Аннетте Хесс

Немецкий дом

Annette Hess

Deutsches Haus

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © by Ullstein Buchverlage GmbH, Berlin. Published in 2018 by Ullstein Verlag

© Шукшина Е., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

Часть 1

Ночью опять случился пожар. На сей раз, должно быть, совсем недалеко от дома. Выйдя без пальто на улицу, запорошенную тонким слоем снега, она сразу почувствовала едкий запах. Он резко отличался от обычного зимнего дыма: жженая резина, обгорелые тряпки, расплавленный металл, а еще паленая кожа и волосы. Некоторые женщины в холода укутывали детей в овечьи шкуры. Не в первый раз Ева задумалась о том, кто же это творит, кто с некоторых пор задними дворами пробирается по ночам в многоквартирные дома и поджигает в парадных детские коляски. Сумасшедший или подросток – так считали многие. К счастью, до сих пор огонь не перекидывался на сами дома и пока никто не пострадал. В «Херти» новая коляска стоила сто двадцать марок. Не пустяк для молодой семьи.

«…Молодой семьи…» – стучало в голове. Ева принялась ходить взад-вперед по тротуару. Было морозно, но холода она не чувствовала, хоть и была только в новом голубом шелковом платье. Напротив, от волнения она даже вспотела. Поскольку ждала ни больше ни меньше как «счастья всей жизни», по презрительному выражению сестры. Ева ждала будущего мужа, который сегодня, в третье воскресенье адвента, решил представиться ее родным. Он был приглашен на обед. Ева посмотрела на наручные часы. Тринадцать часов три минуты. Юрген опаздывал.

Мимо медленно ехали машины. Воскресные водители. Льдило. Слово придумал отец Евы специально для этого погодного явления: мелкая ледяная стружка плавно выпадала из облаков. Как будто кто-то стругал огромную льдину. Кто-то, кто предопределяет все. Ева подняла взгляд в серое небо над белесыми крышами и заметила, что за ней наблюдают: в окне на втором этаже над вывеской «Немецкий дом», прямо над буквой «о», стояла шатенка. Она смотрела на дочь. Мать не двигалась, но у Евы возникло такое ощущение, будто та прощается, и она быстро отвернулась. Сглотнула. Только не хватало сейчас заплакать.

Дверь ресторана отворилась, и вышел отец в белой рабочей куртке – тяжелый, надежный. Не глядя на Еву, он открыл стеклянную витрину, якобы чтобы поместить туда новое меню. Но Ева знала, оно будет только к карнавалу. На самом деле отец волновался. Он был очень привязан к дочери и ревновал к незнакомцу. Ева услышала, как отец тихонько что-то напевает – делает вид, что все, как обычно. Людвиг Брунс пел одну из народных песен, которые с таким удовольствием уродовал. К его огорчению, он был начисто лишен музыкального слуха:

Мы мурлычем у ворот,

И нам очень хорошо

Под ли-и-ипами.

У окна рядом с матерью появилась молодая женщина со светлыми взбитыми волосами. Она с преувеличенным волнением помахала Еве рукой, но та даже на расстоянии заметила, что Аннегрете невесело. Ей, однако, не в чем было себя упрекнуть. Она достаточно долго ждала, пока старшая сестра первой выйдет замуж. Но когда той исполнилось двадцать восемь лет, да к тому же она еще больше раздалась в ширину, Ева, по тайной договоренности с родителями, решила, что это правило более не действует. Все-таки она уже и сама почти что старая дева. Толпы ухажеров ее не осаждали. Родные не могли этого понять, так как Ева была здоровая, женственная – полные губы, тонкий носик, длинные натуральные светлые волосы, которые она сама стригла и искусно укладывала в пучок. Но взгляд ее часто выдавал какое-то беспокойство, будто она ждала катастрофы. Ева подозревала, что отпугивает мужчин.

Тринадцать часов пять минут. Юргена все не было. Вместо этого открылась соседняя с рестораном дверь и вышел Штефан. Брат был без куртки, что немедленно вызвало встревоженный стук и жестикуляцию матери в окне. Но упрямец не повернул головы: он же надел оранжевую вязаную шапочку и такие же перчатки. Штефан тащил за собой санки, а около него пританцовывал Пурцель, черная такса, коварный, но искренне любимый всеми членами семьи пес.

– Фу, как воняет, – сказал Штефан.

Ева вздохнула:

– Только вас здесь не хватало! Не семья, а наказание.

Штефан принялся возить санки взад-вперед по тонкому слою снега, выпавшему на тротуар. Пурцель принюхался к столбу, возбужденно обежал круг и наложил на снег кучу. От нее пошел пар. Полозья санок скрипели по асфальту. К скрипу добавился звук лопаты для уборки снега, с которой отец возился у входа. Ева увидела, как он схватился за спину и закрыл глаза. Опять у него боли, в чем он никогда не признается.

Людвига долго «чертовски мурыжило» в пояснице, как он говорил, а как-то утром в октябре он не смог встать. Ева вызвала «Скорую», в городской больнице сделали рентген и диагностировали грыжу. Отца прооперировали, и врач доходчиво объяснил, что ресторан придется закрыть.

Людвиг Брунс заявил, что ему нужно кормить семью. Как же это возможно на маленькую пенсию? Ему попытались внушить, что нужно не самому стоять у плиты, а нанять повара. Но Людвигу претила мысль пустить в свое царство чужака. Решением стал отказ от обедов, и с осени они были открыты только по вечерам. Оборот упал почти наполовину, но Людвиг стал чувствовать себя лучше.

Тем не менее Ева знала, больше всего отец хотел весной снова иметь возможность предлагать гостям обеды. Людвиг Брунс любил свою работу, любил, когда люди сидят веселой компанией, когда им вкусно и они довольные, сытые, навеселе идут домой. «Я удерживаю душу в теле», – любил говорить он. А мать отшучивалась: «Трактирная душа».

Наконец Ева замерзла и скрестила на груди руки, ее передернуло. Она очень надеялась, что Юрген уважительно отнесется к родителям. Ведь пару раз она уже была свидетелем того, с каким неприятным пренебрежением он обращается с официантами и продавщицами.

– Полиция! – крикнул Штефан.

Подъехала черно-белая машина с сиреной на крыше и двумя пассажирами в темно-синей форме. Штефан с благоговением уставился на них. Ева решила, что полицейские решили заняться сожженными колясками – осмотреть следы, опросить жильцов, не заметил ли кто ночью чего-нибудь подозрительного. Полицейские кивнули сперва Людвигу, затем коротко Еве. Они знали свой участок. Машина почти бесшумно проехала мимо и свернула на Кёнигштрассе. «Наверно, горело в тех новых розовых домах. Там живут несколько молодых семей. Молодых семей».

Тринадцать часов двенадцать минут. «Не придет. Передумал. Позвонит завтра и скажет, что мы не подходим друг другу. Разница в общественном положении, дорогая Ева, мы не можем сбрасывать ее со счетов». Хлоп! Штефан бросил в нее снежком, который попал прямо в грудь и ледком начал сползать за вырез платья. Ева схватила брата за свитер и притянула к себе.

– С ума сошел? Это совсем новое платье!

Штефан осклабился – так он демонстрировал, что ему стыдно. Ева не собиралась его отпускать, но в этот момент в конце улицы появилась желтая машина Юргена. Сердце у нее подпрыгнуло, как испуганный теленок. Ева прокляла свои нервы – она даже ходила к врачу. Надо дышать спокойно. Правда, у нее не получилось. Потому что, пока подъезжала машина, ей внезапно стало ясно: ничто не убедит ее родителей в том, что Юрген сделает их дочь счастливой. Несмотря ни на какие деньги. Ева уже различала лицо Юргена за лобовым стеклом. Он выглядел усталым. И серьезным. На нее он не смотрел. На какой-то ужасный момент Ева подумала, что сейчас Юрген нажмет на газ и проедет дальше. Но тут он затормозил. Штефан заорал:

– У него черные волосы! Как у цыгана!

Юрген слишком близко подъехал к тротуару, и резиновые шины проскрипели по бордюру. Штефан схватил Еву за руку. Ева чувствовала, как в вырезе платья тает снег. Юрген выключил мотор и еще с минуту посидел в машине. Эту картину он не забудет: две женщины в окне над словом «дом», одна толстая, другая маленькая, думают, что их не видно; уставившийся на него мальчишка с санками; крупный отец с лопатой для чистки снега на пороге своего ресторана, готовый ко всему. Все они смотрели на него, как на обвиняемого, который впервые заходит в зал суда и садится на скамью подсудимых. Только взгляд Евы был другим. В нем светилась робкая любовь.

Юрген сглотнул, надел шляпу и взял с соседнего сиденья завернутый в шелковую бумагу букет цветов. Выйдя из машины, он подошел к Еве. Хотел улыбнуться, но вдруг почувствовал резкую боль в голени. Такса укусила.

– Пурцель! Пошел отсюда! – закричала Ева. – Штефан, гони его в дом! В спальню!

Штефан что-то пробурчал, но взял барахтающегося пса и понес его в дом. Ева и Юрген смотрели друг на друга, испытывая неловкость. Они не знали, как поздороваться на глазах у семьи. Затем пожали друг другу руки и заговорили одновременно.

– Прости, они у меня такие любопытные.

– Какая торжественная встреча! Чем обязан?

Когда Юрген отпустил руку Евы, отец, мать и сестра, покинув свои наблюдательные посты, исчезли, как кролики в норе. Ева и Юрген остались одни. На улице задувал ледяной ветер.

– Хочешь гуся? – спросила Ева.

– Уже несколько дней только об этом и мечтаю.

– Ты должен найти общий язык только с моим братом. Тогда все встанут на твою сторону.

Оба засмеялись, сами не зная чему. Юрген направился было ко входу в ресторан, но Ева развернула его к двери в дом. Она не хотела вести будущего мужа по полутемному залу, где пахнет пролитым пивом и мокрым пеплом. Через прихожую, где пол был натерт мастикой, по лестнице с черными перилами они прошли в квартиру, располагавшуюся над рестораном. После войны двухэтажный дом отстроили заново – бомбежкой его разрушило почти полностью. На следующее утро после ада под открытым небом стояла только длинная барная стойка, беззащитная перед всеми ветрами.

* * *

Наверху в дверях ждала мать, она улыбалась улыбкой, которой обычно пользовалась при общении с постоянными посетителями ресторана. «Сахарное лицо», как говорил Штефан. Надев двойные гранатовые бусы, позолоченные серьги со свисающими выращенными жемчужинами и золотую брошь в форме листика клевера, Эдит Брунс выставила на обозрение все свои украшения, чего Ева еще не видела. Ей вспомнилась сказка о елке, которую она читала Штефану. После Рождества та угодила на чердак, чтобы весной сгореть во дворе. А на сухих ветвях еще висят забытые остатки праздника. «Но все-таки подходит к третьему адвенту», – подумала Ева.

– Господин Шоррман, что же вы нам принесли за погоду? Розы в декабре? Где же вы их нашли, господин Шоррман?

– Мама, Шоорман, с двумя «о».

– Давайте вашу шляпу, господин Шоооорман.

* * *

В комнате, которую по воскресеньям использовали как столовую, гостя встретил Людвиг Брунс с ножницами для разделывания птицы. В знак приветствия он протянул гостю правое запястье. Юрген извинился. Снег.

– Ничего страшного. Пока все в рамках. Гусь огромный, шестнадцать фунтов. Ему нужно время.

К Юргену протиснулась сестра. Она нарисовала слишком черные стрелки на глазах и намазала губы слишком яркой оранжевой помадой. Аннегрета протянула Юргену руку и лукаво улыбнулась:

– Поздравляю. Это вам не бесплотные мечты.

Юрген не понял, имеет она в виду Еву или гуся.

* * *

Скоро все сидели за столом и смотрели на дымящуюся птицу. Рядом с ней в хрустальной вазе стояли принесенные Юргеном розы, похожие на похоронные. По радио тихо играла непонятная воскресная музыка. На буфете от тепла трех мерцающих свечек крутилась рождественская пирамида. Четвертую еще не зажигали. В центре пирамиды перед вертепом стояли ясли с новорожденным Младенцем, а также Мария и Иосиф. Вокруг них по вечному кругу мчались овцы, пастухи и волхвы на верблюдах. Никогда они не встретятся со Святым семейством, никогда не смогут преподнести Младенцу Христу свои дары. В детстве Ева очень жалела об этом и в конце концов, выдрав подарок у волхва-мавра, подложила его к яслям. На следующее Рождество маленькая красная коробочка исчезла, и с тех пор волхв крутился с пустыми руками. Коробочка так и пропала. Мать рассказывала эту историю каждый год перед Рождеством, когда приносила пирамиду с чердака. Еве тогда было пять лет, но она этого не помнила.

Отец разрезал гуся вдоль грудки.

– А он был живой? – Штефан вопросительно посмотрел на отца.

Тот подмигнул Юргену:

– Нет, это искусственный гусь. Только для еды.

– Тогда грудку!

И Штефан протянул отцу тарелку.

– Малыш, сначала гостю.

Мать взяла у Юргена дрезденскую тарелку с зеленым орнаментом в виде вьющихся растений и подставила мужу. Ева наблюдала, как Юрген незаметно осматривается. На просиженный диван мать набросила плед в желтую клетку. Для левого подлокотника она связала небольшую салфетку. Это было место отца; приходя с кухни, он садился туда и клал ноги на низкую мягкую табуретку, как рекомендовал врач.

На журнальном столике лежал еженедельник «Хаус-фройнд», раскрытый на кроссворде – на четверть разгаданном. Еще одна вязаная крючком салфетка защищала драгоценный телевизор. Юрген втянул носом воздух и вежливо поблагодарил за наполненную тарелку, которую поставила перед ним Эдит. Она развернула ее так, чтобы блюдо выглядело особенно аппетитно. При этом качнулись серьги. Отец, сменивший белую куртку на воскресный пиджак, сидел рядом с Евой. К щеке у него прилипла маленькая зеленая веточка. Вероятно, петрушка. Ева быстрым движением смахнула ее с мягкого лица. Отец задержал ее руку и, не глядя на дочь, коротко пожал.

Ева злилась на Юргена из-за этих оценивающих взглядов. Ну да, он привык к другому. Но должен же он видеть, как родители старались, какие они порядочные, любезные.

* * *

Сначала все ели молча. Аннегрета, как всегда в компании, откинулась на спинку стула и ковыряла еду, якобы не хотела есть. Потом, на кухне, она сметет с тарелки остатки, а ночью пойдет в кладовку за холодной гусятиной. Аннегрета протянула Юргену специи и подмигнула.

– Перца, господин Шоооорман? Или соли?

Юрген поблагодарил и отказался, что отец отметил, не поднимая глаз.

– Мою стряпню еще никто потом не солил и не перчил.

– Ева рассказывала мне, что вы работаете медсестрой. В городской больнице? – обратился Юрген к Аннегрете, которая пока оставалась для него загадкой.

Та пожала плечами, как будто об этом не стоит и говорить.

– А в каком отделении?

– В детском.

В последовавшей паузе все разобрали слова диктора по радио: «Бабушка Хильдегарда из Геры передает поздравления с третьим адвентом своим родным в Висбадене и особенно восьмилетнему внуку Хайнеру». Заиграла музыка.

Эдит улыбнулась Юргену:

– А чем вы занимаетесь, господин Шоооорман?

– Я изучал богословие. А теперь работаю на фирме отца. В руководстве.

– Товары почтой, так ведь? Ваша семья занимается рассылкой товаров по почте? – спросил уже отец.

– Папа! – толкнула его Ева. – Только не прикидывайтесь глупее, чем вы есть!

Повисла еще одна пауза, потом все рассмеялись, в том числе и Штефан, который не понимал, что к чему. Ева расслабилась. Они с Юргеном обменялись взглядами: «Сладится!» Мать сказала:

– У нас, конечно же, есть каталог фирмы «Шоорман».

Штефан фальцетом пропел рекламный слоган:

У Шоормана все есть, Шоорман все доставит.

Динг-донг. Динг-донг.

Юрген с деланой строгостью спросил:

– Вы ведь уже заказывали у нас товары? Это ключевой вопрос.

– Разумеется, – с готовностью ответила Эдит. – Фен для волос и дождевик. Мы остались очень довольны. Но вам стоит подумать о стиральных машинах. Не люблю покупать такие крупные вещи в «Херти». Там кого хочешь уболтают. А с каталогом можно спокойно подумать дома.

Юрген приветливо кивнул:

– Да, вы правы, фрау Брунс. Я и без того планирую некоторые перемены на фирме.

Ева одобрительно посмотрела на Юргена. Тот прокашлялся.

– У меня болен отец. Он не сможет долго руководить фирмой.

– Как грустно это слышать, – сказала мать.

– А что с ним такое? – Отец протянул Юргену соусницу.

Но тот, не собираясь предоставлять дополнительную информацию, просто полил соусом мясо.

– Невероятно вкусно.

– Очень рад.

Ева знала, что у отца Юргена прогрессирует склероз. Юрген говорил с ней об этом всего раз. У отца бывают хорошие и плохие дни, но непредсказуемость нарастает. Ева еще не была знакома с отцом Юргена и его второй женой. В конце концов, сначала жених должен нанести визит родителям невесты. Ева и Юрген чуть не поссорились из-за того, нужно ли ему при первом знакомстве просить ее руки. Юрген был против. Если он так вот ввалится в дом к ее родителям, его могут счесть несерьезным. Или, хуже того, подумать, что уже что-то случилось. К решению они так и не пришли.

Ева пыталась понять по лицу Юргена, намерен ли он поговорить с ее отцом сегодня. Но взгляд жениха был непроницаем. Ева посмотрела на его руки, которые чуть напряженнее обычного держали нож с вилкой.

У нее еще не было с Юргеном «интимного общения», как это называл доктор Горф. А она была к нему готова, тем более что утратила невинность два года тому назад. Но Юрген имел четкие представления: никакой постели до свадьбы. Он был консервативен. Муж должен руководить женой. Уже на первом свидании Юрген смотрел на Еву так, будто читал у нее в душе, будто лучше нее самой знал, что для нее хорошо. А Ева, которая часто не знала, чего ей, собственно, хочется, ничего не имела против того, чтобы ее вели. Что в танцах, что в жизни. Кроме того, в результате этого замужества она поднимется по общественной лестнице. Из дочери борнхаймского трактирщика превратится в супругу почтенного предпринимателя. При этой мысли у нее кружилась голова, но головокружение было приятное.

* * *

После еды Ева с матерью сразу пошли на просторную кухню варить кофе. Аннегрета простилась. Ей нужно было в больницу на позднюю смену, ухаживать за грудничками. Кроме того, она заявила, что все равно не любит торты с масляным кремом.

Ева большими кусками нарезала «Франкфуртский венок». Мать, не отводя взгляда от вращающегося ножа маленькой электрической кофемолки, молола кофе. Когда шум утих, она сказала:

– Не очень-то он твой тип, доча. Я хочу сказать, что вот вспоминаю Петера Крауса и… Он ведь тебя просто обо…

– Только потому, что у Юргена темные волосы?

Ева испугалась. Было очевидно, что матери Юрген не понравился. А с ее мнением Ева считалась. Мимо хозяйки ресторана проходило бесчисленное количество людей, и она с первого взгляда могла отличить порядочного человека от непорядочного.

– Эти черные глаза…

– Мама, глаза у него темно-зеленые! Смотреть надо лучше.

– Да я что, решать тебе. К семье никаких претензий быть не может. Но я прямой человек, иначе не могу, дочь. Он не сделает тебя счастливой.

– Хотя бы познакомься с ним поближе.

Мать залила кипящую воду в фильтр с кофе. Поплыл запах дорогого сорта.

– Он весь в себе, Ева, а мне от этого не по себе.

– Да, он задумчивый. Вообще-то Юрген хотел стать священником…

– Боже упаси.

– Он четыре года изучал богословие. А потом познакомился со мной. И стало ясно, что целибата ему не выдержать.

Ева рассмеялась, но мать ее не поддержала.

– Он ведь бросил учебу из-за отца, да? Потому что нужно было заниматься фирмой?

– Да.

Ева вздохнула. Мать не расположена шутить. Обе стали смотреть на просачивающийся сквозь фильтр кипяток.

* * *

В гостиной Юрген и Людвиг разлили коньяк. Юрген чувствовал себя не в своей тарелке. Неутомимо играло радио. Юрген закурил и принялся рассматривать громоздкую картину маслом, что висела над буфетом. Болотистая местность на закате пылавшего за запрудой солнца. На сочном лугу пасутся коровы. Возле крестьянского дома женщина развешивает белье. На некотором отдалении справа еще одна фигура, но нечеткая, как будто ее втиснули задним числом. Невозможно было понять, кто это: пастух, муж крестьянки или странник.

Штефан, стоя на коленях, расставлял на ковре свою пластмассовую армию. Пурцелю было позволено выйти из спальни, он лежал на животе и, моргая, смотрел на солдатиков, которые готовились к бою у него под носом. Штефан выстроил длинные шеренги. А еще у него был заводной железный танк, он нетронутый лежал в коробке. Тем временем Людвиг в общих чертах излагал будущему зятю историю своей семьи.

– Да, я северянин, с Юста, оттуда родом, да это и слышно. Родители держали свой магазин. Они снабжали весь остров. Кофе, сахар, оконные стекла… У нас было все. В общем, как у вас, господин Шоорман. Моя мать рано умерла. Отец так и не смог пережить это. Уже пятнадцать лет как его нет. С Эдит, моей женой, я познакомился в гамбургском училище, где мы изучали гостиничное дело. В тридцать четвертом году, мы были еще совсем зеленые. Она из семьи музыкантов, трудно представить. И отец ее, и мать работали в филармонии. Он первая скрипка, она вторая. А дома было ровно наоборот. Теща моя еще жива, она живет в Гамбурге. Жена тоже должна была играть на скрипке, но у нее слишком короткие пальцы. Тогда она решила стать актрисой, но ей категорически запретили. И она захотела хоть посмотреть мир, вот ее и отправили в это училище.

– А вы как туда попали? – с доброжелательным интересом спросил Юрген.

Гусь ему очень понравился. Нравился и Людвиг Брунс, который с такой готовностью рассказывал о своей семье. Чувственный рот Ева унаследовала от него.

– «Немецкий дом» принадлежал кузену моей жены, он решил его продать. Подошло, как задница к ведру. Простите. Мы ухватились за эту возможность и в сорок девятом открылись заново. И ни разу об этом не пожалели.

– Да, Бергерштрассе – отличное место…

– Приличная ее часть, это нужно подчеркнуть особо, господин Шоорман!

Юрген мирно улыбнулся.

– Правда, у меня тут скрутило спину, и врач сказал, закрывайся, дескать. Я ему на пальцах объяснил про свою пенсию. Теперь мы открываемся только в пять. Но весной всё – хватит лодырничать!

Они замолчали. Людвиг хочет еще что-то сказать, Юрген видел это и ждал. Тот прокашлялся и отвернулся.

– Да-а, вот спина только, в войну началось.

– Ранение? – вежливо спросил Юрген.

– Я служил на полевой кухне. На западном фронте. Просто чтобы вы знали.

Хозяин допил остаток коньяка. Юрген слегка удивился. Он не заметил, что Людвиг Брунс только что солгал.

* * *

Паф-паф-паф! Штефан запустил свой танк, и теперь тот со страшным шумом ехал по ковру, как по болотистой местности на восточном фронте, давя одного солдатика за другим.

– Дружок, займись этим в прихожей!

Но Штефан смотрел только на Юргена. Тот опасался детской прямоты, однако вспомнил рекомендацию Евы завоевать симпатии маленького брата.

– Можно посмотреть твой танк, Штефан?

Штефан встал и протянул Юргену железную игрушку.

– Он почти вдвое больше, чем у Томаса Прайсгау.

– Томас – это его лучший друг, – пояснил Людвиг, подливая еще коньяка.

Юрген выразил преувеличенное восхищение танком. Штефан взял с ковра одного солдатика.

– Смотри, я его раскрасил. Это янки. Негр.

Юрген смотрел на маленькую пластмассовую фигурку, протянутую Штефаном. Она была цвета темной крови. Юрген закрыл глаза, но картинка исчезла не сразу.

– А Дед Мороз подарит мне автомат!

– Автомат… – с отсутствующим видом повторил Юрген и отпил большой глоток из рюмки. Сейчас воспоминания развеются.

Людвиг притянул к себе Штефана.

– Ты ведь еще не можешь этого знать, зайка.

Но тот вырвался.

– Я всегда получаю, чего хочу.

Людвиг бросил на Юргена извиняющийся взгляд.

– К сожалению, это правда. Он очень избалован. Мы с женой не рассчитывали, что у нас появится кто-то еще после девочек.

В этот момент в прихожей зазвонил телефон. Штефан первым оказался у аппарата и протараторил заученную фразу:

– Говорит Штефан Брунс из семьи Брунсов. Кто у телефона? – Он помолчал и крикнул: – Ева, это Кёртинг! Тебя!

Ева вышла из кухни, вытирая руки передником, и взяла телефонную трубку.

– Господин Кёртинг? Когда? Сейчас? Но мы тут…

Еву перебили. Она слушала и в открытую дверь смотрела на сидящих за столом мужчин. Ей показалось, что они вполне довольны друг другом.

– Да, хорошо, буду, – сказала она потом и положила трубку. – Юрген, прости, пожалуйста, мой начальник. Мне нужно на работу.

Мать вышла из кухни с подносом в руках, на котором стоял кофе.

– В вечер адвента?

– Судя по всему, это срочно. На следующей неделе мне нужно будет в суд.

– Ну что ж, как я всегда говорю, делу время – потехе час.

Людвиг встал. Юрген тоже.

– Нет-нет, вы остаетесь! Попробуете «Франкфуртский венок».

– С настоящим маслом, – добавила Эдит. – Целый фунт!

– И ты еще не видел мою комнату!

* * *

Юрген проводил Еву до прихожей. Она переоделась, теперь на ней был простой деловой костюм. Помогая ей надеть светлое шерстяное пальто в клетку, Юрген с забавным отчаянием спросил:

– Ты ведь все это подстроила, да? Проверка? Хочешь оставить меня наедине с твоими и посмотреть, как я управлюсь?

– Они тебя не съедят.

– У твоего отца уже круги под глазами.

– Это от обезболивающих. Через час вернусь. Речь наверняка об этом возмещении убытков. Запчасти из Польши, они не работают.

– Подвезти тебя?

– Меня сейчас заберут.

– Я спущусь с тобой. Не хватало еще, чтобы ты оказалась скомпрометирована.

Ева натянула перчатки из оленьей кожи, подарок Юргена на День святого Николая.

– Единственный клиент, которому удалось меня скомпрометировать, это ты.

Они посмотрели друг на друга. Юрген хотел поцеловать Еву. Она утянула его в угол прихожей к вешалке, где их не могли видеть родители. Они обнялись, улыбнулись и поцеловались. Ева чувствовала возбуждение Юргена, видела в его глазах, что он желает ее. Любит? Она высвободилась.

– Прошу тебя, поговори с ним сегодня, хорошо?

Он ничего не ответил, и Ева вышла из квартиры.

* * *

Когда Юрген вернулся в гостиную, его за журнальным столиком ждали супруги Брунс, похожие на актеров в ожидании слова, на которое нужно подать свою реплику.

– Мы совсем не опасны, господин Шоорман.

– Абсолютно безобидны, господин Шоорман.

– Только Пурцель иногда кусается, – крикнул Штефан с ковра.

– Но попробуйте же торт.

Юрген опять оказался окружен теплом гостиной Брунсов.

* * *

Ева вышла на улицу. Уже стемнело. Посверкивал голубоватый снег, под фонарями лежали желто-оранжевые круги. Посреди улицы стояла большая машина с урчащим мотором. Водитель, молодой человек, нетерпеливым жестом подозвал Еву. Она уселась на соседнее с водителем сиденье. В машине пахло сигаретным дымом и мятой. Молодой человек жевал жвачку. Он был без шляпы и не подал Еве руки. Только коротко кивнул:

– Давид Миллер.

И дал газу. Водил он не очень хорошо, ехал быстро, скорость переключал слишком поздно или слишком рано. Ева не умела водить, но поняла, что автомобиль Давиду Миллеру незнаком. Да и вообще он плохой водитель. Несколько раз машина начинала скользить. Краем глаза Ева разглядывала молодого человека. У него были густые рыжеватые волосы, слишком длинные на затылке, веснушки, тонкие светлые ресницы и узкие руки, производившие странное впечатление детскости.

Было очевидно, что господин Миллер не заинтересован в поддержании разговора. Они молча ехали в центр, огни рекламы становились все ярче и пестрее. Начинал преобладать красный. В конце Бергерштрассе располагалось несколько соответствующих заведений. «У Сузи». Или бар «Мокка». Ева думала о Юргене, который сейчас вернулся к столу, представляла, как он сидит и ест приготовленный ею «Франкфуртский венок», хотя вряд ли чувствует вкус. Потому что наверняка нервно раздумывает, стоит навязывать ее родных своей семье или он все-таки хочет остаток жизни провести с ней.

* * *

Прокуратура располагалась в многоэтажном конторском здании на одной из центральных улиц города. Давид Миллер зашел с Евой в маленький лифт. Двойные двери закрылись автоматически, сначала одни, потом другие. Давид нажал на кнопку с цифрой восемь и поднял взгляд на потолок кабины, как будто чего-то ждал. Ева тоже посмотрела вверх на привинченный люк с бесчисленными маленькими дырочками. Вентиляционное отверстие. Ей вдруг стало тесно. Сердце забилось быстрее, во рту пересохло. Давид посмотрел на Еву – сверху вниз, хотя был ненамного выше. Ей показалось, что он стоит неприятно близко. Глаза его приобрели странное выражение.

– Еще раз, как вас зовут?

– Ева Брунс.

Лифт рывком остановился. На мгновение Ева испугалась, что они застряли. Но двери открылись. Они вышли, свернули налево и позвонили в тяжелую стеклянную дверь. С той стороны к ним засеменила девушка в зеленом и отперла дверь. Ева и девушка быстро оценили друг друга. Один возраст, похожие фигуры. У девушки были темные волосы, нечистая кожа, но ясные серые глаза.

Ева и Давид двинулись следом за ней по длинному коридору. Ева смотрела на облегающий костюм, который при каждом шаге образовывал на ягодицах складки, черные лодочки на отчаянно высоких каблуках. Наверно, купила в «Херти» на Хауптштрассе. Из комнаты в конце коридора послышались звуки, похожие на рыдания. Но чем ближе они подходили, тем рыдания становились тише. Когда наконец остановились у двери, стало тихо. Может, этот плач Ева просто себе придумала.

Девушка постучала и открыла дверь в удивительно тесный кабинет. Там сидели трое мужчин, окутанных сигаретным дымом. На столах, полках, на полу лежали бесчисленные папки. Один из мужчин, немолодой невысокий человек, прямой, как доска, сидел в центре комнаты на стуле, будто весь кабинет, весь дом, а может, и весь город были построены только для него.

Светловолосый мужчина помоложе в очках в золотой оправе протиснулся за заваленный документами стол. Расчистив себе небольшое пространство, он что-то писал и при этом курил сигарету, забывая стряхивать пепел. Как раз когда Ева на него посмотрела, на записи упал длинный столбик. Он механически смахнул пепел на пол. Ни тот ни другой не встали, что Ева сочла довольно невежливым.

Третий мужчина, какой-то узловатый, даже повернулся к ней спиной. Он стоял у окна и смотрел в темноту. Еве невольно вспомнился фильм о Наполеоне, который она смотрела вместе с Юргеном. Там герой стоял у окна именно в такой позе и, испытывая сомнения в разработанном им плане сражения, осматривал местность. Было хорошо видно, что пейзаж за окном нарисован на картоне.

Светловолосый мужчина, сидевший за столом, кивнул Еве и указал на мужчину на стуле.

– Это господин Йозеф Габор из Варшавы. Сегодня должен был приехать польский переводчик, но у него возникли трудности, связанные с выездом из страны. Его задержали в аэропорту. Прошу вас.

Поскольку никто из мужчин даже не пошевелился, чтобы помочь Еве, она сама сняла пальто и повесила его на вешалку за дверью. Светловолосый указал на стол у стены. Там стояли грязные чашки из-под кофе и тарелка с остатками печенья. Ева любила имбирное печенье, но сейчас попыталась удержаться. За последние несколько недель она поправилась на два килограмма. Ева так села за стол, чтобы видеть лицо господина Габора, и вытащила из сумки оба словаря – общий и экономический. Отодвинув тарелку с печеньем, она положила на это место словари и достала блокнот с карандашом. Зеленая девушка уселась с другой стороны стола, где стояла стенографическая машинка. С хрустом вставляя в нее бумагу, она не выпускала из виду светловолосого. Он был ей интересен, а она ему нет, Ева быстро это поняла. Давид Миллер тоже снял пальто и, перебросив его через колено, сел на стул у стены, как будто он тут ни при чем.

Все чего-то ждали, вроде выстрела стартового пистолета. Ева посмотрела на печенье. Узловатый человек отвернулся от окна и обратился к человеку на стуле:

– Господин Габор, пожалуйста, расскажите нам подробно, что произошло двадцать третьего сентября тысяча девятьсот сорок первого года.

Ева перевела вопрос, удивившись году. Больше двадцати лет назад. Значит, скорее всего, речь пойдет не о договоре, а о каком-то правонарушении. Хотя ведь срок давности уже истек? Человек на стуле посмотрел Еве прямо в лицо с явным облегчением от того, что встретил в этой стране хоть кого-то, кто его понимает. И начал говорить. Голос его находился в явном противоречии с прямой осанкой. Возникало ощущение, будто он читает выцветшее письмо и не может с ходу разобрать все слова. Кроме того, он использовал много просторечных выражений, представлявших для Евы определенную трудность. Переводила она, запинаясь.

– В тот день… было тепло, даже душно, мы должны были украсить окна. Все окна в одиннадцатом корпусе пансиона. Мы заделывали их мешками с песком, а щели залепливали соломой, смешанной с землей. Мы очень старались, потому что нельзя было сделать ни одной ошибки… К вечеру работа была закончена. Потом они провели восемьсот пятьдесят советских гостей в подвал пансиона. И ждали темноты, думаю, чтобы лучше видеть свет. Потом они осветили подвал… через вентиляционные трубы… и заперли двери. На следующее утро двери отперли. Мы должны были войти первыми. Большинство гостей были освещены.

Трое мужчин смотрели на Еву. Ее слегка затошнило. Что-то не так. Правда, девушка невозмутимо продолжала печатать на машинке.

– Вы уверены, что правильно поняли? – спросил светловолосый.

Ева полистала экономический словарь.

– Простите. Я обычно перевожу договоры, то есть экономические вопросы… И переговоры по возмещению убытков…

Трое мужчин обменялись взглядами. Светловолосый нетерпеливо потряс головой, но узловатый человек у окна кивком успокоил его. Давид Миллер через комнату смотрел на Еву с явным презрением.

Ева взяла в руки общий словарь, тяжелый, как кирпич. Она открыла его и обнаружила, что не гости, а арестанты. Не корпус пансиона, а барак. И не свет. И не освещение. Ева подняла взгляд на господина Габора. Тот смотрел на нее так, как будто сознание его отключилось.

– Простите, я неверно перевела, – извинилась Ева. – Правильно будет: мы обнаружили, что арестанты были задушены газом.

В кабинете воцарилось молчание. Давид Миллер решил закурить. У него долго не срабатывала зажигалка. Вжик. Вжик. Вжик. Тогда светловолосый прокашлялся и сказал узловатому:

– Радоваться нужно, что мы вообще нашли замену. За такое время. Лучше, чем ничего.

– Давайте попробуем дальше, – ответил тот. – Что нам еще остается?

Светловолосый обернулся к Еве:

– Но если вы не уверены, лучше смотрите сразу.

Ева кивнула. Переводила она медленно. Девушка в зеленом все так же споро печатала на машинке.

– Когда мы открыли двери, часть заключенных еще была жива. Примерно треть. Слишком мало было газа. Процедуру повторили с удвоенным количеством газа. На сей раз, прежде чем открыть двери, мы ждали два дня. И акция увенчалась успехом.

Светловолосый встал из-за стола:

– Кто отдавал приказ?

Он отодвинул в сторону кофейные чашки и разложил на столе двадцать одну фотографию. Ева смотрела на них сбоку. Мужские лица на фоне выкрашенных белой штукатуркой стен, под подбородком номер. Но кто-то в залитом солнцем саду, кто-то играет с крупными собаками. У одного лицо, как у шимпанзе. Йозеф Габор встал и подошел к столу. Он долго смотрел на фотографии и вдруг так резко указал на одну, что Ева вздрогнула. На снимке довольно молодой человек посадил себе на загривок кролика и с улыбкой и гордостью демонстрировал его объективу. Мужчины в кабинете обменялись удовлетворенными взглядами и закивали.

«Отец тоже разводил кроликов», – подумала Ева. На участке за городом, где он выращивал и овощи для кухни. В небольших клетках сидели вечно жующие животные. Но когда Штефан догадался, что он не только гладит и кормит одуванчиками шелковистых зверят, но еще и ест их, с ним случилась страшная истерика. И отец избавился от кроликов.

Потом Еву попросили подписать перевод показаний. Подпись оказалась не такой, как обычно – неуклюжая, круглая. Как будто ее поставил маленький ребенок. Светловолосый кивнул ей с отсутствующим видом.

– Спасибо. Счет оформим через ваше агентство?

Давид Миллер поднялся со стула у стены и грубо сказал:

– Подождите в коридоре. Две минуты.

Ева надела пальто и, оставив Давида переговорить со светловолосым, вышла из кабинета. Она разобрала слова: «Не годится. Никуда не годится!» Светловолосый кивнул, потянулся к телефону и набрал номер. Узловатый тяжело опустился на стул.

Ева подошла к одному из высоких окон в коридоре и выглянула в темный задний двор. Пошел снег. Густыми тяжелыми хлопьями. В доме напротив Ева видела только бесчисленные черные безлюдные окна-глазницы. «Там никто не живет, – подумала она. – Сплошные конторы». На батарее под окном сушились три темные шерстяные перчатки. «Интересно чьи. И у кого это только одна перчатка?»

К ней незаметно подошел Йозеф Габор. Он коротко поклонился и вежливо поблагодарил. Ева кивнула в ответ. В открытую дверь кабинета ей было видно, как узловатый, сидя на стуле, наблюдает за ней. В коридор вышел Давид Миллер, на ходу надевая пальто.

– Я вас отвезу.

Было заметно, что ему это не доставляет удовольствия.

В машине они опять молчали. Беспокойно метались дворники, сметая со стекла бесчисленные хлопья снега. Давид был раздражен. Ева физически чувствовала его негодование.

– Простите, но это мой первый опыт. Обычно я занимаюсь только договорами… Ужасно то, что говорил этот человек…

Машина едва не задела фонарь. Давид тихо выругался.

– Вы имеете в виду, о чем он рассказывал? Военные события? – Давид не смотрел на Еву. – Вы же ничего не знаете.

– Простите?

– Для вас в тридцать третьем маленькие коричневые человечки прибыли на межпланетном корабле и приземлились в Германии, да? А в сорок пятом опять улетели, успев навязать вам, несчастным немцам, этот фашизм.

По мере того как он говорил, Ева все больше убеждалась в том, что он не немец. У него был легкий акцент, возможно, американский. И еще он тщательно произносил слова. Как будто все выучил заранее.

– Выпустите меня, пожалуйста.

– Вы одна из этих миллионов глупых куриц! Я это понял, как только вы сели в машину. Ничего не знаете, ничего не понимаете! Вам известно, что сделали вы, немцы?! Вам известно, что вы сделали?!

– Немедленно остановитесь!

Давид затормозил. Повозившись с дверной ручкой, Ева открыла дверь и вышла из машины.

– Давайте, бегите. Надеюсь, этот ваш пресловутый немецкий уют вас за…

Ева захлопнула дверь и пошла сквозь падающие хлопья снега. Внутри все замерло, ярость утихла. Тяжелая машина уехала. «Этот шофер, или кто он там, просто не в своем уме», – подумала Ева.

* * *

Машина Юргена, стоявшая перед «Немецким домом», исчезла. Место засыпал снег, как будто ее никогда тут и не было. Окна ресторана освещал теплый свет. Гул голосов слышался даже на улице. Предрождественские посиделки. Каждый год они приносили хороший доход. Ева смотрела на движущиеся фигуры за стеклом. Узнала мать, нагруженную тарелками, та как раз подошла к одному столу и быстро, проворно расставила блюда. Отбивные. Шницель. Гусь с красной капустой и бесчисленными клецками, которые отец, как волшебник, ловкими мягкими руками опускал в кипящую подсоленную воду.

Ева хотела войти, но медлила. На какое-то мгновение ей представился зев, который может ее поглотить. Но она взяла себя в руки. Господин Габор пережил ужасные события, но сейчас важнее всего, просил ли Юрген ее руки.

Когда Ева вошла в зал, наполненный подвыпившими радостными людьми, в человеческое тепло, в испарения гусиного жира, к ней, удерживая в равновесии полные тарелки, подошла мать в своей рабочей одежде: черная юбка, белая блузка, поверх белый передник и удобные бежевые туфли. Она с беспокойством прошептала:

– Что с тобой случилось? Ты упала?

Ева нетерпеливо покачала головой.

– Он спросил?

– Поговори с отцом. – И Эдит поспешила к клиентам.

Ева прошла на кухню. Отец – в белой куртке, темных брюках, поварском колпаке, с чуть выпирающим животом, что придавало ему несколько смешной вид, – трудился вместе с двумя наемными работниками.

– Ну что, поговорили? – шепотом спросила у него Ева.

Отец открыл духовку, и его окутало вырвавшееся мощное облако пара. Он, казалось, не услышал. Людвиг вытащил из духовки большую форму с двумя целыми коричневыми гусями.

– Славный молодой человек. Гуси удались. – На дочь он не смотрел.

Ева разочарованно вздохнула. Ей пришлось взять себя в руки, чтобы не расплакаться. Отец подошел к ней:

– Поговорим еще, доча.

* * *

Ночью Ева лежала в своей кровати и смотрела в потолок. Фонарь, что стоял перед домом, отбрасывал тень, похожую на всадника. Высокий человек с копьем. Дон-Кихот. Ева каждую ночь смотрела, как он колышется над ней, и спрашивала себя: «А с чем же я так попусту сражаюсь?» Она думала о Юргене и проклинала свой страх, что тот бросит ее на финишной прямой. Может, ему вообще не нужны женщины? Кто же захочет добровольно стать священником? Почему он до нее еще не дотронулся? Ева села в кровати, включила лампу на ночном столике, открыла ящик и достала письмо. Единственное письмо от Юргена, в котором были слова: «Я люблю тебя». Правда, перед этим была оговорка: «Если бы мне пришлось связать себя чувством, я бы вполне мог сказать…» И все-таки. В церемонной манере Юргена, которую он принимал, когда речь заходила о чувствах, это было эталонное признание в любви. Вздохнув, Ева отложила письмо на ночной столик, погасила свет и закрыла глаза. Увидела кружащиеся хлопья снега, темный фасад с черными оконными глазницами. Наконец она уснула. И во сне видела не Юргена. Ей приснился пансион далеко на востоке. Пансион, обсаженный цветами и травами от непогоды, куда она назвала много гостей. Ева ухаживала за ними вместе с родителями, а гости бурно праздновали до самого утра. До тех пор, пока все не перестали дышать.

* * *

Понедельник. Город укрыл плотный снежный покров. Работники дорожных служб, завтракая на ходу, вели первые телефонные переговоры о сложной ситуации на дорогах. Потом их целый день в перетопленных кабинетах будут засыпать жалобами на нечищеные улицы и заявлениями о повреждении кузовов.

В ресторане «Немецкий дом» понедельник был выходным. Людвиг Брунс проспал до девяти, это у него называлось «еженедельный сон красоты». Аннегрета, которая только утром вернулась домой со смены, тоже еще не показывалась. Остальные члены семьи завтракали в большой светлой кухне, выходившей на задний двор. Высокую ель засыпало белым снегом, на ветвях неподвижно сидели вороны, они будто ошалели от снега. Штефан остался дома по причине якобы «зверской» боли в горле. Эдит Брунс с деланым равнодушием сказала:

– Ну конечно, если гулять по морозу без куртки…

Но потом растерла детскую грудь эвкалиптовой мазью, распространившей по кухне нежный запах, обмотала сына шалью и намазала ему третий кусок хлеба медом, помогающим при боли в горле. При этом она утешала Еву, которая с несчастным видом листала газету.

– Слишком разные миры. Я понимаю, что это привлекательно. Да войдешь ты туда. Подумать только, особняк… Знаю я тех, кто живет в горах. Какой там район, участки больше, чем десяток футбольных полей…

– А можно я там поиграю в футбол? – с набитым ртом спросил Штефан.

– Когда пройдет первая влюбленность, – продолжала Эдит, – тебе придется играть представительскую роль. Все время улыбаться и быть сильной. И не думай, что будешь часто видеть своего супруга. Он занимает такой важный пост, ты его вообще не увидишь. Будешь одна. А такая жизнь не для тебя, Ева. Ты заболеешь. У тебя слишком слабые нервы, твоя нервная конституция…

«Нервная конституция». Эти слова всякий раз раздражали Еву. Кто пишет эту нервную конституцию? А нельзя ли подобрать себе нервную конституцию, как подбирают одежду? Ева вспомнила пункт проката одежды «Броммер» у вокзала, душный, но волшебный магазин – темный, опасный, непролазный, как джунгли. В детстве она каждый год с удовольствием туда заныривала. И представляла себе, как на одной из вешалок между обшитыми рюшами королевскими платьями висит непрошибаемый костюм, защищающий нервную конституцию. Плетеный плащ в узлах из толстых веревок цвета сырого мяса. Непроницаемый, нервущийся, защита от всякой боли.

– Мама, всему можно научиться. Посмотри на Грейс Келли. Вчера актриса, сегодня принцесса.

– Для этого нужно родиться.

– И для чего, скажи на милость, я родилась?

– Ты нормальная молодая женщина, которой нужен нормальный муж. Может быть, ремесленник. Кровельщики очень хорошо зарабатывают.

Ева возмущенно запыхтела и только хотела презрительно высказаться обо всех ремесленниках, как взгляд ее упал на черно-белую фотографию в газете. На ней были изображены двое из тех мужчин, с которыми она вчера провела целый час в прокуренном кабинете: светловолосый молодой человек и немолодой мужчина со странной взвихренной прической. Они вели серьезный разговор. Подпись под снимком гласила: «Генеральный прокурор и его заместитель готовят процесс». Ева начала читать статью, разместившуюся на одной колонке. Выходило, что в городе уже на этой неделе начнется судебный процесс против бывших членов СС.

– Ева, ты меня не слушаешь. Я с тобой говорю. А вот Петер Рангкёттер? Он так долго за тобой ухаживал. У плиточника всегда будет работа.

– Мама, ты серьезно думаешь, что меня когда-нибудь будут звать фрау Рангкёттер?

Штефан захихикал и, размазывая мед по подбородку, принялся радостно повторять:

– Фрау Рангкёттер! Фрау Рангкёттер!

Ева, не обратив внимания на брата, указала матери на статью.

– Ты что-нибудь слышала об этом процессе? Это и был заказ, вчера.

Эдит взяла газету в руки, посмотрела на фотографию и пробежала глазами текст.

– Скверно все, что тогда было. Во время войны. Но никому больше не хочется ничего об этом знать. А почему именно в нашем городе?

Эдит Брунс сложила газету. Ева с удивлением посмотрела на мать. Она говорила так, как будто это имеет к ней какое-то отношение.

– А почему нет?

Мать не ответила. Вместо этого она встала и начала убирать грязную посуду. Лицо у нее стало жестким, «лимонным», как выражался Штефан. Эдит включила котел над мойкой, чтобы подогреть воду.

– Ты можешь сегодня помочь внизу, Ева? Или у тебя заказ?

– Да, могу. Перед Рождеством заказов кот наплакал. А начальник первым делом всегда звонит Карин Мельцер. Потому что у нее потрясающие лифчики.

– Тсс, – прошипела Эдит, покосившись на Штефана, который только осклабился:

– А не то я не знаю, что такое лифчик.

– А то я не знаю, – поправила его Эдит.

Вода в котле закипела. Эдит составила посуду в раковину. Ева снова развернула газету и дочитала статью до конца. Обвинения были предъявлены двадцати одному человеку, они служили в лагере на территории Польши. Процесс несколько раз откладывался. Главный подсудимый, последний комендант лагеря, тем временем умер, и теперь им стал его бывший заместитель, гамбургский торговец с безупречной репутацией. Организаторы процесса разыскали двести семьдесят четыре свидетеля. Утверждалось, что в лагере содержались сотни тысяч человек…

– Бух!

И Штефан выбил у нее газету – одна из любимых его проказ. Ева всякий раз сильно пугалась. Она отбросила газету в сторону и вскочила.

– Ну погоди!

Штефан бросился вон из кухни. Ева побежала за ним. Она гонялась за братом по всей квартире, наконец поймала его в комнате, схватила и объявила, что сейчас безжалостно раздавит его, как назойливую вошь. А Штефан с восторгом вопил и визжал, так что на буфете дрожали хрустальные бокалы.

На кухне Эдит все еще стояла у раковины. Вода кипела громко и беспокойно. Грязная посуда ждала в тазике. Но Эдит неподвижно смотрела на большие горячие пузыри, плясавшие за стеклом.

* * *

В это время в кабинетах прокуратуры царила атмосфера, как в театре перед премьерой. Давид Миллер, зайдя в коридор, попытался действовать спокойно и по-деловому, но его тут же захватила лихорадка: все двери были нараспашку, трезвонили телефоны, невзрачные девушки, пытаясь удерживать равновесие, несли горы папок или толкали по линолеуму скрипучие тележки с документами. По всему коридору лежали папки – темно-красные и черные, как костяшки домино. Из кабинетов выплывали клубы дыма, напомнившие Давиду борзых, которые, как в замедленной съемке, зависали над нервным хаосом и развеивались, прежде чем успевали погнаться за искусственным зайцем. Давид чуть не рассмеялся. Он ощущал неловкость, считал это неправильным, но был рад. Его взяли. Из сорока девяти студентов-юристов, желающих пройти здесь практику, было отобрано всего восемь. В том числе Давид, хотя он только в прошлом году сдал государственный экзамен. Давид Миллер постучал в открытую дверь кабинета заместителя генерального прокурора. Тот стоял у стола с телефонной трубкой в одной руке и тлеющей сигаретой в другой. Через запотевшие стекла во дворе был виден высоко взметнувшийся строительный кран. Продолжая разговор, светловолосый едва кивнул стажеру. При встрече каждый раз казалось, что он с трудом припоминал, кто такой Давид. Тот вошел.

– Продолжительность процесса зависит от председательствующего судьи, – говорил светловолосый в телефон. – А об этом человеке мне трудно что-либо сказать. Если он пойдет за общественным мнением, то все замнут и подвергнут сомнению. Тогда мы управимся за четыре недели. Но генеральный прокурор будет настаивать на обстоятельном исследовании доказательств. Лично я исходил бы скорее из четырех месяцев… Да, дарю. Можете написать.

Светловолосый положил трубку и от бычка прикурил следующую сигарету. Руки его не выдавали волнения. Давид не выдержал:

– Он объявился?

– Кто?

– Чудовище.

– Нет. И я бы предпочел, господин Миллер, чтобы вы воздержались от подобных оценочных суждений. Предоставим их публике.

Но Давид жестом отмахнулся от замечания. Он не понимал, как зампрокурора может сохранять такое спокойствие. Три месяца назад один из главных обвиняемых был освобожден от ареста по состоянию здоровья. И теперь они уже пять дней не могли найти его по месту регистрации. А в пятницу утром начинаются слушания.

– Но нужно же подключить полицию! Пусть ищут!

– К сожалению, у нас нет на то правовых оснований. Процесс еще не начался.

– Господи, да он же сбежит! Как все остальные, в Аргентину, еще куда-нибудь…

– Нам нужна эта девушка. Вчерашняя. Как ее звали? – перебил его светловолосый.

Давид неохотно пожал плечами, хотя знал, кого имеет в виду зампрокурора. Тот не стал дожидаться ответа.

– Они не выпускают Домбретски.

– Доммитски.

– Да, конечно. Вопрос обсуждается, но он сидит. В польской тюрьме. Урегулирование вопроса может длиться месяцами.

– Не думаю, что немецкая девушка подходит для столь ответственного задания. – Давид заговорил настойчивее. – Господин заместитель прокурора, мы ведь полностью зависим от переводчиков. А они могут наплести что угодно…

– Она принесет присягу. Посмотрите на дело с другой стороны: женщина успокоительно действует на свидетелей. А именно они нам и нужны – уверенные в себе свидетели! От них мы хотим все узнать, они должны все рассказать, их нервы должны все это выдержать! Так что отправляйтесь. Адрес помните?

Давид раздраженно кивнул и медленно вышел.

Светловолосый сел. Этот Миллер слишком ретив, прямо бьет копытом. Он слышал, что брат Давида погиб в лагере. Если это правда, ничего хорошего тут нет. Придется его заменить по причине пристрастности. С другой стороны, нужны такие заинтересованные молодые люди, которые денно и нощно перемалывают тысячи документов, сравнивают даты, имена, события, помогают поддерживать порядок в этой многоголосице. Светловолосый глубоко затянулся сигаретой, на мгновение задержал воздух и обернулся к окну, за которым выписывала круги стрела нечетко видного сквозь запотевшее стекло крана.

* * *

В полутемном, высоком зале «Немецкого дома» Ева мыла пол. Отец, который тем временем пробудился от своего сна красоты, надраивал кухню. Там играло радио. В зал доносился шлягер, под который Ева однажды танцевала с Юргеном. Петер Александер пел:

Поехали в Италию.

Юрген хорошо танцевал. И от него хорошо пахло – смолой и морским воздухом. Во время танца он крепко ее держал. Юрген всегда знал, что правильно, а что неправильно.

Ева сглотнула. В мыслях она отталкивала его от себя – с негодованием и горестью. Последние полгода он каждый день в одиннадцать часов звонил ей со своего рабочего телефона, а сегодня в первый раз не позвонил. Ева швырнула тряпку на пол. Если он не объявится до двух, она больше не будет с ним встречаться. А еще вернет ему все письма, браслет белого золота, перчатки из оленьей кожи, нижнее белье из ангорской шерсти (в ноябре у нее было двустороннее воспаление легких, и Юрген очень беспокоился), сборник стихотворений Гессе и…

Бум-бум-бум! Кто-то постучался в запертую входную дверь. Ева обернулась: мужчина, молодой мужчина. Это наверняка Юрген, который совершенно незапланированно, потому что его переполняют чувства, сбежал с работы, чтобы здесь и сейчас просить ее руки. На коленях. Ева отставила швабру, быстро сняла халат и пошла к двери. Все отлично. Но тут сквозь стекло она узнала вчерашнего грубияна. Давид Миллер. Ева раздраженно открыла дверь.

– У нас сегодня выходной.

Давид невозмутимо пожал плечами.

– Я по поручению… – Ева с удивлением отметила, что он не оставил следов на снегу, как будто подлетел к двери. – Меня прислал зампрокурора.

Помедлив, Ева жестом пригласила его войти. Давид переступил порог. Они встали у стойки. На кухне итальянский тенор вкладывал в голос всю томность, на какую был способен. Ева могла бы подпеть ему:

Я буду с тобой всю неделю.

– Переводчик не может въехать, по крайней мере, пока. Его сочли политически неблагонадежным, он должен решить свои проблемы. Нам нужна замена. В пятницу начинается процесс.

Ева опешила.

– Вы хотите сказать, я должна переводить?

– Я – нет. Я здесь по поручению.

– Да… А это как надолго? Неделя?

Давид почти с сочувствием посмотрел на Еву. У него были голубые глаза и левый зрачок больше правого. Может, виновато освещение, а может, природный дефект. От этого взгляд казался неустойчивым, ищущим. «И никогда он себя не найдет», – промелькнуло в голове у Евы, и она не увидела в этом никакого смысла.

– Вы уже говорили с моим агентством? С моим начальником, господином Кёртингом?

Но Давид словно не услышал вопроса. Он пошатнулся, как будто Ева его ударила, и облокотился на стойку.

– Вам нехорошо?

– Забыл позавтракать. Сейчас пройдет.

Давид глубоко задышал. Ева зашла за стойку, налила стакан воды из-под крана и протянула ему. Он отпил глоток. Взгляд его упал на противоположную стену, увешанную черно-белыми фотографиями с автографами. Мужчины и женщины, вероятно, местные знаменитости, актеры, футболисты, политики, посетители «Немецкого дома». Все они улыбались Давиду, представляя ему себя с лучшей своей стороны. Никого из них Давид не знал. Он выпрямился и поставил полупустой стакан на стойку.

– Позвоните по этому телефону. – Он протянул Еве визитную карточку, на которой было указано имя генерального прокурора, адрес и номер. – И, если согласитесь, выучите необходимые слова.

– Что вы имеете в виду? Военные термины?

– Все возможные термины для того, как можно убить человека.

Давид резко развернулся и вышел из зала. Ева медленно заперла за ним дверь.

Из кухни вышел отец – в белой куртке, темных брюках и колпаке, на плечо наброшено клетчатое кухонное полотенце. «Похож на клоуна, которому сейчас из пушки выстрелят в лицо спагетти с томатным соусом», – подумала Ева.

– Кто это был? Чего ему надо? Еще один ухажер, моя дорогая дочь?

Людвиг подмигнул, потом опустился у стойки на колени и принялся натирать полотенцем железную рейку, защищавшую дерево от ударов ног. Ева нетерпеливо потрясла головой:

– Папа, у вас правда только одно в голове! Это работа. Переводить в суде.

– Звучит серьезно.

– Процесс над офицерами СС, которые служили в этом лагере.

– Каком лагере?

– Освенциме.

Отец продолжал тереть рейку, как будто ничего не слышал. Ева с минуту смотрела на его затылок, где уже поредели волосы. Раз в два месяца она стригла отцу волосы на кухне. Он не мог сидеть спокойно и дергался, как мальчишка. Каждый раз это была мучительная процедура, но к парикмахерам Людвиг идти не хотел. Ева тоже их недолюбливала. Она, как маленький ребенок, боялась, что стричь волосы будет больно. Аннегрета называла ее страхи «нервным идиотизмом». Ева снова взяла швабру, тряпку, опустила ее в ведро, выкрутила. Вода почти совсем остыла.

* * *

Ближе к вечеру родители сидели в гостиной. Людвиг, как обычно, в левом углу дивана, Эдит в своем маленьком желтом кресле, плюш которого когда-то золотисто поблескивал. Пурцель свернулся калачиком в корзинке и по временам потявкивал во сне. По телевизору шли новости, диктор зачитывал сообщения, сопровождающиеся мелкими фотографиями. Людвиг, как всегда, комментировал каждую новость. Эдит вытащила рукоделье. Она штопала оранжевую перчатку Штефана, которую якобы опять порвал Пурцель. Диктор принялся рассказывать о постройке самой крупной в ФРГ плотины. Всего четыре месяца строительных работ, и последняя брешь в трехкилометровой плотине на Рюстерзильских ваттах исчезла. На изображении была видна огромная груда песка.

– Рюстерзиль, – повторил Людвиг с тоской в голосе. – Помнишь, как мы ели там камбалу?

– Угу, – не поднимая головы, промычала Эдит.

– Во время пожара в картинной галерее Детройта погибло тридцать пять полотен испанского художника Пабло Пикассо. В пересчете ущерб составляет два миллиона марок, – читал диктор. Позади него появилась картина в стиле кубизма, которая на черно-белом экране не производила никакого впечатления.

– Почти шестьдесят тысяч за штуку! И почему только эти картины так дорого стоят.

– Ты ничего в этом не смыслишь, Людвиг, – откликнулась Эдит.

– Не-а, ну и ладно.

– По распоряжению министра внутренних дел Хермана Хёхерля бывший хауптштурмбанфюрер СС Эрих Венгер переведен из Федерального ведомства по охране конституции в Кёльн.

Задник за диктором был серым. Какой из себя Эрих Венгер, осталось непонятным. Брунсы молчали и дышали в одинаковом ритме. Последовал прогноз погоды, на экране появилась карта Германии с нарисованными на ней белыми снежинками. Опять будет снег.

– Ей нужно как можно скорее выйти замуж за этого Шоормана, – сказал Людвиг на ужасном северном диалекте.

Эдит помедлила, но потом все-таки ответила:

– Да, наверное, так будет лучше.

* * *

В особняке Шоорманов Юрген сидел за столом вместе с отцом и его второй женой. Ужинали здесь поздно, в половине девятого, такова была специфика рассылки товаров почтой. До самого вечера Юрген с сотрудниками работал над новым каталогом. Теперь он наблюдал за отцом, который сидел напротив и с подозрительным видом разрезал бутерброд с сыром. Отец становился все меньше. Он всегда был крупным мужчиной, а теперь совсем съежился. «Как виноград, который на солнце превращается в изюм», – подумал Юрген. Бригитта сидела рядом с мужем, гладила его по щеке и накладывала ломтики сыра обратно на хлеб.

– Это швейцарский сыр, Валли, ты его любишь.

– Швейцария, по крайней мере, нейтральна.

Вальтер Шоорман осторожно откусил хлеб и принялся жевать. Иногда он забывал глотать. Тогда Бригитта подбадривающе ему кивала. «Просто милость Божья», – подумал про нее Юрген. Он не сомневался, что мать согласилась бы с ним. Первая фрау Шоорман, чье нежное лицо было изображено на нечеткой фотографии, стоявшей на серванте, погибла в марте сорок четвертого во время бомбежки. Юргена, которому тогда исполнилось всего десять лет, отправили на хутор в Альгой. Хозяйский сын рассказал ему, что его мать сгорела. Бежала по улице, как горящий факел, и кричала. Юрген знал, что мальчишка хочет его помучить, но картину забыть так и не смог. Он возненавидел все. Даже Господа Бога. Чуть не сошел с ума.

А его отец в это время сидел в тюрьме. Гестапо арестовало его как члена Коммунистической партии летом сорок первого. Как-то рано утром, за два месяца до конца войны, он появился в Альгое. Приехал за сыном. Юрген вылетел из дома, обнял отца и, не отпуская его, так долго и громко плакал, что даже хозяйский сын в конце концов его пожалел.

Тогда Вальтер Шоорман ничего не рассказывал, да и сегодня не говорил о времени, проведенном в тюрьме. Но с тех пор как стала развиваться болезнь, он часто часами просиживал в маленьком садовом сарае на табуретке и смотрел в зарешеченное окно, как будто находился в заключении без надежды на освобождение. Когда Бригитта или Юрген обнимали его и хотели вывести, он упирался. Для Юргена это было загадкой, но Бригитта говорила, что, возможно, таким образом он хочет освободиться от пережитого.

Вальтер Шоорман сглотнул и задумчиво взял следующий кусок. Бутерброд с сыром ему нравился. Уникальное сочетание – коммунист, а потом крупный предприниматель – вызывало изумление. Он, однако, всегда подчеркивал, что после войны добился успеха именно благодаря социальным убеждениям. Он хотел помочь тем, кто все потерял во время войны, обеспечивая их дешевыми товарами. Дешевыми потому, что он обходил продавцов, экономил на реализации, аренде, сотрудниках и поставлял товар прямо в семьи. Торговая фирма «Шоорман» за десять лет разрослась, теперь в ней работало шестьсот пятьдесят человек, причем Вальтер Шоорман строго следил за соблюдением социальных гарантий и условий труда.

В середине пятидесятых он построил на склоне Таунуса дом, оказавшийся слишком большим. Многие комнаты не использовались, бассейн был наполнен водой только в первый год. После этого выложенная голубым кафелем ванная стояла пустой. Но когда пять лет назад Вальтер Шоорман женился вторично – на практичной, преданной ему женщине на тридцать лет моложе, которая, будучи манекенщицей, рекламировала на страницах каталога «Шоорман» нижнее белье, – в доме появился по крайней мере один человек, который получал удовольствие от роскоши. Бассейн снова наполнился водой, и Бригитта каждый день нарезала круги. В доме опять слегка запахло хлоркой. «Ева тоже не отказалась бы здесь жить и, наверно, плавать», – подумал Юрген.

Ева. Он знал, что она ждет его звонка. Но что-то его останавливало, он не мог или не хотел понять, что. С детства Юрген хотел стать священником. Простые обряды, одурманивающий запах ладана, роскошные облачения, казавшиеся бесконечно высокими церковные своды восхищали его. А Бог, конечно, есть. Верующая мать поощряла его склонность и, когда ему было всего пять лет, играла с ним в церковную службу. Она сшила ему сиреневую рясу и, когда он, стоя у стола в детской, декламировал: «О, Агнец Божий…», изображала паству и смиренно ответствовала: «Осанна». Ему не разрешено было пользоваться только горящими свечками и благовонными палочками. Отец, убежденный атеист, добродушно высмеивал игру. Но когда незадолго до школьных выпускных экзаменов Юрген выказал намерение изучать богословие, между отцом и сыном возникли разногласия. Однако в конце концов Вальтер Шоорман уступил желанию покойной супруги. Юрген получил дозволение начать учебу. Правда, два года назад все изменилось. Отца больше нельзя было оставлять одного, при новых управляющих фирма несла чувствительные убытки, и Юрген оставил свои планы на жизнь ради отцовского дела жизни. Нужно сказать, когда он бывал честен с самим собой, представление о том, чтобы провести жизнь в целибате, вселяло в него неуверенность.

Ева. Она пару раз переводила для фирмы корреспонденцию с польскими поставщиками. Сначала ему понравились ее волосы, которые она вопреки господствующей моде стягивала пучком. Она вообще казалась старомодной и наивной. Позволит себя повести, подчинится мужу. Юрген хотел иметь с ней детей. Вот только он не знал, что будет, когда он скажет отцу, что у родителей Евы ресторан именно на Бергерштрассе. То, что Брунсы принадлежали евангелической церкви, был как раз плюс. Но ресторан в «развеселом квартале»? Тут Ева может быть сколь угодно чистой и невинной, тут Юрген может сколько угодно повторять, что ресторан расположен в «нормальной» части улицы. Выше или ниже по улице – это, по представлениям отца, мог быть только дешевый кабак. Вальтер Шоорман являлся не просто предпринимателем-социалистом, а одним из редких образчиков целомудренного коммуниста.

– Юрген, что такого смешного? Может, посмеемся вместе?

Отец смотрел на него ясным взглядом, как будто какой-то канал в мозгу вдруг прочистился. Юрген отложил прибор.

– Знаешь, что Шурик хотел включить в каталог? Электрический прибор для того, чтобы перед варкой делать проколы в яйцах. Похоже, это последний писк в Америке.

Отец улыбнулся. Бригитта пожала плечами:

– Я бы купила.

– Ты все покупаешь.

Вальтер Шоорман взял руку жены, быстро, но нежно поцеловал ее и не отпустил.

Юрген поднял взгляд на заснеженный сад, похожий на парк. Снежные шапки на садовых фонарях. Неподвижные кусты. Нужно позвонить Еве.

* * *

Ева сидела за столом – прочным, солидным письменным столом – и сочиняла письмо Юргену. Она пыталась выразить свое негодование, разочарование, упрекнуть в вымогательстве и вместе с тем разжечь его любовь, желание – ее, ее тела и девственности (которая была уже в прошлом, чего Юрген не знал). Ничего не получалось. Она скомкала лист бумаги, с минуту растерянно посидела, а потом достала из кармана халата визитную карточку, которую дал ей Давид, и нерешительно повертела ее в руке. Тут в дверь постучали, и вошла Аннегрета в светло-розовом халате. Она была ненакрашена и непричесана. Ева обрадовалась передышке и положила визитную карточку на стол.

– Тебе не нужно в больницу?

– У меня выходной. Вчера отработала двойную смену. – Аннегрета тяжело уселась на кровать Евы, прислонилась к спинке, вытащила из пакетика, раздобытого в кладовке, сразу десяток соленых палочек и откусила. – У нас был младенец, мальчик, двухнедельный, чуть не умер, сильное обезвоживание.

– Опять?

– Да, уже совсем не смешно. Наверно, занесли какие-то микробы. Врачам наплевать на гигиену. И слушать ничего не хотят. Я восемь часов с ним просидела и все время вводила ему подсахаренную воду. По капельке. В конце концов оклемался. – Взгляд Аннегреты упал на скомканный лист бумаги. – Так и не позвонил?

Ева ничего не ответила. Аннегрета помялась и, вытащив из кармана халата колоду карт, призывно помахала ею. Ева села на кровать напротив сестры. Аннегрета быстро и умело помешала карты толстыми, но гибкими пальцами и, посопев, положила их на одеяло.

– Надо загадать вопрос. И снять.

Ева сосредоточенно сняла колоду. Аннегрета взяла кучку карт и определенным образом разложила их. Было видно, что занимается она этим не в первый раз. Ева заметила, что от сестры слегка пахнет потом. Аннегрета была чрезвычайно чистоплотна. Родители считали это расточительством, но она принимала ванну каждый день. И все-таки дух горохового рагу так и не выветрился. Ева с нежностью смотрела, как сестра серьезно раскладывает для нее карты. «Я тебя люблю», – хотела сказать она, но у них о таком не говорили. Кроме того, прозвучало бы как сострадание, сверху вниз. И Ева промолчала. Аннегрета еще раз залезла в пакетик с солеными палочками и с хрустом откусила. Жуя, она смотрела расклад:

– Дама пик сверху слева. Будешь королевой, женой миллионера. Если не завалишь все дело. Вот здесь семерка пик. Значит, ты все еще можешь запороть.

– Это сейчас особенно помогает, Анхен. Где же Юрген? О чем он думает? Он меня любит?

Аннегрета опять собрала карты.

– Помешай. Потом начинай выкладывать по одной. Двенадцатая – Юрген.

Ева мешала колоду так, будто от этого зависела ее жизнь, несколько карт вылетели. Она рассмеялась. Но Аннегрета оставалась серьезной. Потом Ева начала выкладывать карты, считая при этом до двенадцати.

– Почему ты считаешь по-польски?

– А это не считается?

– Да нет, считается, просто странно.

Перед двенадцатой картой Ева помедлила и посмотрела на Аннегрету.

– Знаешь, что действительно странно?

– Вся жизнь во всей ее протяженности?

– Я всегда умела считать по-польски. То есть еще до того, как пошла в школу переводчиков. Может, я в прежней жизни была полькой?

– Кому интересна твоя прежняя жизнь, дорогая моя? Показывай своего Юргена. Ну давай, смелее!

Ева перевернула карту. Это оказалась восьмерка червей. Ева в растерянности уставилась на нее. Аннегрета усмехнулась.

– Ну, сестрица, можешь делать все, что душе угодно, никуда он от тебя не денется!

– Да почему же?

– Масть – черви, сердце, восьмерка означает бесконечность.

– Могут оказаться и наручники, – сказала Ева.

– Так или иначе, но твои дни здесь сочтены. – Аннегрета пожала плечами, опустив взгляд, собрала карты и вдруг погрустнела.

Ева погладила ее по щеке.

– Дай мне тоже палочку.

Аннегрета подняла голову и криво улыбнулась.

Потом они лежали рядом в полумраке, дожевывали последние палочки и смотрели в потолок, на колышущегося Дон-Кихота.

– Помнишь, мы смотрели фильм в кинотеатре? – спросила Ева. – Как этот старик двинулся с копьем на мельницы и его захватило лопастями. Он крутился там на мельничном колесе и кричал. Это было так ужасно, мне просто плохо стало.

– Детям всегда жутко, когда взрослые теряют контроль.

– Аннегрета, взяться мне за этот заказ? Я имею в виду перевод в суде. Это…

– Знаю. Я бы не связывалась. Или ты хочешь поспособствовать распространению страшных сказок?

– Каких сказок? Ты о чем?

Вдруг Аннегрета онемела и словно окаменела. Она встала и, не сказав ни слова, вышла из комнаты. Ева прекрасно все знала. Сейчас пойдет на кухню и налопается до отвала.

В прихожей зазвонил телефон. Ева посмотрела на часы. Половина одиннадцатого. Сердце застучало. Она выскочила из комнаты и добежала до аппарата прежде матери. Это действительно был Юрген.

– Добрый вечер, Ева.

– Добрый вечер. Поздновато для звонка. – Она постаралась, чтобы это прозвучало прохладно, небрежно. Но вышло хрипло.

– У тебя все хорошо?

Ева молчала.

– Извини. Прости меня, пожалуйста. Но ведь это на всю жизнь.

– Я в курсе.

Они помолчали, потом Юрген спросил:

– Пойдем завтра в кино?

– У меня нет времени. Надо подготовиться к работе.

– К работе? Новый заказ?

– Долгая история. Я должна позаботиться о себе. Нельзя же вечно висеть камнем на шее у родителей. Нужно зарабатывать деньги.

– Я заеду за тобой завтра в семь.

Голос звучал строго. Ева положила трубку. Аннегрета, что-то жуя, вышла из кухни со свежим темным пятном на светлом халате и вопросительно посмотрела на Еву. Та в забавном отчаянии пожала плечами, но улыбнулась.

– Вот видишь, карты не врут, – сказала сестра.

* * *

На следующее утро Давид Миллер без поручения прокуратуры, без какого-либо официального разрешения, арендовав на целое месячное жалованье автомобиль, выехал на юг. Он ехал в Хемминген под Штутгартом. Там, согласно данным Ведомства правопорядка, проживал один из главных подсудимых, начальник политического отдела лагеря, чудовище. Давид прочитал все протоколы допросов и обвинения, имеющие к нему отношение, и классифицировал их. Если хоть малая часть прочитанного им являлась правдой, то этот сотрудник торговой фирмы не способен ни на какое человеческое чувство. Уже несколько дней прокуратура пыталась по телефону дозвониться до него. Тщетно. И это накануне процесса.

Давид мчался по заснеженной Южной Германии и чувствовал, что боится не зря, что подсудимый скрылся. Он ехал по полосе обгона, ехал слишком быстро. Ландшафт, холмы, леса, хутора по обе стороны трассы проносились мимо и по сравнению с канадскими просторами казались игрушечными. Один раз его занесло, и пришлось резко затормозить. Он заставил себя снизить скорость. «Если я сейчас разобьюсь на гитлеровском автобане, что ж, в этом будет известная ирония», – подумал он и улыбнулся.

Давид хотел объехать Гейдельберг, но очутился в самом центре города и запутался в лабиринте улиц. Он трижды проехал по мосту и, словно в страшном сне, увидел, как перед ним опять вырастает мощный замок, в то время как он полагал, что едет в правильном направлении. Давид не нашел в дорожном атласе карты города, выругался и хотел уже сдаться этому немецкому городу, но тут на светофоре увидел перед собой машину с французскими номерами. Он поехал за этой неизвестной машиной в надежде, что она выведет его из города. И план удался, после часа бессмысленных плутаний он опять оказался в окружении лесов и полей.

В Хеммингене, маленьком сонном городке, он, опустив стекло, спросил дорогу у осторожно шедшего по снегу прохожего и скоро остановился на улице Танненвег у дома номер двенадцать. Это был аккуратный простой дом на одну семью в рабочем квартале – построен еще до войны, решил Давид. Как и соседние, выкрашен в белый. Вокруг тянулся темный балкон с пустыми ящиками для цветов. Машины перед гаражом не было. Давид вышел из автомобиля и пересек заснеженный палисадник. Таблички с именем он не увидел. Позвонил. За небольшим зарешеченным окошком в двери стояла тишина. Давид подождал и, осмотревшись, позвонил еще раз. В палисаднике перед домом росли безлистые растения. Розовые кусты, укутанные старыми мешками, были похожи на костлявые мумии. Казалось, они только того и ждут, как бы накинуться на него, стоит ему на мгновение утратить бдительность. Давил услышал, как в доме хлопнула дверь. Он еще раз позвонил и на сей раз придержал палец на кнопке звонка. Дверь, закрытая на цепочку, медленно приоткрылась.

– Мужа нет дома.

Давид увидел изящное лицо темноволосой женщины лет шестидесяти, которая смотрела на него миндалевидными мутноватыми глазами. «Увядшая красавица», – подумал Давид.

– А где он?

– Вы кто?

Женщина недоверчиво смотрела на Давида.

– Речь идет о судебном процессе. Мы не можем дозвониться до вашего мужа…

– Вы иностранец?

На мгновение этот вопрос сбил Давида с толку.

– Меня зовут Давид Миллер. Я прохожу стажировку в прокуратуре.

– Тогда понятно, что вы за птица. Послушайте меня, господин Давид, – возмущенно проговорила женщина в щелочку. – То, что вы делаете, просто неприлично! Вся эта ужасная ложь, напраслина, которую вы возводите на моего мужа. Если бы вы знали, как мой муж всегда старался, что он за человек. Лучший на свете отец и лучший муж, какого только можно себе представить. Если бы вы познакомились с ним…

Пока дама распространялась о достоинствах мужа, Давид вспоминал рассказ одной свидетельницы, который они занесли в протокол для обвинения. Работая в лагере секретаршей подсудимого, она видела одного молодого заключенного, которого подсудимый номер четыре несколько часов допрашивал в своем кабинете. «Когда он с ним разделался, все было кончено. Это был уже не человек. Мешок. Кровавый мешок».

– Если вы не скажете, где он находится, мне придется уведомить полицию. Вы ведь не хотите, чтобы его забрала полиция? Как преступника – коим он не является, по вашим словам.

– Он ни в чем не виноват!

– Где он?

Женщина помедлила, затем раздраженно сказала:

– На охоте!

* * *

Двое мужчин медленно едут верхом по скалистому горному ландшафту. Ярко светит солнце, шумят водопады, хищные птицы с криком кружат в воздухе. На одном замшевый костюм с бахромой. Они похожи на старину Разящая рука и его закадычного друга Виннету. Друзья едут молча, они начеку, все время осматриваются. Потому что где-то наверху, в расселинах скал, подстерегают враги, которые только того и ждут, как бы сразить их метким выстрелом.

* * *

Ева и Юрген сидели во втором ряду кинотеатра «Глория», откинув головы на спинки кресел. Лучше мест быть не могло. Кинотеатр был забит до отказа. «Виннету, вождь апачей» только что вышел на экраны. После речей предстояла даже раздача автографов Ральфа Вольтера, любимца публики, сыгравшего Сэма Хокенса. На лицах Евы и Юргена отражались пестрые тени с экрана. Вот опять закричал орел. Или гриф? Ева не разбиралась в хищных птицах. И тут грянул первый выстрел. Ева вздрогнула и с удовольствием подумала: «Такие великолепные выстрелы бывают только у Виннету».

Заиграла бурная музыка, и началось сражение…

Наконец добро победило, и Ева с Юргеном отправились бродить по освещенной рождественской ярмарке. Небо было черное, воздух ледяной. Во время разговора их лица окутывали облака пара. Жара югославских прерий казалась очень далекой. Ева отказалась от автографа Ральфа Вольтера, к тому же Юрген с бóльшим удовольствием посмотрел бы новый фильм Хичкока «Птицы». Ева взяла Юргена под руку и рассказала ему о своем первом походе в кино. Это был «Дон-Кихот». Старик с воплями крутился на мельничном колесе. Она тогда испугалась, и отец тихонько утешал ее: таких сумасшедших очень мало. Отец всегда умел ее успокоить.

Юрген слушал вполуха. На одном лотке он купил два глинтвейна. Когда они встали друг напротив друга, он захотел узнать поподробнее про новый заказ. Ева рассказала. Она, правда, соврала и сказала, что уже согласилась. Юрген читал о процессе.

– Ева, ведь это может затянуться на целую вечность.

– Тем лучше. У меня понедельная оплата. – От половины глинтвейна она чуть опьянела.

Юрген был серьезен.

– И я бы не хотел, чтобы моя жена работала. Наша семья известна в городе, пойдут слухи…

Ева с вызовом посмотрела на него.

– О какой жене ты говоришь? Я решила, что все планы в прошлое воскресенье лопнули.

– Тебе не стоит больше пить, Ева.

– Моя семья недостаточно хороша для тебя, признайся!

– Пожалуйста, не начинай заново. Твои родители показались мне очень симпатичными. Я поговорю с твоим отцом.

– И вообще, я не знаю, понравится ли мне, если я не буду работать. Я современная женщина.

Но Юрген продолжил:

– При одном условии: если ты откажешь прокуратуре.

Юрген смотрел на Еву темными глазами, которые так ей нравились. Взгляд был спокоен и уверен. Наконец он улыбнулся. Ева взяла его за руку, правда, не почувствовала тепла, поскольку сама была в перчатках.

Неподалеку заиграл духовой оркестр:

Пришло для нас время.

Посетители ярмарки останавливались и с чувством слушали. Но немолодые музыканты дули в свои инструменты с таким треском и фальшью, что Ева с Юргеном невольно рассмеялись. Они тщетно пытались остановиться. На каждой фальшивой ноте один из них снова начинал смеяться и заражал другого. Наконец слезы выступили у обоих на глазах, хотя это была любимая рождественская песня Евы.

Позже, когда они пешком шли домой, она тихонько напела Юргену:

Пришло для нас время. Оно принесет нам большую радость. Мы идем по блестящему от снега полю, мы идем по большому, большому миру. Спят ручейки и море подо льдом, лес глубоко спит, ему снится сон. По тихо падающему снегу мы идем по большому, большому миру. Сияющее молчание высоких небес наполняет сердце блаженством. Под блестящим от звезд сводом мы идем по большому, большому миру.

Юргену нравилось, как Ева прижимается к нему, крепко за него держится. Он подумал, что если бы сейчас нужно было назвать его чувство к ней, он мог бы сказать: «Я люблю».

* * *

Давид пробирался на машине по лесной дороге и в конце концов забуксовал, заднее колесо угодило в выбоину. Дальше «Форд» ехать не хотел. Давид выключил мотор и вышел из машины. Ветер утих, небо было беззвездным, только холодно светил молодой месяц. Давид осмотрелся и заметил вдалеке слабое мерцание. Он поднял воротник и пошел на свет. Снег попадал в невысокие полуботинки и таял. Носки быстро промокли. Давид все шел. Он приблизился к простой хижине, окна которой были закрыты ставнями. В щели пробивался свет. Давид ничего не слышал, только легкий шум в вершинах деревьев. Он помедлил и без стука открыл дверь. Трое мужчин в зеленых охотничьих костюмах стояли вокруг подвешенной туши. Все трое посмотрели на дверь. Ни один из них, похоже, не испугался. Двое пили пиво из бутылок. У третьего, худощавого, с лицом старого шимпанзе, в руке был нож. Давид узнал подсудимого номер четыре. Тот как раз собирался выпотрошить косулю или что там висело на ввинченном в потолок крюке. Мог бы быть и человек. В любом случае похоже на кровавый мешок.

Обвиняемый вопросительно, но приветливо посмотрел на Давида.

– Что вам угодно?

– Меня зовут Давид Миллер. Я работаю в прокуратуре.

Человек кивнул, он как будто ожидал чего-то подобного. Один из его товарищей по охоте, мужчина с красным лицом, уже пьяный, угрожающе двинулся на Давида, но шимпанзе удержал его.

– Что вам угодно здесь, в лесу, в такое время? Процесс открывается только в пятницу.

– Мы несколько дней не можем до вас дозвониться.

– А ну-ка убирайся, парень, – сказал второй.

Давид не отводил взгляда от подсудимого.

– Я бы хотел, чтобы вы сейчас поехали со мной в город.

– Но это наверняка выходит за рамки ваших полномочий. Или вы можете что-нибудь предъявить?

Давид не знал, что сказать. Обвиняемый отложил нож, вытер руки дырявым полотенцем, висевшим на стене, и медленно подошел к Давиду, который невольно отпрянул.

– Я знаю, что мне нечего бояться. Я буду вовремя. Слово чести.

Он протянул Давиду правую руку. Давид посмотрел на нее. Обычная человеческая рука.

* * *

Чуть позже Давид, которого выставили из хижины, стоял в освещенном луной лесу, не зная, где его машина. Мокрые ноги замерзли. Он двинулся вперед и какое-то время, спотыкаясь, шел по снегу, затем остановился. Машины не было. А теперь исчезла еще и хижина. Давид стоял под густыми елями где-то в Германии. Тихонько зашумели верхушки деревьев. Давид поднял голову и посмотрел на кроны над головой. С некоторых ветвей падал снег. И тут вдруг от огромного количества преступлений, которые через три дня начнут подробно исследовать, он зашатался. Наглядно представил себе количество людей, которых придется судить. Это как если собрать все елочные иголки, что у него над головой. И каждый несет ответственность за затравленных, замученных, убитых людей. Ноги у Давида ослабели, затряслись, он опустился на колени и, сложив руки, поднял их над головой.

– Господи, сверши над нами суд Твой!

Через полчаса он, поплутав, нашел свою машину. С трудом выбрался из выбоины. Выехал с лесной дороги на главную. За это время ее успели очистить от снега. Давид поддал газу и устыдился своего падения на колени. К счастью, его никто не видел.

* * *

Новый день принес синее небо и новые рекордно низкие температуры. Ева, выспавшаяся, влюбленная, шла по улице к киоску. Отцу нужен был ежемесячный кулинарный журнал «Хороший вкус». Немолодая фройляйн Дравиц исчезла в глубине будки и, как всегда недоумевая, принялась искать журнал. Тем временем Ева разглядывала выложенные на прилавок газеты. Все они на первых полосах сообщали о предстоящем процессе. Один особенно черный заголовок гласил: «Семьдесят процентов немцев не хотят процесса». Ева почувствовала угрызения совести: она даже не позвонила в прокуратуру. Она купила эту газету. И еще несколько.

Ева вернулась в пустую квартиру. Отец, как всегда по четвергам, поехал на оптовый рынок, мать в городе делала покупки к Рождеству, Штефан корпел в школе, а Аннегрета ухаживала в городской больнице за своими грудничками. Ева уселась за кухонный стол, разложила газеты и принялась читать.

Нужно наконец положить этому конец, писали газеты. Двадцать один подсудимый – это порядочные отцы семейств, дедушки, безобидные трудолюбивые граждане, все они без эксцессов прошли программу денацификации. Нужно с большей пользой распоряжаться налоговыми поступлениями. Даже державы-победительницы закрыли тему. «Когда история травой поросла, непременно появится глупый верблюд, чтобы ее съесть». В данном случае верблюд носил очки и прическу генерального прокурора.

Из гамбургской газеты Ева узнала, что польского свидетеля Йозефа Габора перед началом процесса нашел Давид Миллер, молодой юрист канадского происхождения. Габор должен был дать показания о первом применении «Циклона Б», газа, при помощи которого в лагере якобы умертвили около миллиона человек. В цифру, конечно же, закралась опечатка, Ева не сомневалась.

Всю вторую полосу занимали фотографии обвиняемых. Некоторые из них Ева уже видела в прокуратуре, но теперь могла спокойно, обстоятельно их изучить. Из корзинки матери со швейными принадлежностями она достала лупу и стала рассматривать лица. Одни подсудимые были толстые, другие худощавые, одни моложавые, другие морщинистые. Один человек ухмылялся, как шимпанзе в зоопарке, почти все носили очки, у некоторых были залысины. Один имел особенно грубую наружность – уши, как у летучей мыши, и вдавленный нос, другой – точеные черты лица. Самые разные человеческие лица. И чем больше хотела понять Ева, чем ближе рассматривала фотографии, тем больше лица дробились на черные, серые и белые квадратики.

Хлопнула входная дверь. На кухню вошла мать со Штефаном, которого она привела из школы. Он рыдал навзрыд, так как упал на улице и ссадил коленку. Мать поставила сумку с покупками и принялась ругаться:

– Я тебе говорила, не надо кататься на льду!

Штефан спасся бегством и оказался на коленях у Евы, которая осмотрела травму. Клетчатые брючки порвались, под ними была просто ссадина. Ева подула на неопасную рану. Взгляд Штефана упал на фотографии обвиняемых.

– Это кто? Футбольная команда?

Мать тоже подошла к столу и с минуту удивленно смотрела на множество газет. Поняв, что заинтересовало Еву, она одним движением сгребла все газеты, открыла дверцу печки возле плиты и засунула туда кипу.

– Мама! Что ты делаешь?

Лица поглотил огонь, они почернели, и пепел закружился по кухне. Эдит закрыла дверцу, прикрыла рукой рот и выбежала из кухни в ванную. Ева встала и пошла за ней. Мать стояла на коленях перед унитазом. Ее рвало. Ева растерянно наблюдала за ней. Подошел Штефан.

– Мама, что с тобой?

Мать встала и ополоснула над раковиной рот. Ева сказала Штефану:

– Ты ведь знаешь, что от запаха горелого маме иногда становится плохо.

Однако это не объясняло, почему Эдит сожгла газеты. Ева смотрела на нее. Эдит вытерла лицо полотенцем и сказала:

– Оставь прошлое в прошлом, Ева. Это лучше всего, поверь мне.

Вместе со Штефаном Эдит вернулась на кухню. Ева осталась в ванной. В зеркале над раковиной она увидела свое недоуменное лицо.

* * *

После обеда сестры пошли в город. Отец, выражаясь таинственными намеками и сопровождая их непонятными жестами, вручил им конверт с пятьюстами марок, хотя Эдит не было дома и они уже много недель назад договорились, что Ева и Аннегрета по поручению отца купят матери стиральную машину. Долгожданный рождественский подарок. В «Херти» им показали новую модель – автоматическую стиральную машину барабанного типа с верхней загрузкой белья и предварительной стиркой. Продавец поднял крышку и опять ее опустил, задвинул дозатор для порошка и опять выдвинул. Он серьезно объяснял, сколько белья можно постирать за один раз (пять с половиной килограммов), сколько это занимает времени (два часа) и каким чистым будет белье (новенькая машина). Аннегрета и Ева бросали друг на друга насмешливые взгляды: им было забавно, как хорошо этот мужчина разбирается в стирке. Тем не менее они заказали у господина Хагенкампа, как явствовало из наколки с именем, новейшую модель, получив заверение, что та будет доставлена и установлена еще до Рождества.

Когда они вышли из универмага, Ева заметила, что сначала мать вообще ничего не будет стирать – из-за холодов. Аннегрета возразила, что это касается только белого белья, потому что белые простыни воруют духи, а потом в течение года возвращают их в качестве саванов.

Они прошлись по рождественской ярмарке. Темнело. Аннегрете захотелось жареную сосиску. Ева тоже проголодалась. Они подошли к лотку Шиппера, хотя отец запретил им что-либо у него покупать: «Этот Шиппер подкладывает в сосиски опилки, особенно на рождественских ярмарках, я уверен на все сто! А как иначе он смог сколотить себе на дом в Таунусе?» Но сестры тем не менее любили сосиски Шиппера больше всего. Может быть, такими вкусными их делал именно запрет.

Ева и Аннегрета стояли друг напротив друга и с удовольствием жевали. Аннегрета сказала, что еще хочет купить подарок Штефану – книгу Астрид Линдгрен, которую она очень ценила. Аннегрета считала, что Штефан уже выходит из возраста, когда нужны далекие от реального мира сказки, которые читает ему Ева. И она рассказала о сыщике, про которого книга. Мальчишка, чуть постарше Штефана. Братик уже созрел. Но Ева ее не слушала.

Ей бросился в глаза пожилой бородатый мужчина, который медленно шел по ярмарке, словно боялся поскользнуться на снегу. На нем было легкое пальто и черная-черная высокая шляпа с узкими полями. В руках он держал маленький чемодан. Мужчина подошел к лотку с южными фруктами, где на заднике висел большой платок, на котором было нарисовано восходящее солнце. Он что-то сказал продавщице, но, очевидно, не был понят. Тогда он достал из кармана и показал бумагу. Женщина за прилавком еще раз пожала плечами. Человек настаивал, тыкал пальцем в бумажку, на лоток. Женщина стала кричать:

– Я вас не понимаю! Не доходит? Не-по-ни-ма-ю. Nix capito!

Она отмахивалась от него, но человек не уходил. К жене вышел хозяин лотка.

– Вы, Израиль, уходите! Давай отсюда!

Ева не была уверена, точно ли расслышала слово «Израиль», но оставила Аннегрету, которая не видела произошедшего и теперь удивленно смотрела ей вслед, и подошла к лотку, к человеку в шляпе.

– Я могу вам помочь? Can I help you? – И еще раз повторила тот же вопрос по-польски.

Человек раздраженно посмотрел на нее, а Ева посмотрела на бумажку у него в руке. Буклет пансиона «Солнечный». Эмблемой пансиона служило восходящее солнце, и Ева обратилась к хозяину лавки:

– Господин ищет пансион «Солнечный». Он решил, что уж коли у вас солнце…

Но лавочникам было неинтересно, что там решил господин.

– Он собирается что-нибудь покупать? – надулся хозяин. – Если нет, нечего тут торчать. Пусть катится в свой Израиль.

Ева хотела что-то возразить, но потом тряхнула головой и обратилась к пожилому человеку:

– Пойдемте, я знаю, где находится этот пансион.

Человек ответил ей по-венгерски, Ева узнала язык. Правда, поняла она не много. Речь шла о каком-то пансионе. Она на секунду оставила приезжего и вернулась к Аннегрете.

– Я отведу его в пансион.

– Зачем? Что он тебе?

– Анхен, он совсем беспомощный.

Аннегрета бросила на мужчину в черной шляпе беглый взгляд и отвернулась.

– Ну ладно, выручай бродягу. Я за книгой.

Ева вернулась к бородатому человеку, который неподвижно ждал ее, казалось, он даже не дышал. Она хотела взять у него чемодан, но он не дал. Ева взяла его под руку и повела к пансиону. Старик шел медленно, как будто ему что-то мешало изнутри. Ева обратила внимание, что от него слегка пахнет горелым молоком. Пальто в пятнах, поношенные тонкие полуботинки, он все время поскальзывался, так что Еве приходилось крепко его держать.

* * *

Пансион располагался на соседней улице. У узкой стойки Ева обратилась к владельцу, рыхлому мужчине, который, судя по всему, только что поужинал и теперь, не стесняясь, выковыривал зубочисткой остатки еды. Да, для некоего Отто Кона из Будапешта забронирован номер. Владелец пансиона с неприязнью осмотрел бородатого. Тогда тот вытащил портмоне, из которого торчали новенькие банкноты по сто марок, и достал паспорт. Владелец пансиона отложил зубочистку и потребовал оплаты за неделю вперед. Бородатый положил на стойку одну банкноту, получил ключ от номера восемь и пошел, куда указал ему хозяин. О Еве он, кажется, забыл.

Она смотрела, как Отто Кон стоит перед лифтом с трясущейся головой. «Как баран на новые ворота», – подумала Ева и, раздраженно вздохнув, подошла к беспомощному человеку, опять взяла его под руку, повела вверх по лестнице и отперла дверь под номером восемь.

Они вошли в маленькую комнатку с простой кроватью, небольшим шкафом из дубового шпона и оранжевыми занавесками, которые горели, как огонь. Ева в нерешительности остановилась.

Человек положил чемодан на кровать и открыл его, как будто в комнате больше никого не было. Сверху лежала фотография размером в половину почтовой открытки. Ева разобрала силуэты нескольких человек. Она кашлянула.

– Ну, всего доброго.

Человек в шляпе ничего не ответил.

– Спасибо не помешало бы.

Ева собралась уходить. Тут человек развернулся и сказал на ломаном немецком:

– Прошу прощение. Я могу сказать вам спасибо большое.

Они посмотрели друг на друга. В светлых глазах старика была такая пронзительная боль, какой Ева не видела еще ни у кого. Ей вдруг стало стыдно, она кивнула и осторожно вышла.

Отто Кон снова повернулся к чемодану, взял фотографию, посмотрел на нее и сказал по-венгерски:

– Ну вот я и приехал. Как вам и обещал.

* * *

В пятницу утром Еве пришлось помогать отцу на кухне. Он рассчитывал, что в четвертый адвент потребуется в три раза больше блюд, чем обычно. Кроме того, он за завтраком принял две обезболивающие таблетки, потому что в пояснице «мурыжило». Его сильно знобило, он чувствовал себя не в форме. Даже радио сегодня не включил. Бледный, он потрошил гусей, откладывая в кастрюлю для соуса внутренности, кроме печени.

Фрау Ленце, пожилая работница, чей муж был инвалидом войны и которая поэтому вынуждена была подрабатывать, молча чистила овощи для супа. Ева рубила красную капусту, пока у нее не заболела рука. Отец положил капусту, сало и гвоздику в огромную черную эмалированную кастрюлю, которую никто, кроме него, не мог поднять, и включил плиту. По кухне поплыли запахи.

Потом Ева разбила яйца, отделила белки от желтков и взбила белки в густую пену. Замешала две разные массы для пудингов: шоколадного и ванильного. К ним подавался компот из ревеня, сваренный матерью летом.

Все трое вспотели, воздух стал непроницаемым. И тут фрау Ленце, нарезая лук, глубоко поранилась. Она побледнела. Кровь из пальца капала на кухонный пол, вода из-под крана, под которую она подставила палец, окрасилась в красный. Но в конце концов кровотечение прекратилось, и Ева наложила фрау Ленце пластырь. При этом она посмотрела на наручные часы. Через сорок пять минут начинается процесс. Ева взялась дорезать лук за фрау Ленце, которая с сожалением сняла фартук. Людвиг кивнул ей:

– До трех я заплачу.

И обрадованная фрау Ленце с пульсирующей болью в пальце отправилась домой.

* * *

Большой зал дома культуры можно было использовать в самых разных целях. Стены покрывали светлые панели, пол устилал немаркий бежевый линолеум. На левой внешней стене вместо обычных окон были огромные, до потолка, стеклоблоки. Усаженный деревьями двор за ними пестрил колышущимися пятнами и призрачными тенями. Если смотреть на них, немного кружилась голова.

Обычно здесь проходили карнавальные заседания, спортивные балы и гастрольные спектакли. Только на прошлой неделе выступал брауншвейгский театр «Сцена комедиантов» с комедией «Генеральские брюки».

В пьесе шла речь об одном судебном процессе, в ходе которого расследовалось чрезвычайно пикантное происшествие. Публика благодарно смеялась всем двусмысленным шуткам, раздавались оживленные аплодисменты.

Настоящего судебного процесса эти стены еще не видели. Но поскольку зал городского суда не вместил бы все множество участников, выбор пал на дом культуры. И вот уже несколько дней рабочие стучали молотками, пилили, строгали, превращая помещение для светских увеселений в подобие зала судебных заседаний.

Зрительскую трибуну отделили от главной части балюстрадой, дабы подчеркнуть, что процесс проводится не для развлечения. Сцену затянули плотной бледно-голубой тканью, перед ней поставили длинный, тяжелый судейский стол. Места справа отвели для обвинения. Напротив них, у стеклянной стены, расставили три ряда столов со стульями – это была скамья подсудимых. В свободном пространстве между обвинителями и подсудимыми сиротливо стоял одинокий стол – для свидетелей и их переводчиков. Места участников процесса были снабжены маленькими черными микрофонами. Однако и за полчаса до начала процесса не все они работали. Техники лихорадочно подключали их и закрепляли последние кабели. Сотрудники прокуратуры толкали перед собой тележки с бесценными документами и раскладывали их на прокурорский и судейский столы. Двое служителей внесли метровый рулон и начали устанавливать подставку за судейским столом.

Молодой рыжеволосый человек расставлял на столы для подсудимых картонные таблички с номерами. Давид Миллер был так сосредоточен и погружен в это занятие, будто священнодействовал. Он сверялся по бумажке. О том, как рассадить подсудимых, спорили долго. Впереди должны были сидеть главные преступники, против которых были выдвинуты самые тяжкие обвинения. Сзади приготовили места для подсудимых, совершивших, по мнению обвинения, менее тяжкие преступления. «Если вообще можно говорить о менее тяжких преступлениях, – думал Давид. – Неужели убийство одного простительнее убийства пятидесяти?» Он посмотрел на часы. Без пяти десять. Сейчас восьмерых подсудимых на микроавтобусе должны вывозить из следственного изолятора. Тринадцать подсудимых не были заключены под стражу, некоторые выпущены под залог, как, например, богатый главный подсудимый, заместитель коменданта лагеря. Кто-то оставался на свободе по состоянию здоровья, как подсудимый номер четыре, который дал Давиду слово чести явиться сегодня в суд.

Служители тем временем смонтировали подставку и развернули рулон. Зал тут же наполнил запах свежей масляной краски.

* * *

– Да впустите же нас наконец, господин привратник!

– Мы стоим тут с восьми часов!

В фойе, перед входом в зал, толпились зрители, которые уже теряли терпение и хотели успеть занять места в первом ряду. Страж в темно-синей форме не пускал их. Сразу стало понятно, что стульев в зрительском отсеке не хватит. Служители несли светло-голубые штабелируемые стулья – по три.

Через боковую дверь в зал вошли двое мужчин в черных мантиях, один из них светловолосый. Он имел воинственный вид, как будто ему предстояло сражение, китель под мантией казался доспехами. Второй мужчина был старше и полнее, его облачение ниспадало крупными бесформенными складками. На макушке у него совсем не осталось волос, а на бледном круглом лице резко выделялись черные очки в роговой оправе. Он споткнулся о шнур, но удержал равновесие. Это был председательствующий судья – человек, который должен вести процесс. Человек, который должен будет вынести приговор.

Судья и прокурор тихонько беседовали. Светловолосый объяснял, что они все еще ждут переводчика с польского, подтверждение того, что он выедет на следующей неделе, уже получено. По этой причине показания польских свидетельниц и свидетелей отодвинули на потом.

Давид тем временем расставил все таблички и подошел к собеседникам с намерением представиться судье. Он уже протянул руку, но, когда подошел ближе, светловолосый, как будто не узнав, повернулся к нему спиной и загородил путь. Давид опустил руку. Светловолосый остановил одного из служителей и дал указание. Тот отодвинул стол для свидетелей подальше от скамьи подсудимых, при этом натянув шнур от микрофона. Тут же подскочил техник.

– Эй, да нельзя же так просто рвать! – начал ругаться он. – Ты знаешь, сколько я с ним возился?

Техник включил микрофон и постучал по нему указательным пальцем. Из усилителя послышалось душераздирающее «трррч-трррч». Все на мгновение замерли и обменялись испуганными взглядами. Микрофоны работали, в этом не было никаких сомнений.

– Ну, вот теперь мы все проснулись! – воскликнул кто-то.

И все рассмеялись.

В этот момент в толпе зрителей у дверей в зал появился сухопарый человек в безупречном темно-синем костюме. Он показал дежурному свои документы и официальное письмо. Тот вытянулся и щелкнул каблуками. Давид узнал сухопарого, и его пронзило чувство торжествующей ненависти, если такое сочетание возможно. Не узнанный публикой пришелец незаметно вошел в зал, сориентировался, прошел к скамье подсудимых и сел на свое место. Это был подсудимый номер четыре. Чудовище. Вынув из портфеля какие-то папки, записи и аккуратно разложив их на столе, он поднял голову. Заметив, что Давид наблюдает за ним, он кивнул ему, как старому знакомому. Тот быстро отвернулся, перехватив взгляд светловолосого, который заметил это приветствие. Зампрокурора быстро подошел к Давиду и тихо спросил:

– Вы знакомы?

Давид несколько помедлил, но затем признался, что ездил в Хемминген.

– Нам же нужно было знать!

– Поговорим об этом позже!

Зампрокурора сердито отвернулся и подошел к сухопарому человеку. Тот вежливо привстал, и светловолосый объяснил ему, что подсудимые должны собраться вместе с защитниками в отдельном помещении, а затем вместе войти в зал.

– Я не нуждаюсь в защитнике, – коротко ответил подсудимый номер четыре, однако собрал со стола бумаги и вышел следом за светловолосым в боковую дверь.

На минуту Давид остался один в центре зала. Он посмотрел на развернутый рулон. Это была обзорная карта. В соответствии с планами и фотографиями художник по поручению прокуратуры выполнил аккуратную, симпатичную картинку. Был досконально воспроизведен даже шрифт над воротами главного лагеря. Верхний кружок буквы «В» в слове «Arbeit»[1] был крупнее нижнего. Один из свидетелей рассказывал, что так слесарь, изготовлявший надпись по заказу СС, выразил свой тайный протест.

* * *

В просторное, залитое светом, новенькое фойе, на каменном полу которого поскрипывали резиновые подошвы, прибывало все больше зрителей, они теснились к дверям. Можно было разобрать английскую, венгерскую, польскую речь. За стойкой торговали напитками и бутербродами. Слегка пахло кофе и копченой колбасой. Репортеры сгрудились вокруг узловатой фигуры генерального прокурора. Некоторые тянули микрофоны, другие строчили в маленьких блокнотах. Один молодой человек начал задавать вопрос:

– После четырех лет подготовительной работы…

– Вполне можно говорить о десяти годах.

– После десяти лет подготовительного периода вы открываете этот процесс вопреки общественному интересу. Господин генеральный прокурор, это ваша личная победа?

– Если вы обернетесь, сударь, то убедитесь, что говорить о незначительном интересе едва ли возможно.

Другой репортер, повернувшись спиной к толпе, вещал в камеру с надписью «Вохеншау»:

– Двадцать один подсудимый, трое судей, шестеро присяжных, двое дополнительных судей, а также четверо прокуроров, трое частных обвинителей, девятнадцать защитников. Налогоплательщик вправе спросить: что же оправдывает такие расходы?

* * *

В чадной кухне «Немецкого дома» Ева опять посмотрела на часы. Десять минут одиннадцатого. Если она побежит, если успеет на трамвай, то будет как раз вовремя. Она смыла с рук луковый запах.

– Папа, основное сделано.

Людвиг обсушивал гофрированной бумагой последних гусей.

– Еще нужен фарш для гусей… Кто-то должен почистить каштаны, Ева.

– Но мне надо… в город. Немедленно.

Отец обернулся на Еву.

– И что же это так горит?

– Я не могу перенести встречу, – уклончиво ответила Ева.

Людвиг вопросительно взглянул на дочь, но та молчала.

– Подарки, что ли? И чего я сразу не догадался?

– Ну конечно, папа, ведь скоро Рождество.

– Пожалуйста, бросай своего бедного, старого, больного отца на произвол судьбы. Бессердечный ребенок!

Ева быстро поцеловала отца в потную щеку и выбежала из кухни. Людвиг остался один. Только тихо булькала красная капуста. У него появилось какое-то неприятное ощущение в животе. Страх. Непонятно почему. Людвиг смотрел на мертвую птицу – сухую и чистую. Наверно, эти чертовы таблетки. Желудок не принимает.

* * *

Ева, спотыкаясь, выскочила из ресторана, на ходу надевая клетчатое пальто, поскользнулась на снегу, удержалась, побежала дальше. Она не понимала, что ее гонит. Но она должна быть там, где будут зачитывать обвинение. Обязана! Кому обязана? Ответа не было.

* * *

Кроме нескольких служителей, в просторном фойе никого не осталось. Ева вошла. Пучок у нее скособочился, грудь болела, она задыхалась. Трижды прозвенел электрический гонг. Начали закрывать двери зала заседаний. Несколько человек, не попавших в зал, топтались у входа. Двое дежурных пытались их оттеснить.

– Будьте же благоразумны! Мест больше нет! Освободите проход!

Ева подошла и протиснулась вперед, хотя это было ей несвойственно.

– Пожалуйста, я вас очень прошу… Можно я пройду?

Дежурный с сожалением покачал головой.

– Простите, фройляйн, все места заняты.

– Это очень важно. Я должна быть там!

– Да, так многие считают…

– Послушайте, милочка, мы здесь стоим намного дольше вас!

На Еву посыпались упреки. Стоя прямо перед дверью, которую медленно закрывал дежурный, она заметила генерального прокурора, недалеко от входа беседовавшего с двумя мужчинами. Она замахала рукой:

– Господин генеральный прокурор! Эй, вы же меня знаете…

Но узловатый ее не слышал.

– Отойдите, или я вас защемлю!

Дежурный взял Еву за плечо и потеснил назад. Тогда она быстро нагнулась, прошмыгнула под его рукой и подошла к генеральному прокурору:

– Простите, я бы хотела присутствовать на открытии. Я была в воскресенье у вас в кабинете, переводила…

Прокурор осмотрел Еву и, кажется, вспомнил. Он дал знак дежурному у входа: все в порядке. Остальные не попавшие в зал принялись возмущенно кричать:

– Да как же так?

– Это потому, что она блондинка?

– Я специально приехал из Гамбурга!

– А мы из Западного Берлина!

Двери закрылись. Ева поблагодарила генерального прокурора, который, похоже, уже опять о ней забыл. Дежурный указал ей место с краю зрительской трибуны, сняв с него бумажку с надписью «Забронировано для прессы». Ева села, глубоко вздохнула и осмотрелась.

Она знала этот зал, несколько раз бывала здесь с матерью на театральных спектаклях, в последний раз – на «Генеральских брюках», дурацкой комедии, над которой они тем не менее смеялись. Эдит Брунс опять раскритиковала исполнительницу женской роли, назвав ее недостоверной и ходульной. Ева знала, как матери хотелось попасть на сцену. Сама она была равнодушна к театру, на ее вкус актеры говорили и двигались слишком неправдоподобно, как будто всё хотели что-то навязать зрителям.

Ева попыталась сориентироваться. Где судьи? Где подсудимые? Она видела только темноволосые, седые, лысые головы; черные, серые, темно-синие костюмы; приглушенных цветов галстуки. Люди кашляли, шумно дышали, перешептывались. В зале уже было душно. Слабо пахло влажными пальто, мокрой кожей, резиной, холодным сигаретным дымом, кремом для бритья, одеколоном и хозяйственным мылом. К этому примешивался запах скипидара или свежей краски. Ева присмотрелась к соседке, женщине за пятьдесят с заостренным лицом в аккуратной фетровой шляпке. Она была напряжена и теребила коричневую сумочку. При этом у нее упали перчатки. Ева нагнулась и подняла их. Женщина поблагодарила ее серьезным кивком, открыла сумочку, засунула туда перчатки и защелкнула ее. Служитель объявил:

– Суд идет.

Все с шумом поднялись с мест, глядя, как трое мужчин в мантиях – председатель и двое судей – торжественно, будто священник с министрантами, проходят в зал через боковую дверь. «Только ладана не хватает», – подумала Ева. Председательствующий судья с лицом еще более бледным и круглым, чем прежде, на котором еще резче выделялись черные очки, занял свое место в центре судейского стола.

– Объявляю слушания по делу против Мулки и других открытыми, – заговорил он. Голос, более высокий и тихий, чем можно было ожидать от человека его комплекции, транслировался усилителями.

Он сел. Все остальные в зале тоже с шумом заняли свои места. Некоторое время устанавливалась тишина, наконец скрип стульев, шепот и шорохи улеглись. Судья ждал. Среди мужчин в черных мантиях справа Ева узнала светловолосого. Генерального прокурора не было. Ева глазами поискала Давида Миллера и, кажется, узнала его профиль за столом позади прокуроров.

– Суд зачитает решение об открытии судебного процесса, – сказал председатель.

Встал сидевший рядом с ним молодой судья – мантия болталась на его очень тонкой фигуре. Он заметно нервничал. В руках у него было несколько листов бумаги, остальные он положил на стол. Судья еще раз поправил листы, как следует прокашлялся, отпил глоток воды.

Когда кто-то на глазах у Евы готовился сказать речь, перебирал бумаги, она обычно боялась, что сейчас помрет со скуки. Но теперь испугалась другого. Ей вдруг вспомнилась сказка, в которой братик хочет напиться из заколдованного источника. «Кто из него отопьет, превратится в дикого зверя».

Молодой судья, похоже, совсем потерялся. Слева послышался короткий презрительный смешок. Там ведь скамья подсудимых? Так это подсудимые? На первый взгляд они ничем не отличались от остальных мужчин на зрительской трибуне – такие же выбритые, лощеные, с хорошими манерами. Правда, некоторые надели темные очки, как будто собирались заниматься зимними видами спорта. А на столах перед ними стояли картонки с отчетливыми номерами.

И тут Ева узнала мужчину с лысиной на макушке – это он на фотографии держал кролика. На карточке был указан номер – четырнадцать. Мужчина почесал толстый затылок и быстро кивнул маленькому человеку в темных очках в его ряду. Номер семнадцать ответил на приветствие.

Молодой судья заговорил так внезапно, что Ева и другие зрители вздрогнули. Он четко, сосредоточенно принялся зачитывать текст. Его голос транслировал маленький черный микрофон, стоявший на столе. Он раздавался со всех сторон. Ева без труда понимала каждое слово. Она слушала и пыталась понять, что читает молодой судья.

Выходило, что слева сидели сотрудник центра экспортной торговли, главный кассир областной сберегательной кассы, два сотрудника торговых фирм, дипломированный инженер, торговец, фермер, завхоз, истопник, медбрат, рабочий, пенсионер, гинеколог, два дантиста, аптекарь, столяр, мясник, инкассатор, ткач и изготовитель фортепиано. И они вроде как несут ответственность за гибель сотен тысяч невинных людей.

Ева сложила руки, как в церкви, но тут же их опустила. Положила руки на колени, опустила глаза, и вдруг ей показалось, что обвиняют ее. Она подняла голову к потолку, с которого свисали стеклянные шарообразные светильники. Может, так на нее никто не обратит внимания. Ева медленно переводила взгляд. Соседка с мышиным лицом сидела очень прямо, держа сумочку на коленях, и не переставая крутила потертое золотое обручальное кольцо.

У мужчины в переднем ряду был широкий затылок, весь в маленьких красных прыщах. Женщина слева от него совсем сникла, как будто из нее по капле вытекла жизнь. Молодой полицейский у входа в зал дышал ртом. Вероятно, простужен. Или у него полипы, как у Штефана.

Ева посмотрела прямо, на карту за судейским столом, над которым, как восходящая луна, светилось лицо председательствующего судьи. Карта была похожа на план кладбища: нежно-зеленый газон, аккуратные ряды красно-серых надгробных плит. На таком расстоянии Ева не могла разобрать подписи. Она перевела взгляд налево, к стене со стеклоблоками. За окнами, как пьяный великан, плясала какая-то тень, которая вдруг рассеялась, как дым.

В зале раздавался голос молодого судьи. Ева обхватила себя за запястья. Нужно за что-нибудь держаться. «Но это же все неправда!» Ей захотелось встать, возразить, протестовать. Или уйти, а лучше убежать. Но, как и все остальные, она продолжала сидеть и слушать. Молодой судья как раз зачитывал подробные обвинения против подсудимого номер четыре. Казалось, им не будет конца. Согласно обвинению, сотрудник торговой фирмы производил селекцию заключенных, бил их, издевался над ними, пытал, забивал до смерти, расстреливал, забивал палкой, штакетиной, прикладом, разбивал головы, затаптывал, пинал ногами, сек, травил газом. В бараках, на лагерных улицах, на плацу, на месте казни – у так называемой черной стены, у себя в кабинете, в лазарете. В помывочном отделении одиннадцатого блока он двумя выстрелами застрелил секретаря – узницу Лилли Тоффер. Предварительно он несколько дней водил ее к черной стене и инсценировал казнь, наконец она на коленях стала умолять его пристрелить ее.

Ева нашла глазами обвиняемого номер четыре. Он показался ей похож на господина Водтке, постоянного клиента «Немецкого дома», который приходил по воскресеньям с семьей и всегда старался, чтобы жена и дети остались довольны заказанными блюдами. Он разрешал своим воспитанным детям мороженое на десерт и оставлял приличные, иногда даже слишком большие чаевые.

Ева не хотела верить, что сухопарый человек с лицом старого шимпанзе все это проделывал. Он следил за обвинениями против себя без какой-либо заметной реакции, замерев с приподнятыми уголками рта. Как и предыдущий подсудимый, он производил впечатление человека, вынужденного слушать занудный доклад на совершенно неинтересную ему тему. Со скукой, нетерпением, раздражением, но слишком хорошо воспитанный, чтобы просто уйти.

Ева видела: все звучавшие обвинения, дойдя до скамьи подсудимых, будто падали в вату. Только изредка кто-либо из подсудимых скрещивал руки, откидывался на спинку стула, шепотом обращался к защитнику или помечал что-то в бумагах. Медбрат, номер десять, особенно ревностно писал что-то в маленький толстый блокнот, перед каждой записью облизывая кончик карандаша.

Через два с половиной часа молодой судья дочитывал последний лист. Лицо над черной мантией было белым как простыня.

– Существуют обоснованные подозрения в том, что подсудимые виновны в вышеизложенных деяниях. На этом основании по запросу прокуратуры против них открыто судебное производство судом, состоящим из трех профессиональных судей и шести присяжных.

Молодой судья сел. Его речь оборвалась резко и неожиданно, наступила полная тишина. Никто больше не кашлял, не сморкался. Все сидели, как будто здесь и сейчас могла прекратиться любая жизнь. Стоит только выключить верхний свет.

Ева почувствовала, как по спине стекает капля пота. Ей казалось, она больше не сможет говорить, не сможет дышать. Но это длилось лишь мгновение. Затем поднялся шепот. Председатель, наклонившись к одному из судей, что-то тихо ему сказал. Вполголоса переговаривались прокуроры. Защитники отвечали на тихие вопросы подзащитных. Свистело и гудело отопление.

В передних рядах один человек заплакал, его было не слышно, лишь плечи слегка вздрагивали. Сзади он был похож на того бородатого венгра. Только без шляпы. «Хотя, может быть, шляпа у него на коленях», – подумала Ева. Однако, когда человек стал вытаскивать из кармана брюк носовой платок и на секунду повернулся к Еве в профиль, она поняла, что это не венгр, нет, другой человек.

– Подсудимые, вы заслушали обвинения, – сказал председатель в микрофон. – Предоставляю вам слово.

Зрители подались вперед, приготовившись услышать ответ. Кто-то выгнул шею, кто-то открыл рот. Давид Миллер смотрел, как медленно поднимается главный подсудимый, номер один, уважаемый гамбургский торговец в темно-сером костюме с хорошим галстуком, который после коменданта играл в лагере главную роль. Давид знал, что этот человек с лицом хищной птицы живет в гостинице «Штайгенбергер». В номере люкс, где он утром наверняка принял горячую ванну. Чистоплотный подсудимый обратил взгляд на председательствующего судью и сказал:

– Не виновен.

Одновременно кто-то рядом с Евой прошептал со зрительского места, так, что слышно было только ей:

– Не виновен.

Ева быстро повернулась к соседке. Лицо женщины в шляпке покрылось красными пятнами. Она уже не крутила кольцо. От нее слабо пахло потом и розами. Вдруг Ева подумала: «Я ее знаю». Но это было невозможно. С ней, должно быть, истерика. Ничего удивительного после таких ужасов. После всего, что она только что услышала. После того, в чем обвиняют этих людей, числом двадцать один, которые сидят впереди слева с безучастным видом. Хотя теперь они вставали и произносили:

– Не виновен.

Один за другим. Обвиняемый номер десять, медбрат, единственный, как решила Ева, похожий на убийцу – вдавленный нос, узко посаженные глаза, – встал и громко прокричал в сторону зрительских трибун:

– Меня любят пациенты! Они называют меня папой! Спросите любого! Все обвинения основаны на путанице и лжи!

Он сел. Несколько подсудимых выразили ему свое одобрение, постучав костяшками пальцев по столам. Судья строго потребовал тишины и дал знак служителю. Тот подошел к стене со стеклоблоками, оборудованными приспособлениями, благодаря которым их можно было приоткрыть. Служитель открыл окна, и в высокое помещение поплыл холодный воздух. Тем временем вставали другие обвиняемые.

– Не виновен.

– Не виновен.

– Не виновен в том смысле, как утверждает обвинение.

Самый молодой среди них, который, согласно результатам расследования прокуратуры, убил несколько человек голыми руками, также заявил, что невиновен. Однако при этом покраснел. Снова сев на свое место, он нагнулся, словно хотел проглотить стоявший перед ним микрофон, и тихо что-то сказал. В усилителях зашипело, слова можно было разобрать с трудом.

– Мне стыдно.

Некоторые из подсудимых презрительно покачали головами. А следующий, предпоследний, тем решительнее прогремел:

– Я не позволю ни в чем меня обвинять!

Тут на зрительской трибуне громко зарыдала женщина. Она встала, протиснулась мимо сидящих и нетвердым шагом вышла из зала. Послышались громкие голоса. Ева разобрала польскую речь.

– Kłamiecie! Wszyscy kłamiecie!

Вы лжете. Вы все лжете.

– Tchórze!

Трусы.

– Oprawca!

Убийцы.

Председательствующий судья постучал по столу и сказал:

– Тишина! Тишина в зале, или я велю очистить зрительские трибуны!

Все затихли. Встал последний подсудимый, аптекарь. Он хотел обратиться к судьям, но, прежде чем успел что-то сказать, в наступившей тишине с улицы прозвенел оглушительно резкий, длинный звонок. Послышались возбужденные, громкие, перекрывающие друг друга голоса, крики, визг, писк. Ева вспомнила, что за домом культуры находится школа. Она посмотрела на часы. Там сейчас, скорее всего, вторая большая перемена. Это дети, они играют.

– Не виновен, – повторил вслед за остальными облаченный в дорогой костюм аптекарь и сел.

* * *

На второй перерыв в раннюю смену Аннегрета пошла в сестринскую. Она сидела за белым резопаловым столом и, листая модный журнал, пила черный кофе. Журнал совсем истрепался, он помогал сестрам коротать время уже больше года. «Мода уже вышла из моды», – подумала Аннегрета. А на ее фигуре эти приталенные платья и пиджаки все равно смотрелись бы смешно. В свободное от работы время Аннегрета ходила в спортивного кроя брюках и длинных бесформенных свитерах – и все. На работе ее бедра обтягивал бело-голубой халат, а на большой круглой голове сидел крошечный белый чепчик. Но она была миловидна.

Аннегрета маленькими глоточками пила кофе, как всегда находя, что он ужасно горький и не доставляет никакого удовольствия, а маленький транзистор на металлическом шкафу, где хранились бинты, хрипло сообщал новости. Какой-то мужчина говорил о важном для немцев дне. О процессе века. О смене вех. Аннегрета не слушала. Она перелистнула страницу и начала читать любовный роман месяца, хотя знала его наизусть. Некрасивая секретарша, которая носит уродливые очки и мешковатые платья и влюблена в своего начальника, отпетого холостяка, встречает на улице школьную подругу, помешанную на роскоши, и идет с ней в магазин, потом в парикмахерскую, потом за очками. Наконец секретарша превращается из гадкого утенка в прекрасного лебедя. Но вся штука в том, что на следующее утро начальник ее не узнал. Зато узнал посыльный, который каждый день приносил почту. И вот она рыдает в конце коридора, а добрейший молодой человек ее утешает. Аннегрета даже не знала, кого ей в этой истории больше презирать – глупую секретаршу, которая не могла самостоятельно одеться, наглую подругу с безупречной прической, отпетого начальника, который ничего не видит и не понимает, или идиота-посыльного, который заговаривает с женщиной, только когда та принимается плакать.

Аннегрета подумала о сестре и этом навороченном пижоне. Она точно знала, что они еще не спали. И считала это ошибкой. В таких ситуациях о человеке узнаешь все. Хотя Аннегрета была полненькая и имела трудный характер, она могла похвастаться несколькими романами. Все ее мужчины были женаты.

В дверях появилась строгая пожилая медсестра Хайде, которая иногда выносила ревущих младенцев в кладовку для инвентаря и оставляла их там, пока они не засыпали от изнеможения.

– Вот она. Наша сестра Аннегрета.

За сестрой Хайде в сестринскую вошла молодая женщина в зимнем пальто. Широко улыбаясь, она большими шагами подошла к Аннегрете. В коридоре слегка покачивалась темно-коричневая коляска, из которой доносился благодушный лепет.

– Я хотела вас поблагодарить.

Тут Аннегрета поняла и встала.

– Вы сегодня забираете Кристиана?

Кивнув, молодая счастливая мать протянула Аннегрете плоскую коробочку, завернутую в красную шелковую бумагу.

– Я понимаю, это ничто по сравнению с тем, что вы сделали.

Наверно, конфеты. Может быть, с коньячной начинкой. Иногда в качестве благодарности за хороший уход случался фунт кофе или копченая колбаса. Аннегрета получала подарки намного чаще, чем другие сестры. Но и то сказать, она полностью посвящала себя нелегкой работе, забывала расписание, не спала до тех пор, пока состояние малыша не начинало улучшаться. За пять лет, что Аннегрета работала в детском отделении, у нее умерли всего четверо детей. И по ее мнению, так было лучше, так как этим детишкам после временного улучшения пришлось бы вести жизнь инвалидов или идиотов. Или и то и другое.

Аннегрета пожала руку молодой матери, вышла в коридор и, заглянув в коляску, посмотрела на теперь уже вполне крепкое личико.

– Пока, Кристиан.

И на прощание Аннегрета положила малышу руку на грудь. Кристиан засучил ногами и от радости принялся разбрызгивать слюну.

– Я слышала, что вы провели с ним две ночи. Мы никогда этого не забудем, мой муж и я.

Аннегрета неловко, но радостно улыбнулась:

– Я только выполняла свой долг.

Она проследила, как мама Кристиана прокатила коляску по коридору и вытолкала ее в дверь с матовым стеклом. К ней подошел доктор Кюсснер, высокий мужчина с гладким лицом, ранней лысиной и ярко блестящим обручальным кольцом. Обычно сдержанный доктор был не на шутку обеспокоен. Нужно наконец решить проблему с кишечными палочками. Аннегрета заверила его, что неукоснительно соблюдает все гигиенические требования. Доктор Кюсснер отмахнулся:

– Я не вас имею в виду. Но ассистирующие врачи идут в туалет, а потом, не помыв руки, осматривают новорожденных. Я подниму этот вопрос завтра до обхода.

Аннегрета прошла в первую палату, где в кроватках лежали четырнадцать младенцев. У каждого она проверила температуру, приложив руку к щечке. Большинство спали. Одна девочка, умягчая душу, кряхтела. Аннегрета взяла ее на руки и принялась раскачивать. При этом она мурлыкала песенку, которую выдумала сама. Отсутствие слуха ей досталось от отца.

* * *

Два часа спустя Ева шла домой. Она не стала ждать трамвая и так энергично, быстро шагала по снежной слякоти, как будто решила вообще больше никогда не останавливаться. Под ногами хрустели, отскакивали и разлетались в разные стороны кристаллики соли и маленькие камушки. Ева тяжело дышала.

Председатель отложил слушания до следующего вторника. Ева не могла поверить своим глазам: большинство подсудимых беспрепятственно, как будто так и надо, покинули зал через входные двери. В фойе ее соседка в шляпке взяла под руку главного подсудимого, который повернул к ней свое лицо хищной птицы, и они вышли на улицу – совершенно обычная, приятная супружеская пара. В одном из коридоров Ева увидела светловолосого и, не раздумывая, бросилась к нему. Забыв о всякой воспитанности, она наплевала на то, что он с кем-то разговаривал, и, как негодующий на несправедливость ребенок, спросила:

– Почему они на свободе?

Но светловолосый ее не узнал и отмахнулся, ничего не ответив. Давид Миллер тоже прошел мимо, не удостоив взглядом. Мужчины вели свои важные разговоры, и она осталась в коридоре одна, совершенно неважная фройляйн, наедине со множеством вопросов, большинство из которых, как она полагала, были очень наивны.

Быстро шагая по улице, оглушенная уличным движением, обгоняемая тарахтящими, свистящими легковыми автомобилями, грузовиками и мопедами, окутанная вонючими бензиновыми выхлопами, она вообще пожалела, что пошла на открытие процесса. Какое она имеет отношение к этому делу, к ушедшему миру? Ей там не место. И этот Миллер, и тот, другой, доходчиво ей это объяснили! Но они тоже не смогли добиться того, чтобы преступников посадили за решетку. «Разгуливают на свободе посреди нас!» – возмущенно пыхтела Ева. Она не помнила, чтобы когда-нибудь была в таком негодовании. Она не злилась так даже на Аннегрету, которая быстрее остальных могла довести ее до белого каления. Ева расстегнула шерстяное пальто и, когда одна машина чуть не задавила ее, громко крикнула вслед:

– Идиот!

Такого она прежде себе не позволяла. Такое вытворяли только фланирующие по улице проститутки. Если бы слышал Юрген. Подтвердились бы его худшие опасения: Бергерштрассе, дочка кабатчика, дом с душком. Что-то в ней бурлило, как испорченная пища. Нужно только вызвать рвоту, и сразу станет легче. Ева отрыгнула желудочный сок и с трудом его проглотила.

Она не могла идти в таком состоянии на виду у всех и срезала путь. Дорога привела ее в симпатично заснеженный сквер. Но присмотревшись, она заметила, что снег серый от сажи. Деревья стояли голые, беспомощные. Ева пошла медленнее, глубоко дыша. На пьедестале стоял человек в военной форме, на голове у него криво сидела снежная шапка. Он словно с сочувствием посмотрел на Еву. Мимо прошмыгнула белка, она зигзагом перебежала дорожку, как будто весело приглашала поиграть в догонялки.

«Лилли Тоффер, – вдруг вне всякой связи подумала Ева. – Имя звучит так беззаботно. Думаю, она бы мне понравилась».

Белка с поразительной скоростью вскарабкалась на длинный ствол и сверху принялась подсматривать, как молодая женщина тяжело, вяло, неуклюже, как все эти люди, идет по дорожке. Ева остановилась. Она вспомнила мужчину, чей взгляд почувствовала, когда, всеми покинутая, стояла в коридоре дома культуры. Это был венгр из пансиона «Солнечный», господин Кон, который, конечно же, присутствовал среди зрителей. Он смотрел на нее из-под своей черной шляпы, а потом почти незаметно кивнул. Или ей так хотелось? Чтобы он ее узнал и поздоровался с ней? Да. И Ева поняла, что нужно делать.

Она выбежала из сквера, но пошла не домой. Ева села на четвертый трамвай и поехала к конторскому зданию, порог которого впервые переступила в воскресенье.

* * *

Юрген в этот день на полчаса раньше вышел из здания фирмы Шоорманов, чтобы купить обручальное кольцо. Он поехал в город, точнее, медленно потащился в бесконечной чадящей очереди. «Альгемайне цайтунг» недавно определила это явление как «часы пик». Раньше оно было известно только в американских городах как rush hour. Франкфурт мог похвастаться самым большим количеством автомобилей в Западной Германии. Юрген любил свой «Ллойд», и тем не менее ему было смешно смотреть, как все эти господа в шляпах, приклеившись к рулям, едут к своим «мамам». Едут на выходные.

Когда супруги начинают называть друг друга мамой и папой? В ту секунду, когда заканчиваются эротические отношения. И когда закончатся эротические отношения с Евой? Юрген покачал на себя головой. Какой дурацкий вопрос. Они еще не начинались.

Юрген остановился на светофоре, и взгляд его упал на Деда Мороза в витрине. Огромная кукла в человеческий рост сидела в большом кресле, приветливо и неустанно кивая, а вокруг него громоздились разнокалиберные подарочные коробки. К стеклу прилепились несколько ребятишек. У малышей взгляд был испуганным; те, что постарше, ухмылялись:

– Да это сплошная бутафория!

Юрген не помнил, чтобы он когда-нибудь верил в Деда Мороза. Мама всегда рассказывала ему только про Младенца Христа. Когда зимнее небо на закате окрашивалось в розово-оранжевые тона, она говорила: «Смотри, Юрген, Младенец Христос печет печенье». Отец не признавал Рождество, считая его фольклором, хотя каждый год очень прилично на нем зарабатывал. Он с Бригиттой, как всегда на праздники, поедет в их дом на самом северном острове Северного моря.

Юрген в Рождественский сочельник останется один, что его вовсе не беспокоило. Напротив, он любил один следить за чудом Рождества. Он пойдет на ночную службу и впитает в себя эту торжественность. Хотя по нему этого не скажешь, Юрген мог отдаться радости, о которой пели вокруг.

Он подумал, что это, скорее всего, будет последнее Рождество, которое он проведет один. В следующем году он будет уже женат. Ева, вероятно, будет беременна. Юрген представил себе ее с толстым животом. И грудь увеличится. Она будет хорошей матерью.

Светофор дал зеленый свет. Но Юрген нажал на газ, лишь когда сзади нетерпеливо загудели. За светофором он съехал вправо и остановился во втором ряду перед ювелирным магазином «Кромер». Водители, которым пришлось его объезжать, как могли, выражали свое негодование.

* * *

Ближе к вечеру Ева переступила порог квартиры над «Немецким домом». Заметив на улице машину Юргена, она занервничала. В прихожей она повесила пальто и прислушалась. Из гостиной доносились оживленные голоса, сначала смех, затем ругательства. Ева вошла в комнату.

Юрген с отцом, охая и перешучиваясь, устанавливали елку. Они пытались втащить дерево на чугунную подставку, доставшуюся Людвигу еще от его родителей. Штефан помогал изо всех сил. На нем были коричневые, слишком большие для него кожаные перчатки. Юрген одолжил их парнишке, потому что елочные иголки «зверски» кололись. Людвиг, стоя на коленях, завинчивал на подставке шуруп. Дерево чуть клонилось влево. Эдит стояла рядом и подшучивала над мужем, который ловок на кухне, но в остальном у него неизвестно откуда руки растут.

– Держи большим пальцем! – кряхтел Штефан.

Юрген сказал:

– Придется выкрутить, господин Брунс, нет, в другую сторону…

Ругнувшись, Людвиг принялся крутить шуруп в другую сторону.

– Как же мальчик вырастет воспитанным, если слышит такие слова! – отчитала его Эдит.

– Ах, я совершенно безнадежен, – пошутил Юрген.

– Да мама про меня. Но я знаю слова и похуже. Сказать?

– Нет! – одновременно воскликнули Эдит и Людвиг, и все рассмеялись.

Никто не замечал стоявшую в дверях Еву. Ее взгляд упал на стол – там стоял поднос с четырьмя высокими узкими бокалами и закрытой бутылкой рюдесхаймского игристого вина. У нее закружилась голова. Она поняла, что это означает.

– Добрый день, – сказала Ева.

Все посмотрели на нее. Юрген, слегка покраснев, придержал елку и улыбнулся.

– Ну вот и ты, – серьезно поздоровалась мать. – У нас есть повод выпить. Людвиг, елка в порядке.

Тот, охая, поднялся и, выпрямляя спину, поморщился. Потом подошел к столу, взял бутылку и ловко открыл ее со словами:

– Свершилось. Господин Шоорман просил у меня твоей руки.

Еве показалось, что отец старается удержать подступающие слезы. Юрген взял руку Евы и вложил в нее коробочку. Людвиг разлил вино, Штефан заворчал, что ему не дают, и обиженно забрался под стол, где солидаризировался с Пурцелем, которому тоже не разрешили поучаствовать в празднике. Людвиг поднял бокал с таким видом, как будто у него совсем не осталось сил.

– Ну что ж, я Людвиг.

– Эдит.

– Юрген.

Все сдвинули бокалы.

– Бррр. Все равно невкусно, – раздался голос Штефана из-под стола.

Ева отпила большой глоток, вино сладковато вспенилось во рту. Мать посмотрела на нее и слегка кивнула, как будто хотела сказать: «Забудь мои сомнения. Все будет хорошо!» Послышался одиночный удар маленьких часов с маятником на буфете. Бом! Половина пятого. Людвиг отставил бокал.

– К сожалению, нам придется прерваться. Но мы обязательно как следует отметим помолвку.

Эдит тоже поставила бокал на поднос и, улыбнувшись Еве, погладила ее по щеке:

– Ну, устраивайтесь тут поудобней.

Родители собрались вниз открывать ресторан. Они выглядели бодро, хоть предстоял трудный вечер. Ева сглотнула и бессмысленно улыбнулась.

– Я, кстати, ездила в прокуратуру, – сказала она.

Родители остановились в дверях. Рука Юргена, который собирался сделать еще глоток вина, замерла.

– Я беру заказ. Я хочу сказать, я сказала, что буду переводить. На процессе.

Юрген отпил большой глоток и сжал губы. У Эдит и Людвига радость сошла с лица. Все молчали и ждали, что Ева еще что-нибудь скажет. Что последует объяснение. Но она онемела, поскольку не могла ничего объяснить. Она вспомнила Давида Миллера, как тот точно так же посмотрел на нее: с чего это вдруг вы передумали? Но тот-то держал ее за дурочку.

В этот момент под столом заорал Штефан:

– Она падает!

Елка в самом деле опасно накренилась. Юрген быстро подскочил к ней и еле успел удержать, пребольно уколовшись.

* * *

Чуть позже Ева и Юрген сидели в гостиной друг напротив друга. Они были одни. Даже Пурцель, поджав хвост, удалился. Собиралась гроза. Юрген принял не на шутку мрачный вид. Он молчал. Нераскрытая коробочка из ювелирного магазина «Кромер» лежала между обрученными на скатерти плауэнского кружева.

– Мы так не договаривались, Ева.

– Ты только сказал, что ты этого не хочешь.

– И я бы ожидал, что ты станешь уважать мое мнение, – холодно и отстраненно проговорил Юрген.

Еве становилось все хуже.

– Юрген, процесс закончится задолго до нашей свадьбы.

– Дело не в этом. Дело в принципе. Я хочу сказать, если такое в самом начале…

– То что? Что тогда?

Юрген встал.

– Я никогда не скрывал от тебя своих воззрений на то, как должен строиться брак. Я хочу, чтобы в понедельник ты отказалась.

Юрген вышел. Он был возбужден, огорчен и разгневан. Для него это такой серьезный шаг – решение вступить в брак. Он преодолел свое сопротивление и рискнул. А она нанесла ему удар в спину! Должен же он доверять будущей жене. Она должна делать то, что он говорит.

* * *

Ева все еще сидела за столом. Она взяла коробочку с обручальным кольцом, повертела ее в руках, а потом вдруг вскочила и выбежала следом за Юргеном на улицу. Он стоял возле машины и голой рукой отирал с лобового стекла нападавший снег.

– Ты ничего не забыл?

Юрген не задумываясь взял коробочку и положил ее в карман пальто. У Евы перевернулось в животе. Она вдруг страшно испугалась потерять Юргена. Или уже потеряла? Ева взяла его руку и крепко стиснула ее.

– Я не знаю, как это объяснить. Я должна это сделать. Кроме того, это же не навсегда!

– Еще бы.

– Что ты имеешь в виду?

Ева попыталась прочесть ответ в глазах Юргена, но он замкнулся и отводил взгляд.

– Ты должна ответить себе на один вопрос, Ева: насколько важна для тебя эта работа? И насколько важен для тебя я?

Юрген высвободил руку, сел в машину, включил мотор и уехал, не попрощавшись.

Эдит стояла в зале у окна, держа поднос с пустыми пивными кружками, и смотрела на улицу. По тому, как Ева стояла под фонарем, она поняла, что дочь плачет.

* * *

После полуночи Людвиг Брунс открыл в спальне окно. Он смотрел на тихий внутренний дворик, на тени высоких неподвижных елей. Вечером он принял три обезболивающие таблетки, по одной через каждые два часа. В животе горело, доктору Горфу пришлось выписать ему рецепт на другое лекарство. У Эдит тоже сильнее обычного разболелись ноги, и она как раз натирала их лечебной мазью. Легкий запах камфары и свежий ночной воздух несколько разогнали кухонный чад, всегда окутывавший Людвига, хотя он каждый вечер мыл торс с мылом.

Эдит смотрела, как муж поднял глаза к звездам. На нем была расползающаяся голубая в темно-синюю клетку пижама, которую он слишком любил и никак не мог с ней расстаться, хотя Эдит уже несколько раз приходилось подрубать концы. Поэтому рукава и штанины были слишком короткие, так что виднелись щиколотки. Но с протершейся тканью, покрывающей локти, колени и ягодицы, Эдит ничего не могла поделать. Ткань скоро порвется. Людвиг на полном серьезе предложил наставить заплаты. Эдит громко рассмеялась. Пижама с заплатами? Такого не было даже в войну.

– Она когда-нибудь просто с тебя упадет. Распадется в пыль. И будет у тебя довольно глупый вид, – закончила она.

Людвиг закрыл окно и забрался в постель. Эдит подошла к трюмо, вытерла руки маленьким полотенцем и открыла флакон с желтоватой пастой, которую густо нанесла на лицо. Вокруг губ и глаз у нее уже образовались морщинки, которые она пыталась уничтожить различными кремами. Когда она легла в кровать рядом с Людвигом, тот заметил:

– Если ты в таком виде выйдешь на улицу, тебя арестуют.

– Ну, тебя в твоей пижаме тоже, – в своем стиле ответила Эдит.

Они одновременно погасили свет. А затем смотрели в темноту, пока глаза к ней не привыкли и они не стали различать на потолке смутную тень оконного переплета. Это всегда их успокаивало. Но сегодня крест показался угрожающим. Эдит еще раз встала и задернула занавески.

* * *

– О, радостное, благословенное, милостивое Рождество!

Над головой у Евы гремел орган церкви святого Иоанна. Органист, господин Швайнепетер («Он же не виноват, что его так зовут», – говорил отец[2]), похоже, был трезв и играл прилично. Пастор Шрадер, вечно неухоженный, как и каждый год в этот день, умилялся радостной вести. Церковь была полна, хотя число евангелистов в районе не довлело. Семья Брунс чуть опоздала: нужно было одеть Штефана в костюм для рождественского представления, и разгорелся спор. Поэтому Брунсы не нашли мест рядом и расселись по отдельности. Аннегрета впереди, Ева, стиснутая незнакомыми людьми, села на несколько рядов позади родителей. Она видела мать со спины, та наверняка сделала строгое лицо. От органной музыки у Эдит всегда наворачивались слезы, но ей было стыдно плакать на людях, и она, как девочка, которая хочет быть большой и сильной, тщетно боролась со слезами. Еву это неизменно трогало и обычно заражало – как зевота. Но она решила, что в последние дни уже наплакалась.

Ева наслушалась упреков от матери, а ведь та сначала была против Юргена. От сестры, которая просто не могла взять в толк, как можно рисковать «карьерой жены предпринимателя». Из-за какой-то переводческой работы! И от отца, который со странной тревогой смотрел на нее, будто хотел сказать: «Ева, доченька, ты совершаешь ошибку». Ева не считала, что у нее какая-то особенно сильная воля или уверенность в себе. Но именно несоразмерность реакции близких спровоцировала неожиданное сопротивление. Она не стала звонить Юргену и дала согласие в прокуратуре. И теперь Ева упрямо следила за разворачивающимся перед алтарем рождественским представлением, которое пастор Шрадер подготовил со школьниками.

Иосиф и Мария, как всегда, неразборчиво бубнили свой текст. Хорошо было слышно только хозяина постоялого двора, который не хотел впускать Святое семейство.

– Нет, у нас нет для вас места! Убирайтесь!

Его изображал Штефан. Эдит научила сына, как сделать так, чтобы голос звучал громче. Хотя ей не дали поступить в театральное училище, она интуитивно это знала. Мать надела на сына серую спецовку и разыскала старую бежевую шляпу. Но тут вмешался Людвиг, дока в гостиничном деле, и напялил на Штефана поварской колпак. Эдит решила, что это неправильно:

– Хозяин постоялого двора необязательно повар. Это только запутает зрителей. А в Библии ничего не говорится про повара!

Но Штефан согласился с отцом, и теперь высокий белый колпак выделялся на фоне бурых костюмов других исполнителей. Остальные матери сшили своим детям балахоны из старых занавесок и перетянули ремнями отбракованные отцовские рубашки. Наряд Марии напоминал пожелтевшее, севшее свадебное платье матери. У некоторых детей слишком большие головные уборы все время сползали на глаза. Изображавшие овец набросили на плечи шкуры. «А пастухи разве не носят овечьих шкур? – задумалась Ева. – Ведь есть такая традиция?»

Ей всегда казалось, что рождественские представления излагают библейскую историю путано, длинно и скучно. Тем не менее нити повествования в конце концов сошлись. Дети в костюмах окружили ясли, опустились на колени на холодный пол церкви и глубоко поклонились. Потому что там, на соломе, лежал Младенец Христос. Чудо.

* * *

Какое-то время они еще постояли перед церковью, хотя Штефану не терпелось домой. Но хозяев «Немецкого дома» в квартале ценили и любили. Под долгий звон колоколов белой колокольни с маковкой они пожелали счастливого Рождества друзьям и знакомым и пешком пошли домой. Снег еще лежал на улицах и в углах подъездов, но стало теплее, под ногами уже не хрустело, а чавкало. Брунсы взяли друг друга под руки, чтобы никто не поскользнулся. «Если уж падать, так всем кагалом», – посмеялся Людвиг. Кроме Штефана, который не мог остановиться и все рассказывал о накладках за кулисами – в ризнице, – все молчали.

Ради Штефана вручение подарков состоялось до ужина. Гостиная светилась золотом от множества свечей, от елки пахло смолой и темным лесом, шелестел серебряный дождик, горели все четыре свечи пирамиды, а пастухи и волхвы мчались что было сил. Как обычно, Святое семейство ждало напрасно. Зато Штефана завалили подарками, щеки у него раздулись от шоколада. Отец подарил сыну пневматическое ружье, от Аннегреты он получил книгу про малолетнего шведского сыщика, а от матери темно-синий матросский свитер.

– Ты в нем очень похож на дедушку Брунса. На дедушку Морского Волка.

Ева купила брату конструктор, из которого он завтра, как только разделается из ружья с парой воробьев во дворе, решил построить дом Шоорманов. Под самый конец Штефан распаковал длинную коробку, присланную бабушкой из Гамбурга. В ней оказалась маленькая кукла в военной форме, к ней прилагался рюкзак с матерчатым парашютом. Это был десантник, которого Штефан теперь неутомимо десантировал со всех стульев, а Пурцель хватал зубами.

Аннегрета радовалась элегантному темно-красному кожаному портмоне. Ева достала из упаковки тонкий шелковый платок – голубой в желтых кружках. Она наденет его весной. Когда все вокруг прогреет солнце. Когда она в воскресенье выйдет в цветущий город. Без Юргена.

Поскольку эту мысль было очень трудно перенести, Ева встала и начала собирать и аккуратно складывать оберточную бумагу. Людвиг воспользовался этой возможностью и извинился перед Эдит за то, что стиральную машину не доставили вовремя. Но у нее тринадцать разных программ. И можно устанавливать температуру стирки. Эдит заметила, что этого никогда не случилось бы, если бы они заказали машину у Шоорманов.

– У них вообще нет стиральных машин, – сказала Ева, положила оберточную бумагу на буфет и вышла из комнаты.

Она включила ночник и села на кровать. Все было как всегда: рассчитанный по минутам ритуал, лишь изредка с небольшими поправками, когда они чуть не опоздали в церковь. Даже Пурцеля уже вырвало, потому что он, улучив момент, когда на него никто не обращал внимания, похозяйничал в тарелке со сладостями под елкой. Все как всегда.

Ева легла на кровать и закрыла глаза. Ей вспомнился сон, который снился ей часто, однако уже давно она его не видела. Она входит в высокое длинное помещение с синим полом, стены выложены голубым кафелем. Вдоль стен стоят вращающиеся стулья, обтянутые темно-синей блестящей тканью, перед каждым стулом на стене висит зеркало. В торцевую стену вмонтированы две раковины. В углу два странных существа с огромными головами, они словно кивают Еве. Она садится на один стул и смотрит в зеркало. Но там никого нет. И вдруг Ева чувствует страшную боль в голове, над левым ухом. Она кричит.

Ева открыла глаза. Странно тут было то, что именно над левым ухом у Евы был шрам, сантиметра три длиной, там не росли волосы. Эдит рассказывала ей, что в детстве она упала.

Ева услышала, как ее зовут. Мать. На очереди сосиски и картофельный салат.

* * *

В особняке Шоорманов Юрген сидел один в кресле гостиной. Экономку, фрау Тройтхардт, он отпустил после обеда. Юрген ничего не ел, не пил и, погасив везде свет, смотрел в мерцающую ночь. Просто сидел и смотрел на неподвижную картину, которая за час ничуть не изменилась. Вид у него был как у человека, который вломился в чужой дом и, потрясенный прекрасным садом, рухнул в кресло. Но глаза его не видели расстилающейся перед ним красоты. Он думал, как ему быть с непослушной Евой.

Юрген знал ее иной – податливой, управляемой, готовой согласиться с тем, что в браке последнее слово всегда за мужем. И теперь она показала совсем другое лицо, как те язвы, что воюют со своими мужьями.

Ева не звонила ему, и было ясно, что она полна решимости не сдаваться. Но он тоже не может уступить. Нельзя уже перед свадьбой потерять лицо.

Мысли Юргена крутились вокруг традиционного распределения ролей в семье, а в глубине души он испытывал страх – страх перед процессом, на котором собиралась работать Ева. Он полюбил ее невинность, чистоту, поскольку сам был уже не невинен. Во что она превратится, соприкоснувшись со злом? А он?

Один раз ударили напольные часы в прихожей. Они отставали на пятнадцать минут, и Юрген подумал, что если он хочет еще найти место на ночной службе в церкви Марии, то ехать нужно немедленно. Но он продолжал сидеть.

* * *

В полночь Аннегрета вошла в первую палату, которую окутали мягкие сумерки. Она вызвалась на ночную смену и после сосисок с картофельным салатом оставила своих. На улице надрывалась пожарная сирена – наверное, где-то загорелась елка. Аннегрета любила этот звук. Он означал, что помощь скоро будет. Аннегрета подходила к кроваткам и всматривалась в маленькие лица. Почти все малыши мирно спали. У одной кроватки Аннегрета остановилась. На табличке в ногах кровати было указано имя: Хеннинг Бартельс.

Фрау Бартельс лежала в женском отделении, у нее была родильная горячка. Хеннинг, несмотря на свои несколько дней от роду, был на диво крепким младенцем. Аннегрета будто случайно толкнула кроватку, и Хеннинг, приоткрыв глаза, поводил кулачками и улыбнулся беззубым ртом. Аннегрета легонько погладила его по щеке:

– Ах ты, бедный мой червячок.

Она достала из кармана медицинского халата многоразовый десятимиллилитровый стеклянный шприц без иглы, наполненный коричневатой жидкостью, подошла к перильцам, подсунула руку под головку Хеннинга, слегка ее приподняла и, вставив шприц малышу в рот, просунула его дальше под язык и медленно ввела содержимое. Глаза у него чуть расширились, и он зачавкал.

– Вкусно, да-а, сладко, правда?

Хеннинг что-то пролопотал и сглотнул. Часть жидкости вылилась изо рта. Аннегрета достала из кармана платок и осторожно промокнула маленькое личико.

– Ну, теперь ты опять молодцом.

* * *

Эдит и Людвиг сидели в своей гостиной над «Немецким домом». Свечи прогорели, только устало светил торшер. Оба опьянели, что позволяли себе в редчайших случаях. По радио транслировали службу из церкви Марии. «Для нас родился Младенец! Нам подарен сын! Царство Его уже на Его плечах. Да возвестится Его имя». Вступила органная музыка, слова пастора возвестили блаженство, пропели «Глорию», и Эдит Брунс наконец-то заплакала, никого не стыдясь, на нее никто не смотрел.

Людвиг тоже время от времени тяжко вздыхал, хотя и не слушал. Он вспоминал свои детские рождественские праздники на родном острове. Затемно Дед Мороз приезжал на санках по замерзшим ваттам. На козлах горели факелы, и Дед Мороз, размахнувшись, с саней кидал Брунсам мешок с подарками. Как-то раз Людвиг вскочил на полозья, ухватился за сани и доехал до следующей деревни. Там Дед Мороз его обнаружил и принялся крепко ругаться. Людвиг узнал голос Оле Арндта, батрака из соседнего хозяйства. Да и синеватый нос, что торчал над белой ватой бороды, ни с чем нельзя было спутать. С тех пор Людвиг считал себя очень взрослым. Но всего через год началась Первая мировая война. Оба его старших брата не вернулись из Франции, мать умерла с горя. Когда отец тоже утратил волю к жизни и закрыл продуктовый магазин, Людвиг начал стряпать для маленьких сестер и отца. Ему было четырнадцать лет. Вот тогда он действительно повзрослел.

Раздался звонок в дверь. Эдит высморкалась и посмотрела на Людвига заплаканными глазами. Тот, охая, как упавший на спину жук, попытался встать. Только что он был таким молодым. А теперь у него болит поясница.

– Уже половина первого!

Ева уснула у Штефана. Она уложила брата час назад. Тот в одной руке держал маленького десантника, а в другой пневматическое ружье. Ева начала читать ему о шведском мальчике, который хотел стать сыщиком. Но он попросил ее спеть его любимую рождественскую песню «Придите, пастухи». Он любил ее, «потому что музыка так здорово скачет». Долго петь Еве не пришлось, и скоро она прижалась к маленькому тельцу, которое приносило такое утешение.

Она проснулась от звонка в дверь. Дико залаял Пурцель. Значит, кто-то действительно стоит под дверью. Ева встала и в носках тихо вышла в прихожую. Пучок развязался, длинные волосы, спутавшись, упали на спину. Она нажала кнопку, открывавшую дверь в парадном, и приоткрыла дверь. Пурцель тут же выскочил в щель и помчался вниз по лестнице. Тем временем в прихожей появился Людвиг. Он был в одной рубашке и слегка покачивался.

– Кто это еще? Не иначе как Дед Мороз.

Ева услышала, как внизу хлопнула дверь, кто-то большими шагами шел по лестнице, успокаивая Пурцеля:

– Мы же с тобой знакомы.

Ева узнала голос и перед зеркалом постаралась быстро привести волосы в порядок. Не удалось. Юрген возник в дверях без шляпы, в расстегнутом пальто, запыхавшийся, как будто он бежал всю дорогу от Таунуса. Людвиг бросил на него быстрый взгляд, полный печали, смешанной с облегчением, промычал что-то вроде «С праздником», позвал Пурцеля и исчез с ним в гостиной.

Ева и Юрген стояли по разные стороны порога и молча друг на друга смотрели. Ева, изо всех сил стараясь не казаться счастливой, криво улыбалась. Юрген коснулся ее распущенных волос и очень серьезно сказал:

– С Рождеством.

Тут Ева схватила его за воротник пальто и втащила в квартиру.

– С Рождеством.

А потом они целовались в углу прихожей, и отнюдь не торжественно.

Часть 2

– Торжественно клянусь Богом, Всемогущим и Всеведущим.

Шел двадцать третий день процесса, сегодня должны были давать показания польскоговорящие свидетели. Ева теперь находилась не в зрительских рядах, а у свидетельской трибуны – стола в центре большого зала дома культуры. По бокам от нее стояли двое немолодых мужчин в темных костюмах – переводчики с чешского и английского. Левую руку, на которой она с недавних пор носила кольцо с синим камнем, Ева положила на тяжелую черную книгу с маленьким тисненым золотым крестом, а правую подняла вверх. Она обращалась к приветливо смотревшему на нее председателю и двум судьям. Пальцы ее слегка дрожали, сердце билось быстро и почти в горле.

– Пожалуйста, говорите чуть громче, фройляйн Брунс.

Ева кивнула, набрала воздуха и начала снова. Она сказала, что будет точно и добросовестно переводить с польского языка все показания и документы, ничего не добавляя и не сокращая. Во время принесения присяги ей показалось, что Давид Миллер неодобрительно отвернулся от нее. Зато светловолосый смотрел спокойно. Ева чувствовала и взгляды слева, со скамьи подсудимых. Часть подсудимых и их защитники благожелательно смотрели на нее – молодую здоровую девушку с густыми светлыми волосами, которая в наглухо застегнутом темно-синем костюме и в туфлях без каблуков имела приличный, добропорядочный вид.

– Клянусь Богом, Всемогущим и Всеведущим, – закончила Ева.

Судья едва заметно ей кивнул. Затем по очереди принесли присягу другие переводчики. Ева немного успокоилась. Взгляд ее упал на план позади судейского стола. Теперь, вблизи, она могла прочесть и подписи. Блок 11. Главный лагерь. Крематорий. Газовые камеры. В самом низу шла надпись: «Труд освобождает». От одного из переводчиков сильно пахло перегаром. Наверняка чех. «Господи, прости меня за предрассудки», – в странном отчаянии подумала Ева. От нее самой наверняка пахло пресно и кисловато, поскольку за завтраком она почти ничего не смогла в себя затолкать. Сегодня утром. Казалось, это было давным-давно, а прошло всего два часа.

В половине восьмого Ева с Аннегретой и Штефаном сидела на кухне и нервно помешивала ложечкой кофе. Мать поднялась из подвала с банкой варенья в руках, на этикетке которой было написано «Ежевика. 1963». Она протянула ее Аннегрете, которая, не отрываясь от газеты, легко открутила крышку. Банка шикнула, и Штефан долго пытался воспроизвести звук. «Пшшшиии» – был самый удачный вариант. Эдит ножом соскребла в мусорное ведро слой зеленовато-белой плесени, села за стол и намазала Штефану варенье на хлеб.

Они вспомнили, как поздним летом прошлого года Эдит поехала на велосипеде в горы, повесив на руль слева и справа по жестяному ведру и еще одно большое ведро прикрепив к багажнику, и наполнила их там напитанными солнцем черными-черными ягодами. Когда она вернулась, сестры, которые сидели в гостиной и смотрели передачу «Воскресное приглашение», испуганно вскочили. «Мама, что с тобой? Ты попала в аварию?» Ева побежала к телефону, чтобы вызвать врача. Аннегрета собралась проверить у матери пульс. Только Эдит не понимала, почему они так разволновались, пока не увидела себя в зеркале. Вид у нее был страшный. Губы и подбородок перемазаны черно-красным соком ежевики, светлая блузка вся в темных пятнах. Собирая ягоды, Эдит время от времени бросала их в рот, и липкий сок стекал по подбородку. Вытерев затем лицо носовым платком, она сделала только хуже. Теперь вид у нее был такой, как будто она упала лицом и изо рта идет кровь. Все три рассмеялись тогда облегченным смехом.

Сегодня утром за завтраком не смеялся никто. Рядом с тарелкой Евы лежала темно-серая папка. В ней находились показания Яна Краля, которые он дал два года назад следователю и которые Ева должна была переводить сегодня в суде. Накануне вечером она дважды прочла показания. Если все, что пережил и видел господин Краль, правда, чудо, что он еще жив. Отпивая кофе, Ева попыталась представить себе, как он выглядит, этот господин Краль. Наверно, сгорбленный, скорбный. Тут Штефан принялся ныть, что мама делает ему в школу не тот бутерброд.

– Я не люблю копченую колбасу. Она противная.

– Салями?

– Еще противнее! Фу! Меня от нее тошнит.

– Но что-то нужно положить тебе на хлеб. Или просто масло?

– Фи, масло противное!

Тут Ева взяла папку и легонько стукнула Штефана по затылку.

– Немедленно прекрати вести себя как маленький.

Штефан с удивлением посмотрел на сестру, но та встала и вышла из кухни.

– А ты не хочешь взять бутерброд, Ева?

– Я могу поесть в доме культуры, мама. Там есть столовая.

В прихожей Ева надела шерстяное пальто и осмотрела себя в зеркале. Бледная, почти белая, колени мягкие, как пудинг, в животе такое ощущение, как будто его только что выпотрошил мохнатый зверь. И, прислушиваясь к тишине на кухне, молчанию матери и сестры, она призналась себе, что чувство, нараставшее в ней в течение нескольких дней, был страх. Ева попыталась понять, чего же она больше всего боится. Того ли, что придется говорить перед большим количеством людей, искать точный перевод? Или это страх, что она не поймет? Или как раз что слишком хорошо поймет? Ева засунула папку в кожаный портфель, который сама себе подарила три года назад после сданного на получение переводческого сертификата экзамена, надела шляпу и крикнула в сторону кухни: «До свидания!» Ответ «Покеда!» она получила только от Штефана.

* * *

Это был один из дней вообще без погоды – ни восхода, ни захода, сплошь серый, ни теплый, ни холодный. О снеге остались одни воспоминания. Весь путь Ева прошла пешком. И с каждым шагом ее покидало мужество, оно утекало, как талая вода в водосток, и, когда она дошла до дома культуры, почти совсем вытекло. Но войдя в переполненное фойе, где толкались репортеры, операторы с тяжелыми камерами, узнав некоторых подсудимых, которые жали друг другу руки, заметив полицейских, которые отдали честь главному подсудимому, услышав слишком громкие разговоры мужчин, увидев их уверенные движения, а также тихих, встревоженных людей, которые стояли в стороне или сбились в группки, Ева решила, что все правильно.

* * *

В зале и в полдень не стало светлее, слегка запотевшие стекла приобрели матово-серый оттенок. Служитель включил верхнее освещение, круглые светильники показались большими светящимися пузырями. Хотя некоторые окна были приоткрыты, в зале стояла духота. Пахло сырой шерстью, кожей и мокрой псиной.

Принеся присягу, переводчики сели на стороне обвинения. Еве достался стул прямо за Давидом Миллером. Она вынула из портфеля темную папку и, положив ее на стол, посмотрела на рыжие, отросшие на затылке волосы Давида. Сзади он казался мальчиком. Прямо как Штефан, с которым иногда случались детские истерики. Давид быстро просматривал документы и передавал их светловолосому.

Со скамьи подсудимых встал высокий мужчина. Порывшись в складках мантии, он достал серебряные часы на цепочке, открыл крышку и рассеянно взглянул на циферблат. Мягкое удлиненное лицо и белый галстук напомнили Еве Братца Кролика из «Алисы в стране чудес», которую они со Штефаном не любили, так как эту самую страну чудес населяли исключительно неприятные существа. Братец Кролик, будучи защитником семи подсудимых, подал ходатайство с просьбой выслушать в качестве свидетельниц супругу подсудимого номер четыре и супругу главного подсудимого. Ева поискала на зрительских трибунах женщину в шляпке, от которой слабо пахло розами, но во множестве людей ее не увидела. Встал светловолосый. Он заявил, что обвинение отклоняет ходатайство. От свидетельниц трудно ожидать новых сведений, супруги не могут быть беспристрастны. Кроме того, они могут утаить часть сведений, если таковые усугубят положение подсудимых. Началась перепалка между защитником и заместителем генерального прокурора по вопросу о количестве свидетелей защиты. Ева знала, что первым сегодня будет приглашен Ян Краль. Она раскрыла папку и подумала, что вот супругу Яна Краля выслушать не удастся. Последний раз он видел ее первого ноября сорок второго года.

Председательствующий судья принял решение удовлетворить ходатайство защиты. Братец Кролик с довольным видом захлопнул крышку часов. Cветловолосый сел, отпил глоток воды из стакана, хотя пить совсем не хотел, и скрестил руки. Его коллеги обменялись взглядами. Давид Миллер наклонился к светловолосому и что-то ему прошептал. Тот резко покачал головой. Судья сказал:

– Суд приступает к исследованию доказательств. Пригласите свидетеля Яна Краля.

Светловолосый повернулся к Еве и хотел дать ей знак. Но она уже встала и пошла к свидетельской трибуне. Полицейский провел вперед солидного немолодого мужчину. В темно-синем костюме у Яна Краля был весьма импозантный вид, как будто он сам адвокат, а может, и американская кинозвезда. Из документов Еве было известно, что он работает архитектором в Кракове. Ян Краль держался подчеркнуто прямо. Ева попыталась перехватить его взгляд, но свидетель сквозь прямоугольные очки неотрывно смотрел прямо, на судейский стол. Он не повел головой и влево, к скамье подсудимых. Краль остановился возле Евы, и она приготовилась пожать ему руку. Но он не обратил на нее ни малейшего внимания, полностью сосредоточившись на председательствующем судье. Тот попросил его сесть. Ян Краль сел за длинную сторону стола лицом к суду. Ева села не рядом с ним, а с торца стола, как ей было велено. На столе стояли два микрофона, простой графин с водой и два стакана.

Суд начал с установления личности свидетеля – имя, дата рождения, место жительства, профессия. Ян Краль немного говорил по-немецки и на простые вопросы отвечал сам, кратко и громко. Еве пока нечего было делать, и она начала двигать блокнот и карандаш, наконец они легли безупречно аккуратно. Потом Ева сбоку начала смотреть на профиль свидетеля. Запоминающиеся очки, смуглый, свежевыбрит, на энергичном подбородке небольшой шрам. Под правым ухом Ева заметила оставшуюся капельку крема для бритья. Она сделала глубокий вдох и почувствовала запах терпкого мыла.

Давид Миллер со своего места наблюдал за Евой, сидевшей к нему почти спиной. Он смотрел на женственные плечи, сильный узел волос, несомненно, не накладной, никаких этих смешных круглых подушечек, которыми пользовалось большинство женщин. И, сведя брови, он опять непонятно почему разозлился. У него болела голова, так как ночью он изрядно погулял с коллегами из прокуратуры – не было только начальника и светловолосого. На Бергерштрассе, в развеселом квартале, они сначала пошли в бар «Мокка», где пили и смотрели на женщин, которые медленно раздевались под музыку. Дальше Давид двинулся один и зашел в пивную «У Сузи», где гремели шлягеры. За стойкой сидели полуголые женщины, и через двадцать минут Давид удалился в заднюю комнату с той из них, которая меньше всего была похожа на его мать.

В комнате без окон под номером шесть очень сильно пахло духами, стены были завешены коврами. Женщина, назвавшаяся Сисси, быстро разделась и расстегнула ему брюки. Давид нередко посещал проституток, и дело было не в сладострастии. Само соитие всякий раз происходило механически и безрадостно; от женщин никогда не пахло так, как ему хотелось. Но потом он мог презирать себя. Мать застыдила бы его вконец. И эта мысль приносила некоторое удовлетворение.

Широкая кровать оказалась очень мягкой, и он решил, что сейчас провалится и вынырнет где-нибудь в Австралии. Или где там живут антиподы жителей этого немецкого города? Давид вспомнил свой детский глобус, мальчиком он протыкал его спицей, чтобы узнать, что находится на другой стороне Монреаля. «Куда я попаду, если вырою туннель?» И, лежа на Сисси, он вспомнил – он утонул бы в Индийском океане. От Сисси затхло и сладковато пахло изюмом, который он не любил и в детстве выковыривал из кексов. Войдя в нее, он решил, что она рожала по меньшей мере один раз.

Тем временем в зале закончилось установление личности свидетеля. Давид сосредоточился на происходящем.

– Господин свидетель, когда точно вы очутились в лагере?

Ян Краль заговорил по-польски. Он отвечал быстро, не прерываясь даже на то, чтобы набрать воздуха. «Слава богу, не диалект», – думала Ева, делая пометки. Гетто, вагон, ведро, солома, дети, три дня, сын… Краль говорил все быстрее. Мужчины. Офицеры. Грузовик. Какое последнее слово? Красный Крест? Это ведь он сказал по-немецки? Ева не успевала. Она тихо по-польски сказала Яну Кралю:

– Пожалуйста, господин Краль, простите. Вы говорите слишком быстро. Прошу вас, делайте паузы.

Ян Краль умолк и, повернув голову, раздраженно посмотрел на Еву, как будто не мог взять в толк, кто она такая. Ева тихо повторила свою просьбу, председательствующий судья наклонился к микрофону.

– У вас проблемы?

Ева покачала головой, хотя и покраснела, что наверняка было прекрасно видно со зрительской трибуны. Некоторые подсудимые, которые могли видеть лицо Евы, заухмылялись и засопели; это были необразованные – истопник, медбрат. Ян Краль наконец понял, в чем состоит задача Евы, и коротко ей кивнул. Он начал с начала и теперь говорил медленнее. Ева напряженно смотрела на его губы, которые поплыли у нее перед глазами. Руки похолодели. Кровь зашумела в ушах, она перестала понимать свидетеля. «Я не могу. Мне надо выйти. Сейчас я встану и уйду. Нужно бежать… Я сбегу…» Но тут Ева увидела, что на лбу у Яна Краля выступил пот. Капельки появлялись одна за другой. Задрожал подбородок, это было видно только ей. И Еве стало стыдно. Что значит ее волнение по сравнению с его бедой? Она успокоилась. Ян Краль умолк. Он смотрел на свои руки, лежавшие на столе. По правому виску стекала капля пота. Ева посмотрела в свои записи и перевела сказанное свидетелем, обратив внимание, что старается повторять его интонацию.

– Двадцать восьмого октября сорок второго года меня с женой и сыном депортировали из краковского гетто. Мы три дня ехали в товарном вагоне. Запертом. Туалета и воды не было. Только ведро в углу на восемьдесят человек. Нам не давали ни есть, ни пить. Люди в дороге умирали. По меньшей мере десять человек. Прежде всего старики. Когда мы приехали – это было первого ноября, – нас вывели из вагона на платформу. Тех, кто остался в живых, разделили. Женщин, детей, стариков налево, мужчин направо. Два офицера СС поспорили, куда определить моего сына – ему было одиннадцать лет, но он был крепким. Я подумал, что те, кто слева, попадут в более легкий лагерь. А я не хотел, чтобы он работал. Я вмешался и сказал одному, что мой сын еще слишком мал, не может работать. Тот кивнул, и сын вместе с женой забрались в грузовик. Грузовик был Красного Креста, и это меня успокоило. Они уехали.

Ева умолкла. Председательствующий судья наклонился, чтобы задать вопрос, но тут Ян Краль опять заговорил. Он быстро произнес всего несколько фраз, под конец запутался и замолчал, как будто все сказал. Ева сбоку смотрела на него, на кадык над воротником белой рубашки. Она видела, что он глотает, глотает, глотает.

– Пожалуйста, повторите последнюю фразу, – тихо попросила она по-польски.

Все ждали, кто-то нетерпеливо постукивал костяшками пальцев по столу. Но Ян Краль чуть покачал головой и посмотрел на Еву. Глаза за очками покраснели, подбородок дрожал. Ева видела, что он не в состоянии говорить дальше. Она полистала словарь и посмотрела два слова, хотя прекрасно знала их значение. Slup и dym. Колонна и дым. И она в микрофон перевела то, что поняла:

– Потом в лагере, вечером, другой заключенный показал мне столб дыма на горизонте. И сказал: смотри, это твои жена и сын поднимаются на небо.

Ян Краль снял очки и достал из кармана брюк клетчатый носовой платок, свежевыглаженный, аккуратно сложенный. «Купил специально для процесса», – подумала Ева. Платком Ян Краль отер лоб. А потом закрыл им лицо.

В зале все молчали, даже на скамье подсудимых. Некоторые из подсудимых закрыли глаза, как будто задремали. Светловолосый что-то записал, а затем спросил:

– Господин Краль, почему вы решили, что ваша семья попадет в более легкий лагерь?

Ева перевела вопрос. Ян Краль высморкался, опять сглотнул и заговорил, а Ева перевела:

– Мне это сказал один из СС на платформе.

– Кто именно? – поинтересовался светловолосый.

Ян Краль не пошевелился.

– Кто-то из подсудимых? Вы узнаете его?

Ян Краль опять надел очки и повернулся в сторону подсудимых. Ненадолго его взгляд задержался на лице подсудимого номер четыре, а потом он указал на подсудимого номер семнадцать, аптекаря в темных очках. Тот почти весело засопел, как будто его выбрали принять участие в какой-то игре. Аптекарь вальяжно встал и сказал, а Ева перевела Яну Кралю:

– Это ложь. Свидетель меня с кем-то перепутал.

И аптекарь опять сел. Встал его защитник, Братец Кролик.

– Господин свидетель, вы показали, что прибыли в лагерь первого ноября сорок второго года. В этот день обвиняемого там не было. С первого по пятое ноября он находился в Мюнхене, у него была операция. На что имеются документы.

Ева перевела.

– Возможно, мы приехали тридцать первого октября, – сказал Ян Краль. – Когда едешь в запертом вагоне, время забывается.

– Имеются свидетельства о смерти членов семьи Краль? – обратился председатель к одному из судей.

Тот покачал головой.

– Возможно, вся история не соответствует действительности, – продолжил защитник. – У меня есть сомнения в правдивости показаний свидетеля.

Ева перевела это Яну Кралю. Тот посмотрел на нее и побелел. А светловолосый резко ответил защитнику:

– Многих жертв вообще не записывали по имени. Вам должно быть это известно, господин адвокат. Господин председатель, у нас имеется документ о регистрации свидетеля в лагере.

Давид Миллер нашел соответствующий документ. Светловолосый поискал нужное место и зачитал:

– Первого ноября сорок второго года свидетель был помещен в лагерь под номером двадцать сто семнадцать. Нередко случалось, что вновь прибывших регистрировали только на следующий день. Следовательно, прибытие тридцать первого октября вполне возможно.

Ева перевела.

– Господин свидетель, вы помните, когда именно по прибытии вас зарегистрировали? – спросил судья. – В тот же день? Или позже?

– Нет, не помню, – ответил Краль и после паузы добавил: – Для меня день смерти моих жены и сына первое ноября.

Опять взял слово защитник:

– Я повторяю, в тот день вы не могли видеть подсудимого на платформе, господин свидетель.

Подсудимый номер семнадцать снял солнечные очки и почти приветливо кивнул свидетелю:

– Простите, сударь, но я вообще не был на этой вашей так называемой платформе.

Со зрительской трибуны послышался возмущенный возглас, его зашикали. Председательствующий судья потребовал тишины, а затем попросил свидетеля еще раз, шаг за шагом описать его прибытие в лагерь, чтобы выстроить временну́ю схему. Ева перевела. Ян Краль вопросительно посмотрел на нее, она повторила:

– Все еще раз.

Краля начало трясти, его будто схватила невидимая огромная рука и трясла, трясла. Ева в поисках помощи перевела взгляд на прокуроров. Светловолосый понял, что свидетелю нужна пауза, и дал знак судье.

* * *

Низкое помещение без окон за залом, которое обычно служило гримеркой артистам, на сей раз выполняло роль комнаты для свидетелей. Заместитель прокурора, рядом с которым стоял Давид Миллер, втолковывал что-то Яну Кралю. Тот отказался сесть на стул и, шатаясь, прислонился к освещенному зеркалу, лицо у него было белое. Казалось, костюм вдруг сделался ему велик, как и воротник. От давешней солидности ничего не осталось. Ева переводила: его показания важны, он должен вспомнить. Но Краль заявил, что больше туда не пойдет. То, что здесь происходит, не оживит его жену и сына. Давид стал нажимать: Краль несет ответственность. По отношению к другим жертвам! Он схватил Краля за плечо, но светловолосый его оттащил.

– Вы не можете меня заставить, – покачал головой свидетель.

Светловолосый достал из кармана пачку сигарет и предложил Кралю. Тот взял сигарету, и они со светловолосым закурили. Все четверо молчали. Перед одним зеркалом стоял поднос со вчерашними бутербродами. Ломтики колбасы покоробились и покрылись капельками жира. Зеркало, отражавшее бутерброды, как и остальные, было обрамлено гирляндой из лампочек белого света, но видимо, что-то случилось с контактом, и лампочки тревожно мигали. Еве казалось, что Давид от нетерпения и раздражения сейчас лопнет. Под глазами у него были красные круги, как будто он почти не спал. Прилагая заметные усилия, Миллер сдержанно сказал:

– Господин Краль, вы важный свидетель не только по делу аптекаря. Самое главное – подсудимый номер четыре. Чудовище…

– Господин Миллер, я уже говорил вам… – перебил его светловолосый.

Давид отмахнулся:

– Да-да. Господин Краль, вы один из немногих, кто пережил пытки в одиннадцатом блоке. Вы должны дать показания! – И он резко обратился к Еве: – Переведите!

Ева открыла рот, но Краль вдруг рухнул на колени, как марионетка, у которой перерезали веревочки. Ева с Давидом едва успели его поймать и посадить на стул. Ева взяла у него недокуренную сигарету и потушила ее в пепельнице. Светловолосый обменялся долгим взглядом с Давидом и тихо сказал:

– У нас были сомнения уже во время допроса. Думаю, не стоит дальше настаивать. Даже если он отпадет. Мы просто теряем время. – И Еве: – Это не надо переводить, фройляйн Брунс.

Давид хотел что-то возразить, но светловолосый посмотрел на часы, кивнул Яну Кралю и вышел из комнаты. Давид недовольно двинулся за ним, не удостоив взглядом ни Еву, ни Яна Краля. Дверь он оставил открытой. Ева возмутилась. Как они могут так просто бросить человека, как будто он сломавшийся прибор? Она спросила у Краля, который обмяк на стуле:

– Хотите что-нибудь выпить, господин Краль? Стакан воды?

Но тот отмахнулся:

– Спасибо.

Ева нерешительно за ним наблюдала. Краль, похоже, не знал, что делать дальше. У него был такой вид, как будто он ждал указаний. Тогда Ева, сама себе удивившись, положила ему руку на локоть:

– Может быть, еще раз подумаете?

Краль не смотрел на нее.

– Сколько вам лет? – Но ответа он не ждал. – Такой молодой женщине нечего возиться с мертвыми. Нужно жить.

После этого он с трудом встал со стула, что-то пробормотал на прощание и вышел. Ева смотрела на мигающие лампочки и спрашивала себя, кого Ян Краль винит в смерти сына: тех людей, что в зале, или самого себя.

* * *

В детском отделении, где сегодня, как и в суде, целый день горел электрический свет, Аннегрета готовила младенцев ко второму кормлению. Она укладывала ревущие от голода свертки в коляски и вместе с сестрой Хайде везла их в женское отделение. Фрау Бартельс, молодая мама, уже сидела на кровати в одноместной палате – у господина Бартельса водились деньги – и ждала своего маленького Хеннинга. После двух недель, проведенных в родильной горячке, она выглядела хорошо. Их с малышом должны были сегодня выписывать.

Аннегрета достала громко плачущего Хеннинга из коляски и поднесла к обнаженной груди матери. Крики тотчас прекратились, Хеннинг засопел и начал сосать. Аннегрета смотрела на слегка покачивающийся маленький затылок и улыбалась. Фрау Бартельс поверх ребенка смотрела на Аннегрету и думала, что та, хоть полновата и слишком накрашена, симпатичная. Даже если бы она не спасла жизнь ее сыну.

Вскоре после родов у фрау Бартельс подскочила температура, о кормлении грудью нечего было и думать, и сестрам пришлось кормить маленького Хеннинга суррогатным молоком из шприца. Но за день до Рождества малыша сильно вырвало, а потом начался понос. Он худел с каждым днем, это вселяло серьезные опасения. Наконец ручки у него стали тонкими, гибкими, как тростинки. Аннегрета каждые полчаса вливала в него ложку подсахаренной воды, которая тут же стекала по подбородку. Но она не сдавалась. И через три дня Хеннинг, весом в полтора килограмма, скорее мертвый, чем живой, впервые удержал раствор. После этого он медленно пошел на поправку и сейчас весил, как после родов. Благодарность фрау Бартельс не знала границ, о чем она сегодня еще раз сказала Аннегрете. Но когда та хотела выйти, фрау Бартельс удержала ее за руку и прошептала:

– Я должна вам кое-что сказать, сестра. Мой муж подозревает, что Хеннинг получал здесь некачественное питание. Он написал жалобу. Лишь бы у вас не было неприятностей. Мне было бы очень жаль, вы были так добры к Хеннингу.

И фрау Бартельс извиняясь посмотрела на Аннегрету. Та, успокаивая ее, улыбнулась.

– Да все в порядке. Я бы на месте вашего мужа поступила точно так же. Я заберу Хеннинга через полчаса.

И Аннегрета вышла. Но в коридоре улыбка сошла с ее лица, и она в первый раз подумала: «Пожалуй, хватит».

* * *

В обеденный перерыв большинство участников процесса пошли в столовую дома культуры. Сотрудники прокуратуры, зрители, свидетели, родственники покупали кёнигсбергские клопсы или гуляш и садились за длинные столы неуютного, но практичного помещения. С подносом в руках искали себе место и защитники, в том числе Братец Кролик. За одном столом сидело несколько подсудимых, они утоляли голод так же, как и все остальные. Люди либо молчали, либо негромко обсуждали прогноз погоды, невозможное уличное движение, сухое, а то и резиновое мясо.

Ева с подносом подошла к столу, за которым сидели другие девушки – секретарши и стенографистки. Румяная молодая женщина в светлом костюме, уже видевшая Еву в прокуратуре, улыбкой пригласила ее подсесть. Ева села напротив нее и начала есть клопсы, которые ее отец никогда не подал бы такой температуры – еле теплые. Да и вообще есть ей не очень хотелось.

До обеда были заслушаны показания еще двоих свидетелей из Польши. Но те достаточно владели немецким и говорили без помощи Евы. Тем не менее она сидела рядом, чтобы при необходимости помочь. Однако перевести ей пришлось всего одно слово. Прогулочная трость. Палка. На платформе они были у офицеров СС вместо дубинок, чтобы успокаивать новых узников, когда те выходили из вагонов. Кто-то заговаривал, что-то спрашивал, проявлял строптивость, дети начинали плакать – и тогда, чтобы восстановить спокойствие, пускали в ход палки. Оба свидетеля видели на платформе подсудимого номер семнадцать. Один из них указал и на главного подсудимого, который, однако, так же как и аптекарь, решительно отрицал, что там был. И уж конечно, не проводил так называемых «селекций».

Ева перевела взгляд на крайний стол, окутанный сигаретным дымом. Она думала о том, что все подсудимые отрицали свою вину вполне правдоподобно. Они казались удивленными, потрясенными, даже возмущенными тем, что кому-то могло прийти это в голову: вот они смотрят людям в рот, ощупывают мышцы, отделяют работоспособных от их родных и навсегда разлучают семьи. Они правдоподобно отрицали, что тут же отправляли в газовые камеры бесполезных в их глазах людей. Ева отложила вилку с ножом. Бывало, по десять тысяч за день. Это показал Павел Пирко, входивший в состав группы заключенных, которые потом наводили на платформе порядок. Ева поискала глазами маленького хитрого человека, который рассказывал все это так весело, как будто описывал увеселительную прогулку по Рейну, но не нашла. Зато в другом конце столовой она заметила Давида Миллера, он торопливо, бездумно закидывал в себя еду и с полным ртом говорил что-то коллеге.

Ева попыталась представить себе: десять тысяч женщин, детей, мужчин. Десять тысяч ослабленных людей, они садятся в грузовик, и грузовик отъезжает. Но единственное, что она могла себе представить, это их надежду на горячий душ и кусок хлеба.

* * *

Эдит, нагруженная грязным бельем, спустилась в подвал «Немецкого дома», где у Брунсов была прачечная. Засунув руки в карманы голубого клетчатого фартука, она стояла перед новой стиральной машиной и следила за первой стиркой. Белый закрытый ящик стучал, качал воду, словно в нем билось огромное сердце. Эдит не могла оторваться, хотя на кухне было полно дел. У нее возникло смутное ощущение, будто эти звуки оповещают о начале чего-то нового. «Точнее, барабанят», – подумала она, имея в виду чудище, которое пришлось затаскивать в подвал трем грузчикам. Раньше она каждый четверг в большом чане варила передники, скатерти, кухонные полотенца, салфетки, помешивала их длинной палкой и наконец вытаскивала мокрое капающее белье из щелочного раствора, от которого слезились глаза. Теперь же она просто стояла, делать ничего было не нужно. Эдит почувствовала себя бесполезной и вздохнула.

Волосы у нее поредели, в них появились седые пряди, тело утратило формы, заплыло, стало мягче, податливее. Иногда по вечерам, прежде чем намазаться кремом, она сидела перед зеркалом и натягивала кожу лица, пока та не становилась гладкой, как прежде. А иногда по неделе не ужинала, чтобы влезть в бархатную юбку. Но тогда на лице появлялось больше морщин. «В определенном возрасте женщина должна решить, кем она хочет стать: коровой или козой». Эту фразу Эдит прочла в одном женском журнале. Ее мать определенно превратилась в козу. А Эдит никак не могла решить. На сцене она могла бы быть и той и другой. А еще возлюбленной, дочерью, матерью, бабушкой. В гриме и парике она могла бы играть леди Макбет, Джульетту, шиллеровскую Жанну Д’Арк…

Ее мысли прервал звук открывшейся двери. Вошел Людвиг в своей поварской куртке.

– Чего ты тут застряла, мама?

Эдит не ответила, и по ее виду Людвиг понял, что внутри у нее раздрай. Как в новой стиральной машине.

– Смысл машины ведь в том, что ты можешь использовать время иначе.

– Я всегда любила стирать, любила перемешивать белье в чане, тереть его на стиральной доске, выжимать, выбивать. Не знаю, смогу ли я привыкнуть к этой штуке.

– Привыкнешь. Ну давай, а то я стою под дождем с картофельным салатом.

Людвиг уже хотел выйти, но Эдит вдруг спросила:

– Может, с ней поговорить?

Людвиг посмотрел на жену и покачал головой:

– Нет.

Эдит помолчала. Барабан в стиральной машине крутился все быстрее. Вум-вум-вум.

– Он сейчас живет в Гамбурге. Торговец, у него большой магазин.

Людвиг сразу понял, о ком говорит жена.

– Откуда ты знаешь?

– В газете было написано. А жена его тоже здесь.

Стиральная машина тихонько зашипела и с хрипом начала откачивать воду. Муж и жена молча на нее смотрели.

* * *

После показаний свидетельницы, которая в тринадцатилетнем возрасте в последний раз видела на платформе своих маму и бабушку, председательствующий судья объявил перерыв до завтра. Ева отправилась в женский туалет, где ей пришлось ждать, пока освободится кабинка. Женщины стояли в очереди, как после театральной премьеры. Только сегодня не было оживленных разговоров о том, кто как играл. Все были сдержанны, вежливо придерживали двери, передавали полотенце, кивали друг другу. Ева тоже как будто ошалела.

Зайдя в освободившуюся кабинку, она закрылась и не сразу вспомнила, что, собственно, собиралась сделать. Затем раскрыла портфель и достала сложенное платье в светлых узорах. Сняла темную юбку, пиджак. В маленькой кабинке было тесно, и она все время ударялась о стенки. Натягивая через голову платье, Ева чуть не упала. Она тихо выругалась и потянулась к молнии на спине, наконец застегнула.

Тем временем в дамской комнате стало свободнее, за дверью все затихло. Ева сложила рабочий костюм и попыталась засунуть его в портфель, но тот не застегивался, и она оставила его открытым. Она уже собралась выйти из кабинки, как услышала, что дверь в дамскую комнату снова открылась и кто-то вошел. Этот кто-то шумно дышал, а может быть, плакал. Высморкался. Слабо запахло розами. Открылся кран, зашумела вода. Ева, затаив дыхание, с портфелем в руках ждала за дверцей кабинки. Но минуты шли, а вода все бежала из крана. Тогда она открыла задвижку и вышла.

В одной из раковин мыла руки жена главного подсудимого. На ней опять была фетровая шляпка, темно-коричневая сумочка стояла на подоконнике. Женщина постучала мокрыми пальцами по лицу, по которому пошли красные пятна. Ева подошла к соседней раковине. Женщина не посмотрела на нее, она словно окаменела. Очевидно, теперь Ева стала ее врагом. Они стояли рядом и мыли руки хозяйственным мылом, которое не давало пены. Ева косилась на морщинистые руки, на потертое обручальное кольцо. «Я ее знаю. Она дала мне пощечину. Вот этой самой рукой», – подумала Ева и, испугавшись этой нелепой мысли, отмахнулась от нее, закрыла кран и хотела выйти. Вдруг женщина загородила ей дорогу. За спиной шумела вода.

– Вы не должны верить тому, что здесь рассказывают. Муж говорил мне, что все они хотят компенсаций, денег. Чем страшнее то, что они рассказывают, тем больше денег.

Женщина взяла сумку с подоконника и, прежде чем Ева успела что-то ответить, вышла. Хлопнула дверь. Ева обернулась на открытый кран, закрутила его, потом посмотрела в зеркало и приложила руку к щеке, как будто еще чувствовала удар, который получила так давно.

* * *

Взяв в почти опустевшем гардеробе пальто, шляпу и перчатки, Ева вышла на улицу. Было около пяти. Серый день сразу перетек в сине-серые сумерки. В вечернем сумраке фары проезжавших мимо машин чертили длинные полосы света. Дом культуры располагался на оживленной улице.

– Вы хорошо поработали сегодня, фройляйн Брунс.

Ева обернулась. За ней стоял Давид Миллер. Он, как всегда, был без шляпы и курил. Ева невольно улыбнулась похвале, прозвучавшей из его уст. Но Давид продолжил:

– Меня просил передать это заместитель генерального прокурора.

Давид отвернулся и присоединился к двум коллегам из прокуратуры, которые выходили из здания. Еву кольнуло. Почему этот Миллер так демонстративно невежлив с ней? Потому что она немка? Но с остальными у него, судя по всему, проблем нет. По крайней мере, с коллегами. Да и со стенографистками.

От мыслей Еву оторвал автомобильный гудок. Во втором ряду остановилась желтая машина Юргена. Он, не выключая мотора, вышел из машины и открыл ей дверь. Ева села. Они быстро, стыдливо поцеловались в губы. Все-таки они помолвлены. Юрген вписался в поток машин. Ева, которая обычно во время езды бойко, беспорядочно комментировала все, что видела справа и слева, молчала. Она, казалось, не видела нагруженных покупками людей, тащивших за собой домой детей, – те то и дело застревали у освещенных витрин. Юрген бросал на нее испытующие взгляды, будто искал видимых глазу перемен, какого-то знака, который оставил на ней день. Но наружность невесты не изменилась. Тогда он спросил:

– Нервничаешь?

Ева обернулась к нему и улыбнулась:

– Да.

Потому что они собирались сделать что-то почти запретное.

* * *

Через двадцать минут машина очутилась в другом, как почудилось Еве, мире. Они проехали в высокие белые железные ворота, которые открыла и закрыла за ними невидимая рука, закружили по показавшейся бесконечной аллее, обсаженной невысокими фонарями. Ева всматривалась в темноту, за голые деревья и кусты, и догадалась, что там газон. «С каким удовольствием Штефан поиграл бы здесь в футбол», – подумала она, вспомнив две цветочные кадки, которые отец каждую весну выносил из подвала, а мать сажала в них красную герань, чтобы украсить вход в ресторан.

Дом вырос как из-под земли. Большой, белый, современный. Ему не хватало индивидуальности, будто это гараж, что Еву странным образом успокоило. Юрген затормозил перед домом и взял ее руку.

– Готова?

– Готова.

Они вышли из машины. Юрген хотел показать ей дом, который скоро станет и ее домом тоже. Отец Юргена и Бригитта еще не вернулись с острова в Северном море. И с трудом шагая против ветра – ежедневная прогулка по берегу перед ужином, – они не догадывались, что сын в это время обходит со своей белокурой невестой все их комнаты. Юрген открыл для нее даже строгую, без каких бы то ни было украшений, но солидную спальню отца. Ева была потрясена количеством комнат, размерами, элегантным дизайном. Она обратила внимание на высокие потолки, что, как объяснил Юрген, важно для отца, поскольку ему нужен воздух, чтобы думать.

Каблучки Евы то громко стучали по гладким мраморным полам, то утопали в толстых молочно-белых шерстяных коврах. И картины на стенах создавали совсем другое впечатление, чем фризский пейзаж у нее дома. Рассматривая угловатые, прорисованные черным контуры дома, стоявшего на берегу странно, намеренно неправильно – это Ева поняла – расположенного озера, она подумала о своих коровах. Когда ей было лет шесть-семь, она дала им имена.

– Гертруда, Фанни, Вероника… – попыталась вспомнить Ева.

– Добрый вечер, господин Шоорман. Фройляйн…

В комнату вошла крепкая женщина средних лет в бежевом рабочем халате. В руках у нее был поднос с двумя наполненными бокалами. Юрген взял бокалы и поднес один Еве.

– Фрау Тройтхардт, это Ева Брунс.

Фрау Тройтхардт не стесняясь смотрела на Еву глазами слегка навыкате.

– Добро пожаловать, фройляйн Брунс.

Юрген приложил палец к губам:

– Тс-с. Это тайна. Сегодня первый, неофициальный визит.

Фрау Тройтхардт, очевидно желая подмигнуть, заговорщически сощурила глаза, показав при этом ряд мелких здоровых зубов.

– Я вас умоляю. От меня никто ничего не узнает. Если вам угодно, я приготовлю ужин.

Юрген кивнул, и фрау Тройтхардт направилась к выходу.

– Я могу помочь вам на кухне, фрау Тройтхардт? – вежливо спросила Ева.

– Еще не хватало, чтобы гости сами готовили!

И фрау Тройтхардт вышла.

– У нее простые манеры, но выполняет свою работу она хорошо, – весело сказал Юрген.

Они чокнулись и отпили шампанского. Ева решила, что у колючей холодной жидкости горьковатый привкус дрожжей.

– Это шампанское, – уточнил Юрген. – Хочешь видеть верх декаданса? Захвати бокал.

Заинтригованная Ева двинулась вслед за Юргеном. Они прошли в «восточный флигель», как иронично выразился Юрген. Тревожный запах, который Ева уже давно чувствовала, но считала игрой воображения, стал сильнее. Юрген открыл дверь, включил верхний свет, и они вошли в большое помещение, выложенное небесно-голубой плиткой. Бассейн. Длинная стеклянная стена справа открывала вид на темно-зеленый сад. Уличные фонари отбрасывали мутные круги света. «Похоже на заброшенный аквариум, – подумала Ева. – В котором давно уже нет ни одной рыбы». На зеркально гладкой поверхности ярко-голубой воды не было ни морщинки.

– Хочешь поплавать?

– Нет-нет, спасибо.

Еве не хотелось сейчас раздеваться и мокнуть. Юрген, казалось, огорчился.

– Да у меня и купальника с собой нет.

Тогда Юрген открыл стенной шкаф, где на плечиках висело по меньшей мере пять купальников.

– Это как раз не проблема. Я тебя оставлю.

Ева опять хотела отказаться, но Юрген настаивал:

– Честно говоря, мне нужно сделать еще один звонок. Это может занять какое-то время. Шапочку найдешь в душе.

Юрген снял с плечиков один купальник, всучил его Еве и вышел. Оставшись одна, она стала смотреть, как со дна бассейна поднимаются маленькие пузырьки. Как в бокале шампанского, который она все еще держала в другой руке. «О нет, это же шампанское», – вспомнила Ева и отпила глоток. Ее слегка передернуло.

Через десять минут Ева в бледно-красном купальнике, который был ей тесноват, подошла к воде. С трудом запихнув под резиновую шапочку густые волосы, она послушно, ступень за ступенью, стала спускаться по металлической лесенке. Вода – теплее, чем она ожидала, – осталась почти неподвижной. Когда она поднялась до груди, Ева отпустила поручни и поплыла. Потом перевернулась на спину, понадеявшись, что шапочка удержит воду. Если у нее намокали волосы, их приходилось потом сушить феном целые полчаса. Ева легла на воду, вытянула руки и ноги и стала смотреть на гудящие лампы дневного света на потолке.

Как странно – плавать в чужом доме. С шампанским в желудке. В чьем-то чужом купальнике. Никогда еще Еве не было так трудно представить себе, что придется оставить прежнюю жизнь и поселиться тут с Юргеном. Но таков порядок вещей. Она вспомнила Яна Краля, который, возможно, уже возвращался домой. Может быть, как раз в эту минуту он летит высоко над домом с бассейном на самолете, который держит курс на Польшу. Через Вену. Ева один раз проделала этот путь: три года назад она летала на экономический конгресс в Варшаву. Там-то и утратила невинность. Ева перевернулась на живот и нырнула головой вниз. Она плыла по дну бассейна, чувствуя, как вода просачивается под шапочку. Но вынырнула, только когда стало невмоготу.

* * *

В своей гостиной, которая одновременно служила ему кабинетом, Юрген бесшумно ходил взад-вперед по толстому ковру. Он не говорил по телефону. Никакого звонка ему делать было не нужно, он солгал Еве. Он просто хотел проверить, как это, когда Ева здесь, рядом, в другой комнате, где он ее не видит. Как это, если она тут поселится? И ему пришлось признаться себе: приятно сознавать, что Ева в доме. Как маленький новый орган, накачивающий новую жизнь в старое тело.

* * *

Потом Ева с Юргеном ужинали за длинным обеденным столом, сев по обе стороны угла.

– Нет, не напротив, Ева, мы тут не на великосветском приеме, – пошутил Юрген.

Влажные волосы Ева распустила по спине. «Как-то нехорошо, – покосившись на нее, подумал Юрген. – Какая-то распущенность». Он подавил желание ее поцеловать. Только не в доме отца, который еще ничего не знает о Еве. Они ели приготовленное фрау Тройтхардт оленье рагу. Юрген подробно рассказывал о важном архитекторе, который восемь лет назад построил этот дом – «вариации на тему раннего Миса ван дер Роэ». Ева вспомнила вязаные крючком салфетки у себя дома и попыталась представить этого архитектора у них в гостиной. Она спросила у Юргена, что бы сказал архитектор, если бы пришел к ним в гости и увидел повсюду салфеточки на мебели. Юрген недоуменно посмотрел на Еву.

– Предупреждаю, это мое приданое. Пятьдесят шесть салфеточек на все случаи жизни.

Юрген понял и подчеркнуто серьезно ответил:

– Вязаные салфетки тоже отвечают архитектурному принципу симметрии. – И рассмеялся, как ребенок, которому удалась дерзкая проделка.

Ева тоже рассмеялась. Интересно, какой вид был бы у господина архитектора, если бы он у себя над камином обнаружил фризский пейзаж с ярко-красным закатом? Коров? Но, продолжая хихикать, Ева вспомнила, как отец иногда смотрит на картину и тяжко вздыхает. Ностальгия по родным местам. И еще она помнила, как мать всегда осторожно протирает раму, потому что картина была куплена за большие деньги. Ева посерьезнела и почти погрустнела.

– У меня такое ощущение, будто я предаю своих родителей.

Юрген тоже перестал смеяться и взял Еву за руку.

– Тебе нечего их стыдиться.

Поужинав, они перешли в кабинет Юргена. Юрген поставил пластинку и подсел к Еве на широкий серый диван. Ева не в первый раз задумалась о том, что решительно не понимает джазовой музыки. Не понимает, когда песня начинается, когда заканчивается. Да и вообще джаз сбивал ее с толку. Она любила такую музыку, когда слышала следующий звук еще прежде, чем он прозвучал. А в джазе не так. Ева попросила у Юргена еще вина, которое приятно затуманило голову и сделало комнату еще прекраснее – теплый свет, высокие книжные полки, симпатичный беспорядок на письменном столе перед доходящим до пола окном. Она устало замигала и закрыла глаза. И всплыла картина – люди с чемоданами, давка, люди в военной форме, шипя, отдают короткие приказы. Старая женщина с желтой звездой на пальто достает что-то из кармана, кладет в руку девушке и говорит: «Храни свою честь!» Потом старуху уводят, а девушка смотрит на руку. Ева открыла глаза и выпрямилась. Она не хотела думать о том, что сегодня рассказывала свидетельница, о том единственном, что ей осталось от бабушки и потом было украдено в лагере.

– А какая же комната будет моя?

– Хозяйственная, – с отсутствующим видом ответил Юрген, который, откинув голову на спинку дивана, курил и слушал музыку. – Хочешь посмотреть? Или, может, кухню? Она, прежде всего, большая…

– Я не об этом. Мне же нужен письменный стол.

– Если тебе, например, нужно будет написать письмо, ты всегда сможешь воспользоваться моим.

Юрген встал и перевернул пластинку. У Евы начинал болеть живот. Дичь была ей противопоказана. Кроме того, фрау Тройтхардт пережарила оленину. И без того темная панировка стала почти черной. Она лежала в желудке, как уголь. Или как камень вместо молодого козленка у волка – эту сказку сегодня просил ее почитать Штефан, хотя он уже большой. Юрген опять подсел к ней и положил на колени толстый фотоальбом.

– Я хочу показать тебе фотографии мамы.

Ева постаралась не обращать внимания на боль в животе и раскрыла альбом. Мать Юргена оказалась нежной черноволосой женщиной, все фотографии были не очень четкими. На одной из них перед пивной стояли улыбающиеся родители, между ними маленький Юрген. Ева узнала его по серьезному взгляду. Узнала она и место.

– Это наверху, на горе. Пивной ресторан.

– Да, лето сорок первого, два дня спустя отца арестовали.

– Почему?

– Он был коммунист. Я не видел его четыре года.

Юрген замолчал и потушил сигарету в тяжелой стеклянной пепельнице. Похоже, он ничего больше не собирался объяснять. Еве показалось, он вообще пожалел, что дал ей альбом.

– У тебя красивая мама. И милая. Я бы хотела с ней познакомиться.

Ева полистала еще, но фотографий больше не было. Вдруг из альбома выскользнула незакрепленная картонка. Ева взяла ее. Это оказалась открытка с изображением горного ландшафта. Ева перевернула ее, оборотная сторона была плотно записана детским почерком. «Дорогая мама…» Прежде чем Ева успела прочесть дальше, Юрген забрал у нее открытку.

– Меня отправили в деревню, в Альгой, – сказал он и после паузы добавил: – С тех пор я не переношу запаха коров и коровьего молока.

– Там было так плохо?

Юрген вернул открытку в альбом, закрыл его и положил на стеклянный столик.

– Я хотел остаться с мамой. У меня было такое чувство, что я должен ее защищать. Как это бывает у мальчишек. А потом она погибла.

Ева погладила Юргена по щеке. Он посмотрел на нее, и вдруг она легонько, но слышно пукнула. Чертово оленье рагу. Ева пунцово покраснела. Как ужасно. Юрген чуть улыбнулся, но потом все-таки поцеловал ее. Они сползли по дивану, задышали быстрее, посмотрели друг на друга, смущенно улыбнулись, опять поцеловались. Рука Юргена поползла вверх по ее голой руке и осторожно стянула почти высохшие волосы, которые слегка пахли хлоркой. Ева вытащила его рубашку из брюк и запустила обе руки. Вдруг он отпрянул.

– Ты хочешь меня соблазнить?

– Или ты меня? – засмеялась Ева.

Но Юрген мрачно сказал:

– Я высказал тебе свое мнение. До свадьбы…

– А может, это немножко несовременно?

Ева опять хотела обнять Юргена. Не потому что ее переполняло желание. Она просто хотела, чтобы они наконец переспали, окончательно заключили союз, связали себя, так она думала. Но Юрген придержал ее руку, и она испугалась его сурового взгляда. На мгновение ей показалось, что он ее сейчас ударит. Она молча выпрямилась. Музыка закончилась протяжным звуком, который становился все тише. Пластинка закончилась.

– Я не понимаю.

– Я отвезу тебя домой.

* * *

Пока Ева с Юргеном ехали по почти ночному городу и Ева пыталась подавить отвратительное бурление в животе, в окнах прокуратуры еще горел свет. В конференц-зале Давид Миллер и другие стажеры готовили вопросы и документы к следующему дню судебных слушаний. Свидетели продолжат давать показания.

Светловолосый сидел в своем кабинете с генеральным прокурором. Их тускло освещала настольная лампа. Они тихо обсуждали слухи, будто бы судьям угрожают знакомые подсудимых, бывшие члены СС.

* * *

А у Аннегреты закончилась смена. Она вышла на улицу, ледяной ветер дул в лицо. Опять будет мороз? Этот вопрос занимал медперсонал во время перерыва. Самой Аннегрете погода была безразлична, она почти никогда не мерзла и сегодня не застегнула темно-синее, похожее на палатку пальто. Она хотела повернуть налево к трамвайной остановке, но вдруг увидела, что ее ждут. Доктор Кюсснер, который стоял, прислонившись к темной машине, завидев ее, отделился от кузова. Аннегрета хотела сделать вид, будто не заметила его, но доктор махнул рукой и тихо позвал:

– Сестра Аннегрета!

Аннегрета подошла и вопросительно посмотрела на него, ветер развевал ее расстегнутое пальто. Кюсснер смущенно пробормотал что-то насчет «случайно узнал, что нам в одну сторону» и «охотно подвезу». Аннегрета дала ему высказаться. Она понимала, что это начало нового романа. Она уже давно замечала его взгляды и намеки типа: «У моей жены никогда нет для меня времени». Кроме того, уже несколько дней карты указывали на это, выкладывая на соответствующем месте бубнового короля. Вечно одно и то же. Она села в машину.

– Вы сразу хотите домой? Или есть возможность выпить по глоточку?

Не дожидаясь ответа, доктор тронулся с места.

– Еще раз должен вам сказать, – нервно продолжил он, – как славно вы выходили маленького Бартельса. А его отец все-таки написал руководству. На меня давят. Но что же мы можем сделать, кроме гигиены, гигиены и еще раз гигиены? Или мы что-то пропускаем?

Аннегрета не ответила. С ней произошло нечто необычное: она расплакалась. Салон машины заполнили звуки, как будто кошка попала в водосточную трубу. Круглое лицо покраснело, она хрюкала и рыдала. Зрелище было не слишком привлекательное. Доктор Кюсснер, бросая на нее обеспокоенные взгляды, снизил скорость и наконец съехал на обочину, беспомощно включив аварийный свет. Он представлял себе это несколько иначе. Но Аннегрета не могла успокоиться. Еще никогда ее не посещало столь острое чувство, что жизнь прошла зря. И закончилась, не начавшись. Через какое-то время доктор Кюсснер протянул ей чистый, выглаженный женой носовой платок и сказал:

– Мы мешаем движению.

Аннегрета вымученно улыбнулась и успокоилась.

– Все в порядке. Я бы с удовольствием поужинала. В винном ресторане.

* * *

Тем временем Юрген привез Еву домой, и они договорились, что в выходные поедут куда-нибудь в Таунус прогуляться.

– Если будет погода, – одновременно сказали они.

Прощаясь, оба были уже трезвые и недовольные. Войдя в темную прихожую, Ева увидела, что из-под двери гостиной выбивается полоса света, но за дверью было странно тихо. Ева тихонько постучала, однако ответа не получила. Она вошла и испугалась: отец растянулся на полу, ноги положив на материно кресло. Глаза у него были закрыты.

– Папа? Что случилось?

– Эта спина меня доконает. Я не стал говорить матери, она уже спит.

Ева тихо закрыла за собой дверь и подошла к нему.

– У тебя кончились таблетки?

Людвиг открыл красные, воспаленные глаза.

– Они так бьют по желудку.

Ева, не снимая пальто, села на диван и посмотрела на отца. Ей было очень его жалко. У нее у самой почти заболела спина.

– Это мне посоветовала Ленце. У ее мужа тоже часто болит спина. Лечь на пол и поднять ноги… Вроде бы так меньше давления на межпозвоночные диски. Проклятые диски…

Не глядя на Еву, Людвиг поохал и совсем иначе, чем обычно, спросил:

– Ну, что было сегодня интересного?

Ева вспомнила двух отцов, которых видела сегодня, и неожиданно для себя сказала:

– Были двое мужчин, оба потеряли свои семьи.

С минуту Людвиг лежал неподвижно, затем снял ноги с кресла, с трудом перевернулся на бок, встал на четвереньки, потом на колени. Выругался. Он по-прежнему не смотрел на Еву.

– В войну многие потеряли семьи, дочерей, а прежде всего сыновей, – сказал он.

– Но тут другое. Людей сортировали…

Людвиг рывком встал и выпрямился.

– Да, я рад, что не пришлось на Восток. Ну, дочь, а теперь расскажи, сколько комнат у Шоорманов, – вдруг весело попросил он.

Ева раздраженно смотрела, как отец выключает торшер, дважды дернув шнурок – по одному движению на каждую лампочку. Вжик. Вжик. В комнате стало темно. С улицы проникал слабый свет, и отец вдруг показался большим черным духом.

– Папа, в этом лагере в день убивали тысячи людей. – Ева с удивлением отметила, что голос ее прозвучал чуть не с упреком.

– Кто это говорит?

– Свидетели.

– Прошло столько лет… Память может подвести.

– Ты полагаешь, они говорят неправду?

– Я уже сказал, что думаю насчет твоей работы.

Ева испугалась, таким несговорчивым она еще отца не видела. Людвиг хотел выйти и уже открыл дверь. Ева встала, нагнала его и, понизив голос, сказала:

– Но это должно выйти наружу. И преступления должны быть наказаны. Не могут же они и дальше просто так жить на свободе.

К ее полной растерянности Людвиг ответил:

– Да, конечно.

И оставил Еву в темной гостиной. Еще никогда отец не был таким чужим. Ужасное чувство, но, наверно, сейчас пройдет. Тут она услышала позади шум и ритмичный шорох, потом скулеж. Пурцель сидел на ковре и вилял хвостом.

– Пурцель, маленький мой, ты еще раз хочешь на улицу? Ну пойдем.

* * *

Ева перед домом ждала, пока Пурцель управится со своими делами. Боль в животе утихла. Она набрала побольше воздуха и, выдохнув, проследила глазами за облаком пара, еще раз сильно выдохнула, облако вышло больше. Пурцель все обнюхивал, в том числе свой фонарь, но не садился. «Что-то с ним не так», – подумала Ева и поплотнее запахнула пальто. Сегодня ночью будет мороз. На припаркованных машинах уже образовался иней. Как слой сахарной пудры. Только одна машина еще была темная. В ней сидели два человека, их головы все время сливались в одну. Ева узнала Аннегрету, которая целовалась с мужчиной. Ева отвернулась и резко затянула Пурцеля в дом. Наверняка опять женатый.

* * *

Шел третий час. Ева набросила на себя второе одеяло, но согреться не могла. Перед глазами мелькали дневные картинки. Отец лежит на спине. Суровый Юрген. Свидетель, который, обмякнув, сидит в гримерке, подобно птице, что ударилась о стекло и теперь прислушивается к себе – выживет она или умрет. Девушка на платформе, которая раскрывает ладонь, после того как увели ее бабушку, в руке кусочек мыла. Жена главного подсудимого в дамской комнате, которая рядом с ней моет руки.

Ева попыталась навести порядок в своих чувствах: любовь, страх, невозможность поверить, странное чувство долга, чужие непонятные истории. Как и родители, как и сестра, она долго не могла уснуть. Только Штефан глубоко спал, растянувшись поперек кровати, возле которой были разбросаны солдатики и крошки кекса. Когда около четырех Ева заснула, ей приснился сон. Фрау Тройтхардт в несоразмерно большой кухне готовит в огромной кастрюле оленье рагу. Возле кастрюли высится куча мясных обрезков размером почти с самое фрау Тройтхардт. Ева говорит ей: «Это слишком много на двоих». Та нетерпеливо смотрит на Еву: «Я вам все-таки покажу. Просто посмотрите сюда». Фрау Тройтхардт берет кусок мяса и бросает его в кастрюлю, потом еще один, еще. По очереди.

* * *

Серьезных морозов больше не было, хоть их и боялись. Зима незаметно отступала, «уходила по-французски», как говорил Людвиг Брунс. Теперь все ждали хорошей весны. По вторникам и четвергам Ева работала в доме культуры, а по понедельникам ходила в прокуратуру, где переводила письменные документы. Теперь она часто видела сны, что было ей несвойственно. Ей снились люди, с которыми она днем сидела на свидетельской трибуне. Чаще всего они начинали говорить и не оставляли ей времени найтись с ответом.

Лагерь чудовищным образом становился ей родным: бараки, хозяйственные корпуса, распорядок. Дома ей не с кем было об этом поговорить. Родители, Аннегрета и слышать не хотели о процессе. Они даже пролистывали статьи, которые почти каждый день появлялись в газетах. Ева начала записывать в синюю школьную тетрадку то, что слышала за день. Первоначальное чувство, что она как-то связана с лагерем, что узнаёт людей, жену главного подсудимого, не уходило.

Она познакомилась с другими девушками – секретаршами в прокуратуре, стенографистками в суде. Во время перерывов они вместе обедали, обсуждая моду и танцевальные площадки. О том, что происходило в зале, они не говорили.

По вечерам, если Юрген никуда ее не приглашал, они созванивались. Вальтер Шоорман с мачехой, вернувшись с острова, не заметили, что Ева была в доме. Фрау Тройтхардт их не выдала. Она теперь, как рассказывал Юрген, часто ему подмигивала. Ей явно нравилось быть сообщницей. Состояние отца не ухудшилось. Напротив, морской воздух, как он сам неоднократно говорил, «прочистил мозги». К радости и огорчению Юргена, отец решил принять участие в составлении нового каталога. Юрген хотел поместить на обложку женщину в норковой шубе. «Отец, нам нужно выбираться из твоей дешевой коммунистической норы!» Но Вальтер Шоорман настаивал на том, что обложку должны украсить дети, играющие на снегу. «Дети наше будущее. Но тебе, вероятно, это невдомек, Юрген». Состоялся жесткий разговор.

Ева каждый день ждала, что Юрген представит ее отцу и его жене. Но приглашения не поступало, а спросить Ева не решалась. Они ходили на танцы или в кино, а когда их никто не видел, целовались. Иногда Юрген гладил ее бедра или грудь. Как будто они не планируют совместное будущее, так казалось Еве. Как-то они пошли на шведский фильм, о котором все перешептывались с расширенными глазами – стенографистки и секретарши в суде, коллеги Аннегреты в сестринской. На фильм пускали только с восемнадцати лет, Ева непременно хотела его посмотреть и с растущим возбуждением следила за женщиной, которая не имела никаких барьеров в половом отношении. Когда на трехметровом экране во второй раз показалась ее обнаженная грудь, Юрген встал и вышел из зала. Ева раздраженно пошла следом и затянула его на неосвещенное крыльцо оружейного магазина «Вилл».

– Это в тебе до сих пор говорит священник? Ты ханжа, Юрген. И зажат.

Юрген возразил, что секс в фильме не имеет ничего общего с его представлениями о близости и утолении желаний. Ничего общего с любовью. Ева не согласилась:

– Я думала, тебе для этого нужен брак. А теперь вдруг любовь? Значит, мы все-таки можем? А может, ты просто не считаешь меня привлекательной? Я была бы тебе благодарна за правду.

На это Юрген назвал ее любострастной. И хотя такого слова в словаре Евы не было, она возмутилась. Ей трудно было себе представить, что это она умоляет мужчину переспать с ней.

– Ты унижаешь меня!

– Это твоя прерогатива!

Вернувшись домой после этого похода в кино домой, Ева постучалась к Аннегрете. Опытная сестра пришла к выводу, что Юрген гомик, и Еве нужно решить, может ли она с этим жить. Ева горько плакала в эту ночь, но на следующее утро Юрген стоял в дверях с цветами и таким несчастным лицом, что она его простила. Она смотрела в его глаза и видела, что он любит, желает ее. Конечно, что-то его останавливало. Но Ева прогнала эту мысль. Может, он просто не такой, как все.

* * *

Ранним утром с запада в темный еще город пришел первый теплый весенний ветер. В пансионе «Солнечный» венгр Отто Кон уже давно не спал. Каждые несколько минут он брал часы с ночного столика, открывал крышку и смотрел на циферблат. Сотрудники прокуратуры наперебой утешали его: все, к сожалению, занимает больше времени, чем предполагалось, поскольку был изменен порядок слушаний. Много дней он терпеливо ждал. Но сегодня настал его черед. За оранжевыми занавесками светлело, зачирикала первая птица. Серьезно, неутомимо она выводила все те же три звука. Пю-па-пи. Пю-па-пи. Когда часы показали семь, венгр встал. Он, как всегда, спал в одежде. И, как всегда по утрам, надев черную шляпу с узкими полями, достал из чемодана маленькую темно-коричневую бархатную сумочку с надписью на иврите. Кон посмотрелся в зеркало и с удовлетворением отметил, что борода отросла и уже покрывает воротник рубашки.

Когда он, проходя мимо стойки администратора, не поздоровавшись, положил тяжелый ключ, владелец пансиона не остановил его, не пригласил на завтрак, накрытый в небольшом помещении в глубине дома. Он делал это только в первые дни: «Завтрак включен в стоимость». И всякий раз зря. Когда Кон и сегодня вышел из пансиона, не позавтракав, хозяин заметил вышедшей из кухни с полным кофейником жене, что этот чертов еврей наверняка пошел молиться. Жена попыталась его успокоить: им и так хватило, чего наваливать лишнего. Она читала в газете, что по прибытии в лагерь людей «сектировали, или как там это называлось». Одних на смерть, других на работу, где они, правда, тоже скоро умирали. Все же такого они не заслужили. Хозяин пожал плечами. Да бог с ними, с этими евреями. Он их даже пускает в пансион. Уже несколько недель! Хотя потом наверняка придется проводить дезинфекцию от вшей.

– Ты ведь в глубине души хороший человек, Хорст. – И жена исчезла в столовой.

Хозяин точно не понял, говорит она серьезно или в насмешку, но решил, что это не так важно и нечего тут раздумывать. Ему нужно было проверить смету сантехника, которого он попросил установить в четырех номерах раковины. Тот заломил несусветную цену. А ведь они друзья.

* * *

Тем временем венгр дошел до синагоги в Вестэнде. У входа он коротко кивнул охраннику в форме и вошел в высокий молельный зал, стены которого были покрыты белой штукатуркой. Здесь собралось больше десятка пожилых мужчин. Хазан, маленький энергичный человек в черной шляпе, запевал общине молитву на иврите:

«Будь возвеличен и славим, вечно живой Б…г! Он сущ, и нет предела его существованию. Он един, и нет никого, кто был бы так же един. Он скрыт, и единству его нет предела. Нет у него телесного подобия и нет никакой телесности. Ни с чем не сравнима его святость. Он предшествовал всему, что сотворено. Он первый, и нет начала у его начала. Он господин мира и всему сотворенному показывает он величие свое».

Среди молящихся был молодой человек в вышитой кипе, покрывавшей рыжие волосы, которые довольно сильно отросли на затылке. Венгр узнал его. Он из прокуратуры. Рыжеволосый все время посматривал, как ведут себя остальные. Венгр достал из бархатной сумочки молитвенное покрывало, набросил его, и, произнеся соответствующий стих, принялся бормотать что-то, легко, ритмично покачиваясь. Но сегодня он молился не вместе с общиной. Он просил у Бога прощения за то, что собирался сделать. Должен был сделать.

Давид Миллер не заметил венгра. Но он не следил и за хазаном, который говорил:

– Разве все язычники пред тобой не есть ничто? Мужей, носивших великие имена, словно и не было. Мудрые словно не имеют знаний, понимающие словно не имеют понимания. Ибо большинство их деяний туман, и дни их жизни пусты пред тобой, и человек не выше зверя, ибо все суета.

Давид Миллер тоже не молился вместе с общиной. Он просил Бога о страшной мести подсудимым. Особенно худощавому с лицом шимпанзе, подсудимому номер четыре. Чудовищу.

* * *

Хотя Еву просили быть только после обеда, она уже за полчаса до начала заседания сидела на своем месте среди прокуроров. Ей нравилась эта почти молитвенная атмосфера в зале. Многие еще не пришли. А те немногие, кто готовил сегодняшнее заседание, раскладывая на судейском столе документы и другие бумаги, двигались степенно и тихо, если и переговаривались, то шепотом. Даже свет казался приглушенным, как в церкви. Еще не включили высокие прожекторы, которые несколько дней назад установили в каждом углу, чтобы усилить дневной свет и верхнее освещение, а также дать возможность судье лучше видеть нюансы мимики подсудимых.

Ева надела новый светло-серый костюм из легкой ткани, стоивший почти сто марок. Но теперь она зарабатывала сто пятьдесят марок в неделю, а в темно-синем костюме очень быстро начинала потеть. Зал часто был перетоплен, а множество людей, никак не меньше двухсот человек, дополнительно прогревали его своими телами и потребляли кислород. Несмотря на высокие потолки, на постоянно приоткрытые окна, несмотря на то что служители прикручивали отопление, начиная с полудня здесь стояла невыносимая духота. На зрительских трибунах женщины падали в обморок. «Но возможно, это еще ужасные рассказы свидетелей», – думала Ева, доставая из портфеля оба словаря.

Она не понимала, почему некоторые зрители ходят на заседания. Репортеров, в основном молодых нечесаных людей в пыльных костюмах, можно было узнать по блокнотам и бесстрастным лицам. Жены главного подсудимого, подсудимых номер четыре и номер одиннадцать, не пропускавшие ни одного заседания, были Еве уже хорошо знакомы. Наверняка среди зрителей есть и родственники погибших. Или друзья. Они слушают показания с расширенными, испуганными глазами, качают головой, плачут и возмущенно выкрикивают что-то подсудимым, когда те в очередной раз повторяют: «Я ничего не знал. Ничего не видел. Ничего не сделал. Мне об этом ничего неизвестно».

Еще приходили мужчины, следившие за ходом процесса невозмутимо, однако явно симпатизировавшие подсудимым. В перерывах они держались вместе и, когда мимо проходил главный подсудимый, машинально щелкали каблуками. Но были еще зрители, не поддававшиеся классификации. Некоторые приходили каждый день и ловили каждое слово.

Один раз Ева настоятельно просила прийти Юргена. Однако тот сослался на запарку с осенне-зимним каталогом. Ева видела, это отговорка, но его она могла понять, как могла в конечном счете понять и своих родных. Зачем добровольно копаться в прошлом? «Но я-то почему здесь?» – спрашивала она себя, не имея ответа на этот вопрос. Зачем ей хотелось выслушать показания венгра, которого она тогда отвела в пансион? Почему она хотела, должна была знать, что с ним случилось? С самого первого дня процесса Ева постоянно видела его в фойе – в черной высокой шляпе над бородатым лицом. Как свидетель он не обязан был присутствовать на всех заседаниях. Но во время слушаний Кон часто ставил себе стул у входа, как будто стоял на карауле. Во время перерывов они с Евой иногда обменивались взглядами, но он ни разу не дал ей понять, что помнит ее.

Служитель и техник вкатили тележку. На ней стоял прямоугольный аппарат, похожий на танк без гусениц. Из него торчала короткая трубка с линзой. Эпископ. Ева помнила такой по школе. На уроках географии учитель с его помощью воспроизводил на стене фотографии из дальних стран. В основном это были голые дикари перед хижинами, откуда шел дым. «Эта раса скорее обезьянья или скорее человеческая? Фройляйн Брунс?» К подобным вопросам у господина Браутлехта была слабость. Иногда, до прихода учителя, девочки включали аппарат и подкладывали туда вырезанные из газет фотографии кинозвезд, которыми тогда бредили. Молодые мужчины в свободных позах и остроконечных туфлях. Разве могли сравниться с ними пигмеи господина Браутлехта? Ева слегка улыбнулась при этом воспоминании и стала смотреть, как техник устанавливает тележку перед белым экраном, который повесили возле плана лагеря. Затем он взял шнур и принялся искать между столами подсудимых розетку. Вероятно, эпископ позволит сэкономить время. До сих пор фотографии и доказательства передавали из рук в руки: судьи прокурорам, те защитникам. Это было довольно сложно. Техник включил эпископ, и на экране появился дрожащий квадратик света. Техник что-то сказал служителю, и тот, положив на стекло проектора лист бумаги, закрыл крышку. На экране появилось несколько нечетких слов. Техник подкрутил линзу, стало еще хуже.

– Вы, кажется, понадобитесь нам сегодня только после обеда?

Давид Миллер прошел мимо Евы к своему столу во втором ряду.

– Доброе утро, господин Миллер, – ответила она.

– Посмотрим, какое оно доброе.

Ева хотела сказать что-нибудь остроумное, но ничего не пришло в голову. Давид достал из портфеля несколько разноцветных папок и в определенной последовательности разложил их на столе. При этом из портфеля выпал кругляш из вышитой ткани. Маленькая шапочка, которую Давид опять упрятал в портфель.

– Что вы, собственно, против меня имеете?

Не оборачиваясь на Еву, Давид продолжал раскладывать бумаги.

– С чего вы решили, что я что-то против вас имею?

– Вы даже не здороваетесь со мной.

Давид не удостоил Еву взглядом.

– Не знал, что для вас это так важно. Добрый день, фройляйн Брунс.

Тем временем техник настроил резкость. «Просьба не бросать гигиенические прокладки в унитаз». Такое объявление висело в каждой кабинке женского туалета дома культуры. Служитель и техник заухмылялись.

Заместитель генерального прокурора, уже в торжественном облачении, в черной мантии, вошел в зал и поприветствовал Еву коротким, но дружелюбным кивком. Его светлые волосы, мягкие, как у младенца – Аннегрета называла такие ангельскими, – влажно поблескивали. Дождь, что ли, пошел? Через стекло понять это было невозможно. Давид протянул светловолосому папку.

– Если мы сегодня не прижмем аптекаря… Здесь подготовленное постановление об аресте. Сегодня он не выйдет просто так из зала суда. А если наш человек-луна даст слабину, то…

– То что? – отмахнулся светловолосый. – Вы посадите его в кутузку? Я уже не раз просил вас проявлять благоразумие, господин Миллер. А вы ведете себя, как герой вестернов.

Светловолосый оставил Давида и подошел к председателю, который как раз входил в боковую дверь вместе с молодым судьей. Лицо у него более чем когда-либо было похоже на полную луну. Ева решила, что «человек-луна» действительно точное определение, и улыбнулась. Давид через плечо обернулся на Еву.

– Что вы на меня так смотрите?

Он явно разозлился, что переводчица стала свидетельницей того, как начальство устроило ему выволочку.

– Я вообще на вас не смотрю.

– Но я же не слепой.

– Мне кажется, вы страдаете от завышенной самооценки, господин Миллер.

Ева как-то читала статью о психических заболеваниях, там встречалось это выражение. Давид принялся яростно листать папки. У главного входа появилась стенографистка, фройляйн Шенке. На ней тоже был новый костюм – узкого покроя, в матово-розовых тонах. Садясь на свое место, она улыбнулась Еве, которая ответила ей короткой улыбкой. Ей не очень нравилась фройляйн Шенке, в ее взгляде было что-то лукавое, «католическое», как сказал бы отец. Но Еве нравился Давид Миллер, она, к собственному изумлению, вдруг поняла это. Она посмотрела на его затылок – Давид как раз низко склонился над папкой – и пожалела о своих словах, почувствовав потребность положить ему руку на плечо. По-дружески.

Чуть позже свои места заняли, как обычно, сначала зрители, затем обвинение, потом защитники и подсудимые в сопровождении восьми полицейских. Под конец вошли судьи, при появлении которых все встали. Полицейские выстроились позади скамьи подсудимых, смахивая скорее на почетный караул. На зрительских трибунах, как всегда, не было ни одного свободного места.

Отто Кон, выпрямившись, стоял у свидетельской трибуны, чуть опираясь на стол тремя пальцами правой руки. Благодаря высокой черной шляпе с узкими полями он казался выше своего роста. Свидетель отказался снять ее. На нем, как разглядела Ева, были все те же тонкие кожаные ботинки на босу ногу и потрепанное пальто. Борода Кона напомнила ей елку, которую отец со Штефаном после Крещения отнесли на чердак, чтобы весной сжечь во дворе. «Он как будто не мылся с тех пор, как я подошла к нему на рождественской ярмарке, – подумала Ева. – Хоть бы побрился». Еве стало чуть ли не стыдно за неаккуратный вид этого совсем чужого ей человека. Ей не пришло в голову, что Отто Кон хотел, чтобы его не только слышали и видели, нет, виновные на скамье подсудимых должны были еще почувствовать его запах.

Кон громко заговорил по-немецки – с сильным акцентом, но вполне понятно. Он сам настоял на этом, хотя презирал язык, как и все немецкое. «Чтобы те, там, меня услышали». Говорил он быстро, будто горный ручей бежал по камням. Фройляйн Шенке и еще две стенографистки едва успевали строчить на маленьких щелкающих стенографических машинках. Отто Кон сообщил, что как еврей румынского города Херманштадт он вместе с женой и тремя маленькими дочерьми был депортирован в сентябре сорок четвертого года.

– Мы прибыли, вышли на платформу, там была толпа людей, она двигалась вперед. Я был с женой и тремя детьми – дочерьми – и сказал им: «Главное, чтобы мы остались вместе. Все будет нормально». Едва я успел это сказать, как между нами вклинился солдат: «Мужчины направо, женщины налево!» Нас разделили. Я не успел обнять жену. Она крикнула мне: «Иди сюда, поцелуй нас!» Может быть, женским инстинктом она чувствовала, какая нам грозит опасность. Я подбежал к ним, поцеловал жену, девочек. Тут меня опять оттеснили на другую сторону, и мы двинулись. Параллельно, но врозь. Между рельсами. Между двумя поездами.

Вдруг я услышал: «Врачи и аптекари сюда». И я встал, куда велели. Из Херманштадта было тридцать восемь врачей и несколько аптекарей. К нам тут же подошли два офицера. Один, высокий, красивый, моложавый человек, дружелюбно спросил: «Где господа учились? Вы, например. Вы?» Я сказал: «В Вене», другой: «Во Вроцлаве» и так далее. Второго офицера мы сразу узнали и стали перешептываться: «Это ведь аптекарь». Мы, врачи, часто его видели. Он был представителем фармацевтической фирмы. Я сказал ему: «Господин аптекарь, у меня двое близнецов, за ними нужен особый уход. Пожалуйста, я буду делать все, что вам угодно, только позвольте мне не разлучаться с семьей». Тогда он переспросил: «Близнецы?» – «Да». – «Где они?» Я показал: «Вон они идут». – «Позовите их», – сказал он мне. Я громко позвал по имени жену и детей. Они услышали и подошли к нам. Аптекарь взял за руку моих двух дочерей и отвел к другому доктору. И, стоя у того за спиной, он мне говорит: «Ну, скажите ему». Я сказал: «Господин капитан, у меня двое близнецов». Я хотел продолжить, но тот врач сказал: «Потом, сейчас у меня нет времени», – и, махнув рукой, отослал меня. Аптекарь сказал: «Ну, тогда возвращайтесь в свою колонну». Жена с детьми пошли своей дорогой. Я начал плакать, и аптекарь сказал мне по-венгерски: «Ne sírjon, не плачьте. Их просто ведут на помывку. Через час увидитесь». Я вернулся к своей группе. Больше я их не видел.

Аптекарь, это был подсудимый номер семнадцать, вон тот. В черных очках. Тогда я был ему даже благодарен. Я думал, он хочет сделать мне что-то хорошее. Только потом я узнал, что это значило передать тому врачу близнецов для экспериментов. Я нашел объяснение и тому, почему врач не заинтересовался моими девочками. Они были разнояйцевые, совсем не похожи. Такие разные. Одна была нежная, а другая…

Председатель резко перебил свидетеля:

– Господин свидетель, вы уверены, что узнаете в подсудимом номер семнадцать аптекаря, с которым говорили на платформе?

Вместо ответа Отто Кон полез в карман пальто, порывшись, достал две фотографии и, подойдя к судейскому столу, молча положил их перед председателем. Тот дал знак служителю, ответственному за эпископ. Служитель с серьезным видом взял фотографии, включил эпископ, торжественно положил первый снимок на стекло и подкрутил объектив. Все в зале увидели на белом экране сильно увеличенное изображение. Ева мельком уже видела эту фотографию – в открытом чемодане в маленьком номере пансиона. Теперь она могла как следует ее рассмотреть. На снимке была изображена семья в саду – обычный день в жизни.

За окном прозвонил школьный звонок. Окна в зале стояли открытыми, но на школьном дворе за домом культуры по-прежнему было тихо. Зимние каникулы. Штефана вчера посадили в поезд и отправили к бабушке в Гамбург – с увещеваниями и запасами еды, которых хватило бы на пять поездок.

Глядя на снимок, Отто Кон вспоминал, как старшая дочь, Мириам, не хотела фотографироваться. Они с женой принялись уговаривать ее и в конце концов подкупили шоколадом с орехами. На фотографии было видно, что у нее набиты щеки. Она сжала губы и выдавила смешную улыбку. Кон решил, что он правильно все продумал.

Председатель повернулся к скамье подсудимых.

– Подсудимый, вам знакома эта семья?

– Нет.

Аптекарь развернул газету и стал читать, как будто все происходящее его не касалось. Служитель поместил в эпископ вторую фотографию. Даже до наведения резкости можно было узнать подсудимого номер семнадцать в том же самом саду. А уж после того как служитель навел резкость, все увидели Отто Кона и подсудимого номер семнадцать в свете заходящего, судя по всему, солнца. После хорошего разговора за бокалом хорошего вина. Рядом.

– Подсудимый, вы узнаете фотографию? Вы признаете, что знакомы со свидетелем? Снимите ваши солнечные очки.

Аптекарь неохотно снял очки и, как бы равнодушно пожав плечами, наклонился к адвокату. Они пошептались. Ева видела, что Братец Кролик растерян. Наконец защитник встал.

– Мой подзащитный не имеет ничего сказать.

Тогда встал светловолосый. Он зачитал подготовленное постановление об аресте.

– Показания свидетеля недвусмысленны. Участие подсудимого в селекциях на платформе доказано…

Ева видела, что листы бумаги в его руке дрожат. Давид тоже заметил это и обернулся на Еву. Они обменялись одинаково напряженным взглядом.

– Господин председатель, наше право не позволяет подсудимому оставаться на свободе, – продолжил светловолосый. – Мы ходатайствуем о заключении его под стражу в следственный изолятор.

Тишина.

Председатель с судьями удалился на совещание. Почти никто не воспользовался пятнадцатиминутным перерывом, чтобы сходить в туалет или купить в фойе прохладительных напитков. Ева тоже осталась в зале. Давид впереди что-то царапал в тетрадке. На зрительских трибунах люди молча ждали или тихо переговаривались. У входа светловолосый беседовал с генеральным прокурором, который ненадолго появлялся на процессе – будто крот, решила Ева, – а потом снова исчезал и целыми днями прятался в своей норе. Прокуроры косились на Отто Кона, который занял свое место. Он так пододвинул стул к столу, чтобы смотреть прямо на подсудимых. Те дремали или изучали документы.

Аптекарь не обращал на Кона никакого внимания. Он отвернулся и, положив руку на спинку соседнего стула, обратился к человеку с лицом хищной птицы, главному подсудимому, который, как обычно, во время коротких перерывов сидел прямо и неподвижно, пристально наблюдая при этом за людьми в зале. Теперь он кивнул аптекарю и что-то ему ответил. В обоих не чувствовалось никакого напряжения.

Ева не могла отвести глаз от аптекаря. Он был похож на жабу, жирную, самодовольную жабу, которая подквакивала бывшему начальству. Наконец аптекарь резко развернулся и посмотрел прямо на Еву. Главный подсудимый тоже сощурил глаза. Оба через зал изучали Еву. Она задержала дыхание, как будто на нее дыхнул кто-то со скверным запахом изо рта. Аптекарь издевательски ей поклонился. Ева быстро взяла словарь и лихорадочно принялась его листать. Она прочла, как будет по-польски «перекресток со светофором».

* * *

Когда судьи заняли свои места и в зале снова воцарилась тишина, председатель объявил, что удовлетворяет ходатайство прокуратуры. На основании достаточных доказательств в части пункта обвинения «пособничество убийству» подсудимый номер семнадцать в конце заседания будет задержан и препровожден в камеру предварительного заключения. Аптекарь молча надел солнечные очки, стряхнул пылинку с дорогого костюма и скрестил руки. Некоторые из его собратьев принялись возмущаться, в том числе главный подсудимый: «Для этого отсутствуют всякие основания!» Светловолосый оставался неподвижен, но Ева видела, что под столом он сжал правый кулак. Со зрительских мест послышались жидкие аплодисменты. Давид Мюллер импульсивно повернулся к Еве и прошептал:

– А ведь это только начало!

Ева кивнула. Она тоже радовалась этой победе. Затем председатель попросил Отто Кона, который бесстрастно наблюдал за происходящим, рассказать о своем прибытии в лагерь и последующих месяцах. Кон встал, опять оперся тремя пальцами о стол и рассказал все, что пережил. Он говорил больше часа, его речь прерывали только короткие уточняющие вопросы. Свидетель утверждал, что часто видел главного подсудимого, тот ездил по дорожкам на велосипеде, от барака к бараку, а также слышал о подсудимом номер четыре, которого все боялись и называли чудовищем. Он видел, как медбрат, подсудимый номер десять, положил на шею одному поваленному на землю заключенному трость и, встав на оба конца, задушил его.

– Это грязная ложь! – закричал человек, которого его пациенты, когда он входил к ним в палату с завтраком или сменной повязкой, любовно называли «папой».

Еву затошнило. Кон, не прерываясь, говорил о том, чего в лагере не было: хлеба, тепла, защиты, покоя, сна, дружбы. И о том, чего было в избытке: грязи, шума, боли, страха и смерти. Кон вспотел и снял шляпу, обнажив наполовину лысую голову, отчего борода показалась еще более буйной.

– В день освобождения я был голый, весил тридцать четыре килограмма, весь обсыпан черно-серой сыпью, кашлял гноем. Смотря на себя вниз, я будто видел собственный рентгеновский снимок. Один скелет. Но я поклялся себе, что выживу, потому что я должен рассказать, что там происходило.

Кон положил шляпу на стол и рукавом тонкого пальто отер капли пота на лбу. Давиду показалось, что свидетель на волосок от смерти, хотя сейчас он совсем не тощий. Кон смотрел на подсудимых, как будто ждал ответа, но они молчали. Только медбрат встал и, надувшись, стал кричать во все стороны:

– Я должен решительно возразить! Никогда я не совершал ничего подобного! Я на такое просто не способен! Спросите у моих пациентов, они называют меня «папой», потому что я к ним добр! Спросите!

Некоторые зрители взорвались негодованием, председатель настойчиво призвал соблюдать тишину. Ева боролась с тошнотой, она глотала, глотала, но во рту было сухо, а сердце билось очень быстро. Встал защитник. Он спросил Кона, кого же именно подзащитный якобы убил при помощи трости? И когда это якобы случилось? Кон не мог назвать имени, дата тоже не сохранилась у него в памяти, но он это видел. Сев на свое место, довольный адвокат вытащил из складок мантии часы и посмотрел на них.

– У меня больше нет вопросов.

У обвинения тоже больше не было вопросов, и председатель объявил, что свидетель свободен. Ева с облегчением подумала, что сейчас будет перерыв, она дышала ртом и беспрестанно сглатывала. Тут Отто Кон поднял руку.

– Я должен сказать еще кое-что. Все эти господа утверждают, им, дескать, ничего не было известно о том, что происходило в лагере. Попав туда, я знал все уже на второй день. И не только я. Там был юноша, шестнадцати лет. Его звали Андреас Рапапорт. Из одиннадцатого блока. Он кровью написал на стене, по-венгерски: «Андреас Рапапорт, прожил 16 лет». Через два дня его забрали. Он крикнул мне: «Дядя, я знаю, что сейчас умру. Скажи моей маме, что я до последней минуты думал о ней». Но я не смог ей этого передать. Она тоже погибла. Этот юноша, он знал, что там происходило! – Кон сделал несколько шагов к подсудимым и затряс кулаками. – Этот юноша, он знал. А вы нет? Вы нет?

Еве вдруг показалось, что Кон – библейский персонаж. Бог гнева. На месте подсудимых ей стало бы страшно. Но мужчины в приличных костюмах и галстуках смотрели на него с презрением, равнодушием или любопытством. Подсудимый номер четыре, чудовище с лицом старого шимпанзе, даже прикрыл рукой нос, будто защищаясь от дурного запаха.

– Спасибо, господин свидетель, вы свободны. Господин Кон, вы нам больше не понадобитесь. – Председатель наклонился к микрофону. Кон растерянно обернулся, как будто вдруг забыл, где находится. – Вы можете идти.

Кон коротко кивнул, развернулся и пошел к выходу. Другой судья объявил перерыв. Ева сразу заметила, что венгр забыл на столе свою шляпу. Не раздумывая она встала, взяла шляпу и вышла за Коном в фойе.

Несколько репортеров стояли перед телефонными кабинками, установленными специально для процесса. Все кабинки были заняты, одну так затянуло сигаретным дымом, что курильщик утонул в нем. Но, проходя мимо, Ева услышала:

– Да говорю же тебе, аптекаря арестовали… Он проводил селекции.

Чувствовался слабый запах столовой – картошки и голубцов, которые давали почти каждый день. Еву все еще тошнило, но на секунду она об этом забыла.

– Господин Кон! Вы забыли свою шляпу…

Но Кон, казалось, ее не слышал. Он подошел к двойным стеклянным дверям, легко открыл их и вышел. В окно Ева видела, как он, не останавливаясь, шагает по улице, размеренно, по прямой. Она торопливо распахнула тяжелые двери и, оказавшись на площадке перед домом культуры, с ужасом поняла, что венгр, не оборачиваясь ни налево, ни направо, приближается к проезжей части, где было много машин.

– Господин Кон! Остановитесь! Стойте!

Тот, не реагируя, двигался, как заводная железная игрушка Штефана. Арлекин. Хотя новая юбка была такой узкой, что не позволяла делать большие шаги, Ева заторопилась, как могла. Кон тем временем уже пробирался между припаркованными машинами. Ева почти догнала его. И тут – за секунду до того, как Еве схватить его за рукав, – он сделал шаг вперед, на проезжую часть, в самый поток, как будто в шумную реку. Послышался удар, и белая машина смела Кона капотом. Он отшатнулся, развернулся и мешком упал лицом вниз. У Евы ненадолго потемнело в глазах, она сама чуть не упала вместе с ним, однако сумела на коленях подползти к нему и трясущимися руками перевернула на спину. Машина, под визг тормозов проехав несколько метров, остановилась. Загудели другие машины, некоторые водители опускали стекла и начинали ругаться, так как им приходилось теперь объезжать. Они не видели человека на обочине. Кон был бел лицом, глаза закрыты. Ева провела ему рукой по лбу.

– Господин Кон, вы меня слышите?.. Эй, откройте глаза… Вы меня слышите?

Ева взяла старческую руку, поискала пульс, но слышала только собственное сердце. Кто-то опустился рядом с ней на асфальт. Давид.

– Что случилось?

Давид приподнял Кону голову. Тем временем из белой машины вышел еще совсем молодой человек, начинающий водитель, и, подойдя к ним, в ужасе посмотрел на бородатого старика, который находился без сознания.

– Он умер? О Господи, вот это удар! Я тут вообще не виноват.

Из уголка рта на буйную грязную бороду вытекла маленькая струйка крови. Ева поднялась, отошла на несколько шагов, оперлась правой рукой на багажник одной из припаркованных машин, а другой, в которой все еще была шляпа, сдавила живот. Со стороны могло показаться, что она после представления раскланивается перед публикой, но ее несколько раз вырвало на асфальт. Оказавшийся рядом Давид протянул ей носовой платок. «Бумажный. Типичный янки, – прыгали мысли Евы. – Ах нет, он же канадец». И Давид в первый раз тепло на нее посмотрел.

Через двадцать минут машина «Скорой помощи» с синей мигалкой и завывающей сиреной пробралась сквозь дневной поток машин к дому культуры. Вокруг на улице собралась небольшая группка людей. Некоторые перешептывались, какая, дескать, вонь, наверняка бродяга. Да к тому же пьяный. Полицейский со смехотворно маленьким блокнотиком беседовал с начинающим водителем, который только качал головой. Другой полицейский отгонял репортеров с фотоаппаратами – те с горящими глазами повыскакивали из дома культуры. Ева снова опустилась на колени перед Коном и взяла его за руку – безжизненную, холодную. Она не заметила, что прямо за ней стоит главный подсудимый с лицом хищной птицы и строго смотрит на Кона.

– Улица для того, чтобы по ней ездить, – сказал он жене, нос которой под шляпкой казался еще острее. – А здесь нужно сделать переход.

Возле них остановилась «Скорая помощь», сирена смолкла, и Ева беспомощно наблюдала, как врач быстро осмотрел Отто Кона, а потом два санитара торопливо понесли его на носилках в машину.

– Насколько это серьезно? – спросила она у врача.

– Посмотрим.

– Можно я поеду с ним?

Врач бросил на Еву мимолетный взгляд.

– А вы кто? Дочь?

– Нет, я… я не родственница.

– Тогда, простите, нет.

– Куда вы его везете?

– В городскую больницу.

Санитар захлопнул двери. Машина отъехала и скоро исчезла из вида, только сирену еще было слышно довольно долго. Люди разошлись. Давид продиктовал полицейскому с маленьким блокнотиком домашний адрес Кона, после чего тот обратился к Еве:

– Вы были свидетельницей?

Он записал имя Евы, и она заявила, что Кон сам виноват в случившемся. В этот момент мимо с грохотом проехал грузовик. Полицейский не разобрал ее слов, и ей пришлось повторить:

– Он сам явился виновником аварии.

Полицейский поблагодарил ее и отошел к коллегам. Ева заметила, что все еще держит в руках черную шляпу.

* * *

После обеденного перерыва, во время которого, словно по тайной договоренности, никто не заговаривал о несчастном случае, Ева переводила поляка, который был капо в камере хранения. Старик показал, что у прибывавших в лагерь немедленно отбирали все вещи и за пять лет там скопилось множество денег, украшений, шуб, ценных бумаг. Он помнил огромное количество цифр, и хотя числа было первое, что она выучила по-польски, Еве пришлось сосредоточиться, чтобы не наделать ошибок. На время она забыла про Кона, но войдя около шести в квартиру на Бергерштрассе, положила черную шляпу в прихожей на вешалку и тут же, не снимая пальто и не включая в прихожей свет, прошла к телефону и в полумраке набрала телефон городской больницы. Ожидая соединения, она заметила на полу у двери в гостиную маленькую блестящую лужу. Пурцеля нигде не было видно, он не выбежал, как обычно, поздороваться с ней. На другом конце провода раздался приятный женский голос:

– Городская больница. Приемный покой.

Ева поинтересовалась пожилым человеком, Отто Коном из Венгрии, которого доставили днем. С ним произошел несчастный случай возле дома культуры. Как он себя чувствует? Но приветливая женщина не предоставила Еве никакой информации. Тогда Ева попросила соединить ее с детским отделением, с сестрой.

* * *

В полутемной процедурной детского отделения горела только лампа над кушеткой, которая обычно освещала маленьких пациентов. Пустая кушетка имела печальный, покинутый вид. Доктор Кюсснер и Аннегрета жарко спорили. Оба были возбуждены, но говорили шепотом, чтобы их никто не услышал в коридоре.

– Я не понимаю тебя, Аннегрета. Это такая редкая возможность.

Жена Кюсснера с обоими детьми внезапно на две ночи отправилась к родственникам, а Аннегрета тем не менее отказывалась от свидания.

– Не хочу.

– Необязательно же у меня дома. Хотя, если ко мне зайдет медицинская сестра кое-что обсудить, что в этом такого?

Аннегрета, скрестив руки на груди, прислонилась к шкафу, на котором стояли огромные весы с неумолимой стрелкой и холодной металлической чашей – неподкупный инструмент ухода за младенцами.

– Просто не хочу, Хартмут, подстраивать свою жизнь под вашу. Мы договорились на следующий четверг. До этого я не поступаю в твое распоряжение.

– Ты невыносимо упряма.

Доктор Кюсснер подошел к Аннегрете и неловко погладил ее по голове. Она недавно осветлила волосы, которые стали почти белыми.

– Я хочу насладиться этой короткой свободой, неужели ты не понимаешь? Вместе с тобой.

– Разведись, тогда будешь вечно свободен.

Аннегрета не имела это в виду всерьез, но ей было интересно услышать, как станет выкручиваться Кюсснер, как будет говорить те же самые слова, которые она уже столь часто слышала от других женатых мужчин.

– Я же сказал тебе, мне нужно время.

«Да, классическая фраза», – с удовлетворением подумала Аннегрета и улыбнулась. Кюсснер приподнял полу ее халата, завел руку между ног и замер. Он был неопытный любовник. Аннегрета отвела его руку и высвободилась. Доктор сел на металлический вращающийся табурет, его вдруг будто покинули все силы.

– Я думал, это будет проще.

– Роман? Тут нужна тренировка. Любой человек – машина. Любой может включить или выключить чувства. Только нужно знать, на какую кнопку нажимать.

Кюсснер посмотрел на Аннегрету.

– Я беспокоюсь о тебе.

Аннегрета хотела состроить шутливую гримасу, но с испугом поняла, что Кюсснер говорит правду. Она пошла к двери.

– Мне нужна твоя ответственность, Хартмут, а не чувства.

Кюсснер встал и сделал жест человека, признающего поражение.

– Ладно, тогда, как обычно, в четверг.

– И пожалуйста, не влюбись в меня, – серьезно сказала Аннегрета.

Кюсснер рассмеялся, как будто его застали врасплох, и хотел что-то ответить, но тут дверь в сестринскую распахнулась. И Аннегрета, и доктор Кюсснер с облегчением отметили, что они на расстоянии нескольких метров друг от друга. Сестра Хайде заглянула в комнату и недовольно, как всегда, сказала:

– Там ваша сестра звонит.

Доктор Кюсснер подчеркнуто по-деловому обратился к Аннегрете:

– Хорошо, сестра, мы все обсудили.

* * *

По коридору, где уже включили ночное освещение, Аннегрета подошла к посту дежурной. Собравшись с духом, она подняла лежавшую на столе трубку. Ева обычно не звонила ей в больницу.

– Что-то с папой?

– Нет, Анхен, не волнуйся, мне нужна твоя помощь.

Аннегрета облокотилась на стол, за который уселась сестра Хайде. Та заполняла истории болезней и старалась казаться занятой. Аннегрета с удивлением услышала, что Ева просит ее осведомиться об одном пациенте в отделении экстренной хирургии.

– Я вообще не понимаю, о ком ты говоришь, Ева. С кем произошел несчастный случай? Отто как? Кто это?

– Свидетель. На процессе.

Аннегрета молчала, не отводя взгляда от стены позади сестры Хайде. Там висело расписание на следующий месяц. Дни были помечены разными цветами. Цвет Аннегреты голубой, как браслетики на руках мальчиков, которых она так любила. Вот уже два дня в первой палате лежал особенно очаровательный младенец. Михаэль. При рождении он весил почти пять килограммов.

– Попробую, – сказала в трубку Аннегрета.

– Спасибо. Перезвони, пожалуйста, если что-то узнаешь.

Аннегрета повесила трубку. Сестра Хайде в немом вопросе подняла на нее кислое лицо. Аннегрета не стала ничего ей объяснять. Она прошла по коридору и остановилась на пороге первой палаты. Пока еще лежавшие в темноте дети не плакали. До кормления у Аннегреты было полчаса. Она подошла к кроватке Михаэля и погладила его по маленькой головке. Тот не спал и, уставившись черными глазами в пустоту, водил кулачками.

* * *

В квартире Брунсов Ева взяла в кладовке за кухней ведро с тряпкой и вытерла лужу, оставленную Пурцелем в прихожей. Режим его прогулок не изменился, но в последнее время он все чаще гадил в квартире. Ему было уже одиннадцать лет, возможно, это старческое. Ева отогнала мысли о том кошмаре, который устроит Штефан, когда им придется усыпить пса. Над кухонной раковиной она промыла и отжала тряпку и посмотрела на часы. После разговора с Аннегретой прошло уже полчаса. Ведь не так же долго спросить? В этот момент зазвонил телефон. Ева быстро прошла в прихожую и сняла трубку.

– Ева Брунс.

Но это был Юрген, он звонил из Западного Берлина, куда на несколько дней поехал по делам – осмотреть фабрику в Восточном Берлине, где шили постельное белье. Юрген был весел. Его приятно удивило качество восточногерманского белья, и он надеялся дешево его купить. Стена, по его словам, все еще действует угнетающе. На ужин ему подали замечательный кострец. Живет он в гостинице на Ку-дамм с видом прямо на разрушенную церковь Вильгельма. Решение оставить ее в разбомбленном виде, по его мнению, было неправильным.

– Такие напоминания вовсе не нужны, память люди несут в себе.

У Евы не хватило терпения выслушивать эти философские рассуждения.

– Юрген, прости, но я жду звонка.

– От кого?

– Расскажу потом, спокойно, когда вернешься, ладно?

Юрген замолчал, и Ева воочию увидела перед собой его подозрительное лицо, потемневшие глаза, однако гордость не позволяла ему пуститься в расспросы. Юрген был ревнив, в этом Ева убеждалась уже несколько раз на танцах, когда ее приглашали другие мужчины. Но ей это льстило. Значит, она ему небезразлична.

– Ладно, тогда заканчиваем. Желаю тебе спокойной ночи.

Он действительно обиделся. Ева сказала:

– Да, завтра уже увидимся. Сладких снов.

Ева ждала, пока Юрген положит трубку, но он вдруг сказал:

– Кстати, мой отец и его жена хотят с тобой познакомиться. В пятницу мы идем ужинать. В «Интерконти». Согласна?

Ева была обескуражена, но радостно ответила:

– Да, конечно. А что ты им сказал?

– Что хочу на тебе жениться.

Юрген произнес эти слова странно холодно, но Еве было все равно.

– Да ну! И что? Что они сказали?

– Могу только повторить: они хотят с тобой познакомиться.

Юрген повесил трубку. Еве понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что «прорыв», как она это называла про себя, наконец свершился. Страх, что Юрген еще может увильнуть, ушел. Шоорманы знают о ее существовании. Знают, что она невеста их сына. Ева громко позвала Пурцеля, поскольку больше обнять на радостях было некого. Но пес не показывался. Ева зашла в гостиную и встала на колени. Собака черным пятном с двумя блестящими глазами затаилась на своем обычном месте под диваном. При том, что Пурцель был хитер, больно кусался, когда этого никто не ожидал, он умел чувствовать себя виноватым.

– Ну давай, выходи, не оторву я тебе голову.

Пурцель не пошевелился, но Ева видела белки его глаз. Она протянула руку, медленно вытащила пса за ошейник и взяла его на руки. Снова зазвонил телефон. Ева вместе с Пурцелем пошла в прихожую и опять подняла трубку. На этот раз звонила Аннегрета. Она поговорила с заведующим отделением экстренной хирургии.

– Этот Кон, у него все в порядке.

Ева с облегчением выдохнула.

– Как здорово, потому что казалось, все очень плохо…

– Просто сотрясение мозга.

– Ты сможешь к нему зайти? У меня тут его шляпа…

– Его уже выписали. Он сам захотел.

– Что? Ах, ну да… Спасибо, Анхен, я так рада… Благодарю тебя…

Чпок. Аннегрета повесила трубку. Или связь оборвалась. Ева прижала к себе Пурцеля, который недовольно сучил ногами.

– Ну, что скажешь? Какой счастливый день!

Ева покрутилась с Пурцелем по прихожей и поцеловала его в жесткую, короткую шерсть.

– И я никому не скажу, что ты натворил. Обещаю.

Тут Пурцель клацнул, пытаясь укусить ее за щеку. Ева сбросила его на пол.

– Ты был и остаешься чудовищем.

* * *

В городской больнице сестра Хайде с коллегой повезли коляски с младенцами к матерям в женское отделение. Аннегрета осталась ухаживать за Михаэлем, у мамы которого из-за тяжелых родов не появилось молоко, а кормить малыша из бутылочки еще не было сил. В сестринской Аннегрета развела в стеклянной бутылочке четыре столовые ложки молочного порошка кипящей водой, достала из кармана халата стеклянный шприц, наполненный коричневатой жидкостью, медленно ввела его содержимое в бутылочку, закрутила соску и сильно потрясла. Зайдя в палату, она взяла Михаэля на руки и уселась с ним на удобный стул, стоявший у окна. Михаэль беспокойно мотал головой и прижимался ртом к ее халату. Аннегрета улыбнулась – ищет грудь. Приложив бутылочку к щеке, она проверила температуру суррогатного молока и поднесла соску малышу. Он тут же начал пить, сильно и равномерно, издавая булькающие звуки.

Аннегрета сверху смотрела на него, чувствовала маленькое теплое тельце, которое ей доверяло. Это был ни с чем не сравнимый покой, тяжелый золотой мед разлился по всему телу. Она забыла обо всем, забыла, что ходила к старшей сестре отделения экстренной хирургии, которую немного знала, справиться об Отто Коне. Забыла, что та провела ее по коридору в особое помещение, рассказывая при этом о трудном пациенте. Такой неухоженный. Дурно пахнет. Забыла, как старшая сестра открыла дверь в помещение без окон с крестом на стене. Там на носилках лежало покрытое белой простыней тело. Сломанное ребро проникло в легкое, объяснила сестра. Он не дышал уже, когда санитары грузили его на носилки. Аннегрета смотрела на Михаэля, который с блаженным видом пил из бутылочки, забыв, что сестра спросила ее: «Ты его знала?» Она забыла, как, подойдя к носилкам, увидела возле укрытых ног скудные пожитки. Потертый бумажник, откуда торчало несколько новеньких банкнот, расплющенные карманные часы, стрелки которых остановились на без десяти час, и две старые фотографии.

* * *

О том, что свидетель умер от последствий несчастного случая, Давид, собираясь уходить, узнал поздно вечером от зампрокурора. Они стояли в дверях кабинета и молча смотрели друг на друга. Радость от ареста аптекаря окрасилась горьковатым привкусом. Светловолосый попросил Давида взять на себя все формальности. В Будапеште у Кона не было никого, кто мог бы оплатить транспортировку тела. Значит, придется запрашивать департамент по погребению неимущих. Давид пообещал все устроить. Светловолосый смотрел, как стажер медленно идет по коридору и исчезает за стеклянной дверью. Он ничего не мог с собой поделать: он привязался к этому молодому человеку.

Давид вышел из здания прокуратуры, его омыл влажный вечерний воздух. Ноги вдруг стали страшно тяжелыми. Кон, скорее всего, умер, как раз когда они с фройляйн Брунс стояли возле него на коленях. А его душа тем временем отлетела и поднималась в небо. Или провалилась в канализацию. В зависимости от того, какие у кого представления о вечности. Давид устал, но в пансион ему не хотелось. Он повернул налево, к Сисси. Ее смена «У Сюзи» начиналась в десять, значит, у них больше часа.

После первой встречи Давид больше не ходил в это заведение, пробовал другие. И других дам. Но не так давно в холодном, тесном овощном магазинчике он покупал три апельсина, так как был простужен, а у него застряли в голове наставления матери о витаминах. Пока тепло закутанная продавщица в шерстяных перчатках без пальцев осторожно, будто это сырые яйца, укладывала фрукты в бумажный пакет, в магазин зашла худая и несколько грустная женщина. Она медленно сняла перчатки и стала отбирать картофель из ящика, внимательно осматривая каждую картофелину. Ногти у нее были покрыты ярко-красным лаком, не сочетавшимся с бесцветным обликом.

– Да они мерзлые!

– Послушайте, я торгую первоклассным товаром!

Женщина показалась Давиду странно знакомой. Расплачиваясь, он вспоминал, где ее видел. В доме культуры? В прокуратуре? Она не похожа на пожилых письмоводительниц. Или это уборщица? Женщина заметила его взгляд, повернулась к нему и приветливо поздоровалась. И тут он уловил слабый сладковатый запах. Сисси, с которой он спал. В которую он входил, в которую излил семя. Давид покраснел под цвет своих волос. Сисси улыбнулась, и на лице у нее образовалось множество мелких морщинок, которые он не заметил в темной комнате борделя.

Как школьник, который хочет чуть подзаработать, он помог Сисси донести картошку до дома и с тех пор частенько к ней заходил. В маленькой квартирке, выходящей на задний двор, где она жила с четырнадцатилетним сыном – «производственная травма», как выразилась новая знакомая, – они сидели за кухонным столом, курили и беседовали. Иногда включали новый телевизор, которым Сисси очень гордилась. Они были как две собаки, которые понравились друг другу и улеглись рядом. Спать они больше не спали. После того как Давид увидел настоящую жизнь Сисси, она ему больше не подходила. О процессе она знать ничего не хотела. В войну ей пришлось туго. И после войны, когда русские вошли в Баулиц, где они с мужем держали маленькое хозяйство. На окраине.

В этот вечер Сисси заметила, что в Давиде поубавилось напыщенности. Он казался испуганным и начал говорить уже с порога: об уличном движении, погоде, странном запахе из соседнего дома. Пока Сисси, повернувшись к нему спиной, стирала в раковине чулки, Давид сидел за кухонным столом, выпрямившись, прислонившись к стене, и рассказывал – не о Коне, а о жизни. Своей и своего старшего брата. Их депортировали из Берлина в лагерь. Брат был в Сопротивлении и попал в политический отдел. Там во время допросов его запытали, и он умер. И позвали его, младшего брата, чтобы он его вынес. Он не узнал брата. Допрос вел начальник политического отдела. Подсудимый номер четыре. Похожий на старого шимпанзе. Когда Давид замолчал, Сисси повернулась к нему и начала развешивать выжатые, но еще влажные чулки на веревку, протянутую по всей длине кухни. Давид ждал, что она что-нибудь скажет – посочувствует или возмутится. Но Сисси, не глядя на него, только спросила:

– А ты рассказал об этом своему начальнику?

Давид с минуту обиженно помолчал, потом с важной строгостью ответил:

– Ты понятия не имеешь. Меня бы тут же вышвырнули.

Он объяснил, что личная заинтересованность исключает участие в процессе. Это называется пристрастность. Ему нужно было принять решение. И он решил стать не свидетелем, а в судебном порядке преследовать преступников. Из спальни, служившей одновременно гостиной, послышалась драматично нарастающая музыка. Сын Сисси сидел на корточках перед телевизором и смотрел детектив. Давид умолк. Послышались выстрелы, кто-то закричал.

Сисси продолжала развешивать чулки. Давид решил, что он, наверно, как-то не так все сделал. Он прокашлялся и добавил, что никому еще этого не рассказывал. Что было неправдой – он два раза ужинал с фройляйн Шенке, стенографисткой, и на второй раз поделился с ней своей историей. Под страшным секретом. С тех пор фройляйн Шенке во время заседаний иногда бросала на него сочувственные взгляды. И не только она, другие девушки тоже стали вести себя с ним более скованно – кроме фройляйн Брунс. На нее болтливость фройляйн Шенке, очевидно, не распространялась.

Сисси тем временем развесила четырнадцать чулок, с которых тихонько капало на пол и на ноги Давиду. Сисси заявила, что у нее разболелась голова. Плохие воспоминания вредны для здоровья.

– Знаешь, – сказала она, открывая Давиду бутылку пива, – у меня здесь такая маленькая каморка. – Она показала на грудь, прямо под сердцем. – Я отволокла все туда, выключила свет и заперла дверь. Эта каморка иногда давит, тогда я принимаю чайную ложку соды. Я знаю, что она есть, но, к счастью, не помню, что там находится. Русские? Погибший муж? Множество мертвых детей? Понятия не имею. Дверь заперта, свет выключен.

* * *

На следующее утро, сразу после завтрака, Ева положила шляпу с узкими полями в большой бумажный пакет и отправилась в пансион «Солнечный». За стойкой никого не оказалось, из помещения слева доносились невнятные голоса и звон посуды. Гости завтракали, хозяйка с кофейником сновала между столами. Хозяина нигде не было видно. Ева помнила, в каком номере поселили Кона, поднялась по лестнице на второй этаж и прошла по темному, застеленному ковровой дорожкой коридору. У двери с номером восемь она остановилась и тихо постучала.

– Господин Кон? Я вам кое-что принесла.

Ответа не было. Ева постучала еще раз, подождала и нажала на ручку двери. Дверь оказалась не заперта, комната была пуста, окно широко открыто, из него открывался вид на высокий брандмауэр, на сквозняке колыхались светящиеся занавески. Несмотря на свежий воздух, комнату наполнял резкий запах. «Как будто газ или хлороформ, обезболивающее у дантиста», – подумала Ева, невольно прикрыв рукой нос и рот, и вышла обратно в коридор.

– Что вы тут ищете, фройляйн? – подошел к ней хозяин.

– Мне нужен господин Кон.

Хозяин смерил ее взглядом слегка опухших глаз.

– А это не вы тогда с ним приходили? Вы ему родственница?

Ева покачала головой.

– Нет, у меня просто его…

В качестве объяснения Ева приподняла бумажный пакет, который, однако, хозяина не заинтересовал. Он вошел в номер.

– Сколько недель старик тут прожил, – заворчал он, закрывая окно. – О гигиене и санитарии они просто ничего не слышали. А мне теперь выковыривать вшей изо всех щелей. А те на уговоры не поддаются. Их только выкуривать.

– Он уехал?

Хозяин обернулся к Еве.

– Нет, его же задавила машина.

Ева уставилась на хозяина и с сомнением покачала головой.

– Но… он ведь… у него всего-навсего сотрясение мозга.

– Откуда мне знать. Сегодня утром уже заходил прокурор или кто там, рыжий такой, забрал чемодан. Все оплачено. Только средство против вшей – на него мне, разумеется, опять придется раскошеливаться самому. Или, может, вы заплатите?

Ева развернулась и, не ответив, медленно пошла по коридору, держа в левой руке бумажный пакет. Тремя пальцами правой руки она легонько опиралась о стену. Было такое чувство, что нужна опора.

* * *

Войдя полчаса спустя в дом, Ева с удивлением услышала в своей комнате шум. Голоса и смех. Мать и сестра стояли у открытого шкафа и шерстили ее одежду. Они уже достали и повесили на дверцу шкафа два лучших ее платья. Ева раздраженно посмотрела на них.

– Что вы здесь делаете?

– Хотели тебе помочь, – заявила Аннегрета, не оборачиваясь на Еву.

– Мы ищем, что тебе лучше надеть сегодня вечером, дочка. Ты должна блистать у Шоорманов, – прибавила Эдит.

– Но вы же не можете просто так входить в мою комнату и рыться в моем шкафу… – возмутилась Ева.

Мать с сестрой проигнорировали протест. Вместо этого Аннегрета ткнула в темно-синее облегающее платье.

– Я за это, оно стройнит, а мама за светло-коричневый костюм. Но ты же знаешь мамин вкус – не самый изысканный.

Эдит в шутку замахнулась на дочь:

– Я тебе покажу!..

– Нет, ты только посмотри на этот старый мешок. – Аннегрета потянула голубой в клетку халат Эдит, который та носила дома, когда не нужно было в ресторан. – А волосы? Просто сахарная вата. Противно природе…

– Перестаньте! – сказала Ева так серьезно, что Эдит и Аннегрета прекратили перепалку.

Ева положила бумажный пакет на кровать и тяжело села. Эдит пристально посмотрела на младшую дочь и приложила ей ко лбу тыльную сторону ладони.

– Ты не заболеваешь?

– Ах, ерунда, мама, – отмахнулась Аннегрета, – просто волнуется, выдержит ли смотрины. Да все получится, Ева, дорогая! Скоро вольешься в круг высших десяти тысяч.

Аннегрета злорадно усмехнулась и снова повернулась к шкафу. Ева смотрела на широкую спину сестры.

– Ты же сказала, что у Отто Кона всего-навсего сотрясение мозга.

Аннегрета, которая как раз прикладывала белый пиджачок к синему платью, проверяя, подходит ли он по цвету, замерла.

– Я – что?

– Кто такой Кон? – сердито спросила Эдит.

– Он умер, – сказала Ева Аннегрете, не обращая внимания на мать.

Аннегрета вернула белый пиджак в шкаф.

– Я только передала тебе то, что сказал мне заведующий отделением.

– Значит, травмы были значительно серьезнее. Значит, он умер где-то на улице, после того как ушел от вас из больницы. Как вы могли его отпустить?

– Мне откуда знать? Я-то тут при чем, Ева?

Аннегрета стремительно развернулась и посмотрела на Еву в яростном негодовании. При этом она так выпучила глаза, что стала слегка косить. Да, вспомнила Ева, у сестры в детстве бывал такой вид, особенно когда она попадалась на том, что тырила съестные припасы. Догадавшись, что Аннегрета солгала, Ева испугалась.

– Вы не могли бы, в конце концов, объяснить мне, что здесь происходит? – нетерпеливо спросила Эдит, продолжая чистить щеткой светло-коричневый костюм.

– Свидетель в суде, мама. Он вчера…

– Ах вот оно что, – резко перебила Эдит и, как бы обороняясь, подняла руку, в которой держала щетку.

Было очевидно, что она ничего не хочет об этом слышать. Ева смотрела на мать и сестру. Те снова отвернулись и продолжили заниматься гардеробом, как будто ее вообще тут не было. Вдруг она почувствовала себя не дома – в своей собственной комнате – и встала.

– Выйдите, пожалуйста.

Эдит и Аннегрета обернулись, опешили, помялись. Затем Эдит всучила Еве светло-коричневый костюм.

– Послушай меня, надень это. Он скромный, приличный, в нем ты произведешь хорошее впечатление. Ты ведь помоешь голову?

И Эдит вышла, не дожидаясь ответа. Повернувшись к двери, Аннегрета сочувственно пожала плечами.

– Мы просто хотели тебе посоветовать. Насильно мил не будешь. – И тоже вышла.

Оставшись одна, Ева вернула наряды в шкаф и закрыла дверцу. Затем достала из бумажного пакета шляпу и повертела ее в руках. Густо-черный бархат в некоторых местах потерся, сиреневая подкладка отошла. Когда-то бело-голубая ленточка внутри стала жирно-черной и блестела от пота и грязи. На пришитом клочке ткани было вышито: «Дом Линдман, Херманштадт, телефон 553». Ева осмотрелась, сдвинула на полке несколько книг и положила шляпу на освободившееся место.

* * *

Вечером около семи машина Юргена остановилась у фонаря перед домом. Под шерстяным пальто на Еве было не синее платье и не светло-коричневый костюм. Она выбрала темно-красное шелковое платье с глубоким вырезом, самое элегантное. Шляпу она не надела, пучок уложила выше обычного. Лодочки сделали ее выше, что с удивлением констатировал Юрген, открывая ей дверь. Кроме того, он заметил, что Ева, кажется, совсем не волнуется, и пошутил на эту тему. Она промолчала. С обеда она пребывала в странном состоянии. Ее как будто обернули толстым слоем ваты.

Юрген, напротив, был на взводе. Он закурил сигарету и продолжил курить во время езды, чего Ева еще не видела. Они молча слушали новости по радио. Диктор сообщил, что во многих американских городах прошли демонстрации против расового неравенства. В Сан-Франциско, столице штата Калифорния, был осажден отель «Шератон», поскольку его руководство при отборе персонала дискриминировало чернокожих граждан. Арестовано более трехсот человек. После прогноза погоды, пообещавшего на выходные весеннюю температуру выше двенадцати градусов, началась музыкальная передача «Пятничная пластинка», которую Ева слушала каждую неделю, если оставалась дома. Молодой ведущий, захлебываясь, рассказал, что «Битлз» выпустили новый альбом. И его-то сейчас смогут услышать только слушатели нашего радио!

Can’t buy me loove! Loove! Can’t buy me loove! —

что было мочи завопили певцы из маленького усилителя без музыкального вступления. На четвертом «love» Юрген выключил радио. Они уже как-то поругались из-за «Битлз». Ева полюбила их песни. Музыка захватывала, а молодые британцы притягивали и нравились своей дерзостью. Юрген тогда заявил, что это не музыка, а неорганизованный грохот. Ева ответила, что он мыслит так же по-мещански, как и ее родители. Но сегодня вечером она не хотела начинать ссору и ничего не сказала. Однако про себя решила в понедельник купить в «Херти» новый альбом. Уже первые такты подействовали на нее хорошо и несколько развеяли подавленное настроение.

Несколько позже, как непреодолимая стена на темно-красном вечернем небе, перед ними вырос отель «Интерконтиненталь».

– Ты уже здесь бывала? – спросил Юрген.

Ева покачала головой.

– Семьсот номеров. И в каждом ванная с туалетом и телевизор.

Юрген поехал прямо на здание, и Еве на секунду показалось, что они сейчас врежутся в фасад. Но тут машина нырнула, и они начали спускаться в подземный гараж под отелем. Ева еще никогда не ездила на машине под землей. По ощущению потолок становился ниже, горело всего несколько тусклых лампочек, пестрые знаки и линии на бетонном полу показались непонятными, таинственными. Она схватилась за поручень над дверью. Юрген уверенно лавировал по лабиринту между колоннами и припарковался возле стальной двери с надписью «Вход в отель». Помогая Еве выйти из машины, он не сразу отпустил ее. Ева решила, что он хочет ее поцеловать, но Юрген сказал:

– Пожалуйста, не заговаривай о процессе. Отец может разволноваться. Ты ведь знаешь, он сам несколько лет сидел.

Ева растерялась. С тех пор как она регулярно ходила в дом культуры, Юрген ни слова не сказал о ее работе. Но очевидно, это было для него важнее, чем Ева могла представить.

– Да, конечно, – ответила она. – Он хорошо себя сейчас чувствует?

Юрген кивнул, не глядя ей в глаза. Они вошли в лифт, весь в зеркалах. В медную табличку возле дверей были вмонтированы двадцать две светящиеся кнопки. Юрген нажал на верхнюю. Пока лифт ехал наверх, Ева с восторгом смотрела на их отражения, они убегали в бесконечность – в больших, потом все меньших зеркальных проемах, близко, потом все дальше, дальше. Ева решила, что они хорошо смотрятся вместе: темноволосый Юрген в синем пальто и она, блондинка, в светлом клетчатом. Как муж и жена. В одном из отражений она поймала взгляд Юргена. Оба невольно улыбнулись. Лифт несколько раз останавливался, входили другие люди. Стало тесно. Наконец звякнуло, загорелась верхняя кнопка, и двери открылись на верхнем этаже, где располагался ресторан. Выйдя из лифта, Ева, Юрген, как и остальные гости, сперва остановились у большого окна полюбоваться панорамой.

– Свет в домах как звезды, упавшие с неба, – тихо сказала Ева Юргену.

Юрген погладил ее по щеке:

– Не волнуйся. Я думаю, у отца сегодня хороший день.

Но прозвучало так, словно он скорее хотел успокоить себя, чем спутницу. Она пожала ему руку. В гардеробе их коротким поклоном приветствовал служитель в темном костюме. Господин директор и его супруга уже ожидают в баре «Манхэттен». Юрген помог Еве снять пальто. При этом его взгляд упал на ее глубокое декольте.

– Это было необходимо? – прошептал он.

Ева отпрянула, будто получила пощечину, и прикрыла вырез платья рукой.

– Ну, теперь уже ничего не изменишь.

Юрген предложил ей руку, которую она нехотя приняла. Согласие между ними растаяло.

Возле блестящей металлической стойки изрядно заполненного бара на вращающемся табурете сидел Вальтер Шоорман. Перед ним, в глухом элегантном черном платье стояла Бригитта, пытаясь оттереть мокрой салфеткой пятно на воротнике пиджака, который стал ему слишком велик.

– Все, Бригитта, хватит.

– Но дома его еще не было! Что ты опять натворил?

Тут Вальтер Шоорман увидел сына. Тот вел под руку красивую, может быть, не слишком элегантную, но, похоже, порядочную молодую женщину. Ее платье отдавало дешеватым шиком, а декольте было слишком глубоким для такого случая. Однако во взгляде никакого расчета, с облегчением отметил Вальтер Шоорман. «Какие роскошные густые волосы, – подумала Бригитта Шоорман, – но ужасно старомодная прическа. А вырез смелый. Интересное противоречие». Ева заметила пристальные, оценивающие взгляды обоих. Приблизившись, она тоже составила свое впечатление: Шоорманы ей понравились. Отец, несомненно, капризный и резкий – вон как только что срезал жену. Но кажется, с юмором, ясная голова, доброжелателен. И никакой он не больной. Лицо Бригитты осталось непроницаемым, она не торопилась выражать свое мнение. Но Еве фрау Шоорман показалась человеком, который старается быть справедливым.

– Рад с вами познакомиться, фройляйн Брунс.

И Ева почувствовала, что так оно и есть. Они пожали друг другу руки. Только сейчас Ева обратила внимание на легкую, нежную фортепианную музыку. За черным роялем пианист в смокинге играл песенку «Лунная река» из кинофильма «Завтрак у Тиффани», который Ева год назад смотрела в кинотеатре вместе с Аннегретой. Последние полчаса сестры проплакали.

Ева невольно вздохнула. Напряжение ушло. Бармен наполнил шампанским четыре бокала на тонкой ножке, что стояли на стойке – во всяком случае, Ева решила, что это шампанское, – и все четверо чокнулись. Ева отпила большой глоток. Да, тот самый терпкий вкус, который она запомнила, когда тайком была у Юргена дома. Она посмотрела на него, тот не сводил глаз с ее декольте. Ева опять прикрыла вырез рукой. Затем они пошли к праздничному столу, накрытому в кабинете с деревянными панелями. Еву окутала теплая атмосфера, оранжевый свет, источник которого она не могла определить. За окнами мерцали далекие городские огни. Бригитта объяснила, что будет французское меню из шести блюд. Вальтер Шоорман отодвинул для Евы стул.

– Садитесь слева от меня. Мне так лучше слышно. Юрген, а ты здесь.

И он скривил губы в улыбке. Юрген шутливо огрызнулся и сел напротив Евы.

* * *

В «Немецком доме» в эту пятницу почти не было свободных мест. Два стола зарезервировал Карнавальный союз. Людвиг парил, жарил, варил. Ему помогали фрау Ленце, палец у которой за несколько недель более-менее зажил, и молодая работница, которая, правда, только мыла посуду и жевала жвачку. Эдит обслуживала гостей вместе с вечно угрюмой, но ловкой официанткой фрау Витткопп, которая в свои сорок восемь лет еще не вышла замуж и, вероятно, уже не выйдет. Пиво за стойкой разливал господин Патен, работавший в ресторане уже много лет. У супругов Брунс не было ни секунды передохнуть, ни минуты поговорить, хотя поговорить было очень нужно. Всего раз, относя на кухню грязные тарелки, Эдит застала там Людвига одного. Судомойка жевала свою жвачку и курила во дворе, а фрау Ленце отлучилась в туалет. Эдит остановилась возле Людвига, который с невероятной скоростью панировал шницели и бросал их на сковородку с шипящим жиром.

– Сейчас будут готовы, шесть минут. Пять.

Эдит молчала. Людвиг обернулся к ней и с ужасом увидел, что она плачет. Он развернулся, неловко, испачканной в муке рукой отер ей слезы и взял полотенце, чтобы вытереть и слезы, и муку.

– Что такое, мама?

– Скоро мы будем недостаточно хороши для нее.

– Ну что ты такое говоришь! Нашей дочери не так-то легко вскружить голову.

В кухню вошла фрау Ленце, запричитав, что у нее болит палец, после того случая, мол, так и не восстановился. Эдит сглотнула подступившие опять слезы, взяла пять тарелок с огуречным салатом и, ловко удерживая их, отправилась в зал. Людвиг вернулся к сковороде и ругнулся: шницели чуть подгорели.

– Ладно, сгодится. Не для кисейных барышень, – сказал он громко.

В зале Эдит разнесла огуречный салат и приняла новые заказы. Из-за войлочной занавеси, которая утепляла входную дверь, вошли элегантно одетые мужчина и женщина. Эдит тут же их узнала и, отвернувшись, придержала за руку фрау Витткопп, которая как раз проходила мимо с подносом.

– Скажите той паре, что свободных мест нет.

– Но ведь второй стол скоро…

– Он забронирован на девять часов!

Фрау Витткопп растерянно посмотрела на Эдит – это была неправда – и, подойдя к вновь прибывшим, постаралась изобразить на угрюмом лице сочувствие:

– Простите, все занято.

Мужчина с лицом хищной птицы приветливо ответил:

– Мы слышали о ваших превосходных шницелях. Какая жалость. – И повел спутницу к выходу со словами: – Придем в другой раз, мама.

Они исчезли за занавесью. Никто из гостей не узнал мужчину, хотя его фотографии нередко появлялись в газетах – он же был главным подсудимым.

* * *

В отеле «Интерконтиненталь» тем временем подали третье блюдо. Coq au citron. Цыпленка со вкусом лимона Ева еще не пробовала. Он вызывал ассоциации со средством для мытья посуды, но она не сдавалась. Сначала разговор зашел о каталоге. Бригитта призвала мужчин подыскать тему, которая была бы интересна и дамам. Заговорили об уличном движении, которое уже вообще ни в какие ворота. Бригитта, которая как раз училась в автошколе, назвала учебные поездки невыполнимой задачей. Ева усомнилась в том, что ей самой понадобятся водительские права. Юрген решил, что не понадобятся. Тут Ева заупрямилась и только хотела заявить, что она, может, еще и запишется в автошколу, как вдруг Вальтер Шоорман положил ей руку на локоть.

– Извините, барышня, а вы кто?

Ева окаменела, ее облила волна жара. Юрген, встревожившись, отложил вилку с ножом, и только Бригитта, сохраняя полное спокойствие, сказала Вальтеру:

– Это фройляйн Брунс, подруга твоего сына.

У Вальтера Шоормана был растерянный вид.

– Меня зовут Ева Брунс.

Старик посмотрел на нее будто слепыми глазами и повторил имя.

– У вас есть муж? Дети? Профессия?

– Я переводчица с польского языка.

Юрген посмотрел на Еву и, предупреждая, чуть покачал головой. Но Вальтер Шоорман вдруг кивнул и, наклонившись к ней, постучал указательным пальцем по столу:

– Разумеется. Я навел о вас справки. Вы переводите на процессе в доме культуры.

Ева, беспомощно посмотрев на Юргена, кивнула:

– Да.

– Что это за процесс? – поинтересовался Вальтер Шоорман.

Ева не поверила своим ушам. Неужели он правда не знает, в чем дело? Или хочет ее испытать? Юрген посмотрел на Еву многозначительным взглядом. И Бригитта улыбнулась ей едва заметной, умоляющей улыбкой. Ева попыталась взять небрежный тон:

– Ах, там обвиняют нескольких человек, военных преступников, которые совершали преступления в этом… в одном… в общем, в Польше. Это было давно и… – Ева осеклась на середине фразы. Она почувствовала, что не имеет права в таком легком тоне говорить о процессе.

Но по счастью, высохший старый человек уже вернулся к лимонному цыпленку, будто забыв свой вопрос. Скованные Ева и Юрген тоже продолжили есть.

– Да, война, это было ужасно, – сказала Бригитта. – Но давайте поговорим о чем-нибудь приятном. Дорогой, ты не думал о том, чтобы на пасхальные каникулы пригласить фройляйн Брунс на остров? – Она любезно обратилась к Еве: – Я думаю, это самое прекрасное время, все цветет и…

– От меня вы ничего не узнаете, ничего! – крикнул вдруг Вальтер Шоорман и встал со стула. – Бригитта, мне нужно в туалет.

Ева посмотрела на будущего свекра. В паху расплывалось темное пятно. Бригитта тоже встала.

– Пойдем, пойдем, Валли, все в порядке.

Бригитта обошла стол и вывела мужа из кабинета. Юрген бросил взгляд на шелковую обивку стула, на которой, кажется, следов не осталось. Ева сидела окаменевшая, беспомощная. Бесшумно появился старший официант.

– Можно убирать? – слегка поклонившись, спросил он.

Юрген дал знак рукой:

– Да, пожалуйста.

– Следующее блюдо подать чуть позже?

Юрген посмотрел на него.

– Принесите, пожалуйста, счет.

Старший официант заметно растерялся, но переспрашивать не стал. Вместо этого он кивнул и удалился. Ева попыталась поймать взгляд Юргена.

– Прости, но не могла же я лгать…

– Ева, это вовсе не твоя вина.

Они прошли в гардероб, где встретили у лифта Вальтера и Бригитту. Те были уже в пальто. Все четверо вошли в тесное зеркальное помещение, чтобы спуститься вниз.

– Вы тоже в гараже?

– Нет, мы стоим перед зданием, – ответила Бригитта.

Юрген нажал кнопки напротив цифры 1 и буквы П. Лифт дернулся, больше ничего не почувствовалось. На сей раз Ева смотрела не в зеркала, а на ковер. «Какой печальный конец». Тут Вальтер Шоорман обернулся к Еве:

– Я болен, фройляйн. Поэтому со мной такое бывает.

– Да, понимаю, господин Шоорман.

– Возможно, было бы лучше, если бы вы пришли к нам домой. Там у меня есть запасные брюки.

– Верно, – неуверенно улыбнулась Ева.

Когда двери на первом этаже открылись, они протянули друг другу руки. Прощание прошло быстро, и Ева с Юргеном спустились дальше в подвал.

* * *

В машине Юрген далеко не сразу включил мотор. Он наклонился вперед и, уставившись на неподвижную стрелку спидометра, заговорил о том, что его отец всегда был непредсказуем, болезнь мало что изменила, только вот он уже не контролирует некоторые физиологические отправления организма. В детстве отец мог его поддерживать, хвалить, часами удить с ним рыбу на пруду, а потом ни с того ни с сего унижал и бил. Сын мог задавать ему любые вопросы, но иногда огребал крепкую оплеуху просто за то, что назвал «шикарной» форму штурмовиков. Материнская любовь была надежной, а отец то и дело бросал. Но он пережил войну. И сыну нужно было жить с ним.

Обернувшись – в холодных сумерках подземного гаража глаза заблестели чернотой, – Юрген сказал, что Ева отцу понравилась, это он заметил. Значит, несмотря ни на что, вечер прошел успешно. А вот теперь он скажет всю правду: он никогда бы не женился на Еве, если бы отец решил, что она ему не пара. Глаза у Юргена заблестели. Он всхлипнул и закрыл лицо руками. Но мужчины не плачут. Юрген стыдливо отвернулся, испытывая тем не менее большое облегчение. Ева подумала, что она его любит, хоть и не понимает, и, отняв с его лица влажную от слез руку, погладила ее.

Значит, скоро она станет жить вместе с Вальтером и Бригиттой Шоорманами в доме, где пахнет хлоркой. Ева попыталась представить себе, как она завтракает в новой семье, перебирает с Бригиттой белье, ругается на кухне с фрау Тройтхардт. Это оказалось не под силу. Но вспомнив свой дом, вечно душную квартиру над рестораном, родных, она вопреки обыкновению не испытала чувства вялой надежности.

Держа Юргена за руку, Ева смотрела на бетонную стену. Она сидела под землей, под высоченным зданием с семьюстами номерами и таким же количеством ванн, в машине, которая не трогалась с места, и тем не менее у нее было ощущение, как будто она в дальней дороге.

* * *

Посреди ночи ее согнал с кровати страшный голод. Она целый день берегла аппетит для вечера в роскошном ресторане, но жалкие закуски уже давно переварились. Ева босиком прокралась на кухню, намазала на хлеб масло, налила стакан молока, вернулась в комнату и, подойдя к окну, принялась есть, редкими глотками отпивая молоко. Ее освещал уличный фонарь. Позади на потолке колыхалась тень от фонаря. Дон-Кихот, как и каждую ночь, занес копье. На полке, будто домашнее животное, привыкающее к новой обстановке, лежала шляпа. На улице было тихо, ни одной машины, только в двух окнах в доходном доме напротив горел свет. Может быть, кому-то плохо.

Мать всегда очень переживала за детей, даже если они подхватывали безобидную простуду. Температура у них повергала Эдит в панику, и доктору Горфу даже посреди ночи приходилось заверять ее, что чадам не грозит смерть. Еве всегда это очень нравилось, так как серьезно она болела всего один раз, в пять лет. Нравилось видеть мать такой встревоженной и растерянной. Облегчение ее, когда дочери снова начинали есть и вставали с кровати, было огромным.

– Это в прошлом, – громко сказала Ева.

Она проглотила последний кусок и допила молоко. Ноги замерзли. Захотелось обратно в постель, под два одеяла – так она спала с недавних пор, – и Ева отвернулась от окна. Тут краем глаза она заметила новый свет. В трехэтажном доме наискосок кто-то включил свет в парадном. Через матовое стекло входной двери пробивался оранжевый отблеск, Еве не знакомый. Надо же, только построили, и уже сломалось: свет мигал, как будто у лампочки плохой контакт. Ева ждала, когда кто-нибудь выйдет из дома. Но никто не выходил. А свет становился все желтее и ярче. И перемещался. Еве потребовалось еще несколько секунд, чтобы понять, что означает это мерцание. В парадном противоположного дома занимался пожар. Она на мгновение замерла, а потом выскочила из комнаты и помчалась в прихожую к телефону с криком:

– Папа, пожар! Напротив, в четырнадцатом!

Ева набрала номер 112, запыхаясь, два раза прокричала в трубку адрес, пока там наконец поняли. Двери родительской спальни и комнаты Штефана распахнулись, только Аннегреты не было видно, наверно, еще не вернулась с ночной смены. Людвиг, вовсе не заспанный, спросил:

– Где?

– Напротив, у Пеншуков!

Людвиг в чем был выбежал из квартиры. Штефан, вокруг которого скакал и испуганно тявкал Пурцель, хотел было за ним, но Эдит поймала сына за ворот пижамы.

– Ты никуда не пойдешь!

Ева тем временем повесила трубку.

– Они приедут. Пожарные приедут.

Эдит кивнула, набросила халат, прошла к двери, потом подумала, вернулась, открыла шкаф в прихожей, достала оттуда пару сложенных одеял и вышла вслед за мужем на улицу. Пурцель тоже выскочил из квартиры. Штефан опять захотел вниз.

– Мама! Я тоже хочу!

Ева с силой удержала его.

– Отпусти! – захныкал он.

Ева подняла его, он принялся сучить ногами и больно стукнул ее по ноге, успокоившись, только когда Ева поднесла его к окну в своей комнате.

– Отсюда все видно.

Ева со Штефаном смотрели в окно, как отец в потертой пижаме и тапках, которые мог потерять в любую секунду, изо всех сил бежит по улице и вопит:

– Пожар! Пожар!

Вот он нажимает на все кнопки возле входной двери, молотит в дверь, опять звонит. В квартирах постепенно стал зажигаться свет. Эдит с одеялами перешла улицу и сказала что-то Людвигу. Тот показал на арку, которая вела на задний двор, и Эдит по палисаднику перед домом вернулась к тротуару и зашла в арку. Мерцание за входной дверью тем временем заполнило все стекло. Наверху открывались окна. Кто-то высунулся. Людвиг что-то прокричал наверх – Ева не разобрала – человек исчез из окна, но скоро опять выглянул и сбросил что-то вниз, в палисадник. Людвиг нагнулся и, поискав, поднял какой-то предмет. Вернувшись к входной двери, он открыл ее, очевидно, ключом.

– Что папа делает? – испуганно спросил Штефан.

Ева ничего не ответила и, не веря своим глазам, смотрела вниз. Когда отец открыл дверь, огонь стал виден во всей своей красе, пылающий, белый, над ним вился и тянулся к двери черный дым. Людвиг коротко помедлил, затем быстро зашел в дом. Его поглотил дым.

– Господи, что он делает? – прошептала Ева.

На улице из темноты вынырнула бесформенная фигура. Аннегрета. Она остановилась и повернула голову к открытой двери, из которой вырывалось черное облако. Из арки на улицу вышли три закутанных в одеяла человека и остановились возле Аннегреты. Все стали смотреть на горящее парадное. Отца не было видно.

– Сейчас приедут пожарные.

Штефан на руках у Евы дрожал от страха. Ева прислушалась, но ничего не было слышно. Она открыла окно и почувствовала запах дыма. Горящей ткани. Опаленной кожи. Отец не показывался.

– Папа! – что было сил завопил Штефан. – Папа!

* * *

Полчаса спустя семья Брунсов – Аннегрета держала Штефана на коленях – и жители пяти из шести квартир дома напротив (пожилые супруги Пеншук, по счастью, гостили у дочери в Кёнигштайне) сидели в зале «Немецкого дома». У всех из-под одеял, которые вынесла им Эдит, выглядывали пижамы и ночные рубашки. В полусне плакал маленький ребенок.

– У вас вид, как после бомбежки, – заметила Эдит.

Они с Евой, обе в халатах, приготовили для взрослых чай, а для детей какао. Людвига чествовали как героя. Еще до приезда пожарных он «под угрозой жизни», эти слова прозвучали не раз, вытолкал из дома на улицу ярко пылающую детскую коляску и теперь сидел за столом – Эдит тоже укутала его одеялом, – держа руки в миске с ледяной водой. Ожог, однако, был поверхностным.

– Я же повар, привык к совсем другим температурам, – тоже не в первый уже раз сказал Людвиг.

Но по побелевшему носу отца Ева поняла, что его действия не были вовсе безопасны. Пожарные появились вскоре после того, как Людвиг вошел в горящее парадное. Один на ходу спрыгнул с машины и ручным огнетушителем потушил детскую коляску, медленно катившуюся по направлению к «Немецкому дому». Коляска остановилась посреди улицы, как странная покореженная машина; с нее, покачиваясь, свисали раскаленные металлические рейки. Она принадлежала молодой семье, с которой Ева еще не была знакома. Сейчас темноволосая женщина – жена – на ломаном немецком благодарила ее за чай. На руках у нее крепко спал ребенок. Муж, хрупкого сложения мужчина, горестно вздыхал. Наверно, думал о том, как ему теперь оплатить новую коляску. Эдит шепнула Еве, что это семья Джордано, гастарбайтеры из итальянского Неаполя, приехали совсем недавно.

– Я правильно произношу ваше имя? – спросила Эдит, и фрау Джордано улыбнулась.

Из-за войлочной занавеси в зал вошел брандмейстер в темно-синей форме. Штефан напрягся на коленях у Аннегреты и восхищенно на него уставился. Остальные тоже прервали разговоры – в основном о том, кто же устроил пожар. Подросток? Сумасшедший? Брандмейстер прокашлялся и с некоторым упреком в голосе сказал, что огонь перекинулся на стены, которые никуда не годятся, так как не отвечают требованиям противопожарной безопасности. Все смотрели на него, как будто их застигли на месте преступления, хотя никто из присутствовавших не нес ответственности за решения владельца противоположного дома. Брандмейстер выдержал театральную паузу и заявил, что опасность уже миновала и можно возвращаться домой. Однако квартиры придется как следует проветрить. Фрау Джордано шепотом переводила мужу. Тот при этом так тяжко вздыхал, что все невольно рассмеялись. Раздались аплодисменты. Людвиг отодвинул миску с водой, сбросил одеяло, в своей любимой пижаме прошел за стойку и щедро разлил всем по шнапсу – за пережитое волнение. Женщин тоже заставили выпить, только брандмейстер отказался. Эдит опрокинула рюмку, ее передернуло, и она тихо сказала:

– Господи, как я рада, что ни с кем ничего не случилось.

Ева видела, что отец тоже очень рад счастливому исходу для соседей напротив. Хотя можно было расходиться по домам, он разлил нежданным гостям по второй и чокнулся с ними, сияя, как намасленный блин. Ева встала и взяла удивившегося отца под руку, а мать, которая, улыбаясь, смотрела на них, расцеловала в обе щеки. Аннегрета насмешливо поджала губы. Ева бросила на нее упрямый взгляд. Она понимала, что эти нежности от шнапса, да еще ночью. Но и от любви тоже.

* * *

Через несколько дней произошло событие, глубоко потрясшее Еву. Был четверг, шло судебное заседание. Весна уже давно закрепилась в городе, нечеткие за окнами деревья наливались зеленью. Все в зале казались какими-то вялыми. Обычно воинственно настроенные подсудимые словно погрузились в себя. Лунообразное лицо председательствующего судьи низко склонилось над столом. Давид тяжело оперся головой на руку. Спал? Даже голоса детей на школьном дворе во время большой перемены звучали глуше, как будто пластинка крутилась на низкой скорости.

Ева переводила показания польской еврейки, Анны Мазур, темноволосой женщины, которая была на несколько лет моложе Эдит, но выглядела старухой. Приветливой улыбкой поздоровавшись с Евой у свидетельской трибуны, на каждую переведенную фразу она благодарно кивала. Еве понравилась эта женщина с запавшим лицом и усталыми глазами – скромная, умная, вежливая. Спросив ее имя, возраст, профессию, председательствующий судья поинтересовался номером бывшей узницы, который не мог найти в документах. Ева перевела вопрос. Вместо ответа Анна Мазур закатала рукав широкого серого пиджака, затем рукав светлой блузки и поднесла предплечье к Еве, чтобы та могла увидеть и перевести номер.

Глядя, как номер цифра за цифрой появляется из-под рукава, Ева испытала в животе нестерпимо сильное чувство, что она это уже видела, что с ней это уже происходило. Еще одно дежавю. Но на сей раз чувство не покидало ее, напротив, усиливалось. Произнося по очереди немецкие цифры, она съежилась, как Алиса, съевшая волшебный гриб в детской книжке, которая им со Штефаном не понравилась, и они ее бросили.

Ева превратилась в маленькую девочку. Она сидела на вращающемся стуле, а рядом стоял мужчина в белом халате. Он закатал рукав и, показывая номер на предплечье, приветливо что-то говорил. Пахло мылом и палеными волосами. Мужчина в халате произносил числа. Два – четыре – девять – восемь – один. Ева смотрела на его рот, коричневатые зубы, аккуратную бородку, на то, как движутся губы при произнесении слов. Польских слов. Мужчина стоял перед ней воочию, никаких сомнений в его реальности быть не могло, и вдруг Ева почувствовала резкую боль над левым ухом, так что захотелось кричать. И она знала: это действительно было.

– Милая девушка, с вами все в порядке? – спросил кто-то тихо.

Ева пришла в себя, когда Анна Мазур легко положила ей руку на локоть. Ева посмотрела ей в глаза, полные печали и теплоты.

– Вам необходим перерыв, фройляйн Брунс? – спросил и судья.

Ева перевела взгляд на Давида, который с беспокойством и нетерпением привстал, как будто был уверен, что она сейчас хлопнется в обморок. Но Ева взяла себя в руки и сказала в микрофон:

– Спасибо, все в порядке.

Она начала переводить показания Анны, которая, будучи узницей, работала писарем в лагерном загсе. Ее начальником был главный подсудимый. В обязанности госпожи Мазур входило написание свидетельств о смерти, иногда по сотне в день. И это только на тех, кто погиб в лагере. Имена уходивших в газовые камеры никто не записывал. В графе «причина смерти» нужно было писать «сердечная недостаточность» или «тиф», хотя этих людей расстреливали, забивали, пытали до смерти.

– Только один раз я отказалась указать в качестве причины смерти одной женщины сердечную недостаточность. Я поспорила с начальником. С ним, вон он сидит.

– Почему именно этой женщины? – спросил председатель.

– Это была моя сестра, – перевела Ева ответ свидетельницы, – и от другой женщины, которая была с ней в женском лазарете, я узнала, как она умерла.

Ева слушала рассказ Анны Мазур о мученичестве ее сестры и переводила по возможности спокойно, а Анна после каждого предложения благодарно кивала.

– Врачи хотели знать, как дешево стерилизовать женщин.

* * *

Когда судья объявил перерыв до следующего дня, Ева осталась на месте. Зал понемногу пустел. У нее разболелась голова, а небольшой шрам за левым ухом просто горел, чего не случалось уже много лет. Она сидела на стуле и собиралась с духом, не зная точно для чего. Когда в зале осталось только двое служителей, собиравших со стульев забытые зонты и перчатки, Ева встала и прошла вперед к осиротевшему судейскому столу. Здесь пахло иначе, серьезнее, камнем. Но возможно, это пыль плотных бледно-голубых занавесей, задрапировавших театральную сцену позади стола.

Так близко Ева еще не подходила к плану лагеря – большому, она не могла бы обхватить его руками. Ева прочла знакомую надпись над воротами, и взгляд пополз по лагерной улице. Она внимательно осмотрела все здания красного кирпича, бараки, «прошла» по всем дорожкам, мимо сторожевых вышек, к газовым камерам, крематорию и вернулась назад, как будто искала ответ на вопрос, который не осмеливалась задать себе.

В левом верхнем углу, за внешним ограждением лагеря, были нарисованы тесно прижатые друг к другу двухэтажные, кубической формы дома. Они в отличие от остальных лагерных зданий были черно-белыми и изображены схематично. Ева знала, что в самом большом доме жили главный подсудимый и его жена – человек с лицом хищной птицы и женщина в шляпке. Несколько недель назад во время заседания возникла необходимость проложить его ежедневный маршрут в лагерь, который он, по показаниям свидетелей, проделывал на велосипеде. Светловолосый прокурор хотел доказать главному подсудимому, что он при этом проезжал мимо крематория. Два раза в день. И абсолютно невозможно, чтобы он ничего не знал об умерщвлении людей при помощи газа. Главный подсудимый, как обычно сохраняя спокойствие, заявил, что план неверный.

Ева посмотрела на дома поменьше, рядом с домом главного подсудимого. Что-то ей это напомнило, не само здание, а стиль рисунка – заостренная крыша, кривая дверь, большие окна. Она увидела девочку лет восьми: сидит за столом и толстым карандашом рисует такой рисунок. Детская подруга? Сестра? Она сама? Разве не все дома на детских рисунках одинаковые?

Ева не заметила, как вернулся Давид Миллер в светлом мятом пальто, – все, что он носил, было мятое. Недоуменно посмотрев на Еву, он бесшумно прошел к своему месту, поднял лежавшие там два юридических справочника, быстро пролистал их, опустился на колени, заглянул под стулья. Он ненавидел портмоне и наличные деньги, а документы носил просто в кармане. Давид хотел навестить Сисси и купить для нее в маленьком овощном магазинчике первую клубнику. Но когда собрался платить, то не обнаружил банкноту в двадцать марок, которая точно была утром. Его последние деньги до конца месяца. И здесь он тоже ее не нашел.

Давид встал и опять посмотрел на Еву, которая неподвижно стояла перед планом, как будто ждала, что ее сейчас туда затянет. Светлый пучок волос, круглая спина, мягкие формы под светлым костюмом. «Так себе. Странная девушка. Что она вообще тут делает?» – подумал Давид, а вслух спросил:

– Ева, а вы не могли бы одолжить мне двадцать марок?

* * *

Вечером Еве пришлось помочь родителям. По четвергам господин Патен ходил на вечерние курсы изучения испанского языка. По выходе на пенсию он собирался переехать с женой на Майорку. Людвигу не нравилось ни то ни другое: ни что господин Патен каждый четверг исчезал, ни что через три года ему придется искать человека, который будет стоять за стойкой. За пятнадцать лет совместной работы Людвиг и господин Патен не обменялись и парой слов, не связанных с этой самой работой. «Всем темный „Пильзен“, господин Брунс». – «Модное новшество. Закажу-ка я для начала всего четыре бочонка». Только это и было слышно, исключения можно было пересчитать по пальцам. Они понимали друг друга без слов и слепо доверяли друг другу.

Ева надела темно-синюю, нечувствительную к брызгам пива робу и, встав за тяжелую стойку, принялась наливать из крана пильзенское и лимонад. Она привычно открывала блестящие краны, мыла, полоскала и вытирала стаканы. Улыбалась гостям, перебрасывалась репликами о пожаре в доме напротив, который мог стоить жизни четырнадцати людям, в том числе пятерым детям. Подумать только! Если бы ее отец не проявил такую отчаянную храбрость… и так далее. Ева слушала вполуха, то и дело поглядывая на часы. Минуты до закрытия текли медленно, как смола. Ей хотелось остаться одной, подумать. О говорящем ей что-то мужчине в белом халате. О детском рисунке. Она хотела записать в синюю тетрадку то, что Анна Мазур рассказала о своей сестре, чтобы больше об этом не думать.

К ней подошла Эдит. Как всегда к этому часу, лицо ее пылало. Когда она с размаху поставила на стойку круглый поднос, качнулись серьги. Ева убрала использованные стаканы и поставила полные. Она думала о боли, которую испытывала каждые четыре недели в нижней части живота. Эдит, до того как ее год назад прооперировали, вообще каждый месяц на один день удалялась в затемненную спальню. Скорчившись, лежала на кровати, прижав к животу грелку, и скулила; ее тошнило в металлическое ведро. Эдит мучилась, несмотря на обезболивающие средства. Никакие врачи не вводили ей в матку жидкость, которую намешали химики. Жидкость, которая постепенно затвердела бы в ней, как бетон. Ева, не глядя на мать, сжала губы. Эдит пристально посмотрела на нее.

– У вас с Юргеном все в порядке?

Ева неопределенно кивнула.

– Они пригласили меня на Троицу на свой остров. На четыре дня.

– А вы наконец условились насчет дня свадьбы?

Ева пожала плечами и повернулась к двери, из которой вышел отец. Лицо у него было красное, он чуть согнулся от боли. Людвиг подошел к одному столу, за которым сидела большая оживленная компания. Штраухи были постоянными посетителями. Ева смотрела, как отец пожал руку дочери Штраухов, что-то сказал и все рассмеялись. Девушка покраснела. Может быть, семейство праздновало ее день рождения – двадцать первый. Эдит сняла со стойки полный поднос.

– Не переживай, дорогая, никуда он уже не денется. Ты понравилась его отцу.

И, подойдя с подносом к столу Штраухов, она расставила стаканы и тоже что-то сказала, возможно, иронично прокомментировала замечание мужа. Наверняка про то, как хлопотно иметь дома взрослую дочь. Опять все рассмеялись. Чокнулись. Опуская грязные стаканы в мойку, Ева почувствовала щекой струю прохладного воздуха. Новые гости, открыв входную дверь, вышли из-за темно-красной войлочной занавеси. Это был главный подсудимый с женой. Ева замерла. Вновь прибывшие стояли в дверях и осматривались в поисках свободного столика. В самом деле сегодня в зале было не так «тесным-тесно», по выражению ее отца, как в предыдущий раз, можно было выбрать. Фрау Витткопп, которая как раз убирала освободившийся стол у окна, подняла голову. Она узнала посетителей и подошла к ним с грязными тарелками в руках.

– Двое? Прошу, там свободно. Сейчас принесу меню.

Фрау Витткопп скрылась на кухне. Ева беспомощно наблюдала из-за стойки, как главный подсудимый провел жену к столу. Он помог ей снять пальто, она села на отодвинутый им стул, и он прошел к гардеробу слева от стойки, не обратив внимания на Еву. Она смотрела на острый профиль. Вот он взял плечики, сначала повесил пальто жены, потом свое. Вблизи он оказался старше, кожа сморщилась, как старый пергамент. Один из двух посетителей у стойки постучал по дереву, требуя пива, но Еву будто парализовало. Главный подсудимый вернулся к столику и сел напротив жены. Он сидел спиной к окну, ему был виден весь зал.

Родители Евы еще беседовали со Штраухами. Господин Штраух рассказывал длинную историю, они не могли отойти. Ни Людвиг, ни Эдит не заметили новых гостей. Фрау Витткопп вышла из кухни и подала им два темно-зеленых меню. Пока она бесстрастно рекомендовала блюда – «У нас сегодня свежие почки», – главный подсудимый вдруг поднял голову и посмотрел Еве прямо в глаза. Так же он однажды уже смотрел на нее в суде. Ей стало нехорошо. Захотелось отвернуться, исчезнуть, но тут Ева поняла, что он ее не узнал. В другой обстановке лицо было для него чужим. Ева с облегчением вздохнула и начала дрожащими руками разливать пиво, наклоняя и вращая стаканы, чтобы пена оказалась правильной высоты. Она делала все, как всегда, то, чему научилась уже в двенадцать лет и с чем справилась бы и во сне.

– Фройляйн, будьте добры, у вас есть винная карта?

Главный подсудимый обращался к ее матери, которая как раз отошла от Штраухов, потрепав по голове младшего члена семейства. Эдит направилась к столу у окна и подняла искусно доброжелательное лицо. Сейчас она объяснит, что всем их гостям вполне хватает пяти домашних вин. Но тут Ева увидела, как мать споткнулась и дальше двинулась, будто окоченев. Главный подсудимый и его жена тоже оцепенело смотрели на Эдит Брунс. Эдит остановилась у столика и без выражения сказала:

– Винной карты у нас нет. В меню вы найдете наши…

Тут человек с лицом хищной птицы с угрожающим видом встал во весь свой рост. Еве на мгновение показалось, что сейчас он отделится от пола, расправит крылья и улетит. Но произошло другое. Главный подсудимый надул щеки, выпятил губы и плюнул Эдит Брунс под ноги. Его жена тоже встала и, дрожа от возмущения или гнева, натянула перчатки. Ева услышала, как она прошипела:

– Мы уходим, немедленно. Роберт, немедленно!

Людвигу тем временем удалось отделаться от Штраухов, он двинулся в сторону кухни, но обратил внимание на троих странно замерших людей. Как собаки, которые следят друг за другом. Чем тише и неподвижнее, тем яростнее будет атака. Ева видела, как отец побелел. Никаких сомнений не могло быть в том, что он знал главного подсудимого и его жену.

Часть 3

Мальчик в форме, которая ему велика, спотыкаясь, бредет по бесконечному ковру. Оранжевое небо так низко, что он почти может до него дотянуться, но его взгляд направлен вниз. Ковер пучится и обвивается вокруг ног, мальчик выпутывается и неверным шагом идет дальше с ружьем на изготовку. Он не один. Рядом бегут другие дети, они тяжело дышат, падают, опять встают. Все с ружьями. Мальчик слышит гул, лязг, они приближаются. Он останавливается и всматривается в далекий горизонт. На фоне пылающего неба появляются черные очертания, они все ближе, ближе. Танки, мощные, слепые, бесконечной вереницей ползут по ковру на детей – сотни, тысячи танков. Мальчик кричит: «Назад!» Но дети, будто оглохнув, ослепнув, бегут дальше. Тут мальчик видит, как танк наезжает на первых двух детей и беззвучно их поглощает. Мальчик кричит громче: «Назад! Бегите же назад!» – и останавливает другого мальчика, который бежит мимо него прямо на танк. Тот поворачивается. Это Томас Прайсгау, его лучший друг. «Нужно назад, Томас!» Но Томас вырывается и бежит на танк. Его затягивают гусеницы. Щуплый мальчик в отчаянии плачет: «Нет! Нет!»

* * *

– Малыш, просыпайся, Штефан…

Штефан открыл глаза и заморгал. Кто-то встревоженно склонился над ним.

– Это сон.

С облегчением узнав голос отца, Штефан осмотрелся. Он в своей комнате, в постели. В открытую дверь падает свет. Пурцель сидит в ногах кровати и шумно дышит, как будто только что бежал вместе со Штефаном по болоту. Людвиг шлепнул пса по морде, тот зарычал, но на Людвига это не произвело ни малейшего впечатления, и он рукой смел его с кровати.

– Ты видел плохой сон.

– Папа, я кричал, но они меня не слушали!

– Бывает, что приснится что-нибудь плохое. Но теперь все опять хорошо. Ты дома и в безопасности.

– А у тебя тоже бывают плохие сны?

Не ответив на этот вопрос, отец поправил съехавшее одеяло, укутал сына, а потом сказал:

– Я оставлю дверь открытой. Ну а теперь спи. – И, перешагнув через Пурцеля, который все еще шумно дышал, через разбросанные по ковру игрушки, вышел.

Штефан слышал, как он, шаркая, прошел в спальню, оставив свет в прихожей. В узкой полосе света, падавшей на ковер, были видны повалившиеся солдатики. А многих Штефан побросал в кучу отдельно. Наверно, он играл, и это были погибшие.

За стеной в своей постели лежала Ева – на спине, сложив руки. Она слышала крики брата. Хотела встать, но хлопнула дверь родительской спальни и кто-то прошел к Штефану. За стеной послышались голоса отца и Штефана. Было около четырех. Она еще не спала. Как странный короткометражный фильм, перед глазами прокручивалось происшествие минувшего вечера. После того как Эдит заперла дверь за фрау Ленце, Ева, протиравшая столы, обернулась и задала родителям вопрос, хотя у нее бешено билось сердце и она очень боялась ответа. Она набралась мужества – на это потребовалось время.

– Откуда вы знаете этого человека?

Отец, протиравший за стойкой краны, бросил быстрый взгляд на мать. Та взяла у Евы тряпку, развернулась и на ходу ответила, что не знает, почему так странно повел себя тот человек. Ни его, ни его спутницу она никогда не видела. Людвиг кивнул, вытер насухо краны и выключил свет. Друг за другом они вышли на лестницу, оставив дочь в зале.

Еве стало жарко, она сбросила оба одеяла. Она не помнила, чтобы родители когда-нибудь так лгали. Она смотрела на тень Дон-Кихота, чье копье угрожающе подрагивало. Он готовился нанести удар. Он был против нее, впервые. У Евы застучали зубы, и она опять укрылась одеялами. Лишь в половине шестого она погрузилась в беспокойный сон. «Он плюнул матери под ноги. Он ее не любит. Но это же хорошо. Конечно, хорошо. Юрген тоже сказал бы, что это хороший знак. Но почему они тогда врут?» Ева снова открыла глаза. Было уже светло. Дон-Кихот исчез. На полке темнела шляпа Отто Кона.

* * *

– Этого не может быть.

Аннегрета, в белом халате, подошла к окну в сестринской, выходящему на внутренний двор, и обмоталась зеленой занавеской, как одеялом, будто запеленала себя, будто хотела исчезнуть там, как ребенок, который мечтает спрятаться ото всего мира. Доктор Кюсснер подошел к ней и попытался осторожно высвободить ее из занавески, которая грозила оборваться наверху. Он говорил что-то успокаивающее. Что иногда они беспомощны. Что могут только выполнять свой долг, но не в силах творить чудеса. Что Аннегрета сделала все возможное. Он продолжал говорить в таком роде, пока Аннегрета вдруг, словно протрезвев, не выкрутилась из занавески и не велела ему перестать «пороть чушь». Она села на стол из резопала посреди комнаты, где стояла тарелка с печеньем, которое, вероятно, за ночь высохло, и с горечью переспросила:

– Все возможное? Как же убого это звучит. – И зажала уши, как будто не желала больше ничего слышать.

Кюсснер смотрел на ее затылок, на маленький чепчик, из-под которого выбивались белые, похожие на медицинскую вату волосы.

– Ты идешь?

Она не ответила. Доктор мягко опустил ее руки.

– Еще пойдешь к нему?

Не глядя на Кюсснера, Аннегрета тихо сказала:

– Прости, Хартмут, но я не могу на это смотреть.

Он немного помедлил, а потом пошел к ребенку, который умирал в пятой палате. Аннегрета принялась есть печенье.

Кюсснер прошел по коридору. Его тоже потрясла эта история. Две недели назад был прооперирован девятимесячный Мартин Фассе. Врожденное сужение пищевода. Операция была сложная, но абсолютно необходимая, и уже сильно ослабленный малыш перенес ее на удивление хорошо. В течение десяти дней он на глазах прирастал плотью. Но четыре дня назад неожиданно начались понос и рвота. Пенициллин не помогал, антибактериальные средства не помогали, укрепляющие средства организм не удерживал. Мартин таял на глазах, и даже у Аннегреты, большого мастера кормления, на лице появилось необычно испуганное выражение. В эту ночь она почти не отходила от малыша, то и дело обмазывая ему маленькие посиневшие губы попеременно молоком и водой. В конце концов она взяла хнычущего, мерзнущего ребенка на руки и принялась ходить с ним, чтобы согреть. Около четырех утра Мартин затих, и Кюсснер стетоскопом долго искал сердце на запавшей маленькой груди.

На пороге палаты для особо тяжелых детей, в которой было всего три кроватки, он сразу увидел, что Мартин битву проиграл. Кюсснер подошел к нему и провел последнее обследование маленького, уже холодного тела. Он посмотрел на часы и записал в лист осмотра время смерти – пять тридцать. При этом он думал о том, что через несколько часов ему придется отвечать перед директором за очередной случай поноса у грудных детей. Усиленное соблюдение мер гигиены – двойное кипячение бутылочек и сосок, ежедневная смена белья, мытье рук до и после любого контакта с пациентом – результата не дало. Кюсснер не знал, что делать. Когда он вскоре вернулся в сестринскую, тарелка с печеньями была пуста. Аннегрета стояла у шкафа и готовила завтрак детям, которых не кормили грудью, – рассыпала молочный порошок по бутылочкам. В чайнике кипела вода.

– Хочешь еще на него посмотреть?

Аннегрета покачала головой. Кюсснер подошел к ней, развернул к себе и обнял. Она стояла, словно окаменев, не сопротивляясь. Кюсснер сказал, что подождет до семи, а потом позвонит родителям. Зачем их будить? С таким известием. Аннегрета высвободилась из объятий Кюсснера, поправила халат, погладила его по щеке и сказала, что у нее сложились хорошие отношения с фрау Фассе. Она сама позвонит. И, отвернувшись от Кюсснера, она стала разливать кипящую воду. Он смотрел на ее спину и думал: «Пора».

* * *

Целых сорок пять минут в беседе с директором городской больницы доктор Кюсснер пытался излучать компетенцию и уверенность, хотя происходящее вселяло в него беспомощность и печаль. Он был совершенно вымотан. Вернувшись в свой недавно выстроенный отдельный дом на окраине города, он постоял в прихожей и прислушался к звукам в доме. Дети были в школе, под вешалкой стояли только их разноцветные тапочки. Ингрид, включив радио, занималась чем-то наверху. По радио крутили шлягер, и Ингрид подпевала:

Весь Париж мечтает о любви.

Кюсснер подумал об Аннегрете, ее презрении к любой сентиментальщине, вспомнил, как она насмешливо поморщилась, когда он предложил ей однажды поехать вместе в этот самый город любви. «Романтика – это замаскированная ложь», – сказала она тогда. Он повернулся к зеркалу и увидел в нем усталого человека намного старше своих лет. С волосами Кюсснер простился уже давно. Скоро у него разовьется склероз сосудов, он начнет толстеть и в сорок пять получит инфаркт, как его отец. Тот не был счастлив в браке с матерью.

Пока Кюсснер стоял так в прихожей, по лестнице спустилась его жена с грудой грязного постельного белья – веселенькие цветочки на белом. Она двигалась упруго, энергично. Увидев мужа, улыбнулась. Как всегда, Хартмут Кюсснер подумал о том, что она красива особой, немеркнущей красотой. Чудо, что она выбрала такого среднестатистического мужа, как он. Доктор не улыбнулся в ответ, и жена тоже посерьезнела.

– Что-то случилось?

– Мне нужно с тобой поговорить, Ингрид.

Ингрид положила белье перед дверью в подвал и внимательно на него посмотрела. Она ждала.

– Пойдем в гостиную.

– Мне даже страшно. Что ты еще надумал? Мы же не собираемся еще раз переезжать? Мне так здесь нравится. И детям тоже…

– Да, я знаю.

Следом за недоумевающей женой доктор Кюсснер прошел в гостиную.

* * *

Ева тоже в это утро готовилась к чему-то для нее непривычному. В суде сегодня был выходной, и она без звонка отправилась к Юргену на работу, на фирму Шоорманов. Он пока всего один раз поздно вечером провел ее по путаным коридорам, показал безлюдные помещения, где до потолка стояли упакованные товары, мрачный зал с бесконечно длинными столами и транспортерами, где с четырех утра начиналась рассылка товаров. «Тогда тут гудит, как в улье», – сказал Юрген. Они поднялись по лестнице до самой крыши и стали целоваться под выступом стены, но пошел дождь. В кабинете Юргена капли громко стучали в окно. Ева крутилась в его начальническом кресле, будто ненароком все выше задирая юбку, пока не обнажились бедра и трусики. Юрген вдруг опустился на колени, раздвинул ей ноги и так сильно прижал голову к паху, что стало больно. Но она, затаив дыхание, ждала. Однако через несколько секунд Юрген снова встал и заявил, что им пора.

Сегодня Ева пришла некстати, это она поняла сразу. Он бегло поздоровался с ней, помог снять демисезонное пальто, новое, ярко-красное, и чуть раздраженно спросил:

– Мы ведь договорились на вечер?

Когда Ева села на стул для посетителей, Юрген задал еще один вопрос:

– Что такого срочного?

Его резкий тон сбил ее с толку.

– Мне нужно поговорить, Юрген.

– Хочешь чего-нибудь? Чашку кофе? Но я через пять минут ухожу на совещание.

Ева смотрела, как он занял свое место за широким, черным блестящим столом, будто за защитным валом, и, скрестив руки, принял отстраненный вид. У него глубоко запали глаза. В этот момент он был почти чужим, она видела его будто глазами своих родителей: смуглый, темноволосый, богатый. Юрген заметил ее настороженный взгляд, опустил руки и, улыбнувшись, вздохнул.

– Ну, выкладывай, раз уж пришла.

И она, запинаясь, сначала рассказала о встрече в дамской комнате дома культуры несколько месяцев назад, о своем чувстве, что видела раньше жену главного подсудимого. О том, что ясно помнит человека в белом халате, который показывал ей татуировку с номером и произносил числа – от одного до десяти, она уже в детстве знала их по-польски. О своих неотступных ощущениях, что она как-то связана с лагерем. И под конец о том, что случилось в «Немецком доме». О родителях, которые солгали. А сегодня за завтраком не смотрели ей в глаза…

– Погоди… – До сих пор Юрген не перебивал Еву, но теперь поднял руку. – Почему ты не веришь родителям?

– Юрген, а как же иначе можно объяснить поведение того человека? Они знакомы!

Юрген встал и подошел к стене, где на зажимной рейке в длинный ряд висели эскизы полос каталога.

– Ладно, тогда они не хотят об этом рассказывать.

– И мне на этом успокоиться, что ли?

Юрген снял со стены один лист, на котором были изображены белые коробки. Он, очевидно, исполнил пожелание Эдит Брунс и включил в ассортимент стиральные машины.

– Может быть, они пережили нечто подобное тому, что выпало на долю моему отцу. И не хотят, чтобы им напоминали о той боли.

– Но мои родители никогда не были коммунистами…

– Может быть, Сопротивление?

Ева чуть не рассмеялась при этой мысли.

– Не может, Юрген!

Юрген прикрепил лист на другое свободное место на планке.

– Почему ты так в этом уверена, если они не хотят об этом говорить?

– Они вечно твердят: «Политикой пусть занимаются там, наверху. А мы потом будем расплачиваться». Я же знаю своих родителей.

Юрген вернулся к письменному столу.

– Четвертая заповедь гласит: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе».

– Почему ты сейчас это говоришь?

Ничего не ответив, Юрген сел. Впервые услышав десять заповедей, которые прочитала ему из Библии мать, он представлял себе, как будет почитать родителей: украшать их цветочными венками, вставать перед ними на колени, дарить шоколад, полученный от тетушки Анни. Правда, по его мнению, это было уже слишком, но если так говорит Бог… Ева тем временем встала и подошла к Юргену. Она была разгневана, и он мог ее понять.

– При чем тут заповеди? Я хочу знать, что произошло между моими родителями и этим человеком! Неужели ты не понимаешь? – Не дожидаясь ответа, Ева продолжила: – Нет, не понимаешь. Да и где тебе? Ты ведь понятия не имеешь, что я узнала, услышала. Там творилось невообразимое. Какие преступления совершили эти люди!

– Могу себе представить.

На лице у Юргена появилось жесткое выражение. Он холодно посмотрел на Еву и отвернулся. «Вот таким он будет в старости», – промелькнуло у нее в голове. В эту минуту она презирала его.

– Это как раз невозможно себе представить! Ты ни разу не пришел, ни разу не послушал. И даже ни разу не спросил меня, что пережили эти люди. Ты полагаешь, они хотят вспоминать о своей боли? И тем не менее они приехали. И пришли туда. В этот зал, где все время жарко, встали в лучи прожекторов. А на них давят эти сволочи, которые сидят в своих костюмах, расставив ноги, и смеются, и отворачиваются, и говорят: «Ложь. Неправда. Все клевета», а всего хуже… – Ева выпрямилась и передразнила холодную интонацию главного подсудимого: – «Мне об этом ничего неизвестно». А свидетели тем не менее продолжают рассказывать. С ними обращались, как с животными, с убойным скотом, с последней мразью. Им было больно, ты не можешь себе представить как, и я тоже нет. Врачи проводили с заключенными опыты, медицинские опыты…

Юрген встал.

– Ева, мне кажется, довольно! Я не пребываю в такой неизвестности, как ты, вероятно, полагаешь, но не сейчас и не здесь, а теперь мне…

Но Еву было уже не остановить.

– Нет, слушай, Юрген! Хотя их мучили! Нечего было есть! Хотя все в лагере было в дерьме…

Юрген попытался жестом остановить Еву и взять ироничный тон.

– Где твое хорошее воспитание? Может быть, ты возьмешь себя в руки…

Он кивнул на дверь, за которой работала секретарша. Но Ева продолжала:

– Хотя везде были трупы, вонь, дерьмо… И тем не менее люди хотели жить!

Ева провела обеими руками по лицу и издала нечто вроде всхлипа. Она вошла в раж, такого с ней еще не случалось. Она стояла посреди просторного кабинета Юргена на светлом шерстяном ковре и тяжело дышала. Юрген сделал к ней шаг.

– Я знал, что на тебя это произведет слишком сильное впечатление. У тебя слишком слабые нервы.

Но Ева увернулась и, посмотрев на него, постаралась говорить спокойно, хотя это было трудно. «Нервы». Какое дурацкое слово!

– Позавчера одна женщина из Кракова рассказывала, как должны были ликвидировать цыганский лагерь. Заключенные узнали об этом и сделали себе оружие из железа. Затачивали металл, как ножи. Искали палки и доски. И, когда появилось СС, стали защищаться. Женщины, старые и молодые, мужчины, дети – все изо всех сил отчаянно боролись за жизнь. Потому что знали, что их ждут газовые камеры. Их всех перестреляли из автоматов.

* * *

За обитой дверью, в приемной фройляйн Юнгхенель, седая скромная женщина, которая скоро собиралась отмечать двадцать лет, проведенные на рабочем месте, и верой и правдой много лет служила уже отцу Юргена, печатала за письменным столом письмо своему квартирному хозяину. В нем говорилось, что молодой человек, недавно поселившийся на первом этаже, непереносим. Выбрасывает мусор прямо во двор, мочится в палисаднике, из открытых окон до поздней ночи доносится громкая музыка, вонь стоит непереносимая. Один раз он попытался заманить в свою квартиру ребенка. Она пишет это письмо от имени всех жильцов и из-за страха мести желает сохранить анонимность.

Фройляйн Юнгхенель вынула лист бумаги из машинки и еще раз пробежала его глазами. Кроме того, что из нижней квартиры пару раз была слышна приглушенная музыка, все остальное было неправдой. Но ее пугал человек, языка которого она не понимала. Ей приходилось каждый день по несколько раз проходить мимо его квартиры, и она не хотела, чтобы он жил в ее доме.

Когда фройляйн Юнгхенель складывала письмо, ей показалось, что из кабинета начальника донесся крик, и она замерла. Невозможно же услышать что-то через толстую обивку двери? Фройляйн Юнгхенель встала и подошла к двери. Приоткрыла рот, прислушалась, но ничего не услышала. Наверно, ошиблась. Она вернулась за стол и положила письмо в конверт, на котором уже напечатала адрес арендодателя. Она чуть было не сделала ошибку и не написала адрес от руки. Своим почерком. Фройляйн Юнгхенель засунула письмо в сумочку. Марку она наклеит вечером дома – никогда в жизни она не украдет у начальника марку, – а потом, когда стемнеет, пройдет две улицы и бросит послание в почтовый ящик.

* * *

В кабинете Юргена было тихо. Поникшая Ева сидела на стуле для посетителей. С ней случилась истерика, и Юрген два раза коротко ударил ее по щекам, справа и слева. Это подействовало. Юрген отошел к окну. Они молчали. Ева спокойно спросила:

– Почему ты даже не слушаешь?

– Потому что там зло.

Юрген произнес это бесстрастно, без заметных эмоций. Он смотрел на город. Кабинет находился на одиннадцатом этаже, за высотными домами далеко у горизонта виднелись плавные холмистые очертания зеленого Таунуса. Ева протерла лицо носовым платком, который дал ей Юрген, высморкалась и встала. Взяла сумочку, которую, придя, положила на кожаный диван возле двери. Перекинула на руку пальто. Сглотнула слизь, накопившуюся в горле, последние соленые слезы, которые через нос затекали в горло и горели. Подошла к окну, к Юргену, и сказала:

– Неправда, Юрген, это не зло. И не какой-то там черт. Это просто люди. И это-то самое страшное.

Ева развернулась, вышла из кабинета, оставив дверь открытой, коротко кивнула фройляйн Юнгхенель, с любопытством уставившейся на нее, и ушла. Юрген все стоял у окна, глядя на площадку перед зданием, где, как мухи, сновали люди. Он ждал, пока выйдет Ева в ярко-красном пальто. Она появилась на площадке и быстро пошла налево к трамваю. Он думал, что она будет намного меньше. Но она показалась высокой, прямой.

Появившаяся в дверях фройляйн Юнгхенель напомнила о совещании в отделе моды. Он опаздывает уже на пять минут. Юрген попросил ее передать, что он вообще не придет. Она в недоумении смотрела ему в спину и ждала. Он поправился:

– Через двадцать минут.

Фройляйн Юнгхенель закрыла дверь. Юрген подошел к столу и открыл ящик. Вынул тяжелую черную книгу с золотым тиснением на задней стороне обложки, где были указаны его имя и дата первого причастия. Юрген держал Библию в руке, но не раскрывал ее. Он думал о Христе в пустыне. Трижды подвергся соблазну и трижды отверг его. А ему это не удалось, он оказался слаб. Что-то чужое одержало над ним верх. Юрген чувствовал этот запах. Вот он стоит посреди поля и смотрит в глаза умирающему, а вокруг резкий запах гари и сладковатый запах серы. Руки превращаются в когти. Он в странном отчаянии кривит лицо в улыбке. Разумеется, то было детское представление о дьяволе. Но от этого не менее верное. После случившегося он захотел стать священником, ближе к Богу, ближе к тому месту, где надежно.

* * *

Утром Людвиг Брунс, как каждый год в это время года, вел переговоры в конторе пивоварни «Хеннингер» о цене за бочку на сезон. Напротив сидел Клаус Икс, по поводу фамилии которого никто не осмеливался отпускать шуточки. Они знали друг друга много лет, всегда умели договориться и по ходу ритуальной торговли опрокидывали по несколько рюмочек шнапса. После определенной рюмки господин Икс мрачнел и принимался жаловаться на то, что в городе уже много лет как запретили конные повозки.

– Вот были времена, ах, какие же были лошади!

Но сегодня Людвиг отказался даже от первой рюмки. Господин Икс не на шутку перепугался. Людвиг заболел? Все ли в порядке? Все ли хорошо дома? Людвиг слабо кивнул и отговорился чувствительным с недавних пор желудком.

* * *

В это время Эдит с открытым ртом сидела в кресле дантиста доктора Каспера, аскетичного вида мужчины без возраста. Доктор при помощи зеркальца осматривал ее зубы и время от времени тыкал маленьким крючочком в десны. Затем засунул большой и указательный пальцы ей в рот и принялся дергать и расшатывать все зубы по очереди. Стояла тишина, только журчало где-то в трубе. Закончив, доктор Каспер чуть откинулся на табурете и серьезно сказал:

– Фрау Брунс, у вас пародонтоз.

– И что это значит?

– Воспаление десен, поэтому они кровоточат, когда вы чистите зубы. И некоторые зубы уже кандидаты на вылет, шатаются.

– Кандидаты?

– Увы.

Эдит Брунс выпрямилась.

– Откуда это взялось? Я ведь постоянно чищу зубы. Витаминов не хватает? Но я ем фрукты.

– Возраст. Климакс.

Эдит вытаращилась на доктора Каспера. Она уже слышала это слово от терапевта, доктора Горфа. Но у того оно прозвучало синонимом легкой простуды, не имеющей последствий, а в устах доктора Каспера означало смертный приговор.

– И что, ничего нельзя сделать, господин доктор?

– Полоскайте рот антисептиком. Но когда-то придется удалять.

Эдит опять откинулась на спинку кресла и посмотрела в потолок.

– Кандидаты.

– Да. Но есть приличная замена. Нет, не вставные челюсти, как до войны. Сегодня вы найдете такие только в комнате ужасов… Фрау Брунс, это ведь не повод для расстройства.

Но Эдит ничего не могла с собой поделать. Хотя ей было очень стыдно, она закрыла лицо и горько расплакалась.

* * *

В квартире над «Немецким домом» Ева тихонько постучала в дверь Аннегреты и заглянула в комнату. Сестра спала в тусклом свете, который пропускали желтоватые жалюзи, как всегда на боку, свернувшись, как зародыш. В комнате пахло пивом и картошкой. Ева вовсе не хотела знать, что случилось. Медленно закрыв дверь, она прошла в гостиную – вокруг нее плясал Пурцель – и посмотрела на тяжелый высокий буфет. В детстве она часто играла в принцессу, где этот буфет был ее замком с зубцами, окнами и башенками.

Ева открыла дверцы, ящики, и в нос ударил знакомый запах сигар, сладкого ликера и пыли. Она знала все белые скатерти и матерчатые салфетки, наполовину прогоревшие красные елочные свечки в коробке, коробку с посеребренными приборами, которые родители хвастливо называли «королевскими» и поэтому никогда ими не пользовались.

Ева опустилась на колени. В нижнем ящике родители хранили документы и альбомы. Ева полистала папку со счетами и гарантийными талонами. Самый старый документ был датирован восьмым декабря сорок девятого года, значит, вскоре после того как Брунсы открыли «Немецкий дом». Это был товарный чек и гарантия на прибор из магазина электроприборов «Шнайдер» с Висбаденерштрассе. Лампа «горное солнце». Ева помнила, она висела в ванной комнате над ванной. Всякий раз, заходя в туалет, она включала ее, дернув за шнур. Сидя на толчке и занимаясь своими серьезными делами, она с восхищением наблюдала, как толстая серая проволока в металлической воронке медленно окрашивалась в розовый, потом в темно-красный и, наконец, начинала пылать. А потом лампа исчезла. Ева не заговаривала о ней, так как была убеждена, что, часто включая лампу, испортила ее.

Еще в ящике лежали пять фотоальбомов. В трех, обтянутых светлой тканью с узором, были фотографии последних лет, остальные покрывал черный и темно-зеленый картон. Ева взяла темно-зеленый и, открыв его, увидела фотографии, сделанные во время одной юношеской поездки отца. Хельголанд, двадцать пятый год. Отец, в веснушках, смеется во весь рот. Он тогда впервые поехал куда-то один. Вот он под открытым небом помешивает что-то в подвешенной над костром кастрюле. Пар из кастрюли не позволял рассмотреть лицо, но отца можно было узнать по шортам и майке с других фотографий. Людвиг рассказывал, как он в течение десяти дней готовил на тридцать ребят. В конце они наградили его медалью, которую смастерили из фольги – «Лучший повар Хельголанда». Эта медалька тоже лежала в альбоме, она расплющилась, затупилась, прочесть надпись было практически невозможно.

Ева сидела на ковре. Пурцель лежал рядом. Она открыла черный альбом. На первой странице мать старательно витиеватым почерком белым карандашом на черном картоне надписала: «Людвиг и Эдит, 24 апреля 1935 г.». На следующей странице была приклеена свадебная фотография. Родители Евы стоят на фоне бархатного занавеса, возле них низкая колонна, из которой фонтаном брызжут цветы. Мать держит отца под руку, оба улыбаются, Людвиг – настороженно, Эдит – облегченно. На ней белое, широко расходящееся под грудью платье, которое не может прикрыть большой живот. Раньше Аннегрета так часто тыкала пальцем в это место фотографии, что фотобумага на животе у Эдит протерлась. «А вот там я!»

Ева листала альбом, машинально гладила пса по боку и смотрела на знакомые немые снимки. Празднование проходило в гамбургском ресторане. Можно было легко отличить благовоспитанных городских родственников Эдит от крепышей-островитян Брунсов. Родители Эдит не одобряли выбор дочери. Тем не менее после свадьбы молодожены заняли две комнаты в их квартире в Ральштедте. Людвиг зарабатывал как сезонный рабочий, летом на море, зимой в горах. Он получал неплохие деньги, но никак не мог найти постоянную работу. Супругам приходилось разлучаться на несколько месяцев, чему оба не были рады.

Вскоре после того как весной тридцать девятого года родилась Ева – за двадцать минут, на самом дорогом ковре бабушки и дедушки, – у них наконец появился шанс взять в аренду ресторан возле Куксхавена и зажить там семьей. Людвигу к тому времени было около тридцати, Эдит около двадцати пяти. «Но тут началась война, и все изменилось». Эту фразу Ева часто слышала от родителей. Людвига вскоре после начала войны мобилизовали на полевую кухню, сначала он служил в Польше, затем во Франции. Повезло – дальше не пришлось. Бывало, у него из рук вырывало кастрюли, но обошлось без серьезных ранений.

Эдит с двумя девочками сначала жила у своих родителей в Гамбурге. Дела у них шли неплохо, еды хватало. Но когда начались английские бомбардировки, Эдит отправила дочерей, восьми и четырех лет, на остров Юст к родственникам, тете Эллен и дедушке Морскому Волку. Так его называла маленькая Ева. Сама она этого не помнила. Дедушка с тюленьими усами был ей знаком только по свадебным фотографиям. На всех снимках он имел такой вид, будто плачет.

Ева почти долистала альбом. На последних фотографиях Эдит и Людвиг танцевали. Вместо фаты на матери теперь был ночной чепец, а на отце колпак с кисточкой – старинный обычай, как объясняла мать: в полночь с невесты снимают фату, на новоиспеченных супругов надевают чепец и колпак и читают специальное стихотворение. Оно было вложено в альбом, написанное на отдельном листе бумаги.

Слушайте далекий колокольный звон, свадьба закончилась, но скоро новый день, и вы уже счастливые муж и жена. Прекрасная невеста, позволь мне сказать тебе эти слова, в этот час, в этом месте: сними фату, которая сегодня украшала тебя и осчастливливала целый день. Возьми чепец, эту корону. Под этим украшением да поселятся радость и довольство сегодня и во веки веков. И к тебе, жених, я пришел не с пустыми руками. Тебе я принес этот колпак, украшение славного мужа, который не думает о развлечениях, который всегда рано возвращается домой. Отныне избегай соблазнов и нацепи этот колпак на уши.

Гости, ставшие вокруг молодых, хлопают в нетвердые ладоши, лица блестят, некоторые взгляды уже блаженно пьяненькие. Только у родителей Евы вид, как будто с другой фотографии – напряженный и трезвый, они стоят обнявшись и смотрят друг другу в глаза.

– Стареет. – На пороге появилась Аннегрета в халате со стаканом молока. Она кивнула на Пурцеля, который высунул язык. – У него точно сердце не в порядке.

– Ерунда, – ответила Ева, хотя сама уже давно думала о том же. Она погладила Пурцеля по голове, тот тяпнул ее за руку. – Анхен, ты помнишь Юст?

– Да, но, пожалуйста, не сейчас…

– Почему только эти несколько фотографий? Почему нет военных лет?

– Тогда было чем заняться, кроме как фотографировать.

– Мы купались там в море?

Ева не хотела, чтобы Аннегрета уходила, но та развернулась и уже из коридора сказала:

– У меня правда была отвратительная ночь.

Ева закрыла альбом и вернула его в ящик. Напоследок она вынула и раскрыла папку из желтого картона, лежавшую справа от альбомов. Там родители хранили их детские рисунки. На верхнем рисунке был изображен небольшой дом – соседний с домом главного подсудимого. Островерхая крыша, кривая дверь и слишком большие окна. Возле дома держатся за руки две девочки, большая и маленькая, с косичками торчком. Из-за дома поднимаются в небо две красно-желтые полосы. Можно было бы подумать, что это плод детской фантазии, но Ева знала, что изображают эти полосы. Она откинулась на буфет, который когда-то служил ей замком.

* * *

Ближе к вечеру Ева вошла в здание прокуратуры. Она надеялась, что большинство сотрудников уже ушли на выходные и никто не увидит то, что она собиралась сделать. Она знала, что имеется список с более чем восемью тысячами имен офицеров, служивших в лагере. Он хранился в двух толстых папках, которые Ева видела неоднократно, когда председательствующий судья проверял показания свидетелей. Служил ли данный офицер в лагере во время данного происшествия? Нередко при помощи неподкупного списка показания оказывались ложными. Для свидетелей это всегда был унизительный момент. Они представали клятвопреступниками, только потому что не могли вспомнить месяц или время года, когда их мучили. До сих пор Ева боялась этих папок, однако ей и в голову не могло прийти, что ее жизнь как-то связана с ними.

Она прошла по показавшемуся бесконечным пустынному коридору. В конце, перед дверью, за которой находился архив, остановилась и подумала о тех запретных дверях из сказок, которые Штефан больше не хотел слушать. Ева вошла и, закрыв за собой дверь, сориентировалась в помещении без окон. На одной из полок – быстрее, чем ей бы хотелось, – она обнаружила обе серые папки и вытащила одну, на которой было написано «Персонал СС/концлагерь. А-Н». Осторожно, как будто папка могла взорваться у нее в руках, Ева положила ее на один из столов, сдвинутых в центре помещения.

В коридоре по-прежнему было тихо. А может, так же осторожно поставить папку обратно на полку, вернуться домой, принять ванну, прихорошиться и пойти с Юргеном в кино на фильм «Сокровище Серебряного озера»?

За стеной послышался приглушенный смех. Там располагалась маленькая кухонька. Наверно, секретарша фройляйн Лемкуль любезничает с Давидом Миллером или еще каким-нибудь стажером. Ева прислушалась. Опять смех. Да, точно, фройляйн Лемкуль, румяная легкомысленная женщина небезупречной репутации. Коллеги перешептывались на ее счет.

Ева открыла папку и провела указательным пальцем по регистру до буквы Б. Потом Бр. Перелистывая страницы, она читала имена. Сверху вниз. Брозе. Броссман. Бруккер. Брукнер. Брунс.

В этот момент дверь распахнулась и в помещение ввалились два человека. Они, чавкая, целовались, их тела переплелись. Давид Миллер неумело расстегивал блузку фройляйн Лемкуль, та все смеялась. Давид прижал ее к столу и тут заметил Еву, которая неподвижно стояла по другую сторону стола перед открытой папкой с неподдельным ужасом на лице. Давид медленно выпрямился, подтянул фройляйн Лемкуль и растерянно ухмыльнулся.

– Простите, но на кухне так тесно.

– Мы просто зашли за документами, – неуклюже солгала фройляйн Лемкуль.

Ева захлопнула папку и тихо сказала:

– Я уже ухожу.

Она отнесла папку на место. Давид смотрел ей вслед.

– Ты ведь никому не расскажешь, Ева? – нервно спросила фройляйн Лемкуль. – Это всего лишь невинная шутка…

Ева вышла, не ответив, и закрыла за собой дверь. Поведя плечом, фройляйн Лемкуль посмотрела на Давида:

– На чем мы остановились?

Но тот, высвободившись, подошел к полке и вытащил папку, содержание которой так потрясло Еву.

* * *

В понедельник был выходной. Для семьи Брунс это означало совместный ужин. Даже Аннегрета пыталась так организовать свои смены в больнице, чтобы по понедельникам быть свободной. Ужинала семья Брунс в половине седьмого на кухне. На столе обычно был хлеб с колбасой и сыром, иногда рыбные консервы. Для Штефана мать открывала банку его любимых огурцов в горчичном маринаде, отец готовил большую миску своего знаменитого салата из яиц с каперсами и майонезом, который значился и в меню «Немецкого дома». Но свежий укроп Людвиг использовал только для семьи. «За любые деньги».

В этот вечер окна на задний двор были открыты, так как для начала мая стояла необычно теплая погода. Доносилось пение одинокого дрозда. Все уже сели за стол. Только место Штефана пустовало.

– Штефан! Ужин! – крикнула Эдит.

Аннегрета, накладывая себе яичный салат, рассказывала отцу об одном враче из городской больницы, немолодом хирурге, у которого много лет были такие же проблемы со спиной, как и у Людвига. Его спас корсет. Теперь у него практически нет болей. Отец пошутил, что ему, как мужчине, корсет носить не с руки, но поблагодарил за информацию. А вдруг эта штука победит боль? Тогда он опять сможет кормить посетителей обедами. Эдит приготовила себе только два бутерброда – она все больше полнела – и с улыбкой заявила, что готова каждое утро зашнуровывать отца, а вечером расшнуровывать. Ей приходилось делать это в детстве для бабушки. Наверняка справится и сейчас.

– Чему научился в детстве, не забудешь никогда. Вот уж не могла подумать, что мне придется еще раз этим заняться.

Все, кроме Евы, рассмеялись. Та молча наблюдала за родителями и сестрой, которых так веселила мысль о том, что Людвиг наденет корсет. Тот сегодня еще ни разу не посмотрел на Еву. Мать же то и дело бросала на нее обеспокоенные взгляды. И сейчас она погладила ее по голове:

– Это итальянская салями. Которую ты так любишь.

Ева отвернулась, как упрямый ребенок, и сама на себя разозлилась. Что она должна сказать? Что спросить? Она сидела на своей кухне со своей семьей, в самом надежном на свете месте, и не могла собрать мысли.

– Мама.

В дверях появился Штефан. Вид у него был необычный, лицо пошло пятнами, а глаза расширились от ужаса.

– Мама, – повторил он.

Это прозвучало душераздирающе. Все четверо тут же поняли, что произошло что-то серьезное, и медленно, как в замедленной съемке, по очереди встали.

– Он не шевелится, – сказал Штефан.

* * *

Несколько минут спустя все стояли в комнате Штефана посреди разбросанных на ковре солдатиков и смотрели на мертвую собаку, которая лежала перед кроватью. Штефан рыдал, а в промежутках пытался рассказать, что случилось:

– Он сначала наложил огромную кучу, я его обругал и немножко ударил, а он упал и так странно задергал лапами, а потом… потом…

Дальнейший рассказ постоянно прерывался отчаянными рыданиями и был непонятен. Людвиг притянул к себе Штефана, тот вжался лицом в родной отцовский живот. Рыдания стали глуше, но успокоиться парнишка не мог. Эдит вышла. Аннегрета, охая, опустилась к Пурцелю и осмотрела маленькое, покрытое шерстью тельце, к которому так привыкла. Дыхание, пульс, рефлексы. Затем она встала.

– Это точно сердце.

Штефан завыл, Ева погладила его по голове.

– Пурцель теперь на собачьих небесах. Там есть такая лужайка, только для собак…

– Он целый день будет играть с другими собаками… – добавил отец.

Аннегрета закатила глаза, но промолчала. Эдит вернулась в комнату с газетой и собрала последнюю кучку Пурцеля.

Пса завернули в старое одеяло и уложили в большую принесенную Людвигом коробку с надписью «Загуститель „Пронто“ – без комков». Каждый добавил в коробку посмертные дары. Эдит положила ломтик итальянской салями, Аннегрета бросила горсть фруктовых леденцов, которые не любила и потому не доела. Ева достала из-под дивана в гостиной любимую игрушку пса – обгрызенный теннисный мячик. Штефан, все еще икая и всхлипывая, долго думал, положить ли в коробку заводной танк, но потом выбрал десять лучших своих солдатиков, которые должны будут защищать Пурцеля на тот случай, если на собачьем небе попадутся злые собаки. Потом ему разрешили выбрать, кто останется с ним на ночь.

– Все, – сказал Штефан.

Вопрос обсудили. В конце концов спать со Штефаном осталась Ева. Она обняла тонкое мальчишеское тельце, а Штефан все плакал и хлюпал во сне. У кровати стояла перевязанная веревкой коробка. Сверху Эдит темно-синим карандашом написала: «Пурцель. 1953–1964». Ева вжалась носом в шевелюру Штефана, та пахла травой. Она закрыла глаза и увидела помещение без окон, раскрытую папку, список. Под строкой «Антон Брукнер» значилось: «Людвиг Брунс, унтер-офицер СС, повар, служил в Освенциме с 14.9.1940 по 15.1.1945».

* * *

Эдит в ванной комнате чистила зубы над раковиной. Она закрыла глаза, чтобы не видеть своего лица в зеркале. Когда она сплюнула, пена была красного цвета. Людвиг в это время сидел в гостиной, в своем углу дивана, перед телевизором, с которого была снята салфетка. Шла передача «Ваш конек. Петер Франкенфельд ищет таланты». Но Людвиг не смотрел, как мужчина на экране демонстрирует свой подвал, до отказа забитый разнообразными фигурками сов. Он думал о своей дочери Еве, которая сегодня вечером сидела за столом чужая.

* * *

На следующее утро, спозаранку, когда спал еще даже одинокий дрозд, они похоронили Пурцеля под черной елью во внутреннем дворе. Сражаясь с корнями, которые он разрубал сильными ударами лопаты, Людвиг выкопал яму. Время от времени он останавливался и хватался за спину. Штефан не хотел отдавать коробку, Ева силой отобрала ее. Отец тихо запел:

– Прими этого пса, он был верен и добр.

Остальные стали подпевать, хотя «мелодию», которую затянул отец, было не узнать. Когда вернулись в дом, Эдит обняла Штефана за плечи и сказала, что у него будет новая собака. Но тот серьезно ответил, что никогда не захочет иметь никакую другую собаку, кроме Пурцеля. Ева задержалась и вошла в дом последней. Она не хотела, чтобы кто-нибудь из родных видел, как горько она оплакивает смерть Пурцеля, который прожил такую хорошую жизнь. И которому все всё простили.

* * *

Ничем не примечательное лицо. Будто утонув в темном костюме, он сидел между чудовищем и медбратом, но ни с кем не разговаривал. Номер шесть был самым незаметным среди подсудимых. На семьдесят восьмой день заседаний, в день смерти Пурцеля, речь зашла о том, какую роль он играл в лагере. Пока Ева переводила показания поляка Анджея Вилка, человека лет пятидесяти с землистого цвета лицом, от которого пахло шнапсом, подсудимый, сняв очки в роговой оправе, спокойно протирал их белым платком. Вилк рассказывал, как подсудимый убивал заключенных в так называемой лечебнице. Узников приводили в процедурную и сажали на табурет. Они должны были поднять левую руку и прижать ее ко рту, чтобы приглушить ожидаемый крик, а также, чтобы облегчить подсудимому со шприцом доступ в область сердца.

– Они называли это «выколоть». – Это слово свидетель произнес по-немецки.

Затем он опять заговорил по-польски, а Ева переводила:

– Сначала я был санитаром, потом переносчиком трупов. Моей обязанностью было уносить убитых. Мы переносили их из процедурной, где их убивали, через коридор в подвальную прачечную. А вечером клали на телегу и отвозили в крематорий.

Председатель наклонился вперед:

– Господин свидетель, вы присутствовали в помещении, где подсудимый делал инъекции?

– Да, я стоял в полуметре или в метре от него.

– Кто еще там находился кроме вас и подсудимого?

– Второй переносчик трупов.

– Сколько человек были таким образом умерщвлены в вашем присутствии?

– Я не считал, но где-то от семисот до тысячи. Бывало, это происходило каждый день с понедельника по пятницу, а бывало, по три, иногда по два раза в неделю.

– Откуда приводили этих людей?

– Из двадцать восьмого блока. Один раз привели семьдесят пять детей. Откуда-то из Польши. От восьми до четырнадцати лет.

– Кто умерщвлял детей?

– Вон тот подсудимый. Вместе с подсудимым номер восемнадцать. До этого детям давали мяч, они играли между одиннадцатым и двенадцатым блоками.

Наступило молчание, все невольно прислушались к тому, что происходило на школьном дворе за окнами. Но дети в эти минуты сидели на уроках. Только тихонько покачивались тени деревьев. Обвиняемый опять надел протертые очки. В стеклах отразился слепящий свет прожекторов. Анджей Вилк был спокоен. Ева ждала следующего вопроса председателя, тот листал папку. Молодой судья показал ему какой-то документ. Ева вспотела. В зале всегда было душно, но сегодня ей казалось, что воздуха вообще не осталось. Она отпила глоток воды из стакана, стоявшего перед ней на столе. Во рту стало еще суше. Тут председатель, обратив к Еве доброе лунное лицо, задал вопрос:

– Ваш отец тоже находился в лагере?

Ева посмотрела на судью, кровь отлила у нее от лица. Свидетель понял вопрос и ответил по-немецки:

– Да.

Ева сделала еще глоток воды, однако проглотила с трудом. Лицо председательствующего судьи медленно темнело у нее перед глазами, как будто его заштриховывали карандашом. Она сморгнула.

– И как сложилась его судьба?

Свидетель ответил по-польски.

– Подсудимый убил его у меня на глазах. Это произошло двадцать девятого сентября сорок второго года. Тогда инъекции проводили каждый день.

Вилк продолжил говорить, Ева не сводила глаз с его губ, стараясь разобрать слова. Но губы расплывались, слова куда-то утекали.

– Я был в процедурной… подсудимый… мы ждали… дверь… моего отца… Садитесь. Вам сделают укол… от тифа… – Ева положила руку на локоть Вилка, как будто хотела опереться на него, и медленно попросила: – Пожалуйста, повторите еще раз то, что вы сказали…

Свидетель что-то сказал. Но не по-польски. Такого языка Ева еще не слышала, она посмотрела на председателя, который совсем потемнел.

– Я не понимаю его… Господин председатель, я его не понимаю…

Ева встала, зал закружился вокруг нее, кружились сотни лиц, и одновременно на нее наваливался линолеум. Потом все стало черно.

* * *

Открыв глаза, Ева поняла, что лежит на кушетке в маленькой комнатке за залом, в сумрачной гримерке с освещенными зеркалами. Кто-то расстегнул верхние пуговицы блузки. Фройляйн Шенке прикладывала ей ко лбу мокрый платок. Она плохо его отжала, и вода затекала Еве в глаза. Рядом стояла фройляйн Лемкуль с папкой в руках, обмахивая Еве лицо.

– Ужасный там воздух, – сказала она.

К косяку открытой двери прислонился Давид, у него был не на шутку встревоженный вид. Ева села и сказала, что все уже хорошо. Хотела встать, но Давид жестом остановил ее:

– Свидетель продолжит давать показания по-немецки. Он говорит вполне прилично.

В дверях показался служитель с сообщением, что перерыв окончен. Фройляйн Шенке и фройляйн Лемкуль кивнули Еве и заторопились к выходу. Ева опять хотела встать и пойти за ними, но ноги подкосились, как будто по-детски гибкие суставы должны были нести тело взрослого человека. Она глубоко задышала. Давид прошел в комнату и взял последний бутерброд с ветчиной с одной из стоявших перед зеркалами тарелок.

– Людвиг Брунс – ваш отец, верно?

Ева решила, что ослышалась, но Давид продолжил:

– Он работал поваром в офицерском казино лагеря. Сколько вам тогда было лет?

Ева молчала и искала правильный ответ. Она изобличена. Наконец, сдавшись, она произнесла фразу, которую чаще других слышала в зале:

– Я не знала. – И после паузы продолжила: – У меня не сохранилось воспоминаний. Иначе я бы никогда не согласилась на эту работу. Я даже не знала, что мой отец был в СС.

Давид бесстрастно жевал бутерброд. Вид у него был весьма довольный. Ева разозлилась и все-таки встала.

– Получили подтверждение, да, господин Миллер? Вы ведь всегда говорили, что каждый из нас, все в этой стране имеют к этому отношение. Кроме, может быть, ваших коллег по прокуратуре…

– Да, я так считаю, – перебил ее Давид. – Этот ваш так называемый рейх ни за что не мог бы так безупречно функционировать сверху донизу, если бы не пособничество большинства.

Холодея от отчаяния, Ева рассмеялась.

– Я не знаю, чем занимался мой отец, кроме как жарил яичницы и варил супы! – И тихо добавила: – Но отсюда я уволюсь.

Давид положил недоеденный бутерброд обратно на тарелку и посмотрел на Еву в зеркало:

– Возьмите себя в руки, фройляйн Брунс. Вы нам нужны. – Он развернулся и подошел к Еве. – От меня никто ничего не узнает.

Ева посмотрела на Давида, опять увидела его зрачки разной величины, которые так близко видела всего раз, несколько месяцев назад в зале «Немецкого дома». Тогда ей стало неприятно, а сегодня эта неправильность в лице показалась странно близкой. Наконец она неуверенно кивнула и сказала:

– Анджей Вилк признался мне сегодня утром, что ему мучительно говорить по-немецки. Я пойду переводить дальше.

* * *

Несколько дней спустя, в субботу перед Троицей, под бледно-голубым небом по летному полю шли четыре человека. Мимо проехала багажная тележка; водитель, стюард в белой форме, остановился возле маленького серебристого самолета «Цессна», принадлежавшего Вальтеру Шоорману.

– Идеальная летная погода, – сказал Юрген Еве, чей пестрый платок развязался и трепетал на ветру.

Бригитта держала Вальтера Шоормана под руку, тот с любопытством осматривался вокруг и улыбался, как возбужденный ребенок. Он не узнал Еву, но приветливо поздоровался с ней, заметив: «У меня теперь пеленки». Они друг за другом поднялись в самолет, стюард с тележки перенес чемоданы в небольшое багажное отделение, расположенное под пассажирской кабиной. За штурвалом сидел человек, лицо которого невозможно было рассмотреть под отсвечивающими солнечными очками и большими наушниками. Он пожал руку Юргену и Вальтеру Шоорманам и продолжил проверять датчики, рычаги и кнопки.

Ева нервно уселась в тесной кабине. Один раз она летала в командировку в Варшаву; тогда ей было нетрудно довериться большому пузатому самолету. Но этот малыш казался скорее макетом, таким ненадежным. Юргену, который пристегнулся рядом с ней, она заметила, что ей не очень нравятся слова «с одним мотором». А что, если этот мотор откажет? Юрген со знанием дела ответил, что самолет недавно прошел техосмотр.

Двери закрыли, но пилот не заводил мотор. Вальтер Шоорман спросил сзади, почему не взлетают. Юрген ответил, что пока не было разрешения на старт. Пилот показал Юргену три пальца, тот поднял большой палец. Ева знала, что ждать придется еще полчаса. За это время должно подействовать снотворное, которое Бригитта подмешала мужу в чай за завтраком. Юрген рассказал Еве, что во время последнего полета с острова во Франкфурт отец решил выйти. Примерно над Гамбургом. Пытался открыть двери, что небезопасно. И Юрген с Бригиттой придумали этот трюк.

Страх Евы рос, Вальтер Шоорман тем временем засыпал. Когда его голова откинулась назад, пилот по радио запросил разрешение на старт и завел мотор. Они покатились по взлетной полосе. Самолет набрал скорость, и Ева обеими руками вцепилась в подлокотники кресла. Мотор зарычал громче, разметка взлетной полосы стремительно проносилась мимо. Больше всего ей хотелось закричать. Юрген взял ее руку. Шасси отделились от асфальта, самолет поднялся в воздух, и они полетели, оставляя позади дома, уличное движение, людей в городе, поднимаясь все выше в бледное небо.

Полет длился без малого три часа. Шум мотора в кабине был таким громким, что о разговорах не могло быть и речи. Вальтер Шоорман спал с открытым ртом, Бригитта носовым платком отирала ему слюну, стекающую из уголка рта. Юрген читал деловые бумаги, время от времени помечая что-то карандашом или делая записи. Ева увидела, что это договоры на английском языке. Потом Бригитта достала из сумочки иллюстрированный журнал «Квик» и принялась читать.

Ева смотрела в окно на невозможную глубину, следила взглядом за темными линиями – реками, считала зеленые пятна – леса – и представляла, как она, маленькая, незаметная, идет между деревьями и видит наверху между верхушками деревьев серебристую точку, бесшумно ползущую по небу. Она подумала, что сейчас было бы правильно умереть. «Я там жила, там жила и моя сестра. Мой отец каждый день проходил в эти ворота на работу. Мама закрывала окна, защищая дом от сажи, поднимающейся из печных труб». Пока об этом знал только Давид Миллер. И жена главного подсудимого. Она узнала Еву за стойкой в «Немецком доме». С неприкрытым презрением женщина в фетровой шляпке посмотрела на нее, когда их взгляды встретились два дня назад в доме культуры, и сделала жест рукой, как будто хотела сказать: «Ну погоди, милая, ты еще получишь оплеуху».

И Ева вдруг вспомнила. Она маленькая. Все чешется. Комары искусали руки и ноги. Она стоит в обнесенном стеной саду и расчесывает себя до крови. В воздухе сладковатый запах гари. В саду высажена клумба с розами, кусты в полном цвету. Желтые и белые. Большая девочка в полосатом льняном платье стоит посреди клумбы и обрывает розам головки. Это Аннегрета, она смеется, и Ева смеется вместе с ней. Она тоже начинает обрывать цветы. Сначала трудно, но потом она понимает, как это делать. Девочки забрасывают друг друга цветами. На очереди бутоны. Вдруг Аннегрета замирает, таращится на что-то позади Евы, как кролик, выпрыгивает с клумбы, несется по саду и исчезает в кустах. Ева медленно оборачивается. Подходит женщина в халате, у нее лицо мыши, разозлившейся мыши. Она хватает Еву за локоть и дает ей звонкую пощечину. Еще одну, еще. И только тут Ева чувствует за запахом гари аромат роз. Ей четыре года.

* * *

В кирпичном доме с соломенной крышей и кованым числом 1868 над входной дверью Бригитта показала Еве ее маленькую комнату под крышей с покатым потолком, цветастыми занавесками, обоями в точечки и односпальной кроватью.

– Вы же еще не женаты, – слегка усмехнулась она и доверительно прибавила: – У Юргена просто не все дома, вообще-то это нормально.

И она пошла к мужу, которого совместными усилиями полусонного вывели из самолета, но который теперь совершенно проснулся и испуганно звал жену. Бригитта оставила дверь открытой. Из окна были видны дюны – незнакомо голые, поросшие красноватой травой. Между ними Ева рассмотрела полосу Северного моря, которое с этой стороны острова считалось диким и опасным. Юрген принес маленький чемодан Евы и подошел к ней. Она прильнула к нему, он обнял ее за плечи. Его сердце билось сильно, упруго, как будто он бежал.

– Юрген, пойдем на берег? Как ты думаешь, уже можно купаться?

– Прости, Ева, я еще должен посидеть с договорами. Мне сегодня нужно отправить их по телексу.

– В субботу?

Проигнорировав вопрос, Юрген отошел от Евы и сказал:

– Я рад, что ты приехала.

При этом он посмотрел на нее почти с негодованием.

– Юрген, а это не смешно с раздельными спальнями? Мы уже взрослые. И помолвлены.

– Я больше не собираюсь обсуждать с тобой этот вопрос. Увидимся позже.

Он вышел. Ева вспомнила, как он накануне заехал за ней в дом культуры. Стоял у машины и махал рукой, а заметив Давида, медленно опустил ее. Ева с Давидом беседовали, не глядя друг на друга, не дотрагиваясь друг до друга. И тем не менее Юрген, вероятно, почувствовал, что их связывает нечто ему неведомое. Ева видела, как в нем появилась неуверенность и печаль. А еще ревность. Но почему он стал таким недоступным? Юрген по-прежнему оставался для нее загадкой.

* * *

Ева пошла на море одна. В пеструю матерчатую сумку, которую дала ей Бригитта, она положила полотенце и белье. Купальник надела под платье. Стояла почти летняя погода. Пенились отдельные облачка, давила густая, тяжелая небесная синева. Пахло мелкими цветами, кто-то стрекотал в траве. Пройдя между высокими дюнами на берег, Ева сняла туфли. Колготки она не надевала и босиком побежала по песку к воде.

Она еще ни разу не видела такого широкого пляжа. Тут было немало людей, они сидели, лежали на песке, прыгали в набегавшие волны, некоторые даже бросались в воду, и тем не менее у Евы возникло такое чувство, будто она одна. Она остановилась и какое-то время смотрела, как набегают и откатываются назад волны. Вода поднималась, подступала, набирала высоту, наконец переворачивалась, с шумом обрушивалась и, блестя, уходила в песок.

Ее отец вырос на этом море. Он почему-то всегда рассказывал только о мертвых, об утопленниках, о жертвах, которых требовал «бледный Ганс». Об отцах своих одноклассников, рыбаках, которые как-то не вернулись с рыбной ловли, о двух соседских детях, которые заплыли слишком далеко. Один раз – Еве было пятнадцать лет – они отдыхали на Юсте. Дедушка Морской Волк к тому времени уже умер, и они жили у тети Эллен, сестры отца. За несколько дней до их приезда во время внезапного урагана затонул прогулочный корабль. Погибло восемь человек, всех нашли, кроме шестилетнего мальчика. Ева, которая очень любила купаться, не хотела заходить в воду. Она боялась, что ее кто-нибудь схватит в воде, что она напорется на этого мальчика, что его опухшее лицо выплывет к ней из волны. Отец тогда сказал, что это было бы не так уж и плохо. Что в таком случае родители смогут наконец похоронить своего сына. Еве стало стыдно, она ведь думала только о себе. Ее отец хороший человек.

Ева подходила все ближе к воде, пока ей первой волной не омыло ноги. Вода была холодная, как снег. Она решила не заходить в море, а прогуляться. Солнце обжигало лицо. Пройдя довольно большое расстояние по берегу, Ева свернула наугад в дюны и двинулась по кроличьей тропе. Ей нравилось идти по лунному пейзажу. Но вдруг она с испугом заметила в темной траве дюн светлое неподвижное тело, рядом второе, потом еще одно, еще. Почти как трупы, только они шевелились. Это были люди, загоравшие нагишом. Ева замерла, смущенно развернувшись, пошла обратно к морю и почти сразу же наткнулась на еще одного человека, который взбегал по дюнам. С него капала вода, а детородный орган болтался во все стороны. Еве стало жарко от смущения, она прикрыла глаза рукой и, спотыкаясь, прошла мимо.

* * *

Бригитта накрывала в гостиной ужин. Из широкого окна позади стола открывался вид на дюны и море. Низкий потолок подпирали темные балки. В выложенном красным кирпичом камине, внутри черном от сажи, горел слабый огонь – не для тепла, так как в доме имелось центральное отопление, а для настроения.

Запыхавшаяся Ева, войдя в комнату, какое-то время молча смотрела на хозяйку дома. Бригитта подняла на Еву вопросительный взгляд: «Что случилось?» Та полусмущенно-полувесело, запинаясь, рассказала, что там, на берегу, загорают люди без одежды и купальных костюмов. Бригитта только отмахнулась и продолжила расставлять тарелки. Ну да, конечно, это такая новая мода. К счастью, если не хочешь, раздеваться необязательно. Вот, например, Роми Шнайдер, актриса, Ева, несомненно, ее знает. Так вот, она была здесь всего один раз и заявила, что это ужасно. В каждой волне по голой попе. Ева и Бригитта посмотрели друг на друга и рассмеялись.

В этот момент в гостиную вошел Вальтер Шоорман. Он был в пижаме, открывавшей ввалившуюся грудь, а в руках держал рубашку, с которой, очевидно, не мог справиться. Только вблизи Ева рассмотрела бледно-красные полосы, сеткой покрывавшие его плечи.

Шрамы.

– Над чем смеетесь? – спросил он, подойдя к Бригитте.

– Над нудистами. Ева сегодня кое с кем повстречалась.

– Простите, фройляйн, – извинился Вальтер Шоорман. – Сейчас они начинают уже в мае. Бригитта, для меня это повод продать дом.

– Валли, об этом мы еще поговорим, – сказала Бригитта, помогая мужу надеть рубашку. – В конце концов, ты тоже разгуливаешь полуголый.

Вальтер Шоорман проигнорировал это замечание и обратился к Еве:

– Они оправдываются тем, что нет ничего срамного в том, чтобы ходить, как сотворил тебя Господь. А при этом большинство атеисты.

Бригитта застегнула мужу рубашку.

– Ты тоже атеист.

Ева невольно улыбнулась, и Вальтер Шоорман недоверчиво посмотрел на нее.

– Вы ведь держите ресторан? На Бергерштрассе?

Ева сглотнула.

– Мои родители, да, но он в начале улицы. Далеко от вокзала.

Старик сощурил глаза. Кажется, его не очень успокоило это объяснение, но вмешалась Бригитта:

– Валли, это именно ресторан.

Вальтер Шоорман подумал, а затем кивнул:

– Питаться человек должен.

* * *

Ночью Ева лежала на узкой кровати в маленькой комнате, слушала море и думала о голом мужчине в дюнах. Нужно признаться, зрелище ее возбудило. Мужчина был красив, здоров и держался непринужденно. Как бы ей сейчас хотелось, чтобы рядом лежал Юрген. Почувствовав в лоне, как она уважительно для себя называла свой половой орган, приятные волны, Ева положила руку между ног и закрыла глаза. Ласково журча, на нее накатилось море, ее обнял Юрген, вода стала подниматься, стало жарко… Вдруг она почувствовала чье-то присутствие и открыла глаза. На фоне дверного проема посреди комнаты совершенно неподвижно стояла темная фигура.

– Юрген? – тихо окликнула Ева.

– От меня вы ничего не узнаете!

Настойчивый голос Вальтера Шоормана. Он еще раз повторил эту фразу. Ева подскочила в кровати и пошарила в поисках выключателя ночной лампы. Тут в коридоре загорелся свет, и на пороге появилась Бригитта.

– Валли, ты ошибся комнатой.

Она бережно вывела мужа и закрыла дверь. Тем временем Ева нашла выключатель. Щелк. Включился свет, и она некоторое время бездумно таращилась на покатый потолок. Потом повернулась на бок и стала смотреть на картину, висевшую на противоположной стене. Морской пейзаж. Корабль борется с чудовищными волнами. В воздух взлетают рыбы. «Добром это не кончится, конечно». Ева погасила свет, но уснуть не могла. Ей захотелось пить. Наверно, съела слишком много «роскошного», по слову Бригитты, селедочного салата.

Прислушавшись к звукам в доме, Ева в конце концов встала, натянула модный халатик, который купила специально для этой поездки, ощупью спустилась по лестнице в выложенную бело-голубой плиткой кухню, где столкнулась с Бригиттой. Та в мягком круге света люстры сидела на деревянной лавке с полупустой бутылкой пива в руках. Без косметики, лицо опухшее, как будто она плакала. Ева хотела уйти, но Бригитта кивком подозвала ее:

– Садитесь. Хотите пива? Но сейчас я не найду стаканов.

– Годится.

Через пару минут они чокнулись. Бригитта заметила, что ей нравится халат Евы, а потом без перехода рассказала, как во время бомбежки Дрездена потеряла всю свою семью – отца, приехавшего на побывку, мать, брата. Ей было двенадцать лет. Вальтер для нее и отец, и мать, и брат, и друг, и возлюбленный. Сейчас он часто как ребенок. И у нее такое чувство, как будто она еще раз теряет семью.

– Но для него все еще хуже. Он старается не показывать, но видит, как мне грустно. С тех пор как мы знакомы, он хотел только одного – сделать меня счастливой. А теперь каждый день делает меня чуть-чуть более несчастной. И не в силах ничего изменить. Все его долбаные деньги ни капельки не помогают.

Бригитта замолчала и допила пиво. Ева прокашлялась и спросила, почему Вальтер Шоорман всегда повторяет одну и ту же фразу. Бригитта ответила, что ей мало известно о его заключении. Но он перенес пытки. Бригитта встала и убрала пустые бутылки в маленькую кладовку за кухней.

«В детстве я была с родителями в этом лагере», – хотела сказать Ева. Ей очень хотелось рассказать Бригитте о том, что Эдит всегда становится дурно от запаха гари. О нечаянной встрече в «Немецком доме». О разоренных розовых кустах. Не могут же они быть причиной того, что спустя столько лет главный подсудимый в таком негодовании, чтобы плюнуть под ноги ее матери? Ей хотелось спросить у Бригитты, что делать. Сказать или нет? Но Ева молча встала из-за стола.

В прихожей они пожелали друг другу спокойной ночи, и Ева медленно пошла по лестнице. С каждой ступенькой она все яснее понимала: ей не нужен совет. Уже несколько месяцев она сидела в одном зале с людьми, которые жили и служили в лагере. Несколько месяцев слушала, что там происходило, денно и нощно. Свидетели произносили все больше слов, голоса проникали в Еву и сплавлялись в хор: это был созданный и поддерживаемый людьми ад. И несколько месяцев она слышала подсудимых, уверявших, что они ничего не знали. Ева не верила. Никто в здравом рассудке не поверил бы. Страх, что родители скажут то же самое – «Мы ничего не знали», – был сильнее нее. Потому что тогда ей придется порвать с отцом и матерью.

Ева шла по коридору к своей комнате, доски скрипели под босыми ногами. Проходя мимо двери, за которой спал Юрген, она остановилась, не раздумывая, тихонько постучала и открыла дверь, различив под открытым окном очертания кровати. В окне начинало синеть темное небо. Ева села на кровать. Юрген спал на животе, под черными волосами она не видела его лица.

– Юрген?

Ева погладила его по затылку, он проснулся и, перевернувшись на спину, сонно спросил:

– Что-то с отцом?

– Нет, но я не хочу оставаться одна.

Тишина, только ночной ветер шевелил занавески. Ева поперхнулась и чуть не рассмеялась: она буквально слышала, как у Юргена ворочаются мозги. В конце концов он приподнял одеяло, и Ева легла к нему. Он обнял ее. От Юргена пахло смолой, мылом и потом. Правой рукой он провел по косе, которую она заплетала каждый вечер. На этот раз Ева еще четче услышала, как бьется его сердце, почти ей в грудь. В дюнах раздался крик. Птица?

– Это птица? – спросила Ева.

Вместо ответа Юрген склонился над ней, коротко и твердо поцеловал ее в губы, лег на нее, развел халатик, поднял ночную рубашку, спустил трусики, свои пижамные штаны, проник глубже между ее ногами, которые она раздвинула, взял свой член, поводил им, выругался, не нашел, потом нашел и яростно проник в нее. Ева затаила дыхание. Юрген двинулся пару раз, ей стало больно, потом он в отчаянии застонал, заскулил и рухнул на нее. Какое-то время тяжело лежал и тихо всхлипывал. Ева опять погладила его по затылку. Тогда он сполз с нее и сел на край кровати. Обеими руками потер лицо.

– Прости, Ева.

Как мальчишка, грубый и беспомощный одновременно. Она провела рукой по его спине, чувствуя, как тепло разливается семя. Будто лоно плачет.

* * *

Давид уговорил Сисси пойти вместе с ним. Они пешком, почти как пара, прошли по пустынным в выходной день улицам к синагоге в Вестэнде. Давид разъяснял, что такое праздник шавуот. Сисси взяла его под руку. На ней был приличный костюм ржавого цвета, а сверху новый лиловый плащ, не подходивший по цвету. Давид всегда говорил о своей еврейской вере так, будто читал по книге. А Сисси не слушала. Она подсчитывала, сможет ли заплатить за среднюю школу сына. Тот хотел еще на два года остаться в школе, чтобы потом пойти учиться на турагента. А ведь Сисси хоть сейчас могла устроить его на обучение к мяснику. Жалованье восемьдесят марок в месяц. «Я не буду мясником! Только через мой труп!» – возмущенно закричал сын. Он не хотел носить резиновый фартук и копаться в падали. Он хотел сидеть в кабинете и продавать поездки в дальние страны. Сисси прекрасно его понимала, но с деньгами будет туго. Все-таки больше, чем сейчас, клиентов у нее не будет, хотя опыт и компенсировал процесс старения. Но как долго?

Давид объяснял, что в праздник шавуот вспоминают дар еврейскому народу Торы на Синайской горе. Зачитывание десяти заповедей возобновляет союз с Невыразимым. В празднике должны принять участие все, кто может, – младенцы, маленькие дети, старики. По традиции в этот день пьют молоко, к которому подают молочные блюда и мед.

– Потому что Тора, как молоко, Сисси. Молоко, которое народ Израиля жадно пьет, подобно невинному младенцу.

– Ах, вот как, – откликнулась Сисси.

Произведя подсчеты, она решила рискнуть. Хоть и потребуется на сто марок в месяц больше. На худой конец она встанет в баре «Мокка» еще и за барную стойку. Ей не нужно много спать.

* * *

В притворе синагоги толпились пришедшие на богослужение члены общины. Стены украсили березовыми ветвями и пестрыми лентами. Мужчины надели праздничные кипы, женщины – воскресные наряды и шелковые платки. Дети едва дышали от собственной благопристойности. Атмосфера была оживленной и радостной. Раввин Рисбаум, серьезный человек с открытым взглядом, который в последние месяцы помогал Давиду искать ответы на все его вопросы, связанные с верой, тепло с ним поздоровался, внимательно посмотрел на Сисси и кивнул ей. Давид надел фиолетовую кипу. Сисси, с улыбкой указав на свой плащ, заметила, что у них вид, почти как у близнецов. Она хотела пройти в молельный зал, но Давид направил ее на боковую лестницу. Женские места располагались на хорах. Сисси поднялась на несколько ступеней, осмотрела помещение над лестницей, где уже сидели женщины, девушки и маленькие дети и, обернувшись к Давиду, прошипела:

– Но отсюда мне будет видно только стену.

– Такая традиция.

– Это для меня слишком глупо. Я пойду.

Сисси развернулась и направилась к выходу. Давид удержал ее за руку.

– Останься, тебе понравится. Потом накроют стол. Яичный торт с творогом. И творожный пирог.

Сисси остановилась.

– Творожный пирог?

Давид улыбнулся.

– Творожный пирог и десять заповедей. Это самое главное.

Сисси помедлила, но затем развернулась и с некоторой неохотой поднялась по лестнице. Давид прошел в молельный зал, который был ему уже хорошо знаком. Некоторые мужчины приветливо кивали ему. И тем не менее он чувствовал себя обманщиком.

Вместе с другими женщинами Сисси сверху, за стеной, слушала молитвы, песнопения и отрывки из Торы. Она следила за чужим языком. Хазан декламировал по-арамейски:

Бог приготовит трапезу праведным. Да будут приглашены благочестивые, которые слушают славословие этой песни, на эту совместную трапезу. Да будете вы сочтены достойными сидеть в этом праздничном зале, так как вы выслушали десять заповедей, произнесенных в величии.

Мелодия напоминала Сисси песенку ребенка, который, заигравшись, напевает себе что-то под нос. Она не понимала слов, но десять заповедей знала хорошо. Каждую из них по отдельности она считала правильной. У Сисси были простые отношения с Богом: она Его оставила в покое, а Он ее. Она соблюдала почти все заповеди. Только родителей своих не могла почитать. Она их не знала.

* * *

– Ты хочешь развестись?

Аннегрета чуть не поперхнулась тортом с безе. Она с доктором Кюсснером сидела в битком набитом пивном ресторане «Хаусберг Шенке» за городом. Они приехали на машине Кюсснера, так как Аннегрета и слышать не хотела о том, чтобы в свободное время пройти на шаг больше необходимого. На столе стояли кофейные чашки, кофейник и две тарелки с тортом, хотя доктор к сладкому относился прохладно. За соседними столами хныкали и чавкали дети, ворковали парочки, плавились от жары и жажды туристы. Кипела воскресная жизнь, а Аннегрета как окаменела. Кюсснер внимательно посмотрел на нее и сказал:

– Я уже несколько раз говорил с Ингрид. Мне кажется, она начинает свыкаться с этой мыслью. Она с детьми останется в нашем доме. Ты знаешь, я никогда не любил этот ужасный город. И он становится все ужаснее. У меня есть возможность взять практику в Висбадене. Чудесный старый дом в стиле модерн с большим садом. Приличный район, цивилизованные жители. Славные дети, доброжелательные родители. Я хочу жить и работать там вместе с тобой.

Аннегрета дожевала, проглотила, отложила вилку и встала.

– Прости, я ненадолго отлучусь.

Она прошла между столами и стульями в сумрачный зал, где сидели только пожилые гости, бежавшие от солнца. Указатель «К туалету» вел по непроветриваемому коридору через маленький дворик и по длинной лестнице в подвал. В туалете было три кабинки, одна из которых, по счастью, оказалась свободна. Аннегрета зашла и подняла крышку унитаза. Короткий спазм, и ее вырвало недожеванным безе и сливками. Она дернула цепочку, зашумела вода, но безе все плавало наверху. Аннегрета еще раз дернула за цепочку. Однако белые крошки болтались в воде, как миниатюрные айсберги. Из соседней кабинки вышла женщина.

– Я могу вам помочь?

– Нет, спасибо.

Посмотревшись в грязное зеркало, Аннегрета вытерла рот носовым платком, достала из сумочки слишком яркую оранжевую помаду, обвела губы и принялась начесывать волосы. Она долго ковырялась ручкой расчески в волосах. Наконец опустила руку.

* * *

Оставшийся наверху Хартмут Кюсснер ни о чем не сожалел. Он боялся этого разговора чуть ли не больше, чем объяснения с женой. А вдруг, когда он нарисует Аннегрете их совместное будущее, у него возникнет чувство, что этого не нужно было делать? Но вышло иначе. Наоборот. Когда вернулась Аннегрета – яркая помада, белые волосы, имевшие еще более ватный вид, чем обычно, толстая, воинственная в своем весеннем платье с крупными цветами и при этом с таким испуганным, неуверенным взглядом, – он понял, что любит ее. Что хочет заботиться о ней, ухаживать за ней до конца своих дней. Аннегрета села и тут же опять начала есть торт. Набив рот, она сказала:

– Прости. Ты совершил ошибку, Хартмут. Я никуда с тобой не поеду.

– Висбаден, район Бирштадт.

– Не имеет значения. И жить с тобой я не буду. Я никогда этого от тебя не скрывала. У нас просто роман.

– Да, ты всегда это говорила. Но мне все равно.

Аннегрета подняла взгляд и невольно улыбнулась этому незаметному, выглаженному человеку с лысиной на макушке, который проявил такую неожиданную силу. Она отложила вилку.

– У меня есть семья.

– В которой ты состаришься старой девой?

– Ну да, старой девой. – Аннегрета иронично скривила рот и сказала: – Я говорю «нет». И что вы теперь намерены делать, господин доктор Кюсснер? Похитить меня и запереть в подвале этого потрясающего дома в стиле модерн в районе Бирштадт города Висбаден?

Доктор Кюсснер достал из нагрудного кармана солнечные очки, которые Аннегрета еще не видела, и нацепил их на нос.

– Может быть.

Аннегрета засмеялась, но вышло фальшиво.

* * *

Обратный полет с острова был, как потом выразилась Бригитта, «жуткий». Они сразу поднялись в темные облака, так как пилот сначала решил, что это интересная задача, затем летели сквозь сильный дождь, превратившийся в грозу. Маленький самолет трясся так, что даже Юрген время от времени незаметно вцеплялся в кресло. Кроме того, на Вальтера Шоормана не подействовали утренние успокоительные таблетки, что, однако, выяснилось только в воздухе. Он боялся погибнуть, правда, к счастью, не бузил, но безостановочно говорил. Понять можно было только обрывки фраз и отдельные слова, но смысл ясен: коммунизм – единственная гуманная, прочная форма организации общества. Ева слушала и тряслась вместе с самолетом. Она единственная не боялась. У нее будто отмерли все чувства.

* * *

Открывая дверь в квартиру над «Немецким домом», она подсознательно ждала, что к ней выбежит Пурцель. Но из кухни вышла только Эдит. Она сняла с дочери мокрое пальто и поздоровалась вопросом:

– Что за погоду ты привезла?

Обычно эту расхожую фразу Эдит Брунс обращала только к чужим. Она не стала дожидаться ответа, а сразу сообщила, что накануне Штефан выкопал Пурцеля. Отец, вышедший из гостиной с сонным видом, добавил, что Штефану не хватало двух лучших солдатиков, чтобы держать армию «в боевой готовности» ввиду предстоящих сражений с лучшим другом Томасом Прайсгау. Перед похоронами Пурцеля Штефан об этом не подумал.

Сам Штефан делал уроки за кухонным столом. Он обнял Еву и стал обстоятельно рассказывать о новом состоянии Пурцеля, об исчезнувших глазах и «зверском» запахе. На этом месте Штефан зажал нос.

Мать вернулась к плите, где готовила обед – рагу из остатков мяса с кухни Людвига и овощей. Вообще-то Ева любила это блюдо – «большой котел в маленьком», как называл его отец, – но за столом без аппетита ковырялась в тарелке. Она рассказывала о широком пляже самого северного острова в Северном море, что Людвиг как патриот Юста ворчливо комментировал. Этот берег, по его словам, сделал человек:

– Пока туристы не смотрят, они сваливают туда песок из Китая.

После еды, за кофе, Ева вручила подарки. Аннегрете она купила восточно-фризский чай и большой кулек леденцового сахара, которые отложила в сторону до вечера. Родители распаковали бело-синюю керамическую доску, на которой нежными мазками была нарисована молодая пара на коньках. Они очень радовались, но Ева обратила внимание, какой усталый у обоих вид. Штефан, на голову которому Ева нацепила синюю капитанскую фуражку с золотой кокардой, засиял, побежал в прихожую и перед зеркалом принялся отдавать честь и маршировать взад-вперед.

– Налево! Направо! Нале-во! Напра-во! Смирно!

– Штефан, это капитанская! – крикнула Ева.

Штефан коротко подумал и начал кричать:

– Лево руля! Поднять швартовы! Течь на корме!

И пока в прихожей грозил затонуть корабль, Ева с родителями молча сидели за кухонным столом. Эдит и Людвиг положили руки на клеенчатую скатерть. Дождь, который Ева привезла с острова, молотил по кухонному окну. Она отпила еще глоток остывшего, ставшего безвкусным кофе, и тоже положила руки на стол. «Не говорить. Не шевелиться. Затаиться, пока все это не кончится. И тогда никто не пострадает».

* * *

Давид нервничал. Он плохо спал, у него был больной вид. Светловолосый сразу это заметил, когда они поздоровались в зале. Он бы с удовольствием положил ему руку на плечо, но лишь насмешливо заметил, что пробил час Давида. Теперь наконец займутся подсудимым номер четыре. Однако Давид отреагировал так серьезно, что светловолосый пожалел о своих словах. Он никак не мог понять, что связывает Давида с этим подсудимым, чудовищем. К неудовольствию прокуратуры, тот все еще находился на свободе. По состоянию здоровья ему уже три раза продлевали освобождение от ареста.

На ближайшие заседания было приглашено четырнадцать бывших узников, которые должны были дать показания о том, что происходило в одиннадцатом блоке. Шестеро прибыли из Польши, их должна была переводить фройляйн Брунс. Ева появилась в доме культуры, как будто ничего не случилось. Она поздоровалась с фройляйн Шенке и фройляйн Лемкуль, они обменялись замечаниями о том, что никак нельзя одеться по-летнему шикарно: за окнами льет дождь, установились июньские холода.

В жарко натопленном фойе за запотевшими окнами суетились репортеры. Они осаждали генерального прокурора, обвинителей, защитников, подслушивали друг у друга, громко дрались за места в телефонных кабинках. Двое схватили друг друга за воротник, их пришлось разнимать служителю. Репортеры надеялись на новые жестокости, а значит, на хорошие тиражи.

Сражения шли и за места на зрительских трибунах. Жена подсудимого номер четыре сидела на своем месте в первом ряду и держалась сегодня прямее обычного. Подчеркнуто элегантный костюм, тщательно уложенные волосы, аккуратный макияж. Ева смотрела на нее через зал и думала о том, что она похожа на бывшую оперную певицу, которая перепела все драматические арии – Офелию, Леонору, Кримхильду, – но душа осталась безучастной.

Наступила тишина, вышли судьи, пригласили первого свидетеля. Это была Надя Вассерштром, служившая в лагере личным секретарем подсудимого номер четыре. Она владела немецким, но показания хотела давать по-польски. Ничего не отразилось на лице шимпанзе, когда она на двух костылях медленно прошла вперед к свидетельской трибуне, Ева помогла Наде сесть на стул и начала переводить то, что та помнила. Свидетельница заговорила на ясном польском языке, не прерываясь, не подыскивая слов. Ева переводила в том же ритме, уже не справляясь по словарям, находила аналоги, делала паузы и чувствовала, что что-то не так, как раньше. Она переводила, как подсудимый, имевший чин обершарфюрера СС и возглавлявший политический отдел, без разбору велел расстреливать людей у черной стены, расстреливал и сам – мужчин, женщин, детей, – и пыталась понять, в чем дело. Человек с лицом шимпанзе придумал своеобразные качели, где заключенных подвешивали за колени вниз головой. Он допрашивал находившихся в этом беспомощном положении людей при помощи палок и плетей, многих до смерти. Во время рассказа подсудимый номер четыре медленно водил головой – налево, направо. Один раз он подмигнул жене, та коротко улыбнулась. Когда председательствующий судья сделал ему за это замечание и спросил, что он имеет сказать на обвинения, встал защитник, Братец Кролик:

– Мой подзащитный решительно опровергает обвинения, – заявил он. – Он просто проводил допросы, это входило в его обязанности.

* * *

На обеденный перерыв Ева осталась в зале. Может, она заболела? Она вспотела и носовым платком вытерла лоб. Вытащила из портфеля маленькую бутылочку с мятной водой, которую после обморока носила с собой и которая несколько раз уже помогла ей справиться с тошнотой. Ева открутила крышку и втянула носом воздух, ожидая резкого свежего запаха, но ничего не почувствовала. Нос заложило. Может быть, она все-таки подхватила грипп.

Давид тоже остался на месте. Он неотрывно смотрел на пустующую скамью подсудимых, на стул подсудимого номер четыре, который как раз обедал в столовой за залом с другими людьми, за крайним столом, охраняемый полицейскими от зрителей и репортеров.

* * *

После перерыва Надя Вассерштром продолжила давать показания. Ева переводила:

– Однажды подсудимый убил совсем молодого человека, немецкого еврея. Это случилось девятого сентября сорок четвертого года. Я хорошо это помню, потому что перед допросом тот потерял сознание в моем кабинете. От голода. Одна надзирательница принесла мне кусок пирога. Я отдала ему. Потом подсудимый вызвал его к себе в кабинет на допрос. Через два часа дверь снова открылась. Молодой человек висел на качелях. Он уже не имел человеческого облика. Одежды не было. Ягодицы, половые органы, все разбухло, кровило, было рваное, это был просто мешок, кровавый мешок. Тогда пришел другой заключенный и выволок его. Мне пришлось вытирать кровь.

Картина стояла у Евы перед глазами, она как будто находилась в той приемной, видела каждую подробность, черты лица погибшего, открытую дверь в кабинет, красный след, протянувшийся от качелей. Фиксировала каждую деталь и тем не менее была будто слепая. Ева растерянно оглянулась на зал и, встретив бесстрастный взгляд жены подсудимого, испугалась – она словно смотрела в зеркало. И наконец поняла, что сегодня было иначе: она больше ничего не чувствовала.

Давид встал, наклонился к микрофону, стоявшему перед светловолосым и, хотя не имел таких полномочий, спросил:

– Этого заключенного уносил его родной брат. Его младший брат, так?

Ева обменялась взглядом со светловолосым, тот кивнул. Ева обернулась к Наде Вассерштром:

– Это был его брат?

– Я не помню.

Давид поднял лист бумаги:

– Вот, госпожа свидетельница! Вы утверждали это два года назад, десятого января, во время первого допроса у следователя!

Ева тихо перевела Наде, та покачала головой. Давид вышел из себя:

– Она должна помнить! Спросите ее еще раз!

– Давид, сядьте, – прошипел светловолосый.

Одновременно заговорил в микрофон председательствующий судья:

– Я не думаю, что это имеет особое значение.

Светловолосый схватил Давида за плечо и усадил на место. Тот неохотно сел, провел рукой по волосам, но неожиданно опять вскочил, пробежал мимо зрителей, поднялся по ступеням и вылетел из зала. Подсудимый внимательно следил за ним, Ева видела это, а потом что-то сказал защитнику. Тот встал: его подзащитный хочет сделать заявление. Председатель повернулся к шимпанзе и сделал жест рукой. Пожалуйста. Подсудимый встал и мягким голосом сказал:

– В этот день меня не было в кабинете. Мы праздновали день рождения нашего коменданта. Он пригласил около двадцати офицеров на корабельную прогулку по Соле. Затем был обед в офицерском казино. Вы можете спросить мою жену, вон она, она при этом присутствовала. Или заместителя коменданта, он тоже был приглашен с женой.

Председатель обернулся к судьям. Они коротко посовещались. Вызвали жену подсудимого. Она вышла и стала медленно, обстоятельно описывать тот день. Ева и Надя Вассерштром пересели на сторону обвинения. Ева тихо переводила свидетельнице, которая внимательно слушала, не спуская при этом глаз с жены подсудимого. Увядшая красавица помнила множество подробностей, но прежде всего обед в казино. Была свиная поджарка. С картофельным пюре и огуречным салатом. Наконец она открыла сумочку и что-то достала.

– Этот снимок был сделан за десертом. Хотите посмотреть?

Надя Вассерштром сказала Еве:

– Значит, это было в другой день. Другого числа. Но было. Только в другой день.

Но Ева не слышала свидетельницу, хотя та говорила ей прямо в ухо. Она смотрела на фотографию в руке жены подсудимого, уверенная, что на ней изображен ее отец. Смеется посреди офицеров и их жен. Но ей было все равно.

* * *

После обеда Аннегрета вышла из больницы и торопливо побежала под дождем к трамвайной остановке. Доктор Кюсснер ждал ее. Как и в первый их вечер, он отделился от темной машины и перегородил ей дорогу. Пальто его промокло, вероятно, он стоял так уже долго. На работе Аннегрета последние дни избегала его. Теперь он крепко схватил ее за локоть и решительно повел к машине. Если бы Аннегрета попыталась вырваться, это привлекло бы внимание. Кюсснер посадил ее на переднее сиденье, захлопнул дверь и сел за руль. Аннегрета с деланной насмешкой поинтересовалась, серьезно ли он намеревается ее похитить. Доктор, не ответив на вопрос, сказал, что ушел из дома.

– А я тут при чем? – возмущенно спросила Аннегрета.

Хватит делать хорошую мину при плохой игре, будто она тут ни при чем, ответил доктор. Проходившая мимо машины в бесформенном дождевике сестра Хайде услышала громкие голоса, заглянула в запотевшие окна и узнала спорщиков. Она оказалась права в своих подозрениях, появившихся уже давно, и удовлетворенная пошла домой. Человеческая низость нашла свое лишнее подтверждение.

Сидя в машине, доктор Кюсснер заплакал. Плакать он не умел, но слезы были искренними. Вынести этого Аннегрета не могла.

– Ну что еще такое? Думаешь, так можно на меня надавить? Или ты рыдаешь, потому что пожалел? Я сразу тебе…

– Заткнись! – с необычной грубостью прошипел Кюсснер.

Он отер слезы и уставился в дождь, стекающий по лобовому стеклу.

– Мне грустно, потому что я причинил боль жене. Мне грустно, потому что я больше не смогу жить со своими детьми. И тем не менее все правильно.

Доктор Кюсснер выпрямился, повернул ключ и завел мотор. Заметались дворники, стали видны улица, прохожие, огни других машин.

– Мы едем в Висбаден. Я хочу показать тебе дом.

Аннегрета схватилась за ручку двери.

– Я не хочу!

Но доктор Кюсснер включил поворот, чтобы вписаться в поток машин.

– Я люблю тебя.

Эти слова Аннегрета слышала впервые.

– Ты меня не знаешь.

– Что общего имеют между собой любовь и знание?

Кюсснер нажал на газ. Одновременно Аннегрета открыла дверь и выскочила из набирающей скорость машины. Кюсснер затормозил.

– Ты с ума сошла?

Аннегрета подвернула ногу и, взвыв, что он эгоистичная сволочь, как, впрочем, и все мужчины, хлопнула дверью. Прихрамывая, она в бешенстве ушла, а Кюсснер, два раза громко прогудев, уехал. Он тоже был в ярости, но быстро успокоился и один поехал в Висбаден, где подписал договор об аренде процветающей педиатрической практики и еще один договор об аренде особняка в стиле модерн с запущенным садом. После этого доктор Кюсснер стал надеяться на совместное будущее с Аннегретой.

* * *

Аннегрета вошла в квартиру над «Немецким домом». Боль в ноге почти прошла. Аннегрета была крепкая.

– Есть кто дома?

Не получив ответа, Аннегрета повесила мокрый плащ на вешалку и прошла прямо в комнату Евы. Там она подошла к письменному столу, выдвинула второй ящик сверху, достала одну из синих тетрадей, легла на Евину кровать, вынула из кармана спортивных брюк леденец, засунула его в рот и принялась читать.

«Сначала в „душевую“ вели женщин и детей, потом мужчин. Чтобы обмануть жертв и избежать паники, были вывешены таблички „Помывочная“ и „Дезинфекция“. От пятисот до семисот взрослых и детей загоняли в помещение примерно в сто квадратных метров. Через отверстие в потолке „Циклон Б“ проникал в приспособление из металлической сетки и распространялся по сетчатым цилиндрам. Первое время снаружи были слышны крики, которые постепенно переходили в многоголосый гул, как в улье, потом он становился все тише. Смерть наступала в промежутке от пяти до пятнадцати минут. Через тридцать-сорок минут проветривания зондеркоманда должна была вынести трупы из газовой камеры, а также собрать украшения, остричь мертвым волосы, выдернуть золотые зубы, высвободить младенцев из материнских объятий…»

Аннегрета закрыла глаза и вспомнила маленького Мартина Фассе. Она сумела взять себя в руки после его смерти. Она даже перестала носить с собой шприц. Шприц с коричневатой жидкостью, от которой дети становились слабыми, сонными и бессильными. Аннегрета уснула, обсосанный леденец выпал изо рта на подушку. Раскрытая тетрадь легла на живот. Так и застала ее вернувшаяся домой Ева. Она пристально посмотрела на спящую сестру, взяла тетрадь и потрясла Аннегрету за плечо.

– Что ты здесь делаешь?

Поморгав, Аннегрета проснулась и села. Ева была в негодовании:

– Что ты себе позволяешь? Что ты рыщешь тут в моих вещах?

– Рыщешь… Я читала.

– Аннегрета, что это значит? Зачем ты это делаешь?

Аннегрета отмахнулась и встала с кровати. Ухнул матрац. Аннегрета подошла к Евиному шкафу, в среднюю створку которого было вмонтировано зеркало. Большим и указательным пальцами поправляя белые волосы, она ответила:

– Мне интересно.

Ева посмотрела в зеркало на сестру. Она, должно быть, ослышалась. Аннегрета продолжила:

– Знаешь, это как в больнице. Больные все время пытаются перещеголять друг друга страшилками.

– Какие страшилки? Это все было на самом деле.

У Евы не хватало слов.

– Каждый хочет быть поближе к смерти. Среди родителей в наибольшем почете те, у кого ребенок самый больной. А если он умирает, их венчают золотой короной.

– Что ты такое говоришь?

У Евы закружилась голова, у нее возникло такое чувство, как будто она видит страшный сон, в котором близкие люди совершают ужасные поступки. Аннегрета развернулась и подошла к Еве. Изо рта у нее пахло липким малиновым леденцом.

– Я хочу сказать, Ева, ты же не совсем дура. Здравый смысл говорит, что тут врут за здорово живешь. Это был рабочий лагерь…

– Там систематически убивали сотни тысяч людей.

Ева смотрела на сестру, которую знала всю жизнь. Та как ни в чем не бывало продолжила:

– Это были преступники, разумеется, их не кормили с ложечки. Но цифры, которыми тут размахивают, полная чушь. Я примерно подсчитала. Я немного разбираюсь в химии. Знаешь, сколько понадобилось бы «Циклона Б», чтобы убить такое количество людей? Каждый день нужно было четыре грузовика, груженных этим…

Ева, не дослушав, вышла. Аннегрета пошла за ней, продолжая подсчеты. Это якобы массовое уничтожение людей невозможно с точки зрения логистики. Ева зашла в гостиную, открыла дверцу буфета и, достав желтую бумажную папку, протянула Аннегрете верхний лист.

– Это твой рисунок.

Аннегрета умолкла и, посмотрев на островерхую крышу, кривую дверь, слишком большие окна, на девочек с косичками, на два огненных столба на горизонте, пожала плечами. Но Ева четко видела, что на лбу у сестры выступили маленькие капельки пота, что она побледнела.

– Девочки – это мы, – не унималась Ева. – Мы были там, Аннегрета. Рядом с нами погибали люди. Мы были там, и ты это знаешь.

Сестры посмотрели друг другу в глаза. Ева заплакала, плач быстро перешел в рыдания. Растерянность Аннегреты росла, у нее был такой вид, как будто кто-то вывел ее из долгого летаргического сна. Она сделала шаг к Еве, словно хотела ее обнять. Тут открылась входная дверь, и они услышали голос отца:

– Господи, ну и льет! Прямо потоп.

Тогда Аннегрета взяла из рук у Евы рисунок и начала его рвать. В дверях появились Людвиг и Эдит. Людвиг держался прямее обычного.

– Ну как, сильно я изменился? – весело спросил он.

В отличие от него Эдит сразу поняла: что-то не так. Она переводила взгляд с Аннегреты, которая рвала на маленькие кусочки лист бумаги, на Еву, утиравшую слезы. На щеках у нее выступили красные пятна, пучок рассыпался. Тут в гостиную вбежал Штефан.

– У папы теперь кросет!

– Это называется корсет, малыш. И сидит как влитой. Мне кажется, уже помогает.

– Хватит, Людвиг, – сказала Эдит. – А ты, птенчик, ступай к себе в комнату.

– Почему-у? Ева, ты плакала?

– Да, из-за Пурцеля.

Ева сглотнула и попыталась взять себя в руки. Эдит подтолкнула Штефана к двери.

– Сейчас диктант. Иначе потом не будет никакого пудинга.

Штефан, надув щеки, поплелся из комнаты. Четверо остались стоять на своих местах. Теперь испугался и Людвиг.

– Что у нас такое? Мне через полчаса нужно на кухню.

«Мне нечего больше терять», – подумала Ева и спросила:

– Каково это было, папа, удерживать душу в теле убийц?

Тут Аннегрета демонстративно рассыпала по ковру клочки рисунка и вышла.

Людвиг сел у обеденного стола. Стояла тишина. Только иногда раздавался тихий стук в окно – это ветром швыряло дождевые капли. Эдит опустилась на колени и собрала в руку клочки рисунка. Ева смотрела на картину на стене и пыталась вспомнить имена коров.

– Что ты хочешь знать, Ева? – спросил Людвиг.

* * *

«Визид в зоопарк щастье для всей семьи. Мы смотрим на звирей. Ат апасных звирей защищаит ришотка». В соседней комнате Аннегрета диктовала Штефану диктант. Она стояла над ним и, утрируя ударения, произносила текст упражнения. Штефан низко склонился над тетрадкой. Он писал медленно и делал ошибки почти в каждом слове.

– Звееерей, солнышко. «Зверей» пишется через «е». Дальше: «Коз или лошадей можно увидеть повсюду. Но где еще увидишь широкую львиную гриву или пеструю шкуру тигра?» Вопросительный знак.

* * *

«Счастливое было время». Слова отца эхом отдавались в голове у Евы, пока она стояла в трамвае, уцепившись за петлю, свисавшую с поручня. Она ехала в прокуратуру. Когда отец и мать рассказывали о времени в лагере, в прихожей зазвонил телефон. Звонила фройляйн Шенке. Нужно перевести срочный телекс из Польши. Несмотря на вечерний час, трамвай был переполнен. Еву стиснули дышащие тела, но она не чувствовала прикосновений. Она видела перед собой отца, как он прямее обычного сидит у стола. Мать, сцепив руки за спиной, прислонилась к буфету.

«Счастливое было время», – сказал отец. Потому что лагерь стал первым рабочим местом, куда он мог взять с собой жену и дочерей. Они впервые жили семьей, в большом доме, безбедно и надежно, и только со временем поняли, что это за лагерь. В казино приходили приличные офицеры, разумеется не все, попадались и такие, кто слишком много пил. Начальник политического отдела? Это который с лицом обезьяны? Вежливый, неприметный. Иногда просил объедки. Для заключенных, которые работали у него в отделе. Нет, они не знали, что он делал на службе. Нет, офицеры СС не говорили о работе за обедом.

Эдит утверждала, что вообще не ходила в лагерь. Она вела домашнее хозяйство, стирала, готовила, поднимала дочерей. Да, окна приходилось закрывать. При восточном ветре стоял жуткий запах. Да, конечно, им было известно, что там сжигают трупы. Но только потом они узнали, что людей убивали в газовых камерах. Только после войны. Почему не перевелись на другое место работы? Два раза подавали прошение. Увы. Да, отец действительно вступил в ряды СС, еще до войны. Но только чтобы не чувствовать себя таким одиноким, ведь он часто был разлучен с семьей. Не по убеждению.

Ева спросила, почему главный подсудимый плюнул матери под ноги. «И почему так враждебно настроена его жена? Что они против вас имеют?» Эдит ответила, что им это неизвестно. Отец повторил: «Нам это неизвестно». Тут в прихожей зазвонил телефон. Когда Ева после короткого разговора вернулась в гостиную с сообщением, что ей нужно на работу, отец посмотрел на нее и сказал, как будто поставил точку: «У нас не было выбора, дочь».

* * *

Ева вышла на остановке неподалеку от здания прокуратуры. Никогда прежде она не чувствовала такой усталости. Ей пришлось собрать всю волю, чтобы не сесть на скамейку в парке и больше уже не вставать. Она на лифте поднялась на девятый этаж, позвонила в стеклянную дверь, с другой стороны появилась фройляйн Шенке и открыла ей дверь.

– Привет! Пойдешь потом в «Буги»?

Ева покачала головой.

– Лемкуль идет, Миллер и этот, другой стажер… Как его, с невозможно длинными ресницами?

– Господин Веттке, – ответила Ева.

– Точно.

В этот момент в коридоре появился светловолосый, он быстрым шагом подошел к Еве. Лицо его было крайне напряжено. Он протянул ей тонкий лист бумаги со слегка смазанным текстом. Телекс. Ева пробежала его глазами и перевела смысл.

– Визит санкционирован на высшем уровне. Виза будет выдана всем поименованным лицам.

На мгновение Еве показалось, что светловолосый сейчас ее обнимет. Однако он лишь кивнул и с необычной теплотой пожал ей руку.

– И все?

– Да, все. Но это было очень важно. Речь идет о нашем визите. Мы едем в Польшу.

Ева поняла. Сразу после того как подсудимые начали утверждать, что они, дескать, ничего не видели и не знали, так как их рабочие места находились совсем в другом месте, что план неверный, обвинение во главе со светловолосым подало ходатайство об осмотре места преступления – лагеря. Защита была против. Дескать, дипломатические отношения между ФРГ и Польшей оставляют желать лучшего, организовать поездку за «железный занавес» слишком сложно. Но светловолосый проявил упорство и дошел до высших властных этажей в Бонне и Варшаве. И сегодняшний телекс стал его первой крупной победой в процессе. Вид у него был довольный. Ева тихо спросила:

– А я тоже поеду? Или там свой переводчик?

Светловолосый посмотрел на нее, как будто только что узнал.

– Мы можем поговорить, фройляйн Брунс?

Ева, удивившись доверительной нотке, прозвучавшей в его голосе, прошла за ним в кабинет. Светловолосый указал ей на стул, а сам встал спиной к окну, за которым в ночное небо поднимался очередной небоскреб города.

– Ко мне приходил ваш жених.

Ева села.

* * *

Юрген появился в прокуратуре на следующее утро после возвращения с острова. Дверь ему открыл Давид Миллер, они коротко осмотрели друг друга. Неприязнь была взаимной.

– Фройляйн Брунс сегодня нет, – сказал Давид.

– Я знаю, я хотел бы поговорить с заместителем генерального прокурора.

Давид помедлил, а потом сделал утрированно любезный жест рукой.

– Прошу следовать за мной, сударь.

Давид пошел по коридору, Юрген следом. Он смотрел на волосы Давида, слишком длинные на затылке, мятый пиджак, неподходящие ботинки, имевшие вид спортивных тапочек. «Какой жалкий тип», – думал он. И вместе с тем он не мог не признать, что на многих молодых женщин Давид, вероятно, производит впечатление. На Еву, к примеру.

Давид постучал в открытую дверь одного кабинета и жестом пригласил Юргена войти. Светловолосый стоял на коленях у стены. Сняв пиджак, поскольку в окно било солнце, он раскладывал документы по разноцветным папкам. Это были заказы и накладные на «Циклон Б».

– Те, чьи подписи здесь стоят, давно уже умерли, – сказал он Давиду, когда тот вошел в кабинет. – Нам не хватает этих чертовых путевок.

– К вам посетитель, – ответил Давид и вышел.

Светловолосый предложил Юргену сесть и с любопытством посмотрел на него. Юрген снял шляпу и сказал:

– Я жених фройляйн Брунс.

– Ах, вот что.

Светловолосый поискал под бумагами на письменном столе сигареты и протянул пачку Юргену.

– В чем дело, господин Шоорман?

У Юргена стало нехорошо на душе. Но было уже поздно.

* * *

Ева сидела напротив светловолосого.

– Он полагает, что эта работа очень плохо действует на вашу нервную систему, – говорил зампрокурора. – У вас слабые нервы. Он потребовал, чтобы мы вас уволили.

У Евы возникло такое чувство, будто она падает в бездонную пропасть. Она перестала что-либо понимать.

– Он не обсуждал это со мной. И я не уйду! Я ведь часть процесса. Я голос этих людей.

Светловолосый жестом попытался успокоить ее.

– К сожалению, дело обстоит таким образом, что ваш жених вправе принять это решение. Мы, как инстанция, нарушим закон, если продолжим и впредь пользоваться вашими услугами вопреки воле вашего будущего супруга. Мне очень жаль.

Ева смотрела на светловолосого, хотела что-то возразить, но лишь молча мотала головой. Ей стало дурно. Она встала, молча вышла из кабинета и быстро прошла по бесконечному коридору в туалетную комнату. Перед зеркалом фройляйн Шенке и фройляйн Лемкуль прихорашивались для похода в бар «Буги». Они бросили на Еву быстрый взгляд. Вид у нее был аховый.

– Что случилось?

Ева достала из сумочки бутылочку с мятной водой и открыла ее. На сей раз резкий запах ударил прямо в мозг, на глазах выступили слезы, она закашлялась, а потом сказала:

– Сволочь!

– Кто именно из всех этих мужчин? – спросила фройляйн Шенке, подводя брови.

– Твой жених? Шоорман? – полюбопытствовала фройляйн Лемкуль. – Если больше не хочешь, дай мне знать.

Ева подошла к ним и посмотрела в зеркало на свое приветливое лицо под приличной прической. Потом обеими руками схватила пучок, вытащила шпильки, распустила узел и рассыпала волосы. При этом у нее вырвался дикий вопль, как боевой клич неопытного бойца. Девушки с изумлением посмотрели друг на друга, потом фройляйн Лемкуль улыбнулась:

– То есть ты с нами идешь.

* * *

Три часа спустя Ева танцевала в огромном черном жестяном ведре, в котором кто-то сильно и непрерывно помешивал огромной металлической ложкой. Кто-то, кто, по убеждению пастора Шрадера, предопределяет все. Стоял такой грохот, что думать Ева не могла. Людей было столько, что она уже не понимала, где заканчивается ее тело и начинается чужое. Воздух, который она вдыхала, только что выдохнул кто-то другой. Ее дыханием дышали другие.

She loves you, yeah, yeah, yeah! She loves you, yeah, yeah, yeah! She loves you, yeah, yeah, yeah, with a love like that you know you should be glad! Yeah, yeah, yeah. Yeah, yeah, yeah.

Ева опьянела, ей очень нравилось, как ее крутит господин Веттке в этом котле, наполненном черными, белыми, самыми разными людьми. Иногда она бросала взгляды на Давида Миллера, который сидел на высокой скамье с краю котла и обжимался с фройляйн Лемкуль. Потом Ева оказалась рядом с Давидом на этой скамье. Она не помнила, как там очутилась. И куда делась фройляйн Лемкуль.

– Где фройляйн Лемкуль? – прокричала она Давиду в ухо.

Давид пожал плечами, он тоже был пьян. У него был праздник. Пробил его час. Сегодня арестовали чудовище! Суд наконец-то отменил «отсрочку ареста по состоянию здоровья». К сожалению, он не видел лица шимпанзе в момент оглашения этого решения. Сбежав из зала, он направился в синагогу и уселся в молельном зале, где в это время не было людей. Он ждал раввина Рисбаума. Возможно, ему он мог бы доверить правду. Правду о себе, о своем брате, о своей семье. Но через некоторое время Давид задышал спокойнее, успокоился и ушел. Он смотрел на танцующих людей, американских солдат, штатских и заорал в грохот:

– Это был мой брат, которого забил чудовище! А мне пришлось его выносить! Родителей увели в газовую камеру, сразу как нас привезли в лагерь!

Тут он заметил, что голова Евы тяжело легла на его плечо. Она уснула. Или потеряла сознание. Он вздохнул и поднял ее со скамьи.

На левую руку Давид накинул ее плащ, а правой поддерживал ее самое. Летний ночной воздух привел Еву в себя.

– Я вызову вам такси.

Давид довел ее до края тротуара и стал высматривать у проезжающих мимо машин желтые шашечки на крыше.

– Спасибо, – слабым голосом сказала Ева. Тут ей кое-что пришло в голову. – Что вы только что сказали? О вашем брате?

Ева подняла голову и попыталась рассмотреть лицо Давида. Но все кружилось, она никак не могла сфокусировать взгляд. Тут Давид махнул рукой:

– Такси!

Машина затормозила у тротуара, и Давид втащил Еву на заднее сиденье. Он положил ей на колени сумочку, бросил рядом плащ и сказал водителю:

– Бергерштрассе триста восемнадцать.

И захлопнул дверь, прежде чем Ева успела его еще раз поблагодарить. Он смотрел на задние фары такси и думал о том, что сегодня она была не такой, как обычно, но не мог понять, что вызвало такую перемену. Затем Давид поднял воротник пиджака и зашагал прочь. К Сисси.

* * *

Пожилой водитель решил завести с Евой разговор. Он ловил ее взгляд в зеркале заднего вида:

– Вам в «Немецкий дом»? Но они скоро закроются. Кухня в любом случае уже не работает.

Ева посмотрела на наручные часы, но не смогла понять, сколько времени. Водитель тем временем продолжал:

– Стоит туда сходить, в этот «Буги»? Там ведь вроде много негров. Вам, девушкам, надо быть поосторожнее.

Тут Ева наклонилась вперед и сказала, что хочет в другое место. Она назвала адрес. Водитель растерянно повторил его, моргнул, развернул машину и больше вопросов не задавал. Важный адрес лишил его дара речи.

* * *

Вальтеру Шоорману вызвали врача. У него начались судороги. За ужином они с Юргеном говорили о новом ассортименте, в первую очередь о стиральных машинах. Продавать их вместе с установкой или нет? Выгодно ли самим заключать договоры с сантехниками и требовать проценты? Вальтеру Шоорману была противна мысль о том, чтобы зарабатывать деньги на мастеровых людях. Он был против. Они не поссорились, напротив, Юрген согласился с отцом. Вдруг Вальтер Шоорман упал со стула, как свечка падает из подсвечника, и забился на полу в сильных судорогах. Со стороны могло показаться, что человек одержим дьяволом. Юрген вышел, зрелище было для него непереносимо. Бригитта вместе с поразительно спокойной фрау Тройтхардт убрала все, обо что мог пораниться муж, и стала дожидаться конца припадка. Врач подготовил ее к чему-то подобному. Через три минуты все закончилось.

Теперь обессиленный Вальтер Шоорман лежал на расстеленной постели в спальне. Он казался испуганным, но голова была ясная, он обсуждал с врачом, не лучше ли ему на ночь поехать в больницу. Наконец условились на том, что врач какое-то время еще побудет с пациентом.

– Но будьте осторожны, я выставляю счет по минутам.

Они посмеялись. Тут раздался звонок в дверь. Все вопросительно посмотрели друг на друга. Кто еще в такое время? Юрген пошел открывать.

Он сразу понял, что Ева пьяна, и торопливо проволок ее по прихожей, крикнув в сторону спальни:

– Это Ева. Она… она проезжала мимо.

Юрген закрыл дверь своей комнаты и со смесью отвращения и желания стал смотреть на слегка пошатывающуюся Еву – распущенные волосы, размазанный макияж, стеклянные глаза.

– Сядь. Хочешь что-нибудь выпить?

– Есть джин?

– Мне кажется, тебе хватит.

Ева тяжело упала на диван.

– Да, верно, хватит. Юрген, я ухожу от тебя.

Юргену резко стало дурно. Но он приложил все усилия, чтобы она этого не заметила.

– Вот как. И что тебя навело на эту мысль?

– Ты! Ты навел меня на эту мысль! Как ты мог за моей спиной пойти в прокуратуру? Я не просила говорить за меня. Я сама решаю, когда и как мне работать. Сама решаю, что мне делать!

Не все слова выходили гладко, Ева путалась и слегка шепелявила. Но говорила она всерьез, это Юргену было понятно.

– Ты влюбилась в канадца.

Ева посмотрела на Юргена и, нечетко выругавшись, сказала:

– Это единственная причина, которая показалась бы тебе убедительной, да? Как ты мелочен.

Ей оказалось трудно произнести слово «мелочен», вышло «мечен». Но она была разгневана, огорчена и решительна.

– Знаешь, Юрген, мне нужен друг. А я пришла к выводу, что ты таковым не являешься.

– Вообще-то я твой будущий муж.

– А что это значит? Мой господин? Хозяин? Если покажешь палку, мне надо через нее прыгать?

– Когда мы познакомились, ты сказала мне, что охотно пойдешь за своим избранником.

– Вопрос только, кем он окажется. Желательно, чтобы это был взрослый человек, который отдает себе отчет в своих поступках. Не мальчишка, как ты.

– Ева, откуда такие дерзости?

Вместо ответа Ева с некоторым трудом сняла обручальное кольцо, положила его на стеклянный журнальный столик – кольцо при этом звякнуло – и встала.

– Я все равно не смогла бы жить в доме, где воняет хлоркой.

Юрген испугался. Он подошел к ней и хотел взять ее за руку. Она увернулась.

– Это из-за той ночи?

Ева чуть не рассмеялась, но потом со злостью сказала:

– Я видала и похуже.

Юрген ошалел, Еве стало почти жалко его, но она не взяла свои слова обратно. Юрген предпринял последнюю, жалкую попытку:

– Я просто хотел защитить тебя. Я же вижу, как тебя меняет этот процесс.

– Да, к счастью.

Ева взяла сумку с дивана, плащ с подлокотника кресла и, пошатываясь, пошла из комнаты. Юрген проводил ее к выходу. Он молчал, но в прихожей вдруг быстро обошел ее и загородил входную дверь.

– Ты никуда не пойдешь.

Ева посмотрела ему в глаза, которые темно-зеленым мерцали в глубоких глазницах, на черные волосы, которые ночью немного растрепались, как будто у него выросли рожки. Один раз Юрген чуть ее не ударил. Но сегодня он испытывал лишь отчаянный страх, что она его бросит. Еве хотелось плакать, но она сказала:

– Всего хорошего твоему отцу. И передай сердечный привет Бригитте.

Ева выгнула руку и взялась за дверную ручку. Юрген, глядя в пол, отошел в сторону и пропустил ее. Хлопнула дверь. В прихожую вышла Бригитта и с любопытством посмотрела на Юргена.

– Зачем она приходила?

Но Юрген, ничего не ответив, вернулся к себе в комнату.

* * *

Как-то поздним летом, когда за закрытыми окнами жужжали особенно жирные мухи, девочке и ее старшей сестре было впервые позволено пойти с матерью к парикмахеру. Однако сестра не хотела. Когда мать пыталась вытащить ее из дома, она, уцепившись обеими руками за дверной косяк, засучила ногами и заревела, как маленький ребенок, хотя ей было уже почти девять лет. В конце концов укусила мать за руку. Та дала ей пощечину, однако оставила в покое. Маленькая девочка обернулась в дверях и состроила сестре козу. Ей было совершенно непонятно такое поведение. Ведь ей уложат локоны, которые потом будут пахнуть цветами, как у прекрасных дам.

Мать повела возбужденную девочку по пыльной улице. Яблоки на деревьях окрасились в красный, но от них еще болел живот. Им навстречу шла группа мужчин в полосатых костюмах, которых сопровождали трое солдат. Один из них поздоровался с матерью, подняв палку. Мужчины в костюмах были худые, у них были большие глаза и странно подстриженные волосы под шапочками. «Им тоже нужно к парикмахеру», – подумала девочка. «Отвернись», – сказала мать. Девочка испугалась мужчин, которые не смотрели на нее и двигались так, как будто из них вынули что-то важное.

Мама с девочкой подошли к красно-белому шлагбауму. Мама показала бумажку, на которой была приклеена ее маленькая фотография, потом нужно было что-то подписать. Девочка встала на цыпочки и увидела бесконечный забор. Ее удивило, что на проволоке нет ни одной птицы. Они прошли за шлагбаум, к воротам, на которых что-то было написано. Девочка знала буквы «а» и «е», потому что они были в ее имени. «А-е-а-е», – пропела она, и они зашли в ворота.

В голубом помещении пахло мылом. Человек в белом халате посадил ее на стул и крутанул пару раз. Как на карусели. И вдруг, будто у волшебника, у него в руках очутились ножницы и расческа. «Я хочу локоны», – сказала девочка. Человек ответил что-то на незнакомом языке и показал на раковину. Девочка испугалась, потому что, когда мыли голову, щипало глаза. Но человек тем не менее отвел ее к раковине, открыл воду, пустил теплую струю на волосы и принялся полоскать, мылить и опять полоскать. Он действовал осторожно. Ни одна капля не попала в глаза девочке, которая все это время сидела, крепко сощурив глаза.

* * *

Ящински – так его звали. Теперь Ева вспомнила. Она стояла в бывшей парикмахерской лагеря у треснувшей раковины и вспоминала. Это был узник, потому что, когда она пришла в следующий раз, рукав его халата один раз задрался, и она увидела татуировку с номером. Она ткнула пальцем на татуировку, и человек по-польски произнес цифры. Ева повторила, чтобы не забыть. В следующий раз она хотела показать господину Ящински, что все помнит, но он держался строго. Обычно ему помогали две помощницы, молодые женщины, они подметали волосы и накручивали бигуди. У одной, со смешным лицом, нос торчал прямо в небо. А в этот день ее не было. Господин Ящински вымыл Еве волосы, и мыло попало ей в левый глаз. Он этого не заметил. В другой раз Ева расплакалась бы, но сейчас почему-то удержалась. Однако потом, укладывая волосы щипцами, он прижал раскаленный металл к голове. Зашипело, запахло паленым – волосами и кожей. Ева взвыла. Мать ругалась, господин Ящински извинялся. Со слезами на глазах. После этого мать никогда больше не брала с собой Еву в парикмахерскую.

Ева невольно дотронулась кончиками пальцев до места над ухом, где под волосами был длинный шрам. Ей стало стыдно своих детских воплей. Что значит короткая боль по сравнению с тем, что пришлось перенести этим людям? Здесь.

В открытой двери парикмахерской появилась фигура.

– Где вы застряли? Вы нужны там. Мы в одиннадцатом блоке.

Ева вышла следом за Давидом Миллером на лагерную улицу.

* * *

Накануне Ева, единственная женщина в группе из двадцати пяти человек, приехала сюда из Варшавы. В делегацию в числе прочих входили шесть представителей защиты, председательствующий судья и оба других судьи, заместитель генерального прокурора, еще пять прокуроров, Давид Миллер и два журналиста. Выехав из аэропорта, они семь часов тряслись в автобусе по плохой дороге. Когда доехали до маленького города, который дал имя лагерю, было уже темно. Члены делегации поселились в номерах простой гостиницы на окраине. Говорили мало. Все устали, однако были сосредоточенны. Ева оказалась в малюсенькой комнате, из обстановки – только самое необходимое. На узкой кровати лежало сложенное потертое полотенце, застиранное, светлое, почти прозрачное. «Наверняка им пользовались, еще когда действовал лагерь», – подумала Ева. Она легла в постель, потушила свет и попыталась понять, где находится. Тут. Слушая мерное тиканье дорожного будильника, она было решила, что сегодня не сомкнет глаз, но уснула быстро и ночью не видела снов.

На следующее утро ее разбудил не будильник, а крик петуха. Ева подошла к окну и выглянула в сад за гостиной, где бродил петух со своими курами. За забором виднелся болотистый луг, горизонт обрамляли ряды тополей, листва которых блестела на утреннем солнце.

За завтраком в холодном помещении с белой штукатуркой, напоминавшем скорее новенький сельский клуб, нежели гостиницу, защитники уселись за один стол. Братец Кролик чаще обычного открывал и захлопывал свои карманные часы. В другом конце вокруг светловолосого расселись обвинители. Давид был погружен в себя и не притронулся к еде. Председательствующий судья сидел за столом один и, жуя хлеб, просматривал какие-то документы. «Без мантий вполне себе люди, – подумала Ева, допивая жидкий кофе. – Отцы, сыновья, мужья, друзья, любовники».

После завтрака все пешком направились ко входу в главный лагерь, мимо жилых домов, из которых выходили дети с ранцами на спине, мимо мастерских, где уже кипела работа. Оживленный вначале разговор становился тише и наконец совсем смолк. У ворот их встретили трое поляков – пожилые мужчины в темных плащах. Один оказался представителем польского правительства, остальные – сотрудниками мемориала, которые должны были показать им лагерь. Ева перевела слова председательствующего судьи, лицо которого вблизи было обычным, не похожим на луну:

– Мы хотели бы составить полную картину об условиях в концентрационном лагере и в лагере смерти Аушвиц-Биркенау.

Сотрудники мемориала ответили почти сочувственными взглядами. Ева вместе с другими членами делегации прошла в лагерь под надписью над воротами. Журналисты и сотрудники прокуратуры принялись фотографировать. Братец Кролик орудовал рулеткой и вместе с коллегой шагами мерил бараки, записывая расстояния и углы. Он хотел доказать, что используемый в суде план лагеря неправильный. Ева переводила разъяснения сотрудников мемориала и осматривалась, ничего не узнавая. До того момента, как они вошли в двухэтажное кирпичное здание на лагерной улице.

– Здесь располагался лагерный загс. А вот тут была парикмахерская. Узники-парикмахеры бесплатно стригли сотрудников СС и их жен.

Члены делегации бегло осмотрели помещение, выложенное голубой плиткой, и вышли. Ева осталась одна. Она смотрела на слепое зеркало, пыльное кресло и вспоминала господина Ящински.

* * *

Ева пошла за Давидом к одиннадцатому блоку. Он чуть не бежал, и она едва успевала. Делегация скрылась за углом, и на какое-то время они остались на лагерной улице одни.

– Подождите же, Давид…

Ева нагнала его и взяла под руку. Он скосил на нее глаза.

– Как вам, Ева, что мы здесь запросто прогуливаемся? Как свободные люди? – Он не стал дожидаться ответа. – Чем именно мы это заслужили? Я считаю это неприличным.

Давид высвободился, свернул направо и исчез между двумя кирпичными зданиями. Ева пошла за ним. Члены делегации стояли перед каменной стеной. Вид у них был растерянный и пристыженный. Когда Ева подошла ближе, к ней обратился светловолосый. Пожалуйста, пусть она объяснит сотрудникам мемориала, они сожалеют, что не подумали принести венок. Ева увидела перед стеной горящие свечи, цветы и два венка, на ленте одного из которых была изображена звезда Давида. Она перевела, сотрудник мемориала сделал неопределенный жест рукой. Тут председательствующий судья объявил минуту молчания. Ева заметила, что Братец Кролик что-то обсуждает с коллегами. Однако в конечном счете защитники тоже опустили головы и скрестили или сложили в молитвенном жесте руки, думая о том, что услышали за последние месяцы от свидетелей, о том, что те видели собственными глазами. Они молчали и думали о людях, которым пришлось встать перед этой стеной, чьи голые тела предварительно были помечены крупными цифрами, чтобы потом легче было идентифицировать казненных в крематории. Они молчали и думали о тысячах мужчин, женщин, детей, которые были застрелены тут безо всякой причины.

* * *

Дальше, в одиннадцатом блоке, в допросном кабинете чудовища, в лазарете, где проводились эксперименты, на плацу, где людей забивали, расстреливали, ломали, в бараках, куда их набивали битком, где они умирали от голода и болезней, члены делегации хоть и переговаривались, но значение момента понимали все. Никто не остался равнодушным. Небо было безоблачным, словно для того, чтобы ничто не осталось от них сокрытым.

– Пляжная погода, – сказал один журналист и сделал снимок.

Сотрудник мемориала завел их в один из деревянных бараков. Они медленно шли по длинному центральному проходу, справа и слева высились трехъярусные деревянные конструкции, на которых люди пытались спать, немного передохнуть, меняясь местами, тесно прижавшись друг к другу, друг на друге. У одного из дальних настилов сотрудник присел на корточки и показал выемку над нижней лавкой. Все наклонились и посмотрели ему через плечо. Ева сначала не поняла, что там такого, кроме голой деревянной стены, сквозь которую зимой должен был проникать лютый холод. Но проследив за указательным пальцем поляка, она разобрала поблекшую надпись. Кто-то по-венгерски написал на стене: «Андреас Рапапорт, прожил 16 лет». Сотрудник прочитал надпись вслух, и посетители, сгрудившиеся над нарами, вполголоса повторили это имя, вспомнив рассказ свидетеля об Андреасе Рапапорте, который прожил всего шестнадцать лет и кровью написал на стене свое имя.

Ева с плачем вышла из барака. Она не могла остановиться. К ней подошел сотрудник мемориала.

– Я часто такое видел, – сказал он. – Можно все знать про Освенцим. Но побывать здесь – нечто совсем другое.

В бараке остался только Давид. Он постоял возле нар, где лежал Андреас Рапапорт, а затем опустился на колени и положил руку на дерево.

* * *

После обеда, который не сохранился у Евы в памяти, делегация посетила лагерь смерти, находившийся в двух километрах от главного. Ева взяла с собой синюю тетрадь, чтобы вечером в гостинице записывать впечатления и так, возможно, избавиться от них. Но после того как они в течение нескольких часов обходили территорию, вытянутое здание с взметнувшейся башней по центру, под которой тянулись рельсы, платформу, дорогу, по которой люди отправлялись в свой последний путь, стояли в березовой роще под деревьями, где люди провели последние мгновения своей жизни, слушали пение птиц в безоблачном небе, видели вход в газовую камеру, откуда уже не было выхода, после того как Ева увидела Давида и светловолосого, неподвижно стоявших рядом, подавленного, как и все, защитника, Братца Кролика, который помог председателю присесть на пенек, после того как она увидела слезы мужчин, она поняла, что слов ей не найти.

Часть 4

В сумерках, когда мужчины собрались в столовой, Ева вышла из гостиницы. Ей хотелось к дому, в котором она четыре года прожила с родителями. Уличных фонарей не было, и Ева спотыкалась в неверном угасающем свете. Она дошла до наружной границы лагеря и двинулась на запад. Каждые пятьдесят метров на заборе висел щиток с изображением черепа. «Осторожно. Опасно для жизни». Хотя Ева знала, что электричества в проволоке уже нет, она слышала, как та гудит.

Дорога была в рытвинах, один раз Ева подвернула ногу. Забор перешел в бетонную стену. Она уже решила, что пошла не туда, но тут появились огни, и, пройдя еще немного, она различила ряд домов. Один из них, поменьше, имел крутую островерхую крышу. Ева остановилась у низкой живой изгороди, окаймлявшей палисадник, и посмотрела в большое окно освещенной комнаты. Там за столом ужинали трое. Мужчина, женщина и ребенок. Семья. Ева прошла дальше, к соседнему дому, который занимал главный подсудимый с женой. В нем света не было. Возле дома, там, где раньше была клумба с розовыми кустами, на забетонированной площадке стояла машина.

– Эй, вы кого-то ищете? – крикнул кто-то по-польски.

Ева обернулась и увидела в дверях мужчину, которого только что видела за столом. В голосе его звучала подозрительность. Ева, сделав пару шагов в его сторону, ответила, что она из Германии и приехала сюда в составе делегации… Она хотела продолжить, но мужчина ее перебил. Да, он слышал о визите западногерманской делегации. Теперь в его голосе послышалось любопытство. Тем временем из дома вышла жена. Ева увидела, что она беременна. Женщина пригласила Еву зайти. Та сначала отказалась, но супруги были настойчивы, демонстрируя известное польское гостеприимство. Наконец Ева переступила порог и первым делом заметила дату на камне в полу. 1937. Она вспомнила, как в детстве пальцем водила по этим цифрам. Это тот дом.

В дверях появился польский ребенок с куском хлеба в руках. Он с любопытством уставился на нее. У него были довольно длинные волосы, и Ева не могла определить, мальчик это или девочка. Ева приветливо кивнула ребенку, а хозяева, проведя гостью в комнату, поставили перед ней тарелку с большой порцией жаркого. Из вежливости она стала есть картошку с салом и капустой. Ребенок достал из стоявшего под окном ящика свои игрушки: кубики, пеструю тряпичную куклу и деревянные бусины, тут же рассыпавшиеся по полу.

Хозяин дома рассказал, что он реставратор. Работает здесь уже полгода. Его обязанность сохранять вещественные доказательства. Это не так просто: волосы пожирают клещи, оправы очков ржавеют, обувь разлагается от плесени и солей человеческого пота. Жена шутливо стукнула мужа – не стоит говорить за едой на такие темы. Хозяин извинился. Ева осматривалась и ничего не узнавала.

– Вы делали здесь ремонт?

Хозяин кивнул и с плохо скрытой гордостью заявил, что тут все не так, как прежде. Он снес стены, постелил новые полы, вставил новые окна, переклеил обои, отштукатурил потолок. Вспоминая о разоре, женщина закатила глаза. Она попросила Еву рассказать о Западной Германии, действительно ли там все так здорово, действительно ли все богаты. Хозяин поинтересовался процессом, спросил, приговорят ли эсэсовцев к смертной казни. Ева ответила, что смертной казни у них больше нет.

– Жаль, – сказала хозяйка и начала убирать со стола.

Ева тоже встала и собралась прощаться. Когда она снова оказалась в прихожей, у нее пропала уверенность, что это ее дом. Несомненно, в том году было построено много домов. Она пожала руки супружеской паре, пожелала им всего доброго и поблагодарила. Тут выбежал ребенок и протянул Еве зажатый кулачок. Помедлив, Ева подставила под кулачок свою ладонь. Ребенок разжал руку, и на ладонь Евы что-то упало. Что-то маленькое и красное. Хозяин присмотрелся.

– Что это?

Хозяйка пожала плечами.

– Не знаю, откуда это взялось. Мне кажется, вы получили подарок.

И улыбнулась. Ева сглотнула и сказала ребенку:

– Большое спасибо.

В руке у нее лежала недостающая часть пирамиды, дар волхва-мавра, маленькая красная коробочка.

* * *

В столовой от дыма сигарет все было молочно-белым, из невидимого радио раздавался голос, который никто не слушал. Пахло пивом, шнапсом и мужским потом. Обвинители сидели за столом вместе с защитниками, не было только Братца Кролика. Удалился и председатель. Рассказывали анекдоты и всякие истории, не связанные с местом, ожидавшим их за пыльными окнами. Светловолосый где-то прочел, что Арабская Лига объявила бойкот на импорт лондонской «Барберри», изготавливающей дождевики, потому что один из членов правления фирмы еврей. Фирма заявила, что в арабских странах дожди и так редкость, что они и без того экспортировали в страны Арабской Лиги до смешного мало плащей и как-нибудь переживут бойкот. Все громко смеялись.

Давид сидел рядом с коллегами и не слушал. Он неотрывно смотрел на картину, висевшую на стене. На ней были изображены сани, запряженные четырьмя лошадьми, которые неслись по заснеженной равнине. Кучер занес хлыст, лошади вздыбились. Тревожные клубы пара вырывались из огромных ноздрей. Им нужно доехать. Давид закрыл глаза, затосковав по объятиям Сисси, по ее костлявой груди, по слегка плесневелому, сладковатому запаху изюма. А ведь в детстве он терпеть не мог изюм. Светловолосый внимательно посмотрел на него и легонько стукнул кружкой о кружку Давида. Тот открыл глаза и выпил. В дверях появилась Ева. Она замялась и хотела подняться к себе в номер, но тут ее заметил один из журналистов и махнул.

– Фройляйн Брунс! Составьте нам компанию!

Ева вошла в зал, почувствовав такой знакомый запах. Она посмотрела направо, на стойку, и на мгновение увидела мать: улыбается «сахарным лицом», как говорит Штефан, а в глазах усталость и тоска. И отца: выглядывает с кухни, лицо красное, и обводит взглядом гостей – все ли довольны?

Ева подошла к мужчинам, которые с готовностью уступили ей место. Она очутилась напротив Давида. Они посмотрели друг на друга. В царившем вокруг гомоне, который призван был разогнать дневные мысли, они узнали друг друга по беспомощности. И одновременно улыбнулись. Они были рады, что теперь не одни.

Тут к столу подошел Братец Кролик. У защитника был унылый вид. «Как будто свесил длинные уши», – подумала Ева. В ответ на вопросительные взгляды защитник сказал, что у него пропали карманные часы. Он положил их в общей ванной комнате на раковину и забыл, а когда через полчаса это заметил, часов уже не было. Братец Кролик осмотрел компанию: не брал ли кто его часов? Все покачали головой. Защитник попросил Еву поговорить с персоналом. Ева встала и подошла к стойке. Но хозяин и его жена пожали плечами. Им ничего неизвестно про часы.

– Блажен, кто верует, – сказал защитник и тяжело уселся на стул рядом с Евой.

Один журналист рассказал анекдот про поляков, вороватых, как сороки, это, мол, всем известно. Пошли другие анекдоты. Защитник не смеялся и все время с сомнением на лице ощупывал карман жилета. Часы подарила ему мать, когда он успешно сдал экзамены, сообщил он Еве. Простая женщина, для этого она продала свои украшения. У тебя должны быть часы, которые не стыдно будет показать в суде, говорила она. Ева видела, как у Братца Кролика на глазах выступили слезы.

Светловолосый заказал еще всем пива. А к нему водки. Он опять чокнулся с Давидом. Ева пригубила стопку, а затем опрокинула в себя горящую жидкость. В зал вошли двое мужчин в темных свитерах. Они сели за стойку, но, заметив, что за столом говорят по-немецки, один из них подошел к компании. У него была большая голова; несмотря на возраст, выглядел он крепким. Вновь прибывший спросил, что им здесь нужно. Ева перевела. Ему предложили присесть рядом с Евой. Он сел, другой остался у стойки. Поляк сказал, что не верит, будто немцы способны сами вершить справедливость.

– Это просто показательный процесс, чтобы успокоить вашу совесть, – перевела Ева.

Мужчины за столом сначала растерялись, их задело, а потом все заговорили разом. Ева не знала, в какой последовательности переводить ответы. А поляк продолжил: он сам был узником лагеря, и эту боль не искупить. Тут Давид громко сказал:

– Я еврей.

Поляк, который понял его и без перевода Евы, пожал плечами и на ломаном немецком спросил:

– Ты был в лагере?

Давид побледнел. Светловолосый встал и внимательно на него посмотрел. Но Давид молчал.

– Нет? Ты потерял семью? – продолжил поляк.

У Давида пот выступил на лице. Светловолосый хотел что-то сказать, но поляк спросил:

– Тоже нет? Тогда ты представления об этом не имеешь.

Тут Давид встал и раскрытой ладонью пихнул поляка в грудь, тот накренился на стуле, но удержал равновесие. Некоторые мужчины встревоженно повскакали с мест, Ева тоже встала. Второй поляк медленно подошел к столу, закатав рукава, и угрожающе навис над Давидом:

– Чего тебе надо? Голову намылить? За этим дело не станет.

Светловолосый положил руку на локоть поляку.

– Пожалуйста. Я прошу прощения за своих сотрудников, успокойтесь. Простите.

Ева перевела и по-польски прибавила:

– Вы правы, мы ничего не можем исправить.

Поляк посмотрел на Еву, помедлил. Давид же был по-прежнему настроен воинственно:

– Ну что? Давайте, бейте!

Светловолосый схватил его за руку.

– Прекратите, Давид! Извинитесь перед господином!

Но Давид вырвался, развернулся и выбежал из зала. Ева обменялась взглядом со светловолосым, который, подчиняясь какому-то импульсу, хотел побежать за Давидом, но взял себя в руки и сказал:

– Идите.

* * *

Бледная полная луна освещала улицу перед гостиницей. Ева осмотрелась в поисках Давида. Он как сквозь землю провалился. Но тут в ночной тишине послышался глухой удар и скулеж. Ева двинулась на звук. Давид стоял позади гостиницы, у стены и, когда она подошла, во второй раз ударился головой о камни и опять заскулил.

– Давид! Что вы делаете?

Ева схватила его плечи, голову, хотела удержать. Но он отпихнул ее локтями и, в третий раз ударившись головой о стену, застонал от боли. Ева хотела встать между ним и стеной, но он закричал, чтобы она оставила его в покое, и ударил ее по щеке, так что Ева упала. Какое-то время она лежала на холодной земле, щека горела, и вдруг ей стало все равно. Она встала, отряхнула юбку и увидела, как Давид еще раз со всего размаху ударился головой о стену и, как мешок, упал. Ева наклонилась над ним и перевернула на спину. Лицо его потемнело от крови.

– Давид! Скажи что-нибудь! Ты меня слышишь?

Давид поморгал.

– У меня болит голова.

Ева достала из кармана юбки носовой платок, положила голову Давида себе на колени и, насколько это было возможно, отерла ему кровь. Глядя на контур ее головы, на полную луну, смотревшую на него вниз, как председательствующий судья, Давид всхлипнул и сказал:

– У меня вообще никогда не было брата. У меня две сестры. Они живут в Канаде. Как и мои родители и остальная семья.

Ева слушала, а он рассказывал, как Мюллеры уехали в Канаду в тридцать седьмом году, без проблем, им даже удалось спасти свое состояние. Даже их родственники не попали под нацистский каток. Давид сел и прислонился к стене. Ева стояла перед ним на коленях. Это же огромное счастье, что его и его родных пощадила судьба, говорила она. Но Давид ответил, что она никогда не поймет, как это, когда по-настоящему плохо. Он еврей, потому что его родители евреи. Но его не воспитывали в вере. Он только в Германии впервые попробовал пожить в вере. Но этот Бог не обращает на него никакого внимания.

– И я знаю почему. Я не оттуда.

Когда забрезжил рассвет и петух вышел из курятника, чтобы подготовиться к утреннему кукареканью, Ева помогла Давиду дойти до номера, который оказался таким же крошечным, как и ее. Она уложила его на кровать и, смочив в ванной потертое полотенце, попыталась охладить опухшее лицо. Сидя на краю кровати, Ева думала о том, что рассказал Давид, а еще о том, что даже выжившим, даже их детям и внукам больно жить на земле, где есть такое место. Ева взяла руку Давида и погладила ее. Он притянул ее к себе. А потом они занимались тем единственным, что, пожалуй, можно было противопоставить всему этому: любили друг друга.

* * *

Готовая к отъезду делегация под слабым дождем стояла во дворе гостиницы. Когда Ева, невыспавшаяся, но аккуратно причесанная и в свежей блузке, с чемоданом вышла на улицу, к ней шагнул светловолосый.

– Где Давид?

Ева удивилась. Когда она проснулась от шума под дверью, Давида рядом с ней не было. Она решила, что увидит его во дворе. Светловолосый посмотрел на часы. Автобуса ждали через двадцать минут. Время шло, Давида не было. Ева еще раз поднялась в его комнату. Горничная, менявшая белье, посмотрела на нее равнодушным взглядом. Ева уже не гость, с которым надо быть вежливым. Ева осмотрелась, открыла кривой шкаф. Ни чемодана, ни одежды. Она спросила горничную, не находила ли та чего. В ответ молодая женщина только пожала плечами.

К гостинице подъехал автобус. Водитель, не выключая мотора, принялся складывать чемоданы в багажное отделение. Члены делегации по очереди заняли места. Светловолосый, стоя у автобуса, посмотрел на Еву, выходящую из гостиницы. Она беспомощно покачала головой.

– Его нет. Вещей тоже.

Защитник, последним торопливо вышедший во двор, так как ему было необходимо плотно позавтракать, услышал слова Евы и желчно заметил:

– Ну, значит, его похитили поляки.

Братец Кролик вручил водителю свой чемодан и поднялся в автобус, за ним светловолосый. Ева видела, как в салоне он что-то сказал председателю, тот посмотрел на часы и что-то ответил. Светловолосый опять спустился к Еве и сказал, что они могут подождать в лучшем случае еще полчаса, но опоздать на самолет невозможно, так как у всех истекает виза. В голосе звучало беспокойство. Предложив Еве сигарету, от которой та отказалась, он закурил. Водитель автобуса выключил мотор. Стало тихо, петух в окружении куриц гордо прошел по улице и исчез с ними в кустах. Ева подняла лицо к небу. Дождь нежно коснулся ее лица. Они ждали.

* * *

В самолете Ева почти уснула. Она знала, где Давид – в каноэ на большом озере в Канаде, в котором отражается все небо. Ева проснулась и стала смотреть на облака. Ей вспомнился Токер, ее первая такса. Ей тогда было одиннадцать лет, она ходила в среднюю школу и никак не могла найти себе подруг. Тогда в один прекрасный день она принесла в школу Токера, чтобы пробить лед. И сработало. Но по дороге домой Токера переехала машина. Ему не было и года. На уроке закона Божьего перед первым причастием Ева спросила пастора Шрадера: «Как Бог мог это допустить?» Пастор посмотрел на нее и сказал: «Не Бог несет ответственность за страдание в мире. Человек. Как ты могла это допустить?» После этого Ева его возненавидела и за спиной передразнивала кособокую походку, а еще рассказывала всем, что он никогда не моется. Ей верили, потому что вид у пастора вечно был какой-то беспризорный. Ева отвернулась от окна и решила на следующей неделе перед ним извиниться. И тут она поняла, почему никто из подсудимых не признавал своей вины. Почему они в лучшем случае признавали только отдельные поступки. Как же человеку это выдержать – нести ответственность за смерть тысяч людей?

* * *

В аэропорту Сисси стояла за ограждением и ждала. Первым делом она хотела рассказать Давиду – она едва могла дождаться этого момента, – что сын в школе написал первую работу по немецкому на тройку. Он умный, она всегда это знала. Сисси надела свой приличный костюм, а сверху пальто попугайских цветов. Оно было ей несколько велико, с чужого плеча, но Сисси чувствовала себя в нем красивой. Красивой светской дамой. «Как раз для аэропорта», – решила она.

Через автоматические раздвижные двери вышли первые пассажиры. Почти исключительно мужчины в темных плащах. Женатые. Респектабельные. Потом появилась молодая женщина с немодным пучком волос, наверняка из приличной семьи. У нее было такое лицо, как будто она не замечала происходившего вокруг. Может быть, у нее внутри тоже какая-то запертая каморка. Женщина прошла мимо Сисси, не посмотрев на нее. Из дверей вышли еще несколько человек. Зал прилета пустел, пассажиры, их родные, друзья, возлюбленные, сцепившись телами, тянулись к парковочным местам. Сисси смотрела на дверь, которая больше не открывалась.

Перед зданием аэропорта стояла желтая машина. «Юрген», – подумала Ева и заметила, что обрадовалась этому. Но потом на заднем сиденье она заметила узловатую фигуру генерального прокурора. За рулем сидел шофер. Светловолосый подошел к Еве и предложил довезти ее до города. Он уступил ей место рядом с водителем, а сам сел сзади, чтобы доложиться начальнику. Машина тронулась с места.

Светловолосый рассказывал, что в части определенных расстояний и углов зрения некоторые свидетельские показания оказались опровергнуты. Но большинство подтвердилось. Кроме того, они получили от польских властей новые надежные документы. Дорожные путевки за подписью главного подсудимого. Светловолосый протянул генеральному прокурору папку, тот пролистал ее.

Ева в лобовое стекло смотрела на плотнеющий поток машин ее родного города. Она боялась встречи с родителями и радовалась всем красным светофорам. Когда они свернули на Бергерштрассе, светловолосый доложил о непредвиденном происшествии: они потеряли одного члена делегации. Генеральный сразу понял, о ком идет речь. Этот канадский еврей.

– А что с ним случилось?

Светловолосый сказал, что до отлета они успели проинформировать в Варшаве польские службы безопасности. Местная полиция проведет поиск.

Выйдя из машины перед «Немецким домом», Ева с удивлением увидела в окно сидевших за столами гостей и посмотрела на часы. Около двух. Обед. Тут за стеклом она рассмотрела мать, которая с тарелками в руках застыла, не сводя глаз с дочери. Вид у нее был испуганный, как будто она боялась, что Ева не захочет с ней разговаривать. Ева чуть приподняла руку, а потом решила поздороваться сразу и с чемоданом в руке вошла в зал. Эдит в этот момент расставляла тарелки. Ева остановилась в дверях. На стойке стояла розовая фарфоровая свинка – новая. Эдит подошла к дочери.

– Здравствуй, мама.

Эдит хотела обнять Еву, но та в оборонительном жесте вытянула правую руку. Они пожали друг другу руки. Потом Эдит взяла чемодан и отнесла его к лестнице. Ева прошла за ней. На копилке она заметила наклеенную надпись «Семья Джордано». Эдит, проследив за ее взглядом, сказала:

– Да, отец решил. Я его отговаривала, но ты же знаешь, какой он упрямый.

Перед дверью они остановились.

– Ты только посмотри, как быстро они опять пришли, – прошептала Эдит. – Тут теперь за углом страховая компания. Они занимают вон те три стола. За стойкой я, кстати, сама. – Ева молчала. – Ты уже обедала? Есть голубцы. Мясо… – Она сложила большой и указательный пальцы в круг и поцеловала кончики. Качнулись серьги.

– Я сначала с ним поздороваюсь, – сказала Ева и прошла на кухню.

Мать двинулась следом, будто боялась, что Ева может передумать и убежать. Стоя у плиты прямее обычного, отец перетряхивал большую кастрюлю, в которой поджаривал голубцы, и время от времени помешивал соус, булькающий в продолговатом ковшике. Его окутывал поднимающийся от плиты чад. Фрау Ленце ложкой разложила картофельное пюре на шесть тарелок, которые в ряд стояли на стойке, и принялась наполнять мисочки огуречным салатом.

– Здравствуйте, фрау Ленце, здравствуй, папа.

Фрау Ленце подняла голову.

– Ах, милая! Хорошая поездка? Погрелась на солнышке?

Ева растерянно посмотрела на нее.

– Фрау Ленце имеет в виду – на море, – торопливо вмешалась Эдит.

Отец снял кастрюлю с плиты и подошел к дочери. Выглядел он плохо – глаза воспаленные, лицо красно-синее, – но пытался излучать гордость.

– Я решил рискнуть! Этому корсету цены нет. Ты видала, какой аншлаг? Заказано уже восемнадцать голубцов.

Ева молча смотрела на отца. Она не знала, что говорить.

– Но для тебя я один найду. Сядь в зале. Получишь самый лучший. Поджарился что надо.

И отец вернулся к плите.

В зале Ева села за один из задних столиков. Мать кухонным полотенцем протерла темную столешницу.

– Я принесу тебе бокал белого.

Это было утверждение, не вопрос. Мать пошла к стойке, по пути приняв еще один заказ. Ева смотрела на оживленных посетителей, душу которых «удерживал в теле» ее отец, и вспомнила обед в здании бывшего офицерского казино в лагере. Почти никто ничего не ел. На выходе Давид тихо и без всяких намеков спросил, не хочет ли она заглянуть на кухню. Ева покачала головой и сбежала куда глаза глядят, но стало только хуже. Мать поставила перед ней бокал вина и тарелку.

– Папа велел сказать, что в пюре дополнительная порция масла.

На тарелке в зернистом соусе лежал голубец, рядом гора пюре. В дверях появился отец и посмотрел на Еву. Мать, стоя за стойкой и разливая пиво, тоже смотрела на дочь. Ева взяла в левую руку вилку, в правую нож. Погрузила вилку в пюре. Цинк исчез в блестевшей от масла картошке. Она опять вытащила вилку. Отрезала кусок голубца, который задымился изнутри, как живое тело. Понесла наколотый на вилку кусок ко рту. Мясной запах заполнил всю носоглотку. Что-то медленно поднялось из живота в гортань. Ева отложила вилку и отпила глоток вина, имевшего вкус уксуса. Она глотала, глотала, краем глаза наблюдая за отцом в дверях, который пытался перехватить ее взгляд. Ему было интересно, понравилось ли ей. Медленно подошла мать. У Евы возникло ощущение, что посетители за другими столами тоже перестали говорить и есть и выжидающе смотрели на нее. Она хотела крикнуть: «Простите меня!» Но во рту скопилась слюна, которую не удавалось проглотить.

Тут отдернулся войлочный занавес на входной двери, и в зал влетел Штефан с ранцем на спине. Осмотревшись, он заметил Еву и рванул к ее столу с криком, как будто семья выиграла лотерею:

– У нас опять обе-е-е-ед!

Эдит перехватила его и приложила ему палец к губам: «Тсс», после чего подвела к столу Евы и сняла ранец.

– Вы получили оценки за диктант?

Но Штефан, не услышав вопроса, широко улыбнулся и повис на плече у Евы.

– Как твой отпуск? Ты мне что-нибудь привезла?

Ева покачала головой.

– В этот раз нет.

Эдит посмотрела на тарелку Евы. Обычно, когда посетители оставляли слишком много еды, она пугалась: что-то не так? Но теперь беспомощно молчала.

– Пусть это съест Штефан. Я не голодна, – сказала Ева.

– Мне сегодня можно пудинг! – заорал тот.

Ева встала и пошла к двери, ведущей на лестницу.

– Я прилягу.

Взяв чемодан, она вышла из зала. Штефан сказал матери:

– Ты сегодня утром сказала, что мне можно будет пудинг, если я быстро.

Эдит не ответила, взяла Евину тарелку и пошла на кухню. За дверью ждал Людвиг. Он тоже видел, что Ева ничего не съела. Вилкой с ножом Эдит свалила еду в большое железное ведро. Фрау Ленце с удивлением на нее посмотрела, но ничего не спросила. Людвиг молча развернулся и вернулся к плите. Он принялся по-деловому передвигать кастрюли, помешивать, переворачивать. Но Эдит видела, как у него подрагивают плечи – он плакал.

* * *

Позже Эдит постучалась к Еве. Она вошла и села на край кровати, стараясь не смотреть на шляпу, что поселилась на полке. Ева лежала на покрывале, но не спала. Она не посмотрела на Эдит. Та положила ей руку на плечо.

– Ты не можешь так поступать с отцом.

Ева молчала.

– Прошло уже двадцать лет. Когда мы поняли, что там происходит, было уже поздно. А мы не герои, Ева, нам было страшно, у нас были маленькие дети. Раньше не бунтовали, это тебе не нынешние времена.

Ева не двинулась. Эдит сняла руку с плеча дочери.

– Мы ведь никому не причинили страдания.

Прозвучало, как вопрос. Ева боковым зрением наблюдала за матерью. Она сидела на краю кровати, такая маленькая, от нее пахло мукой и дорогими духами из Парижа, которые отец каждый год дарил ей ко дню свадьбы. Ева обнаружила у нее на верхней губе новые морщинки. Подумала о роли, которую мечтала сыграть мать, – шиллеровская Орлеанская дева. Воинственная, но не обладающая собственной волей. Эдит попыталась улыбнуться:

– Твой Юрген звонил два раза. Что у вас случилось?

В обычной ситуации Ева рассказала бы матери про Давида, ее странного друга, который просто исчез. И про Юргена, с которым она не хотела жить вместе, но которого, судя по всему, любила. Она всегда доверяла матери. Срослась с ней. Ева смотрела на руки Эдит, на слишком короткие для игры на скрипке пальцы, потертое обручальное кольцо. Заметила, что эти руки слегка дрожат. Она знала, матери хотелось, чтобы Ева, как раньше, когда они ссорились, взяла ее руку и сказала: «Все хорошо, мама». Но Ева не пошевелилась.

* * *

В городской больнице Аннегрета вернулась к своей, как она называла, «неприличной привычке». Она боролась со своей совестью. Но ей надоел доктор Кюсснер, который подал прошение об увольнении, и ей надоела сестра со своей ложью. Сама Аннегрета смотрела на дело просто: ей нужны эти жалко хнычущие младенцы, которые вследствие ее ухода поправляются. Ей нужно спасать жизни и получать благодарность. Только это вселяло в ее душу глубокий покой, позволявший выносить все остальное.

Аннегрета опять стала носить с собой многоразовый стеклянный шприц с коричневатой жидкостью, зараженной кишечными палочками, которую она либо подмешивала в молоко, либо вводила в чистом виде. Этот раствор Аннегрета готовила особым образом, который вызывал отвращение у нее самой. Но так было проще всего.

Аннегрета пошла вдоль зарешеченных кроваток и, пристально глядя на крошечные существа, остановилась возле мальчика, который доверчиво смотрел на нее и сучил ногами. Аннегрета прислушалась к тому, что происходит в коридоре, коллеги ушли в столовую на обед. Солнечный луч бил в окно и, подобно прожектору, бросал белый свет на медицинскую сестру, которая достала из кармана халата шприц, подошла к изголовью кроватки и указательным пальцем левой руки открыла маленький розовый рот мальчика, чтобы правой вставить в него шприц.

– Через три недели ты от меня избавишься. Я только что из дирекции.

К ней подошел доктор Кюсснер. Сначала вопросительно, затем встревоженно он посмотрел на руку Аннегреты у губ младенца. Она вынула шприц и хотела снова засунуть его в карман. Но доктор Кюсснер перехватил ее запястье.

– Что это? Что ты тут делаешь?

* * *

Процесс продолжился. Дни сменяли друг друга. На школьном дворе за залом заседаний по утрам играли дети. За окнами колыхались знакомые коричневые осенние деревья. Подсудимых было не сдвинуть, публика жадно ждала новых сенсаций. А от свидетелей по-прежнему требовалось огромное мужество, чтобы войти в зал. Казалось, ничего не изменилось. Однако так же, как в зале, установили прожекторы, чтобы лучше видеть лица подсудимых, после посещения Освенцима прежнее представление превратилось в уверенность. Освенцим стал реальностью. Стул наискосок от Евы пустовал. Фройляйн Лемкуль и фройляйн Шенке вскинули глаза, узнав от нее, что Давид исчез и польская полиция до сих пор его не нашла.

– Наверно, заблудился, – огорченно сказала фройляйн Лемкуль.

Светловолосый тоже время от времени бросал взгляды на пустующее место. И еще кое-кому бросилось в глаза отсутствие Давида. Во время перерыва к Еве подошел защитник. С ней хотел бы поговорить подсудимый номер четыре. Ева, помедлив, перешла за ним на другую сторону зала и очень близко увидела морщинистое лицо шимпанзе. Оно задало ей вопрос о рыжеволосом молодом человеке. Он пропал? Когда его видели последний раз? Где? Какие меры предприняли, чтобы его найти? Ева хорошо представила себе, как подсудимый вел допросы. Она разгневанно посмотрела на него и сказала:

– Вас это не касается.

Она уже хотела уйти, но подсудимый удержал ее за руку.

– Горячий молодой человек. Я тоже таким был. Я волнуюсь за него.

Больше всего Еве хотелось плюнуть подсудимому в лицо. Но она только прошипела сквозь зубы:

– Не думаю, что Давиду понравилось бы, что именно вы за него волнуетесь.

И высвободилась. Она вернулась к своему месту, думая: «Это преступник, массовый убийца». Она не могла его простить. А родители? Ева как будто зависла в каком-то пузыре, сквозь который лишь смутно видела отца и мать, слышала их голоса. Ей бы хотелось, чтобы пузырь лопнул. Но она не знала, как это сделать.

* * *

В конце очередного дня заседаний, в ходе которого интенсивно сверяли документы и ходатайства, когда большинство присутствовавших мысленно уже поглощали ужин, светловолосый представил суду документы, полученные от польских властей. Это были дорожные путевки на поставки «Циклона Б», подписанные главным подсудимым. Сверху шла надпись «Материалы для переселения евреев», что призвано было затушевать суть дела.

– Вы по-прежнему утверждаете, подсудимый, что ничего не знали о газовых камерах? – резко спросил председательствующий судья в микрофон.

Главный подсудимый повернул лицо хищной птицы к защитнику, они обменялись парой фраз. Вдруг оба посмотрели в сторону Евы. Или ей показалось? Братец Кролик встал, правой рукой задрал рукав мантии и, посмотрев на новенькие блестящие наручные часы, заявил, что его подзащитный всегда был против того, что происходило в лагере. Он хотел перевестись, записывался на фронт – тщетно. Светловолосый презрительно вставил:

– Вы сейчас хотите представить его борцом Сопротивления?

На защитника реплика не произвела ни малейшего впечатления. Он продолжил, что хотел бы вызвать свидетеля, который подтвердит настроения его подзащитного.

– Прошу суд выслушать показания свидетельницы Прис.

– Прис? В письменном ходатайстве указано другое имя, – сказал председатель.

– Секунду… – Братец Кролик поискал имя в документе. – Да, Прис – это девичья фамилия.

Девичья фамилия Прис. У Евы было такое чувство, будто из-под нее вытаскивают стул, пол, весь мир. Из усилителя раздавался голос адвоката:

– Прошу суд выслушать показания свидетельницы Эдит Брунс.

Ева встала, уцепилась за край стола, все кружилось. Светловолосый повернулся и вопросительно посмотрел на нее. Ева лихорадочно соображала. Наверняка Давид все растрепал! Он выдал ее. Но почему как свидетельница защиты? Это невозможно! Она снова опустилась на стул и поймала взгляд из публики. На нее смотрела жена главного подсудимого, она выглядывала из-под шляпки, как мышь, торжествующая мышь. Тем временем председательствующий судья объявил:

– Ходатайство защиты удовлетворено.

Светловолосый наклонился к Еве:

– Брунс? Она имеет к вам отношение?

Но Ева только смотрела на двери, которые как раз открывал служитель.

* * *

– Меня зовут Эдит Брунс, девичья фамилия Прис. Я живу по адресу Бергерштрассе, триста восемнадцать. У меня свой ресторан.

– Фрау Брунс, когда вы приехали в лагерь?

– В сентябре сорокового года.

– В каком качестве?

– Я приехала с мужем, который служил поваром в офицерском казино.

– Что вам было известно о лагере?

– Только то, что там находились военнопленные.

– И что вы узнали уже на месте?

Эдит молчала. Со зрительских трибун кто-то выкрикнул два слова. Еве послышалось: «Нацистская подстилка». Но возможно, у нее истерика. На свидетельской трибуне, в трех метрах от нее, находилась мать. Она была серьезна, бледна, не накрашена, одета в черный костюм, который надевала только на похороны. Эдит держалась как на сцене, но Ева видела, что она не играет, что она пытается быть искренней. Мать поставила перед собой сумочку, которую Ева в детстве часто вытряхивала, она прекрасно знала, что в ней находится. Расческа, носовой платок, эвкалиптовые леденцы, крем для рук и портмоне с последними фотографиями детей. Сердце у Евы бешено колотилось. Голос матери заполнил весь зал:

– Я узнала, что там содержались в заключении и обычные люди. То есть, я хочу сказать, не преступники.

– Вы не хотели оттуда уехать? У вас были две маленькие дочери.

– Хотела. Я говорила мужу, чтобы он перевелся. Но тогда бы его призвали в действующую армию. В то время им нужны были солдаты. Он боялся за свою жизнь, и я не стала настаивать.

Однажды, рассказала Эдит, она видела, как застрелили женщину, потому что это произошло прямо за их садом. Якобы та женщина хотела бежать. Ева увидела перед собой сад, соседскую клумбу с розами, забор, женщину, которая вдруг упала. Она посмотрела на мать и невольно вспомнила их последний совместный поход в дом культуры. Пьеса «Генеральские брюки» состояла сплошь из неприличностей, но они все-таки смеялись, заражая друг друга. Это было в другой жизни. А теперь Эдит говорила, что о газовых камерах она узнала от жены главного подсудимого. Они были соседями. Та обратила ее внимание на запах.

– Тогда же вы познакомились и с главным подсудимым? – спросил председатель.

– Да. Мы встречались. Или просто перед домом, или на общественных мероприятиях.

Наконец встал защитник. Он поискал в складках мантии карманные часы, которых у него больше не было, потом коротко посмотрел на наручные.

– Госпожа свидетельница, во время празднования Рождества вы видели офицеров лагеря?

– Да.

– Вы можете вспомнить какое-либо особое происшествие?

Ева смотрела, как мать втянула голову, съежилась, подобно ребенку, который не хочет, чтобы его было видно, но который знает, что его уже заметили.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

Эдит поморщилась и стала похожа на Штефана, когда тот врет.

– Соответствует ли действительности утверждение, что на следующий день после празднования вы написали в Главное управление имперской безопасности донос на моего подзащитного?

– Не помню.

Эдит смотрела вперед, она ни разу не повернула голову в сторону Евы. В зале зашептались. Стрелки больших настенных часов продолжали громко тикать. Пять часов. Обычно в это время председательствующий судья объявлял перерыв в заседании до следующего дня, но сейчас он с сомнением в голосе спросил:

– Фрау Брунс, не помните? Вы же знаете, что в те времена означал донос.

Светловолосый перегнулся к Еве и шепотом спросил:

– Свидетельница вам родственница?

Он пристально на нее смотрел. Ева побледнела и несколько раз покачала головой. Председательствующий судья, человек-луна, громко задал следующий вопрос:

– Почему вы написали донос на главного подсудимого, фрау Брунс?

Тут Эдит Брунс повернулась к дочери, будто им предстояло проститься.

* * *

Ева бежала по тротуару, рядом тек пятничный поток машин, похожий на грязную реку из железа. Теперь все, кто присутствовал в зале, знали, что ее мать в декабре сорок четвертого года написала донос на главного подсудимого, потому что тот неодобрительно высказался о речи министра пропаганды перед берлинским фольксштурмом. В числе прочего главный подсудимый тогда сказал: «Он доразжигается до того, что Германия погибнет». Эту фразу мать процитировала в суде. Вместе с мужем она составила и отправила письмо, хотя тогда оно могло означать для подсудимого смертный приговор. В результате было проведено следствие, подсудимый с лицом хищной птицы был разжалован, а потом кончилась война. Наступил мир!

Еву отбросило. Она хотела перейти улицу и вдруг очутилась возле капота машины, которая ее задела. Она осмотрела себя – вроде не пострадала – и подняла возмущенный взгляд на жестикулирующего водителя за лобовым стеклом. Тот показывал ей, что она сошла с ума, и гудел вместе с другими водителями, потом выскочил из машины и, угрожающе размахивая руками, обошел капот.

– Я на вас заявлю! Я напишу на вас, если тут будет хоть одна царапина.

Он в бешенстве под всеми возможными углами, сверху и снизу осматривал лаковое покрытие своей безупречной машины. Клетчатая шляпа была слишком ему мала. Ева оправилась от страха и начала смеяться.

– Не знаю, что тут смешного, фройляйн. Она только что с завода.

Ева не могла остановиться, она, смеясь, пошла дальше, прикрывая рукой рот, из глаз у нее текли слезы, она хватала ртом воздух. Только подойдя к «Немецкому дому», она несколько успокоилась. Остановилась. На противоположной стороне улицы темноволосая женщина втаскивала коляску по тротуару в парадное. Прежде чем дверь за ней закрылась, она узнала Еву и издали приветливо помахала рукой. Фрау Джордано. Судя по всему, на деньги, собранные в «Немецком доме», семья смогла приобрести новую коляску. Ева поднялась на лестницу.

В квартире она прошла в свою комнату и одним рывком достала со шкафа большой чемодан. Принесла из ванной косметичку, уложила одежду, словари, любимые романы, папку с документами и фотографию, которую сняла со стены над письменным столом. На ней был изображен Штефан, который держал над головой Пурцеля, имевшего несчастный вид. В дверь постучали, и вошел Людвиг в белом кителе. Запыхаясь, как будто бежал с кухни, он посмотрел на чемодан.

– Я говорил матери, чтобы она рассказала тебе раньше. Но она считала, что суд вряд ли к ней прицепится. А тогда она по-пустому подняла бы пыль.

Ева заметила, что к щеке отца приклеилась зеленая веточка. Наверно, петрушка. Она молча отвернулась от него, положила в чемодан шляпу, голубые школьные тетради и закрыла чемодан.

– Куда же ты пойдешь?

Ева так же молча прошла мимо отца. Когда она стояла в прихожей, открылась входная дверь. Мать. Вид у нее был ужасный, скорее всего, она плакала. Взгляд ее упал на чемодан в руках у Евы.

– Давай поговорим.

Ева покачала головой и направилась к выходу.

– Пожалуйста.

Это сказал отец.

Ева поставила чемодан.

– Я больше не хочу с вами жить.

Эдит подошла к дочери и в беспомощном отчаянии спросила:

– Потому что я дала показания в пользу главного подсудимого? Но его же только что взяли под стражу. Мои показания ему не помогли. А я обязана была явиться по повестке.

Ева с сомнением посмотрела на мать, которая делала вид, что ничего не понимает, которая ничего не хотела понимать.

– Дочь! Ты ведь… Ты выставляешь нас, как будто мы какие убийцы, – пробормотал Людвиг.

Ева посмотрела на белый китель, на красное мягкое лицо.

– Почему ты ничего не сделал, папа? Ты должен был отравить всех этих офицеров.

Эдит хотела взять Еву за руку, но та отшатнулась.

– Ева, его бы расстреляли. И меня. И тебя с Аннегретой.

– И, доча, это было бы бессмысленно, – сказал отец. – Прислали бы новых. Ты не можешь себе представить, сколько их было. Они же были везде.

Ева вышла из себя:

– Они? Кто они? А вы, вы – это кто? Вы были частью этого. Вы тоже были они. И вы сделали это возможным. Вы не убивали, но позволяли убивать. Я не знаю, что хуже. Скажите мне, что хуже!

Ева вопросительно смотрела на родителей, которые стояли перед ней с убитым видом. Потом Эдит покачала головой, развернулась и ушла на кухню. Людвиг искал ответ и не находил слов. Ева взяла чемодан, легко отодвинула отца в сторону, открыла входную дверь, спотыкаясь, спустилась по натертым мастикой ступеням в парадное и вышла из дома. По тротуару ей навстречу шли двое мальчишек – Штефан и его лучший друг Томас Прайсгау.

– Ева, ты куда? – спросил Штефан.

Ева притянула его к себе.

– Я уезжаю.

– На сколько?

Ева не ответила, опять подняла чемодан и как можно быстрее ушла. Штефан испуганно смотрел ей вслед.

* * *

Аннегрета с пакетиком соленых палочек на животе лежала у себя в комнате на кровати и, жуя, слышала весь разговор. Когда захлопнулась дверь, почти пустой пакетик съехал на пол и она подошла к окну. Она смотрела, как уходила Ева. Ее красивая младшая сестра. Ей хотелось заплакать, но она ладонями сердито ударила по стеклу. «Ну и убирайся!» Аннегрета прижала лоб к прохладному стеклу и засопела. «Хорошо, что она уходит, никому от нее покоя нет, раздувает прошлое, строит из себя святошу и, похоже, представления не имеет о слабостях человеческой природы». Аннегрета видеть больше не могла Еву, она отвернулась от окна и подобрала пакетик. Высыпала крошки на ладонь, медленно слизала их языком и вспомнила разговор с Хартмутом Кюсснером, после того как он застал ее в палате.

Они пошли тогда в процедурную, и Аннегрета призналась, что за последние пять лет различными способами инфицировала кишечной палочкой девятнадцать малышей, мальчиков, чтобы потом их выхаживать. Доктор Кюсснер был бледен от ужаса и отвращения. Она убила одного ребенка! Но Аннегрета поклялась: к смерти Мартина Фассе она не имеет отношения. Ему она ничего не давала. Она выбирала только младенцев, о которых точно знала, что они справятся. Он должен ей верить! Аннегрета умоляла, рвала на себе волосы, а под конец, когда он хотел тут же пойти заявить на нее директору, обвила его. Она бормотала, что поедет с ним. В Висбаден, куда угодно. Будет жить с ним, родит ему детей. Но только чтобы он не разрушал ее жизнь. Доктор Кюсснер стряхнул ее и вышел, но пошел не направо, в дирекцию, а налево. С тех пор Аннегрета жила в страхе, однако пока ее никуда не вызывали. Она знала, Хартмут хотел верить, что у нее на совести нет ни одного ребенка.

* * *

Светловолосый сидел вместе с коллегами в своем кабинете. Они составляли постановления на арест. Грязные кофейные чашки стояли на горах из папок, в блюдцах ощерились окурки. За окном вырисовывались очертания гигантского скелета новостройки. На ветру трепетала защитная пленка. Стройка имела заброшенный вид, как будто у строителей неожиданно закончились деньги.

Светловолосый смотрел на одного из молодых юристов, который старательно листал юридический справочник, и думал о Давиде Миллере, который в начале процесса горячо заявлял, что для подсудимых нужно требовать только пожизненного. Все они убивали. Теперь же молодой юрист разъяснял, что твердо доказать можно только пособничество, а главными преступниками по немецкому праву считаются верховные руководители рейха. Кроме того, все подсудимые наверняка будут приводить в свое оправдание вынужденное исполнение противоправных приказов, что трудно опровергнуть. Некоторые коллеги закивали, и светловолосый сказал: да, не во всех случаях можно требовать пожизненного заключения. Он подождал, однако никто не стал возражать. Давид оставил пустоту. Тут в дверь постучали, и вошла Ева.

– Я не хотела помешать.

Светловолосый встал и жестом подозвал ее.

– Проходите, фройляйн Брунс, мы на сегодня закончили.

Коллеги встали со своих мест и потянулись к выходу, каждый из них приветливо поздоровался с Евой. Светловолосый указал на стул. Ева села и сказала, что ей очень жаль, но она не может дальше работать.

– Из-за вашего жениха?

– Нет. Причина мои родители.

И она подтвердила подозрения светловолосого, которые появились у него во время дачи показаний Эдит Брунс. Ева сказала, что не сможет больше никому смотреть в глаза в суде. Что несет в себе вину своих родителей. Светловолосый возразил, что с юридической точки зрения это ерунда. Нельзя возлагать ответственность на весь народ за то, что совершили некоторые его представители. И кроме того, ей будет трудно найти замену. Но Ева не поддалась и встала. Светловолосый не настаивал. Ему осталось только сердечно поблагодарить ее за работу. У Евы была еще просьба. Можно ли разузнать что-то об одном бывшем узнике? Его фамилия Ящински. Номер 24981. Светловолосый записал и сказал, что даст знать.

Ева на лифте спустилась вниз. Идя по фойе, она заметила снаружи перед стеклянной дверью худощавую женщину в слишком пестром пальто. Указательным пальцем та водила по табличкам рядом со звонками. Ева уже как-то видела эту женщину перед домом культуры. Она явно ждала кого-то с заседания. Ева вышла на улицу и спросила, можно ли чем-то помочь. Сисси подняла взгляд.

– Где тут прокуратура?

– Кого вы ищете?

Но ответ она знала – она увидела тревогу в глазах Сисси.

* * *

Женщины шли по парку вдали от улиц. На них по спирали падали первые желтые листья. Ева рассказывала о поездке. Что провела ту ночь с Давидом, что он был в отчаянии и она осталась с ним. Она не сказала, что они переспали, но по быстрому косому взгляду Сисси поняла, что ту так просто не провести.

– Мы не пара, – сказала Сисси. – Но мне он симпатичен, а я ему. И мой сын ему не мешает. А это многое значит. – И после паузы прибавила: – Вы думаете, он где-то там покончил счеты с жизнью? Или вернется?

Ева промолчала и вспомнила про телекс, который две недели назад пришел от польской полиции и который ей пришлось переводить: в болоте неподалеку от лагеря был обнаружен труп мужчины. Он, однако, в таком состоянии, что идентифицировать его невозможно. Один полицейский даже утверждал, что труп пролежал там много лет. Ева не хотела верить, что это Давид. Светловолосый тоже усомнился. Ева сказала Сисси, что Давид просто пропал. Но когда-нибудь он вернется.

Когда они снова вышли к воротам парка, Ева улыбнулась:

– Знаете, он непременно вернется. Он должен мне двадцать марок.

Но Сисси осталась серьезной и, открыв сумочку, достала портмоне.

– Я могу компенсировать.

– Нет, спасибо, – отмахнулась Ева. – Я не это имела в виду.

На прощание женщины пожали друг другу руки. Ева смотрела, как Сисси идет по улице. Прошло много времени, прежде чем яркое пальто совсем исчезло из вида. Как букет цветов в море, оно долго поднималось и опускалось, пока его совсем не накрыло волной.

* * *

Наступила осень. Ева сняла комнату в пансионе, который содержали две пожилые дамы. Одну из них, фрау Демут, Ева никогда не видела, зато другую, фрау Армбрехт, немало интересовала одинокая девушка. Обставлена комната была кое-как, из окна было видно только закрашенную белым противопожарную стену, но Еву это не смущало. Она вернулась в агентство господина Кёртинга. Из девушек, которые работали там год назад, осталась только Кристель Адомат с кривым носом, от которой к тому же плохо пахло. Все остальные за это время повыходили замуж. Ева переводила на совещаниях, на деловых переговорах, а у себя в комнате за узким письменным столом выполняла переводы договоров и инструкций по эксплуатации. Один раз ей поступил заказ от фирмы Шоорманов, но она попросила Кристель подменить ее.

Ева пыталась не думать о Юргене. Она продолжала следить за ходом процесса, покупала газеты и так узнала, что исследование доказательств окончено. После обвинительных речей обвинение потребовало пожизненного заключения для четырнадцати подсудимых. В том числе для чудовища, для так называемого «укольщика», а также медбрата, аптекаря и главного подсудимого. Защита же требовала оправдания, прежде всего для тех, кто принимал участие в селекциях. Еве пришлось несколько раз перечитать одно место, чтобы понять, что же сказал Братец Кролик: эти люди однозначно нарушали приказ об уничтожении и благодаря селекции спасли очень много человеческих жизней. Кроме того, пошло в ход и «вынужденное исполнение противоправных приказов»; подсудимые были солдатами и действовали в рамках действующего права. В заставленной мебелью общей гостиной пансиона Ева посмотрела по телевизору интервью с генеральным прокурором. Тот говорил: «Уже несколько месяцев прокуроры, свидетели, зрители ждут от подсудимых хоть одного человеческого слова. Воздух стал бы чище, если бы прозвучало наконец человеческое слово, но оно не прозвучало и уже не прозвучит».

* * *

В день вынесения приговора Ева стояла перед зеркалом в своей комнате и медленно застегивала пиджак. Позади нее фрау Армбрехт нервно проходилась по мебели своей любимой метелкой для смахивания пыли и спрашивала:

– Ну и что вы думаете? Что они получат? Там ведь только пожизненное! Навечно в тюрьму. Или нет?

Фрау Армбрехт замерла и с тревогой посмотрела на Еву в зеркало. Когда Ева только въехала в пансион, хозяйка спросила у нее про черную шляпу, которую та положила на одну из полок:

– Вашего отца?

И Ева рассказала ей про Отто Кона. И других.

Сейчас она развернулась к фрау Армбрехт и ответила, что тоже надеется на справедливый приговор.

* * *

Чуть в стороне от дома культуры, куда сегодня, казалось, стекался весь город, весь мир, Ева ходила взад-вперед по тротуару. Ей не хотелось ни с кем встречаться. Она посмотрела на часы: без десяти десять. Еще десять минут, и председатель откроет последний день заседаний. Ева знала многих, кто заходил в здание: жену главного подсудимого, жену чудовища, свидетеля Анджея Вилка, которому пришлось присутствовать при гибели собственного отца.

Без одной минуты десять Ева двинулась ко входу. Фойе было заполнено журналистами и зрителям, которым не хватило мест в зале. Двери закрылись. Приговор должны были зачитывать по громкоговорителю. Из серых ящиков, висевших возле двери, доносился треск. Ева встала в нише возле стеклянных дверей у выхода. Один из служителей узнал ее и жестом подозвал ко входу в зал, приоткрыв щелочку. Но Ева отказалась, помахав рукой. Служитель с удивлением посмотрел на нее и указал на стул возле двери. На этом месте часто сидел Отто Кон, как будто сторожил происходящее в зале. Ева помедлила, однако затем подошла и села. Послышался голос из громкоговорителя:

– Суд идет.

Затем опять шорох и треск. Люди в последний раз поднялись в зале – подсудимые, защитники, обвинители, частные обвинители, публика. И Ева невольно тоже встала. Голос сказал:

– Прошу садиться.

Опять раздался гул и шум передвигаемых стульев. Затем воцарилась напряженная тишина, в том числе в фойе. Только трещал громкоговоритель. По улице перед зданием пробежали дети. Ева подумала о том, что сейчас каникулы и Штефан наверняка поехал к бабушке в Гамбург. Послышался резкий голос председательствующего судьи:

– За многие месяцы, что длился процесс, суд в душе пережил все те страдания и мучения, которые пережили люди там и которые отныне навеки будут связаны со словом Освенцим. Наверняка среди нас найдутся люди, которые долго не смогут смотреть в радостные и доверчивые детские глаза… – Голос, который был тверд все эти месяцы, задрожал. – …Без того, чтобы перед их внутренним взором не предстали запавшие, вопрошающие, непонимающие, испуганные глаза детей, которые там, в Освенциме, прошли свой последний путь.

Голос треснул. В фойе кто-то опустил голову, кто-то закрыл лицо руками. Ева представила себе знакомое лицо человека-луны, который тоже был всего-навсего человеком. Сыном. Мужем. Отцом семейства. Какую трудную задачу он на себя возложил. После паузы председатель, взяв себя в руки, продолжил: подсудность преступлений, совершенных в нацистский период, регулируется действовавшим в то время правом. Журналист, стоявший недалеко от Евы, покивал и сказал:

– Что тогда было законом, сегодня не может быть беззаконием.

– На этих основаниях, – говорил судья, – будет вынесен приговор тем, кто принимал участие в Холокосте. Как убийцы, к пожизненному заключению могут быть приговорены только те кровавые преступники, кто убивал вопреки приказам или по собственной воле. Те же, кто только исполнял приказы, являются пособниками. Перехожу к оглашению приговора.

* * *

Когда погасили прожекторы в зале, Ева уже покинула свое место. Служители сворачивали лагерный план, техники отсоединяли микрофоны. Светловолосый последним собирал документы и еще какое-то время постоял в зале. Он курил сигарету, что было запрещено. Но сегодня ему никто не делал замечаний.

Ева шла по улицам. Она не торопилась в пансион и двинулась окружными путями. И вдруг ей показалось, что к ней подбежал Давид. Он был вне себя и набросился на нее: «В случае сомнения решать в пользу подсудимого? У меня нет слов! Аптекарь, к примеру, его участие в селекции на платформе, то, как он распоряжался отравляющими газами, – это доказано десятками свидетелей! И он виновен только в пособничестве? Подсудимый номер восемнадцать и медбрат – они собственноручно стреляли жертвам в затылок, или те, кто пускал газ в камеры. Это все только пособники?»

Еве захотелось крепко взять голову Давида, посмотреть в его разные глаза и сказать: «По крайней мере, подсудимый номер четыре получил пожизненное». Но тот не собирался успокаиваться. «Расстрелы и умерщвление в газовых камерах тысяч беззащитных жертв караются четырьмя-пятью годами?» Ева кивнула. «Ты прав, Давид, вы должны подать апелляцию». Но Давид исчез. Ева в одиночестве пошла дальше. Она испытывала разочарование и пустоту.

* * *

Вечером сникший Вальтер Шоорман сидел в кресле гостиной своего особняка и тупо смотрел в телевизор. В позднем выпуске новостей сообщали о приговоре. В соседней комнате фрау Тройтхардт убирала со стола, насвистывая шлягер «Ты не одна». Диктор зачитывал приговоры: шесть пожизненных заключений в каторжной тюрьме, в том числе так называемому чудовищу, по имени которого был назван один пыточный инструмент. Главный подсудимый, заместитель коменданта, приговорен к четырнадцати годам. За пособничество убийствам. Трое подсудимых за недостатком доказательств оправданы. Приговор, как сообщил диктор, вызвал всеобщее возмущение.

Пришел домой Юрген. Фрау Тройтхардт поспешила в прихожую и взяла его пальто и портфель. Что господин Шоорман желает на ужин? Но Юрген отмахнулся – поел в столовой. Он подошел к отцу и положил ему на колени каталог. На обложке женщина застилала надувавшееся парусами белье. Перед кроватью ребенок играл с куклой.

– Наш специальный каталог по белью. Только что из типографии. И с ребенком на обложке.

Вальтер Шоорман машинально начал листать страницы, не глядя на то, что на них изображено. Юрген подошел к телевизору и выключил его, добавив:

– Тираж у нас сейчас сто тысяч.

– У меня сегодня все болит, – ответил отец.

Он потер обеими руками грудь, плечи и, поморщившись, начал вырывать страницы из каталога, комкать их и тереть себе туловище, как будто хотел снять грязь. Или кровь. Юрген подошел к нему и отобрал каталог.

– Прости. Хочешь обезболивающее?

Вальтер Шоорман посмотрел на сына:

– Почему больше не приходит та молодая женщина?

– Ты задаешь мне этот вопрос по сотне раз на дню, – раздраженно ответил Юрген.

– Почему она больше не приходит?

– Она расторгла нашу помолвку, папа!

– Почему?

– Потому что ей здесь воняет хлоркой!

– Это правда.

Выходя из комнаты, Юрген столкнулся в дверях с Бригиттой, которая надела новый модный халат и накрутила из полотенца чалму. Наверно, плавала.

– И моя жена тоже воняет хлоркой, – сказал Вальтер Шоорман.

Бригитта подошла к мужу и погладила его по голове.

– У тебя очередной славный денек?

– Я хочу таблетку.

Бригитта внимательно посмотрела на него.

– Сейчас принесу.

* * *

В тот же день доктор Кюсснер показывал Аннегрете их новый дом. Они обходили пустые комнаты особняка в стиле модерн. С потолков свисали голые лампочки. Шаги гулко отдавались эхом, сад за окнами погрузился во мрак. Аннегрета сказала, что у них почти нет мебели. Как же они обставят помещения? И она предложила второй этаж оставить пустым. Кюсснер согласился. Педиатрическая практика в передней части дома была обставлена белой металлической мебелью. Сильно пахло камфарой и резиной. Аннегрета заявила, что на ее вкус у помещений слишком больничный вид. Стены надо сделать цветными.

– Все, что тебе угодно, – опять согласился доктор Кюсснер.

Он был счастлив. Несколько дней назад он зашел в сестринскую попрощаться. А потом не смог выпустить руки Аннегреты и в присутствии сестры Хайде спросил, поедет ли она с ним. Об «огрехах Аннегреты», как он называл их втайне про себя, доктор больше не заговаривал. И оба знали: они больше никогда не будут об этом говорить. В следующем году они поженятся. Аннегрета останется толстой. Хартмут будет вечно ее любить. Она забеременеет и после тридцати с опасностью для жизни родит мальчика. Этого мальчика родители будут то баловать, то запускать. В подростковом возрасте он выкрасит волосы в зеленый цвет и однажды ночью с друзьями разорит теннисный клуб, в котором его отец будет состоять активным членом, а мать пассивным. Ребята мотыгами вскопают площадки, разгромят ограждения и подожгут сетки. Против мещанства!

* * *

«Дорогая Ева, я хочу кое-что рассказать тебе о себе, так как ты вообще-то меня не знаешь…» Дальше не получалось. Юрген уже не помнил, сколько раз он начинал это письмо. И ни разу ему не удалось продвинуться дальше первых фраз. Он скомкал лист бумаги и бросил его в мусорную корзину. Скоро полночь. Юрген сидел в своей комнате за письменным столом. Он тоже по дороге домой по радио в машине слышал приговор. И мог себе представить, каково сейчас Еве. Он хотел ей написать. Взял чистый лист бумаги. «Дорогая Ева, я слышал по радио приговор и…» В дверь постучали. Заглянула Бригитта.

– Юрген, я не могу отвести его в постель.

Юрген встал и прошел за Бригиттой в тускло освещенную гостиную, где Вальтер Шоорман по-прежнему сидел в кресле и не сводил глаз с экрана выключенного телевизора. Вид у него был как у потасканной куклы.

– Давай, папа, уже поздно.

Юрген хотел помочь отцу подняться. Но тот крепко вцепился обеими руками в подлокотники кресла. Бригитта попыталась разжать ему пальцы, Юрген сзади подхватил отца под мышки, чтобы поднять его с кресла.

– На счет три, – тихо сказал он и принялся считать.

На счет три Бригитта потянула Вальтера Шоормана за руки. Юрген приподнял его. Но тут старик жалко вскричал, как будто ему стало очень больно. Оба отпустили его, и он опять упал в кресло.

– Что с ним такое? – спросил Юрген Бригитту через голову отца.

Та беспомощно покачала головой.

– Папа, у тебя где-то болит?

– От меня вы ничего не узнаете! – сказал Вальтер Шоорман.

Бригитта посмотрела на Юргена.

– Я дала ему уже две таблетки. Не знаю. Просто не знаю, – повторила она. Потом закрыла лицо рукой и с силой выдохнула: – Я больше не могу, Юрген.

– Иди спать. Я посижу с ним.

Бригитта взяла себя в руки, кивнула, приняла свой коронный уверенный вид и вышла. Юрген посмотрел на отца, который не сводил глаз с широкого панорамного окна, подошел к этому окну и выглянул на улицу. Некоторые деревья в саду были поражены грибком, их нужно было валить. «Как будто у сада кариес», – подумал Юрген.

– Почему больше не приходит та молодая женщина? – спросил отец.

Юрген в отчаянии покачал головой и спросил в свою очередь:

– Ты знаешь, кто я?

– Здесь темно. Ты мой брат?

Юрген встал поближе к окну. Когда он начал говорить, дыхание оставляло круги на стекле.

– Я убил человека. Это случилось неделю спустя после того, как я узнал, что погибла мать. Я сбежал с хутора. Я хотел пробраться к тебе и освободить тебя. Стемнело. Я шел по полю, и тут прилетели штурмовики, янки, они летели на Кемптен. Завыла сирена, и на горизонте появился зенитный огонь. Один самолет развернулся, он загорелся в воздухе. Я увидел, как падает человек. Распускается парашют, и янки валится прямо мне под ноги. Он лежал передо мной и не мог подняться. «Help me, boy». Изо рта у него текла кровь. И тут я начал его пинать, сначала в ноги, потом в живот. Под конец в лицо. При этом я кричал, голосом, который сам не знал, я бил со всей силы, мне доставляло это удовольствие, зверское удовольствие. У меня случилась поллюция. Первая. А человек вдруг умер. Я убежал и где-то спрятался. На следующий день вернулся на хутор. Я всегда думал, что это не я, что это зло. – Юрген прислушался к молчанию отца и продолжил: – А это было мое бессилие, моя месть и моя ненависть. Это был только я.

Юрген умолк. Какое-то время в гостиной было тихо, затем голос произнес:

– Мой мальчик.

Юрген обернулся. Вальтер Шоорман выпрямился в кресле и протягивал ему руку.

– Помоги мне.

Юрген подошел к отцу и, обняв его за плечи, медленно повел к двери. Вдруг Вальтер Шоорман остановился.

– Ты поэтому хотел стать священником.

– Думаю, да.

На пороге спальни Вальтер Шоорман посмотрел на Юргена.

– Трудно быть человеком.

Потом открыл дверь и исчез в комнате.

* * *

В конце ноября Ева увидела в газете объявление размером с почтовую открытку: «Пора свадеб – сезон гусей. „Немецкий дом“. Ваш уютный ресторан. Для семьи и рабочего коллектива. Мы предлагаем и обеденный стол. Просьба бронировать заранее. Владельцы Эдит и Людвиг Брунсы. Бергерштрассе 318. Тел. 0611–4702».

Ева вырезала объявление, но не знала, куда деть вырезку. Она положила ее на узкий стол, который для работы пододвинула к окну. Через пару дней вырезка исчезла. Может быть, ее взяла фрау Армбрехт, а может, сквозняком выдуло на улицу.

Приближался первый адвент, и Ева размышляла, украсить ли ей комнату к Рождеству. В конце концов фрау Армбрехт решила этот вопрос за нее, поставив на стол елочные ветки с желтой свечкой. Когда Ева переводила инструкции по эксплуатации («Используйте этот станок только под наблюдением специалиста», «Доступ к силовому выключателю должен быть свободным»), от горящей свечи поднимался нежный запах пчелиного воска. Иногда она гасила свечку, потому что ей становилось очень грустно, и тогда проклинала елочные ветки, фрау Армбрехт и вообще Рождество.

Как-то ближе к вечеру в дверь постучали. Фрау Армбрехт просунула голову и елейным голосом сообщила о «визите некоего господина». На мгновение Ева понадеялась, что это Юрген. Но тут в дверном проеме появилась маленькая фигурка в оранжевой шапочке. Ева раскрыла объятия, и в комнату вбежал Штефан. Ева прижала его к себе и вдохнула детский запах, от него даже зимой пахло травой.

– Это мой брат, – объяснила Ева любопытной фрау Армбрехт.

Та кивнула и удалилась. Штефан походил по комнате, осмотрелся, но кроме фотографии, на которой был изображен он с Пурцелем, его ничего не заинтересовало.

– От него ведь сейчас остались одни кости, да?

Ева сняла со Штефана курточку и повесила ее на крючок за дверью. Штефан уселся на единственное кресло и вытянул ноги.

– Ты худая, – сказал он, посмотрев на Еву.

– Да, мне сейчас как-то не хочется есть.

– Как ты думаешь, скоро пойдет снег?

– Конечно, – улыбнулась Ева.

Она спросила, знают ли родители, что он пошел к ней. Штефан пожал плечами: они думают, что он у Томаса Прайсгау. А он уже вовсе не его лучший друг.

– Почему?

– Он мне сказал, его родители не хотят, чтобы он со мной играл. Господин Патен тоже уволился.

– Господин Патен… – задумчиво повторила Ева, но больше вопросов задавать не стала.

Штефан сменил тему:

– Меня мама побила.

Ева удивленно посмотрела на брата. Такого еще не бывало.

– За что?

Штефан помялся, но потом все-таки ответил:

– За то, что я назвал ее беззубой бабкой. У нее теперь такие зубы, которые вынимаются.

Штефан встал и хотел забраться на кровать. Ева удержала его.

– Штефан, такие вещи нельзя говорить. Ты же делаешь маме больно.

– Да, теперь я знаю, – нетерпеливо ответил он и запрыгнул на кровать. – Не очень здорово. – Штефан начал раскачиваться. – А я на Рождество получу велосипед. А от Аннегреты собаку. Я все уже знаю. Аннегрета придет со своим новым мужем. Теперь у нее есть муж, а у тебя нет. Странно, правда?

– Да. Хочешь печенье?

Уголки губ у Штефана разочарованно дрогнули, но он кивнул. Ева взяла с полки коробку с печеньем. Она купила его несколько недель назад, когда к ней на кофе заходили фройляйн Адомат и новая коллега. Они обсуждали, что подарить начальнику к юбилею (в конечном счете остановились на плетеном кресле-качалке). Поскольку обе посетительницы сидели на диете, осталось много печенья. Штефан вяло сжевал одно высохшее печенье и тем не менее взял второе. Из вежливости. Ева смотрела на брата и вдруг с изумлением поняла, что он повзрослел.

– А вообще как дела, Штефан? – спросила она.

– Папа в этом году совсем не поет рождественских песен.

– Ну, он все равно вечно фальшивил. – И Ева запела:

Один пастух убежал, и он свят, свят, свят.

У нее ком встал в горле. Она сглотнула. Но Штефан не смеялся. Он слез с кровати и, встав в центре аляповатого ковра, посмотрел прямо на Еву.

– Что сделали папа с мамой?

– Ничего, – ответила Ева.

Как ей было объяснить брату, насколько это точный ответ?

Ева проводила Штефана к выходу и надела на него оранжевую шапочку.

– Я не хочу велосипед и не хочу собаку, – сказал он. – И вообще не хочу никаких подарков. Я только хочу, чтобы ты на Рождество пришла домой.

Ева коротко прижала его к себе, а затем быстро открыла дверь на лестницу. Он вышел и затопал по ступеням. Ева смотрела, как медленно исчезает оранжевая шапочка.

* * *

За несколько дней до Рождества Ева получила официальное письмо: ей выдали четырехдневную визу на посещение польской столицы. В турагентстве пожилая дама за письменным столом, на котором тоже стояли елочные ветки и горела свечка из пчелиного воска, листала таблицы и вела телефонные переговоры, при этом безостановочно качая головой. Это невозможно. Слишком мало времени. Через Вену вообще не получится. Все билеты туда раскуплены уже много недель назад. Вы разве не знаете, что Рождество? На этот глупый вопрос Ева отвечать не стала. Наконец дама составила маршрут, сложный, но реальный.

Ева упаковала чемодан, что тоже оказалось не так просто. Ей больше ничего не подходило. Юбки сползали с бедер, пиджаки висели складками. В своем светлом клетчатом шерстяном пальто она была как в палатке. Но Еве нравилось ее постепенное исчезновение, нравилось, что, когда она проводила по спине, чувствовались все ребра. Ей казалось это правильным.

В переполненном самолете Ева долетела до берлинского аэропорта Темпельхоф. В пансионе «Аугуста» на улице, перпендикулярной Курфюрстендамм, ее строго осмотрела хозяйка: одинокие путешествующие дамы казались ей подозрительными. Но Ева проигнорировала эти взгляды. Она легла на кровать в своем номере и стала слушать ясные голоса из соседнего. («Если не хочешь купить мне накидку, это твое дело. Но я единственный раз что-то попросила!» – говорил женский голос.) Ева опять встала и вышла из пансиона.

Не зная куда, она пошла за людьми на свет и очутилась на рождественской ярмарке в тени руин церкви Вильгельма. Послышалось «О, радость». Везде пахло едой. Жареные сосиски, жареный миндаль, курица. Жир. Ева заставила себя съесть у одного лотка сосиску и вспомнила сосиски Шиппера на рождественской ярмарке ее родного города, которые они с Аннегретой ели каждый год. С восхитительным чувством, что совершают нечто запретное, так как отец считал мясника Шиппера жуликом.

Напротив Евы стояли два маленьких пожилых человека, они едва доставали до столешницы, однако их это не смущало. Они молча, сосредоточенно ели сосиски, синхронно откусывая и жуя. Когда женщина доела горчицу, мужчина пододвинул ей свою, оставшуюся на бумажной тарелке. «Он проделывал это уже сотни раз», – подумала Ева. Недалеко заиграл духовой оркестр. «Пришло для нас время».

– Это самая красивая рождественская песня, – сказала женщина.

Мужчина посмотрел на нее и улыбнулся:

– Да что ты говоришь.

Оркестр играл хорошо, не так фальшиво, как тот, над которым Ева и Юрген однажды смеялись до упаду. И тут женщина запела тихим хрупким голосом.

Пришло для нас время. Оно принесет нам большую радость. Мы идем по блестящему от снега полю, мы идем по большому, большому миру. Спят ручейки и море подо льдом, лес глубоко спит, ему снится сон. По тихо падающему снегу мы идем по большому, большому миру. Сияющее молчание высоких небес наполняет сердце блаженством. Под блестящим от звезд небосводом мы идем по большому, большому миру.

Муж смотрел на нее и слушал.

Вдруг Ева поняла, что ей делать. По пути сюда она проходила мимо телефонной будки. Она вернулась, зашла в будку, сняла трубку, опустила в щель монеты и набрала номер, который знала наизусть. В трубке затрещало и послышались гудки. Ева ждала. Ду-у. Ду-у. Наконец:

– Дом Шоорманов.

Уверенный голос фрау Тройтхардт.

– Добрый вечер. Это Ева Брунс.

– Что вам угодно?

– Я бы хотела поговорить с Юргеном.

– Господин Шоорман в командировке. Он будет только завтра. Вы хотите поговорить с фрау Шоорман?

– Нет-нет, спасибо. А где он? Я могу ему как-то позвонить?

Последовала долгая пауза.

– Я… я была невестой.

– Он в Вене. Гостиница «Амбассадор». – Это было сказано с обидой.

– Большое спасибо и…

Фрау Тройтхардт уже положила трубку. Ева прислонилась к стеклянной стенке, в будке пахло мочой и сырым пеплом. Она пересчитала мелочь и по коммутатору попросила соединить ее с гостиницей «Амбассадор». Администратор сказал, что проверит, у себя ли господин Шоорман. В трубке опять защелкало и послышались гудки. Монеты падали в щель. Ева уже хотела повесить трубку и занесла ее над рычагом, но тут услышала голос Юргена:

– Да?

Ева медлила.

– Але, кто это? Бригитта?

Ева снова поднесла трубку к уху, у нее сильно билось сердце.

– Это Ева.

Юрген молчал.

– Я в Берлине по пути в Варшаву, я только что была на рождественской ярмарке и просто захотела тебя услышать, – быстро проговорила Ева.

В щель упала последняя монета. Ева достала еще одну марку.

– Что ты собираешься делать в Варшаве?

– Я хочу кое-кого посетить, одного узника из лагеря. Заместитель генерального прокурора его нашел, он звонил мне.

– Но зачем? Зачем?..

В трубке затрещало, и послышалось эхо: «Зачем? Зачем?» Ева помолчала и просунула в щель еще одну марку.

– У меня не очень много мелочи.

– Я могу тебе перезвонить?

Ева обвела глазами телефон и внизу нашла металлическую табличку с выгравированным номером.

– Наверно, вот.

Она продиктовала Юргену номер. Потом они помолчали. Ева сказала:

– Мы еще можем говорить. Я оплатила.

Но оба чего-то ждали и слушали, как тикает в трубке. Затем провалилась последняя монета. Ева быстро сказала:

– Ты не хочешь приехать в Варшаву?

Клик. Ду-у. Ева повесила трубку и стала ждать. Сквозь замызганные стекла телефонной будки она смотрела на огни проезжающих машин. Фары становились звездами и гасли. Наконец телефон издал странный треск. Ева сняла трубку.

– Да?

Голос Юргена сказал:

– С визой возникнут трудности.

Ева молчала.

Пошел снег.

* * *

На следующее утро Ева встала уже в пять часов. Дама из турагентства говорила ей, что пограничные формальности займут не меньше двух часов. Поезд в Варшаву отъезжал с Восточного вокзала в десять тридцать пять. Ева вышла из вагона метро на станции «Фридрихштрассе». По платформе прохаживались вооруженные пограничники, пристально осматривая каждого. В кабинке Ева просунула документы в узкую щель. Молодой пограничник в форме, сидящий за стеклом, нарочито долго смотрел ее паспорт, визу, фотографию на паспорте, а потом нетерпеливо махнул, чтобы она проходила.

Ева пошла по выложенным плиткой коридорам, которые никак не кончались. Пахло, как в зоопарке ее родного города. Как в павильоне с бегемотами, которые внезапно огромной массой возникают из «какашкового соуса», как говорит Штефан, медленно разевают гигантскую пасть, как будто хотят проглотить все семейство Брунсов.

Ева вынырнула на восточной стороне катакомб и поморгала на резком зимнем воздухе, словно провела под землей несколько недель. Она еще никогда не была в Восточной Германии. Ее удивляла незнакомая жизнь, серьезная деловитость. Здесь тоже царили будни. Для граждан ГДР все вокруг было обычным. Ева вспомнила двух прокуроров из ГДР, бывших на процессе частными обвинителями. Они вызывали у Евы такое чувство, будто им все время что-то мешало и приходилось как-то особенно самоутверждаться. Они всегда говорили чуть громче, чем другие обвинители, всегда чуть более настойчиво.

Через час грохочущий поезд выехал из Восточного Берлина. Ева смотрела в окно и старалась не вспоминать другие поезда. На горизонте, будто ими осторожно играл ветер, вращались строительные краны.

Когда поезд пересек польскую границу, заснеженные поля стали больше, а лесам просто не было конца. Позже Ева в вагоне-ресторане выпила пива, которое ее отец плеснул бы официанту в лицо: горькое, теплое, выдохшееся. Но весьма любезный официант склонялся над Евой, махал белой салфеткой, а услышав, что она говорит по-польски, радостно взбудоражился. Когда они въехали на столичный вокзал, Ева знала всю историю его жизни, но прежде всего жизни его брата, которому так не везло в жизни. Его несчастьем были женщины.

* * *

Гостиница представляла собой современный высотный дом. Ева уже жила здесь два года назад, когда в качестве переводчицы сопровождала правление станкостроительной фирмы. Она и секретарша начальника были единственными женщинами. Секретарша предупредила ее насчет управделами: ни одной юбки не пропустит. И в самом деле, вечером в баре этот человек подсел к Еве и принялся сыпать анекдотами. Он был забавный и так смешно рассказывал всякие истории, что Ева смеялась до слез. И вдруг его язык оказался у нее во рту. Она была оживлена и пьяна. Ей хотелось наконец это узнать, и она повела управделами к себе в номер. Он стал ее первым мужчиной.

Ночью Ева не могла уснуть, ее номер располагался прямо над фойе на втором этаже. Она слушала приглушенную танцевальную музыку из прилегающего бара и думала и думала о том, что рассказал ей светловолосый, о том, как господин Ящински потерял свою дочь, девушку со смешным носом. Чудовище вызвал ее на допрос, потому что она якобы выдала какие-то секреты. Через три дня ее расстреляли у черной стены. Глядя в серый ночной потолок, Ева скучала по своему Дон-Кихоту. Если совсем честно, она не знала, что ей нужно в этом городе. Чем ближе она была к цели, тем меньше понимала, чего хотела добиться этой поездкой, зачем вообще отправилась в путь.

* * *

Ева шла по оживленной улице с маленькими магазинчиками, нанизанными, как бусы на нитку: обувь, картошка, уголь, молоко. Было холодно, все в серой дымке, люди прятали лица под шарфами и меховыми шапками. «Льдит», – подумала Ева, внимательно отслеживая номера домов на дверях. Но она знала, это не льдинки, а частички сажи из бесчисленных дымовых труб на крышах.

Парикмахерская находилась в доме семьдесят три. Ева увидела ее на противоположной стороне улицы и остановилась. Сердце застучало. Она не смогла затолкать в себя завтрак, и желудок как перетянуло. Над входом голубым было написано: «Салон Ящински». Это была маленькая парикмахерская, на витрине красовались две фотографии в пастельных тонах – мужчины и женщины с прическами, будто вылитыми из металла. Как шлемы. В зале двигались две фигуры. Молодая женщина с высоко начесанными волосами обслуживала клиента, а пожилой седовласый мужчина подметал пол. Господин Ящински. Ева перешла улицу.

Над дверью звякнул колокольчик. Когда Ева вошла, молодая женщина, которая бритвенным ножом брила клиенту затылок, не подняла головы. Господин Ящински привычно принял у Евы пальто и шляпу и провел ее к одному из кресел. В парикмахерской стоял сильный запах мыла и туалетной воды для волос, было очень чисто. Ева села и увидела в зеркале, как маленькая девочка возбужденно подпрыгивает на кресле, а господин Ящински, улыбаясь, на нее смотрит. Она обернулась к нему. Теперь он тускло смотрел на нее сквозь толстые очки, которые сильно увеличивали глаза.

– Что вам угодно?

Ева, запинаясь, сказала, что она из Германии. Господин Ящински коротко опешил и, распустив ее пучок, начал привычно расчесывать волосы щеткой.

– Помыть и подровнять?

Ева почувствовала себя голой, но решительно сказала:

– Мы знакомы. Я была ребенком, и мать брала меня с собой. В парикмахерскую. В лагере.

Господин Ящински медленно продолжал расчесывать ей волосы. Вдруг он замер и, присмотревшись к длинному шраму над ухом, где не росли волосы, опустил щетку. Лицо его посерело, и Ева на мгновение испугалась, что он потеряет сознание. Молодая женщина подняла голову. Ева посмотрела на господина Ящински и тихо сказала:

– Я хочу попросить прощения. За то, что мы вам сделали. Вам и вашей дочери.

Господин Ящински смотрел сверху на Еву, она не могла понять, что в нем происходит. Затем он взял себя в руки и, покачав головой, опять начал расчесывать волосы, с бóльшим нажимом, чем прежде.

– Вы меня с кем-то путаете, – заговорил он. – Я никогда не был ни в каком лагере. Так что вам угодно?

Тогда Ева сказала:

– Я хочу, чтобы вы отстригли мне волосы и побрили голову. Пожалуйста.

Выражение лица господина Ящински стало холодным. Он отложил щетку. Молодая женщина, чей клиент ушел, подошла и что-то спросила, Ева не поняла. Господин Ящински жестом отослал ее и обратился к Еве:

– Вам не пойдет. Вам нельзя этого делать.

Он прошел к вешалке, снял ее пальто и шляпу и, вернувшись к креслу, в котором все еще сидела Ева, протянул их ей с решительным выражением на лице. Она кивнула, закрутила волосы и встала. Над входной дверью звякнул колокольчик.

Через несколько минут молодая женщина подошла к господину Ящински. Он стоял у окна и смотрел, как светлое клетчатое пальто Евы исчезает в серой дымке. Вид у него был взволнованный, глаза наполнились слезами. Молодая женщина никогда не видела таким своего начальника. Она растерянно спросила, кто это приходил. Ящински не ответил.

– Что было нужно этой женщине?

Она положила руку ему на локоть. Господин Ящински несколько успокоился.

– Что ей от вас было нужно?

Ящински отвернулся от окна.

– Утешения. Им нужно, чтобы мы их утешали.

* * *

Ева шла по улице, все казалось ей громче и ярче, чем прежде. Город стал враждебным. Она ускорила шаг, задохнулась, но продолжала бежать. Ноги болели, волосы выбились из-под шляпы. Дыхания совсем не осталось, пульс стучал молотом. Она бежала, бежала, как будто от чего-то убегала. Наконец стало невмоготу. Хватая ртом воздух, она остановилась возле памятника, очевидно, польскому национальному герою. Грудь болела, она кашляла, давилась, глотала. Она отчаянно рыдала и заставила себя услышать, что же на самом деле сказал ей господин Ящински. «Вам не пойдет». Но он ведь еще сказал: «Вам этого нельзя». Тяжело дыша, Ева смотрела на каменную фигуру, покрытую тонким слоем снега, как сахарной пудрой. Взгляд у героя был ледяной. Ева поняла, она не имеет ни малейшего понятия о жизни, любви и боли других людей. Те, кто был по эту сторону забора, никогда не поймут, что значило быть заключенным в том лагере. Ей было бесконечно стыдно, хотелось плакать, но плакать не получалось. Из горла вырывался только отвратительный хрип. «Плакать мне тоже нельзя». Когда через несколько часов Ева нашла дорогу в гостиницу, портье передал ей сообщение.

* * *

На следующее утро Ева во втором зале аэропорта ждала опаздывающий рейс из Вены. Она шагала взад-вперед вдоль ограждения и не могла понять, радоваться ей или печалиться. Правильно ли было то, что так спонтанно у нее вырвалось? «Приезжай ко мне». Но когда на табло появилась отметка о том, что самолет сел, когда первые пассажиры появились из-за светло-коричневой стены, когда она увидела Юргена, его темную, высокую фигуру, он показался ей таким родным, что от облегчения она улыбнулась. Он тоже был растроган встречей, это она поняла, когда они увидели друг друга поверх ограждения. А когда он встал перед ней, Ева заметила в его взгляде что-то новое. Открытость. Они не знали, как поздороваться после столь долгой разлуки, и в конце концов пожали друг другу руки. «Исчезла детская округлость в лице», – подумал Юрген и спросил:

– Ты вообще больше ничего не ешь?

Они вместе ждали его чемодан на ленте транспортера. Из небольшого отверстия в стене аккуратно выпадал багаж, который потом крутился, как на подставке для тортов. Чемодана Юргена не было. Они прошли к окошку. Там им велели вернуться через час.

Ева и Юрген зашли в кафе футуристического вида из хрома и стекла, откуда открывался вид на летное поле. Они сели рядом на скамью, обитую серебристой искусственной кожей, и стали смотреть в окно. На горизонте громоздились светлые облака, небо над ними обещало снегопад. Юрген сказал, что во время полета прочитал в газете, что поймали людей, поджигавших коляски в квартале Евы. Группа студентов, что-то вроде бурсы. Они утверждали, что хотели тем самым привлечь внимание к опасности чужаков, гастарбайтеров, к угрозе расового смешения.

– Их арестовали? – спросила Ева.

Они должны теперь компенсировать ущерб, ответил Юрген, но судебного преследования не будет. Историю классифицировали как глупые юношеские выходки. Ева с сомнением посмотрела на Юргена. Да, определенную роль сыграли влиятельные семьи, из которых вышли студенты, кивнул он. Ева отпила глоток кофе, который в свете кафе казался синим.

– Это плохо.

И она рассказала Юргену о своем визите к Ящински, что он ей сказал и что она поняла. Юрген сказал:

– Не будь так беспощадна к себе, Ева. Ты очень мужественна.

Ева посмотрела на Юргена, и ей опять бросилось в глаза, как он переменился. Он казался беззащитным, как будто снял тяжелые доспехи. Юрген погладил Еву по щеке, по волосам.

– Я, кстати, очень рад, что господин Ящински так отреагировал.

Ева спросила:

– На сколько у тебя виза?

– Завтра утром лечу обратно. Это, может быть, последний сочельник отца. Они с Бригиттой не поехали на остров, в первый раз.

– А как дела у отца?

– Он уже не может говорить. Нет, неправда. Две фразы еще говорит. «Пожалуйста, помогите мне». И: «От меня вы ничего не узнаете».

Юрген в отчаянии рассмеялся. Ева молчала. Юрген посмотрел на нее.

– А ты? Не хочешь вернуться к своим?

– Штефан приходил. Сказал, что готов отказаться от всех подарков, если я приду. У меня обратный билет на пятницу.

– Рождество уже пройдет. Мы можем спросить, не найдется ли свободное место в самолете. Тогда вместе полетим домой.

Вместо ответа Ева достала из кармана пальто и положила на блестящую хромовую поверхность стола маленькую деревянную коробочку, выкрашенную в красный цвет.

– Что это?

– Дар волхва-мавра.

– Смирна, – улыбнулся Юрген, взяв маленький красный кубик и покрутив его в руках.

Ева рассказала, что это за коробочка. При этом она воочию видела, как мать ставит рождественскую пирамиду в гостиной на буфет. Вставляет красные свечки. В этом году она молчит и впервые не рассказывает историю про пропавшую коробочку. А отец, истекая потом, готовит у себя на кухне лучшего гуся для семьи, зная, что дочь не придет его отведать. Ева видела, как в сочельник семья выходит из церкви, взявшись под руки и скользя по обледеневшим улицам. Ее там не было. Ночью родители будут сидеть в гостиной, и отец скажет: «На следующий год она точно придет». Мать промолчит и задумается, а не закончилась ли ее жизнь.

– Для чего нужна смирна? – спросила Ева.

– Это смола. Ее раньше использовали при бальзамировании тел. Это символ человеческой природы. Земного. Она горькая и одновременно целительная.

Ева убрала коробочку и крепко стиснула Юргену руку. Сказала, что одно хорошо.

– Чувство любви во мне, его не убить.

Пора было узнавать насчет пропавшего чемодана. Но они все сидели рядом в футуристическом кафе, время от времени смотрели друг на друга и думали, что у них будет все хорошо.

На летное поле садились самолеты, а другие спокойно поднимались в тяжелое от снега небо.

Заключительное замечание

Моя благодарность сотрудникам Института им. Фритца Бауэра; трудно переоценить значение их впечатляющей работы и прежде всего богатого архива по первому Освенцимскому процессу для моего исследования. Протоколы и магнитофонные записи (https://www.fritzbauerinstitut.de/mitschnittauschwitzprozess.html) показаний свидетелей на годы стали отправной точкой моей творческой работы, придав ей смысл. Вымышленные свидетельницы и свидетели, действующие в романе, для меня символ судьбы выживших. Для создания их образов я частично использовала фрагменты подлинных высказываний. В других местах я сводила высказывания, чтобы при помощи художественной концентрации дать слово как можно большему количеству людей. Я склоняюсь перед теми, кто во время процесса воскресил болезненные воспоминания и встал лицом к лицу с преступниками. Они дали миру масштабное и незабываемое свидетельство того, чем был Освенцим.

В романе приведены слова следующих участниц и участников процесса:

Маурициус Бернер

Йозеф Глюк

Ханс Хофмайер (председательствующий судья)

Фритц Бауэр (генеральный прокурор)

Хильдегард Бишоф (свидетельница обвинения)

Примечания

1

Arbeit macht frei («Труд освобождает») – надпись над входом в лагерь Освенцим. – Здесь и далее примеч. пер.

2

«Свинский Петер».

Content

Аннетте Хесс
Немецкий дом

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Примечания