Ольга Николаевна Михайлова

Книжник

Часть первая

Глава 1

1984 год.

«Nox erat et celo fulgebat luna…», пробормотал он еле слышно себе под нос. «Была ночь, и в небе светила луна…» Сигарета чуть подрагивала в опущенной через перила руке Адриана, и лунный диск, казалось, растворялся в её сероватом дыму. «Nox erat et celo fulgebat luna…» Парфианову всегда нравилась латынь, ее благородный лаконизм и смысловая наполненность, и в этой простой фразе ему тоже невесть отчего мерещилось что-то сакральное, почти колдовское.

Отец Адриана удивился, когда сын выбрал филологический факультет. Однако Парфианов просто предпочёл то, что было по душе, и уже четвёртый год окунался в стихию чужих замыслов и писаний, отдавался мелодике вечных строк, вслушивался в чеканную метрику мёртвых языков. Его всегда и везде видели с книгой, и «Книжник» — прозвище, Бог весть кем уроненное, прилипло к нему быстро и навсегда.

Сломанная раскладушка, на которой лежал Книжник, перегораживала выход на балкон их комнаты в общаге, и справа от него была ночь. По левую сторону чернел провал двери в комнату. Изредка Адриан поворачивал туда голову, и в лунном свете видел, как две блондинки, Ванда Керес и Юленька Левитина, известная среди сокурсников как Жюли, спаривались с его дружками. Ванда — с длинноносым Веней Шелонским и комсомольским богом Вовочкой Вершининым, физиками-математиками, а Жюли — с Мишелем Полторацким и Казей Лаанеоргом, будущими биологами. Стоны были столь громки, что он, потянувшись с болезненной гримасой на лице, прикрыл дверь на балкон.

Книжник ненавидел Турмалину, как окрестили студенты общагу, — по наименованию улицы, где она находилась. Пятиэтажное здание за десятилетия провонялось несусветными запахами гнилых полов, прелой извёстки, годами не ремонтировавшейся канализации и горелого масла с кухонь. В душевых вода растекалась по стенам из заржавленных кранов, бачки туалетов при смывании издавали утробные звуки, в которых Книжник улавливал финальные аккорды вагнеровского «Полёта валькирий».

Адриан неоднократно подумывал перебраться на частную квартиру, но не хотел обременять отца, а поселиться с отцом мешало понимание, что тому всего сорок три и ночевал отец не один. В итоге приходилось, скрипя зубами, терпеть еженедельный бордель в комнате. Нет, Парфианов, в общем-то, не был ханжой, и блудные забавы сожителей в первые годы учёбы его даже забавляли. Особенно веселила Ванда, студентка истфака из Эстонии, категорически решившая выйти замуж девственницей, и потому соглашавшаяся только на контакты, не лишавшие её невинности. Парфианов отдавал должное её твёрдым принципам, даже уважал их, чуть, правда, посмеиваясь. Терпел он и общество белокурой Жюли, будущей журналистки. Не столь привередливая, как Керес, она отказывала дружкам только когда приходила пора «розовых камелий». Однако за минувшие годы всё происходящее перестало забавлять Книжника, потаскушка-девственница Ванда и шлюха Жюли, подружки Шелонского и Полторацкого, осточертели.

На этот раз он был вуайером поневоле: его дружок Алёшка Насонов уехал к родителям, в его комнате этажом ниже отмечали чью-то днюху, деваться на ночь глядя было некуда, и Парфианов предпочёл уединиться на балконе.

Но вскоре Книжник забыл обо всём. Ночь бодрила, вспомнилась уайльдовская «Саломея», «белые ножки царевны, обутые в серебряные сандалии…», он бормотал себе под нос что-то из Гейне, ему уже не мешали звуки за балконной дверью. Подхваченный мелодичным пением цикад, лунным светом, арбузным запахом свежей травы, оставшейся после вечернего ливня, он вытащил из кармана блокнот и огрызком карандаша стал торопливо царапать приходящие на ум строки. Они были полубредовыми, но поправить он мог и после, главное, успеть записать.

«Всего на тон темней, и тише на полтона!

Пусть умолкнет пичуга в зарослях миртовых,

этой ночью сам я себе — Бетховен!

мрак сгустите ночной, цикаду утихомирьте!

Чешуёй золотой бежит по воде моё веселье!

Ни обуздать, ни прикрыть листком фиговым!

Я заставлю жаб танцевать тарантеллу

с нетопырями, ретивыми жиголо!

И, колыхаясь на травах, в ручьях искрясь и барахтаясь,

эхом горным звеня в скальных бездонных трещинах —

То козлоногим сатиром, то смиренным монахом, —

кем не привижусь — все тебе примерещилось…»

В эту минуту Жюли закричала так, что Адриан, вздрогнув, выронил карандаш, и тот, мгновенно отскочив от его ботинка к отверстию между прутьями ограждений балкона, провалился в щель и несколько мгновений спустя с лёгким стуком упал на шиферную крышу подвала — четырьмя этажами ниже. Пробормотав полушёпотом несколько фраз, не делавших чести филологу, Адриан со вздохом засунул блокнот в карман и несколько минут сидел неподвижно. Потом резко поднялся и, распахнув дверь, вошёл в комнату.

Веня Шелонский, всегда выходивший из блудных игр намного раньше других и страшно из-за этого комплексовавший, моментально почуял что-то неладное. Он поспешно натянул джинсы и пуловер и, отодвинувшись в угол, настороженно наблюдал за тем, как Парфианов располагался на своей развороченной шлюхами постели с толстым фолиантом.

Вениамин давно подметил эту странность: Книжник, если хотел выразить презрение к мужчине, неизменно ронял слово «фигляр», подлинно не любя позёрства и презирая подмостки, но сам при этом отличался артистизмом поистине бесподобным. Сейчас, шестым чувством уловив, что Книжник в бешенстве, Веня напрягся. От Парфианова можно было ждать чего угодно, и Шелонскому это было известно, как никому другому.

Адриан же в свете небольшого ночника, казалось, погрузился в чтение. На его лице медленно проступило затаённое недоумение. За суетой ликвидации последствий гульбища выражение его лица было замечено не сразу. Однако, когда Лаанеорг и Вершинин расселись с пивом на одной из кроватей, а девицы расположились рядом на другой, на Парфианова было обращено всеобщее внимание, ему из вежливости был задан вопрос, о чём это он задумался?

Шелонский закусил губу. Он понял, что скандала Книжник не закатит, но отыграется иначе. Это было ясно и из подрагивающей на виске Адриана голубой вены, и кривоватой ухмылки, и взгляда, слишком приветливого.

Вениамин не ошибся. Книжник поднял глаза и тихо ответил, что прочёл по курсу романо-германской литературы уже десяток английских романов девятнадцатого века и пребывает в недоумении.

— Раньше для мужчин, живших вне Лондона и крупных городов, где были публичные дома, не существовало практически никаких возможностей для блуда. Оставался только брак. Или онанизм.

Все молчали. Вершинин и Лаанеорг переглянулись. Они считали Книжника психом и сукиным сыном, но не до такой же степени? Поднятая тема была просто неприлична. В доме повешенного не говорят о верёвке. Впрочем, они-то как раз оказались в доме палача.

— А ты уверен, что романы правдивы? — насмешливо поинтересовался Вершинин.

— Да ведь это я вычитал между строк. Романы — просто бытовые зарисовки тех лет, речь-то там совсем о другом.

— И что тебя гнетёт? Радуйся, что живёшь в иные времена, — усмехнулся Веня.

— Я просто подумал, — глаза Парфианова в гнетущей скорби уставились на Шелонского и Вершинина. В глубине радужной затанцевало пламя, и Веня понял, что Книжник кривляется от души, — я просто подумал, что живи я в те времена, я мог бы тогда… полюбить женщину.

Ванда Керес была слишком занята своими мыслями. Сынок декана предложил ей встретиться завтра вечером у него дома. Это пахло зачётом. Но Жюли Левитина расслышала Парфианова и, хоть была блондинкой, прекрасно поняла его. «Гадина». «Урод».

Это была неправда. Парфианов был, в общем-то, хорош собой, во всяком случае, черты имел подлинно патрицианские. Нездешние какие-то, что встречались иногда на старинных портретах. Разве что взгляд был тёмный и сумрачный. Зрачок терялся в тёмной радужке, и, имея привычку внимательно вглядываться в собеседника, Адриан многих смущал. Сейчас он обратился к Шелонскому так, словно они были одни.

— Как это удивительно, наверное… любить. Дарить цветы, говорить комплименты. Знаешь, я им, в девятнадцатом веке… позавидовал. Слова-то какие… — он пролистал бледными пальцами страницы, — ухаживать, возбудить первый пыл в юном сердце, добиваться взаимности. Подумать только! О чем это они, а? Добиваться женщины? Как это? Ты можешь себе такое представить, Вень? — подлец явно намекал на то, что присутствующих тут дам их полнейшей доступности добиваться совершенно излишне.

Его поняли все, но никто не произнёс ни слова, Лаанеорг, что-то пробормотав о завтрашней консультации, потянулся с пустой бутылкой пива на выход. За ним двинулся и Вершинин. Ни слова не говоря, схватив сумки, в коридор выскочили, хлопнув дверью, девицы. Появившийся из душевой Мишель Полторацкий, с головой, обмотанной полотенцем, поинтересовался, где их очаровательные дамы? Узнав, что все откланялись, возмутился. «Чёртовы шлюхи, а ужин кто сготовит?» Ему было предложено ретироваться на кухню и самому что-нибудь сообразить.

Едва он исчез, Шелонский вопросительно взглянул на Адриана. Видя, что его не замечают, осторожно поинтересовался:

— Что-то случилось?

Книжник вяло поведал, как от визга потаскухи уронил у балюстрады стилос, а вместе с ним — утратил вдохновение, которое могло бы обогатить литературу. Математик Шелонский, мальчик неглупый и практичный, никогда не притязавший на обогащение кого бы то ни было, кроме самого себя, устраиваясь на соседней кровати и взбивая подушку, недоверчиво уточнил:

— Так это ты всё это устроил — из-за карандаша?

Парфианов с улыбкой поглядел на него, зевнул, потянулся и в недоумении поинтересовался, кто, собственно, и что устроил?

Шелонский откинулся на кровати. Самого Книжника они лишь однажды, на первом курсе, и то случайно, пригласили принять участие в подобной любовной пирушке — Вениамин не любил вспоминать об этом. До этого Шелонский и не замечал Книжника, — тот, уткнувшийся в очередную библиотечную инкунабулу, был для него привычной деталью интерьера. Все изменилось в одночасье, когда после очередной попойки всё закончилось тем, чем обычно и заканчивалось. Книжник, всю оргию не спускавший глаз с блудивших, смерил Шелонского злобным взглядом, и, не поняв этот взгляд, Веня, сам незнамо зачем, в хмельном раже крикнул Парфианову: «А ты-то что, Книжник, не стоит, что ли?»

Тот, нервный, возбуждённый и явно озлобленный, поднял на него страшные глаза, глаза палача, и зримо вышел из всегдашней отрешённости. Резко поднявшись, неожиданно остановился, чуть пошатнувшись, замер перед Шелонским, и, закусив губу, смерил его пылающим взглядом. Потом отступил, и, схватив вдруг голую подружку Полторацкого за шею, одним сильным движением толкнул её в сторону открытой двери балкона, так что она пролетела сквозь неё, не успев даже пискнуть, и больно ударилась бедром об ограду балкона. Девица не успела даже разогнуться, как Парфианов оказался сзади неё, его левая рука опять стальным хватом сомкнулась на загривке потаскушки, выдвинув её над перилами балкона так, что та свесилась вниз, отчаянно замахав в воздухе руками. Резкий толчок, и Адриан был в ней, пригвоздив её бёдра к перилам, брезгливо как нашкодившую кошку, поддерживая за загривок. Девица завизжала. С Полторацкого в секунду сошёл весь хмель, Шелонский побледнел, вторая шлюшка, вскрикнув вскочила на ноги, да так и застыла. Вмешаться никто не решился.

Внизу стали собираться люди, привлечённые видом голой девицы, которая от страха боялась сделать лишнее движение, лишь сотрясаясь от равномерных толчков Адриана и не переставая протяжно и тонко выть. Со стороны это не выглядело ни изнасилованием, ни любовным актом. Но абсолютно все были шокированы каким-то запредельным цинизмом и мерзостью происходящего.

Последний раз впечатавшись бёдрами в девицу, Книжник застыл, как изваяние, медленно приподнял её над перилами, отчего крик её внезапно оборвался, обнажив гнетущую тишину вокруг, и, затянув обратно на балкон, резко отпустил её шею, отчего она неуклюже плюхнулась на пол, как куль с мукой. Обведя окружающих глазами-блюдцами на мертвенно-бледном лице, она вдруг вскочила и, зажав руками рот, бросилась вон из комнаты.

— Во филологи отчебучивают! — крякнул под окном один из ошарашенных зрителей.

Книжник медленно прошествовал в комнату, ленивым движением набросил халат и, улёгшись на кровать, учтиво обратился к Полторацкому.

— Не принесёшь ли пива, Мишель?

Эта мягкая фраза, подействовала на компанию в комнате, как волшебное заклинание. Все они разом пришли в движение, засуетились, накидывая на себя шмотки и бормоча что-то невразумительное. Через несколько секунд комната опустела. Лишь на миг просунулась в дверь голова Полторацкого:

— Там только Жигулёвское, тебе пойдёт?

Адриан ничего не ответил, лишь уставив два чёрных немигающих глаза на сокурсника. Громко сглотнув, Полторацкий дёрнулся и исчез за дверью.

Книжник заметил, что с того дня Полторацкий начал говорить с ним на полтона тише, Шелонский тоже стал на порядок мягче и услужливей, а многие и вовсе усвоили в обращении к нему вежливо-отстранённое «вы», и то ли заигрывали, то ли заискивали. К самому Книжнику пришло тогда понимание того, что лучший способ зарекомендовать себя в глазах мерзавцев Человеком — сотворить какую-нибудь нечеловеческую мерзость. Он даже записал это себе в блокнот для памяти.

Кто знает, прав ли был Книжник, но с тех пор Парфианова и вправду… зауважали.

Глава 2

Да, Парфианова зауважали, — как опасного подлеца, от которого надо держаться на расстоянии и на которого вообще лучше не нарываться без крайней надобности. Мнение это распространилось весьма широко, и многие после годами оценивали Парфианова согласно с тем представлением, которое сложилось у каждого при восприятии рассказа, на полгода ставшего в общаге притчей во языцех. Сам Книжник недоумевал, как странно устроены эти люди: декларируют нетерпимость к подлости, но, считая тебя подлецом, уступают дорогу и здороваются уважительным полушёпотом.

К несчастью, через полгода произошло нечто похлеще. К ним на этаж подселили несколько первокурсниц, среди которых были и Ванда с Жюли. Но была и Вероника Северинова — прыщавая кривоногая худышка с экстатическими глазами, в которых при внимательном взгляде замечалось лёгкое косоглазие. Что могло понравиться ей в Парфианове?

Нет-нет, безусловная мужская привлекательность в нём даже слегка избыточествовала, но ведь дурочке сразу сообщили, что упомянутый красавец — сволочь запредельная, гадина развратная и настоящий гестаповец. Ничего не помогло. Девица так изнурила себя любовью — с бессонными ночами и полным отсутствием аппетита, что стала вызывать беспокойство сокурсниц. Одна из них решилась на разговор с Парфиановым. Адриан выслушал её молча. В последние несколько месяцев, возвращаясь с лекций, он неизменно встречал Северинову на лестничном пролёте, ведущем на их этаж, и не мог не заметить её восторженного, полупомешанного взгляда. Но старательно делал вид, что ничего не замечает. Девица не нравилась ему.

На слова подруги Вероники Адриан тоже не ответил, только пожал плечами и быстро ушёл.

Всё продолжалось, но, если поначалу равнодушие Парфианова встречало некоторое понимание среди обитателей Турмалины, а влюблённая дурочка удостаивалась нелестных эпитетов, то со временем их отношение к происходящему изменилось. Одержимая страсть психопатки стала вызывать сочувствие. Над ней перестали смеяться, при встречах всё отводили глаза. Никто не смел ничего сказать Парфианову, но тот стал порой ловить на себе негодующие взгляды дружков, а один из них, Казя Лаанеорг, в ответ на прямой вопрос Адриана даже проронил, право, нечто уж совсем невероятное: «В мире так мало любви, нельзя пренебрегать…»

Глаза Адриана расширились и странно блеснули, он долго смотрел на Казимира, почти не мигая, тем не менее, пренебрегал по-прежнему. И это, — особенно после того, как вздорная глупышка наглоталась каких-то таблеток, хотя серьёзно и не пострадала, — послужило причиной новой волны остракизма.

Северинова вскоре была отчислена: любовь не оставляла времени для учёбы. Адриан, узнав об этом, предложил Шелонскому — дело было после сессии — посидеть с шампанским в ресторанчике неподалёку. Шелонский глубоко вздохнул, внимательно поглядел на него и согласился. Он был единственным, кто никогда не упрекал Парфианова за равнодушие к косоглазой каракатице, ибо был ярко выраженным эстетом, но дурочку всё же жалел. Он вообще, как подметил Парфианов, был весьма сентиментальным сукиным сыном.

История эта большого шума не наделала, но усугубила негативное отношение к Адриану.

Третий курс добавил Шелонскому новых впечатлений, хотя и несколько иного рода.

Программа факультета была идеологизирована в той же мере, что и вся система образования, и дважды в неделю молодые филологи, равно как и юристы, биологи, физики и математики парились на лекциях по истмату, диамату и научному коммунизму. При этом общие лекции на всех факультетах позволяли Парфианову никогда не заниматься конспектами — он брал записи у Шелонского, а время лекций использовал для чтения то палеографических ксероксов, то латинских текстов, а то и просто, откидывался в уголке огромной аудитории с томиком Гомера.

Порой случались и казусы. Как-то Адриан спокойно дремал под журчащую речь толстой преподавательницы диамата.

— Все составные части материального мира имеют историю своего развития, в ходе которого совершился переход от неорганической к органической материи и, наконец, к человеку. С возникновением человеческого общества возникает новая форма движения материи, носителем которой является человек, обладающий сознанием и самосознанием…

Адриан вынул из сумки только что взятую в библиотеке «Историю Тома Джонса» Филдинга, полистал, прикидывая, сможет ли прочесть её за ночь?

— …Сознание неотделимо от материи. Оно есть функция мозга, отражение объективного мира. Предметы, их свойства и отношения, будучи отражёнными в мозгу, существуют в нём в форме образов — идеально. Идеальное же — это не особая субстанция, а продукт деятельности мозга, субъективный образ объективного мира…

Боже, как всё надоело… Он снова взглянул на Филдинга. Пожалуй, за ночь можно успеть. По романо-германской литературе надо ещё прочесть Стерна, а его не было на абонементе. У кого-то на руках. Адриан, отвлёкшись, вдруг услышал, как к нему обращаются с вопросом, начало которого он пропустил. Он растерянно приподнялся.

— …Человек — существо, принадлежащее двум мирам — миру природной необходимости и нравственной свободы, его органы чувств и телесная организация, в отличие от животных, не специализированы, что составляет источник его специфического преимущества: он сам должен формировать себя. Он — субъект духовной деятельности, создающий мир культуры, носитель всеобщего идеального начала — духа, разума… — сообщила толстуха.

Парфианов внимательно выслушал это суждение. Кивнул. Да, безусловно.

— Что — безусловно? Что мы, марксисты, отвечаем на эти идеалистические бредни?

Адриан растерялся. А что, чёрт возьми, на это можно ответить? Преподавательница раздражённо покосилась на него.

— Прежде, чем быть носителем всеобщего идеального начала, человек должен есть, пить и одеваться! Вот что мы отвечаем на это! Материальное первично! А вы, молодой человек, идеалист, — произнесла она так, словно поймала его на воровстве кошелька из её сумочки.

Парфианов покаянно повесил голову, горестно разведя руками, словно сожалея о своей недогадливости и глупой идеалистичности, и тем смягчил её. Артистизм частенько выручал Книжника, хоть сам он никогда не признал бы этого. Опустившись на скамью с каменным лицом, тоскливо подумал: «Боже, какая пошлость…»

Именно в тот вечер Шелонский, готовясь к зачёту, исчёркав половину общей тетради формулами, робко попросил Парфианова законспектировать «Материализм и эмпириокритицизм» — сам он не успевает. Парфианова неприятно задела именно робость его просьбы, в конце концов, Шелонский ничем ему обязан не был.

Книжник с готовностью согласился и направился в библиотеку. Заняв привычное место у окна, раскрыл нужный том, углубился в чтение. Но, как оказалось, думал совсем о другом. В голове мелькали фразы из недавно прочтённого Артюра Рэмбо, и они отвлекли его от книги. Парфианов снова углубился в страницу, и вдруг поймал себя на странном, незнакомом ранее ощущении: его, Книжника, всегда погружавшегося в любой текст, как свинец на морское дно, эти строки выбрасывал, словно толща воды — бутылочную пробку. Что за чёрт?

Книжник впервые читал Ленина, до того как-то не приходилось. Но что происходит? Адриан вчитался в третий раз и неожиданно для самого себя безапелляционно оценил прочитанное. «Да это же галиматья!»

Он сказал это вслух, и слова эти не были демаршем. Просто вырвались. Несколько студентов в зале обернулись на него. Адриан вздрогнул. «Идиот»- столь же категорично определил и самого себя. Прикрыл книгу руками: могли узнать переплёт. Несколько минут сидел молча, опустив голову.

Потом, чуть успокоившись, задумался. Человек, написавший текст «Материализма и эмпириокритицизма», мог быть кем угодно — расчётливым хладнокровным мерзавцем, политическим честолюбцем, или просто не шибко умненьким дурачком, одержимым сверхидеей, но… разве это может быть? Обозначить вслух, что основатель твоего государства городит галиматью — было чревато опасностью с треском вылететь из университета. Парфианов же университет любил, и вылетать из него не хотел. Но не ошибся ли он? Заглянул в тест снова. Нет. Это была галиматья, никаких сомнений. За эти годы он прочёл тонны философских трудов, и ему было с чем сравнить тезисы и аргументацию.

Адриан осторожно поднялся, аккуратно поставил первоисточник на место и, взяв с полки том БСЭ, методично законспектировал в тетрадь Шелонского нужную статью энциклопедии, где упомянутая выше галиматья была не просто мудро растолкована, но и обогащена смыслом, как понял теперь Парфианов, ей вовсе несвойственным.

Надо сказать, что на курсе Книжника бытовала какая-то странная девственность политического мышления, точнее сказать — стыдливое целомудрие, проявляющееся в крайней табуированности темы строительства коммунизма, — при полном отсутствии интереса к ней. Спросить сокурсника: «Ты веришь в коммунизм?» было столь же немыслимо, как поделиться с деканом подробностями вчерашней попойки.

Это целомудрие было свойственно и Адриану, никогда не задумывавшемуся о вопросах идеологии страны, в которой он жил. Он превращался в диссиденствующего неврастеника, только когда сталкивался с фактом невозможности получить желаемую книгу. Тут уж он ни в чём себе не отказывал, высказываясь порой многоэтажно, ибо только глупцы полагают, что просвещение облагораживает душу. Чем лучше образование, тем утончённее хамство, да богаче словарный запас, только и всего. «Почему я должен читать Бердяева в самиздате, чёрт возьми!?» — шипел Адриан в таких случаях, как растревоженная гадюка. «Почему последнее издание Ницше датируется пятнадцатым годом? Что за страна! Выродки! Где достать Гюисманса? Почему не публикуют д’Аннунцио? Будь всё проклято! Почему нигде не найти Шестова? Тоже мне — идеологи! Дай волю этим дебилам — они и Достоевского цензурировать будут!»

Но всё остальное? Адриан даже не знал, чем отличается партком от крайисполкома, как, впрочем, и многие его ровесники.

Потеря непорочности духа была драматичной. Он вспомнил, что идеолог их группы Катька Бадягина, которую он едва замечал, внучка какого-то революционера-чекиста, чьим именем была названа одна из школ города, была единственной на факультете — помешанной на комсомольской работе и верящей в коммунизм. Сокурсники, если уж речь заходила о ней, всегда спорили, дура ли Бадягина или хитрая карьеристка? Ничего третьего даже не предполагалось.

Да, только дурак или карьерист мог в глазах сверстников Парфианова служить табуированной идее. И всё же неожиданное понимание, что не опошление в поколениях, а изначальная пошлость может лежать в основании целого государства, болезненно шокировало Книжника.

Вернувшись в общагу, Адриан протянул конспект Шелонскому. Долго молчал, наконец, поделился последним впечатлением. Замечал ли Веня, что писания Ленина чудовищно глупы и пошлы донельзя? Вениамин выслушал с удивлением. Он столь же мало, как и Адриан, задумывался о вышепоименованных материях, бездумно переписывал лекции и был озабочен совсем иными вопросами. Мысль о том, что самое цитируемое лицо страны, по определению Парфианова, «или дурак, или сукин сын», ему в голову никогда не приходила.

Но и, рассмотрев её с подачи Книжника, Вениамин не проявил видимой заинтересованности. Какая разница, в конце-то концов, был ли тщательно сохраняемый в Мавзолее труп умным и порядочным при жизни? Но, внимательно вглядевшись в тёмные глаза Адриана и его насупленные брови, Вениамин понял, что тот и впрямь считает это значимым. И то, что подобное могло занимать Парфианова, удивило Шелонского по-настоящему: Веня был далёк от того, чтобы считать Книжника глупцом, но разве умных людей волнует подобная чепуха?

Глава 3

Вопрос о том, что может волновать умных людей, сложен и неоднозначен. Возможно, самым верным ответом на него будет утверждение, что умные люди потому и умны, что предпочитают вовсе не волноваться. Что ж, возможно и так, но тем труднее будет объяснить некоторые вещи, кои уже настоятельно требуют объяснения. Если в двадцать три года нашего героя не слишком волнуют женщины и не очень-то беспокоят деньги, иначе бы он выбрал иное, не столь бесприбыльное занятие, если он склонен рыться в старых пыльных книжных развалах и безразличен к карьере — что же волнует Книжника, чего он ищет, листая пожелтевшие страницы полуистлевших инкунабул? Объяснить это трудно, но придётся.

Дело в том, что Книжник искал… Истину.

Адриан не мог вспомнить, когда мысль о необходимости найти её впервые овладела его умом, но довольно рано из обилия первоначальных впечатлений он вынес некую смутно ощущаемую неудовлетворённость. Его считали странным ребёнком, ибо он никогда не мог дать ответ на вопрос, понравилась ли ему прочитанная книга, находит ли он интересным тот или иной фильм, что думает о том или ином человеке? Адриан понимал, о чём его спрашивают, но не мог понять, почему нечто должно нравиться или не нравиться ему? И — чем?

На него смотрели с недоумением. С головой, что ли, не то что-то? Впрочем, присущие Адриану с детства бесспорные математические способности и умение превосходно излагать прочитанное не давали оснований для серьёзного беспокойства. Перерастёт.

В это время его родители развелись, сестра пожелала жить с матерью, Адриан, двенадцатилетний — с отцом. Он никогда не сожалел о своём выборе, избавившись от навязчивой материнской опеки и вечных родительских скандалов. У них с отцом была возможность не мешать друг другу, но Арнольд Михайлович изредка всё же задавал сыну несколько деликатных вопросов. Получал спокойные и вежливые ответы. Слишком спокойные и вежливые, чтобы быть искренними. Отец понимал это, но предпочитал «не лезть мальчику в душу» и, пожалуй, действовал правильно.

Неоднократно замечая на столе сына книги со страннейшими названиями, изумлялся, но опять-таки не настолько, чтобы всерьёз обеспокоиться. Но однажды Арнольд Михайлович был действительно удивлён, увидев сына в слезах над книгой. Адриан вытирал кулаком глаза, но слёзы то и дело выступали снова. Парфианов-старший тихо подошёл, обнял своего мальчика, и спросил, что тот читает, почти уверенный в том, что в руках у него том Диккенса. Он помнил, что когда-то и сам горевал над «Оливером Твистом».

Но тёмно-коричневая книга в руках Адриана носила более чем странное название: «Методом убеждения», и, на взгляд отца, просто не могла содержать ничего, способного разжалобить.

Однако Адриан вовсе и не был разжалоблен, он плакал от обиды и потрясения.

Ему в душу давно запали странные и нездешние слова, невесть где прочитанные, запали так, что он сначала записал их в подаренную отцом общую тетрадь с видом Эйфелевой башни, а потом просто запомнил почти наизусть: «В тот день, когда задрожат стерегущие дом, и согнутся мужи силы; и перестанут молоть мелющие, потому что их немного осталось; и помрачатся смотрящие в окно; и запираться будут двери на улицу; когда замолкнет звук жернова, и будет вставать человек по крику петуха и замолкнут дщери пения; и высоты будут им страшны, и на дороге ужасы; и зацветёт миндаль, и отяжелеет кузнечик, и рассыплется каперс. Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы; доколе не порвалась серебряная цепочка, и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшин у источника, и не обрушилось колесо над колодезем. И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратился к Богу, Который дал его…»

В нём замерла от восторга душа. Эти малопонятные, но возвышенные и страшные слова так контрастировали с привычной ему обыденностью, с матерными криками под окнами, пьяной руганью соседей, со скучными школьными книгами!

А теперь он прочёл, как люди смеялись над этим, и говорили, что никакого Бога нет, и это всё вздор. Как же так? Слова «пошлость» он тогда ещё не знал, и определил прочитанное словом, которое слышал в начальной школе — «безобразие». Ему лгали! Лгали буквы и строки, кривлялись параграфы, над ним хихикали главы и издевались страницы. Книги могут лгать! И от этого-то понимания в нём впервые перевернулась душа, и хлынули слёзы.

…Мутный поток чувственности, забурливший в нём в эти годы, и любопытство к вещам запретным отвлекли от книг. Но первая и единственная в его жизни испробованная наркота породила страшное ощущение отсутствия себя, с которым он, ещё не вполне осознававший себя подросток, смириться не смог ни на минуту, а первый постельный опыт привёл к недоумению: «И это всё?»

Впрочем, большого разочарования Адриан не испытал, ибо в это же время наконец понял, что надо искать.

В тот день Адриан сидел на скучном уроке обществоведения, под диктовку учителя вписывая в тетрадь категории идеального и материального, единичного и множественного, количественного и качественного, абсолютного и относительного. Неожиданно поднял руку и спросил, задумчиво и серьёзно:

— А как соотносятся эти парные категории между собой, и — соотносятся ли вообще?

Парфианов не был, по мнению учителя, одним из тех хамоватых дурачков, что вечно норовят идиотскими вопросами затянуть урок, и он, внимательно глядя в почти чёрные глаза ученика, ответил, что в принципе, да, соотносятся, ведь это бытийные категории, а бытие нерасчленимо.

— Стало быть, абсолютное должно быть единичным, качественным, и… материальным или идеальным?

— Идеальным, — ответил учитель и бросил на него исподлобья недоброжелательный взгляд, в котором промелькнуло неприязненное беспокойство.

Парфианов заметил, что начинает раздражать педагога, но позволил себе задать ещё один короткий вопрос, всем видом показывая, что он-то уж будет последним.

— А что такое абсолютное, если его определить… ну, попроще?

Учитель, уняв грозным жестом начавший было шуметь класс, быстро и нервно ответил: «Это — истина» — и торопливо отойдя от его стола, продолжил диктовать.

Парфианов уже где-то слышал пилатовский вопрос, и теперь задумался над ним основательно. Что такое Истина, чёрт возьми? Ему казалось, что без понимания этого невозможно, прежде всего, думать, но, вдумавшись, понял, что без этого он не сможет и жить. Если не понять, что такое истина, как понять, что — неистинно? Как вообще без этого можно что-то понять? Чтобы сдвинуть мир, нужна точка опоры, чтобы начать правильно мыслить, нужен критерий истинности. Ну, и отчего оттолкнуться? Что в его жизни Абсолютно, Идеально, Единично, Качественно, сиречь — Истинно? А ничего. Совсем ничего. Трескотня какая-то и больше ничего.

Значит, надо найти её, эту Истину. Абсолютную, Идеальную, Единичную, Качественную. Это было уже кое-что. Предмет его поисков должен быть лишён относительности, быть единственным, он не должен меняться и искажаться. И что это?

Теперь Адриан читал книги другими глазами, и каждый фолиант мысленно оценивал только на предмет содержания в нём Истины. Книги стали опадать, как листья по осени.

Но больше всего его поражали всё же не книги, но люди: никого из них этот вопрос, казалось, вообще не волновал. Адриан так и не нашёл собеседника, — ни в отце, ни в приятелях. От него либо отмахивались, пожимая плечами, либо вертели пальцем около виска, либо шарахались.

Впрочем, однажды Адриан натолкнулся на того, кто ставил перед собой тот же вопрос, что и он — во всей его детской непосредственности и пугающей полноте. При разводе мать из общей семейной библиотеки забрала собрания сочинений Чехова и Тургенева, а отцу достались Толстой, Достоевский и ветхий Ницше, 1915 года издания, с ятями. Проглядывая коричневые томики яснополянского старца, Адриан натолкнулся на толстовскую «Исповедь».

Случайно ли книга раскрылась на сакральной для него фразе или был в этом некий тайный промысел?

«…я жил, но потом со мною стало случаться что-то очень странное: на меня стали находить минуты недоумения, остановки жизни, как будто я не знал, как мне жить, что мне делать. Эти остановки жизни выражались всегда одинаковыми вопросами: Зачем? Ну, а потом? Сначала мне казалось, что это так — бесцельные, неуместные вопросы. Но только что я тронул их и попытался разрешить, я тотчас же убедился, что это не детские и глупые вопросы, а самые важные и глубокие вопросы в жизни, и в том, что не могу, сколько бы я ни думал, разрешить их. Истина была то, что жизнь есть бессмыслица».

Распахнув страницу на последней фразе, Адриан вернулся к началу и стал читать, заворожённо водя пальцем по строке и затаив дыхание. «И это сделалось со мной в то время, когда мне не было пятидесяти лет…»

Адриан слегка изумился — пятьдесят лет в его семнадцать казались датой запредельной. Почему же его самого это же мучило, сколько он себя помнил, лет с двенадцати? «Есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожался бы неизбежно предстоящей мне смертью?» Адриан почти не дышал. Он пришёл почти к тем же выводам, разве что не формулировал свою убеждённость как конечную.

Далее Толстой писал, что видит четыре исхода: выход неведения, то есть не знать, что жизнь есть зло и бессмыслица, второй — эпикурейства, чтобы зная безнадёжность жизни, пользоваться ее благами. Третий выход силы и энергии: поняв, что жизнь есть зло и бессмыслица, уничтожить её, а четвёртый состоял в том, чтобы продолжать тянуть жизнь, зная, что из неё выйти не может.

Адриан поморщился — он был молод и не был пессимистом. Он не хотел умирать и хотел найти Истину.

Но дальше Толстой говорил, что вгляделся в жизнь народа и увидел понявших смысл жизни, умеющих жить и умирать. И все они жили и умирали, видя в этом не суету, а добро. И он понял, что смысл есть истина, и принял его.

Чёрт возьми, растерялся Книжник. О чём это он? Народ в понимании Парфианова был соседями за стенкой, чьи пьяные дебоши так утомляли его, всеми теми, с кем поговорить о смысле жизни и Истине было невозможно. «Где кончается уединение, там начинается базар, и где начинается базар, начинается и шум великих комедиантов, и жужжание ядовитых мух…» Он запомнил эти ницшеанские строки, как и строки Писания о каперсе и кузнечиках, — они отвечали чему-то сокровенному в нём.

Адриан продолжал листать страницы.

Толстой же закончил тем, что его вопрос о том, что есть моя жизнь, и ответ: зло, — был совершенно правилен. Неправильно было только то, что ответ, относящийся только к нему, он отнёс к жизни вообще. Он понял истину, впоследствии найденную в Евангелии, что «люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы. Ибо потому делающий худые дела, ненавидит свет и не идёт к свету, чтобы не обличились дела его».

Адриан взял ручку и записал в свою тетрадь евангельскую цитату. У него был уже солидный список этих цитат — найденных по книгам, романам, порой — сноскам в том или ином издании. Он позавидовал Толстому — подумать только — «нашёл в Евангелии»! А вот теперь, — пойди, найди Евангелие. Адриан очень хотел прочесть эту книгу — но обрести её было столь же просто, как найти посреди Аравийской пустыни — ледяное шампанское. Окончание толстовских рассуждений и вовсе разочаровало его.

«Весь народ, писал Толстой, имел знание истины, это знание истины уже мне было доступно, я чувствовал всю его правду; но в этом же знании была и ложь. И ложь и истина переданы тем, что называют церковью. И ложь и истина заключаются в так называемом священном предании и писании».

Адриан тупо смотрел на страницу. Церковь? Исказила Истину? Но ведь никакой церкви в их жизни и нет!

И Истины тоже. Что, Истину упразднили вместе с церковью? Тогда она точно там, но… как же это? Что до Писания — дайте-ка сначала почитать. Но, увы. Евангельские и библейские фразы приходилось собирать по строчке.

Всё это разочаровало и, в общем-то, ни в чём не убедило Адриана. И прежде всего — он это понял — неубедителен был сам патриарх литературы. Раздражали мелькавшие то и дело фразы «Ответ, данный Сократом, Шопенгауэром, Соломоном, Буддой и мною…», «нам с Соломоном…» Добро бы, это о тебе сказал я, но самому о себе… как-то… не надо бы. Самоирония? Но Толстой казался серьёзным. Однако у Толстого хотя бы вопросы, интересовавшие Книжника, были поставлены, и теперь Адриан окончательно понял, что его собственные поиски — не бред сумасшедшего. Толстой тоже искал, а его психом никто не называл.

Надо при этом заметить, что в Адриане всегда была эта неосознаваемая им кротость — не то, чтобы склонность не соизмерять себя с окружающими, но скорее — умение не думать о себе. Он себя никогда не интересовал и не анализировал, его интересовала Истина.

Отвергнув Толстого, Книжник погрузился в Достоевского — и тут нашёл собеседника на годы. В основном, читал «Бесов» и «Братьев Карамазовых» — читая и перечитывая, упиваясь и хихикая. Адриан понял из двух романов Достоевского больше, чем из всего Толстого. Понял и ответ Достоевского на свой вопрос. Неочевидно поставленный, он и проступал неочевидно, называя Истину — Христом.

Адриан вздыхал. Понимания не было. Собеседников не было. Истины не было.

Впрочем, однажды, после двух потерянных армейских лет, уже в университете, у него состоялся любопытный разговор с Полторацким. Михаил, отнюдь не отличавшийся глубокомыслием, с изумлением поглядев на «Феноменологию духа» и «Критику чистого разума» на постели Парфианова и с опаской отодвинув книги от себя, осторожно спросил, зачем Адриан читает подобное? Парфианов спокойно ответил, что ищет Истину. Губы Полторацкого раздвинулись в какую-то судорожную полуулыбку-полугримасу, он почесал бровь и сказал, что глупо искать истину в книгах. Адриан неожиданно поддержал разговор, с несвойственной ему обычно живостью спросив, где бы её искал сам Полторацкий, уж, не in vino ли, по его мнению, veritas?

Не что чтобы Парфианов намекал на склонность Мишеля к обильным возлияниям, тот это видел, просто интересовался.

— Нет, — ответил Полторацкий, — я думаю, истина — в любви.

Лицо Парфианова перекосилось. «Тёмный чулан с пауками…» Шелонский, который стал прислушиваться к разговору, изумился.

— Причём тут чулан?

— Если Истина пребывает в столь знаменательной точке, как задница вашей Ванды, что же это за Истина? Нет, господа, книжные анналы могут и не содержать Истины, с этим я согласен, мало ли мне попадалось лживых книг, но в анальном отверстии мадемуазель Керес Истины быть не может по определению. Не пытайтесь переубедить меня.

Никто и не пытался.

Полторацкий молчал. Шелонский тоже.

На том их дебаты об Истине и закончились.

Адриан был не впечатлителен, но — восприимчив. Поначалу он проникался чужеродной мыслью книги как собственной, ловил себя на странных аллюзиях и литературных параллелях. Вчитываясь в гётевские строки, изобличал себя на помыслах инфернальных, качаясь на мерных гомеровских гекзаметрах, обретал непередаваемое словесно гармоничное спокойствие духа, однажды, пролистав нечто бредовое из Беккета, целый час не мог обрести своей привычной манеры мыслить, а прочтя несколько мерзейших строк из Бодлера, ощутил такой пароксизм чувственности, что от жажды женщины свело зубы. Но постепенно это прошло. Адриан научился отстраняться от прочитанного и критически разлагать его на составляющие.

Книжник ещё на первом курсе изумил преподавателя спецкурса по стихосложению, когда моментально, с невероятной быстротой и пониманием усвоил метрику и тонику стихов, безошибочно, на слух определял размер любой строки, демонстрируя своеобразное «бельканто», но когда его попросили прочесть его собственные стихи — растерялся.

Их не было. Точнее, в школьные годы он набросал пару коротеньких поэм — шутки над приятелями, изобилующие малоприемлемой лексикой, но их Адриан давно выбросил, а «просто стихов» никогда не писал. Теперь, видя изумление преподавателя, задумался, и с тех пор начал иногда набрасывать нечто — вначале носившее не столько поэтический, сколько метрический характер. Адриан слагал, методично подсчитывая слоги, оды алкеевой строфой, писал александрийским стихом записки приятелю Алёшке Насонову, единственному, в ком он обрёл подобие понимания, а, узнав, что в российской поэзии не употребляются пеоны, кроме третьего, сочинил рондо вторым пеоном. Знай наших!

Но постепенно стал писать без изысков и причуд, спокойно и выверено, зарифмовывая уже свои ощущения, хотя поэзия всерьёз его всё равно не занимала. Вскоре Адриан начал заниматься переводами — увлекала возможность сопоставить слова и умолчание разных языков, он любил уподобление и истолкование, иносказание и сравнение, сближение разноликих языковых смыслов. Он рифмовал молчание и ночь, дрожание волн морских лагун Готье и трепет любовниц Гейне, искал созвучия скрипов пьяного корабля Рембо и заблудившихся трамваев Гумилёва. Всё с чем-то смыкалось, отзывалось в чём-то, заигрывало, кривлялось, кокетничало. Книжника это забавляло.

Единственным слушателем стихов Адриана был его дружок, сокурсник Алёшка Насонов. Но у самого Насонова при этом были и иные друзья на факультете — курсом старше, с которыми тот познакомился на одной из бесчисленных научных конференций. Сердце Адриана сжимало странной тоской, когда приходили умный Григорий Габрилович с высокой и стройной красоткой Анькой Афанасьевой и их приятель Марк Штейн. Они забирали Насонова на свои философские посиделки, но Адриана ни разу с собой не пригласили.

Между тем, жизнь продолжалась.

В тот исторический день марта 1985-го года, день перелома времён, чьё значение обозначилось много позже, Парфианов застал своих соседей по комнате с местной газетёнкой в руках. Так как до этого уже пару дней по эфиру неслась классическая музыка в миноре, все понимали, что вероятно, со здоровьем у очередного престарелого вождя совсем плохо. Может быть даже, как говорилось в известном еврейском анекдоте, «ему хуже всех»…

Да, так и оказалось. Вождь скончался, а в газетке Шелонский обнаружил трогательное стихотворение какого-то старичка-ветерана, начинавшееся словами: «Что-то часто шумят гудки, провожая вождей в могилы…», которое в данный момент и читал вслух — с непередаваемым выражением на лице — Полторацкому.

Парфианов с минуту прислушался к немудрённым мыслям кривоватого анапестированного дольника, потом зевнул и осторожно пощупал карманы в поисках сигарет. Он втайне от дружков завёл необременительный романчик с девицей, работавшей в спецхране библиотеки. Сейчас воровато вытащил из-под куртки прошитые пожелтевшие листы с чернильной надпечаткой «не выдавать», сунул их под подушку, но не спешил углубляться в чтение. Слушал Шелонского.

Когда тот закончил, Полторацкий вяло поинтересовался у обоих, кто, по их мнению, будет следующим генсеком? Парфианов и Шелонский, не сговариваясь, ответили — единственный раз в жизни — в унисон: «А х… его знает…»

…Надо заметить, что Парфианов как-то просмотрел начало политических пертурбаций середины восьмидесятых. Не до них было. Он обнаружил в спецхране залежи журналов 60-х годов и читал их с неподдельным интересом. Вернулся к реальности в мае, вник в происходящее и здесь-то и уронил изумившее дружков предсказание.

— Если они не прекратят это немедленно, — проговорил он, вдумавшись в их разговоры об апрельском пленуме, — нынешнее поколение советских людей жить будет при капитализме.

На него посмотрели с изумлением, но спорить не стали.

С ним, повторимся, давно уже никто не спорил.

Глава 4

Да и как было спорить, когда изощрённая софистика Парфианова без труда разбивала самую очевидную правоту? Сам Адриан, однако, полагал, что глупо искать у дружков понимания — слишком много к этому времени он понимал сам. Если заработок человека обеспечен тем, чего он не понимает, то разбей ему голову, — он все равно не захочет ничего понимать. В равной степени Книжник понял, что степень понимания зависит вовсе не от ума. На курсе были весьма неглупые люди — но, хоть они слушали его внимательно, он видел, что его искренне считали странным.

В те годы на факультете существовало небольшое общество ценителей литературы, собиравшееся на квартире у фотографа средних лет Валерия Райхмана, в свою очередь, большого ценителя мужской красоты. Но сам Райхман был и любителем пёстрых компаний, обожал слушать умные речи заумных филологов, ему нравились молодёжные сборища у него на дому. Парфианов бывал там неоднократно, как ни странно, пользовался всеобщим уважением и авторитет имел запредельный. Книжник с изумлением узнал однажды от Райхмана, что в компании все осведомлены о его садистском демарше на Турмалине, и именно это-то происшествие и вызывало такой пиетет. Этот же эпизод был, видимо, и причиной того, что сам Райхман никогда ни с какими с предложениями к нему не обращался, хоть порой просто пожирал глазами и часто фотографировал.

Ценители литературы после этого сообщения сильно упали в глазах Парфианова, но райхманова квартира была возможностью хоть немного отдохнуть от осточертевшей общаги, да и возможность пусть и эрзац-общения — Адриан ценил. Именно там он сошёлся с Алёшкой Насоновым — чуть полноватым близоруким увальнем, чем-то похожим на Пьера Безухова, и Танюшей Стадниковой, неглупой девицей, чья ригористичность, хоть по временам и заставляла его морщиться, но сильно не раздражала. Царицей же филологических балов была Светлана Крапивина, невысокого роста, с крашенной львиной гривой и симпатичной мордашкой.

Состав компании часто менялся, а темы разговоров в последнее время, и Книжник с неудовольствием отметил это, всё больше политизировались. С 1986 года хлынула волна нового сам — и тамиздата, но, хотя некоторые вещи казались Парфианову забавными, некоторые — злыми и хлёсткими, в большинстве случаев он был разочарован. Сказывался максимализм юности. Книжник жёстко считал, что писателю незачем тратить время читателя, если нечего сказать, а за душой у запрещённых писателей почти ничего не было.

Одновременно в компании стали появляться и странноватого вида бабёнки-эмансипе, с яростью в глазах разоблачавшие тоталитаризм и авторитаризм, при этом умевшие с изуверством истинных ягод и ежовых ядовито спросить:

— Как? Вы… не читали «Зубра»?

И если у спрошенного не хватало стойкости духа и злобного хамства, чтобы немедленно, безжалостно и оскорбительно послать дурочку ко всем чертям, да ещё и по всем этажам, — его затаптывали, давая понять, что он человек ограниченный и слабоумный, совершенный нуль, дутая величина, эпигон, безграмотный мошенник, лапоть, плевел, подонок и вообще субъект, недостойный того, чтобы с ним разговаривали.

Но Парфианова на посылы хватало — даже с избытком.

Мягко и спокойно выслушав визгливый вопрос очередной истерички, он, обернувшись к публике, прекрасно поставленным голосом артистично рассказывал случай из практики знаменитого адвоката Фёдора Плевако, когда тому в суде присяжных выпало выступить защитником потомственной почётной гражданки, старушонки, впавшей, однако, в такую бедность, что она украла жестяной чайник ценой 30 копеек.

Прокурор в обвинительной речи сделал все, чтобы свести действие речи Плевако на нет: отметил и ужасную нужду подсудимой, и незначительность кражи, но, «господа, заметил он в заключение, собственность всё же священна, если разрушить этот принцип, Россия погибнет безвозвратно…»

«Много бед и испытаний вынесла Россия за своё тысячелетнее существование, — начал свою речь адвокат, — печенеги и половцы терзали её, мучили татары, двунадесят языков обрушились на неё, взяли Москву. Всё вынесла Россия, всё перенесла и только крепче становилась от испытаний. Но теперь… теперь… старушка украла жестяной чайник ценой 30 копеек. Выдержит ли Россия такое испытание?» — на лице Парфианова застывала недоуменная улыбка.

И, видя, как корчится от смеха в углу Насонов, Книжник продолжал: «Вот так и я, несчастный глупец… Я упивался гекзаметрами Гомера и терцинами Данте, вчитывался в анналы Тацита и Геродота, хохотал с Рабле и Боккаччо, Мольером и Бомарше, плакал над Достоевским. Пушкин и Толстой, Шекспир и Гёте, Филдинг и Теккерей, Кафка и Камю, Джойс и Шоу, Ницше и Булгаков — чего только я не прочёл в эти годы! Но теперь… теперь… Боже мой… «Зубр»? Не ознакомившись с ним, я, разумеется, навсегда останусь жалким неучем, ничтожнейшим невеждой и полнейшим профаном. Россия погибнет безвозвратно. Но… молю… снизойдите… — кривляясь, падал Адриан на колени перед дурочкой, протягивая к ней трепещущие ладони, — поведайте же мне, дорогая, основную и сакральную мысль сего опуса, дабы и мне можно было бы спастись от невежества и приобщиться высокой мудрости вашей…»

Понимая, что нарвалась на опасного злобного маньяка, жуткого удава, которого сослепу приняла в полутьме за безобидный пожарный шланг, истеричка мгновенно погасала и предпочитала ретироваться.

Но споры Парфианов любил — и спорил яростно. Правда, полемизировать приходилось, в основном, с покойниками да фантомами. Живые не могли предложить ничего достойного обсуждения. И в жизнь Книжника неощутимо вошли и поселились там несколько тщательно отобранных им давно истлевших философов, равно как и несколько оживших призраков, в основном, из героев Фёдора Михайловича. В последнее время нередким гостем был и Кошмар Ивана Фёдоровича.

Своих кошмаров Парфианов тогда ещё не заимел.

Надо заметить, что за эти годы, неприметно для Адриана, произошло смещение — не его интересов, но вектора исканий. Изменили направление его поисков две фразы его наставника, профессора Михаила Лихтенштейна, что, однако, было уже как-то подготовлено полной безрезультатностью и маетой его предшествующего опыта.

После возникшего достаточно случайно, но ставшего интересным разговора с Парфиановым, Лихтенштейн, не очень-то удивлённый интересами студента, ибо за сорок лет преподавания чего только не навидался, с улыбкой уронил:

— Вы, юноша, богоискатель…

Сам Парфианов неоднократно натыкался на определение Истины через понятие божественности и даже готов был согласиться с упомянутым постулатом, ведь оно удовлетворяло критерию идеальности, но полагал, что подобная дефиниция равнозначна определению «Истина есть Нечто Неопределяемое». Это его никуда не продвигало: Бог, исключённый за десятки лет до его появления на свет из сферы реального обихода, стал не столько идеальной, сколько — ирреальной субстанцией.

Сам Лихтенштейн нравился Парфианову мягким цинизмом и глубокими знаниями, он был обаятелен и мил в общении, воплощал именно то, чего Адриан хотел уметь — понять всё и всех, спокойно обходить острые углы, на которые сам он поминутно натыкался. Но при этом, Михаил Александрович был человеком далеко не простым — и, хотя профессор никому не открывал хляби душевные, тем более никогда не стал бы откровенничать со студентом — Парфианову порой на мгновения приоткрывались бездны этого духа. Но это было лишь следствием наблюдательности Книжника, и порой он сомневался — правильно ли понимает профессора.

Однако когда Адриан выразил желание специализироваться у него — профессор не отказал. Мальчишка нравился ему. И вот, оценивая курсовую своего студента, профессор произнёс ещё одну, в общем-то, расхожую фразу:

— Здесь, Вы, Адриан, погрешили против истины…

У Парфианова же была одна необъяснимая особенность, и он знал об этом: он не умел отрешаться от смысла произнесённого слова. Это всегда было его сокровенной мукой. Адриан не мог слышать слова — и не вдумываться в них. Для него истинным наказанием было работающее на Турмалине радио, на которое его соседи по кухне не обращали никакого внимания. Адриан же, мучился, слушая несущуюся оттуда дребедень, но не слушать не мог. В один прекрасный день приёмник исчез: Парфианов вынес его ранним утром в мусорный бак в парке неподалёку от университета, и долго после ругал себя, что не догадался сделать этого раньше.

Слова Лихтенштейна тоже были выслушаны им внимательно. Почему возник в речи столь странный оборот? Против Истины можно выступать, можно быть просто противником истинного суждения, но… грешить? В его памяти всплыло где-то прочитанное: «Всяк грех глаголет, но убийство вопиет…» Стало быть, убивая… тоже именно грешишь против Истины? «Грех богопротивен…» Да-да, Истина как-то совпадала в языковых парадигмах с понятием Бога, но это было тупиком для него, ибо как постичь неопределимое через неопределяемое?

Но, воля ваша, что-то тут все-таки маячило.

…Много лет спустя ему предстояло осознать, что его бытие тех пустых лет было страшной в своей иррациональности трагедией теолога в безбожном государстве, бедствием измученного духовным голодом недоумка, которого угораздило появиться на свет там, где само понятие «дух» стало синонимом слова «запах», драмой богослова в мире, где слово «Бог» исчезло из обихода, абсурдистской мукой поисков истины, найти которую было столь же легко, как отыскать жемчужину в куче компоста. Но это было после.

В литературоведении всегда существовал неписанный закон — каждому гуманитарию предлагалось выбрать ту персоналию, которая ему нравилась, была по душе. Нравится Достоевский — занимайся Достоевским, нравится Чехов — занимайся Чеховым. В этом была определённая доля мудрости, ибо было глупо браться за то, что неинтересно, но Парфианов не мог не отметить и ущербности подобного метода: любовь застила взгляд. Во многих монографиях, написанных такими влюблёнными исследователями, правда искажалась, как в кривом зеркале, любое скользкое деяние автора оправдывалось, любое циничное суждение обосновывалось то горестными обстоятельствами жизни, то чужими провокациями. В итоге все выглядели мучениками, невинными страдальцами и ангелами, и только из случайного источника вылезала порой омерзительная истина, просвечивали то запойное пьянство, то постыдная болезнь, то бесовское высокомерие, то откровенное хамство. Сам Адриан специализировался по Гейне, и тоже ловил себя на том, что старается не замечать в своём кумире многое такое, что коробило.

В это же время Адриан увлёкся философией, причём, как-то ретроспективно. Начал с Ницше, потом пролистал Шопенгауэра, проглядел Гегеля и Фихте. Они порой ссылались на Канта — его Адриан тоже нашёл в хранилище. Каждый из них громоздил своё мироздание, свою вселенную, но кроме Канта, который показался ему человеком приличным, все остальные лепили, в его понимании, что-то нелепое. «Когда они выдают себя за мудрых, меня знобит от мелких изречений и истин их. Часто от мудрости их идёт запах как из болота, и поистине, слышал я, как лягушка квакала в ней…» Истина здесь даже не ночевала.

— А что ты удивляешься, — спросил дружок Насонов, — как там у твоего любимца? «Бей в барабан и не бойся беды и маркитантку целуй смелей — вот тебе смысл глубочайших книг, вот тебе суть философии всей…»

— Бога ради — о маркитантках ни слова, — простонал в ответ Парфианов.

В компании Райхмана Адриан сделал ещё одно странное наблюдение, касавшееся женщин. Девицы собирались там разные, большинство были эмансипированные, грубоватые, курящие, иные позволяли себе, подобно Танюшке Стадниковой, трёхэтажную ругань. Но иногда попадались и не эмансипированные, женственные, с тихими журчащими голосами и мягкими жестами. К непомерному удивлению Адриана, первые, сходу казавшиеся последними шлюхами, спокойно отказывали мужикам, мотивируя отказ порой тем, что претендент на их внимание и постель глуп, порой — тем, что от него нестерпимо воняет, а порой и просто — не формулируя причин. «Не хочу и всё». Вторые же — не отказывали никому и никогда, желание мужчины было для них законом, которому они повиновались безропотно и бездумно. Это были самки, и Адриан внимательно разглядывал их, стараясь уловить основные отличительные черты, чтобы, упаси Бог, в подобное не вляпаться.

Ему помог Насонов, сделавший те же наблюдения. Алексей сказал, что определяет не по лицу, а по голосу. Рожу баба сделает, а голос — чай, не серый волк из сказочки про семерых козлят! — голос не перекуёшь. Если журчит, как свирель, и бабёнка не может повысить голос на октаву до крика без того, чтобы не закашляться — это оно самое и есть.

Адриан примерил это к некоторым. Подошло. Особенно — к его подружке-библиотекарше, тихой, чуть полноватой шатенке, которая сразу дала понять, что не претендует на брак. Она ждёт своего парня из армии, куда тот, несмотря на все отсрочки, всё-таки загудел. Ей просто нужно внимание, было сказано ему. Какого рода было это внимание, Адриан понял на первой же встрече, когда его сразу из прихожей поволокли в спальню, на ходу расстёгивая ремень на штанах.

Это был первый случай, когда Адриан испугался женщины. Насытить эту бездну было невозможно. Она хотела того, чего едва ли могла дать рота оголодавших в казематах солдат за полгода до дембеля, и Адриан не удивился, узнав вскоре, что, по меньшей мере равное внимание она получает от десятка его университетских знакомых, включая его дружка Насонова, который, столкнувшись с ним однажды у входа, джентльменским жестом предложил презерватив. Парфианов не счёл нужным воспользоваться щедростью приятеля. Этого добра у самого хватало. Но доступ в архив ему был открыт в любое время, и если бы по временам она и там, тяжело дыша и окидывая его характерным масляным взглядом, не подходила почти неслышно, и не лезла бы к молнии на джинсах, Адриан, пожалуй, счёл бы сделку выгодной.

Когда Парфианов заканчивал третий курс, произошла одна достаточно любопытная история, о которой им взахлёб поведал один из неизменных посетителей райхмановой квартиры Антоша Шаронов, которого, однако, все разговоры о литературе заставляли только морщиться. Студент юрфака, он постоянно крутился около тогдашней комсомольской элиты, и если о Бадягиной спорили, то в случае с Антошей обсуждать было нечего. Пассивный гомик и ярый комсомолец-карьерист, Антоша рассказал, что одна из его сокурсниц, Ритка Солодилова, дочка повесившегося алкаша и матери-лифтёрши, подобно Скарлетт, сказавшая себе, что «никогда не будет голодать», в совершенстве выучившая ещё в школьные годы английский и ставшая единственной женщиной в городе, имеющей звание гроссмейстера по шахматам, поймала жениха — и не кого-нибудь, а сына одного из отцов нашего города! Весь период ухаживания она упоённо твердила ему пять волшебных слов, позволяющих красотке соблазнить практически любого мужчину: «Дорогой, до чего же ты умный!», и обучалась у него… искусству шахматной игры. Жаль только, ей ни разу не удалось у него выиграть.

Сейчас папаша, вынужденный согласиться с выбором сына, ибо тот грозил суицидом, отправил молодых в свадебное путешествие на Средиземноморье!!! Шаронов захлёбывался завистливым восхищением. Восторженно и столь же завистливо отметила сей подвиг и вся райхманова компания.

Адриан переглянулся с Алёшкой. Жениха они знали. Студент юрфака, он несколько раз выступал на научных конференциях. Парфианов запомнил его лицо, на котором выделялись очень красивые глаза — зелёно-карие, чуть на выкате, с очень большой радужной, в которой пробегали порой золотистые искорки. На любом другом, более брутальном лице они обеспечили бы их хозяину сходство с римлянином и изобилие женского внимания. Увы, подбородок юноши был размером с недозревший грецкий орех, а широкие, начинавшиеся в середине щёк, похожие на вареники губы, обнажавшие при разговоре мокрые десна, в уголках которых постоянно вспенивалась слюна, безобразили его невероятно. Беда была и в том, что красивые глаза молодого человека довершали его удручающее сходство с bufo valliceps, сиречь, жабой полосатой.

Знали они и невесту. Настоящие, скандинавской льняной белизны волосы, волевые черты, горящие глаза, гордая осанка. Девчонка была хороша, и именно потому поверить в её искреннюю любовь к Губошлёпу Вове мог только безумный. «Девочка продала себя нехило», пробормотал их однокурсник Марк Кириллов.

Парфианов выразил своё мнение тихо, когда первый порыв всеобщей зависти смолк.

— Париж, может, и стоит обедни, но медовый месяц на Средиземноморье пройдёт, а жаба-то останется с тобой. Будь ты бабой, Маркуша, ты бы смог?

Кириллов растерялся и пробормотал, пожав плечами, что он не баба. Не пытаясь получить более вразумительный ответ, Книжник обернулся к Насонову. «А ты?» «Нет, твёрдо отозвался Алёшка, я не люблю жаб» «А ты?» Теперь Парфианов лениво обратился к Шаронову. Антоша замер с открытым ртом. И тут резковатый голос Танюшки Стадниковой разрезал тишину. «А что ему за разница, жаба, не жаба, когда сам он баба, отвернётся…»

Всеобщий хохот покрыл конец обсуждения и бешенство Антоши.

Да, была, была изначально в Адриане эта мерзейшая, раздражавшая сокурсников и знакомых черта. Её порой и определить-то толком не могли, но раздражало это необычайно. Кто-то именовал это жестокостью, кто-то — бестактностью, кто-то говорил о парфиановской злости.

Сам Адриан помнил, как ещё десятилетним он вглядывался в офорт какого-то испанского художника, кажется, Гойи, называвшийся «Hasta la muerte» — «До самой смерти». На рисунке перед зеркалом в роскошной раме спиной к зрителю сидела старушонка, чьё лицо, похожее на печёное яблочко, отражалось в зеркальных глубинах. В высохшей руке, похожей на индюшачью ногу, она сжимала пуховку. Вокруг сновали служанки.

Удивительнее же всего было то, что старушонка удивительно походила на Зинаиду Васильевну, их соседку, постоянно выгуливавшую во дворе противного рыжего мопса по кличке Сильва. Мать и тётка Адриана восхищались ею: «Надо же, под восемьдесят, а всегда накрашена, подтянута. Остаётся женщиной!»

«Hasta la muerte»… Парфианов смотрел на испанский офорт, и чувствовал, что чего-то не понимает. Старуха была безобразна. Чем восхищалась мать?

— Зинаида Васильевна — уродливая старуха, — сказал он матери, — и чем больше она пудрится да мажется — тем она смешнее.

В ответ на него накричали. Как он может? Так нельзя говорить! Он жесток!

Его тётка заметила, что малыш просто не понимает, что говорит. Мать чуть успокоилась.

Но становясь старше, Адриан всё больше не понимал, и, возможно, потому — становился всё более жестоким. Его суждения, шокирующе искренние, были ужасающе бестактны. Но не это бесило окружающих. В этих суждениях проступала какая-то потаённая суть вещей, которую все так привыкли прятать за эвфемизмами, что и вовсе позабыли. Парфиановские слова разгребали эту суть под завалами, и вытаскивали полуразложившиеся трупы понятий на свет божий, заставляя и морщиться, и в ужасе отворачиваться. Сказывалась и книжность.

— … Подумать только, купил ей квартиру!

Это восторженная реплика Крапивиной, мечтательная и завистливая, была проронена в райхмановской квартире ещё об одной их сокурснице, красивой и яркой девице, сошедшейся с каким-то новоявленным «новым русским» лет пятидесяти. Три девицы, разместившиеся вокруг стола, тоже восхищённо мурлыкали. Да, повезло, так повезло.

— Но ведь она стала обыкновенной содержанкой, что только на ступеньку выше заурядной шлюхи, — Книжник бросил это походя, стряхивая в блюдце пепел с сигареты.

Слова Парфианова, отстранённые и рассеянные, на несколько мгновений погрузили комнату в молчание. Отчасти — потому, что Парфианову возражать боялись, но отчасти потому, что все вдруг почувствовали в его словах какую-то полузабытую, но исконную и жёсткую правду. Это новое восприятие произошедшего делало их самих, минуту назад завидовавших содержанке, тоже, фактически, содержанками, но зато, если забыть об этом, теперь этой бабёнке можно было и не завидовать! Чему тут завидовать, в самом-то деле — зависеть от чужих милостей! Проснувшееся чувство женского достоинства заставило девиц даже вдруг проникнуться презрением к той, о счастье которой они ещё несколько минут говорили с такой завистью.

«От блядства до ханжества — один шаг», — лениво подумал тогда Адриан.

В эти годы он чётко обозначил для себя и ступени околобогемной лестницы, предела мечтаний девиц его поколения. Панель, подиум, эстрада, сцена. Насонов считал, что две последние ступени надо поменять местами. Парфианов не спорил. Может быть. Но в равной степени не любил шлюх, манекенщиц, певиц и актрисок. Узнав, что девица имеет отношение к любой их вышеназванных сфер, спешил ретироваться.

Между тем, жизнь продолжалась… в разных аспектах.

…Элла Гаевская появилась в их комнате неожиданно, принесла какой-то конспект Полторацкому. Парфианов, оторвавшись от книги, на миг поднял глаза на вошедшую. Молча оглядел. Красавица, знающая себе цену. Ему нравились такие — бледные, с чётко очерченными высокими скулами, огненными злыми глазами. С усилием отвёл глаза, но краем глаза наблюдал за ней. Она не задержалась. Он навёл справки, и одно обстоятельство заставило его поморщиться. Она жила в комнате с Анькой Русановой, той самой подружкой дурочки Севериновой, что года полтора назад спросила его, как он может быть так жесток?

Безусловно, Гаевская слышала Анькины рассказы, но они её мало взволновали. По её мнению, очень немногие девицы стоили того, чтобы об их чувствах беспокоились, а поглядев в фотоальбоме Русановой на Северинову, сказала, что такой жабе как раз и место на том болоте в селе Недвиговка, откуда она прибыла. Элла не отличалась ни снисходительностью, ни сентиментальностью, была неглупа и быстро поняла свою власть над Адрианом, хотя, по самомнению, сильно её переоценила.

Его поведение почти никогда не определялось плотью. Почему, — он, глядя на дружков, и сам не понимал, но он никогда не стремился к «великой любви», не искал её, и не желал. Его влюблённость была тяжела ему, зависимость тяготила. Между тем, Элла стала часто появляться у них, деля своё внимание между Шелонским и Парфиановым, на что Адриан до времени почти не обращал внимания. Околдованный и чуть помрачённый, он всё же отдавал себе отчёт, что перед ним эгоистичная бестия, хладнокровно подыскивающая себе мужа, но поделать с собой ничего не мог.

«В осенний вечер, жёлтый, нищий,

вкусить забвенья сладкий плод…

О, женщина, мой гроб, мой рок!

Расцвет, распад, росток…»

Весьма быстро разобравшись в отношениях дружков, Элла умело влюбила в себя Шелонского, который, хоть побаивался непредсказуемых реакций Парфианова, но своего упускать был не намерен. Отец Шелонского был теневой, но значимой фигурой в торгсине в курортном городе у моря, и наведя все нужные справки, Гаевская предпочла Веню.

Но предпочла как-то неопределённо, отложив всё до защиты.

Сообщение Вени о том, что они с Эллой решили пожениться, Парфианов выслушал молча. Шелонский же, хоть и торжествовал, но не настолько, чтобы с опаской не попросить Парфианова отнестись ко всему с пониманием… и не делать пакости.

Книжник не понял. Чего он не должен делать? Ему пояснили. Его просили проявить благородство и не трепаться Гаевской о Жюли и К*. Быть, так сказать, мужчиной. Парфианов напрягся всем телом, но ничего не сказал. Протрепаться Гаевской ему и в голову бы не пришло, но то, что его считали на это способным — на мгновение взбесило. Впрочем, тут же начало и забавлять, став лишним свидетельством тонкостей мышления самого Вени. Шелонский бы действительно передал отвергнувшей его девице скабрёзные подробности о своём счастливом сопернике. Чего тут беситься?

Парфианов вздохнул. Разбить Шелонскому физиономию было просто, но слишком разнились весовые категории. От слов Вени просто возникло желание уйти — туда, к своим фантомам и призрачным собеседникам. Они были как-то… поприличнее. При этом Парфианов всё же затосковал, его словно заморозило, но тут распахнулась дверь, и в комнату почти влетел, насколько позволяла грузноватая комплекция, Алёшка Насонов. Адриан перевёл на него глаза и оттаял — такая потерянность была в его взгляде.

— Умер Лихтенштейн, — прохрипел Насонов с порога.

Адриан даже обрадовался. На одно мгновение. Теперь он мог уйти, избежать выяснения дурацких, унижающих его гордость обстоятельств. Он вскочил, набросил куртку и, не глядя на Шелонского, выскочил из комнаты.

Но впечатление от ухода учителя оказалось для него куда болезненней, чем унижение на Турмалине. Увидя застывшую неподвижность на лице ещё вчера живого, с ужасом отметив приметы начинающегося распада, Книжник на мгновение почти возненавидел умершего, но тут же отдёрнул себя, устыдившись. Он подумал, что всё это — несколько искажённая реакция на незадолго перед тем пережитое. Нервы, наверное.

Однако понимание вдруг проступило как тайнопись. Нет, Книжника оттолкнуло неистинное. Смерть была нечто до такой степени неидеальное, она оказалась столь жутким распадом материи, что в нём зашевелились животный ужас и отвращение. Нет. Нет. Нет… Насонов, стоявший рядом, испуганно коснулся его руки холодными пальцами и словно обжёг.

— Что с тобой?

Адриан чуть опомнился.

— Всё в порядке.

«…Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы; доколе не порвалась серебряная цепочка, и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшин у источника, и не обрушилось колесо над колодезем. И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратился к Богу, Который дал его…»

Парфианов пробормотал эти слова, не замечая уже Насонова, и неожиданно смолк, услышав его вопрос: «Это Библия?» Парфианов кивнул.

— А ты читал её?

— Нет.

Парфианов не мог найти эту книгу, несмотря на все усилия, и теперь вдруг услышал, что она есть у Насонова — привёз родственник из-за границы. Книжник изумился и спросил, может ли Насонов дать её на пару дней, он очень хотел бы прочесть. Тот молча кивнул.

Именно в этот момент Парфианов впервые ощутил нечто, объединяющее их, и не удивился и не отодвинулся, когда почувствовал на плече руку Насонова. Медленно, обнявшись, в начинающихся сумерках они дошли до общаги. Оба специализировались у Лихтенштейна. Теперь нужно искать нового руководителя. Они неспешно обсудили свои проблемы. Сам Книжник не хотел бы менять кафедру. Алексей тоже не хотел уходить, но специализироваться у декана не хотел, однако выбора не было.

В своей комнате Насонов вынул из чемодана небольшое зарубежное издание in quarto на тонкой рисовой, чуть хрустящей, как калька, бумаге, в зелёной безликой обложке. Неужели это она, изумился Книжник, запретная Книга Истины? Алёшка протянул ему томик, Парфианов блеснул глазами и растроганно поблагодарил.

Его комната была теперь пуста: Вени не было, Полторацкого — тоже. Книжник вышел на балкон, опустил голову и чёрными глазами посмотрел в чёрную ночь. Внутри что-то томило и мучительно клонило к земле. Это — отчаяние, да? Лихтенштейн не думал о смерти. «Подлая жажда жизни…» «А почему — подлая-то, Иван Фёдорович?» — затеял Книжник привычный диалог с фантомами. Если в том, что он сегодня увидел, можно выискать нечто возвышенное, то смотреть надо через призму задницы Ванды Керес. Вздор всё. Жизнь — благородна и истинна. «Цепляться за жизнь…» «А за что ещё цепляться, чёрт возьми? За тот распад, что он видел сегодня? Бросьте ваши софизмы». Ночная прохлада медленно овеяла его щеки, освежив разгорячённое лицо. «Вы, юноша, богоискатель» — всплыло в памяти и неожиданно смягчило до слёз. Книжник судорожно вздохнул и почти всхлипнул. Отошёл от перил, присел на шезлонг. Ощутил во всем теле усталость и слабость, но и странное облегчение, томящая и мучающая боль вдруг прошла.

Парфианов зашёл в комнату и вынул из кармана куртки книгу.

… его потеряли. Он не пошёл на субботнюю лекцию по научному коммунизму, манкировал и двумя часами семинара по Чехову. Провались всё. Книга вобрала его в себя, он зачарованно листал страницы, то и дело в неожиданном, запредельном контексте натыкаясь на знакомые, ставшие расхожими и привычными фразы. Выработанное годами скорочтение позволяло глотать страницы, Книжник не отдавал себе полного отчёта в понимании, но ему с избытком хватало того запредельного, иррационального ощущения Вечности, что охватывало при чтении. Истина была где-то здесь, надо было лишь не упустить её!

Заходила Гаевская, собравшаяся куда-то с Шелонским, что-то спрашивал Полторацкий, невесть откуда притащился Лаанеорг и стал уговаривать его поделиться сигаретами. Что за напасть, думал Книжник где-то на краю сознания, откуда вы все взялись?

Гаевская с удивлением заметила его совершенно отсутствующий взгляд. Взгляд, в котором не было теперь ничего, зависимого от неё. Ей, что скрывать, доставляла удовольствие власть над ним. Вениамин говорил, что Парфианов — гений сцены, ненавидящий подмостки, но если Книжник сейчас играл равнодушие, то ему и Смоктуновский в подмётки не годился. Она смотрела на него, отдавшегося потоку своих мыслей над книгой, и злилась. Теперь она поняла, что чувство Адриана значило для неё больше, чем ей казалось. Но она не верила, что это конец. Он просто разыгрывает дурацкое представление.

Парфианов не играл. Он лениво и ласково взглянул на красивую самонадеянную дурочку, мучительно стыдясь самого себя. Бог мой, как же его угораздило-то? Глубоко вздохнул полной грудью. Он был свободен от дурного тяготящего чувства к этой девице! Но почему смерть Лихтенштейна и эта книга убили в нём и вчерашнюю боль, и вчерашнюю обиду, и вчерашнюю любовь? Он не понимал этого, но был подлинно свободен теперь от всего обременяющего. «Познайте Истину, и она сделает вас свободными…» Может, это холодное спокойное безразличие, почти буддийская пустота, и есть Истина? Странно, но эта же смерть и цитата из Библии породили в нём и минутное чувство братской спаянности с Насоновым. Парфианов положил себе обдумать всё это на досуге, и снова провалился в Писание.

Книжник давно определил для себя, что одним из критериев ложности любого высказывания является наличествующая в нём пошлость. Он замечал её микроскопические дозы, ничтожные, но вонючие примеси, почти во всём, что читал. Открывшееся в Книге было лишено пошлости. Эти ветхие писания, исполненные яростных и жгущих слов, да, они были истинны. Но это была Истина трансцендентная и идеальная. Книжник понимал, но не чувствовал её, не мог вобрать в себя и сделать критерием бытия. С трепетом открыл белый лист с чернеющей на нём единой строкой — «Новый завет».

Он начал читать его утром в понедельник, после того как на несколько часов смежил воспалённые веки. Читал медленнее и спокойнее, но текст, написанный совсем не книжниками, в простых и немудрёных, целомудренно-сдержанных словах, неожиданно смутил и испугал его. Он легко нашёл в последнем из Евангелий ключевую фразу: «Я есмь Путь и Истина и Жизнь».

Отшатнулся. Напрягся. Смутился.

Это было безумием. Истина не могла… ходить с людьми… Истина должна быть…трансцендентна и идеальна. Его окатило испариной. Да что же это, а? Достоевский устами Шатова говорил… Но как же это?

Парфианов был как в чаду. В первом Послании к коринфянам его изумила ударившая по глазам фраза: «А мы проповедуем Христа распятого, для иудеев соблазн, а для эллинов безумие». Да, безумие и есть. Книжник вдруг снова тяжело напрягся. Отец говорил, что они, и вправду, греки. Какие-то там корни. Но причём тут корни? Какое дело Истине до корней?

Парфианов совсем изнемог, уже почти ничего не соображал, предметы плыли вокруг него, он неожиданно вспомнил, что ел в последний раз, кажется, в субботу. Пожевал что-то, не чувствуя вкуса, головокружение прошло. Он прочёл Апокалипсис.

…Насонов ужаснулся, увидев его на пороге. Парфианов был явно болен. Молча протянул назад книгу. Не ответил на вопрос, всё ли в порядке, был как оглушённый. Спросил, как можно достать такую? Алексей изумился, но покачал головой, сказав, что к нему это протестантское издание попало случайно, привёз из Германии брат его матери. Сам Насонов из-за близорукости с трудом разбирал мелкий шрифт печати, почти нонпарель, и, пытаясь вчитаться, только морщился. То же, что прочёл, показалось собранием летописей и легенд древних иудеев, забытыми делами давно минувших дней. И чтобы такой интерес?…

Алёшка ещё раз посмотрел на сокурсника, взгляд которого блуждал, не останавливаясь, по стенам и полу, и неожиданно предложил обменять книгу — взгляд Парфианова мгновенно сфокусировался на его лице.

— Ты извини, но это редкость, сам понимаешь. Если дашь в обмен то… дореволюционное собрание Ницше, — Библия твоя.

Парфианов не верил ушам. Насонов, кажется, не шутил. На самом деле, тот в какой-то мере именно шутил, провоцируя Книжника, понимая, что тот с Ницше никогда не расстанется. Реакция Парфианова его изумила. Книжник согласился молниеносно, сказав, что завтра книги будут у Насонова, а Писание он заберёт сейчас. Хорошо?

Парфианова могли считать на факультете кем угодно, но долги он всегда отдавал и слово держал — это тоже все знали. Насонов захлопал глазами, не веря в столь удачный обмен. Парфианов — тоже. За обменными томами он съездил к отцу в тот же вечер, боясь, что Насонов передумает.

На следующие несколько месяцев Книга заменила ему женщину — Книжник спал с нею, он ею жил.

Глава 5

При этом с ним происходили вещи противоестественные: Книга оплодотворяла его, но родить он не мог. Он понимал уже слишком много, чтобы не постичь, что она оказалась для него подлинной бездной, куда он проваливался до самопотери. Однако Истина, да, ставшая равнозначной понятию Бог, всё равно не обреталась. Парфианов, за несколько месяцев вчитывания и постижения понял, что Истина ветхого Бога слишком далека от него. Она не доходила до его души. Истина нового Бога подходила к нему слишком близко, была слишком жестока. Она разрывала его изнутри.

Неприемлемо.

Кривляться можно было у Райхмана. Но Парфианов и в самом деле не был фигляром, и уж кому-кому, а себе врать не умел. Он не оспаривал сам постулат, но постулат в данном виде не вмещался в него. Ну, и что прикажете делать? Значит, надо искать иную форму его выражения. Но где? Как?

Парфианов спустился по лестнице и вышел в город. Побрёл по знакомым улицам, дошёл до библиотеки, потом решил заглянуть к Райхману. В узком проходе подворотни, ведущей к его дверям, неожиданно услышал плач. Надрывный и жалобный. Ринулся вперёд и в удивлении остановился.

На нижней ступеньке пожарной лестницы сидела его сокурсница Катька Бадягина и рыдала так горестно, что у него по сердцу прошёл холодок. Книжник, как любой мужчина, не любил женских слез, начинал нервничать и раздражаться. При мысли, что Катька влипла в одну из обычных житейских историй, с амурами и абортами, коими так богата была студенческая жизнь, ему на миг стало нехорошо. Но, с другой стороны, Катька ни по внешним данным, ни по внутренним качествам, по его воззрению, в подобные истории влипнуть никак не могла. Неужели он ошибся?

Ему удалось настолько успокоить её, что вскоре она поднялась, пошмыгала носом, осушив его платком покрасневшие веки. Парфианов оказался прав. Ни в какую историю Катька не вляпалась, но только что у Райхмана она, внучка чекиста, пропитанная идеалами Октября, к несчастью, нарвалась на озлобленную диссидентку Эмку Сикорскую, которая наговорила ей довольно — и о ГУЛАГЕ, и о Ленине, и о партии.

— Должно же быть что-то святое…

Эти слова, что проронила в надрыве рыдающая Катька, странно отложились в нём.

И это тоже было странно. Странной была сама размытость в их бытии критериев добра и зла, которая давала возможность прикрывать любую мерзость высокими словами, и столь же откровенно иногда проговариваться: «Да, он сукин сын, но это наш сукин сын…», называть ввод своих войск в чужую страну — интернациональной помощью, и громко орать об оккупации и интервенции, когда то же самое делала другая страна.

Но сейчас Парфианов столкнулся с чем-то иным. Качественно иным, он понял это. То, что было свято для несчастной Катьки, для него было… галиматьёй. Адриан хорошо помнил своё, данное в неконтролируемом порыве раздражения определение. Но сама Катька с её слёзным блеянием о чем-то святом была столь жалка и трогательна, что Парфианов не мог не увидеть настоящей боли. И, возвращаясь от Катькиного подъезда, куда проводил её, Книжник предался неприятнейшим мыслям о том, что хоть Катькина истина и затрещала по швам, она у неё, у бедной дурочки, всё-таки была. А, что у него, такого умного?

Вторично к двери Райхмана Парфианов подошёл в состоянии голодной и раздражённой болотной гадюки.

Крапивина, смазливая шлюшка, неторопливо подплыла к нему, но тут же и отчалила, заметив выражение его лица. Он не любил потаскух и не скрывал этого. По ранней юности ему казалось, что девицы такого рода могут быть всё же быть в какой-то мере порядочны в иных отношениях, теперь же опыт говорил ему иное. Если сыр заплесневел с одного бока, есть надежда, что с другого он съедобен, но пролитое вам на брюки вино — это уже не вино, это пятно. Есть необратимые метаморфозы.

Крапивина, и он знал это, отбила жениха у Стадниковой, отчего та трое суток ходила с распухшим от слёз лицом, и вообще Светуля была способна на многое, и если держалась от него несколько отстранённо, то причиной тому был всё тот же известный ей садистский эпизод. «Если уж вас один раз признали сумасшедшим — это пригодится на всю жизнь…», с изуверской улыбкой вспоминал Книжник Гашека.

В комнатах дым стоял коромыслом. Та самая Эмка, что до слёз расстроила Катьку, теперь излагала тощему Марку Кириллову свои, только что вычитанные из последней демократической газетки взгляды. Маркуша, внимательно вглядываясь в разрез её кофтёнки, думал о том, что, пожалуй, стоит проводить Сикорскую домой, и неплохо бы там и остаться. Задница хороша. Да и бюстик тоже. Сделав этот вывод, он пару раз сочувственно кивнул Эмке и даже задал какой-то вопрос в тему. Сорвать злость у Парфианова не получилось: через пять минут они ушли.

В другом углу комнаты психопатка с журфака, Жанка Торкина, поймала Алёшку Насонова и восторженно излагала ему непередаваемую галиматью о каких-то Великих Арканах Трансцендентальной Магии и Астральном Свете.

— Этот всеохватывающий и всепроникающий флюид, этот луч, отделившийся от Солнечного Блистания… — с воодушевлением изрекала она, — он представлен на древних изображениях поясом Изиды, обвивающим два столба… в древних же теогониях — змием, проглатывающим свой хвост. Он — крылатый дракон Медеи, двоякий змий кадуцея и Обольститель Библии, но он же и медный змий Моисея, и наконец, это дьявол экзотерического догматизма и сила, которую души должны покорить, чтоб освободиться от оков Земли, иначе будут поглощены им и возвратятся в вечный огонь.

Флегматичный Насонов мирно дремал с полуприкрытыми глазами, но оживился, увидев Парфианова. Подвинулся на диване и снова погрузился в привычную флегму. Между тем девица, обретя двух слушателей вместо одного, продолжала с удвоенным воодушевлением:

— Что есть Прадхана, если не Мулапракрити, Корень Всего в ином аспекте? Ибо Прадхана погружается в Божество, как и всё остальное, чтоб остался лишь Единый на протяжении Пралайи, тем не менее, она рассматривается, как беспредельная и бессмертная…

Парфианов утвердил ладонь на обширном плече Насонова и опустил подбородок на запястье. Околдованные дурью, заворожённые тихо журчащей блажью, зачарованные и чуть усыплённые, они временами погружались в проговариваемое как в воду, а временами, словно утлые лодочки, выныривали из словесного потока.

— Такова таинственная мощь оккультного символизма, что факты, которые потребовали бы бесчисленных поколений ясновидцев, посвятивших себя записыванию их в течение ошеломляющих серий эволюционного прогресса, все эти факты запечатлены на нескольких страницах геометрических знаков. Пылающий взор этих ясновидцев проникал в самое ядро материи и находил душу вещей там, где обыкновенный непосвящённый наблюдатель, как бы ни был он учён, заметил бы лишь внешнюю работу формы…

Парфианов заметил, как Насонов вдруг вынул небольшой блокнот в коричневом переплёте и что-то аккуратно записал туда. Сам Парфианов помнил свой опыт знакомства с литературой, подобной излагаемой. Как-то Полторацкий приволок что-то похожее, но прочесть не смог. Сказал, что это для него слишком умно. Адриан взял книгу и натолкнулся на фразу: «Правительства, маскирующие нищету помысла маской удачи обычности, полагают себе труд могильщиков…» Не веря глазам, прочёл ещё раз. Перелистнул пару страниц, обнаружил, что автор почему-то упорно образует существительные от глаголов несовершенного вида, да и вообще малограмотен, и вернул книгу Мишелю. Подобная литература, и Парфианов неоднократно имел повод убедиться в этом, была чтением полудурков, причём он вкладывал в это понятие его исконный, первозданный смысл: глупцов эти писания отталкивали заумью, а умных — отвращали глупостью. Те же, кто был недостаточно глуп, чтобы вообще ничего не понять, но недостаточно умён, чтобы понять, какая это чушь, становились адептами этого нелепейшего учения.

К ним тихо подошёл неприметный Евгений Корниенко, присел сбоку и стал третьим слушателем. Он, как знал Книжник, тоже любил поговорить о «расширении сознания», однажды отняв этой беседой у Адриана добрых полдня. Но что записывал Насонов? Парфианов снова начал было придрёмывать, но истеричка вдруг восторженно повысив голос, прокричала:

— Всё, что имеет бытие, исходит от АБСОЛЮТА, который, в силу одного этого определения, есть Одна и Единая Реальность. — Парфианов вздрогнул, услышав искомое слово в устах помешанной. — Следовательно, всё, чуждое этому Абсолюту, несомненно, должно быть Иллюзией. Но это так лишь с чисто метафизической точки зрения. Человек, считающий себя здравомыслящим, называет галлюцинациями видения сумасшедшего. Но, где же тот сумасшедший, для которого отвратительные, ужасающие тени в его мозгу, его иллюзии, не являются такими же реальными, как и те вещи, которые видит его доктор? Всё относительно в этой Вселенной, всё есть Иллюзия…

Когда они с Насоновым возвращались по ночному городу в общагу, Парфианов вспомнил о блокноте Алексея и с любопытством поинтересовался, что можно было записать со слов этой идиотки? «Что есть Прадхана, если не Мулапракрити, Корень Всего в ином аспекте?» Что это за галиматья, кстати?»

Этого Насонов не знал, и более того — полагал подобное знание изначально ненужным.

Так что же он фиксировал в блокноте?

— Я не хотел бы до времени разглашать свой замысел, — высокопарно начал Насонов, но, опасаясь утратить интерес собеседника, тут же и продолжил, — но тебе, так и быть, поведаю.

Парфианов успел только ввернуть, сколь высоко он ценит доверие Алексея Александровича.

— Я провожу исследования для своей будущей книги. Ты никогда не хотел написать книгу?

Книжник покачал головой — такого искушения он и впрямь никогда не испытывал. Но о чём хочет написать Насонов?

— О разновидностях женской глупости.

Парфианов замер было с открытым ртом, но быстро пришёл в себя и осмыслил сказанное.

— Тема, конечно же, неисчерпаемая…

— Ещё бы! Я сумел вычленить пока девять вариаций, но где гарантия, что бабская дурь ими и исчерпывается?

— Да… уж. Первую мы видели сегодня…

— Нет, — сурово перебил Насонов тоном знатока-профессионала, истинного эксперта, — это глупость.

Тут Парфианов доверительно сообщил Насонову, что в кармане у него обретается некоторая сумма, которой вполне достаточно для приобретения бутылки хорошего вина, ибо обсуждать подобную тему всухую просто кощунственно. Насонов с достоинством кивнул. Он был небольшим любителем спиртного, но поделиться наработанным с Адрианом ему хотелось.

Когда они разместились с бутылкой на балконе насоновской комнаты, Адриан был ознакомлен с результатами многолетних изысканий сокурсника.

Итак, первый тип женской глупости, по мнению дерзкого исследователя, был экзистенциальным, так сказать, классическим. Просто дуры без примеси. Чистокровные. Густопсовые. «Дважды два — стеариновая свечка», «Говорите медленнее, я блондинка».

Парфианов кивнул. Знакомая картинка.

Затем, второй тип — сексуальный. Мышление лобком. «Как выразилась только что слышанная нами дурочка, жаль, ты пришёл позже, не слышал, «Космический Лингам — ось Вселенной». Мы с тобой, как я понял, приобщились к подобному из одного источника…»

Книжник снова кивнул и тяжело вздохнул.

Третий тип был вербально-придурковатый. Говорливые идиотки, сама способность которых к связной речи наделяет их в их собственных глазах статусом невероятных умниц. То, что мы только что лицезрели. «Что есть Прадхана, если не Мулапракрити, Корень Всего в ином аспекте?»

Парфианов поднял ладони вверх и закатил глаза.

Четвёртый тип, по мнению Насонова, был фрейдистский, фантазийно-сновидческий. Эти дуры выделялись тем, что сочиняли себе жизненную сказочку, да в ней и обретались. «Выбей из головы подобной идиотки её фантазии — она в ту же ночь — таблеток наглотается али в петлю влезет…»

Адриан закусил губу, задумался и, наконец, кивнул.

Пятым типом были идеалистки, создавшие себе кумира из мамочки, сыночка, любовника или Владимира Ильича Ленина. Объект не важен, важно его наличие.

— «Должно же быть что-то святое…», — пробормотал Парфианов вполголоса.

— Совершенно верно, Адриан Арнольдович, — с готовностью подтвердил его собеседник.

Шестой тип включал в себя особый тип дурочек, косящих под умных, но затвержено повторяющих одно и то же вычитанное и сформулированное раз и навсегда мнение — по три раза на дню. Следующий, седьмой, «позитивистский» тип, объединял практичных ограниченных дур, прекрасно, тем не менее, знающих, что почём на рынке. Восьмой тип, «стервозный» заключал в себя дур, умеющих думать, но не понимающих, что этим не следует злоупотреблять. И, наконец, последний тип, тип «дур с живым умом» являлся переходной стадией…

— К умным?

— Да нет же, — отмахнулся Насонов, — к мужчинам.

Парфианов расхохотался.

Глава 6

И хохотал всякий раз, вспоминая изыскания Насонова.

Но забавы — забавами, а он в эту пору действительно уже был близок к тому, чтобы обозначить Истину как частный случай заблуждения, и…

А что — и? Он любил. Он любил эту загадочную необретённую и недоступную Истину, как никогда не любил женщину, он алкал и жаждал её, изнывая от неутолённой страсти, и отказаться от неё не мог. Иногда Парфианов искренне считал себя ненормальным — не на уровне мозгов, но на каком-то потаённом структурном уровне, где в него мог внедриться некий омерзительный вирус и отравлять жизнь, заставляя грезить о недостижимом. Но излечиться Книжник всё же не хотел. Превратиться в Шелонского? Да вы, что, шутите?

К слову, их разговор с Насоновым закончился на весьма странной ноте. Непривычный к спиртному, Алёшка в конце разговора неожиданно проговорил вещи достаточно диковинные.

— Я поймал себя на том, что боюсь окончания университета. Смотрю на родителей. Они благополучные люди и, знаешь, вправду любят друг друга. Им повезло. — Насонов надолго замолчал и, казалось, утратил нить разговора. Наконец продолжил, — но я не хочу так. Они счастливы. Но не могу быть счастлив по их образу и подобию. Ты скажешь, достоевщина…

В широко расставленных голубых глазах Насонова проступило что-то злое и раздражённое. Он не лгал. Он давно ощущал некое беспокойство, тем более необъяснимое и раздражающее, что накатывало оно всё чаще среди полного внешнего благополучия. Ему было бы легче, сумей он осознать его причины, но оно всегда было связано с отсутствием чего-то неопределённого, того, что сам он не мог ни назвать, ни описать.

Смерть Лихтенштейна усугубила это ощущение нереальности и суетности… всего. Личные интересы, а он мечтал остаться при кафедре и заниматься наукой, поблекли и потеряли свою важность и ценность. Беспокойство стало ещё мучительнее, пустота — ещё невыносимее, всё, из чего состояла его прежняя жизнь, медленно опадало, как луковая шелуха. Он видел в своём состоянии нагромождение болезненных фантазий, а, поскольку оно было мучительно, всячески старался его подавить, делал всё возможное, чтобы вновь погрузиться в ускользавшую от него жизнь. Потому и таскался к Райхману, потому и исследовал, в основном, по постелям, бабскую глупость. Иногда ему удавалось приглушить своё беспокойство, но почти никогда — избавиться от него совсем. Оно бродило в глубинах его существа, отравляло душу, незаметно подтачивало. Как мог, он объяснил это Парфианову, и с новым приступом раздражения уставился на него. «По-твоему, это бред, Книжник?»

— Нет. У китайцев «постичь пустоту» значило начать поиск Дао. Но умнее шарить в потёмках, чем сидеть, уставившись в ночь. Тебя смешат мои поиски, но…

— Ничего меня не смешит. Ищи. Найдёшь — поделишься…

Парфианов кивнул. Но пока был столь же нищ, как и его приятель. Что у него было? «Приближенье спросонья целующих губ, ощущение гипноза в коралловых рощах, где, добычу почуя, кидается вглубь перепончатых гадов дымящийся росчерк…»

К этому времени он прочёл достаточно, чтобы согласиться с уальдовским выводом о том, что современная литература почти на две трети состоит из того, чего не следует читать. При этом о том, что считалось бесспорной классикой, он тоже предпочитал публично не высказываться. Книжник был консервативен и понимал, что разрушение литературного канона не приведёт к рождению новой литературы, но убьёт любую литературу. Несчастная Россия имела случай в начале века в этом убедиться.

Понимал он и другое: несоответствие твоего личного вкуса канону говорит не о недостатках канона — но об ущербности твоего личного вкуса. И одна из маленьких трагедий его жизни состояла именно в том, что ему нравились именно те вещи, за симпатии к которым он не мог не презирать себя. Зато общепризнанно шедевральные чеховские пьесы вызывали у него серую тоску и ощущение стыда за автора, ранние романы Достоевского он находил слабыми, многие вещи серебряного века — вздорными, посредственными и пустыми. Вслух ничего не говорил — разве что уж очень допекали или делясь недоумением с Алёшкой.

Его всё более и более утомляли разговоры о литературе.

Между тем волна свободы забурлила мутным водоворотом, казавшиеся незыблемыми устои стали зыбиться и расползаться в грязь. Ровесники Парфианова злорадно хихикали, Насонов уподоблял происходящее сказке о курочке Рябе, где то, что не смогли сделать дед и баба, спокойно отмочила хвостиком серая мышка, а сам Адриан, услышав новость о том, что, оказывается, второй секретарь обкома партии болен сифилисом, пробормотал, что это-де глубоко символично.

При этом, проронив ту, эпатирующую его дружков фразу о капитализме, он, в общем-то, был далёк от эпатажа. Журналы 60-х годов, исторические фолианты — от де Местра и Шатобриана до Тьерри, Гизо и Мишле, размышления об исторических казусах привели его к пониманию, что нельзя безнаказанно разблокировать страх, в свою очередь, блокирующий ненависть.

Слишком велик ваш счётец, товарищи коммунисты, чтобы, перестань народ бояться ваших психушек и увольнений, вам его не предъявили. Товарищ же начал с демократизации. Дурачок. Цунами, если уж поднимается, сметёт всё, включая и дурачка. В 60-е вы уцелели на покаянных воплях, но были и надежды на что-то новое и безошибочное. Сейчас надежд нет, к тому же вы ещё и надоели. Потом некоторые вспоминали его слова как пророчество. Парфианов пожимал плечами. Здравый смысл, интуитивное понимание жизни, да, пожалуй, умение осмыслять прочитанное. Вот и всё.

Но идеологические выверты КПСС, скатывавшиеся с него, как с гуся вода, однажды задели — болезненной и саднящей царапиной. Он краем уха что-то слышал о смерти крупного партийного чиновника с такой фамилией, что, накажи его подобной судьба, он бы поменял её без размышлений. Ну, умер Максим и чёрт с ним. Ничто не предвещало беды. Они с Насоновым подходили к факультету, когда их внимание привлекла толпа у входа. Что там? Они молча подошли и ошеломлённо уставились на новую, сияющую золотыми буквами надпись. Она гласила, что заведение, в котором они имеют честь учиться, теперь будет носить имя только что почившего чиновника.

— Кошмар, — тихо, но внятно проговорил Парфианов, представив себе, что это имя украсит через год и его диплом.

— Ошибаетесь, молодой человек. — Резкий, скрипучий, картавый голос профессора Когана заставил их с Насоновым вздрогнуть. — Уверяю, вас, это — не кошмар. Что такое кошмар — этого ваше поколение даже не подозревает. — И старикан расхлябанной шарнирной походкой поднялся по ступенькам, одновременно в такт шагам постукивая по граниту наконечником палки с тяжёлым набалдашником, которую всегда носил с собой.

Старик, разумеется, был прав. Но это не облегчало ситуацию. Насонов, чтобы приободрить себя и друга, вспомнил великого Гёте. «Разлившиеся реки входят в русло, и всем перебеситься суждено. В конце концов, как ни бродило б сусло, в итоге получается вино».

Книжник поглядел на сокурсника.

— Это ты к чему?

— Омерзительное сходство имени, которое теперь носит наш старейший на юге России университет, с маленьким и мерзким грызуном — только кажущееся, — ответил Насонов, на самом деле оно, вероятно, происходит от бродящего на мезге винного сока, сусла.

Да, эта гипотеза была романтичней, и Парфианов почувствовал, что ему хочется выпить. Точнее — напиться. К счастью или к сожалению — было не на что.

Почти в это же время Насонов потерял двух своих друзей-философов. Узнав об обстоятельствах дела, Парфианов в ужасе присвистнул: эта история далеко переплюнула его собственные демарши, хотя демаршем вовсе не была.

Дело в том, что Алёшку пригласили на майские праздники на одну дачку, туда же съехались Габрилович с подружкой, Штейн, несколько девиц и молодых людей с истфака. Ничто не предвещало беды. Насонов мирно сражался со Штейном в шахматы, одновременно ловя на себе заинтересованные взгляды стройной блондинки с истфака. Габрилович зачем-то уехал под вечер в город, и после традиционного хрипа чего-то романтического под гитару все чуть за полночь разбрелись по спальням. И Насонов не сильно удивился, когда в его дремоту вторглась девица, заставившая его потесниться под одеялом. Ну что ж…

Удивлению и ужасу его не было предела утром, когда он обнаружил рядом с собой вовсе не белокурую красотку с истфака, а Аньку Афанасьеву, подружку Габриловича. Странная девица вытворила и нечто совсем уж странное: начала громко петь — и перебудила всех. Насонов видел лицо Марка Штейна, на котором застыли оторопь и тяжёлое недоумение.

Габрилович не пожелал даже выслушать его, зато девица преследовала почти месяц. Её, в свою очередь, не хотел видеть Насонов. Штейн, пометавшись между всеми, выбрал Габриловича. Философский кружок распался, а на Насонове повисло клеймо «последней сволочи» и «предателя». Шума история наделала много, Алёшка сильно похудел и зримо нервничал. Ему многие демонстративно перестали подавать руку.

Книжник же не только руку Насонову подавал, но даже демонстративно объятья распахивал. И это привело к очередной волне нового остракизма. «Ambo meliores», «мы так и паровали, обои чернавеньки», «рука руку моет…», «подлец подлеца…» — изощрялись на факультете. Парфианову было не привыкать ко всеобщему отторжению, как ни странно, его это даже забавляло, Насонов же трясся и до странного трепета был благодарен Адриану. Он и не думал, насколько значимой окажется поддержка Парфианова: если бы не Книжник — он ушёл бы с факультета.

Между тем, учебный год заканчивался.

Май был ознаменован ещё одним событием, мелким, но омерзительным. Парфианова снова полюбили. Порой попадавшийся ему в райхмановской квартире Евгений Корниенко, юноша субтильный и ласковый, любящий восточные учения и упорно «расширявший своё сознание», долго отиравшийся около них с Насоновым, наконец обосновал своё отирание. Что-то долго говорил о Кокто и Жане Маре, о признании последнего, что с прикосновением Кокто он обрёл полноту и личность, что истинная любовь возможна только среди подлинно равных и одаряет предающихся ей подлинным пониманием истины.

Не прозвучи это стократ проклятое — искомое и ненавидимое, искушавшее и истощавшее его слово в этих устах, Парфианов просто вяло оттолкнул бы надоедливого педераста. Но тут вдруг остановился. С безнадёжной заинтересованностью обронил:

— А что есть подлинное понимание истины?

Если взгляды умников, философов и властителей дум целых поколений не дали ему ответа на этот вопрос, едва ли он ждал откровения от педика, но в нём говорило беспросветное отчаяние. Ему ответили, повторив слова уже упоминаемого Жана Маре. Парфианов вздохнул. Он знал старую английскую максиму, «Если глупую мысль выразить отчётливо — глупость проступит отчётливее». Но для этого важно избегать пошлости и называть вещи их настоящими именами.

— Значит, если мужчине в заднепроходное отверстие войдёт эрегированный член другого мужчины, это сделает его личностью и откроет ему истину? — сформулировал, сидя в позе роденовского мыслителя, Книжник и затосковал.

Идиотичность суждения проступила во всей её мерзейшей наготе. О, как легко покупается личностное начало и сколь зловонна цена его! О, истина, вот где ты обретаешься!

Гей, наделённый глубоким пониманием мужской психологии, понял, что Парфианов не склонен ни бить его, ни любить, ощутил бессмысленность дальнейшей беседы и тихо ретировался. Книжник был рад, что остался один — на глаза ему неожиданно наплыли слёзы. Гомик не оскорбил его, просто истомила безысходность замкнутого круга. Неожиданно вошедший Насонов попятился, заметив слезы на его глазах, испуганно спросив, что случилось? Парфианов не затруднился, поведав, как ему было предложено обрести анальную истину. Воистину это был предел постижения, знаменательная точка, венчающая поиск.

К его удивлению, Насонов не рассмеялся, тихо сел рядом и долго молчал.

Потом заговорил о вещах странных.

— Знаешь, я, когда вчитался в галлов, а потом и британцев, да сравнил с остальными, заметил, что у каждого народа, сколь это ни условно, есть некая матрица, точнее, закодированная словесно формула духа, и обретается она в глубинах памяти. Вроде и на слуху, а вроде и нет… Так вот для французов — это сказочка о Коте в сапогах. Странная такая. Фантомы и призраки становятся истиной. Кто такой Кот в сапогах? Фантом. Лжёт он? Да нет, он честно себя рекомендует Котом в сапогах. Вот кот, видим мы, а вот и сапоги. Всё верно. И кто же усомнится, когда кот говорит, что он на службе у маркиза Карабаса? Возникает и маркиз. Фантом ли он? Да нет. Настоящий, в чём мать родила, вон в реке сидит. Голый маркиз ничем не отличается от сына мельника, а уж разодетый сын мельника — это уже настоящий маркиз. И вот из двух фантомов возникает истина: замок, принцесса, слуги. Надо только съесть людоеда. Но что стоит одному фантому съесть другого? И вот сын мельника становится маркизом, хотя подтверждено его существование только котом. Это дух Галлии, как мне кажется. Дух любого народа двойственен — и у французов это простак Пьер-мельник и умнейший кот-фантом.

Парфианов с улыбкой слушал. Разглагольствования Насонова всегда успокаивали его и развлекали.

— А Россия?

— О… Тут скорее иное. Это — братец Иванушка и сестрица Алёнушка. Дурковатый братец вечно алчет и готов напиться из любой лужи. Сестрица повзрослей, это мудрость Руси. Иногда ей удаётся удержать дурачка. Копытце-то у лужи свиное. Спасает. Но от каждой лужи не оттянешь. И вот припадает Иванушка к луже марксистской, пьёт из неё — и становится козлом. Налетает Ведьма на Русь, топит Алёнушку на дне озера и бегает по бережку козел и блеет. Или что там козлы-то делают? Потом сваливается невесть откуда — deus ex machina — Иван-царевич али Георгий-Победоносец, убивает ведьму, вытаскивает мудрость народа со дня озера и перестаёт Иванушка быть козлом. Но, боюсь, ненадолго. У сказочек русских часто окончание туманное: на колу висит мочало, и сказочка в любой момент заново начаться может. Припадёт Иванушка к новой луже, напьётся какой-нибудь прадханы с мулапракрити, и снова козлом станет.

— Тем более что новое поколение урбанистическое, козлов отродясь не видывало, — согласно кивнул Книжник, — посмотрит такой Иванушка на новую лужу и увидит очередное копыто козлиное, но ему-то мнится — «печать мудрости». Не хочется к лужам-то припадать… Но я вроде колодец нашёл. И копыта там нет.

— Так чего ж ты?

— На колодце том — ни журавля, ни ведра, ни ворота. Чтоб напиться — надо утопиться.

* * *

Перед окончанием сессии Парфианов получил письмо от двоюродного брата, жившего на побережье. Тот приглашал его на пару недель погостить. Ничего неожиданного в этом не было: Парфианов ездил туда ежегодно. И в этот раз после последнего экзамена быстро собрал сумку, известил отца, что едет к Аркадию, и на следующее утро уже вдыхал влажный, пахнущий эвкалиптом, лимоном и обожаемой им магнолией воздух юга.

Первые дни прошли в обычных променадах на побережье, потом он был приглашён на прогулку в горы с компанией брата. Отказался было, но в последнюю минуту передумал. Девиц было немного, все парами, они с братом и приятель Аркадия Алик составляли, как выразился его братец, «клуб одиноких сердец сержанта Пеппера».

Долго ехали на раздолбанном УАЗе по горной гравийке, тенью следующей вдоль течения бурной горной речушки. Остановились на базе, состоявшей из двух полупустых корпусов, без труда разместились, женщины принялись за стряпню, мужики затеяли варить глинтвейн, куда сразу плесканули несколько бутылок водки.

Парфианов, житель равнин, от перепада высот почувствовал сонливость и странную слабость, и неожиданно для самого себя уснул на полосатом матрасе, сваленном в одной из пустых комнат. Аркадий нашёл его за полночь, уже ложась спать, и не стал беспокоить.

… Книжник проснулся в шестом часу утра. Поднялся и ощутил почти волчий аппетит. По счастью, остатки вчерашнего ужина были сложены на столе, и он легко утолил голод. Понимая, что никто не проснётся раньше десяти, решил обследовать течение реки и медленно побрёл вдоль обрывистого берега.

Парфианов и сам не знал, сколько прошёл так, под аккомпанемент шумящей на уступах бирюзовой воды, но ощущал странное молчание внутри: он был впервые за годы учёбы безмысленен, отстранён и безучастен. Но это не тяготило. Напротив, он с искренним и каким-то первобытным любопытством вглядывался в буйство природы, гладил пальцами рыжевато-жёлтые бархатистые пятна лишайника, покрывавшего скальные своды, любовался огромными лопухами и золотисто-коричневыми бабочками, порхавшими повсюду. Остановился в восторге перед крохотным болотцем и несколько минут с улыбкой внимал лягушачьим хорам, потом едва не задохнулся от волнующего аромата, пошёл на запах и ещё глубже вдохнул его, растерев в пальцах лист лимонной мяты.

Череда мыслей впервые сменилась чередой ощущений, Парфианов был расслаблен и благодушен. Долго сидел на речном берегу, потом решил, что пора и возвращаться. Роса ещё не высохла в тени, и его ноги в сандалиях то и дело орошало прохладой. На полпути Парфианов заметил в нескольких метрах от дороги небольшой скальный уступ, а на нём — жёлтый куст мальвы. Бездумно, не зная зачем, по зигзагообразной тропинке неторопливо поднялся вверх.

Здесь, на уступе, лежало поваленное дерево. Веток не было, их, видимо, давно снесло ветрами и ливнями, но ствол остался, кора разбухла и местами отвалилась, обнажив терракотовую, рыжевато-коричневую древесину. Парфианов опустился на него, стал внимательно следить за появившейся вдруг пчелой, летавшей кругами вокруг его головы. Вскоре она, оставив его, начала кружиться над мальвовым кустом и, наконец, осторожно влезла внутрь жёлтого цветка, который под тяжестью её полосатого тельца наклонился к Адриану.

То, что случилось дальше, Парфианов не понял. Цветок мальвы вдруг как-то незаметно исчез, просто растворился в удивительном потоке звуков и ощущений. В его распахнувшуюся душу вдруг хлынул поток света, потом зазвенела в симфоническом раскате музыка сфер. Словно вовлечённый в непроявленный круг бешеного хоровода сильфид и эльфов, пения лягушек и стрекотания кузнечиков, он странно потерял себя. Как во сне смотрел на травы, колышущиеся в унисон несущимся откуда-то звукам ликующего гимна, которые вдруг проступили, ударив в его уши словами: «Всё живое хвалит Господа!». Мир был непереносимо прекрасен. Мыслей не было, было бессловесное — вне ума — понимание: «Это Вечность», слившееся в обретении с Именем Божьим, и их отпечаток лёг на его душу осознанием собственного бессмертия — трепетного, но незыблемого и неутратного. Он был вечен!

Парфианов опомнился, когда всё смолкло. Его руки, судорожно сжатые, ослабели. Пчела медленно вылезла из вдруг проявившегося перед глазами мальвового цветка и, сделав ещё один круг над кустом, улетела. Он проводил её глазами. Безотчётно понял, что это она — Истина — сейчас посетила его. Но это было последним ощущением.

Долго, почти час, ошеломлённый и опустошённый, сидел на том же уступе. Наконец, опомнившись, спустился на тропу. Обернулся. Он мучительно не хотел уходить, ибо ощутил, как с каждым шагом слабеет, блекнет и стирается пережитое. Сел на придорожный камень. Явственно почувствовал, как снова стал собой. Но что это было? Галлюцинация? Но с чего? Он не пьян, не болен, не под наркозом. Ему двадцать четыре года. Он силён как медведь. Тогда что это было?… А ничего и не было, так, сон в летний день.

Неожиданно Книжник затосковал почти до воя, но опомнился.

«Пора идти, что это я? Полно…»

От полноты пережитого не осталось и следа.

Глава 7

Или нет. След всё же остался. Как странная внутренняя царапина, незаживающая и болезненная.

Парфианов обладал здоровой психикой, был далёк от истерик и нервных всплесков, а ещё был, по мнению Насонова, elephanti corio circumtentus — обтянут слоновьей кожей. Может, это было и не совсем так, но Книжник, действительно, не был особенно впечатлительным. Но это впечатление он, не сохранив душой, насмерть впечатал в память.

Начался новый, последний университетский год.

Преддипломная возня отнимала много времени, он почти не виделся с соседями по комнате. Насонов всё же взял тему, предложенную деканом, бывшим одновременно заведующим их кафедрой. Эта тема, в русле разработок самого декана, была завуалированным предложением аспирантуры, и Насонов решился. Почти то же было предложено Парфианову, и даже ещё настойчивее.

Он отказался — мягко, но определённо. Книжник устал от книг. Обременять отца ещё несколько лет учёбой в аспирантуре не хотел. Но это было не главным. Хотя пережитое летом окончательно в нём, Парфианов испытывал странную тоску по прочувствованному и неосознанно стремился туда, в живую жизнь, в ощущения и видения. Он хотел вырваться из стен университета. «Не в прахе ли проходит жизнь моя средь этих книжных полок как в неволе? Не прах ли эти сундуки старья, и эта рвань, изъеденная молью?» Однако над дипломом работал одержимо и методично, и Алексей недоумевал: если у того не было намерения оставаться в науке, чего тогда так усердствовать?

Но для Парфианова это просто было способом убить время.

Соляной раствор культуры, густой и вязкий, в котором он варился эти годы, стал невмоготу. Пресыщение приводило к странным эксцессам. Откладывая диплом, Парфианов часами лежал в прострации, слушая пустейшие итальянские песенки или то и дело, без всякой надобности, использовал ненормативную лексику. Нечто подобное происходило и с Насоновым. Его друзья-философы окончили университет и отбыли кто куда, не удостоив его ни прощением, ни прощанием. Прошлогодняя история как-то забылась. Алёшка провёл лето в одиночестве — и обрёл некоторую независимость от чужих мнений. Он читал теперь абсурдистские пьесы Ионеско, и завёл себе постоянную подружку, — по собственной классификации — дурочку классического, экзистенциального типа, хорошенькую, как картинка. Водил её на ипподром, на книжные развалы и праздничные шествия, неизреченно упиваясь изрекаемыми ею глупостями. Красотка искала оглавление в словарях, полагала вентилятор работающим по принципу мельниц от энергии ветра, недоумевала, почему фонари нельзя сделать на солнечных батарейках. Она вскоре залетела, но это не вписывалось в насоновские жизненные планы. Парфианов пару раз сопровождал их в вояжах по городу, но для него журчащая трель глупышки оказалась непереносимой, и он вернулся к итальянским песенкам, которые, как любой латинист, скоро перевёл, заучил и начал мурлыкать.

Неожиданным и нежеланным осложнением стала Гаевская, которая всё ещё не оставляла надежды, что он только играет в равнодушие, и то и дело затевавшая дурацкие провокации, бесившие теперь уже Шелонского. Безразличное безучастие Парфианова неимоверно раздражало её. Когда она доводила Веню до истерики своими попытками расшевелить Адриана, он лениво вставал и молча уходил к Насонову.

* * *

И как раз это время произошёл мелкий, но препротивнейший инцидент. Гаевская в отсутствие Адриана зашла в комнату к Алёшке Насонову и спросила, полагает ли он, что Парфианов — талантлив? Насонов, смерив её странным, отстранённо-насмешливым взглядом, поинтересовался, что за удивительная мысль пришла в её очаровательную головку? Талантлив — в чём? В учёбе? В пении? В сексе? Учится он прекрасно, поёт неплохо, но о его эротических талантах он, Насонов, ничего сказать не может — так как ни он сам, ни Парфианов не имеют гомосексуальных склонностей.

Гаевская снизошла до уточнения. «Я говорю о поэзии. Ты ведь тоже филолог, и не можешь не понимать, кто талантлив, а кто нет» С этим Насонов не спорил, но заметил, что никогда не замечал у Парфианова поэтических амбиций. Он и занимается-то, в основном, переводами…» «А это — хорошие стихи?» Она протянула ему листы, с напечатанными стихами. Насонов, стараясь сохранить на лице выражение отрешённого буддийского спокойствия, прочитал:

«…Любовь и счастье — не сестры,

Любовь и счастье — не подруги.

Любовь порой бывает, как нож, острой,

А счастье где-то бродит по округе…»

— Летели два крокодила, один в Африку, другой — зелёный, — пробормотал Алексей. Сохранить на лице отстранённую гармоничность не удалось, губы его скривились, но он продолжал пробегать глазами строчки. Теперь шли стихи о дружбе.

«Мы все пройдём плечо к плечу,

Без лишних слов и упрёков,

Я на край света даже прилечу,

Если вдруг другу станет одиноко…»

Насонов изумился. Стихи были настолько слабые и никчёмные, что, на его взгляд, просто не заслуживали разговора. Неожиданно ему пришла в голову мысль, что это вирши самой Гаевской, но он, по размышлении, отверг это, проглядев ещё один опус:

«Жизнь давно серьёзной стала,

нас трепала она немало,

разбросала кто куда,

Но мой город в сердце навсегда…»

Насонов мягко заметил, что автору надо больше работать, овладеть сначала грамматикой, потом заняться метрикой, тоникой, фоникой, строфикой и мелодикой стиха, не мешает и немного расширить и семантическую, то есть смысловую, уточнил он для Гаевской, сторону поэзии.

И тут-то вошёл ничего не подозревающий Книжник с батоном хлеба под мышкой, с колбасой и замороженной куриной тушкой в пакете. Бог весть почему, но Гаевская, глядя холодно и высокомерно, протянула листы со стихами и ему, при этом она бросила взгляд на Насонова, который тот истолковал, как просьбу помолчать. Алексей без слов забрал у Адриана продукты и, отвернувшись к столу, вынул колбасу из пакета и начал аккуратно нарезать её на косые, как лучи заходящего солнца, кусочки.

Книжник не понял столь странный тет-а-тет, но стихи просмотрел и спросил, чьи они? Ему ответили, как услышал Насонов, что это неважно. Что он скажет? Парфианов пожал плечами.

— Ну что тут скажешь? Поэт абсолютно свободен от условностей языка — интуитивные связи между словами он сам улавливает, похоже, копчиком, но беда в том, что все остальные, чьё сознание скованно глупейшими филологическими догмами, неизбежно нарвутся на созданные образованием рифы и откатятся назад, в пучину логического мышления. Непонятной, но мощной ненавистью к силлабо-тонической системе российского стихосложения пропитан почти каждый бриллиант поэтической коллекции творящего, рождающего в борьбе с рудиментами ямбического дактиля непокорных чудовищ вроде «вдруг другу», а в беспощадной схватке четырёхстопного ямба с пятистопным хореем перед потрясённым читателем возникает шедевральный катрен, который можно порекомендовать любителям «расширения сознания»:

«Мы идём на зов судьбы,

Идём, когда время приходит,

Ждут нас горы великой борьбы.

А над городом солнце заходит…»

Естественно, рифмы вроде «приходит — заходит» просто обречены принести творцу этого опуса статус культового поэта. Жаль лишь, что попытка вклиниться разумом в смысл этих словесных конструкций чревата шизофренией.

Насонов, закусил губу, чтобы не расхохотаться, и тут услышал шуршание бумаги, стук каблучков и резкий звук захлопнувшейся двери.

— Я не хотел брать сервелат, но больше ничего не было, — сообщил Книжник, и Насонов кивнул.

…Они приканчивали ужин, обсуждая, что может означать «горы великой борьбы», не опечатка ли это, может, имелись в виду «годы», как вдруг в дверь заглянул Полторацкий.

— Говорят, у вас колбаса имеется?

Парфианов молча соорудил ему бутерброд, думая о чём-то своём, а Насонов неожиданно поинтересовался, откуда это Мишель узнал о наличии у них колбасы? Полторацкий, взяв бутерброд, не задумываясь, продал Насонову своего информатора.

— Гаевская Вене стихи его отдала и сказала, что вы тут «умных строите из себя и колбасу жрёте». Ну, я и подумал…

По его уходе растерянные голубые глаза Алёшки медленно нашли тёмные искрящиеся глаза Адриана.

— Мой Бог, это были стихи…Ш…Ш…Шелонского?

— Не может быть, неужели он такой дурак? — Парфианов был в искреннем недоумении.

Насонов покачал головой.

— Мишель — человек простой, врать не будет, да и, сам посуди, откуда, как ни от Гаевской, он мог узнать про колбасу-то? Ты же её в пакете принёс. Я её тут уже распаковал.

— Но это же… — Книжник был растерян и огорошен, — это же воплощение бездарности. Я думал, это шутка, стёб какой-то.

«Что есть Прадхана, если не Мулапракрити, Корень Всего в ином аспекте?» После этого Парфианов стал замечать на себе странный, мерцающий взгляд Шелонского, которым тот иногда окидывал его. Но прочитать его не мог. Впрочем, Адриан быстро забыл об этом инциденте. Были дела поважнее.

В него медленно, корчась и искажая его самого, начало входить иррациональное понимание того, что Истина обретается каким-то иным, не книжным, путём, постижением через ощущение, и само её постижение должно быть… выстрадано. Жизнью. За Истину, точнее, за её обретение, надо заплатить страданием — это был настойчивый, повторяющийся, как заклинание, рефрен Книги, безошибочно вычлененный Книжником. Что-что, а вычленять и анализировать он умел. «Прежде страдания моего я заблуждался, но теперь Слово Твоё храню…»

Готов ли он страдать ради Истины? И этот ключевой вопрос Парфианов себе тоже задал. Ему был знаком опыт одиночества, опыт созерцания, опыт боли от потери, опыт унижения, уязвлённого самолюбия. Но — страдание… Страдания тела? Страдания от чужой боли? — Парфианов вспомнил несчастную рыдающую Катьку… Что тяжелее? Он вдруг ощутил раздвоение себя в себе: нечто в нём, неопределимое, но жёсткое, восстало, яростно взвихрилось и воспротивилось. «Нет». Его даже качнуло. Но нечто иное в нём, столь же твёрдое, хотя и не склонное к взвихрениям, тихо и полновесно промолвило: «Ну, что ж…»

В эту минуту Парфианов впервые ощутил в себе плодоношение Книги, он, и в самом деле, не слишком впечатлительный, почувствовал слабый отсвет пережитого тогда, в горном ущелье. В его венах еле приметный и едва ощутимый снова заструился, насыщая кровь, слабый ток Вечности, ток Истины.

* * *

У Райхмана тем временем рьяно обсуждали вопрос, по какому пути пошла бы Россия, возглавь страну не Сталин, а Троцкий, читали, выхватывая друг у друга на ночь, какую-то запрещённую ранее ерунду, широко раскрывая глаза и экспансивно размахивая руками, говорили о каком-то ускорении, перестройке и демократизации. Тут же вертелись переполненные мистическими видениями и ощутившие в себе экстрасенсорные способности девицы чахоточного вида, отличавшиеся, однако, завидным аппетитом и удивительной сексуальной выносливостью. Об этом поведал Парфианову Насонов, поинтересовавшись, не нужно ли ему выделить ему этот — мистический — тип в особую разновидность дурочек?

Адриан апатично пожал плечами.

Он продолжал напевать итальянские хиты, морщился на Полторацкого, уверявшего, что он вылитый Челентано, играл с Насоновым в шахматы, без понимания и оценок погрузился в поток дней. Но несколько странных, последовавших одно за другим, нет, не событий, а скорее просто впечатлений, заставили его задуматься о том, что раньше ему в голову не приходило. Он всегда был несколько отстранён от людей, инстинктивно противился любым попыткам чрезмерного сближения с кем бы то ни было, и сами люди казались ему чем-то… если не иллюзорным, то уж точно относительным. Истина поглощала его, не оставляя на них времени.

Но теперь он, в силу странно сложившихся обстоятельств, столкнулся с чем-то, непонятным ему.

На одном из последних спецкурсов по Канту неожиданно всплыло удивительное обстоятельство его жизни, о котором Парфианов не знал. В юности философ был обручён, но потерял невесту, умершую от скоротечной чахотки. Он остался верен её памяти, прожив шестьдесят последующих лет… девственником. Профессор Коган, своим дребезжащим, звучным и нервирующим тенором сообщивший это студентам, поверх очков оглядел свою маленькую аудиторию: его спецкурс посещали всего шесть человек. Пятеро из шести переглядывались, усмехаясь, кто-то покрутил пальцем у виска, кто-то засмеялся в голос. Книжник молчал, уставившись чёрными, странно напряжёнными глазами в угол стола. Раздался звонок. Адриан вздрогнул, медленно собрал сумку, перебросил её через плечо, направился было к выходу, но неожиданно был остановлен Коганом. Профессор снял очки и, осторожно протирая платком стекла, осведомился у студента, почему его это сообщение не рассмешило? Парфианов пожал плечами. «Вам понятна мотивация поступка Канта?» Адриан поднял на профессора глаза: «…Не до конца. Но меня это… восхитило».

Коган улыбнулся и кивком отпустил его.

…В этот вечер Книжник зашёл к Насонову. Его привели туда равно желание услышать мнение Алёшки о Канте и стремление избавиться от ставшей просто навязчивой Гаевской. «Чем меньше женщину мы любим…» Но застал он Насонова в настроении отнюдь не радужном. Тот даже купил бутылку какого-то шмурдяка, да не пошло. Парфианов ожидал было рассказа о неприятностях на кафедре, но оказалось, что причиной скорби Насонова была его Ритка, та самая дурочка, чьими глупостями он так упивался. При этом выяснилось, что она отнюдь не обременила его новым сообщением о беременности или иными, столь же несвоевременными обстоятельствами. Нет. Она просто ушла от него.

Адриан выслушал молча. Казалось бы, уход глупышки только на руку Насонову, но, он, судя по лицу, был всерьёз расстроен. Он привык. Даже привязался. К тому же, кто теперь курятину ему поджарит? Готовила-то хорошо.

Чтобы отвлечь друга от скорбных мыслей, Парфианов поведал ему о жизненной трагедии Канта. Спросил, не хочет ли и он, потеряв подругу, остаться в одиночестве? Насонов, подумав, заявил, что он, подобно Гейне, «к лику девственниц причислен быть не может…», и к тому же его нагло бросили. Предали, можно сказать. С чего же ему Канту-то подражать? И осведомившись, будет ли Парфианов жареную курицу и, получив в ответ утвердительный кивок, горестно направился с размороженной тушкой на кухню. Книжник же развалился на насоновской кровати, задумавшись о том, что из жизни настолько ушло всё подлинно высокое, из душ так выскоблено всё идеальное, что и задница Ванды скоро сакрализуется.

Курятина у Насонова подгорела с одного бока и вышла сырой с другого.

— Да-с, кур жарить, дорогой Алексей Александрович, это вам не филологией заниматься — тут думать надо-с, — не мог ядовито не проронить Парфианов.

* * *

На курсе с ними по-прежнему никто не разговаривал, их брезгливо сторонились, как зачумлённых. Об Афанасьевой Насонов не мог вспоминать без дрожи. Бросившая его Ритка в его глазах была дурочкой, но дурочкой милой и беззлобной, подружку же Габриловича он ненавидел до дрожи. Постоянно возвращался к проклятом эпизоду — и в мыслях, и в разговорах с Адрианом.

Парфианов о прошлогодней истории был мнения тяжёлого и не скрывал его от дружка. В поступке девицы он видел не просто блядство — зачем в таком случае было шум-то подымать? Это демарш, причём против Габриловича. Она могла влюбиться в Алёшку, это допустим, но ставить его в положение подонка по отношению к своему бывшему кавалеру? О чём она думала? С такой дурой опасно связываться. Но почему она так ненавидела Григория? Ему самому тот казался просто несколько занудным, но… тут Парфианов вспомнил, что столкнувшись как-то со Штейном и Габриловичем в душевой, притом, что отнюдь не был излишне озабочен вопросами пола, почувствовал к обоим некоторую жалость. Сам он вызвал тогда у друзей Насонова тоже волну неприязни. Алёшка рассказал после, что Парфианова назвали животным, и выразили мысль, что, если бы размер его гениталий равнялся бы размеру ума, он был бы гением.

Книжник, услышав это, изумлённо вытаращил глаза, но обдумав то, что услышал от Насонова, понял причины поступка Афанасьевой. Видимо, сформулировал он Алёшке, в глазах девочки гениальный ум Габриловича не искупал недостаточных размеров его гениталий. Насонов поморщился, потом улыбнулся. Он в бане с Парфиановым нисколько не комплексовал.

Поведение же Штейна Адриан считал бабским. Короче, вся эта компания в его глазах состояла из кретинов, импотентов и шлюх. Вину Алёшки он видел лишь в близорукости, но разве близорукость — повод не подавать руки, господа?

Вся эта история не только наградила Книжника странной осторожностью в отношении людей, в дополнение к той отстранённости от них, которой он был наделён с детства. Он понял и ещё кое-что. Те, на кого он привык смотреть снизу вверх, оказались вздорными ничтожествами, и это уронило в его глазах статус ума. Он считал Габриловича и Штейна умными ребятами, но теперь понял, что ум человека не исключает ничтожества личности. Правда, Парфианов не связал ум с подлостью. Насонов был ничуть не глупей Штейна, но он был в его глазах человеком весьма приличным.

Потом произошёл ещё один случай, донельзя прозаичный. Сестра, три года назад вышедшая замуж, попросила помочь им с ремонтом, и воскресным днём он появился в подъезде их пятиэтажного дома. Прошёл несколько лестничных пролётов и остановился, прижавшись к окрашенной синей краской стене. Навстречу ему медленно спускалась старуха. Искорёженные какой-то жуткой болезнью полупарализованные и трясущиеся руки тщетно пытались ухватиться за перила. Ноги были поражены той же страшной болезнью и вывернуты под каким-то невероятным углом. Она ползла вниз по ступеням не быстрее черепахи. На сморщенном, обезображенном годами лице жили глаза — в них читалось что-то неясное: какое-то озлобление и безнадёжность, потерянность и раздражение. Казалось бы, разве он виноват?

Но чужая боль вызвала болезненное, скорбное ощущение своей вины, и вина не уходила, Парфианов пришёл к сестре с тем же тяжёлым чувством. Анна, заметив его состояние, спросила, всё ли в порядке? Его зять, появившийся из кухни со стремянкой, протянул ему руку. Муж сестры нравился Адриану. Глаза Валерия, светло-голубые, широко расставленные, сообщали лицу выражение доброты и наивности. Сестра ещё раз спросила, что с ним? Он пожал плечами и, расшнуровывая ботинки, сказал, что встретил на лестнице полупарализованную старуху. Хоть бы лифт был… Каково ползать-то каждый день. Надо бы ей хоть хлеб да молоко приносить…

— Не надо.

Книжник вздрогнул, услышав это безапелляционное суждение из уст Валерия. Молча поднял голову и внимательно взглянул на зятя. Ждал. Тот жил в этом доме с младенчества и сейчас, вернув перекошенные губы в нормальное положение, с отвращением проговорил: «Если бы хоть одного из своих двадцати абортированных детишек оставила во время оно в живых — было бы кому теперь за хлебом сбегать…»

Адриан молча сглотнул слюну. Он знал, что у них проблемы, оба хотели ребёнка, но… Ничего не сказал, и вскоре они занялись ремонтом канализации. К разговору больше не возвращались. После ужина, наскоро искупавшись, Парфианов попрощался. Но, оказавшись на лестнице, снова остановился, прислонившись спиной к стене, оглядел ступени. Здесь мимо него, вызывая болезненное чувство вины перед ней, прошла убийца. Он понимал, что Валерий не лгал, в подобных домах жизнь соседей и вправду на виду. Представить старуху-полутруп разбитной молодухой он мог, но дальше мысль шла рывками, соотносимыми с толчками сердца в груди.

Господи, что происходит? «Когда долго вглядываешься в пропасть, пропасть начинает вглядываться в тебя…» Где он это прочёл? Кто все эти существа, что ходят вокруг и прикидываются людьми? Он вспомнил многих стариков, коих всегда жалел, их вечные жалобы. Но кто знает, что там подлинно в их прошлом, и что за кару они несут в своих искорёженных жизнях? Ведь никто из них никогда не обвинит себя и не скажет правды. Двадцать абортов? Мыслимо ли? Впрочем, некоторые из его однокурсниц в свои юные годы — Парфианов слышал их пьяные откровения в райхмановской квартире — уже успели укокошить по пять-шесть ребятишек в утробах. Но кто управил так с этой старухой? Ведь воистину, Уголовный Кодекс не вынес бы ей худшего наказания. А ведь УК не мог её наказать.

Книжник задумался, потом болезненно поёжился и заспешил на Турмалину. Почти на ходу заскочил в полупустой трамвай. Сел на металлическое сидение, отдышался, поднял глаза и замер. Впереди, лицом к нему сидела девушка. Белые, цвета льна волосы обрамляли, словно скорлупки, удивительное лицо: такие он видел только у ангелов на старых рождественских открытках, которые его прапрадед, Анастасиос Парфианиди, присылал незадолго до революции жене из Греции. Фарфоровый овал лица, огромные ярко-синие глаза, безупречный точёный носик, нежный рот с розовыми, как лепестки, губами. Лицо было столь прекрасно, что казалось ненастоящим, нарисованным. Подобные лица мужчина не мог видеть без боли, они заставляли слабеть и надрывали сердце.

Парфианов, чуть задохнувшись, зачарованно разглядывал её, благо, она не отводила глаз от трамвайной колеи за окном, и взгляд её был исполнен такого отрешённого безразличия, что он, когда понял его выражение, удивился. За несколько остановок трамвай заполнился людьми, он уступил место какому-то старику и на время потерял девушку из виду.

Лихорадочно подумал, как не упустить её, проследить, где живёт. Подойти он не решится, Парфианов понял это, ощутив странную робость, забытую ещё со школьных лет, но он просто пойдёт следом и… Мысли его смешались, едва он заметил впереди её белую головку. Книжник стал осторожно протискиваться вперёд, к выходу, вскоре оказавшись у двери. Отделявший их друг от друга степенный человек в сером пальто отодвинулся, и сердце Адриана сжалось, упало и разлетелось вдребезги.

Несчастная девушка была горбата.

…Парфианов всё же вышел за ней следом и побрёл, не разбирая дороги, в общагу. Заметил, что шаркает ногами. У табачного ларька остановился, купил сигареты, некоторое время стоял, тщетно пытаясь унять дрожь в руках. Потом понял, что его трясёт. Не заболел ли он? Парфианов был бесчувственен к недомоганию, никогда не замечал первых симптомов и сваливался, когда температура зашкаливала. Но нет. Это всё нервы. Надо лечь и выспаться.

Неожиданно ему подумалось, если сейчас, придя на Турмалину, опять застанет там обычный развесёлый труляляй, он разобьёт морды и Шелонскому, и Полторацкому, и чёртовым потаскухам. Жаловаться всё равно никто не посмеет. От этой мысли Парфианов почувствовал прилив сил, кулаки окаменели, он, наклонив, точно бык, голову, быстро дошёл до общаги и взлетел на четвёртый этаж.

День не задался. Раскрасневшийся после душа Полторацкий пил чай, закусывая его сладкой булочкой, которую макал, отставив мизинец, в баночку с килькой в томате, а Шелонский, как пай-мальчик, потягивая пиво, писал конспект. Ну не гадюки ли?

В досаде Парфианов рухнул на постель. Только что пережитое наталкивало на мысли, обрётшие себя в сумбурном сне, куда он провалился почти тотчас. Он видел лица людей — и едва знакомых, и много лет знаемых. Они странно искривлялись, искажались и перекашивались, превращаясь в нечто омерзительное. Невероятно исказилось лицо Гаевской, став лицом старухи на лестнице, из стены вылезал Шелонский с рылом настоящего толстовского упыря, Насонов был бледен и страшно измождён, лицо ангела со звоном разбивалось, как хрустальный ёлочный шарик, чьи-то лики-лица-личины-рожи мелькали в утомительном хороводе, и только его собственное лицо никак не оформлялось, трепетало, словно на поверхности воды, и не вырисовывалось.

Глава 8

Да и где ему было вырисоваться, когда сам Парфианов не понимал, что с ним? «Что есть Прадхана, если не Мулапракрити, Корень Всего в ином аспекте?» «Помышление сердца человеческого — зло от юности его…» «Не в прахе ли проходит жизнь моя средь этих книжных полок как в неволе?»

На зимней сессии ему дважды повезло. К пятикурсникам вообще не придирались, два преподавателя поставили ему экзамен автоматом, Коган тоже освободил его от сдачи зачёта по спецкурсу, с улыбкой расписавшись в зачётке. А когда сессия уже подходила к концу, из разговора Шелонского с Лаанеоргом и Вершининым Парфианов понял, что вся их компания собирается на зимних каникулах отчалить в Домбай — покататься на лыжах. Возможность отдохнуть от надоевших дружков, их вечных пьянок и блудней, была радостна сама по себе. С ними вместе собиралась и Гаевская, что тоже ничуть Парфианова не огорчило. Везёт, так везёт.

И свои последние каникулы он провёл в спокойной праздности, в сладостном ничегонеделании, которое помогло снять накопившуюся усталость. Играл в шахматы с Насоновым, обсуждал то находки рукописей в районе Мёртвого моря, то раскопанные Алёшкой по межбиблиотечному абонементу монастырские летописные манускрипты. Последние его действительно поразили — незамутнённой чистотой восприятия мира и гармоничной уравновешенностью суждений. Это были люди другой вселенной, другого, невозможного в запредельной своей высоте мышления. Их устами тоже говорила Истина. А он так и не обрёл её. Замаячило и померкло. Остались Прадхана с Мулапракрити. Надо бы всё же узнать, что это такое, вяло подумал он и сказал об этом Алёшке.

Насонов снова счёл его интерес праздным. Зачем? Козлёночком стать? «Слышишь звуки латыни, а латынь звучит в Аквитании, у самых границ ислама. На гобелене видишь разом гибель и воскресенье приговорённого белого единорога, ведь время в этих местах живёт по своим законам. Этот задетый рукою лавр зацветёт, порождая странное чувство: похоже на головокруженье…»

— Да ну тебя с твоими борхесовскими аллюзиями, — отмахнулся Адриан. — И так-то каша в голове.

— Ну и что? Как там у твоего бывшего любимца? «Надо носить в себе хаос, чтобы родить танцующую звезду» Каша в голове — не тот ли хаос?

— Ага. А потом танцующие звезды, распадаясь, порождают новые хаосы, и ты начинаешь орать козлом и баррикадировать вход в палату осколками стекла, — мрачно обронил Парфианов, намекая на безумие Ницше. — Фридрих-то тоже ведь, наверное, из какой-то козлиной лужи попил… Тошно мне, Заратустра. Тошно. Боюсь я.

— Ты вроде неробкого десятка, Книжник. Чего боишься-то?

— Не состояться как личность.

— Да вы, Адриан Арнольдович, офигели-с. — Насонов всегда переходил на «вы», когда выражал крайнюю степень недоумения.

В это время произошло ещё одно событие. Незначительное. Придя в деканат после последнего экзамена, они были удивлены тем, что с почти заиндевелой в своей неизменности почётной доски под золотой надписью «Они сражались за Родину» в самом её центре пропала фотография Марка Гершевича, ректора. Оказалось, что шестидесятипятилетний Марк Борисович покинул страну, уехав в Израиль вместе с семьёй. Причём обделал всё так тихо, что ещё в пятницу принимал экзамены, а в понедельник уже был в Тель-Авиве.

Узнав об этом, раздражённые партийные активисты содрали его фото со стенда и спешно поменяли доску у входа на кафедру и в деканате.

Парфианов поморщился. Даже если старик Гершевич и отчалил в землю обетованную, разве это повод исключать его из числа тех, кто когда-то сражался за Родину? Ведь он, к тому же, родине на своей пенсии сэкономить позволил. Работал всю жизнь на Россию, а пенсию ему будет платить Израиль. Разве это не апофеоз патриотизма?

Насонов в ответ поведал, что в еврейских кругах города подлинно нарастает оживление, «чёртовы космополиты» словно перелётные птицы, устремляются на юг, в Израиль. А что делал Насонов в еврейских кругах, лениво вопросил Парфианов. История, рассказанная в ответ Алёшкой, была на редкость забавна. Оказывается, двадцать пять лет назад Эля и Саша Насоновы, брат и сестра, познакомились с Соней и Мишей Фридманами, тоже братом и сестрой. В итоге — возник парный лямур, тужур, потом, как водится, абажур и, наконец, полный ажур. Но самым удивительным было то, что в еврейских кругах материнство значимей отцовства. В итоге он — Алексей Насонов — по маме Софье Фридман считается там чистокровным евреем, а его кузен Иосиф Фридман — так, жалкой полукровкой.

Адриан долго смеялся.

Во время одной из неторопливых шахматных партий, Насонов, передвигая в свете рваного зеленоватого абажура разномастные фигуры, собранные из нескольких наборов, с бесстрастным любопытством неожиданно поинтересовался, что заставило Парфианова отколоть тот, известный всем эпизод? «Эпатаж дружков? Был пьян? Перевозбуждён? Чего распсиховался?» Парфианов, почесав убитой пешкой за ухом, усмехнулся. Наморщил нос.

— «Разве переживания мои начались со вчерашнего дня? Давно пережил я основания моих мнений…» — промурлыкал он в ответ цитату из Ницше.

Он уже, за давностью лет, и не помнит своих мотиваций, проговорил задумчиво. Но, кажется, просто был обозлён». «Чем?» — невинно поинтересовался Насонов. «Мерзостью, — с готовностью отозвался его соперник, передвигая на доске слона. — Уединяться надо… Назовём это целомудрием. Сама публичность подобного, в моём понимании — мерзость. Мне всегда казалось невозможным демонстрировать некоторые вещи. Я даже научился подавлять их в себе до такой степени, что и вызвать, когда надо, стало сложно. Ну, а так как я был молод и излишне… нервен, то счёл, что единственно правильной реакцией на мерзость будет сверхмерзость. Ничего другого эти товарищи и не поняли бы. — Парфианов ненадолго замолчал, потом апатично продолжил, с неохотой уточнив, — хотя я-то, честно говоря, хотел… это… Шелонского… вместо девицы. — Он закусил на мгновение губу, — но не смог.

Насонов, поблёскивая глазами через полусантиметровые линзы очков, с нескрываемым и трепетным интересом внимал рассказу.

— Не смог, в смысле, «не захотел» или «не сумел»? Не было сил, возможности или желания? — двигая коня по обшарпанной доске, деловито уточнил он, снова переходя на вежливое «вы». — Его зад не прельстил вас? Опасались, что помешает Полторацкий? Или побоялись прослыть голубым? Модальность этого глагола, Адриан Арнольдович…

— Ах да, понимаю, понимаю, простите, коллега. Нет, это была просто брезгливость. Как в анекдоте, не хотел шины дерьмом пачкать.

— А вы, Адриан Арнольдович, самому Венечке об этом говорили?

— Нет-с, Алексей Александрович, он до сих пор пребывает в неведении. Если только сам не догадался. — Парфианов неожиданно с отвращением передёрнулся и интимно договорил, — он, кстати, просил меня… быть благородным, и не трепаться Гаевской про его шалости с Вандой и забавы с Жюли. Когда старая потаскуха обучает молодняк азам мастерства — это мерзко, но всё же к этому можно отнестись с известной и столь модной сегодня толерантностью. Но когда стареющая проститутка возглавляет движение «За нравственность молодёжи!» — кусаться хочется. Подумать только! Услышать призыв быть благородным от Шелонского!

— И вы, Адриан Арнольдович, оное благородство проявили? — Насонов безмерно наслаждался беседой.

— А что бы вы на моём месте сделали, господин Насонов? — Парфианова разговор тоже веселил.

— Гаевской бы я ничего не сказал. Но Шелонского бы изнасиловал.

— Пидар вы, Алексей Александрович.

И оба покатились со смеху…

Не менее интересный для Насонова разговор произошёл и на следующий день, под вечер, когда под шум метели за окном оба забавлялись картишками. Алексей тонко перевёл разговор на женщин, с грустью вспомнил свою Ритку и спросил Парфианова, не думает ли тот о женитьбе? Адриан не думал и полагал, что не скоро задумается.

— Я, похоже, ненормальный, но ничто так не отвращает от женщин, как их доступность. Вандочка с Жюли запали мне в душу надолго. На какую не посмотрю — Вандочка и всплывает.

— За эти годы, казалось, взгляд мог бы и притупиться.

— Он и притупился, — согласился Парфианов. — В знаменательной точке.

— Но ведь, если не ошибаюсь, Эллочка вам нравилась, Адриан Арнольдович?

— Это был надрыв, как выразился бы Фёдор Михайлович. Да и ваши изыскания и история прошлогодняя, любезный Алексей Александрович, скажу откровенно, тоже меня впечатлили. Все бабы дуры.

Некоторое время, завершая партию, оба молчали. Выиграл Парфианов, побив туза козырной шестёркой, и разговор возобновился. Тасуя колоду, Насонов выразил сомнение, что взгляды его собеседника устойчивы.

— Ведь вполне может возникнуть на вашем пути этакая снежная королева…

Парфианов не спорил. Может. А может, и не может.

— Знаешь, отнята сама загадка женщины, невозможно восхититься, онеметь, ощутить робость…

Тут Парфианов рассказал Насонову о встреченной в трамвае горбатой красавице. «Может, это метафора нынешней жизни? Нет красоты без изъяна? Нет любви без порока? Нет чувства без несовершенства? Нет ума без дефекта? Нет Истины…»

Насонов в изумлении уставился на друга.

— Вы, Адриан Арнольдович, и вправду, ненормальный. Точнее, романтик, идеалист, праздный мечтатель, поэт, фантазёр и богоискатель.

С этим Парфианов спорить не собирался. «Ах, как устал я от всего недостижимого, что непременно хочет быть событием! Ах, как устал я от поэтов!» Он по-прежнему порой цитировал обезумевшего создателя Заратустры, но ни минуты не жалел, что расстался с ним. «Лживый и утончённый, горе, если такие, как ты, говорят об Истине…» Но от этого было не легче. Потом Книжник поделился с приятелем последним переводом Рембо.

Замёрзшие пальцы грея в карманах дырявых

протёртых штанов, в пальтишке нелепом,

с Музой делил я дороги рифмованных странствий

и — дон-дили-дон! — мечтал о любви королевы.

Моя нагота в прорехах лохмотьев зияла,

а я — ускользающих рифм мириады ловил.

В мерцающем небе бродяге сияла

Большая Медведица, звёздных светил поводырь.

В харчевенке бедной я в час золотой повечерья

негаданно был приобщён росою небесных мистерий,

чей вкус упоительней самых изысканных вин,

витал в облаках я, рифмуя неистово,

как лиру златую, колени продрогшие стиснув,

как струны, резинки штиблетные я теребил…

Не Бог весть что, пожаловался он, но точнее у него не получалось. Рембо так же непереводим, как и Гейне. При этом, посетовал Книжник, он пережил настоящий шок, когда узнал, что Лорка во время потасовок республиканцев с чернорубашечниками прятался под столом с женщинами, испуганно причитая, что его, пидара, отымеют, если поймают, Верлен был наркоманом, пьяницей и имел склонность к содомии, Рэмбо — был его любовником и половина его творческого наследия — результат употребления гашиша. Насонов удивился. Неужели обстоятельства бытия давно умерших людей столь значимы для Парфианова? Какая разница, кто из них и каким был ничтожеством? Стихи-то существуют помимо них.

Адриан вздохнул и покачал головой. Если бы стихи были анонимными… Книжник и сам не мог бы объяснить — почему, но значимым это было. Почему ему хотелось, чтобы масштаб дарования в его любимых поэтах совпадал не только с масштабом личности, но и с масштабами души? Почему дурные, мерзкие эпизоды жизни любимого поэта обесценивали в его глазах самые гениальные строки?

Этот вопрос Парфианов, кстати, как-то задал Когану. Профессор долго молчал, глядя на своего студента, потом рассудительно сказал, что просто у него есть совесть и, возможно, даже честь. Парфианов оторопел. Это было лестно, но почему-то смутило.

…Алёшка перевод похвалил, но было заметно, что мысли его витают довольно далеко. Неожиданно и, казалось, без всякой связи с предыдущим, Насонов вдруг пробормотал:

— А ведь вот что и в самом деле странно. Нет истины, говоришь. Вот я определяю нашего Шелонского как подлеца. Мелкого, правда. О крупных, типа Глостера да Макбета, я только у Шекспира читал. А ведь спроси здесь — девять из десяти назовут подлецом тебя, семь из десяти — меня, но не Веню. Я целое лето думал об этой сучке Афанасьевой. Я не хотел никаких проблем Габриловичу, все проблемы создала ему эта потаскуха, что уверяла меня в какой-то там любви. Между тем, я — подлец, они помирились, а Штейн мне руку подавать перестал.

— …Все мы грешники тут, все блудницы…

— Не все. Ты вот — не подлец.

Парфианов всерьёз удивился категоричности суждения дружка.

— Это потому что Веню не отделал или потому что Гаевской про Веню не протрепался? — уточнил он.

Насонов покачал головой.

— Нет, это пустяки. Может, как раз напротив. Веню отделать было надо, а насчёт Элки… Если бы ты желал ей всяческих мерзостей, а худшей мерзости, чем наш Веня, и придумать трудно, тебе нужно было бы вести себя… благородно… с точки зрения Шелонского. То есть именно так, как ты и поступаешь.

Парфианов отпрянул.

— Не искушай меня, Мефистофель. Ничего я ей не желаю. Сама выбрала. Но почему я тогда — не подлец?

— А, это… Это потому, что ты ищешь Истину. Ни одному подлецу такое и в голову бы не пришло. Чёрт возьми… — Насонов вдруг выпрямился. — Это надо же… Я, значит, тоже не подлец.

— О, так вы, стало быть, Алексей Александрович, не только бабские глупости коллекционируете? Но вы никогда не делились находками.

— А их и нет. Я не подлец потому что эта мысль мне в голову приходила. Я её, правда, не оприходовал. В следующий раз буду хозяйственнее. Но всё же, если подлеца зовут подлецом — это как минимум означает, что людям известна дефиниция подлости. А сегодня невозможно даже определить, кто подлец, кто — нет. Я же искренне считаю Афанасьеву — подлой тварью, но она полагает, что была влюблена и права, Габрилович считает, что подлец — я, то же думает и Штейн, но я уже начал считать подлецом и Штейна, ведь случись с ним подобное — он поступил бы сослепу так же, а теперь меня грязью поливает, подлецом именует.

События былого, что и говорить, всё ещё не давали Алёшке покоя.

* * *

Между тем, вакации кончались, вернулись дружки. Парфианов узнал об этом, увидев в холле общаги Полторацкого со спортивной сумкой, кивнул ему и в удивлении остановился. С таким лицом не возвращаются с курортов. На физиономии Михаила была необъяснимая потерянность и что-то ещё, почти невычленяемое. Они молча поднялись к себе на четвёртый. Парфианову даже не потребовалось ничего спрашивать — Мишель заговорил сам.

Рассказанное Полторацким было удручающим и тягостным. На горном склоне произошло непредвиденное: ещё толком не умея стоять на лыжах, Элка втихомолку поднялась на четвертую очередь, но съехать оттуда не смогла, сильно упала. Пока её разыскали, спустили вниз, привезли в травмпункт, прошло часа три. Больше всего боялись, нет ли сотрясения, она ничего не помнила, к тому же колено было разбито вдрызг. Сейчас она в больнице в городе, там Вершинин и Шелонский. Чем всё это закончится — никто не знает, но местный врач сказал, что хромать она будет до конца жизни, что-то там про мениск болтал, а что с головой будет — вообще неизвестно.

Парфианов тяжело вздохнул. Гаевская его раздражала, но зла он дурочке не желал. «Бедняжка, проронил он вполне искренне, и понесло же вас…» «Да кто ж знал-то?…»

Парфианов ничего не ответил, лишь подумал про себя, что тонкий лёд на реке опасен только для форсирующего реку, и никоим образом — для лежащего на диване. А впрочем, степень риска для дураков всегда и везде запредельна, они и на диване не в безопасности. Вслух спросил, как на всё реагировал Шелонский? Полторацкий замялся.

— Он… расстроился сильно. Идея-то была его. — Больше ничего не добавил, начав распаковывать сумку.

Насонов, узнав новости, почесал лоб и уверенно обронил, что Шелонскому всё это будет теперь ни на фиг не нужно. Он отпрыгнет как можно быстрее и как можно дальше.

— В своё время он торжествовал, что утёр тебе нос, заметил он, обнаруживая значительную степень осведомлённости в местных сплетнях, но теперь, я думаю, был бы рад поменяться с тобой местами.

Умный Алёша просто озвучил то, о чём Парфианов думал и сам, но Адриан счёл нужным запротестовать.

— Ну, это вряд ли. Всё ж-таки эта… любовь.

— Морковь! — брезгливо срифмовал Насонов. — Единственное, что может его остановить, это понимание, как к этому отнесутся на факультете. Он дотянет до защиты, а потом даст дёру. Дурочка зря тянула, тебя про запас держала, надо было захомутать его сразу. А теперь… — Алексей безнадёжно махнул рукой на надежды бедняжки-Гаевской.

Весна нагрянула в тот год рано, потеплело ещё в апреле, и за преддипломными консультациями незаметно промелькнул май. Шелонского они почти не видели, он был то на занятиях, то в больнице. Там сбывались самые пессимистичные прогнозы, к которым добавилось ещё воспаление лёгких — сказались три часа на снегу. Парфианов исподлобья порой смотрел на Шелонского, который, напротив, всячески избегал его взгляда, был раздражён и психопатичен.

Впрочем, пару раз, возвращаясь от отца, Книжник заставал Веню то с Жюли, то с Вандой. Самое же удивительное, что недовольство по этому поводу неожиданно высказал… Полторацкий, правда, в отсутствие Шелонского. Он отчётливо пробормотал, что это-де не лезет ни в какие ворота. Парфианов с удивлением поглядев на Михаила, с улыбкой тихо заметил в ответ, что он не прав: как раз в эти-то ворота — всё влезет.

Но Полторацкий едва ли расслышал его.

В середине июня Гаевская наконец появилась в общаге. И, как сразу отметил Парфианов, была издёргана и раздражена на порядок больше Шелонского. Она и впрямь хромала, не сильно, но всё же заметно.

После защиты Насонов остался при кафедре, а Парфианову удалось получить свободное распределение. Он списался с Аркадием. Его тянуло туда — в южный город, в прошлое лето, в горы, к его Истине… «Юг мой, я зачах в разлуке с небом солнечным, с богами, в этой серости и скуке, в человеческом бедламе…» Надоела Прадхана, осточертела Мулапракрити, провались все корни всего — во всех аспектах…

Но ещё перед его отъездом выяснилось, что в одном аспекте Насонов оказался прав пророчески. Шелонский, защитившись, направился в Москву, якобы договориться о каком-то лечении — то ли для Элки, то ли для себя — никто из его сокурсников этого не понял. И пропал. Об этом Алёшке и Адриану с возмущённым недоумением поведал Полторацкий, напоследок уронив фразу поистине удивительную: «Кто бы мог подумать, а?»

Его слушатели молча переглянулись.

«Allwissend bin ich nicht, doch viel ist mir bewust…» [1]

С Насоновым расстались сентиментально. Оба испытывали странное ощущение, — подходила к концу первая жизненная эпоха, заканчивалась при всей бытийной размытости, та стабильная определённость, что как-то поддерживала. Адриан взял насоновский адрес, обещал, как устроится, тут же сообщить свой.

Через неделю Парфианов сел в поезд, уносящий его на юг.

Часть вторая

Глава 1

Он не богоискатель, а неврастеник. Просто неврастеник.

Парфианов устроился на новом месте достаточно легко, с работой помог Аркадий. Непритязательный и равнодушный к внешнему комфорту, Адриан легко нашёл бы и приемлемое жилье, но брат и тут предложил въехать в небольшую принадлежащую его покойной бабуле квартирку.

Несколько раз за лето Адриан ездил в горы — в то самое ущелье. Через заросли жгучей крапивы и колючего чертополоха осторожно и неторопливо снова брёл вверх по ручью, черпал ладонью прозрачную воду, приникал губами. И вода — вкусом мяты и мёда — напоминала о той Истине, что приоткрылась ему когда-то в сиреневый утренний час на горном склоне у речного берега. Но — только напоминала.

Ничего не повторялось, а университет, с которым Парфианов расстался столь легко и пренебрежительно, стал вспоминаться элегично и с тоской. Впрочем, тосковал он, скорее, по Насонову, не обретя равного собеседника среди новых знакомых в агентстве, куда устроился.

Аркадий с некоторым удивлением наблюдал за братом. Тот был методичен и продуктивен в работе, собран и обязателен, но ни разу не сделал ни единой попытки попасться на глаза начальству или хоть как-то проявить себя. Если у него возникала продуктивная идея, он делился с Аркадием, но ничего не пытался внедрить сам. Но того страннее было другое. Адриан, который был намного красивее Аркадия, не проявлял ни малейшего интереса к девицам в конторе, где было три-четыре незамужних особы. Аркадий забеспокоился. Этого ещё не хватало…

Как бы случайно Аркадий навёл разговор на Фредди Меркури, заметив, сколько все-таки талантливых людей среди геев — Чайковский, Меркури, Нуриев…

— Список можно продолжить, — отрешённо заметил Адриан, — там Рембо, Верлен, Уайльд. Но это только в математике, если А равно Б, то и Б будет равно А. То, что Чайковский был гомосексуалистом, отнюдь не означает, что каждый встреченный тобой пидар непременно будет Чайковским.

Аркадий чуть успокоился, продолжал наблюдения и вскоре сделал первые выводы. В общем, предполагаемая голубизна братца, по счастью, не подтвердилась: Парфианов не проявлял никакого интереса ни к городскому гей-клубу, ни к поползновениям гомика Вадика из их конторы. Как показалось Аркадию, едва ли и понял, чего тот всё вертится рядом.

На самом деле Адриан всё понял, но не сумел даже разозлиться.

Гораздо больше неприятностей доставляли Книжнику женские ухищрения. Свободные девицы — Светлана, Марина, Анжела и Татьяна сначала просто едва не передрались между собой за право начать атаку на красавца. Адриан понял теперь, какой восхитительной защитой было ему университетское реноме. Увы, теперь, если он не хотел затевать новых демаршей, а Парфианов воистину этого не хотел, он рисковал оказаться либо жертвой роковой брюнетки Светланы, постоянно жаловавшейся на одиночество, мучавшее её после неудачного опыта семейной жизни и развода, либо — попасть в нежные лапы рыжей Мариночки Челаевой, мучительно напоминавшей ему Крапивину, либо — быть разорванным на части девицами Анжелой и Танюшей, которые пытались даже, правда, поодиночке, заручиться в своих матримониальных планах поддержкой Аркадия. По счастью, тот ни одну из них не хотел видеть своей родней и предпочёл продать обеих братцу. Тот тяжело вздохнул. Все четыре бабёнки не нравились до удручающей меланхолии.

Незаметно пришла осень, и она странно усугубила его тоску. «Когда долго вглядываешься в пропасть, пропасть начинает вглядываться в тебя…» Он уже видел её глаза.

Прояснившийся воздух наполнялся какой-то изначальной печалью, и хмель, увивший ограду около его дома, начал приметно чахнуть, и ночами Парфианов не мог уснуть. Начало своего нового бытия он постигал явственно, как губы чувствовали ледяную прохладу воды, как ладонь ощущала шероховатость древесного ствола. Но и в этом новом бытии снова отсутствовала музыка сфер, услышанная им когда-то.

Вечерами Парфианов возвращался к себе. Он теперь почти ничего не читал, ибо книги опротивели, его призраки и фантомы тоже исчезли, и он стал своим единственным собеседником. Заметил, что разговаривает вслух — сам с собой. Книжник часами лежал на диване, рассуждал о вещах отвлечённых и его лишённая интонации речь соответствовала темноте, и свет не был нужен вовсе, ибо куда и на что смотреть? Узор паутин всегда один и тот же. Иногда он пытался сочинять, но бросал. У просохших лиловых чернил его неоконченных строк был золотистый, почти парчовый отблеск. «…Ночь хочет, чтобы ты забыл себя, любое слово, каждую слезу, всё, чем могло бы обернуться бденье, немыслимую точку геометров, прямую, плоскость, пирамиду, куб, цилиндр и сферу, океан и волны, подушку под щекой, тонкость свежих простынь…»

Порой вечерами Парфианов уходил в фантастические миры, своеобразные романы, которые сочинял, и в которые затем погружался. Порой это были истории о какой-то запредельной любви — это было, когда его отягощала плоть, порой — просто романтические истории о былых веках. Он воображал себя то Вальмоном, то Петронием, то Дракулой, то Гамлетом. Это позволяло как-то забыться, уйти от ощущения странной пустоты, которая, клубясь, казалось, наползала из углов.

В один из таких пустых вечеров во дворе дома, где он поселился, Адриан познакомился со стариком со странной фамилией Лилиенталь. Он отметил её ещё в списке жильцов, а теперь узнал и Михаила Ароновича. Ему понравились глаза старика, глубокие и затаённо-печальные, казавшиеся из-за плюсовых линз огромными, таящими какую-то запредельную грусть Екклесиаста. Тот поинтересовался, не еврей ли Парфианов?

— Нет, простите, что разочаровываю, мы из греков, — ответил Адриан.

Старик засмеялся. «А с чего вы взяли, юноша, что разочаровали меня? Чтобы разочаровать, вам надо вначале очаровать меня…» Теперь рассмеялся Парфианов. Непередаваемый грассирующий прононс старого еврея был забавен сам по себе, а теперь что-то подсказало Адриану, что «с умным человеком и поговорить будет любопытно…»

Парфианов не ошибся, и с тех пор частенько, заметив старика во дворе, выходил вниз поболтать.

Так минула осень и прошла зима — первая после университета. Ещё немного, подумал он, вдыхая полной грудью зимний сумрак, и запахнет талым снегом, взбесятся кошки, женщины станут прекрасны и морги переполнятся умершими от любви. Бульвары заполнят праздношатающиеся, под сурдинку завертятся мелодии прошлой весны. В такое время, сказал Парфианов старику, инфернальным не кажется ни хвост под мини-юбкой, ни копыто в ботинке, и если поймёшь, что вон та ведьма не прочь с тобой переспать — во избежание порчи нужно соглашаться — это будет неплохая ночь. Но умудрённый жизнью старец с лысиной вполголовы назвал его мысли «гевэл», сиречь — суета. Парфианов не знал, что ответить. Должно быть, старческая метафизика. Но кто знает, а что, если всё и воистину так?

Последнее зимнее новолунье прошло — и тогда Парфианов встретил в агентстве Гелю, пришедшую туда на практику. Он увидел её ещё издали и сразу это почувствовал — сердце забилось рывками. Он знал, что это может означать, но сам пошёл навстречу только ещё маячившей вдали зависимости, той несвободе, что сулила эта встреча. Всё было лучше той пустоты, в которой он обретался. Её черты были несколько странны, никто не назвал бы её дурнушкой, но они были далеки от привычного идеала.

Впрочем, у Парфианова были свои представления об идеальном.

Вскоре, узнав её ближе, был удивлён ещё больше. В ней был некий неотмирный максимализм — но не юности, а не очень счастливого детства, обострённое восприятие лжи, которой она не терпела, и столь же странная самоотверженность, свойственная выходцам из многодетных семей. Парфианов угадал в неё и честность, и чистоту, понравилась и честность натуры. Она почти ничего о себе не рассказывала, а он, догадываясь, что в её семье, видимо, далеко не всё благополучно, не расспрашивал.

Никогда ещё он не добивался женщины. Но теперь шёл к цели, словно танк. Сам он не понимал силы собственного обаяния, но старался — не понравиться, нет, но именно — очаровать, добиться и покорить её себе. Он читал латинские стихи и пел ей итальянские песенки, цитировал на память отрывки из любимого им «Фауста», смешно изображая Мефистофеля, рассказывал о любимом им Готье, декламировал Гейне, был остроумен и обаятелен.

Она изумлялась его эрудиции, смеясь, говорила, что он и вправду Книжник, весь от книги, ничего от жизни. Парфианов не спорил. Он хотел её. Однако, задав самому себе вопрос, что нужно ему самому — для себя, понял, что хочет не просто преодолеть пустоту в себе, но и быть честным по отношению к этой девчонке. Поймал себя на том, что, обычно весьма красноречивый, не может, стыдится выразить это словами. Косноязычно и путано он всё же сказал, что, если она доверится ему, он не предаст никогда и, может быть, именно это косноязычие, столь контрастировавшее с его обычной гладкостью речи, подкупило её, заставило поверить.

В тот день они поехали в горы, в то самое ущелье, которое так любил Адриан. Тихо брели по берегу, мимо стогов и оград, увитых хмелем, потом минуя бархатистые родимые пятна мхов, покрывших горные отроги. Парфианов не решился рассказать ей о том, что когда-то испытал здесь, но словно спрашивал у своей исчезнувшей Истины — истинно ли то, что он чувствует? Но ущелье молчало.

По возвращении она осталась у него. Через несколько дней он перетащил к себе её чемодан и сумку, и она постепенно обосновалась в его доме, придав уют его холостяцкому бытию. Они подошли друг другу, оба не любили суеты, он, понимая, что его любят, был спокоен и размягчён. Парфианов впервые был с женщиной собой, воспоминания об общежитских мерзостях отступили и растаяли, ему казалось теперь, что все университетские годы были фантомом.

Никогда у него не было такого счастливого лета.

Рухнуло всё в одночасье. Она вернулась с августовской встречи выпускников своей школы. Была странно бледна. Он собирался к Аркадию, спросил, не пойдёт ли она с ним? Она покачала головой. Когда Парфианов вернулся, ни её, ни вещей не было. Не было ни письма, ни записки. На столе только лежала извлечённая из её фотоальбома фотография. Выпускники 10 «В» класса. Полудетские лица смотрели из восьмилетней давности с надеждами и задором. Он нашёл и её лицо — в первом ряду. Ничего не понял. Что это значит? Почему она забрала вещи? Куда ушла? Почему?

На следующий день, наутро, ринулся в агентство. Её там не было. Полдня бесцельно промотался по городу. Где она? Что случилось? Голова была в тумане. Он пришёл, наконец, к себе, подумав, что она может позвонить. Но на автоответчике ничего не было. Сердце билось гулко и отчётливо. Парфианов снова взял со стола фотографию. Почему, если она забрала свои вещи, но оставила её? Он, тяжело дыша, вяло водил глазами по незнакомым ему лицам. Вздрогнул. Напрягся. Чёрт возьми!

В нижнем ряду, третий от края, на него взирал бледный отрок со светло-карими глазами, тонким носом и полными губами. Надо лбом нависала шапка курчавых волос. Парфианов и не узнал бы его, но подпись, не давая обмануться, свидетельствовала, что это Вениамин Шелонский.

Глава 2

Парфианов помертвел, мысленно представив себе, что мог бы наговорить Веня Ангелине, если разговор зашёл бы о нём. Он мог приехать, ибо сам был родом отсюда. Могли ли они о нём заговорить? Ангелина знала, где он учился, и могла сказать Шелонскому, что встречается с филологом из того же университета, мехмат которого закончил Шелонский. Назвать фамилию. Для Вени этого бы хватило. В их классе было двадцать два человека. На встречу могла прийти половина, а то и того меньше… О чём и говорить, как не о том, кто где и с кем?

Книжник перестал на несколько мгновений думать, а когда вынырнул из пелены молчания, ощутил такую пустоту в душе, что со всего размаха яростно швырнул в стену чайник, попавшийся ему под руку. Страшное бессилие сковало тисками. Даже если он найдёт её, что скажет? Есть вещи настолько необъяснимые, что теряешься — не от того, что нельзя объяснить, но от того, что нельзя объяснить. Да и кто будет выслушивать его объяснения?

На миг ему захотелось из-под земли достать Шелонского и убить. Раздавить гадину и всё. Парфианов с трудом дышал, вышел на улицу. В темноте вцепился горячими пальцами в холодный металл кованой ограды. Тихо застонал. Он всё равно найдёт его и убьёт. Просто придушит.

Но эти мысли были пустыми. Парфианов знал, что вернувшаяся пустота затянет его. Он не умел жить местью, ещё в детстве недоумевая упорству и ненависти Монте-Кристо. Он не хотел мстить, не умел ненавидеть, он хотел умереть. Подошёл к почтовому ящику и тут заметил, что в нём что-то белеет. Почему-то на миг понадеялся, что Геля всё же написала на прощание. Кинулся к ящику.

Но письмо было от Алёшки. Зажав в руках конверт, Книжник поднялся к себе. Поднял с пола искорёженный чайник. Как назло, страшно захотелось пить.

Бросился на кровать, несколько минут молча лежал, уткнувшись в подушку. Потом глубоко вздохнул и распечатал письмо. Оно было коротким. Насонов жаловался на нервное истощение, напряжение и бессонницу. Спрашивал, может ли погостить у него недельку? Чувствовалось, что многого не договаривает. Может ли он приехать во вторник утром? Адриан медленно поднялся, побрёл на почту и там отправил телеграмму «приезжай». Приезд друга был сейчас кстати. Хотя бы излить злость на Шелонского — и то хорошо.

До вторника было ещё два дня, и в воскресение Парфианов снова поехал в горы. Здесь было холодней и приметы осени проступили явственней, чем внизу, не было пушистых цветов мимозы и не благоухала магнолия. В тёмном смолянистом стволе кипариса не разглядеть было любовника Аполлона и неразличимо-полынно пахли тимьян, шалфей и мята. В воздухе плясали стрекозы, комарьё и чёрные мухи. Куст бузины уже совсем облысел, и глупо было нагибаться над ним, подобно Ансельму, в нём всё равно никогда не запляшут золотисто-зелёные змейки. Его Серпентина исчезла. Под вечер Книжника одолели злые мысли, а ночью — паскудные сны. Пустота сжимала, и утром Парфианов вдруг понял, что в этом мире нет — и просто не может быть ни Истины, ни Чаши Грааля, ни даже — Голубого Цветка.

Вернулся Парфианов в понедельник к ночи, убрал к приезду Насонова дом, купил новый чайник и забил поддоны холодильника чем-то съестным. Алёшка, если выехал в ночь, в часов девять будет здесь. Но ещё целая ночь… Книжник не хотел думать о Геле, не хотел, беснуясь, вспоминать о Шелонском. Бездумно просидел далеко за полночь перед окном, окружённый шлейфом сумеречного тумана, трелями цикад и докучливым мельтешением сиреневых бражников, шёпотом древесных крон, визгом летучих мышей, шорохом увитых хмелем сухих тычин.

Около двух ночи его наконец сморил сон.

Но проснулся Адриан рано, около шести, ему показалось, что она рядом, и Парфианов всколыхнулся. Но нет, сбившееся одеяло свернулось клубком и вызвало иллюзию. «Тела ни радостей, ни тягостей не помнят. А он все ждёт и грезит, в полусне перебирая нищие детали: девичье имя, светлое пятно волос, фигуру без лица, потёмки безвестного заката, мелкий дождик, и воск цветов на мраморе стола, и стены бледно-розового тона…» Он сжал зубы, чтобы не застонать, перемолчал боль, потом медленно поднялся. Его обнажённое тело вздрогнуло от утреннего холода, словно от поцелуя. Вяло натянул джинсы и рубашку и, подумав, отправился на вокзал. Парфианов не знал, каким поездом приедет Насонов, и устроился на скамейке на выходе в город, чтобы не пропустить его.

Тот и вправду появился около восьми, раньше, чем его ждал Парфианов. Адриан с удивлением оглядел друга. Насчёт нервного истощения он сказать ничего не мог, не врач он, но Насонов, и впрямь, изменился. С ним произошло что-то странное: всегдашняя одутловатость лица исчезла, черты ссохлись, потемнели и обострились, исчезла и всегда свойственная ему неуклюжая грация медвежонка. Он зримо похудел, казался выше, выглядел уставшим и измотанным. От Пьера Безухова не осталось ничего, теперь он походил на нечто среднее между молодым Грибоедовым и Жаном-Полем Сартром. В нём, и вправду, проступило теперь что-то семитское. Они обнялись, и Адриан подивился его новой, недюжинной силе, казалось, его на мгновение повязали корабельным канатом.

Они дошли до дома, где квартировал Парфианов, говоря по дороге о ночи в поезде, которую Насонову пришлось провести на верхней полке купейного вагона, других билетов не было, а у него в этих вагонах не помещались ноги на полку. В итоге всё болело, а вдобавок он вспомнил, что забыл плавки. Адриан успокоил его, пообещав дать свои, уверив, что он за время их разлуки не подхватил ничего порочного.

Насонов странно искоса взглянул на него, но ничего не ответил на это, предложив сразу отправиться на пляж. Бросив насоновскую сумку у порога, они взяли какую-то снедь и вскоре разместились на пляже у дамбы. Адриан ждал начала разговора, понимая, что сорваться к нему, столь внезапно и спешно, Насонова могло заставить только что-то неординарное. Но тот сначала пошёл в воду, а потом долго лежал рядом молча, обсыхая. Наконец заговорил.

Ситуация была, и правда, не радужная. Насонов застрял между двумя похоронами. Мать, уже полгода жаловавшаяся на боли в груди, пошла, наконец, к врачу. Ей предложили обследование, положили в клинику, но ему и отцу сказали почти сразу, что она неоперабельная. Год, максимум, полтора. Отец побелел, к ночи ему вызвали скорую. Он умер по дороге в больницу. Состояние матери, узнавшей о его смерти, резко ухудшилось. Приехала на неделю его сестра, настояла, чтобы он съездил отдохнуть. Насонов рассказывал монотонно и отчуждённо, словно не о себе.

— А ты как?

— Нормально.

Парфианов действительно счёл, что в сравнении с Алёшкиными делами, у него всё в порядке. Насонова это слегка озлило.

— Рассказывай. Будто по роже не видно.

Парфианов вздохнул и неохотно, избегая подробностей о Геле, рассказал о горестном опыте своей семейной жизни и предполагаемом демарше Шелонского.

— Знать бы, что этот гадёныш появится когда-нибудь на моём пути…

Насонов долго молчал, обдумывая услышанное. Неожиданно усмехнулся.

— А помнишь, как он просил тебя быть благородным?

— Угу.

— Ты его разыщешь? Он в Москве, я могу узнать, где. Тебе нужно?

Парфианов ожидал этого.

— Нет, я не Монте-Кристо. Не могу я кусать укусившую меня собаку. Да и что это даст? Боюсь, что это воздаяние. Каждому — по делом его. Я стал думать, что я тогда, с той дурочкой в общаге, был неправ. Жесток. Обозлён. Этого не надо было делать. Чем она-то была виновата? Да и Северинова… Казя в чём-то прав, я разрушил чужую любовь, — и вот, разрушили мою. Ничто не сходит с рук.

Насонов приподнялся и сел, уставившись на Парфианова недоумевающими глазами.

— Да ты рехнулся, Книжник! Ты всего-навсего взял, ну может, чуть грубовато, шлюшку, готовую отдаться кому попало! А Северинова… Господи! — он на несколько секунд замолчал. — Она же ничего о тебе не знала, влюбилась в твою смазливую рожу! Ты мог переспать с ней и кинуть. Ты мог жить с ней и даже иметь от неё детей. Ты мог всё, что угодно, но как её любить-то? Она же… это… совсем дурочка.

Парфианов не удержался от улыбки.

— Твоя Ритуля была не умнее, а ты тогда скорбел.

— Это был просто кратковременный духовный надлом моей сложной и глубокой личности, имманентный всем нервным, интеллектуальным натурам, — оправдал себя Насонов. — К тому же, дура-то дура, а курятину жарила с корочкой. Золотистой.

Адриан прыснул со смеху. Но тут же и погрустнел. Между тем Насонов вдруг резко сменил тему разговора.

— А как твоя Истина? Нашёл?

Книжник вяло покачал головой. Почти ощутимо почувствовал, как его втягивает Пустота.

— За любовными неурядицами, стало быть, некогда было?

— Да нет, скорее я в ней разуверился. Живут же тысячи — и никому ничего не надо. Я стал думать, что и я проживу.

Насонов ничего не ответил, просто посмотрел искоса, вздохнул, поднялся и снова пошёл в море. Больше ни о чём и не говорили. Через пару часов вернулись к Адриану.

Насонов оказался соседом необременительным и хозяйственным, когда Парфианов уходил на работу, он сам шёл на море, потом к его приходу готовил ужин. Вечерами они бродили по набережной, где в это время уже спал обычный поток туристов, было не слишком людно и шумно. Адриан читал свои стихи, Насонов молча и терпеливо слушал. Впрочем, ничего эпического Парфианов не писал. Так, коротенькие зарисовки.

«…Устав от обыденности, возжелаешь великолепья цитат,

напишешь про облака и горящие свечи в шандале,

вдохнёшь несуществующих вин аромат

и воображаемый запах азалий.

И всё-таки будет невесело. Опухшие веки обременят глаза,

и судорожно будут ловить воздух отяжелевшие пальцы.

Мне это не внове. Так уже было, когда я узнал,

что «можно улыбаться — и быть мерзавцем».

Так было и после, когда я понял, как можно вдруг

утратить рассудок — просто, от случайного взмаха

рук, от жаркого прикосновения губ

к сокровенной области паха.

Впрочем, о чём это я? Ведь я же хотел

о Розе Гафиза, Венеции Дожей и о деяньях великих…

А, может, хочешь послушать, как в лунных лучах белел

акант карниза Эмилиевой базилики?»

Болтали на отвлечённые темы, Насонов рассказывал последние новости с кафедры, вспоминали годы учёбы. При нём Адриану становилось легче, отступали горькие мысли, он рассеивался и отвлекался. Во время одной из таких бесед, Насонов неожиданно оживился.

— Ой, я забыл тебе рассказать! Я же столкнулся у кафедры с Гаевской, а поскольку ей у нас делать абсолютно нечего, подумал даже, что она меня специально искала. Актриса из неё никудышная, переигрывает. Якобы удивилась, обрадовалась встрече и тут же про тебя спросила, где, мол, ты да как у тебя дела?

— Надеюсь, ты мне друг… — Книжника даже передёрнуло.

— Я сказал, что ты оставил адрес до востребования и ни разу не написал.

Адриан облегчённо вздохнул.

— А что, совсем не греет? — насмешливо поинтересовался Насонов.

— Морозом почему-то прошибло. Я, конечно, не Кант, на полвека в одиночестве меня, может, и не хватит, но…

Насонов взглянул на него поверх очков.

— Вы, Адриан Арнольдович, просто псих. — Он помолчал, потом задумчиво добавил, — знаешь, я никак не могу понять одну вещь. Ты меня заразил, наверное, размышлениями. Я не так давно за трамалом для матери ездил, потом у аптеки сидел, около детсада, ждал автобуса. Так удивительно, я минут тридцать наблюдал за детьми. Трёхлетние крохи играли за оградой в песочнице. Представь, они разные. Я видел всё: жадность и зависть, злость и ревность, обиду и месть. В миниатюре. И там же — доброта и щедрость, открытость и благородство. Один тянет мяч к себе, другой раздаёт конфеты, один бьёт исподтишка, другой бросается на защиту девчушки. Причём, заметь, можно воспитать в ребёнке самомнение, можно воспитать в нём жадность, но ведь… — он развёл руками, — завидовать и ревновать никто их не учит! Этому нельзя научить! Слов таких даже нет, рекомендация невозможна в родительских-то устах: «Завидуй ему…» Откуда это? Благородство — это врождённое? Подлость — это болезнь? Или болезнь как раз — великодушие? Откуда это в том же Вене? Он болен или…

Адриан усмехнулся.

— А ты уверен, что Шелонский не скажет, что на самом деле он школьной подруге своей добра желал? Предостерёг её от общения с мерзавцем. А может, он так и думает, кто знает? Я порой давал, ты знаешь, повод…

Теперь усмехнулся Насонов. Черты его исказились в кривую ухмылку.

— А хромую Гаевскую он бросил потому, что тоже ей добра желал? — сардонично осведомился Насонов. — Не выдумывай, Книжник. Если я в нём это понимаю, глупо думать, что он в себе это не просёк.

— Не знаю. Хляби душевные этот мальчик никому не откроет. Может, он искренне подлецом меня считал-то.

Насонов резко перебил, отмахнувшись.

— Перестань. Я не знаю, откуда это берётся, но я понимаю, добра я хочу тебе или зла. Он всегда ненавидел тебя, боялся и завидовал. Он тебе добра не желал.

— Смотря что он сам понимал под добром, — пробормотал Книжник и тут же спохватился, запоздало осмыслив сказанное. — А за что он мог меня ненавидеть — и тем паче — завидовать?

Насонов наклонил голову и с интересом, как на редкого мутанта о двух головах, посмотрел на Парфианова.

— Ты это серьёзно?

— Гаевской я не проболтался, самого его не трогал. Что я ему сделал-то? Не спорю, хотел. Но ведь не сделал.

— Я бы сказал, что ты — дурак. Но ты умён. Однако если ты этого не понимаешь…

— Не понимаю. У него не было никакого повода…

— Да, ну тебя к чёрту. Повод… «Среди ненавистных нам недостатков врага первое место занимают его достоинства». Ты — красив, он — уродец, на тебя любая баба обернётся, на него — если и поглядит, на плюгавца, то токмо плюнет. Тебя никто фамильярно по плечу не дерзнёт похлопать, а его за пивом, как шавку, посылали. Ты, если что изрекал, все три дня обсуждали, а его никто всерьёз не принимал. И моментально он уразумел, почему ты тогда взбесился. Потому и «зауважал», что прекрасно понял, что тебе ничего не стоит, спровоцируй он тебя ещё раз, его самого, если не бабой сделать, то изувечить. Не мог же он не понимать, что ты… — Насонов неожиданно умолк.

— Что… я?

— Не нахожу слова. Для филолога непростительно. А оно есть, интересно, в лексиконе-то? А, есть, только с пометкой «устаревшее». Святой праведник, непорочный, возвышенный. Ты — настоящий, а Веня — дешёвка.

Адриан наморщил лоб.

— Если ты пьян, Алёша, то где набрался, а если трезв, чего несёшь? Ты, что, забыл, в каких подворотнях мы с тобой сталкивались? Я, как и ты, «к лику девственниц причислен» быть не могу, не помню, лет, кажется, с шестнадцати, и сказать, чтобы был «непорочнее» прочих, тоже не могу.

Насонов внимательно оглядел его. Хотел было возразить, но, наклонив голову набок, задумался. Блеснул очками.

— Чёрт возьми! Знаешь, мой отец, мне это в нём страшно нравилось, никогда не завидовал. Никому. Я это видел. Так вот, ты знаешь, он тоже никогда не понимал, когда люди завидовали. Не видел, как слепой был. Вот когда кто-то ревновал — он понимал. Сразу. Сам ревнив был.

— А ты завидовал кому-нибудь?

— «Чтобы Сальери гордый завидовал?» — Алёшка усмехнулся. — Было. К моей чести — зависть была творческая, и завидовал я покойнику. Когда впервые прочёл — он назвал имя национального гения одной европейской страны — ночь не спал, как в жару был. Мука. Врагу такого не пожелаешь. Правда, к утру успокоился. Он достиг этого к пятидесяти, подумал я, а мне — двадцать три. В мои годы он был не умнее меня. Этим и утешился. А ты, Книжник, если грязи в других не видишь — очень чист, стало быть.

Парфианов поморщился.

— Не в том дело, Алёшка. Мне, скорее, до людей особого дела никогда не было. Вот и не вижу. Я и людей-то не вижу. А ещё — у меня нет Истины. И потому у меня и дефиниций нет — ни подлости, ни Вене, ни себе.

— Чушь. Не можешь же ты не понимать, мерзость творишь или доброе дело. У меня тоже нет истины, но некоторые вещи в нас аксиоматичны. Все понимают всё.

Адриан вытащил сигареты.

— Возможно. Я же первой мыслью назвал Веню гадиной. Значит, определил.

— Ещё бы тут не определить.

Расстались с обоюдным сожалением. Алёшку не ждало дома ничего хорошего, остающемуся Адриану тоже впереди ничего благого не светило. Он проводил друга на вокзал и долго после его отъезда сидел на той же скамейке, где неделю назад ожидал его. Замкнулся круг учёбы. Замкнулся круг любви. Замкнулся круг дружбы.

Теперь вокруг него замыкался круг Пустоты, а у него не было сил противиться. Медленно добрёл до дома. Поднялся к себе. Лёг на диван. Потянувшись за книжкой стихов Готье, поймал себя на жесте больном и изломанном. Сжал её в руке. Долго лежал в темноте и, наконец, уснул.

На рассвете открыл глаза, и удивился, увидев в руках сборник французских стихов. Мир был пуст, он облез и вылинял, выгорел на солнце, поблёк и выцвел. «Когда в аллеях олуненных муаровых платьев шелка шуршали, а в шампанском ананасы шаловливыми дольками плавали — не этим скрадывались несообразности бытия, столь давящие на нас ныне?» — Эта нелепая мыслишка пришла ему совсем неожиданно в пятом часу утра — и, судя по ней, подумал он, над головой поэта всю ночь летала глупая мошкара, а не сова Минервы. Ну и черт с ней. Что ему Гекуба, что ему Минерва? Сентябрьский воздух был прозрачен. Тишина, хрупкая, как черенок магнолии, обступила его. Лень было вставать, но и лежать не хотелось. Ничего не хотелось. Парфианов вдруг почувствовал, что плачет, точнее, истерично вздрагивала грудь, сотрясаясь подавленным рыданием. Он сжал зубы.

Дурной смертный искус вдруг подступил так близко. Одно мгновение…и…

Нет. Парфианов вскочил, затряс головой. Отречься от себя — эффектно и даже романтично. Для дураков. Он вцепился в поручень кровати. К чёрту романтику — через смерть ничего не изменить. А смерть он видел. Лицо покойного Лихтенштейна в гробу вспыхнуло в памяти пожелтевшим репринтом и погасло. Нет. Надо жить. Даже если не знаешь — зачем. Тем более — надо жить. Чтобы узнать. Он — узнает. Для такого, как он, это только слабость, непростительная и жалкая. Всеми силами ослабевшей воли Книжник старался вызвать в памяти его — своё откровение в горном ущелье, хоть отсвет, хоть промельк, хоть воспоминание. Боже, помоги мне… «Когда долго вглядываешься в пропасть, пропасть начинает вглядываться в тебя…» Не надо, мне и так страшно. Неожиданно вспомнил ночь над Книгой в пустом общежитии. «Прежде страдания моего я заблуждался, но теперь Слово Твоё храню…» «Постижение Истины должно быть выстрадано». Это и есть, пронеслась в нём неожиданно мысль — его страдание? Парфианов удивился. Нет, пожал он плечами, это просто тоска. Боль и напряжение отпустили, дурное желание смерти прошло.

Но тоска оставалась и сжимала все сильней. Медленно блеклея, из его памяти уходили аромат цветущей яблони, вкус родниковой воды, такты той мелодии, что помнил с детства. Он забыл прикосновения любимых рук и потерял способность любоваться полной луной и звёздным небом. И прижимаясь виском к чёрному морскому валуну на пустом пляже, страстно молил кого-то нездешнего: «Помоги мне…»

Волна набегала на берег и вспенивалась…

Глава 3

Между тем буйной и психопатичной волной нарастала и вспенивалась демократизация. Новые имена, новые люди, десятки одержимых свободолюбцев и честолюбцев, откровенных пройдох, мерзавцев и наивных чистеньких глупцов, словно бражники на свет фонаря, налетели в столицы, жужжали и бились о раскалённое стекло. Какие-то Гайдары, Травкины, Новодворские, Березовские и Жириновские — все орали, что-то предлагали, обливали друг друга потоками грязи и водой из стаканов, поносили партию и создавали свои, началась стрельба по подъездам, какие-то выборы, во мгновение ничем не приметные вчерашние товарищи с ягодицей вместо лица становились сказочными богачами, раздавались вопли зависти и какие-то ваучеры, возникали, как сказочные замки из звёздной пыли, какие-то чары-банки и экорамбурсы.

Адриан почёсывал за ухом. Здесь, «в провинции, у моря», где ночью звенело пенье цикад, а днём была обычная неторопливая и размеренная жизнь, все эти протесты, пикеты, феерии казались безумной фантасмагорией. Там, в сумасшедших этих столицах, всё, наверно, иначе виделось. Дурачкам и мнилось, что это «история в лицах»! Парфианов помнил, что стоит заткнуть уши, глядя на танцующих, и покажется, что ты в доме умалишённых, но сейчас он не затыкал ушей. Насонов написал ему, что «от экономической мощи их родной державы остались, видимо, только мощи», но, хоть Парфианов и ответил другу, что страшно этим опечален, честнее было бы сказать, что это его не волновало.

Его теперь, как Книжник с удивлением заметил, уже почти ничего не волновало.

Он перестал воспринимать происходящее вокруг него как происходящее с ним самим, мир странно потускнел, трава казалась серой, цвет солнца стал мутно-алым, он, как не пытался, не мог теперь слиться с миром. Мир выпихнул его из себя, точно мяч, заброшенный детьми в кусты и забытый там. Но и сам Парфианов, сделав две-три неуклюжие попытки вернуться в реальность, плюнул и смирился с новой переменой. Мир тоже стал чужд ему. Он ощущал себя инопланетянином, случайно попавшим в это век, в этот город, на эти улицы…

Это породило новую странную метаморфозу. Отторжение, отрешённость от мира окончательно убили в нём чувство значимости происходящего вокруг, что неожиданно сделало самого Книжника неуязвимым. Он не мог обидеться или почувствовать себя задетым, ибо не воспринимал обижающих и задевающих как нечто сущностное, он не гнался за побрякушками этого мира, ибо они в его глазах были не дороже подошвенной пыли, и ни во что не ставил ступени продвижения, ибо в этом мире уже ничего не хотел. Вокруг суетились люди с какими-то пустыми желаниями, иногда они затрагивали его, объясняя необходимость этой суеты каким-то пустым вздором, иногда даже, заметив его отстранённый взгляд, пугались, но он ощущал только отрешённую пустоту и свою неслиянность с ними.

О Парфианове на конторе заговорили как о странном субъекте, вытащив из запасников коллективной памяти элитарное слово «высокомерный». Адриан знал, что оно означало быть «уверенным в своём превосходстве, пренебрежительно относиться к окружающим…», и было синонимично словам «горделивый», «надменный» и «заносчивый». Он долго размышлял о происхождении слова. Как оно образовалось? От «мерить высоко»? Но Книжник высоко не мерил и никогда не думал о своём превосходстве. Он просто не мог слиться с этими людьми — ни помыслом, ни телом, ни душой, да и не хотел он заходить в круг их каждодневных забот и помыслов, их суждений о политике и прогнозов о будущем России.

Но, утратив единение с миром, он не слился и с собой. Себя Книжник по-прежнему не интересовал.

При этом Парфианова несколько удивляло странное, почти болезненное любопытство ко всему происходящему Михаила Ароновича. Лилиенталь, закутавшись в клетчатый плед, не отходил от кресла перед телевизором, с неиссякаемым любопытством и непонятным Парфианову злорадством следя за перипетиями политических баталий, ядовито хихикая и язвительно кривляясь. Адриана всё это заставляло предположить, что у того был какой-то свой, особый счёт к партии.

Так и оказалось. Адриан случайно, проходя по одной из городских улочек, натолкнулся на небольшое здание с изящным балконом и необычным, весьма изысканным вырезом окон. Дом был явно не эпохи борьбы с архитектурными излишествами. Рококо? Парфианов прикидывал принадлежность здания этому рафинированному стилю и вдруг обратил внимание на небольшую мраморную доску на фронтоне. О, наверное, памятник архитектуры… Он подошёл ближе и узнал, что с балкона этого дома в 1920 году товарищами А. Лилиенталем и Б. Ерёминым была — ни много ни мало — провозглашена Советская власть.

Лилиенталем? Ни Ароном ли, случайно? Этот вопрос Парфианов и задал вечером Михаилу Ароновичу. Старик побледнел так, что Адриан испугался. И только вспомнив политическую индифферентность собеседника, Лилиенталь немного пришёл в себя. Да, что толку отрицать, когда-таки правду узнать ничего не стоит? Это его отец. Будучи двадцатитрехлетним щенком стал членом этой самой ВКП, в скобочках-бэ… В тридцать восьмом, как и многие, кто помнил не то, что после было написано в учебниках истории, исчез в одночасье и без права переписки, оставив жену и трёхлетнего Мишу без средств к существованию с клеймом «врагов народа». До пятьдесят четвёртого жизнь была адом, потом полегчало. Он смог поступить в политехнический, стал инженером на закрытом заводе. Потом новые препоны и дурацкие гонения, идиотские компании космополитов и совдеповская действительность. Кое-кому из родственников удалось выехать в Израиль, но его не выпустили — из-за оборонки. Так ещё и из-за попытку уехать уволили. Старик искоса горестно и потеряно поглядел на собеседника.

Адриан не мог не рассмеяться — весело и беззлобно. Знал бы папаша, когда творил революцию, что сам же создаёт мышеловку для собственного сына, в которой тот будет метаться как загнанная крыса. «Из царской-то России смотались бы, небось, преспокойненько, никто не держал бы…» Старик махнул рукой. Его порадовало, что юноша не стал выносить обвинительные приговоры, а лишь продолжал потешаться над изменчивостью времён.

Вчера приходилось стыдиться клейма «врага народа», а сегодня это почти что чин, это надо же…

* * *

В это же время случилась неприятнейшая история. Девицы его отдела просто не могли понять его нежелания связываться с любой из них. Это казалось непостижимым. Все варианты объяснений были ими перебраны. Он жил один — как можно? Он не был ни голубым, это они поняли, ни дураком, это бросалось в глаза, ни импотентом, ведь он жил до этого с девицей, да и братец Аркадий свысока наставлял их, что в двадцать семь лет импотентом можно стать только от сверхусердия. Так в чём же дело?

Их внимание становилось всё навязчивее, юбки всё короче, каблуки всё круче. Правда, девица Танюша Соловкина, по счастью, к этому времени влюбилась в какого-то хмыря из соседнего отдела и в общей гонке не участвовала, но три остальных изнуряли навязчивостью.

Одна из них — Марина Челаева, как две капли воды похожая на ненавистную ему ещё по Турмалине Крапивину, доняла его до зубовного скрежета. Но даже опыт с Севериновой не помогал. При мысли о возможности переспать с ней, в Парфианове поднимались злость и брезгливость. Даже аромат духов, неизменно выбираемый девицей, в котором проступали тяжёлые нотки пачулей и сандала, раздражал. Изрекаемое ею тоже вызывало недоумение и жалость. Дурочка приносила ему пончики и торты, заваривала чай, поминутно вбегала со всяким вздором. Взор её горел такой истеричной любовью, что Аркадий не мог не посочувствовать братцу. Это ж надо, а?

— И не жалко тебе бедняжку?

Адриану было жалко. Но только кошку можно пустить в дом из жалости.

Однако, у девиц на этот счёт были свои представления, и вскоре произошёл эпизод, который Адриан с удовольствием вычеркнул бы из жизни — если бы мог. В тот недоброй памяти день Парфианов уже собирался домой. Накануне зашёл в книжный, где с самого приезда был завсегдатаем, и, роясь в развалах, обнаружил недавно изданного Эдогаву Рампо и роман Ромена Гари и предвкушал спокойный и уютный вечер.

Но, увы, за пятнадцать минут до конца рабочего дня Книжник увидел, что в его кабинет вошла Светуля Гилярова. Парфианов ничего хорошего от неё ждать не мог. Она не отличалась навязчивостью Челаевой, но истеричностью и вздорностью её даже превосходила. Она выразила мысль, что понимает, как осточертела ему Марина, но он сам виноват, если бы определённо сказал бы этой потаскухе… В эту минуту в кабинет влетела разъярённая Челаева, которая, как потом выяснилось, заметив входящую в кабинет Гилярову, тут же и прильнула к замочной скважине. Услышанного оказалось достаточно, чтобы распахнув дверь и влетев в кабинет, она ринулась на соперницу и вцепилась ей в волосы. Через минуту девицы уже катались по полу, на их крики прибежала Анжелка Золотарёва и Аркадий… Девица кинулась на помощь Челаевой, с которой они были подружками, а Адриан и Аркадий испуганно замерли в разных концах кабинета. Во взгляде Аркадия, брошенном на Книжника, сначала искрилось веселье и лёгкая насмешка, но потом, заметив выражение лица братца, улыбаться Аркадий перестал.

Обоим Парфиановым, надо заметить, и в голову не пришло разнять девиц. Оба были неглупыми молодыми людьми и прекрасно понимали, чем чреваты для мужчин подобные баталии. Аркадий считал, что его гениталии ему ещё пригодятся, а Адриан с тоской подумал об отъезде. Но куда? Вернуться к отцу? Что это даст? Где ни устройся, встреч с подобными фуриями не избежать нигде.

Не то, чтобы Книжник подражал Канту. Но он мучительно не хотел, пережив крах семьи, ничего больше затевать. Адриан уже не боялся потерь, нет, тоску навевала сама мысль о жизни с кем-то. Он ничего не хотел.

Уже отцвели абрикосы, и буйно разрастались зелёные побеги, пахнущие первыми дождями, радугой и арбузами. Лопались почки и коконы толстых гусениц, перезимовавших в древесной коре. Лунные ночи благоухали пьянящим ароматом, амброзийным напитком бессмертных, и Парфианов понял, что пришёл в себя, окончательно обретя двойное умение — умение жить и умение жить в одиночестве.

Иных обретений по-прежнему не было.

Настала новая весна — 1991 года. Несколько раз Парфианов ездил в своё ущелье, спускался к воде, касался руками глади безымянной речушки, скользящей меж потемневших валунов, обнимал изгибы стволов, хранящих отметины прошлогодней плесени, и ловил себя на том, что губы его напевали что-то в мажоре.

Он нашёл в одном из местных погребков-кафешек превосходное абхазское вино и стал там завсегдатаем. Хорошо изучил город, часто бродя по окраинам. Полюбил дорогу на кладбище, часто заходил и на погост, обретая там странный покой. Медленно ходил от могилы к могиле, читал эпитафии. Часто часами сидел на лавке у входа. Кладбищенский сторож Шурик со временем настолько привык к нему, что, стоило ему не прийти несколько дней подряд, интересовался, куда это он запропастился? К тому же — Парфианов снова стал читать, отторжение от литературы, от её избыточности и углублённости, прошло. Новое письмо от Насонова, сообщавшего о смерти матери, застало его за томиком Горация, и скорбные мысли о пурпурных погребальных цветах странно отозвались в словах Алёшки. Парфианов позвонил на кафедру — больше наудачу — и неожиданно застал там Насонова. Настойчиво приглашал, и тот пообещал по возможности вырваться.

Приехать Алексей смог четвёртого мая, в субботу, и остался до дня Победы. Выглядел лучше, чем ожидал Адриан, был как-то безучастен, но спокоен. «Я же знал, чего ждать» Коротко рассказал о похоронах, было видно, что тема тяжела для него, потом — о кандидатской, проронив несколько нелестных слов в адрес декана, поведал об интригах на кафедре.

Под конец выложил и ещё одну, довольно интересную новость, услышанную от Полторацкого, с которым столкнулись как-то в центре города. Мишель, бывший, как отметил Насонов, слегка подшофе, сообщил, что, был в Москве, видел там Шелонского. Наш математик работает в банке, и не каким-нибудь там мелким клерком, а почитай, типа вице-президентом, говорят, папаша его как-то связями продвинул. Судя по рассказу Полторацкого, Веня его… всё-таки узнал, но извинился, что спешит в больницу — обследование почек, дескать, — и откланялся. Впрочем, взял у Миши телефон и даже обещал позвонить.

— Да, — всколыхнулся Насонов, — чуть не забыл. Тот же Полторацкий рассказал, что у Элки дела далеко не важные: резко падает зрение, постоянные обмороки или не обмороки, а припадки, чёрт их там знает. Сам он её с тех пор не видел.

Книжник промолчал. Он никогда не возвращался к разорванным связям. Люди, уходившие из его жизни, уходили навсегда. Он понимал, что Гаевская сейчас была бы рада возобновлению их отношений, и даже полагал, что она здорово поумнела, но сам при мысли о ней испытывал только вялую скуку.

Адриан никогда не верил во вкус разогретых блюд.

Они с Насоновым прекрасно провели эти майские дни, купались, плотно обосновались в погребке с винами, где Насонов неожиданно распробовал парфиановское вино, вечерами бродили по набережной, сидя рядом в плетёных креслах, то ударялись в воспоминания, то искали на звёздном небе Плеяды. Однажды Адриан завёл его привычной дорогой на старый погост, но опомнившись, извинился, он совсем не подумал… Насонов, однако, спокойно продолжал путь, потом долго молча стоял у чужих чёрных надгробий.

Потом они снова вышли на набережную и по скрипучей лестнице спустились в погреб, где в лёгком запахе апельсинов, морской соли и плесени снова пили вино, какого, по мнению Насонова, и наместники не пивали в дни расцвета Рима. В нём, и вправду, был непередаваемый аромат лиловых предгорий, неразделимого и неслиянного таинства солнца и моря. Насонов посетовал, что приходится возвращаться в ненавистный душный город, в пустой дом. «Надо бы жениться, но на ком, чёрт возьми?»

Книжник вздохнул, разведя руками.

После отъезда друга недели замелькали быстрей. Днём Парфианов предпочитал не выходить из офиса. Допекала жара. Воздух, вязкий, как масло из той, булгаковской, разбитой у турникета четверти, жирным слоем растекался по лицу. Парфианов прикрывал глаза, и в размытом пейзаже ему мерещилось… чёрт… знает что. Опять Шелонский, полная урна арбузных корок, газета «Труд», какие-то колонны… и трамвая не было минут сорок. В это время газета, выпускавшаяся в его агентстве, была самым насущным предметом, но не в плане, разумеется, клозета, а просто в функции веера. Любой, спросив его в этакую жару о смысле жизни, услышал бы — «холодное пиво». Двигаясь в толпе, Книжник чувствовал себя с ней единым сторуким потным гекатонхейром.

В пятницу договорился с Аркадием, что на выходные поедет в горы, а вернётся девятнадцатого. Тот кивнул, — в понедельник, и вправду, делать в агентстве было нечего.

По его возвращении Лилиенталь, встретив Парфианова на пороге дома, испуганно и нервно сообщил, что в Москве путч.

Глава 4

Путч… пунш, кунштюк, шипучка. Книжник подивился волнению старика. Тот изумился его безучастному спокойствию.

— Вас хоть немного волнует судьба страны, молодой человек?

Парфианов, откровенно сказать, удивлялся тому, что на седьмом десятке его собеседника беспокоят события, происходящие за тысячи вёрст от него, повлиять на которые он всё равно не в силах. Судьба страны… «Много бед и испытаний вынесла Россия за своё более чем тысячелетнее существование… Ну, что ж, и это перенесёт. Реставрация, стало быть, монархии, мсье, контрреформация, отцы-иезуиты, реконкиста, господа офицеры, путч, кунштюк, шипучка… хунта… Пиночет… Чёрт… с ними со всеми».

Но вслух Книжник просто сказал, что у него давно перегорел предохранитель в телевизоре, и он отстал от новостей. Что там происходит? Его немедленно проинформировали о событиях последних часов. Предпринята попытка отстранения Президента СССР Горбачёва от власти!

— И кто же на такое осмелился? — счёл нужным снова проявить интерес Адриан.

Замелькали имена каких-то Крючкова, Бакланова, Тизякова, Янаева, Стародубцева, Пуго. Сопротивление мятежу оказало руководство Российской Федерации во главе с Ельциным! Цель зловредных путчистов — «не допустить-де развала Союза», который, по их мнению, должен был начаться во время подписания нового союзного договора, превращающего СССР в конфедерацию независимых государств. Горбачёв находился в отъезде, и эти мерзавцы объявили о временном отстранении его от власти по состоянию здоровья. Сейчас в Москву введены танки, бронетранспортёры и БМП! Ельцин в экстренном порядке мобилизовал всех своих сторонников — Хасбулатова, Собчака, Бурбулиса, Полторанина, Шахрая. Они по «Эху Москвы» разослали воззвание «К гражданам России»! Это государственный переворот! В Москве митинги…

— Не хотите ли пива, Михаил Аронович?

Старик осёкся на полуслове. Внимательно поглядел на Парфианова. Тот, заметив этот взгляд, пояснил, что пиво по такой жаре освежит их, а освежившись, воспринимать происходящее можно будет с удвоенным вниманием. Он не возражает? Старик был слишком умён, чтобы разозлиться. Усмехнулся.

— А-таки почему бы и нет? А на закуску что? — Михаил Аронович был человеком практичным.

— Сушёный лещ.

— На пристани взял? У Соньки?

— Угу.

Вечернюю пресс-конференцию ГКЧП смотрели вместе у Лилиенталя — под пиво. Непробиваемое равнодушие Адриана подействовало на старика отрезвляюще, он немного успокоился.

Весь следующий день в агентстве только и говорили, что про путч, и Адриан пожалел, что приехал. Вся контора гудела как растревоженный улей, напоминая Книжнику райхманову квартиру. Мужчины, вследствие столь экстраординарных обстоятельств курили прямо за столами, девицы были эмоциональны и взвинчены больше обычного, некоторые сидели на столах и возбуждённо жестикулировали.

Неужели вот так бессмысленно пройдёт и жизнь — в дурацких путчах, воззваниях, митингах?

А само это протекание бытия сквозь него Книжник осознавал в последнее время отчётливо и болезненно. Время уходило. Он ловил себя на том, что стал забывать эпизоды прошлого, забывать — в значении «делать небывшими», — и в какой-то момент понял, что и впрямь близок к пустоте. Книжник не видел ничего значительного ни в прошлом, ни в настоящем, да и будущее ничем не манило.

В это лето ему часто снился один и тот же сон: он сидел где-то и видел у своих ног что-то блестящее. Пивная пробка? Монетка? Нет, — кто-то неизвестный вмешивался в ход его мыслей. Это… — и голос называл небольшое абхазское село. Адриан чуть удивлялся во сне. Если целое село кажется величиной с монетку, то на какой же он высоте? И как спуститься отсюда? И словно подтверждая его опасения, откуда-то сбоку появлялся огромный орёл — и пролетал так близко, что можно было пересчитать все перья в его хвосте.

Педераст Вадик, услышав, как Парфианов рассказал этот, повторявшийся, кстати, трижды, сон брату, заявил, что это сон дзен-буддиста. Адриан вздохнул, а Аркадий предложил Вадику сбегать за пивом.

Вечером Книжник ходил на кладбище, сунулся было в погребок — но там были всё те же надоевшие разговоры.

— Переворот какой-то опереточный, если они хотят действовать легитимно, — произнёс, особо выделяя последнее слово, тощий интеллигент в очках, — им бы надо было обратиться к Верховному Совету и объявить Горбачёву импичмент, — снова выделил он последнее диковинное слово.

Книжник тихо поднялся и пошёл домой. Лёг рано, во сне видел мальвовые цветы. Их высокие стебли с жёлтыми и голубыми цветами, с мягкими листьями, колыхались перед глазами томно и медленно. Это был чудесный сон. Ему редко снилось такое. Чаще — лица, автомобили и фонари. Иногда — белые листы бумаги.

В это лето Парфианов в ностальгической тоске по университету, а также из странного желания не растерять последние знания по латыни, которые, как он заметил, таяли с удручающей быстротой, начал разыскивать старинные гримуары, артефакты палеографии, в основном, средних веков и Возрождения. Появившаяся в эти годы первая книга Эко очаровала его. Он понимал, что описанное — модернистская фантазия, но что с того? Может быть, погружение в мир таких фантазий — и есть подлинное бытие, если реальная жизни столь никчёмна?

В контексте средневековых рукописей много говорили об Истине. Вся жизнь этих людей вращалась вокруг Истины, которую они тоже именовали Богом. Их жизнь была мудра и осмысленна, но с течением времени, и Парфианов стал чувствовать это, начиналось оскудение понимания её. Люди как будто устали от Истины, от праведности и чистоты, и возжелали скверны. Заметно опошлялась литература, всё более низкими становились мотивации людей, всё гаже их суждения. Это ощущалось по едва заметным вначале, но все учащающимся и усиливающимся дуновениям смрадной пошлости, проскальзывавшей то в новеллах Боккаччо, то в писаниях гуманистов. Вал пошлости хлынул в вольтеровских текстах. Парфианов изумлялся, читая их. Неужели эти, исполненные низменных мыслей и пошлейших скабрёзностей поэмки когда-то взахлёб читались в Европе? С этим человеком переписывались императоры? Ему заглядывали в рот дворяне? Ненависть к религии, ко всему, что сковывает дурные инстинкты человека, была в нём феноменальной. Почему?

Парфианов мысленно сравнивал его писания со средневековыми творениями и ужасался.

«О, как скоро слава мира проходит. Скажи мне только, где те наставники, кого хорошо знал ты, покуда они были ещё в живых и процветали в науке? Уделом их уже другие владеют — и не знаю, вспоминают ли о них. Покуда жили они, казались ещё чем-то, а теперь и не говорят о них. Когда бы жизнь их согласна была с их наукою, тогда бы правде служили они. Как много погибающих в нынешнем веке от суетной науки, оттого, что мало заботились о служении Богу. Оттого, что хотели быть великими, а не смиренными. Истинно велик, кто любовь имеет великую. Истинно велик, кто сам в себе мал и ни во что вменяет самый верх почести. Истинно учёный тот, кто творит волю Божию, а свою волю оставляет».

Простые, немудрёные, но такие возвышенные слова.

Парфианов перелистал Вольтера.

«Очень вероятно, что природа дала мысли мозгам, как произрастание деревьям, и что мы мыслим при помощи мозга, как мы ходим при помощи ног». «Несомненно, что наши первые идеи — это ощущения…». «Суеверие — самый страшный враг человеческого рода» «Растёт новое поколение, которое ненавидит фанатизм. Наступит день, когда у руководства встанут философы. Готовится царство разума». «Человек от рождения стремится к действию, как огонь стремится ввысь, а камень — вниз».

Неужели изрекавший все эти глупости был популярен?

Написавший шестьдесят томов по шестьсот страниц в каждом, тот, кто был предметом шумных оваций и триумфов, дотоле неизведанных ни одним писателем, к которому толпа и все выдающиеся деятели науки, литературы, искусства стекались как к патриарху, тот, кого Академия почтила торжественным заседанием, кто патетично был увенчан лаврами, и кому парижская толпа, рукоплеща, возглашала вечную славу — оказался пустым фантомом литературы, абсолютно дутой величиной, кого сегодня не читает никто, кроме специалистов-филологов. И те — по диагонали.

Разве не удивительно?

В агентстве между тем обсуждали события предыдущих дней. Днём началась сессия Верховного совета РСФСР, осудившая ГКЧП. Все ликовали. На следующий день под предлогом визита в типографию, где он управился за полчаса, Адриан не вернулся в офис. Дома открыл Артюра Рембо. «И как детям вкуснее всего в их года горечь и кислота созревающих яблок, в мой расшатанный трюм просочилась вода, руль со скрепов сорвав, заржавелых и дряблых. С той поры я не чувствовал больше ветров — я всецело ушёл, окунувшись, назло им, в композицию великолепнейших строф, отдающих озоном и звёздным настоем…»

Да, больше ничего и не оставалось. Беда только, что и композиции великолепнейших строк давно уже не давали ему ни упоения, ни забвения.

Вечером Михаил Аронович, поймав его, возвращавшегося с пачкой сигарет домой, сообщил ему, что члены ГКЧП арестованы. В прямом эфире Ельцин в присутствии Горбачёва подписал указ о приостановке действия КПСС на территории РСФСР, в Москве объявлен траур по погибшим. Президент РСФСР объявил, что принято решение сделать бело-лазорево-красный стяг новым государственным флагом России.

— Пала империя, — подытожил старик.

— Что за страна, Бог мой! — вслух иронично посетовал Книжник, — Подумать только, на пять минут за сигаретами выскочил, а у вас тут под носом империя пала.

Старик махнул на него рукой.

— Вы, молодой человек, ненормальный…

С этим утверждением Парфианов никогда не спорил.

Глава 5

Он устал от споров. Пустота сжимала все сильнее. «Когда долго вглядываешься в пропасть, пропасть начинает вглядываться в тебя…» Как же мне надоели твои дурные глаза, бездна…

Заторможённый, утомлённый осенний город дремал, отражённый в грязной луже. Вялая поступь прохожих, мелькание однообразных лиц, на которых было лишь выражение блеклой скуки, странно удручали и заражали новой тоской. Один из последних осенних дней был уже прожит, в серых окнах серела отрешённость. Отрешённость проступала и в темных, оголённых ветвях клёнов, и в запылённых афишах, и в заплёванных колоннах, которые тоже отражались грязной лужей, и казалось, отрешённость раздваивалась, становясь вдвое отрешённей. С досады Парфианов плюнул, — и плевок тоже отрешённо растаял в луже.

«Я — склад цитат из философских книг.

Я — одинокие глубины сна,

где вновь хочу и не могу исчезнуть,

слуга ночных и утренних потёмок,

Я — отголосок. Зеркало. Надгробье…»

В офисе было нечего делать, Книжник медленно брёл по улице. Дорога к погосту стала непролазной, и он нащупывал новый маршрут, неожиданно выйдя на старенький храм за парком. Здесь Парфианов ещё не бывал, и с интересом разглядывал людей около церкви. Они казались странными, лица их были грустны и серьёзны, они то и дело крестились.

Неожиданно за спиной Книжник услышал торопливые шаги и обернулся. Мимо него пробежал человек его лет в тёмном одеянии, напоминающем женское старомодное длинное платье. Он видел такие на старинных католических гравюрах, но там они были с капюшонами. Пока Парфианов видел силуэт мужчины на фоне парка, он казался ирреальным, потусторонним, совершенно нелепым в длинном женском одеянии, но стоило ему оказаться около церковной стены, как Адриан, наблюдавший за ним, вздрогнул и оцепенел. Теперь тот выглядел по-другому: удивительно органично вписавшись в окружающее, как последний мазок в живописное полотно. Адриан запрокинул голову, пытаясь получше рассмотреть молодого человека, но успел заметить только тёмно-пепельные волосы, связанные резинкой на затылке, как у нескольких знакомых ему музыкантов. Юноша скрылся в дверях сбоку от храма.

Книжник побрёл обратно. В маленьком второразрядном кафе услышал чуть картавящий, еврейский говорок Лилиенталя. Тот снова яростно спорил о политике с тощим человеком средних лет. Заметив Парфианова, махнул ему рукой, приглашая зайти, но Адриан, покачав головой, двинулся дальше. Лилиенталь, однако, догнал его, и Книжник снова узнал о происках ненавистных комуняк и выслушал последнее мнение Валерии Новодворской о Зюганове.

В ответ Книжник заметил, что в подобный сырой, слякотный и промозглый вечер истинные аристократы духа пьют хороший коньяк. Еврей посмотрел на него и философично спросил: «Что толку, что у вола язык длинен, когда в рог он всё равно трубить не может? Что толку рассуждать о небесном, когда все мы в дерьме копошимся? Имеется ли подобный эликсир у Парфианова?»

Адриан искоса взглянул на него, многозначительно кивнул. Лилиенталь артистично распахнул свои и без того огромные глаза и выразил полную готовность стать истинным аристократом духа. Книжник заметил, что истинные аристократы духа не говорят за коньяком о суетном, но лишь о вечном, например, рассказывают преуморительные еврейские анекдоты, и это условие тоже-таки было принято.

В итоге вечер прошёл совсем неплохо.

В субботу Парфианов снова зарылся в свои книжные развалы. Он уже подключился к интернету, многое выискивал по межбиблиотечным абонементам. Хотя его знаний немецкого и французского не хватало, он терпеливо и вдумчиво изучал монастырские уставы католических монашеских орденов, материалы епископских судов, документы вековых европейских хранилищ. Заметил, что теперь его интерес стал более направленным и осмысленным. Его заинтересовала медиевистика, он погрузился в сайты средних веков, и однажды заметил, что лучше разбирается в Италии XVI века, нежели в России конца ХХ-го. Он знал на память все области от Трентино-Адидже до Ломбардии и Тосканы, но с трудом ориентировался на российской карте. Ну, и что?

Иногда заглядывал Лилиенталь. Передавал грассирующим, словно каркающим голосом последние новости. Где-то что-то обязательно было взорвано, кого-то замочили прямо около подъезда, какие-то разорившиеся на дурацких банковских вложениях граждане штурмовали какие-то здания. Где-то началась война.

Книжник поймал себя на странном ощущении раздражения, почти злобы. Все эти предшествующие ему поколения сотворили страшное преступление перед ним. В корыстной жажде низменного они утратили, не донесли до него, выронили из рук единственно нужное — Истину, а теперь, вместо того, чтобы искать её, утерянную, затевали дурацкие путчи, создавали чары-банки, взрывали дома, воевали и бесновались.

Его ограбили, украли самое нужное и важное — и бесновались…

Парфианов снова почувствовал отвращение к жизни, но не то, прежнее — убийственное и пугающее, а вялое и тошное, не то, когда не хочется жить, а просто жить не хочется. Он лениво перебрал валяющиеся под компьютером книги. Буддийские трактаты, выжимки из Каббалы, какие-то книги, чьё название забываешь раньше, чем дочитаешь, любимые университетские романы, сборники немецких стихов Гейне, Рембо и Готье на французском, томики Бальзака, Мопассана и Мюссе, пьесы Лопе де Вега, Рабле и Милтон, Филдинг и Шеридан… «Изобилье и тяжесть томов, неоплатоники и гностицизм, первородный Адам и Адам из Бремена, чёткость печати и синева морей, память времён и лабиринты времени, истины и ошибки, помесь всего со всем, неохватная для любого, итог многолетних бдений».

От тоски засосало сердце.

В эти годы Книжник вторично открыл для себя Борхеса, только что изданного достаточно полно. Подивился. С аргентинцем его роднила любовь к книгам, но тот, ослепший книгочей, был странно равнодушен к Истине, и готов был принять за неё что угодно. Его книги напоминали Адриану хаотичное движение мыльных пузырей, которые, словно броуновские частицы, сталкивались друг с другом, иногда образуя забавные узоры, но чаще просто лопаясь на ладони, оставляя запах воды и мыла. Аргентинец читал почти до девяноста, ронял достаточно глубокие фразы, плод начитанности и погружения в разные языковые пласты, но не сказал ни слова об Истине. Не подтверждал ли он тем самым гётевскую максиму «Ключ мудрости не на страницах книг…»?

Но его собственный единственный сверхчувственный опыт невозвратно канул в никуда, был утрачен и не обретался вновь. Книжнику оставались книги, которые он привычно и вяло перелистывал. Книжник заметил, что теперь предпочитает иллюзорные и сказочные миры — «птичкиным языком, только б без содержания». Это позволяло преодолеть пустоту, и заглушить тоску отсутствия Истины. Но ненадолго. Позабавила и не разочаровала только книга Эко. Парфианов вновь и вновь возвращался к ней. Автор был эрудирован и нестандартен, постмодернистский, но необычный мир средневекового монашества был увлекателен и интересен. Парфианов зачитывался итальянцем и немного завидовал ему — подумать только, иметь доступ к таким сокровищам!

Он по-прежнему был Книжником и сохранял «…въевшуюся нежность к словарям, миниатюрным кропотливым картам — точёной кости, детскую тоску по вековой латыни и осколкам пейзажей Эдинбурга и Женевы, и забывание имён и дат, и ложные ходы этимологии, и сталь саксонских кованых созвучий, и каждый вечер новую луну, и этот город — скверную привычку, и вкус изюма, и простой воды, и нынче вечером — одним из многих — он вновь смирялся с горсткой этих слов».

В воскресение Парфианов снова пошёл своим новым маршрутом.

Оказавшись в церковной ограде, присел на скамью рядом с худенькой старушкой, оказавшейся весьма словоохотливой, тут же осведомившейся у него, не батюшку ли Виталия он ждёт? Книжник покачал головой. Он просто хотел вновь увидеть ту картину — человек в чёрной хламиде у ветхого храма, словно сошедший со страниц Умберто Эко. Он хотел ещё раз увидеть реальной и ожившей ту итальянскую фантазию, что была запечатлена в его памяти черными строками на желтоватой бумаге. Да, чёрный монах в древнем бенедиктинском монастыре.

И он появился, всё в том же одеянии, выйдя из тех же боковых дверей старой церквушки.

— Это и есть батюшка Виталий? — спросил Книжник старушку.

— Да что ты! Это иеромонах, отец Илларион. Он тут недавно, раньше на другом приходе был, а тут в епархии решили его сюда перевести. Сам он отсюда, тут, в городе, и родился. Человек праведный, служит ангельски.

Адриан с улыбкой вслушивался в слова старухи. «Иеромонах…епархия…праведный… «Эти слова он, как и Насонов, встречал в словарях с пометкой «устар», что означало вышедшее из обиходного употребления слово, но встречающееся ещё в литературных источниках былых эпох, и потому окончательно не забытое. И то, как пожилая женщина проговаривала их — так он мог бы сказать «трансцендентный, имманентный, ирреальный» — и позабавило, и изумило его.

Старушка поспешила навстречу отцу Иллариону, склонилась перед ним, он протянул ей крест, который она, как показалось Адриану, поцеловала и, что-то спросив, быстро пошла по двору вдоль ограды. Адриан встал, сам не зная зачем, и сделал шаг навстречу монаху. Тот, заметив его боковым зрением, тоже повернулся. Глаза их встретились.

— Вы ко мне?

Адриан вдруг почувствовал странный импульс, словно порыв ветра качнул древесные кроны, как когда-то — травы ущелья, вдруг запевшие в унисон. Он вздрогнул. Но нет, показалось. Всё было недвижимо и мертвенно, статично и неколебимо. Откуда же?

Между тем, монах внимательно смотрел на него и не уходил, даже подошёл и остановился в двух шагах от него. Книжник напрягся и вдруг заговорил со странным, никогда не свойственными ему волнением и сбивчивостью, не понимая, с чего вдруг… Он не говорил об этом никому, даже Алёшке, даже Геле! Однако сбивался недолго, скоро его речь обрела привычную уравновешенность и плавность. Парфианов рассказал этому впервые встреченному им человеку о своём видении в ущелье, стараясь очистить рассказ от позднейших нагромождений мыслей и ощущений и передать ту изначальную суть, что была тогда прочувствована им.

Монах, не перебивая, слушал его, только опустился на скамью, понуждая сесть и Адриана, смотрел не на собеседника, а куда-то вдаль.

— Что это было? — Адриан спросил, и почувствовал, что внутри зависла страшная пустота, готовая оборваться в любую секунду. Он безумно вдруг пожалел о своём порыве. Если сейчас он услышит…

— Вы, я так понимаю… человек книжный? — тихо спросил вдруг монах.

Книжник замер на мгновение, потом как-то расслабился.

— Я… да… я — филолог.

Монах кивнул, словно получил подтверждение чего-то совершенно очевидного.

— К тому же — ищите Истину? Идеалист и богоискатель?

Адриан заворожено уставился на собеседника, но тут из той же двери, откуда монах недавно вышел, прозвучало его имя. Он поднялся и почти на ходу сказал Книжнику:

— То, что вы пережили, наверное, иллюзией не является. Сказано: «Ищите и обрящете», вы ищете Истину и она отозвалась на ваши искания. У нас говорят, что в ответ на самые ничтожные человеческие усилия познать Небо, оно склоняется к человеку. Возможно, это было ваше Сретение… но не обретение, как я понимаю. Мне нужно на требы. Мы ещё поговорим, — мягко добавил он, удаляясь на повторившийся зов.

Адриан, окаменев, смотрел, как монах появился через минуту в дверях с двумя мужчинами в таких же рясах, втроём они загрузили что-то в багажник «москвича», не очень-то ловко разместились в нём и уехали.

«Мы ещё поговорим» — эхом звучало в нём.

Глава 6

«Мы ещё поговорим…»

Этот короткий разговор не разочаровал и не унизил его, а, главное, не было опошления, чего Книжник так вдруг испугался. Он твёрдо решил прийти сюда через неделю. Во время разговора Адриан смотрел вглубь себя и сейчас подумал, что почти не заметил лица этого человека. Однако стоило ему остаться одному в стенах своей комнаты — оно проступило в его памяти. Черты были правильны, даже слегка утончённы, запомнились странные глаза — не цветом, но глубиной, при этом он подумал, что совершенно не помнит губ Иллариона. В памяти остались руки, бледной, восковой белизны, особо явственной на фоне чёрной рясы.

За это время Книжник уточнил, что такое Сретение, прозвучавшее из уст монаха, купил несколько книг, продававшихся в храме, куда пришёл среди недели. Прочёл, и прочитанное, как когда-то проглоченное за ночь Евангелие, снова вызвало непонимание. Но, как он заметил, того отторжения, что раньше, не было. Просто — странно — вот и всё.

Неожиданно Книжник подумал: а кто ему сказал, что Истина не должна быть странной? Такое вовсе не исключалось. Не говоря уже о том, что все нестранное он уже сто раз перелопатил.

В воскресение оказалось, что Илларион уехал служить в какой-то храм. Адриан испугался, принялся расспрашивать и с облегчением вздохнул, поняв, что тот уехал ненадолго. По степени пережитого испуга Книжник понял, насколько для него важна эта встреча. Жаль, придётся ждать ещё неделю.

В понедельник Аркадий сказал, что весь отдел их конторы собирается на выходные в горы — там давно снег. Адриан ехать не хотел. И зиму не любил, и Гаевская некстати вспомнилась, и Челаева смотрела столь хищно и страстно, что Книжник испугался, но, главное — встреча с этим странным монахом. Ему нужен был этот разговор — а он в последнее время почти ни к чему не прикладывал подобной модальности. Ему воистину было ничего не нужно. Кроме Истины.

Слыша даже в случайном контексте ключевое слово, Книжник всё ещё оживлялся.

Но Аркадий заметил, что едут все, отрываться неудобно, и Адриан, вспомнив, как не хотел ехать тогда — впервые, летом перед пятым курсом, — кивнул головой. Ладно, поедем. Загодя собрал сумку, даже купил новые спортивные ботинки, кои примерил ещё в конторе, под одобрительное жужжание коллег. «Классно. То, что надо». Вадик притащил на продажу несколько зимних пуховиков. Аркадий взял жёлтый с синими вставками. Сам Вадик выбрал, вызывая тонкие улыбки коллег голубой с жёлтыми карманами и проймой. Адриан тоже взял один — тёмно-синий. Восторженно закудахтали и Челаева, и Светуля Гилярова, и Анжела Золотарёва, за это время ничуть не потерявшие надежды завлечь недоступного красавца в свои сети. «Как ему к лицу, просто удивительно. Есть ли кому погладить его куртку? Он сможет собрать сумку? Ничего не забудет?»

Почему-то все эти глупые конторские курицы были искренне уверены, что счастье каждого мужчины заключено в выглаженной куртке, в домашнем уюте, в тапочках под кроватью и в любовании на неё, ненаглядную. Парфианов не мог выйти из кабинета без того, чтобы не натолкнуться на ищущий и голодный женский взгляд. Он спросил Аркадия, будет ли у них возможность жить на базе вместе? Аркадий смерил его насмешливым взглядом и кивнул. «Изнасиловать я тебя, братец, им не позволю…»

И на том спасибо.

Выезжать собрались в пятницу, в три, и около половины третьего Книжник зашёл в магазин за не докупленной провизией. Вышел, сошёл со ступеней — и… столкнулся с Илларионом. Тот был одет в обычные брюки и куртку, но всё равно сохранял в своём облике черты чего-то неотмирного. Как ни странно, он узнал Адриана, приветливо улыбнувшись спросил, как он? Адриан ответил, что заходил в воскресение в храм, но не застал его. Монах внимательно окинул Книжника взглядом и предложил проводить его — у него вечерняя служба. Адриан кивнул, и они двинулись. По пути он спросил монаха, почему тот понял, что он богоискатель? Монах усмехнулся и заметил, что рыбак рыбака… Книжник уже в который раз при общении с этим человеком вздрогнул.

Что перед ним — богоискатель, он и сам понял, но…

Между тем Илларион спокойно рассказал свою историю. В ней, на его взгляд, не было ничего необычного. Его отец был священник, погиб в автомобильной аварии, когда Игорьку и пяти лет не было. Отец приводил его в храм, он помнил, как бегал в алтаре, хотя лицо отца помнит больше по фотографиям, чем по своим воспоминаниям. Похорон же его не помнит совсем, их увезли к родне. Мать осталась с тремя детьми.

— Сам понимаешь, каково пришлось…

Но, в общем-то, до восьмого класса он — отличник и спортсмен, — ни о чем духовном не думал, правда, в двенадцать лет почему-то зашёл в храм, где служил отец. Что-то привело. Там встретил старика Иосифа, уже заштатного священника. Тот сразу узнал его. «Сынок, говорит, отца Анатолия пожаловал…» Стал он заходить, свечи на канун ставить да рассказы старика об отце слушать. Мать их тоже иногда в храм приводила. А так — жизнь как жизнь.

Потом — в сентябре ему как раз четырнадцать исполнилось — в классе обсуждение устроили, их в комсомол должны были принимать. И тут… один его одноклассник… со странно горящими глазами… сообщил, что он комсомольцем быть не может. Он-де в церковь ходит да Богу молится. Казалось бы… Но что началось! Эти самые ребятишки, с которыми он вчера во дворе в футбол гонял, которые у него же списывали, кто — алгебру, кто — физику, вдруг… превратились в каких-то… — Илларион странно и брезгливо поморщился, отгоняя противное воспоминание, как муху, — понятно, что их настроили видеть в церкви нечто ужасное, но… Если Бог есть — кому Он что плохое сделал, а если нет — ну, получается, он ходит как в театр, чего орать-то так? Он не мог понять — они понимают, что говорят? И если понимают, то — что говорят? А если прикидываются… Сейчас он уже понял, что и глупости много было, но много было и подлости. Его топтали битых полчаса, требовали сказать, что никакого Бога нет… Он-то, по сути, и не верил ещё тогда, но это ведь это были Святыня и служение отца. И главное, он… влюбился тогда, незадолго до этого. И она тоже… кричала громче всех.

Илларион снова поморщился.

Единственный, кто вступился, приятель его по кличке Марций, законник такой был, сейчас он юрист тут, в районе, так он сказал, что они конституцию нарушают. Принцип свободы вероисповедания. Но Марция заткнули. Их было больше.

— И не приняли?

Нет. Сказали, пока не отречётся, типа, публично… Он не помнит, как домой пришёл. Мать, увидя его на пороге, испугалась, Машка, сестра, совсем маленькая была, вскрикнула. Говорила, что глаза у него запали, и жаром от него — на версту. Потом он не помнит ничего. Температура ещё поднялась, губы запеклись, какие-то тени, смутно врача помнит… Потом тётка его прибежала, невропатолог местный. Неделю он провалялся, килограмм семь потерял, а так как толстым отродясь не был, ходил потом некоторое время, шатаясь на ветру. Мать, уж на что смиренная была, но сын-то один, когда от Марция обо всём узнала, в школу побежала. Классной руководительнице при директрисе оплеуху залепила и, говорят, угрожала в Минобраз написать, чтобы таких выродков к детям не допускали.

Скандал, впрочем, тут же замяли.

Кстати, худа без добра не бывает. Тут, как раз в семьдесят девятом-то, года полтора спустя, война в Афгане началась. А тётка ему такой диагноз в историю болезни написала, нервную патологию с названием в три строчки на латыни, что, когда запись эту после в военкомате увидали, его испуганно попросили не волноваться, и в паспорте поставили — «невоеннообязанный». Можно подумать, он волновался из-за пустяков-то таких. Его тогда уже суета волновать перестала. А шестеро его одноклассников попали — двое в цинковых гробах вернулись, а ещё один на иглу сел, да и остальные — считай, инвалидами стали.

Они сели на лавке недалеко от церкви. Теперь Адриан внимательно вгляделся в лицо монаха. Он понял, почему не заметил губ этого человека — они были бледно очерчены и почти бескровны, и царящие на лице глаза отвлекали от них взгляд. Илларион, заметив, что Парфианов разглядывает его, улыбнулся, и Адриан отметил, сколь немимично его лицо: улыбка лишь чуть, на йоту, сдвинула лицевые мышцы и исчезла.

…Когда он пришёл в школу после болезни, ему сказали, что класс принял решение его, мол, в комсомол принять. Он сказал, что подумает. Никто не понял его ответа, но переспросить не решились. Удивительно, что всё было как ни в чём не бывало. Ну, тут классная, конечно, перепуганная-то, постаралась, но и ребятишки вели себя странно. Он удивлялся. Просили списать, руку протягивали. Всё как всегда.

— Давал?

— Руки не подавал, кроме Марция, никому, а списать — давал. Осознал тогда, что есть бедность. Ну, тогда богачей-то особых и не было. Но есть и другая бедность — бедность ума. Есть и самая жуткая. Бедность чести. Я понимал, что милостыню подаю. На бедность ума. Это же не зависит от человека. Но бедность чести — это уже другое, я уже понимал. Это грех и зависит только от тебя. И ты за это — отвечаешь.

— Ты им — простил?

— Да у меня и прощения-то не просили. Не теми категориями они мыслили. Но монахом — они меня сделали. Я тогда впервые ощутил свою инаковость по отношению к ним. Я был иной, инок… И в храм уже приходить начал — не свечки ставить, а к Иисусу. — Монах усмехнулся. — Отречься… И того, ведь, дурачье, не понимают, что заставь ты меня сегодня от Святыни отречься — завтра я и от комсомола твоего отрекусь, а послезавтра им, заставившим меня честью поступиться, глотки запросто впотьмах перережу. Была, была она, гниль эта в державе-то датской. Потом, кстати, оказалось, что я им какую-то отчётность порчу, в десятом даже пытались заставить вступить. Уговаривали. Тебя же, мол, в институт не примут. Нет, говорю, от Бога не отрекусь. И не надо, говорят, только заявление напиши и про демократический централизм выучи. Ах вы, проститутки… У самих — ничего святого, так хотели, чтобы и у меня его не было. Я тогда уже договорился с другом отца Иосифа, и в Москву решил в семинарию поступать. Сказал им об этом. Там, говорю, билет ваш комсомольский и даром никому не нужен будет. Зачем же я про демократический-то централизм учить буду? Лучше акафист Иисусу выучу.

Ну, а монашество на выходе из семинарии выбрал сам. Как-то получилось. Ни одна не приглянулась ни на регентском, ни ещё где… К тому же… Он за неделю до пострижения приехал к матери. Все молился, прося Господа подсказать решение. Перед самым домом на его глазах встретились двое мужиков, лет по пятьдесят. Один жалуется на сына, аварию сделал, жена больна, денег нет, весь в долгах. А у тебя как? Тот говорит: «Сам же знаешь, у меня ни жены, ни детей — какие же у меня могут быть беды?» Он и понял, что это ответ ему на молитву.

Мать уговорил, сестра поддержала.

Неожиданно колокол откуда-то сверху ударил несколько раз. Монах заспешил. Адриан проводил его взглядом и взглянул на часы. О, Боже! Без пятнадцати четыре? А… как же? Книжник кинулся к трассе и вскинул руку, по счастью, тут же затормозил такси и ринулся в центр, к конторе.

…Его сумка сиротливо лежала под будкой охранника, который, увидя его, с готовностью сообщил, что его ждали, звонили ему домой, Аркадий даже ездил к нему, но не дождались и с некоторыми неприличными словами в его адрес десять минут назад уехали.

Ну, и что теперь прикажете делать? Тот же охранник добавил, что до базы завтра утром, кажется, в девять, пойдёт с вокзала автобус. Книжник поблагодарил и за сохранность сумки, и за сведения, и — направился домой. Пришёл и после десяти минут под тёплым душем неторопливо обдумывал сказанное Илларионом, потом завалился с книгой на диван, читал до десяти, завёл будильник на восемь утра. К чёрту всё!

Утро вечера мудренее.

Спал он без снов, и проснулся за полчаса до звонка будильника. Поднялся, решил, если получится, уехать с вокзала, если нет — за два ближайших дня придумать достойную причину опоздания. Но никаких проблем не возникло. Книжник сел в полупустой автобус, и пожалел, что так хорошо выспался: сейчас бы как раз подремать. От скуки стал смотреть в окно, на номера встречных машин, Аркадий обещал ему сторговать у друга внедорожник. Это было бы кстати. Их автобус вдруг замедлил ход и прижался к обочине. На скорости пронеслась мимо будка УАЗа, за ней, урча сиренами, две скорые и какая-то иномарка, Адриан не рассмотрел. Какие-то горные соревнования. А шуму-то, шуму-то…

Пошёл снег: сначала колкой дробью, потом повалил хлопьями. Вывернув из-за поворота, автобус снова сбавил скорость и остановился. Раздались громкие возгласы и женский визг. Адриан вскочил, и столкнулся в проходе с двумя подростками, протолкнул их вперёд и прильнул к окну. На горном заснеженном откосе суетились люди, кто-то громко требовал лебёдку и трос, санитары раскладывали носилки, нецензурная брань сливалась с работой моторов. Адриан вышел вслед за пассажирами из автобуса, и несколько минут наблюдал за происшествием. Первый раз недобрым предчувствием кольнуло сердце, когда по склону прошли два санитара с носилками. Жёлтую куртку с синими вставками на носилках он увидел издалека. Нет… показалось. Изувеченный труп не мог быть… Не мог быть. Они давно на базе… Как же… Парфианов ринулся вниз по склону, обременённый сумкой, которую не догадался отбросить. Кто-то что-то орал, он не слышал. На середине спуска провалился в снег и съехал вниз на спине. Тут же вскочил на ноги и закачался, удерживая равновесие на отвесно уходящем вниз речном берегу. Потом опустил сумку и тихо опустился на неё на колени.

В пойме заиндевевшей реки лежал искорёженный УАЗ с названием их агентства на борту.

Глава 7

Мысли кончились. Книжник просто бездумно смотрел вниз, леденея на холодном ветру. Очнулся, когда мимо прошли санитары с носилками, едва не задев его, да на плечо его легла чья-то рука. Он обернулся. На него сверху вниз смотрел мужик лет пятидесяти, одетый в камуфляж. «Вы их знаете?»

Парфианов вздохнул и кивнул, потом попытался подняться с колен, но не смог этого сделать, пока тот не протянул ему руки. С силой уцепившись за неё так, что мужик покачнулся, поднялся, оказавшись на голову выше его.

— Кто вы?

Он безучастно назвался, проглотив ком в горле, и рассказал, что это весь отдел его конторы, их было семь человек. Он должен был быть восьмым, но опоздал, решил догнать их утром, поехал автобусом. Его монотонный рассказ то и дело прерывался руганью санитаров и криками каких-то мужчин в лыжных костюмах.

Если кто-то при падении и остался в живых, ледяная зимняя ночь не дала бы выжить никому. Они выехали где-то в половине четвёртого, здесь, в нескольких километрах от базы, притом, что скорость была не больше пятидесяти, были около половины пятого. Это сумерки. Судя по следам на склоне, они соскользнули на повороте, повредив два столбца. Трасса могла быть пустой и заметили их только утром. Адриан поймал себя на том, что готов стоять и рассуждать часами о чём угодно, чтобы только не идти туда — к санитарной машине.

Но идти пришлось, и он, пару раз упав на скользком склоне, снова поднялся на трассу. Его попросили посмотреть. Женщин он узнал сразу. Светлана. Марина. Анжела. Таня. Трупы были ужасны, и он торопился, имени шофёра он не знал, Вадим Володин, Дмитрий Смирницкий… Ему стало дурно, тёмное дымное марево кружилось перед глазами, он подошёл к последним носилкам. Глянул мельком. Аркадий Парфианов.

— Твой брат, что ли? — мужик в камуфляже, оказывается, запомнил его странную фамилию.

Адриан хотел было сказать, что Аркадий — сын его дяди, брата отца, но передумал, просто кивнул. Больше его ни о чём не расспрашивали и на милицейской машине он добрался до города.

Жуть похорон, на которые, как ему показалось, собралось человек пятьсот, запомнилась кошмаром. Приехали отец и мать Адриана. Он много лет не видел их вместе. Приехала и располневшая после недавних долгожданных родов сестра. Отец Аркадия держался спокойно, но родня не отходила от него. Троих отпевали в церкви — и Адриан мельком видел Иллариона, тот подошёл на минуту и спросил, где он живёт? Адриан назвал адрес, и монах снова исчез. Близкие кого-то из погибших заказали оркестр, и ужасные звуки литавров и надрывное завывание труб довели Парфианова до истерики.

Он всё время испытывал мучительное чувство вины, — если бы он не задержался, они уехали бы раньше, и, может быть, благополучно проскочили бы опасный поворот.

«Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы; доколе не порвалась серебряная цепочка, и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшин у источника, и не обрушилось колесо над колодезем. И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратился к Богу, Который дал его…»

Сестра, выслушав его покаянный рассказ, спросила, почему он опоздал? Парфианов не мог врать, сказал, что встретил у выхода из магазина знакомого — но не стал называть его — и просто заболтался с ним. В ответ ему посоветовали поклониться этому знакомому в ножки. Чему быть — того не миновать, и если его, дурака, отвело от беды, то надо возблагодарить Бога, а не молоть ерунду.

Здравый смысл сестры Парфианов ценил и чуть успокоился, недооценив, правда, то обстоятельство, что, любя его, сестра была несколько пристрастна. Но рациональное зерно в сказанном, и вправду, было. Парфианов вдруг почти зримо припомнил, как неожиданно появился Илларион, как он сразу забыл обо всём, и как вспомнил о поездке, когда было уже безнадёжно поздно.

Монах спас ему жизнь.

Знать бы только, что с этой жизнью делать? «Когда долго вглядываешься в пропасть, пропасть начинает вглядываться в тебя…» Плевать. Пусть себе вглядывается.

* * *

…После гибели брата Парфианову пришлось возглавить отдел и заниматься тем, к чему у него не было ни малейшей предрасположенности, но всё тот же, так и не изжитый комплекс вины заставлял работать на износ. Да отчасти это было и кстати, — отвлекало от горестных дум. Ужас гибели молодых, полных сил и надежд людей, бесцельность и бессмысленность этой гибели ударили его куда больнее, чем он мог предположить. Парфианов морщился, вспоминая некоторые довольно жестокие слова, которыми пытался оттолкнуть от себя погибших девиц, фразы, что иногда ронял по поводу Вадика. Тогда это было органично для него, но сейчас он сожалел об этом. Парфианов плохо спал, ему снились кошмары, глаза его запали и потемнели. Потребности его, и раньше весьма скромные, стали теперь дикарски ограниченными. Что-то съесть, не разбирая вкуса, пачка сигарет, чистая рубашка. Книга. «Минует все. Ничто не повторится. Своей монеты память не чеканит. Но что-то потайное в нас не канет, и что-то плачущее не смирится…»

…Парфианов стал заходить к дяде, отцу Аркадия, в его магазин запчастей. Тот поначалу едва замечал племянника, потом, видя его настойчивость, спросил, но не оскорбительно, а скорее убито, зачем он мелькает здесь? Адриан нервно закурил, долго молчал, но потом сказал, что хочет невозможного. «Чего?» «Во мне есть ваша кровь. Я хочу заменить вам сына. Я знаю, что это невозможно, но я хочу». Дядя тяжело вздохнул, но впредь, когда Адриан заходил, уже принимал его мягче, они вместе возились в гараже по субботним вечерам, и Адриан видел, как тот постепенно успокаивается, принимая свою утрату как данность, и делал всё, что мог, чтобы поддержать его.

Но сам Парфианов словно окаменел — ещё с того дня, как увидел комья земли, падающие на крышки гробов. Ловил себя на том, что пройдён какой-то странный шлагбаум, словно пещерный арочный вход, некие врата Вечности, за которыми — ничего не было. Он ничего не хотел. Желания умерли в нём и иногда, слыша вопрос в конторе, не хочет ли он чая или кофе, Парфианов ловил себя на странном изумлении. Он не знал, забыл, что значит хотеть. Он мог обойтись без всего.

Однажды вечером к нему постучались — и на пороге Парфианов увидел Иллариона. Адриан обрадовался, вскипятил чайник, накрыл на стол и вдруг спросил, как нужно кланяться в ноги? Монах изумился, но рассказал, как они принимают благословение от архиерея. Адриан с интересом выслушал, подошёл к монаху — повторил описанное. Илларион напрягся, а Адриан, поднявшись, сказал, что сделал то, что велела сестра.

Монах выслушал рассказ, и сразу заметил, что верным было не первое, но второе утверждение сестры.

— Возблагодарите Господа, который послал меня путём вашим.

Илларион помешал сахар в кружке и несколько удивлённо заметил, что в тот день, в пятницу, он решил выйти почти за полтора часа до службы совершенно неосмысленно, просто вдруг собрался и пошёл, к тому же не привычной дорогой, а через центр, чего обычно не делал.

Адриан кивнул.

— У меня по соседству живёт старик-еврей, когда мы с ним как-то сидели за коньяком, он произнёс тост, в котором благодарил Господа, который «дожил нас до сего дня»… Он перевёл, а по-еврейски это звучало вообще как-то… по-библейски. Прекрасен язык, в котором «время» передаётся словом «ахронот», и какое созвучие с гомеровским «хронос»! А ведь это не заимствование! В эпоху формирования их праязыков греков и евреев разделяло море. Но я отвлёкся…

Монах рассмеялся.

— Это не так. Вы крещены?

— Нет. Я… — Парфианов замялся, — сначала надо найти Истину, а потом…

— Что — потом?

— Крещение — это приятие Христа. А я многого там не… ещё не понимаю.

Монах усмехнулся. Заметил, что ему нравится этот ответ, точнее, его оговорка, в ней — надежда на обретение. Спросил, когда у него возникли мысли об Истине? С чего? Адриан, стараясь не отвлекаться на второстепенное, рассказал о своих книжных поисках, о школьных годах, об университете. Старательно избегал рассказов о своих университетских демаршах, о девицах и чёртовых дружках. Илларион внимательно слушал, иногда опускал глаза и улыбался, и Адриану казалось, что тот прекрасно понимает не только сказанное, но и скрытое им. Задал несколько вопросов. Адриан старался не то чтобы быть честным, а, скорее, не затруднять себя ложью.

Монах выслушал, сказал, что согласно древней духовной максиме, благодать не может осиять пустоту и добавил, что человек вмещает ровно столько Истины, насколько истинен сам.

Он поднялся, извинившись, что ему пора.

Когда дверь за ним закрылась, со всех углов снова подступила пустота, и Адриан поймал себя на странном осознании того, что когда этот «иной» был у него в комнате — пустоты в ней не было. Парфианов задумался над разговором, но прочувствовал, что приближение ночи страшно нервирует его. Он давно стал бояться полночного часа — предвестника проклятого сна, прихоти безумного драматурга. Снова и снова он заколачивал гробы… но почему в этих гробах была то Северинова, то Геля, то дурочка из общаги, подружка Полторацкого? И истошные крики визгливыми валторнами звенели в его ушах. Бездна лишь знает, что есть глубина. Он шёл — не адовыми кругами, — но призрачными анфиладами, храмовыми колоннадами, вересковыми пустошами, колкой осокой и терниями, и впереди оказывался обвал, речная отмель и изувеченные трупы. И снова всё повторялось…

Впрочем, порой сон менялся. Парфианов видел тень брата у его надгробия, и лоза виноградная оплетала изгородь могилы умершего. В ночной прохладе цикада надрывно пела что-то своё — о безмерном горе и о земных утратах. За оградой росли чертополох и бессмертник, и немы были жёлтые мириады звёзд. Запах смерти — ладан ли? сера? или мускус?… он был неразгадан. В нём проступала земля, перегной листопада, сырость погреба, вечерний сумрак. И гулко завывали древесные кроны и чадила серым дымом под тоскливый похоронный вой латунная лампада… Книжник снова просыпался в липком холодном поту…

В эту ночь сон поменялся в третий раз.

Он был в ущелье — в своём ущелье, где он впервые на мгновение проблеском постиг Истину, и где ныне речная пойма стала могилой его брата. Он был в дремучей чаще, где прошлогодняя листва гасила звук шагов, а тяжёлый воздух поглощал шум реки на перекатах. На маленьком болотце, где он стоял когда-то, дирижируя лягушачьими хорами, был слышен лишь шорох осоки. И шорох этот, и протяжный надтреснутый собачий вой в полуночной дремоте скрывали в глубокой трясине, в темных зарослях камыша и рогоза, странные стоны гнилой позолоты.

«Область крайних болот, тростниковый уют, — в огуречном рассоле и вспышках метана с незапамятных лет там лежат и гниют плавники баснословного Левиафана…» Он с ужасом смотрел как медленно из липкой тины вылезает чудовище, и надвигается ближе и ближе… Оно бросилось на него, он пытался оторвать его от себя, вскоре понял, что сила смердящей метановой вонью твари невелика, он сумел наконец придавить ее бревном, но с омерзением оглядывал себя, измазанного зловонной тиной…

Глава 8

Проснувшись, вздрогнул: ему показалось, что отвратительный болотный запах витает в комнате.

Подошёл к зеркалу, оглядывая небритое лицо. «Человек вмещает ровно столько Истины, насколько истинен сам» А насколько он истинен? Чтобы понять это, нужно было установить степень своего соответствия Истине, а как это сделать, если не понимаешь самой Истины? Получался замкнутый круг.

Парфианов не воспринял всерьёз насоновские слова о своей чистоте. Бред. Вспомнил некоторые подробности своего тихого романчика с библиотекаршей. Передёрнулся. Вспомнил толстовское: «Я понял, что истину закрыло от меня не столько заблуждение моей мысли, сколько самая жизнь моя. Я понял, что мой вопрос о том, что есть моя жизнь, и ответ: зло, — был совершенно правилен. Неправильно было только то, что ответ, относящийся только ко мне, я отнёс к жизни вообще…»

«Человек вмещает ровно столько Истины, насколько истинен сам…»

В их отдел перевели несколько человек из других отделов, нескольких приняли с улицы. Волей обстоятельств вынужденный руководить, что нервировало и отягощало его, Парфианов неожиданно столкнулся с вещами, ранее для него немыслимыми. К нему в кабинет порой наведывались молодые, только что набранные юноши, которых, даже не понимая, что есть Истина, любой диагностировал бы как законченных негодяев. Ему предлагались наиподлейшие прокрутки, омерзительные и опаснейшие сделки, на которые решиться мог только человек без чести. Потрясала как раз неоперённая юность, способная на подобное. Другие щенки забегали с доносами на коллег, правда, тут же, заметив его остановившийся чёрный взгляд, ретировались.

Двух таких он убрал, как не прошедших испытательный срок. Но сути это не меняло. Молодняк последних перестроечных лет шокировал — пустотой и единственным глупейшим желанием урвать жирный куш — и смыться. Его поколение — и он неоднократно думал об этом — делилось не по склонности к физике или лирике, это осталось в шестидесятых, оно, метаморфизируясь в годах, расчленялось, скорее, на стяжателей и богоискателей, при явном превалировании первых над вторыми. Но и те и другие в какой-то мере одинаково обладали трезвомыслием и осторожностью в суждениях и поступках.

У подрастающих щенят тормозов не было.

Не обходилось и без известных проблем. Молодые сотрудницы, узнав, что он не женат, часто заглядывали к нему в кабинет в коротеньких юбчонках, осторожно ступая по скользкому полу на аршинных каблуках. Он глубоко вздыхал над юной глупостью, но смотрел на дурочек с доброй улыбкой. Одной, особо настойчивой, с некоторым усилием, ибо его былой артистизм начал убывать от отвращения к нему его носителя, горестно поведал о своей страстной любви к замужней женщине. Оскорблённая девица, разумеется, считающая, что ей несть равных, удалилась, но сказка её усилиями разошлась по конторе, и стало спокойнее.

Но только на время. Парфианов с ужасом замечал в этой новой человеческой поросли, племени младом и незнакомом, черты откровенной порочности. Воспитанный на литературе хоть и периода распада нравственности, но всё же сохранявшей нравственную вменяемость, он вглядывался в этих юных кривоногих пигалиц-Джульетт с оторопью. Чем моложе они были, тем менее имели понятие о скромности. Парфианов окаменел, когда одна из них, добиваясь приёма на работу, в качестве лучшей рекомендации сообщила, что готова не только на обычный секс, но и весьма сведуща и в анальном, и в оральном, причём, если он сомневается, она готова продемонстрировать своё мастерство на месте. Девицу Парфианов отправил восвояси, выразив мысль, что требовавшийся ему специалист по рекламе должен обладать несколько иной квалификацией. Придя в этот вечер домой, понял, что в четырёх стенах один не усидит — душила тоска.

Он постучался к Лилиенталю.

Михаил Аронович, как всегда, закутанный клетчатым пледом, смотрел телевизор. Адриан примостился рядом на диване, и, пока хозяин гостеприимно вытаскивал из буфета какую-то бутыль и бокалы, смотрел на экран. Он вдруг вспомнил, что не включал свой уже несколько лет. На работе его сослуживцы обсуждали новости — в том случае, если происходило что-то грандиозное: какой-нибудь жуткий теракт, большая авиакатастрофа или крупное убийство. Парфианов предпочитал, чтобы вся информационная муть проходила через другие головы, фильтруясь и оседая на чужих мозгах, до него же доходило лишь то, что в какой-то мере было самым значимым. Да, проколы были неизбежны: он считал живыми многих умерших, не знал имени очередного премьера, путался в последовательности событий, относя их не к тому месяцу и году. Но это было неважно.

Сейчас Парфианов с некоторым интересом после многолетнего перерыва смотрел на экран. Отметил, что уровень трансляции вырос, камеры, установленные в самых неожиданных местах, давали интересные ракурсы, оформление студии было современным и привлекающим внимание. Но все это мгновенно забылось, едва он разобрался в происходящем.

Дебатировался вопрос допустимости орального и иных видов секса. Книжник почувствовал, что кровь приливает к лицу. Он не был особо застенчив, не был, как считал сам, и ханжой, но есть вещи, демонстрация которых была, по его пониманию, невозможна. Даже не потому, что это постыдно, а скорее потому, что подобной демонстрацией всё профанируется.

Михаил Аронович между тем разлил по бокалам хранившийся у него подаренный кем-то херес, и Адриан пригубил вино. На экране же отвратительно раскормленная дама лет непонятных, ибо лицом напоминала свиной бок, рассказывала о пережитых ею оргазмах. Книжник взглянул на старика-еврея и не заметил в нём ни малейшего замешательства. Тот насмешливо пялился на экран, зло комментируя внешность выступающей, ронял замечания едкие и ироничные.

Адриан слушал несколько минут, потом решился спросить.

— И давно такое транслируют?

Лилиенталь бросил на него недоумённый взгляд, но тут же и ответил:

— А… Я и забыл, что вы не смотрите. Уже несколько лет и транслируют. — Грассирующая речь еврея странно успокаивала, почти убаюкивала Адриана. — Новости о взрывах и убийствах, песни и секс. Всё это мне очень нравится, юноша. Сначала кого-то убивают или взрывают дом, потом поют про лунных котов, потом вас — в ваши-то шестьдесят пять — учат в разных позах детей делать, чтоб потом было кого взрывать. Это понравится любому человеку с чувством юмора.

Адриан вздохнул. Оказывается, его дружок Веня Шелонский попросту опережал своё время. Понял Парфианов и пришедшую к нему накануне девицу — она вовсе не была юной шлюхой, как он было подумал. Это было дитя нового времени. Когда тебе с экрана телевизора говорят о том, как правильно мастурбировать, и какую позу лучше принять для анального секса — надо быть весьма неординарным человеком, чтобы спросить, а надо ли вообще это знать и этим заниматься?

Но неординарность в век атома равнялась гениальности.

Книжник, кстати, обратил внимание, что с началом эры телевидения гениальность практически исчезла. Она перестала быть темой разговоров и обсуждений. Восемнадцатый и девятнадцатый века без устали муссировали эту тему, но двадцатый хранил по этому поводу утробное молчание. Можно ли сохранить оригинальность мышления, если сидеть у этого ящика хотя бы по часу в день? Парфианов спросил об этом у старика. Тот понял его.

— Если вам шестьдесят пять — вас уже никакой ящик не изменит. Если же начать с пяти — вас ничто не спасёт.

Парфианов спросил, нельзя ли переключить на другой канал? Михаил Аронович с готовностью щёлкнул кнопками на пульте. Там и вправду пели. Полуголая девица сообщала, что родилась в Сибири, хотя едва ли это кого-то могло заинтересовать. На следующем канале шли новости, ещё на одном — демонстрировался документальный фильм про летучих мышей, и нетопырей Книжник попросил оставить. Рукокрылые были забавнейшими тварями, они с интересом досмотрели до конца, потом Лилиенталь рассказал, как у его друга-геолога однажды летучая мышь запуталась в волосах. Потом снова последовали новости, и где-то что-то опять горело, взрывалось и падало.

— Как-то странно, юноша, — походя обронил Лилиенталь, — у древних были Венера и Дионис — боги любви, вина и веселья. В Средневековье — любящий Бог, пьющий вино с мытарями и грешниками — Христос. А у нас вместо них — Дарвин с его мартышками, Фрейд, комплекс неполноценности, психоанализ, алкоголизм, секс и взрывы. И кто-то ещё говорит о прогрессе?

Книжник кивнул и подумал, что он, оказывается, тоже — инок, иной и нездешний. Теперь это становилось слишком явным.

Вечерами, возвращаясь домой, Книжник не включал свет, часами сидел в кресле у окна. Завёл странную привычку — загадывать, когда в соседнем доме, чей фасад виднелся напротив, погаснет последнее окно. По лёгкому головокружению Парфианов понимал, что в этот день забыл поесть. По птичьему щебету в тот год понял, что пришла весна.

Заходил Книжник и в церковь. Золотясь в свечном пламени, сияли ризы священников. Глаза ангела с алтарной двери глядели в душу с немой укоризной. Но запах ладана был ему тяжёл. Из окна в церковном притворе искривлённый древесный ствол казался сломанным, и Адриан ловил себя на том, что сквозь кружево решётки любуется цветущей вишней.

Парфианов видел, что изумляет своего начальника, с которым теперь пришлось общаться напрямую. Тот смотрел первое время совсем недоверчиво, хотя Адриан не понимал, отчего тот столь напряжён и чему удивляется. Спустя некоторое время взгляд Даниила Андреевича стал мягче и жалостливее. Парфианов был слишком погружён в себя, чтобы задумываться над этим. Он методично и профессионально делал своё дело, и больше всего хотел, чтобы никому до него не было дела. Однако снова и снова ловил на себе изучающий взгляд начальника. Тот то и дело странно провоцировал его, понуждая высказываться по вопросам, весьма далёким от интересов Парфианова. Тот был слишком мёртв для лжи и отвечал искренне и бездумно, не стремясь произвести впечатление. Книжник был равнодушен к карьере, и этот прощупывающий его человек был ему не нужен.

В апреле он был неожиданно назначен замом, став вторым человеком в агентстве, к этому времени именовавшемся уже компанией. Назначению Парфианов сначала удивился, но поразмыслив, понял, что руководило его боссом.

* * *

Весной, когда он чуть ожил душой от зимнего кошмара, узнал, что ему предстоит командировка на Украину. Сразу согласился — слишком велико было желание сменить обстановку. Около вокзала, где брал билеты, столкнулся с Илларионом. Тот, узнав, что Адриан едет в Киев, оживился. Он, как оказалось, заочно учился там в Духовной Академии. Спросил, будет ли у него возможность зайти в Лавру, передать пакет монаху Викторину? Адриан усмехнулся, ответил, что даже если бы у него такой возможности и не было, он бы изыскал её — для того, кому, после Бога, обязан жизнью.

В переданном пакете были какие-то бумаги и книги, дополнительно ему был вручён план Киева, где он никогда не бывал, и объяснено, как добраться до Успенского храма и монастыря. К несчастью, дела завертели Адриана, подписать все необходимые договоры удалось только в последний день около шести пополудни. Парфианов махнул рукой на обед и взял такси до Лавры.

…Зримая издали, Лавра начиналась за три сотни шагов до входных ворот в монастырь, где привычный асфальт тротуара неожиданно сменился брусчатым камнем мостовой. Парфианов остановился у парапета на спуске, обернулся вспять на купола Успенского храма, на белизну весенних облаков на закате, на резные ажурные решётки у дороги и возвышающуюся колокольню Лавры и прошёл в монастырские ворота.

Стоило спросить об отце Викторине, ему показали звонок у входа. «Звоните, он спустится. Он несёт послушание в пещерах, и проводит вас вниз. Сейчас пещеры уже закрыты». Вниз? Пещеры? Об этом Илларион ничего не говорил. Адриан позвонил, и пожилой монах вскоре, обогнув корпус, вышел ему навстречу. Узнав, что он не паломник, а приехал с передачей от Иллариона, кивнул. Не возьмёт ли он для Иллариона несколько книг? Да, конечно, — Парфианов замялся, объяснил, что завтра утром уедет. Что за пещеры здесь? Монах не удивился, просто кивнул, открыл массивные двери и через ещё несколько дверей провёл его вниз, сказав, что сам вскоре придёт проветрить здесь.

Адриан оказался в странных подземных катакомбах, узких и длинных лабиринтах, в которых на небольших углублениях в стенах стояли гробы — дубовые раки мрачного тёмного дерева с застеклёнными крышками, сквозь которые видны были облачённые в погребальные саваны тела монахов. Книжник не ожидал такого и просто омертвел. Над раками были портреты, изображавшие мужчин в черных рясах. Гробницы тускло освещались горящими кое-где лампадами и неярким светом вделанных в стены фонарей.

Чуть придя в себя, Книжник медленно пошёл вперёд. Это был сложный разветвлённый лабиринт, переплетение коридоров, ответвляющихся кельями затворников, помещениями трапезной и подземными церквями с небольшими алтарями и крохотными притворами и везде — в коридорных нишах, в трапезе, в храмовых притворах — стояли гробы.

Сделав круг, Книжник сноваа оказался в том самом месте, где вошёл, и остановился перед гробом. Под прозрачной гробовой крышкой лежало тело, облачённое в зелёный парчовый саван. «Илия из города Мурома», гласила старославянская вязь. С портрета смотрел шестидесятилетний человек с округлым добрым лицом и умными живыми глазами. Тихо появившийся позади него монах в ответ на его недоумение, подтвердил: «Все верно. Тот самый. Былинный Илья из села Карачарова, что под Муромом, сын крестьян Ивана Тимофеевича и Ефросинии Яковлевны, пришёл в стольный Киев-град в княжение Владимира Красное Солнышко, долго служил ему, ибо в былинах упоминается эпитет «старой», в пещеры же киевские ушёл после смерти князя. В пещерах монахи стали жить при Ярославе Мудром, сыне Владимира. В былинах повествуется и о смерти Ильи: раздав всё, что имел, «церквам, монастырям и сиротам», богатырь святорусский удаляется «в пещеры киевские, горы каменные», и там «окаменевает». Монахи в Печорской обители говорят, пояснил Викторин, Илья в конце жизни подвизался как инок.

В парчовом саване Книжник увидел небольшое отверстие, в которое была продета узкая потемневшая рука. «Сие — явленное чудо Господне, тысячелетнее нетление, осязаемое свидетельство святости», пояснил монах тоном, каким Илларион объяснял ему, как добраться до Лавры.

Адриан парализовано молчал, а монах повёл его в одно из обычно закрытых для посетителей ответвлений пещерного лабиринта. Грунт здесь был очень мягкий и легко рылся обычной лопатой, как и во всех пещерах, была повышена влажность, и на вдохе ощущалась чуть душноватая сырость. Потолок почернел от испарений влаги, и Викторин рассказал, что монахи, живя в таких пещерах, ловили кротов, а затем выпускали их под своды пещеры. Крот прорывал отверстие до поверхности земли, и это было единственной вентиляцией.

Они снова вышли в открытый для посетителей лабиринт, где такие же стены в поздние века, дабы спасти их от разрушения, укрепили, оштукатурили и расписали. Со временем росписи приходили в ветхость и разрушались, их зарисовывали вновь, а после, уже в веке нынешнем, воинствующие атеисты забелили фрески известью, в одночасье изуродовавшей и разрушившей всё. Правда, два-три фрагмента росписи оставили — по непонятным причинам, возможно, пролетариям с «кипящим разумом» просто не хватило извёстки.

Адриан всё ещё молчал. Объяснить нетление тел подвижников Лаврских пещер, сохранившихся в душной влажной сырости подземелий, он не мог, и спросил Викторина, что такое «подвижник»? Это от слова «подвиг», ответил тот, хотя для современного человека родственность друг с другом этих слов неочевидна. Для нас «подвиг» — это спасти кого-то, тогда как исконный смысл — «подвинуть», «продвинуться», и понималось под ним всегда самое сложное — победа над собой, спасение своей души, освобождение от рабства греху и, наконец, уподобление Христу. Именно это утраченное понимание подвига и руководило тысячелетие назад людьми, влекло их покидать города и веси, бросать всё нажитое, и — искать одиночества в диких пещерах.

Викторин продолжал говорить, и Книжник поймал себя на новом непонимании. Искать Бога в небесах — и затворяться в пещерах? Зачем? Желать обрести ангельские крылья — и носить на измождённом теле вериги? Не есть неделями и лишь оплакивать свои грехи? Книжник осознавал только то, что эти люди понимали что-то, чего не в состоянии вместить он.

Однако кое-что Книжник понял. Эта жизнь в молитвах Высшему, пусть и не понимаемому им — была выше, стократ чище и возвышенней жизни его коллег, распутной и бессмысленной. Стократ важней и его жизни, пустой и никчёмной. Именно это Парфианов понял, ещё не поняв самой Истины. Несчастные пустейшие девицы, видевшие смысл жизни в том, чтобы «не прожить молодость зря», мужчины, коими управляли их гениталии, ничтожество целей которых определяло и ничтожество душ, — он не хотел быть с ними. Он был — иным.

Викторин о лежащих здесь мощах говорил странно, почти не употребляя форм прошедшего времени, и потому казалось, что разговор идёт о живых. Медленно проходя вдоль узких коридоров под низкими пещерными сводами, прикасаясь к гробовым крышкам, читая в свете лампад старославянскую вязь имён, Книжник осознал, что поражён не фактом почти тысячелетнего нетления умершего тела, а подсознательной уверенностью в таящейся в этом мёртвом теле жизни. «Кажется, что они слышат тебя…» — пробормотал он.

Да, подтвердил Викторин, заставив его снова вздрогнуть. История Лавры повествует о чуде, случившемся в 1463 году с иеромонахом Дионисием, по прозвище Щепа, в день Пасхи Господней. Он вошёл сюда, в трапезу и, покадив, сказал: «Святые отцы и братья, сегодня великий день, Христос воскресе!» и от этих мощей грянули вдруг голоса, грому подобные: «Воистину воскресе!»

Адриан молча смотрел на монаха и ничего не говорил.

Лаврские подземные коридоры, плавно расходящиеся, то и дело разветвляющиеся и закругляющиеся, казались бесконечными. Столь же бесконечна была и вереница гробов. Парфианов мысленно соотнёс увиденное с собой. «А ты смог бы оставить всё ради Господа?» И с горечью осознал, что его место в этом мире как раз посередине: между теми, кто забелил стены Лавры известью, и теми, кто спит сном Вечности в этих нишах.

Вот, стало быть, насколько он истинен.

Книжник сжал зубы, сглотнув комок в горле. Когда монах отошёл, тихо стал на колени, припав к одному из гробов, и почти осмысленно повторил услышанные от монаха слова: «Молите Бога обо мне, грешном, святые Отцы Печерские»

Часть третья

Глава 1

…В щемящей надсаде афинского лета,

в тенетах ветвей и в изгибах лозы виноградной —

влекущая пагуба ливня и вящая радость

пеанов пчелиных долины Гиметта.

Как умерли боги — лоза омертвела,

и жаждою чёрною страждут вены.

От крови тлетворной вино почернело,

умолкли пчелиные гимны и ливни с неба.

Иссохшие руки слезою живою

смягчит. Человек начинается с горя.

Я больше не жажду. Игривой волною

стирает следы на песчаной гряде у моря.

За ночью бессонной придёт безмятежное утро.

Склоняясь к кресту Твоему, я уже не спрошу ни о чём.

В долине Гиметта — дурман да цикута,

но мёд амброзиен гиметтовых пчёл.

«Хватит читать, Книжник, хватит писать», бормотал он про себя.

Лавра оказала на него и некое благое последействие. Парфианов ещё в поезде впервые уснул без снов, просто погрузился в тихий покой, и спал так долго, что не заметил и дороги. Но, обдумывая происшедшее с ним, терялся. Ему казалось, что он случайно вошёл в какой-то удивительный мир, другое измерение, где мыслили пугающе странно, а он и вправду был недостаточно истинен, чтобы вместить эту Истину, и это притом, что истинность этого мира постиг моментально — по запредельной самоотдаче и столь же запредельной высоте помыслов.

Тут даже привкуса пошлости не было. Там, где жизнь отдана без остатка — пошлости быть не может.

Книжник не мог не понять, что переход в эту систему отсчёта потребует изменения его жизни. Отказа от многого, к чему привык. Но теперь это не пугало — чего ему терять, кроме пустоты? Он устал, осточертел сам себе, не имел опоры ни в ком, и сам был никому не опора. Праздная болтовня, вечная круговерть работы, пусть даже он и обретёт со временем какие-то новые жизненные связи — он уже испытал, как внезапно и страшно они обрываются. Он здесь, на этой земле, уже ничего не хотел. И как когда-то некая часть его выразила готовность на страдание, так и ныне она же тихо сказала: «Ну, что ж…»

С этим Книжник определился.

Но дальше была стена. Его многолетние книжные поиски были безрезультатны. Ну, будет он, как Борхес, читать до слепоты, и что? Его опыт откровения, о котором он рассказал Иллариону, был иррационален, лежал в неконтролируемой им трансцендентности, не вызывался по желанию.

Бог… но не может же он… Парфианов был готов перейти туда, но как? Они, эти странные монахи, служили Христу. Тому самому, который сказал о себе «Я — есмь Истина». Тогда, на продавленной койке в общаге, его, двадцатитрёхлетнего, обожгло от этих слов, показавшихся кощунством. Новое прочтение уже не обжигало, но оставляло его непонимающим. Он в третий раз перечитал Новый завет.

Странно, но теперь, после смерти брата и пережитых похорон, когда бессмыслица гибели и гибельность бессмыслицы были столь явственно прочувствованы им, после гробовых лабиринтов Лавры — изменилось и его восприятие.

Христос… Книжник измерял текст новым пониманием. Он не мог раньше увидеть во Христе Бога. Объявивший себя Богом мог быть только безумным. Но этот странный человек не был безумным. Это Книжник понял. Он называл себя Истиной и Жизнью. Он воскрешал мёртвых, останавливал волнение на море, ходил по водам. Парфианов пытался выстроить для себя портрет этого странного человека. Рассудителен и спокоен, находчив и даже остроумен, равнодушен к политике, мыслит запредельно высоко, любит пить вино с мытарями и грешниками. Проповедует любовь, но лишён снисходительности и сентиментальности. Он не любил ни одной женщины, и не считал людей равными друг другу, весьма жёстко определяя неспособных вместить Его слово и резко отстраняя их от себя. Не менее жесток он и в определении участи нераскаянного грешника. Однако добр, любит детей и уничтожает своим словом только бесплодную смоковницу. Ничего лживого, неискреннего, высокопарного. Ничего пошлого. Адриан задумался. Раньше его оттолкнула именно холодность и неотмирность личности Иисуса. Но теперь… Книжник замер.

Теперь, когда и в нём самом проступила холодная отстранённость от мира, то же равнодушие к его благам и искусам, Книжник понял и Христа. Понял. Но разве понять — значит, обрести? Он понял Истину?

Илларион, пришедший за бумагами от Викторина, выслушав его, пожал плечами. «Вам нужно креститься, Адриан. Поверьте мне, что всё, чего вы не понимаете сейчас, после крещения станет ясным. Вы же сами назвали эту сферу иррациональной, но рассуждать пытаетесь рационально. Бесполезно. Вы подошли к Истине, но не вместили Её в себя. Креститесь — и всё придёт».

Книжник решился. Когда? «Да хоть в субботу. Как раз я крещу. Но утром там младенец. Давайте в два» Адриан кивнул. «Вы никогда не исповедовались?»

— Нет, только читал об этом в романах.

Илларион рассмеялся, и дал ему небольшую брошюрку.

— Надо же, мне только вчера её вернули, не вытащил из кармана. Прочтите, сравните — с романами и с собой. Я просил бы вас перед крещением исповедаться. Это не обязательно, но желательно. Вы не против?

Адриан неопределённо пожал плечами.

— Я прочту.

Договорившись встретиться в пятницу вечером в церкви, они расстались.

Маленькая брошюра, кою он начал читать сразу по уходе монаха, несколько раз бросала его то в жар, то в холод. Его не то чтобы раздевали догола, от него требовали догола раздеть душу, обнажить те потаённые и скрытые помыслы, в которых он и себе не хотел бы признаваться.

Несколько раз в нём поднималось яростное противодействие, несколько раз он в трепете выходил на балкон и долго курил. Порой твёрдо решался никуда не ходить, но в следующую минуту вздыхал и столь же твёрдо решал пойти. Начинал снова читать, и тут же закрывал пылающее лицо, сжимал виски, в которых молотом стучала кровь. Больше всего ужасала мысль о том, что рассказать всё он должен будет Иллариону, упасть в глазах которого было и вовсе тошно.

К чёрту. Он не эксгибиционист. Никуда он завтра не пойдёт.

— Пойдёшь. Пойдёшь, гадина, — Книжник озлился на самого себя столь яростно, что даже дёрнулся — нервно и истерично. — Не всё тебе, душенька, книжки-то читать. Впервые-то за тридцатник сделай чего-нибудь ради своей Истины. Из принципа смогу, из голого принципа!

Книжник бесновался несколько часов, уснул обессиленный и жалкий. Утро пятницы влило в него новые силы, он смог-таки проанализировать себя честно… или относительно честно… Как мог.

Ушёл с работы пораньше, добрёл до церкви. Илларион был во дворе и заметил его издали. Адриан глубоко вздохнул, с ужасом думая о предстоящем. Ему уже и Истина была не нужна, держался он только на том, что сам же теперь осознал как грех — на гордыне, которая мешала струсить и вовсе сбежать ко всем чертям. Впрочем, было и ещё что-то, какая-то надежда на что-то, что не может не последовать за такой болью. Даже то, что она пройдёт… и то будет обретением.

…Илларион привёл его в маленькую комнату, где, кроме стола со скошенной столешницей и огромной иконы Христа в полный рост, ничего не было. Адриан начал говорить и проговорил всё, что мог. Потом, заметив, что ногти до крови впились в ладонь, разжал пальцы. Неожиданно заговорил свободнее, рассказал то, что и просто забылось, потом поймал себя на том, что не может остановиться. Несколько раз смотрел на Иллариона, но видел на его лице лишь отрешённое спокойствие. На его голову лёг нарамник Иллариона, который назывался, как потом узнал Адриан, епитрахилью. Он, по слову монаха, прикоснулся запёкшимися губами к тяжёлому позолоченному окладу Евангелия и лежащему рядом кресту. Илларион, напомнив ему, что завтра в два ждёт его, методично перечислил, что ему взять с собой. То, что он ничего не говорил о только что закончившейся исповеди, было недоумением, но и облегчением.

Адриан кивнул и побрёл домой.

С ним происходило что-то непонятное. Всё, что так страшило его в исповеди, осталось позади, но он, испытав лишь короткое, совсем мимолётное облегчение, снова затосковал. Ощущение было висельное. Пришёл к себе, почти без сил упал на диван. Ну, что ты, твердил он себе, ведь всё прошло…

Неожиданно Книжник понял, что причина его состояния скорее всего недомогание, ну да, это ломит виски и болит голова. Это физическое. А с чего ей болеть, этой чёртовой голове? А между тем голову сжимало как обручем, казалось, в ней перекатывается колючий огненный шар, изнутри давило на глаза так, что казалось, они сейчас просто выдавятся из орбит. Может, ванна? Пошатываясь, Книжник добрался туда и открыл воду. Потом дополз до кухонного шкафа, трясущимися руками вытащил бутылку коньяка. Залпом опрокинул в себя стакан. Ему должно полегчать…

Ничуть не бывало. Или коньяк оказался просто подкрашенным чаем, или спасти его, смертельно раненого кота, мог только глоток бензина. Книжник бултыхнулся в ванну, но горячая вода не согревала, он трясся от внутренней дрожи, не мог унять тремоло в коленях и ладонях. Вылез. Взял початую бутылку, понюхал, попробовал на язык. Коньяк, будь всё проклято. Он опрокинул в себя остатки бутылки. Ну же… Снова упал на диван. В эту минуту шар в голове словно взорвался, разлетевшись на тысячу осколков. Книжник взвыл так, что испугался собственного воя. Боже мой, что со мной?!

… Книжник вдруг увидел его — отчётливо и определённо, — в паре метров от себя. Ужасное лицо скелетообразного существа было обтянуто змеиной кожей, но пугала не кожа, ужасали глаза черепа — нечеловечески жуткие. Кто это — понял почему-то сразу. Изо всех сил пытался отмахнуться, отодвинуть ужасающее видение, но чувствовал полное бессилие. «Ишь ты, не нравился Ивану-то Фёдоровичу его кошмар… На мой посмотрел бы…» Но неожиданно фантом растаял. Откуда-то проступил крест и всё погасло.

Книжник ещё чувствовал, что словно проваливается куда-то, а через минуту уже спал, свернувшись клубком и продолжая сжимать голову руками.

Наутро проснулся около десяти. Ничего не болело и, вспоминая вчерашнее, Книжник не мог понять, не сон ли это был, и только полностью опорожненная бутылка коньяка да остывшая ванна, воду из которой он забыл выпустить, подтверждали реальность вчерашнего.

Но теперь он почти не сомневался. Такими муками ложь не обретается, подбодрил он себя.

Сегодня он познает Истину.

…У купели стоял с улыбкой новорождённого младенца. Обряд воспринимал с каким-то детским радостным умилением. Incipit vita nova!..

Когда произошло чудо? Он не знал, не уловил начала. Илларион повёл его в храм. Адриан слышал слова монаха, но ловил себя на том, что они слабо доходят до сознания. Что-то звучало в нём самом, заглушая все звуки и слова. Илларион сказал, что ему нужно завтра причаститься, прийти к восьми на службу, Книжник кивнул и не заметил, как монах куда-то исчез. Адриан не покидал храм, но приблизился к огромной иконе Христа. Его, умилённого и тихого, почти неощутимо, но властно привлекло к ней.

В нём снова зазвенела — тихо и глухо, но неумолимо нарастая и накатывая волнами — симфония горного ущелья. Всё живое хвалит Господа! Это была она, Музыка Сфер, он снова слышал её! Но почему раньше он не мог понять её, не вмещал, не мог осмыслить? Впрочем, он и сейчас ничего не осмыслял. Понимание ушло, на его место заступило некое не осмысляемое ощущение, дающее, однако, чувство такого неколебимого убеждения, точнее, уверенности и доверия к этому новому неосмысленному, но прочувствованному, что любые словесные аргументы были бессильны.

Книжник вошёл в радикально иной опыт.

Истина есть, и Она была рядом. Но почему? Он стал истинным? Как? Ему казалось, что именно в последние годы он не жил и не искал — просто маялся жизнью. «Когда долго вглядываешься в бездну, бездна начинает вглядываться в тебя…» Ну и что ты увидела в моих глазах, бездна? Почему ты так испуганно опускаешь глаза? Чего ты боишься? Почему убегаешь? Что произошло?

Но эти мысли скоро истаяли.

Вот ты, значит, какая, Моя Истина. Он тихо плакал, схватившись руками за деревянные поручни ограды, отделяющей алтарь от остального храма. Я нашёл Тебя. На душу снизошёл невиданный покой. Музыка не смолкала в нём, длилась, усиливалась и ликовала… Мысль о том, что понадобилось тридцать с лишним лет, чтобы прийти сюда, пронеслась в голове, но не вызвала ощутимой скорби, всё пустое. Он нашёл Её! Счастье и блаженство переполняли его, били через край, звенели ликующими аккордами.

Истина ходила с ним, Истина дышала с ним, Истина была в нём.

Однако скоро проступило новое понимание. Книжник понял, что никогда бы не смог найти Её. Всё обстояло иначе — это Она, его Истина, напряжённо и мучительно искала его, вела к себе, прогоняя сквозь строй бытийных обстоятельств, каждое из которых делало его всё более невосприимчивым к жизни. Нельзя приблизиться к Истине, не удалившись от жизни. Его очищало и убивало накопленную в нём за годы ложь, его влекло к Истине, и само это влечение вложила в него Она, его Истина.

Она избрала его, Она искала, манила и звала, и теперь обрела его!

На следующий день Адриан впервые причастился, проведя до этого на шезлонге балкона счастливую ночь. Читал Псалмы и Евангелие, упиваясь мелодикой строк, переполняясь их сокровенным, теперь вдруг открывшимся во всей полноте смыслом. Глаза и уши его распахнулись. Что раньше могло казаться ему странным, что не вмещалось в него? Почему? Ведь всё кристально ясно! После причастия и окончания службы спросил монаха, может ли он взять книги — те, что видел у него на полках?

Илларион кивнул и сказал, где висит ключ.

Книжник, подойдя к шкафу, подумал, что с его стороны глупо перелистывать их, прочтёт всё — разберётся. Он педантично загрузил сумку и два пакета книжными томами — и направился домой. Впереди был день, он погрузился в чтение, раскрыв первый том «Добротолюбия». За этим-то занятием и застал его Илларион, ошеломлённый исчезновением всех своих книг. Адриан был изумлён, «ведь ты же сказал, что можно…» Он и сам не заметил, как вдруг перешёл на «ты», на что монах ответил, что он не говорил, что нельзя, но зачем новообращённому монашеские труды? «Тебе нужна другая литература, для мирян». Кто может знать, возразил Книжник, какая литература ему нужна? Он прочтёт всё и определится.

Илларион, успокоившись, что книги не пропали, махнул рукой.

Но чтение, а Парфианов читал в любую свободную минуту — местами, правда, вызывавшее ликование, обнаруживая совпадение его души с Истиной, местами и удручало. Истина в её запредельной жестокости и максимализме, в безжалостной нетерпимости и безапелляционности, заставляла меняться, переоценивать все ценности, ломала выработанные в нём годами оценки и суждения. Впрочем, отказывался Книжник от них с лёгкостью — понимая, что вошедшей в него Истине виднее.

Книжник иногда после вечерней оставался в храме до закрытия. Его уже знали как крестника Иллариона, и не мешали сидеть в притворе. Шёл Великий пост. Жёлтая луна в белом облаке дымилась золотым кадилом. Лунные лучи золотили резную решётку на окне и проступающий сквозь неё в полумраке иконный оклад отливал золотистой бронзой. Его омертвевшее за эти годы сердце тяготила скорбная мука вздоха. Было больно. Больно от любви обретшего его Бога. Он, давно отвыкнув от любви, боявшийся и избегавший её, был объят её пламенем. Но жар этой Любви, не той, плотской, суетной и похотливой, но небесной, скорбной и мучительной, хоть и причинял ему боль, был желанен, согревал и обласкивал. Только этот жар и спасал от убийственного, открывшегося теперь Парфианову понимания.

Книжник познал Истину — и Она его раздавила. Личность его лежала в руинах, и на развалинах её ползало крохотное существо которому предстояло построить новые чертоги его новоявленного ему понимания, новой личности. Теперь Парфианов изумлялся милосердию Своего Бога, своей Истины, которая, несмотря на его равнодушие к людям, гневливость, тщеславие, эгоизм, его извечный грех высокомерия, блуд и жестокость — все-таки приняла его. «Я знавал небеса гальванической мглы, случку моря и туч и бурунов кипенье, и я слушал, как солнцу возносит хвалы растревоженных зорь среброкрылое пенье. На закате, завидевши солнце вблизи, я все пятна на нем сосчитал. Позавидуй! Я сквозь волны, дрожавшие, как жалюзи, любовался прославленной Атлантидой. С наступлением ночи, когда темнота становилась торжественнее и священней, я вникал в разбивавшиеся о борта предсказанья зелёных и жёлтых свечений…»

Да, он тоже был в этом мире. Меж скважин фагота, в раструбе гобоя мелодией лился лиловой, саднящею нотой, вздымал током крови фаллосы терракотовые сатиров Закинфа, застывших на ойнохойях. Он опадал пеной прибоя южного, лаская руины Помпеи, сиренево-смарагдовыми вызревал ягодами винограда, мельтешил среди мух, что над гниющим смрадом оголтело носились с паскудным гуденьем. Островерхие арки мечетей Тулуна ему подмигивали, его поглощали пещерные щели. Он подпевал хорам ручьевых пестробоких форелей, пригублял настой горьких трав и лучей лунных. Крылом осенявший поля Елисейские, под арками Колизея приветствовавший триумфаторов, он был всем и во всём — непознавший? утративший? — только веру отцов своих, и землю их. В ходе плуга, весеннюю пажить взрыхляющем, в беззащитности кроткой животов в тягости — прозревал ли он смиренную непроявленность Духа Твоего, Господи, вездесущего и всенаполняющего? Он осмыслял непостижимые чувства, слов туманных ощутил и прочувствовал смысл. Но постичь не смог одного: за что был взыскан? Как был принят в число Его избранных?

Но и без этого понимания Парфианова переполняла волна ликования. Никакие сожаления, никакая боль ничего не значили по сравнению с этим Ликованием. Он ходил, не касаясь земли. В свою первую пасхальную ночь долго бродил в церковном парке. Вдыхал полной грудью запах весны.

Месяц завяз в шершавых листьях вяза,

в стволах долговязых, в тумане пролеска,

в изгибах ветвей древесных, изъязвленных,

словно проказой, вязкою плесенью.

Присный старатель на лунных приисках,

я промывал золотистые россыпи,

выискивал в искрах слов цветистых

крупицы Истины Твоей, Господи.

Ну что, упрямец? И впрямь — угораздило?

Что ты нашёл в легковесном фимиаме

лунного ладана? В этих искрах проказливых?

Зыбь золотую на заводи — полными горстями!

Нежным лепетом, трепетным дуновением

волна вспенивалась, колебала снасти.

Твоим причастием, животворящим благословением

мир дышал — и славил Твою Пасху…

Глава 2

Вскоре после Пасхи, в середине мая, позвонил Насонов. Адриан немного занервничал — не то, чтобы не хотелось увидеть Алексея, но Книжник боялся того предполагаемого непонимания, которое так ранит в человеке дорогом, значимом для тебя, в том, который долго был, пожалуй, единственным понимающим.

Однако, приехав, Насонов не разочаровал его.

Ещё со встречи на вокзале, увидев Парфианова за десяток шагов, остановился и, склонив голову набок, поджидал, пока тот подойдёт. Вместо приветствия осведомился: «Нашёл Истину?» Адриан изумлённо поднял брови. «Откуда?»

В ответ тот усмехнулся и махнул рукой.

— По роже всё видно.

Дома у Адриана молча с интересом выслушал, не сразу высказался, кое-что переспросил. Особенно его заинтересовала исповедь… и видение. «Кошмар Ивана Фёдоровича, говоришь…» На его ещё более исхудавшем лице с обострившимися чертами было нечто новое, чего Книжник никогда раньше не видел. Алексей был усталым, измотанным и нервным, но теперь в глазах проступило что-то новое, затаённое. В сентябре предстояла защита. Всё было вроде нормально, декан благоволил к нему. Насонов рассказал о теме, о предполагаемом составе учёного совета, но Парфианов видел, что мысли его были далеко.

Наконец Алёшка проговорил и то, что навалилось на него в последний год непомерным грузом. Вскоре после их встречи в прошлом году, дом-то совсем опустел, он не привык к такой тишине… Он познакомился с молодой аспиранткой. Точнее, почему-то вдруг разглядел. Раньше-то ему нравились другие. Пококетливей да поигривей. А тут вдруг… Все сладилось, он, в принципе, не прочь был и жениться. Готовила к тому же хорошо.

Парфианов, вспомнив курочку с золотистой корочкой, усмехнулся. И что помешало?

…Про себя Насонов решил, что как только ему скажут о залёте… Но ничего не говорилось. Он, наконец, спросил, зачем она предохраняется, ведь у них всё серьёзно? Оказалось, ничего она не делает. Он почему-то распсиховался, пошёл к Витензону, что в областной. Тот его и огорошил. Промямлил что-то о лечении, года два-три. Простыл он года два назад, когда в Карелию на конференцию мотался. Ленка сказала, что будет-де ждать.

Но он не верил Витензону. Не верил и ей.

— Чёрт возьми, почему именно мне, — Насонов уставился в тёмный угол, надолго замолчал, потом продолжил, — я всё вспоминал, ты тогда сказал о Севериновой. Я ведь тоже заставил Ритку…

Адриан молчал. Он прочёл в одной из книг Иллариона, что люди распинают Бога своими грехами. Теперь Книжник понял, что людские грехи распинают и их самих. Но Алёшку было жалко, Адриан, глядя на друга через призму Истины, не оправдывал его, но жалел. А отчасти и оправдывал, ибо, воистину, не ведал тогда дурак, что творил. Что они вообще тогда понимали? Женская глупость! Ха. Твоя-то была похлеще, только казалась вполне разумной и неподдающейся классификации.

Алёшка махнул рукой.

— Ладно, будь, что будет. Три года… Один-то выход всегда есть.

Книжник взорвался.

— Прекрати, что ты несёшь? Раз суждена бездетность — смирись. Дети… сколько их — брошенных по детским домам? Возьмёшь и воспитаешь. Нашёл смысл жизни! Молись, Бог простит. Ты убил дитя, но Бог простит, в покаянии — прощение…

Книжник резко умолк, заметив остановившийся взгляд Насонова.

За время их совместного общения в эти последние весенние дни Насонов устал удивляться тому, насколько изменился его друг. С одной стороны, в нём появилась какая-то почти женская мягкость и незлобивость, уступчивость и услужливость. Казалось, что прежняя его личность исчезла, а ему улыбался человек, исполненный стремления разделить с ним полученное счастье, которое не мог объять в одиночку. Это не было фантомом, и Насонов понял это. Парфианов не был позёром и прогибаться, чтобы произвести на него впечатление, не стал бы никогда. При этом суждения его были определённы, жёстки как никогда, его внутренняя уверенность ощущалась почти зримо.

Как-то вспомнили о Шелонском. «Бедняга, что он творит…» — пробормотал Адриан. Иногда Книжник говорил такое, что у Насонова возникали сомнения в здравости его рассудка, особенно, когда Книжник начинал твердить о красоте и святости жизни, о том, как прекрасен мир, как огромен океан любви Божьей ко всем людям и ко всякой твари…

Сумасшедший?

Снова вечерами они гуляли по набережной, а оттуда направились к кладбищу. Кресты погоста тонули в зарослях мяты. В небе над старой часовней алели потеки заката. Парфианов сказал, что хитон облаков облекает солнце розоватым одеянием, словно несказанным сиянием Фавора — жертвенной кровью распятого Бога, и Насонов снова испугался, почувствовав, что теряет друга, перестаёт понимать. А тот, опершись спиной о могильную ограду, не отрывая глаз от креста, всё говорил, как ощутима, осязаема предвечность, недоумевал: «откуда мне сие?» Он словно ожил в изначальном дыхании Всевышнего, странно отмечен, знаком избранничества, милостью Божьей.

— Мой Господь… Ты знал, что будешь распят ещё до сотворения мира, — пробормотал Книжник, и Насонов испугался ещё больше, заметив его экстатический взгляд, устремлённый на крест.

Тронулся, ей-богу.

Ночью, когда Книжник спал — тихо, как сурок — Алексей вышел на балкон. Он давно маялся бессонницей, но теперь сон не шёл и от пережитого. Думать, что друг рехнулся, оснований не было, но если это не безумие, то что? Слов нет, они разнились, и Насонов, называя Книжник праведником, говорил то, что думал. Он видел своих приятелей-аспирантов и нынешних студентов, он видел преподавателей и случайных знакомых. Парфианов отличался от всех. Его считали странным и каким только не считали, но он был к Парфианову ближе других, и знал его, как полагал, лучше других. Адриан всегда мыслил критично, логично и порой зло.

Теперь же… назвать мерзавца Шелонского беднягой?! Но… Насонов похолодел. Ведь он тоже… да чего там… да, убийство… своего ребёнка… пусть бездумно… а теперь? Бедняга он теперь, чёрт возьми, конечно, бедняга, кому он такой будет нужен? И неизвестно ещё, как расплатится за всё своё Шелонский.

Жуткая логика прослеживалась. Это была не логика сумасшедшего, но та, о которой не хотелось думать. Та, в измерении которой за любую совершенную подлость или глупость приходилось платить. Ему пробило тридцать три. Насонов понимал больше, чем в университетские времена, когда год был целой эпохой. Время спрессовывалось. Он уже мог выследить последствия некоторых поступков и проследить некоторые судьбы. Да, логика проступала. И в его жизни — тоже.

Что там сказал Парфианов — «прощение — в раскаянии?» Но ведь он и раскаивается! Дурак был, конечно. Правда, для понимания этого ему понадобилось вглядеться в глаза врача, где прочитал приговор. Но ведь он всё-таки понял! Теперь понял. Книжник повернулся на диване, свалив при этом его подушку на пол, и его мерное дыхание снова слилось с тишиной весенней ночи и пением цикад за окном.

Да, Книжник всегда был уникумом. Хоть, кстати, никогда не осознавал этого. Насонов изумлялся не тому, что тот нашёл свою Истину, но скорее истинности самого Адриана. Он всегда полагал, что Парфианов — не от мира сего, таких просто нет, настолько свободен был Адриан от того, что составляет суть жизни и личности тех, кого он знал. Выходит, надо быть таким же, чтобы тебе открылось то, что понял Книжник.

Книжник — счастливец. Но его путь — это его путь. Сам Насонов не был богоискателем. Его интересовала не Истина, а… а, чёрт возьми, что его интересовало? Чуть-чуть наука, чуть-чуть бабы, чуть-чуть карьера, чуть-чуть деньги. Всё по чуть-чуть. Он и впрямь — ничего не ищет. Значит, ничего и не найдёт.

«В дальнем дворике

каплет размеренный кран

с неизбежностью мартовских ид.

Лишь две комнаты в этой сети, обнимающей

круг без конца и начала,

финикийский якорь,

дату твоей кончины

и утраченную теорему Ферма».

Заснул Насонов под утро, истерзанный и совсем больной. Проснулся около полудня, когда Парфианов пришёл на обед с работы и принёс холодное пиво с кальмарами. Вечером пошли на пристань, и красота заката надолго приковала взгляд Насонова. Он заметил, что Книжник, раньше всегда любовавшийся природными пейзажами, теперь их не замечал. Книжник и сам подтвердил это. «Я потерял себя. Мне уже не нужен ни первый снег, ни запах цветущих вишен. Мои утраты отболели, чувства остыли. Истина — нашла меня, все остальное — пустое».

«Когда долго вглядываешься в бездну, бездна начинает вглядываться в тебя…» Чушь. Кто позволит ей поднять на меня глаза?

Про себя Насонов решил, если всё окажется безнадёжным, он тоже постарается… потерять себя. Напоследок.

Но неужели Истина — действительно может быть в старом храме на окраине города?

Книжник улыбнулся в ответ на насоновский вопрос. Он и в самом деле интересовался — намного иудаизмом, немного — буддизмом, с глубоким интересом изучал католицизм, прочёл труды протестантов. Интересовался синтоизмом и даосизмом, полистал Конфуция. Исследовал, что мог найти, в исламе. Памятуя о Прадхане с Мулапракрити, проскочил индуизм и оккультизм, резонно сочтя, если Истина обретается только в Гималаях, толку в ней нет. Страна, насчитывающая пять сотен равно истинных учений? Вздор это, господа. Не счёл Парфианов нужным знакомиться только с культами Вуду и с шаманизмом. А вот в храм на соседней улице заглянул только тогда, когда выбирать оказалось уже не из чего. Извилистый и идиотский путь российского интеллигента.

Насонов не согласился.

— Путь российского интеллигента сегодня лежит через рынок. У прилавков — профессора и доценты. Технари и математики — директора банков, актёры — рекламируют шоколад, писатели — занялись порнухой. Кого из них, помилуйте, интересует Бог?

Расстались на вокзале почти по-братски. Адриан заметил, что не хочет отпускать Алёшку.

* * *

Между тем, Книжник стал в храме если не своим человеком, то почти своим. Знал всех по именам, узнал и судьбы этих людей и их духовные пути. Они разнились — и это различие, как отметил Парфианов, зримо отпечатывалось на лицах. То были лики ликующие и лики скорбящие. Первый тип встречался редко — это были богоискатели, вроде него, для которых обретение Бога было итогом, целью и смыслом жизни. Безгрешных пред Господом нет, но эти, по хранящему их Промыслу, не обременённые несмываемыми смертными грехами, обретя свою Истину, разве что не пели, светились счастьем и любили всех. По сияющим лицам с то и дело мелькающей на них улыбкой их было видно издалека.

Вторые — кающиеся — пришли на невероятном судьбинском сломе, на страшном бытийном ударе, сотрясшем их до основания души. Женщины, на совести которых было несколько десятков абортов, бывшие развесёлые блудницы, партийные активисты, когда-то глумившиеся над верующими и не пускавшие их в храмы, бывшие палачи НКВД, сексоты и доносчики, когда-то продававшие соседей страха ли ради иудейска, а порой и за лишние квадратные метры, тати, смершевцы, насильники и убийцы. Обессиленные и больные, лишившиеся кто — детей, кто — воровски накопленного, и почти все — возможности спать по ночам, они приползали на слёзном раскаянии и с ужасом слышали о плодах покаяния. Их они принести уже не могли и истаивали в слезах с мытаревой молитвой на устах. Их тоже можно было узнать издали — по мрачным потемневшим лицам и скорбным вздохам.

Книжник начал бредить монашеством, но увлечение его не было одобрено Илларионом. «Времена нынче не те, старчества нет, наставить некому, а тебе ничего не стоит быть монахом в миру, живёшь-то один, — совершенствуйся, Книжник, молись, читай» Адриан понимал, что он чего-то не договаривает, но допытываться не стал. Монастыри, и вправду, только восстанавливались. Но Лавра… Илларион отсоветовал и это.

— На первом благодатном порыве не строится жизнь, Адриан. Подожди несколько лет. К тому времени поумнеешь и поймёшь, что тебе нужно.

Книжник читал запоем. Иногда сам изумлялся количеству прочитанного. Как это в него входит? Ощущение Божьей любви, растворявшееся в нём, усиливало стократно. Книжник стал жалеть людей и заметил, что чем ничтожней и бесчестней был иной человек, тем больше он сожалел о нём, предвидя предстоящие ему скорби и понимая, насколько несчастный из-за затмевающих ему глаза подлости и гордыни лишён возможности постичь Истину, познать счастье.

Он любовно выбрал церковной лавке большую икону Христа, повесил над диваном так, чтобы, открывая утром глаза, видеть Господа. По ночам, когда в окно падал рассеянный лунный свет, дорогой оклад иконы отливал искристыми бликами. Сам Парфианов, заметив в любом другом чувства, подобные своим, назвал бы их любовью, но о себе сказать, что любит Господа, никогда бы не дерзнул.

Но пришедшее теперь абсолютное, полное понимание смысла и цели жизни диктовало жёсткое переосмысление прочитанного когда-то, сложившихся мнений, пристрастий, былых оценок. Теперь Парфианов быстро и безошибочно нащупал тот изначальный слом, низвержение человека с вершины духа — в бездну пошлости и ничтожества. Как в своё время иронически названная латынью «певицей» собака, как смердящая едким запахом трава была наречена амброзией, так и эта эпоха была наименована Возрождением. И воистину возродилась тогда и мерзость язычества, и дурная игра человеческого духа на понижение всех ценностей…

Но когда становится ничтожной шкала человеческих ценностей, становится ничтожным и он сам.

Теперь Парфианов понял, почему интуитивно морщился, читая Боккаччо и Рабле. А как ничтожен был этот жалкий Вольтер, пытавшийся опустить все святыни до уровня своих гениталий, ибо именно там находилось для него мерило всего. Как он мог заставить одураченную Европу слушать себя? Непостижимо.

Вся история последующих веков — была историей падения и распада. Книжник был прав ещё тогда, в студенчестве, когда наитием обозначил революционную идею как пошлость. Теперь он понимал это отчётливо. Люди утратили последнюю веру, и пошлость восставшего, потерявшего себя охлоса, разлилась, затопляя всё.

Сколь смешной и ничтожной показались ему теперь вся братия серебряных, да и любых иных веков литературы, суетная, пустая, озабоченная только производимым впечатлением, изобретающая дурацкие афоризмы, одевающаяся в какие-то жёлтые кофты, публикующая даже черновики: упаси Бог, пропадёт эта пара строк для потомства! Лукавая артистическая богема дореволюционной России, либо выброшенная в эмигрантскую нищету, либо изведавшая все прелести сталинского террора — она сторицей заплатила за свою пошлость.

Да, можно отречься от Бога, но как обрести свободу от возмездия? Механизм воздаяния — «Коемуждо по делом его» — незыблем. Написавший сотню томов ниспровергатель Церкви Вольтер, ныне известный только филологам-литературоведам по двум крохотным рассказикам да жалкой пьеске, давно переставшими быть фактами литературы и ставшими скорее артефактом палеографии, забытый и никому не нужный ныне… Прикованный к постели на семь лет Гейне, хулитель Господа… Обезумевший Заратустра-Ницше…

«Стыдятся ли они, делая мерзости? Нет, нисколько не стыдятся и не краснеют. За то падут между падшими, и во время посещения Моего будут повержены. Так говорит Господь: остановитесь на путях ваших и рассмотрите, и расспросите о путях древних, где путь добрый, и идите по нему, и найдёте покой душам вашим. Но они сказали: «не пойдём». Итак, знай, собрание, что с ними будет: вот, Я приведу на народ сей пагубу, плод помыслов их; ибо они слов Моих не слушали и закон Мой отвергли…»

Воистину «плод помыслов» всех этих глупцов и убил их. Можно было подумать, что это мщение Истины. Но, вдумавшись, Адриан отверг это. Оставляя Бога, остаёшься в пустыне духа, и никто не найдёт в песках колодца. Удаляясь от Истины, становишься глупцом, даже если сохраняешь способность думать. Уходя от Источника жизни, становишься мертвецом, даже если дышишь.

Только и всего.

В нём появилось что-то новое — жалостливое и безжалостное одновременно. Он почти до слёз жалел соседского сироту, оставшегося на попечении престарелой бабки, помогал, чем мог, но яростно бесновался, когда заходила речь об отмене смертной казни. Подумать только, Господь говорит — «если кто с намерением умертвит ближнего коварно, то и от жертвенника Моего бери его на смерть», эти же глупцы, ни разу не озаботившиеся невинными жертвами преступлений, ратуют за милосердие к людоедам!..

Книжник переосмыслил и свой первый сверхчувственный опыт. Да, Истина тогда на мгновение сжалилась над ним — и подарила ему то понимание полноты и вечности, которое ни в каких книгах не почерпнёшь, пока сам не станешь истинным. Но Книжник искренне не понимал — почему он вдруг смог вместить невместимое в него ранее? Разве он страдал? Всё, что случилось с ним за эти годы, Парфианов страданием не считал. Это была просто борьба с пустотой — порой мучительная до тоски, до суицидального леденящего холода, до отвращения. Но разве это страдание?

Илларион, выслушав его недоумение, заметил, что страдание стоика и хлюпика — это разные измерения. Одному и пылинка в тягость, другой и бетонной плиты на плечах не заметит. «Я — стоик?», не понял Парфианов.

Монах просто ухмыльнулся.

Но совершенно особенным переживанием для Книжника было не покидавшее его теперь ощущение Вечности. Книжник, ненавидевший смерть по соображениям идейным, за то, что она была так удручающе похожа на ту пустоту в углах, за распадающийся образ учителя в гробу, за изувеченные тела в ледяной речной пойме, теперь понял, что больше не подчиняется ей. Исчез не только страх, исчезло и отвращение, исчезли мысли о смерти, исчезла и сама смерть.

Он был вечен, и все устремление связывал с бытием в Вечности. Он хотел заслужить Вечность с Ним, с Господом, чьё имя повторял восторженно и любовно, с его Истиной, которая спасла его, вытащила из пустоты. Обретение вечности странно изменило и его бытие — трансформировав его суждения до такой степени, что те, кто имели возможность слушать его, недоумевали. Из его речи исчезли темпоральные глаголы, мышление утратило торопливость и обрело неспешную размеренность, дни не начинались, а ночи не кончались. В него вошла Вечность.

Книжник перестал замечать время — оно остановилось.

Глава 3

А между тем стрелки на циферблате не останавливались ни на секунду.

Вскоре Адриан стал свидетелем неподдельного горя старика Лилиенталя. Сгорел его телевизор. Михаил Аронович, лишившийся новостей о взрывах, полемик об оральном сексе, песен про лунных котов и фильмов о нетопырях, был одинок и потерян. Кто же теперь научит его тонкостям секса? Адриан расхохотался и притащил старику свой телевизор, который до этого за ненадобностью засунул в стенной шкаф. Тот не поверил такой щедрости. Это мне?

— Разумеется. Как же вы, Михаил Аронович, без секса-то проживёте?

Насонов защитился, сообщив ему об этом в довольно сумбурном письме, где ощущались такие перепады настроения, что Адриан забеспокоился. Кстати пришёлся и телефонный разговор с отцом, порадовавшим его известием о рождении второго племянника и приглашением на праздник по этому случаю. Без проблем взял командировку — были и кое-какие дела.

В город своего взросления приехал утром, когда предместья ещё не утонули в дымном степном мареве солнечного пекла, сейчас, в сентябре, чуть схлынувшем, но всё равно тяжёлом для южанина и жителя приморских гор, каким Адриан уже давно считал себя. Остановился у отца, а к вечеру поехал к Алёшке. Тот жил теперь в родительской квартире и, миновав нравящийся ему величественный памятник Пушкину, Книжник нырнул в подворотню насоновского дома, с ходу наскочив на какого-то человека, шатавшегося, как пьяный. Он и был явно нетрезв, хотя запаха спиртного слышно не было, и Адриан посторонился было, но тут же чуть наклонился вперёд.

— Михаил?

Да, это действительно был Полторацкий, за прошедшие несколько лет превратившийся в нечто неопределимое. Он напоминал вокзального бомжа, несколько дней ночевавшего на улице. Понимая, лихорадочно подсчитав годы, что тому никак не больше тридцати двух, а на вид — полтинник, Адриан ещё больше удивился. Пил Полторацкий несколько неумеренно ещё в общаге, но чтобы спиться? Полторацкий узнал его, но было заметно, что он воспринимает окружающее далеко не адекватно. Михаил был озабочен только возможностью занять у этого лощёного господина, в котором опознал старого знакомого, энную сумму и начал привычно канючить, называя Парфианова «братком». Тот, поняв, что пытаться поговорить — глупо, вынул из кармана купюру, при виде которой глаза Михаила на мгновение ожили. Проводив его, чуть пошатывающегося и всё ещё медленно бормочущего какие-то слова благодарности, долгим взглядом, быстро поднялся по лестнице на третий этаж. На его звонок Насонов с раздражённым выражением на усталом лице тут же распахнул дверь.

— Я же сказал… Тьфу, это ты, Адриан!

Насонов медленно, словно ища нового выражения для лица, улыбнулся, распахнув объятья. Крепко стиснул его плечи. Вздохнул.

— Полторацкий заходил?

— Да, — поморщился Насонов. — Повадился клянчить.

— Когда он успел спиться-то? Почему?

— Не спиться, а сколоться. Он ещё в общаге дурные эксперименты ставил, ну а после, когда его из рыбного НИИ попёрли, сокращения там были жуткие, он и вовсе на иглу сел.

— Господи…

Насонов развёл руками. Потом подошёл к шкафу на кухне, вытащил коньяк, достал что-то съестное. Чуть подробнее, чем сообщил в письме, рассказал о защите. Выпили. Адриан боялся спросить о его здоровье и личных делах, и внимательно оглядывал гостиную. Казалось, что она убрана женщиной, и прикосновение женской руки ощущалось почти везде: и цветах в вазе на изысканном столике в углу комнаты, и аккуратно сложенном пледе, в кристальной чистоте оконных стёкол и в отсутствии следов пыли. Насонов заметил его взгляд.

— Угу. Я от тебя приехал — и выгнал её. Сказал, что постоянно помнить, что ради тебя пожертвовали потомством, не хочу. Есть жертвы, которых нельзя принимать.

Адриан метнул на него быстрый взгляд.

— Так… ты один сейчас?

— Да нет. Она — девочка субтильная… но по роже мне звезданула так, не поверишь, искры из глаз посыпались. Потом… она, сам понимаешь, из последней, девятой категории, почти мужик. Ну, мысль выразила, что это не жертва, а её свободный выбор, и решать это ей. А моё дело обещать ей и обеспечить — преданность, понимание, возможность заниматься наукой, достаток и покой. — Насонов помолчал, потом вяло продолжил. — Честно сказать — уйди она… я уже думал… С моего третьего даже вниз головой кинься — токмо искалечишься, веронал — как-то по-бабски, но где ж пушку-то взять? Решил, все-таки веронал. Какая разница? Что смотришь?

Адриан, точно, сжав зубы, пожирал его потемневшим взглядом.

— Я же не девочка субтильная. Если я дам тебе по роже, Алёша, у тебя метеориты из глаз посыпятся.

— Не сомневаюсь, — покладисто ответил Насонов. — Ладно, забыли, это была минута слабости и малодушия.

— Как бы не так, — Парфианов был обозлён всерьёз. — Запомни, любое посылаемое жизненное тебе испытание, во-первых, всегда по заслугам, во-вторых — по силам. Ты это заслужил, и ты можешь это перенести.

— Знаю, дерьмо я, и поделом мне.

— Дурак ты, а не дерьмо. Был бы дерьмо — девочка ушла бы.

— Пусть так. Не гляди ты волком, оклемался я, держусь. Хвост пистолетом. А знаешь, — Насонов вдруг усмехнулся, — что меня остановило? Не поверишь.

— И что же?

— Помнишь Эмилию Николаевну? Нашу латинистку?

Парфианов кивнул. Естественно.

— А неправильные глаголы третьего спряжения помнишь?

Адриан чёртовы глаголы помнил. Сдать без них экзамен было невозможно, и студенты изощрялись, как умели. Кто зазубривал их в алфавитном порядке, кто — запоминал по значениям, а Парфианов — что значит поэтическая натура — зарифмовал их по трое, и эта система даже удостоилась особой похвалы латинистки.

— И что?

— Да то… Я когда подумал… о веронале, вдруг взгляд на латинский учебник упал. Батюшки, думаю, а как же глаголы-то? Я же их неделю учил. Умрут со мной? И так их жалко стало. Расхохотался я и как-то успокоился. Я, кстати, всегда уверен был, что ни на фиг они мне никогда не понадобятся, учил — и матерился. А вот смотри-ка, жизнь мне спасли.

Адриан чуть успокоился, снова выпили.

Спустя полчаса в замке провернулся ключ, и на пороге комнаты вскоре появилась молодая женщина с пушистыми тёмно-каштановыми волосами и странными бирюзовыми глазами. Удивлял разрез глаз и какая-то необычная линия век, налегающая на глаза причудливым изгибом. Черты были очень отчётливы и правильны, в лице ощущались решимость и воля, и Книжник окончательно успокоился за друга.

Адриан хотел было рассказать о рождении племянника, но вовремя прикусил язык. В доме повешенного…

Начал уговаривать Насонова креститься и повенчаться. Тот вяло улыбался и пожимал плечами. Со стороны подруги Насонова Парфианов встретил куда большее внимание и заинтересованность, Елена расспрашивала о значении церковных обрядов, интересовалась, венчают ли некрещёных и надо ли вначале зарегистрироваться? Парфианов безошибочно понял, что настроена «субтильная девочка» серьёзно, и не сегодня-завтра Насонова потянут в ЗАГС. Исчерпывающе отвечал, подчеркнул, что одно дело — регистрация, и другое — благословение Божье на брак. Вещи разные и несопоставимые… Насонов улыбался, Елена задумчиво кивала.

Напоследок Насонов рассказал ещё несколько новостей, некоторые из которых, впрочем, особенно свежими не были. Их подружка по райхмановской квартире Танюшка Стадникова вышла замуж, но, говорят, не шибко удачно, муж сильно пьёт. Эта, как её там, «Прадхана с Мулапракрити» сошлась напоследок с Вершининым и занялись оба коммерцией, челноками в Турцию мотаются, тряпки возят. Случайно и нелепо погиб Шаронов, пошёл на обгон, вылетел на встречную. И Райхман. Умер. Сердце.

— Господи…

— Да, так вот…Гаевская, её снова оперировали, сейчас работает где-то в школе на окраине города. Ванда тоже в школе.

— Что? — Лицо Адриана отразило такое потрясение, что Насонов испугался. — В школе, в городе?

— Ну… да, а что?

— Детей учит?

Насонов понял и расхохотался.

— Ну… да.

Адриан поёжился. Насонов рассмеялся.

— А ты говоришь — каждому по делам его. А в итоге — Вандочки детей учат, Вершинины и Шелонские бабки гребут лопатой, а приличные девки за алкашей выходят.

— Божьи мельницы, дорогой Алексей Александрович, мелют медленно, но тонко.

— Ну-ну, — Насонов недоверчиво усмехнулся, но, провожая Парфианова, в подворотне неожиданно попросил… молиться о нём.

Адриан, обнимая его на прощание, ещё раз посоветовал креститься. «Ради меня». Насонов посмотрел ему в глаза и кивнул.

Возвращаясь к отцу, Адриан думал о том, сколь мало счастья видел он в судьбах тех, с кем когда-то связал университет. Всё как-то перекошено, нелепо, шиворот навыворот. Несчастный Полторацкий. Бедный Райхман. Шаронов… Парфианов вспомнил Танюшку. Сколько задора было когда-то в её карих глазёнках! Но Ванда… о! он почему-то был уверен, что она уехала в свою Эстонию. Но нет. Учит детей высоким идеалам. Ох…

На общем фоне Алёшка выглядел благополучно. Относительно.

А что удивляться? Люди забыли Бога, отвернулись от него, отрезали себя от Источника Вечной Жизни, Блаженства, Счастья. Чего же им ждать? Адриан вздохнул.

Кто-нибудь, кроме него, счастлив ли?

Глава 4

Ведь подлинное счастье — это ток Вечности в твоих жилах, живое присутствие Бога в тебе, без этого — всё ничтожно.

Книжник вернулся к себе, в ставший родным южный город. Вновь остановился в парке, вдохнул аромат магнолий. «Ночь. Южный город. Алгебра светил, неведомых скитальцу Одиссею…» Поймал себя на том, что хочет в Храм, к Своему Богу и к Иллариону. К девяти утра пришёл в офис, оформить командировку. Привычно прошёл через коридор, на ходу вынимая ключи. Остановился. Нет. Не померещилось.

На чёрном диванчике в коридоре для посетителей сидела Геля.

Книжник удивился. Но не тому, что она вдруг появилась, а скорее холодной бесчувственности сердца при виде этой женщины, с которой он когда-то почти полгода делил постель, а после ещё год бормотал во сне её имя. Тяжело вздохнул. По его лицу прошла болезненная гримаса, и она, заметив её, чуть вздрогнула. Парфианов внимательно вглядывался в её лицо, не мог начать разговор. Да и не хотел.

Удивительно. Как часто раньше думал о возможности встречи, подыскивал какие-то слова, что-то объясняющие, думал, где и как разыскать её. Она была для него Голубым Цветком Новалиса, паллиативом Истины в отсутствие самой Истины, но ещё с посещения Лавры — мысли о ней исчезли.

Книжник больше не любил. Но осознал это только сейчас. Некстати вспомнился Кант. А причём тут Кант? Неизвестно, как повёл бы себя Иммануил, явись ему оживший призрак невесты с того света. Книжник снова вздохнул и показал ей рукой на дверь своего кабинета. Она заговорила, и Парфианов опять удивился, насколько забыл её голос. Он показался чужим и далёким. Она тогда уехала в Москву с Вениамином. «Он говорил, что ты… просто выродок. Сказал, что давно любит меня…». В школьные годы ей казалось, что Шелонский… теперь она понимает, кто он…

— Он ведь налгал на тебя тогда, ведь то, что он говорил, неправда? — Она вопросительно посмотрела на него, сжимая пальцы узлом.

Адриан поднял на неё недоумевающие глаза. Что? Она уехала тогда вместе с Шелонским? Жила с ним? Ему это и в голову не приходило. Она, видимо, превратно истолковав его молчание, проговорила, что всё понимает. «Девчонки в офисе говорят, что ты ударился в религию и что у тебя роман с замужней женщиной…»

Что за дурочка? Впрочем, Книжник тут же отдёрнул себя. Она выросла в многодетной семье, и кто бы мог научить её не доверять вздорным сплетням, пониманию того, что только глупец бывает откровенен с первым встречным и допускает, чтобы его личные дела и тем паче чувства обсуждались на каждом перекрёстке?

Но мозгов у неё голове явно не доставало. Теперь Парфианов понимал это с абсолютной отчётливостью. Максимализм максимализмом, но ведь ей не семнадцать. Почему он не замечал этого раньше? «А может, она поглупела или…ты поумнел?», пронеслось у него в голове. Опустил глаза в пол. Да, теперь он смотрел через призму Истины, и все размытое ранее фокусировалось с невиданной чёткостью. Она осталась в том измерении, куда для него дороги уже не было.

Ну, а Шелонский… Лицо Книжник перекосило. Ванда… Воображение услужливо нарисовало сто раз виденную картинку — Керес с Полторацким и Шелонским. В глазах его потемнело. Но и в наступившей тьме оно продолжало работать, но теперь вместо Ванды была Геля. Парфианов потряс головой, стараясь прекратить игру дурного воспоминания. Снова поднял на неё глаза и снова поймал себя на тяжёлом чувстве полного отторжения. «Ударился в религию…» Дура. А она все вглядывалась в его лицо, ждала ответа.

Адриан вдруг подумал, что надо увидеться с Илларионом. Он знает о нём всё и, может, что-то посоветует. В конце концов, он сделал её женщиной и отвечает за неё — в той мере, в какой сама бедняжка, похоже, не способна за себя отвечать.

Он спросил, где она остановилась и не нужно ли ей помочь? Нет, она приехала на несколько дней к родителям. Отец болен. В Москве она, с тех пор, как Шелонский… как они расстались, работала в фотомагазине. Сейчас взяла две недели за свой счёт. Адриан кивнул. Сейчас ему нужно отлучиться, сказал он, в семь они встретятся на набережной. Она странно посмотрела на него, кивнула и вышла. Она не получила ответ ни на один из своих вопросов, ощутила его отстранённость и холодность и ничего не поняла.

Адриан направился прямо к Иллариону, решив, что если не застанет его дома, пойдёт в церковь и там дождётся. Но увидел монаха ещё издали, — с дарами. Тот часто ходил в местный хоспис, и видимо, сейчас возвращался оттуда. Он благословил Адриана и, без слов понимая, что тот пришёл по делу, иначе дождался бы службы, сел с ним во дворе на лавке.

— Что случилось?

Книжник коротко рассказал обо всём, не скрыл ни своих мыслей, ни чувств. За это время так привык исповедоваться Иллариону, что даже удивился тому, с какой лёгкостью высказал то, что мучило. Поймал себя на том, что просто не хочет принимать то решение, которое хочет принять. Истинное, но жестокое. Или жестокое, но истинное.

— Что мне делать?

Илларион усмехнулся.

— А что сам хочешь?

— Я не знаю, чего хочу. Легче сформулировать, чего я не хочу. Не хочу ни спать с ней, ни видеть её. Когда я шёл к тебе, я вдруг подумал, что мне впору слёзно благодарить Бога не только за мои обретения, но и за потери тоже.

— Умный ты мальчик, Адриан. Ну, а что она от тебя теперь хочет? Простить тебя? Или чтобы ты простил?

— Едва ли она мыслит в этих категориях. Как и твои однокласснички. Она, похоже, хочет восстановить статус кво пятилетней давности. Но я совсем не тот. Я мог бы пожалеть её… Нет. Не то. Мне стало её жаль. Как жалеешь голодную облезлую кошку. Но ту можно накормить и даже пустить в дом, пусть ноги греет. Но это же не кошка.

— Да.

Адриан поймал взгляд Иллариона.

— Да выскажись же ты, наконец, не томи меня!

Монах рассмеялся.

— Что ты пристал, окаянный? Твои любимые католики — что говорят? — Илларион смеялся над интересом Адриана к католицизму, и не упускал случая поддеть его. — Deus impossibilia non jubet? Бог невозможного не требует. Жить с женщиной верующий может лишь венчано, ну а как ты с ней венчаться можешь, когда сам же понимаешь, что не любишь? Как лгать пред Богом? Как там у твоего любимца, Достоевского? «Натянутая на себя епитимья»? Не натягивай на себя ничего, что отторгает душа. Ты действительно разлюбил. Я ещё не слышал, чтобы любящий любимую с облезлой кошкой сравнивал.

— Но что делать-то?

— Молись о ней.

Молись о ней. Кто бы сейчас помолился о нём? Книжник пришёл домой и в тоске повалился на постель. Странно, все эти годы он так спокойно жил один, ещё и улыбался, вспоминая Канта. Но вот — явился фантом прошлого. Но этого прошлого уже не было — не было прежде всего в нём самом. Он не хотел ничего, кроме того ощущения Божественного присутствия, что поселилось теперь в его душе. Вера — любовь к Господу — вот его счастье.

Илларион сказал ему однажды, что накал веры неминуемо спадёт, благодать отойдёт от него, крылья исчезнут. Он посмотрел тогда на монаха с невыразимым ужасом. Разве Любовь Божья может оскудеть в нём? Нет. Книжник тонул и растворялся в бездонных глазах Христа. Нет, его Истина никогда не оставит его. Как можно потерять обретённое и вошедшее в тебя, ставшее тобой?

До вечера ещё было далеко, и Парфианов к четырём пошёл в храм. У порога встретил Анну Викторовну, учительницу-пенсионерку, выучившую несколько поколений горожан. Она как-то рассказала Адриану свою историю. Рано овдовев, осталась с двумя детьми, как могли, помогали брат и мать. В конце восьмидесятых ушла из школы и с братом и племянником поехала в Болгарию, челноками. О том, как мыкались по вокзалам с тюками, ночевали, где придётся, предпочитала особо не распространяться. Но вернувшись, реализовали привезённое, и тут на руках у вчерашней учительницы, которая никогда не видела зараз больше двухсот рублей, оказалась сумма астрономическая. Её сотрясло. Пришло понимание, что это… Бог… дар Божий. С тех пор она регулярно приходила в храм, отстаивала службы.

Многие, слыша её историю, смеялись. Рехнулась, старушка. Но Илларион, тоже учившийся у неё когда-то, качал головой.

— Приползти к Богу на скорбях да потерях, — это обычно. «Когда во мне изнемогла душа, я вспомнил о Господе»… А вот вспомнить о Нём в радости — дело, и вправду, великое и необычайное.

Книжник старушка тоже нравилась — живыми весёлыми глазами и всегдашней радостью во всем облике, и ещё тем, что не имела свойственной иным церковным людям склонности к маленьким чудесам личной жизни, не сочиняла романтичных историй об откровениях и видениях Богородицы. С колокольни гулко ударил колокол. До службы было ещё пятнадцать минут.

— Бог в помощь, Анна Викторовна.

— Бог в помощь… Что-то ты, добрый молодец, не весел, ниже плеч буйну голову повесил…

— Не весел.

Старуха с улыбкой наклонилась над ним.

— Брось ты это всё. Если решение твоё истинно — его сам Господь и поддержит, и усилит.

Она пошла в храм, а Адриан удивлённо проводил её глазами.

На набережную Адриан идти не хотел, но и не прийти не мог. Ангелина уже ждала у парапета, Парфианов заметил тщательность её наряда и совсем по-новому, очень умело накрашенные глаза. Юбка была короткой и несколько молодых мужчин, прогуливавшихся по пирсу, бросали вороватые взгляды на её ноги. Она изменилась — сейчас это стало особенно заметным. Парфианов рассмотрел и погрубевшую на скулах кожу и новую складку около губ. Понимая, что это их последняя встреча, почувствовал уныние. Всё-таки часть жизни, окончательно обламываясь, уходила в прошлое. Но он уже отсёк её. Сначала всё это отторгла его душа, а теперь и разум. Парфианов не знал, что скажет, ничего не обдумывал, не думал вообще ни о чём, вяло разглядывал корабли на причале и ждал её первых слов. Больше всего ему хотелось бы, чтобы все поскорей закончилось.

— Ты так и не ответил ни на один мой вопрос…

— Спрашивай. Что ты хочешь узнать?

Она подняла на него глаза и испугалась. Его лицо окаменело, голос был мёртвым.

— Ты хочешь узнать, правду ли говорил Шелонский? Что я выродок? Ты полгода спала со мной. Судить, стало быть, можешь сама. Зачем тебе мои слова? Что я «ударился в религию»? Для дураков это так и выглядит. Я же искал Бога. Всю жизнь. И нашёл. Точнее, Он нашёл меня, но это в данном случае неважно. Замужняя женщина? Это сказка для дурочек из офиса, чтоб в штаны мне не лезли. Никакая женщина мне не нужна. У тебя ещё есть вопросы?

Она побледнела, опустила голову. Книжник закусил губу. Страшно захотелось закурить, а ведь с крещения бросил. Неожиданно подумал, не убивает ли он снова чужую любовь? Но нет. Люби она его подлинно — при самом дурацком максимализме и диком потрясении от Вениной лжи — ушла бы от него, но не уехала бы с Шелонским. Что вообще за дуры эти бабы, стоит услышать затасканные слова о любви, — летят как бабочки на огонь?

Она заговорила, сбивчиво и путано. Раньше она не понимала, но теперь…ведь он был первым! Теперь она поняла, он — великолепный мужчина, а Веня и сравниться с ним не может…

У Книжник снова потемнело в глазах, в висках застучала кровь. Это были слова из того, прежнего измерения. Визг Жюли и стоны Ванды. Веня способен измарать и развратить все, к чему прикасался. Да и едва ли, понял Парфианов, расставшись с Веней, она не попыталась постичь разницу между мужчинами, поставив ещё несколько, видимо, не шибко-то удачных экспериментов. Он почувствовал такую боль, что сжал зубы. Если его что-то и привлекло в ней, то именно чистота — и не столько тела, сколько души, ныне утраченная безвозвратно.

Она превратилась в гламурную дурочку из журнала «Космо», в дитя нового времени.

Глава 5

«Нет возврата на жизненном пути, и хрупкий мост времени погружается в Вечность с каждым нашим шагом…» Откуда это? Он повторил, что никакая женщина ему не нужна, и, понимая, что говорить больше не о чем, предложил проводить её. Она отказалась. Книжник пожал плечами и, легко скользя по лестнице, ушёл с набережной. Снова захотелось курить. Неожиданно остановился, потом свернул в парк. Присел на скамью. Мысли его ненадолго задержались на глупой девчушке, так нелепо искорёжившей и свою, и его жизнь.

Но потом подумал о Шелонском. За разговорами этого дня, оказавшегося столь насыщенным, ему некогда было задуматься об этом. Веня показал столь запредельный уровень мерзости, что просто шокировал. Адриан редко думал о подлости, многого не постигал. Вспомнил блудные забавы Вени и Полторацкого, припомнил его роман с Гаевской, слова о благородстве. Побег в Москву, изумивший даже Полторацкого. Представил его с Гелей. Вене мало показалось отравить душу девчонки. Увёз, чтобы освинить и так же хладнокровно, как и Гаевскую, бросить. Неужели, чтобы досадить ему? Господи! А ведь это, возможно, только вершина айсберга. А сколько таких Гелей было у Вени?

Но Книжник не понимал и другого, — главного. Что должно быть в душе человека, способного на такое? Как он живёт, что думает? Он понимает, что подлец? Если да, то как с этим пониманием живёт? Но все эти мысли ничего не проясняли. Насонов прав. Человек, лишённый зависти, никогда не сумеет постичь душу завистника. Не имеющий в душе подлости — не одарён и пониманием её.

* * *

…Дни шли за днями, и две недели спустя Адриан получил — уже по электронке — сообщение о том, что подруга Насонова оказалась особой, которая умела добиваться своего. Алёшка женился, а вскоре супруги крестились и обвенчались в центральном храме города. Насонов писал, что купил в храме огромную Библию и вечерами, пока жарится курятина — до золотистой корочки, читает. Весной собираются делать ремонт. В мае у Ленули защита. От насоновского письма исходило ощущение покоя и уюта, и Адриан порадовался за друга.

Он выполнял его просьбу и часто молился о нём.

…В тот вечер дочитал молитвы, поминая имя друга, и уже собирался спать, как вдруг в дверь постучали. На пороге вновь, как когда-то, стоял Илларион и неожиданно спросил, можно ли… у него переночевать?

Разумеется. Адриан посторонился, пропуская неожиданного гостя. Он понимал, что привести того в такое время могло только что-то необычное, но предпочитал ни о чём не спрашивать. Илларион был явно смущён своим вторжением и предпочёл бы ни о чём не говорить, но понимал, что без объяснений не обойтись.

Оказалось, илларионовы проблемы были не проще парфиановских. Мягко, как мог, монах поведал Адриану, накрывавшему для гостя стол, что некая особа, чей ум не вполне уравновешен, эмоциональная жизнь чрезмерно экзальтирована, разум слаб, а нервная система сверх меры чувствительна, постоянно встречала его у церкви, а недавно на исповеди поведала ему о своей страстной к нему любви, сегодня же промышлением диавольским исхитрилась проследить, где он живёт…

Адриан прыснул, а монах горестно продолжал рассказывать. Пожилому отцу Виталию, настоятелю храма, эта особа сообщила о видениях ей высших ангелообразных существ, известивших ей откровение о её непомерной святости и призванности помочь президенту Ельцину спасти Россию…

Парфианов перебил, нетактично, но весело расхохотавшись. Он догадывался, о ком идёт речь. Неоднократно и сам подвергался домогательствам указанной особы, психически весьма неуравновешенной. Ей было около двадцати пяти, и с головой было явно не все в порядке. Илларион был высок и привлекателен, и неудивительно, что часто именно он становился жертвой нимфоманок. В среде Духа, где рядом с Богом всегда маячила тень того, кто однажды примерещился Парфианову в жутком исповедальном видении, такое было в обычае. Для некоторых психопаток само монашество было искусительным, и Книжник было жаль друга совершенно искренне.

Адриан радушно пригласил Иллариона чувствовать себя в его доме, как в киновии, можно забаррикадировать двери, они смогут жить здесь трудами рук своих, плести корзины, читать святых отцов Варсонофия и Иоанна, Софрония Сахарова и диакона Кураева. Раз в неделю их будет причащать Таин Христовых отец Виталий, который будет подниматься к ним по верёвочной лестнице на лоджию.

Другого способа сохранить целомудрие у них нет.

Монах с улыбкой внимал его шуткам, но было заметно, что всё происходящее его вовсе не радует. Ну, хорошо, сегодня он здесь переночует, завтра ещё где-нибудь перекантуется. Ну, а потом? На хорах спать?

Ну, ладно, уныние — грех смертный.

Адриан и сам не заметил, как сошёлся с Илларионом. Их общение перетекло в дружбу как-то исподволь, незаметно, и сегодня, глядя на монаха, Парфианов неожиданно ощутил эту отрешённую, но, в то же время, неразрывную близость.

…От ненормальной особы всё же удалось отделаться. За эти годы, когда зарплата Адриана почти пятикратно перекрывала все его мелкие нужды, он купил маленький домик в одном из приморских поселков, которые в это время продавались почти за бесценок, и вполне приличный внедорожник, взять который посоветовал дядя. Сейчас Парфианов отвёз друга на свой «шале», как он насмешливо именовал дачу. Илларион восхитился. В домике были свет, ванна и душ, баллонный газ и даже колонка для подогрева воды, комнаты небольшие, но уютные, окна снабжены крепкими ставнями, а дверь — стальным запором. Он остался здесь на неделю писать диплом — в этом году заканчивал Академию в Киеве.

…В вечернем сумраке почти неразличим был тихий напев цикады. Зато в прибрежных зарослях, не умолкая, звенел лягушачий хор. В бронзовой листве осенних яблонь алел плод цвета умирающего солнца. В оконный переплёт стучала рано пожелтевшая ветвь ореха. Адриан видел тень Иллариона около ворот. Тот то ли считал звезды, то ли шептал молитвы. Багряное от мякоти виноградных гроздьев вино наполняло стаканы. Счастье было столь ощутимо и полно, что, когда темнело, и в небе проступала медово-жёлтая луна, она казалась уже чем-то излишним, какой-то сугубой полнотой, счастьем избыточным, и лунный луч был свечою их ночной трапезе, а хлебопреломление — причастием Господу.

Жизнь его стала чистым счастьем и абсолютным покоем.

Глава 6

Покой и счастье суть гармония духа, а дух обретает гармонию, только отрешившись от суетных желаний — денег, удовольствий, славы. Если бы Книжника спросили, что он хочет, развёл бы руками. В пределе земном он обрёл всё, нужное для него, и ничего не хотел. Чем ближе приближаешься к Истине, тем больше удаляешься от жизни.

Дружелюбные и спокойные, Книжник и монах наслаждались неспешными беседами. Монах просил его читать ему латинские стихи, иногда спрашивал о некоторых книгах, названия которых слышал, но не читал, и Адриан рассказывал о них. Илларион был весьма начитан в духовной литературе, но светскую, особенно романо-германскую, знал слабо. Адриан заметил, что мышление Иллариона предметное и конкретное, куда менее расплывчатое, нежели у него. Однажды задал ему вопрос, кем бы он был, выбери светский путь?

— Ну, только не филологом, — рассмеялся Илларион. — Скорее физиком-математиком. Ты же без калькулятора два и два не сложишь.

Это было не то, чтобы правдой, но за годы Адриан и впрямь утратил математические навыки, Илларион же без труда складывал и перемножал в голове двухзначные цифры. Но филологические этюды Адриана слушал с удовольствием, порой посмеивался, порой вставлял весьма меткие замечания.

Но однажды Илларион изумил Парфианова.

Тот поведал монаху содержание одной из французских новелл, о мальчишке, неожиданно осиротевшем и оказавшемся в приюте. Голод и издевательства старших детей превратили его жизнь в ад, но через полгода его разыскал и забрал брат отца, с опозданием узнавший о судьбе близких и племянника. Дядя малыша был католическим священником, и в его доме прошли спокойные и сытые годы взросления мальчугана. Когда юноше исполнилось семнадцать, дядя спросил его, не хочет ли он посвятить себя Богу? Тот, поразмыслив, согласился. Закончил семинарию, попал на приход. Служил, крестил, венчал, отпевал. Через десять лет потерял дядю: старик умер и был с миром упокоен племянником. Шли годы. Чёрные волосы юноши поседели. Он добросовестно служил своей пастве, исполнял все свои обязанности.

Ничто не предвещало беды. Но однажды, из далёкого селения в горах пришла старуха со своим слепым сыном, и попросила его, далеко известного своей святостью, возложить руки на её дитя и попросить Господа, чтобы он прозрел. Ведь она стара, ей нужен помощник, а какая помощь от слепого? Если же она умрёт — что с ним будет? Священник испугался и стал отказываться. «Разве он Бог?» Но дело было сразу после службы, его прихожане стали просить его помолиться. Деваться было некуда, он возложил руки на голову слепца и попросил Господа дать несчастному зрение. Молился истово. Ему было жаль старуху. Слепой открыл глаза и прозрел.

…А священник на следующий день исчез. Ушёл неведомо куда. На вешалке в ризнице осталась только его сутана.

Илларион выслушал спокойно и неожиданно огорошил Адриана вопросом:

— А почему? Куда он ушёл? Зачем?

Если бы Адриану не довелось уже знать этого человека несколько лет, он сделал бы достаточно жёсткий вывод, что перед ним глупец. Но Илларион ни разу не сказал ничего глупого и был ничуть не глупей самого Книжника.

Адриан мягко объяснил, что юноша, изведавший в детстве голод и побои и нашедший в доме дяди покой и сытость, просто выбрал путь… покоя и сытости. Почти полвека он служил Богу, но не видел никакого Бога и не знал Его. Когда же чудо вразумило его, он постиг, что, думая только о хлебе насущном, просмотрел Истину, которая полвека была рядом. Это сотрясло его. Он отказался от крова и пищи, которые давал ему сан — и ушёл. Искать Истину. Точнее, вымаливать у Неё прощение.

Илларион расхохотался. Он понял и объяснил причины своей тупости:

— А я на себя это всё прикинул. Я служу, я крещу, я венчаю. Аще по молитве моей Всевышнему кто прозреет, это, конечно, не повод для гордыни — ибо Господь через меня творит сие, но чтобы от сана уйти — чего ради-то? Если через меня, недостойного, чудо Божье творится, так, стало быть, не какой-нибудь я гроб повапленный, а вполне приличный сосуд Господень, без сугубых трещин. Это повод вознести хвалу Иисусу да винца тяпнуть.

Оба долго смеялись.

Забавно, что когда Книжник рассказал эту новеллу ещё прошлым летом Насонову — тот понял её моментально. Но через несколько дней, встретившись и разговорившись в храме с отцом Виталием, Парфианов рассказал о католике и ему, — и снова натолкнулся на ту же стену непонимания. «А зачем он ушёл?»

Однако с молодым семинаристом, случайно появившимся на церковном дворе по приезде епископа, разговор получился иным. Глаза будущего священника выдавали понимание. «Значить, ни во что не верил?», — обронил он, кивая. Книжник вдруг помертвел. Как же это? Илларион с его истовой и твёрдой верой ничего не понял. Насонов понял сразу. Отец Виталий недоумевал, как и Илларион. Этот — понял все и сразу…

Парфианов рассказал о своём впечатлении Иллариону, но тот заметил, что удивляться нечему. Кто приходит ради Иисуса, а кто — ради хлеба куса. Этого несчастного в лучшем случае ждёт судьба описанного католика, в худшем — вообще беспросветное существование. Истина — как вода, чтобы жить в ней, нужны жабры. Если их нет, если дышишь лёгкими, приходится поминутно выныривать, хватать ртом воздух, суетиться, задыхаться. Не позавидуешь.

Монах рассказал случай, о котором услышал в Академии. Некий несчастный юноша был направлен в Чечню. Он был так испуган, что дал слово: если Бог спасёт его — будет священником. В первом же бою был легко ранен и комиссован. И вот, поступил в местную семинарию. Священник из него — такой же, как и солдат. Мается, бедняга, бормочет мерзости, перекашивает его. Жертва собственной глупости и трусости. А ведь, глядя на него, скажут, «поглядите на священство». А куда глядеть-то?

Духовная среда отличалась от светской, и чем глубже Адриан уходил в мир Духа, тем меньше понимал людей вне церковной ограды. Впрочем, Парфианов и раньше, живя среди них, недоумевал. Незнамо зачем жили, незнамо зачем плодились, незнамо зачем умирали. Но больше всего его изумляло постоянно подмечаемое в них стремление обосновать бессмыслицу собственного бытия, найти смысл в детях, деньгах, вещах, каких-то выдуманных иллюзорных ценностях — семье, работе, любви. При этом, с какой странной и ожесточённой неприязнью повторяли они расхожие глупости о церкви, зачастую не зная о ней абсолютно ничего, искушаясь на пустых мелочах, ставя в вину как грех непонимаемую ими святость…

— Как вы можете, Адриан, постоянно быть среди этих чёрных людей, всех этих церковных? Они, говорят, такие вещи творят… — кокетничала с ним молоденькая дурочка, занимавшаяся в их отделе маркетингом и минетом.

Парфианов мягко поинтересовался, какие вещи? Девица пожала плечами.

В принципе, история Вольтера повторялась. Нежелающие ни искать, ни знать Истины, они оплёвывали и осмеивали её — сами не зная, — за что. Адриан заметил буквальное совпадение бытия со словами Спасителя. «Пришёл Иоанн, ни ест, ни пьёт, они говорят: в нём бес. Пришёл Сын Человеческий, ест и пьёт; и говорят: вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам. И оправдана премудрость чадами её…»

Эти люди не хотели никакой Истины — она мешала им заниматься минетами. Только и всего.

…Полгода спустя разговор о детях перестал быть для Насонова верёвкой в доме повешенного. Адриан получил ликующее письмо от друга известившее, что только во имя светлой памяти своей мамочки он не стал антисемитом, что Витензон — старый козёл, а Господь благословил его брак, и Ленуля уже стала на учёт, и как, по его мнению, не перевезти ли её сразу после защиты к его сестре, ведь там климат лучше, и не знает ли он, не вредны ли новые бандажи из лайкры? Письмо отражало не только ликование дружка, но и некоторый сумбур в его чувствах и мыслях, извинительный для филолога только потому, что Парфианов знал предшествующие тому обстоятельства.

Книжник мягко ответил, что Витензон — вовсе не козёл, просто Господь благословляет нас — когда мы сами перестаём быть козлами, а насчёт бандажей сказать ничего не может. Просто не в курсе.

…Дочка Алёшки появилась на свет на Рождество, седьмого января, весила четыре килограмма, о чём восхищённый папаша взахлёб поведал другу по телефону.

Адриан порадовался за друга.

Глава 7

Радость вообще не покидала его.

Церковь оказалась для него родиной духа. Парфианов осознал в ней свою мощь и силу — ибо то, что «в мире сем» считалось слабостью, здесь было добродетелью. Его извечная отрешённость от мира была самоотвержением, лень в приобретательстве — нестяжанием, нежелание женщины — целомудрием, равнодушие к съестному — воздержанием, отсутствие интереса к карьере — смирением. Даже отвращение к мести, столь изумившее когда-то его друга, — кротость — здесь возвышало. В эти блаженные годы Парфианов по-прежнему оставался Книжником, правда, штудировал совсем других авторов. Он любовался Августиновой максимой: «Ut inventus quareretur immensus est» [2], перечитал море духовной литературы.

Он ловил себя на каждодневном упоительном счастье, и по-прежнему ходил, казалось, не касаясь земли. Коллеги на работе привыкли к его странностям и почти не обсуждали. Сам Парфианов практически всё свободное время проводил с Илларионом. В его крохотном «шале» они коротали долгие часы. Монах писал заметки для диссертации, Парфианов, бросая ленивые взгляды за окно, где белели сугробы, сочинял стихи.

Если бы столько золота мне, сколько снега

навалило в ущелье в дни февральские,

мог бы купить я древний город сардийский

с шелками его пурпурными и голубыми минаретами.

Ледяной поток Гипаниса морозом скован

словно сундук старинный обручами медными.

Что же ты медлишь, друг мой, подбрось же

дров в камин да раскупорь вино колхидское.

Что с того, что воюем с Колхидою?

Что нам с тобой до чужих раздоров?

Всё равно нет у нас ни формийских вин,

ни цекубы. И чем виновато вино в сосуде?

Не ты ли сам говорил, что в мире подлунном

мы — странники вечные,

рабы Того, Чьи ноги подобны халколивану,

ходящего среди семи золотых семисвечников…

Илларион посмеивался, замечая, как причудливо преломляются в стихах Парфианова отдалённые раскаты мирских конфликтов, о которых Адриан, из-за близости к Грузии, не мог не знать, как смещаются пласты времени, как легко он передвигает русла древних рек. Какой Гипанис? До Кубани — сто вёрст.

Но выпить хорошего вина никогда не отказывался.

Однажды монах, вернувшись из Киева, рассказал историю, услышанную там ненароком и поразившую его. Некий человек, с особой жестокостью совершивший убийство, сумел обмануть самых опытных психиатров в московской клинике Сербского, и пятнадцать лет был в психушке, а потом, когда срок давности за его преступление истёк, признался в мистификации. Оказался здоровым, вменяемым и нормальным. Представляешь?

Книжник усомнился — точно ли это была мистификация? Точно ли нормальный? Убить какого-то Пупкина, провести жизнь среди безумцев все лучшие годы жизни, полтора десятилетия корчить из себя психа, и наконец — признаться в нормальности, изуродовав собственную жизнь?

Критерии нормальности этого мира становились для него все более непостижимыми.

Предметом их вечных споров было то, что Илларион считал ересью — увлечение Адриана католическими богословами. Парфианову и впрямь нравился Аквинат, он скачивал французские тексты Альфреда Бодрийяра, Пьера Батифоля, Анри де Любака, Этьена Жильсона, Жака Маритена, и переводил. Монах же относился к католикам подозрительно, хотя, как заставил его признаться Адриан, ни с одним католиком никогда близко знаком не был. Парфианов же, задавшись вопросом, отличается ли вера бретонской крестьянки от веры прихожанки их храма и, поняв, что отличий нет, разве что в преданиях да легендах, все антикатолические и филиоквистские пассажи Иллариона пропускал мимо ушей.

…Неумолимо приближалась заря нового тысячелетия. Адриану пробило тридцать семь. Столько же — Иллариону.

В конце последнего года столетия приехал Насонов, и впервые два друга Адриана познакомились и, как с радостью заметил Парфианов, понравились друг другу. Алёшка отозвался в приватной беседе о монахе восторженно. Его действительно поразили и судьба, и лик его нового знакомого. Но мнение Иллариона, высказанное также приватно, Адриана изумило. Монах сказал, что друг Парфианова из тех, кто вполне может закончить свои дни в монастырской ограде.

Адриан онемел. Ему, значит, о монастыре, по мнению Иллариона, и думать нечего, а Алёшка с семейством и дочуркой — монах? Но привести такого, как Алёшка, в монастырь может только страшный жизненный слом, потеря всего, что он считал важным, а этого Парфианов другу совсем не желал. Но Илларион, которому он высказал эти мысли, опроверг его. Слом тут не при чём. Такие приходят к вере, старея, когда жизнь даёт им распробовать все жизненные соблазны и убедиться в их безвкусии. Такие не ищут Истины, но, будучи достаточно истинными, просто рано или поздно прибредают к Ней.

Как-то он застал на шале Иллариона и Алексея, они сидели в саду на скамье. Книжник подошёл ближе и услышал мягкие слова монаха:

— У атеистов и агностиков обычно есть мнение, что люди верующие — это те, кто, прочтя Библию или увидев какое-то чудо, ослеплённые, начинают думать, что есть какой-то там Бог, и достаточно одного-двух весомых аргументов из умных книг — чтобы они опомнились и поумнели. Это не совсем так. Вы, Алексей, давно перешагнули тот рубеж, когда человек впервые влюбляется. Любовь, по мнению Шопенгауэра, придурь гения рода, нечто иллюзорное и фантомное. Но обычно, если человеком пережита любовь в полноте — никакие аргументы немецкого философа его не убедят в обратном. Наш личный опыт мы ставим выше книг, но едва ли этот опыт афишируется. Поверьте, что за нашей ортодоксальностью тоже стоит опыт — и тоже редко афишируемый. Например, опыт одного моего прихожанина: за полгода, с апреля по октябрь, ему пришлось перехоронить всю семью. И когда человек — с интервалом в два месяца сидит перед тремя качающимися в катафалке гробами, в которых меняются только лица — в него входит некий радикально новый опыт. Его невозможно не впустить в себя. От него нельзя закрыться. Он входит в душу, как нож в масло. Он меняет вас. После него нельзя жить, как прежде — просто не получается. Этот опыт обесценивает многое, что вы считали важным и верным. Вас после него не убедят ни философы, ни сотни книг и статей в словарях, утверждающих, что Бог — иллюзия вашего сознания. Наш личный опыт мы ставим выше чужих мнений. Отсюда — наша «догматическая зашоренность». Я полагаю, что аналогичный опыт здесь есть у каждого. Поэтому-то вам и не удаётся цитатами авторитетов убедить нас. Слова оспоришь словами — но жизнь чем оспоришь? При этом — «за одного битого — двух небитых дают». Мы привыкаем несколько свысока смотреть на людей, не обогащённых подобным опытом, склонны считать их наивными простаками, смеёмся. Но это — просто разные ступени духа. Простите же нас и постарайтесь понять.

Насонов привёз известие о гибели их приятеля — несчастного Мишки Полторацкого. Кто говорил, передозировка, кто ещё что, но нашли его на вокзале мёртвым. А вот общий их «друг», некто Шелонский, был встречен Насоновым — дикая случайность — в Москве. Насонов был в столице на научной конференции, обычные посиделки с докладами и фуршетом, и неожиданно натолкнулся на Вениамина. Ему вручали какую-то благодарность за участие в какой-то благотворительной акции.

Парфианов молча выслушал, но ни о чём не спросил. Просто не хотелось. Он рассчитывал, что Алёшка заговорит о другом, но тот продолжил рассказ. Он рассчитывал, что увидя его и, безусловно, узнав, Вениамин Борисович вылетит из конференц-зала как ошпаренный. Но не тут-то было. Господин Шелонский соизволил не только поприветствовать его, но и весьма любезно осведомился, как его дела и как он поживает? Насонов ответил, что чувствует себя прекрасно и дела его в полном порядке. Кстати, здоровье самого Вениамина Борисовича, похоже, прекрасным не назовёшь. Он потемнел с лица и как-то стал меньше. Хотя и раньше гигантом не был. Жаловался на почки. Насонов ему посочувствовал.

Адриан был уверен, что на этом повествование и закончится. Но нет. Шелонский спросил, давно ли Насонов видел Парфианова? Бывает ли тот в городе? Почему Адриан не остался при кафедре? Где обитает? Насонов, пристально глядя на Веню, почувствовал, что начинает беситься, — ведь прекрасно всё знает, подлец, — тем не менее, проявил выдержку античного стоика и спокойно ответил, что проживает Адриан в городе, где провёл детство сам Веня, много лет работает в агентстве и по-прежнему много читает. На что Вениамин Борисович изволил пренебрежительно заметить, что всегда был уверен, что Парфианову в люди никогда не выбиться.

Парфианов неожиданно весело рассмеялся. Комментировать сказанное не стал, но похвалился друзьям вчерашним визитом Музы, соблазнившей его и отдавшейся ему при расчистке двора от снега. Как было отказать даме? Тем более что вышеназванная особа была пьяна Горацием, которого Парфианов недавно перечитывал. Однако античный размер, в который воплотилось их детище, не должен затмить для слушателей его животрепещуще модернистское содержание.

Читал Книжник иронично и спокойно, и Насонов отметил, что обретение Истины никак не сказалось на артистических способностях Адриана.

…Кто сказал тебе, что меня, поэта, певца отражения

луны на воде, смутить может

человеческих мнений суетных

вздорная глупость?

Слушать что молву толпы безумной, кривосудящей черни?

Ей внимающий, а не судам Божьим,

обречён быть вечно колеблемым

ветром изменчивым.

Вина багряного трёхлетнего предгорий абхазских

налей полную чашу, и в ночи трепетной,

созерцая блеск звёздный, забудь

дрязги людские.

Насонов, внимательно выслушав, заметил, что, хотя размер данного опуса и в самом деле частично повторяет сапфическую строфу горациевского «Рersicos odi, puer, adparatus…», состоящую из трёх одиннадцатисложников и заключительного пятисложного адонейского стиха, в языке русском представляющую собой несообразную смесь анапеста, дактиля и амфибрахия, но свежесть содержания, величавая неординарность лирического героя, а также глубина высказанного суждения, и впрямь, искупают, пожалуй, некоторые погрешности формальных заимствований.

Илларион ошарашено выслушал филологическую абракадабру, Парфианов, глядя на него, расхохотался.

Про Шелонского забыли.

Глава 8

Парфианов вообще забыл о прошлом. Его просто не было. Его не отягощали воспоминания, не мучили фантомы и кошмары, дарованное ему Истиной умение понимать сокровенное, видеть смыслы и истоки бытия наполняло его счастьем.

Старик Лилиенталь за минувшие годы успел устать от телевизора и всё чаще просиживал — особенно погожими днями — на лавочке перед домом, жмурясь, разглядывая изгибы древесных стволов, скрытые яркой летней зеленью, наблюдая, как играют в песочнице детишки, что-то мурлыкая себе под нос. Он завёл себе полосатого кота, которому дал звучное имя Кантор, и порой их мурлыканье сливалось.

…В то субботнее утро Парфианов застал старика на привычном месте, но не в обычном, слегка заношенном костюме, а в новом, чёрном и — в безрадостном галстуке, с которыми контрастировала новая светлая рубашка, сохранявшая на груди следы заломов упаковки. Старик явно собирался куда-то, но не на торжество, ибо поприветствовал «своего юного друга», как неизменно называл Адриана, несмотря на все объяснения последнего, что ему давно звенит сороковник, грустно и скорбно. У Адриана в этот день были намерения прогуляться с Илларионом до книжного, помочь дяде в гараже и провести остаток дня на диване с книгой и пирожками, испечёнными сестрой монаха. Парфианов спросил старика, не купить ли чего, есть ли молоко, хлеб? Михаил Аронович так же невесело сообщил ему, что сегодня обедать и ужинать ему придётся в гостях. Сейчас за ним заедут.

— Надеюсь, банкет, Михаил Аронович?

— Увы, юноша, похороны. Самое печальное, ваш ровесник. Так страшно, когда умирают молодые. Я и ехать-то не хотел, расстраиваюсь, но отказать не могу. С матерью несчастного Вениамина я работал когда-то. Все наши соберутся. Не пойти нельзя.

Адриан посочувствовал старику. Похороны он ещё со дня гибели брата не выносил. Особенно ненавидел похоронные оркестры. Какой дурак это выдумал? И так душу саднит, так ещё эти трубы да скрипки.

Лилиенталь между тем апатично продолжил:

— Такая нелепая смерть. Он, отец сказал, всё жаловался на почки. Лечился в какой-то частной клинике, валютной, в Москве. И на тебе. Оказалось, что у него аппендицит был какой-то ретроградный. Воспалялся — и на кишечник спайки давал, — старик любил поговорить о болячках — и своих, и чужих. — А те всё от почек его лечили. А оно суть да дело — непроходимость кишечника, а там глядишь, пока кинулись — рак. В такие-то годы! Сам Шелонский-то ещё держится, а вот жена его рыдает, говорят, не переставая.

Парфианов, в ожидании машины выслушивавший старика просто из вежливости, неожиданно напрягся, сопоставив услышанное. «С матерью несчастного Вениамина…» «Сам Шелонский ещё держится…» Вениамин Шелонский? Как это?

— У меня знакомый такой был, учились вместе. Не он ли? Он местный?

— Да, его отец, Борис Михайлович, сейчас на пенсии, а раньше большой был человек, директор торгсина.

Парфианов потрясённо умолк, опустившись на скамью рядом с Лилиенталем. Сходилось слишком многое. Имя не истасканное, шансов, что он чего-то не понял или ошибся, не было. Старик, заметив, что Парфианов огорошен, предложил поехать с ним — это в центре, неподалёку. Парфианов не знал, удобно ли, не понимал, надо ли ехать, а, если да — зачем? Понять и окончательно убедиться, что человек, которого у него были все основания ненавидеть — мёртв? Книжник ощутил странную пустоту внутри. Нет. Ему было абсолютно всё равно, где пребывал Веня и пребывал ли вообще. Но почти бегом кинулся к гаражам, и минуту спустя вывел во двор свой Хантер. Обременять старика не хотел, к тому же, Бог весть, будет ли место в машине?

Книжник почему-то твёрдо знал теперь, что ехать нужно.

…В старом дворе элитного дома, сейчас, рядом с новостройками «новых русских» выглядящего несколько пришибленно и старомодно, уже стоял гроб, окружённый толпой родственников. Парфианов, оставив машину на стоянке, тихо прошёл следом за Лилиенталем и пожилым мужчиной в очках, который привёз его, в глубину двора. Его душу вдруг обдало жаром. Бог весть, почему, но вдруг подумал, что на похороны, если это и впрямь Веня, могут приехать и Гаевская, и Ванда, и Жюли, и Геля. Однако, осторожно оглядевшись, не увидел ни одного знакомого лица. Полно, да тот ли Шелонский?

Толпа закрывала от него покойника, а подойти и раздвинуть людей Парфианов не решался. Он заметил, что старик Лилиенталь что-то тихо говорит худой невысокой женщине с рыжеватыми волосами, на солнце отдающими медью. Она кивала и вытирала платком красные заплаканные глаза. В эту минуту пожилой мужчина с рукавом, перевязанным полотенцем, вынес из подъезда гробовую крышку. Толпа несколько отодвинулась, вынесли ещё две лавки, и тут Адриан, наконец, увидел покойника. Он чуть отпрянул.

Какой там Веня?! Лежащий в гробу был испитым человечком лет шестидесяти с землисто-коричневым лицом. Следы ужасной болезни проступали и в истончённых руках, и тощей шее, и в абрисе скелетообразной фигуры под покрывалом. Однофамилец…

Парфианов ошибся. Это был не он. Осторожно обернулся, решив незаметно уйти и, сделав несколько шагов к воротам, снова заметил Лилиенталя. Тот увидел его и тихо приблизился.

— Боже мой, бедная Ирина, ведь единственный сын… просто кошмар, — со своей обычной грассировкой произнёс он, и Парфианов поймал себя на смутном воспоминании. «Что такое кошмар, ваше поколение даже не подозревает…» Коган. Университет. Стук тросточки по ступеням. Как далеко всё.

Неожиданно Парфианов задумался.

— Эта та, заплаканная рыженькая женщина? — он не заметил, чтобы Михаил Аронович подходил к кому-то ещё.

— Да, его мать Ирина Борисовна. Мы работали вместе на одном заводе, в КБ.

Парфианов снова остановился. Как же это? Женщине на вид было лет шестьдесят. Он снова резко обернулся на гроб. Теперь он смотрел на покойника с другой стороны. Не доверяя глазам, сделал ещё несколько осторожных шагов к гробу. Боже мой. Это все-таки Веня. Парфианов приметил и родинку на скуле около глаза, и форму ушей — странно маленьких, плотно прижатых к голове. Тонкий нос, губы, бесцветные и мертвенные, но полные по бледным очертаниям. Это надо же…Господи. Это был Веня.

Адриан глубоко вдохнул, опустил глаза и снова осторожно отошёл от гроба к Лилиенталю. Сказал, что, пожалуй, пойдёт. Выслушал просьбу старика загнать домой Кантора и покормить его. Кивнул, ловя себя на желании как можно скорее оказаться дома. И, ещё не миновав ворот, почему-то ощутил, как и по окончании университета, что со смертью Вениамина, которого он и не видел-то лет пятнадцать, кончилась ещё одна эпоха его жизни.

Из дома, глядя, как лакомится полосатый Кантор пакетиком «Вискаса», позвонил Насонову. Сообщил новость. Алёшка выслушал недоверчиво, отзываясь на его слова скорее мычанием, чем словами. Они ещё не достигли тех лет, когда смерть ровесников естественна и понятна. С этим же человеком в жизни было Парфианова связано слишком много, чтобы обойти его смерть полным молчанием. Насонов, понимая это, наконец высказался:

— Вот те и Божьи мельницы.

Ничего определённого в этом высказывании не было.

Впрочем, Парфианов ничего определённого и не ожидал.

Часть четвертая

Глава 1

Однако, то, во что не хотел верить Адриан когда-то, слыша пророчества Иллариона, теперь сбывалось над ним. Парфианов перестал — причём, как казалось ему, без всякого повода и его вины, ощущать в своих венах ток Вечности. Благодать ушла от него. Нет, Истина не исчезла совсем. Она прочно жила в нём, определяла его мышление, суждения, мнения и поступки, но то ликование, что озаряло его жизнь, померкло, отошло, исчезло.

Книжник ничего не понимал. За что? Это было непереносимо. Приговорённые к смерти в час предрассветный, плачущие по мертвецам у ям погоста, вопиющие в скорби дней о бездетности казались ему теперь счастливей его, словно облечённого погребальным саваном, скорбящего о негаданном, потаённом отшествии Господа. Почему, почему Он оставил его? За что?

* * *

Переживание потери благодати было мучительно. Книжник пытался молиться — и не было сил, в него медленно вливалось что-то новое, холодное, как ртуть, леденящее и убивающее. В нём — и он с ужасом заметил это — вновь пробудились и с новой силой зазвучали все, казалось, давно изжившие себя низменные влечения. Он с горестным изумлением понял, что личность его, полное семилетие растворяясь в Боге, не исчезла и не преображена полностью. Бездна, чёртова пропасть, снова подняла свои бездонные глаза и изредка встречалась глазами с ним. А он совсем отвык от её глаз и пугался.

Между тем, вера так утончила сознание, что он, безжалостно судя себя, полагал, что пал глубже, чем прежде. Минутами поддавался искушению считать всё, что с ним случилось, иллюзией и фантазией, временами становился ожесточённым и саркастичным, — но стать прежним уже не мог, чудо пережитого оставалось в нём.

Его терзала и не давала покоя божественная тоска. В подземельях его души клубился сумеречный мрак погоста, слышались погребальные стоны. Дух Господень отошёл, и как кровь из венного пореза — из него уходила жизнь. «Господи, не отринь меня! Сжалься! Благодать твоя — пульса биение. Ты — Свет во тьме моей, исповедание в молчании, радость — в скорби, покой — во смятении. Если я оскорбил Тебя — прости меня, сжалься, вернись…»

Илларион, как мог, успокаивал его. Подобные состояния преодолеваются только ясным пониманием того, что происходит. Это — испытание, его нужно тоже смиренно нести. Это промыслительно, это просто время, в течение которого личность должна безмолвно и кротко давать Духу работать с собой, терпеливо перенося неизбежные страдания. Книжник слушал, кивал головой, но не обретал покоя. Был на грани нервного истощения, его мучили бессонница и подавленность. Недостижимость утраченного угнетала.

Не очнуться от сна греховного,

пуха ангельского не коснуться,

не окунуться в прохладу облака,

розовеющего перламутра.

Не отрезвиться от зелья бродящего,

в келье разрушенной не уединиться,

не прилепиться к душе уходящего

под пенье молитвенное.

Не возвышаться даром Господа,

отваром пагубным не надышаться,

не искушаться сумасбродствами

ангела падшего.

Трости надломленной не преломив,

мимолётной тенью пройти, ящериц

не вспугнув, не угасив

льна курящегося…

Безблагодатный и пустой год усугубился страшным известием о смертельной болезни матери. Он полгода метался между городами, пока всё не закончилось. Но похорон почти не запомнил, — точнее, в памяти отложились только странные лица людей морга и кладбища.

В это же время с ним произошёл и странный казус. Адриан знал, что божественное и дьявольское всегда рядом, но дьяволу внимания никогда не уделял. Нечистый существовал где-то на периферии его сознания и никогда, кроме того, единственного раза после первой исповеди, не персонифицировался. После крещения Книжник почти забыл о своём единственном видении, но теперь снова начал ощущать его присутствие возле себя.

Все семь лет ему не снились сны, точнее, если и снились, то пробуждение напрочь стирало их. Мир его был чёток, конкретен и ясен. Теперь раскованное, порвавшее удила воображение, которого он семь долгих лет был, казалось, лишён вообще, вдруг проступило и заплясало свой разнузданный, безудержный, кошмарный танец.

Книжник перепугался. Что с ним? Его сотрясало. Внешне не происходило ничего особенного, но через его мозг вдруг заструились непонятные вихри, странные сюжеты невиданных повестей, старых позабытых легенд, странные люди и неизвестные лица вторгались в него, как к себе домой.

Книжник стал ловить себя на нелепом и бредовом ощущении. В нём снова роились прежние фантомы студенческих времён, он стал замечать, что сведённые воедино Бог весть из каких читанных им опусов, они враждуют между собой и дебатируют о Вечном, доказывают недоказуемое, творят чёрные мерзости, синтезируют философский камень, создают Голема, упиваются развратом и продают душу дьяволу…

Где-то за задворках памяти горели костры инквизиции, красавец-прелат в алых ризах швырял в пламя какие-то рукописи, спорил с одетым в короткий плащ человеком о церковных канонах, на Козьих лугах бесновались голые старухи, кто-то козлоногий играл на свирели, кто-то воровато подсыпал в вино белый кристаллический порошок…

Потом сцены менялись, и появлялись лощёные джентльмены в отменно сшитых фраках, со странными набалдашниками на тростях, юные розовощёкие леди в изысканных платьях, породистые лошади и старинные экипажи. За ними проступали странные лица омерзительной нечисти — оборотни, вампиры, вервольфы, суккубы, прикидывавшиеся добропорядочными гражданами, говорящими на чистейшем французском. Потом всё смешивалось в странный хоровод сильфид и эльфов, и кружилось в опустевшей душе, из которой ушла Истина.

Книжник сходил с ума.

…Он понял, что начал писать, лишь после того, как на рабочем столе компьютера появились и оформились первые главы его нелепого романа. Впрочем, после нескольких первых глав он утратил понимание реальности. Текст шёл через него — но кем был надиктован? Писал, тем не менее, вовсе не он — это Книжник понимал.

Он просто не мог такого написать!

Первый роман был написан за сорок дней, Адриан запомнил изначальную дату — пятнадцатое февраля, Сретение. Только раз он остановился. Странные, невесть откуда вылезшие герои, вампиры, оборотни, волкодлаки, суккубы и инкубы, мечущиеся по страницам, как сумасшедшие, вдруг, основательно запутав действие, замерли. До этого он, поражённый и околдованный, только следил за их безумствами и не уставал удивляться маленьким книжным чудесам, то и дело происходящим с ним. Ему неожиданно открывались нужные файлы, в случайном письма приятеля находилась необходимая информация, шестисотстраничный фолиант распахивался именно на том месте, которое он искал.

Теперь вдруг всё затихло. Книжник методично, положив перед собой лист бумаги, разыскал ручку и за несколько минут разработал дальнейшую интригу до финала. Герои всколыхнулись и ожили, вновь заметались по страницам, творя непотребное, убивая, любя, молясь, погибая и воскресая…

«Чертовщина», подумал Книжник в итоге. Он распечатал написанное на принтере, и на несколько месяцев забыл про свой нелепый текст, правда, послав его Алёшке и дав почитать Иллариону.

Умные люди никогда не хвалят, просто одобряют. Оба его друга одобрили написанное, обронив несколько комплиментарных слов. «Занимательно», кивнул головой монах. «Ты стал писателем, Книжник», сказал Алёшка, но Парфианов только отмахнулся.

Вскоре Адриан перестал вспоминать о написанном и пылящемся на книжной полке романе, но конец года ударил его новой идеей, и новый герой вошёл в него, как в открытую дверь. Мессир Джеронимо Империали, трентинский инквизитор, даже не стучался.

Главы нового романа стали вспыхивать в голове ночами — утром Книжник только записывал их. Он так спешил, что не дал себе труда ничего узнать о поприще своего героя, однако неделю спустя принудил себя остановиться и разыскал трактаты об инквизиции. Труд Шпенглера и Инститориса он читал неоднократно, и сейчас просто освежил в памяти, нашёл тома Льоренте, раскопал десяток работ на католических порталах. Но читать времени почти не оставалось: герой торопил его, поминутно появляясь перед глазами, причём столь явственно, что Книжник начал по старой привычке вести с ним беседы. Мессир Империали, казалось ему, стоял за его плечом и иногда хмыканьем или хохотом отвечал на читанные Книжником пассажи в трудах Чарльза Ли или Роббинса. Потом исчез — и теперь хохотать над идиотскими суждениями горе-исследователей начал сам Парфианов, видя текст глазами героя.

Книга об инквизиции полностью проступила в шестьдесят дней, фабула была выписана, три сотни страниц лежали перед Книжником. Однако, в отличие от предыдущей нечисти, бесследно сгинувшей после первого романа, Инквизитор и не подумал исчезнуть. Книжник продолжал думать о нём: проступали новые эпизоды, новые повороты сюжета. Теперь он начал править текст в соответствии с инквизиционными реалиями, но исправлений почти не было: Книжника поразило, сколь верно он всё угадал, и как написанное совпало по духу с эпохой. Впрочем, он удивлялся недолго: ведь он сам ощущал себя человеком средневековья и Возрождения в куда большей мере, чем современником своего века. Ему ли не понимать Ренессанс?

Илларион прочёл текст его романа и покачал головой.

— А откуда ты узнал, что как звали главу ордена доминиканцев? Придумал?

— Нет. Я назвал его Паоло Диджелло, а потом раскопал на итальянском сайте доминиканцев имена всех генералов. Его звали Паоло Бутиджелла. А князя-епископа я назвал Энаро Элезио, а потом подумал, что я просто идиот. Итальянцы прошлого в революционных кострах не сжигали, имя можно найти. И нашёл. Бернардо Клезио.

— Странно.

— Ещё бы. Я точно что-то слышу через века, но не всегда точно, — жалко улыбнулся Книжник.

Сестра Иллариона любила литературу времён викторианской Англии, и как-то за чаем посетовала, что подобных романов мало, а ведь какой удивительный мир… Парфианов заглянул в роман Остин, которым зачитывалась Мария, и неожиданно оценил его композиционную пластичность и соразмерность. Третий роман он писал для Марии, взяв сюжетом реалии викторианской эпохи. Воображение не буйствовало, он писал хладнокровно и рассудочно, строя сюжет «как настоящий писатель».

Сказав себе это, он неожиданно расхохотался. Сам себе он казался писцом, секретарём-референтом иного мира, до того просто записывавшим чужой текст. Но теперь писал он сам, и работа доставляла ему немалое удовольствие: Парфианову нравилось укладываться в женский канон, творить по законам жанра, рисовать картинку времён далёких и безвозвратно ушедших. Ему хотелось выследить пути Провидения, невидимо направляющего людские судьбы, исследовать глубины помыслов героев, самому испытать воображаемые чувства.

Роман Марии понравился, и Книжник был польщён её похвалой.

Через неделю после завершения романа его пожилая секретарша спросила, не нужны ли ему канцелярские принадлежности: степлеры, скотч, блокноты? Он покачал головой, однако, подумав, попросил новый блокнот, и она положила на его стол несколько штук. На одном из них Парфианов вдруг увидел фото старого замка. Излучина реки живописно окаймляла каменистый уступ, на котором, словно вырастая из него, возвышалось огромное строение с двускатной крышей и тремя небольшими островерхими башнями. Замок сохранял едва заметные следы многих переделок: некоторые окна были убраны и сровнены со стенами из терракотового камня, сходного с тем, что составлял береговые уступы. История тысячелетий, вызывая почтение и восторг, витала над ним. Сзади высилась поросшая лесом горная гряда, а перед замком струились зеленоватые воды безымянной реки.

До конца рабочего дня Книжник почти не отрывал глаз от изображения, чувствуя в душе странное томление. Он уже творил, мысленно населяя замок Сатаны, как он сразу окрестил строение, героями. Ещё неназванные и не очерченные эти герои уже шевелились в нем, шурша кринолинами и спеша выбраться наружу. Он задумался. Теперь ему захотелось рассказать историю — причудливую сказку о добре и зле, разыграть любовную авантюру, полную чудес и неожиданностей.

Как же… Дома его пригнуло к клавиатуре, и первой невесть откуда выползла на экран монитора прочитанная когда-то и давным-давно забытая фраза Ансельма Кентерберийского. Текст потёк, — грузный, тяжёлый, мрачный. Чёрный замысел растления чужой души материализовался во Франции времён Реставрации. Почему?

Книжник не знал этого и морщился. Написанное не нравилось ему, но любая попытка хоть что-то исправить не удавалась: текст на глазах становился кондовым, Парфианов чувствовал фальшь и удалял набросанные им абзацы. У монитора словно появился кто-то, на сей раз невидимый, но ощутимый. Повеяло чем-то смрадным, но всё тут же и прошло.

Книжник снова начал править текст, но ничего не входило. Наконец, устав воевать с неведомым духом творения, похоже, явным бесёнком, подчинился и покорно застучал пальцами клавиатуре. Стало легче, главы ложились на вордовский лист одна за другой. Два месяца он не поднимал головы, и жутковатая мистерия в замке Сатаны наконец проступила. У Книжника было мутное и тягостное ощущение подавленности и тоски.

Он осознал, что творя, пропускает через себя достаточно тёмные сущности. Они не могли не влиять на него. Он не становился убийцей, планируя убийство в романе, но сам помысел уже растлевал. В равной степени — оmnis cogitation libidinosa cerebrum inficit — «каждая сладострастная мысль вредила уму», а через него же их проходило немало. Как шутил один гаер: «Начни убивать постоянно — и скоро тебе покажется пустяком разбой на дороге. А там — покатишься по наклонной, глядишь, докатишься до распутства, потом начнёшь предаваться чревоугодию и нарушать посты. А оттуда, воля ваша, рукой подать и до забвения скромности, а там и вовсе, — перестанешь раздавать милостыню, начнёшь недостаточно благочестиво молиться и станешь дурно думать о ближнем. Всё начинается с мелочей…»

Но Книжник гаером не был. Написанное им самим не нравилось ему, было понимание, что он где-то ошибся, изменил Истине, но где — не видел.

Он привычно пришёл в воскресение в храм, но исповедь не облегчила души. Приняв Христовы Тайны, он взмолился о помощи, несколько минут, онемев и словно омертвев всем телом, стоял перед Ним. Глаза его встретились с глазами Христа, и вдруг в нём снова потёк его текст. Записанная им история вдруг странно перевернулась в нём, дьявольское повествование приобрело черты Истины — Книжник понял, где он ошибся!

Он улыбнулся, поняв, что переделка займёт считанные минуты, и будет касаться всего двух эпизодов и трёх реплик. Его тело оттаяло, и на минуту, заметив, что служба завершилась и прихожане устремились к кресту, он устыдился.

Господи! Люди приходили просить об исцелении от недугов и помощи в нищете, об утешении в скорбях и обидах, а он? Он, что врать, просил вдохновения, он хотел только новой идеи романа, который никому, кроме него, был не нужен. Он почти перестал думать о своих грехах, о спасении своей души, и при этом Господь снисходил к нему, слышал его ничтожный бред, помогал ему и поддерживал. Почему?

Прибежав домой, Книжник торопливо плюхнулся в кресло перед монитором и застрочил. Дьявольское содержание перекосилось, две сцены были переделаны, смысл романа изменился, став истинным. Парфианов улыбнулся, поднял глаза и тут заметил, что за окном расцвёл абрикос. Пришла весна.

Книжник решил погулять. И направившись к Иллариону, дорогой привычно погрузился в свои мысли, вспоминая пережитое. Он зря волновался. Бог есть Свет и несть в Нём никакой тьмы, Мессир лгал, тени не есть зло, зло есть отсутствие Света, а Парфианов теперь куда лучше понимал мир. Зло кривлялось и хихикало, протекая сквозь него, дразня и искушая. Свет, также проходивший сквозь него, усиливал и укреплял. Он стал флейтой, и на нём играли мелодию Вечности. Контролировать этот нелепый процесс у него недоставало ни охоты, ни времени, само же писание, как он понял, стало его наркотиком. Он всё-таки стал писателем, как-то вяло и несколько отстранённо подумал он, стал, Насонов был прав.

Адриан теперь писал, когда был болен и когда чувствовал себя прекрасно, когда был в духе и не в духе, на него не влияли ни погода, ни обстоятельства. Только бы была она — странная, приходящая ниоткуда идея, толкавшая его. Когда Парфианов завершал один роман, он не чувствовал себя опустошённым — но мучительно томился бездельем и тосковал по новой идее.

Глава 2

И идея приходила, — одухотворяя и усиливая его. И хоть поначалу Книжник считал литературную работу предательством, она в его глазах было жалким паллиативом той богонаполненности, Благодати Божьей, что носил в себе целое семилетие, постепенно к нему пришло понимание чего-то более оптимистического.

Помог и Илларион. Почему он видит в творчестве измену Господу? Нечего закапывать в землю талант, если вдруг был его удостоен. Истина наполняла его семь лет. И если теперь он стал одним из тех рабов Божьих, кому Господь доверил бремя таланта, — он должен наработать проценты на данный ему капитал. Работать Господу.

Но точно ли это было от Бога? В этом новом состоянии Книжника поражала только титаническая работоспособность, ибо он был готов писать с утра до вечера, и непонятная, неизвестная ему ранее одержимость. Он, никогда и ни к чему по-настоящему не умевший прикипать душой, отстранённый и холодный, теперь был жизненно зависим от этой новой иррациональной Божественной Истины, что приходила как озарение идеей нового романа. Без неё Книжник был пуст и мёртв.

Странно, что это пришло к нему именно сейчас — в университетские времена в литературе пробовали себя многие, Книжник же никогда не шёл дальше переводов и стихов. Это его просто не интересовало. Отсутствие честолюбия тормозило перо, и если порой в нём рождались мысли и суждения, которые сам Книжник считал стоящими, он полагал, что человечество обойдётся без его мнений.

Он по-прежнему ничуть не интересовал себя. В него был вложен Богом тот минимальный потенциал любви к себе, именуемый инстинктом самосохранения, не дававший в дни юношеских приступов отчаяния уйти в пустоту, всегда заставлявший цепляться за жизнь, а теперь и благословлять её. Это Книжник считал достаточным. Оставлять миру фолианты своих трудов он не собирался, может быть именно потому, что слишком много прочёл сам.

Теперь же Адриан просто недоумевал. Мир Истины сменился миром фантазии. Но он, понимая это, почему-то стремился к клавиатуре компьютера, как маньяк, быстро осмыслив то сверхчеловеческое, иррациональное, что было в этом труде.

Полая трубка с отверстиями,

заложник дыхания беспредельного,

поэт — Богом брошенная свирель

в расселины, в травы осенние.

Пыль подошвенную оживотворит

Ливень, и зазеленеет пажить,

возликует, взбудоражено зазвенит

весной возжажданной.

А мне только и надо, чтоб в травах

обрёл Ты меня и поднял,

и животворящим Своим дыханием,

словно вены кровью, наполнил…

Когда Илларион сказал ему о его таланте, Парфианов воспринял это как нечто среднее между комплиментом и фактом, слова эти не польстили и не оцарапали. Но теперь Книжник сам задумался над происходившим с ним. Что это? Почему оно — до конца неосмысленное и наполовину трансцендентное — управляло им? Он с юности писал стихи, — но никогда ни вдохновение, ни методичная работа не захватывали его. Он смотрел на поэзию как на пустяки и просто развлекался пришедшей в голову мыслью. Что случилось ныне? Почему вдруг в сорок один год его перекосило? Почему пришедшая ниоткуда мысль развлекалась теперь им самим??

Илларион нисколько не затруднился.

— Говорю же тебе, дураку, это талант. Ты достаточно разумен и смиренен, чтобы осмыслить это. Через тебя будет говорить Господь. Не стой на пути Божьем. Ты — раб Бога и раб данного тебе таланта, твоё дело — работать.

— Я думал, что одарённость стоит дешевле.

— Одарённость не есть талант, не путай. Сегодня талант даётся столь редко, что и понимание утрачено, и определения забыты. Одарённость — это дар, то есть подарок Господа, дарится она, как говорила Сова в известном мультике, «безвозмездно, то есть — даром» и — каждому. У меня, например, музыкальная одарённость и одарённость любовью к кошкам. Петь акафисты люблю и возиться с котом. А отец Виталий, тот любит с древесиной копаться на досуге — распятья вырезает. Ты вот на досуге стишки кропал. Только талантом тут и не пахнет. Всего-навсего одарённость. У меня сосед такой самогон делает, что коньяк французский отдыхает. Тоже ведь уметь надо.

— Ну, а талант?

— Это то, что даётся недаром и не даром. Не без основания и не бесплатно. Получивший раб должен его отработать, а рабский труд, как мы учили, не оплачивается, и всё, что наработал раб — принадлежит хозяину.

— И зачем это мне?

— Заткнись, урод. Кто тебя, раба, спрашивает? Избран — паши. Значит, Господь счёл, что тебе это по силам.

— Ну, а что такое гениальность?

Монах пожал плечами.

— Ни разу не видел и не слышал. Что толку рассуждать о неизвестном? Гениальность сегодня — призрак. Вроде, есть свидетельства, что кто-то где-то видел, но как только захочешь увидеть сам — самум пустынь и голые барханы. Кто говорит, что это свихнувшийся талант, кто-то считает, что талантливая свихнутость. Ты сам хоть одного гения видел?

Парфианов покачал головой. Нет, не довелось.

— Последний великий человек, по-моему, умер в 1821-ом. Я имею в виду, хоть это и не патриотично, Наполеона. В нём величие ещё иногда было человечным, а человечность проступала величаво. Чтобы сломать его, потребовались соединённые усилия всей Европы. Минувший же век, увы… Нет, великие-то были, но всё как-то… то недочеловеки, то нелюди, а то и просто — людоеды.

— То-то и оно. Итальянец был последним, кто верил в Бога и понимал, Кто дал ему корону.

— Ладно, будем считать, что ты меня утешил.

Илларион почувствовал в словах Парфианова невысказанный упрёк, но это не побудило его высказаться милосерднее.

Адриан, впрочем, этого и не ждал. Если он был стоиком, то Илларион — спартанцем, и дожидаться от него сентиментальности было столь же разумно, как ждать проявления пылких чувств от гранитных монументов. Монах методично читал все романы Парфианова, оставаясь абсолютно равнодушным к их стилистике и литературным достоинствам, но критиковал то, что казалось ему недостаточно патриотичным и православным.

— Бросай ты своих инквизиторов, демонологию, шабаши нечистой силы в старых замках, иезуитские коллегии, протестантских священников и англиканских богословов, и начинай писать о России.

Книжник морщился. Его мнение о западной церкви совпадало с мнением святых отцов православной церкви, пока он читал только отцов православной церкви. Когда прочёл жития католических святых, «Подражание Христу» Фомы Кемпийского и отрывки из Аквината, который ещё не был весь переведён, он вообще не понял, о чём говорят критики католицизма. Он не находил в первоисточниках тех цитат, на которые у нас ссылались, или находил, что смысл цитат странно искажён.

Книжник не был сторонником экуменизма, но считал необходимым поиск понимания, которое даётся глубоким изучением предмета. Нужно больше знать друг о друге, не выносить поспешных суждений и стараться искать не различие, но единство. Ведь ищущий рознь — найдёт рознь, ищущий общность — найдёт общность. «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и дом, разделившийся сам в себе, падёт…» Но как много было желающих разделять Христово царство! А кому это выгодно? Дьяволу. Книжник не хотел помогать ему.

Он не хотел впускать в душу пренебрежение и ненависть к братьям по вере, не делить Царство Христа надвое и натрое. Если они неправы — надо вразумлять с любовью, надо смиренно выслушать и их аргументы, и вдумываться в них, а не отвергать с порога, книги же Гарригу-Лагранжа, Эрнеста Элло, Альфреда Бодрийяра, Пьера Батифоля, Анри де Любака, Этьена Жильсона и Жака Маритена он находил весьма глубокими и, бесспорно, христианскими. В них поднимались вопросы, ответа на которые в православии он не находил, а иная стилистика позволяла иногда увидеть проблему под иным углом.

Монаху же он объяснял, что духовные люди редко сведущи в переводах, ими занимаются люди, далёкие от веры. Они переводят католические книги на русский язык по мере своего понимания, и переведут слова «стяжание благодати», как «получение божьей милости», ибо не понимают ни слова «стяжание», ни слова «благодать», непонятные им духовные термины истолкуют в понятных им светских и кощунственных для верующего словах. А мы потом по этим переводам судим о подлиннике и говорим, что там дух искусительный. А в подлиннике все канонично. В XIX же переводы римлян делали те, кому за это платили — и переводы эти кривы и неверны. Отсюда и суждения многих наших отцов. Но это не суждения о духе подлинника, но суждения о кривом переводе, на десятки лет сеявших вражду и предубеждение между христианами, как это получилось у Брянчанинова. А все потому, что дьявол всунул копыто в перевод.

— Ты много говорил, — заметил монах, — но так и не сказал, что мешает тебя писать о православии и России?

— Легко сказать… У меня украли страну, выскребли до торфа и глины, это держава без аристократии, без прошлого, без Духа. Куда ни сунься — «и при каждом шаге каменья, бревна, сучья да коряги…»

— Вот и созидай новую страну, космополит чёртов!

Книжник молчал. Как ни странно, он не находил в православии литературных сюжетов: любая задумка выходила странно безжизненной. Православные в храмах, странно запуганные и безликие, пугали его. Любой разговор с ними был ему теперь в тягость: он неизменно начинался и заканчивался проповедью «смирения».

На его приходе не было общины, у него так и не появилось друзей, и, кроме Иллариона, было не с кем поговорить. Но Книжник пока старался отгораживаться от подобных мыслей, видя в них пустые частности.

— Чего ты ко мне прицепился, черносотенец? — смеялся он, — мы — рабы Христовы, в мире же этом пакостном — странники. Сам говоришь, талант — от Бога. Значит, служить я должен — Богу. А всё, что иное, то от лукавого.

Монах замахивался на него мухобойкой, но Парфианов ловко уворачивался.

Глава 3

Но не всегда удавалось увернуться от собственных вопросов.

Творчество есть воплощение ничего — в Нечто, и оно возможно только из безбрежной свободы, но такая свобода есть только в Боге. Человек не может творить из самого себя, из «ничего» собственных недр. Он мгновенно исчерпает себя, выскребет до дна. Нужно стать сообщающимся сосудом с Богом — неисчерпаемым творческим началом — и тогда ты сам станешь неисчерпаемым.

Но человек — все равно не Бог. Книжник выделял изначальный творческий акт, в котором он стоял перед лицом Божьим, и вторичный — увы, ущербный, где замысел реализовывался. Первичная интуиция проступала внезапно и шла вовсе не от него. Потом писалась книга. Люди звали это искусством. Книжник кривил губы. Как любой пишущий, он быстро постиг вторичность искусства: удручающее и трагическое несоответствие всегда пролегало между замыслом и воплощением. Это несоответствие проступало в каждой его книге и, перечитывая и правя свои романы, Книжник видел извечную трагедию творчества и границу таланта, страшный суд над человеческим дерзанием. Смирись, гордый человек, ты не Бог…

Творчество было провалом даже в шедеврах.

Теперь Парфианов понял, почему даже великий творец мог быть ничтожнейшим из людей. Талант исходил вовсе не из личности, но был привносим извне. Человек получал талант от Бога, но не каждый талантливый чувствовал себя орудием Божьим, ведь человеческая натура извращена грехом, и грешный творец неизбежно начинал лить святую воду божьего таланта на дьявольскую мельницу.

Книжник заметил, что в тех писаниях его современников, где дух вечности отступал перед растленным духом времени, творчество вырождалось. Побеждали пошлость, похоть и пустота. Он же хотел научить Истине. Но мог ли? С пустотой нельзя бороться знанием Истины. Истина людям, и он давно понял это, была не нужна, ибо знание её обременяло их. Истина никого не спасает, если она не Пламя. Но он сам уже тоже не был пламенем.

Впрочем, его пламя всегда было ледяным, обжигающим пламенем сухого льда, и порой Книжнику казалось, что он потому и получил талант, чтобы уверенно и спокойно говорить об Истине. При этом Книжник много слышал о том, что творец судится по особым законам, ему прощаются те грехи, которые не сходят с рук никому. Он брезгливо качал головой. Тот, кто притязал быть выше всех, судиться должен по «гамбургскому счёту».

Творцу ничего не прощается.

Много говорили и об экстазе творчества, Книжник снова только усмехался. Сам бесчувственный, он любил играть в романах плотскими страстями. Аскеза, усилие воли в борьбе с желанием стократно усиливали его. Похоть по природе своей нетворческое, ненасытимое и вампирическое состояние, и лишь аскет чувствует в себе неиссякающую силу жизни. Аскеза преображала жар похоти в работоспособность и вдохновение.

У Книжника, всегда одинокого, было немного ближних. Теперь его ближними стали его герои, он рассматривал и оценивал их наравне с живыми. Он полюбил их, причём — истово, они были — иногда его возлюбленными братьями и сёстрами, порой — мечтой о подлинных людях, а иной раз — фантазиями любви.

…После фантасмагорий в замке сатанинских искушений он написал ещё несколько романов, замечая, что поток силы, идущий через него, слабеет, а мастерство слога — немного увеличивается. Неведомая сила уходила постепенно, все меньше и меньше одухотворяя его, он оставался наедине с собой и Истиной, теперь холодно и отстранённо смотревшей на него. Книжник порой чувствовал странную апатию, слабость духа, он казался сам себе отработанным шлаком, шелухой, ненужной оболочкой сделанного. Он остановился.

На рабочем столе компьютера громоздились десять романов. И что с ними делать?

Книжник вышел в мир и… побрёл к книжному магазину. Четыре года промелькнули для него одним днём. Он не помнил событий этих лет, почти не различал день и ночь. Сейчас заметил, что болят ноги в коленях, ноет шея, временами спирает дыхание. Он, от природы наделённый богатырским здоровьем, чувствовал себя неважно.

Все эти годы он почти ничего не читал: работа не оставляла времени. Теперь остановился около полок, посмотрел классику, привычно гладя корешки ласковыми пальцами, потом набрал несколько бестселлеров, лежащих на низком квадратном постаменте в центре магазина. Вдохнул любимый запах бумаги и клеевых переплётов.

Но дома, разобравшись в купленном, ахнул. Оккультная глупость, дамские романчики о каких-то пустых бабёнках, вторичные и второсортные детективы, от которых у него сводило зубы. Вал пошлости и атеизма. Книжник подлинно удивился. Что это? Потом стало тошно.

Сопоставив то, что написано им, с тем, что издаётся, Книжник мысленно поставил огромный крест на попытке издаться. Это было просто смешно. Его вдруг ударил нелепый вопрос: как Господь мог дать человеку талант — если он никому не нужен? Ненужные миру дары — не Господни. Но опубликовать его романы было немыслимо, и дело было совсем не в деньгах, изданное за свой счёт, и он знал это, автор вынужден был раздавать в тех пределах, куда дотягивалась рука. Между тем, его книги там, куда дотягивалась рука, были никому не нужны. Зачем же они написаны?

Книжник поморщился. Эти вопросы годами почему-то совершенно не волновали его, но теперь проступили как осколки стекла под босыми ногами. Неужто Господь подшутил над ним? Шутит-то обычно дьявол. Да, полно, а подлинно ли это был талант? Может он в прельщении принял бесовское искушение за Божественный дар?

Теперь Книжник начал искать книги о творчестве. В церковных трудах этой теме внимания практически не уделяли. Книжник понимал — почему. В таланте есть нечто, порождающее гордыню, идея твоей личной избранности искусительна, и говорить всем о том, что касается нескольких — нелепо.

Но когда это сваливается на тебя — что делать? — надо искать ответ.

Проблема Книжника была не в признании или непризнанности. В его годы не было ничего неприятней шума и суетности, ничего уже давно было не нужно, беда была в ощущении того, что усилия пропали зря. Ведь ему казалось, то это очень нужно. Его груз был тяжёл, но он черпал в нём силы, и если отнять у него понимание смысла и цели этого труда — всё оборачивалось катастрофой. Ему будет незачем жить. Даже если это талант, и даже от Бога — ужас его ненужности превосходил радость осознания избранности едва ли не втрое.

…Впрочем, ему помогли советами два мертвеца, живой и мёртвый. Монах сказал, что он может выйти на православные форумы и попросить оценить свою работу, а второй, Гораций, через века напомнил свой совет: «пусть рукопись лежит у тебя девять лет». Книжник кивнул. Это его устраивало. Отсрочка давала возможность поправить здоровье и разобраться — с романами и в себе.

Он хотел понять, являются ли его романы проявлением Духа Святого или они — следствие прельщённости? Сам он решил, что в первом случае — они дойдут до читателя — хотя бы как opus posthumum, а во втором — их нужно будет переложить в корзину на рабочем столе и нажать «delete». Ведь — не верьте дьяволу — рукописи горят. Ещё как горят. Иначе бы мы имели второй том «Мёртвых душ». Чтобы быть в Истине требуются немалые духовные усилия. Если же они раздваиваются — на литературу и на совершенствование себя — они ослабляются вдвое. И важно понять — стоит ли подчиняться идущему через тебя потоку силы? Если он от Бога — стоит. А если нет? Ты рискуешь и не сделать ничего стоящего — и потерять душу в прельщённости мнимым талантом.

Илларион и Алёшка недоумевали и втайне от него пожимали плечами: чего он мечется? Уговаривали послать что-нибудь в издательство. Им казалось, что его проблема — войти в литературу. Но ему это вовсе не было нужно. Это обременило бы, затруднило и испортило жизнь — спокойную и размеренную. Он не знал забот, был одинок и свободен, ему хватало на все с избытком, тем паче, что потребности всегда были дикарски ограничены. Он не хотел быть писателем. Ему это было не нужно. Он не хотел этим заниматься.

Но ему это было нужно — как человеку Бога, потому что написанное должно было читаться, понимание этого проступало помимо него.

Насонов уговорил его разместить свои романы на крупных ресурсах. Это давало возможность понять, насколько он нужен, и Книжник подлинно благословил интернет. Раньше писатель, если его книги не укладывались в издательский формат, был обречён. Теперь нестандартность не была препятствием на пути к читателю, и Книжник, разместив свои книги в самиздате, нашёл свою аудиторию, а через пару лет — и издателей.

Его мысли о ненужности постепенно ушли. Кризис духа был преодолён. «Боже, молился он, ты привёл меня в литературы, ты и помоги мне выжить в ней».

Он снова начал писать. Если раньше он боялся, что источник вдохновения иссякнет, и он превратится в мумию, то теперь этот страх прошёл. К нему пришло умение писать спокойно и ровно, идеи же рождались от любого соприкосновения с миром. Он отметил, что смотрит вслед сгорбленной старухе или следит за приключениями кота, пытающегося поймать воробья возле лужи, только затем, чтобы вбить в память образ, который мог пригодиться для романа. Луч солнца, пронизывающий липовые соцветия на летнем ветру, просвечивающий листья до бледно-салатной желтизны, был для него только образом. «Запомни это», говорил он себе. И запоминал, что форма липовых листьев — округлая с заострённым навершьем, а вот лист вяза — шершав, точнее, шероховат, как наждачная бумага, и жёсток на ощупь.

В это же время Книжник подобрал на улице котёнка, чёрного, с зелёными, как трава, глазами, а вскоре ему под пару взял ещё одного, назвав их Домиником и Бенедиктом. Коты не очень-то ладили друг с другом, временами, свиваясь клубком, дрались на коврах, их обоих гонял на лестницах в подъезде полосатый лилиенталиевский кот Кантор. Но в самом Книжнике оба кота неизменно признавали Господина и Хозяина. Когда он писал, Доминик с Бенедиктом сидели по обе стороны от него — на диване и на полке камина — и урчали, колдовски поблёскивая зелёными глазами.

Теперь он был гораздо более открыт людям, чем раньше. На его пятидесятилетие в компании его поздравили все, ему показалось, с искренней любовью, и отчасти понял, почему: он никогда не участвовал в местных интригах и дрязгах, и никому не делал зла. При этом — всегда улыбался: почти неосмысленной, потаённой улыбкой. Свою жизнь Книжник по-прежнему осмыслял как счастье. У него было все, что ему нужно, его равно радовали дождь и солнце, он обрёл Бога, нашёл и себя, хоть никогда не искал. Книжник считал, что он смог выполнить предназначенное ему, и все остальное меркло и растворялось в этой мысли. Если он чему и удивлялся, так это тому, что жизнь длилась, не завершалась.

Книжник подумал, что то, что случилось с ним, было нужно скорее для него самого, нежели для кого-то. Он высказал самого себя — полностью и до конца и — освободился. Пятнадцатый роман он счёл итоговым и постарался отрешиться от литературы.

Адриан вернулся в мир.

Глава 4

В мире тем временем происходило невесть что, Крым стал нашим, последовали санкции, в моду вошёл патриотизм, но Книжника это по-прежнему не интересовало. Он предпочитал не беспокоиться о вещах и обстоятельствах, изменить которые всё равно был не в силах, и предпочитал делать только то, что зависело от него.

И именно в это время Книжник — Бог весть с чего — решил покончить с одним навязчивым для него мелким грешком: курением. Курил он мало, пачки хватало на пару недель, но сейчас, отвлёкшись от литературной работы, он решил окончательно разделаться с сигаретами. Усилием воли легко избавился от зависимости, и даже сам удивился былому пристрастию. Он пришёл в церковь с радостным чувством маленькой победы над собой, но едва переступил порог, радость его мгновенно померкла: здесь немыслимо было сказать об успехе в духовной жизни.

Духовная жизнь здесь успехов не принимала.

Книжник нахмурился, потом вяло перебрал в памяти список грехов, подумал, что наверняка грешен гордыней, пробормотал это на исповеди и был пропущен на Евхаристию. Христос смотрел на него сбоку от Царских врат сочувственно, и Его взгляд мгновенно успокоил мятущуюся душу Адриана. Он причастился, потом, не дожидаясь конца службы, вышел из храма. Душа была спокойна и странно пуста, казалось, через неё проходил ветер.

Потом произошёл странный случай, который ударил не по-детски больно. Книжник как-то познакомился в храме с пожилым учителем литературы. Дмитрий Игоревич Цыпин был не в ладах с интернетом, но на шестидесятилетие ему подарили планшет, и Цыпин часто заходил к Книжнику, прося загрузить ему туда церковные книги. Адриан охотно выполнял его просьбы, старик читал медленно и вдумчиво, после любил обсудить прочитанное.

Как-то учитель принёс Парфианову голубую книжку в мягкой обложке и посоветовал прочесть. Оставшись один, Книжник пролистал её и ужаснулся. Автор книги был, в его понимании, не православным, но сумасшедшим, одержимым одновременно манием преследования и манией величия. Свое мнение он высказал на следующий день Дмитрию Игоревичу.

Тот обиделся, точнее, посмотрел не него с жалостью, свернул разговор и быстро ушёл. Книжник только пожал плечами и тут же забыл о нём. Однако спустя несколько недель Цыпин неожиданно вернулся.

— А ведь вы были правы, Адриан, — сказал он с порога странно виноватым тоном. Казался растерянным и удивлённым.

Книжник, давно забывший предмет их размолвки, поднял на гостя удивлённые глаза.

— Оказывается, книга Вейника, которую я вам приносил, не православная. Вчера о ней спросили Кураева, и он сказал, автор вовсе не православен, — пояснил он.

— Так я вам об этом и говорил, — развёл руками Книжник.

— Ну, — уклончиво произнёс Дмитрий Игоревич, — то вы, а тут сам Кураев.

Книжник улыбнулся. То, что старый учитель стремился опереться на авторитет видного богослова — в этом он ничего дурного не видел. То, что не воспринял его мнение, как истинное, тоже не обидело. А вот то, что в свои шестьдесят лет этот человек был настолько не уверен в своем собственном мнении, точнее, просто не мог его составить, — удивило.

— Я просто не понимаю, — продолжал Цыпин. — Там же написано: «По благословению митрополита»… Уж митрополит-то понимает, что ересь, а что нет.

«Надо бы самому понимать», — подумал Парфианов, но промолчал.

Цыпин попросил скачать что-нибудь духовное. Книжник ухмыльнулся и спросил, не взять ли Дмитрию Игоревичу один интересный труд, думая о Софронии Сахарове. Цыпин тут же с подозрением спросил, кто его автор? И это снова неприятно оцарапало Адриана. Нам автор важнее написанного?

Как раз в это время на его рабочем столе висел огромный труд Жана Кальвина «Наставление в христианской вере» — еретический, тяжёлый, вязкий и душный. Адриан скачал его для цитат к своему роману «Бесовские времена», преобразовав из PDF в doc, отчего сразу потерял все сноски и ссылки. Сейчас он решил пошутить.

— Брянчанинов, — с готовностью ответил Книжник, зная, как любит его Цыпин, после чего получил согласие на скачивание.

Он скопировал труд в чистый файл, единым жестом вымарал имя еретика на обложке и написал вместо него: «Игнатий Брянчанинов», после чего перекачал файл с компьютера на планшет. Цыпин поблагодарил и ушёл.

Книжник улыбнулся. Его хулиганство было беззлобным: он представил себе, как через пару дней Дмитрий Игоревич придёт и скажет ему: «Что за ерунду вы мне подсунули?» — и они вместе посмеются.

Но Цыпин, хоть и пришёл в конце недели, ничего подобного не сказал. Когда же Книжник сам спросил его о книге, старый учитель очень серьёзно кивнул:

— Прочёл. Очень глубокий труд. Ну да, что удивляться, это сам же Игнатий Брянчанинов.

Книжник окаменел. На минуту он подумал, что Цыпин просто разыгрывает его. Но нет, тот был не из шутников. Может, на самом деле просто не читал? Но Цыпин продолжал расхваливать книгу, обширно цитируя Кальвина, принимаемого им за Брянчанинова. Выходит, читал. Книжник побледнел. А говорят, в церкви нет магии. Но вот магия — магия имени — заклубилась перед ним вязким дымом и наполнила смрадом его лёгкие.

Всего-навсего имени на форзаце хватило для того, чтобы еретический труд был принят за истинный. Возможно, Цыпин просто не понимал тонкостей доктрины? Но он был одним из самых образованных прихожан. И если даже он не в состоянии был отличить еретический труд от православного и не соглашался признать бред бредом, пока этого не сказал Кураев, то, чего же тогда стоила вера остальных?

Но почему в его церкви так мало самостоятельной мысли, интеллекта и глубины? Но этот помысел, хоть и оцарапал душу Книжника, всё же не задел сердца.

Но потом одна за другой пронеслась череда дурных слухов о содомии. Из МДА был уволен Кураев, один из умнейших и образованнейших людей, уволен как раз за попытку рассказать о голубизне в семинариях. Ряд последующих скандалов вызывал только оторопь.

Иллариона перевели на отдалённый приход, и виделись они теперь нечасто. В церкви же, к которой Книжник привык, как к дому, зримо становилось всё меньше умеющих думать, зато всё чаще звучали трафаретные проповеди, точно адаптированные под самого невежественного прихожанина. За минувшие годы как-то незаметно исчезли священники с огнём в глазах, а появившиеся новые смотрели на него с подозрением. В их глазах обыденная жизнь обывателя была более нравственной, чем стремление к творчеству, всегда подозреваемом в недостатке смирения и в гордыне.

Его не понимали и морщились. На все его вопросы о писательстве ему рекомендовали бросить это, смиряться и читать святых отцов, а когда одному из этих новых священников Книжник сказал, что хочет быть совершенным, он вдруг поймал на себе испуганный взгляд духовника.

— Господи, что же вы такое говорите? — воскликнул тот. — Как же это можно так говорить?

Книжник растерялся. «Так ведь Христос велел так поступать». Священник ответил, что дерзновенно даже помышлять об этом. Это гордыня. Ему нужно читать святых отцов и учиться смирению. Парфианов замер соляным столбом перед аналоем, потом тупо кивнул и молча склонил голову под епитрахиль.

Людей в церкви тоже стало меньше. В новом, отстроенном пять лет назад храме, рассчитанном на тысячу человек, стояло всего семеро. Причастников было трое. Двое клирных тихо переругивались в углу, какая-то старуха шипела на девчонку в платьице до колен, другая ругала прихожанина за неправильно установленную свечу на кануне. Молодой священник читал проповедь по бумажке, черпая вдохновение из трудов Феофана Затворника.

Сердце Книжника болезненно сжалось. Неужели за то время, что он посвятил литературе, его церковь так изменилась и исказилась? Убедить людей можно силой аргументации, авторитета или власти, чуда или личного примера, но Парфианов ничего этого теперь здесь не видел.

Он съездил на приход к Иллариону. С недоумением рассказал о Цыпине, о своём разговоре с духовником. Что происходит?

Монах только пожал плечами и пробормотал:

— Проснулся… — интонация монаха была не вопросительной, скорее в его голосе промелькнула насмешка.

Его безучастие и сарказм рассердили Адриана.

— Что значит «проснулся»? Объясни, почему моя Церковь в своей доктрине не учитывает и даже просто дезавуирует слова Христа? «Будьте совершенны, как Отец ваш небесный совершен свыше есть» Это безусловное долженствование. Как филолог поясню, что есть условное: «если можете, сделайте». Но тут условий нет. Значит, умри, но добейся, тресни, но сделай. Но нет. Какой-то безымянный авва в искажённом, дьявольском смирении изрекает: «Как можем мы дерзать на святость? Как можешь ты желать совершенства? Это дерзость. Человеческая природа — падшая, таковой она и останется…» И похерены слова Господни, и таинство исповеди в грош давным-давно не ставится, и Причастие тебя не очищает, и зачем приходил Господь на землю? Что происходит?

Монах смотрел исподлобья, но молчал.

— Прости, но за пятнадцать лет в церкви я немного устал грешить. Но если я сумею победить в себе свои грехи — наступает нечто нелепое! На исповеди сказать нечего, и не причастишься. Чтобы соединиться с Христом — надо предварительно нагрешить или, как посоветовал мне недавно священник, «покаяться формально», проще говоря, выдумать грехи. Зачем? Другой предложил повнимательнее посмотреть на себя и вспомнить о помыслах. Но почему я должен проводить жизнь в бесконечном вылавливании в себе помыслов, а не заниматься делом? У нас все следят за грехами, а крыша течёт, забор перекошен, а коли сосед пьёт и жену бьёт — то моё ли это дело, я судить не поставлен. И перекашивается весь взгляд на мир, искажается в попустительство любому злу, в безответственность и равнодушие. Жуткие, ни на что не способные, укутанные в чёрное и вечно ноющие о своих бесконечных, как песок морской, грехах — и мы ждём, чтобы эти люди были «светом миру»?

Монах снова чуть улыбнулся.

— Я не говорю обо всех, — продолжал бесноваться Книжник. — Нет правил без исключений. Есть люди, взявшие из доктрины то, что им близко, а на остальное махнувшие рукой, отказавшиеся пожизненно, как в дурном колесе сансары, «грешить и каяться». Но я говорю не об исключениях. Доктрина, которая запрещает искать святости, — ошибочна в основах, доктрина, которая искажает слова своего Основателя — еретическая.

— В церковной ограде всегда жили заблуждения и зло, — Илларион был спокоен, хоть и не весел. — Что до слов духовника, то это обычное дело. За века накопилось излишне много авторитетных и запрещающих «преданий старцев», и «Добротолюбие» незаметно подменило Евангелие. Смирение, конечно, не выше Любви, глаголющие сие анафема да будут. Но ложное представление о не ошибающейся Церкви не позволяет замечать ее земные ошибки, у многих нет ни зоркости видеть эти извращения, ни мужества признавать их и исправлять. Церкви нужны гонения и нищета, а не покой и сытость, они расхолаживают и развращают. Но это всего-навсего церковь, Христос-то днесь и ныне тот же.

Парфианов вздохнул.

— Почему у нас нет никакой школы духовного развития? Я пришёл в церковь пятнадцать лет назад, и я чувствовал, что возрастаю в Духе, я понимал, куда я иду и зачем молюсь. Но потом получил талант. Я не просил его, но был готов отдать все силы Богу. Но почему мне вечно твердят о смирении и о моих грехах? Господь сказал даже женщине: «Иди и не греши!», а значит, верил, что это возможно, и не требовал от неё вечного покаяния. А у нас — смирись, постись, да слушай «Радонеж» — это и всё, что мне могут предложить? Но смирение — это просветление воли, свободное подчинение ее Истине, смирение же, отрицающего духовное совершенство, — это ересь ересей, страшная подмена понятий, извращающая всю духовную жизнь. — Он мрачно взглянул на монаха. — Смысл смирения — не полагать источник жизни в себе самом. И всё.

— Согласен, — спокойно кивнул монах, — смирение — это умение думать о Боге больше и прежде, чем о самом себе. Но ты с этим родился. Церковь дала тебе понимание путей богообщения и Причастие Христу. Больше она ничего дать тебе и не может.

Книжник как-то пропустил мимо ушей последние слова монаха, точнее, не успел их осмыслить.

— А эти жуткие слухи о содомии… Я заглянул в сети, как это может быть? Почему их не вышвыривают? Разве не сказано «Извергните развращённого из среды вас?»

— Есть и иное, — парировал Илларион, — правда, менее возвышенное. «Не выносите сор из избы…»

— Содомия — это вовсе не сор! Тот лежит себе по углам и никому не мешает. Содомия — это чума в городе. Одна чумная бацилла, проникшая в кровь одного человека, передаётся дальше уже при дыхании и разговоре: так гибнут города. Содомия способна погубить Церковь, причём как разглашением — все разбегутся, так и неразглашением — все перемрут в зловонном смраде. И все же разглашение лучше. Разбегшихся Господь соберёт заново. Заразу надо лечить, трупы — сжигать. Мне не нравится, глядя на Патриаршее служение и вглядываясь в лица иерархов моей Церкви, задаваться вопросом, не содомиты ли окружают золото, ладан и смирну Господни? Конечно, это моё искушение. Надо быть соблазнам. Но искушающие — должны быть извержены. Содомиты в Церкви заслуживают жернова на шею.

— Ты говоришь, как Савонарола, — бесстрастно заметил монах.

Парфианов с упрёком посмотрел на Иллариона, но продолжил, решив выложить все, что мучило его в последние дни.

— Скажи, православные могут ошибаться? Если нет, то они не люди. Но почему они никогда не могут признать своих ошибок, несмотря на декларируемое смирение и покаяние? Чем была революция для духовенства? Кара? Испытание? Наказание? Где анализ причин свершившегося? Почему православие нигде и никогда не говорит об этом? Почему, едва вылезя, распластанное, из-под плиты гонений, оно тут же стало в позу законоучителя и поносит всех вокруг, считая святым только себя? А точно ли мы безошибочны? Кто нам сказал это? Христос? Отнюдь нет. Мы сами это «смиренно» провозгласили. Но разве мало было ошибок в веках? Почему преподаватель закона Божьего, сын попа Нечаев, оказался бесноватым убийцей? Почему поповичи-семинаристы Чернышевский и Добролюбов, сыновья соборных протоиереев, явились одними из главных бесов России? Почему, обучая в гимназиях закону Божьему, наше духовенство с его верной доктриной, воспитывало поколения революционеров? Почему духовенство оттолкнуло от себя Гоголя — единственного, готового служить Истине и Христу? Почему процветало повсеместное неверие среди поповства, и приход получали не по заслугам, а при женитьбе на поповне? Почему это случилось? Частность? Случайность? Случайность — бог дурака.

Монах молча слушал.

— Я, наверное, горделив, — продолжал Парфианов, плюхнувшись на стул и сцепив узлом руки на коленях, — хоть мне нет до себя самого никакого дела. Это не исповедь, — бросил он монаху, — просто самоанализ. Но я не завистлив: какое бы богатство или дарования в человеке я ни увидел, я забываю о них, едва отвернусь. Я не гневлив и не охотник до чревоугодия, мне все равно, что есть, я могу жить на чёрном хлебе и воде. Я не обидчив и пропускаю мимо ушей любые оскорбления, сам же стараюсь никого не задевать. Меня не интересуют женщины. Я честен по натуре и не люблю лгать. Мне нет дела до приобретательства, я могу прожить на сущие копейки. Я никогда не впадаю в отчаяние и люблю Христа. Желание всей моей жизни: служить Господу моему, работать для Него и прославлять Его. Моя душа оказалась христианкой по природе и хочет ею остаться. При этом ты говорил, что мне дан талант — работать Богу. Бог позаботился обо мне больше, чем я сам о себе. Мой вопрос именно здесь. Что делать творческому человеку в Церкви, если Церкви творчество и даром не нужно? Если мне советуют просто грешить и каяться, при этом бросить литературу и не выпендриваться? Они понимают, что убивают меня? — едва не взвизгнул Книжник. — Почему Церковь не приемлет ни единого пути к спасению, кроме монашеского? Почему у нас врачуют все болезни одним смирением? Смирись и не пиши, зарой талант в землю. Да и есть ли у тебя талант? Главное, покаяние. Почему нельзя спастись творчеством?

Илларион продолжал смотреть на Адриана молча, но губы его искривились улыбкой.

— Я писал о Церкви, — продолжал в запале Книжник, — пытался рассказать об Истине, но куда прийти людям, если они расслышат меня? В эту церковь? Это же катастрофа. И ещё… Я хочу покаяться в том, о чём не сказал на исповеди. Но я просто понял, что сказать об этом в церкви не смогу…

Илларион не стал обвинять Книжника в недоверии духовнику и по-прежнему молча слушал.

— Ты часто упрекал меня в том, я не пишу о православии. А ведь я пытался, я хотел быть не только адептом, но и апологетом своей церкви. Но ничего не выходило. Я не мог найти у нас ни одного человека, кроме тебя, чтобы сделать его героем романа. Я смотрел на прихожан — и морщился: я видел людей с искривлёнными лицами, нелепой безропотностью и сломанной волей, которые они почему-то звали смирением. Но почему моя церковь порождает таких людей? Смиренные мещане просят «Помилуй и подай!», при этом они просят, ни много ни мало, вечность! Зачем она им, когда они не знают, как убить день? Ничего не делающие, безвольные и никчёмные, это — люди моей церкви? Где у нас люди пламенного добра? Где люди апостольской силы духа? Все эти скандальные истории с деньгами, пуськами, нанопылью, часами патриарха, борьба за Исаакий, запоздалые реакции на критику, нечестные ответы на прямые вопросы, лицемерие, несоответствие дел словам, — откуда это взялось? Где подвижники и просветители?

Илларион усмехнулся, потом встал и заговорил.

— Подвижником пытаюсь быть я, просветителем — ты. Насколько успешно — это другой вопрос, — монах снова вздохнул, — у тебя всю жизнь была только одна молитва — сказать, как и любому богоискателю, обретшему искомое: «Слава Тебе, Боже мой, слава Тебе…» Я всегда говорил тебе: не мечтай о монашестве, не читай усиленно суждений святоотеческих, не тверди заученно с чужих слов молитв покаянных, но радуйся Воскресению Иисуса, ходи по водам и пой девяностый псалом. Ты же мистик, — продолжал монах. — Мистика — это свобода и любовь в прямом богообщении. Твой дух страстно желал единения с Богом, и ты был услышан. Тебе было дано творчество — это и есть мистическая связь с Творцом. Просто не все понимают, что им дано, и не все служат Ему. Ты же просто уже давно пережил обряд.

Парфианов невольно отступил и удивлённо воззрился на монаха. Несколько раз сморгнул. Потом он, только что горделиво упрекавший церковь в грехах, испуганно спросил:

— Ты… это… всерьёз? Как? Ты полагаешь, что кто-то может стать выше церкви? Пережить обряд? Как можно? И какой из меня — мистик? Если все будут так рассуждать…

Илларион рассмеялся.

— Есть такой старый анекдот, я его ещё в школе слышал. Там профессора физмата спрашивают: «Вы пойдёте голосовать?» «Нет». «Но почему, профессор?» «Согласно теории вероятности, отвечает физик, мой голос ни на что не повлияет». «Но, профессор, а что если все окажутся такими же «умными»?» «Согласно теории вероятности, все умными не окажутся…»

Глава 5

Книжник оказался умным. Подумав, он понял Иллариона. Да, он давно вышел на новые пути — пути мистики, неизведанные, запредельные, туманные. Голос Господа звучал в нём тихо и потаённо, но Книжник слышал его там, «где сливались, дробились, меняли места первозданные ритмы, где в толще прибоя ослепительные раздавались цвета, пробегая, как пальцы вдоль скважин гобоя…» Он давно слышал Бога напрямую, но сам не понимал этого.

* * *

Он подлинно менялся. Теперь к нему словно вернулась юность, да такая, какой он никогда не переживал. С коллегой по работе, молчаливым и дельным, увлекавшимся альпинизмом, они облазили все окрестные скалы, и минуты на вершинах одухотворяли Книжника новым ощущением вернувшейся силы мышц и мощи ветра, казалось, проходившего сквозь него.

Но размышлял он и на вершинах. Он не мог сказать, что церковь предала его. «Церковь дала тебе понимание путей богообщения и Причастие Христу. Больше она ничего дать тебе и не может…» Илларион снова был прав. Да, он искал Бога и обрёл Его в этих стенах. Пребывал ли Господь там и ныне? Книжник полагал, что церковь удержится на семи праведниках и омолодится даже пришедшей в неё старухой.

Но недаром Игнатий Лойола уподобил церковь школе. Ты учишься в духе: глаза подлинно открываются на свою греховность, ты год от года познаёшь больше, понимание мира углубляется. Ты — всего-навсего человек, но ты возрастаешь до понимания полноты Истины. Но потом? Потом надо раздавать накопленное тобой, выходить в мир, жить ради Бога и творить ради Него. Становиться солью земли и пытаться преображать мир. «Не ставят свечу под спудом…»

Школа Духа была закончена Книжником в тот момент, когда он начал писать, а он просто не понял этого. У его церкви не было ни издательств, ни колледжей, ни университетов. Его церковь, веками сжимаемая в возможностях и полномочиях, сегодня могла только дать азы знаний о Духе, но применять эти знания приходилось вне её.

Нельзя учить жизни в Духе одинаково — впервые вошедшего и пребывающего здесь десятилетие. Нельзя одинаково учить мирян и монахов. Нельзя и вечно водить людей по замкнутому кругу греха и покаяния, как по Синайской пустыне. Но его Церковь не имела своей Обетованной земли и ей некуда вести свою паству.

Кандалами висели на ногах церкви устаревшие каноны, старые мехи, отрицающие молодое вино новой жизни, слишком много за века накопилось авторитетных и запрещающих «преданий старцев». Чрезмерное давление многовековых напластований, отживших свое, нужно было отменять, но каноны объявлялись неизменными, и поиск неуязвимых решений приводил к отказу от решений. Силу аргументации архиереи растеряли, отделённая от государства, церковь не имела власти. Оставалась сила личного примера. Народ принял бы реформы лишь от святых, но — «человека не имам».

Это новое понимание бытийных и церковных метаморфоз заставили Книжника вдуматься в прошлое. Илларион добился своего. Теперь Адриана занимали не миры вымыслов, но анализ пройденного его страной пути, он пытался рассмотреть историю своей страны через призму понятной и близкой ему русской литературы, а потом оценил литературу — уже по плодам её.

Алёшка Насонов, давно уже защитивший докторскую диссертацию и ставший отцом ещё двух мальчуганов, выбирался к нему достаточно часто, определённо считая его дом на взморье — своим. Он методично, как протестант, изучил Писание, как литературовед вычленил в нём главное, и жил по заповеди «Не делай никому того, чего не хотел бы себе», и итоге располнел, округлился с лица и пребывал в состоянии благой безмятежности.

В этот последний приезд Насонов удивил Книжника рассказом о научной конференции, где участвовала российская аристократия и духовенство, оценившие революцию столетней давности как страшную трагедию. Сам Насонов, не относившийся ни к аристократии, ни к духовенству, попал туда почти случайно.

— Там говорили, что трагедией для России стало нежелание разных политических сил подчинить свои частные амбиции интересам страны. В результате диалог был подменен кровопролитным гражданским конфликтом. После чего все те же задачи все равно решать пришлось, но после хаоса и смуты, ценой огромных жертв, — попивая абхазское вино, спокойно излагал Насонов услышанное. — Председатель Ассоциации «Общества памяти Императорской гвардии», да-да, есть и такое, — кивнул Алёшка, заметив, как удивлённо поднялись брови Парфианова, — князь Александр Трубецкой привёл цифры развития Российской империи начала двадцатого века. Оказывается, она была пятой экономикой в мире, имела один из самых высоких показателей экономического роста. К началу семнадцатого года ВВП по отношению к четырнадцатому снизился на восемнадцать процентов, но это существенно меньше, чем аналогичные показатели Англии, Франции и Германии. Трубецкой добавил, что по прогнозам западноевропейских экономистов, Россия в первой половине XX века должна была занять первое место в Европе. До четырнадцатого года темпы роста экономики страны превышали десять процентов в год, население за десятилетие выросло со 125 млн. до 165 — самый высокий рост в Европе. По прогнозу Дмитрия Менделеева, к середине века население империи должно было достичь 500 миллионов. Не потому ли Германия и поспешила избавиться от конкурента, заварив кашу в России? В любом случае, сегодня мало кто хочет отвечать на вопрос: зачем надо было проводить массовый террор, уничтожать церкви, верующих, духовенство, офицерство, казачество, крестьянство, губить и коверкать жизни всех слоёв российского общества? Зачем уничтожались все историко-культурные и духовные русские ценности? Почему всё это случилось?

Адриан усмехнулся.

— Развитие революционных событий 1917 года предсказал за полтора десятилетия Плеве. «Революция у нас будет искусственной, необдуманно сделанной так называемыми образованными классами, общественными элементами. У них цель одна: свергнуть правительство, чтобы самим сесть на его место, хотя бы только в виде конституционного правительства. Они свалятся со всеми своими теориями и утопиями при первой же осаде власти. И вот тогда выйдут из подполья все вредные преступные элементы, жаждущие погибели и разложения России, с евреями во главе». Вячеслав Константинович вовсе не пророк, просто умён был, вот и всё. Но если он понимал это, стало быть, всё сие для понимания и других умных людей было вполне доступно. Когда шестнадцать великих князей собрались и решили, что император должен быть устранён, они хотели только конституционной монархии. Церковь это приветствовала, но если бы царь вместо того, чтобы подписывать отречение, кликнул бы казаков, на этом бы всё и кончилось. Горький свидетельствовал, что в первые два-три дня переворота достаточно было одной роты, чтобы очистить Таврический дворец. Разве в этом причина?

Книжник запустил пальцы в волосы.

— Причина в том, — продолжил он вяло, — что русские, и это подлинно беда наша, веками жили надеждой избавления от самодержавия, — свято веря, что после начнётся новая жизнь. Эта надежда обосновывала жизнь, давая ей цель. Но вот тирания бесшумно упала в марте, а что изменилось? Россияне поняли, что мучились собственной низостью, безбожием да подлостью. И когда пришла советская тирания, все осознали, что республика чертей ничуть не лучше самодержавия сатаны, но подсознательно возликовали: снова было на кого сваливать собственное ничтожество и кого винить в собственной никчёмности.

— Это понятно, — кивнул Насонов. — Но глупо думать, что вразумление не подействовало. Интеллигент, мечтавший по-толстовски пахать, как мужик, землю и быть со своим народом, с ним на Колымском лесоповале и оказался. Сегодня любой российский интеллигент на предложение умереть за народ — пошлёт семиэтажно. Вернее — чем выше уровень интеллигентности, тем выше будет этаж посыла. Сегодня интеллигенция, ну, может, кроме каких-то столичных кругов, политически абсолютно индифферентна. Ну, а в Москве говорили, что при беспристрастном изучении на поверхность всплывает множество негативных факторов, десятилетиями подтачивавших империю изнутри, — продолжал Насонов. — Тут и раболепие царского окружения перед Западом, и распространение разлагающего либерализма-нигилизма-атеизма среди военной и буржуазной элиты, и отступление священноначалия от основ православия, и участие западных агентов влияния, праздность и барство привилегированного меньшинства, отношение к людям, как к скоту, правовой беспредел, мздоимство, нежелание власти что-то серьёзно менять… Ну и земельный вопрос…

Парфианов невесело усмехнулся.

— При самодержавии была бюрократия, взятки, доносы и цензура. Были праздность и барство привилегированного меньшинства, отношение к людям, как к скоту, правовой беспредел и нежелание власти что-то серьёзно менять… Убрали самодержавие, воцарились большевики. Остались бюрократия, взятки, доносы и цензура. Остались праздность и барство привилегированного меньшинства на Рублёвке, отношение к людям, как к скоту, в ГУЛАГе, правовой беспредел и нежелание власти что-то серьёзно менять… Убрали большевиков, воцарились демократы. А бюрократия, взятки, доносы и цензура остались. С новой силой расцвели праздность и барство привилегированного меньшинства, отношение к людям, как к скоту, правовой беспредел и нежелание власти что-то серьёзно менять… Уйдут демократы, воцарятся консерваторы. А бюрократия, взятки, доносы и цензура и все прочее — останется, уверяю тебя… Глупцы реформаторы этого не видели и корнем зла сочли самодержавие. Ну а земельный вопрос в стране в двадцать два миллиона квадратных вёрст? И это на двадцать два миллиона крестьянских хозяйств? И не хватало? Как в таком случае решался земельный вопрос в Лихтенштейне? — с досадой буркнул Парфианов.

Насонов рассмеялся и закончил рассказ.

— Они отметили также, что сегодня политика власти и оторванность большинства депутатов от народа старательно материализуют хорошо знакомый нашим прапрадедам призрак коммунизма, а все разговоры о демократии свелись к предложению возродить монархию в России или ввести пост пожизненного президентства. Предлагают вернуть даже государственный гимн российской империи «Боже царя храни»… — Насонов помолчал, но потом, кусая губы, сказал. — Ты знаешь, Адриан, я недавно начал признавать революцию как искреннюю попытку фанатичной веры изменить мир. Раньше мне казалось, что вся суть любых социальных изменений — в желании ограбить и придушить богача, опустошить его карманы, набить свои и стать гадиной в сто раз худшей, чем этот богач. Мне казалось, что все громкие слова только маскировали этот низменный помысел восставшей черни, возникший из зависти к более удачливому и наслаждающемуся. Сегодня, видя низость нуворишей, понимаешь, что за желанием очистить мир от социального неравенства могли стоять и более благие помыслы.

— Да, — согласился Парфианов. — я, глядя на сегодняшнюю церковь, тоже понимаю, что за расправами над духовенством не всегда стояло дьявольское богоборчество, но иногда и гнев праведный. Мир менее однозначен, чем мне казался. Но идеальных миров не существует, и разбоем рай не установишь.

Парфианов задумался. Как обронил когда-то Поль Валери, революция за два дня проделывает работу десяти лет и за десять лет губит труд пяти столетий. С этим не поспоришь. И сколько — триста ли, пятьсот лет мы будем навёрстывать потерянное? И восполнимо ли оно? Но ведь мы действительно ничего не хотим пересматривать, те же оценки, те же формулировки! Сегодня мы помним то, что лучше всего забыть, и не хотим вспоминать того, что делает честь стране.

— А я, знаешь, о чём там подумал? — вторгся в его размышления голос Насонова. — Почему самый кровавый мировой катаклизм случился именно в стране самой духовной и глубокой, уникальной и исключительной литературы? Это случилось вопреки ей? Или благодаря ей? Но если она подлинно велика, она не могла не влиять на умы, если же влияла, то откуда столько мерзости в народе, на ней воспитанном? А если влияния не было, то в чем её величие и значение? Какова её вина в катастрофе 17 года?

— Этим вопросом я сейчас и задаюсь, — кивнул Книжник, улыбнувшись Насонову. — Мы по-прежнему затвержено повторяем все ту же ахинею, что твердили те, кто рухнули в яму 17-года, зазубрено цитируем те же постулаты, что привели к обвалу. Мы даже пытаемся проанализировать произошедшее, вдуматься в него и переосмыслить, забыв простые правила хранения нашего прошлого: нельзя в один сундук складывать меха и моль, нельзя овец запирать вместе с волками. Но ты прав. Империя была заведена в ментальный тупик именно литературой. Именно она, «зовя Русь к топору», почти столетие формировала тот детонатор социально взрыва, который поднял на воздух империю.

— Я смотрел, работ о прямой связи литературы и революции — нет.

— Это значит, нам есть чем заняться. Революция — необходимая метафизическая кара лжецам и верящим им глупцам. Но оставаясь сегодня с теми же оценками и молясь на тех же лжецов, мы навлекаем на себя новые кары. Причина революции не в том, что какой-то генерал не выполнил приказ и нарушил присягу. Причина революции в состоянии душ и умов. Это явление духовного порядка, болезнь русского духа. Причины революции именно в том, что о ней мечтали целые поколения, её призывали и на неё молились, веками зовя Русь к топору. Ну, и дозвались себе на голову. Помнишь, у Иеремии? «Слушай, земля: вот, Я приведу на народ сей пагубу, плод помыслов их; ибо они слов Моих не слушали и закон Мой отвергли. Вот, Я полагаю пред народом сим преткновения, и преткнутся о них отцы и дети вместе, сосед и друг его, и погибнут…» Революция была «плодом помыслов» целых поколений, и она оказалась пагубой для них. Я напишу об этом книгу, — неожиданно закончил он.

— А не кажется тебе, — почесал за ухом Насонов, — что все эти вопросы давно потеряли актуальность? Общество от резкой критики ленинизма-сталинизма перешло к умеренной и даже восхвалению достижений социализма. Про террор говорят все меньше и меньше. Сторонники либерализма в условиях «консервативной революции» в России превратились в политических маргиналов и аутсайдеров. Исследование истории «революционной ереси» мало кому интересно: это уже вчерашний день.

— Нет, — возразил Парфианов. — Ленинизм-сталинизм и террор — это хвост дракона. Нужно исследовать их причины и генезис, а он лежит в тех глубинах, которые являются у нас «священной коровой». Но я вовсе не сторонник либерализма. Я — консерватор-христианин, и даю оценку событий не с точки зрения истории или политики, а с точки зрения морали. И меня не очень-то волнует, назовут ли меня маргиналом или аутсайдером. Я это переживу.

— Все это уже обсуждено в девяностые.

Парфианов покачал головой.

— Совсем нет. Мы в те годы ещё не осмысляли себя в контексте свободы, не были теми, кто мог бы все осмыслить и сделать правильные выводы. Именно сегодня пришла пора осмысления и переосмысления всего багажа российской культуры. И я напишу об этом книгу, — настойчиво повторил он.

Глава 6

Книга родилась за сорок дней. Он писал, как одержимый, глаза пекло от света монитора.

Большевики, полагал Парфианов, вовсе не были пришельцами из космоса. Свой генезис они прекрасно знали и вычленяли правильно. Не возвели же они на пьедестал Фёдора Достоевского. Если просто нужен кумир — вот, бери его и ставь идолом. Но роман «Бесы» был запрещён до конца пятидесятых. При этом в России прекрасно понимали значимость книг: Ленин признавался, что роман Чернышевского его «глубоко перепахал». Бунин говорил, что книжные образы для него значили куда больше, чем живые люди, Бердяев утверждал то же самое, да и сам Книжник прекрасно помнил разговоры со своими книжными фантомами.

Сейчас фантомы ожили снова. Он лихорадочно выбрасывал на экран монитора страницы воспоминаний современников, биографий, читанных и законспектированных когда-то критических работ, потом вычитывал шестисотлистовые фолианты, оставляя только то, что могло пригодиться. Ему не приходилось что-то обдумывать: мысль проступала сама, без его усилий. Книжник понял, что это новое видение литературы даётся ему так легко потому, что где-то в нем самом всё это было уже давно обдумано и выверено его Истиной, Христом. «Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь. Итак, по плодам их узнаете их…» По плодам он и оценивал.

Всплывали в памяти и гасли давние литературоведческие споры с Насоновым, разговоры с Лихтенштейном и Коганом. Вскоре Книжник понял, что лучше всего сделать своих учителей и друга реальными героями романа, и дать им возможность высказаться, одновременно — он порадовался возможности преодолеть смерть, оживив Лихтенштейна и умершего несколько лет назад Когана. В итоге Коган превратился в зав. кафедрой русской литературы Бориса Голембиовского, Лихтенштейн, сильно помолодев, воплотился в Марке Ригере, полагавшем, что рукописи современных писателей не только не горят, но и не тонут, а Насонов стал Александром Муромовым, филологом от Бога, считавшим, что филология как таковая может существовать и без литературы.

Книжник быстро разработал фабулу, сделав героев одинокими людьми: это освобождало им вечера. Потом придал судилищу четырёх бобылей-филологов вид не то инквизиционного Священного трибунала, не то заседания Ватиканской комиссии по канонизации святых, которые шли в форме диспутов «адвоката Бога» и «адвоката дьявола». Он ничего не придумал: именно эти заседания стали прообразом системы оппонирования при современных защитах диссертаций.

Он проанализировал Жуковского, прочтя воспоминания и несколько критических работ о нем. Улыбнулся — и ему точно улыбнулся Христос. Проступила кристальная в своей чистоте душа: увлечение идеями самосовершенствования, дневники с целью «познать самого себя», выработать собственные жизненные принципы. Безгневный и мягкий, бескорыстный и благостный, Жуковский был не от мира сего, жил в неясностях души, в туманных мерцаниях сердца, был искренне умилен жизнью, таинствами веры и мистериями бытия, дух его тоже, как дух Книжника, спокоен, точно дремотен. Даже жизненные драмы, вроде погибшей любви к Марии Протасовой, не разбивали сердце певца спящих дев. Его доброе слово неизменно совпадало с добрым делом, он пользовался своей близостью к трону, чтобы вступаться за всех гонимых и опальных. Ни один из писателей не отзывался на такое количество просьб о помощи, протекции, об устройстве на службу, о назначении пенсиона, об облегчении участи, сколько выполнил их Жуковский. В российской словесности от его присутствия стало светлее…

Грибоедов оказался клинком другого закала. Личность пришлось складывать из дневников, писем, официальных документов и слов современников. Но мнения драматурга о себе граничили с актёрством, документы ничего не проясняли, воспоминания же современников были крайне противоречивы. Чем больше Книжник читал, тем более мрачнел, понимая, что имеет дело с непорядочным человеком. Это был закон мемуаристики: после смерти такого человека мало кто хочет ворошить былое, друзья оставляют несколько приторно-нежных и лживо-витиеватых строк, а на случайных знакомых, толком не знавших умершего, действуют обаяние имени покойника и принцип «de mortuis aut bene…» Через пять-семь десятилетий невысказанные упрёки забываются, остаётся сладкая ложь… «Грибоедов родился с характером Мирабо», обронил Фаддей Булгарин, и это отнюдь не было комплиментом. Всплыла вина Грибоедова, стравившего своих друзей, в организации дуэли и гибели одного из них. Всплыли, по словам Пушкина, озлобленный ум, слабости и пороки, репутация отчаянного повесы, лермонтовская желчь и злость. Его талант был чумной бациллой: ведь сколько подражаний было нелепому образу Чацкого, сколько бездельников породило его знаменитое «служить бы рад, прислуживаться тошно…» И выливать столько злобы да дурного сарказма, выдаваемого за ум, на неокрепшие детские мозги?

Гоголь был первым и последним автором, считавшим: «Кто заключил в себе талант, тот чище всех должен быть душою». Никто в русской литературе больше Гоголя не был объят мучительным сознанием ответственности поэта за написанное им. После Гоголя это уже никого не интересует. Собственно это и есть пограничное состояние морали писателя: либо он полагает, что талант обязывает его к сверх моральности, либо уверен, что дарование освобождает от морали. Гоголь ни разу за всю жизнь не совершил ни одного недостойного поступка. Странности — были, подлостей — нет. Иногда завирался, психовал… кошку утопил однажды в детстве, за дьявола приняв. Странен был, что и говорить… Но нормальный «Мёртвые души» и не написал бы… Николай Васильевич подлинно стремился к самосовершенствованию, алкал добродетели и по-настоящему боролся со своими пороками. Отказавшись раз навсегда от всякого комфорта, отдав своё имение матери и сёстрам, он мог, указывая на свой маленький чемодан, сказать: omnia mea mecum porto, — потому что в нём действительно было всё его достояние.

Страшная сосредоточенность мысли на себе и страшная сила личного чувства проступала в Лермонтове. Поэт вовсе не занят ни судьбами отечества, ни судьбой своих ближних, а только своей. Отсюда — резкий фокус духовного зрения: оно направлено только на него самого. Сознавал ли Лермонтов, что пути его были путями ложными и пагубными? Да, но сделать действительное усилие, чтобы высвободиться от своих демонов, мешал демон гордыни, который нашёптывал: «Да, это дурно и низко, но ты гений, ты выше простых смертных, тебе всё позволено, ты имеешь от рождения привилегию оставаться высоким и в низости…» Гордыня потому и есть коренное зло, что это состояние души, которое делает всякое совершенствование невозможным. Гордыня для человека есть первое условие, чтобы никогда не стать сверхчеловеком… Гоголь и Жуковский это понимали. Понял и Пушкин. Лермонтов этого осмыслить не мог. Религиозное чувство в Лермонтове никогда не боролось с его демонизмом, и в более зрелом возрасте, после нескольких бесплодных порывов к возрождению, он находит окончательное решение в фатализме. Его обращение и преображение требовало бы сложного и долгого подвига, на который Лермонтов был просто неспособен. Сильная натура оказалась не в силах бороться с дьяволом. В итоге Лермонтов стал рабом зла и показал зло не только в его спокойно-иронической, презрительной и вежливой форме, он больше чем кто-либо из русских писателей изобразил лживую красоту зла, его одушевлённость и величие.

Порча в литературу просочилась с Белинским. Человек из мещанской среды, лишённый таланта и знаний, но одарённый даром невероятного красноречия и работоспособности, графоман и пустосвят — неожиданно заставляет себя слушать. Объяснить это рационально невозможно. Но ведь точно такая же личность возникает в своё время во Франции, когда плебей Вольтер становится вдруг «властителем дум» своего поколения. Он зол до истерии и чудовищный графоман, но современники зачитываются его корявыми драмами и глупейшими памфлетами. Абсолютно дутая величина, он казался столь значительным, что с ним переписывались монархи. Он — словно крошка Цахес, заколдованный феей… Потом — похмелье, и сыновья не могли понять, что находили их отцы в белиберде вчерашнего «властителя дум»… Значимость испарились, остался странный призрак да толстые тома никем не читаемой пустопорожней болтовни. Было и ещё одно странное сходство — внешняя непривлекательность и чудовищная раздражительность. Достоевский считал, что озлобленный на свою бездарность, Белинский начал уничтожать авторитеты. Не умеющий творить начал пожирать творцов. Одной его рецензии хватало, чтобы убить любую репутацию. Он и Достоевского добил бы, да не дожил до его возвращения из Семипалатинска. Гоголя ударил под дых, а вина Николая Васильевича была лишь в том, что умел думать своим умом. На Пушкина и Жуковского Виссарион не замахивался: не по нему величины были, а дай ему волю… И кто знает, сколько подлинных дарований, чьё творчество не соответствовало его дурным установкам, он задушил в зародыше, убил единой дьявольской насмешкой? Ад дал ему голос, влияние и невероятную плодовитость. Подлинно пустой, он, как мясорубка, работал только на идейках извне, и в один прекрасный день в него не то Бакуниным, не то Станкевичем, не то Герценом была вложена идейка социализма, пошлая, безбожная, суетная, а он, не умеющий различать добра и зла, начал ретранслировать её, поражая и заражая мозги современников…

Тургенев был образованнейшим из русских писателей, но оказался посредственностью. Он не был ни общественным, ни политическим деятелем, но упорно, заколдованный Белинским, пытался писать о том, к чему вовсе не лежала душа, не желая уронить себя в глазах молодёжи, вводил в свои романы начала, ему абсолютно чуждые, торопливо отзывался на злобу дня и терпел в этом жестокое и заслуженное крушение.

А в последние годы жизни, мучительно долго умирая от рака, он становился всё равнодушней к учёным теориям и идеям, когда-то представлявшимся самым нужным в жизни. В его лице, измученном долгими страданиями из-под европейского грима все резче проступали русские черты. Полезен или вреден человек для общества, способствует ли он прогрессу или он был «лишним» — Тургеневу теперь было всё равно. Он не мог не спросить себя: а что, если образованная Европа ошибается? Может быть, всё, что его «мировоззрение» отбрасывало, как ненужный хлам, таит в себе самое значительное и важное, что бывает в жизни? И даже «лишние люди», отбросы цивилизации, заслуживают не только сострадания? Что, если эти лишние люди, из которых никогда ничего не выходит, которые в этой жизни не умеют и не хотят сосредоточить силы на осуществление одной маленькой полезной задачки, вдруг окажутся правыми, самыми главными и нужными?

Страшное, ныне совсем непонятное влияние имел Чернышевский. Этот человек, не умевший отличить главное от второстепенного, проявлявший полнейшее равнодушие к людям и совершеннейшую девственность рассудка, точнее инфантилизм ума и духа, подчинил себе Россию. «Что делать?» — было написано в каземате, прочтено полицией и присоединено к делу. С точки зрения этической полицейскими писание это было признано безнравственным, с эстетической — антихудожественным и бездарным, а содержательно же было определено как утопический вздор. Походя заметим, что критическая оценка сыскарей царской охранки оказалась в высшей степени истинной. Сыскари Российской Империи доказали, что у них — прекрасный художественный вкус. Но дальше цензура разрешила печатание романа в «Современнике», рассчитывая, что эта вещь уронит авторитет Чернышевского, что его просто высмеют. Это был страшный просчёт. Никто не смеялся. Даже русские писатели не смеялись. Даже Герцен, находя, что «гнусно написано», тотчас оговаривался: «с другой стороны много хорошего, здорового». Вместо ожидаемых насмешек, вокруг «Что делать?» сразу создалась атмосфера всеобщего благочестивого поклонения. Его читали, как читают богослужебные книги, — и ни одна вещь Тургенева, Достоевского или Толстого не произвела такого могучего впечатления… «Странная судьба у этого странного писателя!» — с удивлением восклицал Достоевский. Его и вправду многое удивляло, особенно изумлял источник могущества, силы Чернышевского-идеолога, влияние которого на умы современников при всей его вопиющей бездарности и серости было поистине завораживающим, бесовским.

А вот Толстой бездарным не был. Жизнь льётся от его страниц, а сам создатель всей этой живой радости угрюмо отказывался от своих творений, как новый Гоголь, сжигал свои не мёртвые, а живые души. Он согрешил здесь — и не прощаемо: нельзя сопротивляться стихийной силе таланта и презирать свою одарённость. Сугубая же слабость его проявляется там, где он начинает притязать на что-то иное. Каждый творец ограничен, универсальных писателей нет: один силен даром интриги, другой — мастерством описания, третий — чувством юмора, четвёртому свойственен талант дидактика. Толстой же почему-то упорно стремился в ту сферу, где был бессилен… лавры Руссо, что ли, покоя не давали? Он, человек простоты и жизни, возжелал быть Сократом и Шопенгауэром. Но Сократ не любил простоты, а Шопенгауэр ненавидел жизнь, Толстой только по недоразумению мог свою художническую гениальность променять на указку моралиста. В нём подлинно, по Вяземскому, при огромном таланте не было ума, он интуитивно искал простые ответы на сложные вопросы — и невольно многое опошлил.

В итоге Толстой взялся руководить душами, он притязает на роль философа, проповедника и религиозного учителя народов, и тут ограниченность его ума, его философского и духовного дара проявляется слишком отчётливо. Созданное им учение тоже не очень глубоко и не очень умно. Он, в принципе, берётся за неосуществимое по определению. Мухаммеду удалось создать религию, но тот был мистиком. Толстой же — прагматик и рационалист до мозга костей, а всякая попытка построить религию на преобладании разума неминуемо приводит к уродливым результатам. При этом самые безжалостные слова проронил о Толстом Бердяев: «Я не знаю во всемирной истории другого гения, которому была бы так чужда всякая духовная жизнь. Он весь погружен в жизнь телесно-душевную, животную. Я не знаю в христианском мире никого, кому была бы так чужда и противна самая идея искупления, так непонятна тайна Голгофы, как Толстому. Во имя счастливой животной жизни всех он отверг личность…» Толстой был злым гением России, ещё одним соблазнителем ее. Он дал нравственное оправдание русского нигилизма, соблазнившее многих. Толстовская мораль восторжествовала в русской революции, но не теми идиллическими путями, которые мнились самому Толстому. Он вызывал тех бесов, которые творили революцию, и сам был ими одержим. Толстой был максималистом и отрицал государство и историю, что тоже осуществилось в русской революции. Толстой отверг государство, как источник зла и насилия, оказался выразителем анархических инстинктов. Толстовская мораль расслабила русский народ дурным непротивленчеством дьявольскому злу, убила в нации инстинкт силы и славы, но оставила инстинкт эгоизма, зависти и злобы. Он обоготворял физический труд, в котором искал спасения от бессмыслицы жизни, но высокомерно презирал духовный труд и творчество, и эти толстовские оценки также проступили в русской революции. Творец, Толстой не ценил личности и таланта, и явился одним из виновников разгрома русской культуры и разрушения России. Толстой стремился к святости, но святость не может быть нигилистической. Он ничего не достиг, лишь потерял свою душу и отравил ядом своего кощунственного недомыслия целые поколения. И потому преодоление толстовства есть духовное оздоровление России, ее возвращение к своей миссии в мире.

Чехов не лгал. Но с 28 лет в нем происходит резкий сбой, и шутник-пересмешник превращается в тайного мизантропа. Он по-прежнему смеётся — но не над ограниченностью и пошлостью, как раньше, а над человеческой жизнью, надеждами и чаяниями, над стремлениями и поисками. У него диагностируют туберкулёз — и, как врач, он понимает, что обречён. Но человеку нельзя жить со смертью внутри. Она извращает и перекашивает взгляд, коверкает и уродует видение. И стократ страшно, когда глазами смертника смотрит на мир писатель. Тем более, такой, как Чехов. Внутри него происходит жуткая метаморфоза, особенно жуткая тем, что он вынужден носить её в себе, скрывая от всех. И Чехов атеист, опоры на вечность у него нет, к тому же он сам медик. Ему себя не обмануть. А раз так… Кто может взвесить тяжесть изначального неприятия трагического факта? Он не поделился ни с кем, пережив состояние, близкое к шоку, но если для профана своеобразной защитой станет отрицание фатальности и попытки обследования у различных специалистов — то Чехов даже этого призрачного утешения был лишён.

Он смотрит в бездну. Но смотреть в бездну безнаказанно нельзя. Но лучше вспомнить самого Чехова: «Во всех мыслях, чувствах и понятиях, какие я составляю обо всем, нет чего-то общего, что связало бы все в одно целое. Каждое чувство и каждая мысль живут во мне особняком, и во всех моих суждениях о науке, литературе, даже во всех картинах, которые рисует моё воображение, даже самый искусный аналитик не найдёт того, что называется общей идеей, богом живого человека. А раз нет этого, значит, нет ничего. При такой бедности достаточно было серьёзного недуга, страха смерти, влияния обстоятельств и людей, чтобы все, что я прежде считал своим мировоззрением и в чем видел смысл и радость своей жизни, перевернулось вверх дном и разлетелось в клочья…» В принципе, именно это с ним и случилось. Лучше всех сказал Куприн, «Он мог быть добрым и щедрым — не любя, ласковым и участливым — без привязанности, благодетелем — не рассчитывая на благодарность. И в этих чертах, которые всегда оставались неясными для его окружающих, кроется, может быть, главная разгадка его личности» Творения умирающего мозга, осознающего своё умирание, — это факт литературы, просто на таком материале не надо бы воспитывать юношество…

А вот Горький был лжецом. Горькому довелось жить в эпоху мечты о социальной революции, в которой виделась панацея от всех человеческих страданий. Он поддерживал эту мечту, стал её глашатаем и сквозь русское освободительное движение он прошёл лукавым странником Лукою. От ненавистной ему интеллигенции он перенял её умственность, он ушёл от невежества и не пришёл к истинному знанию. Из его биографии видно, что он никогда не одолел мертвящей книжности: это оказалось не под силу его ограниченному дарованию. Сначала у многих возникла иллюзия, что он — талантливая натура, но вскоре обнаружилось, что у него мало таланта и ещё меньше натуры. Разъедающее резонёрство, умственное крохоборство, стремление пронизать жизнь необразованной и некритической мыслью, — свойство Горького. А уж его участие в гибели страны… В посмертном дневнике Леонида Андреева есть такое место: «Вот ещё Горький… Нужно составить целый обвинительный акт, чтобы доказать всю преступность Горького и степень его участия в разрушении и гибели России… Но кто за это возьмётся? Не знают, забывают, пропускают… Но неужели Горький так и уйдёт не наказанным, не узнанным, «уважаемым»? Если это случится (а возможно, что случится) и Горький сух вылезет из воды — можно будет плюнуть в харю жизни!»

Да, происходило что-то дьявольское Умные и понимающие молчали, лживые и бездарные превозносились и учили. Но каждому дьявольскому течению было дано в противовес божественное — выбрать мог каждый. Негодяям и индивидуалистам Грибоедову и Лермонтову можно противопоставить людей высокой порядочности — Жуковского и Пушкина, духовному Гоголю и Жуковскому противостоят атеисты Белинский и Тургенев, но когда уходят Жуковский и Гоголь, примат духа отстаивает Достоевский, и лишь в 90-е начинается вакханалия, когда медленно умирающему Чехову, кощуннику Толстому и лживому Горькому нет духовной антитезы… Бунина встряхивает именно революция и эмиграция, до этого он — просто эстет. Остаются «бледные ноги» Брюсова да «ананасы в шампанском» Северянина…

Эта литература за век своего существования не дала ни одного образа для подражания. Ни одного образа подлинно порядочного, высоконравственного человека и патриота, ставившего целью жизни служение отечеству, уважающего власть и любящего свою страну. Ни одного! Даже лучшие из лучших и честнейшие из честнейших не озаботились этим, а если золото ржавеет — что с железа возьмёшь? Между тем, идеал искали и нуждались в нем — не потому ли и кидались подражать Рахметовым? Но почему только бес России Чернышевский и догадался создать подобный образчик?

Вяземский же уронил несколько страшных в своей прозорливости строк: «Ум многих подписчиков журналов, так сказать, на хлебах у журналиста. Благо что заплатил я деньги, говорит подписчик, и теперь освобождён от труда и неволи ломать себе голову над разрешением того или другого вопроса. Это дело журналиста отправлять чёрную работу, а мне подавай уже готовые разрешения. Журнал и газета — источники, которые беспрерывным движением, капля за каплею, пробивают камень или голову читателя, который подставил её под их промывающее действие. Обозревая положение литературы нашей по кончине Пушкина, нельзя не заметить, что с развитием журналистики народилась и быстро и сильно развилась у нас литература скороспелая, литература, и особенно критика, на авось, на катай-валяй, на a la diable m» emporte…»

Да, мы искони не хотели думать, предпочитая готовые чужие решения. Не это ли делает русичей из века в век удивительно доверчивыми к всевозможным «обаятелям», очаровывающим заморским лжецам и котам-Баюнам? Почему столь беспомощны они перед любой ересью? В чём причина? Нетрезвенность духа? Шаткость и слабость веры? Ведь народу русскому нельзя отказать ни в уме, ни в стремлении к истине, ни в готовности жертвовать собой ради неё. Впрочем, дьявол уловляет народы не только пороками их, но и достоинствами.

Потому-то и дохнул он на Русь ересью пришлой, изощрённой и смертоносной. Революционная ересь, по виду — научная теория и упрощённое христианство, предложила России поменять самодержавие на коммунизм. Лозунг обобществления имущества соблазнил многих лентяев и завистников, а иных, душой почище, привлекла высокая идея восстановления «справедливости». Даже полуграмотный человек мог познать «истину», прочитав брошюрку Бюхнера или Прудона, и ожидать вхождения в рай уже здесь, на земле. И приняли ересь как новую веру, и только когда эта ересь подчинила себе страну, оказалось: главный ее пункт — ликвидация частной собственности — неотвратимо разрушает жизнь.

В этой стране, молодой и шаткой, слушали только двоих: попа на амвоне да писателя в журнале. Но с амвона ересь не попроповедуешь — что же оставалось? Дьявол бесплотен, и действовать в мире он может только через людей. И бесы входят в человека, оставляя его с виду таким же, как все, но в забесовленном начитает мыслить не его разум, а ересь, становясь его взглядами, его образом мыслей. И человек начинает разрушать божественный порядок бытия. И был найден юный недоучившийся студент Белинский, достаточно амбициозный и пустой, чтобы, не замечая своей пустоты и скудости, легко транслировать любые дьявольские идеи, и, пользуясь данным ему дьяволом подлинно бесовским красноречием и тем, что головы его читателей отнюдь не были переполнены своими мыслями, он по наущению бесовскому начал распространять по пустым головам лживую ересь.

Поистине можно сказать, что критическая школа Белинского, Чернышевского, Добролюбова и их эпигонов сделала все, чтобы исказить, исковеркать и извратить литературу, а заворожённые, одураченные, не желающие думать своей головой современники слушали их, как оракулов, подпадая под чары ереси всеосвобождающего народного бунта и всеобщего земного благополучия.

Поповские сыновья Чернышевские, разбрасывая чужими руками прокламации и поджигая Апраксины дворы, верили, что смогут устроить человеческую жизнь на земле без Бога. Не верящий в Бога, вопреки шутке Достоевского, обычно не верит и в чёрта, и откуда же было им понять, что дьявол вовсе не нуждается в их вере? Находящиеся во власти дьявола никогда не верят в его существование, ибо иррациональные силы часто насмешливо награждают своих рабов абсолютно рациональным сознанием.

Но страшная правда была высказана — в загадочном творчестве Гоголя, где впервые прозвучало самое страшное определение самой страшной беды страны. «Мёртвые души», омертвение живых божьих душ… И что? Глупцы увидели там только общественную сатиру, изобличающую пороки дореформенного общества. Но давно уже нет самодержавия, а самовластие по-прежнему царит на Руси, по-прежнему нет уважения к человеческому достоинству. Нет уже царского чиновничества, нет царской полиции, а взятка по-прежнему является устоем русской жизни, её конституцией. Сцены из Гоголя разыгрываются на каждом шагу — и в революционной России, и в перестроечной, и в демократической. Оказалось, что мёртвые души рождаются не в крепостном быте, а ревизоры — не связаны с чиновничеством. И то нечеловеческое хамство, которое увидел Гоголь, не есть порождение строя, напротив, именно оно-то и искривило все политические институты России. У Гоголя нет человеческих образов, а лишь морды, рыла, рожи, лишь чудовища. Его великому и неправдоподобному художеству дано было открыть тёмных духов русского народа, все, что в нем было нечеловеческого, искажающего образ и подобие Божье. Но Гоголь, подобно Диогену, искал образ человека в России. Искал мучительно и нашёл его — но… только в Богочеловеке. И как же зло был оплёван и унижен мёртвыми душами…

Желавшие революции и возлагавшие на неё великие надежды, верили, что революционная гроза очистит страну от скверны гоголевских чудовищ. На деле истинной духовной революцией в России была бы готовность лучших и сильнейших бороться с мерзостью в себе, стремление оживить свою душу. Но атеистическое революционное сознание так же неспособно постичь глубину жизни, как пробка, обречённая сновать на волнах меж мусором и пеной, — опуститься на дно океана. В революции раскрылась все та же гоголевская Россия, в бесовском хороводе закружились личины, хари, рыла и морды мёртвых душ. Не революция создала их, она лишь проявила то, что таилось в глубине России. Самодержавие сдерживало проявление многих мерзостей, вводило их в принудительные границы. Теперь понятно, почему Гоголь перед смертью сжёг второй том Мёртвых душ: он был слишком умён.

Второму тому суждено было проступить в ином измерении, — чудовищной вакханалией мёртвых душ в 17-ом году…

Кто способен был остановить распад? Только истинный талант, но подлинно поработал дьявол на Руси, искажая и перекашивая её дарования, то заражая их, как Лермонтова, горделивым демонизмом, то, как Толстого, демонической гордыней. Лермонтов, однако, предсказал революцию, в Толстом же не было ничего пророческого, он ничего не предчувствовал, не предвидел и не предсказал. Бездуховный, он был слеп на движения человеческого духа.

Но был и тот, кто, искусившись бесовщиной, сумел очистить свою душу от дьявольской накипи и вызолотить её золотом Божьим, поняв, что человек только тогда Человек, когда он образ и подобие Божие, что истинная свобода лишь там, где Дух Господень, что свобода произвола не может не породить «безграничного деспотизма»… Достоевский постиг, что душа русского человека способна вместить все антихристовы соблазны. Ведь русские революционеры хотели гибели старого мира с его злом и тьмой и с его святынями и ценностями, ожидая, что на пепелище поднимется новая, благодатная жизнь, русский социализм мыслился пределом времён, царством Божьим на земле. Это — не экономическое учение, не система социальных реформ, это был вопрос духа, вопрос религиозный, и он был логичен. Ведь русские мальчики провозгласили, что нет Бога и нет бессмертия. Осталось как цель только блаженство на земле. Социализм был верой в царство от мира сего, дьявольской ересью. И пророк, посланный России от Бога, успел предузнать антихристову ересь, предречь грядущую беду, предсказать будущее и описать бесов, облечённых в плоть и кровь…

Сказанное — осталось. Выбор был за Россией. Она заколебалась между ужасом от запаха серы, исходившего от «Бесов», и сладкой лживостью бордельных фаланстеров Чернышевского. Что делать, что ей было делать? Растерянная и испуганная, она снова обернулась к тем, кого считала оракулами и прозорливцами — к своим писателям. Но умирающему Чехову не было дела до живых и жаждущих чего-то в этой жизни, Толстому, отринувшему Христа, где уж было увидеть бесов, а Горький, прославлявший «золотой сон» лживых обманов, был забесовлен сам. А вокруг к тому же сновала орава «мелких бесов» — сологубов, брюсовых, белых, бальмонтов и маяковских…

Когда книга была закончена, она довольно быстро нашла своего читателя, была куплена издательством, и стала бестселлером. Монах воспринял её восторженно. Насонов, выведенный Книжником под видом Муромова, сразу узнал себя, долго смеялся, упрекнул в явной тенденциозности.

Это не смутило Книжника.

— Я открыто признаюсь в тенденциозности и даже утверждаю ее. При этом надо, на мой взгляд, быть лишь честным в своей тенденциозности, то есть не искажать сам критерий. Я считаю, что вина Чернышевского в развале России — огромна, вины же Достоевского я в ней не вижу. При этом я считаю Чернышевского бездарем, а Достоевского — гением. Но если бы гением был бы Чернышевский — я был бы ещё пристрастнее, ибо талант только усугубил бы его вину. Я не учитываю в этом исследовании свои личные вкусы, стараясь подниматься над ними. Я люблю Лермонтова и Грибоедова, но сужу их по христианскому канону, и выношу приговор. Мне кажется, что я нигде не осудил невинного и не оправдал виноватого, — вот единственное, что важно.

Насонов в ответ только насмешливо хмыкнул.

Впрочем, все это, выйдя на бумагу, странно быстро перестало волновать Книжника.

Глава 7

И эта непродолжительность увлечений не нравилась самому Адриану. Идея проходила через него, оценивалась Истиной, выходила на бумагу — и забывалась.

Насонов, однако, с ним не согласился:

— Ты не прав. У нас на кафедре, я это неожиданно заметил — уже десятилетие ведутся одни и те же разговоры. Отчасти потому, конечно, что идёт вечный приток юных дурней, задающих одни и те же вопросы, но есть и внутренняя стагнация. Я заранее знаю, что скажет Тодорова, что возразил ей Мезенцев… Тебе же пятьдесят, а ты всё время меняешься. Твоя последняя книга не похожа на предыдущую. Я вообще тебе удивляюсь: ты не останавливаешься.

Книжник пожал плечами.

— У меня было ощущение, что я обязан сделать определённые вещи, что через меня идёт поток некой силы, и я должен подчиниться ему. А сейчас я свободен и ничем не обременён. У меня странное чувство, что меня «отпустили», но оно нерадостное, так чувствовал себя, наверное, шлак после выработки породы: золото вымыто, а ты никому не нужен.

— Брось, — насмешливо отмахнулся Насонов, — что-нибудь придёт.

И точно, пришло. Книжник, задумавшись над жизнью классиков, неожиданно заинтересовался духовными искажениями человеческих душ, что заставило его вглядеться в подлость и низость — вещи, до сих пор малопонятные ему, знакомые только по перекошенному бытию Шелонского.

О самом Вениамине Адриан в эти годы вообще не вспоминал, но теперь он вспоминал Шелонского на Турмалине, пытался понять его поступки и логику, сопоставлял отзывы о нём Насонова и свои впечатления. Поставить себя на место Шелонского у него не получалось, но результатом его многодневных размышлений стал новый цикл романов о подлости. Так появились «Сладость горького миндаля», «Быть подлецом» и «Оборотни Митрофаньевского погоста», — в первом Книжник пытался понять причины подлости и условия её свершения, во втором — анализировал феномен слепоты окружающих, не видящих подлости, в третьем выяснял, чем отличается подлость инфернальная от человеческой.

В этом году Адриан потерял отца и дядю, а в декабре на девятом десятке тихо угас старик Лилиенталь. Михаил Аронович много значил для Книжника, и скорбь его по этим потерям была почти равной. От покойника-соседа остался старый полосатый кот Кантор. Книжник взял его себе третьим, но кот прожил совсем недолго, тоже тихо уйдя по радуге. Книжник привык к одиночеству, никогда не скучал и не знал тоски, но сейчас, при мысли, что у него гораздо больше мёртвых знакомых и родных, чем живых, он морщился и грустнел.

У него по-прежнему мало было воспоминаний о прошлом, оно проваливалось в воды летейские, едва наступала полночь, он по-прежнему жил только нынешним днём, не имея заботы и о дне завтрашнем. Несколько раз в год приходил в церковь, исповедовался, причащался и уходил, ни на кого не глядя и никого подлинно не замечая.

Но однажды невольно заметил. Женщина стояла у кануна, ставила свечу. Укутанная в тёмную шаль, очень худая, она чем-то неуловимым показалась Книжнику знакомой. Пройдя к левому притвору, где исповедовали, Адриан обернулся. Он не ошибся. Это была Ангелина.

Не замечая его, она пошла подавать записку, потом, подойдя к клиросу, запела вместе с хором «Достойно есть». По отрешённым глазам Гели Книжник понял, что она уверовала, и в храме, пусть московском, бывала нередко, ибо знала службу.

Лицо её изменилось мало, разве что годы немного иссушили кожу, черты проступили чётче и резче. Адриан не любил такие встречи с минувшим, всегда откладывал их не на завтра, а на вчера, зная, что вчера точно не наступит, и сейчас понял, что им снова не о чем говорить. Но как странно расходились и сходились их пути… Она шла по его следам, но тогда и там, где его следы уже стирались. Книжник дождался Причастия и, пропущенный к чаше первым, вскоре вышел из храма и исчез за углом проспекта.

Я видел вдали сиянье Твоих риз.

Я шёл за Тобой, и с песчаной осыпи,

волна стирала мой след у пристани,

как стилом стирала рука строку на воске.

И кто искал бы меня по следам — не нашёл бы…

Куда же Ты? Белел на водах Хитон тканый.

Я шёл за Тобой по волнам бурлящим, как брага,

и след мой стирала их тёмная влага,

как грех Израиля — вода Иордана.

И кто искал бы меня по следам — не нашёл бы…

Воскрыляя риз Твоих — на облаках в лазури.

Я шёл за Тобой, и в небесах бирюзовых

мой след исчезал потаённою сутью

непроизнесённого вечного Слова…

И кто искал бы меня по следам — не нашёл бы…

Он не хотел жить прошлым, считал потерянным каждый час, когда мысли о прошлом занимали его. Они крали его время, воровали минуты подлинного бытия, живой жизни. Мёртвым нельзя позволять хватать живое, нужно бить их по костлявым дланям и отталкивать прочь.

Но прошлое точно взялось с ним тягаться. Через пару дней, обдумывая сюжет нового романа, Книжник привычной дорогой зашёл в любимый винный подвальчик, и армянин Ашот, прекрасно зная его вкусы, принёс его всегдашний заказ — выдержанное в дубовых бочках Шардоне, ягоды для которого собраны вручную. Это вино соломенного цвета неизменно заставляло Книжника славословить Бога, Подателя всех благ. Яркий, насыщенный аромат цитрусовых, цветов, орехов и ванили окрашивал нёбо мгновенной сладостью, медленно переходящей на языке в лимонную кислинку, от которой начиналось перечное жжение, постепенно уходящее в кислоту незрелого яблока, кои он любил в детстве.

Книжник наслаждался, мысленно путешествуя почему-то по руинам каких-то древних храмов, потом подумал, что хорошо бы в романе собрать людей многих национальностей, и закрутить феерию любви. Но где собрать? Неожиданно его осенило: ну, конечно же, в археологической экспедиции, ведь воображение уже с полчаса крутило перед его полузакрытыми глазами нужную картинку. И ведь не впервой неповоротливым мозгам отставать от быстрокрылой мечты, за ней вообще трудно угнаться. Итак, археологи…

— Парфианов?

Адриан вздрогнул и поднял голову. Перед ним стояла опиравшаяся на трость полная блондинка лет пятидесяти, с одутловатым больным лицом. Книжник чувствовал, что когда-то знал её, но где и когда они встречались, вспомнить не мог. Он растерянно поднялся, чуть поклонился, мучительно надеясь, что сейчас его осенит, и он вспомнит её. Но память подводила, воспоминание ускользало. Да кто же она, черт возьми? За годы его работы в компании там сменилось несколько сот человек, поди, упомни всех…

— А ты почти не изменился, — тем временем с некоторой досадой проговорила женщина.

Стало быть, не коллега, на «ты» к нему в конторе никто, кроме генерального директора, не обращался.

— Насонов говорил, что ты здесь прожил все время после универа? — продолжала незнакомка. — Это правда?

Заиндевевшее лицо Книжника оттаяло. Значит, они учились вместе, и… тут его снова заморозило. Он узнал свою собеседницу. Перед ним была Элеонора Гаевская: он просто не узнал её из-за толщины и непривычных белых волос. В годы его юности Элка была худощавой брюнеткой.

Теперь он ужаснулся. Господи, что время-то делает, а? Потом вздохнул, чуть улыбнулся и, скрывая потрясение, ответил, что он живёт здесь уже больше тридцати лет, потом любезно предложил ей сесть, поспешив назвать Гаевскую по имени.

Она с трудом опустилась на стул, поставив рядом ортопедическую трость с плечевым упором. Книжник мысленно поморщился. Говорить им было не о чем, как и с Ангелиной, но вот придётся. И что ему стоило пойти в бар на пристани? Глядишь, разминулись бы. Как назло, была суббота, сослаться на занятость было совсем уж невежливо. Книжник обречённо спросил, что ей заказать, и кивнул Ашоту.

Пока тот приносил заказ, Книжник заметил на себе внимательный, изучающий взгляд Гаевской. Потом поинтересовался, где она сейчас работает? Оказалось, на пенсии по инвалидности.

— Твой дружок сволочью последней оказался, сам втравил, сука, в авантюру и смотался, поминай, как звали, — в голосе Гаевской прозвучала злоба.

Книжник с удивлением понял, что те оставшиеся далеко в прошлом годы, которые для него были годами поиска Истины и временем накопления знаний, для неё были совсем не прошлым, но всё ещё памятными днями настоящего, ибо она жила ими. Иначе откуда такая злость-то?

— Моим дружком был Алёша Насонов, — мягко ответил Адриан. — Бедный Веня моим другом никогда не был.

Глаза Гаевской потемнели.

— Бедный?

Книжник закусил губу. С ним в компании работал один кабардинец, Ахмет Карданов, который часто повторял слова «мой бедный младший брат». Адриан как-то спросил Ахмета, почему, если они браться, он не поможет ему, оставляя брата в бедности? Оказалось, что причина непонимания кренилась в тонкостях горской лексики. Брат Ахмета погиб семь лет назад. «Если у нас о ком сказали «бедный», значит, он умер, — растолковал ему тогда кабардинец. — Пока живой, никто не бедный». Книжник проникся этой мыслью и с тех пор всегда говорил о покойниках по-кабардински.

Гаевская же явно не знала горского синонима слову «мёртвый» и зло продолжала.

— Это ты в сравнение с ним — нищий, а он, с папиной помощью, знаешь, где сейчас? Тебе и не снилось.

Адриан смерил Элеонору удивлённым взглядом. Правильно ли он понял? Она не знала о смерти Шелонского?

— А ты… Насонова давно видела? — осторожно спросил он.

— Давно, он же в люди вышел, по симпозиумам мотается заграничным, печатается, лет пять назад я в журнале интервью с ним читала, нас он и не узнаёт теперь, — от речи Гаевской потянуло южнорусским говором и вульгарностью рынка. — Я и о тебе слышала, — странно брезгливо усмехнулась она, — книги пишешь. Но всё равно вы — никто, а этот подонок жирует.

Книжник понял, что Насонов или виделся с ней до смерти Вени, или просто не счёл нужным сказать об этом при встрече, но самое вероятное — просто забыл про это.

— Элла, Вениамин умер десять лет назад.

Глаза их, одинаково карие, теперь встретились. Повисло долгое мутное молчание.

— Что? — Гаевская побледнела, — как умер?

— Кажется, в две тысячи седьмом, если не ошибаюсь, летом. Рак кишечника. Я его в гробу не сразу узнал, — точно извиняясь, пробормотал Книжник, с изумлением глядя на Элеонору.

Глаза Гаевской вдруг увлажнились слезами, точнее, как-то взбухли влагой, но тут же и высохли. Губы сжались в узкую полоску. До неё медленно доходила мысль, что она целое десятилетие ненавидела и проклинала того, кому уже были безразличны любые проклятия.

— Ты был на похоронах? — наконец спросила она.

Книжник кивнул и пояснил, что попал туда случайно. Потом, невесть зачем, всё же спросил у Гаевской, скрывая недоумение.

— Ты все эти годы… помнила о нём? Ты, — Книжник едва не поперхнулся, — любила его?

Гаевская долго молчала, казалось, став меньше ростом, потом, с ненавистью взглянув на Парфианова, с трудом поднялась и, не дожидаясь заказа, который уже нёс Ашот, захромала к выходу. Ашот, растерянно глядя на уходящую даму, поставил на стол Книжника коктейль и ещё одну порцию Шардоне.

Глава 8

Книжник с удовольствием пригубил вино и посмотрел вслед Гаевской. Он, будучи немного не от мира сего, редко понимал причины женских поступков: это его просто не интересовало. Но сейчас шестым чувством безошибочно понял всё. У этой женщины не было благого настоящего, творящего и одухотворяющего, как у него. И все её мысли, вся горечь неудавшейся жизни, спрессовались на тех далёких днях. Она жила ими. Не прошлой любовью, нет. В её самолюбивом бытии не было настоящей любви, только жадность и похоть, и когда они обманули её, все чувства поглотила ненависть. Ненависть к Шелонскому, как не парадоксально, давала ей жить, поддерживала и укрепляла. Он же, сам того не желая, нанёс несчастной Гаевской последний удар: отнял у неё эту ненависть, последний костыль её изуроченного бытия.

Или она способна ненавидеть и покойника?

Впрочем, допив вино, Книжник уже забыл о Гаевской. Мысли снова заполонила идея, пришедшая в голову до этой встречи, но изменённая ею. Теперь он хотел поразмышлять о том, что так часто прикидывалось любовью, о том, что когда-то влекло его самого к этой женщине, о похоти. Это будет особый роман, решил он, роман запахов и звуков, роман искажённых чувств и кривых страстей. Впрочем, как это всегда бывает, в процессе написания роман утратил прямую связь с прототипами, вместил в себя множество иных, самых разных смыслов, и доставил самому Книжнику ни с чем не сравнимое удовольствие. Илларион наморщил нос, но дочитал до конца. Роман прочёл и Насонов, которому Книжник рассказал о встрече с Гаевской.

— Ты не говорил ей о смерти Шелонского?

— Нет, — покачал головой Насонов. — Я видел её лет пять назад, но про Веню ничего ей не сказал. Если бы она спросила…

— Боюсь, что я отнял у неё последний смысл жизни, — с досадой пробурчал Книжник.

— Брось, коемуждо по делом его.

Надо сказать, Насонов год от года становился все ригористичнее, а вот Книжник — всё мягче.

Насонов приехал вместе с семьёй, что делал ежегодно. Сыновья Алёшки был крестниками Адриана и, так как Алексей немало часов тратил на их воспитание, Шурик и Адриан были для своих лет совсем неглупыми мальчиками. Из разговоров с ними Адриан почерпнул немало интересных суждений, а мальчишки, прочтя его книги, часто задавали достаточно любопытные вопросы.

А вот Насонова сыновья порой расстраивали.

— Удивительно, — посетовал как-то он, угнездившись с Книжником в том самом винном подвальчике, где Книжник столкнулся с Гаевской, — когда твои дети считают тебя стариком, не понимающим новых реалий. Они, конечно, в чём-то правы, я и вправду не могу разобраться в этих новых гаджетах и прочей ерунде, но оказывается, Чуковский, сказавший, что в России надо жить долго, был куда правее, чем мне казалось. И Екклесиаст прав, когда говорил о том, что все возвращается на круги своя. Я его понял, потому что сам увидел эти круги. Это не метафора. Ты поднимаешься раз за разом выше и выше по закрученной спирали жизни, видишь пройденное, и не можешь не замечать, что на спиральных виражах внизу одна и та же расцветка. Кровавая революционная, серая застойная и жёлто-чёрная с нахохлившимся орлом, имперская. И ты видишь эти смены цветов. Мои ребята слушают Навального, и им кажется, что он — новое явление, а я-то вижу инструктора райкома комсомола. Вылитый же Антоша Шаронов, даром, что не голубой. Но мои сыновья никогда не видели инструкторов райкома, вот в чём беда.

Книжник рассмеялся.

— Если дети всегда внимали бы отцам, как ни парадоксально, развитие остановилось бы. В Средние века, когда постичь что-то сын мог только от отца или мастера-наставника, старшие были довольны послушанием младших. Никаких социальных взрывов общество не знало, веками не менялся уклад, цена вещей тоже не изменялась столетиями, и всё имело свою цену. Все меняется в шестнадцатом веке с изобретением станка Гуттенберга. Теперь отец-наставник необязателен — все можно узнать из книжной инструкции. — Адриан почесал в затылке. — Или я не прав? Ведь знаменитая фраза «Не та пошла молодёжь», кажется, была начертана на греческой табличке пятого века до нашей эры…

Оба рассмеялись.

— Чем ты намерен теперь заняться? — поинтересовался Насонов.

Книжник пожал плечами.

— Знаешь, у меня от рождения было ощущение дурной вечности и какого-то гибельного бессмертия. Суть такого бессмертия в том, что человеку никогда не уйти от себя. Я был бессмертен, хоть и знал, что должен умереть, но я знал, что никогда не осознаю, что мёртв. А когда я крестился, то жил в странном эсхатологическом мире на границе со смертью, но бездна, хоть и была рядом, точно боялась меня. Как в тропаре пасхального канона, помнишь: «Смерти празднуем умерщвление…». Христианское бессмертие — это не жизнь после смерти, это просто жизнь без смерти. Но такая вера не утешительна, это безмерная ответственность. Можно сказать, и кто-то из философов это и сказал, что неверующие больше облегчили себе жизнь, чем верующие. Хотя я постоянно ловил себя на том, что жду смерти, это был интерес и инобытию. Но, понимаешь, когда я начал писать, я перестал думать о смерти вовсе, просто хотел, чтобы хватило сил сделать то, что от меня требовалось. А сейчас — я снова бессмертен, и это не горациево «весь я не умру…», а странное ощущение вечности и даже — некоего цикла времён, точнее, постоянное дежа вю. Ты прав, все повторяется, и нет ничего нового под солнцем, и мне даже кажется, что когда-то и где-то, в иных измерениях, в какой-то Валгалле, мы уже сидели так и также разговаривали. И, может быть, о том же самом.

— В Валгалле? Наверное, — рассмеялся Насонов, — ни один народ так не верил в бессмертие, как кельты: у них можно было занимать деньги на этом свете с тем, чтобы возвратить их в ином.

— А я набросал стих, — сказал Книжник, — назвал его «Времена жизни»

Соответствовать миру. Молчаньем ответить на ночь.

Учащённым дыханьем — на томный изгиб бедра.

Взглянуть на луну, что-то шепча, — и без снов

уснуть до утра.

Промозглой ночью на миг испугаться смерти,

но забыть обо всем под звонкие трели цикад.

Окликнувшим тебя что-то нелепое ненамеренно —

сказать невпопад.

Вдохнуть аромат, исходящий от блещущих медью

кадильниц храма. Поднять в слезах глаза на иконостас

и потонуть, растворившись в тёмных, безмерных

глазах Христа.

Думать о смерти с улыбкой, глядеть на закат.

Пригубив золотое вино, молиться Подателю всех благ.

Зажечь свечу, писать бессмертный роман.

Гладить кота.

Насонов улыбнулся ему и молча долил себе абхазского вина.

— Но как может возникнуть идея бессмертия, если все люди смертны? — продолжал философствовать Книжник. — Да потому что бессмертие не идея, а самочувствие жизни. Да и Вечность, если следовать по канве Платона, не есть сумма времени. Время — движущийся образ неподвижной вечности. День — это вечность в миниатюре. Если нет вечности, то ничего нет, — он посмотрел сквозь бокал на Насонова. — Но вечность тянется очень долго, особенно под конец.

Тот молча кивнул. Вечность действительно тянулась долго.

Примечания

1

«я не всеведущ, но лишь искушён…» (слова Мефистофеля из «Фауста» Гёте) (нем.)

2

«Бог бесконечен и его, уже обретённого, все равно продолжаешь искать…»

Content

Ольга Николаевна Михайлова
Книжник

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть четвертая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Примечания