Сидоров Александр Анатольевич

Урки и мурки играют в жмурки. Отвязный детектив

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

МЕНТОВСКОЙ ДЕБЮТ

Все события и персонажи являются плодом больной фантазии автора. Любое совпадение с действительностью уголовно не наказуемо

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

из которой читатель узнаёт, что «мокрое дело» — это не художественный образ, а суровая проза жизни

21 апреля, Мокрый Паханск, раннее утро

— СЛАВНОЕ НАЧАЛО ДЛЯ ДЕТЕКТИВА — «Труп распластался, как Рокфеллер в ванне».

Следователь районной прокуратуры Костя Костанов, не обращая внимания на противный мелкий дождь, задумчиво сидел в позе орла рядом с незнакомым и глубоко чуждым ему телом. Костя был погружён в размышления, тело — в речку Безымянку. Костя — с головой, тело — по пояс. Неглубокий ручей шириной метров восемь — десять, сдуру названный кем-то речкой, нёс мутные вонючие воды по дну оврага сквозь Автосборочный поселок. Вдоль одного из берегов тянулась улочка Сельская с тихими частными домиками и патриархальным деревенским бытом. Улочка полностью оправдывала своё пасторальное название. Находилась она всего в трёхстах метрах от шумного проспекта имени геноссе Маркса и зримо воплощала процесс слияния города с деревней. Утрами жителей будили горластые петухи, а в некоторых дворах держали коз и свинок.

Обитали на Сельской в основном тихие бабульки и тихие алкаши. Баба Дуся, которая наткнулась на тело Рокфеллера в пятом часу утра, представляла собой помесь обеих пород: живописный тип старой пьяницы в калошах на босу ногу и c драным зонтиком, который щерился во все стороны острыми спицами.

— На берегу пустынных волн сидел он, дум великих полн… — грустно процитировал следователь классика и поднял печальные глаза на старушку. — И что же вас, драгоценная Евдокия Матвевна, потянуло в такой час, не говоря уже о чудесной погоде, на берега пустынных волн?

— На куда? — не поняла баба Дуся и икнула, обдав Костю свежим сивушным запахом. — На каких волн?

— Какого тебя, старая, понесло в такую рань в такую срань? — перевёл фразу на доступный аборигенский язык долговязый опер Серёга Степцов, стоявший за спиной следователя. — Чё ты в овраг этот долбанный спустилась до первых петухов? Скрозь тьму кромешную…

— Так мусор же высыпать! У нас тут куча мусорная! От же ж рядом с вами.

— Время самое то, — одобрил Костя Костанов.

— И место удачное, — поддакнул опер Степцов. — Живописное полотно «МусорА у кучи мусора». Что с клиентом, Андрей Герасимович? — поинтересовался он у судмедэксперта с лаконичной фамилией Зуб, уже осмотревшего труп и теперь стоявшего в сторонке.

С виду Зуб больше напоминал гвоздь. Сухопарый, вытянутый в струнку, он носил одежду преимущественно унылого серого цвета, который в народе обычно называют «сиротским». К тому же гардеробчик медэксперт почему-то упорно подбирал размера на два меньше, словно и впрямь скупал списанную униформу в детском приюте. Пальтецо застёгивалось на одну пуговицу, и то с трудом, рукава не закрывали запястий, брюки — лодыжек.

— Пациент скорее мёртв, чем жив, — отрапортовал медик, потянулся и противно хрустнул суставами.

— Ценное наблюдение, — заметил Костя. — Я надеюсь, он умер естественной смертью?

— Совершенно естественной, — подтвердил Зуб. — По крайней мере, для его образа жизни. Ему свернули шею. Подробнее скажу, когда вытащим.

— Знаете, как Манька-Облигация говорила Жеглову? — напомнил Зубу Костя. — «Ты кто такой, чтобы за мой образ жизни на людЯх рассуждать?». Может, мы имеем дело с вполне приличным человеком.

— Ну, конечно, — презрительно хмыкнул эксперт. — Мало я этих приличных перевидал… С его рожей — только в палату лордов.

— Чего стоим, кого ждём? — вмешался дежурный прокурор городской прокуратуры Игорь Сергеевич Полторак — грузный мужчина лет сорока с гаком. Свою массивную фигуру он наивно пытался скрыть от дождика, держа над головой тощую папку. Раньше Игорь Сергеевич был следователем в том же райотделе, где сейчас рыл землю носом Костанов, и за ним закрепилось прозвище «следак Полторак». Да так и не открепилось после ухода на повышение. Полторак этого страшно не любил. Так же он не любил ночные дежурства, особенно под дождём. Ему не терпелось скорее расплеваться с этим делом, а не искать чёрную кошку на ночной помойке. Тем более кошки здесь нет, а есть какой-то утопший козёл.

— Семён Давидович, вы во всех позах запечатлели эту героическую личность? — поинтересовался Костя Костанов у мелкого субъекта лет шестидесяти, который, словно лысый ястреб с фотокамерой, нарезал круги вокруг утопленника.

Эксперт-криминалист Семён Давидович Гольдман отмахнулся:

— Да погодите вы! Значит, головою на тридцать градусов к юго-востоку…

— Начинается, — буркнул опер Серёга Степцов. — Давыдыч, ты ещё к звёздному небу привяжи. «Меркурий в созвездии Псов под знаком Козерога»…

— Мусьё Серж, не надо тАту бумзен лернен, — недовольно буркнул Гольдман. — Ферштейн?

— Нихт ферштейн, — признался Степцов и поинтересовался: — Это по-каковски?

— На идиш это значит — не учите папу половым извращениям, господин намоченный опер, — перевёл Семён Давидович. — Я своё дело делаю, вы займитесь своим. Ваш крест — по дворам народ опрашивать. Всё, можно вытаскивать! — дал отмашку криминалист двум «формовым» сержантам.

Неведомого пловца выволокли на берег. Он лежал, широко разбросав руки в стороны. Луч света от фар милицейского «уазика» вырывал из тьмы черты довольно гнусного лица, особо приметного мясистым носом, который напоминал крупную картофелину, попорченную жучком-медведкой. Физиономия незнакомца раздулась и оплыла, что придало ей неожиданно добродушное выражение. Голову мертвяк задумчиво склонил вправо, чему способствовали умело сломанные шейные позвонки.

— Дык я вам больше не нужна? — неуверенно спросила Дуся.

— Нам вы и меньше не нужны, — пояснил бабусе Костя Костанов. — Вы нужны Отечеству. В качестве свидетеля этого безобразия.

— Дык я в доме подожду, если что.

— Только очень ждите, Евдокия Матвевна, — попросил Костя. — Как никто другой.

«От же дурень на мою голову», — нетрезво вздохнула баба Дуся, топая калошами одиннадцатого номера по непролазной грязи до родимой хаты.

А члены опергруппы скорбно склонились над телом, обсуждая ситуацию. В стороне остался только местный участковый, который мирно прикорнул, присев на корягу.

— Скажи: откуда ты приплыл? — уныло поинтересовался опер у безвременно почившего гражданина.

— У него есть право не отвечать на ваши бестактные вопросы, — заметил криминалист Гольдман и вытер лысинку тряпочкой из мягкой замши.

— Судя по сопутствующим травмам, товарищ пикировал свысока, — вмешался в разговор судебный медик Зуб.

— И свернул себе шею? — с робкой надеждой спросил Костя Костанов.

— Даже не мыльтесь. Когда он падал, ему уже было не больно. Так что на парашютный спорт не спишете. Помимо свёрнутой шеи рекомендую принять во внимание удар в область виска с правой стороны. Как водится, тупым тяжёлым предметом.

Опер с обоими следаками нестройным трио изобразили стон разочарования. На ментовском жаргоне «парашютистами» называют самоубийц, которые имеют обыкновение нырять с крыши головой в асфальт или же совать шею в петлю и некоторое время весело дрыгать ножками. Подобные дела расследовать приятно: составил протокол, снёс в архив — и забыл, как страшный сон. Таинственный незнакомец этой радости доставлять опергруппе не собирался.

— Значит, расставание тела с душой, если таковая имелась, не обошлось без посторонней помощи? — уточнил Полторак.

— Как и ныряние в бурные воды, — добавил Зуб.

— А как давно гражданин не дышит?

— Гражданин не дышит часа четыре. Максимум пять.

— За это время он мог отмахать порядочную дистанцию, — заметил опер Степцов.

— Как сказать, — возразил Зуб. — Вон там, посередине речки, валун огромный. Скорее всего, тело столкнулось с ним и изменило направление движения. А у берега поперёк течения лежит здоровенный ствол. Он нашему трупику дистанцию и преградил. Прибило болезного к древу, а позже к бережку снесло. Так что мог издалека приплыть, а могли его и где-то рядом скинуть. Если есть подходящее местечко.

— Сдаётся мне, местечко имеется, — заметил Полторак. — Мы же мост проехали перед тем, как налево свернуть. Метрах в ста, параллельно этому переулку. Надо глянуть.

— Как же, углядишь при таком дожде… — недовольно буркнул Серёга Степцов. — Сейчас пойдём здешних бабуинов будить, может, кто слышал или видел чего.

Костя снова склонился над трупом, взял его за руку нежно, как невесту. Посветил фонариком. Неотвратимо наступало утро.

— Да, Колян, приплыли… — вздохнул следак.

— Бредишь, Константин? — удивился старший коллега Полторак. — Среди нас ни одного Коляна!

— А среди покойных встречаются. К примеру, эта глиста во фраке.

— Ты что, знаком с ним?

— Я читать умею.

Костя осветил лучом фонарика кисть левой руки мертвеца. На фалангах пальцев с внешней стороны красовалось имя — «КОЛЯ». Повыше, ближе к ногтям, были наколоты цифры — «1952».

— Фамилию он ни на каком месте не написал? — поинтересовался Полторак.

— В морге поглядим, — сказал Костя. — А вообще по всему видать — наш человек. Разбойник. — Он направил луч на другую руку. С вытатуированного на мизинце синего перстня сиял добродушной улыбкой веселый черепок, проткнутый кинжалом.

— Суровый экземпляр, — уважительно оценил усопшего неслышно подошедший сонный участковый и зевнул в рукав. — Кулак внушительный… Но кто-то покруче нашёлся.

— Не ваш? — спросил участкового Полторак.

— Не, своих ублюдков я наперечёт помню, — и участковый снова распахнул рот в зевке. Слева вверху недоставало двух зубов. На память от ублюдков, решил Костя.

— А почему только одна рука сжата? — задумчиво вопросил он в никуда. — Обычно при драке сжимают обе.

Он снова осветил кулак мертвеца и всмотрелся пристальнее. Попробовал разжать пальцы трупа.

— Окостенели, — сказал медэксперт Зуб. — Бесполезно.

— Одет, как ни странно, вполне прилично, — заметил опер Серёга. — Дублёнка искусственная, импортная, судя по всему. Пиджак коричневый — крупный вельвет, чёрные джинсы. Под пиджаком почему-то тельняшка тёплая, фланелевая.

— Тельняшку я как раз осознаю, — заметил следак Полторак. — А вот пиджачок — явный перебор. Денди…

— В карманах ровным счетом ничего. Или вычистили, или не было ни фига, — резюмировал Серёга.

Костя Костанов для верности нырнул в карманы сам. Затем стал щупать нижний край пиджака.

— Ага, есть, — довольно произнёс он. Громко щёлкнуло выкидное лезвие «Золлингена».

— Чё там есть? — поморщился Серёга, недовольный тем, что следак сомневается в его компетентности. — Я всё прошмонал.

— Прореха есть во внутреннем кармане, — объяснил Костя, закрывая выкидной нож. — Вот я и подумал — вдруг чего завалилось.

— И чего завалилось?

В ответ Костя извлёк из-под вспоротой подкладки несколько монеток и мятую пачку сигарет. Серёга посветил зажигалкой.

— «Первый маршал», — прочёл Костанов вслух. — Забавное название. Это кто ж у нас первым маршалом был?

— Историю надо знать, — назидательно заметил следак Полторак и проблеял фальцетом: — «Когда приказ отдаст товарищ Сталин и первый маршал в бой нас поведёт!» Ворошилов это, Константин Константиныч…

— Разве Ворошилов — Константин Константиныч? — засомневался Костанов. — Тогда мы с ним тёзки.

— Константин Константиныч — это ты и есть, — пояснил Полторак. — А Ворошилова испокон веку звали Климентием Ефремовичем.

— Это даже я знаю! — хрюкнул Серёга Степцов. И тоже затянул:

— «Это Клим Ворошилов подарил нам свободу,

И теперь на свободе будем мы вороваааать…».

— Тебя хоть сейчас на лесоповал, — одобрил Костя Костанов и сообщил: — Точно — Клим. Изготовитель — Климская табачная фабрика. Климск — это где?

— Где-то в Новгородчине, кажется, — сообщил медэксперт Зуб. — К нам на научную конференцию тип оттуда приезжал. Читал доклад. О методах определения времени смерти.

— Очередное гадание на соплях, — хмуро буркнул опер Серёга.

— Проверю, когда буду работать с твоим трупом, — цыкнул Зуб.

Криминалист Гольдман посмотрел на него укоризненно: он не любил подобных шуток. Семён Давидович считал, что они могут накликать беду. Это как с актёрами: чем чаще играешь смерть, тем больше вероятность самому протянуть ноги.

— Товарищ майор! — раздался сверху голос водителя «уазика». — Тут народ собрался, спрашивает, когда можно будет мусор высыпать!

— Попроси подождать, — приказал следак Полторак. — Сейчас на каждого будем акт составлять о засорении территории. Мало не покажется. Ну, здесь всё, — дал он отмашку коллегам. — И так промокли, как свиньи.

— Некошерно ругаетесь, Игорь Сергеевич, — пристыдил Гольдман.

— А не пойти ли вам, Семён Давидович… — мрачно ответил Полторак и уточнил: — К бабе Дусе на чаёк. О, вот и дуборезы подъехали! — Он ткнул в сторону санитаров.

— Ну, Колян, — обратился Костя к трупу неведомого Рокфеллера, — не прощаюсь. Ещё заскочу к тебе — лапу пожать. То есть разжать. Кстати, Андрей Герасимович, вы сегодня на месте будете? — спросил он Зуба.

— Смотря на каком месте.

— С Коляном вошкаться.

— Ещё чего. Я — домой. У нас танатологов хватает, брюхо ему располосовать.

— И вы доверите свой труп постороннему человеку?

— Свой труп я никому не доверю, — категорически отрезал Зуб. — Как преставлюсь, сам себе харакири сделаю. А вот труп твоего ушкуйника мне совершенно до лампочки. У меня сегодня — честно заработанный выходной после ночных бдений.

— Ну, как знаете.

— Алика Сутрапьянца попросишь, может, он пойдёт тебе навстречу.

— Не надо ходить мне навстречу, — недовольно проворчал Костя. — Пойдём навстречу бабе Дусе. Понятые, за мной! Сейчас всё зафиксируем, подпишетесь.

Когда вскарабкались вверх по оврагу, толпы с мусорными вёдрами уже не было. Все убоялись штрафа: с ментами шутки плохи, у них в голове пуля. А то и две. Нет, вы подумайте — за мусор оштрафуют! Лучше бы штрафовали коммунальщиков, которые сроду не посылали на Сельскую мусоровозов! И баков нет — ни одного. Вертись, как хочешь. Жрать, что ли, эти отбросы? И закусывать жестяными банками из-под пива. Хотя как раз с ними проблем нет. Ходят какие-то туманные личности драного вида, собирают эти банки, расплющивают ногой на асфальте и уносят в неведомые дали. Бормоча так, мокрые, взъерошенные со сна селяне и селянки расползались по хатам.

Лишь у покосившегося забора притулился одинокий человечек с шейкой-пестиком, на которой болталась лопоухая головёнка в лыжной шапочке с надписью «Ski». На вид головёнке было далеко за шестьдесят. Насколько далеко, разглядеть было трудно.

— По вашу душу, Константин Константиныч, — сообщил водитель «уазика».

— Архангел Гавриил?

— Не, я Бабайкин Валерий Никанорович, — поспешно представился человечек, торопясь опровергнуть порочащие связи с архангелом. — Я тут рядом живу, в соседнем переулке. Ну, возле моста…

— Стоп-стоп, Валерий Никанорович, — прервал Костя. — Начало уже впечатляет. Тему моста мы как раз обсуждали пять минут назад. Давайте пройдем к гражданке бабе Дусе, и вы изложите свою скорбную историю в более интимной обстановке. Мокровато тут, знаете ли. В прямом и переносном смысле. А поле боя оставим доблестным санитарам.

Серёга Степцов с участковым бодро потрусили будить окрестных обитателей весёлым милицейским лаем. А Костанов и Полторак с понятыми, экспертами и ушастым лыжником направили стопы к близлежащему домику, одноглазо взиравшему на них тусклым окошком.

В ИЗБУШКЕ БАБЫ ДУСИ царила спартанская обстановка. То есть не убирали здесь со времён древней Спарты. Но чай у Дуси был. Хотя посуды на всех не хватило. Так что пришлось пить, как бывалые зэки — пуская по кругу горячий гранёный стакан. Человечку Бабайкину, впрочем, хозяйка плеснула в обгрызенную кем-то фарфоровую пиалу граммов сто мутной жидкости. Стражи порядка от напитка предусмотрительно отказались. И без того дух в комнатушке стоял такой, что гостей с непривычки повело.

— Да, Евдокия Матвеевна, у вас тут и пить не надо — только дыши да закусывай, — уважительно заметил Костя Костанов. Он стоял возле огромной ёмкости агрегата водонагрева (коротко — АГВ), тщетно пытаясь обсохнуть и согреться. В своём стильном сером свитере с воротом под самую шею и чёрном коротком демисезонном плаще следователь напоминал несчастного принца Гамлета, который всю ночь рыскал в поисках папашки-призрака, а наткнулся на вполне реальный чурбан в тельняшке.

— Закуси нету, — тревожно отозвалась Дуся. — Закусь свою надо приносить.

— В следующий раз принесём, — пообещал Костя. — Как нового покойничка выудите.

— Свят, свят… — испуганно перекрестилась баба. — В другой раз я уж не попрусь утром мусор высыпать.

— Ты, видать, сильно перебрала-то, Евдокия, — встрял в беседу человечек Бабайкин. — Литра полтора, небось, выжрала, и пошла из себя мастера чистоты строить. Тверёзая ты и за драный веник не схватишься.

— Молчи, козёл старый! — огрызнулась гостеприимная хозяйка.

— А вот молчать как раз не надо, — возразил следак Полторак. — У нас как раз есть повод для дружеской беседы. Костя, у тебя к гражданину вопросы имеются?

— Если позволит старший товарищ, — учтиво расшаркался Костанов, как и положено следователю районной прокуратуры перед вышестоящим начальством.

— Давай-давай, — подбодрил следак Полторак. — Или думаешь, я этим делом буду заниматься?

— Ну понятно, не вы. Вот если бы мэра хлопнули… — мечтательно протянул Костя. И, увидев, как передёрнуло коллегу, тут же перешёл на человечка Бабайкина: — Вы, Валерий Никанорович, что-то насчёт моста упомянули…

— Так я ж говорю: ночью дело было, где-то в пол-второго, — встрепенулась головёнка на манер отогревшегося воробушка. — Мой дом первый от моста, на углу, как налево поворачивать. Ну, проснулся я…

— Чего вдруг? — поинтересовался Костя.

— Прижало, понимаешь ты, по большой нужде. Видать, что-то тревожное на ночь сожрал. А отхожее место на дворе.

— Ну да, ну да, — закивал Костя. — Поближе к природе, подальше от цивилизации. И что же вы узрели в один час тридцать минут по полуночи?

— Узреть ничего не узрел, — сокрушённо дёрнула ушами головёнка. — Сортир у нас в глуби двора, а до забора не добраться, там кушери крапивные. Зато слыхал. Вроде как мужики ругались.

— Много мужиков-то? — уточнил Костя.

— Штуки три, надо думать. Не меньше.

— Разобрали чего?

— Откуда я знаю, чего они разобрали? — удивился Бабайкин. — Да и чего разбирать? Баню нашу, что ли? Так её уж до них разобрали. Говорят, будут строить гостиницу или ещё что.

— Повторяю для особо одарённых, — терпеливо вздохнул Костя. — Вы сами разобрали, про что они между собой говорили?

— Тьфу ты, пропасть! Так бы и спрашивали. Первый хотел кекса, что ли, отведать. Другой кричит чё-то типа — налево начирикал… Тут меня совсем допекло, я и побежал на очко. А как воротился, уже тишина была.

Костя переглянулся с Полтораком и другими.

— Игорь Сергеевич, вы что-нибудь понимаете? — спросил он городского прокурора. — Что значит на фене «кекс»?

— Отродясь не слыхал, — признался следак Полторак. — Может, «кокс»? Наркоманы так кокаин называют. Наверно, кокаин они не поделили.

— Валерий Никанорыч, вы не попутали? — уточнил Костя у человечка. — Может, они про кокс говорили?

— Шут его знает, — пожал плечами тот. — Может, и про кокс. Спросонья разве разберёшь.

— Слушайте! — хлопнул себя по лбу следак Полторак. — Я знаю! Сейчас у молодёжи типа всяких тинейджеров «кекс» значит — «секс»!

— А вы что, Игорь Сергеевич, в ночных клубах оттягиваетесь? — с подозрением поинтересовался Гольдман.

— Если родина прикажет — в гарем евнухом пойду! — сурово отрезал следак Полторак. — А насчёт кекса-секса — не велика тайна. Вы вечером музыкальный канал включите, там внизу показывают, как малолетки в чате общаются.

— Иде общаются? — вмешалась баба Дуся.

— Не берите в голову, Евдокия Матвевна, — успокоил хозяйку дома Костя. — Туда в галошах не пускают.

— Ну вот, — продолжал следак Полторак, — там пацаны девок часто приглашают на посиделки с «кексом». Это у них юмор такой. Или — «безопасный кекс».

— Я не понял, — решил уточнить въедливый Гольдман. — Эти бандиты что, перед тем как Коляна в речку сбросить, с ним ещё и кексом занимались?

— А кто их знает, — пожал плечами следак Полторак. — Может, они извращенцы. Напихали ему кекса — и с моста скинули. Чтобы концы в воду.

— Конец, — уточнил Костя.

— Почему — «конец»? — не понял Полторак.

— Потому что у Коляна — один конец. А концы его убийц в речке не обнаружены.

— Ночью, грязь, в антисанитарной обстановке… — засомневался судебный медик Зуб.

— Охота — пуще неволи, — пояснил следак Полторак.

— А как насчёт «налево начирикал»? — спросил Костанов. — Кто куда начирикал? И почему налево?

Насчёт левого чириканья ни Полторак, ни Гольдман, ни Зуб ничего прояснить не смогли. Зато криминалист неожиданно изрёк:

— А вчера, между прочим, родился Адольф Гитлер…

И многозначительно поднял указательный пальчик.

— Извините, Семён Давидович, не успел вас поздравить, — повинился Костя и уточнил: — Дата круглая?

— Вроде нет, — неуверенно сказал Гольдман. — А вот насчёт поздравлений, это, знаете ли, шутка дурного толка…

— А к чему вы вообще Гитлера приплели? — поинтересовался Костя. — Какая связь между вашим Гитлером и нашим Коляном?

— Может, и есть связь, если как следует поискать! — обиделся Гольдман.

— Семён Давидович намекает, что эти гопники занялись кексом со жмуриком, чтобы отпраздновать знаменательное событие! — радостно предположил следак Полторак.

Хата содрогнулась от громового хохота. Смеялись все, даже Дуся и Бабайкин. Один лишь Гольдман мрачно и сурово безмолвствовал.

Повеселевший и взбодрившийся Костя занёс странные цитаты про кекс и чириканье в блокнот. Тщательно была зафиксирована и печальная повесть Бабайкина о ночном походе на «толчок». После чего человечек растворился во мгле, которая неумолимо таяла, как бледнеет крепко заваренный чай, когда в него бросают ломтик лимона. Видимо, ломтик Бабайкина обладал такой же магической силой.

СПУСТЯ ЧЕТВЕРТЬ ЧАСА после растворения человечка к бабе Дусе ввалились опер Серёга Степцов и вечно сонный участковый. Выглядели они плачевно. Хлебосольное население пополнило словарный запас промокших пинкертонов несколькими занятными фольклорными выражениями, но к таинственной гибели Коляна они отношения не имели.

— Кой-чего раскопать удалось, — утешил следака Серёга. — В доме рядом с развилкой живёт молодая пара. То есть жена молодая, а мужику лет под сорок. Так вот, она его ночью разбудила, тоже крики слышала. Но, видно, под самый занавес драмы. Затихло всё вскоре. Дядька этот здоровый, но всё равно бы не вылез. Зачем, говорит, искать на своё седалище приключений? Хотя в конце решился было. Взял огромный дрын…

— Ага, в заду геройство заиграло, — удовлетворённо констатировал Костя. — Не всё ещё пропало, когда такие люди в стране Советской есть.

— Он подумал, на ночных прохожих собаки напали, вот и решил помочь, — уточнил Серёга.

— Почему собаки? — не понял Костя. — Лаяли, что ли?

— В том-то и дело, что лая как раз не было.

— С чего же он ляпнул про собак? — не понял Костанов.

— Да, говорит, крикнул кто-то типа — кусается, гад, — подал голос сонный участковый и в очередной раз зевнул. — Вот мужик и решил помочь. Это потом до него дошло — странно как-то: ни лая, ни скулежа…

— Значит, гад, кусается… — задумчиво протянул Костя.

— Вот именно, — поддакнул Серёга Степцов. — Я думаю, этот наш, в тельняшке, кого-то из бандюков тяпнул.

— Этот наш? — удивлённо вскинул брови следак Полторак. — Он уже и нашим стал… Ты что, почуял родственную душу? И за что же он тяпнул?

— А хрен его знает. За руку, наверно. За что ещё?

— Ну, всякое бывает, — наставительно пояснил Полторак. — Я по молодости на вызов выезжал. Супружница своего мужа умудрилась за мошонку зубами цапнуть, когда тот раздухарился.

— Ух, мать моя… — охнул впечатлённый Серёга Степцов и инстинктивно прикрыл ладонью гульфик.

— С мошонкой — маловероятно, — засомневался криминалист Гольдман. — Хотя как версию отработать можно.

Затем вся компания отправилась к мосту, но ровным счётом ничего там не обнаружила. Редкие прохожие уже шлёпали по своим утренним делам, старательно обходя огромную глубокую лужу на проезжей части. Когда-то в школах были чернильницы-«непроливайки»: переворачиваешь вверх дном — а чернила остаются внутри. Лужа у моста вполне заслужила славу «непросыхайки». Правда, старожилы говаривали, будто бы в иные дни засушливого лета лично видели, как вода из лужи испарялась. Можно было якобы даже узреть её дно в колдобинах, изрытое колёсами грузовиков, рефрижераторов и трудяг-внедорожников (другая техника не рисковала переть через неизведанное болото). Но стоит ли доверять старожилам, пропитанным спиртом, как матросы — солью моря, это ещё вопрос…

Обогнуть лужу было непросто. Природное явление расплескалось во всю ширину дороги, по сторонам оставались лишь узенькие бетонные бордюрчики. Аборигены балансировали на них, как опытные канатоходцы, которым каждую секунду грозила опасность свалиться либо в лужу, либо под откос. Впрочем, долгая практика научила людей так ловко держать равновесие, что они могли дать сто очков форы цирковым канатоходцам с шестами, бегающим под куполом шапито. С шестом каждый дурак может! А ты без шеста рискни… К тому же полоску бордюра приходилось преодолевать бегом. Замешкаешься — пролетающий грузовик обольёт грязью с ног до головы. Или с головы до ног — кому как нравится.

Когда один из рефрижераторов выплеснул из-под колёс такое цунами, что чуть не смыл оперативно-следственную группу в пучины мутного потока, Костя Костанов подытожил:

— Пора кончать водные процедуры. Отосплюсь немного — и к медэкспертам в дуборезку. А вы, Семён Давидович, когда этого типа по информационному центру пробьёте?

— Как только, так сразу, — пообещал многоопытный Гольдман.

На том и порешили.

ГЛАВА ВТОРАЯ,

которая начинается за несколько дней до событий на речке Безымянке и за несколько тысяч километров от неё

18 апреля того же года, Климск, раннее утро

— «ЛЕКСУС» — ТАЧКА ЦЕНТРОВАЯ… Зверь. — Серёга Исайченко, он же — Исай, от полноты чувств вдавил сигнал до упора. Внедорожник протяжно завыл басом Шаляпина в глубоком подпитии.

— Долго думал? — поинтересовался у водителя верзила Боря Грачёв, более известный в кругах толстолобой бандитской богемы погонялом Грач. — А я-то всю жизнь считал, что круче ишака на свете зверя нету.

— Кончай стебаться, — отмахнулся Исай. — Я на полном серьёзе. Если раскручусь, себе только такую буду брать. Или вещь, или лучше всю жизнь пешедралом.

Исай подвизался в холдинге «Русский мир» уже пятый год, ещё с тех пор, когда холдинг носил гордое импортное название «Пасифик Раша». Затем повеяло ветром перемен с посконным славянским душком. Пошла тема насчёт отсутствия у российского бизнеса сермяжного патриотизма. «Пасифик Раша» пожарными темпами перекрестился.

Грач пришёл года через полтора. К тому времени компания уже крепко стояла на ногах. От вульгарного мочилова конкурентов народ стал постепенно переходить к культурному мордобою. Сейчас и вовсе, как утверждает шеф, наступает эпоха цивилизованного бизнеса. Конечно, нет-нет да и подпалишь кого-нибудь. Но чисто чтоб не расслабляться.

С Грачом Исай закорешевал сразу. Оба были конкретными пацанами: предпочитали действовать, а не сопли жевать. Но, с другой стороны, не какие-нибудь быковатые отморозки. Могли при случае соображалку включить, проявить разумную инициативу. За это их особо выделял сам Аркаша Деловой, он же Аркадий Игоревич Драбкин — генеральный директор «Русского мира».

— А у вас какая тачка, мистер Лоусон? — спросил Исай пассажира, который расположился на заднем сиденье. — Мерин?

— Мерин? — удивлённо вскинул брови тот. — Мерина у меня нет. У меня есть несколько жеребцов. Граффит недавно выиграл дерби. Но в основном я использую их для конных прогулок.

Исай и Грач хором гыкнули.

— «Мерин» — это «мерс», — снисходительно разъяснил верзила.

— А! — понял Лоусон. — «Бумер» — это БМВ. А «мерин», значит, мерседес…

Он вынул блокнот, что-то чиркнул «Паркером», откинулся на светлую кожаную спинку сиденья и задумался над тонкостями русского языка.

Генри Лоусон был партнёром компании Драбкина по туристическому бизнесу: обеспечивал отдых богатеньким русским буратинам в странах Старого и Нового Света, а сам возил в Россию состоятельных пиноккио из-за кордона. Правда, для забугорных пузатиков приходилось постоянно выдумывать экзотические маршруты. В смысле туризма страна недалеко ушла от той Московии и Татарии, карту которой изобразил когда-то немецкий путешественник Абрахам Артелиус — с густыми лесами, юртами, верблюдами и дикими всадниками. Эта ландкарта шестнадцатого века во всю стену украшала кабинет Лоусона в Москве и вызывала восхищение посетителей.

А по основной специальности Генри Лоусон был шпионом. Или разведчиком. В России это — разные понятия. Шпион — тот, кто работает против русских. «Разведчик» — тот, кто работает на них. Приходится считаться с национальными особенностями. Хотя Генри никак не мог к ним привыкнуть. Например, он поражался странной способности русских превращать элементарное дело в дикий балаган. Вот сейчас надо мчаться за сотни вёрст от Москвы — и зачем? Куда легче было провернуть всё не в Климске, а в столице. Он так и рассчитывал, когда обсуждал детали операции. И вот пожалуйста! Как в дурном детективе. «Шпион Джонс хмуро посмотрел в тёмный овал иллюминатора»…

Шпион Лоусон хмуро посмотрел в грязное окно «лексуса». Мимо проносились голые поля и жидко зеленеющие рощицы. Конечно, дело стоило риска. С предложением к Генри обратился Аркадий Драбкин. Во время отдыха в Адлере он познакомился с неким Валерианом Владимировичем Востриковым. Тот оказался химиком из Климска. У «Русского мира» в Климске были свои интересы. Здесь холдинг в доле с местным коммерсантом — корейцем Михаилом Паком создал развлекательный комплекс «Малая Орда»: гостиничные домики в виде степных шатров со всеми благами цивилизации, прекрасная охота, реконструкция боёв русичей и кочевых племён, а также прочий джентльменский набор экзотической мишуры.

Идею с Ордой подал в своё время Лоусон. Почему Орда? — спросил ошарашенный Аркаша Деловой. Да у вас везде Орда, пожал плечами Генри. Придумайте какую-нибудь легенду — и вперёд. Легенду сляпали быстро: про неясного хана Урюка и его любовь к новгородской полонянке Марфе: как полагается, с драматическими деталями и трагическим концом.

Итак, химик Востриков тоже жил и работал в Климске. По этому поводу выпили, разговорились «за жизнь». Приняв на грудь лишнего, химик пожаловался на судьбу-злодейку: давно пора ему, талантливому и работящему, валить в сторону, где солнце закатывается. Драбкин возразил в смысле того, что за буграми не всякого ждут. Ну и что, что доктор наук? Там этих докторов, как пыли среди звёзд. Нужны перспективные разработки. Они у тебя, Валерик, есть? Оказалось, разработки у Валерика имеются. То есть не совсем у него, но зато какие… Тут-то Аркадий Игоревич и вспомнил про Лоусона, которому несколько раз оказывал незначительные услуги, тянувшие на значительные сроки. Ничего личного, бизнес. Химик повёлся с пол-оборота.

Когда Лоусон услышал про Вострикова, он даже не поверил. Фамилия ему ни о чём не говорила, но Валериан Владимирович числился ближайшим ассистентом профессора Горбаня. А Горбань — величина, в Климске воглавляет секретную лабораторию. Если удастся получить копии технической документации и образцы этого самого… Впрочем, далее — молчание, как говаривал принц Гамлет. Если удастся принести то — не знаю что, можно считать, жизнь прожита так — не знаю как.

Судьба связала Лоусона с Россией ещё в раннем детстве, когда он вместе с родителями попал на приём в советское посольство. После приёма показывали русские фильмы. Один из них оказался очень забавным: три болвана бегали от собаки, которая держала в зубах динамит с горящим шнуром.

— Папа, папа! — радостно завопил юный Генри. — Это же мой рассказ!

Рассказ был, конечно, не его, а другого Генри Лоусона — австралийского писателя, в честь которого папа с мамой назвали своего сыночка. Байку австралийца русские творчески использовали для своей короткометражки.

Реплика мальчугана окончательно развеселила зал. Многие покатились с кресел. С тех пор Генри воспылал интересом к далёкой России. Поступил на факультет славянских языков, готовился защитить диссертацию. Но неисповедимыми путями оказался в разведке. Нет, он очень любил Россию. Но свою страну любил немножко больше.

— КАЖЕТСЯ, ПОДЪЕЗЖАЕМ, — бросил через плечо верзила Боря Грач и для подтверждения своих слов даже нахлобучил на голову кожаную кепку а-ля Лужкофф. — Вон там, сразу за знаком, поворот направо. Видите указатель — «Ботанический сад»…

Спрашивается: зачем этот сад, жуткие мадридские тайны, встречи на поляне, обмен чемоданами? — недовольно поморщился Лоусон. Ведь просил же он Драбкина: пусть химик приедет в Москву сам. Для чего кейс, когда в любом банке можно открыть счёт на предъявителя? Да хотя бы и кейс. Почему обмен должен состояться именно в Климске и именно в таких идиотских условиях?

— Генри, я-то что могу поделать? — сокрушался Драбкин. — Эти учёные, они все со сдвигом. Какой-то дёрганный, истеричный, нервный. Дурное влияние Голливуда. Боится тащиться со своими образцами до первопрестольной. Я подозреваю, он и сам уже жалеет, что выложил мне тогда, в Адлере, свои мечты заветные. А товар, как я понимаю, стоящий?

— Правильно понимаешь, — подтвердил Лоусон. — Но одно дело то, что он обещает, другое — образцы. Они нужны, как воздух. Кстати, не думаю, чтобы Востриков здорово жалел или раскаивался. Первую сумму он заглотнул, как рыбка-бананка.

— Что за рыбка? — удивлённо спросил Драбкин.

— Есть такая рыбка, — пояснил Лоусон. — Но не в ваших водах.

— Жаль, — посетовал Драбкин, по недомыслию считавший себя рыболовом.

— И всё-таки: нельзя ли переиграть с Климском? — попросил со слабой надеждой шпион. — Не люблю подвергать дело неоправданному риску.

— Какой риск? — отмахнулся Аркадий Игоревич. — У нас специализация — охотничий туризм. Мы же договорились: после встречи Пак отвезёт вас к егерям, собачек посмотрите, отдохнёте.

— Отдых? — раздражённо отмахнулся Лоусон. — У меня на руках будут образцы!

— Сам говорил — конспирация. Вот и создавай видимость… Обделаем это дельце — в Мокрый Паханск махнём. В донские степи. Меня скандинавы уже замучили! Подавай им волчью травлю, хоть лоб разбей. А на Дону волков — как грязи. Перспектива…

— Вот это место, — перегнувшись к иностранцу, ткнул пальцем в карту Боря Грач. — Видите? Через рощицу, в низинку.

Дорога на карте раздваивалась и обтекала низинку с двух сторон.

— Повернём направо, — сказал Лоусон.

— А почему направо? — спросил Грач.

— А почему нет?

— Логично, — согласился громила.

Они подкатили и съехали на обочину. До низины дотопали быстро, проклиная вязкую грязь. Задувал сырой гриппозный ветерок. Лоусон поднял воротник бежевой куртки-«пилота», натянул лайковые перчатки.

— Мудило этот Генри, — проворчал водила Серёга Исай, когда они с Грачом отстали от иноземца на несколько шагов. — Блин, что за шпионские страсти? Он-то в ботинках, а у меня корочки на рыбьей стельке…

— Не бзди, — подбодрил кореша Грач. — Я тоже не в сапогах. — Он показал на свои огромные грязно-белые кроссовки. — Наше дело — обеспечить этому уроду безопасность. Пять минут «я боюсь» — и всех базаров.

— Ну-ну, — с сомнением покачал головой Исай, опасливо обходя лужицу.

Они спустились с крутого склона на широкую поляну, по которой были живописно раскиданы несколько огромных валунов. «Лунный пейзаж», — подумал Грач. Хотя хрен его знает, есть ли на Луне валуны. Вот кратеры точно есть. А поляна как раз напоминала такой огромный кратер. Может, когда-то долбанул сюда лунный камень, про который в старой песенке поётся: «Подари мне лунный камень, талисман твоей любви…». Ну, лови. Хряснул об Землю и рассыпался валунами.

На одном из них сидел худой востроносый человек в коричневой кожаной куртке и в клетчатой фуражке с выпущенными ушками. Издали он смахивал на загнанную борзую. Когда компания приблизилась к нему, незнакомец испуганно посмотрел на трио воспалёнными красными глазками. Теперь он походил уже на кролика, замученного выполнением плана по осеменению длинноухого гарема.

— Валериан Владимирович? — поинтересовался Лоусон и протянул кролику руку, стянув с неё перчатку.

— Кто вы? — хмуро спросил ушан, поднимаясь навстречу.

— Я — тот, с кем у вас назначено. Или вы кого-то ещё ждёте? Мой кейс при мне. Ваш, я вижу, при вас. В наших общих интересах совершить сделку побыстрее.

— Погодите! — нервно перебил Востриков. — А как с другой частью договора? Гражданство, предоставление политического убежища…

— Какое убежище? — саркастически спросил Лоусон. — Времена Солженицына прошли. Спокойно выезжаете в турне, мы вас принимаем, как родного. С гражданством проблем не будет, я гарантирую.

— Мне надо сейчас!

— Как вы это себе представляете? — раздражённо бросил шпион. — Вам не кажется, что хлопоты об иностранном гражданстве привлекут к вашей персоне излишнее внимание?

— Извините, я отойду на минутку, — втесался в беседу Серёга Исай. — Придавило.

— Идите, идите. Вон туда, за валун.

Исай потопал к валуну. «Пижон вонючий, — подумал он недовольно. — Зачем за камень тащиться? Можно подумать, мой болт кого-то испугает!».

— Так мы делаем дело или расходимся каждый при своём? — сухо переспросил Лоусон.

Откуда-то издалека послышались частые хлопки. Лоусон тревожно глянул на Вострикова.

— Ерунда, — рассеянно отмахнулся тот. — Здесь стрельбище неподалеку.

— Зато стрелки поблизости, — зло огрызнулся здоровяк Грач и ткнул пальцем на четверых человек, которые сбегали по склону со стороны, противоположной той, откуда появился иностранец со своими телохранителями. В руках у двоих гостей были автоматы «узи», другие ограничились банальными «макарами».

— Не дёргаться! — закричал светловолосый парень, ликом похожий на лубочный портрет поэта Сергея Есенина, и для убедительности снова выстрелил в воздух из пистолета. — Стойте спокойно — будете жить!

— Как это понимать? — обратился Лоусон к химику. — Считаете, что нас можно так просто одурачить? Милейший, да вы с ума сошли!

Однако по лицу Валериана Владимировича было видно: он ошарашен не меньше своего собеседника. Востриков побледнел так, что сходство с вислоухим белым кроликом стало пугающим. Сказать он ничего не мог, кроме странного звука «хххххх». Впрочем, Грач легко дополнил этот звук ярким продолжением.

— …уеплёты! — заорал он. — Вы что, рамсы попутали?! Стволы — в землю!

В ответ один из набегавших пустил очередь Боре под ноги. Верзила подпрыгнул.

— Ты, дебил! — взвыл он возмущённо. — Это ж пули, гондон ты штопанный! Ими же убивают, ты чего, не в курсе?!

— Лапы-то подыми, — весело предложил блондинистый тип, остановившись в нескольких шагах от троицы и пытаясь отдышаться. — А то мало что у тебя в чугункЕ варится. Ещё бросишься сдуру, как Саша Матросов. Потом дырки в тебе придётся латать.

— Кто вы? — спокойно и негромко спросил иностранец.

— Да так… — начал было блондин.

ТУТ-ТО СО СТОРОНЫ ВАЛУНА и посыпался неожиданный горох выстрелов: выскочивший из-за камня, как чёрт из табакерки, Исай, даже не успев застегнуть ширинку, принялся лупить по незнакомым пацанам с двух рук по-македонски, нещадно матерясь при этом такими кружевами, что вологодские рукодельницы обкончались бы от зависти.

Стрелял Исай не погано. Несколько пуль с приятными шлепками вошли в тела обоих автоматчиков. Блондин успел выстрелить в ответ, но тут подключился Грач: он мгновенно выхватил свою «дуру» и вогнал «Есенину» пулю точно в глаз, как в «яблочко». Четвёртый боец с гордым ликом абрека и аккуратными кавказскими усиками оказался удачливее товарищей: он лихо выпалил всю обойму в стоявших поблизости противников.

Результаты оказались неожиданными: парочка пуль просвистела рядом с богатырём Борей Грачом, остальные сшибли Лоусона и Вострикова. Озверевший Грач налетел на кавказца и сходу обрушил на его череп рукоять пистолета. Сына гор отбросило ударной волной метров на шесть, как тряпочного Арлекина.

— Грач, ты жив?! — истерически заорал возбуждённый Исай, размахивая двумя пистолетами.

— Хуль со мной сделается? — угрюмо отрезал верзила. — Ты вот на этих полюбуйся.

Иностранец и учёный представляли собой жалкое зрелище. Лоусон ещё что-то булькал, но остатки жизни уже покидали его. Перед ним в красной дымке проплывали кадры из весёлого советского фильма: пёс Барбос несётся за тремя комиками. «Мама, он меня догнал», — подумал Генри. И умер. Он лежал на холодной русской земле в своей красивой бежевой пилотской куртке так, словно неудачно выпрыгнул из подбитого самолёта, забыв надеть парашют.

Фьють! Бздыннь! Фьють, фьють, фьють! Пули свистели по воздуху, взрыхляли землю, рикошетили от валуна.

— Блин, да их тут как грязи! — взвизгнул Исай и ткнул пальцем в сторону, откуда прибыла четвёрка отважных стрелков. Сверху ещё двое нехороших парней, присев, пытались достать Серёгу и Борю короткими очередями.

— Линяем, Грач! — крикнул Исай и дёрнул Бориса за рукав.

— А эти? — Грач показал на тела учёного и шпиона. — Надо хоть Лоусона прихватить!

— Да пошёл он, чмо забугорное! Положат нас, как пить дать положат! Дёргаем, пока при памяти!

— Дёргаем так дёргаем…

И приятели рысью понеслись к склону, прихватив оба чемоданчика — и лоусоновский, и востряковский. Они вспорхнули, как два воробушка, и рванули на «лексусе» подальше от страшного места. Погони не было.

— Я же говорил — зверь машина, — радостно и нервно прохрипел Серёга.

— Мотню застегни… Зверь тебя впереди ожидает.

— Это кто? — не понял Исай.

— Аркадий Игоревич Драбкин…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

из которой читатель узнаёт о семействе Кости Костанова, фамильных армянских проблемах, порочных привычках Хемингуэя и русской уголовной наколке

21 апреля, Мокрый Паханск, первая половина дня

ДОМОЙ КОСТЯ КОСТАНОВ прикатил с улицы Сельской через четверть часа. Вот что значит личный транспорт; а то трясись в «уазике», жди, пока всех развезут. По счастью, полосатого типа пристукнули почти в центре города, от дома недалеко. А если бы на окраине?

Костанов был на четверть осетином и очень этим гордился. Его покойный дед, Григорий Константинович, в пятнадцать лет бежал из Осетии не то от «кровников», не то от правосудия: юный Гриша промышлял конокрадством. В донских краях он женился на казачке-разведёнке, наплодил кучу детей и умер от двустороннего воспаления лёгких после войны, в один год со Сталиным. А внук конокрада стал лучшим следователем районной прокуратуры города Мокрого Паханска.

Костя работал в прокуратуре, но был хорошим человеком. Следаку оставался год до возраста распятого Христа. Но он предпочитал всё больше распинать других. Такое занятие казалось ему более комфортным. К тому же эти другие распятия вполне заслуживали. Ростом Костя перемахнул за сто восемьдесят сантиметров, фигурой пошёл в деда Гришу: как отмечала многочисленная родня, тот был широк в плечах и необычайно узок в талии. От кавказцев следователь перенял заодно сухопарость и тонкую кость.

В целом Костанов был если не красив, то чертовски привлекателен. Он слегка смахивал на персонажей испанского художника Эль Греко: черты лица с налетом утончённого аскетизма, чёрные слегка вьющиеся волосы, густые смоляные брови. Особенно привлекали глаза — глубокого сиреневого цвета. Странный цвет для мужчины. Вызывающий. Его можно было бы даже назвать легкомысленным, если бы выражение костановских глаз не навевало вселенскую печаль. Правда, едва Костя начинал говорить, впечатление развеивалось: по натуре он был человеком жизнерадостным и остроумным, причём всеми этими качествами природа наделила следователя с избытком, и они частенько перехлёстывали через край. В душе Костя был артистом — хотя и оригинального прокурорского жанра.

Жил следователь с семьёй в первом этаже трёхэтажки довоенной постройки, занимая две комнаты коммунальной квартиры. Вообще-то со стороны автора неприлично помещать героя в коммуналку. Это даже хамство какое-то — герой всё-таки, а не баран чихнул… Пусть хотя бы в «хрущобу», но изолированную. Однако, дорогой читатель, такова правда жизни: следователь районной прокуратуры Константин Костанов жил в пошлой коммуналке на двух хозяев. Соседом был грузчик близлежащего магазина. Грузчика звали Коляном, как и новопреставленного морячка в пиджаке. О чём Костя не преминул сообщить соседу.

— Мусора, они и есть мусора, — грустно вздохнул тот. — Что с вас взять? Нету в вас никакой душевности к человеку.

— Нету душевности, — согласился Костя. — Вот чего нет, того нет.

Костановы занимали две небольшие комнаты «трамвайчиком». Проходная считалась гостиной, за ней располагалась спальня, где сейчас посапывал девятилетний Мишка. Завтрак ждал следователя в гостиной. Жена приготовила в микроволновке несколько бутербродов с сыром, настрогала салат из помидоров, огурцов и красного лука, а завершала меню полулитровая кружка густого чёрного чая.

— Ты что, Ла, поднялась в такую рань? — удивился Костя.

— Да надо поработать на очередного клиента, — пояснила бодрая жена.

Лариса подвизалась на поприще дизайна интерьеров. Конкуренция здесь наблюдалась серьёзная, однако у Ларисы Костановой имелось несколько сильных козырей. Во-первых, она обладала тонким вкусом и незаурядными способностями. Во-вторых, умела убедительно говорить. Это, пожалуй, поважнее будет. Что такое для состоятельного буржуина тонкий вкус? Для него тонкий вкус — это тонко нарезанные ломтики ветчины. А вот попробуй втолкуй клиенту, что, ежели не выложить стену в прихожей серым известняком с цветной мозаикой, народ над ним будет смеяться, как над голожопым королём! Да так втолкуй, чтобы этот хрюн моржов не посчитал тебя слишком умным («мы сами не лаптем щи хлебаем!»). Чтобы в конце концов лично настаивал: вот именно известняком и именно с мозаикой! Что вы, Лариса Васильевна, ребёнок малый, что ли? Мне ли объяснять дизайнеру такие очевидные вещи?

Наконец, третий козырь. Лариса Костанова была очень красивой женщиной и выглядела лет на десять моложе своего возраста. А стукнуло ей… Не будем о грустном, скажем так: выглядела она на двадцать два года. И это сражало наповал. Потому что у обывателя мнение о дизайнере складывается из того, как дизайнер выглядит. Если на рожицу он не ахти, то знания его мудрые состоятельному пижону до лампочки. Пижон убеждён, что страшнорылое существо способно только всё перегадить в уютном гнёздышке общей площадью шестьсот девяносто квадратов! И доказывать пижону обратное — всё равно, что читать фельдфебелю стихи Петрарки.

— Сегодня надо показать заказчику наброски, вот спозаранку и чирикаю, — весело вздохнула Лариса. Видимо, заказ попался не слабый.

— Чего делаешь? — переспросил Костя.

— Чирикаю спозаранку, — повторила Лариса.

— Налево чирикаешь? — уточнил следователь.

— Почему — «налево»? Я на себя работаю, какое тут лево-право? Ну, гонорар, конечно, в конверте буду получать. А что это ты спрашиваешь?

— Так, к слову, — отмахнулся Костя. — Просто у меня сегодня тоже один клиент налево начирикал.

— И что?

— И всё, — сказал Костя. — В морге. Отсвистел своё, болезный.

— К чему это ты? — спросила жена.

— Да ни к чему. По ходу жизни…

Лариса и Костя были одногодками и познакомились ещё в студенчестве. Правда, Лариса родилась раньше на двенадцать дней, и это давало повод мужу ворчать, что он женился на женщине-перестарке исключительно из меркантильных соображений — чтобы тихо досмотреть её до скорого угасания и завладеть несметным наследством. Костя лгал — никакого богатого наследства у Ларисы не имелось. Её родители-парикмахеры в лучшем случае могли красиво остричь следака под «нуль», чтобы было удобнее посыпать голову пеплом.

Костя Костанов окончил юрфак государственного университета, Лариса Маркова получила диплом дизайнера в институте архитектуры, ставшем затем академией. Что дало супругу повод для размышлений о поголовной эпидемии переименований.

— Каждая килька корчит из себя селёдку, — глубокомысленно рассуждал он. — Скоро деревенский сортир станут величать дворцом съездов. ПТУ превратились в университеты, вшивые техникумы — в академии…

— У нас был не вшивый техникум, а институт, — возражала Лариса.

— Вот и просвети меня, как он в академию превратился! — саркастически продолжал Костя. — Вы что, Нобелевские премии раздаёте? Или возводите в ранг «бессмертных»?

— Тебя бы я возвела в ранг бессмертных зануд, — надувала губы Лариса.

— Что значит — «зануда»? — возмущался Костя. — Нет, ты послушай, как звучит — «Университет железнодорожного транспорта»!

Университет даёт у-ни-вер-саль-ны-е знания! То есть знания во всех областях наук. А тут — «Академия ржавой шпалы»… Нормальное заведение вывесок не меняет. Вот я окончил государственный университет. Он и до сих пор так называется. Не скрывается под липовыми вывесками. И мне не стыдно…

— Мне тоже не стыдно, — замечала Лариса.

— А должно быть, — назидательно замечал Костя.

— Мне должно быть? — не выдерживала жена. — Сравни, что ты получаешь со своим дурацким поплавком, и что я — с моим дизайнерским образованием!

— Это не показатель, — парировал Костя. — У Ваграна Арутюнова три класса и два коридора, а он целый район держит и твой месячный заработок за вечер на левом берегу Дона спускает.

— Ну, знаешь, ты думай, с кем сравнивать! — возмущённо всплёскивала руками жена.

На этом дискуссия, как правило, завершалась.

С недавних пор зарабатывала Лариса действительно неплохо. С тех самых, когда до состоятельных граждан Паханска наконец-то дошла московская мода на персональных дизайнеров интерьера. Костановы стали даже робко мечтать об улучшении квартирных условий.

— Мишка спит? — поинтересовался Костя.

— Сопит в обе дырки. Ты его не буди, ляжешь здесь, на диване. У него сегодня первого урока нет. Физкультуры.

— Лучше бы у них математики не было, — заметил Костя. — А физкультура — это здоровье нации.

— Конечно, — съязвила Лариса. — А математика твоей нации до лампочки. Видимо, твоей нации деньги считать не надо. Они твоей нации без надобности.

— Не надо только трогать мою нацию, — сурово зевнул Костя, потянулся и упал на видавший виды диван, который содрогнулся и крякнул. — Моя нация, между прочим — оплот православия на Северном Кавказе. Кроме неё, там больше православных наций нет. Кругом одни муслимы.

— Кто бы говорил! — Лариса громко фыркнула. — У тебя осетинской крови — жалкая четвертушка. Эх ты, дитя гор…

— Ну да, пусть я не дитя гор, — вздохнул Костя. — Пусть я дитя асфальтовых улиц. Но всё равно в нашей нации счетоводов не держат! Мы обеспечиваем безопасность и покой гра… ааажд… — пробурчал следак, поворачиваясь на бок и натягивая на голову серый клетчатый плед. — Ла, разбуди меня часиков в одиннадцать… Мне ещё в бюро судмедэкспертизы…

И он тихо захрюкал под пледом.

АЛИК СУТРАПЬЯНЦ ОЧЕНЬ СТРАДАЛ из-за своей нетрадиционной фамилии. Он даже положил по молодости немало усилий на то, чтобы при получении паспорта уничтожить проклятый мягкий знак после буквы «п». Однако разгневанный папа Сутрапьянц пригрозил лишить отпрыска наследства — в прямом и переносном смысле этого слова. В прямом смысле Алик мог бы ещё пережить. Но когда папа Сутрапьянц кричит — «Я тебя наследства лишу!» и тычет Алику в промежность, тут уж не место для дискуссий. Папа слов на ветер не бросает. Поэтому сын смирился с печальной долей и послушно понёс по жизни тяжкий сутрапьяновский крест. В конце концов, не меняет же своё имя их сосед Сруль Борухович Гейзер.

Увидев в дверях морга Костю Костанова, Алик приготовился к процедуре приветствия, традиционной, как чистка зубов.

— Опять с утра трезв? — бодро поинтересовался Костя.

— Какого тебе надо? — гостеприимно ответил Алик.

— Трупик мой нужен, — пояснил Костя. — Сегодня доставили, Коляном звать.

— Они мне своих имён не докладывают, — заметил Сутрапьянц. — А твой трупик будет. Рядом с Коляном ляжешь.

— Это что, угроза?

— Нет, суровая проза, — уточнил медэксперт. — Ты, я вижу, к нему сердцем прикипел. Чего тебе неймётся? Не прокурорское это дело — по моргам блуждать. Прислал бы опера.

— А у тебя трупы тоже уборщица баба Маня вскрывает?

— Надо Серёге Степцову передать, за кого ты его держишь, — поймал следака на слове Алик и спросил: — Слушай, труп-то ночной?

— Ну… — подтвердил Костя.

— Так ты, значит, сегодня дежурил?

— Ну… — повторил Костя сурово.

— Чё ты нукаешь? Значит, тебе свободный день положен.

— Положен-то положен, — согласился Костя. — Да кто ж его положит? Дома отоспался — и к тебе. Знаешь, сколько дел у меня в производстве? А тут ещё — этот жмур в тельняшке. Завал. Сроки горят.

— Хай бы они сгорели… Так что у тебя за клоун?

— Утопленник свежий. Слушай, Алик, помоги…

— А каким макаром новопреставленный отдал Богу душу? — уточнил Алик.

— Его с моста скинули, — пояснил Костя и изобразил на лице жалкое подобие скорби.

— Не, не пойдёт, — живо отреагировал медэксперт. — Что такое?! У меня план по «парашютистам» перевыполнен на год вперёд! Я их уже девять штук вспорол.

Алик Сутрапьянц строил свою работу в бюро судебно-медицинской экспертизы по строго выверенному плану. План этот выверяла внушительная прозекторская коллегия во время представительного курултая в Москве, куда патологоанатомов согнали со всей России для повышения квалификации. Большей частью делегаты повышали квалификацию в барах и забегаловках. Через несколько дней сошлись на том, что общежитие, где их разместила принимающая сторона, дешевле и уютнее. Плюс располагает к обмену опытом.

Именно во время такого обмена возникла животрепещущая тема: сколько трупов в год должен выпотрошить судебный медик, чтобы иметь право носить высокое звание «вскрывающий эксперт»?

— Не менее двух сотен, — свершив очередную спиртовую дезинфекцию ротовой полости, выдвинул версию молодцеватый Гоша Конспектор, тряхнув аккуратной бородкой. — Иначе автоматизм теряется. Да и на описаниях надо руку набить. Чтобы над типичными случаями голову не ломать. Ага, что там у нас? Повешенный. Где у нас повешенные? Вот у нас повешенные, целый гардероб. Выбирай, который на тебя смотрит…

— Хлопче, ты забув о важной детали, — отечески поправил Гошу Осип Матвеевич Раскорячко, имевший позади огромный опыт, а впереди — огромный живот бурдючного профиля. — Дюже важно, яки жмурыки. Колы сложные случаи, тады и полторы сотни за глаза хватит. А колы, к примеру, усё утопленники да утопленники, яка тут практика? «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца»…

— А по-моему, достаточно… ик… и полсотни вскрыть… — вмешался в разговор молодой наглого вида парень, которому можно было дать не более двадцати пяти лет. Но строгого режима. — Есси, конечно… ик… человек талантливый… а не… ик…

И он отвалился куда-то вбок.

— Пьятьдесят задохликив?! — возмутился Осип Матвеевич. — Да це не вскрытие, це шутка гения в минуту отдыха! У мэне в середине девьяностых було по шестьсот «дубов» за год!

— Шестьсооот?! — восхищённо ахнули коллеги и собутыльники.

— О то ж! И не яки-нибудь дохлые бабуси, а гарны хлопци, уси дырявые, як решето. Макитры расколоты, рёбра — в пыль, почки — усмятку!

— Всмятку! — эхом отозвалась аудитория.

— Усмятку, — подтвердил Раскорячко с гордостью. — Дюже тяжко було. Зато який опыт! Нынче шо, нынче штат увеличили. Исследую трупов триста. А то и двести пьятьдесят.

— Ни сассем каректно вапрос поставлен, таварищи, — ласково зажурчал медовый голос Алима Зайналовича Мукаева, автора руководства по расследованию неочевидных убийств. — Как вскрывать, вот что важно. Можно, что называисса, потрошить. Тагда, канешна, и пятьсот не предел. А если щщатльно подходить, щщатльно описывать, готовить костные макропрепараты, пьлюс стереомикроскоп, фото, схемы… Тут и пятьдесят трупов много покажсса.

— Про тщательность не надо, — снова подал голос Гоша Конспектор, стряхнув с бороды стрелочку зелёного лука. — Иногда все эти ультра, блин, фиолетовые приборы, конечно, нужны, но хвататься за них при каждом вскрытии — фантастическая глупость. Сложносочетанные травмы и тихо крякнувший от ветхости дедушка — две большие разницы.

С этим согласилась вся патологическая гоп-компания. И «дуборезы» бросились составлять примерный минимум мертвецов, который каждому приличному судмедэксперту необходимо ежегодно вскрывать для полного счастья. После непродолжительных баталий ассортимент подобрался такой:

— скоропостижно умершие (включая отравления, переохлаждения и прочие радости) — 20 «дубарей»;

— автотравмы — 20 «дубарей»;

— другие транспортные травмы — 10 «дубарей»;

— травмы от тупых предметов (убийства) — 10 «дубарей»;

— колото-резаные ранения — 10 «дубарей»;

— асфиксия, сиречь удушение — 10 «дубарей»;

— падения — 5 «дубарей»;

— «огнестрелы» — 5 «дубарей»;

— другие случаи (а их, как говорится, тучева хуча) — 10 «дубарей».

Итого получили обязательный минимум — 100 «дубарей» в год. Или «жмуров» — по курсу на день обмена.

С тех пор Алик старался не отклоняться от коллегиального решения, которое выработал авторитетный консилиум. Десятый «прыгун» за четыре месяца выламывался из его продуманного графика, и мириться с этим безобразием Сутрапьянц не желал.

— Да не надо его потрошить, — успокоил Алика следак. — Ты мне только его ладошку вскрой.

— Это новое слово в танатологии — ладошки вскрывать, — удивился Алик. — Может, по ней ещё и погадать?

— Не надо гадать, хиромант армянский. Мне нужно, чтобы ты кулак этому жмуру разжал. Сдаётся мне, там внутри что-то припрятано.

— Сдаётся мне, такие дела решаются через ларёк, — задумчиво протянул Сутрапьянц. — Сам же говорил, что я с утра трезв.

— Да ладно тебе… — поморщился Костя.

— Беги, беги. А я за это время всё проверну.

— Я применю силу! — пригрозил Костя.

— Против меня у тебя одна сила — сила убеждения, — ухмыльнулся накачанный армянин. — Ты, наверное, гантели последний раз в страшном сне видел?

— Ну, Алик, ну, короче… — заныл Костя, покосившись на бицепсы прозектора.

— Короче — до ларька «Фиолетовый павильончик». Метров триста.

— Вот же ты урод…

— А ты думал, в кишках у мертвяков нормальные люди ковыряются? — удивился Алик наивности собеседника.

КОГДА КОСТЯ ВЕРНУЛСЯ с пузырём и шпротами, Алик уже сидел со стерильно вымытыми руками в своей комнатке.

— Алик, ты свинья, — констатировал следак, узрев в углу объёмную бутыль с жидкостью, прозрачной, как слеза младенца. — Чего ты меня гонял? У тебя же спирт есть.

— Не опошляй момент, — оскорбился медик. — Спирт я и сам выпью. Ну?

— Что — ну?

— Глядеть будешь мою находку?

— Что там? Бриллиант? — выдвинул версию Костя.

— ГЗМ у меня на верхней полке, — и Алик указал, на какой именно полке у него покоится таинственный ГЗМ.

— Чего у тебя на верхней полке? — не понял Костя.

— Губозакатывающая машинка, — пояснил весёлый армянин. — А для тебя — только это.

И Сутрапьянц протянул Костанову обрывок бумаги. Обрывок как обрывок, ничего интересного. Уголок листка — видать, из блокнота. Ни записей, ни рисунков.

— Это что? — удивился Костя. — Естественную надобность Колян справлял? А его в это время рраз…

— Угу. И потом штаны на него натянули. Нет, он же не Хемингуэй.

— При чём тут Хемингуэй? — не понял следователь.

— Говорят, Хемингуэй мог подтереться трамвайным билетом, а потом им же под ногтями почистить, — выдал Алик историко-биографическую справку.

— Это ты где прочёл такую ересь? — разинул рот ошарашенный Костя.

— Каждый школьник знает, — пояснил Алик. — Классику надо читать.

На самом деле сам Сутрапьянц услышал интимную подробность о выдающихся способностях автора «Фиесты» во время туристических блужданий по долинам и тропам Алтая. В их группу неведомым образом затесалась субтильная барышня из Петербурга, которая надувала губки, жалобно попискивала и постоянно восклицала — «О, боги Олимпа!». Богов инструктор Дима Курвоедов ещё как-то терпел. Но когда барышня со слезами на глазах призналась, что не захватила в поход туалетную бумагу, Дима сорвался и выдал массу любопытных случаев из жизни замечательных людей. Алик запомнил только про папашу Хэма да ещё про какого-то французского великана со сложной фамилией, который подтирался молодым гусёнком.

При воспоминании о фамилии Алика Сутрапьянца пробило на лирику.

— Слышь, Костя, — проникновенно обратился он к следователю, — почему так несправедливо мир устроен? У одних фамилия как фамилия. Скажем, хоть бы и Костанов. Костанов — это звучит гордо. А другим достанется какой-нибудь голимый Сутравусмерть…

Костя влил в себя очередную мензурку, чтобы как следует осмыслить услышанное и ответить по существу.

— Алик, это исключительно твои личные комплексы, — пояснил он медику. — Нет в мире идеальных фамилий. Ни одной.

— А твоя чем плоха? — спросил Сутрапьянц.

— Ты знаешь, как меня шеф называет, когда ему вожжа под хвост попадает?

— Нет…

— Ты, говорит, не Костанов, ты Шайтанов! — воспроизвёл Костя. — Тебя, говорит, черти сотворили, когда хрен полоскали в рукомойнике. Как следователь ты находишься на пещерном уровне. Тебе, говорит, не преступников, тебе мандавошек у мамонта ловить…

— А у него у самого какая фамилия?

— Не знаешь, что ли? Смирнов у него фамилия.

— Вот так всегда, — расстроился Алик. — Как сволочь, так с приличной фамилией.

— Да он не сволочь, — сказал Костя. — Он прокурор. Алик, давай ещё раз на Коляна глянем.

— Началось, — скроил недовольную физиономию Алик. — Эх, раз, ещё раз… Это не музей мадам Тюссо. Хорошо, вспорю я ему брюхо. Получишь свою гистологию. Но попозже.

— Да не нужна мне пока гистология. Мне бы поверхностный осмотр.

— Поверхностный я уже сделал. Аппендикс ему вырезали. Судя по шву, в глубоком детстве. Громадный рубец, чуть ли не колючей проволокой стянут. Во коновалы были!

— А то сейчас лучше, — саркастически вклеил Костя. — Чего ещё?

— В Усольске этот тип сидел, — сообщил Сутрапьянц. — В семьдесят четвёртом году. Наколка на правом предплечье.

— Неплохо, — похвалил Костя. — Это уже нечто. Других картинок нет?

— Она мне нужна, его Дрезденская галерея? Иди уже, гляди. И мёртвого затрахаешь.

Алик подвёл Костю к столу, и перед следователем во всей первозданной наготе открылся давешний труп Коляна. Вдобавок к сообщённому патологоанатомом сюжету Костанов узрел на левой груди Коляна перекошенную морду леопарда с развёрстой пастью, справа — голую девку на фоне игральных карт и медицинского шприца, в центре — православный крест с четырьмя карточными мастями, а на бедре левой ноги — весёлого чёрта, бегущего с залатанным мешком через плечо.

— Было счастье, да чёрт унёс, — констатировал Костя. — А что на спине?

Алик перевернул тело. Спина была чиста, как поцелуй невесты.

— Давай снова пузом кверху, — скомандовал следователь и выудил из кармана небольшую плоскую «цифровуху». — Фоткать буду.

— А на кой вам тогда эксперт-криминалист? — удивился Алик. — Это же его епархия. Или ты решил на чужих хлебах подъедаться?

— Мне в личную коллекцию, — пояснил Костя.

— Ну, ну, — неопределённо бросил патологоанатом. — А черепушки не собираешь? Могу подкинуть кое-что занятное. Слушай! А чего щёлкать? Я тебе сейчас с него кожу сдеру. Можешь в рамочку вставить, а можно на абажур натянуть…

— Я тебе что, Эльза Кох? — возмутился Костя.

— Это кто? — не понял прозектор.

— Историю надо знать. Одна твоя добрая коллега. Кажется, из Бухенвальда. Тоже наколки коллекционировала. А ещё делала из кожи лагерников сумочки и перчатки.

— Ничто не ново под луной, — расстроился Алик. — Занятная, должно быть, дамочка была. Я бы с неё с удовольствием шкурку содрал. С живой, разумеется. — Он взглянул на фотоаппарат следователя: — Хорошая техника. Что за фирма?

— Ни/кон, — пояснил следак.

— Никон — это патриарх, который старообрядцев по Руси веником гонял, — поправил Алик. — А у япоцев — НикОн.

— Развелось вас на нашу голову, армянских грамотеев, — обиженно буркнул Костя. — Ты бы лучше света добавил. Слушай, приподними его и подержи. Нет, так подержи, чтобы ты сам в кадр не влезал! Ты-то мне зачем?

— А если тебя с ним в обнимку запечатлеть? — предложил Алик. — Мы в студенчестве баловались такими штуками.

Костанов сокрушённо покачал головой:

— Ты, может, в студенчестве ещё и труположеством баловался?

— Господь миловал, — отмёл гнусные обвинения Сутрапьянц. И мечтательно добавил: — Однако поначалу случались, знаешь ли, видения. Как отключусь, являются мне молоденькие убиенные девицы. Знаешь, какие попадались красавицы? Ууу…

— И что? — заинтересованно спросил Костя.

— И всё. Ну, иногда буйное воображение давало себя знать… Но исключительно во сне! — мгновенно уточнил Алик, увидев ехидное выражение на лице Костанова.

— Я так и думал! — возликовал следователь, довольный тем, что вывел подозреваемого на чистую воду. — Типичный виртуальный некрофил.

— Тьфу на тебя, — с видом праведника, оскорблённого в лучших чувствах, гордо ответил Сутрапьянц. И ткнул пальцем в коленные чашечки трупа: — Не пропусти, тут тоже звёздочки наколоты.

— Звёздочки мне без надобности, — отмахнулся Костя. — У меня по ним план перевыполнен, как у тебя по «парашютистам».

Костя Костанов давно уже корпел над кандидатской диссертацией по типологии русских уголовных татуировок. Диссертация грозила растянуться на века, поскольку времени писать её у Кости не было. Зато он собрал несколько пухлых фотоальбомов нательной живописи. За эти альбомы Косте предлагал неплохие деньги какой-то скандинав, разнюхавший о любопытном пристрастии прокурорского работника. Скандинав уже выпустил у себя в Копенгагене или в Осло исследование по русским наколкам, которое подарил Косте с дарственной надписью. Книжку Костанов раскритиковал в пух и прах, а чтобы сдувшийся викинг вконец не расстроился, продал ему десятка два «расписных» карточек. Недорого, по тридцать евро за штуку. Довольный норманн упорхнул, как Карлсон, но обещал вернуться.

— Ты что, не мог ему сто или двести своих уродов продать? — возмутилась Лариса. — Мы бы в круиз мотнули, мир посмотрели…

— Ла, я мир и по телеку посмотрю, — поморщился Костя. — А этот Андерсен рваный разве по телеку такие весёлые картинки увидит? Шиш! Нет, лучше я сам книжку выпущу.

— Ты выпустишь… — саркастически протянула Лариса. — Только посмертно. Разве что Мишка когда-нибудь твоё барахло до ума доведёт. Но тогда мне уже этих денег не надо будет. Мне тогда надо будет о душе думать.

— О душе всегда думать надо, — назидательно вставил Костя.

— А о диссертации думать не надо? Может, твоё исследование всю научную общественность перевернёт! Нанесёт удар по профессиональной преступности!

— Помечтай, помечтай, — разрешил жене следователь. — Научную общественность переворачивать не надо. У неё давно мозги раком встали. Всё спорят, какие наколки авторитетные, какие нет, тайную символику разгадывают, как привокзальные цыганки. А роспись в блатном мире уже давно ничего не значит! За наколку нет ответа. Каждый набивает себе, что ему в голову взбредёт.

— Ну уж прямо, — засомневалась Лариса. — Ты ведь сам сколько раз хвалился, что по татуировкам личность определял, наклонности, уголовную специальность…

— Невелика заслуга, когда на плече набито «КОЛЫМА» или на пальце перстень «прошёл через Кресты», — хмыкнул Костя. — А ты попробуй сроки по куполам на церкви сосчитать! Сопляк малолетний весь в этих куполах, а он у бабушки лопату украл! Воровские звёзды у каждого второго, оскал блатной — у каждого первого. Даже у активистов, красных, как пожарная машина. Какой кармаш станет сейчас на руке жука колоть или муравья? Бред… Нет, Ла, уходит романтика. Остаётся суровая проза жизни.

— Ну и пусть себе уходит, — подытожила Лариса. — На твой век преступников хватит.

— Да уж, — согласился Костя. — Мне и вам достанется, и ещё останется.

— Ты не заснул? — толкнул Костоева в плечо Алик. — О чём задумался?

— О своём, о прокурорском. Ладно, я потопал.

— Только негромко. Жмуриков не разбуди.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ,

в которой народ скорбит по Есенину, а председатель Мао сердится

18 апреля того же года, Климск, раннее утро

— И ЧТО ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ?! — дребезжащим истерическим голосом заверещал Салфеткин, когда они с Шашелем скатились на поляну.

— Ямки рыть! — огрызнулся Шашель. — Чё ты орёшь, как потерпевший? Погляди, может, живой кто есть…

Он достал мобилу, неспешно набрал номер. Шашель знал: в самые критические моменты нужно действовать не спеша, не суетясь, даже с прохладцей. Вот перед ним икэбана из шести мертвяков, а он спокоен, как удав. Он совершенно спокоен.

— Михаил Ёсункунович? Это Шашель говорит. Да как вам сказать… У нас тут филиал мясокомбината. Шесть. Да. Четыре наших во главе с Есениным. Мы с Салфеткиным вверху были, у машины. Конечно, видели. Мы в них даже стреляли. Но не попали. Далеко было. Михаил Ёсункунович… Мих… Да я, бля, чё, волшебник?! Я чё, летать умею?! Вы ж самых, ёптыть, опытных набрали! Вот они и наворотили! Чё делать-то?! Ну, ждём. Тачка этого хрена научного тут стоит, мы рядом с нею «джип» припарковали. Хорошо. Ну, значит, х у ё в о. Как скажете.

Шашель зло захлопнул мобилу и швырнул её в боковой карман длиннополого кашемирового пальто. В этом пальто и дурацкой шляпе с загнутыми полями он смахивал на мрачного американского гангстера эпохи «сухого закона» или «великой депрессии». Собственно, Шашель как раз и находился сейчас в великой депрессии.

На самом деле Шашеля звали Сашей. Саша Дудников, двадцать шесть лет. Не женат, сирота, ни кола ни двора. Ничего, кроме приводов в ментуру да срока по малолетке. С детдомовских лет Шашель мечтал стать бандитом. В его времена все мечтали. Мода на космонавтов и учёных как раз отошла. Байконур развалили, словно по Казахстану пронеслись орды Чингисхана. Космонавтам оставалось писать мемуары, которых никто не печатал, поскольку авторы стеснялись рассказывать про Кама-сутру в барокамере. Учёные доедали последний хрен без соли. Кто-то побойчее, побросав манатки, свинтил на сытый Запад. Патриоты мирно угасали в родимых пенатах. Звание «профессор» приравняли к званиям «знатный бомж» и «почётный алкаш». Лишь бандиты и мошенники пользовались в обществе заслуженным авторитетом. На мошенника юный Саша не катил — как говорится, «тямы» не хватало. Пришлось учиться на бандита. И Саша пошёл в секцию вольной борьбы.

К Шашелю подкатил Салфеткин.

— Арам, кажись, ещё живой, — сообщил он. — Трепыхается и стонет.

— Вот зараза, — расстроился Шашель. — А я доложил, что шесть трупов.

— Так что, дострелить? — предложил Салфеткин.

— Ты охренел? Иди помоги пацану.

Салфеткин помог кавказцу подняться.

— Арам, братка, идти сможешь? — сочувственно спросил он.

— Ой, башка болит… — застонал знойный брюнет. — Левый глаз не видит… Он что, глаз мне выбил?!

— Никто тебе ничего не выбил, — успокоил Амира Салфеткин. — Просто засадил чем-то тяжёлым, глаз и заплыл. Пройдёт. Ты монетку прикладывай.

— Какой монетку? — завыл кавказец. — Тут медаль надо прикладывать, «За оборону Сталинграда»!

Салфеткин огляделся вокруг. Точно, настоящий Сталинград. Он первый раз видел столько трупов, хотя у Мао в «бригаде» работал уже пару лет и участвовал в разных делах. Салфеткину нравились эти слова — «бригада», «работать», «дело». Они как-то возвышали, словно речь шла не об уголовщине, а о стахановском движении. Сам Салфеткин был родом из крепкой пролетарской семьи. Папа Салфеткин и мама Салфеткина всю жизнь вкалывали на заводе, и сыну прочили такое же светлое будущее. Окончив с горем пополам ПТУ, сынок Салфеткин встал за слесарный станок и некоторое время исправно перевыполнял план. Пока добрые люди не надоумили: всех планов не перевыполнишь, а пупок надорвёшь.

Вот, кстати, «план» — тоже приятное слово. Хотя немного из другой оперы. Сам Салфеткин «план» не употреблял и обкуренных приятелей не любил. Всегда есть опасность, что накроет кого-нибудь дурка — и начнут фортели выкидывать. Недавно Федя Тёплый чудил: джефом вмазался и стал палить на даче во все стороны. Ваню зацепил в плечо. Тот ему, конечно, все печёнки отбил. Ваня здоровый… был.

Салфеткин скорбно поглядел на лежащего у его ног Ваню. Дырки в чёрной куртке напоминали Большую Медведицу на фоне ночного неба — единственное созвездие, которое Салфеткин смутно помнил со времён средней школы. Рядом с Ваней скрючился Кеша Прыщик. Тут же валялась стильная фуражка, которую Кеша привёз из Франции, куда сопровождал председателя Мао в прошлом сентябре. Салфеткин слёзно просил Кешу продать ему фурапет или, на крайняк, сыграть под него в буру. Прыщик зажал. Ну, и на фиг теперь ему парижская обновка?

Больше всего не повезло Есенину. Хотя что значит — больше всего? Они же все прижмурились. Но всё равно, дырка на месте глаза — как-то неприятно. Да ладно, что ему на том свете, газеты читать?

Хороший пацан был Есенин. Салфеткин так и не узналк настоящую фамилию кучерявого блондина. Но звали его Серёгой, это точно. Как и его тёзку, который душевно писал про мать-старушку в старом шушуне. Есенин любил эту песню. Он вообще шикарно играл на гитаре и исполнял чаще всего именно есенинскую лирику. Бывало, затянет –

Не жалею, не зову, не плаааачу,

Всё пройдёт, как с белых яблонь дыыыыммм…

Нутро наизнанку вывернет. И ещё старый блат любил. Типа «Когда с тобой мы встретились, черёмуха цвела» или «Парень в кепке и зуб золотой». Хорошие песни. Жизненные.

И вообще Серёга был классный пацан. Не понтярщик, крутыша из себя не строил. Хотя при случае постоять за себя умел: ростом не вышел, но удар тяжёлый. И приёмы знал мудрые, причём без всяких каратэ. Даже Шашель Серёгу побаивался, хотя сам камээс по вольной и греко-римской. Мао очень ценил Есенина за то, что тот всегда предпочитал бескровные варианты решения проблем. Умел покойничек найти нужные слова в самых серьёзных разборках. А тут вот как-то не случилось…

— Идём, Арам, на камешек присядешь, — вздохнул Салфеткин и поддержал горбоносого красавца под острый локоть. — Я сбегаю до джипа, коньяк возьму, примочку тебе сделаем.

Салфеткин подошёл к Шашелю. Тот кивнул:

— Валяй. Наши будут не раньше чем минут через двадцать.

Салфеткин вскарабкался по склону. И тут же сверху раздался истерический вопль:

— Твою мать! Суки! Твари!

— Арам, посиди здесь, — сказал кавказцу Шашель. — Поднимусь погляжу, что там за дела.

Когда Шашель появился у джипа, он был неприятно удивлён. «Шестёрки» Вострикова, на которой учёный прибыл в ботанический сад, и след простыл. А на переднем сиденье джипа скрючился Салфеткин, обхватив голову руками, и тихо выл, как обоссавшаяся собачонка, которая чувствует вину перед строгими хозяевами за лужицу на дорогом ковре.

— Где тачка? — поинтересовался Шашель.

— Хер его знает! — жалобно заскулил Салфеткин. — Нету! Сволочи какие-то угнали… ууу…

— Интересный, блин, балет. Чего ж они джип не угнали?

— Зато камеры пробили! — всхлипнул Салфеткин. — И выпотрошили всё! У меня двадцать пять «тонн» в барсетке было, долг отдать! Еле наскрёб, а теперь что? Я в замазке! Фуфлыжник…

Шашель заглянул в салон. Действительно, дупель пусто-пусто. Только весело болталась на верёвочке тряпишная ведьма, оседлавшая метлу — в прошлом году её подарили Шашелю заезжие германцы, которых он возил охотиться на зайцев. Стреляли немцы хуже некуда. Но для этого случая была приготовлена пара нашинкованных дробью «русаков», которых в нужный момент подкидывали в нужное место. О, я, я, айн гутер шусс! Зи зинд перфектер егер!

Салфеткин высморкался и продолжил скорбный плач.

— Завязывай, — сердито отрезал Шашель. — Не одного тебя пошерстили. Весь бутор выгребли. Смотри-ка, а магнитолу не тронули.

Шашель врубил приёмник.

«Я ухожу, ухожу красиво!» — выплюнул оттуда Рома Зверь.

— Красивей некуда, — согласился Шашель и закурил.

Салфеткин скулил по-прежнему. Сейчас он ещё больше походил на собачку. На таксу. Точно — такса! Маленький, худющий, мордочка острая, ножки кривые, уши завяли и болтаются, как лопухи.

Сам Шашель тоже был не красавец. В отличие от таксы-Салфеткина, он больше смахивал на рыбку-бычка, которую жарят на сковородке: губастый рот всегда раззявлен, глаза выпучены, лоб крутой, мысли под ним — ни единой. Особенно угнетала физиономия: вся в рытвинах и колдобинах, как заброшенный шлях до хутора Кукуева.

Лет до пяти Саша Дудников рос вполне симпатичным розовощёким мальчиком (Шашель до сих пор хранил несколько фотографий, с которых глядел радостный ребятёныш в костюме зайчика). Но однажды в детдом проникла нехорошая инфекция. Большинство воспитанников перенесли её благополучно: оказалось достаточно нескольких прививок. А вот у Саши и ещё двух-трёх малышей начались осложнения. После этого лицо мальчика стало напоминать сморщенное яблоко, источенное червями. Оно покрылось угрями и гнойничками. И Саша превратился в Шашеля. А особо злые остряки величали его Шашель Бесподобный.

Дудников ненавидел своё лицо. Втайне мечтал, что когда-нибудь вся эта шелуха отвалится, и превратится он в красавца с нежной бархатной кожей. Как урод в мультяшке «Красавица и чудовище». Или в «Аленьком цветочке». Но чуда не произошло. И Шашель обратился к достижениям науки. Сначала это был обычный «детский крем», затем — утончённые косметические снадобья, мази и лосьоны. На них он тратил значительную часть денег, заработанных непосильным бандитским трудом.

Это давало кратковременные положительные результаты. Но вскоре всё возвращалось на круги своя, и Шашель боялся взглянуть на себя в зеркало. Он выуживал из глянцевых женских журналов мудрёные рецепты омоложения и очищения кожи. Втайне собирал деньги на пластическую операцию лица и старался не пропустить ни одной телепередачи, где такие операции демонстрировались наглядно. Правда, почему-то всегда на женщинах. А тем важно только укоротить нос, убрать жир да надуть груди силиконом. Шашелю силиконовые груди не требовались. Но он свято верил: хирург, способный сделать из свиного окорока секс-бомбу, поможет и его горю-злосчастью.

Салфеткин прокашлялся и снова взял верхнюю ноту насчёт похищенного бабла.

— Заткнись, — приказал Шашель. — Нашёл проблему. Я тебе лавэ займу. Не вопрос. Если оно тебе вообще понадобится. Сейчас Мао прикатит, нам матку наизнанку вывернет.

Салфеткин испуганно замолк. Видно было, что своей маткой он дорожит.

ЧЕРЕЗ ЧЕТВЕРТЬ ЧАСА к месту подлетели две «газели», мерседес и опель. Из мерседеса выкатился невысокий пухленький раскосый тип в чёрном пальто и серой рубашке. За ним явилась на свет длинноногая девица в лёгком кофейном плаще. За ней — два бугая-телохранителя. Из остальных машин посыпался плечистый стриженый люд.

— Вот и председатель Мао, — равнодушно констатировал Шашель.

На самом деле председателя Мао звали Михаил Ёсункунович Пак. Никакого отношения к Китаю он не имел. Пак был корейцем. Или, как любил уточнять он сам, «русским корейцем» (хотя оба родителя Михаила Ёсункуновича числились корейцами чистокровными, без чужеродных примесей). Внешне Пак действительно отдалённо смахивал на Мао Цзе-Дуна: такой же луноликий, с узкими глазками, излучающими добродушие людоеда в предвкушении обильного завтрака. К тому же Пак любил рубашки наподобие френчей — «толстовка» с воротником-стойкой, что довершало портретное сходство с красным властителем Поднебесной.

Климская империя председателя Мао не поражала размерами, но всё же была внушительной и крепкой. В неё входил небольшой филиал столичного банка, сеть восточных ресторанов, два магазина элитной одежды (которую строчили в подпольных цехах настоящие китайцы), несколько спортивных залов и фитнес-центров, автопарк маршрутных такси и туристическая фирма. Фирму Мао создал два года назад, войдя в долю с владельцем «Русского мира» Аркадием Игоревичем Драбкиным, в криминальных кругах известным как Аркаша Деловой (в глаза Аркадий Игоревич так величать себя не позволял). Империю председатель Мао сколачивал лет пятнадцать всеми способами — преимущественно противозаконными. В средствах Пак себя не стеснял, и потому его группировка получила в Климске грозное название «Чёрные хунвейбины».

— Ну, здравствуйте, пссы, — слёту начал Мао, подкатив на быстрых ножках к джипу. — Что, резать вас будем?

— Нас-то за что, Михаил Ёсункунович? — удивлённо спросил Шашель. — Мы на поляну не ходили. Мы машины стерегли.

— Машины? — удивился Мао. — Какие машины, пёссс? Где ты видишь машины? Ты же говорил, ещё одна тачка тут должна стоять!

Шашель пожал плечами:

— Непонятка, Михаил Ёсункунович. Пока мы вниз бегали, какие-то сволочи «шестёру» угнали. И из джипа разное барахло насунули.

— Какие сволочи?! — зашипел председатель Мао. — Здесь, кроме вас, нет другой сволочи! Ты что, пёссс, мозги отморозил?! Вы что, всё здесь бросили, как последние лохи? Даже машину не закрыли?

— Так не было же никого, — принялся разъяснять Шашель. — Да и заварушка такая захороводилась, что мы голову потеряли…

— Вы её не потеряли! — истерически заорал Мао. — Вы её, псссы, сейчас потеряете!

Тем временем бригада суровых «бойцов» уже по-муравьиному волокла вверх по склону тёмные мешки с телами. Вокруг, к счастью, не было ни души.

— Быстрей, быстрей, псссы! — подгонял Мао толстолобых хунвейбинов. — Всех взяли? Чужих взяли?

— Всех подобрали, Миша, — отрапортовала девица в кофейном плаще. — Как будто ничего и не было. Ребята зароют аккуратно, ни одна ищейка не найдёт.

— Алёнушка, у них семьи есть, родители! Искать будут, в милицию сунутся. В милиции опера, начнут вынюхивать, что ж они, не знают, на кого эти псссы работали?! Ой, как всё плохо…

— Миша, это что, в первый раз? — успокоила председателя Алёнушка. — Знать они могут до конца жизни. Пусть найдут и докажут. Поехали.

— Какой поехали? — отмахнулся Мао. — А джип? Покрышки менять надо!

— Без нас поменяют, — сказала Алёнушка. — Джип у дороги — не мертвецы на поляне. Я распоряжусь.

— Хорошо, — успокоился Мао. — Покажите чужих. На своих смотреть не хочется…

С характерным «вжик!» молнии мешков скользнули вниз. На председателя уставились пустые глаза Лоусона и растерянные остекленевшие глазёнки Вострикова. Мао присел, зачем-то потрогал Лоусона за нос.

— Что тебе, пёс, дома не сиделось? — укоризненно спросил он мертвеца. — Гляди, сколько из-за тебя народу покосили…

На это Лоусону нечего было возразить. Покос и впрямь выдался знатный.

Вздохнув, Мао обернулся к девице.

— Обыскали?

— Конечно, — подтвердила Алёнушка. — Приедем, поглядим, что к чему.

Кореец сунул пальцы в нагрудный карман лоусонова пиджака и выудил оттуда пластинку жвачки. Быстро развернул, хотел было сунуть в рот. Девица перехватила его руку:

— Миша, ты с ума сошёл!

— В чём дело? — недовольно спросил председатель.

— Вдруг она отравлена! Может, он её на крайний случай держал.

— У, заррраза… — злобно зашипел Мао и погрозил шпиону жёлтым кулачком. Затем аккуратно завернул резинку и передал её Алёнушке. Огляделся вокруг, жестом позвал Шашеля:

— Руки есть чем вымыть?

Шашель притащил пластиковую бутыль с водой и полил на руки председателю.

Боялся Мао не зря. Уже дважды его пытались отравить, и оба раза печальный исход предотвратила Алёнушка. Причём если первый случай оказался сравнительно безболезненным (сработали агентурные связи боевой подруги председателя, а, как говорится, предупреждён — значит, вооружён), то во втором председателю пришлось несколько дней промывать желудок и пичкать его какими-то медицинскими снадобьями. Мао похудел пуда на полтора. Он стал походить на Брюса Ли, изнурённого тяжёлыми и продолжительными боями. Алёнушка всё это время дежурила у постели Михаила Ёсункуновича, как верный доберман.

Мао дал отмашку. Шумная бригада живо разлетелась по машинам, и через минуту на дороге не осталось никого, кроме Шашеля и Салфеткина. Закурили.

— Будем ждать колёс, — сказал Шашель.

— Будем, — согласился Салфеткин.

Затянулись одновременно, по-солдатски. Вместе выпустили дым.

— Шашель, а чего Мао всё время псами ругается?

— Кореец потому что. Собак обожрался.

***

— И ЧТО ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ? — нервно рассуждал председатель Мао, едучи в «Мерседесе». — Образцов у нас нет, трупы у нас есть. И головная боль у нас есть. Теперь Деловой нас в покое не оставит.

— А почему нас? — возразила Алёнушка. — Вряд ли его люди наших ребят в лицо знают. Мало ли кто…

— Прекрати! — раздражённо оборвал Мао. — Кому ещё, как не нам? Он только с нами здесь дело имел.

— Положим, не только, — заметила Алёнушка. — И с властью, и с милицией, и даже с ворами. Это раз. А второе — при чём здесь «дело имел»? У него что, по делу претензии есть? Охотничьи домики в порядке, турбазы иностранцев принимают, экзотика — на высшем уровне. Какую мы реконструкцию им в этом году устроили! Побоище русских воинов с половцами… Из Дагестана группу конной джигитовки выписывала. Финны от счастья плакали. Мэр вас с Драбкиным признал меценатами года. Доходы от туризма выросли в двенадцать раз!

— Удивила, — саркастически хмыкнул председатель. — Здесь же туризма сроду не было. Только санаторий для желудочников. Можно и в двадцать раз увеличить.

— Не в том дело. Драбкин что, с тобой своими планами на химика делился? Нет. Так что он предъявить может? Ни-че-го. А подозревать — его право. Мы ещё ему и посочувствуем. Да вряд ли Аркадий Игоревич станет особо суетиться. Образцы химика у него, бойцы не пострадали. Ну, подстрелили очкарика. Мавр сделал своё грязное дело, можно его и на помойку. Ну, иностранец погиб. Служба у него такая. Сотоварищи выпьют по напёрстку виски и забудут. Они же всё равно получили, что хотели.

— Так-то оно так… — неуверенно согласился Мао.

— И никак иначе, — уверенно подытожила Алёнушка.

— Посмотрим, — вздохнул председатель. — Поглядим.

ГЛАВА ПЯТАЯ,

истоптанная следами грибка и шаламандрика

21 апреля, Мокрый Паханск, час дня

КОГДА КОСТЯ КОСТАНОВ НАРИСОВАЛСЯ в экспертно-криминалистическом отделе, Семён Давидович Гольдман завершал церемонию чаепития. На засаленной тарелке высилась гора бутербродов и булочек, рядом лежал распакованный творожный сырок с изюмом. Семён Давидович ровным слоем намазал творожок на разрезанную булочку, аккуратно откусил краешек и, медленно пережёвывая пищу, внимательно выслушал рассказ следователя про обнаруженную бумажку. Затем вытер руки той же замшевой салфеточкой, которой обычно полировал лысинку, и тщательно исследовал обрывок. В результате криминалист ничего нового не изрёк:

— Костя, и чего вы с меня жаждете? Я не волшебник. Я простой русский еврейский криминалист. Работаю ломом и кувалдой.

— Скажите хоть что-нибудь.

— Ну, му, — сказал Семён Давидович. — Вы довольны?

— Бросьте прикалываться. Объясните: зачем покойнику в кулаке сжимать чистый клочок бумаги?

— Это, скорее всего, было когда-то листом из блокнота. Остальное разгадывайте сами.

— Много тут разгадаешь, — недовольно буркнул Костя Костанов. — Скинули урку с моста — а мне один только обрывок остался.

— А ты уверен, что труп скинули именно на Сельской? — спросил криминалист, шелестя промасленной бумагой, в которую заворачивал оставшиеся бутерброды. — Может, простое совпадение. Может, ночью про кекс кого-то другого у моста допрашивали. А этот тип вообще издалека приплыл. Чай будешь?

— Бутерброд буду, — выбрал Костя.

— На бутерброд ты ещё не наработал.

— Вы тоже, — заметил следователь Гольдману.

— Не хами! — погрозил тот. — А то и венскую булочку не получишь.

— Ни ф фём я не уверен, — с наслаждением жуя булочку, заметил Костя. — Но отработать версию надо. А вот что с этой погребенью делать…

Гольдман повертел обрывок, держа его за краешек пинцетом. Затем аккуратно положил на стол, глотнул чаю и задумчиво спросил:

— Костя, ты на колёсах?

— Нет, я на игле, — сыронизировал следак. — А в чём дело?

— Прокатиться надо.

— Куда? — не понял Костанов.

— Туда же, на зловещий мостик, — пояснил Семён Давидович. — С которого, возможно, убиенный Николай так неудачно нырнул.

Костанов удивлённо глянул на криминалиста:

— Семён Давидович, вам не надо есть столько бутербродов на завтрак.

— Какой завтрак? Обед скоро.

— А что, мост для обеда — самое удачное место? — поинтересовался Костя. — У вас что, лужа возбуждает аппетит? Растолкуйте мне, лапотному, зачем вас туда несёт. Там же нет ничего! А было бы, давно бы затоптали.

— Скажите, милейший Константин Константинович, — вкрадчивым голосом обратился к следователю Гольдман, — каким образом у нашего трупа в кулаке оказался обрывок листка? Смоделируйте ситуацию.

— Да кто ж его знает, — недоумённо развёл руками Костанов. — Из кармана достал.

— Сильный вывод, — одобрил криминалист. — Ясно, что не из бюстгальтера. Допустим. А зачем достал?

— У него спросите, — недовольно поморщился Костя. — Хотите, провожу?

— Вы лучше мозги напрягите! — предложил Семён Давидович. — Зачем в половине второго ночи человеку доставать из кармана листок?

— Если предположить, что там было что-то написано… Наверно, чтобы прочесть.

— Направление мысли в целом верное, — подтвердил Семён Давидович. И дополнил: — Может, хотел уточнить адрес, по которому шёл? Для чего ещё ночью листок разглядывать…

— Полемично, но логично, — заметил следак. И тут же возразил: — Хотя вариантов много. К примеру, валялся рисунок голой бабы. Он и подобрал.

— А грабители бросились за голую бабу сражаться, — ехидно продолжил Гольдман.

— Ну и что? За голую бабу не грех и шею свернуть. Может, они эту бабу потеряли.

— Костя, не старайтесь казаться тупее, чем вы есть, — посоветовал Гольдман. — Это слишком сложная задача.

— И всё-таки я не понимаю, к чему вы клоните, — продолжал упорствовать Костя.

— Вы хорошо на местности сориентировались? — спросил следака криминалист. — Помните обстановку в общих чертах?

— В общих — помню, — сказал Костя.

— Как думаете, мог этот Колян читать письмо на мосту? — спросил эксперт.

— Ну, если при нём фонарик был. Там же темно, как у негра в джазе.

— Фонарик, батенька, действительно был, — подтвердил Семён Давидович. — Метрах в двадцати от моста, на развилке, у поворота направо. Припоминаете? Я ещё отметил там суглиночек, колёр у него необычный, близко к оранжевому. Вроде как незалэжные хохлы обронили свой гордый померанчевый прапор.

— У них жовто-блокитный, — поправил Костя. — Так вы думаете…

— Я думаю, на суглиночке следы хорошо отпечатываются, — резюмировал Гольдман. — Так мы едем или как?

— Пожалуй, надо, — и Костя пружинисто поднялся.

В это время его мобильник душевно завёл «Мурку». Гольдман поморщился:

— Это, Константин Константинович, называется «профессиональная деформация».

Следователь отмахнулся. Мобильник заговорил человеческим голосом. Голос принадлежал секретарше районного прокурора.

— Костик, тебя начальство требует. Быстро.

— Буду, — коротко бросил Костанов.

Он повернулся к Гольдману и развёл руками:

— Выезд отменяется. Я в прокуратуру. Возьмите Серёгу или Мишу, смотайтесь без меня.

— Костя, не наглейте! — всплеснул руками криминалист. — Вам здесь пешком минут десять, а нам как тащиться? Серёжина «шестёрка» опять в ремонте, а в райотделе машину наверняка не выпросишь. Ключи дайте!

— Это ни в какие ворота! — возмутился Костя. — Где в УПК написано, чтобы опергруппа разъезжала в автомобиле следователя прокуратуры? Машина — всё равно что жена. Вы бы дали свою жену на время попользоваться?

— Костя, вам — хоть навсегда. Только назад не возвращайте.

Костанов вздохнул и бросил на стол брелок с ключами:

— Закончите, к прокуратуре подгоните. Оттуда на одиннадцатом номере доберётесь. Только тачку не угробьте! Надеюсь, ума хватит через лужу не переть?

— Золотой вы человек, Костя, — расплылся в довольной улыбке Семён Давидович. — Дозвольте от вас кусочек отколупнуть. Мне на две жизни хватит.

В КАБИНЕТЕ ШЕФА Костю Костанова ожидал не слишком приятный сюрприз. Впрочем, общение с районным прокурором всегда представляло собой сплошной сюрприз. Поэтому Костя не любил появляться на начальственном ковре. Виталий Андреевич Смирнов был человеком холерического темперамента, и никто из входящих не знал, что его ожидает в следующую минуту. Всё зависело от частых смен смирновского настроения. На этот раз настрой шефа особых потрясений не предвещал. Смирнов с порога поинтересовался у подчинённого:

— Константин Константинович, что у вас там с трупом на Сельской?

Начало радовало. Если обращается по имени-отчеству, значит, стрелка барометра колеблется между «ясно» и «пасмурно», но ближе к «ясно». Если совсем ясно, тогда — на «ты» и «Константин». Если «солнечно», и вовсе «Костя». Хотя солнечно бывает редко.

— А что с трупом? — ответил Костанов вопросом на вопрос и тут же отрапортовал: — Работаем, Виталий Андреевич. Дело житейское, уголовника кто-то из своих удавил.

— Ну, работайте, работайте. Только имейте в виду: не одни вы по нему работаете. Так что если у людей будут вопросы…

— У каких людей? — не понял Костя.

— У серьёзных, — разъяснил прокурор. — У людей из серьёзной конторы.

— О как, — Костя вскинул брови. — Им что, больше делать нечего, как изучать боевое прошлое залётных уркаганов?

— Не знаю, не знаю, — задумчиво протянул прокурор. — Вы мне данные на погибшего занесите. И держите в курсе. Каждый день.

— Так, может, это дело вообще «железным феликсам» передать? — с надеждой предложил следователь.

— Чего передавать? Что надо, они и сами возьмут. Там своё расследование идёт. И посвящать нас в него никто не собирается. Нам предоставляют право параллельно копаться в навозе.

— Понятно, — разочарованно вздохнул Костя. — Надеются, что мы жемчужное зерно выудим и в клюве поднесём.

— И поднесём, Константин Константинович, — подтвердил Смирнов. — Планида у нас такая — зёрна подносить. Свободны.

Возвратившись в свой кабинет, Костя Костанов подпёр подбородок рукой и сурово задумался. При чём здесь конторские? Дурно всё это пахнет. Он что, шпион, этот Колян в тельняшке? Кто его знает, может, и шпион. Не нравится мне этот гусь… Ха, ну и что, что не нравится, тут же ответил Костя сам себе. Тебе же на нём не жениться.

ЧЕРЕЗ ПОЛЧАСА В КАБИНЕТ Костанова вкатился румяный крепыш — оперативник райотдела милиции Миша Арбузов. Миша работал вместе с Серёгой Степцовым и был его близким приятелем.

— Держи ключи, — весело сказал бодрый Миша и бросил связку на стол.

— А, это ты с Семёном Давидовичем выезжал, — логически заключил следователь. — Где он сам?

— Я его до службы подбросил, — пояснил Миша.

— Подбросил так подбросил, — кивнул Костя. — Надеюсь, коллеги поймают. Ну что, нашли ветра в поле?

— Обижаешь, начальник, — хмыкнул Миша Арбузов. — Два отчётливых следа. Давыдыч слепки снял. Один примечательный — размер огромный. Сорок седьмой или сорок восьмой. Прикидываешь, какой лось?

— Не обязательно, — возразил Костя. — Был у меня знакомый, лапа здоровенная, а сам — метр с кепкой.

— Костя, не гони, — кинул недоверчивый взгляд на следака Арбузов.

— Клоуном в цирке работал. Башмаки огромные, носки кверху загибаются. А что со вторым следом?

— Второй обычный, — сообщил Миша и шмыгнул носом. — Сорок второй — сорок третий. Давыдыч у себя, сам звякни. Может, он по слепку обувь определит.

Костя звякнул. Гольдмана на месте не было.

— Какой у него сотовый? — спросил Костоев у Миши.

— Ну, ты даёшь… — удивился тот. — У тебя что, в трубу номер криминалиста не вбит?

— Отвянь, — отмахнулся Костя. — У меня старый, а недавно к нему из Израиловки дочка приезжала, подарила мобилу навороченную — вместе с новой сим-картой. Сам же знаешь.

Миша сообщил позывные Гольдмана. Костя набрал номер сотового. Оказалось, Семён Давидович вышел купить чаю в пакетиках.

— Алё, — раздался его дребезжащий голосок. — Обувь? Да к бабке ходить не надо. Я её хрррпррр… лил. Отпечбрррхххх… хрррпрр… ливые.

— Чего? — не понял Костя. — Семён Давидович, вы чем там хрумкаете?

— Костя, хрры хрры пххх пххх… ваешь? Пххх гррых… грибок, а втоххххр шаламандр…хрррр…ззз…

— Чего?! — ошалело переспросил следак. — Повторите!

— Хррр… — снова захрипела трубка. — …мандр… Извини, время закпхххгрррбзд…

Костя смахнул со стола ключи в карман:

— У Давыдыча белая горячка. Может, придётся даже изолировать.

Мотнувшись до экспертно-криминалистического отдела, Костанов ворвался к Гольдману.

— Семён Давидович, какая у вас пентература? — сочувственно поинтересовался он у криминалиста. — До ветру давно ходили? Родители не шимашедши?

— Родителей попрошу не трогать, — обиделся Гольдман. — У вас, Костя, шутки идиотские. В чём проблема?

— Проблема в том, Семён Давидович, что не надо на ночь грибками объедаться, — объяснил Костя. — Тем более запивать шлымандриками. Кстати, что это такое?

— Вы и растолкуйте, что это такое, — Гольдман вопросительно взглянул на Костанова.

— Я? Это же вы мне о них только что сообщили!

— Ну, извините, — покаялся криминалист и вытер лысинку засаленной замшей. — Надо оператора менять. Или телефон. Замучился уже.

— Не понял, — удивился Костя. — Опять менять? Значит, израильские соплемённики впарили вам голимый дерибас?!

— Шо вы радуетесь? — возмутился Гольдман. — Шо вы ликуете? И во-вторых, где ваша культура языка? А шоб вас окончательно успокоить, так моя Ирочка подарила мне вполне отличную трубку. Даже с этими знаменитыми кристаллами. Ну, типа сворованными…

— О! — сурово покачал головой Костя. — Дожили. Еврейская мафия в святая святых правоохранительных органов. Значит, теперь ко всем своим смертным грехам вы добавили грех скупки краденого?

— Ай, бросьте! — отмахнулся Семён Давидович от Костанова, как от назойливой осетинской мухи. — Вы же ж понимаете, об чём я. Оно только звучит как сворованное. Фамилия такая. Известная фирма!

— Кристаллы Сваровски, — смилостивился Костя. — Я вот только одного не пойму. Если труба отличная, чего она так хрипит и плюётся? У меня всё ухо взмокло!

— Да это не она плюётся, — пояснил эксперт-криминалист. — Это вот что плюётся.

Он продемонстрировал следователю треснувший, видавший виды мобильный телефон с истёртыми клавишами. При одном взгляде на него создавалось впечатление, что «мобила» прошла через умелые ноги многочисленных прохожих и проезжих, а затем её немного прокрутили в бетономешалке и подержали в серной кислоте.

— Я подумал — зачем менять ещё вполне приличный телефон? — жалобным голосом затянул Гольдман. — Просто сунул в старый новую сим-карту. А Ирочкин мобильник может полежать. Он же ж не говядина, не протухнет. Но, видно, всё равно новый покупать придётся. Эта лошадка своё отбегала.

И Семён Давидович печально приголубил истоптанную трубку. Так гладит загнанного скакуна бывалый ковбой и стряхивает скупую пастушью слезу перед тем, как пристрелить верного друга.

— Зачем вам новый? — не понял Костя. — Берите дочкин, с кристаллами!

— Лучше не надо, — замахал ручками Гольдман. — С этими ворОвскими хрусталиками страшно трубку на улице вынимать. Не хочу оказаться на месте наших клиентов.

— На кой же шут вы тогда сим-карту меняли? — не понял Костя, утомлённый сложной еврейской логикой. — Оставили бы старый телефон — и голову людям приличным не морочили. А то запоминай теперь новые цифирки…

— Пусть Ирочка думает, шо я с её телефоном хожу! А то обидится, скажет, что я гребую подарком. А с Израиля всё равно не видно.

— Ладно, — отмахнулся Костанов. — Так что с обувкой?

— Определил я обувь, — бойко доложил Семён Давидович, довольный, что беседа соскочила с неприятной темы. — Там и слепка не надо. По фоткам даже видно. Хороший суглинок, я же говорил. И погода помогла. В смысле того, что дождик закончился ещё утречком, когда мы с вами первый раз у моста топтались. А сейчас уже солнышко. Плюс фонарь торчит на обочине, так что следы никто не затоптал. Там, значит, два следа…

— Я в курсе. Арбузов просветил.

— Очень славно, — закивал криминалист. — Тот гражданин, что сорок седьмого размера, носил кроссовки. Что-то вроде «РибОк»…

— Да не «РибОк», а «РИбок»! — поморщился Костанов. — Что вы как из тайги вчера выскочили? А я-то голову ломаю: что там Семён Давидович про какой-то грибок лепечет?

— Плевать я хотел на ваши ударения, — надулся Гольдман. — От них суть дела не меняется. Тот, что помельче, — размер сорок второй, туфли фирмы «Саламандер».

— Ага. Шаламандрик, значит. Так мы их и окрестим — грибок и шаламандрик. А помимо суглинка — другие отпечатки есть? Ну, может, к речке спускались или ещё что. Куда дальше-то они направились?

— Побойтесь бога, Костя! После дождя хоть какой-нибудь след снять — уже удача. А вам ещё подробную трасологию подавай… По обуви могу сказать ещё вот что. Кроссовки уже хорошо ношеные. Судя по скосу каблука и положению следа — владелец немного косолапит. Типичный русский медведь…

— Вы и его национальность определили? — радостно удивился следователь.

— Не ловите меня на слове! — растоптал надежды Костанова Гольдман. — Я ж в фигуральном смысле. А то ещё припишете, шо этот гопник — член «Единой России»…

— А что по Коляну?

— Записывайте про своего Коляна, — сказал Гольдман. — Разведка доложила точно. Вот данные информбюро. В смысле — информационного центра. Бушуев Николай Иванович, 17 апреля 1952 года, город Елец. Значится под кличкой «Лешак». Семнадцатого апреля сего года освободился из колонии номер девять города Климска. Пять судимостей — 144-я, опять 144-я, 145-я, 158-я…

— Крадун, значит, — отметил Костя, перечитывая запись. — И немножко разбойник. Хороший букет. О! Глядите, освободили его прямо в день рождения. Интересно, как он его отметил…

— А мне интересно, как вы отметите мой доблестный труд, — встрял в рассуждения следака Гольдман.

— Семён Давидович, вы забыли лозунг перестройки?

— Про социализм с нечеловеческим лицом? — догадался эксперт.

— Про нечеловеческую трезвость с нормой жизни, — опроверг его домыслы Костя. — Или вы продолжаете пить тазиками? Вот так и рушатся наши крепкие семьи…

Вообще-то Гольдман почти не пил. А если и пил, то какую-нибудь дрянь типа белого десертного. И жену, которую так опрометчиво обещал подарить Косте Костанову, Семён Давидович тоже любил. Прожили супруги вместе почти пять десятков лет и ни разу толком не поссорились. Разве что однажды, когда Семён Давидович неудачно оставил у порога тазик с водой, Клара Львовна угодила в него ногой и звонко шлёпнулась. После чего села рядом с тазиком и проплакала больше часа. Несмотря на клятвенные заверения Гольдмана в том, что тазик он оставил не нарочно, а по рассеянности, супруга до сих пор была убеждена в обратном. И это камнем лежало на душе Семёна Давидовича. Когда-то он поделился своей тайной с Костей. С тех пор следователь время от времени не упускал случая ввернуть в разговор злополучный тазик. Что очень Гольдмана обижало.

— Константин Константинович, вы бы лучше занялись делом, — сухо отрезал криминалист.

— Ухожу, ухожу, — поднял Костя ладони, защищаясь от Гольдмана. — Мне ещё про кекс надо выяснить. Который чирикает…

И он исчез.

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

которая на пальцах повествует о бригаде жуликов имени французской эскадрильи, а также знакомит с языком «отвёрточников» и камерными развлечениями малолеток

18 апреля, Климск, с раннего утра до полудня

— ЕСЕНИНА ЖАЛЬ, — вздохнул Шашель, когда они с Салфеткиным наконец поставили привезённые им колёса и выбрались на трассу. — Хороший парень. Будет теперь гнить — ни креста, ни могилы.

— Да ладно, — угрюмо буркнул Салфеткин. — Мертвецу всё равно. Мне другого жаль. Бабок моих мне жаль.

— Я же сказал — займу! — раздражённо отрезал Шашель. — Не ной.

— Да что «займу»! — огрызнулся Салфеткин. — Твоё «займу» всё равно отдавать надо. Нет, я хочу эту тварь найти. И глотку ей перегрызть.

— Ну ты Дракула… — насмешливо протянул Шашель. — Где его искать, этого козла? Он давно укатил, даже рукой не помахал.

— Не знаю где, — опять буркнул Салфеткин. И вдруг хлопнул себя по лбу: — Нет, знаю!

— За дорогой следи! — подскочил Шашель. — Чё ты колесо бросаешь? А то не одного козла придётся искать, а двух баранов. К тому же на кладбище. Ну? Чего ты там надумал? — И Шашель ткнул пальцем почему-то в свой лоб.

— По чернушникам надо пробежаться! — предложил Салфеткин. — У нас в округе сколько их?

— Какие ещё, на хрен, чернушники? — удивился Шашель. — Чернушники на зоне нарды мастерят. — Но тут же до него дошло: — А, ты про «мастерил», которые угнанные тачки рихтуют… Ну, ям пять я знаю. Трое под ворами, один, я так думаю, с ментами в доле. Плюс неманы, те гуляют сами по себе. Хотя ворам, наверно, отстёгивают на общее. От сумы да от тюрьмы… За «колючкой»-то всё равно бродяги рулят.

— Давай всех этих подпольщиков пошерстим! — завёлся Салфеткин. — Вдруг им кто-то нашу «шестёру» скинет…

— Вряд ли, — засомневался Шашель. — Наверно, малолетки развлеклись. Сейчас ссутся от радости. Им главное — что лавэ по-лёгкому срубили. А тачку уже давно бросили.

— Может, и так, — грустно согласился Салфеткин. — Но недомерки, скорее, наш «чероки» угнали бы. Чего им с «жигулём» возиться?

— Это верно, — кивнул Шашель. — У меня всё время это в башке вертится. Наверное, тот, кто угонял, прикинул, что за таким джипом стоит суровый народ. Лучше не связываться.

— Чего ж они тогда бабки насунули?! — взвизгнул Салфеткин. — Не забздели…

— Непонятка, — опять согласился Шашель. — Пожадничали. А жадность, как известно, фраера губит… Ну что ж, для верности можно пробежаться. Если эти чурбаны такие отмороженные, у них хватит дури и тачку на выкуп скинуть. Только кто же это такой крутыш? Местные весь автопарк Мао знают, как «Отче наш». А гастролёры откуда в курсах, где угнанную тачку пристроить?

— Не забивай голову, — махнул рукой Салфеткин. — Поехали.

НА ПЕРВЫХ ДВУХ ТОЧКАХ приятелям не повезло: свежих поступлений там вовсе не было. Правда, у дагестанца Бодруди «шестёрка» имелась, но доставили её месяц назад. Лишь когда Шашель с Салфеткиным сунулись в Посёлок Грибной, километрах в двенадцати от Климска, им крупно повезло.

Место это славилось тем, что обитали здесь в основном глухонемые, на жаргоне — «неманы». Любопытно, что сами аборигены нормально реагировали, когда их кликали неманами, зато многих оскорбляло слово «глухонемой». Немыми они себя не признавали. Как это — немые? Да у них целых два языка — язык жестов и азбука на пальцах, которую учёные люди зовут диковинным словом «дактильная». Обитатели посёлка считали себя только глухими. А многие вообще были лишь тугоухими, поэтому даже разговаривать умели — медленно, тягуче, по слогам и необычайно громко, как будто боялись, что собеседник их не услышит.

В посёлке располагался небольшой механический завод, где человеку с нормальным слухом работать было совершенно невозможно из-за чудовищного шума старых станков, грохота конвейеров и прочих пролетарских прелестей. Трудились неманы необычайно добросовестно, тщательно и со знанием дела. Это вообще отличительная черта глухонемых, за что бы они ни взялись. И, конечно, неманская среда обитания была перенасыщена криминалом. Неразговорчивые поселяне на всю катушку торговали наркотой, «бегали» по карманам и творили прочие уголовно наказуемые чудеса. «Перековка» угнанных машин считалась здесь делом чистым и за малым не богоугодным.

«Яму» в посёлке Грибном в незаконном мире называли «Нормандия» — в честь знаменитой интернациональной эскадрильи «Нормандия-Неман». Держали её несколько глухонемых и казах Карл Григорьевич Исламбеков, которого в шутку прозвали Шарль де Голльевич — в честь покойного президента Франции. «Нормандию» окружал высокий кирпичный забор. Шашель нажал на кнопку звонка слева от массивных кованых дверей.

— Зачем звонок? — удивился Салфеткин. — Они же глухие!

— Во-первых, не все, — пояснил Шашель. — Шарль же нормальный. И ещё парочка ребят. А во-вторых, там, кроме звука, лампочки начинают мигать.

Ворота медленно раскрылись, и бандиты въехали во двор.

Встретил их глухонемой Боря — бригадир здешних умельцев. Он что-то начал объяснять, быстро размахивая руками, но Шашель прервал пустую болтовню:

— Да глохни ты, щебетун! Ты же знаешь, я по-вашему ни бум-бум. К Шарлю нас проводи.

Боря замычал и отрицательно замотал головой, а потом вдруг перекрестился.

— В церкви, что ли? — догадался Шашель.

Боря утвердительно закивал.

— У Пирата? — уточнил Шашель.

Боря снова подтвердил.

— Ну, пошли в гараж, — сказал бандит. — Там-то есть кто говорящий?

Немой опять радостно затряс кудлатой головой.

— Какая ещё церковь? — удивлённо спросил у Шашеля Салфеткин.

— Нормальная, — сказал Шашель. — Что ж им, нехристями ходить, раз неманы?

— Да как же они молятся? — продолжал выпытывать Салфеткин. — Они ж не слышат ни фига!

— Нормально молятся, — пожал плечами Шашель. — А как именно, не знаю — я к ним туда не заглядывал. Может, по губам у попа читают.

Церковь Иоанна Златоуста открылась в посёлке год назад. Вернее, она и прежде была, но когда неманы помаленьку стали вытеснять местную паству, захирела церквушка, а настоятель отец Феофан помаленьку спился. Так бы и сгинуть ей безвозвратно, кабы не новый настоятель — иеромонах Паисий.

В миру Паисий звался Павлом Орликом. Прошёл Паша обе чеченские кампании, во второй потерял левое око и комиссовался, хотя отцы-командиры предлагали ему остаться «поконтрачить»: десантура всё-таки, не баран чихнул… Одначе же Орёлик, как звали его браты-товарищи, твёрдо решил порвать с родимой армией на веки вечные. Стал бродить по матушке Расее, останавливался в монастырях, беседовал со святыми людьми, помогал восстанавливать обители.

На одном монастырском подворье во Владимирщине познакомился с седым кровельщиком по фамилии Белоголовцев. Надо же, как фамилия к волосам подходит, подумал Павел. Но ещё более подходило Белоголовцеву его имя — Герасим. Потому что на этот свет Герасим Белоголовцев пришёл глухонемым. Оттого и держался замкнуто, и в общении был тяжёл.

Павла поставили учеником кровельщика. А как научишься, когда ни бельмеса не понимаешь, что тебе мастер втолковывает? Вот и выучился Орлик у Герасима «иностранному» языку.

Чрез некоторый срок обратился Павел в иеромонаха Паисия. Стал служить в храме Покрова Святой Богородицы. Однажды получает записку от прихожанки: мол, хочу исповедаться и причаститься. Одна беда: ни сказать ничего не могу, ни услышать ни единого словечка. Тяжко переболела во младенчестве гриппом, с тех пор слух потеряла. Как быть, отец родной? Бумаге-то свои грехи поведать — рука не подымается…

Спустя пару дней отец Паисий узрел в храме нескольких молодых женщин, кои объяснялись между собой жестами. Подошёл и, к изумлению прихожанок, включился в беседу. А уж затем снизошло на него: сколько таких несчастных маются без окормления! И обратился иеромонах с прошением к самому митрополиту: так и так, владыко, хотел бы положить жизнь своя на алтарь служения братьям нашим немотствующим. Ибо, как сказал пророк Исаия, «тогда откроются глаза слепых, и уши глухих отверзутся, тогда хромой вскочит, как олень, и язык немого будет петь». Короче, безногие прозреют, а слепые возглаголют.

Владыко принял иеромонаха. Паисий произвёл на митрополита неизгладимое впечатление богатырским видом и чёрной повязкой на глазу. Не часто встретишь в церковном обществе служителя с лицом бесшабашного корсара и душой смиренного ягнёнка! Так и попал иеромонах далеко за пределы Владимирской области, в тихие окрестности шумного города Климска, где прихожане тут же окрестили его Пиратом.

Шашель оказался неправ: неманы с губ батюшки проповедей не считывали. Хотя он действительно говорил вслух (кое-кто из паствы к неманам не принадлежал). Но тут же его слова переводила стоящая лицом к прихожанам (и спиной к алтарю, на что Пират испросил у иерархов особое разрешение) сухонькая женщина — бывшая воспитательница интерната для глухих и слабослышащих детей Софья Андреевна Гнатюк. Многие обитатели посёлка прошли через это заведение и хорошо знали старушку. С появлением отца Паисия толпа молчаливых «грибников» привалила к «мамочке Сонечке», как ходоки к дедушке Ленину. На уговоры переехать Софья Андреевна долго не поддавалась. Но, когда ей показали уютный домик итальянского кирпича с ухоженным двориком и молодым садиком, сердце старушки дрогнуло…

Одна беда: приходилось переводить сперва с церковнославянского на русский, а затем уж — на язык жестов. Язык же этот, надо сказать, вельми небогат. Ну, просто очень вельми. Нет в нём ни окончаний, ни времени, ни числа, ни прочих языковых премудростей. А уж тем более — образных выражений и переносных значений слов. Говорят, неманы даже мыслят не словами, а жестами.

— Батюшка, да как же я им твоего «подвижника» переведу? — сетовала «мамочка Сонечка» отцу Паисию перед службой. — Они ж так и поймут: шустрячок весёлый, который носится туда-сюда! Подвижный не в меру.

— А вы уж постарайтесь, матушка, — глухим баском ответствовал одноглазый. — Нешто думаете, с ними на исповеди легше? Пока иной мне свой грех распишет, семь потов сойдёт! Однако ж ничего, справляемся. Сами знаете — они ж как дети…

— Да вы бы, отец родной, речи свои покороче сочиняли, — вздыхала Софья Андреевна. — Руками за службу так намашешься, сил нет! Мне всё-таки не восемнадцать лет, а уж за семьдесят.

— Смену молодую готовьте, матушка, — добродушно гудел отец Паисий. — Пускай персты упражняют.

И суровый иеромонах с окладистой бородой чинно шествовал во храм. А «мамочка Сонечка», вослед ему глядючи, ловила себя на мысли, что для полноты картины отцу Пирату не хватает только деревянной ноги и попугая…

В ПРОСТОРНОЙ ПОДСОБКЕ «НОРМАНДИИ» мужичок лет пятидесяти сосредоточенно, развалившись в кресле с драной обивкой, изучал глянцевый автомобильный журнал. На щеке мужичка красовалось большое родимое пятно.

— Привет, Горбач! — поздоровался Шашель.

— А, Василич… — ответил сонно мужичок. — Каким ветром?

— Тачка нужна неприметная, — сообщил Шашель. — Что-нибудь попроще.

— Попроще есть корыто в подсобке, — гыкнул мужичок. Затем спросил уже без смеха: — Импорт или отечество?

— Отечество наше свободное, — пояснил Шашель. — Родное и неброское.

— Зубило есть. Восьмой номер.

— Пошли поглядим.

Горбач поднялся и повёл бандитов в гараж.

— Зубило — это что такое? — тихо спросил Салфеткин.

— «Восьмёрка» это. Ну, «девятка» тоже.

— А на хрена нам «девятка»? Нам «шестёрка» нужна!

— Тише ты, дупель… Иди и молчи.

В каждой профессии есть свой особый жаргон. Имеется он не только у преступников, но и у солдат, моряков, врачей, компьютерных программистов… Может быть, даже у свинарок, но про это нам ничего не известно. Таким же сленгом изъясняется и народ, накрепко повязанный страстью к автомобильным делам. В том числе криминальной страстью.

Чисто уголовных выражений в языке «чёрных слесарей» и похитителей автомобилей не так много. Автоугонщиков называют по старинке «отвёрточниками»: прежде и впрямь они вскрывали дверь «тачки» обычной отвёрткой, а то и вовсе выставляли стекло металлической школьной линейкой. Некоторые так же действуют и поныне. Хотя с появлением мудрёных сигнализаций в угонный бизнес пришли высоколобые профессионалы с ноутбуками и прочими заморочками, помогающими в считанные секунды распахнуть дверцы авто без шума и пыли.

Угоняют либо «под заказ», либо «на выкуп», то есть на бум-лазаря — сперва спёр, а потом ищи покупателя. Некоторые машины переделывают от и до, меняют «паспорт» и делают «пластику», то есть перебивают номер на движке, перекрашивают и рихтуют. Другие автомобили используются как «доноры»: их потрошат на детали. Различают также «тачки», угнанные внутри страны, и «бомбы» — те, что числятся по угону в Европе. Есть и другие мудрёные словечки, которые правопослушному гражданину без надобности.

В остальном «чёрные слесари» используют сленг, понятный большинству завзятых автомобилистов. Язык этот отличается сочным юморком. Для одной только «Ауди» существуют самые разные клички: «авдотья» и «авоська» — «Ауди» А8, «бочка» — «Ауди» 80, «селёдка» или «сигара» — «Ауди» 100… Газ-66 — «гашиш» или «шишига», ВАЗ — 2110 — «беременная антилопа». «Бешеная табуретка» — Ока. «Бамбук», «лоханка», «собака», «крокодил» — каких только мудрёных прозвищ своим четырёхколёсным друзьям не выдумывают водилы!

И не только конкретным автомаркам. «Летучим голланцем», например, называют автомобиль, который движется по ночной трассе, не включая фар и габаритных огней. «Сникерс» — грязная, зачуханная «тачка». «Кончитта» — машина, которая не поддаётся восстановлению.

То же касается деталей и прибамбасов. Например, «горшки» — это цилиндры. «Лифчик» — чехол-утеплитель на решётку радиатора. «Лопух» — боковая накладка на бампере ВАЗ-2106. «Галстук» — буксировочный трос.

Инспектор дорожного движения для заправского водилы — «артемон», «гибдун» или «продавец полосатых палочек». Служба МЧС — «банзай». Неумелый водитель — «лох педальный». Страшнее него разве что «ветеран дивизии “Мёртвая голова”» — седенький подслеповатый старичок, управляющий своей развалюшкой, или женщина-водитель — «охотница за скальпами». А знаменитые поговорки! «Тормоза придумали трУсы», «дело было не в бобине — раздолбай сидел в кабине»… В общем, для непосвящённого разговор двух «бывалых» покажется птичьим языком.

ШАШЕЛЬ С САЛФЕТКИНЫМ ПОДОШЛИ к ярко-красному автомобилю ВАЗ 2108. Шашель походил вокруг «тачки», слегка похлопал по бамперу.

— Не годится, — разочарованно заявил он. — Какой-то революционный кумач. Каждой собаке в глаза бросается.

— Перекрасим, всего и делов, — успокоил Горбач.

— Нет, нам бы что-нибудь помельче и неприметнее, — уточнил Шашель.

— «ЗЕпера», что ли? — хрюкнул Горбач.

— Харэ лыбиться, — сурово оборвал Шашель. — Твой «Запарижец за Дунаем» нам, конечно, без надобности. А вот «маргарин» бы подошёл.

— Здесь что, автомобильный музей?! — возмутился мужик с пятном. — Откуда я тебе «москвича» возьму?! Выебу, что ли? Может, ещё АМО подогнать?

— Какая АМА? — не понял Шашель.

— АМО — машина-мама, — пояснил Горбач. — Ещё при Сталине выпускали. Достать можно, только ты хрен за неё расплатишься. Потому что раритет.

— Раритет нам не нужен, — отказался Шашель. — А раз ничего подходящего для нас нет, так и скажи. Чё кипятишься?

— Странный ты какой-то, — подозрительно покосился на Шашеля мужик с пятном. — То тебе не так, это не этак. Давай я принесу ведро с гайками, сам соберёшь, что надо. Конкретно скажи, какая тачка интересует.

— Ну, скажем, «шестёрка», — конкретно сказал Шашель.

— «Шоха»? — удивился Горбач. — Ты же знаешь, мы таким барахлом не занимаемся. Но твоё счастье… Вам на когда?

— Может, тебе ещё сообщить дату и место? — огрызнулся Шашель. — На скоро, но не на завтра.

— Есть у меня экземпляр, — обнадёжил Горбач. — Вроде то, что надо. Но его только что пригнали. Сам понимаешь, номера надо перебивать, на это время уйдёт.

— О! — радостно расплылся Шашель в нежной бандитской улыбке. — Можешь ведь, когда захочешь!

— Ага! — весело поддакнул Салфеткин.

Серенькую «шестёрку» они узнали сразу, даже без сорванных номеров.

— Нашлёпку бы хоть сняли, — кивнул Шашель на заднее стекло. Там красовалась надпись готическим шрифтом — «ARSCH NICHT KISSEN!» («В зад не целовать!»)

— Снимем, — пообещал Горбач. — Какие проблемы.

— Есть проблемы, дядя Миша, — скорбным голосом усталого гробовщика произнёс Шашель. — Большие проблемы у вас, ребята. Пошли, побалакаем…

— НУ, ПСЫ, ВАШЕ СЧАСТЬЕ, — довольно потирая пухлые ручки, бросил председатель Мао Шашелю и Салфеткину, когда те доложили ему о результатах поиска. — Везёт вам. Садитесь.

Лик Шашеля инстинктивно передёрнуло. Слово «садитесь» ему активно не нравилось: он уже сиживал, и вспоминать о тех местах желания не было.

За «колючку» Саша Дудников загремел в пятнадцать лет. До того было несколько приводов по пустякам: групповые драки, кража из коммерческого ларька да ещё однажды участковый схватил за шиворот, когда пацаны возле гаражей нюхали ацетон, капнув в целлофановый пакет. А потом рыжий чёрт Валерка с общежития подбил трясти «мотылей» — пьяных мужиков чистить. Дело безопасное и весёлое. Бредёт себе алкаш навеселе, сбили его в тёмном проулке с ног, обшмонали — и дёру! Нет же, зачем-то решили этих уродов ещё и ногами буцкать. А то как-то скучно. Вот одного случайно и забили до смерти. Впаяли сто пятую, шесть годков как в копеечку. И то счастье, что дали меньше меньшего. Пришлось соплю на суде пустить.

Так что довелось Шашелю пройти и колонию для малолеток, и подняться на «взросляк». На взрослой зоне ещё туда-сюда, да и в воспитательной колонии свыкнуться можно. Зато на крытой в ожидании суда, а потом этапа — полный мрак! Как-то Толик Лапин, кореш Шашеля по малолетке, философски заметил:

— Всё как в «Божественной комедии». В следственном изоляторе — ад, на зоне — чистилище. А свобода — это рай.

Толик даже наколку себе сделал — «СЭР». Так и переводится — «Свобода — Это Рай». Ну, как для кого. Для Толика — оно конечно. Он из приличной семьи, все там культурные, умные книжки читают. И дело у Лапина интеллигентное. Собрал шарагу сопляков со своего двора, стали рэкетировать ларёчников на торговом рынке. Записки подбрасывали: мол, в такое-то время там-то вы должны оставить такую-то сумму. Если не оставите, ваш ларёк взлетит на воздух. Многие не верили. И зря. Толик — парнишка грамотный, достал где-то «Поваренную книгу анархиста», там толком описано, как взрывчатку смастырить. Попробовали на чебуречной — получилось. Потом ещё парочку точек тряхнули. Правда, одному хачику ногу оторвало: не вовремя заночевал в своём ларьке. Повязали ребятишек без проблем — когда они «куклу» из меченых «бабок» брали.

В хате СИЗО Толик канал за авторитета, хотя с виду щуплый и застенчивый. Но даже самая отмороженная ребятня его боялась. Мало ли что — или отравит, или нашепчет чего, у обидчика рожа раздуется и зубы повыпадают. Нагнать жути Толик умел. К тому же тискал такие рОманы за пиратов и космических пришельцев, что лопоухая братва только слюни подбирала.

Короче, Шашелю повезло, что он себе оторвал такого кента. Во всяком случае, «прописка» в хате прошла для него быстро и безболезненно. Не каждому такое выпадает. Вообще-то во взрослой камере никакие прописки не хляют. Зато у дурней школьного возраста они — главное развлечение. Состоит «прописка» из разных проверок. Ну, для начала хотя бы нужно знать «феню» — тюремный язык. Много не требуется, потому как «старожилы» камеры сами не слишком в этой «фене» разбираются. Спрашивают в основном названия предметов и вещей, которые находятся вокруг. Понятно, что «решку», «шконарь» или «шлюмку» (решётка, нары, миска) знает любой новичок (его называют «нулевой»). А вот что такое, скажем, «заёб», «светланка», «танюшка», «голубятня», «удав», «бульбулятор»? Не ответишь — схлопочешь «макаронину» по затылку или «морковку» узлом мокрого полотенца. И это в лучшем случае. Правда, «нулю» даётся время, чтобы выучить непонятные слова, которые на поверку оказываются спинкой кровати, умывальником, пепельницей, вешалкой, трубой, кипятильником и так далее. Но попробуй всё это запомни с непривычки!

Или, к примеру, разные «масти», которые у малолеток в основном «форшмачные», то есть позорные: «директоры», «шоколадники», «плотники», «писари», «радисты»… И вспоминать не хочется. Всё повязано с пенисом, говном, мочой, соплями и прочими прелестями. А знать надо!

Дальше идут загадки, игры, подъёбки. Они тоже всё время вокруг мужских причиндалов вертятся. Вот, к примеру, «*** сосать или Машку лизать?». Непосвящённому кажется, что лучше, конечно, облизать эту самую Машку. Ляпнет — и заставят языком вылизывать унитаз (он-то и есть на жаргоне «машка»). Надо ответить: «*** сосать у железного фаныча». Фаныч — бак с водой, а краник у него называется «***к». Или, к примеру, вопрос — «в каком углу тебя ****ь?». Ответ: «в верхнем без подставки». Короче, много всякого дерьма, на котором можно погореть. А вокруг шушваль только и ждёт, чтобы тебя обезличить и втоптать в грязь. Как стая шакалов. Гнусное это место — малолетка.

Шашель встряхнулся, загнал невесёлые мысли в дальний угол памяти и присел на стул.

Салфеткин присоседился на краешке кожаного дивана и огляделся. Ему довелось доселе бывать в этих шикарных апартаментах дважды, и всё как-то мельком. Первый раз — когда с покойным Ваней-Лыжником им было поручено доставить увесистый пакет в город Львов. Пакет из рук корейца получил Ваня, а Салфеткин лишь выслушал несколько напутственных слов о том, какая страшная судьба уготована псам, если завалят простое поручение, не требующее большого ума. Потом они здесь появились уже с Шашелем: помогали переставлять мебель. После того как Салфеткин чуть не опрокинул напольную вазу, его выперли за малым не пинками.

Изменилось с тех пор немного. Зловредная ваза исчезла, добавился пушистый палас в центре кабинета (зачем он нужен, совершенно непонятно, мелькнуло в голове у Салфеткина; наверное, председатель в свободное время кувыркается на нём вместе с Алёнушкой). Да ещё за спиной Мао вместо прежней картины в полстены, изображавшей утлые джонки на фоне скал, покрытых рощами, висело теперь огромное полотно — бой Пересвета с Челубеем. В ясных очах Пересвета сквозило что-то отчётливо корейское. Есть такая странная закономерность у национальных живописцев, создающих портреты на иноземную тематику. В своё время вождя мирового пролетариата китайцы изображали косоглазым, казахи добавляли ему широкие скулы, у чукчей и эскимосов лицо Владимира Ильича расплывалось вширь, а братские народы Африки надували дедушке Ленину губы силиконом и придавали его лысине лёгкий коричневый загар.

МАО ЩЁЛКНУЛ селектором.

— Ира, Елену Владимировну ко мне пригласи.

Давешняя Алёнушка вошла через минуту. На ней был строгий серый в полоску костюм, светлая блузка, красный галстук и бардовые туфли. Чем-то она напоминала женщину-вамп Марлен Дитрих в лучшие годы. Или какую-нибудь Аву Гарднер. Впрочем, ни о той, ни о другой Шашель с Салфеткиным слыхом не слыхивали.

— Послушай, Алёнушка, что эти псы раскопали, — обратился к Елене Владимировне председатель Мао. — Рассказывайте, псы.

Шашель поведал о поисках автомобиля. Когда он дошёл до эпизода с опознанием «шестёрки» в гараже у глухонемых, Мао притормозил:

— Вот здесь, вот здесь подробнее! Что тебе этот Горбачёв сказал?

— Да не Горбач сказал, — возразил Шашель. — Он только перевёл.

— Там что, иностранцы были? — не поняла Алёнушка.

— Не с иностранного перевёл — с неманского, — уточнил Шашель и слегка подался вперёд. — Короче, эту тачку пригнал какой-то Кирюха Гусар. Это я от Бори узнал. Боря у них за бригадира. Натуральный бригадир, не из бойцов. Автослесарь. Боря, он неман. А тот, который пригнал «шоху»…

— Какую шоху? — опять перебила Алёнушка. — Без жаргона можно?

— В смысле, «шестёру» пригнал на выкуп. Короче, этот тип — профессионал. Отвёрточник со стажем.

— Кто? — в очередной раз перебила девица.

— Отвёрточник, — повторил Шашель. — Ну, угонщик. Он у нас здесь одно время бомбил, короче. Но сам не из местных. А потом, короче, не повезло, спалился. Может, сдал его кто из конкурентов. Короче, взяли прямо в тачке…

— Что у тебя всё «короче» да «короче»! — оборвала Алёнушка. — Говорить научись. Давай уж длиннее…

— Женщины всегда любят подлиннее, — ухмыльнулся Шашель.

— Ты что, пёс, нюх потерял?! — взвился председатель Мао. — Шутник?! Ты у меня пошутишь с ломом в жопе!

— Михаил! — возмутилась подруга председателя.

— Алёнушка, это же образное выражение! В переносном смысле, — развёл ручками Мао. И тут же уточнил для Шашеля: — А лом в жопе — в прямом!

У Шашеля похолодело в груди. Но Алёнушка махнула рукой — продолжай.

— Кор… В общем, тот парень, Гусар…

— А фамилия его как? — поинтересовалась девица.

— Шут его знает как фамилия, — пожал плечами Шашель. — Одно только знаю: он вчера из нашей девятой зоны откинулся. С корешем со своим, с которым к неманам прикатил. Кореш, тот постарше, видать, из блатных. У него, Щебетун говорил, лапы в наколках…

— Какой ещё щебетун? — не поняла Алёнушка.

— Ну Боря, глухонемой…

— Как же глухонемой может щебетать? — удивилась девушка.

— Он-то немой, — подтвердил Шашель, — да только так руками размахался, что чуть Горбачу шнифт не выставил!

— Что не выставил? — совсем потерялась Алёнушка.

— Глаз чуть не выбил…

— Ты когда до чемодана дойдёшь? — раздражённо влез Мао.

— Так дошёл уже. Боря насчёт машины сомневался, ей хоть и полтора года всего, но неманы на такие мелочи, как «шестёра», обычно не размениваются. Пошли к Шарлю…

— К какому Шарлю? — снова перебила девица.

— Алёнушка, это неважно! — ответил за Шашеля председатель. — У них там один Шарль. Он их бизнес держит.

— Ну да, — кивнул головой Шашель. — А Шарль с Гусаром вроде как давние знакомцы. Тот лично за неё Гусару отстегнул. Уж не знаю сколько.

— Чемодан! — напомнил Мао.

— А когда эти козлы уходили, — понятливо продолжил Шашель, — Боря на заднем сиденье нашёл «дипломат». Такой коричневый, кожаный. Побежал их догонять. Мычит и суёт: мол, вы забыли. Блатарь, типа, вроде в непонятке был, а Кирюха этот по-немански с Борей на пальцах зашпрехал и чемоданчик с собой прихватил…

— Ты что-нибудь понимаешь, Алёнушка? — быстро повернулся Мао к костюмированной девице. Глазёнки его вспыхнули.

— Что тут понимать? — пожала та плечами. — Два жулика взяли кейс из машины Вострикова.

— А как же тот, который ребята Драбкина с собой унесли? — спросил Мао.

— Да разве у человека не может быть двух кейсов? — заметила девица.

— Зачем? — не понял кореец. — Зачем он два кейса на встречу вёз?

— Один отдал, другой себе оставил, — растолковала Алёнушка. — Что ж ему, без кейса ходить?

— Да, да, конечно… — разочарованно протянул председатель. Глазёнки его потухли. — Что ж ему, без кейса ходить… Тем более он всё равно лежит. Ведь лежит уже?

— Лежит твой Востриков, — успокоила Михаила Ёсункуновича Алёнушка. — Куда ему деться?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

в которой разыгрывается таёжная шахматная партия

21 апреля, Мокрый Паханск, с часу дня до двух

ПОСЛЕ БЕСЕДЫ С КРИМИНАЛИСТОМ Гольдманом, из которой Костя узнал о существовании грибка и шаламандрика, следователь направился в центральный парк культуры и отдыха с намерением прояснить некоторые обстоятельства ночного происшествия у знающего человека. Человек этот не раз помогал Костанову по старой дружбе. Можно даже сказать, по-соседски.

На веранде за столиками склонились над шахматными досками разномастные головы ребятишек. Между рядами чинно бродил пожилой поджарый мужчина с бутылкой пива «Балтика» № 3. Мужчина изредка делал глоток «из горла», останавливался у какого-нибудь столика и некоторое время беседовал с юными гроссмейстерами. Костя неслышно подошёл сзади.

— Саша, эта фигура как называется? — поинтересовался сухопарый у серьёзного пацанёнка лет тринадцати.

— Это конь, Николай Павлович.

— Кооонь… — протянул Николай Павлович. — Вот именно — конь! А ты им ходишь, как лошадью. Поставь назад, в стойло. Другой вопрос, если б ты играл испанскую партию…

Костя тронул ментора за плечо.

— Здоровы будьте, Константин Константиныч, — не оборачиваясь, приветствовал следователя мужчина. — Я сейчас покажу этим юным дарованиям один славный вольт, и мы с вами перетолкуем. Милости прошу до моего кутка.

Костанов присел за столик в углу. Здесь тоже стояла доска в клеточку, рядом валялось несколько чёрных и белых фигур. Тут же лежали раскрытый журнал с хитроумной шахматной задачкой и фотографией лысого дядьки по фамилии Крыленко, футляр с очками и пачка папирос «Беломор». Вскоре подтянулся сам Николай Павлович.

— Ну шо, Костя? — спросил он следователя. — С чего вдруг старика вспомнил?

— Есть дело, — неопределённо ответствовал тот.

— Дела, Костя, у прокурора, — резонно заметил Николай Павлович.

— А я кто… — напомнил Костанов.

— Как твой Мишанька? — перевёл Николай Павлович беседу на другие рельсы. — Давно не заходит. В нардишки бы перекинулись.

— Может, лучше в шахматы? — неуверенно предложил Костя.

— В шахматы он шпилит без левых, — сообщил Николай Павлович. — Мне с ним ловить нечего. Мозговитый пацан.

— Дядя Коля! — недовольно сдвинул брови следак. — Вы хоть при нём-то не ботаете на своей фене?

— Костя, я тебя умоляю! Мы ж с тобой интеллигентные люди. По крайней мере, я.

Николай Павлович хохотнул. В уголовном сообществе он действительно проходил по интеллигентной линии — с двенадцати лет бегал по карманам. Замели его впервые в 53-м, аккурат когда преставился Усач, как звали в народе Сталина. Ещё называли Гуталинщик (отец вождя был сапожником) или даже Тараканище. Многие лагерники на полном серьёзе считали, что сказку про рыжего и усатого таракана, который напугал и подчинил себе всех зверей, Чуковский написал про Иосифа Виссарионыча. На самом же деле Корней Иванович настрочил своё «Ехали медведи» без задней мысли задолго до того, как Гуталинщик стал грозным правителем Страны Советов. Отец народов сказку любил и не раз декламировал своим приближённым — чтобы помнили…

В 1953-м Коля Ермишин отделался лёгким испугом: по случаю смерти рыжего таракана срок мальчугану не отмерили, только пальцем погрозили. Но вскоре неугомонный пацан всё равно залетел на «бессрочку», как называли колонию для малолетних преступников. И понеслась судьба по кочкам. Несколько раз пытался бросить гнилое дело, да охота пуще неволи. Так и изучал географию по зонам.

Жил Ермишин когда-то в одном дворе с Костановыми. Помнил Костиного деда — Григория Константиновича. Приятельствовал с отцом нынешнего следователя, Константином Григорьевичем. Между отсидками возился с маленьким Костенькой. Затем — с юным Костиком. Потом рассказывал тюремные байки молодому студенту Константину. Дядю Гришу провожал в последний путь лично, ещё мальцом. А вот Костиного отца не довелось: Ермишин, в уголовных кругах уже Коля Тайга — валил тогда лес на далёком Севере.

В конце концов жизнь снова пересекла дороги Кости Костанова и Николая Ермишина. Молодому «следаку» на стол легло дело о тройном убийстве, в котором фигурировал Коля Тайга. Костя сумел доказать невиновность бывшего соседа. А затем пристроил его на работу в автопарке.

Между делом Николай Павлович стал захаживать в городской шахматный клуб: на зоне он оттачивал своё мастерство в компании опытных игроков и вообще имел к этому делу природную склонность. Сильных шахматистов в арестантском сообществе ценят. Ещё бы: «шпилят» здесь в основном «под интерес». Даже в карцере любимым занятием Тайги была либо игра с самим собой, либо решение шахматных этюдов. Тем паче слепить фигурки из хлебного мякиша — не проблема. У сидельцев этот народный промысел развит со времён царской «крытки».

На воле Ермишин вскоре стал одним из сильнейших шахматистов города. Потом «взял» областной турнир. Затем отличился на всероссийском. Кончилось тем, что в клубе ему доверили обучать индийским премудростям подрастающее поколение. Работа не прибыльная, но Тайга на этот счёт не особо переживал. Когда появлялась нужда, шёл в бильярдную или в парк на скамейки, где в шахматы, нарды и шашки народ резался на деньги. Заработок стабильный и верный.

— Тепло, Костя, — прищурился Николай Павлович, как сытый кот, и расплылся в довольной улыбке, отчего сухое лицо его потрескалось крупными и мелкими морщинами. — В этом году апрель, как никогда.

— А в Москве дубняк, — сообщил следак. — И слякоть.

— Вот и славно, — рот дяди Коли ещё более растёкся к ушам. — Не люблю я их, московских… Ну, излагай свою печаль.

Костя изложил печаль насчёт кекса и левого чириканья. Ермишин не раз выручал его. Не только растолковывал непонятные блатные словечки, но и давал дельные советы, консультировал о делах в криминальных кругах Паханска. Хотя Тайга уже давно отошёл от промыслов уголовных, но добрые связи в этом мире всегда поддерживал. «Бывших жуликов не бывает», — философски говаривал он.

— Насчёт кекса не ведаю, — честно признался дядя Коля, выслушав рассказ Кости. — А налево… Вот говорят — налево строгать. Это значит — лапшу вешать, порожняки гнать. Врать, короче. А «налево стругануть» — это блевануть, если на русском литературном наречии. Жмурик ваш не оставил там, по ходу, своё рыголетто?

— Нет вроде, — наморшил лоб Костя. — Семён Давидыч всё кругом вынюхал.

— Давыдыч — это кто? — поинтересовался Ермишин.

— Эксперт-криминалист, — ответил следователь.

— Понятно, — кивнул Коля Тайга. — А трупик ваш, значит, из уголовного сословия?

— Из него самого, — подтвердил Костя. — Кстати, вы никакого Бушуева Николая не знаете? Пятьдесят второго года рождения, погоняло «Лешак».

— Бушуева? — задумался Тайга. — Не, такого не припомню.

— А в Усольске не сидели? — продолжал пытать Костанов.

— В «Белом лебеде»? Господь миловал.

— Нет, ещё в семьдесят четвёртом, — уточнил Костя. — «Белый лебедь» позже появился. Да и в Соликамске он, а не в Усольске.

«Белым лебедем» в уголовном мире прозвали самую жуткую «крытку» России, ко-торая появилась в городе Соликамске Пермской области. Говорят, название родилось по-тому, что тюрьма эта построена из белого кирпича, а воры здесь вынуждены петь свою лебединую песню. Идею создания отдельной тюрьмы для «исправления» и «перевоспитания» преступных авторитетов (особенно «законных воров») подал в конце 70-х годов прошлого века некто Василий Снырцев, позже получивший генеральские звёзды за то, что эту сказку сделал былью. В 1980-м «профилактический центр» заработал на полную катушку, как заправская мясорубка, перемалывая строптивых арестантов. Зэки лишались всех прав и льгот, «ментовский беспредел» достиг немыслимых размеров. Ходили слухи, что именно здесь покончил с жизнью знаменитый Вася Бриллиант, когда его хотели бросить в камеру к «пидорам».

Но и в «Белом лебеде» «братва» научилась жить. Навели «дороги» с волей через тех же «ментов», особенно когда горбачёвская перестройка превратила «начальничков» в нищих оборванцев и им подолгу не выплачивалось скудное жалованье. Дошло до того, что в 1992 году два подполковника продали арестанту Таранюку оружие и гранаты, а тот штурмом взял помещение камерного типа и освободил своего подельника. На пару они захватили в заложники майора начальника ПКТ и устроили в «Белом лебеде» маленькую войну, по ходу которой погибли сам Таранюк и местный прокурор, заложник попал в больницу, а второго «борца за свободу», осуждённого Шафранова, расшлёпали попозже.

После этого случая узникам «Белого лебедя» устроили такой «душняк», что небо показалось им с овчинку. Наконец, собралась воровская сходка, и в 1993 году с подачи «законников» газета «Московские новости» напечатала ультиматум «босяков» правительству России: или безобразия в Соликамской «крытке» АМ-244-6 прекратятся, или «инициативная группа бывших заключённых» взорвёт два спаренных кумулятивных снаряда в людном месте Москвы. Снаряды не взорвались, зато московское начальство крепко пощипало перья «лебедям» в погонах.

— Ты меня поучи, — сердито буркнул Ермишин. — «Я пишу тебе, мама, из глубин Соликама…». Всё одно Усольское УЛИТУ. Ни в Усольске, ни в Соликамске я не пыхтел. В Кеми чалился, было дело. А до тех краёв как-то судьба не докинула.

— Жаль, — вздохнул Костя.

— Типун тебе на язык.

— Да я не в этом смысле, — поправился следак. — Жаль, что Бушуева не встречали.

— А кто это — Бушуев? — спросил дядя Коля.

— Тот тип, которого нынче ночью на мосту грохнули.

Ермишин аккуратно затушил окурок о ладонь. Глотнул из бутылки.

— Очередной «глухарь», — участливо прокомментировал он.

— Да уж не тетерев, — вздохнул Костя тяжело. — Будем кумекать. У меня к вам ещё один вопрос. Тут дело вот в чём…

И следователь вкратце поведал о деталях ночного убийства. Николай Павлович слушал, подперев голову рукой. Пару раз прикрывал глаза, поковырял мизинцем в ухе, высморкался. По всему было видно: рассказ его заинтересовал.

— Колян этот Бушуев откинулся на днях из Климска, — подытожил Костя. — Судя по всему, в наших местах не промышлял. Вопрос: не ваши, случаем, его приговорили? Не знаете, кто бы могли быть эти грибок и шаламандрик?

— Кто? — растерялся Тайга.

— Ну, которые Коляну голову свернули. Вот этот, сорок седьмого размера — здоровый парень, трудно не заметить.

— Таких быков у нас — от Москвы до Киева раком ставить, — вывел Ермишин оригинальную формулу бесконечности. — Да хоть Вагран.

— Станет Вагран по переулкам уркаганов ловить! — возразил Костя.

— Это точно, — согласился дядя Коля.

Вагран Арутюнов стоял во главе одной из самых крупных группировок Мокрого Паханска — «борцовской». Входило туда много бывших спортсменов — чемпионов по классической борьбе, которой нынче вернули старинное название «греко-римской». Сам Вагран когда-то был чемпионом России и даже участвовал в Олимпиаде, но не совсем удачно: его заломил дюжий немец. С тех пор Вагран стал идейным антифашистом.

В контрах с «борцами» состояла группировка «боксёров» Саши Лисова — погоняло Саня Чернобурка.

Серьёзных «стрел» «спортсмены» между собой не забивали, но постоянно боролись за сферы влияния и строили друг другу разные пакости. А между делом и те, и другие поддерживали отечественный спорт, создавая борцовские и боксёрские клубы для подростков. Там же подбирали младую поросль для пополнения бандитских рядов.

— Ну, подумайте, дядя Коля, — умоляюще запросил Костя. — Кого ещё можете вспомнить, кроме Ваграна?

— Я не гадаю на чифирной гуще, — отмахнулся Тайга. — Надо из другого исходить — к кому этот Колян топал. К кому-то же он топал…

— К корешу, наверно, — предположил Костя. — Который раньше откинулся.

— Или к «заочнице», — выдвинул версию дядя Коля. — Любовь по переписке. «Здравствуй, незнакомка дорогая…».

Следователь согласно кивнул. Про «заочницу» он и не подумал. А очень может быть.

Есть такая народная зэковская забава: любовь по переписке. Находит «сиделец» подходящую кандидатуру в газете знакомств или, скажем, даёт ему адрес симпатичной родственницы другой арестант. И пошла чесать губерния! На жалость надавит, распишет тяжёлое детство, расскажет о ментовском беспределе, из-за которого неправедно тянет долгий срок — ну, и всё такое. Женское сердце растает, растечётся патокой. И неведомо женскому сердцу, что таких «заочниц» у сочинителя наберётся с десяток. Да и сочиняет «подмётные письма» не он сам. Далеко не все зэки владеют «красотами слога». Тут нужны особые слова, поэзия, нежность. Без таланта не обойтись. В «зоне» же собираются лю-ди с талантом узкой направленности: «щипачи», «домушники», «медвежатники», «гоп-стопники» и прочие. Так что поэтический дар ценится особо. И появляются на свет «болванки» стихотворных обращений к таинственным незнакомкам. Не ломай голову, бери и «сдувай»:

Пишу тебе с тех мест,

где нет невест,

Где звёзды не достать руками,

Где девушек считают за богинь

И видят только на телеэкране.

Если «заочнице» не совсем понятно, что за такие загадочные «места» имеются в виду, можно написать открыто:

Не бойся, девчонка, что я — заключённый:

Я просто случайно нарушил закон.

Я только на время свободы лишённый –

Но чувств человеческих я не лишён!

Далее презренной прозой добавит страсти нежной какой-нибудь лагерный Шекспир, набивший на этом деле руку. А не хочешь башлять за труд Шекспиру — есть стихотворная болванка, опробованная многими поколениями лагерников:

Здравствуй, незнакомка дорогая!

Я прошу минуту уделить.

И не рви письмо ты, не читая,

Ведь его нетрудно позабыть.

А переписка — может, это чаша,

Начало первой и большой любви.

Спроси у сердца, и оно подскажет.

Ты по его совету поступи.

«Заочница» — не только развлечение от скуки. Это — посылки, бандероли, свидания. А многие пацаны глядят дальше. Когда выломишься с зоны, можно прямиком прикатить к далёкой и ненаглядной, которой морочил голову. И гляди, как карта ляжет. Может, чего получится. А не получится, перекантуется бывший арестант, жирку нагуляет, прихватит деньжонок у любимой крали — и поминай как звали. У запасливого «сидельца» таких краль целый патронташ. Можно год купаться в шоколаде…

— ВОТ И СИДИ С ЭТИМ ДУРАЦКИМ ОБРЫВКОМ! — ругнулся Костя. — Толку с него? Эх, вот бы весь листок…

— Не скажи, — меланхолически возразил Коля Тайга. — И клочка достаточно. Если разобрать ходы, позиция выходит отчётливая.

— Да бросьте вы… — отмахнулся следователь.

— Я сколько раз тебе говорил — возьмись за шахматы! — назидательно изрёк Коля Тайга. — Мозги потренируй. Сам гляди, расклад же очевидный.

Ермишин подвинул ближе к Костанову шахматную доску. Следователь уставился на неё доверчивым взором деревенской девки-вековухи, которой старуха-ведунья собралась гадать на блюде о суженом-ряженом.

— Люди, Костя, они те же фигурки, — пояснил Тайга. — Каждая ходит по-своему, но обязательно в зависимости от позиции. А не так пойдёт, бац ей по башке — и с доски снимут. Такие дела. Что мы имеем?

— Ничего, — сокрушённо вздохнул следак.

— Как это ничего? — фыркнул дядя Коля. — Мы имеем труп.

— Понятно. Только что я его разглядывал в бюро медэкспертизы.

— Да я не про Коляна, — уточнил Тайга. — Я про другой труп.

Костанов разинул рот.

— Какой другой?! Откуда он взялся?

Тайга ласково поглядел на Костю, как опытный психиатр — на неизлечимого дегенерата.

— Сам подумай. Ты говоришь, Колян не местный. Откуда же бандюкам знать, что он будет проходить в этом месте в этот час? — Николай Павлович захватил тремя узловатыми пальцами шишак чёрного слона, мирно дремавшего на поле a-6. Слон скользнул по диагонали и зашёл в тыл беззащитной белой пешке e-4, на которую уже нацелился с другой стороны чёрный конь. Обе мрачные фигуры изображали ночных налётчиков, пешка — несчастного Коляна.

— А если никто этого типа специально не караулил? — усомнился Костя. — Вдруг хулиганы напали на случайного прохожего?

— Случайность исключается, — отмёл сомнения Тайга. — Ведь эти пацаны Коляну что-то предъявляли насчёт кекса.

— Или кокса.

— Или кокса, — согласился Тайга. — Значит, люди не случайные. Чего-то добивались именно от него. Повторяю вопрос: откуда они узнали, где и когда Коляна ждать? Учитывая, что он — не местный. Ответ: только от того, к кому Колян направлялся. Хоть от кореша, как ты говоришь, хоть от «заочницы», как я говорю.

Ермишин двинул вбок белого короля. Тот, как и пешка, тоже оказался под слоновьим и конским ударами, изображая неведомого хозяина неведомого дома.

— Грибок с шаламандриком могли Коляна раньше выследить, — возразил Костя. — Вдруг всё наоборот: через Коляна хотели выйти на этого королевича. — Следователь постучал белого государя по чёрной короне.

— Чего ж они тогда твоего полосатика прямо до дома не довели? — вопросил Коля Тайга. — Нет же, они его перестренули и приговорили именно на улице! И знали, что именно этой ночью он придёт! Вот от него! — Дядя Коля поколебал белого короля, но не сдвинул с места.

— Или от неё.

— А почему не «от них»? — спросил Костанов. — Вдруг Колян шёл на «малину».

— На «малину» бы они вдвоём вряд ли сунулись, — указал Тайга на слона и коня.

— Остаётся один симпатичный вопрос, — ехидно заметил Костя. — На кой чёрт этим типам ждать Коляна под дождём, когда они спокойно могли подождать в доме? Вы же утверждаете, что грибок с шаламандриком навестили Колянова кореша, узнали от него, когда Колян прибывает, а затем кореша грохнули. Ну, или подругу, какая разница.

НИКОЛАЙ ПАЛЫЧ ХМЫКНУЛ, достал «беломорину», неторопливо закурил.

— А вот это вопрос интересный, — задумчиво протянул он. — Хорошая комбинация. Но и на неё есть ответ. Раз эти уроды не сделали засаду в доме, значит…

— Что значит?

— Значит, они не могли её там сделать! — победно возгласил Тайга.

Шахматист передвинул слона и коня так, что под ударом осталась только белая пешка-Колян. Король облегчённо вздохнул.

— Глубокая мысль, — съязвил Костанов.

— Помешал им кто-то, — пояснил дядя Коля. — А вот кто, я не ведаю.

— Наверное, серьёзные люди, — подсказал Костя.

— Ясно, что не шелупонь. — Дядя Коля двинул к белому королю чёрного ферзя. — Не стали бы твои грибки почём зря на дожде ошиваться.

— Может, соседи спугнули? — предположил следак.

— Родичи с соседями отпадают. — Гроссмейстер смахнул с правого угла доски нескольких белых пешек. — Они бы сразу заявили куда следует. Загадка.

— Кстати, а почему вы думаете, что хозяина дома именно грохнули? — Костанов положил белого короля на бок. — Грибок с шаламандриком могли узнать что надо и просто связать его — или её. Мочить-то зачем?

— Зачем — не знаю, — признался Тайга. — Но если бы хозяин остался живой, то те, кто пришёл следом за твоими грибками, тоже про Коляна оказались бы в курсах. И накрылась бы грибковая засада медным тазом.

— Одни догадки, — махнул рукой Костя. — Это даже не Паша Глоба. Это сказки братьев Гримм.

Николай Павлович насупился.

— Ну вот почему бандюки были уверены, что Колян пешком пойдёт? — спросил Костанов. — Он же такси мог взять.

— Может, и взял, — согласился дядя Коля. — Но до дома не докатил. Что-то помешало. Ты говорил, у моста лужа… При вас много легковушек по ней проехало?

— Какое там! Даже КАМАЗ, и тот едва выбрался.

— Другие подъезды есть?

— Один, со стороны железной дороги, — уточнил Костя. — Но он сейчас перекопан.

— Вот и весь сказ. — Тайга собрал с доски шестерых чёрных пехотинцев и выстроил их в два ряда, создав для белой пешки узкий коридор. — Деваться Коляну было некуда. А таксиста всё-таки поищите. Может, он вашего трупика прямо до лужи довёз. Остаётся одна загадка: что за серьёзные люди эту сладкую парочку спугнули.

Костя вспомнил разговор в кабинете начальника. Серьёзные люди, серьёзные люди… Люди из серьёзной конторы. Похоже на то.

Николай Павлович уловил в лице Костанова лёгкое смятение.

— И чем тебя, Костя, осенило по голове?

— Нет-нет, я о своём, о прокурорском, — быстро пробормотал следователь.

— Не делай из меня клоуна, — осерчал Тайга. — Стар я для этого.

— Да не знаю я, честное слово, — неумело соврал Костя.

Коля Тайга неторопливо закурил очередную папиросу.

— Как хочешь, — пожал он плечами. — Вдруг ты самый главный ключ в башке держишь.

— Имейте в виду: вы от меня ничего не слышали, — обречённо вздохнул Костанов.

— Я вообще глухонемой, — сообщил Коля Тайга. — С детства контуженный.

— В общем, контора нашим трупом интересуется, — выдохнул следак.

— Менты, что ли? Так им и положено.

— Это для вас «контора» — менты, — возразил Костя. — А для ментов «контора»…

И он ткнул пальцем ввысь, намекая, где именно находится таинственная контора, охраняемая хмурыми серафимами в чекистской форме. Или херувимами. В небесных званиях Костанов разбирался слабо.

— Здравствуй, милая моя, я тебя дождался… — Дядя Коля в расстройстве смахнул все фигуры с доски.

— Ну, что скажете? — спросил Костя.

— Скажу, что гнилое это дело, — недовольно буркнул Тайга. — Пусть ваши конторщики сами грибков ищут. — Он задумался и добавил: — Не тутошние эту кашу заварили. Не местные.

— Почему? — заинтересованно спросил Костанов.

— Местные такой конторе дорогу переходить не будут, — убеждённо заявил Тайга. — Они не психи, им здесь жить. Кабы не эти, — дядя Коля повторил жест Костанова с перстом, указующим в облака, — тогда другое дело. Не, наши, паханские — исключаются. А гастролёры, наверно, уже лапти сплели — сдёрнули без горя.

— Странно вы рассуждаете, дядя Коля, — хмыкнул Костя. — Бандиты могли не знать, что ими «контора» интересуется. Вдруг случайно как-то вышло…

— А случаи бывают всякие, говаривал мент, смазывая дырку вазелином перед облавой на притон пидарасов, — подытожил Тайга. — Дальше, Костя, начинается гроссмейстерская партия не моего уровня.

— Это конечно, — согласился следак. — И всё же на всякий пожарный пробейте по своим каналам. Вдруг здешние наследили.

— Если сработала отморозь без родины, без флага, можешь на меня рассчитывать. А если воровские, да хоть и бандиты, я тебе не подельник. И без того много сказал.

— Много, — подтвердил Костя. — Вам бы, дядя Коля, в следствии работать.

— Свят, свят! — замахал Тайга руками, отгоняя невидимых пчёл. — Совсем ты ополоумел?

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

где русский мир пребывает в замешательстве, а корейский пирует на Олимпе

18 апреля, Москва-Климск, середина дня

ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР ХОЛДИНГА «РУССКИЙ МИР» (бывший «Пасифик Раша») Аркадий Игоревич Драбкин стоял на веранде своего загородного поместья, нервно вцепившись в узорные перила. Он находился в полном и бесповоротном замешательстве. Того, что случилось, не могло произойти ни при каких обстоятельствах. Не могло! Встречу назначили ранним утром, в глухом месте, Лоусона сопровождали два самых надёжных человека… Да что же это такое?!

Драбкин всегда предпочитал действовать аккуратно, без ковбойских штучек с пальбой и хрустом костей. До сего дня получалось. То есть всякое бывало, но до смертоубийства не доходило. Аркадий Игоревич был культурным человеком с высшим (между прочим, юридическим) образованием, прекрасным семьянином с тонкой духовной ориентацией. Увы, бизнес — такое дело, где нередко приходится засовывать эту ориентацию в задний карман брюк, но есть же границы…

Сегодняшнее трагическое происшествие далеко выходило за эти границы. Последствия могли оказаться катастрофическими — учитывая фигуры Вострикова и Лоусона. Но кто же подложил такую свинью? Такого огромного пинк флойда… С одной стороны, напрашивался однозначный вывод: Грач и Исай врут нагло и беспросветно. Вся эта голливудская история с перестрелкой в ботаническом саду — бред сивой кобылы. Особенно милая подробность, когда бандит стреляет в упор по громадному Грачу и мажет. Видели мы это! У Тарантино в «Криминальном чтиве».

А с другой стороны… Приволочь Драбкину кейс с «Плейбоем» вместо лабораторных образцов — это уже ни в какие ворота. Грач, конечно, умом не богат, но не до такой же степени. И деньги привезли. Да если бы захотели, они с такими бабками растворились бы бесследно. Придумывать бездарную историю с невероятными подробностями и возвращаться с нею фактически под топор… Что-то тут не клеится. А не клеится тут главное. Ни Грач, ни Исай не знали до последней минуты о предстоящей поездке. И уж тем более — о сделке Вострикова с Лоусоном. Значит…

Он набрал номер по сотовому.

— Павел Петрович, дорогой, слушай меня внимательно…

Драбкин спустился с веранды и отошёл на десяток шагов от дома.

— Мне нужна полная информация о взаимоотношениях твоих бугаёв с Шустовым, Краповым и Джонни. Ну ясно, что Грача и Исая, а не Кирилла и Мефодия! Гляди — ни слова не должно просочиться. И ещё. Наши партнёры по Климску. Да, Миша Пак. Ты вот что… У тебя же база данных на Пака есть? Павел Петрович, кто бы сомневался. Переверни всё окружение Мао на тот же предмет. Да, на предмет связей с моим политбюро. Конечно, всех! Нет, пехоту можешь не трогать. Ну, если на всякий случай… Какие связи? Любые. Учились вместе, работали, в одном городе жили, в одно время в Сочи отдыхали. Одну тёлку драли, наконец! — На этом месте Драпкин запнулся. Негоже переходить на язык окружающих его бабуинов. — Как срочно? Через две минуты! Тогда чего спрашиваешь?

О сделке могли знать кроме него только трое его советников — Шустов, Крапов и Джонни. Хотя подозревать их нелепо. Если уж ближний круг продажен, тогда нет в мире ни чести, ни совести. Впрочем, это давно не открытие.

Нет, быть не может. Так кто тогда? Прослушка? Или во сне бормотал, жена услышала? Хотя если и жену сюда… Да разве угадаешь! Ничего, всё тайное, как говорится, становится в позу. И Драбкин повернул к дому.

ГЕННАДИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ ШУСТОВ И ДЖОННИ ждали его в охотничьей комнате у камина. Драбкин плотно прикрыл дверь, предварительно отослав охрану на веранду. Ветерок пронзительный, но это чтобы служба мёдом не казалась. И уши по стенам не гуляли.

Директор медленно опустился в кресло, хотя это стоило ему больших трудов. Арка-дия Игоревича трясло от напряжения, возмущения, злости — да от всего сразу, просто бурлило, как в котле! Но показывать нельзя. Тем более учитывая подозрения.

Он потянулся к коньяку.

— Я налью, — опередил его Шустов и наполнил рюмку.

Драбкин хлопнул залпом. Зажевал ломтиком рокфора.

— Знатный коньячок, — мрачно произнёс он.

— Аркадий, не тяни, — нетерпеливо сказал Шустов. — Давай без вступлений. И так на сердце муть.

— У тебя на сердце муть? — вскинул брови Аркадий Игоревич. — А у меня что, Лебединое озеро?

— Как эти бесенята? — поинтересовался Шустов. — Раскололись?

Драбкин внимательно посмотрел на Геннадия Александровича.

— А с чего им колоться? Может, так и было, как они рассказывают.

— Да ты что! — всплеснул руками Шустов. — Может, ещё и ананасы на ёлках растут? Придавить их как следует, тварей! Всё выложат…

Шустов перевалил за шестой десяток, но вспыхивал легко, как прыщавый юнец, которому в голову долбят гормоны. Низенький, востроносенький, с длинными тонкими ручонками, он напоминал комарика, который то и дело рвётся спасать муху-цокотуху из лап злодея-паука. Злодеев он видел во всех, за исключением детей младенческого возраста. Они Шустова умиляли.

— Такие славненькие, — говаривал он, наслаждаясь видом очередного грудничка, чмокающего пустышкой. — Такие все невинные, как ангелочки. А вырастут — превратятся во всякую мразь. Хоть бери и души в колыбельке…

Когда-то, ещё при Совдепии, Геннадий Александрович служил ответственным работником. Была такая профессия с неясным названием «номенклатура». Шустов даже окончил специальную управленческую академию. Считалось, что с таким образованием можно запросто управлять всем, чем угодно, от фабрики мягких игрушек до института кибернетики. Шустов и управлял. Куда ни бросала его судьба, везде он справлялся с заданиями родной и в чём-то даже близкой ему партии. А потому что научился за долгие годы ладить с самыми разными людьми: где-то угодить, где-то прикрикнуть, где-то подставить свою жилетку для чужих пьяных соплей… Обрастал знакомствами, связями, блатом, умел доставать и выбивать, проталкивать и поддерживать, прислушиваться и мотать на ус. Зело премудра эта руководящая наука — нет, даже искусство выживания самому и выживания других. И тут Шустов показал себя большим искусником.

Правда, однажды даже большие связи не спасли Геннадия Александровича от цугундера: он несколько увлёкся изящными комбинациями с дефицитным товаром и очнулся уже в колонии усиленного режима, где провёл семь тусклых лет. Впрочем, и здесь он оброс связями как среди арестантов всех мастей (даже среди пидоров), так и среди зоновского начальства. В блатной среде он был известен как Гена Шустрый и после освобождения не раз оказывал авторитетным людям услуги по мелочам.

Когда же настало время больших перемен и великой смуты, Геннадий Александрович почувствовал себя, как рыба в воде. Хотя энергия его к тому времени маленько подрасплескалась и пробивная сила лба стала уже не та, однако острый нос не потерял природного собачьего нюха. К тому же Геннадию Александровичу всегда нужна была руководящая и направляющая сила. Раньше эту роль исполняла компартия. Теперь надо было искать нового хозяина. Так ответственный питбуль Шустов прибился к Аркадию Игоревичу Драбкину (Аркаше Деловому), в котором с присущим номенклатурному работнику чутьём он почуял природного мошенника, редкостного мерзавца и вообще очень достойного человека.

Для начала Драбкин с помощью Шустова обанкротил и выпотрошил несколько успешных предприятий, потом через знакомых чиновников Геннадию Александровичу удалось приобрести для босса по бросовой цене недвижимость в центре столицы, и постепенно он настолько приблизился к драбкинскому телу, что это грозило породить сомнительные слухи. Аркадий Игоревич начинал день с Шустовым, с ним же его и завершал. Шустов стал незаменимым советником Драбкина. То там, то здесь в вертикалях, горизонталях и диагоналях власти, как лягушки из поганого болота, выскакивали различные друзья, приятели и знакомцы бывшего номенклатурщика, и благодаря этому генеральный директор «Русского мира» проворачивал дела, редкостные по изобретательности и чудовищные по наглости.

Неужели теперь Геннадий Александрович решил отправиться в самостоятельное плавание по бурным волнам криминального бизнеса и для начала попытался утопить своего благодетеля и возможного конкурента? Очень может быть.

— Аркадий Игоревич прав, — подал голос с дивана Джонни. — Может, пацаны ни в чём не виноваты. Не похоже на Грача, чтобы он решился на кидалово. А Исай? Вспомните, как он вас выхаживал, Аркадий Игоревич, когда вы с двусторонним воспалением лежали. Даже кровь сдавал…

— Вот и сейчас надо с него крови попить, чтобы язык развязал, — с упыриным оскалом предложил Шустов.

— Разобраться надо, а не горячку пороть, — возразил Джонни. — Кто нападал, зачем нападал? И почему в портфеле пусто.

— Как пусто? — возмутился Шустов. — А девка на обложке с дойками трёхдюймовыми? Они её нарочно подкинули, издеваются, гадское племя!

И он закинулся очередной порцией коньяка.

— Тёмное дело, — покачал головой Джонни. Он разбавлял водку апельсиновым соком, чтобы мыслить по возможности трезво. — Чушь какая-то. Ничего не вяжется. Случайно эти типы оказались или в засаде ждали? Если в засаде — значит, кто-то вломил…

Наступила зловещая тишина. Слышно было, как тикают старинные напольные часы. У камина шевельнулся и пискнул во сне чёрный котёнок.

— Мент родился, — сообщил Шустов.

— Кто-то вломил… — задумчивым эхом повторил слова Джонни Драбкин. — Это забавная вещь. Как мыслишь, Геннадий Александрович?

— Я не понял, — встрепенулся Шустов. — Ты что, на меня намекаешь? Аркадий, ты вообще думаешь, что несёшь?!

— Почему на вас? — успокоил Шустова Джонни. — Вполне могу быть и я. Правда, Аркадий Игоревич?

— Правда, правда, — подтвердил Драбкин. — Пионерская правда.

Он поглядел на Джонни. С этим парнем они уже шесть лет. Драбкин подобрал его в Саратове, где Джонни проигрался в сопли, оставив в казино даже золотые часы — подарок покойного отца на совершеннолетие. Часы-то Драбкин выкупил. Но пришлось помучиться, чтобы отучить Джонни от игры. Того постоянно плющило и таращило — от истерических рыданий до приступов ярости. Какое-то время Джонни мог держаться, рассуждал разумно и даже напоминал нормального гомо сапиенса. Затем вдруг срывался и пускался вразнос. Приходилось использовать радикальные средства, как то — больно и долго бить, а затем держать несколько недель на цепи в подвале. Испытывали на нём также посещения сеансов массовой терапии, уколы и полуторамесячное пребывание в закрытой лечебнице для нервнобольных. Что из этого букета окончательно помогло, неясно, но Джонни в конце концов пришёл в себя и напрочь забыл обо всякой игре, даже в домино.

Тут-то оказалось, что парнишка на редкость толковый! Несмотря на относительную молодость (когда Драбкин подобрал Джонни, тому было около двадцати пяти), он прекрасно разбирался в людях, особенно ясно чуял всевозможные пороки, как бы глубоко они не прятались. Джонни ловко манипулировал людьми, мог найти слабое место и вовремя на него надавить. При этом молодой человек умел расположить к себе любого, даже самого нелюдимого и необщительного типа. Как-то так само собой получилось, что со временем Джонни стал правой рукой Драбкина, хотя тот не доверял нынешнему молодому поколению и называл его представителей жертвами экологических мутаций. Видимо, Джонни чаша сия счастливо миновала. Сейчас ему уже тридцать с хвостиком. Неужто оказался змеёнышем? Он, которого Драбкин с руки выкормил…

— Значит, мы с вами, Геннадий Александрович, под колпаком у Мюллера, — констатировал Джонни.

— А Шурик Краповый? — напомнил Шустов. — Он тоже был по курсам.

— Конечно, — согласился Аркадий Игоревич. — Александра Власовича грех забывать в таком деле. Как он, кстати, себя чувствует?

Третьему члену драбкинского политбюро Крапову несколько дней назад вырезали грыжу, и он отлёживался в вип-палате областной больницы. Это был третий советник в политбюро Драбкина, самый мудрый и самый хитрый. В прошлом Крапов занимал должность прокурора одного из подмосковных городков, и этим всё сказано.

— На месте пока Власович, — усмехнулся Джонни. — Но, если есть подозрения…

— Не волнуйся, — успокоил Драбкин. — За ним очень плотно ухаживают.

— Так что теперь? — зло спросил Шустов. — Пытать нас будешь?

Может, и буду, подумал Драбкин. Если понадобится.

— Я думаю, есть более достойные кандидатуры, — произнёс он вслух. — Например, председатель Мао. Насколько я понимаю, он в Климске — самый крутой?

— Это да, — подтвердил Джонни. — Он-то крутой. Но есть ещё и лютые.

— Блатные на это дело не подпишутся, — возразил Шустов. — Не станут они в такую вонючую политику лезть.

— Не понял… — вскинул брови Драбкин.

— Да всё ты понял, Аркадий, — поморщился Шустов. — Бабки хорошие, а дело — говнистое. На хера ты полез Родиной торговать? Теперь со всех сторон ****юлины остаётся ловить. Это ещё шпионы пока не щекотнулись…

— Вот пока они не щекотнулись, надо всё разгрести, — отрезал Драбкин.

— Не верю я, что блатари — такие уж патриоты, — с сомнением заметил Джонни и оторвал от кисти виноградину. — За хорошие деньги все покупаются. Мы же купились.

— Прошу учесть: я не покупался, — оборвал Аркадий Игоревич. — Я — гражданин мира. Моё отечество — весь глобус. И я считаю, что ради паритета необходимо, чтобы подобного рода разработки…

— Кончай, Аркадий, — отмахнулся Геннадий Александрович. — А то я зарыдаю. Ещё раз говорю: воровские на такую торговлю не пойдут. Как говорится, «советская малина врагу сказала нет».

— Вот именно, — поддакнул Джонни. — А раз не пойдут, есть вариант, что помешать такой торговле не побрезгуют.

Аркадий Игоревич вопросительно поглядел на Шустова.

— Чего смотришь? — пожал плечами тот. — Они мне не исповедуются. Но, в принципе, Джонни прав.

Драбкин задумался. С воровским миром ему выяснять отношения не хотелось. Конечно, сейчас не семидесятые, многое изменилось, однако у «законников» за одного битого могут пописаться сто небитых.

— Ладно, — хмуро сказал он. — Джонни, бери мою машину и ребят. Проедешься, поглядишь, что там с Грачом и Исайкиным. Сам можешь подключиться.

— Не люблю я этого…

— Чего?

— Беспомощных лупить.

— А кто тебе сказал, что их там лупят? С ними беседуют. Пока. А ты со мной останешься, — повернулся Драбкин к Шустову. — Не возражаешь?

— Да хоть бы и возражал — ты что, послушаешь? — хмыкнул Геннадий Александрович и шмыгнул длинноносым жалом.

В ЭТО САМОЕ ВРЕМЯ ЗА СТОЛИКОМ климского ресторана «Олимп», который вопреки названию располагался почему-то в уютном подвальчике, председатель Мао обедал вместе с близкой его сердцу Алёнушкой. Ресторан принадлежал не Мао, а Игнатию Ивановичу Зугдиди, председателю местной греческой общины. Но кормили здесь Михаила Ёсункуновича всё равно бесплатно — в знак особого уважения.

Стену, у которой находился столик Мао и Алёнушки, украшал масштабный горельеф работы художника-монументалиста Гриши Кобелякоса, изображавший греческую бузу — вдохновенное безобразие, где мужики в юбках, расписных жилетках и огромных башмаках с меховыми бубонами на носках лихо отплясывали хороводом карапугу, а зрители пожирали греческую запеканку мусаку и радостно били тарелки. Однажды такую тарелку расколотили о башку самого Гриши Кобелякоса — чтобы сильно не выкобелякивался. С тех пор художник ходил под впечатлением от бузы и на горельефе изобразил себя третьим слева.

Греческую кухню председатель Мао полюбил после того, как съездил с Алёнушкой в солнечную Элладу. Хотя и обидно ему было себе признаваться, но кулинарный талант греков он ставил выше национальной корейской стряпни. Окончательно его к этому склонила газетная заметка о том, что кухня обитателей Эгейского полуострова способствует здоровью и долголетию. Правда, Мао любил повторять, что при его образе жизни долголетие исключено в принципе (с таким обилием доброжелателей каждый лишний день на этом свете — праздник). Однако «Олимп» всё же стал посещать чаще, чем собственные восточные харчевни.

Михаил Ёсункунович предпочитал пищу простую, обильную и сытную. Вот и сейчас благополучно заглотнул последний кусок хорошо прожаренной свинины, оставив в руке лишь острую деревянную палочку, и сытно икнул.

Елена глянула на него с лёгкой укоризной.

— Алёнушка, это же благородная отрыжка, — извиняясь, пояснил Мао. — Немцы вон за столом вообще попёрдывают.

— Миша! — возмутилась девушка. — Ну что ты, в самом деле! Я же ем…

— Кали орэкси! — радостно пожелал кореец подруге приятного аппетита. Это была единственная греческая фраза, которую он запомнил — и то по созвучию с калом и эрекцией.

— Спасибо, — саркастически ответила Алёнушка и зачерпнула ложкой белого йогуртового супа с тёртыми огурцами, зеленью и лимоном.

— Ты за желудок не боишься? — сочувственно поинтересовался председатель. — Молоко с огурцом — это же бомба!

— Смотри в свою тарелку, — посоветовала Алёнушка.

Мао покорно уставился в блюдо с половинками жёлтых сладких перцев, фаршированных сыром, рисом, куриным филе, помидорами и ещё чёрт знает чем. Первая порция перчика взлетела и исчезла в недрах председателева желудка.

— А с чемоданом я был прав, — довольно произнёс Мао, когда перчик достиг заданных глубин. — Кинул химик Аркашу. Не тот, значит, они чемоданчик умыкнули.

— Ну и что ты веселишься? — пожала плечиками Алёнушка, доедая супчик и перейдя к колечкам кальмара, тушёным в красном вине. — Нас же тоже вместе с ним кинули. Не хочешь твоего любимого? — Она протянула председателю треугольную гренку золотистого цвета.

Мао взял поджаристый хлеб из пальчиков подруги и с удовольствием захрустел.

— Да, нас тоже кинули, — согласился Мао, покончив с одним треугольничком и принимаясь за второй. — Но нас кинул не химик! Мы оказались кинутыми совершенно случайно. Можно сказать, несчастный случай на производстве.

— И это утешает, — иронически заметила Елена, сделав глоток из бокала.

— Зачем ты пьёшь красное, когда в нём уже кальмара вымочили? — удивился Мао.

— Миша, отстань, — недовольно поджала губки Алёнушка. — Что же мне, всухомятку питаться? По крайней мере, это «Немея», а не твоя грубая сивуха.

— Что значит «сивуха»? — обиделся кореец, макая кунжутный хлебец-«язычок» в густой розовый соус. — «Рецину», между прочим, на смоле настаивают. А смола — лечебное средство.

— Вот именно, от твоей «рецины» несёт дёгтем за версту, — подтвердила Алёнушка. — Ты лучше скажи, что мы делать будем. Ивану у Драбкина оставаться никак нельзя. Там люди продуманные, если за дело возьмутся, его быстро вычислят.

— Вычислить твоего братца для Аркаши Делового — не вопрос, — согласился с боевой подругой Мао и подвинул миску пюре.

— Тарамасалата, между прочим, едят в начале, а не в конце, — заметила Алёнушка. — Это холодная закуска.

— Плевать я хотел, — добродушно заметил Мао. — Ты лучше скажи, почему у них в Греции это пюре такое пакостное? А здесь — райский вкус…

— Они же его готовят с икрой кефали или трески, — пояснила девушка. — А в «Олимпе» — с красной.

— Уроды твои греки, — постановил председатель.

— Они такие же мои, как и твои. Лучше скажи, что Ивану делать.

— Ноги ему надо делать, — коротко отрезал Михаил Ёсункунович. — И чем раньше, тем лучше. Главное он уже сделал — скинул нам информацию о проколе Аркаши с чемоданом. Теперь твой братец-кролик нам без надобности. Скрыться ему мы поможем.

— Как это «скрыться»? — недовольно спросила Алёнушка. — Куда скрыться? Я думала, мы его здесь…

— Соображаешь, что говоришь? — оборвал её Мао. — У нас и без того забот полон рот. — И он отправил в заботливый рот очередную ложку пюре. — Тут, я чую, крупными разборками пахнет.

— Если бы твои гориллы чисто сработали, не пришлось бы сейчас нюхать, — заметила девушка и откусила от орехового рулетика. — С миндалём пожадничали, — констатировала она и продолжила: — Не оставили бы следов, и гадал бы сейчас Драбкин, куда его люди пропали. Растворились в безвоздушном пространстве… Но завалить такую простую операцию — это надо быть большими специалистами своего дела. Зачем Есенин устроил перестрелку в чистом поле, когда можно было взять людей Драбкина у их машины уже с кейсом?

— Наши орлы и там бы всё перегадили, — сокрушённо махнул рукой председатель Мао. — Что теперь обсуждать… С Есенина теперь не спросишь. Откуковался Есенин. Короче, решим что-нибудь с твоим Ванюшкой. Лишь бы он целым от Делового к нам добрался.

— Будем надеяться. А о Гусаре ты что-нибудь выяснил?

— Да что от неманов добьёшься, — вздохнул Мао. — Они про него мало знают. Говорят, с юга откуда-то прилетел, занесло случаем. Помнишь, у мэра «мерс» увели? Его рук дело. Чисто сработал. Но мэр сильно психанул, ментов натравил, чекистов. Пришлось этим Гусаром пожертвовать. Поговаривают, местные «подпольщики» его и сдали. Может, тот же Шарль, гнида окопная.

— Это который де Голльевич? — уточнила Алёнушка.

— Он самый. Наверно, перепугался, когда к нему Гусар после зоны нагрянул. Вот и взял «шестёру» без разговоров.

— А что, Гусар подозревал этого киргиза? — спросила девушка.

— Откуда мне знать… — пожал плечиками Мао. — Может, да, может, нет. Нам сейчас не это интересно. Пробить надо Гусара. У него была третья ходка. Значит, на строгом сидел. Я подключил своих людей, у них связи с руководством колонии. Обещали завтра-послезавтра все данные на этого типа слить. Сабельняк его фамилия.

— Лучше бы завтра.

— А ещё лучше — сегодня, — вздохнул Мао. — И ведь главное что? Если бы наши недоумки додумались утром заглянуть в тачку этого химика, не пришлось бы сейчас голову ломать! Взяли бы кейс, всё бы обошлось без крови и пыли.

— Откуда же они знали? — возразила Алёнушка. — Востриков вообще мог ничего на встречу не привезти. Ну, не получилось бы… К тому же до сих пор непонятно, что во втором кейсе. Может, и там лежит какой-нибудь порнографический журнал. Востриков уже ничего не объяснит…

— Будем выяснять сами, — закрыл тему Мао и поднял бокал: — Ну, Алёнушка, за успех!

— Погоди, Миша, я лучше тоже белого закажу. Валера, — подозвала девушка официанта, — принесите бутылочку «асиртико»…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

в которой опера Степцов и Арбузов узнают от доброй женщины о странных фокусах Горгаза

21 апреля, Мокрый Паханск, вторая половина дня

ПОСЛЕ ВСТРЕЧИ С ШАХМАТИСТОМ Костя заскочил к операм. Миша Арбузов и Серёга Степцов намыливались в ближайшую чебуречную.

— Стоп, народ! — тормознул Костанов. — Для вас срочное поручение.

— Костя, ну ты монстер! — возмутился Арбузов. — Я только что с твоего срочного поручения…

— И опять туда же, — сообщил следак.

— Это как в сказке Гоголя! — возмутился Миша. — Куда ни беги, а воротишься к гробу панночки. Чего тебе ещё надо?

— Про личность нашего жмура вы уже в курсе? — спросил Костя.

— Проснулся… — обиделся Серёга Степцов. — И про типов, которые его грохнули.

— Вот и славно, — Костя довольно потёр ладони и поднял указательный палец, требуя внимания. — Нужно выяснить, кого Колян разыскивал на улице Сельской. Я машину даю. Свою. Но смотрите! Мурку не водите. А то завеетесь за город, на шашлыки…

— Хорошая мысль, — одобрил Степцов. — Свежая.

— И бараниной пахнет, — добавил мечтательно Арбузов.

— Понюхай мне! — пригрозил Костя. — Я не собираюсь из-за вас пешком вёрсты накручивать.

— Да ладно, — хмыкнул Миша. — Зато не страшен геморрой.

— У меня один геморрой, — заявил следователь. — По фамилии Арбузов.

— Ладно, ключи давай, — махнул рукой Серёга Степцов.

Костя сунул Серёге брелок в виде маленького выкидного ножика.

— Вы там осторожнее, — предупредил он. — Мало ли что.

Неизвестно, к кому этот дурень топал. Во всяком случае, «феликсы» этим дуремаром занимаются. Параллельно с нами.

Арбузов присвистнул.

— Серьёзно? А с каких дел?

— Они мне не докладывают, — пояснил Костя. — Ну, и я им не особо собираюсь. Просто прикидываю, что ради убогого крадуна они свои задницы не станут подымать. Так что нюх не теряйте. Короче, слушайте инструкцию…

СЕРЁГА СТЕПЦОВ И МИША АРБУЗОВ стояли у развилки дороги. Налево повернёшь — улица Сельская, направо — она же, родимая.

— Куда двинем? — спросил Миша.

— Я откуда знаю… Костя что, адрес дал? Нагородил сорок бочек. Я ничего не понял. Кого искать, зачем? Грибки ещё эти с мандрагориками…

Оперативники представляли собой классическую пару неразлучных спутников, известную по шедеврам мировой классики: Дон Кихот и Санчо Панса, Уленшпигель и Ламме Гудзак, спившийся регент Коровьев и кот Бегемот… Короче, как сказал бы Антоша Чехонте, — толстый и тонкий. Серёга — долговязый и худой, Миша — плотно сбитый крепыш на две головы ниже приятеля, накачанный, как футбольный мячик. Как у Маршака: «среднего роста, плечистый и крепкий, знак ГТО на груди у него». Знака ГТО на Мишиной груди не было. В остальном под описание он подходил.

В оперском дуэте Арбузов исполнял партию волшебника-недоучки, голова которого набита сведениями самого разного толка, надёрганными отовсюду и небрежно сваленными в закоулки памяти. Серёга же предпочитал не умничать, а действовать. У него было две любимых книги — «Незнайка на Луне» и «Похождения бравого солдата Швейка». По мнению Степцова, они впитали всю мудрость человечества, поэтому необходимость в остальной литературе отпадала так же, как после изобретения вслед за солнечными часами электронных отпадала необходимость в Солнце.

— Маразм крепчал, — констатировал Серёга, стоя на распутье. — Срочно нужны старушки. Они всё знают. Поворачивай налево. Тамошние места мне уже знакомы.

Бабулек на улице не наблюдалось. Несколько человек, которых выловили Степцов и Арбузов, ничего толком сказать не могли, тем более двое оказались случайными прохожими. И оперативники позвонили в первую попавшуюся калитку.

Открыл всклокоченный мужик с топором.

— Вам чего? — грозно прохрипел мужик.

Серёга показал удостоверение.

— Если начёт этой дуры Галки, то она сама напросилась! — сообщил мужик.

— Я надеюсь, вы её не топором? — поинтересовался Миша.

— Каким топором! Вы чего! — Мужик испуганно отшвырнул топор в сторону и вытер руки о засаленные спортивные штаны. — Ну, удавил я у ней квочку, вот этими самыми, трудовыми. — Мужик показал огромные мозолистые ладони. — Так ведь я возмещу…

— Мы не из-за квочки, — успокоил душителя Серёга. — К вам можно зайти?

— А, да, да…

Губитель куриц отступил в глубь двора и впустил оперов.

— В дом пройдёмте, — пригласил гостеприимный хозяин, пытаясь наскоро прилизать лапой стоящие дыбом волосы.

— Да не надо в дом, — отмахнулся Серёга. — Вас как зовут?

— Василий Степанович, — представился помятый мужик.

— Василий Степанович, нам бы узнать у вас кой-чего. Так сказать, справочку. Скажите, есть тут у вас поблизости какой-нибудь подозрительный тип? Ну, бобыль…

— В смысле? — не понял мужик. — Я сам бобыль. Как жена с техником сбежала, зараза, так и коротаю век в одиночестве.

Опера переглянулись.

— А вы не ждёте никого? Например, из Климска.

— Ни из Климска, ни из Бобруйска. Кого мне ждать? Ни одна собака не зайдёт! Разве что вы…

Мужик грустно вздохнул.

— А ничего подозрительного в последние дни у вас рядом не случалось? — зашёл Серёга с другого бока.

— Как же не случалось? Вот какого-то типа из Безымянки выловили.

— Про это мы в курсе. А ещё? Шум, стрельба…

— Чё-то не припомню… — почесал трудяга затылок.

Дверь распахнулась, из дома высунулась пухлая бабёнка в линялом халате, накинутом поверх ночной сорочки в цветочках. Обута баба была в резиновые сапоги.

— Ну ты тупой, Васька! — по-пионерски звонко и весело сообщила она. — Как это не припомнишь? А у Лерки Копцевой вчера днём?

— Чё ты лезешь? — недовольно огрызнулся Василий Степанович. — Что у Лерки Копцевой? При чём тут Лерка Копцева? Откудова мы знаем, что там у Лерки. Кто тебя за язык дёргал… И никакой стрельбы у ней не было!

Серёга Степцов насторожился. В голове у него мелькнула мысль о «заочнице».

— Позвольте, гражданин…

— Суселков, — сообщил мужик.

— Вот именно. Вы же говорили, что прозябаете в гордом одиночестве…

— Это до дела не относится! — вмешалась бабёнка. — Это личное. Я, может, к нему убираться прихожу.

— Да мы не против, убирайтесь, — разрешил Серёга. — То есть не убирайтесь, а как раз выходите. Поясните нам про Лерку.

— А про неё пояснять нечего, — сказала бабёнка. — Она сейчас за товаром в Пятигорск уехала. На рынке она торгует на китайском. Ну, который сяо-ляо.

— И что же у неё в доме подозрительного было? — продолжал выпытывать Серёга.

— То и было, что перед как утопленника выудили, только раньше, часа в два дня, к Лерке в дом какая-то газовая машина пришла. Фургон, на боку написано «Горгаз».

— И что с того? — пожал опер костлявыми плечами. — У них что, нет в доме газа?

— Газ-то есть…

— Ну вот. Отремонтировать чего-нибудь.

— Странные нынче ремонты, — ехидно заметила подруга мужика с топором. — Задом во двор подогнали и что-то выносили. А потом уехали.

— Что выносили? — спросил Миша Арбузов.

— Знать не знаю, — развела руками баба в резиновых сапогах. — Я наискосок через дом живу, забор у них высокий. На чердак забралась, видала, как они мешок чёрный засовывали.

— А потом? — не унимался Миша.

— А потом ничего. Молчок. И Кирюха на двор не выходит.

— Кирюха — это кореш, что ли? — уточнил Серёга. — Любовник?

— Какой любовник! — возмутилась баба непонятливости оперов. — Брат у ней недавно освободился сами знаете откуда. Кириллом звать. Ну, и приехал. Дом у них от родителей на двоих остался. Мужик Леркин был дальнобойщик, в аварии погиб. На переезде застрял, его поездом шибануло. Детишек нету. А брат — хоть скотина, а всё ж таки родной.

Степцов и Арбузов переглянулись.

— Странно получается, — задумчиво протянул Миша. — Вы видели, как во двор машина заезжала. Как в неё чего-то грузили. Говорите, Кирилл этот из дому не выходит. Только что из зоны. Вдруг его ограбили и убили? А вы не проявили гражданской сознательности, в милицию не сообщили, гражданка…

— Я сорок с лишним лет гражданка! — вскинулась бабёнка, и груди её высоко подпрыгнули. — Братишка-то Леркин — бандит натуральный! Откуда я знаю, может, они какое ворованное добро грузили! Позвони вам, потом в свидетели пойдёшь. Его же дружки мне башку и открутят. Нет, пускай само выясняется. Вот приедет Лерка, глянет, украли — не украли. А если её брательнику башку проломили, большого греха нет. Одним зэком меньше.

— Добрая вы, однако, — покачал головой Миша.

— Какая есть, — буркнула баба.

— И где этот дом, где Копцевы живут? — спросил Серёга.

— А в следующем проулке, третий справа, у самого обрыва, — добрая женщина в линялом халате указала для верности рукой в направлении Леркиного дома. — Номер восемнадцать. Только там не Копцевы живут.

Опера вытаращили глаза.

— Как — не Копцевы? — растерялся Миша. — А кто?

— Она, конечно, Копцева, Лерка-то, — успокоила баба. — А Кирилл — как раз Сабельняк. Копцева — это Леркина мужнина фамилия…

— Тьфу ты! — сплюнули хором опера. И направились к таинственному дому.

— НУ ЧТО, ПУШКИ ПОД ВЫСЬ? — обречённо спросил Серёга Мишу, стоя слева от добротной железной калитки.

— Это как водится, — так же обречённо ответил Миша.

Оба вынули пистолеты и сняли с предохранителей.

— Ты патрон дослал? — опять спросил Серёга.

— Чё ты меня достаёшь? — рассердился Миша. — Нашёл время… Что я, мальчик?

— Слышишь, девочка, в прошлый раз из-за твоей предосторожности мне чуть в пузо всю обойму не засадили!

— Не начинай, — поморщился недовольно Арбузов. — Проехали…

— Хозяева! — громко позвал долговязый Серёга и толкнул дверь.

Калитка со скрипом распахнулась. Серёга быстро глянул во двор и мгновенно убрал голову.

— Чего там? — шёпотом спросил Арбузов.

— Вроде чисто.

— Иди первый, — потребовал Миша. — На случай, если вроде ошибся.

— Ну ты и зараза, — прошипел Степцов.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

в которой начинается сказка про братца Иванушку и сестрицу Алёнушку, а заодно даётся урок знакомства на лету

19 апреля, Москва, ночь и раннее утро

АРКАША С УЖАСОМ снова и снова разбирал условие задачи — и не понимал ни одной буквы. Трапеции, отрезки, хорды, биссектрисы плясали перед глазами и наезжали друг на друга. Так, АС, ВЕ — это на каком языке? Что-то где-то в квадрате каком-то, спряжение неправильных глаголов… Как Пифагор спрягал неправильные глаголы? «Майн брудэр ист айн тракторист ин унзэрэм колхоз»… Всё, всё, я попал! Сейчас будет звонок, а ничего не решено, не написано ни строчки! Зараза Валерка, ну помоги, что ты всё локтем тетрадку закрываешь? Да плевать, что другой вариант! Дай хоть твой содрать, скажу, что перепутал! Звонооок! Аркаша упал лицом в ладони и горько зарыдал…

Аркадий Игоревич подскочил на кровати и проснулся. Звонил, конечно же, мобильник. Нет, пора кончать с вечерним чаепитием. Нельзя засыпать с полным мочевым пузырём. Врачи говорят, кошмары снятся именно из-за этого. Но почему школа? В школе он был одним из первых учеников. Тем более по геометрии. Хотя при чём геометрия и майн брудэр ист айн тракторист?

Под одеялом жалобно заурчала супруга и перевернулась на другой бок. Драбкин взял мобильник.

— Павел Петрович? Ты что так рано… Да знаю, что приказал будить в любое время. Где? Уже подъезжаешь? Ну, если так серьёзно… Душ-то я принять успею. Жду.

Начальник службы безопасности «Русского мира» Аникушин примчался за город к Драбкину лично и прихватил на всякий случай троих своих парней — двоих бывших офицеров спецназа ГРУ и одного бывшего морпеха, сильно контуженного на голову. Очень хорош, когда надо бросаться пузом на вилы. Вилы гнутся.

Драбкин встретил эсбэшника в гостиной и проводил в кухню, где был уже готов чёрный кофе чудовищной крепости. Парни остались в гостиной.

Кофе Аникушин пить не стал, взамен попросил стакан апельсинового сока. Сок Аркадий Игоревич выжал лично из трёх огромных цитрусовых плодов. Это было проявлением особого благорасположения хозяина. Подобного внимания он не уделял почти никому. Верный страж составлял редкое исключение. Павел Петрович терпеливо ждал, пока генеральный директор холдинга выключит соковыжималку и поднесёт ему высокий бокал с густым оранжевым напитком.

— Спасибо, — сказал Аникушин и сделал большой глоток.

Аркадий Игоревич, в свою очередь, пригубил кофе из малюсенькой чашечки.

— Ну, докладывай, что тебя так встревожило, — обратился он к начальнику службы безопасности.

— Джонни, — коротко доложил Аникушин.

— Не ****и!

Павел Петрович вывалил очи наружу. Он никогда не слышал от шефа не то чтобы мата, но даже грубого ругательства. Драбкин держался как истинный английский лорд. «Хотя, конечно, если лорду дать по яйцам…» — пронеслось в голове у главы СБ.

— Виноват, Аркадий Игоревич, — поправился Аникушин. — Может, и не Джонни. Но компромат мы накопали только на него. Всю ночь работали. Ребята до сих продолжают.

— А где ж вы раньше были?! — взвился Драбкин. — Он у нас уже шесть лет!

— Мы его и раньше пробивали, — виновато сообщил Аникушин. — Но тогда вы ещё с Паком дел не вели. Да и Круглов не вызывал подозрений, чтобы его глубоко разрабатывать…

— Хватит оправдываться! — прервал Драбкин. — Что вы на него накопали?

— Ну, вы Елену Шпигаль, конечно, знаете… — начал начальник СБ.

— Да уж конечно! Любовь председателя Мао и его мозговой центр. Как она с этим выкидышем спит, не понимаю. Так что с ней? Она и нашего Джонни приголубила, что ли?

— Не совсем, — уточнил Аникушин. — Эта Елена — родная сестра Джонни.

Аркадий Игоревич остолбенел. Сюрприз его крепко подкосил. Он присел на край массивного письменного стола и случайно смахнул задом пепельницу.

— Погоди, погоди, — потряс он головой, чтобы мысли заняли свои привычные ячейки. — Это как ты себе представляешь? Она ведь, если я не ошибаюсь, Елена Викторовна…

— Владимировна, — поправил Аникушин.

— А он — Иван Сергеевич! У вас там мозги на месте?! Что вы плетёте?

— То-то и оно, Аркадий Игоревич, — хитро прищурился начальник СБ на манер Ильича, который видел на много лет вперёд. — В том-то весь и фокус. Валера Лапин докопался. Елена эта была два раза замужем. Первый муж — Опенченко не помню имени-отчества. Второй — Шпигаль, художник из богемы. Ну, ещё скандал был с выставкой «Вышли мы все из народа», он девок по залу насажал и навтыкал им в срамные места бутылок от «Кока-колы», подзорных труб, даже кактусов умудрился…

— Дальше давай, — нетерпеливо дёрнулся Драбкин. — Зачем мне эта гнусность?

— А девичья её фамилия Панченко, — завершил цепочку Аникушин.

— Приехали, — хмуро констатировал Аркадий Игоревич. — Елена Владимировна Панченко и Иван Сергеевич Круглов. Роднее некуда.

— Да потому что родные они — по матери! — объяснил Аникушин. — С разницей в пять лет. Ей сейчас тридцать шесть, ему — тридцать один. У него отец был Сергей Круглов, а у неё — Владимир Панченко!

У Драбкина пересохло в горле.

— Срочно звони своим архаровцам, — прохрипел он. — Где этот змей? Живо доставьте его ко мне. И чтобы волос с его головы не упал! Я лично скальп сниму…

А вдруг этот гад уже ушёл? — мелькнуло в голове Аркадия Игоревича. Кто-кто, а уж Джонни может. Он и в дырку от бублика пролезет.

Аникушин поглядел на шефа, сделал глоток из бокала и блаженно улыбнулся.

— От моих волков ни один колобок не уйдёт, — убеждённо заявил он.

Драбкин вздрогнул. Ему всегда становилось жутко, когда глава службы безопасности читал его мысли с лица. А случалось это нередко.

— Очень надеюсь, Павел Петрович, — сказал он тихо. — Только на вас и остаётся надеяться.

НОЧЬЮ ДЖОННИ НЕ СПАЛ. Всё шло наперекосяк. Сколько ещё можно будет тянуть время? Недолго, совсем недолго. Иван прекрасно понимал, что эсбэшники сейчас выворачивают всю подноготную корейца Миши Пака и его окружения. А уж как они это могут делать, Джонни знал. Сам не раз пользовался их базой данных. Когда копошились в прошлом Алёнушки, у него по спине пробегали мурашки. Хотя до недавних пор бояться было нечего: Мао и Аркаша Деловой работали в одной связке, и родственные связи с подругой председателя ему никто бы в укор не поставил. Хотя как сказать. Ведь ни Джонни, ни Алёнушка этих связей не афишировали. Спрашивается — почему? Они и сами на этот вопрос не ответили бы. Что-то удерживало…

Ваня Круглов и Лена Панченко рано выпорхнули из родного гнезда. Случилось это через несколько лет после того, как скоропостижно скончался Сергей Антонович Круглов — отец Ивана и отчим Лены. Сергей Антонович представлял собой законченный тип мастеровитого работяги: и столярничал, и слесарничал, и штукатурил, и красил, и плитку клал. Заказы сыпались со всех сторон, шабашил Круглов с бригадой на ремонтах квартир, не покладая рук. Пока было здоровье, семья ни в чём нужды не знала. Лена даже поступила на экономфак Самарского университета, хотя и с третьего раза: на коммерческое обучение не желала из принципа, а на бесплатном её упорно «валили».

Но всё закончилось в один миг. Отошёл Круглов-старший тихо: просто присел у стены, которую оклеивал обоями, положил рядом щётку и закрыл глаза. Говорят, Господь так прибирает к себе хороших людей — без мук и страданий.

Лена училась тогда на третьем курсе, а восемнадцатилетний Ваня, не попав в армию из-за астмы, начинал карьеру в игорном бизнесе: окончил школу крупье и в белой сорочке с бабочкой вертел «колесо фортуны» или ловко метал карты в «блэк-джек». Казино крупное, деньги на карман падали неплохие, учитывая «чай». Отец этого дела не одобрял, незадолго до смерти у него с сыном было несколько крупных ссор. Сергей Антонович хотел видеть Ваню таким же мастеровым человеком, как и он сам. Но у Вани душа к ремеслу не лежала.

— Папаня, ты на пальцы мои погляди, — говорил он отцу и вытягивал вперёд тонкие длинные персты. — Мамино наследство. В таких руках тяжелее карт ничего держать не рекомендуется. — И Ваня радостно смеялся.

Пальцы его и впрямь более подходили музыканту, шулеру или карманнику, нежели каменщику или столяру. Но к музыке у Джонни способностей не наблюдалось, а ремеслом «щипача» он заниматься опасался, памятуя афоризм Остапа Бендера о том, что на свете существует множество сравнительно честных способов отъёма денег у населения.

У Алёнушки к тому времени закрутилась любовь с подающим надежды спортсменом — гимнастом Владиславом Опенченко. Быстро сыграли свадьбу, хотя родители Владика к выбору сына отнеслись холодно: красивая, конечно, но ведь с лица воду не пить, а девица не их круга, плебс. Алёнушка чувствовала себя не в своей тарелке, но мирилась. Скоро Владик станет самостоятельным, к нему даже присматриваются на Западе; лишь бы только выпорхнул из-под родительского крыла, а там… Увы, «а там» ничего хорошего не ждало. Одной тяжёлой травмы оказалось достаточно, чтобы мечты Алёнушки развеялись в пыль. Дальше — история пошлая до отвращения: запои, мужские истерики, стенания о потерянном будущем… Исполнять одновременно роль няни и декабристки Лена не желала. Она просто хлопнула дверью.

Пришлось бросить учёбу и вернуться к матери, где вовсю «зажигал» молодцеватый брат. Он тем временем уже стал пит-боссом и оказался у руководства на особом счету — ловкий, шустрый, сообразительный, понимающий всё с полуслова. Джонни без проблем обеспечивал мать и сестрицу, однако с каждым днём ему хотелось всё больше. Он видел себя не по эту, а по ту сторону стола, швыряющим без счёта фишки и огребающим из кассы пачки зелёных купюр. Эти видения пылали у него в мозгу, не давая покоя. Но работникам казино игра была категорически запрещена в любых заведениях города. И Джонни это раздражало.

Алёнушка снова вышла замуж, надеясь восстановиться в университете и получить заветный диплом. Новый муж, утончённый художник-модернист Сёма Шпигаль, оказался милейшим скотом и патологическим распутником. Он вытворял в постели с женой такое, что через несколько дней Лену начало мутить. А ещё через неделю Сёма притащил на ночь глядя в свой обшарпанный пентхауз (попросту говоря, наскоро облагороженный просторный чердак) трёх ослепительных девиц из модельного агентства и с обезоруживающе нежной улыбкой сообщил, что сегодня Алёнушка познает всю глубину «науки страсти нежной». Разъярённая Лена Шпигаль попыталась снова хлопнуть дверью.

— Дурочка, она не понимает своего счастья, — сокрушённо вздохнул Сёма и сделал знак трио своих длинноногих ангелов…

Что было дальше, Лена помнила смутно. Она пыталась отбиваться, но девицы и муженёк крепко знали своё неприличное дело. Причём их познания были так глубоки, что Алёнушка почувствовала себя вывернутой наизнанку. После этой бурной ночи на её теле не осталось ни одного непорочного места, ни одной сокровенной точки. Но что хуже всего: время от времени она действительно испытывала безумное блаженство, и это было самым грязным её унижением. В конце концов она потеряла сознание и очнулась утром на свежезастеленном супружеском ложе, вымытая, душистая, пахнущая лавандой. Гнусные извращенки удосужились даже украсить пальцы Алёнушки изящным маникюром и педикюром. Да, это были настоящие мастерицы красоты.

В этот день Алёнушка напилась вдрызг в уютном уголке центрального городского рынка в компании милых, но вонючих бомжих. Ночевала она в милицейском обезъяннике вместе с новыми подругами. Больше никогда в жизни ей не было так хорошо… Ну, разве что тогда, когда она стояла рядом с председателем Мао и наблюдала, как вопит и корчится в огне утончённый художник-модернист Сёма Шпигаль.

Но это случилось много позже. Она уже сделала аборт после «залёта» той жуткой ночью, встретилась с Мишей Паком и постоянно помогала денежными переводами непутёвому братцу. В «игроцких» кругах он был известен как Джонни. Джонни уже давно выгнали из нескольких казино, он втянулся в игру и в горячке мотался по городам России, бешеными глазами следя за шариком рулетки и спуская всё, что успел выиграть или выманить у случайных знакомцев и попутчиков.

СКОРО РАССВЕТ. Надо что-то делать. Сейчас бы самое время закурить, но Джонни не курил — из-за астмы так и не пристрастился к этой заразе. А когда подлечился, уже и желания не было.

Он выглянул в окно из-за края шторы. В колодце двора — никого. Ещё недавно за столиком сидела парочка аникушинских «бойцов». Видно, отошли — ноги поразмять. Да и то: куда объект денется с тринадцатого этажа двадцатичетырёхэтажного дома? Не альпинист же. Ну что же, поглядим. Нужда заставит, и в горные стрелки запишешься.

Джонни вышел на лоджию, раскрыл створку стеклопакета и выглянул. Налево бесполезно, квартира в том же подъезде. Остаётся направо. Правая лоджия, к счастью, не застеклена. Но до неё ещё нужно добраться. Как? Сначала — на коробку сплита, выведенную на улицу. Затем ниже — на выступ, вполне удобный, чтобы стоять, держась за хоботок — от того же сплита. А дальше? До соседской лоджии не дотянуться. Забросить бы крюк какой-нибудь… Нет никаких крюков. Остаётся надеяться на чудо.

Он пошёл в кухню, достал несколько маленьких хрустальных рюмок и рассовал их по карманам брюк. Больше ничего в голову не приходило. Затем снова появился на лоджии, опасливо и аккуратно ступил на кронштейны, державшие сплит. Кронштейны затрещали. Джонни быстро перебрался на нижний цементный выступ прямо под лоджией соседей. Одной рукой он держался за резиновый хоботок, торчащий из стены, другая была свободна. Свободной рукой он вынул из кармана рюмку и швырнул её на соседскую лоджию, пытаясь попасть в окно. Рюмка, видимо, угодила в деревянную раму и даже не разбилась. Хотя шум вроде был.

Джонни подождал. Тишина. Холодный порывистый ветерок то и дело подталкивал парня с выступа. Правая рука, державшая хоботок, слабела и дрожала, как в эпилептическом припадке. Колени то и дело норовили подогнуться, а в промежности было странное чувство. Только теперь Джонни ясно понял, что значит выражение — «хрен согнулся в калачик». Даже не понял — ощутил.

Он вынул вторую рюмку и швырнул сильнее. На этот раз она попала точно в стекло. Раздался лёгкий звон, вскрик, топот. Кто-то босиком выскочил на лоджию, шаги явно женские.

— Что же это такое?! — достаточно громко, но не истерично прозвучал возмущённый девичий голос. Следом над Джонни возникла девичья же голова.

— Ой! — вскрикнула голова, неожиданно обнаружив висящего в воздухе постороннего мужчину. — Вы кто?! Вы что?!

— Не кричите, — умоляюще прошептал Джонни. — Я ваш сосед. Круглов моя фамилия.

Фамилия успокоила девицу неожиданно быстро. Хотя несколько странно представляться девушке по фамилии, болтаясь за её окном.

— А вы зачем там? — так же тихо спросила хозяйка лоджии.

— Может, вы мне какую-нибудь верёвку дадите? — жалобно попросил Джонни. — Или простыню…

— Да-да, конечно! — всполошилась девица и мгновенно исчезла. Джонни показалось, что прошла вечность, прежде чем она появилась снова. Он даже подумал, что незнакомка вызывает милицию.

На самом деле девица крепко связала вместе две простыни да к тому же сделала на них узлы для удобства. Один конец она закрепила вокруг своей тонкой талии, другой спустила Джонни. Руки Ивана мандражировали, он боялся глядеть на что-либо, кроме стены и простыни.

— Не бойтесь, я вас вытяну, — ободрила его смекалистая деваха.

Действительно, всё обошлось благополучно, хотя спасительница едва сама не вылетела с лоджии под тяжестью Иванова тела.

Несколько минут Джонни лежал на дощатом полу, пытаясь унять дрожь. Потом поднялся, передвигая ватные ноги, прошёл за девушкой в кухню.

— Ну, и что всё это значит? — строго вопросила незнакомка, заваривая кофе для нежданного ночного гостя.

— Это значит… — сказал Джонни и поперхнулся. — Это значит, что вы меня должны спасти.

— А что я, по-вашему, только что сделала?! — возмутилась девушка.

— Значит, вы должны спасти меня ещё раз…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЭНДШПИЛЬ ИМЕНИ ФЕЛИКСА МУНДЕЕВИЧА

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,

в которой опера Серёга и Миша пополняют свою коллекцию жмуриков, а также знакомятся с капитаном Врунгелем

21 апреля, Мокрый Паханск, вторая половина дня

СЕРЁГА СТЕПЦОВ ОСТОРОЖНО ВОШЁЛ во двор Лерки Копцевой, держа «Макарова» стволом вверх. Сделал несколько шагов по дорожке, посыпанной гравием. Никого. Следом зашуршал по гравию Миша.

Двор был аккуратный, с клумбами, на которых росли тюльпаны — жёлтые и красные. Приземистый одноэтажный кирпичный домик стоял шагах в двадцати прямо перед оперативниками, разглядывал судорожные индейские маневры двух приятелей и уныло размышлял: на кой ляд вас, болезные, сюда занесло? Слева, в глубине, раскинулся огород — как море в песне про несчастного кочегара. Перегадить всю музыку норовил разве что деревянный сортир, который притулился в левом дальнем углу огорода, как сторожевая будка.

Опера дошли до дома, поднялись на крыльцо. Степцов постучал. Тишина. Миша тронул дверь. Она поддалась и скрипнула ему навстречу. Рванув на себя хлипкую ручку об одном гвозде, Миша влетел в комнату, мгновенно присев и отпрыгнув в сторону:

— Всем на пол!

За ним заскочил Серёга — молча, но грозно.

В тихой комнатке никого не было. Посреди — овальный стол тёмной полировки с бледными проплешинами, словно больной пеллагрой. Два венских стула, видимо, помнивших ещё пухленький зад юного Моцарта. Прямо по курсу — старая оттоманка с пуфиками и жалким видом одалиски, потоптанной отрядом суровых мамелюков. Над оттоманкой — небольшой ковёр, новый, светлый, с яркими кляксами узоров. Он смотрелся в интерьере, как галстук от Армани под грязной телогрейкой бомжа. В углу — небольшой чёрный телевизор, такой пузатый, словно он заменял в интерьере самовар. На левой стене — картина с пухлой бабой, пожирающей виноград. Справа от беременного телевизора — репродукция девицы в экзотическом одеянии, держащей саблю востру и попирающей изящной ножкой отрубленную голову бородатого мужика. Голова не выглядела особо печальной; скорее, она заигрывала с девицей и предлагала: "Золотце, почеши мне пальчиком за ушком"…

Всё это опера внимательно срисовали взглядами.

— Иудифь с головою Олоферна, — кивнул на девицу с саблей Миша Арбузов.

— О, блин, искусствовед… Кто такая?

— Не знаю. У нас дома альбом был, «Государственный Эрмитаж». Я его в детстве наизусть знал. Там ещё святой Себастьян с кучей стрел в брюхе. Тоже личность мне не известная.

— Хозяева! — зычно позвал Серёга и кивнул Мише на дверь во вторую комнату. Дверь находилась слева от оттоманки и была прикрыта бамбуковой занавесью с видом пагоды. — Милиция к вам!

— Если к нам, то проходите, Сергей Андреевич, — раздался гостеприимный добродушный голос из смежной комнаты. — И вы, Михаил Кутузович. А то пока будете здешний Эрмитаж рассматривать, вам самому брюхо стрелами нашинкуют.

Опера вздрогнули от неожиданности.

— Вы кто?! — громыхнул Серёга Степцов и присел на шарнирных коленках.

— Конь в пальто, — ласково представился тот же весёлый молодцеватый голос. — Проходите, говорю.

— Конторщики это, — громко отгадал Миша Арбузов. — Феерическое сборище бездельников.

И они зашли.

Вторая комната оказалась побольше и посветлее. Правую стену занимал огромный шкаф с зеркалом посередине, слева расположилась двуспальная кровать с периной и окном в изголовье. Рядом с дверью, тоже слева, возвышалась древняя этажерка, заваленная женской косметикой и глянцевыми журналами.

На кровати возлежал парень лет двадцати пяти, коротко стриженный, в светлой рубашке цвета беж. Под мышкой у него торчала кобура, откуда выглядывала диковинная чёрная рукоятка неизвестного пистолета. Голова парнишки покоилась на большой пуховой подушке без наволочки.

Рядом со стриженым сидел солидный гражданин в тёмном костюме и светлом джемпере. Несмотря на седину, гражданин выглядел молодцевато. В зубах мужчина держал трубку и потягивал её. Хотя табаком в комнате не пахло.

Третий незнакомец прислонился к дальней стенке шкафа. Лицо меланхолическое, глаза оловянные. Другие приметы отсутствовали. Физиономия из тех, что совершенно не запоминаются. Встретишь во второй ли, в третий раз — нипочём не узнаешь. Оно, конечно, для оперативной работы вывеска что надо. А вот как при такой обезличке за девицами ухаживать? Назначил свидание, припёрся — барышня на тебя глядит, как баран на новые ворота: «Вася? Какой Вася? Гражданин, прекратите приставать, я жениха жду!».

— С бездельниками осторожнее, — тем же весёлым голосом приветствовал оперов парнишка с пистолетом.

— Вы весь райотдел по имени-отчеству знаете? — поинтересовался Степцов.

— Что значит — знают? — возмутился Арбузов. — Я что, по-твоему, Кутузович?

— Не всех, — уточнил мужик с трубкой. Миша мысленно окрестил его «капитаном». — Только тех, кто ведёт оперативное сопровождение по трупу на Безымянке.

— Понятно, — сказал Степцов. — Мы уже в курсе, у вас там пиковый интерес.

— Со вчерашнего дня здесь подъедаемся, — уныло вздохнул парень с кобурой. — Если так можно выразиться. — Он указал на табурет, где стоял стакан в мельхиоровом подстаканнике, рядом лежала наполовину выпотрошенная пачка печенья «Юбилейное». — А вы за своими трупами что-то не идёте.

Он взял одно печенье и печально захрумкал.

— Вообще-то мы только на один рассчитывали, — недовольно буркнул Миша. — А они, выходит, Кирюху с сестрёнкой завалили…

— Счетоводы, — с нескрываемым сарказмом произнёс солидный в джемпере, вынимая трубку изо рта. — Как раз Сабельняк и его сестра живы-здоровы. То есть Сабельняк жив, а сестра здорова.

— А кто же трупы? — не понял Серёга Степцов.

Мужчина кивнул на пол, где мелом были обрисованы два раскоряченных силуэта. В промежность одного из них неведомый шутник поставил пластиковую бутылку из-под «Аква минерале». Молодой куролесит, догадался Миша. Со скуки.

— Трупы залётные, — ответил Серёге минеральный шутник и присел на кровати.

— Откуда залетели? — попытался уточнить Арбузов.

— Из… — начал было парнишка и тут же осёкся.

— Из ниоткуда, — продолжил его мысль суровый мужчина. — Не знаем пока.

«Э, да ты не просто капитан, — подумал Миша. — Ты капитан Врунгель».

— Не знаете, значит, — сказал он вслух. — А Сабельняк где срок мотал?

— Вы что, сами не в курсе? — удивился парень. — Про сестру в курсе, а про срок… Освободился из климской колонии строгого режима номер девять.

— Уж не семнадцатого ли апреля сего года? — предположил Серёга Степцов.

— Что за спектакль? — буркнул костюм с трубкой. — Раз весь расклад на Сабельняка вам известен, какого вы дураками прикидываетесь?

— Нам вообще много чего известно, — хмыкнул Степцов. — Например, что покойный Николай Бушуев откинулся с зоны вместе с вашим Кирюхой.

— Бушуев? — спросил седой. — Это кто?

— Это труп с Безымянки.

— А почему у нас данных на него нет? — удивился парнишка. — Торчим здесь, как робинзоны. Хорошо хоть, вообще нас про убийство на мосту известили.

— Ага. И про наши с Мишей боевые биографии, — вклеил Степцов.

— Кстати, хотелось бы полюбопытствовать, как эти трупики миновали оперативную сводку. — Миша Арбузов ткнул пальцем в напольную живопись.

— Не попали они в вашу сводку потому, что у нас здесь засада, а не одесская юморина, — выдал справку мужчина с трубкой. — Нам очень не хотелось, чтобы сведения о трупах проникли в прокуратуру и МВД раньше времени. Потому что могла произойти утечка информации, и оборотни в погонах сорвали бы нам всю операцию.

— Вы на себя поглядите! — обиделся Миша. — Только что дельце вашей конторы отгремело, с крышеванием интим-услуг!

— К тому же операция ваша хвалёная всё равно сорвалась, — издевательски напомнил Серёга. — Убийцы вас расшифровали, под носом перехватили второго фигуранта и свернули ему шею. Пока вы тут чаи гоняли с бубликами…

Видно было, что конторщики смутились. Мрачная тень у шкафа попыталась слиться со стеной. Врунгель так затянулся, что чуть не проглотил трубку.

— А с чего вы взяли, что Бушуева грохнули те же, кто поработал в доме? — спросил парень с пистолетом.

— Хватит придуряться, — поморщился Вася. — Кто же ещё?

— Случайные бандиты.

— Ну, надейтесь. Надежда умирает последней. В речке Безымянке. Кстати, вы так и не сказали, что с Сабельняком.

— В реанимации Сабельняк, — сообщил весёлый парнишка. — Без сознания.

— А как вы его туда доставили? — полюбопытствовал Серёга Степцов. — В фургоне «Горгаза»?

Конторские совсем потерялись. Осведомлённость оперов переходила все границы.

— Зачем в «Горгазе»? — буркнул «Врунгель». — В «ниве», как белого человека.

«Проспала ”ниву” бабёнка, — подумал Миша. — Нет в людях былой бдительности».

— И кого теперь выпасаете? — спросил пытливый Серёга. — Гостей из Климска завалили, Бушуева, который к Кирюхе шёл, — тоже. Ловить больше нечего.

— Догадливый, — недовольно буркнул «Врунгель». — Как вычислил, что гости — из Климска?

— Не вычислил, а выкупил! — довольно расхохотался Степцов. — На всякий случай ляпнул. Два зэка только что из Климска, один к другому прискакал. Одному шею свернули, другого за малым не грохнули. Резонно предположить, что и след за ними из Климска тянется.

— Предположить можно что угодно, — вклинилась тень от шкафа. — Они по дороге могли накуролесить.

— По дороге они разбежались, — возразил Серёга. — А то бы сразу вдвоём сюда нагрянули. Хотя, конечно, вариантов полно. Но надо было и этот отработать. А вы купились!

Серёга снова рассмеялся. Он явно гордился своей смекалкой и тем, как ловко щёлкнул по носу заносчивых «феликсов».

— Так что всё-таки за гости? — повторил он вопрос.

— Гости как гости, — хмуро отрезал «Врунгель», недовольный тем, что его провели, словно мальчишку. — Мы с ними сами разберёмся.

— Да с ними уже без вас разобрались, — махнул рукой Серёга. — Предоставьте нам…

— Ничего мы вам не предоставим, — обрубил «Врунгель». — Занимайтесь своим убийством, мы займёмся своими.

— А вместе никак нельзя? — предложил Миша.

— Можно, — согласился седой. — Вы нам будете сливать информацию постоянно, а мы вам — с учётом необходимости. Пока необходимости рассказывать о климских гостях нет. А что у вас с убийцами Бушуева?

— Ничего, — честно соврал Серёга. — Но сюда они не вернутся, это точно. Так что сворачивайте посиделки.

— Сами разберёмся, — повторил свою коронную фразу «Врунгель». — Могут и другие гости пожаловать.

— Управдом пожалует, прописку требовать, — ехидно заметил Миша Арбузов. — Слух о вашем сельском сидении уже прошёл по всей Руси великой.

И он поведал, как пронырливая соседка навела их на Леркину хату. Конторские слушали, жалобно опустив уши.

— Снимать надо засаду, — согласилась личность без особых примет.

— Прикажут, снимем, — философски заметил «капитан Врунгель».

— Вопрос можно? — обратился к нему Серёга.

— Валяй. Ответа не гарантирую.

— Что вы такое курите, что запаха нет? Секретный табак?

— Выветрился запах, — уныло пояснил мужчина в светлом джемпере. — А был. Я вообще-то некурящий. В трубке — сыр душистый. От нервов.

Он продемонстрировал обгрызенный кончик чубука.

— У меня тоже вопрос. К тебе, — встрял Миша, обращаясь к пареньку на постели.

— Игра «Что, где, почём», — хмыкнул паренёк.

— Интересуюсь, что у тебя за пушка, — не обращая внимания на реплику, продолжил Арбузов. — Явно не «Макар».

— Это «Глок», — пояснил парень. — Слыхал?

— Я, я, натюрлих, — закивал Миша. — Ридна нэнька Остеррайх. Вы что же, у австрияков харчуетесь?

— Отвянь, Кутузов, — утомлённо отмахнулся парнишка.

К КОСТЕ КОСТАНОВУ ОПЕРА ВВАЛИЛИСЬ голодные и злые.

— С новым трупом, с новым счастьем! — издевательски поздравил следователя Серёга.

— Значит, труп всё-таки есть… — озадаченно протянул Костанов. Надо же, всё, как на шахматной доске у дяди Коли, подумал он.

— Труп всё-таки нет! — в тон ему ответил Степцов.

— То есть как нет? — рассердился Костя. — Чего тогда поздравляешь? Дом хоть нашли?

— Да уж не первый год служим! Дом Валерии Тихоновны Копцевой, тридцати одного года. Жила до последнего времени одна, муж погиб в автокатастрофе, детей не имеется. На днях к ней приехал брат, Сабельняк Кирилл Тихонович, семьдесят первого года рождения, трижды судим за угон автомобилей. Освободился из Климской колонии строгого режима семнадцатого апреля сего года!

— Ничего себе… — скинул брови Костанов. — Это что же выходит, откинулся вместе с покойным Коляном?

— Именно! — подтвердил Степцов.

— А что это за новый труп, которого нет?

— Трупа нет, — подтвердил Серёга и тут же уточнил: — Есть два трупа! И эти жмурики, которых мы у Сабельняка в доме обнаружили, но не увидели, — тоже из Климска!

— Как это — обнаружили и не увидели? — Следак понял, что тихо сходит с ума. — Дурдом «Ромашка»… Они что, невидимки, что ли?

— Нет, просто следы их остались, а самих их уже не было, — пояснил Степцов.

— Куда ж они делись?

— Их конторские уволокли в фургоне «Горгаза»! — отрапортовал Миша Арбузов.

— При чём тут «Горгаз»? — не понял Костя. — Трупы должны быть в оперативной сводке…

— А их там нет, — заявил Миша. — Представляешь: одна «контора» у другой жмуриков спиз… спионерила! Сюжет… И ничего же, гады, про убиенных не рассказали. Кого подозревают, какие версии и всё такое. Дело государственной важности, строго секретное, и нечего, мол, вам туда носы совать. Хоть бы знать, наши «грибки» там следы оставили или нет. Хотел я седому в нюх втереть…

— Как говорил один умный человек, не надо сдерживать порывов, которые идут от души, — заметил Костя. — Да… Ничего себе за хлебом сходили. Сколько «феликсов» в засаде?

— Трое, — отрапортовал Серёга. — Главный — седой в костюме и с трубкой.

— Чё ты гонишь? — насмешливо хмыкнул Миша. — Шеф у них — молодой парнишка. Причёска ёжиком, румяный, как колобок…

Серёга оторопел от такой наглости.

— Ты дятел, что ли?! — возмутился он. — У тебя что, глаза на жопе?!

— Это у тебя глаза на жопе! — вспыхнул Миша и постучал себя по лбу. — Думать иногда надо, и желательно башкой. Если бы пацан был подчинённым, кто бы ему позволил на кровати внагляк при начальстве валяться? Это раз. Второе: ты его «волыну» видел?

— Ну… — неопределённо буркнул Степцов.

— У нас ещё не дошли до того, чтобы местную «контору» «глоками» вооружать!

— Да чихал я на твои «глоки», — неуверенно отмахнулся Серёга. — Что такого в этом «глоке»? «Дура» как «дура»…

Миша задохнулся от возмущения, а затем выпалил лекцию о чудесном австрийском пистолете, которому нет равных на планете: система безопасности из трёх независимых автоматических предохранителей, корпус из лёгких высокопрочных полимеров, покрытие ствола и затвора, по твёрдости не уступающее алмазу. Диковинный сей пистолет замораживали в ледяную глыбу на два месяца, а когда извлекли, то произвели подряд сто выстрелов без единой осечки. Затем погружали в грязь, в ил, под воду, переезжали многотонным рефрижератором — и всё равно, падлюка, плевал пулями за милую душу!

— Да, — заметил Костя Костанов, — пушка знатная. Нашим дурням её не доверят. Казачок-то, видать, засланный.

— И г'варок у него м'сковск'й, эт’на третье, — довершил свои наблюдения Миша Арбузов, подражая столичной манере «аканья» и глотания гласных. — Не нравится мне такая байда. По пустякам из Москвы-матушки сюда весёлых пацанов не присылают. Ох, попали мы с вами в блудную… Я уж лучше переключусь на порядочных жуликов, а?

— Ты это брось, дезертир трудового фронта, — сурово пригрозил Мише Костанов. — Жуликов будешь искать параллельно с шаламандриками.

— Дай я запишу, — попросил следователя Серёга. — Слово больно мудрёное. Всё время сбиваюсь на «мандашвили».

— Да какая разница, как его называть, — отмахнулся Костя.

— Не скажи, — возразил опер. — «Грибок» — это «грибок», с ним всё понятно. Он лось необъятных размеров. А «шмурдячок» этот…

— Шаламандрик, — поправил Костя.

— Слушай, может, его как-то попроще обозвать? — заныл Степцов.

— Учи матчасть! — сурово потребовал Костанов. — Коней на переправе не меняют. Тем более шаламандриков.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

в которой сестрица Алёнушка спасает братца Иванушку

19 апреля, Москва, раннее утро

В ЦИРКЕ СЛУЧАЮТСЯ РАЗНЫЕ ЧУДЕСА. Например, накрывают аквариум с рыбками, сдёргивают платок — нет аквариума! Или девицу запихивают в большой ящик, ящик разваливается на части — нет девицы! А Додик Коперфильд, знаменитый еврей из Одессы, однажды спровадил в неизвестность целый паровоз. Всякое в цирке бывает.

Но Аркадий Игоревич Драбкин сейчас находился не в цирке, а в нормальной однокомнатной московской квартире. По всем раскладам, напротив должен биться мелкой дрожью подлый предатель Джонни — тот самый, с которого Аркаша Деловой жаждал собственноручно снять скальп. Но Джонни в квартире напрочь отсутствовал! И Драбкину хотелось снять скальп хотя бы с того факира, который провернул такой ловкий фокус.

— Как это понимать, Павел Петрович? — скорбным голосом Малюты Скуратова обратился Драбкин к начальнику службы безопасности «Русского мира». — Не ты ли мне говорил, что мимо твоих клоунов ни один колобок не проскользнёт?

— Не может этого быть, — убеждённо заявил Аникушин. — Не мог Джонни отсюда выбраться! Ну что он, сквозь канализацию просочился?!

— Он сквозь твоих людей просочился, — уточнил Драбкин. — Купил их — и просочился.

— Исключено, — отмёл подозрения Павел Петрович. — Двое в подъезде, двое во дворе и двое на улице прямо напротив арки. Почти никого из них Джонни не знает.

— У тебя всё исключено! — взорвался Аркадий Игоревич. — А мерзавца нет!

Кроме Драбкина и Аникушина, в комнате находились советник Аркаши Делового Гена Шустов, контуженный морпех — вечный телохранитель начальника СБ и реабилитированные Грач с Исаем, которые жаждали крови за свои унижения.

— Аркадий Игоревич, дайте я с ними поработаю! — умоляюще обратился к Драбкину громила Боря Грач и сжал кулаки. — Мы через пять минут всё будем знать!

— Через три, — хмуро уточнил Серёга Исай.

Аркаша Деловой недовольно зыркнул на кровожадную парочку.

— Я вам что, слово давал? — зло процедил он. — Вы уже своё накуролесили. Смотри ты — запели, как от заднего места отлегло… Пошли вон! Все, кроме Аникушина и Шустова! И зовите этих недоделанных караульщиков!

Разбирательство было недолгим, но пристрастным. Однако единственное, что удалось выяснить — то, что Джонни из подъезда не выходил, а «бойцы», которые дежурили во дворе, никуда не отлучались, за исключением одного раза, когда Витя Буев сбегал в ларёк за сигаретами, а его напарник Женя Топтыга отошёл «брызнуть» за детскую горку. Всего-то минут пять.

— За эти пять минут, твари вы безмозглые, можно полдома обнести! — рявкнул Шустов. — Да он по верёвке спустился во двор и спрятался в каком-нибудь подъезде…

— А верёвка где? — поинтересовался Аникушин. — Она бы осталась болтаться.

— Ну, тогда сверху кто-нибудь верёвку спустил, — выдвинул новую версию Шустов. — Джонни, допустим, позвонил в квартиру на пятнадцатом этаже, ему верёвку скинули, подняли его — и сейчас он там чай пьёт.

— Очень может быть, — согласился Драбкин. — А мог и просто на соседнюю лоджию перелезть. Давай-ка глянем.

Они вышли на лоджию и глянули.

— Соседняя не застеклена, — отметил Аникушин. — А вот, обратите внимание, держатели металлические у сплита погнуты. Один чуть из стены вместе с болтом не вывернут.

— Надо срочно навестить соседей, — приказал Аркадий Игоревич. — Ксивы-то у ваших ребят есть?

— Найдутся, — успокоил Аникушин шефа. — И ментовские, и гэбэшные.

— Обычной милиции достаточно. Шума не поднимать. Сначала у соседей уточните, кто там обитает, а потом войдёте под бытовым предлогом. Ну, трубы протекли, телеграмма срочная — короче, не мне вас учить.

— Мобильник звонит, — вдруг встрепенулся Шустов. — Слышите? Кажется, в кухне.

Он резво вскочил, выбежал и вернулся с телефоном, который действительно меланхолически наигрывал «Вальс цветов».

Драбкин нажал зелёную кнопочку и приставил «мобилу» к уху.

— Ваня, это я, — зазвучал в трубке тревожный женский голос. — Ты меня слушаешь?

— Да, — коротко бросил Драбкин и махнул рукой Аникушину: действуйте, действуйте, не ждите!

— Ваня, ты где?

— Дома, — глухо ответил Драбкин, стараясь, чтобы на том конце ничего не заподозрили.

— Как — дома? — взволновалась незнакомка. — Ваня, тебе надо уходить срочно! Пока не поздно…

Аркадий Игоревич с сожалением понял, что дальше продолжать игру нет смысла. Он не серый волк, ему кузнец голоса не перековал, так что под маму-козочку долго блеять не получится.

— Поздно, Елена Владимировна, — заговорил Драбкин собственным голосом. — Ваш милейший братец уже находится в наших руках. И с этим ничего не поделаешь.

— Аркадий Игоревич? — растерянно откликнулась трубка. Алёнушка с ужасом поняла, что и впрямь опоздала. — Что с Ваней?

— Ване сейчас больно, — сообщил Аркадий Игоревич. — Но пока он, увы, ничего нам не говорит. И чем дольше будет продолжаться игра в молчанку, тем меньше у него шансов остаться живым и относительно здоровым. Сейчас мы подумываем над тем, чтобы немного подточить ему зубы крупноячеистым напильником…

Надо выиграть время, нервно крутилось в голове у Аркаши Делового. Вытянуть из ситуации всё, что возможно. Ах, Джонни, сука Джонни, как ты не вовремя подгадал со скалолазанием!

— Что вам надо? — голос Алёнушки неожиданно сел и стал глухим.

— Плохо слышу вас, Елена Владимировна, — с тревогой сообщил Аркадий Игоревич. — Нас разлучают расстояния. Мне кажется, я вас теряю.

— Хватит паясничать, — всё так же глухо сказала Алёнушка. — Я повторяю: что вам надо?

— Нам нужны образцы известных вам химических соединений, — пояснил Драбкин. — Верните народное достояние. Брать чужое нехорошо.

— У нас нет образцов, — коротко сообщила Алёнушка.

— И врать нехорошо, — посетовал Драбкин. — Не жалеете вы своего братца.

— У нас действительно нет образцов, — повторила Алёнушка. — Сколько ни пытайте Ивана, он скажет вам то же. К сожалению, вмешалась третья сила, которой никто не ждал.

— Страны третьего мира? — догадался Аркадий Игоревич. — Движение неприсоединения? Дружба-фройндшафт? Хинди-руссо пхай-пхай? А, я понял! Русский с корейцем — братья навек! Или сёстры. Елена Владимировна, мне некогда выслушивать ваши анекдоты. Я сообщу позже, когда состоится траурная церемония прощания с останками вашего родственника. Если не сможете прибыть, полкило фарша в целлофановом пакете мы вам доставим по месту жительства. Адрес сообщать не надо, мы в курсе.

— Да прекратите! — пронзительно закричала трубка. — У нас нет образцов! Нет! Но их ещё можно вернуть! Если только вы с Ваней ничего не сделаете, я вам всё расскажу! Дайте с ним поговорить, я хочу знать, что он жив…

Радует уже то, что ты этого пока не знаешь, удовлетворённо подумал Драбкин. Значит, он до тебя ещё не добрался. Но мне-то что делать прикажешь? Ах, Джонни, Джонни, ты снова всё перегадил…

— Позвоните через час, Елена Владимировна, — предложил Аркадий Игоревич Алёнушке. — Мы как раз осматриваем квартиру вашего братца, а сам он находится в другом месте. В тёплом и сухом. Думаю, вы сможете с ним пообщаться. А пока подумайте.

— Я перезвоню, — тихо сказала Алёнушка.

Ты-то перезвонишь, подумал Драбкин. А мне-то что делать? Хорошо бы за час вернуть твоего Иванушку в душные объятия друзей. Но чудес, увы, не бывает. Возможно, и бывают, но не в нашем районе.

— Это как понимать, Аркадий? — спросил Драбкина Гена Шустов, как только тот отключил сотовый. — Неужто сестрица звонила?

— А ты что, не понял до сих пор? — сердито бросил Аркадий Игоревич. — Слушай, ты эту «трубу» у Джонни когда-нибудь видел? У него же обычно дорогая — чёрная «раскладушка» с наворотами.

— Видать, эту спецом для разговоров с сестрёнкой держал, — предположил Шустов. — И оформлена наверняка не на него. Звонки на его «Нокию» проверить можно, а этот телефончик чистый. Лучше скажи, как ты ей Джонни предоставишь.

— Может, Пашины гамадрилы его сейчас приволокут, — с робкой надеждой ответил Драбкин.

Однако гамадрилы Павла Петровича Аникушина никакого Джонни не приволокли. Зато приволокли вести совсем уж похоронные.

Квартира, в которую предположительно мог перебраться Джонни, находилась в соседнем подъезде, то есть в том, за которым сотрудники службы безопасности «Русского мира» особо не следили. Снимала квартиру одинокая двадцатилетняя студентка педагогического университета Алиса Адашева. Сосед Алисы, военный пенсионер и ранний птах Платон Дмитриевич, сообщил, что утром, часов около шести, он видел, как студентка вместе с неведомой ему подругой в спортивных костюмах выводили гулять Алисину собачку чау-чау. Собачка бежала на поводке, девушки — за нею, как привязанные. Подруга несла через плечо вместительную спортивную сумку с иностранной надписью. Возвращались ли девицы домой, пенсионеру было неведомо. Ко всему сказанному он сообщил «товарищам милиционерам», что всегда чувствовал за Алиской неладное. Девица видная, симпатичная, а шмыгает постоянно в драных штанах, с короткими рыжими патлами, в обществе парней Платон Дмитриевич её не видал, только с девками.

— Не иначе как лесбиянка, — сделал вывод пенсионер и сплюнул с отвращением. — И детей будет всяким пакостям в школе учить! Этих сучек надо сажать в тюрьмы и насиловать! Хочет — не хочет, а забрюхатит. А то что ж? Никакого приплода в стране!

«Милиционеры» обещали довести ценное предложение до руководства.

Утреннюю пробежку девушек, как оказалось, видели Женя и Витя, которые дежурили во дворе, а также бдительная пара «топтунов» напротив дворовой арки.

— А что, девки как девки, — недоуменно пожал плечами Женя Топтыга. — Одна рыженькая, стриженая под «мальчика», другая — брюнетка, сиськи у неё такие… Ядерные сиськи. Та, что под «мальчика», ещё нам кричала, спрашивала, сколько точно времени.

— И сколько было точно времени? — гробовым голосом спросил Драбкин.

— Без семнадцати минут шесть, — отчеканил Женя.

— Запомни и выучи наизусть, — приказал Драбкин. — Сегодня, 19 апреля ровно в пять часов сорок три минуты ты пополнил ряды конченых пидоров Москвы и Московской области!

ИТАК, ДЖОННИ УПОРХНУЛ ИЗ МЫШЕЛОВКИ, как вольный голубь мурой породы. Впрочем, мурые голуби как раз отличаются особой привязанностью к дому. Так что беглеца лучше бы сравнить с какими-нибудь немецкими штрассерами, бухарскими «барабанщиками», французскими «дутышами» или, скажем, бердянскими длинноклювыми турманами. Хотя с кем ни сравнивай, а след негодяя Джонни, студентки Алисы и собачки чау-чау растворился в утреннем московском тумане.

— Интересно, какого же козла мы предъявим сестрице Алёнушке? — обречённо повторял вслух один и тот же вопрос Аркадий Игоревич Драбкин.

— А мы его вживую должны предъявить? — уточнил Аникушин.

— У тебя что, его труп имеется? — подозрительно покосился Драбкин на начальника службы безопасности.

— Я не в том смысле, — торопливо поправился тот. — Просто если ей Джонни только послушать надо, есть один вариант…

— Магнитофонная запись его пьяных завываний под караоке? — саркастически хмыкнул Аркадий Игоревич.

— Зачем магнитофон? — обиделся Аникушин. — Кое-что получше магнитофона.

— А именно? — уточнил Шустов.

— А именно — Дима Шапокляк.

Шустов и Драбкин мгновенно развернулись к Аникушину и вытянули шеи.

— Дима Шапокляк? — эхом повторил Геннадий Александрович. — Это кто?

— Это который на новый год актёров изображал, — напомнил начальник службы безопасности «Русского мира». — Он в этом деле покруче Максима Галкина!

— А получится? — засомневался Драбкин. — Я что-то не слышал, чтобы он Джонни показывал…

— А я слышал, — успокоил шефа Аникушин. — Один в один.

— Интересные у вас развлечения, — насторожился Драбкин. — Кого он вам ещё представлял? Может, Шустова? Или меня?

Павел Петрович смутился. Аркаша Деловой угадал на все сто. Дима Шапокляк действительно пародировал несколько раз Драбкина и всю его тимуровскую команду. Не, а что такого?

— Таак, — протянул Аркадий Игоревич. — Понятно. Ну ладно, нет худа без добра. С вашими посиделками мы ещё разберёмся, а сейчас срочно давайте сюда этого Шапокляка! Времени в обрез…

Диму успели доставить почти вовремя. Аркадий Игоревич заговаривал зубы Алёнушке всего-то минуты четыре.

— Ну, вот и ваш братец, дражайшая Елена Владимировна, — радостно сообщил Драбкин, узрев в проёме двери юркого, как ужак, Шапокляка. — В целости, так сказать, и сохранности. Только он пока говорит с трудом — по причине некоторой физической дефективности. А что вы хотите? Знаете, некоторым непривычно, когда им пальцы в тисках зажимают. Но не будем касаться подробностей, не предназначенных для женских ушей.

— Дайте мне его! — потребовала Алёнушка.

— Вы помните о нашем джентльменском уговоре?

— Да помню я! — нетерпеливо огрызнулась сестрица. — Я хочу его слышать!

— «Я хочу слышать этого человека»! — иронически процитировал Драбкин классика. — Тут улавливаются трагические есенинские нотки. Не правда ли, Елена Владимировна?

Сам того не понимая, Драбкин неожиданно попал в цель. «Значит, Ваня начал ломаться, — подумала Алёнушка. — Эта сволочь мне прямо намекает на Есенина, которого застрелили его отморозки».

— Дайте мне Ивана, — в третий раз повторила она.

Драбкин сунул мобилу Шапокляку и пригрозил ему кулаком.

— Ленчик… — тусклым голосом Джонни выдохнул Дима.

«Ленчик» — так называл сестру Иван Круглов. Дима узнал об этом случайно. Как-то он готовил в кухне офиса яичницу, а Джонни болтал по телефону в соседней комнате. Разговор шёл о здоровье Джонниной мамы, и по тону Шапокляк догадался, что на том конце трубку держит сестра, которую братец как раз и называл «Ленчик». Вообще-то Джонни не скрывал, что у него есть какая-то сестра, которая болтается невесть где. Правда, о том, что она прибилась к председателю Мао, Джонни упомянуть забыл. Теперь случайный разговор пригодился.

— Ваня, что они с тобой сделали? — встревожено спросила Алёнушка.

— Ленчик… всё нормально… ничего им не говори…

Драбкин вытаращил глаза и злобно затряс перед носом Шапокляка уже двумя кулаками.

— Ваня, всё будет хорошо, — сказала Алёнушка Шапокляку, и голос её едва заметно дрогнул. — Всё будет хорошо. Пускай оно горит синим пламенем. Зря мы в эту историю ввязались.

— Ленчик… — прохрипел Шапокляк. — Я им ничего не сказал…

— Я им скажу, — решительно отрезала Алёнушка. — Давай сюда Делового.

— Я на проводе, — мгновенно перехватил трубку Аркадий Игоревич, боясь, что в актёрском вдохновении Шапокляк ляпнет какую-нибудь несусветную дурь.

— Лучше бы вы на нём болтались, — сорвалось с языка Алёнушки, и она тут же прикусила губу.

— Зря вы так, Елена Владимировна, — с обидою посетовал Аркадий Игоревич. — Вы же сами называете меня деловым. Вот и решим вопрос по-деловому.

— Мне нужны гарантии того, что моего брата вы больше не тронете, — потребовала Алёнушка. — Не смейте к нему больше прикасаться!

И рад бы прикоснуться, подумал Аркадий Игоревич. Ах, как бы я к нему сейчас прикоснулся! Припечатал бы от всей души. Да руки коротки.

— Не надо ставить нам ультиматумов, Елена Владимировна, — произнёс он вслух. — Помнится, вы обещали сведения об образцах.

— Мне нужны гарантии безопасности моего брата! — повторила Алёнушка.

— Гарантии — моё честное слово, — пообещал Драбкин. — Большего предоставить не могу. А моё честное слово вы знаете. Я не ваш косоглазый хунвейбин, который норовит ткнуть ножом в спину своих благодетелей. Предпочитаю решать дела бескровно. Насколько это возможно. Если получу то, что мне принадлежит, братец благополучно вернётся в ваши объятия. Хотя и следовало бы ему что-нибудь отрезать на память. Японцы предпочитают мизинчик. Мне бы вполне подошло ухо. Ухо-то разрешите, в знак полного примирения?

— Прекратите, — устало прервала Алёнушка. — Приходится надеяться на вашу порядочность. Что мне остаётся?

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ,

которая повествует о повелителе тьмы из районной прокуратуры, о великой грибной битве и о пользе яиц

22 апреля, Мокрый Паханск, первая половина дня

ЧЕЛОВЕКУ, ВХОДЯЩЕМУ В КАБИНЕТ Кости Костанова, сразу бросался в глаза огромный яркий плакат на стене как раз напротив двери — за спиной следователя, оседлавшего край письменного стола. Это была реклама голливудского фильма-ужастика «Константин: повелитель тьмы», каковое название и сияло с афиши огромными буквами. На кроваво-красном фоне, осенённый чёрными демонскими крыльями, как нимбом, шагал стильный инфернальный красавчик Киану Ривз в белоснежной сорочке с развевающимся галстуком на шее. Левой рукой красавчик сжимал позолоченный автомат в форме распятия. Ривз отдалённо смахивал на Костанова; ради достижения большего эффекта Костя даже стал носить светлую рубашку и галстук-селёдку, который прежде смертельно ненавидел и называл «удавкой».

Начальство одно время билось с Костей, требуя немедленно и бесповоротно убрать плакат со стены. Добро бы висело что-нибудь приличное. Скажем, у некоторых следователей стену украшает мудрое изречение: «Адвоката надо брать ежовыми рукавицами, ставить в осадное положение, ибо эта интеллигентская сволочь часто паскудничает… В.И.Ленин, том 19, стр. 150». Вот совсем другое дело. И глаз радует, и отражает объективную реальность. Не то что всякие идеологические диверсии.

— Я не позволю эту порнографию! — грозно рокотал районный прокурор Смирнов, срывая голос и переходя на визг. — Костанов, прекратите пропагандировать чуждые ценности! Я хочу видеть вашу «фабрику грёз» на нашей помойке!

-Это не чуждые ценности, Виталий Андреевич, — возражал Костя. — Это, можно сказать, наш коллега, скромный труженик правопорядка. Он сметает огнём и мечом всякую нечисть, которая пытается проникнуть в здоровое гражданское общество.

— Заканчивайте демагогию! — верещал прокурор, судорожно нащупывая в своём голосе трубные ноты. — Какой он нам коллега, этот америкашка? Увидели своё имя на афише — и тянете всякую дрянь! А если завтра выйдет фильм про педераста по фамилии Костанов?

— Они и над Смирновым могут гнусно надругаться, — развил фантазии начальника следователь. — У киношников нет ничего святого, Виталий Андреевич.

— Это у вас нет ничего святого! — зарычал прокурор, и лик его медленно налился кровью. — Вы хоть знаете, про что картина?

— Обидеть хотите? — отвечал Костя и вкратце пересказал сюжет: — Тип, что на плакате, давит всяких чертей и бесенят, очищая землю от преступных потусторонних посягательств.

— Мистика и шаманство, — брезгливо констатировал Смирнов. — Такими сомнительными параллелями вы дискредитируете светлый образ прокурорского работника.

— Не скажите, — возразил светлый прокурорский работник Костя. — Сейчас, когда в обществе возрождается религиозная мораль, мы должны учитывать тонкие моменты. На каждом преступнике лежит, знаете ли, печать дьявола. И опытный следователь должен её распознать. А такие фильмы, — Костя широким жестом указал на красавца с распятием, — являются хорошим учебным пособием.

— Ну, ну, — с сомнением цедил Смирнов. — Интересно с этим пособием ознакомиться.

— Я вам принесу, Виталий Андреевич, — с готовностью предложил Костанов. — Сами убедитесь, фильм идейный и выдержанный в русле.

— В каком ещё русле? — подозрительно спросил прокурор.

— В нужном русле, — заверил Костя.

Видимо, фильм про бойца невидимого фронта Константина действительно произвёл на Виталия Андреевича впечатление. Во всяком случае, видеокассету Смирнов так и не вернул. А наезды всё равно продолжил. Пока Косте в производство не попало дело о сатанистах, которые убили мальчика на еврейском кладбище и разрисовали могилы каббалистическими знаками.

По подозрению взяли троих несовершеннолетних уродов от четырнадцати до шестнадцати лет. Соседи давно жаловались на их выходки в дьявольском духе, постепенно приобретавшие агрессивный характер. Когда младшего задержанного ввели в кабинет следователя вместе с адвокатом и мамашей (без родителей вести допросы не положено), парнишка, перешагнув порог и уткнувшись глазами в плакат, застыл, как парализованный. В глазах его читался ужас.

— Проходите, плиз, — сурово предложил следователь с едва уловимым английским акцентом, поднялся навстречу и поправил узел чёрного галстука под расстёгнутой верхней пуговицей дорогой белой сорочки. — Май нэйм из Кон-стан-тин. Я в таких делах бааалшой спейшиалист.

Константин впился в мальчонку мрачным взором и для верности цыкнул зубом. Из мальчонки жидко потекло…

С тех пор районный прокурор недовольства афишей не высказывал и даже однажды вступился за своего подчинённого перед проверяющим из городской прокуратуры.

РОВНО В ОДИННАДЦАТЬ ЧАСОВ УТРА к Костанову чеканной походкой уездного землемера вошёл опер Серёга Степцов.

— Ну что, портрет государя-императора ещё не загадили мухи? — с порога поинтересовался опер, тыкая пальцем в кровавую афишу.

— Есть новости по нашему покойнику? — догадался Костя.

— Есть новости по нашим шмундехвостикам, — уточнил Серёга. — Или как ты их там матюкаешь на осетинском наречии?

— По шаламандрику? — уточнил Костя и оторвал зад от стола. — Вы что, их нашли?

— А то, — довольно рапортовал Серёга. — Только что. Я Мишку на стрём отправил с Петровичем, а сам прямиком к тебе, не стал даже звонить, трубку насиловать.

— Гривенник сэкономил? — съязвил Костя. — Знаю я тебя, твоя мобила всегда только на приём работает.

— У меня жёны, между прочим, Оселедцевым особняки не отделывают, — в том же ключе ответил Серёга. — Мы живём на скромную капитанскую зарплату.

Среди Костиного окружения усиленно циркулировали слухи, будто Лариса занималась дизайном интерьера у губернатора Оселедцева, обжившего исторический двухэтажный особняк в центре Мокрого Паханска. Враки, конечно, но зачем опровергать приятные заблуждения?

— У тебя вообще жён нет и не было, — разоблачил Степцова Костя. — И не будет, — добавил он тут же.

— И не надо, — подытожил Серёга. — Жён кормить нужно. Они, заразы, прожорливые.

— А ещё их надо одевать, — добавил Костя. — К тому же у них есть неприятная привычка плодиться. Ладно, что там с Мишей и кто такой Петрович, с которым ты его оставил?

Оказалось, Петрович — это «негласный элемент», как его называли Миша и Серёга. Попросту говоря, агент-стукач.

Биография Петровича носила бурный криминальный оттенок. Первую часть своей пятидесятилетней жизни он пробавлялся мелким воровством и не раз «чалился», как говорится, «по ту сторону шлюза», в местах не столь отдалённых — то за украденную у селян курицу, то просто за тунеядство. В конце восьмидесятых пристроился в бригаду лохотронщиков, где изображал из себя азартного игрока. Когда лотерейщиков погнали с вокзалов, перешёл на мульку со "шмелём", как называют в приличном уркаганском обще стве кошелёк. Комбинация примитивная: под ноги мужику подбрасывают кошель, тот его «находит», затем налетают «хозяева», обвиняют «счастливца» в том, что из «гаманца» исчезла приличная сумма денег… В конце концов и здесь чуть не подзасёкся. Тогда переквалифицировался в работника торговли: стал впаривать прохожим швейцарские золотые часы из чистого цыганского самоварного золота. Сначала шло бойко, затем на эту штуку перестали «покупаться» даже лоховатые селяне. Пришлось идти в дворники. Взял территорию медицинского университета да ещё «подшаманивал» в университетском общежитии. Выделили Петровичу полуподвальную «бендешку», где он благоденствовал и возносил молитвы Господу за неземное счастье.

— У них в общаге кто только не обитает, — сообщил Костанову Серёга. — Комендант, понятно, гнусный мздоимец, но мы его не трогаем.

— Это почему же? — полюбопытствовал Костя.

— Он привечает много приезжего криминального элемента, — пояснил опер.

— Так за это сажать надо! — возмутился следователь.

— За это сажать не надо, — возразил опер и ухмыльнулся подобно оперному Мефистофелю. — Ты мозгами подумай, что лучше: когда уроды всех мастей растыканы по всему городу невесть где или когда они находятся в одном месте под нашим отеческим крылом? Ну, кто слишком наглеет, на студентов наезжает, тем ласты крутим и быстро закрываем. А остальных помаленьку ведём и берём уже на серьёзных делах. Удобно.

— Интеллектуальная «малина», — дал определение этому безобразию Костанов.

— Вроде того, — согласился Степцов. — У нас их, между прочим, несколько. И везде — свои человечки. В медицинской общаге как раз — Петрович. Он и вывел нас на твоего шмундявика и бледную поганку.

— Рассказывай, — навострил Костя уши топориком.

— Прикатили они в город двадцатого числа, да не одни, а с типом кавказской национальности…

— Нет такой национальности, — обиделся Костя. — Ты ещё скажи — косоглазой национальности.

— А что? — удивился оперативник. — И такой тоже нет?

Костя махнул рукой, предлагая продолжить увлекательное повествование.

— Так вот, — продолжил Серёга, — кавказца зовут Казбек. У него здесь приятели на медиков учатся. Вот, бля, до чего дошло! Они же, суки, ни хрена не знают, а зачёты покупают за лавэ! Я если какую-нибудь кавказскую рожу в поликлинике увижу, ни за что не пойду к ней лечиться. Это же самоубийство…

— Короче, — нетерпеливо перебил Костя, — что дальше?

В этот момент у Серёги в кармане затрясся мобильник. У Степцова он всегда стоял на вибрации, на случай, если зазвонит, когда опер будет в засаде или на совещании у начальства. Но «труба» Серёге попалась бешеная: вибрировала с такой силой, что внутренний карман пиджака трясло, словно из узкой степцовской груди пыталась выскочить широкая степцовская душа.

— Алё, Миша, что там у тебя? — спросил «трубу» Серёга. — Кто? Мундик этот? Ага, который в модельных корочках. Что значит — какие действия? На хвост ему падай и веди! Петровича оставь, пусть продолжает наблюдение. Не с собой же этого старого пердя тащить! Мы сейчас подскочим. Дёргай, дёргай, не упусти. До связи.

— Куда дёргать? — настороженно спросил Костя. — Кому на хвост падать?

— Шмундик-пундик твой только что вышел из общаги, — отрапортовал опер. — Арбузов его поводит, как мурку, а потом нам всё доложит. А амбал пока на месте. Абреков нет, они то ли на занятиях, то ли на ****ках. Брать лося надо. Пока рога не сбросил и не дёрнул на далёкий север.

— Я с тобой, — вскочил Костя.

— Не царское это дело — заборы красить, — нахмурился Степцов. — Твоя забота — морщить лоб методом дедукции.

— При таких операх, как вы с Арбузовым, дедукция бессильна, — парировал Костя. — Позвоню по дружбе УБОПовцам, пусть хоть пару человек выделят, а то этот сорок седьмой размер меня на подвиги не вдохновляет.

ПЕТРОВИЧ ЖДАЛ ОПЕРГРУППУ, сидя на скамеечке напротив медицинского общежития и радостно щурясь. Ликом он напоминал старца Оптиной пустыни, который вылез на свет Божий из кельи и с непривычки одурел от свежего воздуха. Самого Петровича тоже повело, но не от весеннего дурмана, а от обыкновенного джин-тоника, коим он запивал отправляемые в редкозубый рот сухарики-кириешки.

— Ну что, старый пень, высмотрел объект? — ласково обратился к Петровичу Степцов.

Помимо Кости Костанова, в группу захвата вошли двое оперативников из управления по борьбе с организованной преступностью. Один — молодой стажёр Яша, славный тем, что, демонстрируя силу своего удара, пробил фанерную стенку между кабинетами и не смог вытащить из отверстия застрявшую руку. За это Яша получил прозвище «Яростный кулак». Но затем, когда во время празднования Дня милиции на даче заместителя начальника УБОП Яша нажрался и облевал заместителевы грядки, гордое прозвище само собой трансформировалось в издевательскую кличку «кулак-вредитель».

Замыкал список приглашённых на захват «грибка» знаменитый Жора Железные Яйца — убоповец, о котором в уголовном мире ходила байка, будто он может зубами поймать летящую пулю. Жора всегда носил с собой два стальных шара, вывороченных из громадного подшипника, и гонял их по ладони, словно мастер восточных единоборств. Шары на Жориной ладони и впрямь выделывали чудесные штуки, катаясь сами по себе. Когда то же самое пытались повторить Жорины сослуживцы, шары вываливались у них из рук и с грохотом падали на пол или на ступни волшебников-недоучек.

— Жора, зачем ты носишь такую тяжесть? — спрашивали убоповца товарищи. — Вон в магазинах продаются такие же китайские шары с драконами, так они и легче, и музыку играют!

— Я не Паганини, — отвечал опер. — Если мне понадобится музыка, буду таскать с собой рояль.

Петрович оглядел прибывшее подкрепление с головы до пят.

— Хлипковаты, — определил он.

— А в лоб не хочешь? — коротко предложил Жора.

— Вот мы поглядим, какой ты крутыш, когда пойдёшь огУдину эту вязать, — хмыкнул жуликоватый уборщик.

— Кого? — не понял Жора.

— Того, за кем вы пришли, — презрительно бросил Петрович. — По русскому языку учись понимать.

Словечко «огудина» Петрович привёз с дальней сибирской «командировки», где отмотал без малого пять годков. На лесном лагпункте различали несколько разновидностей местных Гаргантюа. Вверху располагались «амбалы»: здоровые зэки, способные постоять за себя и представляющие угрозу для других. Далее следовали оба/полы: тоже лагерники внушительной комплекции, но слабые духом, неспособные как следует распорядиться своей силой («обапол» на старославянском языке значит «возле, около»). Наконец, на низшей ступени стояли «огудины» — на вид здоровые, но на деле рыхлые увальни («огудина» значит ботва, сорная трава).

Оперативники приготовились ломиться в общагу, однако в это время оттуда выскочил верзила в спортивном костюме цвета луговой травы и в белых кроссовках. Верзила потянулся, и слышно было, как хрустнули его кости. Затем несколько раз подпрыгнул на месте и пружинистыми скачками спустился по ступенькам.

— Петрович, это, случаем, не твоя огудина? — спросил дворника Степцов и кивнул на спортсмена.

— Кажись, он, — прищурив глаз, нетрезво прошипел Петрович.

— Так он или не он? — переспросил Серёга.

— Да он, — махнул рукой Петрович и приложился к банке с джин-тоником. — Берите, пока тёпленький. Только без меня.

— Кому ты, на хрен, сдался, — грубо отрезал Жора Железные Яйца. — За мной!

— Щщас, — язвительно встрял Серёга Степцов. — Смотри какой трижды чапаевец! Не за тобой, а за мной!

— Ну, за тобой, — миролюбиво согласился Жора.

Парня вели недолго. Сперва он чуть было не оторвался от преследователей: отважной четвёрке перерезала дорогу шеренга бравых пенсионеров, которые бодро шаркали под завывание «Интернационала».

— Это что за ебля с пляской? — удивился Жора.

— Отмечают день варенья Ильича, — пояснил Костя Костоев.

— Какого, на хрен, Ильича?! — возмутились Железные Яйца и грозно звякнули. — Мы объект упустим!

— У нас один Ильич, — сказал Костя и ткнул в транспарант с изображением лысого человечка, который издевательски щурился на опергруппу и выставлял бородку клинышком.

— Ни фига подобного, — встрял Серёга Степцов. — У нас как раз два Ильича. Один — Володя Ильич, другой Лёня Ильич. Ещё лозунг был: «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича».

— Это не про нас, — заметил Яша-практикант и нервно забил копытом. — Меня сейчас точно инфаркт хватит. Давайте прорвём шеренгу к бениной маме!

— Накостыляют, — предупредил Степцов. — Старая, блин, гвардия. Зимний брали. Или Смольный. Хорошо, что назад у них отобрали, а то, говорят, они там засрали все вазы.

Пропустив жидкую демонстрацию, группа кинулась в погоню. «Грибок» тем временем пересёк наискосок парк, затем неожиданно нырнул в воротца детского садика и скрылся за верандой.

— Двое справа, двое слева! — нервно прошипел Степцов и бросился вслед за спортивным великаном. Жора с Костей кинулись на перехват в правую сторону.

Завернув за веранду, Серёга ничего не успел сообразить. Что-то брызнуло, в голове всё перекувыркнулось, а потом он на несколько секунд отключился. Яшу-практиканта вознесли ввысь крепкие заботливые руки и шмякнули от всей души о стенку веранды. Тут же бык в зелёном спортивном костюме, развернувшись, с рёвом помчался на выскочивших с другой стороны Костю Костанова и убоповца Жору. Следователь оказался на пути быка первым. Костя сам не понимал, как получилось (позже он утверждал, что сработал инстинкт далёких горских предков), но он внезапно нырнул под чудовищный кулак гориллообразного существа. «Маховик» ураганом пронёсся над Костиной головой, слегка вздыбив костановские волосы. Одновременно Костя нанёс апперкот на встречном движении в сплетение бешеного незнакомца. С тем же успехом можно было попытаться остановить ударом кулака летящий под горку бронетранспортёр. Спортивный «грибок» продолжил движение по инерции, отшвырнув следователя, как тряпичного Арлекина. Перед ним оставался лишь Жора.

Жора наблюдал за происходящим спокойно и равнодушно. Он даже не двинулся с места. Лишь когда между ним и озверевшим быком оставалось шага три, Жора мгновенно выбросил вперёд правую руку. Что-то мелькнуло, хряснуло, детина охнул и плашмя грохнулся оземь. Убоповец неторопливо подошёл к нему, оседлал, заломил врагу руки за спину и защёлкнул на запястьях наручники.

— Помоги, — бросил он Косте, пытаясь оттащить драчуна к стене веранды.

Костя помог. Следом подтянулись опер Степцов с мрачным фингалом под глазом и Яша-практикант с широкой ссадиной на лбу и ободранным кончиком носа.

— Видуха у вас… — покачал головой Жора, поудобнее устраивая недвижное тело спортсмена у стенки. — Яша, ты что, шнобелем его хотел забодать?

Яша печально шмыгнул и осторожно потрогал указательным пальцем кончик раненого носа.

-Как я теперь с этим ходить буду? — горько вздохнул он. — Он хоть очки может надеть, — показал практикант в сторону опера Степцова.

— Позавидовал плешивый лысому, — огрызнулся Серёга.

— Слушай, а что ты такое с ним сделал? — удивлённо спросил Жору Костанов. — Это что, энергетический удар? Тайные знания тибетских лам? Я где-то слышал, но не верил… Прямо Зевс-громовержец: простёр вперёд руку и поразил богохульника!

Богохульник издал неясное мычание и дёрнулся.

— В себя приходит, — констатировал Жора. — А насчёт неверия в тибетских лам ты, Константин, в корне неправ. Верить надо. И воздастся каждому по вере его.

— Но как же ты такого лося сшиб, если даже пальцем его не коснулся? — продолжал выпытывать Костя страшную тайну убоповца.

— Не для того нам пальцы дадены, чтобы ими в живого человека тыкать, — заявил Жора. — Для этого есть другие предметы. — Он раскрыл ладонь и показал тяжёлый стальной шар. — Посмотрел бы я на тебя, если бы тебе этой штуковиной в лоб засветили.

Между тем детина очнулся. На его лбу вздулась чудовищная шишка, которая медленно темнела, приобретая нежно-лиловый оттенок.

— Вы кто? — удивлённо вопросил детина, оглядывая склонившихся над ним странных личностей.

— Память отшибло, — посочувствовал Серёга Степцов. — У меня такое было. Однажды, когда мы одного маньяка брали в роще, он мне по затылку дрыном заехал…

— Да погоди ты с фронтовыми воспоминаниями, — поморщился Костя Костанов. — Мы вот ему сейчас кое-что напомним.

— Кто вы? — недоуменно повторил детина.

— Мы смерть твоя, — ласково пояснил Жора Железные Яйца. — Готовься к исповеди. Если правильно ответишь на все вопросы, будет не больно.

Верзила побледнел.

— Не пугай его, — недовольно потребовал Костя. — Он и так малость дурканутый. Как тебя звать? — обратился он к перепуганному здоровяку.

— Ннне помню… — жалобно простонал тот.

— А ты вспомни, — посоветовал Костя. — Общагу помнишь? Ты там живёшь.

— Я там живу, — покорно подтвердил детинушка.

— Уже хорошо, — ободрил Костя. — Ты приехал позавчера…

— Я приехал позавчера, — эхом отозвался парнище. И тут же уточнил: — Откуда я приехал?

— Он издевается! — не выдержал Жора. — Я ему сейчас снова шаром в лоб засажу!

— Вспомнил! — завопил верзила. — Меня зовут Славик! Я Слава Зябликов!

— Очень хорошо, — похвалил Славика следак. — Так откуда ты приехал?

— Из станицы Морозовской я приехал, — радостно пояснил Славик. — Учусь здесь. На врача-педиатра.

— Педиатр — это кто? — уточнил Яша-практикант.

— Детей он будет лечить, — пояснил опер Степцов.

— Детей? — вытаращил глаза Жора Железные Яйца. — Да ему на мясобойне работать! ****ец молодому поколению…

— Заткнитесь все! — прикрикнул Костя Костанов. — Дайте сообразить… Слышишь, ты, зяблик из Морозовской, ты давно в общаге живёшь?

— Два года, — ответил верзила. — Как поступил, так и живу.

— Чё-то не вяжется, — задумчиво протянул следователь. — Ты точно студент?

— У меня студенческий всегда с собой, — торопливо заверил детина. — В заднем кармане. А вы кто?

— Да помолчи ты… — расстроено отмахнулся следак.

Студенческий билет действительно оказался на месте. Почему же Петрович говорил о Зябликове как о приехавшем только позавчера? Попутал что-то старый чёрт. На всякий пожарный надо уточнить.

— Притащите сюда Петровича, — приказал Костя Яше и Серёге.

Через четверть часа Петровича доставили на место побоища. Его сдобные ножки уже не держали дряблое тельце, поэтому ментам приходилось то и дело встряхивать ценного, но пьяного агента.

— Да, — грустно вздохнул Костя. — Выпустили джинна из банки с тоником. Теперь это уже не агент. Теперь это дрова.

— Я… на пустой… желудок, — заплетающимся языком пояснил Петрович. — Сухарики… раззи… закусь…

— Это он? — сходу спросил Костя, боясь потерять Петровича в любую секунду.

— Он, — кивнул Петрович и обвис на заботливых руках ментов.

— Точно он? — подозрительно переспросил Костанов.

Сопровождающие подтащили Петровича поближе.

— Славииик! — радостно заблеял уборщик. — Славик, а ты чего тут? Слаавик…

— Так он это или не он?! — теряя терпение, зарычал взбешённый следователь.

— Он это, — подтвердил Петрович. — Это Славик… С третьего… этажа…

— Этот бык двадцатого числа с Казбеком приехал? — продолжал пытать Костя.

— Ты чё, начальник? — Петрович обиженно дыхнул на следака смесью спирта с апельсином. — Тот… тот с Казбеком… а этот… Славик… Вы всё попутали… Славик это…

— Жорик, дай ему яйцом по морде! — взвился Костя. — Я так и знал! Не того мы повязали! Этот долбанный Петрович обмишурился сослепу и с пьяных глаз. Вот сука… Снимай со Славика браслеты!

— А где же тот? — не понял Жорик.

— В общежитии, наверно, — предположил следак. — Если уже не сдёрнул благополучно. Ты извини, Славик, — обратился он к сдувшемуся спортсмену Зябликову, помогая ему подняться. — Сбой в системе. Бывает… Но ты тоже хорош. Начал молотить почём зря…

— Я думал, вы грабители, — уныло пояснил Зябликов. — У нас тут в последнее время ребят часто трясут какие-то сволочи. А вы зачем за мной бежали?

— Перепутали тебя с опасным рецидивистом, — растолковал следователь. — Тоже здоровяк, к вам в общагу на днях приехал.

— Это из триста двенадцатой? — догадался Славик. — Так он покрупнее меня. Они у ингушей остановились, на нашем этаже. Ингуши две комнаты занимают, теперь потеснились. Здоровяк ваш с приятелем живут в триста двенадцатой, а Шамиль со своими ребятами — в триста седьмой.

— На месте сейчас твой близнец? — поинтересовался Костя.

— Вроде да. Болеет он.

— И что за болезнь? — спросил Костя. — Какие симптомчики? Нос не отвалился?

— По-моему, что-то тёмное, — заметил Славик, потирая освобождённые от наручников запястья. — Я думаю, этого бугая кто-то или подстрелил, или подрезал.

— Почему так? — спросил Жора, звеня стальными яйцами.

— Видел, как Генка Андрющенко вместе с Шамилем в триста двенадцатую заходил. А Генка — с пятого курса, будущий хирург. Он им несколько раз уже помогал. Ингуши вообще ребята подозрительные.

— Короче, так, Славик Зябликов, — сурово отчеканил Костанов. — Сейчас ты нас тихо и аккуратно проведёшь в логово зверя…

— В таком виде? — растерялся верзила, глянув на Серёгу с Яшей.

— Вид у нас самый подходящий, — заверил Жора, перекатывая шары в ладони. — Поглядим, какой он будет после схватки с приезжим орангутангом. Выжить суждено не всем… — предупредил он гробовым гласом провинциального трагика.

— Чё ты каркаешь! — злобно огрызнулся Серёга Степцов. — Пошли уже, хватит лясы точить.

— А Петрович? — уточнил практикант Яша.

— Пусть здесь валяется, — разрешил Степцов. — Он мне, гадина, ещё за всё ответит.

И Серёга грозно сверкнул подбитым оком.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,

в которой колобок, ускользнув от волков, попадает в объятия лисы Алисы

19 апреля, Москва, утро-день

ДЖОННИ С АЛИСОЙ ВЫСКОЧИЛИ ИЗ-ПОД ЗЕМЛИ на станции «Улица академика Янгеля». Собачка спрыгнула из рук Алисы и рванула вперёд.

— Вася! Стой! — грозно прикрикнула девушка, набрасывая на голову капюшон ярко-красного спортивного костюма.

Топавший впереди мужик в короткой куртке (в народе такие называют «подстреленными») и чёрной кожаной кепке вздрогнул. Он оглянулся и вытаращил на Алису заплывшие глаза.

— Ну, стою, — сказал Алисе мужик. — А ты вообще кто?

— А вы кто? — растерялась Алиса.

— Я Вася, — заявил мужик.

— Гуляй, Вася, — огрызнулся Джонни и потащил Алису за руку в сторону. — Мы собачку звали.

Мужик матюкнулся и сплюнул, а парочка беглецов, смеясь, потрусила за чау-чау.

-Ну, ты придумала, — хмыкнул Джонни. — А фамилия у кобеля случаем не Иванов? Смотри, народ нынче нервный…

— Как хочу, так и называю, — настырно ответила девушка. — Кому не нравится, пусть своё имя меняет.

— На Бобика, — подсказал Джонни. И, переводя стрелки на другую тему, поинтересовался: — Слушай, кто это — академик Янгель? Чего он такого открыл, что ему целую станцию подарили? Кстати, его не Васей звали?

— Его Михаилом Кузьмичом звали, — пояснила на бегу Алиса. — Выдающийся ракетостроитель. Правда, чем выдавался, понятия не имею, он совсем секретный был при жизни. Знаю только, что за полёт Гагарина орден получил.

— Откуда нахваталась? — поинтересовался Джонни.

— У нас в университете одна преподавательница — его старая знакомая. Рассказывала, что в сорок первом он был главным конструктором на оборонном заводе. Шёл как-то на работу, решил расстояние срезать. Полез через дырку в заборе. Его патруль и задержал. Военное время, завод секретный, пропуск академик забыл… А тогда диверсантов и шпионов расстреливали на месте.

— И что? — поинтересовался Джонни.

— И всё, — пояснила Алиса. — Расстреляли.

— Как расстреляли? — растерялся Джонни. — Он же Гагарина в космос запускал!

— Чего тогда спрашиваешь? — хихикнула девица. — Местные пролетарии успели, спасли.

Они пересекли Варшавку, нырнули за собакой во дворы и, наконец, попали в подъезд унылой девятиэтажки. Лифт, как водится, не работал.

— Какой этаж? — спросил Джонни.

— Седьмой…

— Лучше бы твой Янгель лифтами занимался, а не ракетами!

Квартира, в которую студентка привела Джонни, состояла из двух ухоженных комнат, аккуратной небольшой кухни и ванной, объединённой с туалетом. Интерьерчик неброский, но уютный. Светлая стенка из разряда мебели Черноземья, спальня дубового шпона, угловой кухонный гарнитур со всякой дребеденью — микроволновкой, кофемолкой, соковыжималкой. В общем, жильё семейки полусреднего класса с буржуазными замашками.

— Ты уверена, что эту хатку через тебя не вычислят? — уточнил Джонни, с наслаждением согревая руки под струёй из крана. Он любил воду погорячее, особенно после холода, ветра, сырости. — Эти ребята сейчас носом землю роют.

— Не вычислят, — успокоила Алиса. — Я здесь теперь буду жить с одной биологичкой, мы недавно познакомились. Машей зовут. А сейчас она вообще улетела к родителям в Челябинск. Тебе повезло, что ты меня на старой квартире застал. Я там последнюю ночь ночевала. Зря только окно расколотил…

— Прямо уж — расколотил, — недовольно поморщился Джонни. — Просто треснуло.

— У тебя всё просто, — вздохнула девушка. — Ты и меня запросто в свою историю втравил. Что теперь делать, ума не приложу. Мне, между прочим, учиться надо. У меня сессия на носу. А в университет теперь не сунешься… Ты хоть толком можешь объяснить, во что я вляпалась?

— Я сначала сполоснусь, ладно? — предложил Джонни. — Мне самому толком надо уяснить, во что я вляпался.

ПОСЛЕ ВАННОЙ РАСПАРЕННЫЙ И РАЗОМЛЕВШИЙ ДЖОННИ появился на кухне в тяжёлом зелёном махровом халате.

— Мужским духом пахнет, — сообщил он. — Там и станок, и крем для бритья. Халат тоже мужчинский.

— Кажется, и в шкафу мужские вещи есть, — добавила Алиса. — Только это всё хозяйское. Здесь ведь Машины родственники живут. Когда не в экспедиции.

— Какой ещё Маши? — насторожился Джонни.

— Я же говорю — с биологического факультета, с третьего курса. Мне за старую квартиру платить накладно. Вот она и предложила жить вместе.

— Пока я себе ничего не купил, попользуюсь хозяйским, — решил Джонни. — Думаешь, тридцать седьмой размер спортивных тапочек на сорок первый легко натягивать? Ещё и бежать в твоём старом трико, которое мне по щиколотки! Не хватало для полного счастья, чтобы бюстгальтер на ходу расстегнулся… Зачем ты в него столько ваты напихала?

— Чтобы мужикам глаза отвести, — пояснила Алиса. — Когда они пялятся на раздутые груди, им уже не до деталей.

Призывно дымились две чашечки кофе. Запах растекался головокружительный. На большой тарелке веером распластались бутерброды с сыром и шпротами, в центре красовался нарезанный тонкими ломтиками помидор.

— Это всё, что есть, — виновато развела руками Алиса. — Надо было по дороге в гастроном заскочить. Да Василий с толку сбил своей беготнёй.

Мохнатый чау-чау, услыхав знакомое имя, мгновенно встал на задние лапы.

— Тьфу на тебя, — сурово сказал ему Джонни. — Ладно, пока перебьёмся. А выпить что-нибудь есть?

Как ни странно, выпить что-нибудь было. Доверчивые родственники Маши-биологички держали в квартире целый бар напитков, из которых незваный гость предпочёл початую бутылку коньяка.

— Шустовский, — довольно оценил он, поглядев на этикетку.

— Какой же шустовский, когда написано «Кизлярский»? — удивилась Алиса.

— Вот именно, — подтвердил Джонни. — Любимый коньяк Гены Шустова. Не к ночи будь помянут…

— А кто этот Гена? — поинтересовалась рыжеволосая девушка.

— Лучше тебе не знать. Ну, за знакомство!

Кизлярский коньяк — опасная штука. Даже когда его примешь «на грудь» в изрядном количестве, создаётся иллюзия, будто не пьянеешь. Так, сдуло с крыши немного шифера, в голове лёгкий сквознячок. И язык вроде не заплетается, только по нутру что-то колобродит — в хорошем смысле этого слова. Появляется лёгкость, весёлость и оптимизм в смертельных дозах. Или наоборот: грудь лопается от вселенской печали, око пробивает на слезу, а нос ищет свободную жилетку. Но опять-таки, как говаривал поэт, «печаль моя светла». Короче, коварный напиток — кизлярский коньяк.

Джонни предпочитал водку, разбавленную тоником либо апельсиновым соком. Водка, конечно, тоже бывает разная, но даже самая отменная долбит всё-таки по-пролетарски — кувалдой по башке. Выкушав душеполезную норму, человече точно знает, что нажрался. То есть дошёл до нужной кондиции. Если на этой кондиции не останавливается, дальше перестаёт что-либо понимать и уходит в глубокую отключку. До отключки Джонни не доходил никогда, а вот нажирался несколько раз в лоскуты — это точно. И всё же предпочитал коньяку именно водку как питие предсказуемое и демократическое.

Но в этот раз никуда не денешься: не пить же ликёр, «Мартини» или полусладкое белое «Ветка сакуры». Уж лучше стеклоочистителем причаститься.

Итак, бутыль катастрофически мелела, а Джонни был ни в одном глазу.

— Хороший коньяк, — в очередной раз похвалил он. — Но слабый.

— Ничего себе слабый, — возразила Алиса. — Я его в рот взять не могу.

— Ну, в рот брать — это ты ещё научишься, — успокоил студентку весёлый Джонни.

— Дурак, — обиделась Алиса. — Шутки у тебя…

— Да ладно, извини, — сказал Джонни и взял Алису за руку.

Руку девушка выдернула.

— Лучше расскажи, зачем ты по лоджиям скакал, — потребовала она.

— Не испугаешься? — грустно ухмыльнулся Джонни.

— Может, испугаюсь. Но, по крайней мере, знать буду.

И неожиданно для себя Джонни стал рассказывать. Причём всё подряд. Он и сам бы не объяснил, как это произошло. Можно было, в конце концов, обрисовать ситуацию конспективно, не вдаваясь в лишние подробности. О чемоданчиках, например, девахе вовсе не обязательно знать. Или о Джонниных «игровых» похождениях. Или… Да ни о чём таком ей знать, по большому счёту, не полагалось!

Но огромные зелёные глаза Алисы смотрели завораживающе, пылающие волосы ослепляли, в маленьких ушках гипнотически переливались и брызгали колючими лучами две маленькие изумрудинки… К тому же дурманный коньяк из дагестанского городка Кизляра сделал своё чёрное дело. В общем, Джонни выложил всё, что способен был вспомнить.

Алиса сидела, словно истукан с острова Пасхи или чучело суслика в зоологическом уголке. Рассказчик завершил своё скорбное повествование и тоже остекленел, вперив взор в прекрасное далёко. По комнате нарезал круги тихий ангел. Где-то рождались будущие менты, и заботливые акушерские руки обрезали им пуповины. Вдали черноморским прибоем шумело широкое шоссе.

— Если это правда… — наконец, медленно и ошеломлённо произнесла Алиса. — Ну, хотя бы наполовину…

— Если правда оно, ну хотя бы на треть, остаётся одно — только лечь помереть, — отрешённо процитировал Джонни Высоцкого — единственного поэта, из которого хоть что-то знал наизусть.

— Вот именно, — согласилась девушка.

Они снова посидели, призывая тихих ангелов и увеличивая поголовье ментов.

— Глаза у тебя красивые, — сказал не к месту Джонни.

— А у тебя голова пустая, — в тон ему ответила Алиса.

Она налила себе рюмку коньяка и залпом выпила.

— Тепло, — сообщила она, комментируя произведённое напитком действие.

Джонни разлил остатки коньяка по рюмкам. Снова выпили.

— Не помнишь, есть там ещё что-нибудь крепкое? — спросил Алису Джонни.

Та промолчала.

— Ты сама хотела узнать, — напомнил Джонни, изучая взглядом цветочек на солонке.

— Как же ты мог… — негромко и растерянно произнесла девушка. — Это же подло. Это же предательство. Как же ты — против своих? Против России…

— А кто здесь мои? — задумчиво вопросил Джонни. — Где здесь мои? Которые? Которые всю страну опустили, как лохов? Которые, суки, на Канарах ошиваются и бабло по швейцарским банкам распихивают? Или которые на них горбатят, жрут «палёнку», загибаются в сорок лет и молятся, чтобы не было войны?

— Россия…

— Да я срать хотел на твою Россию! — грохнул Джонни. — Правильно Аркаша Деловой говорит: все мы — люди мира. И если меня научили говорить по-русски, это не значит, что я должен рыдать от счастья и рвать тельняшку на груди. Родина — там, где тебе хорошо. Где дышится легко. Где можно жить, как человеку. И если для этого надо продать какую-то там вонючую тайну, так я её продам. Лишь бы купили.

— Это гнусно, — повторила девушка. — Ты же, как Иуда…

— Я — Иуда? — удивился Джонни. — Это химик — Иуда. Я, скорее, какой-нибудь Матфей или Лука. Мудищев… Сижу тут перед тобой и проповедую евангелие. Наверно, уже жалеешь, что помогла?

Алиса ничего не ответила. Она видела, как дрожат у Джонни губы. Как из его чёрной густой шевелюры выбивается седина. Пока ещё не очень заметно, но неотвратимо. Алисе было только двадцать лет, но инстинкт женщины позволял ей понять, что перед нею сидит отчаявшийся, растерянный, испуганный мальчишка, готовый удариться в истерику.

— Что ты знаешь о предательстве? — спросил Джонни. — Все вокруг нас — предатели. Просто одним по жизни приходится ссучиться, а других Господь милует. Меня предавали с детского сада. «Юлия Михайловна, а Ваня манную кашу в горшок вылил!». В школе ломили лучшие друзья. Во дворе продавали пацаны — с кем курил, какую дачу обнёс… Единственный человек — сестрица родная. И та, сука, кинула ради долбанного корейца!

И тут Ваня горько зарыдал. Ничто его не могло пронять так, как последнее признание. Он любил Алёнушку безгранично и готов был заложить за неё собственную душу плюс пару сотен чужих. Про операцию с химиком Востриковым он упомянул в разговоре с ней случайно, мимоходом, даже не подумав о последствиях. А какие могут быть последствия? Мао и Аркаша Деловой корешуют, одно дело делают. Однако вон как оно повернулось. Алёнушка решила сыграть по-крупному. Втравила своего плюшевого председателя, устроила Мамаево побоище и без колебаний подставила Джонни. А потом плюнула на него и кинула на съедение Аркаше.

В голос с Джонни стал подвывать и кобелёк Василий.

— Ну ты что? — растерялась Алиса и пересела поближе к Ивану. — С чего ты взял, что твоя сестра тебя предала? Она же обещала помочь. Давай позвоним ей и сообщим, где ты. Или просто скажем, что всё в порядке.

— Не позвоним, — тяжело вздохнул Иван, прислонившись к стене и вытирая слёзы. — Я мобильник свой, по которому мы связываемся, оставил в квартире или выронил, когда на твою лоджию перелезал. Ничего не помню… А на звонок с другого номера она отвечать не станет.

— Позвоним прямо на работу, — предложила Алиса. — Номер знаешь? Если даже не знаешь, в справочном Климска выясним.

— Мне лучше пока не высовываться, — хмуро сказал Джонни. — Сейчас у них взрослые разборки пойдут. Деловой председателю Мао этот фокус не простит. Откуда мне знать — вдруг у Мао тоже засланный казачок от Аркаши сидит? Позвоню — и крах мне. За одним и тебе перепадёт. Это ещё слабо сказано.

— Что же делать? — спросила Алиса.

— Устал я, Алиса. Спать хочу. Можно?

— Пойдём, — сказала девушка.

ВАНЯ ПРОСНУЛСЯ ОТ ЗНАКОМОГО ГОЛОСА. Голос пересказывал новую байку про славного сына венесуэльского народа Уго Чавеса, который подложил очередную свинью проклятым америкосам. Ваня с усилием разлепил веки правого глаза. Голос шёл из телевизора на комоде и принадлежал Марианне Максимовской. Но в детали подвигов гордого индейца Ване вникнуть не удалось. Не то чтобы ему было совсем неинтересно. Просто его внимание привлёк факт куда более поразительный, если не сказать — убойный. Чтобы осознать его, Ване пришлось разлепить второе око.

На Ивановой груди покоилась рыжая голова, которая, по всем признакам, принадлежала студентке Алисе. Остальная видимая часть девушки была абсолютно голой. Как то — спина вплоть до начала пухлой сдобной попки, разрез которой нырял куда-то под цветастую простынку, усеянную васильками. Кроме того, Ваня животом ощущал приятное тепло маленьких, но упругих студенческих грудей. Да и скрытая под простынёй часть картины не оставляла сомнений в её эротическом содержании. Чтобы окончательно убедиться в этом, Иван приподнял васильковый покров. Девичья рука сжимала явно не авторучку. Любопытный отрок продолжил обследование и выяснил, что трусики на Алисе тоже отсутствуют. Зато присутствуют засохшие следы, которые прямо указывают на свершённое недавно блудодейство — скорее всего, по взаимному согласию. Иначе как понять объятия и голову на груди?

Ваня напрягся и попытался что-нибудь вспомнить. Ничего не всплывало. Такое в его жизни случилось только однажды, на дне рождения сестры, который отмечали в ресторане (тогда Алёнушка ещё носила гимнастическую фамилию Опенченко и могла себе позволить эту роскошь). Как часто бывает, сама собой возникла заварушка с непонятными пацанами. Одного из них Ваня завалил и оседлал на полу. Но в этот момент налетел какой-то хромой бородач и пару раз заехал Ване в лоб коленом. Бородач тут же испарился, драка рассосалась, а у Ивана напрочь отбило памарки. То есть наутро он проснулся дома у сестры и помнил всё до момента драки. И с момента пробуждения тоже осознавал себя отчётливо. А что было между — чистый лист. Правда, через несколько дней память к Ивану вернулась, и картину вечера ему удалось восстановить. В общих чертах.

Вдруг и Алиса меня чем-нибудь громыхнула? — предположил Ваня. Вроде бы не должно. Если сразу грохнула, тогда откуда пятна на простынке? Может, конечно, долбанула после. Чего-нибудь не то себе позволил в порыве страсти. Иван ощупал голову. Никаких шишек. Значит, не била.

Алиса зашевелилась, во сне закинула на Ивана ножку. Он почувствовал своим бедром щекотание её щетинки. Мужское достоинство в нежной девичьей руке стало медленно набухать. Алиса что-то умильно мурлыкнула и медленно раскрыла глаза.

— Как хорошо… — с тягучей истомой произнесла она и сделала ноготками лёгкий перебор по стволу, за который держалась, как заяц за стоп-кран.

— Ойёх! — передёрнулся Ваня, будто в него ткнули оголёнными проводами электросети, и резко повернулся к девушке…

Марианна Максимовская комментировала происходящее со свойственной ей иронией, выдавая перлы типа «такого британская палата лордов не могла представить даже в страшном сне» или «подобную позицию многие восприняли как покушение на святая святых европейской демократии». Впрочем, её издёвки заглушались столь откровенными стонами и возбуждающим оханьем, что телеведущая устыдилась и исчезла с экрана. Возможно, помогло и то, что во время покушения на святая святых Алиса случайно придавила пульт своей пухлой ягодичкой.

— Кажется, я пульт раздавила, — весело сообщила она Ване, когда тот бессильно отвалился на свою сторону кровати, как сытый клопик.

— Да шут с ним, — утомлённо бросил Ваня.

Они ещё немного полежали. Алиса хихикнула.

— Ты что? — глянул на неё Ваня и коснулся пальцем влажного соска на её груди.

Девушка тут же натянула простынку до самой шеи.

— Ну что, убедился, что я не лесбиянка? — снова хихикнула она.

— Не понял… — растерялся Ваня. — А что, были сомнения?

— Здравствуйте! Когда я тебя в кровать укладывала, ты меня за руку взял и спросил: «Слушай, а у вас с этой Машей ничего нет? Ну, в интимном смысле…». — Алиса залилась смехом. — В интимном смысле! У меня с Машкой! Ой, не могу! Не помнишь?

— Ну ладно, я же пьяный был, — смущённо буркнул Иван. — Ты лучше вот что… Ты что же, вообще в интимном смысле до меня… не того?

— Ага, — радостно призналась девчушка.

— Ну ни фига себе, — выдохнул Ваня и повернулся к Алисе, разрумянившейся не то от вопроса, не то от любовных игрищ. — Как же так получилось?

— Да никак, — объяснила Алиса. — Не было ничего, и всё.

— Я не про то, — уточнил Ваня. — Почему ты именно со мной? Сама же говорила — предатель, Иуда. Типа родиной торгую и всё такое.

— У Иуды, может быть, тоже девушка была, — грустно сказала в потолок Алиса. — Красивая еврейка. Кудрявая, в ушах золотые серьги.

Представь — большие круглые плошки, а на них солнце выдавлено.

— Какое солнце? — не понял Ваня. — Я тебя серьёзно спрашиваю. Если бы не в первый раз, это понять можно. А тут…

— Всё когда-нибудь в первый раз бывает, — сообщила Ване девушка и томно потянулась. — А если я по любви?

— Когда же ты меня полюбить успела? — удивился Ваня. — Скорее, наоборот — полоскала тут почём зря…

— А может, ты прав? — задумчиво сказала Алиса. — Может, все кругом действительно предатели. И ты, и я, и Василий…

Лежавший у постели кобелёк гневно тявкнул.

— Ну, тебе-то на предателя ещё учиться надо, — улыбнулся Ваня. — Хотя бы у Василия.

Кобелёк возмущённо тявкнул ещё раз.

— Пока есть такие, как ты, Алиса, ещё не всё потеряно для человечества, — ласково произнёс Ваня и накрыл ладонью ухоженные пальцы девушки. — А ещё говорят, все женщины — стервы.

— Дурак ты, Иван Сергеевич, — нежно подытожила Алиса. — Я в ванную пойду, а ты пока полежи. Женщина, Ванечка, это загадка.

Она чмокнула Ивана в кончик носа, завернулась в простыню и упорхнула.

Ни хрена себе загадка, озадаченно подумал Иван. От таких загадок, между прочим, дети появляются. Только любви нам не хватало до полного комплекта неприятностей. Девчонка, конечно, классная, что и говорить. Да не ко времени вся эта байда. Ах, Алиска, Алиска…

— Кофе будешь? — раздалось из кухни.

— Буду, — откликнулся Иван. — Только в постель.

— Естественно, — согласился голосок.

Надо взбодриться для начала, а там посмотрим, решил Иван.

Однако кофе, как ни странно, Ваню не взбодрил. Совсем напротив, похитителю девичьей чести вдруг страшно захотелось спать. Он зевнул, повернулся набок — и тут же провалился в бездонную чёрную яму.

ЕДВА ЛИШЬ ДЖОННИ УСНУЛ, Алиса в красном халатике с жёлтыми драконами выскользнула на кухню и плотно затворила за собой дверь. Затем набрала номер с квартирного радиотелефона.

— Двадцать семь одиннадцать, мотылёк, — тихо произнесла она в трубку непонятное заклинание. — Красный квадрат.

— Что у тебя случилось, Мотылёк? — зазвучал на том конце суровый мужской голос. — Почему ты на Варшавке? Ты на кого объект бросила? Знаешь, что там творится?!

— Круглов со мной, — шёпотом ответила Алиса.

— Как — с тобой? — удивился голос. — Где — с тобой?

— Да на Варшавке же…

— Ты толком можешь объяснить? — потребовал неизвестный мужчина. — Зачем ты его на конспиративную квартиру притащила? Что с ним сейчас?

— Спит. Долго будет спать.

— Ты с клофелином не переборщила? — встревожился незнакомец. — Нам нужны его показания. Так что же произошло?

Алиса подробно пересказала таинственному гражданину все подробности их с Джонни приключений. Исключая постель.

— Хорошенькое дело, — заметил голос, но уже успокоено. — Значит, сам прилетел в объятия… Интересный поворот. А почему сразу не доложила? Дело к вечеру! Мы с ума сходим, уже готовим план захвата Драбкина с его орлами! Ты что, Мотылёк, с огнём играешь?

— Так получилось, — повинилась Алиса. — Так вышло. Раньше я не могла.

— Разберёмся, — грозно рыкнул далёкий голос. — Я сейчас лично с ребятами подъеду. А ты всё-таки пристегни его наручниками к трубе. Бывали, знаешь, инциденты.

— Пристегну, — пообещала Алиса. — Но вообще-то он хороший парень. Он просто такой… потерянный.

— Ты о себе подумай, — раздражённо бросил в трубку незнакомец. — Ты сама была потерянная. Пока мы не нашли. Так что давай без самодеятельности. Поняла, о чём я?

— Поняла, — тихо сказала Алиса.

— И хорошо, что поняла. В нашей работе лирика исключается. У нас лириками становятся исключительно по приказу.

— Что же мне, и замуж выходить по приказу? — сорвалась Алиса. — И детей по приказу рожать?!

— А ты как думала? — удивился её наивности незнакомец. — Мы тебя не для того из дерьма вытаскивали, чтобы возиться с твоими душевными порывами. Ты сначала агент, а потом уже — человек. В рамках дозволенного. Достаточно ясно излагаю?

— Предельно, — отрезала Алиса. — Разрешите исполнять?

— Разрешаю, — подтвердил таинственный мужчина и отключился.

Алиса зашла в зал, повозилась, затем появилась в спальне. Джонни мирно похрапывал, свесив с кровати правую руку. Девушка приподняла её, защёлкнула на запястье парня стальной браслет. Второй закрепила вокруг трубы, проходившей у изголовья.

— Вот и всё, — сказала она. — Вот и сказке конец. Прости меня, Ванечка. Такая вот я сука.

И уткнулась в простынку с васильками.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ,

в которой у Миши Арбузова из-под носа уводят шаламандрика, а опергруппа захватывает ингушский танк

22 апреля, Мокрый Паханск, полдень

«ВОТ ЖЕ ЖОПА, — недовольно пыхтел про себя Миша Арбузов, пытаясь не отстать от объекта, который Костя Костанов обозначил операм как шаламандрика. — Куда ты несёшься, бешеный сперматозоид?! Нет, две последние ватрушки были явно лишними…».

Он шёл от незнакомца на приличном расстоянии — чтобы и тот ничего подозрительного не заметил, и Миша его из виду не потерял. Не первый год служим… Правда, тип попался не лоховитый: пару раз крутанул петлю и однажды мотнул по дворам так ловко, что Миша чуть было его не упустил. Но потом шаламандрик успокоился и топал уже без выкрутасов, хотя по-прежнему шустро, как веник.

То, что объект поначалу выкручивал фирули на манер мастеров ледового балета, Мишу приободрило. Если за человеком ничего нет, с каких бы дел он петлял по подворотням? Стало быть, замазанный товарищ. И это радует. А вот пропеллер свой мог бы переключить на малые обороты: не марафон же, всё равно медалей на финише не дадут. Ну, шаламандрику — точно. А Мише — как карта ляжет.

На вид парню было лет двадцать пять. Арбузову стукнуло столько же, но он плотно позавтракал. Ничем особенным шаламандрик не выделялся. Бежевая куртка с тёмным велюровым воротником, синие джинсы, стрижечка спортивная — вот, собственно, и всё. Смени он по пути курточку — и фиг бы его Миша заново выцепил из толпы. Но, слава Богу, до переодевания незнакомец не додумался.

Неожиданно шаламандрик пересёк шоссе и направился к панельной девятиэтажке. Опер замешкался и рванул следом на красный свет, едва не угодив под колёса юркой «мазды». На его счастье, за рулём сидела интеллигентная девушка. Материться она не стала, а просто швырнула в Арбузова пудреницей. Видимо, у девицы была богатая практика: раскрывшись на лету, пудреница угодила оперу прямо в физиономию. Он растерялся, замахал руками и закашлялся. Довольная своей меткостью, владелица «мазды» дала газу, а Миша чуть было не попал под «жигуля».

В конце концов он выскочил на тротуар, отплевался и встревожено забегал глазами в поисках шаламандрика. Объект обнаружился у первого подъезда девятиэтажки, где мирно беседовал с милыми бабусями, сидевшими на лавочке.

Бабуси на лавочках — это национальное достояние России. Часто они даже не совсем бабуси, а женские существа неопределённого возраста. Существа знают почти всё, а об остальном догадываются. Они, как греческие богини мойры, сплетают и расплетают нити человеческих судеб, причём порою обрывают эти нити своими длинными языками. Их рентгеновские взгляды способны облучить кого угодно похлеще таллия и полония. Информация, которая содержится в головах старушек, может заменить компьютер с винтом на 120 гигабайт, а их оперативная память вообще не поддаётся исчислению. Неудивительно, что подозрительный шаламандрик обратился именно к трём мойрам на скамейке. И нашёл с ними полное взаимопонимание.

Видимо, узнав всё, что требуется, парень радостно закивал бабусям и пустился вприпрыжку вдоль дома. Опер Арбузов решил было нарезать винта вдогон, но вдруг резко затормозил: к разговорчивым бабулькам вслед за шаламандриком подрулили два неясных типа очень мрачной внешности. Один выделялся клетчатой кепкой, другой — красной мордой. Они тоже что-то стали выпытывать, причём клетчатая кепка тыкала пальцем в направлении ускакавшего шаламандрика.

— Это что ещё за чебурашки? — удивлённо спросил себя опер Арбузов. — Я не просил помощи у юных тимуровцев!

Тимуровцы между тем были далеко не юными. Поэтому бегом вслед незнакомцу они не пустились: к подъезду подрулила белая «девятка», незнакомцы запрыгнули в неё и неторопливо укатили за парнем в бежевой куртке.

Миша растерялся. Что делать? Включиться в спринт? Но надо же разобраться по поводу конкурентов и узнать, что понадобилось шаламандрику от старушек! Серёга Степцов поступил бы просто: сначала бы отследил объект и «девятку», а затем вернулся к старым вешалкам и обо всём их подробно расспросил. Это было бы логично. Может, и логично, подумал Арбузов. Но начнём со старушек. Упорхнут — вылавливай потом по квартирам.

Он подошёл к хранительницам железной двери с кодовым замком и предъявил удостоверение.

— Батюшки мои! — вытаращила на него брусничные глазёнки одна из трёх мойр — та, что сидела слева и держала кулёк с арахисом. — У вас здесь, никак, учения?

— Какие учения? — не понял Миша.

— Ну как же, — вмешалась пожилая женщина в зелёной вязаной кофте. — Тут только что двое прибегали, тоже из этого… ну, на три буквы…

— Раньше НКВД называлось, — встряла самая крупная, которая сидела в центре и растеклась по скамье, как квашня.

— Да не энкаведе, а кэгэбе! — поправила старушка с арахисом.

— А им-то что надо? — спросил Миша.

— За паренька выпытывали, который к учителю приходил, — пояснила квашня.

— Какой паренёк и к какому учителю? — продолжил допрос Миша.

— Кто ж его знает, что за паренёк, — перехватила эстафету зелёная кофта. — Приходил к Миронову, к Леониду Викторовичу, из тридцать первой квартиры. Только он не учитель, а в университете преподаёт, — поправила кофта подругу.

— Всё равно взяточник! — пригвоздила та Миронова к позорному столбу.

— А что ему надо от преподавателя? — поинтересовался Миша.

— Он нам не докладывал, — заявила квашня и добавила: — К тому ж учитель минут десять как ушёл. На электричку. На дачу саженцы повёз. А вернётся только к вечеру. Ну, парнишка за ним и побежал, на остановку. А уж потом эти нарисовались, которые на три буквы…

— Ясно, — сказал Арбузов. — Спасибо.

Он вихрем понёсся туда же, куда отправились шаламандрик и мрачные личности.

— И что это значит? — глядя ему вослед, спросила у товарок старушка с арахисом. — Может, война?

— Ну, я, слава те Господи, и спичками запаслась, и солью, — отрапортовала квашня. — Вот сухарей ещё надо прикупить.

— Каких сухарей? — хмыкнула зелёная кофта. — Щас война простая: шарахнут детородной бомбой — и поминай как звали!

— Дура, — хихикнула бабка с кулёчком. — Не детородная, а водородная! Детородной в другое место шарахают. Ладно, девки, угощайтесь орешками. Авось успеем догрызть до воздушной тревоги…

Больше всего Арбузов боялся, что опоздает. Однако волновался он зря. Когда Миша вывернул из-за угла, то увидел, как вдали, шагов двадцати не доходя до троллейбусной остановки, у белой «девятки» стоит в окружении троих серьёзных мужиков давешний шаламандрик и пытается им что-то объяснить. Миша попал как раз под занавес: мужики аккуратно и быстро затолкали парня в машину, та рванула с места и мгновенно исчезла.

«Понятно, — с грустью подумал Миша. — «Феликсы» опять оказались шустрее. Выходит, с медалью придётся повременить».

ТОЛИК СЕМИРЕЧЕНСКИЙ ПРОСНУЛСЯ ОТТОГО, что его отчаянно теребил за плечо сосед по общежитской комнате — конголезец Марсель Мбанга.

— Толик, Толик, вставай-вставай! — горячо шептал в ухо третьекурснику конголезец, постепенно увеличивая амплитуду колебаний.

— Не тряси, сука, — простонал Толик. — Я тебя, падлу, на плантации сошлю…

— Толик, вставай-вставай! — не унимался сын конголезского народа. — Там Амира сечас стрелят будут…

— Отстань, нехристь черномырдинская! — плачущим голосом зашипел Толик. — Убью, как Патриса Лумумбу! Ох, головушка болит… Водки, конечно, нет. Дай хоть цитрамона, медик хренов.

Толик давно и прочно поработил Марселя, пользуясь тем, что тот совершенно ничего не соображал в медицинских науках. Семиреченский писал за Мбангу рефераты, курсовые, помогал бедняге в практических занятиях. Делал он это почти бескорыстно, хотя такая помощь стоила больших нервов. Зато уж морально Толик отыгрывался на африканце по полной программе, изображая из себя грозного плантатора южных штатов, а в глубоком подпитии даже требуя, чтобы Мбанга называл его «масса Толик».

— Если тебе, бабуину, на полном серьёзе выдадут диплом, — печально говаривал масса Толик своему верному рабу, — республику Конго можно стирать ластиком с глобуса. Ты же всех сородичей на хрен перережешь! Когда я вижу в твоих лапах скальпель, меня охватывает первобытный ужас. Я бы тебе не доверил даже палку-копалку.

Несколько раз политкорректные сокурсники Толика требовали от него прекратить пропаганду расизма и унижение темнокожего собрата. Но тут вмешивался сам Мбанга и умолял не трогать Толика, потому что он хороший и Мбанге ничуть не обидно. Обидно — не обидно, а учиться надо…

— Ну, чего там? — скорбно вопросил Толик, когда две таблетки цитрамона стали оказывать благотворное воздействие. — Амира, говоришь, убивают? Давно пора. Я бы его, суку, и сам убил, да всё как-то недосуг. Кто убивает-то? Может, помочь нужно?

Мбанга сбивчивым шёпотом сообщил, что видел, как Амира толпа неизвестных личностей потащила к двери триста двенадцатой комнаты, а один из них тыкал ингушу в затылок огромным пистолетом. Мбангу не заметили, и он успел юркнуть в свою комнату.

— И ради этого ты меня разбудил? — возмутился Толик. — Зря я плачу свои взносы в партячейку ку-клукс-клана. Ну, ингуши, ну, убивают.

Да хай они все друг друга перемочат! Дверь запри, а то патроны у этих дебилов кончатся, прибегут сюда клянчить. Вечно шляются всякие, то им соль нужна, то гондоны…

И Толик зарылся по уши в подушку, натянув на голову одеяло.

ТАИНСТВЕННЫМИ НЕЗНАКОМЦАМИ, которые так перепугали несчастного негритянского студента, была боевая оперативная группа в составе уже известных нам Кости Костанова, Серёги Степцова, Жоры с яйцами и практиканта Яши с ободранным носом. Минуть за десять до того, как быть обнаруженной конголезским недоучкой, компания шумно ворвалась в комнату № 302, где, по сведениям, полученным от будущего педиатра Славика Зябликова, обитали подозрительные ингуши. На момент захвата в комнате мирно наворачивал йогурт невысокий щуплый парнишка с глазами осовелой антилопы.

Ударом ноги Жора опрокинул стол вместе с любителем йогурта и оседлал испуганного парня. Прямо в лоб обитателю комнаты ткнулся ствол «макара».

— Лежать! — зарычал Жора, хотя жертва уже лежала без всякой команды. — Ты кто?

Паренёк молчал и чмокал губами, пытаясь слизнуть йогурт и осмыслить положение.

— Ты кто?! — грозно повторил Жора и для верности слегка стукнул поверженного незнакомца по лбу рукояткой пистолета.

— Я… Амир я… — проблеял парнишка.

— Остальные где? — спросил Жора.

— Я… не знаю я… ушли…

Оперативники тем временем поставили стол на место, Жора поднял кавказца за шиворот и встряхнул.

— Амир так Амир, — бросил он и толкнул парня на железную кровать. — Ингуш?

— Игнуш, — подтвердил кавказец и робко поинтересовался: — А вы кто?

— Помолчи пока, — приказал Жора и огляделся.

Комната площадью метров двенадцать представляла собой довольно уютное гнёздышко в кавказском стиле. Стену украшал потёртый, но ещё приличного вида ковёр с витиеватыми узорами по красному полю, на ковре — огромный кинжал, ниже — два поменьше и ржавый треугольный штык. Пол покрыт плетёным половичком. Небольшой шкаф служил перегородкой, отделяя водопроводный кран с железной раковиной от основного помещения. Четыре кровати аккуратно застелены. На одной валялась старая облезлая гитара, на другой — зелёная толстая книжка с вензелями по обложке. Слева на полке над кроватью — кальян, под кроватью — пластмассовый тазик. Но что особо бросилось в глаза Жоре и товарищам, так это огромный транспарант на правой стене. По листу ватмана алыми жгучими буквами было выведено — «ИНГУШ С НОЖОМ СТРАШНЕЕ ТАНКА, А БЕЗ НОЖА ОН — ПРОСТО ТАНК!».

— Таак, — протянул Жора и уставился на Амира. — Значит, мы ещё и танкисты?

— Это не я писал! — жалобно взвизгнул парнишка.

— А кто?

— Это Шамиль писал! — пояснил Амир.

— А… — протянул Костя Костанов. — Я в курсе. «Шамиль богу молится, он за свободу борется». Муджахед, стало быть. Ну, это не к нам, это к чекистам. Жалко мне тебя. Люди там нервные.

Остальные члены группы тем временем обшаривали помещение.

— Да тут всё по-взрослому! — воскликнул Яша, оглядев гитару со всех сторон и бренькнув пару раз по струнам. — Они не только танкисты, они ещё и животноводы.

На тыльной стороне инструмента синей шариковой ручкой неизвестный живописец изобразил гордого горца в папахе, с кинжалом и ружьём. Надпись под горцем гласила — «ИЗБАВИМ КАВКАЗ ОТ РУССКИХ СВИНЕЙ!». Далее следовала арабская вязь, с нею соседствовал лозунг «Слава воинам ислама!», вокруг живописно разбросаны слова «Вайнах», «Джихад» и «Люся». «Люсю» художник почему-то начертал готическим шрифтом.

— А пацаны-то нехорошие, — констатировал Серёга Степцов, вытаскивая тазик из-под кровати. — Если я не ошибаюсь, эта гадость называется аммонал.

Он продемонстрировал народу аккуратный брикет, с виду напоминавший большой кусок хозяйственного мыла и тянувший граммов на триста-четыреста.

— Ну что, мальчиш-плохиш, — обратился Костя к Амиру, — будем говорить или будем горько плакать?

— Это не моё! — всхлипнул ингуш.

— Знаю, — догадался Костя. — Это Шамиля.

— Шамиля, — подтвердил Амир.

— Вот ведь как несправедливо жизнь устроена, — вздохнул следак. — Взрывчатка Шамиля, а ****ить придётся тебя. Извини, но других вариантов нет.

— Вы кто?! — закричал парнишка и заплакал. — Милиция?

Костя хотел подтвердить догадку ингуша, но в дело вмешался Серёга Степцов.

— Не боись, Амир-джан, — успокоил он субтильного юношу. — Мы не менты. Мы хуже. Правда, Жорик?

— Правда, правда, — глухо пророкотал Жора Железные Яйца из глубин шкафа. — Не, я не поверю, чтобы у этих дикарей не было «плана»! Я ж не первый год на свете живу!

— Доставай наркоту, Амирчик, — ласково попросил Серёга. — Не заставляй нас терять драгоценное время.

Парнишка покорно вынул из-под матраца небольшой пакет, завёрнутый в газету.

— «Медицинский вестник», — прочитал Серёга. — И что нам рекомендует медицина? Гашиш она нам рекомендует…

— Анашу, — поправил Амир.

— Какая разница, — отмахнулся Степцов и поинтересовался: — Это всё? А где «герыч»? В «Пионерской правде»?

— Нет никакого герыча, — растерялся Амир. — Больше ничего нету. Честно говорю!

— Ну, нет так нет, — примирительно сказал подошедший Жора.

— Травку, конечно, тоже Шамиль притаранил, — предположил Костя.

Амир радостно закивал.

— А теперь оружие, — попросил Жора.

— Оружия нет, — виновато пролепетал ингуш.

— Не расстраивай меня, — пригрозил Жора. — Как это нет?

— Они с оружием ушли, — объяснил Амир. — Шамиль с ребятами.

— И сколько этих воинов ислама? — нахмурившись, вопросил Костя.

— Пять человек, — сообщил ингуш.

— Когда вернутся? — продолжал выпытывать Костанов.

— Несколько дней их не будет, — ответил Амир. — Сказали, дело серьёзное. Меня на хозяйстве оставили.

— Ну что, страшный танкист, — подсел на кровать к Амиру Серёга и отечески обнял пацана за плечи. — Мочить мы тебя, конечно, не будем. Пока, — поспешно уточнил он, увидев, как возрадовался паренёк. — Мы сюда, собственно, за другим персонажем.

— За каким? — спросил ингуш.

— За большим, — пояснил Серёга. — Огромный бычара и, кажется, немножко раненый. Не догадываешься?

— Догадываюсь, — с готовностью встрепенулся Амир, чувствуя, что опасность понемногу обходит его стороной. — Это Боря, который из Москвы приехал вместе с Казбеком и ещё одним — Серёгой звать. Серёги сейчас нету, а Боря у себя лежит. Он правда раненый, в плечо. Позавчера его подстрелили. Генка с четвёртого этажа ему повязку несколько раз менял. Ничего серьёзного, пуля навылет прошла.

— Я за него счастлив, — порадовался Серёга. — А пушка у него есть или как?

— Есть, есть, — подтвердил Амир. — Когда он раненый к нам завалился, я видел. Чёрный пистолет, с глушителем.

— Брать живым, — предупредил Костя. — Так что аккуратно.

— Кого ты лечишь! — обиделся убоповец Жора.

— С нами пойдёшь, — приказал Амиру Серёга. — Я так понимаю, дверь у него вряд ли нараспашку. Так что ты выманишь. А дальше мы уже сами.

— Так вы кто? — опять тихо спросил ингуш.

— Цирк шапито, — отрезал Жора. — Давай вперёд, на представление опаздываем.

НА ТРИ ТИХИХ СТУКА И ПОСКРЁБЫВАНИЕ из-за двери триста двенадцатой комнаты раздался суровый вопрос на басистом тоне:

— Кто?

— Это я, Амир, — дрожащим голосом выдавил ингуш.

— Жрать принёс, что ли? — смягчаясь, предположил голос.

Щёлкнул замок, и дверь гостеприимно распахнулась.

Здоровяк даже не успел удивиться, как Жора Стальные Яйца сходу обрушил на его голову удар тяжёлой бейсбольной биты — видимо, уже не однажды опробованной в боях. Биту эту убоповец отыскал в недрах кавказского шкафа и прихватил с собой для верности.

Верзила грохнулся на пол.

— Кушать подано, — торжественно провозгласил Жора.

— Ты охренел?! — рявкнул Костя. — Ты же ему череп проломил! Нам только трупа для полного счастья не хватало!

— Не ори мне в ухо, — недовольно поморщился Жора. — Такого бугая и веслом не ушатаешь.

— Жора, в тебе надо воспитывать любовь к людям, — назидательно заметил Серёга Степцов. — Жестокий ты не по годам. Вот кинжал тебе зачем? С какого перепугу ты его у вайнахов спионерил? Что за мародёрство…

— Вообще-то я хотел штык взять, — признался Жора. — Но кинжал надёжнее.

— Для чего надёжнее? — тревожно спросил Костя.

— Для всего, — коротко пояснил Жора.

Костя сокрушённо покачал головой и тяжело вздохнул.

Верзилу Борю с трудом оттащили в глубь комнаты и на всякий случай приковали его правую руку браслетами к спинке кровати. Яшу Жора отослал на атас (вдруг ингуши всё-таки нежданно нагрянут), а Косте предложил сесть в сторонке и молча караулить Амира (которого тоже для верности окольцевали наручниками).

— Как прикажете понимать? — обиделся Костя. — Это вы мне должны подчиняться!

— Тебя, между прочим, здесь вообще быть не должно, — напомнил Серёга. — Не твоя епархия. Это чисто наше с Жорой дело. Уловил?

— Как хотите, — махнул рукой Костя. — Я умываю руки.

— А мы умываем Борю, — сказал Жора и окатил здоровяка водой из алюминиевого чайника.

Здоровяк застонал и открыл глаза.

— Здравствуй, Боря, — нежно приветствовали его Железные Яйца. И ласково потрепали по пухлой щеке.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,

в которой Жора Железные Яйца и Серёга Степцов исполняют танец маленьких блатарей

22 апреля, Мокрый Паханск, от полудня до часу дня

— ВЫ КТО? — простонал Боря и звякнул наручниками.

— Они сговорились! — возмутился убоповец Жора, повернувшись к Серёге Степцову. — Кто да кто… Что, мало в русском языке других красивых слов? Например, люля-кебаб.

— Мы те, кого никто не любит, — пояснил громиле Серёга.

— Менты? — догадался Боря.

Два опера многозначительно переглянулись. Их проказливые глазёнки радостно вспыхнули, словно у кота и лисы, поймавших на большой дороге деревянного Буратину.

— Если бы… — печально протянул Серёга. — Менты потом приедут. С труповозкой.

Боря на труповозку не среагировал. Но закурить попросил.

— Вы, пацаны, попутали чего-то, — хрипло сказал он, с удовольствием сделав затяжку и выпустив дым в потолок, покрытый грязно-коричневыми проплешинами — следами постоянных потопов. — Я вас знать не знаю. Какие у нас могут быть тёрки?

— А мы сейчас познакомимся, — поправил это дело Серёга и достал из висевшей на стуле огромной курки потрёпанный паспорт. — Аккуратнее надо с документами обращаться, гражданин… — Он раскрыл книжицу и глянул внутрь. — Гражданин Грачёв Борис Михайлович. Таак… И откуда мы прибыли? А прибыли мы из столицы нашей по-прежнему необъятной Родины. Ещё один большой минус.

— Почему минус? — удивился Боря.

— Потому что не плюс, — подключился к задушевной беседе Жора. — В тех местах, где прошла большая часть нашей сознательной жизни, москвичей шибко не любят.

— Ничего не понимаю… — поморщился Боря Грач, тронул свой лоб и охнул. — Какие ещё места? Кончайте загадки загадывать, у меня и так голова раскалывается.

— Догадайся с трёх раз, — предложил Жора.

Он скинул куртку, высветив своего «макара» в кобуре под мышкой, закатил рукав чёрного свитера грубой вязки, а следом — и рукав клетчатой зелёной рубашки. На правом предплечье Жоры красовалась синяя наколка — восьмиугольная морская «роза ветров».

Боря догадался с первого раза. Такие звёзды любят носить на зоне уголовники, которые называют себя «чёрными», «правильными», а начальство их — «отрицаловом». Короче, жулики по жизни. Называются эти звёзды у блатных «воровскими». Когда-то давно только «законным ворам» разрешалось бить себе столь высокие знаки отличия на плечах ближе к ключицам и на коленях. Звёзды на плечах означали — «никогда не надену погон» (ворам понятия запрещали брать в руки оружие из рук власти, поэтому в армии они служить категорически отказывались), а на коленях — «никогда не встану на колени перед ментами».

Что касается Жориной звезды, то за «колючкой» он срока, конечно, не мотал. «Розу ветров» он наколол на предплечье, когда трубил три года в сто девяносто седьмой бригаде Черноморского флота на десантном корабле «Азов». Но так уж пошло, что испокон веку у жуликов и моряков существует множество одинаковых «росписей» на теле. Оно и понятно: в старые времена на корабли в портах охотно набирали любителей весёлой жизни, среди которых значительную часть составляли уголовники. Вот и захлестнула солёным ветром морская романтика бродяжьи и босяцкие души.

Наколка Жоры Железные Яйца произвела большое впечатление на Борю, хотя и набита была не на традиционном «жульманском» месте. Но Боря «сидельцем» не был и в таких тонкостях не разбирался. Однако о «воровских звёздах» представление имел.

— Так вы блатные, — догадался он.

— Не блатные, а правильные, — поправил его Серёга. — Блатные — это те, у кого пальцы веером, сопли пузырями.

— Ну, допустим, — буркнул Боря. — А что вы против москвичей имеете?

— А у нас на командировках так уж повелось, — охотно пояснила Жора. — Что ни московский, то козёл, что ни питерский, то пидор.

Эту и другие обидные присказки о москвичах и питерцах Жора с Серёгой приобрели в процессе общения с множеством уркаганов, прошедших через заботливые оперские руки. В местах лишения свободы действительно не любят жителей Москвы и Петербурга. Давно так повелось. Ещё в ГУЛАГе существовало негласное деление воров по «ступеням». Сибирские воры считались самыми уважаемыми. За ними следовали ростовские, а московские стояли в самом низу.

Не жалуют москвичей и по сей день — как на зонах, так и в армии. Сказывается традиционное неприязненное отношение россиян к уроженцам столицы: любят «столичные» порою подчеркнуть свою «исключительность». Возможно, это объясняется психологией москвичей. И когда они попадают с этой психологией в тяжёлые условия, которые испытывают их «на излом», многие часто не выдерживают.

Даже от московитян, которые считают себя «правильными пацанами», нередко приходится слышать, что их земляки — самая пакостная публика на зоне. Что такое москвич в понимании арестанта? Это человек, который стремится занять тёплое, удобное местечко. Это люди, которые ломаются и начинают стучать операм. Те, кто зажимает хавчик и жрёт его ночью под подушкой. Наверняка подобное обобщение несправедливо. Но такова уж молва народная.

Здоровое сердце Бори болезненно сжалось в предчувствии чего-то нехорошего.

— Пить дайте, — попросил он непрошеных гостей.

— Последнее желание приговорённого — закон, — согласно кивнул Серёга и плеснул в керамическую чашку, бездарно расписанную под Гжель, тёплой минералки из пластиковой бутылки.

Боря пил и судорожно пытался привести мысли в порядок. Вроде выходило, что незнакомые пацаны — из блатных (или, если угодно, из «правильных»). С блатными Грач сталкивался не часто, он всё больше цивилизованно бандитствовал. Ну, было несколько «стрел». Публика пёстрая, есть такие, что пальцы гнут, а встречаются суровые экземпляры, без эмоций на роже. Просто валят и сгребают. Да, неприятная ситуация. Неужели Аркаша Деловой стравил его и Исая с жуликами?

Да-да, это был тот самый Боря Грач, который вместе с Серёгой Исаем сопровождал шпиона Лоусона на встречу с климским химиком. Тот самый, которого заподозрили вместе с его дружком в чёрном предательстве интересов главы «Русского мира» Аркадия Игоревича Драбкина и чуть было не кончили в уютном звуконепроницаемом подвале. Тот самый, который рвался расправиться с «топтунами» Аркаши Делового, упустившими ловкого Джонни. Короче, это был Боря Грач.

Серёга Степцов с удовольствием читал физиономию Бори, как журнал «Весёлые картинки». Дебют партии разворачивался в пользу оперов.

— Ну что, молодой и красивый, будем говорить или глазки строить? — задушевно спросил Серёга здоровяка.

— А нам говорить не о чем, — как можно спокойнее ответил Боря Грач, пытаясь прощупать обстановку. — Только о погоде.

— Молоток, — одобрил Жора. — Хорошо держишься.

Он медленно вынул кинжал из резных ножен и принялся пробовать пальцем лезвие.

— А кто-то вякал, что такая гарная вещь нам не пригодится, — произнёс он задумчиво и укоризненно зыркнул на Серёгу Степцова. — Туповат, правда.

Жора поставил перед сидевшим на полу у кровати Борей неказистую табуретку и с размаху рубанул по ней. Табуретка крякнула: клинок легко вошёл в дерево и прочно засел.

— Да нет, вполне сгодится, — решил Жора, с усилием освобождая клинок из сиденья.

Боря стал понимать, что с ним не шутят.

— Братва, вы что? — тревожно обратился он к операм-разбойникам. — Вы толком скажите, какие у вас ко мне предъявы. Чего вы начинаете в жутики играть?

— Игры, Боря, остались в Москве-матушке, — пояснил Грачу Серёга. — Ты это себе уясни, контуженный. Перекур закончен, сейчас начнутся приседания. Не строй из себя дурака. Тем более из меня.

— Из нас, — уточнил Жора Железные Яйца.

— Вот именно, — поправился Серёга и продолжил: — Значит, так, Борис Михалыч: сообщаю тебе, что сильно рассердил ты хороших людей.

— Каких? — глухо спросил Боря.

— Хороших, — повторил Серёга. — А когда их сердят, они становятся нехорошими. Особенно если какая-то сволочная московская гнида приезжает в наш милый городок и начинает сворачивать бошки достойным пацанам.

— Никому я бошки не сворачивал, — тихо произнёс Боря Грач. — Я уже говорил: вы меня с кем-то попутали.

— Правда? — удивился Жора. — Не, Серёга, а может, мы в натуре не по делу на него наехали? Может, это совсем и не он со своим кентом на пару перестренул у мосточка на улице Сельской Коляна Лешака и ушатал его душу грешную?

— Да не я это! — дёрнулся Боря. — Я вам отвечаю — я не при делах!

— Он отвечает, — передал Жора Серёге Борины слова, словно троица играла в детскую игру «испорченный телефон» и Грач нашептал про свою невиновность убоповцу на ухо.

— Это хорошо, что он отвечает, — одобрил Серёга. — Но вот вопрос, что ответят его знаменитые «говнодавы». — И опер ткнул в огромные грязно-белые кроссовки, которые притулились у двери на рваной половой тряпке.

— Наследили вы, Боря, — пояснил верзиле Жора. — Натоптали под фонариком.

— Да вы на руку его посмотрите, — вдруг подал голос из своего угла Костя.

Все посмотрели на Борины руки. Указательный палец одной из них был перебинтован — той самой, правой, которая была окольцована браслетом.

-Точно! — хлопнул себя по лбу Серёга Степцов. — Это же Колян тебя перед своей славной гибелью цапнул! Лешак, он, блин, такой. Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»! И его бульдожья хватка на твоей грабле отпечаталась не хуже клёпиков!

Боря Грач был ошарашен и раздавлен, как ёжик бульдозером. Он не мог сообразить, откуда блатарям известны такие подробности. Ну не могли они знать, как эта гнида с картофельным носом извернулась и цапнула его за палец! Если бы видели, не допустили бы расправы над своим корешем. И как воровская пристяжь могла определить отпечатки кроссовок? Это просто не жулики, а юные следопыты. Разве что…

— Менты! — радостно вскрикнул Боря. — Да вы же натуральные менты! Только менты могли осматривать место преступления и свидетелей опрашивать! Что вы мне здесь втираете? Я не буду отвечать на ваши гнилые вопросы без адвоката!

Опера заметно смутились. Ещё чуть-чуть, и разоблачение стало бы неминуемым. Но тут неожиданно вмешался Костя.

— Вот ты себе ещё на одну смерть нагрёб, — гробовым голосом громко произнёс он. — За ментов ответишь отдельно.

Жора и Серёга с надеждой вперили ясны очи проходимцев в сторону боевого резерва. Костя нарочито медленно поднялся, сделал несколько шагов в сторону сидевшего на полу Бори и остановился прямо над ним, словно собираясь сверху помочиться на прикованного Прометея. Грач попытался отодвинуться. Но двигаться было некуда.

— Думаешь, самый умный? — с отчётливой издёвкой процедил Костя. — Или ты считаешь, что дело в Коле Лешаке? Если бы в нём была загвоздка, нас бы люди… — Костя поднял указательный и средний персты, аки Господь, осеняющий паству, — нас бы люди по твою драную душу не послали. Вы ещё раньше наследили. В доме номер… Какой там номер был, где они Кирюху заделали? — уточнил Костя у Серёги, который вместе с Мишей наведывался к Кириллу Сабельняку и беседовал с засекреченными «феликсами».

— Номер восемнадцать, — с готовностью подсказал Серёга, радуясь, что инициатива в партии продолжает оставаться на их стороне.

— Не гони, не знаю я такого дома, — отрезал Боря Грач. — И не пудрите мне мозги, мусора поганые.

Каблук модельного ботинка следака тут же въехал Боре в физиономию. Грач было дёрнулся, но для осознания полной бесперспективности своих потуг получил в челюсть от Серёги Степцова.

— Утрись, контрацептив, — разрешил Боре Костя Костанов. — И не надо нас перебивать. Говорить будешь, когда разрешат.

Боря молча вытер кровь рукавом.

— Догадливый ты, гадёныш, — похвалил Борю следак. — Расклад нам и впрямь «цветные» слили. А что поделаешь? Времена такие, приходится и мусарню заряжать. Тем паче закосорезили вы не по-детски. Пол-арбуза у воров навернуть — у нас такие вольты не проходят. Это, Бобик Михайлович, называется конкретное попадалово.

— Какой ещё арбуз? — вытаращил глаза Боря Грач. — Какое попадалово?

— Всё, падло, моё терпение истекло, — тихо сообщил ему Костя и привычно цыкнул зубом. — Жора, готовь кинжял. Мы ему сейчас хер на пятаки рубить будем. Только сперва помойку его тряпкой заткните. Глотка у этого кабана лужёная.

Серёга пошёл отрывать кусок от половой тряпки, лежавшей у порога.

— Братва, да вы чего?! — забормотал испуганно Боря. — Вы что, братва? Да объясните, в натуре! У меня с ворами никогда!.. Я Резо Батоно знаю! Его спросите…

— Ага, заблеял овцебык, — довольно резюмировал Костя. — Значит, это тебя Резо на воровской общак навёл? Стало быть, и Резо резать будем. Серёга, — обратился он к Степцову, — маякни людям: клиент колоться начал.

— Какой общак?! — в ужасе завопил Боря. — Не брал я никакого общака! Братва, да вы что…

— Твоя братва в овраге лошадь доедает, — оборвал его Костя. — Ты врубился, что я сказал? После вашего визита в дом нумер восемнадцать и весёлой перестрелки, — он ткнул пальцем в раненое плечо Грача, и тот жалобно охнул, — испарился воровской общак. Если по курсу, примерно полмиллиарда рубленых. Пол-арбуза, говоря по-русски. В зелень или в еврики можешь сам перевести. Вопрос знатокам: где бабло? Время пошло.

— Пацаны, да не брали мы, матерью клянусь! — взмолился Боря.

— Но в доме-то были? — набросился на него Жора с яйцами.

— Были… — тяжело выдохнул Грач.

— Ну ты ж на каждом шагу ****ишь, как Троцкий, — горестно укорил Борю Жора. — Кто нам гулял по ушам: отвечаю, что не я Коляна ушатал? Потом гнал, что у Кирюхи Сабельняка в доме не был. Сейчас опять пургу метёшь — типа, общее не брал. Кто ж тебе, дятлу, поверит?! Какого ты тогда из Москвы к нам в Паханск налетел?! В Дону муде полоскать? Не, пузо тебе расписать всё-таки придётся, — мрачно подытожил он.

Неожиданно во внутреннем кармане Серёгиной куртки затрясся в весёлой лихорадке бешеный слепцовский мобильник. Серёга ткнул его в ухо и отошёл на несколько шагов.

— Мишаня! — радостно возопил он. — Ну, как там наш шапоклячкин? Что говоришь? Не понял… Ага, вот оно что. Лады, подруливай на базу, порешаем, как дальше быть.

Он повернулся к Боре и победоносно изрёк:

— Кердык-бабай, как говорится. Вот и дружка твоего разлюбезного взяли. Так что либо вываливай всё, как есть, либо… Сам-то я крови не люблю, а Жоре уже не терпится.

Это был последний шаг, который неизбежно вёл к мату. Боря матернулся.

— Я всё расскажу, — прошептал он потрескавшимися губами.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,

которая повествует о похождениях Бори Грача и Серёги Исая в шумном южном городе, а также наглядно разъясняет, что значит «пробить по Станиславскому»

20 апреля, Мокрый Паханск, от полудня до ночи

БОРЯ ГРАЧ СЧИТАЛСЯ В КРУГАХ БРАТВЫ пацаном не хилым. Конкретный такой пацан, на бздо его не разведёшь. Но в паханских скитаниях он столкнулся с таким трио бандуристов, по которому плакал если не МХАТ, то как минимум кукольный театр. Природный артистизм в них сочетался с врождённым инстинктом отпетых мошенников. Возможно, Господь уготовил Серёге, Жоре и Косте благородную стезю воров «на доверие», которые путём фонтанирующих импровизаций «кидают» лоховитых граждан, убеждая их инвестировать разведение папуасов в условиях Крайнего Севера. Но всевышняя программа дала сбой и «глюканула», в результате чего потенциальные жулики ошиблись дверью и пополнили ряды служителей закона.

Короче, Боре не повезло. Воровские засланцы обвиняли его в краже «общака», и каждая секунда молчания означала лишнюю каплю крови, выжатой из молодого и пока ещё крепкого Бориного организма. А ради чего, собственно, молчать? Ради Аркаши Делового? Но, может, как раз он-то и подставил Грача с Исаем, а сам сейчас весело считает воровское «лавэ»! Нет уж, хватит того, что Деловой на днях чуть не пустил их с Исаем под пилораму. А когда выяснилось, что они не при делах, даже не извинился. Ещё и заявил: вы свой «косяк» должны отработать. Какой «косяк»? Сам же закосорезил, когда этого гада Джонни сделал своим советником. Вот тот ему и «насоветовал».

Человеку всегда свойственно находить оправдание самых поганых своих поступков. Особенно когда жуткий тип задумчиво играет перед его носом полуметровым кинжалом. Боря не стал исключением. Он честно поведал пытливым пацанам, как с Серёгой Исаем оказался в славном городе на Дону. Рассказал про поездку шпиона Лоусона на «стрелку» с секретным химиком Востриковым, про бойню на поляне, про непонятку с кейсами, предательство и побег Джонни.

— А утром двадцатого Аркаша Деловой поднял нас по тревоге и приказал срочно вылетать в Мокрый Паханск, — завершил Боря Грач прелюдию.

— За каким луём? — поинтересовался убоповец Жора.

— За чемоданчиком, — разъяснил Боря. — Дал нам адрес Гусара…

— Это кто? — уточнил Жора.

— Сабельняк, — удивлённо объяснил Боря Грач и с подозрением спросил: — Вы же у него общак хранили, как же его погоняла не знаете?

— Это он для вас Гусар, — живо вступился за Жору Степцов. — Зоновская, видать, погремуха. А у нас он, по ходу, Кирюха. Короче — а при каких тут делах Сабельняк?

— Так они же вместе с Коляном угнали тачку химика и увезли чемоданчик из Климска! Аркаша нам дал полный расклад на Сабельняка и Коляна. Даже фотки, только какие-то размытые. Сказал, что надо торопиться, потому как два чмыря из команды председателя Мао уже вылетели по тому же делу. Но они сперва заскочат на базу, волынами затарятся, а потом уже к Гусару нагрянут. С волынами же на борт не пускают…

— А что, у Мао здесь какая-то база? — насторожился Костя Костанов.

— Есть такое дело, — подтвердил Боря. — Вообще-то не только у Мао. Он и наш Аркаша построили в донских степях несколько турбаз с охотничьими домиками. Возят сюда иностранцев пострелять всякую живность. В Европе с этим строго, одни заповедники. А тут — и волки, и зайцы, и утки, и лисички, и кабанчики… Короче, бабло рубят. А головной офис — в Мокром Паханске.

— Значит, и вы там же вооружились? — догадался Костя.

— Не, нам светиться Аркаша запретил, — отрицательно замотал головой Боря Грач. — Мы же тайно прибыли, никто не должен знать. Потому и прилетели с Казбеком Гироевым, тоже из наших. У него здесь земляки, ингуши. Они на стволы богатые.

— Одного я не пойму, — наморщил лоб Костя Костанов. — Откуда у вашего Аркаши… Драбкин его фамилия, говоришь?

— Драбкин, Драбкин, — утвердительно закивал Боря.

— Откуда у этого Драбкина такие точные сведения: кто машину угнал, у кого чемодан, опять же про адрес Сабельняка, а особенно про то, когда именно Мао послал в Паханск своих ребят? Из Москвы в Климск ваш шеф не выезжал, с Мао явно не перезвякивался. Сдаётся мне, ты нам порожняк толкаешь…

— Точно, — поддержал Костю Серёга Степцов. — Запуржил бес.

— Гонит, как Шумахер, — подтвердили догадку приятелей Железные Яйца.

— Да я в натуре вам отвечаю! — вспылил Боря Грач. — Откуда Аркаша всё узнал, я сам не по курсам. Наверно, кто-то из людей Мао слил информацию. Видать, один за другим шпионят, штирлицев друг к другу позасылали.

— Плохие у твоего Аркаши штирлицы, — укоризненно покачал головой Костя. — Чего ж они его раньше не предупредили, что на поляне готовится нападение? Не, Боря, что-то темнишь ты… Ну, ладно, валяй дальше свою сказку про гусара с чемоданом.

ГРАЧ, ИСАЙ И КАЗБЕК приземлились в мокропаханском аэропорту в одиннадцать двадцать пять утра. В холле их уже встречали ингуши. Надо было торопиться: бойцы председателя Мао опережали троицу Аркаши Делового больше чем на час. После жарких кавказских объятий с земляками Казбек проводил Исая и Борю к «десятке» стального цвета, которая стояла на трассе минутах в пяти ходу от здания аэропорта. Сидевший за баранкой Амир уступил место Казбеку. «Пушки» ждали гостей в салоне автомобиля.

Развернули план-карту города, отыскали улицу Сельскую и минут через двадцать пять были на месте. То есть не совсем на месте: подъехали со стороны железнодорожных путей и увидели, что переулок, ведущий к Сельской, перерыт вдоль и поперёк.

— Можно с другой стороны подъехать, — взглянув на карту, предложил Казбек. — Минут пять-восемь нужно.

— Не будем плутать, — отмахнулся Боря Грач. — Ты жди здесь, а мы с Исаем выдвигаемся на место. Если через полчаса не вернёмся, аккуратно выдвигайся следом.

— Может, сразу втроём? — предложил ингуш.

— Не хватало ещё всей кодлой завалиться и пальбу захороводить, — поморщился Грач. — Нет, постараемся сделать всё тихо.

— Как в Климске? — ухмыльнулся Казбек.

Боря зыркнул недобро, и кавказец заткнулся.

Переулок, где находился дом номер восемнадцать, отыскали быстро. Дошли до номера шестнадцатого и определили, что хата Кирюхи Гусара стоит аккурат над обрывом.

— Стоп, машина, — скомандовал Боря Грач.

Исай вопросительно глянул на кореша.

— Если эти типы нас опередили, они уже с Кирюхой работают, — пояснил верзила. — Будем ломиться с главного хода — нарвёмся на пулю. Заходить надо незаметно, с тыла.

— И что ты предлагаешь? — поинтересовался Серёга Исай.

— По соседней улочке пройдём, спустимся с обрыва, потом вскарабкаемся к хате Гусара сбоку. Короче, огородами — и к Котовскому.

— Везёт нам на обрывы, — хмуро вздохнул Исай. — Это мне что-то смутно напоминает…

— Хорош ныть, — поморщился Боря Грач. И приятели отправились в соседний переулок, параллельный тому, где жил Кирилл Сабельняк вместе со своей сестрицей.

Спускаясь по откосу к речке Безымянке, Исай зацепился за обрывок проволоки, торчавший из земли, и покатился кубарем. Быть бы ему крещённым в мутных водах вонючего ручья, ежели бы, на его счастье, по пути следования не встретился ржавый остов холодильника, о который Серёга Исай затормозил затылком. Когда к берегу спустился изрядно отставший Боря Грач, Исай тихо стонал и даже почти не ругался. Он печально поглядел на Борю и грустно выдавил:

— Чтоб ты усрался со своими гениальными планами…

— Вставай, охотник за холодильниками, — ободряюще ответил Грач и протянул Исаю руку. — Мы пришли не металлолом собирать. Ты цел?

— Какой ты, бля, заботливый, — мрачно заметил Исай и, кряхтя, поднялся, отряхивая с куртки прилипший мусор. — Вроде ничего не поломалось, — сообщил он, тщательно ощупав себя.

— Тогда — на штурм новых вершин, — призвал здоровяк Боря. И Исай уныло поплёлся вслед за ним вдоль по речке.

Подъём по откосу прошёл на редкость удачно, без травм и боевых потерь. Лазутчики вскарабкались прямо к дощатому сортиру. Перед ними раскинулся огород с зеленеющей травкой, метрах в пятнадцати стоял боком дом Сабельняка с одиноким окошком.

— Придётся ещё слегка обогнуть, — сказал Боря. — По соседнему двору. Обзор из этого окошка слишком широкий. Если попрёмся прямиком через огород, нас сразу срисуют.

— А в соседнем дворе наверняка псина, — недовольно пробурчал Серёга Исай. — Хай подымет, да и нам задницы порвёт.

— У тебя «дура» с глушаком! — оборвал Боря. — Короче, другого пути нет.

На счастье бойцов Аркаши Делового, соседний двор находился в запустении. В заборе из сетки-рабицы давно уже кто-то прорвал приличную дыру, домишко с прохудившейся крышей уныло таращился на приятелей пустыми тёмными глазницами, как череп кобылы вещего Олега. Никто не встретил незваных гостей злобным лаем, и они спокойно зашли в тыл дома Сабельняков, где никаких окон не наблюдалось. Громила Боря легко отодрал пару прогнивших досок из покосившегося заборишки, и приятели проскользнули во двор Кирюхи Гусара. Правда, Боря Грач распорол рукав о торчавший гвоздь. Серёга Исай довольно ухмыльнулся: не одному же ему страдать. Бог не фраер…

Приятели на четвереньках обогнули дом, аккуратно проскользнули под окном и подобрались к входной двери. У двери никого не было.

— Если закрыта, придётся ждать, пока они выйдут, — шепнул Исай.

— Ясен перец, — согласился Боря. — Но нам бы узнать, про что они там базлают. Вон окошко, подберись и послушай.

Исай шустро засеменил на карачках мимо двери, как солист ансамбля молдавской пляски «Жох». Повертелся под окном, несколько раз быстро глянул, вернулся.

— Нет там никого, — сообщил он. — Это кухня.

Между тем за дверью явственно слышались глухие голоса и вскрики. Правда, разобрать что-то не было никакой возможности.

— Слетай к тому окошку, что на огород выходит, — приказал Боря.

— А чё ты командуешь? — обиженно прошипел Исай. — Сам ползи.

— Не доставай меня, — пригрозил Грач. — Нашёл время…

Со вторым окном Серёгу Исая вновь постигла неудача.

— Непруха, — сообщил он по возвращении. — Там спальня, тоже ни единой ****и.

— Ладно, жди, — тихо вздохнул Боря Грач. — Я с другого бока подберусь. Там наверняка ещё один шнифт имеется.

Бандит не ошибся. На этот раз он подкрался к окну, которое вело в комнату. Через открытую форточку слышимость была довольно отчётливой.

— Вот видишь, сука, а ты говорить не хотел, — с мрачным равнодушием обращался к неведомому собеседнику хрипловатый мужской голос. — Значит, приятель твой должен приехать сегодня вечером. Ну, с ним мы разберёмся. Вопрос другой: где чемоданчик?

— И пусть скажет, где моё бабло! — раздался чей-то поросячий визг.

Наверняка подельник хрипуна, определил Боря. А спрашивают Кирюху Гусара. Ответа Кирюхи Боря не разобрал. Но, судя по всему, ни про чемоданчик, ни про деньги Гусар рассказывать не торопился.

— Заклей ему рот по-новой, — обратился к подельнику хрипун. — Сейчас будет больно. Слушай, Гусар, мы же всё равно твою хату на уши поставим, кейс найдём. Оно тебе надо, корчить Зою Космодемьяновскую?

Затем послышалось неясное, но жуткое мычание, ещё какие-то звуки — кажется, кто-то случайно задел стол, что-то задвигалось, застучало, заскрипело.

— Отключился, — послышалось взволнованное блеяние того типа, что интересовался баблом. — Ты бы поменьше вертел!

Грач решил дальше не прислушиваться и поскакал лягушонком назад, к Исаю.

— Ну что? — тревожно спросил тот.

— Замытарили несчастного пацана, — сообщил Грач. — Берём эстафету в свои руки. Пытать будем сами, но аккуратно и гуманно. А то крякнет, вообще ничего не узнаем. Всё, надо вмешиваться.

— Как вмешиваться? — поинтересовался Исай. — Я дверь потрогал, она заперта. Ну, немножко ходит, видать, на крючке.

— Крючок — ерунда, — заверил приятеля Боря. — Главное — внезапность. Я срываю дверь с крюка, ты заскакиваешь и берёшь всех на мушку.

— Может, сразу мочить? — предложил Серёга Исай.

— По обстоятельствам, — сказал Боря. — Вообще-то желательно взять живыми. Вдруг Гусар в их нежных лапах уже того… шпорами звякнул. Так мы хоть от этих чертей чего-нибудь узнаем.

ДЕРЖА ПИСТОЛЕТ В ЛЕВОЙ РУКЕ, Боря Грач резко рванул дверь на себя. Хлипкий крючок вылетел и звонко ударился о пустое ведро в сенях, а в проём двери сходу вломился Серёга Исай.

— Руки в гору, суки рваные! — завопил он во всю глотку.

— Тише ты! — цыкнул сзади Боря. — Всю округу подымешь…

Он успел заметить, что у стола в центре комнаты расположились два неясных типа. Один, высокий крепыш, стоял спиной, опершись лапами о стол. Другой, пониже и посубтильнее, обернулся и испуганно вытаращил на бойцов Аркаши Делового глаза-бублики. По ту сторону стола, прикрученный к стулу бельевой верёвкой, сидел, уронив головушку на грудь, Кирюха Гусар. Рот ему заботливо заклеили пластырем.

Картину Боря срисовал за мгновение. И тут же в комнате раздалось несколько хлопков, словно кто-то негромко, но отчётливо запукал со страха. Грача сильно ударило в плечо и отбросило к стене. В ответ захлопали невидимые бутыли с шампанским. Причём незримые пробки попадали исключительно в ребят председателя Мао, отчего те сначала завалились на стол, а потом сползли и грохнулись на пол.

На самом деле, конечно, шампанского никто в доме Сабельняков не откупоривал. Это Серёга Исай открыл бешеную пальбу по ненавистным конкурентам из пистолета с глушителем. Затем подскочил к осевшему у стены приятелю:

— Грач! Ты жив, Грач?!

— Плечо задели, — охнув и поморщившись, сообщил Боря. — Глянь, чего там. Да не плечо! Посмотри, что с этими козлами.

Исай подошёл к столу, попинал ногой тела недругов. Наклонился, потрогал, пощупал.

— Прижмурились, — доложил он Боре.

— Хреново, что прижмурились, — вздохнул тот. — Ладно, глянь, как там у меня. Что это вообще было?

— Гадёныш, который спиной стоял, из-под мышки садить начал, — пояснил Исай, освобождая Грача от одежды и прикладывая к ране платок. — Погоди, я сейчас спирт поищу, так вернее. Вроде пуля насквозь прошла. Надо кровь остановить.

— Валяй, — кивнул Грач. Он осторожно поднялся, дошёл до дивана, на который и приземлился.

Водка у Гусара нашлась, бинт Серёга Исай соорудил, искромсав наволочку в спальне. Боря поохал, ругнулся пару раз, но Исай дело знал хорошо.

— Ты прямо Тамарка-санитарка, — благодарно одобрил Грач.

— Не первый раз замужем, — довольно хмыкнул Исай.

Затем занялись Кирюхой Гусаром. Заезжие климские инквизиторы поработали над ним от души. Поначалу, видимо, хотели обойтись пошлым фокусом с горячим утюгом. Но не повезло: электрический утюг не фурычил. Пришлось прибегнуть к раскалённой кочерге. Помимо этого, на столе лежал большой целлофановый кулёк (должно быть, его надевали жертве на голову, любопытствуя, сколько времени Гусар может продержаться без воздуха). Оба плеча Сабельняка под ключицами представляли собой кровавое месиво. В правом торчал нож с широким лезвием: это «перо» климские садюги наверняка медленно проворачивали в ране. Ощущение незабываемое… Боря сам несколько раз использовал такой нехитрый, но эффективный способ убеждения.

Серёга Исай выдернул нож, придерживая Гусара за плечо. Кирюха даже не дёрнулся.

— «Дельфин», — определил Исай, рассматривая лезвие. По конфигурации оно действительно напоминало дельфина. Вообще бывалые уголовники, особенно те, кто на зонах занимается «чернухой», то есть изготавливает разные поделки (в том числе и ножи), различают несколько десятков разных форм лезвий. Наиболее популярны «пики», «перья», обоюдоострые «финки», «стилет», «дельфин» и «акула». У «акулы» верхняя кромка абсолютно прямая, у «дельфина» ближе к острию она плавно «ныряет» вниз, как бы имитируя курносую симпатичную мордочку лучшего друга утопающих.

— Вроде дуба врезал, — неуверенно определил Боря Грач, двумя пальцами блуждая по гусарской шее в поисках пульсирующей жилки.

— И что делать? — спросил Исай. — Мы же так ничего и не узнали!

— Вот именно, — подтвердил Боря. — Не надо палить почём зря.

— Да они бы тебя завалили на хрен! — возмутился Исай проявлению такой чёрной неблагодарности. — И меня за компанию.

— Ладно, не кипятись, — примирительно заявил Боря Грач. — Кое-что я знаю. Этот его кент, Коля Леший…

— Бушуев, — уточнил Исай.

— Он самый. Короче, Бушуев сегодня вечером прибывает. Может, он чего прояснит.

Серёга Исай тем временем листал затруханный блокнотик, который он взял со стола.

— Гляди, здесь телефоны есть, — протянул Исай блокнот Боре. — И адреса какие-то.

— Вот именно, какие-то, — недовольно буркнул тот. — Что нам с ними делать, с этими телефонами? Возьми на всякий случай, там видно будет.

Голос его становился всё слабее.

— Тебе к врачу надо, — встревожился Серёга Исай. — Кровь всё равно идёт.

— Тогда мотаем в общежитие, — решил Боря. — Там же кругом медики. Слегка оклемаюсь, а потом по-новой сюда прикатим. Обшмонаем все углы, а если ничего не найдём, будем этого Лешего-Бушуева караулить. Ты вытащи жмуров в другую комнату, что нам с ними, в обнимку сидеть?

Он глянул на одного из убиенных:

— Ну и харя… Изрыта, как Чуйский тракт в глухую непогоду. У нас про таких говорили — шилом бритый.

— Не можем мы дом бросить с этими чурбанами, — озабоченно сказал Исай, перетаскивая трупы в спальню. — Может, Казбека здесь поставить на вассаре?

— Нет, лучше ты останешься, — сказал Боря. — Ну их к лебеням, этих чучмеков.

Серёга Исай тем временем обшаривал карманы незнакомцев, извлекая деньги, папиросы, авиабилеты и прочую дребедень.

— Слушай, Грач, так я их знаю! — радостно воскликнул он, возвращаясь из спальни и рассматривая в паспортах фотографии «маоистов». — Это те типы, которые нас на поляне в Климске хотели уложить! Помнишь, сверху автоматными очередями поливали?

— Не гони, — недоверчиво буркнул Грач. — Как ты их с такого расстояния мог разглядеть? Я только и успел, что схватить ноги в руки…

— Братан, да ты чего? — обиженно надулся Исай. — У меня глаз орлиный! Я был чемпионом области по биатлону. Не, в натуре они, псы позорные… Вот — Дудников Александр Васильевич и Салфеткин Степан Степанович. Надо их ксивы прихватить для Аркадия Игоревича.

— Зачем? — скривился Боря Грач. — Нам их фамилии и без того известны, Аркаша сообщил, когда мы в поход собирались. А морды теперь и вовсе без надобности. Мы им надгробья с портретами устанавливать не будем.

— А что, прибыльное ремесло, между прочим, — живо откликнулся Исай, швыряя паспорта на стол. — У меня знакомый художник, так он на этом деле…

— Короче, биатлонист, — оборвал его приятель. — Смазывай лыжи — и дёргаем отсюда, пока при памяти. Доведёшь меня до машины, а потом вернёшься.

— И ЧТО ДАЛЬШЕ? — поинтересовался у прикованного к кровати Бори Костя Костанов. — Почему же вы Бушуева в доме не дождались?

— Потому что минут через сорок в общагу прилетел Исай с вытаращенными зенками, — объяснил верзила. — Оказывается, за то время, пока он меня до Казбековой машины провожал, на дом к Кирюхе нагрянули непонятные типы…

Двоих незнакомцев подозрительного вида Исай срисовал ещё издалека. Они торчали как раз у поворота в тот переулок, где находился дом Кирюхи Гусара. Конечно, это могли быть совершенно «левые» клоуны, которые остановились, чтобы чисто побазарить за жизнь и за погоду. Но их выправка, кирпичные рожи и напряжённая стойка доберманов заставили Исая похолодеть. К тому же типы изображали из себя двуликого Януса: один постоянно глядел строго направо, другой — строго налево. Ребята явно непростые. Надо их пробить по Станиславскому. Правда, прикид не соответствует, слишком презентабельный. Но тут уж всё зависит целиком от исполнения…

Исай нетвёрдой походкой вахловатого пахаря с фабрики «Красная пуговка» поравнялся с доберманами и корявой грабаркой принялся вытаскивать из правого кармана куртки носовой платок. Вместе с платком на асфальт вылетел фонтан мелочи, рассыпав по округе мелодичный серебряный звон.

— Ох, мать моя! — жалобно вскрикнул передовик пуговичного производства, брякнулся на колени и принялся судорожно сгребать драгоценные монетки. При этом боковым зрением срисовал внедорожник «Нива» бурачного цвета, стоявший у ворот дома Сабельняков. «Оппаньки…» — мелькнуло в башке у Исая. А гусарские хоромы в народе пользуются большой популярностью.

— Слышишь, мужик, давай пошустрее, — недовольно рыкнул на лопуха один из доберманов и одёрнул тёмную куртку. Кобуру поправляет, догадался Исай. В какой же это блуд мы с Грачом угодили?

— Отвали, зараза, — плаксивым голоском всхлипнул он и пополз за очередным блестящим рубликом, который откатился как раз к ногам мрачных громил. — Не нравится — помоги!

— Я те помогу! — возмутилась кирпичная рожа. — Вали отсюда, я сказал!

— Пока не сберу всё, не отвалю! — огрызнулся Исай.

В этот момент верзила извлёк из кармана мобильник и поднёс к уху.

— Да, товарищ… — и он тут же осёкся, бросив взгляд на ползающего по асфальту мужичка. — Так точно. Ничего. Да, сейчас выдвигаемся.

Он вздохнул и вынул из кармана два мятых червонца.

— Держи, пентюх, — протянул он бумажки хлюпающему работяге. — И нарезай отсюда по-быстрому!

Исай радостно схватил деньги и засеменил по направлению к мосту. «Что-ничто, а всё-таки честный заработок», — довольно подумал он.

— СКОРЕЕ ВСЕГО, МЕНТЫ ЭТО БЫЛИ, — объяснил Косте Боря Грач. — Наверно, они ваш общак и хлопнули.

— Разберёмся, если не брешешь, — пообещал Костя. — Расскажи лучше, как вы Коляна грохнули.

— Да не собирались мы его грохать! — горячо принялся убеждать «липовых» воровских порученцев Боря Грач. — Нам надо было только узнать, что Гусар с чемоданом сделал.

— А с чего вы взяли, что Коля Леший про это в курсе? — вмешался Жора Железные Яйца. — Может, он ни ухом, ни рылом. Может, сам приехал узнать.

— Всякое могло быть, — согласился Боря. — Но другого варианта у нас не имелось. Короче, меня у ингушей слегка подремонтировали, пожрал я как следует, коньячку накатил — ну, пришёл в себя. А ближе к вечеру выдвинулись опять на это злосчастное место. Не в дом, конечно. Туда, сами понимаете, не сунешься. Шут его знает, что там за мальчуганы…

«Мальчуганы там серьёзные, — подумал Костя. — Один тип с «глоком» чего стоит».

— Решили мы с Исаем караулить у моста, а Казбек — с той стороны, откуда мы в первый раз пришли, — продолжал Боря Грач. — Рожу этого Коли Лешего мы примерно представляли, хотя, конечно, в потёмках и ошибиться нетрудно. Место зато удобное: закурковались мы в развалинах на самой развилке…

— Знаем, знаем, — кивнул Костя. — Баню там снесли.

— Да мне без разницы, чего там снесли, — пожал широченными плечищами Грач. — Короче, пару раз немного обознались: шныряли по дороге похожие на Колю пассажиры. Потом совсем дело дрянь: дождик заморосил. Мы без зонтов, промокли, как дуремары… А этот тип только за полночь нарисовался. Ну, дальше вы, я так понял, сами в курсе.

— Стало быть, это Колян тебя за палец цапнул? — уточнил Серёга Степцов.

— Он самый, — подтвердил Грач. — Мы его прихватили, когда он под фонарём бумажку разглядывал. Здоро/во, говорю, Леший. Хвать у него из лапы этот листок, а там план нарисован, как до дома Сабельняка дойти. А, говорю, знаю, кто тебе эту маляву начирикал…

— Стоп! — прервал здоровяка Костя. — Как ты сказал?

— Чего сказал? — растерялся Боря Грач.

— Ну, вот это… про маляву…

— Я говорю: знаю, кто тебе маляву начирикал…

— Ясно, — удовлетворённо ухмыльнулся Костя Костанов. — А мы-то всё голову ломаем. Думаем: что это значит — «налево начирикал»? Оказывается, не «налево», а «малява». Задал ты нам задачку. А кекс — это что?

— Какой кекс? — недоуменно вытаращил глазищи верзила и тревожно звякнул кандалами. — Что ещё за кекс?

— Ну, ты же кекса какого-то от Коляна хотел, — стал раскидывать Костя перед бандитом наводящие намёки. — Оголодал, что ли? Чего уж там, колись, раз начал.

— До самой сраки, — присовокупил Жора Железные Яйца и грозно принялся вращать на ладони стальные шары.

— Да не знаю я никакого кекса! — возмущённо бросился Боря опровергать грязные инсинуации. — Мы у него не про кекс, а про кейс спрашивали! Куда он с дружком девал кейс и его начинку!

Костя мысленно чертыхнул глуховатого человечка Бабайкина. Попутал, зараза, кейс с кексом, а ты потом разгадывай эти долбанные шарады! Столько интересных версий коту под хвост… Особенно про секс на мосту в день рождения Гитлера.

— Ну, и где же кейс? — поинтересовался он вслух. — Выяснили?

Оказалось, двум бандюкам наконец хоть в чём-то повезло. Колян Бушуев с перепугу выложил им, что, добравшись до Москвы из Климска, они с Кирюхой вскрыли таинственный чемоданчик. К их разочарованию, там оказались какие-то запаянные алюминиевые колбы, такого же типа наглухо закрытые коробочки, а также пухлая папка со сшивом непонятных описаний и формул. Колян предложил всё это вскрыть тут же, на месте: может, внутри бриллианты или ещё какие камешки. Но Гусар покачал головой и заметил, что здесь дело пахнет наукой высоких материй, и ежели вот так на шарапа ковырять, можно разнести половину столицы к гребеням. Этого сучьего логова, положим, не жалко. Но заодно накроются медным тазом два порядочных арестанта.

— Чего же делать? — спросил Колян. — Может, выкинуть весь этот бутор в мусорку? И на душе спокойнее.

— Не будем суетиться, — рассудил Кирюха Сабельняк. — У родичей моих знакомый был, Миронов дядя Лёня. Он сейчас в университете преподаёт математику, если, конечно, не перекинулся. Надо у него проконсультироваться, что это за херовина с морковиной. Я так мыслю, не случайно в лесочке под Климском пальба была… Сдаётся мне, такая байда может потянуть на хорошие филки.

— Сдаётся мне, в лучшем случае она на хороший срок потянет, — передразнил Гусара Колян. — Но тебе виднее. Короче, договорились: я тут мальца погуливаню на те куражи, которые мы срубили. А двадцатого числа я к тебе вечером прикачу. Там и разберёмся.

Пока Колян излагал всё это ночным разбойникам, Боря крепко держал его за правую руку. Чем дольше длился рассказ, тем больше старый бродяга приходил в себя. К концу он, видимо, совсем подавил мандраж и решил, что терять ему нечего — всё равно эти твари помойные его здесь кончат. Так что лучшая защита — нападение. Он изловчился и цапнул здоровяка за палец. Тот с воплем отпустил Колянову руку, и крадун мгновенно выхватил из кармана «кнопарь» — нож с выскакивающим вперёд лезвием, который подарили ему перед выходом с зоны лепшие кореша. Но бандиты оказались начеку. Исай перехватил руку бывалого арестанта, а Грач со всей дури заехал Коляну в висок. Затем лёгким движением руки Боря свернул Бушуеву шею, и приятели скинули труп с моста в речку.

— На наш фарт, адрес этого дяди Лёни Миронова мы нашли в книжке у Гусара, — завершил свой рассказ Боря Грач. — Исай сегодня пошёл на разведку, а я решил немного передохнуть. Чё-то поплохело мне, голова кружится. А тут ещё вы с битой! — укоризненно глянул он на Жору.

— А где Казбеки и абреки? — поинтересовался Костя Костоев.

— Вот этого не знаю, — устало вздохнул Боря Грач. — Куда-то по своим делам намылились. Сука этот Казбек, он же нам помогать должен, а сам с ингушами захороводил! Вот дойдёт до Аркаши…

— Дойдёт, дойдёт, — ласково пообещал Серёга Степцов. — И до Аркаши твоего очередь дойдёт. Мы вас всех, блин, научим Родину любить.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ,

в которой следак и опера встречаются со старыми знакомыми и новыми мертвецами, а заодно читатель узнаёт о лечебных свойствах ВКПБ

22 апреля, Мокрый Паханск, поздний вечер, переходящий в раннюю ночь

НЕСВЯТАЯ ТРОИЦА В СОСТАВЕ Кости Костанова, Серёги Степцова и Миши Арбузова бодро нарезала винта в направлении Маяковского проспекта, где находился дом с квартирой математика Леонида Викторовича Миронова. Того самого математика, которого не застал утром Исай и про которого старые вешалки на скамейке сообщили, будто он укатил на дачу и вечером вернётся.

Означенный вечер уже давно наступил. Погода переменилась к худшему. Пронзительный злобный ветерок норовил сорвать с Серёги Степцова кожаную кепчонку, а Мишу Арбузова прокатить колобком вдоль по улице тусклых фонарей. Костя Костанов, пользуясь тем, что ветер дует в спину, распахнул полы пальто и летел вперёд, как Демон к Тамаре, — на крыльях любви.

У знакомого Арбузову подъезда никого не было. Дело осложнялось тем, что дверного кода никто из трио не ведал. На их счастье, следом появилась пухленькая мамочка с девчушкой дошкольного возраста. Одной рукой мамочка волокла за собой дочку, другой тянула огромный чёрный футляр с возбуждающими изгибами, напоминавшими крутые бёдра откормленной негритянки.

— Подержите, — властно попросила дамочка и сунула футляр Мише Арбузову. Миша страстно обнял пышные формы и, казалось, готов был стоять так целую вечность, как атлант у входа в питерский Эрмитаж. Мамаша тем временем набрала код и распахнула дверь.

— Спасибо, — бросила она Мише и отодрала его от футляра.

Следом за женщиной и малолетней музыкантшей в подъезд скользнула опергруппа.

— Простите, а вы к кому? — подозрительно осведомилась мамаша.

— В тридцать первую, к Миронову, — пояснил Костя.

— А, двоечники… — понятливо закивала сдобная любительница музыки. — Вот она ему нужна, эта принципиальность? Что, жалко трояк поставить? Сам, что ли, студентом не был… Нет же, гоняет людей почём зря к себе домой на пересдачу. Да ещё заочников, — определила она по возрасту, глянув на следака и оперов, скорчивших умильно-печальные мордочки неудачливых лоботрясов.

— Что это у вас за инструмент? — поинтересовался заинтригованный Миша.

— Инструмент как инструмент, — ответила дамочка, втискиваясь с футляром и дочкой в лифт. — Контрабас.

— Не тяжеловат ли для малютки? — осторожно спросил Костя, кивая на мамочкину дочку (чтобы дама не приняла «малютку» на свой счёт). — Всё-таки скрипка привычнее. Гитара вот тоже…

— У нас семейная династия! — гордо заявила мама. — Уже пять поколений играют на контрабасе. Тяжело в ученье, легко на сцене. А вы, молодые люди, в лифт уже не поместитесь. Следом поедете. Вам восьмой этаж.

— Ты говоришь, «феликсы» Бориного подельника утречком приняли, — обратился Костя к Арбузову, пока они ожидали возвращения лифта. — Значит, могли уже на квартире дяди Лёни нас опередить. Сидят сейчас, чай попивают.

— Всё может быть, — согласился Миша. — Если они, конечно, из этого Исая смогли информацию про математика выудить.

— А почему не смогли? — вклинился Серёга Степцов. — Мы же из Бори выжали…

— Ага, — ехидно хохотнул Миша. — Ты вспомни, как выжали. Под «синих» закосили, кинжалами размахивали, ногами буцкали. У меня есть сомнения, что чекисты рискнут такими методами пользоваться.

— А я вот не сомневаюсь, — возразил Серёга. — Тут дело гостайной пахнет. Все эти химические футлярчики да пробирочки — это вам не «взяли Маню на кармане». Что, зря «феликсы» из Москвы дурней понагнали? Этот мальчишечка с «глоком» под мышкой, небось, умеет языки развязывать.

— Чего вы мозги себе забиваете, — спокойно сказал Костя, входя в лифт. — Сейчас поднимемся и всё узнаем.

Они вывалились на площадку восьмого этажа. На массивной, под красное дерево, двери математика красовалась сияющая медная табличка — «Проф. Миронов Л.В.».

— Ну что, звони этому профану Миронову, — предложил Костя Арбузову.

— А может, профсоюзнику, — уточнил Миша.

— Профурсеточнику, — подвёл черту под гипотезами Серёга Степцов и вдавил изящную золочёную кнопку в стену.

Из глубин профессорской квартиры зазвучал «Вальс цветов» композитора Чайковского. Но Щелкунчик на зов не прискакал. Серёга повторил — с тем же успехом.

— Наверно, не приехал наш дачник, — предположил он.

Костя для верности дёрнул тяжёлую дверь. Дверь неожиданно поддалась и приоткрылась.

— Это как понимать? — настороженно вопросил следователь.

— Это так понимать, Костя, что зря ты с нами попёрся, — пояснил Серёга Степцов. — Чего тебя всегда на подвиги тянет?

— Вы охренели?! — обиделся Костанов. — По-вашему, следователь не может опросить свидетеля? Нормальная процедура…

— Вот тебе сейчас, мля, устроят процедуру с трёхведёрной клизмой, — прошипел Серёга и снял «макарова» с предохранителя. — Давай, Павлик Матросов, — обратился он к Мише. — Вперёд на дзоты.

— Идиот, — огрызнулся Арбузов. — Матросов — он Александр. А Павлик — тот Морозов. Который папашу чекистам сдал.

— Вот и я про то же, — подтвердил Серёга. — Пришёл, Павлуша, час расплаты.

Миша тихо ругнулся и аккуратно потянул ручку двери на себя. Но врываться в помещение не стал. Дверь распахнулась. Внутри было темно.

— Чё ты мнёшься, как институтка в абортарии? — цыкнул на Мишу Степцов. — Топай вперёд.

АРБУЗОВ ВЗДОХНУЛ и стремглав нырнул в темноту. Из глубин никто не отозвался.

— Выключатель ищи, — еле слышно посоветовал во мглу Серёга, опасливо выглядывая из-за дверного косяка.

Вскоре в коридоре зажёгся приятный матовый свет.

— Заходите, — шёпотом пригласил Миша. — Дальняя комната у меня на стволе. Серёга, ты держи ту, что слева… Костя, а ты — дверь справа.

— Чего ты мелешь? — зашипел Костя. — У меня же оружия нет!

— У тебя и мозгов нет! — зло шикнул Арбузов. — Навязался на нашу голову…

Костя осмотрелся. Он находился в просторной прихожей. Справа — вешалка, угловой шкаф-гардероб, огромное зеркало в полстены. Далее — дверь, скорее всего, в кухню: лампа вырывала из мрака несколько красивых кафельных плиток с коричнево-зеленоватыми разводами. Напротив — широкий вход в зал. Дверные створки, украшенные цветными витражами с изображением диковинных цветов, прикрыты. В глубине коридора по той же левой стороне — распахнутая дверь в другую комнату. Рядом с кухней — туалет и ванная. За ними коридор сворачивал направо. Возможно, там располагалась ещё одна комната.

— Миша, стань у входной двери и держи всё под прицелом, — приказал Серёга. — Мы для начала заглянем в райский уголок. — Он аккуратно распахнул створы мозаичной двери, стараясь слиться со стеной, чтобы не попасть в сектор обстрела.

Зал тревожно безмолвствовал.

— Я фонариком посвечу, — предложил Миша и направил луч света в тёмное царство. Луч вырвал из мрака нечто такое, от чего все трое одновременно охнули.

— Включай свет, — сказал Серёге Миша. — Скорее всего, выключатель слева. Я в таких хатах уже бывал. Только смотри, осторожно. Я тебя страхую.

Выключатель оказался именно там, где и предполагал Арбузов. Под потолком ярко засияла люстра чешского стекла.

— Всё спокойно, — констатировал Степцов, оглядевшись. — Я задёрну шторы, а ты закрой входную дверь. Нам лишние глаза не нужны.

— Нам и лишние жмурики не нужны, — заявил Миша, заперев дверь и входя в комнату. — Дежа-вю какое-то.

Вокруг всё было перевёрнуто вверх дном: вперемешку валялись книги, брюки, платья, сорочки, носки, пузатый кубок с выгравированной надписью «Победителю олимпиады юных гениев», куклы в экзотических кимоно, изображавшие гейш и самураев, видеокассеты и видеодиски… В центре на огромном узорчатом ковре покоились два трупа мужского пола. Носами мертвяки зарылись в густой ворс. В затылке у каждого зияло по большому пулевому отверстию.

— Нас кто-то опередил, — резюмировал Серёга Степцов.

— Боюсь, мы вообще имеем дело с большими гонками, — уточнил Костя. — Интересно, сколько спортсменов принимает в них участие?

— Уже на двоих меньше, — подсчитал Арбузов. — А почему они вечно бродят парами, как в детском садике? Прямо гольф натуральный: один по мячику бьёт, другой за ним клюшки носит.

— Где ты тут клюшки видишь? — хмуро буркнул Серёга.

— Я же в переносном смысле…

— Ну-ну. Пошли, денди хренов.

— Куда? — не понял Миша.

— Клюшки будешь подносить! — огрызнулся Степцов. — Идём в другую комнату. Может, там мирно дремлет ещё парочка дубарей.

— Типун тебе на язык, — перекрестился Миша почему-то слева направо.

— Нехристь, — сплюнул Серёга, и они отправились обходить дозором владения математика Миронова. Костя же решил как следует осмотреться в зале.

Долгого обхода у оперов не получилось. Следователь услышал, как что-то загремело, глухо шлёпнулось, кто-то вскрикнул, ойкнул и витиевато матернулся. Затем из глубин квартиры раздался истошный вопль:

— Костя, беги!

Но вопль припозднился. Когда следователь рванул к входной двери, в лицо ему уставился воронёный ствол пистолета.

— Стоять и не трепыхаться, — тихо и ласково предложил Косте обладатель воронёного ствола, медленно выходя из кухни. — Я нервный, могу ненароком на спуск нажать.

— Советую два раза в день пить ВКПБ, — сочувственно и так же тихо сказал Костя.

— Чего? — растерялся коротко стриженый парень лет на семь моложе Костоева. — Чего пить?

— ВКПБ, — повторил Костя. — Валерьянка, корвалол, пустырник, боярышник. Все эти настойки продаются в каждой аптеке. Сливаешь в один пузырёк, а потом столовую ложку бурды разводишь таким же количеством воды. Долбит круто, но нервы успокаивает.

— Надо попробовать, — задумчиво протянул парнишка и опустил пистолет. — Непременно последую вашему совету, Константин Константинович. А то действительно с психикой что-то в последнее время…

— Надеюсь, у ваших коллег с психикой получше? — заботливо поинтересовался Костя. — А то мне тревожно за здоровье лучших оперативников РОВД.

— РОВД — это что? — уточнил парнишка. — Резеда, облепиха, валидол, димедрол?

— РОВД — это Степцов и Арбузов, — пояснил следователь.

— Такую смесь мой желудок не выдержит, — отрицательно замотал головой обладатель воронёного ствола. — И не предлагайте. Лучше пойдёмте, поглядим встречу на Эльбе. Кстати, как вы меня раскусили?

— По московскому говору и австрийскому пистолету, — кратко пояснил Костя.

ВСТРЕЧА НА ЭЛЬБЕ произошла в кабинете математического профессора Миронова. Вокруг по всей комнате были рассыпаны книги, обнажённые сталлажи стыдливо жались к стенам. Посреди кабинета на сияющем паркетном полу носами вниз, головами к письменному столу лежали Серёга Степцов и Миша Арбузов. Их руки за спинами были схвачены наручниками. На кожаном диване сидел тип неясной внешности с физиономией, которую совершенно невозможно запомнить. В японских сказках таких персонажей называют «ниппорэпон» — человек без лица. Так же незаметен был и костюм незнакомца: унылый вязаный свитер цвета настолько блёклого, что ему не придумано даже названия, серые брюки и что-то ширпотребовское на ногах. Короче, ёжик в тумане.

Рядом с распластанными милицейскими операми сидел на стуле второй незнакомец — благообразный седой мужчина в строгой «тройке», зажавший в зубах красивую трубку. Нечто среднее между комиссаром Мегрэ, собравшимся в мэрию на свадьбу племянницы, и Шерлоком Холмсом, скучающим на пенсии от безделья. В руках седой задумчиво вертел «Справочник садовода». При появлении в дверях Кости и стриженого парнишки оба типа не проявили никаких эмоций.

— Этот пейзаж вам ничего не напоминает? — спросил Костю парнишка.

— Хватит глумиться, — недовольно заметил следователь, обращаясь к спутнику. — В вашей конторе что, так принято? Свинство просто.

— И вам бы неплохо рядом полежать, господин Костанов, — заметил обладатель воронёного пистолета. — Ясно же предупреждали: не заниматься самодеятельностью, а работать в связке с нами. Поднимите пинкертонов, — приказал стриженый коллегам.

Мишу и Серёгу подняли, освободили от наручников. Оперативники тревожно огляделись и сразу же определили личности тех, кто их скрутил. Ими оказались те самые «феликсы», которые держали засаду в доме Кирюхи Сабельняка.

— Совсем охренели?! — возмутился Миша. — А если бы мы стрелять начали?!

— Вильгельм Телль, — издевательски скривил губы в усмешке седой тип с трубкой, известный Мише как «капитан Врунгель». — Ты и пукнуть не успел, не то что стрельнуть.

— Вы как сюда попали, Константин Константинович? — сурово поинтересовался московский гость у Костанова. — Откуда вам известно о профессоре Миронове? Стало быть, опять о своих действиях не доложили районному прокурору. Почему вы всегда Смирнову рапортуете только после проведения оперативных мероприятий? Он же предупредил, чтобы вы ставили его в известность о каждом вашем шаге! Это как понимать? Мы что, в бирюльки играем?

Парнишка так раздухарился, что непроизвольно принялся размахивать руками, в одной из которых держал «глок».

— Молодой человек, спрячьте «пушку», — поморщился следак. — Что за истерики? С тем же успехом мы вас можем спросить: какой смысл был утаивать от нас информацию о пропавшем чемоданчике, о перестрелке в Климске, об Аркаше Деловом и председателе Мао, о трупах Дудникова и Салфеткина? Это называется «работать в связке»?

Москвич сунул «глок» под мышку. Пересёк кабинет, уселся на профессорский стол.

— Интересно, откуда вы всё это выкопали, — подозрительно и слегка растерянно протянул он. — Да в любом случае: про чемоданчик вам и сейчас знать не положено. Это дело не вашего уровня.

— Так и занимались бы сами! — вспылил Костя. — Чего такого в этом чемоданчике? Даже Боря Грач, и тот в курсе, что речь идёт о каком-то, как он выразился, «психическом оружии» нового поколения.

— О психотропном, — уточнил стриженый москвич. — И советую вам забыть то, что от вашего Бори слышали. Меньше знаешь — крепче спишь. Но вы так и не ответили, почему прямое начальство в лице районного прокурора не в курсе ваших приключений. Вы ему с утра повесили лапшу о том, что на след подозреваемых в убийстве Николая Бушуева выйти не удалось. И вот теперь появляется Боря Грач…

— Когда я докладывал Смирнову, мы действительно ничего не знали о Грачёве и Исайченко, — терпеливо пояснил москвичу следователь. — Это как раз убийцы и есть. А потом появилась новая информация, и мы срочно выехали на задержание. Ну, замотались слегка, некогда было предстать пред ясны прокурорские очи. Короче, действовали по обстоятельствам. А обстоятельства меняются слишком стремительно. К тому же вы всё равно на шаг впереди нас.

— Очередных «жмуриков» опять в фургоне «Горгаза» увезёте? — поинтересовался Миша Арбузов, кивая в сторону зала. — За что вы их грохнули?

— Во-первых, мы их не грохали, — подал голос с дивана «капитан Врунгель». — Во-вторых, нам бы самим хотелось знать, кто их уложил. Не только вас тут опередили…

— Неужели вы так долго Серёгу Исая кололи? — удивился Миша. — Вы же ещё утром его повязали тут, у дома. И прекрасно знали, к кому он шёл. Сразу бы засаду устроили.

— Какого Исая? — удивился москвич с австрийским пистолетом. — Мы никакого Исая не кололи.

— Да ладно придуряться, — рассердился измолчавшийся Серёга Степцов. — Ваши ребята Исая на глазах у Мишки задержали. Иначе как бы вы на эту хату вышли?

— Стоп-стоп, народ! — растерянно захлопал глазами стриженый парнишка. — Не так быстро. Ваше ментовское лопотанье как-то не сразу доходит. Повторяю по буквам: никого мы нигде не задерживали. А про квартиру Миронова нам рассказал Кирилл Сабельняк. Он уже пришёл в себя и содержится в нашем закрытом госпитале под усиленной охраной.

— Подождите, — нервно замотал головою Миша Арбузов, пытаясь что-то встряхнуть внутри черепа. — А кто же тогда Исая сегодня в белой «десятке» у меня перед носом перехватил? Бабуси у подъезда сказали, что эти клоуны показали ксивы вашей конторы…

— Дурдом натуральный, — глухо подал голос безликий ниппорэпон.

— Вот именно, — поддержал товарища «капитан Врунгель». — На горизонте появились бабуси. Ты нам толком расскажи, что произошло сегодня утром, — попросил он Мишу.

Миша рассказал толком, как он следил за Серёгой Исаем от общежития медицинского университета, как Исай привёл Арбузова к дому математика, как непонятные личности опередили сыщика, допросили женщин на лавочке, а затем догнали приятеля Бори Грача и увезли его в неизвестном направлении.

«Феликсы» слушали с отвисшими челюстями.

— Сюжет… — задумчиво протянул «капитан Врунгель», когда Миша, наконец, умолк.

— Звони нашим, — приказал московский парень человеку без лица. — Предупреди, чтобы срочно увозили профессора. Если нужно, сейчас пришлём дополнительную группу.

Человек без лица мгновенно исчез в направлении кухни.

— Чем дальше в лес, тем страшнее сказка, — пояснил операм и «следаку» руководитель группы «феликсов» и зачем-то потрогал рукоятку своего верного «глока». — То, что это — не ребята Аркаши Делового, само собой разумеется. Чего им самих себя ловить? Так же ясно, что Исая свинтили не пацаны Мао…

— Почему это ясно? — не понял Костя Костанов. — Как раз его хунвейбины и остаются.

— Нет, Мао мы плотно контролируем, — уверенно заявил парнишка. — Он с быками прибудет тогда, когда мы пожелаем. Там всё схвачено.

— Кто же тогда в зале валяется? — не понял Костя.

— Это только первая часть вопроса, — уточнил «капитан Врунгель». — Не менее интересно, кто этих несчастных завалил. По всему выходит, что в нашу и без того массовую игру включились новые команды.

— Такой хоккей нам не нужен! — хором запротестовали Степцов и Арбузов.

— Мы ещё со старыми командами не разобрались, — поддержал товарищей по оружию Костя. — На фига нам новые?

— Придётся потерпеть до завтра, — резюмировал московский парнишка. — Завершающий этап операции уже спланирован.

— Что, опять без нас? — возмутился Костя.

— Куда же без вас… — вздохнул московитянин. — Именно что с вами. Ведь Исай и Грач — это, как я понимаю, пацаны из команды Аркаши Делового?

— Ну вот, — обратился к Косте Серёга Степцов, — они и про этих всё знают.

— Оказывается, не всё, — разочаровал Серёгу парень с «глоком». — Мы, например, не предполагали, что в ваш славный город пошлют именно их. Наши источники информированы, но не настолько. Значит, Грачёва вы всё-таки изловили. И даже раскололи… Хоть одно доброе дело. Это всё меняет. Теперь его надо в игру включать. Мао-то мы выманим, а вот Аркашу Драбкина — остаётся только через Грача. Сегодня же. В операцию придётся вносить изменения.

— Начинается… — недовольно пробурчал «капитан Врунгель».

— Добро, — довольно кивнул Костя. — Только вы нас в курс дела введите. А свежих трупиков, я так понимаю, по личностям пробивают?

— Не первый год служим, — заметил седовласый с трубкой. — Кстати, они, случаем, не ваши клиенты? Никого не опознали?

— Да мы и не глядели толком, — пожал плечами Серёга Степцов. — Только на дырявые затылки. Пошли другие комнаты проверять, а тут вы навалились…

— Ну так гляньте, — предложил парнишка-москвич. — Раз они не от Аркаши и не от Мао, значит, про квартиру математика узнали именно от Исая. Больше неоткуда. Стало быть, они его и похитили.

— А их кто завалил? — спросил Миша.

— Чего ты у меня спрашиваешь! — рассердился стриженый. — Иди и спрашивай у них.

Все потопали в зал. По дороге к ним присоединился безликий, что-то шепча на ходу в ухо стриженому парню.

«Врунгель» перевернуло «жмуриков» на спины, кверху физиономиями.

— Оба-на! — в унисон присвистнули Степцов и Арбузов.

— Вы их знаете? — оживился стриженый.

— Кто ж их не знает, — ответил Костя Костанов, склонившись над убиенными. — Нам ли их не знать…

— Ну и?

— Племенные быки, — с уважением представил мертвецов следователь, сделав акцент на первом слове. — Воровские фраера.

— Это как понимать? — удивился москвич. — Я всегда считал, что вор — это вор, а фраер — типа лоха, что ли. Ну, фраер ушастый.

— Ты, видать, в своей конторе не по уголовникам специализируешься, — сочувственнно заметил Костя. — Это раньше так было — «Вор ворует, фраер пашет». А сейчас фраера — вроде рядовых бойцов воровской армии. «Вольные стрелки» при Робин Гуде.

— Вот робин гудов нам только не хватало для комплекта, — нахмурился московский гость. — Придётся готовить ещё один столовый прибор: такие гости в списке приглашённых не значились…

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ,

в которой появляется летающий блин, а участники запутанной истории начинают съезжаться на весёлый карнавал

23 апреля, Мокрый Паханск, от двенадцати утра до часу дня

САМАЯ ЧУМОВАЯ ПОРА НА ПРИГОРОДНОМ ВОКЗАЛЕ — утро выходного дня. Ну, зимою — ещё туда-сюда, а уж в апреле народ кишит на площади и в зале ожиданий, как червяки в плоской круглой жестяной коробочке из-под монпасье у заядлого рыболова. Хотя где нынче встретишь хорошую коробочку из-под монпасье? Вы её когда в последний раз видели? Нынче и монпасье днём с огнём не сыщешь. Вот в прежние времена, бывало, откроешь крышку и наглядеться не можешь на маленькие цветные слюдяные леденчики. А вкус! Ууу…

Но оставим в покое прежние времена и вернёмся на мокропаханский пригородный вокзал. Часы над турникетами у выхода на перрон вздыбили под высь свои чёрные упругие стрелки, как будто вид суетливых садоводов с баулами, сидорами, кошёлками, тележками, граблями, лопатами и саженцами вызывал у настенных хранителей времени эротическое возбуждение и бесконтрольную эрекцию. Затем часы поднатужились, закряхтели и принялись глухо бумкать на весь зал, словно тяжёлый колокол, сзывающий братву на поле Куликово. И с последним ударом задрипанных курантов в толпе у турникета крепкий лысый дядька с окладистой пегой бородой сцапал за руку карманного вора.

— Ах ты, сволота! — заорал лысый, цепко ухватив запястье молодого нескладного парня, который судорожно пытался вырваться. — Не дёргайся, гадёныш! У меня не забалуешь! Я, мать-перемать, фронтовой разведчик!

И пегий мужик шарахнул карманника сверху кулаком по темечку, которое скрывалось под нелепой чёрной спортивной шапочкой, прозванной в народе «пиноккио». Так когда-то били по трибуне пламенные большевики, поднимая пролетариат на штурм царских казематов. Парнишка грохнулся на колени, будто умоляя народ православный о христианском милосердии.

Но умолять было бесполезно. К возмущённому борцу с преступностью подключились единомышленники из толпы. Каждый норовил пнуть, стукнуть или хотя бы ущипнуть ненавистного босяка. Некоторые отпускали «леща». Особенно старались женщины.

— Пропустите меня! — вопила старушка, вздымая в сухонькой ручонке зелёный резиновый сапог. — Граждане дорогие, я сама не доберусь, врежьте этому подлецу сапогом по морде! У меня в прошлом месяце тут кошелёк упёрли, не иначе тоже его работа! Дайте, дайте ему сапогом! Вот так! Ещё раза! Эй! Обувку-то верни, рожа татарская!

У турникета образовалась пробка. Сзади напирали те, кто спешил на электричку. Они осыпали передних проклятиями и толкали их в спины. Даже сакральное заклинание «Милиция! Убивают!» не возымело действия. Два молоденьких сержанта тщетно пытались рассредоточить толпу, издавая немыслимые трели и выдёргивая отдельных особей из кучи-малы, как редис из грядки. На помощь спешили ещё несколько стражей порядка.

Со стороны на это безобразие философски взирали два типа неброского вида. Одному слегка перевалило за сорок, второй только подбирался к этой границе, и ползти ему оставалось ещё прилично — годков семь-восемь.

— Силён батальонный разведчик, — одобрил лысого бородача тот, что постарше. — «Я бил его в мягкие груди и рвал на себе ордена»… Не, у такого не вырвешься.

— Может, подключиться? — нерешительно намекнул второй.

— Это всё равно, что подключиться к розетке двумя пальцами, — скептически заметил старший. — Ты когда-нибудь пробовал, Олежек?

Собеседника передёрнуло.

— Вот именно, — удовлетворённо подтвердил сорокалетний. — Поздно, Вася, пить боржоми. За нас нашу работу уже сделали. Пускай пацаны, — он кивнул в сторону сержантов, — сами оформляют.

Оба собеседника служили в так называемом «карманном взводе» — милицейском подразделении, которое специализировалось исключительно на ловле «щипачей». В «часы пик» менты, одетые по «гражданке», толкались в общественном транспорте, на рынках, на вокзалах и в других местах, где полно народу и раздолье для мастеров «карманной тяги». Капитан милиции Максим Малько и старший сержант Олег Ревенко знали многих карманников в лицо, в том числе и «бановую шпану» — тех, кто «работал» на «бану», то есть на вокзале. Вот и сейчас, беседуя, они шныряли глазами вокруг, выискивая знакомые лица. А потому что «кармаш», как правило, не работает один. У него обязательно найдутся сообщники, которые «подготавливают» жертву, оттирая её в толпе и удобнее разворачивая к тому, кто непосредственно «бомбит». Есть и те, кто ловит «пропуль»: иными словами, незаметно перехватывает у «исполнителя» украденный кошелёк и передаёт по «цепочке». Цепочка может состоять из нескольких подельников. Так что даже если «володик» «щекотнётся», то есть жертва почует неладное и заподозрит стоящего рядом субчика, тот окажется чист и невинен, как пупсик.

Олег Ревенко неожиданно толкнул локтем старшего товарища и скосил глаза по направлению к выходу на привокзальную площадь. Товарищ понятливо кивнул, и ловцы рванули из зала. Выскочив на улицу, они шагах в десяти от стеклянных дверей вокзала подхватили под белы руки небольшого лопоухого субъекта в засаленной кепчонке.

— Что такое?! — возмутился субъект. — Караул! Что за дела, в натуре?

— Привет, Чебурашка, — широко улыбнулся засаленной кепке Максим Малько. — Не надо горло драть, свои…

Лопоухий облегчённо вздохнул.

— А, это вы, граждане начальнички, — в свою очередь ощерился он редкими коричневыми от табака зубками. — Нельзя так честных людей пугать. И, к слову, с какого такого перепугу вы мне вдруг своими стали?

— Не дерзи, Чебурашка, — строго пригрозил пальцем Олег Ревенко. — Накажем.

— А чё я такого сделал? — с деланным удивлением вопросила кепка с ушами и сделала большие глаза.

— Ты зенки-то не вываливай, — сурово рыкнул Малько. — Мы тебя пока задом на кол не сажали.

— А можем, — уточнил сержант Ревенко.

— В натуре, начальники, вы чего беса гоните? — стал распалять себя Чебурашка, пытаясь освободиться. — Дайте высморкаться, у меня же с носа течёт, я вас соплями измажу!

— Это ты можешь, — согласился Малько, отпуская руку Чебурашки. — Сопли пускать вы все горазды. Ты лучше скажи, кого это из ваших у турникета хлопнули. И кто с ним в связке бомбил, кроме тебя.

— Откуда я знаю? — взвился лопоухий. — Я не при делах. У вас есть что-нибудь против меня? Вы меня на кармане взяли? Нет? Ну, тогда давайте жопкой о жопку — и врозь.

— Хамите, парниша, — с сожалением констатировал капитан Малько. — Забыл ты, Витя, как Жеку Баяниста мне слил. Со всеми потрохами. А? Он до сих пор ещё на пятнадцатой зоне чалится. Может, маякнуть ему за старые дела?

Чебурашка сдулся на глазах. Концы его тонких обветренных губ опустились, как у печального Пьеро.

— Ну чего вы, Максим Трофимыч, — жалостливо заныл он. — Я ж в натуре не знаю…

— Значит, по-человечески мы не понимаем, — уныло пожал плечами Малько. — Ладно, Витя, иди. У нас ведь и точно против тебя ничего нет. Жди вестей от Баяниста.

Оба опера развернулись, чтобы гордо удалиться. Но тут уж в них вцепился сам Чебурашка.

— Ну, начальники, ну давайте в сторонку отойдём, — нервно зачастил он. — Какого лешего вы меня на майдане мытарите? Сейчас всё расскажу-поведаю. Ваню Муравья лох вокзальный прихватил. Ванька из молодых, совсем нулевой. Я ж своим говорил: рано ему втыкать, пускай на кошечках потренируется…

Чебурашка потащил граждан начальничков за ларёк с надписью «Блинная», чтобы в тихом уютном месте изложить им детально всю печальную историю. Но ненароком сделал шаг в сторону и пересёкся с интеллигентного вида дачником, который только что покинул электричку и торопился с садового участка в родные пенаты. Одной рукой пожилой мужчина в чёрном берете держал портфель, другой — аккуратные грабли. При столкновении Чебурашку отбросило к окошечку блинной, где он протаранил узкоглазого толстяка-азиата.

Блин с ветчиной взлетел из рук толстяка в поднебесье и опустился точно на зубья грабель.

— Шайтан два рога! — отчаянно завизжал толстяк. — Ты зачем на людей пирыгаешь? Где мой бьлин, собака?!

Азиат схватил Чебурашку за грудки.

— Отстань, чурка! — завопил Чебурашка. — Вон твой блин, у чёрта на рогах! Отпусти, говорю! Сейчас писану мойкой по буркалам!

Потомок Чингис-хана отшвырнул Чебурашку в сторону оперативников и бросился к гражданину с электрички, который замер и ошалело взирал на дар небес, повисший прямо над его головой.

— Дарагой, это моё! — просительным тоном обратился толстяк к гражданину. — Чесн слов, моё! Я тибе килянусь…

— Да-да, — растерянно заторопился тот признать правоту азиата. — Конечно, конечно! Берите, пожалуйста, я не претендую…

Азиат с благодарностью дотянулся до блина и нежно снял его с зубьев.

— Спасибо, дарагой, — душевно поблагодарил он обладателя грабель. — Да будет твой путь устлан коврами и осыпан розами…

ВИДИМО, НЕ ВСЕ МОЛИТВЫ АЗИАТОВ долетают до ушей Всевышнего. Едва мужчина в берете и с граблями вытек с толпой на привокзальную площадь, как его неожиданно обступили с трёх сторон незаметные, но внушительного вида серые личности. Одна из них что-то шепнула дачнику на ухо и сунула ему под нос красное удостоверение. Берет у гражданина тут же съехал набекрень, отчего седовласый дяденька стал смахивать на французского партизана маки/, которого прихватили с поличным коварные агенты гестапо. Сходство усиливалось тем, что агенты сунули встревоженного партизана в «Опель» стального цвета, увозя незнакомца, надо думать, в объятия добродушного группенфюрера Генриха Мюллера. «Опель» сопровождала скромная малиновая «девятка».

Впрочем, конечный пункт, куда минут через сорок прибыли «липовые» гестаповцы со своей добычей, мало напоминал кабинет начальника тайной государственной полиции рейха. Скорее, здесь можно было снимать панораму поверженного Берлина после тотальных бомбёжек союзнической авиации. Опустевшие и полуразрушенные здания, расположенные чуть в стороне от основной магистрали и окружённые живописными рощицами, когда-то давно представляли собой крупный птицекомплекс по заготовке бройлерных курочек. Это было время расцвета великой Продовольственной программы, которая осуществлялась под чутким руководством Центрального Комитета Компартии Советского Союза. Однако возведённый комплекс быстро захирел: импорные инкубаторы в умелых руках российских мастеровых людей рассыпались на мелкие запчасти, цыплята передохли. И тогда областное начальство передало территорию под лечебно-трудовой профилакторий: славная Коммунистическая партия как раз во главу угла поставила бескомпромиссную борьбу с пьянством.

Управление исправительно-трудовых учреждений комплекс довело до ума, благо под рукой оказалось немерено дурной рабочей силы в лице огромного стада алкашей, согнанных для перевоспитания. Но и оплот трезвости продержался недолго. Через некоторое время новая демократическая власть, отогнав пламенных большевиков от кормушки, решила, что всякий слободный индивид могёт жрать сивухи сколь пожелает, а посему все ЛТП скопом закрыли как символ векового угнетения непросыхающей нации.

С тех пор на обломках инкубаторской империи больше ничего не выстроили. То есть планов предлагалось громадьё, особенно от акул среднего и крупного бизнеса. Но, видать, даже у этих акул не хватило терпения на многочисленные согласования и денег на обильные взятки большим и малым начальникам. Предприимчивый народ растащил с лечебно-трудового птицекомплекса всё, что можно, оставив лишь бетонные коробки зданий да цементный бассейн в центре мемориала погибшим мечтам.

Здесь-то дачника и вытряхнули из «Опеля», а затем провели в огромный гулкий цех. Под его крышей прежде располагалось конвейерное птицекомплексное производство, а затем во времена повальной трезвости тихие алкоголики сколачивали шаткую офисную мебель. В центре огромного цеха на раскладном садовом кресле, словно клуша на насесте, расположился импозантный мужчина средних лет в тёмном плаще и стильной фетровой шляпе, явно заимствованной из гардероба американских гангстеров блаженных времён «сухого закона». К этому ансамблю прекрасно подошла бы дорогая гаванская сигара. Но сигара отсутствовала, и эта промашка смазывала всё впечатление. Ну, сидит. Ну, в шляпе. Ботинки даже не из крокодиловой кожи.

Шикарный незнакомец поднялся навстречу растерянному грабленосцу и радостно раскрыл ему свои объятия.

— Наконец-то мы встретились, дорогой Леонид Викторович! — с душевной нежностью приветствовал он гостя. — Право слово, я вас таким и представлял…

— А я вот вообще не представляю, что происходит, — недовольно отвечал Леонид Викторович, поправляя берет и недоуменно оглядывая бетонный интерьер цеха. — Куда меня завезли? Кто вы такой? Всё это мало вяжется с учреждением, в котором вы служите…

— Как знать, как знать, милейший Леонид Викторович, — мягко возразал тип в фетровой шляпе. — Наше учреждение испокон веку славится своей… как бы это сказать… экстравагантностью. Так что присаживайтесь.

Бугай за спиной французского партизана мгновенно соорудил ещё одно раскладное кресло.

— Надеюсь, долго мы вас не задержим, — заверил недовольного и ничего не понимающего дачника вежливый и услужливый гражданин в плаще. — Всего лишь несколько формальных вопросов. Вы ведь, ежели я не ошибаюсь, профессор Миронов?

— Смею думать, что не ошибаетесь, — подтвердил дачник. — Но с кем имею честь…

— Ах, оставим эти формальности, — поморщился незнакомец. — Моя фамилия вам ровным счётом ничего не скажет. Вы — звезда науки, а мы всего лишь скромные бойцы невидимого фронта…

— Так чем же я могу быть вам полезен? — поинтересовался профессор у невидимого бойца. — Чем вас заинтересовала моя персона?

— Дражайший Леонид Викторович, как это чем? — расстроился непониманием профессора симпатичный носитель шляпы. — А задача Дирихле, методы Хука-Дживса, вычисление определённого интеграла при помощи квадратурной формулы Чебышева, не говоря уже об адаптивном параметрическом оценивании квадратно-корневыми информационными алгоритмами…

Профессор растерянно лупал глазами.

— Но всё это потом, потом, — с сожалением вздохнул математически подкованный субъект. — Сейчас нас интересует лишь скромный чемоданчик, который передал вам некий Кирилл Тихонович Сабельняк. Знаете такого?

— Конечно, знаю, — признался профессор Миронов.

— И чемоданчик знаете?

— И чемоданчик, — подтвердил математик.

— Вот и хорошо, — обрадовался боец невидимого фронта, от волнения даже обнажив голову. — Вот и славно. Так где же…

Но тут случилось страшное.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ,

в которой к компании бойцов невидимого фронта присоединяются Винни Пух и все-все-все, а пронзительный гражданин тревожится за здоровье Аркаши Делового

23 апреля, Мокрый Паханск, час дня

— ВСЕМ СТОЯТЬ И НЕ ДЁРГАТЬСЯ! — громыхнуло эхом по заброшенному цеху. — Оружие на пол! При сопротивлении стреляем без предупреждения!

С перепугу импозантный незнакомец выронил шляпу и побледнел.

— Это что значит, Боря? — мгновенно пересохшими губами прошептал он, обращаясь к бугаю, стоявшему за спиной профессора.

Тот растерянно пожал плечами. Остальные бойцы тем временем покорно швыряли на пол «волыны», «дуры», «пушки» и другой огнестрел.

На сцене появились новые действующие лица в количестве семи человек. Возглавлял процессию пухленький коротышка, похожий на косоглазого Винни Пуха. Под руку он вёл стройную красавицу-брюнетку в короткой дублёнке цвета вишневой пенки. Дублёнка была оторочена голубым песцом. Стройные ноги девица обтянула умопомрачительными сапогами-ботфортами. Сапоги переливались, словно кожа анаконды, то и дело меняя колёр, а потому их цвет не поддавался описанию.

— Что, псы, не ждали? — приветливо поздоровался с присутствующими Винни Пух. — Закрой рот, Аркадий, — обратился он персонально к субъекту в плаще. — Не делай вид, что ты не рад.

Лицо Аркадия быстро приобрело прежний цвет, однако на этом не остановилось и стало багроветь, словно наливное яблочко. Заодно пылающую физиономию так перекосило, будто по ней прошлась мастерская кисть нетрезвого художника Модильяни.

— Ну ты и сука, Миша, — злобно бросил он бодрому толстячку. — Ты, ублюдок, мне за всё ответишь…

— Прямо сейчас и отвечу, — весело согласился толстячок. — Задавай вопросы в письменном виде. И шляпу подними. Жалко, вещь-то хорошая.

Так на территории заброшенного птицекомплекса имени всероссийской борьбы за трезвость произошла историческая встреча Аркадия Игоревича Драбкина (он же Аркаша Деловой) и Михаила Ёсункуновича Пака (он же — председатель Мао). Мы бы покривили душой, утверждая, что встреча протекала в атмосфере дружбы и взамопонимания. Чего не было, того не было. Но и до рукоприкладства не дошло. Аркадий Игоревич, правда, сделал несколько решительных шагов в сторону председателя (после того, как поднял знаменитую фетровую шляпу). Но тот погрозил пальцем-колбаской и показал рукой в сторону хунвейбинов, которые держали ситуацию под прицелом. И Драбкин решил не усугублять. Он справедливо считал, что в жизни всегда есть место подвигу, но держаться от этого места желательно подальше.

— Еле успели на ваш праздник, — горько пожаловался Мао. — Нас известили в последний момент. Нехороший ты человек, Аркадий. Жадный. Не хочешь с друзьями делиться. Псы у тебя совсем на голову больные. Чуть что, палить начинают. Убивают хороших людей. Мало что в Климске прикончили Есенина с компанией, так и здесь Шашеля с Салфеткиным застрелили. А ведь безобидные, в сущности, были пацаны…

Боря Грач вспомнил нож-«дельфин», воткнутый в плечо Кирюхи Гусара, и тихо хрюкнул.

Вот сволочи, обречённо подумал Драбкин. Значит, эта Алёна всё просчитала. Может, даже сам Джонни их разговор по телефону слушал. Тот разговор, когда Алёнушка ранним утром двадцатого апреля сообщила Драбкину, что через полчаса в Мокрый Паханск к некоему Кириллу Сабельняку вылетают Шашель и Салфеткин, чтобы выпытать у него, где находится чемоданчик химика. Дескать, именно Сабельняк со своим приятелем Николаем Бушуевым по прозвищу Леший 18 апреля угнали машину химика вместе с кейсом, пока Исай и Грач вели маленькую победоносную войну на поляне климского ботанического сада.

Информация пришлась как нельзя кстати. Накануне вечером в офисе Драбкина появился клиент — невысокого роста худощавый человек лет сорока пяти. Ничего примечательного в гражданине не было, кроме разве что его пронзительных глаз.

— Добрый вечер, Аркадий Игоревич, — поздоровался он, протягива сухую жилистую руку, похожую на лапу хищной птицы с цепкими когтями. — Извините, что беспокою, но меня тревожит продолжительное отсутствие нашего общего знакомого.

— Какого знакомого? — спросил Драбкин, хотя уже прекрасно знал ответ, в предчувствии которого у него похолодела спина.

— Господина Генри Лоусона, — охотно пояснил незнакомец. — Последнее, что мне о нём известно: его видели в сопровождении двоих ваших сотрудников. С небольшим кожаным кейсом.

Последнюю фразу хищный человек произнёс особенно внятно, надавив на слово «кейс». Драбкин поёжился.

— Дело в том, что господин Лоусон должен был привезти чрезвычайно важную вещь, — продолжал незнакомец, прожигая собеседника горящими угольями глаз. — Очень важную вещь.

Он опять надавил — в этот раз на слово «очень».

— Тревожное время сейчас, Аркадий Игоревич, — сообщил поздний гость. — Я чрезвычайно волнуюсь. Мы, — пронзительный гражданин в очередной раз выделил слово, — мы волнуемся. И надеемся, что вы нам поможете прояснить ситуацию.

— Да, да, — торопливо заверил гостя Драбкин, — я сделаю всё, что от меня зависит…

Незнакомец поглядел ему прямо в глаза. Аркадий Игоревич почувствовал себя, как несчастная бабочка, которую медленно протыкают спицей.

— Постарайтесь как следует, — холодно произнёс гость. — Если у вас не получится, придётся постараться моим друзьям. Знаете, у вас нездоровый цвет лица, — заметил он, поднимаясь со стула. — Берегите себя, Аркадий Игоревич. Так можно и сгореть на работе. — Он выдержал театральную паузу. — Или где-нибудь ещё.

— А как… как мне с вами связаться? — еле слышно спросил Драбкин.

— Советую с нами не связываться, — бросил таинственный гость. — Хотелось бы, чтобы вы это хорошо уяснили. Я к вам ещё наведаюсь. Уверен, вы сможете найти если не Лоусона, то вещь, которую мы от него ждём.

И он удалился.

Ситуация накалилась до предела. Беспокойные друзья Генри Лоусона — не те люди, с которыми можно играть в солдатики. Совсем не те. Поэтому Аркадий Игоревич с необыкновенной радостью и облегчением воспринял сообщение Алёнушки о том, что чемоданчик находится в Мокром Паханске и за ним вылетели люди Мао.

А теперь выходит, всю игру хунвейбины затеяли для того, чтобы заманить его, Аркадия Драбкина, в Мокрый Паханск. Но зачем? Если игра велась под руководством председателя Мао, зачем тому было подставлять своих людей в доме Кирюхи Гусара? Они бы сами у того всё выпытали про кейс химика. Непонятно. Что-то тут не клеится…

— У меня к тебе тоже много вопросов, Аркадий, — словно читая мысли Драбкина, прервал размышления Аркаши председатель Мао. — Но пока начнём с главного. Где кейс?

Однако на этот вопрос Аркаша Деловой ответить не успел. Неожиданно со всех сторон цеха затрещали автоматные очереди, пули засвистели над головами честной компании, и раздался жуткий оглушительный голос с кавказским акцентом:

— Аллах акбар, волыны на пол!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ,

наполненная боевыми кличами воинов ислама

23 апреля, Мокрый Паханск, четырнадцать двадцать пять

ПОД СВОДЫ БРОЙЛЕРНОГО ЦЕХА, как тараканы, выкуренные дустом из щелей, высыпали вертлявые грозные пацаны чёрной масти с орлиными носами. Их было не меньше десятка. Собрав груды оружия, посеянного вокруг, а заодно ошмонав всех подряд (включая возмущённую Алёнушку), джигиты рассредоточились и окружили ранее прибывших участников действа. Один из кавказцев, сопровождаемый верным кунаком с двумя короткоствольными винчестерами наперевес, подошёл пружинистой походкой к Аркаше Деловому и председателю Мао. Аркаша просветлел ликом.

— Казбек, дорогой! — рассыпался он счастливым смехом дауна, узревшего в пыли блестящую монетку. — Как вовремя! Ну что, тварь, — повернулся он к Мао, — не ждал сюрприза?

Честно говоря, такого сюрприза не ждал и сам Аркадий Игоревич. Боря Грач сообщил ему, что Исай и Казбек неожиданно исчезли, поэтому необходимо срочно быть в Мокром Паханске утром 23-го, поскольку математик Миронов прибывает к полудню с дачи, а брать его некому. Пришлось всю ночь гнать по трассе, вооружившись до зубов и рассовывая ментам взятки налево-направо. Успеть успели, но не выспались и не пожрали.

На председателя Мао жалко было смотреть. Второй раз добыча ускользала прямо из-под его носа. Что говорить — умеет Аркаша подбирать команду. Да и сам просчитывет каждый шаг. Вон как лихо подстраховался.

Однако на этом сюрпризы не закончились. Казбек — тот самый ингуш, у друзей которого остановились Исай и Грач по прибытии в Мокрый Паханск, — подошёл вплотную к генеральному директору «Русского мира» и коротко врезал ему в сплетение. Аркадий Игоревич охнул и присел. Казбек толкнул шефа носком ноги в лоб, тот упал на спину, как жук-навозник, и несколько раз дёрнул лапками. Один из бойцов Аркаши рванул на помощь хозяину, но кунак выпалил из винчестера герою в ногу. Громила завыл и грохнулся набок, обхватив руками голень.

— В следующий раз будем рэзать головы, — сообщил Казбек ошеломлённой публике. — Тебе первому, сын ишака и внук барана, — презрительно бросил он Аркаше и плюнул в него.

Затем ингуш достал платок и промакнул им лицо. Голова кавказца казалась непомерно маленькой по отношению к его крупному, накачанному торсу, который держался на коротеньких кривых ножках. Тёмные волосы Казбека стояли дыбом, как у встревоженного ежа или у кладбищенского сторожа, которого ночью позвал глухой голос из могилы.

После того, как ингуш разобрался с Аркашей, он подошёл к Боре Грачу. Было очевидно, что с Борей боксёрский трюк не пройдёт, даже если Казбек взберётся на плечи кунака с винчестерами. Кавказец доходил Боре до пояса, и при желании верзила мог засунуть Казбека в карман. Но такого желания у Бори не возникло. Подойдя слишком близко, ингуш понял, что в таком положении ему с Борей разговаривать всё равно, что с Останкинской телебашней — слишком высоко голову задирать, фуражка сваливается. Пришлось снова отступить на несколько шагов — так делает художник, чтобы по достоинству оценить намалёванное полотно.

— Ну что, Грач, здорово, — кивнул Казбек Боре.

— Здорово, — коротко отрезал великан.

— Где математик? — спросил ингуш.

— Какой математик?

— Не серди меня, Боря, — покачал головой Казбек. — Скажи, где математик, и у нас с тобой проблем не будет. Ты пацан правильный, зачем тебе головняк? Ты же сам сказал, что чемоданчик у профессора, когда вы ночью с Исаем вернулись. Жалко, тогда мы с вами сразу не разобрались. Но надо было связаться с эмиром джамаата…

— Какой Амир? — не понял Боря. — Амир же в общежитии остался!

— Дурак ты, Боря, — пояснил ингуш. — И хозяин твой дурак. — Он кивнул в сторону Аркаши Делового, притихшего на спине. — Хотел сплавить такое оружие в руки врагов ислама. Но Аллах всемогущий и милосердный послал своих воинов, чтобы вырвать карающий меч из рук неверных. Где профессор?

— Ну, ты погнал, ара, — восхищённо выдохнул Боря. — Вы что, в натуре ваххабиты?

— Мы — правоверные мусульмане! — бешено взвизгнул Казбек. — Кончай дурака включать! Где математик, я говорю?!

ПОЯВЛЕНИЕ КАВКАЗЦЕВ объясняется до пошлости просто. Боря Грач и Серёга Исай волею случая и их боевого соратника Казбека угодили в осиное гнездо борцов за чистоту ислама. Увы, Аркаша Деловой был вынужден намёками, на пальцах объяснить своим верным псам, за чем они, собственно, начинают охоту в Мокром Паханске. Хотя бы для того, чтобы те ни в коем случае не повредили заветный чемоданчик! Обрывки информации дошли и до коварного ингуша, который поделился ими с сородичами. А те, в свою очередь, сообщили эмиру джамаата, проще говоря — главарю натуральной банды под зелёным знаменем Пророка. Эмир дал добро на изъятие драгоценного кейса. Адрес математика Казбек узнал вместе с Борей и Серёгой, но из-за суеты с получением инструкций от эмира ингуши прибыли на квартиру профессора Миронова уже ближе к вечеру. Там они никого и ничего не обнаружили, хотя поставили все комнаты вверх дном. Во время капитального шмона в квартиру ввалились два непонятных и агрессивно настроенных типа, которых воинам ислама пришлось грубо завалить. После чего ингуши быстро ретировались.

Часа в три ночи они вернулись в общежитие, где их ждал новый сюрприз. Обе комнаты оказались пусты — ни Грача, ни Исая, ни Амира. Правда, в триста двенадцатой валялась записка от Бори. Тот сообщал, что завтра в Паханск нагрянет Аркаша с бойцами, чтобы в полдень перехватить математика на пригородном вокзале и отвезти на развалины бывшего ЛТП, где и допросить — если нужно, с пристрастием. Чтобы не создавать лишнюю толкучку на «бану», воины ислама решили устроить засаду непосредственно в конечном пункте. Таким образом, их внезапное появление оказалось неожиданностью для всех, включая Борю и Аркашу Делового.

— ГДЕ ПРОФЕССОР?! — в очередной раз грозно зарычал Казбек на Грача.

— Да вот он, — указал Боря на профессора Миронова, который тщетно пытался спрятаться под беретку.

И в этот самый момент ангар снова наполнился звуками пальбы, падения тел, глухих и звонких ударов. А над всей этой мирскою суетой загремел голос Зевса-громовержца:

— Ну-ка, ****и, лапы в гору! Федеральная служба безопасности!

— Надеюсь, это финиш, — простонал Боря, затыкая уши. — Башка уже лопается.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ,

повествующая о том, как чекист-тетерев превращается в законного таксидермиста, а человек с лошадиной фамилией пьёт чай из пузатого самовара

Мокрый Паханск-Климск-Мокрый Паханск, время произвольное

А ПРОИЗОШЛО ВОТ ЧТО. Пока на арене выступали Казбек и стрелок из винчестеров, воины ислама так загляделись на соратников по вере, что совсем утратили бдительность. И поплатились за непростительную беспечность. Пользуясь обстановкой всеобщего бедлама, на них налетела несметная толпа чекистов, которая долго подкрадывалась со всех сторон к вместительному ангару. Некоторые кавказцы вздумали было сопротивляться, но, как известно, лучший аргумент в дискуссии — вовремя выпущенная пуля. Те, кому повезло, получили по тыквам прикладами автоматов, рукоятями пистолетов и просто крепкими кулаками. Схватка длилась недолго. Победившие чекисты пинками согнали всех в центр помещения. Однако всё равно сотрудников ФСБ набилось столько, что в ангаре стало тесновато.

— Алёнушка, я ничего не понимаю, — тихо обратился председатель Мао к подруге. — Они прибывают и прибывают! Что за балаган?

— Ах, я не знаю, — раздражённо скривила губки Алёнушка. — В таких случаях обычно раздают программки с кратким содержанием балета. Давай подождём. Наверняка это ещё не всё.

— Какое не всё?! — возмутился Михаил Ёсункунович. — Здесь уже дышать нечем!

Чекисты тем временем сосредоточенно и деловито связывали присутствующим руки за спинами и сажали граждан на бетон. Для девушки в анакондовых сапогах сделали исключение. Математик Миронов неожиданно оказал сопротивление.

— Я профессор! — вопил он, размахивая граблями. — Вы с ума сошли!

— Гражданин начальник… виноват — товарищ полковник, тут какой-то прыщ типа дёргается, — отрапортовал один из бравых парней невысокому мужчине лет пятидесяти, одетому в коричневое пальто с мелкими черными крапышками. — Говорит, он профессор.

— Профессора вязать двойным узлом, — приказал полковник, поправив серенькую кепку-«восьмиклинку». — Разберёмся.

Он обвёл поле боя печальным взором Наполеона, наблюдающего пожар Москвы.

— Так, волки/ тряпошные, — обратился Наполеон к поверженной толпе, — сильно вы меня рассердили. До глубины нутра. Продолжать в этом направлении не советую. Ну, с басурманами всё ясно, — махнул он в сторону притихших ингушей. — Они и без того зажились на этом свете. А вот у прочей сволочи шанец ещё есть. Хотя и небольшой, — уточнил печальный полковник. — Сейчас все по порядку будут подробно отвечать на мои вопросы. Которые не будут, умрут тяжело, но достойно.

Народ безмолвствовал. Народу стало страшно. Вид и речи полковника как-то не вязались в сознании народа с благородным образом офицера могущественной спецслужбы. То есть понятно, что и в спецслужбах немало личностей, не соответствующих высокому званию. Но полковник в серой кепке, казалось, затесался в чекистские ряды вообще из другой оперы. И чекисты у него были какие-то неправильные. Они органично смотрелись бы в зоне предельно строгого режима или на глухом лесоповале республики Коми. И то не в конвойной форме, а в стёганых зэковских ватниках.

Полковник вынул из кармана пальто огромный клетчатый платок и громко высморкался. На тыльной стороне чекистской руки сияло синее восходящее солнце, а под ним корявыми буквами было наколото короткое слово «УХТА».

— Григорий Никанорович, с кого начинать будем? — почтительно осведомился у руководителя операции кряжистый тип, небритым ликом смахивающий на заспанного Малюту Скуратова.

— А давай с нехристей, — сделал ленивую отмашку полковник. — Их не жалко.

Григорий Никанорович со свитой вальяжно подошёл к скукоженной компании ингушей. Главный кавказский абрек Шамиль, наконец, рассмотрел полковника вблизи и пронзительно завопил:

— Это не ФСБ! Ара, не ФСБ это! Это же Тетерев! Это же во/ры!

Получив в морду чьей-то заботливой ногой, Шамиль захлюпал и тоскливо заскулил. А Григорий Никанорович сурово и рассудительно обратился к почтеннейшей публике:

— Прости, народ православный. Есть такой грех. И впрямь не чекисты мы. Так уж вышло. Просто пугать вас зря не хотели. До времени.

Он сделал знак своим ушкуйникам. Те подхватили Шамиля с разбитой мордой и представили его пред ясны очи Гриши Тетерева.

— Ты, дикарь вислоухий, не орал бы почём зря, а сперьва слова научился правильно выговаривать, — наставительно, по-отечески ласково обратился к абреку мнимый полковник. — Мы не во/ры, чувырло козлодойное. Мы воры/. Запомни наперёд, свинячье ты рыло. Вот именно что свинячье, — с особым удовольствием повторил он, узрев, как Шамиля передёрнуло при упоминании милой домашней скотинки.

В унисон тихому гласу Тетерева на всякий случай звонко щёлкнули лезвия нескольких ножей-«выкидух», и Шамиль счёл разумным «свинячье рыло» молча проглотить.

— Фомич, ну-ка лети сюда а/мором! — неожиданно гаркнул на весь ангар Тетерев.

Фомич мгновенно предстал перед вором, как лист перед травой. Он оказался щуплым мужичонкой, которого со спины легко спутать со школьником средних классов. Лисья мордочка Фомича изморщинилась до невозможности, маленькие прищуренные глазки среди морщин были бы вовсе не видны, ежели бы их чёрные пуговки не бегали туда-сюда, ни на секунду не останавливаясь.

— Ты вот что, Фомич, пошукай, может, выцепишь второго урода, какой у Гусара на хате мясню захороводил, — приказал морщинистому жулику Тетерев. — Я так мыслю, он нам всю картину прояснит.

— Щас позырим, — кивнул башкой мужичок и медленно принялся прохаживаться промеж пёстрой толпы, рассевшейся живописными кучками — словно сквозь цех протопало стадо гигантских бурёнок и оставило после себя там и сям громадные лепёшки.

ЗДЕСЬ НЕОБХОДИМО СДЕЛАТЬ небольшое отступление, чтобы разобраться толком, откуда на сцену птичьего профилактория, словно черти из коробочки, выскочили воровские ребята. Хотя сравнение с чертями — не самое удачное. Не любят таких сравнений в благородном преступном мире. Ну, скажем так: свалились, как снег на голову.

Начать следует с того самого злополучного дня 18 апреля, когда в подмосковном городе Климске таинственным образом пропал секретный химик Валериан Владимирович Востриков. Первой всполошилась его жена: супруг умотал куда-то на машине ранним утром, ничего толком не разъяснив, а затем ей позвонили с заседания учёного совета, чтобы уточнить, почему Валериан Владимирович не изволил почтить этот представительный форум своим присутствием. Женщина обзвонила всех родных и знакомых — ничего.

Поскольку Востриков находился на особом положении, работая в секретной лаборатории академика Горбаня, взволнованная супруга бренькнула до боли знакомым чекистам — на всякий пожарный. Те посоветовали не паниковать, но сами срочно включились в поиски и сразу же метнулись в лабораторию. Благодаря их въедливости и бдительности пропажа редких образцов быстро обнаружилась. Вернее, не пропажа, а подмена.

Вот тут «феликсы» поднялись на дыбы. Стало ясно, что дело пахнет жареным. Более того — смрадом их собственных жареных ягодиц. Стали проверять всё в радиусе сотни вёрст вокруг, включая алконавтов, которые подозрительно пускали золотистые струйки под стену пивного ларька. Понятно, что в поле зрения попал председатель Мао с его хунвейбинской кликой. Правда, досель узкоглазый криминальный бизнесмен в делах шпионских замечен не был, но времена меняются… А помимо Михаила Ёсункуновича, на всякий пожарный решили взять в разработку и местную воровскую братву. К химической промышленности она тоже отношения не имела, зато могла помочь, ежели вдруг Востриков случайно попал под горячую руку каким-нибудь «штопорилам», которые, упаси Бог, позарились на его убогую «шестёру».

«Стрелу» с городским «положенцем» Воропаем забил опытный в этих делах майор Дмитрий Коняев. Встретились ближе к вечеру на воропаевских конюшнях. Вор с недавних пор занимался коневодством и с удовольствием похвалялся гривастыми питомцами.

— Гляди, Дмитрий Павлович, какая красавица! — гордо потрепал он стройную кобылу удивительного голубоватого цвета. — Чистокровная арапка. Ух ты, моя мышастенькая… — и Воропай поцеловал лошадь в тонкие ноздри. — Знаешь, сколько за неё пришлось отстегнуть?

— Знаю, — ответил Коняев. — Забыл, где служу?

— Ну да, ну да, — закивал «положенец».

— А мне вон та больше нравится, рыжая, — указал чекист на лошадь в соседнем стойле.

— Во-первых, это не она, а он, — снисходительно поправил Воропай. — А во-вторых, не рыжий, а игреневый. Рыжие — это ведьмы на Лысой горе. А с лошадьми — дело деликатное. Игреневый, к примеру, значит — рыжий, а грива и хвост светлые. Есть ещё гнедой, у того рыжина потемнее, а грива с хвостом вовсе чёрные. Или взять каурого — тот вроде и рыжеватый, но всё ж таки ближе к светло-каштановому. Наука, итить… Ты должен понимать, у тебя фамилия соответствующая.

— Пошли лучше в дом, Осип Ильич, — прервал излияния вора Коняев. — Разговор у нас посерьёзнее будет, чем про мою лошадиную фамилию.

Испив чайку из пузатого самовара (Осип Ильич уважал традиции дедовские, можно сказать, старорежимные), чекист аккуратно ввёл «положенца» в курс дела. Мол, так и так, исчез серьёзный учёный-химик, а с ним вместе — серьёзный чемоданчик типа «дипломат».

— И что в чемоданчике? — поинтересовался Воропай.

— Неважно, — отмахнулся Коняев. — То есть как раз содержимое чемоданчика для нас и важно в первую очередь. Но подробности вам ни к чему. Достаточно сказать, что содержимое это представляет собой разработки на уровне государственной тайны. И не исключено, что они могут уйти за рубеж. С соответствующими последствиями.

— С какими последствиями? — уточнил Воропай.

— С соответствующими. Совсем плохие будут последствия, Осип Ильич. Понял?

— Понял, не пингвин, — кивнул «положенец». — От меня-то чего надо?

— Мы по своей линии работу ведём, — сообщил чекист. — Но хотелось бы убедиться, что твои уголовнички к этому делу не причастны. А то вдруг, знаешь ли, ненароком…

— Дмитрий Павлович, уголовничков у нас хренова гора, — пояснил ситуацию вор. — За всеми, знаешь ли, не уследишь. К тому же мы в вашей конторе жалованья не получаем. И без того нынче времена смутные, не с руки мне в народную дружину вступать. Не поймут. Ты уж как-нибудь без нас.

— Осип Ильич, не в обиду сказано, но выбирать тебе не приходится, — перешёл Коняев на суровый тон. — Вопрос национальной безопасности. Отказ воспринимается однозначно — прямое содействие врагу. Наши возможности ты знаешь. Дальше надо жевать?

— Ты и мёртвого уговоришь, — вздохнул «законник». — Ну, хоть набой какой-нибудь дай. Чего у вас на этого химика имеется?

В тот же вечер на подпольную автостанцию к Шарлю де Голльевичу Исламбекову в поисках серой «шестёрки» нагрянули несколько «расписных» пацанов. Это был уже третий визит за день по одному и тому же поводу. Взглянув на гостей, Шарль понял, что лучше сразу сказать всё, как есть. Кому они нужны, танцы с волками? С «воровскими» ребятами играть в полудурка не рекомендуется: опасно для здоровья. И начальник ударной бригады «неманов» выложил им полный расклад со всеми подробностями.

Так Воропай узнал про освободившегося накануне Кирюху Гусара и его подельника Колю Лешего, которые угнали задрипанную тачку химика невесть откуда и задвинули её в посёлке Грибном. Получить всю информацию на Кирилла Сабельняка и Николая Бушуева не представляло ни малейшей сложности: «воровская дорога» на девятую зону города Климска действовала безотказно. Вору доложили, что Коля Леший — бродяга без родины и флага, а Кирюха Гусар возвращается в Мокрый Паханск к сеструхе на улицу Сельскую.

— Всего-то и делов, — довольно подытожил Воропай, когда к нему стеклись ручейки от информаторов. — Так и сообщим в контору. Как говорится, послужим России. Но завтра. Я так мыслю, надо самим проконтролировать процесс. А то эти внуки Фелиста Мундеевича Жердинского вполне способны на ровном месте угодить в кучу говна.

Осип Ильич достал весёлый мобильник, крышку которого вручную расписали жостовские мастера, и набрал номер:

— Алё-малё! Григорий Никанорыч? Здоровьичка тебе и добрых дел. Узнал… Стало быть, богатым не буду. Да оно и к лучшему. Зачем нам с тобой богатство, в наши-то годы? О душе думать надо. Григорий, я к тебе вот по какому поводу…

ОКОЛО ПОЛУДНЯ 20 АПРЕЛЯ в тихий домик на мокропаханской улице Сельской к Кирюхе Сабельняку заглянул шустрый воровской гонец с говорящим погонялом Фомич. Свой нелёгкий жульманский хлеб Фомич зарабатывал на поприще домушника, сиречь квартирного вора. Оттого и прозвали сухонького типчика на манер воровского ломика — Фомичом.

— Гусарик, братка, с возвращеньицем тебя! — радостно приветствовал он хозяина. — Это событие надобно отметить по-взрослому!

И Фомич выставил на стол бутыль «ноль семь» местной водки «Русская берёза».

— Экологический продукт, — доложил домушник Кирюхе. — Написано, что вода пропущена через пять фильтров. Брешут, наверно. Но водка вкусная…

В предвкушении предстоящего наслаждения он даже зажмурил и без того почти невидимые глазёнки.

— А ты как узнал, что я вернулся? — недоуменно наморщил лоб Кирюха. — Я ж только второй день…

— Слухами земля полнится, — неопределённо заметил Фомич. — У меня, Гусарик, до тебя дело важное. Только, извиняй, пузо что-то прихватило… Я до ветру сбегаю, потом расскажу.

Он прихватил в сенцах рекламную газетку какой-то риэлторской компании и бросился через огород прямиком к дощатому сортиру. Жестокая диарея не отпускала его минут двадцать, и Фомич, глотая скупую мужскую слезу, пожалел, что по дороге к Гусару не удержался и сожрал пару сочных чебуреков, запив их «Пепси-колой».

«Ничего, с азерами мы ещё разберёмся, — чувствуя интимным местом очередной позыв, злобно размышлял он. — Я их, клюворылых, научу чубуреки готовить. Ох, да что ж это такое…».

И Фомич печально уставился в газетку, которая предлагала ему приобрести недорогой двухэтажный особняк в элитном районе города с двумя спальнями и тремя клозетами. От проставленной мелкими цифирками цены этой избушки жулика опять пронесло.

Наконец, ещё минут через пять-семь клокотание в Фомичовом животе пошло на убыль и вроде как совсем затихло.

«Всё, закусывать буду только сухариками, — решил Фомич. — А от водки поноса не бывает. Водка — продукт лечебный».

Но только он решил подняться с «толчка», как за его спиной послышались странные звуки, кряхтение и тихие голоса.

— Придётся ещё слегка обогнуть, — произнёс первый голос. — По соседнему двору. Если попрёмся прямиком через огород, нас сразу срисуют.

— А в соседнем дворе наверняка псина, — недовольно пробурчал второй голос. — Задницы нам порвёт.

— У тебя «дура» с глушаком! — оборвал первый.

«Ого! — вздрогнул Фомич. Уши его зашевелились от ужаса, а в брюхе похолодело так, что диарея впала в зимнюю спячку. — Это кто ж такой лютый? Как бы меня ненароком не зашибли…».

Он осторожно глянул через щель сортира. По соседнему двору в тыл Гусарикова дома крадучись пробирались громадный детина ростом с хороший шкаф и за ним второй, помельче, с «пушкой». Незнакомцы пролезли на Кирюхину территорию через щель в заборе и, согнувшись в три погибели, стали красться по-над стенкой, под окном, а потом и вовсе завернули за угол.

— Нехорошие пассажиры, — тихо сказал сам себе Фомич. — Прямо скажем, серые личности. И какие теперь будут мои действия?

Последний вопрос оказался достаточно сложным. Использовав газетку по назначению и натянув мешковатые штаны, Фомич было решился аккуратно выбраться из уборной и подкрасться к дому, чтобы разведать ситуацию. Страшно, конечно. А что поделаешь? Тетерев страшнее. Он не простит, если до конца не разберёшься в этих сложных фирулях.

Но едва жульман коснулся двери, сколоченной из потемневших от времени досок, как неизвестный пацан — тот, что пожиже, — снова выкрался из-за угла и подгрёб на корточках к окошку.

«Чего ему не сидится? — сердито подумал Фомич. — Так бы сейчас и наткнулся на этого беса».

Заглянув в окошко, бес снова ускакал за угол. Половецкие пляски, зло сплюнул Фомич. Он стал прислушиваться из своего убежища.

Вскоре что-то звонко загремело, раздался вопль — и дальше тишина. Подождав ещё чуток, воровской гонец тревожно высунулся из-за сортирной двери. Никого. Тяжело крякнув и перекрестясь, он быстро перебежал через огород к задней стене, обогнул её со стороны, противоположной сортиру, и подкрался к окошку.

— Прижмурились, — услышал он.

— Хреново, что прижмурились, — вздохнул бас, принадлежавший, скорее всего, здоровенному громиле. — Что это вообще было?

— Гадёныш, который спиной стоял, из-под мышки садить начал, — пояснил тип, что похлипче. — Погоди, я сейчас спирт поищу. Вроде пуля насквозь прошла.

«Ранили лося, — догадался Фомич. — А кто? Неужто Кирюха? Тогда почему второй пассажир сказал, что «прижмурились»? Гусарик же один был! Непонятки».

Он послушал ещё немного. Таинственные гости пыхтели, возились, говорили про какую-то Тамарку-санитарку. Затем бас сообщил, что кто-то «вроде дуба врезал».

«Да сколько ж там народу?! — ошалел Фомич. — Одни прижмурились, другой врезал дуба… Откель они набежали?»

Но заглянуть внутрь домушник побоялся. Себе дороже. Он решил дождаться, когда суровые пацаны покинут помещение, а затем уже зайти и сориентироваться на местности. Фомич аккуратно перебрался в соседний двор, затем спустился по обрыву к речке Безымянке, а после, изображая бомжа, принялся копаться в мусорной куче, обеспечив себе удобный пост для обозрения калитки Сабельняков.

Вскоре калитка отворилась, оба пацана быстро вышли из усадьбы Кирюхи Гусара и потопали восвояси. Здоровяк держался за плечо.

На всякий случай Фомич решил переждать минут с десяток, памятуя о неприятной привычке одного из незнакомцев возвращаться на прежнее место. Ну их в баню, этих бандюков.

Вытерпев отведённый срок, Фомич стал карабкаться в гору, чтобы подивиться на произошедшее в Кирюхином домике. Однако сделать это ему не было суждено. Едва он высунул голову, как увидел, что из-за угла в проулок выворачивает бардовая «нива» и шпарит прямо к домику Сабельняка. Жулик тут же нырнул за мусорную кучу. Хлопнули дверцы, кто-то тихо, но внятно произнёс:

— Осторожно, товарищ капитан. Вдруг он вооружён.

«Это уже перебор, — подумал Фомич. — Они что, нарочно? Думают, если менты, так надо лезть без очереди?!»

Впрочем, стало очевидно, что больше Фомичу ловить на улице Сельской нечего. Если здесь и можно что-то поймать, то ну его на фиг. Домушник спустился к Безымянке, потопал по бережку и выбрался наверх уже по ту сторону моста.

Вскарабкавшись, он отдышался, отряхнулся, вышел на дорогу — и обалдел. Вдалеке, у поворота в переулок, ведущий к Кирюхиному дому, копошился на асфальте под ногами у двух дюжих молодцов давешний спутник раненого громилы. Ошибки быть не могло: синяя дутая куртка, чёрные джинсы, остроносые модельные «корочки»…

«Что он творит? — удивился Фомич. — В натуре, эти бандюки окончательно превращаются в бабуинов! Носятся кругом на четырёх костях…».

Вскоре, впрочем, парень поднялся с четверенек, взял что-то у одного из парней, стоявших на углу, и потопал прямиком по направлению к Фомичу. Домушник на всякий случай нырнул за ближайший тополь. Однако незнакомый бабуин свернул к мосту и заспешил в направлении улицы Маркса. Воровской гонец последовал за ним. Парень поймал машину. То же самое сделал Фомич. Он довёл мутного типа до дверей общежития медицинского университета, а затем поспешил с докладом к Грише Тетереву.

Дальнейшее известно: воровские ребята на следующее утро сопроводили Серёгу Исая (его-то и выследил Фомич) до дома профессора Миронова и перехватили под носом у Миши Арбузова. Затем у Исая выпытали подробности о чемоданчике, и двое посланцев Тетерева нагрянули вечером на квартиру к математику. Но там столкнулись с ингушскими воинами ислама, которые, не долго думая, прикончили непонятных конкурентов.

— НУ, ПОЗЫРИЛ? — спросил Фомича Гриша Тетерев, раскуривая сигарету. — Есть Кирюхин гость?

— Так вот же он, бык-производитель! — радостно ткнул домушник в Борю Грача. — Он это, зуб даю!

— Да пошёл ты… — ругнулся Боря.

— Нехорошо, помидорыч, — осуждающе покачал головой Григорий Никанорович, подходя к Грачу в сопровожении двух своих пацанов. — Пошто так грубо? Стало быть, ты у Кирюхи сырость развёл… Вместе со своим подельничком. Кстати, не беспокойся. Корешок твой живой. У нас твой керя. А с профессором мы в полный блуд попали. На дому у него мусора/, там наших ребят кто-то завалил, которые с ним за чемоданчик хотели перетереть. Сунулись мы в общагу, тебя уж нет. На счастье, ваш кавказец с корешами вернулся. Что нам оставалось? Пришлось за ними хвостом погулять. Они нас сюда и вывели.

— Ну, вы всё и без меня знаете, — хмуро пробурчал Боря. — От меня-то что надо?

— Серёгу твоего мы с собой сюда не потянули, — пояснил Тетерев. — Он сперва слишком упрямый оказался, мои ребятишки и того… переборщили малость. Короче, он отлёживается. А сам виноват! Так ты уж подскажи, кто такой отважный натравил на Кирюху тех быков, которых вы у него на дому уделали. Не люблю я, когда всякая поганка на жуликов руку подымает. Гусар, конечно, загрубил. Но это моё дело — с ним разбираться.

— Вон тип сидит, — кивнул Боря. — Председатель Мао. Это его пристяжь была.

— Какой председатель? — прищурился Тетерев. — Мормышка, что ли, геморройная? Котях желтомордый?

Вор мягкой походкой подошёл к корейцу.

— Вот и встретились два одиночества, — вкрадчиво сообщил он Михаилу Ёсункуновичу. — Сейчас мы тебя, суку драную, будем наизнанку выворачивать. А потом я личняком набью твоё чучело опилками и подарю в живой уголок.

Однако познавательную процедуру пришлось отложить. Во внутреннем кармане пальто Григория Никаноровича зазвучала душевная мелодия про одесский кичман и двух урканов, которым посчастливилось оттуда сорваться. Вор вынул трубку.

— Кто это? Не понял… Куда?

Он возвёл очи и глянул под крышу ангара.

— Ясно, — сказал Тетерев трубке. — Базара нема.

«Законник» неторопливо засунул мобильник на прежнее место.

— Пацаны! — громко возвестил он. — Слушаем все сюда. Сейчас медленно опускаем волыны и не делаем никаких резких движений. К нам пожаловали дорогие гости.

Председатель Мао тихо охнул и потерял сознание.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ,

в которой все хором играют на рояле, Алёнушка отказывается менять змеиные ботфорты на кирзовые сапоги, а «феликсы» выступают в роли Гименеев

23 апреля, Мокрый Паханск, пятнадцать часов десять минут

НА СЕЙ РАЗ ДОРОГИЕ ГОСТИ пожаловали с небес. Скользя по страховочным тросам, они легко и неслышно посыпались из-под крыши ангара, где всё это время с интересом наблюдали за происходящим. Своими чёрными одеяниями и такими же масками с широкими прорезями для глаз гости смахивали на грачей, которые, по остроумному наблюдению поэта Пастернака, напоминают обугленные груши и почему-то обрушивают «сухую грусть на дно очей». Поэт Пастернак попал в самую точку: обугленные груши с короткоствольными автоматами АКС-74У действительно обрушили на дно очей обитателей бетонного теремка грусть — как сухую, так и мокрую. Стало ясно, что на сей раз явились рабочие сцены, которые наконец-то вручную задёрнут заевший занавес.

Помимо грачей на верёвочках, под сводами ангара появилась пёстрая процессия. Впереди выступали несколько бойцов той же масти, что и спорхнувшие наземь тёмные демоны. Бойцы прокладывали путь плечами и иногда автоматными прикладами, но так, для порядка, с особой нежностью. По проложенному передовой группой руслу в сторону Гриши Тетерева двигалась вальяжной походкой компания, которую возглавлял хлопчик, сиявший радостным рекламным оскалом. С такой улыбкой обычно на работу славную, на дела хорошие выходит в степь донецкую парень молодой. Хотя на дела хорошие молодые шахтёры вряд ли выходят с пистолетом под мышкой и с подозрительными типами за спиной. Слева от парня следовал румяный невысокий крепыш, торопливо жующий пирожок. Справа выписывал аистиными ногами немыслимые кренделя длинный детина с унылой мордой утомлённого лося, отбросившего рога и готового отбросить копыта. Замыкал процессию темноволосый синеглазвй симпатяга в стильном сером плаще, толкующий что-то на ходу взлохмаченному субъекту в чёрном свалявшемся свитере. Субъект перекатывал по ладони стальные шары и отрешённо чавкал жвачкой.

Обугленные груши принялись разоружать уркаганскую братву. Братва не сопротивлялась, следуя указанию Гриши Тетерева.

Тем временем весёлый хлопчик с гоп-компанией подкатил к вору.

— Привет коллегам! — громко поздоровался он с Григорием Никаноровичем и добродушно заржал.

— Таких друзей — за хрен да в музей, — ласково откликнулся Григорий Никанорович. — Докатились: благородный воровской мир вынужден обеспечивать безопасность родной державы. А чекисты, ёптыть, тем временем балду гоняют.

— Обижаете… — опять осклабился парнишка.

— Обиженных в дырку пользуют, — сообщил Тетерев.

— А теперь грубите, — укоризненно покачал стриженой головой хлопчик. — Все отобранные у этих деятелей стволы — на экспертизу, — кинул он кому-то через плечо.

— И это заместо благодарности, — печально вздохнул Тетерев. — Ну, хуль от вас ждать, от опричников… Вы ещё меня в кандалы закуйте.

— Тетерев, не коси под декабриста, — заметил суровый тип со стальными шарами, выдвигаясь вперёд. — Из твоих гамадрилов тут, я думаю, десяток в розыске.

— Георгий Романыч, наше вам, — вежливо поздоровался Тетерев с Жорой из УБОПа. — А я-то думаю, как же такое дело да без вас… Что касаемо розыска, мои орлы тут, между прочим, шкурой рисковали, пока ваших хер знает где носило. Неужто пацаны своим героическим поведением не заслужили амнистию?

— Своим героическим поведением вы нам весь компот перегадили, — поморщился Серёга Степцов, желая принять участие в беседе. — Ты зачем к профессору на квартиру своих утконосов посылал?

— Мы ж не знали, что там уже ваш народец, — объяснил вор. — Как мои ребята? На киче у ЧК?

— На балде у Колчака, — пояснил Степцов и перекрестился. — В морге они.

— За что ж вы их так немилосердно? — посетовал Григорий Никанорович.

— Как раз не мы, — вмешался стриженый парнишка. — До нас оприходовали. А вот кто, нам самим интересно узнать.

— А уж нам-то как интересно! — возмущённо зашипел вор. — Ежели чего выведаете, вы уж маякните. Не по долгу, а по душе…

— Всенепременно, — пообещал паренёк. — Пальчики они на квартире оставили в достаточном количестве. Если в картотеке есть, мы уже сегодня знать будем. Заодно и гостей города попросим сыграть на рояле, — он широким жестом указал на жужжащий улей, собравшийся под сводами бройлерного цеха. — А пока, милейший Григорий Никанорович, присоединяйтесь к своим бравым чекистам.

«Законник» попытался протестовать и напомнить о своих заслугах перед Отечеством, но был вежливо сопровождён бойцами спецназа в указанном направлении.

— Так, а где Саевич? — озираясь по сторонам, вопросил московский парнишка.

— Кто это? — поинтересовался тип с сиреневым взором, он же — Костя Костанов.

— Вопрос снимается, — сказал хлопец и указал прямо перед собой.

К ним приближался в сопровождении двух бойцов профессор Миронов собственной персоной. Руки профессора были по-прежнему стянуты за спиной двумя прочными тугими узлами.

— Ну, вот и капитан Врунгель, — довольно констатировал Миша Арбузов, который к этому времени благополучно дожевал пирожок.

— Я вам покажу Врунгеля, — недовольно пробурчал седовласый профессор и рыкнул на спецназовцев: — Что стоите? Развязывайте!

— Развязывайте, развязывайте, — подтвердил стриженый москвич, и один из ребят вмиг расчикал десантным ножом гордиев узел.

— Вы бы ещё дождались, когда кто-нибудь из этих уродов меня пытать начнёт, — обидчиво накинулся на москвича Врунгель-Саевич. — Нет, вы видели что-нибудь подобное?! Одесский цирк на урюпинских гастролях!

Он обвёл широким жестом ангар с многочисленными обитателями, как обводит сельский агроном широкие нивы, похваляясь хорошим урожаем перед товарищем из района.

— Филиал Канатчиковой дачи, — согласился московский хлопец. — Особенно группа горных баранов, которая в программе не значилась, — парнишка ткнул перстом в обалдевших ингушей. — Константин Константинович, вам, конечно, тоже о них ничего не известно? — подозрительно вопросил он подошедшего следователя Костанова.

— Ну, как вам сказать… — замялся тот.

— Понятно, — мрачно изрёк московский гость. — С вами предстоит разбираться отдельно.

— Вы сперва с ними разбеитесь, — посоветовал следак.

— Нам, кстати, ещё кое с кем предстоит разобраться, — напомнил весёлому парню «капитан Врунгель» и кивнул в сторону Алёнушки.

— Ах, да-да! — хлопнул себя по лбу москвич. — Ведите дамочку. Я с неё уже млею, — признался он, повернувшись к Косте.

— Достойный экспонат, — согласился тот, оглядывая с ног до головы ослепительную девицу, гордо скользящую в их направлении на двух анакондах.

ПОРА, ОДНАКО, СПЛЕСТИ последние нити повествования в цельный детективный клубок и прояснить тайные задумки хитроумных «феликсов», благодаря которым в представлении была поставлена жирная точка. К тому же в стороне остались Алиса и Джонни, да и с Мао не всё понятно. Каким ветром его занесло в нужное время на нужное место?

Как известно, климский вор Воропай, он же Осип Ильич Порывайло, уже к вечеру 18-го апреля знал, кто угнал машину химика и завладел заветным чёрным кейсом с неведомыми образцами психотропного оружия. Однако он решил действовать самостоятельно, с помощью мокропаханского вора Гриши Тетерева. А что там действовать? Когда Гусарик прикатит домой, Гриша подошлёт к нему своего человечка и всё растолкует. Сабельняк должен понять. Не поймёт — придётся разъяснить более доходчиво. Чемоданчик затем передадут чекистам. Самим-то ворам эта непонятка на фиг не нужна, с «феликсами» шутки шутить — себе дороже. Да и не по понятиям это, не по традициям воровским — чтобы Святые Люди («законников» именуют в «благородном преступном мире» именно так) в вонючую политику вязались, родиной, понимаешь ли, торговали. Нас и здесь неплохо кормят… А сданный чемоданчик при случае зачтётся.

Однако всё повернулось не так, как предполагал Воропай. В дело неожиданно включилось столько охотников, что у воров голова пошла кругом. Когда же Осип Ильич, узнав о провале миссии Тетерева (пославшего к Гусару на дом своего доверенного Фомича), решил от греха подальше информировать чекистов о Сабельняке и Бушуеве, оказалось, те уже и без него всё знают.

— Стареешь, Осип Ильич, — укоризненно выговорил «законнику» майор Дмитрий Коняев. — В прежние времена ты бы эту информацию в тот же день выложил, как я к тебе обратился. Хреново твои ребята работают. Или ты нас решил за нос поводить…

И «феликс» подозрительно прищурился на Воропая.

-Да ты что, Дмитрий Павлович?! — с благородным негодованием охнул тот. — Я со всей душой…

— Ну, ну, — сурово протянул Коняев.

Как же чекисты узнали про Сабельняка и Бушуева раньше, чем им об этом рассказал «законник»? Вот тут мы и возвращаемся к несправедливо забытым нами Джонни и Алисе. Мы покинули их в тот момент, когда рыжеволосая девица пристегнула бывшего советника Аркаши Делового к трубе у изголовья кровати. Увы, за спасением от опасности Джонни обратился не по адресу. Студентка совсем не случайно оказалась его соседкой через стену. Она уже пару лет работала на контору «металлических феликсов» — с тех самых пор, как юную Алису Ветлину чекистская контора хлопнула в составе группы студентов, которые наладили сбыт синтетического наркотика триметилфентанила, более известного среди одурманенного народа как «белый китаец» или «крокодил».

Впервые эту гадость подпольно синтезировали американцы в 1979 году, а до России «крокодил» дополз лет через двенадцать. По действию он похож на героин, только «китаец» в несколько тысяч раз сильнее. Доза «герыча» составляет примерно одну десятую грамма, а «белого китайца» — две стотысячных того же грамма. Вот и сравните. Если вмажешь больше пяти микрограммов такого «крокодила» — сразу кранты-винты. Многие отечественные «наркомы» употреблять триметилфентанил опасаются, и потому дилеры сбывают его под видом «герыча». Но вот какая байда: героин долбит сходу, а от «китайца» приход накатывает постепенно. Нередко нетерпеливые наркоши ширяются «вдогон», увеличивая «дозняк». Ну, и ласты склеивают, само собой.

60 граммов «белого китайца» — это три миллиона разовых доз. У шарашки студиозусов «конторские» при обысках изъяли около килограмма. К тому же попутно выяснилось, что от «передоза» перекинулись семь любителей весёлого кайфа. В общем, светило Алисе от восьми до двадцати годков. Двадцать, конечно, не дали бы, а «восьмерик» — как с куста. Правда, девчушка проходила по делу краем, чекисты её с поличным не задержали, ребята не вломили. Однако в ходе следствия её изящная фигурка явно обрисовалась. Вот тут-то в «конторе» нашёлся пожилой добрый дяденька, который к тому времени настрогал себе четверых таких Алисок. Многодетный папаша пожалел молоденькую дурочку и предложил ей вместо белой зэковской косынки и стёганого ватника продолжить педагогическую учёбу, но не забывать своих благодетелей и время от времени исполнять их мелкие поручения. Алиса Ветлина согласилась. А куда бы она делась?

За пару лет её изрядно поднатаскали в агентурной работе, хотя и старались не дёргать без особой надобности, памятуя о неустойчивой юношеской психике. Когда же в разработку к «феликсам» попал Аркаша Деловой с его «Русским миром» (случилось это за несколько месяцев до печального происшествия на поляне климского ботанического сада), Алисе поручили наблюдение за правой (или левой, шут его знает) рукой Аркадия Игоревича Драбкина — Иваном Сергеевичем Кругловым, он же Джонни. Поначалу его опекал другой агент, который на время прихворнул и вышел из игры. А тут как раз выяснилось, что рядом с логовом Джонни сдаётся квартира для студенток. Счастливый случай! Студентка-то как раз под рукой. Дальнейшее известно.

Когда опекуны рыжеволосой Алисы вечером 19 апреля узнали в подробностях о похождениях Иванушки Круглова и о его родственной связи с подругой Мао Алёнушкой Шпигаль, радости их не было предела. Правда, восторг чекистов остудил сам Джонни, с которым по пробуждении случилась дикая истерика. Он плевался, матерился, рычал и бросался на «конторских». Особо отборных эпитетов удостоилась Алиса, которую, впрочем, товарищи из органов предусмотрительно скрыли в кухне.

Между тем ребятам с холодной головой и чистыми руками выход на Алёнушку был необходим, как воздух. Только она могла прояснить ситуацию с кейсом химика, раз уж Аркашу Делового кинули, как последнего лоха. Можно, конечно, сходу нагрянуть к председателю Мао — но где гарантия, что желанный чемоданчик удастся обнаружить? Кореец сделает морду кирпичом и начнёт от всего отпираться. В конце концов к стенке его припрут, но сколько времени для этого понадобится? К тому же и неизвестно, какой фортель с кейсом он со страху выкинет. Этот вариант остаётся на крайний случай, а вот сыграть на чувствах старшей сестрицы Джонни куда заманчивее.

Дело за малым: уговорить самого Джонни, на которого слабо действовали даже релаксанты, впрыснутые в приличных дозах. Впрочем, к утру, после пары коротких отключек, Джонни всё-таки успокоился и выслушал чекистов. Когда же те предложили контакт с Алёнушкой, братец Иванушка выдвинул встречное условие:

— Дайте мне поговорить с вашей… с Алисой, короче. Наедине. Потом видно будет.

— Что значит — видно будет? — сурово насупился один из «феликсов». — Нам нужно, чтобы сейчас видно было. Да и как мы вас оставим наедине после того, что случилось? У тебя реакция неадекватная.

— Адекватная у меня реакция, — успокоил Джонни. — Короче, как хотите. Больше шансов не будет.

— Вот только не надо здесь пальцы гнуть, — поморщился «феликс». — Не забывай, что правила диктуем мы. Четверть часа хватит?

— С головой, — кивнул Джонни. — Только без этих ваших штук. Не подслушивать.

— Что ж мы, не люди? — обиделся чекист.

Слово своё «конторские» сдержали. О чём говорили Алиса и Джонни, осталось неизвестным. Известно лишь то, что вышли они из кухни вместе. Джонни держал подругу за плечи, а у той глаза были на мокром месте.

— Как в страшной русской сказке, — печально объявил парень «феликсам». — Дорог много, а в конце везде — ваши рыла. Излагайте, чего вам конкретно надо.

— Сейчас конкретно надо на аэродром и самолётом до Климска, — проинструктировал суровый чекист. — Встречу с сестрой уже готовят. Это несложно. Намедни она была на осмотре у врача — по женским делам… Вызовем в клинику, а по дороге перехватим.

— Понятно, — скривил губы Джонни. — От ваших людей не скрыться даже в гинекологическом кресле.

— От наших людей не надо скрываться, — заметил чекист. — Нашим людям надо идти навстречу. Ну, по коням?

Сестрица Алёнушка и братец Иванушка встретились в салоне скромного двухсотого «мерседеса» с затемнёнными стёклами. «Ауди» Елены Владимировны остался припаркованным недалеко от частного кабинета маститого климского гинеколога. Мао на это время доставили в милицию для допроса о последних событиях в городе, так что ему было не до подруги.

Увидев брата, Алёнушка лишилась дара речи.

— Ваня, как ты сюда попал?! — всплеснула руками она, едва только дар к ней вернулся. — Я не думала, что Аркаша так быстро сдержит слово!

— Какое слово? — удивился Иванушка. — При чём тут вообще Аркаша? Аркаша сейчас носом землю роет, чтобы меня найти.

— Значит, ты сбежал! — обрадовалась сестрица. — Жаль, что я этому козлу уже всё сообщила… Тебя больно пытали? Покажи пальцы!

— Ленчик, ты что несёшь? — вытаращил глаза Иван. — Кто меня пытал? Вот они, пальцы, если ты ими так интересуешься. Расскажи толком, без кроссвордов.

— Да, да, — вмешался с заднего сидения субъект с глубоко посаженными глазами и трёхдневной голливудской щетиной. — И подробнее о том, что вы сообщили козлу…

— Подождите вы со своим козлом! — отмахнулся Иванушка. — Мне про пытки интересно.

Алёнушка подробно поведала, что не далее как вчера беседовала с братом по телефону при любезном посредничестве Аркадия Драбкина. А утром сообщила Деловому в обмен на жизнь и здоровье Ивана сведения о том, где искать чемоданчик химика. Сведения она получила от председателя Мао. Правда, чуть раньше Аркашиных бойцов за кейсом уже вылетели люди самого председателя.

— Караул! — подскочил на заднем сиденье небритый «феликс». — Срочно сообщите эти сведения и нам, иначе последствия непредсказуемы!

— Да погодите вы с последствиями! — огрызнулся Иванушка и повернулся к сестре: — Я хочу знать, каким образом ты могла со мной беседовать, когда я в это время с Алисой…

— Кофе пил, — уточнил милый девичий голос из глубины салона.

Алёнушка Шпигаль окончательно перестала что-либо понимать. Она же прекрасно слышала голос Вани в трубке мобильника! И называл он её Ленчиком… Алёнушка стала приглядываться к брату, сидевшему рядом с нею.

— Ты совсем обалдела?! — возмутился тот, поймав на себе её подозрительный взгляд. — Или тебе особые приметы показать, как в индийских фильмах? Родимое пятно на заднице?

— Адрес, адрес давайте! — вопил чекист, просунув голову с вытаращенными глазами между двух передних сидений. — Каждая секунда дорога!

— Я тебе сейчас по башке дам! — не выдержал братец Иванушка. — Расскажи ему, пусть отвяжется.

— А ты точно в это время на другой квартире был? — продолжала выпытывать Алёнушка.

— Точно, точно, — подтвердил сзади уже знакомый девичий голосок и мечтательно вздохнул: — Точнее некуда…

Алёнушка повернулась назад и внимательно оглядела симпатичную рыжеволосую девчонку, которая нежно пожирала брата влажными ведьмовскими глазищами.

— Понятно, — вздохнула Алёнушка. — Спрашивайте…

Информация, которую сообщила «феликсам» Алёнушка Шпигаль, оказалась второй свежести. На хату Кирюхи Сабельняка мокропаханские чекисты опоздали. Однако затем девица сумела реабилитировать себя, когда выманила в Мокрый Паханск председателя Мао со свитой, сообщив тому, что у сбежавшего брата в рядах Аркаши Делового остался свой человечек. Он-де и маякнул, что люди Аркаши застрелили посланных председателем Шашеля и Салфеткина, а двадцать третьего апреля собираются захватить математика Миронова и забрать у него кейс с образцами, которые выкрал из лаборатории химик Востриков. Так Мао мухой прилетел на ту же липучку, что и Драбкин, ингуши-абреки, а заодно и воры-патриоты.

— ВЫЙДЕМ НА УЛИЦУ, ЕЛЕНА ВЛАДИМИРОВНА, — предложил Алёнушке московский гость с австрийской «пушкой». — Ну что, вроде бы всё прошло, как надо?

— Один раз стало не по себе, — призналась Алёнушка, выбравшись на белый свет из ангара и глотнув относительно свежего воздуха. — Когда Аркаша и Миша нос к носу встретились. Каждую секунду ожидала, что Драбкин ляпнет про разговор по мобильнику и про то, как я ему Шашеля с Салфеткиным сдала.

— Вам же объяснили, Елена Владимировна: на этот случай у нас снайперы имеются, — подивился москвич наивности Алёнушки. — Положили бы их всех с чистым сердцем. Нет, вру: Аркаша Деловой нам живьём нужен. Там ещё не все концы связаны. Нам его партнёры по чемоданному бизнесу очень интересны.

— Да, а что с кейсом? — поинтересовалась Алёнушка. — Если не секрет…

— Чемоданчик мы ещё вечером у Миронова изъяли. То есть не у самого профессора. Он его, оказывается, передал знакомому — завкафедрой химии и биологии. Хорошо, что у того времени не было ковыряться. Сунул кейс в шкаф на выходные. Миронова мы, понятно, подменили своим человеком, так что не только за вас пришлось поволноваться.

— Что же теперь с нами будет? — грустно спросила Алёнушка.

— Вы имеете в виду себя и брата?

— Вот именно.

— Решим что-нибудь, — пожал плечами стриженый парень. — Наворотили вы, конечно, лет минимум на пять. Но помощь следствию, раскаяние, то да сё… Короче, там, — стриженый дёрнул носом вверх, — там решили вас не трогать. Вернее, не сажать. Шеф к Алисе очень расположен. А у неё с вашим братцем роман. Крепкая семья — хороший вариант для агентурной работы. Если ваш Ваня, конечно, согласится. Но что-то мне подсказывает: возражать он не станет.

— А со мною как? — взглянула Алёнушка в упор на весёлого хлопца.

— Обидно менять такие сапоги на кирзовые, — указал глазами хлопец на Алёнушкины змеиные ботфорты. — Правда?

— Правда, — согласилась девица.

— Значит, и с вами поладим, — хохотнул чекист. — Вы ведь не против наладить с нами отношения?

— А что, у меня есть выбор? — поинтересовалась Алёнушка.

— Есть, — подтвердил столичный «феликс». — Но в вашем случае он очень хреновый. Пардон муа за выражение. С Мао не хотите поболтать на прощание?

— Не хочу, — ответила девица и подняла песцовый воротник. — Что я ему скажу?

Она отвернулась от собеседника и впервые за долгие годы тихо всхлипнула. Губы её задрожали. Возможно, кому-то покажется странным, но Алёнушка любила председателя Мао. По-своему, конечно — не страстно, не по-женски, не как любовника. Страсти она давно не испытывала ни к одному мужчине. И вряд ли уже была способна испытать после абстракционистской эротики Сёмы Шпигаля. Хотя, казалось бы, что такого произошло у Сёмы? Свободная любовь, весёлые кувыркания вчетвером. Подумаешь, насилие! Зато приятное… Однако у Лены Шпигаль на этот счёт было совсем другое мнение. При одном воспоминании о втором муже её начинало выворачивать.

Михаил Ёсункунович подобрал Алёнушку почти на панели. Во всяком случае, в Москву она приехала в полубреду и с неясными для себя самой намерениями. При её внешних данных и таких побудительных мотивах большинство дорог упиралось в дом под красным фонарём.

Мао подвернулся как нельзя вовремя. Он ничего не просил, не домогался, не намекал. Он просто любовался, восхищался со стороны и был всегда под рукой. Странный союз, право слово, странный. Так продолжалось больше года. Алёнушка постепенно привыкла к Мише, как к любимому плюшевому медвежонку. Он был смешной, суетливый, добрый (к ней, разумеется), всегда трепетно заглядывал ей в глаза, пытаясь угадать, чего захочется подруге в следующее мгновение. В конце концов Алёнушка положила однажды любимого мишутку к себе в постель…

Всё покатилось как-то само собой. Она относилась к пухленькому корейцу, как к милой игрушке. Потом Миша научил Алёнушку играть в солдатики (которые всегда были под рукой в виде стриженых крутолобых «бойцов») и сам наряжал её, как куклу Барби. В общем, потекла понарошечная игрушечная жизнь. Лишь однажды наметилось что-то вроде разлада, когда Мао узнал, что Алёнушка прервала беременность. Но ведь, согласитесь, это уже чересчур: рожать косолапых мохнатиков… Такие игры сродни извращению и до добра не доводят.

И вот недавно на смену игрушечной жизни пришла взрослая, где пришлось выбирать между Винни Пухом и братом Ваней. Карета превратилась в тыкву, форейторы — в мышей, а Алёнушка — в Елену Владимировну. Прощай, мой косенький Мишутка…

— А что будет с Михаилом Ёсункуновичем? — вытерев слёзы, обернулась она к стриженому.

— На этом чудеса кончаются, — строго ответил тот. — Кого-то надо отправлять и на жертвенный алтарь. Как говорится, совершить катакомбу.

— Гекатомбу, — поправил подошедший Костя Костанов. — Жертвоприношение в Древней Греции. В дар богам забивали сто быков.

— Чего-чего, а быков у нас достаточно, — заверил москвич. — И забить — не проблема.

Он снова повернулся к Алёнушке:

— Ну что, Елена Владимировна, свою роль вы исполнили. Гонорара не обещаю, но встречу с братом гарантирую. Видите седовласого товарища в чёрном берете, изображавшего профессора Миронова? Это подполковник Саевич. Подождите меня рядом с ним. Он известный дамский угодник. Я скоро к вам присоединюсь.

— А можно присоединиться к вашей компании ещё и неизвестному дамскому угоднику? — поинтересовался Костя Костанов, когда Алёнушка Шпигаль отошла.

— Обязательно присоединитесь, Константин Константинович, — заверил следователя парнишка. — Дело закрыто, но поработать нам с вами над ним ещё придётся.

— А нельзя заодно ещё несколько дел прикрыть? — попросил Костя. — У меня три штуки на контроле. Сроки на нуле.

— Сам не безгрешен, — признался хлопец с «глоком». — Ну, так как? За работу?

— Пропал выходной, — вздохнул Костя, наблюдая, как из ангара длинной вереницей в сопровождении сурового конвоя выползают участники пёстрого карнавала.

— И не один, — подтвердил чекист.

— А без меня никак нельзя обойтись? — жалобно заскулил Костя. — Это же ваша епархия, мне чужих орденов не надо.

— Костя, не болтайте ерундой, — прервал стенания следака стриженый. — Ты лучше скажи: у тебя как, есть?

— У меня всегда есть, — отрапортовал Костя, доставая плоскую флягу.

— Виктором меня зовут, — представился москвич, прикладываясь к горлышку. — Хороший коньяк.

— Это арманьяк, — уточнил следователь. — Но они всё равно не оценят.

— Кто? — не понял Виктор. Но, поглядев в направлении, указанном Костей, добавил: — Вопрос снимается.

Стремительной походкой к ним приближались Степцов, Арбузов и Жора с яйцами.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ,

полная надежд на светлое будущее

18 апреля, Климск, раннее утро

— ВСТАВАЙ, ПРОКЛЯТЬЕМ ЗАКЛЕЙМЁННЫЙ… — услыхал я сквозь сон, и следом какая-то сучара принялась меня трясти за плечо.

— Ветки посунь, падла! — зарычал я и гневно повернулся к издевателю. А в гневе я страшен.

У, бля, накладка вышла… Надо мною склонился Кирюха Гусар.

— Чего орёшь, как потерпевший? — весело зашипел он. — Всю округу разбудишь. Поднимайся, дёргать пора. Пока хозяева не нарисовались или дубаки.

В дачный домик мы с Гусаром забрались вчера ночью, чтобы до утра перекантоваться. Откинулись мы с зоны ближе к полудню. Кирюха всё подбивал сразу отправиться до столицы автобусом, а уже там определиться, что делать.

— Как же, определишься ты в Москве, — возразил я. — Там тебя самого сходу мусора определят и фамилию не спросят. Слушай, я-то подзасёкся здесь по случаю. С майдана соскочил на первой попавшей станции, ну, и решил ларёк перевернуть по простоте душевной. Не успел даже насунуть ничего, налетели «цветные» и на вязы взяли. Так что у меня здесь знакомцев нету. А ты всё ж таки бомбил в этой дыре малёха, может, имеется какая хаза на примете, чтобы хоть отлежаться пару деньков?

Кирюха пожал плечами:

— Кой-кого тут знаю. Только одна гнида из местных меня, Леший, вломила не по-детски. Так что в этот паскудный малинник мне соваться не с руки. Не хочу праздник себе перегадить. Разве что на крайняк.

— Лады, — говорю. — Праздник так праздник. Воздух у нас с тобой имеется, давай раздышимся, как люди. Где здесь поблизости харчевня трёх пескарей?

Короче, гужанулись мы с Кирюхой — будь-будь. Как говорится, гульнули по буфету. В одном кабаке придорожном, среди всякой шоферни, чтобы ментокрылым меньше глаза мозолить. У свежего сидельца, который после зоны на воле ещё толком не обтёрся, морда отмечена печатью порока, как говаривал наш зоновский замполит Лимон (погоняло такое, на самом деле фамилия у него Ширко). У самого Лимона мурло отмечено печатью горькой придури: вечно перекошенное, как будто ему сей момент начнут жопу розгами расписывать; а когда с перепою, то и вовсе такого кисляка смандячит, что хочется подать ему рупь на пропитание.

Хотя мы с Гусариком врезали не хило, однако ж на ногах держались. Вышли из гадиловки, ветерок сырой, кусучий, хорошо ещё, дождя нет. Куда теперь винта нарезать? Кирюха тискает:

— Есть вариант. Тут поблизости садоводческое хозяйство, если удастся, ковырнём уютный домик, переночуем, погреемся. А с утреца чего-нибудь надумаем.

Я ему:

— Там же охрана, небось, сучье племя. Хорошо, если просто рыло начистят. А то могут и пальнуть.

— Да фиг с ними, — Кирюха говорит, — мы аккуратненько. Сегодня день будний. Прокатит как-нибудь.

И точно, прокатило. Видать, сторожа в хозяйстве — бздиловатой породы. Псы хай подняли, как хор Пятницкого: честно свой кусок, твари, отрабатывали. Но ни одного урода с берданкой (или какие у них там стволы?) так и не нарисовалось.

Надыбали двухэтажную хижину дяди Тома. Замки смешные, при моей квалификации даже, можно сказать, оскорбительные. Внутри обстановка аккуратная: диван, стол, кресло, камин даже имеется.

— Давай, — предлагаю Кирюхе, — растопим. Кресло совсем лишнее. А нам тепло будет.

Но Гусар завентилировал руками: мол, дым увидят, тут же и хлопнут… Хотя — кто там чего ночью разглядит? Ну, нашли мы электронагреватель, включили, малость теплее стало. То есть когда рядом со спиралью сидишь. А в целом — ни хрена не согревает.

Хорошо ещё, что мы датые были, да и с собой прихватили. Короче, я как старший прикорнул на диване, а Гусар отыскал голимую доху и притулился на полу. А утром ни свет ни заря меня растолкал.

Надо сказать, изгадились мы по уши, пока к этому хозяйству добирались. Ночью пёрли через хляби весенние, едрит их мать. «Говнодавы» мои в грязи, у Гусара «корочки» — тем паче.

— Я ж тебе, дурню, предлагал, — говорю, — чтобы ты не свои вольные «колёса» брал, а арестантские «гады». Чё теперь? Шкеры тоже по колено в дерьме…

— Делов-то, — Кирюха отвечает. — Обувь в бочке вымоем, во дворе железный бак стоит с водой. А на брюках грязь засохла, сейчас отчистим.

— И опять потопаем сквозь срань господню, — вздыхаю я.

— Это как водится, — он мне.

Хлопнули на посошок, поклонились гостеприимной хатке — и сделали ноги. Взять ничего не взяли. Так ни хрена же и не было!

Выбрались на дорогу, топаем, как странники до святых мест.

— Давай напрямки, — предлагает Кирюха. — Если по дороге, тут придётся такие крюки выписывать… Помнишь, мы ночью задолбались брести? А так, через ботанический сад, всего четверть часа. Срежем расстояние.

— Ежели там такая же грязюка, как в этом долбанном хозяйстве, — говорю, — мы утопнем к гребеням. Лучше всё ж таки по асфальту.

Но Гусар упёрся. В саду, мол, более-менее чисто, дорожки кой-где есть и всё такое. Попёрли в лобовую.

Минут через двадцать опять выбрели на шоссейку. Совсем неожиданно. Мы пилили через рощу с соснами, ёлками и прочей вечнозелёной живностью. Вдруг слышу — стрельба доносится.

— Ты куда меня завёл, дятел?! — шепчу Кирюхе. — Чё за дела такие?!

— Не бзди горохом, — смеётся Гусар. — Это стрельбище тут неподалёку.

Стихло всё очень быстро. Как раз мы из рощи выбрались. И наткнулись аккурат на задрипанную «шестёрку», она с нашей стороны стояла. А по другую сторону громадная тачка грязного цвета — типа джип. И только мы ступили на асфальт, как рядом, метрах в двадцати за этим джипом, по-новой принялись палить. Но если первый раз стреляли вроде как из пистолетов, теперь полосовали очередями.

— Что за дурень стрельбище устроил рядом с дорогой? — спрашиваю Гусара.

— Какое на хрен стрельбище?! — таращит он глаза. — Это в натуре стопудовые разборки! Или братва друг в дружку пуляет, или от ментов отстреливаются!

— Валим отседа, — говорю, — пока ветер без кирпичей!

А Кирюха перебежал на ту сторону и глядит из-за ёлки на окружающую природу. Потом — назад, прямиком к «шестёре».

— Ты чего? — интересуюсь. А у самого поджилки трясутся.

— Перо у тебя есть? — спрашивает Гусар и глядит бешеными глазами.

— Само собой, — говорю.

— Валяй к джипу и пробей покрышки!

А сам достаёт из-под куртки железяку, навроде металлической линейки. И где он её подобрал? Автоматы тем временем тарахтят по полной программе.

— Ты что, памарки отшиб?! — рычу. — Да такие пацаны нас из-под земли выскребут! Нашёл с кем шутки шутить.

Гусар тем моментом уже вскрыл «шоху», как консервную банку. Она что-то вякнула жалостиво, но Кирюха тут же пасть ей заткнул.

— Пробивай скаты! — орёт.

Ну, куда денешься? Потыкал я колёса. Твёрдые, заразы! Еле справился. Потом гляжу, дверца в салон открыта. Нырнул, понятно. Сразу — в бардачок. Там — сумарик кожаный, маленький, нынче такие «дурки» всякие долбоносы в руках таскают. Мы эту погребень пидараской называем. А какой нормальный пацан будет с женской сумочкой таскаться? Раскоцал, гляжу — суровый пресс бабла. Выскочил, лавэ — в карман, пидараску — в зеленя/. Кирюха как раз с зажиганием возился. Я подлетел к тачке.

— Давай скорее! — шипит Гусарик.

Нырнул я в «шестёрку», Кирюха дал по газам — и мы растаяли, как ёжик в тумане.

— ЧТО ТЫ, ОТМОРОЗЬ, ТВОРИШЬ? — говорю я ему по дороге. — На кой хрен тебе этот драндулет? Тебя же на трассе любой мент тормознёт — и загремим по-новой! На тачку документов нема, у самих вместо ксив — справи/лы зоновские… Ты чё, погорелец колхозный?!

— Харэ миньжеваться, — гонит Кирюха. — Валюты у нас на кармане — кот наплакал. Вчера покуражили конкретно. Надо пополнить золотой запас. Есть у меня тут недалеко яма, сейчас мы с трассы на тракт соскочим, к неманам в посёлок. Там это ведро сплавим, филками разживёмся.

— Много тебе за такой металлолом дадут, — говорю. Насчёт пидараски, конечно, молчок. Зачем пацана расстраивать? У него свой промысел, у меня — свой.

— Есть у меня подозрение, — толкует Гусар, — что местный бригадир войдёт в наше положение. У нас с ним свои счёты.

— Какие там счёты? — я ему. — Вот с крутышами из ботанического сада у тебя теперь точно счёты.

— Херня, — машет Кирюха. — Видал, какой «чирик» рядом с «шохой» стоял?

— Что за чирик? — не врубился я.

— Ну, джип «Широкий». «Чероки», вахлак ты хрустьянский! Братки из такой тачки долго чикаться не будут с теми, кто на «шестёре» прикатил.

— А с нами тем более! Мы же им покрышки подолбали! Эти ребятишки нас из принципа отыщут.

— Вряд ли, — ухмыляется Кирюха. — Вот пассажира, которому мы «шоху» скинем, найти могут. Если сильно осердчают, и по балде ему настучат. Нас-то с тобой из-за голимой «шестёрки» по стране разыскивать не станут, а с него слупят по полной программе за блуд. С кого-то ж надо…

— За что ты его так сурово? — интересуюсь. — Такие прокладки вроде не по понятиям.

— Да уж конечно! — аж подпрыгнул Гусар. А может, на кочке подпрыгнул, потому что свернули мы как раз на просёлок. — А ментам эта сука меня по понятиям сдавала? Нет, Леший, по долгам расплачиваться надо, мы же не фуфлыжники.

И Кирюха загоготал, как гусь.

Всё случилось так, как рассчитал Гусар. Встретила нас широкоскулая косоглазая сволочь, которую Кирюха называл Шарлем. По всему видно было, что киргиз этот чи казах не особо рад Гусару, хотя и лыбился, как калоша одиннадцатого номера. Когда дошло до дела, Кирюха нагло запросил неприличную сумму. Шарля слегонца передёрнуло, но Гусар во время базара то и дело невзначай щёлкал моей «выкидухой», и эта французская чурка отмусолила «бакинские» без разговоров.

— Сейчас прикинемся по-людски, — сказал Гусар, когда мы шли по двору на выход, — а там можно и в столице появиться.

Но тут Гусара настиг замусоленный мужичонка, который до этого провожал нас к Шарлю. Он схватил Кирюху за рукав и стал совать какой-то коричневый плоский чемоданчик — их ещё называют «дипломат».

— Ты чего? — не понял я и слегка наехал на немана. — Кирюха, чего ему надо? Всё, ханэ бабай! Никаких поручений, ничего мы передавать никому не будем! А будем делать ноги…

Гусар нежно отодвинул меня в сторону и принялся ловко гнуть пальцы да размахивать руками. Замусоленный — тоже. Короче, побалакали они натихую, Кирюха чемоданчик забрал и похлопал мужичка по плечу.

— Благодарствую, Щебетун, — сказал он. А потом мне говорит: — Чего замер? Надо шевелить копытами.

— Это что за чемодан? — спрашиваю на ходу, догоняя рванувшего на рысях Гусара. — На фиг ты его взял?

— Из машины кейс, — Кирюха объясняет. — Из «шохи», которую мы угнали.

— Не мы, а ты, — поправляю.

— Ага, — кивает Кирюха. — Значит, твою долю я могу забрать себе?

— Не хами, — говорю. — Я просто детали уточнил. А что внутрях?

— Разберёмся. Он от нас не ускачет. Раньше надо вковаться во что-нибудь нестрёмное.

Короче, нарисовались мы в Климске, баксы разменяли и отправились прибарахлиться в магазин старья «секонд-хэнд». Я сперва возражал:

— Ты чего, Гусарик? Деньги есть — Уфа гуляем! Какой секонд-шмеконд? Я же потомственный бродяга! Знаешь поговорку — «Не носи ношеное, не еби брошенное!». Это ж западло — в чужие обноски вбиваться…

— Не пуржи, — отвечает Кирюха. — А куда нам ещё в таком виде намыливаться? Прикинь: я ещё туда-сюда, а ты в пожёванном гниднике вваливаешься в нормальный лабаз и начинаешь шмутки лапать. По ходу свинтят. Скромнее надо быть. В секонд-хэнде очень приличные вещи встречаются. Даже не ношеные.

И точно. Оказалось, не такой уж дерибас в этой лавке нам предложили. Правда, Кирюха сперва тихо проскользнул к директорше и что-то с ней перетёр, так что обслужили босоту по особой программе. Кирюха подобрал себе чёрное пальтецо с белым шарфом, костюм серый в широкую полоску «зебру», какую сидельцы на особом режиме носят, корочки модельные. Мне выцепил серую доху на рыбьем меху. Девка сказала, что итальянская, совсем новая, из Палермо. Только две дырочки на груди слева, но туда ловко налепили красивую импортную нашлёпку. Пиджачишко хороший, вельветовый, с кожаными заплатами на локтях. Я запротивился — на хрена мне латки? Но директорша сказала, дескать, так модно, их спецом на новые вещи нашивают. Даже джинсы теперь, мол, продают рваные, чтобы голые коленки видно было. Не, ну это уже полная хрень. Я себе взял чёрные, даже не потёртые. Только бобочку не нашёл подходящую. Зато отыскал шикарный «рябчик» — нулёвый, тёплый, с длинным рукавом!

— Куда ты тельник лепишь? — накинулся Кирюха на меня. — Ты чего, Леший, рамсы попутал? Возьми вот белую рубашку, прифраерись по уму. Что ты, как Робинзон Крузо?

— Свали, — говорю, — Гусарик. На кой шут мне белая рубаха? Я женихаться не собираюсь. Может, ещё шляпу и пенсне? А «рябчик» — одёжа на все случаи. В самый раз. И под мышками не жмёт.

Вышли мы из лабаза, как белые люди.

— Теперь, — говорит Кирюха, — валимся в тачку — и до самой до столицы.

— На фиг нам тачка? — возражаю. — Мы и на майдане отлично докатим. В плацкарте. Зачем бабки зазря палить?

— На тачке надёжнее, — толкует Кирюха. — Мы тут наследили, надо сдрыснуть а/мором, пока под раздачу не попали. Лавэ у нас имеется, нехер экономить. Один раз живём.

Это точно, думаю. Лавэ имеется. Даже шевельнулась у меня такая мысля, чтобы не курковать те хрусты, которые я в джипе срубил, а вот так взять и поделиться с Гусариком по-братски. Но вовремя вспомнил одну хорошую мудрость, какую услышал когда-то от старого «законника» Воробья: бойся первого порыва — он может оказаться благородным. Кирюха своё ещё наживёт, а мне, старику, деньжата нужнее. К тому же у нас чемоданчик имеется. Тоже, может, с сюрпризом.

— Гусарик, — намекаю, — чего нам с этим углом таскаться? Ковырнём его, выпотрошим — и скинем от греха подальше.

— Успеется, — отвечает Кирюха. — Он мне понту придаёт. С таким кейсом, да ещё в лепне забугорной, ни одна падла мусорская нас не тормознёт. Не кипишись, Леший, бабла у нас, как грязи, потерпи мальца. В первопрестольной чемодан распишем.

— Зачем такое — распишем? — говорю. — Можно раскоцать грамотно в две секунды. Вещь всё ж таки.

— Ну, раскоцаем, — согласился Гусар.

В МОСКВЕ МЫ С КИРЮХОЙ нашли уютный закуток в сквере на лавочке. Правда, с замками на чемодане пришлось повозиться. Один открылся быстро, а с другим долго ковырялись. Но обидно другое. Как распахнули «дипломат», так у меня рожа и скукожилась с печали. Нафарширован он был не пачками спрессованных хрустов, а каким-то голимым дерибасом, которому я и названия не подберу. Трубочки железные, коробки запаянные, документы в папке…

— Это чего же такое? — спрашиваю Гусара. — Давай хоть коробок раздолбим. Не просто же так народ весь этот бутор в чемодане таскал. Может, там брюлики или другие какие слёзки. Тогда мы в самую масть попали!

— Не хотелось бы, — тревожно возражает Гусар. — За брюлики нас будут гонять по всему шарику до самого полюса. А потом нашинкуют и скормят пингвинам.

У меня в брюхе заквакала вся ливерка. Это бывает, это нервное. Когда очко сжимается до размеров игольного ушка.

— Только я подозреваю, не камешки это, — продолжает Гусар, листая бумажки в папке. — Это какая-то навороченная научная хрень. И если мы будем в ней ковыряться, не исключено, что разнесём половину Москвы к шлёпанной матери. Оно бы, положим, даже и к лучшему, раздолбать этот ****ский куток. Но заодно накроются медным тазом два порядочных арестанта.

— Это кто ж такие? — интересуюсь.

— Я тебе потом скажу, — со вздохом отвечает Гусар. — Продиктую по буквам.

И тут до меня дошло, кого он имеет в виду.

В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ Я ПРОВОЖАЛ КИРЮХУ на Казанском вокзале. Сперва к нам привязались суетливые мужики, которые торговали красивыми ящичками со слесарным инструментом. Я хотел было прицениться, но Кирюха послал мужичков в направлении экватора. Те внимательно глянули на Гусара и поняли, что он желает им добра. Самоделкиных тут же сдуло сквозняком, а Кирюха по-новой принялся меня фаловать, чтобы я с ним отправился в драгоценный Мокрый Паханск:

— У моих покойных родичей знакомый был, дядя Лёня Миронов. Он сейчас в университете преподаёт математику, если, конечно, не шаркнул кони. Надо у него проконсультироваться насчёт чемодана. Сдаётся мне, такая байда может потянуть на хорошие лавэшки.

— Сдаётся мне, в лучшем случае она на хороший срок потянет, — заметил я задумчиво. — А то и хуже. Ну как мы этот кусман у братвы прямо из пасти вырвали?

— Теперь уж назад не всунем, — пожал плечами Гусар. — Короче, поглядим. Если дело действительно пахнет хорошими бабками, можно рискнуть. Но для начала бы разобраться… Так ты точно не едешь?

— Сказано же: двадцатого числа прикачу, вечерком, — заверил я Гусара. — Сейчас тебя провожу — и куплю билет. Не будет, сяду на проходящий. В столице у меня ещё делишки кой-какие.

— Точно прикатишь?

— Ну что тебе, на пидора забожиться?!

— Погоди, — хлопает Кирюха себя по лбу, — как же ты меня найдёшь? Сейчас я тебе адрес запишу и план нарисую.

Вырвал лист из своего блокнота, приладился на чемоданчике и изобразил корявым почерком карту родимой местности. Взял я листок и сунул в карман не глядючи.

Вообще-то я приезжать в Мокрый Паханск к Кирюхе не собирался. На фиг надо? У меня в нутряке корячились тридцать тонн «рубленых». Да ещё Кирюха отстегнул с барского плеча — располовинил выручку за угнанную тачку. С таким баблом в столице можно жить! И я отправился на Тверскую.

…Ну, да, ну, бывает, блин горелый. Увлёкся. Как-то всё быстро произошло. Сперва — соски-«маргаритки», я их сразу три штуки подхватил с долгой голодухи по бабским телесам. И вот спрашивается, на кой ляд? Ночь прокувыркались, а толку с меня оказалось на пару затяжек. Девки отменные, сиськастые, едрёные, такое творят, что в ноздрях кипение! В былые бы годы я… Да где те годы? Короче, спалил лавэ без понту.

А на следующий день решил оттянуться на Новом Арбате в казино. Никогда сроду там не был, хоть поглядеть, как народ башли просирает. Фиг там! Не пустили внутря со справкой заместо ксивы, сколько я им «кусками» в нюх ни тыкал. Ещё чуть не взашей вытолкали.

И такая меня обида взяла… Пошёл куда ноги несли. Бродил-бродил, пока не вышел на какую-то улицу. Жрать чё-то захотелось. Гляжу, «Макдональдс». Эта значит, американский дрэк пихают за русское лавэ. Хавайте сами, гниды заморские. Прохожу мимо салона красоты, глядь — калиточка симпатичная. И вывеска — «Трактир “Матроска”». Ничего себе уха из петуха! Мимо разве проканаешь?

Нырнул, ясен перец. А что, славный трактирчик. Пацанва шныряет в полосатых пижамах и таких же фесках на калганах, музыка шансончик… Я вообще-то не люблю фуцанов дешёвых, какие и зоны не нюхали, а всё норовят прокатить на блатной педали. Но тут как раз нормальный пацан вещи клеил. Одна меня до слёз проняла — «Небесный конвой». Всего не запомнил, не под то башка заточена, но ежели коротко сказать, там про то, что нормальному бродяге куда ни кинь, везде аминь — что на этом свете, что на том. Там такие слова есть:

Небесный конвой, автомат на ремне,

Небесных овчарок доносится вой…

Нет воли ни здесь и ни там, в вышине:

Бессмертна душа и бессмертен конвой.

Небесный конвой, небесный конвой,

Сюда он летит за моей головой.

Небесный конвой, небесный конвой…

Не плачь, дорогая — пока я живой.

Это точно, мыслю. Пока я живой. Хер дождётесь! Ну, сел, вмазал по-русски. Под хороший хавчик оно легко идёт. А названия такие прикольные, что грех не заказать: «Воровская закусь» (картошечка с сальцом), «Сходнячок» (сёмга с осетриной), ушица «Беломорский канал», цыплёнок-табака «Пресс-хата» — и всё такое прочее. Эх, пропадай, земля и небо — я на кочке проживу!

И пустился я в суровый загул. Пошёл всех угощать налево-направо, песни заказывать, за жизнь босяцкую ро/маны тискать, гулять по свободным ушам… Дальше помню смутно. Какая-то урла меня пытала насчёт воровских понятий, потом я разделся по пояс, росписи свои демонстрировал, чечётку на столе бил, с девками стрёмными в дёсны коцался. Короче, загудел по полной программе. Весь мой воздух из меня быстро вышел, а за ним и я вышел обратно на улицу — сдутый и вмазанный на полную катушку. Хлоп-хлоп по ширмам — а там три рубля и на хер мелочи.

Куда идти, а главное, с чем? Была пара хаз набитых, нырнул на одну, в районе Чистых прудов. Пролёт: накрыли, видать, пацанов уже давно. Обитают нынче смурные старички с колючими зенками. Принялись подозрительно выпытывать, кто я да что. Ляпнул, будто штурман с «Челюскина», и скатился по лестнице.

Одна радость: на улице неожиданно обнаружил две тысячные бумажки в «жопнике». И как они туда попали? Я сроду в «дармовой» карман бабло не кладу, не ввожу в грех собратьев по ремеслу. Это же всё равно что самому отдать кровно наворованное. Может, эти башли ещё в магазине лежали, в лавке старьёвщика? Кто-то мерял штанишки — и сунул машинально. Хотя вряд ли.

Да чего башку ломать? Как ни крути, а всё ж таки бабки. Гляжу, с ними вместе какая-то бумажка. Развернул, там палочки да чёрточки, адрес намалёван — «ул. Сельская, д. 18». И тут до меня дошло: Кирюхин это адрес! Вот он, перст Господень. Не зря же у меня на груди православный крест выколот! Хотя и расписан карточными мастями, а всё же… Надо, стало быть, покупать билет в Мокрый Паханск и чесать к Кирюхе Гусару. Гуляй, жиганская душа! Ещё не всё потеряно.

Как там пел крокодил Гена? Лучшее, конечно, впереди…

Content

Сидоров Александр Анатольевич Урки и мурки играют в жмурки. Отвязный детектив

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ МЕНТОВСКОЙ ДЕБЮТ

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

ГЛАВА ВТОРАЯ,

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ,

ГЛАВА ПЯТАЯ,

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЭНДШПИЛЬ ИМЕНИ ФЕЛИКСА МУНДЕЕВИЧА

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ,

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ,

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ,

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ,

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ,

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ,

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ,

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ,

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ,