дома, а Маша…

Девушка в джинсах и с красной сумочкой

Маша положила трубку мобильного телефона на стол, задумчиво покусывая кончик указательного пальца. От этой дурной привычки она никак не могла отвыкнуть, тем более в трудные моменты жизни. А сейчас момент был не простой.

Николай просил подождать пол часа. Но что произойдёт за это время? И что потом? К нему приходили, но ушли, раз смог позвонить. Однако он торопился и говорил эзоповским языком. Имел в виду, что надо забрать костюм, но назвал его материалами для газеты — это ясно. Он чего-то боялся. Чего? Не того, кто стоял рядом? Нет, не стал бы звонить вообще, и не говорил бы о ванне.

Скорее всего, боялся, что кто-то может прослушивать телефон. Да, точно. И очень спешил. Говорил коротко, выстреливая слова пулями. Кого-то ждал, кто может войти неожиданно? Именно так. Неужели его могут арестовать?

Маша качнула головой, сбрасывая с плеч косички. Тогда зачем ждать пол часа? Тут Николай не прав. Если за ним пришли, надо в этом убедиться и принимать меры.

«Так, — сказала она себе, — решение принято: машина стоит у дома, надо ехать». Теперь только действия: точные, быстрые, уверенные. Из шкафа достаются и надеваются джинсы. На плечо набрасывается ремешок красной сумочки, в который кладётся мобильник. Ноги вставляются в лёгкие красные босоножки.

Ещё несколько мгновений и белый жигулёнок, буркнув что-то, завёлся и помчался по летней улице большого города Москвы.

Машина машина (в первом слове ударение на первый слог, а во втором на второй. Объясняю для особенно въедливых) подъезжала к дому Николая именно в тот момент, когда в сопровождении милиционеров её товарищ выходил из подъезда. Это была удача. Она собиралась, коротко надавить на сигнал, если бы он сам не заметил её спокойного проезда мимо автомобиля милиции и не встретился с понимающим взглядом девушки.

Разумеется, Маша не остановила свою машину, а спокойно проследовала до конца квартала и завернула за угол, но и там не стала, а доехав до следующего поворота, снова свернула направо, и только тогда нажала на педаль тормоза и выключила мотор. Выйдя на тротуар, тут же вернулась к перекрёстку и успела услышать, так называемый, спецсигнал милицейского транспорта и увидеть удаляющуюся по параллельной улице голубую мигалку.

Повернувшись к своей машине, Маша достала из кармана маленький пульт дистанционного замка, нажала на кнопку, заставив автомобиль радостно взвыть в подтверждение того, что теперь его никто не откроет, и отправилась через проходные дворы к дому Николая. На плече девушки висела красная сумочка, косички на голове давно были расплетены, и теперь длинные ниже плеч волосы сияли золотом в лучах опускающегося к горизонту солнца. По-летнему медленно приближался вечер.

Маша не возражала, чтобы её видели именно с яркой сумочкой и распущенными ниже плеч волосами. Так она вошла в дом. А через некоторое время оттуда вышла, но в спортивном костюме, серой спортивной шапочке, спрятавшей напрочь волосы, в кедах и с рюкзаком на спине и без красной сумочки, так что иной человек, видевший её пятнадцатью минутами раньше, вряд ли бы признал в ней ту самую девушку в джинсах и с красной сумочкой, а вероятнее всего принял бы её теперь за парня, отправившегося либо в поход, либо на загородную дачу. Такова была идея изобретательной во всех отношениях Маши. Ещё через пятнадцать минут она уже была у себя дома. Через десять минут снова выехала, одетая в джинсы, с распущенными ниже плеч волосами и с красной сумочкой, свисавшей с плеча.

Мыльный пузырь быстро лопается

Больше всего Николая удивило при входе в кабинет генерала ФСБ то, что он увидел за столом начальника лидера своей партии Горюшкина. Ему ещё не доводилось встречаться с ним лично. А то, что в кабинете находились его главный редактор и ответственный секретарь казалось вполне естественным.

Удивили и доллары, лежавшие на столе. Но внимание его лишь коснулось этого факта. Основное было обращено на генерала.

Больше всего удивило генерала Казёнкина то, что у вошедшего журналиста Самолётова голова была явно мокрой. Дорога до Лубянки была не долгой, и волосы не успели просохнуть. Он не удержался от вопроса:

— Вы что же, господин хороший, в озеро ныряли? Может, там деньги украденные искали? Отчего вы такой мокрый?

— Во-первых, здравствуйте, и прошу прощения, — сказал Николай, низко кланяясь. — Понимаю, товарищ генерал, что вам не до вежливости. А голова моя мокрая не от слёз, конечно, по не найденным вами деньгам, а оттого, что ваши сотрудники уговорили меня ехать к вам прямо из ванной. Хорошо, что одеться дали возможность.

Казёнкин начал багроветь от негодования. Но тут Горюшкин поднялся со своего места и с широкой улыбкой на лице направился к Самолётову, протягивая ему руку и говоря:

— А я так с удовольствием поприветствую нашего молодого журналиста, с которым не был знаком, но публикации читал. Весьма неплохие, должен сказать. Надеюсь, вырастите когда-нибудь и в главного, когда мы с Семёном Ивановичем пойдём на пенсию. А генерала понять можно: у него сейчас положение не из приятных.

Дружески пожав руку Самолётову, Горюшкин стал прощаться с генералом:

— А я должен вас покинуть. И так задержался. Государственные дела, как известно, не терпят отлагательства. Дума, наверное, кипит по поводу ночного инцидента. Надеюсь, вы скоро разберётесь и сообщите о своих успехах. Моя задача была принять участие в передаче подброшенных денег, а остальное вы уж сами как-нибудь.

Одарив рукопожатием каждого, включая лейтенанта, с работающим диктофоном в руке, Горюшкин вышел из кабинета.

Генерала Казёнкина охватило ощущение некоей пустоты в желудке от сознания того, что один из тех, кого он собирался сегодня же триумфально арестовать, как-то неожиданно уплывает из его рук. Это точно, как было у него на одной из рыбалок, когда сорвавшуюся с блесны уже на берегу щуку он сам, героически упав на песок, схватил голыми руками за скользкое туловище, но почувствовал, что рыба вырывается и вот-вот очутится снова в воде. Тогда-то и появился внезапно холодок в желудке, подсказав, что нужно делать. Он рванулся ртом к щуке, надеясь ухватить проклятую зубами, но получил шлепок хвостом по губам и тут же оказался без добычи, сделавшей-таки спасительный для неё прыжок в воду. Несчастный рыбак кинулся, конечно, за нею в реку, но не столь быстро и ловко, как рыба. Да что там говорить, а кому удавалось в жизни поймать щуку в реке голыми руками?

Вот и теперь холодок пробежал по внутренним органам генерала, но он ничего не мог сделать, памятуя, что и живую щуку зубами не ухватишь, не то что депутата, наделёнными полномочиями и не обвинённого пока в криминале.

Так что он почти ласково улыбнулся Горюшкину и сказал только на прощание многообещающую фразу «До скорой встречи!», которую партийный лидер спокойно пропустил мимо ушей.

Что же касается Самолётова, то его озадачили последние слова, сказанные партийным лидером относительно сдачи подброшенных денег. Значит, на столе лежали именно те доллары, которые он сам принёс в редакцию и положил в конверте на полку почтовой этажерки? Те самые доллары, которыми он хотел помочь своей газете и которые он именно экспроприировал у тех, кто обворовывал людей? «Странно, почему они здесь?» — думал Николай.

Словно отвечая на его вопрос, генерал Казёнкин сказал:

— Ну-с так, молодой человек. Вы видите на столе деньги, лежавшие пару часов назад в вашей редакции. Пожалуйста, присаживайтесь, и давайте поговорим немного сначала о них, а потом и о вас. Как вы понимаете, украденные деньги счастья не приносят, потому их принесли, куда положено. Хотя не известно, сколько было денег на самом деле в конверте.

— То есть как не известно, — возмутился Никольский. — Перед вами же находится акт, в котором чёрным по белому проставлена сумма.

— Да, это так, — согласился генерал, кивая несколько раз головой, но с выражением явного сомнения на лице, — однако по имеющимся уже у меня данным опроса ограбленных в казино, у потерпевших изъято было около шестьсот пятьдесят тысяч долларов (генерал не знал правил склонения числительных, а потому не мог сказать «около шестисот пятидесяти тысяч», но на должности назначались лица не по принципу знания русской грамматики, а по принципу лояльности вышестоящему руководству) и почти столько же российских рублей. Вы понимаете, что посетители казино состоятельные люди и могли себе позволить.

Никольский не мог полностью согласиться с рассуждениями генерала, и он рассерженно возразил:

— Они-то могут себе позволить тратить чужие деньги, но мы не можем позволить себе писать акт об одном, а иметь совсем другое. В документе указано сто тысяч долларов, ровно столько, сколько принесли в конверте и сколько мы вам вернули. Заметьте, что мы вообще могли этого не делать.

— Да, разумееться (генерал произносил это слово именно с мягким знаком после «т», полагая, что так должно произноситься это слово), вы могли, но тогда бы мы обвинили вас в соучастии и пришлось бы отвечать по закону, — рассмеялся он. — Думаю, вы правильно поняли и вернули деньги своевременно. Но сейчас не об этом. Вы, гражданин Самолётов, тоже участвовали в пересчёте долларов?

— Нет, гражданин генерал, — в тон ему ответил Николай. — Я деньги не считал.

— Значить, отпечатков ваших пальцев на них нет?

— Разумееться, гражданин генерал, — сказал Николай, произнося слово «разумеется», как и Казёнкин, с мягким знаком.

— Вы что меня передразнивать сюда пришли?! — взревел Казёнкин.

— Хочу заметить, я не пришёл, а меня доставили сюда ваши люди.

— Ну и правильно сделали. Вы ещё зелены, что бы так разговаривать со мной. Вот засажу вас, тогда будете упражняться, сколько хотите. А пока прошу отвечать на вопросы. Где вы были сегодня ночью? Как я понял из рассказа вашего коллеги, он вас застал дома как раз после случившегося в казино, а до этого он звонил, и вас дома не было. Что вы делали? Кто вас видел? Кто подтвердит?

— Вы так на меня кричите, — заметил спокойно Николай, — словно только что схватили меня за руку с кошельком из вашего кармана. Между тем я ни у кого ничего не брал. Тысячи людей не ночевали сегодня у себя дома по разным причинам. Вы же не станете каждого спрашивать, не пришлось ли им грабить казино? Я ведь, как журналист, могу и вас спросить, где вы были сегодня ночью.

— Ну, уж нет, — ответил генерал неожиданно мягким голосом, — не такие мы глупые, как вы, наверное, думаете. Мы не арестовываем первых попавшихся на улице от нечего делать. Всё дело в том, что грабителя этого видели не только потерпевшие в казино сегодня ночью, но и рядом с вашим домом и тоже сегодня ночью. Вот что интересно. Посмотрим, что будут говорить свидетели.

Генерал нажал кнопку на пульте.

— Свидетель, что был на улице, доставлен?

— Да, — донеслось с пульта.

Генерал хотел сказать «введите», но вовремя спохватился и, не отрывая взгляда от Самолётова, сказал:

— Пусть войдёт.

А Николаю больше чем другим присутствовавшим в кабинете было интересно узнать, какого свидетеля приготовил генерал. Понял только из сказанного, что его видели на улице, но как?

В раскрывшуюся дверь робко вошёл невысокого роста мужчина в потрёпанной одежде и с таким же, казалось, потрёпанным морщинистым лицом. За несколько минут до вызова в кабинет его с трудом приводили в порядок сотрудники, попросив умыться и хоть немного пригладить растрёпанные волосы.

Генерал мрачно посмотрел на вошедшего и сказал:

— Вы не бойтесь. Мы вас долго не задержим. Посмотрите, есть ли среди нас кто-нибудь, кого вы встречали раньше.

Мужчина поднял брови в изумлении:

— Так я многих кого встречал на улице, разве всех упомнишь?

— Нет, вы меня не поняли, — нетерпеливо остановил его Казёнкин. — Я спрашиваю о сегодняшней ночи. — Кто-нибудь из присутствующих может напоминать вам человека, которого вы видели ночью?

— А-а, это я вроде как опознать должен, что ли?

— Пусть будет так, если вам нравится.

— Нет, мне это совсем не нравится.

— Что вам не нравится? — Генерал опять начал нервничать.

— Не нравится, что нужно опознать кого-то, если такого нет.

— Какого, такого? Вы представляете, какой он был?

— Представляю, конечно. Такой, как в газете. Он был высокий, большой такой, с усами. А тут у вас все без них и маленькие какие-то. Он, товарищ начальник, вроде вас был.

— Ха-ха-ха-ха, — расхохотался вдруг Николай. — Товарищ генерал, может, это всё-таки вы были? Что вы делали сегодня ночью?

— Прекратите!!! — заорал Казёнкин. — Мы с вами не в бирюльки пришли играть! Свидетель, говорите! А других попрошу молчать.

Мужчина у дверей совершенно растерялся от грозного голоса хозяина кабинета и начал говорить совершенно несусветное:

— Дак вы скажите, что говорить и я скажу, а чего кричать-то? Что надо, то и скажу. Я ведь не возражаю. На кого указать, укажу. Мне бы на кружечку пива и я любого готов…

Казёнкин заскрипел зубами и едва сдержался, чтобы не выгнать вон этого очевидного пьяницу, но дело надо было доводить до конца.

— Расскажите всё то, что рассказывали нам возле дома на улице.

— Дак вы же знаете.

— Повторите снова. Другие люди не знают.

— А-а, ну ладно, — и он стал повторять рассказ о полёте человека.

Когда он замолчал, Никольский не выдержал и спросил свидетеля:

— А высоко ли взлетел этот странный человек, которого вы видели?

— Дак уж конечно. Может, прямо в небо. Я-то дальше не видел. Закрыл глаза, а когда открыл, его уж и не было.

— Послушайте, — спросил Пригоров, сидевший по-прежнему у двери, — может быть, вообще ничего не было? Вы ведь хорошо выпили вчера и крепко спали. Не сон ли это был?

— Я тоже так думал, но когда увидел фото в газете, то сразу вспомнил, как всё было.

— Товарищ генерал, — снова включился в разговор Никольский, — мне думается, мы теряем здесь время. Неужели вы можете верить фантазиям этого человека, который своими россказнями вызывает не столько смех, сколько сожаление?

— Так, можете идти, — сказал он и, поманив пальцем сопровождавшего мужчину майора, негромко стал давать ему указания: — Покормите его и запишите все данные. Возможно, он нам ещё понадобится. А сейчас впустите бармена и крупье.

— Товарищ генерал, — ответил майор, — бармена мы арестовали. Наш сотрудник выяснил, что как раз бармен украл у актрисы кольцо с бриллиантом.

— Как это обнаружилось?

— Довольно легко. Мой сотрудник в штатской одежде подошёл к бармену и сказал, что мог бы купить кольцо с бриллиантом по дешёвке за пять тысяч долларов, если бы нашёл его обладателя, так как продать дороже такую вещь нельзя будет. Бармен клюнул, сказав, что поищет вора. Остальное было делом техники и пришлось ему сознаться. Так что он в камере.

— Ладно, давайте сюда пока крупье.

Вошедший, среднего возраста и довольно крупного телосложения мужчина опытным взглядом осмотрел комнату. Быстро бегающие из стороны в сторону глаза ни на ком по долгу не останавливались, но заметили все необходимые для оценки детали. Не упустили они и подошедшего к мужчине лейтенанта с диктофоном в руке. Поэтому, как только генерал спросил его о том, видит ли он кого-нибудь в помещении, кто бы напоминал ему по каким-нибудь признакам ночного грабителя, то в ответ прозвучало:

— А мой ответ обязательно нужно записывать? Это что официальный допрос?

Генерал того, чтобы снова рассвирепеть, что случалось сегодня не раз, тяжело вздохнул и вялым неторопливым голосом заученного урока стал объяснять:

— Никакой не допрос это. Мы пытаемся как можно скорее поймать грабителя. Уголовное дело уже заведено. Прокуратура занимается. Нам же важно действовать по горячим следам, поэтому спрашиваем пока что на добровольных началах, а запись ведём для облегчения, а не для протокола. Я спрашиваю ещё раз, похож ли кто-нибудь из присутствующих по любым признакам на грабителя?

— Как можно, товарищ генерал? Тут же все интеллигентные люди. Кто же из вас будет грабить?

— Я вас не об этом спрашиваю! — опять не сдержался Казёнкин, перейдя на повышенный тон. И снова сник, продолжая: — Кто хоть чем-нибудь напоминает вам грабителя внешне? Я не говорю, что грабитель сидит сейчас здесь.

— Тогда другое дело, — понимающим тоном заговорил крупье. — Вопрос в том, каким выглядел этот бандюга?

— Вот именно об этом я и спрашиваю, — облегчённо вздохнул генерал, — обрадовавшись тому, что, наконец, его поняли правильно.

— Тогда, извиняюсь, он больше всего похож на вас, товарищ генерал, поскольку тот плотный был, представительный такой и очень грозный. Конечно, я не говорю. Что это были вы. Просто вы спрашиваете, кого он больше напоминает по комплекции. Другие-то здесь все, извиняюсь, щупленькие, а тот помощнее.

Генерал в изнеможении откинулся назад к спинке своего кресла и непроизвольно посмотрел на Самолётова, который едва сдерживался, чтобы не расхохотаться во второй раз.

— Что же вы так говорите? — спросил он усталым голосом, — Взгляните, например, на нашего самого молодого журналиста. Я бы его не назвал щупленьким. Даю голову на отсечение, он занимается спортом и имеет хорошо накаченные мышцы.

— Согласен с вами полностью, — поддержал его крупье, — но в сравнении с вами он проигрывает, а главное, чтобы не отвлекаться от темы, он всё же явно ниже и много худее того бандита. Вы видели, каким его изобразила газета «Эротическая Вралька»? Супермен какой-то?

— Слушайте, что вы чепуху мелите здесь? Художник этой вашей «Вральки» в глаза не видел бандита и рисовал лишь по своему воображению. А вы туда же — супермен! Идите к себе в казино и хоть там не рассказывайте сказок. Не хочу больше слушать вас.

— Я извиняюсь, что обидел вас, но, честное слово, не хотел.

— Да идите же! Лейтенант, проводите и возвращайтесь, а вы, майор Скориков, задержитесь. Прошу вас пройти со мной в другую комнату. Я оставлю вас на минутку, господа, — сказал в завершение Казёнкин и, поднявшись, направился вместе с майором к боковой стене кабинета.

Гости с удивлением увидели, что в стене, обшитой длинными полосками деревянных реек, оказалась дверь, за которой и исчезли офицеры.

Оказавшись один на один с майором в другой комнате, поменьше размерами, но также хорошо оборудованной под кабинет, Казёнкин не стал садиться, а начал задавать вопросы, которые не предназначались для чужих ушей:

— Спрашивали дежуривших на дверях портье?

— Да, конечно. Они не помнят, чтоб кто-то проходил один. Возможно, этот человек вошёл в казино значительно раньше и с кем-нибудь.

— А в раздевалке что говорят?

— В шляпах и плащах приходили многие. Он, скорее всего, переоделся в туалете позже, поэтому никто в зале его появления сначала не обнаружил, так как оно ни чем не проявлялось.

— Телефоны обозначенных домов прослушиваются? — генерал имел в виду два дома, возле которых пьяный человек якобы видел Зивелеоса.

— Разумеется.

— Что с телефоном журналиста?

— Только что перед приходом к вам мне сообщили, что до моего появления в его квартире он говорил с какой-то девушкой и просил забрать его материалы для газеты.

— Ну, в этом ничего для нас.

— Вы осматривали его квартиру.

— Да пока он был в ванной комнате.

— Квартира однокомнатная. Осмотрели сразу. Ничего подозрительного. В шкафах одежды похожей нет, обуви такой нет. Успели заглянуть на антресоли, там тоже ничего интересного. Думаю, всё же произошло совпадение. Это не он.

— Майор, выводы буду делать я. Ваша работа искать детали и цепляться за них.

— Я понимаю. Тут есть одна деталька, но уж очень слабая какая-то.

— Что подразумеваете?

— Да всё тот же телефонный разговор Самолётова с девушкой.

— В чём сомнение?

— Девушка спросила, где будут материалы для газеты. А Самолётов, понятно, что ждал нашего появления, и всё же ответил странно. Я, говорит, сейчас в ванной и там полно пены.

— Ну и что?

— В общем-то ничего, но она сказала, что всё поняла, хотя ответ он ей так и не дал.

— Как не дал? — генерал аж задохнулся от появившейся догадки. — Ответ находится в ванной. Ищите его под большими пузырями, то есть под пеной. И немедленно отправляйтесь туда. А я иду назад к ним. Чувствую, что рыба на крючке. Выходите через другую дверь.

Потирая руки в радостном волнении, генерал вернулся в свой большой кабинет.

— Прошу простить, что задержал немного. Предлагаю всем выпить по чашечке чаю или кофе, кто что желает.

Генерал подошёл к своему пульту, нажал кнопку, скомандовал, и через несколько минут всё та же прекрасная секретарша в военной форме и с распущенными по плечам волосами внесла поднос, на котором стояли элегантные чашечки для кофе и для чая, небольшой кофейник, и побольше фарфоровый чайник, сахарница и маленький кувшинчик со сливками.

— Прошу к столу и вас, — обратился генерал к Пригорову, так и не поднимавшемуся со своего стула возле двери.

Секретарша спрашивая, кому чай, кому кофе, расставляла соответственно маленькие или большие чашки, наливая кофе или кипяток из фарфорового чайника и предлагая готовые пакетики чая. Затем она подошла к серванту у стены и принесла оттуда поднос поменьше с шоколадными конфетами и печеньем.

Собеседники несколько утомились от разговора и дружно принялись за предложенное угощение. Лейтенанта с диктофоном тоже не обошли вниманием.

Утолив жажду и слегка закусив бутербродом с сыром, который секретарша достала шефу из холодильника отдельно, генерал благодушным тоном спросил, нарушая установившуюся тишину:

— А всё же, товарищ Самолётов, где вы были сегодня ночью, если не секрет? Вы могли бы мне ответить или вам мешают ваши коллеги. Если так, мы можем перейти в другое помещение и поговорить, так сказать, с глазу на глаз.

Самолётов ухмыльнулся в лицо генералу:

— У меня в принципе секретов ни от кого нет, хотя я считаю, что личная жизнь не должна быть предметом обсуждений на общих собраниях. Но раз тут особый случай, то позвольте и мне узнать у вас, как вы можете доказать тот факт, что не были в казино во время ограбления, товарищ генерал? Кто может подтвердить ваше алиби, если вы это имеете в виду?

— Ещё раз должен вам сделать замечание, — ровным голосом (хотя внутри всё опять забушевало) заговорил Казёнкин. — Вы ещё совсем мальчишка, чтобы так со мной разговаривать, однако я вам отвечу. Я провёл вечер в своей семье, то есть в данном случае с женой, поскольку дети сейчас на даче с бабушкой. Но я по должности выше вас и имею право задавать вопросы я, а не вы, поймите это в конце концов. Вы в расположении ФСБ, что означает Федеральная служба безопасности, чёрт возьми!

И тут вмешался Никольский:

— Товарищ генерал, прошу не зарываться! Мы все прекрасно знаем, что такое ФСБ. Но мы не ваши подчинённые. И кто из нас по должности старше, не будем спорить. Знаю только, что в настоящий момент не вы. Если кто-то из нас, не дай бог, окажется под следствием, и у вас будут для этого основания, тогда другой вопрос. Но мы сейчас вместе стараемся разобраться в том, что случилось ночью. Подчёркиваю, что не только вы разбираетесь, но и мы. Я так понял, что вы пригласили нас помочь разобраться, а не быть допрашиваемыми субъектами.

Если вы нас решили допросить, то будьте добры предъявить санкцию прокурора на арест. В противном случае мы поднимаемся и уходим, и вы не имеете права нас задерживать.

— Я погорячился, простите, — пробормотал Казёнкин, поняв, что опять дал маху, и гости действительно имеют право уйти, а этого сейчас нельзя было никак допустить. — Нервы пошаливают. Почти не спал сегодня. Извините ещё раз.

Ваш молодой коллега всё время меня как бы подзуживает.

— Ну, мог же Николай быть в театре, на дискотеке, гудеть с кем-нибудь за рюмкой водки, на даче на худой конец, — высказал свои предположения Пригоров, осмелевший от поддержки редактора.

— Да, всё это я мог.

Самолётов смотрел на своих коллег весёлыми глазами, радуясь их вмешательству.

— Я мог, но не был в этих местах. Понимаю, что будь я в театре, то меня попросили бы предъявить театральный билет, будь на дискотеке — вспомнить друзей, с которыми танцевал или пил водку. У меня такого алиби нет. Но я не случайно спросил о том, как вы докажете своё алиби, товарищ генерал, так как у меня есть точно такое же. Я был вечером, а не ночью, в компании с моей подругой, которая в любой момент, если нужно, полагаю, не откажется подтвердить мои слова, поскольку мы и не скрываем свои дружеские отношения.

— У неё дома есть телефон?

— К сожалению нет.

— А куда же вы ей сегодня звонили?

Казёнкин спохватился, что задал по инерции этот вопрос, пытаясь застать врасплох Самолётова, но было поздно, и последовало незамедлительно наказание в виде едкого ответа самого корреспондента:

— Поздравляю, генерал. Вы прослушиваете мой телефон. А где же ваша хвалёная демократия со свободой слова и свободой личности?

— В интересах следствия это допускается.

— Прошу прощения, генерал, — это опять вступил в разговор Никольский, — но это допускается лишь в отдельных случаях с санкции прокурора. У вас есть такая санкция? Если нет, мы поднимем скандал, это я вам обещаю. И он будет не меньше скандала с ограблением.

Вот когда Казёнкин по-настоящему пожалел, что пригласил газетчиков.

Если раздуют вопрос о незаконном прослушивании, что вырвалось из уст самого генерала ФСБ, да в присутствии нескольких людей, то тут ему не усидеть даже на своём месте, а не то что получить повышение. Кресло под ним явно закачалось.

Казёнкин закашлялся, раздумывая. Отхлебнул оставшийся глоток чая и успокоившись произнёс:

— Перед кем надо, я отвечу. Меня, кстати, вот что интересует. Здесь у нас присутствует ваш ответственный секретарь. Я не разбираюсь в газетных должностях. Ответственный секретарь это что-то вроде секретаря, отвечающего больше, чем за чай?

— Не знаю, вы ехидничаете или действительно не в курсе дела, но скажу просто: ответственный секретарь фактически делает всю газету, то есть несёт за неё всю ответственность.

— О-о, значить, тоже величина?

— Да, и большая.

— А за что вы отвечаете в таком случае?

— За всё и за то, чтобы он нёс свою ответственность правильно.

— А за вас кто несёт ответственность?

— За меня товарищ Горюшкин и политбюро нашей партии.

Казёнкин задавал вопросы, стараясь уйти подальше от неприятной темы прослушивания, но он имел дело с журналистами, которые привыкли ничего не забывать.

— Я позволю себе вернуться к нашим баранам, — вступил в разговор Николай.

— К каким ещё баранам? — недовольно спросил Казёнкин.

— К телефонным, товарищ генерал. — Опять съехидничал Николай. — Хочу сказать, что, прослушивая мой разговор с Машей, вы, разумеется, определили, что она говорила по мобильному телефону.

«Тьфу ты, чёрт, — подумал Казёнкин, — что же мне не доложили такой важный факт?»

— Я это к тому, что в случае не ослабевшего интереса к моей персоне вы можете позвонить ей хоть сейчас и узнать, где я был вечером.

— Это я с удовольствием, — обрадовался Казёнкин. — Можете сообщить номер?

Самолётов назвал, и генерал тут же набрал его на своём аппарате, не забыв нажать кнопку записи встроенного магнитофона для контроля, хотя запись разговоров велась и в другом месте. Разговор был предельно вежливым.

— Алло, слушаю вас.

— Добрый вечер, девушка. Извините, пожалуйста, это беспокоят из Федеральной службы безопасности. Вы только не волнуйтесь.

— А я и не волнуюсь. С чего вы взяли?

— Вы знакомы с Николаем Степановичем Самолётовым?

— Да, а что такое? С ним что-нибудь случилось?

— Да нет, я же говорю, не волнуйтесь. У меня чисто технический вопрос. Он вчера вечером был у вас?

— А это предосудительно?

— Девушка, простите, но лучше будет, если вы станете только отвечать на мои вопросы, а не задавать свои. Это сэкономит нам время и ваши деньги за мобильную связь.

— Спасибо за беспокойство. Коля был у меня и что? Извините, я опять спросила. Но таковы все женщины.

— Я это знаю. Значить, он был у вас до которого часа?

— Не очень скромно задавать такие вопросы, но я отвечу — до часа ночи.

Генерал на секунду задумался. Ограбление началось через полчаса после полуночи. Самолётов не мог быть в казино. Это было то самое алиби, о котором с ехидцей говорил журналист.

— Он ушёл от вас пешком?

— Ну что вы? После часа ночи в метро не успеешь на пересадку. Я отвезла его на машине.

— На такси?

— Зачем. Такси он мог бы и сам взять. Я отвезла на своей.

— Девушка, а кто ещё с вами был в квартире?

— Не поняла. Вы думаете, нам скучно вдвоём? Извините, что опять спрашиваю, но мы были одни. Я не за мужем, а родители в другом городе.

— Понятно. Ещё маленький вопрос. Вы были у него сегодня дома?

— Странные у вас маленькие вопросы. Была, конечно.

— Вы что, каждый день у него бываете?

— Нет, но он попросил заехать взять материалы для газеты. Это случается, когда он занят.

— И вы забрали?

— Естественно, раз он просил.

— У вас есть ключ от его квартиры?

— Нет, уважаемый незнакомец, я сломала дверь. Шучу. Конечно, у меня есть ключ, что за глупый вопрос?

— Вы ничего не заметили странного в квартире?

— Признаюсь, вы начинаете меня пугать. Ничего кроме мокрых пятен на полу из ванной я не обнаружила, но это и понятно, поскольку он купался до моего прихода.

— Откуда вы знаете?

— Да он сказал мне по телефону, что торопится, так как гости какие-то должны придти, а он купается.

— И вам всё пришлось убирать за ним?

— Нет уж, такого договора у нас с ним не было. Хотя, быть может, я бы и убрала, но он же просил отвезти материал, так что пришлось торопиться.

— Значить. Потом бы были в редакции?

— А нет что ли? И почему вы всё время говорите «значить» с мягким знаком вместо нормального русского «значит»?

— Всё, спасибо, девушка. Вы нам очень помогли. До свидания.

Генерал отключил телефон и надолго замолчал. Этот разговор разрушал все его предположения слово за словом. Ни одного подтверждения так хорошо сложившейся версии. Он был уверен, что поехавший в квартиру Самолётова майор Скориков, ничего не нашёл. Всё лопалось как мыльный пузырь. Осталось лишь распрощаться с гостями, что он и сделал, говоря:

— Ну, на этом, пожалуй, сегодня всё. Извините за то, что побеспокоил вас.

Спасибо за помощь. К сожалению, вопросов стало теперь больше, а не меньше.

Кстати, Семён Иванович, обратился он к Никольскому, вы бы не могли сейчас позвонить в редакцию и узнать, привезли ли от Самолётова срочный материал сегодня? А то, может, следует нам помочь его отвезти?

Никольский пожал плечами:

— Там остался только дежурный, но могу спросить.

Генерал протянул телефонную трубку без шнура. Никольский набрал номер, соединился, спросил и тут же получил подтверждение, что материал привозили, он лежит на столе Самолётова.

Вопрос был закрыт. Пузырь окончательно лопнул.

Сюрприз Зивелеоса и сюрприз генерала

На следующий день, когда погода в Москве оставалась жаркой, в общественной и политической жизни ничего особенного не было, если не считать, что новые выпуски газет продолжали писать небылицы: одни о странном пришельце из космоса, обобравшем сильных мира сего, другие о супермене фокуснике, умеющем гипнотизировать массы людей одновременно, третьи пытались найти божественный смысл в происходящем. Но все газеты сочли необходимым перепечатать снимок Зивелеоса из «Московской невральки».

Сама же «Московская невралька» сообщила сенсационную новость о том, что Федеральная служба безопасности превышает свои полномочия, занимаясь прослушиванием домашних телефонов сотрудников редакции газеты, и что это напрямую связано с делом Зивелеоса, к которому данная газета не имеет отношения, хотя и получила большую сумму денег с письмом от самого Зивелеоса. Деньги, как сообщалось в газете, редакция вернула государству, а потому всех спонсоров будет продолжать благодарить за оказываемую посильную материальную помощь. При этом тираж газеты увеличился в пять раз, и, тем не менее, был весь раскуплен в считанные часы.

В газете рассказывалось о том, что главному редактору газеты и некоторым другим сотрудникам пришлось провести почти весь день в ФСБ в связи с упомянутым событием, а потом опять всю ночь сидеть над подготовкой нового выпуска.

Весь день телефоны редакции не переставали звенеть. Звонили со всех концов страны со словами сочувствия и поддержки, с просьбами рассказать подробности.

В здании на Лубянке телефонов было гораздо больше, чем в редакции «Московской невральки», но и они трезвонили непрерывно с высказываниями негодования по поводу притеснения журналистов и с требованиями навести порядок в стране.

Когда около семи часов вечера ответственный дежурный ФСБ, утомлённый непрекращающимися звонками, устало поднял трубку в очередной раз и хотел заученно ответить: «Да, да всё знаем, занимаемся, примем меры», он вдруг услышал то, что сразу отрезвило его затуманенный однообразием мозг.

Звонили из газеты «Невралька России». Там неизвестно откуда получили письмо от Зивелеоса, в котором сообщалось, что в самое ближайшее время он нанесёт визит к крупнейшему коммерческому банку, расположенному в центре Москвы.

А вышло всё так. На стол главного редактора «Невральки России» по ошибке, а не специально, попал конверт, адресованный главному редактору «Московской невральки». Редакции двух газет располагались в одном здании, но на разных этажах. Курьер, как случалось не раз, перепутал этажи и редакции. Вот и всё.

Но и главный редактор «Невральки России» не обратил внимание на фамилию в адресе. В России ведь принято сначала писать должность, потом название газеты, а затем уж фамилию. Так что пока до неё дойдёшь в каждом письме, работать некогда будет. Прочитал Парфёнов Пётр Ананьевич, что письмо адресовано главному и открыл конверт, а там прочитал буквально следующие строки:

«Уважаемый Семён Иванович!

Весьма опечален тем, что Ваша редакция отдала деньги, предназначавшиеся развитию Вашей газеты, в государственные структуры, которые не заинтересованы в успехе вами провозглашаемых идей. Поэтому деритесь теперь сами, а я позволю себе найти другой способ оказания материальной и любой другой помощи народу, экспроприируя незаконно полученные капиталы.

Уведомляю вас о том, что сегодня же через несколько часов после получения Вами этого письма я нанесу визит к одному из крупнейших коммерческих банков столицы.

Зивелеос»

Вполне понятно, что Пётр Ананьевич испугался и оттого, что совершенно случайно открыл не предназначавшийся ему конверт, и оттого, что оказался ввязанным в неприятную историю. В то, что было вчера с «Московской невралькой», он оказался посвящённым в числе первых. Никто, конечно, не удивится, если узнает, что главный редактор Парфёнов немедленно позвонил главному редактору Никольскому и они встретились.

Посовещавшись тет-а-тет, они собрали самых ключевых, самых ответственных лиц своих редакций и теперь уже вместе с ними опять обсудили создавшуюся ситуацию. С точки зрения интересов газет правильнее было бы умолчать о готовящемся ограблении, но послать на предполагаемое место события своих опытнейших репортёров. Новая сенсация была бы освещена только этими двумя газетами, что подняло бы их тиражи небывало. Однако, как справедливо заметил Самолётов, приглашённый тоже на это совещание в порядке исключения, как человек, получивший похвалу от самого Горюшкина и сумевший яростно сопротивляться самому генералу Казёнкину, последствия такого поведения для обеих редакций могут оказаться весьма плачевными, так как обе будут обвинены в сговоре. Самолётов предложил поставить в известность только дежурного ФСБ, с чем все и согласились.

Нужно ли говорить, что в Москве коммерческих частных банков хоть пруд ими пруди? Хорошо это или плохо, не нам судить. Известно только, что владельцы их вошли в число богатых, а страна в число бедных. Однако, что есть, то есть. И понятное дело, все банки стремились оказаться в центре, а удалось лишь самым богатым и проворным. И к какому же банку в центре хотел нанести визит Зивелеос?

Этот вопрос поднял всех, как стало принято говорить, на уши. Ходить на ушах, правда, никому никогда не удавалось, но так говорят на Руси, а на ней чего только не говорят? Впрочем, сейчас было не до филологических рассуждений.

Ответственный дежурный ФСБ поставил в известность начальника смены, тот позвонил начальнику отдела, а уж он доложил генералу Казёнкину, который вызвал немедленно майора Скорикова, как эксперта по вопросу о Зивелеосе, и полковников с подполковниками всех подчинённых служб. Проинформировали министра, тот поднял всю милицию. Для обеспечения взятия Зивелеоса вызвали несколько групп захвата из команды «Альфа». Все частные банки, а заодно и государственные, центральные и на всякий случай периферийные были срочно закрыты, деньги спрятаны в сейфы, сотрудники оставлены на местах для несения дежурства, у входов выставлены усиленные наряды милиции, по улицам начали патрулировать военные с полной походной выкладкой.

В строжайшем секрете держалась придумка генерала Казёнкина по взятию Зивелеоса.

Наступил поздний вечер. По Тверской, называвшейся некогда улицей писателя Горького, сновали журналисты с фотоаппаратами и видеокамерами.

Как ни старались власти сохранить предстоящее событие в тайне, но уж давно известна истина — что знают трое, то узнает весь мир.

Солнце зашло, а в летнее время это явный признак того, что пора на покой, но по Тверской, бывшей улице Горького, продолжали ходить толпы любопытных. Правда и то, что эта улица всегда отличается многолюдием даже глубокой ночью и не обязательно только летом. Некоторые наиболее обеспеченные сотрудниками средства массовой информации не ограничились охватом самой центральной улицы столицы, а разослали своих людей по возможности и в другие не менее центральные части города, то есть на Новый Арбат, бульварное кольцо и некоторые проспекты. Кто знает, что у этого Зивелеоса на уме?

И они были совершенно правы. На то и журналисты.

Зивелеос появился всё-таки неожиданно, хоть и ожидала его вся Москва.

Первый тревожный звонок поступил из ночного клуба, где толстосумы, не испугавшиеся скандала предыдущей ночи, развлекались себе в удовольствие с девочками, танцуя и споря, что лучше пить в больших количествах: коньяк и шампанское или обыкновенную русскую водку, но не разведенную водой сомнительного качества, и чем лучше всё это закусывать: приевшейся давно красной икрой или перепелиными яйцами в майонезе и сопровождаемые той самой перепёлкой-несушкой, выдержанной в красном вине и зажаренной на горячих углях мангала.

Вход, как и выход, в ночном клубе у самой Тверской и почти вплотную с широко известным коммерческим банком, был только один, так что кидаться завсегдатаям и новоявленным клиентам клуба было решительно некуда, когда в дверях неожиданно появился тот, кого именно здесь сегодня не ожидали. Перекрывая опьяневший уже несколько голос оркестра, так вот вдруг зазвучал более мощный голос, заставивший замереть каждого:

— Здесь Зивелеос!!! Прошу всех лечь на пол!

Дабы намерения гостя всем были понятны, Зивелеос вытянул вперёд руку с трубкой и повёл её по кругу над головами. И не надо было быть особенно внимательным, чтобы заметить, как одна за другой легко лопались разноцветные лампочки ажурных бра, украшавших собой стены клуба. Полумрак помещения превратился в полную темноту, и тут включился фонарь в руке Зивелеоса, не простой фонарь, а прожектор с длинным лучом.

Да, это было уже совсем другое представление, резко отличавшееся от предыдущего в казино. Все упали на пол, подчиняясь повторной команде:

— Лежать, я сказал!!! Не рискуйте своими жизнями. Они ещё вам пригодятся.

И пока кто-то на кухне клуба догадался позвонить в милицию, а те сразу передали сообщение в ФСБ, пока генерал искал ближайшую команду «Альфы» для захвата Зивелеоса, он успел сделать своё основное дело — забрать деньги у бармена, отобрать кошельки и сумочки у лежавших на полу членов клуба. Желавших проявить сопротивление не было. Все лежали буквально в шоке.

Когда в дверях с криком «Всем не двигаться! Оставаться на месте!» появились мощные фигуры солдат группы захвата, Зивелеос заканчивал опустошение толстого кожаного портмоне. Отбросив в сторону ненужный уже бумажник, он поднял голову на военных людей, выставивших вперёд свои автоматы.

— Я прошу вас, ребята, — загремел он своим мощным голосом, — не тратьте свои патроны на бессмысленную стрельбу. Вы можете случайно убить кого-то, а подумают на меня. И не суетитесь. Я всё равно уйду.

С этими словами Зивелеос выключил свой фонарь. Темноту подвального клуба, у которого не было даже окон, выходящих на улицу, скрадывал теперь лишь свет, пробивающийся из коридора, ведущего на кухню и другие подсобные помещения.

Вдруг в том месте, где только что стоял Зивелеос, вспыхнул голубым сиянием большой овал или точнее кокон, разливший голубой свет по всему залу. Лежавшие на полу люди подняли головы и застыли в изумлении. Огромный кокон начал подниматься медленно вверх, затем наклонился и двинулся по воздуху прямо к выходу, навстречу дулам автоматов.

Поражённые увиденным солдаты в страхе расступились, и сияющий, но совершенно непрозрачный, кокон направился в дверь и вверх по лестнице. Вот тут-то его и ожидал сюрприз генерала Казёнкина.

Блестящая мысль пришла генералу в самый критический момент. Так, наверное, и выигрываются сражения теми, кто способен в самую нужную, в самую, может, трудную минуту найти единственно правильное решение. Когда ему доложили о новом письме Зивелеоса в редакцию газеты, он не стал задумываться о том, почему и каким образом попало это письмо снова в партийную газету. Об этом можно было подумать позже. Сейчас же важно было задержать это неизвестное создание, схватить его любыми способами.

Генерал рассуждал так: этого Зивелеоса не смогли взять голыми руками опытные мастера рукопашного боя. Что-то препятствовало им. Его не смогли достать пули самого современного автомата на очень короткой дистанции. Тоже что-то мешало. Возможно это гипноз. Возможно ещё какой-то фокус. Главное то, что те, кто его хотят поразить, осуществить своё желание не могут. Требуется какой-то другой метод, который бы исключал, так называемый, человеческий фактор. Хорошо было бы направить на него робота, но, во-первых, таковых мало, а полицейские роботы существуют пока только в американских фильмах-боевиках. С учёными генерал посоветоваться пока не успел, хотя и направил к ним своих людей прозондировать почву. И тут Казёнкину пришла внезапно мысль, от которой он готов был весело запрыгать. Ему вспомнился недавно показанный по телевидению фильм «Человек-амфибия», в котором юношу вылавливали из воды прочной сетью. Да, сеть и только она нужна была генералу.

Он тут же нажал нужные кнопки пульта управления, созвал совещание и предложил, не медля ни секунды, обеспечить группы захвата самыми прочными сетями. Генерал рассчитал, что каким бы хитрым ни оказался этот непонятный Зивелеос, как бы ловко он ни обманул тех, что оказываются с ним лицом к лицу во время ограбления, он не сможет предусмотреть того, что на пути его отступления будет растянута крепкая сеть, в которую он и попадётся подобно простой глупой рыбёшке, не знающей о преграде впереди.

Сообщение о том, что Зивелеос появился не в банке, а посетил ночной клуб не очень удивило генерала и даже обрадовало, поскольку он знал этот ночной клуб и то, что в нём лишь один выход. В банке перекрыть двери было бы несколько трудней. А тут…

Казёнкин сел в машину и отдавал распоряжения уже в пути. К ночному клубу ринулись сразу несколько групп захвата. Все прибыли к месту действия почти одновременно. Сюда же, как мухи на патоку, видя бегущих солдат и летящие с рёвом сирен машины милиции, мчались корреспонденты. Генерал ещё в машине приказал оцепить участок и не пропускать наглую журналистскую публику. На площади перед входом в ночной клуб генерал действовал как в бою.

— Полковник Пеночкин, ко мне! Врываетесь вместе с вашими солдатами и не бойтесь стрелять, если надо, но по ногам. Он нам нужен живым. Если ничего не получается, пытайтесь остановить любым способом. Не слушайте его слов. Быстро объясните задачу бойцам и ждите моей команды.

— Есть!

— Майор Ванин, ко мне! Растягивайте сеть, перекрывая вход. Потом приоткройте её, пропустите группу Пеночкина и снова закройте, чтоб ни одна муха не вылетела! На каждый конец сети по два человека. Остальные кидаются, как только он попадёт в сеть. И завязывайте, завязывайте!

— Слушаюсь!

Ситуация достигла кульминации, как только генерал скомандовал группе «Альфа»:

— Вперё-о-од!!!

Весь подход к клубу был залит светом прожекторов кинокамер, установленных за цепью солдат ограждения. Фотоаппараты сверкали вспышками ежесекундно, запечатлевая генерала во время раздачи распоряжений, бойцов, готовящихся к схватке, растягивание сети. Некоторые корреспонденты ухитрились залезть на деревья перед самым входом в клуб и потому не были оттеснены солдатами. Другие нашли возможность пробраться в стоящие напротив здания и влезть на крыши и даже балконы чьих-то квартир. Казалось, что вспышками камеры светились с земли и с неба.

Все были готовы, но никто не мог предполагать того, что произошло внезапно. Из двери ночного клуба вылетел сноп голубого огня и унёс собой сеть, оставившую следы ожогов на ладонях солдат, крепко сжимавших верёвки.

Голубой светящийся кокон взмыл вверх, затем наклонился и понёсся за самое высокое здание, где и скрылся во мгновение ока. Площадь оторопело охнула. Генерал Казёнкин развёл руками, глядя в небо непонимающими глазами.

Наука грызёт землю

Утром следующего дня все газеты вышли вовремя и за всеми стояли очереди. Хотя, конечно, сфотографировать голубой снаряд, вылетевший из двери ночного клуба, удалось далеко не всем. Этим неудачникам пришлось ограничиться снимками ограждений вокруг клуба, толп любопытных и портретом изумлённого генерала Казёнкина с разведенными в стороны руками. Но на описание того, что имело место быть (фраза взята из современного лексикона), журналисты не поскупились. Если бы все их пространные статьи на эту злободневную тему кто-нибудь догадался собрать вместе (а не исключено, что кто-то догадается), то получилась бы весьма внушительная книга, описывающая во всех красках, как после факельного вылета Зивелеоса в небо буквально через несколько, ну может пятьдесят, секунд шокового состояния журналисты кинулись в клуб, куда их не стали пускать люди пришедшего в себя на несколько секунд раньше генерала Казёнкина, но куда они всё же, в конце концов, проникли.

Мастера точек, запятых и других знаков препинания, которых в давние времена называли мастерами пера, что сегодня явно не подходит, поскольку большинство из них мастеруют теперь на компьютерах, страстно описали переживания упавших на пол не бедных, мягко выражаясь, членов ночного клуба, у которых из-под носа забирались всемогущим Зивелеосом их кровные, награбленные у других, зелёные денежки. Как ни пытались журналисты, но среди потерпевших не нашлось ни одного представителя трудового рабочего, или на худой конец, крестьянского сословия.

Впрочем, тогда им было не до классовых различий и растущей пропасти между имущими и почти неимущими. Всех интересовало, кто же такой и откуда он, этот непонятный Зивелеос. Ряд общественных изданий высказали робкое предположение о том, что это был посланец всевышнего. Эту мысль сейчас же поддержали в духовных храмах, где с самого утра начали служить молебны со словами, что вот он явился посланец господа бога, аки указующий перст, напоминающий каждому о необходимости воздержания от излишеств и пущей потребности в заботе о ближнем, падшем и убогом, вынужденном ходить в лохмотьях и рубище.

Газеты, в названиях которых имелся в виду день сегодняшний, завтрашний или двумя днями после этого, в один голос заявляли, что необходимо потребовать объяснений от учёных людей. Некоторым из видных столпов науки уже успели задать вопросы, но те не успели на них ответить, поскольку не имели пока достаточного материала для исследований, а тем более для каких-то выводов.

Телевидение по всем каналам поминутно демонстрировало кадры вылета голубой гондолы, проносящейся над головами с широко раскрытыми ртами и восторженно следящими за полётом глазами. Теперь вся страна и даже многие за её пределами были свидетелями того, что Зивелеос не выдумка и не чей-то фокус. Нет, ну были, конечно, скептики, которых и съёмки телевидения не убедили. Но они попадались в основном среди тех людей, которые почему-то не забыли, как по тому же телевидению выступали Кашпировские и Глобы и стучали по головам телезрителей с голубых экранов невидимые духи, гадалки и прочие ненаучные элементы, которых идолопоклонно представляли журналисты.

В пространном кабинете Российской академии наук в глубоких кожаных креслах сидели маститые учёные бородатые и без бород, совсем лысые и те, у кого ещё сохранилась кое-какая растительность по краям головы, умные и те, которые считали себя таковыми вопреки противоположному мнению окружающих, словом элита научного мира. Только что в пятый раз просмотрели видеозапись яркого вылета Зивелеоса из ночного клуба и теперь, горячо доказывая свою правоту, экспрессивно жестикулируя руками, говорил видный уфолог Гаданин, сам себя назвавший некогда академиком наук о загадочных и необъяснённых явлениях:

— Господа, в который раз мы с вами убеждаемся в том, что мир наш вступил-таки в контакты с потусторонним миром. Извините, — повернулся он к соседу, интеллигентно толкнувшему его в бок, — я, Никанор Иванович, имею в виду, конечно, не загробный мир, а инопланетный. Все эти летающие тарелки и многочисленные факты сообщений о странных явлениях посещений нашей планеты неопознанными объектами, встречах с некоторыми представителями нашей цивилизации на сугубо индивидуальной основе, не имеющей по этой причине конкретных подтверждений, а потому опровергавшихся наукой, всё это звенья одной цепи, которые мы теперь можем увязать вместе в связи с появлением перед всеми нами очевидного пришельца из космоса, назвавшего себя не случайно, разумеется, вполне космическим именем «Зивелеос».

Вы только вспомните, господа, что у греков был верховный бог Зевс. Сопоставьте имена «Зевс» и «Зивелеос». Поразительное созвучие. А у Зевса был славный сын Аполлон, от имени которого идёт Аполлониус — тридцатимильный в диаметре кратер на Луне. Сравните «Аполлониус» и «Зивелеос». Вспомним, давайте греческие острова Родос, Андрос, Лесбос и самое известное греческое слово «демос», что означает народ. Все имеют окончание «ос», как и Зивелеос.

Всё это не случайно, господа. Это посланец оттуда, — и академик выразительно поднял голову кверху, выставив клинообразную бородку. — Поймите, мы перед ними бессильны. Но мы должны прислушиваться к каждому их слову. Впервые мы являемся свидетелями их прямого выхода на контакт с нами.

— Значить так, уважаемые академики, позвольте мне сказать, — начал генерал Казёнкин, поднявшись. — Мы уже час сидим с вами и слушаем речи, как на конференции. Я понимаю, что все вы много знаете и потому мы, руководители силовых структур, пришли к вам сегодня за помощью. Но вместо конкретных рекомендаций мы слышим от вас, что никто ничего не знает, так как мало собрано фактов. А уважаемый академик Гаданин вообще заявил, что мы бессильны. Я, как вы понимаете, не учёный и говорить, может, складно не могу, но мне известно, как сыщику, что письмо, которое пришло в редакцию «Невральки России», было написано на современном, а не на древнегреческом компьютере и отпечатано на струйном, а не на лазерном принтере, а тем более на космическом. Деньги, которые были доставлены мне из редакции газеты «Московская невралька» оказались действительно частью, подчёркиваю, только частью тех денег, что этот Зивелеос изъял у некоторых наших людей в казино.

Да, вчера я тоже был потрясён увиденным. Мы не сумели даже придержать этого не то человека, не то ещё кого-то. Но он был и грабил, как обыкновенный фокусник. Вот мы и пришли с моими коллегами из других структур узнать у вас, как это могло произойти с научной точки зрения и что вы можете порекомендовать нам. Может ли это быть массовый гипноз или замечательный фокус? Я вижу здесь нашего знаменитого артиста, мастера фокусов. Тоже, очевидно, академика. Что вы можете сказать нам по этому поводу?

В дальнем углу кабинета поднялся с кресла элегантный не совсем ещё пожилой, но уже и не очень молодой человек. В другое время все бы зааплодировали знаменитому иллюзионисту. Сегодня было не до аплодисментов.

— Да я почётный академик нескольких академий, но не в этом дело. Я, к сожалению, сам не был свидетелем вчерашнего действа, видел только то, что нам демонстрировали сегодня в этом научном собрании, но могу с убеждённостью сказать, что фокусом это вполне может быть и тот, кто его осуществил, несомненно, гениальный артист. Здесь на лицо все составляющие любого фокуса. Есть громовой голос, забивающий звуком сознание, есть отвлекающий момент в виде гаснущих и лопающихся лампочек, есть эффектный фейерверк, за вылетом которого могли не заметить спокойного исчезновения самого исполнителя.

Услышав это, генерал вскочил, как ужаленный:

— Так вы полагаете, что это был фейерверк, а преступник мог ещё находиться в клубе?

— Да, я так полагаю. Хотя он мог и спокойно выйти, пока все смотрели в небо. Это элементарный трюк.

Генерал побледнел, почувствовав, что его провели, как мальчишку простым трюком.

— Не может быть! — пытаясь сдержать закипавшую внутри ярость, проговорил он. — Свидетели в клубе и мои люди из группы захвата утверждают, что это был не фейерверк, а что-то в виде голубого облака, что и мы успели заметить. Но полёт оно начало в помещении. Это не был трюк.

— Я ожидал, что мне могут не поверить, — заметил иллюзионист, поэтому захватил с собой один из предметов моих выступлений. Смотрите!

В руках иллюзиониста оказалась чёрная палочка. Он взмахнул ею, и в воздухе поплыло белое облако. Иллюзионист дунул, и поплывшее перед ним облако окрасилось в голубой цвет.

Наблюдавшие представление учёные и представители силовых структур ахнули. Облако напоминало вчерашний голубой снаряд, вылетевший из ночного клуба, только в отличие от того удлинённого, как сигара, это было совершенно круглым.

Иллюзионист сделал выпад вперёд — облако исчезло.

— Объясните, пожалуйста, — что это вы показали, — вежливо попросил один из силовиков.

— Фокус раскрывается в двух словах, — начал иллюзионист, — хотя готовился я к нему весьма долго. Все хорошо знакомы с мыльными пузырями. Только что перед вами был обыкновенный мыльный пузырь, но с несколько необычной мыльной пеной. Я его выдул незаметным сжиманием трубочки, которая сделана в виде маленького насоса, уже заполненного специальным составом мыльного раствора. А затем включил в другой руке маленький фонарик для подсветки голубым цветом, а мог использовать красный или другой цвет, какой мне нравится. Пузырь лопнул от моего резкого движения — фокус закончился.

— Но там был не пузырь! — возмутился генерал.

— Конечно, нет, — тут же согласился иллюзионист. — Это было нечто другое, но суть та же.

— Однако это нечто другое вырвало сеть из рук солдат, а ведь они ребята дюжие.

— Не будем обвинять ваших силачей, товарищ генерал, — улыбнулся иллюзионист и, отправляясь на своё место, добавил: — Я не выполнял этот фокус и не знаю его подробностей, но могу уверить вас, что тот, кто придумал такой трюк, несомненно, гениальный артист. Надеюсь, моё выступление не заставит нашу доблестную милицию подумать, что это был я, хотя мне бы очень хотелось оказаться на месте этого человека, чтобы знать, как это ему удалось.

Офицеры подозрительно переглянулись между собой. Генерал Казёнкин не знал, что сказать и сидел, обхватив голову руками. Это была катастрофа.

В это время заговорил председательствующий академик. Он был очень стар, убелённая сединой голова слегка подрагивала, подчёркивая слабость всей согнутой временем фигуры:

— Вполне разделяю мнение нашего знаменитого артиста по поводу того, что фокусы в наше время научились показывать удивительные. Современная техника действительна на грани фантастики. Порой очень сложные вещи кажутся удивительно простыми, как этот мыльный пузырь, что мы только что лицезрели. Просто, а никто не сделает такого состава, если не знать не только химию, но и физику.

Академик говорил тихим голосом, но все слушали, затаив дыхание. Это был один из не многих учёных, осыпанный всеми почестями и наградами не за чинопочитание, а за накопленный им кладезь мудрости, из которого он черпал время от времени и представлял великое содержимое на всеобщее обозрение не удивления ради, а пользы для.

— Однако мне думается, что в вопросе с Зивелеосом возможно мы имеем дело не с фокусом, возможность которого я тоже не исключаю, а всё-таки с чем-то граничащим с великим открытием. Мне сейчас вспоминается, что как — то мой давний друг и коллега говорил мне о своей мечте скомпрессировать энергию с целью осуществления полёта человека без летательных аппаратов. Разумеется, я посмеялся над его утопическими идеями. Теперь я думаю, что, я тогда мог быть и не прав.

— Так что же вы молчали до сих пор? Кто этот человек? Где он? Вы должны немедленно назвать его имя.

Вскочивший на ноги генерал Казёнкин засыпал академика нетерпеливыми вопросами, но был остановлен обратившимися на него негодующими взглядами учёных, один из которых не выдержал и тихо обронил:

— Сядьте товарищ генерал! Нельзя прерывать Сергея Сергеевича. Он гений. Поверьте, каждое его слово — это камень в фундаменте нашего будущего.

Генерал сел, а председательствующий, не отрывая глаз от стола, продолжал тихим голосом:

— Да-с, молодой человек. Вы для меня молодой человек, хоть и генерал и при большой должности. Я понимаю, что вы боитесь потерять своё место и потому не боитесь потерять представление о себе, как о воспитанном человеке.

Мне уже давно нечего бояться. Моё место учёного никто занять, увы, не может. Стало быть, и приказывать мне нельзя, как нельзя говорить, что я кому-то что-то должен. Если я должен, то только моему народу, которому обязан всей своей жизнью, пока она у меня есть. Теперь о теме нашего заседания.

Мои коллеги знают о новых технологиях, разрабатываемых и нами, и за рубежом. Уже сегодня есть предпосылки создания таких накопителей энергии, которые бы, используя, например, химические способы разделения воды на кислород и водород, которые в свою очередь расщепляются на протоны и нейтроны, превращали бы их кинетическую энергию в тепловую или электрическую.

Такие генераторы энергии могут быть необычайно малыми по размеру, но чрезвычайно ёмкими. Положишь такую коробочку в карман гидрокостюма и обогревайся в самые лютые морозы хоть целый год.

Я рассказал вам сейчас об этом направлении в качестве примера. Следует подумать, не нашёлся ли какой изобретатель, что мог ввести нас всех в заблуждение своим новшеством, кажущимся иным людям простым фокусом. На этом я позволю себе закрыть наше сегодняшнее заседание.

Кому нужны дети?

Август соскользнул в историю, чтобы повториться лишь в следующем году. Пришёл сентябрь с похолодавшими ветерками и назойливой слякотью, распускающейся под ногами от дождей ещё не противно холодных, но и не приятно тёплых, как в июле. Одна часть страны озаботилась началом учебного года и грядущими забастовками учителей, другая часть поездками на курорты в связи с наступлением бархатного сезона. Парламентарии ещё не начали заседания осенней сессии.

Прошёл почти месяц или более того, как ничего нового не было слышно о Зивелеосе. Он будто пропал. Газеты ещё писали о своих впечатлениях от увиденного в тот памятный вечер, рассказывали о предположениях и догадках, ссылаясь на мнения компетентных специалистов. С несколько запоздалой информацией, но более внушительно выступили еженедельники. Телевидение и радио продолжали жужжать о двух необычных ограблениях, но с несколько большими интервалами между жужжаниями на эту тему.

Проблема была в том, что силовые структуры не могли предоставить никакой более-менее значащей информации. Все следы канули в воду. Кто приносил письма от Зивелеоса в редакции газет, выяснить не удалось. На конвертах не было отпечатков пальцев ничьих кроме редакторов, вскрывавших послание, и их помощников. Второе исчезновение грабителя в виде голубого облака никто так и не разгадал. Никакой пьяница или бомж не сообщали больше о встрече с инопланетянином.

Установленное наблюдение за сотрудниками редакций газет «Московская невралька» и «Невралька России» ничего не дало. Журналисты и другие служащие этих газет приходили как обычно на работу, готовили свои репортажи и другие материалы, связанные или не связанные с Зивелеосом, но больше не сообщали о каких-либо контактах с ним.

Некоторые всплески сенсаций возникали, конечно, когда, например, подал в отставку генерал Казёнкин. Естественно, отставка была провозглашена добровольной, то есть по его собственному желанию, хотя ни у кого не было сомнений, что отставки потребовал президент. Вопрос обсуждался на всех уровнях лишь один — связана ли отставка с неудачами по розыску Зивелеоса или с некорректным поведением генерала по отношению к академикам, которые незамедлительно после того самого совещания с генералом и другими офицерами потребовали отстранения от дел невежественного чиновника. Пожаловались на генерала и некоторые олигархи на его не совсем почтительное отношение к ним в казино и отказе возвращать экспроприированные у них деньги. Все понимали, что деньги должен возвращать не генерал, но коли есть недовольства и есть кто-то виновный, так уж сразу всё в кучу на него.

Народ к сенсациям давно привык. Пошумят, пошумят вокруг одной какой-то и потихонечку забывают до следующей, чтоб снова взорваться любопытством. А между сенсациями жизнь становится скучноватой. Потому никто сначала и не заметил, как из подворотен, со дворов захудалых да с вокзалов и подвальных помещений заброшенных зданий стали куда-то пропадать зачуханные, замызганные дети, которых в последние годы всё прибывало. А тут вроде как наоборот.

Первыми удивление необычным явлением высказали работники управления по делам несовершеннолетних, что неподалеку от Курского вокзала.

— Слушай, Татьяна, — обратился ближе под вечер старший лейтенант Петрошевский к младшему лейтенанту Кудрявой, — что-то я давно твоего Глухаря не вижу.

Глухарём они прозвали мальчишку лет двенадцати, которого почти каждый день приводили в отделение за бродяжничество, за то, что спит не там, где можно, ест то, что никто ему не давал, деньги достаёт у тех, кто ему не собирался их предлагать и т. д. Каждый раз, когда его приводили в отделение и просили отвечать по существу, он всегда по пять раз переспрашивал, клянясь, что не услышал вопроса.

— Ты что же, глухарь, что переспрашиваешь?

— Глухарь, а то, кто же? — ответил он, забыв в этот раз переспросить. Так и назвали его глухарём, хотя слухом обладал он прекрасным.

— Не знаю, — ответила Татьяна и развела руками. — Ни его не вижу, ни Гавроша с Тиной, ни их шефа конопатого. Куда они запропастились? И вообще как-то пустовато у нас стало. Не понимаю, в чём дело? Может, у них какая-нибудь своя малина образовалась? Зима не наступила, а все попрятались бог весть куда.

Старший лейтенант посмотрел задумчиво на свою хорошенькую коллегу, с которой они работали вместе вот уже почти год, и высказал предположение:

— А может, их кто усыновил?

— Сразу всех? — рассмеялась Татьяна. — Я что-то вообще ребят перестала видеть даже в переходах? Тебе не кажется это странным?

— Очень даже кажется.

— Надо доложить руководству.

— Да они посмеются над нами.

— Могут, конечно. До детей никому сейчас дела нет по-настоящему.

— А что если высказать предположение, что это может быть делом маньяка-убийцы?

— А что если это на самом деле так? Дети-то исчезли?

— Да. Пожалуй, надо доложить. Или нет, давай сначала позвоним соседям, узнаем, как у них.

Позвонили на Казанский. Там поудивлялись, но сказали, что и у них детей поубавилось в приводе. Позвонили на Киевский — там то же. На Павелецкий — ответ аналогичный. Только тогда доложили в управление. Через день ЧП стало очевидным. Оказывается, только теперь заметили, что из переходов исчезли подростки-попрошайки, в вагоны метро не заходят дети с табличками «Подайте, Христа ради, на лечение тяжело больной маме», на вокзалах перестала шнырять ребятня с быстро бегающими и всё замечающими глазёнками.

Жители стольного града заметили это явление раньше, но подумали, что городские и более высокие власти занялись-таки вопросом детей и начали их пристраивать, уничтожая многочисленные ночлежки для бездомных. Но, по всей видимости, они ошибались, так как власти сами ничего не подозревали об исчезновении беспризорных детей из города. И вот такая пилюля. Какие-то два лейтенанта подняли волнение из-за бездомной детворы. Куда же она пропала?

Тут одному из офицеров Федеральной службы безопасности вспомнилось, что в газете «Московская невралька» недавно опубликовали статью «Кому нужны дети?». Материал был подписан псевдонимом «Воспитатель Н.», а статья сопровождалась фотографией маленького мальчика со смышлёными глазёнками. Офицеру эта газета попала в руки случайно: один из друзей принёс завёрнутый в неё подарок. И статью эту неделю назад офицер прочёл из любопытства, думая, что есть криминальная завязка. Он бы и не вспомнил о ней, если бы не это новое ЧП, в связи с которым новый начальник службы безопасности генерал Дотошкин созвал вчера совещание и приказал всем задуматься над исчезновением детей и собирать скрупулёзно самые мелкие детали, касающиеся этого вопроса.

Полковник Глупый решил позвонить о статье в газете генералу Дотошкину, с которым ещё не был знаком, и предложить ему просмотреть материал. Сняв трубку внутреннего телефона, он по-военному чётко стал представляться:

— Товарищ генерал…

В этот момент на самый нос села ни весть откуда взявшаяся муха. Желая стряхнуть муху, офицер тряхнул головой, и начало произносимого им своего звания «полковник» отлетело в сторону от микрофона телефонной трубки, так что в саму трубку долетело лишь:

— …ник Глупый.

Генерал не мог видеть, что происходило в другом кабинете, и ему не было известно, что хотели сказать. Однако послышалось, что по телефону ему внятно сказали оскорбление: «Товарищ генерал, вы глупый».

Дотошкин в отличие от своего предшественника Казёнкина внешне свой гнев старался не проявлять. И, скоро сообразив, что на оскорбление реагировать надо, но спокойно, негромко, но властно приказал в трубку:

— Зайдите ко мне немедленно.

Глянув на пульт управления, генерал понял по мигнувшей лампочке, точнее по надписи под нею, из какого отдела звонили. Его руководителя он ещё не вызывал к себе для знакомства. «Заодно и познакомимся теперь», — подумал он.

В кабинет вошёл крупного телосложения уже не молодой полковник и, стараясь подобрать в себя несколько выступающую нижнюю часть живота, вытянулся и доложил:

— По вашему приказанию прибыл.

— Это вы мне только что звонили?

— Так точно, товарищ генерал.

Полковник ожидал, что его пригласят сесть, но вместо этого услышал тихое, но зловещее:

— Вы что себе тут позволяете?

— Прошу прощения, товарищ генерал, — начал полковник обомлевший от такого знакомства. — Я хотел…

— Меня не интересует, что хотят подчинённые, которые оскорбляют своего командира, не успев с ним познакомиться.

— Я вас не оскорблял, товарищ генерал.

— Но это вы мне только что звонили по телефону и сказали, что я глупый?

Только теперь до полковника дошла причина недовольства. Он покраснел и произнёс смущённо:

— Прошу прощения, товарищ генерал, это я Глупый.

— Понимаю, — согласился Дотошкин, — глупый, разумеется, вы. Однако это не значит, что вам позволительно обвинять в этом других, тем более, если вы меня ещё и не знаете.

— Товарищ генерал, — умоляющим тоном, проговорил полковник, — у меня фамилия глупая.

— Не знаю, какая у вас фамилия, но, полагаю, не глупее вас.

— Да, товарищ генерал, послушайте меня. Фамилия у меня Глупый. Я полковник Глупый, хотя на самом деле я совсем не глупый.

— Вы что, серьёзно? — изумился Дотошкин. — Вы меня совсем запутали. Глупый, а на самом деле не глупый? Как же вы могли с такой фамилией до полковника дослужиться?

— Очень просто, товарищ генерал, многие начальники любят, чтобы у них подчинённые были глупее, чтоб, значит, не подсиживали.

Генерал рассмеялся, и широкое его лицо из круглого превратилось в овальное.

— Так в действительности вы не такой глупый, как фамилия? Тогда извините меня за ошибку. Присаживайтесь, пожалуйста, к столу. Нам с вами работать, а тут такой казус. Извините ещё раз. Надо было мне сначала хоть со списком сотрудников ознакомиться, да некогда было. Пришлось сразу из огня да в полымя с этим Зивелеосом, как будто у нас более серьёзных проблем нет. А тут ещё дети стали исчезать.

— Я как раз по этому поводу вам звонил, — сказал полковник, радуясь изменившейся ситуации.

Сев к столу, он развернул газету и начал пояснять:

— Тут такое дело. Я принёс статью, в которой рассказывается о тяжёлом положении бездомных детей в Москве. Подобные материалы появлялись и раньше в прессе, но в данном случае статья представляет для нас особый интерес, мне кажется. Эта газета «Московская невралька», как вы знаете, у нас на заметке в связи с делом Зивелеоса. Прослеживается тоненькая, но линия. Статья в газете о беспризорниках публикуется именно тогда, когда они пропадают в неизвестном направлении.

— Ну и что? Могла появиться и в других газетах.

— Да, но появилась именно в этой. И подписана, между прочим, псевдонимом.

Генерал читал статью, а полковник продолжал высказывать свои соображения:

— Ещё один важный момент. Сегодня утром моему сотруднику позвонили из управления по делам несовершеннолетних и сказали, что в этой газете опубликован портрет того мальчика, который исчез из их поля зрения. Они его прозвали Глухарём.

Генерал Дотошкин указательным пальцем почесал у себя за ухом в раздумье:

— Что ж, это зацепка. Корреспондент встретился с мальчишкой и, возможно, был последним из тех, кто его видел. Версия слабая, но требует проверки, пока ничего другого нет. Вот и займитесь этим вопросом о детях. Поручаю вести дело вам. Кстати, как ваше имя, отчество?

— Евгений Иванович.

— Ну, хоть тут хорошо. Представляйтесь, пожалуйста, по имени, Евгений Иванович. А то чёрт знает что получается.

— Слушаюсь, товарищ генерал.

— Да нет, это не приказ. Просто по дружески советую. Меня зовут Сергей Сергеевич. Вот и познакомились.

Офицеры пожали друг другу руки.

— И вот ещё что хочу вам посоветовать, — добавил генерал. — Когда будете разговаривать с журналистами, будьте с ними помягче. Мой предшественник уж очень давил на всех темпераментом. А у нас и доказательств-то никаких против журналистов. Одни совпадения, я бы сказал. И с детьми тоже, вероятнее всего, совпадение. Но проверьте тщательно. Почему этот корреспондент не подписал статью своей фамилией? Боится ответственности? Но привлекать тут не за что. Данные, которые он публикует, не такие уж и скрытые. Сегодня всё предоставлено общественности, даже военные подробности, к сожалению. Но вы разберитесь.

— Слушаюсь!

— И ещё, — сказал генерал, провожая полковника к двери, — постарайтесь увидеть молодого героя публицистики Самолётова и уточнить, кто же его невеста или подруга. Мы так и не узнали, где она живёт, чем занимается. У нас нет оснований подозревать её, но раз уж мы занимались Самолётовым, то нужно знать все его связи до конца.

— Понял, товарищ генерал.

Возвратившись в свой кабинет, полковник вызвал майора Скорикова и поручил ему поехать в редакцию газеты.

— Вы, майор, там уже бывали и всех почти знаете, вам и карты в руки. Поговорите с Самолётовым заодно, — инструктировал он. — А мы соберём сведения по вокзалам.

В конце дня к полковнику поступили сведения, что в последние дни замечалось необычно частое появление групп, так сказать, неухоженных детей в поездах по Казанскому направлению. Но, по рассказам проводников, с которыми успели побеседовать оперативники, у детей были билеты, которые предъявлял старший из них или даже взрослый человек. Любопытной особенностью было то, что проводники не замечали, на какой станции дети выходили. Ясно было только, что до конечной станции, куда предъявлялись билеты, дети не доезжали. То есть проводник обнаруживал их отсутствие в вагоне случайно, полагая, что дети могли выйти на любой предыдущей остановке через другие вагоны. Такую информацию подтвердили проводники разных поездов, что и вызвало тревогу. Полковник поручил нескольким сотрудникам проследить за посадкой детей в поезда на Казань и проехать с ними, пытаясь выяснить, куда они направляются и как выходят.

Зацепки не цепляются

Майор Скориков приехал в редакцию «Московской невральки», переодевшись в штатскую одежду. Он решил по дружески побеседовать с журналистами.

Редактор Никольский встретил его дружелюбно, предложил выпить чашечку чая. Скориков не отказался, сказав, что располагает временем, и что зашёл, можно сказать, за советом. Он показал редактору газету со статьёй «Кому нужны дети?», которую захватил с собой. Редактор в ответ улыбнулся:

— Приятно, что вы читаете нашу газету. Это несколько удивительно, учитывая то, что тираж у неё теперь весьма незначительный, всего каких-то полмиллиона экземпляров, половина из которых распространяется в других городах страны. А что такое, скажем, двести тысяч на десять миллионов населения? Ерунда, в сравнении с многомиллионными тиражами в прежнее время, когда наша газета была почти в каждой квартире. И дело ведь не в отсутствии популярности, а в недостатке средств, причём не у нас, а у потенциального читателя. Мы ведь пишем для бедной части населения. Олигархи и их приспешники нашу газету на дух не переносят. А у рабочего человека с мизерной зарплатой не хватает денег не только на газету, но и на пакет молока, который, правда, в десять раз, а то и больше, дороже одного номера нашей газеты. Мы продаём нашу газету очень дёшево, чтоб каждый мог её купить.

Майор согласно кивал головой и аккуратно, чтоб казаться интеллигентным человеком без шума отпивал горячий чай из чашки.

— А кто же написал эту статью о детях? — поинтересовался он, дождавшись окончания длинной речи редактора. — Хорошо, хлёстко написана. Берёт за душу читателя. Никому нет сегодня дела до беспризорников. Но понять государство можно. Откуда у него деньги, чтобы всех голодных накормить?

— Понять-то можно, да согласиться с таким положением никак нельзя. Раньше справлялись с управлением так, что бездомных не было. А сейчас? Не можешь управлять, так отдай власть тем, кто справится. Разве можно экспериментировать на народе?

Редактор внимательно посмотрел на майора и решил поменять тему разговора:

— Прошу извинить за отступление. О политике поговорим в другой раз. У меня, к сожалению, не так много времени для беседы. Готовим очередной номер.

— Да-да, понимаю. Не стану вас отвлекать философствованиями, но нас интересует автор статьи. Хотелось бы узнать кое-что об описываемых им детях.

— Вообще-то мы псевдонимы не разглашаем.

— Да, но в статье ничего криминального нет. Никто привлекать к ответственности не будет. К чему пользоваться псевдонимом. Я, откровенно говоря, просто не понимаю.

— Да всё не так сложно, — ответил редактор. — Дело не в боязни ответственности. Просто наши сотрудники часто публикуют свои материалы. Иной раз в одном номере оказывается даже два материала одного автора, если он плодовит и хорошо пишет. А читатель не всегда любит, чтобы мелькали одни и те же имена авторов. Одни завидуют, другие, которые сами пишут, но не очень хорошо для нашей газеты, требуют, чтобы их публиковали вместо того, кто слишком часто появляется в газете. Вот и пользуемся псевдонимами.

— Вон оно что. А я и не знал о такой системе.

— У вас и работа другая. Псевдонимы это наша специфика, писательская. Что же касается интересующей вас статьи, то написал её Самолётов. Можете с ним побеседовать. Он сейчас в редакции. А я с вашего позволения займусь своими делами.

Майор Скориков нутром чувствовал, что автор статьи тот самый Николай, с которым он уже встречался. Судьба так и сталкивала их вместе. Редактор подтвердил предчувствия. Входя в кабинет, на дверях которого была табличка с несколькими фамилиями, в числе которых была и «Н.С.Самолётов», офицер ФСБ радостно протянул руку Николаю, оказавшемуся единственным в комнате:

— Приветствую вас, старый знакомый! Не ожидали скорой встречи? А я к вам за помощью.

Николай тоже улыбнулся навстречу гостю и, поздоровавшись, предложил выпить кофейку. Майор отказался, сообщив, что только что пил чай у главного в кабинете, и перешёл к цели своего визита.

— Не могли бы вы, Николай Степанович, рассказать мне, где и когда вы познакомились с малышом на снимке вашей газеты? Он куда-то пропал. Нас интересует, куда он подевался?

— Странно, что прежде им никто не интересовался, — мрачным тоном сказал Николай. — Его несколько раз пытались вернуть домой, где мальчонку пьяные родители не хотели видеть и избивали, что заставляло его убегать снова.

— Об этом мы прочли в вашем репортаже, — прервал Николая майор. — Всё это грустно. Однако последнее время такие подростки исчезли из города. Их не видно роющимися на свалках, нет в подвалах, откуда их невозможно было изгнать, но и к родителям, у которых они были, дети не вернулись. Вот в чём вопрос. Где они сейчас? Может, какой-то маньяк убивает их? Может, банда собирает их и продаёт, не дай бог, куда-то? Да мало ли что может ещё с ними случиться?

— Вы, несомненно, правы, товарищ майор. В сегодняшнем мире с ними может произойти всё, что угодно. А главное, из таких беспризорников вырастают преступники, которые в сущности ими не хотят становиться. Вы согласны?

— На сто процентов согласен.

— Так почему же вы не пришли к этим детям раньше? Что вы для них приготовили сейчас? Ну, допустим, вы найдёте их, и что? Куда вы направите сотни детей, исчезнувших почему-то из города?

Майор ощутил опять холодок внутри тела. Ему показалось, что он вот-вот решит задачу. Нет, это как на охоте, когда видишь сидящего на ветке тетерева и хочешь выстрелить, но ружьё ещё не поднято. Тогда и холодеешь от мысли, что птица сорвётся и улетит от неосторожного твоего движения, а потому медленно, очень медленно начинаешь поднимать ствол пока цель не попадёт на мушку. Только тогда спускаешь курок, и холод сменяется пожаром бурной радости при виде падающей наземь дичи.

— А вы, Николай Степанович, как я понимаю, знаете, где эти дети? — осторожно, как бы смеясь, задал свой вопрос Скориков.

О, как же ему хотелось тут же услышать «Конечно, знаю», но прозвучало совсем другое:

— Что вы, товарищ майор! Тот факт, что я написал статью о беспризорных, ещё не говорит о том, что я смог приютить их у себя на квартире, которая, насколько вам известно, состоит из одной комнаты, кухни и ванной, совмещённой с туалетом.

Холодок у Скорикова в желудке прошёл.

— Речь не идёт, Николай Степанович, о нескольких ребятах, которые могли бы поместиться у вас дома. Мы ищем сотни детей. Это большое дело. Помогите нам разобраться. Где вы видели последний раз свою шантрапу?

— Если вы имеете в виду героев моего очерка, то я встречался с ними один раз около месяца тому назад. Поговорил, сфотографировал, и мы разошлись. Так что сомневаюсь, что могу быть полезен вам в этом вопросе.

— Ну а что, эти ребята, не собирались ли они куда-нибудь в путешествие? Они могли поделиться с вами своими планами.

— Думаю, что могли, если бы они собирались прихватить меня с собой. А так, не удостоили доверием. Но позвольте спросить и вас, товарищ майор. Что вы собираетесь теперь делать? Если с детьми что-то стряслось, то как им можно помочь? Не следует ли нам обратиться к общественности за помощью? Ваше мнение очень ценно для читателей и мы завтра же его опубликуем.

Майор догадался, что превращается из следователя в допрашиваемого журналистом и уныло ответил:

— Давайте не будем встречать друг друга вопросами. Я пришёл к вам за помощью, а не давать интервью газете. Но вы мне ничем не помогли, к сожалению. Думаю, что ваша подруга, и та рассказала бы мне больше, чем вы.

— Какую подругу вы имеете в виду, товарищ майор?

— Ту, что помогает вам носить материалы в редакцию, и с которой вы провели приятный вечер, когда в столичном казино некто грабил посетителей. Кстати, мобильный телефон, которым она пользовалась, когда разговаривала с генералом в вашем присутствии, оказался зарегистрированным на ваше имя. Так что мы даже не смогли узнать её домашний адрес.

— Вы мне нравитесь, товарищ майор.

Николай поднялся и подошёл к раскрытому окну. Ворвавшийся внезапно ветер всколыхнул пряди тёмных волос на голове.

— Если вы хотите что-то узнать о Маше, так прямо и спрашивайте, а не стройте свои словесные ловушки и всяческие приколы, как принято говорить сегодня. Впрочем, это молодёжная терминология и вам может быть неизвестной. Мы с Машей познакомились не так давно, чтобы я мог назвать её своей подругой. Мы бываем иногда вместе. Однако сейчас она уехала на дачу своей подруги месяца на два писать научную работу.

— Она разве учёный?

— Да, представьте себе, молодой кандидат наук. Занимается вопросами биоинженерии и далека от воспитания детей, так что вряд ли помогла бы вам в поисках несовершеннолетних.

Скориков понял, что дальнейший разговор не имеет смысла. Ни одна зацепка не сработала. Он вежливо попрощался и вышел.

Ограбление без сенсации

Борис Анатольевич возвратился домой, как всегда поздно. Свернув с Тверского бульвара направо, машина миновала будку постового и подъехала к подъезду. Борис Анатольевич махнул разрешающим жестом руки водителю, отпуская его домой, кивнул небрежно дежурному вахтёру и прошёл в лифт. Семья сегодня была на даче, так что ожидался только отдых без лишних разговоров, без вечера вопросов и ответов. Выйдя на восьмом этаже, достал из кармана ключи, Сообщил в домофон охране, чтоб сняли сигнализацию, открыл дверь и затылком почувствовал на себе чей-то взгляд. Оглянулся и обмер от страха. За спиной стоял Зивелеос.

— Прошу вас, — сказал он негромким голосом и, двинувшись вперёд, втолкнул какой-то непонятной силой хозяина в квартиру.

Борису Анатольевичу не надо было объяснять, что будет дальше. Он успел познакомиться со способностями Зивелеоса в казино. Однако месячное отсутствие сведений о появлении Зивелеоса где-либо постепенно успокаивало.

В городе возобновились денежные ночные забавы в казино. Правда, введены были новые правила. Играли не на наличные, а по записи с предъявлением кредитных пластиковых карточек крупнейших банков страны. Рассчитывались и чеками. На столе вокруг рулетки или возле карточных игроков могли быть только фишки и листы бумаги, на которых писались ставки. Система несколько усложнилась, но все скоро стали привыкать к новому. Были бы реально деньги на счету, а как их тратить, дело техники.

Аналогичные изменения происходили в ночных барах, в крупных дорогих ресторанах. Те, кто могли расплачиваться карточками, садились в отдельных залах. Наличники, так стали называть тех, кто имел только наличные, предупреждались, что риск не исключён, и усаживались за другими столиками, поближе к выходу. Идея заключалась в том, что, если Зивелеос появится, то пусть себе грабит мелочёвку, а настоящие носители денег, останутся в стороне.

Словом, меры кое-какие на случай ограбления принимались. Не знали только, как избежать встречи с Зивелеосом и каким способом с ним бороться. Ни в одном банке он так и не появился. Многие решили, что такое серьёзное заведение, как банк, ему просто не по зубам. А когда заметили, что он вообще нигде не появляется и ничем себя не обозначает больше, то начинали подумывать, что на самом деле был какой-то фокус, который не так легко повторить. А находились и такие, что утверждали будто Зивелеос давно пойман, но правительство не хочет об этом говорить, пока не выудит у него все секреты. Другие догадались даже до того, что ФСБ хочет использовать Зивелеоса в своих целях для работы за рубежом, и потому о нём замалчивается всякая информация.

Последней точки зрения придерживался и Борис Анатольевич до того самого момента, как он увидел ненавистную личность за своей спиной, что вызвало неожиданно аллергическое состояние безвольности. Ему не хотелось умирать.

Он прошёл впереди Зивелеоса через большую прихожую, вошёл в зал для приёма гостей и остановился у дивана, обернувшись и вопросительно глядя на массивную фигуру в знакомой уже ему шляпе, очках, чёрном костюме и кожаных перчатках.

— Садитесь, — скомандовал Зивелеос.

Борис Анатольевич покраснел от страха. Его веснушчатое лицо стало почти таким же рыжим как волосы на голове. Он сел.

— Я вас долго не задержу, — успокоительным тоном сказал Зивелеос. Откройте, пожалуйста, ваш сейф и достаньте деньги.

— У меня нет здесь сейфа, — пролепетал Борис Анатольевич, начиная дрожать всем телом.

— Это странно слышать, но не имеет значения. Достаньте деньги оттуда, где они лежат.

Борис Анатольевич хоть и испугался, но заметил, что голос Зивелеоса не громыхал, как в казино, однако догадаться, был ли он настоящим голосом его владельца, или всё же изменён усилителями, не представлялось возможным. Звук продолжал быть каким-то металлическим. Но не это сейчас было важно. Человек, которому подчинялось почти всё в стране, человек облечённый не только властью, но и денежным могуществом короля, способного всё и всех купить, вдруг оказался в подчинении неизвестно кого. В это невозможно было поверить, но и не верить было нельзя.

На Бориса Анатольевича смотрели огромные очки, за специфическими стёклами которых, трудно было разглядеть, какого цвета и каких размеров были реальные глаза человека. Однако от них исходил приказ, исполнять который никак не хотелось.

— Я не держу дома денег, — вяло промямлил он.

— В таком случае я не буду с вами церемониться, уж поверьте. Найду всё сам, но вас при этом в живых не будет, как вам ни жаль. У меня есть постановление о ликвидации вас, как личность, ограбившую народ.

— Я никого не грабил.

— В таком случае, не объясните ли вы мне, как простой научный сотрудник заштатного научно-исследовательского института с окладом в пересчёте на сегодняшний день не более ста долларов смог превратиться честным путём в магната с состоянием в миллион раз превышающим среднемесячный оклад простого рабочего? Я существенно снизил ваше действительное денежное состояние, но это для простоты расчётов. Всё, что я сказал, у меня записано в постановлении о необходимости прекращения вашего существования на земле. Так что вам полезно думать сейчас не о том, как спасти деньги, а о том, как вернуться в жизнь. Считайте, что у вас её уже отобрали. У меня есть некоторые условия, на которых я могу вернуть вас к жизни, но об этом несколько позже. Показывайте ваши деньги.

При последних словах Зивелеос достал откуда-то чёрную трубочку и направил её на изящную хрустальную вазу, украшавшую собой журнальный столик из толстого стекла на массивной чёрной ноге — ваза, жалобно звякнув, рассыпалась на мелкие кусочки.

Борис Анатольевич не стал спорить, а направился прямо в свой кабинет в сопровождении Зивелеоса. Подойдя к широкому письменному столу с японским компьютером и необычно красиво инкрустированным письменным прибором, включающим часы, калькулятор и даже миниатюрный монитор для наблюдения за происходящим в квартире, Борис Анатольевич нажал кнопку под крышкой стола, и правая его тумба плавно развернулась. Нажатие другой кнопки с внутренней стороны тумбы автоматически выдвинуло потайной ящик в самом низу тумбы. В ящике лежал небольшой чемоданчик обычного серого цвета, который в быту привыкли называть дипломатом.

— Здесь миллион долларов, — сказал Борис Анатольевич и положил дипломат на стол.

— Приятно слышать, — ответил Зивелеос, — но откройте его.

Дрожащие руки никак не могли набрать правильно номерной код, но справились-таки, и чемоданчик раскрылся. В нём ровными рядами лежали пачки сто долларовых купюр.

— Раскройте, пожалуйста, одну из пачек, Борис Анатольевич. Я должен убедиться, не подсовываете ли вы мне куклу, как вам доводилось делать это в бытность ломалой. Как вы понимаете, мне и это известно.

Один из виднейших бизнесменов страны покрылся потом. Так и казалось, что он буквально весь стал намокать. Струи пота побежали по всему лицу.

— Вы не смущайтесь, — продолжал Зивелеос. — Мы ведь не на публике. Хотя и она скоро всё о вас узнает. Так что пока давайте-ка мне настоящие деньги, а не это, извините за выражение, фуфло. Я сразу понял, что вы мне будете подсовывать то, что у вас припрятано на случай появления рэкета или чего-то похожего. Я другой человек. Мне нужны деньги для праведного дела. Так что раскошеливайтесь и поживее.

Борис Анатольевич нажал другую кнопку под столом. Тяжёлая правая тумба с трудом стала отъезжать, открывая металлическую дверцу сейфа.

— Вот это другое дело, сказал Зивелеос, — наблюдая, как руки хозяина, хоть и дрожа, но привычными движениями набирают нужный код.

В сейфе оказалось много больше пачек долларов. Зивелеос спокойно перевернул серый дипломат с пачками бумаг, которые только сверху имели настоящие долларовые купюры, и приказал уложить аккуратно настоящие доллары. После заполнения серого дипломата Зивелеос потребовал принести ещё дипломат. Вскоре и этот был заполнен.

— Теперь вот что, Борис Анатольевич, — проговорил Зивелеос, поставив дипломаты рядом с собой, — я догадываюсь, что вы попытаетесь завтра же удрать за границу. Это ваше дело. Однако перед отъездом вы зайдёте к себе в офис и осуществите перечисление четырёхсот миллионов рублей по сто миллионов каждый перевод на четыре счёта, которые я положил вам на стол.

— Это очень много, — возмутился вдруг Рыжий бизнесмен. — Я дал вам гораздо больше наличными.

— Да, я ошибся, — согласился Зивелеос. — Вы перечислите по двести миллионов на каждый счёт. И в ваших интересах ни с кем не делиться о моём визите. Деньги вы переводите в порядке оказания шефской помощи на благотворительные цели. Пусть хоть это немного очистит вашу грязную совесть, которую до сих пор вы пытались обелить лишь благостными речами. Если случится так, что вы не согласитесь с моими условиями, завтрашний вечер вам не придётся встречать на этой земле. В качестве напоминания оставляю вам и постановление, подписанное мною, о ликвидации вас за ограбление народных масс в особо крупном масштабе. Оно будет опубликовано в газетах вместо некролога о вашей кончине. Советую не доводить до такой крайней меры.

Зивелеос положил на стол конверт, взял оба дипломата под мышку, подошёл к окну, за которым синело ночное небо, распахнул створки окна, легко поднялся над полом, затем вдруг окутался белым дымом, и это облако, напоминавшее собой туман, вылетело из окна. Борис Анатольевич рухнул в изнеможении на кресло у стола.

Что делать, если делать нечего?

Первой мыслью Рыжаковского, когда он пришёл в себя после исчезновения Зивелеоса, было желание не медля ни минуты бежать за границу. Но эту мысль в ту же секунду отогнала другая, более здравая: «Как бежать, если этот сверх человек может поймать в любом месте?» Не надо было быть большим мудрецом, чтобы догадаться, что летающий человек догонит повсюду. А Борис Анатольевич мудрецом слыл давно. Мастером спекуляций его в глаза не называли, но считали таковым все, с кем приходилось делиться кусками нелегально схваченного пирога.

Делиться. Вот подходящее слово. Почему он, всемогущий Рыжаковский, который делился со всеми на пути к финансовому могуществу, должен теперь один отвечать за содеянное перед неизвестно кем? Да и как отвечать? Пришёл, ограбил, потребовал перечислить восемьсот миллионов рублей на чьи-то счета. Сумма для Рыжаковского не такая уж и большая, но заметная, а главное, что своя. Впрочем, почему своя? Можно перевести деньги компании, за которые отвечают все директора. Показать им постановление и объяснить ситуацию.

Тут Борис Анатольевич мысленно охнул. Показывать постановление этого летающего типа ни в коем случае никому нельзя. Ясное дело, что все коллеги по тёмному бизнесу знают, как продавались машины, и куда шли основные доходы, минуя государственную казну, как продавались ваучеры, по которым почти никто ничего не получил, как почти бесплатно приватизировались предприятия, давшие баснословные прибыли новым владельцам. Да, коллеги знают, что было время, когда действовало одно правило: кто смел, тот и съел. Что теперь-то говорить и размахивать лозунгами? Он, Борис Анатольевич, успел много, но обсуждать детали даже с коллегами и сегодня не хочется. В мире чёрного бизнеса все волки. Подставь только локоть — и голову отгрызут.

Однако теперь нужна их помощь, иначе завтра для него всё может кончиться самым печальным образом. Позвонить президенту? Нет, рано. Он спросит, с кем ещё советовался, что они предлагают? Связаться с главой администрации? Но кто знает, не их ли рук дело? Почему этот Зивелеос явился именно к нему — Рыжаковскому, а не к Абрамкину, у которого ничуть не меньше капиталы? Кстати, может, с ним переговорить? А вдруг это его наводка? Нельзя исключить, что именно он хочет ослабить своего конкурента. И с Утинским говорить не стоит.

Фамилии мелькали в голове Рыжаковского одна за другой. Все отвергались, как ненадёжные. Паникуя, он решил всё-таки позвонить.

Набрав номер, услышал в трубке заспанный недовольный голос генерала:

— Казёнкин слушает.

Рыжаков неожиданно растерялся, сомневаясь в том, что принял правильное решение, но нужно было отвечать и он пролепетал дрожащим голосом:

— Алексей Фомич, простите ради бога, это Борис Анатольевич беспокоит.

Не могли бы вы срочно ко мне подъехать? Дело очень важное.

— Да ведь я уже не у дел, дорогой мой, вы что, забыли? — Казёнкин сказал почти ласково, не зная возмущаться ему по поводу ночного обращения к нему или радоваться.

— Ах ты, чёрт! — вырвалось у Рыжаковского. — Со страха вылетело из головы.

«Но так даже лучше, — подумал он, — старый конь борозды не портит,» — и сказал вслух генералу: — Извините, Алексей Фомич, но по старой дружбе. Тут ведь недалеко. Вопрос жизни, честное слово.

Генерал понял, что по телефону Рыжаковский не станет говорить о причине звонка, которая, по-видимому, должна быть серьёзной. Недовольно крякнув, начал одеваться, молча выслушивая возмущённое ворчание жены по поводу того, что и в отставке не дают покоя.

Ночной звонок генералу Казёнкину был зафиксирован, и офицер спецсвязи немедленно доложил о нём помощнику генерала Дотошкина, а тот, не смотря на ночное время, позвонил шефу домой.

— Он согласился ехать к Рыжаковскому?

— Да, полагаю, что уже выезжает.

— Запишите беседу и в случае срочности звоните мне, — последовал приказ.

— Слушаюсь!

Казёнкин хотел войти к старому приятелю с улыбкой, чтобы подбодрить и утешить, но, увидев как дрожат большие руки финансового магната, перепугался сам и тут же спросил:

— Ну что стряслось? Докладывай!

При встречах наедине или в дружеских попойках они часто переходили на «ты».

— Меня обчистил этот…

Рыжаковский не сказал, кто, но генерал сразу понял.

— А что, он был у тебя?

— Да, вот прямо перед моим звонкой тебе.

— Кошмар. Это просто кошмар. Как он сюда попал? Кто видел?

— Я не знаю. Как он улетел, сразу позвонил тебе.

— Ты видел сам, как он улетал и прилетал?

— Как улетал, видел, как прилетел — нет.

— Сколько прошло времени?

— Думаю, полчаса.

Генерал думал несколько секунд. В голову пришла одна мысль, которую хотелось тут же проверить.

— Дай-ка я позвоню в одно место.

— Подожди, ничего не предпринимай, — испугался Рыжаковский.

— Да нет, я только уточню одну вещь.

Он набрал номер справочной спецсвязи и попросил телефон Самолётова. Набрав полученный номер, услышал в трубке знакомый голос молодого журналиста:

— Самолётов на проводе. Слушаю вас. — и через небольшую паузу, — Слушаю вас, говорите!

Генерал наложил трубку.

— Этот чёрт на месте. А я грешным делом всё не могу отделаться от мысли, что тот пьянчуга говорил правду, будто видел Зивелеоса возле дома Самолётова. Что ж он мне не даёт всё покоя? Ну ладно, давай расскажи подробно, как это было.

Рыжаковский начал описывать всё, что мог вспомнить, но опуская предложенный им первый дипломат с фальшивыми купюрами. Внимательно слушая рассказ, генерал осмотрел стол со скрытыми кнопками сейфа, обнаружил и кнопку левого сейфа, о котором умолчал рассказчик. Нажав её, Казёнкин вскоре увидел потайной ящичек, спросил, почему Борис не показал Зивелеосу этот маленький тайник вместо большого сейфа. Пришлось Рыжаковскому сознаться, что так и сделал сначала. Генерал рассердился:

— Пойми, Борис, сейчас не время играть в жмурки. Зивелеос — это очень серьёзно. Чтобы найти способ, как с ним бороться, нужно знать всё и даже самые мелкие подробности. Иной раз мелкая деталь может оказаться важнее самых, казалось бы, больших, на первый взгляд, — подчеркнул он. — Почему, например, ему всё известно о твоём прошлом? Это говорит о том, что он хорошо осведомлённый человек.

Генерал подошёл к окну, остававшееся открытым. Осмотрел раму и створки.

— Он был в перчатках?

— Да, как и в первый раз.

— Ну, естественно. Ты пойми, — продолжал увещевать Рыжаковского Казёнкин, — Зивелеос может появиться у каждого из нас в любое время. Это сверх опасно для каждого. Мы не можем противостоять ему, если не узнаем, кто это или что это. Он потребует от нас чего угодно, и мы должны будем выполнять.

— Ну и что же тогда нам делать? — обречённым голосом спросил Рыжаковский.

— Не знаю, Боря, честное слово, не знаю. Я ведь тоже не бог, хотя и думал, что был близок к нему, когда почти всё было в моей власти. Только думаю, что утром тебе надо перевести деньги по указанным им адресам. Я постараюсь выяснить сразу же, чьи это данные, кому ты должен помочь.

— Но это восемьсот миллионов рублей! Я не сумасшедший, чтобы так просто их отдавать.

— А жить тебе хочется, дорогой мой? Кроме того, иначе мы не вычислим самого Зивелеоса. Да и своих личных денег в долларах ты, по-моему, потерял сегодня ничуть не меньше. Но это, я уверен, ничто по сравнению с тем, что мы можем ещё потерять, если не остановить это чудовище. Однако давай пока выпьем чего-нибудь, предложил генерал. — На сухую плохо думается, а заснуть сейчас вряд ли удастся.

Рыжаковский достал из бара бутылку коньяка и две рюмки.

— Вот что, как будто что-то вспомнив, — сказал Казёнкин. — Позвоню-ка я сейчас Майору Скорикову. Попрошу по старой дружбе подъехать с инструментами. Пусть осмотрит повнимательнее. Может, какие следы обнаружит.

— Ну звони, если считаешь нужным.

— Думаю, нужно. Однако ему всё говорить не следует. Не тот уровень.

Офицер связи в этот момент прекратил прослушивание и сам позвонил Дотошкину. Но генерал уже не спал. Его только что подняли по другому поводу. Драка на Кутузовском проспекте Вылетев из окна квартиры Рыжаковского, Зивелеос плавно поднимался, наблюдая за происходящим внизу. Белый туман, которым он окутал себя, не позволял видеть его со стороны, но не мешал ему самому смотреть. Туман был как бы слабым оптическим фильтром для находящегося внутри человека, тогда как даже самому внимательному человеку на земле, если и показалось бы пролетающее над головой туманное скопление странным в какой-то мере, то не в такой, чтобы уж очень обращать на него внимание. Мало ли какой дым или испарения бывают в воздухе?

Вообще-то кажущееся со стороны облако было на самом деле не туманом, а свечением, которое Зивелеос включал, когда хотел скрыть себя от внешнего мира. Поэтому теперь он был не просто спокоен, но даже очень счастлив от сознания того, что дело завершилось успешно и от ощущения самого полёта. Он любил летать.

Полночь. Спать не хотелось. Он не спешил. Не поднимаясь слишком высоко, наблюдал за жизнью города сверху.

Начало осени было ещё тёплым. Наступил бархатный сезон. Добрая часть Москвы продолжала оставаться на улицах.

Зивелеос прикрепил оба дипломата к спине захваченными на этот случай ремнями. Теперь ничто не мешало спокойному полёту. Широкими проспектами неслись по своим маленьким и большим делам машины. Как много людей торопятся. А зачем? И что интересно — торопятся в разные стороны.

Где-то он уже такое видел? Ну да, в лесу, когда сидя на брёвнышке, наблюдал за муравьями. Они тоже почему-то в хорошую погоду бегут торопливо по противоположным направлениям. Он ещё тогда удивлялся — почему так? Если спешат поесть и еда где-то рядом, то все должны были бы двигаться в одну сторону. А вот поди ж ты, у муравьёв оказывается не так, как у слетающихся на падаль грифов или туда же стремящихся гиен да шакалов. У каждого муравья своя собственная задача и своё направление. Так, наверное, и у людей.

Вон женщина торопится к бутылке из-под пива, которую только что оставил на столике возле киоска парень в тенниске с изображением собачьей морды.

Он направляется в противоположную сторону, может на свидание со своей любимой. Пересекая дорогу в неположенном месте, наперерез приближающемуся потоку машин бежит молодая женщина. Ей очень нужно срочно на другую сторону именно в этом месте. Чуть дальше находится переход. Светофоры включили жёлтый свет. Пешеходы спешат в оба конца до возобновления движения.

Кто, куда и зачем? Маленькие дела смешиваются с большими, иногда мешая друг другу, иногда помогая. Большие дела выливаются в громадные, но ни одно не обходится без самых маленьких. Ну точно, как муравейники, ни один из которых не построить без маленьких муравьёв. И почему некоторые возражают против сравнения их с винтиками? А кто же они, как не винтики большого механизма жизни? Не хотите быть винтиками, ладно, считайте себя муравьями, строящими одну большую муравьиную кучу жизни.

Зивелеос завис над перекрёстком и с высоты десятиэтажного дома хорошо представлял себе людей муравьями, но и себя в их числе. Разумеется, он теперь не такой простой муравей. Никто ещё не знает его силы и могущества, как не знают и его слабостей. Но беспокоило его то, что одному ему никак не справиться со всей жизнью. Ему легко ошарашить своим появлением толпу, легко подчинить своей воле сотню, тысячу, ну сто тысяч человек, а зачем? Награбить денег и прожигать жизнь в праздности, упиваясь своим величием? Нет, это было не для него.

Рассуждая сам с собой, Зивелеос машинально следил за девушкой. Спрашивается, зачем бежать наперерез движению потока? Хорошо, что успела добежать до середины и стала. И чего теперь оглядываться? Смотри лучше вперёд, чтобы не сбили машины, мчащиеся в противоположную сторону. Но она смотрит назад. Неужели её испугала тёмно-зелёная «ауди», которая неожиданно резко перестраивается с правого края дороги к центру? Возможно, что так.

Светофор вновь замигал жёлтым, и девушка помчалась через вторую половину шоссе, едва не попав под проскочивший на жёлтый свет жигулёнок, ловко увернувшийся от сумасшедше бегущей дамочки. Вот она уже на тротуаре. Зивелеос облегчённо вздохнул, собираясь лететь дальше, но внимание привлекло сочетание нескольких стремительных движений, направленных сначала в разные стороны, а теперь неожиданно сходившихся вместе. Тёмно-зелёного цвета «ауди» со свистом развернулась на перекрёстке и встроилась в крайний ряд у тротуара, по которому бегом удалялась нарушительница движения. В считанные секунды «ауди» оказалась рядом и, слегка опередив девушку, затормозила. В то же мгновение обе дверцы со стороны тротуара открылись, из машины выскочили два парня, и повернувшая, было, назад девушка, попала прямо в их руки, которые закрыли ей рот, схватили за руки и втащили в машину.

«Ауди» рванула вперёд. Всё произошло так стремительно, что шедшие рядом прохожие не успели сориентироваться и что-либо предпринять. Зивелеос скрипнул зубами и устремился вслед за удалявшейся иномаркой. Проспект Калинина, что переименовали в Новый Арбат, сменился Кутузовским проспектом, не так давно называвшийся проспектом прославленного маршала Гречко. Однако Зивелеосу было сейчас не до причин изменения названий. Он звонил Маше по мобильному телефону.

— Маша, у меня всё в порядке. Срочно позвони Олегу Пригорову и скажи только, что, возможно, возле его дома на Кутузовском, то есть по старому Гречко, через пять-семь минут будет Зивелеос. Пусть хватает свою камеру и выскакивает. Всё.

Догнать «ауди» не представляло труда. Вопрос был в том, как остановить.

Способов было много. Зивелеос сразу догадался, что захватившие девушку парни двигаются в сторону из города и, скорее всего не будут сворачивать, а потому скоро окажутся у Староможайского шоссе, где живёт журналист. Так и случилось через несколько минут. Это была удача. Впереди светилась надпись «Давыдково».

Снизившись и очутившись над самой машиной, Зивелеос достал трубку и провёл ею над капотом, прострелив своим чудесным оружием двигатель, мгновенно захлебнувшийся и прекративший работу. Взвизгнув, машина прокатила несколько метров и стала, как вкопанная. Не понимая, в чём дело, водитель выскочил посмотреть на мотор. Перед ним плавно опустилось облако, неожиданно растворившееся. На его месте стоял Зивелеос.

Отключить свечение, создававшее эффект тумана, было делом секунды. Теперь надо было освобождать девушку.

— Я Зивелеос, — загрохотал голос. — Выйти всем из машины!

Первым вылез парень, сидевший рядом с водителем. От резкой остановки машины он ударился лбом о стекло и теперь держался рукой за голову. Задние дверцы машины открылись, выпуская двух других парней. На тротуар вылез высокий, худой юнец в тёмной курточке с металлическими цепочками на плечах и груди, служившими в качестве украшения и придававшими ему самому уверенность в собственной силе и вседозволенности. С противоположной стороны машины вывалил своё тело толстый парень постарше.

— Помогите выйти девушке, скоты! — буквально зарычал Зивелеос.

Никто не мог ослушаться его приказаний. Действовали и сила голоса, бьющего по сознанию, и, конечно, то, что не было ни одного человека в Москве, не слыхавшего о могуществе неизвестного то ли пришельца, то ли сверх человека.

Тот, что был в курточке, протянул руку в машину и вытащил оттуда плачущую навзрыд девушку. Платье с неё было сорвано. Вылезая, она тянула за собой разорванное одеяние. Не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что её хотели изнасиловать. Тёмные стёкла машины иностранной марки, позволяли делать с жертвой всё, что угодно.

Лишь мельком скользнув взглядом по собиравшейся со всех сторон толпе любопытных и заметив примчавшегося в спортивном костюме Олега Пригорова, Зивелеос не стал мысленно ни поздравлять себя, ни радоваться успеху. Увидев раздетую почти догола девушку, он разозлился на себя за то, что позволил совершаться злу несколько лишних минут. Поэтому теперь он не стал терять времени. Резко взмахнув правой рукой, он отшвырнул водителя на проезжую часть, на которой уже остановилось несколько других машин. Согнув в колене и резко выпрямив левую ногу, свалил на тротуар могучего телосложения парня, вылезшего из первой двери машины.

Некоторые из наблюдавших сцену прохожих углядели тот факт, что Зивелеос практически не касался своих жертв. Они отлетали от его рук и ног несколько раньше, словно перед ними был невидимый щит, которым он и сбивал с ног. Но третьего парня, что был металлистом, то есть в курточке, увешанной цепочками, Зивелеос схватил руками и к ещё большему изумлению всех стал подниматься с ним в воздух.

Парень завопил от страха, но вопль длился недолго, ибо Зивелеос, приподнявшись всего на пару метров, выпустил свою ношу, и тот грохнулся на землю, сломав, очевидно, ноги и потеряв на мгновение сознание. Только тогда четвёртый осознал, что дело дошло до него, и бросился бежать, но расплата была неминуема.

Зивелеос рухнул на толстяка сверху. Тот, крякнув, сломился пополам и мешком осел на асфальт.

Участники этой борьбы, если их можно считать участниками, не видели ни вспышек фотоаппарата, которым всё успевал фиксировать Пригоров, ни возбуждения, охватившего толпу. Они оказались поверженными и не только не были в состоянии, но и не хотели подниматься. Это было не в кино, где можно было сражаться, вставая снова и снова после сногсшибательных ударов. Это была ужасная для них реальность.

Полуобнажённая девушка, видя всю эту картину, забыла о своём состоянии. Раскрыв рот, как и многие прохожие, она с изумлением следила за полётом Зивелеоса, пока он не опустился возле неё со словами:

— Простите меня, девушка, что не пришёл раньше, но я помогу вам. Я доставлю вас домой. Только вы ничего не бойтесь. Со мной вас никто не тронет.

Одетые в перчатки руки Зивелеоса легли на обнажённые плечи девушки, и они оба вдруг оказались скрытыми в облаке, которое стало медленно подниматься вверх, откуда опять загремел голос:

— Я Зивелеос. Прошу, товарищи, вас сейчас много, заберите этих негодяев в милицию. И запомните, так будет со всеми подлецами, которые попадутся мне на пути.

Облако удалялось. Сирены машин милиции огласили проспект Кутузова.

Воздушное знакомство

Правой рукой Зивелеос обнял девушку за талию, и они легко поднимались над городом. Спасённая от страха насилия юная красавица насмерть перепугалась, очутившись в воздухе. Она обхватила Зивелеоса обеими руками, вцепившись ими в ремни на дипломатах. А он рассмеялся, видя её страх.

— Не бойтесь, девушка. Честное слово не упадёте. Становитесь ногами на носки моих ботинок, чтобы было удобнее. И расслабьтесь. Скажите как вас зовут.

— Таня, — прошептала девушка дрожащим голосом и на ощупь ставя босые ноги на обувь Зивелеоса. — А мы правда, не упадём?

— Нет-нет, Таня, не волнуйтесь. Но я смотрю, что мы забыли ваши туфли в машине.

— Это ничего, — опять шёпотом ответила дрожащая как осиновый лист девушка. — У меня дома есть другие туфли.

— Прошу вас, Таня, не дрожите. И зачем вы шепчете? Можно говорить нормальным голосом. Нас никто не услышит — мы высоко. Кстати, где вы живёте?

Таня, очень юная и очень красивая, что и понятно для такого возраста, девушка, слышала нормальный, не усиленный микрофоном голос Зивелеоса у самого своего уха, которому было щекотно от близости звука и дыхания. Она бы, может, чувствовала себя много лучше с этим большим сильным человеком, когда бы её не охватил такой страх при мысли, что она высоко в небе. Глянув вниз, она увидела удаляющиеся огни улиц, которые пока что можно было различить.

— Так куда нам с тобой направляться? — повторил свой вопрос Зивелеос.

Они перестали подниматься. Не смотря на всю боязнь происходящего, Таня не могла не думать о том, что всё это очень странно. Как они могут лететь вверх или останавливаться, зависнув, если этот странный пилот ничего не делает. Она бы и спросила об этом при других обстоятельствах, но попробуйте сами оказаться в подобной ситуации, и вы поймёте, что никакие другие мысли, как только стремление оказаться как можно скорее дома, не будут занимать ваше внимание. Об этом Таня и думала, отвечая Зивелеосу:

— А я живу совсем рядом, возле метро Кутузовская.

Да, как и все москвичи, называя станцию метро, Таня опускала слово «станция». Так все привыкли.

— Тогда полетим вниз, — согласился Зивелеос. — А то для вас здесь холодновато, пожалуй.

Нет, Таня и не чувствовала никакого холода, но у неё тут же захватило дух от нового страха. Зивелеос наклонился вперёд, и она опрокинулась на спину, но никуда не падала. Ощущение было совершенно удивительным. Она будто лежала на чём-то, что не позволяло падать, но это не была рука Зивелеоса, которая ощущалась только на части спины. И это не похоже было ни на постель, ни на твёрдую доску. Тело лежало и не прогибалось.

Видеть небо Таня не могла, поскольку лицо её упиралось в шею Зивелеоса, закрытую широким воротником. Если бы она могла видеть ориентиры: звёзды, облака, силуэты домов — она бы поняла, что спускаются вниз, плавно описывая большой круг. Но ничего не видя, она продолжала испытывать мелкую дрожь. Кожа покрылась пупырышками.

— Вот мы и на месте, — сказал Зивелеос, — переходя в вертикальное положение. — Посмотрите, какой ваш дом, и скажите на каком этаже вы живёте. Доставить вас к окну или к подъезду? Я думаю, — продолжал он, — что лучше было бы вам попасть прямо в квартиру, ведь вы не очень одеты.

Только в этот момент Татьяна вспомнила о своём внешнем положении. Страх полёта совершенно выбил из сознания такую важную деталь, что она практически раздета и боится оторваться от мужчины, облачённого в одежду, можно сказать, по всей форме. Но это невозможно было никак изменить, даже попытавшись от него отодвинуться. Она вздохнула, проговорив:

— Мы живём с бабушкой на тринадцатом этаже вон того дома, — и Таня указала пальцем на огромный дом, стоящий у только что построенной площади на месте новой транспортной развязки Москвы. — Давайте залетим со стороны двора. Там я покажу лоджию. Она всегда открыта в тёплую погоду.

Спустя меньше минуты, следуя указаниям девушки, Зивелеос снизился на уровень тринадцатого этажа и влетел через открытую дверь лоджии прямо в комнату. Здесь он поставил Таню на пол и отступил назад.

Почувствовав себя, наконец, твёрдо на полу родной квартиры, Таня преобразилась. Она распрямилась, посмотрела пристально в очки Зивелеоса, затем бросилась к двери в другую комнату и осторожно повернула щеколду, запирая замок.

— Я не хочу, чтобы бабушка застала меня раздетой. Это убьёт её. Она не должна знать всего, что со мной произошло.

— Вряд ли это возможно, — тихим голосом возразил Зивелеос. — Скоро поднимется большой шум. Вас, конечно, найдут, если уже не едут сюда. У вас, Танюша, будут нелёгкие дни. Вам ведь придётся обо всём подробно рассказывать.

Слушая Зивелеоса, Таня достала из шкафа лёгкое летнее платьице и набросила на себя.

— Вы необыкновенно красивы! — не сдержал восхищения Зивелеос. — Я счастлив, что помог вам хоть немного.

— Немного?! — Забыв об осторожности, вскрикнула девушка. — Да вы спасли мне жизнь. Вы самый дорогой для меня человек. И я не хочу, что бы вы уходили.

— А я и не уйду, — Зивелеос грустно качнул головой. — Я улечу.

— Но зачем? Я познакомлю вас сейчас с бабушкой. Она чудесная. Но не надо ей всё рассказывать. Хотя, вы правы, теперь ничего не скроешь.

— Таня, вы же не знаете меня. И вы не представляете, что вам теперь предстоит.

— Меня это не волнует.

— Зато меня беспокоит. Но вы помните, что с этой минуты я никому не дам вас в обиду.

— Кто это там? — раздался голос из соседней комнаты и запертая дверь дёрнулась. — В чём дело?

В голосе женщины послышался испуг. Таня вопросительно посмотрела на Зивелеоса:

— Я открою? Ну а что делать?

— Открывайте, — махнул рукой Зивелеос.

Седовласая, но крепкого ещё сложения женщина быстро вошла в комнату и остановилась, увидев внучку.

— Тебя как сюда занесло? Ты же уходила. Ничего не понимаю. Я что, спала, когда ты пришла? А зачем заперлась? А я думаю, кто там разговоры разговаривает?

Только осыпав свою девочку вопросами, бабушка повела свой возмущённый взгляд в сторону и тогда, заметив ещё одну фигуру в комнате, остолбенев, замолчала.

Внучка поспешила на помощь:

— Бабусь, это тот самый Зивелеос. Он только что спас мне жизнь и привёз сюда.

— Что ты чепуху мелешь? — осердясь, проговорила Надежда Тимофеевна — так звали бабушку. — Он тебя, что, на пожарной машине сюда доставил?

— Ну, баб, он же летает. И я с ним летела.

— Не может этого быть. На телевидении напридумывали чёрт знает что, и ты туда же за ними.

И тут, к удивлению рассерженной выдумками женщины, Зивелеос, спокойно стоявший возле двери, вдруг приподнялся на пол метра над полом и проговорил негромким, но уже металлическим голосом:

— Простите, вы не скажете мне ваше имя?

— Надежда, — растерянным голосом ответила бабушка.

— Если можно, скажите, пожалуйста, и отчество. Я ведь существенно моложе вас.

— Да, извините. Тимофеевна я. Вы мня озадачили. Неужели всё, что о вас говорят, правда?

— Я так не думаю, — сказал Зивелеос и опустился на пол. — Многое люди придумывают. Но то, что я есть и летаю — это точно.

— Зивелеос, но ведь ваше настоящее имя другое. Какое оно? — умоляющим тоном спросила Таня.

— Этого я пока сказать не могу. И оставаться дольше, пожалуй, не стоит. Я слышу звуки сирен. Скоро к вам зайдут с допросами обо мне. Говорите то, что видели. Не надо придумывать лишнее. — С этими словами Зивелеос повернулся к двери и вышел на лоджию.

— Но возвращайтесь, прошу вас! — воскликнула Таня.

— Обязательно вернусь, — послышалось в ответ из улетавшего облака.

Полный атас!

Сергей Сергеевич Дотошкин сидел в своём кабинете, подперев голову обеими руками. Это, как говорил его подросший до умозаключений внук, был полный атас, то есть не было никакой ясности. Сегодня ночью он был вторично разбужен телефонным звонком, но не помощника, а дежурного ГУВД с сообщением о том, что на Кутузовском проспекте появился Зивелеос. Перед этим помощник разбудил его сообщением о появлении Зивелеоса у Рыжаковского дома. После второго звонка генерал направился самолично на Кутузовский, и, хотя квартира его была в элитном районе совсем недалеко от места происшествия, но успеть увидеть Зивелеоса так и не удалось. Толпа примчавшихся следом журналистов тоже встретилась, как и генерал, с толпой зевак, но которые всё видели. И вот, пожалуйста, сегодня в «Московской невральке» почти все страницы были отданы сообщению о ночном происшествии, красочно проиллюстрированного фотографиями самого Зивелеоса, расправляющегося с насильниками девушки. В этом номере, который, естественно, шёл в продаже нарасхват, читатели увидели героя не только на земле, но и в полёте. Ни у кого не оставалось сомнений в том, что такой человек есть и он теперь не только грабит, как сообщалось, в пользу бедных, но и защищает от оскорблений.

От обилия непонятной информации, превращающейся в нерешённые проблемы, голова начинала идти кругом. Дотошкин попытался всё разложить по полочкам. Каждому вопросу своё собственное место. Вот как они распределились по степени важности рассмотрения, делясь на несколько групп.

Первая касалась самого существования Зивелеоса.

1. Кто такой Зивелеос?

2. Действительно ли он альтруист?

3. Как он может летать?

4. Почему никто не может прикоснуться к нему?

5. Что за оружие у него в руках?

6. Что в состоянии его остановить?

Вторая группа вопросов относилась к возможным контактам Зивелеоса.

1. Откуда он черпал информацию?

2. Кто помогает?

3. Почему газета «Московская невралька» узнаёт о Зивелеосе первой?

Третья группа вопросов была связана с детьми.

1. Куда и зачем беспризорные дети уезжают из Москвы?

2. Кто снабжает их деньгами?

4. Связано ли это с Зивелеосом?

Четвёртая группа вопросов посвящалась олигархам.

1. Что они предпримут, если Зивелеос начнёт шерстить каждого?

2. Как Зивелеос собирается распоряжаться деньгами, которые будут переведены на указанные им счета?

3. Как обезопасить остальных олигархов?

4. Что делать, если Зивелеос направится к президенту со своими требованиями?

Последний вопрос беспокоил больше всего, но ответить на него можно было, получив ответы на первую группу вопросов. Однако меры по безопасности президента необходимо было принимать немедленно, не дожидаясь ответов на вопросы.

Дотошкин вызвал помощника, и они ещё раз внимательно прослушали запись разговора генерала Казёнкина с Рыжаковским после исчезновения Зивелеоса. Было очевидно, что этот сверх человек или нечто подобное может появиться в любом месте, которое ему известно. Предшественник Дотошкина подозревал вообще конкретного человека — корреспондента газеты Самолётова. Но этой ночью, как он же и выяснил, Самолётов оказался у себя дома в то самое время, когда Зивелеос после появления в квартире Рыжаковского учинил расправу с четырьмя юношами из весьма респектабельных семей, которые будто бы пытались изнасиловать девушку. Зато другой корреспондент этой же газеты «Московская невралька» Олег Пригоров оказался на месте происшествия самым первым и успел зафиксировать всё фотоаппаратом, скрывшись при появлении милиции. Естественно, его уже вызвали к майору Скорикову для дачи объяснений по данному вопросу.

Майор тоже фактически не спал эту ночь, поскольку сначала его вызвали на квартиру Рыжаковского, но туда он не успел доехать, так как по мобильному телефону его срочно вызвали на проспект Кутузова. После осмотра места происшествия и отправки в больницу Склифосовского четверых сильно покалеченных парней (у водителя были сдвинуты шейные позвонки, у здоровяка, сидевшего справа, от удара ногой треснули рёбра груди, парень в курточке, брошенный Зивелеосом с высоты, оказался с переломанными ногами, не сумевший спастись бегством толстяк страдал от перелома поясницы) майор Скориков вместе с генералом Дотошкиным направились к пострадавшей Тане на дом, по адресу, указанному одним из четырёх страдальцев.

Беседа с девушкой и её бабушкой представляла для Дотошкина особый интерес. Только им довелось разговаривать с грабителем в спокойной обстановке. Но главный вывод, сделанный из этой беседы, говорил о необыкновенной опасности Зивелеоса. Ничего, кроме того, что она сильно боялась упасть, Таня рассказать не могла. Лицо её спасителя не разглядела. Единственное, что помнила — это приятный мягкий голос молодого человека.

«Хоть что-то новое, — подумал тогда Дотошкин. — По крайней мере ясно, что это человеческая личность».

Бабушка, преподаватель медицинского училища, ничего существенного добавить не смогла, кроме того, что видела юношу всего несколько минут, но он ей понравился.

— Так чем же он вам понравился? — с удивлением в голосе спросил Дотошкин.

— А тем, что внучку спас и домой доставил. И вежливый очень.

— Ну а вежливость-то вы как определили? — не удержался от вопроса майор Скориков.

— Нечто я в людях не разбираюсь? — возмутилась тогда женщина. — Извинялся он чуть не через каждое слово, не перебивал меня, пока я внучку отчитывала, продемонстрировал своё умение летать, когда я не поверила, что он это может.

— Он по вашей комнате летал? — уточнил генерал?

— Не то чтобы летал, а поднялся к потолку, повисел и опустился. Ну, а потом и вовсе улетел.

Генерал попросил бабушку и внучку всё описать подробно. Их письменные рассказы теперь лежали перед ним на столе. Но в настоящий момент его волновала судьба президента. Он позвонил помощнику президента, попросив о немедленной аудиенции, связанной с личной безопасностью главы государства.

Встреча скоро состоялась. Генерал постарался в своём кратком изложении резюмировать выводы. В его изложении получалось, что во всех чрезвычайных происшествиях, связанных с появлением Зивелеоса, его проникновение осуществлялось через открытые двери и окна, то есть он может ходить и летать. Во всех случаях, имевших место, Зивелеос появлялся с целью грабежа, за исключением последнего, когда он спасал девушку.

Президент заинтересовался случаем с ограблением Рыжаковского.

— Сколько, говоришь у него было наличными?

— Точно не скажу, но по тому, что мы поняли из магнитофонной записи, более двух миллионов.

— Вот ведь гад, сколько у себя на карманные расходы держал, а то из-за пятисот тысяч скандал устроили, тьфу! — и президент смачно сплюнул на пол.

Генерал сделал вид, что не обратил на эти слова внимания и продолжал пояснять, что поскольку не известна природа необыкновенных способностей Зивелеоса, то для безопасности страны и исключения возможности захвата президента в целях шантажа или чего-то другого, высшему руководству страны лучше всего куда-то скрыться на некоторое время, сохраняя место нахождения в строжайшей тайне от репортёров.

— Это прецедент, — с сомнением в голосе заметил президент. — Опять скажут, что я заболел и нахожусь при смерти, а от народа скрывают правду.

— Но это лучше, чем, если этот Зивелеос влетит к вам, а никто не сможет защитить, — попытался убедить его генерал.

— Да, лучше. Значит, сделаем так. В Барвихе на приёмах будет мой двойник. Скажем, что я слегка приболел простудой. Только никаких интервью. А я буду в нашем бомбоубежище там же. Встречать кого нужно можно и внизу достойно. Но не думай, что я собираюсь всю жизнь свою там проводить. Даю тебе… — и президент определил срок для решения вопроса.

Генерал собирался уходить, когда президент задержал его взмахом руки:

— Так ты говоришь, что твой предшественник сам приехал помочь этой сволочи Рыжаковскому? А потом они решили не докладывать никому? Так они могут до чёрт те чего договориться. Вызови-ка Казёнкина к себе и подключи к расследованию. Поможет разобраться с этим, подумаем и над его судьбой. Мы ведь тоже не звери. А он мно-о-го знает, — протянул президент многозначительно. — Определи его себе замом вне штата. Сделай его руководителем операции по этому Зивелеосу, но не афишируйте перед журналистами. Собьём их с толку.

После ухода генерала президент тут же вызвал к себе Рыжаковского. Тот явился с трясущимися руками, которые пришлось скрестить на груди, потом спрятать за спину, чтоб не было заметно дрожи. Но президент заметил:

— Ты не трясись. Не я сейчас тебе больше всего опасен. Смотри, чтобы опальный генерал, с которым ты вздумал якшаться, тебя не подвёл под монастырь.

Рыжаковскому показалось, что кожа на его лице не то чтобы белеет, а даже зеленеет от мысли о том, что президенту уже всё известно, хотя они с Казёнкиным были уверены в обратном.

— Ты кому это перевёл восемьсот тысяч сегодня? И зачем? А миллионы долларов мог бы мне отдать, целее были бы, — криво усмехнувшись, будто в шутку сказал президент. — Ну да не трудись объяснять. Мне и так всё известно. Рекомендую сегодня же улететь к чёртовой матери отсюда. Проведёшь вроде бы переговоры с валютным фондом. Потом увидим, что с тобой делать.

Рыжаковский взялся уже за ручку двери, чтобы выйти и улететь, когда услышал в догонку:

— Ладно, переведи там ещё десять на меня через зятя, чтоб осадка на душе не оставалось, а то видишь, как осложнилась ситуация? У меня тоже могут потребовать.

Согнувши свою огромную фигуру в дверях, Рыжаковский вышел, не оглядываясь, понимая, что десять миллионов могут вырасти и в большую сумму, задержись он ещё на пол секунды.

Сегодня у всех был полный атас.

Компания «Лестница»

Это было огромное, можно даже сказать, в чём-то красивое здание из стекла и бетона на Варшавском шоссе. В нём размещалась одна из крупнейших частных компаний «Лестница», которая занималась защитой прав и свобод частного бизнеса и объединяла в себе много других более мелких компаний, занимающихся тем же, то есть в неё входили, в частности, газетно-журнальные объединения и телевизионные каналы с общим ключевым для всех словом «Вралька». Жители столицы да и далеко за её пределами знали, что если издание называется утренним, вечерним, вчерашним или будущим, недельным или месячным, но со словом «Вралька» — это означало, что относится сие издание к компании господина Утинского под кодовым названием «Лестница», подразумевающее, что тот, кто ступил на порог этой компании, будет всенепременно подниматься вверх по ступеням благополучия и процветания, если, разумеется, будет соответствовать всем требованиям «Вральки».

Компания была могущественной, со своими службами безопасности, контролями и разведками, спецохраной и спецпрослушиванием, спецпитанием и спецслужащими. Соперничать с этой компанией в стране могли немногие. Разве что те, кто имел дело со сбытом украденного у государства золота, как настоящего, так и чёрного или белого, а так же бриллиантов, ну и не такой уж мелочи, как газ, лес и прочие богатства, на излишках которого в стране можно было составлять частные капиталы. В сравнении со всеми другими мелкими государственными предприятиями компания «Лестница» несомненно выглядела монстром, а Утинский её главным монстрёнком с несколькими пастями на одной на удивление всем маленькой головке. На самом деле рот у него был один, но он столько заглатывал компаний и чужого добра, что казалось. Будто у него множество пастей.

У господина Утинского была всего одна слабость — он любил подарки.

В это злосчастное утро, когда, ничего ещё не зная о происшествиях прошедшей для него спокойно ночи, Утинский как обычно подкатил к подъезду многоэтажного стеклобетонного здания на своём Мерседесе, настроение преуспевающего бизнесмена было прекрасным. День ожидался быть напряжённым, но интересным.

В вестибюле ему не принято было ничего говорить кроме обычного идолопоклоннического приветствия, поэтому о новостях он узнал от своей секретарши при входе в кабинет, когда она подскочила к нему навстречу с газетой в руке:

— Абрам Леопольдович, вы слышали? Какой кошмар!

Утинский ласково шлёпнул секретаршу чуть ниже спины, так что распростёртая ладонь достала края совершенно короткой юбки, и, улыбаясь, пожурил свою помощницу:

— Здороваться надо сначала, Катюха.

— Ой, здравствуйте, Абрам Леопольдович! — и она привычно подставила щёку для поцелуя.

Утинский был невелик ростом, но велик положением, так что его не смущала разница в росте. Секретарша могла и нагнуться.

— Что ж тут за новость такая, что заставила тебя забыть о главном?

— Ой, Абрам Леопольдович, Зивелеос опять появился. Сегодня ночью напал на ваших ребят, а он их покалечил.

Утинский помрачнел при упоминании «ваших ребят» в сочетании с Зивелеосом. Он молча взял газету, прошёл в кабинет и начал читать.

В это время зазвонил телефон. Секретарша сообщила, что звонят из аэропорта, говорят пришёл какой-то груз из Америки с надписью «Лично Утинскому», с большим числом наклеек «Осторожно», «Стекло», «Не кантовать» и спрашивают доставлять ли сейчас или подождать, когда у него будет время.

Утинский планировал уехать через пол часа, но любопытство увидеть интересный подарок одержало верх.

— Пусть везут сейчас и поскорее, а то у меня дела. От кого груз?

— Фактура на английском языке, Фамилию отправителя не поняли, но говорят, что из Оклахомы. А как с пропуском на вахте?

— Я сейчас распоряжусь, чтоб пропустили.

Утинский вспомнил, что недавно был в этом штате, но не мог сразу сообразить, какой именно друг догадался вспомнить о нём и прислать подарок. Его заинтересовали снимки в газете «Московская невралька», которую дала секретарша. Фотографии поверженных юношей он узнал сразу. Они входили в число его личных телохранителей. Вчера он с ними расстался в десять часов вечера.

Что же они делали, что попались этому Зивелеосу?

В газете было написано довольно много на эту тему. Его люди описывались в самом плохом свете. Он вызвал секретаршу.

— Екатерина! — Так он обращался к секретарше, если был рассержен. — А что наших газет нет? Что ты мне подсунула?

— Абрам Леопольдович, миленький, — утешающим голосом заговорила секретарша, — я несу вам наши, но в них нет снимков Зивелеоса, и они как обычно пришли к месту позже, чем «невралька». — Она протянула шефу пачку свежих газет.

— Повыгоняю всех! — взорвался Утинский.

В это время в кабинет постучали и сквозь открывающуюся дверь послышалось:

— Заносить груз?

И, едва дождавшись согласного кивка Утинского, двое дюжих ребят в форме служащих каких-то авиалиний внесли длинную коробку, оклеенную различными иностранными этикетками.

— Ну, шеф, у вас и порядки. — Недовольным тоном пожаловался один из носильщиков. — Мало того, что мы сами доставили груз, так ещё нас с ним обследовали приборами, как на таможне. Груз ведь проходил через аппараты.

— А вы не переживайте, — ответил Утинский, сдерживая раздражение, возникшее от чтения газеты и доставая из кармана пачку долларов. — Вот вам по пятьдесят и спасибо. Можете идти.

— Это другое дело, — обрадовались грузчики. — За это благодарны вам премного. До свиданьица. Если ещё что придёт, доставим в лучшем виде.

Утинский на минуту забыл о газете.

— Катюха, позови кого-нибудь, чтоб открыли. Посмотрим, что прислали.

Секретарша вышла. Утинский направился к своему столу. За спиной раздался какой-то треск. Обернувшись, Утинский увидел отлетевшую в сторону крышку и поднимающегося из коробки Зивелеоса.

Поразил Утинского способ выхода из коробки. Зивелеос взлетел в горизонтальном положении спиной книзу, затем перевернулся в вертикальное положение, подлетел к столу и опустился на пол со словами:

— Снова мы встретились с вами, Абрам Леопольдович. Вы, мне кажется, первый, кто видит меня второй раз. Так что здравствуйте вам не говорю, так как здравия-то я вам не желаю по причине антинародной деятельности вашей, но доброе утро могу сказать, если оно вам покажется добрым после встречи со мной.

Утинский отличался умением сдерживать свои эмоции в самых трудных для него обстоятельствах. Вот и сейчас, мгновенно осознав, что находится на грани катастрофы, тем не менее, лихорадочно стал соображать, что можно предпринять. Во всяком случае для начала нужно было продлить как можно дольше разговор и потому он с готовностью ответил:

— Откровенно говоря, господин Зивелеос, я давно ожидал встречи с вами. Признаюсь, что первая наша встреча была несколько неубедительной. Я думал, что это фокус-однодневка. Но ваше следующее шоу в ночном клубе и вот сегодняшнее геройство ночью доказали, что вы явно незаурядная личность. С вами можно иметь дело.

— Спасибо за комплимент, — учтиво поклонившись, ответил Зивелеос. — Как раз делом я и хочу с вами заняться. Поэтому для начала позвоните секретарше и попросите отменить приглашение для открытия коробки. Скажите, что вы справились с трудным делом сами. И пусть она пока не заходит и никого не впускает к нам.

Утинский нехотя выполнил указания Зивелеоса, назвав по телефону секретаршу Екатериной, что насторожило её, заставив думать, что шеф опять чем-то недоволен и, скорее всего, присланным подарком.

А Зивелеос продолжал, оставаясь стоять у стола:

— Я не думаю, что мы с вами откроем тут дискуссию. Это не входит в мои планы. Предлагаю вам осуществить перевод четырёх миллиардов рублей по одному миллиарду каждый на четыре счёта, которые я вам даю.

Зивелеос положил лист бумаги перед Утинским, словно выдув его из своей руки. Лист плавно спланировав, опустился на стол. Утинский взял его, раздумывая немного, затем произнёс:

— Я понимаю, что вам нужны деньги. Но зачем вам такие суммы на какие-то счета? Деньги должны делать деньги — это правильно. Однако мне кажется, что вы не совсем правильно понимаете свои возможности. Они у вас огромны. Не тратьте же их по мелочам. Миллиард туда, миллиард сюда. К чему это? Давайте с вами спокойно поговорим. Я могу быть вашим мозговым центром. Сейчас никто не знает, что вы здесь. Давайте обсудим. Я могу предложить вам грандиозные планы. А если у вас есть уже какие-то свои намётки, я разработаю их детально. Используя по-умному ваш талант, мы можем править всем миром.

Говоря свою внезапно родившуюся речь, Утинский уселся в своё вращающееся кресло, его лицо просветлело, он начал даже жестикулировать руками. Ему явственно представлялось, и он с энтузиазмом раскрывал Зивелеосу прекрасную перспективу о том, как можно, используя огромный аппарат Утинского, необыкновенную базу данных с давно собираемыми досье на всех политических деятелей и крупных коммерсантов, управлять расстановкой политических сил не только в стране, но и за рубежом, что позволит сделать свою страну самой богатой.

— Вы только представьте, — упоённо говорил Утинский, — в правительстве те, кого вы хотите видеть, кого не хотим, уберём запросто. Миллиарды долларов, находящиеся сегодня в зарубежных банках, мы заставим вернуть в Россию. Заберём свои доллары и те, что они нам должны или будут должны. Наши фабрики и заводы расцветут, и мы начнём продавать свои товары во всех странах, мы завоюем рынки во всём мире. Мы будем устанавливать свои правительства в других государствах. Ваша сила плюс мой талант организатора и уже готовая система информации позволят перевернуть весь мир. Вы только скажите «да» и завтра все средства массовой информации запоют о вас то, что нужно. Начнём же дружить. Вот вам моя рука.

Зивелеос слушал оратора, сложив руки на груди. Заметив паузу в его речи, сказал:

— Я не собирался вступать с вами в дискуссию, о чём уже говорил. Вы прогнили до мозга костей мерзкой страстью к личному обогащению и обладанием всем миром.

— Нет-нет, — торопливо прервал его Утинский. — Я думаю прежде всего о нашем народе.

— Прошу меня не перебивать, — жёстко парировал Зивелеос. — Я выслушал вас, хотя могу просто раздавить как букашку. Вы никогда не думали о народе. Это враньё можете оставить при себе. Да, я хочу навести порядок, но не тот, который вы обрисовали. У меня другие задачи. Их вам никогда не понять. Потому вызовите сейчас же сюда вашего бухгалтера и осуществите эти благотворительные переводы денег. Я становлюсь вон за той занавеской, чтоб вас не смущать. А вы действуйте, если хотите уже сегодня оказаться в другой стране, подальше от моего присутствия.

Через полчаса, когда все формальности перечисления указанных сумм были выполнены, Зивелеос предложил Утинскому немедленно отправляться в аэропорт, а сам, открыв окно, вылетел в неизвестном для Утинского направлении.

Наука не всесильна

Информация о деятельности Зивелеоса и событиях, связанных с ним, стала поступать в службу безопасности подобно обильному снегопаду. Все, кто видели супер человека собственными глазами, считали нужным об этом сообщить в официальные органы и одновременно поделиться своими впечатлениями со средствами массовой информации. Таких очевидцев становилось уже много. Кроме того, в продаже мгновенно появились видеокассеты, демонстрирующие вылет голубой ракеты из ночного клуба. Газеты запестрели статьями очевидцев, психологов, социологов, специалистов футурологии и просто шарлатанов гадателей.

Здание службы безопасности, молчаливо взирающее на шумные перекрёстки огромного города, на самом деле гудело как улей от многочисленной информации. Прорабатывались официальные заявления, анонимные сообщения, телефонные переговоры, опросы и беседы, слухи и домыслы, доклады агентов и переписка по электронной почте; составлялись графики перемещения потенциально подозреваемых личностей в моменты появления Зивелеоса перед публикой и в период его неизвестного нахождения; анализировались все произнесенные им слова, как психологами, так и радио акустиками; сопоставлялись стиль написания коротких записок, доставленных от Зивелеоса в редакции газет, со стилем статей всех сотрудников этих редакций, а заодно и близлежащих. Издания со словом «вралька» в названии из расследований исключались, то есть не принимались во внимание вовсе.

Покинувшие Москву беспризорные дети были быстро найдены. Они были далеко не иголками. Но иголкой в стоге сена оказался тот, кто всё это организовал. А что именно?

Дети стекались в одно и то же место и разбивали палаточные лагеря с кострами и песнями вокруг давно неработающего завода домашней утвари. Завод некогда обеспечивал всю страну необходимыми в хозяйстве предметами. С появлением товаров из-за рубежа предприятие постепенно зачахло, люди стали разъезжаться, и некогда прекрасный район с детскими заведениями для семей работников завода, со спортивными сооружениями и другими местами отдыха, превратился в никому не нужное захолустье. Этот район и был облюбован кем-то для детей.

С момента их обнаружения информационный поток усилился. Полковник Глупый (с ударением на последний, а не на первый слог) собственной персоной посетил место обитания сбежавших из столицы подростков. К своему удивлению он увидел здесь чёткую военную организацию. Палаточных лагерей было много, и у каждого было название, своё руководство. Дети оказывались почему-то не очень разговорчивыми с представителями власти, ссылаясь на существующие у них инструкции. Однако удалось установить, что в Москве ребят кто-то снабжал деньгами и билетами с подробной картой путешествия. Кто и как это делал дети либо не знали, либо не хотели говорить.

В каждом отряде руководителями были весьма опытные взрослые люди, которым всё было понятно и просто. Все они оказывались сотрудниками находящегося неподалёку (всего в ста километрах от этого места) детского дома и весь палаточный город называли филиалом упомянутого заведения. Деньги на содержание лагеря, как они сообщали поступали, поступали оттуда.

Не составило труда выяснить, что на расчётный счёт именно этого детского дома поступил один из благотворительных переводов, осуществлённых Рыжаковским по приказу Зивелеоса.

Так что эта часть картины постепенно стала проясняться. Найти криминал в устройстве беспризорников на природе в палатках под флагом детского дома и при отличной организации полковнику Глупому (с ударением на «о») не только не удалось, но и не хотелось. В детстве он с удовольствием читал книги Макаренко о таких же почти заведениях и теперь даже позавидовал тем, кто это организовал.

Но служба требовала продолжать расследование. Не могли узнать главного — кто такой Зивелеос. С этим вопросом генерал Дотошкин направился в академию наук, но не так, как это сделал до него генерал Казёнкин, организовав заседание научного совета, а почти частным порядком непосредственно к академику Сергееву Сергею Сергеевичу, тому самому, что высказал предположение о принципиальной возможности научного открытия, которое использует Зивелеос.

Устроившись в глубоких мягких креслах уютного заставленного книгами кабинета круглолицый улыбающийся генерал не очень молодой с виду, но далеко ещё не старый, и в противоположность ему очень древне выглядевший академик, вели тихую непринуждённую беседу. Разумеется, она записывалась на диктофон генералом, но только лишь в целях экономии времени, которое обычно тратится на движения ручки по бумаге, и для создания сугубо приватной обстановки, лишённой протокольных условностей, а потому способствующей откровенной беседе.

Сначала собеседники пошутили по поводу того, что оба носят имя Сергей Сергеевич, являясь дважды тёзками, затем обсудили удивительно тёплый сентябрь, радующий москвичей и гостей столицы солнечными почти безоблачными днями и всё ещё тёплыми ночами, что очень хорошо ещё и по причине празднования в это время Дня города. Выпили по чашечке кофе, предложенного хозяином к шоколадным конфетам и коньяку, принесенными генералом. Правда, пить коньяк почтенного возраста академик отказался, заявив, что у него особый режим питания, не позволяющий пить алкоголь в любое время.

Наконец, дожевав свою конфету, генерал Дотошкин сказал:

— Сергей Сергеевич, а что вы сами теперь думаете об этом проклятом Зивелеосе? Он мне, откровенно говоря, не даёт спать в буквальном смысле этого слова. На самом деле не высыпаюсь.

Академик неожиданно поморщился, проявив неудовольствие:

— Почему вы используете этот термин «проклятый»? Ну, обобрал этот феномен прожигателей жизни в казино и ночном баре. Так что, проклинать его за это? А вот он девушку спас от рук негодяев. Это ведь здорово! Может, мы должны поклониться ему за то, что он берёт на себя труд бороться с отребьем нашего общества?

— Я с вами согласен в какой-то степени, — сказал генерал, — но существуют же законы, Сергей Сергеевич. Не можем же мы допускать самосуд. Если каждый, кто сильный, начнёт творить правосудие по-своему, то что же это будет? Для чего тогда наше законодательство?

Разговор приобретал не совсем желательный характер для служителя сил безопасности страны, которого в данный момент интересовали конкретные ответы, конкретные предложения, но он прекрасно понимал, с кем говорит и потому слушал академика со вниманием.

— В ваших словах, генерал, есть зерно истины. Юридически вы будто бы правы. Но посмотрите на практику. Сколько произошло у нас громких преступлений, исполнители которых в течение многих лет не только не наказаны, но и не найдены? О них знает вся страна, но преступники спокойно почивают себе, прожигая деньги в своё удовольствие. Возможно, что кто-то из них оказался в числе тех, кого, как вы говорите, незаконно ограбил феномен Зивелеос. Что мы с вами имеем при рассмотрении данного вопроса? Народ платит государству налоги за то, чтобы это государство обеспечивало ему нормальную сытую жизнь, поддерживая стабильный уровень цен, возможность работать и получать заработанную им честным трудом зарплату, обучать детей в учебных заведениях, отдыхать на природе, не загаженной отходами, и за то, чтобы то же государство охраняло его от насилия. Так вот налоги люди платят, труд свой государству отдают, а то, что хотят получить в ответ от государства, практически сегодня не видят. Государство, видите ли, отгородилось от ответственности, заявив во всеуслышание о рыночных условиях на всё. За экономику государство не отвечает. Его грабят — оно молчит. Цены скачут — государство говорит о рынке. Зарплату не платят — говорят таковы рыночные условия взаимных неплатежей. И бесконечные убийства связаны с рыночной экономикой, с разборками между теми, кто хочет захватить рынок и кто не хочет его отдавать. Так что меня вовсе не удивляет появление такого феномена, как Зивелеос. И осуждать его я тоже не могу. Как аукнется, так и откликнется.

Академик замолчал, а генерал решил не вступать в полемику с учёным, понимая, что шансов на выигрыш в споре у него нет никаких, и сделал осторожную попытку продвинуться вперёд в рассмотрении стоящих перед ним вопросов.

— Сергей Сергеевич, вы называете Зивелеоса феноменом. Вы бы не могли объяснить мне суть его феноменальности. Многие ведь и сейчас полагают, что под именем Зивелеос скрывается не землянин, а представитель другой планеты. Что вы думаете по этому поводу?

— Ну, об инопланетянах я говорить не собираюсь. Зивелеос несомненно землянин, прекрасно осведомлённый о том, что происходит на нашей планете. Все его поступки абсолютно характерны для человека, так называемых, левых взглядов. Разумеется, у нас немало политиков, которые говорят очень хорошо о народном благе, о необходимости что-то делать для народа, но в лучшем случае только этим и ограничиваются, а в худшем на практике делают всё диаметрально наоборот. Зивелеос будто бы взялся за практическое осуществление идей левых. Он, как мне кажется, хочет вернуть людям наворованное. Впрочем, я могу судить только по тем сведениям, что были опубликованы в «Московской невральке» и информации, которую мы получили на нашем заседании. Если у вас есть другие сведения, скажите.

— Да, есть, — подтвердил генерал, — Считаю нужным проинформировать вас подробнее, чтобы мы могли с вами конфиденциально, конечно, обсудить вопрос детальнее.

И Дотошкин рассказал академику об ограблении олигархов, назвав Рыжаковского и Утинского. Посещение конторы последнего тоже было зафиксировано записывающими устройствами, но, поскольку запись шла автоматически, оператор узнал о появлении Зивелеоса значительно позднее, чем тот скрылся.

Генерал, разумеется не стал подробно рассказывать о криминальном предложении Утинского самому Зивелеосу, но намекнул, что Зивелеос отклонил предложения стать во главе мировой олигархии, а требовал от названных лиц перевести деньги на счета, которые, оказывается, принадлежали детским домам.

— Вот видите? — обрадовался академик. — Я так и думал, что этот феномен придерживается чётко левых позиций. Он явно стоит горой за народ.

Генерал опять не стал спорить, а продолжил свою линию, говоря:

— Сергей Сергеевич, всё-таки, если это простой земной человек, то как же можно объяснить с научной точки зрения его феноменальные способности? Кто-нибудь из наших учёных занимается такой проблемой?

— Вы знаете, генерал, это сложный вопрос. К сожалению, наука наша не всесильна. Мы впервые сталкиваемся с подобным явлением.

— Но ведь вы же говорите, что это человек. Значит, человеку это оказалось под силу?

— Да, конечно, тут вы меня поймали на слове. Это делает вам честь. Но я имел в виду нашу науку, которая нам известна. Она пока не знает такого явления. Однако, естественно, кто-то сумел сделать открытие, о котором можно лишь догадываться.

— А вы не могли бы, уважаемый Сергей Сергеевич, поделиться со мной вашими догадками? Кому из ваших коллег могла бы придти столь экстравагантная идея ограблений?

Академик опять сморщился, как от неожиданной внутренней боли, которые беспокоят порой старые организмы.

— Я прошу вас, генерал, не употреблять такие выражения в разговоре со мной. Я, как уже говорил вам, придерживаюсь иной концепции происходящего.

Дотошкин поспешно извинился за оплошность, и академик продолжал:

— Мне бы не хотелось, чтобы за этим феноменом устраивались какие-то гонки, чтобы его ловили. Хотя, я думаю, что поймать его и невозможно, по крайней мере, пока. Но как учёному мне бы тоже очень хотелось узнать, что это за открытие и кому оно удалось. Говоря о самом явлении, тут, я полагаю, мы имеем дело с новым способом аккумулирования энергии. Какой? — это вопрос. Для наглядности поясню. Мы знаем, например, об автомобилях на воздушной подушке. Там спрессовывается воздух. Машина скользит по поверхности. Что-то похожее, я думаю, мы наблюдаем у данного феномена, только спрессован возможно не воздух, а нечто более могущественное. Я бы подумал, что аккумулируется определённым образом идея, но она не материальна. Это я так, фантазирую перед вами. А то ведь посмотрите — он движется вверх, вниз, в стороны без каких-либо устройств. И чувствует себя в воздухе, как рыба в воде.

Очевидно так. Но благодаря чему? Ни пропеллера, ни компрессорных устройств, ни плавников, как у рыбы, или других генерирующих устройств у него нет. Разве что на дистанционном управлении? Однако в таком случае откуда-то энергия должна ему передаваться. Я бы искал такой источник энергии. Но какой? Не понимаю пока. Нет. Да я и не занимался этим вопросом никогда.

— А кто-нибудь занимался этим или подобными вопросами? Вы на том совещании упомянули кого-то из своих коллег. Мы просмотрели ваш штат. Он большой, но не нашли пока никого, кто может нас заинтересовать. Может, мы не там ищем?

— Да, пожалуй, не там. Он уже давно не работает у нас. И где находится сейчас, я, признаюсь, не знаю.

— Но как его фамилия, вы знаете?

— Знать-то знаю, но а вдруг он не занимается этим вопросом, а вы его напрасно будете беспокоить?

— Сергей Сергеевич, напрасно служба безопасности ничего не делает. Если ваш коллега не занимается этими вопросами, то мы спросим и только.

— А если занимается?

— Тогда он поможет нам разобраться, вот и всё дело.

— Правда, помочь, скорее всего, может именно он. Зовут его Тарас Евлампиевич. Необычное такое имя. А фамилия у него наша, производственная, можно сказать, Наукин. Спросите его, если он ещё жив. А то ведь он тоже старый уже человек. А я давно с ним не встречался. Отошёл от нас с началом перестроечного времени. Не принял новых веяний и ушёл куда-то. Ни слуху, ни духу.

— Где он живёт, не помните?

— Память-то у меня, батенька мой, тьфу-тьфу, не страдает пока, но в гостях у моего коллеги я не бывал. И вообще по гостям редко хожу. Без них слишком часто людей видишь, так что работать некогда. Отвлекают, верите ли, от главного в жизни — работы.

— Разве она главное?

— А как же, дорогой мой? Без труда нет и жизни. Всякая тварь на земле трудится. Всякая хоть малую пользу, а приносит миру своим существованием. Прекратил трудится — и жизнь скоро кончается. Замечали когда-нибудь, что даже механизм без работы быстрее ржавеет и пропадает. Так и человек. Ушёл на пенсию, не нашёл себе применения, и скоро жизнь говорит ему «прощай, дружочек!». И мне вот уж под девяносто, а я всё тружусь. Не только на заседаниях штаны просиживаю, а и в лабораторию захаживаю, опыты нет-нет, да и провожу, ученикам своим помогаю, хотя некоторым из них тоже все шестьдесят стукнуло, и званий да степеней у них немало. Но и такой старик как я служит с пользой науке.

Дотошкину пришли в голову слова Казёнкина, которыми он напутствовал своего преемника, узнав, что тот идёт к академику: «Этого светилу, как мне указали в академии, нельзя перебивать. Каждое его слово надо ловить, как дар небесный».

«А что? — подумал Дотошкин, — действительно похоже на то. Хорошо, что вся беседа записана на диктофоне. Попрошу отпечатать, и пригодится для истории. Умные мысли высказывал. Неужели все академики говорят, словно в историю шагают каждым словом? А вот с Зивелеосом разобраться не могут. И правда, слаба ещё наука».

Есть зацепка

— Я вас пригласил для беседы, в качестве свидетеля, — начал майор Скориков, как только Пригоров вошёл в кабинет. — Прошу садиться, расслабиться и ответить на несколько моих вопросов.

Олег смущённо улыбнулся и ответил без тени волнения в голосе:

— Как журналист я привык сам задавать вопросы, но и отвечать умею, так что напрягаться мне не с чего.

— Ну и улыбаться, думаю, резона тоже нет, — угрюмо заметил Скориков. — Дело, к сожалению, не из весёлых. Вы оказались, судя по фотографиям в вашей газете, в числе первых на месте ночного побоища. Запечатлели, так сказать, все этапы сражения с грабителем. Скажите, как вы узнали о его появлении.

— Прежде всего, я бы хотел отметить, — начал Пригоров, — что грабителем был не тот, кого вы таковым называете, а те четверо, что сидели в машине.

— Они, как мне кажется, никого не грабили. Они просто ехали в машине со своей приятельницей. Это установлено.

— Странная у вас установка, товарищ майор. С девушки сорвали платье, у неё пытались забрать её честь. Появился её защитник Зивелеос и остановил преступников, а вы, извините, всё перевернули.

— Откуда вам известно, кто кого остановил? Кто вам сказал, что у девушки насильно пытались отнять честь? Как нам известно со слов потерпевших, девушка сама села к ним в машину и хотела развлекаться в пути.

— Я сам видел эту плачущую девушку, которую вытащил из машины один из парней. Это у меня зафиксировано.

— Ваш снимок есть в газете. Но девушка плакала от испуга, когда её стали вытаскивать полуобнажённой. Ничего удивительного.

— Но ведь сама девушка, говорит обратное.

— Откуда вы знаете?

— Я говорил с нею после того, как у неё побывали вы.

— Очень хорошо. Меня как раз интересует вопрос, как и когда вы узнали её имя и адрес, если сама она, по словам очевидцев, ни с кем не разговаривала и исчезла с помощью Зивелеоса? Вы знали её раньше?

— Вы говорите почти правильно, но не всё, — упрямо не согласился с майором Олег. — Я узнал адрес девушки и её имя от тех же преступников, что и вы. Но вы с генералом сразу сели в машину и помчались к ней домой, а я поехал в редакцию готовить материал. Потом отыскал номер телефона и позвонил. Вы успели уже её допросить, но почему-то интерпретируете всё диаметрально наоборот тому, что было на самом деле.

— Но вы не разговаривали с потерпевшими.

— Конечно, нет. Зато с ними говорили вы, а я только слушал, стоя сзади. В суматохе и темноте вы меня и не разглядели. Я был в спортивном костюме.

«Вот болван! — мысленно выругал себя Скориков. — Я же видел спортсмена, да не придал значения. Действительно показался знакомым, да некогда было. Всё у него гладко складывается».

— Ладно, не это главное, — произнёс он вслух. — Меня интересует, откуда вы узнали о том, что там будет происходить? Но не говорите, что вы прогуливались там с фотокамерой по обыкновению ночью.

— Я ж не на следствии, товарищ майор. Оправдываться мне не в чем. Выдумывать не моя профессия. Я репортёр, который пишет только правду. Так что прошу мне верить. Я не гулял этой ночью, хотя с камерой хожу почти всегда. Мне позвонили, когда я был уже в постели и читал книгу.

— Какую, если можно спросить?

— Ги де Мопассана, с вашего позволения.

— Кто звонил?

— Этого не знаю. Какая-то женщина. Голос показался мне знакомым, но вспомнить не могу.

— Что сказала, помните?

— Да, буквально следующее: «Извините, Олег. Через пять-семь минут возле вашего дома на Кутузовском будет Зивелеос. Берите камеру». Вот и все слова. Я вскочил, натянул спортивный костюм, схватил аппарат и через несколько минут был уже на Кутузовском. Мой дом совсем рядом.

— Это нам известно. Значит, звонившая знала вас по имени. Как же вы не узнали её? Простите, но вызывает сомнение правдивость ваших слов.

— Понимаю ваши сомнения, товарищ майор, но ничем помочь пока не могу. Сказал, что знал.

— Хорошо, расскажите, что было дальше.

— Стою на шоссе у лестницы, смотрю по сторонам. Я ведь не знал, откуда ожидать Зивелеоса. Тут со стороны города несётся иномарка с затемнёнными стёклами. Сверху тень какая-то мелькнула, в машине что-то хрустнуло, двигатель заскрежетал, и машина стала. Я сразу рванул через дорогу на противоположную сторону. Решил, что тут будет главное, и не ошибся. Сверху откуда-то свалился Зивелеос. Я в этот момент был к нему спиной, выходя на тротуар.

Обернулся, а он уже перед машиной. Ну, дальше всё стал фотографировать.

— Понятно. Скажите, вы так в спортивной форме и поехали в редакцию?

— Ну, что вы? Я обычно в костюме, как сегодня. В карманах все документы, деньги. Если меняю одежду, то всё надо перекладывать. Так что пришлось забежать домой, откуда позвонил шефу сначала и Самолётову.

— А Самолётову зачем?

— Мы с ним товарищи. Кроме того, он обычно хорошие идеи подбрасывает к материалам. Да и привыкли, если что срочное, то собираем почти всю редакцию ночью. Я за ним заезжаю на машине, так как у него нет своей.

— В этот раз вы тоже за ним заехали и всё рассказали по дороге?

— Вы как-то опережаете меня, товарищ майор, с рассказом. Я не заехал за Самолётовым, ибо не смог дозвониться.

— Занято было?

— Нет, линия, наверное, была неисправна. Я его слышу по телефону, а он меня нет. Я слышу, как он говорит «Самолётов слушает, говорите», отвечаю ему, а он опять не слышит. Я не стал терять время, решил позвонить из редакции. Так что он приехал позднее.

— Долго вы работали в редакции?

— Как обычно в таких случаях. Задержали номер несколько, но к семи утра все были свободны.

Магнитофонную запись беседы с Пригоровым после расставания с корреспондентом Скориков понёс генералу Казёнкину, приступившего к обязанностям внештатного руководителя операции по Зивелеосу. Они сели в небольшом кабинете, выделенном временно генералу, и прослушали внимательно весь разговор. В одном месте Казёнкин попросил перекрутить плёнку назад и повторить кусок записи, где Пригоров рассказывал о том, как звонил Самолётову домой.

— Это любопытно, — сказал он, дослушав запись до конца. — Я ведь в ту ночь звонил Самолётову на всякий случай из квартиры Рыжаковского. Это было до инцидента на Кутузовском. Самолётов тоже не слышал меня и точно так же сказал, как я помню, «Самолётов слушает, говорите». Но теперь мне кажется, что был при этом какой-то писк в трубке. Не могло ли быть это звуком автоответчика? Похоже очень.

— Так, а что тут странного? У многих есть автоответчики, — не уловив сходу мысли генерала, ответил Скориков.

— Конечно, — рассмеялся генерал, и у него возникло желание потереть руки от нарастающего возбуждения, как на охоте. — Ты же не станешь писать на автоответчик, что тебе ничего не слышно?

— Справедливо, — согласился майор, но не отказал в удовольствии возразить в другом, — однако это не обязательно был автоответчик. Если действительно что-то было неисправно на линии, человек не слышал того, кто ему звонил, он вполне мог говорить «не слышу».

— Ишь ты! — осерчал генерал, — за дилетанта меня принимаешь? Неужели ж не понимаю, что мог он одинаково ответить несколько раз, если телефон не работает. Но когда много совпадений, то это наводит на размышления. Вот следи за нитью, — и генерал стал перечислять: — Впервые Зивелеоса увидели возле дома Самолётова в ночь первого ограбления. В эту ночь он был у своей девушки, но потом оказался в редакции. Девушка подтвердила, что он был с нею, но саму девушку мы пока не видели. Она говорила с нами по мобильному телефону, который оказался зарегистрированным на Самолётова, так что адрес подруги мы пока не узнали. Самолётов не горел желанием его давать. Но мы подумали, что и не нужно. Слушай дальше. — Генерал загнул один палец на руке.

— Второе ограбление в ночном клубе. Где был тогда Самолётов, я не знаю. Среди журналистов на площади я его не помню. Но письмо о предстоящем ограблении в районе банка было опять-таки адресовано в «Московскую невральку» и лишь по ошибке, а может и специально, было передано на другой этаж. Это письмо и предыдущее оба написаны на компьютере и отпечатаны лазерным принтером. Такая аппаратура имеется в редакциях многих газет, но и в «Московской невральке», — генерал загнул второй палец.

— Слушай дальше. В этой же газете появляется статья Самолётова о детской беспризорности. Сам по себе факт ничего не значил бы, но после этой публикации выясняется, что детей кто-то вывозит из Москвы в заброшенное место, где устраивается коммуна в качестве филиала детского дома. А деньги дают на это не кто иной, как Рыжаковский и Утинский под нажимом Зивелеоса. Есть же тут какая-то связь между публикацией Самолётова и спонсорством под нажимом для детей? Это три. — Генерал загнул палец.

— Теперь, где был Самолётов ночью во время ограбления Рыжаковского и драки на Кутузовском проспекте? Будто бы дома с испорченным телефоном. А если телефон работал нормально? К нему же дозвонились позже, и он приехал-таки в редакцию? Нет, это, несомненно, зацепка. — Генерал загнул четвёртый палец и продолжал:

— Утром они ушли из редакции. Прекрасно. И утром же, через пару часов ограбление Утинского. Опять неизвестно, где был Самолётов. Он, конечно, скажет, где находился, но нам нужно стопроцентное подтверждение, чтобы снять с него подозрение. Вот, — генерал поднял кулак с зажатыми пятью пальцами. Пять совпадений. Это не доказательство, но зацепка. Нужно работать.

Неожиданный визит путает карты

Даже если вы ждёте телефонный звонок в течение часа, он прозвучит для вас неожиданно, если же вы его не ожидаете, тем более. Генерал Казёнкин, только что закончивший раскладывать пасьянс загадок Самолётова, поднял телефонную трубку. Звонил дежурный офицер и сообщал о том, что какой-то журналист добивается с ним встречи.

— Отправьте его в пресс центр, как и остальных. Что вы звоните, будто не знаете? — Взревел Казёнкин, но тут же осёкся, вспомнив, что он уже не самый главный, и добавил спокойнее: — Извините, но вы отвлекаете меня. Порядок есть порядок. Не могу я встречаться с каждым журналистом. Они у меня уже во, где сидят, — и он провёл ребром ладони по шее, о чём звонивший мог только догадаться — видеотелефоны в управлении установлены не были.

— Прошу прощения, товарищ генерал, — отчеканил офицер в трубке, — но этот журналист говорит, что вы его обязательно примете, если узнаете, что он из газеты «Московская невралька».

— Что? Как его фамилия?

— Самолётов, товарищ генерал.

— Проводите! — выдохнул Казёнкин.

Молча глядя на своего помощника, продолжающего сидеть за столом, генерал думал. Неожиданный визит показался странным. Рыба сама шла в сеть, но рыба ли она в таком случае? Шла вторая половина дня. Обедать опять не хватало времени. Представился укоризненный взгляд жены, говорящий, как обычно: «Снова ничего не ел весь день? Когда ты научишься думать о здоровье? Загнёшься ведь». Так она говорит ему всю жизнь, а ничего не меняется. И здоровье — сплюнь три раза через плечо — пока ещё держится. Правда, язву таки нажил и пришлось удалять, но это быстро забывается. Главное, что бегаешь пока. Условно, конечно, бегаешь. В основном-то на машине носишься.

— Мне выйти? — прервал размышления вопрос майора. — Вы кого-то ждёте?

— Нет, оставайся, — поспешно ответил Казёнкин, вспомнив, что находится как бы под колпаком своего преемника. Все основные мероприятия желательно было выполнять в присутствии других сотрудников. — Сейчас будет наш друг, что лёгок на помине.

— Самолётов, что ли?

— Он самый. Собственной персоналией.

— Чего это он?

— Не знаю. Вот сам думаю. Не ход ли это конём?

Генерал играл в шахматы слабо (для серьёзной игры требуется и серьёзное время), но выражение «ходить конём» любил, особенно в своих многоходовых комбинациях, как в борьбе с преступным миром, так и в решении задач, связанных с продвижением по служебной лестнице.

Обсудить шахматные варианты Самолётова старшие офицеры не успели. Дежурный доложил о прибытии журналиста.

— Входите, входите, — произнёс генерал, широко улыбаясь навстречу вошедшему, поднимаясь и идя к нему навстречу с протянутой для пожатия рукой.

Майор тоже поднялся, но не осветил своё лицо улыбкой.

— Каким ветром занесло сюда нашу популярную сегодня газету в лице её молодого таланта?

Генерал хотел бы сказать и более цветасто, но уж как получалось. Литературных колледжей или университетов он не кончал. Обменявшись рукопожатиями, все сели за стол.

— Ветер сегодня у всех один, товарищ генерал, — подхватив выражение Казёнкина, ответил с Самолётов и тоже улыбнулся. — Ночное происшествие уже несколько дней не даёт никому покоя. Вот направили к вам разобраться, что делает наша доблестная служба безопасности в плане охраны общественного порядка. Что можно ожидать от наших правоохранительных органов в борьбе с появившимся опять сверх человеком? Хотел получить интервью у генерала Дотошкина, но он в отъезде. Неожиданно узнал, что вы опять на службе, вот захотел встретиться с вами, как со старым знакомым.

— Так могли же пойти в наш пресс-центр, как все. Что именно ко мне?

— Есть одна причина. Но об этом, может, позже?

— Нет уж, давайте начнём с неё. Не так у нас много времени. Майор, надеюсь, вам не помешает? Вы же с ним тоже знакомы?

— Разумеется, товарищ генерал. Вдвоём вам легче будет решить мой вопрос.

— А так у вас вопрос? Ну, слушаем.

— Проблема, собственно говоря, небольшая, но интересная. В ту ночь, когда случилась эта неприятность с дракой на Кутузовском, у меня дома случайно упал телефонный аппарат.

У генерала Казёнкина засосало в желудке. Он понял, что наносится удар по только что сработанной им версии. Испорченный телефон играл в ней важную роль. Был ли он испорчен?

— Как же это он ночью у вас свалился? — с наивным удивлением в голосе спросил Генерал. — Была молодёжная пьянка и кто-то из гостей, пошатнувшись от перепоя, скинул аппарат?

Вопрос был задан не случайно. Генерал знал, что никакой пьянки в квартире Самолётова не было. Больше месяца в телефонном аппарате находилось миниатюрное передающее устройство, фиксирующее всё происходящее в комнате. Устройство было установлено майором Скориковым по заданию генерала ещё при первом упавшем на Самолётова подозрении и повторном осмотре его квартиры. Но за всё время прослушивание не дало ничего интересного. Гости к Самолётову не приходили, сам он в квартире не разговаривал, разве что по телефону, но, главным образом со своей редакцией. Даже с девушкой Машей никаких переговоров не было зафиксировано.

— Нет, зачем же? — не согласился Самолётов с предположением генерала.

— Я не любитель пьянок. Всё было гораздо банальнее. Выходя из ванной, на ходу вытирал голову полотенцем и локтем зацепил аппарат. Он у меня старенький, но не рассыпался. Зато провод оборвался у самого телефона. Пришлось раскручивать корпус и снова подключать. Я в технике специалист небольшой, так что при подсоединении перепутал провода. Ну и когда мне позвонил кто-то, я не услышал ничего, но подумал, что это на линии несработка. Когда же второй раз позвонили, и опять ничего не было слышно, я сообразил, что сам виноват.

Поменял местами концы провода на аппарате и он заработал.

— Понятно, — сказал генерал, внутренне расстроившись оттого, что слова Самолётова проверить не было никакой возможности. — Ну а в чём же проблема теперь, раз аппарат работает? Не это же вас волнует, я надеюсь.

Самолётов кивнул, соглашаясь.

— Разумеется нет. Но, когда я второй раз раскрыл аппарат, то обратил внимание на лишнюю детальку в нём, которую сначала не заметил. Вам ведь известно, что я служил в ВДВ, а там у нас кроме физической подготовки были и некоторые специальные занятия. Знакомили нас, в том числе, немного и с жучками, которые устанавливаются для прослушивания разговоров секретными службами. Я, правда, давно забыл эти уроки: не приходилось в жизни сталкиваться с ситуациями, которые отрабатывались на случай военной обстановки, и не думал, что меня могут прослушивать. А тут смотрю — жучок. Хотел вам сразу принести, да закрутился со срочными заданиями. Журналиста ведь, как волка, ноги кормят.

Самолётов достал из внутреннего кармана пиджака конверт и положил на стол перед генералом, лицо которого внезапно посерело. Майор Скориков опустил голову, уставившись глазами на неизвестно откуда взявшееся на брюках пятно. В конверте, безусловно, лежал тот самый жучок, который был установлен у журналиста. Назревал скандал.

Генерал взял конверт и, не дотрагиваясь пальцами, выбросил устройство на стол. Посмотрев на него, как бы в первый раз видя, наконец, сказал:

— Это любопытно. Действительно, похоже на подслушивающее устройство. Но надо будет проверить. Мы это сделаем срочным порядком. И давно оно у вас, как вы думаете?

Генерал вложил в вопрос как можно больше искренности, на что журналист ответил не менее простодушно?

— Откуда же мне знать, товарищ генерал? Телефон старый. Может, жучок этот с самого начала здесь стоит. Я к телефону своему никогда раньше не притрагивался с момента переезда в эту квартиру. Возможно, что это кто-то предыдущим хозяевам пилюлю подсунул. Первой мыслью у меня было выкинуть эту чертовину, а потом решил всё-таки принести вам. Не лично, конечно, — подчеркнул Николай, глядя в глаза генералу, — а в вашу службу.

— Это вы правильно сделали, что принесли нам, — согласился сразу генерал. — Мы всё проверим. Действительно устройство могло быть установлено давно. Оно, скорее всего, и не работает. Но следует убедиться. В одном вас хочу заверить, что к вам у нас никаких претензий, а потому мы этого сделать не могли. Да и не в наших правилах вмешиваться в личную жизнь человека. Вы же знаете, какой был поднят шум по поводу жучков в американском посольстве? Так то ж официальная организация! — патетическим тоном воскликнул генерал.

— А тут частное лицо. Это запрещено законом. Но на всякий случай, — голос генерала зазвучал очень дружелюбно и даже как-то отечески, — мы постараемся проверить, кого могла заинтересовать ваша жизнь, если это устройство не старое. Вы сами ничего не можете предположить? — и Казёнкин посмотрел на журналиста, словно действительно ожидал от него помощи в этом вопросе.

Николай сделал вид, что обдумывает ответ. Он прекрасно знал, когда был установлен жучок. Игра, которую разыгрывал генерал, становилась смешной. «С другой стороны, — подумал Николай, — это грустно. Со стороны ведь может показаться, что генерал на самом деле печётся о справедливости, о праве человека на личную жизнь, о законности. Но поступает он наоборот, и упрекать его в этом нельзя. Такая у него работа. Не будешь подслушивать, подсматривать, как же ты обнаружишь тех, кто тоже нарушает законы, пользуясь теми же методами? Разница лишь в том, что преступник преступает закон в целях получения личной выгоды, а те, кто с ними борются, преступают закон, по идее, ради народа, интересы которого они призваны защищать. Вопрос в том, делается ли это всегда ради народа? Эта дилемма испокон веков стояла перед человечеством. Меняются времена, а ложь и правда во имя справедливости всегда спорили межу собой, как оставалось понятие справедливости относительным в зависимости от того, кто говорил о справедливости — обвиняемый или обвиняющий».

— Нет, пожалуй, я не помогу вам, товарищ генерал. Только могущественные организации обладают возможностями использовать столь дорогостоящее оборудование. Я мог, конечно, своими статьями наступить на хвост мафиозным структурам, но вряд ли до такой степени, чтобы им нужно было следить за каждым моим шагом. Скорее всего, тут какая-то ошибка.

Генерал в раздумье поднялся и сделал несколько шагов по кабинету. Его интересовало, знает ли что-нибудь журналист об ограблениях Рыжаковского и Утинского. Газеты пока не писали об этом.

— А что вы думаете о наших финансовых магнатах? Не могут ли они иметь что-то против вас? — спросил он осторожно.

— Не думаю, — сразу ответил Самолётов. — Я слышал, что Утинский и Рыжаковский неожиданно укатили за границу. Об этом говорят, но это не моя тема. Экономическими вопросами занимается у нас другой сотрудник. Я больше по социальным темам и экстремальным ситуациям таким, как Зивелеос, например. Вы же собираетесь решить эту проблему?

— Ну а как же? Каждый бандит должен отвечать за содеянное. Ответит и этот.

— А вы уверены в том, что это бандит?

— Пока других предположений нет. Изъятие денег насильственным путём иначе не называется.

— Если это не экспроприация, — заметил Самолётов.

— Ну, вашу точку зрения мы читали в газете, — с долей ехидства ответил Казёнкин. — Вы готовы сделать из этого преступника национального героя. Ваш пафос влияет даже на академиков.

— А вы разговаривали с академиками на эту тему?

— Да, представьте себе, не сидим, сложа руки. Интересуемся, что думает наука по этому поводу.

— Ну и что же они говорят? Предложили что-нибудь?

— Увы, нет, — с явным огорчением в голосе сказал генерал.

— Неужели же академики не могут хотя бы предположить, в чём секрет Зивелеоса? — почти равнодушно спросил Николай. — Что же у нас за наука такая?

— Да нет, предположения они, конечно, делали. Академик Сергеев даже вспомнил, что его коллега занимался вопросами концентрации энергии. Но, к сожалению, не знает, где сейчас этот человек. И всё же мы найдём его, и будьте уверены разгадаем эту шараду. Писать, правда, об этом не надо, — спохватился вдруг генерал, заметив, что неожиданно вопросы стал задавать журналист, а он отвечать и сказал уже то, о чём следовало бы умолчать. — Я прошу вас правильно понять. Мы беседуем со специалистами, но не всё следует знать широкой публике до того, как раскроется дело. Надеюсь на ваше благоразумие. Наш с вами разговор пусть будет сугубо конфиденциальным.

— Согласен, но могу я написать, чтобы успокоить общественность, о том, что вами всё делается вплоть до привлечения научной мысли?

Такому предложению генерал возражать не мог. Однако чтобы переломить ход беседы в свою пользу, он попытался овладеть инициативой задавания вопросов.

— Николай Степанович, — генерал назвал Самолётова по имени и отчеству, — демонстрируя явное уважение и как бы даже примирение с журналистом, с которым до сих пор говорил безо всякого обращения по имени, — давайте, как говорится, сделаем баш на баш. Я ответил на ваши весьма специфические вопросы, а вы в ответ удовлетворите, пожалуйста, моё простое любопытство, если не трудно. Как вы, молодой человек, живёте вообще? Я имею в виду, как вы обходитесь без женщин? Вы как-то нам сказали, что провели ночь или часть ночи с какой-то Машей, но, мне кажется, вы с нею после этого не встречались больше.

Материалы в газету от вас она перестала носить? А прежде вроде бы помогала.

Вы поругались с нею или разошлись, не знаю, как сказать корректнее? И где же всё-таки она живёт, вы нам так и не сказали в прошлый раз.

Самолётов внимательно дослушал генерала и вдруг откровенно рассмеялся во весь голос, приведя в замешательство обоих офицеров, обменявшихся быстрыми удивлёнными взглядами:

— Вы меня рассмешили, товарищ генерал. Во-первых, вопрос, который вы задали, к корректным никак не отнесёшь. Он бестактен по своей сути. Какое вам может быть дело до моей сексуальной жизни? Но я догадываюсь, что безопасность народа имеет дело со всеми нюансами человеческих отношений. Если бы я был врагом народа, то, разумеется, всё это имело бы значение для следствия и, возможно, даже для расследования. Я врагом себя не считаю, однако, коли вас заинтересовала моя подруга, то удовлетворю ваше любопытство в порядке, как вы сказали, возмещения долга, то есть баш на баш, тем более, что ничего особенного в этом нет, если разобраться. Да, Маша уехала к своей тётушке или близкой знакомой на дачу в район Калуги, кажется. Меня туда не приглашали пока. Вот я и обхожусь без неё. Собственно говоря, если я и просил когда-то её помочь отвезти материал в редакцию, то отнюдь не потому, что это было жизненно необходимо для дела, а ради того, чтобы она почувствовала, что может быть полезной для меня. Это элементарная психология. Она мне оказывает маленькую услугу, а за это я становлюсь как бы её должником, в связи с чем она имеет право требовать от меня, чего сама хочет. Тогда-то она и просит от меня того, что хочу я. Вот такая игра.

— Смотри ты! — удивился генерал. — Сколько жил, а не знал такой системы соблазна.

— «Век живи — век учись» гласит народная мудрость, — снова засмеялся Николай. Сейчас я, например, от вас собираюсь поехать к Татьяне Иволгиной.

Вы же не станете сразу спрашивать, почему я не женюсь на ней, по той лишь причине, что мы встретились?

— Это почему же вы к ней собрались? — обеспокоено спросил генерал.

— Всё потому же, по заданию редакции.

— Как так? Ведь о ней пишет ваш коллега Пригоров, если я не ошибаюсь.

А вы же с ним друзья? Разве я не прав, товарищ майор, — обратился вдруг Казёнкин с вопросом к молчавшему всё это время майору Скорикову.

Тот от неожиданности обращения к нему да и от долгого вынужденного молчания стал прочищать горло покашливанием и только после этого ответил:

— Конечно, это выглядит странным. Всем известно, что если один корреспондент начинает тему, то он её и доводит до конца.

Николаю опять неудержимо хотелось рассмеяться, но он сдержал в этот раз порыв и ровным спокойным голосом с нотками искреннего удивления сказал:

— Я не уверен, что в столь уважаемом кабинете, занимающемся вопросами безопасности государства, могут серьёзно говорить о столь небольшой проблеме сугубо производственного характера, как то, кого посылать для написания одной или другой статьи. До сих пор мне казалось, что это является прерогативой главного редактора газеты.

То ли уловив нотки иронии в словах журналиста, то ли просто утомившись от необходимости играть в либерала перед этим юнцом, но Казёнкин ощутил в себе новый прилив гнева на всю пишущую братию, которую давно следовало бы, по его мнению, приструнить, и он решил показать Самолётову, кто всё-таки здесь хозяин.

— Я позволю себе, — начал он, сдерживая с трудом, закипавшую внутри ярость, — позвонить вашему главному, чтобы получить ответ на вопрос, который задал, кажется совсем напрасно, вам.

Генерал перелистнул несколько страниц настольного календаря, нашёл там нужный номер телефона и позвонил.

— Семён Иванович? Добрый день. Казёнкин беспокоит… Вспомнили? Вот и прекрасно. У меня к вам небольшой вопрос. Вы давали сегодня задание вашему сотруднику Самолётову написать какой-нибудь материал?… Даже два? Какие, если не секрет?… Ага, понял… понял. Ну, по первому материалу он уже здесь, мы поговорили немного, остальное он получит в нашем пресс-центре, если нужно, а по второму я бы хотел уточнить. О девушке, по-моему, писал ваш другой сотрудник Пригоров, почему вы решили поручить этот материал Самолётову?

Ответ главного редактора на поставленный вопрос заставил генерала сжать зубы так, что желваки на скулах вздулись и нервно запульсировали. Он никогда не решился бы пересказать присутствующим в кабинете услышанную в ответ спокойно произнесенную, но колкую тираду слов:

— Товарищ генерал, я не хочу, чтобы меня сняли с работы, как вас, указом сверху, поэтому я никому не позволяю вмешиваться в мою собственную компетенцию. Самолётов один из лучших моих сотрудников. Да, Олег Пригоров написал о Тане Иволгиной то, что смог обычный журналист, но он ничего не рассказал о её чувствах, переживаниях, кроме того, что ей было страшно. Самолётов обладает талантом выуживать из любого человека даже то, что тот сам в себе не замечал. Он и от вас сможет узнать то, что вы не собираетесь ему рассказывать. Так что прошу вас не вмешиваться в мои дела. Я направил Самолётова, стало быть, так надо по работе. У нас задания не покупают за деньги или особые услуги редактору. Мы ценим людей по их реальным делам. Всего хорошего!

Опустив трубку телефона рядом на саму панель, не попав в гнездо, генерал молчал несколько минут, пытаясь сдержать дрожь в руках. В ответе его поразило несколько моментов. Первое то, что с ним говорили не то чтобы как с подчинённым, но как с человеком, отринутым от власти, то есть ни с кем по должности. Понятно, что так мог говорить только тот, кто чувствовал свою силу. Ему вспомнилось, как партийный лидер Горюшкин прямо обратил его внимание на то, что главный редактор газеты почти наравне с лидером, поскольку является членом политбюро. Другое взвинтило то, что в редакции не покупают задания за деньги. Редактор намекал вроде на то, что в их правоохранительной системе что-то покупается? Если он такое имел в виду, то это наглость. Мало ли что здесь есть, но надо же доказать. Хотя, может, этого редактор и не имел в виду, а Казёнкину так показалось, потому что есть на самом деле? Вот же сложность. Не знаешь обижаться или нет на такие слова. Ну и самое главное, что ударило прямо в болевую точку, это слова о том, что Самолётов умеет выуживать то, что ему не собираются говорить. Уж как ни крути, а так оно и есть.

Только что генерал убедился в этом, когда ни с того ни с сего рассказал Самолётову о разговоре с академиком. Кто его дёрнул за язык? Неужели бывают люди с природным даром гипноза? Может, именно такой Самолётов?

Услышав, наконец, доносящиеся короткие гудки из неправильно положенной трубки, генерал поправил её и, прерывая затянувшееся молчание, сказал:

— Кажется, я в чём-то был не прав. Прошу простить, если обидел ваше литературное самолюбие или что-нибудь другое. Можете быть свободны. Но мы ведь его и не вызывали? — обратился снова к майору генерал.

— Никак нет, товарищ генерал, — по военному ответил Скориков.

— Тогда проводите, пожалуйста, господина журналиста до самого выхода из здания. Мы ведь расстаёмся друзьями? И я надеюсь, уважаемый Николай Степанович, что вы из вашей природной деликатности, не забудете о нашей договорённости сохранить конфиденциальность нашей сегодняшней беседы. В противном случае мне пришлось бы брать с вас подписку о неразглашении.

— Будьте спокойны, Алексей Фомич, — Николай взаимно решил назвать генерала по имени и отчеству, — я своё слово держу. То, что я узнал лично от вас, в прессу не попадёт и распространения не получит.

Заверение Самолётова носило явно сомнительный оттенок, поскольку делало упор на информацию, полученную лично от генерала, стало быть, любая информация на ту же тему, но взятая от других лиц, могла попасть в печать.

Однако генералу было теперь не до споров. День выдался для него явно неудачным. Надо будет спросить у жены, которая следит за всякими предсказаниями, совпадает ли то, что было сегодня с его гороскопом. Хотя, какое же это имеет теперь значение?

Таня в опасности, но…

Таня Иволгина совсем недавно, то есть в этом самом году, окончила школу, куда проходила целых одиннадцать лет, и ещё более недавно, то есть летом этого же года, поступила в консерваторию на первый курс по классу вокала. Таня прекрасно исполняла русские народные песни. Всей своей внешностью она напоминала русскую красавицу — в меру стройна, в меру круглолица, настоящая русая коса до пояса, крепкая грудь, не тонкие, но и не толстые губы, робко улыбающиеся на похвалы в адрес девушки, прямой не длинный и не курносый нос, имеющий привычку морщиться от расстройства, и огромные, кажущиеся совершенно безразмерными глаза, в яркой голубизне которых почему-то всегда светилась растерянность перед раскрывающимся миром. Неопределённость размерам глаз придавали, очевидно, непомерно длинные ресницы, распахивавшиеся настолько широко, что едва могли удержать в своих пределах эту самую удивляющуюся всему синь.

Характер Тани являл собой тоже истинно русскую душу, такую же певучую и разнообразную, как её голос, способный опускаться до самого низкого грудного баса и переходя в крещендо на восхитительное колоратурное сопрано.

Она могла легко обижаться и так же легко забывать обиды, её можно было свободно рассмешить до слёз и столь же свободно заставить плакать. Безмерно добрая Таня всегда боялась причинить кому-то горе или малую неприятность. Радостью для неё было петь и видеть счастливые благодарные глаза слушателей.

У растущей певицы никогда не было недостатка в друзьях, но её не довелось ещё быть влюблённой. Ум говорил ей, что принцы живут только в сказке, а душа не соглашалась и ждала только его — принца.

В этот вечер Таня возвращалась со своих занятий, перешедших в репетицию предстоящего концерта. Усталая, но довольная и вся полна ожиданиями будущего успеха, девушка решила пройтись пешком до Калининского, как она продолжала называть Новый Арбат. Тут-то и стал к ней цепляться молодой человек в кожаной курточке предложениями пойти с ним и его друзьями в ресторан «Арбат». Убегая от прилипчивого, не желавшего слушать никаких отказов молодого человека, Таня и рванулась не подземным переходом, а через проезжую часть, чтобы её все видели. И парень действительно от неё отстал. Одолев движение транспорта и оказавшись на нужной стороне проспекта, Таня решила, что спаслась и теперь сядет на троллейбус, но машина любителей развлечений с девушками догнала беглеца — Таню схватили.

О том, что происходило в салоне машины, рассказывать, конечно, пришлось и сотрудникам службы безопасности, и потом в милиции, куда она пошла с заявлением на напавших на неё парней. Таня Иволгина умела прощать, но не до такой же степени. От испуга она не могла больше петь. Нет, голос у неё не изменился, но страх не пускал песню из души, которая словно заперла наглухо ворота песне. Уже следующим после трагедии утром в квартиру Иволгиной ринулись толпы журналистов. Телефоны не умолкали. Таня с бабушкой с трудом отбивались короткими ответами.

Чтобы избавиться от них, Таня пошла в консерваторию, но петь не смогла. Преподаватели и подруги убедили пойти в милицию с заявлением. Документ взяли, но девушке не поверили. Тогда только Таня начала понимать, что русская песня с радостью и удалью, с надеждой и любовью — это одно, а русская действительность с тоской и отчаянием — это совсем другое.

Теперь девушка сидела в своей квартире в ещё большем ужасе. Не успела бабушка уйти за покупками в магазин, как в дверь позвонили. Решив, что это опять надоедливые журналисты, но, не смея их не пускать, Таня открыла дверь.

В прихожую ввалились два уже подвыпивших незнакомых парня. Могучие плечи одного обтягивала белая тенниска с изображением на груди боксёра, был одет в спортивный костюм с надписью «Пума» и картинкой зверя. Войдя без спроса в комнату, они поставили на стол бутылку коньяка и бутылку шампанского, достали из большой кожаной сумки закуски и сказали, что пришли выпить мировую, предложив Тане забыть её обидчиков, которые являются их друзьями, по их мнению, уже и так достаточно пострадали от Зивелеоса и лежат теперь в больнице. Тем более, добавили они, что ей всё равно никто не поверит в то, что она не по своей воле с ними села в машину.

Огромные глаза Тани наполнились слезами. Она не знала, что сказать и как избавиться от ненавистных посетителей. В это время раздался новый звонок в дверь. Бабушка ещё не могла вернуться. Таня подняла голову.

— Кто это может быть?

— Наверное, журналисты, — пролепетала Таня испуганно. — Она не могла даже предположить, хорошо это для неё или ещё хуже.

— Только их нам здесь не хватало, — процедил сквозь зубы один из парней и пошёл сам в прихожую.

Щёлкнув замком, он открыл дверь. За нею стоял Самолётов с букетом цветов.

— Ты кто такой? — бесцеремонно спросил парень в тенниске.

— Я журналист, а вы кто?

— Не твоё дело, и вали отсюда со своими цветами. Вы надоели девушке.

С этими словами парень в тенниске решил захлопнуть дверь перед носом журналиста, но нога Николая оказалась скорей и остановила дверь, не позволяя ей закрыться.

— Прошу прощения, — как всегда вежливо сказал Самолётов, — но я не люблю, во-первых, грубостей, а, во-вторых, когда меня не пускает неизвестно кто.

Парень в тенниске ростом сантиметров на пятнадцать выше журналиста и, может, немного, но пошире в плечах, открыл настежь дверь и широким жестом пригласил:

— Ах-ах, извините, ваше благородное высочество, мы не знали, что вы такой важный. Проходите, пожалуйста, мы вам здесь будем мылить шейку с вашего позволения, коль вы так настырны. Но сначала отдайте цветы даме, раз уж принесли.

Не выпуская из виду парня в тенниске, Самолётов прошёл в комнату.

При виде глаз девушки, из которых уже полились слёзы, он протянул Тане букет, говоря:

— Простите, Таня, что немного запоздал. Это вам цветы от нашей газеты.

И не плачьте, пожалуйста. С этой секунды с вами уже ничего не случится.

Таня изумлённо подняла глаза. Ей показалась, что она слышала этот голос и эти слова, только почему-то успела забыть за всем, что случилось потом.

Поднявшись со стула, она дрогнувшими руками взяла букет, а Николай уже не смотрел на неё.

Слева стоял парень в тенниске, справа ухмылялся парень в спортивном костюме «Пума».

— Ты откуда такой гигант взялся? — саркастически спросил парень в тенниске и двинулся на Самолётова. Я тебя сейчас раздавлю, как букашку и вышвырну в окно, раз уж так…

Договорить он не успел. Левая рука Самолётова взметнулась вверх якобы к лицу надвигавшегося противника, явного специалиста в борьбе, и в ответ на автоматически поднявшиеся для защиты руки, правая рука Николая ловко проскользнула под ними, воткнув указательный палец в горло чуть ниже кадыка. Парень в тенниске мгновенно замолчал и рухнул мешком на пол.

Рванувшийся на помощь справа сподвижник в спортивном костюме был встречен неожиданным ударом ноги в пах, что заставило его переломиться пополам, и он тут же получил мощный удар ребром ладони по той части шеи, где проходит сонная артерия. Парень мгновенно отключился, замерев на полу.

— Вот и всё, — сказал Николай. — И не надо больше бояться.

— Вы Зивелеос? — прошептала Таня с надеждой в голосе, Глядя на Самолётова глазами, полными слёз.

— Нет, я Николай…

Он не успел договорить. Таня выронила букет на стол, закрыла лицо руками и зарыдала, глухо повторяя в ладони:

— Скажите, что вы Зивелеос, ну скажите, что вы Зивелеос. Я так вас ждала.

Самолётов перешагнул через парня в спортивном костюме «Пума», подошёл к плачущей Тане и нежно обняв за плечи притянул к себе:

— Таня, честное слово, меня зовут Николай. И я помогу вам.

— Но вы Зивелеос, признайтесь, я же чувствую. Вы и тогда меня так обняли — шептала Таня, всё ещё не отрывая ладоней от лица.

— Таня, милая, не говорите так, — взмолился Николай. И неожиданно посуровевшим голосом громко добавил: — Перестаньте плакать, девушка! Я вижу, что эти бандюги приходят в себя. Они могут помешать нашей беседе.

Двое на полу действительно зашевелились. Первым начал подниматься парень в тенниске. Сначала он сел, глотая ртом воздух.

Николай подошёл к нему, помогая подняться и подбадривая словами:

— Ничего, вставай, это пройдёт. Товарищ тоже сейчас встанет. И давайте договоримся по-хорошему, что вы забудете этот адрес и тех, кто здесь живёт.

Парень в тенниске встал, тупо озираясь по сторонам. Самолётов подтолкнул его к выходу. Парень в спортивном костюме «Пума» тоже начал подниматься, держась руками не то за живот, не то ещё за что-то вызывающее боль.

— Дверь знаешь, как открыть, выходи, — скомандовал Николай.

— Дай взять сумку, — пробормотал просительно парень в тенниске.

— Нет уж, — безапелляционно отказал ему Самолётов.

— Там наши документы.

— Догадываюсь, но об этом надо было думать прежде. Теперь имейте в виду, что вас я из-под земли достану, если хоть волос упадёт с этой девушки или любого из членов её семьи.

Сгорбленными от стыда и боли парни ушли. Николай повернулся к девушке, широко улыбаясь:

— Ну вот, всё в порядке. Таня, ставьте цветы в вазу и давайте накрывать на стол. Будем праздновать наше знакомство. А где ваша бабушка?

— Она сейчас придёт, — сказала Таня, не отрывая глаз от Самолётова. — Что мы ей скажем? — спросила она, указывая на выпивку и закуски на столе и вытирая слёзы на щеках.

— А ничего. Пусть это всё будто бы принёс я. Выпьем и поедим за упокой этих господ.

— За какой упокой? — испуганно спросила Таня.

— А за тот, который случится с ними, если они появятся на вашем пути снова. Но не будем о грустном, Таня. Идите в ванну, позвольте розам и вашему личику насладиться водой. Я пока познакомлюсь с документами этих типов. А придёт бабушка, начнём знакомиться. Только Таня, — остановил он девушку, взявшую цветы и направившуюся к двери ванной комнаты, — не называйте меня Зивелеосом, пожалуйста. Моя фамилия Самолётов. Я журналист газеты, которая, как я заметил, лежит у вас на самом видном месте.

Таня Иволгина была умной девушкой. Она подозрительно посмотрела на её нового спасителя и нехотя кивнула головой. Обманывать её не учили. Но как много ещё уроков должна была преподнести ей жизнь, кто мог сосчитать? До конца своей жизни, до её последнего мига, люди учатся жить, люди получают новые уроки.

ФСБ может вычислить каждого

Николай вышел от Тани, но мысленно продолжал оставаться с нею, где только что сидел за столом, подливая бабушке и внучке шампанское и с радостью поддерживая разговор с милыми женщинами. Сам выпил пару рюмочек коньяка, доказав тем самым хозяйкам, что есть мужчины, которые будучи крепки телом не обязательно крепко пьют даже за чужой счёт.

Покинув, полюбившуюся сразу квартиру, в которой было тепло сердец и настоящий семейный уют, Самолётов шёл домой, будучи совершенно не в силах оторваться от этих впечатлений. Девушка настолько очаровала молодого поэта, что стихи рождались в голове сами собой.

Глаза причалили к печали,

Впустив в себя озёра слёз.

И я свидетель их нечаянный

Всё не могу решить вопрос:

Откуда в этой сини сила?

Или нечаянно приснилось,

Чем так маняща глубина?

Что синь в кого-то влюблена.

И оттого она так плещет

Волнами жалобной тоски,

И вздрогнули, рыдая, плечи,

Тоску терзая на куски.

Мелодичный звонок мобильного телефона пропел несколько раз, пока Николай осознал, что его вызывают. Достав из внутреннего кармана пиджака трубку, он нажал на кнопку разговора и услышал голос Маши:

— Ты на месте?

Она уже ждала, нужно было поторопиться. Пришлось оторваться от взлёта поэтического настроения и вспомнить земную реальность. Возле дома стоял наблюдатель, делающий вид, что рассматривает рекламу на стоящем рядом высотном доме. Николай спокойно, не пытаясь прятаться, вошёл в подъезд.

Схема дальнейших действий была давно продумана.

Оказавшись в квартире, включил свет, быстро переоделся, заменив костюм на синие джинсы и синюю бейсболку, надел лёгкую фуражку и, оставив свет включенным, запер квартиру. По приставной лестнице поднялся на чердак.

Длинное конусообразное чердачное помещение было единым на весь дом, так что перебраться от одного подъезда к другому по чердаку не представляло никакого труда, что и сделал Николай. Выйдя с противоположного конца дома, он свернул за угол, проскочил через несколько проходных дворов и оказался прямо возле машины, стоявшей в воротах огромного кирпичного здания. За рулём сидела Маша.

Николай впрыгнул на заднее сидение, и автомобиль марки Жигули отправился в путь.

— Докладывай, — приказным тоном сказала Маша.

Стихи сорвались с уст Самолётова против его ожидания:

— Глаза причалили к печали…

Когда он произнёс последнюю строку и замолчал, машина резко затормозила на красный свет, и Маша обернувшись сказала ровным голосом:

— Я всё поняла, Коленька, ты влюбился, — и оборотившись опять к дороге и светофору, она продолжила: — Это не есть хорошо, как стало модно говорить.

Но по своему опыту знаю, что сие неизбежно в какие-то моменты, а главное — c этим ничего нельзя сделать. Как биолог, я понимаю прекрасно сущность этого явления, но как женщина принимаю твоё новое состояние с трудом. Не то что согласна, а вынуждена примириться. — Светофор доброжелательно вспыхнул зелёным светом, радостно заурчав, машина плавно понеслась вперёд. — Мне хотелось, я этого не отрицаю, чтобы ты влюбился в меня, и всё вроде бы к тому шло. Мы чудесно ладим с тобой. Я бы и не говорила сейчас о своих чувствах, если бы не твои сегодняшние стихи, написанные, как я понимаю, неожиданно и не мне. Глаза у меня далеко не голубые, а очень даже карие, то есть такого цвета, который не вызвал в твоей душе поэтического отклика. Всё понимаю и поднимаю лапки вверх.

Маша оторвала на секунду руки от руля и тут же услышала нечто вроде замечания:

— Извини, Машенька, я прослушал, что ты сейчас говорила, но, пожалуйста, не отвлекайся от вождения. Улицы Москвы — это серьёзно.

— Вот и поговорили, — изрекла Маша. — Он ничего не слышал, хотя я откровенно признавалась в любви. Чудненько.

Напряжённые городские улицы с бесконечными перекрёстками сменились загородным шоссе. Вскоре автомобиль свернул с трассы и долго петлял по неширокой просёлочной дороге среди лесочков и заброшенных полей пока не въехал в густой ельник и затем взобрался на пологий лесистый холм, на вершине которого внезапно открылась большая поляна. Здесь давным-давно была метеостанция, о чём говорила широкая площадка с сохранившимися маленькими деревянными домиками на курьих ножках, в которых некогда присутствовали приборы для измерения влажности воздуха, определения осадков, направления ветра, температуры и всего того, из чего складывались данные для построения кривых изменения погоды.

На краю поляны стояло небольшое кирпичное сооружение. Здесь располагалась некогда метеорологическая лаборатория научно-исследовательского института, давно приказавшего долго жить по причине отсутствия государственного финансирования. Строить здесь дачу или какое-либо другое сооружение для отдыха не имело смысла из-за отсутствия в окружности нескольких десятков километров приличного водоснабжения и электричества. Поэтому участок был давно продан практически за бесценок какому-то чудаку. С того времени участок внешне почти не изменился. К пейзажу добавились лишь двухметровой высоты металлические прутья, вбитые в землю на одинаковом расстоянии друг от друга по периметру всего участка, да три ряда проводов, натянутые между ними в виде примитивного ограждения. И казалось смешным, что при таком ненадёжном заборе въезд на саму поляну нужно было осуществлять через массивные ворота. На доме с момента прекращения использования его в качестве лаборатории для метеорологических исследований появилась только одна дополнительная антенна, которая специалистам показалась бы несколько странной тем, что напоминала собой устройство как для приёма радио волн, на что указывали проволочные метёлочки и металлические рёбрышки, так и телевизионных каналов, что угадывалось по трём дискам, называемым обычно тарелками спутникового телевидения, но существенно отличающимся своей конструкцией от продающихся в магазинах.

Подкатив машину к Воротам, Маша достала из сумочки небольшое устройство чёрного цвета, умещавшееся свободно в ладони девушки, направила его на ворота и нажала кнопку. Ворота были не совсем обычными. Сначала поднялась средняя узкая часть, открывая отверстие достаточное для прохода лишь для одного человека. Она поднялась на высоту подъехавшего автомобиля.

Затем стали разъезжаться в стороны боковые половинки, остановившие своё движение, как только проём оказался подходящего размера для въезда. Можно было подумать, что ворота сами определяют габариты того, кто собирается через них пройти, и открывают для него минимально необходимый проход.

Миновав линию ворот, Маша резко повернула автомобиль направо на неширокую бетонированную площадку, которая перед ними плавно стала проседать, открывая въезд в хорошо освещённый подземный гараж весьма просторный даже для трёх легковых автомобилей и одного бульдозера, с помощью которого, очевидно, и строилось это сооружение. Съезд, по которому только что опускалась машина, возвратился в своё прежнее положение, не оставив на себе и следа от чьего-либо пребывания.

Достав пакеты с едой из багажника Жигулей, Маша и Николай поднялись по лестнице прямо в дом и направились прежде всего на кухню, где их встретила миловидная пожилая женщина с округлыми формами тела и полным улыбающимся лицом. При виде молодых людей она сразу зачастила словами:

— Ах, вы мои милые, как же я рада вас видеть. Особенно нашего редкого гостя писателя. Ой, а зачем же вы с пакетами? Что я сама с Алёшенькой не съезжу? У вас и так забот полон рот.

А молодые, приветливо обняв тётю Катю, поспешили в гостиную, где из деревянного кресла качалки навстречу поднялся седой, как лунь, с бородой по пояс, но ещё крепкого вида старик.

— Знаю, всё знаю, не рассказывайте, — остановил он хотевших было заговорить Машу и Николая. — Слушал внимательно и полу любовную сцену в дороге и исключительно лирическую семейную встречу в квартире Тани Иволгиной.

Эти слова были не новостью, а простым напоминанием о том, что у Николая в пиджаке был спрятан микроскопический микрофон со столь же миниатюрным передатчиком, позволявшим Тарасу Евлампиевичу Наукину следить за всеми перемещениями Николая на случай необходимости чрезвычайной помощи.

Микрофон был и в машиной машине. Вне наблюдения Николай оказывался очень короткое время, когда находился в спортивном костюме на улице без транспорта.

— Садитесь, — гостеприимно показывая рукой на другие кресла, сказал старик, после тёплых объятий с девушкой и юношей. — О любви пока не будем говорить, поскольку она как тайфун приходит, не спрашивая, и… ту он запнулся, видимо, хотев сказать, что и уходит любовь подобно тайфуну, но решил, что такое продолжение будет не к месту, поэтому сказал другое: — Ты лучше, Николай, скажи мне, что думаешь обо всём этом. Я слышу всё, но не вижу лиц, так что мой анализ может оказаться не полным, а стало быть, и не точным. Кроме того важно, что ты сам думаешь обо всём этом. Так что послушаем сначала тебя, пока Катюша нам готовит ужин.

Николай откинулся спиной на своём кресле-качалке и оно повалилось назад, возвратилось вперёд, стремясь вывалить седока, снова назад, ещё раз вперёд, пока колебания не затихли, давая возможность говорящему спокойно сосредоточиться. Самолётов сложил ладони и задумчиво упёрся пальцами обеих рук в подбородок. Глаза его уставились в потолок, который, как и стены, был обшит деревянными рейками, закреплявшими широкие полосы фанеры. Фанерные листы прятали за собой утепляющую звукоизоляционную набивку. Поэтому в помещении было не только тепло, но и совершенно тихо. Сюда не доносились звуки даже из находящейся по соседству кухни, в которой в это время вероятнее всего гремели кастрюли и шкворчала сковорода.

— Мне кажется, — раздумчиво сказал Николай, — что меня скоро вычислят.

Самое первое моё возвращение домой в полной амуниции до сих пор не даёт покоя генералу Казёнкину. Я, конечно, отбиваюсь спокойно пока, но так же, как мы не предусмотрели пьяного мужика возле самого дома, на которого я мог легко наступить, так же не исключены другие случайности.

— Ты боишься? — прервал рассказчика старик, не глядя на него, и медленно поглаживая бороду.

— Ни единой клеточкой моего организма, — ответил моментально Николай. — Тарас Евлампиевич, не забывайте, что я десантник.

— Извини, пожалуйста. Это я так, чтоб уточнить, — буркнул дед.

— Страха никакого нет, но предусмотреть нужно всякие ситуации.

— С эти мы не спорим, давай дальше.

— Тот факт, что я турнул двух денежных воротил — это капля в море и погоду не сделает. Напугать их удалось. Другие тоже испугаются, но ситуацию в стране это никак не изменит. Олигархи живут не только в Москве. Кроме того, Утинский и Рыжаковский, умчавшись за рубеж, прекрасно будут стричь деньги и оттуда, грея свои откормленные туловища где-нибудь на Канарах, в Греции или Австралии. Не трудно найти их и там, но они не одни в этом мире. Справочники адресов московской элиты у меня есть, добраться до многих я смогу, но что это в сущности даст?

Николай опять качнулся в кресле, в раздумье прикрыв глаза.

— После моего посещения казино играть не перестали, но все теперь пользуются кредитными карточками и чековыми книжками. На столах только фишки. После моего явления в ночном клубе расчёты наличными в дорогих заведениях прекратились. То есть магнаты стараются обходиться без больших наличных сумм в карманах. Но проблема не в этом. Разумеется, я всегда достану нужные деньги в частных банках. Вот если я начну разрушать частную финансовую систему, и люди поймут, что государственную я не трогаю, это может вызвать большой бум.

Тарас Евлампиевич и Маша молча застыли в своих креслах, изредка взглядывая на Николая, который продолжал развивать свою мысль:

— Изменить в корне ситуацию в стране так, чтобы она была в пользу народа, можно только усилиями масс, если они поднимутся во всей стране. А это возможно лишь при наличии чего-то их объединяющего. Проблема сейчас в том, что рабочие, по крайней мере на заводах столицы, получают зарплату выше, чем интеллигенция, и не очень-то хотят расставаться со своим местом и дачей. Толкнуть их на массовые забастовки не очень легко.

Раньше была теория и революционная партия. Сейчас тоже есть партия, но она, как мне кажется, далека от революционности. Крепкой теории, как привести опять к революции, у них, по-моему, тоже нет. Я попытался дать им деньги и намекнуть, что это не последние. Думал, что они загорятся и начнут расширять свою деятельность. А получилось, как вы знаете, с точностью до наоборот: отдали деньги тем, у кого я их отнял. Нет, они пока не потянут народное восстание. Боюсь, что они и не стремятся к нему.

Самолётов замолчал, но ни Наукин, ни Маша не сочли его речь законченной, и он возобновил свои размышления вслух:

— Думаю, что мне нужно организовать нечто вроде шоу на стадионе, куда созвать столичную молодёжь. Можно выступить перед рабочими завода, например, ЗИЛа. Хорошо бы слетать и за пределы Москвы. Скажем, появиться на КамАЗе. Если случится, что такие мои выступления будут поддержаны партией, то ком начнёт катиться и вызовет лавину. Тогда-то и потребуются наши заводы, о которых я бы хотел сейчас услышать от вас. Как дела с вложениями капитала?

Белобородый старик поднялся с кресла:

— Разомну-ка свои косточки ходьбой, — и он начал вышагивать по комнате, говоря на ходу: — Спасибо, Коленька. Ты коротко, но ясно обрисовал ситуацию. Ты, конечно, политик сильнее меня. Каждому своё. Я по части техники, а ты уж наш социальный мозг и исполнитель. Но, я думаю, что ты прав. Маша обрисует нам сейчас, как обстоят дела с детьми и заводами — это её епархия, а меня заинтересовало сейчас то, с чего ты начал.

Остановившись перед креслом Николая и глядя ему прямо в глаза старик сказал:

— То, что тебя могут вычислить, самое опасное, хоть ты и не боишься.

Если по какой-либо причине тебя возьмут, то у нас всё пропало. Никто из нас спецодежду с аппаратурой, подогнанной только на тебя, надеть не сможет. Ни аппаратура, ни ты к ним попасть ни в коем случае не должны. Это мы обговорили с самого начала. Но опасность такая теперь возникает. Тебя ищут, понимая, что в прямой борьбе с тобой они бессильны. Служба безопасности, как я понял уже подключила научные организации. Не сомневаюсь, что десятка два лабораторий уже экспериментируют, пытаясь понять, что я такое изобрёл. Но убеждён, что им ещё долго не додуматься даже до принципа, который я использовал. Тут я не волнуюсь. Но очень важно обезопасить тебя. Может быть, стоит уже прекратить работу в газете и носить постоянно аппаратуру, чтобы тебя никак не могли захватить врасплох?

— Нет, — замахал руками Самолётов, — это ещё рано. Никаких реальных аргументов против меня у них нет и не может пока быть. Одни подозрения. А вас они, наверное, уже ищут. Помните, что мне сказал генерал о встрече с академиком? Тот ведь упоминал, что такое изобретение возможно и предположил ваше авторство.

— Да, это очень важно. Надо продумать запасной вариант. Здесь поле деятельности для меня. Ты об этом не думай. Я уже кое-что делаю в этом направлении. А сейчас пошли-ка ужинать. Я вижу сигнал, — заключил разговор Андрей Андреевич, обратив внимание на замигавшую над дверью зелёную лампочку.

Все направились в столовую комнату.

За ужином обсуждать деловые вопросы было не принято, так что внимание разговора переключилось на обычные темы погоды и мастерства хозяев.

Кроме прекрасно готовившей многочисленные разнообразные блюда тёти Кати в доме жил её муж дядя Лёша, огромного крепкого телосложения мужчина с большими руками, достоинством которых, впрочем, была не их величина, а умение всё делать в доме. Благодаря их стараниям, стены и потолки всех комнат кирпичного здания были обшиты деревом, помещения заполнены деревянной мебелью ручной работы, так что каждый оказавшийся здесь впервые мог сразу ощутить запах свежего леса, его смолистый аромат, что вполне сочеталось с заоконным пейзажем густого ельника. Однако гостей в этот дом не приглашали.

После весёлого ужина, сдобренного бокалами лёгкого вина, учёные (а таким словом можно было бы назвать не только маститого исследователя Тараса Евлампиевича, обременённого степенью доктора наук, и его внучку Машеньку, также успевшую остепениться в кандидаты, но и самого Николая, который, хоть и не писал диссертации, и не выводил никакие формулы, ни физические, ни химические, но являлся настоящим экспериментатором, от мнения которого по поводу того или иного нововведения зависело не так уж мало в работе содружества остепенённых учёных) возвратились в гостиную для продолжения беседы.

Теперь очередь говорить была за Машей. Она устроилась в своё кресло-качалку и, позволив ему раскачиваться в своё и её удовольствие, стала информировать Николая о том, что деньги, перечисленные магнатами на счета нескольких детских домов, о чём их директора были заблаговременно извещены, благополучно поступили, и часть из них была тут же переведена на счета строительных организаций, немедленно приступивших к ремонту и обустройству зданий бывшего завода и прилегающих домов. Все дети разбиты на отряды и активно помогают строителям. Ребята продолжают поступать теперь уже не только из Москвы, но и из других городов. Городские власти смотрят на эту новую деятельность с детьми благосклонно, поскольку на счёт городской управы также была перечислена внушительная сумма денег с указанием в переводе «На городские нужды», что вполне устраивало руководство. Да и мешать детям не было никакого резона.

Через третьи лица Маше удалось найти хороших опытных детских воспитателей, с радостью согласившихся работать в новой детской республике, которая должна была обеспечиваться не только стабильной высокой зарплатой, но и всем необходимым для детей. На бывшем заводе успели даже запустить некоторые станки, на которых теперь работают старшие подростки.

Заброшенный и буквально погибавший район теперь ожил. Детям шьют одежду, обувь, делают мебель, привозят продукты, организовали специальную больницу. Появляется всё больше и больше шефов. Маша ездила туда сама под видом любопытной туристки и видела, что проблемы возникают, но быстро решаются с помощью денег.

— А самое смешное, — сказала в заключение Маша, — ты не поверишь, Коля, — но дети все знают, что республика создана благодаря Зивелеосу. Один мальчик по фотографии в газете нарисовал большой портрет Зивелеоса, который прикреплён на стене дома. А недавно на общем собрании ребят было принято решение назвать эту детскую республику, «Зивелеос». Как тебе это нравится?

Последнее сообщение особенно изумило Николая.

— Так что же ты молчишь? Об этом надо срочно написать.

— Написать то я написала, но решила отдать статью тебе, во-первых, для литературной правки, а, во-вторых, чтобы она не шла от меня, а вроде как присланная по почте от читателя. Ну, естественно, сделала несколько фотографий.

— Это прекрасно! — восхищённо заговорил Николай. — Ведь даже если бы нам больше ничего не удалось, то и это уже не так мало. Устроить жизнь детей, оторвать их от улицы, как когда-то это делали наши деды. Что может быть лучше? После твоего рассказа, Маша, я верю, что скоро наша республика перейдёт на самообеспечение.

— Да, у них у самих такое желание есть.

— Любопытно, — как бы между прочим, сказала Маша, — что там всё время вертятся сотрудники службы безопасности, пытаясь выудить, видел ли кто-нибудь Зивелеоса и как с ним можно связаться. Так что мне пришлось быть особенно осторожной, чтобы не попасться им на глаза.

— Ты уверена, что не попалась? — спросил Николай. — Эти люди не так просты, как ты могла подумать. Если заметили, то, поверь мне, ФСБ может вычислить каждого.

— Надеюсь, во всяком случае, что мне удалось ускользнуть, — неуверенно ответила Маша.

— Надежды юношей питают, — процитировал известную строку Тарас Евлампиевич и напомнил, что пора ехать по домам. — Дело, как говорится, сделано, осталось пожинать плоды, если таковые будут. И к хорошим, и к плохим надо быть готовыми, а потому возвращайтесь осторожно. Будьте очень внимательны.

Голова идёт кругом

У генерала Дотошкина голова шла кругом. Положение в стране вот уже сколько времени не улучшалось ни по каким позициям. Глаза генерала не могли найти такой точки в кабинете, которая бы не вызывала мыслей о чём-нибудь неприятном. Он посмотрел на правую стену — там висела карта страны. Глаза невольно скакнули к южным границам побежали мысли о том, что военные действия идут на Кавказе и в Средней Азии. Выделяемые на них деньги уходят, как в песок, в чьи-то частные карманы, не обеспечивая заметных положительных сдвигов.

Дотошкин недовольно перевёл взгляд на стоявший в углу телевизор и тут же вспомнил, что военные события отходят на второй план при сообщениях об убийствах политиков и бизнесменов, журналистов и предпринимателей, о падениях самолётов и вертолётов, столкновениях судов в море и поездов на железных дорогах, о взрывах на шахтах и забастовках учителей и медиков. Об этом говорили все каналы целый день, захватывая и ночные часы.

Да, часы. Глаза остановились часах, украшавших рабочий стол кабинета.

Часы в золотой оправе с мелодичным звоном были подарены губернатором при посещении одной из губерний по окончании выборов. Ни одни выборы в регионах не проходили без скандалов. В Государственной и городских думах левые боролись с правыми, а правые с левыми, но это никак не влияло на постоянный рост цен.

Генерал досадливо глянул налево. Там висел государственный трёхцветный флаг. Не так давно здесь было красное знамя. Дотошкин входил в те времена в этот кабинет с большим почтением, будучи ещё маленьким подчинённым.

Что и говорить, знамя вызывало уважение. Сколько же было борьбы за то, чтобы изменить его государственную окраску. Президент теперь доволен. Ну и что? Чтобы оправдать эту свою политику он, президент страны, время от времени радостно сообщает утомлённому народу об очередном повышении пенсий, вызывая бурю восторга у средств массовой информации, особенно в названиях которых есть слово «Вралька». Но не из уст президента исходят потом сообщения о повышении тарифов на телефоны, без которых не могут обойтись многие пенсионеры, увеличения стоимости жилья, оплаты за электричество и другие коммунальные услуги. Это объявляют потихоньку, чтобы не так было заметно снижение общего уровня жизни населения, в том числе и пенсионеров.

Нет, это была не самая интересная тема для размышлений. Генерал уставился в окно. Но оно не было окном в Европу, которое некогда прорубил Пётр Первый. Умный был человек. Хотел тогда, да и сумел, взять из Европы всё полезное для России, чтобы сделать её сильной державой. А теперь? Международный бизнес продолжает стремиться в Россию со своими товарами и деньгами, но только ради дополнительных прибылей в свои страны и приобретения дешёвого сырья. Тысячи зарубежных журналистов, специалистов, консультантов по различным вопросам и просто непонятных любопытствующих туристов шныряют по всей стране под предлогом оказания помощи впадающему в нищенство государству и интересуются такими вопросами, за каждый из которых в прежние давние времена их бы в лучшем случае выслали в ту же секунду за океан, а в худшем упекли бы за решётку на долгие годы.

В отчаянии от таких тяжких мыслей взгляд генерала устремился вверх и остановился на замечательной люстре с хрустальными подвесками. Секретарша недавно рассказала, что сам Рыжаковский помогал распаковывать свой подарок, когда здесь командовал генерал Казёнкин. Где сейчас этот Рыжаковский? Небось в лучших отелях Европы остывает от испуга, который нагнал на него Зивелеос? Или упал в свой особняк на побережье Адриатики? Да, вот так Зивелеос! Ну и Рыжаковский хорош! Половину компаний отрасли захапал в свои руки. Мечтает оттяпать у государства и другую половину. Так он и всю страну потом захочет прибрать к рукам. Никакая служба безопасности не устоит против такого напора. А тут этот Зивелеос. Многим он может попортить нервы. Что же предпринять?

У генерала Дотошкина была такая привычка: когда проблемы одолевали со всех сторон, так, что не знаешь, за какую хвататься в первую очередь, а за какую во вторую и тем более в третью, он не брался ни за одну из проблем. Садился, как сейчас, и думал вообще обо всём. Тогда проблемы сами собой решались как-то, хорошо или плохо — не важно. Если решались удачно, можно было подумать о наградах и поощрениях, если неудачно — принимались немедленно решения к наказанию виновных и составлению плана мероприятий по выработке программы оптимизации действий, направленных на безусловное выполнение поставленных перед руководством задач, связанных с успешным решением возникшей проблемы.

Однако долго оставаться в состоянии подобных размышлений обычно не удавалось. Каждый раз они прерывались срочным сообщением или телефонным звонком, которые и заставляли действовать в полученном направлении.

Вот и сейчас зазвонила вертушка президента.

— Сергей! Ты долго думаешь прятать меня в подполье от своего Зивулоса?

— Зивелеоса, — автоматически услужливо поправил президента генерал и добавил, пытаясь перевести всё в шутку: — но у вас же не такое подполье, как было у Ленина? Ваш шалаш со всеми удобствами.

— Ты что?! — взревела трубка в ответ. — Не успел усесться в кресло, как оно тебе надоело?

— Ну, что вы? Я же пошутил, — испугался генерал и тут же стал исправлять положение: — Я как раз хотел предложить — может вам слетать куда-нибудь на недельку, например, в Америку? А мы пока…

Он не договорил, услышав саркастическое:

— Об этом я и без сопливых догадался и уже дал распоряжение. Потому и звоню. Не могу же я скрываться от мира. Подумают, что уже умер. Так что полечу, но если к моему возвращению этот твой Зувлос ещё будет портить комуто нервы, то последуешь за твоим приятелем на пенсию. Всё. И чтоб ни одного журналиста во время проводов. Пусть узнают о вылете, когда я буду уже в самолёте за границей.

Трубка сердито щёлкнула и замолчала. Дотошкин понял, что теперь до возвращения президента из всех государственных проблем для него будет только одна — Зивелеос. Он нажал кнопку секретарши:

— Казёнкина ко мне!

Кабинет предшественника находился почти рядом, так что он вошёл буквально через минуту.

— Ну что будем делать, Алексей Фомич? — с места в карьер начал Дотошкин. — Президент вне себя. Какие новости? Пора принимать решительные меры.

— Понимаю, Сергей Сергеевич. Собирался с докладом, но вы опередили.

Есть кое какие соображения.

Казёнкин сел за стол и начал излагать результаты своей работы.

— Прежде всего, хочу получить ваше добро на крайние меры, которые предлагаю применить в случае появления где-либо Зивелеоса. Предлагаю держать при управлении специальную команду дегазаторов, снабжённых противогазами и распылителями, а так же взрывными пакетами с отравляющим веществом. Они должны дежурить круглосуточно посменно и быть готовыми быстрее скорой помощи и милиции оказаться там, откуда поступит сигнал о появлении этого супермена. В их задачу будет входить только одно — максимально приблизиться к Зивелеосу и усыпить его или отравить газами. Поскольку нам известно, что пули его не берут, единственное доступное средство — это воздух.

— А если там будут ещё люди? Как тогда с ними?

— Ну что делать? На войне без жертв не бывает. Но мы всех отвезём сразу же в больницы.

— Так, это уже кое-что, — одобрительно произнёс Дотошкин. — Не медлите с подбором команды, но должна быть стопроцентная секретность и надёжность.

— Разумеется.

— Это один вариант. Ну а если он не появится ни сегодня, ни завтра, ни через месяц, как в прошлый раз? Будем ждать что ли? Вы ищете ниточки к нему?

— Да, это следующий вопрос, о чём я хотел сказать. Только что у меня были два телохранителя Утинского. Они ходили к Иволгиной домой, чтобы уговорить не поднимать шум по поводу того, что их приятели будто бы хотели её изнасиловать. По человечески хотели рассказать ей, что не в её интересах заводить судебную тяжбу, которую она всё равно не выиграет.

— А она упирается?

— Дело, оказывается, несколько осложнилось из-за того, что она хорошая певица.

— Ну и что? Мало ли певиц у нас? Голосом процесс не выиграешь.

— Всё так, но говорят, что голос у неё уникальный, но после этого случая в машине, она испугалась и теперь не может петь, почему почитатели её таланта и заставляют её наказать обидчиков.

— Понятно. Ну и что, эти парни не смогли её уговорить?

— Может быть, они бы и уговорили, но тут в её квартире неожиданно появился журналист Самолётов, который пошёл к ней прямо из моего кабинета.

— Вы знали об этом и не могли остановить?

— Знать-то я знал о его желании пойти к ней, но мне не было известно, что в это же время там были эти парни.

— Так он им помешал что ли?

— Более чем. Он их избил.

— Кого? — не поверил Дотошкин. — Телохранителей Утинского? Да у него же особая команда.

— Совершенно верно. Однако журналист наш, как мне известно, бывший десантник и, очевидно, прекрасно владеет видами рукопашного боя, но…

Генерал Казёнкин сделал паузу.

— Что но? Не тяни резину, — не выдержал Дотошкин.

— Возможно дело не в его личных качествах. Суть вот в чём. Как рассказывают эти парни, Самолётов уложил их чрезвычайно ловко, заставив потерять сознание. Когда же один из них стал приходить в себя, но ещё не мог подняться, он услыхал, как эта девица Иволгина стала говорить Самолётову, что узнала в нём Зивелеоса.

Казёнкин опять замолчал, но потрясённый услышанным Дотошкин, тоже не говорил ни слова, глядя на своего коллегу широко раскрытыми изумлёнными глазами.

— И я подумал, — продолжил, наконец, Казёнкин, — что, может, потому Самолётов и уложил наших парней с одного удара, что это был Зивелеос. Сами ребята тоже так думают. Они уверяют, что никакой десантник не мог бы их двоих уложить так быстро.

— Но он же не похож на Зивелеоса, — усомнился Дотошкин. — И вы же занимались им, и у него было алиби?

— На сто процентов он мне ничего не доказал до сих пор. В то же время всякое происшествие с Зивелеосом как-то выходит на Самолётова. Мне кажется, его нужно брать. Ну, если и ошибёмся, так не велика проблема потом выпустить и извиниться, а упустим, может быть хуже.

Дотошкин задумался. Он любил всё раскладывать по полочкам и гарантировать успех своим решениям. Ошибочный арест нашумевшего уже журналиста его пугал, но и факты в изложении Казёнкина выглядели весьма убедительными. Но он не спешил.

— Стало быть, девушка узнала Зивелеоса? А что он ответил на это? Сказал, чтобы она никому не говорила или что?

— Не совсем так. Один из парней вообще ничего не слышал, а другой говорит, что Самолётов ничего не отрицал, а намекнул девушке, что она должна его называть Николаем.

— Ага, намекнул?

— Так говорит свидетель, который был ещё в состоянии прихода в себя. Потом Зивелеос поднял его и вытолкнул из квартиры.

— Зивелеос?

— Тьфу чёрт! — выругался Казёнкин. — Оговорился. Само сорвалось. Самолётов, конечно. Он поднял обоих парней и выдворил за дверь.

— Так, — решил резюмировать Дотошкин, — можно, конечно, и арестовать Самолётова. Тут в таком случае нужна будет, вероятно, эта группа в противогазах. Кстати, арест можно выполнить в виде учений гражданской обороны по противохимической защите города. А можно и пару дней подождать, установив за ним наблюдение.

— Наблюдение мною установлено давно. Я пока его не снимал.

— Каков результат?

— Откровенно говоря, пока ничего не замечали.

— Надо усилить наблюдение. И посмотреть за девушкой. Вдруг он опять к ней придёт. Если нам не удастся арестовать его, что я не исключаю, то можно попробовать использовать отравление или снотворные препараты. Для этого мы должны знать, где он покупает продукты, где постоянно питается, что ест. Словом изучите всё.

— А может лучше всё-таки арестовать и дело с концом? — предложил Казёнкин.

— Может и лучше, — согласился Дотошкин. — Подумаем. Плохо, что мы до сих пор не знаем, где находится этот учёный Наукин. Что у нас за система с паспортами сегодня? Человек выписался из своей квартиры, продал её, и никто не знает, куда он уехал. Кто говорит, что подался за границу, кто считает, что он уже умер давно. Но пенсию ему переводят на сберкнижку, откуда деньги снимает его двоюродная сестра по доверенности. Её нашли, но она не знает, где брат. Пообещала сообщить, когда он объявится.

— Да, паспортная система тоже расстроилась. Раньше легче было найти любого, — согласился Казёнкин.

— Слушай, Алексей Фомич, — вдруг вспомнил Дотошкин, — а что с этой подругой Самолётова? Мы так и не знаем, где она живёт и как её фамилия. Надо спросить конкретно без обиняков. Теперь дело серьёзно выходит на этого Самолётова. Полковник Глупый мне доложил, что в этом новом детском городке, который строится с благословения Зивелеоса, видели какую-то девушку, интересовавшуюся жизнью детей. Корреспондентов пока удавалось отшить, а эта, правда, не говорила, что она от СМИ, но похоже, что так. Хотели с нею поговорить, но она неожиданно ускользнула от людей полковника. Может, это та же, что помогает Самолётову и та же, что звонила Пригорову о том, что Зивелеос будет возле его дома? Тут многое может сойтись. Займитесь-ка ею плотно.

Охота началась

В каждой охоте участвуют всегда две стороны, как ни крути. Если есть охотник, обязательно есть и тот, на кого он охотится. И вечная интрига охоты в том, что обе стороны хотят выиграть в этой схватке. Заяц, конечно, хочет уйти от лисы, потому и петляет. Лиса очень хочет обмануть человека, потому и заметает свой след хвостом. Человек пускает собаку на зверя, тот убегает от неё и попадает на хитрого охотника. Но это схема, а в жизни всё гораздо сложнее.

Кому-то мешает дождь, кому-то снег, а кому-то длинные уши. Но принцип «кто кого» остаётся всегда. Потому охоту во многих странах называют игрой. Только игра эта без правил, ибо единственной ставкой её является жизнь.

Майор Скориков подъезжая к улице Тихой, остановил машину за углом у самого дома, в котором проживал Самолётов, но с той стороны, которая не видна была из окна его квартиры. Сегодня он был одет в штатское, чтобы не привлекать к себе внимание. Выйдя из машины, в которой остались сидеть трое дюжих молодцов, майор вышел на Тихую и проследовал к другому концу дома, где как бы считая ворон или ловя блох, прогуливался наблюдатель. При виде приближающегося начальника он не вытянулся в струнку, зная, что так делать не полагается при выполнении секретной слежения, но взглядом в глаза, можно сказать, отсалютовал руководству.

Офицер в штатском прошёл мимо, будто и не заметил человека, но быстро обронил вопрос:

— Где объект?

Наблюдатель, одетый в некричащего цвета серый свитер и популярные в народе джинсы, сделал как бы невзначай поворот на месте, тихо ответив:

— Он дома. Не выходил.

Сумерки осенью наступают значительно раньше, чем в начале лета, но это не имело большого значения в данном случае, поскольку улицы Москвы почти повсеместно хорошо освещены. И хоть улица эта носила название Тихая, таковой по значению она вероятнее всего была в старо давние времена, когда этот район ещё не входил в черту столичного города. Теперь же по ней время от времени проносились машины и не реже ходили пешеходы, некоторые из которых могли вдруг расхохотаться ни с того ни с сего или даже запеть, что не способствовало тишине улицы.

Майор Скориков отошёл от своего сотрудника-наблюдателя и остановился возле киоска типа газетного, кои раньше торговали именно газетами, а теперь покупатели могли найти в нём пищу не только для ума, но и для желудка, а так же множество всякой всячины, порой, совершенно неожиданной для столь небольшого торгового заведения. Однако в этот час киоск вообще был закрыт, а майор оказался рядом совершенно машинально, раздумывая над планом дальнейших действий.

В это самое время машина машина (в первом повторяющемся затем слове ударение на первый слог) остановилась за два квартала от этой самой улицы Тихой. Николай собрался было выйти, но какое-то предчувствие остановило его, и он предложил Маше:

— Знаешь что? Давай-ка проедем по моей улице на всякий случай. Сделаем быстрый кружок. Я гляну, всё ли в порядке.

Они въехали на улицу, и Николай сразу заметил за углом своего дома легковой автомобиль с синим колпачком на крыше и опознавательными знаками службы безопасности. Не останавливаясь, Маша вела машину до конца улицы. Заметил Самолётов и наблюдателя, который стоял и утром. На майора он не обратил внимания, поскольку и не предполагал его присутствия в гражданском костюме. Да ведь и ехали они по улице не как на экскурсии, а нормальной скоростью обычно проносящегося по улице транспорта.

— Дед нас слышит, — начал свои рассуждения Самолётов, — пока Маша одолевала уличные повороты, чтобы вернуться на прежнее место, где собирался выйти Николай. — У дома стоит милиция. Возможно, что неспроста. Допускаю, что кто-нибудь может оказаться у двери квартиры. Значит, через чердак мне возвращаться не очень хорошо. Такая неожиданность возбудит ещё больше их подозрение.

— А ты появись обычным способом, — предложила Маша. — Мало ли куда ты мог ходить в спортивном виде? Или, если хочешь, поехали ко мне. Они же до сих пор не знают, где я живу.

— Можно и так, но, думаю, что тебе лучше пока вернуться на дачу тётушки. Вероятнее всего, тебя тоже скоро вычислят, если видели, как ты интересовалась детским городком. У нас умеют находить по портретному описанию. В этом случае всё опять потянется ко мне. Так что посиди пока вне города. Но завтра, как договорились.

— Может, мне посидеть пока в машине на всякий случай? — обеспокоено спросила Маша. — Вдруг тебя заберут?

— Ну и что ты тогда сделаешь? Налетишь на них своим жигулёнком и раздавишь? — засмеялся Николай. — Нет. Против меня никаких доказательств не может быть пока. А мне ещё статью завтра надо отдать в редакцию, которую, кстати, не написал. Так что пойду.

Выходя из машины, Самолётов напомнил своей подруге:

— Не забудь, Машенька, что послезавтра пятница. Я беру творческий день, и как договорились. Так что до этого в городе ни ногой, очень прошу.

— Да уж не просплю, не волнуйся.

Самолётов скорым взглядом окинул улицу и быстрым спортивным шагом направился в проходной двор. Машина машина (во втором слове ударение на второй слог, а в первом на первый) тут же покатилась вперёд.

Майор Скориков был в бешенстве и едва сдерживался, чтобы не раскричаться на всю улицу, когда вновь подходил к наблюдавшему за домом сотруднику.

— Вы как следили, чёрт вас возьми?! Я только что поднялся в квартиру, но на звонок никто не отвечает. Не умер же он там?

— Клянусь, он не выходил отсюда, товарищ майор, — перепугался сотрудник. — Я никак не мог пропустить. Даже крышу всё время держу в поле зрения на всякий случай.

— Крышу, — передразнил майор, — а за каким подъездом наблюдаете?

— Вообще-то за первым, как приказано.

— Боюсь, мы тут прошляпили все, — уже почти виноватым тоном сказал майор. — Оказывается, по всему дому проходит единый чердак. Очень просто из одного подъезда попасть в другой по верху, и вы ничего не заметите. Как это мне не пришло раньше в голову? Только что проверил, а надо было раньше сообразить. Конечно, этого Самолётова и близко нет, хоть свет и горит в его квартире.

И вдруг майор напрягся и зашипел:

— Т-с-с, кажется, это он вывернул только что из-за угла. Не оборачиваться! Уходите, уходите от меня!

— Слушсь! — коротко и тихо прозвучало в ответ.

Сотрудник начал удаляться, когда услыхал вдогонку еле слышимое:

— Дежурство не прекращать, пока не дам отбой!

— Есть! — хотелось чётко сказать сотруднику, но он вовремя сдержал себя, понимая, что объект может оказаться близко и за служивую готовность можно не только получить порядочную взбучку, но и потерять должность или звание. Под горячую руку чего только не произойдёт?

Проходные дворы вывели Самолётова как раз к машине службы безопасности. Проходя мимо неё, Николай ожидал, что будет окликнут, однако этого не случилось. Его рассмешила мысль о том, что в шикарном автомобиле иностранной марки, укрывшись затемнёнными стёклами, сидит майор Скориков или даже генерал Казёнкин, и ни тому, ни другому, не интересно было увидеть неожиданное появление журналиста из-за спины. Если, правда, машина пришла по его душу.

Выйдя на свою улицу Тихую, Николай глянул вперёд и, поскольку в относительно позднее время улица уже не была столь запружена народом, то ему сразу бросились в глаза две фигуры на другой стороне дороги. Узнать он их не узнал и спокойно направился к своему подъезду. Один из тех двоих стал переходить улицу и вдруг, проявляя восторг от неожиданной встречи, громко воскликнул:

— Ба! На ловца и зверь бежит! Николай Степанович собственной персоной. Добрый вечер! — и протянув руку для приветствия, — добавил: — а я тут со своим обычным объездом оказался, да думаю, заглянуть что ли к братужурналисту на чашечку кофе по дороге, а его и близко нет.

Самолётов пожал руку майора, и, остановившись, как ни в чём ни бывало, подыграл офицеру:

— Как же нет, когда вот он я? Как раз вовремя, раз вы не успели уехать. Так что прошу ко мне на чашечку кофе или ещё чего-нибудь.

— Нет, я пошутил, — начал отказываться, — Скориков, — Без приглашения в гости не ходят.

— Так я вас приглашаю.

— Потому что я напросился? Это не совсем удобно.

У Самолётова чуть не сорвалась с языка фраза «Не удобно на гвоздях сидеть, так как форму можно испортить», но удержался от соблазна грубить военному, который может не понять шутку, поэтому сказал вполне пристойно:

— До этого вы бывали у меня действительно без приглашения, так что будем считать, что сегодня вы на самом деле мой гость.

У майора скользнуло в голове сомнение относительно слов «будем считать», но он решил не развивать дальше эту мысль, а высказал, наконец, согласие, и оба повстречавшихся на улице как друзья направились к подъезду.

Из подъезда навстречу им вышла немолодая женщина с ведром полным мусора в руке. Дом был старой постройки, потому не имел лифта и уж тем более мусоропровода. Контейнер для мусора стоял в простенке между домами.

— Коленька?! — удивлённо воскликнула она при виде Самолётова. — Я думала ты дома.

— Здрасьте, тётя Дуся, — ответил Николай, делая жест рукой майору, предлагая ему пройти вперёд и поясняя, — Это моя соседка с третьего этажа.

— А почему вы решили, что он дома? — поинтересовался майор, остановившись.

— Так только что ж наверху дверь квартиры хлопнула, пока я свою запирала.

— Может, это на четвёртом этаже? — продолжал спрашивать майор.

— Да, нет, товарищ, не знаю как вас по батюшке. На четвёртом все давно спят. Они с заходом солнца привыкли ложиться. Да и что же я не отличу, чья дверь как скрипит и хлопает? За столько лет, милай, что я тут живу, все пять дверей столько наслушалась, что ни в жисть не перепутаю.

— А не ошиблись, тётя Дуся? — решил всё же уточнить Самолётов. — У меня-то никого нет дома.

— Ну и ладно, коли нет никого. А только дверь хлопнула. Я ещё подумала, что ты тоже с ведёрком своим гулял до меня. Так ты поди, погляди. Не вор ли ненароком к тебе?

Николай и майор посмотрели друг на друга как бы спрашивая, что бы такое это могло быть и что делать. Ход мыслей каждого был совершенно разным.

Майор подумал, что не будь рядом с ним журналиста, он предположил бы, что Самолётов пробрался домой по чердаку, но молодой человек стоял перед глазами. Кого ещё могла интересовать квартира явно не богатого холостяка, стало загадкой. Сотрудники службы безопасности находились в машине и один на противоположной стороне улицы. Наверху никого не ставили. Кто мог оказаться на пятом этаже сейчас, когда всего несколько минут назад майор лично был у двери квартиры Самолётова и прошёлся даже по тёмному чердаку, никого не заметив. Единственное предположение, которое могло быть угадано во взгляде майора на Самолётова, не пришёл ли сам Зивелеос для очередной встречи со своим помощником. Ответ на этот вопрос и хотел увидеть майор Скориков в глазах журналиста.

Что же до мыслей Самолётова, то они шли в другом направлении, хотя и примерно по той же схеме, что у майора. Николай подумал, что не будь здесь рядом майора, то можно было бы с уверенностью сказать, что это он или его люди вошли в квартиру в ожидании хозяина. Однако майор стоял рядом. Стало быть, это его сотрудники могли зайти, и майор знает об этом. Но тогда почему он сам стал расспрашивать соседку? Не игра ли это опытного милицейского сыщика? Подтверждение этой мысли ему и хотелось увидеть в глазах майора.

Посмотрев друг на друга таким образом, но не увидев ответы на свои не заданные вопросы, оба мужчины, не сговариваясь, начали спешно подниматься наверх, имея в виду последние слова соседки, брошенные ею уже издали, удаляясь с ведром: «Я сейчас мусор высыплю и подскочу. Если надо в милицию позвонить, это я мигом».

Перескакивая через две ступеньки, как и Самолётов, майор Скориков, тоже прекрасно тренированный физически, на прошептал громко на площадке третьего этажа:

— Стойте!

Самолётов остановился.

— Дело может быть серьёзным. Давайте сначала зайду я.

— Не согласен, товарищ майор, — с уверенностью в голосе возразил Николай, подумав, что майор хочет первым увидеть своих сотрудников и о чём-то договориться. — Лучше я войду в свою квартиру, как будто мы ничего не знаем, но я не запру дверь, и вы войдёте, как только сочтёте необходимым, или же я вас позову.

У майора мелькнула мысль о том, что Самолётов может увидеть Зивелеоса и предложить ему срочно вылететь в окно, чтобы опять никто его не увидел в доме, однако вспомнил, что, во-первых, за домом продолжает наблюдать его сотрудник, и теперь особенно внимательно после входа в дом начальника, так что он не упустит вылета Зивелеоса. А во-вторых, решил майор, он постарается сразу войти за журналистом, чтобы всё-таки успеть застать его врасплох. В том, что сам Самолётов и есть Зивелеос, теперь возникли сильные сомнения. Подозреваемый совсем недавно парень вблизи казался совсем простым человеком.

— Ладно, идите первым, — согласился майор, и они побежали, опять перескакивая через две ступеньки.

У двери Самолётов глянул на замок. Он был обыкновенный английский, каких миллионы в квартирах москвичей и значительно больше по всему миру.

Открыть такое устройство профессионалу — как говорится, плёвое дело. Так что задумываться не стоило, и Николай, вставив свой ключ, открыл дверь и вошёл в прихожую. В ту же секунду сильный удар по голове свалил его с ног.

Волнуется не только милиция

Первое появление Зивелеоса взволновало общественность, но всего лишь на уровне сенсации какого-то необычного фокуса. И то, что почти месяц потом о нём не было ни слуха, ни духа, хоть и не заставило людей полностью забыть о необыкновенном чуде, но и не разжигало страсти, не вызывало ни у кого животного страха. Троллейбусы продолжали бегать, привязанными к проводам, трамваи звенели упреждающими сигналами на поворотах и спусках, боясь поскользнуться на рельсах, банкиры метали купюры в счётных аппаратах, от радости расползаясь животами из-под рубах, дети играли в киллеров, учителя бастовали, требуя выплатить годовую зарплату, парламентарии заседали. Всё продолжало идти своим путём.

Но после появления Зивелеоса в ночном клубе и затем на улице столицы, все взволновались не на шутку. Трамваи и троллейбусы гудели небылицами о супермене, помогающем униженным и оскорблённым. Рассказы были один другого страшней и невероятней, переходя из проводного транспорта на рельсовый, просто колёсный наземный и уж, разумеется, в подземный. Разговоры с интонациями испуга или надежд расползались по городу, отскакивая от луж на автобусных остановках и от стен на станциях метро.

Детские игры в жертв и убийц быстро сменились игрой в Зивелеоса, когда тот или иной мальчишка выскакивал из-за угла, спрыгивал со стены или неожиданно разворачивался на площадке перед своими товарищами и, расставив пошире ноги, вдруг кричал грозно: «Я Зивелеос» и размахивал руками, сбивая воображаемых врагов и требуя отдать все сокровища в пользу беззащитных девочек.

Впрочем детские шалости не могли сравниться со взрослыми.

В каждом городе, большом или маленьком, а в столице уж всенепременно, есть своя мафия со своей собственной хорошо организованной административной иерархической структурой, со своей армией, своими финансами и так далее. Но из этого нельзя сделать вывод о том, что вы можете придти в какоенибудь заведение и увидеть на дверях солидного кабинета табличку с надписью «Глава мафии города Москвы и Московской области». Нет, такого вы ни в коем случае не увидите. И письмо с жалобой на имя главы мафии вы тоже не сможете послать, поскольку не знаете адреса. В административной структуре мафии нет бюрократического аппарата, который бы занимался регистрацией писем от трудящихся и направлением их для рассмотрения по многочисленным инстанциям. С одной стороны это вроде бы положительный факт, поскольку позволяет сократить административные расходы, а с другой стороны, как же осуществлять ответы на запросы трудящихся? Ах, да они же с такой категорией людей дел практически не имеют.

Вместе с тем, у главы мафии, его заместителей, помощников и других членов семьи, а так правильнее, с их точки зрения, называется эта организация, кабинеты безусловно есть, каждый из которых обязательно снабжён табличкой с указанием важной фамилии, имени и отчества. Только вместо слов «Глава мафии» там обычно красуются другие должности, типа «Президент корпорации», «Генеральный директор предприятия без ограниченной ответственности», «Управляющий международного коммерческого банка», «Председатель совета директоров акционерного общества» и другие не менее завидные и ещё более доходные руководящие должности. И совсем немногие лица, то есть самый ограниченный их круг, были осведомлены об истинном положении того или иного официального руководителя в неофициальной, но более могущественной иерархии мафиозной семьи.

Именно эти организационные структуры, давно установившие для себя демократические свободы в вопросах увеличения собственного капитала и уверовавшие наконец в незыблемости с таким трудом приобретенного положения дел в стране, вдруг почувствовали после нового сенсационного появления Зивелеоса, что это не чья-то глупая шутка, а нечто гораздо серьёзнее, что может поколебать или даже совсем расстроить их благополучие, с которым они никогда не согласились бы добровольно расстаться. Они поняли, что Зивелеос — это не парламентская партия, которую легко и заболтать, и забаллотировать, и попросту надурить, а то и даже, чего уж скрывать, подкупить как-то. Этот, как говорил учёный, феномен, кажется, не собирался ни идти с кем-то на переговоры, ни, что главное, делиться с кем-нибудь, как принято у сильных мира сего.

Хочешь быть сильным, делись с себе подобными — таков принцип настоящего грабителя. А тут делёж оказался налицо, но такой, который мафию совершенно не устраивал. По мнению руководства всемогущей семьи, основная денежная масса должна была оставаться в её руках для поддержания собственной власти, а не попадать в порядке равноправного распределения к несчастным рядовым трудящимся, которые всё равно не знают настоящую цену деньгам и растранжирят их на какие-то свои глупые мизерные интересы.

У мафии есть и своя разведка. Она донесла уже главе московского центра об ограблении Рыжаковского и Утинского, о том, что их деньги пошли на обыкновенные детские дома, которые спокойно их прикарманили и пустили на строительство.

Первая мысль у мафии была отобрать деньги, но вспомнили о Зивелеосе.

Его все боялись. Мафии стало известно быстрее, чем милиции, о том, что дети потому все охотно отправились из Москвы в неизвестное для них место, что им сообщалось слово-пароль, которым было имя «Зивелеос», и беспризорные подростки отправлялись в лес, как на военную игру. Замысел оказался беспроигрышным. Все дети любят играть.

Мафия собирала свои данные о Зивелеосе и обо всех, кто имел к нему хоть какое-то отношение. Они не торопились с действиями, поскольку хорошо были осведомлены о том, что дело о сверх человеке поручено службе безопасности. Оповещена была мафия и об основных предпринимаемых службой мерах. В тот же день узнала мафия о том, что телохранители Утинского оказались избитыми журналистом Самолётовым. Собственно они, эти телохранители, доложили о такой неприятности сначала мафии, а потом уж службе безопасности, что и естественно при существующем раскладе сил.

Так что разговор в кабинете одного из отцов семейства состоялся следующий. Как и полагается, имена ни отца, ни членов семьи не упоминаются в хронике в целях конспирации, без которой не может жить государственная мафия, то есть мафия государства. Историки поправят, как правильнее.

— Это переходит все границы! — возмутился отец. — Я могу, в конце концов, увидеть этого журналиста? Что он там себе позволяет? Сегодня же доставить ко мне! Ишь, женский заступник нашёлся.

— Папа, он будет у тебя сегодня. Но если что, можно ликвидировать?

— Ты что идиот?! Я тебя тогда самого к праотцам отправлю. Взять тихо в квартире и доставить как хрустальную вазу. Он, конечно, не Зивелеос. Не бойтесь. Но как-то с ним связан, наверное. Он или кто-то из их газеты. Пока непонятно. Утинский пытался уговорить Зивелеоса перейти в наш лагерь. Не удалось. Но я уверен, что это временно. Попробуем поговорить сначала с этим журналистом. Ему деньги не помешают.

— А если откажется?

— Я сделаю ему такое предложение, от которого никто не сможет отказаться. Но, повторяю, ни один волос с него не должен упасть. Пошлите пару толковых парней. Случайность сегодняшняя не может повториться. Теперь вы знаете, что он мастерски владеет приёмами, так что не оплошайте.

— А что вы думаете, папа, по поводу Тани Иволгиной? Она теперь, получив такого защитника, не заберёт заявление из суда.

— Ну и ей же хуже. Я уже говорил с судьёй, что ведёт это дело. В субботу состоится слушание при минимальном составе. Не будем затягивать. Примут решение о том, что она сама виновата. А там пусть прыгает, как хочет. Не трогайте её больше.

После наступления темноты двое бритоголовых, оба одетые в кожаные куртки, под которыми специалисты могли угадать бронежилеты, подъехали на голубой «вольво» к Тихой улице и остановились с противоположной стороны от того угла, у которого стояла машина службы безопасности. Они вышли из машины и прошли в первый подъезд как раз в тот момент, когда только что вышедший из него майор Скориков раздражённо разговаривал со своим подчинённым. Оба не заметили появления двоих у подъезда. А те спокойно поднялись на пятый этаж и позвонили несколько раз в дверь квартиры Самолётова. Догадавшись, что дома никого нет, они посовещались, поднялись к чердаку, чтобы оказаться подальше от квартир, и позвонили шефу по мобильному телефону. Тот приказал войти в квартиру и сидеть, сколько придётся до прихода журналиста. Так они и сделали.

Не испытав никаких трудностей с открытием английского замка, двое вошли в квартиру. В этот момент и вышла соседка с третьего этажа, успевшая услышать щелчок закрывшейся двери.

В комнате горел свет. Двое хотели было его выключить, но сообразили, что хозяин может обратить на это внимание при подходе. Осмотревшись, они хотели подойти к окну, но опять же сообразили, что с улицы в освещённом окне их могут заметить. Парни были посланы сообразительные. Не успели они рассмотреть всё, как хотелось, как послышался звук быстрых шагов и затем вставлявшегося в замок ключа. Один из бритоголовых тут же подскочил к двери, занёс над головой короткую резиновую дубинку и как только журналист вошёл, ударил ею по голове.

Молодой человек упал без звука. Двое быстро схватили его за руки, за ноги и понесли на диван. Положив неподвижное тело, они повернулись, чтобы пойти и запереть дверь, но оттуда уже смотрело на них дуло пистолета.

— На пол оба! — заревел майор Скориков. — Лицом вниз! Руки за голову! Ноги врозь!

Оба бритоголовых, не ожидавшие такого поворота дела, при виде человека в штатском с пистолетом в одной руке и милицейской рацией в другой подчинились приказам, а майор уже распоряжался в рацию более спокойным, но напряжённым голосом:

— Берёза! Я третий. Немедленно ко мне! Я на пятом этаже.

Через три минуты сотрудники, утомлённые ожиданием в машине, ворвались в квартиру. Ещё через тридцать секунд бритоголовые были обезоружены, руки схвачены за спиной наручниками.

Пришедший в себя Самолётов смотрел непонимающими глазами на происходящее.

— Вот такая неожиданность, Николай Степанович — сказал весёлым голосом майор. — Хотели попить кофе, а тут киллеры или чёрт знает кто. Разберёмся. Вы уж теперь отдыхайте, а мне придётся с этими разбираться. Завтра созвонимся.

Мотор, вращающий события, пошёл вразнос

Как только майор с непрошеными гостями в сопровождении сотрудников службы безопасности покинул квартиру Самолётова, Николай подошёл к стулу, на котором висел костюм с незамечаемым никем передающим устройством и потирая время от времени всё ещё болевшую от удара голову, начал переодеваться говоря почти в самый микрофон:

— Тарас Евлампиевич, вы, надеюсь всё слышали, но не волнуйтесь, я в порядке. Однако полагаю, что оставаться здесь небезопасно. Не знаю, кого это дёрнуло приехать по мою душу, но это значит, что могут найтись и другие желающие. Наверное, надо, чтобы подружка заехала за мной как обычно.

Журналист говорил коротко. Хотя частота, на которой работал передатчик, имела свои специфические характеристики, чрезвычайно трудные для разгадывания любому непосвящённому специалисту, но осторожность никогда не считалась вредной. Профессор Наукин прекрасно понял, что требуется позвонить срочно Маше и попросить приехать на прежнее место, сообщив о прибытии по мобильному телефону.

А Самолётов продолжал торопить события. Набрал домашний номер телефона главного редактора:

— Семён Иванович, добрый вечер! Самолётов звонит.

— Ну, добрый, так добрый, если ты так считаешь. — Добродушно шутя, приветствовал его редактор. — Есть новости? Только не говори, что срочно в номер. Мы замучили типографию, срывая им все графики выпуска.

— Это как вы распорядитесь, шеф, — ухмыльнулся Николай. — Можем и не давать срочно, однако наша оперативность даёт редакции большие тиражи и соответственно деньги.

— Ну, ты меня не агитируй, Николай. Если есть что, выкладывай. Чувствую, что намеченные мне горчичники по случаю простуды отменяются. Говори, в чём дело.

— Я не буду торопить, но вы же сами погоните. Суть вот в чём. Вопервых, ко мне заявилась служба безопасности в лице любимого нами майора Скорикова. Я с ним встретился на улице, возвращаясь домой, но он ожидал меня.

— Это любопытно. Он явно держит на тебя зуб. Однако это ты мне можешь подробно изложить завтра. Сам понимаешь, не телефонный разговор, — начал объяснять редактор, но Самолётов прервал его:

— Согласен, Семён Иванович, но это не всё.

— Нет? Извини. Слушаю внимательно.

— Мы с майором поднялись ко мне, но в квартире уже сидели двое бритоголовые. Подозреваю, что телохранители Утинского или кого-то из подобной шайки. У них обычно такие бригады. Кто-то из парней свалил меня с ног, шваркнув по голове. Они не ожидали, что со мною майор, и он их арестовал. Примчались его сотрудники, обнаручили головорезов, и вся компания только что меня покинула.

— Вот это фокус, — явно поражённый сообщением, проговорил медленно Никольский. — Сажусь в машину. Это сенсация! Могу за тобой заехать.

— Семён Иванович! — Заторопился Самолётов, боясь, что несдержанный редактор не дослушает до конца. — Тут у меня ещё материал.

— Всё скажешь в машине. Еду. Посигналю у окна.

Самолётов понимал, что ликвидировав в квартире жучок, он не мог устранить прослушивание телефонных разговоров. Это же знал и редактор, поэтому оборвал разговор.

Николай переоделся в костюм и сел писать. Через пол часа за окном раздался гудок машины.

Спустя несколько минут, журналист садился в новенький «седан» редактора. Но прежде чем Никольский, поздоровавшись рукопожатием, нажал на педаль газа, Николай наклонился к шефу и тихо произнёс:

— Минутку, Семён Иванович. Не очень пристально посмотрите направо и отвернитесь. На той стороне стоит мужчина.

— Так, вижу, и что?

— Теперь поехали, а я буду говорить.

— Понял.

Седан сорвался с места.

Наблюдатель с другой стороны улицы поднял к уху рацию, докладывая ситуацию и номер удаляющегося автомобиля иностранной марки.

Самолётов говорил:

— Семён Иванович, за мною установлено жёсткое наблюдение. Мне кажется, что лучше будет, если я оторвусь на несколько дней в командировку. Тем более что повод для этого есть. Давайте свернём здесь направо и станем на минутку. За нами никого нет. Я дам вам кое-что почитать.

Машина стала. Самолётов протянул редактору листки, написанные Машей с некоторыми правками Николая и фотографии.

— Так это же ещё одна сенсация! — чуть не закричал Никольский. — Как ты их откапываешь? Ты весь из сенсаций.

— Дело не во мне, — заметил Николай, — важно другое — начинается хорошее дело. Мы можем, наконец, обратить внимание общественности на то, что можно и нужно делать с детьми.

— Ах, — отмахнулся редактор, — что ты мне всё политграмоту в уши суёшь? Это я и без тебя понимаю. Говорю тебе, как журналист, а ты мне, как политик. Но в отношении тебя ты, пожалуй, прав. Что-то прицепились к тебе. Подготовим материал, и дуй в эту страну детей. Сделай о них хороший репортаж.

— Можно, я дуну сейчас же? Боюсь, что в редакции меня найдут и потянут на беседы и так далее.

— Есть резон, — согласился редактор. — Хочешь тут выйти? Или куда подвезти?

— Думаю, что здесь лучше. Вашу машину, скорее всего уже поджидают. А если майор спросит обо мне…

— Ну, не учи учёного, Николай! — опять возмутился Никольский. — Я, брат, главный редактор не только потому, что писать умею, тут у нас мастеров хватает, но и потому, а это, запомни, главное, что умею руководить и знаю, когда и что сказать. Так что давай топай, и удачи тебе!

Седан рванулся вперёд. Николай побрёл по улице, но через минуту запел мобильный телефон. Женский голос спросил:

— Ты придёшь?

— Да, конечно, — прозвучало в ответ. — Лечу, радость моя, как на крыльях.

Папа, которого звали так все подчинённые ему люди по семейной мафии, продолжал сидеть посреди ночи, посреди Москвы, в мягком кресле своего кабинета на восемнадцатом этаже, раздражаясь всё больше и больше.

Да он был родным отцом для своих людей, которым раздавал деньги и подарки направо и налево, лишь бы они считали его своим папой и не готовили всякие предательские бяки. Понятно, что себе он оставлял львиную долю от каждой удачной махинации, называемой предпочтительно операцией или сделкой. Но отцом его называли лишь действительные дети (два сына — круглых дурака в вопросах бизнеса. Не хотели учиться оболтусы, правда, как и их отец). А мафия поголовно звала папой. Сотрудники по государственной части называли по имени отчеству, как и полагается.

Папа морщил лоб в напряжённом ожидании. Время шло, а результатов не было. Что там происходит на квартире журналиста? Задание было простое: войти, вежливо поговорить, посадить в машину и вот он тут? Войти вошли, о чём сообщили. Но нет самого объекта. Где он шляется, чёрт?

Папа перекрестился на тот случай, если черти на самом деле есть. В бога папа не верил, но никому не говорил об этом, предпочитая носить крест на груди (тем паче золотой) и посещать по праздникам церковь, ставя свечки и причащаясь у высших церковных сановников. Нет, он никогда не признавался в своих истинных грехах, но искренне говорил о том, что бывает резок с людьми, не всегда приходит домой в хорошем настроении, чем обижает жену и всё в таком духе. А кто же будет говорить главную правду? Глупец он что ли рассказывать о том, за что сидел десять лет в тюрьме из двадцати назначенных при советской власти? Ну, освободили его в период перестройки, благодаря мудрому секретарю тогдашнего партийного комитета, теневому генералу Яковлеву. И спасибо всей перестройке, что позволила, как говорится, из грязи да в князи. Взял вот и на основе тюремного университета начал управлять банком. А что? Получается. В прежние годы не допустили бы дальше копки траншей лопатой. Потому и зверствует теперь, что боится, вдруг не долго такое счастье продержится. Ведь пропадёшь тогда.

Мягкое кресло не отвлекало от мрачных мыслей. Пришлось перебраться на диван и прилечь. Но тут зазвонил телефон.

Подняв трубку, папа слушал и лицо его покрывалось пятнами.

— Какой там ещё майор?! — заорал он. — Арестовывать моих людей?! Да он что спятил?!

В трубке что-то отвечали…

— И не будут они ничего говорить, пока я не дам команду! — взвился голосом папа.

Трубка что-то прожурчала…

— Нет, не буду ему звонить! Слишком мала сошка. Я позвоню Дотошкину.

Разговор с генералом был на менее повышенном тоне, но с не меньшими эмоциями. Папа объяснил, что его люди должны были привезти журналиста для беседы по вопросу работы банка. Они вероятно не так поняли приказ и ударили случайно хорошего молодого человека, но разве можно за это арестовывать? Это же ни в какие ворота не лезет. Он, директор крупного акционерного предприятия, государственный, можно сказать, спонсор ждёт своих людей до поздней ночи, а тут какой-то майор хватает их ни за что и позволяет себе их допрашивать.

Словом убедил генерала, тот позвонил майору, и через некоторое время с извинениями парни были отпущены, о чём они же немедленно доложили папе.

Тот обругал их, на чём свет стоит, и приказал вернуться и выполнить задание.

Через следующие тридцать минут бритоголовые снова появились на Тихой улице. Окна нужной квартиры были тёмными. Объект, видимо, спал. Они поспешили проникнуть в квартиру тем же способом, что и первый раз. Отмычка действовала безотказно.

Майор Скориков, получил вместо благодарности выговор от генерала, и ещё не знал, что это делается по телефону только для того, чтобы присутствующие при этом обвиняемые поняли, что их обидчик получает разнос. Как только бритоголовых отпустили, майор сам позвонил генералу доложить об исполнении и тогда услышал от него совершенно противоположное:

— Майор, не принимайте близко к сердцу то, что я вам говорил. Нужно было сделать вид, что я вас распекал. Вы действовали правильно. Теперь нам известно, кто ещё охотится на Зивелеоса. А что с Самолётовым? Его вы взяли?

Майору Скорикову пришлось пояснять, что он не мог брать человека в полу бессознательном состоянии. Это, во-первых. А во-вторых, тот факт, что Самолётов упал от удара резиновой дубинки, чётко говорит о том, что он не Зивелеос, которого невозможно, как известно, ни сбить с ног, ни даже убить огнестрельным оружием. Но беседовать он с ним собирается сейчас же, так как по донесению его сотрудника, дежурившего у дома, Самолётов отправился на машине главного редактора, по всей вероятности, в редакцию газеты.

Генерал Дотошкин внимательно выслушал доклад и одобрил действия майора, предложив поспешить в редакцию.

Бритоголовые бесшумно вошли в тёмную квартиру и закрыли за собою дверь, держа в этот раз перед собою пистолеты. Оба были рослыми, хорошо атлетически сложенными, с накаченной мускулатурой, легко просматривавшейся под спортивными теннисками в обтяжку. Неожиданности их не пугали. Один из них пошарил правой рукой по стене комнаты и, нащупав выключатель, включил свет.

Вместо спящего в кровати журналиста, как они ожидали, перед ними стоял Зивелеос.

Не всегда коту масленица

Эту фразу произнёс Зивелеос, как только зажёгся в комнате свет. Бритоголовые вытаращили глаза в испуге и изумлении.

Получив телефонный звонок от Маши, Николай быстрым шагом направился к тому же самому месту, где девушка всегда встречала его с машиной. Кто-то спросил бы, почему она сама к нему не подъехала, и вопрос был бы законным. Однако Николай и Маша привыкли к осторожности. Телефонные разговоры даже по мобильным телефонам легко прослушивались. Сказать Маше, куда нужно подъехать, значило сказать это и тем, кто вклинивался любопытными ушами в чужую связь, то есть раскрыть своё место нахождения, что было крайне нежелательно.

Сев на заднее сиденье машины, Николай начал с вопроса:

— Костюм здесь?

— А как же? — несколько недовольным тоном ответила Маша. — За кого ты нас принимаешь? Неужели не понимаем.

— Извини, Машенька, за вопрос и за неожиданные изменения планов. Ты, бедняжка, наверное, хочешь спать?

— Такая же бедняжка как и ты, — парировала Маша. — У тебя столько сегодня событий, а ты всё ещё носишься. Небось, у самого глаза слипаются.

— Слипаться не слипаются, — не согласился Николай, снимая с себя гражданский костюм, — но поспать не мешало бы. А ты, лапушка, начинай ехать, пока я одеваюсь, а то объявится какой-то нечаянный прохожий и попросит срочно подвезти на вокзал.

— Прибереги свои нежности для любимой, — грустно сказала Маша, заводя мотор и отправляя машину в путь.

— Не сердись, Машенька, — умиротворяющим тоном проговорил Николай, — я понимаю, что ты устала. Но, надеюсь, ночь для нас не будет долгой. Я хочу вернуться в квартиру и подождать. Думаю, тех бандюг скоро выпустят и они вернутся за мной. Поговорю немного с ними и поедем куда-нибудь.

— Можем ко мне.

— Подумаем.

Надев свои доспехи, Самолётов попросил Машу остановить машину возле глухого двора. На ночной улице не видно было ни души. Николай положил руку в перчатке на плечо девушки и, сказав «До скорой встречи», покинул автомобиль, вошёл во двор, где, окутав себя туманом, поднялся в воздух. Маша направила машину к прежнему месту встречи, а Николай через несколько минут добрался по воздуху до своего дома и через крышу спустился в свою квартиру, где и ожидал гостей в комнате с выключенным светом.

— Не всегда коту масленица.

Первым желанием бритоголовых было развернуться и бежать. Но дверь была защёлкнута.

— Убью, — прохрипел один из них, вытягиваю вперёд руку с пистолетом.

Это была инстинктивная попытка самозащиты, которую тут же отверг Зивелеос, сделав шаг вперёд и резко махнув рукой, так что, не касаясь пистолетов, он выбил их из рук обоих парней.

— Теперь я немного проучу вас, — сказал он и пояснил свою мысль: — Вы привыкли действовать силой против слабых. Такова ваша тактика сегодня. Я отобью у вас эту возможность на будущее. Мне не нравится, когда слабые страдают от вам подобных. В мире должен царить разум, а не дурная сила. Я выброшу вас обоих из окна, и молите бога, если верите, чтобы при этом он хотя бы сохранил ваши жизни. А лучше попросите меня бросить вас так, чтобы только ноги сломались.

— Но зачем же? Мы ведь только выполняли приказ, — начал один из бритоголовых, и в его голосе слышалась испуганная мольба.

Зивелеос, не упуская из виду наёмных убийц, подошёл к окну и лёгким ударом распахнул створки. В комнату ворвался осенний ветер, сбросивший несколько листов бумаги с письменного стола.

— Прошу вас поднять упавшую бумагу, — обратился Зивелеос к просившему бритоголовому.

Тот немедленно подскочил к столу и наклонился к листам. В тот же миг он получил удар по шее и свалился мешком на пол.

Второй бритоголовый завопил:

— Умоляю, не трогайте меня! Я обещаю больше никогда никого не трогать.

— Да нет, — не согласился Зивелеос, — верить таким как вы нельзя. — Но шанс у тебя есть остаться полуцелым.

Металлическое звучание голоса Зивелеоса не предвещало ничего хорошего. Бритоголовый не знал, что такое сделать, чтобы смягчить решительного сверх человека. Он разводил руками, прикладывал их к груди, безмолвно шевелил губами, взгляд глаз навыкате выражал вину и раскаяние. Последние слова Зивелеоса вселили надежду и он обрадовано выпалил:

— Только прикажите. Всё выполню. Мы научены. А вам лично готов служить.

— Бросьте пресмыкаться! — отрезал Зивелеос. — Скажите лучше, кто и зачем вас сюда прислал второй раз?

— Честное слово, он нас убьёт, если узнает, но и первый и второй раз нас направлял сюда папа, чтобы мы привезли ему журналиста для разговора. Вот и всё задание. Тут никакого криминала.

— Хочешь сказать, что насильно взять человека по приказу неизвестно кого — это не криминал?

— Папа уважаемый человек. Он имеет право приказывать.

— В этом и есть вся гнилость вашего плебейского понимания человечности. Вы убеждены в том, что уважаемый человек, а таковым вы считаете очень богатого, имеет право распоряжаться судьбами менее богатых только на том основании, что у него есть деньги оплачивать исполнение таких приказов. А я не согласен с такой постановкой вопроса. И знаю, что большинство людей не согласны с этим.

— Но не мы это придумали. Нам платят — мы делаем.

— Имеешь в виду, что деньги не пахнут? И с этим я не согласен. Очень даже пахнут. Но не будем спорить. Тебе этого не понять. Так ты говоришь, что ваш босс ждёт журналиста в вашем сопровождении?

— Да, именно что ждёт. Будет очень недоволен, если не приедем с ним.

— Хорошо, приедете, но со мной. Возьми в ванной стакан холодной воды и плесни на этого обормота, чтобы он не делал вид, что до сих пор без сознания.

Лежавший на полу бритоголовый зашевелился, не дожидаясь воды, и медленно поднялся. Через несколько минут все вышли, сели в голубую «вольво» бритоголовых (Зивелеос занял заднее сидение) и направились в банк. На расстоянии ста метров за ними следовали «жигули».

В здание банка вошли через чёрный ход, которым пользовались в особых случаях как особо приближённые, которым не надо было светиться, так и сам папа, когда ему нужно было избежать журналистов. Здесь был и свой лифт, поднявший необычную троицу на восемнадцатый этаж. Первыми в кабинет шефа вошли бритоголовые. За ними последовал Зивелеос.

Управляющий банка, президент совета директоров, лежал на диване, погружённый в размышления о состоявшемся разговоре с генералом. Мысли постепенно перешли на Зивелеоса. В голове возникли картины обладания всем миром. Он, король земного шара, отдаёт распоряжения, а могущественный Зивелеос летит то в Америку, то в Новую Зеландию, носится с континента на континент, привозя слитки золота, бриллианты, непокорных президентов. Папа принимает подарки и устраивает разносы главам стран, не выходя из собственной виллы. Вот он звонит Зивелеосу, вызывая для очередного задания, тот открывает дверь и входит, говоря: «Мы здесь, папа».

«Почему он говорит «мы»?» — подумал папа и раскрыл глаза. Перед ним, как продолжение сна, стоял Зивелеос.

Сев на диван и пытаясь сбросить остатки сна, глава мафии хотел разгадать, кто же сказал фразу «Мы здесь, папа», которая, может, тоже приснилась. Обернувшись, он увидел двух телохранителей, которых посылал за журналистом. Словно опущенные в воду, они стояли у дверей, наклонив головы, сияя бритыми лысинами. Только тогда папа осознал, что сон кончился, и перед ним настоящий Зивелеос, точно такой, каким его видели на фотографиях в газете и снимках, размноженных спецслужбами. Хозяин кабинета не знал бы, с чего начать разговор, если бы его не начал сам гость:

— Я Зивелеос! Вы хотели меня видеть, Аркадий Леопольдович?

— Да-да, конечно, — обрадовался управляющий, не удивившись нисколько тому, что этот могущественный гость сразу назвал его по имени отчеству. — Прошу садится, — и он широким жестом руки показал на место рядом с собой.

— А вы, кретины, выйдите! — приказал он, обращаясь к бритоголовым.

— Стоять! — прогремело внезапно. — Они мне ещё нужны, — более спокойно сказал Зивелеос, и хозяин кабинета, глава мафии, финансовый воротила, начал осознавать, что он больше здесь не хозяин, а мир, о котором он так мечтал, ускользает из его рук, как только что прошедший сон. Но он не привык сдаваться. Он должен был попытаться оставаться начальником.

— Раз так, конечно, пусть стоят, но, мне кажется, нам лучше поговорить без свидетелей.

Зивелеос поднял руку и поманив пальцем, подозвал бритоголовых:

— Подойдите сюда и покажите бывшему боссу, как ищут третий угол. Думаю, он забыл о тюремных забавах.

Бритоголовые двинулись к дивану.

— Вы что?! — закричал побелевший не столько от страха, сколько от неожиданного унижения, директор. — Жить надоело?

Но бритоголовые, не слушая вопли переставшего быть для них начальником человека, схватили его, подняли на ноги, поставили между собой и, награждая тумаками, стали перебрасывать тело друг другу, раскачивая как маятник. Их можно было понять. У них не было выбора. Разумеется, шеф мафии прикажет их ликвидировать, но это если он останется прежним шефом, что вызывало явные сомнения, а новый шеф Зивелеос определённо может выбросить их в окно, как обещал, или запросто убить сейчас же, не исполни они его приказаний. Так что они швыряли своего бывшего благодетеля, подчиняясь одному правилу: прав тот, у кого больше сил.

— Достаточно, — прогремел Зивелеос, видя, что жертва уже обмякла и осела на пол. — Вот теперь поговорим. Помогите ему сесть за стол.

Бритоголовые теперь вежливо подхватили босса под руки и повели к креслу председателя.

— Я надеюсь, вы запомните этот урок, — голосом учителя, объясняющим детям теорему Пифагора, начал Зивелеос. — Вам не стоит больше изображать из себя владыку общества. Ваша власть с сего момента кончается почти полностью. Но кое-что я вам ещё оставлю. Понимаю ваше желание предложить мне сотрудничать с вами. Хочу сказать сразу, что меня такое сотрудничество не интересует. Я с бандитами дел не имею. Другое дело, если вы будете сотрудничать со мной. Это мы и обсудим на данном совещании.

Говоря это, Зивелеос легко перемещался по комнате. Нет, он не ходил.

Его тело приподнялось на несколько сантиметров, делая человека как бы значительно выше, и скользило вправо и влево, поражая необычностью движений.

Этот полёт, иначе назвать перемещения никак не получалось тем, кто за ним наблюдал, нисколько не мешал летающему продолжать говорить:

— Сейчас мы с вами пройдём в хранилище, и вы мне выдадите некоторые суммы долларов и рублей. Эти два человека помогут вынести их и погрузить в машину. Для того я их и задержал в кабинете. А то, что они потрепали вас немного, так это для порядка, чтоб вы поняли, кто сейчас хозяин. Дальнейшие ваши действия будут такими. Вы объявляете официально о банкротстве и завтра же начинаете выдавать всё, что положено физическим лицам, то есть вашим вкладчикам. До того, как мы пойдём в хранилище за деньгами, вы напишете приказ для всех отделений банка в нашей стране. Включайте ваш компьютер и приступайте к работе. Что будет потом, я сообщу позже. Если согласны, то начинайте и будете жить. Я даже сохраню пока за вами руководство. Если нет, говорите сразу и извините за последствия.

Зивелеос остановил своё движение напротив Аркадия Леопольдовича и сквозь большие очки посмотрел ему прямо в глаза.

— Но я не могу открыть сам сейфы, — дрожащим голосом проговорил управляющий.

— В этом я вам помогу, — улыбаясь, сказал Зивелеос, понимая, что дело движется в нужном направлении. — Пишите пока приказ филиалам и декларацию о банкротстве. Причину можете изложить в собственном варианте. Думаю, этому вы успели научиться.

Аркадий Леопольдович включил компьютер и потея от сознания того, что произойдёт утром во всей стране да и в мире при получении такого катастрофического заявления о банкротстве крупнейшей частной банковской системы, начал составлять тексты писем.

Наблюдая за его работой, Зивелеос пояснял некоторые аспекты будущего сотрудничества:

— У меня, Аркадий Леопольдович, было желание выбросить из окна вас и вашу команду. Это не сложно. Однако я не мститель. Я государственник. Если вы не станете возражать, мы перераспределим капиталы государства по справедливости. Благодаря чьей-то глупости, не будем уточнять сейчас, чьей именно, большая часть капиталов ушла от государства в частные карманы. Это я, как и весь народ, который вы ухитрились ограбить, считаю неправильным. Попробуем исправить несправедливость. Лично вам не рекомендую пытаться сбежать. Оставляю рядом с вами ваших же людей. Эти двое будут возглавлять вашу охрану. Уж вы передайте им такие полномочия. И можете не стесняться заявить прессе утром о том, что я вас навестил, и о нашем разговоре. Искажать нашу милую беседу, надеюсь, не станете.

Прошло немногим более часа с момента, когда голубая «вольво» с Зивелеосом и бритоголовыми подкатила к чёрному входу банка. Небо на востоке начинало светлеть. Приближалось утро. Те же бритоголовые вынесли мешки и погрузили в багажник машины. Вышедший с ними Зивелеос поблагодарил носильщиков и отправил назад в банк:

— Возвращайтесь к своему шефу и берегите его. Машину вам скоро вернут. Задача вам ясна и до скорой встречи.

Ещё через несколько минут Зивелеос, сам управлявший машиной, остановил её в тёмном переулке. В следующую минуту сюда же подъехали «жигули». Мешки быстро были перегружены, Маша села за руль, а Зивелеос на заднее сиденье. Сняв с головы шляпу и наушники, он откинулся назад головой и пробормотал:

— Извини, Машенька, я слегка вздремну.

Девушка улыбнулась и ничего не сказала. Ей тоже смертельно хотелось спать. День был таким длинным. Но женщины сильнее мужчин. А кто спорит?

Это кошмар, а не сенсация!

С самого утра за газетой «Московская невралька» у киосков, лотков и к торговцам печатных изданий в переходах и на станциях метро потянулись очереди. Через всю первую полосу газеты шёл крупный заголовок «Детская республика Зивелеос». Бросался в глаза читателям и огромный портрет Зивелеоса, нарисованный юным художником новой республики. На других страницах шёл рассказ женщины очевидца, приславшей в редакцию письмо с описанием новой жизни детей, сопровождавшийся фотографиями весёлых лиц ребят.

В этом же номере газеты, на последней странице, но которую иные читатели замечали первой, сообщалось о ночном нападении на квартиру журналиста Самолётова и об аресте неизвестных преступников сотрудниками службы безопасности, случайно оказавшихся поблизости от места преступления. Газета выражала протест преступному миру в отношении совершённого акта насилия, который лишь случайно был остановлен.

Майор Скориков, успевший вздремнуть лишь несколько часов, да и те, находясь в беспокойном полусне, был срочно вызван к генералу Казёнкину, где ему пришлось долго объяснять, что, приехав ночью в редакцию газеты следом за машиной редактора и, как они предполагали, ехавшего с ним Самолётова, он с удивлением узнал, что редактор только что отправил своего талантливого журналиста в командировку в эту самую детскую республику. Майор решил, что сенсационный материал будет готовиться Самолётовым и никак не предполагал, что у редактора уже был готовый текст письма и фотографий. Майор выразил своё возмущение по поводу отправки Самолётова неожиданно ночью, когда с ним хотели поговорить в службе безопасности, на что редактор с не меньшим возмущением ответил, что это его право давать указания своим сотрудникам, и что, если кто-то из его людей интересует службу безопасности, то надо ставить в известность об этом главного редактора, и тогда не будет подобных казусов.

Скориков просил редактора не сообщать ничего о ночном происшествии. В ответ редактор хмыкнул. Майор попросил объяснить, означает ли этот хмык согласие или возражение. Однако пояснения даны не были.

Короче говоря, офицер и главный редактор мирно поругались, и майор уехал ни с чем, поручив одному из своих младших офицеров немедленно сесть в поезд и постараться встретить Самолётова в детской республике до того, как тот подготовит статью в газету. Так что утренняя публикация оказалась для него полной неожиданностью, за исключением сообщения о нападении на квартиру, появление которого в газете майор без удовольствия, но ожидал, понимая, что свобода печати давно перешла все границы допустимой в обществе демократии.

Пока генерал проводил разнос майору, вызвав для этого чуть ли не весь руководящий состав, включая Полковника Глупого (с ударением на букву «о», а не «у»), в столице разворачивался новый скандал, опять же связанный с Зивелеосом. Об этом сообщили генералу Казёнкину по телефону в тот самый момент, когда майор Скориков закончил своё оправдательное выступление, нисколько его не оправдавшее в глазах руководства. И не известно, чем бы кончился разнос, если бы не этот звонок по телефону, доложивший о том, что крупнейший частный банк уважаемого всеми Аркадия Леопольдовича объявил о своём банкротстве, а через несколько минут состоится пресс-конференция с управляющим, то есть с Аркадием Леопольдовичем, где он намерен рассказать всему миру о ночном визите к нему Зивелеоса, ограбившего его банк.

Доложили так же, что в связи с этим чрезвычайным происшествием торги на валютной бирже приостановлены до выяснения деталей происшествия. Назревала паника. Генерал прервал совещание и помчался на пресс-конференцию.

По дороге генерал был потрясён увиденной картиной длинных очередей у всех банков, которые тут же позакрывали свои конторы. Прямо из машины он позвонил своему другу из Альфа банка. На вопрос генерала тот ответил, что тоже закрыл свои отделения, поскольку народ успел прослышать о том, что Зивелеос ограбил банк Аркадия Леопольдовича и пригрозил, что начал передел собственности, то есть хочет грабить все частные банки. Народ ринулся забирать свои вложения, но только Аркадий Леопольдович почему-то дал распоряжения всем своим отделениям выдавать вклады без ограничений.

Генерал переменился в лице. Его основные вклады были у Аркадия Леопольдовича. Если не успеть, могут возникнуть осложнения. Зивелеос коснулся святая святых — частных банков. Это превращалось в кошмар. Где он, проклятый Зивелеос? Почему его видят все, кроме сотрудников службы безопасности?

Что себе думают учёные? Где их хвалёная когда-то наука? «Правда, — спохватился мысленно Казёнкин, — добрая половина учёных сбежала за границу, а вторая половина жалуется на отсутствие денег на научные исследования. Некоторые даже принимают участие в забастовках. А не сбежал ли за рубеж и этот коллега академика — Наукин, что его здесь никак не найдут столько времени?

Тогда кто же такой Зивелеос?». Мысль, что под личиной Зивелеоса прячется маститый учёный Наукин, давно не давала покоя Казёнкину. Но догадка ничем не облегчала поиски. Если бы знать точно, что это он летает по городу, наводя страх на обладателей крупной наличности, то можно было бы для начала взять под наблюдение родных или даже арестовать их в качестве заложников, пристать к друзьям, знакомым. Тут много вариантов придумывалось. Но вот беда, все опросы очевидцев говорили о том, что Зивелеос скорее молод, чем стар, а Наукину, как показало личное дело, было уже под восемьдесят.

«Но почему же Аркадий Леопольдович не сообщил о прибытии Зивелеоса в банк? — с негодованием подумал Казёнкин. — Ведь группа захвата готова к операции в любой момент. Знали бы только, где найти Зивелеоса. И вот, пожалуйста, он объявляется опять в центре Москвы, а узнают об этом в управлении лишь после его исчезновения с крупными суммами денег, между прочим. И до сих пор никто не знает, что именно случилось, а уже собирается пресс-конференция». Последнее больше всего бесило генерала. Как с такими людьми можно навести порядок в стране?

Прорваться в здание банка перед журналистами можно было только в мечтах. Войти в здание незамеченным фото и видеокамерами тоже было из области фантастики. Фактически же пришлось идти через строй нацеленных объективов, над которыми то и дело сверкали вспышки, и отвечать однотонно на все вопросы: «Я сам ещё ничего не знаю, но ситуация под контролем». Фраза родилась автоматически, и генерал повторял её не в силах заменить чем-нибудь более умным, хотя чувствовал, как будут теперь развлекаться журналисты пространными рассуждениями о том, что «ситуация под контролем, хотя ничего не известно». Генерал понимал абсурдность, но язык сболтнул, а остановиться уже не мог, повторяя глупость снова и снова. Ему вспомнилось, откуда он взял эту фразу. Ну, конечно, это было, когда первый президент страны на съезде сказал те же слова о контроле относительно событий в Прибалтике, явно не зная о том, что начавшиеся события давно вышли из-под его контроля. «Вот так, — подумал Казёнкин, — глупость одного может автоматически передаться другому».

Проходя уже в зал, где собрался весь цвет средств массовой информации или точнее антикоммунистической пропаганды, генерал попытался кому-то ответить неоднозначно, однако получилось, как он тут же понял, ещё хуже. Один из юрких журналистов вынырнул из толпы под самым носом Казёнкина и, глядя объективом фотоаппарата Никон прямо в рот офицеру, спросил, не считает ли он ограбление частных банков сенсацией мирового масштаба. Генералу хотелось плюнуть в журналиста, но он только бросил в сердцах:

— Это кошмар, а не сенсация! — и рванулся вперёд, не отвечая больше ни на чьи вопросы.

Аркадий Леопольдович сидел на сцене, напоминая собой ощипанную курицу. На правой стороне лица слегка припудренный, но тем не менее заметно проявлял себя большой синяк под глазом, а сам глаз, как и другой без синяка, был явно невыспавшимся и очень утомлённым. Округлые и всегда розоватые, как бока поросёнка, щёки теперь заметно потускнели и словно обвисли по причине расстроенности чувств. Даже волосы всегда гладко причёсанные в это время тоже были гладкими, но какими-то разбросанными в разные стороны, очевидно, не расчёской, а простой пятернёй пальцев. Старался Аркадий Леопольдович держаться в прежней бодрой форме, старался, но не очень это получалось. По-видимому, шок, который ему довелось испытать сегодня ночью, не навещал его даже в тяжёлые тюремные годы. Так что руки, лежавшие на столе перед многочисленными микрофонами, заметно подрагивали, не отставал от них и лоснящийся великолепием ухоженности подбородок, глаза бегали из стороны в сторону, не останавливаясь на конкретных лицах и совсем бы забегались, если бы не спасительные постоянно моргающие ресницы, скрывающие хоть на мгновения суетливо мечущийся страх.

Голос, прерываемый частыми паузами, оставался спокойным. Бывший зек хорошо натренировал актёрское мастерство, уяснив себе, что пауза для сокрытия актёрского волнения или забытого текста, является первейшим средством спасения.

Рассказав даже с некоторой долей юмора о ночном визите к нему Зивелеоса, Аркадий Леопольдович опустил эпизод с поиском третьего угла в руках своих подопечных, не сочтя нужным упоминать столь неприятную для него подробность, и объявил о банкротстве банка, являющегося следствием насильственных действий, при борьбе которыми он, хоть и выглядел по его описаниям героем в высшей степени, но не в состоянии был устоять сверх человеческой силе, наступающей на всё общество. Журналистам было пояснено, что в связи с распоряжением Зивелеоса деньги на первом этапе будут раздаваться только физическим лицам, а до предприятий и различных организаций, то есть юридических лиц, дело может таким образом не дойти вообще.

Журналисты завалили интервьюируемого вопросами, ответы на которые были крайне пессимистичными.

Генерал мрачнел всё больше и больше. Ему не хотелось отвечать ни кому-нибудь, ни за что-нибудь.

После отдельных переговоров с Аркадием Леопольдовичем, во время которых управляющий банком и президент совета директоров успокоил Казёнкина относительно его собственных вкладов, как внутри страны, так и за рубежом, генерал вернувшись в свой кабинет распорядился создать специальную группу захвата с круглосуточным дежурством на восемнадцатом этаже здания банка в непосредственной близости от кабинета управляющего, к которому, как предполагалось, Зивелеос обязательно должен явиться в ближайшее время.

Счастье полёта

Целый день Самолётов отдыхал на метеостанции Тараса Евлампиевича. Отоспавшись, он с добрыми друзьями тётей Катей, дядей Алёшей и Машенькой собирали малину и смородину, с удовольствием бродя по зарослям затерявшегося лесного участка. Николай и не намечал искать грибы, да они сами попадались, то большие красные сыроежки, то аккуратненькие подберёзовики на длинных ножках, то семейки опят, облепившие стволы старых берёз. Посмотреть на что и порадоваться чему в лесу было предостаточно. Бабье лето подходило к концу, продолжая восхищать последними погожими деньками.

Но к вечеру Николай опять облачился в свой полётный костюм и направился в город по воздуху.

Миллионы людей летали над Москвой, точнее вблизи неё, на самолётах, наблюдая столицу с большой высоты и на большой скорости. Не многим удавалась облетать город вертолётами с меньшей скоростью и на меньшей высоте. Но все картины, виденные ими не могли ни коим образом сравниться с неописуемым восторгом, охватывавшим Николая при полёте в абсолютной тишине, когда он паря, как птица, но не прилагая никаких усилий, не тратя никакой собственной энергии, мог вздыматься и опускаться, лететь быстрее и медленнее, в любую сторону и любоваться каждым кусочком земли, представляющимся сверху ещё великолепнее и прекраснее, благодаря иному освещению, проистекающему сверху, отражающемуся в любом озерце, любой невысохшей лужице и даже порой в колодце. Эти сверкающие отблески света, возникающие в самых неожиданных местах, среди высоких деревьев и зелёных лугов, между домами и на бегущей куда-то речушке, в стёклах чьих-то очков, обращённых внезапно к небу, и в зеркалах торопящихся по своим делам автомобилей напоминали собой бриллианты, разбросанные повсюду отнюдь не для того, чтобы гордиться богатством, а с одной единственной целью украсить собой землю, позволить восхищаться ею всякому приятному взору.

«Какое счастье, — в который раз уже думал Николай, — что именно мне представилась такая возможность летать свободно, как птица и даже лучше! Какое счастье!»

Это случилось почему-то именно с ним. А могло произойти с другим человеком. Но никто никогда не может предсказать, что и с кем случится на самом деле. Так уж построена жизнь. Существующие во всех концах земли предсказатели суть шарлатаны и не более того. Встречаются среди них, как и в любой профессии, люди с большим умом и с меньшим. От этого и только зависит в какой степени им верят и в какой мере их предсказания могут более менее совпасть с реально происходящим. Штука лишь в том, что о совпадениях, которых по теории вероятности бывает до пятидесяти процентов, все громко говорят и славят предсказателя, а о несовпадениях помалкивают или находят объяснения, почему то или иное предсказание не сбылось. Но дело не в этом. Фамилию Самолётов имел Николай, но и его отец, и дед. Однако им не довелось летать, как и тысячам однофамильцем, а Николай летит над землёй и сам, без чьей-либо помощи.

«Но стоп! — приказал своим мыслям Николай. — Что значит «без чьей-либо помощи?» Да не будь Тараса Евлампиевича, его светлой учёной головы, разве случилось бы всё то, что начинает будоражить весь мир? Ни в коем случае». Он, Николай, летит сейчас, куда хочет, и никто не может его остановить. А ведь как всё непросто начиналось.

К нему, как к журналисту, пришла в кабинет чудная девушка с замечательным русским именем Маша, русой косой и большими чёрными глазами. Он так и сказал ей при первом знакомстве: «Какое прекрасное у вас русское имя, Маша, не говоря обо всём остальном». А она ответила со смешинкой в голосе:

«Прошу не заигрывать». И потом она сама высказала восторги по поводу его публикаций в газете, за которыми она следила чуть ли ни с первых дней появления Николая в газете. В ответ на что Николай тоже попросил не заигрывать комплиментами, поскольку «Московская невралька», хоть и является наследницей бывшей самой известной в стране газеты, но теперь имеет очень малый тираж и вряд ли красивые девушки читают её регулярно. Маша сделала вид, что пропустила мимо ушей слова «красивые девушки», заявив, что пришла к Самолётову именно по причине его статей, в чём он скоро сможет убедиться, и пригласила его взять интервью у очень замечательного учёного, который сам просит его об этом, поскольку речь пойдёт о чём-то необычном.

Николай хотел отказаться, и начал было объяснять Маше, что он работает в другом отделе и по другой тематике, а наукой занимается отдел по соседству, но Маша прервала его, сказав коротко: «Нам нужны именно вы и никто другой».

Николай не стал спорить. Ему понравилась девушка. Он сел в её машину Жигули, и они поехали за город. Весна была тогда в самом разгаре. Зелёные краски свежей листвы захватывали дух, соревнуясь в этом с яркой голубизной неба и необыкновенной прозрачностью воздуха, которая казалось невидимой, но осязаемой каждой клеточкой организма. Николай не знал, о чём говорить с незнакомкой и стал читать свои стихи. Он угадал настроение девушки. На неё тоже действовала весна. На дачу к тётушке они приехали друзьями.

Здесь Николай познакомился с Тарасом Евлампиевичем. Устроившись под развесистой яблоней за небольшим деревянным столиком они долго беседовали, попивая сухое молдавское вино. Конец весны выдался жарким. Вокруг всё цвело, в воздухе носились шмели, пчёлы, осы, обдавая беседующих неожиданным жужжанием, заглушающим на мгновение стрекотание кузнечиков и неторопливую любовную перекличку дроздов.

Самолётов думал, что приехал взять интервью для газеты, но разговор пошёл так, что спрашивал в основном этот солидного вида учёный, а Николай, отвечая на бесконечные вопросы, рассказывал о себе, своих планах на будущее, читал стихи, пояснял своё понимание политики и того, что происходило в стране.

Тараса Евлампиевича заинтересовало, что бы сделал молодой журналист, если бы ему представилась возможность стать президентом страны. Самолётов напомнил, что такой опрос уже проводился в стране.

— Ну, а всё-таки, вы бы что сделали? — настойчиво спросил Наукин.

— Положа руку на сердце, я бы прежде всего отменил структуру президентства и восстановил власть советов трудящихся. Нет такого человека на земле, который бы не совершал ошибок. И потому нельзя никакую власть отдавать в руки одного. Коллегиальность решений вопросов должна быть обязательной. А советы должны быть непременно демократически выбранными, но, подчёркиваю, по-настоящему демократически. Одной из проблем последних десятилетий советской власти было то, что выбирали тех, кого предложили сверху по списку и ни одной кандидатурой больше. То есть не давали настоящего выбора между плохим и хорошим. Человека могли вообще не знать, но выбирали, так как никого другого не предлагали. Это одна из причин последовавшего затем краха. Будет настоящий совет трудящихся, будет и настоящая власть. Остальное из этого и исходит. В прежней конституции всё было правильно написано, однако исполнение было в части выборов совершенно искажено.

Николай стал развивать дальше свою мысль. Чувствовалось, что у него всё давно накипело в душе и ему хотелось высказаться, увидев благодарного слушателя.

Иной многоопытный человек, слушая молодого пылкого говоруна, давно бы остановил его и махнул рукой на все речи идеалиста, но Тарас Евлампиевич, напротив, слушал очень внимательно. Казалось, что ему нравится всё, что говорил Николай. И только когда молодой оратор то ли выдохся, то ли остановился обдумать очередную мысль, учёный опять задал вопрос:

— Ну-с, молодой человек, а если бы вы обладали всей полнотой власти, если бы от вас зависело и принятие решений и весь порядок в стране, то не получилось бы так, что и вы стали бы диктатором, полагая, что всё вами предлагаемое и есть истина? Разве не может получиться так, что вы уверены в своей правоте и потому другие, кто не понимают глупцы, а стало быть их можно просто уничтожить?

— Понимаю, на что вы намекаете, уважаемый Тарас Евлампиевич. Я тоже человек, и, как говорил с самого начала, могу ошибаться. Никто не застрахован. Потому и нужен контроль со стороны совета, который всегда должен быть выше меня, как главы совета. Решающим всё равно должно быть большинство голосов, а не слово главы государства.

— Но вы глава. От вас зависит назначение того или иного человека на более высокий пост…

— Вот с этим-то я не согласен, — тряхнув головой, сказал Николай, — ни при каких условиях. Все руководящие должности выборные. Все назначения в правительство на конкурсной основе и после утверждения советом. И всё в таком духе.

— Ладно, а такой вопрос. У вас неожиданно клад с таким деньгами, что всё и всех купить можете. Что будете делать?

— Странные какие-то у вас идеи. Но отвечу. Лично мне деньги нужны только, чтобы хватило на еду и одежду, то есть, чтобы ничто не мешало писать и делать ещё что-то в этой жизни для людей. Так что клад я бы приспособил на какое-нибудь издательство, детский дом, университет, дом для престарелых, да мало ли где они пригодились бы. Ну, может, создал бы партию три эн и ка, то есть партию настоящих, неподкупных, независимых коммунистов.

— И всё-таки партию? — засмеялся Наукин.

— Да, потому что на определённом этапе развития, пока общество не научилось равному для всех порядку, пока оно не привыкло к тому, что счастье каждого — это и есть общее счастье, до тех пор идеологическая партия необходима.

— Почему? А разве не может быть во главе государства только совет трудящихся без партии?

— В перспективе да, но не на начальном этапе, когда есть потребность в программе. А кто её будет вырабатывать? Кто будет объяснять народу свою платформу? Особенно сейчас, когда существует множество партий.

— А что вы скажете, юноша, по поводу того, что неподкупными называют себя все и не коммунисты в том числе, а на деле почти все покупаются?

— К сожалению, вы правы. Слаб человек духом-то. Потому-то так много проблем. Нужно очень хорошо продумать систему приёма в партию и систему контроля. Кстати, Ленин уделял контролю очень много внимания. Потеря контроля коммунистами и является, по-моему, другой важной причиной их поражения. Но я вспомнил сейчас другую историю с одним из народов Индии сикхами. Очень любопытна легенда возникновения этого сильного, гордого народа.

Рассказывают, что как-то гуру, то есть очень уважаемый духовный наставник и учитель, которого все любили, как-то вышел на холм, поставил там палатку и спросил собравшихся людей, кто из них готов отдать жизнь за свой народ. Вышел один сильный юноша. Гуру ввёл его в палатку, и через секунду раздался крик, а из-под тента полилась кровь. Вышел гуру один и спросил, кто ещё готов пожертвовать свою жизнь ради народа. Зароптали люди, но вышел ещё один воин. С ним произошло то же самое. И в третий раз вышел к людям гуру с тем же вопросом. Заволновался народ, но нашёлся-таки третий смельчак. Завёл его гуру в палатку, а через минуту из неё вслед за учителем вышли все трое молодца живы и здоровы. Откинул полог палатки гуру, и все увидели зарезанную козу. Так этими тремя молодыми воинами было положено начало сикхам, известным беззаветной преданностью идеям своего народа, храбростью и силой. В Индии воинские части состоят во многом из сикхов.

Надо и нам придумать нечто вроде этого, — заключил рассказ Николай.

Улыбнулся Тарас Евлампиевич мудрой индийской легенде и тому, как её преподнёс молодой философ, а потом сказал:

— Давайте-ка поедем сейчас ко мне, я вам кое-что покажу.

Сели они в машину Маши, и она привезла их на метеостанцию. Тогда-то учёный и познакомил Самолётова со своим открытием, показал ему специальный костюм, снабжённый системой микроскопических чипов, позволяющих создавать вокруг того, кто находится в костюме, такое мощное энергетическое поле, которое не позволяет проникнуть через него даже пули, выпущенной из пистолета с самого близкого расстояния.

— Не буду раскрывать вам суть открытия, — говорил Наукин, — поскольку вы всё равно не физик, но, чтобы у вас была уверенность в надёжности, скажу только, что я, создавая вокруг человека прозрачную, но непроницаемую оболочку в виде кокона, использую при этом силы земного притяжения, что в принципе не является новым, однако не только их. Известно ли, например, вам, мой милый друг, что полярные сияния, мерцающие и танцующие в небе близ полюсов, и наблюдаемые людьми полярной ночью, происходят на самом деле в любое время года, но, подобно звёздам, видны только на тёмном небосводе?

Они создаются потоками электронов и протонов, стекающими из космического пространства по магнитным силовым линиям Земли и скапливаются в пояса вокруг магнитных полюсов. Эти электроны и протоны возбуждают атмосферные газы, создавая великолепнейшие зрелища. Так вот мне удалось использовать эти магнитные силовые линии земли и привлечь, если так можно выразиться, на свою сторону потоки электронов и протонов. Их я использую и для расцвечивания оболочки вокруг костюма, позволяя делать его невидимым со стороны за счёт отражения световых лучей и свечения электронов и протонов. Изнутри же всё вокруг видно.

Слушая учёного с широко открытыми глазами, Николай не верил своим ушам.

— А вы можете показать костюм в действии? — спросил он, наконец. — Это слишком фантастично, чтобы поверить.

— Действие костюма, увы, показать не могу, с ноткой грусти сказал Наукин. — Это как раз та причина, по которой мы с Машенькой искали такого человека, как вы. Если я сам заберусь в костюм и полечу, то в случае любой неудачи, некому будет что-либо предпринять для спасения. Обязательно кто-то должен контролировать полёт на непредвиденные ситуации, хотя надёжность устройства, уверяю вас, составляет девяносто девять процентов. Сказал бы сто, но совесть учёного не позволяет. Всегда должен быть хотя бы один процент допуска. Что я имею в виду под непредвиденным? Мне уже почти восемьдесят. А человек, к великому сожалению, не вечен. Вдруг в полёте у меня сердечко подведёт? И буду себе летать, а душа-то, извините, сама без сердца управлять не будет? — и бородатый учёный усмехнулся шутке в бороду.

— Ну, а Маша? Она могла бы полететь?

— Могла, коли не трусила бы. Она боится высоты с детства. Её на балкон десятого этажа не заставишь выйти, такая она трусиха в этом отношении. Зато во всём остальном смелая. Она ведь тоже учёный, но биолог. Однако об этом мы ещё успеем поговорить. А сейчас, если вы согласны, начнём тренировки. Я сделал специальный тренажёр для того, чтобы можно было научиться управлять движениями автоматически, не задумываясь. Это очень важно. Но сначала давайте выйдем и я покажу вам своё изобретение в действии снаружи.

Они вышли из дома на метеорологическую площадку. Вечер уже наполнился темнотой, лес окружавший поляну, казалось подступил совсем близко и был пугающе мрачным. Но небо, свободное от облаков, постепенно покрывалось звёздами, становящимися с каждой минутой всё ярче и веселее.

— Видите проволочное ограждение? — спросил Тарас Евлампиевич.

Проволоки уже почти не было видно, но она угадывалась между столбами.

— Вижу, только это ограждение даже коз не удержит, если захотят у вас траву пощипать, — саркастически заметил Николай.

— Вы думаете? А что скажете теперь? — спросил Наукин и нажал кнопку на маленьком аппарате, который держал в руке.

Николай пошатнулся от неожиданности. Над головой через всю лесную поляну раскинулся огромный шатёр из голубого света. Он упирался основанием в землю по периметру ограждения. Это было великолепное зрелище, какого Николай никогда не видел. Сияние, как ни странно, не мешало видеть звёзды, а лес осветился так, что каждый листок на деревьях вкруг поляны можно было разглядеть без труда.

— Фантастика, — прошептал Николай.

— И что особенно интересно, — будто выступая в роли экскурсовода, сказал обрадованный произведенным впечатлением Тарас Евлампиевич, — этот шатёр не позволяет никому проникнуть к нам ни с какой стороны, если мы того не желаем. Ни зверь, ни птица, ни человек сюда не проникнут без моего ведома.

Потрясённый до глубины души, Николай не мог отказаться участвовать в эксперименте. После нескольких дней тренировок, для осуществления которых он взял в редакции недельный отпуск за свой счёт, Самолётов надел костюм и впервые поднялся в воздух на этой поляне. Риска почти не было. Невидимый шатёр далеко не выпускал. Научившись управлять своим полётом в любом направлении, изменяя по желанию скорость, выделывая невообразимые кульбиты в воздухе, Николай понял, что научился летать, и был счастлив. К этому времени, подолгу засиживаясь за столом после тренировок, великолепная троица двух учёных (Маша тоже имела учёную степень кандидата наук) и журналиста разработали примерный план действий на первое время.

В соответствии с этим планом и действовал Николай, внося свои дополнения, которые, впрочем, были предусмотрены в рамках «действий по обстоятельствам».

Сейчас Николай летел к Иволгиной Тане. Ей нужна была помощь. Он был, как всегда, в восторге от самого полёта. Осенняя земля с высоты при заходящем солнце выглядела прекрасной. А с земли люди могли видеть проносящееся над ними белое облачко в виде кокона гигантской бабочки. Но мало кто обращает внимание на летящие быстро облака.

Таня, Танечка, Танюша

Николай подлетел к дому Иволгиной на Кутузовском проспекте и опустился на балкон. Дверь в комнату была открыта, но там слышались голоса. У Тани были гости. На город опускались сумерки. Солнце заходило с противоположной стороны дома. Николая не было видно. Он прислушался к разговору. Гости собирались уходить. Судя по голосам, это были такие же молодые девушки, как и Татьяна. Прощаясь, они успокаивали подругу и обещали все быть на суде.

Николай волновался. Необъяснимая сила заставила его лететь к той, кого он спас несколько дней назад. Вчера он встретился с нею под своим настоящим именем. Сегодня ему очень хотелось быть снова Николаем, но абсолютно очевидно было, что возле дома стоят наблюдатели в ожидании появления у Тани Зивелеоса. А появись он как журналист, его бы тут же засекли с непредсказуемыми последствиями. Утренний номер своей газеты с материалами о детской республике и нападением на его квартиру Николай прочитал с удовольствием. Но это подсказало ему, что появление его в нормальном обличии журналиста теперь крайне опасно и потому может ожидаться нескоро. Ускользнуть от майора Скорикова удалось случайно. Понятно, что Самолётова ожидают по месту его командировки. Наверняка оттуда уже звонили с сообщением о том, что журналист у детей не появлялся, что вызовет у сил безопасности дополнительные подозрения. Стало быть, начнут интенсивные поиски в Москве.

Таня вышла провожать подруг. Убрав окружавшее его белое облако, Зивелеос вошёл в комнату. В ней было всё типично для аккуратной девушки, с трудом выходящей из детства. На застеленной розовым одеялом деревянной кровати сидела, распустив широкое платье, большая красивая кукла. Волосы заплетены в две косички, щёки нарумянены, голубые глаза широко раскрыты, глядя в изумлении на странного человека. На верхней крышке пианино вокруг игрушечного столика собралась целая группа странных человечков и маленьких кукол. Рядом возвышалось трюмо, тумбочка которого вполне естественно была заполнена косметикой, несколькими расчёсками, феном.

Николай продолжал рассматривать комнату. Внимание привлекло неожиданное. Над письменным столом на стене висела, прилепленная скотчем фотография Зивелеоса в воздухе, которую сделал Олег Пригоров во время спасения Татьяны. Её не было в газете. Значит, Олег принёс снимок специально для Тани.

Глядя на фотографию, стало смешно. Почему-то ни ему, ни Маше или Тарасу Евлампиевичу не пришло в голову сфотографировать Николая в полёте. Так все увлечены были самим процессом эксперимента, что о рекламе и не подумали. Размышления Николая прервались голосом:

— Здравствуйте. Ну, наконец-то вы здесь.

Николай резко обернулся и приложил палец к губам. Он не хотел, чтобы она произносила имя Зивелеос.

— Не называйте меня, — прошептал он.

В то же время всё тело Николая охватило необычное ощущение беспомощности перед этой бесшумно вошедшей девушкой. Ощущение возникло по причине странно спокойного голоса хозяйки квартиры. Можно было подумать, что она давно ждала появления Зивелеоса и удивлялась его долгому отсутствию. Вспомнилось, как Николай прижимал к себе плачущую девушку, когда она внутренним женским чутьём догадывалась, что Николай и есть Зивелеос, и он с трудом боролся с собой, чтоб не признаться в том, что она права. Тогда Таня плакала. Сейчас всё обстояло иначе.

Она словно всё знала и была давно знакома с Зивелеосом.

— Садитесь, — приказала она, — а я запру дверь, чтобы никто сюда не вошёл. Я специально не закрывала балкон.

Она ждала его. Это было ещё большим счастьем, чем счастье от полёта. Да и ни в какое сравнение не могло войти то, что охватило душу и всё тело, что перехватывало дыхание. Девушка казалась совершенством красоты. И оно, это совершенство, ожидало встречи с ним, начинало им распоряжаться.

— Я просила вас сесть.

Николай сел на стул возле письменного стола.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Таня, опускаясь «именно опускаясь, а не садясь, — подумал Николай» на кровать и беря себе на колени куклу.

Николаю пришло в голову, что они обе восхитительно прекрасны — Таня и её кукла — и чем-то похожи друг на друга. И будто стремясь подтвердить ещё больше мысли Николая, Таня начала быстро расплетать косы своей любимицы, затем, дотянувшись до трюмо, взяла с тумбочки одну из расчёсок и стала приводить в порядок длинные золотистые волосы, позволяя им рассыпаться по плечам точно так же, как лежали сейчас волосы девушки.

Они сидели и молчали, прислушиваясь не то к стуку своих сердец, не то к старинным ходикам, висящим на стене, тикавшим непривычно громко в повисшей тишине.

Таня закончила работу над причёской, наклонила куклу на спину, чтобы откинуть волосы. Та одобрительно сказала «ма-ма» и девушка посадила куклу на кровать. Лишь после этого она вопросительно посмотрела на Зивелеоса.

— Хотите чаю или кофе? Я приготовлю. А вы пока разденьтесь. Что же вы паритесь?

До Николая только теперь дошло, что он не может даже раздеться, не раскрыв себя, своего настоящего имени.

— Нет, Танюша, — сорвалось с его губ помимо всякой воли это ласковое обращение, — не могу, не имею права. И чай пить, пожалуй, не буду.

— Что же вы так и будете со мной всегда, как мистер икс?

— Не знаю, Танечка, не знаю, — произнёс Николай, и в голосе его явно звучала грусть. — Нет, конечно, не всегда. Придут другие времена, а пока будем знакомы так, как есть.

Николай глубоко вздохнул, словно собираясь с силами. Ему нужно было преодолеть себя. Хотелось остаться с девушкой, прикоснуться к ней, говорить с нею, читать стихи, но… было но. Кроме всего прочего, в комнате могли быть установлены жучки, о чём он подумал сразу, когда услышал Танино приветствие. Если их слышат и догадаются, что здесь Зивелеос, Тане будет очень трудно. Нельзя было не только раскрываться, но и говорить о планах что-то конкретное.

— Таня, — начал Николай, — я слышал, вы говорили с девочками о суде. Разве намечена дата?

— Намечена, — сказала Таня, и тут же погрустнела. — Суд должен состояться завтра. Они очень спешат. Думаю, у меня ничего с моим заявлением не получится. Слишком большие люди стоят за этими негодяями.

— Конечно, — согласился Николай. — Но вы не сдавайтесь. Там ведь будут ваши друзья?

— Ну а как же?!

— Знаете что, — вдруг спросил Николай, — вы не хотите выйти на балкон? Мне действительно несколько жарко.

Дело, конечно, было не в жаре. Николай хотел уйти от возможного прослушивания их разговора.

Они пошли к балкону, и тогда Николай вспомнил, что его могут опознать снизу на фоне светящегося окна. Он остановился и показал Тане на лампу, махнув рукой, давая понять, что надо выключить свет. Она щёлкнула выключателем. В темноте они вышли на балкон.

И тут с неожиданной просьбой обратилась Таня:

— А мы не могли бы снова полетать вместе?

Таня спросила, и сама испугалась своего вопроса. Ведь это означало… Да, она хорошо представляла себе, что это означало. Но не смогла сдержаться и попросила.

У Николая жар прошёл по всему телу. Как же он сам не догадался предложить столь простое решение? Нет, что кривить душой, такая мысль, очевидно, закрадывалась в его душе, но не осмеливалась прорваться наружу. Он не смел прикоснуться к девушке. И бурная радость, необыкновенный восторг, охватили его от того, что Таня сама предложила полёт.

— А вы не боитесь? — всё ещё не веря в счастье, — спросил он.

— Чего? — почему-то вдруг шёпотом спросила Таня, понимая, что отказаться уже не сможет. — Вы же удержите меня, как тогда?

— Конечно, Танюша, — тоже шёпотом ответил Николай и собирался положить ей на плечо руку.

— Одну минутку, остановила она его. Я сейчас.

Таня вернулась в комнату и через несколько секунд появилась на балконе. На ней не было платья.

— Вы извините, — опять зашептала она дрожащим голосом. — Я только хочу, чтобы всё было, как тогда. Ведь вы уже видели меня в таком виде. Вы меня спасли в таком виде. Я хочу, чтоб всё повторилось так как, когда я была с вами.

Нырнув руками под пряди волос, Николай осторожно обнял девушку за шею, прижимая голову к своей груди.

— Становитесь на мои ноги. И не бойтесь замёрзнуть. У меня есть обогрев, — проговорил Николай в самое ухо Тани. — А как же бабушка? — неожиданно вспомнил он.

— Я не боюсь ничего. Мне даже жарко сейчас — ответила девушка, крепко обхватывая Николая за талию и прижимаясь всем телом к нему, видимо, боясь всё же оказаться в воздухе. — А бабушка давно спит. Она рано ложится.

Николай окутал обоих облаком, и они взлетели, уносясь высоко вверх.

Ночной город уплывал огнями, непогашенных окон, сверкающих искрами проводов трамваев и троллейбусов, вереницами длинных лучей автомобильных фар, скользящими змейками поездов да одинокими светлячками сигнальных огней речных пароходиков.

Таня широко раскрыла глаза и всё смелее и смелее начинала смотреть вниз на родной город, но потом голова потянулась кверху. Она слегка отклонилась назад, продолжая держать пальцы за спиной крепко сцепленными, и пытаясь рассмотреть за тёмными стёклами больших очков глаза Зивелеоса.

— А зачем вам усы? — спросила Таня, быть может не столько из любопытства, сколько из желания начать разговор. — Мне почему-то кажется, что они не ваши.

— Вы очень хитренькая, Танюша, — сказал Николай, и губы разошлись в улыбке. — Вы всё время хотите узнать, какой я на самом деле. Танечка, милая, вы меня сводите с ума. Вы всё узнаете, я обещаю. Не знаю, насколько это вам понравится. Но пока я не могу этого сделать, так как это навредит вам. Смотрите лучше на звёзды. Они необыкновенны сегодня.

Николай стал разворачиваться в небе, позволяя девушке, видеть то совершенно чёрный восток, то ещё розовеющий запад, в котором не так давно скрылось солнце. Зивелеос не мог рассказать о том, что усы существовали не только для того, чтобы помешать узнать лицо журналиста, но и имели другое специфическое назначение — предохранять ноздри от неприятных или вредных запахов. Вспомнилось, как это пояснял Наукин:

— Представьте себе, молодой человек, что вы оказались в поле, где полно сон-травы. Да-да есть такая, не удивляйтесь. Вы присели отдохнуть, а через некоторое время, сами того не заметив, уснёте, и кто знает, проснётесь ли после этого. Есть ведь цветы весьма ядовитые. К примеру, хорошо известное дерево магнолия любят за чудесные белые цветы. Но опасайтесь спать в комнате при закрытых окнах с цветами магнолии. Они вполне могут усыпить вас навечно.

Усы, которые я вам предложил, не просто декорация. Они надёжно защитят ваше дыхание от всего вредного в воздухе. Это настоящий фильтр, тоже мною изобретенный.

Очень хотелось рассказать девушке всё, но их разговор прекрасно слышал на метеостанции учёный Наукин, следивший за каждым движением Самолётова. Николай понимал необходимость такого контроля, и понимал, что это заставляет его следить за каждым своим словом, за каждым поступком. Он представил себе, как осердился бы Тарас Евлампиевич, если бы Николай стал раскрывать их тайны девушке, в которую он явно влюбился. Отправляя журналиста в этот полёт к Тане, он предупредил его:

— Молодой человек, понимаю вашу влюблённость. Однако напоминаю, что вы обязаны контролировать себя, как бы ни было трудно. Во имя счастья той же девушки будьте, пожалуйста, внимательны и осмотрительны. Не делайте глупостей. Вы рождены для больших дел. Не сломайте всё сами. Желающих помешать нашим планам и без того предостаточно.

Обогрев пространства в оболочке протонов и нейтронов тоже был изобретением Наукина. Небольшая ампула с заключённым в неё водородом через особую систему выпускала газ, который, соединяясь с воздухом, создавал тепло.

Так что Таня чувствовала себя очень комфортно, хотя и не думала о том. Её мыслями владел Зивелеос, который к её великому сожалению сказал то, что должен был сказать рано или поздно:

— Танюша, надо возвращаться домой. Но скажите мне, где будет проходить судебное заседание.

— Вы хотите туда прилететь?

— Танечка, — взмолился Николай, — я очень прошу не задавать мне вопросов. Всё что можно, я скажу сам.

— Хорошо, — покорно согласилась Таня. В воздухе она полностью подчинялась Зивелеосу. — Заседание будет не в нашем районе, а в Черёмушкинском суде Юго-западного района. Это на улице Кржижановского.

— Ладно, — сказал Николай. — Это не имеет большого значения. Танюша у меня к вам одна просьба. Я вам сейчас надену на руки часы. Это мой подарок вам.

— Ну что вы! — начала возмущаться Таня.

— Нет-нет, очень прошу взять их, но не только взять, а и не снимать никогда, ни при каких обстоятельствах. Это очень важно.

— Они что, вроде амулета? — спросила Таня, смущённо подставляя освобождённую из-за спины левую руку, продолжая правой крепко держаться за Талию Зивелеоса.

— Что-то вроде того, — согласился Николай, направляясь прямо к балкону.

Оба они за время полёта так и не рискнули сказать друг другу «ты». Оба боялись обидеть фамильярностью. Оба не хотели расставаться, но время неумолимо шло вперёд. Впереди предстоял суд.

Не суди, да не судим будешь

Таня не снимала часы даже, когда легла спать. И так показалось ей, что она всю ночь продолжала летать с Зивелеосом. Они проносились среди звёзд, трогали луну руками, останавливались и ходили по млечному пути. Ночной полёт не кончился, даже когда на ухо кто-то ласково сказал:

— Таня, крошка, вставай. Пора, детонька.

Так могла говорить только бабушка, и, значит, не прекращающаяся ночь с прекрасными бусинками звёзд на небе снились, но Таня никак не могла в это поверить, так как она точно знала, что всё это было на самом деле.

Но бабушка настойчиво повторила свою просьбу:

— Кисонька, вставай же. Что это с тобой сегодня? Никак не разбужу.

И кисонька, крошка, детонька, наконец, открыла глаза, и счастливое состояние души от нескончаемого полёта сменилось неожиданно страхом от того, что предстояло ей через несколько часов. Ведь кроме подруг и любимых преподавателей на суде обязательно будут те самые парни, которые хотели сделать с нею самое ужасное. Они могли убить её. Как она будет смотреть на них? Они же всё врут, а хватит ли у неё сил не расплакаться? Сможет ли она убедить судей в своей невиновности? Но всё ведь так очевидно. Конечно, судьи должны понять.

Таня посмотрела на подаренные часы. Может, они помогут ей быть спокойной?

Зал, точнее комната, в которой должно было состояться судебное заседание, находилась на пятом этаже серого невзрачного на вид здания. И лестничные пролёты в нём были старые, обшарпанные. Лифт работал, но имел вид не лучше лестниц. Да и комната, в которой уже собрались друзья и недруги, не представляла из себя того, что, казалось, должно было быть воплощением строгости, опрятности и какой-то, возможно, роскоши из уважения перед Законом с большой буквы. Напротив, всё выглядело до удивления будничным, как в сельской хате, куда собрались покалякать сельчане по поводу того, что бабка Агрипина уронила в колодезь Варькино ведёрко, когда доставала себе воду, а та плюнула со злости в Агрипину, да попала в ведро односельчанки, которая не сдержалась и выплеснула воду на обидчицу, и вот, что теперь делать, кого в чём винить, собрались бабы и деды.

Четверо молодцев, которые совсем не похожи были на таковых, когда улеглись на асфальте, разбросанные Зивелеосом, теперь сидели несколько особняком, но все улыбались чему-то, и чувствовали себя бодро, хотя у одного шею охватил коричневатого цвета бандаж, под которым скрывался, очевидно, гипс, а другой при ходьбе поддерживал себя костылями.

На небольшом деревянном возвышении типа сцены стоял несколько удлинённый стол с гербом на передней стенке, за ним три стула. Поодаль, ближе к краю сцены, возвышался небольшой столик для секретаря, которой была молодая девушка лет двадцати пяти в длинной тёмной юбке и застёгнутой на все пуговицы тоже тёмного цвета кофточке с белым отложным воротничком. Она вошла первой и попросила присутствующих встать. С этого и началось уважение в суде.

Судья тоже была женщина. Полная, ей была к лицу чёрная мантия, которая скрадывала полноту. А заседателями были несколько худоватые мужчина и женщина, почти не отличавшиеся друг от друга постными выражениями лиц.

С самого начала заседания стало ясно, что судья не собирается разводить антимонии, имея в виду закончить всё быстрым рутинным образом. Проговорив будничным голосом необходимые начальные формальности, судья предоставила слово истице.

Поразившись будничности начала, Таня, как полагалось, назвала себя и на просьбу судьи изложить кратко суть претензий к ответчикам действительно в нескольких словах заявила, что её пытались изнасиловать, затащив в машину и сорвав одежду.

— Сколько было насильников? — поинтересовалась судья.

— Четверо, не чувствуя подвоха, — ответила Таня.

— Что же, все четверо держали вас в машине и раздевали?

— Нет, — растерялась девушка. — Двое держали и пытались раздеть.

— Так, пытались или раздели? Вы пишете в заявлении, что раздели.

— Раздели, но не сразу. Я сопротивлялась.

— Но двое других вас не трогали, ведь так? Они сидели впереди?

— Да, конечно, — ещё больше растерялась Таня.

— Стало быть, пытались, как вы заявляете, вас изнасиловать только двое. А вы пишете о четверых.

Судья строго смотрела на истицу, которая, отвечая совершенно растерянным голосом, превращалась будто бы в ответчицу и чуть ли не в подсудимую.

Но Иволгина всё же пыталась бороться.

— Я написала о четверых, потому что третий помогал запихивать меня в машину, а четвёртый повёл эту машину, хотя я сопротивлялась, и он видел это. А раз видел и не мешал, то, значит, тоже соучастник…

— Иволгина, — резко оборвала её судья. — Вы ещё молоды, чтобы судить кого-то и определять степень виновности. Это и не ваша обязанность. Пока что должность судьи возложена на меня. И вообще, не судите других, да не судимы будете сами. Теперь послушаем, что скажут ответчики.

Первым поднялся для ответа парень с повреждённой шеей. Вид его определённо вызвал сочувствие у троицы за столом. Все трое ободряюще кивнули ему головой.

— Уважаемый судья, уважаемые заседатели, — начал парень помпезно после представления себя. — Я очень сожалею о том, что рядовое событие, которое в жизни называется любовное похождение молодых людей, и столь же обычное для наших дней явление, как платное предложение уличной женщины себя в качестве товара, вынудило тратить ваше время на такие пустяки по той лишь причине, что кому-то хочется обелить себя в лице уважаемой общественности.

Таня, услыхав слова её насильника, внезапно побелела от ужаса. Ей и в голову не могло прийти, что бандиты, иначе она не в состоянии была назвать этих людей, осмелятся так перевернуть всё в суде, а парень продолжал тем же спокойным помпезным тоном:

— Я прошу извинить меня, высокий суд, но мы с друзьями любим хорошеньких молодых женщин. Сегодня в средствах массовой информации ведутся споры по поводу того, нужно ли легализовать проституцию. Я думаю, что пример с нами является доказательством того, что это просто необходимо. Если бы у нас были официальные публичные дома, то и мы не искали бы себе подруг на ночь на улице, и эта же, извините, истица тоже не стояла бы на Калининском проспекте, а пошла бы в этот дом, где официально получила бы зарплату, а мы бы официально развлеклись, доставив друг другу удовольствие.

Таня закрыла лицо руками. Услышанное было выше её сил. Она плакала, едва сдерживая громкие рыдания.

И тогда вмешалась судья:

— Садитесь ответчик, — сказала она. — Вы начинаете ударяться в философию. Это сегодня не предмет обсуждения. Думаю, что ваши друзья по любви могут сказать сегодня то же самое. Я предлагаю вот что. Учитывая бездоказательность заявления истицы, у неё ведь нет ни одного свидетеля, который бы подтвердил факт именно насилия, мне кажется самым правильным в данной ситуации пойти сторонам на примирение и на том закрыть дело.

В комнате поднялся шум возмущения, но судья стукнула по столу кулаком закричав:

— Спокойно! Будете шуметь, прикажу очистить зал. Это суд, а не базар!

— Как же так? — спросила Татьяна, поднимая заплаканное лицо. — Но это же неправда. Как же я могу мириться с ними, когда они меня насиловали и силой посадили в машину.

— А кто это может подтвердить, дорогая моя? — ласковым материнским голосом заговорила судья. — Поймите, вы одна, а их четверо. Вы утверждаете одно, а они другое. Кто же вам поверит, если у вас некому защитить.

Звон разбившегося стекла заставил всех повернуть головы к окну.

В кабинет майора службы безопасности Скорикова вошёл встревоженный офицер связи.

— Товарищ майор, доложил он, — вчера поздно вечером в квартире Иволгиной был какой-то мужчина, но я не понял, кто. Я принёс вам запись. Может, вы поймёте?

Майор Скориков не стал терять времени на расспросы. Поставив ленту и нажав кнопку воспроизведения, он сосредоточенно настроил слух на голоса в комнате.

Сначала он ничего не мог понять. Иволгина разговаривала с подругами, затем вышла их провожать. Вернувшись, стала разговаривать с мужчиной, который по всей вероятности вошёл с нею вместе, но тогда почему она в комнате говорит ему: «Здравствуйте. Ну, наконец-то вы здесь»? Прокрутили начало снова. Голос мужчины был странным.

— Какой-то не совсем человеческий, — заметил офицер связи.

— Да нет, — усомнился Скориков, — просто наши микрофоны искажают, да и магнитофон. Надо высокие частоты подрезать, или, наоборот, низкие.

Они продолжили слушание.

— Стоп! — скомандовал майор. — Повтори.

Из магнитофона опять донеслось: «Я запру дверь, чтобы сюда никто не вошёл. Я специально не закрывала балкон».

— Смотри ты, — пробормотал Скориков, — заперла дверь. Это понятно. Кому нужно, чтобы застали с любовником в ответственный момент? Но причём ту балкон? Так, давай дальше!

Офицер нажал кнопку. После предложения Тани сесть магнитофон помолчал.

— Что такое? — удивился майор.

— Может, целуются? — предположил офицер связи.

— Возможно.

Затем прозвучало: «Ма-ма».

— Откуда там ребёнок? — опять удивлённо спросил майор.

— Вот и я не понял, — ответил связист. — Не принёс ли он ей ребёнка?

— Чёрт знает что! Стоп! — опять скомандовал Скориков. — Она просит его раздеться, чтобы не парился. Повтори ещё раз.

Оба слушают снова этот кусок.

— Да-а, — протянул Скориков, — и говорит с ним на «вы». Либо только познакомились, либо он стар для неё. А чей ребёнок? Шарада какая-то. Ну, давай дальше.

И тут же снова раздалось: «Стоп! Повтори!» Теперь майора удивил ответ мужчины на предложение раздеться «Не имею права».

«Отвечает, как военный», — подумал Скориков. И вдруг его осенила мысль.

— Слушай, а не милиционер ли этот мужик? Он при исполнении, а потому в форме и не может раздеться. Торопится уйти и потому отказывается от кофе. Но девушку знает и называет Танюшей. Ну да, они знакомы. Она же молода, а этот участковый, скорее всего, подкатывается к ней. Но с ребёнком неясность пока. Крути дальше.

И снова звучит:

— Стоп! Крути снова… Что за чёрт? Почему она называет его Мистером Икс? А он и не спорит. Что значит «Придут другие времена, а пока будем знакомы так, как есть»?

— Вот и я не понял, — поддакнул офицер связи.

— Ну, давай порассуждаем. Может, они разыгрывают спектакль? Не фокусы ли это чёртова Самолётова? Он же такой выдумщик. А она тоже к сцене привязана. Правда, певица. Ну да, есть же опера про этого Мистера Икса. Помнишь, фильм был даже. Там поётся «Всегда быть в маске судьба моя». По-моему, Георг Отс исполнял. Что-то у меня такое впечатление, что Самолётов опять нашёл наши жучки и они поют для нас специально. Как думаешь?

— Товарищ майор, давайте до конца дослушаем. Тут есть нюансы.

— Да, конечно. Давай.

Следующий кусок майор слушал, не прерывая.

«— Таня, я слышал, вы говорили с девочками о суде. Разве намечена дата?

— Намечена. Суд должен состояться завтра. Они очень спешат. Думаю, у меня с моим заявлением ничего не получится. Слишком большие люди стоят за этими негодяями.

— Конечно, но вы не сдавайтесь. Там ведь будут ваши друзья?

— Ну, а как же?

— Знаете что, вы не хотите выйти на балкон? Мне действительно несколько жарко».

Магнитофон замолчал. Майор вопросительно посмотрел на офицера связи.

— Дальше ничего нет, товарищ майор. Я имею в виду, что ничего не говорят. Балкон у нас не прослушивается.

— Но они же вернулись когда-то?

— Вот не слышно этого. Что-то скоро стукнет. Потом с пол часа мёртвая тишина. Затем снова какой-то стук, словно кто вошёл, стук каблуков, звук отпираемой двери, опять каблуки, очевидно, она возвратилась из ванной и шелест одеяла. Короче, она легла спать.

— Вдвоём?

— Это непонятно.

— Плёнка не кончилась у тебя?

— Да нет, утром бабушка её будила и по разговору не видно, что кто-то ещё есть в постели.

Майор почесал в затылке.

— Погоди-ка! — закричал он возбуждённо. — Крутани ещё раз концовку.

Офицер связи включил со слов «Таня, я слышал, вы говорили с девочками о суде…»

— Стоп! — в этот раз тихо приказал Майор. — Ещё раз.

Он слушал третий раз с широко раскрытыми глазами, сжимая в возбуждении кулаки.

— Мы дураки, — сказал он, наконец. — Этот человек уже был в комнате и слышал разговор Иволгиной с подругами. Но они его не видели, раз она потом с ним поздоровалась. Но она и не удивилась его появлению. Она его ждала. Возможно, он был и не в комнате, а на балконе. Но у неё, между прочим, тринадцатый этаж. Это, если не ошибаюсь, чуть ли не середина дома по высоте. Так что ни с крыши, ни с земли туда снаружи не заберёшься, если только не летаешь. А не тот ли это был у неё, кого мы и ждали? Вот что я думаю.

С этими словами майор Скориков схватил магнитофонную плёнку и помчался докладывать генералу. Через несколько минут он доказал руководству, что Иволгину вчера навестил сам Зивелеос, и что тот не случайно интересовался судом девушки. Зивелеос, по мнению Скорикова, собирается посетить здание суда. Операция по захвату Зивелеоса немедленно началась.

Вместе с осколками стекла в комнату влетел Зивелеос. Он пролетел по комнате, сделав круг и, приняв вертикальное положение, опустился рядом с Таней со словами, грохотом оглушившими присутствующих:

— Я, Зивелеос, готов подтвердить, как свидетель, то, что Иволгину насильно усадили в автомобиль эти два человека. Вы почему-то забыли обо мне, но я здесь.

В помещении воцарилась тишина. Четверо парней с испугом смотрели на своего обидчика. Им сразу стало ясно, что ничего хорошего это им не сулит.

Смертельный страх обуял парней.

Судья была женщиной и, как всякая женщина, была подвержена эмоциям и не легко воспринимала неожиданности, поэтому первые мгновения тоже молчала.

Зивелеос повернулся лицом к парням, инстинктивно отшатнувшихся и пересевших от него подальше.

— Вам никуда не уйти от меня, гады. Признавайтесь немедленно, как было дело, или я серьёзно задумаюсь о вашем существовании на этой земле. Говори ты, толстый! Это ведь ты самый речистый сегодня.

У Зивелеоса в руках появилась чёрная трубка. О ней раструбили давно все газеты, и потому объяснять её назначение сегодня не было необходимости.

Парень с бандажом на шее вскочил со стула и запричитал, глядя на Зивелеоса и его руку.

— Да, извините. Я признаюсь, мы сами преследовали эту девушку. Нам она понравилась, и мы хотели её пригласить в ресторан, а она отказалась и стала убегать. Тогда мы догнали её на машине и решили проучить за отказ. Вот и всё.

Дело в заседании начинало принимать другой оборот. Судья оказалась в чрезвычайно тяжёлой ситуации. Зивелеос заставил говорить то, что не планировалось. Отцы парней за это не похвалят. Но и с Зивелеосом спорить казалось невозможным. Кто знает, что он может выкинуть. Непонятное всегда пугает.

Однако Зивелеос, как начинала понимать судья, хотел правосудия и появился здесь в качестве свидетеля. Этот шанс нужно было использовать. Слово у судьи было единственным оружием, и она решила попробовать воспользоваться им.

— Господин, или не знаю, как вас лучше называть, Зивелеос. Вы говорите, что пришли сюда в качестве свидетеля. Почему же вы силой заставляете говорить ответчиков? Они боятся вас и могут наговорить на себя всё, что угодно.

Суд не может принимать во внимание такие показания, данные под очевидным давлением. И вообще, я бы хотела сказать вам, что не одобряю ваших методов, о которых все говорят. Вы появляетесь, где хотите и силой отбираете деньги пусть даже и на благородные цели. Но насилие есть насилие. Радикализм ваших взглядов и всё поведение превращают вашу жизнь в сплошной детектив. А разве для этого живут люди?

Судья заметила, что Зивелеос не делает попыток её прервать. Присутствующие тоже слушали с вниманием и любопытством. И её неожиданно прорвало. Какая-то сила заставляла судью говорить всё, что накипело, наболело за долгие годы душевных переживаний, годы борьбы внутри самой себя. Она, не зная почему, но стала изливать свою душу. Может быть, могущество стоящего перед нею сверх человека, о котором она ничего не знала, заставило её начать спор с его идеями, о которых она читала в газете, с которыми была не согласна и теперь имела единственный шанс высказать своё мнение. Она смотрела прямо в огромные очки, которые за всё время её речи ни разу не отвернулись, и говорила:

— Как я понимаю, вы хотите, чтобы всем было хорошо на земле и чтобы одни люди не использовали других и не эксплуатировали — это не только коммунистические, а общечеловеческие идеалы, не так ли?

Как мне представляется, говоря примитивным языком, на этой планете есть много хороших людей, но и много плохих. Хорошие это те, кто находятся на более высокой ступени духовного развития и зло в самом себе подавляет, ведёт борьбу с самым страшным адом — своим внутренним. Ну, а плохие люди — это которые свой внутренний ад пустили на самотёк и пошли на поводу у своих пороков и страстей, из которых самой зловредной и сильной является стремление к власти. Однако у них, как и у всех всегда есть шанс исправиться, пусть даже перед самой смертью. В этом смысл жизни — побеждать в себе зло.

Нас судьба ставит перед постоянными испытаниями и ежедневным выбором. Мы, как галька в полосе прибоя, который вытачивает наши души. Следите за моей мыслью? Согласны со мной? Я говорю прописные истины?

— Поехали дальше, — сказала судья, заметив кивок головы Зивелеоса, — Вы призываете своими действиями к революции? Что-то вроде того. А разве вся история многострадальной Руси — не бесконечные бунты, войны, революции?

Может, хватит?

Да, мы можем навсегда потерять возможность узнать всю правду со всеми подробностями и числовыми выкладками о своём прошлом, потому что имеет место не только утеря информации и трактовка событий в зависимости от личности того или иного историка, его теории и убеждений, но и прямая подтасовка фактов в зависимости от политической конъюнктуры, с чем вы, несомненно, согласны. Но если смотреть в корень проблемы, то назовите мне хотя бы одну революцию, которая бы победила окончательно и необратимо!

Помните анекдот про Чапаева, который сидит с тремя индейскими вождями в вигваме, курит трубку мира и пьёт чай? Потом каждый из них выходит наружу «по нужде», и каждый раз в сенях раздаётся жуткий грохот — и в результате у очередной жертвы синяк под глазом. Однако в случае с Чапаем грохот раздаётся дважды, и он возвращается в вигвам с синяками под обоими глазами.

Мораль: только бледнолицый дважды наступает на одни и те же грабли. Зачем же нам наступать на одни и те же грабли исторически снова и снова, не желая учиться на прошлых ошибках? А ведь насилие (любое, революционное в том числе) — зло, батенька мой! Это однозначно.

Я не нахожусь под властью пропаганды. В коммунистической религии я разуверилась очень давно: ещё когда ничто не предвещало краха её системы. Я вышла из комсомола и никогда не скрывала своих взглядов и убеждений. Согласна, что будь я из поколения мамы и папы, кто знает, может, моя судьба сложилась бы иначе. О том же, что произошло с нашей страной в недавнем прошлом, я знаю далеко не только из литературы, а и от свидетелей и исполнителей: подлецов и карателей в том числе, которые не раз откровенничали со мной, как клеветали на неповинных и тем губили их, или как убивали врагов в кавычках отравленными иглами, выскакивающими из зонтиков и т. д. Но, к счастью, родилась я уже после того.

К капитализму же отношусь так же как к коммунизму. Я считаю, что любое государство ограничивает, подавляет и эксплуатирует личность. Справедливого строя нет нигде, хотя люди продолжают мечтать о рае на земле и экспериментировать в этом направлении.

А как вы считаете, что думает о нас земля? Я знаю, мы человечество, для неё, может быть, микробы, паразиты типа блох… А куда подевались все предыдущие цивилизации? Туда и нам дорога — злым и несовершенным, не желающим делать выводы из ошибок прошлого, учиться и меняться к лучшему! Убивающим землю и продолжающим считать себя вершиной творения. И уверенным, что можем изменить жизнь и других, в то время как на самом деле можем изменять только себя. Разве вы всего этого не понимаете, проявляя насилие над людьми?

Зивелеос понял, что наступил его черёд говорить. Вопрос был адресован непосредственно к нему. Снизив громкость своего голоса, он начал отвечать?

— Спасибо уважаемый судья за вопрос и, как я понимаю, разрешение высказать свою точку зрения по затронутым вами вопросам.

Прежде всего, позвольте выразить своё удивление. Никак не ожидал, что в суде увижу столь разительное расхождение между словами и делами. Вы говорите о пагубности насилия, но в то же время защищаете насилие, совершённое этими подонками общества.

— Но это не доказано, — вставила быстро судья.

— Буду признателен вам, если вы последуете моему примеру и не будете прерывать моё выступление, как этого не делал я, это неприлично, — сделал вежливое замечание Зивелеос и продолжал: — Не стану спорить с вами по вопросу о том, что думает о нас земля, которая, на мой взгляд достаточно грамотного человека, просто вертится, являясь песчинкой в мироздании.

Вопрос же о насилии действительно представляется жизненно важным и не только вообще, но и в конкретном сегодняшнем случае, который вы рассматриваете, и в моих действиях, вам непонятных.

Вы упомянули революции в России и интересуетесь, какая из них была необратимой. Я не считаю себя большим специалистом по истории, но убеждён, что все революции необратимы. Ни одна не осталась без последствий, изменивших жизнь людей. Другое дело, что ни одна из них не решила ещё полностью проблемы взаимоотношений между людьми разных слоёв общества. Но не так-то это просто. И всё же. Если бы не было восстания Спартака, если бы не выступали насилием негры Америки, не кажется ли вам, что рабовладельческий строй существовал бы и поныне? Не известно сидели бы вы сейчас в кресле судьи, управляя рабами на цепи, или были бы рабыней. Вполне возможно, что вам бы следовало поклониться памяти Спартака за то, что вам не приходится ползать у ног хозяина подобно послушной собачонке только затем, чтобы выпросить у него кусок мяса. А ведь и сегодня есть люди, которые мечтают о превращении большей части населения в таких собачонок.

Да, в нашей стране исторически не было рабов. Но давайте вспомним народные восстания и ответим на вопрос, пришло бы в голову кому-то отменить крепостное право на Руси, если бы не многочисленные крестьянские бунты? Ни в коем случае. Если народ не волнуется, если его удовлетворяет то положение, в котором он находится, то какой же смысл что-то менять? И ведь, заметьте, люди, занимающие господствующее положение, не бунтуют против тех, кто живёт хуже во всех отношениях. Низы можно наказывать, используя свою силу, которую они сами себе возводят в закон, выгодный для верхов.

Непротивление злу насилием — старый лозунг, выдвинутый теми, кто боялся расстаться со своим положением угнетателя. И уверяю вас, что приведенный вами пример с граблями неудачен. Чапаев был и остаётся народным героем, выступавшим против врагов своего народа. Неужели вы предложили бы смириться, когда на Русь лавиной скакали полчища монголо-татар, шли французы, наседала Антанта, вторгались войска фашистов? Всякий раз сопротивление им было насилием, но насилием против другого насилия. Против какого из этих насилий вы? Против чужеземного или против своего?

Нет, не отвечайте. Я не закончил, — сказал быстро Зивелеос, заметив попытку судьи прервать его ответом. — Не буду говорить о революции семнадцатого года. Понимаю, что при прежней власти вы не могли стать тем, кем являетесь сейчас. Но что сегодня защищаете, сидя в своём кресле? Миллиарды рублей и долларов уходят из нашей страны на зарубежные личные счета олигархов.

Вывозятся бриллианты и золото, лес и нефть, масса других богатств нашей родины с единственной целью сделать страну придатком капиталистического зарубежья, лишить её былого могущества. И вы предлагаете спокойно взирать на уничтожение моей родины? Кто остановит этих негодяев? Вы? Своими словами о вреде насилия? Да эти бандиты должны будут в ноги вам кланяться за такое усердие. Они и кланяются, давая вам подачку в виде зарплаты несколько лучшей, чем у крестьян и рабочих.

Вы можете бороться со своим адом внутри, сколько хотите. Это ваша личная проблема. Но, живя в обществе, будучи от него зависимым тем, что используете блага, вырабатываемые им для всех, вы обязаны жить по законам этого общества, которые должны иметь одну основу — хорошо то, что хорошо большинству, а не отдельным лицам. Общество не научилось пока делать так, чтобы каждый видел своё счастье в счастье других. Задача эта адски трудная, но не стремиться к ней общество не может, ибо все его помыслы сводятся всё-таки к добру. А добро это приходится защищать. Без насилия, увы, это пока невозможно.

Вы сегодня защищаете отщепенцев жизни, которые пытались изнасиловать девушку. Да если бы я, находясь в это время в небе, не увидел случайно, как её сначала преследовали на машине, а потом силой усадили туда, если бы я не остановил это насилие своей силой, то что бы стало с этой прекрасной душой? И вы ведь меня слушаете сейчас только по той причине, что я сильный.

Иначе меня бы выгнали давно. Своим непротивлением злу вы способствуете ещё большему насилию со стороны тех, кому в насилии не препятствуют. Негодяи, сидящие здесь, будут мною наказаны снова за то, что клевещут на невинную девушку, если вы сами не примите справедливое решение. Я свидетельствую, что они проявили насилие. Если вы объявите по телевидению, то наверняка найдутся и другие свидетели этого эпизода на улице.

— Да, но вы не можете быть свидетелем, если не предъявите суду документа, удостоверяющего вашу личность, — сказала, наконец, судья то главное, что волновало всех. Не могу же я написать в постановлении суда свидетельские показания Зивелеоса, который не является юридическим лицом в нашем государстве.

Николай задумался. Эта мысль ему не приходила в голову. Раскрывать себя не входило в его планы. Он посмотрел на Таню. Её глаза, голубизна которых, давно запала ему глубоко в душу, были обращены на него. В них была мольба о помощи. Честь девушки зависела от него.

— Хорошо, — сказал он, — обращаясь к судье, но продолжая смотреть Тане в глаза, — если для сохранения доброго имени Иволгиной и для справедливого наказания её обидчиков я должен представить мой паспорт, готов сделать это немедленно.

Вздохнув, как будто ему предстояла тяжёлая работа, Зивелеос левой рукой достал из внутреннего кармана пиджака паспорт и подошёл к столу судьи.

Подмостки сцены были невысокими, так что положить паспорт на стол, не поднимаясь, было нетрудно.

Судья торопливо схватила документ, раскрыла его и тут же изумлённо подняла глаза.

— Но этого не может быть. Я никогда не поверю, что вы журналист Самолётов.

В комнате ахнули:

— Кто???

— В паспорте написано Самолётов Николай Степанович, — пояснила судья. — Но я не могу в это поверить. Очевидно, это ваш очередной фокус. Вы совершенно не похожи ни на фотографию здесь, ни на снимок, который мы видели в газете с его публикациями.

— Я понял, — сказал Зивелеос. — Придётся открыть лицо.

Николай отступил на шаг назад, снял с головы шляпу, очки и усы и, удерживая их в руке, посмотрел сначала на Таню, потом на судью.

Таня вскочила на ноги с возгласом:

— Николай, я так и знала, что это вы. — Слёзы хлынули из её глаз. Она опять закрыла лицо руками.

В это самое время длинные тени упали в помещение. Зазвенело, разлетаясь, стекло второго окна. На обоих подоконниках появились люди в противогазах, по два человека в проёме каждого окна. Одновременно распахнулась дверь и в неё ворвались сразу несколько людей в противогазах и с какими-то аппаратами, напоминающими огнетушители.

Зивелеос мгновенно надел свой странный головной убор и закричал:

— Таня, ко мне!

Девушка, повинуясь скорее инстинкту, чем здравому смыслу, ибо для неё всё было непонятно, кинулась к Николаю и обхватила его за талию точно так, как сделала прошлым вечером на балконе.

От окон и от двери люди в противогазах включили свои аппараты. Из раструбов повалил белый дым, необыкновенно быстро распространявшийся по всей небольшой комнате. У ног Зивелеоса взорвались один за другим несколько взрывпакетов.

— Ну вот, сказал Зивелеос, — обращаясь, очевидно, к судье, — это ответ на наш спор. Но я ещё не всё сказал. Главное впереди.

С этими словами Зивелеос и Таня скрылись под окутавшим их изнутри облаком, поднявшимся высоко над полом. Наклонившись, оно быстро устремилось к окну, в котором ещё стояли солдаты группы захвата генерала Казёнкина.

Те двое непроизвольно бросили свои тела вперёд, навстречу Зивелеосу, и только потому, разлетевшись в стороны от пронёсшегося между ними облака, упали внутрь помещения. Впрочем, облака Зивелеоса они не видели, поскольку оно сразу же растворилось в белом дыме, выходящим из аппаратов, но зато они почувствовали его расталкивающую силу.

Судья, поражённая всем происходящим, едва успела заметить, как паспорт Самолётова каким-то чудом упорхнул в поднимавшееся облако.

Николай направил полёт из окна сразу вверх, прижимая голову Тани к своей груди. И всё-таки они успели вдохнуть газ, заполнивший комнату до их вылета. Через минуту полёта Николай почувствовал, что глаза его закрываются против воли. Борясь с наступающим быстро сном, он проговорил как можно громче:

— Не знаю, что со мной, но я засыпаю.

В ответ совсем рядом знакомый голос сказал, как в тумане:

— Я тоже.

Группа захвата использовала задумку генерала Казёнкина в полную меру — она применила усыпляющий газ. В комнате заседания суда уснули все. Подъехавшие по команде машины скорой помощи стали вывозить спящих в ближайшие больницы. Среди пострадавших не было только Самолётова и Иволгиной.

Парень и девушка спаслись бегством. Никто ещё не знал, что уснувшая пара не могла теперь опуститься на землю. Скованный под воздействием газа сном, Николай не мог управлять движением. Пальцы ног и рук ослабли. Подключённые к ним рецепторы, передававшие сигналы команд на соответствующие чипы, бездействовали. Движение облака замедлилось и остановилось, зависнув над одной из площадей столицы. Молодые люди спали в воздухе, находясь в крепких объятиях любви, а под ними кипела жизнь. Столичный город не спал, живя бурной жизнью субботнего дня.

Птица в воздухе — рыба в воде

Генерал Казёнкин, полковник Глупый, майор Скориков и другие старшие офицеры находились на улице Кржижановского в своих машинах, переговариваясь время от времени по рации. С момента начала операции, то есть, как только солдаты с противогазами на головах начали спуск на верёвках к пятому этажу здания и ворвались в окна комнаты заседания суда, все особенно напряглись.

Услышав раздавшиеся взрывы, майор Скориков вызвал машины скорой помощи. Они, несомненно, были необходимы при любом исходе дела.

Из окна пятого этажа вырвалось белое облако и понеслось ввысь и в сторону от этого места. Очень быстро оно скрылось из виду. Офицеры покинули машины. Все смотрели в сторону исчезнувшего облака. На улице собралась толпа зевак. С сиренами подлетали на машинах медики. Солдаты выносили тела, снимали противогазы. Офицеры кинулись к ним с расспросами. Остальные свидетели спали.

Генерал Казёнкин хмуро стоял возле своего Мерседеса, понимая, что операция не удалась. Что происходило в суде, никто пока не знал. Докладывать было почти нечего. Загудела рация в машине. Казёнкин сел в переднее кресло и взял трубку, ожидая разноса от руководства. Но в трубке звучало нечто другое.

Докладывал дежурный управления о том, что над площадью Маяковского неподвижно зависло странное белое облако.

— На какой высоте? — заорал Казёнкин.

— Говорят метров сто или двести. Снизу определить трудно, — ответили в трубке.

— Всё еду. Держите меня в курсе.

Крикнув Скорикову, чтоб следовал за ним, Казёнкин махнул водителю, и машина рванулась на полной скорости. Непрерывная сирена взволновала собой воздух Москвы, опережая движение службы безопасности.

На площади Маяковского всё было как обычно. Движение в субботу не досаждало так, как в будние дни. Людей по обыкновению было много — всё-таки центр города, но никто не обращал внимания на едва заметное в высоте сигарообразное белое облако. Засёк его случайно один из сотрудников службы безопасности, оказавшийся в этом районе, и наблюдавший ранее такое же облако, но голубого цвета, когда Зивелеос вылетел из ночного клуба. Акцентировать внимание прохожих на непонятный летающий объект сотрудник не стал, а позвонил дежурному в управление. Теперь и старшие офицеры смотрели на облако, привлекая собой внимание прохожих, которые тут же задрали головы в том же направлении.

Избежать сенсации было невозможно. Спустя несколько минут, начали появляться первые корреспонденты с фото и кино камерами. У одного из них генерал попросил на минутку видео камеру с большим увеличением. Но кроме белого светящегося отражения, в объективе ничего не было видно. Очевидным казалось, что облако не движется.

Корреспонденты окружили офицеров, спрашивая не Зивелеос ли это, и что известно относительно сверх человека. Не отвечая на вопросы, генерал Казёнкин снова сел в машину и позвонил генералу Дотошкину.

— Полагаю Сергей Сергеевич, что это Зивелеос, и вполне возможно, в спящем состоянии. Наши бойцы говорят, что видели его. Он подхватил девушку, очевидно, Иволгину, поскольку её не оказалось среди пострадавших, и исчез с нею. Думаю, нельзя терять ни минуты. Газ действует не очень долго. С земли мы не достанем. Высоко. Предлагаю вызвать вертолёт и попробовать захватить его в сеть или сделать так, чтоб уж не проснулся совсем.

— Вы с ума сошли? — рявкнул вдруг Дотошкин. — Вы в эфире.

— Прошу прощения, Сергей Сергеевич. Это была шутка.

— Немедленно приступайте к её выполнению!

Телефон отключился. Надо было выполнять приказ. Генерал Казёнкин позвонил в больницу Склифосовского, куда отвозили всех пострадавших и попросил дежурившего там офицера немедленно связаться с ним, как только уснувшие будут просыпаться и дадут показания.

— Главным образом мне нужна судья. Попросите врачей поработать в первую очередь с нею.

Оставив на площади майора Скорикова для координации действий, генерал помчался в аэропорт к вертолётам, вызвав туда же экипированную бригаду дегазаторов.

Маша и Тарас Евлампиевич сидели в отдельном кабинете, обставленном различной аппаратурой. Здесь было много непонятных для непосвящённого человека приборов и устройств. Но сейчас их внимание было направлено на радиоприёмник. Они сидели возле него с самого утра, как только Николай отправился на спасение своей Танюши. Здесь было слышно не только то, что говорил им Николай в микрофон, вмонтированный в куртку, но и то, что доносилось из часов, подаренных Тане Николаем. Там тоже был микрофон. Часы Самолётову дал Тарас Евлампиевич, когда понял, что Николай влюбился и летит на вечернее свидание с девушкой.

Они слышали всё, что происходило в суде, как слышал это и Николай, устроившийся на крыше здания суда, готовый появиться в любую минуту, когда потребуется его помощь.

Она потребовалась, и он героически боролся за честь своей, теперь уже точно можно сказать, подруги и не только за это. Но именно желание спасти честное имя девушки заставило Николая раскрыть сначала своё имя, а затем и лицо.

— Что он делает? — воскликнул в ужасе Тарас Евлампиевич и схватился за голову, когда услыхал, что Николай открывает своё лицо.

— А если бы там была я, деда, что бы ты сделал? — спросила Маша, укоризненно глядя на Тараса Евлампиевича.

— Ну-ну, ты права, — согласился, тяжело вздохнув, седобородый старец. — Для него эта девушка, наверное, так же дорога сейчас, как мне моя внучка.

— Если не дороже.

— Нет, для меня дороже тебя ничего нет.

И тут из динамика донёсся звон стекла, затем крик Николая Тане, взрывы, последние слова судье, а через некоторое время всё стихло и вдруг послышалось: «Не знаю, что со мной, но я засыпаю» и следом другие, девичьи: «Я тоже».

Николай Евлампиевич откинулся на спинку кресла и схватился за бороду.

— Машенька, они заснули. Он снял усы, что б его можно было узнать. Ты представляешь?

Маша застыла в ужасе, не зная, что сказать.

— Надо их спасать, внучка.

— Как?

— Поедем туда немедленно. Они в воздухе. Заснули, значит, движение прекратилось. Висят где-нибудь. Самое плохое, если их заметили. Если нет, то не так страшно. Проснутся и улетят. Но возможно, что их отравили. Там что-то взрывалось. Однако я не могу допустить, что бы власти пошли на отравление стольких людей. Там ведь был полный зал народа, а это не шутка. Скорее всего, применили сонный газ. Открой на компьютере карту Москвы, смотри Юго-Западный район. Это там. Прошло всего три минуты. Он должен был лететь к нам. Вот и смотри, где могут оказаться.

— Так, вижу, дедушка. Если сразу к нам направлялся, то короче всего через центр. Но что мы сделаем?

— Во-первых, возьмём с собой наше оружие на всякий случай. Этим отобьём от них любого и от себя в случае чего.

— А во-вторых, давай возьмём ампулу с нашатырным спиртом, — вставила Маша, — и ружьё, которым я усыпляю зверей.

— Чудесная идея, внучка. Нет, ты у меня чистое золото.

— Деда, потом будешь хвалить, — смутившись, сказала Маша. — Одевайся и поехали.

Через несколько минут машина машина (в первом слове ударение на первый слог, а во втором на второй) мчалась по лесной дороге в сторону города.

Генерал Казёнкин садился в вертолёт Ми-8МТ. С ним села целая бригада бойцов, с большими рюкзаками набитыми специальным снаряжением и химикатами. В вертолёт погрузили верёвочные лестницы, парашюты, багры, другое оборудование на случай непредвиденных ситуаций, кино и фото аппаратуру и одного журналиста военного информационного центра.

Маша выехала на Садовое кольцо. Радовало, что была суббота. На кольце не было пробок. Подъезжая к Тверской по Большой Садовой, Маша сказала совершенно спокойно:

— Деда, я его вижу. Вон там впереди. Почти над рестораном Пекин. Боюсь, высоковато для моего ружья.

Со всех сторон к площади подходили, подъезжали, и повсюду толпились люди. Все смотрели вверх. Облако не очень хорошо видное на фоне неба всё же было заметным. Пролети оно, никто бы и глазом не моргнул, но когда неподвижно да по подсказке других, все замечают.

Близко подъехать не удалось. Милиция не разрешала останавливаться и предлагала свернуть в проулок. Центр перекрывали. Маша поняла это вовремя и остановилась пораньше, не доезжая площади.

— Что будем делать? — спросила она.

— Подождём немного. Подумаем.

Из динамика связи с Николаем ничего не было слышно. Если бы Николай или Таня хотя бы тихонько похрапывали, микрофон уловил бы этот звук, но сон обоих был глубоким и беззвучным.

Но вот послышалось равномерное постепенно усиливающееся тарахтение.

— Что это? — спросила Маша.

— Кажется, вертолёт, — ответил Тарас Евлампиевич, и густые давно поседевшие брови сошлись к переносице, выказывая возросшее беспокойство. Нужно попытаться их срочно разбудить, внучка. Но как?

— Попробуем подъехать со стороны Тверской, — предложила Маша, но тут же отказалась от этой мысли. — Нет, деда, можем не успеть. Слишком много транспорта впереди. Всех останавливают. Не получится ближе. Придётся мне рискнуть и пойти отсюда пешком до Пекина. Попробую забраться на крышу и оттуда стрельнуть ампулой. Должна достать.

Тарас Евлампиевич возражать не стал, но предупредил внучку:

— Прошу, будь осторожна с ружьём. Особенно на крыше. Могут заметить с вертолёта. Доставай из рюкзака и собирай только в укрытии на крыше. А что скажешь, если вдруг остановят?

— У меня есть удостоверение внештатного корреспондента, которое мне дал Николай. Повешу на шею фотоаппарат на этот случай. Скажу, что хочу сделать снимок Москвы для газеты.

— Боюсь, что там сейчас все крыши будут заняты или их перекроют, как дороги.

— Потому и надо спешить. Пока, деда.

— В случае чего, придётся мне бить по вертолёту. А что делать? Авось не разобьётся. Попробую их припугнуть только, если у тебя ничего не выйдет.

— Ладно.

Маша накинула на плечо ремень рюкзака, взяла фотоаппарат и побежала бегом к переходу на другую сторону.

Вертолёт приближался к площади и вскоре завис над облаком с Николаем и Таней, которые, ничего не подозревая, продолжали спать. Какие им снились сны, если снились?

Маша добралась до жилого дома напротив Пекина и обнаружила, что дверь запасного выхода не заперта. Собственно так и должно было быть согласно противопожарным правилам. Лестницей пользовались крайне редко, поскольку в доме были лифты. Подниматься на десяток другой этажей пешком желающих не было. Но Маша пошла. Лестничные пролёты преимущественно были тёмными и в основном грязными. Однако не это беспокоило девушку.

Нужно было подняться на самый верх как можно скорее.

Выбравшись незамеченной на крышу, она увидела и облако, и зависающий над ним довольно низко вертолёт. Длинные лопасти бешено вращались, создавая ветер вокруг вертолёта. Под самим же летательным аппаратом была, можно сказать, мёртвая зона.

Облако, в котором находились Николай с Татьяной, связанное с зёмлёй невидимыми мощными силовыми линиями, висело неподвижно, и, насколько было известно Маше, без команды Николая не могло быть сдвинуто даже ураганом. Этого не знали те, кто находился в вертолёте. Велико было их удивление, когда они заметили, что облако никак не реагирует на потоки воздуха от вертолёта. Но это их и обрадовало возможностью окружить облако сетью, чтобы затем втащить в салон.

Крыша, на которую выбралась Маша, оказалась совсем немного покатой и практически без укрытий. По периметру шли желоба водостоков. Воздушные завихрения от вращавшегося винта вертолёта сюда как раз доставали. Волосы Маши заполоскались на ветру. Её, конечно, могли заметить, но другого выхода не было. Маша легла у выхода с чердака, прижимаясь к цинковому покрытию, стараясь сливаться с тёмным отверстием, из которого она только что выбралась, достала из рюкзака винтовку, вложила в патрон ампулу с нашатырным спиртом, отбила кончик ампулы и быстро вставила патрон в магазин винтовки. Подняв на несколько секунд винтовку, направила её на облако и выстрелила.

Расчёт Маши был прост. Никакая пуля не могла проникнуть сквозь оболочку облака. Вылетающая ампула при встрече с невидимым барьером обязательно отклонится в сторону, а из открытой ампулы будет при этом выливаться содержимое, то есть нашатырный спирт, который хоть в небольшом количестве, но может проникнуть внутрь облака. Обладающий необыкновенной проникающей способностью нашатырь должен попасть в носы спящих людей и пробудить их.

Нажав на спусковой крючок, Маша тут же опустила винтовку и начала перезарядку новым патроном. Скольких выстрелов будет достаточно, девушка не знала. Это было совсем не то же самое, что стрелять иглами со снотворным по зверям для их усыпления, чем занималась Маша во время биологических экспериментов при подготовке кандидатской диссертации. Там достаточно было одного попадания.

Вставляя вторую ампулу в патрон, Маша бегло бросила взгляд на вертолёт. Он завис над облаком своим огромным брюхом, растопырив колёса. Брюхо было чуть в стороне, а одно из колёс оказалось совсем близко к облаку. Из открывшейся боковой двери на облако внизу смотрели военные, оценивающие обстановку для принятия решения. У Маши родилась новая идея — выстрелить закрытой ампулой по колесу. Ампула должна была разбиться, и тогда спирт разлился бы прямо на облако.

Заправив ампулу, Маша прицелилась. Теперь потребовалось больше времени. Мишень была не маленькая, но следовало учесть силу ветра, через который предстояло лететь заряду. Можно было промахнуться и попасть ампулой в людей, выглядывавших поминутно из двери вертолёта. Сам вертолёт подрагивал, словно от нервного напряжения.

Генерал Казёнкин предложил передвинуть вертолёт так, чтобы облако оказалось непосредственно под брюхом, что позволит бойцам, открыв центральный люк спуститься через него по верёвочной лестнице на облако. Он дал команду передвинуть вертолёт на метр в сторону. Командир воздушного судна выругался про себя, считая предложение одним из глупейших, но команду исполнил. Он знал, что только пилоты понимают, что значит передвинуть вертолёт на метр вправо или влево. «Это же не тарелку на столе переставлять», — любил говаривать он в таких случаях, но, будучи опытнейшим мастером воздушного пилотирования, дело делал исправно.

Вертолёт качнулся в сторону. Маша выстрелила. Произошло то, чего она боялась. Ампула не попала в колесо и врезалась в край бокового люка. Разлетевшись вдребезги перед лицом высовывавшегося генерала, она внезапно распространила сильный нашатырный запах, от которого генерал отшатнулся, как от огня.

— Что это? — негодуя и удивляясь одновременно, спросил он, непроизвольно прикрывая нос рукой. — Откуда у вас нашатырь? И зачем сейчас?

— У нас нет нашатыря, — не менее удивлённо ответил бортмеханик, стоявший у люка для страховки, чтобы никто не выпал из вертолёта. Он тоже почувствовал резкий запах и, ничего не понимая, выглянул из вертолёта. Привязанный ремнём безопасности, он позволил себе высунуться подальше и окинуть взглядом всё вокруг.

Заметив неожиданное движение вертолёта, и поняв по реакции людей на вертолёте, что промахнулась, Маша вжалась в крышу и замерла.

Ничего существенного не обнаружив, бортмеханик повернулся к генералу, пожимая плечами.

— Кто его знает, товарищ генерал. С неба что ли свалилось что-то.

— Ладно, с вами потом разберёмся, — рявкнул генерал. — Смотрите в нижний люк. Так ведь лучше?

Через открывшийся в полу вертолёта люк можно было видеть прямо под ногами облако.

Бортмеханик опять пожал плечами, говоря:

— Видно-то так лучше, но спускаться хуже. Давайте зацепим на подвеску металлическую сетку, как обычно это делаем, а одного бойца спустим по лестнице через боковой люк. Он зацепит сетку багром и охватит облако с одной стороны. Другие будут цеплять через задние дверцы, которые тоже откроем. Но это будет очень трудно.

Маша волновалась. Вертолёт был низко над облаком. Что они там задумали? Она зарядила несколько патронов ампулами. Прицелившись в середину брюха вертолёта, сделала несколько выстрелов один за другим. Теперь промахнуться не могла. Ампулы бились об днище вертолёта, производя странные звуки бум-бум-бум.

— Что у вас там происходит? — рявкнул опять генерал, обращаясь непосредственно к бортмеханику. — Мы не собираемся падать? Что там трещит у вас?

— Да ничего там не должно быть, — развёл руками механик.

Дверь кабины открылась и оттуда выглянул второй пилот. Сняв на секунду с головы наушники, он сказал:

— Посмотрите, что там внизу на крыше. Не то кто-то стреляет в нас, не то ещё что-то.

Генерал Казёнкин ринулся к боковому люку. Бортмеханик едва успел ухватить его за спасательный пояс, чтобы генерал не вывалился из вертолёта.

Николай неожиданно очнулся от резкого запаха. Пролившийся сверху нашатырь сделал своё дело. Открыв глаза, журналист увидел над собой огромную железную машину и услышал тарахтение, которое ни с чем не мог перепутать. Не один прыжок довелось выполнить с этих удивительно надёжных машин. Но сейчас она была ему не в радость. Думать, как и что произошло, некогда. Пальцы рук и ног автоматически вступили в работу, и облако стремглав вынеслось из-под вертолёта и устремилось вверх, подальше от противников.

Маша, повернувшись на бок, готовилась к зарядке новой партии патронов. Достав очередные ампулы, глянула на вертолёт и поняла, что её заметили.

Из бокового проёма высунулся генерал и смотрел теперь непосредственно в её направлении. Она замерла, это уже не могло помочь.

«Ладно, заметили, но буду стрелять, пока есть ампулы и пока Николай не проснётся, — подумала она. — Пока свяжутся с землёй, пока оттуда кинутся за нею, она будет спасать друга».

Но Николай вдруг полетел. Это было таким внезапно охватившим счастьем, что Маша чуть не расхохоталась во весь голос. Ей хотелось вскочить и радостно кричать, что она победила, что он спасён. Но в тот же миг пришло в сознание, что теперь следует подумать о своей безопасности. Маша бросила ампулы в рюкзак, схватила в руки винтовку и скатилась в отверстие в крыше. Ещё секунда и она исчезла с поверхности, с трудом успев ухватиться за поручни железной лестницы.

Генерал схватил рацию и, выйдя на связь с майором Скориковым, закричал в трубку:

— Майор, на крыше жилого здания, почти под нами, террористка с винтовкой. Она нас обстреливает. Нет, уже скрылась. Немедленно окружите дом. У неё длинные волосы…

Генерал стал описывать приметы, что успел разглядеть со своей высоты.

Бойцы и офицеры смотрели на начальника. Каждый подумал о своей незавидной судьбе, решив, что вертолёт может быть сбит. Успокаивала фраза о том, что террористка скрылась. Значит, есть шанс выжить. Кинооператор, пристраивавшийся было снимать облако через центральный люк, бросился с камерой вслед за генералом и через его плечо начал снимать какую-то крышу. Максимально приблизив картинку, он успел снять перекатывавшуюся девушку и момент её исчезновения.

Тарас Евлампиевич сидел в машине, напряжённо вглядываясь в небо.

Ему было хорошо виден вертолёт, осуществлявший манёвры над облаком. Он готов был вступить в действие в любой момент, но не спешил, прикидывая все свои возможности. Можно было просто направить могущественный луч на вертолёт, выведя из строя двигатель, что привело бы несомненно к гибели не только чудесного аппарата, но и находящихся в нём людей. Этого учёный не хотел.

Он рассматривал вариант стрельбы по хвостовой части. Это могло привести к потере вертолётом управляемости и вынужденной посадке, что, конечно, тоже было бы опасно, однако шансы на приземление при этом были бы. Эти и другие варианты Наукин рассматривал лишь на самый крайний случай, если Николаю и Татьяне будет грозить реальная опасность. Ему хотелось верить в то, что Маша справится с вариантом, который сама же и предложила. И он верил в судьбу.

Ему казалось, что не может его изобретение так просто погибнуть. Поэтому, когда он увидел, как быстро и легко унеслось облако из-под вертолёта, от сердца учёного отлегла навалившаяся тяжесть волнения, но тут же снова возвратилась, напомнив о Машеньке, его внучке. Увидеть бы её теперь рядом, смеющуюся над приключением — и всё было бы в порядке.

Тарас Евлампиевич услышал из динамика голос Николая, обращённый к своей подруге:

— Таня, Танечка! Просыпайся.

К своему великому сожалению Тарас Евлампиевич не сделал связь с Зивелеосом двусторонней. Он не считал нужным усложнять конструкцию, учитывая наличие мобильных телефонов. Но телефонами они пользовались в самых крайних случаях. Сейчас был именно тот крайний случай. Николай ничего не знал о попытке его захвата и о спасательной операции Маши, которая сама могла находиться в опасности.

Наукин набрал номер телефона Николая. Учитывая возможность прослушивания, особенно после сегодняшнего выступления на суде и открытия лица Самолётова, Тарас Евлампиевич старался говорить очень коротко. В ответ на негромкое: «Слушаю!» он сказал:

— Поздравляю… Это было не просто… Как самочувствие?

— Почти нормально. Есть нюансы, но не важно, — так же коротко отвечал Николай.

— У меня просьба.

— Слушаю.

— Давай хамелеона.

В костюме было три варианта включения окраски облака. Прозрачное, когда видно, кто внутри. Ручная окраска, когда можно было создать сияние по желанию. И хамелеон, когда облако принимало окраску автоматически в зависимости от фона, на котором оно находилось. Николай в здании суда включил второпях белую облачную окраску, которой любил чаще всего пользоваться.

Теперь учёный руководитель поправлял его.

— Спасибо, сделано, ответил быстро Николай.

— Теперь вернись, где был. Проверь внучку. Она должна была быть рядом с тобой с рюкзаком. Охотилась с ампулами нашатыря.

— Всё понял, — коротко обеспокоенным голосом бросил Николай и отключил телефон.

Маша сбегала вниз по той же самой лестнице чёрного хода. Окна были на нескольких площадках, но их света было недостаточно для освещения всех пролётов. Электрическое освещение существовало, но включено не было. Маша сделала попытку на некоторых этажах пройти к лифту, полагая, что так скорее, и она может успеть до появления окружения. То, что дом будет окружён, не вызывало у неё сомнения. Однако выходы в коридор к лифтам оказались запертыми изнутри. Пришлось бегом опускаться до самого выхода. На третьем этаже её остановили, поднимавшиеся милиционеры.

Отдав распоряжения относительно поимки девушки-террористки, Генерал Казёнкин вернулся к вертолётному люку. Под ним далеко внизу просматривались московские улицы. Облако исчезло. Грубая матерщина разнеслась по вертолёту. Генерал умел ругаться.

— Упустили! — продолжал он, распаляясь. — Бездари! Сволочи! Куда все смотрели? Где он? Командир, что ты там делаешь за штурвалом? Где облако, чёрт вас всех побери? Кто видел? Только я занимаюсь операцией, что ли? Всех поувольняю к чертям собачьим! Что за проклятье! Опять упустили!

Генерал долго бы ещё, наверное, не останавливал свои тирады ругательств, если бы не телефонный звонок на пульт управления вертолёта. Командир экипажа позвал генерала в кабину для разговора. Звонил генерал Дотошкин и сообщал, что приведенная в сознание судья рассказала о том, что Зивелеос это ни кто иной, как журналист Самолётов, в чём он сам признался, предъявив паспорт и открыв лицо. Догадки Казёнкина оправдались, с чем горестно поздравил его Дотошкин.

Казёнкин в свою очередь доложил о неудаче с поимкой Зивелеоса и о том, что вертолёт был обстрелян неизвестной женщиной-террористкой.

— Хотя теперь, — добавил он, — когда мы знаем, что Зивелеос — это Самолётов, можно быть уверенными, что террористка — это его подруга, которую мы до сих пор не вычислили, но, которую, надеюсь, сейчас арестуем, если она не успела сбежать из дома до его окружения. Я возвращаюсь в город.

— Добро, возвращайтесь, — согласился Дотошкин.

Николай пулей летел назад. Он увидел, как вертолёт развернулся и направился от площади в сторону аэропорта. Таня тоже очнулась, наконец, и прижимаясь всем телом к Николаю то ли от боязни потерять его, то ли от страха при виде несущейся на них земли, спросила дрожащим голосом:

— Куда мы летим?

— Посмотрим, Танюша. Как вы себя чувствуете?

— Как во сне, только с головной болью.

— Это ничего, пройдёт. А сейчас, Танюша, ничего не говорите, пожалуйста, а я буду комментировать то, что вижу. Так нужно. — И Николай говорил дальше, описывая картину перед глазами: — На площади полно людей. Милиционеры бегут куда-то. Машины с мигалками разворачиваются и едут на первую Брестскую. Ага, дом окружают. Давайте туда. Хотя нет. Это опасно. Вас тут же остановит ГАИ. Я пока сам… Да всё, вижу… Её ведут милиционеры…

Спокойно. Я освобожу её, не волнуйтесь только. А вы лучше езжайте к себе.

Мы присоединимся. Или, если хотите, подождите немного. Конечно, вы не рискнёте уезжать без нас.

Тарас Евлампиевич пересел на водительское кресло. Заныло нехорошим предчувствием сердце. Ему хотелось мчаться на эту Брестскую улицу и встать на защиту внучки, вырвать её из рук властей, но он понимал, что Николаю сверху видней, да и сил у него побольше.

Машу вывели из дома. Разговоров никаких не было. Её просто схватили и надели наручники. Винтовку она успела ещё на верхних этажах на ходу спрятать в рюкзак, который висел аккуратно за спиной. Выйдя в сопровождении милиции, Маша спросила, в чём дело. Ей не ответили. На тротуаре рядом с машиной, украшенной опознавательными знаками федеральной службы безопасности, стоял майор Скориков. Увидев девушку, соответствующую описаниям генерала Казёнкина, он широко улыбнулся и, открывая дверцу машины, пригласил Машу:

— Прошу вас, сударыня, к нам в гости.

— Чем обязана столь ласковому приглашению? — спросила Маша, протягивая перед собой скованные наручниками руки.

— Поведением, сударыня, только своим поведением, — сказал уже без улыбки на лице майор, так как увидел, что вокруг них собираются зрители и даже журналисты с камерами. — Садитесь же, — настойчиво потребовал он. — Не насильно же вас запихивать в машину. Или вы хотите попозировать для печати?

Маша не хотела позировать и села в машину сама. Майор поместился рядом. Ещё двое офицеров устроились по другую сторону. Водитель нажал на газ и машина понеслась по второй Брестской улице, затормозив, свернула на Васильевскую и, не успев снова набрать обороты, мотор чихнул неожиданно и заглох. Водитель выскочил из машины. У задней двери появилось что-то туманное, преобразовавшееся в хорошо уже всем знакомую фигуру Зивелеоса, рядом с которой стояла и девушка, сразу же отступившая назад. Николай рванул дверцу на себя и выдернул из машины майора Скорикова. Тот выпал от неожиданности на асфальт. Следом за ним буквально выпрыгнула Маша. Перескочив через майора, она оказалась рядом с Николаем.

— Таня! — крикнул он.

В ту же секунду Таня была рядом. Николай подхватил обеих девушек за талии, тесно прижал к себе, и вся троица, сказав неожиданно хором «Поехали!», стала быстро вздыматься вверх.

Майор Скориков неуклюже поднимался на ноги. Он был хорошим спортсменом, однако такая неожиданность могла вывести из спортивного состояния любого. Преступники, которыми он считал всех троих, уплывали из рук. У него было ощущение точно такое же, как у рыбака, схватившего в воде голыми руками рыбу, которая с лёгкостью и даже будто издеваясь над ним, выскользнула и прощально вильнула хвостом.

Девушки прильнули к Николаю. Маша мгновенно закрыла глаза, попросив Таню держать её за наручники. Маша боялась высоты. Таня не боялась теперь решительно ничего.

— Мы вместе — это прекрасно! — сказала она. — И всё кругом так красиво, что хочется петь. И она вдруг запела низким грудным голосом: «Я люблю тебя Россия, дорогая наша Русь…»

Глаза Маши раскрылись и уставились на певицу.

Они проносились над столицей своей Родины и несли песню о России:

Но нельзя тебя я знаю,

Ни сломить, ни запугать,

Ты мне, Родина родная,

Вольной волей дорога.

© Copyright: Евгений Бузни, 2008

Content

ЕВГ. БУЗНИ
Зивелеос

Странный посетитель казино

Газетный бум

«Невралька» не врала

Текучие мысли

Силы безопасности в тревоге

И пьяница бывает полезным

След взят

Концы в воду

Девушка в джинсах и с красной сумочкой

Мыльный пузырь быстро лопается

Сюрприз Зивелеоса и сюрприз генерала

Наука грызёт землю

Кому нужны дети?

Зацепки не цепляются

Ограбление без сенсации

Что делать, если делать нечего?

Воздушное знакомство

Полный атас!

Компания «Лестница»

Наука не всесильна

Есть зацепка

Неожиданный визит путает карты

Таня в опасности, но…

ФСБ может вычислить каждого

Голова идёт кругом

Охота началась

Волнуется не только милиция

Мотор, вращающий события, пошёл вразнос

Не всегда коту масленица

Это кошмар, а не сенсация!

Счастье полёта

Таня, Танечка, Танюша

Не суди, да не судим будешь

Птица в воздухе — рыба в воде